Терри ПРАТЧЕТТ Избранные произведения II том

ПЛОСКИЙ МИР <emphasis>(Сатирическое фэнтези, продолжение)</emphasis>

СМЕРТЬ <emphasis>(цикл IV)</emphasis>

Смерть в Плоском Мире — это не только неизбежное явление, но и двухметровый скелет с косой. Он носит чёрный балахон, измеряет время нашей жизни по песочным часам, и РАЗГОВАРИВАЕТ ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ. А раз у Смерти есть личность, значит, не исключено и любопытство, и чувство юмора. Чёрного юмора, конечно. А раз так, Смерть не откажет себе в удовольствии время от времени пошалить и поотлынивать от работы. Чтобы почувствовать себя смертным человеком (Мрачный Жнец), или раздать детям подарки на Страшдество (Санта-Хрякус). А обязанность махать косой можно свалить на внучку или на ученика (Мор, ученик Смерти). Несправедливо? Справедливости нет, есть только Он!

Но каждая отлучка Смерти приводит к неразберихе в его владениях. Аудиторы реальности не дремлют: малейшая ошибка — и они сотрут этот мир, существующий в долг. Реальность так хрупка, а вмешательства людей в нормальный ход вещей, пусть и с лучшими намерениями, запутывают всё так, что Смерть ногу сломит. Отлупить бы эту мелюзгу косой, чтобы не лезли не в свое дело! Но он не станет. У старика доброе костяное сердце.

Книга I Мор, ученик Смерти

Деревенский парнишка Мортимер (или Мор) родился, как говорится, не от мира сего. На отцовской ферме ему явно нечего делать и родитель решает отдать сына учиться ремеслу. По иронии судьбы, наставником оказывается сам СМЕРТЬ. Через некоторое время УЧИТЕЛЬ, решает что ученик достаточно подготовлен и берет первый в своей жизни выходной. Но дела у Мора идут на перекосяк…

* * *

В этой озарённой ярким пламенем свечи комнате хранятся жизнеизмерители. Стеллаж за стеллажом тянутся приземистые песочные часы — по одному стеклянному сосуду на каждого живого человека. Они работают беспрерывно, не требуя завода, все льют и льют свой мелкий песок из будущего в прошлое. Каждая падающая песчинка добавляет неприметный шелковый звук в общий свист, отчего кажется, что помещение полнится звуком морского прилива.

А вот и обладатель этой необычной комнаты, он медленно и величаво шествует вдоль стеллажей. Вид у него озабоченный. Его зовут Смерть.

Не просто Смерть как некое общее, абстрактное понятие. Сфера деятельности данного должностного лица, говоря по правде, вовсе даже не сфера, а скорее плоскость. Так вот, плоскость его деятельности включает в себя Плоский мир. Этот мир, как следует из названия, совершенно плоский и покоится (точнее, едет верхом) на спинах четырех огромных слонов. Слоны стоят на панцире гигантской звездной черепахи по имени Великий А’Туин. Диск обрамлён водопадом, пенистые каскады которого бесконечной лавиной обрушиваются в космос.

Ученые подсчитали, что шансы реального существования столь откровенно абсурдного мира равняются одному на миллион.

Однако волшебники подсчитали, что шанс «один на миллион» выпадает в девяти случаях из десяти.

Смерть с холодным постукиванием передвигается по выложенному черной и белой плиткой полу. Его костяные пальцы перебирают ряды занятых своей работой песочных часов. При этом он бормочет что-то, но бормотание заглушается плотными складками одеяния и капюшона.

В конце концов он, по-видимому, находит, что искал. Смерть осторожно снимает прибор с полки и подносит к ближайшей свече. Он держит часы таким образом, что свет блестит и играет на пузатых стенках. Он пристально смотрит на маленькую сияющую точку.

Неподвижный взгляд глазниц, в глубинах которых мерцает дымный голубоватый свет звездных туманностей, обволакивает всемирную черепаху, которая плывет сквозь пространство, мерно гребя гигантскими ластами. Её панцирь изуродован рубцами от врезавшихся в него комет и испещрен ямами от метеоритов. Смерть знает: настанет день, когда даже Великому А’Туину придется умереть. Ну и работенка предстоит тогда, нечего сказать!

Но сейчас Смерть погружается в сине-зеленое великолепие самого Диска, совершающего медлительные повороты под крохотным, вращающимся вокруг него по орбите солнцем. Взгляд Смерти перемещается в направлении гигантской горной гряды, называемой Овцепикскими горами. Эти горы полны укромных долин, неожиданно вздымающихся утесов и проч., и проч. Вообще, на квадратный метр здесь приходится такое количество разнообразных географических явлений, что сами Овцепики не знают, что с ними делать. Здесь царит своя, присущая именно Овцепикам погода, которая характеризуется остервенелыми ветрами и перманентными грозами. А когда идёт не менее перманентный дождь, то создается впечатление, будто кто-то на небе в припадке злости обрушивает на землю целые тучи шрапнели. Некоторые утверждают: все это потому, что в Овцепиках нашла себе пристанище древняя не прирученная магия. Но вы сами знаете, чего стоит эта людская болтовня.

Смерть мигает, прищуриваясь, и вглядывается в поросшие густой травой склоны.

Вот он смотрит на конкретный склон.

На конкретное поле.

На конкретного бегущего по полю мальчика.

Смерть наблюдает.

А затем голосом, подобным удару каменной плиты о гранит, произносит:

— ДА.

В почве этой холмистой, обрывистой местности присутствовало нечто магическое. Об этом явно свидетельствовал странный оттенок, присущий произрастающим здесь растениям. Именно поэтому местность назвали Краем Октариновой Травы. Другим свидетельством «намагниченности» почвы служил тот факт, что это был один из немногих районов Плоского мира, где произрастают особые виды растений, приносящие обратнолетний урожай.

Плодоносящие обратным образом злаки растут во времени задом наперед. Вы сеете семена в этом году, а они прорастают в прошлом.

Семейство Мора специализировалось на перегонке вин из обратнолетнего винограда. Эти вина, обладающие необыкновенной силой, пользовались большой популярностью у предсказателей, поскольку давали возможность увидеть будущее. Единственная неувязочка заключалась в том, что похмелье наступало утром накануне. Чтобы преодолеть его, ничего не оставалось, кроме как надраться в доску.

Люди, занимающиеся выращиванием обратнолетних растений, отличаются солидным сложением и серьезным нравом. Значительную часть своего времени они уделяют философским размышлениям о жизни и внимательному изучению календаря. Крестьянин, по забывчивости не посеявший обычное семя, всего лишь лишается урожая. Однако человек, не посеявший семена урожая, собранного двенадцать месяцев назад, рискует повредить саму ткань причинности, не говоря уже о том, что провинившегося всю жизнь будет терзать раскаяние.

В равной степени неловко чувствовала себя и семья Мора, поскольку младший сын относился к наследственному ремеслу крайне несерьезно, а степень его таланта к выращиванию садовых культур была примерно такой же, как у морской звезды. Не то чтобы от него вовсе не было никакого толку — просто его стремление помогать смутно отдавало жизнерадостной готовностью бодрого недоумка, из кожи вон лезущего, лишь бы помочь «взрослым дядям». В результате серьезные мужчины научились бояться его помощи как огня. Казалось, он является источником какой-то заразы, возможно даже смертельной. Мор был высок, рыжеволос и весь обляпан веснушками. В дополнение к этим особенностям своим телом он управлял лишь чисто условно. Да и как можно управлять штуковиной, состоящей из одних колен?

В данный конкретный день эта «штуковина» во весь опор неслась по полю, размахивая руками и вопя во всю глотку. Отец и дядя Мора наблюдали сию неутешительную картину, стоя на высокой каменной стене.

— Что не укладывается в голове, — произнес отец (которого звали Лезек), — так это то, что птицы даже не улетают. Я бы непременно улетел, если б увидел, что в моем направлении движется такой ужас.

— Эх… Удивительная вещь — человеческое тело. Ноги у него заплетаются, и при всем при том он умудряется набрать порядочные обороты.

Мор достиг границы вспаханной части поля. Обожравшийся до полной невозможности передвигаться голубь, кренясь, лениво уступил ему дорогу.

— Знаешь, с сердцем-то у него все в порядке, — тщательно подбирая слова, произнес Лезек.

— Ага. Неполадки со всем остальным.

— Он очень аккуратен. Всегда убирается в доме. Ест немного, — добавил Лезек.

— Да что там, я и сам это вижу.

Лезек скользнул взглядом в сторону брата, который не отрываясь смотрел на небо.

— Слышал, у тебя на ферме освободилось местечко, Хамеш, — сказал Лезек.

— Ага. Так я уже взял подмастерье, разве ты не знаешь?

— А-а-а, — разочарованно протянул Лезек. — И когда?

— Вчера. — Ложь Хамеша была молниеносна, словно гремучая змея. — Все договорено и подписано. Так что извини. Послушай, я ничего не имею против юного Мора. Хороший паренек, такие нечасто встречаются. Дело лишь в том, что…

— Знаю, знаю, — махнул рукой Лезек, — просто у него не только руки, но и все остальное растет из задницы.

Оба уставились на виднеющуюся в отдалении фигуру. Фигура упала. Несколько голубей вперевалку подошли к ней с целью выяснения подробностей.

— Знаешь, он ведь не дурак, — нарушил молчание Хамеш. — Ну, то есть дураком его не назовешь.

— Мозги у него на месте, — подтвердил Лезек. — Правда, иногда он начинает думать так усердно, что приходится колотить его по голове. Только это и помогает. Глядишь — уже очнулся, смотрит на тебя и даже видит что-то. Бабушка, на беду, научила его читать. Я так считаю, мозги его от этого малость перегреваются.

Мор наконец поднялся на ноги и принялся отряхиваться.

— Тебе нужно пристроить его к какому-нибудь ремеслу, — задумчиво произнес Хамеш. — Он может стать жрецом, например. Или волшебником. Они много читают, волшебники эти…

Братья переглянулись. Обоих охватило одинаково недоброе предчувствие при мысли о том, что может наворочать Мор, попади в его жаждущие добрых дел руки магическая книга.

— Ладно, оставим, — поспешно заявил Хамеш. — Можно придумать что-нибудь другое. На свете столько всего, к чему Мор может приложить свои таланты.

— Он слишком часто думает, в этом вся беда, — отозвался Лезек. — Вот сейчас, посмотри на него. Никто не размышляет о том, как пугать птиц. Их просто пугают. Я имею в виду, нормальные мальчишки.

Хамеш задумчиво поскреб подбородок.

— Ты можешь переложить эту проблему на другие плечи, — наконец произнес он.

Выражение лица Лезека не изменилось, лишь морщинки вокруг глаз приняли какой-то новый изгиб.

— Это ты о чем? — спросил он.

— На будущей неделе в Овцекряжье состоится ярмарка по найму работников. Отдашь его в подмастерья, и вся недолга. Пускай новый хозяин выбивает дурь из его башки. Это закон такой. Отдаешь его в ученики, заключаешь контракт, и хозяину уже никуда не деться.

Лезек посмотрел вдаль, на своего сына, погрузившегося в изучение какого-то булыжника.

— Я бы не хотел, чтобы с ним случилось что-то плохое, — с сомнением в голосе пробормотал он. — Мы здорово любим его, мать и я. Привыкаешь как-то к людям…

— Но это ведь ради его же собственного блага. Сделай из него мужчину.

— Ага. Да уж. Необработанного сырья тут хоть отбавляй, — вздохнул Лезек.

Камень попался страшно интересный. К его поверхности приросли изогнутые ракушки, реликтовые останки первых дней мира, когда Создатель по никому не ведомой причине занимался творением существ из камня.

Мора много что интересовало. Почему, например, зубы у людей так точно подогнаны один к другому? Над этой задачей он размышлял долго и упорно. И вот ещё головоломка: почему солнце светит днем, а не ночью, когда свет совсем не помешал бы? Он знал стандартное объяснение, но оно его не удовлетворяло.

Короче говоря, Мор относился к категории людей более опасных, чем мешок, набитый гремучими змеями. Он был полон решимости докопаться до логической основы Вселенной.

План при всей своей похвальности вряд ли осуществимый, поскольку логикой здесь и не пахло. Собирая мир, Создатель выдал на-гора массу выдающихся и в высшей степени оригинальных идей. Однако сделать мир понимаемым в его задачу не входило.

Трагические герои вечно стенают, когда боги проявляют к ним интерес. Однако круче всех приходится как раз тем, кого боги игнорируют.

Отец, как обычно, принялся драть глотку. Мор бросил камнем в голубя. Обожравшаяся птица решила было не реагировать, однако в конце концов все-таки убралась с пути Мора. Паренек уныло побрел к дому.

Вот так и случилось, что вскоре, в канун Ночи Всех Пустых, то бишь свячельника, погрузив скудные пожитки сына на ослика, отец повел Мора в Овцекряжье. Размеры городка в основном ограничивались размерами центральной, выложенной булыжником площади, по периметру которой выстроились мастерские, обеспечивавшие окрестные фермерские хозяйства всем необходимым.

Не прошло и пяти минут, как Мор вышел из мастерской портного уже в обновке. Обновка представляла собой болтающееся одеяние коричневого цвета и неопределенного предназначения. Очевидно, предыдущий обладатель, надев новое платье, скинул старое и прямо в мастерской его и оставил, испытывая облегчение и радость — чувства в данном случае более чем понятные. По-видимому, главной целью приобретения было не лишить Мора возможности вырасти именно в этой одежде. Причём явно исходили от предпосылки, что вырасти ему предстоит в девятнадцатиногого слона. Отец окинул сына критическим взглядом.

— Очень прилично, — хмыкнул он, — тем более за такие деньги.

— У меня все чешется, — ответил Мор. — И, кажется, кроме меня там есть кто-то ещё.

— Тысячи мальчишек в этом мире были бы очень благодарны за такую красивую, теплую… — Лезек сделал паузу и сдался. — Короче, за одежду вроде этой, сынок.

— А не мог бы я поделиться ею с ними? — с надеждой в голосе спросил Мор.

— Тебе надо выглядеть умным, — строго произнес Лезек. — Ты должен производить впечатление, выделяться из толпы.

Тут цель была достигнута на все сто. Что-что, а уж выделяться он будет. Отец и сын стали пробираться сквозь запрудившую площадь толпу народа. Каждый был погружен в собственные размышления. Раньше Мор с удовольствием посещал городишко. Ему нравилась царящая здесь космополитическая атмосфера, приятно было вслушиваться в странные диалекты жителей деревень, находящихся на расстоянии целых пяти, а то и всех десяти миль. Но на сей раз его точило неприятное, тревожное предчувствие — словно он вот-вот вспомнит то, что ещё не случилось.

Ярмарка проходила примерно следующим образом: люди, ищущие работу, ломаными линиями выстроились посреди площади. Многие из них прикрепили к шляпам маленькие символы, показывающие миру, в какого рода работе они знают толк. Пастухи носили клочки овечьей шерсти, возчики засовывали за тулью прядку лошадиной гривы, мастера по внутренней отделке помещений — полоску затейливых гессийских обоев, и так далее, и тому подобное. Мальчики, желающие поступить в подмастерья, кучкой робких овец толпились в самой середине людского водоворота.

— Ты просто идешь и становишься туда. А потом кто-нибудь подходит и предлагает взять тебя в ученики, — произнес Лезек голосом, из которого не сумел изгнать нотки некоторой неуверенности. — Если ему понравится твой вид, конечно.

— А как это делается? — спросил Мор. — То есть неужели по виду человека можно сразу определить, подходит он тебе в подмастерья или нет?

— Ну… — Лезек сделал паузу.

По поводу этой части программы Хамеш не дал ему объяснений. Пришлось поднапрячься и поскрести по сусекам внутреннего склада знаний в области рынка. К сожалению, склад содержал очень ограниченную и сугубо специфическую информацию о продаже скота оптом и в розницу. Осознавая недостаточность и неполную, скажем так, уместность этих сведений, но не имея в своем распоряжении ничего другого, Лезек наконец решился:

— Наверное, тебе считают зубы и все такое. Удостоверяются, что ты не хрипишь и что с ногами у тебя все в порядке. На твоем месте я не стал бы упоминать о любви к чтению. Это настораживает.

— А что потом? — спросил Мор.

— Потом ты отправляешься с этим человеком и учишься какому-нибудь ремеслу.

— Какому именно?

— Ну… плотник, например, хорошая профессия, — осмелился высказать свою тайную мечту Лезек. — Воровство тоже неплохо. Кому-то ведь надо этим заниматься.

Мор уставился себе под ноги. Он был хорошим сыном и всегда стремился выполнять сыновние обязанности — когда вспоминал о таковых. И если для этого требовалось стать подмастерьем, то он был исполнен решимости стать хорошим подмастерьем. Однако плотницкое ремесло не слишком манило его. Дело в том, что дерево обладает собственной независимой и упорной жизнью и склонно давать трещины. Что же касается официальных воров, то в Овцепикских горах они были редкостью. Местные жители были недостаточно богаты, чтобы позволить себе подобную роскошь.

— Ну хорошо, — наконец произнес он. — Я пойду и попробую. Но что будет, если меня никто не возьмет в подмастерья?

— Не знаю, — поскреб в затылке Лезек. — Я считаю, тебе просто надо подождать до самого конца ярмарки. То есть до полуночи. Я так думаю.

Приближалась полночь.

Булыжники начали покрываться тонкой глазурью изморози, которая, когда на неё наступали, издавала скрип. На главном украшении площади — высокой часовой башне — произошло движение. На циферблате, с двух его сторон, с жужжанием распахнулись дверцы, и пара искусно вырезанных из дерева автоматических человечков молоточками отбила очередную четверть часа.

Пятнадцать минут до полуночи. Мор вздрогнул и зябко поежился. Но стыд и врожденная настырность полыхали в его душе таким раскаленным пламенем, что склоны преисподней показались бы прохладной долиной по сравнению с горизонтами его души, по которым плясали алые языки вышеупомянутых переживаний. Чтобы чем-то занять себя, Мор принялся дуть на пальцы. Затем уставился на замерзающее небо, стараясь не встречаться взглядом с теми немногими людьми, которые ещё бродили по опустевшей площади.

Большинство торговцев, занимающих прилавки, уже собрали товар и ушли. Даже продавец пирогов с мясом перестал выкрикивать свое «с пылу с жару» и, позабыв о личной безопасности, с аппетитом уплетал собственное изделие.

Последний из товарищей Мора по надеждам исчез несколько часов назад. Это был сутулый юноша с бессмысленным взглядом. В довершение картины у него беспрерывно текло из носа. Этими своими особенностями он привлек лицензированного нищего попрошайку Овцекряжья. Захлебываясь от восторга, тот заявил, что юноша просто-таки чистое золото, идеальный материал для профессии. Парень, стоявший по другую сторону от Мора, ушел ещё раньше. Ему предстояло стать мастером по изготовлению игрушек. Один за одним они расходились — каменщики, кузнецы, убийцы, ткачи, медники, мошенники и пахари. Через несколько минут начнутся новый год и новая жизнь для доброй сотни ребят. Исполненные надежд, они сделают первый шаг в своей карьере, перед ними распахнется широкая дорога достойной жизни и полезного служения людям.

Чувствуя себя жалким и подавленным, Мор терялся в догадках, почему же не выбрали его. Он из кожи вон лез, чтобы выглядеть респектабельным. Каждому из потенциальных будущих хозяев он смотрел исключительно в глаза и подкупающим взглядом. Таким образом он надеялся создать впечатление молодого человека, обладающего чрезвычайно, просто редкостно положительными качествами и замечательным характером. Однако все его усилия были тщетны.

— Хочешь горячего пирога с мясом? — спросил отец.

— Нет.

— Он их дешево продает.

— Нет. Спасибо.

— О-ох.

Лезек поколебался.

— Я могу узнать у продавца, может, ему нужен подмастерье, — стараясь поддержать сына, произнес он. — Очень надежное ремесло — поставщик провизии.

— Вряд ли ему кто-то нужен.

— Ты прав, наверное, не нужен, — согласился Лезек. — Бизнес вроде как для одного человека, я так думаю. К тому же он все равно уже ушел. Знаешь что, я оставлю тебе кусочек.

— Я и вправду не проголодался, пап.

— Тут небось и хрящика ни одного нет, все чистое мясо.

— Не хочу. Но все равно спасибо.

— О-ох, — Лезек чуть-чуть сник.

Он принялся пританцовывать, чтобы вбить в замерзающие ноги немного жизни, затем просвистел несколько лишенных мелодии тактов. Он испытывал чувство, что должен что-то сказать, вернее, изречь — нечто вроде мудрой тирады или житейского совета. Напомнить, что в жизни есть темные и светлые полосы, положить руку на плечо сына и пространно заговорить о проблемах взросления — короче говоря, показать, что мир — это забавное местечко, в котором человеку, метафорически выражаясь, не следует проявлять излишнюю гордость и отказываться от предложенного ему горячего пирога с мясом.

На площади, кроме них, никого не осталось. Мороз, последний в этом году, все крепче и крепче сжимал своей хваткой булыжники.

Высоко на башне спрятанное за циферблатом зубчатое колесо повернулось, издав звонкое «клонк!», зацепило зубцом рычаг, освободило храповик и позволило упасть тяжелому свинцовому грузу. С жутким металлическим хрипом дверцы на циферблате раздвинулись, и глазам зрителей предстали скромные труженики часов. Дергающимися движениями, словно страдая от острого приступа болезни под названием «артрит роботов», они заколотили молоточками, звоном провозглашая новый день.

— Такие-то дела… — голосом, в котором забрезжила надежда на ночной сон, протянул Лезек.

Им предстояло найти местечко для ночевки. Ночь Всех Пустых не самое подходящее время для прогулок по горам. Может, удастся заночевать в каком-нибудь хлеву…

— Ещё не полночь. Полночь наступает с последним ударом, — сдержанно произнес Мор.

Лезек пожал плечами. Сила упорства Мора положила его на обе лопатки.

— Хорошо, — ответил он. — Тогда давай подождем.

И тут они услышали стук копыт. Звуки прокатывались по морозной площади, и были они несколько громковаты, гораздо громче, чем допускают естественные акустические законы. Мор чуть не заткнул уши — повсюду над его головой гремело, скрежетало и дребезжало. Назвать этот звук скромным перестуком копыт было бы поразительной неточностью, ведь перестук предполагает довольно милого, забавного и веселого пони в соломенной шляпе с прорезями для ушей. Характер этого звука явно показывал, что в данном случае о соломенной шляпе даже речи идти не может.

Лошадь вступила на площадь с пупсторонней дороги. Пар, клубясь, валил от огромных влажных белых боков. Копыта выбивали из булыжника искры. Лошадь шла горделивой рысью, словно в атаку на противника. Нет, она определенно не носила соломенной шляпы.

Верхом на лошади сидел высокий человек. Защищаясь от холода, он целиком запахнулся в свое одеяние, и его громадная фигура производила грозное впечатление. Когда лошадь достигла центра площади, всадник не торопясь спешился. Затем принялся возиться с чем-то притороченным к седлу. В конце концов он (или она) вытащил торбу, закрепил её за ушами у лошади и ласково похлопал животное по шее.

Воздух приобрел плотность и жирную глицериновую вязкость. Глубокие тени, окружавшие Мора, окаймились голубыми и сиреневыми радужками. Всадник широкими шагами двигался в сторону молодого человека, его черное одеяние вздымалось, а каблуки, касаясь булыжников, издавали легкие щелчки. Эти щелчки были единственными оставшимися в живых звуками — тишина сомкнулась над площадью, словно сверху упал гигантский ком плотной ваты.

Впечатление подпортилось не вовремя подвернувшимся скользким участком заледенелого булыжника.

— У, ПРОКЛЯТЬЕ.

С голосом, произнесшим эту фразу, было что-то не так. Нет, со словами все было в порядке. Но они попали в голову Мора, не взяв на себя труд пройти предварительно через уши.

Юноша ринулся вперед, чтобы помочь упавшему подняться, и обнаружил, что хватается за… руку ли? Это была гладкая, глянцевая кость, слегка желтоватая, подобно старому бильярдному шару. Капюшон откинулся с головы своего владельца. На Мора направлял пустые глазницы голый череп.

Пустые, да не совсем. В самой их глубине, словно в окнах, открытых в бездонные космические бездны, подрагивали две крохотные голубые звездочки.

Мору пришла в голову мысль, что ему полагается испытывать ужас. Так что он был даже слегка шокирован, обнаружив, что ничего подобного не испытывает. Перед ним на булыжниках сидел не кто иной, как скелет. Он потирал ушибленные колени и недовольно ворчал. Но скелет был живой. Он производил занятное впечатление, но по некой странной и неведомой причине впечатление это было не очень-то пугающим.

— СПАСИБО, МАЛЬЧИК, — донеслось из черепа. — КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?

— Э-э… — не сразу нашелся Мор. — Мортимер… господин. Но все называют меня Мор.

— КАКОЕ СОВПАДЕНИЕ, — произнес череп. — ПОМОГИ МНЕ ВСТАТЬ, ПОЖАЛУЙСТА.

Он неуверенно поднялся на ноги и принялся отряхиваться. Теперь Мор разглядел, что его талию опоясывает широкий пояс, с которого свисает меч с белой рукоятью.

— Надеюсь, ты не ушибся, — вежливо произнес Мор.

Череп в ответ оскалился в широкой ухмылке. Конечно, подумал Мор, ассортимент выражений лица у него таков, что выбирать особо не приходится.

— НИКАКОГО ВРЕДА, ПОХОЖЕ, Я СЕБЕ НЕ ПРИЧИНИЛ.

Череп огляделся и, по-видимому, впервые заметил Лезека. Тот словно примерз к месту, на котором стоял. Мор решил, что настало время дать некоторые разъяснения.

— Мой отец, — произнес он, незаметно, чтобы никого не обидеть, заслоняя спиной замороженный «экспонат номер один». — Прости меня, но ты — Смерть?

— ПРАВИЛЬНО, МАЛЬЧИК. ВЫСШАЯ ОЦЕНКА ЗА НАБЛЮДАТЕЛЬНОСТЬ.

Мор проглотил слюну.

— Мой отец хороший человек, — выдавил наконец он. И, подумав некоторое время, добавил: — Вполне хороший. Если тебе безразлично, к кому идти, то я бы предпочел, чтобы ты оставил его в покое. Не знаю, что ты с ним сделал, но мне бы очень хотелось, чтобы ты перестал. Не сочти за оскорбление.

Смерть отступил на шаг, склонив череп набок.

— ПРОСТО НА ДАННЫЙ МОМЕНТ Я ВЫВЕЛ НАС ЗА ПРЕДЕЛЫ ВРЕМЕНИ. ОН НЕ УВИДИТ И НЕ УСЛЫШИТ НИЧЕГО ТАКОГО, ЧТО МОЖЕТ ЕГО РАССТРОИТЬ. НЕТ, МАЛЬЧИК, ТЫ ЗАБЛУЖДАЕШЬСЯ. Я ПРИШЕЛ ЗА ТОБОЙ.

— За мной?

— ТЫ ВЕДЬ ЯВИЛСЯ СЮДА В ПОИСКАХ РАБОТЫ?

В голове у Мора забрезжил свет понимания.

— Так ты ищешь подмастерье? — не веря своим ушам, уточнил он.

Глазницы с горящими ярким пламенем голубыми звездочками (пылающие булавочные головки) обратились в сторону Мора.

— РАЗУМЕЕТСЯ.

Смерть взмахнул рукой-костью. В воздухе полоснуло пурпурным светом, чем-то вроде зрительной формы взрывного звука, и Лезек разморозился. Над головой у него автоматические человечки циферблата вновь принялись за свою работу, провозглашая наступивший час, — Время получило позволение вновь просочиться в Реальность.

Лезек заморгал.

— На минуту потерял вас из виду, — промолвил он. — Простите, видно, мысли бродили где-то в другом месте.

— Я ПРЕДЛОЖИЛ ТВОЕМУ СЫНУ РАБОТУ, — сказал Смерть. — ПОЛАГАЮ, ТЫ ОДОБРИШЬ МОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ?

— Если не трудно, не мог бы ты ещё раз объяснить, в чем заключается твоя работа? — спросил Лезек, беседуя с облаченным в черное одеяние скелетом и не выказывая при этом даже тени удивления.

— Я ВВОЖУ ДУШИ В МИР ИНОЙ, — сообщил Смерть.

— Ага, — кивнул Лезек. — Конечно, прости, мне следовало бы догадаться по твоей одежде. Очень необходимая работа — и пользующаяся постоянным спросом. Надежный бизнес?

— Я РАБОТАЮ УЖЕ ИЗРЯДНОЕ ВРЕМЯ.

— Хорошо. Хорошо. Знаешь, я никогда не задумывался всерьез о такой профессии для Мора, но работа приличная и, главное, надежная, всегда есть клиенты. Так как, ты сказал, тебя зовут?

— СМЕРТЬ.

— Папа… — поторопился вставить Мор.

— Не знаком с такой фирмой, — как ни в чем не бывало продолжал беседу Лезек. — А где вы конкретно располагаетесь?

— ОТ ГЛУБОЧАЙШИХ МОРСКИХ БЕЗДН ДО ТАКИХ ВЫСОТ, КУДА ПОРОЙ НЕ ПОД СИЛУ ВЗЛЕТЕТЬ И ОРЛУ, — обрисовал Смерть.

— Достаточно серьезно, — кивнул головой Лезек. — Ну что ж, я…

— Папа! — позвал Мор, потянув отца за рукав. Смерть положил руку на плечо Мора.

— ТО, ЧТО ВИДИТ И СЛЫШИТ ТВОЙ ОТЕЦ, ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ТОГО, ЧТО ВИДИШЬ И СЛЫШИШЬ ТЫ, — произнес он. — НЕ ТРЕВОЖЬ ЕГО. ТЫ СЧИТАЕШЬ, ЧТО ЕМУ БУДЕТ ПРИЯТНО ЛИЦЕЗРЕТЬ МЕНЯ В НАТУРАЛЬНОМ ВИДЕ — ВО ПЛОТИ, ТАК СКАЗАТЬ?

— Но ты — Смерть! — воскликнул Мор. — Ты занимаешься тем, что ходишь и убиваешь людей!

— Я? УБИВАЮ? — отозвался Смерть, явно оскорбленный до глубины души. — ДА КАК ТЕБЕ ТАКОЕ МОГЛО ВЗБРЕСТИ В ГОЛОВУ? ЛЮДЕЙ УБИВАЮТ, НО ЭТО ИХ ЛИЧНОЕ ДЕЛО, ЗДЕСЬ Я НИ ПРИ ЧЕМ. Я ВСТУПАЮ В ИГРУ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ТОГО, КАК ДАННОЕ СОБЫТИЕ СОВЕРШИТСЯ. МОЯ ОБЯЗАННОСТЬ — ЗАНИМАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ С МОМЕНТА УБИЙСТВА И ДАЛЬШЕ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ТЫ НЕ НАХОДИШЬ, ЧТО МИР, В КОТОРОМ ЛЮДЕЙ УБИВАЮТ И ОНИ ПОСЛЕ ЭТОГО НЕ УМИРАЮТ, ЗАСЛУЖИВАЕТ НАЗВАНИЯ ЧЕРТОВСКИ ГЛУПОГО МИРА?

— Пожалуй, да, но… — с сомнением произнес Мор.

Мор никогда в жизни не слышал слова «интригующее». Оно как-то не входило в запас слов, которыми его семья пользовалась регулярно. Но какая-то искорка в его душе разгоралась все ярче, словно говоря ему, что во всем этом есть что-то странное, манящее, пленительное, вовсе не ужасное и что если он упустит момент, то всю оставшуюся жизнь будет сожалеть об этом. Он вспомнил унижения сегодняшнего дня и подумал о долгом тоскливом пути домой, если откажется…

— Я хотел спросить… — начал Мор. — Чтобы получить эту работу, мне ведь не обязательно умирать? Я правильно понял?

— МЕРТВОЕ СОСТОЯНИЕ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО.

— И ещё… кости… Как насчет этого?

— НЕТ. ЕСЛИ ТОЛЬКО ТЫ САМ НЕ ЗАХОЧЕШЬ.

Мор ещё раз облегченно выдохнул. Эти вопросы серьезно его беспокоили, прямо-таки терзали.

— Ну что ж, если отец не станет возражать, я согласен, — сказал он.

Оба посмотрели на Лезека, сосредоточенно скребущего бороду.

— А что ты сам об этом думаешь, сынок? — спросил тот с хрупким энтузиазмом жертвы лихорадочного бреда. — Не всякий мечтает о подобном деле жизни. Признаюсь, у меня вовсе не это было на уме. Но среди людей профессия гробовщика пользуется почетом. Тебе выбирать.

— Гробовщика? — переспросил Мор.

Смерть кивнул и заговорщически прижал палец к губам.

— Это интересно, — медленно произнес Мор. — Мне кажется, я хотел бы попробовать себя в этом деле.

— Так где расположено твое предприятие? — вновь поинтересовался Лезек. — Это далеко?

— НАС ОТ НЕГО ОТДЕЛЯЕТ РАССТОЯНИЕ НЕ БОЛЬШЕ ТОЛЩИНЫ ТЕНИ. ГДЕ БЫЛА ПЕРВАЯ ПРИМИТИВНАЯ КЛЕТКА, ТАМ БЫЛ И Я. ГДЕ ЧЕЛОВЕК, ТАМ И Я. И ГДЕ ПОД ОСТЫВАЮЩИМИ ЗВЕЗДАМИ БУДУТ КОПОШИТЬСЯ ПОСЛЕДНИЕ ЖИВЫЕ ОРГАНИЗМЫ, ТАМ БУДУ И Я.

— О! — восхитился Лезек. — Значит, твое дело охватывает порядочную территорию.

Он выглядел озадаченным — как человек, пытающийся припомнить нечто очень важное.

Смерть дружелюбно похлопал его по плечу и обратился к Мору:

— У ТЕБЯ ЕСТЬ КАКОЕ-НИБУДЬ ИМУЩЕСТВО, МАЛЬЧИК?

— Да, — сказал Мор и затем вспомнил: — Только, боюсь, я оставил свои вещи в магазине. Папа, мы забыли мешок у портного!

— Магазин закрыт, — нахмурился Лезек. — Магазины в День Всех Пустых не открываются. Тебе придется вернуться за вещами послезавтра — нет, теперь уже завтра.

— ЭТО НЕ СУЩЕСТВЕННО, — вмешался Смерть. — МЫ ОТПРАВИМСЯ В ПУТЬ ПРЯМО СЕЙЧАС. А Я НАВЕРНЯКА ВСКОРЕ ЗДЕСЬ ОБЪЯВЛЮСЬ.

— Надеюсь, ты как-нибудь навестишь нас, — обратился Лезек к сыну. У него был такой вид, как будто он борется с собственными мыслями.

— Не уверен, что это хорошая идея, — поморщился Мор.

— Ну что ж, тогда до свидания, сынок, — ответил Лезек. — Ты должен делать что тебе скажут, понятно? И прошу прощения, господин, у тебя есть сын?

Череп Смерти принял такой вид, словно вопрос застал его врасплох.

— НЕТ, — наконец ответил он. — У МЕНЯ НЕТ СЫНОВЕЙ.

— Если ты не возражаешь, я скажу сыну несколько слов на прощание.

— ТОГДА Я ПОЙДУ ВЗГЛЯНУ, ЧТО ТАМ С ЛОШАДЬЮ. — Смерть был явно не лишен такта.

Лезек обхватил сына за плечи (жест, давшийся ему не без труда, учитывая разницу в росте) и мягко подтолкнул к противоположной стороне площади.

— Мор, ты знаешь, что мысль отдать тебя в подмастерья подал мне твой дядя Хамеш? — прошептал он.

— Да. И что?

— Ну так вот, он рассказал кое-что ещё, — доверительным тоном, словно по секрету, произнес старик. — Он сказал, что подмастерье нередко наследует бизнес своего хозяина. Ну, что ты на это скажешь?

— Э-э… Не уверен, — помотал головой Мор.

— Об этом стоит подумать, — заявил Лезек.

— Я уже думаю об этом, папа.

— Хамеш говорил, многие молодые люди начинают таким способом. Ученик во всем помогает, делается незаменимым, заслуживает доверие своего хозяина и… в общем, если в доме есть дочери… Господин, э-э, господин… ну, он упоминал что-нибудь о дочерях?

— Какой господин?

— Господин… твой новый хозяин.

— А, он. Нет. Нет, вряд ли у него есть дочери. Я вообще не думаю, что он относится к тому типу людей, которые женятся.

— Многие сообразительные юноши обязаны своим продвижением удачному браку.

— В самом деле?

— Мор, мне кажется, ты пропускаешь мои слова мимо ушей.

— Что?

Лезек остановился на покрытых инеем булыжниках и повернул Мора за плечи лицом к себе.

— Тебе надо обратить на это серьезное внимание, — произнес он. — Понимаешь, сынок? Если ты хочешь добиться чего-то в этой жизни, то должен научиться слушать. Это говорю тебе я, твой отец.

Мор, глядя сверху вниз, всмотрелся в лицо отца. Ему хотелось сказать многое: как сильно он любит его, как беспокоится за него. Хотелось спросить, что отец в действительности видел и слышал. Хотелось выказать обуревающие его чувства: как будто он наступил на холмик кротовой норы, а та неожиданно обернулась вулканом. Его интересовало, что такое «брак».

Вместо всего этого он лишь сказал:

— Да. Спасибо. Пожалуй, мне пора двигаться. Я постараюсь передать весточку.

— В деревню непременно завернет кто-нибудь, кто сможет прочитать нам твое письмо. До свидания, Мор. — Лезек высморкался.

— До свидания, папа. Я приеду в гости, — пообещал Мор.

Смерть тактично кашлянул — звук его кашля напоминал оглушительный треск внезапно переломившейся балки в каком-нибудь древнем здании. Жучок наконец подточил её, и она рухнула, увлекая за собой все опоры и перекрытия, поднимая столбы пыли и создавая грохот, подобный камнепаду.

— ПОРА БЫ НАМ ОТПРАВЛЯТЬСЯ, — намекнул он. — ЗАБИРАЙСЯ НА ЛОШАДЬ, МОР.

Пока Мор карабкался, цепляясь за богато украшенное седло, Смерть перегнулся вниз и пожал руку Лезеку.

— СПАСИБО ТЕБЕ, — сказал он.

— По сути, он хороший парень, — заговорил Лезек. — Немного мечтательный, правда, но все мы когда-то были такими.

Смерть задумался над его высказыванием.

— НЕТ, — наконец произнес он. — НЕ ВСЕ.

Натянув поводья, он повернул лошадь на краестороннюю дорогу. Мор со своего насеста за облаченной в черное фигурой отчаянно махал рукой.

Лезек помахал в ответ. Затем, когда лошадь и два её всадника скрылись из поля зрения, он опустил руку и посмотрел на неё. Рукопожатие… Оно оставило странное ощущение. Только он не мог сказать точно, в чем именно заключается эта странность.

Мор прислушивался к грохоту булыжника под лошадиными копытами. Когда они достигли дороги, грохот сменился тихим, глуховатым постукиванием по утрамбованной почве. Затем все звуки исчезли.

Он взглянул вниз. Под ним расстилалась панорама Диска. Контуры Плоского мира блестели, точно вырезанные резцом серебряного лунного света на гравюре ночи. Свались Мор сейчас с лошади, единственное, обо что бы он ударился, был бы воздух.

Он с удвоенной силой вцепился в седло.

Тут Смерть нарушил молчание:

— ТЫ ГОЛОДЕН, МАЛЬЧИК?

— Да, господин. — Слова исходили прямиком из желудка Мора, минуя обычную при речевом общении инстанцию мозга.

Кивнув, Смерть натянул поводья. Лошадь замерла в воздухе. Под ними мерцал огнями гигантский круглый Диск. То там, то здесь виднелся город, окутанный оранжевым маревом; теплые моря ближе к Краю слегка фосфоресцировали. В течение дня свет Диска, медленный и слегка тяжеловатый, копился в низинах[1]. Теперь он испарялся подобно серебристому пару.

Но его затмевало сияние, поднимающееся к звездам с самого Края. Из-под Диска били мощные потоки света. Сверкающие и переливающиеся реки струились в ночь, образуя окружающую мир цельную золотую стену.

— Как красиво… — как зачарованный вымолвил Мор. — Что это такое?

— СОЛНЦЕ ПОД ДИСКОМ, — пояснил Смерть.

— И это происходит каждую ночь?

— ДА. ТАК УСТРОЕНА ПРИРОДА.

— И что же, совсем никто об этом не знает? Никто этого не видит?

— Я ВИЖУ. ТЫ. БОГИ. КРАСИВО, ПРАВДА?

— Ещё бы!

Смерть перегнулся через седло и окинул взором расстилающиеся под ним царства мира.

— НЕ ЗНАЮ, КАК ТЫ, — сказал он, — НО Я БЫ С УДОВОЛЬСТВИЕМ ПРИКОНЧИЛ ХОРОШУЮ ПОРЦИЮ КАРРИ.

Несмотря на то что уже порядком перевалило за полночь, двуединый Анк-Морпорк кипел жизнью. Прежде Овцекряжье казался Мору деловым, большим городом, но по сравнению с царящей здесь уличной суматохой там был просто морг.

Поэты не раз предпринимали попытки описать Анк-Морпорк, но все потуги окончились провалом. Возможно, виной этому послужило откровенное, чисто плотское жизнелюбие города. А может быть, дело просто в том, что город с миллионным населением и без единой канализационной трубы слишком уж бьет поэтов по нервам. Поэты ведь существа нежные, любящие, ясное дело, розы и нарциссы с соответствующими ароматами. Ароматов в Анк-Морпорке хватало, да только совсем других. Так что давайте ограничимся тем, что скажем: Анк-Морпорк полон жизни, как заплесневелый сыр в жаркий день; он громогласен, как проклятие в храме; ярок и блестящ, как пролившееся и играющее на солнце масло; многоцветен, как синяк, и кипит суетой, деловой активностью и всяческого рода бурной деятельностью, как муравейник с дохлым псом посередине.

В городе были храмы с растворенными настежь дверями. Оттуда доносились звуки гонгов, кимвалов и в случаях более консервативных фундаменталистских религий краткие вскрики жертв. Были магазинчики, выплевывавшие странный товар прямо на мостовую. Здесь ходило много дружелюбных молодых дам. Они, бедные, слонялись по улицам чуть ли не голышом — по-видимому, не могли себе позволить большого количества одежды. Освещаемые неровным светом уличных огней, выступали фокусники и жонглеры. Шмыгали продавцы, предлагали разнообразнейшие варианты веществ, способствующих мгновенному просветлению (или, наоборот, затемнению — по желанию клиента).

И сквозь эту толкотню, шум и гам с величавым спокойствием шествовал Смерть. Где-то в глубине души Мор ожидал, что тот будет просачиваться сквозь толпу словно дым. Но это выглядело совсем не так. Простая истина заключалась в том, что, куда бы Смерть ни направлял свои стопы, людей словно сметало, отодвигало в сторону.

У Мора дела обстояли совершенно иначе. Толпа мягко расступалась перед его новым хозяином, но тут же смыкалась — как раз вовремя, чтобы перегородить дорогу самому Мору. Пальцы на его ногах были жестоко оттоптаны, ребра саднило от столкновений. Торговцы то и дело пытались всучить ему неприятно пахнущие специи и овощи, искусственная форма которых порождала нездоровые ассоциации. А довольно пожилая леди заявила, что Мор выглядит молодым человеком, твердо стоящим на ногах, и приятное времяпрепровождение — единственное, чего ему сейчас не хватает.

В ответ он выразил горячую благодарность и надежду, что уже прямо сейчас приятно проводит время.

Смерть дошел до угла улицы. По отполированному куполу его черепа плясали отбрасываемые уличными светильниками яркие блики. Он втянул воздух, принюхиваясь. Валяющийся на земле пьяница поднялся и, спотыкаясь на каждом шагу, бесцельно двинулся вперед. Но вдруг без всяких видимых причин, повинуясь лишь непонятному импульсу, он резко свернул в сторону, обходя пустое место.

— ТЕПЕРЬ ТЫ ВИДЕЛ ГОРОД, МАЛЬЧИК, — сказал Смерть. — И КАК ОН ТЕБЕ?

— Очень большой, — не зная, с чего начать и как выразить свои впечатления, неуверенно протянул Мор. — Я имею в виду, здесь же яблоку негде упасть. Неужели людям нравится жить спрессованными на одном пятачке?

— МНЕ НРАВИТСЯ ГОРОД, — пожал плечами Смерть. — ОН ПОЛОН ЖИЗНИ.

— Господин?

— ДА?

— Что такое «карри»?

В глубинах глазниц Смерти ярко пылало голубое пламя.

— ТЕБЕ КОГДА-НИБУДЬ ПРИХОДИЛОСЬ ОТКУСЫВАТЬ ОТ РАСКАЛЕННОГО ДОКРАСНА ЛЕДЯНОГО КУБА?

— Нет, господин, — ответил Мор.

— КАРРИ — ЭТО ЧТО-ТО ВРОДЕ ЭТОГО.

— Господин?

— ДА?

Мор натужно сглотнул.

— Прости меня, господин, но мой отец говорил, что если я чего не пойму, то надо задавать вопросы, господин…

— ЭТО ОЧЕНЬ ПОХВАЛЬНО, — произнес Смерть.

Он свернул в переулок и устремился вперед. Снующая толпа, иллюстрирующая броуновское движение молекул, по-прежнему безропотно расступалась перед ним.

— Ну, в общем, господин, я не мог не заметить… дело в том… того простого факта, что…

— КОНЧАЙ ХОДИТЬ ВОКРУГ ДА ОКОЛО, МАЛЬЧИК.

— Разве ты можешь есть, господин?

Смерть так резко замедлил шаг, что Мор натолкнулся на него. Когда же мальчик попытался снова заговорить, Смерть замахал руками, призывая его к молчанию. Он, казалось, к чему-то прислушивался.

— ЗНАЕШЬ, БЫВАЮТ МОМЕНТЫ, — сказал он, — КОГДА Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ РАССТРОЕННЫМ.

Смерть резко повернулся на каблуках и свернул в боковую улочку. Он шёл очень быстро, черное одеяние, подобно крыльям, развевалось у него за спиной. Улочка петляла, стиснутая темными стенами и спящими зданиями. Она напоминала не столько путь сообщения, сколько длинную извилистую щель.

Смерть летел, словно за ним гнались, и затормозил только у замшелой, разваливающейся от дряхлости бочки с водой. По самое плечо погрузив туда руку, он выудил небольшой мешочек с привязанным к нему кирпичом. Извлек из ножен меч. Секундный проблеск голубого пламени во мраке — и шнурок, завязывавший мешочек, оказался перерезанным.

— Я РАССЕРДИЛСЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ, — сообщил Смерть.

Он перевернул мешок, и Мор увидел, как оттуда выскользнули жалкие комочки насквозь промокшего меха. Теперь они лежали на булыжниках, лужа воды вокруг них все расширялась. Белые пальцы Смерти нежно погладили их.

Через какое-то время нечто напоминающее серый дымок заклубилось над утонувшими котятами и приняло форму трех облачков котообразной формы. Помаргивая, облачка смотрели на Мора озадаченными серыми глазами. Когда же он попытался дотронуться до одного из них, то рука прошла прямо сквозь призрачного котенка и раздался легкий звон.

— ЛЮДИ ВЫПОЛНЯЮТ ЭТУ РАБОТУ НЕ НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ, — заявил Смерть.

Он легонько подул на котенка, отчего животное потеряло равновесие (если в данной ситуации можно говорить о каком-то равновесии) и закачалось в воздухе. Жалобное «мяу» прозвучало так, словно его источник находился очень далеко и звуку пришлось проделать долгий путь сквозь жестяную трубу.

— Это души, да? — спросил Мор. — А как выглядят души людей?

— ОНИ ИМЕЮТ ФОРМУ ЛЮДЕЙ, — объяснил Смерть. — ЭТО ЗАВИСИТ ГЛАВНЫМ ОБРАЗОМ ОТ ХАРАКТЕРИСТИК МОРФОГЕНЕТИЧЕСКОГО ПОЛЯ.

Он вздохнул, и вздох этот напомнил шелест савана. Взял плавающих в воздухе котят, осторожно спрятал их в одном из темных тайников своего одеяния и встал.

— ВРЕМЯ ДЛЯ КАРРИ, — произнес он.

Сады Карри, расположенные на углу улицы Богов и Кровавой аллеи, были запружены народом. Правда, здесь вращались исключительно сливки общества — во всяком случае, те его компоненты, которые всплывают на поверхность и которые благоразумнее называть сливками. Пространство между столами было усажено кустарником. Своим ароматом ему почти удавалось перекрывать основной, превалирующий над всеми остальными запах самого города, первозданную мощь которого можно было бы сравнить лишь с обонятельным эквивалентом корабельной сирены.

Мор ел с волчьим аппетитом, обуздав свое любопытство, и не предпринимал попыток проследить, каким образом Смерть может что-нибудь съесть. Так или иначе, вначале еда была, а потом её не стало. Так что, предположительно, между этими двумя фазами что-то должно было произойти. У Мора возникло впечатление, что Смерть не очень-то привык к вниманию и чувствует себя не совсем в своей тарелке. Он напоминал престарелого дядюшку-холостяка, которому сплавили на выходные племянника и который страшно боится допустить какую-нибудь промашку.

Прочие посетители не обращали на Смерть особого внимания. Не проявили они интереса и тогда, когда Смерть, откинувшись на спинку кресла, раскурил изящную трубку. Не так-то легко игнорировать личность, у которой из глазниц валит дым. Тем не менее все без исключения успешно справились с этой задачей.

— Это магия? — спросил Мор.

— А КАК ТЫ СЧИТАЕШЬ, МАЛЬЧИК? Я ЗДЕСЬ ИЛИ МЕНЯ ЗДЕСЬ НЕТ?

— Ты здесь, — задумчиво произнес Мор. — Я… Я наблюдал за людьми. Они смотрят на тебя, но мне кажется, что они тебя не видят. Ты что-то делаешь с их мозгами.

— ОНИ САМИ ДЕЛАЮТ ЭТО С СОБОЙ, — покачал головой Смерть. — ЛЮДИ НЕ МОГУТ ВИДЕТЬ МЕНЯ, ОНИ ПРОСТО-НАПРОСТО НЕ ПОЗВОЛЯЮТ СЕБЕ ЭТОГО. ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ ПРОБЬЕТ ИХ ЧАС, РАЗУМЕЕТСЯ. ВОЛШЕБНИКИ МОГУТ ВИДЕТЬ МЕНЯ И ЕЩЕ КОШКИ. НО ОБЫЧНОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СУЩЕСТВО… НЕТ, НИКОГДА. — Он выдул вверх колечко дыма. — СТРАННО, НО ФАКТ.

Мор наблюдал за колечком, как оно, колышась, уплывает все дальше и дальше в вечернее небо, медленно смещаясь в сторону реки.

— Но я-то тебя вижу, — заявил он.

— ТЫ — ДРУГОЕ ДЕЛО.

Официант-клатчец приблизился со счетом в руке и положил его на стол перед Смертью. Человек был приземистым и смуглым, с прической в стиле «кокосовый орех в стадии превращения в сверхновую звезду». Когда Смерть вежливо кивнул, складки на круглом лице клатчца непроизвольно сложились в озадаченную гримасу. Он затряс головой, словно пытался вытрясти мыло из ушей, и удалился.

Из глубин одеяния Смерть достал большой кожаный мешок, полный медных монет самого разного вида, размера и достоинства, по большей части посиневших и позеленевших от древности. Сосредоточенно изучив счет, он отсчитал дюжину монет.

— ПОШЛИ, — поднялся он. — НАМ ПОРА.

Ступая стремительно и в то же время величаво, Смерть вышел из сада на улицу. Едва поспевая, Мор рысью последовал за ним. На улице по-прежнему царила довольно оживленная атмосфера, невзирая на первые забрезжившие на горизонте признаки рассвета.

— А чем мы займемся сейчас?

— КУПИМ ТЕБЕ КОЕ-КАКУЮ НОВУЮ ОДЕЖДУ.

— Ту, которая на мне, мы купили сегодня… я хочу сказать — вчера. Она новая.

— В САМОМ ДЕЛЕ?

— Отец сказал, что эта лавка славится дешевой и очень ноской одеждой, — произнес Мор на бегу, стараясь не отставать.

— ЭТО ДОПОЛНЯЕТ ОБРАЗ НИЩЕТЫ ЕЩЕ ОДНИМ КОШМАРОМ.

Они свернули на широкую улицу, ведущую в более респектабельную часть города (факелы здесь попадались чаще, а напоминающие многовековые наслоения кучи отбросов — реже). Здесь отсутствовали уличные лотки и торговцы не продавали товар на каждом углу. Лавки представляли собой приличные здания с наружными вывесками. Это были не простые лавки, в этих торговых империях можно было найти все — от провизии, громогласно рекламируемой оптовыми поставщиками, до стульев и плевательниц. Большая часть была открыта даже в этот ночной час, поскольку среднестатистический анкский торговец не уснет, если знает, что за это время можно сделать ещё немного денег.

— Здесь что, никогда не спят? — удивился Мор.

— ЭТО ГОРОД, — ответил Смерть и толчком открыл дверь одной из лавок, торгующей одеждой.

Они вышли оттуда двадцать минут спустя. Мор красовался в идеально подогнанном черном костюме, ворот и обшлага которого украшала тонкая вышивка серебром. Тем временем приказчик ошеломленно пялился на горсть древних медных монет у себя в руке и гадал, как это его угораздило их заиметь.

— Где ты берешь эти монеты? — поинтересовался Мор.

— У УМЕРШИХ.

В открытой всю ночь цирюльне Мора подстригли по последней среди аристократической молодежи моде. Во время стрижки Смерть сидел расслабившись в соседнем кресле и тихонько мурлыкал себе под нос. К своему удивлению, он ощутил добродушное желание подшутить.

И через некоторое время он это желание осуществил. Смерть бросил взгляд на ученика брадобрея. Лицо юноши мгновенно приняло загипнотизированное выражение. Мор уже научился распознавать такие лица. Ученик обернул полотенце вокруг шеи Смерти, а тот велел:

— ПОБРЫЗГАЙ ТУАЛЕТНОЙ ВОДОЙ, ЛЮБЕЗНЫЙ, И ОТПОЛИРУЙ.

Сидящий в кресле у противоположной стены престарелый волшебник, которому как раз в этот момент подравнивали бороду, похолодел и замер, распознав мрачные свинцовые нотки. Смерть повернулся — для максимального эффекта очень медленно — и одарил волшебника характерно широкой, пленительной улыбкой. Волшебник побелел как мел, забормотал заклинания типа «чур меня!» и резко отвернулся в крутящемся кресле.

Несколько минут спустя, чувствуя себя немного не в своей тарелке и ощущая непривычную прохладу за ушами, Мор направлялся в сторону конюшни, в которой Смерть расположил на ночлег свою лошадь. Ради эксперимента Мор попробовал пройтись с важным видом. Ему казалось, что новый костюм и модная стрижка этого требуют. Получилось не очень.

Мор проснулся.

Он лежал, глядя на потолок. Тем временем память производила «ускоренную обратную перемотку» событий вчерашнего дня, которые выкристаллизовывались в его мозгу подобно крошечным ледяным кубикам.

Не может быть, чтобы он познакомился со Смертью. Не может быть, чтобы он обедал со скелетом, из глаз которого бьет голубой огонь. Наверное, ему просто привиделся странный сон. Он не мог ехать в качестве багажа в седле огромной белой лошади, которая галопом ускакала в небо, а затем прибыла…

…Куда?

Ответ просочился в мозг с неотвратимостью требования об уплате налогов.

Сюда.

Пытаясь восстановить связь с действительностью, Мор провел руками по подстриженным волосам, по простыням из какого-то гладкого и скользкого материала. Этот материал был гораздо тоньше и мягче, чем шерсть, к которой он привык у себя дома. Шерсть всегда была грубой и пахла овцами, а эти простыни напоминали теплый и сухой лед.

Он торопливо уселся на постели, свесив ноги на пол, и начал пристально оглядывать комнату.

Комната оказалась большой, больше, чем весь дом, в котором жила его семья. А ещё она была сухой, точно старые гробницы в древних пустынях. Воздух создавал ощущение почти вкусовое, как будто его несколько часов запекали, а затем дали остыть. Ноги тонули в пушистом ковре, толщина которого спокойно спрятала бы целое племя пигмеев. Мор прошелся по ковру, исследуя обстановку комнаты. Шаги сопровождались громким электрическим треском. Вся обстановка была выдержана в пурпурных и черных тонах.

Мор оглядел собственное тело, облаченное в длинную белую ночную сорочку. Верхнюю одежду кто-то аккуратно сложил на изящном резном стуле, стоящем в изголовье кровати. И Мор не мог не заметить, что основным мотивом резьбы служили черепа и кости.

Усевшись на край кровати, Мор начал одеваться. Его мысли бешено неслись, причём во всех направлениях сразу.

Одевшись, он с легкостью открыл тяжелую дубовую дверь, испытав странное разочарование, когда она не издала зловещего скрипа.

За дверью открывался пустой, облицованный деревом коридор. В подсвечниках, закрепленных на противоположной от двери стене, стояли большие желтые свечи. Мор выскользнул в коридор и бочком двинулся вдоль стены, пока не достиг лестничного пролета. Он успешно преодолел его, причём процесс преодоления не прерывался никакими явлениями призрачного характера. В итоге он прибыл в помещение, напоминавшее прихожую с большим количеством дверей. Там была масса похоронных драпировок и большие «дедушкины» часы, чье тиканье напоминало сердцебиение гор. Рядом с часами стоял зонтик.

А ещё там была коса.

Мор прошелся взглядом по дверям. Выглядели они внушительно. Резьба притолок была выполнена в знакомом костяном стиле. Он хотел было открыть ближайшую из дверей и уже приблизился к ней, когда голос у него за спиной произнес:

— Тебе туда нельзя, мальчик.

Мор не сразу сообразил, что голос прозвучал отнюдь не в голове; это были реальные человеческие слова, образованные ртом и переданные в его уши удобной и созданной самой природой системой сотрясения воздуха. Природа взяла на себя массу хлопот — и все ради четырех слов, окрашенных легким раздражением.

Он оглянулся на звук. Перед ним стояла девушка примерно его роста и, пожалуй, на несколько лет старше, серебряноволосая и с перламутровыми глазами. Она была одета в изысканное, но непрактично длинное платье того типа, которое обычно носят трагические героини — те самые, которые прижимают к груди одинокую розу, впериваясь прочувствованным взглядом в луну. Мору никогда не приходилось слышать слово «прерафаэлиты» — а жаль, потому что девушка была именно «прерафаэлитского» типа. Во всех подобных ей девушках есть что-то просвечивающее и чахоточное, но вид данной представительницы наводил на мысль о большом количестве жадно поедаемых шоколадок.

Она пристально рассматривала Мора, склонив голову набок и раздраженно постукивая ногой по полу. Вдруг, сделав одно молниеносное движение, она больно ущипнула его за руку.

— Ой!

— Хм-м. Так ты в самом деле настоящий, — произнесла она. — А как тебя зовут, мальчик?

— Мортимер. Но вообще меня зовут Мор, — ответил он, потирая локоть. — Зачем ты это сделала?

— Я буду звать тебя мальчиком, — последовал высокомерный ответ. — И как понимаешь, я совершенно не обязана объяснять свои поступки. Но если уж тебе приспичило знать, то, так и быть, скажу: я думала, что ты мертвый. Ты выглядишь мертвым.

Мор не нашелся что возразить.

— Что, язык проглотил?

На самом деле Мор в это время считал до десяти.

— Я не мертвый, — в конце концов сказал он. — По крайней мере, мне так кажется. А ты кто?

— Можешь называть меня госпожой Изабель, — надменно промолвила она. — Отец сообщил, что тебя надо накормить. Следуй за мной.

Она стремительно направилась к одной из дверей. Мор тащился за ней, соблюдая как раз ту дистанцию, которая была необходима, чтобы дать распахиваемой двери возможность треснуть его по другому локтю.

За дверью оказалась кухня — длинная и теплая, с низким потолком. С потолка свисали медные кастрюли и сковородки. Одну из длинных стен целиком занимала огромная чугунная печь. Перед ней стоял старик, поджаривая яичницу с беконом и насвистывая.

Запах привлек внимание вкусовых сосочков Мора. В запахе этом содержался намёк, что если они (сосочки) вступят в близкое соприкосновение с его источником, то получат истинное удовольствие. Мор обнаружил, что двигается вперед, даже не потрудившись обсудить этот вопрос со своими ногами.

— Альберт, — слова Изабель звучали, как щелканье бича, — ещё один явился за завтраком.

Не произнося ни слова в ответ, мужчина медленно повернул голову и кивнул. Изабель вновь переключилась на Мора.

— Должна сказать, — съязвила она, — учитывая, что выбирать можно было из всего населения Плоского мира, отец мог найти кого-нибудь получше тебя. Тебе придется из кожи вон лезть, чтобы справиться со своими обязанностями.

Засим она стремительно покинула кухню, оглушительно хлопнув дверью.

— С какими такими обязанностями? — пробормотал Мор, ни к кому конкретно не обращаясь.

В помещении царила тишина, нарушаемая лишь шипением масла на сковороде и звуками рассыпающихся углей в расплавленном сердце печи. Мор обратил внимание на выбитые на дверце для топлива слова: «Маленький Молох (Части, комп. с неогранич. ответств.)».

Повар, кажется, не замечал его, так что Мор взял стул и уселся за белый выскобленный стол.

— Грибы? — осведомился старик, не оборачиваясь.

— Хм-м? Что?

— Я сказал, грибов хочешь?

— А-а. Извини. Нет, спасибо, — ответил Мор.

— И правильно, молодой господин.

Повар оторвался от печи и направился к столу.

Даже значительно позднее, когда Мор уже пообвыкся на новом месте, при виде шагающего Альберта у него неизменно перехватывало дыхание. Слуга Смерти относился к разряду худых как палка красноносых стариков, у которых постоянно такой вид, словно они носят перчатки с обрезанными пальцами, — причём это впечатление сохраняется и в тех случаях, когда никаких перчаток нет, — а его перемещения сопровождались сложной последовательностью телодвижений. Альберт наклонился вперед и принялся раскачивать левой рукой — сначала медленно, но постепенно размах и частота увеличивались, пока не перешли в дергающиеся взмахи. И наконец совершенно внезапно и приблизительно в тот момент, когда наблюдатель мог смело ожидать окончательного отрыва руки от плеча, волна движений распространилась по всему телу Альберта к его ногам. Очевидно, при этом создался мощный импульс. Альберта толкнуло вперед, как на скоростных ходулях. Сковородка повторяла весь этот сложный рисунок, следуя по изогнутой воздушной траектории, пока не замерла прямо над тарелкой Мора.

Альберт носил как раз тот тип очков (разделенных напополам полулунной линией), который создает особые удобства для смотрения на собеседника поверх линз.

— А закончить можно овсянкой, — проговорил Альберт и подмигнул. Подмигивание, очевидно, служило знаком включения Мора в некий всемирный овсяночный заговор.

— Прости, — произнес Мор, — а не мог бы ты точно сказать, куда я попал?

— Ты разве не знаешь? Это дом Смерти, парень. Он привел тебя сюда вчера вечером.

— Да… вроде как припоминаю. Только…

— Хм-м?

— Ну… Бекон и яичница… — туманно продолжал Мор. — Эти вещи, как бы это сказать, кажутся здесь не вполне уместными.

— У меня где-то завалялись несколько черных пудингов, — успокоил его Альберт.

— Нет, я имею в виду… — Мор поколебался. — Я просто хочу сказать, что не могу представить себе его за парой ломтиков ветчины и глазуньей.

Альберт усмехнулся:

— А, ты об этом. Конечно, парень, он не ест. То есть, как правило, не ест. В отношении провизии с ним очень легко, с нашим хозяином. Я готовлю только для себя и… — он сделал паузу, — для молодой госпожи, разумеется.

Мор кивнул:

— Для твоей дочери.

— Моей? Ха! — хмыкнул Альберт. — Здесь ты заблуждаешься. Это его дочь.

Мор уставился в ясные очи глазуньи. Та, в свою очередь, уставилась на него из своего озера жира. Альберт слышал о питательной ценности продуктов и прочих диетических делах, но новомодных теорий не придерживался.

— А мы говорим об одном и том же человеке? — осмелился наконец произнести Мор. — Такой высокий, одет во все черное. Он ещё несколько… как бы это сказать… костляв…

— Он её удочерил, — добродушно объяснил Альберт. — Это довольно длинная история…

Тут громко зазвонил колокольчик, свисающий с потолка на шнурке прямо у слуги над головой.

— …С которой придется обождать. Он хочет видеть тебя в своем кабинете. Я бы на твоем месте кинулся туда со всех ног. Он не любит, когда его заставляют ждать, и это можно понять. Вверх по лестнице, первый поворот налево. Ты его вряд ли пропустишь…

— Там ещё дверь в черепах и костях? — спросил Мор, проворно вставая и задвигая стул на место.

— Здесь все двери в черепах и костях, по крайней мере большая их часть, — вздохнул Альберт. — Это его прихоть. Вряд ли он хочет что-то сказать этим…

Оставив завтрак остывать и застывать, Мор заторопился наверх, миновал лестницу, пробежал по коридору и остановился перед первой дверью. Поднял руку, чтобы постучать.

— ВХОДИ.

Ручка двери самостоятельно повернулась. Дверь распахнулась внутрь.

Смерть сидел, расположившись за письменным столом. Он пристально вглядывался в страницы гигантской книги в кожаном переплете, занимавшей чуть ли не весь стол. Когда Мор вошел, Смерть оторвался от чтения, поднял взгляд, удерживая известково-белый палец на нужной строке, и улыбнулся. Во всяком случае, выражение его лица не предполагало множественности толкований.

— А, — произнес он. Затем последовала пауза. Смерть поскреб подбородок со звуком, который издает длинный ноготь, если им проводят по расческе. — ТЫ КТО, МАЛЬЧИК?

— Мор, господин, — ответил Мор. — Твой ученик. Помнишь?

Некоторое время Смерть не отрываясь смотрел на него. Затем синие булавочные головки его глаз вновь обратились к книге.

— АХ ДА, МОР. НУ ЧТО Ж, МАЛЬЧИК, ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИСКРЕННЕ ЖЕЛАЕШЬ УЗНАТЬ САМЫЕ СОКРОВЕННЫЕ ТАЙНЫ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА?

— Да, господин. Думаю, что так, господин.

— ХОРОШО. КОНЮШНИ СРАЗУ ЗА ДОМОМ. ЛОПАТА ВИСИТ ЗА ДВЕРЬЮ, КАК ВОЙДЕШЬ.

Он посмотрел на книгу. Перевел взгляд на Мора. Тот не двинулся с места.

— СУЩЕСТВУЕТ ЛИ НЕКАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ТОГО, ЧТО ТЫ НЕ ПОНЯЛ МЕНЯ?

— Да, господин.

— УДОБРЕНИЕ, МАЛЬЧИК. НАВОЗ. У АЛЬБЕРТА В САДУ ЕСТЬ ЯМА ДЛЯ КОМПОСТА. ПОЛАГАЮ, ГДЕ-ТО ТАМ ИМЕЕТСЯ ТАЧКА. ТАК ЧТО ЗАЙМИСЬ ДЕЛОМ.

Мор скорбно кивнул:

— Да, господин. Понимаю, господин. Господин?

— ДА?

— Господин, я только не понял, какое это имеет отношение к сокровенным тайнам времени и пространства.

Смерть не отрываясь изучал книгу.

— ПОЭТОМУ ТЫ ЗДЕСЬ. ЧТОБЫ УЧИТЬСЯ.

Хотя Смерть Плоского мира является, выражаясь его собственными словами, антропоморфной персонификацией, он давным-давно прекратил пользоваться традиционными конями-скелетами. Ему надоели хлопоты: приходилось без конца останавливаться, чтобы прикручивать проволокой отвалившиеся в процессе езды детали. Теперь его лошади неизменно являлись состоящими из плоти и крови животными, причём самых лучших пород.

И, как вскоре узнал Мор, кормили их от пуза.

Некоторые виды работ указывают на то, что человек продвигается вверх по служебной лестнице. Домашняя работа указывала — как бы помягче выразиться? — на нечто прямо противоположное. Но свои преимущества были и у неё: по крайней мере, работаешь в тепле, а технологический процесс не отличается сложностью и потому вполне доступен для понимания. Через некоторое время Мор вошел в ритм и начал играть внутри себя в ту игру с измерением количества выполненной работы, в которую в подобных обстоятельствах играет всякий. «Значит, так, — думал он, — я сделал почти четверть, назовем её третью. Так что когда я покончу с углом, что возле кормушки с сеном, это будет больше половины, назовем её пять восьмых, что означает ещё три полные тачки…» Одним словом, с захватывающим дух великолепием Вселенной гораздо легче иметь дело, если представляешь его как серию маленьких кусочков.

Лошадь наблюдала за Мором из своего стойла, время от времени пытаясь дружелюбно куснуть его за ухо.

Вскоре он почувствовал, что за ним наблюдает кто-то ещё. То была Изабель. Она прислонилась к полуоткрытой двери, положив подбородок на руки.

— Ты что, слуга? — спросила она.

— Нет, — Мор выпрямился. — Я подмастерье.

— Это глупо. Альберт сказал, не может быть, чтобы ты был подмастерьем.

Мор сосредоточился на закидывании полной лопаты навоза в тачку. «Ещё две лопаты, назовем их тремя, только хорошо спрессованными, и это означает четыре тачки, так и быть, пусть будет пять, прежде чем я дойду до середины…»

— Он говорит, — теперь голос Изабель звучал громче, — что подмастерья становятся хозяевами, а двух Смертей не бывает. Так что ты просто слуга и должен делать, что я тебе говорю.

«…Ещё восемь тачек будут означать, что я дойду до самой двери, что составляет почти две трети всей работы, что означает…»

— Слышал, что я сказала, мальчик?

Мор кивнул. «И затем останется ещё четырнадцать тачек, только придется назвать их пятнадцатью, потому что я плохо вычистил в углу, и…»

— Ты язык проглотил?

— Мор, — с кроткой отрешенностью произнес Мор.

Она разъяренно посмотрела на него:

— Что?

— Меня зовут Мор, — продолжал Мор. — Или Мортимер. Люди по большей части называют меня Мором. Ты хотела о чем-то со мной поговорить?

Какое-то мгновение она не находила слов. Вне себя от ярости, Изабель переводила взгляд с его лица на лопату и обратно.

— Мне сказали заняться этим, вот и все, — объяснил Мор.

— Почему ты здесь? — взорвалась она. — Зачем отец привел тебя сюда?

— Он нанял меня на ярмарке работников, — последовал ответ. — Всех ребят наняли. И меня тоже.

— И ты хотел, чтобы тебя наняли? — выпалила Изабель, словно змея метнула раздвоенный язык. — Он ведь Смерть, к твоему сведению. Мрачный Жнец. Важная персона. Он не кто-то, кем становятся. Он — тот, кем являются.

Мор сделал неопределенный жест в сторону тачки.

— Надеюсь, все обернется к лучшему, — произнес он. — Мой отец всегда говорит, что по большей части все оборачивается к лучшему.

Взяв лопату, он отвернулся, намереваясь вновь приняться за работу, и улыбнулся в спину лошади, услышав, как Изабель фыркнула и зашагала прочь.

Мор равномерно работал, преодолевая свои шестнадцатые и восьмые, четверти и трети, перекатывая тачку через двор и вываливая её содержимое в растущую кучу под яблоней.

Сад Смерти был большим, аккуратным и ухоженным. И ещё он был очень, очень черным. Трава была черной. Цветы были черными. Глянцевитыми боками поблескивали черные яблоки среди черной листвы черной яблони. Даже воздух выглядел каким-то чернильным.

По прошествии некоторого времени Мору стало казаться, что он различает — нет, даже в голове не укладывается, как это можно различать, — разные оттенки черного.

То есть это были не просто темные тона красного, зеленого и прочих цветов. Это были различные оттенки черного, все разные и в то же время — никуда от этого не денешься — черные. Он опрокинул под яблоню последнюю порцию, убрал на место тачку и вернулся в дом.

— ВХОДИ.

Смерть стоял за чем-то вроде аналоя, погруженный в изучение географической карты. Он посмотрел на Мора так, будто частично находился не здесь, а в каком-то другом месте.

— ТЫ СЛУЧАЙНО НЕ СЛЫШАЛ О ЗАЛИВЕ МЭЙНТ? — донесся из неведомых далей его голос.

— Нет, господин.

— ТАМ СЛАВНОЕ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ.

— Было?

— БУДЕТ. ЕСЛИ Я СУМЕЮ РАЗЫСКАТЬ ЭТО ЧЕРТОВО МЕСТО.

Мор зашел за аналой и всмотрелся в карту.

— Ты намерен потопить корабль? — уточнил он.

На лице Смерти отразился ужас.

— РАЗУМЕЕТСЯ, НЕТ. БУДЕТ ИМЕТЬ МЕСТО СОЧЕТАНИЕ НЕУМЕЛОГО УПРАВЛЕНИЯ КОРАБЛЕМ, НИЗКОГО УРОВНЯ ВОДЫ И ПРОТИВНОГО ВЕТРА.

— Ужасно, — едва смог выговорить подавленный Мор. — И что, многие утонут?

— ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ СУДЬБЫ, — ответствовал Смерть, поворачиваясь к расположенной за спиной этажерке и снимая тяжелый географический справочник. — Я НИЧЕГО НЕ В СИЛАХ ПОДЕЛАТЬ. А ЧТО ЭТО ЗА ЗАПАХ?

— Это от меня, — признался Мор.

— А, КОНЮШНЯ. — Смерть сделал паузу, его рука замерла на корешке книги. — И КАК ТЫ СЧИТАЕШЬ, ПОЧЕМУ Я НАПРАВИЛ ТЕБЯ В КОНЮШНЮ? ПОДУМАЙ ХОРОШЕНЬКО.

Мор колебался. Он думал на эту тему, думал очень серьезно — в промежутках между подсчетами количества тачек. Он гадал: не было ли задание предназначено для того, чтобы развить скоординированную работу рук и глаз? Или приучить к повиновению? Внушить ему важность — в человеческом масштабе — небольших задач? Заставить осознать, что даже великие люди должны начинать с самого дна?

— Я думаю… — начал он.

— ДА?

— Ну, я думаю, ты сделал это потому, что конюшня была по колено в лошадином навозе. Если уж говорить начистоту.

Смерть долго, не отрываясь, смотрел на него. Мор неловко переминался с ноги на ногу.

— АБСОЛЮТНО ВЕРНЫЙ ОТВЕТ, — слова Смерти звучали отрывисто. — ЯСНОСТЬ МЫСЛИ. РЕАЛИСТИЧНЫЙ ПОДХОД. ЧТО ОЧЕНЬ ВАЖНО ДЛЯ РАБОТЫ, ПОДОБНОЙ НАШЕЙ.

— Да, господин. Господин?

— ГМ-М? — Смерть маялся с именным указателем, пытаясь найти нужное название.

— Люди умирают все время, господин. Миллионами. У тебя не должно быть ни минуты свободной. Но…

Смерть бросил на Мора взгляд, который мальчик уже начал узнавать. Изумление в чистом виде быстро переходило в раздражение, как будто он смотрел на досадливую муху. Затем раздражение сменялось гримасой внутреннего усилия, сопровождающей признание печального факта непроходимой тупости подручного. И, наконец, наступала фаза туманного, относящегося не только к Мору, но и ко всему несовершенному миру долготерпения.

— НО?

— Я считал, что ты, так сказать, немного больше занят делом. Ну, ты понимаешь… Ты бродишь по улицам. В альманахе моей бабушки есть картинка. Ты там изображен с косой и все такое.

— А, ПОНЯТНО. БОЮСЬ, МНЕ БУДЕТ ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ ТЕБЕ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ТЫ НЕ ЗНАКОМ С ТАКИМИ ВЕЩАМИ, КАК НАПРАВЛЕННОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ И ФОКУСИРОВКА ОРБИТ, ПО КОТОРЫМ ДВИЖУТСЯ ТЕЛА.

— Думаю, я не знаком с ними.

— КАК ПРАВИЛО, МОЕ НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ ПОЯВЛЕНИЕ ОЖИДАЕТСЯ ТОЛЬКО В ОСОБЫХ СЛУЧАЯХ.

— Вроде таких, когда умирает король, я полагаю, — догадался Мор. — Я хочу сказать, король… он ведь всегда правит, даже когда занят чем-то другим. Даже во сне.

— ДОВОЛЬНО ОБ ЭТОМ. — Смерть скатал карты. — А СЕЙЧАС, МАЛЬЧИК, ЕСЛИ ТЫ ЗАКОНЧИЛ С КОНЮШНЕЙ, МОЖЕШЬ ОТПРАВИТЬСЯ К АЛЬБЕРТУ И УЗНАТЬ, НЕТ ЛИ У НЕГО ДЛЯ ТЕБЯ КАКОЙ-НИБУДЬ РАБОТЫ. А ПОТОМ, ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ, СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ МОЖЕШЬ ОТПРАВИТЬСЯ СО МНОЙ В ОБХОД.

Мор кивнул. Смерть вернулся к гигантскому тому в кожаном переплете. Он взял ручку, некоторое время взирал на неё, а затем, склонив череп набок, вновь посмотрел на Мора.

— ТЫ УЖЕ ВСТРЕЧАЛСЯ С МОЕЙ ДОЧЕРЬЮ? — поинтересовался он.

— Э-э… Да, господин. — Мор уже взялся за дверную ручку.

— ОЧЕНЬ ВОСПИТАННАЯ И МИЛАЯ ДЕВУШКА, — продолжал Смерть. — НО МНЕ КАЖЕТСЯ, ОНА ОЧЕНЬ НУЖДАЕТСЯ В КОМПАНИИ СВОЕГО ВОЗРАСТА. ЧТОБЫ БЫЛО С КЕМ ПОГОВОРИТЬ.

— Господин?

— И, РАЗУМЕЕТСЯ, В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ ВСЕ ЭТО ПЕРЕЙДЕТ К НЕЙ.

На мгновение в космических безднах его глазниц вспыхнуло что-то вроде крохотной синей сверхновой. До Мора дошло, что таким образом, несколько неловко и абсолютно неумело, Смерть пытался подмигнуть ему.

В местности, ничем не обязанной ни времени, ни пространству, не зафиксированной ни на одной карте, существующей только в тех дальних далях многократно переплетенного и запутанного космоса, которые открываются лишь немногим астрофизикам, систематически перебарщивающим с ЛСД, Мор мирно коротал дневные часы, помогая Альберту с посадкой брокколи. Капуста была черной, с оттенком багрового.

— Он старается как может, сам видишь, — произнес Альберт, размахивая тяпкой словно в подтверждение своих слов. — Вот только когда дело касается цветов, у него воображение вроде как отказывает.

— Я не уверен, что вполне понимаю, — признался Мор. — Ты хочешь сказать, все это — его рук дело?

Сразу за стеной сада местность резко падала, переходя в глубокую низину, затем вскарабкивалась вверх, превращаясь в сумрачную вересковую пустошь, а там победным маршем шла до самых гор, зубастых, точно кошачья пасть.

— Ага, — кивнул Альберт. — Не отвлекайся. Смотри, что делаешь с лейкой.

— А что здесь было раньше?

— Кто его знает, — Альберт начал новый ряд. — Твердь, я полагаю. Довольно забавное название для необработанного ничто. Сказать по правде, сработано довольно слабо. Сад ещё ничего, но горы — откровенная халтура. Стоит подойти ближе, и сразу видно: только дотронься, они разлетятся как пух. Я как-то сходил туда и посмотрел.

Мор незаметно скосил глаза на ближайшие деревья. Они выглядели похвально плотными и материальными.

— Для чего ему все это? — спросил он.

Альберт издал ворчание, выражающее недовольство.

— Знаешь, что происходит с мальчиками, которые задают чересчур много вопросов?

Мор на мгновение задумался.

— Нет, — в конце концов промолвил он. — Что?

Воцарилось молчание.

— Разрази меня гром, если я знаю, — произнес Альберт, выпрямляясь. — Наверное, они получают ответы, а затем используют их для своего блага.

— Он сказал, что сегодня вечером я могу поехать с ним.

— Ну и везунчик ты, а? — неопределенно хмыкнул Альберт, направляясь обратно к коттеджу.

— Он в самом деле создал все это? — удивился Мор, следуя за ним по пятам, словно нитка, вставленная в иголочное ушко.

— Да.

— Зачем?

— Мне кажется, ему хотелось иметь какое-то место, где бы он мог чувствовать себя как дома.

— Альберт, ты мертв?

— Я? Я что, выгляжу мертвым? — Старик фыркнул, заметив, что Мор обводит его медленным критическим взором. — Немедленно прекрати. Я так же жив, как и ты. Пожалуй, ещё поживее буду.

— Прости.

— Проехали. — Альберт отворил дверь черного хода, затем обернулся и посмотрел на Мора так доброжелательно, насколько это было в его силах. — Лучше не задавай лишних вопросов, — посоветовал он. — Ими ты огорчаешь людей. А теперь как насчет того, чтобы поджарить что-нибудь вкусненькое?

Колокольчик прозвенел, когда они играли в домино. Мор навострил уши.

— Ему понадобится лошадь, — сказал Альберт. — Пошли.

В сгущающихся сумерках они отправились в конюшню. Там Мор внимательно изучил, как старик седлает лошадь Смерти.

— Её зовут Бинки, — сообщил Альберт, подтягивая подпруги. — Никогда не знаешь, в какой момент ей взбредет в голову показать норов.

Бинки нежно покусывала его шарф.

Мору вспомнилась гравюра из бабушкиного альманаха. Гравюра находилась как раз между календарем посадок и страницей, посвященной фазам луны. Она изображала Смерть — Великого Жнеца, Пришедшего В Юдоль Скорби Собирать Свою Мрачную Жатву. Мор рассматривал её сотни раз, пока учил буквы. Картина не производила бы даже половину своего впечатления, знай неискушенный читатель, что лошадь с огнедышащими ноздрями, на которой восседает ужасный призрак, зовут Бинки.

— Я бы придумал что-нибудь вроде Клык, Сабля или Черный Бриллиант, — продолжал Альберт, — но у хозяина свои маленькие причуды. Небось ждешь не дождешься, когда поедете, а?

— Да, наверное, — несколько неуверенно произнес Мор. — Я никогда своими глазами не видел Смерть за работой.

— Не многим это удавалось, — согласился Альберт. — И уж во всяком случае, никому не сходило с рук дважды.

Мор набрал в легкие побольше воздуха и решился.

— Насчет его дочки… — начал он.

— А, ВЫ ЗДЕСЬ. ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, АЛЬБЕРТ, МАЛЬЧИК.

— Мор, — машинально поправил Мор.

Смерть широкими шагами вступил в конюшню, слегка пригибаясь, чтобы не задеть потолок. Альберт приветственно кивнул, причём, как заметил Мор, в его кивке не было ни намека на раболепие слуги. Он просто ответил на приветствие, отдавая дань формальности. Мору пару раз приходилось видеть слуг в тех редких случаях, когда отец брал его с собой в город, и Альберт ничем не напоминал людей этой профессии. Он вел себя так, словно дом на самом деле принадлежит ему, а реальный хозяин — это нечто, с чем приходится мириться, вроде лупящейся краски или пауков в уборной. Смерть, похоже, против такой позиции ничего не имел. Выглядело это так, будто все, что должно быть сказано между ним и Альбертом, было сказано давным-давно. И теперь каждый занимался своим делом с минимумом неудобств в процессе. Мор же чувствовал себя так, словно прогуливался после сильнейшей грозы. Природа отбушевала. Все вокруг чистое и умытое, воздух свеж. Ничего неприятного, но есть чувство, будто только что высвободилось колоссальное количество энергии.

К списку, который он вел внутри себя, — списку вещей, которые надо сделать, — присовокупился пункт о выяснении причин странного поведения Альберта.

— ПОДЕРЖИ, — Смерть сунул в руку Мору косу, а сам легким движением взлетел в седло.

Коса на вид казалась вполне обычной, нормальной. Если не считать лезвия: оно было таким тонким, что сквозь него можно было смотреть, — полоска бледно-голубого мерцания в воздухе, способная резать пламя и колоть звук. Мор держал косу очень осторожно.

— МОЛОДЕЦ, МАЛЬЧИК, — одобрительно произнес Смерть. — А ТЕПЕРЬ ЗАБИРАЙСЯ СЮДА. АЛЬБЕРТ, НЕ ЖДИ НАС.

Лошадь пошла легкой рысцой — со двора и в небо.

Этот момент должен был сопровождаться вспышкой, на худой конец потоком звезд. Воздуху надлежало завернуться спиралью и превратиться в облако вращающихся искр. Такие явления обычно происходят во время заурядного, набившего оскомину гиперскачка из одного измерения в другое. Но в данном случае парадом командовал Смерть, а он, как истинный художник, не нуждался в дешевых эффектах. Он проскальзывал между измерениями бесшумно, без усилий, с таким же изяществом, с каким проходил сквозь запертую дверь. Легким галопом они пересекали облачные каньоны, неслись мимо колеблющихся, точно волны, громад кучевых облаков, пока, наконец, облачные жгуты не расступились и их взорам не открылась панорама нежащегося в лучах солнечного света Диска.

— ВСЁ ПОТОМУ, ЧТО ВРЕМЯ ПОДДАЕТСЯ РЕГУЛИРОВКЕ, — ответил Смерть на удивленный вопрос Мора. — НА САМОМ ДЕЛЕ ОНО ВОВСЕ НЕ ТАК УЖ ВАЖНО.

— Я всегда считал его важным.

— ЛЮДИ ПРИПИСЫВАЮТ ЕМУ ТАКУЮ ВАЖНОСТЬ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ИМЕННО ОНИ ИЗОБРЕЛИ ЕГО, — последовал пасмурный ответ, показавшийся Мору крайне банальным.

Однако юноша решил оставить возражения при себе.

— Что мы будем делать сейчас? — спросил он.

— В КЛАТЧЕ ИДЕТ МНОГООБЕЩАЮЩАЯ ВОЙНА, — пояснил Смерть. — ЗАМЕЧЕНО НЕСКОЛЬКО ВСПЫШЕК ЧУМЫ. ИЛИ, ЕСЛИ ТЫ ПРЕДПОЧИТАЕШЬ, МОЖНО ЗАНЯТЬСЯ ОДНИМ ДОВОЛЬНО ИНТЕРЕСНЫМ ПОКУШЕНИЕМ.

— Что, убийство?

— АГА, КОРОЛЯ.

— А, короли, знаю… — произнес Мор таким тоном, как будто речь шла о чем-то хорошо известном и даже вызывающем легкое утомление.

Раз в году в Овцекряжье заходила группа бродячих или, по крайней мере, легких на подъем актеров. В представлениях, которые они давали, речь неизменно шла о королях. Они только и делали, что либо убивали друг друга, либо были убиваемы. Плели сложные и запутанные заговоры, в ходе которых одну личность обязательно (невзирая на бросающиеся в глаза различия) принимали за другую, а сыновья надежно и надолго терялись (чтобы затем, в самый драматический момент, найтись). Дежурный набор неминуемо включал в себя призраков, ведьм и, как правило, большое количество с наслаждением пускаемых в ход ядовитых и отравляющих веществ и кинжалов. Все в целом создавало впечатление, что быть королем — не синекура. Тем большее удивление вызывал тот факт, что половина действующих лиц, судя по маниакальному упорству, сгорает от желания таковыми стать. В общем-то, у Мора сложилось довольно противоречивое представление о жизни в королевском дворце. Единственная четкая идея, которую он извлек из этих представлений, состояла в том, что обитатели всяческих замков хронически недосыпают.

— Пожалуй, мне было бы очень интересно посмотреть на настоящего короля, — заявил он. — Моя бабушка говорила, они все время носят корону. Даже когда ходят в уборную.

Смерть тщательно обдумал это высказывание.

— ЧИСТО ТЕХНИЧЕСКИ НЕТ НИКАКИХ ПРИЧИН, ПРОТИВОРЕЧАЩИХ ЭТОМУ, — признал он. — ОДНАКО, ЕСЛИ ИСХОДИТЬ ИЗ МОЕГО ОПЫТА, ОБЫЧНО ЭТО НЕ ТАК.

Лошадь повернула, и под ними понеслась гигантская шахматная доска — это молниеносно перемежались темные и светлые участки равнины Сто. Это была плодородная местность, изобилующая илистыми наносами, сбегающими с покатых холмов капустными полями и аккуратными крошечными королевствами. Границы извивались, точно змеи в огороде, и были такими же ползучими. Ползучесть объяснялась теми перманентно происходящими изменениями на политической карте местности, которые привносили небольшие, чисто формальные войны, брачные договоры, сложные военные союзы и небрежные исследования очередного придворного картографа.

— Этот король, — спросил Мор, когда под ними, точно застежка-«молния», проскользнул лес, — он хороший или плохой?

— Я НИКОГДА НЕ ОЗАБОЧИВАЮСЬ ТАКИМИ ВЕЩАМИ, — последовал ответ. — ДУМАЮ, ОН НИЧЕМ НЕ ХУЖЕ ЛЮБОГО ДРУГОГО КОРОЛЯ.

— А он казнит людей? — произнес Мор и, вспомнив, с кем разговаривает, добавил: — Не при вашей чести будь сказано, конечно.

— ИНОГДА. ЕСТЬ НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ ПРИХОДИТСЯ ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ ТЫ КОРОЛЬ.

Под ними замелькал город. Его постройки скучились вокруг замка, возведенного на торчащем, точно геологический прыщ на ровном месте, скалистом возвышении. Этот гигантский кусок скалы, сообщил Смерть, изначально был частью Овцепикских гор. Сюда его принесли сползающие льдины. Дело было в те легендарные дни, когда Ледяные Великаны пошли войной на богов и в своей попытке заморозить мир сдвинули льды с места. Ледяная лавина поползла по земле, сметая и замораживая все на своем пути. Однако в конце концов Великаны сдались и погнали гигантские, поблескивающие на солнце стада обратно в укрытые островерхими хребтами земли, что лежат среди гор неподалеку от Пупа. Зачем они заварили эту кашу — для всех обитателей равнины оставалось полнейшей загадкой. Правда, среди молодого поколения Сто Лата (того самого городка, который притулился у замка) широко распространилась теория, что вся затея объясняется обуявшей Великанов жуткой скучищей: посиди-ка лет этак с тыщу среди льдов, за забором из гор — поневоле взвоешь волком и пойдешь на кого-нибудь войной!

Бинки рысью снижалась, пока не коснулась копытами плит самой высокой башни замка. Смерть спешился и велел Мору заняться лошадиной торбой.

— А люди не заметят, что здесь, наверху, пасется лошадь? — спросил Мор, когда они зашагали к заключенной в вертикальную шахту винтовой лестнице.

Смерть отрицательно покачал головой:

— А ТЫ БЫ ПОВЕРИЛ, ЧТО НА ВЕРШИНЕ ЭТОЙ БАШНИ МОЖЕТ СТОЯТЬ ЛОШАДЬ?

— Нет. Её же ни в жизнь не затащить сюда по этой лестнице.

— НУ ТАК?

— О, понял. Люди никогда не видят то, существование чего им кажется невозможным.

— МОЛОДЕЦ.

Теперь они шагали по просторному коридору, увешанному гобеленами. Из глубин своего одеяния Смерть извлек песочные часы. В тусклом свете коридора он пристально вгляделся в них.

Эти часы отличались особой тонкостью работы. Поблескивающее затейливыми гранями стекло было заключено в витиеватый футляр из благородного дерева, отделанный по краям медью. На деревянной поверхности читалась выгравированная надпись: «Король Олирв, Ублюдок».

Песок внутри часов странно поблескивал. Его оставалось самая малость.

Бормоча что-то под нос, Смерть упрятал часы обратно.

Они завернули за угол и буквально ударились о стену из звуков. Перед ними раскинулся зал, полный людей. Облака табачного дыма вместе с болтовней поднимались вверх, под самую крышу, где в густых до непроницаемости тенях еле-еле различались призрачные очертания знамен. На галерее трио менестрелей выбивалось из сил, чтобы быть услышанным, — и не преуспевало в этом. Появление Смерти никого особо не взбудоражило. Ливрейный лакей у двери повернулся, открыл было рот — и нахмурился, как будто отвлеченный внезапно пришедшей ему в голову глубокой мыслью. Несколько придворных кинули взоры в их направлении, но взгляды тут же «поплыли», когда здравый смысл победил остальные пять чувств.

— У НАС В ЗАПАСЕ ЕСТЬ НЕСКОЛЬКО МИНУТ, — произнес Смерть, подхватывая с проносимого мимо подноса бокал. — МОЖНО ПОБРОДИТЬ.

— Меня тоже не видно! — воскликнул Мор. — А я настоящий, самый что ни на есть реальный!

— РЕАЛЬНОСТЬ НЕ ВСЕГДА ТАКОВА, КАКОЙ КАЖЕТСЯ. И В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ЕСЛИ ОНИ НЕ ХОТЯТ ВИДЕТЬ МЕНЯ, ТО ТЕБЯ ТЕМ БОЛЕЕ НЕ ПОЖЕЛАЮТ ЛИЦЕЗРЕТЬ. АРИСТОКРАТЫ, МАЛЬЧИК. ОНИ СОБАКУ СЪЕЛИ НА ТОМ, ЧТОБЫ НЕ ВИДЕТЬ, НЕ ЗАМЕЧАТЬ ТОГО, ЧТО У НИХ ПОД САМЫМ НОСОМ. СЛУШАЙ, ПАРЕНЬ, А ДЛЯ ЧЕГО, КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, ЭТА ВИШНЯ НА СОЛОМИНКЕ?

— Мор, — машинально напомнил Мор.

— ВЕДЬ ДЕЛО НЕ В ТОМ, ЧТО ОНА ЧТО-ТО ПРИБАВЛЯЕТ К ВКУСУ. И КАК ЧЕЛОВЕКУ ПРИШЛО В ГОЛОВУ ВЗЯТЬ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ ИДЕАЛЬНО ПРИГОТОВЛЕННЫЙ НАПИТОК И ВСТАВИТЬ ТУДА ВИШНЮ НА СОЛОМИНКЕ?

— А чего мы ждем? — отсутствующе поинтересовался Мор.

В локоть ему врезался какой-то престарелый граф, поглядел куда угодно, только не на Мора, пожал плечами и пошел своей дорогой.

— ПРИВЫКАЙ, — Смерть указал пальцем на поднос с канапе. — Я ХОЧУ СКАЗАТЬ, ГРИБЫ — ДА, ЦЫПЛЕНОК — ДА, СМЕТАНА — ДА. Я НИЧЕГО НЕ ИМЕЮ ПРОТИВ ЛЮБОГО ИЗ ЭТИХ ВИДОВ ДОБРОЙ, НОРМАЛЬНОЙ ЕДЫ. НО ЗАЧЕМ, ВО ИМЯ ЗДРАВОГО РАССУДКА И ТРЕЗВОЙ ПАМЯТИ, СМЕШИВАТЬ ИХ ВМЕСТЕ И КЛАСТЬ В ЭТИ КРОШЕЧНЫЕ КОРЗИНОЧКИ?

— Не понял? — только и смог ответить Мор.

— ВОТ ОНИ — СМЕРТНЫЕ, — продолжал Смерть. — ВСЕ, ЧТО У НИХ ЕСТЬ, — СОВСЕМ НЕМНОГО ЛЕТ В ЭТОМ МИРЕ. И ОНИ ПРОВОДЯТ ДРАГОЦЕННЫЕ ГОДЫ ЖИЗНИ ЗА УСЛОЖНЕНИЕМ ВСЕГО, К ЧЕМУ ПРИКАСАЮТСЯ. ОЧАРОВАТЕЛЬНО. ПОПРОБУЙ КОРНИШОН.

— А где король? — продолжал гнуть свое Мор. Вытягивая шею, он смотрел поверх голов придворных.

— ВОН ТОТ МАЛЫЙ С ЗОЛОТИСТОЙ БОРОДОЙ. — С этими словами Смерть постучал по плечу одного из лакеев и, когда тот, повернувшись, принялся с озадаченным видом оглядываться вокруг, изящным движением взял с его подноса ещё один бокал, выписав в воздухе красивую дугу.

Мор бросал вокруг ищущие взгляды. Наконец его поиски увенчались успехом: он увидел окруженную небольшой группкой людей фигуру человека. Тот стоял в самом центре толпы, слегка наклонившись, чтобы лучше слышать произносимые низкорослым придворным слова. Король был высоким и грузным. На его флегматичном лице застыло выражение терпения такого калибра, которое может быть свойственно лишь наработавшейся на своем веку, всего навидавшейся и ко всему привыкшей лошади.

— Он не похож на плохого короля, — заметил Мор. — Зачем кому-то убивать его?

— ВИДИШЬ ЧЕЛОВЕКА РЯДОМ С НИМ? С УСИКАМИ И УХМЫЛКОЙ, КАК У ЯЩЕРИЦЫ? — Смерть указал на человека косой.

— Да.

— ЕГО ДВОЮРОДНЫЙ БРАТ, ГЕРЦОГ СТО ГЕЛИТСКИЙ. НЕ САМЫЙ МИЛЫЙ ИЗ ЛЮДЕЙ, — произнес Смерть. — ИЗ ТЕХ ЛОВКИХ ПРОЙДОХ, ЧТО ВСЕГДА ВЕРТЯТСЯ ПОД РУКОЙ С БУТЫЛКОЙ ЯДА В КАРМАНЕ. В ПРОШЛОМ ГОДУ БЫЛ ПЯТЫМ В ОЧЕРЕДИ ПРЕТЕНДЕНТОВ НА ПРЕСТОЛ. СЕЙЧАС УЖЕ ВТОРОЙ. ВРОДЕ КАК ПРОДВИНУЛСЯ ПО СОЦИАЛЬНОЙ ЛЕСТНИЦЕ.

Покопавшись в глубинах одеяния, Смерть опять извлек песочные часы. Там в стеклянном сосуде, заключенном в железный решетчатый футляр с шипами, тек согласно положенному курсу черный песок. Смерть произвел пробное потряхивание.

— И ПРОЖИВЕТ ЕЩЕ ЛЕТ ТРИДЦАТЬ — ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ, — вздохнул он.

— Он занимается тем, что убивает людей? — Мор покачал головой. — Нет никакой справедливости.

Смерть ответил вздохом.

— НА-КА, — кивнул он, передавая свой напиток пажу, который с удивлением обнаружил, что, откуда ни возьмись, в руке у него очутился пустой бокал. — ЕСТЬ ТОЛЬКО Я.

Он извлек из ножен меч. Его лезвие напоминало лезвие официального реквизита ведомства — косы. Такое же тонкое, как тень, и льдисто-голубое, точно крыло стрекозы. Смерть шагнул вперед.

— Я думал, ты пользуешься косой, — прошептал Мор.

— КОРОЛИ УДОСТАИВАЮТСЯ МЕЧА, — последовал ответ. — ПРАВО ЦАРСТВУЮЩИХ ДОМОВ, ПРЕРОГАТИВА.

Его свободная правая рука вновь запустила костяные персты в глубины одеяния и извлекла оттуда часы короля Олирва. В верхней половине, там, где колба переходила в узкий перешеек, сбились в микроскопическую кучку последние несколько песчинок.

— БУДЬ ВНИМАТЕЛЕН, — посоветовал Мору Смерть. — НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО ВПОСЛЕДСТВИИ ТЕБЕ БУДУТ ЗАДАВАТЬ ВОПРОСЫ.

— Подожди, — голос вконец растерявшегося Мора звучал очень жалобно. — Это несправедливо. Разве ты не можешь помешать убийству?

— СПРАВЕДЛИВОСТЬ? — удивился Смерть. — А ЧТО, КТО-ТО ГОВОРИЛ О СПРАВЕДЛИВОСТИ?

— Я хочу сказать, если тот, другой, такой…

— ПОСЛУШАЙ, СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЗДЕСЬ СОВЕРШЕННО НИ ПРИ ЧЕМ. НАМ НЕЛЬЗЯ СТАНОВИТЬСЯ НА ЧЬЮ-ЛИБО СТОРОНУ. ЕСЛИ ВРЕМЯ ПРИХОДИТ, ОНО ПРИХОДИТ. ВОТ И ВСЕ, МАЛЬЧИК.

— Мор, — простонал Мор, не отрывая взгляда от толпы.

И затем он увидел её. Случайное движение людей в толпе открыло коридор между Мором и стройной рыжеволосой девушкой. Та сидела среди женщин более старшего возраста, расположившихся за спиной короля. Слово «красивая», пожалуй, не вполне к ней подходило, поскольку у девицы имелся явный перебор по части веснушек и, честно говоря, костлявости. Но её вид вызвал у Мора шок, который раскалил докрасна заднюю часть его мозга и, мерзко хохоча, загнал онемевшее орудие мыслительного процесса под ложечку его обладателя.

— ПОРА. — Смерть слегка подтолкнул Мора острым локтем. — СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ.

Смерть зашагал в направлении короля, слегка подбрасывая в руке меч, словно взвешивая. Мор замигал и двинулся за ним. На какое-то мгновение взгляд девушки пересекся с его взглядом, тут же ушел в сторону, но затем вернулся. Её глаза поворачивались точно на шарнирах и тащили за собой голову. Она чуть не свернула себе шею, рот начал раскрываться, готовый исторгнуть «о!» ужаса.

Позвоночник Мора расплавился. Он бегом бросился к королю.

— Будьте осторожны! — пронзительно закричал он. — Вам угрожает огромная опасность!

В то же мгновение воздух загустел, превратившись в густую патоку. Мир, уподобившийся бреду жертвы солнечного удара, наполнился синими и пурпурными тенями. Звуки становились все тише и тише, замирая, пока шум пира не превратился в отдаленный шелест — так слышна музыка из наушников, когда они надеты на другого человека. Мор увидел Смерть. Тот стоял совсем рядом с королем, точно близкий его товарищ, устремив взгляд наверх, на…

На галерею с менестрелями.

Мор увидел лучника, увидел лук, а затем — выпущенную стрелу. И вот она уже летит, рассекая густой воздух со скоростью больной змеи. Как ни медлителен был её полет, Мору не удалось обогнать её. Казалось, прошли часы, прежде чем он смог совладать с налившимися свинцом ногами. Но в конце концов ему удалось добиться того, чтобы обе ноги коснулись пола одновременно. Изо всех сил оттолкнувшись, он придал телу все ускорение, на какое был способен.

И медленно завращался в воздухе.

— ИЗ ЭТОГО ВСЕ РАВНО НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ, — произнес Смерть без тени вражды или осуждения. — ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ ПОПЫТАТЬСЯ ЧТО-ТО ИЗМЕНИТЬ ВПОЛНЕ ЕСТЕСТВЕННО. НО НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

Словно во сне, Мор плыл сквозь молчащий мир…

Стрела попала в цель. Смерть, ухватившись за меч двумя руками, сделал широкий замах. Еле видное лезвие мягко прошло сквозь шею короля, не оставив и следа. Мору, который медленно, вращаясь по спирали, плыл по сумрачному миру, показалось, будто упала призрачная тень.

Этой тенью никак не мог быть король, поскольку он по-прежнему стоял на прежнем месте, его крупная фигура явственно выделялась на фоне толпы. С выражением крайнего удивления он смотрел прямо на Смерть. Возле ног правителя покоилось сумрачное, похожее на темноватый сгусток нечто. На это нечто люди, находящиеся даже далеко от короля, реагировали ошеломленными восклицаниями и воплями.

— ХОРОШАЯ РАБОТА, ЧИСТАЯ, — раздался голос Смерти. — СО ЗНАТЬЮ ВЕЧНО ПРОБЛЕМЫ. ОНИ УПОРНЕЕ ЦЕПЛЯЮТСЯ ЗА ЖИЗНЬ. СРЕДНИЙ КРЕСТЬЯНИН, ТАК ТОТ ПРОСТО ЖДЕТ НЕ ДОЖДЕТСЯ ПОКИНУТЬ ЭТОТ МИР.

— Какого черта, кто ты такой? — воскликнул король. — Что ты здесь делаешь? А? Охрана! Я треб…

Тут до него дошло. Сообщение, передаваемое зрением его мозгу, наконец достигло цели. И Мор не мог скрыть глубокого уважения, которое внушила ему реакция короля. Король Олирв держался на престоле в течение многих лет. И даже сейчас, будучи мертвым, сумел повести себя достойно.

— А, — промолвил он, — все понятно. Не ожидал увидеть тебя так скоро.

— ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, — поклонился Смерть, — МЕНЯ РЕДКО КОГДА ЖДУТ.

Король огляделся. Он находился в озаренном тусклым светом мире теней. Здесь царила тишина. Но за его пределами ощущались бурное движение и шум. Сюда, однако, доносились лишь бледные отголоски.

— Это я здесь внизу, да?

— БОЮСЬ, ЧТО ТАК, СИР.

— Чистая работа. Выстрел из лука?

— ДА. А ТЕПЕРЬ, СИР, ЕСЛИ НЕ ВОЗРАЖАЕТЕ…

— Кто это сделал? — вопросил король.

Смерть помедлил с ответом.

— НАЕМНЫЙ УБИЙЦА ИЗ АНК-МОРПОРКА, — произнес он.

— Хм-м… Умно. Сто Гелитского можно поздравить. А я тут накачиваюсь противоядиями. Но от холодной стали противоядия не существует, не правда ли? А?

— ИСТИННАЯ ПРАВДА, СИР.

— Старая добрая веревочная лестница и быстрый скакун, ждущий у подъемного моста?

— ПОХОЖЕ НА ТО, СИР, — согласился Смерть, мягко беря тень короля за руку. — ЕСЛИ ЭТО ПОСЛУЖИТ УТЕШЕНИЕМ, ТО КОНЬ ДОЛЖЕН БУДЕТ ПОСПЕШИТЬ.

— Э-э?

Смерть позволил застывшей улыбке сделаться чуть-чуть шире.

— У МЕНЯ НАЗНАЧЕНА ВСТРЕЧА С ЕГО ВСАДНИКОМ ЗАВТРА УТРОМ В АНКЕ, — объяснил он. — ПОНИМАЕТЕ, ГЕРЦОГ СОБРАЛ ЕМУ КОЕ-ЧТО ПОЕСТЬ НА ДОРОЖКУ.

Король, чье выдающееся соответствие занимаемой должности подразумевало отсутствие легкости на подъем, некоторое время размышлял над этой новостью. Затем отрывисто рассмеялся. Тут он впервые за все время заметил Мора.

— А это кто? — осведомился он. — Тоже мертвый?

— МОЙ УЧЕНИК, — махнул рукой Смерть. — РАСТЕТ НЕ ПО ДНЯМ, А ПО ЧАСАМ. ИЗ НЕГО ВЫЙДЕТ ХОРОШИЙ СОБЕСЕДНИК, ИЗ ЭТОГО ЗАМОРЫША.

— Мор, — машинально поправил Мор.

Звуки разговора создавали завихрения в вязком воздухе. Струи голосов омывали Мора. Но все его внимание было захвачено окружающим — он не мог оторвать взгляд от невероятной сцены. Как зачарованный, он смотрел то на Смерть, выглядевшего весьма плотным и реальным, то на короля, вид которого на удивление соответствовал мертвецу. Тогда как весь остальной мир представлял собой смутную массу скользящих теней. Фигуры склонялись над рухнувшим и тяжело осевшим телом, проходили сквозь Мора, точно были не более материальны, чем туман.

Поразившая Мора девушка рыдала, упав на колени.

— Это моя дочь, — объяснил король. — Мне должно быть грустно. Почему я не чувствую ничего подобного?

— ЧУВСТВА ОСТАЛИСЬ ТАМ. ЭТО ВЕДЬ ВОПРОС ЖЕЛЕЗ.

— А… Полагаю, причина именно в этом. Она нас не видит, не так ли?

— НЕТ.

— И, наверное, нет никакой возможности?..

— НИКАКОЙ, — ответствовал Смерть.

— Просто ей предстоит стать королевой, и если бы я мог…

— УВЫ.

Девушка посмотрела наверх, её взгляд прошел сквозь Мора. Он наблюдал, как герцог приблизился к ней и утешающе положил на плечо руку. На губах этого человека блуждала легкая улыбка. Так своими песочными гребешками улыбаются отмели в ожидании неосторожных кораблей.

— Ты вряд ли меня услышишь, — сказал Мор. — Но не доверяй ему!

Девушка воззрилась на Мора, напряженно щуря глаза, так что её лицо сложилось в гримаску. Он потянулся к ней — только чтобы увидеть, как его рука прошла прямо сквозь её ладонь.

— ПОШЛИ, МАЛЬЧИК. НЕКОГДА МЕДЛИТЬ.

Его плечо крепко сжали пальцы Смерти — жест, как ощутил Мор, не лишенный симпатии. С неохотой оторвав взгляд от девушки, он последовал за Смертью и королем.

Те прошли сквозь стену. Только оказавшись на полпути к препятствию, Мор осознал, что ходить сквозь стены невозможно.

Самоубийственная логичность этого факта едва не погубила его. Он успел ощутить леденящий холод камня, но тут в ушах у него прозвучал голос:

— СМОТРИ НА ЭТО СЛЕДУЮЩИМ ОБРАЗОМ. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТОБЫ СТЕНА БЫЛА ЗДЕСЬ, ИНАЧЕ ТЫ БЫ НЕ ПРОШЕЛ СКВОЗЬ НЕЕ. ТЫ СПОСОБЕН ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ ЭТО, МАЛЬЧИК?

— Мор, — поправил Мор.

— ЧТО?

— Меня зовут Мор. А ещё Мортимер, — произнес Мор рассерженно, пропихиваясь вперед.

Холод остался позади.

— ЕСТЬ! НЕ ТАК УЖ И ТРУДНО, ВЕРНО?

Мор смерил взглядом коридор. Похлопал ладонью по стене, испытывая её на твердость. Все говорило о том, что он прошел сквозь неё. Однако сейчас она казалась достаточно монолитной, и вкрапленные в неё крошки слюды словно подмигивали, отражая лучики света.

— Как тебе это удается? — произнес он. — Как мне это удалось? Это что, волшебство?

— ВОЛШЕБСТВО ЗДЕСЬ НИ ПРИ ЧЕМ, МАЛЬЧИК. КОГДА ТЫ СМОЖЕШЬ ПРОДЕЛЫВАТЬ ЭТО САМОСТОЯТЕЛЬНО, МНЕ БОЛЬШЕ НЕЧЕМУ БУДЕТ ТЕБЯ УЧИТЬ.

Король, смотревшийся теперь более размыто (как будто прохождение сквозь стену способствовало рассеиванию частиц, из которых он состоял), произнес:

— Впечатляет. Кстати, кажется, я таю.

— ПРОИСХОДИТ ОСЛАБЛЕНИЕ МОРФОГЕНЕТИЧЕСКОГО ПОЛЯ, — последовал ответ.

— И что это такое? — Голос короля звучал не громче шепота.

— ЭТО СЛУЧАЕТСЯ СО ВСЕМИ. ПОСТАРАЙТЕСЬ РАССЛАБИТЬСЯ И ПОЛУЧАТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ.

— Как? — Голос скользнул, словно легкая тень в воздухе.

— ПРОСТО БУДЬТЕ САМИМ СОБОЙ.

В этот момент фигура короля начала оседать. Бывший монарх все уменьшался и уменьшался, пока его поле наконец не сжалось в крохотную сверкающую точку. Все произошло столь стремительно, что Мор едва успел заметить превращение. От призрака до пылинки — и все за полсекунды, с еле слышным вздохом.

Смерть мягким движением подхватил поблескивающую точку и бережно спрятал в бездонных глубинах своего одеяния.

— Что с ним произошло? — спросил Мор.

— ЭТО ВЕДОМО ТОЛЬКО ЕМУ ОДНОМУ. ПОШЛИ.

— Моя бабушка говорит, что умереть — это вроде как заснуть, — добавил Мор с тенью надежды в голосе.

— ПО ЭТОМУ ПОВОДУ НИЧЕГО СКАЗАТЬ НЕ МОГУ. НЕ ПРОБОВАЛ НИ ТОГО НИ ДРУГОГО.

Мор на прощание окинул взглядом обстановку. Через распахнутые настежь двери валом валили придворные. Две женщины постарше предпринимали попытки утешить принцессу, однако та вышагивала так стремительно, что им оставалось лишь подпрыгивать у неё за спиной подобно паре суетливых воздушных шариков. Повернув в другой коридор, троица исчезла из поля зрения Мора.

— УЖЕ КОРОЛЕВА, — в голосе Смерти послышались одобрительные нотки. Он всегда ценил стиль.

Только когда они вышли на крышу, Смерть заговорил вновь.

— ТЫ ПЫТАЛСЯ ПРЕДУПРЕДИТЬ ЕГО, — заявил он, отвязывая торбу от морды Бинки.

— Да, господин. Прошу прощения.

— НЕЛЬЗЯ ВМЕШИВАТЬСЯ В СУДЬБУ. КТО ТЫ ТАКОЙ, ЧТОБЫ СУДИТЬ, КОМУ ЖИТЬ, А КОМУ УМЕРЕТЬ?

Смерть пристально наблюдал за выражением лица Мора.

— ТОЛЬКО БОГАМ ДОЗВОЛЕНО ЭТО, — добавил он. — ИСПРАВЛЕНИЕ СУДЬБЫ ОДНОГО-ЕДИНСТВЕННОГО ЧЕЛОВЕКА МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К УНИЧТОЖЕНИЮ ВСЕГО МИРА. ПОНИМАЕШЬ?

Мор удрученно кивнул:

— Ты отошлешь меня обратно домой?

Наклонившись, Смерть подхватил юношу и с размаху усадил за седло.

— ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ТЫ ПРОЯВИЛ СОСТРАДАНИЕ? НЕТ. ХОТЯ МОГ БЫ ЭТО СДЕЛАТЬ, ПРОЯВИ ТЫ УДОВОЛЬСТВИЕ. НО ТЫ ДОЛЖЕН НАУЧИТЬСЯ СОСТРАДАНИЮ, ПОДОБАЮЩЕМУ НАШЕМУ РЕМЕСЛУ.

— И в чем же оно выражается?

— В ОСТРОТЕ ЛЕЗВИЯ.

Дни проходили один за другим, хотя, спроси Мора, сколько их минуло, он не сумел бы дать точный ответ. Сумрачное солнце мира Смерти регулярно откатывало обязательную программу на небосклоне. Однако в своих посещениях пространства смертных, этой юдоли скорби, Смерть, по всей видимости, не придерживался какой-либо определенной системы. Не ограничивался он также королевскими чертогами и полями сражений: большинство личных визитов наносилось вполне обычным людям.

На стол подавал Альберт. Он много улыбался своим мыслям, а говорил мало. Изабель большую часть времени проводила у себя в комнате или каталась на своем пони по заросшим черным вереском торфяникам, лежащим сразу за домом. Вид девушки со струящимися и развевающимися на ветру волосами производил бы большее впечатление, будь она более умелой наездницей, будь пони покрупнее или обладай она волосами того сорта, что струятся естественным образом. Одни волосы имеют это свойство, другие — нет. Её волосы такого свойства не имели.

Когда Мор не сопровождал хозяина в исполнении того, что Смерть называл Обязанностями, то помогал Альберту, находил себе другую работу либо в саду, либо в конюшне или исследовал обширную библиотеку Смерти. Он поглощал книги со скоростью, характерной для тех, кто впервые открыл магию написанного слова.

Разумеется, большая часть книг в библиотеке представляла собой биографии.

И все из них были необычными. Они писали сами себя. Ясно, что уже умершие люди исписали свои книги от корки до корки, в то время как ещё не родившимся лишь предстоит заполнить пустые страницы. Но что касается тех, кто посередине… Тут Мор кое-что заметил. Он помещал в книгу закладку, а потом читал появившиеся строки. По его оценке, количество новых абзацев в некоторых книгах возрастало со скоростью до четырех-пяти абзацев ежедневно. Почерка он не узнавал.

Наконец он собрался с духом.

— ЧТО? — ошеломленно, не веря своим ушам, переспросил Смерть, восседающий за огромным резным столом.

В руках он вертел ножик для разрезания страниц. Ножик был в форме косы.

— Выходной день, — повторил Мор.

Комната внезапно увеличилась в размерах, став угнетающе большой. А сам Мор показался себе очень уязвимым.

— НО ДЛЯ ЧЕГО? — произнес Смерть. — ТЫ ЖЕ НЕ НА ПОХОРОНЫ БАБУШКИ СОБРАЛСЯ, — добавил он. — ИНАЧЕ Я БЫЛ БЫ В КУРСЕ.

— Я просто хочу, ну, выйти наружу, пообщаться с людьми… — ответил Мор, пытаясь переглядеть неотступный и пронизывающий синий взгляд.

— НО ТЫ ОБЩАЕШЬСЯ С ЛЮДЬМИ КАЖДЫЙ ДЕНЬ, — возразил Смерть.

— Да, знаю, но только, как бы это сказать, не очень подолгу, — попытался объяснить Мор. — Я имею в виду, хотелось бы повстречаться с кем-нибудь, чья вероятная продолжительность жизни превышает пару-другую минут. Господин, — прибавил он.

Смерть забарабанил пальцами по столу, издавая звук, сильно смахивающий на чечетку, которую отбивают на чердаке оживляющиеся с приходом ночи мыши. Одарил Мора ещё несколькими секундами пристального взгляда. От его внимания не ускользнуло, что у мальчика теперь торчит гораздо меньше локтей, чем, как он помнил, торчало раньше. Кроме того, Мор держался более прямо и запросто употреблял выражения вроде «вероятная продолжительность». Это все библиотека.

— НУ ХОРОШО, — с неохотой проговорил Смерть. — НО МНЕ КАЖЕТСЯ, ВСЕ, ЧТО ТЕБЕ НАДО, ТЫ МОЖЕШЬ ПОЛУЧИТЬ ПРЯМО ЗДЕСЬ. ОБЯЗАННОСТИ НЕ СЛИШКОМ ОБРЕМЕНИТЕЛЬНЫ ДЛЯ ТЕБЯ?

— Нет, господин.

— У ТЕБЯ ЕСТЬ ХОРОШАЯ ЕДА, ТЕПЛАЯ ПОСТЕЛЬ И СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ. КРОМЕ ТОГО, ТЕБЯ ОКРУЖАЮТ ЛЮДИ ТВОЕГО ВОЗРАСТА.

— Прошу прощения, господин? — не понял Мор.

— МОЯ ДОЧЬ, — пояснил Смерть. — ТЫ ВЕДЬ УЖЕ ПОЗНАКОМИЛСЯ С НЕЙ?

— О! Да, господин.

— В НЕЙ МНОГО ДУШЕВНОЙ ТЕПЛОТЫ. НАДО ТОЛЬКО УЗНАТЬ ЕЕ ПОБЛИЖЕ.

— Уверен, что это так, господин.

— И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ТЫ ЖЕЛАЕШЬ ПОЛУЧИТЬ, — Смерть выцеживал слова со скоростью, диктуемой отвращением, — ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ?

— Да, господин. Если ничего не имеешь против, господин.

— ОЧЕНЬ ХОРОШО. ДА БУДЕТ ТАК. ДО ЗАХОДА СОЛНЦА МОЖЕШЬ БЫТЬ СВОБОДНЫМ.

Раскрыв громадный гроссбух, Смерть вооружился ручкой и принялся писать. Время от времени он отрывался, чтобы перекинуть костяшки на счетах.

Через минуту он поднял глазницы.

— ТЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ, — заметил он. — ПРИЧЕМ В СВОЕ ДРАГОЦЕННОЕ СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ, — кисло, словно ощущая привкус только что проглоченного лимона, добавил он.

— Э-э, — произнес Мор. — А люди смогут видеть меня, господин?

— ДУМАЮ, ДА. УВЕРЕН. ЕСТЬ ЕЩЕ ЧТО-НИБУДЬ, ЧЕМ БЫ Я МОГ ПОМОЧЬ ТЕБЕ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТЫ ОТПРАВИШЬСЯ ПРЕДАВАТЬСЯ РАСПУТСТВУ?

— Да, господин, ещё одно, господин. Я не знаю, как попасть в мир смертных, господин, — отчаянно закончил Мор.

Смерть шумно вздохнул и выдвинул ящик письменного стола.

— ПРОСТО ПОЙДИ ТУДА.

Мор с несчастным видом кивнул и отправился в долгий путь к входной двери. Когда он потянул дверь на себя, Смерть кашлянул.

— МАЛЬЧИК! — позвал он и кинул какой-то предмет.

Тот пролетел через всю комнату.

Мор машинально подхватил предмет — как раз в тот момент, когда дверь с громким скрипом распахнулась.

Дверного проема больше не существовало. Толстый ковер, в котором тонули ноги, превратился в грязный булыжник. Белый день обрушился на него Краепадом сверкающего, как ртуть, света.

— Мор, — представился Мор, обращаясь к мирозданию в целом.

— Что? — переспросил оказавшийся поблизости лоточник.

Мор ошарашенно закрутил головой. Он находился на рыночной площади, до отказа набитой людьми и животными. Продавалось все, что только можно продать, — от иголок до спасения души (последнее за разумную цену обеспечивали несколько странствующих пророков). Шум стоял такой, что всякий разговор не на уровне оглушающих воплей становился невозможным.

Мор постучал лоточника по пояснице.

— Ты меня видишь? — требовательно осведомился он.

Лоточник, прищурившись, окинул его критическим взглядом.

— Вроде да, — подтвердил он. — Или кого-то, очень похожего на тебя.

— Благодарю, — произнес Мор, испытывая огромное облегчение.

— Не за что. Я уйму народа вижу каждый день, причём совершенно бесплатно. Шнурки для ботинок купить не желаешь?

— Думаю, нет, господин, — ответил Мор. — А где я нахожусь?

— Ты не знаешь?

Люди, стоящие у соседнего лотка, стали бросать на Мора внимательные взгляды. Надо было срочно придумать подходящее объяснение. Голова у Мора заработала на полную катушку.

— Мой хозяин много путешествует, — сообщил он, что было чистой правдой. — Мы приехали сюда вчера вечером, и я заснул в повозке. А сегодня мне дали выходной.

— А-а, — протянул лоточник. — Тогда понятно. — Он заговорщицки перегнулся через прилавок. — Ищешь, где бы повеселиться? Могу устроить.

— Мне бы куда больше хотелось узнать, где я очутился, — выдал заветную мысль Мор.

Такое неведение до крайности ошеломило его собеседника.

— Это же Анк-Морпорк, — сказал он. — Его любой узнает. Да ты нюхни. По запаху чувствуется.

Мор втянул носом воздух. Городской воздух отдавал чем-то весьма специфическим. У вас сразу возникало чувство, что этот воздух видал виды. С каждым новым вздохом вы все прочнее укоренялись в убеждении, что рядом с вами — прямо под боком — находятся тысячи людей, причём чуть ли не у каждого имеются подмышки.

Лоточник изучал Мора критическим взглядом, отмечая про себя бледность его лица и хорошо скроенную одежду. Довольно странное впечатление складывалось от присутствия этого юноши. Вроде как находишься рядом со сжатой пружиной.

— Слушай, я тебе прямо скажу, — произнес лоточник, сделав свои выводы. — Если хочешь, объясню, как пройти к отличному борделю.

— Я уже обедал, — невпопад отозвался Мор. — Но не мог бы ты сказать, где располагается городок под названием Сто Лат?

— Это миль двадцать в сторону Пупа. Но такому молодому человеку, как ты, там делать нечего, — торговец так и сыпал словами. — Я знаю, ты гуляешь сам по себе, хочешь пережить что-то новое, возбуждающее, жаждешь романтики…

Тем временем Мор развязал мешочек, который кинул ему напоследок Смерть. Тот оказался набитым золотыми монетами.

В его сознании опять возник образ бледного юного лица под копной рыжих волос. Эта девушка каким-то образом поняла, что он был там. Рассеянные чувства, преследовавшие его последние несколько дней, внезапно сфокусировались в острие действия.

— Мне нужна, — твердо произнес он, — очень быстрая лошадь.

Спустя пять минут Мор заблудился.

Он очутился в самом сердце Анк-Морпорка, во внутренней части города, более известной под именем Тени. Все говорило за то, что территория нуждается в экстренной помощи — либо со стороны властей, либо со стороны поджигателя: на выбор. Охарактеризовать место как «грязное» можно было с натяжкой, которую это слово не выдержало бы. Состояние выходило за рамки тривиальных убожества и запущенности и там, за этими рамками, посредством некоего эйнштейновского изменения направления движения достигало таких высот величественной кошмарности, что этим оставалось лишь гордиться, как гордятся удостоившимся государственной премии архитектурным сооружением. И выражение гордости не сходило с лица этого утопающего в отбросах делового и культурного центра. Шум царил оглушающий, воздух от жары таял, а пахло, как в заваленном коровьим навозом стойле.

В общем и целом это был не столько городской район, сколько экологический объект — что-то вроде стоящего на земле кораллового рифа. Здесь обитали люди, человекообразные эквиваленты омаров, кальмаров, креветок. И акул.

Утратив всякую надежду сориентироваться, Мор бродил по петляющим улочкам. Любое парящее на высоте крыш существо обязательно заметило бы, что вслед за юношей движется толпа совершенно определенного свойства. Создавалось отчетливое впечатление, что множество людей стремятся как бы невзначай сойтись в одной точке-мишени. И парящее на высоте крыш существо пришло бы к справедливому заключению, что вероятная продолжительность жизни «золотоносного» Мора приблизительно та же, что у трехногого дикобраза, забредшего на шестирядный автобан.

Для читателя, вероятно, уже стало очевидным, что Тени были не из тех мест, где живут приличные граждане или натурализовавшиеся чужеземцы. По большей части здесь обитали натурализовавшиеся в данной среде животные. Периодически Мор предпринимал попытки завязать разговор с целью выяснить, где можно найти хорошего торговца лошадьми. В ответ представитель местной фауны обычно бормотал что-то неразборчивое и торопился прочь. Эта загадочная на первый взгляд торопливость объяснялась тем, что у любого существа, желающего прожить (точнее, протянуть) в Тенях больше, чем, скажем, часа этак три, развивались очень (ну очень) специфические чувства. При приближении к Мору эти чувства начинали буквально вопить, и любой натурализовавшийся представитель в здравом уме и трезвой памяти не рискнул бы ошиваться рядом с Мором дольше, чем крестьянин под высоким деревом в грозовую погоду.

Итак, Мор приблизился наконец к реке Анк, величайшей из всех рек. Она медленно тащила отяжелевшие от равнинных наносов и ила воды ещё до того, как втекала в город. А уж к тому времени, когда она доползала до Теней, по этой воде прошел бы даже самый закоренелый агностик. Утонуть здесь было трудно, легче было умереть от удушья.

Мор с сомнением воззрился на поверхность реки. Она, кажется, двигается. А вот и пузырьки показались. Да, это, наверное, вода.

Он вздохнул и направился прочь.

За спиной у него возникли три человека. Они напоминали булыжники, вынутые из каменной кладки. Выражение их лиц было тяжелым и флегматичным, характерным для профессиональных головорезов. В любом повествовании появление подобных персонажей означает, что герою настало время подвергнуться некоторой опасности, хотя и не слишком серьезной, поскольку дураку ясно, что вскорости головорезам предстоит невероятно удивиться.

Они бросали на Мора косые злобные взгляды. Это у них получалось классно. На этом они прямо-таки собаку съели.

Один из них вытащил нож и начал выписывать в воздухе небольшие круги. Головорез медленно приближался к Мору, в то время как двое его товарищей держались позади, для аморальной поддержки.

— Гони деньги, — проскрежетал он.

Рука Мора легла на привязанный к поясу мешочек.

— Минутку, — сказал он. — А что произойдет потом?

— Чего?

— Речь идёт о моем кошельке или о моей жизни? — уточнил Мор. — Грабителям полагается выдвигать такое требование: «Кошелек или жизнь». Я читал об этом в одной книжке.

— Возможно, возможно, — уступил грабитель. Он почувствовал было, что утрачивает инициативу, но тут же сориентировался. — С другой стороны, это ведь могут быть и кошелек, и жизнь. Так сказать, стрельба дуплетом. А? — Он посмотрел на стоящих по бокам подельников. Те словно по команде захихикали.

— В таком случае… — с этими словами Мор принялся подбрасывать мешочек в руке, примеряясь к броску.

Он намеревался зашвырнуть монеты как можно дальше в Анк, хотя налицо была серьезная вероятность отскакивания.

— Эй, ты что это делаешь?! — воскликнул грабитель.

Он рванулся было вперед, но резко затормозил, когда Мор угрожающе замахнулся мешком.

— Я смотрю на происходящее следующим образом, — произнес Мор. — Если вы все равно меня убьете, то какой мне тогда толк в деньгах? Я могу совершенно спокойно от них избавиться. Так что решение полностью за вами.

Для пущей наглядности он извлек из мешочка одну монету и щелчком отправил её в полет. Вода приняла подношение с горестным сосущим звуком. Грабители содрогнулись.

Главный головорез посмотрел на мешочек. Затем на свой нож. Затем на лицо Мора. Затем на своих товарищей.

— Ты извини… — произнес он, и они сгрудились, чтобы посовещаться.

Мор зрительно оценил расстояние до ближайшего поворота. Нет, не получится. А если даже и получится, эти типы выглядят так, как будто преследование людей было ещё одной вещью, на которой они собаку съели. Однако непривычная логика жертвы привела их в некоторое замешательство.

Главный повернулся обратно к Мору. Словно ставя точку, посмотрел на двух подельников. Те с решительным выражением закивали.

— Я так думаю, мы прикончим тебя и попробуем заполучить деньги, — сообщил он. — Нельзя допустить, чтобы фокусы вроде этого распространились.

Его дружки вытащили ножи. Мор сглотнул.

— Этот шаг может оказаться неразумным, — предупредил он.

— Почему?

— Ну, начать с того, что мне это не нравится.

— А тебе это и не должно нравиться. Твое дело, — грабитель придвинулся ближе, — умереть.

— Не думаю, что пришло моё время, — попятился Мор. — Я уверен, в таком случае меня поставили бы в известность.

— Как это? — удивился головорез, уже по горло сытый всякими рассуждениями. — Мы же тебя сразу поставили в известность. О, вонючий слоновый навоз!

Дело в том, что Мор отступил ещё на шаг. И прошел сквозь стену.

Главный грабитель воззрился испепеляющим взором на непроницаемый камень, поглотивший Мора. Затем отшвырнул нож.

— Ну… мать, — заявил он. — Это …ный волшебник. Ненавижу …ных волшебников.

— Тогда тебе не стоит… их, — пробормотал под нос один из его приспешников.

— Эй, да он ведь сквозь стену прошел! — выдал третий участник банды, туговато соображающий.

— И к тому же мы потратили на него чертову уйму времени, — пробурчал второй. — Ну и умник же ты, Чесночная Сардина. Я предупреждал, что, по-моему, он волшебник, только волшебники разгуливают здесь сами по себе. Разве я не говорил, что он похож на волшебника? Я говорил…

— Сильно много ты говоришь, — угрожающе пробурчал главный.

— Я видел это, он прошел прямо сквозь стену, вон там…

— Да?

— Да!

— Прямо сквозь неё, разве вы не видели?

— Ну ты остер! Думаешь, сумеешь со мной потягаться?

— Уж потягаюсь!

Главный, одним гибким движением метнувшись к земле, выдернул из неё нож.

— Так же остер, как это перо?

Третий грабитель уперся руками в стену и что было силы несколько раз пнул камень, не обращая внимания на звуки потасовки и сдавленное бульканье за спиной.

— Угу, с этой стеной все в порядке, — констатировал он. — Если я хоть раз видел стену, то это самая что ни на есть стена. Как, по-вашему, они это делают, а, ребята? Ребята?

Он споткнулся о распростертые тела.

— Ох, — только и сумел произнести грабитель. Как медленно ни работали его мозги, даже их скорости хватило, чтобы осознать кое-что очень важное, а именно: он находится на задворках Теней, и при этом в полном одиночестве. Поэтому он рванул с места в карьер и остановился только на изрядном расстоянии от места происшествия.

Смерть неторопливо вышагивал по выложенному плитками полу комнаты с аккуратными рядами жизнеизмерителей на полках. Песочные часы с легким шумом выполняли свою непрекращающуюся работу. Альберт с добросовестным видом следовал за ним, неся открытый гроссбух.

Раздался рев. Ревело и рокотало отовсюду, точно их захватил огромный серый водопад шума.

Его источником были теряющиеся в бесконечности ряды песочных часов, отсчитывающих быстротечные песчинки-секунды жизни смертных. Это был тяжкий звук, сумрачный и глухой. Он изливался, как едкая горчица на сверкающий взбитыми сливками и политый малиновым вареньем пудинг человеческой души.

— ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, — высказался Смерть. — ПОЛУЧАЕТСЯ ТРОЕ. СПОКОЙНАЯ НОЧЬ.

— Это будут тетушка Хэмстринг, в очередной раз аббат Лобсанг и принцесса Кели, — произнес Альберт.

Смерть посмотрел на три пары песочных часов, которые держал в руке.

— Я ПОДУМЫВАЛ ПОСЛАТЬ ПАРЕНЬКА, — сообщил он.

Альберт сверился с гроссбухом.

— Ну, с тетушкой особых проблем не будет, да и у аббата есть опыт, что называется. За принцессу обидно. Всего пятнадцать лет. Могут возникнуть сложности.

— ДА. ЖАЛЬ.

— Хозяин?

Смерть стоял с третьими часами в руке, задумчиво уставившись на игру света на поверхности стекла. Он вздохнул.

— ТАКАЯ ЮНАЯ…

— Ты хорошо себя чувствуешь, хозяин? — искренне забеспокоился Альберт.

— ВРЕМЯ ПОДОБНО ВЕЧНОМУ ПОТОКУ, КОТОРЫЙ несёт ВСЕХ СВОИХ…

— Хозяин!

— ЧТО? — Смерть резко очнулся от дурманящего сна.

— Ты переработал, хозяин, от этого-то все и…

— ПОСЛУШАЙ, ЧТО ЗА ВЗДОР ТЫ ТУТ НЕСЕШЬ?

Пожав плечами, Альберт уткнулся носом в книгу.

— Хэмстринг — ведьма, — сообщил он. — Она может выказать раздражение, если ты пошлешь Мора.

Все практикующие магию обладали одинаковым правом. Когда их время истекало, а вместе с ним «истекал» и песок в индивидуальных часах, они могли потребовать, чтобы их забрал Смерть собственной персоной, а не мелкие должностные лица из его ведомства.

Смерть, казалось, не слышал Альберта. Он вновь не отрываясь смотрел на часы принцессы Кели.

— ЧТО ЭТО ЗА ОЩУЩЕНИЕ ВНУТРИ ГОЛОВЫ, ОЩУЩЕНИЕ ТОСКЛИВОГО СОЖАЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ ТОГО, ЧТО ВСЕ УСТРОЕНО ТАК, КАК, ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, УСТРОЕНО?

— Печаль, хозяин. Мне так кажется. А насчет…

— Я ЕСТЬ ПЕЧАЛЬ.

Альберт как говорил, так и замер с открытым ртом. В конце концов он овладел собой на время, достаточно длительное, чтобы выпалить:

— Хозяин, мы говорили о Море!

— О КАКОМ МОРЕ?

— Твоем ученике, хозяин, — терпеливо, словно разговаривая с малым ребенком, напомнил Альберт. — Высокий такой паренек.

— РАЗУМЕЕТСЯ. ЕГО МЫ И ПОШЛЕМ.

— А он готов работать соло, хозяин? — с сомнением в голосе спросил Альберт.

Смерть задумался.

— ОН СПРАВИТСЯ, — наконец произнес он. — ОН СООБРАЗИТЕЛЕН, БЫСТРО СХВАТЫВАЕТ. И В КОНЦЕ-ТО КОНЦОВ, — добавил он, — НЕ ДУМАЮТ ЖЕ ЛЮДИ, ЧТО МНЕ БОЛЬШЕ ДЕЛАТЬ НЕЧЕГО, КРОМЕ КАК ДЕНЬ И НОЧЬ БЕГАТЬ ЗА НИМИ.

Мор стоял, тупо уставившись на бархатные портьеры, которые тихонько покачивались в нескольких дюймах от его глаз.

«Я прошел сквозь стену, — думал он. — А это невозможно».

Он осторожно раздвинул занавески, чтобы посмотреть, не проглянет ли где-нибудь дверь. Однако увидел лишь облезлую штукатурку. В некоторых местах она окончательно растрескалась и отвалилась, открывая взору слезящуюся влагой, но подчеркнуто прочную каменную кладку.

Он потыкал в камень пальцем и окончательно убедился, что ещё раз ему такого фокуса не проделать.

— Ну, — обратился он к стене, — и что дальше?

Чей-то голос у него за спиной произнес:

— Хм-м. Я извиняюсь…

Мор медленно повернулся к говорящему.

Сгрудившись вокруг занимающего середину комнаты стола, сидела клатчская семья. Она состояла из отца, матери и полудюжины чахлых детишек. На Мора устремились восемь пар округлившихся глаз. Чего нельзя сказать о девятой, принадлежащей ветхому прародителю неопределенного пола. Её обладатель воспользовался внезапным появлением незнакомца, чтобы вволю пообщаться с большой чашкой из-под риса, из которой ела вся семья. Очевидно, он придерживался той точки зрения, что вареная рыба в руке значительно превосходит по своим достоинствам любое количество необъяснимых явлений. Так что молчание прерывали звуки решительного и самозабвенного чавканья.

В одном углу тесной комнатенки расположилось святилище шестирукого Бога-Крокодила Оффлера, покровителя Клатча. Он ухмылялся точь-в-точь как Смерть, с той только разницей, что у Смерти не было в подчинении стаи святых птиц, чтобы приносить добрые вести от верных поклонников, а заодно чистить зубы.

Клатчцы ставят гостеприимство превыше остальных достоинств. Пока Мор неотрывно таращился на открывшееся его взору зрелище, женщина сняла с полки ещё одну тарелку и принялась молча наполнять её, вырвав из рук предприимчивой древности лучший кусок сома, причём она (древность) сначала оказала сопротивление, но после короткой схватки сдалась. Глаза хозяйки, жирно подведенные краской из морской капусты, внимательно следили за Мором.

Тут Мора окликнул отец семейства, и юноша, очнувшись, нервно поклонился.

— Простите, — сказал он. — Я… э-э-э… видимо, я прошел сквозь стену.

Оставалось признать, что представился он не слишком удачно.

— Не угодно ли? — предложил мужчина. Женщина, на запястьях которой позвякивали браслеты, любовно разложила на тарелке несколько тонких ломтиков перца и сбрызнула кушанье темно-зеленым соусом, который Мор вроде узнал. Он пробовал его несколько недель назад, и, хотя рецепт приготовления отличался сложностью, одного вкуса было достаточно, чтобы определить: основным компонентом соуса являются рыбьи внутренности, несколько лет подвергавшиеся маринованию в кадушке с акульей желчью. Смерть утверждал, что вкус — дело наживное. Мор решил, что игра не стоит свеч, и не стал себя насиловать. Он бочком двинулся в сторону украшенного бисерными занавесками дверного проема. Все головы как по команде повернулись вслед его движению. Он вымученно улыбнулся.

— Почему этот демон показывает зубы, о муж моей жизни? — произнесла женщина.

— Может быть, дело в голоде, о луна моего желания, — ответствовал глава семейства. — Добавь ещё рыбы!

— Это был мой кусок, о скверное чадо, — пробурчал предок. — Я ел его. Горе миру, который не ведает уважения к возрасту!

До Мора внезапно дошла одна любопытная деталь. Сейчас он слышал разговорный клатчский — со всеми затейливыми поворотами и тончайшими дифтонгами изысканного древнего языка. Пока остальной мир только свыкался с незатейливой по своей свежести идеей сваливания недруга ударом камня по голове, в этом языке уже существовали пятнадцать слов для обозначения насильственного убийства. В уши Мора влетали звуки древней, неведомой речи, однако мозга они достигали не менее ясными и понятными, чем если бы говорили на его родном языке.

— Я не демон! Я человек! — воскликнул он и замер, ошеломленный, услышав, что и сам разговаривает на чистейшем клатчском.

— Так ты вор? — нахмурился отец семейства. — А может, убийца? Если на то пошло, уж не сборщик ли ты налогов?

Его рука скользнула под стол и появилась вновь со здоровенным секачом для разделки мяса, отточенным так, что нижняя часть его лезвия походила на папиросную бумагу. Громко вскрикнув, женщина уронила тарелку и прижала к себе младших из детей.

Последив за пируэтами лезвия в воздухе, Мор сдался.

— Я принес вам приветствия из самых отдаленных кругов преисподней, — рискнул он.

Перемена была разительной. Мясной нож перестал летать у него перед носом, а все семейство расплылось в широких улыбках.

— Посещение демонов приносит нам большую удачу, — просиял отец. — Каково твое желание, о мерзкое отродье чресл Оффлера?

— Не понял?

— Демон приносит благословение и удачу человеку, который помогает ему, — ответил мужчина. — Чем мы можем помочь тебе, о вонючая собачья отрыжка подземных гнездилищ?

— Я не очень голоден, — объяснил Мор, — но, если вы знаете, где можно достать быстроногую лошадь, я смог бы попасть в Сто Лат ещё до захода солнца.

Мужчина вновь просиял и отвесил поклон:

— Я знаю то место, которое тебе надо, о гнусное извержение кишок. И приведу тебя туда, если ты будешь так любезен последовать за мной.

Мор заторопился вслед за хозяином на выход. Древний предок следил за их передвижениями, скептически склонив набок голову и ритмично двигая челюстями.

— Так вот что здесь называют демоном? — фыркнул он. — Оффлер окончательно сгноил эту сырую державу. Даже демоны тут третьесортные, в подметки не годятся демонам, что были у нас, в Древней земле.

Женщина поместила маленькую чашку с рисом в сложенные ладони средней пары рук статуи Оффлера (к утру рис исчезнет) и выпрямилась.

— Муж говорил, что в прошлом месяце в Садах Карри обслуживал существо, которого на самом деле там не было, — сказала она. — Помню, супруг тогда явился домой под большим впечатлением.

Десять минут спустя мужчина вернулся и в торжественном молчании выложил на стол маленькую кучку золотых монет. Они представляли собой богатство, достаточное, чтобы купить изрядную часть города.

— И таких у него был целый мешок, — произнес он.

Некоторое время семейство ошарашенно пялилось на деньги. Затем жена вздохнула.

— Богатство несёт с собой много проблем, — посетовала она. — Что нам с ним делать?

— Вернемся в Клатч, — твердо заявил муж, — чтобы наши дети выросли в нормальной стране, где уважаются славные традиции древней расы, где мужчины не работают официантами и не прислуживают злым господам, а ходят с высоко поднятой головой. Мы должны уходить сейчас же, о благоуханный цветок финиковой пальмы.

— Но почему так скоро, о трудолюбивый сын пустыни?

— Я только что продал лучшего скакуна из конюшен патриция, — объяснил муж.

Лошадь была не такой душкой, как Бинки, да и скакала не так быстро. Однако она без усилий отметала копытами милю за милей и вскоре оставила далеко позади стражников, по непонятной причине жаждущих побеседовать с Мором. А немного спустя за спиной остались и лачужные предместья Анк-Морпорка. Дорога, вырвавшись на волю, побежала по плодородному черноземью равнины Сто. Тысячелетиями великий неторопливый Анк периодически разливался. И именно ему прилегающие области были обязаны самим своим существованием, процветанием, безопасностью и хроническими артритами.

Дорога выдалась чрезвычайно скучной. Свет перегонялся из серебряного в золотой, а Мор все галопировал по однообразной остывающей равнине. Монотонность ландшафта подчеркивалась простирающимися от края до края капустными полями. Много можно сказать о капусте. Можно пуститься в подробные рассуждения о высоком содержании в ней витаминов, о том, как она обогащает организм жизненно необходимым железом и ценной клетчаткой, обладая при этом похвально низкой калорийностью. В своей массе, однако, капуста лишена некой «изюминки». Несмотря на её притязания на огромное питательное и моральное превосходство над, скажем, нарциссами, она не являет собой зрелище, способное вдохновить музу поэта. Разве что поэт вконец изголодается. До Сто Лата было не больше двадцати миль, но, если судить по количеству приобретенного Мором бессмысленного человеческого опыта, они вполне могли равняться и двум тысячам.

Ворота Сто Лата охранялись стражниками, хотя по сравнению со своими коллегами, патрулирующими Анк, эти выглядели простодушными и глуповатыми дилетантами. Мор на рысях влетел в ворота, и один из стражей, чувствуя себя несколько по-идиотски, решительно вопросил его:

— Стой, кто идёт?

— Боюсь, остановиться я не смогу, — отозвался Мор.

Стражник лишь недавно приступил к своей работе. К тому же он был из молодых да ранних.

Охрана ворот — нет, не эту мечту в нем воспитали. Стоять весь день напролет в кольчуге и с топором, которому почему-то приделали длинное древко? Ради этого, что ли, он пошел добровольцем? Он пошел ради жара битв, чтобы испытать себя, а также ради арбалета и кольчуги, которая не будет ржаветь под дождем.

Страж решительно шагнул вперед, готовый защитить город от посягательств людей, которые не уважают приказов, отданных законно уполномоченными их отдавать гражданскими служащими. Мор подумал о лезвии на пике, плавающем в нескольких дюймах от его лица. Последнее время плотность лезвий на квадратный метр его жизни непропорционально возросла.

— С другой стороны, — успокаивающе произнес он, — как бы ты отнесся к подарку в виде отличной скаковой лошади?

Найти вход в замок не составило особых проблем. Там тоже стояли стражники, тоже с арбалетами, но со значительно более неприязненным взглядом на жизнь. Да и лошади у Мора все вышли. Он послонялся немного у ворот, пока стражники не начали щедро одаривать его своим драгоценным вниманием, после чего безутешно побрел в глубь улиц внутреннего города, чувствуя себя глупее некуда. После всего пережитого, после стольких миль тряски, от которой в спине у него точно кол застрял, он даже не знал, зачем приехал сюда. Ну, видела она его, когда он был невидимым для всех… Что с того? Разумеется, ничего. Только его продолжал неотступно преследовать её образ, он постоянно вспоминал тот миг, когда в глазах у неё промелькнула надежда. Мор хотел сказать ей, что все будет хорошо. Хотел рассказать о себе и о том, кем собирается стать. Хотел выяснить, какая из комнат дворца принадлежит ей, а затем смотреть весь вечер на её окно, пока в нем не погаснет свет. И так далее.

Немного позже кузнец, чья мастерская располагалась на одной из узких улочек, выходящих на городские стены, заметил высокого, долговязого парня. Раскрасневшись от усилий, тот упорно пытался пройти сквозь стену.

Существенно позже этот молодой человек с поверхностными ушибами головы и синяками на лбу заглянул в одну из городских таверн и спросил, где можно найти ближайшего волшебника.

И уже совсем под вечер Мор оказался у покрытого облезающей штукатуркой дома, который посредством почернелой медной доски провозглашал себя обителью Огниуса Кувыркса, доктора магических наук (Незримый Университет), Магистра Безграничного, Иллюминартуса, Хранителя Священных Порталов, Волшебника Принцев, Если Нет Дома, Оставьте Записку У Госпожи Сварливиуз, Что По Соседству.

Должным образом впечатленный, с колотящимся от волнения сердцем Мор взялся за тяжелый дверной молоток, выполненный в форме жуткой горгульи с железным кольцом в пасти, и дважды постучал.

Изнутри донеслась целая серия торопливых шорохов, сопутствующих краткому домашнему переполоху. Упомянутые звуки (в случае менее благородного дома) могут быть издаваемы человеком, сгребающим тарелки со стола в раковину и упрятывающим с глаз долой грязное белье.

Наконец дверь распахнулась — медленно и таинственно.

— Мог бы фделать вид, что это проиффело на тебя глубокое впечатление, — проговорила горгулья-придверница. Она явно была не прочь поболтать, но этому несколько препятствовало кольцо. — Он это делает фапрофто, вфего-то и нуфно — блок и куфочек фнурка. Что, не филен в открываюфих факлятиях?

Мор взглянул в глаза улыбающейся железной физиономии. «Я работаю на скелет, который умеет ходить сквозь стены, — сказал он сам себе. — Кто я такой, чтобы удивляться чему бы то ни было?»

— Благодарю, — произнес он вслух.

— Не фа что. Вытирай ноги о коврик, у фкобы для фчифания гряфи фегодня выходной.

Внутри оказалась большая комната с низким потолком. В ней было темно и бродили тени. Пахло главным образом ладаном, но вместе с тем слегка отдавало вареной капустой, давно не стиранным бельем и человеком, который обычно бросает носки в стенку и надевает те, которые не прилипли. Присутствовали: большой надтреснутый хрустальный шар, астролябия с несколькими недостающими деталями, изображение октагона на полу (изрядно потертое) и свисающее с потолка чучело аллигатора. Чучело аллигатора входит в набор стандартного оборудования любого приличного магического заведения. Данный аллигатор смотрел не больно-то весело: судя по всему, он не приходил в восторг от положения, в котором находился.

Бисерная занавеска на противоположной от входа стене раздвинулась, точно театральный занавес. Взору охваченного благоговением гостя предстала фигура в капюшоне.

— Благоприятные созвездия озаряют час нашей встречи! — пророкотала фигура.

— Какие? — не понял Мор.

Воцарилось внезапное встревоженное молчание.

— Пардон?

— О каких именно созвездиях идёт речь? — уточнил Мор.

— О благоприятных, — с некоторой неуверенностью в голосе произнесла фигура. Затем собралась с мыслями. — Зачем ты нарушил покой Огниуса Кувыркса, Хранителя Восьми Ключей, Странника по Подземельным Измерениям, Верховного Мага…

— Прошу прощения, — прервал его Мор, — но это в самом деле ты?

— В самом деле что?

— Магистр всех этих вещей, Хозяин этих — забыл, как их, что на небесах — Священных Темниц?

Утомленным жестом привыкшей к поклонению примадонны Кувыркс откинул капюшон. Вместо лика седобородого мистика, которого ожидал Мор, юноша увидел круглое, довольно пухлое лицо, розовое с белым, будто пирог со свининой, который оно (лицо) напоминало во всех отношениях. Например, как и у большинства пирогов со свининой, у него отсутствовала борода, и, подобно большинству пирогов со свининой, оно выглядело довольно добродушным.

— В переносном смысле, — пояснил волшебник.

— Что это значит?

— Это значит, что нет.

— Но ты говорил…

— Это была реклама, — объяснил волшебник. — Такой вид магии, над которой я работаю. Так что тебе нужно? — Он бросил на юношу косой заговорщический взгляд. — Тебе потребовалось приворотное зелье, да? Что-нибудь, возбуждающее в юных дамах интерес к тебе?

— А можно научиться ходить сквозь стены? — отчаянно, словно бросаясь головой в омут, выпалил Мор.

Рука Кувыркса, почти добравшаяся до здоровенной бутыли с липкой жидкостью, замерла на полпути.

— С помощью магии?

— Без, — ответил Мор, — просто так. Это возможно?

— Ну, тогда надо выбирать очень тонкие стены, — посоветовал Кувыркс. — А ещё лучше пользоваться дверью. Вон та как раз подойдет, если ты явился отнимать у меня драгоценное время.

Поколебавшись, Мор выложил на стол мешочек с золотом. Волшебник воззрился на монеты, издал задней частью горла тонкий постанывающий звук и протянул руку к деньгам. Мор резко пресек попытку, ухватив волшебника за запястье.

— Я проходил сквозь стены, — произнес он медленно и внушительно.

— Конечно, проходил, конечно, проходил, — невнятно забормотал Кувыркс, не в силах оторвать взгляд от мешочка.

Он выдернул пробку из бутылки с синей жидкостью и рассеянно, словно не замечая, что делает, отпил из неё.

— Только раньше я не знал, что могу это делать. И когда делал это, я не знал, что делаю. А теперь, хотя я уже делал это, я не могу вспомнить, как это делается. Но очень хочу повторить.

— Зачем?

— Затем, — принялся объяснять Мор, — что, научившись ходить сквозь стены, я смогу делать вообще что угодно.

— Очень глубокая мысль, — согласился Кувыркс. — Я бы даже сказал, философская. И как зовут ту юную даму, что по другую сторону стены?..

— Она… — Мор сглотнул. — Я не знаю её имени. Даже если бы это имело отношение к девушке, — надменно добавил он, — а я не говорил, что это так.

— Ясно, — произнес Кувыркс. Он вторично отпил из бутыли и пожал плечами. — Отлично. Как проходить сквозь стены. Я займусь исследованием данного вопроса. Однако это будет стоить недешево.

Мор бережно взял в руки мешочек и вытащил одну золотую монету.

— Первоначальный взнос, — предупредил он и положил её на стол.

Кувыркс взял монетку таким жестом, как будто ждал, что она вот-вот взорвется или испарится, и тщательно обследовал её.

— Никогда раньше не видел таких монет, — в голосе его прозвучали осуждающие нотки. — Что это за надписи с завитушками?

— От этого золото не перестает быть золотом, — прервал Мор ненужные размышления. — Я хочу сказать, ты вовсе не обязан принимать монету…

— Разумеется, разумеется, золото, — поспешно подтвердил Кувыркс. — Самое настоящее золото. Мне просто стало интересно, откуда берутся такие монеты, вот и все.

— Если бы я тебе сказал, ты бы все равно не поверил, — ответил Мор. — В котором часу здесь бывает заход солнца?

— Обычно нам удается воткнуть его между днем и ночью. — Говоря это, Кувыркс по-прежнему пристально вглядывался в монету и потягивал маленькими глоточками из синей бутылки. — Примерно в тот промежуток, который вот-вот наступит.

Мор бросил взгляд за окно. Он увидел улицу, уже закутанную в вуаль сгущающихся сумерек.

— Я ещё вернусь, — пробормотал он и кинулся к двери.

Мор услышал, как волшебник что-то выкрикнул вслед. Но он уже со всех ног мчался по улице. Со стороны можно было подумать, что за ним по пятам гонится враг.

Он начал паниковать. Смерть ждёт его в сорока милях отсюда. Он получит нагоняй. Поднимется страшный…

— А, ЭТО ТЫ, МАЛЬЧИК.

Знакомая фигура выступила из сияния, окружающего стоящее на подставке блюдо с угриным студнем. В руках Смерть держал тарелку с устрицами.

— УКСУС ПРИДАЕТ ОСОБУЮ ПИКАНТНОСТЬ. УГОЩАЙСЯ, ВОТ ЕЩЕ ОДНА ПАЛОЧКА.

Ну конечно же, то, что Смерть находится в сорока милях отсюда, вовсе не означает, что он одновременно не может находиться здесь…

А тем временем Кувыркс, оставшийся один в неубранной комнате, крутил монету, бормотал себе под нос слово «стены» и осушал бутылку.

Опомнился он только тогда, когда показалось донышко. Сфокусировав взгляд на бутылке, сквозь поднимающийся розовый туман волшебник прочел этикетку: «Овцепикское Втерание Матушки Ветровоск. Общиукрепляющее И Как Любовнае Зелие. Адну Сталовую Ложку Толька Перет Сном И Не Больше».

— Я?

— БЕЗУСЛОВНО. Я АБСОЛЮТНО УВЕРЕН В ТЕБЕ.

— Вот так да!

Предложение Смерти мигом вымело из головы Мора остальные мысли, и он изрядно удивился, обнаружив, что особой тошноты не испытывает. За последнюю неделю или что-то около того он повидал изрядное число умирающих людей. Ситуация лишается всякого ужаса, когда знаешь, что впоследствии ещё побеседуешь с жертвой. Большинство испытывали облегчение, изредка кое-кто гневался, но все без исключения были рады услышать пару теплых слов напоследок.

— НУ ЧТО, СПРАВИШЬСЯ?

— Пожалуй, господин. Да. Мне так кажется.

— ВОТ ЭТО ПРАВИЛЬНЫЙ НАСТРОЙ. Я ОСТАВИЛ БИНКИ У КОРМУШКИ, ЗА УГЛОМ. КОГДА ЗАКОНЧИШЬ, ВЕДИ ЕЕ СРАЗУ ДОМОЙ.

— А ты останешься здесь?

Смерть смерил глазами улицу. В его глазницах вспыхнуло пламя.

— Я ПОДУМАЛ, А НЕ ПРОГУЛЯТЬСЯ ЛИ МНЕ ПО ОКРУГЕ? — загадочно произнес он. — Я НЕ ВПОЛНЕ ХОРОШО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ. МОЖЕТ, СТОИТ ПОДЫШАТЬ СВЕЖИМ ВОЗДУХОМ.

Словно припомнив что-то, он извлек из таинственных теней своего одеяния три пары песочных часов.

— ВПЕРЕД И ТОЛЬКО ВПЕРЕД, — напутствовал он Мора. — ЖЕЛАЮ ХОРОШО ПРОВЕСТИ ВРЕМЯ.

Развернувшись, он, тихонько мурлыча под нос какую-то мелодию, зашагал прочь.

— Да уж. Спасибо, — сказал вслед ему Мор. Он поднял часы к свету. Ему бросилось в глаза, что в одних часах песок совсем уже на исходе. Через горловину просачивались последние песчинки.

— Значит, я теперь за все отвечаю? — позвал он, но ответа не последовало.

Смерть уже скрылся за углом.

Бинки приветствовала его приглушенным сердечным ржанием. Мор взгромоздился в седло. От тревоги и сознания ответственности сердце у него бухало словно молот. Пальцы действовали автоматически. Он вытащил из ножен косу, приладил и закрепил лезвие (в ночи оно заполыхало синим пламенем, отсекая от звездного света тончайшие ломтики, точно от салями). Садясь верхом, он проявлял особую осторожность, кривясь и передергиваясь, когда задевал натертые седлом места. Но потом он почувствовал, как мягко ступает Бинки. Ехать на ней было все равно что сидеть на подушке. Уже пустившись в путь, он вспомнил ещё кое о чем. Опьяневший от врученной ему власти, Мор вытащил из седельного мешка дорожный плащ Смерти, завернулся в него и закрепил на шее серебряной брошью.

Ещё раз взглянув на первые часы, он слегка ударил коленями в бока Бинки. Лошадь втянула ноздрями холодный ночной воздух и пошла рысью.

У них за спиной из дома вырвался ополоумевший Кувыркс и, набирая скорость, помчался по морозной улице. Он несся не разбирая дороги, а полы его плаща развевались по ветру точно два крыла.

Лошадь перешла в легкий галоп, постепенно увеличивая расстояние между своими копытами и булыжниками мостовой. Свистящими взмахами хвоста она задела несколько крыш. Лошадь и её всадник плавно взмыли в ледяной простор ночного неба.

Все это прошло мимо сознания Кувыркса. Его заботили более злободневные проблемы. Совершив прыжок, которому позавидовали бы прыгуны как в длину, так и в высоту, он приземлился прямо в лошадиную кормушку-поилку с начавшей подмерзать водой и тут же благодарно вылетел обратно, окруженный, точно планета — астероидами, мелкими осколками льда. Через некоторое время от воды повалил пар.

Мор держался на небольшой высоте, опьяненный и охваченный восторгом от скорости полета. Под ним с беззвучным ревом проносились спящие окрестности. Бинки шла легким галопом, скольжение её мощных мышц под лоснящейся шкурой видимым отсутствием усилий напоминало соскальзывание аллигаторов с песчаного берега в воду. Грива лошади хлестала Мора по лицу. Ночь, точно воды перед носом летящего на всех парусах корабля, вспенивалась и, закрученная водоворотом, уносилась прочь, когда стремительное лезвие косы рассекало её на две сворачивающиеся половинки.

Так они неслись — озаренные лунным сиянием, молчаливые точно тени, видимые только кошкам да тем из людей, которые вечно суют носы в дела, о которых смертным задумываться не положено.

Впоследствии Мору так и не удалось вспомнить точно, но весьма вероятно, что он смеялся.

Вскоре заиндевевшие равнины сменились растрескивавшейся почвой предгорий. А вот уже и горные цепи самих Овцепиков, точно армия в стремительном марш-броске, летят им навстречу. Бинки пригнула голову и понеслась большими скачками, держа курс на расселину между двумя горами. Горы были такими же острыми, как зубы гоблина. Где-то завыл волк.

Мор ещё раз посмотрел на часы. Резьба оправы изображала дубовые листья и корни мандрагоры, а песок внутри, несмотря на сумрачный лунный свет, отливал бледным золотом. Поворачивая часы туда и сюда, он сумел разобрать выгравированное тончайшими линиями имя: «Амелина Хэмстринг».

Бинки замедлила ход, перейдя на легкий галоп. Мор посмотрел вниз, на верхушки леса, припорошенного снегом — или ранним, или очень, очень поздним. Могло быть и то и другое, поскольку Овцепики имели привычку запасаться погодой впрок, а затем выдавать её на-гора вопреки всяким временам года.

Под ними разверзлось широкое ущелье. Бинки пошла ещё медленнее, затем развернулась и принялась снижаться на белую от нанесенного снега площадку. На площадке, точно посередине, стояла крохотная хижина. Не будь земля вокруг припорошена снегом, Мор непременно заметил бы, что здесь не видно ни единого пенька. Деревья не вырубили: им просто не хотелось тут расти. Или они переехали.

Из одного из окошек нижнего этажа лился свет свечи, образуя оранжевую лужицу на снегу.

Бинки неощутимо коснулась земли и пошла рысью по затвердевающей от мороза корке, не оставляя ни единого следа.

Спешившись, Мор зашагал к двери, бормоча что-то себе под нос и делая пробные взмахи косой.

Крыша домика была снабжена широкими водостоками-навесами для отвода снега и защиты поленниц. Ни одному обитателю Овцепиков даже в страшном сне не привидится начать зиму, не запасшись предварительно как минимум тремя поленницами. Но здесь дровами даже не пахло, несмотря на то что до весны ещё было ждать и ждать.

Зато рядом с входом висела охапка сена в сетке. К охапке была приложена записка. Чувствовалось, что эти крупные буквы вывела чуть дрожащая рука. «ЭТО ТИБЕ, ЛОШАТЬ», — гласила записка.

Если бы Мор допустил в свой разум хоть каплю сомнения, то обязательно встревожился бы. Записка означала, что его ждут. Однако в ходе недавних приключений он усвоил, что, чем погружаться в темные воды неуверенности, лучше сразу вынырнуть на поверхность и оказаться на озаренной светом глади. Так или иначе, Бинки, не обремененная моральными вопросами и не страдающая приступами чрезмерной щепетильности, без обиняков погрузила морду в сено и принялась с хрустом жевать.

Впрочем, это не решило проблему, стучать или нет. Почему-то казалось, что стук в данном случае неуместен. Что, если никто не ответит? Или того хуже — пошлет куда подальше. В итоге Мор повернул защелку и толкнул дверь. Она легко, без скрипа распахнулась.

За дверью оказалась кухня с низким потолком. Для Мора с его ростом балки располагались так низко, что на какое-то мгновение он почувствовал себя в западне. Свет одной-единственной свечки отбрасывал бледные дрожащие блики на посуду на длинном кухонном столе и на отполированные до радужного сияния кафельные плитки. Огонь, горящий в похожем на пещеру камине, не сильно добавлял к освещению, поскольку от поленьев осталась лишь кучка белой золы. Откуда-то Мор знал, хотя никто ему об этом не говорил, что недавно в камин было брошено последнее полено.

За кухонным столом сидела пожилая дама. Низко склонившись над бумагой, едва не скребя по листу крючковатым носом, она что-то остервенело писала. Серая кошка, свернувшаяся клубком на столе рядом с ней, спокойно моргнула при виде Мора.

Коса ударилась о притолоку и пружинно отскочила. Женщина подняла глаза.

— Сейчас, ещё минутку, — произнесла она и нахмурилась, глядя на бумагу. — Я не успела написать о здравом уме и твердой памяти. Хотя это все равно идиотизм, человек в здравом уме и твердой памяти не может быть мертвым. Выпить хочешь?

— Прости? — сказал Мор. Тут он вспомнил, в качестве кого сейчас выступает, и повторил: — ПРОСТИ?

— Я предложила выпить, если ты вообще пьешь, только и всего. У меня есть малиновый портвейн. Бутылка на столе с посудой. Если хочешь, можешь допить.

Мор с подозрением оглядел посудный стол. Он чувствовал, что на каком-то этапе бесповоротно утратил инициативу. Вытащив часы, он пристально всмотрелся в них. В верхней колбе оставалась лишь крохотная кучка песка.

— Несколько минут у меня ещё есть, — произнесла ведьма, не поднимая глаз.

— Как, я имею в виду, ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?

Не удостоив его ответом, она высушила написанный чернилами документ над пламенем свечи, положила в конверт, который запечатала каплей воска и сунула под подсвечник. Затем взяла на руки кошку.

— Матушка Бидль явится завтра, чтобы навести здесь порядок, и ты должен отправиться с ней, понятно? И проследи, чтобы она отдала тетушке Натли умывальник из розового мрамора, та давно положила на него глаз.

Кошка всезнающе зевнула.

— Я что, кхе-кхе, Я ЧТО, ЦЕЛУЮ НОЧЬ НА ТЕБЯ ТРАТИТЬ ДОЛЖЕН? — произнес Мор укоризненно.

— Должен не должен, чего орать-то? — хмыкнула ведьма.

Она соскользнула со стула, и только тут Мор заметил, насколько она скрючена. Её фигура напоминала дугу. Повозившись, она сняла с вбитого в стену гвоздя высокую остроконечную шляпу и при помощи целой батареи шпилек укрепила её с кокетливым перекосом на своих убеленных сединами волосах, после чего схватила в обе руки по клюке.

Опираясь на палки, она мелкими шажками подошла к Мору и снизу вверх уставилась на него глазками маленькими и блестящими, точно ягодки черной смородины.

— А понадобится ли мне шаль? Как считаешь, шаль захватить стоит? Нет, думаю, нет. Мне кажется, там, куда я иду, довольно тепло.

Она опять воззрилась на Мора и нахмурилась.

— А ты несколько моложе, чем я предполагала, — сообщила она. Мор не отвечал. Тогда тетушка Хэмстринг тихо добавила: — Знаешь, сдается мне, ты совсем не тот, кого я ожидала.

Мор прочистил горло.

— И кого же именно ты ожидала? — спросил он.

— Смерть, — последовал простой ответ. — Видишь ли, это часть договоренности. Ты узнаешь время Смерти заранее, и тебе гарантировано… персональное внимание.

— Оно самое я и есть.

— Оно самое?

— Персональное внимание. Он послал меня. Я на него работаю. Иначе откуда мне здесь взяться?

Мор сделал паузу. Все шло наперекосяк. Его с позором отправят обратно. Впервые на него была возложена какая-то ответственность, и он провалил дело. В его ушах уже звучал хохот, это люди смеялись над ним.

В бездне замешательства родился вопль. Он наливался силой, звучал внутри все громче и громче и, наконец, набрав силу корабельной сирены, вырвался наружу.

— Только это моя первая действительно самостоятельная работа, и вот, я все запорол!

Коса с легким стуком упала на пол, попутно сняв тонкую стружку с ножки стола и разрезав напополам кафельную плитку. Склонив голову набок, тетушка некоторое время изучающе смотрела на него.

— Так как же тебя зовут, молодой человек? — наконец произнесла она.

— Mop, — всхлипнул Мор. — Сокращенное от Мортимер.

— Ну что ж, Мор, полагаю, где-то в твоей области должны обретаться некие песочные часы.

Мор уклончиво кивнул. Затем потянулся к поясу и вытащил закрепленные на цепочке часы. Ведьма с критическим выражением лица исследовала их.

— Ещё осталась минута или около того, — определила она. — Нет времени рассусоливать. Позволь мне только запереть дом.

— Но ты не понимаешь! — возопил Мор. — Я все испорчу! Раньше я никогда этого не делал!

Она похлопала его по руке.

— Я тоже, — промолвила она. — Будем учиться вместе. А теперь бери косу и постарайся вести себя, как подобает молодому человеку твоего возраста. Вот молодец, хороший мальчик.

Невзирая на протесты, она вытолкала его на заснеженный двор и сама последовала за ним. Захлопнув дверь и заперев тяжелый железный замок, она повесила ключ на вбитый рядом гвоздь.

Мороз все сильнее сжимал своей хваткой лес, сдавливая деревья, пока корни не затрещали. Вышла луна, но небо было усыпано белыми твердыми звездами, отчего зимняя ночь казалась ещё холоднее. Тетушка Хэмстринг вздрогнула и поежилась.

— Вон там, — оживленно произнесла ведьма, — лежит отличное старое бревно. С него открывается хороший вид на долину. Летом, конечно. Мне хотелось бы посидеть там, — несколько неуверенно добавила она.

Мор помог ей пробраться сквозь сугробы и тщательно очистил дерево от снега. Оба уселись.

Песочные часы теперь стояли между ними. Какой бы вид ни открывался отсюда летом, сейчас он состоял из черных скал на фоне неба, с которого падали крохотные снежинки.

— Не могу поверить, — покачал головой Мор. — Ты говоришь так, будто сама хочешь умереть.

— Кое-чего мне будет недоставать, — отозвалась тетушка Хэмстринг. — Но она истончается. Жизнь, я имею в виду. Уже нельзя положиться на тело. Пора двигаться дальше. Я считаю, пришла пора попробовать что-нибудь новенькое. Он говорил тебе, что волшебники видят его?

— Нет, — погрешил против истины Мор.

— Ну так мы его видим.

— Он не очень-то любит волшебников и ведьм, — выдал на свой страх и риск Мор.

— Умники никому не нравятся, — ответила она с толикой удовлетворения в голосе. — От нас ему хлопоты, понимаешь. Жрецы — другое дело, поэтому священнослужителей он любит.

— Он ни разу не упоминал об этом.

— А! Жрецы только и делают, что убеждают людей, насколько лучше им станет, когда они умрут. А мы говорим, что и здесь может быть очень даже неплохо, если приложить мозги.

Мор колебался. Он хотел сказать: «Ты не права, он совсем не такой, его не волнует, хорошие люди или плохие, лишь бы только были пунктуальными. А ещё он любит кошек», — хотелось добавить ему.

Но он передумал. Мору пришло в голову, что людям надо во что-то верить.

Волк завыл опять, уже настолько близко, что Мор принялся с тревогой озираться по сторонам.

Волку ответил напарник, откуда-то с другого конца долины. К тоскливому хору присоединилась ещё пара голосов — из глубины лесной чащи. Мору никогда не приходилось слышать звуков столь скорбных.

Он взглянул на неподвижную фигуру тетушки Хэмстринг, а затем, с нарастающей паникой, на песочные часы. Подскочив, он схватил обеими руками косу и, широко размахнувшись, совершил положенное.

Ведьма встала, оставив позади свое тело.

— Отличная работа, — кивнула она. — Честно сказать, я боялась, что ты промахнешься.

Мор, тяжело дыша, прислонился к дереву. Оттуда он наблюдал, как тетушка Хэмстринг обошла вокруг бревна, чтобы посмотреть на саму себя.

— М-да, — критическим тоном произнесла она. — Времени можно предъявить массу претензий.

Она подняла руку и рассмеялась, увидев сквозь неё звезды. А затем стала меняться. Мору и прежде приходилось быть свидетелем процесса, когда душа осознает, что она больше не связана формирующим определенный облик полем. Но обычно роль души была скорее пассивной. А тут она сохраняла полный контроль над происходящим, и такое Мор видел впервые. Волосы ведьмы, меняя цвет и удлиняясь, стали сами собой расплетаться из тугого пучка, в который были закручены. Стан распрямился. Морщины утончались и укорачивались, пока совсем не исчезли. Серое шерстяное платье заколыхалось, словно поверхность моря, и в конце концов приобрело совершенно иные, странно будоражащие очертания.

Тетушка посмотрела вниз, хихикнула и превратила платье во что-то ярко-зеленое и клейкое, как только что распустившийся листок.

— Ну, Мор, что скажешь? — осведомилась она. Прежде её голос был дрожащим и скрипучим.

Теперь его звук пробуждал воспоминания о мускусе, кленовом сиропе и других вещах, при мысли о которых адамово яблоко Мора запрыгало, будто резиновый мячик в эластичном мешке.

— … — попытался выдавить он, сжимая косу так, что костяшки пальцев побелели.

Она шла к нему, похожая на изящную змейку.

— Я не расслышала, что ты сказал, — промурлыкала она.

— Оч-ч-чень мило, — произнес он. — Так это… то, какой ты была раньше?

— Такой я была всегда.

— Ох! — Мор уставился себе под ноги. — Мне полагается забрать тебя отсюда, — сообщил он.

— Знаю, — отозвалась она. — Но я намерена остаться здесь.

— Нельзя! Я имею в виду… — Он замялся, подыскивая слова. — Понимаешь, оставшись здесь, ты начнешь вроде как размазываться и становиться все тоньше и прозрачнее, пока наконец…

— Мне понравится это, — твердо заявила она.

Наклонившись, она одарила его поцелуем, таким же невещественным и неощутимым, как вздох майской мушки. Целуя, она таяла, пока не исчезла совсем, оставив только поцелуй. Совсем как улыбка Чеширского кота, только гораздо более эротично.

— Будь осторожен, Мор, — прожурчал у него в голове её голос. — Тебе, скорее всего, понравится эта работа, и ты захочешь сохранить её. Но найдешь ли ты в себе силы когда-нибудь оставить её?

Мор стоял, идиотски держась за щеку. Легонько и мимолетно затрепетали деревья, окружающие полянку. Ветер донес звук смешка, а затем вокруг Мора вновь сомкнулось леденящее молчание.

Долг воззвал к нему сквозь розовые туманы, заполнившие его голову. Он схватил вторые часы и вгляделся в стекло. Песок был почти на исходе.

По поверхности стекла шли узоры в виде лепестков лотоса. Когда Мор слегка ударил по нему пальцем, оно откликнулось тягучим «ом-м-м».

По ломающейся под ногами ледяной корке он опрометью кинулся к Бинки и одним махом очутился в седле. Лошадь встряхнула головой, встала на дыбы и устремилась к звездам.

Величественные молчаливые потоки синего и зеленого пламени стекали с крыши мира… Их движение не воспринималось глазом, поэтому казалось, что они свисают точно сверкающая бахрома роскошного платья. Вуали октаринового сияния исполняли над Диском медленный и величественный танец, в то время как огни центрального сияния, испускаемого неподвижным магическим полем Диска, заземлялись в зеленых льдах Пупа Плоского мира.

Пуповый пик Кори Челести, обиталище богов, представлял собой десятимильный столб холодного блистающего пламени.

Немногие люди могли похвастаться, что им довелось стать свидетелями этого зрелища. И Мор не принадлежал к их числу, поскольку, пригнувшись к шее Бинки, он изо всех сил вцепился в гриву. Тяжелые копыта лошади выбивали искры из пространства. Мор и Бинки скакали по ночному небу, оставляя за собой похожий на комету светящийся след пара.

Были и другие горы, теснившиеся вокруг Кори Челести. По сравнению с пиком они казались не выше термитных кучек, хотя в реальности каждая из них могла похвастаться столь величественным ассортиментом лавин, кряжей, подземных туннелей, забоев, обрывов, каменистых осыпей и ледников, что любой нормальный горный массив был бы счастлив иметь с данной представительницей что-то общее.

Среди самых высоких из гор, в воронкообразной долине, обитали Слушатели.

Они представляли собой одну из древнейших религиозных сект Диска, хотя даже сами боги расходились во мнениях по поводу того, является ли Слушание приличной и соответствующей обстановке религией. Были даже разговоры на тему, а не стереть ли храм с лица земли посредством нескольких точно нацеленных лавин. Единственное, что спасало Слушателей, — это божественное любопытство: что же такое эти людишки могут якобы Услышать? Если и есть на свете нечто, действительно раздражающее богов, так это незнание.

Чтобы прибыть на место, Мору потребовалось не больше нескольких минут. Тут автор не прочь был бы украсить страницу рядом точек, ведь это так чудно заполняет время (и, главное, пространство). Однако читатель уже, наверное, заметил странную форму храма — тот свернулся в самом конце долины подобно большому белому уху — и, вероятно, потребует объяснений.

Факт состоит в том, что Слушатели пытаются выяснить в точности, что именно сказал Создатель, сотворив эту Вселенную.

Теория довольно незамысловата.

Ясно, что ничто, сотворенное Создателем, никогда и ни при каких условиях не может быть уничтожено. Из чего вытекает, что эхо первых слогов и слов по-прежнему должно блуждать где-то, отдаваясь и резонируя во всем материальном космосе, но оставаясь различимым для настоящего Слушателя.

Много веков назад Слушатели обнаружили, что лед и случай сформировали эту единственную в своем роде долину, превратив её в идеальный акустический инструмент, расположенный непосредственно напротив другой долины, по которой эхо так и разгуливает. Они возвели напичканный кельями храм и расположили его, в точности повторив очертания комфортабельного кресла неистового фанатика-радиолюбителя. Хитроумные приборы улавливали и усиливали звук, который затем направлялся все глубже и глубже в прохладу воронки, пока не достигал центральной кельи. В ней в любой час дня и ночи всегда сидели три монаха.

И слушали.

Не обходилось, правда, без некоторых сложностей. Дело в том, что они слышали не только нежное эхо Первых Слов, но и вообще любой издаваемый на Плоском мире звук. Чтобы распознать Слова, им надо было научиться идентифицировать все остальные шумы. Это требовало известного таланта, так что неофита принимали на обучение только в том случае, если он мог, ориентируясь на один только звук, определить на расстоянии в тысячу ярдов, какой стороной выпала подброшенная монета. И все равно — даже в этом случае он не считался принятым до тех пор, пока слух его не обострялся до такой степени, что он мог определить, какого цвета была монета.

Несмотря на удаленность Святых Слушателей от мира, многие люди предпринимали продолжительнейшие и опаснейшие паломничества в их храм, преодолевая замерзшие земли, рискуя подвергнуться нападению троллей, переходя вброд быстрые, холодные как лед реки, карабкаясь на грозные, внушающие ужас горы, пересекая негостеприимную тундру, — все ради того, чтобы взобраться по узкой лестнице, ведущей в скрытую от глаз долину, и с открытым сердцем искать там ответ на извечную загадку существования.

А монахи орали на них: «Потише, вы, негодяи!»

Бинки размытым пятном пересекла горные вершины. Её копыта коснулись земли лишь на заснеженном пустынном дворе, ровная поверхность которого благодаря льющемуся с неба свету Плоского мира отливала всеми цветами радуги. Мор соскочил с седла и побежал под пустынными сводами в келью, где, окруженный преданными последователями, лежал на последнем издыхании восемьдесят восьмой аббат.

Шаги Мора отдавались гулким эхом, пока он несся по облицованному искусной мозаикой полу.

Сами монахи носили поверх обычной обуви специальные шерстяные тапочки.

Добежав до кровати, он на минуту остановился, опираясь на косу и пережидая, пока восстановится дыхание.

Аббат, маленький, абсолютно лысый и обладающий большим количеством морщин, чем целый мешок чернослива, открыл глаза.

— Опаздываешь… — прошептал он и испустил ДУХ.

Мор сглотнул, стараясь дышать ровно, и медленно, плавной дугой привел косу в движение. Несмотря ни на что, удар был нанесен точно; аббат сел, оставив свой труп за спиной.

— С точностью до секунды, — произнес он голосом, который мог слышать только Мор. — А я уж было забеспокоился.

— Все в порядке? — осведомился Мор. — Тогда мне пора бежать…

Решительным движением свесив ноги с кровати, аббат бодро вскочил и двинулся в направлении Мора сквозь ряды своих скорбящих приверженцев.

— Не исчезай так быстро, — позвал он. — Я всегда с нетерпением жду этих бесед. А что случилось с обычным парнем?

— Обычным парнем? — переспросил вконец растерявшийся Мор.

— Высокий такой детина. Черный плащ. Судя по жуткой худобе, недоедает, — описал аббат.

— Обычный парень? Ты о Смерти? — дошло наконец до Мора.

— О нем самом, — жизнерадостно кивнул аббат.

У Мора отвалилась челюсть.

— Ты что, уже не в первый раз умираешь? — с трудом совладав с непослушным языком, сумел выговорить он.

— И не в последний, — продолжил аббат. — Как только улавливаешь, в чем тут дело, дальше вопрос практики.

— Неужели?

— Нам пора отчаливать, — поторопил его аббат. Челюсть Мора со стуком захлопнулась.

— Именно это я и пытался сказать.

— Было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты просто подбросил меня до долины, — безмятежно сообщил монах.

Он пулей метнулся мимо Мора во двор. Какое-то мгновение Мор ошарашенно пялился на пол, на то самое место, где за секунду до этого стоял аббат, а затем кинулся следом. Он бежал и сам себя стыдился: до такой степени непрофессионально и недостойно занимаемой должности он, как ему показалось, выглядел.

— Значит, так… — начал он.

— Помнится, у того, другого, была лошадь по имени Бинки, — любезно, словно ведя светскую беседу, произнес аббат. — Ты что, купил у него один обход?

— Обход? — повторил Мор, окончательно запутавшись.

— Или как там это называется. Не суть важно. Прости меня, парень, — сказал аббат, — я ведь не знаю, как эти вещи организуются.

— Мор, — отрешенно поправил Мор. — И думаю, тебе положено возвращаться вместе со мной. Если не возражаешь, — добавил он как можно более твердым и авторитетным тоном.

Монах посмотрел на него и ласково улыбнулся.

— Жаль, но на это я пойти не могу, — ответил он. — Может, когда-нибудь. А сейчас не подбросишь ли ты меня до ближайшей деревни? А то, по-моему, вот-вот должно свершиться моё зачатие.

— Зачатие? Ты же только что умер! — воскликнул Мор.

— Да, но, понимаешь ли, у меня, что называется, сезонный билет, — объяснил аббат.

Хоть и очень медленно, но свет начал доходить до Мора.

— Ах вот оно что, — протянул он. — Я читал об этом. Реинкарнация, да?

— Ага, это самое слово. Вот уже пятьдесят три раза подряд. Или пятьдесят четыре.

Бинки при их приближении подняла голову и легонько заржала, узнавая старого знакомого, когда аббат ласково потрепал её по морде. Мор сел верхом и помог аббату устроиться за спиной.

— Должно быть, это очень интересно, — произнес он, когда Бинки начала свой подъем от храма ввысь.

Даже по меркам (по абсолютной шкале) обычного поверхностного разговора рейтинг этого замечания был бы сильно отрицательным. Но в данный момент Мору в голову ничего лучше не пришло.

— Нет, не должно быть, — хмыкнул аббат. — Ты думаешь, что это интересно, поскольку считаешь, что я помню все предыдущие жизни. Но, разумеется, я их не помню. Во всяком случае, пока живу.

— Об этом я не задумывался, — признал авторитет знатока Мор.

— Только вообрази: тебя пятьдесят раз приучают к горшку!

— Да уж, тут особо оглядываться не на что.

— Ты прав. Если бы я мог начать все сначала, то ни в коем случае не стал бы перевоплощаться. Но как раз в тот момент, когда начинаешь понимать, что к чему, ребята из храма спускаются в деревню. В поисках мальчика, зачатого в тот час, когда умер старый аббат. Какая узость воображения. Останови здесь, пожалуйста. На секундочку.

Мор взглянул вниз.

— Мы в воздухе, — с сомнением в голосе предупредил он.

— Я не задержу тебя.

Аббат соскользнул со спины Бинки, сделал несколько шагов по разреженному воздуху и изо всех сил заорал.

Казалось, его вопль будет звучать вечно. Наконец аббат забрался обратно.

— Ты представить себе не можешь, как долго я этого ждал, — признался он.

В нескольких милях от храма располагалась деревушка. Она играла роль некой инфраструктуры, а её жители были заняты в подобии обслуживающей индустрии. С воздуха деревня выглядела беспорядочной россыпью маленьких, но снабженных хорошей звукоизоляцией хижин.

— Сойдет любая, — сказал аббат.

Мор высадил его в нескольких футах над поверхностью снега посреди самого тесного скопления домишек.

— Надеюсь, следующая жизнь изменит что-нибудь к лучшему, — напутствовал Мор аббата.

Тот лишь пожал плечами.

— Надежда умирает последней, — отозвался он. — На худой конец хоть отдохну. В моем распоряжении перерыв на целых девять месяцев. Обзор, конечно, не очень, но по крайней мере тепло.

— Тогда прощай, — помахал рукой Мор. — Я должен торопиться.

— Оревуар, — печально ответил аббат и двинулся прочь.

Огни центрального сияния все ещё отбрасывали на поверхность Диска неровные мерцающие отблески. Мор вздохнул и потянулся за третьими часами.

Футляр был серебряным, украшенным орнаментом из маленьких корон. Едва ли там осталась хоть одна песчинка.

Мор, понимая, что хуже быть не может, осторожно повернул футляр, пытаясь различить имя…

Принцесса Кели пробудилась от сна.

Она услышала какой-то звук — такой звук обычно производит человек, бесшумно крадущийся по вашей спальне. Какие там перины и горошины — выбросьте из головы. В течение многих лет естественный отбор в чистом виде установил, что выживают лишь те королевские династии, чьи члены способны определить присутствие ночного убийцы по шороху, которым убийца, будучи достаточно умелым, никогда не сопровождает свои движения. Навык диктует необходимость. В придворных кругах всегда найдется желающий перерезать наследнику — или наследнице — горло.

Она лежала не шелохнувшись, соображая, что делать дальше. Под подушкой был спрятан кинжал. Она тихонько заскользила рукой вверх по простыням, из-под ресниц оглядывая комнату в поисках незнакомых теней. Принцесса прекрасно отдавала себе отчет: если она каким-то образом выдаст, что не спит, ей уже никогда не проснуться.

Сквозь большое окно напротив просочился свет. Однако доспехи, гобелены и прочие разнообразные предметы убранства могли послужить отличным укрытием для целой армии наемных убийц.

Раздался звук от упавшего за изголовьем ножа. Да и вряд ли она сумела бы использовать его по назначению…

Визжать и звать охрану не стоит, решила она. Если кто-то сумел проникнуть в комнату, значит, этот кто-то оказался сильнее стражников. Или с помощью большой суммы денег ввел их в прострацию.

На облицованной плитками каминной полке лежала грелка. Попробовать использовать её как оружие?

Послышался слабый металлический звук.

Пожалуй, закричать — это не такая уж плохая идея…

Окно взорвалось. Какое-то мгновение Кели смотрела в оконный проем, за которым бушевал адский огонь. Там обрамленная синими и пурпурными языками адского пламени фигура в странном одеянии и капюшоне прижималась к холке самой большой лошади, которую принцесса когда-либо видела…

Рядом с кроватью стоял кто-то с воздетым в руке ножом.

Кели зачарованно наблюдала, как рука шевельнулась, а конь со скоростью сползающего с горы ледника перемахнул через раму и приземлился у противоположной стены. Нож завис прямо над Кели, затем начал опускаться. Лошадь поднялась на дыбы. Всадник стоял в стременах, размахивая каким-то непонятным оружием. Со звуком, который издает скользнувший по краю влажного стакана палец, лезвие рассекло застывший густым прозрачным желе воздух. Свет померк.

Раздался глухой удар от падения тяжелого тела, затем — металлическое лязганье.

Кели набрала в рот побольше воздуха.

Неведомая рука быстро зажала ей рот ладонью. Встревоженный голос произнес:

— Если ты закричишь, мне придется горько раскаяться. Помолчи, ладно? Пожалуйста. У меня и без того хватает неприятностей.

Всякий способный вложить в голос такое количество умоляющей растерянности или искренен, или является настолько хорошим актером, что ему вряд ли потребуется зарабатывать на жизнь ремеслом наемного убийцы.

— Кто ты? — произнесла она.

— Не знаю, вправе ли я открыться, — ответил голос. — Главное, ты жива, не правда ли?

Она собралась было ответить саркастическим замечанием, но вовремя прикусила язычок. Что-то в тоне вопроса обеспокоило её.

— Почему ты не назовешься? — поинтересовалась она.

— Это нелегко… — Последовала пауза. Принцесса напряженно вглядывалась в темноту, пытаясь облечь голос лицом. — Быть может, я ужасно навредил тебе, — добавил голос.

— А по-моему, ты только что спас мне жизнь.

— По правде сказать, я и сам не знаю, что я спас. Можно тут чем-нибудь посветить?

— Фрейлина иногда оставляет спички на каминной полке, — сказала Кели.

Она ощутила, как некто рядом с ней переместился. Последовали несколько неуверенных шагов, пара ударов и, наконец, громкое лязганье. Хотя вряд ли это слово адекватно отражает ту поистине созревшую, дождавшуюся своего часа какофонию от летящего на пол металла, звуки которой наполнили комнату. Шум завершился традиционным легким позвякиванием — через пару секунд после того, как вы подумали, что все уже закончилось.

— Я под доспехами, — довольно невнятно произнес голос (Кели пришлось поднапрячься, чтобы разобрать слова). — Где бы это могло быть?

Тихонько соскользнув с постели, Кели ощупью двинулась к камину, в бледном свете затухающих углей нашарила связку спичек, чиркнула одной (та разразилась взрывом едкого серного дыма), зажгла свечу, нашла груду расчлененных доспехов, вытащила из ножен меч… И чуть не проглотила язык.

Кто-то горячо и влажно дохнул ей в ухо.

— Это Бинки, — произнесла груда. — Она так проявляет свое дружелюбие. И думаю, она сейчас не отказалась бы от охапки сена, если таковая здесь найдется.

С поистине королевским самообладанием Кели промолвила:

— Это четвертый этаж. Спальня дамы. Ты был бы поражен, если бы узнал, сколько лошадей так и не побывало здесь.

— О! Пожалуйста, не могла бы ты помочь мне?

Она положила меч и оттащила в сторону нагрудник. Из темноты на неё воззрилось тонкое бледное лицо.

— Во-первых, настоятельно рекомендую объяснить, почему мне не следует послать за стражей, — сказала принцесса. — Одно то, что ты очутился в моей спальне, по закону карается мучительной смертью.

Она смотрела на него испепеляющим взором.

— Прости, но не могла бы ты высвободить мне руку, если не трудно? — наконец выговорил он. — Благодарю. Во-первых, стража, скорее всего, меня не заметит, во-вторых, в этом случае ты так и не узнаешь, почему я здесь, а судя по твоему виду, тебе страсть как хочется это узнать, и в-третьих…

— В-третьих — что?

Его рот открылся и тут же захлопнулся. Мор хотел сказать: «В-третьих, ты так красива, по крайней мере очень привлекательна или гораздо более привлекательна, чем любая девушка из всех, кого я встречал, хотя должен признать, что девушек я встречал не очень много». Стать поэтом Мору всегда мешала врожденная честность; если бы Мор когда-нибудь стал сравнивать девушку с летним днем, то за сравнением обязательно последовало бы вдумчивое объяснение насчет того, какой именно день имеется в виду и было ли тогда дождливо или, наоборот, ясно. Так что в данных обстоятельствах даже хорошо, что язык его не слушался.

Кели подняла свечу, осветив окно.

Оно было целым. Ни единой щербины на каменных рамах. Стекло с цветными вставками, изображающими герб Сто Лата, тоже ничуть не пострадало. Она оглянулась на Мора.

— Забудем о третьем, — сказала она. — Вернемся к первому.

Через час над городом забрезжил рассвет. Дневной свет на Плоском мире не столько летит, сколько течет, поскольку его тормозит неподвижное магическое поле Диска. Лучи солнца покатились по земле подобно волнам золотистого моря. Какое-то мгновение расположенный на насыпи город возвышался над поверхностью света, точно омываемый волнами прилива песочный замок. С каждой новой волной свет все уплотнялся, пока наконец не закружился вокруг города, образовав световорот, и не просочился внутрь.

Мор и Кели сидели рядышком на кровати. Песочные часы лежали между ними. В верхней колбе не осталось ни песчинки.

Снаружи донеслись звуки пробуждающегося замка.

— Все равно не понимаю, — произнесла она. — Мертва я или нет?

— Ты должна быть мертвой, — признался он, — в соответствии с судьбой или чем там ещё. Я довольно слаб в теории.

— И ты должен был убить меня?

— Нет! Я имею в виду, нет, убить тебя должен был не я, а убийца. Я уже пытался объяснить все это.

— Так почему же ты помешал ему это сделать?

Мор ответил ей взглядом, полным ужаса.

— Ты что, хотела умереть?

— Разумеется, нет. Но, похоже, здесь человеческие желания в расчет не берутся. Я просто стараюсь подойти к вопросу с позиций здравого смысла.

Мор уткнулся взглядом в колени. Затем встал.

— Я думаю, мне лучше уйти, — холодно отчеканил он.

Сложив косу, он засунул её в укрепленные за седлом ножны и посмотрел на окно.

— Ты вошел через него, — пришла на помощь Кели. — Слушай, когда я сказала…

— Оно открывается?

— Нет. За дверью коридор, он выходит на балкон. Но тебя увидят!

Проигнорировав это восклицание, Мор отворил дверь и вывел Бинки в коридор. Кели кинулась вслед за ним. Фрейлина, как раз собиравшаяся постучать, остановилась, сделала реверанс и слегка нахмурилась, когда её мозг мудро отогнал от себя зрелище ступающей по ковру очень большой лошади.

Балкон выходил в один из внутренних двориков. Мор бросил взгляд за парапет и вскочил в седло.

— Остерегайся герцога, — посоветовал он. — Это все он.

— Отец предупреждал меня о нем, — согласилась принцесса. — Я никогда не ем, пока еду не попробует специальный придворный.

— Кроме того, тебе следует завести телохранителя, — продолжал Мор. — Мне пора уходить. Неотложные дела. Прощай, — добавил он тоном, который, как Мор надеялся, должным образом выразил задетую гордость.

— Я ещё увижу тебя? — спросила Кели. — Есть много такого, о чем я хотела бы…

— Не уверен, что тебе стоит забивать этим голову, — надменно ответил Мор.

Он прищелкнул языком, и Бинки скакнула в воздух. Скользнув хвостом по парапету, она легким галопом углубилась в голубое утреннее небо.

— Я хотела сказать спасибо! — прокричала вслед Кели.

Фрейлина, которая никак не могла отделаться от ощущения какой-то неправильности и шла за принцессой по пятам, озабоченно справилась:

— Вы хорошо себя чувствуете, госпожа?

Кели рассеянно посмотрела на неё.

— Что? — повелительным тоном переспросила она.

— Я только хотела узнать: вы хорошо провели ночь?

Плечи Кели опустились.

— Нет, — буркнула она. — Плохо. В моей спальне мертвый убийца. Он покушался на мою жизнь. Не могла бы ты что-нибудь с ним сделать? И… — она подняла руку и задержала её в воздухе, — я не хочу, чтобы ты кудахтала: «Мертвый, госпожа? Убийца, госпожа?» — или вопила. Просто разберись с ним, и все. Тихо и спокойно. По-моему, у меня страшно разболелась голова. Кивни, но ничего не говори.

Фрейлина кивнула, сделала неопределенное приседающее движение и, пятясь, покинула помещение.

Мор сам не понял, каким образом вернулся обратно. Небо просто изменило свой цвет, став из льдисто-голубого угрюмым и серым, когда Бинки окунулась в провал между измерениями. Лошадь не опускалась на темную почву поместья Смерти. В какой-то момент эта почва просто оказалась там, прямо под ними, подобно авианосцу, который, осторожно маневрируя, подводит посадочную площадку под реактивный истребитель, избавляя пилота от связанных с приземлением хлопот.

Гигантская лошадь протрусила во двор конюшни и остановилась возле двойной двери, помахивая хвостом. Соскользнув с седла, Мор побежал к дому.

Потом остановился, побежал обратно, наполнил кормушку сеном, побежал к дому, пробормотал что-то себе под нос, побежал обратно, почистил лошадь, проверил, достаточно ли воды в ведре, побежал к дому, побежал обратно, снял с крючка на стене попону и накрыл ею лошадь. Бинки, с благодарным достоинством принимая заслуженную заботу, несколько раз приложилась мордой к его плечу, словно кивая.

Проскользнув через черный ход и пробравшись в библиотеку, Мор нашел помещение совершенно пустынным. Даже в эти ранние часы воздух здесь казался сотканным из горячей сухой пыли. Мору почудилось, что на поиски биографии принцессы Кели ушли годы, но в конце концов он нашел её. Ею оказалась удручающе тонкая книжица. Она стояла на полке, дотянуться до которой оказалось возможным только с помощью библиотечной лестницы, шаткого сооружения на колесиках, сильно напоминающего древнюю осадную машину.

Дрожащими пальцами он открыл последнюю страницу и застонал.

«За убийством принцессы, происшедшим, когда ей было пятнадцать лет, последовало объединение Сто Лата со Сто Гелитом. Это косвенным образом повлекло за собой падение городов-государств центральной равнины и подъем…»

Он читал все дальше и дальше, не в силах остановиться. Время от времени Мор тихонько стонал.

Наконец он поставил томик на место, но затем, чуть поколебавшись, запихал его за несколько других томов. И все равно он чувствовал, что книга там, пока слезал по лестнице, предательски громко выскрипывающей миру о своем существовании.

В водах Плоского мира океанические суда были редкостью. Никому из капитанов не нравилось выходить за пределы видимости прибрежной линии. Печально, но факт: корабли, которые на расстоянии выглядели так, будто отправляются за край мира, исчезали вовсе не за горизонтом — они и в самом деле падали с Края Диска.

Каждое или примерно каждое поколение являло на свет нескольких исследователей-энтузиастов, которые сомневались в этом и — с целью опровергнуть сии «домыслы» — отважно отправлялись в путешествие. Как ни странно, ни один из этих путешественников так и не вернулся, чтобы огласить результаты своих исследований.

Поэтому нижеследующая аналогия, с точки зрения Мора, была лишенной смысла.

Он чувствовал себя так, как будто очутился в идущем ко дну «Титанике», но ещё чуть-чуть — и он будет спасен «Лузитанией».

Он чувствовал себя так, как будто, поддавшись секундному импульсу, бросил снежок и теперь наблюдает, как вызванная им лавина поглощает три лыжных курорта.

Он чувствовал, как вокруг него расплетаются нити истории.

Он чувствовал, что ему нужно с кем-нибудь поговорить, да побыстрее.

Это означало, что придется довольствоваться или Альбертом, или Изабель, поскольку мысль о необходимости объяснять происшедшее крохотным синим булавочным головкам была не из тех, которые ему хотелось обдумывать после долгой ночи. В редких случаях, когда Изабель с высоты своего величия соизволяла бросить взгляд в его направлении, она с предельной ясностью демонстрировала, что различие между Мором и дохлой жабой заключается только в цвете. Что же касается Альберта…

Ну, он, конечно, не идеальное доверенное лицо, но в наборе из одного предмета определенно лучший.

Мор, стараясь не скрипеть слишком громко, спустился с лестницы и вышел из лабиринта книжных полок тем же путем, что и вошел туда. Не мешало бы поспать пару часиков…

Затем он услышал прерывистое дыхание, краткую череду топающих звуков, производимых быстро бегущими ногами, и хлопок двери. Заглянув за ближайшую этажерку, он не увидел ничего, кроме табуретки с парой книг на ней. Он взял одну, посмотрел на имя, затем прочел несколько страниц. Рядом с книгой лежал мокрый шелковый носовой платок.

Проснулся Мор поздно. Встав, он тут же заторопился на кухню. Юноша ожидал, что Альберт начнет ворчать, но ничего подобного не случилось.

Альберт стоял около каменной раковины, погруженный в глубокую задумчивость. Глядя на сковородку, он, вероятно, решал, не пора ли налить туда нового жира или оставить прежний ещё этак на годик. Когда Мор, стараясь не создавать лишнего шума, проскользнул за стол, старый слуга обернулся.

— Тебе пришлось здорово повозиться, — произнес он. — Я слышал, как ты полночи шатался по дому. Могу сварить яйцо. Ещё есть овсянка.

— Яйцо, пожалуйста, — ответил Мор.

Он так и не набрался мужества попробовать Альбертову овсянку, которая вела свою собственную, частную жизнь в глубинах кастрюли и ела ложки.

— Хозяин сказал, что после завтрака хочет тебя видеть, — добавил Альберт. — Но можешь особо не торопиться.

— О! — Мор уставился в стол. — А больше он ничего не говорил?

— Ещё он сказал, что свободного вечера у него не выдавалось тысячу лет, — ответил Альберт. — И он напевал себе под нос. Не нравится мне это. Никогда не видел его таким.

— О! — Мор наконец решился: — Альберт, а ты давно здесь работаешь?

Альберт посмотрел на него поверх пенсне.

— Может, и давно. Трудно следить за внешним временем, парень. Я здесь с тех самых пор, как умер старый король.

— Какой король, Альберт?

— Арторолло, вроде его так звали. Маленький такой и жирный. Голос скрипучий, как несмазанная телега. Хоть я и видел-то его всего один раз.

— А где это было?

— В Анке, конечно.

— Что? — воскликнул Мор. — В Анк-Морпорке нет королей, это всякому известно!

— Я же сказал, это было некоторое время тому назад, — напомнил Альберт, наливая себе чашку чая из личного заварочного чайника Смерти.

Он уселся, мечтательно прикрыв глаза огрубевшими морщинистыми веками. Мор ждал.

— В те времена правили настоящие короли, да, не то что сейчас. Те были монархами, — продолжал Альберт, осторожно наливая чай в блюдечко и чопорно обмахивая его концом шарфа. — То есть они были мудрыми и справедливыми… ну, довольно мудрыми. И они не стали бы долго раздумывать, отрубить тебе голову или нет. Решали все на месте. Им достаточно было одного взгляда, — одобрительно добавил он. — А все королевы были высокими, бледными и носили такие штуки вроде шлема…

— Как платы у монахинь?

— Ну да, а принцессы были так же прекрасны, как день — долог, и настолько благородны, что могли огорошить любого на дюжине матрасов…

— Что?

Альберт поколебался.

— По-моему, был такой случай, не важно, — уклончиво ответил он. — И были тогда балы, и турниры, и казни. Великие дни. — Он мечтательно улыбнулся воспоминаниям. — Не то что сейчас… — произнес он, неохотно пробуждаясь от благоговейного полузабытья.

— А у тебя есть другие имена, Альберт? — спросил Мор.

Но чары уже рассеялись. Старик быстро усек, что происходит.

— Ага, понимаю, — отпарировал он, — узнаешь, как зовут Альберта, и прямиком в библиотеку — что, не так? Рыться, совать свой нос в чужие дела. Я тебя раскусил, вечно ты там прячешься, читаешь исподтишка жизни всяческих девиц…

Очевидно, где-то в глубинах глаз Мора провозвестники вины затрубили в потускневшие трубы, потому что Альберт крякнул и ткнул в него костлявым пальцем.

— По крайней мере, мог бы ставить книги на место, — добродушно пробурчал он. — А не оставлять там целые груды, предоставляя убирать все Альберту. И все равно неправильно это, строить глазки бедным покойницам. Так и ослепнуть недолго.

— Но я всего лишь… — начал оправдываться Мор, однако вспомнил о мокром шелковом носовом платке в кармане и закрыл рот.

Покинув бормочущего себе под нос и моющего посуду Альберта, Мор проскользнул в библиотеку. Сквозь высокие окна лился бледный солнечный свет, нежными ласковыми прикосновениями обесцвечивая обложки терпеливых древних томов. Время от времени пылинка, проплывая сквозь золотистый столб, загоралась и сверкала, словно миниатюрная сверхновая.

Мор знал, что если хорошенько прислушаться, то услышишь поскрипывание, подобное тому, которое издают некоторые насекомые: это книги пишут сами себя.

Когда-то давным-давно Мор нашел бы это странным. Теперь это… обнадеживало. Служило наглядной демонстрацией факта, что механизм Вселенной работает слаженно, её колеса и колесики все ещё крутятся. Его совесть, выискивающая любую лазейку, лишь бы пролезть и вякнуть свое, напомнила ему, радостно блестя глазками, что таки да, они, может, и крутятся, но только не в ту сторону. И мироздание, это уж точно, движется не туда, куда надо. Пробравшись через лабиринт стеллажей к таинственной кипе книг, он обнаружил, что она исчезла. Альберт на кухне. И Мор ни разу не видел, чтобы Смерть собственной персоной заходил в библиотеку. Что же в таком случае понадобилось здесь Изабель?

Он глянул вверх, на возвышающуюся скалу из книжных полок… и обомлел. В животе у него похолодело при мысли о том, что вот-вот произойдет, уже начало происходить…

Ему одному никогда не справиться. Придется кому-то рассказать.

Кели тем временем жизнь медом не казалась.

А все потому, что причинность обладает колоссальной инерцией. Мор, движимый гневом, отчаянием и зарождающейся любовью, ворвался в неё и сместил, задав новое направление. Но причинность этого ещё не заметила. Он дернул за хвост динозавра, однако пройдет некоторое время, прежде чем на другом конце сообразят, что пора воскликнуть «ой!».

Короче говоря, мироздание знало, что Кели умерла. Поэтому оно было порядком удивлено, что она до сих пор не перестала ходить и дышать.

Свои чувства мироздание проявляло в мелочах. Придворные, все утро украдкой посматривающие на принцессу, сами не могли сказать, почему от её вида им делается как-то не по себе. К своему острому замешательству и её раздражению, они то и дело либо не замечали её, либо говорили приглушенными голосами.

Старший камергер обнаружил, что отдал приказ приспустить королевский флаг. Никакие силы в мире не заставили бы его объяснить, почему он это сделал. После того как он без всякой видимой причины заказал тысячу ярдов черного сукна, его в состоянии легкого нервного потрясения мягко увели и уложили в постель.

Неосязаемое чувство ирреальности происходящего распространялось по замку со скоростью эпидемии гриппа. Старший кучер приказал достать и начистить до блеска роскошный траурный катафалк. А потом он стоял во дворе конюшни и рукой в замшевой перчатке утирал непонятно откуда взявшиеся слезы. Он плакал и не помнил почему. Слуги крадучись пробирались по коридорам. Повару пришлось бороться с непреодолимым желанием готовить холодное мясо. Псы принимались выть, но сразу останавливались, чувствуя себя довольно глупо. Пара черных жеребцов, которых в Сто Лате по традиции запрягали в катафалк, внезапно впала в беспокойство и едва не залягала насмерть конюха.

А в замке Сто Гелита герцог тщетно дожидался гонца. Тот было отправился в дорогу, но остановился посреди улицы. У него как будто вышибло из головы, что же ему полагается сделать.

Кели проплывала сквозь все это как материальный и с каждой минутой все более раздражающийся призрак.

Напряжение достигло апогея перед самым обедом. Разъяренной фурией ворвавшись в огромный обеденный зал, она не обнаружила на столе перед королевским креслом столового прибора. Разговаривая с дворецким громко и отчетливо, она добилась исправления оплошности. Но затем обнаружила, что все блюда проносят мимо неё, не давая ей возможности воткнуть в них вилку. С мрачным недоверием она наблюдала, как внесли вино и налили его в первую очередь лорду — хранителю кабинета.

Такой поступок противоречил её королевскому статусу и протоколу, однако на сей раз она не стала утруждать себя доказательствами, а просто высунула ногу из-под стола и подставила подножку разносившему вино официанту. Тот запнулся, пробормотал что-то себе под нос и уставился на плитки пола.

Наклонившись в другую сторону, она проорала в ухо управляющему поставками:

— Эй, ты меня видишь? Почему наше меню урезано до холодной свинины и окорока?

Оторвавшись от приглушенного разговора с дамой маленькой шестиугольной комнаты северной башенки, он уставился на принцессу долгим взглядом, в котором шок переходил во что-то вроде расплывчатой озадаченности.

— Почему же, да… Я вижу… Э-э…

— Ваше королевское высочество, — подтолкнула его Кели.

— Но… да… Высочество, — пробормотал он. Нависла тяжелая пауза.

Затем, как будто внутри его сработал какой-то переключатель, управляющий повернулся к своей собеседнице и возобновил прерванный разговор.

Некоторое время Кели сидела, побелев от потрясения и ярости, затем оттолкнула кресло и ринулась в свои покои.

Пару слуг, столкнувшихся на бегу в одном из коридоров, припечатало к стенам. Чем — они не разглядели.

Вбежав в свою комнату, Кели принялась дергать за шнурок. Предполагалось, что звон колокольчика заставит дежурную фрейлину прибежать с другого конца коридора, где она сидела в ожидании. Некоторое время ничего не происходило. Затем дверь медленно отворилась, и на принцессу воззрилось лицо.

На этот раз она узнала этот взгляд, она была готова к нему. Схватив фрейлину за плечи, Кели втащила её в комнату и захлопнула дверь. Когда испуганная женщина начала смотреть куда угодно, только не на неё, Кели разжала хватку и оглушила фрейлину такой пощечиной, что щека у той загорелась.

— Ты почувствовала это? Ты почувствовала? — провизжала она.

— Но… Вы… Я… — захныкала фрейлина, пятясь назад, пока не уперлась в кровать и не рухнула на неё.

— Смотри на меня! На меня смотри, когда я с тобой разговариваю! — орала, надвигаясь на неё, Кели. — Ты же видишь меня! Скажи, что ты видишь меня, или я прикажу тебя казнить!

В глазах фрейлины застыло выражение ужаса.

— Я вижу вас, — пролепетала она, — но…

— Но что? Что «но»?

— Я точно знаю, что вы… Я слышала… Я думала…

— Что ты думала? — отрезала Кели. Она уже не кричала. Слова слетали с её уст подобно жгучим ударам хлыста.

Фрейлина сжалась во всхлипывающий комок. Некоторое время Кели стояла, постукивая ногой о пол, а затем мягко потрясла женщину.

— В городе есть волшебник? — спросила она. — На меня смотри, на меня. Есть? Вы, девчонки, вечно тайком бегаете поговорить с волшебниками! Где он живет?

Фрейлина повернулась к ней заплаканным лицом. Все инстинкты её существа кричали, что принцессы не существует, и бедной женщине приходилось подавлять их.

— Ах… волшебник, да… Кувыркс, на Стенной улице…

Губы Кели сжались в тонкую как нитка улыбку. Она понятия не имела, где хранится её одежда. Но холодный рассудок подсказывал, что будет в тысячу раз легче найти платья самой, чем постоянно добиваться от фрейлины, чтобы та заметила её присутствие. Принцесса подождала, внимательно наблюдая, как всхлипывания женщины постепенно смолкают. Затем фрейлина в растерянности огляделась вокруг себя и заторопилась прочь из комнаты.

«Она уже забыла меня», — подумала Кели. Посмотрев на свои руки, она нашла их вполне материальными.

Тут, должно быть, замешана магия.

Проблуждав некоторое время, она нашла гардеробную. Принцесса принялась открывать один шкаф за другим и рыться в них, пока не нашла черный плащ с капюшоном. Он оказался достаточно просторным, чтобы можно было с легкостью набросить его поверх одежды. Покинув комнату, она помчалась стрелой — сначала по коридору, затем вниз по черной лестнице, предназначенной для слуг.

Последний раз нечто подобное она испытывала в детстве. То был мир шкафов с постельным бельем и голых полов, по которым беззвучно ступали официанты.

Кели двигалась по нему подобно привидению, которое все никак не может распрощаться с землей. Она, разумеется, имела представление о помещениях для слуг. Представление это было такого же характера, какое большинство людей имеют о водоснабжении или канализации: где-то на задворках сознания валяется запылившаяся картинка. И принцесса была вполне готова снизойти до признания того факта, что, несмотря на довольно сильное внешнее сходство (по её мнению), слуги, должно быть, обладают какими-то отличающими их друг от друга чертами, по которым самые близкие и дорогие люди могут их, предположительно, узнать. Но она никак не была готова к зрелищам, которые открылись её взору сейчас. К примеру, Могхедрон, управляющий винными погребами, который прежде походил на рассекающий волны корабль, проплывающий по обеденному залу, сидел в своей кладовке в расстегнутой ливрее и курил трубку.

Пара горничных с хихиканьем пробежала мимо, не одарив принцессу ни единым взглядом. Она прибавила шагу, осознавая, что каким-то непонятным образом находится на территории своего замка незаконно.

И это потому, невольно подумалось ей, что замок-то вовсе и не её. Мир вокруг неё, шумный, со всеми заполненными клубами пара прачечными и прохладными кладовыми, жил сам по себе. Он ей не принадлежал и в ней не нуждался. Скорее, она принадлежала ему.

В самой большой кухне она стащила куриную ножку. Кухня напоминала пещеру, и в ней было такое количество выстроившихся в ряды горшков и кастрюль, что все вместе, озаренные красными огнями печи, они напоминали броню гигантской черепахи. Кели внезапно пробила дрожь. Воровство! Она стала воровкой! В своем собственном королевстве! А повар тем временем глазами такими же глянцевыми, как копченый окорок, смотрел прямо сквозь неё.

Миновав конюшни, Кели выбежала к задним воротам. По сурово-неподвижным взглядам часовых можно было понять, что её появление ускользнуло от их внимания.

Когда она оказалась вне замка, на улице, её дрожь поутихла. Но Кели по-прежнему испытывала странное чувство, как будто она нагая. Это нервировало — быть в самой гуще людей, которые спешат по своим делам и не берут на себя труд даже посмотреть на тебя, тогда как весь твой предыдущий жизненный опыт говорит о том, что мир вращается именно вокруг тебя. Однако теперь прохожие натыкаются на тебя и отскакивают в сторону, не понимая, во что же это они врезались. Не говоря уже о том, что приходится уворачиваться от экипажей.

Куриная ножка недалеко продвинулась в заполнении пустоты, объясняющейся отсутствием завтрака. Пришлось стянуть пару яблок с прилавка. При этом Кели сделала внутреннюю заметку: приказать камергеру узнать стоимость яблок и послать торговцу деньги.

Растрепанная, порядком перепачкавшаяся и слегка отдающая лошадиным навозом, Кели наконец достигла дверей дома Кувыркса. С горгульей в роли дверного молотка пришлось повозиться — до сих пор двери сами открывались перед принцессой: этим занимались специальные люди.

Принцесса пребывала в таком расстройстве ума и чувств, что даже не заметила, как горгулья подмигнула ей.

Она предприняла ещё одну попытку постучать, после чего ей показалось, что она расслышала отдаленное громыхание. Через некоторое время дверь чуточку приоткрылась. Сквозь щель ей удалось разглядеть круглое возбужденное лицо человека с кудрявыми взлохмаченными волосами. Правая нога изрядно удивила её, находчиво втиснувшись в щель.

— Я требую волшебника, — объявила она. — Молю принять меня незамедлительно.

— В данный момент он несколько занят, — произнесло лицо. — Ты за любовным эликсиром?

— За чем?

— У меня… У нас имеется Особая Мазь Кувыркса — Щит Против Страсти. Предоставляет возможность сеять, гарантируя отсутствие урожая. Если понимаешь, о чем я.

Кели обуздала вздымающуюся в ней волну чувств.

— Нет, — холодно ответила она. — Не понимаю.

— Овечье втирание? Новое патентованное средство «Девственность надолго»? Глазные капли из белладонны?

— Я требую…

— Сожалею, но мы закрыты, — отрезало лицо и захлопнуло дверь.

Кели едва успела выдернуть ногу.

Она пробормотала несколько слов, которые бы весьма удивили и шокировали её учителей, и заколотила кулаком по деревянной двери.

Она била и колотила изо всех сил. Но внезапно пришедшая в голову мысль заставила её снизить темп. До неё вдруг дошло, что…

Он видел её! Он её слышал!

Она накинулась на дверь с новыми силами, при этом крича во всю мощь своих легких.

— Не помофет. Он очень упрямый, — произнес чей-то голос поблизости.

В поисках того, кому могут принадлежать эти слова, она медленно огляделась. Её глаза встретились с нахальным взглядом горгульи. Глядя на Кели и кривя металлические брови, горгулья издавала неразборчивые (из-за железного кольца во рту), шепелявые фразы.

— Я принцесса Кели, наследница престола Сто Лата, — надменно ответила она, изо всех сил прижимая крышку к котлу готового выплеснуться наружу ужаса. — И я не разговариваю со всякими дверными молотками.

— Ну что ф, фато я вфего лиф дверной молоток и могу рафговаривать, ф кем пофелаю, — вежливо произнесла горгулья. — И я могу фообфить тебе, что у хофяина тяфелый день и он не хочет, чтобы его бефпокоили. Но ты мофеф попробовать прибегнуть к волфебному флову, — добавила она. — Волфебное флово, ифходяфее из уфт привлекательной фенфины, фрабатывает в девяти флучаях иф дефяти.

— Волшебное слово? Что за волшебное слово?

Горгулья заметно оскалилась:

— Тебя что, ничему не учили, гофпофа?

Кели выпрямилась во весь рост и приосанилась. Она чувствовала, что у неё сегодня тоже выдался тяжелый день. Её отец собственноручно зарубил на поле брани не меньше сотни врагов. Так неужели она не справится с каким-то жалким дверным молотком?

— Я получила образование, — с ледяной точностью проинформировала она, — и меня учили самые выдающиеся ученые страны.

На горгулью эти слова, казалось, не произвели особого впечатления.

— Ефли они не научили тебя волфебному флову, — спокойно сказала она, — фначит, они не такие уф выдаюфиефя.

Кели ухватилась за тяжелое кольцо и с новой силой заколотила им о дверь. Горгулья хитро покосилась на неё.

— Обрафайся со мной грубо, — прошепелявила она. — Мне так нравитфя!

— Ты отвратительна!

— О да-а… Ооо, это было прекрафно, фделай так ефе раф…

Дверь приоткрылась, в маленькой щелочке опять мелькнула неясная тень курчавых волос.

— Мадам, я же сказал, мы зак…

Кели овладела внезапная слабость.

— Пожалуйста, помоги мне, — взмолилась она. — Пожалуйста!

— Видиф? — победоносно промолвила горгулья. — Рано или пофдно вфе вфпоминают волфебное флово!

Кели приходилось иногда бывать на официальных торжествах в Анк-Морпорке. На них она встречалась с главными волшебниками Незримого Университета, основного учебного заведения Плоского мира, в котором преподавалась магия. Некоторые из волшебников были высокими, большинство из них были жирными, и почти все они богато одевались — или, по крайней мере, считали, что одеваются богато.

В волшебстве, так же как и в других, более светских искусствах, существует мода. И тенденция выглядеть подобно престарелому члену городской управы была лишь временной. У предыдущих поколений волшебников в моде были то интересная бледность, то друидоподобная замызганность, то таинственная мрачность. Но в привычном для Кели представлении волшебник должен был являть собой нечто вроде маленькой горы с меховой оторочкой и хриплым, с астматическим присвистом голосом. И Кувыркс Огниус не вполне вписывался в рамки этого представления.

Он был молод. И с этим ничего нельзя было поделать: даже волшебникам приходится начинать свою карьеру молодыми. Он не носил бороды, и единственным, что как-то спасало положение, была его изрядно засаленная мантия с потрепанными краями.

— Не угодно ли выпить? Или, возможно, ты хочешь чего-то ещё? — вежливо осведомился он, незаметным пинком отправляя под стол засаленный жилет.

Кели осмотрелась в поисках места, куда можно было бы присесть и которое не было бы занято грязной одеждой или использованной посудой. Не найдя такового, она покачала головой. От внимания Кувыркса не ускользнуло выражение её лица.

— Боюсь, здесь не прибрано, — торопливо добавил он, локтем спихивая на пол остатки чесночной колбасы. — Госпожа Сварливиуз обычно приходит дважды в неделю и наводит порядок. Но сейчас она отправилась навестить сестру, у которой случился очередной задвиг. Ты уверена, что ничего не хочешь? Это не составит абсолютно никаких хлопот, я только вчера видел непользованную чашку.

— У меня проблема, господин Кувыркс, — произнесла Кели.

— Секундочку! — Потянувшись к крючку над камином, он снял остроконечную шляпу.

Та явно видала лучшие дни, хотя, судя по её виду, те дни были не существенно лучше. Надев головной убор, Кувыркс произнес:

— Так. Теперь можно начинать. Выкладывай свою проблему!

— А что такого в этой шляпе?

— О, её наличие очень важно. Для волшебства необходимо иметь совершенно определенную шляпу. И не всякая подойдет. Мы, волшебники, знаем толк в таких вещах.

— Как угодно. Послушай, а ты меня видишь?

Он воззрился на неё.

— Да. Да, я со всей определенностью утверждаю, что вижу тебя.

— И слышишь? Ты ведь слышишь меня, не правда ли?

— Твой голос звучит громко и отчетливо. Да. Каждый слог вклеивается точно на свое место. Никаких проблем.

— В таком случае ты крайне удивишься, узнав, что больше в этом городе меня не видит и не слышит никто.

— Кроме меня?

Кели фыркнула:

— И твоего дверного молотка.

Кувыркс выволок на середину комнаты кресло и уселся в него. Немножко поерзал. По его лицу скользнула тень задумчивого удивления. Встав, он отцепил от сиденья плоскую красноватую массу, которая некогда могла бы быть половинкой пиццы[2]. Он скорбно воззрился на неё.

— Веришь ли, я обыскался её сегодня утром! — воскликнул он. — В ней было все, включая дополнительный перец.

Он печально ковырнул бесформенную размазню и внезапно вспомнил о Кели.

— Ух, прости, — опомнился он. — Где мои хорошие манеры? Какое мнение у тебя сложится? Вот. Угостись анчоусом. Пожалуйста.

— Ты вообще слушаешь меня? — огрызнулась Кели.

— Ощущаешь ли ты себя невидимой? То есть, я хочу сказать, воспринимаешь ли ты себя так сама? — неразборчиво пробормотал Кувыркс.

— Разумеется, нет. Я чувствую себя только сердитой. Поэтому хочу, чтобы ты предсказал мне будущее.

— Ну, я не очень разбираюсь в таких вопросах. По-моему, твой случай чисто медицинский и…

— Я могу заплатить.

— Пойми, это незаконно, — сокрушенно ответил Кувыркс. — Старый король строго-настрого запретил гадать в Сто Лате. Он не очень любил волшебников.

— Я могу заплатить много.

— Госпожа Сварливиуз предупреждала меня. Она говорила, новая королева будет ещё хуже. Надменная такая, говорила она. Не из тех, кто относится со снисхождением к скромным мастерам тонких искусств.

Кели улыбнулась. Те из придворных, которые видели эту улыбку раньше, поторопились бы уволочь Кувыркса с глаз принцессы долой и спрятать его в каком-нибудь безопасном месте, например на соседнем континенте. Но ничего не подозревающий Кувыркс отковыривал от мантии прилипшие куски грибов.

— Насколько я понимаю, у неё просто случаются приступы скверного настроения, — произнесла Кели. — Но я бы не удивилась, если бы она оставила тебя в городе.

— О, неужели? Ты действительно так думаешь?

— Послушай, — взяла быка за рога Кели, — тебе не нужно рассказывать мне моё будущее. Расскажи только настоящее. Даже королева не станет возражать против этого. Я побеседую с ней на эту тему, если хочешь, — великодушно добавила она.

— О, так ты знаешь её? — просиял Кувыркс.

— Да. Но иногда, как мне кажется, не очень хорошо.

Вздохнув, Кувыркс принялся рыться в свалке на столе, двигая горы престарелых тарелок и впавших в мумифицированное состояние объедков. В конце концов он раскопал прилипший к куску сыра толстый кожаный кошелек.

— Вот, — с сомнением в голосе произнес он. — Это карты Каро. Вобравшие в себя сконцентрированную мудрость древних и все такое. Есть ещё система Я-дзынь, это из Пупземелья. Кофейной гущей я не пользуюсь.

— Пожалуй, я выберу Я-дзынь.

— Тогда, пожалуйста, подбрось в воздух эти корешки тысячелистника.

Она подбросила. Оба уставились на расклад (или, точнее, раскид).

— Хм-м, — через некоторое время глубокомысленно провозгласил Кувыркс. — Так, один на камине, один в кружке из-под какао, один на улице (стыдно за окно), один на столе и один — нет, два — за кухонным столом. Надеюсь, госпожа Сварливиуз сумеет найти остальные.

— Ты не сказал, с какой силой надо подбросить. Может, я брошу ещё раз?

— Н-н-нет, вряд ли в этом есть необходимость. — Кувыркс послюнявил большой палец и принялся листать страницы пожелтевшей книги, которая прежде подпирала ножку стола. — Расклад вроде ясный. Точно, вот она, октограмма номер восемь тысяч восемьсот восемьдесят восемь: Незаконность, Неискупительный Гусь. Здесь есть ссылка… подожди-ка… подожди… Вот оно! Нашел.

— Ну?

— Не впадая в вертикальность, мудро выступает кошенильный император во время чая; вечером безмолвствует моллюск в цветке миндаля.

— Да? — уважительно произнесла Кели. — И что это означает?

— Если ты не моллюск, то, наверное, ничего особенного, — успокоил Кувыркс. — По-моему, в переводе текст что-то утратил.

— Ты уверен, что знаешь, как это делается?

— Давай попробуем карты, — поторопился уклониться от нежелательных подробностей Кувыркс, тасуя колоду. — Выбери карту. Любую.

— Это Смерть, — назвала Кели.

— Ах. М-да. Разумеется, карта под названием «Смерть» не всегда обозначает настоящую смерть. То есть настоящего, — быстро произнес Кувыркс.

— То есть она не обозначает Смерть в обстоятельствах, когда объект гадания перевозбужден, а ты чувствуешь себя слишком неловко, чтобы сказать правду, мм-м?

— Послушай, выбери ещё одну карту.

— Эта тоже Смерть, — сообщила Кели.

— Ты что, положила на место первую?

— Нет. Взять ещё одну?

— Почему бы и нет?

— Ах, какое удивительное совпадение!

— Что такое? Смерть номер три?

— Точно. Это что, специальная колода для фокусов? — Кели старалась говорить сдержанно. Но даже она сама расслышала легкий истерический звон, прозвучавший в её голосе.

Кувыркс посмотрел на неё, нахмурился, тщательно сложил карты обратно в колоду, вновь перетасовал их и разложил на столе. В колоде был только один Смерть.

— О дорогая, — промолвил он. — Похоже, тут пахнет чем-то серьезным. Ты позволишь взглянуть на твою ладонь?

Он погрузился в изучение ладони. Спустя некоторое время он направился к кухонному столу, извлек из ящика монокль, каким пользуются ювелиры, краем рукава стер с линзы овсянку и провел ещё несколько минут, в мельчайших деталях изучая руку принцессы. Наконец он откинулся на спинку стула, вынул из глаза монокль и воззрился на девушку.

— Ты мертва, — сказал он.

Кели ждала. Она просто не могла придумать подходящего ответа. Фразе «Нет, я жива» недостает известного стиля, в то время как «Ты не шутишь?» кажется слишком легкомысленной.

— Я говорил тебе, что здесь пахнет чем-то серьезным?

— По-моему, да, — совершенно ровным тоном, взвешивая каждое слово, промолвила Кели.

— Я был прав.

— О!

— Исход может быть фатальным.

— Неужели есть что-то фатальнее собственной смерти?

— Я имел в виду не тебя.

— О!

— Понимаешь, похоже, нарушилось что-то очень фундаментальное. Ты мертва во всех смыслах, кроме, э-э, фактического. Карты думают, что ты умерла. Твоя линия жизни думает, что ты умерла. Все и вся думают, что ты мертва.

— Я так не думаю, — не вполне уверенно возразила Кели.

— Боюсь, твое мнение в расчет не принимается.

— Но люди могут видеть и слышать меня!

— Боюсь, первое, что узнаёшь, поступая в Незримый Университет, это то, что люди не слишком обращают внимание на подобного рода мелочи. Для них важнее то, что говорит их собственное сознание.

— Ты хочешь сказать, люди не видят меня потому, что их сознание советует им не делать этого?

— Боюсь, что да. Это называется предопределением или чем-то в том же духе. — Кувыркс удрученно взглянул на неё. — Я волшебник. Мы знаем толк в таких вещах. И, если быть до конца точным, это не первое, что узнаешь при поступлении, — добавил он. — Я хочу сказать, сначала узнаешь, где расположены уборные и все такое. Но после технической части это первое обретаемое тобой знание.

— Но ведь ты видишь меня.

— А, это… Да. Волшебников специально обучают видеть то, что есть, и не видеть того, чего нет. Выполняешь специальные упражнения…

Кели забарабанила пальцами по столу — или, по крайней мере, предприняла попытку. Это оказалось нелегко. Она уставилась вниз, охваченная ужасом без имени и формы.

Кувыркс рванулся вперед и вытер стол рукавом.

— Простите, — пробормотал он, — вчера на ужин у меня были бутерброды с патокой.

— И что мне теперь делать?

— Ничего.

— Ничего?

— Ну, ты, безусловно, можешь стать весьма преуспевающей взломщицей… Прости. Это был дурной тон с моей стороны.

— Я так и подумала.

Кувыркс неловко похлопал её по руке. Но Кели была слишком захвачена своими мыслями, чтобы заметить эту вопиющую фривольность.

— Понимаешь, все уже решено и подписано. История вся расписана от начала и до конца. Каковы факты в действительности — никого не волнует; история знай себе катит прямо по ним. Ты ничего не можешь изменить, поскольку изменения уже являются её частью. Ты умерла. Это судьба. Тебе придется просто принять это.

Он улыбнулся извиняющейся улыбкой.

— Если ты взглянешь на ситуацию объективно, то увидишь, что тебе повезло гораздо больше, чем прочим мертвецам, — сказал он. — Ты жива и можешь вдосталь насладиться своим… м-м… необычным состоянием.

— С какой стати мне принимать это? Не я во всем виновата!

— Ты не понимаешь. История движется вперед. Ты больше не можешь принимать в ней участие. Для тебя больше нет в ней места. Лучше предоставить всему идти, как идёт.

Он опять похлопал её по руке. Она взглянула на него. Он убрал руку.

— Так что же в таком случае полагается делать? — поинтересовалась она. — Не есть, потому что пище не предназначено быть съеденной мной? Идти и жить в каком-нибудь склепе?

— Задача не из легких, не правда ли? — согласился Кувыркс. — Боюсь, такова твоя судьба. Если мир тебя не ощущает, значит, ты не существуешь. Я волшебник. Уж мы-то знаем…

— Не говори этого. — Кели встала.

Пять поколений назад один из её предков, предводитель банды бродячих головорезов, устроил привал в нескольких милях от холма Сто Лат. Тогда он смотрел на спящий город с характерно решительным выражением на лице, которое расшифровывалось так: «Это я сделаю. То, что ты родился в седле, вовсе не означает, что ты должен там же и сдохнуть».

Как ни странно, многие из его характерных черт передались по прихоти наследственности его праправнучке[3]. И именно им следовало приписать её довольно специфический тип привлекательности. Никогда эти черты не проявлялись так ярко, как в данную минуту. Даже на Кувыркса её лицо произвело впечатление. Когда дело доходило до решимости, её челюстями можно было колоть орехи.

Тем же голосом, каким её предок обращался перед боем к своим изнуренным, истекающим потом последователям[4], она произнесла:

— Нет. Нет, с этим я соглашаться не намерена. Я не собираюсь медленно растворяться, пока не превращусь в какой-то призрак. И ты, волшебник, поможешь мне.

Подсознание Кувыркса распознало этот тон. В нем звучали струны, которые заставляли даже жучков-древоточцев становиться по стойке «смирно». Это было не высказывание мнения, но констатация факта: все будет именно так, и не иначе.

— Я, госпожа? — пролепетал он дрожащим голосом. — Но право же, я просто не знаю, в чем может заключаться моя возможная…

Его сдернуло с кресла и выволокло на улицу. Полы его плаща развевались, как крылья. Кели, решительно выпятив подбородок, шагала по направлению к дворцу, таща за собой Кувыркса, точно упирающегося щенка на веревочке. Именно с таким видом мамаши устремляются в местную школу, когда их малыш является домой с подбитым глазом; подобное движение неостановимо, как Ход Самого Времени.

— Что ты намерена делать? — стуча зубами, спросил Кувыркс, к ужасу своему осознавая, что воспротивиться он все равно не сможет.

— Это твой звездный час, волшебник.

— А-а… Хорошо, — слабо откликнулся он.

— Ты только что был назначен на должность Королевского Узнавателя.

— Ох… И что это влечет за собой?

— Будешь напоминать всем, что я жива. За это тебя трижды в день будут плотно кормить и стирать твое белье. Ну-ка, пошевеливайся.

— Королевского, говоришь?

— Ты же волшебник. Думаю, кое о чем ты мог бы догадаться с первого взгляда, — отрезала принцесса.

— КОЕ О ЧЕМ? — переспросил Смерть[5].

Смерть обращался не к принцессе. Фактически он находился в своем кабинете и беседовал с Мором. Но это было очень впечатляюще, не правда ли? Это называется или быстрый наплыв, или взаимопересечение/приближение. Или ещё как-то. Индустрия, в которой камеры плавают и пересекаются, может назвать это как угодно.

— И О ЧЁМ ЖЕ? — добавил он, накручивая обрезок черного шелка на грозного вида крючок в закрепленных на столе тисочках.

Мор заколебался. Преимущественно из-за владевших им страха и замешательства, но также и потому, что вид скелета в капюшоне, мирно нанизывающего на крючки сухих мух, кого угодно может заставить сделать паузу.

Кроме того, у противоположной стены сидела Изабель. Она якобы шила, но на самом деле сквозь облако мрачного неодобрения следила за ним. Мор почти физически ощущал, как взгляд её опухших красных глаз сверлит ему шею.

Смерть всунул в тисочки несколько вороньих перьев и деловито присвистнул сквозь зубы, за неимением чего-либо другого, через что можно было бы свистеть. Он поднял взгляд.

— М-М?

— Они… В общем, все прошло не так гладко, как я думал, — заявил Мор.

Нервно переминаясь с ноги на ногу, он стоял на ковре перед столом.

— У ТЕБЯ ВОЗНИКЛИ ПРОБЛЕМЫ? — осведомился Смерть, отрезая пару кусочков от пера.

— Понимаешь, ведьма не пожелала уходить, а монах, как бы это сказать… в общем, он начал все сначала.

— ЗДЕСЬ НЕ О ЧЕМ БЕСПОКОИТЬСЯ, МАЛЬЧИК…

— Мор…

— ТЕБЕ УЖЕ СЛЕДОВАЛО БЫ ПОНЯТЬ: КАЖДЫЙ ПОЛУЧАЕТ ТО, ЧТО, КАК ОН СЧИТАЕТ, ЕГО ЖДЕТ. ТАК ОНО ГОРАЗДО АККУРАТНЕЕ ВЫХОДИТ.

— Знаю, господин. Но это означает, что плохие люди, которые думают, что они отправятся во что-то вроде рая, на самом деле попадают туда. А хорошие люди, которые боятся, что попадут в какое-то ужасное место, по-настоящему страдают. Это не больно-то похоже на справедливость.

— КОГДА ТЫ ОТПРАВЛЯЛСЯ НА ДЕЖУРСТВО, ЧТО Я ТЕБЕ СКАЗАЛ? ЧТО ТЫ ДОЛЖЕН ВСЕГДА ПОМНИТЬ?

— Ну, ты…

— ХМ-М?

Мор запнулся и замолчал.

— НЕТ НИКАКОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ. ЕСТЬ ТОЛЬКО ТЫ.

— Понятно, я…

— ТЫ ДОЛЖЕН ПОМНИТЬ ОБ ЭТОМ.

— Да, но…

— Я ПОЛАГАЮ, В КОНЦЕ КОНЦОВ ВСЕ ОБРАЗУЕТСЯ. Я ЛИЧНО НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧАЛ СОЗДАТЕЛЯ, НО МНЕ ГОВОРИЛИ, ЧТО ОН НАСТРОЕН К ЛЮДЯМ ДОВОЛЬНО ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНО.

Смерть оборвал нитку и принялся откручивать тиски.

— ТАК ЧТО ВЫБРОСИ ЭТИ МЫСЛИ ИЗ ГОЛОВЫ, — добавил он. — ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА НЕ ДОЛЖНА БЫЛА ДОСТАВИТЬ ТЕБЕ НИКАКИХ ХЛОПОТ.

Вот он, настал момент. Тот самый момент, которого он ждал, о котором много думал. Не было смысла скрывать правду. Он нарушил весь ход будущей истории. Такие вещи имеют тенденцию привлекать к себе внимание людей. Лучше снять камень с сердца. Быть мужчиной, признать свою вину. Принять горькое лекарство. Карты на стол.

Никакого хождения вокруг да около. Милость, сдаться на неё.

Пронизывающий взгляд обратился в его сторону.

Он решил не отводить глаз, почувствовав себя ночным кроликом, пытающимся пересмотреть фары шестнадцатиколёсного гоночного автомобиля, водитель которого — наркоман кофеина длительного действия, выводящий из строя тахометры самой преисподней.

Но все-таки Мор дал слабину.

— Никаких хлопот и не было, господин, — ответил он.

— ХОРОШО. ОТЛИЧНО СРАБОТАНО. НУ ТАК ЧТО ТЫ ОБО ВСЕМ ЭТОМ ДУМАЕШЬ?

Рыболовы считают, что хорошая искусственная муха искусно подменяет собой настоящую. Есть мухи для утра. Есть другие, подходящие для вечернего клева. И так далее.

Но вещь, которую Смерть гордо держал в своих костлявых пальцах, была архимухой, мухой, пришедшей из начала времён. Она была мухой первобытного органического бульона, выросшей на навозе мамонтов. Это была муха не из тех, что бьются об оконные стекла. Это была муха, способная прошибить стену. Насекомое, которое в промежутках между тяжелейшими ударами продолжало бы ползти, капая ядом и ища возмездия. Она топорщилась странными крыльями и свисающими жалами. По-видимому, у неё было много зубов.

— Как это называется? — произнес Мор.

— Я НАЗОВУ ЕЁ… СЛАВА СМЕРТИ. — Погладив свое приобретение последним восхищенным взглядом, Смерть приколол крючок с мухой на капюшон. — СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ Я НАСТРОЕН ПОСМОТРЕТЬ НА ЖИЗНЬ. ТЫ МОЖЕШЬ ПРИНЯТЬ ОБЯЗАННОСТИ — ТЕПЕРЬ, КОГДА ТЫ УЛОВИЛ СУТЬ ДЕЛА. КАК ОКАЗАЛОСЬ.

— Да, господин, — удрученно откликнулся Мор. Его жизнь представилась ему в виде бесконечного черного туннеля.

Смерть забарабанил пальцами по столу, бормоча себе под нос.

— АХ ДА, — сказал он. — АЛЬБЕРТ ГОВОРИТ, ЧТО КТО-ТО ПЕРЕВОРОШИЛ БИБЛИОТЕКУ.

— Прошу прощения, господин?

— КТО-ТО ВЫТАСКИВАЕТ КНИГИ, ОСТАВЛЯЕТ ИХ ВАЛЯТЬСЯ ВОКРУГ. КНИГИ О МОЛОДЫХ ЖЕНЩИНАХ. ПО-ВИДИМОМУ, ЭТО ЕГО ЗАБАВЛЯЕТ.

Как уже было отмечено, Слушатели обладают таким высокоразвитым слухом, что достаточно одного хорошего заката, чтобы оглушить их. На какие-то несколько секунд Мору показалось, что кожа у него на затылке приобретает те же странные способности: он буквально видел, как Изабель замерла посреди стежка. Кроме того, он услышал приглушенный вздох, который слышал прежде, блуждая между стеллажами. Вспомнился шелковый носовой платок.

— Да, господин, — кивнул он. — Этого больше не повторится, господин.

Кожа у него на затылке бешено зазудела.

— ВЕЛИКОЛЕПНО. А ТЕПЕРЬ ВЫ ОБА МОЖЕТЕ БЕЖАТЬ. СКАЖИТЕ АЛЬБЕРТУ, ЧТОБЫ ПРИГОТОВИЛ ВАМ ЛАНЧ ДЛЯ ПИКНИКА ИЛИ ЧТО-НИБУДЬ В ЭТОМ РОДЕ. ПОДЫШИТЕ СВЕЖИМ ВОЗДУХОМ. Я ЗАМЕТИЛ, ВЫ ДВОЕ ИЗБЕГАЕТЕ ДРУГ ДРУГА… — Он заговорщически пихнул Мора — это напоминало тычок палкой — и добавил: — АЛЬБЕРТ ОБЪЯСНИЛ МНЕ, ЧТО ЭТО ОЗНАЧАЕТ.

— В самом деле? — мрачно произнес Мор. Он заблуждался, в конце туннеля все-таки был свет. И его источником являлся огнемет.

Смерть опять подмигнул ему своим особым подмигом, напоминающим взрыв сверхновой.

Мор не стал подмигивать в ответ. Вместо этого он повернулся и побрел к двери. Он едва волок ноги. Он двигался такой походкой и с такой скоростью, что Великий А’Туин по сравнению с ним выглядел ошалевшим от весны ягненком.

Он прошел коридор наполовину, когда услышал легкий шорох быстрых шагов. Кто-то схватил его за руку.

— Мор?

Обернувшись, он сквозь туманы депрессии воззрился на Изабель.

— Почему ты не сказал ему правду? Почему позволил считать, что это был ты в библиотеке?

— Не знаю.

— Это было очень… очень… мило с твоей стороны, — осторожно промолвила она.

— Действительно? Не знаю, что это на меня нашло. — Нащупав в кармане платок, он вытащил его. — Это, наверное, твое.

— Спасибо. — Она шумно высморкалась.

Мор уже изрядно продвинулся по коридору. Его плечи висели, как крылья стервятника. Она побежала за ним.

— Послушай, — окликнула она.

— Что?

— Я хотела поблагодарить тебя.

— Неважно, — пробормотал он. — Лучше всего будет, если ты больше не станешь вытаскивать книги. Это вроде как огорчает их. — Он издал то, что в его представлении было безрадостным смешком: — Ха!

— Что «ха»?

— Просто ха!

Он достиг конца коридора. Здесь была дверь в кухню. Сейчас Альберт будет понимающе на него коситься. Мор решил, что не в состоянии вынести это, и остановился.

— Но я брала книги, чтобы заняться хоть чем-нибудь, — раздался у него за спиной голос Изабель.

Он уступил.

— Мы могли бы прогуляться по саду, — в отчаянии произнес он. Затем, когда ему удалось немного ожесточить свое сердце, добавил: — То есть я, конечно, не обязан…

— Не хочешь ли ты сказать, что не собираешься жениться на мне? — спросила она.

Мора охватил ужас.

— Жениться?

— Разве не для этого отец взял тебя сюда? — удивилась она. — В ком в ком, а в ученике он точно не нуждается.

— Ты имеешь в виду все эти намеки, подмигивания и замечания насчет того, что когда-нибудь, сын мой, все это будет твоим? — взорвался Мор. — Я старался не обращать на них внимания. Пока я не хочу ни на ком жениться, — сообщил он, прогоняя из сознания мимолетный образ принцессы. — На тебе-то уж точно, ты, конечно, не обижайся.

— Я не вышла бы за тебя, будь ты последним оставшимся в живых мужчиной на Диске, — голосом ласковой змеи проворковала она.

Мор был задет. Одно дело не хотеть жениться на ком-то, и совсем другое — слышать, что выходить не хотят за тебя.

— По крайней мере, я не выгляжу так, как будто сто лет подряд ел пончики в гардеробе, — нашелся он, когда они вышли на черный газон Смерти.

— А я, по крайней мере, не хожу так, как будто мои ноги имеют по нескольку колен каждая, — парировала она.

— Мои глаза не похожи на два слякучих яйца всмятку.

Изабель кивнула.

— С другой стороны, мои уши не похожи на нарост на мертвом дереве. А что значит «слякучих»?

— Ну, знаешь, это когда Альберт их готовит.

— Когда белок лезет и течет и все такое скользкое?

— Да.

— Хорошее слово, — подумав, признала она. — Но мои волосы, хочу подчеркнуть, не смахивают на ершик для чистки уборной.

— Безусловно, зато мои не наводят на мысли о мокром дикобразе.

— Прошу заметить, моя грудь не кажется шампуром в намокшем бумажном пакете.

Мор скользнул взглядом по верхней части платья Изабель, содержавшей в себе столько щенячьей пухлости, что её хватило бы на пару литров ротвейлеров, и воздержался от комментариев.

— Мои брови не похожи на спаривающихся гусениц, — рискнул он.

— Верно. Но мои ноги могут, по крайней мере, остановить свинью, если она попадается навстречу.

— Не понял?

— Они не кривые, — объяснила она.

— А-а.

Они прошли клумбы с лилиями, временно не находя слов. В конце концов Изабель повернулась к Мору и протянула руку. Он пожал её в благодарном молчании.

— Закончим? — предложила она.

— Пожалуй.

— Хорошо. Очевидно, нам не надо жениться. Если только ради детей.

Мор кивнул.

Они уселись на каменную скамью между деревьями, тщательно подстриженными до кубической формы и служившими живой изгородью. В этом углу сада Смерть устроил пруд, питаемый ледяным источником, которым, по-видимому, рвало возвышающегося над водой каменного льва. В глубине мелькал жирный белый карп. Время от времени он всплывал к поверхности и елозил носом среди черных бархатистых кувшинок.

— Надо было принести крошек, — галантно произнес Мор, делая выбор в пользу заведомо бесспорного предмета разговора.

— Знаешь, сам он сюда никогда не ходит, — фыркнула Изабель, глядя на рыбу. — Он построил все это, чтобы развлечь меня.

— И как, не помогает?

— Это ненастоящее, — пояснила она. — Здесь нет ничего настоящего. Ничего по-настоящему настоящего. Просто он любит вести себя как человек. Сейчас он из кожи вон лезет, если ты обратил внимание. Мне кажется, это ты так влияешь на него. Однажды он даже пробовал научиться играть на банджо.

— По-моему, его типу больше подходит орган.

— У него ничего не получилось, — продолжала Изабель, игнорируя замечание Мора. — Видишь ли, он не умеет создавать.

— Ты же сказала, что он создал этот пруд.

— Он всего лишь скопировал другой, который где-то видел. Здесь одни копии.

Мор неловко поерзал. По его ноге взбиралось какое-то мелкое насекомое.

— Все это довольно печально, — согласился Мор, надеясь, что отреагировал примерно в том ключе, в котором уместно реагировать в подобных случаях.

— Да.

Наклонившись, она сгребла с дорожки немного гравия и стала рассеянно бросать камешки в пруд.

— А что, у меня с бровями действительно так худо? — спросила она.

Мор слегка запнулся.

— Боюсь, что да.

— Ох…

Шлеп, шлеп. Карп презрительно следил за её действиями.

— А у меня — с ногами?

— Да. Прости.

Мор судорожно зашарил по своему скудному репертуару светской беседы и, не найдя там подходящей реплики, сдался.

— Ерунда, — галантно произнес он. — Зато ты, по крайней мере, можешь воспользоваться пинцетом.

— Он очень добр, — сказала Изабель, проигнорировав это замечание. — По-своему. Рассеянно добр.

— Он ведь не твой настоящий отец, я правильно понимаю?

— Мои родители погибли, пересекая Великий Неф. Это было давно. По-моему, они попали в бурю. Он нашел меня и взял к себе. Я не знаю, почему он это сделал.

— Наверное, почувствовал жалость к тебе?

— Он никогда ничего не чувствует. Я говорю это вовсе не со зла. Ему просто нечем чувствовать. У него нет этих, как их там называют, желез. Наверное, он подумал жалость ко мне.

Она обратила бледное круглое лицо к Мору.

— Я никому не позволю говорить о нем плохо. Он старается как может. Просто у него так много забот. Так много того, о чем надо думать.

— Мой отец был похож на него. Гм, я хочу сказать, он и сейчас похож на него.

— Однако у него-то железы имеются?

— Думаю, да, — кивнул Мор, опять неловко поелозив. — Не то чтобы я когда-нибудь серьезно о них задумывался, о железах.

Сидя бок о бок, они задумчиво пялились на карпа. Карп пялился на них.

— Я только что нарушил весь ход истории, — высказал Мор то, что камнем лежало у него на сердце.

— Да?

— Понимаешь, когда он попытался убить её, я убил его. Но загвоздка-то вся в том, что, согласно истории, она должна была умереть, а герцог — стать королем. И худшее во всем этом, самое худшее, это то, что хотя он прогнил насквозь, но в итоге он сумел бы объединить города, превратив их в федерацию. И книги говорят, что вслед за этим должно было наступить столетие мира и изобилия. Я хочу сказать, по всем признакам должно было наступить царство террора или что-то в этом духе, но истории, очевидно, время от времени нужны люди такого типа. А принцесса была бы просто очередным монархом. То есть неплохим монархом, на самом деле довольно хорошим, но не тем. А теперь всего этого не произойдет, история крутится вхолостую, и во всем виноват я.

Он умолк в тревожном ожидании ответа.

— Знаешь, ты был прав.

— Прав?

— Нам действительно надо было принести крошек, — сказала она. — Думаю, они ищут себе еду в воде. Жучков всяких…

— Ты слышала, что я говорил?

— О чем?

— О-о… Так, ни о чем. Ничего важного. Извини.

Изабель вздохнула и поднялась со скамьи.

— Наверное, тебе нужно идти, — промолвила она. — Рада, что мы уладили недоразумение с браком. Было довольно приятно побеседовать с тобой.

— Мы могли бы установить взаимоотношения типа «ненависть — ненависть».

— Я обычно не вожу компанию с сотрудниками отца.

Она как будто не могла найти в себе силы уйти, точно ждала от Мора ещё каких-то слов.

— А, не водишь… — это было все, что он смог придумать.

— Полагаю, сейчас тебе пора приступать к работе.

— Более-менее.

Мор поколебался. Он чувствовал, что разговор каким-то неуловимым образом сместился. Раньше они скользили по поверхности, а теперь углубились в сферы, не совсем понятные ему.

Послышался звук, подобный…

Он вызвал в Море одно яркое воспоминание. Тоска по дому резанула ему сердце, когда он как наяву увидел двор своего старенького дома. Во время суровых овцепикских зим семья держала выносливых горных тарг во дворе. Им подстилали солому, и всю зиму они кудахтали в ней. Время от времени двор засыпали свежей соломой. Ко времени весенней оттепели толщина «культурного слоя» достигала уже нескольких футов, а сам двор был покрыт коркой довольно прочного льда. При достаточной осторожности можно было пересечь двор по льду. При недостаточной вы погружались по колено в концентрированное гуано. Затем, когда вы вытаскивали ногу, ваш ботинок, зеленый и дымящийся, издавал характерный звук. И для Мора этот звук был таким же провозвестником наступающей весны, как птичье пение или жужжание пчел.

Это был тот же самый звук. Мор инстинктивно проверил состояние своих ботинок.

Изабель плакала. Но не легкими, подобающими девушке всхлипами. Он рыдала в голос, захлебываясь и разевая рот во всю ширину. Это было как пузыри, исторгаемые подводным вулканом. Они борются друг с другом, каждый рвется попасть на поверхность первым. То были рыдания, долго подавляемые и наконец вырвавшиеся, созревшие за бесконечно однообразные и унылые дни.

— Э-э-э? — произнес Мор.

Её тело сотрясалось подобно водяному матрасу в зоне землетрясения. Она отчаянно зашарила в рукавах в поисках носового платка, но в данных обстоятельствах от него было не больше пользы, чем от бумажной пилотки во время грозы. Она попыталась произнести что-то, но сумела издать лишь поток согласных, прерываемых рыданиями.

— Что-что? — уточнил Мор.

— Я спросила: как ты думаешь, сколько мне лет?

— Пятнадцать? — рискнул он.

— Мне шестнадцать! — возопила она. — И как ты думаешь, сколько мне уже шестнадцать?

— Прости, я не пони…

— И не поймешь. Никто не поймет.

Она ещё раз высморкалась. Несмотря на трясущиеся руки, Изабель очень тщательно засунула изрядно намокший платок в рукав.

— Тебе позволено выходить отсюда, — сказала она. — Ты пробыл здесь достаточно долго, чтобы заметить. Время здесь стоит на месте, разве ты не видишь? Что-то проходит, но это не реальное время. Он не может создать реальное время.

— О! — только и мог выдавить Мор.

Она заговорила вновь — тонким, звенящим, сдержанным и смелым голосом человека, который, несмотря на подавляющий перевес противника, все же овладел собой. Но в любой момент может приняться за старое.

— Вот уже тридцать пять лет, как мне шестнадцать.

— О?

— И это было достаточно плохо ещё в самый первый год.

Мор мысленно оглянулся на последние несколько недель и сочувствующе кивнул.

— Так вот почему ты читаешь эти книги? — догадался он.

Опустив глаза, словно внезапно застеснявшись, Изабель принялась ковырять в гравии носком сандалии.

— Они очень романтичны, — проговорила она. — Некоторые истории просто чудесны. Например, одна девушка выпила яд, когда её молодой человек умер. А другая бросилась с обрыва, потому что отец настаивал, чтобы она вышла замуж за старика. Ещё одна утопилась, потому что не захотела подчиняться…

Мор слушал точно громом ударенный. Судя по сведениям, содержавшимся в подборке излюбленного чтива Изабель, выживание женщин на Плоском мире стояло под большим вопросом. Лишь редкие, самые выдающиеся особи умудрялись пережить подростковый период и протянуть достаточно долго, чтобы износить пару чулок.

— …А потом она подумала, что он умер, и покончила с собой, а он проснулся и на этот раз действительно покончил с собой, но там была ещё девушка…

Здравый смысл подразумевал, что по крайней мере несколько женщин должны дотягивать до своего третьего десятка, не покончив с собой из-за любви. Но по всему выходило, что здравому смыслу в этих жутких драмах не доставалось даже роли обыкновенного статиста[6]. Мор уже знал, что от любви человека бросает то в жар, то в холод, что любовь делает человека жестоким и слабым. Но что она делает тебя ещё и глупым — это ему было в новинку.

— …Переплывал реку каждую ночь, но однажды разразилась буря, и, когда он не появился, она…

Мор инстинктивно чувствовал, что есть на свете молодые пары, которые знакомятся, скажем, на деревенских танцах. Они обнаруживают, что могут поладить, живут вместе годик-другой, при этом ссорятся и мирятся, потом женятся, но даже не думают кончать с собой.

Внезапно он осознал, что уже несколько секунд, как наступила тишина. Изабель наконец закруглилась со своим скорбным славословием неземной, отмеченной печатью рока любви.

— О, — слабым голосом произнес он. — Неужели никто, ну совсем никто из них не прожил хоть чуть-чуть подольше?

— Любить — значит страдать. — В ответе Изабель звучала хмурая уверенность осведомленного профессионала. — В любви должно быть много мрачной страсти.

— Это обязательно?

— Абсолютно. И ещё муки.

У Изабель стал такой вид, как будто она что-то припомнила.

— Ты что-то говорил о том, что крутится вхолостую? — спросила она напряженным голосом человека, изо всех сил старающегося держать себя в руках.

Мор задумался.

— Нет, — сказал он.

— Боюсь, я была не очень внимательна.

— Это неважно.

Шагая к дому, они хранили молчание.

Вернувшись в кабинет, Мор обнаружил, что Смерти там уже нет. Он исчез, оставив на столе две пары песочных часов. Большая книга в кожаном переплете лежала, надежно запертая, на пюпитре-аналое.

Под очки была засунута записка.

Мору казалось, что почерк Смерти должен быть либо готическим, либо корявым, похожим на самодельные надписи на надгробных камнях. На самом же деле Смерть, прежде чем выбрать себе почерк, изучил от корки до корки классический труд по графологии. И усвоенное им написание характеризовало хозяина почерка как человека уравновешенного и хорошо приспособленного к реальности.

Записка гласила:

«Ушел лавить рыбу. Будит казнь в Псевдополисе, истественная канчина в Крулле, падение с фотальным исходом в Каррикских горах, ссора в Эль-Кайнте. Астаток дня в твоем распаряжении».

По представлению Мора, история теперь напоминала соскочивший с лебедки стальной трос: она болтается по Реальности, сметая все, что попадается ей на пути.

Однако он заблуждался. История подобна старому свитеру. Он ведь медленно распускается. Так и она распутывает свои узлы не торопясь. Полотно истории пестрит заплатами, его многократно штопали и перевязывали, дабы подогнать под разных людей, засовывали в кромсалку-сушилку цензуры, чтобы превратить в удобную для запудривания мозгов пропагандистскую пыль. И тем не менее история неизменно ухитряется выпутаться отовсюду и принять старую, знакомую форму. История имеет привычку менять людей, которые воображают, что это они меняют её. В её истрепанном рукаве всегда найдется пара запасных фокусов. Она ведь давно здесь сшивается.

Так вот что происходило на самом деле.

Смещенный удар косы Мора рассек историю на две отдельные Реальности. В городе Сто Лате продолжала царствовать принцесса Кели. Правление шло через пень-колоду и нуждалось в постоянной поддержке со стороны Королевского Узнавателя. Тот работал полный рабочий день. Его внесли в список придворных, получающих зарплату. В обязанность ему вменялось помнить (и напоминать другим), что принцесса существует. Однако на внешних территориях — за равниной, в Овцепикских горах, в прибрежной полосе Круглого моря и далее, до самого Края, традиционная Реальность устояла. Принцессу считали безоговорочно мертвой, а за короля принимали герцога. Короче, мир безмятежно двигался вперед. В соответствии с планом — каким бы этот план ни был.

Проблема заключалась в том, что обе Реальности были настоящими.

На данном этапе горизонт исторических событий находился от города примерно в двадцати милях и пока ещё не бросался в глаза. По этой причине величина определенной характеристики — назовем её разницей исторических давлений — пока что не достигла критической отметки. Но она неуклонно росла. Воздух над сырыми капустными полями таил в себе напряжение, он поблескивал и издавал легкий пузырчатый треск, словно там жарили кузнечиков.

Люди не более способны изменить ход истории, чем птицы — небо. Все, что они могут, это воспользоваться моментом и вставить свой небольшой узор. Мало-помалу неумолимая, как ледник, и гораздо более холодная настоящая Реальность таранила себе путь обратно в Сто Лат.

Первым, кто это заметил, был Мор.

Рабочий день, казалось, никогда не закончится. Подопечные попались не из легких. Скалолаз до последнего момента цеплялся за оледенелый выступ. Чиновник обозвал Мора лакеем монархистского государства. И только старая дама ста трех лет, которая отбывала к месту своего назначения в окружении скорбящих родственников, улыбнулась юноше и сказала, что он выглядит как-то бледновато.

Солнце Плоского мира уже приближалось к горизонту, когда Бинки утомленным галопом промчалась над Сто Латом. В какой-то момент Мор посмотрел вниз и увидел границу, отделяющую одну Реальность от другой. Это была изгибающаяся полукругом легкая серебристая дымка. Сверху она напоминала медленно полощущуюся в воздухе огромную полупрозрачную простыню. Он не знал, что это такое. Но у него возникло отвратительное предчувствие, что в данном явлении виноват именно он.

Он отпустил поводья, позволив лошади легкой трусцой спускаться к земле, пока её копыта не коснулись земли в нескольких ярдах от стены лучащегося воздуха. Стена перемещалась чуть медленнее пешехода и издавала легкий свист, проплывая словно призрак по окоченевшим капустным полям и замерзшим канавам.

Это была холодная ночь, из тех, во время которых меряются силами мороз и туман. Каждый звук был приглушен. Дыхание Бинки вырывалось в неподвижный воздух облачными фонтанами. Лошадь тихонько заржала, как будто извиняясь, и забила копытом о землю.

Мор спешился и осторожно приблизился к странной стене. Она слегка потрескивала. В её глубине мерцали загадочные поблескивающие образы. Они плыли, смещались и исчезали.

После недолгих поисков он нашел палку и ткнул ею в стену. От места тычка разошлась рябь, похожая на круги от брошенного в воду камня. Постепенно она превратилась в легкое подрагивание и наконец утихла совсем.

Над головой мелькнула какая-то тень. Мор посмотрел вверх. Это была черная сова, патрулирующая канавы в поисках чего-нибудь маленького и пищащего.

Она врезалась в стену со всего лету. Всплеск искрящейся дымки — и рябь на поверхности образовала совиный силуэт. Он все рос и распространялся, пока не присоединился к бурлящей игре внутри стены.

А затем исчез. Мор видел все, что происходит за прозрачной стеной. Можно было со всей уверенностью утверждать, что на той стороне сова не появилась. Пока он стоял, ломая голову над только что увиденным, посверкивающую гладь нарушил ещё один беззвучный всплеск. В нескольких футах от него птица вновь ворвалась в поле видимости. Происшедшее, кажется, нисколько не взволновало её. Она возобновила свой бреющий полет над полями.

Собравшись с духом, Мор шагнул через барьер, который вовсе не был барьером. Тот ответил легким звоном.

Мгновение спустя следом за ним прорвалась Бинки. Лошадь отчаянно вращала глазами, за копытами тянулись прилипшие нитеобразные обрывки нутра стены. Бинки встала на дыбы, по-собачьи помотала гривой, стряхивая льнущие волокна тумана, и устремила на Мора умоляюще-вопросительный взгляд.

Ухватив Бинки за уздечку, Мор успокаивающе похлопал лошадь по морде. Покопавшись, он выудил из кармана изрядно испачканный кусок сахара. Мор чувствовал, что обнаружил нечто крайне важное, но пока не мог понять, что это такое.

Здесь была дорога. Она бежала между двумя рядами намокших и сумрачных ив. Вновь оседлав лошадь, Мор шпорами направил Бинки в сочащийся каплями мрак под опахалами веток.

На некотором расстоянии различались огни Сто Гелита. С виду он не сильно отличался от маленького провинциального городка. А это туманное сияние на самой границе видимости, должно быть, Сто Лат. Мор с томлением посмотрел в ту сторону.

Барьер его беспокоил. Сквозь ветки деревьев было видно, как стена медленно, но верно ползет над полем.

Мор уже хотел направить Бинки обратно в небо, когда увидел прямо перед собой свет. Свет был теплым и зовущим. Он лился из окон большого здания, стоящего на обочине дороги. Пожалуй, это был свет того сорта, который всегда радует человеку сердце, но в данной обстановке и в контрасте с настроением Мора он казался просто экстатическим.

Подъехав ближе, Мор узрел движущиеся силуэты. Ему удалось даже уловить несколько обрывков песни. Это был постоялый двор, и люди внутри проводили время за весельем — или за тем, что сходит за веселье, если вы крестьянин и большую часть времени проводите, тщательно ухаживая за капустой. После капусты что угодно покажется забавой.

Внутри находились человеческие существа, предававшиеся немудреным человеческим развлечениям вроде напиться и забыть слова песни.

Покинув родные края, Мор ни разу по-настоящему не тосковал по дому. Возможно, это объяснялось тем, что его голова была забита другими вещами. Но сейчас он впервые ощутил ноющую боль, тоску — не по месту, а по состоянию души. Ему вновь захотелось стать обычным человечком с незамысловатыми тревогами о простых вещах вроде денег и болезней других людей…

«Надо выпить, — подумал он. — От этого должно полегчать».

Сбоку от главного здания располагалась открытая конюшня, и он завел Бинки в теплую темноту, уже давшую приют трем лошадям. Развязывая котомку с кормом, Мор гадал, чувствует ли Бинки по отношению к обычным лошадям, ведущим менее сверхъестественный образ жизни, то же, что он испытывает по отношению к другим людям. Безусловно, по сравнению с остальными скакунами, настороженно разглядывающими её, она выглядела внушительно. Бинки была настоящей лошадью — об этом свидетельствовали волдыри от ручки лопаты на руках Мора, — и по сравнению с другими она казалась более реальной, чем когда бы то ни было раньше. Более материальной. Более лошадной. Чем-то слегка большим, чем жизнь.

Фактически Мор находился на грани того, чтобы вывести важное умозаключение. И очень жаль, что по пути к низкой двери постоялого двора он отвлекся. Его заинтересовала вывеска. Художник, нарисовавший её, не был особенно одаренным. Однако в линии рта и массе огненно-рыжих волос портрета «Галавы Прынцесы» безошибочно узнавалась Кели.

Он вздохнул и взялся за ручку двери. Дверь открылась. Собрание мгновенно умолкло. Все как один уставились на него тем честным деревенским взглядом, который гласит, что здесь ни за кем не заржавеет прихлопнуть вас лопатой и зарыть ваше бренное тело под кучей компоста в полнолуние.

Пожалуй, сейчас стоит приглядеться к Мору ещё раз, поскольку за последние несколько страниц он существенно изменился. Хотя коленей и локтей у него по-прежнему более чем достаточно, они, кажется, переместились на свои нормальные места. Он уже не двигался так, как будто его суставы удерживаются вместе лишь благодаря эластичным лентам. Прежде вид у него был такой, как будто он не знает вообще ничего; теперь он выглядит так, словно знает слишком много. Что-то в его глазах заставляет думать, что он видел то, чего обычные люди никогда не увидят — или, по крайней мере, никогда не увидят больше одного раза.

Появились и другие изменения. Во всем его облике есть теперь нечто, заставляющее стороннего наблюдателя подумать: причинить этому юноше неудобство будет примерно так же умно, как пнуть осиное гнездо. Себе дороже. Короче, он теперь не похож на то, что кот притащил в дом и от чего его потом стошнило.

Хозяин постоялого двора расслабил руку, которой сжимал под стойкой толстую, топорщащуюся шипами дубинку — орудие примирения. При этом он сложил лицо в гримасу, долженствующую выражать нечто вроде радостного гостеприимства, хотя получилось у него не очень похоже.

— Добрый вечер, твоя светлость, — изрек он. — Что угодно в эту холодную и морозную ночь?

— Что? — переспросил Мор, моргая от яркого света.

— Он хочет сказать, что ты будешь пить? — разъяснил сидящий у камина коротышка с крысиной физиономией.

При этом он стрельнул в Мора взглядом, напоминающим тот, который мясник бросает на поле, где стадами бродят наивные ягнята.

— А-а. Не знаю, — ответил Мор. — Здесь продаются звездные капли?

— Ни разу не слыхал о таких, светлость.

Мор огляделся, рассматривая окружающие его лица. Это были те самые люди, которых принято называть солью земли. То есть суровые, квадратные и вредные для вашего здоровья. Но Мор был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить это.

— В таком случае что предпочитают пить твои гости?

Хозяин скосил глаза на своих клиентов — ловкий трюк, учитывая, что клиенты находились прямо напротив него.

— Укипаловку, твоя светлость, они по большей части пьют укипаловку.

— Укипаловку? — изумился Мор, не замечая сдавленного хихиканья.

— Да, твоя светлость. Из яблок. Ну, по большей части из яблок.

Мору этот напиток показался достаточно здоровым.

— Отлично, — сказал он. — Кружку укипаловки, пожалуйста.

Потянувшись к карману, Мор извлек мешочек с золотом, которым снабдил его Смерть. Там ещё оставалось прилично золота. Во внезапно воцарившейся мертвой тишине звяканье монет звучало как громоподобный звон легендарных Медных Гонгов Лепта, который разносится по морю в штормовые ночи, когда течения тревожат их в башнях, покоящихся в трехстах безднах от поверхности.

— И пожалуйста, обслужи всех присутствующих господ. Подай им, что они пожелают, — добавил Мор.

Последовавший за этой фразой поток благодарностей настолько захлестнул его, что он не обратил внимания на один факт: его новым друзьям напиток подавался в крохотных, размером с наперсток рюмочках, и только перед ним одним стояла большая деревянная кружка.

Много баек рассказывается об укипаловке и о том, как её приготовляют на сырых болотах по древнему, передающемуся (впрочем, довольно нерегулярно и с искажениями) из поколения в поколение, от отца к сыну, рецепту. Что касается крыс, змеиных голов и свинцовой дроби — так это все неправда. А россказни о дохлых овцах и вовсе откровенная фабрикация. Из множества вариантов стоит остановиться на вариации на тему брючной пуговицы. Но то, что не следует допускать контакта окончательного продукта с металлом, — чистая правда. Это подтверждается тем, что, когда хозяин, откровенно обсчитав Мора, бросил горстку меди в лужицу на стойке, укипаловка немедленно вспенилась.

Мор понюхал напиток, затем сделал маленький глоток. Укипаловка слегка отдавала яблоками, чуть-чуть — осенним утром и очень сильно — вязанкой дров. Не желая, однако, проявить неуважение, Мор приложился к кружке по-настоящему.

Толпа наблюдала, затаив дыхание и тихонько считая глотки.

Мор почувствовал, что от него ждут каких-то слов.

— Хорошо, — сказал он. — Очень освежающе. — Он отхлебнул ещё раз. — Вкус слегка вторичен, — добавил он, — но это дело стоит добить, я уверен.

Откуда-то из задних рядов послышалось недовольное бормотание:

— Что я говорил! Он разводит укипаловку.

— Не-ет, ты же знаешь, что бывает, если в настойку попадет хоть капля воды.

Хозяин сделал вид, что не слышит.

— Тебе понравилось? — он задал этот вопрос примерно таким тоном, каким люди в прежние времена обращались к святому Георгию: «Кого-кого вы убили?»

— Довольно густая, — заметил Мор, — и вроде как ореховая.

— Извини-ка, — с этими словами хозяин мягко принял кружку из руки Мора.

Сунув в неё нос, он втянул запах и протер глаза.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Настойка самая что ни на есть правильная.

Он с восхищением смерил юношу взглядом. Его поразило не то, что Мор, не поперхнувшись, выпил чуть ли не пинту настойки. Но он был буквально сражен тем, что тот все ещё сохраняет вертикальное положение и, судя по всему, жив. Он передал баклагу обратно: это выглядело так, как будто он вручает Мору приз за победу в каком-то невероятном конкурсе. Когда юноша отхлебнул ещё раз, нескольких зрителей передернуло. Хозяин гадал, из чего у Мора сделаны зубы, и пришел к заключению, что, должно быть, из того же материала, что и желудок.

— А ты случайно не волшебник? — осведомился он на всякий пожарный.

— К сожалению, нет. А что, мне следует им быть?

«На вид не скажешь, — подумал хозяин, — у него походка не как у волшебников, да и не курит он». Он вновь перевел взгляд на баклагу с укипаловкой.

Что-то здесь не так. Что-то не так с этим парнем. Он выглядит подозрительно. Он выглядит…

…Более материально, чем полагается.

Это было нелепо, конечно. Стойка была материальна, пол был материален, и клиенты были настолько материальны, насколько можно желать. И все же от Мора, сидящего с довольно смущенным выражением на лице и небрежно потягивающего жидкость, которой можно чистить ложки, словно исходил особо мощный поток материальности. Как будто в нем присутствовал дополнительный слой или, скорее, дополнительное измерение Реальности. Его волосы были более волосяными, одежда — более одежной. Ботинки служили миниатюрным воплощением всей ботинковости на свете. От одного взгляда на него начинала болеть голова.

Однако Мор все-таки продемонстрировал, что он человеческое существо. Кружка выпала из его одеревеневших пальцев и застучала по плиткам пола, сквозь которые струйки укипаловки тут же принялись проедать себе дорогу. Палец Мора указывал на противоположную стену, рот беззвучно открывался и вновь захлопывался.

Завсегдатаи вернулись к своим разговорам и желудочным развлечениям, убежденные, что все идёт, как и должно идти. Теперь поведение Мора стало совершенно нормальным. У хозяина отлегло от сердца. Его варево реабилитировано. Перегнувшись через стойку, он дружелюбно похлопал Мора по плечу.

— Все в порядке, — посочувствовал он. — На людей это часто так действует. Несколько недель голова будет болеть, но особо не беспокойся. Капля укипаловки — и все как рукой снимет.

Всем известно, что против похмелья от болотной укипаловки нет средства более эффективного, чем собачья шерсть, хотя, если быть более точным, это следует назвать зубом акулы, а может, гусеницей бульдозера.

Но Мор, продолжая тыкать пальцем, произнес дрожащим голосом:

— Неужели ты не видишь? Это проходит сквозь стену! Оно уже здесь!

— Мало ли что лезет сквозь стену после первого глотка укипаловки. Обычно всякие зеленые и волосатые твари.

— Это туман! Разве ты не слышишь шипения?

— Шипящий туман, говоришь?

Хозяин посмотрел на голую стену, полностью лишенную чего бы то ни было таинственного, если не считать паутины в углах. Однако неподдельная тревога, звучащая в голосе Мора, вывела его из равновесия. На его вкус, лучше бы это были нормальные чешуйчатые чудовища. Имея дело с ними, мужчина не утрачивает ориентировки.

— Оно движется прямо через комнату! Неужели ты не чувствуешь?

Клиенты переглянулись. Мор заставлял их испытывать неловкость. Один или двое позже признались, что действительно что-то почувствовали — легкий звон ледяного колокольчика. Но это вполне можно было приписать несварению желудка.

Мор откинулся и ухватился за стойку. Его затрясло, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы справиться с дрожью.

— Послушай, — сказал хозяин, — шутки шутками, но…

— До этого на тебе была зеленая рубаха!

Хозяин опустил глаза. Теперь в его голосе зазвучали явственные нотки ужаса.

— До чего? — затрясшись, спросил он.

К его изумлению, прежде чем пальцы успели завершить свое скрытое от посторонних глаз путешествие к шипастой дубинке, Мор рванулся через стойку и схватил его руку.

— У тебя ведь есть зеленая рубаха? — крикнул он. — Я видел её, у неё ещё такие маленькие желтые пуговицы!

— Ну, есть. У меня есть две рубашки. — Хозяин попытался слегка набить себе цену. — Я человек со средствами, — добавил он. — Просто сегодня я эту рубашку не надел.

Ему не хотелось спрашивать, откуда Мор узнал про пуговицы.

Отпустив его, Мор повернулся на сто восемьдесят градусов.

— Они все сидят на других местах! Где тот человек, что сидел у печки? Все изменилось!

Он опрометью выбежал на улицу, откуда через секунду донесся его сдавленный крик. Он ворвался обратно, безумные глаза горят, и обратился к испуганной толпе:

— Кто изменил вывеску? Кто-то поменял вывеску!

Хозяин нервно провел языком по губам:

— После того как умер старый король? Ты об этом?

Взгляд Мора заставил его похолодеть. Глаза юноши походили на два черных пруда, наполненных ужасом.

— Я о названии!

— У нас… Там всегда было одно и то же название, — произнес хозяин, отчаянно глядя на посетителей в поисках поддержки. — Разве я не прав, ребята? «Голова Герцога».

Толпа ответила подтверждающим бормотанием.

Мор переводил взгляд с одного лица на другое. Его заметно трясло. Затем он развернулся и вновь выбежал на улицу.

Собравшаяся публика услышала топот копыт во дворе. Цоканье становилось все слабее и слабее, пока не затихло совсем, точно лошадь исчезла с лица Диска.

Ни звука не нарушало воцарившуюся в таверне мертвую тишину. Мужчины старались избегать взглядов друг друга. Никто не хотел первым признаваться, что видел то, что, как ему казалось, он только что видел.

Одним словом, хозяину было предоставлено право неровными шагами преодолеть комнату, протянуть руку и пробежаться пальцами по знакомой, успокаивающей деревянной поверхности двери. Доски были целы. Во всех отношениях дверь как дверь.

Но все видели, как Мор трижды пробежал через неё. Не открывая.

Бинки выбивалась из сил, набирая высоту. Она поднималась почти вертикально, её копыта пинали воздух, а дыхание вырывалось из ноздрей клубами пара и кудрявым следом оставалось сзади. Мор держался коленями, руками и преимущественно силой воли, зарывшись лицом в лошадиную гриву. Он не смотрел вниз до тех пор, пока окружающий воздух не стал настолько же морозным и разреженным, насколько исправительный дом — уныл.

Над головой в зимнем небе молчаливо вспыхивало центральное сияние — вспыхивало и вновь гасло. Внизу…

…Перевернутое блюдце, много миль в диаметре, серебряное в звездном свете. Сквозь него он видел огни. Облака проплывали сквозь него.

Нет. Он вгляделся пристальнее. Облака определенно вплывали в него, и облака были внутри, но эти облака являлись более клочковатыми и двигались в несколько ином направлении. Фактически они уже мало напоминали облака, оставшиеся снаружи. И было что-то ещё… ах да, центральное сияние. Оно придавало ночи вне призрачной полусферы легкий зеленоватый оттенок. Но под самим куполом не было даже признаков этого сияния.

Все обстояло так, как если бы Мор заглянул в другой мир, почти идентичный Плоскому. Там, внутри, погода была немного иная, и сияние в эту ночь не сияло.

А Диск негодовал. Охватывая со всех сторон незваного гостя, он выталкивал его обратно, в несуществование. Отсюда, с высоты, Мор не мог видеть, как купол становился все меньше. Но внутренним слухом он слышал цикадное гудение барьера, как он прокладывает себе путь по земле, возвращая вещи в прежнее, положенное им состояние. Реальность сама себя исцеляла.

Мор знал, и ему не надо было даже задумываться над тем, кто находится в центре купола. Даже с этой высоты было видно, что купол зацентрован строго на Сто Лате.

Он постарался изгнать из головы мысли о том, что случится, когда купол ужмется до размеров комнаты, затем до размеров человека, до размеров яйца… У него не получилось.

Простая логика подсказала бы Мору, что пришло его спасение. Через пару дней проблема разрешит сама себя; книги в библиотеке ещё раз окажутся правы; мир опять, подобно эластичному бинту, примет прежнюю форму. Логика подсказала бы ему, что вторичное вмешательство лишь усугубит положение вещей. Логика подсказала бы ему все это. Да только в эту ночь Логика взяла выходной.

Свет в Плоском мире движется довольно медленно, что объясняется тормозящим эффектом колоссального магического поля. На данный момент та часть Края, которая несла на себе остров Крулл, находилась непосредственно под маленьким солнцем. Поэтому там все ещё стоял ранний вечер. Было также довольно тепло, поскольку Край набирает тепло про запас и отдает его постепенно, чем и объясняется мягкость приморского климата.

Практически Круллу вкупе со значительной частью того, что за неимением лучшего слова следует назвать прибрежной полосой, выпирающей за пределы Края, крупно повезло. Те немногие коренные жители Крулла, которые не ценят этого, — полные придурки или такие, кто не смотрит себе под ноги. Но благодаря естественному отбору их осталось совсем немного. В любом обществе содержится какой-то процент отщепенцев, тех, кто выпадает из общих рамок. Но на Крулле у них нет шансов впасть обратно.

Терпсик Мимс не был отщепенцем. Он был рыболовом. Тут есть разница: рыболовство дороже обходится. И Терпсик был счастлив. Он следил за легким покачиванием перышка на мягких, испещренных красными стрелками водорослей водах реки Хакрулл. Его сознание было почти пустым. Единственное, что могло выбить его из равновесия, это если бы он по-настоящему поймал рыбу. Момент улова был единственным моментом в процессе ловли рыбы, который вызывал в нем неподдельный ужас. Рыбы были холодными и скользкими. Они паниковали и действовали ему на нервы, а нервы у Терпсика и без того были не в лучшем состоянии.

До тех пор пока у Терпсика Мимса ничего не ловилось, он был одним из счастливейших рыболовов Плоского мира, поскольку реку Хакрулл отделяло пять миль от его дома и, следовательно, от госпожи Гвлэдис Мимс, с которой он насладился шестью месяцами счастливой супружеской жизни. Что имело место около двадцати лет назад.

Если какой-нибудь другой рыбак устраивался выше по течению, Терпсик не уделял этому событию особого внимания. Разумеется, некоторые рыбаки стали бы возражать против такого вопиющего нарушения этикета. Но у Терпсика был свой подход, согласно которому все уменьшающее его шансы поймать проклятую рыбину полностью Терпсика устраивало. В этот раз, краем глаза наблюдая за коллегой, он заметил, что тот ловит на мушку. Интересный способ проводить время, который Терпсик отверг, потому что несообразно много времени приходится торчать дома, готовя оснастку.

До сих пор он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так ловил рыбу на мушку. Бывают мокрые мухи, бывают сухие, но эта муха вгрызалась в воду с воем циркулярной пилы и возвращалась обратно, волоча рыбу за собой.

Под впечатлением этой пугающей картины Терпсик зачарованно наблюдал, как едва различимая на таком расстоянии фигура забрасывает удочку снова и снова. Вода закипела — вся речная популяция рыбы выбивалась из сил, лишь бы убраться с дороги жужжащего ужаса. При этом, к несчастью, крупная и совершенно обезумевшая щука из чистого смятения клюнула на крючок Терпсика.

Какое-то мгновение он стоял на берегу, а в следующее уже оказался в зеленом обволакивающем сумраке. Его дыхание вырывалось крупными пузырями и уносилось прочь. Перед глазами вспыхнуло; замелькали образы прошедшей жизни. И, даже утопая, он с ужасом ждал, когда пойдет прокручиваться отрезок между днем свадьбы и настоящим периодом. Ему пришло в голову, что Гвлэдис скоро станет вдовой. Эта мысль немного развеселила его. Фактически Терпсик во всем старался видеть лучшую сторону. И, пока он благодарно погружался в ил, Терпсика поразила мысль, что впереди его ждёт только хорошее…

Но чья-то рука сгребла его за волосы и вытащила на поверхность. Мир неожиданно заполнился болью. Перед глазами поплыли призрачные синие и черные пятна. Легкие горели. Глотка превратилась в трубку, терзаемую нестерпимой мукой.

Руки — холодные руки, от прикосновения которых стыла кровь в жилах и которые походили на перчатки с игральными костями внутри, — протащили его по воде и бросили на берег, где после нескольких чисто символических попыток Терпсика продолжить собственное утопление горе-рыболова силой заставили вернуться к тому, что сходит за жизнь.

Терпсик нечасто сердился, потому что Гвлэдис этого не терпела. Но он чувствовал себя обманутым. Его родили, не спросив, женили, потому что Гвлэдис со своим папашей поставили себе такую цель, а единственное крупное человеческое достижение, которое принадлежало ему, и только ему, сейчас было грубо вырвано у него из рук. Несколько секунд назад все было так просто. А сейчас опять стало сложным.

Не то чтобы он хотел умереть. Разумеется, нет. К вопросу самоубийства боги подходили очень жестко. Он просто не хотел, чтобы его спасали.

Красными глазами сквозь щелки в маске из ряски и слизи он воззрился на возвышающуюся над ним туманную фигуру и закричал:

— Чего ради тебе понадобилось спасать меня?

Ответ встревожил его. Терпсик обдумывал услышанное, пока ковылял домой. Этот ответ сидел в уголке Терпсикова сознания, пока Гвлэдис ругалась на чем свет стоит из-за состояния его одежды. Он белкой скакал у него в голове, пока Терпсик сидел у огня, виновато чихая, поскольку вторая вещь, которую Гвлэдис не терпела, это когда он болеет. Он лежал, скорчившись и часто вздрагивая, в холодной постели, и загадочный ответ заполонил его сны точно айсберг. В бреду и жару он то и дело бормотал: «Что он хотел сказать этим «ЧТОБЫ ВСТРЕТИТЬСЯ ЕЩЕ РАЗ»?»

В городе Сто Лате ярко пылали факелы. На целые взводы была возложена обязанность постоянно их обновлять. Улицы сияли. Шипящие огни загоняли в углы ни в чем не повинные тени, которые столетиями каждую ночь тихо занимались своим делом. Факелы освещали древние замшелые закоулки, откуда из глубины своих нор поблескивали глазками растерявшиеся крысы. Вынуждали попрошаек воздерживаться от ежевечернего обхода и оставаться в своих каморках. Полыхали в ночном тумане ореолами желтого света, который затмевал бьющие из Пупа потоки холодного сияния. Но главное, что они освещали, это лицо принцессы Кели.

Оно было повсюду. Его изображением залепили каждый сантиметр любой плоской поверхности. Бинки галопировала по сияющим улицам, между принцессами Кели на дверях, стенах и фронтонах. Мор изумленно взирал на плакаты с изображением своей любимой: она смотрела на него со всех поверхностей, до которых только сумели добраться слуги со своим клеем.

Что ещё более странно, никто, похоже, не обращал на портреты особого внимания. Хотя ночная жизнь Сто Лата не могла похвастаться такой колоритностью и событийностью, как жизнь Анк-Морпорка (разве заурядная корзина для использованной бумаги может соперничать с муниципальной свалкой?), улицы тем не менее кишели людьми. Стены сотрясались от пронзительных зазывных воплей торговцев, игроков, продавцов сладостей, наперсточников, карманников и — изредка — бледного восклицания честного продавца, который забрел сюда по ошибке и теперь никак не мог заработать на жизнь. Пока Мор ехал сквозь это, в его уши вплывали обрывки разговоров на полудюжине различных языков; он осознал и принял как данность тот факт, что все они для него понятны.

Наконец, спешившись, он повел лошадь по Стенной улице в тщетных поисках дома Кувыркса. Он нашел здание только потому, что выпирающий гигантским волдырем кусок стены под ближайшим плакатом издавал приглушенные ругательства.

Осторожно протянув руку, Мор оторвал полоску бумаги.

— Больфое фпафибо, — раздался голос горгульи-придверницы. — Как тебе это нравитфя? В одну минуту ты фивефь нормально, а в следуюфую минуту у тебя полон рот клея.

— Где Кувыркс?

— Отправилфя во двореф. — Горгулья покосилась на Мора и подмигнула отлитым из железа глазом. — Какие-то люди прифли и унефли вфе его вефи. Потом прифли другие и залепили вфе фотографиями его подруфки. Фволочи, — добавила она.

Мор залился краской.

— Его подружки?

Придверница, ведущая свое происхождение от демонов, в ответ захихикала. Её смех звучал так, как будто ногтями провели по стопке бумаги.

— Да, — сказала она. — Ефли тебе хочетфя фнать, они вроде как немного торопилифь.

Мор снова очутился на спине Бинки.

— Эй, пафан! — прокричала горгулья вслед его удаляющейся спине. — Пофлуфай! Не мог бы ты отклеить от меня эту дрянь, а, мальчик?

Мор натянул поводья так резко, что лошадь встала на дыбы и, пятясь, исполнила несколько безумных па на булыжной мостовой. Не спешиваясь, Мор протянул руку к кольцу. Горгулья взглянула в его лицо и внезапно почувствовала себя очень испуганным дверным молотком. Глаза Мора сверкали, как два горнила; выражение его лица наводило на мысль о раскаленной печи, а в голове содержалось достаточно жара, чтобы растопить железо. Горгулья не знала, на что он способен, и предпочла бы никогда этого не знать.

— Как ты меня назвала? — прошипел Мор.

Горгулья соображала быстро.

— Гофподин? — вопросила она.

— Что ты попросила меня сделать?

— Рафклеить меня?

— Я не намерен это делать.

— Прекрафно, — сказала горгулья. — Фамечательно. По мне, так вфе отлично. Фначит, будет продолжать вифеть вокруг.

Она проводила скачущего Мора взглядом и облегченно передернулась, нервно постукивая себя кольцом.

— Хо-о-ро-шо пого-во-о-рили! — проскрипела одна из петель.

— Фаткнифь!

Мор миновал нескольких ночных сторожей. Похоже, круг их обязанностей теперь изменился. Они звонили в колокольчики и время от времени выкрикивали имя принцессы, но как-то неуверенно, точно с трудом припоминая его. Он не обратил на них внимания, поскольку прислушивался к голосам в собственной голове. Голоса вели следующий разговор:

«Дурак, она и видела-то тебя всего один раз. С какой стати ей о тебе вспоминать?»

«Да, но я все-таки спас ей жизнь…»

«Это значит, что её жизнь принадлежит ей. Не тебе. Кроме того, он волшебник».

«Ну и что с того? Волшебникам не полагается… гулять с девушками, они цел… умудренные…»

«Умудренные?»

«Им не полагается того… ну, сам понимаешь».

«Что, вообще никогда никаких «сам понимаешь»?» — спросил внутренний голос, и Мору показалось, что тот ухмыляется.

«Считается, что им этого нельзя, поскольку это вредно для волшебства», — горестно подумал Мор.

«Поскольку? А может, постольку? Ух, какие мы умные! Какие слова знаем. А может, в постельку? Забавное местечко для занятий волшебством».

Мор чуть не подпрыгнул, настолько он был шокирован.

«Кто ты?» — осведомился он.

«Я — ты, Мор. Твое внутреннее я».

«Да, в таком случае жаль, что я не могу избавиться от головы, что-то в ней тесновато от меня».

«Пожалуй, ты прав, — сказал голос, — но я только хотел помочь. И помни, если тебе когда-нибудь понадобишься ты, то ты всегда рядом, только позови».

Голос постепенно затих.

«Вот, — с горечью подумал Мор, — должно быть, это точно был я. Я единственный, кто называет меня Мором».

Потрясение от осознания присутствия «я» затмило собой тот факт, что, пока Мор был вовлечен в монолог, он успел проехать прямиком сквозь дворцовые ворота. Разумеется, люди ежедневно проезжают через дворцовые ворота. Но большинство нуждается в том, чтобы створки сначала отворили.

Стражники по другую сторону ворот застыли от ужаса, полагая, что перед ними призрак. Они испугались бы ещё больше, если бы знали, что этот призрак есть то самое, чего никто из них в своей жизни ещё не видел.

Стражник, охраняющий вход в большой зал, тоже увидел ворвавшегося в замок всадника. Однако у него было время собраться с мыслями или, по крайней мере, с теми из них, что ещё остались. Когда Бинки затрусила по внутреннему двору, он воздел пику.

— Стой, — прокаркал он. — Стой. Кто идёт куда?

Только тут Мор обратил на него внимание.

— Что? — переспросил он, ещё погруженный в свои мысли.

Стражник облизал пересохшие губы и подался назад. Мор соскочил с Бинки и шагнул к нему.

— Я хочу сказать, кто идёт туда? — сделал ещё один заход стражник с той смесью настырности и самоубийственной глупости, которая отличала его с самого начала службы и которая на ранних этапах способствовала его продвижению в военной карьере.

Мор легким движением перехватил пику и отбросил в сторону. На лицо ему упал свет факела.

— Мор, — тихо произнес он.

Любому нормальному солдату этого хватило бы за глаза и за уши, но данный стражник был материальным воплощением служебного рвения.

— Я хочу сказать, друг или враг? — запинаясь, продолжал он, стараясь избегать взгляда Мора.

— А что бы ты предпочел? — усмехнулся тот в ответ.

Это была ещё не совсем та усмешка, которой усмехался его хозяин. Но она подействовала вполне эффективно.

Стражник облегченно всхлипнул и отошел в сторону.

— Проходи, друг, — пробормотал он.

Через зал Мор широкими шагами направился к лестнице, ведущей в королевские апартаменты. С тех пор как Мор последний раз побывал здесь, зал претерпел существенные изменения. Повсюду висели портреты Кели; они заменили даже древние, рассыпающиеся боевые знамена в сумрачных высотах под крышей. Всякий проходящий через дворец нашел бы для себя абсолютно невозможным сделать больше двух шагов, без того чтобы не упереться взглядом в очередной портрет. Часть сознания Мора терялась в догадках о смысле портретов, в то время как другую часть тревожил мерцающий купол, смыкающийся над городом. Но большая половина его сознания представляла собой горячий, клубящийся сгусток гнева, растерянности и ревности.

— Мальчик-который-ходит-сквозь-стены!

Он вздрогнул и поднял голову. Наверху лестницы стоял Кувыркс.

Волшебник тоже сильно изменился, с горечью отметил про себя Мор. Хоть и не так сильно, как все остальное. Кое-какие свои особенности он сохранил. Да, он носил теперь черно-белое, расшитое блестками одеяние. Да, его остроконечная шляпа достигала метра в высоту, и её украшало большее количество мистических символов, чем имеется на стоматологической карте больного. Да, его красные бархатные туфли скрепляли серебряные пряжки, а носки туфлей закручивались точно змеи. Но, несмотря на все это, на его воротничке, как и прежде, виднелось несколько пятен. И вид у него был такой, будто он что-то жует.

Кувыркс внимательно разглядывал Мора, пока тот поднимался по лестнице.

— Ты чем-то рассержен? — произнес он. — Я начал работать над твоей проблемой, но тут возникла куча других дел. Очень трудно проходить сквозь… Почему ты так на меня смотришь?

— Ты что здесь делаешь?

— Мог бы задать тебе тот же самый вопрос. Хочешь клубнички?

Мор бросил взгляд на маленькую плетеную корзинку в руках волшебника.

— Посреди зимы?

— На самом деле это капуста плюс капелька чар.

— А вкус как у клубники?

Кувыркс вздохнул.

— Нет, как у капусты. Заклинание действует не до конца. Я думал развеселить этим принцессу, но она швырнула ягодами в меня. Стыдно их так разбазаривать. Угощайся.

— Она швырнула ими в тебя? — задохнулся Мор.

— И, боюсь, попала точно в цель. Очень волевая юная дама.

«Привет, — произнес голос из дальнего уголка сознания Мора, — это опять ты, обращаешь свое внимание на один моментик: шансы того, что принцесса хотя бы задумается над возможностью сам понимаешь чего с этим парнем, более чем зыбкие».

«Убирайся!» — подумал Мор. Его подсознание начинало беспокоить его. Похоже, у него налажена прямая связь с теми частями тела, которые в данный момент он предпочитал игнорировать. А вслух он сказал:

— Но почему ты здесь? Это как-то связано со всеми этими портретами?

— Хорошая идея, правда? — просиял Кувыркс. — Я прямо горжусь собой.

— Прости меня, — слабым голосом ответил Мор. — У меня был напряженный день. По-моему, мне надо присесть.

— А вон, в Тронном зале можно. В это время там никого не бывает. Все спят.

Мор кивнул, затем с подозрением посмотрел на волшебника.

— Но ты почему здесь? Чем ты тут занимаешься?

Кувыркс чуть не подавился.

— Ну, как бы это сказать… — замялся он. — В общем, я решил взглянуть, не найдется ли чего-нибудь в кладовке.

Он пожал плечами[7].

Теперь настало время сообщить читателю, что Кувыркс тоже заметил, что Мор — пусть утомленный ездой и недосыпанием — излучает некое внутреннее сияние и (что странным образом не гармонировало с его неизменившимися физическими размерами) стал чем-то большим, чем эта жизнь. Разница между Кувырксом и обычными людьми заключалась в том, что он благодаря магическому образованию прекрасно знал: в оккультных вопросах очевидный ответ, как правило, неверен.

Мор мог рассеянно ходить сквозь стены, пить неразбавленную укипаловку, после употребления которой мужьями жены часто становятся вдовами, и при этом оставаться трезвым вовсе не потому, что он превращался в призрак. Он был способен на все это потому, что становился опасно реальным.

Если юноша оступается во время пути по безмолвным коридорам и, сам того не замечая, махом проходит сквозь мраморную колонну, сразу ясно: с его точки зрения, мир представляет собой довольно-таки невещественное место.

— Ты только что прошел сквозь мраморную колонну, — прокомментировал Кувыркс. — Как тебе это удалось?

— В самом деле?

Мор очнулся и посмотрел на колонну. Она выглядела достаточно прочной. Он ткнул в неё локтем. Стало больно. Позже на этом месте появился легкий синяк.

— Могу поклясться, что ты прошел сквозь неё, — подтвердил Кувыркс. — Волшебники замечают такие вещи. — С этими словами он потянулся к карману балахона.

— В таком случае ты, наверное, заметил и купол над страной?

Кувыркс издал странный писк. Кувшин, который он держал в руке, упал и разбился о плиты; в воздухе запахло слегка прогорклым майонезом.

— Уже?

— Не знаю, как насчет уже, — пожал плечами Мор, — но по стране скользит нечто вроде потрескивающей стены. И похоже, никого это не волнует, а…

— Как быстро она движется?

— …Она изменяет вещи!

— Ты сам это видел? Насколько далеко она сейчас? И как быстро движется?

— Разумеется, видел. Я дважды проскакал сквозь неё. Это было словно…

— Но ты же не волшебник. С какой стати…

— А чем ты здесь вообще занимаешься, если уж на то пошло?

Кувыркс набрал в легкие побольше воздуха.

— Все заткнулись! — пронзительно крикнул он.

Воцарилось молчание. Затем волшебник схватил Мора за руку.

— Пошли, — приказал он, таща его по коридору. — Понятия не имею, что ты собой в точности представляешь. И надеюсь, когда-нибудь у меня будет время это выяснить. Но сейчас не до того. Очень скоро произойдет нечто действительно ужасное, и, я думаю, ты имеешь к происходящему прямое отношение.

— Нечто ужасное? Когда?

— Зависит от того, где находится стена и с какой скоростью движется, — ответил Кувыркс, затаскивая Мора в боковой коридор.

Когда они уперлись в маленькую дубовую дверь, волшебник отпустил руку юноши и вновь принялся рыться в кармане. Наконец он вытащил оттуда маленький, твердый как камень кусочек сыра и неприятно размякший помидор.

— Подержи, ладно? Спасибо.

Опять зарывшись в карман, он извлек ключ и отпер дверь.

— Эта штука убьет принцессу, да? — спросил Мор.

— Да, — буркнул Кувыркс. — И опять же, нет. — Он сделал паузу, держась за ручку двери. — Это было довольно проницательно с твоей стороны. Как ты догадался?

— Я… — Мор заколебался.

— Она поведала мне очень странную историю.

— Наверное, — согласился Мор. — Если в её историю невозможно было поверить, значит, она рассказала правду.

— Ты — это он, да? Помощник Смерти?

— Ага. Однако сейчас я не на работе.

— Приятно слышать.

Кувыркс захлопнул дверь и завозился, ища огарок. Раздался хлопок, как будто пробка вылетела из бутылки. Последовали вспышка синего пламени и хныкающие звуки.

— Извиняюсь. — Кувыркс пососал обожженные пальцы. — Отличное заклинание. Никогда не удавалось по-настоящему овладеть им.

Волшебник грузно уселся на останки сэндвича с беконом.

— Я не вполне уверен, — произнес он. — Будет интересно понаблюдать. Но лучше делать это снаружи. Вероятно, все станет так, как будто прошедшей недели никогда не существовало.

— Она внезапно умрет?

— Ты не понял. Она уже неделю как мертва. Всего этого, — он неопределенно взмахнул руками в воздухе, — не произойдет. Убийца сделает свое дело. Ты сделаешь свое. История сама себя излечит. Все будет в порядке. С точки зрения Истории, разумеется. По сути, никакой другой точки зрения не существует.

Мор уставился в узкое окошко. Из него был виден дворцовый двор, открывающийся на залитые огнем улицы. Там, улыбаясь, смотрел в небо один из портретов принцессы.

— Расскажи мне о портретах, — вымолвил он. — Похоже, это дело рук некоего волшебника.

— Я не уверен, действуют они или нет. Видишь ли, люди начинали расстраиваться, сами не понимая отчего. Это только усугубляло положение. Умом они жили в одной Реальности, а телом — в другой. Очень неприятно. Они никак не могли привыкнуть к мысли, что принцесса все ещё жива. Мне показалось, что плакаты — неплохая идея. Но дело в том, что люди просто не видят того, чего, как говорит им ум, здесь нет.

— Я мог бы подтвердить это, — с горечью отозвался Мор.

— И это была моя задумка, чтобы в дневное время по городу ходила стража и выкрикивала имя принцессы, — продолжал Кувыркс. — Мне показалось, что если люди все-таки поверят в неё, то новая Реальность действительно станет настоящей.

— М-м-м? — Мор оторвался от окна. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, в общем… Я рассчитывал, что достаточно большое количество уверовавших людей сможет изменить Реальность. В отношении богов это срабатывает. Как только люди перестают верить в какого-нибудь бога, он умирает. А если в него верит много народа, то он становится сильнее.

— Не знал. Я думал, боги — это боги, и все.

— Они не любят, когда эта тема обсуждается, — пояснил Кувыркс, роясь в грудах книг и пергаментов, заваливших его рабочий стол.

— Что ж, возможно, в отношении богов это срабатывает, потому что они особенные, — ответил Мор. — Но люди, они… более вещественны. С людьми это не пройдет.

— Неверно. Предположим, ты выйдешь отсюда и начнешь слоняться по дворцу. Один из стражников, скорее всего, заметит тебя, подумает, что ты вор, и выстрелит из арбалета. Я хочу сказать, в его Реальности ты будешь вором. Хотя на самом деле это не так. Но мертв ты будешь также, как если бы это было чистой правдой. Вера — мощная штука. Я волшебник. Мы знаем толк в таких вещах. Погляди-ка сюда.

Он выудил из мусорного завала книгу и открыл её на куске колбасы, которым пользовался в качестве закладки. Глядя через плечо волшебника, Мор нахмурился при виде витиеватого магического письма. Строки двигались по странице, крутились и изгибались. Они делали это, стараясь избежать возможности быть прочитанными неволшебником. Общее впечатление создавалось неприятное.

— Что это такое? — спросил он.

— Это «Книга Магики Альберто Малиха, Великого Мага», — растолковал волшебник. — Что-то вроде теории магии. Не стоит слишком внимательно вглядываться в слова, их это возмущает. Смотри, здесь сказано…

Его губы беззвучно задвигались. На лбу волшебника распустились маленькие почки пота, решили объединиться, вместе отправиться вниз и посмотреть, чем там занимается нос. Глаза Кувыркса увлажнились.

Некоторые люди любят посидеть, уютно расположившись в кресле с хорошей книжкой. Однако ни один человек с полным набором шариков в голове не захочет посидеть таким образом с магической книгой. Даже отдельные слова в ней ведут самостоятельную жизнь и обладают мстительным характером. Короче, чтение такой книги здорово смахивает на ментальный армрестлинг. Немало начинающих волшебников положили свои жизни, пытаясь прочесть гримуар, который был им не по зубам. Люди, услышавшие их вопли, находили лишь остроконечные туфли, испускающие классический свистящий дымок, да книгу, ставшую чуть-чуть толще. С любителями побродить по магической библиотеке случаются разные вещи. Такие вещи, что по сравнению с ними перспектива быть схваченным за лицо щупальцами Тварей из Подземельных Измерений покажется легким массажем.

По счастью, Кувыркс оказался обладателем сокращенного издания, в котором наиболее вредные страницы были скреплены специальными защелками (хотя в тихие ночи он слышал, как заключенные слова раздраженно скребутся внутри своей темницы, точно пауки в спичечном коробке; любой, кому когда-либо приходилось сидеть рядом с человеком, слушающим плеер, сможет в точности представить себе этот звук).

— Вот это место, — указал Кувыркс. — В нем говорится, что даже боги…

— Я видел его раньше!

— Что?

Трясущимся пальцем Мор ткнул в книгу:

— Его!

Кувыркс странно посмотрел на юношу и исследовал левую страницу. На ней была картинка с изображением пожилого волшебника. Волшебник держал книгу и подсвечник. В его позе ощущалось такое достоинство, что дальше некуда.

— Это не имеет отношения к волшебству, — вспылил он. — Это просто портрет автора.

— А что написано под картинкой?

— Э-э. Здесь сказано: «Эсли вы с удавольствием прочитали сею Книгу, то ваможно, заинтересуетесь и другими праизвидениями, вышыдшыми из-под пира…»

— Нет, что написано под картинкой?

— Ну, это легко. Это сам старик Малих. Любой волшебник знает его. То есть он основал Университет. — Кувыркс хихикнул. — В Главном зале стоит одна его известная статуя. Как-то во время Развеселой Недели я забрался на неё и приделал…

Мор не отрываясь смотрел на изображение.

— Слушай, — тихо произнес он, — у этой статуи с носа случайно не свисает капля?

— Я бы не сказал, — ответил Кувыркс. — Статуя была мраморная. Но я не могу взять в толк, с чего ты так завелся. Множество людей знает, как он выглядел. Он знаменитость.

— Он ведь жил очень давно?

— Где-то две тысячи лет назад. Я никак не пойму, почему…

— Но я готов держать пари, что он не умер, — заявил Мор. — Бьюсь об заклад, однажды он просто исчез. Я прав?

Какое-то мгновение Кувыркс сохранял молчание.

— Забавно, что ты заговорил об этом, — медленно пробормотал он. — Я слышал такую легенду. Говорят, он творил очень странные вещи. Говорят, во время попытки провести Обряд Ашк-Энте задом наперед его утянуло в Подземельные Измерения. Все, что от него осталось, это шляпа. Трагично, очень трагично. Да и шляпа-то была так себе; её прожгло в нескольких местах.

— Альберто Малих… — произнес Мор, наполовину обращаясь к самому себе. — Хорошо. Мне это нравится.

Он забарабанил пальцами по столу. Звук получился странно приглушенным.

— Извиняюсь, — промямлил Кувыркс. — С сандвичами с патокой у меня тоже пока осложнения.

— По моим расчетам, стена движется со скоростью медленно идущего человека, — сказал Мор, рассеянно облизывая пальцы. — А ты не можешь остановить её силой магии?

Кувыркс покачал головой.

— Только не я. Меня расплющит в лепешку! — весело воскликнул он.

— В таком случае что произойдет с тобой, когда стена придет?

— О, я вернусь к своей прежней жизни на Стенной улице. Как будто я никогда не покидал её и всего этого не происходило. Жалко, однако. Готовят здесь очень прилично и белье стирают бесплатно. Кстати, как далеко, ты сказал, она находится?

— Полагаю, милях в двадцати отсюда.

Кувыркс закатил глаза к небу и зашевелил губами. В конце концов он подвел итог:

— Это значит, что стена прибудет сюда примерно завтра в полночь, как раз ко времени коронации.

— Чьей коронации?

— Её.

— Но ведь она уже королева!

— В каком-то смысле. Но официально не является ею до тех пор, пока не будет коронована. — Кувыркс усмехнулся. Озаренное пламенем свечи, его лицо казалось покрытым пляшущим тенистым узором, вздрагивающим и меняющим очертания при каждом движении щек. — Если хочешь, могу предложить следующее сравнение: это похоже на разницу между тем, чтобы перестать жить, и тем, чтобы стать мертвым.

Двадцать минут назад Мор чувствовал себя таким утомленным, что ему казалось: позволь он себе расслабиться — и он тут же уснет на месте, пустив для надежности корни. Но сейчас кровь у него кипела. Это была бешеная энергия, которая обычно просыпается поздним вечером и за которую вы бы много отдали завтра днем. Мор чувствовал, что ему просто необходимо предпринять какие-то действия, иначе его мышцы лопнут от распирающей их жизненной силы.

— Я хочу увидеть её, — заявил он. — Если ты не можешь ничего сделать, может, у меня что-то получится.

— Её комнату охраняет стража, — предупредил Кувыркс. — Я упомянул об этом просто так, на всякий случай. Ни на йоту не сомневаюсь, что это ровным счетом ничего не меняет.

В Анк-Морпорке была полночь. Но в раскинувшемся по обе стороны реки городе-гиганте единственная разница между ночью и днем заключалась в том, что ночью было темно. Магазины гудели от нахлынувших волн народа; зрители по-прежнему густо теснились вокруг арен с раздевающимися проститутками; производственные отходы бесконечной и древней войны между противоборствующими бандами тихонько плыли в ледяных водах реки с привязанными к ногам свинцовыми грузилами; торговцы разнообразными незаконными и даже нелогичными развлечениями усердно занимались своим подпольным бизнесом; попрошайки попрошайничали; в переулках, разбрызгивая вспышки отраженного лезвиями звездного света, кипела дежурная поножовщина; астрологи начинали рабочий день, а в Тенях заблудившийся ночной стражник зазвонил в колокольчик и завопил: «Двенадцать часов, и все тих-хо-о-о…»

Однако в Коммерческой Палате Анк-Морпорка не вызвало бы восторга предположение, что единственное реальное различие между их городом и болотом заключается в количестве ног у аллигаторов. И в самом деле, в городе имеются свои районы для избранных. Они преимущественно располагаются на холмах, где есть надежда на дуновение ветерка. В этих районах ночи мягки и благоуханны, воздух насыщен ароматом цветущих цециллий и врудиолусов.

В данную конкретную ночь город был насыщен ещё и селитрой, поскольку отмечалась десятая годовщина вступления в должность патриция[8]. На торжества подобного рода глава города обычно приглашал нескольких друзей — в данном случае на приглашение откликнулись пятьсот из них — и устраивал фейерверки. В дворцовых садах звучали смех и время от времени утробное, порождаемое страстью урчание. Вечер как раз вступил в ту интересную фазу, когда все выпили слишком много, но все же недостаточно, чтобы свалиться замертво. Это была та самая стадия, во время которой человек творит вещи, о которых позже вспоминает с алой краской стыда: например, дует в бумажную пищалку и смеется до тошноты.

Фактически около двух сотен гостей патриция сейчас были заняты тем, что спотыкались и пинались, претворяя в жизнь Танец Змеи, образчик своеобразного морпоркского фольклора. Исполнителям надлежало надраться, ухватить за талию впереди стоящего и, образовав таким образом длинного суставчатого крокодила, проскакать, заливаясь оглушительным гоготом и совершая непредсказуемые повороты, сквозь как можно большее количество помещений, желательно содержащих бьющиеся предметы. При этом обязательно нужно вскидывать ноги в неопределенном направлении в такт ритму танца (или на худой конец в такт хоть какому-то ритму). Танцевали уже добрых полчаса, «змея» проползла по всем комнатам во дворце и вобрала в себя двух троллей, повара, главного патрицианского мучителя, трех официантов, случайно подвернувшегося нищего попрошайку и ручного болотного дракончика.

Где-то в середине «змеи» плясал жирный лорд Родли Щеботанский, наследник прославленных щеботанских поместий. На данный момент его внимание было целиком поглощено тонкими, вцепившимися ему в пояс пальцами. Погруженный в алкогольную ванну мозг упорно выбулькивал сигналы тревоги.

— Послушай, — позвал он через плечо, когда они в десятый развеселый раз пошли огибать огромную кухню, — не так крепко, пожалуйста.

— О, ПРОСТИ РАДИ ВСЕХ БОГОВ.

— Проехали, старина. Я тебя знаю? — осведомился лорд Родли, делая энергичный мах ногой в такт ухающему на весь дворец ритму.

— ДУМАЮ, ВРЯД ЛИ. ОБЪЯСНИ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА, В ЧЕМ СМЫСЛ ЭТОГО ЗАНЯТИЯ?

— Что? — прокричал лорд Родли, перекрывая звон брызнувших осколков: это кто-то под веселые возгласы всеобщего одобрения пнул кабинет со стеклянными дверцами.

— ЧТО МЫ ТАКОЕ ДЕЛАЕМ? — повторил вопрос голос с ровной интонацией железного терпения.

— Ты что, никогда раньше не бывал на вечеринках? Кстати, осторожно, здесь стекло.

— БОЮСЬ, Я НЕ РАЗОБРАЛСЯ В ВОПРОСЕ ДОСКОНАЛЬНО — ТАК, КАК МНЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ. ЭТО ИМЕЕТ КАКОЕ-ТО ОТНОШЕНИЕ К СЕКСУ?

— Нет, если только мы не начнем забирать покруче, старина. Если ты понимаешь, о чем я… — Его светлость игриво подпихнул невидимого гостя локтем. — У-ух, — восторженно произнес он.

Оглушительный грохот впереди ознаменовал собой уход в небытие буфета для холодных закусок.

— НЕТ.

— Что?

— НЕ ПОНИМАЮ.

— Осторожно, крем, он скользкий. Слушай, это просто танец, ясно? Ты делаешь это для веселья.

— ДЛЯ ВЕСЕЛЬЯ?

— Правильно. Да-да, да-да, да — брык!

Воцарилась пауза. Мгновение тишины, казалось, можно было пощупать.

— КТО ТАКОЙ ЭТОТ ВЕСЕЛЬЕ?

— Нет, веселье это не кто, веселье — это то, что ты испытываешь.

— ТАК МЫ ВСЕ ИСПЫТЫВАЕМ ВЕСЕЛЬЕ?

— Мне казалось, что я испытывал, — в тоне его светлости чувствовалась неуверенность. Голос у его уха вызывал смутное беспокойство; казалось, слова поступают прямо в мозг лорда.

— В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ВЕСЕЛЬЕ?

— Вот в этом!

— ТАК ВЕСЕЛЬЕ — ЭТО КОГДА ТЫ ВЗБРЫКИВАЕШЬ НОГАМИ ЧТО ЕСТЬ СИЛ?

— Частично и в этом. Брык!

— И СЛУШАТЬ ГРОМКУЮ МУЗЫКУ В ЖАРКО НАТОПЛЕННЫХ КОМНАТАХ — ВЕСЕЛЬЕ?

— Наверное.

— А КАК ПРОЯВЛЯЕТСЯ ВЕСЕЛЬЕ?

— В том, что… Слушай, или тебе весело, или тебе невесело. Ты просто знаешь это, и вовсе ни к чему спрашивать меня, усек? И вообще, откуда ты такой взялся? Ты из друзей патриция?

— СКАЖЕМ ТАК, Я ЧУВСТВУЮ В НЕМ РОДСТВЕННУЮ ДУШУ. У МЕНЯ ВОЗНИКЛА ПОТРЕБНОСТЬ УЗНАТЬ ЧТО-ТО О ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ УДОВОЛЬСТВИЯХ.

— Похоже, тебе много чего доведется узнать.

— ДОГАДЫВАЮСЬ. ПРОШУ, ИЗВИНИ МЕНЯ ЗА МОЕ ПЛАЧЕВНОЕ НЕВЕЖЕСТВО. ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧЕГО Я ЖЕЛАЮ, ЭТО ЗНАТЬ. ВСЕ ЭТИ ЛЮДИ — ПОЖАЛУЙСТА, СКАЖИ, — ОНИ ЧТО, ВЕСЕЛЯТСЯ?

— Да!

— В ТАКОМ СЛУЧАЕ ЭТО ВЕСЕЛЬЕ.

— Рад, что мы наконец-то разобрались. Осторожно, кресло, — как-то невесело отрезал неприятно протрезвевший лорд Родли.

Голос у него за спиной тихо произнес:

— ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ВЕСЕЛЬЕМ. ПИТЬ СЛИШКОМ МНОГО — ЭТО ВЕСЕЛО. МЫ ВЕСЕЛИМСЯ. ОН ВЕСЕЛИТСЯ. ЭТО ВЕСЕЛЬЕ. КАК ВЕСЕЛО…

Следующий в цепочке ручной болотный дракончик патриция мрачно держался за костлявые бедра и думал: «Стражники, не стражники, но когда мы снова будем проходить мимо открытого окна, я, б…, так рвану, только меня и видели…»

Кели выпрямилась, сидя на кровати.

— Ни шагу больше! — крикнула она. — Стража!

— Мы не смогли остановить его, — произнес первый стражник, пристыженно просовывая голову в проем между дверью и косяком.

— Он просто взял и прошел сквозь… — раздался голос второго, стоявшего с другой стороны косяка.

— К тому же волшебник сказал, что так и надо, а нам было велено слушаться его, потому что…

— Хорошо, просто прекрасно. Пусть люди гибнут, это никого не волнует, — раздраженно воскликнула Кели и положила арбалет на место, на столик у кровати, забыв, к сожалению, вытащить из него стрелу.

Раздались щелчок, звук удара натянутой жилы о металл, свист воздуха и стон. Стон исходил от Кувыркса. Мор крутнулся вокруг своей оси.

— Ты в порядке? — спросил он. — Стрела попала в тебя?

— Нет, — слабым голосом ответил Кувыркс. — Нет, не попала. Как ты себя чувствуешь?

— Немного усталым. А почему ты спрашиваешь?

— О, просто так. Пустяки. Сквозняков нет? Может, небольшая утечка чувств?

— Да нет, ничего такого. Но почему ты спрашиваешь об этом?

— О, ничего, ничего… — Кувыркс принялся рассматривать стену за спиной Мора.

— Даже мертвым покоя нет! — с горечью произнесла Кели. — Я думала, когда умираешь, в одном можно быть уверенной: ночью тебе дадут выспаться.

Вид у неё был такой, будто она вот-вот заплачет. С проницательностью, удивившей его самого, Мор понял, что она сама это знает, а потому сердится ещё больше.

— Честно говоря, это не вполне справедливо, — хмыкнул он. — Я пришел, чтобы помочь. Разве не так, Кувыркс?

— Хм-м? — отозвался Кувыркс, обнаруживший, что стрела застряла в штукатурке, и разглядывавший её с глубоким подозрением. — Ах да. Он действительно пришел именно за этим. Хоть номер и не пройдет. Простите, у кого-нибудь найдется шнурок?

— Помочь? — едко парировала Кели. — Помочь? Да если бы не ты…

— Ты была бы по-прежнему мертва, — закончил Мор.

Она смотрела на него, открыв рот.

— Зато я не знала бы об этом, — наконец опомнилась она. — Знать — это самое страшное.

— По-моему, вам обоим лучше выйти, — произнес Кувыркс, обращаясь к стражникам, которые старались не отсвечивать. — Но эта пика, будьте любезны подать её сюда. Благодарю.

— Послушай, — сказал Мор. — Там, во дворе, меня ждёт лошадь. Ты поразишься, какая она. Я могу отвезти тебя куда угодно.

— Похоже, ты не очень хорошо разбираешься в монархии, — фыркнула Кели.

Мор запнулся:

— В каком смысле?

— Она имеет в виду, что лучше быть мертвой королевой в собственном дворце, чем живой простолюдинкой в любом другом месте, — растолковал Кувыркс. Воткнув пику в стену рядом со стрелой, он внимательно смотрел вдоль древка, словно примериваясь. — Это тоже не получится. Центр купола приходится не на дворец, а на неё.

— На кого? — голос Кели способен был сохранить молоко свежим в течение месяца.

— На её высочество, — автоматически поправился Кувыркс.

Он продолжал смотреть вдоль древка, так что глаза у него сошлись в кучку.

— Смотри же, не забывайся.

— Я-то не забудусь, но дело не в этом, — сказал волшебник. Он выдернул стрелу из штукатурки и попробовал пальцем острие.

— Но если ты останешься здесь, то умрешь! — воскликнул Мор.

— В таком случае я покажу Плоскому миру, как способна умирать королева, — произнесла Кели, при этом вид у неё был такой гордый, какой только может быть, когда на вас надета розовая пижама.

Мор присел на край кровати, упершись локтями в колени и обхватив голову руками.

— Я знаю, как способна умирать королева, — пробормотал он. — Королевы умирают так же, как и все остальные. И некоторые из нас предпочли бы, чтобы этого не случилось.

— Прошу прощения, я только хотел взглянуть на арбалет, — любезно прервал его Кувыркс. Он потянулся через них, чтобы достать оружие. — Не обращайте на меня внимания.

— Я встречу свою участь гордо, — продолжала твердить Кели, но сейчас в её голосе слышалась легчайшая, едва уловимая тень неуверенности.

— Нет, не встретишь. Я знаю, о чем говорю. В этом нет ничего гордого. Ты просто умрешь.

— Да, но сделать это можно по-разному. Я умру гордо, подобно королеве Изириэль.

Мор наморщил лоб. История была для него закрытой книгой.

— Это кто такая?

— Она жила в Клатче, у неё была куча любовников, и она села на змею, — вставил Кувыркс, натягивавший в это время тетиву арбалета.

— Она сделала это нарочно! Запутавшись в сетях любви!

— Все, что я помню, это то, что она любила принимать ванны из ослиного молока. Забавная вещь — история, — задумчиво произнес Кувыркс. — Вы становитесь королевой, правите тридцать лет, издаете законы, объявляете войны народам, а в итоге вас вспоминают только потому, что от вас за версту несло кефиром и вас укусили в…

— Она мой отдаленный предок, — отрезала Кели. — Я не желаю выслушивать о ней подобные вещи.

— Не замолчать ли вам обоим и не послушать ли меня?! — заорал Мор.

Безмолвие опустилось как саван. Затем Кувыркс тщательно прицелился и выстрелил Мору в спину.

Ночь, отряхнувшись от первых жертв, двинулась дальше. Даже самые разгульные кутежи закончились. Их участники нетвердой походкой разбредались по домам, мечтая о своей (или о чьей-то) постели. Это были простые люди, основная жизнедеятельность которых приходится на дневное время суток и которые лишь на краткий миг сбросили с себя бремя мирских забот. Но вместе с ними на улицы вышли истинные ночные жители. Они приступили к серьезной коммерции, взялись за дела, которые можно ворочать только под покровом мрака.

В общем и целом ночная атмосфера в Анк-Морпорке не сильно отличается от дневной. Разве что ножи сверкают чаще и откровеннее да люди улыбаются реже.

В Тенях царило безмолвие, нарушаемое периодическим свистом подающих друг другу сигналы воров да бархатистым шорохом — это десятки людей, усердно соблюдая тишину, вели свою частную жизнь.

А в Ветчинном переулке только-только начинала разгораться знаменитая игра Калеки Ва, игра в плавучие деньги. Несколько десятков облаченных в длинные плащи с капюшонами фигур сгрудились, стоя на коленях или сидя на корточках, вокруг пятачка утрамбованной земли. На нем подпрыгивали три принадлежащие Ва восьмигранные кости, своими отскоками и вращениями создавая у прилежных зрителей искаженное представление о статистической вероятности.

— Три!

— Глаза Туфала, клянусь Ио!

— Тут он тебя взял за задницу, Торос! Этот парень знает, как катать кости!

— СНОРОВКА…

Торос М’гук, коротышка с плоским лицом, родом из варваров Пупземелья, обитатели которого прославились мастерством игры в кости, взял с земли кости и посверлил их взглядом. Он послал мысленное проклятие в адрес Ва, пользовавшегося среди сведущих игроков не менее широкой и дурной, такой же, как у Тороса, известностью за свое умение подменять кости, пожелал мучительной и безвременной кончины окутанному тенями игроку напротив и швырнул кости в грязь.

— Двадцать один! Трудненько побить!

Ва собрал кости и передал их неизвестному. Когда тот повернулся вполоборота к Торосу, М’гук увидел, как Ва слегка, ну совсем едва заметно, подмигивает. Торос испытал к Ва невольное уважение: даже он чуть было не пропустил смазанное движение обманчиво обгрызенных пальцев Ва, а уж он-то следил во все глаза.

Вызывало некоторое смущение то, как кости загрохотали в руке незнакомца. Вылетев из неё, они выписали медленную дугу и раскинулись по земле. Двадцать четыре точки смотрели на звезды.

Некоторые из зрителей, более сведущие в неписаных законах уличной игры в кости, отодвинулись от незнакомца. Такая удача, когда имеешь дело с Калекой Ва, может обернуться большой непрухой.

Рука Ва сомкнулась вокруг костей со звуком, напоминающим щелчок затвора.

— Все восьмерки, — выдохнул он. — Такая удача противоестественна.

Толпу как рукой смело, остались только те ящикообразные мускулистые типы с не внушающими симпатии физиономиями, которые, если бы Ва платил налоги, фигурировали бы в его налоговой декларации в качестве Необходимого Производственного Оборудования или Оргтехники.

— А может, это и не удача вовсе, — добавил он. — Может, это волшебство.

— Я САМЫМ РЕШИТЕЛЬНЫМ ОБРАЗОМ ВОЗРАЖАЮ ПРОТИВ ПОДОБНЫХ ВОЗМУТИТЕЛЬНЫХ ЗАЯВЛЕНИЙ.

— У нас тут однажды был волшебник. Хотел разбогатеть, — продолжал Ва. — Вылетело из головы, что с ним случилось. А, ребята?

— Мы с ним поговорили по душам…

— …И оставили в Свином переулке…

— …И ещё на Медовой аллее…

— …Ив паре других мест, которые я не помню.

Незнакомец поднялся. «Ребята» сомкнули вокруг него кольцо.

— ЭТОГО НЕ ТРЕБУЕТСЯ. Я ИЩУ ТОЛЬКО ЗНАНИЙ. КАКОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ МОГУТ ИЗВЛЕКАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СУЩЕСТВА ИЗ МНОГОКРАТНОГО ПОВТОРЕНИЯ СЛУЧАЙНОСТИ?

— Случай тут ни при чем. Давайте-ка познакомимся с ним поближе, ребята.

Единственная живая душа, в чьей памяти запечатлелись последующие события, принадлежала бродячей кошке, одной из тысяч в городе. Она как раз пересекала переулок, следуя на свое кошачье свидание.

«Ребята» застыли. Траектория движения ножей оборвалась на полпути. Вокруг замерцал вызывающий мучительную боль в глазах фиолетовый свет. Незнакомец откинул капюшон, собрал кости и запихал их в не оказавшую никакого сопротивления руку Ва. Тот открывал и закрывал рот, его глаза безуспешно пытались не видеть того, что находилось перед ним. Оно… усмехалось.

— БРОСАЙ.

Ва удалось посмотреть на свою руку.

— Каковы ставки? — прошептал он.

— ЕСЛИ ТЫ ПОБЕДИШЬ, ТО В ДАЛЬНЕЙШЕМ ВОЗДЕРЖИШЬСЯ ОТ СВОИХ НЕЛЕПЫХ ПОПЫТОК ПРЕДПОЛАГАТЬ САМОМУ И ВНУШАТЬ ДРУГИМ, БУДТО ДЕЛАМИ ЛЮДЕЙ УПРАВЛЯЕТ СЛУЧАЙ.

— Да. Да. А если… если проиграю?

— ТОГДА ТЫ ОЧЕНЬ ПОЖАЛЕЕШЬ, ЧТО НЕ ВЫИГРАЛ.

Ва попробовал сглотнуть, но горло у него пересохло.

— Я знаю, с моей подачи было убито много людей…

— ДВАДЦАТЬ ТРИ, ЕСЛИ БЫТЬ ТОЧНЫМ.

— Наверное, сейчас уже слишком поздно говорить, что я сожалею о содеянном?

— ЭТИ ВЕЩИ МЕНЯ НЕ КАСАЮТСЯ. БРОСАЙ КОСТИ.

Ва закрыл глаза и уронил кости на землю. Нервы его были на таком взводе, что он даже не задействовал свой фирменный бросок. Он ждал, не размыкая век.

— ВСЕ ВОСЬМЕРКИ. КАК ВИДИШЬ, ЭТО БЫЛО НЕ ТАК УЖ И СЛОЖНО. НЕ ПРАВДА ЛИ?

Ва потерял сознание.

Смерть пожал плечами и двинулся прочь. Он остановился только, чтобы почесать за ушками у подвернувшейся случайно кошки. Смерть напевал себе под нос. Он не вполне понимал, что такое на него нашло. Но происшедшее доставило ему удовольствие.

— Но ты же не мог быть полностью уверен, что у тебя получится!

Кувыркс раскинул руки в жесте миротворца.

— Пожалуй, нет, — признал он. — Но я подумал: а что мне терять?

Он попятился.

— Что тебе терять? — обрушился на него Мор. Резко потянув, он выдернул стрелу из одной из подпорок, удерживающих балдахин над кроватью принцессы. — Ты же не станешь утверждать, что это прошло сквозь меня?

— Я специально смотрел, — ответил Кувыркс.

— Я тоже видела, — встряла Кели. — Это было ужасно. Стрела вышла прямо из того места, где у тебя сердце.

— А я присутствовал при том, как ты прошел сквозь каменную колонну, — добавил Кувыркс.

— А я присутствовала при том, как ты проскакал сквозь окно.

— Согласен, но тогда я был на работе, — заявил Мор, сопровождая слова как можно более убедительной жестикуляцией. — Это другое, каждый день такого не бывает. И к тому же…

Он сделал паузу.

— Что вы на меня так смотрите? — промолвил он. — Точно так же на меня таращились на постоялом дворе. В чем дело?

— Просто, когда ты взмахнул рукой, она прошла сквозь подпорку, — упавшим голосом произнесла Кели.

Мор уставился на свою руку, затем легонько ударил ею по дереву.

— Видели? — воскликнул он. — Не проходит. Материальная рука, материальное дерево.

— Ты говоришь, народ на постоялом дворе тоже смотрел на тебя так? — заинтересованно осведомился Кувыркс. — Что же ты там сделал? Прошел сквозь стену?

— Нет! То есть я не сделал ничего особенного, я всего-навсего выпил их напиток, он назывался, кажется, убегаловкой…

— Укипаловкой?

— Да. Отдает гнилыми яблоками. По их взглядам можно было подумать, это какая-то отрава.

— И сколько ты выпил?

— С пинту, наверное, я не обращал особого внимания…

— А известно ли тебе, что укипаловка — самое крепкое зелье отсюда и до самых Овцепиков? — потребовал ответа волшебник.

— Нет. Мне никто не сказал, — пожал плечами Мор. — Но какое это имеет отношение к…

— Значит, нет, — медленно повторил Кувыркс. — Ты, значит, не знал. Хм-м. А тебе не кажется, что тут-то собака и зарыта?

— Имеет ли это какое-нибудь отношение к спасению принцессы?

— Вероятно, нет. Однако мне хотелось бы заглянуть в книги.

— Тогда это неважно, — твердо заявил Мор.

Он повернулся к Кели, в глазах которой затеплился легкий намёк на восхищение.

— Думаю, я смогу помочь, — продолжал он. — Сумею применить кое-какую могущественную магию. Магия заставит купол исчезнуть, правильно, Кувыркс?

— Моя магия не заставит. Средство тут требуется весьма сильное. И все равно я не уверен. Реальность менее податлива, чем…

— Я пошел, — заявил Мор. — До завтра, прощайте!

— Сейчас уже завтра, — сказала Кели.

Мор слегка сбавил свой героический тон.

— Ну ладно, в таком случае до вечера, — сказал он, слегка раздраженный прозаичностью её замечания. — Я удаляюсь!

— Он что?

— Так говорят герои, — добродушно объяснил Кувыркс. — Он не может удержаться.

Мор бросил на волшебника свирепый взгляд, мужественно улыбнулся Кели и вышел из комнаты.

— Уж дверь-то мог бы открыть, — произнесла Кели, когда они остались вдвоем.

— По-моему, он немного смутился, — растолковал Кувыркс. — Мы все проходим через эту стадию.

— Через какую? Хождения сквозь предметы?

— Если это можно так назвать. Во всяком случае, вхождения в них.

— Я собираюсь вздремнуть, — сказала Кели. — Даже мертвые нуждаются в отдыхе. Кувыркс, хватит возиться попусту с арбалетом, очень прошу. Тебе как волшебнику не подобает находиться одному с дамой в будуаре.

— Хм-м? Но я ведь не один? Здесь есть ты.

— Вот в этом-то, — она выговаривала каждое слово подчеркнуто четко, — все и дело.

— Ах, ты об этом. Разумеется. Сожалею. — Он замялся. — Увидимся утром.

— Доброй ночи, Кувыркс. И не забудь хорошенько захлопнуть за собой дверь.

Солнце выползло из-за горизонта, затем, видимо решив компенсировать свою медлительность пробежкой, начало быстро всходить.

Однако пройдет ещё некоторое время, прежде чем его неторопливый свет прокатится по Диску, гоня перед собой ночь. И сейчас власть в городе все ещё принадлежала ночным теням.

На данный момент они сгрудились вокруг самого известного из всех городских трактиров, вокруг «Залатанного Барабана», что на Филигранной улице. Трактир этот прославился не столько своим пивом, которое смахивало на чистую, не тронутую дрожжами воду, а вкусом напоминало соляную кислоту, сколько своей клиентурой. Поговаривали, что если просидеть в «Барабане» достаточно долго, то рано или поздно ваша лошадь будет по очереди украдена каждым из основных героев Плоского мира.

Атмосфера внутри все ещё была шумной от разговоров и тяжелой от табачного дыма, хотя трактирщик делал все те вещи, которые делают хозяева, когда считают, что заведение пора закрывать, как-то: гасят часть ламп, заводят часы, набрасывают тряпку на насос с краном и на всякий пожарный проверяют местонахождение своей дубинки с вбитыми в неё гвоздями. Не то чтобы посетители обращали на эти телодвижения хоть какое-то внимание. Большинством клиентов «Барабана» даже дубинка с гвоздями воспринималась как ну очень тонкий намёк.

Однако все они были достаточно наблюдательными, чтобы обеспокоиться при виде высокой темной фигуры. Фигура стояла возле стойки и методично опрокидывала стопки. Она явно намеревалась выпить все содержимое трактира.

Одинокие заядлые алкоголики всегда создают вокруг себя некое ментальное поле, обеспечивающее им полную независимость от окружающей среды и изолированность от оной. Но от данного экземпляра исходил мрачный фатализм, медленно опустошающий все бутылки подряд.

Впрочем, это ничуть не беспокоило трактирщика, поскольку одинокая фигура участвовала в очень дорогостоящем эксперименте.

В любом питейном заведении, в любой точке многомерного творения есть они — замшелые полки с липкими бутылками чудной формы, которые кроме жидкости с экзотическим названием (чаще всего зеленого или синего цвета) содержат ещё и всякий хлам, до которого бутылки настоящих вин никогда не опустятся, например целые фрукты, куски прутьев и в особо острых случаях маленьких затонувших ящерок. Никому не ведомо, зачем трактирщики хранят такое их количество. Вкус у подобных напитков, как у разбавленной олифой патоки. Подумывают, что за этим стоит голубая мечта любого трактирщика: что внезапно с улицы нежданно-негаданно войдет посетитель и попросит бокал Корнихского Персикового С Капелькой Мяты, за одну ночь превратив заведение в место, Где Стоит Показываться.

Неизвестный добрался уже и до этой полки и теперь вплотную занимался ею.

— ЧТО ЭТО ТАКОЕ ЗЕЛЕНОЕ?

Хозяин вперился взглядом в этикетку.

— Здесь написано, что это дынное бренди, — с сомнением в голосе сказал он. — Ещё сказано, что оно приготовлено и разлито по бутылкам монахами — по древнему рецепту.

— Я ПОПРОБУЮ.

Трактирщик бросил взгляд на заставленный пустыми бокалами и стопками прилавок. В некоторых ещё болтались остатки фруктового салата, из других торчали вишенки на соломинках, а третьи украшали маленькие бумажные зонтики.

— А может, уже хватит? — осторожно спросил он.

Какую-то смутную тревогу вызывал в нем тот факт, что он не может разглядеть лицо незнакомца.

Бокал вместе с напитком, кристаллизирующимся на стекле, исчез в капюшоне и появился уже пустым.

— НЕТ. А ЭТО ЧТО ТАКОЕ, С ЖЕЛТЫМИ ОСАМИ ВНУТРИ?

— Написано: «Весеннее Согревающее».

— ДА. И ПОТОМ ГОЛУБУЮ С ЗОЛОТЫМИ КРАПИНКАМИ.

— Э-э… «Старое Пальто»?

— ДА. И ДАЛЬШЕ ВТОРОЙ РЯД.

— Какое именно из вин желаешь попробовать?

— ВСЕ.

Незнакомец по-прежнему держался совершенно прямо. Бокалы с нагрузкой в виде сиропа и разнообразной растительности исчезали в капюшоне с регулярностью производственной линии.

«Вот оно, — подумал трактирщик. — Это настоящий стиль. Теперь я обзаведусь красным жакетом, положу на стойку обезьяньи орешки и огурчики, развешу зеркала и заменю опилки». Взяв насквозь пропитанную пивом тряпку, он несколько раз с энтузиазмом протер деревянную стойку. При этом брызги от «Весеннего Согревающего» образовали радужный мазок, который вмиг уничтожил лак. Последний из постоянных клиентов нахлобучил шляпу и, бормоча что-то себе под нос, нетвердым шагом покинул заведение.

— НЕ ВИЖУ, В ЧЕМ ТУТ СОЛЬ, — произнес незнакомец.

— Прости?

— ЧТО ДОЛЖНО ПРИ ЭТОМ ПРОИСХОДИТЬ?

— Сколько порций ты выпил?

— СОРОК СЕМЬ.

— В таком случае может произойти практически что угодно, — ответил трактирщик и, поскольку он знал свое дело и знал, что от него требуется, когда люди напиваются в одиночку в поздний час, принялся полировать стопку грязной от помоев тряпкой. — Что, жена из дому вышвырнула? Такие дела? — осведомился он.

— ПАРДОН?

— Топишь горе в вине, верно?

— У МЕНЯ НЕТ НИКАКОГО ГОРЯ.

— Нет, конечно, нет. Забудь мои слова. — Он ещё несколько раз протер стопку. — Я просто подумал, что если с кем-нибудь поговорить, то станет легче.

Некоторое время незнакомец молчал, погруженный в размышления.

— ТЫ ХОЧЕШЬ ПОГОВОРИТЬ СО МНОЙ? — наконец изрек он.

— Да. Конечно. Я хорошо умею слушать.

— ДО СИХ ПОР НИКТО НИ РАЗУ НЕ ВЫРАЖАЛ ЖЕЛАНИЯ ПОГОВОРИТЬ СО МНОЙ.

— Стыд им и позор.

— ЗНАЕШЬ, МЕНЯ НИКОГДА НЕ ПРИГЛАШАЮТ НА ВЕЧЕРИНКИ.

Трактирщик издал неопределенный шипящий звук, долженствующий выражать сочувствие.

— ОНИ ВСЕ НЕНАВИДЯТ МЕНЯ. ЛЮБОЙ, КОГО НИ ВОЗЬМИ, НЕНАВИДИТ МЕНЯ. У МЕНЯ НЕТ НИ ОДНОГО ДРУГА.

— У каждого должен быть друг, — глубокомысленно заметил трактирщик.

— МНЕ КАЖЕТСЯ…

— Да?

— КАЖЕТСЯ… Я ДУМАЮ, ЧТО МОГ БЫ ПОДРУЖИТЬСЯ С ЭТОЙ ЗЕЛЕНОЙ БУТЫЛКОЙ.

Хозяин слегка подтолкнул восьмигранную бутылку, и та заскользила по стойке. Смерть взял её и наклонил над бокалом. Ударившись о стекло, жидкость издала легкий звон.

— ДУМАЕШЬ, Я ПЬЯН, ДА?

— Я обслуживаю всякого, кто сохраняет вертикальное положение, — сообщил хозяин.

— АББСОРРЮДНО ПРАВ. НО Я…

Незнакомец сделал паузу, театральным жестом указывая пальцем в воздух:

— НА ЧЕМ Я ОСТАНОВИЛСЯ?

— Ты сказал, что думаешь, что ты пьян.

— А-А. ДА, НО Я МОГУ ПРОТРЕЗВЕТЬ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ, КАК ТОЛЬКО ЗАХОЧУ. ЭТО ЭКСПРРИММЕНТ. А ТЕПЕРЬ Я ЖЕЛАЛ БЫ ЭКСС-ПРИМЕНТНУТЬ ЕЩЕ РЗОК С АПЕЛЬСИНОВЫМ БРЕНДИ.

Хозяин со вздохом посмотрел на часы. Бесспорно, в данный момент он делал хорошие деньги — особенно учитывая, что незнакомец, похоже, был не из тех, кто трясется над каждой монетой, боясь, как бы не обсчитали или недодали сдачи. Но становилось по-настоящему поздно; то есть до такой степени поздно, что уже даже рано. Кроме того, что-то в этом одиноком посетителе беспокоило его, вселяло тревогу. Народ в «Залатанном Барабане» сплошь и рядом пьет так, как будто завтрашнего дня не будет. Однако сегодня он впервые почувствовал, что его клиенты, быть может, не так уж далеки от истины.

— Я ХОЧУ СКАЗАТЬ: ЧТО ЖДЕТ МЕНЯ ВПЕРЕДИ? ГДЕ СМЫСЛ ВСЕГО ЭТОГО? ВОКРУГ ЧЕГО ВРАЩАЕТСЯ ЭТА САМАЯ РЕАЛЬНОСТЬ?

— Не могу сказать, друг. Думаю, твое настроение улучшится, когда ты хорошенько выспишься.

— ВЫСПАТЬСЯ? СОН? Я НИКОГДА НЕ СПЛЮ. Я ЭТИМ ПРОСЛАВИЛСЯ, ЗА ЭТО МОЕ ИМЯ СТАЛО НАРИЦАТЕЛЬНЫМ.

— Каждый нуждается во сне. Даже я, — намекнул трактирщик.

— ЗНАЕШЬ, ВСЕ МЕНЯ НЕНАВИДЯТ.

— Да, ты говорил. Но сейчас уже без четверти три.

Незнакомец повернулся, неуверенно сохраняя равновесие, и оглядел затихший зал.

— ЗДЕСЬ НЕ ОСТАЛОСЬ НИКОГО, КРОМЕ ТЕБЯ И МЕНЯ, — заметил он.

Хозяин поднял откидную доску и вышел из-за стойки. Затем помог незнакомцу спуститься с высокого табурета.

— У МЕНЯ НЕТ НИ ЕДИНОГО ДРУГА. ДАЖЕ КОШКИ НАХОДЯТ МЕНЯ ЗАБАВНЫМ.

Молниеносным движением рука выбросилась из рукава и ухватила бутылку «Аманитской Настойки», прежде чем трактирщику удалось дотолкать её обладателя до двери. На всем пути хозяин «Барабана» не переставал гадать, как такой худой человек может быть настолько тяжелым.

— Я ГОВОРИЛ, ЧТО НЕ НУЖДАЮСЬ В ТОМ, ЧТОБЫ ПЬЯНЕТЬ? ПОЧЕМУ ЛЮДЯМ НРАВИТСЯ БЫТЬ ПЬЯНЫМИ? ЭТО ЧТО, ВЕСЕЛО?

— Вино помогает им забыть о жизни, дружище. А теперь прислонись-ка сюда на секундочку, пока я отворю дверь…

— ЗАБЫТЬ О ЖИЗНИ. ХА. ХА.

— Приходи ещё, в любое время, когда захочется, слышь?

— ТЕБЕ В САМОМ ДЕЛЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ УВИДЕТЬ МЕНЯ ЕЩЕ РАЗ?

Оглянувшись, хозяин оценил взглядом кучку монет на стойке. Ради этого можно потерпеть небольшие причуды. Этот, по крайней мере, не шумит. Да и на вид он безвредный.

— О да! — воскликнул он, выталкивая незнакомца на улицу и хорошо отработанным движением возвращая себе бутылку. — Заглядывай в любое время.

— ЭТО САМАЯ ПРИЯТНАЯ ВЕЩЬ…

Остальное заглушил звук захлопнувшейся двери.

Изабель уселась в постели. Стук повторился вновь, тихий и настойчивый. Она натянула одеяло до подбородка.

— Кто там? — шепотом спросила она.

— Это я, Мор, — прошипело из-за двери. — Впусти меня, пожалуйста!

— Сейчас, обожди минутку!

Изабель лихорадочно зашарила по ночному столику в поисках спичек, свернув в процессе поисков флакон с туалетной водой и сдвинув коробку шоколадных конфет (заполненную по преимуществу пустыми обертками). Когда ей удалось зажечь свечу, Изабель установила подсвечник таким образом, чтобы создать максимальный эффект. После этого подобрала край сорочки, тем самым превратив свое одеяние в более откровенное, и произнесла:

— Входи, не заперто!

Мор, пошатываясь, ввалился в комнату. От него несло лошадьми, морозом и укипаловкой.

— Надеюсь, — лукаво произнесла Изабель, — ты ворвался сюда не для того, чтобы воспользоваться своим положением в доме.

Мор осмотрелся. Изабель была явно помешана на оборочках. Даже у туалетного столика был такой вид, как будто он носит детскую юбочку. И вообще, комната была не столько меблирована, сколько завешана и заложена всевозможными шитыми и вышитыми накидками, накидочками, салфеточками и чехольчиками.

— Слушай, у меня нет времени тут копаться, — сказал он. — Принеси свечу в библиотеку. И ради всего святого, надень что-нибудь приличное, ты переливаешься через край.

Изабель посмотрела вниз, на свои ноги, затем гордо вздернула голову:

— Хорошо!

Мор вновь всунул голову в дверь.

— Это вопрос жизни и смерти, — добавил он и исчез.

Изабель проследила, как дверь со скрипом закрылась, открывая взору висящий на крючке голубой ночной халат с кисточками. Смерть придумал подарить ей его на прошлое страшдество. У неё не хватало мужества выбросить подарок, несмотря на то что он ей был мал, а на кармане красовался маленький кролик.

В конце концов она свесила ноги с постели, влезла в позорный халат и, утопая в ковре, вышла в коридор. Мор поджидал её.

— А отец нас не услышит? — спросила она.

— Он ещё не вернулся. Пошли.

— Откуда ты знаешь?

— Когда он здесь, это чувствуется. Возникает другое ощущение. Это как… как разница между одеждой, когда её надевают и когда она висит на крючке. Разве ты не замечала?

— Чем таким важным мы собираемся заняться?

Мор отворил дверь библиотеки. В лица им ударил порыв сухого теплого воздуха, а дверные петли протестующе заскрипели.

— Мы собираемся спасти жизнь одного человека, — ответил он. — Вообще-то это принцесса.

В то же мгновение у Изабель заблестели глаза. Она была очарована.

— Настоящая принцесса? Я хочу сказать, такая, которая может почувствовать горошину через дюжину матрацев?

— Горо… — Мор осознал, как одна из проблем, беспокоивших его, разрешилась. — Ох. Да. Я подозревал, что Альберт что-то неправильно понял.

— Ты в неё влюблен?

Мор замер между стеллажами как вкопанный. Слышно было лишь доносившееся из-под обложек деловитое поскрёбывание.

— Трудно сказать с уверенностью, — отозвался наконец он. — А что, по моему виду похоже?

— Вид у тебя немного возбужденный. А как она к тебе относится?

— Не знаю.

— Ах, — произнесла Изабель тоном крупной специалистки. — Безответная любовь — это самое худшее. Однако, пожалуй, не стоит идти травиться или как-то по-другому кончать с собой, — задумчиво добавила она. — Так что мы делаем здесь? Ты хочешь найти её книгу и выяснить, выйдет она за тебя или нет?

— Я читал книгу, и там написано, что она умерла, — пояснил Мор. — Но чисто технически. То есть она не по-настоящему умерла.

— Хорошо, иначе это уже было бы некрофилией. Что мы ищем?

— Биографию Альберта.

— Чего ради? Не думаю, что таковая имеется.

— Биография есть у всех.

— Знаешь, Альберт не любит, когда к нему пристают с личными вопросами. Я однажды искала его книгу, но не смогла найти. Альберт не больно-то важная птица. Почему он тебя так интересует?

Изабель зажгла ещё пару свечей от той, которую держала в руке. Библиотека заполнилась пляшущими тенями.

— Мне нужен могущественный волшебник. И я думаю, что он им является.

— Кто, Альберт?

— Да. Только мы разыскиваем Альберто Малиха. Я думаю, ему больше двух тысяч лет.

— Кому, Альберту?

— Да. Альберту.

— Но у него даже нет шляпы, которую обычно носят волшебники, — усомнилась Изабель.

— Потерял. И все равно шляпа не обязательна. Где мы начнем искать?

— Ну, если ты так уверен… в Хранилищах, я думаю. Туда отец складывает все биографии, которым более пятисот лет. Это сюда.

Она шла мимо шепчущих полок, пока не подвела Мора к тупику. Дальше хода не было, зато была дверь. Она отворилась с некоторым усилием и с таким стоном петель, что по всей библиотеке прокатился тоскливый звук. Богатое воображение Мора мигом нарисовало картину: все книги в библиотеке одновременно сделали паузу в своей работе — только для того, чтобы прислушаться к происходящему.

За дверью открылась лестница. Ступени уводили вниз и вглубь, в бархатный сумрак. Там были паутина, пыль и воздух, пахнущий так, будто его тысячу лет продержали в пирамиде.

— Люди не слишком часто спускаются сюда, — нарушила молчание Изабель. — Я покажу дорогу.

Мор почувствовал, что должен как-то отблагодарить её.

— Должен сказать, — произнес он, — ты молоток.

— Ты хочешь сказать — тяжелая и блестящая? Умеешь ты все-таки разговаривать с девушками, мой мальчик.

— Мор, — машинально поправил Мор.

В Хранилищах царили такой же непроглядный мрак и ничем не нарушаемое молчание, как в глубокой подземной пещере. Стеллажи располагались так близко друг к другу, что между ними с трудом мог протиснуться один человек. И полки уходили вверх на неопределенную высоту. Их силуэты нависали над головами, как грозные башни, выходя далеко за пределы зыбкого светового купола, образованного свечкой. И книги здесь казались особенно странными, потому что молчали. Не было больше жизней, которые можно было бы писать; книги спали. Но Мор чувствовал, что они спят, как кошки, приоткрыв один глаз. Они оставались настороже.

— Я однажды спускалась сюда, — сказала Изабель, понижая голос до шепота. — Если пройти подальше, то книги заканчиваются и начинаются глиняные таблички, каменные глыбы и шкуры животных, а всех героев зовут Уг или Зог.

Безмолвие было таким густым, что казалось, его можно пощупать. Мор спиной ощущал, как книги провожают их взглядами, следя, как они идут по жарким безмолвным переходам. В тишине шаги звучали громким топаньем. Здесь были все когда-либо жившие, вплоть до самых первых людей, которых из грязи или чего-то ещё испекли боги. Не то чтобы книги возмущало его появление. Они просто хотели знать, зачем он здесь.

— А ты заходила дальше Уга и Зога? — свистящим шепотом спросил Мор. — Есть много людей, которым очень хотелось бы знать, что там, за ними.

— Я побоялась. Туда далеко идти, а я не взяла с собой запасных свечей.

— Жалко.

Изабель остановилась так резко, что Мор врезался ей в спину.

— Примерно здесь, — указала она. — Что дальше?

Мор, напрягая зрение, принялся читать потершиеся имена на корешках.

— Да они стоят как попало! Тут нет никакого порядка, — простонал он.

Они взглянули вверх. Слегка углубились в пару боковых ответвлений. Вздымая столбы пыли, вытащили несколько томов с самых нижних полок.

— Глупо, — сдался наконец Мор. — Здесь миллионы жизней. Шансы найти именно его ниже, чем…

Изабель закрыла ему рот ладонью:

— Слушай!

Мор некоторое время продолжал бубнить сквозь её пальцы, потом до него дошло. Он напряг слух, пытаясь уловить что-нибудь, кроме тяжелого свиста абсолютного безмолвия.

И затем он услышал. Легкое раздраженное поскрёбывание. Высоко-высоко над головой, где-то в непроницаемом мраке книжного утеса, жизнь продолжала записываться.

Они переглянулись. Глаза у них стали как чайные блюдца. Затем Изабель произнесла:

— Мы прошли мимо лестницы. На колесиках.

Маленькие колесики скрипели, пока Мор катил лестницу к нужной полке. Верхняя перекладина тоже двигалась, как будто была прикреплена к другому набору колес где-то там, в вышине и во мраке.

— Порядок, — сказал он. — Подай свечу и…

— Если свеча отправляется наверх, то и я тоже, — произнесла Изабель не терпящим возражений тоном. — Ты стой здесь и двигай лестницу, когда я скажу. И не возражай.

— Там, наверху, может быть опасно, — галантно заметил Мор.

— Здесь, внизу, тоже может быть опасно, — сказала Изабель. — Так что благодарю, но я уж лучше побуду наверху, со свечкой.

Она поставила ногу на нижнюю перекладину. Вскоре Изабель превратилась в топорщащуюся оборками тень в ореоле сияния свечи. С каждым её шагом ореол все сужался.

Мор установил лестницу и постарался отогнать мысли о жизнях, которые давят на него со всех сторон. Время от времени метеор расплавленного воска с глухим стуком падал на пол рядом с ним и вырывал в пыли кратер. От Изабель остался бледный сгусток света. Мор ощущал каждый её шаг — вибрация отдавалась по всей длине лестницы.

Она замерла и довольно долго стояла на одном месте.

Затем её голос приплыл вниз, приглушаемый весом навалившейся, словно шарф на заварочный чайник, тишины:

— Мор, я нашла.

— Хорошо. Тащи сюда.

— Мор, ты был прав.

— Отлично, благодарю. Теперь принеси книгу сюда.

— Хорошо, Мор, но которую?

— Не копайся, свечи надолго не хватит.

— Мор!

— Что?

— Мор, здесь целая полка!

Теперь действительно наступил рассвет. Сейчас мыс идущего по Диску дня не принадлежал никому, кроме как морским чайкам в морпоркских доках, приливу, гнавшему речные волны к берегу, и теплому противовращательному ветру. Последний добавлял к сложному благоуханию города аромат весны.

Смерть сидел на кнехте и смотрел на море. Он решил перестать быть пьяным. Это вызвало у него головную боль.

Он попробовал рыбную ловлю, танцы, азартные игры и пьянство. По отзывам, эти четыре удовольствия принадлежали к числу самых популярных жизненных удовольствий. И что же? Он не был уверен, что уловил, в чем здесь суть. Едой он был доволен — Смерть не меньше любого другого любил хорошо покушать. Больше он не мог придумать наслаждений для плоти. Или, вернее, мог, но все они были именно плотскими. И он не представлял, как к ним подступиться, не производя серьезной перестройки организма. А эту идею он даже рассматривать не собирался. Кроме того, он сделал одно наблюдение: старея, люди отказываются от этих наслаждений. Так что, предположительно, привлекательность здесь лишь поверхностная.

У Смерти возникло чувство, что людей ему не понять никогда.

Солнце накалило булыжники так, что от них пошел пар. Смерть ощутил чуть заметное покалывание — так отозвалось в нем легкое весеннее возбуждение, лихорадка, способная, как насос, протолкнуть тысячи тонн жизненного сока по пятидесятифутовой древесной массе в лесу.

Вокруг резко снижались и ныряли в воду за рыбешкой морские чайки. Одноглазая кошка на исходе восьмой жизни и последнего уха появилась из своего лежбища в куче выброшенных коробок из-под рыбы, потянулась, зевнула и почесалась задней лапой. Утренний бриз, пробившись сквозь прославленный запах Анка, принес легкий аромат специй и свежего хлеба.

Смерть пребывал в растерянности. Он не мог противиться этому. Он и в самом деле радовался, что живет. И ему очень не хотелось быть Смертью.

«НАВЕРНОЕ, Я ЗАБОЛЕВАЮ, — подумал он. — ТОСКОЙ ПО ЧЕМУ-ТО».

Мор пристроился на перекладине рядом с Изабель. Лестницу слегка качало, но в общем она казалась довольно надежной. По крайней мере, высота его не тревожила: внизу была только темнота.

Некоторые из первых томов Альбертовой жизни чуть ли не рассыпались. Чувствуя, как лестница подрагивает в такт движениям, Мор потянулся и наугад вытащил один. Затем открыл книгу где-то в середине.

— Передвинь свечу сюда, — попросил он.

— Ты можешь это читать?

— Вроде как…

— «…Пратянул длань. Но сильна разгневался на него. Смерть наканец спустился сюда, в юдоль скорби, за ним. И в сваей гардыне дал обед искать Бессмертия. «Тогда, — обратился он ко младым волшебникам, — мы аблачимся в адияния Богов». На следующий день, когда дождь все лил и лил, Альберто…»

— Написано на Старом языке, — объяснил Мор. — Ещё до изобретения правописания. Давай-ка заглянем в самую последнюю.

Это был Альберт в натуральном виде, Альберт чистой воды. Мор заметил даже несколько ссылок на жареные тосты.

— Давай посмотрим, чем он занимается сейчас, — предложила Изабель.

— Думаешь, это следует делать? Немного напоминает подглядывание.

— Так что? Испугался?

— Ладно.

Он быстро перелистал страницы, пока не дошел до ещё не заполненных, и вернулся обратно. Там он и обнаружил повествование о нынешней жизни Альберта. Учитывая, что дело было среди ночи, строки ползли по странице с поразительной скоростью. Большая часть биографий мало что имеет сказать по поводу ночного времени, если только сны не оказываются особенно яркими и живыми.

— Держи свечу как следует, ладно? Я не хочу обкапать его жизнь жиром.

— А почему бы и нет? Ему нравится жир.

— Хватит хихикать, иначе мы оба свалимся. Посмотри-ка на этот отрывок…

— «Он крался черес пыльный мрак Хранилищ, — прочла Изабель, — взгляд иго был устримлен в адну точку, на крохатное пятнышко света в высате. Суют нос в чужые дела, тычут пальцами в вещи, каторые их не касаются, деманята…»

— Мор! Он…

— Заткнись! Я читаю!

— «…Вскори этаму придет канец. Альберт техонько подкрался к подножию десницы, наплевал на руки и пригатовился талкать. Хазяин никогда не праведает об этом; в паследние дни он стал странно сибя висти, все из-за этого мальчишки, и…»

Подняв глаза, Мор встретился взглядом с расширенными от ужаса глазами Изабель.

Внезапно девушка вырвала книгу у Мора, подержала её на расстоянии вытянутой руки, по-прежнему не отводя застывшего взгляда от глаз юноши, и разжала пальцы.

Мор наблюдал за шевелением её губ. Затем до него дошло, что и он тоже считает при себя.

Три, четыре…

Раздались глухой удар и приглушенный крик. И вновь спустилась тишина.

— Как ты думаешь, ты убила его? — после некоторой паузы спросил Мор.

— Что? Не знаю. Во всяком случае, я не заметила, чтобы от тебя поступали предложения получше.

— Нет, но… Он ведь старик, в конце концов.

— Тоже мне старик… — отрезала Изабель, начиная спускаться по лестнице.

— Две тысячи лет — это не старик?

— Ему шестьдесят семь, и ни днем больше.

— Книги говорят, что…

— Напоминаю тебе, здесь время не действует. То есть настоящее время. Ты что, не слушаешь, мальчик?

— Мор, — поправил Мор.

— И хватит наступать мне на пальцы. Я спускаюсь так быстро, как только могу.

— Извини.

— И не распускай нюни. Имеешь ли ты хоть какое-то представление о том, как тоскливо и скучно здесь жить?

— Наверное, нет, — признался Мор и добавил с искренним чувством: — Я слышал о скуке, но никогда не имел возможности попробовать, что это такое.

— Это кошмарно.

— Если уж на то пошло, радость тоже вовсе не то, что из неё раздувают.

— Все что угодно лучше скуки.

Снизу донесся стон, за которым последовал поток проклятий.

Изабель вгляделась в темноту.

— Очевидно, проклинающие мускулы я ему не повредила, — съязвила она. — Я не обязана выслушивать подобные выражения. Это может плохо сказаться на моем моральном облике.

Альберта они обнаружили привалившимся к подножию лестницы, бормочущим нечто нечленораздельное и держащимся за руку.

— И вовсе ни к чему поднимать такую суматоху, — отрезала Изабель. — Ты не ранен. Отец просто не допустит, чтобы случалось нечто вроде этого.

— Для чего вам понадобилось приходить сюда? — простонал он. — Я никому не хотел причинить вред.

— Ты собирался спихнуть нас, — ответил Мор, пытаясь помочь ему подняться. — Я прочел это. Меня удивляет, что ты не прибегнул к магии.

Альберт сверкнул на него глазами.

— Ах, так ты и до этого докопался, да? — спокойно произнес он. — В таком случае желаю, чтобы эта информация принесла тебе массу пользы. Ты не имеешь никакого права совать свой нос в чужие дела.

С трудом поднявшись на ноги, он сбросил руку Мора и тяжело затопал обратно, мимо притихших полок.

— Ты куда? Подожди! — крикнул ему вдогонку Мор. — Мне нужна твоя помощь!

— Ну разумеется, — бросил через плечо Альберт. — Вполне резонно, не правда ли? Ты подумал, я, мол, пойду, исподтишка суну нос в частную жизнь человека, потом как бы невзначай уроню на него огромную книженцию, а после всего этого попрошу его помочь мне.

— Я только хотел выяснить, действительно ли ты — это ты, — объяснил Мор, который бежал вслед за Альбертом.

— Я — это я. Любой человек есть то, что он есть.

— Но если ты не поможешь мне, произойдет нечто ужасное! Есть одна принцесса, и она…

— Ужасные вещи происходят на каждом шагу, мой мальчик…

— …Мор…

— И никто не ждёт от меня, что я в связи с этим стану что-то предпринимать.

— Но ты был самым великим!

Альберт на мгновение замер, но не оглянулся.

— Был самым великим… В том-то и дело, что был. И не пытайся меня умаслить. Я не умасливаемый.

— Там кругом твои статуи и все такое, — сказал Мор, прилагая все усилия, чтобы не зевнуть.

— В таком случае тем большие они дураки.

Альберт достиг верхней ступени хранилищной лестницы. Его фигура четко вырисовывалась на фоне света.

— Ты хочешь сказать, что не станешь помогать? — упавшим голосом произнес Мор. — Несмотря даже на то, что можешь помочь?

— Дайте этому мальчику приз за догадливость, — пробурчал Альберт. — И ты напрасно полагаешь, что можно обращаться к лучшей части меня, скрытой под загрубевшей наружной оболочкой, потому что моя внутренняя часть тоже чертовски загрубевшая.

Они услышали, как он протопал по полу библиотеки так, будто точил на половицы зуб, и с грохотом захлопнул за собой дверь.

— Да… — неуверенно протянул Мор.

— А ты чего ждал? — парировала Изабель. — Ему наплевать на всех, кроме отца.

— Просто мне казалось, что кто-то вроде него поможет, если я все хорошенько объясню. — Мора совсем оставили силы. Тот бешеный прилив энергии, который толкал его всю ночь, испарился как дым. В голову словно налили свинца. — Знаешь, он ведь был знаменитым волшебником…

— Это ничего не означает, волшебники совсем не обязательно милые и добрые люди. «Не вмешивайся в дела волшебников, потому что отказ часто обижает», — прочла я где-то. — Изабель придвинулась к Мору и внимательно посмотрела на него. Её взгляд выразил озабоченность. — Ты выглядишь так, как будто тебя долго ели, но не доели и оставили на тарелке.

— …У меня все в порядке, — отозвался Мор, тяжело поднимаясь по ступенькам и вступая в полную скребущихся теней библиотеку.

— Нет, не в порядке. Тебе надо хорошенько выспаться, мой друг.

— …Мр… — пробормотал Мор.

Он почувствовал, как Изабель положила его руку себе на плечо. Стены мягко двигались, даже звук его собственного голоса, казалось, доносится откуда-то издалека. Он смутно подумал, как бы хорошо было растянуться на доброй каменной плите и спать вечно.

Смерть скоро вернется, сказал он себе, чувствуя, как его безвольному телу помогают преодолевать коридоры. Ничего страшного, он расскажет все Смерти. Тот не такой уж старый тупица. Смерть поможет; надо лишь хорошо все объяснить. Тогда он сможет перестать беспокоиться и засн…

— И какую должность ты занимал раньше?

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Чем зарабатывал себе на жизнь? — осведомился молодой человек за конторкой.

Фигура напротив него неловко заерзала.

— Я ВВОДИЛ ДУШИ В МИР ИНОЙ. БЫЛ ГРОБОМ ВСЯКОЙ НАДЕЖДЫ. БЫЛ ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ. БЫЛ УБИЙЦЕЙ, ПРОТИВ КОТОРОГО ЛЮБОЙ ЗАМОК БЕССИЛЕН.

— Так, это понятно, но владеешь ли ты какими-нибудь практическими навыками и умениями?

Смерть призадумался.

— ПОЛАГАЮ, ОПРЕДЕЛЕННЫЙ УРОВЕНЬ ЗНАКОМСТВА С СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫМИ ОРУДИЯМИ? — через некоторое время рискнул предположить он.

Молодой человек покачал головой с выражением, которое можно было расшифровать как «твердый отказ».

— НЕТ?

— Это город, господин… — Он глянул вниз и вновь испытал ощущение легкой неловкости, какой-то смутной тревоги, которой не мог дать объяснение. — Господин… господин, у нас тут явная нехватка полей.

Он отложил ручку и улыбнулся улыбкой, предполагавшей, что он усвоил её из книг.

Анк-Морпорк не был передовым городом, чтобы страдать от проблемы текучки кадров. Люди получали работу по наследству от отцов или благодаря какому-то врожденному таланту, который «пробивал себе дорогу». Или потому, что кто-то «замолвил за них словечко». Однако существовал спрос на слуг и лакеев, а в связи с начавшимся бурным ростом коммерческих районов города этот худощавый молодой человек — господин Лиона Хвиляга — стал первооткрывателем профессии инспектора по трудоустройству — профессии, которую в этот самый момент он находил весьма нелегкой.

— Мой дорогой господин… — Хвиляга опять посмотрел на стол, — господин, к нам обращается много людей, которые приходят из других мест, потому что, увы, считают, что жизнь здесь богаче. Сожалею, но вынужден сказать «нет». Хотя ты производишь на меня впечатление человека, попавшего в полосу неудач. Я бы подумал, что ты предпочтешь что-нибудь менее грязное, нежели… — он опять опустил глаза и нахмурился, — в общем, какую-нибудь чистую работу, вроде ухаживания за кошками или цветами.

— ОЧЕНЬ ЖАЛЬ. ПРОСТО МНЕ КАЗАЛОСЬ, ЧТО ПОРА ЧТО-ТО МЕНЯТЬ.

— Играешь ли ты на музыкальных инструментах?

— НЕТ.

— А как насчет столярных или плотницких работ?

— НЕ ЗНАЮ, НИ РАЗУ НЕ ПРОБОВАЛ.

Смерть уставился в пол. Ему становилось все более не по себе.

Хвиляга сдвинул стопку бумаг на столе и вздохнул.

— Я УМЕЮ ХОДИТЬ СКВОЗЬ СТЕНЫ, — вызвался Смерть, осознавая, что беседа зашла в тупик.

Хвиляга поднял на него просветлевший взгляд.

— Я бы хотел посмотреть, — сказал он. — Это может оказаться очень полезным умением.

— ХОРОШО.

Смерть отодвинул стул и с величавой уверенностью шагнул в направлении ближайшей стены.

— О-ОХ.

Хвиляга предвкушающе наблюдал.

— Ну, давай же, — подбодрил он.

Смерть прикусил язык (в переносном смысле, разумеется).

— ЭТО ОБЫКНОВЕННАЯ СТЕНА?

— Полагаю, что да. Я не специалист.

— ПОХОЖЕ НА ТО, ЧТО ЕЕ ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ДЛЯ МЕНЯ ИЗВЕСТНУЮ ТРУДНОСТЬ.

— Это заметно.

— КАК БЫ ТЫ ОПРЕДЕЛИЛ ЧУВСТВО, КОГДА ТЫ КАЖЕШЬСЯ СЕБЕ ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКИМ И ГОРЯЧИМ?

Хвиляга покрутил в руках карандаш:

— Как будто ты пигмей?

— НАЧИНАЕТСЯ С «О».

— Отчаяние?

— Да, — кивнул Смерть и тут же поправился: — ТО ЕСТЬ ДА.

— Похоже на то, что ты не обладаешь абсолютно никакими полезными навыками или талантами, — заявил Хвиляга. — А ты никогда не задумывался над тем, чтобы заняться преподаванием?

Лицо Смерти превратилось в маску ужаса. То есть оно всегда было маской ужаса, но на этот раз он скорчил рожу специально.

— Понимаешь, — дружелюбно произнес Хвиляга, кладя ручку на стол и складывая руки в замок, — в моей практике редко когда удается подыскать новую карьеру для… будь любезен, повтори ещё раз…

— АНТРОПОМОРФНАЯ ПЕРСОНИФИКАЦИЯ.

— Ах да. А что именно это значит?

Смерть был сыт по горло.

— ВОТ ЧТО, — продемонстрировал он.

На какое-то мгновение, всего лишь на мгновение, Хвиляга узрел истинный облик своего собеседника. Его лицо стало почти таким же бледным, как лик Смерти. Руки конвульсивно затряслись. Сердце забилось с перебоями.

Смерть наблюдал за телодвижениями Хвиляги с вялым интересом, затем извлек из глубин одеяния песочные часы, установил их против света и подверг критическому осмотру.

— УСПОКОЙСЯ, — промолвил он. — У ТЕБЯ ВПЕРЕДИ ЕЩЕ ИЗРЯДНОЕ КОЛИЧЕСТВО ЛЕТ.

— Бббббббббб…

— ЕСЛИ ХОЧЕШЬ, Я МОГУ ТОЧНО СКАЗАТЬ, СКОЛЬКО ИМЕННО.

Хвиляга, едва дыша, с усилием покачал головой.

— МОЖЕТ, ПОДАТЬ СТАКАН ВОДЫ?

— Ннн… Ннн…

В этот момент колокольчик у входной двери залился оглушающим звоном. Глаза Хвиляги закатились. Смерть решил, что обязан помочь этому человеку. Нельзя допустить, чтобы тот потерял клиентуру. Очевидно, клиентура — это нечто, чем люди чрезвычайно дорожат.

Раздвинув бисерную занавеску, он прошествовал во внешнюю часть конторы — что-то вроде комнаты ожидания. Там маленькая жирная женщина, сильно смахивающая на рассерженный каравай, что было мочи колотила по стойке твердой как камень рыбиной.

— Я насчет этой работы поварихой в Университете, — заявила она. — Ты сказал, что это хорошее место. А там творится форменное безобразие, все эти фокусы, которые проделывают студенты, я требую… Я хочу, чтобы… Я не…

Её голос постепенно стих.

— Это самое… — произнесла она, но мысли её пребывали явно в другом месте. — Ты ведь не Хвиляга?

Смерть воззрился на неё. До сих пор ему ни разу не доводилось сталкиваться с таким явлением, как неудовлетворенный клиент. Он растерялся. И в конце концов сдался.

— УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ, СТАРАЯ КАРГА, — гаркнул он.

— …О-о, говоришь, это кочерга? — осуждающе произнесла она и ещё раз шарахнула рыбиной по стойке. — Только взгляни, — продолжала она, — вчера вечером это была грелка, а наутро она стала рыбой. Я спрашиваю…

— ВСЕ ДЕМОНЫ АДА РАСТЕРЗАЮТ В КЛОЧКИ ТВОЮ ДУШУ, ЕСЛИ ТЫ СИЮ ЖЕ МИНУТУ НЕ УБЕРЕШЬСЯ ИЗ КОНТОРЫ, — попытался Смерть ещё раз.

— Насчет этого я не знаю, а вот что насчет моей грелки? — не унималась повариха. — Там не место порядочной женщине, они пытались…

— ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ ТАК ЛЮБЕЗНА УЙТИ, — в отчаянии изрек Смерть, — Я ДАМ ТЕБЕ ДЕНЕГ.

— Сколько? — спросила повариха.

По скорости реакции она могла бы обставить разозленную гремучую змею и повергнуть в пренеприятнейший шок молнию.

Вытащив мешочек, Смерть высыпал на стойку кучку медных, позеленевших и потемневших от времени монет. Клиентка воззрилась на них с чрезвычайным недоверием.

— А ТЕПЕРЬ — ЧТОБЫ ЧЕРЕЗ СЕКУНДУ ДУХУ ТВОЕГО ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО, — произнес Смерть и добавил: — ПОКА ЖГУЧИЕ ВЕТРЫ БЕСПРЕДЕЛЬНОГО НЕ ИСПЕПЕЛИЛИ ТВОЙ НИЧЕГО НЕ СТОЯЩИЙ ТРУП.

— Мой муж будет поставлен в известность, — расплывчато пригрозила повариха, покидая контору.

Смерти показалось, что никакие его угрозы не сравнятся по своей мрачности с этой.

Прежней величественной походкой он прошел обратно за занавеску. Из горла Хвиляги, раскинувшегося на стуле, вырвалось нечто вроде придушенного бульканья.

— Так это было правдой! — выдавил он. — Я подумал, что задремал и увидел тебя в кошмарном сне!

— Я МОГ БЫ ВОСПРИНЯТЬ ЭТО КАК ОСКОРБЛЕНИЕ.

— Ты действительно Смерть? — уточнил Хвиляга.

— ДА.

— Что ж ты сразу не сказал?

— ЛЮДИ ОБЫЧНО ПРЕДПОЧИТАЮТ, ЧТОБЫ Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛ.

Хвиляга, истерически хихикая, принялся рыться в бумагах.

— Желаешь поработать кем-нибудь ещё? — лихорадочным тоном сумасшедшего осведомился он. — Могу предложить вакансии. Что тебя больше устраивает? Зубная фея? Водяной дух? Песочный человек?

— ХВАТИТ ПРИДУРИВАТЬСЯ. Я ПРОСТО… ОЩУТИЛ НЕОБХОДИМОСТЬ ПЕРЕМЕНЫ.

Лихорадочное копание Хвиляги наконец завершилось позитивным результатом — он нашел бумагу, которую искал. Маниакально заржав, он сунул её в руки Смерти.

Смерть прочел.

— ЭТО РАБОТА? ЛЮДЯМ ПЛАТЯТ, ЧТОБЫ ОНИ ЭТО ДЕЛАЛИ?

— Да, да, иди и повидайся с ним, ты именно тот тип, который там нужен. Только не говори, что это я тебя послал.

Бинки стремительным галопом преодолевала ночь. Далеко внизу под её копытами разворачивался подобно географической карте Плоский мир. Мор выяснил для себя кое-что новое: оказывается, мечом можно дотянуться аж до самых звезд. Размахнувшись и прорезав космические бездны, он погрузил острие в самую сердцевину желтого карлика и был чрезвычайно доволен произведенным эффектом, поскольку малютка звезда тут же превратилась в сверхновую. Стоя в седле, он бешено вращал лезвием у себя над головой. Он хохотал при виде порожденного опахала сверкающего синего пламени. Оно разворачивалось спиралеобразно и оставляло за собой кометный след испепеленного пространства и мрака, поблескивающий бисером тлеющих угольков.

И на этом он не остановился. Мор с трудом удержался в седле, когда меч рассек горизонт, подрывая горы, иссушая моря, превращая цветущие зеленые леса в кладбища гниющей древесины и золы. Он слышал голоса у себя за спиной. Охваченный отчаянием, он оглянулся, вдруг увидел друзей и родственников, услышал их горестные, взывающие вопли. Когда же он попытался выпустить меч, с мертвой земли взвились пыльные смерчи, а меч словно примерз к его руке, обжигая ледяным холодом, затягивая все дальше в этот танец, который не закончится до тех пор, пока не исчезнут на Диске последние остатки жизни.

И этот миг настал. Теперь Мор стоял один, и не было больше никого и ничего, кроме Смерти, который одобрительно произнес:

«Отличная работа, мой мальчик».

А Мор поправил его: «МОР».

— Мор! Мор! Проснись!

Мор всплывал из глубин сна на поверхность Реальности медленно, точно утопленник в пруду. Он противился всплытию, цепляясь за подушку и за ужасы сна, но кто-то настойчиво дергал его за ухо.

— Ммммммх? — промычал он.

— Мор!

— Мшшшт?

— Мор, отец!..

Он разлепил глаза и непонимающим взором уставился на Изабель. Затем события прошедшей ночи ударили его прямо по темечку, точно набитый мокрым песком носок.

Мор подскочил и свесил ноги с постели. Остатки сна, как лианы, все ещё опутывали его.

— Н-да, отлично, — проговорил он, — я пойду к нему прямо сейчас.

— Его нигде нет! Альберт сходит с ума! — Изабель мяла и время от времени дергала носовой платок. — Мор, как ты думаешь, с ним случилось что-то совсем скверное?

Он ответил тупым взглядом.

— Не дури, — отреагировал он, — он же Смерть.

Мор почесался. Кожа казалась горячей, сухой и зудела.

— Но он никогда не отсутствовал так долго! Даже во время эпидемии чумы в Псевдополисе он и то вернулся раньше! То есть ему обязательно надо возвращаться по утрам — чтобы проверить книги, разобраться с точками пересечения и…

Мор сгреб её руки в свои.

— Ну хорошо, хорошо, — говоря, он старался придать словам как можно более успокоительную окраску. — Я уверен, что все в порядке. Только успокойся. Я отправлюсь и проверю… А почему у тебя глаза закрыты?

— Мор, пожалуйста, надень что-нибудь, — произнесла Изабель натянутым точно струнка голоском.

Мор бегло оглядел себя.

— Извиняюсь, — кротко сказал он, — я не заметил… Кто уложил меня в постель?

— Я, — последовал ответ. — Но все это время я смотрела в другую сторону.

Мор натянул бриджи, с трудом втиснулся в рубашку и поспешил в кабинет Смерти. Изабель чуть не наступала ему на пятки. Альберт был там и занимался тем, что прыгал с одной ноги на другую, точно утка на сковородке. При появлении Мора на лице старика появилось выражение, которое можно было интерпретировать почти как благодарность.

Мор с изумлением увидел в его глазах слезы.

— В его кресле никто не сидел, — прохныкал Альберт.

— Прости, может, я чего-то не понимаю, но что в этом такого? — удивился Мор. — Мой дедушка, если торговля шла хорошо, днями не показывался дома.

— Но он всегда здесь, — возразил Альберт. — Каждое утро, с тех пор как я его знаю, он проводит здесь, за своим столом, определяя точки пересечения. Это его работа. Он никогда не прогуливал её.

— Я думаю, пару дней точки пересечения могут сами о себе позаботиться.

Температура в комнате так резко упала, что он сразу осознал свою ошибку. Мор вгляделся в их лица.

— Что, не могут? — робко полюбопытствовал он.

Ответом было синхронное отрицательное покачивание двух голов.

— Если точки пересечения не сфокусированы как положено, равновесие нарушается, — объяснила Изабель. — Может произойти что угодно.

— Разве он не объяснял тебе? — спросил Альберт.

— В детали он не вдавался. В действительности я имел дело только с практической стороной. Он сказал, что теоретическую базу даст мне позже, — признался Мор.

Изабель разразилась слезами.

Взяв Мора за руку, Альберт драматически зашевелил бровями. Шевелил он довольно долго, давая Мору понять, что им надо «выйти поговорить». Мор неохотно последовал за ним.

Когда они отошли, старик принялся рыться в карманах, пока после долгих и мучительных поисков не извлек наконец измятый бумажный пакетик.

— Перечной мяты? — предложил он.

Мор покачал головой.

— Он никогда не рассказывал тебе о точках пересечения? — уточнил Альберт.

Мор снова покачал головой. Альберт втянул немного мяты; звуковое сопровождение способствовало появлению мысленного образа ванны Создателя, из которой только что выдернули затычку.

— Сколько тебе лет, парень?

— Мор. Мне шестнадцать.

— Есть некоторые вещи, о которых юноша должен узнать до того, как ему исполнится шестнадцать. — Альберт оглянулся через плечо на самозабвенно оплакивающую кресло Смерти Изабель.

— О, если ты об этом, то я знаю. Отец рассказывал мне об этом, когда мы, бывало, отводили тарг на спаривание. Когда мужчина и женщина…

— О Вселенной, вот о чем я говорю, — торопливо перебил его Альберт. — Я хочу спросить, ты когда-нибудь задумывался о том, как она устроена?

— Я знаю, что Плоский мир покоится на спинах четырех слонов, которые стоят на панцире Великого А’Туина. Тот несёт на себе наш мир сквозь пространство, — изложил свои познания Мор.

— Это только часть Вселенной. А я имею в виду всю её — со всем её пространством, временем, жизнью, смертью, днем, ночью и прочим.

— Не могу похвастаться, что когда-либо серьезно задумывался над данными вопросами.

— А жаль. Очень даже следовало бы. Дело в том, что точки пересечения — их ещё называют узловыми точками — тоже являются частью Вселенной. Видишь ли, они держат смерть под контролем. Я не о нем, не о Смерти. Я имею в виду смерть саму по себе, как явление. Это все равно как… — Альберт замялся, подбирая слова. — В общем, смерть должна прийти точно в конце жизни, а не до и не после, и узловые точки должны быть сфокусированы таким образом, чтобы ключевые фигуры… Не улавливаешь, да?

— К сожалению.

— В общем, они должны быть сфокусированы, — бесстрастно произнес Альберт. — И затем забираются именно те жизни, которые должны быть забраны. Это уже показывают песочные часы, как ты их называешь. А ты думал, все так просто: посмотрел на часы и пошел на дело? Э-э, милый! Это уже финал. Фактическая реализация, а исполнение Обязанностей — самая легкая работа.

— Ты можешь сфокусировать точки?

— Нет. А ты?

— Нет!

Альберт, охваченный лихорадкой размышлений, втянул вторую порцию мяты.

— Это значит, что весь мир вляпался в большое дерьмо, — заключил он.

— Послушай, я не вполне понимаю, почему ты так беспокоишься. Я думаю, что хозяин просто где-то задержался…

Мор сам ощущал, как жалко звучат его доводы. Смерть был не из тех, кого хватают за пуговицу, чтобы поведать ещё одну (всего одну!) историю. Его не хлопали по спине и не говорили вещей вроде: «У тебя найдется время, чтобы быстро опрокинуть по стопочке, зачем тебе бежать как на пожар?» Его не приглашали на кегельные матчи («У нас как раз не хватает игрока!»). Не звали пойти купить парочку продающихся вразнос клатчских способов вхождения в мир иной, не… Внезапно Мора резанула по сердцу некая ужасная мысль: а ведь Смерть, должно быть, самое одинокое существо во всей Вселенной. На великой вечеринке Вселенной он все время проводит на кухне.

— Одно я точно знаю: понятия не имею, что на хозяина нашло в последнее время, — промямлил Альберт. — Вон из кресла, милая девушка. Давай-ка взглянем на эти узловые точки.

Они открыли гроссбух. Они долго смотрели в него. Затем Мор произнес:

— Что означают все эти символы?

— Содоми нон сапиенс, — пробормотал себе под нос Альберт.

— А это что значит?

— Значит: если я хоть что-нибудь понимаю, то я педераст.

— Это выражения волшебников, да? — полюбопытствовал Мор.

— Заткнись со своими выражениями волшебников. Я знать не знаю, как выражаются волшебники. Лучше примени свои мозги к тому, что видишь здесь.

Мор опять уставился на переплетение линий. Оно выглядело так, будто паук плел паутину прямо на странице, на каждом перекрестке делая привал, чтобы записать впечатления. В тщетном ожидании озарения Мор смотрел в книгу, пока у него не заболели глаза. Ни одно озарение не вызвалось. Похоже, дело слишком рисковое, чтобы озарениям хотелось идти добровольцами.

— Ну как? Понял что-нибудь?

— Все это для меня клатчская грамота, — сдался Мор. — Я даже не знаю, положено читать это сверху вниз или слева направо.

— Спиралью, начиная от центра и двигаясь наружу, — надменно фыркнула Изабель из своего угла.

Оба уставились на неё. Она пожала плечами.

— Отец учил меня читать карту узловых точек, — объяснила она, — пока я сидела здесь и шила. Он ещё зачитывал некоторые отрывки вслух.

— Ты можешь помочь? — спросил Мор.

— Нет, — заявила Изабель и высморкалась.

— Что значит «нет»? — модуляциями голос Альберта напоминал закипающий чайник. — Это слишком важно, чтобы всякие ветреные…

— Это значит, — ответила Изабель (её голос модуляциями напоминал бритву), — что я могу разобраться с ними, а вы можете помочь.

Гильдия Купцов Анк-Морпорка нанимала целые банды людей с ушами, как кулаки, и с кулаками, как большие мешки, набитые грецкими орехами. Их работа заключалась в переобучении впавших в заблуждение и пошедших по дурной дорожке людей, которые отказывались признавать многочисленные привлекательные стороны этого замечательного города. К примеру, философа Отчехвоста нашли плывущим по реке лицом вниз уже через несколько часов после изречения им прославленных, вошедших в народный фольклор строк: «Если вы устали от Анк-Морпорка, значит, вас достало бродить по колено в дерьме».

Следовательно, предусмотрительным будет придерживаться одного — среди многих других, разумеется, — объекта описания, который и в самом деле делает Анк-Морпорк одним из самых прославленных городов в многомерной Вселенной. Этот объект — пища.

Торговые пути половины Плоского мира проходят непосредственно по самому городу или по довольно вялым водам его реки. На раскинувшейся на многие акры территории обитают представители более половины всех племен и рас Диска. В Анк-Морпорке сталкиваются кухни всего мира: его меню включает в себя тысячу видов овощей, пятьсот сыров, две тысячи специй, триста типов мяса, двести видов дичи, пятьсот различных видов рыбы, сто вариаций на тему макарон, семьдесят типов яиц той или иной категории, пятьдесят насекомых, тридцать моллюсков, двадцать разнообразных змей и других рептилий, и в придачу — нечто бледно-коричневое и бородавчатое, известное как бродячий клатчский болотный трюфель.

Городские заведения для поглощения пищи варьируются в широком диапазоне — от роскошных, где порции крошечные, зато тарелки серебряные, до укрытых завесой тайны, где, по слухам, наиболее экзотические обитатели Плоского мира поглощают любой предмет, который лучше из первых трех попавшихся под руку пропихивается в глотку.

«Реберный Дом Харги», что около доков, вряд ли входит в число ведущих заведений общественного питания. Он как может удовлетворяет запросы мускулистой и не любящей церемоний клиентуры того типа, которая предпочитает количество и разбивает в щепки столы, если не получает оного. Они приходят сюда не ради изысков или экзотики и придерживаются традиционной пищи, как-то: зародыши нелетающей птицы, рубленые органы в оболочке из кишок, куски свиной плоти плюс горелые семена сорной травы, погруженные в животные жиры. Или, как эти блюда называются на местном диалекте, яйца, сосиски, бекон и отбивные.

Это заведение было из тех, которые не нуждаются в меню. Вам просто нужно было посмотреть на жилет Харги.

И все же Харга должен был признать: его новый повар оказался той ещё штучкой. Сам Харга, дорогостоящая и распространяющаяся вширь реклама своей насыщенной углеводами пищи, гордо возвышался посреди зала, битком набитого удовлетворенными посетителями. И новичок работает так быстро. Сказать по правде, эта скорость заставляла Харгу испытывать некоторое замешательство.

Он постучал по заслонке.

— Двойная глазунья, чипсы, фасоль и тролль-бургер без лука, — проскрежетал он.

— ПРИНЯТО.

Несколькими секундами спустя заслонка отодвинулась, и в открывшееся окошко были просунуты две тарелки. Харга лишь покачал головой, полный благодарного изумления.

И так шло весь вечер. Глазуньи сияли как солнышки, фасоль блестела рубиновым блеском, а чипсы были похожи на покрытые ровным золотистым загаром тела на дорогих курортах. Последний повар Харги превращал чипсы во что-то похожее на бумажные пакетики с гноем.

Харга оглядел наполненный паром зал. Никто за ним не наблюдал. Он докопается, поймет, где тут собака зарыта. Он вновь постучал по заслонке.

— Аллигаторский сэндвич, — потребовал он. — Да поболь…

Заслонка захлопнулась со скоростью (и звуком) мини-взрыва. Через несколько секунд, потребовавшихся ему, чтобы собраться с духом, Харга заглянул под верхний слой длинного, напоминающего небольшую подводную лодку предмета. Похоже, повар понял его буквально и в сандвиче действительно был аллигатор. Он опять постучал по заслонке.

— Ладно, — изрек он. — Я не говорю, что чем-то недоволен. Я просто хочу знать, как тебе удается проделывать все это с такой скоростью.

— ВРЕМЯ НЕ СУЩЕСТВЕННО.

— Ты сказал?..

— ИМЕННО.

Харга решил не спорить.

— Слушай, ты чертовски хорошо работаешь, парень, — похвалил он.

— КАК ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ, КОГДА У ТЕБЯ ВНУТРИ ТЕПЛО, ТЫ ВСЕМ ДОВОЛЕН И ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ВСЕ ОСТАВАЛОСЬ ТАК, КАК ЕСТЬ?

— Полагаю, это называется счастьем, — ответил Харга.

На крошечной, тесной до предела кухне, покрытой слоями десятилетнего жира, крутился и вертелся Смерть. Он летал как пушинка, резал, крошил и жарил. В зловонном пару его скелет так и мелькал.

Он отворил дверь, и в кухню ворвался холодный ночной воздух. Дюжина соседских котов и кошек величаво, как на прием, вошла внутрь, привлеченная мисками с молоком и мясом — из лучших запасов Харги. Миски Смерть заботливо и стратегически верно расставил по полу. Время от времени Смерть отрывался от работы, чтобы почесать за ушком кого-нибудь из своих гостей.

— Счастье, — промолвил он и замер, озадаченный звучанием собственного голоса.

Кувыркс, волшебник по призванию и образованию и Королевский Узнаватель по должности, задыхаясь дотащился до последней из башенных ступеней, преодолел её и привалился к стене, дожидаясь, пока сердце успокоится и перестанет бить молотом.

Фактически она не так уж и высока, эта башня. Она была высокой лишь по масштабам Сто Лата. По архитектурным линиям и планировке она смотрелась в точности так, как положено смотреться стандартной башне для заточенных принцесс, однако в основном здесь хранили старую мебель.

С башни открывался несравненный вид на город и долину Сто, что в переводе означало возможность лицезреть капусту, много капусты, прямо-таки углядеться на капусту.

Кувыркс добрался до осыпающихся зубцов и выглянул в утреннюю дымку. Было, может, несколько туманнее обычного. Поднапрягшись, он мог представить себе легкое мерцание в небе. Хорошенько взнуздав воображение, он уловил жужжание над капустными полями, скорее даже потрескивание, как будто там жарили кузнечиков. По спине у него прошел озноб.

Сейчас, как всегда в нелегкие жизненные минуты, он чисто инстинктивно начал похлопывать по карманам. Там обнаружились лишь полпакетика слипшихся мармеладок да огрызок яблока. Ни то, ни другое не могло служить серьезным утешением.

Чего Кувырксу сейчас действительно хотелось (и чего хотелось бы любому нормальному волшебнику в подобную минуту), так это покурить. Он убил бы за сигару, а ради раздавленного бычка не остановился бы перед нанесением ближнему тяжких телесных повреждений. Он собрался. Решимость полезна для морального облика; единственная проблема, что моральный облик ни во что не ставит жертвы, которые Кувыркс ради него приносит. Говорят, по-настоящему великий волшебник должен пребывать в постоянном напряжении. В таком случае Кувыркс был истинным корифеем, потому что его впору было натягивать на лук вместо тетивы.

Он повернулся спиной к укочерыженному ландшафту и направился обратно, к винтовой лестнице, ведущей в основную часть дворца.

Все же, сказал он сам себе, задуманная им кампания, судя по всему, достаточно эффективна. Население не проявляет заметного недовольства намечающейся коронацией, хоть и не вполне отдает себе отчет в том, кого, собственно, собираются короновать. Улицы будут украшены флагами, и Кувыркс устроил так, что из главного фонтана на центральной площади заструится если не вино, то, по крайней мере, приличное пиво из брокколи. Намечались также народные танцы, если понадобится — на острие меча. Для детей устроят бег наперегонки. Не обойдется и без угощения — огромного жареного быка. Королевский экипаж заново позолотили, и, по твердому убеждению Кувыркса, людей можно убедить заметить его, когда карета будет проезжать мимо.

А вот с первосвященником Храма Слепого Ио возникнут проблемы. Кувыркс давно заприметил его — этот милый добрый старичок настолько неумело обращался с ножом, что половине жертв просто надоедало дожидаться и они сматывались. В последний раз, когда жрец должен был зарезать на алтаре козу, та успела принести двойню. К этому времени жрец сосредоточился, но было поздно, поскольку на сцену вышла извечная отвага материнства. Коза кинулась преследовать жрецов и гнала их как класс, пока полностью не очистила от них храм.

Шансы возложения первосвященником короны на того, кого надо, и в нормальных-то обстоятельствах можно было охарактеризовать как средние: Кувыркс специально подсчитал. Ему самому придется стоять бок о бок со старым мальчиком и тактично направлять его трясущиеся руки.

И все же серьезную проблему представлял не он. Серьезная проблема была значительно серьезнее. По-настоящему Кувыркса озадачил королевский советник, застав волшебника врасплох и выведя его из душевного равновесия.

— Фейерверки? — переспросил не сразу понявший Кувыркс.

— Ведь вы, волшебники, в таких штуках считаетесь мастерами? — спросил советник, покрытый такими глубокими морщинами, что казался потрескавшимся, как батон недельной давности. — Вспышки, взрывы и чего там только нет. Помню, один волшебник, я тогда был ещё юношей…

— Боюсь, что совершенно не разбираюсь в фейерверках, — ответствовал Кувыркс тоном, долженствующим передать, что он ценит, холит и лелеет свое невежество в этой области.

— Много ракет, — продолжал предаваться блаженным воспоминаниям советник. — Анкские свечи. Салюты. И ещё такие штуковины, которые можно держать в руках. Ни одна приличная коронация не обходится без фейерверков.

— Да, но понимаешь…

— Мой добрый друг, — проворно опередил его советник, — я всегда знал, что могу на тебя положиться. Множество ракет, а под занавес — какой-нибудь гвоздь программы, нечто действительно захватывающее, вроде портрета… портрета… — Глаза советника подернулись туманной дымкой, потускнели, приобретя выражение, слишком хорошо знакомое, угнетающе знакомое Кувырксу.

— Принцессы Кели, — утомленно подсказал он.

— Ах да. Её самой, — продолжил советник. — Портрет… вот кого ты сказал… на небе, сверкающий огнями фейерверка. Разумеется, для вас, волшебников, все это, наверное, очень просто. Но люди фейерверки любят. Всегда говорил и говорю сейчас: ничто так не способствует поддержанию верноподданнических чувств, как хороший взрыв. Особенно если он раскачает какой-нибудь балкон. Проследи за этим. И чтобы были ракеты. С начертанными на них рунами.

Час назад Кувыркс, перелистав исслюнявленным пальцем именной указатель к «Чудовищно Смешной Крестоматии», осторожно собрал те ингредиенты, которые можно добыть в обычных домашних условиях, и поднес к ним спичку.

«Забавная штука эти ресницы, — размышлял он после окончания эксперимента. — Ты их не замечаешь — пока не лишишься».

С глазами, обведенными красной каймой и слегка попахивая дымом, Кувыркс мелкой иноходью двигался в направлении королевских апартаментов — мимо стаек служанок, занятых какой там работой положено заниматься служанкам, причём всегда оказывалось, что на любую работу их требуется никак не меньше трех. Завидев Кувыркса, они обычно умолкали, скромно склонив головы, а затем разражались сдавленным хихиканьем, слышным по всему коридору. Это досаждало Кувырксу. Не потому, торопился он убедить себя, что его хоть как-то затрагивает их отношение лично к нему. Просто волшебникам должно оказываться большее уважение. Кроме того, некоторые служанки возымели привычку бросать на него взгляды, вызывавшие в нем ярко выраженные неволшебнические мысли.

«Воистину, — подумал он, — путь озарения подобен полумиле битого стекла».

Он постучал в дверь покоев Кели. Отворила служанка.

— Твоя госпожа здесь? — осведомился он как можно более высокомерным тоном.

Служанка прикрыла рот рукой. Её плечи затряслись. Из глаз посыпались искры. Между пальцев просочился звук, какой бывает, когда слегка приоткрывают кастрюлю и тонкая струйка раскаленного пара вырывается наружу.

«Ничего не могу с этим поделать, — подумал Кувыркс. — Такое уж поразительное воздействие я оказываю на женщин».

— Это мужчина? — послышался изнутри голос Кели.

Взгляд служанки остекленел, и девушка слегка склонила голову набок, как будто была не вполне уверена в смысле только что услышанного.

— Это я, Кувыркс, — произнес Кувыркс.

— О, в таком случае все в порядке. Можешь войти.

Кувыркс рванулся мимо девушки, усиленно пытаясь игнорировать сдавленный смех поспешно выбежавшей служанки. Разумеется, всякому известно, что во время посещений волшебника царствующая особа не нуждается в охранительном присутствии фрейлины. Но сам тон принцессы, которым она произнесла свое «О, в таком случае все в порядке…», заставил его внутренне поежиться.

Кели сидела за туалетным столиком и расчесывала волосы. Очень немногим мужчинам в мире доводится узнать, что носят под платьями принцессы. Кувыркс присоединился к этим немногим с крайней неохотой и выдающимся самообладанием. Только бешеные прыжки адамова яблока выдавали его. Сторонний наблюдатель сделал бы однозначный вывод: волшебник серьезно выбит из колеи, ни о каких занятиях магией не может быть и речи в течение как минимум нескольких дней.

Она полуобернулась, и его обволокло дуновением пудры. Нет, тут уже пахнет неделями, черт побери, неделями.

— Ты выглядишь немного разгоряченным, Кувыркс. Что-нибудь случилось?

— П-пустяки.

— Прости?

Он попытался отряхнуться от чар. Концентрируйся на расческе, дружище, на расческе.

— О, всего лишь небольшой магический эксперимент, г-госпожа. Обошлось поверхностными ожогами.

— Стена продолжает двигаться?

— Боюсь, что да.

Кели вновь повернулась к зеркалу. Её лицо было совершенно неподвижно.

— У нас есть время?

Это был тот самый вопрос, которого он боялся до потери пульса. Он сделал все, что мог. Он настолько вернул к реальности королевского астролога, что тот теперь настойчиво твердил: завтра — единственно возможный день для проведения церемонии. Кувыркс спланировал начало ровно через секунду после полуночи. Он безжалостно урезал количество приветственных аккордов королевских фанфар. Взывание первосвященника к богам было уложено в жесткие временные рамки, а сам текст взывания сильно отредактирован. Когда до богов дойдет, что случилось, поднимется жуткий скандал. Церемонию помазания священными маслами он свел к быстрому мазку за ушами. Разве что по пути следования к месту коронации Кели предстояло ехать не на скейтборде — да и то только потому, что в Плоском мире ещё не додумались до этого изобретения. Иначе её путешествие по запруженным восторженными толпами улицам было бы неконституционно быстрым. И даже всего этого было недостаточно. Он чувствовал себя взвинченным до предела.

— Пожалуй, нет. Не исключено, что эта штука близко.

Зеркало отразило сверкающий взгляд Кели.

— Насколько близко?

Кувыркс замялся.

— Очень.

— Ты хочешь сказать, она может добраться до нас во время церемонии?

Кувыркс опять замялся.

— Скорее даже ещё до церемонии, — удрученно признался он.

Воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь барабанным постукиванием пальцев Кели по краю стола. Кувыркс гадал, что она сделает: даст слабину и разрыдается или разобьет зеркало. Вместо этого она произнесла:

— Откуда ты знаешь?

Он подумал, не отделаться ли какой-нибудь дежурной фразой типа: «Я волшебник. И мы, волшебники, знаем толк в этих вещах», но решил воздержаться. В последний раз, когда он произнес её, принцесса пригрозила ему топором.

— Я расспросил одного из стражников насчет того постоялого двора, о котором рассказывал Мор, — сказал он. — Затем высчитал приблизительное расстояние, которое предстоит преодолеть барьеру. Мор говорил, что стена движется со скоростью медленно идущего человека, то есть…

— Так просто? И ты не прибегал к волшебству?

— Единственное, к чему я прибегал, так это к здравому смыслу. В конечном итоге всегда оказывается, что он гораздо более надежен.

Она легонько похлопала его по руке.

— Бедный старый Кувыркс, — посочувствовала она.

— Мне всегда двадцать, г-госпожа.

Она встала и перешла в будуар. Одна из вещей, которой вас учит положение принцессы, это как всегда быть старше любого человека рангом ниже вашего.

— Да, полагаю, должно существовать такое явление, как молодые волшебники, — она полуобернулась. — Просто люди всегда представляют их себе стариками. Интересно, почему так?

— Из-за суровых ограничений, которые влечет за собой призвание волшебника.

— Что же подтолкнуло тебя к решению стать волшебником? — Голос принцессы звучал приглушенно, как будто голова у неё была чем-то закрыта.

— Работа чистая, в тепле, тяжестей поднимать не надо, — объяснил Кувыркс. — И ещё, мне кажется, я хотел узнать, как устроен мир.

— И ты преуспел в этом?

— Нет.

Кувыркс был не большим мастером вести светскую беседу. Иначе он никогда не позволил бы себе забыться настолько, чтобы ответить вопросом на вопрос:

— А что подтолкнуло тебя к решению стать принцессой?

После непродолжительного задумчивого молчания она произнесла:

— Знаешь, это было решено за меня.

— Прости, я…

— Быть монархом — своего рода семейная традиция. Мне кажется, с волшебством то же самое; твой отец наверняка был волшебником?

Кувыркс скрипнул зубами.

— Нет, — наконец выговорил он. — Не совсем. Я бы даже сказал, он не имел к волшебству абсолютно никакого отношения.

Он знал, что последует за этим, и вот оно пришло, точное, как закат, произнесенное тоном, окрашенным легкой насмешливостью и беспредельным любопытством.

— О? Так это правда, что волшебникам не позволено…

— Ну, если это все, мне действительно пора уходить, — громко произнес Кувыркс. — Если я кому-то понадоблюсь, пусть идёт на звук взрывов. Я — ухожж-уу-у!

Кели выплыла из туалетной комнаты.

Нельзя сказать, что женская одежда относилась к числу вопросов, которыми Кувыркс был сильно озабочен, — по правде сказать, когда он размышлял о женщинах, нарисованные его воображением картины вообще не включали в себя такую деталь, как одежда. Но от зрелища, которое предстало перед ним в эту минуту, у него перехватило дух. Кто бы ни был создателем этого платья, чувства меры он был лишен начисто. Он положил кружево поверх шелка, отделал все это черным дурностаем, перевил жемчужными нитями все места, через которые проглядывало обнаженное тело, взбил и накрахмалил рукава, добавил серебряной филиграни, а потом опять взялся за шелк.

И в самом деле, казалось совершенно невероятным, что такое можно сотворить всего лишь из нескольких унций тяжелого металла, десятка больных моллюсков, пары-тройки дохлых грызунов и большого количества нитей, извлеченных из брюха насекомых. Принцесса не столько надела платье, сколько заняла его; если нижние оборки не поддерживались колесиками, то Кели была значительно сильнее, чем Кувыркс привык считать.

— Что скажешь? — осведомилась она, медленно поворачиваясь. — Это платье носили моя мать, бабушка и её мать.

— Что, все вместе? — Услышь Кувыркс положительный ответ, он с готовностью поверил бы.

«Как ей удалось туда влезть? — гадал он. — Там, сзади, наверное, есть дверь…»

— Это фамильная драгоценность. Корсаж отделан настоящими бриллиантами.

— А это какая деталь — корсаж?

— Вот эта деталь.

Кувыркс содрогнулся.

— Очень впечатляет, — проговорил он, овладев собой в достаточной степени, чтобы рискнуть заговорить. — А тебе не кажется, что она выглядит чересчур зрелой?

— Она выглядит по-королевски.

— Да, но, наверное, платье не позволяет тебе двигаться быстро?

— Я совершенно не намерена бегать. Надо блюсти свое достоинство.

Ещё раз в складках губ принцессы проявилась жесткая линия, происхождение которой прослеживалось до того самого предка-завоевателя, который предпочитал двигаться быстро, а о королевском достоинстве знал ровно столько, сколько умещалось на кончике копья.

Кувыркс развел руками.

— Хорошо, — сдался он. — Отлично. Мы делаем все, что можем. Остается лишь надеяться, что у Мора появятся свежие идеи.

— Трудно доверять призраку, — ответила Кели. — Он ходит сквозь стены!

— Я думал об этом, — поддержал тему Кувыркс. — Любопытная деталь, не правда ли? Он проходит сквозь предметы только в том случае, если не знает, что делает это. Мне кажется, это профессиональное заболевание.

— Что?

— Вчера вечером я почти пришел к некоему заключению. Он становится реальным.

— Но мы все реальны! По крайней мере, ты и, полагаю, я тоже.

— Но он становится более реальным. Чрезвычайно реальным. Почти таким же реальным, как Смерть, а дальше уж некуда.

— Все точно? — недоверчиво переспросил Альберт.

— Разумеется, — кивнула Изабель. — Рассчитай сам, если хочешь.

Альберт вновь углубился в гроссбух, его лицо являло собой портрет неуверенности.

— Ну, вполне возможно, здесь почти все сделано, — неохотно снизошел до ответа он и переписал два имени на клочок бумаги. — Все равно есть только один способ проверить это.

Выдвинув верхний ящик стола Смерти, он извлек оттуда большое кольцо для ключей. На нем висел один-единственный ключ.

— ЧТО ПРОИСХОДИТ? — осведомился Мор.

— Нужно достать жизнеизмерители, — объяснил Альберт. — Ты должен пойти со мной.

— Мор! — с придыханием воскликнула Изабель.

— Что?

— То, как ты произнес… — она умолкла, словно внезапно обессилев. — О, ничего. Просто это прозвучало… чудно.

— Я всего лишь хотел знать, что сейчас происходит.

— Да, но… ах, не обращай внимания.

Бесцеремонный Альберт протиснулся между ними и вывалился в коридор. Боком, подобно двуногому пауку, он передвигался до самой двери. До той самой двери, которая всегда была заперта. Ключ подошел идеально. Дверь отворилась. Петли даже не скрипнули. Шелест глубокого безмолвия.

И рев песка.

Мор и Изабель замерли в проеме как вкопанные, наблюдая за Альбертом, который переходил от одного часового острова к другому. Звук проникал в тело не только через уши. Он входил в ноги, поднимался до самого черепа и заполнял мозг. Вы не могли думать ни о чем другом, кроме как об этом шипящем сером шуме бесконечно падающего песка, звуке миллионов жизней, которые проживались в эту минуту. И низвергались в направлении своей неминуемой участи.

Они переводили взгляды с одного бесконечного ряда жизнеизмерителей на другой. Каждый прибор индивидуален, каждый имеет имя. Свет факелов, укрепленных на стенах через равные интервалы, бросал на стекло отблески, и казалось, что внутри каждых часов живет звезда. Дальние стены помещения не были видны. Их затмила целая галактика отраженного света.

Мор чувствовал, как пальцы Изабель все крепче и крепче впиваются ему в руку. Когда она заговорила, в её голосе звучало напряжение:

— Мор, некоторые из них такие маленькие…

— ЗНАЮ.

Её хватка стала ослабевать — очень медленно. Как если бы кто-нибудь водрузил туза на верхушку карточного домика и принялся отводить руки — очень осторожно, чтобы не обрушить все сооружение.

— Скажи ещё раз, — тихонько произнесла она.

— Я сказал, что знаю об этом. Ничего не могу поделать. Разве ты не бывала тут раньше?

— Нет, — слегка отстранившись, она смотрела ему прямо в глаза.

— Здесь ничем не хуже библиотеки, — заявил Мор и почти поверил себе. — Разница лишь в том, что в библиотеке ты читаешь про это, тогда как здесь можешь своими глазами наблюдать, как все происходит. Почему ты так смотришь на меня?

— Я просто пыталась вспомнить, какого цвета у тебя были глаза, — ответила она, — потому что…

— Эй, надеюсь, вы достаточно наобщались друг с другом! — Рев Альберта перекрыл рев песка. — Сюда!

— Карие, — сказал Мор Изабель. — Они карие. Почему ты спрашиваешь?

— Пошевеливайтесь!

— Тебе лучше пойти и помочь ему, — нашла удачный выход Изабель. — Похоже, он здорово вышел из себя.

Мор покинул её, чувствуя себя так, словно он внезапно оступился и погрузился в болото неловкости. По выложенному плитками полу он прошествовал к тому месту, где стоял Альберт, нетерпеливо постукивающий ногой по полу.

— Что я должен делать? — спросил Мор.

— Просто следуй за мной.

Помещение разветвлялось на целую серию коридоров, вдоль каждого из которых рядами стояли песочные часы. То там, то здесь полки разделялись каменными колоннами с выбитыми на них угловатыми отметками. Время от времени Альберт бросал на них взгляд, но в основном уверенно вышагивал по песочному лабиринту, точно знал каждый поворот наизусть.

— Для каждого человека существуют свои часы, Альберт?

— Да.

— В таком случае эта комната не кажется достаточно вместительной.

— Тебе известно что-нибудь о многомерной топографии?

— Пожалуй, нет.

— В таком случае на твоем месте я бы не стал придерживаться какого-либо мнения, — отрезал Альберт.

Перед одной из полок он остановился, сверился с листком, пробежал рукой по ряду часов и внезапно выхватил одни из них. Верхняя колба была почти пуста.

— Держи, — он протянул часы Мору. — Если с этими мы не ошиблись, вторые должны быть где-то поблизости. А, вот они. Тут.

Мор вращал оба прибора, изучая их. Первые часы несли на себе все приметы важной жизни, в то время как вторые были приземистыми и на вид ничем не выделялись.

Он прочел имена. Первое, по-видимому, имело отношение к высокопоставленному лицу из регионов Агатовой империи. Второе представляло собой целую коллекцию картинок-символов, берущих свое происхождение, как он определил, из клатчского.

— Теперь дело за тобой, — усмехнулся Альберт. — Чем раньше ты начнешь, тем быстрее закончишь. Я подведу Бинки прямо к входной двери.

— Как на твой взгляд, у меня с глазами все в порядке? — тревожно спросил его Мор.

— Насколько я могу судить, выглядят они нормально, — пожал плечами Альберт. — Уголки немножко покраснели, да радужка чуть синее обычного. Ничего особенного.

Мор последовал за ним обратно вдоль полок с часами. Вид у юноши был задумчивый. Изабель увидела, как он извлек из стойки у стены меч и испытал его на остроту, несколько раз со свистом разрезав воздух. Он действовал в точности как Смерть. И потом улыбнулся улыбкой без радости, удовлетворенный звуком, вполне сошедшим за порядочный раскат грома.

Наконец она поняла, что её так тревожит. Она узнала эту походку. Он шествовал.

— Мор? — шепнула она.

— ДА?

— С тобой что-то происходит.

— Я ЗНАЮ. Но мне кажется, я могу контролировать себя.

Со двора донесся цокот копыт, и в открывшейся двери появился потирающий руки Альберт.

— Довольно, парень, нет времени…

Мор сделал полный замах. Лезвие, как коса, рассекло воздух. Раздался звук словно от разрываемого шелка. Меч вонзился в косяк, у самого уха Альберта.

— НА КОЛЕНИ, АЛЬБЕРТО МАЛИХ.

Челюсть у Альберта отвисла. Он скосил глаза на поблескивающий клинок в нескольких дюймах от его головы, затем сузил их до двух маленьких щелочек.

— Мой мальчик, ты не осмелишься.

— МОР. — Слог стегнул, как молниеносный удар бича, и нес в себе вдвое больший заряд жестокости.

— Существует соглашение, — произнес Альберт, но в его голосе звучали тонкие, как комариная песня, нотки сомнения. — Была договоренность.

— Не со мной.

— Но договоренность была! Где мы все окажемся, если не будем выполнять условия договоров?

— Не знаю, где окажусь я, — последовал тихий ответ. — НО Я ЗНАЮ, КУДА ОТПРАВИШЬСЯ ТЫ.

— Это несправедливо! — на этот раз слова Альберта прозвучали хныканьем маленького ребенка.

— СПРАВЕДЛИВОСТИ НЕТ. ЕСТЬ ТОЛЬКО Я.

— Прекрати, — вмешалась Изабель. — Мор, ты ведешь себя глупо. Ты не имеешь никакого права убивать кого-либо здесь. И вообще, на самом деле ты ведь не хочешь убивать Альберта.

— Не здесь. Но я могу отослать его обратно в мир.

Альберт побелел.

— Ты не сделаешь этого!

— Нет? Я могу вернуть тебя обратно и оставить там. Не думаю, что у тебя осталось в запасе много времени. НЕ ПРАВДА ЛИ?

— Не разговаривай так, — не в состоянии выдержать взгляд Мора, Альберт всячески избегал его. — Когда ты так разговариваешь, это звучит, как будто говорит хозяин.

— Я могу быть гораздо хуже хозяина, — бесстрастно произнес Мор. — Изабель, будь любезна, пойди и принеси книгу Альберта.

— Мор, мне серьезно кажется, что ты…

— МНЕ ЕЩЕ РАЗ ПОВТОРИТЬ СВОЮ ПРОСЬБУ?

С лицом белым как мел она выбежала из комнаты.

Прищурившись, Альберт смерил глазами Мора и улыбнулся кривой, лишенной всякой веселости улыбкой.

— Тебе не удастся властвовать вечно, — сказал он.

— А я и не намерен. Я всего лишь хочу властвовать достаточно долго.

— Видишь, каким восприимчивым ты стал. Чем дольше хозяин будет отсутствовать, тем больше ты будешь напоминать его. Только от этого хуже будет тебе: ты начнешь вспоминать, каково это — быть обычным человеком…

— Ну а как насчет тебя? — парировал Мор. — Что ты помнишь о том, каково быть обычным человеком? Только подумай: если ты вернешься обратно, сколько жизни тебе ещё осталось?

— Девяносто один день, три часа и пять минут, — с готовностью ответил Альберт. — Я знал, что он идёт за мной по пятам, понятно? Но здесь я в безопасности, и он не такой уж скверный хозяин. Иногда я задаюсь вопросом: что бы он без меня делал?

— Да, в собственных владениях Смерти не умирает никто. И ты доволен этим?

— Мне больше двух тысяч лет, вот. Я прожил дольше любого другого человека в мире.

— Ты не жил, — покачал головой Мор. — Ты просто растянул процесс. Здесь не живут по-настоящему. Время тут бутафорское. Не реальное. Ничто не меняется. Я бы предпочел умереть и посмотреть, что будет дальше, чем провести вечность здесь.

Альберт задумчиво ущипнул себя за нос.

— Ну, не исключаю, что для тебя это так, — согласился он, — но, знаешь, я ведь был волшебником. У меня неплохо получалось. Тебе, наверное, известно, что в Университете даже поставили мою статую. Но невозможно прожить долгую жизнь волшебника и при этом не нажить врагов, тех, которые будут… поджидать тебя на Другой Стороне.

Он презрительно фыркнул.

— И не все они ходят на двух ногах. Некоторые вообще обходятся без ног. Или без лиц. Я страшусь не смерти. Я страшусь того, что настанет после.

— Тогда помоги мне.

— И что мне с того будет?

— Когда-нибудь тебе понадобятся друзья на Другой Стороне, — намекнул Мор. Подумав несколько секунд, он добавил: — Будь я на твоем месте, то посчитал бы, что моей душе не повредит небольшая предотъездная чистка. Её результаты могут прийтись не по вкусу некоторым из ожидающих тебя.

Альберт содрогнулся и закрыл глаза.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — промолвил он с чувством более глубоким, чем могут выразить слова. — Иначе никогда не сказал бы этого. Чего ты хочешь?

Мор объяснил. Альберт крякнул:

— И только-то? Всего лишь изменить Реальность? Невозможно. Магии, способной справиться с этим, больше не существует. Вероятно, Великие Заклинания могли бы помочь тебе. Но больше ничто. В общем, ты можешь поступать как тебе угодно, и всяческих удач.

Вернулась слегка запыхавшаяся Изабель, крепко сжимая в руке последний том Альбертовой жизни. Альберт снова фыркнул. Крошечная капля на конце его носа поражала Мора. Вечно на грани падения, но мужества, чтобы действительно упасть, не хватает. Точно как он сам, подумал Мор.

— Эта книга тебе не поможет, — утомленно произнес старый волшебник.

— Ну и ладно. Но меня поражает вот что: похоже, если всегда говорить правду, ни за что не станешь могущественным волшебником. Изабель, читай вслух, что там сейчас пишется.

— «Альберт неуверенно посмотрел на него», — начала Изабель.

— Нельзя верить всему, что там пишется…

— «Взорвался он, в потаенном уголке сердца зная, что верить можно и нужно», — прочла Изабель.

— Прекрати!

— «Прокричал он, пытаясь вытеснить из мыслей знание того, что хотя Реальность и нельзя остановить, но слегка замедлить её ход вполне возможно».

— КАК?

— «Медленно, свинцовым голосом Смерти осведомился Мор», — захваченная энтузиазмом добросовестности, начала Изабель.

— Ладно, ладно, обо мне читать не трудись, — раздраженно бросил Мор.

— Может, мне ещё извиниться за то, что я живу?

— ЗА ЭТО ИЗВИНЯТЬСЯ БЕСПОЛЕЗНО.

— И не разговаривай со мной так. Меня ты этим не испугаешь, — она взглянула на страницу, где бегущая строчка как раз обзывала её лгуньей.

— Скажи мне, как это сделать, волшебник, — повелительно произнес Мор.

— Моя магия — это единственное, что у меня осталось! — возопил Альберт.

— Ты больше не нуждаешься в ней, старый скряга.

— Тебе не испугать меня, мальчишка…

— ПОСМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА И ПОВТОРИ ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО.

Мор повелительно щелкнул пальцами. Изабель вновь склонила голову над книгой.

— «Альберт посмотрел в ослепительно-синие бездны глаз, и его голос окончательно лишился своих вызывающих интонаций, — читала она, — поскольку он увидел не просто Смерть, а Смерть, приправленную всеми человеческими качествами в виде мстительности, жестокости и мерзости. С ужасающей определенностью он осознал, что это его последний шанс, что Мор действительно отошлет его обратно во Время, загонит там в западню, как зверя, возьмет его и доставит в мрачные Подземельные Измерения, где Твари, порождения ужаса, будут точка, точка, точка, точка», — закончила она. — Полстраницы точек.

— Это потому, что даже книга не осмеливается назвать эти ужасы, — прошептал Альберт.

Закрыв глаза, он попытался спрятаться от образов мрака, но под веками те предстали с такой живостью и яркостью, что Альберт решил: уж лучше смотреть на Мора…

— Хорошо, — сказал он, — есть одно заклинание. Оно замедляет течение времени в отдельно взятой небольшой области. Я напишу руны, но тебе придется найти волшебника, который произнесёт его.

— Я сам могу это сделать.

Языком, похожим на большой увядший лепесток, Альберт облизал пересохшие губы.

— Однако всему есть цена, — добавил он. — Сначала тебе придется исполнить Обязанности.

— Изабель? — произнес Мор.

Она заглянула в раскрытую перед ней книгу.

— Он говорит серьезно, — ответила она. — Если ты не исполнишь этого, то все пойдет наперекосяк и он все равно выпадет обратно во Время.

Все трое обратили взгляды на огромные часы, нависающие над дверным проемом подобно гигантской сове, раскинувшей грозные крылья. Острый маятник медленно раскачивался, распиливая время на мелкие кусочки.

Мор застонал:

— Времени не хватает! Я просто не успею.

— Старый хозяин нашел бы время, — прокомментировал Альберт.

Мор выдернул лезвие из косяка и бешено, но бесплодно потряс им перед носом Альберта. Тот отклонился.

— Тогда давай, пиши заклинание! — закричал Мор. — Да поторапливайся!

Резко повернувшись на каблуках, он величественно прошествовал в кабинет Смерти. В углу располагался большой бронзовый диск мира, выполненный во всех деталях, вплоть до отлитых из серебра слонов на спине Великого А’Туина. Главные реки были представлены нефритовыми венами, пустыни — бриллиантовой крошкой, а самые выдающиеся города помечены драгоценными камнями; Анк-Морпорк, к примеру, обозначался карбункулом.

Резким движением поставив часы на места приблизительного местонахождения их хозяев, он рухнул в кресло Смерти и сверкающим взором воззрился на жизнеизмерители, словно подталкивая их друг к другу. Кресло тихонько поскрипывало, пока он ворочался из стороны в сторону, сердито взирая на крошечный Плоский мир.

Через некоторое время, негромко ступая, вошла Изабель.

— Альберт записал заклинание, — тихо сообщила она. — Я сверилась с книгой. Он не обманывает. Сейчас он ушел и заперся в своей комнате…

— Посмотри-ка на эту парочку! Нет, ты только посмотри на них!

— Мне кажется, тебе надо немного успокоиться, Мор.

— Как я могу успокоиться, когда, смотри, первый находится чуть ли не в самом Великом Нефе, а этот — в Бес Пеларгике. И я ещё должен успеть вернуться в Сто Лат. Как ни крути, это путешествие в десять тысяч миль. Нет, ничего не выйдет.

— Уверена, ты найдешь решение. И я тебе помогу.

В первый раз за все время беседы он посмотрел на неё: она была одета в несуразное выходное пальто с большим меховым воротником.

— Ты? Что ты можешь сделать?

— Бинки с легкостью понесёт двоих, — кротко произнесла Изабель. Неопределенным жестом она помахала в воздухе бумажным пакетом. — Я упаковала нам кое-какую еду. Я могла бы… держать двери открытыми и все такое.

Мор невесело рассмеялся:

— ЭТО НЕ ПОНАДОБИТСЯ.

— Прекрати говорить таким тоном.

— Я не принимаю пассажиров. Ты задержишь меня.

Изабель вздохнула:

— Слушай, давай посмотрим на это следующим образом. Притворимся, что мы с тобой поспорили и я выиграла. А вообще, вдруг ты обнаружишь, что Бинки не так уж и рвется отправляться без меня? Ты не представляешь, сколько сахара я ей скормила за долгие годы. Ну как, мы идём?

Альберт сидел на своей узкой кровати, гневно уставившись в стену. Услышав цокот копыт, резко оборвавшийся, когда Бинки взмыла в воздух, он пробурчал что-то себе под нос.

Прошло двадцать минут. Сменяя одно другое, выражения скользили по лицу старого волшебника, как тени облаков по склону холма. Время от времени он шептал про себя что-нибудь вроде: «Я говорил им», «Никогда не стал бы участвовать в подобной авантюре» или «Надо поставить в известность хозяина».

В конце концов он, по-видимому, пришел к некоему согласию с самим собой, осторожно опустился на колени и выдвинул из-под кровати старый, видавший виды сундук. С трудом подняв крышку, он развернул насквозь пропылившуюся серую мантию, с которой на пол посыпались яйца моли и потускневшие блестки. Вытащив мантию, он стряхнул самые тяжелые наслоения пыли и вновь заполз под кровать. Некоторое время оттуда доносились сдавленные, но с чувством произносимые проклятия да периодически — стук фарфора. Наконец Альберт появился снова, держа в руке посох, рукоять которого торчала где-то у него над макушкой.

Это волшебное орудие было толще всякого нормального посоха — главным образом из-за затейливой резьбы, покрывавшей его сверху донизу. Фактически линии казались довольно неразборчивыми, но производили впечатление, что если вы разглядите их лучше, то сильно пожалеете.

Альберт ещё раз отряхнулся и принялся критически изучать собственное отражение в зеркале умывальника.

Затем произнес:

— Шляпа… Нет шляпы. Для волшебства нужна шляпа. Проклятие!

Громко топая, он покинул комнату и вернулся через пятнадцать насыщенных минут. Результаты бешеной деятельности, которую он развил в течение этого сравнительно небольшого промежутка времени, включали в себя круглую дыру, вырезанную в ковре в спальне Мора, серебряную бумагу, извлеченную из-за зеркала в комнате Изабель, нитку и иголку из ящика под кухонной раковиной и несколько блесток, завалявшихся на дне сундука для плаща. Конечный результат был не так хорош, как Альберту того хотелось бы, к тому же имел явную тенденцию сползать на один глаз, но был черного цвета, сверкал звездами и луной и провозглашал своего обладателя без каких-либо сомнений волшебником — хотя, возможно, чуть обтрепавшимся.

Впервые за две тысячи лет Альберт чувствовал себя должным образом одетым. Это чувство привело его в замешательство и заставило задуматься ещё на секунду, прежде чем отпихнуть ногой истрепанный коврик у кровати и нарисовать посохом окружность на полу.

Скользя над поверхностью пола, наконечник посоха оставлял сияющий след октарина, восьмого цвета спектра, цвета магии, пигмента воображения.

Обозначив на окружности восемь точек, Альберт соединил их, образовав октограмму. Комната начала наполняться низким пульсирующим звуком.

Альберто Малих шагнул в центр октограммы и вознес посох над головой. Он чувствовал, как магический посох просыпается, ощущал покалывание медленно воскресающей силы. Так, неторопливо и осмотрительно, встает пробудившийся от сна тигр. Всколыхнулись и ветром пронеслись по опутанным паутиной чердакам памяти Альберто старые воспоминания о могуществе и волшебстве. Впервые за много веков он ощущал себя живым.

Он облизал губы. Пульсация постепенно замолкла, уступив место странному, чего-то ожидающему молчанию.

Вздернув голову, Малих прокричал один-единственный слог.

Сине-зеленое пламя вырвалось из обоих концов посоха. Из восьми точек октограммы заструились потоки октаринового огня и охватили волшебника, образовав вокруг него кокон. Фактически для успеха заклинания все это было не нужно. Но волшебники очень серьезно относятся к появлениям… А также к исчезновениям. Малих исчез.

Стратополусферные ветра хлестали плащ Мора.

— Куда мы летим в первую очередь? — прокричала Изабель ему в ухо.

— В Бес Пеларгик! — крикнул в ответ Мор. Бешеный ветер закрутил его слова и унес прочь.

— А где это?

— Агатовая империя! Противовесный Континент!

Он указал вниз.

Он не подгонял Бинки, поскольку знал, сколько миль ещё предстоит ей преодолеть. Большая белая лошадь шла легким галопом над океаном. Изабель глянула на ревущие зеленые волны, обрамленные пеной, и прильнула ближе к Мору.

Мор пристально всматривался в облачный берег, обозначавший контуры отдаленного континента. Он подавил острый порыв поторопить Бинки, слегка ударив её плашмя мечом. До сих пор он ни разу не ударил лошадь и пребывал в сильной неуверенности относительно того, что произойдет, попытайся он это сделать. Так что оставалось только ждать.

Из-за спины Мора показалась рука, протягивающая сэндвич.

— Здесь ветчина или сыр с пряной приправой, — произнесла Изабель. — Ты вполне можешь поесть, делать все равно больше нечего.

Мор глянул на размокший треугольник и попытался припомнить, когда он в последний раз ел. Какое-то время назад, но с помощью часов это уже не вычислишь, требуется календарь. Он принял сэндвич.

— Спасибо, — он постарался вложить в ответ как можно больше любезности.

Крошечное солнце скатывалось к горизонту, таща за собой, как на буксире, ленивый дневной свет. Облака впереди выросли, окаймились розовым и оранжевым. Прошло ещё какое-то время, и Мор различил темные, размытые очертания лежащей под ними земли с поблескивающими то там, то здесь огнями городов.

Полчаса спустя он мог с уверенностью сказать, что различает отдельные здания. Агатовая архитектура характерна своими приземистыми пирамидами.

Бинки теряла высоту, и вот её копыта оказались едва ли в нескольких футах над поверхностью моря. Ещё раз проверив состояние песочных часов, Мор мягко натянул поводья, направляя лошадь к морскому порту, лежащему в сторону Края от их нынешнего курса.

На якоре стояло немного судов, в основном это были суденышки прибрежных торговцев. Империя не поощряла далекие путешествия своих подданных. В бесконечной заботе об их благе она пыталась уберечь людей от лицезрения вещей, которые могут вывести их из душевного равновесия. По той же самой причине она возвела вокруг всей области стену, патрулируемую Небесной Стражей, чья основная функция заключалась в отдавливании пальцев любого жителя, пожелавшего хоть на пять минут покинуть благословенные пределы, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Однако это случалось нечасто, поскольку большинство жителей Империи вполне удовлетворялись существованием в пределах стены. Факт жизни: каждый находится либо по одну сторону стены, либо по другую, так что остается или забыть об этом, или качать пальцы.

— Кто управляет этим местом? — полюбопытствовала Изабель, когда они пролетали над гаванью.

— Есть какой-то император, но он мальчик, — отвечал Мор. — Так что фактически, я думаю, страной правит великий визирь.

— Никогда не доверяй великому визирю, — мудро заметила Изабель.

На самом деле Император-Солнце и не доверял ему. Визирь, чье имя было Девять Вращающихся Зеркал, имел несколько очень четких идей по поводу того, кто именно должен управлять страной: естественно, этим человеком должен быть визирь. И теперь, когда мальчик повзрослел достаточно и стал задавать вопросы типа: «Тебе не кажется, что стена выглядела бы лучше, будь в ней несколько ворот?» или «Да, но как там, по другую сторону?», визирь пришел к выводу, что для блага самого же императора его следует мучительно отравить и засыпать негашеной известью.

Бинки приземлилась на выровненной граблями дорожке неподалеку от приземистого, набитого многочисленными комнатами дворца. Тем самым она существенно нарушила вселенскую гармонию[9]. Мор соскользнул со спины лошади и помог спешиться Изабель.

— Только не путайся под ногами, ладно? — настойчиво произнес он. — И вопросов тоже не задавай.

Миновав несколько лакированных ступеней, он поспешно двинулся через молчащие комнаты, время от времени останавливаясь, чтобы снять показания с приборов, то есть с песочных часов. Наконец, бочком прокравшись по коридору, он через затейливую литую решетку увидел длинную комнату, где как раз совершал свою вечернюю трапезу императорский двор.

Юный Император-Солнце, скрестив ноги, сидел во главе ковра. Крылья коротенькой мантии из дурностая и перьев топорщились у него за спиной. По всем признакам, император заметно вырос из своего одеяния. Остальные представители двора сидели на ковре в соответствии со строгим и необычайно сложным порядком старшинства. Но невозможно было не узнать визиря, с чрезвычайно подозрительным видом ковыряющегося в содержимом своей чаши со сквиши и вареными водорослями. Ни один из присутствующих не производил впечатления человека, находящегося на грани скоропостижной смерти.

Утопая ногами в ковре, Мор тихонько прошел по коридору, повернул за угол и едва не столкнулся нос к носу с несколькими крупными особями из Небесной Стражи. Те сгрудились вокруг проделанной в бумажной стене дырки для подглядывания и передавали из рук в руки сигарету тем характерным, свойственным солдатам в карауле способом, когда ладонь складывается чашечкой.

Мор на цыпочках вернулся к решетке и подслушал следующую беседу:

— Я несчастливейший из смертных, о Непреходящее Присутствие, если нашел такое, как это, в моём во всех остальных отношениях превосходном сквиши, — проскрипел визирь, выставляя палочки на всеобщее обозрение.

Высокопоставленные особы повытягивали шеи, чтобы посмотреть. Как, впрочем, и Мор. Мор не мог не согласиться с высказыванием, ибо это было нечто вроде сине-зеленого сгустка со свисающими резиноподобными трубочками.

— Приготавливатель пищи будет наказан, Благородное Воплощение Учености, — ответствовал император. — У кого-нибудь есть лишняя порция ребрышек?

— Нет, о Чуткий Отец Своего Народа, я скорее имел в виду тот факт, что мочевой пузырь и селезенка глубоководного раздутого угря, как всем известно, кусочки столь лакомые, что могут быть съедены лишь возлюбленными богами (или, по крайней мере, так сказано в книгах), к избранному кругу которых свою ничтожную личность я, разумеется, не отношу.

Он перекинул сокровище в чашу императора. Приземлившись с глухим стуком, оно слегка поизвивалось и замерло. Юноша некоторое время смотрел на него. Затем ковырнул палочкой.

— Ах, — произнес он, — но разве великий философ Лай Тинь Видль не писал, что ученого можно приравнять к принцам? Я припоминаю, однажды ты дал мне прочесть этот отрывок, о Верный и Неутомимый Искатель Знаний.

Деликатес проделал ещё одну краткую дугу в воздухе и робко, словно извиняясь, шлепнулся в чашу визиря. Быстрым движением ухватив его, визирь уравновесил раздутого угря на палочке, приготовив его таким образом для второго захода.

— Может быть, в обычных случаях это и так, о Нефритовая Река Мудрости, но я, именно я конкретно, не могу поставить себя на один уровень с императором, которого люблю как собственного сына с того самого момента, как безвременная смерть постигла его покойного отца. Посему кладу сие скромное приношение к твоим ногам.

Глаза присутствующих проследили за третьим полётом злосчастного органа над ковром. Но император выхватил опахало и с великолепной точностью отбил нападение, так что деликатес с силой противотанковой гранаты влетел обратно в чашу визиря, окатив близ сидящих фонтаном варёных водорослей.

— Кто-нибудь съешьте это, а?! — прокричал Мор, никем не слышимый. — Я тороплюсь!

— Ты воистину самый внимательный из слуг, о Преданный И Воистину Единственный, Сопровождавший Моего Покойного Отца, А Также Дедушку Во Время Перехода. Посему я повелеваю, чтобы наградой тебе стало это редчайшее и вкуснейшее из лакомств.

Визирь неуверенно потыкал палочкой блюдо, затем посмотрел на лицо императора. Тот улыбался. Весело и ужасно. Визирь замялся, придумывая подходящий повод.

— Увы, похоже, я уже съел слишком много… — начал было он, но император замахал руками, заставив его замолчать.

— Бесспорно, блюдо нуждается в подходящей приправе, — произнес он и хлопнул в ладоши.

Стена у него за спиной распоролась сверху донизу, и сквозь неё прошла четверка небесных стражников. При этом трое из них воинственно размахивали мечами кандо, а четвертый торопливо пытался проглотить горящий бычок.

Чаша выпала из рук визиря.

— Вернейший из моих слуг считает, что у него в желудке не осталось места для последнего глотка, — произнес император. — Бесспорно, можно исследовать его желудок и проверить, правда ли это. Почему у этого человека идёт дым из ушей?

— Жаждет действий, о Небесная Высота, — поспешил объяснить сержант. — Боюсь, остановить его невозможно.

— В таком случае пускай возьмет нож и… О, у визиря, видимо, все-таки проснулся аппетит. Прекрасно.

Воцарилось абсолютное молчание. Щеки визиря ритмично вздувались и опадали. Затем, давясь, он сделал глоток.

— Очень вкусно, — вымолвил он. — Превыше всяких похвал. Воистину это пища богов, а сейчас прошу прощения…

Распрямив сложенные ноги, он сделал движение, как будто собираясь встать. На лбу у него заблестели маленькие бисеринки пота.

— Ты желаешь оставить нас? — вопросительно поднял брови император.

— Неотложные государственные дела, о Воплощение Проницательности…

— Оставайся на месте. Слишком быстрое движение после еды вредит пищеварению, — произнес император, на что стражи ответили дружными кивками согласия. — Кроме того, сейчас нет никаких не терпящих отлагательств государственных дел, если только ты не ведешь речь о тех, что в красном пузырьке с надписью «Противоядие», что в черном лакированном шкафчике, что на циновке в твоих покоях, о Светильник Полуночного Масла.

В ушах у визиря зазвенело. Его лицо начало синеть.

— Вот видите? — сказал император. — Активная деятельность на тяжелый желудок всегда приводит к неприятным последствиям. Пусть известие о случившемся быстро облетит страну, достигнет самых отдаленных её уголков. Пусть люди извлекут урок из твоего горького опыта.

— Я… должен… поздравить тебя… Воплощение Такой… Заботливости, — с этими словами визирь обрушился на чашу с вареными мягкопанцирными раками.

— У меня был отличный учитель.

— ВЫ ПОЧТИ УЛОЖИЛИСЬ, — произнес Мор и взмахнул мечом.

Секундой спустя душа визиря встала с ковра и смерила Мора взглядом.

— Ты кто такой, варвар? — резко спросил он.

— СМЕРТЬ.

— Но не моя, — с твердой уверенностью в голосе возразил визирь. — Где Черный Небесный Дракон Огня?

— ОН НЕ СМОГ ПРИЙТИ, — объяснил Мор.

Сзади, за душой визиря, в воздухе формировались неясные тени. Некоторые из них были облачены в императорские одежды, но было много других, теснившихся сзади и напиравших. И у всех теней был такой вид, будто они ждут не дождутся поприветствовать новоприбывшего в стране мертвых.

— По-моему, тут несколько человек хотят с тобой пообщаться… — с этими словами Мор заторопился прочь.

Дойдя до коридора, он услышал дикий вопль визиря…

Изабель терпеливо стояла возле Бинки, которая как раз вкушала поздний обед, состоящий из пятисотлетнего дерева бонсай.

— Один готов, — сообщил Мор, взбираясь в седло. — Поехали. У меня плохое предчувствие насчет следующего, и у нас не так уж много времени.

Альберт материализовался в самом центре Незримого Университета — фактически в той же самой точке пространства, в которой покинул этот мир почти две тысячи лет назад.

Издав удовлетворенное бурчание, он стряхнул с плаща несколько пылинок.

Внезапно он ощутил, что за ним наблюдают, и, подняв взгляд, обнаружил, что ворвался в существование под строгим каменным взором себя самого.

Поправив пенсне, он неодобрительно воззрился на прикрученную шурупами к пьедесталу бронзовую табличку, гласившую:

«АЛЬБЕРТО МАЛИХ, Аснователъ Этаго Университета. 1222–1289 гг. Нам Больше Не Увидить Иго Светлый Лик».

«С предсказаниями вы сели в лужу», — подумал он. И если уж они так высоко его ставят, то могли бы, по крайней мере, нанять приличного скульптора. Этот сляпал подлинное безобразие. Нос вообще не похож. А это, надо полагать, следует называть ногой? Кроме того, студенты повырезали на ней свои имена. Не говоря уже о том, что такую шляпу он не надел бы даже через свой труп. Разумеется, если бы это зависело только от него, дело вообще не дошло бы до трупа.

Альберт направил на мерзкую штуковину удар октариновой молнии и злобно ухмыльнулся, когда статуя, взорвавшись, разлетелась в пыль.

— Вот так, — обратился он к Плоскому миру в целом. — Я вернулся.

Легкое покалывание ожившей магии ручейком протекло по руке и зажгло теплое сияние в его сознании. Как он тосковал по ней все эти годы…

Звук взрыва встревожил волшебников. Торопясь, они набежали через большие двойные двери и с самого начала пришли к неверному выводу.

Перед ними стоял опустевший пьедестал. Над всем витало облако мраморной пыли. И прямо из него, бормоча себе под нос, широким шагом выступил Альберт.

Волшебники в задних рядах начали как можно быстрее и бесшумнее покидать помещение. Среди них не было ни одного, кто бы за свою веселую юность не надел на голову старого Альберта предмет общественного пользования спальни, не вырезал свое имя на какой-нибудь из холодных анатомических деталей статуи или не пролил пиво на пьедестал. Хуже того, во время Развеселой Недели, когда вино лилось рекой, дорога до уборной казалась слишком долгой. Чем ползти туда, спотыкаясь, лучше… В те времена эти шутки выглядели весьма забавно. Внезапно они перестали казаться таковыми.

Только двое остались, чтобы принять на себя удар. Один — потому что запутался мантией в двери, а второй — потому что был, вообще-то, человекообразной обезьяной и человеческие дела его особо не напрягали.

Альберт сгреб за шиворот пытающегося уйти сквозь стену волшебника. Тот пронзительно завопил.

— Хорошо, хорошо, я все признаю! Я был пьян тогда, поверь мне, я не знал, что делаю, ох, сожалею, всей душой каюсь…

— Слушай, о чем ты тут болтаешь? — полюбопытствовал искренне озадаченный Альберт.

— …Так сожалею, если бы я только мог объяснить тебе, как я сожалею, мы бы…

— Прекрати молоть чушь! — Альберт бросил взгляд на маленького орангутана, который ответил ему теплой дружелюбной улыбкой. — Как тебя зовут?

— Да, господин, я перестану, господин, прямо сейчас, больше никакой чепухи, господин… Ринсвинд, господин. Помощник библиотекаря, если не возражаете.

Альберт смерил его взглядом с ног до головы. Человечек выглядел несчастным и потрепанным. Он походил на приготовленный для стирки предмет одежды. Вот до какого плачевного состояния дошло волшебство, решил Альберт, с этим надо что-то делать.

— И что же это за библиотекарь, который взял тебя в помощники? — раздраженно осведомился он.

— У-ук.

Что-то похожее на теплую мягкую кожаную перчатку попыталось взять его за руку.

— Обезьяна! В моем Университете!

— Орангутан, господин. Прежде он был волшебником, но попался в ловушку какой-то магии, господин, теперь он не позволяет нам себя уволить, к тому же он единственный, кто знает расположение всех книг, — принялся с жаром объяснять Ринсвинд. — Я слежу, чтобы ему вовремя поставляли бананы, — добавил он, чувствуя, что требуются какие-то дополнительные объяснения.

Альберт посмотрел на него испепеляющим взором:

— Заткнись.

— Затыкаюсь прямо сейчас, господин.

— И скажи мне, где Смерть.

— Смерть, господин? — переспросил Ринсвинд, прислоняясь к стенке.

— Высокий, похож на скелет, синие глаза, шествует, ГОВОРИТ ВОТ ТАК… Смерть? Не видел его в последнее время?

Ринсвинд сглотнул.

— В последнее время нет, господин.

— Ну а мне он нужен. Этой чепухе надо положить конец. Я намерен положить ей конец прямо сейчас, понятно? Я хочу, чтобы восемь старших волшебников собрались здесь, на этом самом месте. Чтобы через полчаса они были здесь, со всем оборудованием, необходимым для проведения Обряда АшкЭнте, — надеюсь, это понятно? Не скажу, чтобы твой вид внушал мне большую уверенность. Жалкая кучка протирателей штанов — вот вы кто. И хватит цепляться за мою руку!

— У-ук.

— А я сейчас направляюсь в пивную, — отрезал Альберт. — В ваше время где-нибудь продается мало-мальски приличная ослиная моча?

— Есть «Барабан», господин.

— «Порванный Барабан»? На Филигранной улице? Все ещё стоит?

— Ну, время от времени у него меняют название и до основания перестраивают, но место, само место, э-э, на этом самом месте уже много лет. Я так думаю, в горле у вас порядком пересохло, а, господин? — полюбопытствовал Ринсвинд с чуть заметным оттенком товарищеского понимания.

— Что ты можешь об этом знать? — резко произнес Альберт.

— Абсолютно ничего, господин, — с готовностью согласился Ринсвинд.

— Ну так я отправляюсь в «Барабан». Полчаса, не забывай. И если, когда я вернусь, они не будут ждать меня здесь… Короче, им лучше быть здесь!

Окруженный облаком мраморной пыли, он покинул помещение, подобный разъяренному шторму.

Ринсвинд проследил за его отбытием. Библиотекарь взял волшебника за руку.

— И знаешь, что во всем этом самое худшее? — произнес Ринсвинд.

— У-ук?

— Я ведь тоже мог наорать на него.

Вскоре Альберт уже сидел в «Залатанном Барабане» и остервенело спорил с хозяином по поводу содержания пожелтевшей таблички, тщательно передававшейся от отца к сыну, пережившей одно цареубийство, три гражданские войны, шестьдесят один крупный пожар, четыреста девяносто ограблений и более пяти тысяч кабацких драк и по-прежнему гласившей, что Альберто Малих должен заведению три медные монеты плюс процент. На данный момент общая сумма достигла астрокомической цифры, равной стоимости содержимого крупнейших сокровищниц Плоского мира. Это лишний раз доказывает, что анкский торговец с неоплаченным счетом обладает памятью, способной заставить сморгнуть даже слона…

А тем временем Бинки неслась над огромным таинственным континентом под названием Клатч.

Барабанный бой сотрясал зловонные тенистые джунгли, и колонны завивающегося барашками тумана поднимались от невидимых миру рек, под поверхностью которых прятались безымянные существа, высматривая, не пробежит ли мимо потенциальный ужин.

— С сыром больше не осталось, тебе придется есть с ветчиной, — сообщила Изабель. — Что это там за свет?

— Световые Дамбы, — ответил Мор. — Мы приближаемся. — Вытащив из кармана песочные часы, он оценил уровень песка. — Но все ещё недостаточно близки, черт побери!

Световые Дамбы лежали в сторону Пупа по отношению к направлению движения Бинки. Они походили на водоемы света и именно таковыми и являлись. Некоторые из населяющих местность племен соорудили в пустынных горах зеркальные стены с целью накапливания дневного, медленного и немного тяжелого, света Плоского мира. Собранный свет использовался в качестве валюты.

Бинки скользила над кострами кочевников и безмолвными болотами реки Цорт. Впереди, окаймленные лунным сиянием, начали вырисовываться знакомые очертания.

— Пирамиды Цорта в лунном свете! — чуть не задохнувшись от восторга, воскликнула Изабель. — Как романтично!

— ПОСТРОЕННЫЕ НА КРОВИ ТЫСЯЧ РАБОВ, — заметил Мор.

— Пожалуйста, не надо.

— Я извиняюсь, но практическая сторона дела такова, что эти…

— Хорошо, хорошо, ты все мне доказал, — раздраженно фыркнула Изабель.

— Требуется масса усилий, чтобы похоронить мертвого короля, — сказал Мор, когда они описывали круг над одной из менее высоких пирамид. — Их нашпиговывают консервантами, чтобы тела дотянули до следующего мира.

— И как, срабатывает?

— Не заметно, чтобы срабатывало. — Мор перегнулся через шею Бинки. — Там внизу факелы, — добавил он. — Держись.

От состоящей из пирамид улицы вилась процессия, во главе которой сотня истекающих потом рабов несла гигантскую статую Оффлера, Бога-Крокодила. Бинки, никем не замеченная, проскакала над процессией и совершила идеальное приземление на четыре копыта на утрамбованном песке поблизости от входа в пирамиду.

— Ещё одного замариновали, — заметил Мор. Он опять внимательно рассмотрел в лунном свете песочные часы. Они были довольно простыми, без каких-либо изысков, обычно указывающих на принадлежность обладателя к сильным мира сего.

— Не может быть, чтобы это был он, — произнесла Изабель. — Не живьем же их маринуют?

— Надеюсь, что нет, потому что я читал, что, прежде чем забальзамировать умершего, его вскрывают и удаляют…

— Не хочу этого слышать!

— Все мягкие куски, — неубедительно завершил Мор. — На тот случай, если маринад не сработает. Только представь, каково это — расхаживать без…

— Короче, это не тот, кого ты должен забрать, — громко прервала его Изабель. — В таком случае кто нам нужен?

Мор повернулся к темному входу. Пирамиду не запечатают до рассвета, чтобы дать возможность душе умершего короля покинуть её. Она выглядела глубокой и не предвещающей ничего хорошего пещерой, предназначенной для целей значительно более ужасных, нежели поддержание лезвия бритвы в остром состоянии.

— Давай выясним, — предложил он.

— Тревога! Он возвращается!

Восемь самых старых волшебников Незримого Университета выстроились в ломаную линию. Они то и дело ерзали, разглаживали бороды — в общем, предпринимали безуспешные попытки придать себе более презентабельный вид. Задача была не из легких. Их выдернули из рабочих кабинетов, оторвали от послеобеденного бренди у теплого камелька или тихих размышлений под шалью где-нибудь в уютном кресле. Потому всех их терзали чувства крайней обеспокоенности и растерянности. То и дело волшебники поглядывали на опустевший пьедестал.

Только одно существо способно было бы повторить выражение их лиц. И таким существом мог бы стать голубь, не только услышавший о том, что лорд Нельсон сошел со своего постамента, но ещё и ошарашенный известием, что лорда видели покупающим двенадцатизарядный револьвер и к нему ящик патронов.

— Он идёт по коридору! — прокричал Ринсвинд и нырнул за колонну.

Собравшиеся маги как завороженные смотрели на большие двойные двери, точно ожидая, что те вот-вот взорвутся. И это показывает, насколько развита была в них способность к предвидению, потому что двери действительно взорвались. На волшебников пролился дождь дубовых щепок размером со спичку. Невысокая тонкая фигура стояла, четко выделяясь на фоне света. В одной руке фигура держала дымящийся посох. В другой — маленькую желтую жабу.

— Ринсвинд! — грозно воззвал Альберт.

— Господин!

— Возьми эту штуку и избавься от неё.

Жаба переползла на руку Ринсвинда. Её блестящие круглые глаза горестно посмотрели на него.

— Это был последний раз, когда чертов хозяин таверны осмелился покатить бочку на волшебника, — с гордым удовлетворением произнес Альберт. — Похоже, стоит отлучиться на несколько сотен лет, и люди в этом городе внезапно начинают воображать, что можно перечить волшебникам, а?

Один из старших волшебников что-то промямлил.

— Что там за вяканье? Кто это был, говори громко!

— Как казначей Университета, я должен сказать, мы всегда проводили политику добрососедства и уважения к общественности города, — промямлил волшебник, избегая буравящего взгляда Альберта. На совести у него лежал вскрытый горшок с общественными деньгами и в качестве отягчающего обстоятельства три сундука порнографических гравюр.

Альберт не стал противиться естественной реакции на это утверждение. У него отвисла челюсть.

— Почему? — спросил он.

— Ну, э-э, чувство гражданской ответственности… мы считаем жизненно важным являть собою пример — а-а-а-а!

Волшебник заколотил ладонями по внезапно воспламенившейся бороде, отчаянно пытаясь потушить огонь. Альберт опустил посох и медленно прошелся взглядом по ряду волшебников.

— Кто-нибудь ещё хочет продемонстрировать чувство гражданской ответственности? — осведомился он. — Добрые соседи тут есть ещё? — Набрав в грудь воздуха, он выпрямился в полный рост. — Бесхребетные червяки, вот вы кто! Я основал этот Университет не для того, чтобы вы одалживали всем подряд газонокосилки! Какой вам смысл обладать силой, если вы не используете её как орудие власти? Человек не проявляет к вам уважения — вы не оставляете от его чертова постоялого двора камня на камне! Чтоб ему и каштаны было не на чем зажарить! Вот как надо действовать! Понятно?

Что-то вроде тихого вздоха пронеслось по собранию волшебников. Они печально уставились на жабу на руке Ринсвинда. Большинство из них во времена юности прекрасно владели искусством пьянства. Они не раз надирались в «Барабане» до полной потери сознания. Конечно, все это давно прошло, но светлые воспоминания до сих пор согревали их сердца, а завтра вечером на втором этаже «Барабана» должен был состояться ежегодный официальный банкет (с ножами и вилками) Гильдии Купцов. Каждый из волшебников восьмого уровня получил по пригласительному билету. Будут поданы жареный лебедь и два вида винных бисквитов с кремом, а также будет произнесена масса братских тостов «в честь наших уважаемых, нет, выдающихся гостей», и все это продлится до тех пор, пока не придет время для добровольных носильщиков — университетских коллег — появиться с тачками и отвезти лучших представителей магии под родные своды.

Альберт напыщенно вышагивал вдоль ряда, время от времени тыкая в кого-нибудь посохом. Его душа пела и плясала. Вернуться обратно? Да никогда! Вот она — власть, вот она — жизнь; он бросил вызов старому трактирщику и плюнул ему в пустой глаз!

— Клянусь Курящимся Зеркалом Гризма, здесь будут перемены!

Те из волшебников, которые изучали историю, неловко кивнули. Все опять вернется на круги своя — к каменным полам, к подъемам до рассвета, к «ни капли алкоголя ни при каких обстоятельствах» и к вызубриванию истинных имен, пока мозги не заскрипят.

— Что делает этот человек?!

Волшебник, рассеянно потянувшийся за кисетом, выронил из дрожащих пальцев наполовину скрученную сигарету. Упав, она пару раз подпрыгнула и покатилась, сопровождаемая жаждущими взорами волшебников. Это длилось до тех пор, пока предусмотрительный Альберт не наступил на неё и не раздавил — смачно.

Альберт повернулся на сто восемьдесят градусов. Ринсвинд, который следовал за ним по пятам точно неофициальный адъютант, едва не наскочил на него.

— Ты! Ринсвинд! А ты куришь?

— Нет, господин! Это грязная привычка! — произнося эти слова, Ринсвинд избегал взглядов своих непосредственных начальников.

Внезапно он осознал, что нажил себе врагов до гроба. И факт, что, вероятно, это «до гроба» продлится не так уж долго, служил слабым утешением.

— Правильно! Ну-ка, подержи посох. А теперь, кучка жалких клеветников, знайте: этому пришел конец! Понятно? Первое, что вы сделаете завтра, это встанете на рассвете, затем пробежка во дворе — три круга — и интенсивная зарядка! Сбалансированное питание! Усердные занятия! Здоровые упражнения! Да, и эта чертова обезьяна отправляется в цирк!

— У-ук?

Некоторые из более пожилых волшебников закрыли глаза.

— Но сначала, — произнес Альберт, понижая голос, — я буду весьма обязан вам, если вы приготовите все для Обряда АшкЭнте. А у меня есть кое-какие незавершенные дела…

Мор вышагивал сквозь непроницаемый мрак коридоров пирамиды, вслед за ним торопилась Изабель. Легкое сияние, источаемое мечом Мора, освещало предметы не самого приятного свойства; по сравнению с некоторыми вещами, которым поклонялись обитатели Цорта, Бог-Крокодил Оффлер выглядел рекламой косметической фирмы. Ниши вдоль стен содержали в себе статуи, сделанные, очевидно, из всех кусков и лишних деталей, которые Создатель посчитал ненужными и выбросил.

— Зачем они здесь? — прошептала Изабель.

— Цортские жрецы утверждают, что, когда пирамиду запечатывают, статуи оживают и бродят по коридорам, охраняя тело короля от разорителей могил, — объяснил Мор.

— Какое жуткое суеверие.

— А кто говорил о суеверии? — рассеянно удивился Мор.

— Они в самом деле оживают?

— Я только знаю, что, когда цортцы накладывают на какое-то место проклятие, обычно все происходит как надо.

Мор завернул за угол, и на какое-то мгновение, в течение которого сердце у неё едва не оборвалось, Изабель потеряла его из вида. В ужасе, не разбирая дороги, она ринулась сквозь мрак и с силой выпущенного из пушки снаряда врезалась в Мора. Он изучал птицу с собачьей головой.

— Э-э-э… — произнесла она. — Разве от этих морд у тебя не идёт мороз по коже?

— Нет, — бесстрастно ответил Мор.

— Почему нет?

— ПОТОМУ, ЧТО Я — МОР.

Он повернулся к ней, и она увидела, как его глаза сверкнули подобно синим булавочным головкам.

— Прекрати!

— Я… НЕ МОГУ.

Она попыталась рассмеяться. Не получилось.

— Но ты не Смерть, — заявила она. — Ты только выполняешь его работу.

— СМЕРТЬ ЕСТЬ ТОТ, КТО ВЫПОЛНЯЕТ РАБОТУ СМЕРТИ.

Последовавшая за этим пауза крайнего потрясения была нарушена стоном, донесшимся из глубин мрачного коридора. Мор повернулся на каблуках и торопливо пошел на звук.

«Он прав, — подумала Изабель. — Даже то, как он двигается…»

Но страх перед мраком, который обступал её по мере отдаления Мора и, следовательно, света, превозмог сомнения, и она крадучись двинулась за юношей. Ещё один поворот — и её взору открылось помещение, в судорожном сиянии меча выглядевшее чем-то средним между сокровищницей и до предела забитым чердаком.

— Что это за место? — прошептала она. — Я никогда не видела такого количества предметов!

— КОРОЛЬ ЗАБИРАЕТ ИХ С СОБОЙ В СЛЕДУЮЩИЙ МИР.

— Уж конечно. А в передвижение по световому лучу он не верит? Смотри, здесь целая лодка! И золотая ванна!

— ПРИБЫВ ТУДА, ОН НАВЕРНЯКА ЗАХОЧЕТ ПОМЫТЬСЯ.

— И все эти статуи!

— ЭТИ СТАТУИ, ВЫНУЖДЕН СООБЩИТЬ, КОГДА-ТО БЫЛИ ЛЮДЬМИ. СЛУГАМИ КОРОЛЯ, КАК ТЫ ПОНИМАЕШЬ.

Лицо Изабель приняло мрачное выражение.

— ЖРЕЦЫ ДАЮТ ИМ ЯД.

Из угла забитой предметами комнаты снова донесся стон. Мор проследовал к его источнику, неуклюже перешагивая через скатанные ковры, связки фиников, кратеры посуды и груды драгоценных камней. Король, очевидно, никак не мог решить, что брать, а что оставлять, так что решил сыграть в беспроигрышную игру и взять все.

— ТОЛЬКО ОН НЕ ВСЕГДА ДЕЙСТВУЕТ БЫСТРО, — с печальной торжественностью добавил Мор.

Проворно вскарабкавшись вслед за ним, Изабель перегнулась через каноэ. Она увидела совсем юную девушку, распростертую на груде тряпья. Одежду девушки составляли шаровары из дымчатого газа, жилет, скроенный так, как будто материю экономили, и браслеты в количестве, достаточном, чтобы слегка притопить приличного размера судно. Вокруг рта девушки расползлось зеленое пятно.

— Это больно? — спросила Изабель.

— НЕТ. ОНИ ДУМАЮТ, ЭТО ПРИВОДИТ ИХ В РАЙ.

— Правда?

— МОЖЕТ БЫТЬ. КТО ЗНАЕТ?

Из внутреннего кармана Мор извлек часы и в бледном поблескивании меча принялся рассматривать их. Казалось, он считает про себя. Затем резким движением он швырнул часы за плечо, а другой рукой занес меч.

Тень девушки села и потянулась. Раздался легкий звон призрачных украшений. Заметив Мора, она склонила голову.

— Мой господин!

— НИКАКОЙ Я НЕ ГОСПОДИН, — буркнул Мор. — А ТЕПЕРЬ БЕГИ ТУДА, КУДА, КАК СЧИТАЕШЬ, ДОЛЖНА ОТПРАВИТЬСЯ.

— Я стану наложницей при небесном дворе царя Зитесфута, который будет вечно обитать среди звезд, — твердо произнесла девушка.

— Ты вовсе не обязана ею становиться, — встряла Изабель.

Девушка повернулась к ней. Её глаза широко раскрылись.

— О, но я должна. Меня обучали этому, — пояснила она, при этом словно тая. — До сих пор мне удалось подняться только до служанки.

Она исчезла. Изабель с мрачным неодобрением воззрилась на место, которое та только что занимала.

— Так! — наконец выговорила она. — Ты обратил внимание, как она одета?

— ПОЙДЁМ ОТСЮДА.

— Враки это все про царя Кто-он-там-озиса, обитающего среди звезд, — бурчала она себе под нос, пока они выбирались из забитого вещами помещения. — Нет там ничего, кроме пустого пространства.

— ЭТО ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ. В СОБСТВЕННОМ СОЗНАНИИ ОН БУДЕТ ОБИТАТЬ СРЕДИ ЗВЕЗД.

— В окружении рабов?

— ЕСЛИ ОНИ СЧИТАЮТ СЕБЯ ТАКОВЫМИ.

— Но это несправедливо.

— СПРАВЕДЛИВОСТИ НЕТ, — резко парировал Мор. — ЕСТЬ ТОЛЬКО МЫ.

— Но я думала, ты хочешь спасти принцессу!

— У МЕНЯ НЕТ ВЫБОРА. ВЫБОРА ВООБЩЕ НЕТ.

Он двинулся по направлению к ожидающей его Бинки. Бросившись вперед, Изабель схватила его за руку. Он мягко высвободился.

— МОЕ УЧЕНИЧЕСТВО ЗАКОНЧИЛОСЬ.

— Это все в твоем собственном сознании! — закричала Изабель. — Ты тот, кем себя считаешь!

Её голос внезапно пресекся. Песок вокруг ног Мора начал вздыматься маленькими струйками и завиваться злыми воронками.

Воздух затрещал и стал маслянистым. Мор выглядел смущенным.

— КТО-ТО ОСУЩЕСТВЛЯЕТ ОБРЯД АШКЭНТЕ…

Неведомая сила ударила с неба словно молотом и вырыла в песке кратер. Затем раздался низкий жужжащий звук. Запахло плавящимся оловом.

Мор оглянулся на бурю взбесившегося песка. Он поворачивался словно во сне, один в неподвижном центре водоворота. В крутящемся облаке полыхнула молния. Где-то в глубине своего сознания он силился освободиться, но что-то ухватило его мертвой хваткой, и теперь в нем осталось не больше сил, чем в стрелке компаса, всегда показывающей на Пуп.

Наконец он нашел что искал. В октариновом свете вырисовывался вход в короткий туннель. На другом конце мелькали фигуры, делающие ему знаки.

— Я ИДУ, — изрек он.

Неожиданный вскрик у него за спиной заставил его повернуться. Семьдесят килограммов юной женственности ударили ему прямо в грудь, оторвав от земли.

Когда Мор приземлился, на нем, обхватив его коленями, сидела Изабель. Она крепко сжимала его руки в своих.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — знакомыми свинцовыми интонациями проговорил он. — МЕНЯ ПРИЗВАЛИ.

— Не тебя, идиот!

Она заглянула в синие беззрачковые водоемы его глаз. Это было все равно что заглянуть в несущийся навстречу туннель.

Выгнув спину, Мор исторг ругательство столь древнее и исполненное такой злобы, что в сильном магическом поле Диска оно обрело физическую форму, взмахнуло кожистыми крыльями и незаметно улетело прочь. Вокруг на песчаных дюнах бушевала небольшая буря.

Его глаза опять втянули в себя её взгляд. Она посмотрела в сторону ровно за секунду до того, как упасть камнем в сделанный из синего света колодец.

— Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ, — голос Мора мог буравить дырки в скалах.

— Отец пробовал разговаривать со мной таким тоном, — спокойно ответствовала она. — Когда хотел, чтобы я убралась у себя в спальне. У него тоже ничего не получалось.

Мор издал ещё одно ругательство. Оно появилось из воздуха, хлопая крыльями, и предприняло попытку зарыться в песок.

— ЭТА БОЛЬ…

— Все это только у тебя в голове, — сказала Изабель, всем телом сопротивляясь той силе, которая хотела затянуть их в мерцающий вход. — Ты не Смерть. Ты всего-навсего Мор. Ты тот, кем себя считаешь.

В центре затуманенных синих глаз образовались и со скоростью света начали расти две крошечные коричневые точки.

Буря вокруг взвыла ещё раз и затихла. Мор пронзительно закричал.

Обряд АшкЭнте, попросту говоря, призывает и связывает Смерть. Изучающие оккультные науки скажут вам, что для его проведения достаточно немудреного заклинания, трех кусочков дерева и четырех унций мышиной крови. Но ни одному достойному остроконечной шляпы волшебнику и в голову не придет ограничиться чем-то столь мало внушительным; в глубине души он знает, что если заклинание не сопровождается зажиганием желтых свечей и курением большого количества редкостных фимиамов, если во время Обряда на полу не рисуются круги мелками восьми различных цветов, а в районе священнодействия не бурлят варевом парочка-троечка зловещего вида котлов, то о таком заклинании просто не стоит задумываться.

Восемь волшебников, каждый на своем боевом посту на одной из восьми вершин огромной церемониальной октограммы, раскачивались и монотонно распевали, раскинув руки и касаясь кончиками пальцев магов по обеим сторонам от себя.

Но что-то не клеилось. Правда, в самом центре живой октограммы образовался сгусток тумана, но он извивался и крутился вокруг своей оси, отказываясь фокусироваться.

— Ещё энергии! — воззвал Альберт. — Подбавьте ещё энергии!

На какое-то мгновение в дыму появилась фигура, одетая в черное и сжимающая в руке посверкивающий меч. Альберт выругался, вглядевшись в бледное лицо под капюшоном: оно было недостаточно бледно.

— Нет! — возопил Альберт, ныряя внутрь октограммы и ощупывая цепкими руками мерцающую фигуру. — Только не ты, не ты…

А в это самое время в далеком-далеком Цорте Изабель забыла, что она дама, сжала кулак, разъяренно прищурилась и врезала Мору в челюсть. Мир вокруг неё взорвался…

А на кухне «Реберного Дома Харги», брызгая шипящим маслом и распугивая котов, с оглушительным грохотом полетела на пол раскаленная сковородка…

В огромном зале Незримого Университета произошло все сразу[10].

Колоссальная сила, прикладываемая волшебниками к царству теней, внезапно нашла нужную точку и сконцентрировалась на ней. Подобный застрявшей в горлышке и не желающей выниматься пробке, похожий на сгусток яростного кетчупа, выскочивший из перевернутой бутылки вечности, в центре октограммы приземлился Смерть и выругался.

Лишь на долю секунды Альберт опоздал осознать, что находится внутри заколдованного кольца. Он сделал было движение к краю, но пальцы скелета ухватили его за край мантии…

Волшебники, то есть те из них, которые удержались на ногах и не потеряли сознание, с удивлением заметили, что Смерть в фартуке и держит в руках котенка.

— Зачем тебе понадобилось ВСЕ ИСПОРТИТЬ?

— Все испортить? А ты видел, что натворил мальчишка? — огрызнулся Альберт, ещё пытаясь дотянуться до периметра кольца.

Смерть вздернул череп и принюхался.

Звук прорезался сквозь все остальные звуки в зале и заставил их утихнуть.

Это был звук того рода, который раздается в сумрачных закоулках снов и от которого вы просыпаетесь в холодном поту, охваченные смертным страхом. Это было гнусавое сопение, слышимое из-под двери, за которой скрываются неописуемые ужасы. Оно походило на сопение ежа, но в таком случае этот еж в буквальном смысле срезает углы домов и расплющивает в лепешку грузовики. Это был звук, который вам не захотелось бы услышать дважды; вам и однажды не захотелось бы его услышать.

Смерть медленно выпрямился.

— ТАК ОН ПРЕЗЛЫМ ЗАПЛАТИЛ ЗА ПРЕДОБРЕЙШЕЕ? УКРАСТЬ МОЮ ДОЧЬ, ОСКОРБИТЬ СЛУГ И РАДИ ЛИЧНОГО КАПРИЗА ПОСТАВИТЬ ПОД УГРОЗУ ЦЕЛОСТНОСТЬ ТКАНИ САМОЙ РЕАЛЬНОСТИ? О, БЕЗРАССУДНЫЙ, ДОВЕРЧИВЫЙ ДУРАК, Я БЫЛ БЕЗРАССУДНЫМ СЛИШКОМ ДОЛГО!

— Хозяин, будь добр, отпусти мою мантию… — начал Альберт. И уловил в собственном голосе молящие нотки, которых там раньше не было.

Смерть пропустил мимо ушей его жалостный призыв. Он щелкнул пальцами. В воздухе точно щелкнули кастаньеты, и завязанный вокруг его талии фартук занялся множеством свирепых язычков пламени, которые тут же съели его. Котенка, однако, Смерть бережно поставил на пол и мягко оттолкнул ногой.

— РАЗВЕ Я НЕ ОТКРЫЛ ПЕРЕД НИМ ВЕЛИЧАЙШУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ?

— В точности так, хозяин, и теперь, когда ты узрел все в истинном свете…

— РАЗВЕ НЕ ДАЛ ЕМУ НАВЫКИ? УМЕНИЯ? ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ КАРЬЕРЫ? ПЕРСПЕКТИВЫ? РАБОТУ, КОТОРОЙ НЕ ЛИШИШЬСЯ НИКОГДА?

— Правда ваша, вот если бы ещё ты отпустил меня…

Перемена в голосе Альберта стала разительной. Трубные аккорды приказов уступили место умоляющим пикколо. Фактически он говорил с неприкрытым ужасом. Но тут ему удалось поймать взгляд Ринсвинда и прошипеть:

— Мой посох! Кинь мне мой посох! Пока он внутри круга, он уязвим! Дай мне мой посох, и я вырвусь!

— Чего-чего? — не понял Ринсвинд.

— О, МОЯ ОШИБКА, ЧТО Я УСТУПИЛ ТОЙ СЛАБОСТИ, КОТОРУЮ ЗА НЕИМЕНИЕМ ЛУЧШЕГО СЛОВА НАЗОВУ ПЛОТЬЮ!

— Мой посох, идиот, мой посох! — скороговоркой выпалил Альберт.

— Извини, не расслышал?

— БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ, МОЙ ВЕРНЫЙ СЛУГА, ЗА ТО, ЧТО ПРИВЕЛ МЕНЯ В ЧУВСТВО, — с мрачной торжественностью заключил Смерть. — НЕ БУДЕМ ЖЕ ТЕРЯТЬ ВРЕМЯ.

— Мой пос!..

Раздался взрыв. Воздух рванулся внутрь круга. На какое-то мгновение огоньки свечей вытянулись, образовав линии, и угасли.

Прошло какое-то время.

Затем голос казначея откуда-то с поверхности пола произнес:

— Это было очень нелюбезно с твоей стороны, Ринсвинд, потерять его посох. Напомни мне на днях, чтобы я сурово наказал тебя. У кого-нибудь есть свет?

— Я понятия не имею, что с ним произошло! Я просто прислонил его к колонне, и вот теперь его…

— У-ук.

— Ох, — только и смог выдавить Ринсвинд.

— Дополнительная порция бананов этому человекообразному, — спокойным, ровным голосом произнес казначей.

Кто-то чиркнул спичкой и ухитрился зажечь свечу. Волшебники принялись собирать себя с пола.

— Ну что ж, пусть это послужит уроком всем нам, — хмыкнул казначей, отряхивая с мантии пыль и застывшие капли воска.

Он поднял взгляд, ожидая увидеть статую Альберто Малиха вернувшейся на пьедестал.

— Очевидно, даже у статуй есть чувства, — сказал он. — Я лично вспоминаю, когда я учился здесь первый год, то вырезал свое имя у него на… в общем, не важно. Смысл в том, что я предлагаю незамедлительно заменить статую.

Предложение приветствовала мертвая тишина.

— Скажем, точной копией, но отлитой в золоте. Должным образом украшенную драгоценностями, как подобает нашему великому основателю, — бодро продолжил он. — А чтобы полностью исключить возможность её осквернения кем-либо из студентов, предлагаю возвести её в самом глубоком подвале. И затем запереть подвал.

Несколько волшебников воспрянули духом.

— И выбросить ключ? — уточнил Ринсвинд.

— И заварить дверь, — поправил казначей.

Ему только что пришел на память «Залатанный Барабан». Он некоторое время думал и вспомнил также о здоровом режиме.

— А дверной проем заложить кирпичной кладкой, — заключил он.

Разразился взрыв аплодисментов.

— И послать подальше каменщика! — вырвалось у Ринсвинда. Ему показалось, что он уловил, что здесь происходит.

— Ни к чему так увлекаться, — сердито нахмурился казначей.

Тишина. Песчаная дюна, размером чуть больше обычной, вздыбливается, идёт буграми. Несколько неловких тычков — и дюна обрушивается, являя Бинки, выдувающую песок из ноздрей и трясущую гривой.

Мор открыл глаза.

Должно быть специальное слово для краткого промежутка сразу после пробуждения, когда сознание заполняет теплое розовое ничто. Вы лежите совершенно без мыслей, за исключением растущего подозрения, что на вас неотвратимо, как набитый мокрым песком чулок в ночном переулке, надвигаются воспоминания, без которых вы предпочли бы обойтись. И единственным утешительным элементом вашего ужасного будущего является то, что будущее будет весьма непродолжительным.

Мор уселся и положил руки на макушку, чтобы перестать развинчиваться.

Песок у него за спиной вздыбился горкой — это приняла сидячее положение Изабель. Волосы у неё были полны песка, а лицо перепачкано пирамидной пылью. Часть волос завивалась на кончиках. Она апатично посмотрела на Мора.

— Ты ударила меня, — заявил он, осторожно ощупывая челюсть.

— Да.

— О!

Он поднял глаза на небо, как будто ожидая оттуда подсказок. Необходимо где-то быть — и поскорее, вспомнил он. Затем он припомнил кое-что ещё.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— О, не за что.

С усилием поднявшись на ноги, Изабель попыталась вытряхнуть из волос песок и паутину.

— Так что, мы будем спасать эту твою принцессу? — неуверенно спросила она.

Внутренняя реальность Мора вошла наконец в резонанс с ним самим. Он вскочил на ноги, издал сдавленный вопль, увидел перед глазами звезды взрывающегося синего фейерверка и рухнул обратно. Изабель подхватила его и рывком поставила на ноги.

— Пошли к реке, — предложила она. — Думаю, напиться нам не помешает.

— Что со мной случилось?

Она пожала плечами — насколько это было возможно, учитывая, что она держала на себе его вес.

— Кто-то произвел Обряд АшкЭнте. Отец ненавидит его, говорит, что его неизменно призывают в самый неподходящий момент… Эта… часть тебя, которая была Смертью, откликнулась на зов и ушла, а ты остался здесь. Я так себе это представляю. По крайней мере, к тебе вернулся твой голос.

— А который сейчас час?

— Когда, ты сказал, жрецы закрывают пирамиду?

Сощурив слезящиеся глаза, Мор присмотрелся к королевской усыпальнице. Даже отсюда были видны озаренные светом факелов пальцы — они что-то делали с дверью. Вскоре, как гласит легенда, стражники оживут и начнут свое нескончаемое патрулирование.

Он знал, что это правда. Он вспомнил, как его сознание было холодно точно лед и безгранично, будто ночное небо. Вспомнил, как его против воли вызвали к существованию. Это случилось в тот самый момент, когда появилось первое живое существо. Уже тогда он с уверенностью знал, что ему предстоит пережить эту жизнь, присутствовать в ней до тех пор, пока последнее живое существо не перейдет в мир иной. И тогда он положит перевернутые стулья на столы и выключит свет.

Он вспомнил это одиночество.

— Не оставляй меня, — с жаром попросил он.

— Я здесь, — ответила она. — Я буду с тобой столько, сколько понадобится.

— Сейчас полночь, — без всякого выражения пробормотал он.

Обессиленно опустившись на прибрежный песок Цорта, он окунул больную голову в воду. Неподалеку раздался звук — такой издает вода в ванне, когда затычку выдергивают и воду начинает затягивать в отверстие. Это Бинки тоже сделала глоток.

— Значит, мы опоздали?

— Да.

— Мне очень жаль. Я честно хотела помочь.

— Ничего.

— По крайней мере, ты сдержал обещание, которое дал Альберту.

— Да, — горько кивнул Мор. — По крайней мере, я сделал это.

Почти на всем расстоянии, которое отделяет один край Плоского мира от другого…

Должно же существовать специальное слово для микроскопической искорки надежды, которую вы опасаетесь лелеять, боясь спугнуть одним признанием факта её существования. Это все равно что смотреть на фотон. Можно лишь бочком-бочком подобраться к ней, смотря мимо неё, проходя мимо неё, и дождаться, пока она станет достаточно большой, чтобы смело взглянуть в лицо этому миру.

Подняв голову, он посмотрел в направлении закатного горизонта. Он пытался вызвать в памяти образ большой модели Плоского мира в кабинете Смерти и при этом не дать Вселенной разгадать его тайные помыслы.

В подобные моменты кажется, что событийность настолько точно взвешена и сбалансирована, что достаточно просто подумать слишком громко — и все будет испорчено.

Он сориентировался по тонким потокам, танцующим на фоне звезд центрального сияния. Охваченный догадкой-озарением, он подумал, что Сто Лат находится… вон там…

— Полночь, — вслух сказал он.

— Теперь уже прошедшая полночь, — отозвалась Изабель.

Мор поднялся, стараясь не позволить лучам восторга прорваться наружу и выдать его, и схватил Бинки за уздечку.

— Поехали, — махнул рукой он. — У нас не так много времени.

— Ты о чем?

Мор поднял её и усадил у себя за спиной. Идея была неплоха, но практически она воплотилась в том, что его едва не выдернуло из седла. Мягко оттолкнув Мора, Изабель забралась сама. Ощущая лихорадочное возбуждение Мора, Бинки нервно переступала ногами, бросалась из стороны в сторону, хрипела и рыла копытом песок.

— Я спросила, о чем ты говоришь?

Мор развернул лошадь в направлении отдаленного закатного сияния.

— О скорости ночи, — пояснил он.

Просунув голову между зубцами дворцовой башни, Кувыркс выглянул наружу и застонал. До стены оставалось не больше улицы, она была ясно видна в октариновом свете, и ему не приходилось напрягать воображение, чтобы услышать шипение. Мерзкий звук, такой издает зубец пилы, если его задеть пальцем. Он складывался из случайных ударов о барьер частиц вероятности, которые при столкновении отдают свою энергию в виде шума. Прокладывая себе дорогу и медленно, но неотвратимо двигаясь по улице, отливающая перламутром стена поглощала знамена, факелы и восторженные толпы, оставляя позади лишь темные улицы. «Где-то там, на этих улицах, — подумал Кувыркс, — я крепко сплю в своей постели, и ничего этого не случалось. Везучий я».

Он нырнул, бросился вниз по лестнице, выскочил в выложенный булыжником внутренний двор и со всех ног кинулся в главный зал. Края длинной мантии хлопали его по лодыжкам. Проскользнув через маленькую дверцу, проделанную в нижней части огромной входной двери, он отдал приказание стражникам запереть её. Затем опять подхватил полы своего балахона и затопал по боковому проходу, избегая попадаться на глаза гостям.

Зал озарялся тысячами свечей. Его заполняла знать равнины Сто, практически все придворные были слегка неуверенны — а что, собственно, привело их сюда? И разумеется, в зале был слон.

Именно этот самый слон убедил Кувыркса, что поезд его сознания окончательно сошел с рельсов здравого рассудка. Однако всего несколько часов назад задумка казалась весьма удачной. Именно тогда раздражение Кувыркса по поводу слабого зрения первосвященника перешло в припоминание факта, что на лесопилке на окраине города имеется вышеупомянутое животное, где его используют в качестве тягловой силы для перевозки грузов. Слон был престарелым, страдал артритом и непредсказуемым темпераментом. Зато он обладал одним важным преимуществом, делавшим его идеальным объектом ритуального жертвоприношения. Не заметить слона крайне сложно.

Полдюжины стражников осторожно пытались удержать животное, в чьем медленно работающем мозгу забрезжило осознание, что ему следовало бы сейчас находиться в привычном стойле, перед большим стогом сена и огромной поилкой, и что сейчас самое время подремать, увидеть во сне раскаленную, цвета детского поноса почву родных клатчских равнин. Животное начинало беспокоиться.

Вскоре выяснилось, что дополнительной причиной возрастающей дёрганости животного является тот факт, что в ходе предцеремониальной суматохи его хобот нашел кубок с галлоном крепкого вина и слон здорово приложился к спиртному. Странные, порожденные горячечным воображением образы вспучивались перед прикрытыми морщинистыми веками глазками и подталкивали к действию. Слону чудились то выдернутые с корнем баобабы, то борьба с другим слоном за обладание особью женского пола. А в следующий момент он видел славную пробежку по населенной аборигенами деревушке и самих аборигенов, в панике рассыпающихся в стороны. Все полузабытые удовольствия прежней жизни всколыхнулись в его мозгу. Короче, он допился почти до розовых людей.

К счастью, обо всем этом не знал Кувыркс, который как раз поймал взгляд помощника первосвященника — молодого человека самоуверенного вида, который оказался достаточно предусмотрительным, чтобы облачиться в длинный резиновый фартук и болотные сапоги, — и подал тому знак, что пора начинать церемонию.

Метнувшись в гардеробную, он не без труда натянул специальное церемониальное облачение, изобретенное для него дворцовой портнихой. Та порядком опустошила свою рабочую корзину, доставая оттуда обрывки тесьмы, блестки и золотую нить, чтобы в итоге произвести на свет наряд столь ослепительный по своей безвкусице, что даже сам аркканцлер Незримого Университета не постыдился бы надеть его. Кувыркс позволил себе полюбоваться на свое отражение в зеркале, после чего утрамбовал на голове остроконечную шляпу и бегом кинулся к двери, затормозив как раз вовремя, чтобы предстать перед взорами собравшихся идущим величавой поступью, как и подобает важной персоне.

Он дошел до первосвященника как раз в тот момент, когда Кели двинулась по центральному проходу, сопровождаемая по бокам служанками. Те суетились вокруг неё, точно буксиры вокруг океанского лайнера.

Невзирая на издержки наследственного платья, Кувыркс нашел, что принцесса выглядит прекрасно. Было в ней что-то такое, от чего у него…

Скрипнув зубами, он попытался сконцентрироваться на обеспечении безопасности церемонии. В различных удобных для наблюдения точках зала он расставил стражников — на тот случай, если герцог Сто Гелитский попытается в последнюю минуту внести какие-либо изменения в порядок наследования королевской власти. Кувыркс также напомнил себе о необходимости наблюдения за самим герцогом, который сидел в переднем ряду со странно спокойной улыбкой на лице. Взгляд герцога остановился на Кувырксе, и тот поспешно отвел глаза.

Первосвященник воздел руки, призывая к молчанию. Когда старик обратился лицом к Пупу и принялся надтреснуто взывать к богам, Кувыркс бочком двинулся к жрецу.

Кувыркс позволил себе вновь скользнуть взглядом по герцогу.

— Услышьте меня, м-м, о боги…

Смотрит ли Сто Гелитский наверх, в сумрак стропил, где колышутся, как призраки, знамена?

— …Услышь меня, о Слепой Ио Стоглавый; услышь меня, о Великий Оффлер, Меж Чьих Зубов Вьются Птицы; услышь меня, о Милосердный Рок; услышь меня, о Золотая, м-м, Участь; услышь меня, о Семирукий Сек; услышь меня, о Лесной Хоки; услышь меня, о…

С тупым ужасом Кувыркс осознал, что старый хрен вопреки всем инструкциям намерен перечислить всех. На Плоском мире имелось более девятисот известных богов, и богословы-исследователи ежегодно открывали новых. Это могло занять многие часы. Собрание уже начинало ерзать и беспокойно елозить ногами.

Кели стояла перед алтарем. Её лицо выражало ярость. Кувыркс пихнул первосвященника под ребра, что, однако, не возымело какого-либо видимого эффекта. Тогда он принялся подавать знаки молодому служке, яростно поднимая и кривя брови.

— Останови его! — прошипел он. — У нас нет времени!

— Боги будут недовольны…

— Не так недовольны, как я. Но они — там, а я — здесь.

Служка мгновение вглядывался в лицо Кувыркса, после чего решил, что с богами лучше объясниться позже. Похлопав первосвященника по плечу, он зашептал ему что-то на ухо.

— О Стейкхегель, Бог, м-м, Коровьих Хлевов На Отшибе; услышь меня, о… Да-да? Что такое?

«Шу-шу-шу-шу».

— Это, мой друг, серьезное нарушение. Ну хорошо, перейдем сразу к… м-м… Перечислению Родословной.

«Шу-шу-шу-шу».

Первосвященник, нахмурившись, воззрился на Кувыркса или, по крайней мере, на то место, где, как он считал, тот находился.

— Ох, ну ладно. Приготовь… м-м… фимиам и благовония для Исповедания Четырехкратной Тропы.

«Шу-шу-шу-шу».

Лицо первосвященника омрачилось.

— Я полагаю… м-м… о краткой молитве не может быть и речи? — ядовито произнес он.

— Если некоторые здесь не пошевелятся, — сдержанно заявила Кели, — то будут неприятности.

«Шу-шу-шу».

— Не знаю, — ответил первосвященник. — В таком случае стоит ли вообще затрудняться религиозной… м-м… церемонией. В общем, ведите сюда этого проклятого слона.

Служка, стрельнув в Кувыркса яростным взглядом, помахал стражникам. Пока они толкали вверенного их заботам слегка покачивающегося клиента, подгоняя его криками и заостренными палками, молодой жрец незаметно приблизился к Кувырксу и сунул ему в руку какой-то предмет.

Тот посмотрел. Предмет оказался водонепроницаемой шляпой.

— Это обязательно?

— Он очень набожный, — объяснил служка. — Нам могут понадобиться трубки для дыхания под водой.

Слон достиг алтаря. Животное заставили преклонить колени. Слон икнул.

— Ну, где он наконец? — рыкнул первосвященник. — Давайте же покончим с этим… м-м… фарсом!

Знакомое «шу-шу» донеслось со стороны служки. Первосвященник прислушался, мрачно кивнул, взял нож для жертвоприношений с белой ручкой и обеими руками вознес его над головой. Зал, затаив дыхание, наблюдал. Затем первосвященник снова опустил нож.

— Где прямо передо мной?

«Шу-шу…»

— Разумеется, я не нуждаюсь в твоей помощи, юноша! Я приносил в жертву мужчину и мальчика… м-м… женщин и животных. Я занимаюсь этим семьдесят лет, и, если когда-нибудь я не смогу удержать в руках… м-м… нож, можешь уложить меня в земляную постель!

И, широко размахнувшись, он опустил лезвие, которое по чистой случайности нанесло слону поверхностную рану на брюхе.

Бедное животное вышло из приятного задумчивого ступора и издало пронзительный рев. Служка в ужасе поднял голову, встретил взгляд пары крошечных, налитых кровью глазок, щурившихся на него с высоты разъяренного туловища, и одним прыжком очистил алтарь.

Слон был в ярости. Туманные путаные воспоминания затопили его больную голову: воспоминания о факелах и криках, о людях с сетями, клетками и копьями, о долгих, долгих годах, проведенных за тяганием тяжёлых стволов. Опустившись на камень алтаря, слон, к собственному удивлению, раскроил его надвое, клыками, точно рычагами, поднял обе части в воздух и затем, предприняв безуспешную попытку выдернуть с корнем каменную колонну и ощутив внезапную потребность в глотке свежего воздуха, ринулся прочь из зала, скрипя артритными суставами.

Не разбирая дороги, слон врезался в дверь. В крови животного пел зов стаи и искрился алкоголь. Он сорвал дверь с петель и, кренясь, понесся дальше, пересек внутренний двор, разнес в щепки внешние ворота, рыгнул, громоподобно протопал по спящему городу и все ещё набирал скорость, когда вдруг уловил в ночном бризе запах далекого темного континента — Клатча. Подняв хвост, он последовал на древний зов родины.

А в зале тем временем творилось черт знает что. Пыль, крики, сумятица. Кувыркс затолкал шляпу подальше и опустился на четвереньки.

— Спасибо огромное, — произнесла Кели, которая лежала прямо под ним. — И зачем ты прыгнул на меня?

— Первым инстинктивным движением моей души было защитить вас, ваше величество.

— Да, к инстинкту это, возможно, имело отношение, но…

Она хотела было сказать, что даже слон весит меньше, но при виде большого, серьезного и довольно разгоряченного лица волшебника передумала.

— Мы обсудим это позже, — сказала она, садясь и отряхиваясь от пыли. — Итак, полагаю, мы обойдемся без жертвоприношений. Я пока ещё не ваше величество, только ваше высочество, так что если кто-нибудь принесёт корону…

Сзади раздался щелчок взводимой тетивы.

— Эй, волшебник, а ну-ка, держи руки на виду, — процедил герцог.

Кувыркс медленно встал и повернулся. За спиной у герцога стояли полдюжины больших серьезных мужчин, мужчин того типа, чья основная жизненная функция — маячить за спиной кого-нибудь вроде герцога. У них была дюжина больших серьезных арбалетов, чье главное предназначение — выглядеть так, как будто они вот-вот выстрелят.

Принцесса вскочила на ноги и метнулась было к своему дяде, но Кувыркс схватил её и остановил.

— Нет, — тихо промолвил он. — Герцог ведь не станет бросать людей в клетку, а потом ждать, что случится раньше: мыши перегрызут путы или темницу затопит. Нет, он просто убьет — прямо сейчас и не сходя с места.

Герцог раскланялся.

— Воистину можно сказать, что это слова богов, — согласился он. — Что ж, принцесса трагически погибла под ногами сорвавшегося с цепи слона. Народ огорчится. Я лично издам указ о неделе траура.

— Ты не сможешь, все гости видели! — начала было принцесса, пребывающая на грани слез.

Кувыркс покачал головой. Он заметил, что через толпу растерянных гостей прокладывают дорогу стражники.

— Они не видели, — сказал он. — Ты будешь удивлена, сколького они не видели. Особенно когда узнали, что трагической гибелью под ногами сорвавшегося с цепи слона можно заразиться. Смерть может настигнуть тебя даже в собственной постели.

Герцог любезно рассмеялся.

— А ты и вправду довольно умен для волшебника, — фыркнул он. — Итак, я предлагаю изгнание…

— Тебе не выйти сухим из воды, — оборвал его Кувыркс. И, немного подумав, добавил: — Хотя ты-то, может, и выйдешь, но ещё пожалеешь об этом на своем смертном одре и захочешь тогда…

Он внезапно умолк. Челюсть у него отвисла. Следуя направлению его взгляда, герцог обернулся.

— Что, волшебник, ты там увидел?

— Тебе не выйти сухим из воды! — истерически воскликнул Кувыркс. — Тебя здесь вообще не будет. Сейчас все станет так, словно этой коронации никогда не было, понятно?

— Следите за его руками, — приказал герцог. — Если он хоть пальцами шевельнет, отстрелите их.

Он ещё раз озадаченно оглянулся. Волшебник, похоже, не притворялся. Говорят, волшебники видят вещи, которых на самом деле нет…

— Даже если ты убьешь меня, это тоже ничего не изменит, — захлебывался Кувыркс, — потому что завтра я проснусь в своей собственной постели. Он уже прошел сквозь стену!

Ночь катилась по Диску от краев к центру. Разумеется, она присутствовала всегда, была на своем посту, скрываясь, как в засаде, в тенях, норах и подвалах. Но, по мере того как медленный дневной свет перемещался вслед за солнцем, лужицы и озерца тьмы расширялись, встречались и сливались.

Причина такой неторопливости света в Плоском мире объясняется воздействием на солнечные лучи колоссального магического поля. Свет Плоского мира не таков, как везде. Он немного более взрослый и солидный, он стреляный воробей и не видит необходимости кидаться куда-то сломя голову. Он знает: как быстро ни мчись, темнота все равно придет к финишу первой. Так что он и не напрягается.

Полночь скользила по ландшафту подобно бархатной летучей мыши. И, обгоняя полночь, крошечной искоркой на фоне темного мира Диска галопом неслась Бинки. За копытами тянулись языки ревущего пламени. Мускулы перекатывались под лоснящейся кожей, как змеи в масле.

Они летели в молчании. Изабель обеими руками обнимала Мора за пояс. Сейчас, отняв одну руку, она вглядывалась в ореол пляшущих искорок вокруг своих пальцев. Искорки были восьми цветов радуги. Потрескивающие ленты света отлетали от её руки и заставляли вспыхивать кончики волос. Мор забрал немного вниз, оставив кипящий облачный след, который потом растянулся на многие мили.

— Видно, у меня уже совсем крыша едет, — пробормотал он.

— Почему?

— Только что внизу я видел слона. Ух ты! Смотри, там, впереди, Сто Лат.

Изабель через плечо Мора вгляделась в отдаленное сияние света.

— Сколько нам ещё осталось? — обеспокоенно спросила она.

— Не знаю. Наверное, несколько минут.

— Мор, я не спрашивала тебя раньше…

— Да?

— А что ты собираешься предпринять, когда мы попадем туда?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Я вроде как надеялся, что к тому времени события сами подскажут.

— И как, подсказали?

— Нет. Но и время ещё не пришло. Может быть, чем-то поможет заклинание Альберта. И я…

Купол Реальности опустился на дворец подобно расползающейся медузе. Голос Мора, затихнув, перешел в полное ужаса молчание.

— Ну что ж, время почти настало. Что мы собираемся делать? — поинтересовалась Изабель.

— Держаться покрепче!

Бинки спланировала над остатками наружных ворот двора, оставляя за собой облако искр, проскользила над булыжником и одним скачком преодолела разнесенный в щепки дверной проем, ведущий в зал. Впереди грозно замаячил отливающий перламутром барьер — и ледяным душем прошел сквозь них.

Словно через искажающее стекло Мор увидел Кели, Кувыркса и группу здоровяков, отчаянно бросающихся на пол. Он узнал герцога и извлек из ножен меч. Как только лошадь замедлила скорость и остановилась, он соскочил с седла.

— Не смей даже дотрагиваться до неё! — пронзительно закричал он. — Я отрублю тебе голову!

— Весьма впечатляюще, — хмыкнул герцог, обнажая свой меч. — И кроме того, очень глупо. Я…

Он осекся. Его глаза бессмысленно заскользили по поверхностям предметов. Он опрокинулся навзничь. Кувыркс поставил на пол большой серебряный подсвечник, который держал в руках, и смущенно улыбнулся Мору.

Мор повернулся к стражникам, синее пламя меча Смерти рассекло воздух с гудением реактивного двигателя.

— Кто-нибудь ещё желает? — оскалился он. Они попятились, затем повернулись и со всех ног бросились наутек. Проходя сквозь барьер, они исчезли. В настоящей Реальности зал был пуст и темен.

Лишь они четверо остались под быстро уменьшающейся полусферой.

Мор бочком приблизился к Кувырксу.

— Есть предложения? — спросил он. — Где-то тут у меня завалялось заклинание…

— Выбрось из головы. Если здесь и сейчас я попробую применить хоть какую-нибудь магию, она снесёт нам головы. Эта Реальность слишком мала, чтобы выдержать её.

Мор обессиленно привалился к останкам алтаря. Внезапно он почувствовал себя опустошенным, высосанным до дна. Какое-то мгновение он пассивно наблюдал, как шипящая стена приближается, подобная неторопливой вертикальной волне. Скорее всего, он переживет это — так же как и Изабель. Кувыркс не переживет, но какой-то Кувыркс в итоге останется. Только Кели…

— Так я буду коронована или нет? — ледяным тоном изрекла она. — Я должна умереть королевой! Это ужасно — быть и мертвой, и обыкновенной!

Мор посмотрел на неё. Перед глазами у него плыло, он пытался припомнить, о чем вообще она тут толкует. Изабель порыскала в обломках за алтарем и вынырнула с довольно побитым золотым венцом, усаженным маленькими бриллиантами.

— Это она? — показала она.

— Да, это корона, — Кели чуть не рыдала. — Но здесь нет ни жреца, ничего.

Мор глубоко вздохнул:

— Кувыркс, если это наша собственная Реальность, то мы можем перекраивать её по своему вкусу?

— Что у тебя на уме?

— Сейчас ты жрец. Назови своего бога.

Кувыркс сделал реверанс и принял из рук Изабель корону.

— Вы все насмехаетесь надо мной! — вскрикнула Кели.

— Прости, — устало ответил Мор. — День был довольно долгим.

— Надеюсь, у меня все получится правильно, — торжественно промолвил Кувыркс. — До сих пор мне ни разу не приходилось короновать.

— А мне ни разу не приходилось короноваться!

— Хорошо, — голос Кувыркса звучал успокоительно. — Будем учиться вместе.

Он забормотал впечатляюще звучащие слова на странном языке. Сказать по правде, это было простое заклинание для избавления одежды от блох, но он подумал, а какая, собственно, разница. И потом сказал себе: «Черт возьми, в этой Реальности я самый могущественный из всех когда-либо живших волшебников, будет что порассказать вну… — Он скрипнул зубами. — Бьюсь об заклад, кое-какие правила в этой Реальности изменятся».

Изабель села рядом с Мором. Её рука скользнула ему в пальцы.

— Ну? — тихо спросила она. — Время уже пришло. События подсказали тебе что-нибудь?

— Нет.

Барьер преодолел половину зала. Он слегка замедлил ход, безжалостно вбуравливаясь в самозваную Реальность.

В ухо Мору подуло чем-то влажным и теплым. Протянув руку, он коснулся морды Бинки.

— Милая старая лошадка… — произнес он. — А у меня, как назло, кончился весь сахар. Тебе придется самой искать дорогу обратно…

Не закончив похлопывание, его рука замерла.

— Мы все можем отправиться домой! — воскликнул он.

— Вряд ли отец придет от этого в восторг, — заявила Изабель, но Мор пропустил её замечание мимо ушей.

— Кувыркс!

— Да?

— Мы отправляемся. Ты едешь с нами? Когда барьер сомкнется, ты по-прежнему будешь существовать.

— Часть меня, — уточнил волшебник.

— Именно это я и имел в виду, — ответил Мор, одним махом взлетая на спину Бинки.

— Но, говоря от лица той части, которая не будет существовать, я бы хотел присоединиться к вам, — поторопился сказать Кувыркс.

— Я намерена остаться здесь и умереть в собственном королевстве, — раздался голос Кели.

— Что ты намерена, не играет никакой роли, — перебил Мор. — Я мчался через весь Диск, чтобы спасти тебя, и тебе предстоит быть спасенной.

— Но я королева! — воскликнула Кели.

В её глазах набухала неуверенность. Она повернулась на сто восемьдесят градусов, к Кувырксу. Тот виновато опустил подсвечник.

— Я слышала, как ты произносил слова! Я ведь королева, не так ли?

— О да! — мгновенно сориентировался Кувыркс, а затем, поскольку слово волшебника должно быть тверже литого железа, виртуозно добавил: — И совершенно свободна от насекомых-паразитов.

— Кувыркс! — рявкнул Мор. Волшебник кивнул, обхватил Кели за талию и собственноручно закинул её на спину Бинки. Сражаясь с собственным балахоном, он вскарабкался за спину Мору, протянул руку, мощным рывком поднял Изабель и усадил её за собой. Лошадь сделала несколько протестующих па, недовольная перегрузкой, но Мор твердой рукой направил её в сломанную дверь.

Пока они скакали по залу, по двору, барьер неотступно следовал за ними. До перламутрового тумана оставалось не больше нескольких ярдов, и он зримо, дюйм за дюймом, сжимал вокруг них свою хватку.

— Извините, — обратился Кувыркс к Изабель, приподнимая шляпу. — Огниус Кувыркс, Волшебник Первой Степени (Незримый Университет), бывший Королевский Узнаватель, в ближайшем будущем, не исключено, подлежащий казни через обезглавливание. Вы случайно не в курсе, куда мы направляемся?

— Во владения моего отца! — прокричала Изабель, перекрывая ветер, поднятый движением.

— Я когда-нибудь встречался с ним?

— Не думаю. Иначе запомнил бы.

Копыта Бинки царапнули по верху дворцовой стены. Затем, напрягая мускулы, она стала подниматься все выше и выше. Придерживая руками шляпу, Кувыркс опять наклонился назад.

— Кто этот господин, о котором мы говорим? — прокричал он.

— Смерть, — коротко ответила Изабель.

— Нет…

— Да.

— О! — Некоторое время Кувыркс взирал на ставшие игрушечными крыши домов, затем криво улыбнулся. — Может быть, мне проще слезть прямо сейчас?

— Он вполне хороший, если познакомиться с ним поближе, — нахмурилась Изабель, моментально занимая оборонительную позицию.

— В самом деле? Значит, у нас есть надежда?

— Держитесь! — предупредил Мор. — Сейчас мы, должно быть, пройдем сквозь…

Дыра, полная непроницаемой черноты, ринулась с неба и поглотила их.

Барьер, словно сомневаясь сам в себе, подпрыгнул. Он был пуст, как карман нищего, но продолжал сжиматься.

Входная дверь отворилась. Изабель высунула голову наружу.

— В доме никого, — сообщила она. — Вам лучше зайти.

Остальные гуськом проследовали в прихожую. Кувыркс добросовестно вытер ноги.

— Дом немного маловат, — критически заметила Кели.

— Внутри он гораздо больше, — ответил Мор и обратился к Изабель: — А ты везде посмотрела?

— Я даже Альберта не смогла найти, — пожала плечами она. — На моей памяти он ни разу не отлучался.

Она кашлянула, вспомнив о своих обязанностях хозяйки.

— Не желаете чего-нибудь выпить? — спросила она.

Кели её проигнорировала.

— Я ожидала увидеть по крайней мере замок, — заявила она. — Большой и черный, с большими черными башнями. А не подставку для зонтиков.

— Зато на подставке стоит коса, — указал Кувыркс.

— Давайте пойдем в кабинет и сядем. Я уверена, тогда мы все почувствуем себя лучше, — поторопилась сказать Изабель и толкнула обитую черным сукном дверь.

Кувыркс и Кели, пререкаясь, шагнули через порог. Изабель взяла Мора за руку.

— Что мы будем делать теперь? — пробормотала она. — Отец, обнаружив их здесь, очень рассердится.

— Я что-нибудь придумаю, — попытался успокоить её Мор. — Перепишу биографии или что-нибудь в этом духе. — Он слабо улыбнулся. — Не тревожься. Я придумаю что-нибудь.

Дверь у него за спиной оглушительно хлопнула. Мор обернулся. И увидел ухмыляющееся лицо Альберта.

Большое кожаное кресло у стола медленно повернулось. Положив подбородок на сложенные домиком костяные пальцы, на Мора смотрел Смерть. Удостоверившись, что полное ужаса внимание безраздельно отдано ему, Смерть проговорил:

— СОВЕТУЮ НАЧАТЬ ПРИДУМЫВАТЬ ПРЯМО СЕЙЧАС.

Он встал, в комнате потемнело, и от этого он показался ещё выше ростом.

— НЕ ТРАТЬ ВРЕМЯ НА ИЗВИНЕНИЯ, — добавил он.

Кели спрятала голову на хлипкой груди Кувыркса.

— Я ВЕРНУЛСЯ. И Я РАССЕРЖЕН.

— Хозяин, я… — начал Мор.

— ЗАТКНИСЬ, — оборвал его Смерть. Своим известково-белым пальцем он подал знак Кели. Она повернулась и взглянула на него. Её тело не смело противиться.

Протянув руку, Смерть коснулся её подбородка. Рука Мора рванулась к мечу.

— ЭТО ТО САМОЕ ЛИЦО, КОТОРОЕ СПУСТИЛО НА ВОДУ ТЫСЯЧУ КОРАБЛЕЙ И СОЖГЛО ДОТЛА УПИРАЮЩИЕСЯ В САМОЕ НЕБО БАШНИ ПСЕВДОПОЛИСА? — полюбопытствовал Смерть.

Кели словно загипнотизированная смотрела на красные булавочные головки. Те словно с расстояния в много-много миль буравили её из глубины темных глазниц.

— Э-э, прошу прощения, — вклинился Кувыркс, уважительно прикладывая руку к шляпе.

— ДА? — на мгновение отвлекся Смерть.

— Это не то лицо, господин. Ты, наверное, думаешь о каком-то другом лице.

— КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?

— Кувыркс, господин. Я волшебник, господин.

— Я ВОЛШЕБНИК, ГОСПОДИН, — осклабился Смерть. — МОЛЧИ, ВОЛШЕБНИК.

— Господин, — Кувыркс сделал шаг назад.

Смерть повернулся к Изабель:

— ДОЧЬ, ОБЪЯСНИ СВОЕ ПОВЕДЕНИЕ. ПОЧЕМУ ТЫ ПОМОГАЛА ЭТОМУ ДУРАКУ?

Изабель нервно присела в реверансе.

— Я… люблю его, отец. Думаю, поэтому.

— Да? — ошеломленно переспросил Мор. — Ты ни разу не говорила!

— Как-то все не ко времени было, — ответила Изабель. — Отец, он не хотел…

— МОЛЧИ.

Взгляд Изабель упал.

— Да, отец.

Прошествовав вокруг стола, Смерть встал прямо напротив Мора. Долгое время он в упор смотрел на юношу.

Затем движением столь молниеносным, что создалось впечатление мазка в воздухе, он влепил Мору пощечину и сбил его с ног.

— Я ПРИГЛАШАЮ ТЕБЯ В СВОЙ ДОМ, — начал он, — ОБУЧАЮ ТЕБЯ, КОРМЛЮ ТЕБЯ, ОДЕВАЮ ТЕБЯ, ОТКРЫВАЮ ПЕРЕД ТОБОЙ ВОЗМОЖНОСТИ, О КОТОРЫХ ИНАЧЕ ТЫ НЕ МОГ БЫ И МЕЧТАТЬ. И ВОТ КАК ТЫ ОТПЛАТИЛ МНЕ ЗА ЭТО. ТЫ СОБЛАЗНЯЕШЬ И УВОДИШЬ ОТ МЕНЯ МОЮ ДОЧЬ, ПРЕНЕБРЕГАЕШЬ ДОЛГОМ, СОЗДАЕШЬ НА ТКАНИ РЕАЛЬНОСТИ РАЗРЫВЫ, НА ЗАЖИВЛЕНИЕ КОТОРЫХ УЙДУТ ВЕКА. НЕСВОЕВРЕМЕННЫМИ ДЕЙСТВИЯМИ ТЫ ПРИГОВОРИЛ СВОИХ ТОВАРИЩЕЙ К ЗАБВЕНИЮ. ВРЯД ЛИ БОГИ ТЕПЕРЬ УДОВЛЕТВОРЯТСЯ ЧЕМ-ТО МЕНЬШИМ. В ОБЩЕМ И ЦЕЛОМ, ЮНОША, НЕ СЛИШКОМ ХОРОШЕЕ НАЧАЛО КАРЬЕРЫ.

Держась за подбородок, Мор силился подняться на ноги. Подбородок горел от ледяного ожога, точно от прикосновения кометного льда.

— Мор, — поправил он.

— ОНО ЕЩЕ РАЗГОВАРИВАЕТ! ЧТО ОНО ГОВОРИТ?

— Ты мог бы отпустить их, — сказал Мор. — Они тут ни при чем, это я втянул их. Ты мог бы перестроить Реальность так, чтобы…

— С КАКОЙ СТАТИ МНЕ ЭТО ДЕЛАТЬ? ТЕПЕРЬ ОНИ ПРИНАДЛЕЖАТ МНЕ.

— Я буду бороться за них, — предупредил Мор.

— ОЧЕНЬ БЛАГОРОДНО. СМЕРТНЫЕ ТОЛЬКО И ДЕЛАЮТ, ЧТО СРАЖАЮТСЯ СО МНОЙ. ТЫ СВОБОДЕН.

Мор поднялся на ноги. Он вспомнил, каково это — быть Смертью. Он пропустил это чувство через сердце, пускай теперь оно выйдет на поверхность…

— НЕТ, — произнес он.

— АХ ТАК. ЗНАЧИТ, ТЫ ХОЧЕШЬ ПОБОРОТЬСЯ СО МНОЙ НА РАВНЫХ?

Мор сглотнул. По крайней мере, ситуация обрела ясность. Когда делаешь шаг с обрыва, жизнь моментально принимает очень четкое направление.

— Если это необходимо, я готов. И если победа останется за мной…

— ЕСЛИ ПОБЕДА ОСТАНЕТСЯ ЗА ТОБОЙ, ТЫ СМОЖЕШЬ ПОСТУПАТЬ КАК ТЕБЕ ЗАБЛАГОРАССУДИТСЯ, — пообещал Смерть. — ПОШЛИ.

Прошествовав мимо Мора, он вышел в коридор.

Остальные четверо смотрели на юношу.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — осведомился Кувыркс.

— Нет.

— Тебе не победить хозяина, — вставил Альберт. Он вздохнул. — Поверь моему слову.

— А что случится, если ты проиграешь? — осведомилась Кели.

— Я не проиграю, — ответил Мор. — В этом-то и беда.

— Отец хочет, чтобы он победил, — в голосе Изабель звучала горечь.

— Ты хочешь сказать, он позволит Мору победить? — не поверил Кувыркс.

— О нет, он не позволит Мору победить. Он просто хочет, чтобы тот победил.

Мор кивнул. Пока они шли, следуя за темной тенью Смерти, он размышлял о нескончаемом будущем, которое проведет, служа таинственной цели Создателя, живя вне времени. Он не мог винить Смерть за желание оставить эту работу. Смерть сказал, что кости и череп не обязательные атрибуты. Но, возможно, тогда должность потеряет свое значение. Покажется ли вечность долгой? Или с персональной точки зрения жизнь любой продолжительности воспринимается одинаково?

«Приветик, — произнес голос у него в голове. — Помнишь меня? Я — это ты. Ты сам втянул себя в это дело».

— Благодарю, — горько произнес Мор.

Остальные удивленно посмотрели на него.

«А ты ведь можешь пройти через это, — продолжал голос. — У тебя есть существенное преимущество. Ты был им, а он — он никогда не был тобой».

Смерть мрачным смерчем пронесся по коридору. Длинная комната встретила его огоньками свечей, послушно разгоревшимися в высокие языки пламени.

— АЛЬБЕРТ.

— Хозяин?

— ПРИНЕСИ ЧАСЫ.

— Да, хозяин.

Кувыркс схватил старика за руку.

— Ты же волшебник, — прошипел он. — Ты не обязан делать то, что он говорит!

— Сколько тебе лет, парень? — доброжелательно спросил Альберт.

— Двадцать.

— Когда ты достигнешь моего возраста, вопрос выбора предстанет перед тобой в несколько ином свете. — Он повернулся к Мору: — Ты уж извини…

Мор извлек меч. В ярком свете свечей его лезвие стало почти невидимым.

Смерть повернулся и встал прямо напротив него, тонкий силуэт на фоне громадного, как башня, стеллажа с часами. Он вытянул вперед руки. Сопровождаемая негромким раскатом грома, в них появилась коса.

Из глубин переходов с выстроившимися рядами песочных часов появился Альберт, неся в руках два жизнеизмерителя. Не произнося ни слова, он установил их на выступе колонны.

Первые часы своими размерами в несколько раз превышали обычные. Футляр — черный, тонкий и украшенный сложным орнаментом, главным мотивом которого были череп и кости.

Но не это было самое неприятное.

Мор внутренне застонал. Он не увидел внутри ни песчинки.

Стоящие рядом часы меньшего размера были довольно просты и никакими узорами не украшены. Мор протянул руку.

— Можно? — спросил он.

— ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА.

На верхней колбе было выгравировано имя: «Мор». Он подержал часы против света, без особого удивления отметив, что песка вверху почти не осталось. Приложил часы к уху, и ему показалось, что в реве бесконечно низвергающегося песочного водопада миллионов окружающих его жизнеизмерителей он различает тонкое пение собственной утекающей жизни.

Очень осторожно он поставил часы на место.

Смерть обратился к Кувырксу:

— ГОСПОДИН ВОЛШЕБНИК, НЕ БУДЕШЬ ЛИ ТЫ ТАК ЛЮБЕЗЕН ДОСЧИТАТЬ ДЛЯ НАС ДО ТРЕХ?

Кувыркс угрюмо кивнул.

— Вы уверены, что этот вопрос нельзя решить, мирно сев за стол и… — начал он.

— НЕТ.

Мор и Смерть начали осторожное кружение. Отражения их фигур поблескивали и множились в горах песочных часов.

— Раз, — сказал Кувыркс.

Смерть угрожающе завращал косой.

— Два.

Лезвия скрестились в воздухе со звуком, который издает сползающий по оконному стеклу кот.

— Оба схитрили, — прокомментировала Кели.

— Само собой, — кивнула Изабель.

Отпрыгнув, Мор занес меч, но слишком медленно. Смерть с легкостью заставил его отклониться. Затем он уже не парировал удар, а нападал сам — коса прошла низко и очень опасно. Только неуклюже подпрыгнув на месте, Мор ушел от лезвия.

Хотя коса и не принадлежит к числу наиболее выдающихся орудий войны, любой человек, побывавший в заварухе крестьянского восстания, скажет: в умелых руках она может быть весьма опасной. Стоит только начать размахивать ею (а ещё лучше — хорошенько её раскрутить), и уже никто — включая самого размахивающего — не сможет с уверенностью определить, где она сейчас и где будет в следующую секунду.

Смерть, ухмыляясь, наступал. Мор увернулся от косы, просвистевшей над самой его головой, нырнул вбок и услышал сзади легкий звон — это коса задела часы на ближайшей полке…

…В одном из темных закоулков Анк-Морпорка припозднившийся развозчик сена схватился за грудь и опрокинулся с повозки…

Мор перекатился и мгновенно вскочил. Держа меч обеими руками, он размахивал им над головой. Его охватил прилив мрачного восторга, когда Смерть стремительно попятился по плитам выложенного в шахматном порядке пола. Меч с неимоверной силой врезался в полку и прошел сквозь неё как сквозь масло. Часы — одни за другими — начали сползать на пол. Краешком сознания Мор уловил, как мимо него торопливо пробежала Изабель и принялась ловить их.

…Четыре человека в разных точках Диска чудесным образом избежали смерти от падения…

…А затем он ринулся вперед, стремительно атакуя. Руки Смерти слились в одно туманное пятно, пока тот отбивал удары и выпады. Потом скелет перехватил косу и широко размахнулся. Смертоносное орудие со свистом выписало дугу, но Мор ушел от удара, неловко шагнув в сторону. При этом рукояткой меча он задел футляр часов, которые полетели через всю комнату…

…В Овцепикских горах пастух тарг, при свете фонаря разыскивавший заблудившуюся корову, оступился и полетел в бездну больше тысячи футов глубиной…

…Кувыркс пригнулся и бросился вперед. Изо всех сил вытянув руку, он в последнюю секунду успел подхватить часы, ударился об пол и заскользил на животе…

…Шишковатый платан таинственным образом появился под отчаянно вопящим пастухом и прервал его падение, при этом устранив крупные проблемы — смерть, суд богов, неуверенность в рае и так далее — и заменив их одной, сравнительно простой: как в непроницаемом мраке вскарабкаться по обледеневшему вертикальному обрыву в сто футов высотой.

Последовала короткая пауза, во время которой противники отступили друг от друга и опять возобновили осторожное кружение. Оба выжидали, ища возможность броситься в атаку.

— Должен же быть какой-то выход! — воскликнула Кели.

— Мор все равно проиграет, — ответила, покачав головой, Изабель.

Кувыркс вытряс из мешковатого рукава балахона серебряный подсвечник и принялся задумчиво перебрасывать его из руки в руку.

Смерть угрожающе приподнял косу, словно взвешивая её, и случайно разбил стоящие у самого его плеча часы…

…В Бес Пеларгике главный императорский мучитель опрокинулся в собственную яму с кислотой…

…И сделал ещё один выпад, от которого Мор ушел благодаря чистой случайности. Но это лишь оттянуло развязку. Он уже чувствовал жгучую боль в мышцах. Под действием ядов слабеющего организма мозг онемел, подернулся серым туманом. Тогда как Смерть не знал, что такое усталость.

Смерть заметил его состояние.

— СДАВАЙСЯ, — предложил он. — МОЖЕТ БЫТЬ, Я ПОМИЛУЮ ТЕБЯ.

Для пущей наглядности он с размаху хлестнул косой. Мор неуклюже отбил выпад краем меча, отбросив лезвие косы вверх. Часы разлетелись на тысячу осколков…

…Герцог Сто Гелитский схватился за сердце, почувствовал ледяной кинжальный удар боли, беззвучно закричал и упал с лошади…

Мор продолжал отступать, пока не ощутил кожей шеи прикосновение грубой поверхности каменной колонны. Часы Смерти с устрашающе пустыми колбами находились в нескольких дюймах от его головы.

Сам Смерть не обратил на это особого внимания. Он задумчиво смотрел на пол, на зазубренные остатки жизни герцога.

Мор завопил и занес меч над головой под робкие аплодисменты зрителей, ожидавших от него именно этого. Даже Альберт захлопал в морщинистые ладоши.

Но вместо ожидаемого звона стекла не раздалось… ничего.

Он сделал ещё один заход. Лезвие прошло прямо сквозь стекло, ничуть не повредив его.

Едва ощутимое изменение качества воздуха заставило его развернуть меч как раз вовремя, чтобы отбить злобный и хлесткий выпад, направленный сверху вниз. Смерть отскочил в сторону и успел увернуться от контрвыпада Мора, который был весьма слаб.

— ЭТО КОНЕЦ, ЮНОША.

— Мор, — прохрипел Мор и поднял взгляд. — Мор, — повторил он, что было мочи размахнулся и рассек напополам древко косы.

Внутри его кипел гнев. Если ему предстоит умереть, то, по крайней мере, он умрет с правильным именем на устах.

— Я Мор, понял, гад! — пронзительно закричал он и ринулся прямо на ухмыляющийся череп.

Меч танцевал замысловатый танец, крутился ураганом синего света. Смерть, хохоча и оступаясь, попятился назад, пригибаясь под дождем неистовых ударов. От рукоятки его косы во все стороны летели щепки.

Мор обошел его, рубя и делая выпады. Даже сквозь багровый туман ярости он смутно осознавал, что Смерть следует за каждым его движением, держа осиротевшее лезвие в руке как меч. Возможности для нападения не было, и мотор ярости скоро выдохнется. «Тебе никогда не победить его, — сказал Мор самому себе. — Самое большее, что мы можем сделать, это некоторое время держать его на расстоянии. И проигрыш, вероятно, лучше победы. В конце концов, кому нужна эта вечность?»

Сквозь густую пелену утомления он увидел, как Смерть распрямился в полный рост, показав все свои кости, и занес лезвие, заставив его выписать медленную, ленивую дугу. Казалось, коса движется сквозь патоку.

— Отец! — пронзительно крикнула Изабель. Смерть повернул голову.

Возможно, сознание Мора и приветствовало перспективу грядущей смерти. Но его тело, по-видимому ощущавшее, что оно на этом деле теряет больше всех, возражало. Оно заставило его поднять меч и одним неотразимым ударом выбить лезвие из руки Смерти, а затем пригвоздить костлявую длань к ближайшей колонне.

Во внезапно наступившей тишине Мор осознал, что настойчивое тонкое пение, которое он краем уха слышал последние десять минут, смолкло. Он стрельнул взглядом вбок, в сторону часов.

Вниз перетекали последние песчинки.

— БЕЙ.

Мор поднял меч и всмотрелся в пару синих огней.

Он опустил меч:

— Нет.

Смерть выбросил ногу на уровне паха со скоростью, от которой Кувыркса даже передернуло.

Мор молча скорчился в комок и покатился по полу. Сквозь слезы он увидел, как Смерть с лезвием косы в одной руке и часами в другой надвигается на него. Увидел Кели и Изабель, презрительно отброшенных каждая в свою сторону при попытке схватить Смерть за плащ. Увидел, как Кувыркс получил удар локтем под ребра и выронил подсвечник. Подсвечник, постукивая, покатился по плиткам.

Смерть навис над Мором. Какое-то мгновение острие лезвия парило у него перед глазами, затем метнулось вверх.

— Ты прав. Справедливости нет. Есть только ты.

Поколебавшись, Смерть медленно опустил лезвие. Обернувшись, он посмотрел в лицо Изабель. Она тряслась от гнева.

— ЧТО ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ?

Разъяренно глядя прямо в лицо Смерти, она размахнулась, и… её рука пошла назад, пошла вбок, пошла вперед и завершила движение звуком, который издает коробка для игральных костей, когда её трясут.

Не было ничего более оглушительного, чем последовавшее за этим молчание.

Кели закрыла глаза. Кувыркс отвернулся и обхватил голову руками.

Смерть медленно поднял руку к скуле черепа.

Грудь Изабель вздымалась и опускалась так, что, заметь это Кувыркс, он навсегда оставил бы занятия магией.

Наконец голосом ещё более пустым, чем обычно, Смерть произнес:

— ЗА ЧТО?

— Ты говорил, что изменение судьбы одного-единственного человека может разрушить целый мир, — ответила Изабель.

— ДА?

— Ты вмешался в его судьбу. И в мою. — Дрожащим пальцем она указала на осколки стекла на полу. — И в их тоже.

— И ЧТО?

— Что боги потребуют за это?

— ОТ МЕНЯ?

— Да!

Лицо Смерти приняло удивленное выражение.

— ОТ МЕНЯ БОГИ НИЧЕГО НЕ МОГУТ ПОТРЕБОВАТЬ. В КОНЕЧНОМ ИТОГЕ ДАЖЕ БОГИ ОТВЕЧАЮТ ПЕРЕДО МНОЙ.

— Выглядит не слишком справедливо, не правда ли? Разве не боги заботятся о справедливости и милосердии? — парировала Изабель.

Никто не успел заметить, как она подобрала с пола меч.

Смерть усмехнулся.

— Я ВОСХИЩЕН ТВОИМИ УСИЛИЯМИ, — сказал он. — НО ОНИ ТЩЕТНЫ. ОТОЙДИ.

— Нет.

— ТЕБЕ СЛЕДУЕТ ЗНАТЬ: ДАЖЕ ЛЮБОВЬ НЕ МОЖЕТ ЗАЩИТИТЬ ОТ МЕНЯ. ИЗВИНИ.

Изабель подняла меч.

— Извинить?

— ОТОЙДИ, Я СКАЗАЛ.

— Нет. Ты просто хочешь отомстить. Это несправедливо!

Смерть на секунду склонил череп, затем опять посмотрел на неё. Его глаза полыхали яростным пламенем.

— ТЫ СДЕЛАЕШЬ ТАК, КАК ТЕБЕ СКАЗАНО.

— Не сделаю!

— ТЫ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОСЛОЖНЯЕШЬ ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ.

— Отлично.

Пальцы Смерти нетерпеливо забарабанили по лезвию косы, точно мышка выбивала чечетку по консервной банке. Казалось, он размышляет. Он посмотрел на Изабель, стоящую над Мором. Затем повернулся и посмотрел на остальных, прижавшихся к полкам.

— НЕТ, — в конце концов произнес он. — МНЕ НЕЛЬЗЯ ПРИКАЗАТЬ. МЕНЯ НЕЛЬЗЯ ЗАСТАВИТЬ. Я БУДУ ДЕЛАТЬ ТОЛЬКО ТО, ЧТО СЧИТАЮ ПРАВИЛЬНЫМ.

Он взмахнул рукой, и меч, крутясь, вырвался из руки Изабель. Он сделал ещё один сложный жест, и сама девушка оказалась мягко прижатой к ближайшей колонне.

Мор увидел, как Мрачный Жнец опять надвигается на него с занесенным лезвием, чтобы нанести последний удар. Он стоял над юношей.

— ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, КАК МНЕ ЖАЛЬ, ЧТО ПРИХОДИТСЯ ЭТО ДЕЛАТЬ.

Мор подтянулся на локтях.

— Может, и имею, — сказал он.

Несколько секунд Смерть удивленно смотрел на него. Затем начал смеяться. Сверхъестественный звук вибрировал, громом катился по комнате, заставлял звенеть полки. А тем временем Смерть, все ещё хохоча точно землетрясение на кладбище, поднес часы Мора к глазам их хозяина.

Мор сделал попытку сфокусировать взгляд. Он увидел, как по глянцевитой поверхности скользнула последняя песчинка, заколебалась на краю и начала медленное падение ко дну. Сияние свечей отражалось от её крошечных силиконовых граней, пока она, мягко вращаясь, падала вниз. Песчинка приземлилась бесшумно, вырыв крохотный кратер.

Свет в глазах Смерти разгорался все ярче и ярче, пока не заполнил все зрение Мора. Смех сотрясал мироздание.

А затем Смерть перевернул часы.

И опять в огромном зале Сто Лата горели свечи и гремела музыка.

Пока гости спускались по ступенькам и кучковались вокруг буфета с холодными закусками, церемониймейстер без устали представлял тех, кто по причине важности собственной персоны или просто рассеянности явился позже.

Как, например:

— Королевский Узнаватель, Камергер Королевы, Его Несссравненноззабавноссть Огниус Кувыркс, Волшебник Первой Степени (Незримый Университет).

Кувыркс надвигался на новобрачных, улыбаясь и зажав в руке большую сигару.

— Могу я поцеловать невесту? — осведомился он.

— Если волшебникам это дозволяется, — ответила Изабель, подставляя щеку.

— Мы считаем, что фейерверк получился изумительным, — встрял Мор. — И полагаю, что внешнюю стену удастся отстроить. Дорогу к закускам ты сам найдешь.

— В последнее время он стал выглядеть гораздо лучше, — пробормотала Изабель, не меняя выражения лица (на нем застыла неподвижная улыбка), когда Кувыркс исчез в толпе.

— Уж конечно, многое можно сказать о единственном человеке, имеющем право не повиноваться королеве, — шепнул Мор, обмениваясь приветственными кивками с проходящими придворными.

— Говорят, он представляет собой реальную власть, стоящую за троном, — хмыкнула Изабель. — Важная… как это там… рыба?

— Птица, — рассеянно поправил Мор. — Заметила, он теперь совсем забросил магию?

— Молчивононаидет.

— Её Несравненное Величество, Королева Келирехенна Первая, Госпожа Сто Лата, Защитница Восьми Протекторатов и Императрица Длинной Узкой Спорной Полосы К Пупу От Сто Лата.

Изабель подпрыгнула. Мор поклонился. Кели просияла при виде обоих. Они не могли не заметить, что она подпала под влияние кого-то, склоняющего её носить одежду, хотя бы приблизительно повторяющую форму её тела, и отказаться от причесок, напоминающих результат скрещивания ананаса с красным перцем.

Она клюнула Изабель в щеку, затем отступила на шаг и с ног до головы оглядела Мора.

— Как Сто Гелит? — поинтересовалась она.

— Отлично, отлично, — успокоил Мор. — Однако надо что-то делать с темницами. Твой покойный дядюшка имел необычные… увлечения и…

— Она имеет в виду тебя, — прошептала Изабель. — Это твое официальное имя.

— Я всегда предпочитал зваться Мором, — огрызнулся Мор.

— И какой необычный герб, — продолжала королева. — Скрещенные косы на песочных часах на черном поле. Королевский Колледж изрядно потрудился…

— Не то чтобы я возражал быть герцогом, — признался Мор. — Женитьба на герцогине, вот что потрясает.

— Ты привыкнешь.

— Надеюсь, нет.

— Хорошо. А теперь, Изабель, — сказала Кели, сжимая зубы, — если ты хочешь вращаться в королевских кругах, есть некоторые люди, с которыми ты просто обязана познакомиться…

Изабель, непреодолимой силой увлекаемая в толпу, бросила на Мора отчаянный взгляд и вскоре исчезла из поля зрения.

Мор пробежался пальцем по внутренней поверхности воротничка, посмотрел направо-налево и метнулся в завешенный папоротником уголок у самого краешка буфета, где он мог посидеть и слегка отдышаться.

У него за спиной прочистил горло церемониймейстер. Его взгляд принял отсутствующее выражение, точно подернулся дымкой.

— Похититель Душ, — произнес он тоном человека, чьи уши не слышат, что говорят уста, — Разрушитель Империй, Поглотитель Океанов, Вор Всех Времен, Наивысшая Реальность, Жнец Рода Человеческого…

— ХОРОШО, ХОРОШО. Я САМ МОГУ СЕБЯ ПРЕДСТАВИТЬ.

Мор замер с холодной индюшачьей ножкой на полпути ко рту. Он не повернулся. Он не нуждался в этом. Этот голос, скорее ощущаемый, чем слышимый, узнавался безошибочно. И это потемнение, похолодание воздуха тоже невозможно было спутать ни с чем. Болтовня и музыка брачного пира замедлились и постепенно затихли.

— Мы не думали, что ты придешь, — буркнул он, обращаясь к горшку с папоротником.

— НА СВАДЬБУ СОБСТВЕННОЙ ДОЧЕРИ? ДА И ПОТОМ, Я ВПЕРВЫЕ ПОЛУЧИЛ ПРИГЛАШЕНИЕ КУДА-ЛИБО. ОНО С ЗОЛОТЫМ ОБРЕЗОМ, С «БРАКОСОЧЕТАНИЕ СОСТОИТСЯ» И СО ВСЕМ ОСТАЛЬНЫМ, ЧТО ПОЛАГАЕТСЯ.

— Да, но когда ты не пришел на службу…

— МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ЭТО, ВЕРОЯТНО, БУДЕТ НЕ СОВСЕМ УМЕСТНО.

— Полагаю, что так…

— ЕСЛИ УЖ ГОВОРИТЬ НАЧИСТОТУ, Я ДУМАЛ, ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ЖЕНИТЬСЯ НА ПРИНЦЕССЕ.

— Мы обсуждали это, — вспыхнул Мор. — И пришли к выводу, что если ты спасаешь принцессу, это вовсе не означает, что надо сломя голову бросаться в воду.

— ОЧЕНЬ БЛАГОРАЗУМНО. СЛИШКОМ МНОГИЕ ДЕВУШКИ ПРЫГАЮТ В ОБЪЯТИЯ ПЕРВОМУ ЖЕ МОЛОДОМУ ЧЕЛОВЕКУ, ПРОБУДИВШЕМУ ИХ, К ПРИМЕРУ, ОТ СТОЛЕТНЕГО СНА.

— И вот ещё мы подумали, что в общем и целом, раз уж я действительно хорошо узнал Изабель…

— ДА, ДА, Я УВЕРЕН. ОТЛИЧНОЕ РЕШЕНИЕ. ОДНАКО ЛИЧНО ДЛЯ СЕБЯ Я РЕШИЛ БОЛЬШЕ НЕ ИНТЕРЕСОВАТЬСЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ ДЕЛАМИ.

— В самом деле?

— ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТЕХ СЛУЧАЕВ, КОГДА ЭТОГО ТРЕБУЕТ РАБОТА, РАЗУМЕЕТСЯ. ЭТО ЗАТУМАНИВАЛО МОЮ СПОСОБНОСТЬ К ТРЕЗВОМУ СУЖДЕНИЮ.

Уголком глаза Мор заметил высунувшуюся из рукава костяную руку, мастерски наколовшую на палец фаршированное яйцо. Мор развернулся.

— Что произошло? — воскликнул он. — Я должен знать! В одно мгновение мы находились у тебя в доме, и вдруг — бац! Мы в поле за городом и при этом остались прежними нами! Я хочу сказать, изменились не мы, а Реальность, которая была подогнана, чтобы вместить нас! Кто это сделал?

— Я ПЕРЕМОЛВИЛСЯ СЛОВЕЧКОМ С БОГАМИ, — неловко, словно смущаясь, признался Смерть.

— О! Неужели ты это сделал?! — воскликнул Мор.

Смерть упорно избегал его взгляда.

— ДА.

— Вряд ли они были очень довольны.

— БОГИ СПРАВЕДЛИВЫ. КРОМЕ ТОГО, ОНИ СЕНТИМЕНТАЛЬНЫ. МНЕ ЛИЧНО ТАК И НЕ УДАЛОСЬ ПОНЯТЬ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ. НО ТЫ ПОКА ЕЩЕ НЕ СВОБОДЕН. ТЫ ДОЛЖЕН ПРОСЛЕДИТЬ ЗА ТЕМ, ЧТОБЫ ИСТОРИЯ ШЛА ПО ПРЕДНАЗНАЧЕННОМУ ЕЙ ПУТИ.

— Знаю, — кивнул Мор. — Объединение королевств и прочее.

— НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО В ИТОГЕ ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ, ЧТО НЕ ОСТАЛСЯ СО МНОЙ.

— Я, конечно, многому научился, — признал Мор. Приложив руку к лицу, он рассеянно погладил четыре тонких белых шрама, идущих поперек щеки. — Однако не думаю, что я скроен для работы вроде этой. Послушай, мне действительно очень жаль…

— У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ ЕСТЬ ПОДАРОК.

Смерть поставил тарелку с закусками и принялся рыться в таинственных складках своего одеяния. Когда костяная рука появилась вновь, между большим и указательным пальцами был зажат маленький глобус.

Он достигал приблизительно трех дюймов в диаметре. Можно было подумать, что это самая большая во всем мире жемчужина, если бы не поверхность: она представляла собой беспрерывно движущийся водоворот сложных серебристых теней, которые вы вроде бы где-то видели, но никак не могли понять где.

Шар, положенный в протянутую ладонь Мора, оказался на удивление тяжелым и слегка теплым.

— ДЛЯ ТЕБЯ И ТВОЕЙ ЖЕНЫ. СВАДЕБНЫЙ ПОДАРОК. ПРИДАНОЕ.

— Это прекрасно! А мы-то думали, что от тебя был серебряный тостер.

— ЭТО ОТ АЛЬБЕРТА. БОЮСЬ, У НЕГО НЕ СЛИШКОМ РАЗВИТО ВООБРАЖЕНИЕ.

Мор поворачивал в руке шар. Кипящие внутри тени, казалось, отвечали на прикосновение, посылая маленькие потоки света, которые, описав дугу, завершали свой путь у его пальцев.

— Это жемчужина? — спросил он.

— ДА. КОГДА ЧТО-ТО РАЗДРАЖАЕТ УСТРИЦУ И ЭТО «ЧТО-ТО» НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВЫНУТО, БЕДНОЕ СОЗДАНИЕ ОБВОЛАКИВАЕТ ПРЕДМЕТ СЛИЗЬЮ И ПРЕВРАЩАЕТ ЕГО В ЖЕМЧУГ. ЭТО ЖЕМЧУЖИНА ДРУГОГО ВИДА. ЖЕМЧУЖИНА РЕАЛЬНОСТИ. ТЫ ДОЛЖЕН УЗНАТЬ ЕЕ — В КОНЦЕ КОНЦОВ, ВЕДЬ ИМЕННО ТЫ ЕЕ СОЗДАЛ.

Мор осторожно перебрасывал вещицу из одной руки в другую.

— Мы присоединим её к фамильным драгоценностям, — пообещал он. — У нас их не так уж много.

— В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ ОНА СТАНЕТ СЕМЕНЕМ НОВОЙ РЕАЛЬНОСТИ.

От неожиданности Мор не сумел в очередной раз подхватить шар, но молниеносно отреагировал и поймал его прежде, чем тот успел удариться о плитки пола.

— Что?

— ДАВЛЕНИЕ ЭТОЙ РЕАЛЬНОСТИ УДЕРЖИВАЕТ ЕЕ В СЖАТОМ СОСТОЯНИИ. МОЖЕТ НАСТАТЬ ДЕНЬ, КОГДА ВСЕЛЕННОЙ ПРИДЕТ КОНЕЦ. РЕАЛЬНОСТЬ УМРЕТ. ТОГДА ЭТА РЕАЛЬНОСТЬ ВЗОРВЕТСЯ И… КТО ЗНАЕТ? БЕРЕГИ ЕЕ. ЭТО БУДУЩЕЕ, ТАК ЖЕ КАК И НАСТОЯЩЕЕ.

Смерть склонил череп набок.

— ЭТО МЕЛОЧЬ, — сказал он. — В ТВОЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ МОГЛА БЫ БЫТЬ ВЕЧНОСТЬ.

— Знаю. Мне очень повезло.

— И ЕСТЬ ЕЩЕ ОДНА ВЕЩЬ, — добавил Смерть.

Опять сунув руку в складки одеяния, он вытащил предмет продолговатой формы, неумело завернутый в бумагу и перевязанный шнурком.

— ЭТО ТЕБЕ, ТЕБЕ ЛИЧНО. ТЫ НИКОГДА НЕ ПРОЯВЛЯЛ К НЕЙ ИНТЕРЕСА. УЖ НЕ ДУМАЛ ЛИ ТЫ, ЧТО ЕЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ?

Мор развернул упаковку. В руках он держал маленькую книжицу в кожаном переплете. На корешке сияющими золотом витыми буквами было выбито одно-единственное слово: «Мор».

В обратном порядке он перелистал незаполненные листы, пока не увидел тоненький чернильный след, терпеливо вьющийся по странице, и не прочел:

«Мор захлопнул книгу с легким щелчком, который прозвучал в царящей вокруг тишине, как взрыв сотворяемого мира. Юноша неловко улыбнулся.

— Здесь ещё много страниц, — заметил он. — Сколько песка осталось в моих часах? Изабель говорит, что раз ты перевернул их, значит, я умру, когда…

— ЕЩЕ ДОСТАТОЧНО, — холодно перебил Смерть. — НАЗНАЧЕНИЕ ЭТОЙ КНИГИ НЕ ОГРАНИЧИВАЕТСЯ ТЕМ, ЧТОБЫ ПОДТОЛКНУТЬ ТЕБЯ К МАТЕМАТИЧЕСКИМ РАСЧЕТАМ.

— Как бы ты отнесся к приглашению на крестины?

— ДУМАЮ, НЕТ. Я НЕ УМЕЮ БЫТЬ ОТЦОМ, А УЖ В ДЕДУШКИ И ВОВСЕ НЕ ГОЖУСЬ. ДЛЯ ЭТОГО У МЕНЯ КОЛЕНИ НЕ ПОДХОДЯТ.

Поставив бокал, он кивнул Мору.

— НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ ТВОЕЙ ЖЕНУШКЕ. А СЕЙЧАС МНЕ ПОРА УХОДИТЬ.

— Ты уверен? Оставайся, мы действительно рады тебе.

— ОЧЕНЬ МИЛО С ТВОЕЙ СТОРОНЫ, НО ДОЛГ ЗОВЕТ. — Он протянул Мору костлявую руку. — ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО БЫВАЕТ…

Схватив руку, Мор с жаром затряс её, игнорируя источаемый ею ледяной холод.

— Послушай, — воскликнул он, — если когда-нибудь тебе понадобится пара выходных, ну, или захочется устроить себе отпуск…

— ЧРЕЗВЫЧАЙНО ПРИЗНАТЕЛЕН ЗА ПРЕДЛОЖЕНИЕ, — любезно кивнул Смерть. — Я ОБДУМАЮ ЕГО САМЫМ СЕРЬЕЗНЫМ ОБРАЗОМ. А СЕЙЧАС…

— Прощай, — сказал Мор, с удивлением ощущая комок в горле. — Такое неприятное слово, правда?

— ВПОЛНЕ С ТОБОЙ СОГЛАСЕН.

Как уже неоднократно отмечалось, лик Смерти не отличается большой подвижностью, поэтому на прощание скелет, как всегда, ухмыльнулся. Хотя, возможно, на этот раз Смерть и в самом деле хотел ухмыльнуться.

— Я ПРЕДПОЧИТАЮ «ДО СВИДАНЬЯ», — сообщил он».

Книга II Мрачный Жнец

Смерть давно интересовался жизнью смертных, и получил шанс познакомиться с ней от первого лица. Начальство сочло, что он стал непригоден для своих обязанностей и отправило мрачного жнеца Плоского мира на пенсию. Теперь он работает на ферме за шесть пенсов в неделю. Тем временем избытки жизненной силы не знают куда деваться, волшебники незримого университета думают, как убить умершего волшебника, а в Анк-Морпорке появляются странные шарики…

* * *

Народные танцы широко распространены во всех обитаемых мирах всей множественной вселенной. Они танцуются под синим небом, чтобы отпраздновать оживление почвы, и под холодными звездами, потому что наступила весна и, если повезет, углекислый газ снова растает. Настоятельную необходимость в танцах ощущают как глубоководные существа, никогда не видевшие солнечного света, так и городские жители, чья единственная связь с природой заключается в том, что когда-то они переехали на своей «вольво» овцу.

Народные танцы исполняются бородатыми математиками, невинно веселящимися под фальшивые звуки аккордеона, и безжалостными танцовщиками-ниндзя из Нью-Анка, которые при помощи простого носового платка и колокольчика способны творить самые невообразимые, ужасные вещи.

Но везде эти танцы танцуются неправильно. За исключением, конечно, Плоского мира, который действительно является плоским и покоится на спинах четырех слонов, путешествующих по космосу на панцире Великого А’Туина, всемирной черепахи. Однако даже здесь настоящие народные танцы можно увидеть лишь в маленькой деревушке, затерявшейся высоко в Овцепикских горах. Строго хранимая и крайне простая тайна народного танца передается из поколения в поколение.

В первый день весны в Овцепиках происходят народные гулянья. Привязав к коленям колокольчики и размахивая полами рубах, местные жители исполняют знаменитый народный танец. Многие люди приходят посмотреть на это зрелище. После танца зажаривают быка, и весь праздник считается неплохим семейным времяпрепровождением.

Но секрет заключается вовсе не в этом. Есть ещё один, тайный танец. Который будет исполнен спустя какое-то время. Что-то тикало, почти как часы. Впрочем, в небе действительно висели часы, мерно отсчитывая свежеотчеканенные секунды. По крайней мере, это выглядело как часы, хотя на самом деле представляло собой их прямую противоположность. На этом циферблате большая стрелка совершала только один оборот.

Под мрачным небом простирается равнина. Невысокие волны-барханы катятся по ней — эти «волны», если смотреть издалека, напоминают нечто другое, однако, увидев их издалека, вы, несомненно, очень обрадуетесь тому, что предусмотрительно решили не подходить ближе.

Три серые фигуры парят над равниной. Их сущность невозможно описать обычным языком. Некоторые люди назвали бы их херувимами, но никакой розовощёкостью здесь и не пахло. На самом деле эти существа следили за тем, чтобы сила тяжести работала, а время всегда было отделено от пространства. Можете назвать их ревизорами. Ревизорами действительности. Они разговаривали между собой — но молча, не произнося ни слова. Речь им была ни к чему. Они просто изменяли действительность так, словно произносили слова.

— Но такого никогда не случалось. И вообще, получится ли? — сказал один.

— Должно получиться. Есть личность. А всякой личности рано или поздно приходит конец. Только силы вечны, — сказал один. В его тоне проскользнуло явное удовольствие.

— Кроме того… Возникли отклонения. Всякая личность неизменно порождает отклонения. Хорошо известный факт, — сказал один.

— Неужели он где-то плохо сработал? — сказал один.

— Такого не случалось, и на этом нам его не поймать, — сказал один.

— В том-то и дело. Ведь он — это он. Однако… Плохо то, что начала проявляться личность, а это нельзя запускать. Предположим, сила тяжести вдруг станет личностью. И начнет испытывать к людям нежные чувства — что тогда? — сказал один.

— То есть её притянет к ним, их — к ней, ну и… — сказал один.

— Не смешно, — сказал один голосом, который мог показаться ещё более холодным, если бы уже не находился на отметке абсолютного нуля.

— Извините. Я как-то неудачно пошутил, — сказал один.

— Кроме того, он стал сомневаться в своей работе, а такие мысли опасны, — сказал один.

— Возразить нечего, — сказал один.

— Значит, мы пришли к соглашению? — сказал один.

Один, который, казалось, о чем-то задумался, вдруг сказал:

— Минуту. Не вы ли только что использовали местоимение «я»? Может, и вы становитесь личностью?

— Кто? Мы? — виновато сказал один.

— Где личность, там всегда разлад, — сказал один.

— Да. Да. Как это верно, — сказал один.

— Мы вас прощаем, но впредь будьте осторожнее, — сказал один.

— Значит, мы пришли к соглашению? — сказал один.

Они посмотрели на лицо Азраила, проступающее на фоне неба. Впрочем, это лицо и было небом. Азраил медленно кивнул.

— Отлично. И где все происходит? — спросил один.

— Это Плоский мир. Он путешествует по космосу на спине гигантской черепахи, — сказал один.

— А, один из этих. Лично я их терпеть не могу, — сказал один.

— Ну вот, опять. Вы снова сказали «я», — сказал один.

— Нет! Нет! Я никогда не говорил «я»… вот сволочь!

Он вспыхнул и сгорел — так улетучивается небольшое облачко пара, мгновенно и без остатка. Почти так же мгновенно на его месте появился другой, как две капли воды походящий на своего предшественника.

— Да послужит это уроком. Стать личностью значит обрести конец. А теперь… пойдем, — сказал один. Азраил проводил их взглядом.

Крайне трудно постичь мысли существа настолько огромного, что в реальном пространстве его длина может быть измерена только световыми годами. Но он развернул свое немыслимо гигантское тело и глазами, в которых бесследно терялись звезды, отыскал среди мириадов других миров тот, что своим видом напоминал тарелку. И который покоился на спинах слонов. Стоящих на панцире черепахи. Плоский мир — мир в себе и зеркало всех прочих миров.

Все это выглядело достаточно интересно. Азраилу было скучно, ведь его смена длилась вот уже миллиарды и миллиарды лет.

А в этой комнате будущее перетекает в прошлое, протискиваясь сквозь узкий ободок настоящего.

Стены уставлены жизнеизмерителями. Не песочными часами, нет, хотя по форме они похожи. И не часами для варки яиц, которые вы можете купить в любой сувенирной лавке, — обычно они прикреплены к дощечке с названием вашего курорта, и надпись эту делал человек, который слыхом не слыхивал о чувстве прекрасного.

И вовсе не песок течет внутри жизнеизмерителей. Это секунды, превращающие «быть может» в «уже было».

На каждом жизнеизмерителе стоит имя.

Комнату заполняют шорохи живущих людей.

Представили картину? Замечательно.

А теперь добавьте к ней стук костей по камням. Этот стук приближается.

Темный силуэт скользит перед вашими глазами и идёт дальше, вдоль бесконечных полок с шуршащими сосудами. Стук, стук. Вот часы, верхний сосуд которых почти опустел. Костяные пальцы протягиваются к ним. Снимают с полки. Ещё один жизнеизмеритель. Взять с полки. И ещё, ещё. Взять, взять.

Это все работа на один день. Вернее, она была бы рассчитана на один день, если бы дни здесь существовали. Стук, стук, темная тень терпеливо следует вдоль полок. И вдруг в нерешительности останавливается.

Странный маленький жизнеизмеритель. Размером не больше наручных часов. Золотой. Но вчера его здесь не было — вернее, не было бы, если бы здесь существовала такая штука, как «вчера».

Костяные пальцы смыкаются вокруг жизнеизмерителя и подносят его к свету.

Там, небольшими прописными буквами, написано имя.

И это имя — «СМЕРТЬ».

Смерть поставил жизнеизмеритель на место, но потом снова взял его в руку. Внутри колбочек струились песчинки времени. Смерть перевернул измеритель — так, на всякий случай, посмотреть, что будет. Песок продолжал течь, только теперь он падал снизу вверх. Впрочем, иначе и быть не могло.

Все это означало только одно. Завтра не будет — пусть даже такой штуки, как «завтра», здесь никогда не существовало.

Смерть почувствовал за спиной движение воздуха. Он медленно повернулся:

— ПОЧЕМУ? — спросил он у колышущейся в полумраке фигуры.

Фигура объяснила.

— НО ЭТО… НЕПРАВИЛЬНО.

Фигура сказала, что он ошибается, все идёт как идёт.

Ни единый мускул не дрогнул на лице Смерти — просто потому, что мускулов там не было.

— Я ПОДАМ АПЕЛЛЯЦИЮ.

Фигура сказала, что апелляции не принимаются, уж кто-кто, а он должен это знать. Смерть немного поразмыслил.

— Я ВСЕГДА ЧЕСТНО ИСПОЛНЯЛ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ. ТАК, КАК СЧИТАЛ НУЖНЫМ, — наконец промолвил он.

Фигура подлетела ближе. Она немного напоминала монаха в серой рясе с капюшоном.

— Мы знаем, — сказала она. — И поэтому разрешаем тебе оставить лошадь.

Солнце клонилось к горизонту.

Самые недолговечные создания Плоского мира — это мухи-однодневки, они живут не больше двадцати четырех часов. Как раз сейчас две самые старые мухи бесцельно кружили над ручьем с форелью, делясь воспоминаниями с более молодыми мушками, что родились ближе к вечеру.

— Да, — мечтательно произнесла одна из них, — такого солнца, как раньше, уже не увидишь.

— Вы совершенно правы, — подтвердила вторая муха. — Вот раньше солнце было настоящим. Оно было желтым, а не каким-то там красным, как сейчас.

— И оно было выше.

— Именно так, именно так.

— А личинки и куколки выказывали к старшим куда больше уважения.

— Именно так, именно так, — горячо подтвердила другая муха-однодневка.

— Это все от неуважения. Думаю, если бы нынешние мухи вели себя как подобает, солнце осталось бы прежним.

Молодые мухи-однодневки вежливо слушали старших.

— Помню времена, когда вокруг, насколько хватало глаз, простирались поля, поля… — мечтательно промолвила старая муха.

Молодые мухи огляделись.

— Но ведь поля никуда не делись, — осмелилась возразить одна, выдержав вежливую паузу.

— Раньше поля были куда лучше, — сварливо парировала старая муха.

— Вот-вот, — поддержала её ровесница. — А ещё корова, корова была.

— А и верно! Верно ведь! Я помню эту корову! Стояла здесь целых… целых сорок, нет, пятьдесят минут! Пегая такая, если память не изменяет.

— Да, нынче таких коров уже не увидишь.

— Нынче вообще коров не увидишь.

— А что такое корова? — поинтересовалась одна из молодых мух.

— Вот, вот! — торжествующе воскликнула старая муха. — Вот они, современные однодневки. — Она вдруг замолчала. — Кстати, чем мы занимались, прежде чем зашел разговор о солнце?

— Бесцельно кружили над водой, — попыталась подсказать молодая муха.

В принципе, так оно и было.

— А перед этим?

— Э-э… Вы рассказывали нам о Великой Форели.

— Да, верно. Форель. Понимаете, если бы вы были хорошими однодневками и правильно кружили над водой…

— И с большим уважением относились к старшим, более опытным мухам… — подхватила вторая.

— Да, и с большим уважением относились бы к старшим мухам, тогда Великая Форель, быть может…

Плюх. Плюх.

— Да? — нетерпеливо спросила молодая муха. Ответа не последовало.

— Великая Форель — что? — с беспокойством переспросила ещё одна молодая муха.

Они посмотрели на расходящиеся по воде концентрические круги.

— Это святой знак! — воскликнула молодая муха. — Я помню, мне рассказывали о нем! Великий Круг на воде. Это символ Великой Форели!

Самая старая из оставшихся мух-однодневок задумчиво взглянула на воду. Она начинала понимать, что, будучи самой старшей, получила право летать как можно ближе к поверхности воды.

— Говорят, — сказала муха-однодневка, летавшая выше всех, — что, когда Великая Форель съедает тебя, ты попадаешь в страну, изобилующую… изобилующую… — Мухи-однодневки ничего не едят, потому молодая мушка пребывала в полной растерянности. — Страну, изобилующую водой, — неловко закончила она.

— Очень интересно, — произнесла старшая муха.

— Там, наверное, так здорово… — сказала самая молодая мушка.

— Да? Почему?

— Потому что никто не хочет оттуда возвращаться.

Ну а самые древние обитатели Плоского мира — это знаменитые Считающие Сосны, которые растут высоко-высоко в Овцепикских горах, на самой границе вечных снегов.

Считающие Сосны являются одним из немногих известных примеров одолженной эволюции. Большинство видов проходят собственный путь эволюции, каковой назначается им самой природой. Такой путь является наиболее естественным и органичным. Он пребывает в гармонии с загадочными циклами космоса, которые искренне уверены: ничто не может сравниться с миллионами лет, полными разочарований и ошибок, в конце которых вид обретает моральные силы, а в некоторых случаях даже хребет.

Возможно, с точки зрения развития видов такой долгий путь оправдан, но с точки зрения развития отдельной особи… Ведь процесс может завершиться созданием обычной свиньи. Жило-было мелкое розовенькое пресмыкающееся, поедало себе корни, надеялось на лучшее — а получилась свинья.

В общем, Считающие Сосны постарались избежать всех этих трудностей, предоставив другим растениям эволюционировать вместо них. Семена сосны, оказавшись где-либо на поверхности Диска, немедленно заимствовали у местных растений самый эффективный генетический код и вырастали в то, что наиболее подходит окружающей почве и климату. Местные деревья не успевали и веткой качнуть, как оказывались вытесненными на самые неплодородные земли.

А ещё Считающие Сосны умеют считать, чем они и прославились. Смутно понимая, что люди определяют возраст Дерева по годичным кольцам, Считающие Сосны решили, что именно поэтому люди и рубят деревья. Придя к такому выводу, Считающие Сосны за одну ночь изменили свой генетический код так, что примерно на уровне человеческих глаз кора стала образовывать светловатые цифры — точный возраст дерева.

И за какой-то год практически все сосны были уничтожены предприятиями по производству декоративных номерных табличек; лишь немногие особи сохранились, и то в самых труднодоступных местах.

Шесть Считающих Сосен слушали самую старую сосну в своей группе; цифры на грубой коре говорили о том, что ей тридцать одна тысяча семьсот тридцать четыре года. Разговор занял семнадцать лет. Нижеследующая запись является ускоренной версией той беседы.

— О, я помню времена, когда полей вообще не было.

Сосны обозрели тысячемильный пейзаж. Небо мерцало, как плохо поставленный спецэффект в фильме о путешествиях во времени. Появился снег, задержался на мгновение и тут же растаял.

— А что было? — качнулась соседняя сосна.

— Лед. Если это можно назвать льдом. Тогда у нас были настоящие ледники. Не такие, как нынче, — задержатся на один сезон, и нет их. О да, те ледники существовали веками.

— Что же с ними случилось?

— Исчезли.

— Куда?

— Куда все исчезает. Все куда-то торопится.

— Ого. Это было сурово.

— Что именно?

— Прошедшая зима.

— И ты называешь это зимой? Помню, когда я была ещё побегом, вот были зимы…

И тут дерево исчезло.

После короткой паузы, длившейся всего пару лет, одна из сосен проронила:

— Вот это да! Она же исчезла! Взяла и исчезла! Только что была рядом и вдруг исчезла!

Если бы другие сосны были людьми, они бы принялись неловко переминаться с ноги на ногу.

— Так бывает, малыш, — терпеливо проговорила одна из них. — Эта сосна ушла в Лучшее Место[11]. Жаль, хорошее было дерево.

Но молодая сосна, которой всего-то было пять тысяч сто одиннадцать лет, никак не желала успокаиваться.

— А что это такое — Лучшее Место? — спросила она.

— Точно не известно, — ответила вторая сосна и вздрогнула. Но тут как раз налетела буря, так что никто ничего не заметил. — Мы думаем, что оно как-то связано с… опилками.

События, длящиеся менее одного дня, сосны не воспринимают, а потому они не слышали стука топоров.

Ветром Сдумс, самый старый волшебник во всем Незримом Университете, славящемся своими волшебниками, магией и сытными обедами, тоже должен был умереть. Совсем скоро. И он это понимал — по-своему, по-старчески.

«Конечно», — размышлял он, направляя кресло-каталку к кабинету, что находился на первом этаже, — «все рано или поздно умирают, даже самый простой человек понимает это. Никто не знает, где он был до того, как родился, но, родившись, почти сразу понимает, что прибыл в эту жизнь с уже прокомпостированным обратным билетом».

Волшебники действительно знают. Разумеется, есть и неожиданные смерти, связанные с убийствами, с ножами в спине, но смерть, приходящую потому, что жизнь просто-напросто закончилась… в общем, такого рода смерть волшебники всегда чувствуют загодя. Тебе является предчувствие, что нужно срочно вернуть в библиотеку книги, убедиться в том, что самый лучший костюм выглажен, и занять у друзей как можно больше денег.

Сдумсу исполнилось сто тридцать лет, и он вдруг осознал, что большую часть своей жизни был стариком. На самом деле это нечестно. На прошлой неделе он упомянул об этом в Магической зале, но намека никто не понял. А потому никто ничего ему не ответил. И сегодня за обедом с ним почти никто не разговаривал. Даже его так называемые старые друзья. Разве Сдумс просил у них в долг? Ничего подобного, и не пытался. Но все обстояло так, словно все вдруг взяли и забыли о твоем дне рождения. Только ещё хуже. Что ж, придется умирать в одиночестве. Всем наплевать на старика Сдумса. Он открыл дверь колесом кресла и попытался нащупать на стоящем рядом столе трутницу.

Все изменилось, все. Трутницами сейчас почти никто не пользуется. Люди покупают вонючие желтые спички, которые делают алхимики. Этого Сдумс не одобрял. Огонь — серьезная штука. Нельзя просто так зажигать его, не выказывая никакого уважения. Нынче люди вечно куда-то торопятся… да и огонь уже не такой, как прежде. Да, да, в старые времена огонь был теплее. А сейчас он почти не греет, если прямо в камин не сядешь. Или все дело в дровах? Дрова тоже не те, не из того дерева. Все не так. Все стало каким-то невесомым, расплывчатым. Настоящая жизнь куда-то исчезла. И дни стали короче. Гм-м. Точно, с днями тоже что-то произошло. Они стали короче. Гм-м. Очень странно. Отдельный день, он все длится и длится, целую вечность, но дни в целом проносятся мимо с дикой скоростью, словно куда-то опаздывают. От статридцатилетнего волшебника никому ничего не было нужно, и Сдумс взял в привычку приходить в столовую за два часа до положенного срока, чтобы хоть как-то скоротать время.

Бесконечные дни, быстро утекающие прочь. Лишенные всякого смысла. Гм-м. Но не стоит забывать, здравый смысл — он тоже не тот, что прежде.

Университетом управляют какие-то мальчишки. В прежние времена им управляли настоящие волшебники, огромные мужчины, сложением похожие на баржи; и думать нельзя было посмотреть на них непочтительно. А потом они куда-то подевались, и Сдумсом стали руководить сопляки, у которых даже зубы не все выпали. Наподобие этого Чудакулли. Сдумс хорошо его помнил. Тощий паренек, лопоухий, никогда не умел правильно вытирать нос, первую ночь в университетском общежитии плакал и звал мамку. Вечно затевал что-то недоброе. Кто-то намедни убеждал Сдумса, что Чудакулли стал аркканцлером. Гм-м. Видать, совсем сумасшедшим его считают.

Где же эта чертова трутница? Пальцы… в старые времена и пальцы были нормальными…

Кто-то сбросил с лампы покрывало. В руке Сдумса очутился кубок. — Сюрприз!

В прихожей у Смерти стояли часы с маятником в виде лезвия, но без стрелок, ибо в доме Смерти нет другого времени, кроме настоящего (есть, конечно, время перед настоящим, но оно тоже настоящее, только чуточку более старое).

Маятник в виде лезвия производил неизгладимое впечатление. Если бы Эдгар Аллан По увидел его, то бросил бы свое писательское ремесло и начал жизнь сначала — в качестве комика в третьеразрядном цирке. С едва слышным шуршанием этот маятник отрезал от бекона вечности тонкие ломтики времени.

Смерть прошел мимо часов и нырнул в мрачный полумрак кабинета. Слуга Альберт ждал его с полотенцем и щетками.

— Доброе утро, хозяин.

Смерть устало опустился в огромное кресло. Альберт набросил полотенце на его костлявые плечи.

— Прекрасный денек сегодня. Впрочем, как всегда, — заметил он, пытаясь завязать светскую беседу.

Смерть ничего не сказал.

Альберт взмахнул полировочной тряпочкой и откинул капюшон плаща Смерти.

— АЛЬБЕРТ.

— Хозяин?

Смерть вытащил крошечный золотой жизнеизмеритель.

— ВИДИШЬ ЭТО?

— Да, хозяин. Очень красивый. В жизни ничего подобного не видел. Это чей?

— МОЙ.

Альберт скосил взгляд на край стола Смерти, туда, где стоял другой жизнеизмеритель, в черном корпусе. В том жизнеизмерителе песка вообще не было.

— Но, хозяин, я думал, вот он, твой измеритель.

— БЫЛ. ТЕПЕРЬ ЭТОТ. ПОДАРОК ПЕРЕД УХОДОМ НА ПЕНСИЮ. ОТ САМОГО АЗРАИЛА.

Альберт присмотрелся к прибору в руках Смерти.

— Хозяин, но песок… Он течет.

— ИМЕННО.

— Это значит… то есть…

— ЭТО ЗНАЧИТ, АЛЬБЕРТ, ЧТО В ОДИН ИЗ ДНЕЙ ПЕСОК КОНЧИТСЯ.

— Знаю, хозяин… но… ты… Я полагал, Время — это то, что относится ко всем остальным. Только не к тебе, хозяин. — В конце фразы тон Альберта стал почти умоляющим.

Смерть отбросил полотенце и встал.

— ПОЙДЕМ.

— Но, хозяин, ты же Смерть. — На полусогнутых ногах Альберт трусил за высокой фигурой, шагавшей по коридору к конюшне. — Или ты так шутишь? — добавил он с надеждой.

— РЕПУТАЦИЯ ШУТНИКА МНЕ НЕ ПРИСУЩА.

— Конечно нет, я вовсе не хотел обидеть тебя, хозяин. Но послушай, ты ведь не можешь умереть, потому что ты и есть Смерть, и если ты случишься сам с собой, то уподобишься змее, которая укусила себя за хвост…

— ТЕМ НЕ МЕНЕЕ Я УМРУ. АПЕЛЛЯЦИЯ НЕВОЗМОЖНА.

— А что будет со мной? — Голос Альберта сверкал ужасом, подобно острой кромке ножа.

— ПОЯВИТСЯ НОВЫЙ СМЕРТЬ. Альберт вытянулся:

— Вряд ли я уживусь с новым хозяином.

— ТОГДА ВОЗВРАЩАЙСЯ В МИР, Я ДАМ ТЕБЕ ДЕНЬГИ. ТЫ, АЛЬБЕРТ, БЫЛ ХОРОШИМ СЛУГОЙ.

— Но если я вернусь…

— ДА, — кивнул Смерть, — ТЫ УМРЕШЬ.

В полумраке конюшни бледная лошадь Смерти подняла голову от овса и приветственно заржала. Лошадь звали Бинки. То была настоящая лошадь. В прошлом Смерть пробовал использовать огненных коней и скелеты, но нашел их крайне непрактичными — в особенности огненных скакунов, которые имели привычку поджигать собственную подстилку, а потом с дурацким видом торчать посреди пожара, в то время как их хозяин тушил огонь.

Смерть снял с крючка седло и посмотрел на Альберта, который переживал острый приступ угрызений совести. Тысячу лет назад, вместо того чтобы умереть, Альберт выбрал служение Смерти. На самом деле бессмертным он не был. Просто действительное время в царстве Смерти было запрещено. Существовало только постоянно изменяющееся «сейчас», которое длилось и длилось. Реального времени у Альберта оставалось всего два месяца, и он бережно хранил каждый свой день, словно драгоценные слитки золота.

— Я… — начал он. — То есть…

— ТЫ БОИШЬСЯ УМЕРЕТЬ?

— Дело вовсе не в том, что я не хочу… О нет, я всегда… Видишь ли, жизнь — это привычка, от которой так тяжело отказываться…

Смерть с интересом смотрел на Альберта — так, словно наблюдал за жуком, который упал на спину и не может перевернуться.

Наконец бормотание Альберта стихло.

— ПОНИМАЮ, — кивнул Смерть, снимая со стены уздечку Бинки.

— Но тебя это совсем не беспокоит! Ты действительно умрешь?

— ДА. ЭТО БУДЕТ ПРЕВОСХОДНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

— Правда? И ты совсем-совсем не боишься?

— Я НЕ УМЕЮ БОЯТЬСЯ.

— Могу научить, — предложил Альберт.

— НЕТ, ХОЧЕТСЯ НАУЧИТЬСЯ САМОМУ. НАКОНЕЦ-ТО У МЕНЯ ПОЯВИТСЯ СОБСТВЕННЫЙ ОПЫТ.

— Хозяин… А если ты уйдешь, откуда возьмется…

— НОВЫЙ СМЕРТЬ БУДЕТ РОЖДЕН УМАМИ ЖИВУЩИХ, АЛЬБЕРТ.

— О, — Альберт, казалось, испытал некоторое облегчение. — Значит, тебе не известно, как он будет выглядеть?

— НЕТ.

— Быть может, мне стоит сделать небольшую уборку, составить инвентарную ведомость и все такое прочее…

— НЕПЛОХАЯ МЫСЛЬ, — как можно вежливее ответил Смерть. — КОГДА Я ПОЗНАКОМЛЮСЬ С НОВЫМ СМЕРТЬЮ, ИСКРЕННЕ ПОРЕКОМЕНДУЮ ЕМУ ТЕБЯ.

— О? Стало быть, ты его увидишь?

— ДА. А СЕЙЧАС МНЕ ПОРА.

— Так скоро?

— КОНЕЧНО. НЕ ХОЧУ ТЕРЯТЬ ВРЕМЯ. — Смерть подтянул седло и с гордым видом сунул под крючковатый нос Альберта крошечные часы.

— ВИДИШЬ? У МЕНЯ ЕСТЬ ВРЕМЯ. НАКОНЕЦ-ТО У МЕНЯ ЕСТЬ ВРЕМЯ!

Альберт боязливо отступил.

— А теперь, когда оно у тебя появилось, что ты с ним будешь делать? — спросил он.

Смерть сел на лошадь.

— БУДУ ЕГО ТРАТИТЬ.

Вечеринка была в самом разгаре. Транспарант с надписью «Пращай наш Сдумс 130 лет ва славе» немного поник от стоящей в комнате жары. События дошли до той точки, когда из выпивки остался только пунш, а из закусок — подозрительный желтый соус и маисовые лепешки весьма сомнительного вида, но всем уже было наплевать. Волшебники общались с неестественной веселостью людей, видевших друг друга весь день и вынужденных видеть друг друга весь вечер.

Ветром Сдумс в смешной шляпе сидел на почетном месте с огромным бокалом рома в руке. Он был близок к тому, чтобы разрыдаться от нахлынувших чувств.

— Настоящая Прощальная вечеринка! — не переставая бормотал он. — Их не было с тех пор, как Нас Покинул Сатана Хоксол, — почему-то эти слова сами собой произносились с большой буквы. — А случилось это, гм-м, в год Угрожающей, гм-м, Морской Свиньи. Я уж думал, нынче и не умеют устраивать подобные вечеринки.

— Это библиотекарь, он разузнал все детали, — сказал казначей, указав на огромного орангутана, который пытался дуть в пищалку. — И даже сделал банановый соус. Надеюсь, кто-нибудь его скоро попробует.

Он наклонился.

— Ещё картофельного салата? — спросил он нарочито громким голосом, которым обычно говорят со слабоумными и стариками.

Сдумс поднес трясущуюся ладонь к уху.

— Что?

— Ещё! Салату! Сдумс?

— Нет, благодарю.

— Может, сосисок?

— Что?

— Сосисок!

— У меня от них ужасно пучит живот. — Сдумс подумал немного и взял пять штук.

— Слушай, — прокричал казначей, — а ты случаем не знаешь, когда все должно… ну, это?..

— Что?

— Когда?!

— В полдесятого, — ответил Сдумс невнятно, хотя и быстро.

— Чудесно, — кивнул казначей, — значит, вечер у тебя остается… э-э… свободным.

Сдумс принялся рыться в ужасных закромах кресла-каталки — кладбища старых подушек, зачитанных книг и древних недососанных леденцов. Наконец он отыскал там маленькую книжку в зеленой обложке и сунул её в руки казначею.

Казначей перевернул её. На обложке были накарябаны слова: «Ветром Сдумс Ево Днивник». Шкуркой бекона было заложено сегодняшнее число.

В графе «Что сделать» корявым почерком было выведено: «Умиреть».

Казначей не удержался и перевернул страницу. Да. На завтра в графе «Что сделать» было намечено: «Радится». Взгляд казначея скользнул в сторону, на стоящий у стены небольшой столик. Несмотря на то что в комнате было полно народу, место рядом со столиком оставалось пустым, словно являлось чьей-то частной собственностью, куда никто не решался вторгаться.

Касаемо этого столика для Прощальных вечеринок существовали специальные инструкции. Скатерть должна быть черной с вышитыми на ней волшебными рунами, на столике должны стоять бокал вина и блюдо с лучшими закусками. После продолжительного обсуждения волшебники решили добавить к набору пару комиксов.

Вид у всех без исключения волшебников был выжидающий.

Казначей достал часы и открыл крышку.

Это были новомодные карманные часы со стрелками. Стрелки указывали на четверть десятого. Казначей потряс часы. Под цифрой «12» распахнулась крошечная дверка, из которой высунулась голова ещё более крошечного демона.

— Эй, папаша, завязывай, — рявкнул бес. — Быстрей крутить педали не могу.

Казначей закрыл часы и в отчаянии огляделся. Волшебники ловко избегали приближаться к креслу Сдумса. Казначей понял, что вежливый разговор придется поддерживать ему. Он поразмыслил над возможными темами для беседы. Все они представляли определенные проблемы. Выбраться из этой ситуации помог ему сам Ветром Сдумс.

— Честно говоря, я подумываю о том, чтобы вернуться женщиной, — заметил он.

Казначей несколько раз открыл и закрыл рот.

— Даже надеюсь на это, — продолжил Сдумс. — Думаю, будет очень весело.

Казначей в отчаянии перебрал свой достаточно ограниченный набор вежливых фраз, касающихся женщин, и наклонился к узловатому уху Сдумса.

— А не слишком ли это связано со стиркой? — наугад ляпнул он. — С заправкой постелей, со всякой там возней на кухне?..

— Ну, лично я намереваюсь вести несколько иную жизнь, — твердо заявил Сдумс.

Казначей предпочел промолчать. Аркканцлер постучал ложкой по столу.

— Братья, — начал он, выбрав момент, когда в комнате воцарилось некое подобие тишины.

Его реплика вызвала громкий и нестройный хор выкриков.

— …Как всем вам, наверное, известно, мы собрались сегодня, чтобы отметить, э-э, отставку, — нервный смех, — нашего старого друга и коллеги Ветром Сдумса. И знаете что? Когда я посмотрел на сидящего здесь старину Сдумса, мне на ум вдруг пришла старая история о корове, у которой было три деревянных ноги. В общем, жила-была корова…

Казначей позволил себе отвлечься. Он знал этот анекдот. В самый кульминационный момент аркканцлер всегда начинал путаться и надолго терял мысль. К тому же казначея сейчас занимали совсем другие проблемы. Он все время посматривал на маленький столик.

Казначей был добрым человеком, хотя и немного нервным, и очень любил свою работу. Кроме того, никто из волшебников на неё не претендовал. Многие хотели стать, например, аркканцлером или возглавить один из восьми волшебных орденов, но практически никто не испытывал ни малейшего желания просиживать часами в пыльном кабинете, шелестеть бумажками и заниматься арифметикой. Все университетские бумаги имели тенденцию скапливаться в кабинете казначея, и это означало, что ложился спать он усталым, но, по крайней мере, спал крепко и ему не приходилось каждую ночь вылавливать из своей ночной рубашки скорпионов, подброшенных неизвестным доброжелателем.

Убийство волшебника более высокой степени было признанным способом продвижения по службе. Однако пойти на убийство казначея мог только тот человек, который получает тихое наслаждение от ровных колонок цифр, а такие люди редко решаются на столь радикальные меры.[12]

Казначей вспомнил свое раннее детство в Овцепикских горах, как они с сестрой оставляли Санта Хрякусу стакан вина и сладкий пирог в канун каждой Ночи Всех Пустых. Тогда жизнь была другой. Тогда казначей был гораздо моложе, многого не знал и, вероятно, был намного счастливее.

Например, он даже не догадывался, что станет волшебником и вместе с другими волшебниками будет оставлять бокал вина, кусок торта, куриный рулет довольно сомнительного вида и бумажный смешной колпак для…

…Для того, кто должен прийти. Когда он был маленьким мальчиком, в канун Ночи Всех Пустых устраивали праздник, который всегда проходил одинаково. Когда все дети едва не теряли сознание от перевозбуждения, один из взрослых вдруг говорил насмешливо: — Кажется, у нас сегодня будет особый гость! Именно в этот момент за окном раздавался подозрительный звон свиных колокольчиков и в дом входил…

…И в дом входил…

Казначей потряс головой. Обычно это был чей-нибудь дедушка, нацепивший фальшивые усы. Веселый старикан с полным мешком игрушек. Он отряхивал снег с сапог, а потом начинал раздавать подарки. Но сегодня…

Конечно, старина Сдумс чувствует себя совсем иначе. После ста тридцати лет жизни смерть, должно быть, обладает определенной привлекательностью. В тебе начинает пробуждаться интерес: а что будет дальше?

Запутанный анекдот аркканцлера наконец подошел к мучительному завершению. Собравшиеся волшебники подобострастно захихикали, а потом попытались понять, в чем же соль.

Казначей незаметно взглянул на часы. Двадцать минут десятого.

Ветром Сдумс толкнул речь. Она была длинной, бессвязной и посвященной добрым старым временам. Могло показаться, что он обращается к своим друзьям, умершим по крайней мере лет пятьдесят назад. Однако никто из волшебников не возражал, потому что со временем у всех выработалась устойчивая привычка не слушать старика Сдумса.

Казначей не мог оторвать глаз от часов. Изнутри доносился скрип педалей — это демон терпеливо двигался к бесконечности.

Двадцать пять минут.

«Интересно, как все произойдет?» — подумал казначей. С улицы должен послышаться — «Кажется, у нас сегодня будет особый гость» — стук копыт…

Дверь действительно откроется, или Он пройдет прямо сквозь неё? Глупый вопрос. Он славился своей способностью проникать в закрытые помещения — особенно в закрытые помещения, если поразмыслить логически. Понадежней спрячьтесь, заткните все дырочки до единой и ждите — вскоре Он обязательно явится за вами.

И все же казначей надеялся, что Он войдет через дверь, как самый обычный человек. Нервы казначея и так уже звенели, как струны. Разговоры становились все тише. Казначей заметил, что ещё несколько волшебников выжидающе поглядывают на дверь.

Сдумс очутился в центре постепенно расширяющейся окружности. О нет, специально его никто не избегал, это броуновское движение всех от него отдаляло.

Волшебники способны видеть Смерть. И когда умирает волшебник, Смерть является за ним лично, дабы проводить его в загробную жизнь. «Интересно, неужели это можно счесть привилегией?» — рассеянно подумал казначей.

— И куда вы все так уставились? — бодро воскликнул Сдумс.

Казначей открыл часы. Крышка под цифрой «12» распахнулась.

— Может, завяжешь меня трясти? — возмущенно пискнул бес. — Я все время сбиваюсь со счета.

— Извини, — тихо прошептал казначей. Девять часов двадцать девять минут. Аркканцлер шагнул вперед.

— Пока, Сдумс, — сказал он, пожимая высохшую руку старика. — Нам будет тебя не хватать.

— Даже не знаю, и как мы без тебя справимся… — с благодарностью добавил казначей.

— Счастья тебе в другой жизни, — проговорил декан. — Заскакивай, когда будешь проходить мимо. Если, конечно, вспомнишь, кем ты был.

— Тебя здесь всегда ждут, правда-правда, — прочувствованно изрек аркканцлер.

Ветром Сдумс вежливо кивнул. Он ни слова не слышал из того, что они говорили, но по привычке кивал.

Все волшебники, как один, повернулись к двери. Крышечка под цифрой «12» снова открылась.

— Бим-бом, бим-бом, — проверещал демон. — Бимли-бимли-бом-бим-бим.

— Что-что? — испуганно переспросил казначей.

— Половина десятого! — рявкнул бес.

Все волшебники с несколько осуждающим видом повернулись к Ветром Сдумсу.

— Ну и чего вы таращитесь? — осведомился он.

Стрелки на часах со скрипом двинулись дальше.

— Ты как себя чувствуешь? — громко спросил декан.

— Отлично, отлично, как никогда, — ответил Сдумс. — Передайте-ка сюда ром.

На глазах у изумленных волшебников он щедро плеснул в свой бокал из бутылки.

— Э-э, ты бы не слишком увлекался… — немного нервничая, заметил декан.

— За здоровье! — провозгласил тост Ветром Сдумс.

Аркканцлер постучал пальцами по столу.

— Слушай, Сдумс, — сказал он, — ты абсолютно уверен?..

Но Сдумса уже понесло:

— А этих залепешек не осталось? Не то чтобы я считал их нормальной пищей. Что особенного в сухих грязных корках? Я бы сейчас не отказался от знаменитого мясного пирога господина Достабля…

И тут он умер.

Аркканцлер обвёл взглядом волшебников, подошел к креслу-каталке и проверил пульс на синих венах запястья. Покачал головой.

— Хотел бы и я так уйти… — растроганно произнес декан.

— Как? Бормоча что-то о мясных пирогах? — спросил казначей.

— Нет. С опозданием.

— Погодите, погодите, — воскликнул аркканцлер. — Это ведь все неправильно. В соответствии с традицией, если умирает волшебник, Смерть должен сам явиться за…

— Возможно, Он был занят, — торопливо объяснил казначей.

— Верно, — согласился декан. — Мне сказали, что из Щеботана движется серьезная эпидемия гриппа.

— И та буря прошлой ночью… — добавил профессор современного руносложения. — Полагаю, кораблей погибло не один и не два.

— Кроме того, сейчас весна, с гор сходят лавины.

— И чума.

Аркканцлер задумчиво почесал в бороде.

— Гм-м, — промолвил он.

Из всех созданий в мире только тролли считают, что живые существа передвигаются по Времени задом наперед. Среди троллей ходит даже такая поговорка: если прошлое известно, а будущее скрыто, значит, вы смотрите не в ту сторону. Все живое движется по жизни от конца к началу… Очень интересная идея, особенно если учитывать, что она была высказана существами, которые большую часть времени стучат друг друга камнями по голове.

Как бы то ни было, Время свойственно только живым.

Смерть галопом несся сквозь густые черные тучи. Теперь у него тоже было Время. Время его жизни.

Ветром Сдумс вглядывался в темноту.

— Привет, — крикнул он. — Приве-ет! Есть здесь кто-нибудь? Эй!

Издалека донесся какой-то жалкий звук, похожий на свист ветра в конце туннеля.

— Выходи, выходи, кем бы ты ни был, — позвал Сдумс дрожащим от восторга голосом. — Не бойся. Честно говоря, мне самому не терпится умереть.

Он хлопнул в свои призрачные ладони и с натянутым воодушевлением потер их.

— Давай, двигайся. Пора начинать новую жизнь.

Темнота оставалось бесстрастной. У неё не было формы, она не издавала звуков. Это была пустота без формы. Дух Ветром Сдумса подлетел к краю тьмы.

— Проклятье, это ещё что за шутки? — покачав головой, пробормотал он. — Разве так поступают?

Немножко поболтавшись по округе, дух направился к единственному известному ему дому, потому что больше направиться было некуда. Этот дом он занимал в течение ста тридцати лет. Дом, правда, не ожидал его возвращения и начал сопротивляться. Нужно быть очень настойчивым или очень сильным, чтобы сломить такое сопротивление, но Ветром Сдумс не зря почти целый век был волшебником. Кроме того, это походило на взлом собственного дома, своей старой собственности, где ты жил долгие годы. Кто-кто, а ты всегда знаешь, где неплотно прикрыта твоя метафорическая форточка.

Короче говоря, Ветром Сдумс вернулся в Ветром Сдумса.

Волшебники не верят в богов. Примерно так же, как большинство людей не видят необходимости верить, скажем, в столы. Люди знают, что столы существуют, знают, что существование это оправданно и столы занимают определенное место в хорошо организованной вселенной. Люди просто не видят никакой необходимости в том, чтобы ходить кругами и приговаривать: «О великий стол, без тебя я — ничто». В любом случае, либо боги существуют — вне зависимости от того, верите вы в них или нет, — либо они существуют в качестве функции веры. Так что на всякие частности можно не обращать внимания. А хочется преклонить голову — всегда пожалуйста.

Тем не менее в Главном зале Университета стояла часовенка — хоть волшебники и придерживались описанной выше философии, успеха в магическом ремесле ты никогда не достигнешь, если будешь задирать нос перед богами. Пусть даже эти боги существуют лишь в эфирном и метафорическом смысле. Да, волшебники в богов не верят, но им прекрасно известно: в богов верят сами боги.

Сейчас в часовенке лежало тело Ветром Сдумса. Тридцать лет назад во время похорон Благонрава «Веселого Шутника» Сосса произошел крайне неприятный инцидент, и с тех пор Университет постановил: в течение двадцати четырех часов после явления Смерти обеспечивать к телу покойного беспрепятственный доступ всякому желающему.

Тело Ветром Сдумса открыло глаза. Две монеты, придерживавшие веки, со звоном упали на каменный пол.

Скрещенные на груди руки расцепились.

Сдумс поднял голову. Какой идиот положил ему на живот лилию?

Он посмотрел по сторонам. По обе стороны от его лица стояли свечи.

Он приподнял голову.

Ещё две свечи стояли в ногах.

«Спасибо тебе, старина Сосс, — с благодарностью подумал Сдумс. — Если бы не ты, обсматривал бы я сейчас изнутри дешевый сосновый гроб».

«Самое смешное, — подумал он потом, — что я очень ясно и четко соображаю. Здорово!»

Сдумс лежал и ощущал, как дух заполняет тело, словно сверкающий расплавленный металл вливается в пустую форму. Раскаленные добела мысли обожгли темную пустоту мозга и заставили ленивые нейроны пошевеливаться.

«Никогда себя так не чувствовал. Даже когда был живым.

Но я не мертв.

Не совсем живой и не совсем мертвый.

Типа неживой.

Или немёртвый. Неужели я превратился в умертвие?

О боги…»

Он принял вертикальное положение. Мышцы, которые последние семьдесят или восемьдесят лет наотрез отказывались работать, переключились на ускоренную передачу. Впервые за всю жизнь (тут же поправившись, Сдумс решил называть это «периодом существования») тело Ветром Сдумса целиком и полностью подчинялось своему хозяину. Дух Ветром Сдумса не собирался церемониться с какой-то там грудой мышц.

Тело встало. Коленные суставы попытались было воспротивиться, но шансов отразить стремительную атаку силы воли у них было не больше, чем у больного комара, попробовавшего сразиться с газовой горелкой.

Дверь в часовню была заперта, но Сдумс быстро понял, что малейшего усилия вполне хватит, чтобы выдрать из дерева замок и оставить рельефные отпечатки пальцев на металлической дверной ручке.

— О боги, — ещё раз пробормотал он.

Он направил свое тело в коридор. Звон столовых приборов и приглушенные голоса предполагали, что неподалеку свершается один из четырех ежедневных приемов пищи, которые так свято чтились в Университете.

«Интересно, разрешается ли тебе есть, если ты мертвый? — задумался Сдумс. — Скорее всего нет».

Кстати, а способен ли он есть? Дело не в том, что он ещё не успел проголодаться. Просто… его мозг функционировал, а ходьба, всякого рода движения — это всего лишь сокращение определенных мышц… Но как работает желудок?

Сдумс вдруг стал понимать, что мозг может думать себе все что угодно, но человеческое тело ему не подвластно. На самом деле оно управляется множеством сложных автоматических систем, которые жужжат и пощелкивают. Настройка тела столь точна, что ощущаешь её, только когда что-нибудь выходит из строя.

Удобно устроившись в зале управления, который располагался в черепной коробке, Сдумс принялся исследовать свое тело. Бесшумная химическая фабрика печени привела его в отчаяние — примерно так же смотрел бы изготовитель байдарки на компьютерный пульт управления супертанкера. А ведь ему ещё предстоит овладеть почечным контролем. Ну а селезенка? Что вообще это такое? И как заставить её работать?

Сердце его упало.

Кстати, сердце…

— О боги… — в который раз пробормотал Сдумс и прислонился к стене.

Оно-то как работает? Он обследовал наиболее перспективные нервы. Что там нужно… систолические… или диастолические… систолические… или диастолические?.. А ещё легкие…

Подобно жонглеру, вращающему восемнадцать тарелок одновременно, подобно человеку, пытающемуся запрограммировать видеомагнитофон по инструкции, переведенной с японского на голландский корейским сборщиком риса, — подобно человеку, впервые в жизни узнающему, что такое полный самоконтроль, Ветром Сдумс нетвердой походкой двинулся вперед.

В Незримом Университете обильной, сытной пище придавалось огромное значение. В один голос все волшебники утверждали: нельзя ждать от человека серьезного волшебства, если предварительно не накормить его супом, рыбой, дичью, несколькими огромными мясными блюдами, пирогом или парой, чем-нибудь большим и пышным с кремом, чем-нибудь пряным на тосте, фруктами, орехами и чем-нибудь сладким с кирпич толщиной под три-четыре чашки кофе. Человек должен всегда чувствовать уверенность в собственном желудке. Не менее важна и регулярность приема пищи. Все это придает жизни осмысленность.

Но к казначею это не относилось. Ел он немного, а жил за счет нервов. К тому же он считал, что страдает жутким ожирением, потому что, глядя в зеркало, каждый раз видел там толстяка. Хотя это был стоящий за его спиной и орущий на него аркканцлер.

И несчастливая судьба казначея проявилась ещё раз в том, что именно он сидел напротив двери, когда её выбил Ветром Сдумс, посчитавший, что так будет проще, чем возиться с ручками.

Казначей подавился деревянной ложкой. Волшебники развернулись на своих скамьях.

На то, чтобы разобраться с управлением голосовыми связками, языком и губами, ушло некоторое время. Ветром Сдумс молча стоял и качался из стороны в сторону.

— Думаю, немного вина я сумею переварить, — наконец изрек он.

Первым опомнился аркканцлер.

— Сдумс! — воскликнул он. — А мы думали, ты умер!

И тут же сам признал, что фраза получилась не слишком удачной. Обычно людей не кладут на покойницкий стол, не ставят вокруг них свечи и не осыпают лилиями только потому, что создалось впечатление, будто у них разболелась голова и им захотелось с полчасика полежать.

Сдумс сделал несколько шагов вперед. Волшебники, отпихивая друг друга, попытались убраться с его дороги.

— Я и есть мертвый. Вот ведь дурень, даром что молодой, — пробормотал он. — Думаешь, я всегда так выглядел? Вокруг меня одни придурки. — Он обвёл сердитым взглядом всех присутствующих волшебников. — Кто-нибудь знает, для чего нужна селезенка?

Сдумс подошел к столу и даже сумел сесть.

— Наверное, тут как-то замешано пищеварение, — сказал он. — Самое смешное, можно целую жизнь прожить, эта штука будет себе тикать, бурчать, заниматься своими делами, а ты так и не поймешь, на кой черт она тебе была нужна. Бывает, лежишь ночью и слышишь: «буль-буль-уррррр». Для тебя это просто бурчание желудка, но кто знает, что за сложные химические процессы протекают в тебе в это самое время. Ведь поистине чудесно, замечательно и…

— Ты восстал из мертвых? — наконец обрел дар речи казначей.

— Об этом я никого не просил, — раздраженно ответил покойный Ветром Сдумс, глядя на тарелки и размышляя, как, черт побери, это все может усваиваться и превращаться в Ветром Сдумсов. — Я вернулся только потому, что больше идти было некуда. Неужели я выгляжу так, словно очень рад вас всех видеть?

— Но… но… — запинаясь, проговорил аркканцлер. — А как же… ну… тот мрачный парень с черепом и косой…

— Мы разминулись, — коротко ответил Ветром Сдумс, разглядывая блюда на столе. — Знаешь, это неумирание так выводит из себя…

Над его головой волшебники обменивались отчаянными сигналами. Сдумс свирепо посмотрел на них.

— Не думайте, что я не вижу, как вы там машете руками, — сказал Сдумс.

И сам удивился правдивости своих слов. Глаза, которые последние шестьдесят лет видели окружающий мир сквозь какую-то бледную, мутную пелену, стали работать как превосходный оптический прибор.

Умы волшебников Незримого Университета занимали две группы мыслей. Большая часть волшебников думала: «Это просто ужасно, неужели это действительно старина Сдумс, а ведь он был таким милым старикашкой. И как мы теперь избавимся от него? Как бы нам от него избавиться?»

Тогда как мысли, которые обрабатывал сверкающий огнями и жужжащий пульт управления Ветром Сдумса, заключались в следующем: «Все верно. Жизнь после смерти есть. И она ничем не отличается от жизни до смерти. Это все моё клятое «везение»…»

— Ну, — сказал он. — И что вы теперь будете делать?

Прошло пять минут. С полдюжины старших волшебников бежали вслед за шагавшим по коридору аркканцлером. Мантия аркканцлера грозно развевалась. Разговор проистекал примерно следующим образом:

— Это явно Сдумс! Он даже говорит так же!

— Да нет, не Сдумс это. Старик Сдумс был значительно старше!

— Старше? Он же мертв, куда уж старше?!

— Он сказал, что хочет вернуться в старую спальню, и я не понимаю, почему я должен уступать её…

— Ты видел его глаза? Как буравчики!

— Да? Что? Что ты имеешь в виду? Буравчики? По-моему, в кулинарии на Цепной есть такие пирожные, кстати, очень вкусно…

— Я имею в виду, они пронзают тебя насквозь! …У меня чудесный вид из окна на сад, я перенес все вещи, это несправедливо…

— Когда-нибудь такое случалось?

— Ну, был старина Сосс…

— Верно, но он же по-настоящему не умирал. Просто вымазал зеленой краской лицо, а потом откинул крышку гроба да как заорет: «Сюрприз, сюрприз!..»

— Кто-кто, а зомби в Университет ещё не наведывались.

— А он — зомби?

— Думаю, да…

— Значит, он будет стучать в барабаны и круглую ночь плясать?

— А что, зомби именно этим и занимаются?

— Кто? Старина Сдумс? Нет, это не в его натуре. При жизни он терпеть не мог всякие пляски…

— Знаете, что я скажу? Никогда не доверяйте богам вуду. Нельзя верить богу, который все время улыбается и носит цилиндр. Лично я придерживаюсь в жизни именно этого принципа.

— Да будь я проклят, если уступлю свою спальню какому-то зомби. И это после стольких лет ожидания…

— Да? Забавные у тебя принципы.

Сдумс неторопливо разбирался в собственной голове. Довольно странно. Сейчас он был мертв, или не жив, или как там ещё, а ум функционировал лучше некуда. При жизни такого не случалось. Контролировать тело тоже становилось все легче. Об органах дыхания можно было не волноваться, селезенка каким-то образом заработала, органы чувств слышали, видели, обоняли и так далее. Правда, некоторую загадку по-прежнему представляли органы пищеварения. Он посмотрел на свое отражение в серебряном блюде.

Выглядел Сдумс все таким же мертвым. Бледное лицо, красные мешки под глазами. Мертвое тело. Работающее, но тем не менее мертвое. Это разве честно? Где справедливость? Где достойное вознаграждение за искреннюю веру в реинкарнацию на протяжении долгих ста тридцати лет? Возвращаешься к жизни трупом — вот она, награда?

Неудивительно, что мертвецов по большей части считают довольно злобными тварями. О да, должно было случиться нечто чудесное. Если рассматривать отдаленное будущее, конечно. Если же рассматривать ближайшие или среднеудалённые перспективы, то должно было произойти нечто абсолютно ужасное. Примерно такая же разница существует между наблюдением за прекрасной новой звездой, появившейся на зимнем небе, и нахождением рядом со сверхновой. Между рассматриванием капелек утренней росы на тончайших нитях паутины и попаданием в эту сеть в виде мухи.

При нормальном течении событий это бы не произошло ещё много-много тысяч лет. Но сейчас оно должно было произойти. И начаться все должно было в давно заброшенном, покрытом пылью шкафу, спрятанном в полуразрушенном подвале. А подвал тот находился в Тенях — в наиболее старом, самом опасном квартале Анк-Морпорка.

Плюх.

Звук был мягким, словно первая капля дождя упала на вековой слой пыли.

— Может, пустить по его гробу черную кошку?

— У него же нет гроба! — взвыл казначей, чьи отношения с рассудком не отличались крепостью уз.

— Хорошо, значит, купим ему хороший, новый гроб, а затем заставим кошку пройти по нему.

— Нет, нет, это глупо, надо заставить его перейти через бегущую воду.

— Что?

— Бегущая вода. Мертвецы её на дух не переносят.

Собравшиеся в кабинете аркканцлера волшебники с глубоким интересом изучили это предложение.

— Ты уверен? — спросил декан.

— Хорошо известный факт, — небрежно ответил профессор современного руносложения.

— Интересное предположение… — с сомнением в голосе произнес декан.

— С ней ему ни за что не справиться!

— А где мы возьмем бегающую воду?

— Не бегающую. Бегущую. Проточную. Река там, озеро, — быстро объяснил профессор современного руносложения. — Мы должны заставить его пройти по проточной воде. Мертвые этого не умеют.

— Я тоже не умею ходить по воде, — сказал декан.

— И он тоже! И он мертвец! Кругом мертвецы! — завопил казначей, слегка утративший связь с реальностью.

— Не дразни его. Видишь, человеку плохо. — Профессор успокаивающе похлопал трясущегося казначея по спине.

— Но я и в самом деле не умею ходить по воде, — стоял на своем декан. — Я тут же утону.

— Я не имел в виду, что нужно ходить прямо по воде. Мертвецы не могут пересечь речку или ручей даже по мосту.

— А он один такой? — осведомился профессор. — Или у нас начнется эпидемия?

Аркканцлер забарабанил пальцами по столу.

— Это крайне негигиенично, когда мертвые везде болтаются… — заметил он.

Все замолчали. Такая мысль никому не приходила в голову, но Наверн Чудакулли был именно тем человеком, кто мог до этого додуматься.

Наверн Чудакулли был либо лучшим, либо худшим — в зависимости от вашей точки зрения — аркканцлером Незримого Университета за последние сто лет. Прежде всего, его было много. Не то чтобы он был исключительно крупным мужчиной, просто Чудакулли обладал какой-то странной способностью заполнять все свободное пространство. За Ужином он напивался и начинал во всю глотку горланить какие-то никому не известные песни, но это было нормальное, достойное волшебника поведение. Зато потом он закрывался в своей комнате и всю ночь бросал дротики, а в пять часов утра отправлялся стрелять уток. Он кричал на людей. Он постоянно всех поддразнивал. К тому же он практически никогда не носил надлежащие аркканцлеру одеяния. Чудакулли уговорил грозную госпожу Герпес, управляющую хозяйственной частью Университета, сшить ему мешковатый костюм безвкусных сине-красных тонов и дважды в день на глазах у изумленных волшебников упрямо бегал в нем вокруг зданий Университета, крепко подвязав остроконечную шляпу шнурком. Бегал и что-то весело кричал своим коллегам. Наверн Чудакулли относился к тому типу жизнерадостных людей, которые искренне и свято верят: то, чем он занимается, должно нравиться всем без исключения, просто они этого ещё не пробовали.

— В один прекрасный день он возьмет да откинется, — переговаривались волшебники, наблюдая, как аркканцлер раскалывает на реке Анк первый ледок, дабы совершить утреннее омовение. — Все эти полезные для здоровья упражнения добром не заканчиваются.

По Университету ходили всякие сплетни. Мол, аркканцлер продержался целых два раунда в кулачной схватке с Детритом — огромным, как скала, троллем, подрабатывающим в «Залатанном Барабане» вышибалой. Потом аркканцлер вступил в поединок по армрестлингу с библиотекарем, и хотя не победил, рука у него осталась целой и невредимой. А ещё аркканцлер хотел собрать университетскую футбольную команду и выступить с ней в городском турнире в День Всех Пустых.

А вообще говоря, Чудакулли удерживал свой пост по двум причинам. Во-первых, он никогда, абсолютно никогда не менял свою точку зрения. А во-вторых, каждую высказанную ему мысль он обдумывал по нескольку минут — очень важная для руководителя черта, так как любая идея, на которой человек настаивает больше двух минут, скорее всего, не лишена важности и здравого смысла, тогда как идея, от которой человек отказывается всего лишь через минуту, вряд ли заслуживает того, чтобы тратить на неё драгоценное время.

Подводя итог, можно сказать: Наверна Чудакулли было гораздо больше, чем способно вместить отдельно взятое человеческое тело.

Плюх. Плюх. Одна полка шкафа в темном подвале уже заполнилась доверху.

Ну а Ветром Сдумса было ровно столько, сколько могло поместиться в одном теле. И он осторожно вел это тело по коридорам.

«Никак не ожидал, что со мной может случиться такое, — думал он. — Чем я это заслужил? Наверняка где-то произошла ошибка».

Он ощутил дуновение прохладного ветерка на лице и понял, что очутился на улице. Впереди высились ворота Университета — закрытые и запертые на замок.

Ветром Сдумс вдруг почувствовал острый приступ клаустрофобии. Он столько лет ждал Смерть, но когда заветный миг был так близок, оказался вдруг запертым в этом… в этом мавзолее, полном полоумных стариков, с которыми он будет вынужден провести всю свою жизнь после смерти. Итак, во-первых, следовало поскорее убраться отсюда и найти достойный конец, а потом уже…

— Вечер добрый, господин Сдумс.

Он медленно обернулся и увидел крошечную фигурку гнома Модо, университетского садовника, который сидел и курил свою трубку.

— А, привет, Модо.

— Слышал, вы померли, господин Сдумс.

— Э-э, да, было такое, было.

— Но, вижу, вы прекрасно с этим справились.

Сдумс кивнул и угрюмо посмотрел на окружающие его стены. На закате университетские ворота всегда запирались, и после захода солнца студенты и преподаватели вынуждены были лазать через стены. Он очень сомневался, что ему это удастся.

Сдумс медленно сжал и разжал кулаки. Ладненько…

— Слушай, Модо, а других ворот рядом нет?

— Никак нет, господин Сдумс.

— А как насчет того, чтобы сделать запасные ворота? Никто над этим не думал?

— Прошу прощения, господин Сдумс?

Послышался звук разбиваемых камней, и в стене возникла дыра, смутно напоминающая по форме фигуру Ветром Сдумса. В дыру просунулась рука Сдумса и подняла упавшую с головы шляпу.

Модо снова раскурил трубку. «И чего только не повидаешь на этой работе!» — с восторгом подумал гном.

В грязном переулке, скрытом от глаз прохожих, некто по имени Редж Башмак, уже принадлежащий к рядам мертвых, воровато оглянулся по сторонам, достал из кармана кисть, банку с краской и вывел на стене следующий лозунг:

УМЕРЕТЬ — ДА! УЙТИ — НЕТ!

И убежал. Ну, или с большой скоростью уковылял.

Аркканцлер распахнул окно в ночь. — Слушайте, — велел он волшебникам.

Волшебники прислушались.

Лаяла собака. Засвистел вор, и с соседней крыши раздался ответ. Где-то далеко ссорилась супружеская пара, причём так, что люди, живущие на соседних улицах, открыли окна, чтобы послушать и записать особо понравившиеся выражения. Но то были лишь сольные темы, выделяющиеся на фоне вечного гудения города. Двигаясь к рассвету, Анк-Морпорк мирно урчал, этакое огромное живое существо — но это, как вы понимаете, не более чем метафора.

— Ну и что? — осведомился главный философ.[13] — Ничего особенного не слышу. С философской точки зрения данный звуковой фон является естественным явлением каждого города.

— Именно это я и хотел сказать. В Анк-Морпорке люди умирают каждый день. Если бы они стали возвращаться, как бедняга Сдумс, неужели мы бы этого не услышали? Весь город встал бы на уши. Это, конечно, его нормальное состояние, но, в общем, что-то мы бы услышали.

— В Анк-Морпорке вечно ошиваются всякие умертвия или зомби, — с сомнением в голосе заметил декан. — Это если не говорить о вампирах, банши и всех прочих.

— Да, но они — нормальные существа. Конечно, они тоже мертвы, но это естественный ход событий, — возразил аркканцлер. — А кроме того, они умеют себя вести. С самого рождения их соответствующим образом воспитывают.

— Очень философская мысль. Родиться, чтобы жить мертвецом… — заметил главный философ.

— Я имею в виду традиции, — отрезал аркканцлер. — Неподалеку от деревушки, где я рос, жила семья вполне уважаемых вампиров. Причём жила она там уже много веков.

— Да, но они ведь пьют кровь, — не сдавался главный философ. — За что их уважать?

— Я где-то читал, что на самом деле в настоящей человеческой крови они совсем не нуждаются, — вставил декан, которому не терпелось помочь. — Им нужно только то, что содержится в крови. Гемогоблин, так, кажется, это называется.

Остальные волшебники недоуменно уставились на него.

— Я лишь пересказываю то, что читал, — пожал плечами декан. — Так и было написано. Гемогоблин. Что-то там насчет содержания железа в крови.

— Честно говоря, в своей крови никаких железных гоблинов я не находил, — твердо заявил главный философ.

— По крайней мере, лучше уж вампиры, чем зомби, — продолжал декан. — Они по своему развитию стоят куда выше. По крайней мере, не шаркают ногами.

— Знаете, — непринужденно сказал профессор современного руносложения, — а ведь людей можно превращать в зомби искусственным путем. Даже волшебства не требуется. Нужно лишь взять печень какой-то там редкой рыбы и найти редкий корешок. Одна чайная ложка зелья, заснул, проснулся — и ты уже зомби.

— И о какой же рыбе идёт речь? — язвительно поинтересовался главный философ.

— Откуда мне-то знать?

— А откуда знают другие? — парировал главный философ. — Представьте себе такую картинку, просыпается кто-нибудь утром и говорит: «Эй, какая классная идея меня посетила! Можно превращать людей в зомби, а все, что для этого нужно, — это печень редкой рыбы и огрызок некоего корешка. Главное теперь — найти правильное сочетание. Видите очередь у моей хижины? Вот сколько желающих. Ну, за работу. Номер девяносто четыре, печень рыбы-полосатки и маньячный корень… не работает. Номер девяносто пять, печень рыбы-шаробум и корешок дум-дум… нет, тоже не работает. Номер девяносто шесть…»

— Ты что несешь? — спросил аркканцлер.

— Я просто хотел отметить маловероятность…

— Заткнись, а? — беззлобно приказал аркканцлер. — Мне кажется… лично мне кажется, что смерть — это явление непреходящее, все согласны? Смерть должен случаться. В этом и заключается смысл жизни. Сначала ты живешь, затем — умираешь. Смерть не может перестать случаться.

— Но Сдумса Смерть почему-то проигнорировал, — напомнил декан.

— Да, смерть — есть, — не обращая на него внимания, продолжал Чудакулли. — Все когда-нибудь умирают. Даже овощи.

— Сомневаюсь, чтобы Смерть когда-нибудь наведывался к картофелине, — неуверенно произнес декан.

— Смерть посещает всех, — твердо заявил аркканцлер.

Волшебники с умным видом закивали.

— Знаете, — чуть погодя высказался главный философ. — Я когда-то читал, что каждый атом в наших телах меняется каждые семь лет. Новые атомы присоединяются, старые отваливаются. Это происходит постоянно. Правда здорово?

Главный философ умел поспособствовать разговору — так густая патока помогает шестеренкам крутиться.

— Да? — помимо собственной воли заинтересовался Чудакулли. — А что происходит со старыми атомами?

— Понятия не имею. Наверное, порхают где-то, пока не присоединятся к кому-нибудь ещё.

Аркканцлер выглядел оскорбленным:

— Что? К волшебникам они тоже присоединяются?

— Конечно. К любому человеку. Это и есть чудо мироздания.

— Да? А по-моему, это просто плохая гигиена, — заявил аркканцлер. — И что, ничего не изменишь?

— Вряд ли, — с сомнением произнес главный философ. — Не думаю, что стоит изменять порядки мироздания.

— Но это означает, что все мы, все вещи вокруг не являются целыми, они состоят из чего-то ещё, — заметил Чудакулли.

— Да, это и есть самое удивительное.

— Просто ужасно. Отвратительно, — твердо возразил Чудакулли. — Тем не менее я хотел сказать… О чем я хотел сказать? — Он замолчал, пытаясь вспомнить ход беседы. — Да, нельзя отменить смерть, вот что я хотел сказать. Смерть не может умереть. Это тоже самое, что просить скорпиона ужалить самого себя.

— Кстати говоря, — вмешался главный философ, у которого на все был готовый ответ. — Скорпиона можно-таки заставить…

— Заткнись, — велел аркканцлер.

— Но мы ведь не можем допустить, чтобы по городу шлялся воскресший из мертвых волшебник! — воскликнул декан. — Кто знает, что придет ему в голову? Мы должны… обязаны остановить его. Для его же блага.

— Это правильно, — кивнул Чудакулли. — Для его же блага. И особых трудностей я здесь не вижу. Существуют сотни способов справиться со всякими там умертвиями.

— Чеснок, — решительно произнес главный философ. — Мертвецы не переносят чеснок.

— И я их понимаю, — сказал декан. — Сам это дерьмо терпеть не могу.

— Мертвец! И он тоже! Мы все мертвы! — мигом завопил казначей, тыкая в декана пальцем.

Никто не обратил на казначея ни малейшего внимания.

— Кроме того, есть определенные святыни, — продолжал главный философ. — Обычный умертвий, только взглянув на них, тут же обращается в прах. Кроме того, воскресшие мертвецы не выносят солнечного света. В крайнем случае можно попробовать похоронить его на перекрестке. Это никогда не подводило. А ещё в мертвецов, заведших привычку шататься среди живых, вбивают кол, чтобы они больше не поднимались.

— На всякий случай стоит смазать этот кол чесноком, — добавил казначей.

— М-м, да, верно. Это не помешает, — неохотно согласился главный философ.

— А вот хороший кусок мяса никогда не следует натирать чесноком, — заметил декан. — Достаточно немного масла и специй.

— Красный перец тоже хорош, — радостно присоединился к беседе профессор современного руносложения.

— Заткнитесь, а? — велел аркканцлер.

Плюх.

Петли шкафа наконец не выдержали, и содержимое вывалилось на пол.

Сержант Колон из Городской Стражи Анк-Морпорка нес ответственное дежурство. Он охранял Бронзовый мост, связывающий Анк и Морпорк. Охранял, чтобы мост не украли. Когда речь шла о предотвращении преступления, сержант Колон предпочитал мыслить масштабно.

Некоторые граждане Анк-Морпорка считают, что настоящий городской страж, охраняющий и защищающий закон, должен прежде всего патрулировать улицы и переулки, работать с информаторами, преследовать преступников и тому подобное.

Однако сержант Колон не был сторонником подобного рода мнений. Наоборот, в ответ на подобные слова он поспешил бы заявить, что пробовать снизить уровень преступности в Анк-Морпорке — это все равно что пытаться понизить уровень содержания соли в морской воде. Любой страж закона, попытавшийся выступить против анк-морпоркской преступности, рисковал нарваться на следующую реакцию со стороны окружающих: «Эй, послушайте-ка, а этот труп, который валяется в канаве, — это же старина сержант Колон!» Нет, идущий в ногу со временем, предприимчивый и умный страж порядка должен действовать вовсе не столь прямолинейно. Он должен на шаг опережать преступника. Вот если кто-нибудь вдруг надумает украсть Медный мост, сержант Колон немедля схватит вора на месте преступления.

Кроме того, место дежурства было тихим, защищенным от ветра, здесь можно было спокойно покурить, и никакого рода неприятности сюда не заглядывали.

Упершись локтями в парапет, сержант Колон неспешно размышлял о Жизни.

Из тумана появилась фигура. Сержант Колон заметил на её голове знакомую остроконечную шляпу волшебника.

— Добрый вечер, офицер, — проскрипел волшебник.

— Доброе утро, ваша честь.

— Слушай, ты мне не пособишь забраться на этот парапет?

Сержант Колон замешкался. Но вновь прибывший и в самом деле был волшебником. Отказывая в помощи волшебнику, тоже можно нарваться на серьезные неприятности.

— Проверяешь новый способ волшебства, ваша честь? — дружелюбно осведомился сержант, помогая щуплому, но неожиданно тяжелому старичку залезть на крошащиеся камни.

— Нет.

Ветром Сдумс шагнул с моста. Внизу что-то хищно чавкнуло.[14]

Сержант Колон уставился на медленно смыкающуюся поверхность реки Анк.

Ох уж эти волшебники. Вечно что-нибудь придумают.

На реку, он смотрел долго. Спустя минут пятнадцать отходы и прочая мерзость, болтающиеся у основания одной из опор моста, расступились и возле скользких, исчезающих в реке серых ступеней появилась остроконечная шляпа.

Сержант Колон услышал, как волшебник медленно ковыляет по ступеням и шепотом ругается.

Промокший насквозь Ветром Сдумс поднялся на мост.

— Тебе стоило бы переодеться, — подсказал сержант Колон. — Замерзнешь до смерти, если будешь торчать на ветру в таком виде.

— Ха!

— И на твоем месте я бы хорошенько прогрелся у жарко пылающего камина.

— Ха!

Сержант Колон не спускал глаз с Ветром Сдумса. У ног волшебника медленно образовывалась лужа.

— Испытываешь какую-нибудь новую подводную магию, ваша честь?

— Не совсем так, офицер.

— Да, мне тоже всегда было интересно, как оно там, под водой, — ободряюще продолжал сержант Колон. — О эти таинственные, невероятные существа, населяющие подводные глубины… Моя мама как-то рассказывала мне сказку о маленьком мальчике, который превратился в русалку, вернее в русала, о всех его чудесных приключениях…

Под грозным взглядом Ветром Сдумса он вдруг лишился дара речи.

— Там скучно, — сказал Сдумс, повернулся и шагнул в туман. — Очень, очень скучно. Ты даже представить себе не можешь, как там неинтересно.

Сержант Колон опять остался один. Дрожащей рукой он поднес спичку к новой сигарете и торопливо зашагал к штабу Городской Стражи.

— Это лицо… — бормотал он. — И глаза… прям как эти пирожные… ну, что в кулинарии на Цепной…

— Сержант!

Колон замер, потом посмотрел вниз. С уровня земли на него смотрело чье-то лицо. Придя в себя, он узнал пронырливую мордочку своего старого знакомого Себя-Режу-Без-Ножа Достабля — ходячего и разговаривающего доказательства того, что человечество произошло от грызунов. С.Р.Б.Н. Достабль любил называть себя авантюристом от торговли, но другие склонялись к мнению, что Достабль — просто мелкий жулик, чьи схемы зарабатывания денег всегда обладают небольшим, но жизненно важным недостатком: чаще всего он пытается продать то, что ему не принадлежит, то, что не работает, и даже то, чего никогда не существовало. Знаменитое золото фей бесследно испаряется с первыми же лучами солнца, но по сравнению с некоторыми товарами Достабля эта крайне эфемерная субстанция все равно что железобетонная плита.

Сейчас Достабль стоял на нижней ступени одной из лестниц, ведущих в бесчисленные подвалы Анк-Морпорка.

— Привет, Себя-Режу.

— Слушай, Фред, ты не спустишься сюда на минутку? Нужна помощь законопорядка.

— Проблемы? Достабль почесал нос.

— Фред, вот ты можешь сказать… Э-э… Когда тебе что-то дают — это преступление? Ну, дают без твоего ведома.

— А тебе что, кто-то что-то дал? Себя-Режу-Без-Ножа кивнул.

— Понимаешь, тут такая ситуация… Тебе известно, что я храню здесь кое-какой товар?

— Да.

— Ну так вот, значит, спускаюсь я, чтобы сделать переучет, а тут… — Он беспомощно развел руками. — Ты лучше сам посмотри…

Он открыл дверь в подвал.

В темноте что-то упало. Плюх.

Вытянув перед собой руки, Ветром Сдумс бесцельно брел по кварталу под названием Тени. Его кисти расслабленно покачивались. Он и сам не знал, почему так идёт, просто такое положение рук казалось ему правильным.

Может, спрыгнуть с крыши? Нет, не сработает. Ходить и так трудно, а переломанные ноги только осложнят ситуацию. Яд? Тоже нет, заработаешь лишь жуткую боль в желудке. Петля? Болтаться в ней ещё скучнее, чем сидеть на дне реки.

Он вышел в шумный двор, где сходились несколько переулков. Крысы, завидев его, порскнули по щелям. Завизжала и прыгнула на крышу кошка.

Сделав ещё несколько шагов, Сдумс остановился и попытался было разобраться, как он здесь очутился, зачем он здесь очутился и что будет дальше, — как вдруг почувствовал, что в позвоночник ему уткнулось острие ножа.

— Ну, дед, — раздался за его спиной чей-то голос. — Кошелек или жизнь?

Губы Ветром Сдумса растянулись в дьявольской ухмылке.

— Слышь, старик, я ведь не шучу, — сказал голос.

— Ты из Гильдии Воров? — не оборачиваясь, поинтересовался Сдумс.

— Нет, мы… свободные художники. Давай-ка посмотрим, какого цвета у тебя денежки.

— А у меня их нет, — ответил Сдумс и повернулся.

Грабителей было трое.

— Ты погляди на его глаза! — воскликнул один.

Сдумс вскинул руки над головой.

— У-у-у-у-у-у-у-у-у! — провыл он. Грабители попятились. К сожалению, их отступление было быстро прервано надежной каменной стеной, к которой они в страхе приникли.

— О-о-о-о-О-О-О-О-о-о-о-о-по-о-о-ошли-и-иво-о-о-он-о-о-о-О-О-О-о-о-о! — завопил Сдумс, для большей убедительности закатив глаза.

Он ещё не понял, что перекрывает их единственный путь к спасению.

Обезумевшие от ужаса горе-грабители пронырнули под его руками, но один из них успел-таки всадить нож прямо в куриную грудь Сдумса. Нож вошел по самую рукоять.

Сдумс опустил глаза.

— Эй! — заорал он. — Это же моя лучшая мантия. И я хотел, чтобы меня в ней похоронили. Вы знаете, как трудно штопать шелк? Идите, сами посмотрите, ведь на самом видном месте…

Он прислушался. Было тихо, только издалека доносился стремительно удаляющийся топот. Ветром Сдумс вытащил нож. — А могли бы и убить, — пробормотал он, отбрасывая нож в сторону.

Очутившись в подвале, сержант Колон поднял один из предметов, кучами валявшихся на полу.

— Их здесь тысячи, — произнес за его спиной Достабль. — И я хочу знать, кто их сюда притащил.[15]

Сержант Колон покрутил в руках странную вещицу.

— Никогда не видел ничего подобного. — Он потряс штуковину и улыбнулся. — А красиво, правда?

— Дверь была заперта, — пояснил Достабль. — А с Гильдией Воров я расплатился.

Колон снова потряс предмет:

— Красиво.

— Фред?

Колон не отрываясь смотрел, как в маленьком стеклянном шаре кружатся и падают крошечные снежинки.

— Да?

— Что мне делать?

— Не знаю. Думаю, Себя-Режу, это все теперь принадлежит тебе. Хотя даже представить себе не могу, и кому это понадобилось избавляться от такой красоты…

Он повернулся к двери. Достабль загородил ему дорогу.

— С тебя двенадцать пенсов, — сказал он.

— Что?

— Ты кое-что положил себе в карман, Фред. Колон достал шарик.

— Да перестань! — принялся возражать он. — Ты же их нашел! Они не стоили тебе ни пенса!

— Да, но хранение… упаковка… обработка…

— Два пенса.

— Десять.

— Три.

— Семь пенсов. Честно тебе говорю, я себя без ножа режу.

— По рукам, — неохотно согласился сержант и ещё раз потряс шар. — Здорово, правда?

— Стоят каждого пенса, — подтвердил Достабль, радостно потирая руки. — Будут улетать, как горячие пирожки.

Он принялся складывать шарики в коробку. Выйдя из подвала, Достабль закрыл и тщательно запер дверь.

В темноте что-то упало. Плюх.

В Анк-Морпорке всегда существовала традиция радушно принимать существ всех рас, цветов и форм. Конечно, если у этих существ были деньги и обратный билет.

В знаменитом издании Гильдии Купцов и Торговцев, а именно «Дабро нажаловаться в Анк-Морпоркъ, горад тысичи сюпризов», говорится, что вы как гость «палучите Радужный Прием в бисчисленных пастоялых дварах и гастиницах Древниго Города, многие ис каторых специлизируются на гатовке пищи по рицептам из далекаго прошлаго. Буть вы Чиловек, Троль, Гном, Гоблин или ище кто, Анк-Морпоркъ с радастью паднимет свой праздничный кубок и васкликнит: «Ты — Наш Гость, Парень! А значит, ты угащаешь!»».

Ветром Сдумс не знал, какие места особо популярны среди воскресших мертвецов и прочих умертвий. Единственное, что он знал наверняка, — если эти существа способны посещать некие забегаловки с целью приятного времяпрепровождения, то в Анк-Морпорке такие заведения обязательно найдутся. Пошатывающиеся ноги уносили его все глубже в Тени. Правда, теперь ноги шатались не по причине старческой немощности.

Более века Ветром Сдумс прожил за стенами Незримого Университета. С точки зрения оставшихся за спиной лет он прожил очень долго, но с точки зрения накопленного опыта ему только-только исполнилось тринадцать. Он видел, слышал и обонял то, чего никогда не видел, не слышал и не обонял прежде.

Тени были самой древней частью города. Если бы возможно было создать рельефную карту греховности, порока и всеобщей аморальности, подобную карте гравитационных полей вокруг какой-нибудь черной дыры, то Тени стали бы там центральным объектом изображения, а остальной Анк-Морпорк расположился бы по краям. На самом деле Тени поразительно походили на упомянутое выше астрономическое явление: они обладали крайне мощной силой притяжения, не испускали света и действительно могли стать воротами в другой мир. В тот самый, что ждёт нас после этого.

Тени были городом внутри города.

На улицах было многолюдно. Закутанные фигуры крались по своим таинственным делам. Из ведущих куда-то вниз лестничных проемов доносилась странная музыка. А также острые, волнующие запахи.

Сдумс брел мимо гоблинских кулинарий, мимо гномьих баров, в которых кто-то громко пел, а кто-то шумно дрался — эти два занятия гномы обычно совмещают. Ему постоянно встречались тролли, которые двигались сквозь толпу, как… как большие люди двигаются среди маленьких. Но здесь тролли были совсем другими. Раньше Сдумс видел троллей только в более приличных районах города.[16] Там тролли двигались с подчеркнутой осторожностью, чтобы случайно не забить кого-нибудь до смерти и не съесть. Но в Тенях они ничего не боялись и ходили с гордо поднятыми головами — макушка даже чуть выступала над плечами.

Ветром Сдумс передвигался по улицам подобно случайно прыгающему теннисному шарику. Сунулся было в какой-то бар, но взрыв музыки вкупе с клубами дыма тут же отбросил его назад; заметил на едва заметной дверце заманчивую надпись, обещавшую полный набор необычных и запретных наслаждений, и потянулся туда. Если говорить о наслаждениях, то за свою жизнь Ветром Сдумс не испытал даже тех, что были вполне обычны и везде разрешены. Он даже не вполне понимал, в чем эти наслаждения заключаются. Некоторые рисунки рядом с освещенной розовым светом, зазывно приоткрытой дверцей несильно просветили его, скорее наоборот — добавили всепоглощающего желания узнать о наслаждениях побольше.

В радостном изумлении Сдумс глазел по сторонам. Вот это место! И всего-то в десяти минутах ходьбы от Университета! Ну, или в пятнадцати, если ноги тебя плохо слушаются. А он даже не подозревал о существовании чего-то подобного! Все эти люди! Весь этот шум! О, вся эта жизнь!

Несколько раз Сдумса толкали самые разные типы самой разной наружности. Парочка даже попыталась заговорить, но, быстро захлопнув рты, поспешила отбыть восвояси. «Ну и глаза… — думали они, унося ноги. — Настоящие буравчики!»

Но потом чей-то голос из полумрака окликнул:

— Эй, парень! Хочешь приятно провести время?

— О да! — возбужденно воскликнул Ветром Сдумс. — Да, да!

Он быстро обернулся.

— Вот черт! — И чьи-то торопливые шаги, удаляющиеся по переулку.

Лицо Сдумса вытянулось.

Да, очевидно, жизнь — это привилегия живых. Видимо, его возвращение в собственное тело было ошибкой. А он-то обрадовался… Старый дурак.

Сдумс повернулся и поспешил обратно в Университет. Сердце его уже не билось, Сдумс решил, что не стоит больше с ним возиться.

Сдумс неторопливо ковылял через площадь к Главному залу Университета. Аркканцлер должен знать, что делать…

— Вон он!

— Да, да, это он!

— Лови его!

Поток мыслей Сдумса прервался. Он оглядел пять красных, встревоженных лиц. Лица были ему знакомы.

— О, привет, декан, — грустно сказал он. — А это кто, главный философ? А, и аркканцлер здесь, очень кстати…

— За руку, за руку хватай!

— Только не смотри в глаза!

— Хватай другую руку!

— Слушай, Сдумс, это для твоей же пользы!

— Никакой это не Сдумс! Это создание Ночи!

— Я тебя уверяю…

— Ноги держите?

— Хватай его за ногу!

— А теперь за другую ногу!

— За все схватили? — взревел аркканцлер. Волшебники кивнули.

Наверн Чудакулли запустил руки в обширные складки мантии.

— Ну, демон в человеческом облике, — прорычал он, — что ты скажешь об этом? Ага!

Сдумс покосился на маленький белый предмет, который аркканцлер с победоносным видом сунул ему под нос.

— Э-э… — несколько робко произнес он. — Я бы сказал… да… гм-м… да, запах весьма характерный, не правда ли, да… совершенно определенно. Чеснокус обыкновенус. Обычный домашний чеснок. Я угадал?

Волшебники изумленно уставились на него. Потом посмотрели на маленький белый зубок. Потом — снова на Сдумса.

— Ну что, я прав? — Он попытался улыбнуться.

— Э, — выразился аркканцлер. — Да. Ты абсолютно прав. — Он огляделся, подыскивая подходящие ситуации слова. — Молодец.

— Спасибо, что заботитесь обо мне, — кивнул Сдумс. — Я действительно признателен вам за это.

Он сделал шаг вперед. С равным успехом волшебники могли пытаться удержать ледник.

— Кажется, мне надо прилечь, — промолвил Сдумс. — День был такой утомительный.

Он вошел в здание и проковылял по коридору к своей комнате. Кто-то уже перенес сюда свои вещи, но Сдумс поступил с ними просто — сгреб все в охапку и выбросил за дверь.

А потом упал на кровать.

Сон? Он устал, но не это главное. Сон означает утрату контроля, а Сдумс ещё не был уверен, что все его внутренние органы нормально функционируют. Кроме того, если углубляться в суть вопроса, должен ли он вообще спать? В конце концов, он ведь умер. Смерть — это тот же сон, только более крепкий. Говорят, что, умирая, человек все равно что засыпает, но Сдумс должен быть крайне осторожным, иначе что-нибудь непременно загниет и отвалится. Кстати, а что происходит, когда ты спишь? Видеть сны… кто-то что-то говорил насчет снов. Мол, таким образом человек приводит в порядок свои воспоминания. Но как именно это делается?

Сдумс уставился на потолок.

— Никогда не думал, что быть мертвым настолько утомительно, — громко сказал он.

Спустя какое-то время его внимание привлек едва слышный, но крайне настойчивый скрип. Сдумс повернул голову.

Над камином, прикрепленный к специальному кронштейну на стене, висел декоративный подсвечник. Сдумс так привык к нему, что последние пятьдесят лет даже не замечал. Но сейчас подсвечник отвинчивался. Медленно вращался, поскрипывая при каждом повороте. Сделав полдюжины оборотов, подсвечник с грохотом свалился на пол.

На Плоском мире необъяснимые явления не так уж и редки.[17] Просто обычно в них куда больше смысла. Или они более интересные.

Больше ничего не двигалось. Сдумс расслабился и вернулся к наведению порядка в своих воспоминаниях. Оказывается, он столько всего забыл…

В коридоре послышался чей-то шепоток, и через мгновение дверь распахнулась.

— За ноги хватайте! За ноги!

— Руки, руки держите! Сдумс попытался сесть.

— Всем привет, — спокойно сказал он. — Ну и в чем дело?

Стоявший у него в ногах аркканцлер покопался в мешке, достал оттуда большой, тяжелый предмет и высоко поднял его.

— Ага! — победоносно возопил он. Сдумс посмотрел на предмет.

— Что ага? — уточнил он.

— Ага! — снова заорал аркканцлер, но уже менее убедительно.

— Узнаю, узнаю, — махнул рукой Сдумс. — Это символический двуручный топор. Предмет культа Слепого Ио.

Взгляд аркканцлера был лишен всякого смысла.

— Э-э, верно, — наконец сказал он и бросил топор через плечо, едва не лишив декана левого уха.

Потом он снова принялся копаться в мешке.

— Ага!

— Гм-м… Достаточно неплохо сохранившийся экземпляр Таинственного Зуба Бога-Крокодила Оффлера, — сообщил Сдумс.

— Ага!

— А это… Сейчас, сейчас, погоди-ка… Ну да, набор священных Летящих Уток Ордпора Хамовитого. Слушай, а мне начинает нравиться!

— Ага.

— А это, это… нет, нет, только не подсказывайте, не подсказывайте… священный многочлен знаменитого культа Сути!

— Ага?

— По-моему, это трехглавая рыба из очудноземской религии трехглавых рыб, — сказал Сдумс.

— Глупостями всякими занимаемся! — рявкнул аркканцлер, отбрасывая рыбу в сторону.

Волшебники приуныли. Религиозные святыни тоже подвели. Во всяком случае, на воскресших мертвецов они не действовали.

— Вы уж извините, что я причиняю вам такие неудобства… — попытался сгладить ситуацию Сдумс.

Лицо аркканцлера вдруг озарилось.

— Солнечный свет! — воскликнул он. — Вот верное средство!

— Отодвиньте штору!

— Берись за другую штору!

— Раз, два, три… рванули!

Сдумс заморгал от хлынувшего в комнату света. Волшебники затаили дыхание.

— М-да, — сказал наконец Сдумс. — Это тоже не сработало.

Все опять приуныли.

— Ну хоть что-нибудь ты чувствуешь? — с надеждой спросил Чудакулли.

— Может, призрачное ощущение, что ты вот-вот обратишься в прах и тебя унесёт ветром? — попытался подсказать главный философ.

— Если я слишком долго нахожусь на солнце, у меня облезает нос, — сообщил Сдумс. — Уж не знаю, поможет ли это. — Он выдавил робкую улыбку.

Волшебники переглянулись и пожали плечами.

— Так, все выметайтесь, — приказал аркканцлер.

Волшебники бросились прочь из комнаты. Чудакулли последовал за ними. В дверях он остановился и погрозил Сдумсу пальцем:

— Попомни мои слова, Сдумс, не доведет тебя до добра это твое упрямство, ох не доведет…

И аркканцлер вышел, громко хлопнув дверью. Через несколько секунд четыре винта, крепившие дверную ручку, сами собой отвинтились, немного покружились под потолком и с тихим звоном упали на пол.

Сдумс немного поразмыслил над этим.

Воспоминания. Их было много. Сто тридцать лет воспоминаний. Когда Сдумс был жив, он не мог вспомнить и сотой части того, что знал, но теперь, когда он умер, все вдруг вернулось. Его мозг, не отягощенный ничем, кроме одной-единственной серебряной ниточки мыслей, разложил по полочкам все, что он когда-либо читал, видел или слышал. Все это было в его голове, все хранилось в памяти, на своем месте. Никто не забыт, ничто не забыто.

Три необъяснимых явления за один день. Четыре, если считать тот факт, что Сдумс вернулся в свое тело. Попробуй, объясни происшедшее. А объяснения необходимы.

Впрочем, это уже не его проблема. У него теперь нет никаких проблем, ведь проблемы — удел живых.

Волшебники столпились у двери в комнату Сдумса.

— Все приготовили? — спросил Чудакулли.

— Почему бы не поручить все это прислуге? — пробормотал главный философ. — Почему этим должны заниматься мы, старшие волшебники?

— Потому, что я хочу сделать все правильно и с достоинством, — отрезал аркканцлер. — Если уж хоронить волшебника на перекрестке и вбивать в него кол, то это должны сделать сами волшебники. В конце концов, мы — его друзья.

— Кстати, а что это такое? — спросил декан, вертя в руках какой-то инструмент.

— Это называется лопатой, — ответил главный философ. — Я видел, как садовники ею пользуются. Острый конец следует воткнуть в землю, а дальше дело техники.

Чудакулли заглянул в замочную скважину.

— Лежит. — Аркканцлер поднялся, отряхнул пыль с коленей и взялся за дверную ручку. — Итак, по моей команде. Раз… два…

За новым зданием факультета высокоэнергетической магии горел небольшой костер, и садовник Модо как раз вез туда обрезанные с кустов ветки, когда в небе на довольно большой скорости вдруг пронеслись с полдюжины старших волшебников. Между волшебниками болтался Ветром Сдумс.

Модо услышал, как Сдумс спросил:

— Аркканцлер, а ты уверен, что это сработает?

— Мы поступаем так в твоих же интересах.

— Не сомневаюсь, но…

— Скоро ты опять станешь старым, добрым Сдумсом, — пообещал казначей.

— В том-то все и дело, — прошипел декан. — Он уже однажды стал таким, и теперь у нас проблемы.

— В том-то все и дело, — послушно повторил казначей. — Старым, добрым Сдумсом ты больше не станешь.

Волшебники скрылись за углом.

Модо взялся за ручки тачки и задумчиво покатил её туда, где обычно сжигал всякий мусор. Туда же он обычно свозил компост, лиственный перегной, и там же стоял небольшой сарай, в котором Модо прятался от дождя.

Раньше Модо был помощником садовника во дворце патриция, но эта работа куда интересней. Здесь и с интересными людьми познакомишься, и жизнь увидишь.

Анк-Морпорк являет собой типичный пример уличного сообщества. На улицах этого города всегда происходит что-то интересное. В данный момент возница, управляющий повозкой с фруктами, держал декана за шиворот мантии в шести дюймах над землей и грозился выбить ему лицо через затылок.

— Вот смотри, сюда смотри! — орал кучер. — Что это? Правильно, персики. А тебе известно, что случается с персиками, если они долго лежат? Они могут помяться. И кое-чьи бока сейчас тоже могут помяться.

— Вообще-то, я волшебник, если ты не заметил, — отвечал декан, болтая ногами в остроносых туфлях. — И если бы не законы, которые говорят, что магию я могу использовать исключительно в целях самообороны, тебе бы грозили крупные неприятности.

— Кстати, а что вы там затеяли? — спросил возница, немного опуская декана, чтобы посмотреть, что происходит за его спиной.

— Вот именно, — кивнул мужчина, который тщетно пытался утихомирить лошадей, тащивших повозку с досками. — Что у вас там? Между прочим, оплата у меня почасовая.

— Эй вы, впереди, давайте двигайтесь! Возница развернулся и громко заорал в сторону выстроившихся в длинную очередь повозок:

— А при чем тут я? Двигаюсь как могу. Это вы им скажите. Какие-то чокнутые волшебники разрыли здесь всю улицу!

Из ямы появилось заляпанное грязью лицо аркканцлера.

— Ради всего святого, декан, — взмолился он. — Я же просил тебя все урегулировать.

— Да, да, я как раз просил этого господина поехать другой дорогой, — прохрипел декан, чувствуя, что вот-вот задохнется.

Возница, сидевший на повозке с фруктами, развернул декана так, чтобы тот увидел забитые повозками улицы.

— Ты когда-нибудь пробовал сладить с полусотней повозок одновременно? — осведомился он. — Это не так просто. А в частности потому, что никто не может сдвинуться с места, поскольку вы, парни, что-то здесь творите, так что все повозки уперлись друг в друга и ни с места, я понятно объяснил? Декан попытался умиротворяюще кивнуть. Он и сам уже стал сомневаться в мудрости решения выкопать яму на пересечении улицы Мелких Богов и Брод-авеню — двух самых оживленных улиц Анк-Морпорка. Раньше это казалось очень умным ходом. Даже самый упорный умертвий не сможет выбраться из-под настолько оживленного уличного движения. Проблема состояла в том, что никто не подумал, к каким последствиям может привести яма, выкопанная на пересечении двух главных улиц, да ещё в самый час пик.

— Так, так, что здесь такое?

Толпа любопытствующих мигом расступилась, пропуская коренастую фигуру сержанта Колона. Сержанта Колона не могла остановить ни одна толпа на свете, перед его внушительным животом почтительно расступалось все живое. Широкое красное лицо стражника довольно расплылось, когда он увидел зарывшихся по пояс в землю волшебников.

— И кто это у нас здесь окопался?! — воскликнул он. — Банда международных похитителей перекрестков?

Сержант Колон был вне себя от радости. Его долгосрочная стратегия борьбы с преступностью наконец-то начала приносить плоды!

Аркканцлер высыпал лопату анк-морпоркского суглинка прямо на сержантские сапоги.

— Не валяй дурака, — рявкнул он. — Это крайне важно.

— Конечно. Все так говорят. — После того как мыслительный процесс набрал скорость, сержанта Колона было уже не остановить. Он уверенно следовал согласно выбранному маршруту. — Могу поспорить, в таких диких странах, как Клатч, хорошие деньги дают за столь престижный перекресток, как этот. Клиентов, наверное, хоть отбавляй, а?

У Чудакулли от удивления отвисла челюсть.

— Ты что несешь, офицер? — раздраженно рявкнул он и указал на свою остроконечную шляпу. — Ты не слышал меня? Мы — волшебники. И это дело касается только волшебников. Так что будь любезен, займись лучше регулировкой движения…

— …На эти персики и глядеть-то нельзя, от одного взгляда мнутся… — произнес жалобный голос за спиной сержанта Колона.

— Мы уже полчаса торчим здесь из-за этих идиотов, — пожаловался погонщик скота, чьи бычки, заскучав, отправились погулять по соседним улицам. — Я хочу, чтобы их арестовали.

До сержанта вдруг дошло, что он по собственной глупости влез в самый центр очень крупной разборки. Толпа бушевала, да и волшебники были не в лучшем расположении духа. И сейчас внимание всех присутствующих сосредоточилось на сержанте Колоне.

— И что вы здесь делаете? — спросил он едва слышно.

— Хороним нашего коллегу, а ты что думал? — ответил Чудакулли.

Взгляд Колона скользнул на открытый гроб, стоявший у обочины. Ветром Сдумс помахал ему рукой.

— Но он… он ведь живой… — пробормотал сержант, наморщив лоб и пытаясь разобраться в ситуации.

— Внешность может быть обманчивой, — глубокомысленно заявил аркканцлер.

— Он только что помахал мне рукой, — в отчаянии попытался возразить сержант.

— Ну и что?

— Ну, это ненормально…

— Все в порядке, сержант, — вмешался в разговор Сдумс.

Сержант Колон приблизился к гробу.

— Это случаем не ты прыгал вчера в реку? — спросил он, едва шевеля губами.

— Да, и ты мне очень тогда пособил.

— А потом ты вроде как выбросился обратно, — вспомнил сержант.

— Боюсь, что так.

— Но ты ведь просидел под водой боги знают сколько времени.

— Понимаешь, было темно, и я не сразу нашел ступени.

Сержант Колон поразмыслил над ответом. Определенная логика в нем присутствовала.

— В таком случае, полагаю, ты действительно мертв. Только мертвый способен провести в Анке столько времени.

— Именно так, — согласился Сдумс.

— Только никак не возьму в толк, почему ты все ещё машешь руками и разговариваешь…

Из ямы показалась голова главного философа.

— Понимаешь, сержант, — попытался объяснить он, — известны случаи, когда мертвые тела двигались и производили шум. Это все из-за непроизвольных сокращений мышц.

— Наш философ, несомненно, прав, — подтвердил Ветром Сдумс. — Я тоже где-то читал об этом.

— О. — Сержант Колон окинул взглядом толпу. — Ну ладно, — несколько неуверенно произнес он. — Тогда, полагаю… все в порядке.

— Вот и прекрасненько. Мы уже закончили, — кивнул аркканцлер, выбираясь из ямы. — На мой взгляд, достаточно глубоко. Ну что, Сдумс, пора собираться вниз.

— Я и в самом деле искренне тронут, — сказал Сдумс, устраиваясь в гробу.

Гроб, кстати, был весьма неплохой, из покойницкой на улице Вязов. Аркканцлер позволил мертвецу самому выбрать последнее пристанище.

Чудакулли взял в руку киянку. Сдумс снова сел.

— Я причинил вам столько беспокойств…

— Это верно, — согласился Чудакулли, оглянувшись на волшебников. — У кого кол?

Все посмотрели на казначея. Казначей выглядел совершенно несчастным. Он порылся в мешке.

— Честно говоря, ни одного нормального кола я не нашел, — признался он наконец.

Аркканцлер прикрыл глаза ладонью.

— Хорошо, — тихо произнес он. — Знаешь, почему-то я не удивлен. Совсем не удивлен. И что ты притащил взамен?

— Я взял у садовника полено… — негромко ответил казначей.

— Это все от нервов, — поспешил заметить декан.

— Полено… — повторил аркканцлер. Его самообладанием можно было гнуть подковы. — Хорошо.

Казначей протянул ему кривую колобаху.

— Все в порядке, — попытался упокоить всех Сдумс.

— Сильно сомневаюсь, что смогу вбить это… Разве что дам им тебе по голове…

— Мне все равно, уверяю тебя, — заверил его Сдумс.

— Правда?

— Все дело в принципе, — указал Сдумс. — Если ты дашь мне поленом по голове, а сам будешь думать, что вбил в мою грудь кол, этого, вероятно, будет достаточно.

— Ты очень порядочный мертвец, — с уважением промолвил Чудакулли. — Не всякий способен похвастаться такой силой духа.

— Тем более что дух давным-давно мертв, — высказался главный философ.

Чудакулли свирепо взглянул на него и театральным жестом легонько стукнул Сдумса поленом.

— Прими же этот кол!

— Благодарю, — сказал Сдумс.

— А теперь давайте закроем его крышкой и пойдем обедать, — предложил Чудакулли. — Не волнуйся, Сдумс. Это должно сработать. Сегодня — последний день твоей жизни после смерти.

Сдумс лежал в темноте и слушал, как по крышке стучит молоток. Потом послышался глухой удар, и в адрес декана, который толком гроб удержать не может, понеслись приглушенные проклятия. Стук комков земли по крышке гроба становился все более тихим и отдаленным.

Спустя некоторое время ещё более отдаленный грохот колес возвестил о том, что торговая жизнь города восстановилась. Сдумс даже различал приглушенные голоса.

Он постучал в крышку гроба.

— Эй! — крикнул он. — А потише нельзя? Здесь люди умереть пытаются.

Голоса смолкли, раздались торопливые удаляющиеся шаги. Какое-то время Сдумс просто лежал. Неизвестно сколько, но долго. Потом Сдумс попытался остановить работу органов, но тут же ощутил некое неудобство. Умереть никак не получалось. Неужели это так трудно? Похоже, все остальные справляются без всякой практики.

А потом у него зачесалась нога. Сдумс попытался дотянуться до неё и почесать, но наткнулся пальцами на какой-то предмет неправильной формы. Это оказалась коробка спичек. Откуда в гробу спички? Быть может, кто-то решил, что ему захочется выкурить в тишине сигару, чтобы убить время?

С некоторым трудом ему удалось стащить один башмак и поднять его вверх, так чтобы можно было дотянуться рукой. Ага, а теперь чиркнем спичкой о подметку и…

Серный свет озарил его тесный, вытянутый мир. К крышке был прикреплен крошечный листок картона. Что-то написано…

Он прочитал его. Потом прочитал ещё раз.

Спичка погасла.

Он зажег вторую, чтобы убедиться, что все прочитанное — это не обман зрения.

Даже на третий раз сообщение не стало выглядеть менее странным:

Ты мертв? Подавлен?

Хочешь начать все заново?

Тогда почему бы тебе не посетить

КЛУБ «НАЧНИ ЗАНОВО»!

Улица Вязов, 668, каждый четверг, 24.00

ВАШЕ ТЕЛО, НАШЕ ДЕЛО!

Вторая спичка тоже погасла, вместе с ней испарился остававшийся кислород.

Сдумс остался лежать в темноте, размышляя над следующим шагом и постукивая пальцами по полену.

Интересно, чья это затея?

И внезапно окружающую темноту яркой вспышкой пронзила мысль: чужих проблем не бывает! Ведь когда ты решаешь, что весь мир отвернулся от тебя, именно тогда в полной мере проявляется его необычность. Сдумс из собственного опыта знал, что живые люди не замечают и половины того, что происходит вокруг, поскольку слишком заняты тем, чтобы быть живыми. А всю сцену видит только тот, кто смотрит со стороны.

Живые люди не видят ничего необычного и чудесного, поскольку их жизнь исполнена скучных, земных вещей. Но необычное — оно существует! Существуют самоотвинчивающиеся винты и записки, подброшенные в гроб.

Сдумс твердо решил разобраться в происходящем. А потом… потом если Смерть не придет к нему, он сам отправится к Смерти. В конце концов, есть же у него права. Да. Он возглавит величайшие за все времена поиски пропавшего человека.

Человека?

В темноте Сдумс усмехнулся.

Пропал — Смерть. Нашедшему… И так далее.

Сегодня — первый день его жизни после смерти.

И весь Анк-Морпорк лежит у его ног. Ну, метафорически. Дело за малым — выбраться наверх.

Он нащупал карточку, оторвал её от крышки и зажал в зубах. Ветром Сдумс пошире расставил ноги, уперся в дальний конец гроба, завел руки за голову и надавил.

Сырой суглинок Анк-Морпорка немного подался. Сдумс сделал паузу, чтобы по привычке перевести дыхание, но понял, что в этом нет никакой необходимости. Он снова надавил. Дерево за головой хрустнуло.

Сдумс разорвал сосновую древесину, словно бумагу, и в руках у него остался кусок доски, который был бы совершенно бесполезен для обычного человека. Но не для зомби.

Перевернувшись на живот, разрывая землю импровизированной лопатой и отбрасывая её назад, под ноги, Ветром Сдумс двигался к новой жизни после смерти.

Представьте себе равнину, периодически бугрящуюся невысокими холмами.

На октариновых лугах, что раскинулись под нависшими вершинами Овцепикских гор, стоит позднее лето, и преобладающие цвета — янтарный и золотистый. Солнце обжигает землю. Кузнечики трещат так, будто их поджаривают. Даже воздуху слишком жарко, чтобы двигаться. На памяти здешних обитателей это самое жаркое лето, которое когда-либо бывало, а память в здешних местах — долгая…

Представьте себе фигуру на лошади, уныло бредущей по пыльной дороге, что протянулась между полями пшеницы, обещающими дать небывало богатый урожай.

Представьте ограду из пропеченных солнцем мертвых досок. К ним прикреплена записка. Буквы на солнце выгорели, но надпись ещё можно прочесть.

Представьте тень, упавшую на записку. Вы почти слышите, как фигура на лошади читает написанное там.

От дороги ответвляется тропинка, ведущая к небольшой группке обесцвеченных строений.

Представьте себе шаркающие шаги.

Представьте открытую дверь.

Представьте прохладную, темную комнату, вы видите её через открытую дверь. Для жилья эта комната не предназначена. Обитающие здесь люди большую часть времени проводят на улице, просто иногда они вынуждены входить в дом, чтобы переждать темное время суток. В этой комнате хранят конские сбруи, здесь держат собак и вывешивают на просушку рабочую одежду. У дверей стоит пивная бочка. Пол вымощен каменными плитами, в потолочные балки ввинчены крюки для бекона. Стоит вычищенный скребком стол, за которым могут разместиться тридцать голодных мужчин.

Но мужчин нет. И собак нет. И пива нет. Бекона тоже нет.

За стуком в дверь последовала тишина, потом раздалось шлепанье тапочек по каменным плитам. Наконец на пороге показалась тощая старушка, чье лицо цветом и текстурой напоминало грецкий орех.

— Да? — спросила она.

— ЗДЕСЬ ГОВОРИТСЯ, ЧТО ВАМ НУЖЕН РАБОТНИК.

— Правда? Эта записка висит ещё с прошлой зимы.

— В САМОМ ДЕЛЕ? ЗНАЧИТ, РАБОТНИК ВАМ НЕ НУЖЕН?

Морщинистое лицо смерило его оценивающим взглядом.

— Предупреждаю, больше шести пенсов в неделю я платить не могу, — сказало лицо.

Несколько мгновений высокая фигура, заслоняющая солнечный свет, обдумывала это предложение.

— СОГЛАСЕН, — наконец ответил незнакомец.

— Даже не знаю, и с чего бы тебе начать. Вот уж как три года нет у меня постоянного помощника. Так, нанимаю ленивых бездельников из деревни, когда нужда припрет…

— НЕУЖЕЛИ?

— Значит, ты согласен?

— У МЕНЯ ЕСТЬ ЛОШАДЬ.

Старушка выглянула из-за незнакомца. Во дворе стоял самый величественный конь, которого она когда-либо видела. Старушка прищурилась.

— Эта лошадь твоя?

— ДА.

— И серебро на её сбруе тоже?

— ДА.

— И ты согласен работать за шесть пенсов в неделю?

— ДА.

Старушка поджала губы. Она перевела взгляд с незнакомца на лошадь, потом — на обветшавшую ферму. И наконец приняла решение. Очевидно, посчитала, что тому, у кого лошадей и в помине нет, конокрада можно не бояться.

— Будешь спать в амбаре, понятно?

— СПАТЬ? ДА. КОНЕЧНО. ДА, МНЕ НУЖНО БУДЕТ СПАТЬ.

— В дом пустить не могу. Это будет выглядеть неприлично.

— УВЕРЯЮ, АМБАР МЕНЯ ВПОЛНЕ УСТРОИТ.

— Но есть можешь в доме.

— БЛАГОДАРЮ.

— Меня зовут госпожа Флитворт.

— ДА.

Старушка явно чего-то ждала.

— А у тебя есть имя? — подсказала она.

— РАЗУМЕЕТСЯ. У МЕНЯ ДОЛЖНО БЫТЬ ИМЯ.

Она снова выжидающе замолчала.

— Ну и? — наконец не выдержала старушка.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— И как же тебя зовут?

Незнакомец некоторое время смотрел на неё, а потом судорожно заозирался.

— Ну же, — подтолкнула его госпожа Флитворт. — Людей без имени на работу лучше не брать. Правильно, господин… господин?..

Фигура посмотрела вверх.

— ГОСПОДИН НЕБО?

— Что же это за имя такое? Ни разу не слыхала, чтоб так кого звали.

— ТОГДА ГОСПОДИН… ДВЕР?

Старушка удовлетворенно кивнула:

— Вот это возможно. Пусть будет Двер. Когда-то я знавала одного парня, так его Дверником звали. Если есть Дверник, почему бы не быть Дверу? — Старушка улыбнулась. — Итак, господин Двер… Ну а имя у тебя какое? Только не говори, что его у тебя тоже нет. Ты можешь быть Биллом, Томом, Брюсом — все имена хороши.

— ДА.

— Что?

— ХОРОШИЕ ИМЕНА.

— Ну а твое какое?

— Э… ПЕРВОЕ.

— Так ты Билл?

— ДА?

Госпожа Флитворт закатила глаза:

— Ну хорошо, хорошо. Значит так, Билл Небо…

— ДВЕР.

— Да, прости. Итак, Билл Двер…

— ЗОВИТЕ МЕНЯ ПРОСТО БИЛЛ.

— А ты можешь звать меня госпожой Флитворт. Ты обедать будешь?

— ОБЕДАТЬ? А. ВЕЧЕРНИЙ ПРИЕМ ПИЩИ. ДА.

— Судя по твоему виду, ты до смерти проголодался. Ну, ещё не совсем до смерти, но Он уже рядом.

Она прищурившись посмотрела на незнакомца. Происходило что-то странное. Весь облик этого Билла Двера был каким-то… незапоминающимся. Да и голос тоже. Вот он, Билл Двер, стоит перед ней, и вроде он что-то там говорил — но как звучал его голос? А ведь он точно говорил…

— В здешней округе много таких, кто старается не вспоминать то имя, что было дано ему при рождении, — пояснила старушка. — Но лично я всегда говорю так: не суй свой нос в чужую жизнь, и тебе легче жить будет. Надеюсь, от работы ты не отлыниваешь, господин Билл Двер? Нужно ещё вывезти сено с верхних лугов, а потом, глядишь, урожай поспеет. Отдыхать будет некогда. С косой управляться умеешь?

Билл Двер серьезно задумался.

— ЧТО-ЧТО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, — наконец промолвил он, — А ЭТО Я ТОЧНО УМЕЮ.

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль тоже считал, что совать нос в чужую жизнь не стоит. Особенно он не любил, когда лишние вопросы задавали лично ему, особенно если эти вопросы содержали фразы типа: «А товар, который вы продаете, точно ваш?»

Впрочем, сейчас никто не кричал, что он, мол, торгует тем, что ему не принадлежит, и такая ситуация вполне его устраивала. В то утро он продал более тысячи маленьких шаров и даже был вынужден нанять тролля — для обработки товара, сыплющегося из неведомого источника в подвале.

Шарики людям нравились. Принцип действия игрушки был до смешного прост, им легко овладевал любой средний житель Анк-Морпорка. Несколько неудачных попыток не в счет. Когда шарик встряхивали, в наполняющей его жидкости поднималось облако снежинок, которые потом медленно оседали на крошечные макеты всевозможных достопримечательностей Анк-Морпорка. В некоторых шарах такой достопримечательностью являлся Университет, в других — Башня Искусства, Медный мост или дворец патриция. Мастерство исполнения было удивительным.

Но вскоре шарики закончились. «Какая досада», — подумал Достабль. Впрочем, жаловаться было не на что, поскольку с технической точки зрения шарики ему не принадлежали, а являлись его собственностью только морально. Конечно, жаловаться он мог, но только про себя, не имея в виду какого-то конкретного человека. А может, все к лучшему, если хорошенько поразмыслить… Складывай повыше, продавай подешевле — известный принцип. Сплавляй товар как можно быстрее, чтобы потом с видом оскорбленной невинности развести руками и спросить: «Кто? Я?»

Хотя шарики были красивыми. Даже странная корявая надпись их не особо портила. Буквы этой надписи выглядели так, словно их рисовал человек, который впервые в жизни увидел алфавит и попытался кое-что оттуда скопировать. На дне каждого шарика под замысловатым макетом покрытого снежинками здания было написано:

ПАДАРОК ИС АНК-МОРПОРКА

Аркканцлер Незримого Университета Наверн Чудакулли слыл заядлым приправщиком.[18] При каждом приеме пищи перед ним на стол ставили специальный судок. Данный прибор включал в себя: соль, три сорта перца, четыре сорта горчицы, четыре сорта уксуса, пятнадцать различных сортов чатни и его любимую приправу — соус Ухты-Ухты, представляющий собой смесь маринованных огурчиков, каперсов, горчицы, плодов манго, инжира, тертого койхрена, эссенции анчоусов, еловой смолы и, что особенно важно, серы и селитры для повышения крепости. Чудакулли унаследовал сей рецепт от своего дяди, который однажды вечером, обильно поужинав и запив все это пинтой соуса Ухты-Ухты, поел печенья из древесного угля, дабы немножко успокоить желудок, закурил трубку и — исчез при таинственных обстоятельствах. Правда, в начале следующего лета на крыше обнаружили его ботинки.

Сегодня на обед подавали холодную баранину, которая отлично шла под соус Ухты-Ухты (например, известно, что в день смерти старшего Чудакулли она прошла не менее трех миль).

Наверн повязал салфетку, потер ладони и потянулся к судку. Судок скользнул прочь. Аркканцлер попытался придвинуть его, но прибор отодвинулся ещё дальше.

— Ладно, ребята, кончайте, — сказал он устало. — Вы же знаете правила, за столом никакого волшебства. Ну, кто здесь решил поиграть в придурков?

Другие старшие волшебники недоуменно уставились на Чудакулли.

— Я… я… я не думаю, что мы можем в них играть, — отозвался казначей, который в очередной раз опасно балансировал на самом краешке здравого рассудка. — По… по… по-моему, мы потеряли фишки…

Он огляделся по сторонам, глупо хихикнул и вернулся к своей баранине, которую до этого сосредоточенно пилил ложкой. В последнее время ножи от казначея предпочитали прятать.

Судок взмыл в воздух и принялся неторопливо вращаться. А потом взял и взорвался.

Залитые экзотическими соусами волшебники глупо таращились друг на друга.

— Это все соус виноват, точно вам говорю, — выдвинул предположение декан. — Мне ещё вчера показалось, какой-то он подозрительный. Видать, дозрел.

Что-то упало ему на голову, потом плюхнулось в тарелку. Это был черный железный винт длиной в несколько дюймов.

Второй винт вызвал легкое сотрясение мозга у казначея.

Не успело пройти и пары секунд, как третий винт воткнулся в стол рядом с рукой аркканцлера.

Волшебники задрали головы.

По вечерам Главный зал освещался одной огромной люстрой, хотя это определение, часто вызывающее ассоциации с мерцающим хрусталем, вряд ли подходило к громоздкой, черной, залитой воском хреновине, зависшей над головами угрожающим превышением кредита в банке. Люстра была рассчитана на тысячу свечей и располагалась строго над столом старших волшебников.

Ещё один винт со звоном упал на пол возле камина.

Аркканцлер откашлялся.

— Бежим? — предложил он.

Люстра рухнула. Куски стола и осколки посуды брызнули во все стороны. Опасные для жизни куски воска размером с человеческую голову со свистом вылетели в окна. Одна свечка, покинувшая люстру с аномально высокой скоростью, воткнулась в пол, уйдя в каменные плиты на несколько дюймов.

Аркканцлер выбрался из-под обломков кресла.

— Казначей! — завопил он. Из камина извлекли казначея.

— Слушаю, аркканцлер, — дрожащим голосом произнес тот.

— Что это значит?

Шляпа Чудакулли висела в воздухе.

Это была обычная остроконечная шляпа волшебника, правда приспособленная к стилю жизни аркканцлера. В её мятые поля были воткнуты рыболовные блесны. За ленту был засунут миниатюрный арбалет — на тот случай, если аркканцлеру вдруг захочется пострелять во время пробежки. А ещё Наверн Чудакулли опытным путем определил, что острый конец его шляпы по размерам своим точь-в-точь соответствует небольшой бутылочке Крайне Старого и Весьма Своеобразного Бренди Бентинка. Одним словом, аркканцлер был очень привязан к своей шляпе.

Зато она больше не была привязана к своему хозяину. Шляпа неторопливо летала по комнате и издавала тихое, но отчетливое бульканье. Аркканцлер вскочил на ноги.

— Вот сволочь! — завопил он. — Это пойло стоит девять долларов за бутылку!

Он подпрыгнул, пытаясь схватить шляпу, промахнулся, повторил попытку — и завис в воздухе в нескольких футах над полом.

Казначей неуверенно поднял дрожащую руку.

— Что-то тараканы совсем обнаглели, — сказал он.

— Или меня поставят на пол, — зловеще произнес Чудакулли, — или я очень, очень разозлюсь!

Он рухнул на каменные плиты как раз в тот момент, когда распахнулись огромные двери. В зал влетел один из университетских привратников. За привратником ввалился отряд дворцовой стражи патриция. Командир отряда смерил аркканцлера взглядом, который ясно показывал, что для него, человека военного, «гражданский» значит примерно то же, что и «насекомое определенного рода».

— Ты здесь главный? — спросил он. Аркканцлер привел в порядок мантию и попытался пригладить бороду:

— Да, я — аркканцлер этого Университета.

Командир с любопытством оглядел зал. В дальнем конце сбились в кучу студенты. Стены вплоть до самого потолка были заляпаны всевозможными яствами. Обломки мебели валялись вокруг упавшей люстры, словно деревья в эпицентре падения метеорита.

А потом он заговорил — с явным неудовольствием человека, который был вынужден прервать свое образование в возрасте девяти лет, но который слышал много интересных историй:

— Позволили себе немного пошалить? Побросаться хлебными корками, да?

— Могу я узнать причину этого вторжения? — холодно поинтересовался Чудакулли.

Командир стражи оперся на копье.

— Дело в том, — сказал он, — что патриций забаррикадировался в своей спальне. Принадлежащая ему мебель носится по всему принадлежащему патрицию дворцу, а повара наотрез отказываются заходить в кухню из-за абсолютно взбесившейся посуды.

Волшебники всячески старались не смотреть на наконечник копья, который потихоньку начал отвинчиваться от древка.

— Тем не менее, — продолжал командир, не замечая тихих металлических звуков, — патриций мужественно призвал меня через замочную скважину и сказал: «Дуглас, а почему бы тебе не сбегать в Университет и не попросить самого главного там зайти ко мне, если он, конечно, не занят?» Впрочем, я могу вернуться и доложить, что вы тут решили немного пошалить, а потому отвлечься не можете и…

Наконечник почти отвинтился.

— Эй, вы меня вообще слушаете? — с подозрением спросил командир.

— Гм-м, что? — Аркканцлер с трудом оторвал взгляд от вращающегося куска металла. — О, мой ДРУГ, уверяю тебя, никакого отношения к тому, что происходит, мы не…

— Аргх!

— Прошу прощения?

— Мне на ногу упал наконечник!

— Правда? — невинно переспросил Чудакулли.

— Слушайте, вы, фокусники придурошные, вы идете или нет? — завопил командир, прыгая на одной ноге. — Мой босс недоволен. Очень, очень недоволен.

Огромное бесформенное облако Жизни надвигалось на Плоский мир — так вода угрожающе накатывается на плотину с закрытыми шлюзами. После того как Смерть перестал забирать жизненную силу, ей было некуда больше податься. То тут, то там Жизнь проявлялась странными явлениями полтергейста, подобными вспышкам молнии перед страшной грозой.

Все существующее жаждет жизни. Жизненный цикл — это двигатель, который приводит в движение великие насосы эволюции. Все стремятся забраться на это дерево как можно выше, цепляются когтями, хватаются щупальцами, ползут от ветки до ветки, пока не достигнут самой макушки. Что, в принципе, не стоит таких усилий.

Все существующее жаждет жить. Даже то, что нельзя назвать живым, — оно тоже жаждет. Существа, которым присуще нечто вроде поджизни, метафорической жизни или полужизни. И сейчас внезапное потепление пробудило к жизни неестественные и экзотические цветы…

Маленькие шарики, которыми торговал Достабль, — все-таки в них что-то было. Возьмешь их, потрясешь и любуешься, как кружатся крошечные сверкающие снежинки. А потом ты приносишь их домой, кладешь на каминную полку…

И начисто забываешь о них.

Отношения между Университетом и патрицием — абсолютным правителем Анк-Морпорка и во многом великодушным диктатором — были сложными и таинственными.

Волшебники считали, что, будучи служителями высшей истины, они не должны подчиняться светским законам города. А патриций говорил, что так-то оно так, но они, черт побери, должны платить налоги, как и все прочие городские жители.

Тогда волшебники намекали, что как последователи света мудрости они совсем не обязаны хранить верность смертному человеку. А патриций заявлял, что это тоже правильно, но они обязаны платить городской налог двести долларов с головы в год, причём платить его ежеквартально.

В ответ волшебники указывали, что Университет стоит на волшебной земле и, соответственно, обложению налогами не подлежит, а кроме того, невозможно обложить налогами знания. Но патриций утверждал, что это очень даже возможно. И налог составляет двести долларов с головы. Ну а если проблема в голове, её можно легко устранить простым усекновением.

Волшебники говорили, что во всем цивилизованном мире с волшебников не берут налогов. Патриций же уверял, что цивилизованность — это понятие относительное, и даже самого цивилизованного человека можно разозлить.

Волшебники напоминали, что они все-таки волшебники, а потому им положены льготы.

Патриций отвечал, что, если бы не эти самые льготы, он бы с ними не разговаривал. Просто потому, что они бы уже не могли говорить.

Волшебники вспоминали, что когда-то давным-давно, кажется в век Стрекозы, был такой правитель, который пытался диктовать Университету, как нужно себя вести. Патриций может прийти и посмотреть на него, если хочет. Патриций сказал, что так и поступит. Рано или поздно он заглянет полюбоваться на диковинку. Причём его солдатам тоже будет интересно посмотреть.

В конце концов стороны пришли к соглашению, что волшебники, конечно, не должны платить налоги, но будут тем не менее делать пожертвования в городскую казну в размере, скажем, двести долларов с головы — все на сугубо добровольной основе, без обид, ты — мне, я — тебе, деньги будут использованы исключительно в мирных и экологически приемлемых целях.

Это динамичное противостояние двух могущественных блоков делало Анк-Морпорк невероятно интересным, возбуждающим и чертовски опасным для жизни местом.[19]

Старшие волшебники нечасто бродили по так красочно расписанным в «Дабро пажаловаться в Анк-Морпоркъ» оживленным центральным улицам и уединенным переулкам города. Но даже волшебники поняли, что происходит нечто странное. Не то чтобы булыжники никогда не летали по воздуху — просто обычно их кто-то бросал. В нормальных условиях камни сами собой в воздух не взмывают.

Распахнулась дверь, и на улицу вышел костюм, сопровождаемый парой пританцовывающих сзади ботинок; в нескольких дюймах над пустым воротником парила шляпа. За костюмом бежал тощий мужчина, пытавшийся прикрыть второпях схваченной фланелькой то, что, как правило, надежно спрятано в штанах.

— А ну назад! — орал он вслед скрывающемуся за углом костюму. — Я ещё должен за тебя семь долларов!

На улицу вылетела вторая пара штанов и поспешила за костюмом и его хозяином.

Волшебники сбились в кучу, напоминавшую испуганное животное с пятью остроконечными головами и десятью ногами. Заговорить первым никто не решался.

— Это просто поразительно! — сказал наконец аркканцлер.

— Гм-м? — откликнулся декан, подразумевая, что лично он частенько наблюдает куда более поразительные явления и повышенное внимание аркканцлера к самостоятельно бегающей одежде — поведение, недостойное настоящего волшебника.

— Я не о том. Немногие портные добавляют к семидолларовому костюму лишнюю пару штанов.

— О, — поразился декан.

— Если он промчится мимо ещё раз, попытайся поставить ему подножку, чтобы я успел рассмотреть ярлычок.

Из верхнего окна появилась простыня и, хлопая краями, взвилась над крышами.

— Знаете, — нарочито спокойным, безучастным тоном произнес профессор современного руносложения. — По-моему, магией здесь и не пахнет. Я не чувствую никакого волшебства.

Главный философ копался в бездонных карманах своей мантии. Оттуда доносились лязг, подозрительные шорохи, а иногда чей-то хрип. Наконец волшебник выудил темно-синий стеклянный кубик с циферблатом на одной из граней.

— И ты носишь это в кармане? — удивился декан. — Такой ценный прибор?

— А что это? — спросил Чудакулли.

— Невероятно Чувствительный Волшебно-Измерительный Прибор, — пояснил декан. — Измеряет плотность магического поля. Чудометр.

Главный философ с гордостью поднял кубик и нажал кнопку на боковой грани.

Стрелка на циферблате вздрогнула, но тут же опять замерла.

— Видите? — спросил главный философ. — Обычный естественный фон, не представляющий для людей никакой опасности.

— Говори громче, — попросил аркканцлер. — Из-за шума тебя почти не слышно.

Из всех домов, что шли по обеим сторонам улицы, доносились грохот и панические вопли.

Госпожа Эвадна Торт была медиумом. Некоторые, конечно, сомневались в её способностях, но главное — она сама в них верила. Работа была непыльной. Не слишком много покойников в Анк-Морпорке изъявляли желание поболтать с живыми родственниками. Мертвые души Анк-Морпорка старались придерживаться следующего девиза: «Как можно больше измерений между вами и нами». Параллельно с выполнением обязанностей медиума госпожа Торт занималась пошивом одежды и подрабатывала в церквах. В церквах её хорошо знали. Дело в том, что госпожа Торт страстно увлекалась религией.

Эвадна Торт была настоящим мастером своего медиумского дела, а потому никогда не прибегала к всяким дешевым штучкам типа волшебных бусинок, колышущихся занавесей и ладана. Ладан она вообще терпеть не могла, но даже не в этом дело. А дело все в том, что хороший фокусник способен поразить вас с помощью простого коробка спичек и обычной колоды карт — «господа, вы все можете проверить и убедиться: это самая что ни на есть обычная колода…» Ему в отличие от менее ловких фокусников не нужны складывающиеся-раскладывающиеся столики и крайне сложные по своей конструкции цилиндры. О нет, в таком реквизите госпожа Торт не нуждалась. Даже хрустальный шар фабричного производства был приобретен только ради клиентов. Будущее госпожа Торт легко определяла по миске с кашей. Или по сковороде с жареным беконом.[20] Всю свою жизнь она общалась с миром духов, хотя в данном случае «общалась» — не совсем точное определение. Госпожа Торт не относилась к тем людям, которые «общаются» или «вежливо просят». Скорее, она пинком ноги распахивала дверь в мир духов и требовала встречи с директором.

Голоса она услышала, когда готовила завтрак себе и корм для Людмиллы.

Кто-то что-то тихо говорил. И не где-то там на улице или в доме, нет. Услышанные ею голоса обычное ухо воспринять не в силах. Они раздавались прямо в голове госпожи Торт.

— …Что ты делаешь… где я… перестань толкаться…

Потом голоса стихли.

В соседней комнате раздался странный скрежет. Госпожа Торт отвлеклась от вареного яйца и раздвинула занавеску из бусинок. Из-под обычной холстины, которой был накрыт её хрустальный шар, — шелковыми платками с рунами пользуются всякие обманщики, но только не госпожа Торт, — доносились подозрительные шорохи.

Вернувшись на кухню, Эвадна выбрала сковороду потяжелее. Пару раз взмахнула ею, привыкая к весу, и тихонько подкралась к закрытому холстиной кристаллу.

Подняв сковороду, так чтобы сразу прихлопнуть мерзкую тварь, госпожа Торт откинула холстину.

Шар медленно вращался на подставке.

Некоторое время Эвадна наблюдала за ним, затем задернула шторы, тяжело опустилась в кресло и глубоко вздохнула.

— Ну, здесь есть кто-нибудь? — устало поинтересовалась она.

Потолок рухнул прямо ей на голову. Через несколько минут отчаянной борьбы госпоже Торт удалось выплюнуть изо рта куски мела.

— Людмилла!

Хлопнула дверь, ведущая на задний двор, из коридора донеслись мягкие шаги. Появившееся существо, если судить по формам, было молодой, достаточно привлекательной женщиной в простом платье. Но одновременно оно страдало от чрезмерной волосатости, справиться с которой не смогли бы все женские бритвенные станки в мире. К тому же в этом сезоне явно были в моде длинные зубы и когти. По идее, существо должно было зарычать, но, вопреки всем ожиданиям, голос его оказался довольно приятным и определенно человеческим.

— Мама?

— Фдесь я…

Грозная Людмилла без особых усилий подняла и отбросила в сторону огромную балку.

— Что случилось? Забыла включить свое предвидение?

— Отключила его, чтобы поговорить с пекарем, а потом… Боги, ну и перепугалась же я.

— Налить тебе чашку чая?

— Не ерунди, каждый раз, когда приближается твое Время, ты мне колотишь всю посуду.

— У меня уже получается контролировать свою силу.

— Умница девочка, но лучше я сама, спасибо. Поднявшись, госпожа Торт отряхнула передник от мела.

— Они как заорут! — сказала она. — Причём все одновременно!

Университетский садовник Модо как раз пропалывал клумбу роз, когда древняя, покрытая бархатными цветами лужайка вдруг вспучилась и родила на свет неубиваемого Ветром Сдумса. Старый волшебник поднял голову и прищурился. Свет явно резал ему глаза.

— Это ты, Модо?

— Именно так, господин Сдумс, — ответил гном. — Помочь выбраться?

— Думаю, сам справлюсь, спасибо.

— Если надо, у меня в сарае есть лопата.

— Нет, все в порядке. — Сдумс выпутался из шипастых стеблей и стряхнул землю с остатков мантии. — Прошу прощения за лужайку, — сказал он, поглядев на дыру в земле.

— Все в порядке, господин Сдумс.

— И много нужно времени, чтобы создать такую прекрасную лужайку?

— Лет пятьсот, наверное.

— Вот проклятье. Ты уж извини, я пытался попасть в подвалы, но, видно, сбился с курса.

— Не стоит волноваться, господин Сдумс, — весело успокоил его гном. — Все растет с такой бешеной скоростью. Я зарою яму, посажу семена, а пятьсот лет пролетят быстро, вот увидите.

— М-да, судя по всему, увижу… — уныло согласился Сдумс и огляделся. — Аркканцлер здесь?

— Вроде бы все ушли во дворец патриция.

— Тогда, пожалуй, я приму ванну и сменю одежду. Не хочу никому мешать.

— Я слышал, вы не только умерли, но вас уже и похоронили, — крикнул садовник, когда Сдумс заковылял прочь.

— Все верно.

— Значит, правильно говорят: хорошего человека в земле не удержишь…

Сдумс обернулся:

— Кстати, а где находится улица Вязов? Модо почесал за ухом:

— Уж не та ли это улочка, что отходит от улицы Паточной Шахты?

— Да, да, теперь я и сам вспомнил.

Модо снова занялся прополкой.

Круговорот Сдумса в природе не сильно беспокоил гнома. В конце концов, деревья зимой тоже выглядят мертвыми, а весной они оживают. Высохшие старые семена попадают в землю, и появляются свежие побеги. Природа не знает, кто такой Смерть. Взять, к примеру, компост…

Модо верил в компост с той же страстностью, с какой некоторые люди верят в богов. Его компостные кучи бродили, вспучивались и тускло светились в темноте — возможно, из-за таинственных и, вероятно, запрещенных добавок, вносимых самим Модо, хотя доказано это не было, поскольку никто не собирался копаться в этом дерьме, чтобы выяснить, из чего именно оно состоит.

Мертвая материя — и одновременно живая. Ведь из неё появляются розы. Главный философ сказал как-то, что розы Модо вырастают такими большими, поскольку само мироздание прикладывает к этому свою руку, это, мол, и называется чудом мироздания. Но лично Модо считал, что здесь опять-таки дело в компосте. Никто не любит сидеть по уши в дерьме, а цветы — тем более, вот и растут.

Сегодня компостные кучи ждало угощение. Сорняки уродились на славу. Он никогда не видел, чтобы растения росли так быстро и пышно. «А все благодаря компосту», — с удовлетворением подумал Модо.

Во дворце, когда волшебники наконец добрались туда, царил полный беспорядок. Под потолком порхали обломки мебели. Столовые приборы стайкой серебристых пескарей скользнули мимо аркканцлера и скрылись за углом. Создавалось впечатление, что дворец оказался во власти избирательно действующего и упорядоченно мыслящего урагана.

К тому времени во дворце собралось много народа. Одна группа, стоящая в сторонке, была одета почти точь-в-точь как волшебники — разницу мог заметить только тренированный глаз.

— Жрецы? — воскликнул декан. — Здесь? Нас опередили!

Группа волшебников и группа жрецов начали занимать позиции поудобнее. В воздухе ощутимо запахло магией.

— Да что они могут, эти жрецы? — презрительно фыркнул главный философ.

Метафорическая температура разом упала.

Мимо, извиваясь, пролетел ковер.

Аркканцлер скрестил взгляды со старшим жрецом Слепого Ио. Этот тучный человек, выступающий в качестве старшего жреца самого старшего бога в беспорядочном божественном пантеоне Плоского мира, считался главной религиозной фигурой Анк-Морпорка.

— Легковерные глупцы, — пробормотал главный философ.

— Безбожные халтурщики! — выкрикнул маленький прислужник, выглядывавший из-за огромной туши старшего жреца.

— Доверчивые идиоты!

— Атеистические подонки!

— Раболепные безумцы!

— Инфантильные колдуны!

— Кровожадные жрецы!

— Назойливые фокусники!

Чудакулли вопросительно поднял бровь. Старший жрец едва заметно кивнул. Они оставили своих подчиненных осыпать друг друга проклятиями и незаметно удалились в относительно тихую часть зала. Там, за статуей одного из предшественников патриция, они смогли спокойно побеседовать.

— Ну, — усмехнулся Чудакулли, — как обстоят дела в богодокучливом бизнесе?

— Стараемся изо всех наших скромных сил. А как продвигается сование носа в тайны, которые человеку понимать не дано?

— Достаточно неплохо, достаточно неплохо. — Чудакулли снял шляпу и запустил в неё руку. — Могу я предложить капельку горячительного?

— Алкоголь есть искушение духа. Сигарету не желаешь? Насколько я знаю, вы, волшебники, позволяете себе эту слабость.

— Только не я. Если б ты знал, что это дерьмо делает с легкими…

Чудакулли открутил кончик шляпы и налил туда солидную порцию бренди.

— Ну, что творится?

— В одном из храмов алтарь взлетел в воздух, а потом грохнулся прямо на нас.

— А у нас люстра сама отвинтилась. Мир трещит по швам, развинчивается и левитирует. А когда я шёл сюда, мимо меня пробежал костюм. С двумя парами штанов. И это всего за семь долларов!

— Гм-м. Ты ярлык не разглядел?

— Все вокруг как-то странно пульсирует. Ты заметил, как все пульсирует?

— Мы думали, это ваших рук дело.

— Нет, магия здесь ни при чем. Ну а боги как? Они, конечно, всегда чем-то недовольны, но, может, вы их наконец достали?

— Да нет вроде.

Волшебники и жрецы начали сходиться борода к бороде.

Старший жрец придвинулся чуть ближе.

— Думаю, с небольшим искушением духа я справлюсь, — намекнул он. — Последний раз я так чувствовал себя, когда к моей пастве присоединилась госпожа Торт.

— Госпожа Торт? Какая госпожа Торт?

— Ну, понимаешь… Вот у вас есть эти, отвратительные Твари из Подземельных Измерений — если не ошибаюсь, так их зовут? И они составляют неизбежный риск вашей небогоугодной профессии.

— Точно.

— Вот. А у нас есть некто по имени госпожа Торт.

Чудакулли вопросительно посмотрел на него.

— Даже не спрашивай, — сказал жрец, поеживаясь. — Скажи спасибо, что тебе никогда не придется встретиться с ней.

Чудакулли молча протянул ему бренди.

— Строго между нами, — шепнул жрец, — у тебя есть какие-нибудь мысли относительно происходящего? Стражники пытаются вызволить его светлость. Он наверняка потребует ответа, а я даже не знаю, в чем состоит вопрос.

— Это не магия и не боги, — задумался Чудакулли. — М-м, могу я попросить назад этот сосуд искушений? Спасибо. Значит, не магия и не боги. Честно говоря, с вариантами у нас плоховато.

— Может, это какой-нибудь неизвестный вид магии?

— Если так, мы о нем не знаем.

— Достаточно откровенно.

— А ты уверен, что это не боги? Ну, решили чуточку поразвлечься, побезбожничать на стороне… — предположил Чудакулли, хватаясь за последнюю соломинку. — Очередные интриги, заговоры… Снова принялись валять дурака с золотыми яблоками?

— На божественном фронте все спокойно, — ответил старший жрец. Его глаза остекленели, словно он читал некий текст внутри головы. — Богиня туфель Гиперопия считает, что Сандельфон, покровитель коридоров, является давно пропавшим близнецом Грюня, бога незрелых фруктов. Но кто подложил козла в постель Бога-Крокодила Оффлера? Заключит ли Оффлер союз с Секом Семируким? А тем временем Шутник-Хоки взялся за старое…

— Все, все, достаточно, — прервал Чудакулли. — Честно говоря, меня эти ваши божественные интриги никогда не интересовали.

За их спинами декан пытался помешать профессору современного руносложения превратить жреца Бога-Крокодила Оффлера в комплект дорожных чемоданов. Из казначеева носа ручьем хлестала кровь — последствия меткого удара кадилом.

— Пожалуй, нам стоит выступить единым фронтом, — сказал Чудакулли. — А ты как считаешь?

— Согласен, — произнес старший жрец.

— На том и договоримся. Но это только временная мера.

Мимо них, извиваясь, как змея, пролетел небольшой коврик. Старший жрец вернул аркканцлеру бутылку с бренди.

— Кстати, мама жаловалась, ты совсем не пишешь.

— Да… — Другие волшебники были бы поражены тем раскаянием, что проступило на лице аркканцлера. — Я был занят. Ну, знаешь, как бывает…

— Просила напомнить, что ждёт нас обоих на обед в День Всех Пустых.

— Ладно, ладно, я все помню, — мрачно пробормотал Чудакулли. — Жду не дождусь этого дня.

Он повернулся к свалке:

— Эй, ребята, заканчивайте там!

— Братия мои! Воздержитесь же! — заорал старший жрец.

Главный философ отпустил голову жреца культа Хинки. Пара викариев перестала пинать казначея. Все, смущенно покашливая, принялись поправлять одежду и искать свои головные уборы.

— Так-то лучше, — кивнул Чудакулли. — Подводя итоги, скажу, что его высокопреосвященство старший жрец и я решили…

Декан сердито уставился на невысокого, плюгавенького епископа.

— Он меня лягнул! Ты лягнул меня!

— О! Уверяю, сын мой, я этого не делал.

— Делал, делал, — прошипел декан. — Сбоку, чтобы они не видели.

— …Мы решили, — повторил Чудакулли, поедая взглядом декана, — искать решение текущих проблем в духе братства и доброжелательности, это и тебя касается, главный философ!

— Извини, не сдержался. Он меня толкнул!

— Увы мне! Да прощены будут грехи твои! — смиренно ответствовал архидиакон Трума.

Где-то наверху раздался треск. По лестнице кубарем скатился шезлонг и, выбив двери зала, унесся вглубь дворца.

— Полагаю, стражники все ещё пытаются освободить патриция, — заметил старший жрец. — Вероятно, двери его секретных проходов тоже заперлись.

— Думаешь? А я считал, этот изворотливый тип сможет выбраться из любой ловушки, — пожал плечами Чудакулли.

— Наверное, он все-таки попался, — сказал старший жрец. — Нет на свете совершенства.

— Почти нет, — раздался чей-то голос позади них.

Тон Чудакулли практически не изменился, просто в него добавилось чуточку сиропа.

Фигура, казалось, появилась прямо из стены. Она выглядела вполне человеческой — но только в общих своих чертах. Чудакулли, к примеру, считал, что тощий бледный патриций в своей вечно пыльной черной одежде скорее напоминает фламинго. Черного фламинго с глазами, как два серых камешка.

— А, лорд Витинари! — воскликнул он. — Очень рад, что вы целы и невредимы.

— Жду вас, господа, в Продолговатом кабинете, — промолвил патриций.

За его спиной бесшумно скользнула в сторону стенная панель.

— Кажется, — неуверенно произнес старший жрец, — несколько стражников наверху пытаются кого-то освободить…

Патриций небрежно махнул рукой:

— Не будем им мешать. Во-первых, им ведь нужно чем-то заниматься, а во-вторых, так они чувствуют свою полезность. В противном случае стояли бы весь день со свирепым видом и пытались совладать с мочевыми пузырями. Прошу сюда.

Главы Гильдий Анк-Морпорка прибывали по одному и парами. Постепенно комната заполнилась людьми. Патриций с мрачным видом сидел за столом, поедая взглядом горы бумаг и краем уха прислушиваясь к ругани.

— Это не мы, — сразу заявил глава алхимиков.

— Вокруг вас вечно что-нибудь взлетает на воздух, — возразил аркканцлер.

— Да, но то виноваты непредвиденные экзотермические реакции, — пояснил алхимик.

— У некоторых растворов есть свойство взрываться, — перевел заместитель главы алхимиков, продолжая смотреть в пол.

— Всякое случается. — Глава Гильдии Алхимиков сердито посмотрел на своего заместителя. — Но все всегда падает вниз. Стулья и столы не порхают вокруг, как бабочки, и винты не откручиваются. Думаете, нам сейчас легко? У меня в цехе царит полный бардак! Все носится и кружится! Буквально перед моим уходом вдребезги разлетелся очень большой и дорогой перегонный куб!

— Наверное, перегнать кого-то пытался, — произнес чей-то гнусный голосок.

Толпа раздвинулась, пропуская вперед генерального секретаря и Главную Задницу Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. Человечек в шутовском колпаке съежился и прыгнул в сторону, впрочем, он всегда так реагировал, когда на него обращали внимание, — особенность ремесла. А вообще, генеральный секретарь Гильдии Шутовских Дел выглядел как человек, лицо которого слишком часто служило мишенью для заварных тортов, штаны которого слишком часто заливали краской и нервная система которого обещала навсегда отказать после следующего же неожиданного шороха. Главы других Гильдий старались вести себя тактично по отношению к нему — так, как правило, обращаются с людьми, балансирующими на карнизе очень высокого здания.

— Джеффри, ты что-то сказал? — ласково переспросил Чудакулли.

Старший шут судорожно сглотнул.

— Понимаете, — промямлил он. — Ну, куб-то перегонный, вот он и пытался кого-то там перегнать — и перегнал ведь, коли разбился. Ну, его ведь не успели подхватить… Это каламбур, что-то вроде остроумного ответа, понимаете? Игра слов, правда, не слишком удачная, да?

Некоторое время аркканцлер внимательно вглядывался в похожие на жидкие яйца глаза.

— А, каламбур, — произнес он наконец. — Конечно. Хо-хо-хо. — Он махнул рукой остальным.

— Хо-хо-хо, — сказал старший жрец.

— Хо-хо-хо, — повторил за ним глава Гильдии Наемных Убийц.

— Хо-хо-хо, — отозвался эхом старший алхимик. — А что самое смешное, это был дорогой перегонный куб.

— Итак, — сказал патриций, когда заботливые люди увели старшего шута прочь, — вы все заявляете, что ответственность за последние события лежит на ком-то другом?

Он многозначительно посмотрел на аркканцлера. Аркканцлер собрался было ответить, но тут его внимание привлекло какое-то движение на столе патриция. Это был маленький макет дворца в стеклянном шаре, а рядом лежал нож для бумаг. Лезвие ножа медленно изгибалось.

— Итак? — повторил патриций.

— Это не мы, — глухим голосом ответил Чудакулли.

Патриций проследил за его взглядом. Нож по своей форме уже напоминал туго натянутый лук. Патриций оглядел оробевшую толпу и нашел там капитана Докси из дневного отделения Городской Стражи.

— Ты можешь что-нибудь сделать?

— Э-э, с чем, сир? С ножом? Э… Ну, в принципе, его можно арестовать за непочтительное сгибание в присутствии…

Лорд Витинари в отчаянии развел руками:

— Итак! Это не волшебство! Это не боги! Это не люди! Но что это тогда?! Кто все это остановит? И к кому мне обратиться?

Через полчаса маленький шар исчез. Однако никто этого не заметил. Этого никто не замечает.

Зато госпожа Торт знала, к кому прежде всего следует обратиться.

— Ты здесь, Один-Человек-Ведро? — спросила она.

И пригнулась — так, на всякий случай.

— где ты пропала? Один-Человек-Ведро не может шевелиться здесь! — просочился из ниоткуда раздраженный пронзительный голос.

Госпожа Торт прикусила губу. Такой прямой ответ означал, что её проводник в мире духов крайне обеспокоен. Если его ничто не беспокоило, он обычно минут пять трепался о любимых бизонах и не менее любимой огненной воде. Кроме того, он всегда вставлял в разговор «да» и «хау».

— Что ты имеешь в виду?

— катастрофа произошла или ещё что-нибудь? да? стремительная десятисекундная чума?

— Да нет, вроде ничего подобного не было.

— ты понимаешь, здесь все так давит… что-то как схватит и не отпускает, не отпускает…

— Что ты имеешь в виду?

— заткнитесьзаткнитесьзаткнитесь, Один-Человек-Ведро разговаривает с дамой! тише, не шумите! ах так! это ты Одному-Человеку-Ведру говоришь!..

Госпожа Торт ощутила другие голоса, пытающиеся заглушить её проводника.

— значит, Один-Человек-Ведро — безбожный язычник! а ты знаешь, что тебе отвечает этот безбожный язычник! да! хау, Один-Человек-Ведро здесь сто лет! и Один-Человек-Ведро не будет слушать всяких едва остывших! да, да, именно так, ты…

Голос постепенно затих. Госпожа Торт стиснула зубы. Голос вернулся.

— неужели! да ну! друг, быть может, ты был крут при жизни, но сейчас ты есть всего лишь дырявая простыня! да! а, и тебе тоже Один-Человек-Ведро не нравится…

— Мам, он снова затеял драку, — сказала Людмилла, свернувшаяся клубком у кухонной плиты. — Он всегда называет кого-нибудь другом, прежде чем пустить в ход кулаки.

Госпожа Торт вздохнула.

— Судя по всему, он собирается драться с целой толпой, — заметила Людмилла.

— Ладно, ладно… Принеси мне вазу, только подешевле.

Многие полагают, но наверняка не знает никто, что у каждого есть сопутствующая духовная форма, которая после кончины существует некоторое время в продуваемом насквозь промежутке между мирами живых и мертвых. Это очень важный факт.

— Нет, не эту. Эта ваза принадлежала твоей бабушке.

Сей промежуток призрачного выживания длится не слишком долго, ибо сознанием не поддерживается, но все зависит от того, что вы задумали…

— Ага, эта подойдет. Мне никогда не нравился её узор.

Госпожа Торт взяла из лап дочери оранжевую вазу с рисунком из розовых пионов.

— Эй, Один-Человек-Ведро, ты ещё здесь? — спросила она.

— хау, Один-Человек-Ведро заставит тебя пожалеть о том, что ты умер, о скулящий…

— Лови.

Она бросила вазу на печь. Ваза разбилась.

Спустя мгновение с Другой Стороны донесся странный звук. Как раз такой, как если бы один мятежный дух ударил другого призраком вазы.

— вот так! — возопил Один-Человек-Ведро. — если хочешь, получишь ещё, понял! да!

Торты, мама и её волосатая дочка, кивнули друг другу.

Вскоре опять послышался звенящий от удовлетворения голос Одного-Человека-Ведра.

— небольшая размолвка по поводу старшинства, — пояснил дух. — не разделили личное пространство, здесь много-много проблем, госпожа Торт, настоящий зал ожидания…

Послышались пронзительные бесплотные крики:

— вы не могли бы передать господину…

— скажите ей, что мешок с монетами лежит на полочке в дымоходе…

— Агнес не имела права на серебро после того, что она сказала о нашей Молли…

— у меня не было времени покормить кошку, может, кто-нибудь…

— заткнитесьзаткнитесь — это снова завопил Один-Человек-Ведро. — вы ничего не понимаете, да! да! и это говорят духи? покормить кошку! «Я здесь очень счастлив и жду, когда ты ко мне присоединишься», — вот чего от вас ждут, а вы…

— послушайте, если сюда ещё кто-нибудь явится, мы будем стоять друг у друга на головах…

— не в этом дело, не в этом, слушайте Одного-Человека-Ведро. Нужно знать, что говорить, когда становишься духом. хау! Госпожа Торт?

— Да?

— вы должны рассказать людям о том, что здесь творится.

Госпожа Торт кивнула.

— А теперь все убирайтесь, — сказала она. — У меня от вас голова разболелась.

Хрустальный шар замер.

— Здорово! — воскликнула Людмилла.

— Жрецам ни словечка не скажу, — твердо заявила госпожа Торт.

Не то чтобы госпожа Торт не была религиозной женщиной, скорее наоборот, как уже упоминалось, она была крайне религиозной особой. Не было в городе храма, церкви, мечети или груды камней, которые бы не посетила госпожа Торт. А потому её боялись больше, чем грядущего Просвещения, и один вид её пышных телес на пороге мог прервать на полуслове молитву любого жреца.

Мертвые. Причина была в них. Все религии придерживаются твердых взглядов на общение с мертвыми. Взгляды госпожи Торт были также невероятно тверды. Жрецы считали такое общение грехом, а госпожа Торт — простой вежливостью. И обычно это приводило к жарким церковным спорам, в результате которых госпожа Торт делилась со старшими жрецами тем, что она называла «частичкой своего разумения». По всему городу было разбросано уже столько таких «частичек», что все удивлялись — и как это госпожа Торт совсем не лишилась своего разума. Самое странное, эти «частички» нисколько не оскудевали, наоборот, сил у госпожи Торт только прибавлялось, и каждый раз в спор она вступала все с большим пылом.

К тому же существовала проблема Людмиллы, причём достаточно сложная. Покойный господин Торт, да-упокоится-душа-его-с-миром, ни разу даже мусор в полнолуние не выкинул, не говоря уж о том, чтобы превращаться в кого-нибудь, поэтому госпожу Торт терзали смутные подозрения, что в Людмилле проявились черты далеких предков, живших в горах, или что она в детстве подцепила какую-нибудь заразную генетическую болезнь. Мать госпожи Торт как-то осторожно заметила, что двоюродный дядя Эразмус иногда ел под столом, и эти слова запали Эвадне в душу. Как бы то ни было, каждые три недели из четырех Людмилла была воспитанной, скромной девушкой, а все оставшееся время месяца — примерной, умной, мохнатой волчицей.

Но жрецы[21] не всегда придерживались её точки зрения на Людмиллу. И всякий раз начинали общаться за неё со своими богами, что легко выводило из себя госпожу Торт. А поскольку к этому времени госпожа Торт уже заканчивала ту благотворительную работу, которую выполняла, как то: составление букетов, удаление пыли с алтаря, уборка в храме, чистка жертвенного камня, почетное восхваление рудиментарной девственности, ремонт подушечек для коленопреклонения, — уход её из храма сопровождался полным разгромом оного.

Госпожа Торт застегнула пальто.

— Ничего не получится, — сказала Людмилла.

— Попробую поговорить с волшебниками. Им-то обязательно нужно знать, — сказала госпожа Торт, дрожа от болезненного самомнения и тем самым походя на маленький разгневанный футбольный мяч.

— Конечно, но ты ведь сама утверждала, что волшебники никого не слушают.

— И тем не менее попробовать стоит. Кстати, а почему ты не в своей комнате?

— Мама! Ты же знаешь, как я её ненавижу. Нет никакой необходимости…

— Осторожность не помешает. Вдруг тебе вздумается погоняться за соседскими цыплятами? Что скажут соседи?

— За курами я никогда не гонялась, — устало ответила Людмилла.

— Или побегать с лаем за телегами.

— Мама, лают собаки.

— Будь послушной девочкой, вернись в свою комнату и займись шитьем.

— Но чем мне держать иголку? Лапами?

— Ты можешь хотя бы попробовать. Ради своей матери.

— Хорошо, мама.

— И не подходи к окну. Не нужно лишний раз раздражать людей.

— Да, мама. А ты не забудь включить свое Предвидение. Сама знаешь, обычное зрение у тебя уже не то.

Госпожа Торт проследила, чтобы дочь поднялась наверх. Затем заперла входную дверь и направилась в Незримый Университет, в прибежище, как она слышала, всякой глупости и суеверий. Любой человек, наблюдающий за продвижением госпожи Торт по улицам, не может не заметить некоторые странные детали. Несмотря на её неверную походку, никто ни разу на неё не наткнулся. Специально госпожу Торт никто не избегал, просто её не было там, где оказывались люди. Один раз она вдруг замерла на мгновение и шагнула в узкий переулок. Через секунду на то место, где она только что стояла, рухнула огромная бочка, сорвавшаяся с разгружавшейся у таверны телеги. Госпожа Торт вышла из переулка, перешагнула через обломки и, что-то едва слышно ворча, направилась дальше.

Ворчанию госпожа Торт уделяла много времени. Её губы постоянно пребывали в движении, как будто она все время пыталась извлечь застрявшее между зубов зернышко.

Наконец госпожа Торт приблизилась к высоким университетским воротам, рядом с которыми и остановилась, будто прислушиваясь к внутреннему голосу. После чего отошла в сторонку и принялась терпеливо ждать.

Билл Двер лежал в темноте сеновала и тоже ждал. Снизу доносились лошадиные звуки Бинки — движение копыт, чавканье.

Билл Двер. Теперь у него есть имя. Конечно, у него всегда было имя, но означало оно то, чем он занимался, а не кем был. Билл Двер. Просто и солидно. Уильям Двер, эсквайр. Билли Дв… нет, только не Билли.

Билл Двер зарылся в сено, залез в карман и достал золотой жизнеизмеритель. Песка в верхней части заметно убавилось. Кроме того, появились «сны». Он знал, что это такое, потому что люди уделяли им достаточно много времени. Они ложились, и наступал сон. По-видимому, он служил какой-то цели. Билл Двер с интересом ждал, когда же он наступит, чтобы подвергнуть это странное состояние подробнейшему анализу.

Ночь парила над миром, настигаемая хладнокровно приближающимся новым днем.

В курятнике на другом конце двора началось шевеление.

— Ку-ка… э.

Билл Двер таращился на крышу амбара.

— Ку-ка-ре… э.

В щели сочился серый свет.

Надо же, а всего несколько минут назад сквозь них проникал красный свет заката!

Шесть часов просто испарились.

Билл быстро достал жизнеизмеритель. Уровень, несомненно, понизился. Пока он ждал наступления сна, кто-то украл часть… часть его жизни. А он этого даже не заметил…

— Ку-ку… ку-ка… э.

Он спустился с сеновала и вышел в легкий предрассветный туман.

Билл заглянул в курятник. Старшие куры с любопытством воззрились на раннего гостя. Древний и несколько смущенный петушок бросил на него сердитый взгляд и пожал плечами. Со стороны дома раздался звон. У двери висел старый обруч от бочки, и госпожа Флитворт отчаянно молотила по нему черпаком.

Он решил узнать, в чем дело.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, ЗАЧЕМ ВЫ ТАК ШУМИТЕ?

Она быстро повернулась, не успев опустить черпак.

— О боги, ты, наверное, ходишь тихо, как кошка.

— А БОГИ ТУТ ПРИ ЧЁМ?

— Я хотела сказать, что совсем тебя не слышала.

Она отошла чуть назад и осмотрела его с головы до ног.

— В тебе есть что-то непонятное, Билл Двер, — сказала она. — Но вот что именно — никак не возьму в толк.

Семифутовый скелет стоически перенес это исследование. Ему было нечего сказать старушке.

— Что пожелаешь на завтрак? — спросила госпожа Флитворт. — Правда, твой ответ не имеет значения, все равно будет каша.

А немногим позже подумала: «Очевидно, он её уже съел, потому что миска пуста. Только почему я не помню, как он это сделал?»

Потом произошел инцидент с косой. Билл Двер уставился на неё так, будто видел впервые в жизни. Госпожа Флитворт показала ему лезвие и ручки. Он вежливо выслушал и внимательно все осмотрел.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, А КАК ВЫ ЕЕ ТОЧИТЕ?

— Клянусь, она достаточно острая.

— НО МОЖНО ЕЕ ЕЩЕ НАТОЧИТЬ?

— Нельзя. Острая значит острая. Острее не бывает.

Он взмахнул косой и разочарованно присвистнул.

А потом то, как он косил…

Сенокос находился высоко на холме, за фермой, над полем пшеницы. Некоторое время госпожа Флитворт следила за своим работником.

Такого метода косьбы она ещё никогда не видела. Даже не подозревала, что он может быть технически осуществимым.

— Очень неплохо, — сказала она спустя некоторое время. — У тебя хороший замах и все остальное.

— БЛАГОДАРЮ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

— Но почему по одной травинке?

Билл Двер воззрился на ровные травяные ряды.

— А СУЩЕСТВУЕТ ДРУГОЙ СПОСОБ?

— Ну, одним движением можно срезать много стеблей.

— НЕТ. НЕТ. ПО ОДНОЙ ТРАВИНКЕ. ОДНО ДВИЖЕНИЕ — ОДИН СТЕБЕЛЬ.

— Так ты много не накосишь.

— НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, СКОШУ ВСЕ ДО ПОСЛЕДНЕЙ ТРАВИНКИ.

— Да?

— МОЖЕТЕ МНЕ ВЕРИТЬ.

Госпожа Флитворт вернулась в дом, оставив Билла на поле. Встав у окна кухни, она стала наблюдать за движущейся по склону холма черной фигурой.

Интересно, что он натворил? У него определенно есть Прошлое. Видимо, он — из тех Таинственных Мужчин. Возможно, совершил ограбление и теперь скрывается.

Он уже скосил целый ряд. Травинку за травинкой. Работал он почему-то быстрее, чем кто-либо…

Госпожа Флитворт читала только «Альманах фермера и каталог семян». Его хватало почти на целый год чтения в уборной — если, конечно, в семье никто не болел. Помимо мирной информации, касающейся фаз луны и сроков сева, в «Альманахе» смаковались подробности случавшихся с человечеством стихийных бедствий, а также детали громких массовых убийств и отвратительных ограблений. К примеру: «5 июня, год Имправизированного Дурностая. В этат день, 150 лет назат, в Щеботане выпал Дождь из Гуляша. Адна жертва». Или: «14 челавек пагибли от руки Чума, знаменитого Метателя Сельди».

Особенно важным было то, что все эти события происходили далеко — чему, возможно, немало способствовали боги. Рядом же обычно случались только кражи кур — ну, иногда объявлялся случайный тролль. Конечно, в горах жили грабители и бандиты, но они хорошо уживались с населением и способствовали развитию местной экономики. И все равно, с человеком под боком чувствуешь себя увереннее… Хорошо, что у неё появился работник.

Темная фигура на холме заканчивала второй ряд. Свежескошенная трава укладывалась ровными полосками.

— Я ЗАКОНЧИЛ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

— Тогда покорми свинью. Её зовут Нэнси.

— НЭНСИ, — повторил Билл, катая слово во рту, словно ощупывая его языком со всех сторон.

— В честь моей матери.

— ТОГДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, Я ПОЙДУ ПОКОРМЛЮ СВИНЬЮ НЭНСИ.

Госпоже Флитворт показалось, что прошло всего несколько секунд.

— Я ЗАКОНЧИЛ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ. Она с подозрением посмотрела на него. Затем медленно и тщательно вытерла руки тряпкой, вышла во двор и направилась к свинарнику.

Нэнси по глазные яблоки зарылась в помои.

Госпожа Флитворт задумалась, что именно следует сказать, и наконец произнесла:

— Отлично, просто отлично, ты и в самом деле работаешь… быстро.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, А ПОЧЕМУ ПЕТУХ КРИЧИТ НЕПРАВИЛЬНО?

— Кто? Сирил? У него очень плохая память. Смешно, правда? Никак не может запомнить, что надо кричать. А так жаль…

Билл Двер нашел в старой кузнице кусочек мела, отрыл в мусоре картонку и некоторое время что-то старательно выводил на ней. Потом он прикрепил картонку перед курятником и показал на неё Сирилу.

— ЧИТАЙ.

Сирил близоруко прищурился, всматриваясь в надпись «Ку-ка-ре-ку», выполненную жирным готическим шрифтом. Где то в крошечном курином мозгу зародилась отчетливая и жуткая мысль, что он просто обязан научиться читать. И чем быстрее, тем лучше.

Билл Двер сидел на сене и думал о прожитом дне. С его точки зрения, день был доверху наполнен событиями. Он выкосил траву, покормил животных и застеклил окно. В амбаре нашел висящий на крючке старый комбинезон. Эту одежду Билл Двер посчитал более уместной, чем сотканный из абсолютной тьмы плащ, а потому переоделся. Госпожа Флитворт подарила ему широкополую соломенную шляпу.

Затем он предпринял полумильную прогулку до города. В городе не было ни единой лошади. Если она и была там когда-нибудь, её давно уже съели. Жители, как ему показалось, зарабатывали на жизнь тем, что воровали друг у друга с веревок выстиранное белье.

Зато там была городская площадь. Выглядела она крайне глупо, поскольку представляла собой перекресток размером немногим больше обычного, рядом с которым высилась часовая башня. Неподалеку находилась таверна, куда Билл Двер не преминул заглянуть.

Когда замешательство, вызванное перенастройкой сознания посетителей, немного улеглось, люди проявили к Биллу сдержанное гостеприимство. В подобных захолустных городках новости распространялись намного быстрее, чем в самых больших мегаполисах.

— Ты, наверно, новый работник госпожи Флитворт, — сказал тавернщик. — Господин Двер, как я слышал.

— ЗОВИТЕ МЕНЯ БИЛЛОМ.

— А? Когда-то это была ухоженная старая ферма. Но давно, очень давно. Мы и не думали, что старуха выживет.

— Ага, — согласилась пара стариков у камина.

— А.

— Новичок в этих местах? — спросил тавернщик.

Внезапно наступившая тишина походила на черную дыру.

— НЕ СОВСЕМ.

— Бывал здесь раньше?

— ТОЛЬКО ПРОЕЗДОМ.

— Говорят, госпожа Флитворт совсем чокнулась, — произнесла одна из фигур, выбравшая своим насестом скамью у закопченной стены.

— Но язык, как нож, — сказал другой сгорбленный пьяница.

— Да, на язык она остра, но все равно чокнутая.

— А ещё говорят, в гостиной у неё сплошь сундуки с сокровищами.

— То, что она крайне скупа, я точно знаю.

— Вот вам ещё одно доказательство. Богатые всегда отличаются скупостью.

— Ну хорошо. Остра на язык и богата, но все равно чокнутая.

— Нельзя быть чокнутой и богатой. Богатые могут быть только чудаковатыми.

В таверну вернулась тишина и нависла над стойкой. Билл Двер отчаянно пытался придумать, что сказать. Болтливостью он никогда не отличался. И не имел возможности развить эту дурную привычку.

Что именно в таком случае говорят люди? А, вспомнил.

— ВСЕХ УГОЩАЮ, — объявил он.

Потом его научили игре на столе с отверстиями по краям и сетками под ними. Шары были мастерски выточены из дерева, они должны были отскакивать друг от друга и падать в отверстия. Игра называлась «билл-ярд». Он так и не понял, при чем тут какой-то там Билл, — наверное, так звали её создателя, — но играл хорошо. На самом деле он играл идеально. Иначе он просто не умел. Однако, услышав удивленные возгласы, он изменил манеру игры и провел серию точно рассчитанных, ювелирных промахов. Затем его научили бросать дротики, и тут он тоже добился успеха. Но вскоре Билл Двер заметил, что чем чаще он допускает ошибки, тем больше нравится людям. Поэтому он стал кидать маленькие оперенные стрелки так, чтобы ни одна из них не попадала к цели ближе чем на фут. Он специально попал в шляпку гвоздя и в лампу, чтобы дротик срикошетил и упал кому-то в пиво. Какой-то старик так расхохотался, что его пришлось вынести на свежий воздух.

Его стали звать добрым, старым Биллом.

Никто никогда не называл его так.

Какой странный вечер.

Правда, один неприятный момент все же случился. Посреди вечеринки он вдруг услышал чей-то писклявый голос:

— Да это же шкилет…

Билл повернулся и увидел ребенка в ночной рубашке. Тот сидел на стойке и смотрел прямо на него — без страха, но с каким-то зачарованным ужасом.

Хозяин таверны, которого звали Лифтоном, как успел узнать Билл, нервно рассмеялся и извинился:

— Ну и фантазия у этих ребятишек. И чего только не наболтают, правда? Возвращайся в постель, Сэл, но прежде извинись перед господином Двером.

— Это самый настоящий шкилет, только в одежде, — упорствовала девочка. — А почему еда из него не вываливается?

Он почти запаниковал. Присущие ему сила и власть начали испаряться. Обычно люди не могли его видеть, он занимал в их сознании мертвую зону, а свое сознание человек старается заполнять только тем, с чем он хочет постоянно встречаться, другое же он в глаза не видит. Однако неспособность взрослых видеть его не является надежной защитой от таких вот настойчивых заявлений, и Билл отчетливо ощутил смущение собравшихся вокруг людей. Но тут, как раз вовремя, из задней комнаты появилась мать и увела девочку. Послышались капризные жалобы: «…настоящий шкилет, да, с костями…», — которые скоро стихли.

Все это время старинные часы над камином продолжали тикать, отрезая от его жизни секунду за секундой. А совсем недавно их было так много…

В дверь амбара, что располагался прямо под сеновалом, тихонько постучались. Потом раздался скрип ржавых петель.

— Эй, Билл, ты там в приличном виде? — донесся из темноты голос госпожи Флитворт.

Несколько мгновений Билл Двер анализировал вопрос, чтобы понять его смысл.

— ДА? — рискнул ответить он.

— Я принесла тебе горячего молока.

— ДА?

— Спускайся быстрее, иначе остынет.

Билл Двер осторожно спустился по деревянной лестнице. Госпожа Флитворт держала в руке фонарь, на её плечи была накинута шаль.

— Я добавила туда корицу. Мой Ральф обожал корицу, — вздохнула она.

Билл Двер задумался. Конечно, он знал о том, что разные человеческие блюда имеют разный вкус. Но вкусовые оттенки были для него понятием умозрительным. Все равно что погода — для висящего на орбите астронавта. Да, он видит облака, может предсказать грозу или благоприятную погоду, но с реальными ощущениями это не имеет ничего общего.

— БЛАГОДАРЮ, — сказал он. Госпожа Флитворт огляделась.

— А ты неплохо здесь устроился, — весело заметила она.

— ДА. Она закуталась в шаль.

— Пожалуй, я вернусь в дом. Кружку можешь вернуть утром.

Она поспешила в ночь.

Билл Двер взял кружку с собой на сеновал. Поставил её на балку, сел рядом и долго смотрел на неё, пока молоко совсем не остыло и пока не догорела свеча.

Спустя какое-то время его стало беспокоить некое назойливое шуршание. Тогда он достал жизнеизмеритель и закопал его в сено на другом конце сеновала.

Это не помогло.

Ветром Сдумс, щурясь, вглядывался в номера домов — только ради этой улицы погибли сотни Считающих Сосен — и вдруг понял, что вглядываться нет никакой необходимости. Он щурился чисто по привычке, как будто по-прежнему страдал близорукостью. На поиски дома номер 668 ушло какое-то время, потому что табличка с номером была прибита на втором этаже, сразу над ателье портного. В конце переулка он увидел деревянную дверь. На облупившейся краске висел листок бумаги, содержание которого выглядело вполне оптимистичным:

«Заходите! Находите же!! Клуб «НАЧНИ ЗАНОВО». Ты Мертв — но это только НАЧАЛО!!!»

За дверью оказалась лестница, на которой воняло краской и дохлыми мухами. Ступени скрипели ещё громче, чем колени Сдумса. На стенах кто-то намалевал громкие лозунги. Слог был достаточно экзотическим, но общий тон — вполне знакомым: «Привидения всех стран объединяйтесь! Вам Нечего терять, кроме своих Цепей» и «Всем Мертвым — равные права. Долой витализм!!!»

Лестница заканчивалась площадкой, на которую выходила единственная дверь. Кто-то когда-то повесил там масляную лампу, но её, похоже, вот уже тысячу лет как не зажигали. Древний паук, видимо питавшийся остатками масла, враждебно воззрился на Сдумса из своего логова.

Сдумс ещё раз взглянул на карточку, перевел дыхание после долгого подъема — старая привычка — и постучал.

Разгневанный аркканцлер возвращался в Университет, остальные волшебники едва поспевали за ним.

— И он ещё спрашивает, к кому ему обратиться?! Мы, волшебники, уже не в счет!

— Но ведь мы сами не знаем, что здесь происходит, — попытался возразить декан.

— Значит, узнаем! — прорычал Чудакулли. — Не знаю, кого позовет он, но точно знаю, кого позову я.

Он вдруг остановился. Остальные волшебники едва не налетели на него.

— О нет, — простонал главный философ, — только не это…

— Почему нет? — возразил Чудакулли. — Не вижу никаких поводов для волнения. Как раз вчера читал об этом. И нужно-то три щепки да…

— Четыре кубика мышиной крови, — мрачно закончил главный философ. — И даже этого не надо. Можно взять две щепки и одно яйцо. Правда, свежее.

— Почему?

— Ну, я как-то брал мышиную кровь. Мышь была не в восторге.

— Нет, я имею в виду яйцо.

— А яйцу, я думаю, будет все равно.

— В любом случае, — срочно вмешался декан, предотвращая вспышку аркканцлера, — это крайне опасно. Мне всегда казалось, что он только делает вид, будто октограмма его держит. Терпеть не могу, когда он смотрит на тебя и словно что-то прикидывает.

— Ага, — согласился главный философ. — Это самая крайняя мера. Мы ведь и сами можем справиться. Справлялись же… С драконами, чудищами всякими. С крысами. Помните прошлогодних крыс? Казалось, они были повсюду. Но лорд Витинари нас не послушал, нет. Заплатил тысячу золотых этому бойкому мерзавцу в желто-красных рейтузах.

— А ведь у него получилось, — заметил профессор современного руносложения.

— Конечно получилось, — воскликнул декан. — В Щеботане и Сто Лате тоже получилось. И в Псевдополисе получилось бы, если бы его не узнали. Господин Изумительный Морис и Его Дрессированные Грызуны! Наглый плут!

— Вы тему разговора не меняйте, — сказал Чудакулли. — Я и так все решил. Мы проведем Обряд АшкЭнте.

— И вызовем Смерть, — простонал декан. — О боги.

— Смерть — нормальный парень, — успокоил Чудакулли. — Настоящий профессионал. Всегда делает свою работу. Быстро и чисто. Играет по правилам, никаких проблем. И кто-кто, а он точно знает, что тут происходит.

— О боги… — снова простонал декан.

Они подошли к воротам. Госпожа Торт шагнула вперед, загораживая аркканцлеру дорогу. Чудакулли удивленно поднял брови. Аркканцлер был не из тех людей, кто получает удовольствие, обращаясь с женщинами бесцеремонно и грубо. Другими словами, он обращался бесцеремонно и грубо абсолютно со всеми, независимо от пола и возраста, соблюдая таким образом равенство.

Ну а если бы следующий разговор не происходил между человеком, который слышит, что будет сказано, за несколько секунд до того, как это будет сказано, и человеком, который вообще никого никогда не слушает, общий ход событий мог бы быть совсем другим. Или мы ошибаемся, и все было бы так, как потом и случилось.

Госпожа Торт начала разговор с ответа.

— И вовсе я не ваша милая! — отрезала она.

— И кто же вы такая, моя милая? — спросил аркканцлер.

— Разве так разговаривают с почтенными дамами? — фыркнула госпожа Торт.

— Нашла на что обижаться, — заметил Чудакулли.

— Неужели, а я и не заметила!

— Мадам, почему вы отвечаете прежде, чем я задам вопрос?

— Что?

— Что вы имеете в виду?

— Это что вы имеете в виду?

— Что?

Разговор зашел в глухой тупик. Аркканцлер и госпожа Торт мерили друг друга сердитыми взглядами. А потом до госпожи Торт наконец дошло.

— Это все моё преждевременное предчувствие, — пояснила она, засунула палец в ухо и с хлюпаньем покрутила там. — Теперь все в порядке. Итак, причина…

Но Чудакулли уже решил, что с него достаточно.

— Казначей, — сказал он. — Дай этой женщине пенни, и пусть проваливает, понятно?

— Что?! — вопросила мгновенно разъярившаяся сверх меры госпожа Торт.

— С каждым днем их все прибывает… — пожаловался Чудакулли декану и зашагал прочь.

— Это все давления и стрессы, связанные с жизнью в крупном городе, — сказал главный философ. — Я где-то читал об этом. Люди частенько не выдерживают.

Они прошли сквозь ворота к одной из больших дверей, и декан захлопнул её прямо перед носом госпожи Торт.

— А вдруг он не появится? — поинтересовался главный философ, пока они пересекали двор. — На прощальной вечеринке бедняги Сдумса он ведь так и не появился.

— На Обряд придет, — заверил его Чудакулли. — Это тебе не простое приглашение с пометкой «просьба ответить».

— А я люблю вечеринки, — сказал казначей.

— Слушай, казначей, заткнись, а?

Где-то в глубине Теней, в самой испещренной переулками части города, прятался грязный и кривой переулок. Что-то маленькое и блестящее закатилось туда и исчезло в темноте. Спустя некоторое время из переулка донеслись едва слышные металлические звуки.

Температура в кабинете аркканцлера была близкой к нулю.

— А может, он занят? — дрожащим голосом выдвинул предположение казначей.

— Заткнись, — хором ответили волшебники. Что-то определенно происходило. Пол внутри начерченной мелом октограммы побелел от инея.

— Такого ещё никогда не было, — заметил главный философ.

— Все мы делаем не так! — воскликнул декан. — Нужно было расставить свечи, котелки, надо, чтобы в тиглях что-нибудь булькало, чтобы летала блестящая пыль, клубился цветной дым…

— Для Обряда ничего этого не нужно, — отрезал Чудакулли.

— Для Обряда — нет, а мне — нужно, — пробурчал декан. — Проводить Обряд АшкЭнте без нужных атрибутов то же самое, что принимать ванну, сняв с себя всю одежду.

— А я именно так всегда и поступаю, — удивился Чудакулли.

— Хм! Каждому, конечно, свое, но некоторым из нас кажется, что каких-то стандартов все же стоит придерживаться.

— Слушайте, а вдруг он в отпуске? — высказал очередную догадку казначей.

— Ага, — насмешливо произнес декан. — Где-нибудь на пляже греется. Пара напитков со льдом, а на голове кепка с надписью «Эй, красотка, поцелуй-ка меня».

— Кончайте, — прошипел главный философ. — Что-то проявляется.

Над октограммой возникли смутные очертания фигуры в плаще с капюшоном. Фигура непрерывно колыхалась, как будто на неё смотрели сквозь раскаленный воздух.

— Это он, — сказал декан.

— А по-моему, нет, — возразил профессор современного руносложения. — Это просто серая мантия. Внутри неё никого…

Он замолчал.

Фигура медленно повернулась. Мантия казалась чем-то заполненной, подразумевая присутствие внутри её владельца, но в то же время производила впечатление пустоты, словно была не более чем формой для того, что вообще не имело таковой. Ну а капюшон… Капюшон был пуст.

Некоторое время пустота смотрела на волшебников, после чего повернулась к аркканцлеру.

— Кто ты? — сказала пустота.

Чудакулли судорожно сглотнул:

— Э-э. Наверн Чудакулли. Аркканцлер.

Капюшон кивнул. Декан сунул палец в ухо и с хлюпаньем повертел там. На самом деле мантия ничего не говорила. Голоса слышно не было. Все обстояло так, словно вы вдруг вспоминали то, что не было сказано, — и никак не могли понять, почему вы это вспомнили.

— Значит, ты в этом мире — высшее существо? — сказал капюшон.

— Ну… понимаешь ли… ну да, первый среди равных и все такое прочее… да, — промямлил Чудакулли.

— Мы принесли хорошие новости, — сказали ему.

— Хорошие новости? Хорошие новости? — Чудакулли съежился под безглазым взглядом. — А, это хорошо! Хорошие новости — это хорошо.

— Смерть ушел в отставку, — сказали ему.

— Прошу прощения?

— Смерть ушел в отставку, — сказали ему.

— А? Вот это… новости, — неуверенно произнес Чудакулли. — Гм-м… Но как? То есть… как?

— И мы приносим извинения за проявившиеся в последнее время отклонения, — сказали ему.

— Отклонения? — переспросил совершенно озадаченный аркканцлер. — Не уверен, что они были… Ну, то есть, конечно, этот парень всегда бродил где-то рядом, но большую часть времени мы его и не…

— Он стал пренебрегать своими обязанностями, — сказали ему.

— Правда? Это… Это… Это абсолютно недопустимо, — согласился аркканцлер.

— Должно быть, совершил ряд ужасных ошибок, — сказали ему.

— Ну, я… то есть… я полагаю, что мы… я, конечно, не уверен… что, таких ужасных?

— Но сейчас бремя снято, — сказали ему. — Можете возрадоваться. Такого больше не случится. Будет непродолжительный переходный период, пока подходящий кандидат себя не проявит, после чего возобновится обычное обслуживание. Тем временем мы приносим искренние извинения за неизбежные неудобства, вызванные избыточным присутствием жизни.

Фигура заколыхалась и начала исчезать. Аркканцлер в отчаянии замахал руками.

— Эй, ты куда? — воскликнул он. — Нельзя же просто так взять и уйти. Я приказываю тебе остаться! Какое обслуживание? Что это все значит? Кто ты такой?

Капюшон снова повернулся к нему и сказал:

— Мы — ничто.

— Этого недостаточно. Как тебя зовут?

— Мы — забвение. Фигура исчезла.

Воцарилась подавленная тишина. Иней внутри октограммы начал исчезать.

— Ого, — высказался наконец казначей.

— Непродолжительный переходный период? — уточнил декан. — Это и есть то, что сейчас происходит?

Пол задрожал.

— Ого, — снова высказался казначей.

— Это вовсе не объясняет того, почему наша мебель сошла с ума, — сказал главный философ.

— Погодите, погодите, — перебил Чудакулли. — Если люди, приблизившись к концу своих жизней, оставляют кроме всего прочего свои тела, а Смерть не забирает их…

— Значит, они стоят в очереди, — догадался декан.

— И идти им некуда.

— Не только люди, — добавил главный философ. — Там, наверное, такая очередь выстроилась… Умирают не только люди.

— И эти духи наполняют мир жизненной силой, — кивнул Чудакулли.

Все волшебники говорили монотонными, равнодушными голосами. Сейчас их мысли опережали разговор, неизбежно летя к далекому, ужасному по своей сути выводу.

— Болтаются там и ничего не делают, — поддакнул профессор современного руносложения.

— Призраки.

— Полтергейсты.

— О боги!

— Погодите, — произнес казначей, который наконец понял, о чем идёт речь. — А почему это должно нас волновать? С чего нам бояться каких-то там мертвецов? Это ведь нормальные люди, просто они стали мертвыми. Самые обычные люди. Как мы с вами.

Волшебники поразмышляли над этой гипотезой. Потом переглянулись. А потом заорали, все разом.

О «подходящем кандидате» никто даже не вспомнил.

Вера является одной из самых могущественных сил во всей множественной вселенной. Сдвинуть горы ей, конечно, не под силу, но она может создать людей, наделенных такими возможностями. Однако у людей сложилось неправильное представление о вере. Они считают, что вера работает задом наперед, то есть последовательность такая: сначала — объект, потом — вера. На самом деле все было наоборот.

Вера является основой всего, из неё создается все остальное, так гончар лепит свои чудесные творения из обычной глины. Например, именно вера породила богов. Их явно слепили сами верующие — и лишним тому доказательством являются краткие биографии тех, кто умудрился войти в божественный пантеон. Личности с подобными биографиями никак не могут быть божественного происхождения. Если присмотреться, то окажется, что боги в основном поступают именно так, как поступил бы на их месте самый обыкновенный человек. Особенно, когда дело касается нимф, золотых дождей и жестокой кары, обрушиваемой на головы врагов.

Вера создала и многое другое. Она создала Смерть. Здесь речь идёт не о техническом термине, означающем состояние, вызванное продолжительным отсутствием жизни, а о Смерти как личности. Смерть эволюционировал одновременно с жизнью. Как только живое существо смутно осознало концепцию внезапного перехода в категорию неживых, на свет родился Смерть. Он был Смертью задолго до того, как люди начали подозревать о его присутствии, они лишь придали ему форму, вручили косу и облачили в плащ с капюшоном, хотя на самом деле этой личности уже стукнуло миллион лет от роду.

А сейчас Смерть исчез. Но вера продолжала трудиться. Ведь вера основывается на верованиях. Таким образом, когда старый объект веры бесследно пропал, на его место пришли новые объекты. Объекты эти были маленькими и пока особым могуществом не отличались. То были смерти отдельных видов. Ранее они объединялись в одной личности, но теперь у них появилась индивидуальность.

В ручье плавал покрытый черной чешуей Смерть Мух-Однодневок. В лесах, невидимый, порожденный стуком топора, странствовал Смерть Деревьев.

Над пустыней, в полудюйме над землей, парил тёмный пустой панцирь, принадлежащий Смерти Черепах.

Однако создание Смерти Человечества ещё не было завершено. Иногда людские верования приобретают крайне необычные, причудливые формы.

Это похоже на разницу между костюмами — готовым и сшитым на заказ.

Металлические звуки в переулке смолкли. Воцарилась тишина. Особая, зловещая. Такая тишина наступает тогда, когда рядом притаилось нечто, пытающееся не издавать ни звука. И наконец, раздалось странное бренчание. Постепенно оно удалялось, пока не исчезло совсем.

— Друг, не стой в дверях. Ты загораживаешь проход. Входи, входи, не бойся.

Сдумс часто заморгал, привыкая к полумраку.

Потом, когда глаза привыкли, он различил стоявшие полукругом стулья, являвшиеся практически единственной мебелью в этой пустой и пыльной комнате. Все стулья были заняты. В центре — если таковой имеется у полукруга — стоял маленький стол, за которым совсем недавно кто-то сидел. Но сейчас те, кто там сидел, надвигались на Сдумса — распахнув объятия и широко улыбаясь.

— Ничего не говори, мы сами догадаемся, — говорили они. — Ты — зомби, да?

— Э-э, — неуверенно произнес Ветром Сдумс, которому ещё никогда не доводилось видеть столько людей с мертвенно-бледной кожей. И в такой одежде, которую, судя по всему, выстирали вместе с бритвенными лезвиями и которая воняла так, словно в ней не только кто-то умер, но и продолжал по-прежнему ходить.

А ещё на всех присутствующих были значки с надписью «Хочешь Жить После Смерти? Спроси Меня Как».

— Точно не знаю, — признался он. — Полагаю, что-то вроде того. Меня похоронили, а потом я нашел эту карточку.

Он заслонился визиткой, как щитом.

— Конечно, конечно, — произнесла одна из фигур.

«Сейчас он захочет пожать мне руку, — подумал Сдумс. — Главное, не слишком трясти, не то его рука так и останется в моей. О боги, неужели я стану таким же?»

— А перед этим я умер, — несколько замявшись, вымолвил он.

— И тебе до смерти надоело, что тебя этим постоянно шпыняют, — сказала фигура с зеленовато-серой кожей.

Сдумс очень осторожно пожал его руку.

— Ну, не совсем до смерти…

— Меня зовут Башмак. Редж Башмак.

— Сдумс. Ветром Сдумс, — представился Сдумс. — Э-э…

— Да, всегда одно и то же, — с горечью в голосе заметил Редж Башмак. — Стоит только умереть, всем на тебя наплевать, верно? Как будто ты подцепил страшную болезнь. Но ведь все мы умираем.

— Раньше я тоже так считал, — ответил Сдумс. — Э-э, я…

— Да, да, знаю, как это бывает. Стоит сказать, что ты мертвый, и все начинают вести себя так, словно увидели призрак.

Сдумс понял, что разговаривать с господином Башмаком так же бессмысленно, как и с аркканцлером. Что бы ты ни говорил, тебя все равно не слушали. Правда, Наверну Чудакулли было просто наплевать, тогда как Редж Башмак восполнял твои реплики где-то внутри своей головы.

— Точно, — сдался Сдумс.

— Честно говоря, мы уже заканчивали, — сообщил господин Башмак. — Я сейчас представлю тебя присутствующим. Слушайте все, это, э-э…

— Сдумс. Ветром Сдумс, — подсказал Сдумс.

— Брат Сдумс, — кивнул господин Башмак. — Давайте же поприветствуем его!

— Привет! — нестройно прокричали все.

Внимание Сдумса привлек крупный и достаточно волосатый молодой человек, который сочувственно закатил свои желтые глаза.

— Это брат Артур Подмигинс…

— Граф Упырито, — поправил резкий женский голос.

— И сестра Дорин, ну, то есть графиня Упырито, конечно…

— Очаровательно, это есть очаровательно, — ответил женский голос, и невысокая пухлая женщина, сидящая рядом с невысоким пухлым графом, протянула Сдумсу унизанную кольцами руку.

Сам граф несколько встревожено улыбнулся Сдумсу. Плащ был явно велик ему на несколько размеров.

— Это брат Шлеппель…

Следующий стул никто не занимал, но откуда-то из-под него, из темноты, донеслось:

— Добрый вечер.

— Брат Волкофф.

Мускулистый волосатый молодой человек с длинными клыками и остроконечными ушами: крепко пожал Сдумсу руку.

— Сестра Друлль, брат Жадюк и брат Банши.

Сдумс пожал совершенно разные по виду руки. Брат Банши протянул ему клочок желтоватой бумаги. На нем было написано одно-единственное слово: «оооИиииОоооИиииОоооИИИии».

— Прошу извинить, но сегодня больше никого нет, — сказал господин Башмак. — Я делаю все, что могу, но, боюсь, некоторые люди ещё просто не готовы…

— Э-э… Имеются в виду мертвые? — уточнил Сдумс, глядя на записку.

— Я бы назвал это апатией, — горько произнес господин Башмак. — Как движение может набрать силу, если человек предпочитает лежать и ничего не делать?

Волкофф, стоящий за спиной Башмака, принялся подавать Сдумсу отчаянные знаки, говорящие, что «нет, нет, только не трогайте эту тему». Но Сдумс все же не удержался.

— Какое-такое движение? — спросил он.

— За права мертвых, конечно, — сразу ответил господин Башмак. — Я дам тебе листовку.

— Но ведь у мертвых нет никаких прав… — недоуменно произнес Сдумс.

Волкофф страдальчески прикрыл глаза рукой.

— Даешь равные права всем мертвым Плоского мира, — сказал он с абсолютно ничего не выражающим лицом, за что был удостоен свирепого взгляда со стороны господина Башмака.

— Апатия, — повторил господин Башмак. — Всегда одно и то же. Стараешься для людей, стараешься, а они тебя игнорируют. Когда ты мертв, каждый может сказать о тебе все, что угодно. Более того, тебя лишают всей твоей собственности, А ещё…

— Но я думал, что все люди, когда умирают, ну… они просто умирают, — пожал плечами Сдумс.

— Во всем виновата лень. Обычная лень, — твердо заявил господин Башмак. — Просто никто не хочет приложить хоть чуточку усилий.

Сдумсу ещё не приходилось видеть настолько подавленного человека. Редж Башмак как будто даже ростом меньше стал, согнувшись под грузом проблем всех мертвецов Плоского мира.

— И давно вы есть среди нас, господин Сдумс? — быстренько встряла Дорин, воспользовавшись паузой.

— Совсем недавно, — тут же ответил Сдумс, обрадованный переменой темы. — Должен сказать, что представлял себе все это несколько иначе.

— Ничего, привыкнешь, — мрачно заметил Артур Подмигинс, он же граф Упырито. — Все привыкают. Это так же просто, как свалиться с отвесной скалы. Мы все здесь мертвые.

Волкофф закашлялся.

— За исключением Волкоффа, — добавил Артур.

— Я, так сказать, почетный член этого общества, — сказал Волкофф.

— Он — вервольф, — объяснил Артур.

Сдумс кивнул:

— Я догадался. Почему-то мне сразу показалось, что он похож на вервольфа.

— Превращаюсь каждое полнолуние, — усмехнулся Волкофф. — Как по часам.

— Начинаешь выть, обрастать волосами и все такое прочее? — поинтересовался Сдумс.

Все дружно покачали головами.

— Не совсем, — ответил Волкофф. — Скорее, прекращаю выть и начинаю облезать. Так противно…

— Но я думал, что вервольф — это тот, кто…

— Проблема Волкоффа есть в том, — вмешалась в разговор Дорин, — что он есть принадлежать другая половина, это понятно?

— С технической точки зрения я — волк, — пояснил Волкофф. — Забавная ситуация, верно? Каждое полнолуние я превращаюсь в человека. А все остальное время я самый обычный волк.

— О боги… — покачал головой Сдумс. — Крайне сложная ситуация.

— Самое сложное — это штаны, — сказал Волкофф.

— Э… почему?

— Понимаешь ли, у людей-вервольфов здесь нет никаких проблем. Они просто не снимают одежду. Конечно, она иногда рвется, зато всегда под рукой. Тогда как у меня могут возникнуть большие неприятности в связи с недостатком одежды, ведь, взглянув на полную луну, я буквально через минуту превращаюсь в человека. Поэтому мне всегда приходится держать где-нибудь неподалеку пару штанов. Господин Башмак…

— Редж, просто Редж…

— …Любезно разрешил мне хранить кое-какую одежду у себя на работе.

— Я работаю в морге на улице Вязов, — встрял господин Башмак. — И не стыжусь сознаваться в этом. Я сознательно иду на такие жертвы, ведь таким образом могу спасти кого-нибудь из наших.

— Спасти? — удивился Сдумс.

— Это я прикрепляю карточки к крышкам гробов, — пояснил господин Башмак. — Так, на всякий случай. Вдруг сработает.

— И часто срабатывало? — спросил Сдумс и оглядел комнату.

Его вопрос намекал на то, что комната была достаточно большой, а в ней находились всего восемь человек, вернее девять, если учитывать голос из-под стула, предположительно тоже принадлежавший человеку.

Дорин и Артур переглянулись.

— С Артуром есть сработать, — пожала плечами Дорин.

— Прошу прощения, — сказал Сдумс, — но я не могу не поинтересоваться… вы случаем не вампиры?

— Именно так, — кивнул Артур. — К сожалению.

— Ха! Ты не сметь так говорить, — надменно произнесла Дорин. — Ты должен возгордиться своим знатным происхождением.

— Гордиться? — переспросил Артур.

— Вас летучая мышь укусила или кто другой? — поспешил сменить тему Сдумс, которому совсем не хотелось становиться причиной семейной ссоры.

— Нет. Адвокат, — ответил Артур. — Я получил письмо. С восковой печатью и прочей ерундой, все как положено. «Ля-ля-ля… четвероюродный дядя… ля-ля-ля… единственный оставшийся в живых родственник… ля-ля-ля… позвольте нам первыми выразить сердечные… ля-ля-ля». Минуту назад я был Артуром Подмигинсом, многообещающим оптовым торговцем фруктами и овощами, и вдруг стал Артуром, графом Упырито, владельцем пятидесяти акров отвесных скал, с которых даже козлы падают, замка, который покинули даже тараканы, и сердечного приглашения бургомистра, который просил заглянуть как-нибудь, чтобы обсудить трехсотлетнюю задолженность по налогам.

— Ненавижу адвокатов, — произнес голос из-под стула, прозвучавший как-то глухо и печально.

Сдумс постарался держать ноги поближе к собственному стулу.

— Это быть очень хороший замок, — грустно промолвила Дорин.

— Груда покрытых плесенью камней, — возразил Артур.

— Такой чудесный вид…

— Ага, сквозь все без исключения стены, — отрезал Артур. — Я должен был сразу догадаться о подвохе, вообще не стоило туда ехать. В общем, я поспешил убраться оттуда как можно быстрее. Ладно, четыре дня в самый разгар сезона было потеряно, но что об этом горевать? В общем, я решил забыть обо всем случившемся… А потом вдруг проснулся в темноте, в каком-то ящике. Нащупал спички, зажег и увидел перед носом записку со словами…

— «Вставай Живыми Заклейменный», — перебил его господин Башмак. — То был один из моих первых вариантов.

— Я не есть виновата в том, что ты сыграть в гроб, — холодно произнесла Дорин. — Один, два, три дня проходить, а ты все не шевелиться и не шевелиться…

— Жрецы, мягко говоря, были в шоке… — сказал Артур.

— Ха! Жрецы! — воскликнул господин Башмак. — Всегда одно и то же. Постоянно твердят о жизни после смерти, а попробуй воскресни — радости на их лицах ты не увидишь!

— Жрецов я тоже не люблю, — сказал голос из-под стула.

Сдумс задумался, слышит ли этот голос ещё кто-нибудь, кроме него.

— Никогда не забуду выражение рожи его преподобия Благолепса, — мрачно произнес Артур. — Тридцать лет ходил в тот храм, пользовался уважением в обществе. А сейчас при одной только мысли о том, чтобы войти в это религиозное учреждение, у меня болит нога.

— Все есть правильно. Вряд ли стоит говорить то, что ты тогда сказать, когда откинуть крышку гроба, — строго указала Дорин. — Он есть священнослужитель. Они не должны знать такие дурные слова.

— А мне тот храм нравился, — с тоской произнес Артур. — Было чем заняться по средам.

— А вы вампиресса, госпожа Под… прошу прощения… графиня Упырито? — вежливо спросил Сдумс.

Графиня улыбнулась:

— Представляйте себе, да.

— По мужу, — хмуро пояснил Артур.

— А это возможно? — поинтересовался Сдумс. — Я всегда думал, что надо укусить.

Из-под стула раздалось гнусное хихиканье.

— Честно говоря, не понимаю, почему я должен вдруг кусать ту, рядом с которой провел тридцать лет супружеской жизни, — сказал граф.

— Каждая женщина есть всегда делить с мужем его увлечения, — важно ответила Дорин. — Это то, что делать брак интересным.

— Кому нужен интересный брак? Лично я никогда не говорил, что мне нужен интересный брак. В этом беда всех современных людей. Они считают, что супружеская жизнь может быть интересной. К тому же увлечения здесь ни при чем, — простонал Артур. — Вампирство не такое уж веселое занятие, вопреки распространенному мнению. На улицу днем не выйдешь, чеснок есть нельзя, а бриться теперь — сущая каторга…

— Почему? Ведь, по-моему… — начал было Сдумс.

— Здесь все дело в зеркалах. Я в них не отражаюсь, — перебил его Артур. — Думал, хоть превращение в летучую мышь будет интересным, но местные совы — такие сволочи. Ну а что касается… ну, ты понимаешь… кровь там и так далее… — Артур внезапно замолчал.

— Артур всегда трудно ладить с людьми, — пояснила Дорин.

— Но самое плохое — постоянно приходится носить фрак, — продолжил Артур, искоса взглянув на Дорин. — Хотя я считаю, что особой необходимости в нем нет.

— То есть поддержание традиций, — твердо заявила Дорин, которая, очевидно, решила дополнить фрак Артура нарядом, который она посчитала уместным для вампирессы, а именно: черное облегающее платье, длинные черные волосы, зачесанные назад, и мертвенно-бледный грим на лице.

Правда, от природы графиня была маленькой, пухлой, с курчавыми волосами и здоровым цветом лица. И природа брала свое.

— Лежал бы себе в гробу и лежал… — с тоской пробормотал Артур.

— О нет! — вмешался в разговор господин Башмак. — Это слишком простой выход. Движению нужны такие люди, как вы, Артур. Мы должны подать людям пример. Помните наш девиз?

— Который из них, Редж? — устало произнес Волкофф. — У нас их так много.

— «Мы мертвы, но дух наш живет!» — напомнил Редж.

— Понимаешь, на самом деле намерения у него самые добрые, — пояснил Волкофф, когда встреча закончилась.

Он и Сдумс шли сквозь серый свет рассвета. Чета Упырито ушла раньше, чтобы успеть домой до восхода солнца, а господин Башмак сказал, что ему ещё нужно произнести речь на митинге, и срочно отбыл в неизвестном направлении.

— Он постоянно ходит на кладбище за Храмом Мелких Богов и начинает там орать, — объяснял Волкофф. — Называет это подъемом самосознания, но, как мне кажется, сам в этом сомневается.

— А кто был под стулом? — спросил Сдумс.

— Шлеппель, — ответил Волкофф. — Нам кажется, он относится к страшилам.

— А страшилы тоже умертвия?

— Он не говорит.

— И вы никогда его не видели? Я всегда считал, что страшилы прячутся под чем-нибудь или за чем-нибудь, чтобы потом выпрыгнуть оттуда на ничего не подозревающего человека.

— Прятаться он умеет. Но вот с выпрыгиванием у него не очень. Нам он не показывался.

Сдумс обдумал услышанное. Страшила, страдающий боязнью открытых пространств… М-да, полный набор.

— Странно все это, — рассеяно заметил он.

— Мы ходим в клуб только для того, чтобы доставить Реджу удовольствие, — пояснил Волкофф. — Дорин говорит, что, если мы перестанем там появляться, у него не выдержит сердце. Но знаешь, что самое плохое?

— Ну?

— Иногда он приносит гитару и заставляет нас петь песни типа «Улицы Анк-Морпорка» и «Мы все преодолеем».[22] Это просто ужасно.

— Что, петь не умеет? — спросил Сдумс.

— Петь? Пение здесь ни при чем. Ты когда-нибудь видел зомби, пытающегося играть на гитаре? Особенно стыдно помогать ему искать отвалившиеся пальцы. — Волкофф вздохнул. — Кстати, сестра Друлль — кладбищенская воровка. Если будет предлагать пирожки с мясом, лучше откажись.

Сдумс с трудом вспомнил стеснительную старушку в бесформенном сером платье.

— О боги, неужели ты хочешь сказать, что она делает их из человеческого мяса?

— Что? Нет. Она просто очень плохо готовит.

— О.

— А брат Банши, возможно, является единственным в мире привидением-плакальщиком с дефектом речи, поэтому, вместо того чтобы сидеть на крышах и кричать о том, когда люди должны умереть, он пишет им записки и подсовывает под двери…

Сдумс вспомнил вытянутое печальное лицо:

— Он и мне дал одну записку.

— Мы стараемся его приободрить. Он очень застенчивый.

Внезапно Волкофф схватил Сдумса и прижал его к стене:

— Тихо!

— Что?

Уши Волкоффа задергались, ноздри раздулись. Дав Сдумсу знак оставаться на месте, вервольф бесшумно скользнул по переулку до его пересечения с другим, ещё более узким и грязным. Здесь он на мгновение остановился, потом протянул волосатую лапу за угол.

Раздался визг. В лапе Волкоффа извивался человек. Заросшие волосами мышцы под разодранной рубашкой Волкоффа напряглись, и он поднял человека на уровень клыков.

— Ты там притаился, чтобы напасть на нас? — осведомился Волкофф.

— Кто? Я?

— Я тебя унюхал, — спокойно сказал Волкофф.

— Да я никогда…

Волкофф вздохнул:

— Вот волки такими подлостями никогда не занимаются.

Человек дернулся, попробовав освободиться. Бесполезно.

— Да что ты говоришь?

— Мы сражаемся мордой к морде, клык к клыку, коготь к когтю, — продолжал Волкофф. — Волки не прячутся за камнями, чтобы схватить за горло зазевавшегося барсука. Это не в их привычках.

— Может, отпустишь меня?

— А может, я вырву тебе глотку?

Человек посмотрел прямо в желтые глаза и прикинул свои шансы победить семифутового верзилу с такими зубищами…

— У меня есть какой-нибудь выбор?

— Мой друг, — Волкофф указал на Сдумса, — зомби.

— Честно говоря, о зомби я мало что знаю. Слышал только, что нужно сожрать какую-то там рыбу и корешок…

— …Но ведь тебе известно, что зомби делают с людьми?

Человек попытался кивнуть, несмотря на то что лапа Волкоффа крепко сжимала его горло.

— Да-гх-х-х… — удалось выдавить ему.

— Сейчас мой друг внимательно на тебя посмотрит, и если ещё хоть раз он тебя увидит…

— То понятия не будет иметь, что ему делать, — едва слышно произнес Сдумс.

— …Тебе крышка. Верно, Сдумс?

— А? О да, конечно. Как прыгну, — мрачно ответствовал Сдумс. — А теперь беги и веди себя хорошо. Договорились?

— Да-гх-х-х, — прохрипел потенциальный грабитель, а сам подумал: «О боги, его глаза! Как буравчики!»

Волкофф отпустил человечка. Тот упал на булыжники, бросил на Сдумса последний испуганный взгляд и кинулся наутек.

— Кстати, — сказал Сдумс, — а что именно зомби делают с людьми? Думаю, на всякий случай мне лучше это знать.

— Разрывают их на куски, точно бумагу, — объяснил Волкофф.

— О? Правда?

Некоторое время они шли в тишине. «Почему я? — думал Сдумс. — В этом городе каждый день умирают сотни людей. Однако у них никаких проблем не возникает. Они просто закрывают глаза и просыпаются кем-то ещё или где-нибудь там на небесах. Ну, или в какой-нибудь преисподней. Или пируют с богами, что не так уж заманчиво. Боги по-своему неплохие ребята, но приличному человеку с этой шайкой лучше не связываться. Дзен-буддисты, к примеру, полагают, что после смерти ты становишься хозяином всех сокровищ мира. Некоторые клатчские религии утверждают, что, умерев, ты попадаешь в чудесный сад, полный юных девушек, — и такое обещает религия!..»

«Интересно, — невольно подумал Сдумс, — может ли мертвец подать заявление о перемене гражданства?»

И как раз в этот момент его лицо встретилось с булыжниками мостовой.

Обычно это выражение служит поэтическим описанием того, как человек взял и приложился мордой о мостовую. Но в данном случае булыжники сами встретились с лицом Сдумса, потому что они взмывали вверх, бесшумно описывали дугу над переулком и камнем падали вниз.

Сдумс и Волкофф растерянно уставились на взбесившуюся улицу.

— Нечасто такое увидишь, — сказал наконец вервольф. — Что-что, а летающих камней мне видеть не приходилось.

— Ага. Взлетают в воздух, как птицы, и камнем падают вниз, — добавил Сдумс и осторожно потрогал один булыжник носком башмака.

Камень сделал вид, что он и сила тяжести — лучшие друзья и ничего необычного не случалось.

— Ты ведь волшебник…

— Был волшебником, — поправил его Сдумс.

— Был волшебником. Что такое здесь творится?

— По всем признакам, это самое настоящее необъяснимое явление, — авторитетно заявил Сдумс. — И это не единственный случай. А причины? Понятия не имею.

Он ещё раз пнул булыжник. Камень сохранял невозмутимый вид.

— Ну, мне пора, — сказал Волкофф.

— Кстати, каково быть вервольфом?

Волкофф пожал плечами:

— Одиноко.

— Гм?

— Никак не подстроиться. Когда я — волк, то все время вспоминаю, как хорошо быть человеком, и наоборот. Иногда, становясь волком, я убегаю в горы… когда месяц висит на небе, когда образовался наст на снегу, когда горы кажутся тебе бесконечными… Другие волки, ну, они, конечно, тоже чувствуют это, но я в отличие от них ещё и понимаю. Чувствовать и понимать одновременно… Никто, кроме меня, не знает, что это такое. На всем белом свете никто даже понятия не имеет. И это так мучительно — осознавать, что ты один…

Сдумс почувствовал, что балансирует на краю ямы, полной сожаления. Он никогда не знал, что следует говорить в такие минуты.

Волкофф вдруг повеселел:

— Кстати… а каково быть зомби?

— Нормально. Не так уж плохо. Волкофф кивнул.

— Ещё увидимся, — сказал он и зашагал прочь.

Улицы начинали заполняться людьми по мере того как происходила неофициальная передача города ночным населением Анк-Морпорка дневному. Сдумса старались обходить стороной. Никому не хотелось столкнуться лицом к лицу с зомби.

Он добрел до ворот Университета, которые уже были открыты, и проковылял в свою спальню. Кстати, потребуются деньги. На переезд и всякое такое. Но за долгие годы жизни Сдумс скопил приличное состояние. Но вот оставил ли он завещание? Последние лет десять или около того он был несколько не в себе. Какое-то завещание наверняка есть. Но достаточно ли он выжил из ума, чтобы завещать все свое состояние самому себе? Оставалось надеяться, что так оно и было. Оспорить завещание крайне трудно, и об успешных исходах таких дел он ни разу не слышал…

Сдумс поднял половицу у изножья кровати и достал мешок с монетами. Вроде бы он откладывал их на старость… Здесь же хранился его дневник. Этот дневник был рассчитан на пять лет, но многие годы Сдумс не делал ничего, что стоило бы запечатлеть на бумаге, — или к вечеру он уже не помнил, что именно делал днем. Поэтому записи в дневнике были крайне нерегулярными и в основном касались фаз луны и всевозможных праздников. К некоторым страницам прилипли старые леденцы.

Но кроме дневника и денег под половицей было ещё что-то. Он пошарил в пыльной нише и нащупал пару гладких шаров. Достал — и озадаченно уставился на свою находку. Встряхнул шары, породив миниатюрные снежные бури. Изучил надпись и сделал вывод, что это, скорее всего, не буквы, а рисунок букв, причём довольно приблизительный. Сдумс ещё пошарил в нише и выудил оттуда третий предмет — чуть погнутое металлическое колесико. Одно маленькое металлическое колесико. Рядом с которым лежал ещё один шар, только расколотый.

Сдумс в недоумении рассматривал свои находки. Конечно, последние тридцать лет о здравом уме и твердой памяти даже речи быть не могло, иногда он надевал исподнее поверх одежды и пускал слюни… но чтобы коллекционировать сувениры? И маленькие колесики?

За спиной кто-то тактично кашлянул.

Сдумс смел загадочные предметы обратно в тайник и обернулся. Комната была пуста, но за открытой дверью кто-то явно прятался.

— Да? — окликнул он.

— Господин Сдумс, это всего лишь я… — ответил громкий, низкий и вместе с тем крайне застенчивый голос.

Сдумс наморщил лоб, пытаясь вспомнить, где же он слышал это голос.

— Шлеппель? — неуверенно предположил он.

— Точно.

— Страшила?

— Точно.

— За моей дверью?

— Точно.

— Но почему?

— Это хорошая дверь, очень надежная. Сдумс подошел и осторожно закрыл дверь. За ней не оказалось ничего, кроме старой штукатурки. Правда, ему померещилось, что он почувствовал легкое движение воздуха.

— Я уже под кроватью, господин Сдумс, — раздался из-под кровати голос Шлеппеля. — Вы не против?

— Да нет, что ты… Но, по-моему, вы, страшилы, обычно прячетесь во всяких шкафах. Во всяком случае, так обстояли дела, когда я был ещё маленьким.

— Если б вы знали, господин Сдумс, как трудно найти хороший, надежный шкаф.

Сдумс вздохнул:

— Ну ладно. Можешь сидеть под кроватью. Нижняя её часть — в твоем полном распоряжении. Чувствуй себя как дома и так далее.

— Если вы не возражаете, господин Сдумс, я бы предпочел прятаться за дверью.

— Как тебе угодно.

— Не могли бы вы закрыть глаза? Сдумс послушно закрыл глаза.

И снова почувствовал движение воздуха.

— Можете смотреть, господин Сдумс. Сдумс открыл глаза.

— Вот это да, — раздался голос Шлеппеля. — У вас тут даже крюк для пальто есть.

Бронзовые набалдашники на спинках кровати вдруг начали откручиваться. По полу пробежала дрожь.

— Шлеппель, ты случаем не знаешь, что происходит?

— Это все от жизненных сил, господин Сдумс.

— Значит, тебе кое-что известно?

— О, да. Ух-ты, здесь есть замок, дверная ручка и бронзовая накладка, здорово как…

— Каких-таких жизненных сил? — перебил его Сдумс.

— …И петли, такие хорошие, с подъемом, у меня ещё никогда не было двери с…

— Шлеппель!

— Ну, жизненные силы, господин Сдумс, понимаете?.. Это такие силы, которые есть во всех живых существах. Я думал, волшебникам известно об этом.

Ветром Сдумс открыл было рот, чтобы изречь что-то вроде: «Ну разумеется, нам об этом известно», а потом попытаться хитростью выведать, что имел в виду страшила. Но вдруг вспомнил, что теперь уже можно не притворяться. Конечно, будь он живым… но когда ты мертв, особо не поважничаешь. В гробу ты выглядишь очень важно, но это все трупное окоченение.

— Никогда не слышал ни о чем подобном, — признался он. — И при чем здесь жизненные силы?

— Вот этого я не знаю. Вообще-то, сейчас не сезон. Понятия не имею, откуда они взялись.

Пол снова задрожал. Половицы, которые прикрывали скромные сбережения Сдумса, заскрипели и дали ростки.

— Что значит «не сезон»? — спросил Сдумс.

— Обычно жизненные силы проявляются весной, — ответил голос из-за двери. — Они-то и выталкивают из земли нарциссы и все такое прочее.

— Ничего себе… — зачарованно произнес Сдумс.

— А я думал, что волшебники знают все и обо всем.

Сдумс посмотрел на свою шляпу. Похороны и рытье туннелей не прошли для неё даром — впрочем, после почти ста лет беспрерывной носки её вряд ли можно было принять за эталон шляпы от кутюр.

— Учиться никогда не поздно, — наконец сказал он.

Наступил очередной рассвет. Петушок Сирил заерзал на насесте. В полумраке светились написанные мелом слова. Петушок сосредоточился. Сделал глубокий вдох.

— Ху-ка-ле-ху!

Теперь, когда проблема памяти благополучно разрешилась, оставалось только разобраться с дислексией.

Высоко в горах дул сильный ветер, нестерпимо палило низко висящее солнце. Билл Двер шагал взад-вперед вдоль рядов сраженной травы, словно челнок по зеленой ткани.

Он не помнил, чувствовал ли когда-нибудь ветер и солнечное тепло. Наверняка он их чувствовал. Чувствовал, но не переживал. В грудь тебе бьет ветер, сверху жарит солнце… Так переживается ход Времени. Время подхватывает и уносит тебя вслед за собой.

В дверь амбара робко постучали.

— ДА?

— Эй, Билл Двер, спустись-ка сюда.

В темноте он нащупал ступеньки, осторожно спустился и открыл дверь.

Госпожа Флитворт загораживала ладонью огонек свечи.

— Гм, — выразилась она.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Если хочешь, можешь зайти в дом. На вечерок. На ночь, конечно, тебе придется вернуться в амбар. Просто… У меня там в камине горит огонь, так все уютно, а ты здесь мерзнешь в одиночестве…

Билл Двер никогда не отличался способностью читать по лицам. Раньше ему это было не нужно. Поэтому сейчас он таращился на робкую, встревоженно-умоляющую улыбку госпожи Флитворт, как павиан пялится на Розеттский камень, пытаясь разобрать смысл написанного там.

— БЛАГОДАРЮ, — наконец изрек он. Госпожа Флитворт зашаркала прочь.

Когда Билл вошел в дом, на кухне её не было, и он двинулся по узкому коридору, ориентируясь на шорохи и скрипы. Госпожа Флитворт стояла на карачках и судорожно пыталась развести в камине огонь. Билл тихонько постучал по открытой двери, и она смущенно подняла глаза.

— Не хотела тратить спичку для себя одной, — неуверенно пояснила она. — Присаживайся. Я заварю чай.

Сложившись пополам, Билл втиснулся в одно из узких кресел рядом с камином и оглядел комнату.

Комната была не совсем обычной. Каковы бы ни были её функции, проживание в их число явно не входило. Центром всей активности на ферме являлась пристроенная к дому кухня, тогда как эта комната больше всего напоминала мавзолей.

Вопреки общепринятому мнению, Билл Двер не был знаком с похоронным убранством помещений. Смерть обычно не наступает во всяких там гробницах — за исключением редких несчастных случаев. На свежем воздухе, на дне реки, наполовину в пасти акулы, в огромном количестве спален — сколько угодно, а в гробницах — нет.

Он занимался отделением зерен души от плевел бренного тела. И этот процесс завершался задолго до каких-либо обрядов, представляющих собой, если смотреть в суть, почтительную форму удаления ненужных отходов.

Но эта комната выглядела точно гробница царей. Царей, которые попытались забрать с собой абсолютно все.

Билл Двер сидел, положив ладони на колени, и внимательно осматривал комнату.

Во-первых, всякие безделушки. Совершенно немыслимое количество заварочных чайников. Фарфоровые собачки с выпученными глазами. Подставки для тортов странного вида. Разнообразные статуи и цветастые тарелки с надписями типа «Падарок из Щеботана, Долгой Жызни и Счастья». Все плоские поверхности были чем-то заняты, причём в расположении тарелочек и фигурок соблюдались принципы полной демократии. Так, весьма ценный старинный серебряный подсвечник соседствовал с расписной фарфоровой собакой с костью в пасти и выражением абсолютного идиотизма на морде.

Стены были завешаны картинами. Преобладающим цветом был грязный, и почти на всех полотнах изображался унылый скот, стоящий на затянутом туманом болоте.

Все эти украшения буквально погребли под собой мебель — что, впрочем, не было такой уж большой потерей. За исключением двух стульев, стонавших под бременем огромных кип разнообразных салфеточек, меблировку комнаты вряд ли можно было использовать в каких-либо практических целях. Повсюду призрачно маячили хлипкие столики. Пол устилали лоскутные половики. Кому-то явно нравилось делать лоскутные половики. И запах… Он довлел, безраздельно властвовал, царственно витал…

То был запах долгих, унылых дней.

На буфете, сплошь закутанном в кружевные салфеточки, стояли три сундука: в центре — большой, по сторонам его — сундучки поменьше. «Вероятно, те самые пресловутые сокровища», — подумал Билл.

И тут он услышал тиканье.

На стене висели часы. Кому-то когда-то пришла в голову идея сделать часы в виде совы. Маятник качался, и глаза совы смотрели то туда, то сюда. Это, видимо, показалось очень смешным создателю часов, явно страдавшему от недостатка развлечений. Спустя некоторое время ваши глаза начинали бегать в унисон с совиными.

Госпожа Флитворт на некоторое время вышла и вернулась в комнату с полным подносом в руках. Тут же началось алхимическое действо — быстрыми движениями госпожа Флитворт заваривала чай, намазывала маслом ячменные булочки, раскладывала печенье, не забыла даже аккуратно повесить щипцы на сахарницу…

Наконец все было сделано, и госпожа Флитворт опустилась в кресло рядом с Биллом.

— Ну… правда красиво? — тихонько произнесла она. Голос её звучал чуть хрипло, словно последние двадцать минут она провела в состоянии сна.

— ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

— Нечасто случаются события, ради которых стоит открыть гостиную.

— НЕЧАСТО.

— Особенно с тех пор, как я потеряла отца… На мгновение Билл Двер подумал, что она потеряла покойного господина Флитворта в гостиной. Возможно, он заблудился среди безделушек, не туда повернул. Но потом Билл вспомнил, как забавно люди иногда выражают свои мысли.

— А.

— Он так любил сидеть именно на этом кресле и читать альманах.

Билл Двер напряг память.

— ЭТО ТАКОЙ ВЫСОКИЙ? С УСАМИ? НА ЛЕВОЙ РУКЕ НЕ ХВАТАЕТ КОНЧИКА МИЗИНЦА?

Госпожа Флитворт не отрываясь смотрела на него поверх чашки.

— Ты его знал?

— КАЖЕТСЯ, ВСТРЕЧАЛСЯ ОДИН РАЗ.

— Он никогда про тебя не рассказывал, — удивилась госпожа Флитворт. — По крайней мере, не упоминал твоего имени. Я бы запомнила.

— ВРЯД ЛИ ОН СТАЛ БЫ ГОВОРИТЬ ОБО МНЕ, — медленно произнес Билл Двер.

— Не волнуйся, — успокоила госпожа Флитворт. — Я все знаю. Папа тоже подрабатывал контрабандой. Ферма маленькая. Нормальной жизнью это трудно было назвать. Но, как он всегда говорил, человек должен заниматься тем, что он умеет. Полагаю, ты занимался чем-то подобным. Я некоторое время наблюдала за тобой. Вот и пришла к такому выводу.

Билл Двер глубоко задумался.

— Я БЫЛ ПО ЧАСТИ ПЕРЕПРАВКИ, — сказал он наконец.

— Так я и думала. А у тебя есть семья, Билл?

— ДОЧЬ.

— Очень мило.

— НО, БОЮСЬ, Я ПОТЕРЯЛ С НЕЙ СВЯЗЬ.

— Какая жалость! — воскликнула госпожа Флитворт, как ему показалось, вполне искренне. — Раньше мы здесь жили совсем неплохо. Когда был жив мой молодой человек, конечно.

— У ВАС БЫЛ СЫН? — спросил Билл, не понявший последней фразы.

Её взгляд стал строгим.

— Поосторожнее, Билл. Ты видишь у меня на пальце обручальное кольцо? Мы здесь очень серьезно относимся к подобным вещам.

— ПРОШУ МЕНЯ ИЗВИНИТЬ.

— Его звали Руфусом, и он был контрабандистом, как и папа. Хотя, следует признать, менее удачливым. Он часто приносил мне заморские подарки, украшения и все такое. А ещё мы ходили танцевать. У него были хорошие икры, насколько я помню. Мне нравятся красивые ноги у мужчин.

Некоторое время она смотрела на огонь.

— А однажды… однажды он не вернулся. Прямо накануне нашей свадьбы. Папа не уставал повторять, что не стоит бродить по горам, когда вот-вот холода должны нагрянуть, но я знаю, он должен был пойти, потому что хотел сделать мне хороший подарок. А ещё он хотел заработать много-много денег и произвести впечатление на папу, потому что папа был против…

Она схватила кочергу и нанесла полену более жестокий удар, чем оно того заслуживало.

— Люди болтали, что он убежал в Фарфири или Анк-Морпорк. Или ещё куда-то, но я-то знаю, он не мог так поступить со мной.

Её взгляд буквально пригвоздил Билла к стулу.

— А ты как думаешь, Билл Двер? — резко спросила она.

Он почувствовал некоторую гордость от того, что смог определить вопрос в вопросе.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, В ГОРАХ ЗИМОЙ ОЧЕНЬ ОПАСНО.

Ему послышался облегченный вздох.

— Вот и я так всегда говорила. И знаешь, что ещё, Билл Двер? Знаешь, что я подумала?

— НЕТ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

— Как я уже говорила, это случилось накануне нашей свадьбы. Потом вернулась одна из его вьючных лошадей, а потом люди нашли лавину… и знаешь, что я подумала? Какая глупость, подумала я тогда. Это настолько тупо, что отчасти даже смешно. Да, да, именно так я и подумала. Ужасно, правда? Позднее я изменила свое мнение, но сначала жутко разозлилась на весь этот мир. Все случилось словно в какой-то книжке. А жизнь — это не книжка, здесь все по-другому…

— ЛИЧНО Я НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛ КНИЖКИ С ПЛОХИМ КОНЦОМ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Но она его не слушала.

— А ещё я подумала, что, наверное, согласно сценарию, я должна теперь потерять разум и до конца жизни проходить в подвенечном платье. Вот чего от меня ждали. Ха! Как бы не так! Я засунула подвенечное платье в мешок для тряпок, после чего мы созвали всех на свадебное угощение. Глупо было бы выбрасывать столько всяких вкусностей…

Она снова набросилась на горящие поленья. Когда она подняла глаза, её взгляд горел с мощностью в несколько мегаватт.

— Всегда отдавай себе отчет, что реально, а что — нет. Это самое главное. Во всяком случае, я так считаю.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

— Да?

— ВЫ НЕ БУДЕТЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ Я ОСТАНОВЛЮ ЧАСЫ?

Она посмотрела на сову с бегающими глазками.

— Зачем?

— БОЮСЬ, ОНИ ДЕЙСТВУЮТ МНЕ НА НЕРВЫ.

— Они слишком громко тикают?

Билл Двер хотел сказать, что их тик-таки отзываются в нем, словно по бронзовой колонне колотят стальной дубиной, но передумал.

— ПРОСТО ОНИ МЕНЯ РАЗДРАЖАЮТ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, — сказал он.

— Ну, останавливай, коли желаешь. Я завожу их только ради компании.

Билл Двер с благодарностью поднялся, осторожно пробрался сквозь завалы безделушек и схватил рукой маятник в виде сосновой шишки. Деревянная сова уставилась на него, и тиканье прекратилось. Хотя он, конечно, понимал, что ход Времени тем не менее не остановился. И как люди это выносят? Они пускают Время в свои дома словно какого-то старого приятеля.

Он устало опустился на стул.

Госпожа Флитворт принялась с бешеной скоростью работать вязальными спицами. В камине трещало пламя.

Билл Двер откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

— Твоей лошади здесь хорошо?

— ПРОСТИТЕ?

— Твоя лошадь. Кажется, ей нравится пастись на лугу, — подсказала госпожа Флитворт.

— О ДА.

— Бегает так, словно впервые увидела траву.

— ЕЙ НРАВИТСЯ ТРАВА.

— Судя по твоему виду, ты любишь животных.

Следующие два часа он сидел молча, вцепившись руками в подлокотники, пока госпожа Флитворт не объявила, что отправляется спать. Тогда он вернулся в свой амбар и заснул.

Билл Двер не почувствовал, как оно пришло. Когда он открыл глаза, серая фигура уже парила во тьме амбара. Каким-то образом ей удалось завладеть золотым жизнеизмерителем.

— Билл Двер, — сказало оно, — произошла ошибка.

Стекло разбилось. Мелкие золотистые секунды на мгновение повисли в воздухе, после чего тихонько осели на землю.

— Возвращайся, — сказала фигура. — Тебя ждёт работа. Произошла ошибка.

Фигура исчезла.

Билл Двер кивнул. Ошибка. Ну конечно. Любой дурак понял бы, что здесь вкралась какая-то ошибка. Лично он с самого начала знал, что это — ошибка. Он отбросил комбинезон в угол и взял плащ, сотканный из абсолютной тьмы.

Что ж, неплохое приключение. Впрочем, не из тех, которые хотелось бы пережить снова. Он чувствовал себя так, словно с его плеч сняли огромный груз.

Неужели вот что это такое — быть живым? Неужели быть живым — это постоянно чувствовать, что тебя влечет в беспросветную тьму? Как люди могут жить с этим? Но ведь живут — и даже находят какую-то радость в своем существовании, хотя здесь приемлемо только отчаяние. Поразительно. Чувствовать себя ничтожным живым существом, зажатым между двумя высоченными утесами темноты… Это ведь невыносимо. Как? Как они выносят эту жизнь?

Очевидно, это врожденное.

Смерть оседлал лошадь, выехал из амбара и направился к холмам. Внизу, словно море, колыхалось поле пшеницы. Госпоже Флитворт придется подыскать себе другого помощника на уборку урожая. Странно. Он испытывал какое-то чувство. Сожаление? Неужели сожаление? Но это чувствовал Билл Двер, а Билл Двер уже… умер. Он и не жил никогда. Он стал самим собой, вернулся туда, где нет места чувствам и эмоциям.

Сожаление здесь неуместно.

А потом он оказался в своем кабинете, и это было странно, потому что он не помнил, как сюда попал. Только что был на коне и вдруг оказался в кабинете, среди счетных книг, жизнеизмерителей и странных приборов. Кабинет показался ему просторнее, чем прежде. Он едва мог различить стены. Это все Билл Двер. Ну конечно, уж ему-то кабинет должен казаться просто огромным. Вероятно, какая-то частица Билла ещё оставалась. Нужно срочно чем-нибудь заняться. Уйти с головой в работу.

На столе уже стояли несколько жизнеизмерителей. Он не помнил, как они здесь оказались, но это не имело значения, главное — работа…

Он взял ближний жизнеизмеритель и прочитал имя.

— Ху-ка-ле-ху!

Госпожа Флитворт села в своей кровати. На грани сна она услышала другой звук, который, вероятно, и разбудил петушка. Ей удалось зажечь свечу спичкой, потом она нащупала под кроватью рукоятку абордажной сабли — этой саблей покойный господин Флитворт частенько пользовался во время деловых поездок через горы. Она быстро спустилась по скрипучим ступеням и вышла в предрассветный холод. У двери амбара госпожа Флитворт чуть замешкалась, потом приоткрыла её ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

— Эй, Билл Двер?

Зашуршало сено, потом воцарилась напряженная тишина.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

— Ты меня звал? Мне совершенно ясно послышалось, как кто-то выкрикнул моё имя.

Сено снова зашуршало, и над краем сеновала появилась голова Билла Двера.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

— Да. А ты кого ждал? С тобой все в порядке?

— Э… ДА. Я ТАК ПОЛАГАЮ.

— Ты уверен? Ты разбудил Сирила.

— ДА. ДА. ЭТО ПРОСТО… Я ДУМАЛ, ЧТО…

Она задула свечу. Было уже достаточно светло.

— Ну, если ты уверен… Я уже проснулась, так что пойду сварю кашу.

Билл Двер полежал на сене, пока не удостоверился в том, что ноги вполне способны его нести, затем спустился с сеновала и заковылял к дому.

Вскоре перед ним оказалась тарелка с политой сливками кашей. Все это время он молчал. Но сдерживаться и дальше было выше его сил. Он понятия не имел, как правильно сформулировать вопрос, но он просто обязан был узнать ответ.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

— Да?

— А ЧТО ЭТО ТАКОЕ… НУ, НОЧЬЮ… НУ, БЫВАЕТ, ПО НОЧАМ МЫ ЧТО-ТО ВИДИМ, НО ЭТО НЕ ВЗАПРАВДУ, А ТАК, ПОНАРОШКУ…

Она замерла с кастрюлей в одной руке и половником — в другой.

— Ты имеешь в виду сны?

— АХ ЭТО И ЕСТЬ СНЫ?

— Неужели тебе никогда ничего не снилось? Я думала, сны всем снятся.

— И В НИХ ГОВОРИТСЯ О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ В БУДУЩЕМ?

— Это называется предчувствием, но я никогда в такие штуки не верила. Уж не хочешь ли ты сказать, что никогда не видел снов?

— ЧТО ВЫ. КОНЕЧНО ВИДЕЛ.

— Билл, что тебя тревожит?

— Я ВДРУГ УЗНАЛ, ЧТО МЫ УМРЕМ.

Она задумчиво посмотрела на него.

— Что ж, как и все, — наконец промолвила она. — Так вот что тебе приснилось… Ничего страшного, с каждым бывает. На твоем месте я не стала бы беспокоиться. Главное — заниматься своим делом и не вешать нос. Вот что я всегда говорю в таких случаях.

— НО НАМ НАСТАНЕТ КОНЕЦ!

— Не знаю, не знаю. Полагаю, все зависит от того, какую жизнь ты прожил.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Ты веришь в богов?

— ВЫ ХОТИТЕ СКАЗАТЬ, ЧТО ПОСЛЕ СМЕРТИ С ВАМИ ПРОИЗОЙДЕТ ТО, ВО ЧТО ВЫ ВЕРИТЕ?

— Было бы совсем неплохо, — улыбнулась она.

— НО ВЫ ПОНИМАЕТЕ, Я-ТО ПРЕКРАСНО ЗНАЮ, ВО ЧТО Я ВЕРЮ НА САМОМ ДЕЛЕ. И ВЕРЮ Я… В НИЧТО.

— Какой-то ты мрачный сегодня. Доешь-ка лучше кашу. Тебе не повредит. Говорят, очень полезно для костей.

Билл Двер посмотрел в тарелку.

— А ДОБАВКИ МОЖНО?

Все утро Билл Двер колол дрова. Это было приятно монотонным занятием.

Нужно устать. Да, это очень важно. Он спал уже не в первый раз, просто раньше он настолько уставал, что никогда не видел снов. Топор мерно поднимался и падал на поленья, словно отсчитывал секунды.

— О нет! О часах лучше не думать!

Когда он вошел на кухню, на плите у госпожи Флитворт стояли несколько кастрюль.

— ПАХНЕТ ВКУСНО, — сказал Билл и потянулся к одной из подпрыгивающих крышек.

Госпожа Флитворт резко обернулась.

— Не трогай! Это для крыс.

— РАЗВЕ КРЫСЫ НЕ МОГУТ САМИ ПРОКОРМИТЬ СЕБЯ?

— Конечно могут. Поэтому перед уборкой урожая я решила их немного подкормить. Хорошая порция к каждой норе, и крыс как не бывало.

Билл Двер не сразу сообразил, в чем тут дело, но потом словно два огромных камня столкнулись в его голове.

— ТАК ЭТО ЯД?

— Экстракт цианота, добавленный в овсяную кашу. Ни разу не подводил.

— И ОНИ УМИРАЮТ?

— Мгновенно. Падают на спину лапками вверх. Мы же перекусим хлебом с сыром, — добавила она. — А вечером я приготовлю курицу. Кстати о курицах… Идём-ка.

Она взяла с полки топор и вышла во двор. Петушок Сирил с подозрением посмотрел на неё с кучи навоза. Его гарем жирных и престарелых кур, копавшихся в пыли, мгновенно устремился к госпоже Флитворт, смешно перебирая ногами. Она быстро наклонилась и схватила одну из птиц.

Курица, глупо моргая, поглядела на Билла Двера.

— Ты курицу ощипывать умеешь? — спросила госпожа Флитворт.

Билл переводил взгляд с одной птицы на другую.

— НО МЫ ЖЕ ИХ КОРМИМ, — сказал он несколько беспомощно.

— Правильно, а потом они кормят нас. Эта не несёт яйца уже несколько месяцев. Таков куриный мир. Господин Флитворт сворачивал им шеи, но я так и не смогла этому научиться. А от топора крови больше, к тому же они ещё какое-то время бегают, но умирают сразу и сами об этом знают.

Билл Двер поразмыслил о вариантах. Один блестящий глаз курицы смотрел прямо на него. Куры намного глупее людей и не обладают сложными умственными фильтрами, которые мешают видеть то, что есть на самом деле. Эта курица прекрасно понимала, кто сейчас стоит перед нею.

Он вгляделся в маленькую, простую куриную жизнь и увидел, как утекают её последние секунды.

Он никогда никого не убивал. Он забирал жизнь, но только после того, как она заканчивалась. Это все равно что воровать и брать то, что ты нашел на улице, примерно такая же разница.

— ТОПОР НЕ ПОТРЕБУЕТСЯ, — устало промолвил он. — ДАЙТЕ МНЕ КУРИЦУ.

Он на мгновение отвернулся, потом передал обмякшее тельце госпоже Флитворт.

— Молодец, — похвалила его госпожа Флитворт и направилась на кухню.

Билл Двер почувствовал осуждающий взгляд Сирила.

Он разжал ладонь. Над ней парил крошечный солнечный зайчик.

Билл нежно подул на него, и свет исчез. После полдника они разложили крысиный яд. Он чувствовал себя убийцей.

Крыс умерло много. Под амбаром, в одной из темных нор, прорытых некогда давно ушедшими предками грызунов, появилось нечто. Казалось, оно долго не могло сообразить, какую форму следует принять. Сначала стало куском сыра весьма подозрительного вида. Это, как оказалось, не сработало. Потом превратилось в подобие маленького голодного терьера. Эта версия была тоже отвергнута. На мгновение появился капкан со стальными челюстями — совершенно неприемлемый вариант. Нечто пораскинуло умом в поисках свежих идей — и решение неожиданно обнаружилось совсем рядом. Это была скорее не форма, а воспоминание о ней. Нечто решило попробовать её, и, несмотря на внешнюю непригодность к предстоящей работе, форма в некотором глубинном смысле оказалась единственно возможной. Нечто принялось за работу.

Вечером мужчины занимались на лужайке стрельбой из лука. Билл Двер предусмотрительно завоевал репутацию самого худшего лучника за всю историю данного вида спорта; никому и в голову не пришло, что, если рассуждать логически, для того, чтобы простреливать шляпы стоящих за твоей спиной зрителей, требуется значительно более высокое мастерство, чем для того, чтобы тупо попасть в достаточно большие мишени с расстояния всего пятьдесят ярдов.

Просто удивительно, сколько друзей можно завоевать своей неумелостью, если развить её так, чтобы она казалась смешной. Ему даже было позволено сесть вместе со старейшинами на одну скамейку.

Из трубы находившейся по соседству кузницы вылетали и спиралями взметались в сумеречный воздух яркие искры. Из-за закрытых дверей доносились свирепые удары молота. «Интересно, почему двери этой кузницы всегда закрыты?» — подумал Билл Двер. Большинство кузнецов работали при открытых дверях, поэтому их кузницы становились неофициальным местом встреч. Но этого представителя данной профессии интересовала только работа.

— Привет, шкилет. Он резко повернулся.

Ребенок смотрел на него самым проницательным взглядом из всех, которыми на него когда-либо смотрели.

— Ты ведь шкилет, правда? — спросила девочка. — Это я по твоим костям определила.

— ОШИБАЕШЬСЯ, МАЛЫШКА.

— Точно, точно. Люди, умерев, превращаются в шкилеты. И они не должны бродить повсюду.

— ХА. ХА. ХА. КАКОЙ МИЛЫЙ РЕБЕНОК.

— А почему тогда ты бродишь?

Билл Двер посмотрел на стариков. Они, казалось, с головой ушли в представление.

— ЗНАЕШЬ, ЧТО, — прошептал он в отчаянии. — ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ УЙДЕШЬ, Я ДАМ ТЕБЕ ПОЛПЕННИ.

— А у меня есть маска шкилета. Я её надеваю, когда наступает Ночь Всех Пустых, — весело сообщила девочка. — Она сделана из бумаги. И нам дают конфеты.

Тут Билл Двер совершил ошибку, которую в подобных ситуациях совершали миллионы людей. Он обратился к здравому смыслу.

— ПОСЛУШАЙ, — сказал он. — ЕСЛИ БЫ Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛ СКЕЛЕТОМ, ЭТИ УВАЖАЕМЫЕ ГОСПОДА ОБЯЗАТЕЛЬНО БЫ ЭТО ЗАМЕТИЛИ.

Она внимательно оглядела сидящих на другом конце скамейки стариков.

— Они и сами почти шкилеты. Замечать ещё одного им не хочется.

— ДОЛЖЕН ПРИЗНАТЬ, ЧТО В ЧЕМ-ТО ТЫ ПРАВА, — сдался он.

— А почему ты не разваливаешься на кусочки?

— САМ НЕ ЗНАЮ. НЕ РАЗВАЛИВАЮСЬ, И ВСЕ.

— Я видела много шкилетов. Птиц и других животных. Они всегда разваливаются.

— ВОЗМОЖНО, ПОТОМУ, ЧТО ПРИ ЖИЗНИ ОНИ БЫЛИ НЕ ТАКИМИ. А Я ТАКОЙ, КАКОЙ ЕСТЬ.

— А в аптеке в Шамбли, там ещё всякие таблетки продаются, на крючке висит шкилет, и все его кости связаны проволочками, — сообщила девочка таким тоном, словно делилась информацией, полученной в результате кропотливых исследований.

— У МЕНЯ, КАК ВИДИШЬ, ПРОВОЛОЧЕК НЕТ.

— А есть разница между мертвыми шкилетами и живыми?

— ДА.

— Значив, там висит мертвый шкилет?

— ДА.

— Который был у кого-то внутри?

— ДА.

— Ого.

Девочка какое-то время смотрела на далекий горизонт, а потом вдруг сказала:

— А у меня новые чулки.

— ДА?

— Можешь посмотреть, если хочешь.

Она показала ему сомнительной чистоты ногу.

— НУ И НУ. НИЧЕГО СЕБЕ. НОВЫЕ ЧУЛКИ.

— Мама связала их из овцы.

— ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО.

Горизонт подвергся очередному осмотру.

— А ты знаешь… ты знаешь… сегодня пятница.

— ДА.

— И я нашла ложку.

Билл Двер вдруг понял, что невольно боится каждой новой фразы. Каждой теме девочка уделяла не более трех секунд. Раньше он с такими людьми не встречался.

— Ты работаешь у госпожи Флитворт?

— ДА.

— Мой папа говорит, что там ты будешь как сыр в масле кататься.

Билл Двер растерялся. Он не знал, что сказать в ответ, поскольку не понял смысла. Люди часто произносили подобную бессмыслицу, которая на самом деле несла в себе скрытый смысл — на смысл этот намекал либо тон голоса, либо выражение глаз. Но не в случае с девочкой.

— Папа говорит, у неё есть сундуки, и там хранятся сокровища.

— ПРАВДА?

— А у меня есть два пенса.

— СИЛЫ НЕБЕСНЫЕ.

— Сэл!

Они оба посмотрели на появившуюся на крыльце госпожу Лифтон.

— Пора спать, и перестань приставать к господину Дверу.

— Я ВАС УВЕРЯЮ, ОНА СОВЕРШЕННО НЕ…

— Все, говори спокойной ночи и пошли спать.

— А как шкилеты ложатся спать? Они ведь не могут закрыть глаза, потому что…

Девочку утащили. До него донеслись отрывки приглушенного спора:

— Нельзя называть так господина Двера, просто он… он… просто он очень худой, вот и все.

— Мам, все нормально. Он не мертвый, он живой шкилет.

В голосе госпожи Лифтон проскальзывали знакомые нотки тревоги — так звучат голоса тех людей, которые боятся поверить собственным глазам.

— Наверное, он долго болел.

— А мне кажется, он таким всегда был. Домой Билл Двер возвращался в задумчивости. В кухне горел свет, но он прошел прямо в амбар, поднялся по лестнице на сеновал и лег.

Он мог избежать снов, но не воспоминаний.

Он лежал и смотрел в темноту.

Через какое-то время, услышав топот маленьких ножек, он повернулся на звук.

Бледные, похожие на крыс призраки стремительно пронеслись вдоль стропильной балки и канули в никуда. Только топоток и остался.

А за призраками шла какая-то… фигура.

Ростом дюймов шесть, в черном плаще. В костлявой лапе она сжимала маленькую косу. Из темноты капюшона торчали нос цвета слоновой кости и щетинистые серые усы.

Билл Двер протянул руку и схватил фигуру. Та ничуть не сопротивлялась, наоборот, выпрямилась на его ладони и взглянула так, как смотрит профессионал на профессионала.

— СТАЛО БЫТЬ, ТЫ… — сказал Билл Двер. Смерть Крыс кивнул.

— ПИСК, — утвердительно ответил он.

— Я ПОМНЮ, — произнес Билл Двер. — КОГДА-ТО ТЫ БЫЛ ЧАСТЬЮ МЕНЯ.

Смерть Крыс снова пискнул. Билл Двер пошарил в карманах комбинезона. С полдника там должен был остаться бутерброд…

— ПОЛАГАЮ, ТЫ СПОСОБЕН УМЕРТВИТЬ КУСОЧЕК СЫРА?

Смерть Крыс благосклонно принял подарок.

Билл Двер вспомнил, как когда-то нанес визит старику, который провел почти всю жизнь в камере за какое-то преступление. Узник, чтобы не было так скучно, приручил птиц. Они гадили на его постель, ели его пищу, а он все молча терпел и загадочно улыбался, когда они влетали и вылетали через зарешеченное окно. Тогда Смерть немало подивился его поведению.

— НЕ БУДУ ТЕБЯ ЗАДЕРЖИВАТЬ, — сказал он. — У ТЕБЯ, НАВЕРНОЕ, КУЧА ДЕЛ, НУЖНО СТОЛЬКИХ КРЫС НАВЕСТИТЬ. УЖ Я-ТО ЗНАЮ, КАК ОНО БЫВАЕТ…

Но сейчас он понял того старика. Билл поставил фигуру обратно на балку и лег на сено.

— ЗАХОДИ, КОГДА БУДЕШЬ ПРОБЕГАТЬ МИМО. Билл Двер снова уставился в темноту.

Сон… Прячется где-то рядом. Чтобы неожиданно выпрыгнуть и застать жертву врасплох. Он мужественно боролся со сном. Его разбудил громкий вопль госпожи Флитворт. Билл аж подскочил. К вящему его облегчению, крик все длился и длился.

С треском распахнулась дверь амбара.

— Билл! Спускайся скорее. Он сбросил ноги на лестницу.

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

— Что-то горит!

Они выбежали через двор на дорогу. Небо над поселком ярко алело.

— Скорей!

— НО ЭТО ВЕДЬ НЕ У НАС.

— Он коснется всех! По соломе пламя распространяется как сумасшедшее.

Они добежали до слабого подобия городской площади. Таверна уже вовсю полыхала, и соломенная крыша стремилась к звездам миллионами искр.

— Почему все стоят? — прорычала госпожа Флитворт. — Есть ведь насос, ведра, все прочее… Почему люди не думают головой?

Рядом с ними началась какая-то потасовка. Двое завсегдатаев бара пытались удержать господина Лифтона, который рвался обратно в дом. Он что-то отчаянно кричал.

— Девочка ещё там, — сказала госпожа Флитворт. — Я правильно его поняла?

— ДА. Пламя закрыло все верхние окна.

— Но ведь должен быть какой-то выход, — огляделась по сторонам госпожа Флитворт. — Может, где-то есть лестница…

— НАМ НЕ СЛЕДУЕТ ЭТО ДЕЛАТЬ.

— Что? Но мы должны. Должны попробовать. Там же живые люди!

— ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ, — возразил Билл Двер. — ВМЕШАТЕЛЬСТВО В СУДЬБУ ОТДЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА МОЖЕТ УНИЧТОЖИТЬ ВЕСЬ МИР.

Госпожа Флитворт посмотрела на него так, словно он рехнулся.

— Это ещё что за чепуха?

— Я ХОТЕЛ СКАЗАТЬ, ЧТО КАЖДЫЙ УМИРАЕТ В СВОЕ, НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ.

Некоторое время она молча смотрела на него, а потом размахнулась и влепила ему звонкую пощечину. Лицо Билла оказалось более твердым, чем ожидалось. Госпожа Флитворт вскрикнула и сунула пальцы в рот.

— Ты покинешь мою ферму сегодня же, Билл Двер, — мрачно проворчала она. — Понятно?

Она развернулась и побежала к насосу.

Кто-то догадался принести багры, чтобы стащить с крыши горящую солому. Госпожа Флитворт организовала людей, они подняли лестницу к окну спальни, но пока один из мужчин лез туда, накрывшись влажным одеялом, концы лестницы тоже загорелись.

Билл Двер смотрел на огонь.

Он достал из кармана золотой жизнеизмеритель. Пламя окрасило стекло в красный цвет. Билл убрал измеритель обратно в карман.

Часть крыши провалилась в дом.

— ПИСК.

Билл Двер посмотрел под ноги. Крошечная фигурка в мантии прошагала между его ног прямо в охваченный пламенем дверной проем.

Кто-то что-то кричал о каких-то бочках с бренди.

Билл Двер снова достал из кармана жизнеизмеритель. Шорох песка заглушал рев пламени. Будущее перетекало в прошлое, причём прошлого было гораздо больше будущего, но только сейчас он заметил, что кроме этого… было ещё и настоящее!

Он осторожно опустил измеритель в карман.

Смерть знал, что вмешательство в судьбу отдельного человека может уничтожить весь мир. Он знал об этом. Это знание было неотъемлемой его частью.

Но для Билла Двера оно ровным счетом ничего не значило.

— БУДЬ Я ПРОКЛЯТ, — сказал он. И шагнул в огонь.

— Библиотекарь, это я! — орал Сдумс в замочную скважину. — Я, Ветром Сдумс!

Он снова забарабанил в дверь.

— Почему же он не отвечает?

— Не знаю, — ответил голос за его спиной.

— Шлеппель?

— Да, господин Сдумс.

— А почему ты за моей спиной?

— Должен же я за чем-нибудь быть, господин Сдумс. Страшилы всегда за чем-нибудь прячутся.

— Библиотекарь! — снова заорал Сдумс и принялся барабанить в дверь.

— У-ук.

— Почему ты меня не впускаешь?

— У-ук.

— Мне нужно кое-что посмотреть.

— У-ук у-ук!

— Ну да, конечно. Ну и что с того?

— У-ук!

— Но это нечестно!

— Что он говорит, господин Сдумс?

— Не хочет меня впускать, потому что я мертвый!

— Обычная история. Именно об этом постоянно твердит Редж Башмак.

— А ещё кто-нибудь разбирается в вопросах жизненной силы?

— Ну, остается госпожа Торт. Правда, она несколько странноватая.

— А кто такая госпожа Торт? — Но потом до него дошел смысл последней фразы. — Странная? И это говоришь ты, страшила?

— Вы никогда не слышали о госпоже Торт?

— Никогда.

— Полагаю, её не слишком интересует магия… В любом случае, господин Башмак говорит, что мы просто обязаны серьезно с ней побеседовать. А ещё он говорит, что она эксплуатирует мертвых.

— Каким образом?

— Она медиум.

— Правда? Хорошо, пойдем поговорим с ней. Кстати… Шлеппель?

— Да?

— Несколько жутковато все время чувствовать твое присутствие за спиной.

— На открытом пространстве я очень нервничаю, господин Сдумс.

— А не мог бы ты притаиться за чем-нибудь другим?

— Что вы предлагаете, господин Сдумс? Сдумс немного подумал.

— А вдруг получится? — тихо произнес он наконец. — Если, конечно, я найду отвертку.

Садовник Модо стоял на коленях и обрабатывал георгины, когда услышал за спиной ритмичный скрип и глухие удары, как будто кто-то пытался двигать тяжелый предмет.

Он обернулся.

— Добрый вечер, господин Сдумс. Вы все ещё мертвый, как я погляжу.

— Добрый вечер, Модо. У тебя очень красиво все получается.

— Кто-то двигает за вами дверь, господин Сдумс.

— Да, я в курсе.

Дверь осторожно пробиралась по дорожке. Поравнявшись с Модо, она немного повернулась, словно человек, переносивший её, постарался спрятаться за нею от садовника.

— Ну, знаешь, как говорится… У нас всегда должен быть запасной выход, — пояснил Сдумс.

Он неловко замолчал. Что-то было не так. Он не понимал, что именно, но ощущал возникшую неправильность, как чувствуют фальшивую ноту в сыгранном оркестре. Сдумс решил осмотреться.

— Во что это ты складываешь сорняки, Модо? — спросил он наконец.

Модо бросил взгляд на стоявший рядом с ним предмет:

— Хороша, верно? Нашел рядом с компостной кучей. Моя тачка сломалась, и тут я нашел это…

— Никогда не видел ничего подобного, — перебил его Сдумс. — И кому пришло в голову делать из проволоки такую большую корзинку? Да и колесики слишком маленькие…

— А катается неплохо, — пожал плечами Модо. — Удивительнее всего то, что кто-то ведь её выбросил! И кому в голову могла прийти мысль выбросить такую полезную штуковину, а, господин Сдумс?

Сдумс смотрел на тележку и никак не мог избавиться от ощущения, что тележка тоже смотрит на него.

— Может, она сама сюда приехала? — услышал он вдруг собственный голос.

— А и правда, господин Сдумс! Наверное, ей захотелось покоя, вот она и прикатилась! И все-таки вы невероятный…

— Смотрю на себя и сам удивляюсь, — печально произнес Сдумс.

Он вышел за ворота. Дверь, поскрипывая и постукивая, следовала за ним по пятам.

«Если бы всего месяц назад мне кто-нибудь сказал, — думал Сдумс, — что через несколько дней после того, как меня уложили в гроб, я буду идти по дороге в сопровождении прячущегося за дверью застенчивого страшилы, я бы рассмеялся такому человеку в лицо».

Нет, рассмеялся бы — это вряд ли. Скорее бы проквакал что-нибудь вроде: «А? Что? Громче говорите!» — и все равно бы ничего не понял.

Рядом раздался лай. На Сдумса смотрел пес. Очень крупный. Единственной причиной, по которой его можно было назвать псом, а не волком, был всем известный факт: волки в городах не живут.

Пес подмигнул. Ну точно, ведь полнолуние уже прошло…

— Волкофф? — спросил Сдумс. Пес кивнул.

— Говорить можешь? Пес покачал головой.

— Чем будешь заниматься? Волкофф пожал плечами.

— Хочешь пойти со мной?

Волкофф снова пожал плечами, словно говоря: «А почему бы и нет? Все равно делать больше нечего».

«Если бы всего месяц назад кто-нибудь сказал мне, — подумал Сдумс, — что через несколько дней после того, как меня уложили в гроб, я буду идти по дороге в сопровождении прячущегося за дверью застенчивого страшилы и вервольфа наоборот… возможно, я бы рассмеялся такому человеку в лицо. Правда, шутку пришлось бы повторить несколько раз. И орать при этом».

Смерть Крыс собрал своих последних клиентов, большинство из которых жили в соломенной крыше, и повел их туда, куда обычно уходят все добропорядочные крысы.

И он очень удивился, встретив посреди пожара некую дымящуюся фигуру, которая пробиралась сквозь раскаленные дебри обваливающихся балок и разваливающихся половиц. Подойдя к пылающим ступеням лестницы, фигура достала что-то из дымящихся лохмотьев, которые совсем недавно были одеждой, и зажала этот предмет в зубах.

Дальнейшего развития событий Смерть Крыс ждать не стал. Хотя ему не было и дня от роду, он обладал опытом всех крыс на Плоском мире и чувствовал себя Смертью — поэтому он, возможно, понимал, что глухие звуки, сотрясавшие весь дом, издавало не что иное, как закипающее в бочках бренди.

Отличительная черта всякого бренди состоит в том, что кипит оно очень и очень недолго.

Огненный шар разбросал обломки постоялого двора в радиусе полумили. Ослепительно белые языки пламени вырвались из дыр, которые недавно были окнами и дверями. Над головами людей просвистели стропила. Некоторые воткнулись в крыши соседних домов, порождая новые пожары.

Остался только нестерпимый жар, от которого слезились глаза.

А потом внутри жара появились маленькие темные пятнышки. Они начали двигаться, соединились вместе и создали высокую фигуру, которая шагала вперед, что-то держа перед собой.

Фигура прошла сквозь замершую в изумлении толпу и направилась по холодной темной дороге к ферме. Люди потянулись следом за ней, словно хвост некоей черной кометы.

Билл Двер поднялся в комнату госпожи Флитворт и положил девочку на кровать.

— ОНА ГОВОРИЛА, ЧТО ГДЕ-ТО РЯДОМ ЕСТЬ АПТЕКА.

Госпожа Флитворт с трудом пробилась сквозь толпу.

— В Шамбли есть аптека, — сообщила она. — А неподалеку от тракта, что ведет в Ланкр, живет ведьма.

— НИКАКИХ ВЕДЬМ. НИКАКОГО ВОЛШЕБСТВА. ПОШЛИТЕ ЗА АПТЕКАРЕМ. А ОСТАЛЬНЫЕ ПУСТЬ УХОДЯТ.

Это не было просьбой. Это не было приказом. Это было просто неопровержимым утверждением.

Госпожа Флитворт немедленно принялась размахивать тонкими ручками:

— Все, все, уходите! Все кончилось! Кыш! Вон из моей спальни! Убирайтесь!

— Но как ему это удалось? — крикнул кто-то из толпы. — Никто не смог бы выбраться оттуда живым! Все видели, как дом взлетел на воздух!

Билл Двер медленно обернулся.

— МЫ СПРЯТАЛИСЬ, — сказал он. — В ПОДВАЛЕ.

— Вот видите! Все поняли? — крикнула госпожа Флитворт. — В подвале. Все логично.

— Но в таверне не было… — начал было какой-то скептик и тут же осекся, почувствовав на себе взгляд Билла Двера.

— Ну конечно. В подвале, — поспешил закончить он. — Да. Разумеется. Мудро.

— Очень мудро, — подтвердила госпожа Флитворт. — А теперь выметайтесь.

И она снова принялась выгонять всех в ночь. Вскоре хлопнула дверь. Он не слышал, как госпожа Флитворт поднялась по лестнице с тазом холодной воды и куском фланели. Старушка тоже могла ходить бесшумно, когда хотела.

Она вошла и закрыла за собой дверь.

— Родители захотят увидеться с ней. Мать в обмороке, а Большой Генри с мельницы послал отца в нокаут, когда тот пытался вбежать в горящий дом, но скоро они будут здесь.

Она наклонилась и вытерла девочке лоб фланелькой.

— Где она была?

— ПРЯТАЛАСЬ В БУФЕТЕ.

— От огня?

Билл Двер пожал плечами.

— Просто невероятно. И как у тебя получилось найти её в этом дыме и пламени?

— ДАВАЙТЕ НАЗОВЁМ ЭТО ВЕЗЕНИЕМ.

— Она совсем не пострадала.

Билл Двер предпочел не заметить вопросительные нотки, прозвучавшие в её голосе:

— ЗА АПТЕКАРЕМ ПОСЛАЛИ?

— Да.

— ОН НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН ЗАБИРАТЬ.

— Что ты имеешь в виду?

— КОГДА ОН ПРИДЁТ, ОСТАВАЙТЕСЬ ЗДЕСЬ. И ЧТОБЫ ИЗ ЭТОЙ КОМНАТЫ НИЧЕГО НЕ ВЫНОСИЛИ.

— Вот глупость. Зачем аптекарю что-то уносить отсюда? И что он захочет унести?

— ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО. А ТЕПЕРЬ Я ВЫНУЖДЕН ОСТАВИТЬ ВАС.

— Ты куда?

— В АМБАР. ОЧЕНЬ МНОГО ДЕЛ, А ВРЕМЕНИ ПОЧТИ НЕ ОСТАЛОСЬ.

Госпожа Флитворт посмотрела на крошечную фигурку, лежавшую на кровати. Происходящее было выше её понимания, и ей оставалось только смириться.

— Она словно спит, — беспомощно произнесла госпожа Флитворт. — Что с ней такое?

Билл Двер остановился на верхней ступеньке:

— ОНА ЖИВЁТ ЗА СЧЁТ ОДОЛЖЕННОГО ВРЕМЕНИ.

Сразу за амбаром стояла старая кузница, которой вот уже много лет никто не пользовался. Но сейчас из неё вырывался желто-красный, пульсирующий, словно сердце, свет.

А ещё оттуда доносились равномерные удары. При каждом ударе пламя вспыхивало синим.

Госпожа Флитворт бочком скользнула в приоткрытую дверь. Если бы она была человеком, серьезно относившимся к клятвам, то могла бы поклясться, что в этом треске пламени и грохоте молота её было совсем-совсем не слышно. Однако Билл Двер вдруг быстро пригнулся и, повернувшись, встретил её приближение острым изогнутым лезвием.

— Это же я! Я!

Он расслабился — или, по крайней мере, перешел на другой уровень напряженности.

— Что ты тут делаешь?

Он посмотрел на лезвие в руках так, будто видел его впервые в жизни.

— Я ПОДУМАЛ, ЧТО НУЖНО НАТОЧИТЬ ЭТУ КОСУ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

— В час ночи?

Он тупо смотрел на лезвие.

— НОЧЬЮ ОНА ТАКАЯ ЖЕ ТУПАЯ, КАК И ДНЁМ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Он бросил косу на наковальню.

— НО КАК БЫ Я ЕЁ НИ ТОЧИЛ, ОСТРЕЕ ОНА НЕ СТАНОВИТСЯ.

— Кажется, ты слегка перегрелся, — покачала головой она, беря его за руку. — Кроме того, по-моему, она уже достаточно острая и…

Тут госпожа Флитворт замолчала. Её пальцы скользнули по кости его руки. Она было отдернула руку, но потом снова сжала пальцы.

Билл Двер задрожал.

Госпожа Флитворт не знала, что такое сомнения. За свои семьдесят пять лет она сталкивалась с разнообразными войнами, голодом, бесчисленными болезнями животных, парочкой эпидемий и тысячью мелких ежедневных трагедий. Унылый скелет даже рядом не стоял с десяткой Самых Худших Событий, которые довелось ей пережить.

— Значит, вот ты кто… — сказала она.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ…

— Я всегда знала, что когда-нибудь ты обязательно придешь.

— ПО-МОЕМУ, МНЕ СТОИТ…

— Всю жизнь я ждала принца на роскошном белом жеребце. — Госпожа Флитворт невесело усмехнулась. — Вот он и прибыл. Смешно, правда?

Билл Двер сел на наковальню.

— Приходил аптекарь, — сообщила она. — Сказал, что ничем не может помочь. Девочка в полном порядке. Просто никак не удается её разбудить. А ещё мы еле-еле разжали её пальчики. Она сжимала их так крепко…

— Я ЖЕ ВЕЛЕЛ НИЧЕГО У НЕЁ НЕ БРАТЬ!

— Да не беспокойся ты! Мы ничего и не взяли.

— ХОРОШО.

— А что это такое?

— МОЁ ВРЕМЯ.

— Что-что?

— МОЁ ВРЕМЯ. ВРЕМЯ МОЕЙ ЖИЗНИ.

— А с виду — обыкновенные песочные часы для варки яиц, только очень дорогие.

Билл Двер выглядел удивленным.

— НУ, ЧЕМ-ТО ОНИ ПОХОЖИ. Я ОТДАЛ ЕЙ ЧАСТЬ СВОЕГО ВРЕМЕНИ.

— У тебя есть время?

— У ВСЯКОГО ЖИВОГО СУЩЕСТВА ЕСТЬ СВОЁ ВРЕМЯ. А КОГДА ОНО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, СУЩЕСТВО УМИРАЕТ. КОГДА МОЁ ВРЕМЯ ЗАКОНЧИТСЯ, ОНА УМРЁТ. И Я ТОЖЕ УМРУ. ТОЛЬКО РАНЬШЕ. ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ.

— Не может быть…

— МОЖЕТ. ЭТО ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ.

— Ну-ка, подвинься.

— ЧТО?

— Я сказала, подвинься. Сесть хочу.

Билл Двер переместился на край наковальни, и госпожа Флитворт села рядом.

— Итак, ты умрешь, — констатировала она.

— ДА.

— Но умирать ты не хочешь.

— НЕ ХОЧУ.

— Почему?

Он посмотрел на неё как на сумасшедшую.

— ПОТОМУ, ЧТО Я ПЕРЕСТАНУ СУЩЕСТВОВАТЬ. МЕНЯ ЖДЁТ НИЧТО.

— Значит, умершие попадают в ничто?

— НЕ СОВСЕМ. ЗДЕСЬ ЕСТЬ КОЕ-КАКАЯ РАЗНИЦА. У ВАС ВСЁ ЛУЧШЕ ОРГАНИЗОВАНО.

Некоторое время они сидели и молча смотрели на угасающие угли в горне.

— Зачем же ты тогда точил косу?

— Я ПОДУМАЛ, ЧТО… СМОГУ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ…

— А были примеры? Ну, в твоей практике. Тебе кто-нибудь сопротивлялся? И побеждал?

— ПОБЕЖДАТЬ — ТАКОГО НЕ БЫВАЛО. ХОТЯ ИНОГДА ЛЮДИ БРОСАЛИ МНЕ ВЫЗОВ. ПРЕДЛАГАЛИ СЫГРАТЬ. НА ИХ ЖИЗНЬ, РАЗУМЕЕТСЯ.

— И что, никому не удавалось выиграть?

— НИКОМУ.

— Погоди, — вдруг вспомнила госпожа Флитворт. — Если ты — это ты, кто тогда придет за тобой?

— СМЕРТЬ. ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ МНЕ ПОД ДВЕРЬ ПОДСУНУЛИ ВОТ ЭТО.

Смерть разжал пальцы и показал ей замызганный клочок бумаги. Госпожа Флитворт вгляделась в написанное. Почерк был просто отвратительный. «ОоооИиииОоооИиииОоооИИИии» — было написано там.

— ЭТО ОТ БАНШИ. ЕДВА РАЗОБРАЛ ПОЧЕРК.

Госпожа Флитворт посмотрела на него, склонив голову.

— Но… поправь, если я не права, но…

— НОВЫЙ СМЕРТЬ.

Билл Двер взял косу.

— ОН БУДЕТ УЖАСЕН.

Лезвие изогнулось в его руках. По кромке пробежали синеватые огоньки.

— И Я БУДУ ЕГО ПЕРВЫМ КЛИЕНТОМ.

Госпожа Флитворт заворожено глядела на огоньки:

— И насколько ужасен он будет?

— НАСТОЛЬКО, НАСКОЛЬКО ХВАТИТ ВАШЕГО ВООБРАЖЕНИЯ.

— О.

— ДА, ОН БУДЕТ ИМЕННО ТАКИМ.

Лезвие опять выгнулось.

— Он придет и за малюткой тоже?

— ДА.

— Честно говоря, Билл Двер, я тебе ничем не обязана. Вряд ли в мире найдется такой человек, который тебе чем-то обязан.

— ВОЗМОЖНО, ВЫ ПРАВЫ.

— Правда, жизнь тоже не идеальная штука. К ней у людей тоже есть претензии. Если честно рассудить.

— НА ЭТО МНЕ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ.

Госпожа Флитворт бросила на него оценивающий взгляд.

— В углу стоит неплохой точильный камень, — сказала она.

— Я ИМ ПОЛЬЗОВАЛСЯ.

— А в буфете лежит хороший оселок.

— ИМ Я ТОЖЕ ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ.

Лезвие качнулось. Ей даже показалось, что она услышала, как тихонько взвыл рассекаемый воздух.

— И этого все равно недостаточно? Билл Двер вздохнул:

— СКОРЕЕ ВСЕГО, Я ПЫТАЮСЬ ДОБИТЬСЯ НЕВОЗМОЖНОГО.

— Перестань сейчас же. Сдаться проще всего, — упрекнула госпожа Флитворт. — Там, где жизнь… что?

— ТАМ, ГДЕ ЖИЗНЬ — ЧТО?

— Там надежда.

— ПРАВДА?

— Именно так.

Билл Двер провел по лезвию костяным пальцем:

— НАДЕЖДА?

— Никогда не сталкивался?

Билл покачал головой. Он испытал многое, но это было нечто новенькое.

— А МОЖЕТ, ПОПРОБОВАТЬ ЛЕЗВИЕМ О ЛЕЗВИЕ?

Прошел час.

Госпожа Флитворт копалась в своем мешке с тряпками.

— Ну, что дальше?

— ЧТО МЫ УЖЕ ПОПРОБОВАЛИ?

— Сейчас посмотрю… Мешковину, миткаль, лен… А как насчет атласа? У меня есть кусочек.

Билл Двер взял ткань и нежно провел ей по кромке.

Госпожа Флитворт добралась до дна мешка и вытянула кусочек белой ткани.

— ЧТО ЭТО?

— Шелк, — нежно промолвила она. — Нежнейший белый шелк. Настоящий, ни разу не использованный.

Она откинулась на спинку кресла и уставилась на ткань.

Чуть выждав, он осторожно вытащил лоскуток из её пальцев.

— СПАСИБО.

— Итак? — сказала она, словно очнувшись. — Это подойдет?

Когда он повернул лезвие, оно издало звонкое «вум-м-м-м». Огонь в горне едва теплился, но лезвие блестело так, что слепило глаза.

— Надо же, мы его шелком заточили, — покачала головой госпожа Флитворт. — Никто ведь не поверит.

— ОНО ВСЁ ЕЩЁ ТУПОЕ.

Билл Двер осмотрел темную кузницу и вдруг бросился в один из углов.

— Что там?

— ПАУТИНА.

Раздался протяжный тонкий писк, словно кто-то пытал муравьев.

— Ну и как?

— ВСЁ РАВНО ТУПОЕ.

Билл Двер вышел из кузницы, госпожа Флитворт зашаркала за ним. Он остановился в центре двора и поднял лезвие навстречу едва заметному предрассветному ветерку.

Лезвие запело.

— Ради всего святого, чего ты добиваешься? Неужели лезвие может быть острее, чем сейчас?

— МОЖЕТ.

В курятнике проснулся петушок Сирил и уставился сонными глазами на преследующие его буквы. Он их от всей души ненавидел. Но делать нечего. Сирил глубоко вздохнул.

— Хру-ка-ли-ку!

Билл Двер обвёл взглядом далекий горизонт, потом оценивающе посмотрел на низкий холм за домом.

Резко сорвавшись с места, он со всех своих костяных ног бросился к холму.

Свет нового дня неторопливо заливал Диск. Свет Плоского мира был старым, медленным и тяжелым; он никуда не спешил. Иногда на пути света вставала какая-нибудь долина, замедляя его продвижение, или горный хребет сдерживал его, как плотина, пока он не переливался через верх и не стекал по дальнему склону.

Свет преодолевал моря, накатывался волнами на берег и бежал по равнинам, подгоняемый кнутом солнца.

На легендарном скрытом континенте Хххх, рядом с Краем мира, существовала затерянная колония волшебников, которые украшали свои шляпы пробками и питались исключительно креветками. Пока струившийся из космоса свет был ещё свежим и необузданным, они занимались серфингом на бурлящей границе ночи и дня.

И вот, если бы одного из них рассвет унес на тысячи миль вглубь Диска, он, возможно, заметил бы худую фигуру, взбиравшуюся рано утром по склону низкого холма.

Фигура достигла вершины, буквально на мгновение опередив свет, вздохнула и, чуть присев, развернулась.

В поднятых руках она держала длинное лезвие.

Свет ударил в него… расщепился… и заскользил дальше.

Впрочем, волшебник не обратил бы на это особого внимания, так как все его мысли занимала бы другая проблема: долгая дорога домой длиной в пять тысяч миль.

Госпожа Флитворт тяжело дышала. Мимо неё струился новый день. Билл Двер стоял совершенно неподвижно, только лезвие двигалось в его руках, когда он подставлял его под лучи света под нужным углом.

Наконец результат удовлетворил его.

Билл развернулся и рубанул лезвием воздух.

Госпожа Флитворт покачала головой. — Разве светом можно что-нибудь заточить? — хмыкнула она.

И растерянно замолчала. Он снова взмахнул лезвием. — Вот ЭТО да!

Во дворе петушок Сирил вытянул лысую шею, готовясь предпринять очередную попытку. Билл Двер ухмыльнулся и взмахнул лезвием в сторону звука.

— Ку ку ря кх-х.

Билл Двер опустил лезвие.

— ВОТ ТЕПЕРЬ ОНО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОСТРОЕ.

Ухмылка исчезла с его лица — по крайней мере отчасти, насколько это было возможно.

Госпожа Флитворт повернулась, проследив направление его взгляда, и увидела легкую дымку, стелющуюся над пшеничным полем.

Дымка была похожа на серую мантию, совершенно пустую, но сохранившую форму владельца, словно висевшую на веревке одежду раздул ветерок.

Несколько секунд дымка колыхалась над полем, потом исчезла.

— Я тоже видела её, — сказала госпожа Флитворт.

— ЭТО БЫЛА НЕ ОНА, А ОНИ.

— Они? Кто именно?

— ОНИ, — Билл Двер небрежно взмахнул рукой, — НЕЧТО ВРОДЕ СЛУГ. НАБЛЮДАТЕЛЕЙ. РЕВИЗОРОВ. ИНСПЕКТОРОВ.

Госпожа Флитворт подозрительно прищурилась.

— Инспекторов? — переспросила она. — Ты имеешь в виду типа налоговых?

— МОЖНО И ТАК СКАЗАТЬ.

Лицо госпожи Флитворт озарилось улыбкой.

— Почему ты раньше ничего не сказал?

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Мой отец заставил меня поклясться, что я никогда не буду помогать налоговикам. Он говорил, что при одной мысли о них его тошнит. Ещё он говорил, что есть смерть и есть налоги, только налоги гораздо хуже, потому что смерть случается один раз в жизни, а налоги — каждый год. Нам приходилось даже выходить из комнаты, когда он говорил о налоговиках. Мерзкие твари. Вечно суют повсюду свой нос, вечно выспрашивают, у кого что спрятано под поленницами или за потайными дверцами в подвале, хотя их это совершенно не касается.

Она презрительно фыркнула.

Билл Двер был поражен. В устах госпожи Флитворт слово «налоговик» звучало точь-в-точь как «гад», хотя было на целых четыре слога больше.

— Ты должен был сразу сказать мне, кто тебя преследует, — упрекнула госпожа Флитворт. — В здешних местах налоговики популярностью не пользуются. Когда ещё мой отец был жив, к ногам особенно назойливых налоговиков привязывали камень потяжелее и бросали их в пруд.

— НО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, ГЛУБИНА ПРУДА ВСЕГО НЕСКОЛЬКО ДЮЙМОВ.

— Да. Было очень смешно наблюдать, как они об этом узнавали. Нет, все-таки ты должен был сразу мне открыться. А то местные сначала даже решили, что ты тоже из этих.

— НЕТ. К НАЛОГАМ Я НЕ ИМЕЮ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ.

— Ну и ну, я и подумать не могла, что Там, Наверху, тоже есть налоговики.

— ЕСТЬ. НЕКОТОРЫМ ОБРАЗОМ. Она подошла чуть ближе.

— И когда они явятся?

— СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. ТОЧНЕЕ СКАЗАТЬ НЕ МОГУ. ДВА ЧЕЛОВЕКА ЖИВУТ ЗА СЧЁТ ОДНОГО ВРЕМЕНИ. ЭТО МОЖЕТ РАСШАТАТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

— А я и не знала, что люди способны отдавать друг другу часть жизни.

— ТАКОЕ ПОСТОЯННО СЛУЧАЕТСЯ.

— Сегодня? Ты уверен?

— ДА.

— И это лезвие поможет тебе?

— НЕ ЗНАЮ. ОДИН ШАНС НА МИЛЛИОН.

— О. — Она, казалось, задумалась над чем-то. — Значит, днем ты абсолютно свободен?

— ДА. А ЧТО?

— Тогда ты можешь заняться уборкой урожая.

— ЧТО?

— Это займет тебя. Поможет отвлечься. Кроме того, я плачу тебе шесть пенсов в неделю, а шесть пенсов — это шесть пенсов.

Дом госпожи Торт тоже находился на улице Вязов. Сдумс постучал в дверь. Через некоторое время он услышал глухой голос:

— Там есть кто-нибудь?

— Если да, то стукните один раз, — усмехнулся Шлеппель.

Сдумс приоткрыл щель почтового ящика.

— Прошу прощения. Госпожа Торт? Дверь открылась.

Сдумс несколько иначе представлял себе госпожу Торт. Она была крупной женщиной, но никак не толстой. Просто она была создана в несколько более крупном, чем нормальный, масштабе. Подобные люди обычно ходят чуть пригнувшись и с извиняющимся выражением на лицах — на тот случай, если непреднамеренно нависнут над кем-то. У неё были прекрасные волосы. Они венчали её голову и спадали на спину подобно мантии. Немного заостренные уши ничуточки её не портили, правда зубы, белые и красивые, блестели несколько угрожающе. Сдумс был поражен, насколько быстро его мозг зомби сделал правильный вывод, и опустил глаза.

Волкофф застыл на месте — от потрясения он даже забыл приветливо помахивать хвостом.

— Вы — госпожа Торт? Честно говоря, я ожидал… — сказал наконец Сдумс.

— Вам, наверное, нужна моя мама, — сказала высокая девушка. — Мам! К тебе пришел какой-то господин.

Далекое ворчание внезапно стало близким, и из-за дочери, словно маленькая луна из тени планеты, появилась госпожа Торт.

— Что угодно? — спросила она.

Сдумс отошел на шаг. В отличие от дочери госпожа Торт была очень невысокой и вдобавок почти идеально круглой. Опять-таки в отличие от дочери, поза которой свидетельствовала о том, что она старается выглядеть как можно меньше, госпожа Торт стремилась подавить собеседника своими размерами. В этом ей немало способствовала шляпа, которую, как он узнал чуть позже, госпожа Торт носила постоянно и с преданностью волшебника. Шляпа была огромной и черной, утыканной самыми разнообразными предметами, как то птичьими крыльями, восковыми вишенками и шляпными булавками. Госпожа Торт парила под шляпой, как корзина под воздушным шаром. Многие, для удобства ведения беседы, обращались напрямую к шляпе, а не к её владелице.

— Госпожа Торт? — зачарованно проговорил Сдумс.

— Да здесь я, внизу, — раздался укоризненный голос.

Сдумс опустил взгляд.

— Точно, — сказала госпожа Торт.

— Я обращаюсь к госпоже Торт? — спросил Сдумс.

— Да, да, это я и без тебя знаю.

— Меня зовут Ветром Сдумс.

— Это я тоже знаю.

— Понимаете, я — волшебник…

— Хорошо, только не забудь вытереть ноги.

— Вы позволите войти?

Ветром Сдумс замолчал. Переключив несколько тумблеров на пульте управления мозгом, он проиграл последние несколько фраз заново и улыбнулся.

— Она самая, — кивнула госпожа Торт.

— Вы случайно не ясновидица?

— Обычно секунд на десять, господин Сдумс. Сдумс замолчал.

— Ты должен задать вопрос, — быстро произнесла госпожа Торт. — Да, я предвижу вопросы и отвечаю на них раньше. Но с этим лучше не экспериментировать. Когда я не слышу вопрос, который уже предвидела, у меня разыгрывается жуткая мигрень.

— Госпожа Торт, вы способны заглядывать в будущее? И на сколько?

Она кивнула.

— Вот и ладненько, — сказала она, явно успокоившись, и провела его из коридора в крошечную гостиную. — Страшила тоже может войти, если оставит дверь на улице и спрячется в подвале. Не люблю, когда по дому шастают страшилы.

— Я уже и забыл, когда последний раз был в настоящем подвале! — радостно воскликнул Шлеппель.

— У меня там и пауки есть, — пообещала госпожа Торт.

— Ух ты!

— А ты не откажешься от чашки чая, — повернулась госпожа Торт к Сдумсу.

Кто-нибудь другой сказал бы: «Полагаю, вы не откажетесь от чашки чая?» или «Не хотите ли чашку чая?» Но госпожа Торт ни на секунду не сомневалась в своих словах.

— Да, конечно, — кивнул Сдумс. — От чашечки не откажусь.

— Ц-ц-ц, молодой человек, — покачала головой госпожа Торт. — А вот это крайне вредно для зубов.

Сдумс сначала нахмурился, но потом понял, о чем речь.

— И два кусочка сахара, пожалуйста, — сказал он.

— Спасибо.

— У вас просто чудесный дом, госпожа Торт. Мозг Сдумса работал во всю мощь. Привычка госпожи Торт отвечать на вопрос, когда он ещё даже не сформировался в твоей голове, могла выбить из колеи и более активный разум.

— Он умер десять лет назад, — сказала она.

— Э-э… — попытался остановиться Сдумс, но вопрос уже был на подходе к гортани. — Надеюсь, господин Торт в добром здравии?

— Все в порядке, я иногда разговариваю с ним.

— Весьма сожалею.

— Хорошо, как будет угодно.

— Госпожа Торт, видите ли, меня это несколько сбивает с толку… Не могли бы вы… выключить… свое предвидение?..

Она кивнула.

— Прошу прощения, иногда по привычке забываю отключать его. Обычно-то я общаюсь только с Людмиллой и Одним-Человеком-Ведром. Это дух, — пояснила она. — Нет, нет, я просто догадалась, что ты об этом спросишь.

— Да, я слышал, что у медиумов есть духовные проводники, — кивнул Сдумс.

— Он не совсем проводник, скорее дух-разнорабочий, — пожала плечами госпожа Торт. — Терпеть не могу всякие карты, чашки и крутящиеся столики. Это не по мне. А эктоплазма… фу, гадость какая! От неё потом ковры ни в жизнь не отчистишь, даже уксусом. И тащить в дом эту пакость? Нет уж, увольте!

— Подумать только… — вежливо выразился Сдумс.

— И никаких завывающих призраков. Не выношу воя. А эта мышиная возня со сверхъестественным? Сверхъестественное значит неестественное. А я приличная женщина.

— Гм, — осторожно произнес Сдумс. — Но ведь всегда найдутся люди, которые могут полагать, что быть медиумом — это немного… сверхъестественно, ну, вы меня понимаете?..

— Что? Что? В мертвых нет ничего сверхъестественного. Чушь все это, слухи всякие распускают… Каждый из нас рано или поздно умрет.

— Надеюсь, вы правы, госпожа Торт.

— Итак, господин Сдумс, что тебе понадобилось? Придется все рассказать, ведь свое предвидение я выключила.

— Я пытаюсь понять, что происходит, госпожа Торт.

Откуда-то из-под ног донесся глухой удар, а за ним — счастливый крик Шлеппеля.

— Ого! Здесь и крысы есть!

— Ну да, я хотела поговорить с вами, с волшебниками, — чопорно произнесла госпожа Торт. — Но никто даже слушать меня не стал. Я, конечно, знала, что так оно и будет, но все равно должна была попробовать — иначе откуда бы я это знала?

— И с кем вы общались?

— С таким здоровым, в красном платье и с усами, будто он проглотил кота.

— С аркканцлером, — уверенно сказал Сдумс.

— А ещё там был совсем огромный и толстый тип, ходит, как утка.

— Правда? Это был декан.

— Меня называли «милашкой», — фыркнула госпожа Торт. — А потом посоветовали проваливать. Не пойму, и с чего это я должна помогать всяким волшебникам, которые называют меня «милашкой» только потому, что я пытаюсь помочь?

— Боюсь, волшебники редко кого слушают, — признался Сдумс. — Лично я почти сто тридцать лет никого не слушал.

— Почему?

— Наверное, чтобы не слышать то, что сам нес. Но, госпожа Торт, что такое происходит? Мне вы можете сказать. Если я и волшебник, то уже мертвый.

— Ну…

— Шлеппель говорит, все это из-за какой-то жизненной силы.

— Видишь ли, жизненные силы накапливаются…

— И что это значит?

— Их стало больше, чем нужно. Как будто, — она рассеянно взмахнула руками, — что-то неодинаковое лежит на чашках весов…

— Нарушение равновесия?

Госпожа Торт, выглядевшая так, словно читала какой-то находящийся далеко текст, кивнула.

— Да, что-то вроде того… Понимаешь, иногда такое случается, и появляются призраки — жизнь уже оставила тело, но никуда не пришла… Зимой это случается реже, потому что жизненные силы утекают и возвращаются только весной… Кое-кто умеет накапливать жизненную силу…

— А ещё эта сила может накапливаться в определенных местах, — продолжала госпожа Торт.

— Но почему она накапливается? — спросил Сдумс.

— Это очень похоже на грозу. Перед грозой в воздухе словно что-то сгущается. Примерно то же самое происходит и сейчас.

— Да, но почему?

— Как говорит Один-Человек-Ведро, почему-то все живое перестало умирать.

— Что?

— Глупо, правда? По его словам, жизни продолжают заканчиваться, все как и раньше, только потом никто никуда не уходит. Остается болтаться по округе.

— Что? Как призраки?

— Нет, не совсем. Скорее… как лужи. Если сложить вместе много луж, то получится море. Кроме того, призраки имеют чисто человеческое происхождение. Та же капуста не способна породить призрака.

Ветром Сдумс откинулся на спинку кресла. Он представил себе огромное море, которое питается миллионами притоков, представляющих собой закончившиеся жизни недолговечных существ. Давление повышается, жизненная сила начинает выходить из берегов. И заливать все вокруг.

— Как вы думаете, смогу я поговорить с Человеком… — начал было он, но вдруг замолчал.

Внезапно вскочив на ноги, Сдумс склонился над каминной доской госпожи Торт.

— Госпожа Торт, вот эта штука давно у вас? — спросил он, взяв в руку знакомый стеклянный предмет.

— Эта? Только вчера купила. Красивый, правда?

Сдумс потряс шарик. Он был почти таким же, как и те, что лежали под половицей. Снежинки вихрем взлетели вверх и медленно осели на миниатюрную копию Незримого Университета.

Этот шарик… Что-то он напоминает. Ну, здание внутри, само собой, похоже на Университет. Но сама форма предмета почему-то вызывала ассоциации с…

…С завтраком?

— Почему же? Почему? — вполголоса спросил он. — Эти проклятые штуковины валяются сейчас буквально повсюду…

Волшебники бежали по коридору.

— А как именно расправляются с призраками?

— Откуда мне-то знать? Раньше такого вопроса не возникало!

— Я где-то читал, что духа можно… загнать, если я не ошибаюсь.

— Загнать? Куда загнать? Мы что, должны будем гоняться за ними по всему Университету?

— Нет, аркканцлер, так называется процедура по избавлению от всяких зловредных духов и призраков. А потом, когда ты их загонишь, они бесследно пропадают. И за ними не нужно никуда бегать.

— Слава богам. Нам только не хватало носиться по университетским коридорам за какими-то там призраками. Что о нас подумают люди?

Раздался леденящий душу вопль. Он эхом отразился от темных колонн и арок и внезапно стих.

Аркканцлер резко остановился. Волшебники, не успев затормозить, налетели на него.

— Похоже на леденящий душу вопль, — констатировал он и завернул за угол. — За мной!

Загремело что-то металлическое, а потом раздался целый букет ругательств.

Что-то маленькое, с красно-желтыми полосками на теле, сочащимися ядом крошечными клыками и тремя парами крыльев вылетело из-за угла и, завывая, как миниатюрная дисковая пила, пролетело над головой декана.

— Кто-нибудь знает, что это было? — слабым голосом произнес казначей. Существо покружилось над волшебниками и скрылось в темноте под крышей. — Но аркканцлеру стоило бы держать себя в руках. Какой пример он подает?

— Пошли посмотрим, что там с ним случилось, — предложил декан.

— А стоит? — усомнился главный философ. Они заглянули за угол. Аркканцлер сидел на полу и растирал лодыжку.

— Какой идиот оставил здесь это?

— Оставил что? — не понял декан.

— Эту проволочную хреновину на колесах! — рявкнул аркканцлер.

Тут же рядом с ним материализовалось крошечное, похожее на паука лиловое существо и юркнуло в щель. Волшебники тварь не заметили.

— Какую проволочную хреновину на колесиках? — хором переспросили они.

Чудакулли огляделся.

— Готов поклясться… — начал было он, но тут раздался очередной леденящий душу вопль.

Чудакулли поднялся на ноги.

— Вперед, ребята! — заорал он и героически захромал вперед.

— Почему мы должны мчаться на леденящий душу вопль? — пробормотал главный философ. — Это противоречит здравому смыслу.

Они семенили по галерее в сторону двора.

В центре старинной лужайки сидело, прижавшись к земле, что-то темное и круглое. Из него с шумом вырывались тонкие струйки пара.

— А это что такое?

— Кто додумался вывалить компост прямо на лужайку?

— Модо очень расстроится. Декан присмотрелся:

— Э-э… По-моему, это именно его ноги торчат из-под кучи…

Хищно глопглопая, куча повернулась к волшебникам.

А потом сдвинулась с места.

— Отлично, — произнес Чудакулли, потирая руки. — Ну, ребята, у кого есть готовое заклинание?

Волшебники смущенно захлопали по карманам.

— Тогда я отвлеку её внимание, а казначей и декан попробуют вытащить Модо, — предложил Чудакулли.

— О боги, — едва слышно произнес декан.

— И как же ты отвлечешь внимание компостной кучи? — осведомился главный философ. — Сильно сомневаюсь, что у неё вообще есть это самое внимание.

Чудакулли снял шляпу и осторожно шагнул вперед.

— Груда дерьма! — заорал он.

Главный философ застонал и прикрыл ладонью глаза.

Чудакулли помахал перед кучей своей шляпой.

— Разлагающиеся отходы!

— Жалкие зеленоватые отбросы? — попытался подсказать профессор современного руносложения.

— Именно, — похвалил его аркканцлер. — Попробуй разозлить эту сволочь.

За его спиной материализовалась ещё одна разновидность похожего на осу существа и с жужжанием умчалась прочь.

Куча бросилась на шляпу.

— Вот дерьмо! — рявкнул Чудакулли.

— Э-э, шустрая какая… — пробормотал потрясенный профессор современного руносложения.

Декан и казначей подкрались к куче и выдернули за ноги несчастного Модо.

— Она проела его одежду! — воскликнул декан.

— Но сам он в порядке?

— Ещё дышит, — пожал плечами казначей.

— Надеюсь, ему повезло, и его чувство обоняния вовремя упало в обморок, — добавил декан.

Куча сцапала шляпу Чудакулли. Раздалось громкое «глоп». Самый кончик шляпы бесследно исчез.

— Эй, там ещё оставалось полбутылки! — взревел Чудакулли.

Главный философ схватил его за руку.

— Аркканцлер, пора отступать!

Куча крутнулась и поползла к казначею. Волшебники начали пятиться.

— Она ведь не может быть разумной? — уточнил казначей.

— Она просто медленно бродит вокруг и жрет все подряд, — ответил декан.

— Если надеть остроконечную шляпу, сойдет за профессора Университета, — хмыкнул аркканцлер.

Куча приближалась.

— Не так уж медленно она движется, — заметил декан.

Все посмотрели на аркканцлера.

— Бежим! — решил тот.

Несмотря на тучность, старшие волшебники с вполне приличной скоростью промчались по галерее, отталкивая друг друга, влетели в дверь, захлопнули её и, тяжело дыша, привалились к ней спинами. Прошло совсем немного времени, и что-то мокрое глухо ударилось в дверь.

— Она пришла за нами, — сказал казначей. Декан посмотрел под ноги.

— Кажется, она проходит через дверь, аркканцлер, — едва слышно пробормотал декан.

— Что ты несешь? Мы же её держим!

— Я не имею в виду через, а скорее под… Аркканцлер принюхался.

— Что горит?

— Твои башмаки, аркканцлер. Чудакулли опустил взгляд. Из-под двери вытекала зеленовато-желтая лужа. Обугливалось дерево, шипели каменные плиты, и кожаным подошвам его башмаков явно грозила скорая гибель. Он буквально чувствовал, как становится ниже ростом.

Аркканцлер развязал шнурки и перепрыгнул на сухую плитку.

— Казначей!

— Да, аркканцлер?

— Отдай мне ботинки!

— Что?

— Черт подери, я приказываю тебе отдать мне свои ботинки!

На этот раз над головой Чудакулли возникло какое-то длинное существо с тремя глазами и четырьмя парами крыльев, по две спереди и сзади. Тварь шлепнулась прямо на аркканцлерову шляпу.

— Но…

— Я — твой аркканцлер!

— Да, но…

— Петли уже не выдерживают, — сообщил профессор современного руносложения.

Чудакулли в отчаянии огляделся.

— Перегруппируемся в Главном зале, — приказал он. — А сейчас… произведем стратегическое отступление на заранее подготовленные позиции.

— А кто их подготовил? — удивился декан.

— Сами подготовим, когда отступим, — сжав зубы, процедил аркканцлер. — Казначей! Ботинки! Живо!

Они достигли Главного зала как раз вовремя — дверь, которую они держали, наполовину развалилась, наполовину растворилась. Двери Главного зала были намного прочней. Скоро засовы и задвижки с лязгом встали на место.

— Освободите столы и сложите у двери, — отдал команду Чудакулли.

— Но она проест дерево, — указал декан. Усаженный на стул гном Модо вдруг застонал и открыл глаза.

— Ну-ка, отвечай! — рявкнул Чудакулли. — Как можно убить компостную кучу?

— Думаю, что никак, господин Чудакулли, — пожал плечами садовник.

— А как насчет огня? — спросил декан. — Я бы мог сотворить небольшую шаровую молнию.

— Не сработает, куча слишком сырая, — возразил Чудакулли.

— Она уже рядом! Жрет нашу дверь! Она жрет нашу две-ерь! — пропел профессор современного руносложения.

Волшебники отошли вглубь зала.

— Надеюсь, она не переест дерево, — с искренней тревогой в голосе произнес потрясенный Модо. — В них словно дьявол вселяется, прошу прощения за мой клатчский, если переложить угля. Слишком перегреваются.

— Знаешь, Модо, сейчас самое время выслушать лекцию о динамике производства компоста, — поблагодарил декан.

Однако в гномьем языке слово «ирония» отсутствует.

— Правда? Ну что ж. Гм… Хорошо сбалансированные материалы, тщательно переложенные слоями, в соответствии с…

— Абзац дверям, — сказал профессор современного руносложения, подбегая к остальным волшебникам.

Куча мебели двинулась в их сторону. Аркканцлер растерянно оглядел залу. Потом его взгляд привлекла знакомая огромная бутыль на одной из полок.

— Углерод, — задумчиво промолвил он, — это ведь то же самое, что и древесный уголь, верно?

— Откуда мне знать? Я же не алхимик, — фыркнул декан.

Из груды мебели показалась компостная куча. От неё валил пар.

Аркканцлер с тоской смотрел на бутылку с соусом Ухты-Ухты. Потом открыл её и втянул носом аромат.

— Знаете, университетские повара так и не научились его делать, — пожаловался он. — А посылка из дома придет только через несколько недель…

Он метнул бутыль в наступающую кучу, и она исчезла в бурлящей массе.

— Очень полезна жгучая крапива, — твердил Модо за его спиной. — Она содержит много железа. Что же касается окопника, его никогда не бывает слишком много, ведь с точки зрения минералов он незаменим. А ещё я добавляю туда дикий бурелистник, он…

Волшебники выглянули из-за перевернутого стола.

Куча остановилась.

— Мне кажется, или она растет? — спросил главный философ.

— Какой-то у неё довольный вид… — заметил декан.

— О боги, ну и вонь… — сказал казначей.

— Почти полная бутылка соуса, — печально произнес аркканцлер. — Я совсем недавно открыл её.

— Знаете, и все-таки природа — это нечто чудесное, — промолвил главный философ. — И не надо так смотреть на меня. Это не более чем замечание.

— А ведь были времена, когда… — начал было Чудакулли, и тут компостная куча взорвалась.

Не было никакого треска или грохота. Это была самая сырая, самая жирная кончина за всю историю смертей от метеоризма. Темно-красное пламя, окаймленное черным дымом, взметнулось к потолку. Ошметки кучи разлетелись по всему залу и заляпали все стены.

Волшебники выглянули из-за обстрелянной чаинками баррикады.

На голову декана шлепнулась капустная кочерыжка.

Он посмотрел на маленькое пузырящееся пятно, оставшееся на каменных плитах.

Его лицо растянулось в счастливой улыбке.

— Вот это да! — сказал он.

Постепенно начали распрямляться остальные волшебники. Отток адреналина уже начал оказывать свое чарующее действие. Все заулыбались и стали похлопывать друг друга по спинам.

— Ну как, понравился наш соус?! — взревел аркканцлер.

— К барьеру, вонючий мусор!

— Ну что, умеем мы надрать задницу, или умеем мы надрать задницу? — задыхаясь от счастья, выпалил декан.

— Во второй раз ты пропустил «не». К тому же я не уверен, что у компостной кучи вообще есть… — начал было главный философ, но тут волна всеобщего возбуждения накрыла его с головой.

— Теперь эта куча сотни раз подумает, прежде чем связываться с волшебниками. — Декана уже понесло. — О да, мы — самые хитрые, мы — самые крутые…

— Модо говорит, что всего было четыре кучи, — сказал казначей.

Все замолчали.

— Может быть, стоит взять посохи? — предложил декан.

Аркканцлер тронул носком башмака кусок взорвавшейся кучи.

— Мертвое оживает, — пробормотал он. — Мне это совсем не нравится. Что дальше? Статуи начнут разгуливать?

Волшебники посмотрели на статуи покойных аркканцлеров, стоявшие вдоль стен Главного зала. Однако здесь все статуи не поместились, поэтому в коридорах Университета их тоже хватало. Университет существовал многие тысячи лет, а аркканцлер, как правило, больше одиннадцати месяцев на своем посту не задерживался, так что статуй было предостаточно.

— Знаешь, лучше бы ты этого не говорил, — упрекнул профессор современного руносложения.

— Это всего лишь предположение, — возразил Чудакулли. — Пошли, посмотрим на оставшиеся кучи.

— Да! — взревел декан, охваченный приступом необузданной, нехарактерной для волшебника крутости. — Мы — крутые! Да! А мы крутые?

Аркканцлер удивленно поднял брови и посмотрел на других волшебников:

— Мы что, крутые!

— Э-э… Лично я себя чувствую крутым, но в меру, в меру… — ответил профессор современного руносложения.

— А я определенно очень крут, — похвастался казначей и добавил: — Это потому, что у меня нет башмаков. Попробуйте справиться с такой кучей без башмаков!

— Как все, так и я, — выразил свое мнение главный философ. — Скажут быть крутым, буду крутым.

Аркканцлер повернулся к декану.

— Похоже, — сказал он, — что мы все здесь крутые.

— Йо! — воскликнул декан.

— Йо что? — не понял Чудакулли.

— В этом случае не «йо что», а просто «йо», — пояснил из-за спины главный философ. — Это есть обычное уличное приветствие, а также утвердительная частица с компанейскими воинствующими оттенками и мужественно-солидарным подсмыслом. Очень распространена в Тенях.

— Что? Это что-то типа «вот здорово»?

— Ну, отчасти… — несколько неохотно подтвердил главный философ.

Чудакулли был приятно удивлен. Охота в Анк-Морпорке была совсем никакая. Он не подозревал, что можно так отлично проводить время в собственном Университете.

— Правильно! — воскликнул он. — Пойдем уроем эти кучи!

— Йо!

— Йо-йо!

Чудакулли вздохнул.

— Казначей!

— Да, аркканцлер?

— Ты хоть попытайся понять, ладно?

Над горами скапливались облака. Билл Двер ходил взад-вперед по полю, размахивая самой обычной крестьянской косой. Ту, что так долго точил, он на время спрятал в амбаре, чтобы случайно ветер не затупил. За Биллом шли нанятые госпожой Флитворт работники, которые вязали и укладывали снопы. Билл Двер уже понял, что больше одного работника на полный рабочий день госпожа Флитворт никогда не нанимает. Остальных она набирала по мере надобности, чтобы сэкономить пенсы.

— Никогда не видел, чтобы пшеницу убирали косой, — сказал один из помощников. — Это ведь всегда серпом делают.

Они прервались на обед и расположились у забора.

Раньше имен и лиц Билл Двер не запоминал — только если это касалось его прямой работы. Взять, к примеру, пшеницу, что росла по склону холма и состояла из отдельных колосьев. Каждый колос мог обладать множеством занятных индивидуальных особенностей, которые отличали его от других колосьев. Ну а с точки зрения жнеца, все колосья были… просто колосьями.

Однако теперь Билл стал замечать небольшие различия.

С ним работали Уильям Шпинат, Болтун Колесо и Герцог Задник. Насколько мог судить Билл Двер, все они были стариками, об этом явно говорили их обветренные морщинистые лица. В деревушке встречалась и молодежь, но в определенном возрасте, минуя промежуточную стадию, все парни и девушки вдруг превращались в стариков и старух. А потом такими старыми они были долго-долго. Госпожа Флитворт сказала как-то, что для того, чтобы наконец организовать здесь кладбище, пришлось сначала кинуть жребий. Того, кому не повезло, стукнули по голове лопатой и похоронили.

Уильям Шпинат во время работы всегда пел и частенько переходил на какой-то носовой вой, который, видимо, означал, что песня народная. Болтун Колесо постоянно молчал, потому-то, как утверждал Шпинат, его и прозвали Болтуном. Эту логику Билл Двер так и не смог постичь, хотя другим она казалась очевидной. А Герцога так назвали его родители, придерживавшиеся присущих простолюдинам несколько упрощенных взглядов на классовую структуру общества. Его братьями были Сквайр, Граф и Король.

Сейчас все работники сидели рядышком с забором и всячески старались оттянуть момент возобновления работы. Время от времени раздавались булькающие звуки.

— Неплохое было лето, — сказал Шпинат. — И погода неплохая для уборки урожая.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — заметил Герцог. — Вчера вечером я видел, как паук плел задом наперед паутину. Верная примета. Страшная буря будет.

— Никогда не мог понять, и откуда пауки-то об этом знают.

Болтун Колесо протянул Биллу Дверу большой глиняный кувшин, в котором что-то плескалось.

— ЧТО ЭТО?

— Яблочный сок, — пояснил Шпинат, и все засмеялись.

— А, — кивнул Билл Двер. — КРЕПКИЕ СПИРТНЫЕ НАПИТКИ ДАЮТ РАДИ ШУТКИ НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЮЩЕМУ НОВИЧКУ, ЧТОБЫ ПОВЕСЕЛИТЬСЯ, КОГДА ОН ОПЬЯНЕЕТ ПО СОБСТВЕННОЙ НЕВНИМАТЕЛЬНОСТИ.

— Да ни в жизнь! — воскликнул Шпинат. Билл Двер щедро глотнул из кувшина.

— А ещё ласточки низко летают, — продолжал Герцог. — И куропатки ушли в леса. К тому же вокруг много больших улиток. И…

— Убей меня, не понимаю, как эти твари научились разбираться в метеорологии, — пожал плечами Затычка. — Быть может, это ты повсюду ходишь и говоришь им: «Слышь, ребята, сильная буря надвигается. Господин Паук, давай-ка, изобрази что-нибудь этакое».

Билл Двер сделал ещё глоток.

— А КАК ЗОВУТ МЕСТНОГО КУЗНЕЦА? Затычка кивнул.

— Ты о Неде Кексе? Что-нибудь понадобилось у него? Учти, сейчас он шибко занят — урожай и всякое такое.

— ДА, У МЕНЯ ЕСТЬ ДЛЯ НЕГО КОЕ-КАКАЯ РАБОТА.

Билл Двер встал и направился к воротам.

— Билл?

Он остановился.

— ЧТО?

— Бренди, может, оставишь?

В кузнице было темно и душно, но у Билла Двера было хорошее зрение.

В замысловатой груде металла что-то ерзало. Это «что-то» оказалось нижней частью мужчины. Верхняя половина, периодически издавая ворчание, находилась внутри некоей странной машины.

Когда Билл Двер подошел ближе, из машины появилась рука.

— Так. Дай-ка мне крутовик на пять-восемь. Билл огляделся. Огромное количество самых разных инструментов валялось по всей кузнице.

— Быстрей, быстрей, — донесся голос из машины.

Билл Двер схватил наугад какой-то металлический предмет и сунул его в протянутую руку. Предмет скрылся внутри. Сначала что-то звякнуло, потом послышалось ворчание.

— Я же сказал крутовик, а не…

Раздался металлический звук, как будто что-то с чего-то сорвалось.

— Мой палец, — завопил кузнец, — палец, смотри, что ты наделал, я…

Донеслось гулкое «бумм».

— А-а-а! Это же моя голова. Вот видишь, это все ты виноват! Пружина храповика снова соскочила с цапфы, ты понял?

— НЕТ. ПРОШУ МЕНЯ ИЗВИНИТЬ.

Молчание.

— Это ты, молодой Эгберт?

— НЕТ, ЭТО Я, СТАРЫЙ, ДОБРЫЙ БИЛЛ ДВЕР.

Раздалась серия глухих и не очень ударов, верхняя часть человека постепенно начала выбираться из машины, и вскоре Билл Двер увидел перед собой молодого мужчину с черными курчавыми волосами, черным лицом, в черной рубашке и черном фартуке. Тот вытер лицо тряпкой, оставив ярко розовый след, и прищурился.

— Ты кто?

— СТАРИНА БИЛЛ ДВЕР. РАБОТАЮ У ГОСПОЖИ ФЛИТВОРТ.

— Ах да, тот парень, что сиганул в горящий дом? Герой последних дней. Слышал, слышал. Давай пять.

Он протянул черную руку. Билл Двер непонимающе уставился на него:

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ. НО Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ КРУТОВИК НА ПЯТЬ-ВОСЕМЬ.

— Да я имел в виду лапу давай.

Билл Двер немного помедлил, после чего прикоснулся своими костяными пальцами к ладони кузнеца. Испачканные маслом веки на пару мгновений застыли, пока мозг правил окружающую реальность. Потом кузнец улыбнулся:

— Я — Кекс. Ну, что скажешь?

— ХОРОШЕЕ ИМЯ.

— Я имел в виду машину. Оригинальная, да?

Билл Двер с вежливым непониманием осмотрел аппарат. На первый взгляд машина походила на портативную ветряную мельницу, на которую напало гигантское насекомое. Со второго взгляда вам уже начинало казаться, что перед вами пыточная камера инквизиции, которая устала от трудов и решила прогуляться по окрестностям и подышать свежим воздухом. Таинственного вида рычаги торчали из неё под разными углами. Внутри виднелись загадочные ремни и длинные пружины. Вся конструкция располагалась на огромных металлических колесах с шипами.

— Конечно, цельное впечатление сложится, только когда она заработает, — пояснил Кекс. — Пока же, чтобы сдвинуть её с места, требуется лошадь. Но это только пока. Я тут кое-что придумал и вскоре устраню этот недостаток, — добавил он мечтательно.

— ЭТО КАКОЕ-ТО УСТРОЙСТВО?

Кекс выглядел несколько оскорбленным:

— Я предпочитаю термин «машина». Она революционизирует методы ведения сельского хозяйства и затащит-таки отчаянно упирающееся человечество в век Летучей Мыши. Моя семья владеет этой кузницей уже триста лет, но Нед Кекс не собирается провести остаток жизни, приколачивая изогнутые куски металла к копытам лошадей, о нет, в этом я могу тебя заверить…

Билл Двер безучастно посмотрел на него, потом наклонился и заглянул под машину. С дюжину серпов были прикреплены болтами к большому, расположенному горизонтально колесу. Замысловатые соединения посредством шкивов приводили в действие систему вращающихся рычагов.

Он испытывал какое-то странное и неприязненное чувство к стоявшей перед ним машине, но вопрос все же задал.

— Её сердцем является кулачковый вал, — пояснил польщенный вниманием Кекс. — Мощность передается по шкиву вот сюда, и кулачки приводят в движение качающиеся рычаги — вот эти вот. Расчесывающая заслонка, которой управляет возвратно-поступательный механизм, опускается, как только захватный затвор падает вот в этот паз, и одновременно начинают кружиться два бронзовых шара, а оперенные пластины удаляют солому, когда зерно под действием силы тяжести падает через бороздчатый шнек в бункер. Все просто.

— А ЧТО ТАКОЕ КРУТОВИК НА ПЯТЬ-ВОСЕМЬ?

— Кстати, спасибо, что напомнил. — Кекс взял из груды мусора на полу небольшой предмет и прикрепил его к выступающей части машины. — Очень важная часть. Останавливает эллиптический эксцентрик, когда тот скользит по валу, дабы он не входил в зацепление с фланцем, что может привести, как ты можешь догадаться, к катастрофическим последствиям.

Кекс отошел от машины и вытер руки ветошью, сделав их ещё более замасленными.

— Я называю это Комбинированно-Уборочной Машиной.

Билл Двер вдруг почувствовал себя очень старым. Он действительно был очень старым, просто никогда раньше не ощущал это так сильно. Где-то в глубине души он и без подсказки кузнеца знал, для чего предназначается Комбинированно-Уборочная Машина.

— О.

— Испытания состоятся сегодня днем на большом поле старика Пидберри. Но могу сразу сказать, моя машина — это нечто. Сейчас, Билл Двер, ты смотришь на то, что нас ждёт в будущем.

— ДА.

Билл Двер погладил рукой раму.

— А КАК НАСЧЁТ САМОГО УРОЖАЯ?

— Гм? Не понял.

— ЧТО ОН ПОДУМАЕТ? Кекс наморщил нос.

— Подумает? Ничего он не подумает. Пшеница есть пшеница.

— А ШЕСТЬ ПЕНСОВ — ЭТО ШЕСТЬ ПЕНСОВ.

— Именно так. — Кекс замялся. — Кстати, что тебе нужно?

Высокая фигура провела пальцем по покрытому маслом механизму.

— Эй?

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ? АХ, ДА. Я ХОТЕЛ БЫ ПОПРОСИТЬ ТЕБЯ ОБ ОДНОЙ УСЛУГЕ…

Он вышел из кузницы и почти сразу же вернулся с каким-то предметом, завернутым в шелк. Крайне осторожно он развернул косу. Для косы Билл сделал новую рукоять, причём не прямую, какой пользуются в горах, а тяжелую, с двойным изгибом, какую применяют крестьяне на равнинах.

— Хочешь её перековать? Заменить крепление или лезвие?

Билл Двер покачал головой:

— Я ХОЧУ УНИЧТОЖИТЬ ЕЁ. УБИТЬ.

— Уничтожить?

— ДА. ОКОНЧАТЕЛЬНО. ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖИТЬ, ЧТОБЫ ОНА БЫЛА АБСОЛЮТНО МЕРТВА.

— А хорошая коса… — задумчиво проговорил Кекс. — Жаль такую портить. И лезвие смотри какое…

— НЕ ТРОНЬ!

Кекс сунул палец в рот.

— Интересно, — покачал головой он. — Готов поклясться, что даже не коснулся лезвия. Рука была в нескольких дюймах. Очень острая коса.

Он взмахнул косой.

— Должен сказать, она чрезвычайно острая.

Он замолчал, сунул мизинец в ухо и покрутил там.

— Ты уверен, что хочешь именно этого? Билл Двер кивнул.

Кекс пожал плечами:

— Ну, я могу расплавить её, а рукоятку сожгу.

— Отлично.

— Ладно, в конце концов, это твоя коса. И в чем-то ты прав. Это уже устаревшая технология. Прошлый век.

— К СОЖАЛЕНИЮ, ТЫ МОЖЕШЬ ОКАЗАТЬСЯ ПРАВ.

Кекс ткнул грязным пальцем в Комбинированно-Уборочную Машину. Билл Двер знал, что перед ним всего-навсего неодушевленная куча металла, которая не может самоуверенно таращиться. И тем не менее машина нагло рассматривала его. С этаким усталым металлическим презрением, даже жалостью.

— Можешь попробовать уговорить госпожу Флитворт купить такую штуку. На всю ферму хватит. Я словно наяву вижу, как ты управляешь машиной, твои волосы треплет ветер, ремни хрустят, рычаги качаются…

— НЕТ.

— Перестань, старушка Флитворт может себе это позволить. Говорят, у неё сундуки доверху набиты старыми монетами.

— НЕТ!

— Э-э…

Кекс замялся. Последнее «НЕТ» таило в себе угрозу — так трещит тонкий лед на глубокой реке, как бы сообщая: сделай ещё шажочек, и ты, Нед Кекс, сильно пожалеешь о своем опрометчивом поступке.

— Что ж, тебе лучше знать, что вам нужно, а что нет, — пробормотал кузнец.

— ДА.

— Вот и ладненько… Кстати, эта возня с косой будет стоит тебе, э-э, один фартинг, — выпалил Кекс. — Понимаешь, уйдет куча угля, а эти жадюги гномы постоянно поднимают цены…

— ВОТ, ДЕРЖИ. ТОЛЬКО ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ СДЕЛАНО СЕГОДНЯ ЖЕ.

Кекс спорить не стал. Спор мог привести к тому, что Билл Двер задержится в кузнице ещё на какое-то время, а ему почему-то хотелось, чтобы он побыстрее ушел.

— Хорошо, чудесно.

— ТЫ ПОНЯЛ?

— Конечно, конечно.

— ВСЕГО ДОБРОГО, — мрачно произнес Билл Двер и вышел.

Кекс закрыл за ним дверь и прислонился к ней. Вот так. Правду о нем говорят, приятный человек, ничего не скажешь, но почему-то через пару минут общения с ним складывается впечатление, что кто-то прошел по твоей могиле, тогда как она ещё даже не была вырыта.

Он пересек заляпанную маслом кузницу, набрал в чайник воды и поставил его на край горна. Взял было гаечный ключ, чтобы кое-что подделать в Комбинированно-Уборочной Машине, но потом вдруг заметил у стены косу.

На цыпочках он подкрался к ней — и понял, что ведет себя исключительно глупо. Коса ведь не живая, и ушей у неё нет. Просто она выглядела такой острой…

Нед Кекс занес над головой гаечный ключ. Какое-то странное чувство вины овладело им. Этот Билл Двер… очень уж необычные слова он использовал, говоря о простом инструменте. Но это не его, кузнеца, дело — ему поручили работу.

Кекс резко опустил гаечный ключ.

Никакого сопротивления он не почувствовал. Более того, он готов был поклясться, что до лезвия косы гаечный ключ не дотронулся. И тем не менее, инструмент развалился на ровные половинки так, словно был сделан из хлебного мякиша.

Кузнец почесал затылок. За свою жизнь он перевидал множество острых штуковин, но настолько… Коса, стоящая перед ним, являлась квинтэссенцией самой остроты, абсолютной остротой, которая простиралась за последние атомы металла…

— Будь я проклят.

А потом он вспомнил о своей машине. Все это глупость, суеверия, подумал он. Человек, способный справиться с крутовиком на пять-восемь, не должен поддаваться на всякого рода фокусы. К механизмам нужно относиться проще. Они либо работают, либо не работают. И ничего загадочного в их работе нет.

Он с гордостью посмотрел на Комбинированно-Уборочную Машину. Пока что в неё нужно впрягать лошадь. И это несколько портит впечатление. Лошади представляют собой вчерашний день, тогда как день завтрашний принадлежит Комбинированно-Уборочным Машинам и их потомкам, которые сделают мир лучше, удобнее. Сейчас главная задача — исключить из уравнения лошадь. Он ставил внутрь часовой механизм, но тому явно не хватало мощности. Может, стоит попробовать…

За его спиной из закипевшего чайника выплеснулась вода и залила огонь.

Кекс ринулся в клубы пара. Вот каждый раз такое. Стоит задуматься над чем-нибудь серьезным, и какая-нибудь бессмыслица тут же тебя отвлечет.

Госпожа Торт задернула шторы.

— А кто такой этот Один-Человек-Ведро? Она зажгла пару свечей и села.

— Он принадлежит к одному из языческих очудноземских племён, — коротко пояснила она.

— Довольно странное имя — Один-Человек-Ведро.

— Это короткая версия, — мрачно заметила госпожа Торт. — Теперь нам нужно взяться за руки. — Она оценивающе посмотрела на Сдумса. — Нужен ещё кто-то.

— Можно позвать Шлеппеля, — предложил Сдумс.

— Чтобы какой-то страшила торчал под моим столом, заглядывая мне под юбку? Ну уж нет! Людмилла!

Через мгновение занавеска из бус раздвинулась, и в комнату вошла девушка, открывшая Сдумсу дверь.

— Да, мама?

— Садись, девочка моя. Ты нам нужна для сеанса.

— Да, мама.

Девушка улыбнулась Сдумсу.

— Это — Людмилла, — представила её госпожа Торт.

— Очень приятно, — кивнул Сдумс и был награжден широкой и сияющей улыбкой человека, давным-давно научившегося скрывать свои истинные чувства.

— Мы уже знакомы, — сказал Сдумс.

С полнолуния прошло чуть меньше дня, подумал он. А почти все признаки уже исчезли. Почти. Ну и ну…

— Она — позор на мою седую голову, — сказала госпожа Торт.

— Мама, не отвлекайся, — беззлобно заметила Людмилла.

— Возьмитесь за руки, — велела госпожа Торт. Они сидели в полутьме. Потом Сдумс почувствовал, как госпожа Торт убрала свою руку.

— Я забыла поставить стакан, — сообщила она.

— По-моему, госпожа Торт, вы не пользуетесь крутящимися столиками, планшетками для спиритических сеансов и всем прочим… — начал было Сдумс.

Со стороны буфета раздалось позвякивание, госпожа Торт поставила на стол полный стакан и села.

— А я этим и не пользуюсь, — пожала плечами она.

Снова воцарилась тишина, и Сдумс нервно откашлялся.

— Один-Человек-Ведро, мы знаем, что ты здесь, — проговорила наконец госпожа Торт.

Стакан зашевелился, в нем заплескалась янтарная жидкость.

— приветствия тебе из края счастливой охоты, о бледнолицая, — раздался дрожащий бестелесный голос.

— Кончай, — оборвала его госпожа Торт. — Все знают, что ты валялся пьяным посреди улицы Патоки, когда тебя переехала телега.

— в том нет моей вины. да разве Один-Человек-Ведро был виноват в том, что его прадедушка переезжал сюда! по праву рождения Один-Человек-Ведро должен пасть от лапы горного льва, его должен затоптать гигантский мамонт, бедный Один-Человек-Ведро, его лишили права на смерть.

— Слушай, Один-Человек-Ведро, господин Сдумс хочет задать тебе какие-то вопросы, — перебила излияния госпожа Торт.

— она здесь счастлива и ждёт, когда ты к ней присоединишься, — быстро сообщил Один-Человек Ведро.

— Кто ждёт? — не понял Сдумс.

Такая реакция, казалось, несколько озадачила Одного-Человека-Ведро. Прежде эта реплика ни в каких объяснениях не нуждалась.

— а кто тебе нужен! — осторожно спросил он. — и можно Одному-Человеку-Ведру выпить наконец!

— Пока нет, Один-Человек-Ведро.

— Одному-Человеку-Ведру очень нужно. да здесь так тесно.

— Что? — спросил Сдумс. — Тесно от духов?

— их сотни, две, три, много. Сдумс был разочарован.

— Всего лишь сотни? Мне лично кажется, это ещё немного.

— Не все люди, умерев, становятся духами, — пояснила госпожа Торт. — Чтобы стать духом или призраком, нужно иметь какое-то очень серьезное незавершенное дело. Или хотеть отомстить кому-нибудь. Или быть пешкой в какой-нибудь очередной космической игре, затеянной богами.

— или сильно-сильно страдать от жажды, — добавил Один-Человек-Ведро.

— Ты выслушаешь его или нет?! — рассерженно осведомилась госпожа Торт.

— Один-Человек-Ведро крайне расстроен, ему обещали хорошо, моря из вина, а здесь ничего нет. его мучит жажда, о бедный Один-Человек-Ведро…

— Что происходит с жизненной силой, когда жизнь заканчивается? — спросил Сдумс. — Это именно из-за неё все беды?

— Рассказывай, — велела госпожа Торт, заметив, что Один-Человек-Ведро замешкался с ответом.

— о каких бедах идёт речь!

— Все отвинчивается. Одежда бегает сама по себе. Все кажется более живым, чем прежде. И так далее.

— это! то малозначимые пустяки, жизненная сила стремится утечь при первой же возможности, не стоит тот повод считать беспокойством. да.

Сдумс положил руку на стакан.

— А о чем тогда стоит побеспокоиться? — вкрадчиво осведомился он. — Может, нам стоит обратить внимание на кое-какие стеклянные шарики?

— Одному-Человеку-Ведру что-то не хочется говорить.

— Мам, прикажи ему.

Это был голос Людмиллы, низкий, но почему-то очень приятный. Волкофф не спускал с неё глаз. Сдумс улыбнулся. Это было одним из преимуществ мертвых. Ты замечаешь вещи, которые живые просто-напросто игнорируют.

В голосе Одного-Человека-Ведра вдруг проскользнуло раздражение:

— но как он поступит, если Один-Человек-Ведро все ему скажет! Одного-Человека-Ведро будет поджидать куча неприятностей. Хау.

— Ну, ты можешь просто подтвердить мою догадку, если она вдруг окажется правильной… Тогда тебе не придется ничего рассказывать, — предложил Сдумс.

— да… есть возможность.

— Стало быть, договоримся так. Если ответ «да», ты стукнешь два раза, и один раз — если «нет». Все, как в старые добрые времена.

— о. хорошо.

— Продолжайте, господин Сдумс, — кивнула Людмилла.

Этот голос гладил, как нежная девичья ручка. Сдумс откашлялся.

— Я предполагаю, — начал он, — что это своего рода яйца. Сначала мне показалось странным, что при виде этих штук я вдруг подумал… подумал о завтраке. Но потом мне в голову пришла мысль о яйцах, и…

Один удар.

— Ну, что ж, возможно, эта мысль и в самом деле была глупой.

— прошу прощения, «да» — это один стук или два?

— Два! — рявкнула медиум.

СТУК. СТУК.

— А, — облегченно вздохнул Сдумс. — А потом из них выводятся такие штуки на колесах?

— два раза, если «да»!

— Да!

СТУК. СТУК.

— Я так и думал! Так и думал! Один такой шарик оказался под полом, и из него пыталось что-то вылупиться, но ему не хватило места! Тогда-то я и догадался! — радостно завопил Сдумс.

Но потом вдруг нахмурился.

— Кстати, а что именно должно было вылупиться?

Наверн Чудакулли вбежал в свой кабинет и схватил с каминной полки лежащий там посох. Облизав палец, аркканцлер осторожно коснулся набалдашника. Возникла крохотная искорка, и в комнате запахло жирной посудой.

Аркканцлер шагнул было обратно к двери, но потом медленно обернулся. Его мозг наконец проанализировал разбросанные по кабинету вещи и отметил некую странность.

— А это здесь откуда взялось? — громко вопросил он.

Он дотронулся концом посоха до тележки, и та, позвякивая, отъехала в сторону.

Точь-в-точь тележка, на которой служанки возят швабры, чистое белье и все прочее, что обычно возят служанки… Чудакулли подумал, что надо бы пообщаться с университетской домоправительницей, и почти сразу же забыл об этом.

— Чертовы проволочные штуки на колесах! Так и лезут повсюду… — пробормотал он.

При слове «чертовы» в воздухе появилось что-то, напоминающее трупную муху с зубами, как у кота, только вставными. Оно покружилось, осматривая обстановку, и вылетело следом за невнимательным аркканцлером.

Слова волшебников обладают магической силой, особенно слова ругательные. И они постоянно ищут случая воплотить собственную магию в жизнь. Сейчас, когда жизненная сила кристаллизовалась в воздухе, им было нетрудно воплотиться.

Старшие волшебники собрались в Главном зале. Даже главный философ ощущал некое возбуждение. Использовать магию против коллег-волшебников считалось дурным тоном, а использовать её против обычных граждан считалось просто неспортивным. Но застаиваться тоже вредно.

Аркканцлер оглядел волшебников.

— Декан, почему у тебя все лицо в полоску?

— Камуфляж, аркканцлер.

— Камуфляж, значит?

— Йо, аркканцлер.

— Хорошо, главное, чтобы тебе это доставляло удовольствие.

Тщательно маскируясь, они поползли к небольшому участку, который считался законной территорией Модо. По крайней мере, большинство из волшебников поползли. Приговаривая под нос: «Пошел! Пошел! Пошел!», декан совершил несколько прыжков с поворотом, потом припал к стене и тихонько перевел дыхание.

Каково же было его разочарование, когда он увидел, что остальные кучи компоста лежат там, где их сложил Модо. Тащившийся позади волшебников Модо был дважды едва не сбит с ног скачущим деканом.

— Они просто притаились, — с подозрением изрек декан. — Предлагаю уничтожить эти проклятые…

— Просто они ещё не сопрели, — предположил Модо. — Та куча была самой старой.

— То есть ты хочешь сказать, что нам не с кем будет сражаться? — спросил аркканцлер.

Земля под ногами вдруг вздрогнула, и со стороны галереи донеслось легкое позвякивание. Чудакулли нахмурился:

— Кто-то расставляет повсюду эти проволочные тележки. Одну я даже нашел в своем кабинете.

— Ха, — хмыкнул главный философ. — Что кабинет, одна очутилась прямо в моей спальне. Открываю шкаф — и вижу, стоит.

— В шкафу? И зачем ты её туда засунул?

— Я ничего не засовывал, говорю точно. Вероятно, студенты. Это их шуточки. Однажды мне в постель подложили щетку.

— Об одну тележку я даже споткнулся. Но глазом не успел моргнуть, как она исчезла. Наверное, кто-то укатил её, — поделился Чудакулли.

Позвякивание приближалось.

— Ну ладно, господин Так Называемый Дорогой Мой Умник, — Чудакулли многозначительно похлопал набалдашником посоха по ладони.

Волшебники прижались к стене. Призрачный перевозчик тележек был совсем рядом.

— городов, — сказал Один-Человек-Ведро. — так думает Один-Человек-Ведро, это яйца городов.

— Ага, мой юный шу… да будь я, черт побери, проклят.

— Шутки шутишь? — нахмурилась госпожа Торт. — Города не бывают живыми. Знаю, знаю, многие утверждают обратное, но это же не по-настоящему, а в переносном смысле.

Ветром Сдумс повертел один из шариков.

— Он откладывает их тысячами, — покачал головой он. — Но выживают не все, иначе нас бы уже завалило городами…

— Ты хочешь сказать, что из этих маленьких шариков вылупляются огромные города? — уточнила Людмилла.

— не сразу, сначала подвижная стадия.

— То есть появляются колеса, — пояснил Сдумс.

— это есть верно, как поглядит Один-Человек-Ведро, тебе уже все известно.

— Это только так кажется, — уверил Ветром Сдумс. — На самом деле я ещё ничего не понимаю. А что следует за подвижной стадией?

— не знаю. Сдумс встал.

— Пришло время все выяснить, — решительно сказал он.

Он взглянул на Людмиллу и Волкоффа. Да. А почему бы и нет? Если ты хоть кому-нибудь сумеешь помочь, можешь считать, что жизнь твоя — или что бы там ни было — прожита не зря.

Сдумс резко ссутулился и подпустил в голос старческой хрипоты:

— Вот только ноги меня уже почти не держат, м-да, вот… Буду весьма признателен, если кто-нибудь мне поможет. Юная госпожа, не проводите ли вы меня до Университета?

— Людмилла почти не выходит из дома. У неё некоторые проблемы со здоровьем, — поспешила заметить госпожа Торт.

— Я абсолютно нормально себя чувствую, — возразила Людмилла. — Мама, ты же знаешь, что с полнолуния прошел почти целый день и…

— Людмилла!

— Но это в самом деле так.

— Беззащитным девушкам нельзя ходить по улицам в одиночку, это небезопасно.

— Но чудесный пес господина Сдумса прогонит даже самых опасных преступников.

Волкофф, словно по сигналу, гавкнул и поднялся на задние лапки. Госпожа Торт критически осмотрела его.

— Очень послушное животное, как я вижу, — вынуждена была заметить она.

— Вот и договорились, — хлопнула в ладоши Людмилла. — Пойду возьму шаль.

Волкофф перевернулся на спину, и Сдумс слегка толкнул его ногой.

— Веди себя хорошо, — посоветовал он. Раздалось многозначительное покашливание Одного-Человека-Ведра.

— Хорошо, хорошо, — махнула рукой госпожа Торт.

Она достала из ящика спички, рассеянно чиркнула одной об ноготь и бросила в стакан с виски. Вспыхнуло голубое пламя, и двойная порция чистого виски переместилась в мир духов.

Когда Ветром Сдумс выходил из дома, ему показалось, что вслед ему летит какая-то песня, исполняемая призрачным голосом.

Тележка остановилась и стала покачиваться из стороны в сторону, словно рассматривая волшебников. Потом вдруг повернулась и быстро покатила прочь.

— Взять! — взревел аркканцлер.

Он направил на тележку посох, и огненный шар превратил небольшой участок каменных плит во что-то желтое и булькающее. Улепетывающая тележка угрожающе накренилась, но сумела сохранить равновесие и помчалась дальше, поскрипывая одним колесом.

— Она из Подземельных Измерений! — воскликнул декан. — Громи корзинку!

— Не глупи, — аркканцлер остановил его, положив руку на плечо. — У Подземельных Тварей куда больше щупальцев и всяких отвратительных штук. Кроме того, по ним никак не скажешь, что они созданы искусственно.

Их внимание отвлекла вторая тележка, которая беззаботно катилась по боковой дорожке. Увидев или каким-то другим образом почувствовав присутствие волшебников, она остановилась и крайне убедительно прикинулась тележкой, которую кто-то забыл.

Казначей незаметно подкрался к ней.

— Ты нас не обманешь, — сказал он. — Мы знаем, что ты умеешь передвигаться.

— Мы тебя видели, — добавил декан. Тележка по-прежнему делала вид, что говорят о ком-то другом.

— С чего мы взяли, что она разумна? — заметил профессор современного руносложения. — Где, скажите на милость, у неё мозг?

— А кто говорит, что она разумна? — спросил аркканцлер. — Она просто ездит. Для этого мозгов не требуется. Креветки тоже двигаются.

Он провел рукой по раме.

— На самом деле креветки очень умные создания… — начал было главный философ.

— Заткнись, — велел Чудакулли. — Гм-м. А она точно кем-то сделана, а?

— Ну, она ведь из проволоки, — сказал главный философ. — А проволоку надо изготовить. Кроме того, под ней мы можем наблюдать колеса. Науке неизвестен факт существования живых существ, у которых бы имелись колеса.

— Просто, если к ней присмотреться, то кажется, будто она…

— …Единое целое, — закончил мысль профессор современного руносложения. Он с кряхтением присел, чтобы получше рассмотреть тележку. — А и правда, стыков нигде не видно. Как будто она такой выросла, но это же просто смешно.

— Возможно. Но разве в Овцепикских горах не живет кукушка, которая делает часы, чтобы потом устроить там гнездо?

— Но это часть птичьего ритуала ухаживания, — возразил профессор современного руносложения. — Кроме того, такие часы всегда врут.

Тележка стрелой метнулась в брешь, появившуюся было в обороне волшебников, и ей почти удалось удрать, но на её пути встал казначей, который, отважно заорав, свалился прямо в корзинку. Однако тележка не остановилась, а с грохотом покатилась дальше к воротам.

Декан поднял посох. Аркканцлер остановил его:

— Мы можем попасть в казначея.

— Ну хотя бы одну шаровую молнию! Совсем маленькую!

— Очень заманчиво, но нет. Вперед, за ней!

— Йо!

— Как тебе будет угодно.

Волшебники ринулись в погоню. Позади, никем не замеченная, с громким жужжанием летела целая стая ругательств аркканцлера. А Ветром Сдумс тем временем уже подходил к библиотеке.

Библиотекарь Незримого Университета поспешил на всех четырех лапах к содрогающейся от громоподобных ударов двери.

— Я знаю, что ты здесь, — раздался голос Ветром Сдумса. — Ты должен впустить нас. Это жизненно необходимо.

— У-ук.

— Ах, не откроешь?

— У-ук!

— Что ж, у меня нет другого выхода… Древние камни медленно сдвинулись в сторону. Посыпалась штукатурка. Часть стены обрушилась, и в дыре, напоминающей по форме Ветром Сдумса, появился Ветром Сдумс собственной персоной, задыхаясь и кашляя от пыли.

— Лично я был против таких мер, — сказал он. — Никак не могу отделаться от чувства, что угождаю общепринятым суевериям.

Библиотекарь взлетел в воздух и приземлился ему на плечи. К вящему удивлению орангутана, это не возымело никакого действия. Обычно трехсотфунтовый орангутан существенно замедляет ваше продвижение вперед, но Ветром Сдумс нес его на себе, словно какой-то меховой воротник.

— Скорее всего, нам потребуется древняя история, — предположил Сдумс. — Слушай, тебе не сложно будет перестать откручивать мне голову?

Библиотекарь в отчаянии огляделся. Откручивание головы действовало всегда.

Вдруг его ноздри раздулись.

Библиотекарь не всегда был обезьяной. Волшебная библиотека считалась крайне опасным местом для работы, и он превратился в орангутана в результате непреднамеренного выброса магии. Раньше он был вполне безобидным человечком, однако люди вскоре привыкли к его новому виду и уже не помнили его другим. Впрочем, изменился не только внешний вид, одновременно с тем произошли радикальные изменения чувств и воспоминаний. Наиболее глубокие, фундаментальные, врожденные воспоминания относились к формам. Они уходили в глубь веков, к эпохе зарождения человека мыслящего. Существ с вытянутыми мордами, большими зубищами и на четырех лапах развивающийся обезьяний мозг хранил в разделе «Плохие новости».

В пролом вошел очень крупный волк. За ним — крайне привлекательная девушка. Мозг библиотекаря и без того коротил, а вид девушки только добавил помех.

— К тому же, — сказал Ветром Сдумс, — вполне возможно, мне удастся завязать твои лапы у тебя же за спиной.

— И-ик!

— Он не обычный волк, можешь мне поверить.

— У-ук?

— А она с формальной точки зрения не совсем женщина, — добавил Сдумс значительно тише.

Библиотекарь посмотрел на Людмиллу, его ноздри снова раздулись, лоб наморщился.

— У-ук?

— Хорошо, возможно, я неловко выразился. А теперь будь хорошим мальчиком, отпусти меня.

Библиотекарь осторожно разжал свои объятия и спрыгнул на пол, стараясь держаться так, чтобы между ним и Волкоффым все время оставался Сдумс.

Сдумс очистил куски штукатурки с остатков своей мантии.

— Нам крайне необходимо узнать о жизни городов, — пояснил он. — А особенно меня интересует…

Раздалось едва слышное позвякивание.

Из-за ближайшей книжной полки беззаботно выкатилась проволочная корзинка. Она была наполнена книгами. Поняв, что обнаружена, тележка застыла на месте, сделав вид, будто никогда и не двигалась с места.

— Подвижная стадия, — прошептал Ветром Сдумс.

Проволочная корзина попыталась незаметно откатиться. Волкофф зарычал.

— Это то самое, о чем говорил Один-Человек-Ведро? — спросила Людмилла.

Тележка исчезла. Библиотекарь хрюкнул и бросился за ней.

— О да. Это, должно быть, что-то, способное быть полезным! — воскликнул Сдумс, вдруг испытав приступ почти маниакальной радости. — Так вот как все работает! Сначала появляется нечто такое, что тебе хочется сберечь, убрать куда-нибудь. Тысячи яиц гибнут из-за неблагоприятных условий, но это не имеет никакого значения, потому что тысячи и выживают. А на следующей стадии появляется нечто полезное, способное самостоятельно перемещаться, тогда как никому и в голову не может прийти, что эта штука оказалась здесь самостоятельно…

— Но разве город может быть живым? — удивилась Людмилла. — Он ведь состоит из мертвых частей!

— Как и люди. Взять, к примеру, меня. Уж я-то испытал все на собственной шкуре. Но отчасти ты права. Такого не должно происходить. Все это из-за избытка жизненной силы. Она… она нарушает равновесие. Превращает то, что нереально, в реальность. И это происходит слишком быстро…

Раздался вопль библиотекаря… Из-за длинного ряда книжных полок вылетела тележка и, бешено вращая колесами, помчалась к пролому в стене. За ней, вцепившись одной лапой в раму, летел, словно очень толстый флаг, орангутан.

Волкофф прыгнул.

— Волкофф! — закричал Сдумс.

Но тщетно. Сильный условный рефлекс гоняться за всем, что движется, тем более на колесах, представители семейства собачьих обрели ещё в древние времена — в тот самый миг, когда первый пещерный житель скатил с холма свое первое бревно. Отчаянно щелкая зубами, Волкофф кинулся вслед за тележкой.

Его челюсти сомкнулись на колесе. Раздался вой, потом — визг библиотекаря, и орангутан, волк и тележка воткнулись в стену.

— Бедненький! Тебе больно, да?

Людмилла подбежала к поверженному волку и упала рядом с ним на колени.

— Она проехала прямо ему по лапам!

— А ещё он, наверное, потерял пару зубов, — сказал Сдумс и помог библиотекарю подняться на ноги.

Глаза орангутана горели кровавым блеском. Тележка пыталась украсть его книги. Вероятно, это было лучшим доказательством того, что мозгов у тележек совсем нет.

Библиотекарь наклонился и оторвал у тележки колеса.

— Опа! — воскликнул Сдумс.

— У-ук?

— Это просто восклицание. И я согласен, здесь мне не цирк, — успокоил Сдумс.

Голова Волкоффа лежала на коленях Людмиллы. Он потерял один зуб и серьезно попортил шкуру. Открыв желтый глаз, волк заговорщически посмотрел на Сдумса. Людмилла чесала Волкоффа за ухом. «Наслаждается своим счастьем, — подумал Сдумс. — Ещё чуть-чуть, он поднимет лапку и примется жалобно скулить».

— М-да, — неопределенно выразился Сдумс. — Так… А теперь, библиотекарь, нам понадобится твоя помощь.

— Бедный храбрый песик, — сказала Людмилла.

Волкофф поднял лапу и жалобно заскулил.

Тяжеленная туша казначея мешала второй тележке набрать скорость и догнать уже скрывшегося вдали товарища. К тому же одно её колесо беспомощно волочилось по земле. Раскачиваясь из стороны в сторону, тележка едва не опрокинулась, выезжая за ворота.

— Я её хорошо вижу! Просто отлично! — завопил декан.

— Нельзя! Попадешь в казначея! — заорал Чудакулли. — Испортишь имущество Университета!

Но декан ничего не слышал, непривычный рев разбушевавшегося тестостерона заглушал все окружающие звуки. Зеленая шаровая молния ударила в накренившуюся тележку. В воздух взлетели колеса.

Чудакулли глубоко вздохнул.

— Ты, придурок!.. — заорал он.

Следующее произнесенное им слово было незнакомо волшебникам, которые не могли похвастаться грубым деревенским воспитанием, а потому ничего не знали о некоторых особенностях разведения скота. Но воплощение этого слова возникло всего в нескольких дюймах от лица аркканцлера, оно было толстым, круглым и блестящим, с ужасными бровями. Создание породило какой-то непристойный звук и взлетело повыше, дабы присоединиться к стайке прочих ругательств.

— Черт побери, а это ещё что такое?

Возле его уха материализовалась ещё одна тварь, несколько меньше предыдущей. Чудакулли схватился за шляпу.

— Проклятье! — Стайка увеличилась ещё на одну особь. — Какая-то сволочуга укусила меня!

Эскадрон только что вылупившихся проклятий предпринял героическую попытку обрести свободу. Чудакулли безуспешно пытался их прихлопнуть.

— Убирайтесь, вы, проклятые…

— Нет, стоп! — крикнул главный философ. — Заткнись же!

Ещё никто и никогда не приказывал аркканцлеру заткнуться. Затыкались обычно все остальные. Но от удивления аркканцлер все-таки заткнулся.

— Я имею в виду, что каждый раз, когда ты ругаешься, ругательства оживают, — поспешил объяснить главный философ. — Эти страшные крылатые твари появляются из ничего, на пустом месте.

— Паршивые гадины! — заорал аркканцлер. Хлоп. Хлоп.

Из обломков тележки выбрался ошеломленный казначей. Он нашел свою остроконечную шляпу, отряхнул её, попытался надеть, потом нахмурился и вытащил из шляпы колесо. Коллеги, казалось, не обращали на него ни малейшего внимания.

— Но я всегда так разговаривал! — услышал он голос аркканцлера. — Нет ничего плохого в хорошем ругательстве. Заставляет кровь бежать по жилам. Осторожней, декан, одна из этих подлюк…

— А по-другому ты выражаться не можешь? — воскликнул главный философ, пытаясь перекричать жужжание и писк летающих тварей.

— Например, как?

— Ну, есть много хороших слов. Ерундовина, например.

— Ерундовина?

— Да, или, к примеру, я слышал такое выражение, как «сплошное расстройство».

— Сплошное расстройство? И ты хочешь, чтобы я так ругался?

Казначей доковылял до группы волшебников. Спор о незначительных деталях во время масштабного кризиса был характерной чертой всех волшебников.

— Наша домоправительница госпожа Герпес всегда говорит «Сахар!», если что-нибудь уронит, — подключился к разговору казначей.

Аркканцлер повернулся к нему:

— Она может говорить «сахар», но имеет в виду «дерь…»

Волшебники пригнулись, однако Чудакулли нашел в себе силы вовремя остановиться.

— Вот ерундовина… — бессильно сказал он. Ругательства мирно вились вокруг его шляпы.

— Ты им нравишься, — заметил декан.

— Ты им как отец родной, — добавил профессор современного руносложения.

Чудакулли нахмурился:

— Вы, че… может, вы прекратите смеяться над своим аркканцлером и, дья… выясните, что происходит?

Волшебники покрутили головами. Ничего не появилось.

— А у тебя неплохо получается, — сказал профессор современного руносложения. — Продолжай в том же духе.

— Ерундовина, разъерундовая ерундовина. Сахар, сахар, сахар. Сплошное расстройство… — Он покачал головой. — Плохо. Настроение совсем не улучшается.

— Зато воздух становится чище, — подметил казначей.

Волшебники наконец заметили его присутствие. Потом посмотрели на останки тележки.

— Жужжание слышите? — спросил Чудакулли. — Все вокруг оживает.

Тут их внимание привлек уже знакомый дребезжащий звук. Мимо университетских ворот проехали две тележки. Одна была полна фруктами, во второй лежали те же фрукты и кричащий ребенок.

Волшебники смотрели на тележки, широко раскрыв рты. За тележками промчалась толпа людей. Чуть впереди, энергично работая локтями, бежала полная решимости женщина.

Аркканцлер остановил тучного мужчину, ковылявшего по улице позади всей толпы.

— Что случилось?

— Тележка удрала с моими персиками!

— А ребенок откуда взялся?

— Понятия не имею. У этой женщины тоже была корзинка на колесиках, и она купила у меня несколько персиков, я начал перекладывать их из тележки в тележку, а потом…

Они обернулись на звук. Из переулка показалась тележка. Увидев их, она лихо повернула и покатилась через площадь.

— Неужели весь город уже пользуется этими штуками? — недоверчиво спросил Чудакулли.

— А что, по-моему, очень удобно, — пожал плечами торговец персиками. — Ладно, мне пора бежать. Вы же знаете, как легко мнутся эти персики…

— Кстати, все тележки двигаются в одном направлении, — сказал профессор современного руносложения. — Вы это заметили?

— За ними! В погоню! — завопил декан. Другие волшебники, слишком сбитые с толку, чтобы возражать, послушно потрусили следом за ним.

— Нет! — попытался было остановить их Чудакулли, но быстро понял тщетность своих попыток.

Похоже, он начинал терять инициативу. Аркканцлер сосредоточился и тщательно сформулировал наиболее благовоспитанный боевой клич за всю историю цензуры.

— Бей ерундовин, иначе сплошное расстройство нам всем! — завопил он и последовал за деканом.

Целый день Билл Двер работал впереди во главе вязальщиков и укладчиков.

А потом раздался чей-то крик, и все дружно устремились к забору.

Большое поле Яго Пидберри находилось как раз по соседству. В ворота, ведущие на его поле, вползала Комбинированно-Уборочная Машина.

Билл присоединился к работникам. Вдалеке виднелась фигура Кекса, отдававшего последние распоряжения. В оглобли была запряжена испуганная лошадь. Кузнец уселся на небольшое металлическое сиденье в центре машины и взялся за вожжи.

Лошадь тронулась с места. Заходили рычаги, завращались брезентовые ремни, возможно, даже бороздчатый шнек завращался, но это не имело значения, потому что тут же что-то лязгнуло и машина остановилась.

Из толпы, стоявшей у забора, раздались радостные крики: «Теперь можно слезать и доить!», «У нас тоже была такая, только с места мы её так и не сдвинули!», «Смотри-ка, как быстро ездит!» — и другие соответствующие моменту остроты.

Кекс слез, перекинулся парой фраз с Пидберри и его людьми, после чего нырнул в недра машины.

— Ни за что не полетит!

— Завтра конина подешевеет!

На сей раз Комбинированно-Уборочная Машина проехала несколько футов, а потом сломалась и сложилась пополам одна из её каких-то там пластин.

К этому моменту некоторые мужчины уже помирали со смеху.

— Тащи сюда этот хлам, мы тебе дадим за него шесть пенсов!

— Другую машину давай, эта сломалась! Кекс снова спустился на землю. Крики и свист наверняка доносились до него, но он предпочел их игнорировать, хладнокровно меняя сломавшуюся пластину на новую.

Не спуская глаз с противоположного края поля, Билл Двер достал точильный камень и медленными, точными движениями стал точить косу.

Кроме далекого позвякивания инструментов кузнеца только скрежет точильного камня нарушал тишину, повисшую в тяжелом воздухе.

Кекс забрался обратно на машину и кивнул управлявшему лошадью человеку.

— Надо же, опять началось! — Тебе не надоело?

— Слезай и сам толкай!

И вдруг крики стихли.

С полдюжины пар глаз проводили Комбинированно-Уборочную Машину до конца поля, где она развернулась и направилась обратно.

Машина, покачиваясь и вибрируя, со стрекотом прокатила мимо.

На краю поля она опять аккуратно развернулась.

И снова прострекотала мимо.

Спустя какое-то время чей-то мрачный голос произнес:

— Людям она не понравится, помяните мои слова.

— Верно, — кивнул кто-то. — Разве нормальный человек залезет в такую хреновину?

— Только и может, что ездить взад-вперед по полю…

— …Но быстро-то как…

— …Смотрите, режет пшеницу и отделяет колосья…

— Прошел уже три ряда.

— Вот шельмец!

— В нем все так крутится, даже не разглядишь толком! Что скажешь, Билл? Билл?..

Они обернулись.

Он уже прошел половину второго ряда. Коса в его руках так и мелькала. И он постоянно наращивал скорость.

В щелку высунулся нос госпожи Флитворт.

— Да? — подозрительно осведомилась она.

— Это Билл Двер, госпожа Флитворт. Мы принесли его домой.

Она открыла дверь чуть шире:

— Что с ним случилось?

Двое мужчин неловко ввалились в дом, волоча на своих плечах долговязое темное тело. Тело подняло голову и наградило госпожу Флитворт туманным взглядом.

— Понятия не имею, что на него нашло, — признался Герцог Задник.

— Просто сам не свой до работы. Свои денежки отрабатывает до последнего пенса.

— Да уж, такое в наших краях впервые, — мрачно произнесла она.

— Носился взад-вперед по полю как сумасшедший, старался перегнать эту чертову машину Неда Кекса. Мы вчетвером не успевали за ним снопы вязать. Кстати, машину он почти перегнал.

— Положите его на диван.

— А мы предупреждали его, не стоит, говорим, так работать на солнцепеке… — Герцог вытянул шею, заглядывая в кухню. Уж не там ли хранятся те самые сундуки с золотыми монетами?

Госпожа Флитворт мужественно закрыла собой дверной проем.

— Спасибо за беспокойство. А теперь, я полагаю, вас давно уже заждались дома.

— Если чем нужно помочь…

— Я знаю, где вы живете. Кстати, вы не платите за проживание вот уже пять лет как. До свидания, господин Шпинат.

Она выставила их из дома и захлопнула дверь. Потом госпожа Флитворт повернулась к своему работнику.

— И что это тебе взбрело на ум, господин Так Называемый Билл Двер?

— Я УСТАЛ, И УСТАЛОСТЬ НЕ ПРОХОДИТ. Билл Двер схватился за голову.

— К ТОМУ ЖЕ ШПИНАТ ДАЛ МНЕ КАКОЙ-ТО ЗАБАВНЫЙ НАПИТОК ИЗ ЯБЛОЧНОГО СОКА, ПОТОМУ ЧТО БЫЛО ОЧЕНЬ ЖАРКО, А ТЕПЕРЬ Я ОТВРАТИТЕЛЬНО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ.

— Не удивлена. Он гонит эту отраву в лесу. Сока там не так уж и много.

— Я НИКОГДА РАНЬШЕ НЕ ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ БОЛЬНЫМ ИЛИ УСТАЛЫМ.

— С живыми людьми это частенько случается.

— КАК ЖЕ ВЫ ЭТО ВЫНОСИТЕ?

— Ну, твой «забавный» яблочный сок иногда помогает.

Билл Двер мрачно уставился в пол.

— НО УБОРКУ ПОЛЯ МЫ ЗАКОНЧИЛИ, — сказал он, и в голосе его проскользнули торжествующие нотки. — ВСЕ ЗАСНОПИЛИ В УВЯЗЫ. ИЛИ НАОБОРОТ. КАК ПРАВИЛЬНО?

Он снова схватился за голову.

— А-А-А-Х.

Госпожа Флитворт скрылась в буфетной, и скоро оттуда донесся скрип насоса. Вернулась она с влажным полотенцем и стаканом воды.

— ТУТ ПЛАВАЕТ ТРИТОН!

— Ещё лишнее доказательство того, что вода свежая и чистая, — сказала госпожа Флитворт[23], выуживая земноводное и отпуская его на пол.

Билл Двер попытался встать.

— ТЕПЕРЬ Я ПОЧТИ ЗНАЮ, ПОЧЕМУ НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ХОТЯТ УМЕРЕТЬ. Я СЛЫШАЛ О БОЛИ И СТРАДАНИЯХ, НО ДО СИХ ПОР НЕ ПОНИМАЛ, КАКОВЫ ОНИ НА САМОМ ДЕЛЕ.

Госпожа Флитворт выглянула в пыльное окно. Тучи, которые сгущались весь день, нависли над холмами — темно-серые, со зловещим желтым оттенком. Жара сдавливала голову, точно тисками.

— Надвигается сильная буря.

— ОНА ИСПОРТИТ МОЙ УРОЖАЙ?

— Ничего. Потом высохнет.

— КАК ТАМ ДЕВОЧКА?

Билл Двер разжал свою ладонь. Госпожа Флитворт удивленно подняла брови. Верхний сосуд золотых песочных часов почти опустел.

— Но откуда это у тебя? Часы ведь были наверху! Она сжимала их, словно… — Госпожа Флитворт на мгновение сбилась. — Словно очень сильно что-то сжимала, — неловко закончила она.

— ЧАСЫ И СЕЙЧАС У НЕЕ, НО ОДНОВРЕМЕННО ОНИ ЗДЕСЬ. И ГДЕ-ТО ЕЩЕ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ОНИ СУЩЕСТВУЮТ ЛИШЬ МЕТАФОРИЧЕСКИ.

— То, что держит девочка, выглядит достаточно реальным.

— ЕСЛИ НЕЧТО СУЩЕСТВУЕТ МЕТАФОРИЧЕСКИ, ЭТО ЕЩЕ НЕ ОЗНАЧАЕТ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ЕГО НЕ СУЩЕСТВУЕТ.

Госпоже Флитворт почудилось легкое эхо. Голос Билла Двера звучал так, как будто слова произносились двумя людьми сразу, причём не совсем синхронно.

— И сколько осталось времени?

— ВСЕГО ПАРА ЧАСОВ.

— А что с косой?

— Я ОСТАВИЛ КУЗНЕЦУ ОЧЕНЬ СТРОГИЕ УКАЗАНИЯ.

Она нахмурилась:

— Не хочу сказать, что молодой Кекс — скверный парень, но ты точно уверен, что он все сделает правильно? У человека его профессии может просто не подняться рука.

— У МЕНЯ НЕ БЫЛО ВЫБОРА. ТА ПЕЧКА, ЧТО СТОИТ ЗДЕСЬ, НЕ ГОДИТСЯ.

— Ох уж эта коса… Она жутко острая.

— ОСТРАЯ, НО ЭТОГО, БОЮСЬ, ВСЕ ЖЕ НЕДОСТАТОЧНО.

— Неужели никто никогда не пытался проделать то же самое с тобой?

— ЕСТЬ ТАКАЯ ПОСЛОВИЦА: С СОБОЙ ВСЕГО НЕ ЗАБЕРЕШЬ. Я ПРАВИЛЬНО СКАЗАЛ?

— Да.

— И СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВЕРЯТ В НЕЕ?

— Помню, где-то я читала об этих языческих царях, что живут в пустыне, строят пирамиды и кладут туда всякую всячину. Даже лодки умудряются в них засунуть. А ещё девушек в прозрачных штанах и грязную посуду. Неужели это все правда?

— НИКОГДА НЕ БЫЛ УВЕРЕН В ТОМ, ЧТО ПРАВДА, А ЧТО НЕТ, — признался Билл Двер. — ДА И СУЩЕСТВУЕТ ЛИ АБСОЛЮТНАЯ ПРАВДА? ИЛИ АБСОЛЮТНАЯ НЕПРАВДА? ВЕДЬ ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ.

— Лично я так не считаю, — возразила госпожа Флитворт. — По мне, правильное — это правильное, а неправильное — это неправильное. Есть правда и есть неправда. Я была воспитана так, чтобы понимать разницу между этими двумя понятиями.

— НО КТО ВАС ВОСПИТАЛ? ТОТ, КТО ВОЗИТ НЕЛЕГАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ?

— Какие товары?

— ПРОЩЕ ГОВОРЯ, КОНТРАБАНДУ.

— А что плохого в контрабанде?!

— Я ПРОСТО ХОТЕЛ ОБРАТИТЬ ВАШЕ ВНИМАНИЕ НА ТО, ЧТО ДРУГИЕ ЛЮДИ СЧИТАЮТ ИНАЧЕ.

— Это меня не касается.

— НО…

Куда-то в холм ударила молния. Раскаты грома сотрясли дом, несколько кирпичей упали в дымовую трубу. Потом что-то отчаянно забарабанило в окна.

Билл Двер пересек комнату и распахнул дверь.

Градины размером с куриное яйцо стучали по ступеням и, подпрыгивая, залетали на кухню.

— О. БЛИЗИТСЯ КОНЕЦ КНИЖКИ.

— Вот проклятье!

Госпожа Флитворт поднырнула ему под руку.

— Откуда дует ветер?

— ВЕТЕР? НУ, С НЕБА, НАВЕРНОЕ…

Билл Двер непонимающе посмотрел на госпожу Флитворт. Старушка рассеянно заметалась по дому.

— Пойдем скорей!

Влетев на кухню, она схватила со шкафа лампу со свечой и спички.

— НО ВЫ ЖЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ВСЕ ВЫСОХНЕТ.

— Это если бы шёл дождь. А град все уничтожит! Утром наш урожай будет разбросан по всему холму!

Она зажгла свечу и, в очередной раз пробежав мимо Билла, выскочила на улицу.

Билл Двер посмотрел на небо. Мимо, кувыркаясь, пролетели несколько соломинок.

— БУДЕТ УНИЧТОЖЕН? МОЙ УРОЖАЙ? — Он угрожающе распрямился. — НИ ЗА ЧТО!

Град яростно молотил по крыше кузницы.

Нед Кекс качал мехи, пока угли не стали совсем белыми, лишь кое-где виднелась легкая желтизна.

День выдался удачным. Комбинированно-Уборочная Машина справилась даже лучше, чем он смел надеяться. Старик Пидберри уговорил кузнеца обработать завтра ещё одно поле, поэтому машину пришлось оставить на холме, надежно закрыв брезентом. Завтра Нед Кекс научит управлять Комбинированно-Уборочной Машиной одного из работников, а сам займется усовершенствованием своего изобретения. Успех обеспечен. Перспективы — самые радужные.

Но ещё нужно было заняться косой. Он подошел к стене, на которой она висела. Таинственный предмет. Это был самый превосходный инструмент, который он когда-либо видел. Его невозможно было затупить. Острота простиралась за границы лезвия. И он должен был его уничтожить… Где здесь здравый смысл? Нед Кекс свято верил в здравый смысл, по крайней мере определенного, специального вида.

Может, Билл Двер просто хочет избавиться от неё? И это вполне понятно, потому что даже сейчас, когда коса безобидно висела на стене, она излучала остроту. Лезвие было окружено едва заметным лиловым сиянием, вызванным потоками воздуха, что несли молекулы навстречу неминуемой гибели.

Нед Кекс очень осторожно снял косу.

Странный парень, этот Билл Двер. Сказал, что косу нужно уничтожить. Даже использовал странное словечко — «убить». Но можно ли убить вещь?

Кстати, как уничтожить эту косу? Рукоятка легко сгорит, металл прокалится, и, если хорошенько поработать молотком, от косы останется только кучка пыли и пепла. Наверное, именно этого и добивался заказчик.

Однако, с другой стороны, если взять и снять лезвие с рукоятки, то косы тоже больше не будет… Она перестанет быть косой. Превратится в… в составные части. Разумеется, из них можно снова сделать косу, но некоторые умеют воссоздавать предметы из пепла и пыли, надо только знать как. Так что…

Нед Кекс был доволен логичной последовательностью своих мыслей. Кроме того, Билл Двер не требовал никаких доказательств, э-э… смерти косы.

Кузнец тщательно примерился и отрубил косой конец наковальни. Непостижимо.

Абсолютная острота.

И тут он окончательно сдался. Так нечестно. Нельзя просить такого человека, как он, уничтожить такую красоту. Ведь эта коса — произведение искусства.

Нет, не искусства. Произведение кузнечного ремесла.

Он прошел к поленнице дров и сунул под неё косу. Раздался короткий писк.

Все будет в порядке. Утром он вернет Биллу его фартинг.

Материализовавшись за кузничной поленницей, Смерть Крыс приблизился к унылому комочку меха. Этот комочек некогда был крысой, которую угораздило оказаться на пути косы.

Дух крысы недовольно маячил рядом. Появлению Смерти он ничуточки не обрадовался.

— Писк? Писк?

— ПИСК, — объяснил Смерть Крыс.

— Писк?

— ПИСК, — подтвердил Смерть Крыс.

– <Движение усами> <затем движение носом>?

Смерть Крыс покачал головой:

— ПИСК.

Крыса совсем пала духом. Сочувственным жестом Смерть положил костлявую лапку ей на плечо.

— ПИСК.

Крыса печально кивнула. Ей неплохо жилось рядом с горном. Об уборке здесь не имели никакого понятия, к тому же Нед являлся чемпионом Плоского мира по забыванию повсюду недоеденных бутербродов. Крыса вздохнула, пожала плечами и последовала за крошечной фигуркой в плаще. Другого выбора у неё просто не было.

По улицам носились людские толпы. Большинство горожан гонялись за тележками. А большинство тележек было нагружено тем, чем обычно нагружают тележки: дровами, детьми и всевозможными покупками.

Правда, теперь тележки не пытались запутать следы или как-то ускользнуть от погони. Они слепо двигались в одном направлении.

Тележку можно было остановить, только перевернув её вверх крутящимися колесами. Волшебники заметили группу энтузиастов, пытавшихся разбить тележки, однако все усилия были бесполезны — странные тележки гнулись, но не ломались и постоянно предпринимали героические попытки убежать даже на одном колесе.

— Посмотрите-ка на эту! — воскликнул аркканцлер. — Там лежит моё белье! То самое, которое я отдал в стирку! Вот ведь расстройство ерундовое!

Он пробился сквозь толпу и ткнул посохом в колеса тележки, останавливая воровку.

— Эти граждане путаются под ногами и не дают толком прицелиться! — пожаловался декан.

— Да их здесь сотни, тысячи! — воскликнул профессор современного руносложения. — Они носятся повсюду, как самые настоящие дурностаи.[24] А ну-ка пошла прочь, ты, телега! Он замахнулся на назойливую тележку посохом.

Тележки потоком уходили из города. Сражающиеся с ними люди либо сами выбывали из борьбы, либо попадали под вихляющие колеса. Вскоре тележкам уже никто не препятствовал. Только волшебники продолжали орать друг на друга и атаковать серебристую стаю своими посохами.

Дело было вовсе не в том, что магия не срабатывала. Срабатывала, да ещё как. Точно посланная шаровая молния превращала тележку в тысячу проволочных головоломок. Но к чему это приводило? Буквально через мгновение на место павшей подруги становились две другие.

Декан с тележками не церемонился — плавил направо и налево.

— А он вошел во вкус, — заметил главный философ, переворачивая вместе с казначеем очередную тележку.

— По-моему, с этим своим «йо!» он немножко перебарщивает, — заметил казначей.

Сам декан уже не помнил, когда испытывал большее счастье. Целых шестьдесят лет он неукоснительно следовал магическому кодексу и сейчас веселился, как никогда в жизни. Он даже не подозревал, что в его душе, где-то глубоко-глубоко, всегда жило заветное желание превращать что-нибудь в брызги.

Языки пламени так и летели из его посоха. Декана окружали рукоятки, мотки перекрученной проволоки и трогательно вращающиеся колесики. Нахлынула вторая волна тележек и попыталась проехать поверх тех своих товарок, что вели бой с волшебниками. Ничего не получилось, но попытка была предпринята вновь. Причём попытка отчаянная, потому что вторую волну уже поджимала третья. Правда, слово «попытка» здесь не очень подходит. Оно подразумевает под собой некоторое осознанное усилие, некоторую возможность существования состояния «непредпринимания попытки». Но что-то в непрекращающемся движении тележек, в их накатывании друг на друга говорило о том, что тележкам предоставлен ровно такой же выбор, как и скатывающейся с горы воде.

— Йо! — заорал декан.

Сырая магия ударила в гущу корзинок. Во все, стороны брызнули колесики.

— Попробуйте-ка настоящего волшебства, пога… — начал было декан.

— Не ругаться! Только не ругаться! — попытался перекричать шум Чудакулли, одновременно пытаясь прихлопнуть кружившую над шляпой мерзкую тварь. — Эти слова могут превратиться во что угодно.

— Ерунда ерундовая! — взревел декан.

— Ничего не получается, — сказал главный философ. — С таким же успехом мы можем попытаться сдержать море. Предлагаю вернуться в Университет и поискать там по-настоящему сильные заклинания.

— Хорошая идея, — согласился Чудакулли и посмотрел на приближающуюся стену изогнутой проволоки. — Только как мы туда вернемся?

— Йо! Нет проблем! — заорал декан и снова навел свой посох на тележки.

Раздался тихий звук, который можно было бы записать как «пф-ф-фт». С посоха сорвалась слабенькая искра и упала на булыжники мостовой.

Ветром Сдумс в ярости захлопнул очередную книгу. Библиотекарь вздрогнул, словно от боли.

— Ничего! Вулканы, приливные волны, гнев богов, коварные волшебники… Я не хочу знать, каким образом были убиты эти города, я пытаюсь понять, как они дошли до того, что вдруг…

Библиотекарь аккуратно выложил на стол для чтения очередную стопку книг. Ещё одним плюсом быть мертвым, как узнал Сдумс, была неожиданно проявившаяся способность к языкам. Он мог чувствовать слова, не зная их действительного значения. Как оказалось, переход в мертвое состояние вовсе не похож на погружение в сон. Скорее, он похож на пробуждение.

Он посмотрел в другой конец библиотеки, где Волкоффу бинтовали лапу.

— Библиотекарь? — тихо позвал он.

— У-ук?

— Ты в свое время сменил вид… Как бы ты поступил, это я просто так спрашиваю, интереса ради, если бы встретил двоих… в общем, один из них — волк, который каждое полнолуние превращается в человека, а другая — женщина, которая каждое полнолуние превращается в волчицу, так сказать, они, конечно, приходят в одну форму, но с разных направлений. И вот они встретились. Что бы ты им сказал? Или позволил бы самим разбираться?

— У-ук, — мгновенно ответил библиотекарь.

— Вот-вот, искушение огромное.

— У-ук.

— Но госпоже Торт это вряд ли понравится.

— И-ик у-ук.

— Ты прав. Можно было выразиться менее грубо, но ты абсолютно прав. Каждый человек должен сам решать свои проблемы.

Он вздохнул и перевернул страницу. Его глаза расширились.

— Город Кан Ли, — сказал он. — Когда-нибудь о нем слышал? Как называется эта книга? «Справачник Верь-Не-Верь Пад Обсчей Ридакцией Всезнайма». Ты только послушай, что здесь написано… «Тележки маленькие… неведомо откуда взявшиеся… и пользы столь необычаемой, что мужам города было велено собрать их всех до единицы и пригнать за стены городские… внезапно кинулись, аки дурностаи вспугнутые… и все последовавшие за ними узрели вдруг… всё! новый град поднялся за стенами, и походил он на лотков торговых сосредоточие, и тележки населили его, пронырливо снуя по делам своим неведомым…»

Он перевернул страницу.

— Кажется, здесь говорится о…

«Честно говоря, я так ничего и не понимаю, — сказал он сам себе. — Один-Человек-Ведро упоминал о том, что города размножаются. Но что-то здесь не сходится…»

Каждый город — это живое существо. Предположим, ты — огромный медлительный великан, смахивающий чем-то на Считающую Сосну, и ты смотришь на город. Что ты там видишь? Видишь, как растут здания, как отражаются атаки врагов, как тушатся пожары. Ты видишь, что город живет, но самих людей не видишь, потому что они передвигаются слишком быстро. Жизнь города, то есть сила, которая заставляет его жить, не представляет собой никакой тайны. Жизнь города — это люди.

Он рассеянно перелистывал страницы, не видя, что там написано…

Итак, есть города — огромные, малоподвижные существа, вырастающие на одном месте и не двигающиеся с него многие тысячи лет. Размножаются они с помощью людей, колонизирующих новые земли. А сами города просто лежат себе и не чешутся. Да, они — живые существа, но медузы — тоже живые… Город — это подобие некоего разумного овоща. В конце концов, называем же мы Анк-Морпорк Большим Койхреном…

А там, где есть большие, медлительные живые существа, обязательно появляются маленькие и быстрые существа, которые питаются большими, медлительными…

Ветром Сдумс почувствовал, как клетки его мозга охватывает яркое пламя. Как рождаются на свет логические соединения и как мысли направляются по новым каналам. Неужели при жизни процесс его мышления проистекал точно так же? Вряд ли. При жизни Сдумс представлял собой множество сложных реакций, подключенных к куче нервных окончаний. О настоящем мышлении и речи не могло идти — в его голове постоянно роился всякий мусор, начиная с тупых размышлений касательно следующего приема пищи и заканчивая случайными, ничего не значащими воспоминаниями.

Значит, оно растет внутри города, в тепле и под его защитой. Затем вырывается наружу и что-то строит, но не настоящий город, а фальшивый… который начинает тянуть людей, или жизненную силу, из города-прародителя…

Есть такое слово — «паразит».

Декан, не веря собственным глазам, уставился на свой посох. Потом потряс его и снова ткнул им в сторону тележек.

На сей раз последовавший за этим звук можно было бы записать, как «пфут». Декан поднял взгляд. Стена тележек, выросшая до самых крыш, грозила вот-вот обрушиться.

— Вот… расстройство, — сказал он и прикрыл голову руками.

Кто-то схватил его за мантию и оттащил буквально за мгновение до того, как тележки действительно обрушились.

— Вперед! — велел Чудакулли. — Если мы будем шевелить ногами, нас не догонят.

— У меня магия закончилась! Совсем закончилась, — простонал декан.

— У тебя скоро ещё кое-что закончится, если не поторопишься, — предупредил аркканцлер.

Стараясь держаться вместе и периодически спотыкаясь друг о друга, волшебники неслись перед волной тележек. Бурная проволочная река вырывалась из города и растекалась по полям.

— Знаете, что мне все это напоминает? — спросил Чудакулли.

— Ну-ка, удиви нас, — пробормотал главный философ.

— Лосося на нересте, — сказал Чудакулли.

— Что?

— Конечно, здесь, в Анке, такого не увидишь. По этой реке, насколько я понимаю, ни один лосось не поднимется.

— Разве что пешком, — заметил главный философ.

— Однажды я видел, как идёт лосось. Сплошной стеной. Рыбы прямо-таки дерутся между собой, чтобы вырваться вперед. Вся река — сплошной серебристо-чешуйчатый поток.

— Чудесная картина, мы тебе верим, — нетерпеливо кивнул главный философ. — Только зачем лосось куда-то там идёт?

— Ну, это все связано… с размножением.

— Отвратительно. Подумать только, а потом мы эту воду пьем, — поморщился главный философ.

— Нам удалось вырваться на открытое место, — заметил Чудакулли. — Теперь мы можем попытаться обойти их с флангов. Так что нацеливаемся на открытое место и…

— «И» не получится, — перебил профессор современного руносложения.

Со всех сторон, куда бы они ни бросили взгляд, на волшебников надвигались скрежещущие полчища тележек.

— Они приближаются! Мы погибнем! Мы все погибнем! — заблажил казначей.

Декан выхватил у него посох.

— Эй, это моё!

Декан оттолкнул его и метким выстрелом сбил с колес несущуюся на них тележку.

— Это мой посох!

Волшебники встали спина к спине. Кольцо из проволоки стремительно сужалось.

— Они не принадлежат нашему городу, — сказал вдруг профессор современного руносложения.

— Прекрасно тебя понимаю, — кивнул Чудакулли. — Ты имеешь в виду, что они здесь — чужие.

— Я хотел бы спросить… Так, на всякий случай. Никто заклинания левитации случаем не прихватил? — осведомился главный философ.

Декан прицелился и расплавил ещё одну тележку.

— Если ты ещё не заметил, это мой посох…

— Казначей, заткнись! — рявкнул аркканцлер. — Кстати, декан, снимая их по одной, ты ничего не добьешься. Ну, парни? Все приготовились! Мы должны нанести им максимальный урон. Помните, неконтролируемый взрыв может задеть твоего соседа, так что…

Тележки продолжали наступать.

Вжик. Ба-бах.

Госпожа Флитворт шла сквозь грохочущую мокрую тьму, периодически рассекаемую молниями. Градины хрустели под ногами. Гром сотрясал небеса.

— Больно бьют, да? — спросила она.

— НЕ ЗНАЮ. ОТ МЕНЯ ОНИ ПРОСТО ОТСКАКИВАЮТ.

Билл Двер поймал пролетавший сноп и уложил его рядом с другими. Мимо пробежала госпожа Флитворт, согнувшаяся в три погибели под огромным снопом пшеницы.[25] Они работали не покладая рук, бегали по полю взад-вперед и спасали урожай, прежде чем ветер и град унесут его прочь. На небе постоянно мерцали молнии. Это была не нормальная буря. То была война.

— Через минуту-другую начнется ливень! — попыталась перекричать бурю госпожа Флитворт. — Мы не успеем убрать все в амбар! Принеси брезент или ещё что-нибудь. Ночь продержимся!

Билл Двер кивнул и побежал сквозь хлюпающую тьму к ферме. Молнии били так часто, что воздух аж гудел от электричества, а на кольях ограды плясали яркие короны.

И тут явился Смерть.

Он увидел его прямо перед собой — скелетообразную фигуру, припавшую к земле и готовую к прыжку. За его спиной с громким хлопаньем развевался на ветру плащ.

Грудь сдавило, он одновременно хотел кинуться прочь и не мог сдвинуться с места. Что-то охватило его разум, прогнало оттуда все мысли, оставив только одну, самую сокровенную.

— ТАК ВОТ ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ УЖАС, — спокойно констатировал его внутренний голос.

Потом, когда молнии на мгновение прекратились, Смерть исчез, а затем появился снова, одновременно с ударом молнии в соседнюю вершину.

— ПОЧЕМУ ОН НЕ НАПАДАЕТ? — добавил тихий внутренний голос.

Билл Двер заставил себя сделать шаг вперед. Припавшее к земле существо не шевельнулось. Потом до него дошло, что существо по ту сторону ограды только выглядит накрытым плащом скелетом, состоящим из ребер, тазовых костей и позвоночника. Если же взглянуть под другим углом зрения, оно выглядит совершенно иначе — сложной конструкцией рычагов и тяг, накрытой брезентом, который почти сорвало ветром.

Перед ним находилась Комбинированно-Уборочная Машина. Билл Двер самым ужасающим образом ухмыльнулся. В голове его мелькнули мысли, неподобающие Биллу Дверу, и он шагнул вперед.

Волшебников окружала стена из тележек. Последняя вспышка, сорвавшаяся с посоха, проплавила огромную брешь, которая, впрочем, была мгновенно заполнена новыми тележками.

Чудакулли повернулся к своим товарищам. Лица их покраснели, в мантиях зияли дыры, некоторые поспешные выстрелы из посохов опалили бороды и прожгли шляпы.

— У кого-нибудь ещё есть какие-нибудь заклинания?

Они лихорадочно стали соображать.

— Кажется, мне удалось вспомнить одно, — неохотно сказал казначей.

— Так давай же. В такое время нужно пробовать все подряд.

Казначей вытянул вперед руку. И закрыл глаза. И пробормотал едва слышно несколько слогов. Полыхнул октариновый свет и…

— О, — выразился аркканцлер. — И это все?

— Поразительный Букет Эринджаса, — с блеском в глазах и улыбкой на губах объявил казначей. — Не знаю почему, но это заклинание у меня всегда получалось.

Чудакулли не спускал глаз с огромного букета цветов в руках казначея.

— Правда, осмелюсь заметить, вряд ли оно сейчас нам поможет, — промолвил он.

Казначей посмотрел на приближающиеся тележки, и улыбка исчезла с его лица.

— Э-э… вряд ли.

— У кого-нибудь ещё есть идеи? — спросил Чудакулли.

Ответа не последовало.

— А розы красивые, — сказал декан.

— Быстро ты управился, — заметила госпожа Флитворт, когда Билл Двер подтащил к снопам кусок брезента.

— ДА, ВЫ ПРАВЫ, — ответил он рассеянно. Она помогла ему накрыть снопы и прижать брезент камнями. Ветер пытался вырвать брезент из рук Билла, но с таким же успехом он мог попытаться сдуть с места гору.

Дождь волной прокатился над полем, прибивая к земле заряженные электричеством обрывки тумана.

— Такой ночи я и не припомню, — покачала головой госпожа Флитворт.

Прогремел очередной раскат грома. Ветвистая молния озарила горизонт.

Госпожа Флитворт схватила Билла Двера за руку.

— Там… какая-то фигура на холме! — воскликнула она. — Кажется, я кого-то видела.

— ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ МЕХАНИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО.

Ещё одна вспышка.

— На лошади? — уточнила госпожа Флитворт.

Ещё одна вспышка обожгла небо. На сей раз никаких сомнений быть не могло. На ближайшем холме стоял всадник. В плаще с капюшоном. В руках он гордо, как копье, держал косу.

— РИСУЕТСЯ… — недоуменно пробормотал Билл Двер и повернулся к госпоже Флитворт. — ОН ВЕДЬ РИСУЕТСЯ. Я НИКОГДА ТАК НЕ ПОСТУПАЛ. ЗАЧЕМ ЭТО? С КАКОЙ ЦЕЛЬЮ?

Он разжал пальцы, на ладони у него появился золотой жизнеизмеритель.

— Сколько времени осталось?

— МОЖЕТ БЫТЬ, ЧАС. А МОЖЕТ, ВСЕГО НЕСКОЛЬКО МИНУТ.

— Тогда действуй.

Билл Двер не пошевелился, он продолжал смотреть на жизнеизмеритель.

— Я сказала, действуй!

— НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ. Я ОШИБАЛСЯ, КОГДА ДУМАЛ ИНАЧЕ. НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ. НЕКОТОРЫХ ВЕЩЕЙ И В САМОМ ДЕЛЕ НЕВОЗМОЖНО ИЗБЕЖАТЬ. НЕЛЬЗЯ ЖИТЬ ВЕЧНО.

— Почему?

Билл Двер потрясение поглядел на госпожу Флитворт:

— ЧТО ВЫ ИМЕЕТЕ В ВИДУ?

— Почему ты не можешь жить вечно?

— НЕ ЗНАЮ. МОЖЕТ, ТАК ГЛАСИТ ВСЕЛЕНСКАЯ МУДРОСТЬ?

— Да что знает эта вселенная? Ладно, хватит болтовни. Ты будешь действовать или нет?

Фигура на холме не шевелилась.

Дождь превратил мелкую пыль в грязь. Они соскользнули по склону холма и поспешили через двор в дом.

— Я ДОЛЖЕН БЫЛ ПОДГОТОВИТЬСЯ ПОЛУЧШЕ. У МЕНЯ БЫЛИ КОЕ-КАКИЕ ПЛАНЫ…

— Но пришлось спасать урожай от бури.

— ДА.

— Может, стоит забаррикадировать дверь? Закроемся здесь и не пустим его.

— ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ГОВОРИТЕ?

— Придумай же что-нибудь! Неужели тебе никто не мог противостоять?

— НЕТ, — ответил Билл Двер с оттенком гордости.

Госпожа Флитворт выглянула в окно, потом вдруг прижалась спиной к стене.

— Он исчез!

— ОНО, — поправил её Билл Двер. — СМЕРТЬЮ ОН ЕЩЕ НЕ СТАЛ.

— Ну хорошо, оно исчезло! И сейчас может быть где угодно.

— ОНО СПОСОБНО ПРОХОДИТЬ СКВОЗЬ СТЕНЫ. Госпожа Флитворт со злостью уставилась на Билла Двера.

— ЛАДНО. ПРИНЕСИТЕ ДЕВОЧКУ. ПОРА УХОДИТЬ. — Внезапно ему в голову пришла одна мысль, и настроение немного улучшилось. — У НАС ЕСТЬ ЕЩЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ. КОТОРЫЙ СЕЙЧАС ЧАС?

— Не знаю. Ты постоянно останавливал мои часы.

— НО ПОЛНОЧИ ЕЩЕ НЕТ?

— Нет. Где-то четверть двенадцатого.

— ЗНАЧИТ, У НАС ЕСТЬ ЕЩЕ ТРИ ЧЕТВЕРТИ ЧАСА.

— Почему ты так уверен?

— ВСЕ ДЕЛО В КОНЦОВКЕ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ. ЗДЕСЬ ВСЕ, КАК В КНИЖКЕ. НАГНЕТАЕТСЯ ДРАМАТИЧЕСКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ, — с неодобрением промолвил Билл Двер. — СМЕРТЬ, КОТОРЫЙ ПОЗИРУЕТ НА ФОНЕ ОСВЕЩЕННОГО МОЛНИЯМИ НЕБА, НЕ ПРИХОДИТ В ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ МИНУТ ДВЕНАДЦАТОГО, ЕСЛИ МОЖЕТ ПРИЙТИ В ПОЛНОЧЬ.

Она кивнула и поспешила наверх. Через минуту-две она вернулась с закутанной в одеяло Сэл на руках.

— Малышка крепко спит, — сообщила она.

— ЭТО НЕ СОН.

Дождь прекратился, но буря по-прежнему шествовала по холмам. Воздух трещал, казался раскаленным добела.

Билл Двер прошел мимо курятника, где петушок Сирил и весь его престарелый гарем старались уместиться на нескольких дюймах насеста.

Над печной трубой дома появилось бледно-зеленое свечение.

— Мы называем это Огнем Матушки Кари, — пояснила госпожа Флитворт. — Это предзнаменование.

— ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ ЧЕГО?

— Чего? Понятия не имею. Просто предзнаменование. Элементарная примета. Куда мы идём?

— В ГОРОД.

— Чтобы быть ближе к косе?

— ДА.

Он исчез в амбаре. Спустя некоторое время он появился, ведя на поводу Бинки. Билл Двер сел на лошадь, наклонился, подхватил госпожу Флитворт со спящей девочкой и усадил их перед собой.

— ЕСЛИ СО МНОЙ ЧТО-НИБУДЬ СЛУЧИТСЯ, — сказал он, — ЭТА ЛОШАДЬ ОТВЕЗЕТ ВАС, КУДА ЗАХОТИТЕ.

— Я никуда, кроме дома, не поеду!

— КУДА ЗАХОТИТЕ.

Бинки перешла на рысь, и они свернули на ведущую в город дорогу. Ветер яростно терзал деревья, осыпая их и дорогу лиственным дождем. Периодически небо вспарывала очередная молния.

Госпожа Флитворт оглянулась на холм за фермой.

— Билл…

— ЗНАЮ.

— …Оно снова там…

— ЗНАЮ.

— Но почему оно нас не преследует?

— ПОКА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ ПЕСОК, НАМ НИЧТО НЕ УГРОЖАЕТ.

— А когда он закончится, ты умрешь?

— НЕТ. КОГДА ПЕСОК ЗАКОНЧИТСЯ, Я ДОЛЖЕН БУДУ УМЕРЕТЬ. Я ОКАЖУСЬ В ПРОСТРАНСТВЕ МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И ЖИЗНЬЮ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

— Билл, мне кажется, что существо, на котором он сидит… сначала я приняла его за нормальную лошадь, просто очень тощую, но…

— ЭТО КОНЬ-СКЕЛЕТ. ВПЕЧАТЛЯЮЩИЙ, НО КРАЙНЕ НЕПРАКТИЧНЫЙ. У МЕНЯ ОДНАЖДЫ БЫЛ ТАКОЙ, У НЕГО ВСЕ ВРЕМЯ ОТВАЛИВАЛАСЬ ГОЛОВА.

— Есть выражение «пинать дохлую собаку». В данном случае пинают мертвую лошадь.

— ХА. ХА. ОЧЕНЬ ЗАБАВНО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

— Думаю, пора тебе перестать звать меня госпожой Флитворт, — сказала госпожа Флитворт.

— РЕНАТА?

Её глаза изумленно расширились.

— Откуда ты знаешь моё имя? А, наверное, натыкался на него в какой-нибудь своей переписи.

— ОНО БЫЛО ВЫГРАВИРОВАНО.

— На часах?

— ДА.

— В которых пересыпался песок времени?

— ДА.

— У каждого человека есть такие?

— ДА.

— Значит, тебе известно, сколько я ещё…

— ДА.

— М-да, странно, наверное, знать… о таких вещах… ну, ты меня понимаешь.

— НЕТ. ДАЖЕ НЕ ПРОСИТЕ.

— А вообще, это нечестно. Если бы каждый человек точно знал, когда умрет, то прожил бы куда лучшую жизнь…

— ЕСЛИ БЫ ЛЮДИ ЗНАЛИ, КОГДА УМРУТ, ОНИ, СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ ЖИЛИ БЫ ВООБЩЕ.

— Слишком смахивает на афоризм. Что ты-то об этом знаешь, Билл Двер?

— ВСЕ.

Бинки проскакала по одной из немногочисленных улиц деревеньки и зацокала по булыжникам площади. На улицах никого не было. В городах типа Анк-Морпорка полночь была не более чем поздним вечером — ночей в общепринятом смысле не существовало вообще, были лишь вечера, плавно переходящие в рассветы. Но здесь люди регулировали свои жизни по закатам и крикам петухов с плохим произношением. Полночь здесь означала то, что и должна была означать.

На площади было тихо, несмотря на то что совсем рядом бушевала буря. Тиканье часов на башне, совсем неслышное в полдень, гулким эхом отражалось от домов.

Когда они наконец приблизились к башне, что-то зажужжало в её шестеренчатых внутренностях. Минутная стрелка с глухим звуком шагнула вперед и, задрожав, замерла на цифре «9». На циферблате открылась дверь, важно появились две механические фигурки и с видимым усилием принялись лупить по небольшому колоколу.

Динь-динь-динь.

Затем фигурки построились и, шатаясь, скрылись в часах.

— Они так же выходили, ещё когда я была девочкой. Их сделал пра-пра-прадедушка Неда Кекса, — пояснила госпожа Флитворт. — Мне всегда было интересно, а что они делают между курантами. Раньше я считала, что у них там, внутри, маленький домик.

— СОМНЕВАЮСЬ. ЭТО ПРОСТО ПРЕДМЕТЫ. НЕЖИВЫЕ.

— Гм-м. Они здесь уже сотни лет. Может быть, жизнь каким-то образом можно приобрести?

— ДА.

Они стали ждать. Тишину нарушали только редкие движения минутной стрелки, неумолимо стремящейся в ночь.

— М-м… Знаешь, Билл Двер, мне очень приятно, что ты работал у меня.

Он ничего не ответил.

— Спасибо за то, что помог мне с урожаем. И за все остальное тоже.

— ЭТО БЫЛО… ИНТЕРЕСНО.

— Я была не права, что задержала тебя из-за нескольких снопов пшеницы.

— НЕ ИЗВИНЯЙТЕСЬ. УРОЖАЙ БЫЛ ОЧЕНЬ ВАЖЕН.

Билл Двер разжал пальцы. На ладони появился жизнеизмеритель.

— До сих пор не могу понять, как ты проделываешь этот фокус.

— ЭТО СОВСЕМ НЕ ТРУДНО.

Шипение песка становилось все громче, пока не затопило всю площадь.

— У тебя есть какие-нибудь последние слова?

— ДА. МНЕ ОЧЕНЬ НЕ ХОЧЕТСЯ УХОДИТЬ.

— Ну, по крайней мере кратко.

Билл Двер был крайне удивлен, когда почувствовал, что она пытается ободряюще сжать его руку.

Над их головами стрелки сошлись на полуночи. Послышалось жужжание, открылась дверца. Вышли фигурки, остановились по обеим сторонам колокола, поклонились друг другу и подняли молоты. Динь.

И сразу же послышался цокот копыт. Госпожа Флитворт увидела, как края её поля зрения заполняются лиловыми и синими пятнами, похожими на послеобразы, — только у этих пятен не было образов, за которыми они могли последовать.

Если бы она подняла голову и украдкой, краешком глаза поглядела на стены, то увидела бы маячившие там серые фигуры.

«Налоговики, — подумала госпожа Флитворт. — Явились убедиться, что все пройдет как надо».

— Билл?

Он сжал пальцы на золотом жизнеизмерителе.

— СЕЙЧАС НАЧНЕТСЯ.

Цокот становился все громче, эхом разносился за их спинами.

— ПОМНИТЕ, ВАМ НИЧЕГО НЕ ГРОЗИТ. Билл Двер скрылся в полумраке. Потом на мгновение появился вновь.

— СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ ГРОЗИТ, — добавил он и снова отступил в темноту.

Держа на коленях спящую девочку, госпожа Флитворт осталась сидеть на ступенях часовой башни.

— Билл? — позвала она.

На площади показался всадник.

Конь действительно представлял собой скелет. Голубоватые языки пламени вырывались почти из каждого сустава. «Интересно, — подумала госпожа Флитворт, — а этот вот конь — просто оживленный скелет, который некогда находился в теле настоящей лошади, или же он — живое существо из какого-нибудь вида скелетообразных?» В сложившихся обстоятельствах смешно было думать о подобных пустяках — но это было все ж лучше, чем дрожать при виде приближающейся действительности.

Интересно, а этого коня чистят — или просто полируют тряпочкой?

Всадник спешился. Он был значительно выше Билла Двера, но плащ благоразумно скрывал детали его фигуры. В руках он держал нечто, похожее на косу. То был инструмент, одним из предков которого была коса, — точно так же одним из предков самого сложного хирургического инструмента является обычная палочка. Эта коса с косьбой не имела ничего общего.

Фигура с косой на плече важно прошествовала к госпоже Флитворт и остановилась.

— Где Он?

— Понятия не имею, о ком ты говоришь, — пожала плечами госпожа Флитворт. — И на твоем месте, молодой человек, я бы прежде позаботилась о коне, задала корм и так далее.

С явным трудом переварив всю эту информацию, фигура наконец пришла к некоему заключению. Она сняла с плеча косу и опустила взгляд на ребенка.

— Его я все равно найду, — сказала фигура, — но сначала…

И тут же замерла, потому что некий голос прямо за её спиной произнес:

— БРОСЬ КОСУ И ПОВЕРНИСЬ. ТОЛЬКО МЕДЛЕННО.

«Внутри города существует нечто… — думал Сдумс. — Города заселены людьми, но также они заполнены торговлей, магазинами, религией и… Глупо, — сказал он себе. — Это всего лишь вещи, понятия. Они не могут быть живыми». Или жизнь каким-то образом можно приобрести?

Паразиты, хищники, но не из тех, что поражают животных и какие-нибудь там овощи… О нет, эта более крупная и медлительная жизненная форма паразитирует на городах. Вырастает в городах и на них же паразитирует. Он без труда вспомнил, — сейчас воспоминания возвращались легко, словно по команде, — как когда-то, ещё студентом, читал о существах, откладывающих яйца в других существах. После этого он несколько месяцев не ел омлеты и икру — так, на всякий…

И яйца должны… должны выглядеть похожими на город, чтобы жители сами несли их домой. Принцип кукушки.

Интересно, а сколько городов уже погибло таким вот образом? Облепленные паразитами, как коралловый риф — морскими звездами… В конце концов они просто становятся пустыми, теряют дух, которым некогда обладали. Он встал.

— Библиотекарь, а где все?

— У-ук у-ук.

— Как это на них похоже. Но со мной такое тоже бывало. Мчался куда-то, ничего не помня и ни о чем не задумываясь. Да благословят и помогут им боги, если, конечно, найдут время отвлечься от своих вечных семейных дрязг.

«И что дальше? — вдруг подумал он. — Я во всем разобрался, и что мне теперь делать?»

Срываться с места и бежать. Вернее, ковылять со всех ног.

Центра кучи уже не было видно. Что-то происходило. Бледно-голубое свечение нависло над огромной пирамидой искореженной проволоки, внутри иногда сверкали молнии. Тележки сбились в плотную кучу, подобно астероидам, обживающим новую планету, но прочие тележки, которые прибыли позже, направлялись в открывающиеся тоннели и исчезали в мерцающем сердечнике.

А потом в районе вершины наметилось некое движение, что-то пробилось сквозь мешанину металла. То был блестящий шпиль, поддерживающий шар диаметром около двух метров. Минуту или две ничего не происходило, потом, немножко пообсохнув, шар вдруг расщепился.

Из него посыпались белые предметы. Подхваченные игривым ветерком, они разлетались по всему Анк-Морпорку и падали на любопытствующую толпу.

Один из них плавно пролетел над крышами и упал к ногам выходившего из библиотеки Ветром Сдумса.

Это была карточка, на которой виднелась какая-то надпись. Вернее, не надпись, а попытка надписи. Эти буквы выводила та же рука, что подписывала шарики со снежинками. И судя по всему, рука эта так и не освоилась с грамотой.

РАЗ ПРАДАЖА! РАЗ ПРАДАЖА!! РАЗ ПРАДАЖА!!! НАЧЕНАИТСЯ ЗАВТРА!!!

Сдумс вышел из университетских ворот. Мимо него струились людские потоки.

Сдумс прекрасно знал своих сограждан. Они готовы были глазеть на что угодно и когда угодно. При виде надписи с тремя восклицательными знаками не устоял бы ни один житель Анк-Морпорка.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд и повернулся. Тележка, следившая за ним из переулка, поскрипывая удалилась.

— Что происходит, господин Сдумс? — спросила Людмилла.

Лица прохожих все до единого были искажены гримасой непреодолимого предвкушения.

Совсем не обязательно быть волшебником, чтобы понять, что творится что-то очень нехорошее. Все чувства Сдумса ревели, как динамо-машина.

Волкофф поймал зубами пролетавший мимо клочок бумаги и передал его Сдумсу.

ПАТРЯСНЫЕ СКИДКИ!!!!!

Сдумс печально покачал головой. Пять восклицательных знаков. Верный признак абсолютно свихнувшегося разума.

И тут он услышал музыку.

Волкофф сел, вздернул морду и завыл.

В подвале дома госпожи Торт страшила Шлеппель отложил недоеденную третью крысу и прислушался.

Потом быстренько закончил трапезу и потянулся к своей двери.

Граф Артур Подмигинс Упырито работал над гробом.

Лично ему для жизни, для жизни после смерти, для не-жизни или для того, что он сейчас предположительно вел, гроб совсем не требовался. Но ему пришлось обзавестись этим атрибутом. На этом настояла Дорин. По её словам, гроб придавал жилищу «соответствующий тон». Всякий истинный вампир обязан иметь гроб и склеп, в противном случае, как утверждала та же Дорин, все остальное вампирское сообщество будет снисходительно щерить на тебя зубы.

Однако, когда ты становишься вампиром, никто не удосуживается объяснить тебе все детали твоего нынешнего существования. Сколачивать себе гроб из дешевых досок два на четыре дюйма, приобретенных у Мела в «Стройремонте Оптом»? Насколько было известно Артуру, большинство вампиров этим никогда не занимались. По крайней мере, настоящих вампиров. Взять, к примеру, графа Драгулу. Такой важный человек поручал подобные дела кому-нибудь другому. Когда крестьяне прибежали сжигать его замок, граф не помчался вниз к воротам, чтобы поднять разводной мост. Конечно нет. Он просто сказал: «Игорь, — если это был Игорь, — распоряжайся этим бистренько, бистро, бистро». И всё.

Ха! Вот уже как несколько месяцев они разместили объявление в конторе трудоустройства господина Кибла. Ночлег, трехразовое питание, при необходимости — гроб. Не такие уж большие запросы. Если учесть, что люди болтают о безработице. Как тут не разозлиться.

Он взял очередной кусок дерева и недовольно сморщился, раскладывая метр и отмеривая нужную длину.

Спина Артура страшно болела — сорвал, когда копал ров. Вот вам ещё кое-что, о чем настоящие вампиры не должны беспокоиться. Ров — это приложение к профессии, он придает стиль. Но Артуру пришлось окапывать весь дом, потому что у нормальных вампиров нет таких сварливых соседей, как госпожа Зануде с одной стороны и семейство троллей, которых Дорин терпеть не могла, с другой. А перед самым домом проходила улица, по которой все время кто-то ездил. Разве это условия для вампира? И ограничиться канавой на заднем дворе тоже было нельзя. Артур постоянно забывал о ней и падал в эту яму.

К тому же существовала проблема укусов юных девичьих шеек. Вернее, не существовала — в связи с полным отсутствием девушек. Артур всегда готов был учитывать точку зрения другого, но считал, что невинные девушки являются неотъемлемой частью истинного вампирства, что бы там ни говорила Дорин. Невинные девушки в прозрачных пеньюарах. Артур был не совсем уверен, что такое прозрачный пеньюар, но где-то читал о них и надеялся увидеть, прежде чем сойдет в могилу… Ну, или прежде чем ему в грудь воткнут кол.

К тому же жены других вампиров не начинали вдруг коверкать слова только потому, что прирожденные вампиры всегда говорят с акцентом.

Артур вздохнул.

Какая тут, к чертям, жизнь, жизнь после смерти или не-жизнь, если ты являешься представителем класса чуть ниже среднего, торгуешь овощами и фруктами, а претендуешь выглядеть как представитель высшего света…

Вдруг через отверстие в стене, которое Артур пробил, чтобы вставить зарешеченное окно, донеслась музыка.

— О, — застонал он и схватился за челюсть. — Дорин, это ты?

Редж Башмак яростно ударил кулаком по своей переносной трибуне.

— …И лично я считаю, что мы не должны лежать и ждать, когда трава прорастет над нашими головами! — взревел он. — Где же ваши хваленые семь тезисов о Равных Правах и Возможностях для всех умертвий? А?

Кладбищенскую жухлую траву трепал ветерок. Единственным существом, обращавшим внимание на Реджа, был одинокий ворон.

Редж Башмак пожал плечами.

— По крайней мере, вы должны приложить хоть какие-то усилия, — вкрадчиво понизив голос, обратился он к так называемому иному миру. — Я пальцы истер до самой кости, — в подкрепление своих слов он мученическим жестом выбросил вперед руки, — но услышал ли я хоть слово благодарности?

Он замолчал и прислушался — на всякий случай.

Крайне крупный ворон, один из тех, что ютились на крыше Университета, наклонил голову и удостоил Реджа задумчивым взглядом.

— Знаете, — продолжил Редж, — иногда так хочется все бросить и…

Ворон откашлялся.

Редж Башмак резко развернулся.

— Только посмей что-нибудь сказать. Одно-единственное словечко и…

И тут он услышал музыку.

Людмилла наконец рискнула убрать руки от ушей.

— Какой ужас! Что это такое, господин Сдумс? Сдумс попытался натянуть на голову остатки шляпы.

— Понятия не имею, — ответил он. — Это вполне можно принять за музыку. Если, конечно, ты никакой музыки отродясь не слышал.

Ноты отсутствовали как класс. Были собранные вместе шумы, которые отчаянно пытались сойти за ноты. Примерно то же самое получилось бы, если бы человек попробовал начертить карту страны, которую никогда не видел.

Хнийп. Йнийп. Хвуомп.

— Это доносится откуда-то из-за города, — заметила Людмилла. — И туда же направляются… все… люди. Неужели эта музыка им нравится?

— Она даже самой себе не может нравиться, — пожал плечами Сдумс.

— Это очень похоже на… Помните прошлогоднее нашествие крыс? А потом ещё появился тот тип, который утверждал, будто его дудку слышат только крысы?

— Да, но то было простым обманом, мошенничеством. Это был Изумительный Морис и Его Дрессированные Грызуны…

— Но если бы у него и в самом деле была такая дудка?

Сдумс покачал головой:

— Музыка, способная привлекать людей? Ты об этом? Да нет, такого просто не может быть. Нас-то она не привлекает, а как раз наоборот.

— Верно, но вы же и не совсем человек… с технической точки зрения, — возразила Людмила. — Да и я… — Она вдруг запнулась, и лицо её залилось ярким румянцем.

Сдумс ободряюще похлопал её по плечу.

— Верно подмечено. Абсолютно верно, — только и мог сказать он.

— Вы все знаете, да?

— Да, и, честно говоря, я считаю, что стыдиться здесь нечего.

— Но мама говорит, что никто не должен об этом знать. Иначе будет беда!

— Ну, это, вероятно, зависит от того, кто именно узнает твою тайну, — заметил Сдумс, взглянув на Волкоффа.

— А почему ваш пес все время на меня так смотрит?

— Он очень умный.

Сдумс покопался в кармане, выбросил оттуда пару горстей земли и наконец достал свой дневник. До следующего полнолуния — двадцать дней. Ох, что-то будет…

Куча из металлического лома начинала оседать. Вокруг неё кружились тележки, а жители Анк-Морпорка, сформировав огромный круг, отчаянно пытались разглядеть, что же все-таки происходит. Немузыкальная музыка била по ушам.

— Смотрите, там господин Достабль… — сказала Людмилла, когда они с Сдумсом проталкивались сквозь не оказывавшую ни малейшего сопротивления толпу.

— И что он продает на этот раз?

— По-моему, он даже не пытается ничего продавать, — пожала плечами Людмилла.

— Все настолько плохо? Похоже, у нас серьезные неприятности.

Из дыр в куче вырывался синий свет. Куски тележек падали на землю, как металлические листья.

Сдумс неуклюже нагнулся и поднял остроконечную шляпу. По ней проехалось не одно колесо, но тем не менее она сохранила все основные признаки предмета, который должен находиться на чьей-то голове.

— Там волшебники, — сказал он.

Металл источал странный серебряный свет. И переливался, как масло. Сдумс протянул руку, и между его пальцами и металлом проскочила крупная искра.

— Гм, — задумчиво произнес он. — Очень высокий потенциал…

А затем он услышал чей-то акцент:

— Это неужели есть господин Сдумс?

Он обернулся, к нему пробиралась чета Упырито.

— Мы быть здесь гораздо раньше, но случаться маленькая задержка…

— Я никак не мог найти эту проклятую запонку для воротничка, — пробормотал Артур, выглядевший взволнованным и раздраженным.

На голове у него был складной цилиндр, который прекрасно складывался, но, к сожалению, совсем не походил на шляпу. Создавалось впечатление, что Артур смотрит на мир из-под черной гармошки.

— О, привет, — кивнул Сдумс.

В преданности четы Подмигинсов атрибутам вампиризма было нечто захватывающее.

— Кто есть данный молодой девушк? — спросила Дорин, улыбаясь Людмилле. Акцент её вдруг стал совсем неразборчивым.

— Прошу прощения? — не понял Сдумс.

— Фы меня что-то спросить?

— Дорин… я хотел сказать, графиня поинтересовалась, кто эта девушка, — устало перевел Артур.

— Я ещё не совсем утратила разум и сама могу разобрать собственные слова, — отрезала Дорин уже нормальным голосом женщины, рожденной и воспитанной в Анк-Морпорке, а не в каком-то там транзильванском замке. — Честно говоря, если бы не я, тебя бы ни один человек не принял за настоящего вампира…

— Меня зовут Людмилла, — представилась Людмилла.

— Отшень приятно, — благосклонно произнесла графиня Упырито, протягивая руку, которая была бы тонкой и бледной, если бы не была такой розовой и пухлой. — Всегда есть приятно познакомиться со свежей кровью. Заглядывайте на чашечку чая с собачьим печеньем. Наши двери есть фсегда открыты.

Людмилла повернулась Ветром Сдумсу.

— У меня что, на лбу все написано?

— Это не совсем обычные люди, — тактично заметил Сдумс.

— Я так и подумала, — спокойно кивнула Людмилла. — Никогда не видела людей, которые бы в такую жару носили черные плащи.

— Плащ — это необходимый атрибут, — пояснил граф Артур. — Для крыльев, понимаете? Вот…

Театральным жестом он распахнул плащ. Раздался громкий хлопок, и в воздухе возникла жирная летучая мышка. Она посмотрела вниз, сердито пискнула и спикировала носом в землю. Дорин подняла мышь за лапу и стряхнула с неё пыль.

— Но окна на ночь мы не открываем. Не люблю сквозняков, — заметила она равнодушно и практически без акцента. — Когда же наконец прекратится эта музыка?! У меня уже голова трещит.

Раздался ещё один хлопок. Возникший Артур ещё раз спикировал носом в землю.

— Здесь все дело в высоте, — пояснила Дорин. — Места мало. Нужен по крайней мере один этаж, чтобы набрать скорость и поймать поток воздуха.

— Иначе не успеешь расправить крылья, — пояснил Артур, вставая на ноги.

— Прошу прощения, — перебил Сдумс, — неужели эта музыка на вас не действует?

— От неё мне хочется скрежетать зубами, — признался Артур. — Что для вампира крайне вредно. Клыки быстро стачиваются.

— Господин Сдумс считает, что она как-то воздействует на людей, — сказала Людмилла.

— Что, они тоже зубами скрипят? — спросил Артур.

Сдумс посмотрел на толпу. На членов клуба «Начни заново» никто не обращал ни малейшего внимания.

— По-моему, они чего-то ждут, — высказалась Дорин и тут же поправилась. — О та, они чего-то ждать!

— Кошмар какой, — покачала головой Людмилла.

— В кошмарах нет ничего плохого, — возразила Дорин. — Мы сами воплощение ночных кошмаров.

— Господин Сдумс хочет лезть в эту кучу, — сообщила Людмилла.

— Отличная мысль, — кивнул Артур. — Мы их заставим выключить эту проклятую музыку.

— Но вы же там можете погибнуть! — заволновалась Людмилла.

Сдумс задумчиво потер руки.

— Вот-вот, — сказал он. — По крайней мере, один неприятный сюрприз у нас для них имеется.

Он шагнул в свечение.

Никогда ещё не доводилось видеть ему столь необычное свечение. Казалось, свет струится со всех сторон, находит малейшую тень и безжалостно с ней расправляется. Этот свет был значительно ярче дневного, но он был другим, с голубой кромкой, которая, будто острым ножом, обрезала поле зрения.

— Граф, вы в порядке? — спросил он.

— В абсолютном, — ответил Артур. Волкофф зарычал.

Людмилла потянула за обломок металла.

— Под ним что-то есть, — сообщила она. — Что-то похожее на… мрамор. На мрамор оранжевого цвета. — Она провела по нему ладонью. — Он теплый. Но мрамор ведь не бывает теплым, правда?

— Сомневаюсь, что это в самом деле мрамор, — возразила Дорин. — Во всем мире не может быть столько мрамора. — Тут она вспомнила об акценте. — Мы долго-долго пытаться найти мрамор на склеп. — На мгновение она задумалась, не стоит ли поменять «с» на «ш», но потом отмела эту мысль и кивнула. — Да, на склеп. Эти гномы следует расстрелять, ужасные цены, просто ужасные. Позор, настоящий позор!

— Вряд ли это строили гномы, — сказал Сдумс и неловко опустился на колени, чтобы повнимательнее осмотреть пол.

— Я считать точно так же. Эти мелкие твари заряжать нам почти семьдесят долларов склеп. Артур, скажи!

— Почти семьдесят долларов, — подтвердил Артур.

— Вряд ли это вообще строили… — тихо пробормотал Сдумс.

«Трещины, — подумал он. — Должны быть трещины. Кромки, линии, где одна плита стыкуется с другой. Не может же эта громада быть сплошной. И слегка липкой…»

— Артуру пришлось все делать самому.

— Ага, я все сделал сам.

Та-ак… Вот здесь, похоже, должен быть стык. Но стыка не было, мрамор просто стал прозрачным, как стекло, отделяющее одно пространство от другого. Там, за мрамором, что-то было — виднелись расплывчатые, неверные очертания каких-то предметов. Как бы туда проникнуть?

Он полз вперед и краем уха прислушивался к диалогу четы Подмигинс.

— …Скорее даже не склеп, а склепик. Зато внутри вделаны самые настоящие решетки, отделяющие помещения друг от друга…

«Стремление к элегантности может принимать самые разные формы, — подумал Сдумс. — Одни всячески пытаются скрыть свое вампирское происхождение. Ну а другие лепят повсюду гипсовых летучих мышей».

Он провел пальцами по прозрачному материалу. Этот мир состоял сплошь из прямоугольников. Сплошные углы и коридоры меж прозрачных панелей. И постоянно звучащая не-музыка.

Нет, это не может быть живым. Жизнь, она была более… округлая.

— А ты, Волкофф, что ты думаешь? Волкофф гавкнул.

— Гм-м. Не много же от тебя пользы. Людмилла опустилась на колени и положила ладонь на плечо Сдумса.

— Что вы имели в виду? Ну, когда сказали, что вряд ли эту штуку кто-то строил? — спросила она.

Сдумс почесал затылок:

— Я не вполне уверен… но, возможно, все это просто было… спрятано.

— Спрятано? От чего? Кем?

Они подняли головы. Из бокового коридора вылетела тележка и тут же скрылась в другом проходе.

— Ими! — показала Людмила.

— Вряд ли. Скорее, они похожи на слуг. На муравьев. Или на пчел в улье.

— А что тогда мед?

— Пока не знаю. Во всяком случае, его ещё не собрали. Это ведь только начало. Так, попрошу ни к чему не прикасаться!

Они двинулись дальше. Коридор вывел их на широкую, ярко освещенную площадь под куполом. На разные этажи, вниз и вверх, вели лестницы, посреди площади бил фонтан, обставленный разнообразными растениями в горшках, которые выглядели слишком здоровыми, чтобы быть настоящими.

— Вундебар, — выразилась Дорин.

— Мне кажется, здесь не хватает людей. Здесь повсюду должны быть люди, — сказала Людмилла.

— По крайней мере, где-то здесь должны бродить волшебники, — пробормотал Ветром Сдумс. — Полдюжины волшебников не могут взять и исчезнуть.

Они огляделись. В местных коридорах спокойно могла разминуться пара слонов.

— Может, благоразумнее будет вернуться? — уточнила Дорин.

— И что нам это даст? — поинтересовался Сдумс.

— Ну, по крайней мере мы выберемся отсюда. Сдумс повернулся и сосчитал — от площади под куполом через равные расстояния отходили пять коридоров.

— Предположительно, примерно то же самое можно найти на других этажах, — громко сказал он.

— Здесь слишком чисто, — встревожено пробормотала Дорин. — Артур, скажи!

— Здесь очень чисто.

— А что это за шум? — спросила Людмилла.

— Какой шум?

— Словно кто-то что-то сосет? Артур заинтересованно огляделся:

— Это не я.

— Это ступеньки, — объяснил Сдумс.

— Не говорите ерунды, господин Сдумс. Ступени не могут сосать.

Сдумс опустил взгляд:

— Эти — могут.

Они были черными и очень походили на покатую реку. Черное вещество вытекало из-под пола, превращалось в некое подобие ступеней, поднималось вверх по склону и исчезало под полом наверху. Появляясь на свет, ступени издавали ритмичный сосущий звук, как будто кто-то исследовал языком порядком надоевшее дупло в зубе.

— Знаете, — сказала Людмилла, — ничего более отвратительного я в жизни не видела.

— А я видел, — ответил Сдумс. — Правда, тогда у меня было плохое зрение. Куда пойдем, вверх или вниз?

— Вы хотите встать на них?

— Не хочу, но волшебников на этом этаже нет, и нам придется либо встать на ступеньки, либо лезть по перилам. Ты перила внимательно рассмотрела?

Все посмотрели на перила.

— Может, поедем вниз? — нервно предложила Дорин. — Почему-то мне кажется, что это будет безопаснее.

Спускались они в полной тишине. Там, где ступени уходили обратно под пол, Артур упал.

— Я уж думал, что они утащат меня за собой. Жуткое ощущение… — извиняющимся тоном произнес он и огляделся.

— Много места, очень просторно, — подвел он итог. — Сюда бы ещё обои «под камень», такая бы пещера вышла…

Людмилла подошла к ближайшей стене.

— Знаете, — сказала она, — я в жизни не видела столько стекла, но эти прозрачные штуки выглядят точь-в-точь как маленькие магазинчики. Только какой в этом смысл? Большой магазин, набитый магазинами поменьше?

— Он ещё не созрел, — вдруг промолвил Сдумс.

— Простите?

— Просто мысли вслух. Ты какой-нибудь товар заметила?

Людмилла заслонила глаза от света и вгляделась.

— Все блестит и переливается всякими цветами. Но ничего конкретного.

— Если увидишь волшебника, скажешь мне. Раздался чей-то крик.

— Или если услышишь… — добавил Сдумс. Волкофф нырнул в коридор. Сдумс проворно заковылял за ним.

Кто-то лежал на спине и отчаянно пытался сбросить с себя пару тележек. Эти тележки были побольше тех, что Сдумсу доводилось видеть раньше. Цвета они были не серебряного, а золотого.

— Эй! — заорал он.

Тележки перестали бодать распростертую на полу фигуру и угрожающе повернулись к Сдумсу.

— Ого! — воскликнул он, когда они резко рванули с места.

Первая ловко увернулась от челюстей Волкоффа и врезалась Сдумсу под колени, сбивая его с ног. Падая, Сдумс успел-таки выбросить руку и схватить несущуюся мимо вторую тележку. Он со всех сил дернул. Колесо сорвалось, и тележка, кувыркаясь, отлетела к стене.

Сдумс вскарабкался на ноги и успел заметить, как Артур, вцепившись в ручку другой тележки, с мрачным выражением на лице кружится с ней в сумасшедшем вальсе.

— Сейчас же отпусти её! — закричала Дорин.

— Я не могу!

— Тогда придумай что-нибудь!

Раздался хлопок, воздух с шумом заполнил освободившееся место. За тележку уже держался не оптовый торговец фруктами и овощами, а маленькая испуганная летучая мышь. Растерявшись, тележка врезалась в мраморную колонну, отскочила, ударилась о стену и перевернулась, беспомощно вращая в воздухе колесами.

— Колеса! — закричала Людмилла. — Сорвите с неё колеса!

— Я этим займусь, — вызвался Сдумс. — А ты помоги Реджу.

— Это что, Редж там валяется? — удивилась Дорин.

Сдумс указал пальцем на дальнюю стену. Окончание лозунга «Лучше поздно, чем ник…» было смазано.

— Стоит ему увидеть стену и ведро с краской, и он уже не помнит, в каком мире находится, — пожала плечами Дорин.

— Ну, либо в одном, либо в другом. Особо не разбежишься, — ответил Сдумс, срывая колеса с тележки и отбрасывая их в сторону. — Волкофф, следи, чтобы новые не появились.

Колеса были острыми, как коньки. Под коленями Сдумс явственно ощущал глубокие разрезы. Срочно нужно учиться заживлять раны…

Реджу Башмаку помогли сесть.

— Что происходит? — спросил он. — Все боялись идти сюда, и тогда я решил выяснить, откуда доносится эта проклятая музыка, а в следующий момент эти колеса…

Граф Артур вернул себе подобие человеческого облика, гордо огляделся, заметил, что внимания на него никто не обращает, и угрюмо ссутулился.

— Эти тележки выглядят совсем иначе, — заметила Людмилла. — Они заметно крупнее, противнее, и в них больше острых углов.

— Это солдаты, — объяснил Сдумс. — А раньше мы сталкивались с чернорабочими. Но теперь появились солдаты. Все, как у муравьев.

— Когда я был маленьким, у меня был маленький домик, который я называл муравьиной фермой, — с гордостью заявил Артур, который достаточно сильно ударился об пол и несколько утратил связь с реальностью.

— Подождите, — вдруг сказала Людмилла. — О муравьях я знаю все. Они живут у нас на заднем дворе. Если есть рабочие и солдаты, значит, должна быть…

— Вот именно, — кивнул Сдумс.

— …Я и в самом деле поселил туда муравьев, только ни разу не видел, чтобы они занимались фермерством…

Людмилла прислонилась к стене.

— Должно быть, она где-то рядом, — нахмурилась девушка.

— Абсолютно согласен, — согласился Сдумс.

— Интересно, на что это похоже?

— …Все очень просто. Нужно взять два осколка стекла, и муравьи…

— Понятия не имею. Да и откуда мне знать? Но волшебников нужно искать именно там.

— Я никак не могу понять, и что ты о них так волнуешься? — пожала плечами Дорин. — Да, пусть ты умер, но они даже не обратили внимания, что ты ещё шевелишься, взяли и закопали тебя…

Сдумс обернулся на звук приближающихся колес. Из-за угла выехала дюжина боевых тележек. Заметив незваных гостей, тележки мигом перестроились в форме клина.

— Они просто сочли, что так будет правильно, — ответил Сдумс. — Люди часто заблуждаются. Просто поразительно, насколько меняет человека самый обычный процесс умирания.

Новый Смерть выпрямился:

— Не то что!

— Э-Э…

Билл Двер сделал шаг назад, развернулся и побежал.

Но он прекрасно понимал, что это лишь отсрочка. Он пытается оттянуть неизбежное. Однако не это ли называется «жизнью»?

От него никто никогда не убегал. Из умерших, конечно. Многие пытались провернуть это до и зачастую проявляли незаурядную изворотливость. Ну а дух, внезапно перенесенный из одного мира в другой, ничего подобного не предпринимал. Просто болтался неподалеку от тела, и все. Зачем бежать? Да и куда? Никто ведь не знает.

Зато это знал Билл Двер.

Кузница Неда Кекса была уже закрыта, но особой проблемы это не представляло. He-живой и не-мертвый дух Билла Двера прошел прямо сквозь стену.

Огонь в горне едва теплился. Кузницу заполняла теплая темнота.

Но духа косы нигде не было.

Билл Двер в отчаянии огляделся.

— ПИСК?

На балке, прямо над его головой, сидела маленькая фигурка в черном плаще. Она отчаянно тыкала пальчиком куда-то в угол.

Он увидел торчащую из-под поленницы черную рукоятку и попытался схватить её. Бесплотные пальцы сомкнулись на пустоте.

— ОН ЖЕ ОБЕЩАЛ!

Смерть Крыс сочувственно пожал плечами.

Новый Смерть прошел сквозь стену, сжимая в руках свою косу.

Он направился прямо к Биллу Дверу. Раздался шорох, кузницу постепенно заполняли серые плащи.

Билл Двер в ужасе осклабился.

Новый Смерть на миг остановился, рисуясь в неясных отблесках горна.

Он взмахнул косой.

И чуть не потерял равновесие.

— Ты не должен уклоняться. Это нечестно! Билл Двер снова нырнул сквозь стену и, пригнув череп, помчался через площадь. Его призрачные ноги не производили ровно никакого шума.

— НА КОНЯ! УЕЗЖАЙТЕ СКОРЕЕ! — выпалил он, подбегая к госпоже Флитворт, которая сидела прямо под городскими часами.

— Что случилось?

— НАШ ПЛАН НЕ СРАБОТАЛ!

Госпожа Флитворт в отчаянии взглянула на него, но беспрекословно уложила спящую девочку на спину Бинки и взобралась следом. Билл Двер хлопнул лошадь по крупу. И почувствовал под пальцами конскую шкуру. Бинки существовала везде, во всех мирах без исключения.

— УЕЗЖАЙТЕ!

Не оглядываясь, он побежал к ферме.

Надо срочно найти оружие!

Хоть что-нибудь, что можно взять в руки!

Но единственное оружие мира не-мертвых находилось в руках нового Смерти.

Рядом с собой Билл Двер услышал какое-то странное звонкое постукивание. Опустив взгляд, он увидел бегущего рядом Смерть Крыс, который, задрав мордочку, ободряюще пискнул.

Ворвавшись в ворота фермы, Билл Двер прижался к стене.

Мертвую тишину нарушал лишь доносящийся издалека приглушенный гул бури.

Он немного успокоился и осторожно прокрался вдоль стены к задней части дома.

И тут его взгляд привлек какой-то металлический блеск. У стены стояла коса, её здесь оставили работники, когда тащили домой бесчувственного Билла Двера. Но это была не та коса, которую он так тщательно готовил. Нет, эта коса была самой обычной, ей он убирал урожай. Её режущей кромки касался только точильный камень да стебли пшеницы, но форма была знакомой, поэтому он все же попытался схватить косу. Рука прошла сквозь рукоять.

— Чем дальше убегаешь, тем ближе оказываешься.

Из тени, не торопясь, вышел новый Смерть.

— Уж ты-то должен это знать, — добавил он.

Билл Двер выпрямился.

— Это будет так волнующе.

— ВОЛНУЮЩЕ?

Новый Смерть шагнул ближе. Билл Двер отступил.

— Да. Жизнь одного Смерти стоит миллиарда мелких жизней.

— МЕЛКИХ ЖИЗНЕЙ? ЭТО ТЕБЕ ЧТО, ИГРА?

Новый Смерть явно замешкался:

— А что такое игра?

Билл Двер увидел слабый проблеск надежды.

— Я МОГУ ТЕБЯ КОЕ-ЧЕМУ НАУЧИТЬ…

Рукоять косы врезалась в его подбородок и отбросила к стене. Билл Двер беспомощно сполз на землю.

— Нас не проведешь. Мы тебя не слушаем. Жнец не должен слушать свою жатву.

Билл Двер попытался подняться на ноги. И получил новый удар.

— Мы таких ошибок не допускаем.

Билл Двер поднял взгляд. Новый Смерть держал на ладони золотой жизнеизмеритель, верхняя колба которого была пуста. Местность вокруг начала меняться, краснеть, приобретать нереальный вид — именно так выглядит реальность, если взглянуть на неё с другой стороны…

— Ваше Время кончилось, господин Билл Двер.

Новый Смерть откинул капюшон.

Лица не было. Не было даже черепа. Между плащом и золотой короной реяли бесформенные клубы дыма.

Билл Двер приподнялся на локтях.

— КОРОНА? — Его голос дрожал от ярости. — У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО КОРОНЫ!

— Просто ты никогда не хотел править. Смерть взмахнул косой.

И тут до старого Смерти и до нового Смерти вдруг дошло, что шипение утекающего времени и не думало прекращаться.

Новый Смерть задумался и снова достал золотой жизнеизмеритель.

Потряс его. Билл Двер посмотрел на пустое пространство под короной и увидел там выражение полного замешательства, хотя лицо, на котором оно могло появиться, отсутствовало как класс. Выражение просто висело в воздухе.

Затем корона повернулась.

Госпожа Флитворт стояла, закрыв глаза, и руки её были чуть разведены. А между ладоней в воздухе виднелись расплывчатые очертания жизнеизмерителя, в котором кружился маленький водоворот песка времени. На стекле жизнеизмерителя были начертаны нечеткие буквы. Рената Флитворт.

На лишенном черт лице нового Смерти проступило неизбывное удивление. Он повернулся к Биллу Дверу:

— И это все ради ТЕБЯ?

Но Билл Двер уже вставал, он выпрямлялся, подобно ярости королей, продолжая жить за счет одолженного времени. Билл Двер, рыча от ярости, протянул руку за спину, и пальцы его сомкнулись на крестьянской косе.

Коронованный Смерть предвосхитил удар и вскинул навстречу косе собственное оружие, но, вероятно, ничто в мире не смогло бы остановить этот клинок, заточенный местью и яростью до состояния остроты, которая не поддавалась никакому определению. Он прошел сквозь металл короны, даже не заметив препятствия.

— ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ КОРОН, — сказал Билл Двер, глядя на дым. — КОРОНЫ — ЭТО ВСЕ СУЕТА. ГЛАВНОЕ — УРОЖАЙ.

Плащ сложился и обвил косу. На грани слышимости раздался тоненький писк. Черный зигзаг, похожий на негатив молнии, взметнулся вверх и скрылся в облаках.

Смерть подождал ещё немного, а потом осторожно тронул плащ ногой. Оттуда выкатилась слегка покореженная корона и тут же испарилась.

— О, — облегченно выдохнул Билл Двер. — СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ.

Он подошел к госпоже Флитворт и нежно свел её ладони. Изображение жизнеизмерителя исчезло. Сине-лиловый туман, маячивший на краю зрения, исчез, уступая место реальности.

Часы на ратуше закончили бить полночь.

Старушка дрожала. Смерть пощелкал костяными пальцами перед её носом.

— ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ? РЕНАТА?

— Я… я не знала, что делать, но ты сказал, что здесь нет ничего сложного и…

Смерть вошел в амбар. Вернулся он оттуда в своем черном плаще.

Госпожа Флитворт по-прежнему стояла на месте.

— Я не знала, что делать, — повторила она, возможно, обращаясь к самой себе. — А что случилось? Все уже закончилось?

Смерть огляделся. Во двор вплывали серые тени.

— ВОЗМОЖНО, ЧТО НЕТ, — сказал он.

Вслед за солдатами явились другие тележки. Они походили на маленьких серебристых рабочих, лишь кое-где глаз натыкался на бледно-золотой отблеск воинов.

— По-моему, стоит отступить к лестнице, — высказалась Дорин.

— Мне кажется, именно этого они и добиваются, — покачал головой Сдумс.

— Меня это есть устраивать, — вспомнила об акценте Дорин. — Очень сомневаться, что их колеса справляться со ступенями.

— Кроме того, вы же не будете стоять здесь насмерть, — сказала Людмилла. — Вы и так уже мертвы.

Волкофф сидел рядом с девушкой, он не сводил желтых глаз с медленно приближающихся колес.

— А я был бы не прочь попробовать, — ответил Сдумс.

Они осторожно приблизились к движущимся ступеням. Сдумс задрал голову. На верхнем этаже толпились тележки, но внизу, похоже, никого не было.

— Может, стоит поискать другой путь наверх? — с надеждой спросила Людмилла.

Они шагнули на первую движущуюся ступеньку. Тележки за их спинами угрожающе сомкнулись. Пути назад не было.

Волшебников они нашли этажом ниже, как раз между фонтанами и растениями в горшках. Волшебники стояли так неподвижно, что Сдумс один раз даже прошел мимо, приняв их за некие декоративные статуэтки или буйную фантазию декоратора.

У аркканцлера был фальшивый красный нос, а Чудакулли держал в руке несколько воздушных шариков. Рядом с ним разноцветными мячиками жонглировал казначей, но все движения он совершал чисто автоматически, глядя в пустоту ничего не видящими глазами.

Главный философ стоял чуть поодаль, на шее у него висела парочка больших черных досок. Надписи на них ещё не созрели, но Сдумс был готов поспорить на свою жизнь после смерти, что вскоре там появится слово «РАЗПРАДАЖА». С пятью восклицательными знаками.

И другие волшебники тоже были здесь, смахивающие на кукол, которых забыли завести. У каждого на мантии красовался продолговатый значок. Уже знакомая органическая надпись созревала, чтобы стать словами, похожими на:

СЛУШБА БЕЗ АПАСНОСТИ.

Хотя что именно это означало, оставалось полной загадкой. Кому-кому, а волшебникам, похоже, угрожала реальная опасность.

Сдумс щелкнул пальцами перед бледными глазами декана. Никакой реакции не последовало.

— Он умер? — поинтересовался Редж.

— Скорее, отдыхает, — ответил Сдумс. — Его просто выключили.

Редж толкнул декана. Тот сделал несколько неуверенных шагов и застыл, как-то неустойчиво наклонившись.

— Так их отсюда не вывести, — сказал Артур. — Мы их не утащим. А разбудить их нельзя?

— Может, помахать под носом горелым перышком? — предложила Дорин.

— Вряд ли это сработает, — усомнился Сдумс. Этот его вывод основывался на том, что прямо под носами волшебников расхаживал Редж Башмак, а любой человек, носовой аппарат которого не заметил присутствия господина Башмака, совершенно точно не отреагирует на какое-то там перышко. Или даже на нечто крайне тяжелое, сброшенное с огромной высоты.

— Господин Сдумс! — окликнула Людмилла.

— Я был когда-то знаком с големом, очень похожим на него, — сообщил Редж Башмак. — Просто невероятное сходство. Здоровый такой парень, сделан из глины. В общем, типичный голем. На нем нужно было написать какое-то особенное слово, чтобы он начал двигаться.

— Может, что-нибудь типа «слушба без апасности»?

— Возможно.

Сдумс вгляделся в лицо декана.

— Нет, — сказал он наконец, — столько глины не может вместиться в одном человеке.

Он огляделся.

— Нужно выяснить, откуда берется эта проклятая музыка.

— То есть где прячутся музыканты?

— Я бы их музыкантами не назвал.

— Брат, — терпеливо промолвил Редж, — это музыканты. Музыку издают музыканты, таков порядок.

— Во-первых, подобной музыки я никогда не слышал. А во-вторых, я всегда считал, что свет порождается масляными лампами или свечами, но здесь нет ни того, ни другого, а светло как днем.

— Господин Сдумс? — снова позвала его Людмилла, на этот раз ткнув Сдумса в ребро.

— Да?

— Снова появились тележки.

Все пять отходящих от центральной площади коридоров были перекрыты.

— Больше спускаться некуда, — сказал Сдумс.

— Может быть, оно… она… в одной из стеклянных будок, — задумчиво произнесла Людмилла. — В одном из магазинчиков?

— Вряд ли. Судя по всему, они ещё не закончены; кроме того, я чувствую, что это не так…

Волкофф зарычал. На этих тележках хищно блестели шипы, но нападать корзинки на колесиках не собирались. Они явно чего-то ждали.

— Наверное, они видели, что мы сделали с теми, с другими, — предположил Артур.

— Да. Но как? Это ведь происходило наверху, — возразил Сдумс.

— А если они переговариваются друг с другом?

— Каким образом? Чем они, по-вашему, думают? В этой куче проволоки не может быть никакого разума, — сказала Людмилла.

— Если уж на то пошло, у муравьев и пчел тоже нет разума, — ответил Сдумс. — Ими просто управляют…

Он поднял взгляд.

Все тоже посмотрели вверх.

— По-моему, дело в потолке! — воскликнул Сдумс. — Это нужно срочно проверить!

— Но там только панели света, — указала Людмилла.

— Там должно быть что-то ещё! Ищите, откуда доносится музыка!

— Она доносится отовсюду.

— Что бы вы там ни задумали, — сказала Дорин, хватая одно растение в горшке на манер дубинки, — надеюсь, вы не будете больше мешкать.

— А что это там такое, круглое и черное? — спросил Артур.

— Где?

— Вон там, — ткнул пальцем Артур.

— Значит так, Редж и я тебя подержим, а ты…

— Меня? Но я боюсь высоты!

— Я думал, ты умеешь превращаться в летучую мышь.

— Могу, но только в очень боязливую!

— Хватит причитать. Одну ногу сюда, руки — сюда, теперь ставь вторую ногу на плечо Реджа…

— Только не провались, — предупредил Редж.

— Мне это совсем не нравится! — простонал Артур, возносясь все выше к потолку.

На мгновение Дорин перестала пожирать свирепым взглядом подкрадывающиеся тележки.

— Артур! Ноблеезе облиге!

— Это что, — прошептал Редж, — какой-то вампирский шифр?

— Это означает что-то вроде: граф должен делать то, что должен делать граф, — пояснил Сдумс.

— Граф! — прорычал опасно раскачивающийся Артур. — Не нужно было мне слушать этого адвоката! Я должен был догадаться, что ничего хорошего в длинном коричневом конверте прислать не могут! Кроме того, мне до этой штуковины все равно не дотянуться.

— А если подпрыгнуть? — язвительно спросил Сдумс.

— Чтоб ты сдох, — парировал Артур.

— Я — уже.

— Вот поэтому я и не буду прыгать.

— Тогда лети. Превратись в летучую мышь и лети.

— Я не успею набрать скорость!

— Можно метнуть его, — подсказала Людмилла. — Знаете, как бумажный дротик…

— Даже думать забудьте! Я вам граф или кто?!

— Кажется, ты только что не хотел им быть, — мягко заметил Сдумс.

— Это было на земле, а если меня собираются бросать как «летающую тарелку»…

— Артур! Делай, что велит господин Сдумс!

— Не понимаю, почему я…

— Артур!

Артур даже в виде летучей мыши был удивительно тяжелым. Сдумс взял его за уши — граф обречено повис потерявшим форму шаром для игры в кегли — и прицелился.

— Не забудь, я принадлежу к вымирающим видам, — пропищал граф, когда Сдумс широко размахнулся.

Бросок оказался точным. Артур подлетел к диску на потолке и вцепился в него когтями.

— Можешь сдвинуть?

— Нет!

— Тогда держись за него и превращайся обратно.

— Ни за что!

— Мы тебя поймаем.

— Нет, я сказал!

— Артур! — завопила Дорин, тыкая в наступающую тележку своей импровизированной дубинкой.

— Ну хорошо…

У потолка возник Артур Подмигинс, и через мгновение черная толстая фигура, прижимая к груди диск, рухнула прямо на Сдумса и Реджа.

Музыка мгновенно прекратилась. Из неровной дыры на потолке вывалились розовые трубки и посыпались прямо на Артура, делая его похожим на очень дешевые спагетти с фрикадельками. Некоторое время фонтаны на площади работали в обратном режиме, а потом совсем иссякли.

Тележки остановились. Задние наскочили на передние, и раздался жалобный звон.

Из отверстия продолжали падать трубки. Сдумс взял в руку одну из них — она была противно розовой на вид и не менее противно липкой на ощупь.

— Что это такое, как вы думаете? — спросила Людмилла.

— Я думаю, — сказал Сдумс, — что нам пора убираться отсюда. И очень быстро!

Пол задрожал, из фонтанов повалил пар.

— Или даже ещё быстрее, — добавил Сдумс. Аркканцлер издал стон. Декан тяжело упал лицом вниз. Другие волшебники остались в вертикальном положении, правда равновесие удерживали с трудом.

— Они начинают просыпаться, — сказала Людмилла. — Но по ступеням вряд ли сумеют подняться.

— Не думаю, что следует даже думать о том, чтобы подняться по ступеням, — немного неловко выразился Сдумс. — Посмотрите-ка туда.

Ступени не двигались. Просто блестели под струящимся отовсюду ярким светом.

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — кивнула Людмилла. — Я скорее прошлась бы по зыбучим пескам.

— Что, возможно, более безопасно, — подтвердил Сдумс.

— Может, где-то есть другой спуск? Должны же тележки как-то попадать сюда!

— Хорошая мысль.

Людмилла посмотрела на тележки. Они бесцельно кружились по площадке.

— По-моему, у меня есть мысль получше, — пробормотала она и схватила за ручки ближайшую тележку.

Та немного подергалась, но, поскольку никаких инструкций на этот счет не последовало, покорно остановилась.

— Те, кто способен идти, пойдут, тех, кто идти не может, будем толкать. Залезайте-ка сюда, дедушка.

Последнее относилось к казначею, которого заставили плюхнуться поперек тележки. Казначей издал едва слышное «йо!» и снова закрыл глаза.

Декана погрузили сверху.[26]

— Куда теперь? — осведомилась Дорин.

Пол перед ними вдруг выгнулся дугой, из-под плит начал струиться тяжелый серый пар.

— Надо идти в конец какого-нибудь из коридоров, — уверенно заявила Людмилла. — Пошли.

Артур опустил взгляд на клубившийся у ног туман.

— Интересно, как им это удалось, — задумчиво промолвил он. — Я с ног сбился, пытаясь найти специальную штуковину, которая бы пускала дым. Мы пытались сделать наш склеп… ну, как бы это сказать… ещё более склепистым, но только задымили дом и чуть не устроили пожар…

— Пошли, Артур, пора уходить.

— Как думаете, мы не слишком тут набезобразничали? Может, стоит оставить записку…

— Если хочешь, я могу написать что-нибудь на стене, — с готовностью предложил Редж.

Он схватил сопротивлявшуюся чернорабочую тележку за ручку и с видимым удовольствием принялся колотить ею о колонну, пока у тележки не отлетели колеса.

После чего члены клуба «Начни заново» направились к ближайшему коридору. Перед собой они толкали тележку, груженную волшебниками в ассортименте.

— Ну и ну, — покачал головой Сдумс, глядя им вслед. — Как, оказывается, все просто. И больше от нас ничего не требуется. Никакой вам закрученной концовки.

Он было направился за ними, но тут же остановился.

Розовые трубки, струясь по полу, подползли к нему и крепко обвили Сдумсовы лодыжки.

Напольные панели принялись взлетать в воздух. Лестницы разваливались, открывая взгляду темную, зазубренную, но все ещё живую ткань, которая приводила их в движение. Стены пульсировали и проваливались внутрь. Мрамор трескался, из-под него лезло нечто лилово-розовое.

«Ерунда, — думала крошечная часть мозга Сдумса, та, что даже не думала паниковать, — на самом деле все это не на самом деле. Ведь на самом деле здания не могут быть живыми. Это не более чем метафора, только в данный момент любая метафора может сыграть роль искры на фабрике фейерверков… Кстати, а интересно, какая из себя она, эта Матка? Похожа ли она на скрещенную со своим ульем пчелиную матку? Или похожа на ручейник, который строит вокруг себя из песчинок и всяких камешков надежную пещерку? Или она — моллюск, который, вырастая, раз за разом наращивает свой панцирь? Хотя, если судить по судорожно корчащимся полам, она скорее смахивает на очень сердитую морскую звезду.

Интересно, а как города защищаются от подобных тварей? Животные обычно вырабатывают своего рода защиту от всяких хищников-паразитов. Яд, например, шипы или иглы…

Скорее всего, роль этой защиты играю сейчас я. Колючий старина Ветром Сдумс.

По крайней мере, я могу прикрыть уход остальных и отвлечь эту тварь на себя. Ладненько, милая, попробуем помериться с тобой силами…»

Он наклонился, схватил обеими руками жгуты розовых трубок и изо всех сил рванул.

Яростный вопль Матки долетел аж до стен Университета.

К холму сходились грозовые тучи. Вскоре они превратились в неистовую массу, и в их черной глубине сверкнула первая молния.

— СЛИШКОМ МНОГО ЖИЗНИ ВОКРУГ, — сказал Смерть. — НО МНЕ ЛИ ЖАЛОВАТЬСЯ. ГДЕ ДЕВОЧКА?

— Я положила её в постель. Она спит. Просто спит.

Молния ударила в холм, за ней последовал раскат грома. Потом где-то неподалеку раздались жуткие лязганье и скрежет.

Смерть вздохнул.

— АГА, ЭТО ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ.

Он вышел из-за амбара, чтобы оглядеть темные поля. Госпожа Флитворт шла за ним по пятам, прикрываясь им как щитом от грядущих ужасов.

За дальней оградой возникло голубоватое свечение. Оно двигалось.

— Что это?

— НЕКОГДА ЭТО БЫЛО КОМБИНИРОВАННО-УБОРОЧНОЙ МАШИНОЙ.

— Некогда? А что это теперь такое? Смерть взглянул на собирающихся серых зрителей.

— МАШИНА, КОТОРОЙ КРУПНО НЕ ПОВЕЗЛО. Окруженный синеватым нимбом механизм мчался по пропитанным влагой полям, крутя ременными передачами и размахивая стальными рычагами. Оглобли для лошади беспомощно болтались в воздухе.

— Как она двигается? Ведь вчера её тащила лошадь?

— ЛОШАДЬ ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА.

Он снова посмотрел на серых наблюдателей. Их все прибывало и прибывало.

— Бинки ещё во дворе. Спасайся!

— НЕТ.

Комбинированно-Уборочная Машина набирала скорость. Шелест лезвий постепенно сливался в пронзительный вой.

— Она так рассердилась потому, что ты украл её брезент?

— Я УКРАЛ НЕ ТОЛЬКО ЭТО.

Смерть улыбнулся серым наблюдателям. Он поднял свою косу, повертел её в руках, чтобы привлечь их внимание, потом бросил на землю.

И сложил руки на груди.

Госпожа Флитворт попыталась оттащить его в сторону.

— Ты что делаешь?

— ДРАМАТИЧЕСКУЮ КОНЦОВКУ.

Машина уже подлетела к воротам и, окруженная тучей опилок, ворвалась во двор.

— Ты уверен, что с нами ничего не случится? Смерть кивнул.

— Тогда все в порядке.

Колеса Комбинированно-Уборочной Машины вертелись так быстро, что превратились в неясные круги.

— ДА. СКОРЕЕ ВСЕГО.

И тут…

…Внутри машины что-то лязгнуло.

А потом она продолжила свой бег, но уже по частям. Из осей фонтанами били искры. Несколько валов и рычагов, безумно дергаясь, отлетели от замедляющей ход груды железа. Круг с лезвиями тоже оторвался, исчез под машиной, вынырнул сзади и покатился по полю.

Что-то забренчало, загрохотало, а затем раздался финальный «бум», являющийся звуковым эквивалентом знаменитой пары дымящихся ботинок.

И наступила тишина.

Смерть спокойно наклонился и поднял подкатившийся к его ногам вал довольно сложной конструкции. Вал был изогнут под прямым углом.

Госпожа Флитворт наконец осмелилась выглянуть из-за его спины.

— Что произошло?

— ПО-МОЕМУ, ЭТО ЭЛЛИПТИЧЕСКИЙ ЭКСЦЕНТРИК СКОЛЬЗНУЛ ПО ВАЛУ И ВОШЕЛ В ЗАЦЕПЛЕНИЕ С ФЛАНЦЕМ, ЧТО И ПРИВЕЛО К КАТАСТРОФИЧЕСКИМ ПОСЛЕДСТВИЯМ.

Смерть вызывающе посмотрел на серых наблюдателей. Странные зрители начали потихоньку исчезать.

Он поднял косу.

— А ТЕПЕРЬ МНЕ ПОРА, — сказал он. Госпожа Флитворт, казалось, пришла в полный ужас.

— Что? Вот так просто?

— ДА, ИМЕННО ТАК. МНЕ ПРЕДСТОИТ МНОГО РАБОТЫ.

— И я тебя больше не увижу, ну, то есть…

— УВИДИТЕ. И ДОВОЛЬНО СКОРО. — Он попытался найти подходящие ситуации слова, но не смог. — ОБЕЩАЮ.

Смерть поднял плащ и сунул руку в карман комбинезона Билла Двера. Плащ был наброшен прямо поверх рабочей одежды.

— КОГДА ГОСПОДИН КЕКС ПРИДЕТ УТРОМ СОБИРАТЬ ОБЛОМКИ, ОН, ВЕРОЯТНО, БУДЕТ ИСКАТЬ ВОТ ЭТО, — сказал он и опустил ей на ладонь что-то маленькое, с фаской.

— А что это?

— КРУТОВИК НА ПЯТЬ-ВОСЕМЬ.

Смерть направился было к своей лошади, но что-то вдруг вспомнил…

— КСТАТИ, ОН ДОЛЖЕН МНЕ ФАРТИНГ.

Чудакулли открыл один глаз. Было светло. Вокруг возбужденно носились какие-то люди. Причём многие говорили одновременно. Ему показалось, что он сидит в какой-то достаточно неудобной тележке, а вокруг кружат очень странные насекомые.

Он услышал, как на что-то жалуется декан, потом раздался стон, который мог издать только казначей, затем послышался голос молодой женщины. Людям явно оказывали помощь, но на него никто не обращал внимания. Черт побери, если здесь оказывают помощь, он её наверняка добьется, это уж точно.

Аркканцлер громко закашлялся.

— Вы можете попробовать, — сказал он, обращаясь к этому жестокому миру, — влить мне в рот немного бренди.

Над ним появилось фантастическое видение с лампой над головой. У видения было лицо пятого размера в коже размера тринадцатого.

— У-ук? — спросило видение встревоженным голосом.

— А, это ты, — сказал Чудакулли и попытался быстро сесть на тот случай, если библиотекарю взбредет в голову сделать ему искусственное дыхание.

В его мозгу начали шевелиться какие-то смутные воспоминания. Он припомнил стену из скрежещущей проволоки, затем что-то розовое, потом… музыку. Бесконечную музыку, призванную превращать живой мозг в плавленый сырок.

Он обернулся. Позади себя он увидел приземистое здание, окруженное толпой. Оно как-то очень по-животному припадало к земле. Складывалось впечатление, что стоит приподнять у здания крыло, и услышишь почмокиванье сосунков. Из здания струился свет, а распахнутые настежь двери выпускали клубы пара.

— Чудакулли, очнись!

Появились ещё лица. «Сегодня явно не Ночь Всех Пустых, — подумал аркканцлер. — Значит, это не маски. Будь я проклят…»

Он услышал за своей спиной голос декана:

— Я предлагаю прочитать Сейсмический Реорганизатор Герпетти и швырнуть его в дверь. И никаких проблем.

— Нет! Слишком близко к городским стенам! Надо действовать аккуратнее. Выберем нужное место, запустим туда Точку Влечения Квондума…

— Или, может, Зажигательный Сюрприз Выгребъяма? — То был голос казначея. — Сжечь там все — вот наилучшее решение…

— И это говоришь ты? Да что ты знаешь о военной тактике? Ты даже «йо!» не можешь правильно крикнуть!

Чудакулли схватился за края тележки.

— Кто-нибудь может мне сказать, — произнес он с усилием, — что за… в общем, что тут происходит?

Людмилла пробилась сквозь членов клуба «Начни заново» и вышла вперед.

— Аркканцлер, прошу вас, вы должны их остановить! Они сейчас думают о том, как уничтожить тот большой магазин!

В голове Чудакулли проснулись ещё более гнусные воспоминания.

— Хорошая мысль, — сказал он.

— Но там остался господин Сдумс!

Чудакулли попытался сфокусировать зрение на сверкающем здании.

— Кто? Мертвый Ветром Сдумс?

— Когда мы увидели, что его нет с нами, Артур быстро слетал обратно и, вернувшись, сказал, что Сдумс сражается там с чем-то вылезающим из стен! По пути мы встретили много тележек, но они даже не пытались напасть на нас! Это он их отвлек и дал нам выбраться из здания!

— Кто? Мертвый Ветром Сдумс!

— Нельзя разносить это здание на кусочки, ведь там остался один из ваших волшебников!

— Кто? Мертвый Ветром Сдумс?

— Да!

— Но он же мертвый, — пожал плечами Чудакулли. — Он и сам так говорил.

— Ха! — сказал кто-то, на ком оставалось значительно меньше кожи, чем хотелось бы видеть Чудакулли. — Типичный ответ! Неприкрытый витализм, вот что это такое. Могу поспорить, за живым человеком они бы полезли даже в пекло.

— Но он сам хотел… Он все пытался… Он… — попытался объяснить аркканцлер и замолк.

Чудакулли задумался. Многое оставалось за гранью его понимания, но для людей его типа это почти не имело значения. Чудакулли был бесхитростным, прямым человеком, но это вовсе не означало, что он был тупым. Это просто означало, что, прежде чем начать размышлять о чем-то, он должен был отсечь все лишнее и запутанное, болтающееся по краям.

Он сосредоточил внимание на одном главном факте. Кто-то, кто формально является волшебником, попал в беду. Это он мог понять. И это задевало какую-то струнку. А вся прочая ерунда, живой он там или мертвый, может подождать…

Однако ему никак не давала покоя одна мелкая, незначительная деталька.

— …Артур… слетал?..

— Привет.

Чудакулли повернул голову и медленно заморгал.

— Хорошие зубки, — сказал он наконец.

— Благодарю, — ответил Артур Подмигинс.

— И все твои, да?

— О да.

— Поразительно. Насколько я понимаю, ты о них хорошо заботишься, не забываешь чистить.

— Что?

— Гигиена. Очень важная деталь.

— Ну и что вы будете делать? — спросила Людмилла.

— Мы просто пойдем и вытащим его оттуда, — ответил Чудакулли. Что-то странное было в этой девушке. Почему-то все время хотелось погладить её по голове. — Задействуем нашу магию и вытащим его. Точно, так оно и будет. Декан!

— Йо!

— Мы должны вернуться и вытащить оттуда Сдумса.

— Йо!

— Что? — пришел в ужас главный философ. — Ты с ума сошел?

Чудакулли постарался держаться с достоинством, насколько позволяла ситуация.

— Не забывай, я твой аркканцлер! — рявкнул он.

— Значит, ты, мой аркканцлер, сошел с ума! — ответил главный философ. И чуточку понизил голос. — Он ведь все равно уже мертв, хоть и жив. Ну, ты меня понимаешь… Зачем нам спасать мертвецов? Это даже звучит как-то глупо. Одно другому противоречит.

— Это называется дихотомия, — подсказал казначей.

— М-м, вряд ли, хирургия здесь ни при чем.

— Кстати, разве мы его не похоронили? — осведомился профессор современного руносложения.

— Похоронили. А теперь выкопаем, — отрезал аркканцлер. — Вероятно, это и называется чудом жизни.

— Как пикули, — весело сказал казначей.

Даже члены клуба «Начни заново» озадаченно уставились на казначея.

— Так делают в некоторых районах Очудноземья, — пояснил тот. — Огромные кувшины со специальными пикулями зарывают на несколько месяцев в землю, чтобы там они забродили и приобрели тот приятный, пикантный…

— Скажите, — шепотом спросила Людмилла у Чудакулли, — а волшебники всегда себя так ведут?

— Посмотрите на главного философа. Вот превосходный пример настоящего волшебника, — ответил Чудакулли. — Имеет такую же твердую связь с реальностью, как мясная вырезка из картона. Я очень горд видеть его в своей команде. — Он потер руки. — Итак, ребята, есть добровольцы?

— Йо! Хей! — тут же откликнулся декан, явно пребывавший в каком-то ином, радужном мире.

— Я бы пренебрег своими обязанностями, если бы не оказал помощь брату своему, — сказал Редж Башмак.

— У-ук.

— Ты? Тебя мы взять не можем. — Декан с ненавистью посмотрел на библиотекаря. — В партизанской войне ты ровным счетом ничего не смыслишь. Да, мы настоящие партизаны! Эти… как их… гериллы!

— У-ук! — откликнулся библиотекарь и удивительно емким, исчерпывающим жестом показал, что способен сделать орангутан с самозваной «гериллой».

— Четверых должно хватить, — сказал аркканцлер.

— Сомневаюсь, что удастся научить его смыслу «йо!», — пробормотал декан.

Он снял свою шляпу, — а это волшебники делают только тогда, когда хотят что-нибудь достать оттуда, — и передал её казначею. Потом оторвал от низа своей мантии узкую полоску, драматически подержал её на вытянутых руках и повязал на лоб.

— Это часть характера, — пояснил он в ответ на так громко прозвучавший молчаливый вопрос. — Так всегда поступают воины Противовесного континента, отправляясь в бой. А кричать надо… — он попытался вспомнить книгу, которую читал очень давно. — Э-э… Бонсай. Да. Бонсай!

— А я думал, что это означает обрезку деревьев, чтобы сделать их маленькими, — язвительно усмехнулся главный философ.

Декан замялся. Если уж на то пошло, он и сам был не очень уверен, что все правильно вспомнил. Но настоящий волшебник никогда не отступает перед лицом какой-то там неуверенности.

— Нет, это определенно был «бонсай», — сказал он, ещё немного подумал, и тут лицо его просветлело. — И это часть бусидо. Ты все перепутал! Это не деревья, а бусы. В прошлом вместо ленты на лоб они повязывали бусы. Да, есть смысл, если задуматься…

— Но ты не можешь вопить свой «бонсай» здесь, — сказал профессор современного руносложения. — У нас абсолютно другая культура, другое наследие. Здесь это будет бесполезно. Никто не поймет, что ты имеешь в виду.

— С этим я как-нибудь справлюсь, — успокоил его декан.

Он заметил, что Людмилла стоит с открытым ртом.

— Обычная беседа волшебников, — заверил он её.

— Правда? — неуверенно спросила она. — А мне бы и в голову не пришло…

Аркканцлер уже выбрался из тележки и сейчас задумчиво катал её взад-вперед. Как правило, свежая мысль достаточно долго укоренялась в его мозгу, чувствуя себя там не очень уютно, но Чудакулли инстинктивно чувствовал, что этой проволочной корзинке на четырех колесах можно найти массу полезных применений.

— Так мы идём или весь вечер так и проторчим здесь, бинтуя головы? — спросил он.

— Йо! — рявкнул декан.

— Йо? — попробовал Редж Башмак.

— У-ук!

— И это было «йо!»? — подозрительно осведомился декан.

— У-ук.

— Ну… тогда ладно.

Смерть сидел на вершине горы. Гора эта не была особенно высокой, не слишком отвесной и не такой уж мрачной. Голые ведьмы не слетались сюда, дабы устраивать свои шабаши. Если уж на то пошло, ведьмы Плоского мира крайне редко снимали свои бесчисленные одежды, а если и снимали, то не больше, чем это было необходимо для бизнеса.

Скалу эту не посещали привидения. Голые лысые мудрецы не сидели на ней и не распространяли мудрость, потому что любой достаточно мудрый человек быстро понимает: сидение голышом на горных вершинах может вызвать не просто геморрой, а геморрой плюс жестокое обморожение. Иногда люди забирались на гору, чтобы добавить пару камней к пирамидке, сложенной на вершине, но это служит лишним доказательством того, что, если есть какой-нибудь глупый обычай, его обязательно подхватит человечество и воплотит в жизнь.

Смерть сидел на пирамиде и размеренными медленными движениями водил оселком по лезвию косы.

Воздух вдруг всколыхнулся. Возникли три серых прислужника.

— Думаешь, победил? — сказал один.

— Думаешь, можно праздновать триумф? — сказал один.

Смерть перевернул оселок, оглядел его и ещё раз провел по кромке лезвия.

— Мы все доложим Азраилу, — сказал один.

— Ты ведь всего-навсего Смерть, один из многих, — сказал один.

Смерть подставил лезвие под лунный свет, поворачивая его и любуясь игрой отблесков на крошечных чешуйках металла.

Потом одним быстрым движением он встал. Прислужники поспешно отступили.

Со скоростью змеи он выбросил руку и схватил одну из серых мантий, подтянув пустой капюшон на уровень своих глазниц.

— ТЫ ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ УЗНИК, СИДЯЩИЙ В БАШНЕ, СЛЕДИТ ЗА ПОЛЕТОМ ПТИЦ? — спросил он.

— Убери от меня свои руки, — сказал один. — …Ой…

На мгновение вспыхнуло голубое пламя. Смерть опустил руку и повернулся к двум оставшимся.

— Мы ещё встретимся, — сказал один. Они исчезли.

Смерть смахнул со своего плаща частичку пепла и встал на вершине горы, широко расставив ноги. Подняв над головой косу, он призвал к себе всех мелких Смертей, которые возникли в его отсутствие.

Спустя какое-то время на гору накатилась черная волна.

Она текла, словно черная ртуть.

Это продолжалось долго, но наконец все закончилось.

Смерть опустил косу и осмотрелся. Да, все здесь. Он снова стал настоящим Смертью, содержащим в себе все смерти мира. За исключением…

На мгновение он задумался. Где-то ощущалось крошечное пустое пространство, какой-то фрагмент его души потерялся…

И он не был точно уверен, какой.

Смерть пожал плечами. Ничего, потом определим. А пока предстоит большая работа…

И он ускакал прочь…

Далеко-далеко от той горы, в своем кабинете под амбаром, Смерть Крыс разжал лапки, крепко обнимавшие балку.

Тяжело ступая по выползающим из под плит щупальцам, Ветром Сдумс пробирался сквозь клубы пара. Сверху, осыпав его осколками, упала мраморная плита. Он резко пнул ногой стену, давая выход своей ярости.

Он понимал, что все выходы из здания, скорее всего, завалило, а если один лаз где-то и остался, то его уже не найти. Сдумс застрял внутри этой твари, и она злобно сотрясала свои стены, пытаясь добраться до него. Что ж, по крайней мере он вызвал у неё тяжелый приступ несварения желудка.

Он направился к отверстию, которое когда-то было широким коридором, и едва успел нырнуть туда, как стены позади него сомкнулись. Всюду мелькали крупные серебристые искры. Жизнь переполняла здание и стремилась вырваться наружу.

По трясущемуся полу бесцельно сновали несколько тележек, они явно заблудились — так же, как и Сдумс.

Он свернул в другой коридор, показавшийся ему более многообещающим — хотя ни один из коридоров, по которым ему доводилось ходить за последние сто тридцать лет, не пульсировал и не парил так сильно.

Из стены вылезло ещё одно щупальце и сделало ему подножку. Сдумс упал.

Конечно, убить его эта тварь не может, но она способна лишить его тела, и тогда он будет таким же духом, как Один-Человек-Ведро. А это, наверное, хуже смерти.

Он поднялся на ноги. Потолок рухнул, заставив его снова прижаться к полу.

Он сосчитал до трех и со всех ног поковылял вперед сквозь плотные клубы пара.

Снова поскользнулся и, падая, вытянул руки.

Он чувствовал, что теряет контроль над собой. Слишком многими органами нужно было управлять. Даже без учета селезенки работа сердца и легких требовала слишком больших усилий…

— Топиари!

— Какого черта ты имеешь в виду?

— Топиари! Понял? Йо!

— У-ук!

Сдумс поднял затуманенный взор.

Ага. Видимо, контроль над мозгом он уже утратил.

Из тумана, кренясь и петляя, вылетела тележка, по бокам которой висели какие-то смазанные фигуры. Волосатая лапа и некая рука, которая давным-давно перестала быть рукой, ловко подхватили его и забросили в тележку. Четыре крошечных колесика занесло, тележка ударилась в стену, отскочила, выровнялась и заскрипела дальше.

Сдумс с трудом разбирал голоса.

— Давай, декан. Я знаю, ты давно мечтал об этом.

Это был аркканцлер.

— Йо!

— А ты её точно убьешь? Полностью? Сомневаюсь, что нам захочется увидеть эту тварь в клубе «Начни заново». Не станет она активным общественником.

То был Редж Башмак.

— У-ук!

А это был библиотекарь.

— Не волнуйся, Сдумс. Декан сейчас сотворит что-нибудь военное. Во всяком случае, я на это надеюсь, — сказал Чудакулли.

— Йо! Хей!

— О боги.

Сдумс увидел, как мимо скользнула рука декана. В ней было зажато что-то блестящее.

— И что ты решил использовать? — спросил Чудакулли, пока тележка летела сквозь пар. — Сейсмический Реорганизатор, Точку Влечения или Зажигательный Сюрприз?

— Йо! — ответил довольный декан.

— Что? Все три разом?

— Йо!

— Не слишком ли далеко ты зашел? Кстати, декан, если ещё хоть раз скажешь «йо!», я лично прослежу за тем, чтобы тебя вышвырнули из Университета и самые злобные за всю историю волшебства демоны загнали тебя на самый Край мира, разорвали там на куски, перемололи, превратили в смесь, напоминающую соус тартар, и вылили в собачью миску.

— И… — декан поймал на себе взгляд Чудакулли. — Да. Да? Да ладно тебе, аркканцлер. Мы управляем космическим равновесием, нам ведомы все тайны судьбы — и какая от всего этого польза, если ничего нельзя взорвать? Ну пожалуйста… Я уже все подготовил. Все три заклинания. Сам знаешь, какие последствия могут быть, если их подготовить, а потом не использовать…

Тележка взлетела на дрожащий склон и на двух колесах вписалась в поворот.

— Ну хорошо, — сдался Чудакулли. — Если это так много для тебя значит…

— И… прошу прощения.

Уже начав что-то торопливо бубнить себе под нос, декан вдруг издал страшный вопль:

— Я ослеп!

— Твой бонсай сполз тебе на глаза. Сдумс застонал.

— Как себя чувствуешь, брат Сдумс? — перед глазами Сдумса возникла жуткая харя Реджа.

— Знаешь, — ответил Сдумс. — По-разному…

Тележка опять отскочила от стены и рванула в другом направлении.

— Эй, декан, как там заклинания поживают? — сквозь зубы процедил Чудакулли. — Я с трудом управляю этой штуковиной.

Декан пробормотал ещё несколько слов, потом театрально взмахнул руками. Октариновое пламя сорвалось с кончиков его пальцев и скрылось где-то в тумане.

— Йи-хо! — заорал он.

— Декан?

— Да, аркканцлер?

— То, что я недавно сказал тебе о словах на букву «и»…

— Да?

— Это относится и к «йи-хо». Декан повесил голову.

— Да, аркканцлер.

— А почему ничто не сделало «бум»?

— Я ввел небольшую задержку, аркканцлер. Решил, что нам стоит убраться отсюда, прежде чем все рванет.

— Хорошая мысль, мой друг.

— Мы скоро вывезем тебя, Сдумс, — сказал Редж Башмак. — Своих мы не бросаем. Послушайте, я что-то…

И тут пол перед ними взорвался. А потом — и за ними тоже.

Тварь, появившаяся из-под взломанных плит, производила двойственное впечатление. У неё либо вообще не было формы, либо, наоборот, было слишком много форм сразу. Она сердито извивалась и хлестала своими трубками.

Тележка, накренившись, остановилась.

— Декан, ещё магия осталась?

— Э… нет, аркканцлер.

— И твои заклинания сработают?..

— В любой момент, аркканцлер.

— Значит, то, что случится с этой штуковиной, случится и с нами?

— Да, аркканцлер.

Чудакулли похлопал Сдумса по плечу.

— Ты нас извини…

Сдумс неловко развернулся, чтобы как следует рассмотреть тварь, преграждающую им путь.

За спиной Матки что-то двигалось. Оно походило на самую обычную дверь, которая ведет, к примеру, в вашу спальню. И дверь эта продвигалась вперед сериями маленьких шажков, как будто кто-то толкал её перед собой.

— Что это? — удивился Редж.

Сдумс приподнялся в тележке, насколько это было возможно.

— Шлеппель?

— Да ладно… — отмахнулся Редж.

— Это Шлеппель, — сказал Сдумс и закричал: — Шлеппель! Мы здесь! Помоги нам выбраться отсюда!

Дверь остановилась. Потом чья-то решительная рука отбросила её в сторону.

Перед ними стоял разложившийся в полный рост Шлеппель.

— Привет, господин Сдумс, привет, Редж. Все удивленно уставились на лохматое существо, угрожающе нависшее над ними.

— Э, Шлеппель… э-э… ты можешь расчистить нам дорогу? — дрожащим голосом спросил Сдумс.

— Нет проблем, господин Сдумс. Ради друга я на все готов.

Ладонь величиной с тачку скрылась в тумане и с невероятной легкостью проделала в стене проход.

— Эй, вы только посмотрите! — закричал Шлеппель. — А ведь вы были правы. Страшиле нужна дверь, как рыбе — велосипед! Говорю прямо и говорю громко, я — стра…

— А сейчас, пожалуйста, уйди с дороги.

— Конечно, конечно. Вот ведь пакость! — Шлеппель замахнулся на Матку.

Тележка рванулась вперед.

— Тебе будет лучше пойти с нами! — закричал Сдумс, когда Шлеппель скрылся в тумане.

— Ничего, пускай развлекается. Так будет лучше, — возразил аркканцлер, когда они понеслись дальше. — Поверь мне. Что это было?

— Страшила, — ответил Сдумс.

— А я думал, они водятся только в шкафах и под кроватями, — прокричал Чудакулли.

— Он нашел в себе силы выйти из шкафа, — гордо объявил Редж Башмак. — И наконец-то стал собой.

— Замечательно. Главное, чтобы он становился собой подальше от нас.

— Но мы не можем бросить его там…

— Ещё как можем, — отрезал Чудакулли. Сзади раздался звук, похожий на выхлоп болотного газа. Мимо них заструился зеленый свет.

— Заклинания начали срабатывать! — завопил декан. — Скорее!

Тележка вылетела в прохладу ночи и понеслась дальше, отчаянно визжа колесами.

— Йо! — заорал Чудакулли, глядя, как толпа разбегается перед ними.

— Значит ли это, что я тоже могу крикнуть «йо!»? — спросил декан.

— Ну хорошо. Но только один разочек. Каждому разрешается один раз сказать «йо!».

— Йо!

— Йо! — отозвался Редж Башмак.

— Йо! — кивнул Ветром Сдумс.

— Йо! — сказал Шлеппель.

(Где-то в темноте, там, где толпа была пореже, изможденная фигура последнего оставшегося в этом мире привидения-плакальщика господина Банши бочком, стараясь не привлекать к себе внимания, подобралась к трясущемуся зданию и подсунула под дверь записку.

«ОООиииОООиииОООиии», — было написано там.)

Тележка резко остановилась. Но оглянуться никто не решался.

— Шлеппель, это ты? — медленно уточнил Редж Башмак. — И ты сейчас там, прямо у меня за спиной?

— Конечно, господин Башмак, — ответил Шлеппель счастливым голосом.

— Я вот думаю, что страшнее… Столкнуться с ним лицом к лицу? — спросил Чудакулли. — Или гораздо хуже знать, что он сейчас там, у тебя за спиной?

— Ха! — воскликнул Шлеппель. — Этот страшила больше не полезет ни в какие шкафы! Не дождетесь! Никаких подвалов, никаких кроватей!

— Очень жаль, — поспешно сказал Сдумс. — А у нас в Университете такие большие, шикарные подвалы.

Шлеппель на мгновение замолчал. А потом вкрадчивым голосом спросил:

— Что, очень большие?

— Просто гигантские.

— Да? И с крысами?

— О крысах и говорить нечего, там масса беглых демонов и прочих паразитов.

— Ты что несешь? — прошипел Чудакулли. — Ты ведь говоришь о наших подвалах!

— А ты предпочитаешь, чтобы он поселился у тебя под кроватью? — пробормотал Сдумс. — Или ходил за тобой следом?

Чудакулли быстро кивнул.

— О да, с этими крысами просто сладу нет, — громко пожаловался он. — Некоторые фута два в длину вымахали, верно, декан?

— Три фута, — уверенно сказал декан. — По меньшей мере.

— И жирные, как само масло, — добавил Сдумс.

Шлеппель задумался, но не надолго.

— Ну ладно, — с некоторой неохотой промолвил он. — Может быть, загляну как-нибудь, посмотрю на этих ваших крыс.

Большой магазин взорвался одновременно наружу и вовнутрь — а такого добиться практически невозможно, если, конечно, не выбить огромный бюджет на спецэффекты. Или не применить три заклинания, которые работают друг против друга. На месте здания возникло огромное облако, которое стремительно расширялось и вместе с тем неслось куда-то с такой бешеной скоростью, что общий эффект напоминал сжимающуюся точку. Стены вспучились и тут же всосались внутрь. С окрестных полей сорвало почву и затянуло в гигантскую воронку. Раздался отчаянный взрыв немузыки, который, впрочем, почти мгновенно стих.

И больше не осталось ничего. Кроме слякотного поля.

И тысяч белых хлопьев, падающих с утреннего неба, точно снежинки. Они бесшумно парили и легко оседали на толпу.

— Надеюсь, это не семена? — спросил Редж Башмак.

Сдумсу удалось поймать один из клочков. Это был грубый прямоугольник с рваными краями, весь заляпанный грязью.

МАЗАГИН ЗАКРЫТ

НИ СТУЧАТЬ

— Вот и здорово, — сказал Сдумс.

Он откинулся на спину и улыбнулся. Никогда не поздно наслаждаться жизнью.

Пользуясь тем, что все отвернулись, последняя оставшаяся в живых тележка Плоского мира печально ускрипела в сумеречную даль, всеми забытая и никому не нужная.[27]

— Кук-а-крик-хрю!

Госпожа Флитворт сидела у себя на кухне.

С улицы доносилось унылое позвякивание. Это Нед Кекс и его подмастерье собирали искореженные останки Комбинированно-Уборочной Машины. Им помогали ещё несколько человек — теоретически помогали, поскольку на самом деле они воспользовались удобным случаем проникнуть на ферму и поискать здесь те самые сокровища, о которых все говорят.

Госпожа Флитворт вынесла им поднос с чаем и вернулась в дом.

Она сидела, уперев подбородок в ладони, и смотрела в никуда.

В открытую дверь кто-то постучал, и в кухню заглянуло красное лицо Шпината.

— Прошу прощения, госпожа Флитворт…

— Гм-м?

— Прошу прощения, госпожа Флитворт, но у вас в амбаре скелет лошади! И он ест сено!

— Как?

— А оно из него вываливается!

— Правда? Тогда надо будет его оставить. По крайней мере, проблема с кормом решена.

Шпинат постоял ещё немного на пороге, покрутил в руках шляпу.

— Госпожа Флитворт, с вами все в порядке?

— Господин Сдумс, с вами все в порядке? Сдумс смотрел в никуда.

— Сдумс! — позвал его Редж Башмак.

— Гм-м?

— Аркканцлер только что спросил, не хочешь ли ты чего-нибудь выпить.

— Он не отказался бы от стакана дистиллированной воды, — сказала госпожа Торт.

— Что? Простой воды? — не поверил своим ушам Чудакулли.

— Именно, — подтвердила госпожа Торт.

— Я бы не отказался от стакана дистиллированной воды, — сказал Ветром Сдумс.

Госпожа Торт выглядела крайне респектабельно. По крайней мере её видимая часть, каковой являлась часть между шляпой и дамской сумочкой. Сумочка эта выступала противовесом шляпе и была настолько большой, что, когда она стояла на коленях, от госпожи Торт оставались только ноги, шляпа, ну и собственно сумочка. Узнав, что дочь пригласили в Университет, она решила тоже прийти. Госпожа Торт всегда считала, что приглашение дочери автоматически адресуется и её матери. Такие матери встречаются повсеместно, и с этим ничего нельзя поделать.

Волшебники всячески пытались развлечь членов клуба «Начни заново», а те всячески пытались делать вид, что им это нравится. Это была одна из тех проблематичных встреч, которые до предела насыщены длинными паузами, нервным покашливанием и неловкими фразами типа: «Замечательная погода, не правда ли?»

— Сдумс, ты выглядишь как-то… отсутствующе, — сказал Чудакулли.

— Просто немного устал, аркканцлер.

— А я думал, что зомби не знают, что такое усталость.

— Как видишь, это не совсем так.

— Может, ещё раз попробовать тебя похоронить? Или мы можем придумать ещё что-нибудь. На этот раз все обставим как надо, не сомневайся.

— Спасибо, но нет. Наверное, я просто не создан для жизни после смерти. — Сдумс посмотрел на Реджа Башмака. — Извини. Понятия не имею, и как ты с этим справляешься, — неловко улыбнулся он.

— Ты имеешь полное право выбирать, кем тебе быть — живым или мертвым, — сухо произнес Редж.

— Один-Человек-Ведро говорит, что люди снова начали умирать как положено, — сказала вдруг госпожа Торт. — Может, и тебя наконец удостоят внимания.

Сдумс огляделся.

— Она повела выгуливать твоего пса, — ответила госпожа Торт.

— А где Людмилла? — спросил он.

Сдумс несколько неуклюже улыбнулся. Иногда разговоры с госпожой Торт были крайне утомительны.

— Я бы хотел, чтобы о Волкоффе кто-нибудь позаботился. Ну, после того как я… Не могли бы вы взять его к себе?

— Э-э… — несколько неопределенно выразилась госпожа Торт.

— Но он же… — начал было Редж, но, поймав взгляд Сдумса, быстро заткнулся.

— Честно говоря, нам собака не помешала бы, — сказала госпожа Торт. — Я очень беспокоюсь о Людмилле. Она юная девушка, а по городу болтается столько странных типов.

— Но ведь ваша до… — снова открыл рот Редж.

— Редж, заткнись, — велела Дорин.

— Вот и договорились, — кивнул Сдумс. — Кстати, штаны у вас есть?

— Что?

— У вас в доме есть какие-нибудь штаны?

— Ну, я полагаю, что да. После покойного господина Торта осталась пара брюк, но почему…

— Да это я так, о своем, — отвертелся Сдумс. — Иногда меня заносит. Сам не понимаю, что несу.

— А! — обрадовано воскликнул Редж. — Я понял. Это на тот случай, если он…

Дорин сильно ткнула его локтем в бок.

— О, простите. Не обращайте на меня внимания. Я бы даже собственную голову давно потерял, если бы она не была пришита.

Сдумс откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он слышал случайные отрывки разговоров. Слышал, как Артур Подмигинс спросил у аркканцлера, кто оформлял Университет и у кого они закупают овощи. Слышал, как казначей жалуется на то, сколько денег потребует уничтожение оживших ругательств, которым каким-то образом удалось пережить недавние перемены и поселиться в темноте под крышей. Напрягая свой идеальный слух, Сдумс даже мог услышать радостные вопли Шлеппеля в далеких подвалах.

Он здесь больше не нужен. Наконец-то. Мир больше не нуждался в Ветром Сдумсе.

Он незаметно встал и направился к двери.

— Пойду прогуляюсь, — сказал он. — Может, задержусь, так что не волнуйтесь.

Чудакулли вяло кивнул ему и снова повернулся к Артуру, который упорно втолковывал аркканцлеру, как переменится Главный зал, если использовать обои «под сосну».

Сдумс закрыл за собой дверь и прислонился к толстой холодной стене.

Да, оставалась ещё одна проблема…

— Ты здесь, Один-Человек-Ведро? — тихо спросил он.

— а как ты узнал!

— Ты всегда где-нибудь рядом.

— хе-хе, немало ты здесь понатворил. да, а знаешь, что произойдет в следующее полнолуние!

— Знаю. И мне почему-то кажется, что они тоже это знают.

— но он ведь превратится в человека.

— Да. А она — в волчицу. А потом они будут превращаться обратно и совпадут.

— но что это за отношения между мужчиной и женщиной, если они могут проводить вместе только одну неделю из четырех!

— Вполне возможно, что они будут куда более счастливы, чем большинство людей. Жизнь несовершенна, Один-Человек-Ведро.

— это ты говоришь Одному-Человеку-Ведру?

— А можно задать тебе личный вопрос? — спросил Сдумс. — Мне просто необходимо знать…

— что!

— В конце концов, астральный мир снова принадлежит тебе, и никто не подслушает…

— хау!

— Почему тебя называют Один-Человек…

— и все! а Один-Человек-Ведро думал, такой умный волшебник, как ты, сам мог догадаться, в моем племени детей называют по тому, что мать увидит первым, выглянув из вигвама после родов, короче говоря, это сокращенный вариант «Один-Человек-Выливает-Ведро-Воды-На-Двух-Собак».

— Печальный случай, — покачал головой Сдумс.

— все не так уж и плохо, — ответил Один-Человек-Ведро. — жалеть нужно моего брата-близнеца, ему она дала имя на десять секунд раньше.

Ветром Сдумс ненадолго задумался.

— Только не говори, ничего не говори, дай я сам догадаюсь, — взмолился он. — Две-Собаки-Дерутся?

— Две-Собаки-Дерутся? Две-Собаки-Дерутся? — переспросил Один-Человек-Ведро. — ха! да он бы правую руку отдал, чтобы его назвали Две-Собаки-Дерутся!

Однако история Ветром Сдумса заканчивается не сейчас, если «историей» можно назвать все, что он сделал, вызвал и привел в движение. Например, в одной деревушке, что высоко в Овцепикских горах, где правильно исполняют народные танцы, принято считать, что человека нельзя назвать окончательно мертвым, пока не успокоятся волны, которые он поднял в мире, пока не остановятся часы, которые он завел, пока не выбродит поставленное им вино и не будет собрано посаженное им зерно. Временная протяженность жизни, как утверждают жители деревушки, — это лишь ось, вокруг которой вращается все бытие.

Шагая по туманному городу на встречу, которой он ждал с самого момента рождения, Сдумс чувствовал, что может предсказать, чем все кончится.

Это случится через несколько недель, в полнолуние. Своего рода дополнение или приложение к жизни Ветром Сдумса, который родился в год Знаменательного Треугольника в столетие Трех Блох (он всегда предпочитал старый календарь с его древними названиями; в новом календаре с его дурацкими цифрами Сдумс постоянно путался) и умер в год Причудливой Змеи в век Летучей Мыши. Умер в физическом смысле.

По залитым лунным светом вересковым пустошам помчатся две фигуры. Не совсем волки и не совсем люди. Если им хоть немного повезет, в их распоряжении будут оба мира — и тот, и этот. Они будут не только чувствовать… но и знать.

Два мира лучше, чем один.

Скрестив пальцы перед лицом — или перед тем, что заменяло ему лицо, Смерть сидел в своем темном кабинете.

Иногда он раскачивался на стуле взад и вперед.

Альберт принес ему чашку чая и с дипломатичной беззвучностью удалился.

На столе оставался один жизнеизмеритель, и Смерть смотрел на него.

Взад-вперед, взад-вперед.

В прихожей тикали большие часы, убивающие время.

Смерть побарабанил костяными пальцами по испещренному царапинами дереву письменного стола. Перед ним, утыканные импровизированными закладками, лежали жизнеописания некоторых самых величайших любовников Плоского мира.[28] Эти жизнеописания не больно-то помогли.

Смерть встал, подошел к окну и уставился на свое темное царство. Пальцы за его спиной то сжимались, то разжимались.

Потом он схватил жизнеизмеритель и быстро вышел из кабинета.

Бинки ждала его в теплой духоте конюшни. Смерть быстро оседлал лошадь, вывел во двор и поскакал в ночь, по направлению к ярко мерцающей жемчужине Плоского мира.

На закате он мягко опустился во дворе фермы.

Он прошел сквозь стену.

Он подошел к лестнице.

Он поднял жизнеизмеритель и ещё раз вгляделся в поток Времени.

Смерть немного помедлил. Нужно было кое-что прояснить. Билл Двер много чего узнал, и о своей жизни в качестве Билла Двера Смерть помнил все до мельчайших подробностей. Он мог рассматривать чувства, словно приколотых к пробке бабочек, тщательно засушенных и помещенных под стекло.

Билл Двер мертв, или, по крайней мере, его краткосрочное существование прекратилось. Но что это было? Человеческая жизнь — это не более чем ось, вокруг которой вращается бытие? Билл Двер ушел, но оставил эхо. И Смерть был кое-что должен памяти Билла Двера.

Смерть никогда не понимал, почему люди кладут на могилы цветы. Он не видел в этом ни малейшего смысла. Ведь мертвые уже не могут ощущать запах роз. Но сейчас… Нет, он этого так и не понял, но увидел зерно, достойное понимания.

В зашторенной темноте гостиной госпожи Флитворт шевельнулась некая тень. И направилась к трем сундучкам на комоде.

Смерть открыл один из маленьких сундучков. Он был полон золотых монет. Похоже, к ним давно никто не прикасался. Он открыл второй сундучок. Этот тоже был полон золота.

Он ожидал чего-то большего, но, вероятно, даже Билл Двер не смог бы сказать, чего именно.

И тогда Смерть открыл большой сундук.

Сверху лежал слой прокладочной бумаги. А под бумагой хранилось что-то белое и шелковое, напоминающее фату, пожелтевшее и хрупкое от времени. Он посмотрел на предмет непонимающим взглядом и отложил в сторону. Дальше он увидел белые туфли. Почему-то он понял, что эти туфли на ферме не самая практичная вещь. Неудивительно, что их убрали.

Ещё один слой бумаги, пачка писем, перетянутая лентой. Он положил их поверх фаты. Какой смысл читать то, что один человек говорит другому? Язык был придуман именно для того, чтобы прятать истинные чувства.

А на самом дне он увидел маленькую коробочку. Смерть вытащил её и повертел в руках. Потом отодвинул крошечный засов и откинул крышку. Заработал часовой механизм. Мелодия была не самой гениальной. Смерть слышал всю когда-либо написанную музыку, и почти вся та музыка, что он слышал, была много лучше этой мелодии. Плим-плям под ритм «раз-два-три».

В музыкальной шкатулке над отчаянно вращающимися шестеренками два деревянных танцора дергались в пародии на вальс.

Смерть наблюдал за ними, пока не кончился завод. Потом он увидел надпись. Это был подарок.

Жизнеизмеритель, стоящий рядом с ним, пересыпал частицы времени в нижний сосуд. Смерть не обращал на него ни малейшего внимания.

Когда завод кончился, он завел механизм снова. Две фигурки, танцующие сквозь время. А если музыка вдруг смолкает, нужно всего-навсего повернуть ключ.

Завод снова кончился. Посидев немного в темноте и тишине, Смерть принял решение.

Оставались считанные секунды. Для Билла Двера эти секунды имели огромное значение, потому что запас их был ограничен. Но для Смерти они ничего не значили, потому что в его распоряжении была вечность.

Он покинул спящий дом, сел на лошадь и взлетел.

Этот путь занял лишь мгновение, тогда как свету понадобилось бы три миллиона лет, чтобы преодолеть такое расстояние. Но Смерть путешествовал внутри пространства, там, где Время не имеет значения. Свет думает, что движется быстрее всех, но это не так. Он перемещается очень быстро, но темнота всегда оказывается на месте раньше и поджидает его.

В путешествии у Смерти были попутчики: галактики, звезды, ленты светящейся материи — все это, сливаясь в единую гигантскую спираль, вело к некоей отдаленной точке.

Смерть на своем бледном коне летел сквозь тьму, подобно легкому пузырьку, несущемуся по водному потоку.

И каждая река куда-нибудь да течет.

И вот внизу показалась равнина. Расстояние здесь имело не большее значение, чем время, но присутствовало ощущение огромности. Равнина могла находиться в миле или в миллионе миль от вас, и вся она была испещрена длинными долинами, расходящимися в разные стороны.

Смерть приземлился на равнину.

Он спешился и некоторое время стоял в полной тишине. Потом опустился на колено.

Смена перспективы. Покрытая гигантскими морщинами местность распространялась на колоссальные расстояния, но по краям она загибалась, превращаясь в кончик пальца.

Азраил поднял палец к лицу. Это лицо заполняло все небо, его освещало туманное свечение умирающих галактик.

Смертей — миллиарды, но все они являются воплощениями. Они — воплощения Азраила, Того, Кто Притягивает К Себе Все И Вся, Смерти Вселенных, начала и конца времени.

Большая часть вселенной состоит из темной материи, и только Азраил точно знает, кто там прячется.

Глаза, настолько огромные, что там могли бесследно потеряться целые галактики, обратились к фигурке, стоящей на огромной равнине кончика пальца. Рядом с Азраилом, в самом центре паутины измерений, висели, отмеряя ход времени, большие Часы. Звезды мерцали в глазах Азраила.

Смерть Плоского мира поднялся с колена.

— ГОСПОДИН, ПРОШУ ТЕБЯ…

Рядом возникли три прислужника забвения.

— Не стоит его слушать. Он обвиняется в превышении обязанностей, — сказал один.

— И в убийстве, — сказал один.

— И в гордыне. И в особо злостном выживании, — сказал один.

— И в заговоре с силами хаоса, нацеленном на свержение сил порядка, — сказал один.

Азраил удивленно поднял бровь.

Прислужники в предвкушении расступились.

— ГОСПОДИН, НАМ ИЗВЕСТНО, ЧТО МЫ ЕСМЬ ПОРЯДОК И МЫ ЕГО СОЗДАЕМ…

Выражение Азраила не изменилось.

— МЫ ЕСМЬ НАДЕЖДА. МЫ ЕСМЬ МИЛОСЕРДИЕ. И МЫ ЕСМЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ. НЕТ НИЧЕГО. ЕСТЬ ТОЛЬКО МЫ.

Темное, печальное лицо заполняло все небо.

— ВСЕ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ, ЭТО МЫ. НО МЫ ДОЛЖНЫ ЛЮБИТЬ. ИБО ЕСЛИ МЫ НЕ ЛЮБИМ, ЗНАЧИТ, НЕ СУЩЕСТВУЕМ. А ЕСЛИ МЫ НЕ СУЩЕСТВУЕМ, ЗНАЧИТ, НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ СЛЕПОГО ЗАБВЕНИЯ.

НО ДАЖЕ ЗАБВЕНИЕ КОНЕЧНО. ГОСПОДИН, МОЖЕШЬ ЛИ ТЫ ДАРОВАТЬ МНЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ? ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ УТРАЧЕННОЕ РАВНОВЕСИЕ. ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОТДАТЬ ТО, ЧТО БЫЛО ПОЛУЧЕНО. РАДИ УЗНИКА В БАШНЕ И ПОЛЕТА ПТИЦ.

Смерть сделал шаг назад. Выражение лица Азраила невозможно было прочесть. Смерть бросил взгляд на прислужников.

— ГОСПОДИН, НА ЧТО ОСТАЕТСЯ НАДЕЯТЬСЯ УРОЖАЮ, КАК НЕ НА ЛЮБОВЬ ЖНЕЦА?

Он чуть-чуть подождал.

— ГОСПОДИН? — сказал Смерть.

За время, которое занял ответ, успели развернуться новые галактики. Они покружились вокруг Азраила, как бумажные ленты, взорвались и исчезли.

А потом Азраил сказал:

Сквозь темноту к Часам устремился второй огромный палец.

Послышались яростные вопли прислужников, которые сменились отчаянным визгом понимания. А затем вспыхнули три синих огонька. Вспыхнули и исчезли.

Все другие часы, даже те часы без стрелок, что принадлежали самому Смерти, были лишь отражениями Часов. Отражениями, и не более. Они сообщали время вселенной, но Часы диктовали время самому Времени. Именно эти Часы порождали время.

А устроены Часы были так. На них было две стрелки. Большая — минутная и поменьше — секундная. Большая стрелка делала всего-навсего один оборот.

Стрелка поменьше, рождая на свет минуты, часы, дни, месяцы, годы, века и эпохи, беспрерывно крутилась по кругу; за ней, безнадежно отставая, гонялся свет. Но большая Вселенская стрелка делала всего лишь один оборот.

А потом механизм заводили, и она делала ещё один оборот.

Смерть вернулся домой с горстью Времени.

На двери магазина зазвенел колокольчик.

Торговец цветами Друто Шест рассматривал букетик львиного зада и тут заметил, что между вазами с цветами кто-то стоит. Этот посетитель выглядел каким-то расплывчатым. Как бы там ни было, торговец мгновенно двинулся навстречу потенциальному покупателю, потирая руки.

На самом деле Друто так и не понял, кто именно заглянул в его магазинчик. Но разговор проистекал примерно так.

— Чем могу быть поле…

— ЦВЕТЫ.

Друто на мгновение растерялся, но почти сразу сориентировался в ситуации.

— Э-э, а могу я узнать назначение этих…

— ДЛЯ ДАМЫ.

— И что вы предпочи…

— ЛИЛИИ.

— Да? Но ведь лилии…

— МНЕ НРАВЯТСЯ ЛИЛИИ.

— Гм-м… понимаете ли, все дело в том, что лилии, на мой взгляд, несколько мрачноваты…

— МНЕ НРАВИТСЯ МРАЧН… Фигура замолкла на полуслове.

— А ЧТО ВЫ МОЖЕТЕ ПОРЕКОМЕНДОВАТЬ? Друто плавно перешел на другую передачу.

— Вот розы, они всегда воспринимаются крайне благосклонно. Или орхидеи. Многие господа говорили мне, что сейчас дамы предпочитают одну орхидею огромному букету роз…

— ДАЙТЕ МНОГО.

— Так что же вы возьмете — орхидеи или розы?

— И ТО И ДРУГОЕ.

Пальцы Друто нервно свились, словно угри в масле.

— Я могу предложить вам вот эти чудесные букеты «нервоуза глориоза»…

— ЭТИХ ТОЖЕ МНОГО.

— А если средства господина позволяют, я даже могу порекомендовать единственный экземпляр крайне редкой…

— ДА.

— И…

— ДА. ВСЕ ЭТО. С ЛЕНТОЙ.

Когда звякнул дверной колокольчик и покупатель покинул магазин, Друто наконец взглянул на монеты в руке. Многие из них были повреждены коррозией, все были странными, а одна или две — золотыми.

— Гм, — сказал он. — Этого вполне хватит, чтобы…

И тут он услышал мягкий шелестящий звук. Вокруг него, по всему магазину, опадали цветы, усыпая пол дождем из лепестков.

— А ЭТИ?

— Это наш ассортимент «де люкс», — гордо произнесла дама в шоколадной лавке.

То было высококлассное заведение, оно торговало не обычными сластями, а кондитерскими товарами, часто в форме индивидуальных кокетливых завитков в золотой фольге, которые причиняли вашему банковскому счету вред куда больший, нежели они причиняли вашим зубам.

Высокий, одетый во все черное покупатель взял в руки коробку площадью не меньше двух квадратных футов. На крышке, похожей на атласную подушку, была нарисована пара выглядывающих из сапога безнадежно косоглазых котят.

— А ЗАЧЕМ ЭТА КОРОБКА СДЕЛАНА МЯГКОЙ? ЧТОБЫ НА НЕЙ СИДЕТЬ? И ЭТИ КОНФЕТЫ СЛУЧАЙНО НЕ ИЗ КОТЯТ? — в тоне покупателя явно слышалась угроза. Он и раньше говорил как-то угрожающе, но сейчас эта угроза обрела конкретные очертания.

— Что вы, нет! Это наше Превосходнейшее Ассорти.

Покупатель отбросил коробку в сторону:

— НЕ ПОЙДЕТ.

Продавщица посмотрела по сторонам, потом открыла ящик под прилавком и, понизив голос до заговорщического шепота, произнесла:

— Конечно, это предназначено только для особых клиентов…

Коробка была небольшой. К тому же она была полностью черной — кроме названия содержимого, написанного маленькими белыми буквами. Кошек, даже в розовых бантиках, за милю бы не подпустили к такой коробке. Чтобы подарить такую коробку, фигуры, облаченные во все темное, рисковали жизнью, лазая по стенам домов, вместо того чтобы подняться по лестнице.

Темный незнакомец вгляделся в надпись.

— «ТЕМНОЕ ОЧАРОВАНИЕ», — произнес он. — МНЕ НРАВИТСЯ.

— Это для самых интимных моментов, — пояснила дама.

Покупатель задумался над услышанным.

— ДА, — кивнул он наконец. — ЭТО ВПОЛНЕ ПОДОЙДЕТ.

Продавщица просияла.

— Вам завернуть?

— ДА. С ЛЕНТОЙ.

— Ещё что-нибудь, господин?

Этот невинный вопрос поверг покупателя в легкую панику.

— ЕЩЕ? А ДОЛЖНО БЫТЬ ЧТО-ТО ЕЩЕ? ЧТО ЕЩЕ НУЖНО СДЕЛАТЬ?

— Прошу прощения, господин?

— ЭТО ПОДАРОК ДАМЕ.

Такой поворот разговора застал продавщицу врасплох. Поэтому она обратилась к надежному, спасительному клише.

— Ну, говорят, лучший друг девушки — это бриллианты, — радостно сообщила она.

— БРИЛЛИАНТЫ? А. БРИЛЛИАНТЫ. И ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАК?

Они мерцали, как осколки звездного света на черном бархате неба.

— Исключительно превосходный камень, — говорил торговец. — Позвольте обратить ваше внимание, как он переливается, исключительно…

— А НАСКОЛЬКО ОН ДРУЖЕСТВЕН?

Торговец замялся. Он знал о каратах, об алмазном блеске, о воде, об огранке и сверкании, но никто и никогда не просил его оценить камень с точки зрения общей приветливости.

— Достаточно ли он хорошо расположен? — рискнул он.

— НЕТ. НЕ ПОЙДЕТ.

Пальцы торговца схватили ещё один осколок замороженного света.

— Тогда этот, — сказал он обычным уверенным тоном. — Он доставлен из знаменитых Шорт-шенковских копей. Позвольте обратить ваше внимание на утонченный…

Он почувствовал, как взгляд посетителя в буквальном смысле слова пронзает его насквозь.

— Но, честно говоря, дружелюбием он тоже не отличается, — неловко закончил продавец.

Темный незнакомец с неодобрением оглядел лавку. В полумраке сверкали драгоценные камни, защищенные решетками от троллей и похожие на глаза драконов, засевших в глубине пещеры.

— МОЖЕТ, ВОН ТЕ ДОСТАТОЧНО ДРУЖЕЛЮБНЫ? — спросил он.

— Господин, должен заметить, не боясь показаться противоречивым, что наша закупочная политика никогда не основывалась на дружелюбии камней, — признался торговец.

Его крайне тревожило некое обстоятельство. Он знал, что все идёт не так, как надо, и где-то в подсознании понимал, почему именно, но мозг не давал ему возможности нанести последний штрих. Это действовало на нервы.

— А ГДЕ НАХОДИТСЯ САМЫЙ КРУПНЫЙ БРИЛЛИАНТ В МИРЕ?

— Самый крупный? О, это элементарно. Он называется «Слеза Оффлера» и находится в святая святых Затерянного Храма Страшного Суда Бога-Крокодила Оффлера, что в самом отдаленном уголке Очудноземья. Он весит восемьсот пятьдесят карат. И, господин, предвосхищая ваш следующий вопрос, отвечу — да. Я бы лично лег с этим бриллиантом в постель.

Быть жрецом Затерянного Храма Страшного Суда Бога-Крокодила Оффлера было хорошо и приятно — хотя бы потому, что можно было пораньше возвращаться домой с работы. Ибо храм был затерянным. Большинству верующих никак не удавалось найти сюда дорогу. И в этом им сильно везло.

Традиционно только два человека имели доступ в святая святых храма. Это были верховный жрец и второй жрец, не верховный. Оба служили здесь уже много лет и исполняли обязанности верховного жреца по очереди. Работа была не слишком сложной, учитывая тот факт, что большая часть возможных верующих была пронзена, смята, отравлена или порезана на ломтики хитроумными ловушками задолго до того, как им удавалось добраться до небольшого ящика и смешного изображения термометра[29] рядом с ризницей.

Удобно расположившись в тени усыпанной драгоценными камнями статуи Самого Оффлера, жрецы резались в дуркера, когда вдруг услышали далекий скрип главной двери.

Верховный жрец даже не поднял взгляда.

— Привет тебе, о входящий, — сказал он. — Ну вот, ещё один попал под каток.

Послышался глухой удар, потом — скрип и скрежет. А затем ещё один, уже окончательный, удар.

— Итак, — сказал верховный жрец. — Какая была ставка?

— Два камушка, — ответил низший жрец.

— Два камушка… — Верховный жрец внимательно изучил свои карты. — Ладно. Принимаю.

Послышался звук шагов.

— На прошлой неделе тот парень с кнутом добрался аж до больших острых пик, — заметил низший жрец.

Раздался звук, словно кто-то спустил воду в очень старом туалете. Шаги остановились. Верховный жрец довольно улыбнулся.

— Именно. Принимаю твои два и повышаю ещё на два.

Низший жрец бросил карты.

— Двойной дурак, — возвестил он. Верховный жрец с подозрением изучил руку противника.

Низший жрец взглянул на клочок бумаги.

— Ты должен мне триста тысяч девятьсот шестьдесят четыре камушка.

Снова послышались шаги. Жрецы посмотрели друг на друга.

— Давненько никто не доходил до коридора с отравленными стрелами, — заметил верховный жрец.

— Ставлю пять, что этот дойдет, — предложил низший.

— По рукам.

Послышался звон отскакивающих от камней металлических наконечников.

— Мне даже как-то неудобно так обирать тебя на камушки.

Опять шаги.

— Хорошо, у нас есть ещё… — Скрип, всплеск. — …Бассейн с крокодилами.

Шаги.

— Но никто и никогда не проходил грозного стража святилища…

Жрецы уставились друг на друга. Лица их исказил страх.

— Эй, — сказал тот, что не был верховным. — Уж не думаешь ли ты, что это…

— Здесь? Прекрати. Мы в самой середине жутких, непроходимых джунглей. — Верховный жрец попытался улыбнуться. — Это никак не может быть…

Шаги приближались.

От ужаса жрецы кинулись друг другу в объятия.

Двери распахнулись. Темный ветер ворвался в помещение, задул свечи и разбросал, словно клетчатые снежинки, все карты.

Жрецы услышали, как очень крупный бриллиант достают из его оправы.

— БЛАГОДАРЮ ВАС.

Спустя некоторое время, убедившись, что ничего страшного больше не произойдет, жрец, который не был верховным, сумел найти трутницу и после нескольких неудачных попыток зажег-таки свечу.

По стенам затанцевали тени статуи. Жрецы подняли взгляд к дыре, на месте которой совсем недавно сверкал самый крупный на Плоском мире бриллиант.

Ещё через некоторое время верховный жрец вздохнул:

— Ладно, ничего страшного. Давай посмотрим на это с такой стороны: ну кто, кроме нас, об этом узнает?

— Да, а я как-то и не подумал… Послушай, а можно я завтра побуду верховным жрецом?

— Твоя очередь в четверг.

— Перестань… Тебе что, жалко? Верховный жрец пожал плечами и снял с головы тиару верховного жреца.

— Знаешь, что меня больше всего угнетает? — сказал он, взглянув на статую Оффлера. — Некоторые люди ну совсем не умеют себя вести в священных местах…

Смерть пересек весь мир и снова приземлился во дворе фермы. Когда он постучал в дверь кухни, солнце уже опускалось за горизонт.

Госпожа Флитворт открыла дверь, вытирая руки фартуком. Она близоруко прищурилась, рассматривая гостя, потом отшатнулась и сделала шаг назад.

— Билл Двер? Как ты меня напугал…

— Я ПРИНЕС ВАМ ЦВЕТЫ.

Она посмотрела на мертвые, высохшие стебли.

— А ТАКЖЕ ШОКОЛАДНОЕ АССОРТИ, ТАКОЕ ОЧЕНЬ ЛЮБЯТ ДАМЫ.

Она посмотрела на черную коробку.

— А ЕЩЕ У МЕНЯ ЕСТЬ БРИЛЛИАНТ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ВАМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ.

Камень поймал последние лучи заходящего солнца.

Госпожа Флитворт наконец обрела голос:

— Билл Двер, что ты замыслил?

— Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ УВЕЗТИ ВАС ОТ ВСЕГО ЭТОГО.

— Да? И куда же?

Этого Смерть не предусмотрел.

— А КУДА ВЫ ХОТИТЕ?

— Сегодня я предполагала пойти на танцы, — твердо заявила госпожа Флитворт.

Такого поворота событий Смерть тоже не планировал.

— ЧТО ЭТО ЗА ТАНЦЫ?

— В честь уборки урожая. Ну, понимаешь? Это такая традиция. Когда урожай собран, начинается праздник, как День благодарения.

— БЛАГОДАРЕНИЯ КОМУ?

— Не знаю. По-моему, никому в особенности. Просто общая благодарность.

— Я СОБИРАЛСЯ ПОКАЗАТЬ ВАМ ЧУДЕСА. ПРЕКРАСНЫЕ ГОРОДА. ВСЕ, ЧТО ВЫ ЗАХОТИТЕ.

— Все?

— ДА.

— Значит, мы идём на танцы, Билл Двер. Я хожу туда каждый год. Люди надеются на меня. Ты меня понимаешь?

— ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ. Он взял её за руку.

— Что, ты уже хочешь идти? — удивилась она. — Но я не готова…

— ПОСМОТРИТЕ.

Она посмотрела на свой внезапно появившийся наряд.

— Это не моё платье. Оно так сверкает… Смерть вздохнул. Великие любовники Плоского мира явно не встречались с госпожой Флитворт. Казанундер отдал бы кому-нибудь свою стремянку и ушел на пенсию.

— ЭТО — БРИЛЛИАНТЫ. ТАКИМ БРИЛЛИАНТАМ ПОЗАВИДОВАЛ БЫ ДАЖЕ КОРОЛЬ.

— Какой король?

— ЛЮБОЙ.

— Да ну?

Бинки легко скакала по дороге в город. После путешествия по бесконечности обычная пыльная дорога покажется приятным развлечением.

Сидящая за спиной Смерти госпожа Флитворт исследовала шуршащее содержимое коробки «Темного Очарования».

— Ну вот, — сказала она, — кто-то съел все трюфели с ромом. — Снова зашуршала бумага. — И с нижнего слоя тоже. Терпеть не могу людей, залезающих на нижний слой, когда первый ещё не съеден. И наверняка это сделал ты, потому что на обратной стороне крышки есть маленький план, на котором показано, где должны лежать трюфели с ромом. Билл Двер?

— МНЕ ОЧЕНЬ СТЫДНО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

— А этот большой бриллиант чересчур тяжелый, хотя очень красивый, конечно, — неохотно признала она. — Где ты его взял?

— У ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ ДУМАЛИ, ЧТО ЭТО СЛЕЗА БОГА.

— А это не так?

— НЕТ. БОГИ НЕ ПЛАЧУТ. ЭТО ОБЫЧНЫЙ УГЛЕРОД, КОТОРЫЙ ПОДВЕРГСЯ ВОЗДЕЙСТВИЮ ОГРОМНОГО ДАВЛЕНИЯ И ВЫСОКОЙ ТЕМПЕРАТУРЫ, ВОТ И ВСЕ.

— Внутри каждого уголька есть бриллиант, которому не терпится выйти на свободу, да?

— ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Некоторое время тишину нарушало только цоканье копыт Бинки.

Потом госпожа Флитворт сказала насмешливо:

— Я ведь знаю, что происходит. Я видела, сколько песка оставалось. Но ты, наверное, решил: «Она не такая плохая старушенция. Дам-ка я ей повеселиться последние несколько часов, а потом, когда она меньше всего будет ожидать, тут-то и будет нанесен последний удар косой». Я права?

Смерть промолчал.

— Я ведь права?

— ОТ ВАС НИЧЕГО НЕ УТАИШЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

— Тогда, учитывая обстоятельства, ты можешь опять называть меня Ренатой.

На лугу, рядом с полем для стрельбы из лука, горел костер. Его окружали люди. Редкие мучительные стоны говорили о том, что кто-то настраивает скрипку.

— Я всегда прихожу на танец урожая, — спокойно сказала госпожа Флитворт. — Не танцевать, конечно. На мне обычно еда, ну и тому подобное.

— ПОЧЕМУ?

— Кто-то ведь должен заботиться о еде.

— Я НЕ ТО ИМЕЛ В ВИДУ. ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ТАНЦУЕТЕ?

— Потому что я уже старая, вот почему.

— ЧЕЛОВЕКУ СТОЛЬКО ЛЕТ, НА СКОЛЬКО ОН СЕБЯ ЧУВСТВУЕТ.

— Ха! Правда? Такие глупости люди твердят постоянно. Они всегда говорят: «Подумать только, как вы хорошо выглядите». А ещё: «В этой старой кошелке ещё достаточно жизни». Или: «Старая скрипка выводит хорошие мелодии». И все такое прочее. Какая глупость. Как будто старости можно радоваться! Как будто философским отношением к своему возрасту можно заслужить хорошие отметки! Да, моя голова может сколько угодно считать себя молодой, но вот коленкам это удается хуже. Или спине. Или зубам. Попробуй скажи моим коленкам, что они стары ровно настолько, на сколько себя чувствуют, — и что это тебе даст? Или им?

— СТОИТ ПОПРОБОВАТЬ.

К костру все стекались люди. Смерть увидел полосатые столбы с флагами.

— Деревенские парни обычно притаскивают пару дверей от амбаров и сколачивают их. Получается неплохая площадка, — заметила госпожа Флитворт. — На которой все и происходит.

— ВСЯКИЕ ТАНЦУЛЬКИ? — устало осведомился Смерть.

— Нет, что ты. У нас ещё есть гордость.

— ПРОСТИТЕ.

— Эй, это же Билл Двер! — воскликнула появившаяся из темноты фигура.

— Старина Билл!

— Эй, Билл!

Смерть обвёл взглядом радушные лица.

— ПРИВЕТ, ДРУЗЬЯ.

— А мы слышали, что ты уехал, — сказал Герцог Задник.

Он посмотрел на госпожу Флитворт, которой Смерть помогал сойти с лошади.

— Госпожа Флитворт, сегодня вы выглядите какой-то… искрящейся… — галантно заикаясь, оценил он.

В воздухе пахло теплой влажной травой. Самодеятельный оркестр под навесом все ещё настраивал свои инструменты.

Столы на козлах были уставлены блюдами, к которым больше всего подходило определение «пир на весь мир»: пирогами со свининой, похожими на лакированные фортификационные сооружения; чанами с ядреными маринованными луковицами, картошкой в мундире, плавающей в холестериновом океане топленого масла. Некоторые местные старейшины уже расположились на принесенных скамейках и стоически, хоть и беззубо, жевали. У них был вид людей, решительно настроенных провести здесь всю ночь.

— Даже старики веселятся. Это приятно, — заметила госпожа Флитворт.

Смерть посмотрел на едоков. Большинство из них были моложе госпожи Флитворт.

Откуда-то из ароматной темноты доносились смешки.

— И молодежь тоже, — добавила госпожа Флитворт. — Об этом времени года у нас даже поговорку сложили. Сейчас вспомню… «Пшеница спелая, орехи зрелые, юбки…» И что-то там с юбками. — Она вздохнула. — Как время летит, да?

— ДА.

— Знаешь, Билл Двер, может, ты был прав насчет позитивного мышления. Сегодня я чувствую себя значительно лучше.

— ДА?

Госпожа Флитворт оценивающе посмотрела на площадку для танцев.

— В свою девичью пору я здорово танцевала. Могла перетанцевать кого угодно. Сначала всю ночь напролет, а потом весь день напролет.

Она развязала узел, стягивающий волосы на затылке в тяжелый комок, и дала им рассыпаться белым водопадом.

— Билл Двер, я приглашаю тебя на танец.

— ВЕСЬМА ПОЛЬЩЕН, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Под навесом первый скрипач кивнул своим коллегам, поднял скрипку к подбородку и затопал ногой по доскам…

— Э-э, раз! Э-э, два! Раз-два-три-четыре…

Представьте себе пейзаж, заливаемый оранжевым светом месяца. Далеко внизу — маленький круг света от горящего в ночи костра. Были старые любимые танцы — кадриль, хоровод, кружение, во время которых танцоры, если бы они держали фонарики в руках, нарисовали бы топологические сложности, недоступные пониманию обычной физики, а также танцы, которые заставляли абсолютно нормальных людей издавать крики типа: «До-си-до!» или «Йи-хоу!» — и нисколько не стыдиться этого.

Когда павших унесли с поля боя, оставшиеся в живых перешли на польку, мазурку, фокстрот, бокстрот и прочие троты. Затем последовали танцы, в которых люди образуют арку, а другие проходят сквозь неё (есть серьезное мнение, что данный тип танцев основан на воспоминаниях людей о казнях), и танцы, в которых люди образуют круг (есть не менее серьезное мнение, что данный тип основан на воспоминаниях о чуме).

И все это время две фигуры безостановочно кружились — так, словно позабыли обо всем на свете.

Когда первый скрипач остановился, чтобы перевести дыхание, из общей свалки, отбивая чечетку, вынырнула некая танцующая фигура и над ухом скрипача раздался странный потусторонний голос:

— ПРОДОЛЖАЙ, МУЗЫКАНТ, НЕ ПОЖАЛЕЕШЬ.

Когда же скрипач сник во второй раз, на доски возле его ног упал бриллиант размером с кулак, а появившаяся тоненькая фигурка предупредила:

— Если твои ребята перестанут играть, Уильям Шпинат, я лично позабочусь о том, чтобы испортить всю твою никчемную жизнь.

И тут же фигурка ввинтилась обратно в толпу.

Скрипач посмотрел на бриллиант. На такой бриллиант можно было купить пять любых королевств Плоского мира. Он поспешно загнал камень под свой стул.

— Что, силенки на исходе? — спросил барабанщик, ухмыляясь.

— Заткнись и играй!

Он понимал, что пальцы выводят мелодии, которых он никогда раньше не знал. Барабанщик и трубач чувствовали то же самое. Музыка лилась сама. Они не играли её. Это она играла их.

— А СЕЙЧАС НОВЫЙ ТАНЕЦ.

— Пам-па-ра-рам! — вывел скрипач.

С его подбородка падали капли пота, но он отважно начал новую мелодию.

Танцоры передвигались несколько неуверенно, поскольку не знали па. Но одна пара целеустремленно шла сквозь них в хищническом полуприседе, выставив вперед сцепленные руки, точно бушприт боевого галиона. В конце площадки они развернулись, сделав движение, никак не объяснимое с точки зрения человеческого тела, и снова принялись рассекать толпу.

— Как это называется?

— ТАНГО.

— Нас не посадят в тюрьму за вызывающее поведение?

— ВРЯД ЛИ.

— Поразительный танец. Музыка сменилась.

— А этот я знаю! Это щеботанский танец боя быков! Оле!

— Я БУДУ МАТАДОРОМ!

Музыка дополнилась треском чего-то пустотелого.

— А кто играет на маракасах? Смерть ухмыльнулся.

— МАРАКАСЫ? МНЕ НЕ НУЖНЫ… МАРАКАСЫ.

А потом наступило сейчас.

Луна призрачно маячила над самым горизонтом. С другой стороны уже появилось далекое свечение приближающегося дня.

И они ушли с площадки.

Та сила, что двигала музыкантами все эти часы, начала ослабевать. Они посмотрели друг на друга. Скрипач Шпинат проверил бриллиант. Камень лежал на месте.

Барабанщик массировал онемевшие запястья.

Затычка беспомощно посмотрел на измученных танцоров.

— Ладно, последний раз… — сказал он и поднял скрипку к плечу.

Госпожа Флитворт и её спутник прислушались к туману, медленно наползавшему на поле вместе с рассветом.

Смерть узнал медленный, настойчивый ритм, доносящийся из серой пелены. Эта музыка напомнила ему о деревянных фигурках, кружащихся во Времени, пока не кончится завод.

— ЭТОТ ТАНЕЦ МНЕ НЕИЗВЕСТЕН.

— Это прощальный вальс.

— Я ДУМАЛ, ТАКОГО НЕ БЫВАЕТ.

— Знаешь, — сказала госпожа Флитворт, — весь вечер я размышляла, как это произойдет. Как ты это сделаешь. Ну, люди ведь должны от чего-то умирать. Честно говоря, я думала, что умру от изнеможения, но я никогда не чувствовала себя лучше. Это было лучшее время в моей жизни, а я даже не запыхалась. Меня как будто что-то подстегивало, Билл Двер. И я…

Она вдруг замолчала.

— Я ведь не дышу, да. — Это не было вопросом. Она поднесла к лицу ладонь и попыталась дунуть.

— НЕТ.

— Понятно. Я в жизни так не веселилась… ха! Но… когда это?..

— КОГДА ВЫ СКАЗАЛИ, ЧТО Я ВСЕЛЯЮ В ВАС НОВУЮ ЖИЗНЬ.

— Да?

— ТОГДА-ТО ВАША ЖИЗНЬ И ЗАКОНЧИЛАСЬ. Но госпожа Флитворт, казалось, не слышала его. Она вертела перед глазами свою ладонь так, словно видела её впервые в жизни.

— Ты изменил меня, Билл Двер, — призналась она.

— НЕТ. ИЗМЕНЯТЬ СПОСОБНА ТОЛЬКО ЖИЗНЬ.

— Я хотела сказать, что выгляжу моложе.

— Я ИМЕЛ В ВИДУ ТО ЖЕ САМОЕ.

Он щелкнул пальцами. Бинки перестала щипать траву у ограды и подскакала к ним.

— Видишь ли, — сказала госпожа Флитворт, — я часто думала… Часто думала, что у каждого человека есть свой, ну, естественный возраст. Иногда встречаешь десятилетних ребятишек, которые ведут себя так, словно им уже под сорок. А некоторые рождаются пожилыми. Было бы приятно знать, что мне… — Она оглядела себя. — Что мне всю мою жизнь было, допустим, восемнадцать.

Смерть ничего не ответил. Он помог ей сесть на лошадь.

— Когда я вижу, что делает с людьми жизнь, ты кажешься не таким уж плохим.

Смерть прищелкнул зубами. Бинки тронулась с места.

— А ты никогда не встречал Жизнь?

— ЧЕСТНО ГОВОРЯ, НЕТ.

— Вероятно, это нечто большое, белое, кипящее энергией. Похожее на электрическую бурю и одетое в штаны.

— СОМНЕВАЮСЬ.

Бинки поднялась в утреннее небо.

— Ну и ладно… — махнула рукой госпожа Флитворт. — Смерть всем тиранам!

— ДА.

— А куда мы едем?

Бинки шла галопом, но пейзаж не изменялся.

— Должна признать, лошадь у тебя хорошая, — дрожащим голосом сказала госпожа Флитворт.

— ДА.

— Но что она делает?

— НАБИРАЕТ СКОРОСТЬ.

— Но мы никуда не двигаемся… Они исчезли.

Они появились снова.

Пейзаж изменился. Возникли заснеженные и покрытые зеленоватым льдом горные вершины. Однако эти горы не были старыми, изношенными временем и непогодой. С плавными лыжными склонами. Нет, эти горы были молодыми, мрачными и полными энергии. Их испещряли ловко скрытые ущелья и безжалостные трещины. На ваш вопль здесь откликнется уж никак не одинокое стадо горных козлов, а пятьдесят тонн снега срочной доставкой.

Лошадь приземлилась на снежном бордюре, который ни в коем случае не должен был их выдержать.

Смерть слез с коня и помог спуститься госпоже Флитворт.

Они прошли по снегу к замерзшей тропе, огибавшей склон горы.

— Зачем мы здесь? — спросила госпожа Флитворт.

— ПОДОБНЫМИ ВСЕЛЕНСКИМИ ВОПРОСАМИ Я НЕ УВЛЕКАЮСЬ.

— Я имела в виду, зачем мы прилетели на эту гору. Почему прилетели именно в это место… — терпеливо пояснила госпожа Флитворт.

— ЭТО НЕ МЕСТО.

— Что же это в таком случае?

— ИСТОРИЯ.

Они свернули за поворот. И увидели пони с тюком на спине. Лошадка неторопливо объедала листья с растущих здесь чахлых кустиков. Сама тропа заканчивалась стеной подозрительно чистого снега.

Смерть достал из складок плаща жизнеизмеритель.

— СЕЙЧАС, — сказал он и шагнул в снег. Она уставилась на снег и подумала, а хватит ли у неё смелости последовать за ним. Очень трудно отказаться от привычки ощущать плотность предметов.

А потом это оказалось ненужным.

Из снега кто-то вышел.

Смерть поправил уздечку и сел на Бинки. На секунду он задержался, чтобы бросить взгляд на две фигурки, стоящие возле снежной лавины. Они были почти невидимыми, их голоса превратились в легкое дуновение воздуха.

— А он и говорит: «СОГЛАСЕН ЛИ ТЫ ИДТИ С НЕЙ РУКА ОБ РУКУ, ПОКА Я НЕ РАЗЛУЧУ ВАС?» А я спрашиваю: куда? Он ответил, что не знает. Что случилось?

— Руфус, любовь моя, ты мне не поверишь…

— Но что это был за человек в маске? Они обернулись.

И никого не увидели.

Жители деревушки, что затерялась в Овцепикских горах, знают толк в народных танцах, и настоящий народный танец они исполняют только один раз, на рассвете, в первый день весны. А потом его не танцуют все лето. Да и зачем, если уж на то пошло? Ведь никакого проку не будет.

Но в определенный день, когда вот-вот должна наступить ночь, танцоры уходят с работы пораньше и достают из комодов и с чердаков другие костюмы, сплошь черные, и другие колокольчики. И разными тропами они идут к некоей долине. Они идут молча. Никакой музыки не слышно. Трудно даже представить, какой могла бы быть эта музыка.

Их колокольчики не звенят. Они сделаны из октирона, волшебного металла. Но эти колокольчики вовсе не бесшумны. Тишина — это ведь не более чем отсутствие звука. Они издают полную противоположность шуму, нечто вроде плотно сотканной тишины.

И в тот холодный день, когда свет покидает небо, среди схваченных морозом листьев и влажного воздуха они исполняют другой народный танец. Чтобы восстановить равновесие.

Жители деревни утверждают, что обязательно нужно исполнить оба танца, иначе нельзя исполнять ни одного.

Ветром Сдумс шёл по Бронзовому мосту. Это было время, когда ночные жители Анк-Морпорка ложатся в свои постели, а дневные просыпаются. Так что ни тех ни других в это время на улицах нет.

Сдумс чувствовал, что должен прийти сюда, на это место, этой ночью, именно сейчас. Однако это чувство несколько отличалось от того, что он испытал, когда понял, что скоро умрет. Это было чувство шестеренки внутри часов — все крутится, пружина распрямляется и твое место именно здесь…

Он остановился и склонился над водой. Темная вода или по крайней мере проточная жижа обволакивала каменные устои. Была одна древняя легенда… что же там говорится? Если бросить в Анк с Бронзового моста монетку, то обязательно сюда вернешься. Или если тебя вырвет в Анк? Вероятно, первое. Большинство граждан, у которых хватит ума бросить монетку, обязательно вернутся — хотя бы для того, чтобы её поискать.

Из тумана выступила фигура. Сдумс напрягся. — Доброе утро, господин Сдумс.

Тревога несколько отхлынула.

— А, сержант Колон? Я принял тебя за кое-кого другого.

— А это оказался я, ваша магическая светлость, — весело ответил стражник. — Вечно появляюсь там, где не надо.

— Насколько я понимаю, мост благополучно пережил ещё одну ночь. Никто его не украл. Молодец.

— Осторожность никогда не помешает. Я стараюсь придерживаться этого принципа.

— Уверен, горожане могут спокойно спать в чужих постелях, зная, что их мост весом пять тысяч тонн никто не украдет.

В отличие от садовника Модо сержант Колон догадывался о смысле слова «ирония». «Ирон» — так в Клатче называли железо. Сержант с уважением улыбнулся Сдумсу.

— Нужно быстро соображать, чтобы всегда на шаг опережать современных бандитов, господин Сдумс.

— Хвалю. Кстати, ты никого здесь не видел?

— О нет, ни одной живой души, — улыбнулся сержант, но тут же понял, что ляпнул что-то не то, и поправился: — Только не прими это на свой счет, ваша честь.

— О.

— Ну, мне пора.

— Хорошо, хорошо.

— Все в порядке, господин Сдумс?

— Все отлично.

— В реку больше бросаться не будешь?

— Не буду.

— Уверен?

— Да.

— Ну и ладненько. Доброй ночи. — Он вдруг замялся. — Скоро собственную голову где-нибудь забуду. Один парень просил передать вот это…

Сержант Колон протянул волшебнику грязный конверт.

Сдумс вгляделся в туман.

— Какой парень?

— Да вот же он… о, уже ушел. Высокий такой, выглядит несколько странно.

Сдумс развернул клочок бумаги. «ООооо Ииии ОооИиииОООиии» — было написано там.

— А, — сказал он.

— Что, плохие новости?

— Это как поглядеть, — сказал Сдумс.

— О, верно. Замечательно… тогда спокойной ночи.

— До свидания.

Сержант Колон задержался ещё на мгновение, пожал плечами и удалился.

Когда он ушел, за спиной Сдумса появилась тень.

— ВЕТРОМ СДУМС? Сдумс даже не обернулся.

— Да.

Краешком глаза он увидел, как на парапет легли две костяные руки. Фигура устроилась поудобнее, и снова воцарилась мирная тишина.

— Разве ты не сразу приступишь к делу?

— ТОРОПИТЬСЯ НЕКУДА.

— А я думал, пунктуальность — твой конек.

— В СЛОЖИВШИХСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕСКОЛЬКО МИНУТ НЕ ИМЕЮТ РЕШАЮЩЕГО ЗНАЧЕНИЯ.

Сдумс кивнул. Они стояли рядом в тишине, а вокруг начинал шевелиться город.

— Знаешь, у меня была чудесная жизнь после смерти. Ты где пропадал?

— Я БЫЛ ЗАНЯТ.

Сдумс, впрочем, почти не слушал его.

— Я встретил людей, о существовании которых даже не подозревал. Я переделал массу дел. И наконец понял, кто такой Ветром Сдумс.

— И КТО ЖЕ ОН?

— Ветром Сдумс.

— ПОНИМАЮ, ЧТО ИМЕННО ТЕБЯ ТАК ШОКИРОВАЛО.

— Да.

— ПРОШЛО СТОЛЬКО ЛЕТ, А ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЛ.

Ветром Сдумс точно знал, что означает слово «ирония», но он также умел распознавать и сарказм.

— Тебе-то легко говорить, — пробормотал он.

— МОЖЕТ БЫТЬ.

Сдумс снова уставился на реку.

— Знаешь, было просто чудесно, — признался он. — После всех этих лет я наконец-то почувствовал себя нужным. Это очень важно.

— ДА. НО ПОЧЕМУ?

Сдумс выглядел удивленным.

— Не знаю. Откуда мне знать? Потому что мы были вместе, я полагаю. Потому что никого там не бросили. Потому что, как выяснилось, ты давным-давно был мертв, но ничего не знал. Потому что нет ничего хуже одиночества. Потому что люди — это люди.

— А ШЕСТЬ ПЕНСОВ — ЭТО ШЕСТЬ ПЕНСОВ. НО ПШЕНИЦА — ЭТО НЕ ПРОСТО ПШЕНИЦА.

— Да?

— ДА.

Сдумс сел и прижался спиной к мосту. Камни были ещё теплыми от дневной жары.

К его удивлению, Смерть поступил точно так же.

— ПОТОМУ ЧТО ТЫ — ЭТО ТЫ.

— Что? Да, и это тоже. А там, снаружи, есть только огромная холодная вселенная.

— ТЕБЯ ЖДЕТ СЮРПРИЗ.

— Одна жизнь — это так мало.

— О, НЕ ЗНАЮ, НЕ ЗНАЮ…

— Гм-м?

— ВЕТРОМ СДУМС?

— Да?

— ЭТО БЫЛА ТВОЯ ЖИЗНЬ.

И с огромным облегчением, величайшим оптимизмом и чувством, что все могло быть гораздо хуже, Ветром Сдумс умер.

Где-то в ночи Редж Башмак воровато огляделся по сторонам, достал из кармана маленькую кисточку и баночку с краской и принялся выводить на ближайшей стене следующий лозунг: «Внутри Всякого из Нас Живет Мертвец, Которому Не Терпится Выбраться…»

И на этом все кончилось. Конец.

Смерть стоял у окна в своем темном кабинете и смотрел на свой сад. Его темное царство застыло в вечной тиши. В форелевом пруду, где ловили рыбу гипсовые скелеты гномов, цвели темные лилии. Вдалеке виднелись призрачные очертания гор.

Это был его мир. И этого мира не было ни на одной карте.

Но сейчас этому миру чего-то не хватало.

Смерть взял в огромной прихожей косу, прошел мимо часов без стрелок и вышел на улицу. Он миновал черный сад, где возился с пчелиными ульями Альберт, и поднялся на небольшой холм, что высился на границе сада. За ним до самых гор простиралась бесформенная равнина — она выдерживала ваш вес и каким-то образом существовала, никаких других отличительных примет у неё не было.

Смерть уставился на равнину.

Подошел Альберт, вокруг головы которого ещё жужжали несколько темных пчелок.

— Что ты делаешь, хозяин?

— ВСПОМИНАЮ.

— Да?

— Я ПОМНЮ, КОГДА ВСЕ ЭТО БЫЛО ЗВЕЗДАМИ.

Что же он хотел? Ах да…

Смерть щелкнул пальцами. Вдаль протянулись волнистые поля.

— Немного золота, — кивнул Альберт. — Красиво. Лично я всегда считал, что неплохо бы нам было поэкспериментировать с цветами. Смерть покачал головой. Чего-то все равно не хватало. А потом он понял, чего именно. Жизнеизмерители, эта огромная комната, заполненная гулом исчезающих жизней, были эффективными и необходимыми вещами, просто необходимыми для порядка. Но…

Он снова щелкнул пальцами, и подул ветерок. Поля пшеницы пришли в движение, по ним покатились волны.

— АЛЬБЕРТ?

— Да, хозяин?

— ТЕБЕ ЧТО, НЕЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ? У ТЕБЯ ЕСТЬ КАКАЯ-НИБУДЬ РАБОТА?

— Вроде нет.

— ТОГДА, МОЖЕТ, ПОЙДЕШЬ ПРОГУЛЯЕШЬСЯ? Я РАЗРЕШАЮ.

— Ты хотел бы остаться один, — догадался Альберт.

— Я ВСЕГДА ОДИН. НО СЕЙЧАС Я ХОЧУ ОСТАТЬСЯ НАЕДИНЕ С СОБОЙ.

— Хорошо. Тогда пойду, займусь чем-нибудь в доме.

— ЗАЙМИСЬ.

Смерть стоял и смотрел, как танцует пшеница на ветру. Конечно, это всего лишь метафора. Люди — это нечто большее, чем пшеница. Они проживают свои короткие насыщенные жизни, работают, пока не кончится завод, заполняя свои дни от края до края тем, что стараются просто выжить. И все их жизни имеют одинаковую длину. И самые короткие, и самые длинные — все они равны. По крайней мере, с точки зрения вечности.

«Но не с точки зрения владельца жизни. Всегда хочется пожить подольше», — произнес где-то внутри тонкий голос Билла Двера.

— ПИСК.

Смерть посмотрел вниз. У его ног стояла крошечная фигурка. Он наклонился, поднял её и поднес к глазной впадине.

— Я ЗНАЛ, ЧТО КОГО-ТО НЕДОСЧИТАЛСЯ. Смерть Крыс кивнул.

— ПИСК?

Смерть покачал головой.

— К СОЖАЛЕНИЮ, ПОЗВОЛИТЬ ТЕБЕ ОСТАТЬСЯ Я НЕ МОГУ, — сказал он. — У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО ЛЮБИМЧИКОВ.

— ПИСК?

— ТЫ ОДИН И ОСТАЛСЯ?

Смерть Крыс раскрыл маленькую костлявую лапку. Там стоял совсем крошечный Смерть Блох, смотревший смущенно, но с надеждой.

— НЕТ, НЕЛЬЗЯ. Я ДОЛЖЕН БЫТЬ БЕЗЖАЛОСТНЫМ. Я — СМЕРТЬ… ЕДИНСТВЕННЫЙ В СВОЕМ РОДЕ.

Он взглянул на Смерть Крыс. Вспомнил Азраила, заточенного в башне одиночества.

— ЕДИНСТВЕННЫЙ… ОДИН… ОДИНОЧЕСТВО… Смерть Крыс поднял мордочку.

— ПИСК?

Представьте себе высокую темную фигуру в окружении пшеничных полей…

— НЕТ, НА КОТЕ ТЕБЕ ЕЗДИТЬ НЕЛЬЗЯ. СМЕРТЬ КРЫС ВЕРХОМ НА КОТЕ — ТЫ САМ ПОДУМАЙ, ГЛУПОСТЬ КАКАЯ. СМЕРТЬ КРЫС ДОЛЖЕН ЕЗДИТЬ НА КАКОЙ-НИБУДЬ ТАМ СОБАКЕ…

Представьте себе ещё более огромные поля, уходящие плавными волнами к далеким горизонтам…

— А МНЕ ОТКУДА ЗНАТЬ, НА КАКОЙ? НА КАКОМ-НИБУДЬ ТЕРЬЕРЕ…

…Поля пшеницы, живые, шепчущие что-то на легком ветерке…

— ПРАВИЛЬНО. И СМЕРТЬ БЛОХ ТОЖЕ МОЖЕТ НА НЕМ ЕЗДИТЬ. ОДНИМ УДАРОМ УБЬЕТЕ ДВУХ ЗАЙЦЕВ.

…Ждущие, когда заработает механизм смены времён года.

— ОБРАЗНО ВЫРАЖАЯСЬ, КОНЕЧНО.

А в конце всех историй Азраил, которому была ведома тайна, подумал:

«Я ПОМНЮ, КАК ВСЕ ЭТО СЛУЧИТСЯ ВНОВЬ».

Книга III Роковая музыка

Что делать Вселенной, если Смерть внезапно покинул свой пост и вся система начинает разваливаться?

Впрочем, Вселенная выкрутится. Не впервой. А вот что делать тебе, если тебя зовут Сьюзен Сто Гелитская, тебе 16 лет, ты воспитана в строжайших правилах Логики и Здравого Смысла, терпеть не можешь все сверхъестественное, и в данный момент летишь по небу на лошади по имени Бинки, с косой в руках и Смертью Крыс в качестве советника, выполняя работу невесть куда запропастившегося дедушки?

Предыстория

Эта повесть о том, что было. А вот что было до того, как все случилось…

…Однажды Смерть Плоского мира — по понятным ему одному причинам — спас жизнь маленькой девочке. Ту девочку он привел в свой дом между измерениями, где позволил ей вырасти до шестнадцати лет — поскольку считал, что подростки доставляют меньше хлопот, чем малыши, из чего мы делаем следующий вывод: можно быть бессмертной антропоморфической сущностью и тем не менее ошибаться в простейших, так сказать, смертных вопросах…

…Позднее он взял себе ученика по имени Мортимер, или, сокращенно, Мор. Между Изабель и новым учеником Смерти мгновенно возникла взаимная неприязнь, но все мы прекрасно знаем, чем заканчиваются подобные отношения. В качестве заместителя Мрачного Жнеца Мор потерпел сокрушительное поражение, приведшее к некоторому искажению Реальности и поединку между Смертью и его бывшим учеником. И в поединке этом Мор опять-таки потерпел поражение…

…Однако Смерть — все по тем же, понятным лишь ему одному, причинам — сохранил Мору жизнь, вернув его и Изабель обратно в реальный мир.

Никому не известно, с чего вдруг Смерть заинтересовался человеческими существами, с которыми работал на протяжении долгих лет. Вероятно, причиной тому обычное любопытство. Даже самый опытный крысолов рано или поздно начинает искренне интересоваться крысами, которых прежде беспощадно уничтожал. Впрочем, можно сколь угодно долго наблюдать за крысами, записывать каждую подробность их жизней, но так и не понять, каково это на самом деле — бегать по лабиринту.

Впрочем, если верно утверждение о том, что простое наблюдение изменяет объект наблюдения[30], значит, наблюдатель тем более должен измениться.

Мор и Изабель поженились.

И у них родился ребенок.

А ещё это повесть о сексе, наркотиках и Музыке, В Которой Слышится Глас Рока.

Э-э…

…Ну, одно из трех — не так уж и плохо, правда?

Конечно, это каких-то жалких тридцать три процента, но все ведь могло быть куда хуже.

Чем все закончилось?

А закончилось все одной темной дождливой ночью. Карета, проломив хлипкую, по сути дела бесполезную, ограду, падает с обрыва. Кувыркаясь в воздухе, она достигает далекого дна ущелья — пересохшего русла реки, — где и рассыпается на части.

Госпожа Ноно нервно перебирала бумаги. Вот сочинение. Шестилетней девочки.

«Што мы делали на каникулах: На каникулах я костила у дедушки, у нево есть бальшая белая лошать и сад, чорный-причорный. Мы ели яйца и чипсы».

Вспыхивает вытекшее из каретных фонарей масло, раздается взрыв, и из клубов едкого дыма — трагедия тоже подчиняется законам жанра — выкатывается горящее колесо.

А вот картинка. Которую нарисовала девочка в возрасте семи лет. Сплошные черные тона. Госпожа Ноно недовольно фыркнула. Щеботанский колледж для молодых барышень закупал самые дорогие карандаши. Разумеется, всех цветов и оттенков. Но девчонка словно назло выбрала черный.

Последний из угольков с тихим треском щелкает, затухает, и воцаряется тишина.

И тут появляется наблюдатель.

— ДА. Я МОГ ЧТО-НИБУДЬ СДЕЛАТЬ, — бросает он кому-то, скрывающемуся во тьме.

После чего уезжает на лошади прочь.

Госпожа Ноно снова зашуршала бумагами. Она чувствовала себя абсолютно сбитой с толку, она нервничала — впрочем, подобным образом вел бы себя любой нормальный человек, столкнувшийся с этой девчонкой. Обычно бумаги успокаивали её. Они — сама надежность, на них всегда можно положиться.

Но этот несчастный случай…

Госпожа Ноно не в первый раз оказывалась в такой ситуации. Когда руководишь большим пансионом, время от времени приходится сталкиваться со всякого рода неприятными известиями. Родители многих девочек частенько уезжают за границу, дела могут быть самыми разными, но зачастую большие деньги чреваты встречами со всякими неприятными людьми.

И госпожа Ноно знала, как вести себя в подобных случаях. Это больно, но не смертельно. Сначала — потрясение, слезы, а затем все постепенно рассасывается. Люди умеют справляться с такого рода новостями. В человеческий мозг заложен специальный сценарий, предусматривающий подобные случаи. И жизнь продолжается.

Но эта девочка была абсолютно спокойна. И подчеркнуто вежлива. Кошмарный ребенок! О нет, госпожа Ноно не была лишена сочувствия — несмотря на то что всю свою жизнь посвятила делу образования, — однако ж есть приличия, которые нужно блюсти… Госпожа Ноно точно знала, как следует вести себя в подобных ситуациях, но эта девчонка никак себя не вела, поэтому управительница слегка волновалась.

— Э… наверное, тебе хочется побыть одной, поплакать? — подсказала госпожа Ноно, пытаясь направить ход событий в нужное русло.

— А это поможет? — спросила Сьюзен.

Госпоже Ноно это помогло бы. Определенно помогло бы.

— Кажется, ты не до конца поняла то, что я тебе сказала?.. — только и смогла вымолвить она.

Девочка долго смотрела на потолок, словно пытаясь решить в уме сложную алгебраическую задачу.

— Я работаю над этим, — наконец отозвалась она.

Она как будто все знала заранее — и заранее все для себя решила. Потом госпожа Ноно попросила учителей присмотреть за Сьюзен, но услышала в ответ, что сделать это будет довольно трудно, поскольку…

В дверь кабинета госпожи Ноно кто-то постучал — нерешительно, словно не хотел, чтобы стук был услышан. Управительница отвлеклась от воспоминаний и усилием воли вернулась в настоящее.

— Войдите.

Дверь распахнулась.

Сьюзен всегда приближалась бесшумно. Это отмечали все учителя. «Жуть какая-то, — говорили они. — Она возникает перед тобой, когда ты меньше всего ожидаешь этого».

— А, Сьюзен, — кивнула госпожа Ноно, и по её лицу, как нервный тик по пугливой овце, пробежала улыбка. — Присаживайся, прошу тебя.

— Конечно, госпожа Ноно.

Госпожа Ноно переложила пару бумажек с места на место.

— Сьюзен…

— Да, госпожа Ноно?

— С сожалением вынуждена отметить, что тебя снова не было на уроках.

— Я вас не понимаю, госпожа Ноно.

Управительница наклонилась вперед. Конечно, ребенок пережил такое потрясение, однако… в этой девочке было что-то откровенно неприятное. Сьюзен блестяще успевала, но только по предметам, которые ей нравились. Настоящий алмаз — сплошные острые грани и холод внутри.

— Ты опять… за свое? — спросила она. — Ты же обещала, что прекратишь эти глупости.

— Госпожа Ноно?

— Ты снова становилась невидимой?

Сьюзен покраснела. Как и госпожа Ноно, правда та — в меньшей степени. «Совершенно нелепая ситуация, — возмущенно подумала управительница. — Мне-то что краснеть? И… О нет…»

Она несколько раз недоуменно моргнула.

— Да, госпожа Ноно? — сказала Сьюзен буквально за мгновение до того, как госпожа Ноно окликнула:

— Сьюзен?

Госпожа Ноно содрогнулась. Про это учителя тоже рассказывали. Иногда Сьюзен отвечала на вопросы прежде, чем их задавали…

Управительница попыталась взять себя в руки.

— Ты ведь все ещё здесь?

— Конечно, госпожа Ноно.

Совершенно нелепая ситуация…

«Невидимость здесь ни при чем, — твердо сказала себе госпожа Ноно. — Просто… она умеет становиться незаметной. Эта девчонка… Она… Но с кем я…»

Управительница перевела дыхание и сосредоточилась. Именно на такой случай она составила памятную записку, которую прикрепила к личному делу девочки.

«Ты разговариваешь со Сьюзен Сто Гелитской, — прочитала госпожа Ноно. — Постарайся не забыть об этом».

— Сьюзен? — наконец отважилась позвать она.

— Да, госпожа Ноно?

Сосредоточившись, госпожа Ноно снова увидела сидящую перед ней Сьюзен. А приложив ещё немножко усилий, она даже услышала голос девочки. Тут главное было избавиться от навязчивого впечатления, что она, госпожа Ноно, в кабинете одна.

— Боюсь, у госпожи Гурец и госпожи Греггс есть к тебе ряд претензий, — с трудом выдавила она.

— Я посещаю все занятия, госпожа Ноно.

— Наверное, так. Госпожа Изменна и госпожа Штамп говорят, что ты не пропускаешь ни одного их урока.

По этому поводу в учительской не раз вспыхивали споры.

— А все потому, что тебе нравятся логика и математика и не нравятся уроки по языку и истории?

Госпожа Ноно снова попыталась взять себя в руки. Девочка никак не могла покинуть кабинет. Чуточку воображения, и…

— Не знаю, госпожа Ноно, — раздался едва слышный голос.

— Сьюзен, ты меня крайне огорчаешь. Ведь…

Госпожа Ноно замолчала, потом оглядела кабинет, бросила взгляд на записку, прикрепленную к пачке бумаг, вроде бы даже прочла её, после чего, мгновение поколебавшись, скомкала листок бумаги и бросила в корзину для мусора. Взяв со стола ручку, госпожа Ноно некоторое время смотрела в пустоту, а затем занялась проверкой школьных счетов.

Вежливо выждав некоторое время, Сьюзен тихонько выскользнула из кабинета.

Определенные события должны происходить раньше других. Боги играют судьбами людей, но сначала нужно расставить на доске все фигуры и найти кости.

В маленьком гористом государстве Лламедос шёл дождь. В Лламедосе всегда шёл дождь. Дождь был основной статьей экспорта Лламедоса. Тут даже располагались знаменитые дождевые рудники.

Дион сидел под вечнозеленым деревом скорее по привычке, нежели в надежде укрыться от дождя. Вода капала с иголок, ручейками стекала по ветвям — дерево служило своего рода концентратором влаги. Иногда на голову начинающего барда шлепались целые комья дождя.

Ему было восемнадцать, он был исключительно талантлив и совершенно не знал, что делать со своей жизнью.

Он настроил арфу, свою новую прекрасную арфу, и сейчас смотрел на дождь, капли которого стекали по его щекам, смешиваясь со слезами.

Боги обожают таких персонажей.

Говорят, боги, желая уничтожить человека, сначала лишают его разума. На самом же деле боги вручают такому человеку некое подобие шашки с дымящимся фитилем и надписью «Динамитная компания Акме». Так гораздо интереснее и значительно быстрее.

Сьюзен слонялась по воняющим хлоркой коридорам. Её не особо беспокоило, что подумает госпожа Ноно. Её никогда не беспокоило, что думают другие. Сьюзен сама не знала, как так выходит, что люди забывают о ней, стоит ей того пожелать. А на её вопросы никто не отвечал, почему-то все очень смущались, когда она затрагивала эту тему.

Некоторые учителя словно не видели её. И Сьюзен это вполне устраивало. Обычно она брала с собой в класс книгу и спокойно читала, пока другие ученики изучали основные статьи клатчского экспорта.

Арфа была поистине прекрасной. Таким инструментом мог бы гордиться любой мастер: ничего не отнимешь, ничего не прибавишь — в общем, настоящий шедевр. Человек, создавший его, не утруждал себя всякими завитушками и позолотой, и правильно: на этой арфе любые украшения выглядели бы кощунственными.

А ещё арфа была новой — достаточно необычный факт, ведь в основном арфы были старыми. Старыми не в том смысле, что с инструментами плохо обращались, нет, просто… Иногда нужно заменить корпус или гриф, натянуть новые струны, ничего страшного, но сама арфа от этого не молодеет. Опытные барды утверждают, что чем старше арфа, тем лучше, однако старики вечно говорят что-нибудь подобное.

Дион щипнул струну. Нота повисла в воздухе и медленно стихла. Арфа была новенькой, блестящей, но звенела как колокольчик. А как она будет звучать, скажем, лет этак через сто?!

Чепуха все это, сказал отец. В земле наше будущее, а не в каких-то там нотах.

И это было лишь началом…

Потом он сказал ещё что-то, а потом Дион что-то сказал, и мир вдруг изменился, стал новым, неприятным, потому что сказанные слова обратно не воротишь.

«Ты ничего не понимаешь! — сказал Дион. — Старый дурак! Я посвящу свою жизнь музыке! И очень скоро люди заговорят обо мне как о величайшем музыканте всех времён!»

Глупые слова… Как будто настоящего барда заботит мнение других людей. Нет, судить его могут только те, кто всю жизнь слушает музыку, живет ею, то есть другие барды.

Но тем не менее слова были произнесены. А если слова произнести с нужным чувством и богам в этот самый момент нечем больше заняться, то вселенная может вдруг измениться соответственно твоей воле. Слова имеют власть над миром.

Будь осторожен в своих желаниях, ведь неизвестно, кто может их услышать.

Или что.

А вдруг нечто, плывущее по вселенной, услышит слова, сказанные в нужный момент не тем человеком, и решит сменить свой курс?..

Далеко-далеко, в суматошном Анк-Морпорке, по голой стене пробежали искры, и…

…Возникла лавка. Лавка старых музыкальных инструментов. И никто не заметил её появления. Всем казалось, что она была тут всегда.

Смерть сидел и смотрел в пустоту, подперев костлявый подбородок руками.

Альберт на цыпочках, стараясь не шуметь, приблизился к хозяину.

В особо созерцательные моменты, а сейчас был именно такой момент, Смерть не переставал удивляться поведению своего слуги.

«ОСОБЕННО УЧИТЫВАЯ РАЗМЕРЫ КОМНАТЫ…» — добавил он про себя.

…Которая была бесконечной — ну, или настолько бесконечной, что её размеры теряли значение. На самом деле кабинет был площадью в милю. Честно говоря, неплохие результаты для комнаты. Обычные люди называют такое бесконечностью.

Создавая свой дом, Смерть кое-что напутал. Временем и пространством нужно управлять, а не подчиняться им. Так что внутренние размеры были заданы с размахом. Он забыл сделать дом больше снаружи, чем внутри. То же самое с садом. Изучив данные вопросы несколько внимательнее, Смерть отчасти начал понимать роль, которую люди придавали цветам в отношении таких концепций, как, допустим, розы. Тем не менее он создал их черными. Ему вообще нравился черный цвет. Прекрасно гармонирует со всеми цветами. Рано или поздно он идёт всем.

Но все известные ему люди, а таковых было немного, как-то странно реагировали на невообразимые размеры комнат — они их просто не замечали.

Взять, к примеру, Альберта. Открылась огромная дверь, вошел Альберт, осторожно неся чашку на блюдце…

…И в следующее мгновение оказался у края относительно небольшого ковра, окружавшего письменный стол Смерти. Смерть уже отчаялся понять, каким образом Альберт так быстро пересекает разделяющее их пространство, как вдруг до него дошло, что для его слуги этого пространства просто не существует…

— Я принес настой ромашки, хозяин, — сказал Альберт.

— ГМ-М?

— Хозяин?

— ИЗВИНИ. ЗАДУМАЛСЯ. ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?

— Настой ромашки.

— Я ДУМАЛ, РОМАШКУ ДОБАВЛЯЮТ В МЫЛО.

— Можно добавить в мыло, можно в чай, хозяин, — сказал Альберт.

Он встревоженно посмотрел на своего господина. Альберт неодобрительно относился ко всяким созерцательным настроениям. Размышления вообще ни к чему хорошему не приводят, а размышления Смерти — тем более.

— КАКОЙ ПОЛЕЗНЫЙ ЦВЕТОК. ОЧИЩАЕТ СНАРУЖИ, ОЧИЩАЕТ ИЗНУТРИ.

Смерть снова опустил подбородок на ладони.

— Хозяин? — немного погодя окликнул Альберт.

— ГМ?

— Он остынет, хозяин.

— АЛЬБЕРТ…

— Да, хозяин?

— Я ТУТ ПОРАЗМЫСЛИЛ…

— Хозяин?

— ВОТ ЕСЛИ ЧЕСТНО, ЗАЧЕМ ВСЕ ЭТО? Я СЕРЬЕЗНО — ЗАЧЕМ?

— О-о… Э-э… Не могу знать, хозяин.

— Я НЕ ХОТЕЛ ЭТОГО, АЛЬБЕРТ. И ТЕБЕ ЭТО ПРЕКРАСНО ИЗВЕСТНО. ТЕПЕРЬ Я ПОНИМАЮ, ЧТО ОНА ИМЕЛА В ВИДУ. И ВИНОВАТЫ ТУТ НЕ ТОЛЬКО КОЛЕНИ.

— О ком ты говоришь, хозяин?

Никакого ответа.

На пороге кабинета Альберт оглянулся. Смерть пристально смотрел в пространство. Никто не умеет смотреть так, как он.

То, что её не видели, большой проблемы не представляло. Сьюзен куда больше волновало то, что видела она.

Во-первых, сны. Конечно, сны — это не более чем… сны. Сьюзен знала, что современная наука считает сны изображениями, которые были отброшены за ненадобностью, пока мозг сортировал события прошедшего дня. Но ей было бы куда спокойнее, если бы эти самые события хоть раз включали в себя парящих белых лошадей, огромные мрачные комнаты и безумное количество черепов.

Это что касается снов. Но она видела не только сны. Например, она так никому и не рассказала о странной девушке, появившейся в спальне в ту ночь, когда Ребекка Шнелль положила под подушку выпавший зуб. Девушка смахивала на молочницу и была совсем не страшной, несмотря на то что с легкостью проходила сквозь мебель. Что-то звякнуло. На следующее утро зуб исчез, а Ребекка разбогатела на пятидесятипенсовую монету.

Такие штуки Сьюзен терпеть не могла. Она, разумеется, слышала всякие глупые сказки о зубной фее, которые рассказывают умственно отсталые родители своим детишкам. Но из этих сказок вовсе не следует, что зубная фея действительно существует! Что Сьюзен действительно презирала, так это подобные глупости. За что подвергалась гонениям со стороны режима госпожи Ноно.

Впрочем, нельзя сказать, что режим этот был таким уж строгим. Госпожа Эвлалия Ноно и её коллега госпожа Перекрест основали колледж, когда им в головы пришла поразительная идея, состоявшая в следующем: в связи с тем, что девочкам до замужества все равно делать нечего, они вполне могут заняться образованием.

В мире было великое множество школ, но всеми руководили либо различные церкви, либо Гильдии. Церковное образование госпожа Ноно не одобряла по вполне логичным причинам, а единственными Гильдиями, считавшими обучение девочек стоящим делом, были Гильдия Воров и Гильдия Белошвеек. Тогда как мир — это огромное и крайне опасное место, и девочкам не помешает выйти в него с надежными знаниями геометрии и астрономии под корсетом. Госпожа Ноно искренне верила, что между девочками и мальчиками особой разницы нет.

По крайней мере, разницы, заслуживающей внимания.

Или той, о которой, по мнению госпожи Ноно, стоило бы упоминать.

Таким образом, она верила в поощрение логического мышления и развитие пытливого ума у вверенных её заботам девушек, что, с точки зрения житейской мудрости, можно было сравнить с охотой на аллигаторов в картонной лодке в богатый на утопленников сезон.

Например, когда она с дрожащим от возбуждения острым подбородком читала лекцию о подстерегающих в городе опасностях, в трехстах пытливых, логично настроенных умах сразу же возникали следующие мысли: 1) что данные опасности следует испытать при первой же возможности, 2) а откуда, собственно, об этих опасностях знает сама госпожа Ноно? Высокая ограда с острыми шипами не представляла собой особого препятствия для юного ума, наполненного знаниями тригонометрии, и здорового тела, натренированного занятиями фехтованием, художественной гимнастикой и закаленного холодными ваннами. Госпожа Ноно умела выразить свои мысли так, что любая опасность казалась крайне интересной.

Ну а что касается той загадочной полуночной посетительницы… Через некоторое время Сьюзен решила, что все случившееся ей просто пригрезилось. Это было наиболее логичным объяснением. По части логики со Сьюзен мало кто мог сравниться.

Как говорится, каждый человек что-то ищет.

Как раз сейчас Дион искал, куда бы ему податься.

Деревенская телега, подвезшая его на последнем отрезке пути, грохоча, удалялась по полю.

Он посмотрел на дорожный столб. Одна стрелка указывала на Щеботан, вторая — на Анк-Морпорк. Он знал только то, что Анк-Морпорк — большой город, правда, построенный на известняке и потому не представлявший интереса для друидов, которые встречались среди родственников Диона. При себе у юноши было три анк-морпоркских доллара с мелочью. Не слишком крупная сумма для Анк-Морпорка.

О Щеботане ему было известно лишь то, что город этот находится на побережье. Тракт на Щеботан выглядел не слишком наезженным, в то время как дорога на Анк-Морпорк была вся изрыта глубокими колеями.

Конечно, разумнее всего было бы отправиться в Щеботан, чтобы, так сказать, прочувствовать жизнь города. Сначала стоило бы познакомиться с тем, как мыслят типичные городские жители, — прежде чем отправиться в Анк-Морпорк, который, по слухам, был самым большим городом на Плоском мире. Разумнее было бы найти в Щеботане работу, скопить немного деньжат. И вообще, стоит научиться ходить, прежде чем начать бегать.

Вот что подсказывал Диону здравый смысл. Внимательно его выслушав и взвесив все «за» и «против», начинающий бард уверенно зашагал по дороге, ведущей в Анк-Морпорк.

Внешним видом Сьюзен очень напоминала одуванчик, который вот-вот разлетится. Колледж одевал учениц в свободные шерстяные платья-халаты темно-синего цвета, скрывавшие тело от шеи до щиколотки, то есть в практичную, здоровую одежду, привлекательную, как обои. Линия талии проходила где-то на уровне колен. Тело Сьюзен начинало заполнять платье в соответствии с древними правилами, о которых неохотно и вскользь упоминала госпожа Перекрест на уроках по биологии и гигиене. Девочки уходили с её занятий со смутным ощущением, что в мужья им придется брать кролика. (Сьюзен уходила с её занятий со смутным ощущением, что висевший в углу картонный скелет напоминает ей какого-то очень близкого родственника…)

Волосы девочки заставляли людей оборачиваться и смотреть ей вслед — они были чисто белыми, за исключением одной черной прядки. По школьным правилам все ученицы должны были носить две аккуратные косички, но упрямые волосы Сьюзен так и норовили вырваться из ленточек и уложиться в прическу произвольной формы, похожую на ту, что носила знаменитая Медуза.[31]

Кроме того, у Сьюзен было родимое пятно — если его можно так назвать. Оно появлялось только когда девочка краснела, и прочерчивало щеку тремя бледными линиями, как будто после пощечины. Когда же Сьюзен злилась, а злилась она достаточно часто, учитывая полнейшую тупость окружающего её мира, эти полосы просто пылали.

Теоретически сейчас шёл урок литературы. Сьюзен ненавидела литературу, поэтому, подперев голову ладонями, читала «Логику и Парадокс» Вольда.

Вполуха она слушала, чем занимается класс.

Вовсю обсуждалась какая-то поэма о бледно-желтых нарциссах.

Очевидно, поэт очень сильно любил эти цветы.

Сьюзен относилась к подобным вещам достаточно равнодушно. В конце концов, они живут в свободной стране, и человек, если ему так хочется, может сколько угодно любить бледно-желтые нарциссы. Но тратить на подобные любовные излияния больше страницы — это настоящее преступление, которое следует жестоко пресекать.

Она снова опустила голову и продолжила свое образование, которому, по её мнению, школа только мешала.

А неокрепшие умы продолжили препарировать воображение поэта.

Кухня была тех же колоссальных размеров, что и прочие помещения. В ней могла заблудиться и сгинуть целая армия поваров. Далекие стены терялись в тенях, а печная труба, поддерживаемая покрытыми сажей цепями и обрывками сальных канатов, исчезала во мраке на высоте примерно четверти мили от пола. Свое свободное время Альберт проводил на выложенном плиткой клочке, на котором размещались кухонный шкаф, стол и плита. И кресло-качалка.

— Когда человек спрашивает: «Зачем все это?», с ним явно не все в порядке, — сказал Альберт, скручивая сигаретку. — А когда он это говорит, я не знаю, что и думать. Опять на него нашло…

Единственный, кроме Альберта, обитатель кухни согласно кивнул. Рот его был полон.

— Сначала у него появилась дочка, — продолжал Альберт. — Не в том смысле, что появилась, а… ну, ты понимаешь. Потом ему в череп пришла идея взять себе подмастерье. Вынь да положь ему ученика, чем он других хуже?! Ха! И что из этого вышло? Ничего, кроме неприятностей. Кстати, ты, если вдуматься… тоже одна из его причуд. Не хотел тебя обидеть, — быстро добавил он, вспомнив, с кем разговаривает. — У тебя все прекрасно получается. Ты отлично справляешься.

Очередной кивок.

— Он все понимает как-то не так, вот в чем беда. Помнишь, что было, когда он узнал про Ночь Всех Пустых и этого, Санта Хрякуса? Мы же все расхлебывали. Запихивали дуб в котел, делали колбаски из бумаги, обед из свинины и все такое прочее. А он сидел в бумажной шляпе и все спрашивал: «ВЕСЕЛО, ПРАВДА?» Я сделал ему маленькое пресс-папье, а он подарил мне кирпич.

Альберт поднес сигаретку к губам. Она была мастерски скручена. Только истинный мастер способен скрутить настолько тонкую самокрутку, что табака в ней практически нет.

— Кстати, очень хороший кирпич. Я до сих пор его храню.

— ПИСК, — отозвался Смерть Крыс.

— Вот тут ты попал в яблочко, — согласился Альберт. — Вернее, попал бы, если бы у нас на кухне яблоки были. Самое важное он всегда упускает из виду. И чего он не умеет, так это забывать.

Он с такой силой всосал самокрутку, что на глаза его навернулись слезы.

— Если честно, зачем все это?.. Да уж!

Чисто по человеческой привычке он взглянул на кухонные часы, хотя они не ходили с того самого момента, как Альберт принес их сюда.

— Обычно в это время он уже дома, — нахмурился он. — Приготовлю-ка поднос. Интересно, где это он задерживается?

Святой человек, скрестив ноги и положив руки на колени, сидел под священным деревом. Глаза его были закрыты — с закрытыми глазами проще сосредоточиться на Бесконечности, — а из одежды на нем была только набедренная повязка — таким образом он демонстрировал свое пренебрежение мирскими вещами.

Перед ним стояла деревянная чаша.

Спустя какое-то время он вдруг понял, что за ним наблюдают, и приоткрыл один глаз.

В нескольких футах от него сидела странная, размытая фигура. И эта фигура… кому-то она явно принадлежала — а как иначе? И ещё, у фигуры совершенно точно был внешний вид — всякий человек как-то да выглядит. Фигура была приблизительно… вот такого роста, в общем, она определенно…

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ.

— Да, сын мой? — откликнулся святой человек, наморщив лоб. — Э-э, ты ведь мужеского пола?

— ТЕБЕ МНОГОЕ ОТКРЫТО, ОДНАКО И Я В ЭТОМ ПРЕУСПЕЛ.

— Неужели?

— МНЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ ВСЕ.

Святой человек открыл второй глаз.

— Таинство существования заключается в пренебрежении земными связями, отвергании химеры материальных благ и поиске единения с Бесконечностью, — изрек он. — И убери свои поганые лапы от моей чаши для пожертвований.

Внешний вид просителя вызывал у святого человека какую-то неясную тревогу.

— Я ВИДЕЛ БЕСКОНЕЧНОСТЬ, — сказал незнакомец. — НИЧЕГО ОСОБЕННОГО.

Святой человек опасливо оглянулся.

— Не говори ерунды, — сказал он. — Ты не мог видеть Бесконечность, потому что она бесконечна.

— И ВСЕ-ТАКИ Я ЕЕ ВИДЕЛ.

— Хорошо… И как же она выглядит?

— ОНА СИНЯЯ.

Святой человек неловко поежился. Все шло не так, как надо. Обычно следовал быстрый экскурс в Бесконечность, затем — многозначительный кивок в сторону чаши для пожертвований, и проситель уходил довольный.

— Она черная, — пробормотал он.

— НЕТ, — возразил незнакомец. — ЭТО ЕСЛИ СМОТРЕТЬ СНАРУЖИ. НОЧНОЕ НЕБО — ДА, ОНО ЧЕРНОЕ. НО ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ПРОСТРАНСТВО, КОСМОС. А БЕСКОНЕЧНОСТЬ — СИНЯЯ.

— Ты, гляжу, все знаешь. Просвети меня тогда, какой звук получится, если хлопнуть одной ладонью? — язвительно осведомился святой человек.

— ЗВУК «ХЛ». А ВТОРАЯ ЛАДОНЬ ДОБАВЛЯЕТ «ОП».

— Ага! Вот здесь ты ошибаешься! — радостно воскликнул святой человек, наконец почувствовав под ногами твердую землю. Он торжествующе взмахнул костлявой рукой. — Никакого звука, видишь?

— ТЫ НЕ ХЛОПАЕШЬ, А ПРОСТО МАШЕШЬ РУКОЙ.

— Напротив, я именно что хлопаю. Но использую не обе ладони, а всего одну. Ладно, допустим, бесконечность — синяя, но какого именно оттенка?

— ТЫ ПРОСТО ПОМАХАЛ РУКОЙ, — упорствовал незнакомец. — НЕ СЛИШКОМ-ТО ФИЛОСОФСКИЙ ПОДХОД. ОТТЕНКА УТИНОГО ЯЙЦА.

Святой человек бросил взгляд на гору. Приближалась группа людей. Несли они нечто очень похожее на миску с рисом, и в их волосы были вплетены цветы.

— Послушай, сын мой, — торопливо произнес святой человек. — Что тебе нужно? У меня мало времени.

— ТЫ МОЖЕШЬ ОДОЛЖИТЬ ЕГО У МЕНЯ.

— Чего ты от меня хочешь?

— ОТВЕТЬ, ПОЧЕМУ ВСЕ ПРОИСХОДИТ ТАК, КАК ПРОИСХОДИТ.

— Ну…

— ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ?

— Э-э… знаю. Но это великая тайна, которую нельзя разглашать. Таков порядок вещей.

Некоторое время незнакомец пристально смотрел на святого человека. Тот даже поежился — ему показалось, что его голова вдруг стала прозрачной.

— ТОГДА Я ЗАДАМ ТЕБЕ БОЛЕЕ ПРОСТОЙ ВОПРОС: КАК ЛЮДИ ЗАБЫВАЮТ?

— Забывают что?

— ЧТО УГОДНО. ВСЕ.

— Это… э-э… происходит автоматически.

Предполагаемые последователи уже показались из-за поворота. Святой человек торопливо схватил свою чашу.

— Предположим, — сказал он, — это твоя память. — Он помахал чашей. — В неё помещается ровно столько, видишь? Если добавляется что-то новое, старое переливается через край и…

— ЭТО НЕПРАВДА. Я ПОМНЮ ВСЕ. АБСОЛЮТНО ВСЕ. ДВЕРНЫЕ РУЧКИ. ИГРУ СОЛНЕЧНОГО СВЕТА НА ВОЛОСАХ. ЗВУК СМЕХА. ШАГИ. ВСЕ ДО МЕЛЬЧАЙШИХ ПОДРОБНОСТЕЙ. СЛОВНО ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ВЧЕРА. СЛОВНО ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ЗАВТРА. ВСЕ. ПОНИМАЕШЬ?

Святой человек озадаченно почесал блестящую лысую голову.

— Вообще-то, — наконец сказал он, — насколько мне известно, существует несколько способов забыть абсолютно все. Можно вступить в Клатчский иностранный легион, можно выпить воды из какой-то там речки, которая неизвестно где протекает, а можно прибегнуть к помощи алкоголя.

— АГА.

— Но алкоголь истощает тело и отравляет душу.

— ЗВУЧИТ НЕПЛОХО.

— Учитель?

Святой человек раздраженно повернулся. Последователи прибыли.

— Одну минуту, я разговариваю с…

Незнакомец исчез.

— О учитель, мы прошли много миль, дабы… — начал было последователь.

— Заткнись, а?

Святой человек вытянул руку, держа ладонь вертикально, и несколько раз взмахнул ею, что-то бормоча про себя.

Последователи переглянулись. Такого приема они не ожидали. Наконец их вожак отыскал в себе каплю мужества и вновь обратился к святому:

— Учитель…

Святой человек развернулся и врезал ему по уху. Раздался звук, определенно напоминающий «хлоп».

— Ага! Понятно! — завопил святой. — Итак, чем могу быть по…

Он вдруг замолчал. Некоторое время назад его уши уловили некое странное слово, и наконец извилистыми путями оно добралось до его мозга.

— «Люди»! Что он этим хотел сказать?

Погруженный в собственные мысли, Смерть приблизился к огромной белой лошади, пасущейся на склоне холма и мирно созерцающей окрестности.

— УХОДИ, — велел он.

Лошадь настороженно посмотрела на него. Она была значительно разумнее других лошадей, хотя это не такое уж великое достижение. Казалось, она понимала, что с хозяином происходит что-то неладное.

— А ТЕПЕРЬ МНЕ ПОРА, — сказал Смерть. — НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ МЕНЯ, ВОЗМОЖНО, НЕ БУДЕТ.

И он исчез.

Дождь в Анк-Морпорке не шёл, что явилось большим сюрпризом для Диона.

Но ещё больше его удивило то, как быстро у него закончились деньги. Он уже лишился трех долларов и двадцати семи пенсов.

А лишился он их потому, что положил в миску перед собой — так охотник ставит подсадную утку, чтобы привлечь уток настоящих. Однако уже через мгновение он опустил взгляд на чашу и никаких денег там не увидел.

Люди приходят в Анк-Морпорк в поисках богатства. К сожалению, многие другие люди ищут там того же.

И вообще, местных жителей абсолютно не интересуют барды, пусть даже завоевавшие ветку памелы и почетную арфу на каком-то там музыкальном фестивале в Лламедосе.

Дион отыскал на одной из площадей свободное местечко, настроил инструмент и начал играть. Никто не обращал на него внимания, некоторые прохожие толкали его, чтобы он не мешал им спешить по своим крайне неотложным делам… но кто-то, впрочем, задержался, чтобы опустошить его чашу. А потом, когда Дион уже начал было подумывать, что, приехав сюда, совершил большую ошибку, к нему подошли двое стражников.

— Да нет, Шнобби, это арфа, — сказал один из них, некоторое время понаблюдав за музыкантом.

— Это лира.

— Да я готов поклясться, что это… — Толстый стражник вдруг нахмурился и опустил взгляд. — Сволочь ты, Шнобби. Тебе лишь бы поспорить. Ты, наверное, с самого своего рождения ждал того дня, когда кто-нибудь скажет: «Это — арфа», а ты сможешь возразить: «Нет, это лира»…

Дион перестал играть. Продолжать в таких условиях было просто невозможно.

— На самом деле это — арфа, — сказал он. — Я выиграл её…

— Ты, верно, из Лламедоса? — спросил толстый стражник. — Твой акцент — я сразу определил. Очень музыкальные люди, эти лламедийцы.

— Говорят, как будто камней в рот набрали, — буркнул тот, которого назвали Шнобби. — Эй, приятель, а у тебя лицензия-то есть?

— Лицензия? — переспросил Дион.

— Знаешь, парни из Гильдии Музыкантов очень трепетно относятся к своим лицензиям, — сказал Шнобби. — И если застукают тебя без лицензии, то возьмут твой инструмент и засунут его тебе в…

— Перестань, — перебил другой стражник. — Зачем так пугать паренька?

— В общем, нелицензированным флейтистам туго приходится, — заключил Шнобби.

— Но музыка свободна, как воздух, как небо! — воскликнул Дион.

— Только не в Анк-Морпорке. Можешь мне поверить, дружище, — хмыкнул Шнобби.

— Я никогда не слышал ни о какой Гильдии Музыкантов, — пожал плечами Дион.

— Она находится на аллее Латунных Крышек, — подсказал Шнобби. — Хочешь стать музыкантом, вступай в Гильдию.

Дион привык следовать правилам. Лламедийцы — очень законопослушные граждане.

— Я немедленно отправлюсь туда, — заверил он.

Стражники проводили его взглядами.

— А чего он в ночной рубашке-то бродит? — удивился капрал Шноббс.

— Это — настоящее одеяние барда, Шнобби, — возразил сержант Колон. — В Лламедосе почти все — барды.

— Сколько, по-твоему, он протянет, сержант?

Колон неопределенно взмахнул рукой, как будто тщательно взвешивал все факторы.

— Два-три дня, — наконец рискнул он высказать догадку.

Они свернули за угол Незримого Университета и зашагали по Задворкам — узкой пыльной улочке, по которой почти никто не ходил, на которой почти никто не торговал и которая поэтому очень нравилась стражникам, любившим засесть в каком-нибудь укромном местечке, чтобы перекурить и в очередной раз обсудить сложное устройство окружающего мира.

— Ты знаешь, что такое лосось, сержант? — спросил Шнобби.

— Допустим, я слышал о такой рыбе.

— Так вот, ломтики этого самого лосося продают в банках…

— Допустим, это мне понятно.

— Это и мне понятно, но почему все банки одинакового размера? Лосось, он ведь везде разный — к хвосту сужается и становится тоньше, а у башки — наоборот.

— Интересный вопрос, Шнобби. Лично я думаю…

Стражник вдруг замолчал и уставился на дом на противоположной стороне улицы. Капрал Шноббс посмотрел туда же.

— Эта лавка… — сказал сержант Колон. — Вон та лавка, видишь?.. Она и вчера там была?

Шнобби внимательно осмотрел облупившуюся краску, маленькое покрытое грязью окно, покосившуюся дверь.

— Конечно, — кивнул он. — Судя по всему, она была здесь всегда. Долгие годы.

Колон пересек улицу и попытался стереть со стекла грязь. Внутри он разглядел неясные очертания каких-то предметов.

— Ну да, конечно, — пробормотал он. — Просто… Я имею в виду, а вчера она тоже была здесь долгие годы?

— Ты в порядке, сержант?

— Пошли, Шнобби, — сказал Колон и зашагал прочь так быстро, как только мог.

— Куда, сержант?

— Все равно куда, лишь бы подальше отсюда.

В темных нагромождениях товара что-то почувствовало их уход.

Дион уже имел возможность насладиться красотой зданий, принадлежащих Гильдиям, — величественным фасадом Гильдии Наемных Убийц, роскошными колоннами Гильдии Воров, дымящейся, но тем не менее производящей глубокое впечатление ямой на том месте, где до вчерашнего дня находилась Гильдия Алхимиков. Поэтому он испытал некоторое разочарование, обнаружив, что Гильдия Музыкантов занимает не целое здание, а всего лишь две убогие комнатки над парикмахерской.

Он сел в приемной с коричневыми стенами и стал ждать. На противоположной стене висело объявление, которое гласило: «Ради Тваего Удобства и Комфорты ТЫ НЕ БУДИШЬ КУРИТЬ». Дион не курил ни разу в жизни. Лламедос — слишком сырая страна, и курильщикам там приходится несладко. Но сейчас ему вдруг захотелось попробовать.

Кроме него в приемной находились тролль и гном. Он чувствовал себя несколько неловко, потому что они все время таращились на него.

— Ты случаем не из этих, как их, эльфисов, поклонников эльфов? — наконец спросил гном.

— Я? Нет.

— А похож. Судя по волосам.

— Совсем не похож. Честно.

— Тогда откуда ты? — спросил тролль.

— Из Лламедоса, — ответил Дион и уставился в пол.

Он знал, как тролли и гномы поступают с людьми, заподозренными в связях с эльфами. Гильдия Музыкантов могла бы многому у них научиться.

— Что это у тебя? — спросил тролль, глаза которого были закрыты двумя квадратиками темного стекла в проволочной оправе, державшейся на ушах.

— Арфа.

— И ты на ней играешь?

— Да.

— Значит, ты — друид?

— Нет!

Воцарилась тишина, пока тролль собирался с мыслями.

— В этой рубашке ты похож на друида, — проворчал он наконец.

Гном погано хихикнул.

Тролли не любят друидов. Любые разумные существа, привыкшие проводить большую часть жизни в неподвижном, похожем на скалу состоянии, вряд ли будут в восторге, когда другие разумные существа сначала протащат их добрых шестьдесят миль на валках, после чего расставят по окружности и закопают по колено в землю. Как правило, такое обращение несколько раздражает.

— В Лламедосе все так одеваются, — возразил Дион. — Я — бард! Я не друид. И я терпеть не могу всякие булыжники!

— Ого! — тихонько произнес гном.

Тролль смерил Диона с головы до ног неторопливым, внимательным взглядом.

— Вижу, ты недавно в этом городе? — спокойно произнес он.

— Только что прибыл, — откликнулся Дион.

«До двери я добежать не успею, — подумал он. — Сейчас из меня котлету сделают».

— Тогда вот тебе бесплатный совет. Совет — бесплатный, то есть я даю его тебе бесплатно, даром. В этом городе «булыжниками» иногда называют троллей. Это очень плохое название, и троллей так называют только очень глупые люди. Если ты назвал тролля «булыжником», будь готов к тому, что тебе придется потратить некоторое время на поиски собственной головы. Тем более если ты своими ушами похож на эльфа. Совет даю бесплатно потому, что ты — бард и такой же сочинитель музыки, как я.

— Хорошо! Спасибо! Да! — облегченно закричал Дион.

Он схватил арфу и сыграл несколько нот. Это несколько разрядило атмосферу. Всем известно, что эльфы полностью лишены музыкальных способностей.

— Лава Купорос, — представился тролль, протягивая нечто массивное с пальцами.

— Дион Селин, — сказал Дион. — И никакого отношения к перетаскиванию камней я не имею!

Маленькая узловатая ладонь протянулась к Диону с другой стороны. Он провел взглядом по руке и увидел, что она принадлежит гному, слишком маленькому даже для гнома. На коленях у того лежала большая бронзовая труба.

— Золто Золтссон, — представился гном. — Ты играешь только на арфе?

— На чем угодно со струнами, — ответил Дион. — Но арфа — королева инструментов!

— А я дую во что угодно, — сказал Золто.

— Правда? — спросил Дион и попытался добавить что-нибудь вежливое: — Наверное, ты очень популярен…

Тролль поднял с пола огромный кожаный мешок.

— А я играю вот на этом, — сказал он.

Из мешка выкатились несколько круглых камней. Лава поднял один из них и щелкнул по нему пальцем.

— Бам, — пропел камень.

— Музыка из камней? — удивился Дион. — И как вы её называете?

— Мы называем её «ггруухауга», — сказал Лава, — что означает «музыка, добытая из камней». А иногда мы зовем её «музыка, в которой слышится глас Рока».

Камни были самых разных размеров и все точно настроены высеченными на поверхности бороздками.

— Можно попробовать? — спросил Дион.

— Конечно.

Дион выбрал небольшой камень и щелкнул по нему пальцем.

— Боп, — гулко отозвался камень.

— Бин, — пропел камень поменьше.

— И что ты с ними делаешь? — спросил Дион.

— Стучу ими друг о друга.

— А потом что?

— То есть?

— Что ты делаешь, после того как постучишь ими друг о друга?

— Стучу снова, — сказал прирожденный барабанщик Лава.

Тут дверь, ведущая во внутреннюю комнату, приоткрылась, и в щели показалась какая-то остроносая физиономия.

— Вы все вместе? — осведомилась физиономия.

Река, одна капля воды из которой напрочь лишала человека памяти, существовала на самом деле.

Правда, многие люди считали, что эта река — Анк, воду из которого можно было не только пить, но и резать на ломтики и жевать. Глоток воды из Анка действительно мог лишить человека памяти — или, по крайней мере, привести к таким последствиям, о которых человеку никогда не захочется вспоминать.

Но, повторимся, река, лишающая человека памяти, в самом деле существовала. Правда, была одна загвоздка. Никто не знал, где эта река находится, потому что все те, кто натыкался на неё, как правило, сильно страдали от жажды.

Смерть решил поискать забвения в другом месте.

— Семьдесят пять долларов? — переспросил Дион. — Только за то, чтобы играть музыку?

— Двадцать пять долларов — регистрационный взнос, плюс двадцать процентов от предполагаемого будущего гонорара, плюс пятнадцать долларов — обязательное добровольное пожертвование в пенсионный фонд, — пояснил управляющий делами Гильдии господин Клеть.

— Но у нас нет столько денег!

Управляющий пожал плечами, словно бы говоря, что в мире, конечно, много проблем, но именно эта не имеет к нему никакого отношения.

— Быть может, мы расплатимся после того, как начнем играть? — предложил Дион. — Скажем, через недельку или две…

— Играть музыку разрешается только членам Гильдии, — отрезал господин Клеть.

— Но мы не можем стать членами Гильдии, пока не начнем играть, — вмешался Золто.

— Это верно, — весело откликнулся господин Клеть. — Хат-хат-хат.

Это был странный смех, совершенно безрадостный и какой-то птичий. А ещё он очень шёл своему владельцу — господин Клеть смахивал на некое наряженное в костюм древнее существо, чей генетический материал извлекли из куска янтаря.

Лорд Витинари поощрял развитие Гильдий. Именно они являлись теми шестернями, благодаря которым работал часовой механизм хорошо управляемого города. Капля масла здесь… палка в колесо там… и в целом механизм работает.

И порождает таких типов, как господин Клеть, — точно так же компост порождает червей. Впрочем, управляющий делами Гильдии Музыкантов не был таким уж плохим человеком… ведь крысы, которые, как известно, разносят чуму… нельзя сказать, что они плохие животные.

Всю свою жизнь, не щадя сил и живота, господин Клеть трудился во благо общества. В мире существует множество дел, которые нужно делать, но делать которые очень не хочется, — и люди, как правило, весьма благодарны тем, кто выполняет за них такую работу. Например, ведет протоколы. Обновляет списки членов Гильдии. Регистрирует. Систематизирует.

Сначала господин Клеть добросовестно работал на Гильдию Воров, хотя сам вором не был — в обычном значении этого слова. Потом вакантным оказался достаточно высокий пост в Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. И наконец, господин Клеть стал управляющим дел Гильдии Музыкантов.

Официально эту должность должен был занимать музыкант. Поэтому господин Клеть предусмотрительно запасся расческой и бумажным листком. Однако его приняли без прослушивания — до того Гильдией управляли настоящие музыканты, следовательно, список членов не велся, взносов почти никто не платил и организация задолжала несколько тысяч долларов (плюс проценты за просрочку) троллю Хризопразу.

Когда господин Клеть открыл первую запущенную бухгалтерскую книгу, его охватило ни с чем не сравнимое глубокое и чудесное чувство. С того момента он ни разу не оглядывался назад. Взор его был постоянно устремлен вниз. Несмотря на то что у Гильдии были свой президент и совет, у неё теперь появился ещё и господин Клеть, который вел протоколы, обеспечивал, чтобы все проходило гладко, и язвительно посмеивался про себя. Такова действительность, какой бы странной она ни казалась: когда люди наконец сбрасывают с себя ярмо тирании и берут управление в собственные руки, обязательно появляется, как гриб после дождя, господин Клеть.

Хат-хат-хат… Господин Клеть смеялся обратно пропорционально комизму ситуации.

— Но это же полная чепуха!

— Добро пожаловать в прекрасный мир экономики, — ответил господин Клеть. — Хат-хат-хат.

— А если мы все-таки не вступим в Гильдию? — поинтересовался Дион. — Что будет? Вы конфискуете наши инструменты?

— Для начала, — сказал управляющий делами Гильдии. — А потом, в некотором роде, вернем их вам. Хат-хат. Кстати… ты случаем не из эльфисов?

— Семьдесят пять долларов! Это же грабеж! — воскликнул Дион, когда они вышли на вечерние улицы.

— Это больше чем грабеж, — поправил его Золто. — Я слышал, Гильдия Воров взимает только проценты.

— К тому же тебя принимают в действительные члены Гильдии со всеми вытекающими льготами, — проворчал Лава. — И пенсию дают. И раз в год оплачивают тебе поездку в Щеботан.

— Музыка должна быть свободной и бесплатной, — стоял на своем Дион.

— Что будем делать? — спросил Лава.

— У кого-нибудь есть деньги? — осведомился Золто.

— У меня доллар, — сказал Лава.

— У меня несколько пенсов, — сказал Дион.

— Значит, по крайней мере, мы прилично поужинаем, — кивнул Золто. — Вот здесь.

Он указал на вывеску.

— «Буравчик. Шахтная Кулинария», — прочитал Лава. — Все для гномов, да? Я слышал о «буравчиках», это вроде такие пирожные. А ещё червешель и все прочее?

— Теперь здесь троллью еду тоже готовят, — возразил Золто. — Отбросим этнические разногласия ради общей прибыли. Пять сортов угля, семь сортов кокса и золы, отложения, от которых слюнки потекут. Тебе понравится.

— А гномий пирог тут дают? — спросил Дион.

— Тебе нравится наш хлеб? — не поверил Золто.

— Обожаю, — признался Дион.

— Что? Настоящий гномий хлеб? Ты уверен?

— Конечно, вкусный и хрустящий.

Золто пожал плечами.

— Вот теперь я тебе действительно верю, — сказал он. — Ни один эльф не может любить гномий хлеб.

В заведении почти никого не было. Из-за стойки на них смотрел гном в переднике, доходившем до самых подмышек.

— Жареная крыса есть? — спросил Золто.

— Лучшая жареная крыса в городе, — сказал Буравчик.

— Отлично. Подай-ка нам четырех жареных крыс.

— И настоящий гномий пирог, — добавил Дион.

— И немного кокса, — настойчиво произнес Лава.

— Вам головы или лапки?

— Четырех жареных крыс.

— И немного кокса.

— Кетчуп к крысам нужен?

— Нет.

— Ты уверен?

— Никакого кетчупа.

— И немного кокса.

— И два яйца вкрутую, — сказал Дион.

Все как-то странно посмотрели на него.

— Ну и что? Просто я люблю яйца вкрутую.

— И немного кокса.

— И два яйца вкрутую.

— И немного кокса.

— Семьдесят пять долларов, — произнес Золто, когда они уселись за стол. — Сколько будет три раза по семьдесят пять?

— Много, — сказал Лава.

— Больше двухсот долларов, — сказал Дион.

— Я двухсот долларов и не видел никогда, — покачал головой Золто. — Ну, то есть наяву, не во сне.

— Мы найдем деньги? — спросил Лава.

— Музыкой мы ничего не заработаем, — ответил Дион. — Законы Гильдии. Если тебя поймают, то возьмут твой инструмент и засунут его тебе в… В общем, флейтистам приходится несладко, — добавил он, припомнив слова стражника.

— Ну, тромбонисту тоже не позавидуешь, — заметил Золто, посыпая перцем крысу.

— И домой вернуться нельзя… — продолжал Дион. — То есть… мне домой возвращаться нельзя. Если я вернусь, то всю оставшуюся жизнь буду ворочать монолиты, как и мои братья. Их только каменные круги интересуют.

— А если я вернусь домой, — сказал Лава, — мне опять придется гонять дубиной всяких друидов.

Оба осторожненько, как можно незаметнее отодвинулись друг от друга.

— Значит, мы будем играть там, где Гильдия нас не найдет, — бодро заявил Золто. — Найдем какой-нибудь клуб…

— Здесь хватает дыма, — сказал Лава.

— Я имею в виду ночной клуб, — пояснил Золто.

— Наверное, ночью здесь дыма ещё больше.

— Одно я знаю точно, — продолжил Золто, меняя тему разговора, — в городе хватает уютных местечек, где не любят платить налоги Гильдиям. Выступим пару-тройку раз и без проблем заработаем деньжат.

— Мы трое? Вместе? — спросил Дион.

— Конечно.

— Но мы играем абсолютно разную музыку, — напомнил Дион. — Вряд ли у нас что получится. Ну, то есть гномы слушают свою музыку, тролли — свою, а люди — свою. Мы что, возьмем все это и смешаем? Нет, это будет ужасно.

— Мы хорошо друг с другом ладим, — пожал плечами Лава, поднимаясь, чтобы взять со стойки соль.

— Мы же музыканты, — кивнул Золто. — И этим отличаемся от обычных людей.

— Вот именно, — подтвердил тролль.

Лава сел.

Что-то хрустнуло.

Лава встал.

— О, — сказал он.

Дион протянул руку и медленно, очень бережно поднял со скамьи обломки арфы.

— О, — повторил Лава.

Издав печальный звук, скрутилась струна. Они словно наблюдали, как умирает котенок.

— Я выиграл её на знаменитом фестивале в Лламедосе, — сказал Дион.

— А склеить её нельзя? — спросил, помолчав, Золто.

Дион покачал головой.

— В Лламедосе не осталось никого, кто мог бы починить её…

— Да, но на улице Искусных Умельцев…

— Извините, правда извините, не понимаю, как она там оказалась.

— Ты не виноват…

Дион тщетно пытался соединить два обломка. Но музыкальный инструмент отремонтировать нельзя. Она вспомнил, что об этом говорили старые барды. У инструмента есть душа. У каждого. Когда инструмент ломается, душа покидает его, улетает, словно птица. После ремонта остается обычная вещь, состоящая из дерева и струн. Она будет играть, неискушенный слушатель даже ничего не заподозрит, но… С таким же успехом можно сбросить в пропасть человека, потом сшить его и попытаться оживить.

— Гм… Может, купим тебе другую? — предложил Золто. — На Задворках… есть отличная лавка, которая продает всякие музыкальные инструменты…

Он вдруг замолчал. На Задворках действительно есть хорошая лавка музыкальных инструментов. Она всегда там была.

— На Задворках, — повторил он, убеждая больше себя, чем Диона. — Мы её там обязательно найдем. На Задворках. Да. Уж и не припомню, сколько лет она там…

— Такой инструмент мы не купим, — грустно промолвил Дион. — Чтобы создать нечто подобное, мастер должен просидеть две недели под водопадом, завернувшись в шкуру вола, — и это ещё до того, как он притронется к дереву.

— Зачем?

— Не знаю. Таков обычай. Он должен очистить свой разум от всего, что может отвлечь его внимание.

— Ну, купим что-то другое, — решительно сказал Золто. — Обязательно подыщем тебе что-нибудь. Иначе какой из тебя музыкант?

— Но у меня совсем нет денег, — ответил Дион.

Золто похлопал его по плечу.

— Это неважно, — успокоил он. — Зато у тебя есть друзья! Мы поможем тебе! А с помощью друзей ты…

— Но мы истратили все, что у нас было, на еду, — перебил его Дион. — У нас нет больше денег.

— Это крайне пессимистический взгляд на жизнь, — упрекнул Золто.

— Да, конечно, но денег у нас действительно нет.

— Я что-нибудь придумаю, — успокоил Золто. — Я — гном. О деньгах нам известно все. Я все знаю о деньгах — это практически моё второе имя.

— Довольно длинное у тебя второе имя.

Уже почти стемнело, когда они подошли к лавке, находившейся рядом с Незримым Университетом. Это было нечто среднее между магазинчиком музыкальных инструментов и ростовщической норой — в жизни каждого музыканта случаются моменты, когда он вынужден заложить свой инструмент, если хочет набить свой желудок и переночевать не на улице.

— Ты когда-нибудь что-нибудь здесь покупал? — спросил Лава.

— Нет… насколько я помню, — ответил Золто.

— Закрыто, — сказал Лава.

Золто забарабанил в дверь. Послышались шаркающие шаги, дверь скрипнула, и в щели показалось худая старческая мордочка.

— Э-э, госпожа, мы хотели бы приобрести инструмент, — сказал Дион.

Один глаз и половина рта осмотрели его с головы до ног.

— Ты случаем не эльфис?

— Нет, госпожа.

— Тогда входите.

Лавку освещала пара тускло горящих свечей. Старуха поспешила скрыться за прилавком, откуда принялась внимательно наблюдать за поздними покупателями, пытаясь выявить признаки того, что они хотят зверски убить её в постели.

Трио медленно двинулось вдоль груд товара. Казалось, ассортимент лавки состоял сплошь из залогов, хранящихся здесь в течение вот уже нескольких веков. Музыканты частенько испытывают недостаток в средствах. Кстати, это является одним из определений настоящего музыканта. Тут были боевые рога. Тут были лютни. Тут были барабаны.

— Ненужный хлам, — едва слышно произнес Дион.

Золто сдул пыль с одной из труб и поднес её к губам. Раздавшийся звук походил на глас пережаренной фасоли.

— Кажется, внутри лежит дохлая мышь, — сообщил он, заглянув в трубу.

— С ней все было в порядке, пока ты в неё не подул, — проскрипела старуха.

В другом конце лавки со звоном посыпались на пол тарелки.

— Э-э, прошу прощения, — сказал Лава.

Золто открыл крышку инструмента, абсолютно незнакомого Диону. Под крышкой оказался ряд клавиш. Золто пробежался по ним короткими пальцами, издав серию печальных, едва слышных звуков.

— Что это? — шепотом спросил Дион.

— Клавесин, — ответил гном.

— Нам может пригодиться?

— Вряд ли.

Дион выпрямился. Ему показалось, что за ним кто-то следит. Старуха, разумеется, не спускала с них глаз, но чувствовалось что-то ещё…

— Бесполезно, — громко сказал он. — Ничего здесь нет.

— Эй, что это было? — воскликнул Золто.

— Я сказал, что…

— Я что-то слышал.

— Что?

— Вот и сейчас, снова!

За их спинами что-то затрещало, раздалась серия глухих ударов. Это Лава, достав контрабас из-под груды пюпитров, попытался сыграть на нем какую-то мелодию.

— Всякий раз, когда ты говоришь, раздается какой-то странный звук, — сообщил Золто. — Ну-ка, скажи что-нибудь.

Дион замялся, как замялся бы любой другой человек, который всю жизнь разговаривал себе и вдруг услышал: «Ну-ка, скажи что-нибудь».

— Дион? — сказал он.

Вум-вум-вум.

— Это доносится…

Уа-уа-уа.

Золто отбросил в сторону пачку древних нот. За ней оказалось кладбище музыкальных инструментов: барабан без кожи, ланкрские волынки без труб и один маракас, предназначенный, вероятно, для продвинутого в области дзена танцора фламенко.

И что-то ещё.

Гном вытащил инструмент из груды хлама. Он отдаленно напоминал гитару, вырубленную из куска старого дерева тупым каменным зубилом. Несмотря на то, что гномы, как правило, не играют на струнных инструментах, Золто знал, как выглядит гитара. Предполагается, что она должна быть похожа на женщину, если, конечно, ваш идеал — это женщина, у которой нет ног, зато есть длинная шея и много ушей.

— Дион? — позвал он.

— Да?

Вауауаум.

Звук напоминал натужный скрежет пилы, работающей на износ. У инструмента было двенадцать струн, но корпус был цельным, а не полым, он скорее служил просто рамой, на которую натянули струны.

— Она резонирует в ответ на звуки, — сказал Золто.

— Но…

Ваум-уа.

Золто прижал струны ладонью и подозвал к себе друзей.

— Мы находимся совсем рядом с Университетом, — прошептал он. — Волшебство просачивается наружу. Общеизвестный факт. Может, её заложил какой-нибудь волшебник? Но дареной крысе в зубы не смотрят. Ты умеешь играть на гитаре?

Дион побледнел.

— Ты имеешь в виду… какие-нибудь народные мотивы?

Он взял инструмент в руки. Народная музыка в Лламедосе не приветствовалась, а всякие народные песенки безжалостно искоренялись. Считалось, что мужчина, наткнувшийся чудесным майским утром на прекрасную деву, должен действовать так, как посчитает нужным, и нет никакой нужды подробно описывать его действия. К гитарам в Лламедосе относились неодобрительно, считая игру на них слишком… легкой.

Дион тронул струны. Они издали звук, абсолютно не похожий на слышанные им прежде; казалось, он исчезал в грудах старых инструментов, прятался там некоторое время, порождая странное эхо, — и возвращался, обогащенный дополнительными гармониками. По спине юноши пробежали неприятные мурашки. Но… чтобы стать пусть даже самым плохим музыкантом в мире, все равно нужен какой-нибудь инструмент.

— Ну что, решили? — спросил Золто.

Он повернулся к старухе.

— И это называется музыкальный инструмент? А где вторая половина?

— Золто, я… — начал было Дион.

Струны задрожали под его ладонью. Старуха посмотрела на странную гитару.

— Десять долларов, — сказала она.

— Десять долларов? Десять долларов?! — воскликнул Золто. — Да эта рухлядь двух монет не стоит!

— Верно, — согласилась старуха. — Двух монет она точно не стоит.

Хозяйка лавки даже немного повеселела, правда, как-то гнусно, словно ей не терпелось вступить в бой, который будет вестись не на жизнь, а на смерть.

— Это же седая древность, — продолжал Золто.

— Антиквариат.

— Эй, госпожа, да ты звук послушай! На что это похоже?

— Очень сочный звук. Такую работу сейчас днем с огнем не сыщешь.

— Это потому, что дураков не осталось покупать подобное барахло!

Дион снова взглянул на инструмент. Струны дрожали сами по себе. Они были голубоватыми и казались какими-то размытыми, будто постоянно вибрировали.

Он поднес инструмент к губам и шепнул:

— Дион.

Струны что-то тихо промурлыкали.

Только сейчас он заметил некую странную меловую пометку. Она была почти не видна и ничего особенного собой не представляла. Просто кто-то чиркнул мелом… Как будто вывел цифру «1».

А Золто тем временем развлекался вовсю. Считается, что в области финансовых переговоров лучше гномов никого нет — и остротой ума и нахальством они уступают лишь сухоньким старушкам. Дион попытался сосредоточиться на том, что происходит.

— Хорошо, хорошо, — произнес Золто, — значит, договорились?

— Договорились, — ответила старуха. — Только не надо плевать на ладонь, прежде чем пожать мне руку. Это несколько негигиенично.

Золто повернулся к Диону.

— Вроде все удачно закончилось.

— Послушай, я…

— Двенадцать долларов есть?

— Что?!

— По-моему, я неплохо сторговался, а, как думаешь?

За их спинами что-то рухнуло, и появился Лава с парой тарелок под мышкой, кативший перед собой огромный барабан.

— Я же сказал, у меня совсем нет денег! — прошипел Дион.

— Да, но… все говорят, что у них нет денег. Это разумно. Не будешь же ты ходить повсюду и кричать, что у тебя карманы доверху набиты. Ты имеешь в виду, у тебя действительно нет денег?

— Да!

— Даже двенадцати долларов?

— Да!

Лава бросил барабан, тарелки и пачку нот на прилавок.

— Сколько за все? — спросил он.

— Пятнадцать долларов, — ответила старуха.

Лава тяжело вздохнул и выпрямился. На мгновение его взгляд затуманился, потом тролль резко врезал себе в челюсть. Пошарив пальцем во рту, он достал…

Дион таращился, ничего не понимая.

— Дай-ка посмотреть, — сказал Золто и выхватил из безвольных пальцев Лавы какой-то камешек. — Эй! Да в нем никак не меньше пятидесяти карат!

— Это я не возьму, — твердо заявила старуха. — Брать то, что побывало во рту у тролля?!

— Может, ты и яйца не ешь? — осведомился Золто. — Всем известно, что зубы троллей — чистые алмазы.

Старуха выхватила у него зуб и внимательно рассмотрела камешек при свете свечи.

— Если бы я отнес его на Ничегоподобную улицу, — сказал Золто, — тамошние ювелиры отвалили бы за него монет двести, не меньше.

— А здесь он стоит пятнадцать долларов, — парировала старуха.

Алмаз бесследно исчез где-то в складках её одежды, и она широко улыбнулась.

— Вообще не надо было ей платить. Забрали бы все и ушли. И почему мы так не сделали? — горько спросил Золто, когда они вышли на улицу.

— Потому что она бедная, беззащитная старая женщина, — ответил Дион.

— Именно! Именно это я и имел в виду!

Золто посмотрел на Лаву.

— И у тебя полная пасть таких камешков?

— Ага.

— Я должен домовладельцу всего за два месяца…

— Даже не думай, — спокойно произнес тролль.

Позади с треском захлопнулась дверь.

— Эй, выше нос, парни! — воскликнул Золто. — Завтра я найду нам работу. Можете не сомневаться. В этом городе я всех знаю. Нас трое… а это уже группа.

— Но мы даже не репетировали ни разу, — попытался возразить Дион.

— Репетировать будем в процессе, — парировал Золто. — Добро пожаловать в мир профессиональных музыкантов.

Сьюзен не слишком хорошо разбиралась в истории. Она казалась ей чрезвычайно скучным предметом. Занудные людишки постоянно совершали одни и те же идиотские поступки. Где смысл? Один король как две капли воды походил на другого.

Класс изучал очередное восстание, в результате которого крестьяне хотели перестать быть крестьянами, и в связи с тем, что знать победила, перестали быть крестьянами очень быстро. Вот если бы они удосужились научиться читать и приобрели кое-какие книжки по истории, то знали бы о весьма сомнительном преимуществе кос и вил в бою против мечей и арбалетов.

Сьюзен рассеянно слушала, пока скука полностью не завладела ею, после чего достала свою книгу и сделалась невидимой для мира.

— ПИСК!

На полу рядом с партой появилась крошечная фигурка, очень похожая на скелет крысы в черной мантии и с крошечной косой в лапках.

Сьюзен снова углубилась в чтение. Таких тварей на свете нет. Это она знала точно.

— ПИСК!

Она снова опустила взгляд. Привидение никуда не девалось. Вчера на ужин подавали тосты с сыром. Насколько ей было известно из тех же книжек, поздний прием пищи иногда провоцирует подобные видения.

— Тебя не существует, — сказала она. — Ты просто кусочек сыра.

— ПИСК?

Убедившись, что внимание девушки привлечено, крысоподобное существо достало крошечные песочные часы на серебряной цепочке и настойчиво указало на них.

Вопреки всем доводам разума, Сьюзен наклонилась и подставила руку. Существо быстро вскарабкалось ей на ладонь — лапки, словно маленькие булавки, царапали кожу — и выжидающе уставилось на Сьюзен.

Сьюзен поднесла странного гостя к лицу. Хорошо, пусть это плод её воображения. Тем не менее относиться к таким симптомам следует очень серьезно.

— Если ты сейчас скажешь что-нибудь о своих бедных лапках и усиках, — тихо предупредила она, — я спущу тебя в туалет.

Крыса покачала черепом.

— Ты настоящий?

— ПИСК. ПИСКПИСКПИСК…

— Послушай, — терпеливо промолвила Сьюзен, — по-грызуньи я не говорю. На уроках по современным языкам мы изучаем клатчский, и я знаю только как сказать: «Верблюд моей тети исчез в мираже». А кроме того, если ты действительно плод моего воображения, то мог бы принять… более приятное обличье.

Скелет, даже такой маленький, — зрелище не из приятных, пусть даже у него открытое лицо и вечная улыбка. Но чувство… нет, скорее, воспоминание уже начало просыпаться где-то внутри её разума, и Сьюзен начинала понимать, что крысоподобное существо не только реально, но и находится на её стороне. Ощущение было очень странным. На её стороне обычно находилась только она сама.

Крыса, явившаяся из мира мертвых, некоторое время смотрела на Сьюзен, а потом, зажав косу в зубах, спрыгнула на пол и куда-то заспешила между партами.

— У тебя лапок-усиков и тех нет, — сказала Сьюзен. — Я имею в виду, настоящих.

Скелет крысы прошел сквозь стену.

А Сьюзен яростно вгрызлась в Парадокс Делимости Ноксуза, наглядно демонстрировавший невозможность падения с бревна.

Тем же вечером дома у Золто они устроили репетицию. Жилище гнома находилось на Федрской улице, позади сыромятни, и здесь вездесущие уши Гильдии Музыкантов вряд ли могли их услышать. Крошечная комнатушка была тщательно вымыта и свежевыкрашенна. Она просто сияла чистотой. В гномьих домах не бывает ни тараканов, ни других вредителей. По крайней мере, пока хозяин в состоянии держать в руках сковороду.

Дион и Золто сидели и смотрели, как Лава колотит по своим камням.

— Ну как? — спросил он, закончив партию.

— А ещё что-нибудь ты можешь? — чуть подумав, спросил Дион.

— Это же камни, — терпеливо объяснил тролль. — Из них больше ничего не извлечешь. Только «боп-боп-боп».

— Гм-м. Можно я попробую? — спросил Золто. Он расположился за разложенными кругом камнями и некоторое время просто смотрел на них. Затем поменял несколько камней местами. Достал из ящика для инструментов пару молотков и, примериваясь, постучал по одному из камней.

— Ну, хорошо, начнем… — неуверенно произнес он.

Бамбам-бамБАМ.

Струны лежавшей рядом с Дионом гитары отозвались звоном.

— Это оллрайт, мама, — заключил Золто.

— Что? — не понял Дион.

— Не обращай внимания, так, обычная музыкальная присказка, — пояснил Золто. — Типа «я не вижу ваших рук».

— Не понял?

Бам-бам-а-бамбам, бамБАМ.

— А ты подпрыгни, — посоветовал Лава.

Дион, не отрываясь, смотрел на камни. В Лламедосе ударные инструменты не поощрялись. Барды говорили, что палкой по камню или полому бревну любой дурак стучать может. Это — не музыка. А ещё — тут они обычно переходили на шепот — во всем этом есть что-то животное.

Гитара тихонько гудела. Казалось, она вбирает в себя все звуки из окружающего воздуха.

На юношу вдруг нахлынуло странное ощущение, что в камнях, по которым можно стучать, скрыты неограниченные возможности.

— А можно теперь я? — спросил он.

Он взял в руки молотки, гитара откликнулась едва слышным звоном струн.

Через сорок пять секунд он опустил молотки. Чуть позже смолкло эхо.

— А зачем ты в самом конце треснул меня по шлему? — осторожно спросил Золто.

— Извини, — виновато ответил Дион. — Меня немного занесло. Я принял тебя за тарелки.

— Звучало несколько… необычно, — признал тролль.

— Музыка… из камней, — промолвил Дион. — Нужно только дать ей свободу, выпустить на волю. И тогда в ней зазвучит глас Рока. Музыка есть во всем, нужно только суметь её найти.

— А мне можно попробовать? — спросил Лава и неуклюже расположился за камнями.

А-бам-боп-а-ри-боп-а-бим-бэм-бум.

— Что ты с ними сделал? — удивился он. — Они стали звучать как-то… дико.

— А мне нравится, — заявил Золто. — Так намного лучше, чем прежде.

Ту ночь Дион провел между маленькой кроватью Золто и огромной каменной грудой Лавы. Заснул он почти сразу — стоило ему лечь, как буквально через минуту он храпел.

Струны лежавшей рядом гитары подпевали ему.

Убаюканный их едва слышным гулом, Дион совсем забыл о своей арфе.

Сьюзен проснулась. Кто-то дергал её за ухо. Она открыла глаза.

— ПИСК?

— О нет…

Она села на кровати, все остальные девушки мирно спали. Окно было открыто — в школе поощрялось потребление свежего воздуха, особенно учитывая тот факт, что потреблять его можно было в огромных количествах и совершенно бесплатно.

Скелет крысы вскочил на подоконник и, убедившись в том, что девушка заметила его, скрылся в ночи.

Таким образом, Сьюзен было предложено два пути: снова заснуть или последовать за крысой.

Второй вариант она всегда считала откровенно глупым. Так поступали главные героини всяких сентиментальных книжек. После чего оказывались в каком-нибудь идиотском мире, заселенным придурковатыми гоблинами и говорящими животными. И вообще, эти девчонки-героини были такими жалкими… Они просто позволяли событиям случаться и расхаживали по страницам книги, непрестанно повторяя: «О, силы небесные», вместо того чтобы, как и подобает всякому цельному разумному существу, организовать свою жизнь быстро и надлежащим образом.

Впрочем, если хорошенько подумать, во втором варианте есть некая привлекательность… В мире слишком много неуверенности — вот в чем беда. А Сьюзен сама непрестанно повторяла, что разобраться со всем этим беспорядком должны люди, подобные ей.

Она накинула халат, забралась на подоконник и, чуть помедлив, спрыгнула на клумбу.

Крошечный силуэт крысы пробежал по озаренной лунным светом лужайке и скрылся где-то за конюшнями. Сьюзен двинулась следом, но, дойдя до угла, остановилась, почувствовав себя слегка продрогшей и совсем не слегка идиоткой. Но тут крыса вернулась, волоча какой-то предмет, больше себя самой по размерам и напоминавший комок старых тряпок.

Скелетообразная крыса обошла сверток и несколько раз пнула его.

— Ну хорошо, хорошо!

Сверток открыл один глаз, который некоторое время безумно вращался, пока не остановился на Сьюзен.

— Предупреждаю, — сказал сверток, — слово на букву «Н» я говорить не буду.

— Э-э, что? — не поняла Сьюзен.

Сверток перевернулся, принял вертикальное положение и расправил два грязных крыла. Крыса сразу перестала его пинать.

— Я ведь ворон, не так ли? — произнес бывший сверток. — Одна из немногих птиц, умеющих разговаривать. А люди, стоит им только увидеть меня, сразу начинают твердить: «О, так ты ворон, значит? А ну-ка, скажи нам слово на букву «Н»…» А все этот поэт со своим воображением. Он и представить себе не мог, что мы, вороны, знаем не одно слово и даже не два…

— ПИСК.

— Хорошо, хорошо. — Ворон взъерошил перья. — Вот это вот существо — Смерть Крыс. Заметила косу, капюшон, да? Смерть Крыс. Большая шишка в крысином мире.

Смерть Крыс поклонился.

— Большую часть времени проводит под амбарами и в прочих местах, куда люди обычно ставят тарелки с отрубями и хорошей порцией стрихнина, — продолжил ворон. — Очень добросовестный работник.

— ПИСК.

— Да, но что ему нужно от меня? — не поняла Сьюзен. — Я ведь не крыса.

— И это очень предусмотрительно с твоей стороны, — сказал ворон. — Послушай, я ведь ни на что не напрашивался, понимаешь? Сплю себе мирно на своем черепе, и вдруг кто-то хвать меня за ногу. А будучи птицей оккультной, как и подобает всякому порядочному ворону…

— Прости-прости, — перебила его Сьюзен. — Я понимаю, все это не более чем сон, но должна же я понять, что происходит. Ты спал на своем черепе?

— Ну, не на моем собственном черепе, — поправился ворон. — На чьем-то.

— На чьем именно?

Глаза ворона бешено завращались. Ему никак не удавалось сфокусировать взгляд обоих глаз в одной точке. Сьюзен едва сдерживалась, чтобы не закрутиться вместе с глазами ворона.

— Откуда я знаю? Их ведь не приносят с ярлыками. Обычный череп. Послушай, я работаю на волшебника, поняла? Сижу на черепе весь день в его конторе и каркаю на людей…

— Зачем?

— Потому что каркающий ворон на черепе является столь же неотъемлемой частью modus operandi волшебника, как заплывшие воском свечи и старое чучело аллигатора на потолке. Ты что, совсем ничего не знаешь? Мне казалось, это все знают, кто хоть что-то о чем-нибудь знает. Да нормальный волшебник скорее откажется от зеленой дряни, булькающей в колбах, чем от сидящего на черепе и каркающего на людей ворона…

— ПИСК!

— Послушай, людям все следует объяснять постепенно, — устало произнес ворон. Один его глаз снова обратился в сторону Сьюзен. — М-да, никакой изысканности, правда? Но крысы не задаются философскими вопросами, тем более крысы мертвые. Как бы то ни было, я единственное известное ему существо, которое умеет разговаривать…

— Люди тоже умеют разговаривать, — перебила Сьюзен.

— Да, конечно, — согласился ворон, — но суть, или, так сказать, ключевое отличие, состоит в том, что люди не предрасположены к тому, чтобы их посреди ночи будила скелетообразная крыса, которой вдруг приперло иметь переводчика. Кстати, люди его не видят.

— Но я же его вижу!

— Ага, вот тут ты ткнула пальцем в суть, в мозг кости, если так можно выразиться.

— Послушай, — сказала Сьюзен, — просто хочу предупредить, ничему этому я не верю. Не верю в то, что существует Смерть Крыс в мантии, да ещё и с косой наперевес.

— Но он стоит прямо перед тобой!

— Это ещё не причина, чтобы в него поверить.

— Вижу, ты получила настоящее образование, — кисло заметил ворон.

Сьюзен пристально посмотрела на Смерть Крыс. В его глазницах тлели таинственные голубые огоньки.

— ПИСК.

— Все дело в том, — продолжил ворон, — что он снова ушел.

— Кто?

— Твой… дедушка.

— Дедушка Лезек? Но куда он мог подеваться? Он же давно умер.

— Твой… э-э… другой дедушка, — намекнул ворон.

— У меня нет…

Откуда-то из глубины снова всплыли неясные воспоминания. О лошади… О комнате, полной шепотов… О странного вида ванне… О полях пшеницы…

— Вот так всегда. Вот что бывает, когда детям пытаются дать образование, вместо того чтобы просто сказать им правду, — покачал головой ворон.

— Я думала, мой другой дедушка тоже… умер, — неуверенно произнесла Сьюзен.

— ПИСК.

— Крыса говорит, что ты должна пойти с ней. Это очень важно.

В воображении Сьюзен возник образ похожей на карающую валькирию госпожи Ноно. Какая глупость…

— Нет, только не это, — запротестовала девочка. — Уже почти полночь, а завтра у нас экзамен по географии.

Ворон удивленно открыл клюв.

— Ушам своим не верю, — сказал он.

— Ты действительно считаешь, что я послушаюсь какую-то костлявую крысу и говорящего ворона? Я немедленно возвращаюсь домой!

— Никуда ты не вернешься, — возразил ворон. — Да ни один человек, в котором бурлит хоть капелька крови, не откажется от такого. Ты же ничего не узнаешь, если сейчас уйдешь. Разве что получишь образование.

— У меня совсем нет времени! — воскликнула Сьюзен.

— А, время… — протянул ворон. — Что есть время? Не более чем привычка. И оно не фундаментальное свойство мира — для тебя.

— Но как такое может…

— А вот это тебе и предстоит выяснить.

— ПИСК.

Ворон возбужденно запрыгал на месте.

— Можно я скажу? Можно? — закричал он и даже сумел наконец сфокусировать оба глаза на Сьюзен.

— Твой дедушка… — начал было он. — Он… самый… настоящий… взаправдашний… Сме…

— ПИСК!

— Когда-нибудь она все равно узнает, — возразил ворон.

— Смерд? Мой второй дед происходит не из благородного семейства? И вы подняли меня среди ночи только для того, чтобы сообщить это известие?!

— Я не говорил, что твой дедушка смерд, — возразил ворон. — Я хотел сказать, что он — С…

— ПИСК!

— Ну, хорошо, будь по-твоему!

Два странных существа ввязались в долгий спор друг с дружкой, а Сьюзен тем временем потихоньку отступала.

Потом она подобрала подол и бросилась прочь через двор и влажную от росы лужайку. Окно все ещё было открыто. С трудом забравшись на карниз и ухватившись за подоконник, она подтянулась и нырнула в окно спальни. После чего Сьюзен легла на кровать и закрылась с головой одеялом…

Чуть позже она поняла, что, сбежав, поступила не совсем разумно. Но менять что-либо было уже поздно.

Ей снились лошади, кареты и часы без стрелок.

— Думаешь, мы перегнули палку?

— ПИСК? «С…» ПИСК?

— А ты как хотел? Чтобы я вот так, запросто взял и выложил ей, что её дедушка — Смерть? Вот так просто? А где такт, где понимание ситуации? Людям нравится драма.

— ПИСК, — многозначительно заметил Смерть Крыс.

— У крыс все по-другому.

— ПИСК.

— Ладно, хватит на сегодня, — сказал ворон. — К твоему сведению, вороны не относятся к ночным животным. — Он почесал клюв лапой. — Кстати, ты занимаешься только крысами или мышами, хомяками, ласками и прочими мелкими тварями тоже?

— ПИСК.

— А полевками? Как насчет полевок?

— ПИСК.

— Обалдеть. Никогда бы не подумал. Значит, ты ещё и Смерть Полевок? Поразительно, и как ты везде успеваешь?

— ПИСК.

— Понял, понял.

Есть люди дня, а есть создания ночи.

Тут нельзя забывать, что созданием ночи просто так не станешь; от того, что вы ночь-другую не поспите, крутизны и загадочности у вас не прибавится. Для перехода из одной категории в другую требуется нечто большее, нежели плотный грим и бледная кожа.

И наследственность в этом деле имеет далеко не последнее значение.

Ворон вырос в далеком Анк-Морпорке, на постоянно осыпающейся, увитой плющом Башне Искусства, нависшей над Незримым Университетом. Вороны от природы птицы очень разумные, а периодические утечки университетской магии, которая имеет тенденцию усиливать всякие аномальные черты, довершили дело.

Имени у ворона не было, животные обычно не обращают внимания на подобные условности.

Волшебник, который считал себя владельцем птицы, называл ворона Каркушей — не обладая чувством юмора, он, подобно большинству людей, обделенных этой чертой, искренне гордился наличием того, чего у него в действительности не было.

Ворон долетел до дома волшебника, ввалился в открытое окно и устроился на привычном месте, то есть на черепе.

— Бедное дитя, — сказал он.

— Такова доля твоя, — многозначительно отозвался череп.

— Впрочем, не могу её упрекнуть. Она честно пытается быть нормальной, — продолжил ворон.

— Ага, — согласился череп. — Я всегда говорил: думать надо, пока голова на плечах. Потом будет поздно.

Хозяин зернохранилища в Анк-Морпорке решил, что пора принять самые экстренные меры. Смерть Крыс слышал, как возбужденно лают терьеры. Ночь обещала быть напряженной.

Вообще, описать мыслительный процесс Смерти Крыс достаточно сложно. Трудно даже утверждать, что этот процесс у него в черепе происходит. Однако в данный момент Смерть Крыс испытывал определенные сомнения по поводу правильности своего решения привлечь к переговорам ворона. Но люди всегда считали слова такими важными…

Крысы не отличаются способностью предвидеть будущее — разве что в общем смысле. И в этом самом общем смысле Смерть Крыс был очень, очень встревожен. Он не ожидал столкнуться с такой штукой, как образование.

На следующее утро Сьюзен даже не пришлось становиться невидимой. Экзамен по географии касался в основном флоры равнины Сто,[32] основных статей экспорта равнины Сто[33] и фауны равнины Сто.[34] Предмет не составлял особого труда, главное тут было запомнить общий знаменатель. Девочки должны были раскрасить карту. Использовался в основном зеленый цвет. На обед подавали «Пальцы Мертвеца» (читай — сосиски) и Пудинг с Глазными Яблоками (с обычными маленькими яблочками) — здоровый противовес урокам физкультуры.

Уроки физкультуры относились к компетенции Железной Лили, которая, по слухам, брилась, поднимала гантели зубами и подбадривающие крики которой, когда она носилась вдоль боковой линии, сводились к фразам типа: «А ну, схватили мяч, бабы!»

Когда начиналась физкультура, госпожа Ноно и госпожа Перекрест предпочитали наглухо задраивать окна. Госпожа Ноно яростно изучала логику, а госпожа Перекрест в одеянии, напоминающем, по её мнению, тогу, усиленно занималась аритмикой в спортивном зале.

Своими успехами в спорте Сьюзен могла поразить кого угодно. По крайней мере, в некоторых его видах — к примеру, в хоккее на траве и лапте. Главное, чтобы игра была связана с размахиванием палкой. Тут Сьюзен поражала как в прямом смысле слова, так и в переносном. Вид приближающейся к воротам Сьюзен, в глазах которой горела дьявольская расчетливость, заставлял любого вратаря усомниться в надежности защитных доспехов и броситься на землю, а тем временем мяч, летящий на высоте пояса, со свистом врывался в ворота.

Тот факт, что её не приглашали ни в одну из команд, несмотря на то что она, согласно общему мнению, играла лучше всех в школе, являлся, как считала сама Сьюзен, ещё одним подтверждением общей и повальной глупости человечества. В команды брали даже толстых девчонок с прыщами. Она так и не смогла найти логичного объяснения подобной несправедливости.

Сьюзен не раз объясняла другим девочкам, насколько хороша она в игре, охотно демонстрировала свое мастерство и постоянно подчеркивала, как это глупо — не приглашать её в команду. Однако по какой-то необъяснимой причине брать её в игру наотрез отказывались.

В общем, вместо занятий физкультурой она отправилась на официально разрешенную прогулку. Такая альтернатива была возможной — при условии что девочки гуляли не одни. Обычно они ходили в город и покупали несвежую рыбу с чипсами в вонючей лавочке на улице Трех Роз — жареная пища считалась госпожой Ноно крайне вредной для здоровья, поэтому покупалась при первой же возможности.

Девочки должны были прогуливаться группами по три, и не менее. Опасность, как предполагала госпожа Ноно, не может подстерегать группу, состоящую из более чем двух девушек.

И вряд ли какая опасность могла грозить группе, в которую входили принцесса Нефрита и Глория, дочь Тога.

Сначала, когда в школу обратились с просьбой принять на учебу дочь самого настоящего тролля, владелицы колледжа для девочек испытывали некоторые сомнения, но отец Нефриты был королем целой горы, а заполучить в ученицы настоящую принцессу — это крайне престижно для любого учебного заведения. Кроме того, как заметила госпожа Ноно в беседе с госпожой Перекрест, нужно искренне поощрять стремление таких существ стать настоящими людьми, тем более что король просто душка, даже и не помнит, когда он в последний раз кого-то ел. Принцесса Нефрита страдала слабым зрением, что освобождало её от долгого пребывания на солнечном свете и плетения кольчуг на уроках труда.

Ну а Глории запретили ходить на физкультуру потому, что она слишком угрожающе размахивала топором. Госпожа Ноно как-то имела смелость заметить, что топор не кажется ей дамским оружием, даже если речь идёт о гномах, на что Глория резонно возразила, что топор достался ей в наследство от бабушки, которая владела им всю свою жизнь и чистила каждую субботу, даже если ей не доводилось пускать его в ход. Что-то в манере Глории сжимать топорище заставило сдаться даже госпожу Ноно. В качестве выражения доброй воли Глория отказалась от шлема, но оставила бороду. В правилах поведения ничего не говорилось о том, что девушкам запрещается носить бороду в фут длиной, тем более если она заплетена в косички и увита лентами фирменных цветов школы.

Удивительно, но в этой странной компании Сьюзен чувствовала себя вполне уютно, чем заслужила сдержанное одобрение госпожи Ноно, которая заметила, что Сьюзен — просто душка. Сьюзен была поражена до глубины души, она и представить себе не могла, что кто-то, кроме как в сентиментальных книжках, употребляет слово «душка».

Девушки шли по буковой аллее вдоль игрового поля.

— Не понимаю я этой физкультуры, — сказала Глория, наблюдая за толпой запыхавшихся девушек, что носились взад-вперед по площадке.

— У троллей есть такая игра, — откликнулась Нефрита. — Называется «ааргруха».

— И как в неё играют? — поинтересовалась Сьюзен.

— Ну… у человека отрывают голову и гоняют её специальными, сделанными из хрусталя башмаками, пока не забьют гол или голова не лопнет. Правда, теперь в неё не играют, — добавила она поспешно.

— Я так и думала, — кивнула Сьюзен.

— Наверное, утерян секрет изготовления башмаков, — заметила Глория.

— Думаю, если бы в неё ещё играли, кто-нибудь типа Железной Лили бегал бы вдоль боковой линии и орал: «А ну-ка, схватили голову, бабы!» — сказала Нефрита.

Некоторое время они шли молча.

— Вряд ли она бы так орала, — осторожно произнесла Глория.

— Кстати, — перебила Сьюзен, — вы ничего странного не замечали?

— Ты о чем? — спросила Глория.

— Ну, скажем… крыс, — намекнула Сьюзен.

— Как раз крыс я тут не видела, — ответила Глория. — Хотя искала их повсюду.

— Я имею в виду… странных крыс — пояснила Сьюзен.

Они поравнялись с конюшнями. Как правило, в конюшнях содержались две лошади, которых впрягали в школьную карету, плюс временные постояльцы — те лошади, с которыми девушки, поступившие в школу, наотрез отказывались расставаться.

Есть на свете девушки, которые под угрозой лютой смерти не способны навести порядок в собственной спальне, зато готовы с оружием в руках сражаться за право весь день убирать навоз в какой-нибудь жуткой конюшне. Этого Сьюзен не понимала. Она ничего не имела против лошадей, но совершенно не разбиралась в уздечках, стременах и прочей сбруе. Кроме того, она долго не могла понять, почему лошадей измеряют в ладонях, когда существуют всем понятные дюймы. Впрочем, понаблюдав некоторое время за девушками в бриджах, она сделала вывод, что им просто не под силу справиться с таким сложным прибором, как линейка.

— Хорошо, — сказала она. — А как насчет воронов?

Кто-то дунул ей в ухо.

Она резко обернулась.

В центре двора стояла белая лошадь, смахивающая на плохой спецэффект. Она была слишком яркой. Она вся светилась. Она казалось единственным реальным существом в мире бледных теней. Она была просто гигантской по сравнению с пухлыми лошадками, обычно стоявшими в денниках.

Рядом с ней суетилась пара девушек в бриджах. В них Сьюзен узнала Кассандру Лисс и леди Сару Благост, исключительно похожих друг на друга своей любовью ко всем четвероногим существам, которые кричат «и-го-го», и отвращением ко всему остальному, а также способностью смотреть на окружающий мир зубами и произносить слово «о» так, словно в нем как минимум четыре гласных.

Белая лошадь тихонько заржала и уткнулась мордой в ладонь Сьюзен.

«Ты — Бинки, — подумала она. — Я тебя знаю. Я на тебе каталась. Кажется, ты… ты принадлежишь мне».

— Кста-а-ати, — сказала Сара, — чья эта лошадь?

Сьюзен огляделась.

— Что? Моя? Да… наверное, моя.

— О-о-о-о? Она стоя-а-а-ала в деннике рядом с Буркой. А я и не зна-а-ала, что у тебя есть лошадь. Зна-а-аешь, тебе нужно получить разрешение госпожи Ноно.

— Это подарок, — неуверенно произнесла Сьюзен. — От… кое-кого…

Гиппопотам воспоминаний сонно заворочался в болоте сознания. Она сама не могла понять, почему сказала то, что сказала. Уже много лет она не вспоминала о дедушке. До последней ночи.

«Я помню конюшню, — подумала она. — Такую большую, что даже стен не видно. Как-то раз я каталась на тебе. Кто-то держал меня, чтобы я не упала. Но с такой лошади упасть нельзя. Если она сама того не захочет».

— О-о-о-о. А я и не зна-а-а-ала, что ты ездишь верхом.

— Я… когда-то ездила.

— Зна-а-а-ешь, нужно платить. За то, что держишь ту-у-ут лошадь, — сказала Сара.

Сьюзен ничего не ответила. Почему-то она была уверена, что нужная сумма уже заплачена.

— А у тебя не-е-ет сбруи, — заметила Сара.

Тут Сьюзен не сдержалась.

— А мне она и не нужна.

— О-о-о-о, ездишь без седла, да-а-а? А правишь чем, уша-а-ами?

— Наверное, на сбрую у неё денег не хватило, — вставила Кассандра Лисс. — А ты, гномиха, чего уставилась? Это моя лошадь! Кончай на неё глазеть!

— И ничего я не глазею, — смутилась Глория.

— А то я не вижу, как у тебя слюни текут, — огрызнулась Кассандра.

По булыжникам быстро простучали каблучки, и Сьюзен одним прыжком вскочила на спину лошади.

Она окинула взглядом замерших в изумлении девушек, после чего оглянулась в сторону расположенной сразу за конюшнями тренировочной площадки. Там были установлены препятствия — простые жерди, положенные на бочки.

Лошадь, хотя Сьюзен даже пальцем не шевельнула, вдруг развернулась и рысью проследовала на площадку, направляясь к самому высокому препятствию. Потом возникло ощущение стремительно высвобождающейся энергии, затем — мгновенное ускорение, и препятствие промелькнуло где-то далеко внизу…

Бинки плавно затормозила и остановилась, переступая с копыта на копыто.

Девушки, видимо, лишившись дара речи, молча таращились на Сьюзен.

— А так и должно быть? — наконец спросила Нефрита.

— В чем дело? — удивилась Сьюзен. — Никогда не видели, как прыгает лошадь?

— Видели, — произнесла Глория медленно и осторожно, как будто боялась, что от звука её голоса вселенная вдруг возьмет да и разлетится на мелкие кусочки. — Но все дело в том, что лошади обычно опускаются на землю.

Сьюзен посмотрела вниз.

Бинки висела в воздухе.

Какой приказ следует отдать, чтобы лошадь снова вошла в контакт с землей? До сих пор в подобных командах общество любителей верховой езды не нуждалось.

Словно уловив мысли девушки, лошадь начала плавно опускаться. На мгновение её копыта погрузились в землю, словно земная твердь была не более плотной, чем туман, но затем, как будто поразмыслив немного, Бинки наконец определила верный уровень и решила остановиться на нем.

Первой обрела дар речи Сара Благост.

— Мы все расска-а-ажем госпоже Ноно, — пообещала она дрожащим голосом.

Сьюзен была порядком ошеломлена — она, можно сказать, впервые в жизни испытала настоящий страх, — но абсолютная глупость высказанных Сарой слов мгновенно вернула ей нечто похожее на прежнее благоразумие.

— Правда? — язвительно осведомилась Сьюзен. — И что же, интересно, вы ей расскажете?

— Ты заста-а-авила лошадь прыгнуть, а потом… — Девушка резко замолчала.

— Вот-вот, — кивнула Сьюзен. — По-моему, летающие лошади — не та вещь, о которой стоит всем рассказывать.

— И все равно та-а-акое поведение нарушает правила школы, — пробормотала Сара.

Сьюзен завела белую лошадь в свободный денник и начала чистить её бока скребком. В кормушке с сеном что-то громко зашуршало, Сьюзен показалось, что там мелькнула белая кость.

— Крысы поганые, — вернулась в реальный мир Кассандра. — Развелись тут. Но госпожа Ноно уже приказала садовнику разложить по конюшне яд, я сама слышала.

— Сколько хорошей еды пропадет, — грустно отозвалась Глория.

Тут, похоже, в мозгу Сары зародилась какая-то мысль.

— Послу-у-ушайте! — вдруг воскликнула она. — Не могла же эта лошадь висеть в воздухе! Лошади ведь так не умеют!

— Стало быть, нам всем померещилось, — ответила Сьюзен.

— Она просто зависла, — сказала Глория. — Вот и все. Как в баскетболе.[35] Ничего другого и быть не могло.

— Да.

— Так все и было.

— Да.

Человеческий разум обладает уникальной способностью к восстановлению. Разуму троллей и гномов свойственна та же черта. Сьюзен удивленно смотрела на своих подруг. Висящую в воздухе лошадь видели все без исключения, но эти воспоминания тут же были тщательно спрятаны в самых далеких глубинах подсознания, а ключ в замке сломан.

— Кстати, — сказала она, не сводя глаз с кормушки, — никто из вас не знает, в этом городе есть волшебник?

— Я придумал, где мы будем играть! — радостно сообщил Золто.

— Где? — спросил Лава.

Золто рассказал.

— В «Залатанном Барабане»? — переспросил Лава. — Но там же топорами кидаются.

— Зато мы будем в полной безопасности. Члены Гильдии туда не суются.

— Да, конечно, потому что Гильдия теряет там своих членов. Вернее, их члены теряют там свои члены.

— Мы получим пять долларов, — сказал Золто.

Тролль замялся.

— Пять долларов мне совсем не помешают, — согласился он.

— Третья часть от пяти долларов, — поправил его Золто.

Лава нахмурился.

— Это больше или меньше пяти долларов?

— Послушайте, нас хоть заметят! — воскликнул Золто.

— А я не хочу, чтобы меня заметили в «Барабане», — упорствовал Лава. — Совсем не хочу. Оказавшись там, лучше спрятаться за что-нибудь и носа не высовывать — если хочешь покинуть этот трактир живым.

— Нам нужно что-нибудь сыграть, — не сдавался Золто. — Что угодно. А новый владелец трактира без ума от всяческих развлечений.

— У них, кажется, был однорукий бандит.

— Да, но его арестовали.

Одной из основных достопримечательностей Щеботана были цветочные часы. И часы эти были особенными.

Все лишенные воображения городские власти во всей множественной вселенной сооружают цветочные часы согласно простому принципу: берут громадный часовой механизм, маскируют его пошлой клумбой, а цифры высаживают миленькими цветочками.[36]

Часы Щеботана, напротив, представляли собой круглую клумбу, усаженную двадцатью четырьмя видами цветов, тщательно отобранными согласно их способности открывать и закрывать бутоны в строго определенное время…

Когда Сьюзен пробегала мимо, лепестки пурпурного ползунка раскрывались, а цветы мэриных губок закрывались. Примерно половина одиннадцатого.

Улицы были пустынны. Люди, приезжающие в Щеботан в поисках приятного времяпрепровождения, предпочитали поскорее покинуть эти места. Щеботан был настолько респектабельным городом, что даже собаки тут спрашивали разрешения, прежде чем поднять ногу, причём в строго отведенных для этого местах.

Вернее, улицы были почти пустынны. Сьюзен казалось, что она слышит за своей спиной чей-то быстрый топоток, но её преследователь двигался так быстро и прятался так умело, что разглядеть можно было лишь намёк на какую-то неопределенных очертаний тень.

Возле улицы Трех Роз Сьюзен замедлила шаг.

Глория сказала, что волшебник живет именно здесь, где-то неподалеку от рыбной лавки. Знать о волшебниках ученицам колледжа было не положено. В личной вселенной госпожи Ноно волшебники занимали крайне низкое место.

В сгустившейся темноте переулок выглядел весьма зловеще. Тусклый свет факела, горящего в середине улочки, придавал теням ещё более угрожающий вид.

Но тут Сьюзен заметила, что к стене одного из домов приставлена лестница и по ней явно собирается подняться какая-то девушка, облик которой показался Сьюзен неуловимо знакомым.

На звук шагов Сьюзен девушка обернулась, и лицо её озарилось радостной улыбкой.

— О, привет, — сказала она. — Доллар не разменяешь?

— Э-э, что?

— Очень нужна пара монет по полдоллара. Такая такса. Но можно и медяками.

— Гм… Извини, вряд ли я смогу чем-нибудь тебе помочь. Мне выдают всего пятьдесят пенсов в неделю.

— Проклятье. Ладно, обойдусь как-нибудь.

Насколько могла судить Сьюзен, девушка была не из тех, что зарабатывают на жизнь в темных переулках. Она была крепкой и… чистой и походила, скорее, на медсестру, из тех, что помогают пациентам, возомнившим, будто бы они теперь навсегда прикованы к постели.

И было что-то очень, очень знакомое в её облике…

Девушка вытащила из кармана платья клещи, поднялась по лестнице и скрылась в одном из окон.

Сьюзен овладели сомнения. Девушка вела себя по-деловому, но по собственному опыту, хоть и достаточно ограниченному, Сьюзен знала, что люди, взбирающиеся ночью по лестницам, — это Злодеи, которых Решительным Девушкам следует задерживать. Она уже собралась было отправиться на поиски ближайшего стражника, как вдруг в другом конце переулка открылась дверь.

Из неё вывалились двое мужчин в обнимку и веселыми зигзагами направились к главной улице. Сьюзен тихонько отошла в сторону. Что-что, а оставаться незамеченной она действительно умела.

Мужчины прошли сквозь лестницу.

Либо мужчины были не совсем материальны — однако издаваемые ими звуки говорили об обратном, — либо что-то было не в порядке с лестницей. Но девушка ведь поднялась по ней…

…А теперь спускалась, что-то торопливо пряча в кармане.

— Ангелочек даже не проснулся, — сказала она.

— Извини? — не поняла Сьюзен.

— У меня не было пятидесяти пенсов, — продолжала девушка, с легкостью забросив лестницу на плечо. — Но правила есть правила. Пришлось взять ещё один зуб.

— Что-что?

— Все проверяется, понимаешь. Если количество зубов не совпадет с количеством истраченных долларов, меня ждут большие неприятности. Впрочем, ты сама знаешь, каковы правила.

— Какие правила?

— Я не могу всю ночь стоять тут с тобой и болтать. У меня ещё шестьдесят посещений.

— Почему я должна знать о каких-то там правилах? Кого ты посещаешь? И зачем?

— Детей, конечно. А детей нельзя разочаровывать. Представь их лица, когда они поднимут подушки и ничего там не найдут.

Лестница. Клещи. Зубы. Деньги. Подушки…

— Только не думай, что я поверю, будто бы ты — та самая зубная фея, — с подозрением произнесла Сьюзен.

Она дотронулась до лестницы. Лестница показалась ей достаточно прочной.

— Не та самая, а просто зубная фея, — ответила девушка. — Странно, что ты этого не знаешь.

— Почему странно? — спросила Сьюзен, но девушка уже скрылась за углом.

— Потому, — раздался голос за её спиной. — Потому что только посвященный способен видеть посвященного.

Она обернулась. В небольшом открытом окне сидел ворон.

— Лучше зайди в дом, — сказала птица. — В таких переулках можно встретить кого угодно.

— Кое-кого я уже встретила…

Рядом с дверью на стене дома висела бронзовая табличка. Которая тут же сказала Сьюзен, что тут проживает…

— К.В. Сырвар, доктор медицины (Незримый Университет), бакалавр магии, бакалавр финансов.

Впервые в жизни Сьюзен услышала, как говорит металл.

— Элементарный фокус, — небрежно заметил ворон. — Она почувствовала, что ты смотришь на неё, и…

— К.В. Сырвар, доктор медицины (Незримый Университет), бакалавр магии, бакалавр финансов.

— …Заткнись… Просто толкни дверь.

— Но она заперта.

Склонив голову на бок, ворон смерил её глазками-бусинками.

— И тебя это останавливает? Хорошо, сейчас принесу ключ.

Через мгновение он вернулся и бросил на булыжную мостовую огромный железный ключ.

— А волшебник дома?

— Дома? Да, конечно. Храпит, как зверь.

— А я думала, волшебники по ночам не спят!

— Только не этот. В девять часов чашка какао, и через пять минут весь мир для него исчезает.

— Но я же не могу просто так войти в чужой дом!

— Почему? Ты же пришла ко мне. Как бы там ни было, мозг данного предприятия — я. А он просто носит смешную шляпу и размахивает руками.

Сьюзен повернула ключ.

Внутри было тепло. Комната была битком набита обычными волшебными атрибутами: горн, рабочий стол, заставленный колбами и заваленный свитками, книжный шкаф, полки которого прогибались под весом книг, с потолка свисало чучело аллигатора, тут и там стояли заплывшие воском свечи, на столе на черепе сидел ворон.

— Не удивляйся, — сказала птица. — Все это ты можешь найти в каталогах. И заказать по почте. Думаешь, свечи сами так заплыли? Над каждой не меньше трех дней работал опытный специалист.

— Все ты придумываешь, — уверенно произнесла Сьюзен. — Черепа по каталогам не продаются.

— Ну, тебе виднее, — хмыкнул ворон. — Ты ведь у нас образованная.

— Что ты хотел сообщить мне прошлой ночью?

— Гм? — переспросил ворон.

Клюв его сразу приобрел виноватый вид.

— Самый настоящий… Взаправдашний… И так далее…

Ворон озадаченно почесался.

— Понимаешь ли… На самом деле я не должен был говорить тебе это. Мне нужно было просто предупредить тебя о лошади. Но меня понесло. Кстати, лошадь появилась?

— Да!

— Так залезь на неё.

— Уже залезала. Таких лошадей не существует. У настоящих лошадей проблем с приземлением не бывает.

— Госпожа, лошадь более настоящую, чем эта, нужно ещё поискать.

— И я знаю, как её зовут! Я уже каталась на ней! Раньше!

Ворон вздохнул, вернее, издал клювом звук, похожий на вздох.

— Что ж, тогда залезай на лошадь и вперед. Он выбрал тебя.

— Вперед — это куда?

— А вот этого мне знать не положено. Ты должна сама все выяснить.

— Предположим, я полная дура и ничего не понимаю… Не мог бы ты хотя бы намекнуть, что произойдет?

— Ну… ты книжки читала? Наверное, не одну и не две. А ты никогда не читала о детях, которые оказывались в далеком волшебном царстве, где их ждали разные приключения, гоблины и все такое прочее?

— Конечно читала, — мрачно произнесла Сьюзен.

— Вот тебе и намёк…

Сьюзен взяла пучок какой-то волшебной с виду травы и покрутила его в руках.

— Кстати, на улице я встретила девушку, которая заявила, будто бы она — та самая зубная фея.

— Ты что-то путаешь. Той самой быть не может. Я лично знаю трех зубных фей, а их, наверное, больше.

— Но зубных фей не существует. Я имею в виду… Не знаю. Я думала, это детские сказки. Как и Песочный человек или, скажем, Санта-Хрякус.[37]

— Глядите-ка! — воскликнул ворон. — А наш тон немного изменился! И куда только подевалась твоя уверенность? Ты уже не говоришь: «Такого не может быть», а предпочитаешь: «Не знаю».

— Но всем же известно… То есть я хочу сказать, что существование старика с бородой, раздающего детям сосиски и требуху на День Всех Пустых, противоречит всякой логике.

— В логике я ничего не понимаю. Никогда её не изучал, — заявил ворон. — По-моему, жить на черепе не совсем логично, однако я ведь на нем живу.

— И Песочного человека, который бродит повсюду и сыплет в глаза детям песок, чтобы они заснули, — его тоже не может быть, — продолжила Сьюзен, однако уже не столь уверенным голосом. — Сам подумай, таскать на спине мешок с песком — замучишься ведь.

— Возможно, возможно.

— Ну, мне пора, — сказала Сьюзен. — Ровно в полночь госпожа Ноно проверяет спальни.

— И сколько в школе спален? — поинтересовался ворон.

— Около тридцати.

— И ты веришь, что она проверяет все спальни ровно в полночь, но не веришь в Санта-Хрякуса?

— Все равно мне пора, — покачала головой Сьюзен. — Гм. Спасибо тебе.

— Запри за собой дверь, а ключ брось в окно.

В комнате было тихо, только потрескивали угли в камине.

— Ох уж эти современные дети… — сказал череп немного погодя.

— Лично я считаю, что во всем виновато образование, — откликнулся ворон.

— О да, — согласился череп. — Избыток знаний очень опасен. Куда опасней, чем недостаток. Я, когда ещё был живым, всем об этом говорил.

— И когда же такое было?

— Не помню. Кажется, я был тогда достаточно осведомленным человеком. Учителем или философом… или кем-то ещё навроде. А сейчас лежу на столе, и на меня гадит птица.

— Очень аллегорично, — заметил ворон.

Сьюзен не знала, что такое сила веры — об этом ей никто не рассказывал. И уж тем более никто не рассказывал ей о том, какие штуки способна вытворять сила веры в комбинации с высоким волшебным потенциалом и крайне низким индексом реальности, которые присущи Плоскому миру.

Вера создает пустое место. Которое обязательно должно быть заполнено.

И это вовсе не означает, что вера отвергает логику. Например, всем очевидно, что Песочный человек носит свой песок в маленьком мешочке.

На Плоском мире Песочному человеку не нужно заботиться о пополнении запасов песка.

Была почти полночь.

Сьюзен прокралась в конюшню. Нельзя же оставлять тайну нераскрытой!

В присутствии Бинки остальные постояльцы конюшни вели себя тихо. Большая белая лошадь светилась в темноте.

Сьюзен сняла с крюка седло, но по некоторому размышлению повесила его обратно. Какая разница — с седла тоже можно свалиться. И уздечка тут все равно что руль на камне.

Она открыла воротца, ведущие в денник. Обычно лошади не любят пятиться, ведь то, чего они не видят, для них просто не существует. Но Бинки сама вышла из денника, после чего приблизилась к большому чурбану, с которого девушки залезали на лошадиные спины, и выжидающе посмотрела на Сьюзен.

Сьюзен взобралась на Бинки. Сидеть на её спине было все равно что сидеть на столе.

— Ну, хорошо, — прошептала она. — Только я в это все равно не верю.

Бинки опустила голову и заржала. Выйдя во двор, она рысью направилась в сторону игрового поля. У ворот она перешла на галоп и резко свернула к школьной ограде.

Сьюзен закрыла глаза.

Она почувствовала, как напряглись мышцы под бархатной шкурой, а потом лошадь поднялась над оградой и взмыла высоко в воздух.

Позади, на беговой дорожке, секунду или две пламенели следы от копыт.

Пролетая над школой, Сьюзен увидела, как в одном из окон загорелся свет. Госпожа Ноно отправилась в свой ночной обход.

«Меня ждут большие неприятности», — подумала Сьюзен.

А затем она подумала: «Я сижу на лошади, которая летит в ста футах над землей и несёт меня в какую-то таинственную, наверняка волшебную страну, заселенную гоблинами и говорящими животными. Каких ещё неприятностей можно ожидать?..

Кроме того, разве школьные правила запрещают летать на лошадях? Что-то не припомню там такой статьи».

Щеботан исчез позади, и мир развернулся узором темноты, пронизанной серебряным лунным светом. Внизу мелькали озаренные луной шахматные клетки полей, огоньки ферм. Мимо проносились рваные облака.

Слева возвышалась белая стена Овцепикских гор, справа простиралась зеркальная поверхность Краевого океана, украшенная лунной дорожкой. Ветра не было, как не было ощущения скорости — просто мелькает земля внизу да слегка покачивается спина Бинки.

А потом словно кто-то полил ночь расплавленным золотом. Облака расступились, и внизу раскинулся Анк-Морпорк — город, в котором опасностей было больше, чем могла себе представить даже госпожа Ноно.

Свет факелов освещал лабиринт улиц, в котором Щеботан мог не только затеряться, но и быть ограбленным и сброшенным в реку.

Бинки легко скользила над крышами домов. До Сьюзен доносился уличный шум, она даже различала отдельные голоса — но все это сливалось в общее мерное гудение большого, похожего на улей города. Мимо проплывали окна верхних этажей, освещенные изнутри свечами.

Лошадь спустилась ниже, нырнула в дымный городской воздух, легко коснулась земли и рысью поскакала по темному переулку, в конце которого остановилась. Сьюзен увидела закрытую дверь с освещенной факелом вывеской:

«САДЫ КАРРИ

Кухня. Пастароним Заход Васпрещен. Эй, Тибе Гаварят».

Бинки, казалось, чего-то ждала.

Сьюзен ожидала увидеть более экзотический пункт назначения.

Она знала, что такое «карри». В школе иногда давали на обед карри, только все девочки называли это блюдо «Дрянью с Рисом». Рис был желтым, и в нем периодически попадались дряблые изюмины и горошины.

Бинки заржала и ударила копытом.

Щелкнул запор, в верхней половине двери открылась небольшая дверца, и на огненном кухонном фоне мелькнуло чье-то лицо.

— О-о-о-о-о, не-е-е-е-ет! Бинкор-р-р!

Дверца захлопнулась.

Видимо, таким образом Сьюзен велели чего-то ждать.

Переминаясь с ноги на ногу, Сьюзен увидела вывешенное на стене меню. В нем была масса ошибок: в меню любого ресторана, претендующего на звание народного и популярного, должны быть ошибки — чтобы посетитель чувствовал свое превосходство. Названий большинства блюд она не знала. А в целом меню было вот таким:

«Карри с Овощем — 8 пенсов

Карри с Горька-Сладкими Свиными Шарами — 10 пенсов

Карри с Кисла-Сладким Рыбим Шаром — 10 пенсов

Карри и Мсяо — 10 пенсов

Карри и Исвестное Мсяо — 15 пенсов

Добавка карри — 5 пенсов

Картофель Фри — 4 пенса

Ешь Сдесь, Либо Тащи Куда Хошь».

Вдруг дверца снова раскрылась, на небольшой полочке появился коричневый пакет из предположительно, но не обязательно водонепроницаемой бумаги. Потом дверца опять захлопнулась.

Сьюзен осторожно протянула руку. Запах из пакета говорил о том, что содержимое можно потреблять в полевых условиях, не подразумевающих использования металлических столовых приборов. А полдник был так давно…

Тут Сьюзен вдруг вспомнила, что у неё совсем нет денег… но, с другой стороны, никто о них и не спрашивал. Однако конец света наступит именно тогда, когда люди забудут о личной ответственности.

Она наклонилась и постучала в дверцу.

— Прошу прощения… Может, я могу для вас что-нибудь сделать?..

Из-за двери донеслись панические крики и грохот, словно с полдюжины людей попытались спрятаться под одним столом.

— О, как мило. Большое спасибо, — вежливо откликнулась Сьюзен.

Бинки медленно тронулась с места. На сей раз внезапного всплеска мышечной энергии не последовало, лошадь поднялась в воздух осторожно, словно в прошлом уже была наказана за то, что что-то разлила.

Сьюзен попробовала карри на высоте семисот футов над землей. И, воровато оглянувшись по сторонам, словно кто-то мог следить за нею, бросила одноразовую тарелку вниз.

— Странно… — пробормотала она. — И это все? Ты везла меня в такую даль, чтобы угостить этой дрянью?

Земля внизу понеслась быстрее, Сьюзен поняла, что лошадь идёт уже полным галопом, а не рысью. Опять напряглись мышцы…

…И небо на мгновение взорвалось ярко-синей вспышкой.

А далеко позади, невидимые для всех, потому что сам свет замер в смятении, не понимая, что произошло, в воздухе загорелись следы лошадиных копыт.

А потом появился зависший в пространстве пейзаж.

Небольшой приземистый домик, окруженный садом, поля и далекие горы. Бинки пошла медленнее.

Но все было как-то… двумерно. Когда лошадь развернулась и начала заходить на посадку, пейзаж превратился в простую поверхность, тонкую пленку существования, нанесенную на небытие.

По идее, лошадиные копыта должны были легко прорвать эту пленку, но вместо этого раздался звонкий хруст гравия.

Бинки обогнула дом и вошла на конный двор, где и остановилась.

Сьюзен осторожно спрыгнула с её спины. Земля под ногами была вполне твердой. Девушка наклонилась и нерешительно копнула гравий — под которым обнаружила все тот же гравий.

Зубная фея собирает выпавшие детские зубы — известный факт. Но все прочие люди, увлекающиеся собиранием частей человеческих тел, преследуют весьма сомнительные цели. Все это делается для того, чтобы нанести человеку какой-либо вред либо подчинить его своей воле. В таком случае зубные феи должны контролировать не меньше половины детского населения Плоского мира. И живут они, наверное, в замках, построенных из гнилых детских зубов.

А Санта-Хрякус, должно быть, обитает высоко в горах, в страшном доме, больше похожем на скотобойню, и стены жилища Деда Кабана увешаны сосисками, кровяными колбасами и окрашены мерзкой кроваво-красной краской.

Что свидетельствует о стиле. Достаточно скверном, но тем не менее стиле.

Но тут стиль отсутствовал как класс.

Сьюзен обошла дом, который показался ей не больше среднего особнячка. Да, кто бы тут ни жил, вкус у него явно отсутствовал.

Наконец она наткнулась на входную дверь. Черную, с дверным молотком в виде омеги.

Сьюзен протянула руку, однако дверь распахнулась сама.

Открывшийся глазам Сьюзен зал по размерам намного превосходил дом, его содержащий. Где-то вдалеке маячила лестница как раз подходящей ширины, чтобы станцевать на ней чечетку в финальной сцене мюзикла.

С перспективой тут было совсем плохо. Стены, высящиеся далеко-далеко, в то же самое время выглядели так, будто их нарисовали в воздухе всего в пятнадцати футах от вас. Судя по всему, строитель дома отмел расстояние как ничего не значащую величину.

У одной из стен стояли огромные часы, тиканье которых, казалось, заполняло весь колоссальный зал.

«Здесь есть одна комната… — подумала Сьюзен. — Я помню… Это комната шепотов».

В зал выходили несколько дверей, разделенные широкими простенками. Или узкими — если смотреть с другой стороны.

Она попыталась подойти к ближайшей из них, однако, сделав несколько неуверенных шагов, поняла, что её усилия тщетны. Впрочем, ей все же удалось достигнуть цели, но для этого пришлось запомнить направление, после чего закрыть глаза и двигаться на ощупь.

Дверь одновременно была обычного человеческого размера и колоссально большой. Резные наличники состояли из черепов и скрещенных костей.

Сьюзен распахнула дверь.

В этой комнате мог поместиться небольшой город.

Центр был устлан небольшим ковром, не больше гектара. Сьюзен понадобилось несколько минут, чтобы добраться до его края.

Это была комната внутри комнаты. На небольшом возвышении стояли массивный письменный стол и обитое кожей вращающееся кресло. Подставка в виде четырех слонов, стоящих на черепашьем панцире, несла на себе точное подобие Плоского мира. Несколько книжных шкафов были беспорядочно забиты стопками огромных томов, словно владелец кабинета слишком часто работал с книгами, чтобы расставлять их по порядку. Неподалеку от письменного стола в воздухе висело окно. Но между краем ковра и стенами большой комнаты не было ничего, кроме пола, — да и полом такое не назовешь. Он не был вымощен камнем, не был сделан из дерева. Ступая по нему, Сьюзен не слышала звука своих шагов. Это была просто поверхность в строго геометрическом смысле этого слова.

На ковре Сьюзен увидела знакомый узор из черепов и скрещенных костей.

Ковер тоже был черным. Тут все было либо черным, либо черным с сероватым оттенком. Лишь иногда можно было рассмотреть намёк на темно-лиловый или темно-синий, как океанская бездна, цвет — но только намёк.

Вдалеке, у самых стен комнаты (так сказать, метакомнаты), виднелось… нечто. Это нечто отбрасывало замысловатые тени, впрочем, слишком далекие, чтобы их можно было рассмотреть.

Сьюзен поднялась на возвышение.

Что-то странное присутствовало в окружавших её предметах. Конечно, в окружавших её предметах все было странным, но эта странность — она крылась в самой природе предметов. В то время как была другая странность — поверхностная, обычная, странность на человеческом уровне. Все предметы были немножко неправильными, словно их сделал человек, не совсем понимавший их назначение.

На немыслимых размеров столе стояло пресс-папье — но оно было частью стола, словно срослось с ним. Ящики представляли собой лишь выпуклые участки дерева — их невозможно было открыть. Тот, кто сделал этот стол, видел письменные столы, но ничего в них не понимал.

Было даже своего рода настольное украшение, представлявшее собой свинцовую плиту, с одной стороны которой опускалась нить с блестящим металлическим шариком на конце. Если вы поднимали шарик, а затем отпускали его, он ударялся о плиту с глухим стуком, один раз.

Кожа на сиденье кресла слегка растянулась, образовав углубление. Такого рода углубления образуются, когда кто-то проводит в кресле долгие часы.

Сьюзен взглянула на корешки книг. Названия были написаны на самых разных языках, которых она не понимала.

Она проделала обратный долгий путь, вышла в зал и открыла следующую дверь. В её сознании уже начинали брезжить смутные подозрения.

Она попала в ещё одну огромную комнату, заставленную от пола до скрытого облаками потолка стеллажами. На каждой полке стояли песочные часы.

Песок, пересыпавшийся из прошлого в будущее, заполнял комнату похожим на прибой звуком, состоявшим из миллиардов шорохов.

Сьюзен рассеянно двинулась между стеллажами. Она словно бы шла сквозь толпу.

Её взгляд привлекло движение на одной из полок. В большинстве песочных часов песок выглядел непрерывной серебристой линией, а в этих прямо на её глазах линия исчезла. Последняя песчинка упала в нижнюю колбу.

Часы с легким хлопком исчезли.

Через мгновение на их месте появились, тихонько звякнув, другие часы. Возникла тоненькая струйка песка…

Нечто подобное происходило на всех стеллажах. Старые песочные часы исчезали, а на их местах появлялись новые.

Об этом она откуда-то знала.

Сьюзен взяла с одной полки часы и, задумчиво прикусив губу, начала их переворачивать…

— ПИСК!

Сьюзен резко обернулась. Смерть Крыс сидел на полке за её спиной и укоризненно грозил пальцем.

— Ладно, ладно, — ответила Сьюзен и поставила часы обратно.

— ПИСК.

— Я ещё не закончила осмотр.

Сьюзен направилась к двери, Смерть Крыс потрусил следом.

Третья комната оказалась…

…Ванной.

Сьюзен задумалась. В таком доме вполне уместны песочные часы, тут кажутся обычными узоры из черепов и скрещенных костей, но она никак не ожидала увидеть здесь огромную фаянсовую ванну, стоявшую, подобно трону, на возвышении, с гигантскими бронзовыми кранами и выцветшей синей надписью как раз над кольцом для цепочки, гласившей: «Ч.Г. Твалет и Сын, Моллимогская улица, Анк-Морпорк».

Как не ожидала увидеть резинового утенка. Желтого.

Как не ожидала увидеть мыло стильного костяного цвета, правда, похоже, им никто ни разу не мылся. Зато рядом лежало оранжевое мыло, которым определенно кто-то пользовался, — от него остался лишь маленький обмылок. А пахло оно примерно так же, как и то отвратительное средство, которым чистят школьные коридоры.

Ванна, несмотря на гигантские размеры, была предметом вполне человеческим. Вокруг сливного отверстия виднелись коричневатые трещинки, кран слегка подтекал. Но остальное было придумано все тем же человеком, абсолютно не разбиравшимся в санитарии, — так же как он не разбирался в письменных столах.

На вешалке могла заниматься гимнастикой целая команда атлетов, а черные полотенца, сросшиеся с вешалкой, больше походили на терки. Очевидно, тот, кто все же пользовался ванной, вытирался другим полотенцем, бело-синим, местами прохудившимся от долгого употребления, с загадочными буквами «МАРПИБШАМ».

Рядом с ванной комнатой располагался туалет, в котором стоял гордый унитаз с фризом из голубовато-зеленых цветочков на смывном бачке — ещё один яркий пример фаянсового мастерства «Ч.Г. Твалета с Сыном». И опять же, как в случае с ванной и мылом, все говорило о том, что это помещение создал один человек… а потом пришел кто-то ещё и добавил детали. Кто-то действительно разбирающийся в сантехнике. Кто-то понимающий, что полотенца должны быть мягкими, что они должны вытирать людей и что мыло должно пениться.

Сьюзен не ожидала увидеть ничего подобного, но когда она это все-таки увидела, у неё возникло отчетливое ощущение, будто с чем-то похожим она когда-то уже сталкивалась.

Лысое полотенце вдруг упало с вешалки и быстро побежало по полу, но, тут же остановившись, явило на свет Смерть Крыс.

— ПИСК!

— Ну, хорошо, хорошо, — устало сказала Сьюзен. — Куда мне идти?

Смерть Крыс протрусил к открытой двери и скрылся в холле.

Сьюзен последовала за ним к очередной двери, повернула очередную ручку.

За дверью оказалась ещё одна огромная комната, содержащая в себе комнату поменьше. Далеко в темноте виднелся крошечный участок освещенных плиток, на котором угадывались стол, несколько стульев, кухонный шкаф…

…И ещё кто-то. За столом сидела сгорбленная фигура. Осторожно приблизившись, Сьюзен услышала, как по тарелке звякают нож и вилка.

Старик ужинал, причём шумно. Отправляя в рот вилку за вилкой, он одновременно разговаривал сам с собой. Наиярчайший пример дурного воспитания и плохих манер.

— Я, что ли, виноват?! — (Брызги изо рта.) — Я был против с самого начала, но нет, он все равно ушел! — (Поднимает со стола кусок вылетевшей изо рта сосиски.) — Не может он, видите ли, оставаться в стороне. А я ему и говорю: в какой же ты стороне, ты ж в самой гуще! — (Накалывает на вилку что-то непонятное, но жареное.) — Так нет ведь, это его не устраивает! — (Брызги, размахивание вилкой.) — Чрезмерные увлечения до добра не доводят, да, да, я ему так и сказал: втянешься, говорю, все, обратной дороги не будет, — (секундный перерыв на создание бутерброда с яичницей и кетчупом), — но нет…

Сьюзен двинулась в обход лежавшего на полу ковра. Старик не обращал на неё никакого внимания.

Смерть Крыс взбежал по ножке стола и устроился на ломтике жареного хлеба.

— А, это ты.

— ПИСК.

Старик торопливо огляделся.

— Где? Где?!

Сьюзен ступила на ковер. Старик вскочил так стремительно, что даже уронил стул.

— А ты кто такая?

— Тыкать в человека беконом невежливо.

— Я задал тебе вопрос, девушка!

— Я — Сьюзен. — Этого ей показалось недостаточно, и она добавила: — Герцогиня Сто Гелитская.

Сморщенное лицо старика сморщилось ещё больше, когда он попытался осмыслить услышанное. Наконец до него дошло.

— О нет! — завопил он, вскидывая руки и обращаясь к комнате в целом. — В довершение всех бед только этого не хватало! Последний гвоздь в крышку гроба!

Он ткнул пальцем в Смерть Крыс, который машинально отшатнулся.

— Пронырливый грызун! Твоих лап дело? Чую крысиный запах!

— ПИСК.

Старик перестал грозить пальцем Смерти Крыс и повернулся к Сьюзен.

— Кстати, как тебе удалось пройти сквозь стену?

— Что-что? — Сьюзен машинально отступила. — Сквозь какую-такую стену?

— Сквозь вот эту! Что вот это по-твоему? Клатчский мираж? — Старик шлепнул ладонью по воздуху.

Грузно повернулся гиппопотам воспоминаний…

— …Альберт, — неуверенно произнесла Сьюзен. — Тебя ведь зовут Альберт?

Альберт ударил себя по лбу.

— Все хуже и хуже! Что ты ей наговорил?

— Он ничего не говорил, кроме «ПИСК», а я понятия не имею, что это значит. Но… э-э… тут ведь нет никакой стены, только…

Альберт рывком выдвинул ящик.

— Смотри! — резко велел он. — Молоток, верно? Гвоздь, верно? Смотри дальше.

Одним ударом он вогнал гвоздь в воздух на высоте около пяти футов от пола, на линии, где заканчивалась кухонная плитка.

— Стена, — констатировал Альберт.

Сьюзен осторожно протянула руку и дотронулась до гвоздя. Тот показался ей немного липким и словно заряженным статическим электричеством.

— Гм, а по-моему, на стену совсем не похоже, — сказала она.

— ПИСК.

Альберт бросил молоток на стол. Сьюзен вдруг поняла, что Альберт вовсе не маленький, как сначала ей показалось. Наоборот, он был достаточно высок, правда ходил как-то кривобоко, ссутулившись, — примерно так перемещаются лаборанты по имени Игорь, помогающие всяким полусумасшедшим профессорам.

— Все, сдаюсь, — сказал он и снова погрозил пальцем, но теперь уже Сьюзен. — Я предупреждал его, что ничего хорошего из этого не выйдет. Так разве он меня послушал? Фьюить — и нет его, а теперь заявляется какая-то стрекозунья-попрыга… Эй, ты куда подевалась?

Альберт принялся хватать руками воздух, как будто пытался поймать невидимку, а Сьюзен тем временем направилась к кухонному столу.

На столе стояла табакерка и лежала доска для резки сыра. И связка колбасок. Никаких вам свежих овощей. Госпожа Ноно не раз наставляла девочек, мол, жаренная пища — это вредно, нужно есть побольше овощей, что способствует Укреплению Организма. Многие неприятности она объясняла именно Отсутствием Должного Питания. Альберт выглядел настоящим воплощением всех этих неприятностей, особенно сейчас, когда носился по кухне и хватал руками воздух.

Сьюзен уселась на стул, и Альберт в очередной раз пролетел мимо.

Но сразу остановился, словно его посетила некая мысль, и быстро прикрыл ладонью один глаз. Потом очень медленно повернулся. Видимый глаз отчаянно щурился, обыскивая кухню.

Наконец слезящийся от напряжения глаз сфокусировался на стуле.

— Неплохо, — произнес Альберт едва слышно. — Очень неплохо. Итак, ты здесь. Тебя привели лошадь и крыса. Вот дурни. Неужели они думают, это все решит?

— Решит что? — переспросила Сьюзен. — И кстати, никакая я не эта, прыга… — добавила она.

Альберт молча смотрел на неё.

— Хозяин тоже так умел, — сказал он наконец. — Это было частью его работы. Ты, наверное, уже давно обнаружила в себе эти способности? Не хочешь, чтобы тебя видели, щелк — и никто тебя не замечает! Здорово, правда?

— ПИСК? — встрял Смерть Крыс.

— Что? — не понял Альберт.

— ПИСК.

— Он просил передать, — устало промолвил Альберт, — что стрекозунья-попрыга — это ничего обидного не значит, просто присказка. Он решил, что ты могла не так меня понять.

Сьюзен сгорбилась на стуле.

Альберт придвинул другой стул и сел рядом.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Подумать только, — Альберт закатил глаза. — И когда ж тебе исполнилось шестнадцать?

— На следующий год после пятнадцати, конечно. Ты что, совсем глупый?

— Подумать только, как быстро летит время, — покачал головой Альберт. — А тебе вообще известно, почему ты здесь оказалась?

— Нет… но, — Сьюзен замялась, — наверное, это как-то связано с… с тем, что… я вижу то, что другие люди не видят, а ещё я встретила кое-кого из детской сказки, и я знаю, я была здесь прежде… и все эти черепа, кости…

Костлявый, похожий на стервятника Альберт склонился над ней.

— Какао хочешь? — спросил он.

Какао очень отличалось от той горячей коричневой воды, которую подавали в школе. В какао Альберта плавало масло. Кроме того, чашку пришлось чуть потрясти, прежде чем она согласилась расстаться с содержимым.

— Твои мама и папа, — сказал Альберт, глядя на Сьюзен, на лице которой выросли роскошные усы, хоть и шоколадные, — они ведь наверняка… что-то тебе объясняли?

— Нет, — помотала головой Сьюзен. — Но нам все объясняла госпожа Перекрест. На уроках биологии. Только неправильно.

— Я имел в виду, неужели они ничего не рассказывали тебе про твоего дедушку?

— Я кое-что вспоминаю. Но сначала я должна увидеть. Так было с ванной, с тобой…

— Видимо, твои родители решили, что лучше будет оставить все как есть, — задумчиво промолвил Альберт. — Ха! Но все было предначертано! Они боялись, что это случится, и это случилось! И ты вполне созрела, чтобы узнать главное!

— О, все это я уже знаю, — уверила его Сьюзен. — Пестики, тычинки, кролики и так далее.

Некоторое время Альберт тупо смотрел на неё.

— Послушай, я должен рассказать тебе кое о чем, но тут нужен тактичный подход…

Сьюзен вежливо сложила руки на коленях и приготовилась слушать.

— Видишь ли, — сказал Альберт, — твой дедушка — Смерть. Понимаешь? Смерть, такой скелет в черной мантии… Ты каталась на его лошади, и этот дом принадлежит ему. Просто… он ушел. Чтобы все обдумать или ещё зачем-то. А тебя, насколько я понимаю, засосало сюда вместо него. Это все наследственность. Возникло пустое место, оно должно быть заполнено, а ты уже взрослая и отвечаешь всем требованиям. Кстати, мне это нравится ничуть не больше, чем тебе.

— Смерть, — произнесла Сьюзен без всякого выражения. — Ну, не могу сказать, что я не подозревала об этом. Как Санта-Хрякус, Песочный человек и всякие там зубные феи?

— Да.

— ПИСК.

— И ты думаешь, я в это поверю? — спросила Сьюзен, смерив Альберта самым презрительным взглядом из всего своего арсенала.

Альберт в ответ попытался воззриться на неё, но только его арсенал, судя по всему, опустел ещё много лет назад.

— Меня совершенно не волнует, во что вы верите, а во что — нет, мадам, — наконец бросил он.

— Ты действительно имеешь в виду ту костлявую фигуру с косой?

— Да.

— Послушай, Альберт, — произнесла Сьюзен тоном, которым обычно обращаются к слабоумным, — даже если «Смерть» существует, хотя достаточно нелепо наделять человеческими качествами одну из функций организма, никто ничего унаследовать от него не может. Я все знаю о наследственности. Она касается рыжих волос и всего такого. Ты получаешь их от других людей. А получить что-либо от… всяких сказок и мифов невозможно.

Смерть Крыс вспрыгнул на разделочную доску и попытался миниатюрной косой отрубить себе кусочек сыра.

Альберт откинулся на спинку стула.

— Я помню, как ты в первый раз здесь появилась, — промолвил он. — Он постоянно задавал вопросы, понимаешь? Ему было интересно. Ему нравятся дети. Он достаточно часто их видит, однако не для того, чтобы узнать получше… если ты понимаешь, что я имею в виду. Твои родители были против, но однажды пришли сюда с тобой, на ужин с чаем, поддались на его просьбы. Они, конечно, были против, думали, что ты испугаешься и будешь кричать не переставая. Но ты… ты не стала плакать. Ты смеялась. Своим поведением едва не напугала отца до смерти, прости невольную игру слов. Они приходили ещё пару раз, опять-таки по его просьбе, но потом испугались последствий, твой папа настоял на своем, и на этом все закончилось. По сути дела, он был единственным человеком, который смел спорить с моим господином. Тебе тогда было годика четыре.

Сьюзен, задумавшись, подняла руку и коснулась бледных полос на щеке.

— Хозяин рассказывал, что тебе дали очень современное воспитание. — Альберт презрительно усмехнулся. — Основанное на строгой логике. Тебя учили, что все старое — глупо. Не знаю… может, твои родители просто пытались уберечь тебя от… всяких дурацких мыслей и поступков…

— Я каталась на огромной лошади, — вдруг сказала Сьюзен. — Потом мылась в ванне в огромной ванной комнате.

— Ты заляпала мылом весь дом, — кивнул Альберт. Его лицо изобразило некое подобие улыбки. — Даже здесь было слышно, как смеялся хозяин. Он сделал тебе качели. По крайней мере, попытался. Не прибегая ко всякому там волшебству, своими руками.

Сьюзен сидела, а в её голове просыпались, зевали и раскрывались воспоминания.

— Я помню ванную комнату… Память возвращается ко мне.

— Она никуда не уходила. Просто закрылась на время.

— Он ничего не понимал в сантехнике. Кстати, что значит «МАРПИБШАМ»?

— «Молодежная Ассоциация Реформистов — Поклонников Ихор-Бел-Шамгарота, Анк-Морпорк». Я у них останавливаюсь, когда наведываюсь на Плоский мир за чем-нибудь вроде мыла.

— Но тебя никак не отнесешь к молодежи, — вырвалось у Сьюзен.

— Знаешь, пока что меня оттуда не выгоняли, — сварливо отрезал Альберт.

Сьюзен почему-то не усомнилась в правдивости его ответа. Что-то в Альберте говорило о силе и выносливости, а его тело походило на сжатый кулак.

— Он мог создать что угодно, — как будто про себя произнесла Сьюзен, — но некоторых вещей он не понимал. Например, сантехнику.

— Вот именно. Пришлось тащить водопроводчика из Анк-Морпорка, ха, тот сначала заявил, что может приступить к работе только в четверг на следующей неделе, но с хозяином так не разговаривают. Кстати, никогда не видел, чтобы водопроводчик работал так быстро. А потом хозяин заставил его все забыть. Он любого мог заставить забыть. Любого, кроме…

Альберт вдруг замолчал и нахмурился.

— Впрочем, с этим придется смириться, — сказал он чуть погодя. — Но, кажется, у тебя есть право. Ты, наверное, устала. Можешь остаться здесь. Комнат хватит.

— Нет, мне нужно туда, обратно! Если к утру я не вернусь в школу, у меня будет куча неприятностей и…

— Здесь существует только то Время, которое приносят с собой люди. События сменяют одно другое. Бинки отвезет тебя именно в тот момент, из которого забрала, если ты того хочешь. А пока можешь погостить у нас.

— Ты сказал, что образовалась дыра и меня в неё засосало. Что ты имел в виду?

— Тебе стоит чуток поспать, — ответил Альберт.

Смены дня и ночи здесь не существовало, и сначала, только появившись здесь, Альберт испытывал некоторое неудобство. Клочок земли, на котором стоял особняк Смерти, заливал яркий свет, однако небо было тёмным и усеянным звездами. Смерть так и не понял, в чем смысл разбиения Времени на сутки, и устраивал смену дня и ночи, только когда к нему наезжали гости с Плоского мира.

Постепенно Альберт привык и теперь ложился в постель, лишь вспомнив, что неплохо было бы и поспать.

Сейчас он сидел у свечи и смотрел в пространство.

— Она помнит ванную, — пробормотал он. — Знает о том, чего видеть не могла. И рассказать ей об этом никто не мог. Ей передалась его память. Она созрела.

— ПИСК, — заявил Смерть Крыс. По ночам ему нравилось сидеть у огня.

— Когда в прошлый раз он ушел, было много проблем. Люди перестали умирать, — сказал Альберт. — А в этот раз они умирать не перестали. И лошадь сама пошла за ней. Пустое место было заполнено.

Альберт смотрел в темноту. В возбужденном состоянии он непрестанно что-то пережевывал или посасывал, словно пытался достать засевший кусочек пищи из дупла зуба. Вот и сейчас он издавал звуки, будто испорченный парикмахерский фен.

Он уже и не помнил свою молодость. Много тысяч лет прошло, а ему до сих пор семьдесят девять. Время в доме Смерти было ресурсом многократного использования.

Впрочем, он смутно осознавал, что детство — достаточно хлопотный период жизни, особенно в последней своей части. Лезут всякие неприятные прыщики, тело будто бы живет собственной жизнью. И.о. Смерти — не лучшая должность для этого возраста.

Но суть, ужасная и неотвратимая, состояла в том, что кто-то должен был исполнять эту работу.

Смерть — это общественная должность. Нельзя быть Смертью от сих до сих. Тут все как при монархии.

Если ты — подданный монарха, стало быть, твоей жизнью управляет монарх. Все время, то есть постоянно. Спишь ты или бодрствуешь. Чем бы вы (ты и монарх) ни занимались.

Таковы общие условия ситуации, правила игры, если хотите. Королева не приходит в твое жилище, не хватает стул и пульт дистанционного управления телевизором и не сообщает тебе, что у её величества пересохло в горле и неплохо бы её величеству выпить чайку. Нет, монархия — это как гравитация. Единственная разница — при монархии кто-то должен сидеть на самом верху. Особо напряженной работы тут не требуется. Но этот кто-то должен там быть. Просто быть.

— Она? — спросил Альберт.

— ПИСК.

— Сомневаюсь, — покачал головой Альберт. — Я думаю, она сломается. Точно сломается. Нельзя быть смертным и бессмертным одновременно. Это противоречие разорвет тебя пополам. Мне почти жаль её.

— ПИСК, — согласился Смерть Крыс.

— А ведь это ещё не самое плохое, — продолжал Альберт. — Подожди, вот когда к ней действительно вернется память…

— ПИСК.

— Слушай, — сказал Альберт. — Отправляйся-ка ты на поиски. Причём немедленно.

Сьюзен проснулась и огляделась по сторонам. Интересно, сколько времени?

Рядом с кроватью стояли часы, потому что Смерть знал, что они должны там стоять. Часы были щедро изукрашены всякими черепами, костями, омегами — и не работали. Работающих часов в доме не было, за исключением тех, что стояли в холле. Остальные, оказываясь в царстве Смерти, мгновенно впадали в уныние и останавливались, либо у них мгновенно кончался завод.

Комната Сьюзен выглядела так, словно в ней ещё вчера кто-то жил. На туалетном столике лежали расчески и какие-то разрозненные предметы косметики. На вешалке за дверью висел халат с кроликом на кармане. Однако впечатление было бы куда более приятным, если бы это был действительно кролик, а не его скелет.

Сьюзен покопалась в ящиках. Вероятно, эта комната принадлежала её матери. Тут было слишком много вещей розового цвета. Сьюзен ничего не имела против розового цвета в умеренных количествах, но здесь его было просто засилье, поэтому она надела старое школьное платье.

Она решила, что самое главное сохранять спокойствие. Логическое объяснение всегда найдется, даже если его придется придумать.

— ПИШК.

Скребнув когтями, на туалетный столик приземлился Смерть Крыс. Потом он вытащил из челюстей крошечную косу.

— Думаю, — медленно произнесла Сьюзен, — мне пора возвращаться домой, но все равно спасибо.

Смерть Крыс кивнул и снова прыгнул.

Опустился он на самом краю розового ковра и быстро побежал по темному полу.

Когда Сьюзен сошла с ковра, грызун остановился и одобрительно кивнул. Ей снова показалось, будто бы она выдержала какое-то очередное испытание.

Она последовала за Смертью Крыс в холл, оттуда — в дымную пещеру кухни. Там, склонившись над плитой, стоял Альберт.

— Доброе утро, — сказал он скорее по привычке, чем в качестве подтверждения времени суток. — Хочешь жареного хлеба с колбасой? Потом будет каша.

Сьюзен посмотрела на шипевшую в огромной сковороде массу. Это было зрелище не для пустого желудка, хотя оно вполне могло сделать его таковым. А трагическая судьба яиц, попадавших в руки Альберта, заставляла слезы наворачиваться на глаза.

— А у тебя мюсли нет? — спросила она.

— Это такой сорт колбасы? — ожидая подвоха, спросил Альберт.

— Это орехи и крупа.

— А в них есть жир?

— Нет, насколько мне известно.

— Как же тогда их жарить?

— Их и не надо жарить.

— И это ты называешь завтраком!

— Завтрак не обязательно должен быть жареным, — нравоучительно промолвила Сьюзен. — Вот ты упомянул кашу, её ведь тоже не нужно жарить…

— Почему нет?

— А вареное яйцо?

— Кипячение убивает не всех микробов и…

— СВАРИ МНЕ ЯЙЦО, АЛЬБЕРТ.

Вскоре эхо от её слов стихло. «Ничего себе у меня голосок появился», — подумала Сьюзен.

Половник выпал из руки Альберта и со звоном упал на плиточный пол.

— Пожалуйста, — добавила Сьюзен.

— Ты говоришь, совсем как он.

— Впрочем, не трудись. — У неё заболела челюсть. Новый голос испугал её сильнее, чем Альберта. В конце концов, это ведь был её рот. — Я хочу домой. Мне пора возвращаться.

— Ты и так дома, — возразил Альберт.

— Здесь? Но это не мой дом!

— Да? А что написано на больших часах?

— «Слишком Поздна», — машинально ответила Сьюзен.

— А где находятся ульи?

— В саду.

— Сколько у нас тарелок?

— Семь, — вырвалось у Сьюзен, прежде чем она успела заткнуть себе рот.

— Видишь? По крайней мере часть тебя находит этот дом знакомым.

— Послушай… — Сьюзен попыталась воззвать к благоразумию, надеясь в этот раз на больший успех. — Возможно, он действительно существует… ну, этот, ты понимаешь, но во мне нет ничего особенного… То есть…

— Да? А почему лошадь тебя знает?

— Пусть знает, я — нормальная девушка…

— Нормальные девочки не получают в подарок на трехлетие набор «Барби катается на Бинки»! — рявкнул Альберт. — Но твой отец не позволил тебе в него играть, чем очень расстроил хозяина. А он так старался.

— Я имею в виду, что я — обычный ребенок и…

— Послушай, обычные дети получают на день рождения ксилофон. А не просят дедушку снять рубашку!

— Ну и что с того?! Я же не виновата, что у меня такой дед! Это нечестно!

— Правда? Да что ты говоришь? — произнес Альберт мрачно. — Ну, иди, пожалуйся кому-нибудь! Скажи вселенной, что это нечестно, а то вдруг она не знает. Она наверняка тебя поймет. «О? — скажет она. — Что ж, хорошо, извини, что побеспокоила, ты свободна».

— Это сарказм! Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты — простой слуга.

— Правильно. Как и ты. Поэтому на твоем месте я бы приступил к работе. Грызун тебе поможет. Он в основном занимается крысами, но принцип тот же.

Некоторое время Сьюзен сидела с широко открытым ртом.

— Я ухожу, — выпалила она наконец.

— А я тебя и не задерживаю.

Сьюзен выбежала через черный ход, преодолела громадный двор, пронеслась мимо жернова — и оказалась в саду.

— Ха! — воскликнула она.

Если бы кто-нибудь посмел сказать Сьюзен, что у Смерти есть дом, она бы назвала такого человека сумасшедшим или, того хуже, идиотом. Но если бы ей предложили вообразить, как должен выглядеть подобный дом, то соответствующим ситуации черным карандашом она нарисовала бы нечто высокое, с башнями и бойницами, похожее на готический замок. Дом выглядел бы зловещим, ему бы подходил целый ряд слов, заканчивающихся на «щий», типа «нависающий» и «ужас наводящий». Она представила бы тысячи окон. Заполнила бы небо летучими мышами. Добилась бы величественности.

Чего бы она не могла себе представить, так это обычного коттеджа. С таким безвкусным садом. И лежащим у входной двери ковриком с надписью «Дабро Пожаловаться».

Сьюзен всегда окружала себя неприступными стенами здравого смысла. Однако сейчас эти стены начали таять, как соль на мокром ветру, и её это злило.

У неё был другой старый дедушка, его звали Лезек, и он жил на ферме, настолько бедной, что даже тамошним воробьям приходилось ползать на коленях в поисках какой-нибудь завалящей крошки. Насколько она помнила, Лезек был приятным стариканом, правда несколько робким, особенно в присутствии её отца.

А мать про своего отца рассказывала, что тот…

Почему-то Сьюзен никак не могла вспомнить, что именно рассказывала ей мать. С родителями вечно так — произнося кучу слов, они умудряются ничего толком не сообщить. Иногда у неё даже складывалось впечатление, что отца у матери просто нет.

А сейчас Сьюзен предлагали поверить, что он знаменит именно тем, что был всегда.

Она словно бы обрела очень полезного родственника.

Вот если бы, скажем, он был богом… Леди Одилия Жолоб из пятого класса постоянно хвастала тем, что её прапрабабушку некогда соблазнил сам Слепой Ио, принявший вид вазы с маргаритками, что делало саму Одилию чем-то-вроде-как-бы-частично-полубогиней. А ещё Одилия говорила, что её мать частенько пользовалась этим, чтобы заполучить столик в каком-нибудь ресторане. Но заявление о том, что ты являешься близкой родственницей Смерти, вряд ли произведет должное впечатление. Скорее всего, тебе не дадут места даже рядом с кухней.

Но если происходящее с ней — это всего-навсего сон, то чем она рискует? Ведь рано или поздно она проснется и… Впрочем, в это она тоже не верила. Сны такими не бывают.

Дорожка шла мимо конюшни, огибала огород, чуть ныряла вниз, а дальше начинался сад, в котором росли деревья с черными листьями. На ветках висели блестящие черные яблоки. Немного в сторонке стояли несколько белых ульев.

И все это она уже видела. Раньше.

Одна яблоня очень, очень отличалась от всех остальных.

Сьюзен остановилась, чтобы разглядеть дерево повнимательнее, и тут на неё нахлынули воспоминания.

Она вспомнила… Тогда она была уже достаточно взрослой, чтобы понять, насколько глупой с точки зрения логики была сама затея, а он стоял рядом и, переминаясь с ноги на ногу, ждал, как она отреагирует…

Старые уверенности уходили, на смену им приходили новые.

Теперь она по-настоящему осознала, кто у неё дедушка.

Посетители «Залатанного Барабана» в основном увлекались традиционными играми, такими как домино, дротики, а также «Оглуши-Ограбь». Новый владелец решил поднять престиж заведения. Впрочем, «вверх» было единственно возможным направлением развития, поскольку ниже падать было некуда.

При входе в таверну был установлен Замечатель Правды — трехтонное чудовище с водяным приводом; принцип действия прибора основывался на последнем изобретении Леонарда Щеботанского. Впрочем, идея оказалась не слишком удачной. Капитан Моркоу из Городской Стражи, за открытым улыбчивым лицом которого скрывался острый как игла ум, тайком заменил старые вопросы новыми, например такими: «Где вы находились вечером пятнадцатого, уж не рядом ли со складом бриллиантов Вортинга?» или «Кто был третьим соучастником ограбления винокурни Джимкина Пивомеса на прошлой неделе?», и успел арестовать троих посетителей, прежде чем люди поняли, в чем, собственно, дело.

Владелец пообещал поставить взамен другую машину, которая якобы будет играть песенки, если в неё бросишь монетку. Библиотекарь, один из завсегдатаев таверны, уже запасался мелочью.

В глубине таверны находилась небольшая сцена. Владелец как-то попробовал выпустить на неё стриптизершу, но лишь однажды. Увидев в первом ряду невинно улыбавшегося огромного орангутана с кошельком, полным однопенсовых монет, в одной руке и бананом — в другой, бедная девушка предпочла спастись бегством. Ещё одна Гильдия, работающая в сфере развлечений, занесла «Барабан» в свой черный список.

Нового владельца звали Гибискус Дунельм (в чем он виноват не был). И он честно пытался сделать из «Барабана» классное веселое заведение. Даже поставил рядом с входом полосатые зонтики.

Он опустил взгляд на Золто.

— Так вас всего трое?

— Да.

— Я же плачу целых пять долларов! Ты сказал, у тебя большая группа.

— Лава, поздоровайся с хозяином таверны.

— Согласен, — Дунельм машинально попятился, — группа действительно большая. Что ж, начинайте. Думаю, стоит исполнить несколько песенок, известных каждому. Чтобы создать атмосферу.

— Атмосферу?

Дион оглядел «Барабан». Это слово было ему знакомо, но в подобном заведении оно сначала теряло смысл, а потом терялось само. В столь ранний час в таверне было всего три или четыре посетителя, и, судя по всему, музыка их не интересовала.

Пока Лава расставлял свои камни, Дион рассматривал задник сцены. Тот явно пережил некие бурные события.

— Ерунда, немного сочных фруктов, пара-другая залежавшихся яиц, — пытался подбодрить их Золто. — Людям иногда хочется немного пошалить. По-моему, волноваться из-за этого не стоит.

— А я из-за этого и не волнуюсь, — откликнулся Дион.

— Я так и думал.

— Я волнуюсь из-за вот этих следов. От топоров и стрел. Золто, мы ведь даже не репетировали! По крайней мере, как надо!

— Но ты умеешь играть на гитаре?

— Да, вроде да.

Он пробовал. Играть на гитаре было нетрудно. На самом деле на ней было невозможно играть плохо. Каких бы струн он ни касался, гитара в точности повторяла мелодию, звучавшую у него в голове. Она была материальным воплощением мечты начинающего музыканта — инструментом, на котором не надо было учиться играть. Он помнил, как впервые коснулся струн арфы, надеясь услышать такие же звуки, какие обычно извлекали старые барды. А в ответ послышалось нестройное бренчание. О таком инструменте, как эта гитара, он мог только мечтать…

— Значит, так, — сказал гном. — Репертуар только самый известный. «Посох волшебника», «Песенка про ежика». Все такое. Людям нравятся игривые стишки.

Дион осмотрел таверну. Посетителей прибавилось. Но внимание его привлек огромный орангутан, который придвинул свой стул поближе к сцене и положил перед собой мешок с фруктами.

— Золто, — сказал он. — За нами наблюдает обезьяна.

— Ну и что? — не понял Золто.

— Это же обезьяна.

— Запомни на будущее: это ПРИМАТ. А мы в Анк-Морпорке, здесь и не такое бывает.

Золто снял шлем и достал из него что-то наподобие котомки.

— А зачем тебе авоська? — поинтересовался Дион.

— Фрукты есть фрукты. Знаешь, как говорится? Мотовство до нужды доведет. Если будут бросать яйца, постарайся их поймать.

Дион перебросил через плечо ремень гитары. Он хотел поделиться с товарищем своими странными ощущениями — но что он мог сказать? Что играть на этой гитаре совсем нетрудно?

«Надеюсь, на свете есть бог музыкантов», — подумал Дион.

И такой бог действительно был. Вернее, таких богов было множество, по одному на каждый музыкальный стиль. Ну, или почти на каждый. Но той ночью помочь юноше мог только Рег — бог клубных музыкантов, которому сейчас было не до того, поскольку он вынужден был следить ещё за тремя выступлениями одновременно.

— Готовы? — спросил Лава и взял в руки молотки.

Они кивнули.

— Начнем, пожалуй, с «Посоха волшебника», — сказал Золто. — Это их разогреет.

— Ладно, — согласился тролль и начал считать по пальцам: — Раз, два… раз, два, три, много.

Первое яблоко прилетело через семь секунд и было ловко поймано Золто, который даже не сбился с такта. Но первый банан подло увернулся и воткнулся ему в ухо.

— Продолжайте играть! — прошипел гном.

Дион подчинился, хотя его накрыл град апельсинов.

Сидевший в первом ряду орангутан пошерудил в мешке и достал из него очень большую дыню.

— Груш не видите? — спросил, переводя дыхание, Золто. — Я очень люблю груши.

— Вижу мужика с метательным топориком!

— А топорик хороший?

В стене рядом с головой Лавы задрожала стрела.

Было три часа ночи. Сержант Колон и капрал Шноббс почти пришли к выводу, что кто бы ни намеревался захватить Анк-Морпорк, сегодня ночью этого он делать не будет. А в караулке так уютно потрескивает огонь…

— Может, оставить записку? — предложил Шнобби, согревая пальцы дыханием. — Как ты думаешь? Типа, приходите завтра.

Он поднял взгляд. Под арку ворот ступила одинокая лошадь. Белая, с мрачным седоком в черном.

Они даже не подумали окликнуть: «Стой, кто идёт?» Ночные стражники патрулировали улицы в достаточно необычное время суток, поэтому они привыкли видеть то, что обычные смертные, как правило, не видят.

Сержант Колон почтительно коснулся ладонью шлема.

— Вечер добрый, ваша светлость.

— Э… ДОБРЫЙ ВЕЧЕР.

Стражники проводили всадника взглядом.

— Какой-то бедняга дождался, — наконец констатировал сержант Колон.

— Но признай, он очень предан своему делу, — откликнулся Шнобби. — Ни выходных тебе, ни отдыха. Весь в заботах о людях.

— Да.

Стражники уставились в бархатную мглу.

«Что-то тут не так…» — подумал сержант Колон.

— Кстати, а как его зовут? — вдруг спросил Шнобби.

Они снова уставились во мглу. Потом сержант Колон, который так и не понял, что именно его озадачило, переспросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, как его зовут на самом деле?

— Смерть, — пожал плечами сержант. — Так и зовут. Смерть. Это его полное имя. А ты думал, Смерть — это фамилия? А полное имя что-нибудь типа… Кейт Смерть?

— Почему бы и нет?

— Он просто Смерть, и все тут.

— Да нет, это — его работа. А как его называют друзья?

— Какие ещё друзья?

— Ладно, проехали.

— Пойдем лучше выпьем горячего рома.

— По-моему, ему бы очень пошло что-нибудь благозвучное, величественное… Допустим, Леонард.

Сержант Колон ещё раз вспомнил этот голос. Так вот что его удивило! Всего на мгновение…

— Старею, наверное, — сказал он. — Мне вдруг показалось, что ему подошло бы что-нибудь вроде… Сьюзен.

— Слушай, они со мной поздоровались. Значит, меня видно? — спросила Сьюзен, когда лошадь уже повернула за угол.

Смерть Крыс высунул голову из её кармана.

— ПИСК.

— Думаю, без того ворона нам не обойтись, — задумчиво промолвила Сьюзен. — Ты не обижайся… Вроде бы я уже начинаю тебя понимать, только вот никак не разберу, что ты говоришь…

Бинки остановилась рядом с большим особняком, расположенным чуть в стороне от дороги. Дом был несколько вычурным, на нем было слишком много фронтонов и средников, что говорило о его знатном происхождении. Такой дом мог построить для себя богатый купец, добившийся респектабельности и почувствовавший необходимость вложить во что-нибудь неправедно нажитые доходы.

— Мне это совсем не нравится, — сказала Сьюзен. — Кроме того, вряд ли у меня что получится. Я же обычный человек. Я ем, хожу в туалет и все такое прочее. Я не могу так просто вламываться в дома и убивать людей.

— ПИСК.

— Хорошо, хорошо, об убийстве тут речи не идёт. И все равно, воспитанные люди так не поступают.

Вывеска у двери гласила: «Вход Для Обслуги Распаложен Взади Дома».

— А я тоже считаюсь обслуживающим персо…

— ПИСК!

В нормальных условиях Сьюзен ни за что не задала бы подобный вопрос. Она всегда считала себя человеком, перед которым открыты все двери.

Смерть Крыс быстро промчался по дорожке и вошел сквозь дверь.

— Погоди! Я же не умею так…

Сьюзен осмотрела дверь. На самом деле она это умела. Умела проходить сквозь двери. Перед глазами возникли новые воспоминания. В конце концов, это всего лишь дерево. Через пару сотен лет оно сгниет. С точки зрения бесконечности его просто не существует. Мало что способно соревноваться с бесконечностью.

Она сделала шаг. Толстая дубовая дверь показалась ей не плотнее тени.

Горюющие родственники стояли на коленях вокруг кровати, на которой, почти невидимый среди подушек, лежал морщинистый старик. В его ногах, совершенно не обращая внимания на скорбные завывания, валялся крупный, очень толстый рыжий кот.

— ПИСК.

Сьюзен посмотрела на песочные часы. В нижнюю колбу упали последние несколько песчинок.

Смерть Крыс на цыпочках прокрался за спину спящего котяры и отвесил ему увесистый пинок. Животное проснулось, повернуло голову, в ужасе прижало уши и быстренько смоталось с одеяла.

— СН-СН-СН, — подленько хихикнул Смерть Крыс.

Один из скорбящих, худолицый мужчина, поднял взгляд на усопшего.

— Все, — сказал он. — Старик покинул нас.

— А я думала, придется торчать здесь весь день, — ответила женщина рядом с ним, вскакивая на ноги. — Видел, как сбежал этот гнусный кот? Животные сразу же чувствуют. Это называется шестое чувство.

— СН-СН-СН.

— Проходи, не стесняйся, — сказал труп и сел. — Ты где-то рядом, я знаю.

Сьюзен было известно понятие «дух», но она никак не ожидала, что дух выглядит вот так. Она и не думала, что духи точь-в-точь похожи на живых людей. Обычно при упоминании духов ей рисовались бледные силуэты, кружащие в воздухе, но старик, сидевший на кровати, выглядел вполне материально, разве что его окружал какой-то синий ореол.

— Сто семь лет минуло, — прошамкал старик. — Ты, наверное, заждался. Да где же ты?

— Э… ЗДЕСЬ.

— Женщина? — удивился старик. — Так-так-так.

Размахивая полами призрачной ночной рубашки, он скользнул с постели, но вдруг что-то бросило его назад, словно бы кончилась некая цепь. В некотором роде так оно и было. Тонкая синяя линия по-прежнему связывала старика с бренной оболочкой.

Смерть Крыс подпрыгивал на подушке, отчаянно размахивая косой.

— О, прошу прощения, — извинилась Сьюзен и взмахнула косой.

Издав высокий хрустальный звон, синяя линия оборвалась.

Вокруг них по-прежнему бродили скорбящие родственники. Впрочем, как только старик скончался, заунывные причитания разом смолкли. Худолицый мужчина шарил под тюфяком.

— Ты только посмотри на них, — язвительно фыркнул старик. — Бедный дедушка, на кого же ты нас покинул, мы здесь, а ты там, ты там, а мы здесь, кстати, куда этот старый козел запрятал свое завещание? И это мой младший сын. Если, конечно, открытку раз в год, на День Всех Пустых, можно назвать сыном. А жену его видишь? С улыбкой в форме помойной волны. А ведь она ещё не худший вариант. Тоже мне родственнички… Я прожил столько исключительно из вредности.

Какая-то парочка нырнула под кровать. Весело звякнул фарфоровый горшок. А старик скакал за их спинами и яростно гримасничал.

— Даже не надейтесь! — клокотал он. — Хе-хе! В кошачьей корзинке, вот где лучше поищите. Все свои деньги я завещал коту!

Сьюзен огляделась. Кот настороженно следил за ними из-за умывальника.

Наверное, следует как-то отреагировать на происходящее…

— Э-э… Ты… ты поступил с ним… очень по-доброму.

— Ха! Шелудивая тварь! Все тринадцать лет только и делал, что спал, гадил и ждал, когда в очередной раз ему дадут пожрать. За всю свою сытую жизнь и получаса не побегал за бабочками. Впрочем, когда завещание наконец найдется, все несколько изменится. Он станет самым богатым и шустрым котом на свете…

Голос постепенно стих. Потом исчез его владелец.

— Какой ужасный старик, — сказала Сьюзен. Она опустила взгляд на Смерть Крыс, который пытался строить рожи коту.

— Что с ним будет?

— ПИСК.

Один из скорбящих, уже нисколечко не церемонясь, вытащил из письменного стола ящик и вывалил все его содержимое на пол. Кота начала бить крупная дрожь.

Сьюзен шагнула сквозь стену.

Облака позади Бинки бурлили и клубились.

— Что ж, все прошло не так уж плохо. Никакой крови и всего такого. К тому же он был старым и не очень приятным типом.

— Стало быть, все в порядке? — На её плечо опустился ворон.

— А ты что здесь делаешь?

— Смерть Крыс пообещал, что подкинет. У меня назначена очень важная встреча.

— ПИСК.

Из седельной сумки высунулся Смерть Крыс.

— Мы что тут, извозом занимаемся? — холодно осведомилась Сьюзен.

Смерть Крыс пожал плечами и протянул ей жизнеизмеритель.

Сьюзен прочла выгравированное на стекле имя:

— Вольф Вольфссонссонссонссон? Явно пупземельное имечко.

— ПИСК.

Цепляясь за гриву Бинки, Смерть Крыс вскарабкался на лошадиную голову и занял наблюдательный пост между ушей. Его мантия гордо развевалась на ветру.

Бинки легким галопом скользила над полем брани. Война была не полномасштабной, скорее это была межплеменная распря. Никаких тебе армий — сражавшиеся представляли собой две группки людей; некоторые сидели на лошадях и, так уж получилось, принадлежали только к одной из сторон. Все были одеты примерно в одинаковые шкуры и впечатляющие доспехи из кожи, и Сьюзен никак не могла взять в толк, каким образом они отличают своих от чужих. Сражавшиеся громко орали и размахивали наудачу огромными мечами и боевыми топорами — с другой стороны, любой человек, которого тебе удавалось ударить, мгновенно становился твоим врагом, так что все в конечном итоге уравнивалось. В общем, демонстрируя чудеса невероятно глупого героизма, люди мерли как мухи.

— ПИСК.

Смерть Крыс настойчиво тыкал пальцем вниз.

— Тпру… Приземляемся.

Бинки опустилась на небольшой пригорок.

— Э… Умница, — похвалила Сьюзен и достала из чехла косу. Лезвие мгновенно ожило.

Отыскать души погибших не составило особого труда. Друзья и прежние враги сами покидали поле боя и рука об руку направлялись в её сторону, шумно веселясь и распевая песни.

Сьюзен слезла с лошади и сосредоточилась.

— Э-э… — протянула она. — Я ИЩУ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА. ЕГО ЗОВУТ ВОЛЬФ, И ЕГО УБИЛИ.

За её спиной Смерть Крыс закрыл голову лапками.

— Э… ПОСЛУШАЙТЕ!

Никто не обращал на неё внимания. Воины проходили мимо и выстраивались в очередь на краю поля, словно ожидая чего-то.

Она не обязана была уби… заниматься ими всеми. Альберт попытался объяснить ей смысл, но потом воспоминания сами всплыли в её голове. Нужно обработать лишь нескольких самых важных в историческом аспекте личностей, а все остальные последуют за ними автоматически; главное создать порыв.

— Тебе не хватает напористости, — подсказал устроившийся на камне ворон. — Это беда всех деловых женщин. Вам не хватает настойчивости.

— А ты зачем сюда явился?

— Это же поле боя, верно? — осведомился ворон. — После битвы на поле боя должны появляться вороны. — Его свободно вращающиеся глаза закатились. — Иначе столько питательной протоплазмы пропадет.

— Ты имеешь в виду, что всех их съедят?

— Это и называется круговоротом жизни, — объяснил ворон.

— Ужас, — покачала головой Сьюзен. Черные птицы уже кружили в небе.

— На самом деле ничего ужасного тут нет, — возразил ворон. — А на десерт, так сказать, лошади.

Одна воюющая сторона, если её можно было так назвать, спасалась бегством с поля боя, вторая с азартом за ней гналась.

Птицы опускались на землю, готовясь приступить — Сьюзен взглянула на небо — к раннему, но сытному завтраку. Глазунья подана. Кошмар какой.

— Ты лучше пойди поищи своего парня, — подсказал ворон. — А то, глядишь, опоздает он.

— Опоздает куда?

Глаза ворона снова закатились.

— Ты вообще изучала мифологию? — поинтересовался он.

— Нет. Госпожа Ноно говорит, что все это придумки невежественных варваров и поэтому никакой литературной ценности они не несут.

— Будь я проклят. Это уже никуда не годится. Ладно, ничего. Скоро сама все увидишь. Ну, мне пора. — Ворон взлетел. — Обычно я стараюсь пристроиться поближе к голове.

— А мне что…

И тут она услышала пение. Голос налетел с неба, как сильный порыв ветра. Достаточно неплохое меццо-сопрано.

— Хай-йо-то! Хо! Хай-йо-то! Хо!

А потом появилась женщина на лошади (чем-то эта лошадь напоминала Бинки). Определенно женщина. Очень много женщины. Настолько много, что если бы её стало чуть больше, то было бы уже две женщины. Дама была одета в кольчугу и начищенный нагрудник размера этак двадцатого, а на голове у неё красовался шлем с рогами.

Собравшиеся души погибших возбужденно заорали, а лошадь перешла на галоп, готовясь зайти на посадку. За первой женщиной в небе появились ещё шестеро воинственного вида особ женского пола.

— Вечная история, — хмыкнул ворон и взмахнул крыльями. — То одну никак не дождешься, то все семеро разом заявятся.

На глазах у пораженной Сьюзен всадницы подхватили по погибшему воину и тут же снова взмыли в воздух. Достигнув высоты всего в несколько сотен ярдов, женщины вдруг пропали, но почти мгновенно появились снова и помчались вниз за новыми пассажирами. Очень скоро установилась хорошо организованная челночная перевозка.

Через минуту или две одна из женщин подъехала к Сьюзен и достала из нагрудника свиток пергамента.

— Эй, ты! Тут значится какой-то Вольф, — сказала она деловым тоном, которым всадники обычно обращаются к обычным пешеходам. — Вольф Счастливчик…

— Э… Я не знаю… То есть Я НЕ ЗНАЮ, КОТОРЫЙ ИЗ НИХ ВОЛЬФ, — беспомощно произнесла Сьюзен.

Женщина в шлеме наклонилась. Что-то в её облике показалось Сьюзен знакомым.

— Ты что, новенькая?

— Да. Я хотела сказать: «ДА».

— Так не стой здесь как истукан. Найди его быстренько и тащи сюда. Давай, шевелись.

Сьюзен затравленно огляделась и наконец увидела его. Он стоял совсем неподалеку. Моложавого вида мужчина, окруженный мерцающим синим светом, сразу выделялся среди остальных павших воинов.

Сьюзен поспешила к нему, взяв косу наизготовку. Синяя линия соединяла воина с его бывшим телом.

— ПИСК! — завопил Смерть Крыс, нетерпеливо подпрыгивая и отчаянно жестикулируя.

— Большой палец левой руки вверх, правая рука согнута в запястье, размахнись хорошенько! — заорала рогатая бабища.

Сьюзен взмахнула косой. Линия тренькнула.

— А что случилось? — спросил Вольф и посмотрел вниз. — Это ведь я лежу? — Он медленно огляделся. — И там. И вон там. И…

Он поднял взгляд на рогатую всадницу и явно повеселел.

— Клянусь Ио! — воскликнул он. — Так это правда? Валькирии отнесут меня во дворец Слепого Ио, где меня ждут нескончаемый пир и пьянка?

— Меня… то есть МЕНЯ НЕ СПРАШИВАЙ, — ответила Сьюзен.

Валькирия наклонилась и легко закинула воина на лошадь поперек седла.

— Просто лежи спокойненько, будешь молодцом, — сказала она и повернулась к Сьюзен, окинув девушку задумчивым взглядом. — У тебя случаем не сопрано? — спросила она.

— Что-что?

— Детка, ты петь умеешь? Нам бы не помешало ещё одно нормальное сопрано. А то слишком много меццо-сопрано развелось.

— К сожалению, у меня нет способностей к музыке.

— Ну, что ж. Просто подумала, а вдруг?.. Ладно, мне пора. — Она откинула голову. Огромный нагрудник раздулся. — Хай-йо-то! Хо!

Лошадь встала на дыбы и галопом умчалась в небо. Вскоре она превратилась в крошечную мигающую точку, после чего совсем скрылась в облаках.

— Что это было? — спросила Сьюзен.

Захлопали крылья, и на голову покойного Вольфа уселся ворон.

— Понимаешь, эти ребята верят, что если они падут в бою, то огромные, жирные, горланящие во все горло бабищи унесут их в какой-то гигантский зал для пиршеств, где они будут вечно нажираться до беспамятства, — сообщил ворон и подчеркнуто громко рыгнул. — Полная глупость на самом деле.

— Но ведь именно это только что и произошло!

— Все равно глупость. — Ворон осмотрел поле боя, на котором остались только павшие и вороны. — Какие бессмысленные потери. Ты только посмотри. Какие ужасные, бессмысленные потери.

— О да!

— Я хотел сказать, в меня уже не лезет, а сколько ещё осталось совсем не тронутых. Надо бы поискать какой-нибудь мешок.

— Но это же мертвые тела!

— Вот именно!

— Что ты ешь?

— Не волнуйся ты так. — Ворон торопливо отскочил назад. — Тут на всех хватит.

— Это отвратительно!

— Я их не убивал.

Сьюзен сдалась.

— Кстати, она была очень похожа на Железную Лили, — задумчиво проговорила она, направляясь к терпеливо поджидавшей лошади. — На нашу учительницу физкультуры. И говорила она так же.

Сьюзен живо представила себе толпу щебечущих валькирий, гоняющихся по небу. «А ну, схватили воина, вы, полуобморочные неженки…»

— Конвергентная эволюция, — произнес ворон. — Так частенько случается. Помню, я читал где-то, у обычного осьминога глаза такие же, как у людей, за исключением… Кав!

— Ты собирался сказать: «За исключением вкуса», да?

— Нишево подобнова, — невнятно пробормотал ворон.

— Уверен?

— Пожалушта, отпусти мой клюф.

Сьюзен разжала руку.

— Отвратительно, просто отвратительно, — буркнула она. — Значит, вот какая у него работа? Неужели у него не было выбора?

— ПИСК.

— А если они не заслуживали Смерти?

— ПИСК.

Смерть Крыс сумел растолковать ей жестами, причём достаточно понятно, что в таком случае умерший может обратиться к вселенной и попробовать доказать, что на самом деле Смерти он не заслужил. И тогда вселенная должна была принять решение и сказать: «О, правда? Ну, хорошо. Тогда можешь продолжать жить». Набор жестов получился крайне лаконичным и всеобъемлющим.

— Значит, будучи могущественным Смертью, мой дедушка позволял всему идти своим чередом? Вместо того чтобы творить добро? Но это же глупо.

Смерть Крыс покачал черепом.

— Кстати, а этот Вольф — он хоть за правое дело сражался?

— Трудно сказать, — ответил ворон. — Он был васунгом, а другие — бергундами. По-моему, все началось с того, что несколько веков назад бергунд похитил васунгскую женщину. А может, все наоборот было. В общем, пострадавшая сторона напала на вражескую деревню, устроила небольшую резню. А потом другая сторона напала на другую деревню и устроила другую резню. После такого, как ты понимаешь, возникает некоторая взаимная неприязнь.

— Ну, хорошо, — устало произнесла Сьюзен. — Кто следующий?

— ПИСК.

Смерть Крыс вскочил на луку седла, наклонился и, поднатужившись, выволок из сумки очередные песочные часы. Сьюзен прочла надпись.

«Дион Селин».

Ей показалось, что мир под её ногами разверзся и она летит в пропасть.

— Но я знаю это имя, — сказала она.

— ПИСК.

— Я откуда-то его помню. Это очень важно. Он… важен…

Над Клатчской пустыней висела огромная, похожая на каменный шар луна.

Хотя, честно говоря, пустыня не заслуживала такого впечатляющего зрелища.

Она была лишь частью окружавшего Великий Неф и Безводный океан пояса пустынь, которые постепенно становились все суше и жарче. И никто никогда даже не вспомнил бы о ней, если бы люди, очень похожие на управляющего делами Гильдии Музыкантов, не пришли сюда и не составили подробные карты данной части пустыни, проведя по ним безобидную пунктирную линию, разделяющую Клатч и Гершебу.

До того судьбоносного момента д’рыги — различные жизнерадостно воинственные кочевые племена — бродили по пустыне совершенно свободно. После появления вышеописанной линии они периодически становились то клатчскими, то гершебскими д’рыгами, наделенными правами и обязанностями граждан этих государств, особенно правом платить столько налогов, сколько из них можно было выжать, и участвовать в войнах с народами, о которых они никогда не слышали. Таким образом, благодаря обычной пунктирной линии Клатч оказался в состоянии войны с Гершебой и д’рыгами, Гершеба — в состоянии войны с д’рыгами и Клатчем, а сами д’рыги стали воевать со всеми подряд, включая самих себя, и немало развлекались при этом, поскольку на языке д’рыгов слово «чужеземец» означало то же самое, что и «цель, в которую метишься из лука».

Форт тоже был наследием той пунктирной линии.

Он представлял собой тёмный прямоугольник, высящийся на фоне серебристых песков. Звуки, доносившиеся оттуда, сообщали всем желающим о том, что внутри кто-то безжалостно терзает аккордеон: мелодия вроде бы уже начинала зарождаться из беспорядочных нот, однако после нескольких тактов сбивалась, после чего все повторялось снова.

Кто-то постучался в дверь форта.

Спустя некоторое время донесся пронзительный скрип. Распахнулось маленькое смотровое окно.

— Да, оффенди?

— ЭТО КЛАТЧСКИЙ ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН?

Лицо щуплого мужчины разом лишилось всякого выражения.

— А, — сказал он. — Сложный вопрос. Погоди-ка.

Окошко закрылось. Из-за двери донесся шепот жаркого обсуждения. Окошко открылось снова.

— Да, похоже, что мы — это… Как ты его назвал? Да, да, понял… Клатчский Иностранный Легион. Да. Что тебе нужно?

— Я ХОТЕЛ БЫ ВСТУПИТЬ.

— Вступить? Куда?

— В КЛАТЧСКИЙ ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН.

— А где это?

Снова донесся шепот.

— О да, извини. Да. Это мы.

Дверь распахнулась. Незнакомец вошел. К нему тут же подскочил легионер с нашивками капрала на рукаве.

— Я должен доложить… — Глаза его остекленели. — …Ну, этому… знаешь… такой начальник… с тремя нашивками… На языке вертится, никак не вспомнить.

— СЕРЖАНТУ?

— Именно. — Капрал вздохнул с облегчением. — Назови свое имя, солдат.

— Э…

— На самом деле, ты не обязан его называть. Ведь это… как его…

— КЛАТЧСКИЙ ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН?

— …Именно… Люди вступают сюда… чтобы… это… когда с твоим сознанием… ну, понимаешь… всякие штуки, что с тобой происходили… их раз — и нету…

— ЧТОБЫ ЗАБЫТЬ?

— Именно. Меня зовут… — Снова пустое выражение лица. — Погоди минутку, ладно?

Он посмотрел на рукав.

— Капрал… — неуверенно произнес он. Потом ему в голову пришла свежая идея, он расстегнул ворот камзола, вывернул шею и, прищурившись, посмотрел на ярлык.

— Капрал… «М»? Такое может быть?

— СОМНЕВАЮСЬ.

— Капрал… Только Ручная Стирка?

— ВЕРОЯТНО, НЕТ.

— Капрал… Хлопок?

— ВОТ ЭТО ВОЗМОЖНО.

— Отлично. Добро пожаловать в… этот…

— КЛАТЧСКИЙ ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН…

— Точно. Жалованье — три доллара в неделю плюс весь песок, который ты сможешь съесть. Надеюсь, песок тебе нравится?

— ПОХОЖЕ, О ПЕСКЕ ТЫ НЕ ЗАБЫВАЕШЬ.

— Поверь мне, о нем ты тоже не сможешь забыть, — с горечью произнес капрал.

— Я НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ЗАБЫВАЮ.

— Как ты сказал, тебя зовут?

Незнакомец промолчал.

— Это и неважно, — наконец промолвил капрал Хлопок. — В…

— В КЛАТЧСКОМ ИНОСТРАННОМ ЛЕГИОНЕ?

— …Именно там… мы даем тебе новое имя. И ты все начинаешь заново.

Он позвал другого солдата:

— Легионер?..

— Легионер… э… у… э… Размер Номер 15, сэр.

— Точно. Забирай этого… человека и выдай ему… — Он раздраженно защелкал пальцами. — …Ну, ты знаешь… такую штуку… одежду, все её носят… песочного цвета…

— ОБМУНДИРОВАНИЕ?

Капрал заморгал. По какой-то совершенно необъяснимой причине в плавящемся, булькающем месиве, в которое превратился его разум, постоянно всплывало слово «кость».

— Точно, — кивнул он. — Э… Надеюсь, ты — настоящий мужик, легионер, потому что срок службы у нас — двадцать лет.

— ЗВУЧИТ МНОГООБЕЩАЮЩЕ.

— Полагаю, закон не запрещает мне посещать заведения, где торгуют спиртным? — спросила Сьюзен, когда на горизонте опять появился Анк-Морпорк.

— ПИСК.

Они снова летели над городом. По улицам и площадям сновали крошечные фигурки людей. «Ха! — подумала Сьюзен. — Они и не догадываются, что я здесь, над ними». Внезапно она почувствовала свое превосходство. Люди внизу могли мыслить только на земном уровне, о земных делах. Она словно бы смотрела на муравьев.

Она всегда знала, что не похожа на других. Более тонко чувствовала мир, тогда как большинство людей идут по жизни, закрыв глаза и установив мыслительный процесс на режим «медленное кипение». Как приятно чувствовать себя непохожей на других… Это чувство окутывало её теплым плащом.

Бинки опустилась на грязную, скользкую набережную. Вокруг деревянных свай хлюпала река.

Сьюзен соскользнула с лошади, взяла косу и вошла в «Залатанный Барабан».

Внутри бесчинствовала толпа. Посетители «Барабана» придерживались демократического подхода к агрессивности. Это означало, что никто не должен уйти обиженным. Трио музыкантов играло препаршиво и потому являлось хорошей целью, но все равно то и дело в зале возникали яростные стычки — в основном из-за того, что кое-кто был поражен направленными неверной рукой метательными снарядами, кое-кто не дрался с самого утра, а кое-кто просто пытался добраться до двери.

Сьюзен без труда отыскала Диона. Паренек стоял на сцене с выражением ужаса на лице. За его спиной высился тролль, из-за спины которого выглядывала гномья голова.

Она посмотрела на песочные часы. Осталось всего несколько секунд…

Дион был довольно привлекательным молодым человеком — если, конечно, вам нравятся кудрявые темноволосые юноши. А ещё он смахивал на эльфа.

И она его знала.

Она испытывала жалость к Вольфу, но тот, по крайней мере, погиб в честном (или нечестном) бою. А Дион стоял на обычной сцене. Не самое подходящее место, чтобы встретить Смерть.

«Я стою с косой и песочными часами в руках и жду, когда кто-то умрет. Он немного старше меня, и… Нет, я не должна вмешиваться. Как глупо. Я уверена, что видела его… раньше…»

В «Барабане» обычно не убивали музыкантов. Посетители бросали топоры и пускали стрелы из арбалетов, но делали это с открытой душой, исключительно смеха ради. Специально никто не целился — даже тот, кто ещё мог сфокусироваться на мушке. Ведь куда веселее смотреть, как твоя цель пытается увернуться.

Огромный рыжебородый детина улыбнулся Лаве и вытащил из нагрудного патронташа небольшой метательный топор. В троллей можно сколько угодно бросать топоры — все равно отскакивают.

Но Сьюзен поняла, что случится. Топор отскочит от тролля и убьет Диона. На самом деле ничьей вины тут не будет. Скажем, в том же море случаются куда большие неприятности. И в Анк-Морпорке они тоже случаются, только куда чаще.

Он ведь не хотел его убивать. Как глупо. И нечестно. Кто-то должен вмешаться…

Она протянула руку, собираясь перехватить топор.

— ПИСК!

— Заткнись!

Уау-у-у-ум.

Дион застыл в позе дискобола, а звучный аккорд заполнил собой шумный зал.

Гитара звенела как железная балка, которую в полночь уронили на пол в библиотечном зале. Из дальних углов возвращалось эхо, обогащенное дополнительными гармониками.

То был водопад звука, похожий на разрыв выпущенной в Ночь Всех Пустых ракеты, каждая падающая искра которой взрывается снова…

Пальцы юноши тронули струны, прозвучали ещё три аккорда. Метатель топора опустил руку. Это была музыка, которая не только сбежала, но ограбила по пути банк. Это была музыка с засученными рукавами и расстегнутым воротником, она улыбалась, поднимала приветственно шляпу и крала у вас бумажник.

Это была музыка, которая проникает сразу в ноги, не нанося визита господину Мозгу.

Тролль поднял молотки, тупо посмотрел на камни и начал отбивать ритм. Гном сделал глубокий вдох и извлек из трубы глубокий трепещущий звук.

Люди застучали ладонями по столам. Орангутан окаменел с восторженной улыбкой, словно банан застрял у него поперек рта.

Сьюзен посмотрела на часы, от которых зависела жизнь юноши.

В верхней колбе совсем не осталось песка, но там мерцало что-то синее.

Сьюзен почувствовала, как острые когтистые лапки пробежали по её спине и вцепились в плечо.

Смерть Крыс тоже взглянул на часы.

— ПИСК, — сказал он очень тихо.

Сьюзен ещё не вполне овладела языком крыс, но тем не менее поняла, что это был крысиный вариант «ого».

Пальцы юноши танцевали по струнам, но рождающийся звук не имел ничего общего с тем, как звучит лютня или арфа. Гитара визжала, будто ангел, который вдруг понял, почему он оказался не на той стороне. На струнах плясали искры.

Дион стоял с закрытыми глазами и прижимал к себе гитару, как солдат, исполнивший команду «на грудь!». Было непонятно, кто на ком играет.

Но музыка по-прежнему заливала зал.

На библиотекаре вся шерсть встала дыбом, и на конце каждого волоска сверкала яркая искорка.

Музыка заставляла пинать стены и подниматься в небо по огненным ступеням. Заставляла вывернуть на максимум все ручки, щелкнуть всеми выключателями, вставить пальцы в розетку вселенной и посмотреть, что будет дальше. Она заставляла выкрасить стены спальни в черный цвет и развесить на них плакаты.

Ритмичный гул музыки проходил сквозь дрожащее тело библиотекаря и заземлялся.

Волшебники, сидевшие в углу, наблюдали за происходящим с широко раскрытыми ртами.

А ритм шагал по залу от тела к телу, пощелкивая пальцами и презрительно скривив губы.

ЖИВАЯ МУЗЫКА. Музыка, в которой слышится глас Рока, необузданная и дикая…

Наконец-то свободна! Она прыгала из головы в голову, влезала в уши и проникала в мозжечок. Некоторые люди были более восприимчивы к ней… ближе к ритму…

Прошел час.

Библиотекарь, опираясь на костяшки пальцев, трусил сквозь утренний мелкий дождик, а голова его по-прежнему разрывалась от музыки.

Он добежал до лужаек Незримого Университета и направился в Главный зал, размахивая над головой руками и с трудом сохраняя равновесие.

А потом он замер.

Лунный свет, проникавший в зал сквозь огромные окна, освещал то, что аркканцлер всегда называл «нашим могучим органом» — к величайшему смущению остальных профессоров.

Несколько ярусов труб занимали всю стену. В полумраке они выглядели как колонны, а ещё напоминали сталагмиты, выросшие в какой-то чудовищно древней пещере. Пульт органиста с тремя гигантскими клавиатурами и сотнями кнопок для специальных звуковых эффектов почти терялся среди всего этого величия.

Орган использовали нечасто, только во время важных городских событий или Волшебных вечерин.[38]

Однако библиотекарь, ответственный за качание органных мехов, считал, что инструмент способен на большее.

Взрослый орангутан весьма смахивает на дружелюбную кучу старых ковриков, но вместе с тем он обладает силой, которая легко заставит человека той же весовой категории наесться такими ковриками до отвала. Заметив, что рычаг раскалился чуть ли не докрасна, а воздушные резервуары начали попукивать и посвистывать через отверстия для заклепок, библиотекарь перестал качать мехи и одним движением перелетел в кресло органиста.

Все сооружение тихонько гудело от огромного, едва сдерживаемого давления.

Библиотекарь сцепил пальцы и хрустнул костяшками, что прозвучало достаточно впечатляюще, особенно если учесть количество суставов на пальцах орангутана.

Он поднял руки.

Замер.

Опустил руки и до отказа выдвинул регистры «Гласа Человеческого», «Гласа Божьего» и «Гласа Дьявольского».

Стон органа стал более настойчивым.

Он поднял руки.

Замер.

Опустил руки и до отказа выдвинул все остальные регистры, включая двенадцать ручек, помеченных вопросительным знаком, и две с истершимися надписями на разных языках, предупреждавшими о том, что трогать эти ручки ни в коем случае нельзя, никогда, ни при каких обстоятельствах.

Он поднял руки.

Ноги он поднял тоже и расположил их над некоторыми самыми опасными педалями.

Закрыл глаза.

Посидел немного в задумчивой тишине, как пилот-испытатель на звездном корабле «Мелодия», готовый наконец вскрыть конверт с заданием.

Позволил вызывающему дрожь воспоминанию о музыке заполнить голову, пробежать по рукам до кончиков пальцев. И его руки опустились.

— Что это было? Что случилось? — твердил Дион.

Возбуждение до сих пор щекотало его босые ступни и носилось вверх-вниз по позвоночнику.

Они сидели в крошечной тесной конурке, расположенной позади стойки.

Золто снял свой шлем и тщательно протер его внутри.

— Никогда бы в такое не поверил! Четырехдольный такт, размер две четверти и мелодия с ведущим басом!

— А что это такое? — спросил Лава. — Что значат все эти слова?

— Ты же музыкант, — укоризненно произнес Золто. — Чем, по-твоему, ты занимался?

— Лупил молотками по камням, — признался прирожденный барабанщик Лава.

— А твое соло? — удивился Дион. — В середине, вот это: бамбах-бамбах-бамбамБАХ… Как ты понял, что нужно сыграть именно так, а не иначе?

— Просто в тот момент нужно было играть именно так, — сказал Лава.

Дион посмотрел на гитару и осторожно положил её на стол. Она продолжала играть для себя, словно мурлыкала кошка.

— Это не нормальный инструмент. — Он погрозил гитаре пальцем. — Я просто стоял, ничего не делал, и вдруг она стала играть сама по себе!

— Наверное, раньше она принадлежала какому-нибудь волшебнику, как я уже говорил, — сказал Золто.

— Вряд ли, — возразил Лава. — Лично я не знаю ни одного волшебника с музыкальным слухом. Музыка и волшебство несовместимы.

Все посмотрели на гитару. Дион ещё ни разу не слышал об инструменте, который умел бы играть самостоятельно, — за исключением легендарной арфы Пуста Кармна, которая начинала петь при приближении опасности. Но то было очень давно, когда ещё водились драконы. Поющие арфы и драконы хорошо подходят друг к другу. Но куда поющие арфы точно не вписываются, так это в город, которым правят Гильдии.

Распахнулась дверь.

— Парни, это было… поразительно! — восторженно воскликнул Гибискус Дунельм. — В жизни не слыхал ничего подобного! А завтра вечером сможете выступить? Получите ещё пять долларов.

Золто сосчитал монеты.

— Мы четыре раза выходили на бис.

— Что ж, можете пожаловаться своей Гильдии, — ухмыльнулся Гибискус.

Музыканты посмотрели на деньги. Последний раз они ели двадцать четыре часа назад, так что монеты выглядели достаточно соблазнительно. В Гильдии, конечно, ставки выше. Но двадцать четыре часа — это много, очень много.

— Ладно, — согласился Гибискус, — если выступите завтра, я повышу ставку до… шести долларов. Ну, что скажете?

— Bay, — восхитился Золто.

Наверн Чудакулли подскочил на кровати, потому что сама кровать тоже подскочила.

Итак, это случилось!

Его решили прикончить.

В последнее время волшебники крайне редко прибегали к главному способу продвижения по университетской служебной лестнице. Раньше это продвижение происходило, когда умирал кто-нибудь вышестоящий, вследствие чего человек, который обычно обеспечивал эту кончину, поднимался на одну, а то и на две ступеньки вверх. Однако Чудакулли был крупным мужчиной, держал себя в форме и обладал, как в этом могли убедиться три последних соискателя должности аркканцлера, отличным слухом. Претенденты были лишены сознания при помощи мощного удара лопаты и вывешены из окна за лодыжки; кроме того, как выяснилось чуть позже, у них в двух местах были сломаны руки. А ещё все знали, что Чудакулли спит с двумя заряженными арбалетами под подушкой. Впрочем, человеком он был незлобивым, так что дело обошлось бы лишь простреленным ухом. Скорее всего.

Сейчас в Университете выживали только самые терпеливые, умеющие ждать.

Чудакулли критически оценил ситуацию и понял, что первое впечатление было ошибочным.

То, что он счел убийственными чарами, на самом деле таковым не являлось. Это был просто звук, который заполнил всю комнату, от пола до потолка.

Чудакулли надел шлепанцы и вышел в коридор, где уже бродили остальные преподаватели и сонными голосами спрашивали друг у друга, что за чертовщина тут происходит. На головы снежным бураном сыпалась штукатурка.

— Кто устроил весь этот грохот? — заорал Чудакулли.

В ответ он услышал нестройный хор нечленораздельных ответов и увидел много пожиманий плечами.

— Что ж, придется самому все выяснить, — прорычал аркканцлер и решительно направился к лестнице, остальные поплелись следом.

Он шагал, не сгибая коленей и локтей, — верный признак того, что аркканцлер пребывал сейчас в самом дурном настроении.

Музыканты не произнесли ни слова, пока возвращались из «Барабана», и молчали до самой кулинарии Буравчика. Они молчали, пока стояли в очереди, а потом произнесли только следующее:

— Так… нам нужно… один кватре-крысенти с тритонами и без чили, клатчское жаркое с двойной порцией салями и четыре страты без уранита.

После чего сели за стол и стали ждать. Гитара мурлыкала четырехнотный мотивчик. Они старались не думать о ней. Старались думать о чем-нибудь другом.

— Наверное, мне стоит сменить имя, — сказал наконец Лава. — Ну, то есть… Лава… Разве это имя для музыкального бизнеса?

— И как же теперь тебя звать? — поинтересовался Золто.

— Думаю… может… только не смейтесь… что-то вроде… Утес?

— Утес?

— Настоящее тролльское имя. Очень каменное. Скалистое. И звучит, — попытался оправдать свой выбор Утес, урожденный Лава.

— Ну… Да… Но… Как бы… Утес? Не знаю никого по имени Утес, кто бы надолго задержался в нашем бизнесе.

— Это уж всяко лучше, чем Золто.

— Я был и остаюсь Золто, — решительно сказал Золто. — А Дион остается Дионом, верно?

Дион посмотрел на гитару. «Что-то не так, — подумал он. — Я ведь почти не касался её. Я только… И я так устал… я…»

— Не уверен, — устало произнес он. — По-моему, Дион тоже не совсем подходящее имя, какое-то оно не такое… — Он замолчал и широко зевнул.

— Дион? — позвал его Золто.

— Гм-м? — откликнулся тот.

Там, на сцене, он чувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Ерунда какая-то… И рассказать он ничего не может. «Я стоял на сцене и чувствовал, что на меня кто-то смотрит…» Его товарищи отнеслись бы к нему с сочувствием…

— Дион? — снова позвал Золто. — Почему ты все время щелкаешь пальцами?

Юноша опустил взгляд.

— Правда?

— Да.

— Просто задумался. Моё имя… оно не подходит к этой музыке.

— А кстати, что оно значит на нормальном языке? — спросил Золто.

— Весь мой род носит фамилию Селин, — Дион решил не обращать внимания на оскорбление древнего лламедийского языка. — По-лламедийски это значит «падуб».

Он немного подождал, но его товарищи, чьи предки больше знали о видах камней, нежели о флоре Плоского мира, никак не отреагировали.

— Падуб — это каменный дуб, — продолжал Дион. — Только они растут в Лламедосе, все остальное гниет.

— Не хочу тебя обижать, — встрял новоявленный Утес, — но, по-моему, Дион Селин звучит как-то… по-женски.

— Мои родители рассказывали мне, что в детстве я очень любил петь. Особенно по ночам. И всех будил… — задумчиво сказал Дион. — Будил… Буди… Бадди?

— Бадди? — сказал Золто. — По-моему, это ещё хуже, чем Утес.

— А мне кажется, — возразил юноша, — звучит очень даже неплохо.

Золто пожал плечами и достал из кармана горсть монет.

— У нас осталось чуть больше четырех долларов, — возвестил он. — И я знаю, как мы должны с ними поступить.

— Мы отложим их. Чтобы заплатить членский взнос Гильдии Музыкантов, — догадался новоиспеченный Бадди.

Золто задумчиво уставился в пространство.

— Нет, — возразил он. — Мы ещё плохо звучим. То есть все было здорово, очень… необычно. — Он посмотрел на Диона-Бадди. — Но кое-чего не хватает.

Золто снова смерил Бадди, урожденного Диона, пронзительным взглядом.

— Ты в курсе, что тебя всего колотит? — осведомился он. — Ты ерзаешь на стуле, словно у тебя в штанах муравьи.

— Не могу удержаться. — Он очень хотел спать, но ритм не отпускал его, бился у него в голове.

— Я тоже заметил, — сказал Утес. — Когда мы шли сюда, ты все время подпрыгивал. — Он заглянул под стол. — И ты отбиваешь ритм ногами.

— И постоянно щелкаешь пальцами, — добавил Золто.

— Не могу не думать о музыке, — признался Бадди. — Ты прав. Нам нужен… — Он забарабанил пальцами по столу. — Звук, похожий на… пам-пам-пам-Пам-пам…

— Ты имеешь в виду клавишные?

— Клавишные?

— В Опере, на другом берегу реки, есть одна новомодная штука, пианино называется… — задумчиво произнес Золто.

— Да, но она не подходит для нашей музыки, — покачал головой Утес. — На пианинах обычно играют всякие толстые мужики в напудренных париках.

— Я полагаю, — сказал Золто, украдкой бросив взгляд на Бадди, — Ди… Бадди как-нибудь приспособит его для нас. Решено, нам нужно пианино.

— Я слышал, эта штуковина стоит целых четыреста долларов, — ответил Утес. — Тут никаких зубов не хватит.

— Я не имел в виду «купить», — ухмыльнулся Золто. — Мы его… позаимствуем. На время.

— Это называется воровством, — сказал Утес.

— Совсем нет, — горячо возразил гном. — Мы же вернем его. Сразу как закончим.

— О, тогда все в порядке.

Поскольку Бадди не был ни барабанщиком, ни троллем, он сразу уловил в доводах Золто некий логический изъян. И всего несколько недель назад он бы честно сказал, что обо всем этом думает. Но тогда он был странствующим бардом, играющим на друидских жертвоприношениях, примерным пареньком, который не пил, не ругался и не водился с дурными компаниями.

А сейчас ему позарез нужно было это пианино. Да, звук будет в самый раз.

Он щелкал пальцами в такт свои мыслям.

— Но у нас некому на нем играть, — напомнил Утес.

— Вы достаете пианино, а я — пианиста, — пообещал Золто.

Они то и дело посматривали на гитару.

Волшебники в полном составе прибыли к органу. Воздух вокруг инструмента вибрировал и колыхался.

— Что за жуткий шум! — закричал профессор современного руносложения.

— Не знаю! — крикнул в ответ декан. — А музычка ничего, запоминается!

Синие искры бегали по трубам органа. У пульта управления всей содрогающейся конструкции восседал библиотекарь.

— А кто качает мехи? — заорал главный философ.

Чудакулли заглянул за орган. Рукоятка насоса опускалась и поднималась без посторонней помощи.

— Этого я не потерплю, — пробормотал он. — Где угодно, но не в моем Университете. Это ХУЖЕ СТУДЕНТОВ.

Он поднял арбалет и выпустил стрелу прямо в главные мехи.

Раздался продолжительный визг в тональности ля, после чего орган взорвался.

События следующих нескольких секунд были воссозданы во время обсуждения в магической, где обычно собирались преподаватели, чтобы выпить чего-нибудь покрепче или, в случае казначея, теплого молока.

Профессор современного руносложения клялся и божился, что шестидесятичетырехфутовая труба-грависсима улетела в небо на столбе пламени.

Заведующий кафедрой беспредметных изысканий и главный философ сказали, что, когда они нашли библиотекаря, торчащего вверх ногами в фонтане на Саторской площади, далеко за пределами Университета, тот постоянно твердил «у-ук» и глупо улыбался.

Казначей сообщил, что у него на кровати прыгали и резвились обнаженные молодые девушки, но казначей постоянно их видел, особенно если долго не выходил на свежий воздух.

Один декан ничего не сказал.

Его глаза остекленели.

Искры бегали по волосам.

Он думал о том, разрешат ли ему выкрасить спальню в черный цвет.

…Ритм звучал и звучал…

Жизнеизмеритель Диона стоял в центре огромного письменного стола. Смерть Крыс задумчиво расхаживал вокруг и едва слышно попискивал.

Сьюзен тоже смотрела на жизнеизмеритель. Песок в верхней колбе закончился, ни крупинки не осталось, но сейчас её заполняло нечто другое, загадочная субстанция бледно-синего цвета. Неистово клубясь, как встревоженный дым, она неспешно перетекала в нижнюю колбу.

— Ты когда-нибудь что-нибудь подобное видел? — спросила Сьюзен.

— ПИСК.

— Я тоже.

Сьюзен встала. Сейчас, немножко попривыкнув, она начала понимать, что тени, пляшущие на стенах, вполне материальны и являются составной частью дома. На лужайке перед особняком стоял планетарий. Эти призрачные тени почему-то вызвали воспоминания именно о нем, хотя Сьюзен понятия не имела, какие звезды и какие галактики он показывает. Тени казались ей проекциями предметов, слишком странных даже для этого странного измерения.

Она хотела спасти жизнь пареньку — и её желание было правильным. В этом она не сомневалась. Только увидев его имя, она сразу поняла… поняла, что это очень важно. Сьюзен унаследовала часть памяти, раньше принадлежавшей Смерти. Она не могла знать этого паренька, но, быть может, её дед был знаком с ним. Эти имя и лицо засели в её сознании настолько глубоко, что все остальные мысли теперь кружились вокруг них по орбите.

Но она не успела вмешаться. Что-то опередило её.

Она поднесла жизнеизмеритель к уху.

И вдруг поняла, что топает ногой в такт какой-то мелодии.

И вдруг поняла, что далекие тени пришли в движение.

Соскочив с ковра на настоящий пол, она бросилась к границам комнаты, к её стенам.

Тени выглядели так, как выглядела бы математика, если бы вдруг стала материальной. Огромные графики… изображающие неизвестно что. Стрелки, похожие на часовые, но высотой с большое дерево, медленно прорезали воздух.

Смерть Крыс вскарабкался ей на плечо.

— Полагаю, ты понятия не имеешь, что происходит?

— ПИСК.

Сьюзен кивнула. Когда приходит должный срок, крысы умирают. Они не пытаются обмануть Смерть и вернуться из мертвых. Крыс-зомби не существует. Крысы знают, когда приходит время поднять лапки.

Она снова посмотрела на часы. Паренек — как правило, именно так все девочки называют представителей противоположного пола на несколько лет старше их самих — взял аккорд на гитаре (или что там у него было в руках), и история исказилась. Или сдвинулась. Или как-то переменилась. Не только она, но что-то ещё не желало его смерти.

Было два часа ночи. Шёл дождь.

Констебль Детрит из Ночной Стражи Анк-Морпорка охранял здание Оперы. Этому подходу к выполнению своих должностных обязанностей он научился у сержанта Колона. Если тебя посреди ночи застигает проливной дождь, иди и охраняй что-нибудь большое, с удобными широкими карнизами. Сержант Колон придерживался подобной политики уже долгие годы, и в результате не была украдена ни одна анк-морпоркская достопримечательность.[39]

Событиями ночь была небогата. Примерно час назад с неба упала шестидесятичетырехфутовая органная труба. Детрит, конечно, осмотрел воронку — но можно ли отнести произошедшее к преступной деятельности? Кроме того, лично он всегда считал, что органные трубы появляются на свет именно таким образом.

А последние пять минут из Оперы доносились какой-то глухой грохот и звон. Этот факт Детрит отметил и зафиксировал, но ничего не предпринял. Ему не хотелось выставляться дураком перед товарищами. В театре Детрит ни разу не был, а потому не знал, какие звуки там считаются нормальными в два часа ночи.

Парадная дверь распахнулась, и через порог, скособочась, перелез некий предмет странной формы. Передвигался он довольно странно — несколько шагов вперед, два шага назад — и, кроме того, разговаривал сам с собой.

Детрит опустил взгляд. Он увидел… по меньшей мере семь ног самых разных размеров, и только четыре из них были со ступнями. Он неуклюже подошел к ящику и постучал по боковой стенке.

— Эй, эй! Это что такое? — произнес он, старательно выговаривая слова.

Ящик остановился.

— Мы — пианино, — откликнулся он.

Детрит обдумал услышанное. Он не знал, что такое рояль.

— А пианино умеет ходить? — спросил он.

— Но у него… у нас же есть ноги, — весьма логично ответило пианино.

Детрит вынужден был согласиться с этим доводом.

— Но сейчас середина ночи, — вспомнил он.

— Даже пианино должно когда-нибудь отдыхать, — заявило пианино.

Детрит почесал затылок. Это звучало вполне разумно.

— Ну… тогда хорошо.

Пианино дернулось, спустилось по мраморным ступеням и скрылся за углом.

По дороге оно продолжало разговаривать само с собой.

— Как думаешь, сколько у нас времени?

— Должны успеть добраться до моста. Он недостаточно умен, чтобы быть барабанщиком.

— Но он — стражник.

— Ну и что?

— Утес?

— Да?

— А если нас поймают?

— Он не может помешать нам. Нас послал сам Золто.

— Верно.

Некоторое время пианино молча шлепало по лужам, а потом спросило у себя:

— Бадди?

— Да?

— Почему я это сказал?

— Что именно?

— Ну, что нас послал сам… этот… Золто.

— Э-э… Один гном велел нам пойти и притащить рояль, а его зовут Золто, наверное поэтому ты и…

— Да, конечно. Все верно… но… он мог нам помешать. Ну, послал нас какой-то там гном, что с того?

— Может, ты немного устал?

— Может, — с благодарностью согласилось пианино.

— Как бы там ни было, нас действительно послал сам Золто.

— Ага.

Золто сидел в своей комнатке и не сводил глаз с гитары.

Она перестала играть сразу, как только ушел Бадди, хотя, если наклониться поближе к струнам, можно было расслышать тихий звон.

Он очень осторожно протянул руку и коснулся…

Было бы слишком мягко назвать раздавшийся звук просто неблагозвучным. Это было рычание, и у него были когти.

Золто торопливо отодвинулся. Хорошо, хорошо. Это инструмент Бадди. Инструмент привыкает к человеку, который играет на нем много лет, — но не до такой же степени, чтобы кусать всех, кроме своего хозяина?! Кроме того, Бадди не владел гитарой и дня.

У гномов существовала древняя легенда о знаменитом Роге Фургла, который, почувствовав приближение опасности, сразу начинал гудеть. А ещё он абсолютно таким же образом реагировал на брюкву.

Была также анк-морпоркская легенда о каком-то там древнем барабане, хранящемся во дворце патриция или ещё где-то, который должен начать бить в себя, если в город по Анку попытается войти неприятельский флот. Правда, за последние пару столетий эта легенда лишилась всей своей прежней популярности — частично потому, что наступил Век Разума, но также потому, что никакой неприятельский флот не смог бы войти в город по Анку, если бы только не пустил перед собой толпу людей с лопатами.

И у троллей была своя подобная легенда — о каких-то камнях, которые в морозные ночи…

Суть в том, что волшебные инструменты — не такое уж редкое явление.

Золто снова протянул руку к гитаре.

Юд-Адуд-адуд-ду.

— Ладно, ладно.

В конце концов, та старая музыкальная лавка находится рядом с Университетом, а утечки магии все же имеют место — что бы там ни говорили волшебники: мол, говорящие крысы и шагающие деревья являются всего лишь статистическими случайностями… Однако то, что видел перед собой Золто, нисколечко не походило на волшебство. Это было значительно древнее. Это было похоже на музыку.

Может, все-таки стоить убедить Ди… Бадди вернуть инструмент в лавку и взять себе нормальную гитару?..

С другой стороны, шесть долларов — это шесть долларов. И это ведь только начало.

Кто-то забарабанил в дверь.

— Кто там? — спросил Золто.

Пауза между вопросом и ответом была достаточно продолжительной, чтобы догадаться самому.

— Утес? — подсказал Золто.

— Да. У нас тут пианино.

— Так заносите.

— Пришлось отломать ножки, оторвать крышку и ещё пару частей, а так он в порядке.

— Я же сказал, заносите.

— Дверь слишком узкая.

Бадди, поднимавшийся по ступеням следом за троллем, услышал треск дерева.

— Попробуй ещё раз.

— Вот так, отлично.

Вокруг двери появилась дыра, напоминавшая по форме рояль. Рядом стоял с топором в руках Золто. Бадди обвёл взглядом валявшиеся на лестнице обломки.

— Что ты делаешь? — воскликнул он. — Это же не твоя стена!

— Да? А это — не твое пианино.

— Но нельзя же так запросто прорубать дыры в стенах…

— Что важнее? — в ответ спросил Золто. — Какая-то стена или идеальное звучание?

Бадди задумался. Одна часть его думала: «Как нелепо, это ведь всего лишь музыка». А вторая часть тоже думала, но более резко: «Как нелепо, это ведь всего лишь стена». А весь вместе он сказал:

— Ну, если ты так ставишь вопрос… как там насчет того, кто будет играть на пианино?

— Я же сказал, что знаю, где его найти.

«С ума сойти, я прорубил дыру в собственной стене! — пораженно думала крошечная часть гнома. — А ведь я столько дней приколачивал эти чертовы обои!»

Альберт обнаружился в конюшне. Он что-то делал с лопатой и тачкой.

— Все прошло нормально? — спросил он, увидев на полу тень Сьюзен.

— Э… Да… Кажется.

— Приятно это слышать, — сказал Альберт, не поднимая головы, и с грохотом опустил в тачку очередную лопату.

— Только вот… произошло кое-что, по-моему, не совсем обычное…

— Неприятно это слышать.

Альберт взялся за ручки тачки и покатил её по направлению к саду.

Сьюзен знала, как нужно поступить. Она должна была извиниться, а потом оказалось бы, что у сварливого Альберта золотое сердце, и они стали бы друзьями, он помог бы и все-все рассказал, и…

И она почувствовала бы себя глупой девчонкой, которая ни с чем не может справиться без чьей-либо помощи.

Нет.

Она вошла в конюшню, где Бинки исследовала содержимое ведра.

В Щеботанском колледже для молодых барышень всячески поощрялись уверенность в собственных силах и логическое мышление. Родители послали её туда именно по этой причине.

Они сочли, что наиболее разумным будет изолировать её от неустойчивой стороны мира. Но в сложившихся обстоятельствах это было примерно столь же разумным, как, допустим, ничего не рассказывать человеку о самообороне, чтобы на него никто никогда не напал.

Незримый Университет привык к эксцентричности своей профессуры. Однако обычный человек получает представление о нормальности, постоянно сравнивая себя со своим окружением, а если его окружают сплошь волшебники, то спираль развития может стремиться только вниз. Библиотекарь был орангутаном, и никто этому не удивлялся. Профессор эзотерических наук проводил столько времени за чтением в помещении, которое казначей называл «самой маленькой комнатой в Университете»,[40] что получил от своих коллег прозвище Доцент Сортирной Лингвистики, которое настолько за ним закрепилось, что фигурировало даже в официальных документах. В нормальным обществе казначей считался бы более оторванным, чем почтовая марка под ливневым дождем. Декан посвятил семнадцать лет жизни написанию трактата «Использавание Слога «Инк» в Ливитационых Заклинаниях Раннего Спутанного Периода». Аркканцлер, регулярно использовавший Главный зал для своих упражнений по стрельбе из арбалета и дважды подстреливший казначея, считал всех профессоров совершенно опсихевшими, что бы это ни значило. «Свежего воздуха вам не хватает», — говорил он. «Слишком много сидите в помещении. Мозг гниет», — говорил он. Но чаще всего просто орал: «Ложись!»

Никто из преподавателей, кроме аркканцлера и библиотекаря, рано не вставал. На завтрак они собирались, если собирались вообще, ближе к полудню. Волшебники выстраивались у буфета, поднимали крышки огромных супниц и морщились от каждого резкого звука. Чудакулли любил обильные, жирные завтраки и особенное предпочтение отдавал полупрозрачным сосискам с мелкими зелеными крапинками, которые, очевидно, были какими-то пряными травами (по крайней мере, все на это очень надеялись). В связи с тем, что правом выбора меню обладал аркканцлер, некоторые наиболее привередливые волшебники вообще перестали ходить на завтрак и вынуждены были довольствоваться только ленчем, обедом, полдником, ужином и случайными легкими закусками.

Тем утром в Главном зале было, как всегда, немноголюдно. А ещё здесь гуляли сильные сквозняки. После вчерашнего происшествия с органом в крыше образовалась огромная дыра.

Чудакулли отложил вилку.

— Так, кто это делает? — грозно спросил он. — Признавайтесь немедленно!

— Что делает? — уточнил главный философ.

— Топает ногой.

Волшебники переглянулись. Декан с идиотским видом таращился в пространство.

— Декан? — позвал его главный философ. Левая рука декана застыла рядом с головой.

Правая ритмично перебирала что-то в районе почек.

— Не знаю, чем он там занят, — произнес Чудакулли, — но, по-моему, это крайне негигиенично.

— Думаю, он играет на банджо, аркканцлер. На невидимом банджо, — высказал свое мнение профессор современного руносложения.

— Что ж, по крайней мере, никому не мешает, — кивнул Чудакулли. Он поднял взгляд на дыру в крыше, сквозь которую в зал проникал непривычный дневной свет. — Кстати, никто библиотекаря не видел?

Орангутан был занят.

Он спрятался в одном из подвалов библиотеки, который обычно использовал в качестве мастерской для ремонта книг. Здесь стояли несколько прессов и гильотин, а также верстак, заваленный разными баночками с всякими мерзкими веществами, из которых он варил переплетный клей. На стенных полках хранились косметические средства музы литературы, недоступные пониманию обычных людей.

С собой библиотекарь захватил книгу. На её поиски ушло несколько часов.

В библиотеке хранились не только волшебные книги, прикованные цепями к полкам и чрезвычайно опасные. Здесь также содержались совершенно обычные книги, напечатанные на простой бумаге мирскими красками. Впрочем, было бы ошибочным считать их совершенно безопасными только потому, что при их чтении в небе не вспыхивают фейерверки. Чтение таких книг иногда приводит к куда более опасным последствиям — фейерверки вспыхивают в мозгу у читателя.

Например, огромный том, лежавший сейчас перед библиотекарем, содержал избранные рисунки Леонарда Щеботанского — талантливого художника и сертифицированного гения, мысли которого улетали в самые дальние края, откуда неизменно возвращались с диковинными сувенирами. В книгах Леонарда было много набросков: котят, водостоков, а также жен влиятельных анк-морпоркских торговцев, написание портретов которых давало художнику средства к существованию. Но Леонард был гением, причём крайне чувствительным к всякого рода чудесам света; поля его книг неизменно содержали массу на первый взгляд бессмысленных зарисовок того, чем в тот момент были заняты мысли ученого: огромных машин с водяным приводом для обрушения городских стен на головы врага, осадных орудий нового типа для поливания неприятеля горящим маслом, пороховых ракет для осыпания опять же неприятеля горящим фосфором и прочих изобретений Века Разума.

И было на этих полях ещё кое-что. Библиотекарь заметил рисунок, когда в прошлый раз пролистывал книгу. Странно, подумал он тогда, как тут очутилось это?[41]

Его волосатые пальцы быстро переворачивали страницы. А… Вот…

Да, о ДА.

…И оно заговорило с ним на языке Ритма…

Аркканцлер удобно расположился за своим любимым бильярдным столом.

От казенного письменного стола он давным-давно избавился. Бильярдный стол гораздо удобнее. С него ничего не падает, в лузах можно хранить кучу всяких безделушек, а когда Чудакулли становилось скучно, он сметал со стола все бумаги, чтобы заложить пару эффектных карамболей.[42] Возвращением бумаг обратно на стол он себя не утруждал. Из богатого личного опыта аркканцлер знал: действительно важные вещи никогда не записываются, потому что о самом важном люди всегда помнят и не отстанут от тебя, пока не добьются своего.

Он взял ручку и задумчиво сунул её в рот.

Наверн Чудакулли работал над мемуарами. Пока что он придумал только название: «Вдоль По Анку С Орбалетом, Удачкой И Посахом С Нехилым Набалдашником».

«Нимногие знают, — написал он, — что река Анк засилена агромным каличеством рыбных арганизмов…»[43]

Он отбросил ручку и помчался по коридору в кабинет декана.

— Это что такое? — взревел он.

Декан аж подскочил.

— Это… это… это — гитара, аркканцлер, — пробормотал декан, поспешно отступая под натиском аркканцлера. — Я только что её купил.

— Это я вижу. И слышу. Но что ты тут пытаешься изобразить?

— Я… э-э… пытался сыграть… э… соло. — Декан помахал перед лицом Чудакулли плохо отпечатанными нотами.

Аркканцлер выхватил книгу у него из рук.

— «Самомучитель для Начинающих Гитарников Блерта Фендера», — прочел он вслух. — «Дабей Успех в Игре за 3 Легких Урока и 18 Тяжелых». Гм, ничего не имею против гитар: аромат цветов в воздухе, подглядывание за младыми девами майским утром и все такое прочее, но это была не игра. Это был шум. А что должно было получиться, смею спросить?

— Отрывок в пентатонном диапазоне ми с использованием мажорной септимы в качестве проходного тона.

Аркканцлер уставился на открытую страницу.

— Но здесь говорится: «Урок Один: Эта Струны».

— Гм, гм, гм, понимаешь, я чуточку забежал вперед, — застенчиво ответил декан.

— Ты никогда не отличался пристрастием к музыке, декан, — сказал Чудакулли. — И это было одной из твоих положительных черт. Откуда такой внезапный интерес… кстати, а что это у тебя на ногах?

Декан опустил взгляд.

— Мне показалось, что ты стал выше, — с подозрением произнес Чудакулли. — Ты что, стоишь на паре досок?

— Это просто… толстые подошвы, — пробормотал декан. — Гномы… они придумали, по-моему… не знаю… нашел в шкафу… Садовник Модо говорит, настоящая манная каша.

— По мне, так он прав.

— Это такой эластичный материал для подошвы, — уныло протянул декан.

— Э… прошу прощения, аркканцлер…

В дверях стоял казначей. Из-за него выглядывал грузный краснолицый мужчина.

— В чем дело, казначей?

— Гм… этот господин, у него…

— Я насчет вашей обезьяны, — перебил его мужчина.

Чудакулли мгновенно повеселел.

— Да?

— Очевидно… э-э… библиотекарь сты… снял колеса с телеги этого господина, — продолжал казначей, который как раз сейчас переживал очередную жесточайшую депрессию.

— Ты уверен, что это был библиотекарь? — спросил аркканцлер.

— Толстый, рыжая шерсть, говорит «у-ук».

— Он. Ну надо же. Интересно, на что ему сдались эти колеса? Но, знаешь, есть такая поговорка… пятисотфунтовая горилла спит где захочет.

— А трехсотфунтовая обезьяна может вернуть мне мои колеса? — стоял на своем возница. — Предупреждаю, если я не получу назад свои колеса, у вас будут большие неприятности.

— Неприятности? — уточнил Чудакулли.

— Да, и не думайте, что вам удастся меня напугать. Я не боюсь волшебников. Все знают правила, вы не имеете права использовать магию против гражданских лиц. — Мужчина наклонился к Чудакулли и поднял кулак.

Чудакулли щелкнул пальцами. Налетел порыв ветра, потом кто-то квакнул.

— Я всегда считал это скорее указанием, — мягко сказал он. — Казначей, отнеси эту лягушку на клумбу, а когда он снова станет самим собой, дай десять долларов. Десяти долларов хватит?

— Квак! — поспешила согласиться лягушка.

— Отлично. А теперь кто-нибудь объяснит мне наконец, что происходит?

Где-то внизу раздался грохот.

— Почему мне кажется, что это не тот ответ, которого я ждал? — спросил Чудакулли у мира в целом.

Слуги накрывали столы для ленча. Обычно это занимало много времени. В связи с тем что волшебники относились к принятию пищи крайне серьезно и оставляли после себя жуткий беспорядок, столы постоянно либо накрывали, либо убирали, либо занимали. Только на раскладку приборов уходила уйма времени. Каждому волшебнику требовалось девять ножей, тринадцать вилок, двенадцать ложек и одна трамбовка, не считая бокалов для вина.

Волшебники часто прибывали в зал гораздо раньше времени, назначенного для очередного приема пищи. На самом деле зачастую они даже не уходили. Вот и на этот раз за столом сидел волшебник.

— По-моему, это современный руноплет, — поднял брови Чудакулли.

Профессор держал в каждой руке по ножу. Перед ним стояли солонка, перечница, горчичница и подставка для печенья. Рядом лежали две массивные крышки от супниц. Он отчаянно молотил по ним ножами.

— Чего он тут развлекается? — с недоумением осведомился Чудакулли. — Кстати, декан, кончай притоптывать.

— Клевый ритм, — откликнулся декан.

— Я тебя сейчас так клюну… — зловеще пообещал Чудакулли.

Профессор современного руносложения сосредоточенно хмурился. На деревянной столешнице со звоном подпрыгивали вилки. Ложка, взлетев от скользящего удара в воздух, закрутилась и воткнулась казначею в ухо.

— Что он себе позволяет?

— Ай!

Волшебники столпились вокруг профессора современного руносложения. Тот не обращал на них ни малейшего внимания. По его бороде ручьем тек пот.

— Он только что разбил графин.

— Боль все не проходит.

— Некисло зажигает! — воскликнул декан.

— Как бы водой заливать не пришлось, — откликнулся главный философ.

Чудакулли выпрямился и поднял руку.

— Так, может, кто-нибудь по поводу перца сострит? Или соуса? Напоминаю, есть ещё соль. Давайте, давайте, не стесняйтесь. Мне просто интересно, есть ли разница между профессорами нашего Университета и толпой идиотов?

— Ха-ха-ха, — нервно засмеялся казначей, потирая ухо.

— Это был не риторический вопрос.

Чудакулли выхватил ножи из рук профессора современного руносложения. Некоторое время тот молотил по воздуху пустыми руками, а потом словно проснулся.

— О, привет, аркканцлер. Есть проблемы?

— Ты что сейчас делал?

Профессор посмотрел на стол.

— Он синкопировал, — подсказал декан.

— Я? Никогда!

Чудакулли нахмурился. Он был толстокожим добродушным человеком с тактичностью кувалды и примерно таким же чувством юмора, но тупым он не был. Он знал, что волшебники сродни флюгерам или, скажем, канарейкам, которых шахтеры используют для того, чтобы обнаружить скопление газа. Волшебники по своей природе очень чувствительны ко всякого рода сверхъестественности. Если должно было случиться нечто странное, оно первым делом случалось с волшебниками. И они мужественно встречали опасность лицом к лицу. Или, подобрав мантии, делали ноги.

— Почему все вдруг стали такими музыкальными? — осведомился Чудакулли. — В самом плохом смысле этого слова, конечно.

Он обвёл взглядом собравшихся волшебников, после чего опустил глаза.

— И я вижу, манная каша пользуется популярностью в нашем Университете!

Волшебники несколько удивленно посмотрели на свои ноги.

— Ничего себе, то-то мне показалось, что я стал выше! — воскликнул главный философ. — Хотя, вообще-то, я на диете.

— Для волшебника надлежащей обувью являются остроконечные туфли или добротные прочные башмаки, — нравоучительно поднял палец Чудакулли. — А если у вас на ногах что-то странное, значит, вы во что-то вляпались.

— Это манная каша, — попытался возразить декан, — она такая мягкая, идешь, как пружинишь…

Чудакулли тяжело задышал.

— Когда ваша обувь сама собой меняется… — прорычал он.

— Это значит, что в нашу жизнь пришло волшебство? — закончил главный философ.

— Ха-ха, очень смешно, главный философ! — одобрил декан.

— Не знаю точно, что происходит, — произнес Чудакулли низким спокойным голосом, — но если вы все немедленно не заткнетесь, вас ждут большие неприятности.

Он пошарил в карманах, после нескольких неудачных попыток вытащил карманный чудометр и воздел его высоко над головой. В Университете всегда имел место довольно высокий фоновый уровень магии, но сейчас стрелка замерла на отметке «все в порядке». А потом вдруг закачалась, как метроном.

Чудакулли поднял чудометр ещё выше, чтобы его видели все.

— Что это такое? — спросил он.

— Такт четыре четверти? — неуверенно предположил декан.

— Музыка — это вам не волшебство! — воскликнул Чудакулли. — Не сходите с ума! Музыка — это бренчание, стучание и…

Он вдруг замолчал.

— Никто не хочет мне ничего рассказать? — подозрительно осведомился он.

Волшебники нервно переминались с ноги на ногу в своих замшевых ботинках.

— Ну, — наконец осмелился главный философ, — на самом деле вчера вечером… я, то есть мы… проходили мимо «Залатанного Барабана» и…

— Мы просто гуляли, — перебил его профессор современного руносложения. — А честным гулякам позволяется заглядывать в лицензированные заведения, торгующие спиртными напитками. В любой час дня или ночи. Есть даже такой закон.

— И откуда же вы гуляли? — спросил Чудакулли.

— Из «Виноградной Горсти».

— Но это же буквально за углом.

— Да, но мы… немного притомились, вот и…

— Хорошо, хорошо, — произнес Чудакулли голосом человека, который знает, что если осторожно потянуть за нить дальше, то можно размотать весь клубок. — Библиотекарь тоже был с вами?

— О да.

— Продолжай.

— Ну, и там была эта музыка…

— Такая бренчащая, — вставил главный философ.

— А какой ритм… — вспомнил декан.

— Она была…

— …Такая…

— …В некотором роде…

— …Ну, такая, что проникает под кожу и пускает там пузырики, — закончил декан. — Кстати, ни у кого нет черной краски? Я просто обыскался.

— Под кожу, — пробормотал Чудакулли и почесал подбородок. — Ничего себе. Понятненько… Стало быть, это опять просочилось, да? Влияние Извне и все такое прочее… А вы помните, что случилось, когда господин Хонг открыл на месте старого храма на Дагонской улице рыбный ресторан? А эти движущиеся картинки — что, забыли? Я, кстати, с самого начала выступал против них. А проволочные штучки на колесах? М-да, в этой вселенной больше дырок, чем в щеботанском сыре. Итак…

— В ланкрском сыре, — подсказал главный философ. — Это в нем дырки. А в щеботанском — только синие прожилки.

Чудакулли многозначительно посмотрел на него.

— Не знаю, лично я ничего угрожающего не заметил… — сказал декан и вздохнул.

Ему было семьдесят два, а музыка заставила его снова почувствовать себя семнадцатилетним. Декан не помнил то время, когда ему было семнадцать, наверное тогда он был очень занят. Но музыка заставила его почувствовать себя так, как, по его мнению, должен чувствовать себя семнадцатилетний, — то есть будто бы он надел себе под кожу раскаленную докрасна майку. Вот бы услышать её ещё разок…

— Кажется, сегодня они снова будут выступать, — с надеждой произнес он. — Мы могли бы пойти послушать. Чтобы узнать побольше на тот случай, если эта музыка действительно представляет угрозу нашему обществу, — добавил он поспешно.

— Ты абсолютно прав, декан, — согласился профессор современного руносложения. — Это наш гражданский долг. Мы — первая линия сверхъестественной обороны города. А что, если из воздуха вдруг полезут всякие отвратительные Твари?

— Да, и что тогда? — поинтересовался заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Ну, мы, по крайней мере, будем на месте.

— Да? И это здорово, правда ведь?

Чудакулли свирепым взглядом обвёл своих подчиненных. Двое из них непроизвольно притоптывали. Некоторые дергались, правда едва заметно. Казначей, к примеру, постоянно дергался, но он по природе своей был задерганным человеком.

«Канарейки… — подумал Чудакулли. — Или громоотводы…»

— Ладно, — неохотно согласился он. — Мы пойдем. Но постараемся не привлекать к себе внимание.

— Конечно, аркканцлер.

— И выпивку каждый покупает себе сам.

— О.

Капрал (как ему наконец удалось выяснить) Хлопок бодро отдал честь отвечающему за оборону форта сержанту, который в данный момент пытался бриться.

— Проблемы с новым рекрутом, сэр, — доложил он. — Не подчиняется приказам.

Сержант кивнул, после чего тупо уставился на зажатый в руке предмет.

— Это бритва, сэр, — пришел на помощь капрал и продолжил: — Постоянно несёт какую-то чушь. «ПОКА НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ» и так далее.

— А ты не пробовал зарыть его по шею в песок? Обычно помогает.

— Это немного… гм… как это… ну, это ещё очень неприятно… буквально минуту назад помнил… — Капрал раздраженно защелкал пальцами. — Как это… Жестоко, вот как. Мы людей… в яму… не сажаем.

— Это все на благо…. — Сержант бросил взгляд на ладонь, на которой было написано несколько слов. — Иностранного легиона.

— Так точно, сэр. Слушаюсь, сэр. Но он какой-то странный. Все время сидит, никуда не ходит. Мы его прозвали Костлявым Биллом, сэр.

Сержант озадаченно таращился на отражение в зеркале.

— Это ваше лицо, сэр, — подсказал капрал.

Сьюзен критически рассматривала себя.

Сьюзен… Не слишком удачное имя. Конечно, не совсем плохое, как, скажем, у той бедняжки из четвертого класса, которую зовут Йод. Или взять эту, как её, Найджеллу — такие имена, как правило, означают «Ой, а мы хотели мальчика». Нет, имя Сьюзен просто очень скучное. Сьюзен. Сью. Старая добрая Сью. Человек с таким именем умеет делать бутерброды, постоянно попадает впросак и без ума от соседских детишек.

Но разве королеву или, допустим, богиню так назовут?

И ведь не сократишь никак. Можно, конечно, переименоваться в Сюзи, и все будут считать, что ты зарабатываешь на жизнь танцами на столе. А можно кое-что изменить, кое-что добавить, и получится Сюзанна, этакое имя с удлинителем. Ничем не лучше Сары, в которое так и напрашивается второе «р».

Хоть внешность не настолько подвела. Тут кое-какие усилия приложить можно.

Одеяния Смерти. Может, они и традиционные, но… сама Сьюзен таковой себя не считала. Впрочем, каковы альтернативы? Старое школьное платье или одно из розовых творений матери? Мешковатая школьная форма обладала достоинством (и в то же время успешно прятала все достоинства своей хозяйки), а также, по мнению госпожи Ноно, надежно защищала от искушений плоти, но… для Запредельной Реальности как-то чересчур серо.

С другой стороны, все розовое — тоже не выход.

Впервые в истории вселенной Смерть думала, что бы ей надеть.

— Погоди-ка, — сказала Сьюзен своему отражению. — Я… я ведь могу создавать все, что захочу, верно?

Она протянула руку и подумала: «Чашка». Появилась чашка с узором из черепов и скрещенных костей, вьющимся вдоль ободка.

— Ага, — кивнула Сьюзен. — С розами у нас напряженка. Не соответствуют обстановке, да?

Она поставила чашку на туалетный столик и постучала по ней пальцем. Чашка вполне материально зазвенела.

— Ну, ладно, — продолжала она. — Только обойдемся без сентиментальности и вычурности. Никаких черных кружев, которые носят всякие идиоты, пишущие стихи в темных комнатах и одевающиеся как вампиры, хотя на самом деле по жизни они ярые вегетарианцы.

Фасоны платьев один за другим возникали в её воображении. Она понимала, что черный цвет является единственно возможным, но решила остановиться на чем-нибудь практичном, без оборок и рюшей. Склонив голову, Сьюзен критически осмотрела себя.

— А может, немножко кружев совсем не помешает?.. — задумчиво промолвила она. — И… более облегающий корсаж. Да.

Она довольно кивнула своему отражению. Обычная Сьюзен такое платье никогда бы не надела, но, видимо, это выходила наружу базовая связанность, которая долгое время пряталась где-то внутри её.

— Очень рада, что ты есть, — сказала Сьюзен. — Иначе я бы сошла с ума. Ха-ха.

А потом она отправилась навестить деду… Смерть.

Было только одно место, где он мог находиться.

Золто тихонько, стараясь не шуметь, проник в библиотеку Незримого Университета. Гномы с уважением относятся к высшему образованию — просто им не приходилось испытывать его на своей шкуре.

Он уважительно подергал за мантию проходившего мимо студента.

— Я правильно попал? Здесь ведь всем заведует обезьяна? — спросил он. — Огромная такая, толстая лохматая обезьяна с ладонями на две октавы?

Волшебник, вернее, аспирант с бледным, одутловатым лицом, смерил Золто надменным взглядом, характерным для подобного типа людей.

Обучение в Незримом Университете особым весельем не отличалось. О веселье приходилось заботиться самому, поэтому студенты радовались любому удобному случаю. Лицо начинающего волшебника расплылось в широкой невинной улыбке.

— О да, конечно, — кивнул он. — Полагаю, в данный момент обезьяна находится в своей мастерской в подвале. Но ты должен быть крайне осторожен, когда будешь обращаться к ней.

— Правда?

— Да, да! Не забудь спросить: «Эй, господин Обезьяна, банан хочешь?» — подсказал студент и подозвал пару своих коллег. — Я ведь верно говорю? Обращайся к ней именно так: «господин Обезьяна».

— О да, — подтвердил второй студент. — И чтобы она не разозлилась, на всякий случай почеши у себя под мышками. Это её успокаивает.

— И не забудьте поуукать, — добавил третий студент. — Ей это нравится.

— Большое спасибо, — поблагодарил Золто. — А как мне её найти?

— Мы тебе покажем, — вызвался первый студент.

— О, вы очень добры.

— Не стоит благодарности. Всегда рады помочь.

Волшебники проводили Золто к лестнице, уходящей в тоннель. Свет просачивался сквозь редкие зеленые стекла, вставленные в пол верхнего этажа. Иногда Золто слышал приглушенные смешки за своей спиной.

Библиотекарь сидел на полу в длинной комнате с высокими потолками. Перед ним были разбросаны совершенно непонятные и, казалось бы, несовместимые предметы: колесо от телеги, обломки деревяшек, кости, трубки, стержни, куски проволоки. Судя по всему, многие горожане сейчас с удивлением рассматривали свои разломанные насосы и огромные дыры в заборах, гадая, что за странный ураган пронесся по Анк-Морпорку. Библиотекарь задумчиво жевал конец трубы и разглядывал всю эту кучу хлама.

— Вот он, — указал один из студентов и подтолкнул Золто в спину.

Машинально сделав несколько шагов вперед, гном услышал за спиной взрыв хохота. Он постучал библиотекаря по плечу.

— Прошу прощения…

— У-ук?

— Эти ребята только что назвали тебя обезьяной, — сказал Золто, ткнув пальцев в сторону двери. — На твоем месте, я заставил бы их извиниться.

Раздался какой-то металлический скрип, за которым последовали торопливые шаги улепетывающих волшебников.

Библиотекарь согнул трубу без видимых усилий.

Золто подошел к двери и выглянул в тоннель. На каменном полу лежала основательно потоптанная остроконечная шляпа.

— А было весело, — ухмыльнулся он. — Если бы я просто спросил, как найти библиотекаря, они ответили бы: «Отвали, мерзкий гном». К таким людям нужно знать подход.

Он вернулся и присел рядом с библиотекарем. Примат изогнул трубу ещё раз, но уже в другой плоскости.

— Что ты делаешь? — спросил Золто.

— У-у-ук, у-у-ук, У-УК!

— Мой кузен Модо работает здесь садовником, — сообщил Золто. — Он сказал, ты классно играешь на клавишных. — Гном посмотрел на сжимающие трубу ладони. Они были огромными. А ещё их было целых четыре штуки. — И, кажется, он не ошибся.

Орангутан взял кусок бревна и попробовал его на вкус.

— Мы подумали, что ты не откажешься побренчать на рояле вместе с нами в «Барабане» сегодня вечером, — продолжал Золто. — Со мной, Утесом и Бадди.

Библиотекарь покосился на него карим глазом, потом взял кусок доски и стал играть на ней как на гитаре.

— У-ук?

— Именно так, — подтвердил Золто. — Тот самый парень с гитарой.

— И-ик.

Библиотекарь сделал сальто назад.

— У-у-к, у-ук, у-ука, у-ука, У-У-Ук-а У-УК!

— Вижу, ты уже вошел в ритм, — одобрил Золто.

Сьюзен оседлала лошадь и отправилась в путь.

За садом Смерти начинались пшеничные поля, их золотой блеск был единственным цветовым пятном на пейзаже. Смерти не очень удалась трава (черная) и яблони (черные, с блестящими черными яблоками), но всю глубину цвета, не выраженную где-либо ещё, он выразил в полях. Они переливались волнами, как будто качаясь на ветру, вот только ветра не было.

Сьюзен никак не могла взять в толк, чем ему так приглянулись поля.

А ещё была тропинка. Она шла по полям примерно с полмили, а потом внезапно исчезала. Словно кто-то доходил только до этого места, там останавливался и смотрел.

Добравшись до конца тропинки, Бинки остановилась, после чего осторожно развернулась, стараясь не потревожить ни единого колоска.

— Не знаю, как это делается, — прошептала Сьюзен, — но ты должна это уметь. И ты знаешь, куда я хочу попасть.

Ей показалось, что лошадь кивнула. Альберт говорил, что Бинки — обыкновенная лошадь из плоти и крови, но, наверное, нельзя в течение нескольких сотен лет возить на своей спине Смерть и ничему не научиться. Во всяком случае, морда у Бинки была очень умная.

Бинки двинулась рысью, перешла на галоп. Потом небо вспыхнуло и погасло, всего один раз.

Сьюзен, честно говоря, ожидала большего. Сверкающих звезд, взрыва всех цветов радуги… но только не этой жалкой вспышки. Это путешествие на семнадцать лет назад не слишком-то её впечатлило.

Пшеничные поля исчезли. Сад остался примерно таким же. Появились странно подстриженные кусты и пруд, в котором плавали рыбьи скелетики. Повсюду толкали тачки и размахивали крошечными косами существа, которые в обычном мире вполне сошли бы за гномов-садовников, а тут это были веселые скелеты в черных мантиях. Вообще, мало что изменилось.

Конюшни, впрочем, немного отличались. Прежде всего тем, что там уже стояла одна Бинки.

Она тихо заржала, когда Сьюзен ввела её в свободное стойло рядом с ней самой.

— Уверена, вы поладите, поскольку хорошо знаете друг дружку, — сказала она.

Интересно, получится ли то, что она задумала? Должно получиться, просто обязано. Время — это то, что происходит с другими людьми.

Она проскользнула в дом.

— НЕТ. МНЕ НЕЛЬЗЯ ПРИКАЗАТЬ, МЕНЯ НЕЛЬЗЯ ЗАСТАВИТЬ. Я БУДУ ДЕЛАТЬ ТОЛЬКО ТО, ЧТО СЧИТАЮ ПРАВИЛЬНЫМ.

Сьюзен прокралась вдоль полок с жизнеизмерителями. Никто её не заметил. Если вам выпала возможность увидеть такую схватку, вряд ли вы обратите внимание на неясную тень, перемещающуюся на заднем плане.

Ей об этом не рассказывали. Родители посчитали это ненужным. Твой отец мог быть учеником Смерти, а мать — его приемной дочерью, но, став Родителями, они сразу забывают столь малозначительные подробности. Не бывает молодых Родителей. Сначала люди просто существуют, а потом бац — и становятся Родителями.

Она приблизилась к концу полок.

Смерть навис над её отцом… вернее, поправила она себя, юношей, который станет её отцом.

На его щеке ярко горели три следа от удара Смерти. Сьюзен поднесла ладонь к бледным пятнам на своей щеке.

Но это не может передаваться по наследству.

По крайней мере… у нормальных людей…

Её мать — девушка, которая станет её матерью, — прижалась спиной к колонне. «А с годами она похорошела, — подумала Сьюзен. — По крайней мере, её вкус изменился в лучшую сторону». Она мысленно одернула себя. Рассматривать одежду? В такой момент?

Смерть стоял над Мором с мечом в одной руке и жизнеизмерителем Мора в другой.

— ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, КАК МНЕ ЖАЛЬ, ЧТО ПРИХОДИТСЯ ЭТО ДЕЛАТЬ, — сказал Смерть.

— Может, и имею, — ответил Мор.

Смерть поднял взгляд и посмотрел прямо на Сьюзен. Его глазницы на мгновение полыхнули синим светом. Сьюзен попыталась вжаться в тень.

Он перевел взгляд на Мора, потом на Изабель, опять посмотрел на Сьюзен, потом снова на Мора. И засмеялся.

И перевернул песочные часы.

И щелкнул пальцами.

С легким хлопком сжавшегося воздуха Мор исчез. За ним исчезли Изабель и все остальные.

И воцарилась тишина.

Смерть очень осторожно поставил песочные часы на стол и некоторое время смотрел в потолок.

— АЛЬБЕРТ? — наконец окликнул он. Из-за колонны появился Альберт.

— БУДЬ ЛЮБЕЗЕН, ПРИНЕСИ МНЕ ЧАШКУ ЧАЯ.

— Да, хозяин. Хе-хе, неплохо ты с ним разобрался…

— СПАСИБО.

Альберт поспешно умчался в направлении кухни.

— ДУМАЮ, ТЕБЕ МОЖНО ВЫХОДИТЬ.

Сьюзен подчинилась.

Смерть был семи футов ростом, а выглядел и того выше. Сьюзен смутно помнила, как кто-то носил её на плечах по тёмным комнатам, но в её воспоминаниях это был человек, худой, костлявый, но человек. Интересно, с чего она это взяла?

То, что стояло сейчас перед ней, совсем не походило на человека. Смерть был высоким, величественным и ужасным. «Он может всячески противиться правилам, — подумала Сьюзен, — но это не сделает его человеком. Он — хранитель врат мира. Бессмертный по определению. Конец всего сущего.

Мой дед.

Или будет таковым. Есть. Был».

Яблоня… Почему-то Сьюзен постоянно вспоминала об одной яблоне в саду. Смотрела на эту фигуру, а думала о яблоне. Хотя эти образы казались абсолютно несовместимыми.

— ТАК-ТАК-ТАК. ЗНАЕШЬ, А В ТЕБЕ МНОГО ОТ МАТЕРИ, — сказал Смерть. — И ОТ ОТЦА.

— Откуда ты знаешь, кто я такая?

— У МЕНЯ УНИКАЛЬНАЯ ПАМЯТЬ.

— Ты меня помнишь? Но меня ведь даже ещё не зачали…

— Я ЖЕ СКАЗАЛ: УНИКАЛЬНАЯ. ТЕБЯ ЗОВУТ…

— Сьюзен, но…

— СЬЮЗЕН? — переспросил он. — ОНИ СДЕЛАЛИ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ, ПРАВДА?

Он опустился в свое кресло, скрестил пальцы и посмотрел поверх них на Сьюзен.

Она в ответ тоже посмотрела ему прямо в глазницы.

— СКАЖИ МНЕ, — чуть погодя промолвил Смерть, — Я БЫЛ… БУДУ… Я ХОРОШИЙ ДЕД?

Сьюзен задумчиво прикусила губу.

— Но разве, ответив, я не создам парадокс?

— ТОЛЬКО НЕ В НАШЕМ С ТОБОЙ СЛУЧАЕ.

— Ну… у тебя костлявые колени.

Смерть молча смотрел на неё.

— КОСТЛЯВЫЕ КОЛЕНИ?

— Извини.

— ТЫ ПРИШЛА, ЧТОБЫ СКАЗАТЬ МНЕ ОБ ЭТОМ?

— Тебя не хватает… там. Я выполняю твои обязанности. Альберт очень волнуется. А сюда я пришла, чтобы все выяснить. Я не знала, что мой отец… работал на тебя.

— РАБОТАЛ. ПРАВДА НЕ СЛИШКОМ УСПЕШНО.

— Что ты с ним сделал?

— ПОКА ЧТО ИМ НИЧЕГО НЕ УГРОЖАЕТ. И Я РАД, ЧТО ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. НАЛИЧИЕ РЯДОМ ЛЮДЕЙ НАЧАЛО ОКАЗЫВАТЬ ВЛИЯНИЕ НА МОИ ОЦЕНКИ. ДА, АЛЬБЕРТ…

На краю ковра появился Альберт с чайным подносом в руках.

— ЕЩЕ ОДНУ ЧАШКУ, БУДЬ ДОБР.

Альберт огляделся по сторонам, но Сьюзен не заметил. Если вы способны остаться невидимыми для госпожи Ноно, то с любым другим человеком легко справитесь.

— Как прикажешь, хозяин.

— ИТАК, — сказал Смерть, когда смолкли шаркающие шаги Альберта, — МЕНЯ ПОТЕРЯЛИ. И ТЫ УНАСЛЕДОВАЛА СЕМЕЙНЫЙ БИЗНЕС. ТЫ?

— Я этого совсем не хотела! Меня нашли лошадь и крыса!

— КРЫСА?

— Э… По-моему, это ещё случится.

— АХ ДА, ПОМНЮ. НО МОЮ РАБОТУ ВЫПОЛНЯЕТ ЧЕЛОВЕК? КОНЕЧНО, С ТЕХНИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЭТО ВОЗМОЖНО… И ВСЕ ЖЕ — ПОЧЕМУ?

— Думаю, Альберт что-то знает, но он уходит от ответа.

Снова появился Альберт с чашкой на блюдце в руке. С видом человека, которого разыгрывают и который это понял, он подчеркнуто громко подставил её на стол перед Смертью.

— Больше ничего не нужно, хозяин?

— СПАСИБО, АЛЬБЕРТ. БОЛЬШЕ НИЧЕГО.

Альберт снова удалился, но медленнее, чем обычно, и постоянно оглядываясь.

— Он совсем не изменился, да? — заметила Сьюзен. — Ну разумеется, в этом и заключается тайна твоего дома…

— А КАК ТЫ ОТНОСИШЬСЯ К КОШКАМ?

— Что-что?

— К КОШКАМ. ОНИ ТЕБЕ НРАВЯТСЯ?

— Они… довольно милые, — осторожно ответила Сьюзен. — Но кошка — это всего лишь кошка.

— ШОКОЛАД, — перебил её Смерть. — ТЫ ЛЮБИШЬ ШОКОЛАД?

— Иногда с ним можно переборщить.

— В ЭТОМ ТЫ НА ИЗАБЕЛЬ СОВСЕМ НЕ ПОХОЖА.

Сьюзен кивнула. Любимым тортом матери был «Шоколадный геноцид».

— А ТВОЯ ПАМЯТЬ? У ТЕБЯ ХОРОШАЯ ПАМЯТЬ?

— Да… я многое помню. Как быть Смертью. Как все должно работать. Послушай, ты сказал, что помнишь о крысе, но это же ещё не произош…

Смерть встал и подошел к модели Плоского мира.

— МОРФИЧЕСКИЙ РЕЗОНАНС, — промолвил он, не глядя на Сьюзен, — ПРОКЛЯТЬЕ. ЛЮДИ ЭТОГО ТАК И НЕ ОСОЗНАЛИ. ГАРМОНИКИ ДУШИ. ОТ НИХ ЗАВИСИТ МНОГОЕ.

Сьюзен достала жизнеизмеритель Диона. Голубой дым продолжал струиться из верхней колбы в нижнюю.

— А ты не мог бы объяснить мне вот это?

Смерть резко развернулся.

— Я НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ УДОЧЕРЯТЬ ТВОЮ МАТЬ.

— Но ты её все-таки удочерил.

Смерть пожал плечами.

— ЧТО ЭТО У ТЕБЯ?

Он взял жизнеизмеритель Диона-Бадди и поднес к глазам.

— А. ИНТЕРЕСНО.

— Да, дедушка, но что это значит?

— НИ С ЧЕМ ПОДОБНЫМ МНЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ НЕ ПРИХОДИЛОСЬ, НО, ДУМАЮ, ТАКОЕ ВОЗМОЖНО. В ОПРЕДЕЛЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ… ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО… В ЕГО ДУШЕ ЖИВЕТ НЕКИЙ РИТМ… ДЕДУШКА?

— Ритм? А я думала, это всего лишь такой оборот, иносказание, что ли. Кстати, что плохого в дедушке?

— С ДЕДОМ Я БЫ ЕЩЕ СМИРИЛСЯ. НО ДЕДУШКА… А ЧТО ДАЛЬШЕ? ДЕДУСЯ? НО, ВОЗВРАЩАЯСЬ К ЭТОМУ ЖИЗНЕИЗМЕРИТЕЛЮ, Я ПОЛАГАЛ, ТЫ ВЕРИШЬ В ЛОГИКУ. ИНОСКАЗАНИЕ ТОЖЕ МОЖЕТ СООТВЕТСТВОВАТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ.

Смерть помахал жизнеизмерителем.

— НАПРИМЕР, ЧАСТО ГОВОРЯТ: ТЕМНО ХОТЬ ГЛАЗ КОЛИ. ВИДЕЛ Я ТАКУЮ ТЕМНОТУ. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НИЧЕГО НЕ ВИДИШЬ. НО ЧЕГО Я НЕ МОГУ ВЗЯТЬ В ТОЛК — ЗАЧЕМ ГЛАЗА-ТО ВЫКАЛЫВАТЬ?..

Смерть вдруг замолчал.

— СНОВА Я ЗА СВОЕ! — воскликнул он. — КАКОЕ МНЕ ДЕЛО ДО ТОГО, ЧТО ЗНАЧИТ КАКАЯ-ТО ФРАЗА? ИЛИ КАК ТЫ МЕНЯ НАЗЫВАЕШЬ? ОБЩЕНИЕ С ЛЮДЬМИ ЗАТУМАНИВАЕТ МЫШЛЕНИЕ, ПОВЕРЬ МНЕ. НИКОГДА НЕ УВЛЕКАЙСЯ ЭТИМ.

— Но я — человек.

— А НИКТО И НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО БУДЕТ ЛЕГКО. ПРОСТО НЕ ДУМАЙ. НЕ ЧУВСТВУЙ.

— Ну, тебе лучше знать, — резко ответила Сьюзен.

— ВОЗМОЖНО, В НЕДАВНЕМ ПРОШЛОМ Я ПОЗВОЛИЛ СЕБЕ ИСПЫТАТЬ НЕКИЕ ЧУВСТВА, — продолжал Смерть. — НО Я МОГУ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ НИХ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ.

Он снова поднес к глазам жизнеизмеритель.

— ЗАБАВНО… Я ЗАМЕЧАЛ, ЧТО МУЗЫКА, ЯВЛЯЯСЬ ПО СВОЕЙ ПРИРОДЕ БЕССМЕРТНОЙ, СПОСОБНА ПРОДЛИТЬ ЖИЗНЬ ТОМУ, КТО ТЕСНО С НЕЙ СВЯЗАН. НАПРИМЕР, ВСЕ ЗНАМЕНИТЫЕ КОМПОЗИТОРЫ ОТЧАЯННО ЦЕПЛЯЮТСЯ ЗА ЖИЗНЬ. А ВЕДЬ НЕКОТОРЫЕ БЫЛИ ГЛУХИ КАК ПРОБКИ, КОГДА Я ПРИХОДИЛ К НИМ. ВИДИМО, КАКОМУ-ТО БОГУ ЭТО ПОКАЗАЛОСЬ ОЧЕНЬ ЗАБАВНЫМ. — Смерть очень неплохо изобразил презрение. — ШУТКА В ИХ СТИЛЕ.[44]

Он поставил часы на стол и щелкнул про ним костяным пальцем.

— Вауууммммииии-чида-чида-чида, — пропели часы.

— У НЕГО НЕ ОСТАЛОСЬ ЖИЗНИ. ТОЛЬКО МУЗЫКА.

— Музыка захватила его?

— МОЖНО И ТАК СКАЗАТЬ.

— Продлила ему жизнь?

— ЖИЗНЬ РАСТЯЖИМА. ТАКОЕ СЛУЧАЕТСЯ. НЕ ЧАСТО. И ОБЫЧНО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ТРАГИЧЕСКИ, НЕСКОЛЬКО ТЕАТРАЛЬНО. НО ЭТО — НЕ ЧЕЛОВЕК. ЭТО — МУЗЫКА.

— Он играл на каком-то инструменте со струнами, похожем на гитару…

Смерть резко повернулся к ней.

— ПРАВДА? ГМ…

— Это важно?

— СКОРЕЕ… ИНТЕРЕСНО.

— Я должна что-то знать?

— НЕТ. ПРОСТО Я КОЕ-ЧТО ВСПОМНИЛ. НИЧЕГО ОСОБЕННОГО… ДРЕВНИЕ МИФЫ. НО ВСЕ РЕШИТСЯ САМО СОБОЙ. МОЖЕШЬ НЕ БЕСПОКОИТЬСЯ.

— Как так само собой?

— СКОРЕЕ ВСЕГО, В БЛИЖАЙШИЕ ДНИ ОН УМРЕТ.

Сьюзен уставилась на жизнеизмеритель.

— Но это ведь ужасно!

— У ТЕБЯ РОМАНТИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ С ЭТИМ МОЛОДЫМ ЧЕЛОВЕКОМ?

— Что? Нет! Я и видела-то его всего один раз!

— И ВАШИ ВЗГЛЯДЫ НЕ ВСТРЕЧАЛИСЬ В ЗАПОЛНЕННОМ ЛЮДЬМИ ЗАЛЕ? НИЧЕГО ПОДОБНОГО НЕ БЫЛО?

— Нет! Конечно нет!

— ТОГДА ПОЧЕМУ ЭТО ТЕБЯ БЕСПОКОИТ?

— Потому что он ва… он — человек, вот почему, — сказала Сьюзен и сама себе удивилась. — Просто я не могу понять… разве можно так обращаться с живыми людьми? — добавила она, запинаясь. — В общем… Не знаю.

Смерть наклонился так, что его череп оказался на уровне её лица.

— ЛЮДИ ГЛУПЫ И ПОНАПРАСНУ РАСТРАЧИВАЮТ СВОИ ЖИЗНИ. НЕУЖЕЛИ ТЫ ЭТОГО ЕЩЕ НЕ ЗАМЕТИЛА? РАЗВЕ ТЫ НЕ СМОТРЕЛА С ЛОШАДИ НА ГОРОД? ПРАВДА ОН ПОХОЖ НА МУРАВЕЙНИК, ПОЛНЫЙ СЛЕПЫХ СОЗДАНИЙ, КОТОРЫЕ СЧИТАЮТ СВОЙ МЕЛКИЙ ЗЕМНОЙ МИРОК РЕАЛЬНЫМ? ТЫ ВИДИШЬ ОСВЕЩЕННЫЕ ОКНА, И ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ ДУМАТЬ, ЧТО ЗА НИМИ СКРЫВАЕТСЯ ВЕЛИКОЕ МНОЖЕСТВО ИНТЕРЕСНЫХ ИСТОРИЙ И СОБЫТИЙ, ХОТЯ ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТАМ, ЗА ОКНАМИ, НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ МЕЛОЧНЫХ ТУПЫХ ДУШОНОК, ПОЖИРАТЕЛЕЙ ПИЩИ, НАЗЫВАЮЩИХ СВОИ ИНСТИНКТЫ ЧУВСТВАМИ. ОНИ ДУМАЮТ, ИХ НИЧТОЖНЫЕ ЖИЗНИ БОЛЕЕ ЗНАЧИМЫ, ЧЕМ ДУНОВЕНИЕ ВЕТЕРКА.

В глазах Смерти ярко полыхал синий огонь. Ей показалось, что её поглощает какая-то бездна.

— Нет, — прошептала Сьюзен. — Нет… Я никогда так не думала.

Смерть резко выпрямился и отвернулся.

— НО ВООБЩЕ ЭТО ПОМОГАЕТ.

— Но в том, как люди умирают, нет никакого смысла! — воскликнула Сьюзен. — Это же хаос! Где справедливость?!

— ХА.

— А ты? Ты ведь вмешался! Спас моего отца!

— Я ПОСТУПИЛ ГЛУПО. ИЗМЕНЕНИЕ СУДЬБЫ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА СПОСОБНО ИЗМЕНИТЬ ВЕСЬ МИР. Я ПОМНЮ ЭТО. ЗАПОМНИ И ТЫ.

Смерть по-прежнему не поворачивался к Сьюзен.

— Не понимаю, почему мы не имеем права вмешиваться?! Ведь мир станет от этого только лучше!

— ХА.

— Или ты боишься изменить мир?

Смерть повернулся. И, взглянув на него, Сьюзен попятилась.

Он медленно направился к ней, а голос его превратился в шипение:

— И ТЫ ПОСМЕЛА СКАЗАТЬ ЭТО МНЕ? ТЫ, НАРЯДИВШАЯСЯ В КРАСИВОЕ ПЛАТЬЕ, ПОСМЕЛА СКАЗАТЬ ЭТО МНЕ? ТЫ? ТЫ ЛЕПЕЧЕШЬ ОБ ИЗМЕНЕНИИ МИРА? ЧТО, НЕ МОЖЕШЬ НАЙТИ В СЕБЕ СМЕЛОСТЬ И ПРИНЯТЬ ВСЕ КАК ЕСТЬ? ЗНАТЬ, КАК СЛЕДУЕТ ПОСТУПИТЬ, И ПОСТУПАТЬ СООТВЕТСТВЕННО, НЕВЗИРАЯ НИ НА ЧТО… ДА ЕСТЬ ЛИ ХОТЬ ОДИН ЧЕЛОВЕК В ЭТОМ МИРЕ, КОТОРЫЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОНИМАЕТ, ЧТО ТАКОЕ ДОЛГ?

Его пальцы конвульсивно сжимались и разжимались.

— Я ВЕЛЕЛ ТЕБЕ ЗАПОМНИТЬ… ДЛЯ НАС ВРЕМЯ — ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ МЕСТО. ОНО РАССРЕДОТОЧЕНО. ЕСТЬ ТО, ЧТО ЕСТЬ, И ТО, ЧТО БУДЕТ. ИЗМЕНЯЯ ПОРЯДОК ВЕЩЕЙ, ТЫ НЕСЕШЬ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ВНЕСЕННЫЕ ТОБОЙ ИЗМЕНЕНИЯ, А ОНА СЛИШКОМ ТЯЖЕЛА.

— Это всего лишь оправдание!

Она долго смотрела на высокую фигуру, после чего развернулась и зашагала из комнаты прочь.

— СЬЮЗЕН?

На полпути она остановилась, но оборачиваться не стала.

— Да?

— У МЕНЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО… КОСТЛЯВЫЕ КОЛЕНИ?

— Да!

Вероятно, это был первый на Плоском мире чехол для пианино, и сделали его из ковровой дорожки. Утес легко забросил инструмент на плечо, а в другую руку взял мешок с камнями.

— Не тяжело? — спросил Бадди.

Утес покачал пианино, словно взвешивая его.

— Немного, — ответил он. Под ним заскрипели половицы. — А обязательно было вытаскивать из него все эти части?

— Так нужно, — вмешался в разговор Золто. — Это как… с каретой. Чем больше частей снимаешь, тем быстрее она едет. Пошли.

Они вышли из дома. Бадди старался не привлекать к себе внимание — насколько может не привлекать к себе внимание человек в компании с гномом, приматом и троллем, тащившим в мешке рояль.

— Это как карета, — повторял Утес, пока они шли в «Барабан». — Большая черная карета с ливером.

— С ливером? — переспросил Бадди. Он уже начинал привыкать к своему новому имени.

— Ну, со щитами и всем таким.

— А, с ливреей.

— И с этим тоже.

— А вот если бы у тебя была куча золота, Золто, что бы ты сделал? — спросил Бадди.

Гитара в чехле едва слышно отзывалась на звуки его голоса.

Золто задумался. Он хотел сказать, что для гнома весь смысл обладания кучей золота заключается в обладании кучей золота. Причём это золото не должно «работать», как иногда говорится; для полного гномьего счастья достаточно, чтобы оно было самым обычным золотым золотом.

— Не знаю, — откликнулся он наконец. — Никогда не думал, что у меня может появиться куча золота. А ты? Чего ты хочешь?

— Готов поклясться, я бы стал самым знаменитым музыкантом в мире.

— Такие клятвы опасны, — заметил Утес.

— У-ук.

— Но разве не того же хочет каждый артист?

— Знаю из личного опыта и могу поделиться им с вами, — встрял Золто, — что каждый настоящий артист хочет, действительно хочет, чтобы ему заплатили.

— И стать знаменитым, — не сдавался Бадди.

— Вот насчет этого не скажу, — пожал плечами Золто. — Трудно быть знаменитым и живым. Лично я хочу играть музыку каждый день, а в конце дня слышать: «Спасибо, было очень здорово, возьмите деньги, как насчет завтра, в это же время?»

— И все?

— Мне вполне достаточно. Мне хотелось бы, чтобы люди говорили: «Нам нужен хороший трубач, эй, найдите-ка Золто Золтссона!»

— По-моему, скучно.

— А мне нравится, когда скучно, потому что это бывает долго.

Они подошли к боковому входу в «Барабан» и вскоре очутились в комнатушке, в которой воняло крысами и уже выпитым пивом. Из бара доносились приглушенные голоса.

— Похоже, народу собралось немало, — заметил Золто.

К ним трусцой подбежал Гибискус:

— Так, ребята, вы готовы?

— Погоди, — сказал Утес. — Мы ещё не обсудили гонорар.

— Я же сказал «шесть долларов», а вы чего ожидали? Вы — не из Гильдии, восемь долларов — это ставка Гильдии.

— Мы и не собирались просить у тебя восемь долларов, — возразил Золто.

— Вот и хорошо.

— Мы согласны на шестнадцать.

— Шестнадцать? С ума сошли! Это же двойная ставка Гильдии!

— Но там собралась целая толпа, — указал Золто. — Уверен, ты продашь много пива. Впрочем, мы можем вернуться домой.

— Эй, эй, давай все обсудим, — засуетился Гибискус и, обняв Золто за плечи, отвел его в угол.

Бадди смотрел, как библиотекарь изучает пианино. Никогда прежде он не видел, чтобы музыкант пробовал инструмент на вкус. Потом орангутан открыл крышку и принялся осматривать клавиши. Потом ударил по нескольким из них.

Довольно потирая руки, вернулся Золто.

— Ну все, я договорился, — объявил он. — Ха!

— Сколько? — спросил Утес.

— Шесть долларов! — ответил Золто.

Все промолчали.

— Извини, — наконец промолвил Бадди. — Мы ждали, что ты нам назовешь какое-нибудь число с окончанием «надцать».

— Я оставался твердым и непреклонным, — гордо сказал Золто. — Он понижал ставку не больше чем по два доллара за раз.

Согласно некоторым религиозным учениям, вселенная началась со слова, песни, танца или музыкальной пьесы. Знаменитые Слушающие монахи Овцепикских гор, настолько отточившие свой слух, что легко определяли значение карты по звуку, с которым она ложилась на стол, — эти монахи поставили перед собой очень трудную задачу: отделить от всяких едва уловимых вселенских шумов и окаменелого эха самые первые звуки.

Так вот, согласно их уверениям, в самом Начале Всего Сущего было очень шумно.

Однако люди с наиболее чутким слухом (те, кто чаще других выигрывает в покер), умеющие расслышать эхо, что гуляет в аммонитах и янтаре, клялись и божились, будто бы они слышали звуки, возникшие много раньше.

Эти звуки были словами: «Раз, два, три, четыре».

Но самый лучший слушальщик, посвятивший всю свою жизнь исследованию базальта, заявил, что ему удалось расслышать то, что было ещё до этого.

На вопрос о том, что же это были за звуки, он ответил, что, ему кажется, в самом-самом Начале Всего Сущего кто-то произнес: «Раз, два».

Никто никогда не интересовался, что потом произошло со звуком, давшим рождение вселенной, — если такой звук, конечно, существовал. Это — мифология, и тут неуместно задавать подобные вопросы.

Ну а Чудакулли верил, что все возникло случайно или, как в случае с деканом, назло.

Старшие волшебники ещё ни разу не посещали «Залатанный Барабан», будучи, как говорится, при исполнении. В тот день все они осознавали, что находятся здесь в не вполне понятном официальном качестве, а потому вели себя сдержанно. Вокруг них образовалось свободное пространство, но не слишком большое, так как в «Барабане» было необычно многолюдно.

— Тяжелая здесь атмосфера, — заметил Чудакулли, оглядевшись. — О, вижу, тут снова подают «Настоящий Эль». Принесите-ка пинту «действительно странного турботского».

Волшебники напряженно наблюдали за тем, как он осушает бокал. Анк-морпоркское пиво обладало собственным, неповторимым вкусом, который, вероятно, придавала ему местная вода. Некоторые люди считали его похожим на мясной бульон, но были неправы. Мясной бульон обычно холоднее.

Чудакулли с довольным видом облизнул губы.

— Мы-то точно знаем, из чего делается настоящее анк-морпоркское пиво, — сказал он.

Волшебники дружно кивнули. Они это точно знали и потому предпочитали пить джин с тоником.

Чудакулли огляделся. Обычно в это время в «Барабане» уже начиналась парочка драк или по меньшей мере легкая поножовщина. Сейчас же со всех сторон слышались только тихие разговоры; все посетители не сводили глаз с небольшой сцены в дальнем конце помещения, на которой, впрочем, ничего особенного не происходило. Теоретически сцену закрывал занавес, на самом деле являвшийся старой простыней. Из-за которой доносились глухие удары.

Волшебники сидели довольно близко к сцене. Волшебникам вообще, как правило, достаются самые хорошие места. Чудакулли показалось, что до него доносятся приглушенные голоса. Неясные тени, виднеющиеся за простыней, что-то яростно обсуждали.

— Он спросил, как нас зовут.

— Утес, Бадди, Золто и библиотекарь. Я думал, он знает.

— Да нет, нам нужно придумать общее название.

— А это обязательно?

— Что-нибудь типа «Веселых Трубадуров».

— У-ук!

— «Золто и Золтоетки»?

— Да? А может, «Утес и Утесетки»?

— У-у-ук, у-ук. У-у-ук у-ук?

— Нет, нам нужно другое название. Музыкальное.

— Как насчет «Золота»? Хорошее гномье название.

— Не годится. Нужно другое.

— Тогда «Серебро».

— У-ук!

— Вряд ли нам стоит называться именами, которые ассоциируются у людей с тяжелым металлом, Золто.

— Да что мы так головы-то ломаем? Мы просто группа людей, которые играют музыку.

— Нет, название — это очень важно.

— У нас особенная гитара. Может, назовемся «Группой, В Которой На Гитаре Играет Бадди»?

— У-у-ук.

— Нет, как-то глупо.

— Э… «Группа, В Музыке Которой Слышится Глас Рока»?

— Это уже лучше, а короче?

Вселенная затаила дыхание.

— «Рок-Группа»?

— Мне нравится. Коротко и грязновато, точь-в-точь я.

— У-ук.

— Но мы должны дать название музыке.

— Рано или поздно она сама назовется.

Чудакулли оглядел бар.

В противоположном конце зала бродил Себя-Режу-Без-Ножа Достабль — самый выдающийся бизнесмен-неудачник Анк-Морпорка. Он злонамеренно пытался продать кому-то сосиску в тесте, что было явным признаком краха очередного стопроцентно верного и выгодного коммерческого предприятия. Достабль возвращался к сосискам только в том случае, если во всех остальных своих начинаниях терпел неудачу.[45]

Достабль бесплатно помахал Чудакулли рукой.

За соседним столиком сидел один из вербовщиков Гильдии Музыкантов Губошлеп Шпиц в сопровождении пары коллег, чьи познания в музыке ограничивались исполнением партии ударных инструментов на человеческих черепах. Выражение решимости на его лице говорило о том, что он пришел сюда не ради собственного удовольствия; скорее, судя по злобному виду Шпица и его коллег из Гильдии, они пришли сюда ради удовольствия других людей, за которое тем придется хорошенько заплатить.

Чудакулли заметно повеселел. Вечер обещал быть более веселым, чем он ожидал.

Рядом со сценой стоял ещё один столик. Сначала взгляд аркканцлера безразлично скользнул по нему, но, тут же затормозив, вернулся.

За столиком сидела девушка, одна. Конечно, в «Барабане» часто можно было увидеть девушек. В том числе одиноких. Обычно они приходили сюда, чтобы перестать быть одинокими.

Странным было другое. Вокруг этой девушки никого не было, несмотря на то, что скамейки рядом были битком забиты посетителями. «А она довольно привлекательна. Если, конечно, вам нравятся тощенькие… — подумал Чудакулли. — Как же таких называют? Сорванками — что-то вроде…» Девушка была одета в черное, модного чахоточного фасона платье с кружевами. На плече у девушки сидел ворон.

Почувствовав на себе взгляд Чудакулли, она повернула голову — и исчезла.

Более или менее.

Но он же, в конце концов, был волшебником. У него даже глаза заслезились от того, как она то появлялась, то исчезала.

Ах да, краем уха он слышал, что в городе видели зубных фей. Это, видимо, одна из них. Феи тоже люди, должны же быть у них выходные.

Тут его внимание отвлекло какое-то движение на столе. Мимо промчался Смерть Крыс, тащивший чашку арахиса.

Чудакулли повернулся к волшебникам. Декан так и не снял свою остроконечную шляпу, лицо его как-то странно блестело.

— Декан, тебе, похоже, жарко, — заметил Чудакулли.

— Уверяю, аркканцлер, мне приятно и прохладно, — возразил декан, в то время как с его бровей начал моросить мелкий дождик.

Профессор современного руносложения подозрительно принюхался.

— Тут кто-то жарит бекон? — осведомился он.

— Сними шляпу, декан, — посоветовал Чудакулли. — Сразу полегчает.

— Этот запах напоминает мне о Доме Взаимного Удовлетворения, что содержит госпожа Лада, — заметил главный философ.

Все с удивлением воззрились на него.

— Просто однажды проходил мимо, — быстро добавил философ.

— Эй, руноплет, сними-ка с декана шляпу, — велел Чудакулли.

— Уверяю…

Шляпа слетела с головы декана. Из-под неё вывалилось что-то высокое, жирное и такое же остроконечное.

— Декан, — произнес после долгой паузы Чудакулли, — что ты сделал со своими волосами? Они похожи на пику спереди и на утиную zhopa, простите мой клатчский, сзади. И все это к тому же блестит.

— Мамблмамблмамбллавандамамбл, — угрюмо пробормотал декан.

— Что-что?

— Я сказал, что это — лавандовое масло, — громко произнес декан. — Кстати, некоторые из нас считают такой стиль сейчас очень модным. Твоя основная проблема, аркканцлер, состоит в том, что ты совсем, совсем не понимаешь людей нашего возраста!

— Ты имеешь в виду… всех тех, кто на семь месяцев старше меня?

На сей раз декан замялся.

— А я о чем? — наконец выдавил он.

— Кстати, старина, ты случаем пилюли из сушеных лягушек не принимаешь? — поинтересовался Чудакулли.

— Конечно нет, они же для душевнобольных! — воскликнул декан.

— Ага, вот и я говорю…

Занавес поднялся, вернее, рывками сдвинулся в сторону.

«Рок-Группа» прищурилась в свете факелов.

Никто не аплодировал. С другой стороны, никто ничего не бросал, что по стандартам «Барабана» являлось сердечным приветствием.

Чудакулли увидел высокого кудрявого юношу, сжимавшего в руках нечто похожее на недоделанную гитару или побывавшее в жестокой схватке банджо. Рядом стоял гном с трубой, похожей на боевой рог. Позади, за кучей камней, сидел тролль с молотками в руках. Библиотекарь стоял возле — Чудакулли наклонился вперед — скелета рояля, установленного на пивные бочки.

Юноша, казалось, был парализован вниманием собравшихся.

— Привет… э-э… Анк-Морпорк… — неуверенно произнес он.

Эта долгая беседа, видимо, полностью его вымотала, и он начал играть.

Ритм был незамысловатым, на улице такой бы и не заметили, но затем последовала серия потрясающих аккордов, и… и Чудакулли вдруг понял, что аккорды ни за чем не следовали, потому что ритм никуда не исчезал. Но это невозможно! На гитаре так не играют!

Гном выдувал какие-то звуки из своей трубы. Библиотекарь опустил руки и явно наобум пробежался пальцами по клавишам.

Такого грохота Чудакулли слышать ещё не приходилось.

А потом… потом… грохот перестал быть грохотом.

Это было похоже на ту чепуху о белом свете, которую постоянно несли молодые волшебники с факультета высокоэнергетической магии. Они говорили, что если смешать все цвета, то в результате получится белый, — полная чушь, по мнению Чудакулли, потому что каждый дурак знает: если смешать все оказавшиеся под рукой цвета, то получится зелено-коричневая грязь, даже отдаленно не напоминающая белый цвет. Но теперь он смутно начинал понимать, что они имели в виду.

Вся эта музыкальная грязь вдруг выстроилась, лишилась шума, и внутри её возникла новая музыка.

Гребень декана задрожал.

Толпа пришла в движение.

Чудакулли внезапно почувствовал, что его нога притоптывает, и тут же наступил на неё второй ногой.

Волшебники подпрыгивали на стульях и выбрасывали в воздух почему-то только два пальца.

Чудакулли наклонился к казначею и что-то крикнул ему в ухо.

— Что? — не понял казначей.

— Я говорю, все сошли с ума, кроме тебя и меня!

— Что?

— Эта музыка!

— Да! Грандиозно! — Казначей замахал тощими лапками.

— Впрочем, по поводу тебя я не совсем уверен!

Чудакулли откинулся на спинку стула и достал чудометр. Стрелка дрожала как сумасшедшая, словно прибор не мог точно определить, есть ли в зале волшебство или нет.

Аркканцлер резко ткнул казначея локтем в бок.

— Это не волшебство! Это нечто совсем иное!

— Ты абсолютно прав!

Чудакулли вдруг показалось, что они говорят на разных языках.

— Я имею в виду, это слишком!

— О да!

Чудакулли тяжело вдохнул.

— Тебе не пора принять пилюлю из сушеных лягушек?

Из рояля повалил дым. Пальцы библиотекаря бегали по клавишам, как Казанунда по женскому монастырю.

Чудакулли обвёл взглядом зал. Он чувствовал себя страшно одиноким.

Впрочем, был ещё кое-кто, кого музыка не захватила. Губошлеп встал. Следом за ним поднялись его коллеги.

А потом они достали какие-то шипастые дубинки. Чудакулли знал законы Гильдий, а за соблюдением законов нужно следить. Иначе вся система управления городом рухнет. Эта музыка совершенно точно была незаконной — если на свете вообще существует незаконная музыка, то вот она. Тем не менее… аркканцлер закатал рукав и на всякий случай приготовил шаровую молнию.

Один из стражей Гильдии вдруг выронил дубинку и схватился за ногу. Второй закрутился на месте, словно получил удар по уху. На шляпе Губошлепа появилась вмятина, словно его треснули по голове.

Один слезящийся глаз Чудакулли все же сумел разглядеть, как зубная фея что было сил врезала Губошлепу по башке ручкой косы.

Аркканцлер был очень неглупым человеком, просто иногда он не успевал следить за событиями. Например, сейчас он никак не мог взять в толк, зачем зубной фее коса, — разве на зубах растет трава? Но потом молния вдруг обожгла ему пальцы, он сунул их в рот — и внезапно понял, что звучавшая музыка обрела новое качество. Очень странное качество.

— О нет, — пробормотал он. Шаровая молния выпала у него из рук и подожгла башмаки казначея. — Она ведь живая.

Чудакулли схватил пивную кружку, одним глотком осушил её и поставил мимо стола.

Клатчскую пустыню, в том числе и ту её область, через которую шла пунктирная линия, ярко озаряла луна. Лунного света доставалось поровну обеим сторонам, но людей, подобных управляющему делами Гильдии Музыкантов, такое положение дел не устраивает.

Сержант пересек утоптанный песок плаца. Наконец он остановился, присел и, сунув в зубы сигару, чиркнул спичкой обо что-то, торчавшее из песка.

— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, — произнесло что-то.

— Ну как, солдат, довольно? — спросил сержант.

— ДОВОЛЬНО ЧЕГО, СЕРЖАНТ?

— Два дня на солнце, без пищи, без воды… Ты, должно быть, обезумел от жажды, готов молить, чтобы тебя откопали, верно?

— ДА, ПРИЗНАТЬСЯ, ТУТ СКУЧНОВАТО.

— Скучновато?

— БОЮСЬ, ЧТО ДА.

— Скучновато?! Тут не скучают! Это же знаменитая Яма! Она должна быть ужасной физической и душевной пыткой! Через день ты должен превратиться в… — Сержант незаметно заглянул в шпаргалку на запястье. — В неистового безумца! Я весь день наблюдал за тобой! Но ты ни разу не застонал! Я не мог оставаться в своем… этом, как его, таком месте, где обычно сидишь с бумагами и всем прочим…

— В КАБИНЕТЕ.

— …И спокойно работать, пока ты находишься здесь! Даже я не мог этого вынести!

Костлявый Билл поднял взгляд. Он понял, что пришло время проявить некоторую вежливость.

— МИЛОСЕРДИЯ… УМОЛЯЮ… — пробормотал он.

Сержант облегченно расслабился.

— А ЭТО ОБЫЧНО ПОМОГАЕТ ЛЮДЯМ ЗАБЫВАТЬ?

— Забывать? Да человек обо всем забывает, когда его сажают в… в эту, э-э…

— В ЯМУ.

— Да! Вот именно!

— СЕРЖАНТ, МОГУ Я ОБРАТИТЬСЯ К ТЕБЕ С НЕБОЛЬШОЙ ПРОСЬБОЙ?

— Да?

— ТЫ НЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ Я ПОСИЖУ ЗДЕСЬ ЕЩЕ ПАРУ ДЕНЬКОВ?

Сержант открыл было рот, чтобы ответить, но тут из-за ближайшей дюны налетели д’рыги.

— Музыка? — переспросил патриций. — Ну-ка, расскажи поподробнее.

Он откинулся на спинку кресла и принял позу, подразумевающую внимательное слушание. Что-что, а слушать он умел. Патриций создавал своего рода ментальную дыру, жадно засасывающую в себя каждое слово. Человек готов был рассказать ему что угодно, лишь бы нарушить эту жуткую тишину.

Кроме того, верховный правитель Анк-Морпорка лорд Витинари любил музыку.

Вот вы, наверное, гадаете сейчас, какая музыка может понравиться такому человеку?

Возможно, высоко формализованная камерная музыка или громоподобная оперная.

Но на самом деле патрицию нравилась музыка, которую не играли. Как считал лично он, всяческие издевательства посредством высушенных кож, частей дохлых кошек и кусков металла в форме струн или труб — весь этот кошмар только разрушает музыку. Музыка должна оставаться на бумаге в виде точек и крючочков, нанесенных на аккуратные линии. Только в таком виде сохраняется её первозданная чистота. А стоит к музыке прикоснуться человеку, её сразу отравляет гниль. Куда лучше сидеть в тихой комнате и читать нотные листы, когда от разума композитора тебя отделяют лишь чернила на бумаге. При одной мысли о том, что музыку играют какие-то жирные, потные типы, люди с волосами в ушах, как слюна капает с их подбородков… одно это способно вызвать содрогание. Впрочем, содрогался патриций несильно, так как никогда не доходил в проявлении своих чувств до крайности.

— И что потом?

— А потом он начал петь, вашчесть, — ответил лицензированный нищий и неформальный информатор Хромоногий Майкл. — Песню об огромных огненных, этих… яйцах.

Патриций удивленно поднял бровь.

— Что-что?

— По-моему, там о чем-то таком шла речь. Слова я толком разобрать не успел, потому что рояль взорвался.

— О? Полагаю, это несколько нарушило ход событий?

— Нет, обезьяна продолжала играть на том, что осталось, а люди повскакивали со своих мест, принялись орать, подпрыгивать и топать ногами, словно нашествие тараканов случилось.

— Ты сказал, что во время этой музыки пострадали люди из Гильдии Музыкантов?

— О да, вашчесть. Причём совершенно странным образом. Они побелели как простыня. По крайней мере… — Хромоногий Майкл, вероятно, вспомнил о состоянии собственного постельного белья. — Как некоторые простыни.

Слушая нищего, патриций пробегал взглядом принесенные доклады. Вечер выдался крайне необычным. Бесчинства в «Барабане»… в этом ничего необычного не было, хотя, судя по всему, вчерашний дебош нельзя было назвать типичным, кроме того, он никогда не слышал о танцующих волшебниках. Ему показалось, что он узнает симптомы. Ну а если сбудется ещё одно опасение…

— А скажи-ка мне, Майкл, как реагировал на происходящее господин Достабль?

— Что, вашчесть?

— Вроде бы я задал тебе достаточно простой вопрос.

Вопрос: «Но я же не говорил, что там был старина Достабль, как вы об этом узнали?» — яростно стучался в гортань Хромоногого Майкла, но, к счастью, нищий дважды, трижды и четырежды подумал насчет разумности задавания вопросов патрицию.

— Он просто сидел и смотрел, вашчесть. С открытым ртом. А потом подпрыгнул и убежал.

— Понятно, ничего себе. Благодарю тебя, Хромоногий Майкл. Можешь быть свободным.

Нищий не уходил.

— Старикашка Рон говорил, вашчесть иногда платит за информацию.

— Правда? Он действительно так сказал? Очень интересно. — Витинари сделал какую-то пометку на полях доклада. — Спасибо.

— Э…

— Не смею задерживать.

— Э… да, конечно. Да хранят вас боги, вашчесть, — сказал Хромоногий Майкл и спасся бегством.

Когда шаги нищего стихли, патриций подошел к окну, заложил руки за спину и вздохнул.

Наверное, где-то на свете есть города, правителям которых приходится беспокоиться только о всяких мелочах… о нашествиях варваров, к примеру, о вовремя сданном годовом отчете, об извержениях вулканов. В этих городах не живут люди, которые открывают дверь действительности и метафорически произносят: «Привет, заходите, очень рад вас видеть. Какой замечательный у вас топор. Кстати, не могу ли я позаимствовать у вас денег, раз уж вы заглянули?»

О происшествии с господином Хонгом знают все. Но только в общих чертах. А вот что именно с ним произошло — не известно никому.

Ну что за город… Каждую весну приходится выводить реку из берегов, чтобы потушить очередной пожар. Примерно раз в месяц взрывается Гильдия Алхимиков.

Он вернулся к столу и что-то записал. Похоже на то, что вскоре кое-кого придется убить.

Потом патриций взял третью часть «Прелюдии соль-мажор» Фондельсона и углубился в чтение.

Сьюзен свернула в переулок, где некоторое время назад оставила Бинки. Рядом с лошадью на мостовой валялось с полдюжины мужчин, стонавших и сжимавших руками некие части тела. Сьюзен не обратила на них внимания. Любой человек, попытавшийся украсть лошадь Смерти, быстро узнавал, что на самом деле значит выражение «адская боль». Бинки отличалась точностью ударов — боль концентрировалась в очень небольшом и весьма личном месте.

— Это музыка его играла, а не наоборот, — сказала Сьюзен. — По-моему, он даже не касался струн.

— ПИСК.

Сьюзен потерла ладонь. У Губошлепа оказалась неожиданно крепкая голова.

— Могу я убить это, не убивая его самого?

— ПИСК.

— Не стоит даже пробовать, — перевел ворон. — Он живет только благодаря музыке.

— Но деду… но он сказал, что в итоге музыка его и убьет!

— Вселенная велика и прекрасна, это точно, — согласился ворон.

— ПИСК.

— Но… послушай, если музыка — паразит или нечто вроде, — сказала Сьюзен, когда Бинки начала подниматься в небо, — зачем ей убивать своего хозяина?

— ПИСК.

— Он сказал, что вот тут ты его поймала. Он не знает, — ответил ворон. — Я сойду над Щеботаном, хорошо?

— Да что такого в этом парне? — недоумевала Сьюзен. — Музыка использует его — но для чего?

— Двадцать семь долларов! — воскликнул Чудакулли. — Двадцать семь долларов за то, чтобы вас отпустили! И этот сержант все время ухмылялся! Волшебники арестованы!

Он прошагал вдоль строя упавших духом волшебников.

— Вы вообще слышали, чтобы Стражу в «Барабан» вызывали? Что, по-вашему, вы там творили?

— Мамбл-мамбл-мамбл, — пробормотал декан, уставившись в пол.

— Не понял?

— Мамбл-мамбл-мытанцевали-мамбл.

— Танцевали, — не повышая голоса, повторил Чудакулли и зашагал вдоль строя. — И это вы называете танцами? Всю эту свалку и броски через плечо? Эти кувырки по всему залу? Даже тролли (ничего не имею против троллей, на самом деле отличные ребята, просто отличные) не ведут себя так, но вы же считаетесь волшебниками! Людям полагается смотреть на вас снизу вверх — и вовсе не потому, что вы, кувыркаясь, пролетаете над их головами. Эй, руноложец, не думай, что я не заметил твоего выступления. Честно говоря, выглядело омерзительно. Бедному казначею пришлось даже прилечь отдохнуть. Танцы — это… хороводы, понимаете? Майские деревья и все такое, здоровая кадриль, балы там всякие… Во время танца не размахивают людьми, как боевым топором гнома (кстати, вот она, настоящая соль земли, всегда об этом говорил). Я внятно излагаю?

— Мамбл-мамбл-мамбл-мамбл-новсетакделали-мамбл, — пробормотал декан, упорно не поднимая взгляда.

— Вот уж не думал, что придется отдавать такой приказ волшебникам старше восемнадцати лет… — покачал головой Чудакулли. — Но начиная с этого самого момента и вплоть до особого распоряжения всем вам запрещается покидать территорию Университета!

Нельзя сказать, что этот запрет был таким уж жестоким наказанием. Волшебники с недоверием относятся к воздуху, который не побыл в помещении хотя бы один день. Большую часть своих жизней волшебники проводят, курсируя между личными покоями и обеденным столом. Но сейчас все они испытали странное чувство…

— Мамбл-мамбл-непонимаюпочему-мамбл, — пробормотал декан.

Потом, значительно позже, когда музыка уже умрет, декан скажет, что скорее всего им двигало то, что на самом деле он никогда не был молодым — вернее, не был молодым, будучи вместе с тем достаточно взрослым, чтобы осознавать свою молодость. Подобно большинству волшебников, он поступил в Университет в столь раннем возрасте, что остроконечная шляпа то и дело падала ему на глаза. Ну а после обучения… после он стал волшебником.

Его снова посетило чувство, будто в своей жизни он пропустил нечто очень важное. И он осознал это всего пару дней назад. Не понял, правда, что именно он пропустил. Ему вдруг отчаянно захотелось что-то совершить. Хотя непонятно, что именно. Но свершить как можно быстрее. Ему хотелось… он чувствовал себя жителем тундры, который как-то утром проснулся с непреодолимым желанием покататься на водных лыжах. Нет, он не будет сидеть взаперти, пока в воздухе витает эта чудесная музыка…

— Мамбл-мамбл-мамбл-янебудусидетьвзаперти-мамбл.

Его охватили неизведанные эмоции. Он не станет повиноваться! Он отрицает все! Включая закон всемирного тяготения. И он не будет аккуратно складывать одежду, перед тем как лечь спать! Чудакулли, конечно, скажет: «О, да у нас тут мятеж?! Ну и против чего же мы протестуем?» И тогда он ответит… произнесёт яркую, запоминающуюся речь! Да, именно так он и поступит! Он скажет ему…

Но аркканцлер уже ушел.

— Мамбл-мамбл-мамбл, — вызывающе пробормотал декан, известный в узких кругах бунтарь.

Сквозь жуткий шум пробился едва слышный стук. Утес осторожно приоткрыл дверь.

— Это я, Гибискус. Вот ваше пиво. Пейте и выматывайтесь!

— Но как? Как нам отсюда уйти? — поинтересовался Золто. — Стоит нам высунуть нос, как они начинают требовать ещё!

Гибискус пожал плечами:

— Мне плевать. Но вы должны мне доллар за пиво и ещё двадцать пять за сломанную мебель и…

Утес закрыл дверь.

— Я могу поговорить с ним, — предложил Золто.

— Мы и так на мели, — возразил Бадди.

Они переглянулись.

— Но, — продолжал Бадди, — толпа нас любит. По-моему, мы имели успех.

Утес откусил горлышко у бутылки с пивом и вылил содержимое себе на голову.[46]

— Ты лучше скажи нам, — откликнулся Золто, — что такое ты вытворял на сцене?

— У-ук.

— И откуда, — добавил Утес, раздавив бутылку в ладони, — мы знали, что именно нам нужно играть?

— У-ук.

— И ещё, — сказал Золто, — что за чушь ты пел?

— Э-э…

— «Кончай топтаться на моих новых синих башмаках»? — припомнил Утес.

— У-ук.

— «Клевая девица госпожа Поли»? — спросил Золто.

— Э-э…

— «Сто Гелитские Кружева»? — поинтересовался Утес.

— У-ук?

— Это такие тонкие кружева, которые плетут в Сто Гелите, — пояснил Золто и бросил исподлобья взгляд на Бадди.

— И кстати, что такое «хелло, бэйби»?

— Э-э…

— Ты поосторожнее с выражениями… Кое-кто может принять это на свой счет.

— Не знаю. Просто эти слова оказались здесь, — попытался объяснить Бадди. — Они были частью музыки, ну я и…

— И двигался ты как-то… смешно. Как будто, у тебя со штанами что-то случилось, — не успокаивался Золто. — Я не слишком хорошо разбираюсь в людях, но некоторые зрительницы смотрели на тебя так, как гном смотрит на девушку, отцу которой принадлежат большой рудник и несколько богатых жил.

— Ага, — подхватил Утес. — Или когда тролль думает: «Ты только посмотри, ну и формация у этой…»

— Ты уверен, что в тебе нет эльфийской крови? — спросил Золто. — Пару раз мне показалось, что ты ведешь себя как-то… по-эльфийски.

— Я сам не знаю, что происходит! — воскликнул Бадди.

Гитара застонала. Все оглянулись на неё.

— Нужно взять её, — предложил Утес, — и выбросить в реку. Все, кто «за», скажите «Да». Или «У-ук».

Молчание. Никто не спешил привести приговор в исполнение.

— Но… — неуверенно произнес Золто. — Но ведь мы им действительно нравимся.

Они немного подумали над этим.

— И не могу сказать, что это мне… неприятно, — наконец отозвался Бадди.

— Должен признать… стольких поклонников у меня ещё не было, — кивнул Утес.

— У-ук.

— Но раз мы такие здоровские, то почему ещё не богатые? — поинтересовался Золто.

— Потому что договариваешься ты, — откликнулся Утес. — А если нам ещё придется за мебель платить, скоро я буду есть через соломинку.

— Ты хочешь сказать, я не умею договариваться?! — Золто вскочил на ноги.

— В трубу ты дуешь неплохо, но финансовым гением тебя назвать трудно.

— Ха, хотел бы я посмотреть…

Раздался стук в дверь. Утес вздохнул.

— Это снова Гибискус. Дайте-ка мне зеркало, попытаюсь выбить с другой стороны.

Бадди открыл дверь. Утес угадал, это был Гибискус, но за ним стоял невысокий человек в длинном балахоне и с широкой улыбкой на лице.

— А, — сказал он, улыбаясь. — Ты — Бадди, верно?

— Э… да.

А потом мужчина, казалось, не сделав ни единого движения, оказался в комнате и захлопнул дверь прямо перед лицом владельца «Барабана».

— Меня зовут Достабль, — представился он, все так же широко улыбаясь. — С.Р.Б.Н. Достабль. Смею предположить, вы обо мне слышали.

— У-ук!

— Я разговариваю не с тобой, а с этими ребятами.

— Нет, — ответил Бадди. — Вроде не слышали.

Улыбка человечка стала ещё шире.

— По-моему, ребята, у вас возникли неприятности, — продолжил Достабль. — Сломанная мебель и все такое…

— Нам даже не заплатят, — пожаловался Утес, свирепо глядя на Золто.

— Ну, — развел руками Достабль, — в этом я смогу вам помочь. Я — прирожденный бизнесмен. Занимаюсь бизнесом. А вы, как вижу, музыканты. Играете музыку. Вам не следует занимать свои светлые головы мыслями о деньгах. Это мешает творческому процессу. Как насчет того, чтобы предоставить все переговоры мне?

— Ха! — хмыкнул Золто, все ещё помнивший оскорбления по поводу своей деловой хватки. — А что ты умеешь?

— Для начала, — сказал Достабль, — я могу устроить, чтобы с вами сполна рассчитались за сегодняшнее выступление.

— А как же мебель? — спросил Бадди.

— Её ломают здесь каждый вечер, — небрежно заметил Достабль. — Гибискус просто решил отыграться на вас. С ним я договорюсь. Скажу по секрету, вам следует опасаться подобных людей.

Он наклонился ближе, широкая улыбка светилась на его лице. Если бы Достабль улыбнулся ещё шире, верхняя часть головы просто свалилась бы на пол.

— Ребята, — сказал он, — этот город — настоящие джунгли.

— Если с нами рассчитаются, я ему поверю, — заявил Золто.

— Вот так просто? — удивился Утес.

— Я верю всем, кто дает мне деньги.

Бадди бросил взгляд на стол. Непонятно почему, но он чувствовал, что, если бы они сейчас совершали ошибку, гитара должна была бы как-то отреагировать, может, крайне неблагозвучно взвыть, но она лишь тихонько мурлыкала какой-то мотивчик.

— Ну, хорошо, — кивнул Утес. — Я согласен. Мне надоело выбивать себе зубы.

— Договорились, — ответил Бадди.

— Отлично! Грандиозно! Вместе мы сделаем отличную музыку, по крайней мере вы, ребята!

Достабль достал лист бумаги и карандаш. В глазах у Себя-Режу возбужденно ревел лев.

А высоко над Овцепикскими горами Сьюзен перелетала на Бинки через облачную гряду.

— Как он может так говорить?! — воскликнула она. — Сам вертит человеческими жизнями как хочет, а потом рассуждает о каком-то там долге!

В Гильдии Музыкантов были зажжены все свечи.

Горлышко бутылки с джином выбивало звучную дробь о край стакана. Наконец Губошлеп с глухим стуком поставил бутылку на стол.

— Кто-нибудь знает, что это за типы? — спросил господин Клеть, когда Губошлепу удалось-таки со второй попытки взять стакан. — Должен же хоть кто-то их знать!

— О мальчишке ничего не известно, — откликнулся Губошлеп. — Прежде его никто не видел. А… а… тролль, сам знаешь, по Анк-Морпорку их целые стаи шатаются, да и кроме того…

— Одним из них вполне определенно был университетский библиотекарь, — сообщил Герберт Туес по кличке Господин Клавесин, библиотекарь Гильдии Музыкантов.

— Его, пожалуй, лучше пока не трогать, — сказал Клеть.

Остальные согласно кивнули. Кому захочется связываться с библиотекарем, когда можно поколотить кого-нибудь размером поменьше?

— А что гном?

— Да, кстати, что гном?

— По некоторым данным, это Золто Золтссон, живет где-то на Федрской улице…

Клеть недовольно заворчал.

— Немедленно пошли туда ребят. Пусть они им растолкуют, кто в этом городе главная скрипка. Хат-хат-хат!

«Рок-Группа» поспешно удалялась в ночь, оставив позади шум и гам «Залатанного Барабана».

— Какой приятный человек, не правда ли? — спросил Золто. — Не только рассчитался с нами за концерт, но и проявил такой интерес, что добавил двадцать монет из своего кармана!

— Кажется, — возразил Утес, — он сказал, что дает нам эти двадцать долларов под проценты.

— Ай, это одно и то же. А ещё он сказал, что обеспечит нас работой. Ты контракт читал?

— А ты?

— Там очень мелкий шрифт, — пожал плечами Золто и тут же повеселел. — Зато его много. Должно быть, хороший контракт, раз в нем столько всяких слов.

— А библиотекарь сбежал, — вставил Бадди. — Сначала долго-долго у-укал, а потом сбежал.

— Ха! — ухмыльнулся Золто. — Попомните мои слова, он ещё жалеть об этом будет! Вот спросят его, ну, как оно было, — и что он ответит? «Я расстался с ними до того, как они стали знаменитыми»?

— А по-моему, он ответит только «у-ук».

— Как бы то ни было, рояль придется чинить.

— Ага, — согласился Утес. — Но я знаю одного парня, он собирает всякие замысловатые штуки из спичек. Он его починит.

В «Садах Карри» два доллара превратились в две порции кормы барашка и виндалу из уранинита, а также в бутылку вина, настолько химического, что его могли пить даже тролли.

— А ещё, — сказал Золто, когда они расположились за столиком в ожидании заказа, — нам нужно подыскать себе другое место для ночлега.

— Но что плохого в твоей комнате?

— Сквозняки, — ответил Золто. — Видите ли, в двери появилась дыра, напоминающая по форме пианино.

— Конечно, ты же сам её и прорубил.

— Ну и что?

— А домовладелец возражать не будет?

— Конечно, будет. Зачем ещё нужны домовладельцы? Ничего, ребята, мы на подъеме. Нутром чую.

— А мне казалось, ты такой счастливый потому, что нам заплатили, — усмехнулся Бадди.

— Конечно. Но я буду ещё счастливее, если мне заплатят много.

Гитара едва слышно мурлыкала. Бадди взял её и тронул струну.

Золто выронил нож.

— Она звучит точь-в-точь как пианино! — воскликнул он.

— По-моему, она может звучать как любой инструмент, — пожал плечами Бадди. — А теперь она узнала, как звучит пианино.

— Волшебство, — покачал головой Утес.

— Конечно волшебство, — согласился Золто. — А я о чем вам говорил? Странный старинный инструмент, найденный в пыльной старой лавке в темную грозовую ночь…

— Никакой грозы тогда не было, — перебил его Утес.

— Но она могла быть… Ладно, ладно, но дождик-то накрапывал! И было в этой ночи что-то особенное. Готов поспорить, если мы вернемся туда, лавки на месте не окажется. Вот вам доказательство! У любого спроси, все знают, что предметы, приобретенные в лавках, которые на следующий же день исчезают, являются таинственными орудиями самой Судьбы. И Судьба нам улыбается… Может быть.

— Что-то она с нами явно делает, — признал Утес. — Надеюсь, это улыбка.

— И господин Достабль пообещал, что завтра мы будем выступать в особенном месте, действительно особенном.

— Это хорошо, — сказал Бадди. — Мы должны играть.

— А люди должны слушать нашу музыку.

— Конечно. — Утес выглядел несколько озадаченным. — Хорошо. Согласен. Именно этого мы и хотим. А ещё — немножко денег.

— Господин Достабль нам поможет, — уверил его Золто, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы заметить странные нотки в голосе Бадди. — Должно быть, он очень успешен в своих делах. У него офис на Саторской площади, а это может себе позволить только настоящий воротила.

Наступал новый день.

Однако он ещё не успел наступить до конца, когда Чудакулли стрелой пронесся по покрытым росой университетским лужайкам и яростно забарабанил в дверь факультета высокоэнергетической магии.

Обычно он обходил это место стороной. Вовсе не потому, что не понимал, чем именно занимаются там молодые волшебники, — просто аркканцлер не без оснований подозревал, что они сами этого не понимают. Казалось, наибольшее удовольствие они получали от ниспровержения всяческих истин. За обедом они только и говорили о своих очередных достижениях: «Ого! Мы только что опровергли теорию Мозгового о невесомости чара! Поразительно!» Словно этой беспардонной выходкой стоило гордиться…

А ещё они постоянно намекали на возможность расщепления самой мелкой магической частицы — чара. Вот этого аркканцлер вообще не мог понять. Ну разлетятся осколки чара по всем углам. Какая от этого польза? Вселенная и так достаточно нестабильна, чтобы её ещё на прочность испытывать.

Дверь приоткрылась.

— А, это ты, аркканцлер.

Чудакулли просунул в щель башмак и отжал дверь немного шире.

— Доброе утро, Думминг, рад видеть тебя в добром здравии в столь ранний час.

Самый молодой преподаватель Университета Думминг Тупс прищурился от яркого света.

— Что, уже утро? — удивился он.

Чудакулли протиснулся в помещение факультета высокоэнергетической магии. С точки зрения всякого придерживающегося традиций волшебника, обстановка тут была несколько необычной. Здесь не было ни черепов, ни заплывших воском свечей. Комната выглядела как лаборатория алхимика, приземлившаяся после очередного взрыва в мастерской кузнеца.

И мантия Думминга тоже оставляла желать лучшего. Длина была правильной, но цвет! Выцветший серо-зеленый! Плюс множество карманов и непонятных рукоятей, а капюшон оторочен кроличьим мехом. Где блестки, где старые добрые мистические символы? Только расплывшееся пятно от протекшей ручки.

— Ты последнее время никуда не выходил? — осведомился Чудакулли.

— Что? Нет. А должен был? Этот прибор, Увеличатель, все моё время отнимает. Я тебе его как-то демонстрировал…[47]

— Да, да, помню, — произнес Чудакулли, озираясь. — А здесь ещё кто-нибудь работает?

— Ну… я работаю, а ещё Тез Кошмарный, Сказз… и Чокнутый Дронго, кажется…

Чудакулли мигнул.

— Кто-кто? — спросил он, а потом из глубин памяти на поверхность всплыл ужасный ответ. Только существа определенного вида могли носить такие имена. — Это что, студенты?

— Гм… да. — Думминг отступил на шаг. — Но им же можно. То есть, аркканцлер, это же университет и…

Чудакулли почесал за ухом. Конечно, Думминг был прав. Эти чертовы студенты вечно под ногами путаются, шагу некуда ступить. Лично он всячески избегал встреч с ними, насколько это было возможно; так же поступали и другие преподаватели, предпочитавшие спасаться бегством или отсиживаться за закрытыми дверями кабинетов. Профессор современного руносложения, например, прятался в шкафу, чтобы не вести занятия.

— Позови-ка их, — приказал Чудакулли. — Кажется, я лишился всего преподавательского состава.

— Но что это даст, аркканцлер? — вежливо спросил Думминг Тупс.

— Даст что?

— Простите?

Они непонимающе уставились друг на друга. Два разума, столкнувшись на узкой улочке, остановились и стали ждать, кто первым включит задний ход.

— Профессора, — первым не выдержал Чудакулли. — Декан и все остальные. Окончательно сбрендили. Всю ночь бренчали на гитарах. А декан сшил себе мантию из кожи.

— Ну, кожа очень практичный и функциональный материал…

— Вот он её и практикует, — мрачно заявил Чудакулли.

(…Декан отошел в сторону. Манекен он позаимствовал у домоправительницы, госпожи Герпес.

В фасон, возникший в его воспаленном воображении, он внес некоторые изменения. Во-первых, любой волшебник по своей природе не способен носить одежду, которая не доходит ему по крайней мере до лодыжек, поэтому кожи ушло много. Зато для заклепок места хоть отбавляй.

Сначала он сделал слово «ДЕКАН».

Смотрелось оно как-то куце. Чуть подумав, он добавил «РАЖДЕН, ШТОБ», а дальше оставил пустое место, потому что сам не был уверен, для чего именно он был рожден. «РАЖДЕН, ШТОБ ЖРАТЬ» не звучало.

После некоторых раздумий он написал: «ЖИВИ ВСЛАСТЯХ, УМРИ МОЛО МЫД». Тут он допустил ошибку. Перевернул материал, чтобы пробить дырки под заклепки, и перепутал направление, в котором нужно было двигаться.

Впрочем, направление тут неважно, главное ведь движение. Именно об этом говорит музыка, в которой звучит глас Рока…)

— …Профессор современного руносложения стучит в своей комнате в барабаны, все остальные обзавелись гитарами, но это ещё ничего, ты бы посмотрел, что сотворил казначей со своей мантией! — продолжал Чудакулли. — А библиотекарь бродит повсюду и что-то напевает, и никто не обращает внимания на мои слова!

Он оглядел студентов. Нельзя сказать, что это зрелище успокаивало. И дело было не только во внешнем виде студентов. Весь высший состав Университета свихнулся на какой-то странной музыке, а эти люди добровольно торчали взаперти потому, что работали.

— И чем же вы здесь занимаетесь? — вопросил он. — Вот ты… как тебя зовут?

Студент, на которого указал острый палец Чудакулли, смущенно поежился.

— Э-э… Гм… Чокнутый Дронго, — ответил он, судорожно сжимая в руках поля шляпы.

— Чокнутый. Дронго, — повторил Чудакулли. — Именно так тебя и зовут? Именно этот ярлычок нашит на всех твоих майках?

— Гм… Нет, аркканцлер.

— Итак, на самом деле тебя зовут?..

— Адриан Турнепс, аркканцлер.

— Почему же ты называешь себя Чокнутым Дронго, господин Турнепс?

— Гм… ну…

— Однажды он выпил целую пинту шэнди, — подсказал Думминг, у которого хватило совести слегка смутиться.

Чудакулли посмотрел на него ничего не выражающим взглядом. «Ладно, другого выхода все равно нет…»

— Ну, хорошо, ребята, — устало промолвил он. — Посмотрим, что вы скажете вот на это…

Он достал из-под мантии пивную кружку, вынесенную из «Залатанного Барабана» и закрытую картонной подставкой. Подставку держала крепко примотанная веревка.

— Что там, аркканцлер? — спросил Думминг Тупс.

— Немного музыки, парень.

— Музыки? Но музыку… её нельзя поймать.

— Как бы мне хотелось стать таким умником, как ты, знающим ответы на все вопросы, — отрезал Чудакулли. — Вон та большая колба подойдет… Эй, ты, Чокнутый Адриан, сними с неё крышку и будь готов закрыть её, как только я скажу. Готов, Чокнутый Адриан?.. Начали!

Чудакулли быстро открыл отозвавшуюся сердитым аккордом кружку и перевернул её над колбой. Чокнутый Дронго-Адриан, до смерти запуганный аркканцлером, тут же захлопнул крышку.

А потом они услышали его — настойчивый ритм, отскакивающий от стеклянных стенок.

Студенты дружно уставились на колбу.

Внутри колбы что-то двигалось. Что-то неопределенное.

— Поймал её вчера вечером в «Барабане».

— Но это невозможно! — возразил Тупс. — Музыку нельзя поймать.

— А это что перед тобой, юноша? Ожившее пиво?

— И она со вчерашнего вечера сидела в кружке? — спросил Тупс.

— Да.

— Но это невозможно!

Думминг выглядел совершенно удрученным. Есть люди, которые с рождения верят, что все-все тайны вселенной могут быть раскрыты.

Чудакулли ободряюще похлопал его по плечу.

— Ну-ну, быть волшебником не так легко, правда? — сказал он.

Некоторое время Тупс смотрел на кружку, а потом решительно сжал губы.

— Хорошо! Мы с этим разберемся! Должно быть, тут дело в частоте! Не иначе! Тез Кошмарный, тащи хрустальный шар! Сказз, разыщи моток стальной проволоки! Мы докажем, что это все частота!

«Рок-Группа» провела ночь на постоялом дворе для одиноких мужчин, что в переулке рядом с Тусклой улицей. Этот факт наверняка заинтересовал бы четырех вышибал из Гильдии Музыкантов, которые всю ночь тупо просидели возле дыры, напоминавшей по форме пианино, в доме на Федрской улице.

Кипя от ярости, Сьюзен шагала по комнатам Смерти. Легкий страх только усиливал бурлящий внутри гнев.

Что за упаднические мысли? Неужели можно довольствоваться тем, что являешься олицетворением слепой силы? Нет, тут все нужно менять…

Её отец пытался начать эти самые перемены. Но, честно говоря, ему несколько мешала сентиментальность.

Титул герцога ему присвоила Кели, королева Сто Лата. «Герцог» означает «военачальник», но отец Сьюзен никогда ни с кем не сражался. Всю свою жизнь он мотался по равнине Сто, от одного жалкого городишки к другому, и вел дипломатические беседы, пытался убедить одних людей поговорить с другими. Насколько было известно Сьюзен, он не убил ни одного человека, хотя, быть может, заговорил до смерти нескольких политиков. Не слишком-то подходящая работа для военачальника. Да, стоит признать, мелких, личных войн стало меньше, чем раньше, но… вряд ли этой заслугой можно гордится. Разве это масштаб?

Она прошла по комнате с жизнеизмерителями. Даже те часы, что стояли на самых верхних полках, вздрагивали от её тяжелой поступи.

Она будет спасать жизни. Хороших людей следует пощадить, плохие могут умирать молодыми. Это, кроме того, позволит сохранить равновесие. Она ему покажет. А что касается ответственности… люди всегда стремятся к переменам. В конце концов, это — основа человеческой натуры.

Сьюзен открыла ещё одну дверь и вошла в библиотеку.

Это помещение было даже больше, чем комната с жизнеизмерителями. Книжные шкафы уходили вверх подобно утесам, потолок был затянут дымкой.

«Конечно, — сказала она себе, — наивным было бы полагать, что ты сможешь пройти по миру, размахивая косой на манер волшебной палочки, и всего за одну ночь изменить его к лучшему. Потребуется время. Начать нужно с малого и развить успех».

Она протянула руку.

— Я вовсе не собираюсь говорить громким, гулким голосом. Лично я считаю это ненужной драмой и вообще довольно глупым. Мне всего-навсего нужна книга Диона Селина. Большое спасибо.

Библиотека вокруг неё продолжала трудиться. Миллионы книг писали сами себя, издавая легкий, похожий на тараканий, шорох.

Она вспомнила, как сидела у него на коленях, вернее, на подушке, положенной на его колени, потому что сидеть на самих коленях было невозможно. Как смотрела на костяной палец, следовавший за появлявшимися на странице буквами. Она училась читать собственную жизнь…

— Я жду, — многозначительно произнесла Сьюзен.

А потом сжала кулаки.

— ДИОН СЕЛИН.

Перед ней мгновенно появилась книга. Она едва успела поймать её, прежде чем та упала на пол.

— Спасибо.

Сьюзен быстро перелистала страницы его жизни, пока не дошла до самой последней. После чего торопливо вернулась на несколько страниц назад и увидела смерть в «Барабане», аккуратно записанную и документально зафиксированную. Все было здесь — и все было неправдой. Он не умер. Книга лгала. Или — наверное, это будет наиболее точным описанием происходившего — книга говорила правду, а лгала действительность.

Самым важным было то, что с момента смерти Диона книга писала музыку. Страница за страницей были покрыты аккуратными нотными знаками. Прямо на глазах у Сьюзен на следующей строке появился скрипичный ключ.

Какие цели преследовала музыка? Почему спасла ему жизнь?

Это она, Сьюзен, должна была его спасти. Уверенность засела в её сознании стальной балкой.

Поступить так было абсолютно необходимо. Она никогда с ним не встречалась, не обменялась ни словом, он был самым обычным человеком, однако именно его она должна была спасти.

Дедушка сказал, что так поступать не следует. Да что он знает о жизни? Он ведь никогда и не жил.

Блерт Фендер был гитарных дел мастером. Работа была тихой и приносила ему удовлетворение. На изготовление инструмента ему и его помощнику Гиббссону требовалось порядка пяти дней, если, конечно, они работали с хорошей, выдержанной древесиной. Блерт очень добросовестно относился к своему роду занятий, и всю жизнь он посвятил гитарам, и только гитарам. На которых, кстати, очень неплохо играл.

Вообще, он считал, что существуют гитаристы трех категорий. Во-первых, это те, кого он считал настоящими музыкантами, играющие в Опере или в небольших частных оркестрах. Потом — исполнители всяких народных песенок, которые совсем не умели играть, но это было неважно, потому что петь они тоже не умели. И наконец, трубадуры и прочие загорелые, обветренные типы, которые считали гитару (так же как и розу в зубах, коробку шоколадных конфет или расположенную в стратегически важном месте пару носков) одним из видов оружия в вечной борьбе полов. Из гитары они могли извлечь разве что пару-другую аккордов, зато были регулярными покупателями. Когда при появлении разъяренного мужа любовник выпрыгивает из окна, меньше всего он думает о принесенном с собой музыкальном инструменте.

Блерту казалось, что он видел музыкантов всех категорий.

Впрочем, этим утром он продал несколько инструментов волшебникам, что было достаточно необычно. Некоторые из них приобрели даже самоучитель для игры на гитаре, составленный Блертом.

Звякнул колокольчик.

— Слушаю… — Фендер поднял глаза на потенциального покупателя и, приложив гигантское умственное усилие, добавил: — Господин?

Дело было не только в кожаной куртке. И не в манжетах с заклепками. И не в огромном мече. Ни при чем был и шлем с длинными шипами. Дело было в коже, заклепках, мече и шлеме. Вряд ли данный покупатель относится к первой или второй категории, решил про себя Блерт.

Человек в нерешительности застыл, судорожно сжимая и разжимая пальцы. К диалогу он явно не был готов.

— Это гитарная лавка? — наконец спросил он.

Блерт оглядел товар, висевший на стенах и потолке.

— Э… да, — пожал плечами он.

— Я бы купил одну.

Что же касается третьей категории, человек выглядел одним из тех типов, которые даже до простого «здравствуйте» не снисходят, не говоря уж о всяких конфетах и розах.

— Э-э… — Блерт схватил первую попавшуюся под руку гитару и протянул её покупателю. — Такую?

— Мне нужен инструмент который играет: «Блам-Блам-блажгла-БЛАМ-бламммм-оооиииееее!» Понятно?

Блерт опустил взгляд на гитару.

— Вряд ли она так умеет, — признался он.

Две огромные ладони с черными ногтями вырвали инструмент из его рук.

— Э-э… господин, ты её неправильно дер…

— Зеркало есть?

— Э-э… нет…

Одна волосатая лапа взметнулась вверх и резко опустилась на струны.

Следующие десять секунд были, пожалуй, самыми ужасными во всей профессиональной жизни Блерта. Нельзя так поступать с беззащитным музыкальным инструментом. Представьте себе, вот вы выращиваете жеребенка, кормите его, ухаживаете за ним, заплетаете пестрые ленточки в его гриву и хвост, выгуливаете на полянке с маргаритками, по которой прыгают зайчики, а потом вдруг видите, как первый же наездник охаживает его плеткой и что есть сил вонзает в его бока шпоры.

Странный тип даже не играл, а словно что-то искал. Разумеется, он ничего не нашел, но когда стих последний якобы аккорд, на лице его появилось выражение, свидетельствующее о решимости продолжить поиски.

— Хорошо, сколько я должен?

Гитара продавалась за пятнадцать долларов, но музыкальная душа Блерта восстала.

— Двадцать пять долларов, — рявкнул он.

— Гм… согласен. Этого хватит?

Из какого-то потайного кармана он достал небольшой рубин.

— У меня нет сдачи!

Музыкальная душа Блерта все ещё протестовала, но тут вмешался разум бизнесмена и выкрутил ему руки.

— Но я добавлю самоучитель, ремень и пару медиаторов, хорошо? В самоучителе есть картинки, куда нужно ставить пальцы, и все такое прочее.

— Договорились.

Варвар наконец вышел из лавки. Блерт уставился на рубин.

Зазвенел колокольчик. Он поднял взгляд.

На сей раз чуть легче. Заклепок на куртке меньше, и всего два шипа на шлеме.

— Только не говори, что ты хочешь купить гитару.

— Хочу. Ту, что делает вот так: «Вувиииоооу-ууиииоооуууунгнгнгнг».

Блерт затравленно огляделся по сторонам.

— Ага, нашел, — сказал он и взял ближайший инструмент. — Не знаю насчет «вувиииоооуууиии», но вот мой самоучитель, ремень, пара медиаторов. Вся эта радость — тридцать долларов. И знаешь, что ещё: я совершенно бесплатно её тебе настрою. По рукам?

— Э… да. Зеркало есть?

Зазвенел колокольчик.

А потом ещё раз.

Спустя час Блерт устало прислонился к дверному косяку. На лице его блуждала идиотская улыбка, а руками он поддерживал пояс, чтобы штаны не спадали под весом денег.

— Гиббссон?

— Слушаю, босс?

— Помнишь гитары, что ты сделал, когда ещё учился?

— Которые, по твоим словам, звучат так, словно кошка пытается погадить с зашитой задницей?

— Ты их выбросил?

— Нет, босс. Решил сохранить, чтобы хорошенько над собой посмеяться лет этак через пять, когда научусь делать настоящие инструменты.

Блерт вытер пот со лба. Из платка вывалилось несколько мелких золотых монет.

— А куда ты их положил? Так, мне просто интересно.

— Сунул в сарай, босс. Вместе с той дерьмовой древесиной, от которой, как ты сказал, пользы столько же, как от русалки в хоре.

— Тащи гитары сюда, понял? И ту древесину.

— Но ты же велел…

— И захвати пилу. А потом сгоняй за двумя галлонами черной краски и блестками.

— Блестками, босс?

— Купишь их в одежной лавке госпожи Космополит. И спроси, нет ли у неё блестящих анкских камней и какого-нибудь модного материала для ремней. Да… и не одолжит ли она нам самое большое зеркало?..

Блерт снова подтянул штаны.

— Потом сходи в доки и найми тролля. Вели ему встать на углу, и если ещё хоть кто-нибудь войдет сюда и попытается сыграть… — Он с трудом припомнил название. — «Стремянку В Облака», так, кажется, она называется… Так вот, пусть он оторвет ему голову.

— Без предупреждения? — спросил Гиббссон.

— Это и будет предупреждением.

Прошел ещё час.

Чудакулли стало скучно, и он послал Теза Кошмарного на кухню за закусками. Тупс и двое других студентов суетились вокруг колбы с хрустальными шарами и проволокой. А потом…

Между двумя гвоздями, вбитыми в верстак, была натянута проволока. Она вдруг задрожала в каком-то необычном ритме, разом потеряв отчетливые очертания.

В воздухе над ней повисли изогнутые зеленые линии.

— Что это? — удивился Чудакулли.

— Так выглядит звук, — сообщил Думминг.

— Звук выглядит? — переспросил Чудакулли. — Ага, понимаю… Никогда не видал, чтобы звук так выглядел. Вот, оказывается, зачем вам нужна магия, парни! Чтобы смотреть на звук? Послушайте, на кухне есть превосходные сыры, может, пойдем послушаем, как они пахнут?

Думминг вздохнул.

— Так выглядел бы звук, если бы твои уши были глазами, — объяснил он.

— Правда? — развеселился Чудакулли. — Удивительно!

— Он очень сложный, — продолжил Тупс. — С расстояния — простой, а вблизи — очень сложный. Как будто он…

— Живой, — твердо закончил за него Чудакулли.

— Э-э…

Это был студент, которого называли Сказзом. Весил он приблизительно семь стоунов, и у него была самая интересная прическа из всех, что доводилось видеть Чудакулли: челка до плеч вокруг всей головы. Только по кончику носа мир мог определить, в какую сторону смотрит Сказз. Если бы у него на шее вдруг появился нарыв, все решили бы, что он ходит задом наперед.

— Да, господин Сказз? — отозвался Чудакулли.

— Э… Кажется, я где-то читал об этом.

— Поразительно. Как тебе это удалось?

— В Овцепикских горах живут такие Слушающие монахи. Они утверждают, будто бы у вселенной есть фоновый шум. Словно эхо, порожденное неким звуком.

— Судя по всему, в этом есть смысл. Когда на свет появляется сама вселенная, должно так бабахнуть, что…

— Этот звук не обязательно должен быть громким, — перебил Тупс. — Скорее, он должен быть везде. Я читал эту книжку. Её написал старый Риктор Жестянщик. Там говорится, что монахи посвятили себя слушанию этого звука. Который никогда не стихает.

— Вот именно, он очень громким должен быть, — возразил Чудакулли. — Если ветер дует не с той стороны, ты даже колокола Гильдии Наемных Убийц не услышишь. А этому звуку пришлось такие расстояния одолеть — ого-го!

— Все немножко иначе. Просто в те времена «везде» находилось в одном месте, — сказал Тупс.

Чудакулли посмотрел на него так, как человек смотрит на фокусника, только что доставшего у него из уха яйцо.

— Везде — в одном месте?

— Ага.

— А где было все остальное?

— Там же.

— Там же?

— Ага.

— Сплющилось до таких маленьких размеров?

В поведении Чудакулли появились вполне определенные симптомы. Если бы он был вулканом, жители близлежащих деревень уже бросились бы на поиски подходящей девственницы.

— Ха-ха, на самом деле можно сказать, что сплющилось до больших размеров, — ответил Тупс, который никогда не отличался осторожностью. — Дело в том, что, до того как появилась вселенная, пространства не существовало, — таким образом, все, что было, было везде.

— В том же везде, где мы сейчас находимся?

— Да.

— Хорошо, продолжай.

— Риктор утверждает, что, по его мнению, сначала был звук. Один мощный сложный аккорд.

Самый обширный и сложный звук из всех когда-либо существовавших. Настолько сложный, что его нельзя воспроизвести внутри вселенной, как нельзя открыть ящик ломом, который находится внутри ящика. Великий аккорд, который на самом деле определил существование всего сущего. Положил начало музыке, так сказать.

— Типа «та-да-а-а»? — уточнил Чудакулли.

— Возможно.

— А я думал, что вселенная возникла из-за того, что какой-то бог отрезал у другого брачный прибор и сделал из него вселенную. Эта теория всегда казалась мне наиболее простой. Ну, то есть такой поворот событий несложно себе представить.

— Э-э…

— А теперь ты говоришь мне, что кто-то подул в огромную дуду и бац — мы появились?

— Не уверен насчет кого-то.

— Шум сам по себе не появляется, это я знаю точно, — поднял палец Чудакулли.

Удостоверившись в том, что здравый смысл все же восторжествовал, он несколько успокоился и ободряюще похлопал Тупса по спине.

— Ничего, паренек, не смущайся, просто над твоей теорией надо ещё поработать, — сказал он. — Старина Риктор несколько заблуждался. Он считал, что всем правят цифры.

— Но, аркканцлер, — не сдавался Тупс, — у вселенной есть свой ритм. День и ночь, свет и тьма, жизнь и смерть.

— Куриный суп и гренки, — добавил Чудакулли.

— Ну, не каждая метафора выдерживает пристальное рассмотрение.

Раздался стук в дверь. Вошел Тез Кошмарный с подносом в руках. За ним следовала домоправительница госпожа Герпес.

У Чудакулли отвисла челюсть.

Госпожа Герпес сделала реверанс.

— Доброе утро, вьяша честь.

Её «конский хвост» подпрыгнул, зашуршали накрахмаленные юбки.

Челюсть Чудакулли слегка поднялась, но лишь затем, чтобы он смог выдавить:

— Что ты сделала со своими…

— Прошу прощения, госпожа Герпес, — вмешался Тупс. — Я хотел бы узнать вот что… Кто-нибудь из преподавателей уже завтракал?

— Тьочное наблюдение, господин Думминг, — жеманно отозвалась госпожа Герпес. Её непостижимо полная грудь призывно качнулась под свитером. — Никто из господ волшьебников не пришел в зал, поэтому я распорядилась поднять подносы в их комнаты. Вьот.

Чудакулли опустил взгляд. Он и не подозревал, что у госпожи Герпес есть ноги. Конечно, теоретически женщина должна на чем-то передвигаться, но…

Из-под огромного гриба юбок торчали пухлые коленки. Ниже начинались белые гольфики.

— Твои волосы… — произнес он хриплым голосом.

— Штьо-нибудь не так? — спросила госпожа Герпес.

— Все в порядке, в полном порядке, — торопливо отреагировал Тупс. — Большое спасибо.

Наконец дверь за домоправительницей закрылась.

— Она щелкала пальцами, как ты и говорил, — сказал Тупс.

— Не только щелкала и не только пальцами, — пробормотал Чудакулли, которого била дрожь.

— А ты обратил внимание на её туфли?

— По-моему, примерно на этом уровне мои глаза закрылись. Думаю, это был очень мудрый поступок.

— В общем, если эта музыка действительно живая, — подвел итог Тупс, — то она очень, очень заразна.

Дальнейшие события имели место в каретном сарае, принадлежавшем отцу Крэша, но они являлись лишь эхом событий, происходивших по всему городу.

Крэш получил свое имя вовсе не от родителей — он его сам себе выбрал. Неурожденный Крэш был сыном богатого торговца сеном и пищевыми продуктами, но презирал отца за то, что тот был мертв от шеи и выше, интересовался только материальными вещами, был лишен воображения и давал ему на карманные расходы каких-то три жалких доллара в неделю.

Отец Крэша непредусмотрительно оставил лошадей в каретном сарае, и сейчас они жались по углам, безуспешно пытаясь пробить копытами стены.

— Кажется, почти получилось, — похвастался Крэш.

С потолка сыпалась пыль. Древоточцы в страхе разбегались в поисках лучшего дома.

— Не, тот музон, что мы слышали в «Барабане», был совсем другим, — попытался покритиковать его Джимбо. — Как-то все было… как-то… типа не так.

Джимбо был лучшим другом Крэша и страстно хотел принадлежать к избранным.

— Но для начала совсем неплохо, — возразил Крэш. — Итак, ты и Нодди будете на гитарах. А ты, Падла… ты будешь играть на барабанах.

— Но я не умею, — развел руками Падла, которого действительно так звали.

— Никто не умеет играть на барабанах, — терпеливо объяснил Крэш. — Тут и знать-то нечего. Просто колоти по ним палками, делов-то!

— Да, а что, если я, типа, промахнусь?

— А ты сядь поближе. Вот так, — сказал Крэш и отодвинулся. — Ну а теперь… самое важное, действительно важное… как мы назовемся?

Утес огляделся.

— Кажется, мы осмотрели все дома, и будь я проклят, если хоть на одном из них есть вывеска с именем «Достабль».

Бадди кивнул. Большую часть Саторской площади занимал фасад Университета, но оставалось немного места и для других зданий. Зданий с бронзовыми табличками у дверей, всем своим видом говоривших, что даже вытирание ног о данный коврик дорогого стоит.

— Привет, ребята.

Они обернулись. Достабль радостно улыбался им из-за лотка с всевозможными сосисками и булочками. Рядом стояли два мешка.

— Извини за опоздание, — сказал Золто. — Никак не могли найти твой офис.

Достабль широко раскинул руки.

— Вот он, мой офис! — экспансивно воскликнул он. — Вся Саторская площадь! Тысячи квадратных футов! Превосходные коммуникации! Проходное место! А ну-ка, примерьте. — Он открыл один из мешков. — Размеры пришлось брать наугад.

Футболки были черными, из дешевого хлопка. Размер одной из них был XXXL.

— «Рок-Группа», — медленно прочитал надпись Утес. — Это — мы, да?

— А зачем они нам? — не понял Золто. — Мы и так знаем, кто мы такие.

— Реклама, — объяснил Достабль. — В общем, доверьтесь мне. — Он сунул в рот коричневый цилиндрик и поджег его. — Сегодня вечером наденьте то, что я вам принес. Я договорился о выступлении!

— Правда? — не поверил Бадди.

— Как и обещал.

— Ты нас только спросил, не хотим ли мы поиграть в отличном месте, — возразил Золто. — А мы ответили, что хотим.

— А там есть ливрея? — спросил Утес. Достабль начал заново:

— Огромный зал, масса публики! А кроме того, вы получите… — Он оглядел их открытые, доверчивые лица. — Десять долларов, а это больше ставки Гильдии! Ну, что скажете?

Лицо Золто расплылось в широченной улыбке.

— Каждый?

Достабль ещё раз оценивающе оглядел их.

— Э-э… нет, — ответил он. — Десять долларов на всех. Подумайте сами, нужно ведь, чтобы вас заметили.

— Опять это слово, — простонал Утес. — Гильдия Музыкантов нас тоже заметит.

— Но не там, — уверил Достабль. — Гарантирую.

— Да где же это? — не выдержал Золто.

— Готовы к приятным новостям?

Музыканты дружно кивнули. Достабль просиял и выдохнул облако жирного дыма.

— В «Каверне»!

А ритм все продолжался… И, разумеется, мутировал…

Гортлик и Молотурк были песенниками и полноправными членами Гильдии Музыкантов. Они прославились тем, что сочиняли гномьи песни на все случаи жизни.

Некоторые уверяют, будто бы сочинять гномьи песни совсем не сложно, главное — знать, как пишется слово «золото», но этот подход слишком циничен. Большинство гномьих песен[48] состоят из единственного слова «золото», но ведь есть ещё интонация. В гномьем языке имеются тысячи слов, которые означают «золото», но используются только в исключительных случаях, например когда гномы видят золото, им не принадлежащее. У Гортлика и Молотурка была небольшая комнатка на аллее Латунных Шлемов. Там за наковальней они и сочинили все свои самые популярные песни для сопровождения горных работ.

— Горт?

— М-м?

— Что ты скажешь вот на это?

Молотурк откашлялся:

Я подлый и крутой, и я подлый и крутой, и Я подлый и крутой, и я подлый и крутой, и Я с друзьями подвалю к тебе, Угрожающе повернув шляпы козырьками назад! Йо!

Гортлик задумчиво пожевал конец рукоятки своего композиторского молотка.

— А хороший ритм, — признал он, — но над текстом надо ещё поработать.

— Имеешь в виду — вставить побольше «золото, золото, золото»?

— Ага. Как думаешь её назвать?

— Э-э… Крыс-музыкой…

— Почему?

Молотурк выглядел несколько озадаченным.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Просто пришла в голову такая мысль, и все.

Гортлик согласно кивнул. Гномы были норным народом. Он знал, что им нравится, а что нет.

— Настоящая музыка должна отдавать норным запахом, мы — люди нор, мы вместе!

— Успокойтесь, успокойтесь, — сказал Достабль. — Это лучшее место в Анк-Морпорке. Не вижу, в чем проблема…

— В «Каверне»! — завопил Золто. — Ею владеет тролль Хризопраз, вот в чем проблема!

— Говорят, он — крестный отец всей Брекчии, — сказал Утес.

— Ну-ну, это ещё не доказано…

— Сложно что-то доказать, если в твоей голове пробили дыру и засунули в неё твои же ноги!

— Не стоит относиться к нему с таким предубеждением только потому, что он — тролль.

— Я сам тролль! Поэтому я могу относиться к троллям с предубеждением, понял? Хризопраз тот ещё бугор! Говорят, когда нашли банду Де Бриза, ни у кого не было зубов…

— Что это за «Каверна»? — встрял Бадди.

— Троллье заведение, — ответил Утес. — А ещё говорят…

— Все будет чудесно! — воскликнул Достабль. — Не понимаю, чего так волноваться?!

— К тому же там притон азартных игр![49]

— Зато Гильдия Музыкантов туда носа не сунет, — напомнил Достабль. — Это ради вашего же блага.

— И ты будешь рассказывать, что мне на благо, а что — нет? — заорал Золто. — Это я и сам знаю! Ради собственного блага я не должен соваться в притон, где кишмя кишат тролли!

— В «Барабане» в тебя бросались топорами, — резонно заметил Достабль.

— Да, но только для хохмы. И они не целились.

— Как бы там ни было, — сказал Утес, — туда ходят только тролли и всякие глупые юнцы, которые думают, что это круто — выпить в тролльем баре. Настоящей публики там не будет.

Достабль постучал пальцем по переносице.

— Вы играете, — ответил он, — а я обеспечиваю публику. Это — моя забота.

— В тамошние двери я не пролезу! — привел Золто ещё один довод.

— Но там огромные двери, — возразил Достабль.

— А для меня они слишком малы, потому что, если вы попытаетесь меня туда затащить, придется тащить и всю улицу, так крепко я в неё вцеплюсь!

— Проявите хоть немного благоразумия…

— Нет! — заорал Золто. — И я кричу за нас троих!

Гитара взвыла.

Бадди быстро схватил её и сыграл пару аккордов, которые, похоже, её успокоили.

— А мне кажется, — сказал он, — ей эта затея… нравится.

— Ей нравится… — пробормотал Золто, немного придя в себя. — Ну и ну! Тебе известно, что делают с забредшими в «Каверну» гномами?

— Нам нужны деньги, и я думаю, что хуже, чем поступила бы с нами Гильдия Музыкантов, играй мы в каком другом месте, с нами никто не поступит, — пожал плечами Бадди. — Кроме того, мы должны играть.

Они уставились друг на друга.

— Значит, договорились, — довольно сказал Достабль, выпустив пару дымовых колец. — А сейчас, ребята, вам стоит найти местечко поспокойнее, где вы проведете остаток дня и отдохнете.

— Тут ты прав, — согласился Утес. — Никогда не думал, что придется все время таскать эти камни…

Достабль поднял палец.

— Я и об этом позаботился. Вы не должны растрачивать свой талант на переноску тяжестей, сказал я себе и нанял помощника. Очень дешевого, всего за доллар в день. Его плату я удержу из вашего гонорара, так что волноваться не о чем. Познакомьтесь с Асфальтом.

— С кем? — не понял Бадди.

— Это я, — отозвался один из мешков рядом с Достаблем.

Мешок приоткрылся и оказался совсем не мешком, а… какой-то сплющенной… ходячей кучей…

У Бадди на глаза аж слезы навернулись. Асфальт выглядел настоящим троллем, за исключением того, что ростом был ниже гнома. Ниже — но не меньше. Недостаток роста Асфальт сполна компенсировал шириной и запахом.

— А почему, — спросил Утес, — он такой маленький?

— На меня сел слон, — мрачновато произнес Асфальт.

Золто громко высморкался.

— Только сел?

Асфальт уже был облачен в футболку с надписью «Рок-Группа». Она туго натягивалась на его широкой груди и волочилась по земле.

— Асфальт будет о вас заботиться, — сказал Достабль. — Он знает о шоу-бизнесе буквально все.

— Со мной вам нечего бояться, — широко улыбнулся Асфальт. — Со всеми работал, везде был, всем занимался.

— Можно пойти в Палисадники, — предложил Утес. — Когда в Университете выходной, там никого не бывает.

— Отлично, — поддержал Достабль. — Ну а мне ещё многое нужно организовать. Увидимся вечером. В «Каверне». Ровно в семь.

Он быстро удалился.

— Знаешь, что мне показалось в нем самым странным? — спросил Золто.

— Что?

— Что он курил эту свою сосиску.

Асфальт схватил мешок Утеса и легко забросил его на плечо.

— Пошли, босс.

— На тебя сел слон? — уточнил Бадди, пока они шли по площади.

— Ага. В цирке, — ответил Асфальт. — Я убирал за ними навоз.

— Поэтому ты и стал таким?

— Неа. Таким я стал, после того как слон сел на меня четыре раза, — объяснил низкий плоский тролль. — Сам не знаю, и что это ему в голову взбрело. Я стоял себе спокойненько, убирал за ним, потом вдруг раз — и все потемнело, а потом ещё раз — и потемнело, а потом…

— Я бы после первого же раза смотался, — заметил Золто.

— Не-а, — ответил Асфальт с довольной улыбкой. — Не мог я так поступить. Шоу-бизнес — это моё призвание.

Тупс уставился на сколоченное ими устройство.

— Я сам ничего не понимаю, — признался он. — Но, похоже… мы можем поймать её струнами, а потом заставить струны играть музыку снова. Это как иконограф, только для звука.

Струну они поместили в резонирующий ящик. Он снова и снова проиграл одни и те же двенадцать тактов.

— Музыкальный ящик! — воскликнул Чудакулли. — Ну и ну!

— Вот бы музыканты поиграли перед множеством таких струн, — задумчиво произнес Тупс. — Может быть, нам удалось бы поймать музыку?

— Но для чего? — удивился Чудакулли. — Ради всего плоского, зачем?

— Ну… Если музыку можно будет посадить в ящики, отпадет необходимость в музыкантах.

Чудакулли замялся. Эту идею следовало хорошенько обдумать. Мир без музыкантов обладал определенной привлекательностью. Всех без исключения музыкантов аркканцлер считал нечесаными голодранцами. Очень негигиеничными.

Наконец Чудакулли неохотно покачал головой.

— Только не эту музыку, — сказал он. — Мы должны остановить её, а не размножить.

— А что в ней плохого? — не понял Тупс.

— Она… Ты что, сам не видишь? Она заставляет людей вести себя странно. Делает из них грубиянов. Они перестают слушать что им говорят. Им хоть кол на голове теши. Это неправильно, так быть не должно. Кроме того… вспомни о господине Хонге.

— Определенно тут присутствует нечто необычное, — признал Тупс. — А нельзя ли получить ещё образцы этой музыки? Для исследовательских целей, разумеется.

Чудакулли пожал плечами:

— Декан выведет нас на неё.

— Ничего себе, — прошептал Бадди в огромной, отзывавшейся эхом пустоте. — Неудивительно, что его назвали каверной. Это помещение огромно!

— Тут я чувствую себя настоящим гномом, — сказал Золто.

Асфальт просеменил к сцене.

— Раз-два, раз-два, — сказал он. — Раз. Раз. Раз-два, раз-два…

— Три, — подсказал Бадди.

Асфальт с несколько удрученным видом замолчал.

— Просто проверял, понимаете, просто проверял… проверял, — пробормотал он. — Проверял это, как его…

— Публики будет мало, — покачал головой Бадди.

— Или много. — Золто пнул стоявший у сцены ящик. — Посмотри-ка сюда.

Он развернул плакат. Остальные подошли ближе.

— О, да, здесь мы нарисованы, — удивился Утес. — Кто-то нас нарисовал.

— Выглядим круто, — заметил Золто.

— Бадди выглядит особенно хорошо, — сказал Асфальт. — Когда вот так размахивает гитарой.

— А зачем все эти молнии? — спросил Бадди.

— Я никогда не выглядел таким злым, даже когда злился, — проговорил Золто.

— «Новае Звучание, У Каторова Нет Скончания», — прочитал Утес, наморщив лоб от напряжения.

— «Рок-Группа», — продолжил Золто.

— О нет, — простонал он. — Тут говорится, что мы здесь выступим и все такое прочее. Мы покойники.

— «Буть Здесь Или Аставайся Квадратной Штукой», — прочитал Утес. — Я не понимаю…

— Здесь целая куча этих листов, — сказал Золто. — Слушайте, это же афиши. И знаете, что это значит? Он их развесил повсюду. В общем, когда Гильдия до нас доберется…

— Музыка свободна, — ответил Бадди. — Она должна быть свободной.

— Что? — воскликнул Золто. — Только не в этом гномьем городе!

— Музыка свободна по своей природе, — настаивал Бадди. — Люди не должны платить за то, чтобы играть музыку.

— Правильно! Паренек прав! Я всегда так говорил! Разве я так не говорил? Говорил, причём именно так.

Из тени кулис появился Достабль. С ним был тролль — Хризопраз, догадался Бадди. К его удивлению, особыми размерами или, скажем, угловатостью тролль не отличался. Напротив, он выглядел гладким и блестящим, как галька на берегу. И ни следа лишайника.

К тому же он был ОДЕТ. Ношение всяких тряпок, за исключением униформы или рабочей одежды, троллями не поощрялась. Обычно они обходились набедренной повязкой, закрывавшей то, что нужно было закрыть, и все. Но Хризопраз был одет в костюм. Который на нем явно не сидел, на первый взгляд из-за плохого покроя. На самом же деле костюм был пошит очень искусно, просто все тролли без исключения даже без одежды выглядят скверно скроенными.

Приехав в Анк-Морпорк, Хризопраз быстро усвоил основные жизненные правила. Начал он с главного: бить людей по голове — это бандитизм, но платить другим, чтобы они били людей вместо тебя, — это нормальный бизнес.

— Ребята, — сказал Достабль, — очень рад представить вам Хризопраза. Моего хорошего друга. Мы давно друг друга знаем. Верно, Хриз?

— Именно.

Хризопраз наградил Достабля теплой дружеской улыбкой. Так акула улыбается треске, с которой её пока что устраивает плыть в одном направлении. Игра кремниевых мышц на щеках говорила, что настанет день, когда кое-кто сильно пожалеет о том, что называл его Хризом.

— Господин Себя-Режу заявляет, что вы, ребята, являетесь лучшим открытием с тех пор, как кто-то додумался продавать уже нарезанный хлеб, — сказал тролль. — Вы тут всем довольны?

Они молча кивнули. Люди предпочитали не разговаривать с Хризопразом дольше необходимого, чтобы случайно не обидеть его. Причём то, что Хризопраз обиделся, люди понимали не сразу. Они понимали это гораздо позже, когда в каком-нибудь темном переулке за их спинами вдруг раздавался чей-то мрачный голос: «Господин Хризопраз очень расстроен».

— Ступайте в гримерную, отдохните, — продолжил тролль. — Если захотите что-нибудь съесть или выпить, только скажите.

Пальцы его были унизаны бриллиантовыми перстнями. Утес таращился на них во все глаза.

Гримерная находилась рядом с туалетом и была заставлена пивными бочками. Золто прислонился к двери.

— Мне не нужны никакие деньги, — пробормотал он. — Только бы живым уйти…

— Еео о ешпокоитша… — невнятно зашепелявил Утес.

— Ты пытаешься говорить с закрытым ртом, Утес, — произнес Бадди.

— Я сказал, тебе-то что беспокоиться, за твои зубы никто и гроша не даст, — отозвался тролль.

Кто-то постучал в дверь. Утес быстро закрыл рот ладонью, но это оказался всего лишь Асфальт с подносом в руках.

Он принес три вида пива. Он принес даже бутерброды с копчеными крысами с хрустящей корочкой и отрезанными хвостами. А ещё на подносе стояла чаша с превосходным антрацитным коксом, посыпанным пеплом.

— Жуй хорошенько, — посоветовал Золто, когда Утес взял чашу. — Может, в последний раз зубами работаешь…

— А вдруг все пройдет нормально, и мы спокойненько пойдем домой? — с надеждой промолвил Утес.

Бадди пробежался пальцами по струнам. Все даже есть перестали, когда музыка заполнила комнату.

— Волшебство… — покачал головой Утес.

— Не волнуйтесь, ребята, — успокоил их Асфальт. — Если возникнут проблемы, по зубам получите не вы.

Бадди резко перестал играть.

— А кто? — осведомился он.

— Самое странное, — продолжил низенький тролль, — что все вдруг стали играть эту вашу музыку Рока. Господин Достабль подписал на концерт ещё одну группу. Типа, для разогрева публики.

— Какую?

— «Безумство» называется.

— И где они сейчас? — спросил Утес.

— Ну, как бы вам сказать… Вы знаете, почему ваша гримерная находится рядом с туалетом?

Спрятавшись за потрепанным занавесом «Каверны», Крэш пытался настроить гитару. Этот достаточно простой процесс осложнялся некоторыми непредвиденными обстоятельствами. Во-первых, Блерт понял, чего на самом деле хотят покупатели, и, предварительно попросив у предков прощения, начал уделять больше внимания приклеиванию к гитаре всяких блестящих штучек, нежели работе над функциональными частями инструмента. Иначе говоря, он просто вбил в гриф дюжину гвоздей и привязал к ним струны. Впрочем, это было не такой уж большой проблемой, так как Крэш обладал музыкальным талантом заложенной ноздри.

Юноша посмотрел на Джимбо, Нодди и Падлу. Джимбо, ныне бас-гитарист (Блерт, истерически хохоча, взял доску побольше и натянул на неё проволоку для оград), неуверенно поднял руку.

— В чем дело, Джимбо?

— Одна струна порвалась.

— Ну, у тебя же остались ещё четыре.

— Ага, но я, э-э, не знаю, как на них играть.

— Но как играть на четырех, ты тоже не знал, значит, проблем стало меньше.

Падла выглянул из-за занавеса.

— Крэш?

— Да?

— Там, типа, сотни людей. Сотни! У многих гитары. Они, типа, размахивают ими!

«Безумство» прислушалось к шуму, царящему по ту сторону занавеса. У Крэша было не слишком много мозговых клеток, и мысли в результате ходили крайне странными маршрутами, но даже у него возникли смутные подозрения, что звучание, которого удалось добиться «Безумству», несколько отличается от действительно хорошего звучания, которое он слышал вчера вечером в «Барабане». Тогда ему хотелось радостно вопить и плясать, а от своего звучания ему хотелось громко взвыть и, честно говоря, надеть барабан Падлы на голову его владельца.

Нодди посмотрел в щель между занавесками.

— Ого, толпа волш… кажется, это волшебники сидят в первом ряду. Я… почти уверен, что это волшебники, но…

— Ты что, не можешь узнать волшебника, тупица? — ухмыльнулся Крэш. — Все просто: если у человека остроконечная шляпа, значит, он как пить дать волшебник.

— У одного из них… остроконечные волосы… — пробормотал Нодди.

Остальные члены «Безумства» прильнули к щели.

— Похоже на… рог единорога, только из волос…

— А что такое написано у него на спине? — спросил Джимбо.

— «РАЖДЕН, ШТОБ РУНИТЬ», — ответил Крэш, который читал быстрее всех и почти не шевелил губами.

— А этот тощий напялил расклешенный балахон, — сказал Нодди.

— Должно быть, застарелый любитель.

— А ещё, у всех у них гитары! Думаешь, они пришли на нас посмотреть?

— А на кого ещё?

— Разношерстная подобралась публика, — сказал Джимбо.

— Точно, — согласился Падла. — Разно… А что это значит?

— Это значит… значит… типа, дурная.

— Ага. Такой она и выглядит.

Крэш решительно кивнул.

— Пора выходить, — сказал он. — Ну что, парни, покажем им настоящую музыку Рока!

Асфальт, Утес и Золто сидели в углу гримерной, даже сюда доносился шум собравшейся в зале публики.

— Почему он молчит? — прошептал Асфальт.

— Не знаю, — ответил Золто.

Прижав к груди гитару, Бадди смотрел в пустоту. Иногда он похлопывал по ней в такт приходившим в голову мыслям.

— С ним такое бывает, — сказал Утес. — Усядется и таращится в пространство…

— Эй, что они там кричат? — насторожился Золто. — Прислушайтесь.

Сквозь шум проступил некий ритм.

— Что-то вроде «Рок, Рок, Рок», — наконец определил Утес.

Распахнулась дверь, и в неё наполовину вбежал, наполовину упал Достабль.

— Вы должны выйти! — заорал он. — Немедленно!

— Но я думал, эти ребята из «Безумия»… — начал было Золто.

— Даже не спрашивайте, — перебил его Достабль. — Пошли! Иначе там все разнесут!

Асфальт поднял камни.

— Хорошо, — сказал он.

— Нет, — сказал Бадди.

— В чем дело? — спросил Достабль. — Нервишки?

— Нет. Музыка должна быть бесплатной и свободной, как воздух и небо.

Золто завертел головой. В голосе Бадди звучали странные гармоники.

— Конечно, абсолютно согласен, вот и я говорю, — быстро проговорил Достабль. — Гильдия…

Бадди распрямил ноги и встал.

— Насколько я понимаю, людям пришлось заплатить, чтобы попасть сюда?

Золто кинул взгляд на других музыкантов. Казалось, никто ничего не замечал, но окончания слов Бадди звенели, как туго натянутые струны.

— А, ты об этом, — махнул рукой Достабль. — Ну разумеется. Я же должен возместить расходы. Ваш гонорар… износ пола… освещение сцены, отопление… амортизация…

Рев толпы стал громче. Теперь его сопровождал дружный топот ног.

Достабль судорожно сглотнул. Лицо его обреченно вытянулось, так, словно он готовился пойти на самую великую в своей жизни жертву.

— Наверное… я… может, повысить… ну, скажем… на доллар, — произнес он. Каждое слово с боем пробивалось наружу из сейфа его души.

— Мы выйдем на сцену при одном-единственном условии. Мы выступим ещё раз, — сказал Бадди.

Золто с подозрением посмотрел на гитару.

— Что? Да нет проблем. Я все… — начал было Достабль.

— И бесплатно.

— Бесплатно?! — Отчаянный крик вырвался прежде, чем Достабль успел сжать зубы, но торговец тут же взял себя в руки. — Вам что, не нужна оплата? Конечно, раз вы так…

— Я имею в виду, — с каменным лицом перебил его Бадди, — если мы не возьмем денег за выступление, значит, и людям не придется платить за то, чтобы нас послушать. И нас смогут услышать все.

— То есть вы хотите играть бесплатно?

— Да!

— Но где тут выгода?

Бутылка из-под пива заплясала по столу и упала на пол. В дверях появился тролль, или, по крайней мере, его часть. Вряд ли ему удалось бы проникнуть в комнатушку, не выломав дверную коробку, но, судя по его виду, он вполне готов был пожертвовать дверью.

— Господин Хризопраз интересуется, что происходит? — прорычал он.

— Э… — начал Достабль.

— Господин Хризопраз не любит ждать…

— Хорошо! — заорал Достабль. — Бесплатно. Но я без ножа себя режу. Понимаете?

Бадди коснулся струн. Казалось, сам воздух заискрился от раздавшегося звука.

— Пошли, — едва слышно сказал он.

— Я знаю этот город, — бормотал Достабль, пока они шагали к вибрировавшей сцене. — На халяву примчатся тысячи…

«Но собравшиеся захотят есть», — прозвенел в его голове голос.

«И захотят пить».

«И наверняка захотят купить футболки с иконографией «Рок-Группы»…»

Лицо Достабля постепенно расплылось в улыбке.

— Бесплатный фестиваль! — воскликнул он. — Точно! Это наш общественный долг. Музыка должна быть бесплатной. А сосиски в булочке должны стоить по доллару, плюс горчица. Может, по доллару с половиной. И при этом я себя без ножа режу.

Рядом с кулисами шум, издаваемый разгоряченными зрителями, обрел плотность кирпичной стены.

— А их там много, — заметил Золто. — Честно говоря, ни разу не приходилось выступать перед такой толпой!

Под аккомпанемент бурных аплодисментов и свиста Асфальт неторопливо раскладывал по сцене камни Утеса.

Золто поднял глаза на Бадди. Тот ни разу не выпустил из рук гитару. Вообще-то, гномы не склонны к самоанализу, но Золто вдруг ощутил непреодолимое желание оказаться как можно дальше отсюда, в какой-нибудь пещере.

— Удачи вам, ребята, — услышал он за спиной чей-то подавленный голос.

Джимбо перебинтовывал руку Крэша.

— Э, спасибо, — кивнул Золто. — Что это с вами случилось?

— В нас кое-чем швырнули, — ответил Крэш.

— Чем?

— Кажется, Нодди.

Видимая часть лица Крэша расплылась в чудовищном оскале.

— Но мы сделали это, йес! — воскликнул он. — Мы играли настоящую музыку Рока! А как Джимбо разбил свою гитару!

— Разбил гитару?

— Ага, — с гордостью настоящего артиста подтвердил Джимбо. — О голову Падлы.

Бадди стоял с закрытыми глазами. Утесу показалось, что паренька окружает едва заметное свечение, похожее на неплотный туман, по которому пробегают искорки.

Иногда Бадди был вылитый эльф.

Асфальт поспешил убраться со сцены.

— Отлично, все готово, — объявил он.

Все повернулись к Бадди.

Он по-прежнему стоял с закрытыми глазами, как будто заснул на ногах.

— Нам… пора выходить на сцену? — спросил Золто.

— Да, — кивнул Утес. — Пора. Э… Бадди?

Глаза Бадди резко открылись.

— Пора вжарить, — сказал он.

До этого шум казался Утесу очень громким, но, когда они вышли на сцену, он словно получил удар дубиной по голове.

Золто взял трубу. Утес сел и нащупал молотки.

Бадди вышел в центр сцены и, к глубочайшему изумлению Утеса, уставился на свои ноги.

Крики начали стихать.

Пока не стихли окончательно. Огромный зал заполнился тишиной сотен людей, затаивших дыхание.

Пальцы Бадди коснулись струн.

Он взял три простых аккорда.

И поднял взгляд.

— Привет, Анк-Морпорк!

Утес почувствовал, как музыка струится по его позвоночнику. Она захватывала и увлекала в тоннель из огня, искр и возбуждения. Он опустил молотки. И это была настоящая музыка Рока.

Чтобы музыка не мешала, С.Р.Б.Н. Достабль выбрался на улицу. Он закурил сигару, вытащил из кармана просроченный счет на черствые булочки и принялся лихорадочно писать.

«Так, посмотрим… организовать все нужно где-нибудь на улице, чтобы не платить за аренду… допустим, десять тысяч человек, одна сосиска в булочке по полтора доллара каждая, нет, скажем, по доллар семьдесят пять, горчица, это ещё десять пенсов, десять тысяч футболок с «Рок-Группой» по пять долларов за штуку, нет, пусть будет по десять… приплюсуем плату за аренду ларьков другими торговцами, ведь людей, которым нравится музыка Рока, можно убедить купить все, что угодно…»

По улице приближался звук неторопливо переступающих копыт, однако Достабль не замечал ничего вокруг, пока не раздался женский голос:

— Как я могу туда попасть?

— Без вариантов. Все билеты проданы, — ответил Достабль, даже не обернувшись.

«За какие-то плакаты с «Рок-Группой» люди с радостью отдавали по три доллара, а Мел мог нашлепать сотню за…»

Он поднял голову. На него с абсолютно безразличным видом взирала лошадь, великолепная белая лошадь.

Достабль огляделся.

— Э-э, а где твоя хозяйка?

Вход в зал якобы охраняли два тролля. Сьюзен их даже не заметила. А они не заметили её.

Сидевший в зале Думминг Тупс огляделся и осторожно открыл деревянную коробку.

Натянутые внутри струны моментально задрожали.

— Тут что-то не так! — закричал он в ухо Чудакулли. — Это не соответствует законам звука!

— А может, это и не законы вовсе?! — прокричал в ответ Чудакулли. Сидевшие всего в футе от него люди уже ничего не слышали. — Может, это всего лишь указания?!

— Нет! Законы должны быть!

Чудакулли увидел, как обезумевший от восторга декан пытается вскарабкаться на сцену. Огромная ступня Асфальта тяжело опустилась на его пальцы.

— Точный удар, — похвалил аркканцлер.

Какое-то покалывание в районе загривка заставило его оглянуться.

Несмотря на то что «Каверна» была битком набита, в зале вдруг образовалось свободное место. Люди жались друг к другу, но свободный круг словно окружала стена.

Центр круга занимала девушка, которую аркканцлер видел раньше, в «Барабане». Она шла по залу, изящно поддерживая платье.

У Чудакулли заслезились глаза.

Он шагнул вперед и сосредоточился. Проблема людей состоит в том, что их внимание постоянно рассеяно. В этот круг мог войти любой, главное было заставить свои органы чувств подсказать, где этот круг находится. Внутри звук был слегка приглушенным.

Он похлопал девушку по плечу. Она испуганно вздрогнула и обернулась.

— Добрый вечер, — поздоровался Чудакулли, оглядев её с головы до ног. — Позволь представиться: Наверн Чудакулли, аркканцлер Незримого Университета. И не могу не поинтересоваться: кто ты такая?

— Э… — Казалось, девушка запаниковала, но только на мгновение. — Ну… наверное, с официальной точки зрения я — Смерть.

— С официальной точки зрения?

— Да, но сейчас я не на работе.

— Рад это слышать.

Со стороны сцены раздался жуткий вопль — это Асфальт метнул профессора современного руносложения в разразившуюся бурными овациями толпу.

— Не могу сказать, что часто встречался со Смертью, — признался Чудакулли. — Но, насколько помню, во-первых, это был он, а во-вторых, он был крайне костляв.

— Это мой дедушка.

— Ага. Правда? Я и не подозревал, что он… — Чудакулли вовремя остановился. — Так-так-так, подумать только. Твой дедушка? Семейный бизнес, да?

— Замолчи, человек, — оборвала его Сьюзен. — И не смей говорить со мной таким снисходительным тоном. Видишь его? — Она указала на Бадди, в данный момент игравшего соло. — Очень скоро ему суждено умереть. А причиной тому будет… глупость. Ты можешь что-нибудь изменить? А нет, так проваливай!

Чудакулли бросил взгляд на сцену, но когда снова посмотрел на Сьюзен, то обнаружил, что девушка опять исчезла. Приложив невероятные усилия воли, он вроде бы рассмотрел её у выхода, однако Сьюзен знала, что её пытаются увидеть, так что шансов у Чудакулли не было.

Первым в гримерную вошел Асфальт. Было что-то печальное в пустой гримерной. Она чем-то напоминала брошенные панталоны. Она многое повидала. Возможно, была свидетелем взрывов восторга, проявления целого букета человеческих страстей. А сейчас не осталось ничего, кроме запаха.

Плоский тролль бросил мешок с камнями на пол и откусил горлышки у пары бутылок пива.

Затем вошел Утес. Он сделал несколько шагов и ничком рухнул на пол всеми частями тела одновременно. Золто перешагнул через него и устроился на пивной бочке.

Он посмотрел на бутылки с пивом. Снял шлем. Вылил в него пиво. И позволил своей голове упасть туда.

Вошел Бадди. Сел в углу и прислонился к стене.

Потом вошел Достабль.

— Ну что я могу сказать? Что я могу сказать?

— Только нас не спрашивайте, — пробормотал Утес с уровня пола. — Нам-то откуда знать?

— Было просто грандиозно! — воскликнул Достабль. — А что с гномом? Он тонет?

Золто протянул руку, не глядя отбил горлышко у очередной бутыли пива и вылил содержимое себе на затылок.

— Господин Достабль? — позвал Утес.

— Да?

— Думаю, нам надо поговорить. Только группе. Если ты не против.

Достабль оглядел музыкантов. Бадди уставился в стену. Золто пускал пузыри. Утес валялся на полу.

— Ладненько, — сказал он и весело добавил: — Бадди? Бесплатное выступление — это превосходная идея. Я немедленно займусь организацией, и вы выступите, как только вернетесь с гастролей. Да, отлично. Что ж, я пожалуй…

Он было повернулся, чтобы выйти, но наткнулся на внезапно возникшую перед ним руку Утеса.

— Гастроли? Какие гастроли?

Достабль отступил на шаг.

— Так, по некоторым городам. Щеботан, Псевдополис, Сто Лат… — Он оглядел музыкантов. — Вы что, не хотите?

— Поговорим об этом позже, — сказал Утес.

Он вытолкал Достабля за дверь и захлопнул её. С бороды Золто капало пиво.

— Гастроли? Ещё три таких вечера?

— Но в чем проблемы? — удивился Асфальт. — Было здорово! Все орали и аплодировали. Вы выступали два часа! Я все ноги отбил, скидывая зрителей со сцены! Никогда не чувствовал себя настолько…

Он замолчал.

— Вот именно, — кивнул Утес. — Я тоже. Я вышел на сцену и сел, не понимая, что мы будем делать, а потом Бадди заиграл на своей… на этой штуковине, и я начал выбивать: «Бам-Бам-ча-ча-БАМ-бам». Я сам не понимал что играю. Это просто приходило в голову и спускалось в руки.

— Ага, — поддержал его Золто. — Полностью с тобой согласен. Я извлекал из трубы звуки, которые никогда туда не клал.

— На нормальную музыку это было совсем не похоже, — продолжал Утес. — Совсем. Не мы играли, а на нас играли.

— Ты ведь давно работаешь в шоу-бизнесе, верно? — спросил Золто у Асфальта.

— Ага. Был, делал, все видел.

— А ты когда-нибудь сталкивался с такой публикой?

— Я видел, как бросали цветы и аплодировали в Опере…

— Ха! Всего-навсего цветы? Какая-то девушка швырнула на сцену свои… свою одежду!

— Вот именно! Они зацепились за моё ухо!

— Помню, как-то в клубе «Скунс», что на Пивоварной улице, госпожа ВаВа Вум представила свой Танец Перьев… Так вот, когда на ней осталось последнее перышко, вся толпа так и бросилась к сцене…

— Прямо как сегодня, да?

— Нет, — признался тролль. — Должен сказать, что никогда не видел таких… голодных зрителей. Когда выступала госпожа ВаВа Вум, голод тоже чувствовался, но… на сцену никто свое белье не бросал. Обычно это она бросала его со сцены.

— И знаете, что странно? — просил Утес. — Нас в этой комнате четверо, а говорят только трое.

Бадди поднял голову.

— Главное — это музыка, — сказал он.

— Это — не музыка, — возразил Золто. — Музыка так с людьми не поступает. Они не должны чувствовать себя пропущенными через мясорубку. Я так вспотел, что, боюсь, через несколько дней придется менять майку. — Он почесал нос. — Кроме того, я смотрел на публику и думал: «Все они заплатили деньги, чтобы сюда попасть». Народу было куда больше, чем на десять долларов.

Асфальт показал им клочок бумаги.

— Нашел билет на полу, — сказал он.

Золто внимательно изучил его.

— Доллар пятьдесят? — воскликнул он. — Шестьсот человек по доллар пятьдесят каждый? Это… это же четыреста долларов!

— Девятьсот, — пробормотал Бадди все тем же безжизненным голосом, — но деньги тут ни при чем.

— Это деньги ни при чем? И ты такое говоришь? Какой же ты после этого музыкант?

Откуда-то все ещё доносился рев толпы.

— После сегодняшнего концерта ты хочешь снова вернуться в подвалы и выступать для полудюжины зрителей? — спросил Бадди. — Золто, кто был самым знаменитым трубачом?

— Брат Рукисила, — моментально ответил гном. — Все это знают. Он спер золото с алтаря храма Оффлера, сделал из него трубу и играл волшебную музыку, пока боги не поймали его и не оторвали ему…

— Вот именно, — перебил его Бадди. — Но если ты сейчас выйдешь и спросишь у людей, кто самый знаменитый трубач, кого они вспомнят? Какого-то сильнорукого воришку или Золто Золтссона?

— Они… — Золто замялся.

— Вот именно, — продолжал Бадди. — Подумай об этом. Музыканту нужно, чтобы его слушали. Ты уже не можешь остановиться. Мы не можем остановиться.

Золто погрозил пальцем гитаре.

— Все дело в ней, — сказал он. — Она слишком опасна.

— Я могу с ней справиться!

— Да, но чем это все закончится?

— Главное не то, чем закончится, — ответил Бадди, — а то, с чего начать.

— Звучит как-то по-эльфийски.

Снова распахнулась дверь.

— Э… — проблеял Достабль. — Ребята, если вы сейчас не вернетесь на сцену и не сыграете ещё что-нибудь, мы все окажемся в глубоком коричневом…

— Я не могу играть, — отрезал Золто. — От недостачи денег у меня дыхание перехватило.

— Но я же обещал вам целых десять долларов! — воскликнул Достабль.

— Каждому, — сказал Утес.

Достабль, который вообще-то не ожидал отделаться меньше, чем сотней, отчаянно замахал руками.

— И это ваша благодарность? Хотите, чтобы я себя без ножа зарезал?

— Если хочешь, мы тебе поможем, — предложил Утес.

— Хорошо, хорошо. Тридцать долларов, — поспешил согласиться Достабль. — Но мне придется лишить себя вечерней чашки чая.

Утес взглянул на Золто, который все ещё переваривал фразу о самом знаменитом в мире трубаче.

— Среди зрителей было много гномов и троллей, — сказал Утес.

— Может, сыграем «Пещера глубока, гора высока»? — предложил Золто.

— Нет, — покачал головой Бадди.

— Но что тогда?

— Я что-нибудь придумаю.

Публика наконец вывалилась на улицу. Волшебники, столпившись вокруг декана, щелкали пальцами.

— Йе-йе-йе-йе… — пел обезумевший от счастья декан.

— Уже полночь! — воскликнул профессор современного руносложения и щелкнул пальцами. — А мне все равно! Чем займемся?

— Может, устроим тусню? — предложил декан.

— Может, что бы это ни было, — согласился заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — К тому же ужин мы все равно пропустили.

— Пропустили ужин? — переспросил главный философ. — Ого! Вот что делает с людьми музыка Рока! Нам на все наплевать!

— Нет, я хотел сказать… — Декан замолчал. Он сам не понимал, что хотел сказать. — В общем, до Университета далеко. Думаю, мы можем зайти куда-нибудь, выпить кофейку.

— И съесть пару пончиков, — добавил профессор современного руносложения.

— А я бы не отказался от кусочка яблочного пирога, — сказал главный философ.

— Или торта, — добавил заведующий кафедрой.

— Кофе! — воскликнул декан. — О да! Идём в кофеюшник. И это правильно.

— А что такое кофеюшник? — удивился главный философ.

— Это то же самое, что кофейня? — спросил профессор современного руносложения.

Желудки настойчивым бурчанием напомнили волшебникам о пропущенном ужине.

Декан ещё раз осмотрел свою новую блестящую кожаную мантию. Все без исключения признали, что он был очень крут. А особенно все восхищались надписью «РАЖДЕН, ШТОБ РУНИТЬ». И прическа удалась на славу. Он уже подумывал о том, чтобы сбрить бороду, оставив только узкие полоски по скулам, потому что это казалось ему правильным. А кофе… да, кофе тоже правильно. Он очень гармонично вписывается в происходящее.

А ещё была музыка. Она была здесь. Была всюду.

Но было и ещё что-то. Вернее, чего-то не хватало. Он не понимал, чего именно, знал только, что поймет сразу, как только это увидит.

В переулке за «Каверной» было очень темно, и только человек с очень острым зрением разглядел бы четыре прижавшиеся к стене фигуры.

А тусклый блеск украшений на одежде подсказал бы знающему человеку, что перед ним — элитные войска Гильдии Музыкантов, Гармоничные Подпевалы Гришема Фрорда. В отличие от других людей, которых, как правило, нанимал господин Клеть, эти были не лишены музыкальных способностей.

Кроме того, они посмотрели выступление группы.

— Ду-воп, э, ду-воп, э, ду-воп, — пропел тощий.

— Бу-бу-бу-бу, — откликнулся высокий. В такого рода группах всегда есть тощий и высокий типы.

— Клеть был прав. Если они и дальше будут собирать такие толпы, все остальные музыканты останутся не у дел, — сказал Гришем.

— О да, — согласился бас.

— Когда они выйдут из этой двери… — Ещё три ножа бесшумно выскользнули из ножен. — …В общем, делайте все, как я.

Они услышали шаги, спускающиеся по лестнице. Гришем кивнул.

— И раз, и два, и раз, два, тр…

— ГОСПОДА?

Они резко обернулись.

И увидели темную фигуру со светящейся косой в руках.

Сьюзен одарила их жуткой улыбкой.

— НУ ЧТО, НАЧНЕМ С САМОГО ВЫСОКОГО?

— О не-е-ет, — простонал бас.

Асфальт отодвинул засов и вышел в ночь.

— Эй, что это было? — воскликнул он.

— Ты о чем? — спросил Достабль.

— Мне показалось, я слышал, как кто-то улепетывает со всех ног…

Тролль шагнул вперед. Раздался звон. Он наклонился и поднял что-то с земли.

— И они потеряли вот это.

— Так, какая-то безделушка, — громко произнес Достабль. — Пошли, ребята. Сегодня вам не придется возвращаться в ночлежку. Сегодня вы ночуете в «Гритце»!

— Это троллья гостиница? — недоверчиво спросил Золто.

— Она просто принадлежит троллям, — раздраженно отмахнулся Достабль.

— Ребята, я был там однажды, когда ещё выступал в кабаре! — воскликнул Утес. — У них там такое есть! Вода течет из кранов почти в каждой комнате. Переговорная трубка, в которую можно проорать заказ на кухню, и парни в самых настоящих ботинках доставят еду прямо вам в номер! Все дела!

— В общем, наслаждайтесь! — улыбнулся Достабль. — Вы можете себе это позволить!

— А потом начнутся гастроли? — резко отозвался Золто. — Их мы тоже можем себе позволить?

— Не волнуйтесь, я все устрою, — великодушно сказал Достабль. — Завтра вы выезжаете в Псевдополис, это займет два дня, потом возвращаетесь через Сто Лат и Щеботан, как раз успеете приехать к среде, к Фестивалю. Нет, какая все-таки превосходная идея! Поработать на благо общества! Знаете, я всегда работал на благо общества. Это очень выгодно… полезно… для общества. В общем, пока вы будете в отъезде, я все организую, договорились? А потом… — Одной рукой он обнял Бадди за плечи, другой — Золто за голову. — Генуя! Клатч! Гершеба! Химера! Очудноземье! Может, даже Противовесный континент, говорят, его снова откроют, причём очень скоро! Неограниченные возможности для нужных людей! Благодаря вашей музыке и моему безупречному деловому чутью мир станет нашим моллюском! А теперь следуйте за Асфальтом. Лучшие номера, для вас ничего не жалко. Спите спокойно и не волнуйтесь о счете…

— Спасибо, — буркнул Золто.

— …Оплатите его утром.

«Рок-Группа» зашагала в сторону лучшей в городе гостиницы.

Достабль услышал, как Утес спросил:

— А что такое моллюск?

— Это две пластины из карбоната кальция с соленым, скользким, по вкусу напоминающим рыбу комком между ними.

— Наверное, вкусно. Эту штуку, ну, ту, что между ними, — её ведь есть не обязательно?

Когда группа ушла, Достабль внимательно осмотрел отобранный у Асфальта нож. Рукоятка была украшена блестками.

Да, будет лучше, если парни на несколько дней исчезнут из города.

Смерть Крыс, прятавшийся на выступе водосточной трубы, что-то пропищал себе под нос.

Чудакулли медленно вышел из «Каверны». Лишь кучи использованных билетов на ступеньках напоминали о двух часах очень громкой музыки.

Он чувствовал себя человеком, только что посмотревшим увлекательнейшую игру, в правилах которой он так и не разобрался. Например, этот паренек пел… как же называлась та песня? «Мы тебя отрокуем». Что бы это значило? Хотя декан именно так и выглядел, словно его кто-то как следует «отроковал». И все остальные зрители вели себя так, как будто точно знали, что это значит. А потом, насколько он помнил, последовала песня про то, что не стоит наступать на чужие башмаки. Достаточно разумный совет — кто захочет, чтобы у него на ногах топтались? Но почему, почему песня об этом произвела на публику такой эффект?

Что же касается той загадочной девушки…

Прижимая коробку к груди, рысцой подбежал Тупс.

— Мне удалось поймать почти все, аркканцлер! — радостно закричал он.

Но Чудакулли смотрел мимо него. На Достабля, появившегося с лотком нераспроданных футболок «Рок-Группы» в руках.

— Да, да, чудесно, господин Думминг… заткнисьзаткнисьзаткнись… — откликнулся он. — Просто превосходно, пошли домой.

— Добрый вечер, аркканцлер, — поздоровался Достабль.

— Ба, Себя-Режу, привет, не знал, что ты здесь.

— А что это у вас в коробке?

— Так, ничего, ерунда всякая…

— Напротив, это поразительно! — воскликнул Тупс, которого в данный переполнял щедрый энтузиазм истинного исследователя и идиота. — Мы можем ловить — ай-ай-ай!

— Ну и ну, какой же я неуклюжий, — сказал Чудакулли, когда молодой волшебник запрыгал на одной ноге. — Давай я заберу у тебя этот абсолютно ненужный прибор…

Но коробка выскользнула из рук Тупса и упала на землю прежде, чем Чудакулли удалось её подхватить. Крышка отскочила…

…И в ночь полилась музыка.

— Как вам такое удалось? — изумился Достабль. — Это какое-нибудь волшебство?

— Музыка позволила себя поймать, чтобы мы могли слушать её снова и снова, — отозвался Тупс. — По-моему, аркканцлер, ты специально наступил мне на ногу!

— Слушать снова и снова? — переспросил Достабль. — Просто открыв коробку?

— Да, — сказал Тупс.

— Нет, — сказал Чудакулли.

— Да, — стоял на своем Тупс. — Я же показывал, аркканцлер. Или ты не помнишь?

— Ничего не помню.

— А любая коробка подойдет? — спросил Достабль хриплым от предчувствия денег голосом.

— Да, нужно только натянуть внутри струну, чтобы музыке было где жить и — ой-ой-ой!

— У тебя какие-то очень опасные мышечные спазмы, — забеспокоился Чудакулли. — Пошли, господин Думминг, не будем отнимать драгоценное время у господина Достабля.

— А вы его и не отнимаете, — заверил Достабль. — Значит, говорите, коробки, полные музыки?

— Коробку мы забираем с собой! — рявкнул Чудакулли. — Это часть важного магического эксперимента!

Он подтолкнул Тупса, но, видимо, чересчур сильно, потому что молодой волшебник согнулся в три погибели.

— Куда ты так торопишься? — прохрипел он. — И чего ты меня все время бьешь?

— Господин Думминг, я знаю тебя как человека, пытающегося осмыслить вселенную. Но существует очень важное правило: никогда не давайте обезьяне ключи от банановой плантации. Иногда стоит задуматься о возможных неприятностях… О нет!

Он отпустил Тупса и небрежно махнул рукой:

— Ну, что ты на это скажешь, молодой человек? Какие-нибудь теории имеются?

Что-то золотисто-коричневое, очень неприятного вида, вытекало на улицу из открытой двери какой-то лавки. Прямо на глазах у волшебников со звоном разбилось стекло, и коричневая жижа потекла из второй двери.

Чудакулли решительно шагнул вперед, зачерпнул целую пригоршню непонятной субстанции и проворно отскочил, прежде чем жижа успела поглотить его башмаки. Он поднес руку к носу и принюхался.

— Что, смертельно опасные испражнения Подземельных Измерений? — спросил Тупс.

— Вряд ли, — ответил Чудакулли. — Судя по запаху, это кофе.

— Кофе?

— Или пена с запахом кофе. И почему-то меня преследуют смутные подозрения, что во всем этом замешаны волшебники.

Из жижи восстала покрытая коричневыми пузырями фигура.

— Стой, кто идёт? — рявкнул Чудакулли.

— О да! Кто-нибудь запомнил номер той телеги? Ещё один пончик, будьте любезны! — весело протараторила фигура и плюхнулась обратно в пену.

— Судя по голосу, это был казначей, — определил Чудакулли. — Пошли, парень. Это всего лишь пузыри.

Он смело вошел в пену.

После минутного замешательства Тупс понял, что на карту поставлена честь молодых волшебников, и последовал за аркканцлером.

И почти сразу наткнулся на кого-то в пузырчатом тумане.

— Э… привет?

— Кто это?

— Это я, Думминг. Я пришел вас спасти.

— Хорошо. И куда мне идти?

— Э…

Из глубины кофейного облака донеслись неясные взрывы и хлопки. Тупс заморгал. Уровень пены постепенно начал падать.

На поверхности, подобно бревнам в пересыхающем озере, показались остроконечные шляпы.

Рассыпая брызги кофе, подошел Чудакулли.

— Здесь имела место какая-то исключительная глупость, — сказал он, — и я подожду, пока декан сознается.

— Не понимаю, с чего ты взял, что виноват именно я, — пробормотал один из столбов кофейного цвета.

— А кто?

— Декан сказал, что кофе должен быть с пенкой, — сообщила куча пены, очертаниями напоминавшая главного философа. — Он произнес простое заклинание, тогда-то нас и накрыло.

— Значит, это все-таки был ты, декан.

— Да, не буду возражать, но на самом деле виновато странное стечение обстоятельств, — несколько раздраженно произнес декан.

— Убирайтесь отсюда, все! — приказал Чудакулли. — Сию минуту возвращайтесь в Университет.

— Почему ты вечно меня во всем винишь? Только потому, что иногда я действительно ви…

Пена ещё немного осела, явив сначала шлем, а потом пару глаз.

— Прошу прощения, — раздался откуда-то из-под пузырей гневный голос. — Но кто будет расплачиваться? С вас четыре доллара, большое спасибо.

— Все деньги у казначея, — быстро произнес Чудакулли.

— Были, — возразил главный философ. — Но он купил семнадцать пончиков.

— С сахаром? — вскипел Чудакулли. — И вы разрешили ему есть сахар? Знаете же, что ему ни в коем случае нельзя сахар, он себя потом странно ведет. Госпожа Герпес обещала подать заявление об уходе, если мы ещё раз подпустим его к сахару. — Он повел коричневых волшебников к сломанной двери лавки. — Все в порядке, дружище, — сказал он владельцу кофейни. — Мы — волшебники. Завтра утром я пришлю деньги.

— Ха, и ты считаешь, я тебе поверю? — воскликнул гном.

Ночь выдалась длинной и тяжелой. Повернувшись, Чудакулли взмахнул рукой. Раздался треск октаринового пламени, и на каменной стене выжглись слова: «Я ДЛЖН ТБЕ 4 ДОЛАРА».

— Конечно поверю, нет проблем. — Гном нырнул обратно в пену.

— Не думаю, что госпожа Герпес будет нас ругать, — заметил профессор современного руносложения, пока они, хлюпая туфлями, шли по ночным улицам. — Я видел её и ещё нескольких служанок на… э-э… концерте. Ну, девчонок с кухни. Молли, Полли и… э-э… Долли. Они… э-э… кричали.

— Музыка не показалась мне настолько плохой, — заметил Чудакулли.

— Нет… э-э… не как от боли, — поправился профессор современного руносложения и густо покраснел. — Они закричали, когда тот парень принялся вилять бедрами. Вот так…

— Что-то он больно походил на эльфа, — с подозрением припомнил Чудакулли.

— А ещё… э-э… кажется, она бросила на сцену что-то из своего… э-э… белья.

Услышав это, замолчал даже Чудакулли. Каждый волшебник вдруг погрузился в глубоко личные мысли.

— Кто, госпожа Герпес? — спросил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Да.

— Что, свои…

— Думаю… э-э… да.

Чудакулли довелось как-то раз узреть сушившееся на веревке белье госпожи Герпес. Он и представить себе не мог, что в мире существует так много розовой резинки для белья.

— Что, действительно свои?.. — спросил словно откуда-то издалека декан.

— Я практически уверен.

— Это был опасный трюк, — быстро произнес Чудакулли. — Кто-то мог получить тяжелую травму. Значит, так, всем немедленно вернуться в Университет и принять холодную ванну.

— Действительно свои?.. — не унимался заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

Образ белья госпожи Герпес наотрез отказывался покидать уютные головы волшебников.

— Займитесь наконец делом и найдите казначея! — рявкнул Чудакулли. — И знаете что? Завтра утром я с удовольствием вызвал бы вас к руководству Университета — если бы вы не были этим самым руководством…

Старикашка Рон, профессиональный маньяк и один из самых трудолюбивых нищих Анк-Морпорка, подслеповато вгляделся в полумрак. У лорда Витинари было превосходное ночное зрение. И, к сожалению, очень острое обоняние.

— Ну, а что потом? — спросил он, стараясь дышать в сторону, — несмотря на то что сам Старикашка Рон был горбатым карликом, его запах, казалось, заполнял весь окружающий мир.

На самом деле Старикашка Рон был физическим шизофреником. Был Старикашка Рон, и был запах Старикашки Рона, который за долгие годы развился настолько, что стал отдельной личностью. Каждый человек обладает каким-то запахом, который сохраняется некоторое время после его ухода, но запах Старикашки Рона обладал способностью появляться за несколько минут до самого нищего, чтобы расположиться поудобнее и спокойно дожидаться хозяина. Этот запах эволюционировал в нечто настолько поразительное, что человеческий нос, будучи не в состоянии его воспринимать, мгновенно самозатыкался, спасая организм от жуткого отравления. Люди узнавали о приближении Старикашки Рона по тому, что у них в ушах начинала плавиться сера.

— Проклятье, проклятье, не той стороной, а я им говорил, разрази их гром…

Патриций терпеливо ждал момента, когда блуждающий ум Старикашки Рона в очередной раз наткнется на его язык.

— …Шпионили за мной при помощи магии, я же говорил им, бобовый суп… А потом все начали танцевать, понимашь, а потом два волшебника стояли на улице, музыку можно поймать в коробку, говорит один, а господин Достабль заинтересовался, но тут взорвалась кофейня, после чего все вернулись в Университет… разрази их гром, будто я не знаю!

— Кофейня взорвалась?

— Кофейная пена забрызгала все вокруг, ваш-честь… разрази…

— Да, да, последнюю часть я уже слышал, — нетерпеливо помахал рукой патриций. — И это все, что ты хотел мне сказать?

— Ну… разрази…

Старикашка Рон почувствовал ледяной взгляд патриция и сразу взял себя в руки. Даже пребывая в своем весьма индивидуальном благоразумии, нищий понимал, когда не стоит испытывать свое порядком поношенное счастье. Его Запах бродил по комнате, читал документы и рассматривал картины.

— Говорят, он сводит с ума всех женщин. — Нищий наклонился ближе. Патриций отодвинулся. — Говорят, когда он задергал бедрами… госпожа Герпес бросила свои… как их там… на сцену, во как!

Патриций удивленно поднял бровь.

— Как их там?

— Ну, вы понимаете… — Старикашка Рон замахал руками.

— Пару наволочек? Два мешка с мукой? Какие-то очень просторные шта… О, понимаю. Ничего себе. Жертв не было?

— Не знаю, вашчесть. Но кое-что Старикашка Рон знает наверняка.

— Да?

— Гм… Хромоногий Майкл сказал, вашчесть иногда платит за информацию…

— Да, про это я тоже слышал. Интересно, и откуда берутся такие слухи? — как бы про себя спросил патриций, вставая и открывая окно. — Наверное, стоит принять меры.

Старикашка Рон ещё раз напомнил себе, что он, возможно, безумен, но не безрассуден.

— У меня ещё вот это есть, вашчесть. — Из отвратительных глубин своего поношенного огромного балахона он вытянул какой-то лист. — Тут все-все написано, вашчесть.

Это был плакат, напечатанный яркими простыми цветами. Плакат был явно недавний, но пребывание за пазухой Старикашки Рона даже в течение одного-двух часов очень сильно сказалось на его физическом… и моральном состоянии. Патриций взял пинцет и аккуратно развернул плакат.

— Это изображение музыкантов, — объяснил Старикашка Рон. — И надпись. А здесь ещё одна надпись, смотрите. Господин Достабль и тролль Мел печатают эти штуки, но я их выследил. «А ну, дайте-ка и мне штучку, — говорю, — а то как дыхну!» Видели бы вы их…

— Не сомневаюсь, они тебя сразу послушались, — пробормотал патриций.

Он зажег свечу и внимательно изучил плакат. Рядом со Старикашкой Роном пламя свечей отдавало синим.

— «Бесплатежный Фистиваль Музыки Рока»?

— Это в смысле, что ни за что не надо платить, — объяснил Старикашка Рон. — Разрази их гром, разрази…

— Состоится в Гад-парке. В следующую среду. Так-так-так. Общественное открытое место. Интересно, много будет народу?

— Толпа, вашчесть. Знали б вы, сколько народу так и не смогло пробиться в «Каверну»!

— А что, эти парни в самом деле так выглядят? — спросил лорд Витинари. — Они всегда так хмурятся?

— Сколько я их видел, они всегда потели, — откликнулся Старикашка Рон.

— «Буть Здесь Или Аставайся Квадратной Штукой», — прочитал патриций. — Это какое-то оккультное зашифрованное послание?

— Не могу знать, вашчесть, — пожал плечами Старикашка Рон. — Когда я испытываю жажду, мои мозги работают так медленно…

— «Они Вне Достягаемости! Суперлуны Плоского Мира!», — торжественным тоном прочитал лорд Витинари. — О, извини меня, извини. Сейчас я попрошу, чтобы тебе принесли что-нибудь холодненькое, освежающее…

Старикашка Рон закашлялся. Предложение патриция прозвучало вполне искренне, но почему-то жажда сразу прошла.

— Что ж, не смею тебя задерживать. Большое спасибо, — поблагодарил лорд Витинари.

— Э…

— Да?

— Э… Ничего…

Пока Старикашка Рон, изрытая поток проклятий, спускался по лестнице, патриций задумчиво смотрел на стену и стучал карандашом по плакату.

Каждый раз карандаш точно попадал в слово «Бесплатежный».

Наконец лорд Витинари протянул руку и позвонил в маленький колокольчик. Дверь приоткрылась, показалась голова молодого писца.

— Стукпостук, — сказал лорд Витинари, — пойди и передай главе Гильдии Музыкантов, что он хочет со мной поговорить.

— Э… Господин Клеть уже находится в приемной, ваша светлость.

— А нет ли у него в руках какого-нибудь плаката?

— Есть, ваша светлость.

— И он очень сердит?

— Именно так, ваша светлость. По поводу какого-то фестиваля. Он настаивает на том, чтобы вы его запретили.

— Ничего себе.

— А ещё он требует, чтобы вы приняли его немедленно.

— Ага. Тогда пускай посидит минут двадцать, а потом приглашай.

— Слушаюсь, ваша светлость. Он постоянно твердит о том, что хочет узнать, какие меры вы предпринимаете.

— Хорошо. Я задам ему этот же вопрос.

Патриций откинулся на спинку кресла. Si non confectus, non reficiat. Не сломано — не чини. Девиз рода Витинари. Все получится, если не нарушать ход событий.

Он взял пачку нотных листов и стал слушать «Прелюдию к ноктюрну на вариации Бубблы» Салями.

Спустя некоторое время он поднял голову.

— Тебя я тоже не смею более задерживать, — резко сказал он.

Запах поспешно удалился.

— ПИСК!

— Не занудничай! Я всего лишь немножко напугала их. Какой смысл во власти, если ею нельзя пользоваться?

Смерть Крыс закрыл нос лапками. С крысами все гораздо проще.[50]

С.Р.Б.Н. Достабль тоже не спал. По ночам он обычно встречался с Мелом. Мел был крупным троллем, но на солнце быстро высыхал и начинал расслаиваться.

Другие тролли смотрели на Мела свысока, поскольку он принадлежал к осадочному роду и был, таким образом, троллем очень низкого происхождения. Впрочем, он не обращал на это внимания. По натуре своей Мел был очень дружелюбным троллем.

В основном он работал на людей, которым требовалось что-нибудь необычное, но очень быстро, и в карманах у которых звенели деньги. Предлагаемая ему сейчас работа была достаточно необычной.

— Просто коробки? — уточнил он.

— С крышками, — сказал Достабль. — Такие же, как сделал я. И внутри должна быть натянута проволока.

Другие задали бы вопрос «Зачем?» или «Для чего?», но Мел зарабатывал деньги не на информации. Он взял коробку и покрутил её в руках.

— Сколько? — спросил он.

— Десять. Для начала, — ответил Достабль. — Потом, думаю, потребуется больше. Гораздо больше.

— Десять — это сколько?

Достабль растопырил пальцы.

— Два доллара, — отозвался Мел.

— Хочешь, чтобы я себя без ножа зарезал?

— Два доллара.

— Доллар за каждую из этих и по доллару пятьдесят за следующую партию.

— Два доллара.

— Ну, хорошо, хорошо. Два доллара за каждую. То есть десять долларов за все, правильно?

— Правильно.

— И это я себя без ножа режу.

Мел отбросил коробку в сторону. Она запрыгала по полу, и от неё отвалилась крышка.

Некоторое время спустя в мастерскую в поисках чего-нибудь съедобного забежал серо-бурого цвета пес неопределенной масти. Увидев раскрытую коробку, пес сел и некоторое время таращился внутрь.

Потом помотал головой и, ощущая себя немножко идиотом, затрусил прочь.

Городские часы пробили два часа ночи, когда Чудакулли наконец добрался до Университета и забарабанил в дверь факультета высокоэнергетической магии. Он поддерживал заснувшего прямо на ногах Думминга Тупса.

Чудакулли не отличался быстрой сообразительностью, зато был настойчив.

Наконец открылась дверь, из щели высунулись волосы Сказза.

— Ты стоишь ко мне лицом? — спросил Чудакулли.

— Да, аркканцлер.

— Тогда позволь нам войти, а то от росы все башмаки промокли.

Чудакулли втащил Тупса и огляделся.

— Хотел бы я знать, парни, и чего вы здесь так надрываетесь? — покачал головой он. — В молодости я не находил магию таким уж захватывающим занятием. Сходи принеси кофе для господина Думминга. А потом собери своих друзей.

Сказз умчался, и Чудакулли остался в полном одиночестве. Неподвижный Тупс не считался.

— М-да, и чем же они тут занимаются? — спросил у себя аркканцлер. Раньше ему даже не хотелось это выяснять.

Сказз работал у длинного стола, протянувшегося вдоль одной из стен.

Чудакулли почти сразу узнал деревянный диск, на котором двумя концентрическими окружностями были установлены продолговатые камни. На шарнирном рычаге, обеспечивающем вращение, стояла свеча. Это был походный компьютер друидов, портативный круг камней, который иногда называли «коленбуком». Казначей однажды заказал себе такой. На крышке ящика крупными буквами было написано: «Для Жрецов-Торопыг». Казначею так и не удалось научиться работать на нем, и сейчас компьютер использовался в качестве дверной подпорки.

«Интересно, какое отношение к магии имеют эти устройства? — в который раз задумался Чудакулли. — В конце концов, этот круг не более чем календарь, а вполне приличный календарь можно купить за восемь пенсов…»

Гораздо более загадочным показалось ему переплетение стеклянных трубок рядом с компьютером. Именно с трубками и работал Сказз, о чем свидетельствовали запасные стеклянные загогулины и картонные карточки, разбросанные вокруг стула.

Трубки выглядели живыми.

Чудакулли наклонился вперед.

Они были полны муравьев.

Тысячи муравьев бегали по трубкам и замысловатым маленьким спиралям. В тишине комнаты был слышен непрекращающийся шорох их ножек.

На уровне глаз Чудакулли находилась прорезь. На клочке бумаге, приклеенном к стеклу, было написано слово «Ввод».

На столе лежала продолговатая карточка, по форме своей как раз подходящая к отверстию. В самой карточке были пробиты две круглые дырки, потом следовал какой-то узор из круглых дырок, затем ещё две дырки. «2x2» — виднелась на ней карандашная надпись.

Чудакулли относился к типу людей, всегда готовых потянуть за рычаг, чтобы посмотреть что получится.

Он вставил карточку в предназначенную для неё прорезь…

Шорох мгновенно изменился. Муравьи деловито засновали по трубкам, некоторые, как ему показалось, принялись таскать яйца…

С глухим звуком из другого конца стеклянного лабиринта выпала карточка.

С четырьмя отверстиями.

Чудакулли тупо таращился на неё, когда сзади, потирая глаза, подошел Тупс.

— Это наш муравьиный считатор, — объяснил он.

— Дважды два — четыре, — хмыкнул Чудакулли. — Ну надо же, а я никогда и не подозревал об этом.

— Он не только это может.

— Хочешь сказать, муравьи умеют считать?

— Конечно нет. Отдельные муравьи — нет… Объяснить достаточно сложно… Понимаешь, отверстия на карточке закрывают определенные трубки, заставляют муравьев бежать по другим и… — Тупс глубоко вздохнул. — Мы надеемся добиться больших результатов.

— Но чего именно? — спросил Чудакулли.

— М-м… Это мы и пытаемся выяснить…

— Пытаетесь выяснить? Кто все это построил?

— Сказз.

— И теперь вы пытаетесь выяснить, что эта штука умеет?

— Ну, мы полагаем, что она способна выполнять достаточно сложные математические действия. Главное — поместить в неё нужное количество насекомых.

Муравьи по-прежнему носились по огромной прозрачной конструкции.

— Когда я был маленьким, у меня была такая штука, туда сажалась крыса или, там, мышь, — отступив перед непостижимым, сказал Чудакулли. — И она все время бегала по колесу. Всю ночь, без остановки. Это что-то похожее, да?

— В самом общем смысле, — осторожно заметил Тупс.

— А ещё у меня была муравьиная ферма. — Мысли Чудакулли переместились в далекое прошлое. — Маленькие дьяволята никак не могли научиться делать прямые борозды… — Усилием воли он заставил себя собраться. — Ладно, хватит о всякой ерунде, давай, зови своих приятелей.

— Зачем?

— Небольшой сабантуйчик устроим.

— Разве мы не будем изучать музыку?

— Все в свое время, — нравоучительно поднял палец Чудакулли. — Сначала нам надо кое с кем переговорить.

— С кем?

— Секрет, — сказал Чудакулли. — Узнаешь, когда он появится. Или она.

Золто обвёл взглядом апартаменты. Владельцы гостиницы только что отбыли, перед тем исполнив обычную показательную программу: вот это — окно, оно на самом деле открывается, это — насос, вода потечет, если покачать эту ручку, а это — мы, ждем, когда вы дадите нам денег.

— Ну, все, — подвел итог гном. — Докатились. Это называется накрыться железным шлемом. Мы весь вечер играли музыку Рока и в итоге получили такой номер?

— А по-моему, очень уютненько, — возразил Утес. — Понимаешь, тролли не придают особого значения всяким украшательствам…

Золто посмотрел под ноги.

— Это — на полу, и это — мягкое, — заметил он. — Но было бы глупо с моей стороны подумать, что это ковер. Эй, кто-нибудь, принесите швабру. Нет, лопату, а потом уже швабру.

— А по мне, так сойдет, — сказал Бадди.

Он положил гитару и вытянулся на одном из деревянных горбылей, призванных заменять кровати.

— Утес, — позвал Золто, — надо поговорить.

Он указал толстым пальцем на дверь. Посовещаться они решили на лестничной площадке.

— Все хуже и хуже, — сказал Золто.

— Ага.

— Он не говорит ни слова, только на сцене.

— Ага.

— Ты когда-нибудь видел зомби?

— Я знаю одного голема. Господина Дорфла с Большой Мясницкой.

— А он из зомби?

— Вроде. У него в голове бумажка, на которой написано святое слово, сам видел.

— Да? Правда? А я покупал у него сосиски…

— Ну и что? При чем здесь зомби?

— …По вкусу никогда не определишь, а я-то считал его хорошим сосисочных дел мастером…

— Зомби… — терпеливо повторил Утес.

— Что? А, да. Я имел в виду, Бадди ведет себя точь-в-точь как один из них. — Золто припомнил некоторых анк-морпоркских зомби. — По крайней мере, так, как полагается вести себя настоящему зомби.

— Я тебя понимаю.

— И мы оба знаем, почему он таким стал.

— Ага. Почему?

— Из-за гитары.

— А, из-за неё… Да.

— Когда мы на сцене, именно эта штука всем руководит…

В тишине комнаты гитара лежала рядом с кроватью Бадди, и её струны дрожали в такт словам гнома…

— Ладно, что будем делать? — спросил Утес.

— Она сделана из дерева. Десять секунд работы топором, и нет проблемы.

— Не уверен. Это — не обычный инструмент.

— Когда мы познакомились, он был таким приятным парнем. Для человека, разумеется.

— Что будем делать? — повторил Утес. — Сомневаюсь, что нам удастся отобрать её у него.

— Может, заставим его…

Гном замолчал. Его слова порождали какое-то странное, бренчащее эхо.

— Эта треклятая штуковина нас подслушивает! — прошипел он. — Пошли на улицу.

Они вышли на улицу.

— Не понимаю, как она может нас подслушивать? — удивился Утес. — Это же инструмент, и это его слушают…

— Струны слышат, — решительно заявил Золто. — Это — не обычный инструмент.

Утес пожал плечами:

— Есть только один способ все выяснить.

Утренний туман заполнил улицы. Окутывающее Незримый Университет фоновое магическое излучение принялось лепить из него причудливые фигуры. Зловещие тени скользили по мокрым булыжникам.

Двумя из них были Золто и Утес.

— Здесь, — сказал Золто. — Пришли.

Он уставился на глухую стену.

— Я так и знал! — завопил он. — Я ж говорил! Волшебство! Сколько раз мы слышали эту историю? Про таинственную лавку, которую никто никогда раньше не видел! Кто-нибудь туда заходит и покупает там ржавую безделушку, которая на самом деле, как потом выясняется…

— Золто…

— …Какой-нибудь талисман или бутылка с джином, а потом, когда беда уже свалилась всем на головы, люди возвращаются, а лавки-то и…

— Золто…

— …Нет, она уже исчезла, вернулась в то измерение, из которого появилась… Да, в чем дело?

— Ты стоишь на другой стороне улицы. Лавка вон там.

Золто ещё раз осмотрел глухую стену, потом повернулся и перешел улицу.

— Гному тоже свойственно ошибаться, — заявил он.

— Ага.

— Но то, о чем я говорил, ещё сбудется, вот увидишь.

Золто подергал за ручку и, к своему удивлению, увидел, что дверь не заперта.

— Уже два часа ночи! Ты видел такие музыкальные лавки, которые были бы открыты в два часа ночи?!

Золто чиркнул спичкой.

Они оказались прямо посреди кладбища пыльных музыкальных принадлежностей. Инструменты выглядели как стадо доисторических животных, застигнутых потопом и окаменевших.

— Что это такое? Вот это, похожее на змею? — шепотом спросил Утес.

— Инструмент такой, змеевик.

Золто чувствовал себя тут неуютно. Большую часть жизни он был музыкантом. Ему были отвратительны мертвые инструменты, а здесь были только такие. Они никому не принадлежали. Никто на них не играл. Они напоминали тела, из которых ушла жизнь, людей, лишенных души. Все, что когда-то в них было, безвозвратно ушло. Каждый из инструментов воплощал собой потерпевшего неудачу музыканта.

Между рядами фаготов они увидели пятно света. Старуха с шалью на плечах крепко спала в кресле-качалке, на её коленях лежали клубки для вязания.

— Золто?

Золто испуганно подпрыгнул.

— Да?! Что?!

— Зачем мы здесь? Мы убедились, что лавка существует…

— А ну, лапы на стену, хулиганье!

Золто отчаянно заморгал, увидев перед своим носом наконечник арбалетной стрелы, и послушно поднял руки. Старуха перешла из состояния сна в положение для стрельбы, минуя все промежуточные фазы.

— Выше не могу, — сказал гном. — Э-э… Понимаешь, дверь была не заперта, вот мы и…

— Вот вы и решили обокрасть старую беззащитную женщину?

— Совсем нет, совсем нет, на самом деле мы…

— Я принадлежу к районному сообществу ведьм! Одно слово, и вы с одержимостью земноводного будете прыгать в поисках принцессы…

— По-моему, это зашло слишком далеко, — произнес Утес и, опустив руку, сжал огромной ладонью арбалет.

На пол посыпались обломки дерева.

— Мы абсолютно безобидны. Просто пришли поговорить об инструменте, который ты продала нашему приятелю на прошлой неделе.

— Вы из Стражи?

Золто поклонился.

— Нет, госпожа. Мы — музыканты.

— И что, я должна сразу успокоиться, да? О каком инструменте идёт речь?

— О гитаре.

Старуха склонила голову набок и прищурилась.

— Назад я её не приму. Сделка была честной и окончательной. К тому же инструмент был в прекрасном рабочем состоянии.

— Мы только хотели узнать, откуда эта гитара у тебя взялась.

— Ниоткуда, — огрызнулась старуха. — Она всегда была здесь. Эй, только попробуй в неё дунуть!

Золто едва не выронил флейту, которую вытащил из кучи мусора.

— …И мы окажемся по колени в крысах, — закончила старуха. Она повернулась к Утесу и повторила: — Она всегда была здесь.

— На ней мелом была написана единица.

— Она всегда была здесь, — ещё раз повторила старуха. — С того момента, как я приобрела лавку.

— А кто её сюда принес?

— Откуда мне-то знать? Лично я имен никогда не спрашиваю. Людям это не нравится. Они предпочитают цифры.

Золто посмотрел на флейту. К ней был привязан желтый ярлык, на котором корявыми буквами было выведено число «431».

Он осмотрел полки за самодельным прилавком. Увидел на одной из них розовую витую раковину с номером, облизнул губы и протянул к ней руку.

— Перед тем как подуть в неё, приготовь девственницу для жертвоприношения, а также большой котел с плодами хлебного дерева и черепашьим мясом, — предупредила старуха.

Рядом с раковиной лежала труба, выглядевшая так, точно кто-то её совсем недавно надраил.

— А эта? — спросил Золто. — Может, она вызовет конец света, и на меня упадет небо?

— Гм, а откуда ты знаешь? — удивилась старуха.

Золто опустил руку, но тут его взгляд привлекло что-то ещё.

— Ничего себе! — воскликнул он. — Это все ещё здесь? Я чуть было не забыл…

— В чем дело? — спросил Утес и посмотрел туда, куда показывал Золто. — Это?

— Почему нет? У нас же есть деньги.

— В самом деле. Может пригодиться. Но помнишь, что сказал Бадди? Вряд ли нам удастся найти…

— Город большой. Если мы не найдем это в Анк-Морпорке, значит, не найдем нигде.

Золто поднял обломок барабанной палочки и задумчиво посмотрел на гонг, наполовину зарытый в груде пюпитров.

— Лично я бы не стала этого делать, — прокаркала старуха. — Если не хочешь, чтобы из земли выпрыгнули семьсот семьдесят семь воинов-скелетов.

Золто ткнул палочкой в сторону заинтересовавшего его инструмента.

— Мы возьмем вот это.

— Два доллара.

— Эй, а почему мы должны платить, это же не твое…

— Заплати, — с вздохом перебил Утес. — Только не вступай в переговоры.

Золто неохотно передал деньги, схватил поданный старухой мешок и выскочил на улицу.

— Занятные у тебя инструменты, — сказал Утес, глядя на гонг.

Старуха лишь пожала плечами.

— Мой друг несколько встревожен, потому что считает твою лавку одной из тех таинственных лавок, о которых говорится в народных легендах, — продолжал Утес. — Ну, слышала, наверное, сегодня — здесь, а завтра — непонятно где. Он искал твою лавку на другой стороне улицы, ха-ха!

— Какая глупость, — буркнула старуха как можно нелюбезнее, надеясь отбить у тролля всякую охоту к дальнейшему разговору.

Утес снова посмотрел на гонг, пожал плечами и последовал за Золто.

Старуха выждала, пока их шаги не стихли в тумане.

Потом открыла дверь и воровато посмотрела по сторонам. Количество обнаруженной на улице пустоты соответствовало норме, она вернулась в лавку, подошла к прилавку и взялась за странного вида рычаг. На мгновение её глаза полыхнули зеленым светом.

— В следующий раз собственную голову забуду, — проворчала она и потянула рычаг.

Заскрежетали невидимые механизмы. Лавка исчезла. И через мгновение появилась на другой стороне улицы.

Бадди лежал и смотрел в потолок.

Какой вкус у пищи? Он пытался вспомнить и не мог. Последние несколько дней он точно что-то ел, иначе быть не могло, но вкуса не помнил. Он не помнил почти ничего — кроме музыки. Голоса Золто и всех остальных звучали так, словно проходили сквозь толстую марлю.

Асфальт куда-то ушел.

Он рывком поднялся с жесткой постели и приблизился к окну.

Тени Анк-Морпорка были едва различимы в серых предрассветных сумерках. В открытое окно ворвался легкий ветерок.

Когда он обернулся, оказалось, что в центре комнаты стоит девушка.

Она приложила палец к губам.

— Даже не пытайся звать того мелкого тролля, — предупредила она. — Он ужинает внизу и не услышит. А если и услышит, то увидеть меня не сможет.

— Ты — моя муза? — радостно вопросил Бадди.

Сьюзен нахмурилась.

— Кажется, я понимаю, кого ты имеешь в виду, — кивнула она. — Я видела картины. Их было восемь, а главная… гм… Канталупа. Эти музы якобы помогают людям. Эфебцы считают, что они вдохновляют музыкантов и художников, но муз не бы… — Она замолчала и честно призналась: — По крайней мере, я их пока не встречала. Меня зовут Сьюзен, и я здесь потому…

Она снова замолчала.

— Канталупа? — переспросил Бадди. — По-моему, ты что-то путаешь. Её как-то по-другому звали.

— Какая разница?

— Как ты здесь оказалась?

— Я… послушай, будет лучше, если ты присядешь. Хорошо. Ну… ты же понимаешь, как бывает… Это как с музами… Люди считают, что некоторые люди олицетворяют явления и…

На растерянном лице Бадди отразилось нечто вроде понимания.

— Как Санта-Хрякус олицетворяет дух зимнего праздника?

— Примерно. Ну вот… Я занимаюсь примерно тем же бизнесом, — неловко закончила Сьюзен. — А чем именно я занимаюсь, не имеет значения.

— Ты хочешь сказать, что ты — не человек?

— Нет, я — человек. Но исполняю обязанности… кое-кого. Впрочем, можешь считать меня музой, так будет проще. И я пришла, чтобы предупредить тебя.

— Ты — муза музыки… как красиво звучит… муза музыки Рока?

— Не совсем, но… Эй, с тобой все в порядке?

— Не знаю.

— Ты выглядишь совсем разбитым. Послушай. Музыка опасна…

Бадди пожал плечами.

— Ты имеешь в виду Гильдию Музыкантов? Господин Достабль сказал, что об этом беспокоиться не стоит. Мы уезжаем из города на целых…

Сьюзен шагнула вперед и схватила гитару:

— Я имею виду вот это!

Струны задрожали и застонали под её рукой.

— Не трогай!

— Она овладела тобой.

Сьюзен бросила гитару на кровать. Бадди быстро схватил инструмент и взял пару проверочных аккордов.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь, — кивнул он. — Все вокруг это говорят. Эта парочка тоже считает её злом. Только это не так!

— Возможно, она вовсе не зло. Но здесь и сейчас она не нужна.

— Я способен с ней справляться!

— Ошибаешься, это она справляется с тобой.

— Да кто ты такая, чтобы так со мной разговаривать? Я не намерен выслушивать поучения какой-то зубной фейки!

— Послушай, она тебя убьет. Я абсолютно уверена!

— То есть я должен перестать играть?

Некоторое время Сьюзен медлила с ответом.

— Не совсем так… потому что тогда…

— Я не намерен выслушивать поучения как жить от какой-то оккультной девчонки! Очень может быть, что тебя даже не существует! Так что можешь лететь обратно в свой волшебный замок, поняла?

Сьюзен даже лишилась дара речи. Она давно смирилось с безнадежной тупостью человечества, особенно той его части, что ходит вертикально и бреется по утрам, но она не могла не почувствовать себя глубоко оскорбленной. Никто не смеет разговаривать так со Смертью. По крайней мере, это длится очень недолго…

— Ну, хорошо, — промолвила наконец она и дотронулась до его руки. — Ты ещё увидишь меня, и… и тебе это совсем не понравится! Потому что, позволь признаться, так уж получилось, что я…

Выражение её лица вдруг изменилось. Она почувствовала, что падает назад, одновременно оставаясь на месте. Комната завращалась вокруг искаженного лица Бадди и провалилась во тьму.

А потом тьма взорвалась, и явился свет.

Мерцающий свет свечи.

Бадди провел рукой по пустому месту, где только что стояла Сьюзен.

— Ты ещё здесь? Эй, куда ты подевалась? Кто ты?

Утес огляделся.

— Кажется, я что-то слышал, — пробормотал он. — Кстати, ты знаешь, что некоторые из тех инструментов были не совсем обы…

— Знаю, — перебил его Золто. — Жаль, не удалось воспользоваться той крысиной дудкой, я снова проголодался.

— Я имею в виду, они действительно были из ле…

— Да.

— Но они оказались в лавке подержанных музыкальных инструментов?

— А ты никогда не закладывал свои камни?

— Конечно закладывал, — кивнул Утес. — Все закладывают свои инструменты рано или поздно, сам знаешь. Иногда это единственный способ получить деньги на еду.

— Вот видишь, ты сам себе ответил. Так рано или поздно вынужден поступить каждый настоящий музыкант.

— Да, но эта штука, на которой Бадди… ну, то есть на ней был написан номер «один»…

— Да.

Золто поднял взгляд на указатель улицы.

— Улица Искусных Умельцев, — прочитал он. — Пришли. Даже в такое позднее время почти все мастерские должны быть открыты. — Он перебросил мешок, в нем что-то треснуло. — Ты будешь стучать в двери по этой стороне, а я — по той.

— Да, хорошо… но подумай, номер «один»! На той раковине стоял номер «пятьдесят два». Кому же принадлежала гитара?

— Не знаю, — ответил Золто и постучал в первую дверь, — но, надеюсь, бывший владелец за ней не вернется.

— Это и есть, — возвестил Чудакулли, — обряд АшкЭнте. Как видите, ничего сложного. Правда, нужно использовать свежие яйца.

Сьюзен заморгала.

На полу была нарисована окружность. Вокруг стояли странные неземные существа, которые, когда она несколько привела в порядок сознание, оказались обычными студентами.

— Кто вы такие? — закричала она. — Где я? Немедленно отпустите меня!

Она решительно подошла к линии и наткнулась на невидимую стену.

Студенты смотрели на неё так, как смотрят люди, слышавшие о существовании женщин, но ни разу не оказывавшиеся ни с одной из них настолько близко.

— Я требую, чтобы вы отпустили меня! — Она грозно посмотрела на Чудакулли. — Ты тот волшебник, которого я видела вчера вечером?

— Именно так, — подтвердил Чудакулли. — А это — обряд АшкЭнте. Он вызывает Смерть в круг, и он — в данном конкретном случае она — не может выйти из него, пока мы не позволим. В этой книге много чего всякого разного понаписано о призвании и изгнании, причём смешными длинными фразами, но на самом деле это всего лишь показуха. Попал в круг — из него не выберешься, вот и все правила. Должен сказать, что твой предшественник, ха, неплохая игра слов, относился к данному обряду с большим пониманием.

Сьюзен свирепо воззрилась на волшебника. Магический круг выделывал разные штуки с пространством вокруг неё, и это казалось ей самым несправедливым из того, что с ней произошло.

— Зачем вы меня вызвали? — спросила она.

— Уже лучше. В большей степени соответствует сценарию, — похвалил Чудакулли. — Нам дозволяется задавать тебе вопросы, понимаешь? А ты должна отвечать. Честно.

— Ну?

— Присесть не желаешь? Выпить чего-нибудь?

— Нет.

— Как угодно. Эта новая музыка… расскажи нам о ней.

— И вы вызвали СМЕРТЬ, чтобы узнать о такой ерунде?

— Честно говоря, я не совсем уверен, кого именно мы вызвали, — признался Чудакулли. — Эта музыка — она действительно живая?

— Кажется… да.

— И она где-нибудь живет?

— По-моему, она жила в одном инструменте, но сейчас постоянно перемещается. Все? Можно идти?

— Нет. Её можно убить?

— Не знаю.

— Она должна быть здесь?

— Что?

— Она должна быть здесь? — терпеливо повторил Чудакулли. — Ну, её появление не случайно?

Сьюзен вдруг остро почувствовала свою значимость. Как она слышала, волшебники являются мудрейшими из мудрых, это подразумевалось самим словом «волшебник».[51] Но сейчас они спрашивали её. Её слушали. Глаза Сьюзен даже заблестели от уважения к себе.

— Я… так не думаю. Она появилась случайно. Этот мир для неё не подходит.

Чудакулли самодовольно улыбнулся.

— Вот и я тоже так считаю. Сразу сказал, здесь что-то не так. Эта музыка заставляет людей быть тем, чем они быть не могут. Но как мы можем её остановить?

— Вряд ли это у вас получится. Заклинания против неё бессильны.

— Правильно. Музыка вообще не подчиняется волшебству. Но что-то должно её останавливать. Тупс, покажи-ка свою коробку.

— Э… Вот.

Он открыл крышку. Комнату заполнила музыка, едва слышная, но все ещё вполне различимая.

— Словно паук в спичечном коробке, правда? — усмехнулся Чудакулли.

— Музыку такого рода нельзя воспроизвести при помощи обычной проволоки, натянутой в коробке, — возразила Сьюзен. — Это против законов природы.

Тупс явно почувствовал облегчение.

— А ведь я говорил! — воскликнул он. — Но тем не менее это происходит. Она сама того хочет.

Сьюзен долго разглядывала коробку. Потом улыбнулась, но веселья в её улыбке не было.

— Она тревожит людей, — сказал Чудакулли. — И… вот, взгляни. — Он достал из глубин мантии свернутый лист бумаги и развернул его. — Какой-то пацан пытался приклеить это на наши ворота. Какая наглость! Я, конечно, отобрал у него плакат, а ему самому посоветовал прыгать отсюда быстрее. — Чудакулли с довольным видом посмотрел на кончики своих пальцев. — М-да… Он, разумеется, придет в себя, но через пару деньков… Да, я отвлекся, здесь говорится о каком-то Фестивале Музыки Рока. На самом же деле, поверь моему опыту, все это закончится тем, что сюда прорвутся всякие Твари из других измерений. В этой части света такое часто случается.

— Прошу прощения, — произнес с подозрением Чокнутый Адриан. — Не хочу показаться назойливым, но это… Смерть или нет? Я видел картинки. Эта девчонка совсем не похожа.

— Мы провели обряд, — ответил Чудакулли, — и получили её.

— Да, но мой отец ловит селедку, а в его сети попадается не только она, — весьма логично возразил Сказз.

— Эта девчонка может быть кем угодно, — поддержал своих товарищей Тез Кошмарный. — Я думал, Смерть гораздо выше ростом и костлявее.

— По-моему, эта девушка просто водит нас за нос, — сказал Сказз.

Сьюзен молча смотрела на них.

— У неё даже косы нет, — заметил Тез.

Сьюзен сосредоточилась. В её руках появилась коса, кромка лезвия, отливающая синим цветом, издала звук, словно кто-то провел ногтем по стеклу.

Студенты резко выпрямились.

— Но я лично всегда считал, что настало время перемен, — быстро произнес Тез.

— Конечно. Давно пора дать девушкам возможность овладеть мужскими профессиями, — подхватил Сказз.

— Не смейте так разговаривать со мной!

— Разумеется, — торопливо забормотал Тупс. — Не вижу никаких особых причин, почему Смерть должна быть обязательно мужчиной. Женщина ничуть не хуже может справиться с этой работой.

— И у тебя неплохо получается, — заметил Чудакулли.

Он одобрительно улыбнулся Сьюзен.

Сьюзен сконцентрировала все внимание на нем. «Я — Смерть, — подумала она, — по крайней мере официально. Этот старый толстяк не имеет права мне приказывать. Сейчас я как следует гляну на него, и он поймет всю серьезность ситуации».

Она глянула.

— Да, госпожа, — спохватился Чудакулли, — не желаете ли позавтракать с нами?

«Залатанный Барабан» редко бывал закрыт. Около шести часов утра обычно наступало затишье, но Гибискус держал свое заведение открытым до тех пор, пока кому-нибудь хотелось выпить.

Кое-кто очень хотел выпить. Кто-то непонятный стоял у стойки бара, из него постоянно сыпался песок, и, насколько Гибискус разбирался в оружии, из него торчало несколько стрел клатчского производства.

Трактирщик наклонился вперед.

— Слушай, я тебя раньше здесь случаем не видел?

— Я ДОВОЛЬНО ЧАСТО СЮДА ЗАХАЖИВАЮ. БЫЛ, НАПРИМЕР, В ПРОШЛУЮ СРЕДУ.

— Ха! Неплохая была заварушка. Это когда зарезали беднягу Винса.

— ДА.

— Сам напросился, называл себя Винсентом Неуязвимым.

— ПРИЧЕМ, СОВЕРШЕННО НЕОПРАВДАННО.

— Стража посчитала это самоубийством.

Смерть кивнул. По анк-морпоркским стандартам человек, пришедший в «Залатанный Барабан» и назвавшийся там Винсентом Неуязвимым, полностью подходил под определение самоубийцы.

— В ЭТОМ ПОЙЛЕ ПЛАВАЮТ ОПАРЫШИ.

Трактирщик посмотрел, прищурившись.

— Это не опарыш, господин. Это — червь.

— А ЧТО, ЕСТЬ КАКАЯ-ТО РАЗНИЦА?

— Он должен там быть, господин. Напиток мексикальский. Червяка кладут специально, чтобы показать, насколько крепок напиток.

— ТО ЕСТЬ ДОСТАТОЧНО ЛИ ОН КРЕПОК, ЧТОБЫ В НЕМ УТОНУЛ ЧЕРВЯК?

Трактирщик задумчиво почесал в затылке. Об этом он как-то не подумал.

— Просто люди пьют такое, вот и все, — ответил он расплывчато.

Смерть взял бутылку и поднял её на уровень, на котором обычно находятся глаза. Червяк одиноко болтался в мутной жидкости.

— НУ И НА ЧТО ЭТО ПОХОЖЕ? — спросил он.

— Ну, это типа…

— Я НЕ С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ.

— Позавтракать? — переспросила Сьюзен. — Я хотела сказать — ПОЗАВТРАКАТЬ?

— По-моему, уже пора, — кивнул аркканцлер. — Кроме того, я так давно не завтракал с очаровательной девушкой.

— Да ты ничуть не лучше других!

— Хорошо, «очаровательную» вычеркни, — спокойно произнес Чудакулли. — Но воробьи уже кашляют на деревьях, солнце выглядывает из-за стены, я чувствую запах готовящейся пищи, кроме того, позавтракать со Смертью выпадает возможность не каждому. Кстати, ты в шахматы случайно не играешь?

— Играю, причём отлично, — сказала все ещё сбитая с толку Сьюзен.

— Я так и думал. Ну, ребята, вы продолжайте ковыряться во вселенной, а мы, пожалуй, пойдем. Сюда, госпожа.

— Но я не могу выйти из круга!

— Можешь, если я тебя приглашаю. Правила учтивости это допускают. Не знаю, известно ли тебе это понятие?

Он протянул ей руку. После секундного замешательства Сьюзен перешагнула через проведенную мелом линию, почувствовав лишь легкое покалывание.

Студенты поспешно отступили.

— Давайте, занимайтесь своими делами, — махнул рукой Чудакулли. — За мной, госпожа.

Сьюзен ещё не приходилось испытывать силу мужского обаяния. У Чудакулли была масса обаяния — того самого типа, когда в глазах мужчины прыгают веселые искорки.

Она проследовала за ним по лужайкам в Главный зал.

Столы были накрыты, но никого за ними не было. Огромный буфет порос, как осенними грибами, медными супницами. За всем этим великолепием приглядывали три довольно молоденькие служанки.

— Обычно мы обслуживаем себя сами, — пояснил Чудакулли, поднимая крышку. — От официантов столько шума… Это что, шутка?

Он потыкал пальцем в содержимое супницы и подозвал ближайшую служанку.

— Ты которая из них? — спросил он. — Молли, Полли или Долли?

— Молли, ваше волшебничество, — ответила служанка, сделав книксен и слегка задрожав. — Что-нибудь не так?

— А-как-а-как-а-как, как-так-как-так-как-так, — пропели две другие служанки.

— Что случилось с копченой рыбой? Что это? Больше похоже на говяжью котлету в булочке. — Чудакулли грозно глянул на девушек.

— Госпожа Герпес давала какие-то указания повару, — испуганно ответила Молли. — Это…

— …Ай-ай-ай-ай…

— …Бургер.

— Без тебя знаю, — огрызнулся Чудакулли. — И скажи на милость, зачем ты соорудила у себя на голове этот улей? Ты похожа на спичку.

— Прошу прощения, господин, мы…

— Ты ходила на концерт музыки Рока?

— Да, господин.

— Ай-ай.

— А ты случаем ничего не бросала на сцену?

— Нет, господин!

— А где госпожа Герпес?

— Простудилась.

— Неудивительно, — буркнул Чудакулли и повернулся к Сьюзен. — Боюсь, нам придется обойтись жалкими бургерами.

— На завтрак я ем только мюсли, — ответила Сьюзен.

— Могу предложить кашу, — сказал Чудакулли. — Мы готовим её для казначея, потому что только такая пища его не возбуждает. — Он поднял крышку с супницы. — Ну вот, старая добрая каша. Некоторые вещи неподвластны даже музыке Рока, и одна из них — это каша. Позволь я положу тебе половничек.

Они расположились за длинным столом напротив друг друга.

— Очень вкусно, не правда ли?

— Ты смеешься надо мной? — с подозрением спросила Сьюзен.

— Отнюдь. По собственному опыту знаю, что в сети для сельдей попадают в основном сельди. Но как смерти… как потенциальному клиенту мне хотелось бы узнать, почему Смерть из ходячей натомии, к которой мы все так привыкли, вдруг перевратился в молоденькую девушку?

— Из натомии? — переспросила Сьюзен.

— Так называют скелет. Название, вероятно, произошло от слова «анатомия».

— Он — мой дедушка.

— А, да, ты говорила. И это соответствует истине?

— Наверное, звучит немного глупо?

Чудакулли покачал головой.

— Тебе бы занять моё место, хотя бы минут на пять, ты сразу поймешь, что такое глупость.

Он достал из кармана карандаш и осторожно снял верхнюю часть лежавшей на тарелке булочки.

— Ещё и сыр положили, — осуждающим тоном произнес он.

— Но он куда-то подевался, и вдруг я унаследовала все дела. А я ведь не просила об этом! Почему я? Я вовсе не хочу всю оставшуюся жизнь бродить по миру с этой дурацкой косой…

— М-да, в листовках по профориентации такая профессия не предусмотрена, — заметил Чудакулли.

— Вот именно.

— Но у тебя, видимо, нет выхода?

— Мы не знаем, где его искать. Альберт говорит, он был очень подавлен… Из-за чего-то, а из-за чего именно не говорит.

— Ну и ну, интересно, от чего может впасть в уныние сам Смерть?

— Альберт считает, что он может сотворить… какую-нибудь глупость.

— Гм, надеюсь, не слишком глупую глупость. Ты меня понимаешь? Хотя возможно ли такое? И как это будет называться? Самосмертоубийство? Или смертопокушение?

К величайшему изумлению Сьюзен, Чудакулли ободряюще похлопал её по руке.

— Уверен, мы все будем спать спокойно, зная, что у тебя все под контролем, — сказал он.

— Но все настолько беспорядочно! Хорошие люди умирают по-глупому, плохие доживают до старости… все крайне неорганизованно. Бессмысленно. Справедливости нет. А этот юноша…

— Какой юноша?

Сьюзен с ужасом ощутила, что её щеки заливаются краской.

— Обычный юноша, неважно… Он должен умереть, причём совершенно нелепо, а я собиралась его спасти, но его спасла музыка, и у него начались жуткие неприятности, а я все равно должна его спасти, только не понимаю почему.

— Музыка? — переспросил Чудакулли. — И этот юноша играет на странном инструменте, похожем на гитару?

— Да! А ты откуда знаешь?

Чудакулли вздохнул.

— Настоящий волшебник инстинктивно чувствует подобные вещи. — Он уныло поковырял свой бургер. — И салат зачем-то положили. И только тонкий ломтик маринованного огурчика.

Он бросил булку на тарелку.

Некая мысль, тщетно пытавшаяся достучаться до сознания Сьюзен, наконец не выдержала и пустила в ход сапоги.

— О мой бог! — воскликнула девушка.

— Какой именно? — вежливо поинтересовался Чудакулли.

— Как все просто! Она же сама позволяет, чтобы её поймали! Она изменяет людей! Они хотят играть му… Мне нужно идти. — Сьюзен торопливо вскочила из-за стола. — Э-э… Большое спасибо за кашу.

— Ты её даже не попробовала, — мягко заметил Чудакулли.

— Да, но… очень внимательно рассмотрела.

Сьюзен исчезла. Некоторое время спустя Чудакулли наклонился и провел рукой по тому месту, где находилась девушка, — так, на всякий случай. После чего достал из кармана мантии афишу Бесплатежного Фестиваля. Основную проблему составляли гигантские существа с щупальцами. Стоит собрать в одном месте более или менее приличное количество волшебства, как в другом месте вселенная тут же рвется, будто… будто носки декана, которые, как заметил Чудакулли, в последнее время стали весьма яркой расцветки. Он помахал рукой служанкам.

— Спасибо, Молли, Долли или Полли, — сказал он. — Можете это унести.

— Ай-ай-ай…

— Да, да, спасибо.

Чудакулли почувствовал себя несколько одиноким. Разговор с девушкой ему понравился. Наконец-то он встретил человека, который не был либо по жизни слегка чокнутым, либо полностью захваченным этой проклятой музыкой Рока, которую он, Чудакулли, совсем не понимал.

Он возвращался в свой кабинет, когда его внимание привлек стук молотка, доносившийся из комнаты декана. Дверь была приоткрыта.

Апартаменты старших волшебников были достаточно просторными и состояли из кабинета, мастерской и спальни. Декан обнаружился в мастерской — в маске из дымчатого стекла на лице и с молотком в руке. Он сосредоточенно трудился рядом с небольшим горном. Из-под молотка вылетали искры.

Чудакулли посчитал это хорошим знаком. Может, все это безумие, связанное с музыкой Рока, уже закончилось, и волшебники решили вернуться к привычным трудам?

— Все в порядке, декан? — спросил аркканцлер.

Декан поднял на лоб маску и кивнул.

— Почти закончил, аркканцлер, — сообщил он.

— Даже в коридоре слышно, как ты тут молотишь, — продолжал Чудакулли, поддерживая разговор.

— Работаю над карманами, — похвастался декан.

Чудакулли озадаченно нахмурился. Конечно, есть такие сложные заклинания, которые подразумевают использование огня и молотка, но к карманам они не имеют никакого отношения.

Декан с гордостью продемонстрировал ему свои штаны.

Строго говоря, они мало чем напоминали обычную одежду. Старшие волшебники имели вполне определенную фигуру: пятьдесят дюймов в поясе, длина ноги — двадцать пять дюймов, что сразу же наводит на мысли об одном типе, который сидел себе на стене и которого потом не сумели собрать даже с помощью всей королевской рати. Штаны были темно-синими.

— Ты колотил молотком по ним? — изумился Чудакулли. — Что, госпожа Герпес опять переборщила с крахмалом?

Он присмотрелся.

— Ты соединил штанины заклепками?

Декан просиял:

— Штанцы — что надо.

— Ты снова говоришь о музыке Рока? — с подозрением спросил Чудакулли.

— Они, типа, в самую масть.

— Что ж, для такой погоды это все ж лучше, чем плотная мантия, — согласился Чудакулли, — но… ты ж не собираешься надевать их прямо сейчас?

— А почему нет? — Декан сбросил мантию.

— Волшебники в штанах? Только не в моем Университете! Совсем обабились. Люди засмеют!

— Ты всегда препятствуешь мне, что бы я ни делал!

— И не разговаривай со мной таким тоном…

— Ха, ты все равно не слушаешь, что я говорю. Не понимаю, почему я не могу носить то, что хочу?

Чудакулли обвёл взглядом комнату.

— В комнате полный бардак! — взревел он. — Немедленно наведи порядок!

— Не буду!

— Значит так, молодой человек, эту свою музыку Рока ты больше не услышишь!

Чудакулли захлопнул за собой дверь.

А потом с треском распахнул её и добавил:

— И я, по-моему, не разрешал красить тут все в черный цвет!

Он захлопнул дверь. И распахнул её.

— А ещё, они тебе совсем не идут!

Декан выскочил в коридор, размахивая молотком.

— Говори что угодно, — заорал он, — история запомнит нас, а не каких-то там аркканцлеров!

Восемь часов утра. В это время пьяницы пытаются либо забыть, кто они такие, либо вспомнить, где живут. Посетители «Залатанного Барабана» склонились над стаканами и наблюдали за орангутаном, который играл в «Варваров-Захватчиков» и жутко орал всякий раз, когда проигрывал пенни.

На самом деле Гибискус хотел уже закрываться. С другой стороны, закрыться сейчас означало то же самое, что взорвать золотой рудник. Ему оставалось только следить за тем, чтобы чистые стаканы всегда были в наличии.

— Ну, как забывается? — участливо осведомился он.

— ПО-МОЕМУ, Я ЗАБЫЛ ТОЛЬКО ОДНО.

— Что именно? Ха, глупо спрашивать, раз ты это уже забыл…

— Я ЗАБЫЛ, ЧТО ЗНАЧИТ НАПИВАТЬСЯ.

Трактирщик посмотрел на выстроенные рядами стаканы. Здесь были бокалы для вина, стаканы для коктейлей, пивные кружки. Были глиняные кружки в виде веселых толстяков. Было даже ведро.

— Думаю, ты идешь верным курсом, — сказал он.

Незнакомец выбрал бокал посвежее и направился к машине «Варваров-Захватчиков».

Она представляла собой механизм крайне сложной и замысловатой конструкции. В большом корпусе из красного дерева подразумевалось наличие множества шестеренок и всяческих приводов, единственной функцией которых являлось перемещение по прямоугольному просцениуму шеренг грубо вырезанных варварских захватчиков. Игрок при помощи системы рычагов и блоков управлял небольшой самозарядной катапультой, перемещавшейся чуть ниже захватчиков. Катапульта метала вверх маленькие шарики. Захватчики в свою очередь отстреливались (при помощи храпового механизма) маленькими металлическими стрелами. Периодически звонил колокольчик, и конный захватчик нерешительно скакал по верхней части машины, забрасывая поле копьями. Вся конструкция непрерывно скрипела и грохотала — частично из-за самого механизма, частично из-за того, что орангутан яростно крутил обе рукоятки, скакал на педали «Огонь» и что было мочи вопил.

— Я бы давно убрал эту штуковину, — сказал трактирщик. — Но она пользуется успехом у посетителей, понимаешь?

— ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, У ОДНОГО ПОСЕТИТЕЛЯ.

— Ну, во всяком случае лучше это, чем фруктовая машина.

— ДА?

— Он сожрал все фрукты.

Со стороны «Варваров» донесся полный ярости крик.

Трактирщик вздохнул.

— Невозможно поверить, столько шума из-за какого-то пенни.

Примат бросил на стойку доллар и удалился с двумя полными пригоршнями монет. Если опустить в прорезь пенни, можно было опять дергать за большой рычаг. Словно по волшебству, все варвары восставали из мертвых и заново начинали свое неуклюжее вторжение.

— Он даже пытался их споить, вылил в машину свою выпивку, — заметил трактирщик. — Возможно, это всего-навсего игра воображения, но мне кажется, что варвары шатаются сильнее, чем прежде.

Некоторое время Смерть наблюдал за игрой. Более унылого зрелища ему видеть не доводилось. Фигурки все равно дойдут до конца и исчезнут, так зачем в них стрелять?

Зачем?..

Он приветственно помахал бокалом собравшимся пьяницам.

— ВЫ, ВЫ! ВОТ ШТО… ВЫ ЗНАЕТЕ, ШТО ЭТО Т’КОЕ, ИМЕТЬ ПАМЯТЬ Н’СТОЛЬКО Х’РОШУЮ, ЧТО ТЫ ПОМНИШЬ ДАЖ’ ТО, ЧТО ЕЩЕ НЕ ПРОИЗОШЛО? ТАК ВОТ. ЭТО… ЭТО — ОБО МНЕ. О ДА, ОБО МНЕ, ЛЮБИМОМ… КАК БУДТО… БУДТО, ЭТО… БУДУЩЕГО — НЕТУ! ДА! ТОЛЬКО ПРОШЛОЕ, К’ТОРОЕ ЕЩЕ НЕ НАСТУПИЛО. И… И… И… ТЫ ВСЕ Р’ВНО ДОЛЖ’Н ТАК ПОСТУПИТЬ. ЗНАЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, А ДОЛЖ’Н!

Он обвёл взглядом лица. Посетители «Барабана» привыкли к навеянным алкоголем проповедям, но только не к таким.

— ТЫ ВИДИШЬ, ВИДИШЬ, КАК ВСЕ, ЭТО… ВОЗВЫШАЕТСЯ, НУ, КАК АЙСБЕРГ, ТАМ, ВПЕРЕДИ, НО ПОДЕЛАТЬ… НЕ-Е, НИЧЕГОШЕНЬКИ НЕ МОЖЕШЬ. П’ТОМУ ШТО, ШТО ПОТОМУ… ЭТ’ ЗАКОН. А ЗАКОН НАРУШАТЬ НИЗЯ… П’ТОМУ ШТО ОН — ЗАКОН.

ВИДИТЕ ЭТОТ СТАКАН? ВИДИТЕ? НУ, СТАКАН? ВО-ОТ, ЭТО КАК ПАМЯТЬ, ’ОТ ОНО КАК! ЕСЛИ НАЛИТЬ ЕЩЕ, ШТО-НИБУДЬ ВЫЛЬЕТСЯ, П’РАЛЬНО Г’РЮ? ФАКТ! У ВСЕХ ТАКАЯ ПАМЯТЬ. ЭТО ТО, ШТО УДЕРЖИВАЕТ ЛЮДЕЙ ОТ СУМС… СУМСШ… БЕЗУМИЯ. КРОМЕ МЕНЯ. БЕДНЫЙ Я, БЕДНЫЙ! Я ВЕДЬ ВСЕ-ВСЕ ПОМНЮ. СЛОВНО ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ВОТ ТОЛЬКО ШТО, ЗАВТРА. ВСЕ-ВСЕ…

Он посмотрел на стакан.

— СТРАННО, КАК ВСЕ КРУЖИТСЯ В ПАМЯТИ, ДА?

Такого впечатляющего коллапса трактир ещё не видел. Высокий черный незнакомец падал навзничь медленно, как исполинское дерево. Никаких вам подгибаний коленей, никаких задеваний столов на пути к полу. Он просто перешел из вертикального положения в горизонтальное одним идеальным с точки зрения геометрии движением.

Некоторые люди зааплодировали, когда он брякнулся на пол. Потом обшарили его карманы, вернее, попытались обшарить, так как никаких карманов не нашли. А после его сбросили в реку.[52]

В огромном кабинете Смерти горела одна-единственная свеча, горела, но короче не становилась.

Сьюзен отчаянно пролистывала книги.

Жизнь — не такая простая штука. Она это знала, потому что данное Знание было связано с работой. Да, есть простая жизнь, которую ведут простые живые существа, но эта жизнь… она… в общем, простая.

А есть и другие виды жизни. Жизни городов. Жизнь муравейников и пчелиных роев, более сложная, чем просто сумма жизней составных частей. Жизнь есть у миров. Жизнь богов зависит от веры верующих.

Вселенная, кружась, несётся навстречу жизни. Жизнь — удивительно распространенный товар. То, что посложнее, получает такую же сложную жизнь — примерно так же, как что-то массивное получает обильную порцию тяготения. Вселенная обладает определенной склонностью к настороженности, а это подразумевает под собой некую жестокость, вплетенную в саму материю пространства-времени.

Возможно, и музыка может обрести жизнь — со временем. Жизнь не более чем привычка.

Люди часто говорят: «Никак не могу выбросить из головы эту треклятую мелодию».

Это не просто ритм, но ритм сердца.

Все живое склонно к размножению.

С.Р.Б.Н. Достабль любил вставать на рассвете, дабы не упустить возможность загнать червячка ранней пташке.

В углу мастерской Мела он поставил стол. В целом он не стремился иметь постоянный офис. Одной из положительных сторон было то, что так его легче было бы найти, а одной из отрицательных — то же самое. Но успех всякой коммерческой деятельности Достабля зависел от его способности найти клиентов, а не наоборот.

Тем утром его удалось отыскать достаточно большому количеству людей. И многие из них держали в руках гитары.

— Ну что? — спросил он у Асфальта, чья плоская голова едва возвышалась над самодельным письменным столом. — Все понятно? Два дня уйдет на дорогу в Псевдополис, там в «Бычачьей Яме» найдете господина Клопстока. И не забывайте брать чеки — на все, запомнил?

— Конечно, господин Достабль.

— Неплохая мысль, на время уехать из города…

— Да, господин Достабль.

— Я уже сказал, чтобы вы брали чеки?

— Да, господин Достабль. — Асфальт вздохнул.

— Тогда проваливай. — Достабль перестал обращать внимание на тролля и сделал знак рукой терпеливо ждавшей группе гномов. — Ладно, эй, вы, подойдите сюда. Что, жаждете стать настоящими лунами?

— Да, господин!

— Тогда послушайте, что я вам скажу…

Асфальт посмотрел на деньги. Вряд ли их хватит, чтобы кормить четверых в течение нескольких дней. А за его спиной продолжалось собеседование.

— Как вы будете называться?

— Э… так и будем, господин Достабль, — сказал главный гном.

— «Гномами»?

— Да, господин.

— Почему?

— Потому что мы — гномы, господин Достабль, — терпеливо объяснил главный гном.

— Нет, нет и ещё раз нет. Не пойдет. Совсем не пойдет. У вас должно быть название… — Достабль помахал рукой в воздухе. — В котором должна звучать музыка Рока… Не просто «Гномы», а… Название должно быть… не знаю… более интересным.

— Но мы гномы, правда мы хотим прославиться везде, — сказал один из гномов.

— Везде… Везде… Модное название… И крутое… О! — воскликнул Достабль. — «Гномы Интернэшнл»! По-моему, очень неплохо. Ладно. Могу записать вас на среду в «Виноградную Горсть». И, конечно, вы выступите на Бесплатежном Фестивале. Естественно, вам ничего не заплатят, потому что фестиваль — бесплатный.

— Мы написали песню, — с надеждой в голосе произнес главный гном.

— Хорошо, хорошо… — Достабль что-то быстро записывал в блокнот.

— Она называется «Кучи».

— Отлично.

— Мы можем спеть…

Достабль поднял голову:

— Спеть? Я вообще ничего не успею, если буду слушать музыку. Свободны. Увидимся в среду. Следующий! Вы все тролли?

— Да.

На этот раз Достабль решил не спорить. Тролли гораздо больше гномов.

— Хорошо. Но писать вас будем через «у». «Трулли». Именно. Отлично звучит. «Залатанный Барабан», пятница. И Бесплатежный Фестиваль. Так?

— Мы сделали песню…

— Рад за вас. Следующий!

— Это мы, господин Достабль.

Достабль увидел перед собой Джимбо, Нодди, Крэша и Падлу.

— А вам в храбрости не откажешь, — признал он. — После вчерашнего-то вечера.

— Нас немного понесло, — понурился Крэш. — Но, может, ты дашь нам ещё один шанс?

— Ты же сам говорил, что публика тащилась, — добавил Нодди.

— Я сказал, что публику тошнило, — поправил его Достабль. — Вы двое постоянно заглядывали в «Самомучитель Блерта Фендера».

— Мы изменили название, — сообщил Джимбо. — «Безумство» — это слишком идиотское название для группы, которая раздвигает границы музыкальной выразительности и когда-нибудь станет великой.

— Четверг, — кивнул Достабль.

— Теперь мы называемся «Засос», — сообщил Крэш.

Достабль смотрел на них долго и холодно. Травля медведей, издевательство над быками, собачьи бои и пытки баранов были недавно запрещены в Анк-Морпорке, правда, патриций разрешил неограниченное метание гнилых фруктов в любого, кого можно хотя бы заподозрить в принадлежности к бродячей труппе артистов. Возможно, это отличный ход для разогревания публики…

— Хорошо, — сказал он наконец. — Сыграете на Фестивале. А потом… потом посмотрим.

«В конце концов, — подумал он, — есть вероятность, что они выживут. Небольшая, но есть. Вот тогда и поговорим».

Какая-то фигура, медленно пошатываясь, выбралась из Анка на пристань у моста Призрения, где и остановилась. Грязь, стекая, постепенно образовала небольшую кучку вокруг ног фигуры.

Мост был довольно высоким. На нем даже стояли дома — по обеим сторонам дороги, которая в результате этого была очень узкой. Мосты считались крайне выгодными площадками для постройки домов, так как отпадала необходимость подвода канализации, к тому же источник воды совсем рядом.

В темноте под мостом искрился красный глаз костра. Фигура неверной походкой направилась к нему.

Темные силуэты, сидевшие у огня, повернулись и прищурились, пытаясь понять, кто это к ним пожаловал.

— Это крестьянская телега, — сказал Золто. — Меня не обманешь, я её всегда узнаю, даже если она выкрашена в синий цвет. К тому же весьма раздолбанная телега.

— Это все, что вы можете себе позволить, — откликнулся Асфальт. — Кстати, я постелил свежую солому.

— Я думал, мы поедем в почтовой карете, — удивился Утес.

— Господин Достабль просил передать, что артистам вашего калибра не подобает пользоваться общественным транспортом, — пожал плечами Асфальт. — Кроме того, он предположил, что вы не захотите тратиться.

— Ну, что скажешь, Бадди? — повернулся Золто к пареньку.

— Мне все равно, — безразлично произнес Бадди.

Золто и Утес переглянулись.

— Готов поспорить, ты мог бы добиться большего, если бы переговорил с господином Достаблем, — с надеждой в голосе произнес Золто.

— Колеса у неё есть? — поинтересовался Бадди. — Значит, сойдет.

Он забрался на телегу и сел на солому.

— Господин Достабль приготовил новые рубашки, — сообщил Асфальт в попытке разрядить безрадостную атмосферу. — Специально для гастролей. Смотрите, на спине перечислены все города, в которых вы выступите, правда здорово?

— Грандиозно, — восхитился Золто. — Когда Гильдия Музыкантов наконец свернет нам шеи, мы сможем увидеть, где уже побывали.

Асфальт щелкнул кнутом. Лошади не спеша тронулись — с явным намерением не изменять шага весь день и всем своим видом показывая, что никакой идиот, намеревающийся использовать кнут по назначению, не заставит их передумать.

— Проклятье, проклятье! Взрослый человек. Разрази гром! В желтой мантии, как и сам. Десять тысяч лет! Гром и молния!

— ПРАВДА?

Смерть расслабился. У костра собралось с полдюжины людей. И все они были очень компанейскими. Бутылка передавалась из рук в руки. Вернее, половина жестяной банки. Смерть так и не смог понять, что там налито, как и то, что именно булькает в котелке над костром из ила и старых башмаков.

Они даже не поинтересовались, кто он…

Насколько он понял, имена тут были не в ходу. У них были… прозвища, типа Стремный Кен, Генри-Гроб и Старикашка Рон, которые в какой-то степени объясняли, кем эти люди являются сейчас, но не кем они были прежде.

Жестянка попала к нему в руки. Он тактично передал её дальше и мирно лег на спину.

Люди без имен. Люди невидимые, как и он сам. Люди, для которых Смерть всегда был приемлемым вариантом. Здесь можно и задержаться…

— Бесплатная музыка… — пробурчал господин Клеть. — Бесплатная! Да какие идиоты согласятся играть бесплатно? Ты хоть шапку на землю положи, чтоб было куда бросать медяки. Иначе какой в этом смысл?

Он смотрел на разбросанные по столу бумаги так долго, что Губошлеп был вынужден вежливо прокашляться.

— Я тут подумал… — продолжил господин Клеть. — Этот противный Витинари… Он сказал, что Гильдии сами должны заботиться о соблюдении своих законов…

— Я слышал, они уезжают из города, — сообщил Губошлеп. — На гастроли. По провинциям, насколько мне известно. Там наши законы не действуют.

— Провинция… — задумчиво произнес господин Клеть. — Опасная местность.

— Именно, — согласился Губошлеп. — Один турнепс чего стоит.

Господин Клеть перевел взгляд на бухгалтерские книги Гильдии. Он вдруг осознал (и, надо сказать, не в первый раз), что слишком многие люди доверяют железу и стали, тогда как золото является одним из наиболее эффективных видов оружия.

— Господин Низз все ещё является главой Гильдии Наемных Убийц? — спросил он.

Другие музыканты явно занервничали.

— Наемные убийцы? — переспросил Герберт Туес по кличке Господин Клавикорд. — Не слышал, чтобы когда-нибудь мы прибегали к их помощи. Это — дело нашей Гильдии. Тут нельзя вмешивать другую Гильдию.

— Согласен, — поддержал Губошлеп. — Что будет, если люди узнают, что мы использовали наемных убийц?

— В нашей Гильдии будет гораздо больше членов, — рассудительно заметил господин Клеть. — Вероятно, мы даже сможем повысить членские взносы. Хат-хат-хат.

— Погоди, погоди, — замахал руками Губошлеп. — Я совсем не против того, чтобы проучить людей, не желающих вступать в Гильдию. Это нормальная реакция. Но наемные убийцы…

— Что? — спросил господин Клеть.

— Они убивают людей за деньги.

— Ты хочешь, чтобы музыка стала бесплатной?

— Конечно нет…

— Помню, в прошлом месяце ты с увлечением прыгал на пальцах того уличного скрипача. Тогда ты не чистоплюйничал, — заметил господин Клеть.

— Ну, это же совсем не убийство, — возразил Губошлеп. — Он же потом сам ушел. Ну, уполз. К тому же он сможет заработать себе на жизнь. Конечно, руками ему не работать, но…

— А тот парень, который играл на свистульке? Который теперь посвистывает, только когда икает? Хат-хат-хат.

— Согласен, но это не совсем одно и то же…

— Ты знаешь гитарных дел мастера Фендера? — осведомился господин Клеть.

Губошлеп слегка опешил от внезапной смены темы.

— Мне сообщили, что он продает гитары так, будто завтрашний день никогда не наступит, — сказал господин Клеть. — Но что-то я не заметил увеличения числа членов Гильдии. А ты?

— Ну…

— Если в людские головы вобьют идею, что музыку можно слушать бесплатно, чем все это закончится?

Он посмотрел на двух других членов Гильдии Музыкантов.

— Не знаю, господин Клеть, — послушно сказал Туес.

— Вот именно. Патриций допустил в разговоре со мной иронию, — хмыкнул господин Клеть. — Больше я этого не потерплю. Пришло время наемных убийц.

— Я по-прежнему считаю, что людей убивать не следует, — упрямо гнул свое Губошлеп.

— Даже не желаю тебя слушать. Это — дело Гильдии.

— Да, нашей Гильдии…

— Вот именно! Так что заткнись. Хат! Хат! Хат!

Телега мирно громыхала по дороге в Псевдополис, тянущейся между бескрайними капустными полями.

— Знаете, а я ведь уже бывал на гастролях, — признался Золто. — Когда играл со «Снори Снорикузеном и Его Бронзовыми Придурками». Каждую ночь — другая постель. Скоро начинаешь забывать, какой сегодня день недели.

— Кстати, какой сегодня день недели? — спросил Утес.

— Вот видишь! — воскликнул Золто. — А мы были в пути всего… сколько… три часа?

— Где остановимся на ночь? — поинтересовался Утес.

— В Скроте, — сказал Асфальт.

— Интересное местечко должно быть, судя по названию, — сказал Утес.

— Я бывал там, — откликнулся Асфальт. — Вместе с цирком. Городишко одной лошади.

Бадди посмотрел в сторону, но ничего заслуживающего внимания не увидел. Плодородная илистая долина Сто, может, и была бакалейной лавкой континента, но повергающей в трепет панорамой никак не являлась, если, конечно, вас не возбуждает вид пятидесяти трех сортов капусты и восьмидесяти одного сорта бобовых.

Примерно через одну милю следовали деревеньки, ещё реже однообразность полей нарушали города. Городами они назывались только потому, что были больше деревень. Телега миновала пару таких городов. Две улицы крестом, одна таверна, одна семенная лавка, одна кузница, один извозчичий двор с названием типа «ИЗВОЗЧИЧИЙ ДВОР ДЖО», пара амбаров, три старика на лавочке у таверны и трое парней, слоняющихся у извозчичьего двора и уверяющих друг друга, что скоро уедут прочь из этого треклятого городишки и ещё покажут всему миру. Очень скоро. Практически в любой из ближайших дней.

— Что, напоминает о доме? — Утес толкнул Бадди локтем.

— А? Нет! Лламедос — это горы и долины. И дождь. И туман. И вечнозеленые деревья.

Бадди вздохнул.

— Полагаю, у тебя там был хороший дом? — спросил тролль.

— Обычная хижина, — пожал плечами Бадди. — Из земли и дерева. Вернее, грязи и дерева.

Он снова вздохнул.

— В дороге всегда так, — заметил Асфальт. — Меланхолия. Поговорить не с кем, только друг с другом, я знавал людей, которые просто сходили с у…

— Сколько мы уже едем? — перебил его Утес.

— Три часа десять минут, — ответил Золто.

Бадди вздохнул.

Смерть понял, что они — невидимы. Сам он привык быть невидимым. Это соответствовало его работе. Люди не видели его — а потом у них просто не оставалось выбора.

С другой стороны, он был антропоморфической сущностью, а, скажем, Старикашка Рон был человеком. По крайней мере, с формальной точки зрения.

Старикашка Рон зарабатывал на жизнь тем, что шёл следом за людьми, пока они не давали ему деньги, чтобы он этого больше не делал. У него была собака, запах которой чудесно дополнял Запах самого Старикашки. Это был терьер серовато-коричневой масти с рваным ухом и отвратительными пятнами голой кожи. Он выпрашивал деньги, зажав в оставшихся зубах шляпу, и, поскольку люди часто дают животным то, чего никогда не дали бы своим собратьям, вносил значительную лепту в заработки группы.

Генри-Гроб зарабатывал деньги тем, что никуда не ходил. Люди, организовавшие важные общественные события, посылали ему антиприглашения, к которым прикладывали небольшие суммы денег, чтобы он ни в коем случае туда не ходил. Они поступали так потому, что в противном случае Генри тайком проникал на всякие свадьбы или другие праздники и предлагал гостям полюбоваться на его обширную коллекцию кожных заболеваний. К тому же у него был кашель, который звучал почти материально.

И у него была доска, на которой мелом было написано: «За небольшую сумму я не буду провожать вас до дому. Кхе-кхе».

У Арнольда Косого не было ног, правда их отсутствие не являлось главной из его тревог. Он хватал людей за коленки и спрашивал: «Пенни не разменяете?». Пришедшие в полное умственное замешательство прохожие неизменно ему что-нибудь подкидывали.

Ещё у одного члена группы, которого звали Человеком-Уткой, на голове сидела самая настоящая утка. Но никто никогда не упоминал об этом. Никто не привлекал внимание к птице. Так, ещё одна отличительная черта, подобная безногости Арнольда, независимости Запаха Старикашки Рона или вулканическому кашлю Генри. Но она почему-то беспокоила в остальном безмятежное сознание Смерти.

Он все никак не мог придумать, как бы начать разговор на эту тему.

«В КОНЦЕ КОНЦОВ, — думал он, — ОН НЕ МОЖЕТ ОБ ЭТОМ НЕ ЗНАТЬ. УТКА НА ГОЛОВЕ — ЭТО ТЕБЕ НЕ ПЫЛЬ НА КОСТЮМЕ…»

По общему негласному решению нищие стали называть Смерть господином Скребком. Почему — понять он не мог. С другой стороны, он находился среди людей, способных поддерживать с дверью долгий, вдумчивый разговор. Возможно, было вполне логичное основание назвать его так.

Днем нищие занимались тем, что незаметно ходили по улицам, а люди, их упорно не замечавшие, при встрече с ними быстро переходили на другую сторону улицы, иногда бросая монетки. Господин Скребок хорошо вписался в группу. Когда он просил милостыню, людям почему-то было трудно отказать.

В Скроте не было даже реки. Городок существовал только потому, что тут должно было что-то существовать.

В городе было две улицы в форме креста, одна таверна, одна семенная лавка, одна кузница, пара амбаров и извозчичий двор, носивший оригинальное название «ИЗВОЗЧИЧИЙ ДВОР СЕТА».

Все было неподвижным. Даже мухи спали. Единственными обитателями улиц были длинные тени.

— Кажется, ты говорил, это город одной лошади, — припомнил Утес, когда телега покатилась по изрытому колеями, покрытому лужами участку, который, вероятно, гордо назывался Городской площадью.

— Видимо, она сдохла, — сказал Асфальт.

Золто встал на телеге и широко раскинул руки.

— Приветствую тебя, Скрот! — заорал он.

Вывеска на извозчичьем дворе рассталась с последним гвоздем и упала на землю, подняв клубы пыли.

— Жизнь на колесах, — сказал Золто, — особенно привлекает меня тем, что постоянно встречаешься с приятными людьми и посещаешь всякие интересные места.

— Думаю, ночью он немного оживает, — оптимистично произнес Асфальт.

— Ага, — согласился Утес. — В это я могу поверить. Именно такой город может оживать ночью. Население именно такого города нужно зарыть в землю на перекрестке и вбить в эту братскую могилу осиновый кол.

— Кстати о еде… — встрепенулся Золто.

Они посмотрели на таверну. На потрескавшейся и облупившейся вывеске можно было разобрать слова: «Виселая Капуста».

— Сомневаюсь, — сказал Асфальт.

В тускло освещенной таверне в угрюмой тишине сидели люди. Путников обслуживал сам хозяин постоялого двора, всем свои видом показывавший, что желает им самой ужасной смерти, как только они покинут его заведение. Пиво по своему вкусу вполне соответствовало существующему положению дел.

Они расположились за одним столиком, спинами ощущая враждебные взгляды.

— Слышал я о таких городках, — прошептал Золто. — Приезжаешь в такой городишко с милым названием Дружба там, или Согласие, а на следующий день тебя подают в виде жареных ребрышек.

— Только не меня, — откликнулся Утес. — Я слишком каменистый.

— Значит, будешь садом камней.

Золто обвёл взглядом хмурые лица и приветственно поднял кружку.

— Капуста растет нормально? — громко поинтересовался он. — Видел, на полях она такая приятная, желтенькая. Созрела, наверное? Просто здорово, а?

— В этом году нашествие корневой мухи, — ответил кто-то из тени.

— Отлично, просто отлично. — Золто был гномом, а гномы не занимаются сельским хозяйством.

— Мы в Скроте цирки не любим, — сказал другой голос.

Глухой и низкий.

— А мы и не циркачи вовсе, — весело заявил Золто. — Мы — музыканты.

— Мы в Скроте не любим музыкантов, — отозвался тот же голос.

Казалось, фигур, маячащих в полумраке, резко прибавилось.

— Э-э… А что вы в Скроте любите? — спросил Асфальт.

— Ну, — сказал трактирщик, превратившийся в сгущавшихся сумерках в едва различимый силуэт. — В это время года мы обычно жарим ребрышки у сада камней.

Бадди вздохнул.

Это был первый звук, который он издал с тех пор, как они приехали в город.

— Наверное, стоит показать, что мы играем, — предложил он.

В его голосе слышался мелодичный звон.

Прошло некоторое время.

Золто смотрел на дверную ручку и понимал, что это — дверная ручка. За неё берутся рукой. Но что потом?

— Дверная ручка, — сказал он на всякий случай. Вдруг поможет?

— С ней что-то делают, — подсказал Утес откуда-то с уровня пола.

Бадди наклонился над гномом и повернул ручку.

— Поразительно, — изумился Золто и ввалился в комнату.

Потом он поднялся на руках и осмотрелся.

— Что это?

— Владелец таверны сказал, мы можем переночевать здесь бесплатно, — пояснил Бадди.

— Какой бардак, — возмутился Золто. — Сию минуту принесите мне швабру и щетку.

Вошел с вещами Асфальт, в зубах он держал мешок с камнями Утеса. Он все бросил на пол.

— Просто поразительно, — покачал головой он. — Бадди, ты просто вошел в амбар и сказал, сказал… что же ты сказал?

— Устроим шоу прямо здесь, — повторил Бадди и устало опустился на соломенный матрас.

— Удивительно! Вся округа собралась!

Бадди смотрел на потолок и перебирал струны.

— А какое было жаркое! — воскликнул переполненный энтузиазмом Асфальт. — А соус!

— И мясо, — добавил Золто.

— И уголь, — пробормотал Утес черными губами.

— И кто бы мог подумать, — продолжил Золто, — что такое пиво можно сварить из цветной капусты.

— А какая на нем была пена, — согласился Утес.

— Я уж думал, не миновать нам беды, — признался Асфальт, вытряхивая из матраса клопов. — Пока вы не начали играть. До сих пор не понимаю, как вы заставили их плясать.

— Ага, — кивнул Бадди.

— А нам даже не заплатили, — пробормотал Золто.

Он откинулся на спину, и скоро раздался громкий храп, к которому примешивался легкий металлический звон от резонирующего шлема.

Когда все уснули, Бадди положил гитару на матрас, тихонько открыл дверь и вышел на ночную улицу.

Полная луна совсем не помешала бы. Впрочем, месяц тоже сойдет, но полная луна лучше. Однако на небе он увидел обычную, заурядную половину луны, которую никогда не изображали на романтических или оккультных картинах, хотя она-то и являлась наиболее магической фазой.

Пахло прокисшим пивом, гниющей капустой, углями для жаркого и отсутствием канализации.

Пока он стоял на сцене или, как сегодня, на положенной на кирпичи двери от амбара, все было чудесно. Все казалось ярким и разноцветным. В мозгу возникали раскаленные добела образы. Его тело было словно охвачено огнем, и, что особенно важно, ему казалось, что оно и должно быть охвачено огнем. Он чувствовал себя живым.

А потом он чувствовал себя мертвым.

Нет, мир не был лишен цветов, он видел их, но словно сквозь дымчатые очки Утеса. Звуки доносились словно сквозь вату. Жаркое, наверное, было превосходным, сомневаться в словах Золто причин не было, но Бадди оно показалось старой ветошью, не более.

Между двумя постройками скользнула тень…

С другой стороны, он — лучший. И он это знал. Гордыня, высокомерие были тут ни при чем, простая констатация факта. Он чувствовал, как музыка струится из него и проникает в публику…

— Это он, господин? — спросила одна из теней, приникшая к стене извозчичьего двора, когда Бадди проходил мимо.

— Да. Этого сделаем первым, а потом вернемся в таверну и покончим с остальными. И с огромным троллем тоже. Есть у троллей одно местечко на шее.

— Но Достабля с ними нет, господин.

— Странно, но это так. Его здесь нет.

— Жаль. Как-то раз я купил у него пирожок с мясом.

— Очень заманчиво, конечно, но за убийство Достабля нам не платили.

Наемные убийцы достали ножи с зачерненными лезвиями, чтобы не было видно предательского блеска.

— Если это так нужно, я могу дать два пенса, господин.

— Очень, очень заманчиво…

Когда шаги Бадди приблизились, старший убийца поплотнее прижался к стене.

Нож он держал на уровне пояса. Ни один человек, хоть немного разбирающийся в ножах, не наносит удар сверху, так обожаемый всеми иллюстраторами. Такой удар считается любительским и крайне неэффективным. Профессионал ведет удар снизу вверх, так как путь к сердцу человека лежит через его желудок.

Он отвел руку назад и напрягся… Перед глазами его вдруг появились песочные часы, излучавшие голубоватый свет.

— ЛОРД РОБЕРТ СИЛАЧИЯ, ЕСЛИ НЕ ОШИБАЮСЬ? — произнес голос у него над ухом. — ЭТО ТВОЯ ЖИЗНЬ.

Он прищурился. Да, все именно так — имя, выгравированное на стекле, невозможно было прочитать иначе. Он видел каждую песчинку, падающую в прошлое…

Лорд Роберт Силачия повернулся, взглянул на фигуру в капюшоне и бросился наутек.

Ученик опередил его на добрую сотню ярдов и все ещё набирал скорость.

— Э-э? Кто там?

Сьюзен спрятала часы в платье и тряхнула волосами.

Появился Бадди.

— Ты?

— Я, — кивнула Сьюзен.

Бадди подошел ближе.

— Ты снова исчезнешь?

— Нет. Кстати, я только что спасла тебе жизнь.

Бадди оглядел пустынную улицу.

— От чего?

Сьюзен наклонилась и подняла зачерненный нож.

— От вот этого.

— Знаю, мы уже говорили на эту тему, но… кто ты такая? Ты моя фея-крестная?

— Я думала, ты взрослее, — хмыкнула Сьюзен и отступила на шаг. — И… более приятный. Больше я ничего сказать не могу. Ты даже видеть меня не должен. Я не имею права быть здесь. Как, впрочем, и ты…

— Ты опять о том же? Я должен перестать играть и так далее? — сердито спросил Бадди. — Так вот, я не перестану! Потому что я — музыкант! А кем я буду, если перестану играть? Нет, лучше умереть! Неужели ты не понимаешь? Музыка — это моя жизнь!

Он подошел на несколько шагов ближе.

— Почему ты преследуешь меня? Ах да, Асфальт рассказывал о таких девушках…

— Что ты имеешь в виду под «такими девушками»?

— Они преследуют актеров и музыкантов, — пояснил Бадди, — из-за этого, гламура и всего прочего…

— Гламур? Это ты раздолбанную телегу и таверну, насквозь провонявшую капустой, гламуром называешь?

Бадди протянул к ней руки.

— Послушай, — произнес он настойчиво. — Со мной все в порядке. Я работаю, люди слушают меня… я не нуждаюсь в помощи. Понятно? У меня достаточно забот, так что уйди из моей жизни…

Послышались торопливые шаги, появился Асфальт, за которым примчались остальные члены группы.

— Гитара кричала, — сказал Асфальт. — С тобой все в порядке?

— У неё спроси, — буркнул Бадди. Все трое смотрели прямо на Сьюзен.

— У кого?

— Она стоит прямо перед вами.

Золто помахал короткой рукой, едва не задев Сьюзен.

— Все из-за этой капусты, — сказал Утес Асфальту.

Сьюзен бесшумно отошла на несколько шагов.

— Она здесь! Неужели вы не видите? А сейчас уходит!

— Конечно, конечно, — успокаивающе пробормотал Золто и взял Бадди за руку. — Она уходит, скатертью дорога, и тебе пора…

— А сейчас она садится на лошадь!

— Да, конечно, на большую черную лошадь.

— Лошадь белая, идиот!

На земле появились светящиеся отпечатки копыт, но буквально через мгновение исчезли.

— Все, ушла.

«Рок-Группа» тупо уставилась в ночь.

— О да, теперь я вижу, — сказал наконец Утес. — Конечно вижу. Вижу лошадь, которой здесь нет.

— Да, лошадь определенно была, но куда-то ускакала, — осторожно произнес Асфальт.

— Неужели никто её не видел? — удивился Бадди, когда его нежно повели сквозь предрассветный туман обратно в таверну.

— Я слышал, что музыкантов, действительно хороших музыкантов, постоянно преследуют полуголые женщины. Их ещё музами называют, — припомнил Золто.

— Типа Канталупы, — добавил Утес.

— Мы называем их несколько иначе, — сказал Асфальт и усмехнулся. — Когда я работал на «Балладиста Берти и Его Трубадурных Шакалов», за нами бродили толпы женщин…

— Подумать только, вот так и начинаются легенды… — перебил его Золто. — Пошли, мой мальчик, пошли.

— Она была, — упрямо твердил Бадди. — Была.

— Канталупа? — переспросил Асфальт. — Утес, ты уверен?

— Читал в какой-то книжке, — ответил тролль. — Канталупа. Вроде того. Во всяком случае, очень похоже.

— Она была, — сказал Бадди.

Ворон тихо похрапывал на черепе и считал мертвых овец.

Смерть Крыс влетел в окно по дуге, отскочил от оплывшей свечи, но пристолился на все четыре лапы.

Ворон открыл один глаз.

— А, это ты…

Вдруг он почувствовал, как его ногу сжала костлявая лапка, и Смерть Крыс прыгнул с черепа и в вечность…

На следующий день снова потянулись бескрайние капустные поля, хотя пейзаж потихоньку все-таки начинал меняться.

— Эй, смотрите, как интересно! — воскликнул Золто.

— Что именно? — не понял Утес.

— Вон то бобовое поле.

Все смотрели на поле, пока оно не скрылось из виду.

— Хорошо, что нам дали столько еды, — сказал Асфальт. — Больше не придется есть одну капусту…

— Замолчи, — велел Золто и повернулся к Бадди, который сидел, подперев голову ладонями. — Приятель, выше нос, всего через пару часов мы будем в Псевдополисе.

— Хорошо, — сдержанно ответил Бадди.

Золто перебрался в переднюю часть телеги и притянул к себе Утеса.

— Заметил, как он притих? — прошептал он.

— Ага, как ты думаешь… эта штука… ну, сам знаешь… будет готова к нашему возвращению?

— В Анк-Морпорке можно сделать все, — твердо заявил Золто. — Я постучался в каждую дверь на улице Искусных Умельцев. Но двадцать пять долларов!..

— И ты жалуешься? Не твоим же зубом расплатились.

Тролль и гном посмотрели на гитариста. Который смотрел на бескрайние поля.

— Она была, — пробормотал Бадди.

Перья, кружась, падали на землю.

— Грубиян ты, — ругался ворон, взмахивая крыльями. — Что, нельзя было просто попросить?

— ПИСК.

— Да, но мог бы сначала попросить, а потом…

Ворон взъерошил перья и оглядел ярко освещенную землю под тёмным небом.

— Тебе точно сюда? — спросил он. — Кстати, ты случаем Смертью Воронов не подрабатываешь?

— ПИСК.

— Внешний вид ничего не значит. Кстати, у тебя тоже острый нос. Так чего тебе тут понадобилось-то?

Смерть Крыс дернул его за крыло.

— Да лечу я, лечу!

Ворон посмотрел на гнома-садовника, который удил рыбу в декоративном пруду. Рыбы на самом деле были скелетами, что, впрочем, ничуть не мешало им наслаждаться жизнью — или чем они там ещё наслаждались.

Ворон взмахнул крыльями и поспешил за Смертью Крыс.

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль задумчиво отступил.

Джимбо, Крэш, Нодди и Падла с надеждой воззрились на него.

— Э-э, господин Достабль, а зачем все эти коробки? — спросил Крэш.

— Ага, — поддержал товарища Падла.

Достабль осторожно установил на треногу десятую коробку.

— Вы когда-нибудь иконограф видели? — спросил он.

— Видели… — кивнул Джимбо. — Это, типа, такая штука, в которой сидит демон и рисует все, на что бы ты её ни направил.

— Это примерно то же самое, только для звука, — сказал Достабль.

Джимбо, прищурившись, заглянул внутрь коробки.

— Типа, не вижу никакого демона, — удивился он.

— Потому что его там нет, — хмыкнул Достабль.

И, надо признаться, это его слегка беспокоило. Он предпочел бы, чтобы внутри сидел демон или была замешана магия, то есть чтобы имелось простое, доступное объяснение. Связываться с наукой ему совсем не хотелось.

— Значит, так… «Засос»… — начал было он.

— «Андеграундный Хлопок», — сказал Джимбо.

— Что?

— «Андеграундный Хлопок», — снова повторил Джимбо. — Так мы теперь называемся.

— А чем было плохо старое название? — не понял Достабль. — Вы не пробыли «Засосом» и двадцати четырех часов.

— Да, но мы решили, что такое название нас тормозит.

— Как оно может вас тормозить, если вы стоите на месте? — Достабль пожал плечами. — Хорошо, в общем, как бы вы там ни назывались, спойте свою лучшую песню, ну, перед этими коробками. Не сейчас… не сейчас… погодите минутку.

Достабль поспешно ретировался в самый дальний угол комнаты и натянул на уши шляпу.

— Можете начинать!

Несколько минут он провел в блаженной тишине, пока прекращение телодвижений группы не подсказало ему, что музыканты закончили исполнять то, что намеревались исполнить.

Затем он осмотрел коробки. Струны едва заметно дрожали, но не было даже намека на звук.

«Андеграундный Хлопок» в полном составе собрался вокруг него.

— Ну, господин Достабль, получилось? — спросил Джимбо.

Достабль покачал головой.

— У вас, ребята, нет того, что нужно, — сказал он.

— А что нужно-то, а, господин Достабль?

— Тут вы меня поймали, — признал Достабль и, посмотрев на их подавленные лица, добавил: — Что-то в вас все-таки есть, правда совсем немного.

— Но… но это ведь не значит, что мы не можем выступать на Бесплатежном Фестивале? — спросил Крэш.

— Об этом не беспокойтесь, — доброжелательно улыбнулся Достабль.

— Большое спасибо, господин Достабль!

«Андеграундный Хлопок» вышла на улицу.

— Фестиваль уже совсем скоро. Надо что-то предпринять… — задумчиво промолвил Крэш.

— Ты имеешь в виду… типа… научиться играть? — спросил Джимбо.

— Да нет! Музыка Рока просто случается с тобой, и все. Ты хоть всю жизнь на учебу потрать, ничего не добьешься, — сказал Крэш и огляделся. — Нет, я имею в виду, нам нужны более интересные костюмы. Нодди, ты позаботился о кожаных балахонах?

— Ну, типа, да.

— Что значит — типа?

— Типа кожи. Я сходил в сыромятню на Федрской улице, там есть кожа, только немного, это… вонючая…

— Хорошо, займемся этим вопросом сегодня же. Кстати, Падла, как насчет штанов из леопардовой шкуры? Мы же решили, что это будет круто.

На лице Падлы проступило выражение крайней озабоченности.

— Я, типа, их достал.

— Так, ты их либо достал, либо нет! — рявкнул Крэш.

— Достал, но они… типа… Понимаешь, подходящей лавки я не нашел, но помнишь, у нас на прошлой неделе гастролировал цирк? Я переговорил с одним типом в цилиндре, он согласился скинуть цену, и…

— Падла, — едва слышно произнес Крэш, — что ты купил?

— Ну, — проговорил вспотевший от возбуждения Падла, — типа леопардовых штанов, леопардовой куртки и леопардовой шляпы.

— Падла, — сказал Крэш с едва сдерживаемой угрозой, — ты случаем не купил леопарда?

— Ну, типа…

— Это конец…

— Всего за двадцать долларов. Просто даром, — с жаром запротестовал Падла. — Тот тип сказал, что с ним все в порядке. Почти.

— Почему же он решил от него избавиться? — недоверчиво спросил Крэш.

— Да он, типа, глухой. Не слышал дрессировщика.

— Не подходит.

— Но почему?! Штаны ведь, типа, и не должны ничего слышать!

— ПОДАЙТЕ МЕДЯЧОК, МОЛОДОЙ ГОСПОДИН.

— Отвали, дедуля, — небрежно бросил Крэш.

— УДАЧИ ТЕБЕ.

— Отец говорит, слишком много нищих развелось, — буркнул Крэш. — Пора бы Гильдии Попрошаек принять меры.

— Но все нищие обязаны состоять в Гильдии, — сказал Джимбо.

— Значит, не нужно принимать туда столько народа.

— Да, но это все ж лучше, чем если бы народ просто так слонялся по улицам.

Падла, у которого в отличие от остальных членов группы уходило значительно меньше умственных усилий на осмысление окружающего мира, уныло тащился позади всех. Как вдруг ощутил некоторое беспокойство, словно ступил на чью-то могилу.

— Тот попрошайка выглядел каким-то совсем тощим, вот-вот помрет, — пробормотал он.

Другие не обратили на Падлу никакого внимания, так как были заняты обычными спорами.

— А мне уже надоело быть «Андеграундным Хлопком», — вдруг заявил Джимбо. — Глупое название.

— Какое-то наивное, — подтвердил Падла и пошарил в кармане.

— Мне больше всего понравилось, когда мы были «Кого?», — сказал Нодди.

— Но мы были «Кого?» всего полчаса! — воскликнул Крэш.[53] — Вчера, сразу после того, как побыли «Кляксами», но до того, как стали «Ледащим Баллоном», забыли?

Падла отыскал в кармане двухпенсовую монету и вернулся назад.

— Должно же существовать, типа, действительно хорошее название, — покачал головой Джимбо. — Готов поспорить, мы, типа, сразу поймем: вот оно, название. Как только придумаем…

— Давно пора придумать название, о котором мы не будем спорить каждые пять минут, — согласился Крэш. — О каком успехе можно тут говорить, если люди не знают, кто мы такие.

— А господин Достабль считает иначе, — заметил Нодди.

— А любимая поговорка моего папаши: «Катящийся камень мхом не обрастает», — сказал Крэш.

— Вот, старик, держи, — промолвил отставший от своих товарищей Падла.

— СПАСИБО, — сказал благодарный Смерть. Падла поспешил присоединиться к друзьям, которые опять вернулись к обсуждению леопарда с неадекватным слухом.

— Падла, куда ты его дел? — спросил Крэш.

— Ну, в твоей спальне, типа, запер.

— Кстати, а как убивают леопардов? — поинтересовался Нодди.

— У меня есть идея, — мрачно произнес Крэш. — Пусть он подавится Падлой.

Часы в холле ворон окинул наметанным взглядом существа, умеющего оценить толково подобранный интерьер.

Как уже замечала Сьюзен, часы эти вовсе не были маленькими, скорее они были пространственно искаженными. Они выглядели небольшими, именно так с далекого расстояния смотрится крупный предмет, то есть мозг постоянно напоминал глазам, что они ошибаются. Впрочем, это впечатление сохранялось и на близком расстоянии. Часы были сделаны из какого-то потемневшего от времени дерева. У них был медленно качающийся маятник.

А вот стрелок не было.

— Впечатляет, — признался ворон. — Особенно коса на конце маятника. Приятный штришок. Очень готический. Смотришь на них и думаешь о…

— ПИСК!

— Ну, хорошо, уже лечу. — Ворон переместился на декоративный косяк, украшенный затейливой резьбой, преобладающим мотивом которой были черепа и кости.

— Идеальный вкус, — сказал он.

— ПИСК. ПИСК.

— Водопровод у каждого дурака имеется, — сказал ворон. — Кстати, интересный факт. Тебе известно, что туалет был назван в честь сэра Чарльза Твалета? Не многие об этом знают…

— ПИСК.

Смерть Крыс открыл огромную дверь на кухню. Дверь отворилась с пронзительным скрипом, но что-то в нем было неправильно. У слышавшего этот скрип создавалось впечатление, что некто, сделавший данную дверь, решил, что она согласно остальной обстановке просто обязана скрипеть, и добавил этот штрих уже после создания самой двери…

Альберт мыл посуду в фаянсовой раковине и смотрел в пустоту.

— А, — сказал он, — это ты. Кто это с тобой?

— Я — ворон, — несколько обеспокоенно заявил ворон. — Кстати, одна из самых умных птиц. Многие склоняются к мнению, что такой птицей является говорящий скворец, но…

— ПИСК!

Ворон взъерошил перья.

— Я здесь в качестве переводчика, — сообщил он.

— Он его нашел? — спросил Альберт.

Смерть Крыс что-то долго пищал.

— Везде смотрел, ни малейшего следа, — перевел ворон.

— Значит, он не хочет, чтобы его нашли, — заключил Альберт и вытер жир с тарелки, украшенной все теми же костями и черепами. — Мне это совсем не нравится.

— ПИСК.

— Крыса говорит, это ещё не самое плохое, — перевел ворон. — Послушай лучше, что творит его внучка…

Смерть Крыс пищал, ворон переводил. Тарелка со звоном упала в раковину.

— Я так и знал! — закричал Альберт. — Она спасла его! Да она даже представления не имеет, что… Так! Придется мне со всем этим разбираться. Хозяин решил, что может так запросто улизнуть, да? Только не от старого Альберта! Ждите меня здесь!

По всему Псевдополису были развешаны афиши. Новости распространялись быстро, особенно если лошадей оплачивал С.Р.Б.Н. Достабль…

— Привет, Псевдополис!

Пришлось вызывать Городскую Стражу. Пришлось, выстроившись в цепочку, подавать ведра с водой из реки. А Асфальту пришлось взять дубину и встать у дверей гримерной Бадди.

Альберт стоял в спальне и лихорадочно расчесывал волосы перед осколком зеркала. Волосы были седыми. Причём таковыми они были достаточно давно, настолько давно, что своим цветом стали напоминать указательный палец заядлого курильщика.

— Это — мой долг, — бормотал он. — Да кем бы он был, если б не я?! Может, он, конечно, помнит будущее, но не так, как надо! О да, его волнуют вечные истины, но кто должен разбираться, когда все сказано и сделано?.. Такие простофили, как я, вот кто.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале.

— Вот именно!

Под кроватью Альберт хранил потрепанную обувную коробку. Он крайне осторожно достал её и снял крышку. Коробка была наполовину заполнена ватой, в которой, словно редкое яйцо, лежал жизнеизмеритель.

На стекле было выгравировано имя: «Альберт Малих».

Песок внутри словно застыл. В верхней колбе его оставалось совсем немного.

Времени здесь не существовало.

Это было частью Соглашения. Он работал на Смерть, и время для него останавливалось, пока он не возвращался в Мир.

Рядом с часами лежал клочок бумаги. В верхней части было написано число «91», но за ним следовали другие, все ниже и ниже: «73»… «68»… «37»… «19».

Девятнадцать!

Он совсем потерял голову. Позволил жизни утекать часами и минутами, в последнее время это случалось особенно часто. Проблемы с водопроводчиком. И покупки. Хозяин не любил ходить за покупками. Его очень неохотно обслуживали. Несколько раз Альберт устраивал себе выходные, потому что так приятно иногда почувствовать на лице лучи солнца (любого), ощутить ветер, капли дождя. Хозяин, конечно, сделал все, что мог, чтобы создать здесь подобие настоящего мира, но, честно говоря, у него ничего не получилось. И приличные овощи тут не росли. Они вроде бы созревали, но на вкус все равно были незрелыми.

У него оставалось всего девятнадцать дней в мире смертных. Ладно, этого более чем достаточно.

Альберт сунул жизнеизмеритель в карман, накинул пальто и спустился по лестнице.

— Ты, — сказал он, указав на Смерть Крыс, — неужели ты не нашел ни одной зацепки? Что-то должно быть. Соберись.

— ПИСК.

— Что он сказал?

— Он сказал, что, ему кажется, тут как-то замешан песок.

— Песок, — повторил Альберт. — Хорошо. Неплохое начало. Обыщем весь песок.

— ПИСК?

— Где бы хозяин ни появился, он производит на людей неизгладимое впечатление.

Утес проснулся от какого-то свиста. Потом он увидел силуэт Золто, размахивавшего кистью.

— Эй, гном, ты чем там занимаешься?

— Попросил Асфальта найти краску, — ответил Золто. — Это не комната, а позор какой-то.

Утес приподнялся на локтях и осмотрелся.

— И как называется цвет, в который ты выкрасил дверь?

— Нильский голубой.

— Приятный.

— Спасибо.

— И шторы неплохие.

Со скрипом распахнулась дверь. Вошел Асфальт с подносом в руке и пинком ловко закрыл дверь.

— О, извини.

— Ничего, я закрашу пятно, — отозвался Золто.

Асфальт, дрожа от возбуждения, опустил поднос на стол.

— Все только о вас и говорят! — воскликнул он. — А ещё говорят, что все равно собирались строить новый театр. Я принес яичницу с беконом, яичницу с крысой, яичницу с коксом и… и… Что же я ещё хотел сказать?.. Да! Капитан Городской Стражи велел передать, что, если вы до рассвета не покинете город, он лично зароет вас в землю живьем. Я уже подогнал телегу к черному входу. Правда, женщины разрисовали её губной помадой. Кстати, приятные занавесочки.

Все трое посмотрели на Бадди.

— Он даже не шевелился ни разу, — озабоченно промолвил Золто. — Сразу после выступления рухнул, будто выключили.

— А вчера неплохо так прыгал, — заметил Утес.

Бадди спокойно похрапывал.

— Когда вернемся, — сказал Золто, — нужно будет уехать куда-нибудь и отдохнуть.

— Именно, — согласился Утес. — Если мы вернемся живыми, я заброшу за спину свой мешок с камнями, пойду куда-нибудь далеко-далеко и остановлюсь, только когда кто-нибудь спросит: «Эй, а что такое ты тащишь на спине?» Это место и станет моим домом.

Асфальт выглянул в окно.

— Не могли бы вы есть побыстрее? — попросил он. — У дома уже собралась толпа людей в форме. И все они держат лопаты.

А в это время в Анк-Морпорке…

— Но мы же вас наняли! — изумился господин Клеть.

— Скорее, «пригласили», а не «наняли», — поправил лорд Низз, глава Гильдии Наемных Убийц. В глазах его читалось нескрываемое отвращение. — К сожалению, мы не можем более следовать условиям контракта.

— Они же простые музыканты! — завопил господин Клеть. — Неужели их настолько трудно убить?

— Мои коллеги несколько неохотно рассказывают о случившемся, — ответил лорд Низз. — Однако у них сложилось четкое впечатление, что клиенты в некотором роде защищены. Уверяю, остаток гонорара мы вернем.

— Защищены… — тихо пробормотал господин Клеть, когда им наконец без ущерба для здоровья удалось выйти за ворота Гильдии Наемных Убийц.

— Я же рассказывал тебе, как было дело в «Барабане»… — пожал плечами Губошлеп.

— Это не более чем суеверия! — резко оборвал его господин Клеть и поднял взгляд на стену.

Прямо перед ним пестрели целые три афиши Бесплатежного Фестиваля.

— Видишь, ты считал, что наемные убийцы вполне справятся со своей задачей, даже за пределами города. А прав оказался я, — процедил господин Клеть.

— Это я так считал?! Да я никогда не…

— Без своих любимых портных и зеркал они ни на что не годятся.

Господин Клеть уставился на афишу.

— Бесплатежный… — буркнул он. — Кстати, ты всем сообщил, что любой участник Фестиваля автоматически вылетает из Гильдии?

— Конечно. Но, кажется, это мало кого беспокоит. То есть… они собираются вместе. И говорят, что если музыкантов больше, чем может принять Гильдия…

— Это — абсолютно бандитские правила! — завопил Клеть. — Они объединяются, чтобы навязать неприемлемые правила беззащитному городу!

— Беда в том, — продолжал Губошлеп, — что их много… И если они решат обратиться во дворец… Ты же знаешь патриция…

Клеть с мрачным видом кивнул. Гильдия оставалась могущественной, пока могла выступать от лица своих членов. Он представил себе, как сотни музыкантов устремятся во дворец. Сотни не состоящих в гильдии музыкантов…

Патриций был прагматиком. Он никогда не пытался исправить то, что работало. А то, что не работало, ломалось.

Оставалось надеяться лишь на то, что все слишком заняты этой треклятой музыкой, чтобы мыслить большими масштабами. А тем временем господин Клеть что-нибудь придумает.

А потом он вдруг вспомнил, что в деле замешан этот прощелыга Достабль.

Надеяться на то, что Достабль не задумается о чем-либо связанном с деньгами, — это как надеяться на то, что камни внезапно забудут о силе тяготения.

— Привет! Альберт?

Сьюзен распахнула дверь. Огромная кухня была пуста.

— Альберт?

Она поискала на втором этаже. Там находилась её комната, и было много всяких дверей, которые не открывались и не могли открыться, потому что двери и дверные коробки выглядели единым целым. Предположительно, у Смерти была собственная спальня, хотя все знали, что Смерть никогда не спит. Но, может, он там просто лежит и читает?

Она перепробовала почти все ручки, пока не нашла ту, что повернулась.

У Смерти действительно была спальня.

И, надо признать, многие детали ему удались. Это естественно, ведь ему довелось побывать во многих спальнях. В центре комнаты площадью в акр стояла огромная кровать с пологом. Простыни, когда Сьюзен их потрогала, оказались твердыми как камень.

Ещё здесь было зеркало в человеческий рост, рядом со шкафом. Она открыла дверцы, ожидая обнаружить там ряды черных мантий, но увидела только пару старых башмаков на нижней полке.[54]

Половину туалетного столика занимали таз и кувшин, украшенные узором из черепов и омег, другую половину — какие-то бутылочки и тюбики.

Она по очереди осмотрела их. Лосьон после бритья. Помада для волос. Освежитель дыхания. Пара украшенных серебром расчесок.

Грустное зрелище. Смерть выбрал эти предметы, очевидно посчитав, что именно они должны находиться на туалетном столике всякого уважающего себя мужчины, но не задал себе пару главных вопросов.

Наконец она нашла ещё одну, узкую, лестницу.

— Альберт?

Сьюзен поднялась по ней до двери.

— Альберт? Эй, есть кто-нибудь дома?

Что ж, она спросила, значит, это никак не может считаться вторжением в личную жизнь… Сьюзен решительно распахнула дверь.

Комната оказалась маленькой. Действительно маленькой. Всего несколько предметов мебели и узкая кровать. Невысокий книжный шкаф с неинтересными, судя по всему, книжками. На полу валялся клочок бумаги, который, когда Сьюзен его подняла, оказался весь исписан цифрами, причём зачеркнутыми, кроме последней — «19».

Одной из книг оказалось «Пасобничество По Садоводию В Суровых Климатных Условиях».

Поняв, что дом пуст, Сьюзен спустилась в кабинет. В воздухе пахло Смертью.

Этот запах преследовал её и в саду. Смерть мог создать что угодно, канализация — не в счет. А ещё он не мог создать жизнь. Её нужно добавлять, как дрожжи в тесто. Ведь без неё все выглядит опрятным и аккуратным, но скучным… скучным… скучным…

«Вот как, наверное, было, — подумала она. — А потом в один прекрасный день он удочерил мою мать. Ему стало любопытно».

Она двинулась по садовой дорожке.

«А когда родилась я, мама и папа увидели, что я чувствую себя здесь как дома, и так перепугались, что решили вырастить из меня… Сьюзен.

Неплохое имя для внучки самого Смерти… Нет, у такой девушки должны быть высокие скулы, прямые волосы, а её имя должно складываться из всяких «кс» и «вг»».

Вдруг она подошла к тому, что он когда-то сделал для неё. Своими руками. Руководствуясь основными принципами.

Качели. Обычные качели.

В пустыне между Клатчем и Гершебой стояла испепеляющая жара.

Воздух аж вибрировал от неё. Раздался легкий хлопок, и на дюне появился Альберт. На горизонте он увидел форт из глиняных кирпичей.

— Клатчский иностранный легион, — пробормотал он, чувствуя, как песок неумолимо просачивается в его башмаки.

С трудом двигаясь по вязкому песку, Альберт зашагал вперед. На плече у него сидел Смерть Крыс.

Наконец он постучал в дверь, из которой торчали несколько стрел. Какое-то время спустя открылось маленькое окошко.

— Что ты хочешь, оффенди? — донесся голос.

Альберт протянул картонку.

— Ты тут никого похожего не встречал? — спросил он.

Тишина.

— Тогда скажем так: не встречал ли ты в последнее время загадочного незнакомца, который наотрез отказывался бы говорить о своем прошлом?

— Это — Клатчский иностранный легион, оффенди. Тут люди о своем прошлом не рассказывают. Они приходят сюда, чтобы… чтобы…

— Забыть?

— Вот именно. Забыть. Да.

— А всякие загадочные новобранцы к вам в последний месяц не захаживали?

— Возможно, и захаживали. Не могу припомнить.

Окошко с треском захлопнулось. Альберт снова постучал в него. Окошко открылось.

— Да, что тебе нужно?

— Ты точно не помнишь?

— Помню что?

Альберт глубоко вздохнул.

— Я хочу видеть твоего командира!

Окошко закрылось. Окошко открылось.

— Извини. Оказывается, командир — это я. Кстати, ты случаем не д’рыг и не гершебец?

— А сам ты не можешь это определить?

— Когда-то я… наверняка это мог. Точно уверен. Но сейчас… моя, эта, голова… она как… такая штука с дырками… в которой ещё салат промывают… э-э…

Послышался скрежет отодвигаемых засовов, потом открылась дверь.

Перед ним стоял сержант — насколько Альберт разбирался в клатчских знаках отличия. И выглядел он так, как будто кроме всего прочего забыл поспать. Если он, конечно, вообще помнил, что такое сон.

Внутри форта Альберт увидел клатчских солдат, одни из которых сидели, а другие едва стояли на ногах. Многие были забинтованы. Часть солдат, которым сон уже никогда не понадобится, сидели прислоненными к стенам или валялись на песке.

— Что здесь произошло? — спросил Альберт таким начальственным тоном, что сержант даже отдал честь.

— Нападение д’рыгов, сэр! — отрапортовал он, слегка покачиваясь. — Сотни д’рыгов! Численный перевес составлял… какое число идёт после девяти?.. Там ещё единица есть…

— Десять.

— Десять к одному, сэр.

— Вижу, вам удалось отбиться, — заметил Альберт.

— А… Да. Да. Но как… на самом деле все было очень сложно. Э… Капрал? Да, ты. Не ты, а рядом. С двумя нашивками.

— Я? — спросил низенький толстый солдат.

— Да. Расскажи, что произошло.

— А… Есть! Э-э… Эти гаденыши осыпали нас дождем из стрел… Э-э… В общем, было похоже, что нам конец. Но потом кто-то предложил расставить мертвецов по стенам с копьями и арбалетами, чтобы гаденыши решили, что нас тут очень много…

— Не слишком оригинальная идея, — вставил сержант. — Использовалась сотни раз.

— Да, — несколько нерешительно подтвердил капрал. — Они тоже так подумали. А потом… потом… когда они ринулись вниз по дюнам и уже почти захватили нас, смеясь и вопя: «Ага, все тот же старый трюк!»… Кто-то вдруг крикнул: «Огонь!», и мертвецы послушались.

— Мертвецы?

— Я вступил в легион, чтобы… ну, понимаешь, когда с головой…

— Забыть? — подсказал Альберт.

— Вот именно. Забыть. И мне это неплохо удавалось. Но я никогда не забуду моего старого приятеля Толкача Малика, который хоть и был с ног до головы утыкан стрелами, но задавал неприятелю такого перцу… — сказал капрал. — По крайней мере, ещё очень долго не забуду. Хотя, конечно, попытаюсь.

Альберт поднял взгляд на крепостные стены. На них никого не было.

— А потом кто-то построил мертвецов, — продолжил капрал, — и куда-то увел. Я пошел посмотреть, куда они делись, и увидел только могилы. Они сами вырыли их друг для друга…

— Но кто это был? Тот «кто-то», о котором ты постоянно твердишь? — спросил Альберт.

Солдаты посмотрели друг на друга.

— Мы как раз это обсуждали, — признался сержант. — Пытались вспомнить. Когда все это началось… он сидел в яме.

— Он был высоким? — уточнил Альберт.

— Может, и высоким. Очень может быть. — Капрал закивал. — Голос у него был точь-в-точь, как у очень высокого человека. — Он сам удивлялся произносимым словам.

— А как он выглядел?

— Ну, у него была… он был примерно… более или менее…

— Он выглядел… громким и глубоким? — спросил Альберт.

Капрал облегченно улыбнулся.

— Точно, он самый. Рядовой… рядовой… рядовой… Костлявый… Костлявый… Не помню, как дальше…

— Зато я помню, когда он выходил из… — начал было сержант и раздраженно защелкал пальцами. — …Такая штука, которая открывается и закрывается. Из дерева. С петлями и засовами. Ворота. Спасибо. Именно так… Когда он выходил из ворот, то сказал… Что он сказал, капрал?

— Он сказал: «НИКАК НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ».

Альберт окинул взглядом форт.

— Значит, он ушел?

— Кто?

— Человек, о котором вы мне рассказывали.

— О да. Кстати, оффенди, ты не знаешь, а кто это был? Я имею в виду… просто поразительно… такой боевой дух…

— Спросите у своих мертвецов, — ответил Альберт, который иногда мог быть очень язвительным. — Полагаю, он не сообщил, куда направляется?

— Кто направляется? Куда? — Лоб сержанта наморщился от напряжения.

— Ладно, забудь, — разрешил Альберт.

Он ещё раз окинул взглядом маленький форт. Вероятно, для мировой истории не имело большого значения, выстоит ли он или нет и как именно пройдет по карте пунктирная линия. Но хозяин начал вмешиваться в ход событий…

«Иногда он пытается быть человеком, — подумал Альберт. — И ничего у него не получается».

— Так держать, сержант, — сказал он и ушел в пустыню.

Легионеры провожали его взглядами, пока он не скрылся за дюнами, после чего вернулись к наведению порядка в форте.

— Как думаешь, кто это был?

— Ты о ком?

— Ты с кем-то говорил…

— Я говорил?

— Что ты делал?

Альберт достиг гребня дюны. Отсюда пунктирная линия, предательски извивавшаяся по песку, была едва заметна.

— ПИСК.

— Оба пойдем, — решительно сказал Альберт.

Он достал из кармана исключительно грязный платок, завязал на всех четырех углах узлы и закрыл им голову.

— М-да, — с легкой неуверенностью сказал он. — Кажется, мы поступили не слишком разумно.

— ПИСК.

— Я имею в виду, так можно целую вечность гоняться за ним.

— ПИСК.

— Может, стоит подумать?

— ПИСК.

— Итак, допустим, ты оказался на Диске и чувствуешь себя очень странно. При этом ты можешь направиться куда угодно, абсолютно куда угодно… Куда бы ты направился?

— ПИСК?

— Куда угодно. Главное — чтобы там никто не помнил твоего имени.

Смерть Крыс окинул взглядом бескрайнюю, невыразительную, а кроме того, иссушенную пустыню.

— ПИСК.

— Знаешь, кажется, ты прав.

Это была яблоня.

«Он сделал для меня качели», — вспомнила Сьюзен.

Она сидела и смотрела на них.

Качели были достаточно замысловатыми и представляли собой конструкцию, создатель которой следовал основным принципам, не всегда их понимая. Как именно все протекало?

Несомненно, качели следует вешать на самую крепкую ветку.

А на самом деле, если безопасность превыше всего, их стоит закрепить на двух самых крепких ветках, по одной веревке на каждую ветку.

Так уж случилось, что ветки эти находились по разные стороны от ствола.

Но назад пути нет. В этом заключалась его логика. Только вперед, логичный шаг за логичным шагом.

В результате, чтобы качели могли качаться… он взял и вырезал прямо из середины дерева кусок ствола около шести футов. И дерево не погибло, наоборот, похоже, это ему пошло на пользу.

Тем не менее отсутствие центральной части ствола породило новую проблему, которая была решена установкой двух подпорок, которые поддерживали верхнюю часть дерева на нужной высоте от земли.

Она, помнится, очень смеялась. А он стоял рядом и не мог понять, в чем дело.

И тут она поняла, поняла все!

Смерть так… жил. Не осознавая до конца, что делает. Он просто поступал — зачастую неправильно. Взять, к примеру, её мать: на него вдруг свалилась вполне взрослая девушка, а что с ней делать, он понятия не имел. Затем он пытался исправить ситуацию, но делал только хуже. Её отец. Ученик Смерти! А когда из этого тоже ничего не получалось, так как неправильность была заложена с самого начала, он снова пытался все исправить…

Он перевернул песочные часы.

Дальше — чистая арифметика.

Вскоре снова пришло время исполнять Обязанности.

— Привет… проклятье, Золто, скажи, где мы находимся… Сто Лат! Хэй!

Зрителей было ещё больше. Потому что было больше времени для развешивания афиш, для того, чтобы слухи дошли досюда из Анк-Морпорка. Кроме того, как заметили музыканты, очень много людей последовали за ними из Псевдополиса.

В перерыве между песнями, буквально за мгновение до того, как люди залезли на спинки стульев, Утес наклонился к Золто.

— Видишь эту троллиху в первом ряду? — спросил он. — На пальцах которой прыгает Асфальт?

— Ту, что похожа на кучу породы?

— Она была в Псевдополисе, — сияя улыбкой, сообщил Утес. — Она не сводит с меня глаз!

— Так что ты теряешься, парень? — ободрил его Золто, выливая слюну из трубы. — Разбей её каменное сердце.

— Думаешь, она одна из тех поклонниц, о которых рассказывал Асфальт?

— Возможно.

Прочие новости разносились с не меньшей скоростью. Утро застало их в очередном перекрашенном номере гостиницы и порадовало высочайшим указом королевы Кели о том, что под страхом пыток группа обязана покинуть город в течение одного часа. Пришлось быстренько собирать манатки.

Телега прыгала по булыжной дороге, что вела в Щеботан. Бадди лежал на спине и смотрел в небо.

Она не появилась. Во время обоих выступлений он внимательно рассматривал публику, но её так и не увидел. Как-то раз он даже встал посреди ночи и отправился бродить по пустынным улицам — вдруг она его тоже ищет? Однако теперь он уже сомневался в её существовании. Честно говоря, он и в своем-то существовании был не совсем уверен — если не брать то время, что он проводил на сцене.

Вполуха он слушал разговоры других музыкантов.

— Асфальт?

— Да, господин Золто?

— Утес и я не могли кое-чего не заметить.

— Да, господин Золто?

— Ты повсюду таскаешь за собой тяжелую кожаную сумку.

— Да, господин Золто.

— И сегодня утром, как мне кажется, она стала ещё тяжелее.

— Да, господин Золто.

— У тебя в ней деньги?

— Да, господин Золто.

— Сколько?

— Э… Господин Достабль сказал, чтобы я не волновал вас пустыми разговорами о деньгах.

— А мы не против чуток поволноваться, — отозвался Утес.

— Вот именно, — подтвердил Золто. — Более того, мы хотим поволноваться.

— Э-э… — Асфальт нервно облизнул губы. Похоже, что Утес не намерен был отступать. — Около двух тысяч долларов, господин Золто.

Телега по-прежнему прыгала по булыжникам. Местность немного изменилась. Появились холмы, фермы стали меньше размерами.

— Две тысячи долларов, — наконец произнес Золто. — Две тысячи долларов. Две тысячи долларов. Две тысячи долларов.

— Что ты все время это повторяешь? — спросил Утес.

— У меня ни разу даже возможности не было произнести это вслух. Две тысячи долларов…

— Ты потише.

— ДВЕ ТЫСЯЧИ ДОЛЛАРОВ!

— Ш-ш-ш! — отчаянно зашипел Асфальт, когда вопль Золто эхом разнесся между холмами. — Кругом же разбойники!

Золто не сводил взгляда с сумки.

— Это ты мне говоришь?

— Я не имел в виду господина Достабля!

— Мы на дороге между Сто Латом и Щеботаном, — терпеливо объяснил Золто. — А не в Овцепикских горах. Здесь цивилизация, а там, где цивилизация, на дорогах не грабят. — Он мрачно посмотрел на сумку. — Тут дожидаются, когда ты вернешься в город. Ха! Да когда на этой дороге в последний раз кого-нибудь грабили?

— Кажется, в пятницу, — донесся чей-то голос из-за ближайшей скалы. — Прокля…

Лошади поднялись на дыбы и галопом рванули вперед. Асфальт щелкнул кнутом почти инстинктивно.

Они придержали лошадей только через несколько миль.

— Не говори ничего о деньгах, хорошо? — прошипел Асфальт.

— Я — профессиональный музыкант, — сказал Золто. — И всегда думаю о деньгах. До Щеботана ещё далеко?

— Уже гораздо ближе, — ответил Асфальт. — Всего пара миль.

За следующей грядой холмов оказался город, стоящий на берегу залива.

У закрытых городских ворот толпились люди. Лучи полуденного солнца отражались от шлемов.

— Как называются эти длинные палки с топорами на концах? — спросил Асфальт.

— Алебарды, — просветил его Бадди.

— Что-то многовато алебард, — заметил Золто.

— Перестаньте, — сказал Утес. — Мы-то тут при чем? Мы — всего лишь музыканты.

— А ещё я вижу людей в длинных мантиях и с золотыми цепями, — сообщил Асфальт.

— Магистрат, — узнал Золто.

— Помните всадника, который обогнал нас сегодня утром? — спросил Асфальт. — Может, новости уже и досюда дошли…

— Да, но не мы же разнесли тот театр! — воскликнул Утес.

— Ага. Вы всего лишь шесть раз выступили на бис, — хмыкнул Асфальт.

— И беспорядки на улицах устроили не мы.

— Уверен, эти типы с пиками все поймут.

— Может, они просто не хотят, чтобы мы перекрашивали их гостиницы? — задумался Утес. — Я же говорил, оранжевые шторы не подходят к желтым обоям.

Телега остановилась. Толстый мужчина в треуголке и отделанной мехом накидке крайне неприветливо оглядел музыкантов.

— Это вы — музыканты, более известные под названием «Рок-Группа»? — спросил он.

— А в чем проблема, начальник? — поинтересовался Асфальт.

— Я — мэр Щеботана. А согласно щеботанским законам, музыка Рока не может исполняться на территории города. Можете сами убедиться, вот он, наш закон…

Он взмахнул свитком. Золто ловко выхватил у него пергамент.

— Чернила даже ещё не высохли, — заметил он.

— Музыка Рока представляет собой нарушение общественного порядка, признана вредной для здоровья и морали и вызывает неестественные движения тела у в остальном здорового народонаселения, — парировал мэр и забрал у Золто свиток.

— Ты хочешь сказать, мы не имеем права въезжать в Щеботан? — спросил Золто.

— Въезжайте сколько угодно, — развел руками мэр, — но играть вы тут не можете.

Бадди вскочил.

— Но мы должны играть! — воскликнул он и взмахнул гитарой.

Паренек сжал гриф и угрожающе занес над струнами дрожащую руку.

Золто в отчаянии закрутил головой. Утес и Асфальт закрыли уши ладонями.

— Ага, — довольно усмехнулся гном. — Вижу, пришла наконец моя очередь вести переговоры.

Он спустился с телеги.

— Полагаю, ты, ваша милость, ещё не слышал о музыкальном налоге?

— О каком-таком музыкальном налоге? — произнесли Асфальт и мэр одновременно.

— Он введен совсем недавно, — продолжил Золто. — В связи с невероятной популярностью музыки Рока. Музыкальный налог, пятьдесят пенсов с билета. Насколько помню, в Сто Лате он составил около двухсот пятидесяти долларов. А в Анк-Морпорке — в два раза больше, конечно. Патриций его придумал.

— Правда? Очень похоже на Витинари, — согласился мэр и задумчиво потер подбородок. — Двести пятьдесят долларов, говоришь? В Сто Лате? Городишко-то совсем никакой.

Встревоженный стражник с перьями на шлеме отдал честь.

— Прошу прощения, ваша милость, но в послании из Сто Лата говорится…

— Замолчи, — раздраженно оборвал его мэр. — Я думаю.

Утес склонился к гному:

— Это подкуп?

— Налогообложение, — возразил Золто.

Стражник ещё раз отдал честь.

— Но, ваша милость, стражники…

— Капитан! — рявкнул мэр, не сводя задумчивого взгляда с Золто. — Это — большая политика! Так что заткнись!

— Ещё и политика? — удивился Утес.

— А в качестве изъявления доброй воли, — вкрадчиво промолвил Золто, — мы предлагаем выплатить этот налог до выступления, а не после. Ну, что скажешь?

Мэр смотрел на них в полном изумлении, так как не мог представить себе, что у каких-то музыкантов могут быть такие деньги.

— Ваша милость, в послании говорится…

— Двести пятьдесят долларов, — повторил Золто.

— Ваша милость…

— Капитан, — произнес мэр, явно приняв некое решение, — тебе прекрасно известно, что жители Сто Лата не совсем нормальны. В конце концов, это всего лишь музыка. Я же говорил, что послание сразу показалось мне странным. Какой вред может причинить музыка? Кроме того, эти молодые лю… гм, тролли, гном и человек определенно пользуются успехом.

Судя по всему, последнее обстоятельство сыграло в колебаниях мэра решающую роль. Мелкими жуликами они быть не могли, ну кому может понравится мелкий жулик?

— Да, но Псевдопо…

— А, они… Высокомерная толпа. Что плохого в музыке? — Он так и пожирал Золто глазами. — Особенно если она идёт на пользу обществу. Пропусти их, капитан.

Сьюзен запрыгнула в седло.

Она знала это место. Даже была там однажды. Вдоль дороги установили новую ограду, но легче от этого не стало.

И время она тоже знала.

Именно после случившегося этот изгиб назвали Поворотом Мертвеца.

— Привет, Щеботан!

Бадди взял аккорд и встал в свою фирменную позу. Его окружало едва заметное белое сияние, похожее на блеск дешевых бус.

— А! А-а-а! И-и-и-и!

Приветственные крики превратились в уже знакомую стену звука.

«Я думал, что нас убьют люди, которым мы не нравимся, — подумал Золто. — А теперь мне кажется, мы погибнем от рук людей, которые нас обожают…»

Он осторожно огляделся. Вдоль стен стояли стражники, капитан у них был не дурак… «Надеюсь, Асфальт подогнал телегу туда, куда я его просил».

Он посмотрел на сверкающего в свете рампы Бадди.

«Пара выступлений на бис, потом вниз по черной лестнице и прочь отсюда», — подумал Золто.

Кожаная сумка была прикована цепью к ноге Утеса. Любому попытавшемуся её украсть придется утянуть с собой и барабанщика, весившего целую тонну.

«Я даже не знаю, что мы будем играть, — подумал Золто. — И никогда не знал. Просто дую в трубу… и все. Это неправильно… Что-то тут не так».

Бадди взмахнул рукой на манер дискобола, и аккорд буквально прыгнул в уши зрителей.

Прежде чем музыка Рока заполнила его душу, Золто успел подумать: «Я умру. Это — часть музыки. Причём умру очень скоро. Я чувствую это. Каждый день. Смерть все ближе…»

Он снова взглянул на Бадди. Тот осматривал зал, словно искал кого-то в вопившей толпе.

Они сыграли «Музыку, Которая Трясет». Они сыграли «Туман Над Капустой». Они сыграли «Стремянку В Облака». (И сотни людей в зале поклялись, что утром же пойдут и купят гитары.)

Они играли с сердцем и особенно с душой.

Выбраться из зала им удалось только после девятого выступления на бис. Толпа все ещё топала ногами, требуя музыки, когда они через окно в туалете спустились в переулок.

Асфальт высыпал содержимое мешка в кожаную сумку.

— Ещё семьсот долларов! — объявил он, помогая музыкантам забраться на телегу.

— Отлично, — одобрил Золто. — А мы получаем всего по десять долларов.

— Скажи об этом господину Достаблю, — предложил Асфальт, когда лошади зацокали копытами, направляясь к городским воротам.

— Обязательно.

— Это неважно, — промолвил Бадди. — Иногда нужно работать ради денег, а иногда — ради представления.

— Ха! Ну уж нет, пусть другие ради этого работают!

Золто пошарил под сиденьем. Асфальт догадался поставить туда два ящика пива.

— Фестиваль — уже завтра, слышите, ребята? — проворчал Утес.

Они миновали арку ворот. Даже здесь был слышен топот тысяч и тысяч ног.

— А после него мы заключим новый контракт, — кивнул гном. — Со множеством нулей.

— Нули есть и сейчас, — сказал Утес.

— Да, но цифр перед ними нет. Эй, Бадди!

Они обернулись. Бадди спал, прижав к груди гитару.

— Погас как свеча, — хмуро промолвил Золто. И отвернулся.

Дорога уходила вдаль, бледная под светом звезд.

— Ты говорил, что хочешь просто играть, — вспомнил Утес. — Говорил, что слава тебе не нужна. Ну, а что ты скажешь сейчас, когда куча золота лежит под твоими ногами, а девушки бросают к твоим ногам кольчуги?

— Придется с этим мириться.

— Вот разбогатею и куплю себе карьер, — мечтательно произнес тролль.

— Да?

— Да. В форме сердца.

Темная ночь накануне грозы. Карета без лошадей, проломив хлипкую, по сути дела бесполезную, ограду, падает с обрыва. Кувыркаясь в воздухе, она достигает далекого дна ущелья — пересохшего русла реки, — где и рассыпается на части.

Самым странным было то, что Сьюзен не испытала при этом абсолютно никаких чувств. Она могла печально созерцать происходящее — потому что в таких обстоятельствах печаль уместна. Она знала, кто находится в карете. Но это уже произошло. И она ничего не могла сделать, чтобы это предотвратить, потому что, если бы она это предотвратила, ничего бы не произошло. Поэтому она просто смотрела, как все произошло. И ничего не предприняла. И это произошло. (Слишком много «произошло», но что поделать, если так все происходило?)

Она чувствовала, как логика ситуации устанавливается на место, подобно огромным свинцовым блокам.

Возможно, где-то этого не случилось. Возможно, карету занесло в другую сторону, возможно, под колесо попал нужный камень, возможно, карета вообще поехала по другой дороге, возможно, кучер вовремя вспомнил о резком повороте. Но такие возможности существуют только при условии существования данной ситуации.

И это было не просто знание. Это знание пришло из разума очень, очень древнего.

«Иногда единственное, что ты можешь сделать для людей, — это поприсутствовать».

Она отвела Бинки в тень под скалой и стала ждать. Через пару минут она услышала звук падающих камней, и по незаметной, почти отвесной тропинке, ведущей из пересохшего русла реки, поднялся всадник.

Бинки раздула ноздри. Парапсихология не может объяснить то странное чувство, которое возникает, когда ты вдруг сталкиваешься лицом к лицу с самим собой.[55]

Смерть слез с лошади, оперся на косу и уставился на русло реки, проходившее далеко внизу.

«Он же мог что-нибудь сделать!» — подумала она.

Мог ли?

Смерть выпрямился, но не обернулся.

— ДА. Я МОГ ЧТО-НИБУДЬ СДЕЛАТЬ.

— Как… как ты узнал, что я здесь?..

Смерть раздраженно махнул рукой.

— Я ПОМНЮ ТЕБЯ, А ТЕПЕРЬ ПОСТАРАЙСЯ ПОНЯТЬ. ТВОИ РОДИТЕЛИ ЗНАЛИ, ЧТО ЭТО ДОЛЖНО БЫЛО ПРОИЗОЙТИ. ЧТО-ТО ГДЕ-ТО ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОЛЖНО ПРОИЗОЙТИ. ДУМАЕШЬ, Я НЕ ГОВОРИЛ С НИМИ? НО Я НЕ МОГУ ДАРИТЬ ЖИЗНЬ. Я МОГУ ТОЛЬКО… ПРЕДОСТАВЛЯТЬ ОТСРОЧКУ. НЕИЗМЕННОСТЬ. ТОЛЬКО ЛЮДИ СПОСОБНЫ ДАРИТЬ ЖИЗНЬ. А ОНИ ХОТЕЛИ ОСТАТЬСЯ ЛЮДЬМИ, ОНИ НЕ ЖЕЛАЛИ БЕССМЕРТИЯ. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, ОНИ УМЕРЛИ МГНОВЕННО. МГНОВЕННО.

«Я должна спросить, — подумала Сьюзен. — Обязана произнести эти слова, иначе перестану быть человеком».

— А я… я могу вернуться в прошлое и спасти их?.. — Только легкая дрожь в её голосе говорила о том, что это вопрос.

— СПАСТИ? РАДИ ЧЕГО? РАДИ ЖИЗНИ, КОТОРАЯ ИССЯКЛА? КОНЕЦ НЕИЗБЕЖЕН. Я ЗНАЮ. ИНОГДА Я ДУМАЛ ИНАЧЕ. НО… КТО Я БЕЗ СВОИХ ОБЯЗАННОСТЕЙ? ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ЗАКОН.

Не оглядываясь, он вскочил в седло и пришпорил Бинки, направив её прямо в пропасть.

Рядом с извозчичьим двором на Федрской улице лежала копна сена. Она вдруг раздулась, и кто-то глухо выругался.

Долей секунды позже в элеваторе рядом со скотным двором кто-то закашлялся и тоже выругался, но уже более крепко.

А ещё немного позже гнилые доски пола в старой лавке кормов на Короткой улице взлетели в воздух, и на сей раз бранное слово долго блуждало эхом среди мешков с комбикормом.

— Тупой грызун! — взревел Альберт, вытряхивая зерно из уха.

— ПИСК.

— Я так и думал. Но какого я размера, по-твоему?

Альберт смахнул с пальто солому и муку и подошел к окну.

— Ага, — сказал он. — А не заглянуть ли нам в «Залатанный Барабан»?

В кармане Альберта песок возобновил свое прерванное путешествие из будущего в прошлое.

Гибискус Дунельм решил закрыть таверну на часок-другой, чтобы прибраться. Процесс уборки был достаточно простым. Во-первых, он и его работники собирали неразбитые стаканы и кружки. Это длилось очень недолго. Потом наступало время бесцельных поисков оружия, которое можно было выгодно продать, а также быстрого обшаривания карманов посетителей, не способных возражать в силу того, что они (посетители, разумеется) были пьяными, мертвыми или и теми и другими. Потом в сторону сдвигалась мебель, и все остававшееся на полу выметалось через заднюю дверь в широкие коричневые объятия реки Анк, на поверхности которой все это скапливалось и постепенно тонуло.

Гибискус закрыл на засов огромную входную дверь…

Но она не закрывалась. Опустив взгляд, он увидел чей-то башмак.

— Мы закрыты, — сказал он.

— Нет.

Дверь распахнулась, и в зал вошел Альберт.

— Ты это лицо когда-нибудь видел? — грозно спросил он и сунул под нос Дунельму картонку.

Такое поведение было грубейшим нарушением всех правил приличия. Дунельм просто не выжил бы, если бы всем подряд рассказывал, кого он где видел. Дунельм мог всю ночь разносить выпивку и не увидеть ни единого лица.

— Не-а, — ответил он, даже не посмотрев на картонку.

— Ты должен мне помочь, — сказал Альберт. — Иначе случится нечто ужасное.

— Отвали!

Альберт пинком ноги захлопнул дверь.

— А я пытался быть вежливым… — процедил он.

Смерть Крыс, сидевший на его плече, подозрительно принюхивался.

Буквально через мгновение подбородок Гибискуса был прижат к грубым доскам одного из столов.

— Я точно знаю, что он сюда заходил, — сообщил Альберт, который даже не запыхался. — Потому что все сюда заходят, рано или поздно. Посмотри-ка ещё раз. Только повнимательнее.

— Это же карта Каро, — невнятно пробурчал Гибискус. — Это — Смерть!

— Вот именно. На белой лошади. Его невозможно не заметить. Правда, он мог выглядеть по-другому.

— Слушай, я тебя не понимаю, — сказал трактирщик, пытаясь вырваться из железной хватки Альберта. — Ты спрашиваешь, не видел ли я кого-нибудь не похожего на него?

— Он вел себя странно. Более странно, чем остальные. — Альберт задумался на мгновение. — И много пил, если я не ошибаюсь. Он всегда очень много пьет.

— Знаешь, мы все-таки в Анк-Морпорке…

— Не наглей, иначе рассержусь.

— То есть это у тебя мирное состояние?

— Я сейчас немного взволнован. Но если хочешь, могу рассердиться.

— Был здесь один… несколько дней назад. Не помню точно, как он выглядел…

— Ага, он.

— Выпил все, что было, «Варвары-Захватчики» ему очень не понравились, в конце он рухнул как подкошенный, а потом…

— Что? Что потом?

— Не помню. Мы просто выбросили его.

— Через заднюю дверь?

— Да.

— Но там же река.

— Ну, большинству людей удается оттуда выбраться, прежде чем они начинают тонуть.

— ПИСК, — встрял Смерть Крыс.

— Он что-нибудь говорил? — спросил Альберт, не обращая внимания на крысу.

— Молол что-то… Говорил, что якобы все помнит… даже по пьянке не может забыть. А ещё… нес какую-то чушь о дверных ручках и… неприятном солнечном свете.

— Солнечном свете?

— Вроде да.

Гибискус почувствовал, что его руку отпустили. Он выждал ещё пару секунд, потом тихонько обернулся.

И никого не увидел.

Гибискус наклонился и осторожно посмотрел под столами.

Альберт вышел на предрассветную улицу и, покопавшись в кармане, достал свою коробку. Открыл её, взглянул на жизнеизмеритель и быстро захлопнул крышку.

— Итак, — сказал он, — что дальше?

— ПИСК!

— Что?

Как раз в этот самый момент он получил удар по затылку.

Удар не был рассчитан на то, чтобы убить. Тимо Лазиман из Гильдии Воров знал, что происходит с ворами, убившими кого-нибудь. К ним для короткой беседы наедине приходили люди из Гильдии Наемных Убийц. И беседа была действительно очень короткой — на самом деле они говорили одно-единственное слово: «Прощай».

Он хотел просто оглушить старика, чтобы обшарить его карманы.

И никак не ожидал, что тело упадет с таким звуком. Это был звук разбившегося стекла, но с неприятными обертонами, которые продолжали отзываться эхом в голове Тимо, хотя давно должны были затихнуть.

Какая-то мелкая тварь, прыгнув с тела, вцепилась воришке прямо в лицо. Две костяные лапки схватили его за уши, а не менее костяной лоб резко опустился. Тимо заорал во всю глотку и бросился прочь.

Смерть Крыс перекувырнулся в воздухе, упал на землю и подбежал к Альберту. Он хлопал его по щекам, пинал, даже, будучи в полном отчаянии, укусил за нос.

Потом, схватив Альберта за воротник, Смерть Крыс попытался вытащить старика из канавы, но услышал, как предостерегающе звякнуло стекло.

Пустые глазницы воззрились на закрытую дверь «Барабана». Окостеневшие усики встали дыбом.

Через мгновение Гибискус открыл дверь, стук был поистине ужасным.

— Что, не видишь? Мы за…

Что-то проскользнуло между его ног, остановилось на мгновение, чтобы цапнуть трактирщика за лодыжку, а затем, отчаянно принюхиваясь к полу, помчалось в сторону черного хода.

Это место называлось Гад-парком не потому, что в округе жили сплошные нехорошие люди, а потому, что когда-то существовала такая мера площади — гад, — равняющаяся участку земли, которую мог вспахать человек при помощи трех с половиной волов в крайне дождливый четверг. Размер парка точно соответствовал такому участку, а жители Анк-Морпорка помимо денег свято чтили традиции.

Кроме того, здесь были деревья, трава и даже озеро с самыми настоящими рыбками. Благодаря причудливому историческому зигзагу парк считался сравнительно безопасным местом. Людей в Гад-парке грабили очень редко. Грабители, как и все остальные, нуждаются в безопасном местечке, где можно спокойно принять солнечную ванну и передохнуть. Поэтому парк считался нейтральной территорией.

И он уже заполнялся людьми, хотя смотреть ещё было не на что, кроме как на рабочих, торопливо сколачивавших огромную сцену недалеко от озера. Участок земли за сценой был огорожен дешевой мешковиной, приколоченной к столбам. Некоторые особенно любопытные зрители пытались проникнуть за ограду, но стараниями помощников Хризопраза моментально оказывались в озере.

Среди других репетирующих музыкантов особенно выделялась группа Крэша. Частично потому, что Крэш лежал на траве голой спиной вверх, а Джимбо смазывал его раны йодом.

— Я думал, ты шутишь, — проворчал он.

— Типа, я же сказал, он — в твоей спальне, — пожал плечами Падла.

— Как я теперь буду играть на гитаре? — спросил Крэш.

— Ты все равно не умеешь на ней играть, — заметил Нодди.

— Да ты на руку мою посмотри.

Все посмотрели на его руку. Обработав раны, мать Джимбо надела на неё перчатку. Впрочем, царапины были неглубокими, даже самый тупой леопард не горит желанием долго находиться в обществе человека, который наваливается на него и пытается раздеть.

— Перчатка, — произнес Крэш ужасным голосом. — Кто-нибудь слышал о том, чтобы серьезный музыкант носил перчатку? Как я буду играть на гитаре?

— А как ты вообще смог бы на ней играть?

— Не понимаю, — вздохнул Крэш, — и зачем я с вами связался? Вы сдерживаете моё развитие как музыканта. Я уже начинаю подумывать о том, чтобы бросить вас и организовать собственную группу.

— Не получится, — откликнулся Джимбо. — Потому что хуже нас тебе не найти. Давайте честно признаем, мы — полное дерьмо.

Он высказал до сей поры замалчиваемое, но разделяемое всеми мнение. Другие музыканты, честно говоря, играли скверно. Но не более того. Некоторые даже обладали определенным талантом, остальные же просто не умели играть. Но у них не было барабанщика, который не мог попасть по барабанам, не было бас-гитариста с чувством ритма, как у дорожной аварии. Они давно выбрали себе название, пусть лишенное воображения, типа «Большой Тролль и Ещё Тролли» или «Гномы В Натуре», но они знали, кем являются.

— А как насчет такого названия: «Мы — дерьмовая группа»? — спросил Нодди, сунув руки в карманы.

— Возможно, мы — полное дерьмо, — возразил Крэш. — Но настоящее дерьмо от музыки Рока.

— Так-так, — сказал Достабль, отодвинув в сторону занавес из мешковины. — Скоро начнется. А вы что здесь делаете?

— Мы — в программе, господин Достабль, — кротко произнес Крэш.

— Как вы могли оказаться в программе, если я не знаю вашего названия? — Достабль раздраженно ткнул пальцем в одну из афиш. — Здесь есть ваше название?

— Вероятно, мы относимся к категории «И Воспоможествовательные Труппы»? — предположил Нодди.

— А что стряслось с твоей рукой? — спросил Достабль.

— Штаны укусили, — ответил Крэш и свирепо посмотрел на Падлу. — Правда, господин Достабль, дай нам ещё один шанс.

— Посмотрим, — загадочно произнес Достабль и удалился.

У него было слишком хорошее настроение для споров. Сосиски шли нарасхват, но они покрывали лишь незначительную часть расходов. Были и другие способы зарабатывать деньги на музыке Рока, о которых он раньше даже не подозревал… а С.Р.Б.Н. Достабль думал о деньгах постоянно. Например, футболки, сшитые из хлопка настолько дешевого, что при сильном свете они становились невидимыми и бесследно растворялись при стирке. Он продал уже шестьсот штук! По пять долларов каждую! А у клатчского оптовика он купил их по доллару за десяток и заплатил Мелу по полдоллара за печать.

А Мел, проявив не присущую троллю смекалку, даже напечатал свои футболки с надписью:

«Мел Ки

Поносная улица, 12

Уделаем Все»

И люди их покупали, платили деньги за рекламу мастерской Мела. Раньше Достабль не мог и мечтать о таком. Овцы сами себя стригли. Столь неожиданный поворот в коммерческой практике следовало использовать по полной программе.

Он уже продал эту идею мастеру Каблуччи с улицы Новых Сапожников,[56] и больше сотни футболок с его рекламой тоже были проданы, что намного превысило обычные объемы продаж того товара, которым торговал сам мастер. Люди покупали футболки только потому, что на них что-то было написано!

Достабль делал деньги. Тысячи долларов в день! Сотни музыкальных ловушек были установлены вдоль сцены, чтобы поймать волшебный голос Бадди. Если и дальше так пойдет, всего через несколько миллиардов лет у него будет такое богатство, о котором он никогда и не мечтал!

Да здравствует музыка Рока!

Лишь одно облачко омрачало счастье Достабля.

Фестиваль должен был начаться в полдень. Достабль намеревался сначала выпустить на сцену великое множество мелких плохеньких групп — то есть всех остальных участников, — а закончить праздник «Рок-Группой». А музыканты опаздывали. Ничего, бывает, что тут волноваться?

Но они опаздывали, и Достабль волновался.

Крошечная темная фигурка рыскала по берегам Анка с такой скоростью, что за ней практически невозможно было уследить. Опустив нос к земле, она выделывала отчаянные зигзаги.

Люди её не видели. Зато видели крыс. Черные, коричневые и серые тела вылезали из складов, из-под причалов и, прыгая друг через друга, неслись куда глаза глядят.

Стог сена вспучился и родил Золто.

Гном покатился по земле и застонал. На поле падал мелкий моросящий дождик. Гном с трудом поднялся, оглядел бескрайние поля и на мгновение скрылся за оградой.

Появившись снова, он стал осматривать стог, пока не нашел место, показавшееся ему подозрительным, после чего принялся охаживать вспученность башмаками с металлическими носами.

— Ой!

— До-бемоль, — узнал Золто. — Доброе утро, Утес. Здравствуй, мир! Не-ет, кажется, такая бурная жизнь не для меня. Капуста, скверное пиво, несвежие крысы…

Утес выбрался из стога.

— Видимо, вчера перебрал перебродившего хлорида аммония, — пробурчал он. — Моя голова ещё на плечах?

— Да.

— Жаль.

Они за ноги вытащили из стога Асфальта и щедрыми пинками привели его в чувство.

— Ты — наш администратор, — сказал Золто. — Ты должен следить, чтобы с нами все было в порядке.

— А я чем занимаюсь? — пробормотал Асфальт. — Это же не я вас пинаю, а наоборот. Где Бадди?

Они обошли стог и проверили все подозрительные места, но не нашли ничего, кроме мокрого сена.

Бадди они обнаружили неподалеку, на небольшом пригорке, поросшем гнущимися под ветром кустами остролиста. Паренек просто сидел, положив гитару на колени, влажные волосы липли к его лицу.

Он спал, несмотря на то что промок до нитки.

Капли дождя с мелодичным звоном падали на струны гитары.

— Какой-то он странный, — сказал Асфальт.

— Вовсе нет, — возразил Золто. — Просто одержим непреодолимым влечением, которое ведет его по тёмным тропам.

— Я и говорю, странный.

Дождь стал стихать. Утес взглянул на небо.

— Солнце уже высоко, — заметил он.

— О нет! — воскликнул Асфальт. — Сколько времени мы спали?

— Столько же, сколько бодрствовали, — ответил Утес.

— Уже почти полдень. Где я оставил лошадей? Кто-нибудь видел телегу? Да разбудите же его!

Через несколько минут они уже отправились в путь.

— Знаете, — промолвил Утес, — вчера вечером мы так быстро смылись, что я даже не успел заметить, была она в зале или нет.

— А как, кстати, её зовут? — спросил Золто.

— Не знаю, — пожал плечами тролль.

— Вот она, настоящая любовь, — восхитился Золто.

— Неужели в твоей душе нет ни капли романтики? — огрызнулся Утес.

— Какой романтики? Их взгляды пересеклись в многолюдной толпе? — уточнил Золто. — Нет, такого во мне нет…

Бадди наклонился и похлопал их по плечам.

— Заткнитесь, — сказал он низким, без всякого намека на юмор голосом.

— Да мы просто шутим.

— Не надо.

Асфальт, почувствовав явный недостаток дружелюбия, сосредоточился на дороге.

— Думаю, вам не терпится выступить на Фестивале, а? — спросил он какое-то время спустя.

Никто ничего не ответил.

— Думаю, огромная будет толпа, — сказал он.

Тишину нарушали только цокот копыт и громыхание телеги. Они уже углубились в горы, дорога шла по краю пропасти, по дну которой текла река — правда, только в самое дождливое время года. Местность была мрачной. И Асфальт почувствовал, что с каждой минутой она становится ещё более мрачной.

— Думаю, вы хорошо повеселитесь, — сказал он.

— Асфальт? — окликнул Золто.

— Да?

— Следи за дорогой.

Аркканцлер на ходу полировал свой посох. Посох был хорошим, все шесть волшебных футов длиной. Впрочем, к волшебству аркканцлер прибегал редко. Он из личного опыта знал, что любое существо, с которым не удалось разделаться ударами шестифутовой дубовой палки, скорее всего окажется невосприимчивым и к магии тоже.

— Э-э, аркканцлер, тебе не кажется, что старшие волшебники обидятся? Может, их все-таки стоило позвать? — спросил Думминг, едва за ним поспевая.

— Боюсь, как раз из-за них, учитывая их нынешнее состояние, то, что может произойти… — Он попытался подыскать нужное выражение, но вынужден был остановиться на следующем: — …Произойдет только хуже. Я настоял на том, чтобы они остались в Университете.

— А как насчет Дронго и прочих? — не сдавался Думминг.

— А они нам помогут, если вдруг случится разрыв чудотворного пространства в особо больших пропорциях? — в ответ спросил Чудакулли. — Я сейчас вспоминаю бедного господина Хонга. Он стоял и раскладывал на блюде двойную порцию трески с бобовым пюре, как вдруг…

— Ба-бах? — догадался Думминг.

— Ба-бах? — переспросил Чудакулли, с трудом пробираясь сквозь толпу. — Скорее «А-а-а-а-э-э-ой-ой-ой-хрусь-хрусь-хрусь-хрясь». А потом нам на головы посыпалась сушеная еда. Вот скажи, Чокнутый Адриан и его друзья помогут, если с неба вдруг посыплются чипсы?

— Гм, вероятно, нет, аркканцлер.

— Правильно. Люди сразу начинают вопить и бегать кругами, а это ещё никогда никому не помогало. Полный карман заклинаний и хорошо заряженный посох выручают в девяти случаях из десяти.

— В девяти из десяти?

— Именно, — подтвердил Чудакулли.

— И много раз ты прибегал к их помощи?

— Так… Был господин Хонг… Потом эта штука в шкафу казначея… Дракон, его ты помнишь… — Чудакулли шевелил губами и загибал пальцы. — Пока девять раз.

— И всегда помогало?

— Абсолютно! Никаких причин для беспокойства нет. Дорогу! Волшебники идут!

Городские ворота были открыты. Телега, нырнув в арку, загрохотала по городским улицам.

— Нужно заехать в одно место, — наклонившись к Асфальту, прошептал Золто.

— Но мы опаздываем, — возразил Асфальт.

— Много времени это не займет. Езжай на улицу Искусных Умельцев.

— Но она же на другом берегу реки!

— Это очень важно. Надо кое-что забрать.

На улицах было многолюдно. В этом не было ничего необычного, за исключением того, что сейчас все люди шли в одном направлении.

— А ты спрячься где-нибудь сзади, — повернулся Золто к Бадди. — Нам совсем не нужно, чтобы девушки принялись рвать с тебя одежду. Эй, Бадди!

Бадди снова уснул.

— Лично я… — начал было Утес.

— На тебе только набедренная повязка, — перебил его Золто.

— Но её ведь тоже можно сорвать!

Телега катилась по узким улочкам, пока не выехала на улицу Искусных Умельцев.

Это была улица маленьких лавочек. На этой улице можно было сделать, отремонтировать, изготовить, скопировать или подделать абсолютно все. За каждой дверью пылала печь, в каждом дворе дымили плавильни. Рядом с оружейниками трудились мастера по изготовлению замысловатых яиц с часовым механизмом. Плотники работали бок о бок с резчиками слоновой кости, которые вырезали фигурки настолько тонкие, что в качестве пилок приходилось использовать покрытые бронзой кузнечьи ножки. По крайней мере один мастер из четырех изготавливал инструменты, которыми пользовались трое других. Мастерские не просто примыкали друг к другу, они налезали одна на другую. Если столяр получал заказ на изготовление большого стола, он искренне надеялся на доброе отношение и понимание соседей. Он работал на одном конце стола, а другой в качестве верстака использовали два ювелира и гончар. Были мастерские, в которых утром вы делаете заказ и снимаете мерки, а в полдень уже получаете готовый кольчужный костюм плюс дополнительные штаны в придачу.

Телега остановилась у ничем не примечательной лавочки, Золто спрыгнул с телеги и скрылся внутри.

Асфальт услышал следующий разговор:

— Ты все сделал?

— Конечно, господин. Как и обещал.

— А играть она будет? Я же говорил, надо две недели сидеть в шкуре вола под водопадом, прежде чем хотя бы прикоснуться к инструменту.

— Послушай, господин. Тех денег, что ты мне платишь, хватит только на то, чтобы провести пять минут под душем, положив на голову кусок замши. И только попробуй сказать, что она не годится для народной музыки.

Раздался приятный звук, который, казалось, на некоторое время повис в воздухе, прежде чем уличный шум поглотил его.

— Мы говорили о двадцати долларах, верно?

— Нет, это вы говорили о двадцати долларах, а я говорил о двадцати пяти.

— Погоди минутку.

Золто вышел на улицу и кивнул Утесу.

— Давай, выплевывай.

Утес заворчал, однако все же сунул пальцы в рот.

— Это ещё что такое? — донесся из мастерской возглас искусного умельца.

— Коренной зуб, стоит не меньше…

— Сгодится.

Наконец появился Золто с мешком, который положил под сиденье.

— Все отлично, — сказал он. — Поехали в парк.

Они въехали в одни из задних ворот. Вернее, попытались въехать, потому что дорогу им тут же преградили двое троллей, покрытых благородной мраморной патиной, по которой можно было сразу узнать головорезов Хризопраза. Бригадиров у троллей не было. Большинство троллей недостаточно умны, чтобы руководить кем-то ещё.

— Вход только для групп, — сказала одна из глыб.

— Вот именно, — подтвердила другая.

— А мы и есть «Группа», — обрадовался Асфальт.

— Которая? — спросил первый тролль. — У меня тут список.

— Вот именно.

— Мы — «Рок-Группа», — сказал Золто.

— Ха, хорош врать. Их мы видели. У них есть парень, который весь светится, а ещё он играет на гитаре, которая делает так…

Вауауауауммммм-иииии-гнгнгн.

— Вот именно.

Аккорд яростно закрутился вокруг телеги. Бадди стоял, взяв гитару наизготовку.

— Bay, — восхитился первый тролль. — Клево! — Он пошарил под набедренной повязкой и выудил мятый клочок бумаги. — А не мог бы ты написать здесь свое имя. Мой сын Глина, он просто не поверит, что я видел самого…

— Хорошо, конечно, — устало произнес Бадди. — Давай сюда.

— Это не для меня, для моего мальчика, для Глины, — повторял тролль, подпрыгивая от волнения.

— Как пишется его имя? Через два «н»?

— Какая разница? Он все равно не умеет читать!

— Послушайте, — сказал Золто, когда телега в конце концов подъехала сзади к сцене. — Кто-то уже играет. Я же говорил, что мы…

К ним подскочил Достабль.

— Где вы были? Скоро ваш выход! Сразу же после… «Лапы вниз». Как все прошло? Асфальт, иди-ка сюда.

Он отвел плоского тролля в сторону.

— Деньги привез? — спросил он.

— Около трех тыся…

— Не так громко!

— Я говорю шепотом, господин Достабль.

Достабль воровато оглянулся. Настоящий житель Анк-Морпорка услышит слово «тысяча» на любом расстоянии, как бы тихо вы это ни произнесли. Более того, настоящий гражданин Анк-Морпорка услышит вас, стоит вам только подумать о таких деньгах.

— Глаз с них не спускай, понял? Я принесу ещё до конца дня. Отдам Хризопразу его семь сотен, а остальные будут чистой приб… — Он почувствовал на себе взгляд маленьких глазок Асфальта. — Конечно, следует учитывать амортизацию оборудования… накладные расходы… расходы на рекламу… исследования рынка… сосиски… горчицу. Крупно повезет, если сведу концы с концами. Я режу себя без ножа.

— Конечно, господин Достабль. — Асфальт выглянул на сцену. — А кто сейчас выступает, господин Достабль?

— «И-ты».

— Что-что?

— Группа такая, только пишется она «&Ы». — Достабль немного успокоился и достал сигару. — Не спрашивай у меня почему. По-моему, настоящие музыканты должны назваться как-нибудь типа «Блонди и Его Весельчаки-Трубадуры». Ну, как тебе то, что играет? Хорошая группа или опять дрянь?

— А ты сам что, не можешь определить?

— Это я музыкой не называю, — важно промолвил Достабль. — Вот когда я был молодым, у нас была настоящая музыка, с настоящими словами. Типа: «Вот кто-то с горочки скатился, наверно, милый мой напился».

Асфальт снова посмотрел на «&Ы».

— Ну, ритм у них есть, под него вполне можно плясать. Но в них нет ничего особенного. То есть люди просто смотрят на них, и все. А когда выступает «Рок-Группа», они уже ничего не видят.

— Ты прав, пожалуй, — согласился Достабль и оглянулся на сцену.

Между свечами стояли музыкальные ловушки.

— Пойди и скажи им, чтоб готовились. Кажется, у этой группы кончились идеи.

— Гм, Бадди?

Он оторвал взгляд от гитары. Другие музыканты настраивали свои инструменты, но ему, как он понял, этого не требовалось. Он и не мог её настроить. Колки не крутились.

— В чем дело?

— Гм, — повторил Золто и махнул рукой Утесу, который, глупо улыбаясь, достал из-за спины мешок.

— Это… мы тут подумали… то есть все вместе… — нерешительно начал Золто. — Мы видели, как ты переживал, ты сказал, что починить её невозможно, но в этом городе есть люди, способные на все, и мы начали расспрашивать, мы же видели, сколько она для тебя значила, в общем, на улице Искусных умельцев нашелся человек, который взялся её сделать, хоть это и стоило Утесу очередного зуба, в общем, вот она, ведь ты был прав, мы на самой вершине только благодаря тебе, и мы знаем, что она значит для тебя, так что это своего рода благодарственный подарок, ну, что стоишь, отдавай же!

Утес, который опустил руки, когда вступительное слово гнома слишком затянулось, протянул мешок озадаченному Бадди.

Между двумя занавесками из мешковины просунулась голова Асфальта.

— Ребята, нам пора на сцену, — сказал он. — Пошли!

Бадди положил на пол гитару, открыл мешок и стал вынимать из него куски бумажной обертки.

— Она даже настроена, — услужливо подсказал Золто.

На землю упал последний кусок обертки, и арфа ярко засверкала на солнце.

— Эти умельцы творят настоящие чудеса. Берут обычный клей… и вот, — сказал Золто. — То есть ты сам говорил, что в Лламедосе не осталось ни одного мастера, а здесь, в Анк-Морпорке, можно сделать почти все.

— Ребята! — В щели снова появилась голова Асфальта. — Господин Достабль говорит, что вы должны выходить, зрители уже начали бросать всякие штуки!

— Я не больно-то разбираюсь в струнных инструментах, — пожал плечами Золто. — Но я провел по ней пальцами. Звучит… очень приятно.

— Я… я просто не знаю, что и сказать, — пробормотал Бадди.

Скандирование походило на удары гигантского молота.

— Я… выиграл её, — улыбнулся Бадди, погружаясь в свой маленький уютный мирок из воспоминаний. — Благодаря песне. Про одного паренька по имени Джонни. Работал над ней всю зиму. Она о доме… понимаете? И о том, как тяжело покидать его. О деревьях и траве. Жюри очень понравилась эта песня. Мне даже сказали, что лет через пятьдесят я, возможно, научусь понимать музыку.

Он прижал арфу к груди.

Достабль с трудом пробился к Асфальту сквозь толпу музыкантов.

— Ну? Где они?

— Сидят и разговаривают, господин Достабль.

— Ты толпу слышишь? — спросил Достабль. — Они требуют музыку Рока! И если они её не получат… в общем, пусть лучше получат, понял? Нет ничего плохого в том, чтобы немножко подождать, но… Я хочу, чтобы они вышли на сцену немедленно!

Бадди смотрел на свои пальцы. Потом поднял бледное лицо и поглядел на слонявшихся неподалеку музыкантов.

— Эй, ты… с гитарой… — хрипло произнес он.

— Я?

— Дай-ка её мне!

Все начинающие анк-морпоркские музыканты относились к «Рок-Группе» с благоговейным трепетом. Гитарист протянул Бадди свой инструмент с таким выражением на лице, словно к нему с просьбой снизошел святой.

Бадди внимательно осмотрел инструмент. Это было одно из лучших творений господина Фендера.

Бадди взял аккорд.

Гитара звучала так, словно струны её были сделаны из свинца.

— Так, ребята, в чем проблема? — осведомился подскочивший Достабль. — Шесть тысяч ушей ждут, когда же их наконец заполнят музыкой, а вы тут торчите?

Бадди вернул гитару музыканту и повесил на шею свою собственную. Затем взял несколько нот, которые, казалось, засверкали в воздухе разноцветными искорками.

— Но на этой я играть могу, — удивился он. — Да, могу.

— Хорошо, отлично, так иди и играй, — поторопил его Достабль.

— Эй, кто-нибудь, дайте мне гитару!

Музыканты, отталкивая друг друга, кинулись к Бадди со своими инструментами. Он взял пару из них на выбор и попробовал что-нибудь сыграть. Звук был не просто фальшивым. Назвать его фальшивым было бы высшей похвалой.

Путем нанесения очень сильных ударов по головам конкурентов делегация Гильдии Музыкантов расчистила для себя место у самой сцены.

Господин Клеть со злостью во взгляде воззрился на подмостки.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он. — Обычная чепуха. Все то же самое. Ничего, кроме шума. Что в нем хорошего?

— Мы ещё не слышали главной группы, — ответил Губошлеп, который уже дважды чуть не затопал в ритм ногами. — Э-э… А нам точно стоит…

— Мы имеем на это полное право, — перебил его Клеть и оглядел ревущую толпу. — Там какой-то мужик торгует сосисками. Кто-нибудь хочет? Сосиску? — Члены Гильдии дружно закивали. — Сосиску? Так. Нам три со…

Публика аплодировала. Причём совсем не так, как аплодирует нормальная публика — когда аплодисменты появляются в одном месте, а потом распространяются по всему залу. Здесь аплодировали все одновременно, так же одновременно все открывали рты и орали.

На сцене появился Утес. Он расположился за своими камнями и бросил полный отчаяния взгляд за кулисы.

Вышел Золто и прищурился от яркого света.

Этого оказалось достаточно, чтобы толпа взвыла ещё громче. Гном повернулся и сказал что-то, но его слова невозможно было разобрать из-за воплей. Потом он замолк, видимо чувствуя себя несколько неловко, и аплодисменты постепенно стихли.

Пошатываясь, словно его кто-то подталкивал, на сцене появился Бадди.

До этого момента господин Клеть считал, что толпа вопит очень громко, но только сейчас он понял, что это было всего лишь одобрительным бормотанием.

Рев все не стихал и не стихал, а юноша просто стоял на сцене, опустив голову.

— Но он же ничего не делает! — прокричал Клеть в ухо Губошлепу. — Они аплодируют и орут, потому что он ничего не делает?!

— Не знаю! — прокричал в ответ Губошлеп. Со всех сторон их окружали потные, орущие, голодные лица. Делегация Гильдии Музыкантов ощущала себя сборищем атеистов, случайно забредших на святое причастие.

Аплодисменты не стихали, а когда Бадди поднял руки к гитаре, они даже усилились.

— Он ничего не делает! — завопил Клеть.

— Тут наши законы бессильны, — проревел в ответ Губошлеп. — Его пока не в чем обвинять, музыки-то никакой нет!

Бадди поднял голову.

Его взгляд был настолько внимательным, что Клеть даже вытянул шею, чтобы понять, на что так уставился этот пацан.

И ничего не увидел. Кроме пустого места справа от сцены.

Повсюду люди тесно жались друг к другу, но там, совсем рядом со сценой, оставался свободным клочок зеленой травы, который и приковал к себе внимание Бадди.

— А! А-а-а! И-и-и-и!..

Клеть зажал уши ладонями, голова его раскалывалась от грохота аплодисментов.

А потом постепенно, слой за слоем, аплодисменты стихли. Они превратились в тишину тысяч и тысяч людей, которая, по мнению Губошлепа, была куда более опасна.

Золто бросил взгляд на Утеса. Тролль ответил ему жуткой гримасой.

Бадди по-прежнему стоял и смотрел на публику.

«Если он не заиграет, — подумал Золто, — нам всем конец».

— Телега готова? — прошипел он незаметно подскочившему Асфальту.

— Да, господин Золто.

— Лошадям овса задал?

— Как было приказано, господин Золто.

— Отлично.

Тишина была бархатной. Она походила на тишину в кабинете патриция, на тишину в святых местах и глубоких каньонах. Такая тишина пробуждает в людях непреодолимое желание закричать, запеть или проорать свое имя. Эта была тишина, которая требовала: «Заполни меня». В темноте кто-то кашлянул.

Асфальт услышал, как из-за кулис кто-то прошипел его имя. Крайне неохотно он прошагал в темноту, из которой его отчаянно манил Достабль.

— Та сумка, ну, ты понимаешь? — прошептал Достабль.

— Да, господин Достабль. Я положил её…

Достабль протянул ему два маленьких, но очень тяжелых мешочка.

— Добавь туда вот это и будь готов к скорому отъезду.

— Хорошо, господин Достабль, потому что господин Золто сказал…

— Иди немедленно!

Золто огляделся.

«Если бросить трубу и шлем, скинуть кольчугу, — подумал он, — может, удастся выбраться отсюда живым? Что он делает?»

Бадди положил гитару на пол и ушел за кулисы. Вернулся он прежде, чем публика поняла, что именно происходит. И вернулся он с арфой.

И встал лицом к зрителям.

Золто, который находился ближе к нему, разобрал тихий шепот:

— Только один раз. Ладно? Ну пожалуйста. Всего один раз! А потом я сделаю все, что захочешь, обещаю. Я заплачу тебе.

Гитара ответила ему едва слышными аккордами.

— Я прошу тебя, понимаешь? Ещё один аккорд.

— Всего один раз.

Бадди улыбнулся пустому месту рядом со сценой и начал играть.

Каждая нота была звонкой, как колокольчик, и простой, как солнечный свет, поэтому призма сознания расщепляла её на миллионы цветов.

У Золто отвисла челюсть. А потом в его голове развернулась музыка. Но это была вовсе не музыка Рока, хотя вошла она в те же двери. Поток нот вызывал воспоминания о руднике, где он родился, о хлебе, который мама готовила на наковальне, о том, как он понял, что к нему пришла первая любовь[57]. Он вспомнил свою жизнь в пещерах Медной горы, перед тем как город позвал его, и ему отчаянно захотелось вернуться домой. Он и не подозревал, что какой-то человек может пробудить такие чувства в гноме.

Утес отложил молотки. Те же самые ноты проникали в его изъеденные коррозией уши, превращаясь там в отзвуки каменоломен, в эхо, гуляющее над вересковыми пустошами. И когда музыка словно дымом заволокла его сознание, он пообещал себе, что после концерта вернется к старушке матери и никогда больше не оставит её.

Господин Достабль вдруг почувствовал, что к нему в голову лезут странные и тревожные мысли. Они были связаны с вещами, которые нельзя продать и за которые не надо платить.

Профессор современного руносложения постучал по хрустальному шару.

— Звук какой-то слабый, — сказал он.

— Отойди, а то мне ничего не видно, — рявкнул декан.

Профессор современного руносложения сел. Все уставились на маленькое изображение.

— А где музыка Рока? — удивился казначей.

— Заткнись, — велел декан и громко высморкался.

Музыка была грустной. Но она размахивала этой грустью как боевым знаменем. Она говорила, что вселенная сделала все возможное, а ты все ещё жив.

Декан, который был чувствительным, как мягкий воск, вдруг задумался: а не научиться ли ему играть на губной гармошке?

Последняя нота стихла.

Аплодисментов не было. Зрители немного расслабились, каждый из них потихоньку вернулся из любимого уголка воспоминаний. Кто-то шептал: «Да, так оно и есть» или «Мы вместе, брат». Многие сморкались, часто на соседей.

А потом, как бывает всегда, на них обрушилась реальность.

Золто услышал, как Бадди едва слышно произнес:

— Спасибо.

Гном чуть наклонился к Бадди и уголком рта прошептал:

— Что это было?

Бадди словно проснулся.

— Что? А… Эта песня называется «Джонни Би Гуд». Она тебе понравилась?

— В ней есть… отзвук настоящих нор, — признал Золто. — Определенно есть.

Утес кивнул. Только в том случае, если ты находишься далеко от родного рудника или горы, если ты живешь среди чужих тебе людей, если у тебя внутри осталось только щемящее небытие, — только в этом случае ты можешь по-настоящему петь про жизнь. И, разумеется, про норы.

— Она смотрит на нас, — прошептал Бадди.

— Невидимая девушка? — спросил Золто, оглянувшись на траву.

— Да.

— Ага, конечно, теперь я совершенно определенно её не вижу. Ну и ладно. А сейчас, если ты не начнешь играть музыку Рока, мы все умрем.

Бадди взял гитару. Струны задрожали под его пальцами. Он чувствовал себя окрыленным. Ему позволили сыграть это перед всеми. Что будет дальше, не важно.

— Считайте, вы ничего не слышали. А вот сейчас… — сказал он.

И топнул ногой.

— Раз, два, раз, два, три, четыре…

Золто успел угадать мелодию, прежде чем музыка накрыла его с головой. Буквально минуту назад он слышал то же самое. Но теперь мелодия изменилась.

Думминг смотрел в коробку.

— Аркканцлер, кажется, нам удалось это поймать. Правда, не знаю, что именно…

Чудакулли кивнул и окинул взглядом зрителей. Они слушали, широко раскрыв рты. Арфа очистила их души, а теперь гитара накоротко замыкала их позвоночники.

А ещё он увидел пустое место рядом со сценой.

Чудакулли закрыл один глаз ладонью и прищурился так, что на другой глаз навернулись слезы. И довольно улыбнулся.

Но, повернувшись в сторону делегации Гильдии Музыкантов, Чудакулли вдруг с ужасом увидел, что Губошлеп потихоньку поднимает арбалет. Делал он это явно неохотно, но его в спину подталкивал господин Клеть.

Чудакулли поднял палец и сделал вид, что почесывает щеку.

Даже музыка не смогла заглушить звон разорвавшейся тетивы и последовавший затем вопль управляющего делами Гильдии, когда конец тетивы рассек ему ухо. Честно говоря, такой выход из положения аркканцлеру даже в голову не пришел.

— Вся беда в том, что мы, волшебники, дедовскими способами работаем, — ухмыльнулся Чудакулли. — Хат. Хат. Хат.

— Исключительно удачная мысль, — произнес казначей, наблюдая за пляшущими в хрустальном шаре крошечными фигурками. — Отличный способ за всем наблюдать. Может, посмотрим, что сейчас идёт в Опере?

— А как насчет того, чтобы заглянуть в «Скунс», что на Пивоварной? — предложил главный философ.

— Зачем? — спросил казначей.

— Так просто, — быстро ответил главный философ. — Давно там не бывал. То есть с самого рождения, хе-хе. То есть вообще никогда, ну, вы меня понимаете? Игра слов такая…

— На самом деле, — сказал профессор современного руносложения, — так нельзя. Нельзя использовать магический кристалл не по назначению…

— А по-моему, лучше назначения не придумаешь, чем смотреть по нему музыку Рока, — удовлетворенно сказал декан.

Человек-Утка, Генри-Гроб, Арнольд Косой, Старикашка Рон, Запах Старикашки Рона и собака Старикашки Рона неторопливо прогуливались вдоль края толпы. Денек выдался урожайным. Денек всегда выдавался урожайным, когда Достабль торговал своими сосисками в толпе. Некоторую пищу люди не смогут проглотить даже под воздействием музыки Рока. Даже горчица не способна заглушить определенные ароматы.

Арнольд собирал объедки и складывал их в корзинку на тележке. Суп под мостом будет сварен просто королевский.

Музыка обрушивалась на них гулким потоком, но они не обращали на неё никакого внимания. Музыка Рока имеет отношение к мечтам, а люди, живущие под мостом, ни о чем не мечтали.

Однако, когда над парком разнеслась другая музыка, которая брала каждого мужчину или женщину за руку и показывала им дорогу домой, они остановились.

Нищие стояли и слушали, широко раскрыв рты. Если бы нашелся хоть кто-нибудь, кого могли бы заинтересовать лица невидимых нищих, он, вероятно, отвернулся бы, скрывая навернувшиеся слезы…

Кроме господина Скребка. От него так просто не отвернуться.

Когда же группа заиграла музыку Рока, нищие вновь опустились на землю.

Все, кроме господина Скребка. Он просто стоял и смотрел.

Прозвучала последняя нота.

А потом, когда начало свой путь первое цунами аплодисментов, «Рок-Группа» убежала в темноту за сценой.

Достабль с довольным видом наблюдал за ними из-за кулис. Ему пришлось немного поволноваться, но потом все пошло своим чередом.

Кто-то подергал его за рукав.

— Куда они убегают, а, господин Достабль?

Достабль повернулся.

— Падла, если не ошибаюсь?

— Я — Крэш, господин Достабль.

— Видишь, Падла, они не дают публике то, что она хочет получить, — нравоучительно промолвил Достабль. — Это прием настоящего бизнесмена. Дождись, пока все до единого не завопят: «Дай! Дай! Дай!». А потом дай им желаемое. Учись, паренек. Когда публика затопает ногами от нетерпения, они вернутся. Превосходное чувство времени. Когда освоишь это трюк, Падла…

— Крэш, господин Достабль.

— …Тогда, может быть, научишься играть музыку Рока. Потому что музыка Рока, Падла…

— Крэш.

— …Это не только музыка, — сказал Достабль, доставая из ушей ватные затычки. — Это ещё много чего. Но не спрашивай меня, чего именно.

Достабль закурил сигару. Пламя спички дрожало от грохота.

— Уже скоро, — сказал он. — В любую минуту. Сам увидишь.

В костре горели старые башмаки и комки ила. Серый силуэт обежал костер, тщательно принюхиваясь.

— Гони, гони, гони!

— Господину Достаблю это совсем не понравится, — простонал Асфальт.

— Что ж, не повезло господину Достаблю, — сказал Золто, забрасывая Бадди на телегу. — А теперь я хочу увидеть искры, сыплющиеся из-под копыт, понимаешь меня?

— Гони в Щеботан, — пробормотал Бадди, когда телега загрохотала по мостовой.

Он сам не знал, почему именно в Щеботан. Просто этот город показался ему правильным местом назначения.

— По-моему, не слишком удачная мысль, — сказал Золто. — Там, наверное, ещё не забыли ту телегу, которую я утопил в бассейне.

— Гони в Щеботан!

— Господину Достаблю это определенно не понравится, — сказал Асфальт, когда телега вылетела на тракт.

— В… любую… минуту, — повторил Достабль.

— Я тоже так думаю, — согласился Крэш. — Потому что уже слышен топот ног.

Сквозь аплодисменты явно прорывался звук глухих, тяжелых ударов.

— Погоди, — сказал Достабль. — Они все рассчитали точно. Никаких проблем. Аргх!

— Сигару полагается вставлять в рот другим концом, господин Достабль, — подсказал Крэш.

Восковая луна освещала Щеботанский тракт.

— Как вы узнали, что я приготовил телегу? — спросил Золто, когда все немного отдышались.

— Я не знал, — признался Бадди.

— Но ты же первый бежал!

— Да!

— Почему?

— Просто… было… пора.

— А зачем тебе вдруг понадобилось в Щеботан? — поинтересовался Утес.

— Я… я ведь смогу купить там плавучий дом? — спросил Бадди. — Да, я давно хотел плавучий дом.

Золто бросил взгляд на гитару. Что-то было не так. Не может все так просто закончиться… Не могли они так просто уйти…

Он покачал головой. Они уже далеко от города, что может случиться?

— Господину Достаблю это совсем не понравится, — снова заныл Асфальт.

— Заткнись, а? — рявкнул Золто. — Ну что, что ему, по-твоему, не понравится?

— Во-первых… — протянул Асфальт. — И, наверное, в самых главных… Больше всего ему не понравится… что мы забрали все деньги…

Утес пошарил под сиденьем. Раздался глухой звон — так звенит золото, которого много и которое очень удобно устроилось.

Сцена содрогалась от топота тысяч и тысяч ног. Уже были слышны недовольные крики.

Достабль повернулся к Крэшу и ужасно осклабился.

— Слушай, мне пришла в голову превосходная мысль, — сказал он.

Крошечный силуэт бежал по улице, ведущей от реки. Впереди, в сумерках, мерцали огни сцены.

Аркканцлер толкнул локтем Думминга и взмахнул посохом.

— А теперь, — сказал он, — если в реальности возникнет внезапная прореха и из неё полезут ужасные вопящие Твари, мы обязаны будем… — Он почесал затылок. — Как там выражается декан? Надраить им уши?

— Гм, аркканцлер, декан выражается несколько покруче. Обычно он говорит о заднице, — поправил его Думминг.

Чудакулли уставился на пустую сцену.

— Кстати о задницах, — вспомнил он.

Четверо членов «Рок-Группы» смотрели на залитую лунным светом долину Сто. Первым заговорил Утес:

— Сколько?

— Чуть меньше пяти тысяч долларов…

— ПЯТИ ТЫСЯЧ ДОЛ…

Утес быстро зажал Золто рот огромной ладонью.

— И как так случилось? — спросил Утес, с трудом удерживая извивающегося гнома.

— ММФ ММФММФ М МФММФ!

— Я немного растерялся. И все перепутал, — развел руками Асфальт. — Извините.

— Пожалуй, убежать нам не удастся, — сказал Утес. — С такими деньгами нам даже в другой жизни не скрыться.

— Я честно пытался все рассказать, — простонал Асфальт. — А может… у нас получится их вернуть?

— ММФ ММФ ММФ?

— Каким образом?

— ММФ ММФ ММФ?

— Золто, — промолвил Утес как можно более рассудительным тоном. — Сейчас я уберу ладонь. И ты не будешь кричать. Понял?

— Ммф.

— Договорились.

— ВЕРНУТЬ? ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛ… ммфмм-фммф.

— Полагаю, часть денег по праву принадлежит нам, — пожал плечами Утес и сжал гнома ещё сильнее.

— Ммф!

— Лично я ни разу не получал зарплату, — припомнил Асфальт.

— Поехали в Щеботан, — настойчиво заявил Бадди. — Там возьмем то, что… наше, а остальное пошлем Достаблю.

Утес задумчиво почесал подбородок свободной рукой.

— Часть денег принадлежит Хризопразу, — сообщил Асфальт. — Господин Достабль занял у него деньги на организацию Фестиваля.

— Вот от кого нам точно не скрыться, — покачал головой Утес. — Разве что мы доберемся до самого Края и бросимся оттуда вниз. Хотя и это вряд ли поможет…

— Но мы ведь можем… все объяснить, верно? — предположил Асфальт.

У них перед глазами возникла блестящая мраморная голова Хризопраза.

— Ммф.

— Нет.

— Тогда в Щеботан, — подвел итог Бадди.

Алмазные зубы Утеса ярко блестели в лунном свете.

— Мне показалось… — сказал тролль. — Показалось, будто я что-то услышал… Словно сбруя зазвенела…

Нищие-невидимки потянулись прочь из парка. Запах Старикашки Рона ненадолго задержался, так как очень любил музыку. А господин Скребок по-прежнему стоял неподвижно.

— У нас почти двадцать сосисок, — сообщил Арнольд Косой.

Генри-Гроб закашлялся так, словно у кашля был собственный скелет.

— Разрази их гром! — воскликнул Старикашка Рон. — Придумали шпионить за мной лучами?!

Что-то пронеслось по натоптанной тропинке к господину Скребку, взлетело по его балахону и схватилось обеими лапками за капюшон.

Раздался глухой стук от удара двух черепов.

Господин Скребок попятился.

— ПИСК!

Господин Скребок заморгал и сел на землю. Нищие уставились на крошечную фигурку, подпрыгивающую на булыжниках. Нищие сами были невидимыми по своей природе, поэтому замечали то, чего не видели другие люди или, как в случае с Старикашкой Роном, любой глаз.

— Это — крыса, — удивился Человек-Утка.

— Проклятье… — пробубнил Старикашка Рон.

Крыса бегала кругами на задних лапках и что-то громко пищала. Господин Скребок снова мигнул… а потом Смерть встал на ноги.

— Я ДОЛЖЕН ВАС ОСТАВИТЬ, — сказал он.

— ПИСК!

Смерть зашагал прочь, потом вдруг остановился и вернулся. Он показал костяным пальцем на Человека-Утку.

— ПОЧЕМУ ТЫ ПОСТОЯННО ХОДИШЬ С ЭТОЙ УТКОЙ НА ГОЛОВЕ?

— С какой уткой?

— ИЗВИНИ. ВСЕ НОРМАЛЬНО.

— Послушайте, что в этом плохого? — спросил Крэш и отчаянно замахал руками. — У нас все должно получиться. Обычная история, какая-нибудь луна заболеет, и вместо неё на сцену выходишь ты, вот он, твой шанс… и публика начинает сходить с ума по тебе. Такое сплошь и рядом случается!

Джимбо, Нодди и Падла посмотрели из-за занавеса на столпотворение у сцены и неуверенно кивнули.

Конечно, именно так все и происходит, но…

— Можем попробовать исполнить «Анархию в Анк-Морпорке», — неуверенно предложил Джимбо.

— Это у нас ещё не разу не получилось, — сказал Нодди.

— Ну и что в этом плохого?

— Ладно, думаю, можно попробовать.

— Превосходно! — воскликнул Крэш и вызывающе поднял гитару. — Мы сможем! Ради секса, наркотиков и музыки Рока!

Он почувствовал на себе недоверчивые взгляды.

— А ты не говорил, что пробовал наркотики, — осуждающим тоном произнес Джимбо.

— Если уж на то пошло, — добавил Нодди, — не припоминаю, чтобы ты нам рассказывал, что занимался…

— Одно из трех — не так уж и плохо! — завопил Крэш.

— Конечно, каких-то жалких тридцать три процента, но…

— Заткнитесь!

Люди топали ногами и насмешливо хлопали. Чудакулли, прищурившись, навел свой посох.

— Есть такой Святой Бобби, — сказал он. — Наверное, это от него пошло выражение «надраить задницу».

— Что-что?

— На самом деле он был ослом, — пояснил Чудакулли. — Много сотен лет назад Омнианская церковь произвела его в сан епископа за то, что он всю жизнь таскал на себе какого-то там святого. И после смерти этому ослу поставили памятник. Особо трепетно верующие относятся к задней части памятника, потому что именно за эту часть животного держался святой, перед тем как отойти в иной мир. Говорят, если к ней прикоснешься, на тебя снизойдет благодать. Это к ослиному-то заду?! Как бы там ни было, задница памятника аж блестит, так её отполировали. Наверное, отсюда и пошло выражение «надраить задницу»…

— Нет… нет… нет, аркканцлер, — помотал головой Думминг. — Вообще-то, это выражение обычно употребляют в армии. И не «надраить», а «надрать»…

— Интересно, а как определить, где у Тварей задницы? — продолжал Чудакулли. — У этих Тварей из Подземельных Измерений отовсюду торчат руки-ноги.

— Не знаю, аркканцлер, — устало произнес Думминг.

— В общем, мы начистим те их части, которые попадутся под руку…

Смерть догнал крысу только у Бронзового моста.

Никто не побеспокоил Альберта. Свалившись в канаву, он стал почти таким же невидимым, как, скажем, Генри-Гроб.

Смерть засучил рукав, его рука проникла сквозь пальто Альберта, будто сквозь туман.

— СТАРЫЙ ДУРАК. ВЕЧНО ТАСКАЕТ ЕГО С СОБОЙ, — пробормотал он. — ОН ЧТО, ДУМАЕТ, Я ЕГО УКРАДУ, ЧТО ЛИ?

Он поднял руку с осколком стекла. На нем блестела щепотка песка.

— ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ СЕКУНДЫ, — сказал Смерть и передал осколок Смерти Крыс. — НАЙДИ ЧТО-НИБУДЬ, КУДА ЭТО МОЖНО ПОМЕСТИТЬ. ТОЛЬКО НЕ РАССЫПЬ.

Смерть выпрямился и осмотрел мир.

Потом он услышал звон прыгавшей по булыжнику бутылки из-под пива, которую волок из «Залатанного Барабана» Смерть Крыс.

В ней несколько беспорядочно болтались тридцать четыре секунды песка.

Смерть поднял своего слугу на ноги. Время для Альберта остановилось. Его взгляд затуманился, часовой механизм тела работал на холостом ходу. Альберт висел на руке хозяина, как дешевый костюм.

Смерть выхватил бутылку и слегка её наклонил. Жизнь едва заметно заструилась.

— ГДЕ МОЯ ВНУЧКА? — спросил он. — ТЫ ДОЛЖЕН МНЕ СКАЗАТЬ. ИНАЧЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ СТРАШНОЕ…

Альберт открыл глаза.

— Она пытается спасти того мальчика, хозяин! Она не понимает смысла Обязанностей…

Смерть привел бутылку в вертикальное положение. Альберт замер на полуслове.

— ЗАТО МЫ ЕГО ПОНИМАЕМ, — с горечью в голосе произнес Смерть. — ТЫ И Я.

Он кивнул Смерти Крыс.

— ПОЗАБОТЬСЯ О НЕМ.

Смерть щелкнул пальцами.

Ничего не произошло — не считая щелчка.

— Э… ДОСТАТОЧНО НЕЛОВКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. У НЕЕ ЧАСТЬ МОЕЙ СИЛЫ. КАЖЕТСЯ, Я ВРЕМЕННО НЕ СПОСОБЕН… Э-Э…

Смерть Крыс с готовностью пискнул.

— НЕТ. ПОЗАБОТЬСЯ О НЕМ. Я ЗНАЮ, КУДА ОНИ НАПРАВЛЯЮТСЯ. ИСТОРИЯ РАЗВИВАЕТСЯ ЦИКЛАМИ.

Смерть посмотрел на возвышающиеся над крышами башни Незримого Университета.

— ЕСТЬ В ЭТОМ ГОРОДЕ ЛОШАДЬ, КОТОРАЯ КАК РАЗ МНЕ ПОДОЙДЕТ…

— Погоди. Кто-то появился… — Чудакулли посмотрел на сцену. — Кто это?

Думминг тоже посмотрел на сцену.

— По-моему… люди, аркканцлер.

Толпа перестала топать ногами, воцарилась зловещая тишина, словно говорившая: «Ну, если это опять какое-то дерьмо…»

Крэш шагнул вперед с широкой и абсолютно идиотской улыбкой на лице.

— Может быть, — согласился Чудакулли и добавил с надеждой: — Но вот увидишь, сейчас они развалятся пополам, и из них ка-а-ак полезут всякие ужасные Твари…

Крэш поднял гитару и попытался взять аккорд.

— Подумать только! — воскликнул Чудакулли.

— Аркканцлер?

— Звук точь-в-точь такой, как если бы кошка попыталась погадить с зашитой задницей.

Думминг был просто в ужасе.

— Аркканцлер, ты хочешь сказать, что когда-то заши…

— Конечно нет, но звук был бы именно таким. Уверен в этом.

Толпа замерла, не зная, как реагировать на последнее событие.

— Привет, Анк-Морпорк! — закричал Крэш и кивнул Падле, который попал по барабанам всего со второй попытки.

«И Воспоможествовательные Труппы» начали исполнение первого и, как оказалось, последнего своего номера. Вернее, трех номеров одновременно. Крэш пытался изобразить «Анархию в Анк-Морпорке», Джимбо застыл, потому что не видел себя в зеркале и вообще мог играть одну-единственную страницу из «Самомучителя Блерта Фендера» (да и та была содержанием), а Нодди запутался пальцами в струнах.

По мнению же Падлы, названия песен должны были интересовать кого угодно, но только не его. Он сосредоточился на ритме. Многим людям вовсе не приходится так напрягаться, но в случае с Падлой даже простой хлопок в ладоши требовал от него небывалой концентрации сознания. Падла в поте лица стучал в своем маленьком замкнутом мирке и поэтому не заметил, как зрители поднялись, словно прокисший суп, и накатились на сцену.

Сержант Колон и капрал Шноббс мирно несли службу у Противовращательных ворот, по-товарищески делили самокрутку и слушали далекий рев Фестиваля.

— Похоже, вечер удался, — сказал сержант Колон.

— Именно так, сержант.

— Похоже, там беспорядки.

— Повезло, что мы не там, сержант.

Они услышали цокот копыт приближавшейся к воротам лошади. Всадник с трудом держался в седле. Когда же он подъехал поближе, стражники увидели искаженное лицо С.Р.Б.Н. Достабля, который сидел на лошади с грациозностью мешка с картошкой.

— Телега здесь не проезжала? — резко осведомился он.

— Какая именно, Достабль? — поинтересовался сержант Колон.

— Что значит, какая именно?

— Было две телеги, — ответил сержант. — Одна с парой троллей, а на второй ехал господин Клеть, ну, знаешь, из Гильдии Музыкантов…

— О нет!

Достабль пришпорил лошадь и ускакал в ночь.

— Что это с ним? — удивился Шнобби.

— Должно быть, кто-нибудь из этих задолжал ему пенни, — ответил сержант Колон и оперся на пику.

Потом они услышали цокот копыт ещё одной лошади. Стражники едва успели прижаться к стене, когда она пронеслась мимо.

Лошадь была белая и огромная. Мантия всадника развевалась на ветру, как и его волосы. Налетел порыв ветра, и лошадь с всадником скрылись на равнине.

Шнобби долго смотрел им вслед.

— Это была она, — сказал он наконец.

— Кто?

— Сьюзен Смерть.

Свет в кристалле сузился до точки и погас.

— Ну вот, даром истратили трехдневный запас магии, — недовольно пробурчал главный философ.

— Ни единый чар не пропал даром, — возразил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Живой концерт лучше, — заметил профессор современного руносложения. — Очень не хватает пота, который на тебя капает.

— А мне показалось, что только толпа начала заводиться, как все и закончилось, — сказал заведующий. — Я думал…

Волшебники оцепенели от жуткого крика, потрясшего здание. В нем было что-то животное, но одновременно и каменное, металлическое, зазубренное, как пила.

Наконец профессор современного руносложения нашел в себе силы прошептать:

— Такой ужасающий, леденящий кровь, пронизывающий до мозга костей крик вовсе не значит, что произошло нечто кошмарное.

Волшебники осторожно выглянули в коридор.

— Он донесся откуда-то снизу, — сказал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, направляясь к лестнице.

— Почему же ты идешь вверх?

— Потому что я не идиот.

— Но это может быть какая-нибудь ужасная Тварь!

— Правда? — заведующий побежал по лестнице ещё быстрее.

— Хорошо. Поступай как хочешь. Это твое решение. Только не забудь, наверху живут студенты.

— А… э…

Заведующий кафедрой медленно спустился, с опаской поглядывая наверх.

— Послушайте, — сказал главный философ, — сюда невозможно проникнуть. Территория Университета защищена мощнейшими заклинаниями.

— Ты прав, — согласился профессор руносложения.

— Кроме того, мы ведь постоянно их усиливаем, что входит в наши обязанности, — продолжил философ.

— Э… да, конечно, усиливаем, — подтвердил профессор руносложения.

И тут звук раздался снова. В реве угадывался медленный пульсирующий ритм.

— Кажется, он доносится из библиотеки, — сказал главный философ.

— Кто-нибудь видел библиотекаря?

— Последнее время он постоянно возился с какими-то подозрительными штуками. Думаешь, он занялся чем-то оккультным?

— Это — Университет.

— Да, но я имел в виду что-нибудь ещё более оккультное.

— Давайте держаться вместе.

— Я уже за кого-то держусь.

— Ведь если мы будем держаться вместе, кто на нас нападет?

— Ну, огромные страшные…

— Заткнись!

Декан открыл дверь в библиотеку. Там было тепло и тихо. Иногда раздавался шелест страниц, и нетерпеливо позвякивали цепи.

Серебряный свет струился в подвал с лестничной площадки. Из подвала периодически доносилось у-уканье.

— Кажется, он не сильно встревожен, — заметил казначей.

Волшебники крадучись спустились по лестнице. Дверью ошибиться было невозможно — из неё струился свет.

Волшебники вошли в подвал.

И затаили дыхание.

Оно стояло на возвышении в центре комнаты, озаренное светом свечей.

Это была воплощенная музыка Рока.

Высокая темная фигура вылетела из-за угла на Саторскую площадь и, продолжая набирать скорость, вбежала в ворота Незримого Университета.

Фигуру заметил только садовник Модо, который с довольным видом катил тачку с навозом по дорожке. День выдался удачным. Впрочем, для Модо почти все дни были удачными.

Он ничего не слышал о Фестивале. Не слышал о музыке Рока. Модо много о чем не слышал, потому что… не слушал. Ему нравился компост. А ещё он любил розы, потому что им требовался компост.

По натуре своей он был абсолютно довольным жизнью гномом, который добился успеха в решении всех проблем ведения садоводства в чрезвычайно магическом климате. Его больше не беспокоили ни тля, ни белокрылка, ни всякие твари с щупальцами. Поддержание лужаек в надлежащем порядке представляет серьезную проблему, если по ним будут ползать всякие гадкие существа из других измерений.

Кто-то тяжело протопал по лужайке, оставив глубокие вмятины, и скрылся за дверью библиотеки.

— Вот те на, — расстроился Модо.

Волшебники снова задышали.

— Ничего себе, — сказал профессор современного руносложения.

— Опсихеть можно… — согласился главный философ.

— Вот что я называю музыкой Рока, — восхищенно произнес декан.

Он подошел ближе, всем своим видом напоминая скрягу, которого вдруг занесло в золотую шахту.

Свет отражался от черных и серебряных поверхностей, а и тех и других было предостаточно.

— Ничего себе, — как какое-то заклинание повторил профессор современного руносложения.

Чары рассеял казначей.

— По-моему, это моё зеркальце! С его помощью я выстригаю в носу волосы! — воскликнул он. — Готов поклясться, это оно!

Черное, разумеется, было черным, но серебряное серебром не являлось. Это были зеркала, блестящие жестянки, блестки и проволочки, которые библиотекарь где-то раздобыл и приладил на свое творение.

— …Оно в такой маленькой серебряной рамочке… Почему оно приделано к этой двухколесной тележке? Два колеса, одно за другим? Как нелепо. Она просто упадет, можете мне поверить. А куда запрягать лошадь, позвольте спросить?

Главный философ ласково похлопал его по плечу.

— Казначей, — сказал он. — Совет одного волшебника другому, старина.

— Да? Что?

— Если сию минуту не заткнешься, декан тебя убьет.

На тележке стояли два колеса от телеги, одно за другим. Между ними было установлено седло, а перед седлом — труба с причудливым двойным изгибом, чтобы кто-либо сидящий в седле мог за неё ухватиться.

Конечно, вся конструкция была сделана из всякого мусора, и все же, особенно при мерцающем свете свечей, она обладала каким-то тёмным органичным качеством, не совсем жизнью, но чем-то динамичным и волнующим, напряженным и сильным, что заставляло декана дрожать. Она излучала нечто предполагающее, что одним только своим существованием и внешним видом она нарушает не менее девяти законов и двадцати трех указаний.

— Он влюбился? — спросил казначей.

— Нужно заставить её двигаться! — завопил вдруг декан. — Она должна двигаться. Она для этого предназначена.

— Да, но что это такое? — спросил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Это шедевр! — воскликнул декан. — Триумф!

— У-ук?

— Может, её надо толкать ногами? — прошептал главный философ.

Декан, думая о своем, лишь покачал головой.

— Мы ведь волшебники, верно? — спросил он. — Неужели мы не сможем заставить её двигаться?

Он обошел конструкцию по кругу. Ветер от его усеянной заклепками кожаной мантии заставил пламя свечей колыхаться, и на стенах заплясали причудливые тени.

Главный философ прикусил губу.

— Я в этом совсем не уверен, — признался он. — Кажется, в ней и так уже хватает магии. Она действительно дышит… или это плод моего воображения?

Главный философ резко развернулся и погрозил пальцем библиотекарю.

— Это ты сделал?

— У-ук.

— Что он сказал?

— Он сказал, что не сделал, а только собрал, — перевел декан, не поворачиваясь.

— У-ук.

— Сейчас я на неё сяду, — сказал декан.

Волшебники почувствовали, как что-то утекает из их душ, а на пустое место приходит неуверенность.

— Послушай, старина, я бы этого делать не стал, — сказал главный философ. — А вдруг она как помчится…

— Плевать, — откликнулся декан, не спуская глаз с тележки.

— Я имею в виду, эта машина, она ж не из этого мира, — пояснил главный философ.

— Я прожил в этом мире больше семидесяти лет, — сказал декан, — и нахожу его крайне скучным.

Он вошел в круг и положил руку на седло. Седло задрожало.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ.

На пороге подвала возникла высокая темная фигура. В несколько шагов она пересекла комнату и вошла в круг.

Костяная ладонь опустилась на плечо декана и вежливо, но настойчиво отодвинула его в сторону.

— БЛАГОДАРЮ…

Фигура вскочила в седло, схватилась за руль и повернулась к присутствующим.

В некоторых ситуациях нужно следовать сценарию…

В грудь декана уткнулся костяной палец.

— МНЕ НУЖНА ТВОЯ ОДЕЖДА.

Декан отступил на шаг.

— Что?

— ДАЙ МНЕ СВОЮ МАНТИЮ.

Декан крайне неохотно снял кожаную мантию и передал незнакомцу.

Одним движением Смерть облачился в неё. Так-то лучше…

— ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ…

Синее пламя вспыхнуло на кончиках его пальцев и ломаными линиями побежало во все стороны, чтобы расцвести разрядами на каждом перышке и на каждой бусинке.

— Но мы же в подвале! — напомнил декан. — Это что, не имеет значения?

Смерть внимательно посмотрел на него.

— НЕТ.

Модо выпрямился, чтобы насладиться красотой клумбы, главное место на которой занимали самые превосходные черные розы, которые ему когда-либо удавалось вырастить. Чрезвычайно магический климат иногда шёл на пользу растениям. Аромат роз висел в вечернем воздухе как благодарственные слова.

И тут клумба взорвалась.

Модо успел заметить только, как вспыхнуло пламя и что-то унеслось по дуге в ночное небо. А потом на него посыпался дождь из бусинок, перьев и нежных черных лепестков.

Модо покачал головой и отправился в сарай за лопатой.

— Сержант?

— Да, Шнобби?

— Взять, к примеру, зубы…

— Какие зубы?

— Которые у тебя во рту.

— А, понял, и что с ними?

— А как они соединяются там, сзади?

Сержант Колон ничего не ответил, пока не исследовал полость рта языком.

— И-и-э… — начал было он, потом прервался, распутал язык и повторил: — Интересное наблюдение, Шнобби.

Шнобби свернул самокрутку.

— Полагаю, сержант, ворота можно закрывать?

— Полагаю, да.

Приложив тщательно отмеренные, минимальные усилия, они закрыли огромные створки. Хотя в этом не было особой необходимости. Ключи были давным-давно потеряны. Даже вывеска со словами «Спасиба, Што Не Захватили Наш Горад» была едва видна.

— А теперь… — начал было Колон, но тут его внимание что-то привлекло. — Что это за свет? — удивился он. — И откуда доносится такой адский шум?

Синий свет плясал по стенам зданий в самом конце длинной улицы.

— Похоже на какое-то дикое животное, — заметил капрал Шноббс.

Свет превратился в два точечных ослепляющих луча.

Колон заслонил глаза ладонью.

— Смахивает на… лошадь или вроде того.

— Она мчится прямо на ворота!

Мучительный рев отражался от домов.

Капрал Шноббс прижался к стене. Сержант Колон, понимая, что должность «обвязывает», замахал руками.

— Не делай этого! Не надо!

А потом тяжело поднялся из грязи.

На землю мягко падали лепестки роз, перья и искры.

Прямо перед ним переливались синим светом края огромной дыры в воротах.

— Доски, наверное, совсем прогнили, — покачал головой он. — Надеюсь, нам не придется оплачивать ремонт ворот из собственного жалованья. Шнобби, ты случаем не заметил, кто это был? А, Шнобби?

— У него… была в зубах роза, сержант.

— Но ты сможешь его узнать, если увидишь снова?

Шнобби судорожно сглотнул.

— Откуда-то у меня такое чувство, сержант, — сказал он, — что мы с этим типом ещё встретимся.

— Мне это не нравится, господин Золто! Совсем не нравится!

— Заткнись и рули!

— Но по такой дороге нельзя ехать быстро!

— Какая разница? Ты все равно ничего не видишь!

Телега прошла поворот на двух колесах. Повалил снег, мокрый и редкий, который таял, едва коснувшись земли.

— Но мы едем по горам! Рядом обрыв! Мы свалимся в пропасть!

— Предпочтешь, чтобы Хризопраз нас поймал?

— Но! Пошли!

Бадди и Утес судорожно цеплялись за борта мчавшейся в темноту телеги.

— За нами все ещё гонятся? — прокричал Золто.

— Ничего не вижу! — ответил Утес. — Но, может, услышу, если ты остановишь телегу.

— Ага, а если ты услышишь их совсем близко?

— Но! Пошли!

— Может, стоит выбросить деньги за борт?

— ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ?!

Бадди попытался рассмотреть впереди хоть что-нибудь. Темнота обладала каким-то похожим на пропасть свойством, всего в нескольких футах от дороги в ней чувствовалась глубина.

Гитара тихонько наигрывала что-то под стук колес. Он поднял её. Странно, но инструмент не замолкал ни на секунду, даже если крепко прижать струны обеими руками. Он уже пробовал.

Рядом лежала арфа. Её струны не издавали ни звука.

— Это безумие! — закричал сидевший впереди Золто. — Придержи лошадей! Ты чуть нас не угробил!

Асфальт натянул вожжи. Телега сбавила скорость, лошади пошли шагом.

— Так-то лучше…

Гитара завизжала. Звук был настолько высоким, что словно иглами вонзался в уши. Лошади испуганно вздрогнули и понесли.

— Держи!

— Держу!

Золто развернулся, схватившись за сиденье.

— Немедленно выброси её!

Бадди схватил гитару за гриф, встал и занес руку, чтобы выкинуть инструмент в пропасть. Но вдруг остановился.

— Бросай!

Утес попытался отобрать у него гитару.

— Нет!

Бадди взмахнул гитарой над головой и случайно врезал троллю по подбородку, сбив Утеса с ног.

— Нет!

— Золто, придержи лошадей…

Их обогнала белая лошадь. Темная фигура в мантии с капюшоном наклонилась в седле и схватила вожжи.

Телега налетела на камень и на мгновение взлетела в воздух, прежде чем с грохотом упасть обратно на дорогу. Асфальт услышал, как сломались столбы, когда телега столкнулась с оградой, увидел, как лопнули постромки, почувствовал, как телега развернулась…

…И остановилась.

Следующие мгновения были настолько богаты событиями, что Золто решил, будто бы виденное дальше ему просто померещилось. Он никогда никому не рассказывал, что ему показалось, будто телега и застряла на краю обрыва в неуверенном равновесии, и одновременно свалилась вниз на камни…

Золто открыл глаза. Видение преследовало его как кошмарный сон. Когда телегу развернуло, его бросило назад, и сейчас он лежал на заднем бортике.

И смотрел прямо в пропасть. За спиной затрещало дерево.

Кто-то держал его за ногу.

— Кто это? — спросил он шепотом, побоявшись, что более громкие слова нарушат хлипкое равновесие.

— Это я, Асфальт. А кто держит за ногу меня?

— Я, — ответил Утес. — Золто, ты за что там держишься?

— Да так… схватил что-то, — невразумительно ответил Золто.

Телега снова затрещала.

— За золото? — спросил Асфальт. — Признайся. Ты держишься за золото?

— Безумный гном! — закричал Утес. — Отпусти его, или мы все погибнем!

— Отпустить пять тысяч долларов равносильно смерти, — логично отозвался Золто.

— Дурак! Оно слишком тяжелое! Ты не сможешь втащить его!

Асфальт попытался нащупать более надежную опору. Телега качнулась.

— Скорее оно утащит тебя, — пробормотал он.

— А кто держит Бадди? — спросил Утес, когда телега осела ещё на один дюйм.

Все замолчали, пытаясь сосчитать собственные конечности и понять, кто кого держит.

— Мне… кажется… он свалился в пропасть, — сказал наконец Золто.

Прозвучали четыре громких аккорда.

Бадди висел на заднем колесе, болтая ногами над пропастью, и дергался в такт восьминотному соло, которое музыка исполняла на его душе.

Никогда не стариться. Никогда не умирать. Остаться жить вечно в этом последнем раскаленном добела моменте под рев толпы. Когда каждая нота как удар сердца. Вспыхнуть луной на небе.

Ты никогда не состаришься. И никто не скажет, что ты умер.

Такие условия. Ты навсегда останешься величайшим музыкантом в истории.

Живи быстро. Умри молодым.

Музыка дергала его душу.

Бадди медленно поднял ноги и коснулся ими скалы. Он собрался с духом, закрыл глаза и начал разжимать пальцы.

Его плеча коснулась чья-то рука.

— Нет!

Бадди открыл глаза.

Повернул голову и увидел на фоне телеги лицо Сьюзен.

— Что?.. — пробормотал он, не находя от удивления слов.

Он разжал пальцы одной руки и неловко сбросил с плеча ремень гитары. Струны взвыли, когда он схватил инструмент за гриф и швырнул в темноту.

Но в этот самый момент пальцы его другой руки соскользнули с холодного колеса, и Бадди полетел в пропасть.

Стремительно мелькнуло белое пятно, и он тяжело плюхнулся на что-то бархатное, пахнувшее лошадиным потом.

Сьюзен поддержала его свободной рукой и направила Бинки сквозь мокрый снег вверх.

Лошадь опустилась обратно на дорогу. Бадди плюхнулся в грязь и приподнялся на локтях.

— Ты?

— Я, — ответила Сьюзен.

Она достала из чехла косу. Лезвие мгновенно ожило. Снежинки падали на него и разделялись на половинки, даже не замедляя скорости падения.

— Может, займемся твоими друзьями?

В воздухе чувствовалось напряжение, словно весь мир сконцентрировал свое внимание в одной точке. Смерть посмотрел в будущее.

— ПРОКЛЯТЬЕ.

Машина разваливалась. Библиотекарь сделал все, что мог, но кости и дерево не могли выдержать такого напряжения. Перья и бусинки улетали прочь и, дымясь, падали на дорогу. Когда машина почти в горизонтальном положении вписалась в поворот, колесо распрощалось с осью и запрыгало по земле, роняя спицы.

Впрочем, это не имело особого значения. Место потерянных деталей занимало нечто похожее на душу.

Если взять блестящую машину и направить на неё свет, чтобы появились отражения и блики, а потом убрать машину, но оставить свет…

Оставался только лошадиный череп. Только он и дымящееся заднее колесо, бешено вращающееся в вилке из мерцающего света.

Это нечто промчалось мимо Достабля. Лошадь встала на дыбы, сбросила седока в канаву и рванула прочь.

Смерть привык двигаться быстро. Теоретически он был везде. Самый быстрый способ передвижения — это уже находиться там, где нужно.

Но он никогда не двигался так быстро и одновременно так медленно. На крутых поворотах его колено проносилось всего в нескольких дюймах от земли.

Телега снова качнулась. Теперь и Утес смотрел в темную пропасть.

Кто-то коснулся его плеча.

— ХВАТАЙСЯ, ТОЛЬКО НЕ ПРИКАСАЙСЯ К ЛЕЗВИЮ!

Над ними склонился Бадди.

— Золто, если ты отпустишь сумку, я тебя…

— И не подумаю!

— На саване нет карманов, Золто.

— Значит, у тебя плохой портной.

В итоге Бадди нащупал чью-то свободную ногу и потянул. Один за другим музыканты выбрались на дорогу. И уставились на Сьюзен.

— Белая лошадь, — сказал Асфальт. — Черная мантия. Коса. Гм.

— Вы её тоже видите? — удивился Бадди.

— И надеюсь, нам об этом не придется жалеть, — пробормотал Утес.

Сьюзен подняла жизнеизмеритель и критическим взглядом посмотрела на песок внутри.

— Полагаю, договариваться о чем-либо уже поздно? — спросил Золто.

— Я просто смотрю, живы вы или нет, — пояснила Сьюзен.

— Я лично, кажется, жив, — сказал Золто.

— Надежда умирает последней.

Услышав громкий треск, все обернулись. Телега наконец соскользнула в пропасть. На полпути она задела за каменный выступ, а потом рухнула на далекое дно ущелья, рассыпавшись на части. Вспыхнуло вытекшее из каретных фонарей масло, раздался взрыв, и из клубов едкого дыма выкатилось горящее колесо.

— Мы могли бы быть в этой телеге, — покачал головой Утес.

— Думаешь, сейчас мы в лучшем положении? — спросил Золто.

— Конечно. Мы ведь не погибли в горящих обломках.

— Да, но у этой вот девушки несколько… оккультный вид.

— Я не против. Всегда предпочитал оккультное хорошо прожаренному.

Бадди повернулся к Сьюзен.

— Кажется… я все поняла, — сказала она. — Музыка… исказила историю. В нашей истории её быть не должно. Ты не помнишь, откуда она взялась?

— Из лавки в Анк-Морпорке, — ответил Утес.

— Из таинственной древней лавки?

— Не более таинственной, чем все в этом городе. Там…

— А вы ещё раз заходили в неё? Она была на том же месте? На том же самом?

— Да, — сказал Утес.

— Нет, — сказал Золто.

— И там было много интересных товаров, о которых вам хотелось узнать побольше?

— Да! — воскликнули Золто и Утес одновременно.

— Ага, — кивнула Сьюзен. — Значит, эта лавка все-таки была из тех самых.

— Я сразу сказал, какая-то она странная! — воскликнул Золто. — Разве я вам не говорил? Так прямо и сказал. Жуткая лавчонка, всякие иллюминаты от таких просто без ума…

— Иллюминаты — это такие светлячки? — уточнил Асфальт.

Утес поднял ладонь.

— Снег прекратился, — заметил он.

— Я бросил эту штуку в пропасть, — сказал Бадди. — Она… она мне больше не нужна. Наверное, она разбилась.

— Вряд ли, — откликнулась Сьюзен. — Все не так…

— Эти облака… тоже понравились бы иллюминатам, — сообщил Золто, посмотрев на небо.

— А что в них такого привлекательного для светлячков? — не понял Асфальт.

И тут они почувствовали…. словно стены, окружавшие мир, исчезли. Воздух загудел от напряжения.

— Ну, что теперь? — спросил Асфальт, когда все инстинктивно прижались друг к другу.

— Это ты нам скажи, — огрызнулся Золто. — Ты же везде был, все видел.

Воздух озарился белым светом.

А потом воздух стал самим светом, белым, как лунный, и мощным, как солнечный. И появился звук, похожий на рев миллионов голосов.

И все они сказали:

«Позвольте представиться. Я — музыка».

Губошлеп зажег фонари.

— Да шевелись ты! — закричал господин Клеть. — Нужно поймать их. Хат. Хат. Хат.

— Зачем? Они ж и сами уехали… — проворчал Губошлеп, садясь в телегу. Господин Клеть моментально огрел хлыстом лошадей. — Ну, то есть они покинули город. А это главное.

— Нет! Ты же их видел! Они… душа всех наших бед. Мы не можем позволить им уйти!

Губошлеп отвел взгляд. Ему в голову в который уже раз пришла мысль, что оркестр разумности, дирижирует которым господин Клеть, играет далеко не в полном составе и что сам господин Клеть относится к категории людей, взращивающих свое безумие на почве полного хладнокровия и логики. Сам Губошлеп, несмотря на то что не испытывал особого отвращения к исполнению фокстрота на пальцах или фанданго на головах, никого не убивал — по крайней мере, умышленно. Он подозревал, что где-то внутри его все-таки есть душа, пусть с дырами и рваными краями, и лелеял надежду, что настанет день, когда бог Рег подыщет ему теплое местечко в своем небесном ансамбле. А вот убийце получить такое место будет значительно труднее. Убийцы выше альта не поднимаются.

— Может, отпустим их с миром? — предложил Губошлеп. — Они уже не вернутся…

— Заткнись!

— Но какой смысл…

Лошади встали на дыбы. Телега закачалась. Что-то пронеслось мимо неё и скрылось в темноте, оставив за собой полоску синего огня, который померцал немного и погас.

Смерть понимал, что рано или поздно ему надо будет остановиться. И до него постепенно начало доходить, что в словарном запасе этой странной конструкции нет таких понятий, как «Снизить скорость» или «Безопасное движение».

По самой своей природе эта машина не могла снизить скорость — ни при каких обстоятельствах, кроме драматическо-катастрофических.

В этом и была беда музыки Рока. Она любила все делать по-своему.

Нос машины угрожающе пошел вверх, скорость по-прежнему росла…

Абсолютная тьма заполнила вселенную.

— Это ты, Утес? — спросил голос.

— Ага.

— Отлично. А это я, Золто.

— Ага. Голос похож.

— Асфальт?

— Я здесь.

— Бадди?

— Золто?

— А… гм… та дамочка в черном?

— Да?

— Госпожа, ты случаем не знаешь, где мы очутились?

Земли под ними не было, но у Сьюзен не возникло ощущения, что она летит. Она просто стояла. И факт, что стоять было не на чем, не имел особого значения. Она не падала потому, что падать было некуда — или неоткуда.

География никогда особо не интересовала её, но Сьюзен сильно сомневалась, что это место можно найти в каком-нибудь атласе.

— Я не знаю, где находятся наши тела, — осторожно ответила она.

— Превосходно, — услышала она голос Золто. — Правда? Я здесь, а моё тело — неизвестно где. А как насчет моих денег?

Послышались чьи-то шаги, где-то далеко, в темноте. Они приближались, медленно и неукротимо. А потом все стихло.

И раздался голос:

— Раз. Раз. Раз. Два. Раз. Два.

Шаги удалились.

Потом раздался другой голос:

— Раз, два, три, четыре…

И вселенная возникла.

Было бы неправильно назвать это сильным «ба-бахом». Это подразумевало бы наличие только шума, а шум может создать только ещё больший шум и космос, заполненный беспорядочными частицами.

Материя, вероятно, возникла в хаотичном виде, но причиной всему был аккорд. Первичный мощный аккорд. Все выплеснулось в едином порыве, содержащем внутри (в виде своего рода обратных окаменелостей) все, что должно было существовать.

И в этом разраставшемся облаке металась взад-вперед самая первая необузданная живая музыка.

У неё была форма. У неё была скорость. У неё был такт. У неё был ритм, под который хотелось танцевать.

И все танцевало.

«И я никогда не умру», — произнес голос внутри головы Сьюзен.

— Часть тебя присутствует во всем живом, — громко сказала она.

«Да. Я — ритм сердца. Я — ритм разума».

Вокруг неё по-прежнему никого не было. Мимо струился лишь свет.

— Но он выбросил гитару.

«Я хотела, чтобы он жил для меня».

— Ты хотела, чтобы он умер для тебя! Среди обломков телеги!

«Какая разница? Он бы все равно умер. Но умереть ради музыки… Люди всегда будут помнить песни, которые ему так и не удалось спеть. И они будут самыми великими песнями в истории.

Вмести всю свою жизнь в одно мгновение. А потом живи вечно».

— Верни нас назад!

«А я вас никуда и не забирала».

Сьюзен заморгала. Они по-прежнему стояли на дороге. Воздух мерцал, потрескивал и был заполнен мокрым снегом.

Она повернулась и посмотрела на искаженное ужасом лицо Бадди.

— Пора идти…

Он поднял руку. Она была прозрачной.

Утес почти исчез. Золто отчаянно цеплялся за сумку с деньгами, но пальцы проскальзывали сквозь материю. Лицо его искажал ужас от грядущего Смерти или, того хуже, бедности.

— Он выбросил тебя! — закричала Сьюзен. — Так нечестно!

По дороге неслось пятно ослепительного синего света. Никакая телега не могла двигаться так быстро. Был слышен рев, который походил на крик разъяренного верблюда, увидевшего перед собой два «кирпича».

Пятно достигло поворота, тормознуло, налетело на камень и взлетело над пропастью.

Времени хватило только на то, чтобы глухой голос произнес:

— ВОТ ПРО…

…И на другой стороне ущелья расцвел яркий круг пламени.

Отскочив от скалы, кости полетели вниз, на дно пересохшей реки, где и упокоились.

Сьюзен резко развернулась, готовая нанести удар косой. Но музыка была в самом воздухе. Удар пришелся бы в пустоту.

Можно сказать вселенной: «Это нечестно». И услышать в ответ: «Правда? Что ж, извини».

Можно спасти людские жизни. Мгновенно перенестись в нужное место. Но потом что-то просто щелкнет пальцами и скажет: «Нет, так не пойдет. Пусть будет так. Позвольте объяснить вам, как должно быть. Как на самом деле творится легенда».

Сьюзен попыталась взять Бадди за руку. Она чувствовала её, но только в виде холодного воздуха.

— Ты слышишь меня? — попыталась перекричать она победоносные аккорды.

Он кивнул.

— Это… похоже на легенду! Так должно случиться! И я ничего не могу поделать. Мне не убить музыку!

Она подбежала к краю обрыва. Телега уже догорала. И они были там, в огне…

— Я не могу ничего сделать. Так нечестно!

Она замолотила по воздуху кулаками.

— ДЕДУШКА!

Голубое пламя судорожно металось по пересохшему руслу.

Сустав пальца вдруг дернулся и покатился по камням, пока к другой, более крупной кости.

Потом к ним присоединилась третья.

В полутьме что-то загремело, и по руслу запрыгали разного размера белые косточки, а потом в небо устремилась вся кисть с вытянутым указательным пальцем.

Затем послышались другие звуки, более глухие, и по мокрым камням кувырком покатились другие кости, уже более крупные.

— Я хотела как лучше! — кричала Сьюзен. — Зачем быть Смертью, если постоянно приходится соблюдать какие-то идиотские правила?

— ВЕРНИ ИХ.

Сьюзен изумленно повернулась. На её глазах кость большого пальца ноги нырнула под мантию Смерти, занимая свое место.

Смерть шагнул вперед, одним движением вырвал из рук Сьюзен косу, взмахнул ею над головой и опустил на камень. Лезвие разлетелось.

Он наклонился и поднял осколок, который засверкал на его ладони, как крошечная звездочка синего льда.

— ЭТО НЕ ПРОСЬБА.

Снег затанцевал, когда заговорила музыка:

«Ты не можешь меня убить».

Смерть достал из-под мантии гитару. Она была раздавлена, но это не имело значения. Очертания её то вспыхивали, то гасли, струны тускло светились.

Смерть встал в позу, за которую Крэш, не задумываясь, отдал бы жизнь, и поднял руку. В его руке блестел осколок. Если бы свет был способен издавать звуки, он сказал бы «дзинь».

«Он хотел быть величайшим в мире музыкантом. Закон следует соблюдать. У каждого человека своя судьба».

На сей раз Смерть не улыбнулся.

Он опустил руку на струны.

Звука не было. Наоборот, — звук прекратился, шуму пришел конец — только сейчас Сьюзен поняла, что все это время их окружал какой-то гул. И этот гул был раньше. Он был вокруг неё всю жизнь. Такого рода шум не слышишь, пока он вдруг не исчезнет.

Струны замерли.

Существуют миллионы аккордов. Существуют миллионы чисел. Но все забывают о нуле. Но без нуля числа — не более чем арифметика. Без пустого аккорда музыка — не более чем шум.

Смерть сыграл пустой аккорд.

Ритм замедлился и стал ослабевать. Вселенная продолжала вращаться, атомы двигались по своим орбитам. Но скоро это вращение прекратится, танцоры оглядятся по сторонам и задумаются: а что дальше?

«Ещё не время! Сыграй что-нибудь другое!»

— НЕ УМЕЮ.

Смерть кивнул на Бадди.

— ЗАТО УМЕЕТ ОН.

Он бросил гитару Бадди, и она пролетела сквозь его бесплотное тело.

Сьюзен подбежала, подняла гитару и протянула её Бадди.

— Ты должен взять её! Должен сыграть! Ты должен снова начать музыку!

Она стала отчаянно бить по струнам. Бадди содрогнулся от ужаса.

— Пожалуйста! — закричала она. — Не исчезай!

Музыка вопила в её голове.

Бадди наконец удалось взять гитару, но смотрел он на инструмент так, словно видел его первый раз в жизни.

— А что будет, если он не станет играть? — спросил Золто.

— Вы все умрете!

— А ПОТОМ, — добавил Смерть, — УМРЕТ МУЗЫКА. И ТАНЕЦ ОСТАНОВИТСЯ. ВЕСЬ ТАНЕЦ.

Призрак гнома вежливо откашлялся.

— А нам заплатят за это выступление? — спросил он.

— ВЫ ПОЛУЧИТЕ ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ.

— А бесплатное пиво?

Бадди прижал гитару и посмотрел на Сьюзен.

Потом поднял руку и заиграл.

Простой аккорд пронесся по ущелью и тут же вернулся назад, сопровождаемый странными гармониками.

— СПАСИБО, — сказал Смерть и взял у него гитару.

А потом резко повернулся и разбил её о камни. Струны лопнули, и что-то полетело вверх, к снегу и звездам.

Смерть с довольным видом посмотрел на обломки у себя в руках.

— ВОТ ЭТО ДОСТОЙНОЕ ЗАВЕРШЕНИЕ МУЗЫКИ.

И он щелкнул пальцами.

Над Анк-Морпорком вставала луна.

Гад-парк опустел. Серебристый свет озарял обломки сцены, мусор и недоеденные сосиски, отмечавшие места, где совсем недавно стояли зрители. Кое-где поблескивали обломки музыкальных ловушек.

Спустя какое-то время одна из грязевых куч села и принялась отплевываться грязью.

— Крэш? Джимбо? Падла? — позвала она.

— Это ты, Нодди? — откликнулась жалкая фигурка, висевшая на одной из оставшихся балок сцены.

Грязевая куча вытряхнула грязь из ушей.

— Да! А где Падла?

— Кажется, его бросили в озеро.

— А Крэш жив?

Из-под горы мусора раздался стон.

— А жаль, — с чувством произнес Нодди.

Из темноты с хлюпаньем появилась ещё одна фигура.

Крэш наполовину выполз, наполовину выпал из мусора.

— Фам шледует прижнать, — прошепелявил он — во время выступления ему досталось гитарой по зубам, — что это была наштоящая мужика Ро…

— Конечно, — подтвердил Джимбо и сполз с балки. — Но в следующий раз обходитесь без меня, лучше я попробую секс и наркотики.

— Папа сказал, что, типа, убьет меня, если я буду принимать наркотики, — сообщил Нодди.

— Да у тебя и так нет мозгов, чтобы ещё наркотики принимать… — сказал Джимбо.

— А твои мозги сейчас окажутся на этой вот дубине…

— Кстати, болеутоляющее не помешало бы… — задумчиво проговорил Джимбо.

Рядом с озером зашевелилась куча тряпья.

— Аркканцлер?

— Да, господин Тупс?

— Кажется, кто-то наступил на мою шляпу.

— Ну и что?

— Она на моей голове.

Чудакулли сел и потянулся.

— Вставай, парень. Пора домой. И лично я с музыкой завязываю. Пусть ею всякие херцы занимаются.

Телега грохотала по извилистой горной дороге. Господин Клеть стоял на козлах и отчаянно охаживал кнутом лошадей.

Губошлеп с трудом поднялся на ноги. Край обрыва был настолько близко, что он мог заглянуть прямо в темную пропасть.

— Хватит, с меня довольно! — закричал он и попытался выхватить кнут.

— Перестань. Так мы их никогда не поймаем! — завопил господин Клеть.

— Ну и что? Какая разница? Мне понравилась их музыка!

Клеть обернулся. Его лицо застыло в ужасной маске.

— Предатель!

Ручка кнута ударила Губошлепа в живот. Он попятился назад, попытался схватиться за борт и выпал из телеги.

Однако ему удалось-таки ухватиться одной рукой за что-то, что в темноте он принял за тонкую ветку. Болтаясь над пропастью, он нащупал ногами выступ в скале, зацепился второй рукой за поваленный столб ограды…

Он успел заметить, что телега поехала прямо, в то время как дорога делала резкий поворот.

Губошлеп закрыл глаза и не открывал их, пока не стих последний вопль и последний треск. Когда же он их открыл, то увидел, как по дну каньона катится горящее колесо.

— Вот это да, — покачал головой он. — Повезло мне, что под руку подвернулась… ве…

Его взгляд пополз вверх. И ещё вверх.

— О ДА, ТЕБЕ ОЧЕНЬ ПОВЕЗЛО.

Господин Клеть сел и оглядел обломки телеги. Вокруг бушевал огонь. И как он умудрился остаться целым и невредимым после такого полета?.. Тут он увидел, как сквозь пламя к нему направляется фигура в черной мантии.

В подобные вещи господин Клеть никогда не верил. Честно говоря, он вообще ни во что не верил. Но если бы он во что-то и верил, то уж всяко не в такую… мелюзгу.

Он опустил взгляд на то, что раньше было его телом, и обнаружил, что способен видеть сквозь себя землю. Он медленно исчезал.

— Вот те на! — воскликнул господин Клеть. — Хат. Хат. Хат.

Фигура улыбнулась и взмахнула крошечной косой.

— СН. СН. СН.

Прошло немало времени, прежде чем люди спустились в каньон и разгребли обломки телеги. Обломков было немного.

Среди углей были найдены человеческие кости. Предположения высказывались самые разные: что погибший был каким-то музыкантом… или что какой-то музыкант сбежал из города… или вообще произошло что-то совсем другое… Впрочем, какая разница, ведь мертвого не воскресишь?..

И никто не обратил внимания на прочий мусор. Вообще, на дне высохшей реки можно найти много чего. Здесь, допустим, валялся лошадиный череп, окруженный какими-то перьями и бусинками. Рядом лежали обломки гитары, разбитой, как яичная скорлупа. Правда, что за птичка могла вылупиться из такого яйца?

Сьюзен открыла глаза. Она почувствовала ветер на лице. Почувствовала руки вокруг себя, которые держали её и одновременно сжимали поводья белой лошади.

Она наклонилась вперед. Далеко внизу неслись облака.

— Ну, хорошо, — сказала она, — а дальше что будет?

Смерть ответил не сразу.

— ОБЫЧНО ИСТОРИЯ РАЗВИВАЕТСЯ ДАЛЬШЕ ТАК, СЛОВНО НИЧЕГО И НЕ ПРОИСХОДИЛО. ОНА САМА СЕБЯ ЛЕЧИТ. ПЕРЕПИСЫВАЕТ, ЧТО ЛИ? ПРАВДА, КОЕ-КАКИЕ НЕУВЯЗКИ ВСЕ РАВНО БУДУТ ИМЕТЬ МЕСТО… У КОГО-ТО ОСТАНУТСЯ СМУТНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О КАКОМ-ТО КОНЦЕРТЕ В КАКОМ-ТО ПАРКЕ. НО ЭТО НЕ СТРАШНО. ВЕДЬ НА САМОМ ДЕЛЕ НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

— Но ведь это было!

— И ВМЕСТЕ С ТЕМ НЕ БЫЛО.

Сьюзен посмотрела на темную землю. Иногда внизу мелькали огоньки отдельных домов и деревенек, там люди жили своей жизнью и даже не подозревали, что летает у них над головами. Честно говоря, она им несколько завидовала.

— Но… — нерешительно промолвила она. — Но что тогда… я спрашиваю только в качестве примера… что тогда случилось с «Рок-Группой»?

— О… ИХ МОГЛО КУДА УГОДНО ЗАБРОСИТЬ. — Смерть внимательно поглядел на затылок Сьюзен. — ВЗЯТЬ, ОПЯТЬ ЖЕ В КАЧЕСТВЕ ПРИМЕРА, ТОГО ЮНОШУ. ВОЗМОЖНО, ОН УШЕЛ ИЗ БОЛЬШОГО ГОРОДА, НАПРАВИЛСЯ КУДА-ТО ЕЩЕ. ПОДЫСКАЛ РАБОТУ, ЧТОБЫ СВОДИТЬ КОНЦЫ С КОНЦАМИ. А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ЖДАЛ ПОДХОДЯЩЕГО СЛУЧАЯ. И ВСЕГО ДОБИЛСЯ САМ.

— Но той ночью, в «Барабане», он должен был умереть!

— НЕТ. ВЕДЬ ОН ТУДА НЕ ПРИХОДИЛ.

— Ты способен такое устроить? Его жизнь — она должна была закончиться! Ты же говорил, что не можешь дарить жизнь!

— Я — НЕТ. А ТЫ МОЖЕШЬ.

— Что ты имеешь в виду?

— ЖИЗНЬЮ МОЖНО ПОДЕЛИТЬСЯ.

— Но он… исчез. Скорее всего, я больше никогда его не увижу.

— ТЫ ПРИТВОРЯЕШЬСЯ. ТЫ ЖЕ САМА ЗНАЕШЬ, ЧТО УВИДИШЬ.

— Но…

— И ВСЕГДА ЭТО ЗНАЛА, ТЫ ПОМНИШЬ ВСЕ. КАК И Я. НО ТЫ — ЧЕЛОВЕК, И ТВОЯ ПАМЯТЬ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ПОДЧИНЯТЬСЯ ТЕБЕ — ДЛЯ ТВОЕГО ЖЕ БЛАГА. НО КОЕ-ЧТО ВСЕ ЖЕ ПРОСАЧИВАЕТСЯ. ЧЕРЕЗ СНЫ, ЧЕРЕЗ ПРЕДЧУВСТВИЯ, ВИДЕНИЯ. НЕКОТОРЫЕ ТЕНИ НАСТОЛЬКО ДЛИННЫ, ЧТО ПОЯВЛЯЮТСЯ РАНЬШЕ СВЕТА.

— Кажется, я ничего не понимаю.

— НЕУДИВИТЕЛЬНО, ДЕНЬ БЫЛ ТЯЖЕЛЫЙ.

Под ними снова побежали облака.

— Дедушка?

— А?

— Ты насовсем вернулся?

— ВЕРОЯТНО. СТОЛЬКО ДЕЛ НАКОПИЛОСЬ…

— Значит, я могу больше не заниматься… Обязанностями? Кажется, у меня не слишком хорошо получалось…

— СОГЛАСЕН.

— Но ты только что нарушил много законов…

— ВОЗМОЖНО. ИНОГДА ОНИ НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ ПОЖЕЛАНИЯ.

— Однако мои родители все равно умерли.

— Я НЕ МОГ ДАТЬ ИМ БОЛЬШЕ ЖИЗНИ. Я МОГ ЛИШЬ ПОДАРИТЬ ИМ БЕССМЕРТИЕ. ОНИ РЕШИЛИ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ.

— Кажется… я понимаю, что они имели в виду.

— Я ВСЕГДА БУДУ РАД ВИДЕТЬ ТЕБЯ У СЕБЯ.

— Спасибо.

— ЭТО ТВОЙ ДОМ. ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ.

— Правда?

— Я НЕ БУДУ ТРОГАТЬ ТВОЮ КОМНАТУ.

— Спасибо.

— В СМЫСЛЕ УБИРАТЬ.

— Извини.

— В НЕЙ ДАЖЕ ПОЛА НЕ ВИДНО. МОГЛА БЫ ХОТЬ НЕМНОГО ПРИБРАТЬСЯ.

— Извини.

Внизу мелькнули огни Щеботана. Бинки мягко опустилась на землю.

Сьюзен посмотрела на темные здания школы.

— Значит… я… все время находилась здесь? — спросила она.

— ДА. ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНИХ НЕСКОЛЬКИХ ДНЕЙ БЫЛА… ДРУГОЙ. ТЫ НЕПЛОХО СДАЛА ЭКЗАМЕНЫ.

— Правда? А кто их сдавал?

— ТЫ ЖЕ И СДАВАЛА.

— О. — Сьюзен пожала плечами. — А какую оценку я получила по логике?

— ПЯТЕРКУ.

— Перестань, я всегда получала пять с плюсом!

— НАДО БЫЛО ЛУЧШЕ УЧИТЬ.

Смерть вскочил в седло.

— Подожди, — остановила его Сьюзен.

Она знала, что просто обязана об этом спросить.

— ДА.

— А как же… ну, ты говорил, что изменение судьбы отдельного человека равносильно изменению судьбы всего мира?

— ИНОГДА МИР НУЖДАЕТСЯ В ПЕРЕМЕНАХ.

— О… Э… Дедушка?

— ДА?

— Э… качели. Те, что в саду. Я хочу сказать… они были очень хорошими. Хорошими качелями.

— ПРАВДА?

— Я была слишком молода, чтобы понять это.

— ТЕБЕ ОНИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОНРАВИЛИСЬ?

— У них есть… свой стиль. Сомневаюсь, что у кого-либо ещё были такие качели.

— СПАСИБО.

— Но… это ничего не меняет, понимаешь? Мир по-прежнему полон глупцов. Люди совсем не используют свои мозги. Не хотят думать правильно.

— КАК ТЫ?

— По крайней мере, я пытаюсь. Например… если я находилась здесь все эти дни, кто сейчас лежит в моей постели?

— ДУМАЮ, КАК РАЗ СЕЙЧАС ТЫ ВЫШЛА ПОГУЛЯТЬ ПОД ЛУНОЙ.

— Значит, все в порядке.

Смерть закашлялся.

— ГМ…

— Прости?

— ЗНАЮ, ЭТО ПРОСТО СМЕШНО…

— Что?

— ГМ… ТЫ НЕ БУДЕШЬ ПРОТИВ ПОЦЕЛОВАТЬ СВОЕГО ДЕДУШКУ НА ПРОЩАНЬЕ?

Сьюзен молча смотрела на него.

Голубой огонь в глазницах Смерти медленно угасал, и свет, угасая, казалось, втягивал её взгляд в глазницы и в темноту за ними…

…Которой не было конца, она продолжалась и продолжалась. И её невозможно было описать словами. Вечность — это ведь людская придумка. Название сразу дает размеры, пусть даже невероятно огромные. Тогда как эта темнота была тем, что осталось, когда вечность умыла руки. И в ней жил Смерть. Один.

Она встала на цыпочки, пригнула к себе его голову и поцеловала в макушку. Макушка была гладкой и белой, как бильярдный шар.

Сьюзен отвернулась и, чтобы скрыть смущение, воззрилась на едва различимые в темноте здания.

— Надеюсь, я не забыла оставить окно открытым.

Да чего беспокоиться?.. Будет как будет. Она должна знать, даже если потом будет злиться на себя за то, что спросила.

— Послушай, люди, с которыми я встречалась… как ты думаешь, я когда-нибудь увижусь с…

Сьюзен обернулась, но за её спиной уже никого не было. Только следы от копыт таяли на булыжниках.

Окно было закрыто. Пришлось войти в дверь и подняться по темной лестнице.

— Сьюзен!

Сьюзен почувствовала, что начинает исчезать — по привычке. И заставила себя остановиться. В этом не было необходимости. На самом деле это никогда не было нужно.

В конце коридора в круге света она разглядела фигуру.

— Да, госпожа Ноно?

Директриса смотрела на неё так пристально, словно Сьюзен вот-вот должна была исчезнуть.

— С вами все в порядке, госпожа Ноно?

Старшая преподавательница наконец взяла себя в руки.

— Ты разве не знаешь, что уже полночь? А ты не в постели! Как не стыдно! И это никак не назовешь школьной формой!

Сьюзен опустила взгляд. Трудно учесть все мелочи. Она по-прежнему была в черном платье с кружевами.

— Да, — согласилась она, — вы правы. — И широко улыбнулась госпоже Ноно.

— Понимаешь, существуют школьные правила… — продолжала выговаривать госпожа Ноно, но уже менее уверенным тоном.

Сьюзен похлопала её по руке.

— Но зачастую это не более чем пожелания. А вы как думаете, Эвлалия?

Госпожа Ноно открыла рот. Госпожа Ноно закрыла рот. И Сьюзен вдруг поняла, что она довольно невысокого роста. У неё была высокая осанка, высокий голос и высокая манера поведения, она была высокой во всех отношениях, кроме роста. Самым удивительным было то, что ей удавалось скрывать это от других людей.

— Впрочем, мне пора в постель, — сказала Сьюзен, мозг её бурлил от притока адреналина. — Кстати, вам тоже. Не стоит в столь поздний час бродить по продуваемым насквозь коридорам, особенно в вашем возрасте, — а, как вы думаете? Завтра — последний день. Вы же не хотите выглядеть усталой, когда приедут родители.

— Э… да. Конечно. Спасибо, Сьюзен.

Сьюзен ещё раз улыбнулась директрисе и направилась в спальню, где разделась в темноте и нырнула под одеяло.

Тишину в комнате нарушали только посапывание девятерых девушек и похожий на звук камнепада храп спящей принцессы Нефриты.

А потом Сьюзен услышала, как какая-то девочка заплакала — тихонько, так чтобы никто её не услышал. И плакала она довольно долго. Столько всего предстояло наверстать…

Высоко в небе над Плоским миром парил Смерть. Услышав этот плач, он кивнул. Можно выбрать бессмертие, можно выбрать человечность.

Но выбор каждый делает сам.

Был последний день семестра, и, соответственно, везде царила неразбериха. Некоторые девочки уезжали раньше других, постоянным потоком прибывали родители самого разного происхождения, так что ни о каких занятиях не могло быть и речи. В такой день допускается некоторое несоблюдение школьных правил.

Сьюзен, Глория и принцесса Нефрита направились к цветочным часам. Без четверти маргаритка.

Сьюзен чувствовала себя опустошенной и вместе с тем натянутой как струна. Казалось, что вот-вот с её кончиков пальцев посыплются искры.

Глория принесла пакет вяленой рыбы, купленной в лавочке на улице Трех Роз. Пакет испускал запах горячего уксуса и густого холестерина.

— Папа говорит, я должна вернуться домой и выйти замуж за какого-то тролля, — сообщила Нефрита. — Эй, если есть хорошие рыбные кости, я с удовольствием съем.

— А ты его знаешь? — спросила Сьюзен.

— Нет, но папа говорит, что гора у него просто огромная.

— Я бы на твоем месте не соглашалась, — прошамкала Глория сквозь полный рот рыбы. — В конце концов, мы живем в век Летучей Мыши. Я бы сказала «нет». Верно, Сьюзен?

— Что? — не поняла Сьюзен, задумавшаяся о своем, а потом, когда ей все повторили, кивнула: — Конечно, я бы сначала взглянула на него. Может, он окажется очень милым. А гору ты получишь в качестве премии.

— Да, это очень логично. А твой папа случаем не прислал его изображение? — спросила Глория.

— Прислал, — ответила Нефрита.

— Ну и что?

— Гм… Ну, он не лишен привлекательных расселинок и трещинок, — задумчиво проговорила Нефрита. — А ещё у него есть ледник, который, как говорит папа, не тает даже самым жарким летом.

Глория одобрительно кивнула.

— Судя по всему, приятный парень.

— Но мне всегда нравился Отрог из соседней долины. А папа его просто ненавидит. Но он много работает, копит деньги и уже накопил на собственный мост.

Глория вздохнула.

— Иногда так тяжело быть женщиной, — сказала она и подтолкнула локтем Сьюзен. — Хочешь рыбки?

— Я не голодна, спасибо.

— Очень хорошая. Не с душком, как обычно.

— Нет, спасибо.

Глория снова толкнула её локтем.

— Может, хочешь сама сходить за рыбкой? — спросила она и как-то хитро улыбнулась под бородой.

— С чего вдруг?

— Туда уже многие девчонки сбегали сегодня, — сообщила Глория и наклонилась поближе. — Там работает новый парень. Красавчик, вылитый эльфис.

Что-то дернулось и зазвенело внутри Сьюзен. Она встала.

— Вот что он имел в виду! Вот что ещё не произошло!

— Что? Кто? — не поняла Глория.

— Лавка на улице Трех Роз?

— Да.

Дверь в дом волшебника оказалась открытой. Сам волшебник вынес на улицу кресло-качалку и тихонько дремал на солнышке.

Ворон сидел на его шляпе. Сьюзен подошла к грозно посмотрела на птицу.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Кар-кар, — откликнулся ворон и взъерошил перья.

— Хорошо, — кивнула Сьюзен.

Она зашагала дальше, понимая, что краснеет.

— Ха! — хмыкнул кто-то за её спиной, но она предпочла не оборачиваться.

Что-то быстро промелькнуло в сточной канаве.

— СН. СН. СН, — произнес кто-то, прячущийся за оберткой из-под рыбы.

— Ага, очень смешно.

Сьюзен решительно шагала по улице. А потом она побежала.

Смерть улыбнулся, отодвинул в сторону увеличительное стекло и отвернулся от модели Плоского мира. Альберт внимательно наблюдал за ним.

— ПРОСТО ПРОВЕРЯЛ, — сказал Смерть.

— Конечно, хозяин, — согласился Альберт. — Я оседлал Бинки.

— ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО Я ПРОСТО ПРОВЕРЯЛ?

— Не сомневаюсь, хозяин.

— КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ?

— Отлично, хозяин.

— БУТЫЛКА У ТЕБЯ?

— Да, хозяин. — Она стояла на полке в спальне Альберта.

Слуга проводил Смерть во двор, помог подняться в седло и подал косу.

— НУ, МНЕ ПОРА, — сказал Смерть.

— Нужно так нужно, хозяин.

— И ПЕРЕСТАНЬ УХМЫЛЯТЬСЯ.

— Конечно, хозяин.

Смерть выехал за ворота, но неожиданно для себя самого направил лошадь к тропинке, ведущей в сад.

В саду Смерть остановился перед одним из деревьев и долго-долго смотрел на него.

— А МНЕ КАЖЕТСЯ, ОЧЕНЬ ЛОГИЧНОЕ РЕШЕНИЕ, — наконец пожал плечами он и дернул поводья.

Бинки послушно развернулась и рысью унесла его в мир смертных.

Перед ним раскинулись земли и города Плоского мира. Синий свет горел на лезвии косы.

Вдруг Смерть почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Он поднял голову и в ответ воззрился на вселенную, которая наблюдала за ним с удивленным интересом.

Голос, который способен был расслышать только он, спросил:

— Что, малыш-Смерть, решил немного побунтовать? Но против чего?

Смерть задумался. Может, кто-то и мог так сразу ответить на этот вопрос… но только не он.

Поэтому Смерть решил вообще ничего не говорить.

Он направил лошадь туда, где ждали его человеческие жизни. Приятно сознавать, что ты нужен людям.

А где-то далеко-далеко, в совсем другом мире, кто-то нерешительно взял в руки музыкальный инструмент, откликнувшийся эхом на ритм его души.

Она никогда не умрет.

Она здесь, чтобы быть.

Книга IV Санта-Хрякус

Хо, хо, хо. Здравствуйте, маленькие индивидуумы. Вы хорошо вели себя в прошлом году? Да, да, я тот самый Санта-Хрякус. А это мой эльф Альберт. А это мои верные кабаны-скакуны: Клыкач, Долбила, Рывун и Мордан. Коса? Да нет, это мой посох. Кости? Просто я немножко похудел. Бледный как смерть? Я же сказал, я — Санта-Хрякус, а вовсе не смерть.

Вот ведь настойчивые маленькие личности… И я вовсе не ваш папа. Думаете, ваши папы только и мечтают, как бы полазать по каминным трубам? В общем, подарки в чулке, а я пошел. Мне ещё пол плоского мира облететь нужно.

А тебя предупреждаю: ещё раз повесишь на камин наволочку, вообще ничего не получишь.

Счастливого страшдества! Всем. Везде. А, да, чуть не забыл…

Хо. Хо. Хо

* * *

Все где-то начинается, хотя большинство ученых-физиков с этим не согласны.

Вопрос о начале всегда бередил людские умы. «Вот, к примеру, — задаемся вопросом мы, — как водитель трактора, расчищающего снег, попадает на работу?» Или: «Откуда составители всевозможных словарей знают, что данное слово пишется именно так, а не иначе?» Нас преследует непреодолимое желание найти точку в переплетающихся, крайне запутанных нитях пространства-времени, в которую можно ткнуть метафорическим пальцем и воскликнуть: ага, именно здесь-то все и началось!

Кое-что началось в день, когда Гильдия Убийц приняла на учебу господина Чайчая, чей взгляд на вещи несколько отличался от взглядов других людей. Главное отличие состояло в том, что господин Чайчай относился к живым людям как к неодушевленным предметам. («Мы просто пожалели его, — заявит несколько позднее глава Гильдии лорд Низз. — Ведь ещё в юном возрасте он потерял и мать, и отца. Хотя нам следовало бы разобраться, как и что именно тогда произошло».)

Но куда раньше случилось ещё кое-что. Люди забыли. Забыли, что многие старые сказки и предания неизменно повествуют о крови. Самые кровавые сцены были вырезаны из сказок, чтобы сделать их более приемлемыми для детей — ну, или для родителей, читающих их детям (кстати, сами дети к кровавым сценам относятся совершенно спокойно, тем более если кровь проливается заслуженно[58]). И сказки стали совсем другими.

А ещё раньше в самой глубине мрачных пещер и в самой чаще дремучих лесов кто-то подумал: «Что же это за существа такие? Гм, присмотрюсь-ка я к ним повнимательнее…»

И намного раньше образовался Плоский мир, который начал свое путешествие по множественной вселенной на спинах четырех слонов, стоявших на панцире гигантской черепахи, Великого А’Туина.

Возможно, всякий мир чем-то сродни слепцу, попавшему в гигантскую паутину. Чем дальше мир движется, тем больше запутывается в эластичных, клейких ниточках пространства-времени. Эти ниточки влияют на происходящие события, иногда они растягиваются, иногда рвутся или переплетаются, создавая новые формы и образы.

А может, мы все переусложняем. Известный философ Дидактилос выразил альтернативную гипотезу следующей очень емкой фразой: «Да какого черта, события просто случаются!»

Перед дверью собрались все старшие волшебники Незримого Университета.

Дверь была закрыта, и не было никаких сомнений в том, что человек, её закрывший, очень хотел, чтобы она таковой и оставалась. Дюжина гвоздей, вогнанных в наличники, и приколоченные крест-накрест доски недвусмысленно намекали на это. Кроме того, до нынешнего утра дверь пряталась за книжным шкафом.

— Ты что, не видел надпись? — спросил декан. — Полагаю, ты даже её прочел. Смею напомнить, она гласит следующее: «Не открывать ни при каких обстоятельствах».

— Конечно прочел, — кивнул Чудакулли. — Иначе зачем бы мне было открывать эту дверь?

— Действительно, зачем? — поинтересовался профессор современного руносложения.

— Чтобы узнать, почему она была закрыта.[59]

Он кивнул гному Модо, университетскому садовнику и мастеру на все руки, стоявшему у двери с ломом наперевес.

— Модо, приступай.

Садовник отдал честь.

— Есть, сэр!

— На чертежах написано, что это ванная комната, — сказал Чудакулли, пытаясь перекрикивать треск ломаемых досок. — Ну что страшного может быть в ванной комнате? Кроме того, я бы не отказался от отдельной ванной. Мне надоело мыться вместе с вами. Богиня Гиена-Ги этого не одобряет. Можно подхватить всякую заразу. Ещё отец меня предупреждал. «Сынок, — говорил он, — там, где моется много людей, берегись грибного гномика».

— Это что-то наподобие зубной феи? — язвительно осведомился декан.

— Я здесь самый главный, и мне нужна личная ванная комната, — твердо заявил Чудакулли. — Вопрос закрыт. Мне нужна ванная комната к страшдеству, понятно?

Когда все началось? Определить начало не так-то просто, тем более если речь идёт об оккультных материях, у которых свои представления о ходе времени. В подобных случаях причина и следствие нередко меняются местами.

Где-то на грани слышимости возник легкий звон: «Динь-динь-динь!» Как будто зазвенели маленькие серебряные колокольчики.

Примерно в то же время, когда аркканцлер наводил порядок в вверенном ему учреждении, Сьюзен Сто Гелитская, удобно устроившись в своей кровати, читала книгу при свете свечи.

А снаружи крепчал мороз, покрывая окна ледяными узорами.

Ей нравились такие вечера. Уложив детей спать, она могла делать что хотела. Госпожа Гетра боялась что-либо указывать Сьюзен, хотя и платила ей зарплату.

Впрочем, дело было не в деньгах. Главное, Сьюзен наконец Обрела Независимость и Поступила На Работу. Работа гувернанткой — это ведь тоже работа. Сложнее было примирить работодателей с мыслью, что на них работает настоящая герцогиня, ведь, согласно правилам госпожи Гетры, не слишком многочисленным и написанным большими кривыми буквами, представители высшего общества работать не должны. Они должны бездельничать. Сьюзен стоило больших трудов отучить госпожу Гетру при каждой их встрече приседать в реверансе.

От книжки Сьюзен отвлекло странное мерцание.

Пламя свечи было направлено горизонтально, будто при очень сильном ветре.

Она подняла голову. Шторы взвились, и…

…Оконные ставни с треском распахнулись.

Но ветра не было.

По крайней мере в этом мире.

В её воображении стали возникать образы. Красный мячик… Потом она ощутила острый запах снега. А потом все исчезло, и вместо этого…

— Зубы? — под нос пробормотала Сьюзен. — Но мои зубы давно…

Она моргнула, а когда снова открыла глаза… Окно было закрыто, как ему и полагалось. Шторы скромненько висели на своих местах. Пламя свечи невинно вздымалось вверх. О нет, неужели опять? Ведь прошло немало времени. Жизнь только начала налаживаться…

— Шьюзен?

Она оглянулась и увидела у двери босую девочку в ночной рубашке. Сьюзен вздохнула.

— Да, Твила?

— Я боюсь цудовися в подвале, Шьюзен. Оно хоцет миня съесть.

Закрыв книгу, Сьюзен погрозила девочке пальцем.

— Опять этот твой голосок. По-моему, мы с тобой говорили на эту тему и не раз.

— Говорили, — согласилась девочка. — Ты сказала, что я коверкаю слова только для того, чтобы привлечь к себе внимание. И это тебя так бесит, что ты мне голову оторвать готова.

— Ну хорошо, что за чудовище появилось на сей раз?

— Огромное и волосатое цу… — Сьюзен подняла палец.

— Кто?

— Чудовище. Восьмилапое, — быстро поправилась Твила.

— Что? Опять? Ладно…

Она встала с кровати и накинула на плечи халат. Спокойнее, спокойнее, надо взять себя в руки, только не при девочке. «Иногда они возвращаются…» Нет-нет, вовсе не чудовища. Обитающие в подвалах чудовища — ерунда, часть ежедневной работы. Но похоже… похоже, она снова начинает вспоминать будущее.

Сьюзен покачала головой. Как далеко не убегай, от себя не убежишь.

То ли дело чудовища. Раз-два — и готово. Она давно научилась расправляться с ними. Взяв с каминной решетки кочергу, Сьюзен в сопровождении Твилы направилась к черной лестнице.

Семейство Гетров устраивало вечеринку. Из столовой доносились приглушенные голоса.

Сьюзен на цыпочках кралась мимо, как вдруг дверь, ведущая в столовую, открылась, коридор залил желтый свет и раздался чей-то голос:

— Ого! Тут какая-то девушка в ночной рубашке, да ещё с кочергой в руке!

Повернувшись, Сьюзен увидела множество незнакомых лиц, на фоне которых выделялось озабоченное лицо госпожи Гетры.

— Сьюзен? Что ты здесь делаешь?

Сьюзен опустила взгляд на кочергу, потом снова посмотрела на женщину.

— Твила сказала, что в подвале чудовище, госпожа Гетра, — честно ответила она.

— И ты решила устроить ему взбучку кочергой? — уточнил один из гостей.

Из столовой пахнуло бренди и сигарами.

— Ага, — коротко кивнула Сьюзен.

— Сьюзен — наша гувернантка, — пояснила госпожа Гетра. — Я вам о ней рассказывала.

Выражения лиц резко изменились. Теперь собравшиеся в столовой люди смотрели на Сьюзен полуизумлённо-полууважительно.

— Она что, правда лупит чудовищ кочергой? — спросил кто-то.

— Честно говоря, хорошая мысль, — сказал другой гость. — Маленькой девочке показалось, что в подвале притаилось чудовище, ты спускаешься вниз с кочергой, поднимаешь там шум, будто бы кого-то колотишь, и ребенок спит себе спокойно. Очень разумная девушка. Правильный и современный подход.

— Так все и происходит, а, Сьюзен? — с некоторым беспокойством осведомилась госпожа Гетра.

— Да, госпожа Гетра, — покорно ответила Сьюзен.

— Клянусь Ио, на это стоит полюбоваться! Не каждый день видишь, как приятная девушка лупит чудищ кочергой! — воскликнул один из мужчин.

Зашелестел шелк, запах сигар стал ещё более нестерпимым, и гости дружной толпой выплеснулись в коридор.

Вздохнув, Сьюзен обречено направилась к подвалу, а Твила села на лестничные ступеньки, обхватив руками коленки.

Дверь открылась и закрылась.

Некоторое время было тихо, а потом раздался душераздирающий вопль. Одна из дамочек тут же брякнулась в обморок, а один из мужчин выронил сигару.

— Не бойтесь, — попыталась успокоить гостей Твила. — Все кончится хорошо. Она всегда побеждает.

Из подвала доносились звуки глухих ударов. Потом послышался особо громкий лязг, увенчавшийся чьим-то предсмертным хрипом.

Наконец дверь снова распахнулась. На пороге стояла Сьюзен, сжимая в руке изогнутую под прямым углом кочергу. Раздались восторженные, но несколько нервные аплодисменты.

— Отличная работа, — произнес один из гостей. — Очень персикологично. Особенно этот маленький штришок: согнутая кочерга. Ну, малютка, ты больше не боишься?

— Нет, — ответила Твила.

— Очень персикологично.

— Сьюзен говорит: надо не бояться, а злиться.

— Э… спасибо, Сьюзен, — произнесла госпожа Гетра, она же комок нервов. — Сэр Джеффри, господа, дамы, предлагаю всем вернуться в столовую, то есть в гостиную…

Гости устремились прочь по коридору.

— Очень убедительно… — услышала Сьюзен, прежде чем закрылась дверь. — Особенно то, как она согнула кочергу…

Сьюзен решила ещё немножко выждать.

— Твила, они все ушли?

— Да, Сьюзен.

— Хорошо.

Вернувшись в подвал, Сьюзен выволокла оттуда нечто большое, косматое и восьмилапое, после чего вкатила его по ступенькам, протащила по коридору и выпихнула на задний двор. С рассветом чудовище должно было испариться.

— Вот так мы и поступаем со всякими чудищами, — объявила она.

Твила не сводила с неё восторженных глаз.

— А теперь пора в кроватку, — сказала Сьюзен, поднимая девочку на руки.

— А можно я возьму кочергу с собой?

— Конечно.

— Она ведь убивает только чудовищ, верно? — сонным голосом произнесла девочка, пока Сьюзен несла её вверх по лестнице.

— Именно так, — сказала Сьюзен. — Причём всех видов.

Она положила девочку на кровать рядом с братом и прислонила кочергу к игрушечному буфету.

Кочерга с бронзовым набалдашником была сделана из какого-то дешевого металла. Сьюзен очень хотелось бы отходить ею прежнюю гувернантку, воспитывавшую детей.

— Сп’ночи.

— Спокойной ночи.

Она вернулась в свою маленькую спальню и, подозрительно покосившись на шторы, забралась в постель.

Как было бы приятно думать, что все происшедшее в этой комнате лишь пригрезилось ей. Приятно… и очень глупо. Она уже два года жила почти реальной жизнью в реальном мире и практически не вспоминала о будущем…

Да, иногда ей кое-что снилось (а ведь сны порой бывают очень даже реальными).

Сьюзен постаралась не обращать внимания на свечной воск, застывший так, будто некоторое время свеча стояла на очень сильном сквозняке.

Пока Сьюзен пыталась забыться сном, лорд Низз сидел в своем кабинете и разбирал накопившиеся за день бумаги.

Лорд Низз был наемным убийцей. Вернее, Наемным Убийцей с большой буквы. Заглавные буквы — это вам не просто так. Наемные убийцы отличаются от обычных головорезов, убивающих за мзду, полученную от джентльменов, к которым иногда обращаются другие джентльмены, которым по каким-либо причинам необходимо лишить прелестей жизни третьих джентльменов. Члены Гильдии Убийц считали себя образованными людьми, разбирающимися в музыке, еде и литературе. А ещё они знали цену человеческой жизни. В большинстве случаев с точностью до пенни.

Стены кабинета лорда Низза были отделаны дубом, а пол устлан коврами. Мебель была старой и потертой, но подобная «изношенность» характерна лишь для хорошей мебели, которой бережно пользуются на протяжении вот уже нескольких веков. Такую мебель можно назвать выдержанной.

В камине горел огонь. Рядом с ним дрыхли два пса — типичнейшим для больших мохнатых псов образом.

Тишину нарушали только их похрапывание, треск поленьев в камине да скрип пера лорда Низза, то есть все звуки только подчеркивали тишину.

По крайней мере, так оно было, пока кто-то не откашлялся.

Очень характерным кашлем. Так кашляют не когда хотят избавиться от застрявшей в горле хлебной крошки, но когда намереваются вежливо сообщить о присутствии рядом данного горла.

Низз перестал писать, однако головы не поднял.

Затем, после некоторой паузы, лорд Низз заговорил — спокойным, рассудительным тоном:

— Двери заперты. На окнах решетки. Собаки как спали, так и спят. Скрипучие половицы не заскрипели. Как не сработали и другие специальные приспособления, которые даже не стоит перечислять. Это значительно сужает круг возможных кандидатур. Призрак или какой-нибудь дух? Вряд ли. А боги любят появляться эффектно. Разумеется, ты можешь оказаться Смертью, но он также не отличается изысканностью манер, кроме того я чувствую себя превосходно.

Нечто проявилось из теней и поплыло к письменному столу.

— Зубы мои в прекрасном состоянии, так что вряд ли ты можешь быть зубной феей. И что может быть лучше хорошей порции бренди на сон грядущий? Никакой Песочный человек не способен конкурировать с этим верным средством. Конечно, есть ещё Лихо, но мы, убийцы, стараемся не будить его понапрасну… — Фигура ещё приблизилась.

— Рассмотрим другие возможности, — продолжал Низз. — Допустим, ты лилипут, однако все мышиные норки перекрыты мышеловками. Страшила? Да, они способны проходить сквозь стены, но предпочитают прятаться за дверьми или в шкафах… В общем, я сдаюсь. Понятия не имею, кто ты такой. Гм-м?

И тут лорд Низз поднял взгляд.

Прямо перед столом висели серые одеяния. И, судя по всему, внутри одеяний кто-то был, но этот «кто-то» предпочитал оставаться невидимым.

Нет, не так. У Низза возникло отчетливое ощущение, что хозяина одеяний тут, в комнате, вообще не было. Он находился где-то ещё.

— Добрый вечер, — промолвил глава Гильдии Убийц.

«Добрый вечер, лорд Низз», — ответили одеяния.

Мозг зарегистрировал слова, но уши готовы были поклясться, что сквозь них в голову не проникало ни звука.

Впрочем, человек не мог бы стать главой Гильдии Наемных Убийц, если бы пугался по всяким пустякам. Кроме того, странный гость вовсе не был страшным. Скорее унылым. Если бы монотонная скука решила вдруг обрести форму, она бы выбрала подобный облик.

— Так ты все-таки призрак?

«Наша природа не должна тебя волновать, — возник ответ прямо в его голове. — Мы пришли, чтобы сделать заказ».

— Вы хотите предать кого-то земле?

«Выражаясь точнее, вычеркнуть из жизни».

Низз задумался. Ага, необычный призрак оказался наделе вполне обычным клиентом. К услугам Гильдии мог прибегнуть кто угодно. Например, тот же зомби, вознамерившийся свести счеты со своими убийцами, — и несколько подобных контрактов Гильдия действительно выполнила. На самом деле Гильдия придерживалась крайне демократических взглядов. Не нужно было занимать особое положение в обществе, обладать каким-то выдающимся интеллектом или красотой, чтобы обратиться за помощью к наемным убийцам. Нужны были только деньги, которые в отличие, допустим, от положения в обществе есть у каждого нормального человека. Кроме, разумеется, бедняков, но всем же не поможешь, правда?

Вычеркнуть из жизни… Достаточно необычная формулировка.

— Что ж, думаю, наши возможности… Пожалуй, нет. Лучше будет начать с вопроса оплаты. Ведь сумма варьируется в зависимости от сложности задачи. Наша шкала гонораров…

«Мы готовы заплатить три миллиона долларов».

Низз изумленно откинулся на спинку кресла. Названная сумма в четыре раза превосходила самый высокий гонорар, когда-либо полученный наемным убийцей.[60]

— Полагаю, лишние вопросы не приветствуются?

«На них просто не последует ответов».

— Тогда несколько уточнений. Не свидетельствует ли размер гонорара об особой сложности задания? Клиента охраняет целое войско телохранителей?

«Ничего подобного. Но обычное оружие не справится с проблемой».

Низз понимающе кивнул. Ну, это как раз преодолимо. За долгие годы Гильдия разработала столько необычного оружия… Справиться с проблемой? Странная манера выражаться.

— И нам хотелось бы знать, на кого мы будем работать.

«В этом мы не сомневаемся».

— Я имею в виду, нам необходимо знать ваше имя или имена. С гарантией неразглашения, разумеется. Но мы обязаны вносить имена заказчиков в реестр.

«Можешь звать нас… Аудиторами».

— И что же вы проверяете?

«Всё».

— Прошу прощения, однако этой информации недостаточно.

«Зато три миллиона долларов — это вполне достаточно».

Низз намёк уловил и решил больше не настаивать, хотя нельзя сказать, что положение дел ему нравилось. И тем не менее клиент, способный заплатить три миллиона долларов, прав не просто всегда, а вообще всегда.

— Возможно, — усмехнулся он. — Однако в связи с тем, что мы с вами работаем впервые, нам хотелось бы получить некоторую сумму авансом.

«Как угодно. Золото уже находится в ваших сейфах».

— Вернее, оно скоро там окажется? Я правильно понял?

«Нет. Оно всегда там находилось. Мы знаем об этом, потому что сами его туда положили».

Некоторое время Низз таращился на пустые одеяния, а потом, не отводя взгляда, потянулся к переговорной трубке.

— Господин Гореим? — дунув в трубку несколько раз, осведомился он. — Скажи, пожалуйста, сколько денег находится в данный момент в нашем хранилище. Нет, приблизительно. Допустим, с точностью до миллиона. — На какой-то миг он отвел трубку от уха и, выждав, когда на том конце провода закончится словесный поток, добавил: — И все же будь так добр, проверь.

После чего лорд Низз повесил трубку и скрестил руки на столе.

— Могу я предложить что-нибудь выпить?

«Да, наверное, можете».

Облегченно вздохнув, Низз направился к шкафчику, содержавшему широкий спектр самых разнообразных напитков. Его пальцы заскользили по благородным графинам, в которых, судя по этикеткам, были налиты такие необычные субстанции, как Мор, Нижд, Иксив и Нйевтроп.[61]

— И что вы желаете выпить? — спросил лорд Низз, про себя гадая, где у Аудитора может находиться рот.

Его рука на мгновение задержалась над самым маленьким графинчиком с короткой надписью «Дя».

«Мы не пьем».

— Но вы сами только что сказали, что я могу предложить вам что-нибудь выпить!

«Несомненно. Мы абсолютно уверены, что ты способен произвести данное действие».

Рука Низза потянулась было к графину с виски, однако в этот самый момент из переговорной трубки раздался призывный свист.

— Да, господин Гореим? Правда? В самом деле? Что ж, я и сам не раз находил между диванными подушками множество завалившихся туда монет… Нет, я вовсе не… Да, у меня была причина подозревать, что… Нет, ты здесь не при… И никто тебя ни в чем не… Нет, не знаю… Да, ступай полежи, хорошая мысль. Спасибо.

Он повесил трубку. Одеяния даже не шелохнулись.

— Мы должны знать, где, когда и, разумеется, кого, — промолвил он после некоторой паузы.

Одеяния кивнули.

«Этого места ты не найдешь ни на одной карте. Задание должно быть выполнено в течение недели. Таково наше требование. Что же касается кого…»

На письменном столе вдруг появился рисунок, и одновременно с этим в голове у лорда Низза возникли поясняющие слова:

«Назовем его… Толстяком».

— Это что, шутка такая?

«Мы никогда не шутим».

«В этом я почему-то уже не сомневаюсь», — мрачно подумал Низз и забарабанил пальцами по столу.

— Но многие считают, что его не существует.

«Он должен существовать. Посуди сам, ты узнал его с первого взгляда. Ему даже пишут письма».

— Ну, в каком-то смысле он, конечно, существует…

«То же самое можно сказать и о всех нас. Но мы говорим о прекращении его существования».

— Найти интересующую вас персону будет не слишком-то просто.

«Его приблизительное местожительство известно многим. Попробуйте поспрашивать у людей на улицах».

— Да, конечно, — машинально кивнул Низз.

Спрашивать у людей? Могут неправильно понять. Скорее надо спрашивать у…

— Но как вы сами некоторое время назад заметили, — продолжил он, — на карте этого места не найдешь. Кроме того, как можно предать земле… Толстяка? Налить ему отравленного хереса?

Будь у одеяний лицо, оно бы растянулось в улыбке.

«Ты недопонимаешь природу работы, которую вам предстоит выполнить», — прозвучало в голове у Низза.

Он едва не возмутился, услышав эти слова. Наемные убийцы никогда не выполняют работу. Их нанимают или приглашают оказать услуги. А работа… пусть телега работает, она деревянная.

— И что же именно я недопонимаю?

«Мы платим, а вы находите средства и способы».

Одеяния начали исчезать.

— Как я могу с вами связаться? — поспешил спросить Низз.

«Мы сами с тобой свяжемся. Мы знаем, как тебя найти. Мы можем найти кого угодно».

Загадочные одеяния исчезли. В тот же самый момент дверь распахнулась, и на пороге появился крайне озадаченный господин Гореим, казначей Гильдии Наемных Убийц.

— Прошу прощения за беспокойство, милорд, но я не мог не подняться!

Господин Гореим бросил на стол несколько громко звякнувших кругляшков.

— Вот, нате вам!

Низз осторожно взял в руку золотой кругляш, очень похожий на монету, за исключением разве что…

— Ни стоимости! — воскликнул господин Гореим. — Ни орла, ни решки, ни знака монетного двора! Ничего! И все монеты до единой такие!

«То есть они ничего не стоят?» — хотел было уточнить Низз, даже открыл было рот… И тут же закрыл его. Как бы хотелось надеяться на это! Ведь нет золота — нет контракта, таковы непреложные правила. Однако в данном случае пути назад не было. Наемного убийцу на золоте не проведешь.

— Обычные кругляшки, — сказал он. — Только из чистого золота.

Гореим тупо кивнул.

— Что ж, — пожал плечами Низз, — золото, оно всегда золото.

— Тут наверняка замешана какая-нибудь магия! — воскликнул Гореим. — Волшебство! Мы не принимаем к оплате волшебное золото!

Низз подбросил кругляш над столом. Упав, странная монета издала сочный, вполне золотой звон. Волшебством тут и не пахло. Волшебное золото только выглядит как настоящее, поскольку предназначается для обмана. Оно имитирует. А этим кругляшкам не было нужды притворяться какими-то презренными человеческими деньгами. «Это чистое золото, — говорили пальцы. — Чище не бывает».

Низз сидел и думал, а Гореим стоял и нервничал.

— Мы берем аванс, — наконец промолвил глава Гильдии Убийц.

— А как же…

— Спасибо за беспокойство, господин Гореим, но я принял решение, — сказал Низз, глядя в пространство. — Господин Чайчай ещё не отбыл?

Гореим даже отпрянул.

— Я думал, на совете постановили исключить его, — забормотал казначей. — После того случая с…

— Господин Чайчай смотрит на мир несколько отлично от других людей, — перебил его Низз, задумчиво изучая лежащую на столе картинку.

— Ну да, с этим вряд ли поспоришь, и все же…

— Пришли его ко мне.

Люди в Гильдию приходили самые разные. Но что здесь забыл Гореим, Низз никогда понять не мог. Трудно было даже помыслить, что он может нанести кому-либо удар в сердце, если существовала хотя бы малейшая вероятность забрызгать кровью бумажник. Тогда как господин Чайчай…

Гильдия принимала в свои ряды молодых людей и давала им превосходное образование, обучая убивать чисто и хладнокровно за деньги и на благо общества или, по крайней мере, той части общества, у которой были деньги (общественнее этой самой части и представить себе сложно).

Иногда, впрочем, случались исключения навроде господина Чайчая, для которого деньги абсолютно ничего не значили. Господин Чайчай обладал поистине блестящим интеллектом, интеллект его блестел всеми гранями, словно осколки зеркала. Зеркала, разбитого вдребезги.

Господин Чайчай играл в жизнь. И в жизни других людей.

Для себя Низз уже решил — окончательно и бесповоротно, — что очень скоро господин Чайчай станет жертвой какого-нибудь несчастного случая. Подобно многим людям с не слишком-то определенными моральными ценностями лорд Низз придерживался неких принципов, которые господин Чайчай с негодованием отвергал. Убийство за деньги — очень тонкая игра: ты выступаешь против людей, которые знают правила или, по крайней мере, могут нанять людей, эти правила знающих. Чистое убийство рождает гордость, доставляет удовольствие. Но что за радость можно получить от грязного убийства? Рано или поздно пойдут слухи…

Однако с заказами, подобными сегодняшнему, Гильдия ещё ни разу не сталкивалась, и тут извращенный разум Чайчая мог очень даже пригодиться. Ну а если ничего не выгорит… при чем здесь лорд Низз, верно?

Он снова вернулся к скопившимся на столе бумагам. Поразительно: их гора росла чуть ли не на глазах. Но учет должен быть, без этого никуда. Они все-таки наемные убийцы, а не какие-нибудь головорезы с большой дороги…

Раздался стук в дверь. Низз отложил в сторонку листок, который изучал, и откинулся на спинку кресла.

— Господин Чайчай? Ты можешь войти, — повелительно произнес он.

С этими юнцами нельзя расслабляться. Они всегда должны знать, кто тут круче.

Однако, когда дверь открылась, на пороге показался один из слуг, осторожно несущий чайный поднос.

— А, Картер… — кивнул лорд Низз, мгновенно сориентировавшись в изменившейся обстановке. — Поставь поднос на стол.

— Конечно, сэр, — откликнулся Картер. Аккуратно опустив поднос, он выпрямился. — Извините, сэр. Я немедленно принесу вторую чашку.

— Что?

— Для вашего гостя, сэр.

— Какого гостя? А, ты о господине Чайчае, но…

Он вдруг замолчал и обернулся. На коврике перед камином сидел молодой человек и чесал брюхо одному из псов.

— Господин Чайчай!

— Моя фамилия — Тчай-Тчай, — промолвил юноша с легким осуждением. — Ну почему все произносят её неправильно?

— Но как ты…

— Без особого труда, сэр. Хотя на последней паре футов слегка вспотел.

Коврик был испачкан сажей. Низз вспомнил, что слышал какие-то шорохи со стороны камина, однако не придал им особого значения. По дымоходу сюда было не проникнуть — сверху каминную трубу перекрывала надежная решетка.

— В старой библиотеке есть заложенный кирпичом камин, — пояснил Чайчай, словно прочитав его мысли, — у которого общий дымоход с вашим. Всего лишь легкая прогулка, сэр.

— Правда?

— Да, сэр.

Низз кивнул. Местные дымоходы представляли собой настоящий лабиринт, об этом всякий наемный убийца узнавал ещё в самом начале своего обучения в Гильдии. А потом благополучно забывал. Да, и ещё. Никогда не помешает показать своему коллеге, кто тут круче. Этому тоже учили в Гильдии…

— Похоже, псам ты пришелся по душе.

— Я умею ладить с животными, сэр.

Лицо Чайчая было молодым, открытым и дружелюбным. По крайней мере, он постоянно улыбался. Единственное «но» — эта улыбка не совсем гармонировала со стеклянным шариком, вставленным вместо глаза после какого-то несчастного случая, что произошел с Чайчаем ещё в детстве. В общем, эффект был тот ещё. Хотя и второй глаз можно было назвать нормальным лишь с очень большой натяжкой. Лорд Низз никогда ещё не видел настолько маленького и пронзительно черного зрачка. Чайчай словно бы смотрел на мир сквозь булавочную головку.

Очнувшись от этих размышлений, лорд Низз вдруг обнаружил, что невольно отступил обратно за письменный стол. Впрочем, не он один так реагировал на Чайчая. Чем дальше вы находились от этого юноши, тем дольше жили.

— Умеешь, гм-м? А вот у меня тут лежит твой отчет, в котором написано, что ты приколотил пса сэра Джорджа к потолку.

— Лай мешал мне работать, сэр.

— Ну, есть же и другие методы. К примеру, пса можно было усыпить.

— О, — лицо Чайчая на мгновение приобрело удрученный вид, но потом снова повеселело. — Однако я выполнил условия контракта, сэр. В этом не может быть никаких сомнений. Как и положено по инструкции, я поднес к губам сэра Джорджа зеркальце — дыхания не было, сэр. Я все подробно изложил в своем отчете.

— Да-да, разумеется.

На момент этой проверки голова сэра Джорджа валялась в нескольких футах от тела. Но самое страшное, Чайчай мог действовать вполне осмысленно. Лорд Низз поежился.

— А слуги?

— Не мог же я допустить, чтобы они ворвались в комнату в самый неподходящий момент, сэр.

Низз опять кивнул, почти загипнотизированный стеклянным шариком и черной булавочной головкой. Разумеется, допускать такое было нельзя. Ведь член Гильдии мог столкнуться с людьми, обученными теми же самыми учителями, что учили его. Однако старик-дворецкий и служанка никуда и не думали врываться — они просто оказались в том же доме…

На самом деле никаких законов не существовало, но в течение многих лет Гильдия придерживалась определенных правил поведения и её члены крайне аккуратно выполняли заказы: закрывали за собой двери, а иногда даже прибирались в комнате. Причинение вреда невинным строго осуждалось и приравнивалось чуть ли не к восстанию против моральных устоев общества. Оно считалось невоспитанностью. Даже дурным тоном. Хотя, конечно, никаких законов не существовало.

— Я поступил правильно, сэр? — с явным беспокойством спросил Чайчай.

— Да, но… без должной элегантности.

— Спасибо, сэр. Всегда рад выслушать замечания. В следующий раз постараюсь быть более аккуратным.

Низз тяжело вздохнул.

— Именно об этом я и хотел поговорить, — сказал он и взял в руку портрет… гм, так называемого Толстяка. — Есть вот этот… господин. Его нужно предать земле. Твои действия?

Любой другой человек лишь расхохотался бы в ответ. Спросил бы: «Вы шутите, сэр?» Чайчай, напротив, наклонился и внимательно изучил рисунок.

— Сделать это будет непросто, сэр.

— Определенно, — согласился Низз.

— Мне понадобится время, чтобы проработать все детали, сэр, — продолжил Чайчай.

— Конечно, и…

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошел Картер с чашкой на блюдце. Он с уважением поклонился лорду Низзу и бесшумно удалился.

— Я согласен, сэр, — сказал Чайчай.

— Что-что?

— У меня есть план, сэр, — терпеливо пояснил Чайчай.

— План?

— Да, сэр.

— Уже?

— Да, сэр.

— О боги!

— Сэр, вы же знаете, учителя иногда дают студентам гипотетические задания, и мы должны представить подробные планы собственных действий…

— Да-да, это полезная тренировка для будущих…

Низз вдруг замолчал и шокировано воззрился на Чайчая.

— То есть ты всерьез размышлял о выполнении контракта на Санта-Хрякуса? — едва слышно уточнил он. — Ломал голову, как это можно сделать? Тратил на эту ерунду время?

— Да. А ещё мною разработан план по устранению Песочного человека. А также Смерти.

Низз непонимающе заморгал.

— Нет, погоди, ты в самом деле…

— Да, сэр. И собрал достаточно обширное досье на всех вышеупомянутых особ. В свободное от учебы и контрактов время, разумеется.

— Я должен быть в этом абсолютно уверен, господин Чайчай. Ты… тратил… время… на то, чтобы составить план по убийству Смерти?

— Эта задача очень заинтересовала меня, сэр. Нечто вроде хобби.

— А, хобби, понимаю. Сам коллекционировал бабочек, — кивнул Низз, вспоминая первый добытый экземпляр. Ах, как блестела капелька яда на булавке! — Но…

— Честно говоря, сэр, методы используются те же, что и при выполнении обычного контракта. Изучаются места, которые жертва чаще всего посещает, подходы, технологии… И работать нужно лишь с известными, проверенными фактами. В данном случае фактов известно много.

— И ты все просчитал? — ещё раз спросил Низз, не в силах скрыть свое потрясение.

— Давным-давно, сэр.

— И когда же, позволь поинтересоваться?

— В один из свячельников, когда не спалось.

«О боги, — подумал Низз. — Оказывается, при звоне бубенцов каждый думает о своем…»

— С ума сойти.

— Правда, некоторые детали я бы перепроверил, сэр. Был бы весьма признателен вам, если бы вы обеспечили мне доступ в Темную библиотеку. Однако, повторюсь, общий план уже составлен.

— Тем не менее… этот господин, так сказать… кое-кто считает его бессмертным.

— У любого есть слабые места, сэр.

— Даже у Смерти?

— Разумеется. У него тем более.

— Правда?

Низз снова побарабанил пальцами по столу.

«Нет, это невозможно, — убеждал он себя. — Парень врет. У бедняги совсем ум за разум зашел… Впрочем… Может, тут как раз это и нужно? Поистине извращенный ум? Толстяк — это вам не очередной лорд, чей особняк нужно навестить под покровом ночи. И логично предположить, что на Толстяка уже пытались охотиться…

Вот и ладно. Чайчай наверняка потерпит неудачу — и возможно, даже фатальную, если его план достаточно глуп. Может, Гильдия потеряет золото, а может, и нет…»

— Ну хорошо… — задумчиво протянул Низз. — Пожалуй, мне вовсе не обязательно знать детали твоего плана.

— И меня это вполне устраивает, сэр.

— Как это?

— Я и не собирался посвящать вас в свой план, сэр. Вы бы его не одобрили.

— Ты настолько уверен в своих силах? С чего бы это?

— Я просто мыслю логически, сэр, — с некоторой укоризной в голосе ответил юноша.

— Логически?

— Ну, смотрю на вещи несколько иначе.

День для Сьюзен начался вполне спокойно, если не считать того, что Гавейн наступил на трещину в мостовой. Причём специально.

Изощренный ум предыдущей гувернантки породил на свет множество чудовищ, предназначенных расправляться с непослушными подростками. Тех детишек, которые наступали на трещины в мостовой, за ближайшим углом поджидал дикий медведь.

Отправляясь со своими воспитанниками на прогулку, Сьюзен всегда прихватывала с собой кочергу. Как правило, достаточно было одного удара. Чудовища, уверенные в собственной неуязвимости, никак не ожидали атаки, ведь их никто не должен был видеть.

— Гавейн? — окликнула Сьюзен, не спуская глаз с испуганного медведя, который, заметив её, нерешительно попятился.

— Да?

— Ты наступил на трещину только для того, чтобы я поколотила бедное создание, вся вина которого заключается только в том, что оно должно разорвать тебя на мелкие кусочки?

— Я просто прыгал и…

— Так я тебе и поверила. Если ты прыгал, то почему ж через трещину не перепрыгнул?

Мальчик наградил её широкой улыбкой.

— Ещё раз так сделаешь, выдерну ноги и завяжу бантиком у тебя на затылке, — спокойно предупредила Сьюзен.

Мальчик кивнул и отправился спихивать Твилу с качелей.

Сьюзен облегченно вздохнула. Это открытие принадлежало лично ей. Странные угрозы не пугают детей, но заставляют их подчиняться. Главное — побольше подробностей.

Предыдущая гувернантка использовала в качестве устрашения разных чудовищ и страшил. Всегда находился кто-то, готовый сожрать живьем или утащить в неизвестность плохого ребенка за то, что он заикается или как будто назло продолжает писать левой рукой. Сунул в рот палец — с проблемой справится Человек-Руки-Ножницы. Плохо кушаешь — добро пожаловать к живущему в подвале страшиле. Из таких вот кирпичиков и состояла детства невинная пора.

Попытки Сьюзен разубедить детей в существовании чудовищ лишь усугубили проблему.

Твила начала писаться по ночам — возможно, пытаясь изгнать таким образом ужасную когтистую тварь, которая, как считала девочка, обитает под кроватью.

Сьюзен узнала о происходящем в первый же день, вернее ночь, своей работы — Твила прибежала к ней в комнату и, плача, рассказала, что в шкафу сидит страшила.

Вздохнув, новоиспеченная гувернантка отправилась в детскую, однако, обнаружив, что Твида ничего не придумывает, Сьюзен так разозлилась, что вытащила страшилу из шкафа, огрела по башке кочергой, вывихнула ему лапу и пинками изгнала через черный ход.

Дети наотрез отказывались не верить в чудовищ, поскольку точно знали: чудовища существуют.

Впрочем, некоторое время спустя они не менее твердо уверовали в кочергу.

Сейчас Сьюзен сидела на скамейке и читала книгу. Она каждый день отправлялась с детьми на прогулку, чтобы те могли пообщаться со сверстниками. Сьюзен была искренне уверена: взрослая жизнь — та же игровая площадка, только размерами побольше. Кроме того, звучащие в отдалении детские голоса — это ведь так приятно. Главное — выбрать правильную скамейку, чтобы не слышать, что там замышляют невинные детишки.

После прогулки начинались занятия. Самым сложным было отучить детей от скучных книжек про бездомных собачек и плохих ребятишек, которые потом обязательно становились хорошими. Но с данной проблемой Сьюзен также справилась. Гавейн, к примеру, очень любил слушать о битвах генерала Тактикуса. Во-первых, в них неизменно проливались реки крови, а во-вторых, данная тема считалась неподходящей для детей и оттого была ещё более захватывающей. В результате словарный запас мальчика расширялся не по дням, а по часам; к примеру, слово «свежевыпотрошенный» Гавейн уже произносил без запинки и легко использовал в непринужденной беседе. Да и, в конце концов, нужно ли учить детей быть детьми? Они и так это умеют.

И Сьюзен тоже изменилась. Вскоре с легким ужасом она осознала, что ей нравится возиться с детьми. Может, это семейное? Её волосы теперь словно сами собой укладывались на затылке в аккуратный пучок. Неужели то, чем она сейчас занимается, и есть её призвание?

Отчасти в этом были виноваты её родители. Хотя, конечно, они не хотели, чтобы все случилось так, как случилось. По крайней мере, Сьюзен очень на это надеялась.

Они просто пытались защитить её, оградить от миров, отличных от того, в котором она обитала. Делали все возможное, чтобы не пустить в жизнь своей дочки то, что люди обычно называют «сверхъестественным»… говоря иными словами, её дедушку. Поэтому Сьюзен и стала такой, какой стала. Иногда ей казалось, что путь её по жизни чрезмерно извилист. Но, с другой стороны, это и не удивительно: мир полон острых углов, которые постоянно приходится огибать, иначе ты в него не впишешься. А папа и мама искренне заботились о Сьюзен, любили её, они дали ей крышу над головой и даже образование.

И, кстати, хорошее образование. Лишь много позже она поняла, что это была не просто учеба, но ещё и учеба. Нужно рассчитать объем конуса? Зови Сьюзен Сто Гелитскую. Забыл подробности какой-то военной кампании генерала Тактикуса или не можешь извлечь квадратный корень из 27,4? Сам знаешь, кто придет на помощь. Сьюзен даже могла поддерживать великосветскую беседу на пяти языках одновременно.

В общем и целом образование давалось ей легко.

Научиться жизни было куда сложнее.

Отчасти образование сродни какой-нибудь неудобной болезни. Во-первых, человек образованный разом становится непригоден для большинства работ. А во-вторых, ты не можешь держать свою болезнь (то бишь знания) при себе.

Поэтому Сьюзен и стала гувернанткой. Эта работа была одной из немногих, которая пристала девушке образованной и благородного происхождения. И свои обязанности Сьюзен выполняла добросовестно, правда про себя поклялась, что, если когда-нибудь у неё возникнет позыв станцевать на крыше меж каминных труб, она забьет себя до смерти собственным же зонтиком.

После ужина дети отправлялись в свои кроватки — и наступало время обязательной сказки на ночь. Книжные сказки были слишком скучными, поэтому Сьюзен, как правило, излагала собственную версию событий. Что только приветствовалось.

— …А потом Джек срубил бобовый стебель, добавив убийство и экологический вандализм к уже упомянутым краже, обольщению несовершеннолетней и незаконному вторжению на чужую частную собственность, но избежал наказания и жил долго и счастливо, не испытывая никаких угрызений совести по поводу свершенного. Это лишь ещё раз доказывает: если вы — герой, вам все сойдет с рук, потому что никто не будет задавать неудобные вопросы. Ну а теперь, — сказала она, закрывая книжку, — пора спать.

Раньше Твила и Гавейн всегда читали на ночь коротенькую молитву, обращенную к тому богу, которому случится оказаться поблизости. Мол, если детишки вдруг умрут во сне, пусть добрый боже заберет их души к себе на небеса. Очевидно, предыдущая гувернантка искренне считала, что умереть во сне — это наивысшее благо, которое только может ждать ребенка.

Сьюзен очень надеялась, что когда-нибудь столкнется с этой женщиной в темном переулке и…

— Сьюзен? — позвала Твила откуда-то из-под одеяла.

— Да?

— Помнишь, на прошлой неделе мы писали письмо Санта-Хрякусу?

— Да?

— Только вот… в парке Рэйчел сказала, что Санта-Хрякуса не существует. На самом деле это все наши папы. И другие мальчики и девочки тоже сказали, что Санта-Хрякуса нет.

На соседней кровати зашуршали простыни. Брат Твилы повернулся и прислушался к разговору.

«Ой-ей…» — подумала Сьюзен. Все как с масленичной уткой. Она готовилась к подобным вопросам, но что ответить так и не придумала.

— А что, есть разница, от кого именно ты получишь подарки? — спросила она, пытаясь давить на жадность.

— Есть.

«Ой-ей-ей…» Не зная, как выйти из ситуации, Сьюзен присела на кровать и похлопала по торчавшей из-под одеяла ладошке.

— Давай посмотрим на это с другой стороны, — сказала она, сделав глубокий мысленный вдох. — Порой люди считают, что их глупость способна облагодетельствовать окружающий мир… в то время как видят они не дальше застигнутого ураганом цыпленка и знают не больше одноногого таракана… причём сегодня эти люди верят во всякие бабушкины рассказки, а завтра с умным видом пытаются рассуждать о реальностях физической вселенной, разбираясь в подобных вопросах примерно так же, как устрица разбирается в альпинизме… короче говоря, да, Твила, Санта-Хрякус существует.

Одеяло промолчало — стало быть, Сьюзен выбрала верный тон. Главное — выбрать правильный тон, а слова значения не имеют. Как выразился бы её дед, в этом вся человеческая природа.

— Сп’ночи.

— Спокойной ночи, — откликнулась Сьюзен.

Это был даже не трактир. Тут просто собирались люди, чтобы выпить и обсудить с другими людьми деловые вопросы, касающиеся, как правило, передачи чужой собственности из рук в руки. Но, если честно, разве вся деловая деятельность не сводится к одному этому вопросу?

Так вот, пятеро деловых людей сидели за одним столом, посредине которого стояло блюдце с горящей свечкой. Ещё на столе присутствовала откупоренная бутылка, которую на всякий случай поставили подальше от пламени.

— Уже начало седьмого, — сказал верзила с множеством косичек на голове и бородой, в которой мог спрятаться целый козел (судя по запаху, именно так дело и обстояло). — Часы давным-давно пробили. Он не придет. Сваливаем отседова.

— Не дергайся. Наемные убийцы всегда опаздывают. Это их стиль.

— Да психи они, все до одного.

— На ихнем языке это называется эксцентричностью.

— А какая разница?

— В количестве денег.

Оставшиеся трое деловых людей, до того хранившие молчание, многозначительно переглянулись.

— Как-как? Ты не говорил, что он наемный убийца, — нахмурившись, подал голос Сетка. — Он ведь не говорил, что парень — наемный убийца, верно, Банджо?

Раздался звук, похожий на раскаты далекого грома, — это Банджо Белолиций откашлялся.

— Ага, — раздался голос с далеких вершин. — Слыхом не слыхивали. — Все остальные выждали, пока стихнет рокот. Даже шепот Банджо способен был порождать эхо.

— Он… — сказал верзила и потыкал пальцем в стороны. Из данного жеста можно было сделать вывод, что человек, о котором шла речь, — это корзинка с черствым хлебом, несколько складных табуреток, скатерть, посуда на столах, а также небольшая семья муравьев, выбравшаяся на пикник. — …Полный псих. А ещё у него — смешной глаз.

— Самый обычный, вставной, из стекла, — возразил предприниматель по кличке Кошачий Глаз и сделал знак официанту, чтобы тот принес четыре пива и стакан молока. — Кроме того, он платит по десять тысяч долларов на рыло. Плевал я, какой у него глаз.

— Я слышал, этот его глаз — точь-в-точь как шар у гадалки, только маленький. Если приглядеться, там даже можно увидеть что-то. Это, по-твоему, нормально? А ещё говорят, он этим глазом как на тебя вылупится… — продолжал первый предприниматель, более известный как Персик, хотя почему его так прозвали, никто не знал.[62]

Кошачий Глаз тяжело вздохнул. В господине Чайчае было нечто странное, тут не поспоришь. Впрочем, все наемные убийцы — странные люди. А господин Чайчай посулил хорошие деньги. Кстати, не он один пользовался услугами информаторов и взломщиков. Среди убийц считалось нечестным прибегать к помощи со стороны, но кто нынче честен, в наше-то время? Как правило, убийцы платили с задержкой и торговались из-за каждого гроша, как будто это они оказывали вам неоценимую услугу. Однако с Чайчаем таких проблем никогда не возникало. Правда, минут через пять общения с ним начинали слезиться глаза и появлялось непреодолимое желание выскоблить кожу как снаружи, так и изнутри. Но опять-таки кто нынче идеален, в наше-то время?

Персик наклонился вперед.

— А знаете что? — сказал он. — Думаю, он уже здесь. Просто изменил внешность! Замаскировался и сейчас смеется над нами! Ну, если это действительно так…

Персик угрожающе захрустел суставами пальцев.

Последний из пятерки, а именно Средний Дэйв Белолиций, украдкой оглядел тёмный зальчик трактира. Одиноких посетителей тут хватало. Они, как правило, были облачены в черные плащи с глубокими капюшонами и сидели по углам. Очень недружелюбно сидели.

— Дурак ты, Персик, — сказал Кошачий Глаз.

— Сам дурак, — огрызнулся Персик. — Эти убийцы так маскируются — ого-го-го!

— А глаз как ты замаскируешь?

— Там, у камина. Парень с повязкой на глазу, — сообщил Средний Дэйв, который не отличался многословностью, зато отличался наблюдательностью.

Остальные разом повернулись к камину.

— Во-во! Он выждет, пока мы расслабимся, а потом как прыгнет! — упорствовал Персик.

— Наемные убийцы убивают только за деньги, — возразил Кошачий Глаз, но уже с некоторым сомнением в голосе.

Пятеро деловых людей таращились на подозрительного незнакомца в плаще, а тот пялился своим единственным глазом на них.

Если бы у сидящих за столом спросили, чем именно они зарабатывают на жизнь, то ответ был бы примерно следующим: «Да так, чем придется». Или: «Кручусь помаленьку». Ну а в случае с Банджо просто: «Чё?»

Согласно стандартам любого общества, эти люди были преступниками, хотя, конечно, сами себя таковыми не считали. Более того, они были искренне уверены, что выражение «нечист на руку» относится к людям, которые никогда не моют руки. Обычно они занимались тем, что перемещали различные вещи. Иногда эти вещи находились, скажем, по другую сторону стальной двери или в чужом доме. А иногда «вещами» оказывались люди, слишком незначительные, чтобы вовлекать в дело Гильдию Наемных Убийц, но тем не менее оказавшиеся в неподходящее время в неподходящем месте. Как правило, этих самых людей перемещали в более подходящее место — например, на дно морское.[63]

Никто из пятерки ни в одну из официальных Гильдий Анк-Морпорка не входил, но недостатка в клиентах они не испытывали — причём эти самые клиенты зачастую как раз являлись членами вышеупомянутых Гильдий. Одним словом, работы хватало. Всегда находилось нечто, нуждающееся в перемещении из пункта А в пункт Б или, допустим, на самое дно пункта В.

— Ну, сейчас я его приголублю… — прорычал Персик.

Рядом с их столиком возник официант, доставивший заказ.

Банджо вдруг откашлялся. Это было явным признаком появления в его голове очередной мысли.

— Я вот никак не пойму… — пророкотал он.

— Неужели? — осведомился Средний Дэйв.[64]

— Не, сыш’те, а правда… откудова в этой дыре вдруг взялись официанты?

— Добрый вечер, — поздоровался Чайчай, опуская поднос на стол.

Все молча уставились на него.

Он одарил предпринимателей дружелюбной улыбкой.

Вскинув огромную ручищу, Персик гулко хлопнул по столу ладонью.

— Ах ты, мелкий…

Люди, занятые в подобном роде деятельности, очень быстро развивают в себе способность предвидеть ближайшее будущее. Средний Дэйв и Кошачий Глаз, сидевшие рядом с Персиком, стремительно отодвинулись от своего коллеги.

— Привет! — вдруг выкрикнул Чайчай.

Одновременно с этим что-то мелькнуло в воздухе, и в столе, между большим и указательным пальцами Персика, завибрировал кинжал.

Персик с ужасом посмотрел на клинок.

— Меня зовут Чайчай, — представился Чайчай. — А тебя как?

— Э… Персик, — неуверенно ответил Персик, все ещё глядя на вибрирующий кинжал.

— Интересное имя, — сказал Чайчай. — И почему же тебя зовут Персиком, а, Персик?

Средний Дэйв закашлялся.

Персик поднял взгляд на лицо Чайчая. Стеклянный глаз был похож на тускло светящийся серый шарик. А другой, здоровый, — на крошечную точку в молочно-белом море.

Персик встречался с интеллектом только в тех случаях, когда необходимо было избить или ограбить обладающих им людей, однако инстинкт самосохранения словно приклеил его к стулу.

— Потому что я никогда не бреюсь, — выдавил он.

— При виде бритв Персик начинает нервничать, — услужливо пояснил Кошачий Глаз.

— У тебя много друзей, Персик? — спросил Чайчай.

— Ну, есть парочка…

Резким движением, от которого вздрогнули все сидевшие за столом, Чайчай крутнулся на месте, схватил стул, придвинул его к столу и сел. Трое из предпринимателей, схватившиеся было за кинжалы, осторожно разжали пальцы.

— А вот у меня друзей нет, — мягко, как будто извиняясь, произнес он. — Наверное, не умею их заводить. С другой стороны… врагов у меня тоже нет. Ни одного. И это здорово, правда?

В голове Чайчая постоянно били молнии и взрывались фейерверки. В таком вот месте и происходили мыслительные процессы. Как раз сейчас Чайчай думал. О бессмертии.

Возможно, он был безумцем, но никак не дураком. Гильдия Убийц чтила свое прошлое, в её коридорах висели портреты и стояли бюсты знаменитых убийц, которые… нет-нет, немножко не так. То были портреты и бюсты знаменитых клиентов знаменитых убийц, а из скромной бронзовой таблички, пришпиленной рядом, вы могли узнать, что данный человек «Оставил сию юдоль слез 3 грюня в год Блуждающей Пиявки при помощи почт. К.У. Добсона (из дома Гадюки)». Во многих старинных учебных заведениях были целые залы, посвященные лучшим выпускникам, которые обрели вечную славу, положив жизнь свою во имя монархии либо отечества. Гильдия не многим отличалась от вышеупомянутых заведений — разве что подходом. Тут увековечивали не тех, кто положил, а кого положили.

Каждый член Гильдии в меру своих скромных сил пытался залезть наверх. Ибо это означало бессмертие. Чем именитее был клиент, тем скромнее и сдержаннее была бронзовая табличка с твоим именем. А если клиент был очень, ну очень известен, твое имя вообще нигде не фигурировало. Зачем? Все и так его знали…

Сидевшие за столом люди не сводили с Чайчая глаз. О чем думал Банджо, да и думает ли он вообще — науке это было неизвестно, но остальные четверо предпринимателей думали примерно следующее: «Самонадеянный пацан, как, впрочем, и все наемные убийцы. Считает себя самым крутым? Да я одной левой с ним справлюсь, без проблем. Правда… всякие слухи ходят. И этот его взгляд… аж мурашки по коже…»

— Ну и в чем заключается работа? — наконец спросил Сетка.

— Мы не работаем, — поправил его Чайчай. — Мы оказываем услуги. И такие услуги могут принести по десять тысяч долларов каждому.

— Расценки гораздо выше, чем у Гильдии Воров, — заметил Средний Дэйв.

— Мне никогда не нравилась Гильдия Воров, — не поворачивая головы, сообщил Чайчай.

— Почему?

— Задают слишком много вопросов.

— Мы вопросов вообще не задаем, — быстро уверил его Сетка.

— Стало быть, мы идеально подходим друг другу, — сказал Чайчай. — Выпейте пива, пока не подошли остальные члены нашей маленькой труппы.

Сетка заметил, что губы Среднего Дэйва уже начали формировать вопрос: «Но какие…», и быстро лягнул под столом своего коллегу. Вопрос о вопросах обсуждался слишком недавно.

Дверь приоткрылась, и некая фигура проникла в зал. Вернее, даже не проникла, а попыталась незаметно вписаться в обстановку. Вновь прибывший скользнул в узкую щелочку и прокрался вдоль стены, пытаясь не привлекать к себе внимания.

Обстановка наотрез отказывалась вписывать в себя незваного гостя.

Остановившись у стола, фигура воззрилась на предпринимателей поверх высоко поднятого воротника.

— Да это же волшебник! — выдохнул Персик. Фигура сделала шаг и пододвинула к столу стул.

— Тихо! — прошипела она. — Я инкогнито!

— Ладно-ладно, господин Гнито, — кивнул Средний Дэйв. — Ты просто кто-то в остроконечной шляпе. Это мой брат Банджо, это Персик, это Сет…

Волшебник в отчаянии посмотрел на Чайчая.

— Я не хотел приходить!

— Вновь прибывший, господин Дерни, и в самом деле волшебник, как вы правильно догадались, — откликнулся Чайчай. — Вернее, студент. Сейчас он находится в затруднительном положении, а потому согласился участвовать в нашем предприятии.

— И в насколько затруднительном положении он находится? — уточнил Средний Дэйв.

Волшебник отвел глаза.

— Я ошибочно оценил свои шансы.

— Что, проигрался в пух и прах? — ухмыльнулся Сетка.

— Я все отдал! — горячо возразил Дерни.

— Ну разумеется. Вот только Хризопраз не слишком любит, когда его потом и кровью заработанные денежки на следующий же день превращаются в свинец, — весело заявил Чайчай. — Поэтому наш друг нуждается в наличных и срочной смене климата, дабы сохранить в целости свои руки-ноги.

— Но нас не предупреждали, что тут будет замешана какая-то магия, — нахмурился Персик.

— Нашей целью является… башня волшебника. В некотором роде башня и почти волшебника, — пояснил Чайчай.

— Башня почти волшебника? — переспросил Средний Дэйв. — У волшебников очень странное чувство юмора, когда дело касается ловушек.

— Я же сказал, владелец башни, не совсем волшебник.

— Охрана есть?

— Думаю, да. Согласно легенде. Но не слишком многочисленная.

Средний Дэйв подозрительно прищурился.

— И в этой башне хранятся некие ценности?

— О да.

— А почему охраны почти нет?

— Судя по всему, хозяин сам не понимает ценности… ценности того, чем владеет.

— Замки? — продолжал расспросы Средний Дэйв.

— По пути мы захватим ещё одного человека, который поможет нам справиться с этой проблемой.

— И кого именно?

— Господина Брауна.

Все дружно кивнули. В определенных кругах, занятых очень определенным бизнесом (а если вы не знали определения этого бизнеса, стало быть, не входили в определенные круги), господин Браун был хорошо известен. Его участие сразу придавало делу некую ауру респектабельности. Это был опрятный пожилой человек, всегда носящий с собой небольшой кожаный саквояж и лично придумавший большинство инструментов, которые в этом саквояже содержались. Допустим, вам надо было проникнуть в дом или в потайную комнатку, хранящую сокровища, — так вот, без господина Брауна вам было не обойтись. Рано или поздно вы все равно за ним посылали. И вскоре он появлялся — в своих неизменно начищенных башмаках и с саквояжем в руке, полным изогнутых проволочек и бутылочек со странными алхимическими растворами. Минут десять он ничего не делал, разве что смотрел на замок, потом выбирал изогнутую проволочку среди сотен ей подобных, а примерно через час уходил, прихватив десятую долю добычи. Разумеется, к услугам господина Брауна можно было не прибегать. Выбор ведь всегда есть. Может, кто-то души не чает в надежно запертых дверях и мечтает провести остаток дней своих, таращась на одну из них…

— Ну ладно. И куда мы направляемся? — спросил Персик.

Повернувшись, Чайчай одарил его очередной улыбкой.

— По-моему, вопросы задает тот, кто платит. А плачу тут я.

Но Персик уже наигрался в «гляделки» со стеклянным глазом.

— Ну, эта… Я ж, эта, как лучше… — промямлил он.

— Правильно проведенная разведка — залог успеха операции, — нравоучительно сказал Чайчай.

Потом он посмотрел на человекогору по имени Банджо.

— А это что такое?

— Это Банджо, — сообщил Средний Дэйв, сворачивая самокрутку.

— Ух ты! А оно что, разумное?

Время остановилось. Все смотрели на Среднего Дэйва. В преступном мире Анк-Морпорка он был известен как разумный и терпеливый человек, даже считался в своем роде интеллектуалом, поскольку некоторые его татуировки были написаны без ошибок. А ещё он был надежным и честным — впрочем, таков всякий хороший преступник. Единственный его недостаток заключался в том, что Средний Дэйв чересчур жестоко обходился с теми, кто осмеливался сказать что-либо обидное о его брате.

Зато было и достоинство: Средний Дэйв никогда не спешил. Его пальцы завернули табак в бумагу и поднесли самокрутку к губам.

— Да, — сказал он наконец.

Сетка попытался разрядить ситуацию.

— Особо смышленым его не назовешь, но Банджо весьма полезен. В определенных ситуациях. Может поднять сразу двоих. За шеи.

— Ур, — откликнулся Банджо.

— Вылитый вулкан, — восхитился Чайчай.

— Да ну? — спросил Средний Дэйв Белолиций.

Сетка поспешно схватил его за руку и силой усадил обратно на стул. Чайчай улыбнулся.

— Я действительно надеюсь, что мы станем друзьями, господин Средний Дэйв. Мне бы смертельно не хотелось во всех вас разочароваться. — Он ещё раз улыбнулся, после чего повернулся к остальным. — Ну, господа, мы пришли к соглашению? — Все кивнули — правда, несколько нерешительно. Этот господин Чайчай… его давным-давно следовало бы упрятать в уютную комнатку с обитыми войлоком стенами. Впрочем, десять тысяч долларов — это десять тысяч долларов, а может, даже больше.

— Вот и ладненько, — сказал Чайчай и осмотрел сверху вниз Банджо. — Тогда, думаю, приступим…

И он ударил Банджо. Очень сильно. Прямо в зубы.

Смерти нет необходимости лично присутствовать при каждом случае прекращения жизни. Посудите сами — зачем? Правительства правят народом, но президенты и премьер-министры не ходят по домам и не советуют людям, как жить. Нет, они слишком ценят собственное здоровье и поэтому издают законы.

Но иногда Смерть обходит свои владения с инспекцией, проверяя, правильно ли все функционирует или, выражаясь точнее, прекращает функционировать.

В данный момент он шёл темными морскими водами.

Очередная впадина. Ил большими клубами поднимается из-под ног. Черные одеяния величественно плывут следом.

Это было царство тишины, давления и полной, абсолютной темноты. Но даже здесь, на такой глубине, существовала жизнь. Тут обитали гигантские кальмары и странные омары, состоящие сплошь из зубов. Паукообразные существа с желудками на ногах и рыбы, вырабатывающие свет. То был тихий кошмарненький мирок, но жизнь живет везде, где только может. А где не может — что ж, жизнь никуда не торопится, нужно только время.

Смерть направлялся к небольшой возвышенности. Вода вокруг неё была значительно теплее, и морские обитатели тоже изменились: теперь они выглядели так, словно их на скорую руку сляпали из чего попало.

Над возвышенностью поднимался невидимый, но легко ощутимый столб горячей воды. Где-то внизу камни нагрелись почти до белого каления благодаря магическому полю Плоского мира.

К морской поверхности тянулись шпили из минералов, и в этом крошечном оазисе развились свои жизненные формы. Они не нуждались в воздухе или свете. Не нуждались даже в пище — в том смысле, который вкладывают в это слово другие виды.

Жизненные формы просто росли вокруг столба горячей воды и больше походили на помесь цветка и червяка.

Смерть опустился на колени и пригляделся к одной из жизнеформ — иначе её было и не увидеть, настолько она была мала. По какой-то причине, пусть даже в этом маленьком мирке не существовало ни глаз, ни света, существо было ярко-красным. Подобное расточительство жизни не переставало удивлять Смерть.

Затем он достал из-под плаща сверток из черного материала, похожий на набор каких-нибудь ювелирных инструментов. Крайне осторожно вытащил из соответствующего кармашка косу не более дюйма длиной и зажал её между большим и указательным пальцами.

Где-то наверху течение качнуло обломок скалы, и он покатился вниз, подпрыгивая и поднимая крошечные тучки ила.

Обломок упал рядом с живым цветком, прокатился ещё чуть-чуть и сорвал существо со скалы.

Как только ярко-красный цвет поблек, Смерть взмахнул миниатюрной косой…

О всевидении богов говорится много и часто. Считается, будто они способны узреть падение каждой ласточки.

Возможно, так оно и есть. Но боги лишь смотрят, а он присутствует.

Душа трубчатого червя была маленькой и незамысловатой. Греховные намерения его не занимали. Он никогда не домогался жены живущего по соседству полипа. Никогда не играл в азартные игры и не употреблял крепкие спиртные напитки. Никогда не задавался вопросами типа: «Зачем я здесь?», поскольку понятия не имел ни о «здесь», ни о каком-то там «я».

Тем не менее острейшее лезвие косы что-то освободило, и это что-то, ныне свободное, быстро скрылось в волнах.

Смерть аккуратно убрал инструмент и поднялся с колен. Все хорошо, все функционирует нормально, и…

…Нет, не нормально.

Подобно опытнейшим инженерам, которые по чуть-чуть изменившемуся звуку машины способны выявить неисправный подшипник (причём намного раньше самых чувствительных приборов), Смерть уловил в симфонии мира фальшивую нотку. Одна-единственная нота среди миллиардов ей подобных, но она тем более была заметна, словно крошечный камешек в огромном ботинке.

Его палец поднялся и начертил в морских водах некий прямоугольник. На мгновение возник синий силуэт двери, Смерть шагнул через порог и исчез.

Червячки даже не заметили его ухода. Если уж на то пошло, не заметили они и его появления. Они ничего не замечали. Никогда.

По замерзающим, затянутым туманом улицам громыхала телега. Возница ссутулился на козлах, изображая из себя огромный живой коричневый тулуп.

Внезапно из туманных клубов выскочила некая фигура и через мгновение оказалась рядом с возницей.

— Привет, — поздоровалась фигура. — Меня зовут Чайчай. А тебя?

— Эй, эй, а ну слазь! Мне, не дозволяется подво…

Дернув вожжи, возница остановил телегу. Нож Чайчая с легкостью преодолел четыре слоя одежды, и при этом острие клинка лишь самую малость царапнуло кожу.

— Что-что ты сказал? — переспросил Чайчай, широко улыбаясь.

— Э… слушай, если ты грабитель, так ничего ценного у меня нет, всего-навсего несколько мешков с…

— Неужели? — удивился Чайчай, и лицо его озабоченно нахмурилось. — Ну да мы проверим. Так как тебя зовут, милостивый государь?

— Эрни. Э… Эрни. Да, Эрни.

— Залезайте, господа, — бросил Чайчай куда-то в сторону. — И познакомьтесь с моим другом Эрни. Сегодня он будет нас возить.

Эрни заметил, как из тумана появились ещё с полдюжины людей, которые поспешно вскарабкались на телегу. Однако оборачиваться, чтобы разглядеть их повнимательнее, он не стал — легкое покалывание в области почек недвусмысленно намекало на то, что любопытство не пойдет на пользу его служебной карьере. Правда, самым краешком глаза он все-таки рассмотрел, что один из неизвестных, больше похожий на ожившую гору, тащил на своем плече какой-то длинный рулон материи. Рулон шевелился и приглушенно постанывал.

— Все, Эрни, все, кончай дрожать. Просто подвези нас до места, и мы распрощаемся, — сказал Чайчай, когда повозка снова загрохотала по булыжной мостовой.

— Но куда? Куда везти-то?

— Пока прямо. Первая остановка на Саторской площади, рядом со вторым фонтаном.

Нож исчез, и Эрни наконец задышал нормально, по-человечески, не через уши.

— Э…

— Ну, в чем дело? О, да ты весь напряжен. Знаешь, почаще делай массаж плеч и шеи. Мне лично очень помогает.

— Вообще-то, мне не разрешается никого подвозить. Чарли такой нагоняй мне устроит, если узнает…

— Вот об этом тебе совсем не стоит беспокоиться, — успокоил его Чайчай, похлопав по спине. — Ты сейчас среди друзей!

— А на что нам девчонка-то сдалась? — раздался чей-то голос сзади.

— Девочек обижать нельзя, — пророкотал ещё чей-то голос. — Так мама говорила. Только плохие мальчишки обижают девочек…

— Банджо, тише ты!

— Но мама…

— Тс-с! Эрни совсем не обязательно знать о наших проблемах, — сказал Чайчай, не сводя глаз с возницы. — Правда, Эрни?

— А? Что? Да туговат я на ухо, — пробормотал Эрни, который в некоторых случаях умел соображать очень быстро. — И вижу плохо. Очень. А лиц вообще не помню. Плохая память? Ха! Да кому вы говорите! Вот иногда я разговариваю с людьми, как сейчас с вами, потом они сходят, а я ну ничегошеньки не помню. Ни сколько их было, ни что они несли, ни о какой-то там девчонке… — В голосе возницы начали прорываться истерически-визгливые нотки. — Ха! Я даже имя свое порой забываю, так вот!

— Но тебя ведь зовут Эрни, правильно? — спросил Чайчай и в очередной раз широко улыбнулся. — А, уже приехали. И похоже, здесь что-то происходит.

Откуда-то спереди донеслись звуки драки, потом мимо пробежали два тролля в масках, за которыми по пятам гнались трое стражников. На телегу никто даже внимания не обратил.

— Я слышал, банда Де Бриза собиралась сегодня брать сейф Пакли, — раздалось за спиной Эрни.

— Похоже, господин Браун не сможет к нам присоединиться, — сказал другой голос и хихикнул.

— Не уверен в этом, господин Белолиций. Совсем не уверен, — раздался ещё один голос, на этот раз донесшийся со стороны фонтана. — Не примешь ли мой саквояж? Осторожнее, он тяжелый. — Голос был тонким и приятным. Обладатель подобного голоса, как правило, хранит деньги в бумажнике и тщательно пересчитывает сдачу, невольно подумал Эрни — и тут же постарался забыть о собственных измышлениях.

— Так, Эрни, едем дальше, — велел Чайчай. — Вокруг Университета.

Повозка тронулась, а тонкий и приятный голос произнес:

— Основное правило: берешь деньги и тихонечко удаляешься. Правда?

В ответ раздалось общее согласное бормотание.

— Такое нужно впитывать с молоком матери.

— Ну, ты-то многое впитал от своей мамочки, господин Белолиций.

— Не смей ничего говорить о нашей маме! — Голос был похож на маленькое землетрясение.

— Это же господин Браун, Банджо. Ну все, все, успокаивайся.

— Он не должен ничего говорить о нашей маме!

— Хорошо! Хорошо! Привет, Банджо… Где-то у меня была конфетка… Куда же она запропастилась? А, вот. На, кушай. О да, ваша маменька дело знала туго. Тихо войти, не торопиться, взять то, зачем пришла, и уйти по-умному. Не торчать на месте, не пересчитывать добычу и не твердить друг другу, какие умные и храбрые парни тут собрались…

— Абсолютно согласен, господин Браун. Судя по всему, дела у тебя идут хорошо.

Телега громыхая приближалась к противоположному концу площади.

— Неплохо, господин Кошачий Глаз, неплохо. Близится страшдество, а это всегда расходы. Приходится крутиться. Так о чем там я? Ах да. Хватать и бежать — о нет, это не для меня. Возьми немножко и тихо удались. И одевайся поприличнее. Вот мой девиз. Прилично одевайся и степенно удаляйся. Почти стихи получились. Только не бежать. Ни в коем случае. Бегущий человек всегда привлекает внимание, а стражники похожи на тех же собак. Они бегут за бегущим. Нет, уйди медленно, немножко выжди за углом, пока суматоха не уляжется, затем поворачивай и иди обратно. Это их ставит в тупик. Тебе даже дорогу уступают. «Добрый вечер, офицеры», — говоришь ты и направляешься домой пить чай.

— Понял, понял, главное тут — спокойствие. Если нервишек хватит. И ты выйдешь чистеньким из любого, ну, этого самого…

— Прежде всего, господин Персик, ты никуда не вляпаешься.

«Опытный волк учит щенят уличной жизни. Настоящий класс виден издалека», — подумал Эрни (и опять-таки приложил все усилия, чтобы немедленно забыть услышанное).

— Кстати, Банджо, что у тебя с губами?

— Он потерял зуб, господин Браун, — сказал кто-то и хихикнул.

— Потерял жуб, господин Браун, — громыхал Банджо.

— Следи за дорогой, Эрни, — напомнил сзади Чайчай. — Неприятности нам сейчас ни к чему…

Улица, проходящая рядом с громадой Незримого Университета, была пустынной. В этом районе были ещё несколько улиц, но в окрестных домах никто не жил. И что-то случилось со звуком. Анк-Морпорк словно бы перенесся куда-то далеко-далеко, его вечный шум как будто остался за невидимой толстой стеной. Этого района Анк-Морпорка сторонились. Тут располагалась громада Незримого Университета, насквозь пропитавшаяся волшебством, вследствие чего весь район носил название Колдунного Квартала.

— Проклятые волшебники… — машинально пробормотал Эрни.

— Прошу прощения? — переспросил Чайчай.

— Мой прадедушка рассказывал, у нас тут когда-то был дом. Низкий уровень магии, безопасно для вашего здоровья! Черта с два! Самим-то волшебникам что? У них есть всякие защитные заклинания. Да и как уследишь за магией-то? Она ж постоянно утекает…

— Ну, насколько я знаю, в особо опасных случаях вывешивали предупреждения. До сих пор так бывает, — ответил ему кто-то сзади.

— Эти предупреждения только и годятся что на растопку. Предупреждения в Анк-Морпорке? Ха! — фыркнул ещё кто-то.

— Они ж там постоянно… — продолжал Эрни. — Раскопают какое-нибудь старое заклинание — и ну его испытывать. Что оно делает? Взрывает? Превращает? Морковку выращивает? Или все вместе? Одним богам ведомо, что получится. Прадедушка рассказывал: проснешься утром, а у тебя чердак с подвалом местами поменялись. Причём это было ещё не самое страшное, — мрачно закончил он.

— Во-во, а я слышал, бывало такое: идешь по улице и вдруг видишь… ты идешь навстречу! — поддержали его сзади. — Или проснулся утром, на улицу выглянул, а солнце уже заходит: снова спать пора…

— Собака часто таскала в дом всякую гадость, — словоохотливо сообщил Эрни. — Прадедушка говорил: вся семья сразу сигала за диван, если собака являлась с чем-нибудь этаким в зубах. Что угодно могла притащить: сломанную волшебную палочку, из которой зеленый дым валит, или какую-нибудь остывшую шаровую молнию, которая вдруг как зашипит… А если кошка начинала с чем-нибудь играть, уверяю вас, лучше было не рассматривать, с чем она там играет.

Эрни сердито подернул поводья, почти позабыв о своем нынешнем крайне затруднительном положении, — так захватила его передававшаяся из поколения в поколение классовая ненависть.

— И что нам говорят, спрашивается? Старые книги с заклинаниями и всякие отслужившие свое волшебные штуковины глубоко зарываются, а заклинания перерабатываются… Ага, только как-то мало в этом утешения, когда твоя картошка начинает гулять по полю. Мой прадедушка однажды отправился к самому главному волшебнику жаловаться, и знаете, что ему там заявили? — Эрни откашлялся и заговорил приглушенным гнусавым голоском, которым, по его мнению, говорили все образованные люди: — «Ну да, сейчас возможны временные неудобства, но вы загляните лет этак через пятьдесят тысяч…» Проклятые волшебники!

Лошадь свернула за угол.

Это был тупик. Полуразрушенные дома с разбитыми стеклами и отсутствующими, видимо украденными, дверями клонились друг к другу словно в поисках поддержки.

— А я слышал, тут все скоро снесут, вычистят, и люди вернутся, — сказал кто-то.

— Ага, как же, — фыркнул Эрни и сплюнул. Упав на землю, плевок быстренько юркнул в ближайшее подвальное окошко. — Теперь сюда только чокнутые лазают. Что-то вынюхивают, ищут…

— Останови-ка вон у той стены, — ласково перебил его Чайчай. — Насколько мне известно, ориентироваться нужно на засохшее дерево, рядом с ним ещё старая мусорная куча. Найти проход сложно, но можно. А вот сам процесс… Надеюсь, ты нам поможешь?

— Э-э… я не могу вас туда перевезти, — с запинкой откликнулся Эрни. — Подвезти — одно, а перевезти…

Чайчай с грустью вздохнул.

— А ведь мы так хорошо ладили. Послушай, Эрни, ты перевезешь нас на ту сторону, иначе, поверь, мне очень жаль… но придется тебя убить. А ты такой приятный человек. Добросовестный. Тулуп, кстати, тебе идёт.

— Но если я перевезу вас туда…

— Да, и что тогда? — уточнил Чайчай. — Ты потеряешь работу? Невелика потеря. Ведь в обратном случае ты потеряешь жизнь. Видишь, мы очень печемся о твоем благополучии. Умоляю, не отказывай нам.

— Но я… — опять было принялся возражать Эрни и запнулся.

Мозги у него потихоньку начинали закипать. Паренек вел себя очень вежливо, предупредительно, по-дружески, но то, что он говорил, совсем не вязалось с его обликом. Тон не соответствовал содержанию.

— Да и в чем ты, спрашивается, виноват? — продолжал Чайчай. — Тебя же принудили, верно? Приставили нож к горлу, как тут откажешь…

— Ну, если мы говорим о принуждении… — пробормотал Эрни.

Похоже, выхода у него и вправду не было.

Лошадь остановилась и с многозначительным видом оглянулась на своего хозяина: «Ну, что ты там медлишь? Забыл, куда ехать?»

Порывшись в кармане тулупа, Эрни выудил оттуда крошечную жестянку, похожую на табакерку, и открыл её. Внутри оказалась светящаяся пыль.

— И что с этим нужно сделать? — с интересом спросил Чайчай.

— О, нужно просто взять щепотку, бросить её в воздух — раздастся звон и откроется путь, прозрачное место, так сказать.

— Значит… никаких специальных знаний тут не требуется?

— Э… нет, нужно только бросить порошок на стену, и раздастся звон, — повторил Эрни.

— Правда? А можно попробовать? — Чайчай взял из его безвольной руки жестянку и бросил щепотку пыли в воздух прямо перед лошадью. На мгновение пыль зависла в воздухе, затем образовала узкую светящуюся арку. Она заискрилась, а потом раздался… Звон.

— Ой! — воскликнул кто-то сзади. — Красиво-то как, правда, Дэйви?!

— Правда, правда.

— Какие искорки…

— А потом нужно проехать туда? — спросил Чайчай.

— Да, — подтвердил Эрни. — Только быстро. Путь недолго остается открытым.

Чайчай положил жестянку себе в карман.

— Большое спасибо, Эрни. Я очень, очень тебе благодарен.

Он взмахнул другой рукой. Блеснул металл. Возница изумленно мигнул и свалился с телеги на землю. Тишина сзади наполнилась ужасом с легкими оттенками восхищения.

— Терпеть не могу зануд, — весело произнес Чайчай, поднимая вожжи.

Пошел снег. Он падал на лежащее тело Эрни, а также на… вернее, сквозь несколько зависших в воздухе серых одеяний.

В одеяниях, казалось, никого и ничего не было. Капюшоны тоже были пусты. Как будто их владельцы находились совсем в иной точке пространства.

«Итак, — произнесло одно из одеяний. — Честно говоря, мы поражены».

«Несомненно, — согласилось другое. — Никогда бы не подумали, что туда можно проникнуть вот так».

«Этот человек наделен богатым воображением», — сказало третье.

«А ведь мы, — ответило первое (или второе? впрочем, какая разница: одеяния ничем не отличались друг от друга), — мы обладаем такой властью, и всё ж…»

«О да, — произнесло второе (или третье). — Ход мысли этих созданий поражает. Своего рода… нелогичная логика».

«Дети… И как до такого можно было додуматься? Но сегодня — дети, завтра — весь мир».

«Дайте мне ребенка, которому ещё не исполнилось семи, и он мой навек», — возвестило одно из одеяний.

Воцарилась жутковатая пауза.

Эти существа, действующие как одно целое и называющие себя Аудиторами, не верили ни во что, за исключением, быть может, бессмертия. А ещё они твердо знали: чтобы обрести бессмертие, следует всеми возможными способами избегать жизни. Личность — вот начало конца. Ведь всякая личность когда-то начинается и где-то заканчивается. Ход их размышлений был следующим: по сравнению с бесконечностью вселенной любая жизнь невообразимо коротка: какой-то миг — и её уже нет. Разумеется, данная логика была несколько ущербной, но всякий раз Аудиторы осознавали это слишком поздно. Между тем они старательно избегали любых комментариев, действий или переживаний, которые могли бы их разделить…

«Ты, кажется, использовал местоимение «мне»?» — уточнило одно из одеяний.

«Да, да, но мы же цитировали, — торопливо заговорило второе. — Так выразился какой-то известный религиозный деятель. Об образовании детей. Разумеется, он говорил о себе, но лично я никогда бы так не сказал, ведь… вот проклятье…»

Одеяния исчезли, оставив после себя крошечное облачко дыма.

«Пусть это послужит нам уроком», — сказало одно из оставшихся.

И тут же на месте исчезнувшего коллеги возник ещё один совершенно неотличимый от других плащ.

«О да, — сказал вновь появившийся. — И кажется, что…»

Внезапно он замолчал. Сквозь падающий снег к ним приближался некий тёмный силуэт.

«Это — он».

Одеяния поспешно исчезли, вернее, не просто исчезли: они истончались и растягивались, пока окончательно не растворились в воздухе.

Темная фигура остановилась возле лежащего на земле возницы и протянула ему руку.

— ТЕБЕ ПОМОЧЬ ВСТАТЬ?

Эрни с благодарностью посмотрел на незнакомца.

— Э-э… да, да, спасибо. — Чуть покачнувшись, он поднялся. — Ух, какие у тебя холодные пальцы, господин!

— ИЗВИНИ.

— Почему он так обошелся со мной? Я ведь делал все, что он говорил. Он же мог убить меня!

Эрни достал из потайного кармана тулупа странно прозрачную фляжку.

— В такие холодные ночи я без вот этой подружки, — он постучал по фляжке, — даже за порог не выхожу. Очень бодрит, снова живым себя чувствуешь.

— НЕУЖЕЛИ? — отсутствующе произнес Смерть, оглядываясь по сторонам и шумно втягивая воздух.

— Ну и как мне теперь объясняться? — пробормотал Эрни и сделал большой глоток.

— ЧТО-ЧТО, ПРОСТИ? ПОНИМАЮ, ЭТО ОЧЕНЬ ГРУБО С МОЕЙ СТОРОНЫ, НО Я ПРОСЛУШАЛ.

— Да я так, жалуюсь… Что я людям-то скажу? Какие-то подлецы угнали мою телегу… Нет, меня точно уволят. Интересно, какие ещё неприятности меня ждут…

— Э… ГМ. ЭРНЕСТ, У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ ЕСТЬ ХОРОШИЕ НОВОСТИ. ОДНАКО, ЕСЛИ ПОДУМАТЬ, ЕСТЬ И ПЛОХИЕ.

Эрни внимательно все выслушал, бросая недоверчивые взгляды на лежащий у ног труп. Странно, изнутри он казался себе куда больше… Впрочем, у Эрни хватило ума не спорить. Когда определенные вещи сообщает тебе скелет семи футов ростом да ещё с косой в костлявой руке, тут особо не поспоришь.

— Стало быть, я умер? — наконец заключил он.

— ПРАВИЛЬНО.

— Гм… а священнослужители утверждают… ну, это… когда умираешь, будто бы открывается дверь, а на другой её стороне… в общем, там такое… Страшное всякое…

Смерть посмотрел на его обеспокоенное, полупрозрачное лицо.

— ДВЕРЬ?

— Ага.

— СТРАШНОЕ ВСЯКОЕ?

— Ага.

— Я БЫ ТАК СКАЗАЛ: ТУТ ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ЛИЧНЫХ ПРЕДПОЧТЕНИЙ.

Улица опустела, и на ней осталась валяться лишь пустая оболочка усопшего Эрни. Однако немного спустя в воздухе опять возникли серые силуэты.

«Честно говоря, в последнее время он совсем обнахалился», — покачало капюшоном одно из одеяний.

«Он что-то заподозрил, — сказало другое. — Вы заметили? Как будто почувствовал наше присутствие. Оглядывался, искал нас. Он… начал проявлять участие».

«Да, но… вся прелесть нашего плана в том, — откликнулось третье, — что он ничего не сможет сделать».

«Он способен проникнуть куда угодно», — возразило первое одеяние.

«А вот это не совсем так», — ответило второе.

И с неописуемым самодовольством силуэты опять растворились в воздухе.

Снег падал все сильнее и сильнее.

Это была ночь перед страшдеством. В саду спали птички, и рыбы благополучно спали в прудах, ведь была зима.

А вот мышка за печкой не спала (вообще-то, никакой печки не было, а был камин, но ведь это не важно — правда?).

Она исследовала совсем не праздничного вида мышеловку. Которую, однако, поскольку надвигался праздник, зарядили жареной свиной корочкой. Запах сводил мышку с ума, и теперь, когда все вроде бы отправились спать, она решила рискнуть.

Признаться честно, мышь и не подозревала, что перед ней мышеловка. Мышиное племя так и не усвоило пользу передачи информации от одного представителя вида другому. Мышат не водили к знаменитым мышеловкам, чтобы сказать: «Вот, смотрите, именно здесь скончался ваш дядя Артур». Поэтому ход мышиных мыслей был прямым и незатейливым: «Эй, какая вкуснятина! На дощечке с проволочкой».

Стремительное движение — и челюсти сомкнулись на кусочке свинины.

Вернее, прошли сквозь.

«Упс…», — подумала мышка, обернувшись на то, что лежало под проволочной скобой.

А потом она подняла взгляд на фигуру в черном, проявившуюся на фоне плинтуса.

— Писк? — спросила она.

— ПИСК, — кивнул Смерть Крыс. А что тут ещё можно было сказать? Проделав необходимый ритуал, Смерть Крыс с интересом огляделся. В процессе исполнения своих крайне важных обязанностей, сопровождая мышей и крыс в страну Сыра Обетованного, где он только не оказывался: и на сеновалах, и в темных подвалах, и внутри кошек. Но это место было совсем другим.

Во-первых, оно было богато украшенным. С книжных полок свисали пучки плюща и омелы. Стены были увешаны яркими гирляндами — такое редко увидишь в мышиных норах и даже внутри самых ухоженных кошек.

Смерть Крыс прыгнул на стул, а оттуда — на стол, вернее, в бокал с янтарной жидкостью, который тут же упал и разбился. Лужа залила четыре репки и начала впитываться в лежащую рядом записку, написанную достаточно корявым почерком на розовой бумаге. Записка гласила:

«Дарагой Санта-Хрякус,

На страждество я хатела бы барабан и кукалку и мышку и Жуткую Камеру пыток Амнеакской Инквезицыи с Завадной Дыбой и Пачти Настаящей Кровью, Каторую Вы Можыте Использавать снова и снова. Она прадается в магазине игрушек на Кароткой улице всево за 5,99. Я вила себя харашо и пригатовила тебе бокал хереса и репки для Долбиллы, Клыкача, Рывуна и Мордана. Надеюсь ты пралезешь в нашу труб хоть мой друк Уильям и гаварит что на самам деле ты это не ты а мой папа.

Заранее большое спасиба,

Вирджиния Пруд».

Смерть Крыс отгрыз кусочек пирога со свининой — таков был порядок, ведь как ни крути, а он являлся воплощением смерти мелких грызунов и потому должен был вести себя надлежащим образом. По той же причине он усладил желудок кусочком репки — фигурально выражаясь, разумеется, поскольку у скелетов, даже у таких маленьких и в черных мантиях, желудок отсутствует как класс.

После чего Смерть Крыс спрыгнул со стола и побежал, оставляя пахнущие хересом отпечатки лапок, к росшему в углу комнаты дереву в горшке. На самом деле это было никакое не дерево, а большая голая ветвь дуба, но она была настолько густо увита остролистом и омелой, что так и сверкала в свете свечей.

Также на дубовой ветви висели блестящие украшения, разноцветные ленты и маленькие мешочки с шоколадными монетками.

Смерть Крыс взглянул на свое сильно искаженное отражение в одном из шаров, а потом поднял взгляд на каминную доску.

Одним прыжком он взлетел на камин и неторопливо прошелся вдоль расставленных там открыток. Его серые усики презрительно подергивались, когда он читал такой, например, текст: «Жылаю Радасти и Веселья в Свячельник и На Пратяжении Всего Следущего Года». На паре открыток изображался толстый весельчак с большим мешком. Ещё на одной тот же самый весельчак горделиво восседал в санях, запряженных четверкой огромных кабанов.

Смерть Крыс понюхал вязанный чулок, который свисал с полки, почти доставая до каминной решетки. Огонь в камине уже превратился в несколько мрачно мерцающих угольков.

Смерть Крыс ощущал какое-то напряжение в воздухе, чувствовал, что очень скоро это место станет некой сценой, на которой разыграются некие, гм, сценки. Словно бы образовалась какая-то дыра, которую срочно следовало заткнуть пробкой…

Послышался далекий шорох. Из каминной трубы посыпалась сажа.

Смерть Крыс кивнул.

Шорох стал громче, потом последовал момент тишины, а затем раздался громкий лязг, когда нечто большое вывалилось из трубы и сбило набор декоративных каминных приборов.

Наконец фигура в большом красном балахоне распуталась, поднялась на ноги и заковыляла через комнату, потирая ушибленное кочергой бедро. Смерть Крыс внимательно наблюдал за вновь прибывшим.

Приблизившись к столу, фигура прочла записку. Послышался едва слышный стон — или это Смерти Крыс показалось?

Репки скрылись в кармане, за ними, к вящей досаде Смерти Крыс, последовал и пирог со свининой. Налицо было злостное нарушение всяких традиций: пирог полагалось съесть на месте.

Фигура ещё раз пробежала глазами намокшую записку и направилась обратно к камину. Смерть Крыс поспешно юркнул за открытку с надписью «Паздравляем-Паздравляем, Счастья-Радасти Жылаем!».

Рука в красной рукавице сняла чулок. Послышалось шуршание, и вскоре чулок был водружен наместо, только теперь выглядел более толстым, а на торчащей оттуда коробке виднелась надпись: «Фигурки Жертв В Комплект Не Входят. Для детей в возрасте 3–8 лет».

Лица щедрого дарителя не было видно. Из-под большого капюшона торчала только длинная белая борода.

Убедившись, что чулок держится, фигура сделала шаг назад и достала из кармана бумажный листок. Подняла его к капюшону, словно бы внимательно изучая. Второй рукой ткнула в камин, в черные следы на коврике, в пустой бокал, затем в чулок. После чего ещё ближе поднесла листок к капюшону, как будто пытаясь разобрать мелкий шрифт.

— АГА, — наконец изрекла она. — Э-Э… ХО. ХО. ХО.

И, пригнувшись, нырнула обратно в камин. Некоторое время она шумно возилась там, но в конце концов остроносые башмаки, очевидно, нашли опору и фигура исчезла.

Смерть Крыс вдруг поймал себя на том, что в потрясенном волнении грызет рукоять своей крошечной косы.

— ПИСК?

Он спрыгнул на едва теплые угли и принялся быстро карабкаться вверх по каминной трубе, причём так разогнался, что, вылетев наружу, несколько секунд дрыгал лапками в воздухе, прежде чем упасть на покрытую снегом крышу.

Рядом с водосточным желобом в воздухе висели сани.

Фигура в красном плаще как раз пыталась залезть на них.

— ВОТ ЕЩЕ ОДИН ПИРОГ, — сказала фигура, обращаясь к кому-то невидимому из-за целой горы мешков.

— А горчица? — вопросили мешки. — К таким пирогам полагается горчица.

— ГОРЧИЦЫ, ПО-МОЕМУ, НЕ БЫЛО.

— Ну и ладно. Так тоже вкусно.

— А МОЖЕТ, НУ ЕГО?..

— Как это «ну его»?! Хороший пирог, чуточку погрызенный с краю, так ведь можно отломать…

— Я ИМЕЮ В ВИДУ СИТУАЦИЮ. МОЖЕТ, НАМ ВСЕ ЭТО БРОСИТЬ? ЗНАЕШЬ, В БОЛЬШИНСТВЕ ПИСЕМ… ОНИ НЕ ВЕРЯТ. ПРОСТО ПРИТВОРЯЮТСЯ, ЧТО ВЕРЯТ. ТАК, НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ.[65] БОЮСЬ, МЫ НИЧЕГО НЕ СМОЖЕМ СДЕЛАТЬ. СЛИШКОМ УЖ БЫСТРО РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ РЕАКЦИЯ. ПРИЧЕМ ИЗМЕНЯЕТСЯ ДАЖЕ ПРОШЛОЕ.

— По-моему, ты, хозяин, несколько преувеличиваешь, — с набитым ртом откликнулись мешки. — Все не так смертельно.

— А ПО-МОЕМУ, ВСЕ ИМЕННО ТАК.

— Я хотел сказать, перспективой полного и окончательного поражения нас не испугаешь.

— ГМ, ДА? НУ, ХОРОШО. ПОЛАГАЮ, НАМ ПОРА. — Фигура взяла в руки вожжи. — НО, ДОЛБИЛА! НО, КЛЫКАЧ! НО, РЫВУН. НО, МОРДАН! ПОЕХАЛИ!

Четыре запряженных в сани огромных кабана даже не пошевелились.

— ПОЧЕМУ ОНИ НЕ СЛУШАЮТСЯ? — недоумевающе вопросила фигура.

— Понятия не имею, хозяин, — ответили мешки.

— С ЛОШАДЬМИ У МЕНЯ ЛУЧШЕ ПОЛУЧАЕТСЯ.

— Может, попробовать: «Но, мои свинки»?

— НО, МОИ СВИНКИ! — Некоторое время царила тишина.

— НЕТ, КАЖЕТСЯ, ДО НИХ НЕ ДОХОДИТ. — Послышался неразборчивый шепот.

— ПРАВДА? ДУМАЕШЬ, ПОДЕЙСТВУЕТ?

— Будь я свиньей, хозяин, на меня бы точно подействовало.

— ХОРОШО.

Фигура снова встряхнула поводьями.

— ВКУСНЫЕ! ЯБЛОКИ!

Ноги кабанов мгновенно пришли в движение. В воздухе возник серебряный луч, удаляющийся в сторону горизонта. Стронувшись с места, сани почти мгновенно превратились в точку, а потом и вовсе исчезли.

— ПИСК?

Смерть Крыс пробежал по снегу, спустился по водосточной трубе и приземлился на крышу сарая.

Здесь сидел ворон и с безутешным видом что-то разглядывал.

— ПИСК!

— Нет, ты только посмотри, — риторически произнес ворон и ткнул когтистой лапой в сторону птичьей кормушки. — Чего только не положили в эти сеточки! И половинку кокосового ореха, и кусочек бекона, и горсть арахиса! И эти существа считают себя божьим даром для дикой природы? Ха! А где глазные яблоки? Где потроха? Ау! Нету. Самая умная птица умеренных широт встречает холодный прием только потому, что не умеет висеть вниз головой и миленько щебетать. Взять, к примеру, малиновок. Что за сварливые, мелочные создания! Все время дерутся, только и умеют, что чирикать, а от хлебных крошек уже клювы воротят. В то время как я могу цитировать стихотворения, знаю массу смешных фраз…

— ПИСК!

— Да? Что?

Смерть Крыс указал на крышу, на небо и взволнованно запрыгал. Ворон развернул один глаз верх.

— А, да. Он, — кивнул ворон. — Всегда появляется в это время года. Наверное, дальний родственник малиновок, которые, кстати…

— ПИСК! ПИ-И-ИСК! — Смерть Крыс изобразил фигуру, упавшую в камин и ходившую по комнате. — ПИСК! И-ИСК ИСК ИСК. ПИСК «ХИСК-ХИСК-ХИСК»! ИСК ИСК ПИСК!

— Переусердствовал, ожидая Санта-Хрякуса, да? Накушался коньячного масла?

— ПИСК?

Глаза ворона завращались.

— Послушай, Смерть — это Смерть, а не работа на полставки, понял? Ты не можешь устроиться в свое свободное время мыть окна или подстригать людям лужайки.

— ПИСК!

— Ну хорошо.

Ворон немного присел, чтобы крошечная фигурка смогла забраться к нему на спину, потом взмахнул крыльями и взлетел.

— Конечно, оккультные фигуры частенько съезжают с катушек, — сказал он, поднимаясь над садом в озаренное лунным светом небо. — Взять, к примеру, Лихо…

— ПИСК.

— Что ты, что ты, я ни в коем случае не провожу никаких параллелей…

Сьюзен терпеть не могла «Заупокой», но, когда бремя нормальности становилось особо нестерпимым, она шла именно туда. Запах, выпивка и клиентура этого трактира оставляли желать лучшего, и все же в «Заупокое» был один большой плюс. Здесь не обращали внимания. Никто. Ни на что. Свячельник традиционно предполагалось проводить в кругу родных и близких, но некоторые местные завсегдатаи выглядели так, что у них вполне могли быть не семьи, а выводки или, допустим, стаи. А кое-кто, похоже, и вовсе сожрал своих родственников, ну, или по крайней мере чьих-либо ещё родственников.

В «Заупокое» пили умертвия. И когда у трактирщика, которого звали Игорь, заказывали «Кровавую Мэри»… в общем, вы получали то, что заказывали.

Завсегдатаи не задавали вопросов — и не только потому, что многие вместо связной речи изъяснялись рычанием. Просто никому не хотелось знать ответы. Каждый в «Заупокое» пил в одиночестве, даже если сидел в группе. Или, скажем, в стае.

Несмотря на криво развешанные страшдественские украшения, призванные создать некий уют и ощущение праздника, «Заупокой» так и не превратился в семейное заведение.[66]

Именно воспоминаний о семье так хотелось избежать Сьюзен.

Сейчас ей в этом помогал джин с тоником. В «Заупокое», если, конечно, вам не было все равно, следовало заказывать прозрачные напитки, потому что у Игоря иногда возникали очень странные идеи по поводу того, что можно надеть на кончик трубочки для коктейля. Если вы видели что-то круглое и зеленое, оставалось только надеяться, что это оливка.

Она почувствовала за ухом чье-то горячее дыхание. Рядом с ней на стуле устроился страшила.

— И что же здесь делает нормальная девочка? — прохрипел страшила, окутывая её облаком алкогольных паров и несвежего дыхания. — Решила, что это круто — прийти сюда в черном платье и потусоваться с потерянными мальчиками? Или мрак опять вошел в моду, а?

Она немного отодвинула свой стул. Страшила усмехнулся.

— Хочешь поиметь страшилу под своей кроваткой?

— Перестань, Шлимазель! — сказал Игорь, продолжая протирать стакан.

— А чего она сюда приперлась? — прохрипел страшила, хватая Сьюзен за руку огромной волосатой лапищей. — Может, ей хочется…

— Я повторять не буду, Шлимазель, — предупредил Игорь.

Сьюзен повернулась к страшиле.

Игорю не было видно её лица, но страшила явно что-то увидел. И отпрянул так быстро, что свалился со стула.

Когда девушка заговорила, это были не просто слова, но высеченное в камне утверждение, гласящее, каковым будет будущее.

— УХОДИ И ПЕРЕСТАНЬ НАДОЕДАТЬ МНЕ.

Затем Сьюзен повернулась и несколько виновато улыбнулась Игорю. Страшила, быстро выбравшись из обломков стула, вприпрыжку ускакал к двери.

Сьюзен почувствовала, что посетители отвели глаза и вернулись к своим прежним занятиям или разговорам. В «Заупокое» и не такое могло сойти с рук.

Игорь поставил стакан на стойку и поглядел на окно. Оно было неожиданно большим для питейного заведения, успех которого зависел от поддержания внутри темноты. Впрочем, некоторые завсегдатаи прибывали сюда по воздуху.

Как раз сейчас кто-то стучал в стекло.

Прихрамывая, Игорь выбрался из-за стойки и открыл окно.

Сьюзен посмотрела вверх.

— О нет… — В трактир влетел громадный ворон, и с его спины Смерть Крыс спрыгнул на стойку прямо перед Сьюзен.

— ПИСК ПИСК ИИСК! ИИСК! ПИСК ИСК ИСК «ХИСК-ХИСК-ХИСК». ПИ…

— Убирайся, — сказала Сьюзен холодно. — Мне совсем не интересно. Ты просто плод моего воображения.

Ворон опустился на край большой чаши, стоявшей за стойкой.

— Великолепно, — прокаркал он.

— ПИСК!

— Это что? — спросил ворон, счищая что-то с кончика клюва. — Лук? Какая гадость!

— Вы, оба, давайте, кыш! Валите отсюда! — откликнулась Сьюзен.

— Крыса говорит, твой дедушка совсем свихнулся, — сообщил ворон. — Начал разыгрывать из себя Санта-Хрякуса.

— Послушайте, я не… Что?

— Красный плащ, длинная борода…

— «ХИСК-ХИСК-ХИСК»!

— …Твердит «Хо-хо-хо», разъезжает в санях, запряженных четверкой кабанов, все такое…

— Кабанов? А где Бинки?

— Понятия не имею. Конечно, такое иногда случается, я говорил крысе, эти оккультные сущности, они ведь…

Сьюзен закрыла уши руками — скорее в качестве эффектного жеста, а не для того, чтобы не слышать дальнейшего.

— Я ничего не хочу знать! У меня нет дедушки! Да, да, это факт. Неоспоримый. Дедушки нет. Надо держаться фактов…

Смерть Крыс что-то долго пищал.

— Крыса говорит, ты должна его помнить. Он высокий, не слишком упитанный, носит косу…

— Пшел! И забери с собой эту крысу!

Она взмахнула рукой и, к своему стыду и ужасу, сбила маленький скелет в балахоне прямо в пепельницу.

— ПИСК?

Ворон подцепил скелетик клювом и собрался было взлететь, но тот вдруг выхватил свою крошечную косу.

— И-ИСК ИСК ПИСК!

— Он говорит, ты ещё пожалеешь.

Ворон взмахнул крыльями и вылетел в ночь. Игорь, не говоря ни слова, закрыл окно.

— Они были ненастоящие, — поспешила заверить его Сьюзен. — Ну, то есть… ворон, скорее всего, был настоящим, но эта крыса… Не стоило ему с ней связываться.

— Потому что она ненастоящая, — понятливо кивнул Игорь.

— Вот именно! — с облегчением подтвердила Сьюзен. — Впрочем, ты, наверное, их и не видел.

— Ага, — откликнулся Игорь. — Ничего не видел.

— Сколько я должна? — спросила Сьюзен. Игорь долго считал пальцы.

— Доллар за напитки, — наконец сообщил он. — И пять пенсов за то, что ворон, которого здесь не было, поклевал пикули.

Это была ночь перед страшдеством.

В ванной аркканцлера Модо вытер руки тряпкой и с гордостью оглядел результаты своего труда. Белоснежный фаянс, медь и бронза, сверкающие в лучах лампы.

Его немного беспокоило то, что он не все успел проверить, но господин Чудакулли сказал, что проверит сам, когда будет пользоваться, а Модо никогда не спорил с начальством. На то оно и начальство, чтобы лучше знать. Подобное положение вполне устраивало Модо. Он не вмешивался в вопросы времени и пространства, а начальство, в свою очередь, не лезло с советами к нему в теплицы. Такие отношения он называл сотрудничеством.

Особенно тщательно он надраил полы. Господин Чудакулли настоял на этом.

— Грибной гномик, ну надо ж такое придумать! — фыркнул он, в последний раз проводя тряпкой по крану. — Что за воображение у этих господ…

Где-то далеко, неслышный для всех, раздался некий шум, за которым последовал звон серебряных бубенцов.

«Динь-динь-динь».

— Вот черт! — выругался кто-то, упав в сугроб. Не совсем подходящее выражение для самого начала жизни.

А в ночном небе сквозь пространство и время летели сани, даже не подозревая о только что зародившейся и рассерженно отряхивающейся от снега новой жизни.

— ЭТА БОРОДА МЕНЯ РАЗДРАЖАЕТ.

— А зачем тебе понадобилась борода? — раздался голос из-за мешков. — Ты же сам сколько раз говорил: люди видят только то, что хотят увидеть.

— НО НЕ ДЕТИ. ОНИ ЗАЧАСТУЮ ВИДЯТ ТО, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ НА САМОМ ДЕЛЕ.

— По крайней мере, хозяин, борода создает настроение. Держит в роли, так сказать.

— НУ А СПУСКАТЬСЯ ПО ТРУБЕ? КАКОЙ В ЭТОМ СМЫСЛ? Я МОГ БЫ ПРОЙТИ СКВОЗЬ СТЕНУ.

— Проходить сквозь стены не совсем правильно, — возразил голос из-за мешков.

— МЕНЯ ВПОЛНЕ УСТРАИВАЕТ.

— А положено по трубе. И борода, кстати, тоже положена.

Из-за мешков высунулась голова, которая, казалось, принадлежала самому древнему и непривлекательному эльфу во всей вселенной. Не спасало даже то, что её венчала причудливая зеленая шапочка с бубенчиком.

Древний эльф помахал скрюченной рукой, в которой была зажата толстая пачка писем, написанных, как правило, карандашом на цветных листках. А ещё на листках изображались кролики и плюшевые медвежата.

— Вряд ли эти бедняжки стали бы писать письма тому, что проходит сквозь стены, — сказала голова. — Кроме того, не мешало бы ещё поработать над «Хо-хо-хо».

— ХО. ХО. ХО.

— Нет-нет-нет! — воскликнул Альберт. — Не хочу ни на что намекать, хозяин, но в этом восклицании должно быть больше жизни. Смех должен быть заразительным. Это… это нужно произносить так, словно писаешь ты чистым бренди, а ходишь по-большому рождественским пудингом, прошу прощения за мой клатчский.

— ПРАВДА? НО ОТКУДА ТЫ ВСЕ ЗНАЕШЬ?

— Когда-то я был молодым, сэр. Каждый год как послушный мальчик вешал на камин свой чулок. Чтобы там оказались игрушки. Впрочем, тогда в нем появлялись лишь сосиски да кровяная колбаса, если очень повезет. Но ещё в чулке я всегда находил леденцовую свинку. Ночь перед страшдеством считается неудачной, хозяин, если ты не нажрешься как свинья. Примета такая.

Смерть посмотрел на мешки. Это был странный, но очевидный факт: из мешков, в которых Санта-Хрякус переносил игрушки, всегда торчали плюшевый мишка, игрушечный солдатик в форме настолько яркой, что от неё рябило бы в глазах даже на дискотеке, барабан и красно-белый леденец — независимо от того, что бы там ни содержалось на самом деле. А действительное содержание оказывалось намного безвкуснее и стоило, как правило, пять долларов и девяносто девять пенсов.

Смерть загодя исследовал пару мешков. В частности, там он обнаружил: Настоящего Агатового Ниндзю со Страшно-Смертельным Захватом и фигурку капитана Моркоу, Образцово-Ночного Стражника Анк-Морпорка С Полным Боекомплектом. Причём один меч капитана Моркоу стоил столько же, сколько старая добрая деревянная кукла.

Игрушки для девочек производили не менее гнетущее впечатление. Казалось, каждой девочке хотелось получить в подарок лошадку. И почти все животные улыбались. Лошади, как считал Смерть, не должны улыбаться. Если лошадь улыбается, значит, она замышляет что-то скверное.

Он вздохнул.

Кроме того, ему приходилось решать, кто из детей вел себя хорошо, а кто — плохо. Вот раньше в этом не возникало необходимости. Хорошие, плохие — итог всегда был одним и тем же.

И тем не менее существовали правила. Иначе ничего не получится.

Кабаны подлетели к очередной трубе.

— Прибыли, — сказал Альберт. — Джеймс Цузл, восемь лет.

— ДА, ДА, ПОМНЮ ТАКОГО. В СВОЕМ ПИСЬМЕ ОН НАПИСАЛ СЛЕДУЮЩЕЕ: «Я ЗНАЮ, ЧТО ТЕБЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, ВЕДЬ ВСЕМ ИЗВЕСТНО, ТЫ — ЭТО ПАПА». НУ КОНЕЧНО, — сказал Смерть с нескрываемым сарказмом. — НЕ СОМНЕВАЮСЬ, ЕГО ДРАЖАЙШИЙ ПАПЕНЬКА ТОЛЬКО И МЕЧТАЕТ О ТОМ, КАК БЫ ОБОДРАТЬ ВСЕ ЛОКТИ В ДВЕНАДЦАТИФУТОВОЙ УЗКОЙ И ГРЯЗНОЙ КАМИННОЙ ТРУБЕ. ОСТАВЛЮ-КА Я ПОБОЛЬШЕ САЖИ НА ТАМОШНЕМ КОВРЕ.

— Правильно, сэр. Отличная идея. Кстати говоря, пора спускаться.

— А ЕСЛИ Я НИЧЕГО ЕМУ НЕ ПОДАРЮ В КАЧЕСТВЕ НАКАЗАНИЯ ЗА НЕВЕРИЕ?

— Да, но что это докажет? — Смерть вздохнул.

— ПОЛАГАЮ, ТЫ ПРАВ.

— Список проверил?

— ДА. ДВАЖДЫ. НАДЕЮСЬ, ЭТОГО ДОСТАТОЧНО?

— Определенно.

— ЧЕСТНО ГОВОРЯ, НЕ ВИЖУ В ЭТОМ НИКАКОГО СМЫСЛА. НАПРИМЕР, КАК Я МОГУ ОПРЕДЕЛИТЬ, ХОРОШО ИЛИ ПЛОХО ОН СЕБЯ ВЕЛ?

— Ну… не знаю… наверное, надо посмотреть, аккуратно ли он повесил одежду и всякое такое…

— А ЕСЛИ ОН ВЕЛ СЕБЯ ХОРОШО, Я ДОЛЖЕН ПОДАРИТЬ ЕМУ КЛАТЧСКУЮ БОЕВУЮ КОЛЕСНИЦУ С НАСТОЯЩИМИ ВРАЩАЮЩИМИСЯ ЛЕЗВИЯМИ?

— Да.

— А ЕСЛИ ОН ВЕЛ СЕБЯ ПЛОХО? — Альберт задумчиво почесал за ухом.

— Когда я был маленьким, те дети, что вели себя плохо, вместо подарка получали мешок костей. Как это ни поразительно, но к концу года все детишки начинали вести себя как пай-мальчики. Или девочки.

— НИЧЕГО СЕБЕ. А СЕЙЧАС? — Альберт поднес пакет к уху и пошуршал им.

— Похоже на носки, — сообщил он.

— НОСКИ?

— Или шерстяную жилетку.

— ТАК ЕМУ И НАДО. ЕСЛИ Я ВПРАВЕ ВЫСКАЗЫВАТЬ СВОЕ МНЕНИЕ…

Альберт посмотрел на заснеженные крыши и вздохнул. Как все нелепо. Он помогал, потому что, ну… Смерть все-таки его хозяин. Что тут ещё скажешь? Если бы у его хозяина было сердце, оно находилось бы на нужном месте. Однако ж…

— Хозяин, ты уверен, что нам нужно этим всем заниматься?

Уже наполовину забравшись в трубу, Смерть повернулся.

— А ТЫ МОЖЕШЬ ПРЕДЛОЖИТЬ ЛУЧШУЮ АЛЬТЕРНАТИВУ?

Альберт промолчал.

И правда, кто-то же должен всем этим заниматься!

На улице снова появились медведи.

Но Сьюзен игнорировала их и даже не пыталась обходить трещины в мостовой.

Медведи просто стояли, слегка изумленные и полупрозрачные, и видеть их могла только Сьюзен. Ну, и ещё дети. Новости о Сьюзен быстро разносились по городу. Медведи уже слышали о кочерге. Казалось, всем своим видом они всячески пытались продемонстрировать: «Орешки и ягодки. Мы пришли только за этим. Большие острые зубы? Какие большие остр…. Ах эти! Так они ж только для того, чтобы щелкать орешки. А ягодки — ух, какими опасными бывают ягодки!»

Когда она вернулась домой, городские часы как раз пробили шесть. У неё был собственный ключ. Словно она не была какой-то там служанкой.

Нельзя быть герцогиней и служанкой. Но гувернанткой быть можно. Таковы правила игры. Не важно, кто ты есть, но важно другое: как именно ты проводила свое время до того, как поступить подобно всякой порядочной девушке — читай: «выйти замуж». Ну а все, что было до, — это так, игра, невинные забавы.

Гетры-старшие испытывали перед ней благоговейный трепет. Ведь она была дочерью герцога, а господин Гетра — всего-навсего известной фигурой в оптовой сапожно-башмачной торговле. Госпожа Гетра только и мечтала о том, как бы попасть в высшее общество, — в настоящий момент она штудировала всевозможные труды по этикету очень надеясь, что это поможет достижению цели. Она относилась к Сьюзен с некой озабоченной предупредительностью, которой, как она считала, достоин всякий, кто с молоком матери впитывал разницу между вилкой для салатов и вилкой для десертов.

Правда, Сьюзен ещё не приходилось слышать о ком-либо, кто добился бы признания в высшем обществе благодаря хорошему знанию этикета. Все знатные вельможи, которых ей доводилось встречать в доме отца, большей частью ели руками, а любимой их фразой было: «Да бросай на пол, собаки все равно подберут».

Когда же госпожа Гетра робко спросила её, как следует обращаться к двоюродному брату королевы, Сьюзен, не задумываясь, ответила: «Ну, обычно мы называли его просто Джейми» — и госпожа Гетра тут же отбыла в свою комнату, сославшись на головную боль.

Что же касается господина Гетры, то он, встретив Сьюзен в коридоре, лишь кивал и никогда ни о чем не спрашивал. Он твердо знал, какое место занимает в обувной торговле, был весьма этим удовлетворен и не пытался влезть, так сказать, в чужие башмаки.

К тому времени, как Сьюзен вернулась, Гавейн и Твила (о, такие имена способны дать только очень, очень любящие родители) уже лежали в постельках. Причём отправились туда по собственному желанию. В определенном возрасте люди свято верят в то, что, если пораньше лечь спать, завтра наступит быстрее.

Она решила прибраться в детской, приготовиться к утру и начала уже подбирать разбросанные детьми игрушки, как вдруг кто-то легонько постучал в окно.

Сьюзен посмотрела в темноту, потом открыла раму. За окном шёл снег.

Летом из этой комнаты были видны красивые ветви вишневого дерева, которые в зимней темноте превратились в серые тонкие линии, на которые неспешно оседал снег.

— Кто там? — окликнула Сьюзен.

Кто-то бодро скакал по скованным холодом веткам.

— Чирик-чирик, неплохо получается, а?

— О нет, опять ты…

— А ты хотела увидеть миленькую маленькую малиновку? Послушай, твой дед…

— Убирайся!

Сьюзен закрыла окно и задернула шторы. Повернувшись к окну спиной, она попыталась сосредоточиться на комнате. Это помогало думать о… нормальных вещах.

В комнате стояло страшдественское дерево, правда небольшое, намного меньшее, чем в гостиной. Сьюзен помогала Гавейну и Твиле делать для него бумажные игрушки. Да. Точно. Именно об этом и будем думать.

Вот бумажные гирлянды. А вот веточки остролиста, не использованные в гостиной, поскольку на них мало ягод. Но проблема была успешно решена, и теперь, украшенные яркими глиняными ягодками, они торчали со всех полок.

Два чулка висели у камина, над невысокой решеткой. А ещё были рисунки Твилы, на которых изображались покрытые кляксами синие небеса, ядовито-зеленая трава и красные дома с четырьмя квадратными окнами. Все правильно. Это самые что ни на есть…

…Нормальные вещи.

Стоя по стойке «смирно», она смотрела и смотрела, а непослушные пальцы выбивали барабанную дробь на пенале с карандашами.

Внезапно дверь распахнулась. Сьюзен оторвалась от созерцания и увидела державшуюся за дверную ручку Твилу. Волосы девочки были взъерошены.

— Сьюзен, чудовище снова залезло под мою кровать…

Сьюзен перестала барабанить пальцами.

— …Я слышу, как оно там шевелится… — Сьюзен тяжело вздохнула.

— Хорошо, Твила. Я сейчас.

Девочка кивнула, вернулась в свою комнату и с расстояния запрыгнула на кровать, чтобы когтистые лапы её не схватили.

С металлическим звоном Сьюзен сняла кочергу, висевшую на бронзовой стойке, на которой также обитали щипцы и небольшая лопатка.

Ещё раз вздохнула. Нормальность — это то, что ты сам творишь.

Зайдя в спальню, Сьюзен склонилась над постелькой, как будто хотела поправить на Твиле одеяло, но её рука вдруг скользнула вниз, ухватила чью-то спутанную шерсть и сильно дернула.

Страшила вылетел из-под кровати, как пробка, и, даже не успев понять, что произошло, оказался притиснутым к стене с заломленной за спину лапой. Наконец ему удалось повернуть морду — чтобы увидеть всего в нескольких дюймах глаза Сьюзен.

Гавейн радостно запрыгал на своей кроватке.

— Прикрикни на него! Прикрикни! — просил он.

— Пожалуйста, не надо на меня кричать! — взмолился страшила.

— Тресни кочергой по башке!

— Только не кочергой! Только не кочергой!

— Это ведь ты, да? — спросила Сьюзен. — По-моему, мы сегодня уже встречались…

— Кочергой, Сьюзен, кочергой! — настаивал Гавейн.

— Нет, нет, только не кочергой!

— Ты что, недавно в городе? — шепотом уточнила Сьюзен.

— Ага, — ответил страшила и непонимающе нахмурился. — Но почему ты меня видишь?

— Тогда вот тебе моё дружеское предупреждение. Подарок на страшдество, понял?

Страшила попытался пошевелиться.

— И это ты называешь дружеским предупреждением?

— Хочешь попробовать недружеское? — Сьюзен сильнее заломила ему лапу.

— Нет, нет. Дружеское меня очень даже устраивает!

— Этот дом под запретом — усек?

— Ты что, ведьма? — простонал страшила.

— Я просто… кое-кто. Итак, ты здесь больше не появишься, верно? А то в следующий раз накрою одеялом.

— О нет!

— О да. И я это серьезно. Мы накроем твою голову одеялом.

— О нет!

— На нем вышиты пушистые кролики…

— Не-ет!

— Тогда проваливай.

Страшила, чуть не падая, заторопился к двери.

— Нельзя же так… — бормотал он. — Ты не должна нас видеть, ты же не мертва и с волшебством никак не связана, это нечестно…

— Попробуй дом номер девятнадцать, — сказала ему вслед Сьюзен, немного смягчившись. — Тамошняя гувернантка не верит в существование страшил.

— Правда? — с некоторой надеждой спросило чудовище.

— Хотя она верит в алгебру.

— О! Здорово.

И страшила широко улыбнулся. В доме, где никто из взрослых не верит в твое существование, можно устроить такое…

— Тогда я пойду, — махнул лапой страшила. — Э-э… счастливого страшдества.

— Возможно, — кивнула Сьюзен, провожая его взглядом.

— В прошлом месяце было веселее, — пробормотал Гавейн, забираясь обратно под одеяло. — Помнишь того, которому ты пинков надавала, ну, прямо в верхнюю часть штанов…

— Засыпайте оба, — оборвала мальчика Сьюзен.

— А наша прошлая няня говорила, что чем раньше ты заснешь, тем быстрее придет Санта-Хрякус, — заметила Твила.

— Ага, — согласилась Сьюзен. — Уж и не знаю, к счастью или к сожалению.

Они не поняли её последнего замечания. Она и сама не поняла, почему с её губ сорвалась подобная фраза, однако Сьюзен привыкла доверять своим чувствам.

Она им доверяла — и ненавидела их. Ох уж эти её предчувствия… Они способны разрушить всю жизнь. Но этот «дар» был у неё с самого рождения.

Дети снова улеглись спать. Она тихонько притворила дверь и вернулась в детскую.

Что-то изменилось.

Сьюзен посмотрела на чулки. Висят как висели. Зашуршала бумажная гирлянда.

Она перевела взгляд на страшдественское дерево. Оно было обернуто мишурой и украшено криво приклеенными игрушками. А на самой макушка сидела кукла, похожая на…

Сьюзен скрестила руки, воззрилась на потолок и нарочито тяжело вздохнула.

— Опять ты? — спросила она.

— ПИСК!

— Ты, ты, кто ж ещё. Звездочка на косе ещё не делает тебя миленьким страшдественским ангелочком.

Смерть Крыс виновато повесил голову.

— ПИСК!

— Ты в самом деле думал, я тебя не узнаю?

— ПИСК!

— Слезай немедленно!

— ПИСК!

— Кстати, куда ты девал настоящего ангелочка?

— Запихнул под подушку кресла, — раздался голос с противоположного конца комнаты, где высился буфет. Затем что-то щелкнуло и тот же голос прокаркал: — Ну надо же, какие твердые глазные яблоки!

Сьюзен стремительно пересекла комнату и дернула чашку так резко, что ворон потерял равновесие и упал на спину.

— Это грецкие орехи! — рявкнула она, и орехи раскатились по полу. — А не глазные яблоки! И это детская! А не закусочная для воронов! Мы, видишь ли, как-то не рассчитывали, что к нам сюда залетит подкрепиться ворон! И вообще, в мире полным-полно маленьких круглых предметов, которые не являются глазными яблоками! Все понял?

Ворон закатил глаза.

— Значит, о кусочке теплой печени не стоит даже спрашивать…

— Закрой клюв! Итак, я хочу, чтобы вы оба немедленно убрались отсюда! Не знаю, как вы сюда проникли…

— А закон запрещает спускаться по трубе в канун страшдества?

— …Но я хочу, чтобы вы ушли из моей жизни навсегда! Понятно?

— Крыса сказала, что тебя следует предупредить, — угрюмо произнес ворон. — Хоть ты и чокнутая. Лично я не хотел сюда лететь, у городских ворот издох осел, а теперь мне достанутся только копыта…

— Я вас предупредила?

Снова это чувство. Изменение климата сознания, чувство осязаемости времени…

Смерть Крыс кивнул.

Откуда-то сверху донесся шорох. Из трубы посыпались хлопья сажи.

— ПИСК, — очень-очень тихо сказал Смерть Крыс.

Сьюзен охватило новое чувство — так рыба чувствует новый прилив, поток пресной воды, впадающий в море. В мир рекой лилось время.

Она посмотрела на часы. Половина шестого.

Ворон почесал клюв.

— Крыса говорит… крыса предупреждает: будь осторожна…

Другие тоже не сидели без дела в этот знаменательный канун страшдества. Песочный человек бродил от кровати к кровати со своим мешочком. Дед Мороз рисовал ледяные узоры на окнах.[67]

А какое-то сгорбленное существо тащилось по канализационной трубе, увязая в хлюпкой грязи и вполголоса ругаясь.

Существо было одето в заляпанный грязью черный костюмчик, а на голове у него красовалась шляпа, которую в разных частях множественной вселенной называли «котелком», «дерби» или «ну-та-в-которой-ты-смахиваешь-на-идиота». Шляпа была глубоко нахлобучена на уши, и в связи с тем, что вышеупомянутые уши были остроконечными и торчали в стороны, хозяин шляпы и ушей больше походил на некую зловредную крыльчатую гайку.

Данное существо было гномом по форме и феей, вернее, феем по профессии. Феи — это не обязательно волшебницы и не обязательно крошечные полупрозрачные легкомысленные особы. Зачастую фея (или, как в данном случае, фей) — это профессия. Самые крошечные из фей и вовсе не видны глазу.[68] Фея — это всего лишь сверхъестественное существо, призванное что-либо уносить или, как в случае карабкавшегося по канализационной трубе создания, что-либо приносить.

О да, точнее не скажешь. Кто-то должен был этим заниматься, и данный гномик подходил идеально.

О да…

Дерни был обеспокоен. Он не являлся приверженцем насилия, а за последние дни насилия было так много… Если, конечно, тут существовало понятие дня. Эти люди… казалось, они только и думали о том, как бы сделать что-нибудь плохое ближнему своему, без этого их жизнь была скучной и неинтересной. На Дерни они обращали не больше внимания, чем лев — на какого-нибудь муравья, и все же Дерни чувствовал себя неуютно.

Хотя, конечно, неуютнее всего он чувствовал себя рядом с Чайчаем. Даже этот грубиян по прозвищу Сетка относился к Дерни если не с уважением, то с осторожностью, а человек-монстр Банджо вообще ходил за ним по пятам, как щенок.

Как раз сейчас верзила наблюдал за ним.

Банджо Белолиций очень напоминал Ронни Дженкса — хулигана, который только и делал, что травил Дерни в пансионе мамаши Вымблерстон. Ронни не был учеником. Он был внуком или племянником содержательницы, что позволяло ему шататься без дела по всему пансиону и бить любого мальчика, который был меньше, слабее или умнее его, а это более или менее означало, что он мог выбирать из всего мира. В данных обстоятельствах особенно несправедливым казалось то, что он всегда выбирал Дерни.

Дерни не испытывал ненависти к Ронни. Он слишком его боялся. Поэтому очень хотел стать его другом. О, как он об этом мечтал. Ведь в таком случае, возможно — всего-навсего «возможно»! — он будет реже получать по шее и нормально съедать свой завтрак, а не выбрасывать его в отхожее место. Причём день считался удачным, если в отхожем месте оказывался завтрак, а не сам Дерни.

Ну а потом, несмотря на все усилия Ронни, Дерни повзрослел и поступил в Университет. Периодически мать посвящала его в подробности карьеры Ронни (как и многие матери, она полагала, что мальчики были добрыми друзьями, раз вместе учились в школе). Ронни Дженкс женился на девушке по имени Энджи[69] и теперь заведовал фруктовой лавкой. По мнению Дерни, наказание явно не соответствовало преступлению.

Банджо даже дышал похоже (дыхание ведь очень сложный процесс, интеллектуальный и требующий значительных умственных ресурсов). У Ронни всегда была заложена одна ноздря и постоянно открыт рот. Он выглядел так, словно питался невидимым планктоном.

Дерни попробовал сосредоточиться на выполнении работы и не замечать прерывистого бульканья за спиной. Изменение тональности заставило его поднять голову.

— Поразительно, — изумленно промолвил Чайчай. — Как легко у тебя все получается.

Нервно улыбнувшись, Дерни откинулся на спинку стула.

— Гм… думаю, теперь все в порядке, — сказал он. — Просто кое-что нарушилось, когда мы складывали… — Он никак не мог заставить себя произнести это слово, старался даже не смотреть в сторону кучи. А звуки, какие были звуки! — Ну, их…

— И нам больше не придется повторять заклинание? — спросил Чайчай.

— Нет, теперь оно будет действовать вечно. Чем проще заклинание, тем лучше. Это даже не заклинание, а некое изменение, которое происходит при помощи… При помощи…

Он проглотил застрявший в горле комок.

— Гм, я тут подумал… — снова начал он. — Раз я тут больше не нужен… Гм…

— У господина Брауна возникли сложности с замками на верхнем этаже, — перебил его Чайчай. — Помнишь, нам не удалось открыть дверь? Ты ведь наверняка захочешь помочь ему.

Дерни побледнел.

— Но я же не взломщик…

— Похоже, замки волшебные.

«Я не слишком-то хорошо управляюсь с волшебными замками», — хотел было возразить Дерни, но прикусил язык. Он уже понял: если Чайчай хочет, чтобы ты что-то сделал, а ты этого не умеешь — наилучшим (и единственным) выходом будет как можно скорее обрести недостающие умения. Дерни не был дураком. Он видел, как окружающие реагируют на указания Чайчая, а эти окружающие занимались таким вещами, которые Дерни только снились.[70]

Увидев спускающегося по лестнице Среднего Дэйва, Дерни даже обрадовался. Это многое говорит о воздействии взгляда Чайчая, если человек чувствует облегчение при виде такого громилы, как Средний Дэйв.

— Мы обнаружили ещё одного стражника, сэр. На шестом этаже. Он там прятался.

Чайчай быстро встал.

— Ну надо же. Надеюсь, он не пытался геройствовать?

— О нет, он перепуган до чертиков. Отпустим его?

— Отпустим? — переспросил Чайчай. — В этом что-то есть. Можно, к примеру, попросить Банджо отпустить его, высунув из окна повыше. Я сейчас поднимусь. Идём, господин Волшебник.

Дерни неохотно последовал за Чайчаем вверх по лестнице.

Башня («Если вообще можно назвать данное строение башней», — думал Дерни, привыкший к странной архитектуре Незримого Университета, которая сейчас казалась очень даже нормальной) представляла собой полую трубу. Не менее четырех спиральных лестниц вели наверх, перекрещиваясь на площадках и иногда проходя одна сквозь другую в нарушение всех признанных законов физики. Любой выпускник Незримого Университета лишь пожал бы плечами, но Дерни до выпуска было ещё очень далеко. Также взгляд привлекало полное отсутствие теней. На тени, как правило, не обращаешь внимания — на то, как они очерчивают предметы, придают текстуру миру, — пока они вдруг не пропадают. Белый мрамор (да, предположим, что это мрамор), казалось, светился изнутри. Даже если лучи странного солнца и пробивались сквозь окна, то вместо настоящих, честных теней появлялись лишь едва различимые серые пятна. Казалось, башня всеми путями избегала темноты.

Это было страшно. Хотя присутствовал ещё целый ряд неприятных моментов — например, когда ты, миновав сложную площадку, шёл вверх, на самом деле шагая вниз по обратной стороне лестницы, а далекий пол, вдруг оказавшись у тебя над головой, становился потолком. Когда происходило нечто подобное, все закрывали глаза. Все, кроме Чайчая. Чайчай, напротив, прыгал через ступени и смеялся, как ребенок, заполучивший новую игрушку.

Наконец они поднялись на верхнюю площадку и вошли в коридор. «Предприниматели» толпились у закрытой двери.

— Он там забаррикадировался, — сообщил Сетка.

Чайчай постучал в дверь.

— Эй, там! — крикнул он. — Выходи. Даю слово, что тебе ничего не будет.

— Не выйду!

Чайчай сделал пару шагов назад.

— Банджо, вышибай дверь.

Банджо неуклюже вышел вперед. Пару сильных пинков дверь выдержала, но потом с треском распахнулась.

Стражник прятался за перевернутым шкафом. Увидев Чайчая, он сжался от страха.

— Что вы здесь делаете? — крикнул он. — Кто вы такие?

— А, спасибо, что поинтересовался. Я — твой самый страшный кошмар! — радостно произнес Чайчай.

Стражник задрожал.

— Это… тот, что с гигантским кочаном капусты и размахивающий такой ножастой штуковиной?

— Что-что? — не понял Чайчай.

— Или тот, в котором я падаю, но внизу оказывается не земля, а…

— Нет, на самом деле я… — Стражник вдруг побледнел.

— Неужели тот, в котором кругом, ну, одна грязь, а потом внезапно все становится синим и…

— Нет, я…

— Вот дерьмо, значит, тот, в котором есть дверь, а за дверью нет пола, а когти…

— Нет, — перебил Чайчай. — И не этот. — Он выхватил из рукава кинжал. — Я тот, в котором вдруг из ниоткуда появляется человек и убивает тебя.

Стражник с облегчением улыбнулся.

— Ах, этот… Ну, это ерун…

Рука Чайчая резко выстрелила вперед, и стражник обмяк. А потом, как и все остальные, растворился в воздухе.

— Думаю, я совершил акт милосердия, — сказал Чайчай. — Ведь уже почти страшдество.

Смерть, поправляя под балахоном подушку, стоял на ковре детской комнаты…

Это был старый ковер. Вещи попадали в детскую, совершив полный тур по другим комнатам дома. Очень давно кто-то нашил на основание из мешковины яркие тряпочки, придав ковру вид растафарианского дикобраза, из которого выпустили воздух. Среди тряпочек нашли себе убежище старые сухарики, обломки игрушек и пыль, которую можно было бы вывозить мешками. За свою долгую жизнь ковер-дикобраз повидал немало. И эта самая жизнь его изрядно потоптала.

Сейчас на ковер упал комок грязного, начинавшего таять снега.

Сьюзен побагровела от гнева.

— Я не понимаю почему! — воскликнула она, обходя фигуру. — Это же страшдество! Праздник! Он должен быть веселым, с омелой, остролистом и всем прочим! Это время, когда люди хотят чувствовать себя хорошо и наедаться до отвала! Время, когда люди встречаются со своими родными и…

Она вдруг замолчала, не закончив фразу.

— Ну, то есть в это время люди действительно становятся людьми! — выпалила она. — И на этом празднике они не хотят видеть… какой-то скелет! С фальшивой бородой и подушкой под балахоном! Почему?

Смерть явно нервничал.

— ГМ, АЛЬБЕРТ СКАЗАЛ, ВСЕ ЭТО ПОМОЖЕТ МНЕ ПРОНИКНУТЬСЯ ДУХОМ СТРАШДЕСТВА. Э… ПРИВЕТ, СЬЮЗЕН…

Что-то глухо чавкнуло.

Сьюзен резко развернулась. Честно говоря, она была очень даже признательна за то, что звук отвлек её внимание.

— Не думай, что я не слышу! Это — виноград, понял? А рядом — мандарины! А ну, вылазь из вазы с фруктами!

— Даже птицы питают надежды… — обиженно произнес ворон, спрыгивая на стол.

— А ты оставь в покое орехи! Они предназначены на завтра!

— ПИШК, — ответил Смерть Крыс, торопливо проглатывая орех.

Сьюзен снова повернулась к Смерти. Искусственный живот Санта-Хрякуса упорно норовил сползти к коленям.

— Это хороший дом, — сказала она. — У меня хорошая работа. Она реальна и связана с нормальными людьми. И я хочу жить реальной жизнью, в которой происходят нормальные события! И вдруг в город приехал старый цирк. Только посмотрите на себя. Весь вечер на арене! Понятия не имею, что происходит, но вы все можете убираться. Это моя жизнь. А не ваша. И я не хочу…

Послышалось приглушенное проклятие, и из каминной трубы вывалилась тощая старческая фигура.

— Та-да! — возвестила она.

— Какое счастье! — зло выпалила Сьюзен. — А вот и эльф Альберт! Так-так-так! Заходи, заходи, где ж ты задержался? Ещё немножко, и места для настоящего Санта-Хрякуса совсем не останется.

— ОН НЕ ПРИДЕТ, — сказал Смерть. Подушка упала на ковер.

— О, и почему же? И Твила, и Гавейн написали ему по письму, — сказал Сьюзен. — В конце концов, есть правила…

— ДА. ПРАВИЛА ЕСТЬ. И ТВОИ ВОСПИТАННИКИ ВКЛЮЧЕНЫ В СПИСОК. Я ПРОВЕРЯЛ.

Альберт сдернул с головы шапку и тыльной стороной ладони вытер черные от сажи губы.

— Я свидетель, проверял. Дважды, — подтвердил он. — Промочить горло ничего не найдется?

— Ну а вы-то все что здесь делаете? — гневно вопросила Сьюзен. — И эти ваши костюмчики… Должна вас расстроить: не смешно.

— ДЕЛО В ТОМ, ЧТО САНТА-ХРЯКУС… СЕЙЧАС ОТСУТСТВУЕТ.

— Отсутствует? В самое страшдество?

— ДА.

— Но почему?

— ОН… КАК БЫ ТЕБЕ СКАЗАТЬ… ПОЖАЛУЙ, В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ЯЗЫКЕ НЕТ ПОДХОДЯЩЕГО ПОНЯТИЯ… БЛИЖЕ ВСЕГО БУДЕТ… УМЕР. ДА. САНТА-ХРЯКУС МЕРТВ.

Сьюзен никогда не вешала чулки на камин. Никогда не искала яичек, что якобы несёт мясленичная утка. Никогда не клала зуб под подушку, ожидая, что ночью к ней явится фея-дантист.

Она поступала так вовсе не потому, что её родители не верили в подобные вещи. Им не нужно было в это верить. Они знали: все эти создания существуют на самом деле. И считали, что лучше б их не было.

Однако подарки Сьюзен получала всегда — и на каждом из них была этикетка с именем дарителя. На мясленицу ей дарили мясленое сладкое яичко. За каждый выпавший молочный зуб отец расплачивался с ней долларом.[71] Все было честно, без обмана.

Сейчас-то она понимала: таким образом родители пытались её защитить. Но тогда Сьюзен даже не подозревала, что отец её был учеником Смерти, а мать — приемной дочерью. Сьюзен смутно припоминала, как пару раз они ездили в гости к какому-то очень заботливому и странно худому господину. А потом визиты резко прекратились. А много позже она опять встретилась со своим так называемым дедушкой. Как выяснилось, он не такой уж плохой, у него были и хорошие стороны тоже, но почему же родители проявили подобную бесчувственность и…

Лишь теперь она осознала подлинную причину их поступков. Генетика — это ведь не только червячки-спиральки.

Она, если действительно хотела этого, могла ходить сквозь стены. Её слова могли становиться действием, её голос способен был проникать в души людей и дергать там за нужные рычажки. А её волосы…

Раньше её волосы были просто растрепанными, вели себя как хотели, но в возрасте семнадцати лет Сьюзен вдруг обнаружила, что они могут по собственному желанию укладываться в ту или иную прическу.

Это стоило ей потери нескольких молодых людей. Волосы, вдруг решившие уложиться по-новому, пряди, сворачивающиеся клубочком, как котята, — такое способно охладить даже самый жаркий пыл.

Впрочем, определенный прогресс был налицо. Сейчас целых несколько дней подряд она могла чувствовать себя настоящим, нормальным человеком.

Но жизнь — коварная штука: вечно подбрасывает нам всякие сюрпризы. Ты выходишь в мир, упорно работаешь над собой, добиваешься успеха, а потом появляется какой-нибудь нежелательный старый родственник.

Гномик, сопя и потея, вылез из очередной канализационной трубы, потуже натянул котелок на уши, швырнул мешок в сугроб и сам прыгнул туда же.

— Отличненько, — буркнул он. — Почти уже на месте. Ну, он у меня попрыгает…

Гномик достал из кармана скомканный лист бумаги и внимательно его изучил. Потом посмотрел на старика, над чем-то тихо трудящегося возле дома по соседству.

Старик стоял у окна и что-то сосредоточенно рисовал на стекле.

Гномик, заинтересовавшись, подошел поближе и окинул работу критическим взглядом.

— Но почему именно папоротник? — спросил он некоторое время спустя. — Красиво, спору нет, однако лично я не дал бы и пенса за какой-то там папоротник.

Фигура с кистью в руке обернулась.

— А мне папоротник нравится, — холодно ответил Дед Мороз.

— Ну а людям, знаешь ли, нравится нечто другое. Печальные большеглазые младенцы, выглядывающие из сапога котята, симпатичненькие щенята…

— Я специализируюсь на папоротниках.

— …Подсолнухи в вазе, красивые морские пейзажи…

— И папоротники.

— А вот тебе ситуация. Какому-нибудь священнослужителю понадобилось расписать купол собора всякими богами и ангелами — что ты будешь делать?

— Он сможет получить сколько угодно богов и ангелов при условии…

— …Что они будут похожи на папоротники?

— Меня крайне возмущает обвинение в том, что я зациклился на папоротниках, — сказал Дед Мороз. — А песчаные узоры? У меня они получаются ничуть не хуже.

— Но на что вот это похоже?

— Да, признаю: непосвященному зрителю данное полотно может показаться чересчур папоротниковидным. — Дед Мороз вдруг подозрительно сощурился: — Кстати, а ты кто такой?

Гномик быстро сделал шаг назад.

— На зубную фею ты не похож… Я частенько встречаю их в это время. Очень милые девушки.

— Нет, нет, только не зубы, — пробормотал гномик, прижимая к себе мешок.

— Тогда кто ты такой? — Гномик сказал.

— Правда? — удивился Дед Мороз. — А я думал, это, ну, само собой случается…

— Если уж на то пошло, — огрызнулся гномик, — я тоже думал, что узоры на стекле сами собой случаются. Что-то, вижу, ты не перетруждаешься. Наверное, любишь допоздна поваляться в постели?

— Я вообще не сплю, — отрезал Дед Мороз ледяным голосом и отвернулся. — А теперь прошу меня извинить. Мне предстоит расписать ещё много окон. Папоротники рисовать очень трудно. Нужна твердая рука.

— Что значит — мертв? — изумилась Сьюзен. — Как может умереть Санта-Хрякус? Разве он не вроде тебя? Он же…

— АНТРОПОМОРФИЧЕСКАЯ СУЩНОСТЬ. ДА. ОН СТАЛ ТАКИМ. ВОПЛОЩЕННЫЙ ДУХ СТРАШДЕСТВА.

— Но… как? Как можно убить Санта-Хрякуса? Отравить бокал с хересом? Установить в каминной трубе острые пики?

— СУЩЕСТВУЮТ… БОЛЕЕ ХИТРОУМНЫЕ СПОСОБЫ.

— Кхе-кхе-кхе, — громко покашлял Альберт, напоминая о своем существовании. — Проклятая сажа. В горле от неё совсем пересохло.

— И ты занял его место? — спросила Сьюзен, не обращая внимания на Альберта. — Совсем с ума сошел на старости лет?

Смерть ухитрился принять обиженный вид.

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — объявил Альберт, направляясь к выходу из детской.

Сьюзен быстренько загородила ему дорогу.

— Между прочим, а ты что здесь делаешь? — осведомилась она, обрадовавшись возможности переменить тему. — Я думала, ты умрешь, если вернешься в обычный мир!

— НО НАС НЕТ В ЭТОМ МИРЕ, — откликнулся Смерть. — МЫ НАХОДИМСЯ В ОСОБОЙ КОНГРУЭНТНОЙ РЕАЛЬНОСТИ, СПЕЦИАЛЬНО СОЗДАННОЙ ДЛЯ САНТА-ХРЯКУСА. ОБЫЧНЫЕ ЗАКОНЫ ТУТ НЕ ДЕЙСТВУЮТ. ИНАЧЕ КАК ОБЛЕТИШЬ ВЕСЬ МИР ЗА ОДНУ НОЧЬ?

— Вот именно, — с видом знатока подтвердил Альберт. — А я — один из маленьких помощников Санта-Хрякуса. Официальная должность. У меня даже зеленая остроконечная шапочка имеется.

Тут он наконец заметил оставленные детьми бокал хереса и пару репок и быстренько переместился к столу.

Сьюзен была шокирована. Только два дня назад она водила детей в грот Санта-Хрякуса, обустроенный по случаю страшдества в Гостевых рядах. Конечно, там был не настоящий Санта-Хрякус, но актер очень талантливо исполнял его роль. А ещё несколько актеров нарядились эльфами и гномами, маленькими помощниками Деда Кабана. Сразу на выходе из магазина устроил небольшой пикет Комитет «Гномы на высоте».[72]

Ни один из тамошних эльфов не походил на Альберта. А если бы таковые там имелись, люди входили бы в грот только с оружием в руках.

— В этом году ты вела себя хорошо? — осведомился Альберт, сплевывая в камин.

Сьюзен молча уставилась на него. Смерть наклонился к ней, и она посмотрела в синие огоньки, горящие далеко в его глазницах.

— У ТЕБЯ ТОЧНО ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

— Да.

— ТЫ УВЕРЕНА В СВОИХ СИЛАХ? ПО-ПРЕЖНЕМУ ХОЧЕШЬ ВСЕГО ДОБИТЬСЯ САМА?

— Да!

— ХОРОШО. АЛЬБЕРТ, НАМ НЕЛЬЗЯ ЗАДЕРЖИВАТЬСЯ. ПОЛОЖИМ ИГРУШКИ В ЧУЛКИ И ОТПРАВИМСЯ ДАЛЬШЕ.

В руке Смерти появилась пара писем.

— КСТАТИ, ДЕВОЧКУ В САМОМ ДЕЛЕ ЗОВУТ ТВИЛОЙ?

— Боюсь, что да, но почему…

— А МАЛЬЧИКА — ГАВЕЙНОМ?

— Да. Но послушай, как…

— ПОЧЕМУ ГАВЕЙНОМ?

— Ну, это… хорошее, сильное имя для настоящего воина…

— ПРИДУМАЮТ ЖЕ. НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ САМИ НАПРАШИВАЮТСЯ НА НЕПРИЯТНОСТИ. ГМ, ПОСМОТРИМ… ДЕВОЧКА НАПИСАЛА ПИСЬМО ЗЕЛЕНЫМ КАРАНДАШОМ НА РОЗОВОЙ БУМАГЕ. И В УГЛУ НАРИСОВАЛА МЫШКУ. В ПЛАТЬЕ.

— Это специально, чтобы Санта-Хрякус подумал, что она очень милая девочка. И все ошибки тоже были сделаны специально. Но послушай, почему ты…

— ОНА ПИШЕТ, ЧТО ЕЙ ПЯТЬ ЛЕТ.

— По возрасту — да, а по циничности — все тридцать пять. Но почему именно ты…

— И ОНА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВЕРИТ В САНТА-ХРЯКУСА?

— Ради куклы она готова поверить в кого угодно. Послушай, может, ты наконец объяснишь, почему ты вдруг…

Смерть повесил чулки обратно на камин.

— НАМ ПОРА. ДОБОРОГО ТЕБЕ СТРАШДЕСТВА. Э… АХ, ДА! ХО. ХО. ХО.

— Хороший херес, — заметил Альберт, вытирая губы.

Ярость возобладала над любопытством, положила его на обе лопатки и взгромоздилась сверху. У любопытства просто не было шансов.

— Глазам своим не верю! — воскликнула Сьюзен. — Ты на самом деле пьешь то, что на самом деле детишки оставляют для Санта-Хрякуса? В самом деле!

— А почему нет? Ему теперь не до того. Там, где он сейчас находится, где бы это ни было. А чего добру пропадать?

— И сколько же таких бокалов ты выпил, позволь спросить?

— Не знаю, не считал, — весело откликнулся Альберт.

— ОДИН МИЛЛИОН ВОСЕМЬСОТ ТЫСЯЧ СЕМЬСОТ ШЕСТЬ, — сказал Смерть. — И СЪЕЛ ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ТРИСТА ДЕВЯТНАДЦАТЬ ПИРОГОВ СО СВИНИНОЙ. И ОДНУ РЕПКУ.

— Случайно перепутал с пирогом, — начал оправдываться Альберт. — Честно говоря, спустя определенное количество вкуса уже не чувствуешь.

— И как только ты не лопнул?

— Я всегда отличался хорошим пищеварением.

— ДЛЯ САНТА-ХРЯКУСА ВСЕ ПИРОГИ СО СВИНИНОЙ — ОДИН ПИРОГ СО СВИНИНОЙ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТОГО, ЧТО ПОХОЖ НА РЕПКУ. ПОШЛИ, АЛЬБЕРТ. МЫ ОТНИМАЕМ У СЬЮЗЕН ВРЕМЯ.

— Но почему ты этим занимаешься?! — закричала Сьюзен.

— ИЗВИНИ, НЕ МОГУ СКАЗАТЬ. И ВООБЩЕ, ЗАБУДЬ, ЧТО ВИДЕЛА МЕНЯ. ЭТО ТЕБЯ НЕ КАСАЕТСЯ.

— Не касается? Ничего себе!..

— АЛЬБЕРТ, ПОЙДЕМ…

— Спокойной ночи, — попрощался Альберт. Раздался бой часов, по-прежнему показывающих полшестого.

И они ушли.

Сани мчались по небу.

— Знаешь ли, она ведь не отступится, — сказал Альберт. — Обязательно постарается выяснить, что происходит.

— НЕУЖЕЛИ?

— Особенно после того, как ей велели обо всем забыть.

— ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАК ДУМАЕШЬ?

— Да, — ответил Альберт.

— ПРОКЛЯТЬЕ. СКОЛЬКО МНЕ ЕЩЕ ПРЕДСТОИТ УЗНАТЬ О ЛЮДЯХ, ПРАВДА?

— О… не знаю, — протянул Альберт.

— ПРОИСХОДЯЩЕЕ КАСАЕТСЯ ТОЛЬКО НАС, И НИКОГО ДРУГОГО. ИМЕННО ПОЭТОМУ, НАСКОЛЬКО ТЫ ПОМНИШЬ, Я СТРОГО-НАСТРОГО ЗАПРЕТИЛ ЕЙ ВМЕШИВАТЬСЯ.

— Э-э… ага.

— И ВООБЩЕ, СУЩЕСТВУЮТ ПРАВИЛА.

— Но эти серые паскудники, как ты сам выразился, первыми их нарушили.

— ДА, ОДНАКО Я НЕ МОГУ ПРОСТО ВЗМАХНУТЬ ВОЛШЕБНОЙ ПАЛОЧКОЙ И ВСЕ ИСПРАВИТЬ. ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЙ ПОРЯДОК, ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ. — Некоторое время Смерть молча смотрел вперед, а потом пожал плечами: — У НАС ДЕЛ НЕВПРОВОРОТ. ОБЕЩАНИЯ НУЖНО ВЫПОЛНЯТЬ.

— Ну, ночь ещё молода, — сказал Альберт, откидываясь на мешки.

— НОЧЬ СТАРА. НОЧЬ ВСЕГДА СТАРА. — Свиньи неслись галопом.

— Нет, не всегда.

— НЕ ПОНЯЛ?

— Ночь не старее дня, хозяин. Это ведь очевидно — должен быть день, чтобы все поняли, что такое ночь.

— НО ТАК ЭФФЕКТНЕЕ ЗВУЧИТ.

— Согласен.

Сьюзен стояла у камина.

Не то чтобы она недолюбливала Смерть. Смерть в качестве личности, а не последнего занавеса жизни ей даже нравился. Некоторым странным образом.

И все равно…

Мысль о том, что Мрачный Жнец заполняет в страшдество чулки, не укладывалась в голове, как ни старайся. С таким же успехом можно было бы представить себе старикашку Лихо, замещающего зубную фею. О да… Лихо… Кариесов не оберешься…

Однако, если честно, каким же все-таки извращенным сознанием надо обладать, чтобы по ночам лазать по детским спаленкам?

Конечно, к Санта-Хрякусу это не относилось, но…

Со стороны страшдественского дерева послышался звон.

Ворон осторожно пятился от осколков стеклянного шарика.

— Извини, — промямлил он. — Видовая реакция. Понимаешь… круглое, блестящее… нельзя не клюнуть.

— Эти шоколадные монетки были повешены для детишек!

— ПИСК? — уточнил Смерть Крыс, отступая от блестящих кругляшков.

— Почему он это делает?

— ПИСК.

— Ты тоже не знаешь?

— ПИСК.

— Случилась какая-нибудь беда? Он что-то сделал с настоящим Санта-Хрякусом?

— ПИСК.

— Почему он не хочет говорить?

— ПИСК.

— Спасибо. Ты очень мне помог.

Что-то затрещало. Она резко повернулась и увидела, как ворон сдирает с одного из пакетов красную обертку.

— Немедленно прекрати! — Ворон виновато покосился на неё.

— Я только чуточку, кусочек… — сказал он. — Никто и не заметит.

— На что она тебе сдалась?

— Нас привлекают яркие цвета. Автоматическая реакция.

— Яркие цвета привлекают галок!

— Вот проклятье. Правда?

— ПИСК, — подтвердил Смерть Крыс.

— О, да ты, я вижу, ещё и орнитолог! — огрызнулся ворон.

Сьюзен села и вытянула руку.

Смерть Крыс вспрыгнул ей на ладонь. Она почувствовала, как его коготки, похожие на крошечные булавки, вонзаются в кожу.

Все это очень походило на какую-нибудь прелюдию к совместному дуэту прелестной героини и Синей птицы.

Почти походило.

По крайней мере некоторыми мотивами. Но на данное представление дети до шестнадцати не допускались.

— У него что-то с головой?

— ПИСК, — пожала плечами крыса.

— Но такое ведь могло случиться. Он очень старый, видел немало всяких неприятных вещей…

— ПИСК.

— Все беды мира, — перевел ворон.

— Я поняла, — сказала Сьюзен.

Такой способностью она тоже обладала. Она не понимала, что именно говорит крыса, но общий смысл улавливала.

— Случилось что-то очень плохое и он не хочет мне говорить? — спросила Сьюзен.

Это предположение ещё больше разозлило её.

— И Альберт тоже тут как тут, — добавила она. «Тысячи, миллионы лет заниматься одной и той же работой… — подумала Сьюзен. — Причём не самой приятной. Не всегда в мир иной уходят милые старички и старушки. И не всегда от старости. Тут всякий сломается…»

Однако кто-то же должен это делать. Сьюзен сразу вспомнилась бабушка Твилы и Гавейна. Однажды она вдруг заявила, что на самом деле является императрицей Крулла, и с тех пор наотрез отказывалась носить какую-либо одежду.

Сьюзен была достаточно умна, чтобы понимать: фраза «кто-то должен это делать» ничего не значит. Люди, произносящие её, как правило, никогда не добавляют: «…И этот кто-то — я». Однако сидеть сложа руки тоже нельзя. И особого выбора нет. Не то что особого — вообще никакого. Есть только Сьюзен.

Бабушка Твилы и Гавейна сейчас обитала в частной щеботанской лечебнице на берегу моря. В данном случае этот вариант даже не рассматривался. Все прочие пациенты разбежались бы.

Сьюзен сосредоточилась — к этому у неё тоже был талант. Она даже удивлялась: и почему все остальные считают это таким сложным? Закрыв глаза, Сьюзен вытянула перед собой руки ладонями вниз, расставила пальцы и начала опускать руки.

Не успела она их совсем опустить, как часы перестали тикать. Последний удар растянулся надолго, в точности как предсмертный хрип.

Время остановилось.

Однако момент продолжал длиться.

В детстве Сьюзен пару раз навещала дедушку, гостила у него по нескольку дней и все равно возвращалась домой в тот же день, когда и уехала, — согласно настенному календарю. Это всегда ставило её в тупик, она задавала вопросы, но ответов не получала.

Это было тогда. А сейчас Сьюзен знала — хотя ни одно из человеческих существ не смогло бы разделить с ней это знание. Просто… иногда, как-то, где-то, вдруг, часы переставали иметь значение.

Каждый рациональный миг разделяют миллиарды мигов иррациональных. Где-то вне времени едет в своих санях Санта-Хрякус, зубная фея поднимается по лестнице, Дед Мороз рисует свои узоры, а мясленичная утка откладывает шоколадные яички. В бесконечном пространстве между неуклюжими секундами Смерть двигался как ведьма, танцующая меж каплями дождя.

Люди могли бы… Нет, жить здесь люди не могли бы. Как ни разбавляй вино водой, хоть целую ванну налей — получишь лишь больше жидкости, но количество вина останется прежним. И резинка остается прежней, как её ни растягивай.

Впрочем, люди могли бы здесь существовать.

Тут никогда не было слишком холодно, хотя воздух покалывал словно в ясный зимний день. Чисто по привычке Сьюзен достала из шкафа пальто.

— ПИСК.

— Может, ты вернешься к своим крысам и мышам? Тебя, наверное, заждались.

— Не-а, — ответил за Смерть Крыс ворон, упорно пытающийся сложить когтями красную оберточную бумажку. — Перед страшдеством всегда некоторое затишье. Вот через несколько дней придется побегать. Хомячки всякие, морские свинки… Иногда детишки забывают кормить своих питомцев. Или причиной тому чисто научный интерес: а что у зверьков внутри?

Кстати о детях. Твила и Гавейн — придется их оставить. Но что может с ними случиться? На это просто не будет времени.

Сьюзен поспешно спустилась по лестнице и вышла на улицу.

В воздухе парила снежная завесь. И это вовсе не какое-нибудь поэтическое описание. Снежинки в буквальном смысле висели как звезды на небе. Касаясь Сьюзен, они таяли, вспыхивая электрическими искорками.

На улице было много людей, но время закристаллизовало их. Осторожно лавируя между застывшими прохожими, Сьюзен добралась до парка.

Снег совершил то, на что не были способны ни волшебники, ни Городская Стража: очистил Анк-Морпорк. У города не было времени, чтобы снова выпачкаться. Утром он, возможно, будет выглядеть так, словно его засыпали кофейными меренгами, но сейчас улицы, кусты и деревья были белоснежными.

И вокруг царила тишина. Завесь снега закрыла уличные фонари. Чуть углубившись в парк, Сьюзен почувствовала себя так, словно бы оказалась где-то за городом.

Она сунула в рот два пальца и свистнула.

— Знаешь, это можно было бы проделать более торжественно, — сказал ворон, опускаясь на покрытую снегом ветку.

— Закрой клюв.

— Впрочем, ты хорошо свистишь, лучше, чем многие женщины.

— Кажется, я велела кое-кому закрыть клюв. — Они стали ждать.

— Кстати, зачем ты украл кусочек красной обертки с подарка маленькой девочки? — спросила Сьюзен.

— У меня свои планы, — таинственно произнес ворон.

Они снова стали ждать.

«Интересно, — неожиданно для себя подумала Сьюзен, — а что, если у меня ничего не выйдет? Смерть Крыс, наверное, все животики надорвет…» Этот мелкий крысюк умел хихикать язвительнее всех в мире.

Послышался стук копыт, снег расступился, и появилась лошадь.

Обойдя Сьюзен кругом, Бинки остановилась. От её боков валил густой пар.

Седла не было. С лошади Смерти не упадешь.

«Если я сяду на неё, все начнется сначала. Я окажусь в совсем другом мире. А ведь я так упорно хваталась за этот, настоящий, мир. И вот мне суждено пасть…»

«Но тебе ведь самой этого хочется… не так ли?» — откликнулся внутренний голос.

Не прошло и десяти секунд, как в парке остался только снег.

Ворон повернулся к Смерти Крыс.

— Ты, случаем, не знаешь, где можно найти веревочку? Или шнурок какой-нибудь?

— ПИСК.

За ней наблюдали.

— Кто она? — спросил один.

— Мы ведь помним, что у Смерти была приемная дочь? Так вот, эта девушка — её дочь, — сказал один.

— То есть она человек? — спросил один.

— Нечто вроде, — сказал один.

— Её можно убить? — спросил один.

— О да, — сказал один.

— Ну, тогда все в порядке, — сказал один.

— Э… но мы же не хотим вляпаться из-за этого в неприятности, правда? — спросил один. — Такое не совсем… разрешено. Могут возникнуть вопросы.

— Наш долг — избавить вселенную от всякой сентиментальности, — сказал один.

— И нам будут только благодарны, когда все откроется, — сказал один.

Бинки легко коснулась лужайки перед домом Смерти.

Сьюзен даже не стала проверять переднюю дверь, а сразу направилась к черному входу, который, как она знала, всегда был открыт.

И мгновенно заметила происшедшие изменения. Среди них одно значительное.

Увидев маленькую дверку для кошки, Сьюзен долго её разглядывала.

А через минуту-другую появилась и сама кошка — ярко-рыжая. Смерив Сьюзен взглядом «я-не-голодна-а-ты-мне-неинтересна», кошка умчалась в сад.

Сьюзен распахнула дверь в кухню.

Bce горизонтальные поверхности буквально устилал ковер из кошек всех мастей и размеров.

Сотни кошачьих глаз уставились на незваную гостью.

«Типичный синдром госпожи Шамкинг», — подумала Сьюзен. Эта сумасшедшая старушка частенько появлялась в «Заупокое», а одним из синдромов её помешательства была патологическая страсть к семейству кошачьих. Причём к самым наглым и избалованным его представителям, которые точно знали время завтраков, обедов и ужинов, зато наотрез отказывались признавать существование коробок с песком.

Несколько кошек уткнулись носами в большую миску со сметаной.

Сьюзен никогда не могла понять, чем так привлекательны кошки. Обычно их заводили люди, бывшие без ума от всякого рода пудингов. Встречались даже такие любители кошачьих, которые лучше подарка, чем шоколадный котик, и представить себе не могли.

— А ну брысь! — крикнула Сьюзен. — Вот уж не думала, что он способен завести домашних животных. Причём сразу столько.

Кошки глянули на неё — «А мы и сами собирались уходить!» — и, облизывая усы, удалились.

Миска медленно наполнилась сметаной.

Все кошки до одной были живыми. Цветом тут обладала только жизнь, в то время как все остальное создал Смерть своими руками. Но цвет оказался неподвластен его гению. Как и канализация. Как и музыка.

Сьюзен вышла из кухни и направилась в кабинет.

Здесь её тоже ждали перемены. Судя по всему, он снова пытался играть на скрипке. Музыкальные инструменты упорно сопротивлялись своему освоению, причём все без исключения.

На письменном столе был беспорядок. Открытые книги лежали стопками. Эти книги Сьюзен так и не научилась читать. Некоторые буквы парили над страницами, другие постоянно менялись местами, составляя затейливые узоры, третьи, такое ощущение, пытались читать вас, пока вы читали их.

Также на столе были разбросаны всякие замысловатые инструменты, с виду имеющие отношение к навигации, — но для плавания по каким морям и под какими звездами были они предназначены?

Несколько страниц пергамента были густо исписаны, и почерк принадлежал Смерти. Очень характерный почерк — Сьюзен больше нигде не встречала таких острых засечек на буквах.

Похоже, Смерть пытался в чем-то разобраться.

«КЛАТЧ — НЕТ. ОЧУДНОЗЕМЬЕ — НЕТ. ИМПЕРИЯ — ШТ. СКАЖЕМ, 20 МИЛЛИОНОВ ДЕТЕЙ ПО 2 ФНТ ИГРУШЕК НА ДУШУ.

РАВНО 17 857 ТОНН 1 785 ТОНН В ЧАС.

ПАМЯТКА: НЕ ЗАБЫВАТЬ СЛЕДЫ НА КОВРЕ. ОТРАБОТАТЬ ХО-ХО-ХО.

ПОДУШКА».

Она осторожно положила лист на стол.

Рано или поздно это должно было случиться. Смерть интересовался людьми, изучал их, наблюдал за ними, а наблюдение изменяет не только объект, но и наблюдателя. К примеру, человек с головой уходит в изучение личной жизни элементарных частиц, а потом, оторвавшись, вдруг осознает: он знает либо кто он, либо где он, но не то и другое одновременно. Смерть заразился… человечностью. Не в полном смысле этого слова, но симптомы внушали тревогу.

Его дом был построен по образу и подобию человеческих жилищ. Смерть даже создал для себя спальню, хотя никогда не спал. Если он пытался копировать людей, то почему бы ему было не попробовать сумасшествие? В конце концов, оно широко распространено.

А возможно, после стольких тысячелетий ему наконец захотелось стать добрым.

Она вошла в Комнату Жизнеизмерителей. Когда Сьюзен была маленькой девочкой, ей очень нравилось туда пробираться. Но сейчас несмолкаемый шорох песка в миллионах песочных часов, едва слышные хлопки, когда полные часы исчезали и появлялись пустые, не доставляли ей прежнего удовольствия. Теперь-то она знала, что на самом деле происходит. Конечно, рано или поздно все умирают. Но слушать это — как-то неправильно…

Она уже собралась было уходить, как вдруг заметила открытую дверь там, где раньше никакой двери не было.

Дверь была замаскирована. Отодвигалась целая секция стеллажей с песочными часами, ага…

Сьюзен подвигала дверь пальцем взад-вперед. Стеллажи так плотно примыкали к стене, что заметить узкую щелочку было практически невозможно.

За дверью располагалась ещё одна комната — значительно меньшего размера, всего лишь с собор. Но она тоже была заставлена от пола до потолка песочными часами, тускло озаряемыми льющимся из большой комнаты светом. Сьюзен вошла и щелкнула пальцами.

— Свет, — велела она.

Мгновенно зажглись свечи.

Песочные часы здесь были… другими.

Те, что стояли в главной комнате, какими бы метафорическими ни являлись, были вполне осязаемыми предметами из стекла, дерева и бронзы. А эти выглядели так, будто их сделали из бесплотных отблесков и нематериальных теней.

Она посмотрела на самые большие часы.

«ОФФЛЕР» — было написано на них.

«Бог-Крокодил?» — удивленно подумала Сьюзен.

Вообще-то, богам тоже свойственна жизнь — предположительно. Но боги ведь не умирают. Они просто превращаются в призрачные голоса или сноски в учебнике по истории религии.

Здесь были перечислены и другие имена, принадлежащие особам божественного ранга. Некоторые из них она узнала.

Также на полке стояли жизнеизмерители поменьше, и, увидев написанные на них имена, Сьюзен едва не расхохоталась.

— Зубная фея? Лихо? Джон Ячменное Зерно? Мясленичная утка? Бог… чего!

Она сделала шаг назад, и что-то треснуло под её каблуком.

На полу валялись осколки стекла. Она наклонилась и подняла самый крупный. Только несколько букв остались от выгравированного на стекле имени: «САНТА…»

— О нет… Так это — правда. Дедушка, что же ты наделал!

Когда она вышла, свечи сразу потухли, и темнота вступила в свои права.

И там, в темноте, среди рассыпанного песка послышалось шипение, потом вспыхнула крохотная искра…

Наверн Чудакулли поправил завязанное на поясе полотенце.

— Ну, господин Модо, как дела? — Университетский садовник отдал честь.

— Баки полны, господин аркканцлер, сэр! — бодро доложил он. — Поддерживал огонь в котлах весь день!

Остальные старшие волшебники толпились у дверей.

— Наверн, — сказал профессор современного руносложения, — я действительно считаю это решение, э-э, несколько немудрым. Комната не зря была закрыта и заколочена.

— Вспомни, что было написано на двери, — добавил декан.

— Это чтобы всякие любопытные сюда не лазили, — отрезал Чудакулли, срывая с куска мыла упаковку.

— Ну да, — кивнул заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Вот именно. Именно для этого предупреждения и пишут.

— Это — ванная, — твердо сказал Чудакулли. — А вы ведете себя так, будто я собрался в камеру пыток.

— Ванная, — согласился декан, — но спроектировал её Чертов Тупица Джонсон. Аркканцлер Ветровоск пользовался ею всего один раз, а потом приказал заколотить. Наверн, умоляю тебя, подумай как следует! Это же Джонсон!

Возникла пауза. Даже Чудакулли не сразу нашелся что ответить.

Ныне покойный (к счастью и спокойствию многих) Бергольд Статли Джонсон ещё при жизни был признан самым плохим изобретателем на всем Плоском мире. Не просто плохим, а самым плохим. Просто плохие изобретатели создают всякие штуковины, которые наотрез отказываются работать. По сравнению с Чертовым Тупицей Джонсоном все эти люди — мелкие пакостники. Каждый дурак способен создать прибор или механизм, который абсолютно ничего не делает, как бы вы ни давили на кнопку. Нет, Чертов Тупица искренне презирал подобных недотеп. Что бы он ни создавал, все работало — но не так, как было написано на коробке. Вам требуется небольшая ракета «земля-воздух»? Закажите Б.С. Джонсону проект декоративного фонтана. Для него большой разницы не было. Впрочем, неудачи не приводили его в уныние и не лишали любопытства его клиентов, людей, надо признать, психически нездоровых. Музыка, ландшафтное садоводство, архитектура — не было предела многочисленным талантам величайшего на Плоском мире изобретателя.

Тем не менее до сих пор никто не слышал, что Чертов Тупица занимался проектированием и ванных комнат тоже. Впрочем, как заметил Чудакулли, Джонсон спроектировал и построил несколько больших органов, а если вдуматься, ванна — это большей частью те же трубы.

Другие волшебники, работавшие в Университете ещё задолго до Чудакулли, дружно заявили, что если Чертовому Тупице Джонсону удалось построить вполне работоспособную ванную комнату, значит, он явно пытался создать что-то совсем другое.

— Знаете, лично я всегда считал, что господин Джонсон был зря оклеветан, — нашелся наконец Чудакулли.

— Ну да, как же! — раздраженно воскликнул профессор современного руносложения. — Примерно с таким же успехом можно заявить, что осам нет никакого дела до варенья!

— Не все созданное им плохо работает, — не сдавался Чудакулли, ласково потирая банную щетку. — Взять, например, ту штуку, которой на кухне чистят картошку.

— Ты имеешь в виду ту самую, на бронзовой пластинке которой написано «Осовершенствованный маникюрный набор»?

— Послушайте, — рявкнул аркканцлер, — это всего лишь вода! Даже сам Джонсон не смог бы придумать с ней что-нибудь опасное. Модо, открыть шлюзы!

Волшебники попятились, а садовник повернул пару богато украшенных бронзовых колес.

— Мне надоело нащупывать среди вас мыло! — выкрикнул аркканцлер, когда вода шумно хлынула по скрытым в стенах трубам. — Гигиена! И это главное!

— Только не говори потом, что мы тебя не предупреждали, — сказал декан, быстренько прикрывая дверь.

— Э… я не до конца изучил, куда ведут некоторые трубы, сэр, — позволил себе сделать замечание Модо.

— Ничего, сейчас все изучим, — бодро пообещал Чудакулли.

Он снял шляпу и водрузил на голову шапочку для душа. Из уважения к профессии она была остроконечной. Затем Чудакулли взял в руку желтую резиновую уточку.

— Эй, человек, поддай жару! Прошу прощения, господин Модо. Я хотел сказать «гном».

— Слушаюсь, аркканцлер.

Модо дернул рычаг. В трубах гулко застучало, из некоторых соединений повалил пар.

Чудакулли ещё раз осмотрел ванную комнату.

Сущий клад, никаких сомнений и быть не может. Говорите что хотите, но старине Джонсону иногда кое-что удавалось, пусть и случайно. Вся комната, включая пол и потолок, была покрыта белыми, синими и зелеными плитками. В центре под короной из труб возвышался Патентованный Домашний Суперобмыватель Джонсона системы «Тайфун» (Автоматическая Мыльница Прилагается) — настоящая поэма санитарии из красного и розового дерева и меди.

Аркканцлер заставил Модо до блеска надраить каждую трубу и бронзовый кран. Сколько времени на это ушло!

Чудакулли закрыл за собой дверь из матового стекла.

Изобретатель чуда домашнего обмывания решил сделать простое принятие душа полностью контролируемым процессом, и одна из стен кабинки представляла собой изумительную панель с кранами, отлитыми в виде русалок, раковин и — почему-то — плодов граната. Осуществлялась раздельная подача соленой воды, жесткой воды и мягкой воды. Были предусмотрены огромные рукоятки для точной регулировки температуры. Чудакулли внимательно все осмотрел.

Потом он сделал шаг назад, окинул взором плитки и пропел:

— Ми-и-и! Ми-ми-ми-и!

Голос отразился от стен и вернулся обратно.

— Идеальное эхо! — воскликнул Чудакулли, прирожденный ванный баритон.

Он поднял переговорную трубку, которая была установлена для обеспечения связи между моющимся и водяным техником.

— Все баки на полный вперед, господин Модо.

— Есть, сэр.

Чудакулли открыл кран с надписью «Морось» и сразу же отскочил в сторону, поскольку часть его сознания прекрасно понимала: изобретательность Джонсона могла привести к тому, что конверт не вытаскивался за краешек, а пролетал по всему помещению для сортировки и, пробив стену, удалялся в неизвестном направлении.

На него полился мягкий, теплый душ, который обернул все тело ласкающим туманом.

— Здорово! — воскликнул аркканцлер и попробовал повернуть следующий кран.

«Дождик» оказался более вдохновляющим, «Ливень» заставил ловить ртом воздух, а после включения «Потопа» Чудакулли был вынужден схватиться за панель, так как ему вдруг показалось, что он лишился верхней части черепа. «Волна» заставила соленую воду плескать от одной стены кабинки к другой, а потом спустила её в специально предусмотренную на полу решетку.

— Все в порядке, сэр? — осведомился снаружи Модо.

— Абсолютно. Но ещё есть с дюжину кранов, которые я не успел опробовать!

Модо кивнул и поддал жару. Из густых паров донеслись странные звуки, которые, по мнению Чудакулли, сходили за песню.

— О, я-а-а-а-а-а-а знал… э… какого-то сельскохозяйственного рабочего, по-моему кровельщика… Мы были добрыми друзьями, и… нет, все-таки он был фермером, да, точно, фермером… И дочка у него была по имени… проклятье, как же её звали?.. Нет, не помню… Так, на чем я остановился? А, да. Припев. Шурум-бурум, смешной какой-то овощ, репка вроде бы, что-то там ещё, ещё и сладкоголосый солове-е-е-е-ааааррррггхооооо-ооо…

Песня вдруг прекратилась, и Модо услышал яростный грохот воды.

— Аркканцлер?

Некоторое время спустя откуда-то из-под потолка раздался голос, высокий и уже не столь нерешительный:

— Э… будь добр, старина, отключи у себя воду. Только постепенно, если не возражаешь.

Модо медленно повернул колесо. Грохот постепенно смолк.

— Так. Молодец. — Теперь голос доносился с уровня пола. — Отличная работа. Можем определенно назвать это успехом. Да, несомненно. Э… Не мог бы ты помочь мне выйти? Я по какой-то совершенно необъяснимой причине едва стою на ногах…

Модо открыл дверь, помог Чудакулли выбраться и усадил на скамью.

— Да, несомненно, — повторил аркканцлер, глядя на садовника слегка остекленевшими глазами. — Поразительный успех. Э… Но есть небольшая проблема. Модо…

— Да, сэр?

— Там один кран, его не стоит трогать. По крайней мере пока, — сообщил Чудакулли. — Буду у тебя в долгу, если ты повесишь на него небольшой плакатик.

— Да, сэр?

— Гласящий: «Не трогать ни при каких обстоятельствах» или что-нибудь в этом роде.

— Слушаюсь, сэр.

— Повесь его на кран, на котором большими буквами написано: «РЕЗЙЕГ». Кстати, очень странное слово. Может, там что-то напутали?

— Не знаю, сэр. Все сделаю, сэр.

— И, пожалуй, не стоит распространяться о случившемся.

— Так точно, сэр.

— О боги. Никогда не чувствовал себя таким чистым.

С выгодной позиции, притаившись между потолочными украшениями, за Чудакулли внимательно наблюдал крошечный гном в котелке.

Когда Модо ушел, Чудакулли принялся тщательно вытирать тело огромным махровым полотенцем. Прежнее хладнокровие вернулось к нему, и с губ уже рвалась следующая песня.

— На второй день страшдества… я послал любимой кое-что… непристойную записку, ха, ну да, и куропатку с грушей вместе…

Гномик скользнул вниз по плиткам и стал подбираться к бодро дергающейся фигуре.

Чудакулли после пары попыток вспомнить забытый текст решил исполнить один из вариантов песенки, встречающейся на всех планетах множественной вселенной, где только случаются зимы. Частенько её использовали в религиозных культах, правда несколько изменяя слова, но вещи, о которых пелось в песенке, имели ровно такое же отношение к богам, как, допустим, корни — к древесным листьям.

— …Солнца восход, бег олененка… — Чудакулли резко развернулся. Конец мокрого полотенца метко ударил гномика прямо в ухо и свалил на спину.

— Я видел, как ты подкрадывался ко мне! — взревел Чудакулли. — Кто ты такой? Мелкий воришка? Или, того хуже, какой-нибудь извращенец?

Гномик тщетно пытался отползти по скользкому полу.

— А ты кто такой, господин? Ты ведь не должен меня видеть!

— Я — волшебник! Мы видим все, что существует, а в случае с казначеем — даже то, чего не существует. Что у тебя в мешке, признавайся!

— Только не надо открывать мешок, господин. Тебе это совсем не понравится!

— Почему? Что у тебя там? — Гномик обмяк.

— Главное не то, что там содержится, а то, что оттуда появится. Их нужно выпускать по чуть-чуть, даже не знаю, что будет, если все они вывалятся сразу!

Явно заинтересовавшись, Чудакулли потянул за веревочку.

— Господин, ты об этом сильно пожалеешь, — взмолился гномик.

— Правда? Кстати, что ты здесь делаешь, а, юноша?

Гномик наконец сдался.

— Ну… знаешь зубную фею? Слышал о такой?

— Да, конечно, — кивнул Чудакулли.

— Ну… я, конечно, не она. Но занимаемся мы примерно одним и тем же…

— Что? Ты что-нибудь уносишь?

— Э… Не то чтобы уношу… Скорее… приношу.

— А… типа новых зубов?

— Э… типа всяких грибков, — признался гномик.

Смерть бросил мешок в сани, а затем забрался сам.

— У тебя все отлично получается, хозяин, — похвалил его Альберт.

— ПОДУШКА МЕШАЕТ, — в который раз затягивая пояс, пожаловался Смерть. — Я НЕ ПРИВЫК К БОЛЬШОМУ ЖИВОТУ.

— Лучшего живота я предложить не мог, хозяин. Ты, так сказать, взял с места в галоп.

Альберт открыл бутылку с холодным чаем. От выпитого хереса его мучила жажда.

— Все отлично, — повторил он. — Сажа, следы на ковре, выпитый херес, следы саней на крыше… Должно сработать.

— ДУМАЕШЬ?

— Уверен.

— КРОМЕ ТОГО, Я ПОСТАРАЛСЯ СДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ КОЕ-КТО ИЗ ДЕТИШЕК МЕНЯ УВИДЕЛ, — гордо заявил Смерть. — Я ЧУВСТВУЮ, КОГДА ОНИ ПОДСМАТРИВАЮТ.

— Отлично придумано, сэр.

— АГА.

— Хотя не могу не посоветовать… Вполне достаточно традиционного «Хо-хо-хо». Не надо говорить ничего типа: «Трепещите, презренные смертные», если не хочешь, чтобы дети выросли ростовщиками или ещё кем-нибудь в том же роде.

— хо. хо. хо.

— Вот-вот, уже гораздо лучше получается. — Альберт торопливо уткнулся в записную книжку, чтобы Смерть не видел его лица. — Ещё должен заметить, хозяин, самым убедительным будет появление на публике. Точно говорю.

— ОБЫЧНО Я ТАК НЕ ПОСТУПАЮ.

— Санта-Хрякус — общественный деятель, хозяин. Очень хорошо, что кое-кто из детей видел тебя, но одно публичное появление принесёт куда больше плодов. Крайне полезно для атрофировавшихся мышц веры, так сказать.

— ПРАВДА? ХО. ХО. ХО.

— Просто отлично, хозяин. О чем это я?.. Ах да… лавки и магазины закрываются поздно. Многих детей приводят посмотреть на Санта-Хрякуса. Понимаешь? Не на настоящего, конечно, а на какого-нибудь старикашку с подушкой под балахоном. Никого из присутствующих я, разумеется, не имею в виду, хозяин.

— НА СТАРИКАШКУ, ЗНАЧИТ? ХО. ХО. ХО.

— Хозяин, я вовсе не имел в виду, что нам нужно…

— А ДЕТИ ОБ ЭТОМ ЗНАЮТ? ХО. ХО. ХО. — Альберт задумчиво почесал нос.

— Думаю, да, хозяин.

— ТАК НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. НЕ УДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ВОЗНИКЛИ… ТРУДНОСТИ. ВЕРА БЫЛА СКОМПРОМЕТИРОВАНА. ХО. ХО. ХО.

— Возможно, хозяин. Э… хо-хо…

— И ГДЕ ПОКАЗЫВАЮТ ЭТУ ПАРОДИЮ? ХО. ХО. ХО.

Альберт наконец сдался.

— Ну, к примеру, в магазинчике Крохобора, что в Гостевых рядах. Очень популярное место — грот Санта-Хрякуса. Видимо, у них самый удачный Санта-Хрякус.

— ЧТО Ж, ДАВАЙ-КА НАВЕДАЕМСЯ ТУДА. ОНИ БУДУТ ПОРАЖЕНЫ. ДО СМЕРТИ. ХО. ХО. ХО.

— Гм, как скажешь, хозяин.

— ЭТО БЫЛА ИГРА СЛОВ, АЛЬБЕРТ. НЕ ЗНАЮ, ЗАМЕТИЛ ЛИ ТЫ.

— В душе я просто хохочу, хозяин.

— ХО. ХО. ХО.

Аркканцлер Чудакулли улыбнулся. Он часто улыбался, поскольку принадлежал к тем людям, которые улыбаются, даже когда встревожены. Однако сейчас он улыбался потому, что был горд. Немного помят, но горд.

— Изумительная ванная, не правда ли? — вопросил он. — И представляешь, она была заколочена! Надо ж было совершить такую глупость. Я имею в виду, может, на первых порах и были некие проблемы, — дипломатично заявил он, — но этого следовало ожидать. А ведь здесь есть буквально все. Ванны для ног в виде раковин. Ты только посмотри. Целый шкаф купальных халатов. А этот кран включает в ванне какую-то штуку, от которой вода начинает пузырится, даже если ты к гороху год не подходил. Вот в этой штуковине, которую держат русалки, скрывается специальный горшок для обработки ногтей на ногах. Я же говорю, здесь есть все.

— Специальный горшок для обработки ногтей? — переспросил грибной гномик.

— Воды бояться — в ванну не ходить, — нравоучительно изрек Чудакулли, поднимая крышку богато украшенной банки с надписью «Ароматические соли» и доставая бутылку вина. — А против такой вот штуки для обработки ногтей и подобных причуд ни один человек не устоит. Старая добрая магия. Древнейший принцип.

Он посмотрел бутылку на свет.

— Должно было достаточно охладиться, — сказал он, вынимая пробку. — Стало быть, грибки?

— Понятия не имею зачем, — пожал плечами гномик.

— Что, и ты не знаешь?

— Нет. Вдруг очнулся и почувствовал себя грибным гномиком.

— Поразительно, — восхитился Чудакулли. — Мой отец любил говорить, мол, если ходишь босым, к тебе непременно заявится грибной гномик. Но я понятия не имел, что ты действительно существуешь. Считал, он все придумал. Зубные феи, да и эти крошечные существа, живущие в цветах, — сам коллекционировал их в детстве, но никаких сказок о грибных гномиках я не припомню. — Он отпил вина и задумался. — Кстати, у меня есть дальний родственник по имени Грибб. И должен признаться, я всегда почему-то завидовал его имени…

Он посмотрел на гномика поверх бокала.

Нельзя стать аркканцлером, не развив особый нюх на малейшую возможность неприятностей. Нет, это не совсем точно. Нельзя долго оставаться аркканцлером, так будет точнее.

— Ну и как тебе твоя работа, а? — спросил Чудакулли задумчиво.

— Заниматься перхотью было бы куда приятнее, — сообщил гномик. — По крайней мере, больше бываешь на свежем воздухе и всякое такое.

— Думаю, следует все тщательно проверить, — покачал головой Чудакулли. — Конечно, может, все, что ты сказал, полная ерунда…

— Ну спасибо, — мрачно поблагодарил его грибной гномик.

По мнению Вернона Крохобора, в нынешнем году грот особо удался. Актеры старались. Сани Санта-Хрякуса были произведением искусства, а кабаны выглядели почти настоящими благодаря чудесному розовому оттенку.

Грот занимал почти весь первый этаж. Одного из эльфов пришлось наказать за курение позади Волшебно-Журчащего Водопада, а заводные Куклы Всех Народов, призванные воплощать Дружную Семью, немного дергались и частенько ломались, но в итоге представление было усладой всех детских сердечек.

Дети выстраивались в очередь вместе с родителями и, вытаращив глаза, смотрели на представление.

Деньги текли. О, как они текли.

Для того чтобы не искушать служащих, господин Крохобор натянул под потолком магазинчика провода. В центре каждого зала в маленькой будке сидела кассирша. Продавцы получали деньги от покупателей, клали их в маленькие подвесные вагончики, которые с жужжанием мчались к кассиру, который отсчитывал сдачу и посылал вагончики обратно. Таким образом исключалась сама возможность искуса, а маленькие вагончики метались по залу как угорелые.

Господин Крохобор любил страшдество. Все ради детей, ради них одних.

Он заложил пальцы за жилетку и просиял.

— Как дела, госпожа Хардинг?

— Отлично, господин Крохобор, — кротко ответила кассирша.

— Превосходно. — Он посмотрел на столбики монет.

Ослепительная молния с треском скользнула от монет к металлической решетке.

Господин Крохобор удивленно сморгнул. С металлической оправы очков госпожи Хардинг тоже сорвались несколько искорок.

Сам грот изменился. Буквально на долю секунды у господина Крохобора появилось ощущение скорости, а потом все вокруг с визгом остановилось. Но это же нелепо!

Четыре кабанчика из папье-маше взорвались. Картонное рыло с глухим стуком отрикошетило от головы господина Крохобора.

На месте прелестных свинок появились, брызгая слюной и ворча… вероятно, тоже свиньи, потому что, насколько помнил господин Крохобор, у гиппопотамов не бывает остроконечных ушей и колец в пятачках. Но эти твари были огромными и серыми, покрытыми жесткой щетиной, и над каждой поднималось облако зловонного пара.

И выглядели они не так уж и мило. В них не было ровным счетом ничего очаровательного. Одна из тварей повернулась к нему, смерила алым оком и даже не сказала «хрю» — что должна говорить, по мнению родившегося и выросшего в городе господина Крохобора, всякая нормальная свинья.

— Гхнааарррункх, — изрекла тварь.

Сани тоже изменились. Господину Крохобору очень нравились прежние сани с изящными серебряными завитками. Он лично руководил наклеиванием каждой серебристой звездочки. И все это великолепие валялось теперь в обломках под полозьями здоровенных жутких саней, выглядящих так, будто грубо напиленные колобахи водрузили на две криво обструганные доски. Эти сани были древними, и украшали их совершенно неуместные резные оскалившиеся морды.

Родители кричали и пытались увести детей, но это удавалось им с трудом. Детей влекло к саням, как ос к варенью.

Размахивая руками, господин Крохобор кинулся к кошмарному явлению.

— Прекратите! Прекратите немедленно! — кричал он. — Вы же детей напугаете!

Но тут он услышал, как какой-то маленький мальчик за его спиной сказал:

— У них даже клыки есть. Круто! — А его сестра ответила:

— Смотри, смотри, он писает!

К потолку поднялось огромное облако желтого пара.

— К лестнице течет! — продолжала комментировать девочка. — Все, кто не умеет плавать, держитесь за перила!

— Я слышала, детей, которые плохо себя вели, они едят заживо, — авторитетно и с явным одобрением заявила другая девочка. — Без остатка. Даже кости. Хрум-хрум-хрум…

— Что ты как маленькая, — важно высказался мальчик постарше. — Они ж ненастоящие, просто внутри сидит волшебник или установлен заводной механизм. Каждый дурак знает, что они не на…

Один из кабанов повернулся и посмотрел на него. Всезнайка предпочел спрятаться за мамой.

Господин Крохобор со слезами ярости на щеках наконец пробился сквозь толпу и подбежал к гроту Санта-Хрякуса.

— Это все КГВ рук дело? — заорал он, хватая первого попавшегося под руку испуганного эльфа. — Ну точно! Решили меня разорить, гады! На детей им плевать! О, мои славные куколки!

Эльф ничего не ответил. Дети рвались к вновь-прибывшим кабанам, несмотря на отчаянные попытки матерей их оттащить. Одна девочка протянула апельсин.

Заводные Куклы Всех Народов определенно сломались. Музыкальная шкатулка под сценой продолжала играть «Если бы дети всего Диска…», но стержни фигур согнулись, и клатчский мальчик ритмично лупил парадным мечом по голове омнианскую девочку, а девочка в национальном костюме Агатовой империи пинала прямо в ухо крошечного лламедийского друида. Собравшиеся вокруг маленькие зрители одобрительными криками поддерживали всех по очереди, вне зависимости от нации и вида.

— Э-э… в гроте ещё хуже, господин Кро… — начал было эльф.

Фигура в красно-белом костюме пробилась сквозь толпу и сунула в руки господина Крохобора накладную бороду.

— Все, с меня хватит, — заявил человек в костюме Санта-Хрякуса. — Запах апельсинов и мокрые штаны я ещё стерплю, но это уже слишком.

И, раздвинув очередь, актер удалился. Господин Крохобор успел только услышать, как он возмущенно добавил:

— Ха, и он называет себя Санта-Хрякусом?! — Господин Крохобор принялся пробиваться к гроту.

Там в огромном кресле кто-то сидел, качая на одном из коленей ребенка. Фигура была… странной. Она была определенно одета в костюм Санта-Хрякуса, но господин Крохобор никак не мог разглядеть её толком, сосредоточить на ней взгляд: почему-то глаза упорно уезжали в сторону, чтобы незнакомец маячил на самой кромке зрения. Это было все равно что пытаться увидеть собственное ухо.

— Что здесь происходит? Что происходит? — завопил он.

На его плечо легла чья-то рука. Он обернулся и узрел перед собой одного из эльфов. По крайней мере, человек был одет в костюм одного из волшебных помощников Санта-Хрякуса, но одежда сидела как-то криво, словно этот эльф одевался второпях.

— А ты кто такой?

Эльф вынул изо рта замусоленный бычок и злобно уставился на него.

— Твой давным-давно потерянный дядюшка.

— Ты не эльф!

— Не-ка, я — сказочный сапожник.

— И ЧТО ЖЕ ТЫ ХОЧЕШЬ НА СТРАШДЕСТВО, А, МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК? — произнес за спиной у господина Крохобора чей-то голос.

Господин Крохобор в ужасе обернулся.

Перед… за неимением лучших вариантов, выразимся так: перед Санта-Хрякусом-узурпатором — стоял ребенок неопределенного пола — одна большая вязаная шапочка с кисточками.

Существовал определенный ритуал, который повторялся из раза в раз и никогда не менялся.

И происходило все следующим образом: ребенок, как правило, терял дар речи, а присутствовавшая возле него мамаша наклонялась, снизу заглядывала Санта-Хрякусу в глаза и произносила очень многозначительным тоном, который взрослые обычно используют, когда устраивают некий заговор против детей: «Ты ведь хочешь куколку маленького лудильщика, правда, Дорин? А ещё набор кухонной посуды, который видела на витрине? И книжку с кухонными аппликациями? Ну, что надо сказать?»

И ошеломленное дитя должно было прошептать:

– ’П’сибо.

После чего получало надувной шарик или апельсин.

Но на этот раз мамаше удалось произнести только:

— Ты ведь хочешь…

— СКАЖИ, ДИТЯ, А ПОЧЕМУ У ТЕБЯ РУКИ ВИСЯТ НА ВЕРЕВОЧКАХ?

Дитя посмотрело на рукава, к которым были привязаны варежки, и подняло руки.

— Ваешки, — сообщило оно.

— ПОНЯТНО. ОЧЕНЬ ПРАКТИЧНО.

— А ты наштоящий? — спросила шапка.

— А ТЫ КАК ДУМАЕШЬ? — Шапка хихикнула.

— Я видела, как твоя швинка писала!

Судя по тону, более увлекательного зрелища шапке с кисточками видеть ещё не приходилось — и в ближайшее время вряд ли придется.

— О. Э… ХОРОШО.

— У неё был такой большой…

— НУ И ЧТО ЖЕ ТЫ ХОЧЕШЬ НА СТРАШДЕСТВО? — торопливо перебил её Санта-Хрякус.

Мама вспомнила свою связанную с расходами реплику и быстренько затараторила:

— Она хочет…

Санта-Хрякус нетерпеливо щелкнул пальцами, и рот заботливой мамаши захлопнулся.

Поняв, что такой шанс предоставляется только раз в жизни, дитя стремительно выпалило:

— Я хочу амию. И башой замок с такими остиями. И меч.

— ЧТО-ЧТО? — не понял Санта-Хрякус.

— Башой меч, — поправилось дитя после некоторых раздумий.

— ХОРОШО.

«Потерянный дядюшка» подтолкнул Санта-Хрякуса локтем.

— Они должны сказать «спасибо».

— ТЫ УВЕРЕН? МНЕ ЕЩЕ НИКОГДА И НИКТО НЕ ГОВОРИЛ «СПАСИБО».

— А Санта-Хрякусу говорят, — прошипел Альберт. — А ведь он — это ты, правильно?

— ДА. КОНЕЧНО. ГМ… ТЕБЕ ПОЛАГАЕТСЯ СКАЗАТЬ «СПАСИБО», МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК.

– ’П’сибо.

— ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО. ЭТО ЧАСТЬ СОГЛАШЕНИЯ.

— Лано.

— ЗНАЧИТ, МЫ ЗАКЛЮЧИЛИ КОНТРАКТ. — Санта-Хрякус потянулся к мешку и достал оттуда…

…Очень большую модель замка с остроконечными коническими крышами на башнях, словно созданных для заточения принцесс…

…А также коробку с несколькими сотнями рыцарей и воинов в ассортименте…

…И меч. Он был добрых четыре фута в длину, и кромка его ослепительно блестела.

Мамаша от удивления открыла рот.

— И это вы называете детскими игрушками?! — завопила она. — Но это же опасно!

— ЭТО МЕЧ, — возразил Санта-Хрякус. — ГДЕ ТЫ ВИДЕЛА БЕЗОПАСНЫЕ МЕЧИ?

— Она маленькая девочка! — заорал господин Крохобор.

— МЕЧ — ОЧЕНЬ ПОЗНАВАТЕЛЬНАЯ ШТУКА.

— А если она случайно порежется?

— ИСТИННОЕ ПОЗНАНИЕ ПРИОБРЕТАЕТСЯ ЧЕРЕЗ ОПЫТ.

«Потерянный дядя» что-то прошептал ему на ухо.

— ПРАВДА? НУ ЧТО Ж, ПРИДЕТСЯ ПОВЕРИТЬ НА СЛОВО. В КОНЦЕ КОНЦОВ, КТО Я ТАКОЙ, ЧТОБЫ СПОРИТЬ?

Лезвие стало деревянным.

— И все остальное ей тоже не нужно! — воскликнула мамаша, хотя недавние слова её дочки свидетельствовали об обратном. — Она ведь девочка! И я… я не могу позволить себе такие шикарные игрушки!

— НО ЭТО ЖЕ ПОДАРОК, — несколько озадаченно произнес Санта-Хрякус.

— Подарок? — не поняла мать.

— Подарок? — с ужасом переспросил Крохобор. — Нет! Это наш товар! Какое право ты имеешь раздаривать его направо-налево?! Мы тут деньги зарабатываем, а не подарки да… Ну, то есть… да, конечно, страшдество, детям надо дарить игрушки, — быстро поправился он, поняв, что на него с изумлением смотрят люди. — Но сначала их надо купить, понимаешь? Я имею в виду… ха-ха. — Он нервно засмеялся, все четче осознавая, что происходит нечто странное, и чувствуя на себе подозрительный взгляд «Потерянного дядюшки». — Игрушки ведь не делаются волшебными эльфами, живущими у Пупа, ха-ха-ха…

— Вот именно, — глубокомысленно произнес «дядюшка». — Только маньяк может дать эльфу стамеску, если, конечно, не хочет, чтобы ему на лбу вырезали его инициалы.

— Значит, все это бесплатно? — резко спросила мать Дорин, наотрез отказываясь уходить от центральной темы разговора.

Господин Крохобор беспомощно посмотрел на игрушки. Они определенно не были похожи на те, что хранились у него на складе.

А затем он попытался повнимательнее рассмотреть нового Санта-Хрякуса. Каждая клетка его мозга твердила, что это веселый толстячок в красно-белом костюмчике.

Ну… почти каждая. Некоторые клетки, более прозорливые, сообщали, что глаза на самом деле видят нечто иное. Правда, что именно — тут глаза и клетки никак не могли сойтись во мнениях. А ещё пара клеток просто взяла и отключилась.

— Гм… Кажется, да, — процедил господин Крохобор сквозь зубы.

Несмотря на Страшдество во всех зданиях Университета кипела лихорадочная деятельность. Волшебники в любом случае[73] не ложились спать рано, но сегодня в самую полночь должен был начаться Страшдественский пир.

Об истинных масштабах страшдественского пира можно было получить представление из того факта, что легкой закуской в Незримом Университете назывались три-четыре блюда, не считая сыров и орешков.

Некоторые волшебники начинали практиковаться загодя. Декан, в частности, теперь мог поднять на вилке двадцатифунтового индюка. Ожидание полуночи только придавало здоровую остроту профессионально отточенным аппетитам.

В зданиях царило приятное ожидание, слюнные железы уже шипели в предвкушении, заранее подбирались пилюли и порошки, которые через несколько часов могли понадобиться для отражения контратаки скопившихся чуть ниже грудной клетки и воюющих друг с другом восемнадцати блюд.

Подняв воротник балахона, Чудакулли вышел на снег. В окнах факультета высокоэнергетической магии горел свет.

— Ну, не знаю, не знаю… — пробормотал аркканцлер. — Ночь перед страшдеством, а они ещё работают. Это ненормально. Страшдество ведь… Вот когда я был студентом, к этому времени я уже успевал дважды протрезветь…

На самом деле Думминг Тупс и его группа студентов-исследователей подготовились к встрече страшдества. Они украсили Гекс веточками остролиста, а на большой стеклянный купол, под которым находился главный муравейник, надели бумажную шляпу.

Чудакулли казалось, что при каждом его посещении что-то новое появлялось в… механизме, думающей машине — или как там ещё называли эту штуковину. Иногда всего за одну ночь таинственный прибор самостоятельно перестраивался. А иногда, по словам Думминга, Гекс составлял и выдавал планы того, что ему требовалось. Как правило, от этой штуковины у Чудакулли по спине начинали бегать мурашки. Впрочем, сегодня мурашки принялись скакать особенно оживленно: перед странным прибором сидел казначей. На мгновение Чудакулли даже думать забыл о всяких грибных гномиках.

— А ты что здесь делаешь, старина? — осведомился он. — Ты же должен быть у себя в комнате и интенсивно прыгать, освобождая побольше места в животе. Сегодня ведь Страшдественский пир, помнишь?

— Ура всему розовому, синему и зеленому, — откликнулся казначей.

— Э… мы думали, что Гекс может… ну… помочь, сэр, — сообщил Думминг Тупс, считавший себя символом разумности Незримого Университета. — Решить проблему казначея. Мы думали, это будет ему хорошим подарком на страшдество.

— О боги. У казначея нет никаких проблем, — сказал Чудакулли и похлопал бесцельно улыбавшегося человека по голове, одновременно произнося одними губами слова «совсем сбрендил». — Немного рассеян, и все. Я сказал: «НЕМНОГО РАССЕЯН», да? Неудивительно: он столько времени проводит, складывая эти числа. На свежий воздух и не выходит. Я сказал: «МАЛО БЫВАЕШЬ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ, СТАРИНА!»

— Мы подумали, может, ему хочется с кем-нибудь поговорить… — растерянно промолвил Думминг.

— Что-что? Но я с ним постоянно разговариваю! Стараюсь как можно меньше оставлять его наедине с собой, — пожал плечами Чудакулли. — А то он сразу начинает хандрить.

— Э… да… определенно, — дипломатично заметил Думминг. Он помнил казначея как человека, который считал очень веселым времяпровождением поглощение яйца всмятку. — Итак… э… но мы попробуем ещё раз, хорошо? Ты готов, господин Динвидди?

— Да, спасибо, зеленый и немного корицы, если не затруднит.

— Интересно, о чем он будет разговаривать с машиной? — мрачно сказал Чудакулли. — У этой штуки и ушей-то нет.

— На самом деле мы сделали одно ухо, — возразил Думминг. — Э…

Он показал на большой барабан в лабиринте трубок.

— А это не слуховая ли труба Ветром Сдумса торчит оттуда? — подозрительно осведомился Чудакулли.

— Она самая, аркканцлер. — Думминг откашлялся. — Тут такое дело: звук распространяется волнами…

Неожиданно вспомнив, что разговаривает с волшебником, Думминг осекся. Предугадать ход мыслей Чудакулли было довольно просто: раз «волны» — значит, «море». А дальше начнется бессмысленный спор, каких случалось уже немало. Возникнет очередное бездонное недопонимание, которое всегда возникало при попытке что-либо объяснить аркканцлеру. Наверняка будут помянуты «прибой», «песок», а то и «мороженое»…

— Все происходит при помощи магии, аркканцлер, — поправился Думминг, отказываясь от борьбы.

— А, понятно, — несколько разочарованно произнес Чудакулли. — Значит, никаких там сложностей с пружинками, шестеренками и трубочками?

— Никаких, сэр, — кивнул Думминг. — Простая магия. Правда, достаточно передовая.

— Все понятно. И каков её итог?

— Гекс может слышать все, что ты ему говоришь.

— Интересно. Значит, не надо пробивать дырки в картонках и нажимать на клавиши, чем вы тут постоянно занимаетесь?

— Я сейчас все продемонстрирую, сэр, — пообещал Думминг. — Так, Адриан, инициализируй ГБР.

— Как это? Как это? — заинтересованно спросил Чудакулли из-за его спины.

— Это значит… ну, потяни главный большой рычаг, — неохотно пояснил Думминг.

— А, ГБР куда короче. Разумно, разумно… — Думминг вздохнул:

— Совершенно согласен, аркканцлер.

Он кивнул одному из студентов, который потянул красный рычаг с табличкой «Не тянуть». Где-то внутри Гекса пришли в движение шестеренки. Маленькие заслонки перед муравейниками открылись, и миллионы муравьев побежали по паутине стеклянных трубок. Думминг принялся стучать по деревянной клавиатуре.

— Никак понять не могу, как ты помнишь, что надо делать, — покачал головой Чудакулли, наблюдая за его действиями с некоторым оттенком изумленного интереса.

— В основном я действую интуитивно, аркканцлер, — ответил Думминг. — Хотя следует затратить определенное время на начальное обучение. Итак, казначей, — добавил он, — в принципе, уже можно что-нибудь сказать…

— Он говорит: «СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ, КАЗНАЧЕЙ!» — услужливо прокричал Чудакулли прямо в ухо казначею.

— Штопор? Это ж перышко, говорила няня, — откликнулся казначей.

Внутри Гекса что-то закрутилось. В дальней части комнаты неуклюже начало вращаться модернизированное водяное колесо, увешанное бараньими черепами.

Гусиное перо, закрепленное в переплетении пружин и направляющих, принялось выводить буквы:

«+++ Почему Ты Считаешь Себя Перышком? +++»

На мгновение казначей замешкался, а потом ответил:

— Знаешь, у меня есть своя ложка.

«+++ Расскажи Мне О Своей Ложке. +++»

— Э-э… она маленькая…

«+++ Твоя Ложка Тебя Беспокоит? +++»

Казначей нахмурился. Но затем ожил.

— Оп-ля, а вот и господин Студень! — воскликнул он, но как-то не очень воодушевленно.

«+++ Как Долго Ты Был Господином Студнем? +++»

Казначей аж взвился.

— Ты что, издеваешься надо мной? — выкрикнул он.

— Поразительно! — воскликнул Чудакулли. — Эта штуковина все-таки его достала. Получше пилюль из сушеных лягушек будет! Как тебе это удалось?

— Э… — смутился Думминг. — Так получилось…

— Поразительно, — повторил Чудакулли, выколачивая трубку о наклейку Гекса с надписью «Муравейник Inside». — Значит, эта штука — искусственный мозг?

— Можно выразиться и так, — осторожно заметил Думминг. — Конечно, Гекс не умеет мыслить. Совсем нет. Это просто кажется, что умеет.

— А-а, навроде декана, понял, понял… — кивнул Чудакулли. — А можно засунуть такой вот мозг в голову декана?

— Аркканцлер, прибор весит десять тонн.

— Правда? О-очень большой лом понадобится… — Он немного помолчал, а потом опустил руку в карман. — Кстати, я же пришел сюда по делу. Позвольте представить: грибной гномик…

— Привет, — застенчиво поздоровался гномик.

— …И появился он, чтобы сегодняшнюю страшдественскую ночь провести вместе с нами. Знаешь, мне показалось это странным. Конечно, любое страшдество сопровождается чем-то нереальным, — пояснил Чудакулли. — Последняя ночь в году и так далее. Санта-Хрякус везде крутится и тому подобное. Время самых длинных теней и все прочее. Собирается вся оккультная чепуха за весь год. Всякое может случиться. Я подумал, может, ты его проверишь? Хотя, наверное, волноваться не о чем.

— Грибной гномик? — переспросил Думминг. Гномик покрепче прижал к себе мешок.

— А что особенного? — пожал плечами Чудакулли. — В конце концов, бывают же зубные феи, верно? Кстати, есть бог вина, так почему бы не быть богу похмелья…

Он вдруг замолчал.

— Никто ничего не слышал?

— Что-что, аркканцлер?

— Динь-динь-динь, как серебряный колокольчик.

— Прошу прощения, сэр, но я ничего не слышал.

Чудакулли пожал плечами.

— Ну и ладно… о чем это я?.. Ах да… так вот, до сегодняшнего вечера о грибном гномике никто никогда не слышал…

— Это верно, — подтвердил гномик, — даже я не слышал о себе до сегодняшнего вечера.

— Мы выясним все, что можно, аркканцлер, — дипломатично заявил Думминг.

— Молодец, — похвалил его Чудакулли и положил гномика обратно в карман.

После чего поднял взгляд на Гекса.

— Поразительно, — снова сказал он. — Стало быть, эта штуковина только выглядит так, будто умеет думать?

— Э…да.

— А на самом деле она не думает?

— Э… нет.

— То есть просто создает впечатление, будто бы думает, а на самом деле это все показуха?

— Э… да.

— Ну точь-в-точь как все мы, — восхитился Чудакулли.

Прежде чем сесть на официальное колено, мальчик окинул Санта-Хрякуса оценивающим взглядом.

— Давай по-честному, — предложил он. — Я знаю, ты просто нарядился Санта-Хрякусом. Санта-Хрякус — это биологическая и временная невероятность. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

— А. ЗНАЧИТ, МЕНЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ?

— Правильно. Ты всего лишь часть сезонной кутерьмы, причём направленная исключительно на получение прибыли. Моя мать уже купила мне подарки. Я сам проинструктировал её, чтобы она купила то, что мне нужно. Иногда она не все понимает.

Санта-Хрякус бросил взгляд на стоявшее рядом воплощение материнской неэффективности.

— СКОЛЬКО ТЕБЕ ЛЕТ, МАЛЬЧИК? — Мальчик закатил глаза.

— Не так, совсем не так, — упрекающе произнес он. — Я ж не в первый раз, право слово. Сначала полагается спросить, как меня зовут.

— ААРОН ФИДЖЕТ, УСАДЬБА «СОСНЫ», КРАЙНЯЯ ДОРОГА, АНК-МОРПОРК.

— Твои информативные источники неплохо работают, — одобрил Аарон. — Полагаю, люди, одетые эльфами, загодя получают информацию от матерей.

— ТЕБЕ ВОСЕМЬ ЛЕТ, ПОВЕДЕНИЕ… О, ПОЧТИ ПЯТЕРКА, — ответил Санта-Хрякус.

— А кроме того, есть платежные ведомости, там тоже указываются сведения о покупателе, — продолжал Аарон.

— И ТЫ ЗАКАЗАЛ ТРУД ОРЕКХА «НЕОПАСТНЫЕ РЕПТИЛИИ РАВНИНЫ СТО», ВЫСТАВОЧНЫЙ ШКАФ, АЛЬБОМ ДЛЯ КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЯ, СКЛЯНКУ С ЯДОМ И ПРЕСС ДЛЯ ЯЩЕРИЦ. А ЧТО ТАКОЕ ПРЕСС ДЛЯ ЯЩЕРИЦ?

— Ящерицы не бабочки — как прикажешь наклеивать их в альбом? Мог бы и сам головой подумать… Гм, наверное, она рассказала вам все это, когда я задержался у витрины с карандашами. Послушай, может, прекратим этот цирк? Просто дай мне апельсин и разбежимся кто куда.

— Я МОГУ ДАТЬ ТЕБЕ НАМНОГО БОЛЬШЕ.

— О да, конечно. И чего только не придумают, чтобы привлечь доверчивых покупателей. Подсадные утки в толпе и так далее. Надо же, у тебя даже борода фальшивая. Кстати, старина, тебе известно, что один из твоих кабанчиков…

— ИЗВЕСТНО.

— Зеркало там, труба здесь и дернуть за тросик. Все элементарно. И, должен сказать, крайне неправдоподобно.

Санта-Хрякус щелкнул пальцами.

— Похоже, это условный знак, — сообщил мальчик, слезая с колена. — Большое спасибо, приятно было побеседовать.

— СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА, — откликнулся Санта-Хрякус, провожая мальчика взглядом.

«Потерянный дядюшка» похлопал его по плечу.

— Все отлично, хозяин, — похвалил он. — Исключительное терпение. Лично я подарил бы ему хороший удар по уху.

— УВЕРЕН, ОН СКОРО ОСОЗНАЕТ СВОИ ОШИБКИ. — Красный капюшон повернулся так, чтобы только Альберт мог заглянуть внутрь. — Когда откроет коробки, которые несёт его мать… хо. хо. хо.

— Не затягивай слишком туго! Не затягивай!

— ПИСК.

Не обращая внимания на ссору за спиной, Сьюзен продолжала исследовать ущелья библиотеки Смерти, которая была столь огромна, что в ней вполне могли бы образоваться облака — если бы, конечно, посмели.

— Хорошо, хорошо, — произнес голос, который она старалась не замечать. — Примерно так. Я же должен шевелить крыльями.

— ПИСК.

— Ага, — едва слышно произнесла Сьюзен. — Санта-Хрякус…

Ему была посвящена не одна книга, а несколько полок. Первый том был написан, как ей показалось, на свитке кожи. Санта-Хрякус был очень старым.

— Да, да, отлично. Ну, как я тебе?

— ПИСК.

— Госпожа? — обратился к ней ворон, желая выслушать ещё одно мнение.

Сьюзен обернулась. Ворон с алой грудью пропрыгал мимо.

— Чирик-чик-чик, — пропел он. — Фьють-фьють. Прыг-прыг, какая я славная пташка…

— Ты обманываешь только себя, — сказала Сьюзен. — Веревку видно.

Она развернула свиток.

— Может, стоит сесть на припорошенное снегом бревно? — задумчиво пробормотал ворон. — Может, именно этого не хватает?

— Но… Я не могу это прочесть! — воскликнула Сьюзен. — Буквы такие… странные…

— Эфирные руны, — сразу распознал ворон. — В конце концов, Санта-Хрякус ведь не человек.

Сьюзен провела ладонью по тонкой коже. Образы обволокли её пальцы.

Она не могла прочесть написанное, но могла почувствовать. Она ощущала резкий запах снега, настолько отчетливый, что её дыхание стало вырываться изо рта облачками пара. Слышала звуки, топот копыт, треск ветвей в замерзающем лесу…

Яркий светящийся шар…

Сьюзен очнулась и оттолкнула от себя свиток. Затем взяла другой, который больше походил на полоски коры. Буквы парили над его поверхностью. Каким бы этот язык ни был, для чтения глазами он явно не предназначался — скорее он был похож на некий шрифт Брайля для чтения пытливым умом. Образы извивались вокруг её чувств: мокрый мех, пот, сосны, сажа, ледяной воздух, привкус влажной золы, свиное… навоз — торопливо поправила та частичка разума, что отвечала за воспитание детей. Ещё были кровь и вкус… бобов? Образы без слов. Почти… живые.

— Но это все не так! Всем известно: Санта-Хрякус — веселый толстяк, который раздает подарки детям! — воскликнула она.

— Сейчас — да, но не раньше. Сама знаешь, как бывает, — сказал ворон.

— Я?

— Ну, типа курсов переквалификации, — пояснил ворон. — Даже боги вынуждены шагать в ногу со временем. Возможно, несколько тысяч лет назад он был совсем другим. А что, вполне понятно. Тогда и чулок-то никто не носил.

Он почесал клюв.

— Да, — продолжал ворон, явно входя во вкус. — Вероятно, он был обычным зимним деми… как там их обычно зовут? Никак не могу запомнить. Ну, всякое разное… кровь на снегу, заставлял вставать солнце. Все началось с жертвоприношений животных: нужно было загнать насмерть огромное мохнатое животное. Знаешь, в Овцепикских горах до сих пор живут люди, которые на свячельник неизменно убивают королька, а потом бродят от дома к дому и поют веселые песенки о невинно убиенной птахе. Танцы-шманцы, ну и обжиманцы, разумеется, куда без них. Очень фольклорно, очень мистически.

— Королька? Но почему именно его?

— Понятия не имею. Может, кто-нибудь когда-нибудь предложил: «Значит, так, либо мы мочим здоровенного поганого орла с острым загнутым клювом и большими страшными когтями, либо королька размером с горошину, который все время чирикает. Ну, выбирайте…» Выбор был очевиден. Так или иначе, потом все опустилось до уровня религии и начались обряды, весь смысл которых состоял в том, чтобы найти у себя в похлебке особый боб. «Ого, — тогда говорили все, — да ты же король, дружище». А бедняга, в чей суп подложили эту гадость, думал: «Ну надо же, король… Как удачненько все обернулось». Только уже в следующий момент бедняга удирал по снегу, а за ним мчались его бывшие дружки со священными серпами в руках, чтобы земля ожила, а снег отступил. Очень, знаешь ли, этнически. А потом наконец до какого-нибудь умника вдруг доходило: «Эй, похоже на то, что это клятое солнце и так каждый день встает, так зачем же мы кормим на халяву дармоедов-друидов?» Фьюить серпом по чему попало — и куча должностей свободна. Боги — они такие. Всегда найдут способ… примазаться.

— «…Клятое солнце и так каждый день встает…» — повторила Сьюзен. — Откуда ты это знаешь?

— Из личного опыта. Случается каждое утро. Сам видел.

— Я имею в виду о священных серпах и всем прочем.

Ворон принял самодовольный вид.

— Ворон обыкновенный весьма и весьма необыкновенная оккультная птица. К примеру, бог грома Слепой Ио раньше всегда прибегал к услугам воронов. Они облетали его владения, а потом докладывали, где что творится.

— Раньше? А сейчас?

— Ну-у-у-у… ты знаешь, у него ж совсем нет глаз на лице, а только эти, свободно плавающие глазные яблоки, которые и отвечают за передачу изображения… — Ворон от смущения закашлялся. — На самом деле рано или поздно это должно было случиться.

— Слушай, ты можешь думать о чем-нибудь другом, кроме глазных яблок?

— Разумеется. Есть ещё внутренности.

— ПИСК.

— Кстати, он прав, — сказала Сьюзен. — Боги не умирают. Во всяком случае, окончательно… Они продолжают существовать — где-то. Внутри какого-нибудь камня, в словах песни, в разуме животного, в шепоте ветра. Они никогда не уходят окончательно, цепляются за мир всеми когтями, ведут вечную борьбу за право вернуться. Однажды бог — всегда бог. Природа зимой тоже как будто умирает…

— Ладно, — кивнула Сьюзен. — Посмотрим, что же с ним случилось…

Она сняла с полки последнюю книгу и открыла её наудачу…

Ощущения ударили её словно хлыстом…

…Копыта, страх, кровь, холод, ночь…

Она выпустила книгу из рук, и та сразу захлопнулась.

— ПИСК?

— Я… в порядке.

Взглянув на книгу, Сьюзен поняла, что на самом деле это было дружеское предупреждение, как от домашнего животного, обезумевшего от боли, но все ещё послушного, не желающего царапать или кусать руку кормившего. Пока не желающего. Где бы ни был Санта-Хрякус, мертвый или живой, он хотел, чтобы его оставили в покое…

Она посмотрела на Смерть Крыс. Крошечные глазные впадины маленького скелета пылали обескураживающе знакомым синим светом.

— ПИСК. И-ИСК?

— Крыса говорит, что если бы она хотела узнать все о Санта-Хрякусе, то отправилась бы в Замок Костей.

— О, это все детские сказки, — махнула рукой Сьюзен. — Туда якобы попадают письма, отправленные через каминную трубу. Просто старая легенда.

Она обернулась. Смерть Крыс и ворон молча смотрели на неё, и она вдруг поняла, что ведет себя слишком нормально.

— ПИСК?

— Крыса спрашивает: «Что значит «просто»!» — перевел ворон.

Сетка подошел к стоявшему в саду Среднему Дэйву. Если вообще можно было назвать это садом. Скорее то была земля рядом с… домом. Если вообще можно было назвать это домом. Разумеется, никто не жаловался, просто по очереди периодически выходили наружу. Внутри было как-то нехорошо.

Сетка поежился.

— А где сам? — спросил он.

— Там, наверху, — ответил Средний Дэйв. — Все пытается открыть ту комнату.

— Ту самую, с замками?

— Во-во.

Средний Дэйв скручивал самокрутку. Внутри дома… или башни… или места курить было нельзя, по крайней мере нормально. Вкус у табака был ужасным, и к горлу сразу подступала тошнота.

— Но зачем? Мы ведь сделали все, ради чего пришли… Стояли как толпа идиотов и глазели, как произносит заклинания этот недоволшебник. Я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Что ещё ему нужно?

— Говорит, что, если комната закрыта, он должен посмотреть, что внутри.

— А я думал, мы должны сделать то, зачем пришли, и уйти!

— Да? Так скажи ему об этом. Хочешь самокрутку?

Сетка взял кисет и успокоился.

— Много поганых мест я повидал, но такого…

— Во-во.

— Особенно изматывает эта его… вездесущность. Он как будто повсюду. И хочется набить брюхо чем-нибудь ещё, кроме яблок.

— Во-во.

— А это треклятое небо — оно действует мне на нервы.

— Во-во.

Они старались не смотреть на небо. Почему-то казалось, что оно с минуты на минуту может свалиться. Прямо на тебя. По краям неба зияли огромные провалы — там, где их не должно было быть. И от этих провалов глаза начинали ныть, как больные зубы.

Неподалеку качался на качелях Банджо. «Как ни странно, — подумал Дэйв, — Банджо чувствует себя здесь прекрасно».

— Вчера Банджо нашел дерево, на котором растут леденцы, — уныло сообщил он. — Я сказал «вчера», хотя кто знает, когда это было на самом деле? И он ходит за ним, как щенок. С тех пор как умерла мама, никто и пальцем не смел тронуть Банджо. Он ведь как маленький мальчик, понимаешь? Внутри. Всегда был таким. За всем обращался ко мне. Раньше как было? Я говорю: «А ну, врежь ему» — и он ка-ак даст…

— После его удара мало кто поднимался.

— Во-во. А теперь Банджо ходит за ним повсюду. Я уже устал от этого.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Десять тысяч долларов. А он говорит, что будет даже больше, понимаешь? Больше, чем можно представить.

Он — так всегда называли Чайчая.

— Ему нужны не только деньги.

— Да, но мировое господство — не-ет, под этим я не подписывался, — буркнул Средний Дэйв. — Из-за власти в такие неприятности можно вляпаться…

— Помню, твоя мама всегда твердила что-то похожее, — сказал Сетка. Средний Дэйв закатил глаза. Все помнили Ма Белолилию. — Твоя мать была очень прямой женщиной. Строгой, но справедливой.

— Во-во… строгой.

— А ещё помню, как она придушила Лощеного Рона его же собственной ногой, — продолжал Сетка. — У твоей мамаши была опасная правая рука.

— Во-во. Опасная…

— Она не стала бы терпеть такого, как Чайчай.

— Во-во, — согласился Средний Дэйв.

— Кстати, хорошие похороны вы ей устроили. Все Тени собрались проводить. Надели лучшие костюмы. Столько цветов. Все выглядели такими… — Сетка попытался подобрать нужное слово. — Такими счастливыми. В печальном смысле этого слова, разумеется.

— Во-во.

— Слушай, а ты, случаем, не знаешь, как отсюда можно выбраться?

Средний Дэйв покачал головой.

— Вот и я тоже. Думаю, надо найти то место… — Сетка вздрогнул при воспоминании. — Ну, где он расправился с возницей… Ужас, до сих пор мурашки по коже. Я бы так даже с собственным папашей не поступил…

— Во-во.

— Был бы он просто чокнутым, все было бы путем, со всякими психами тоже работали. Но он может говорить нормально, а потом…

— Во-во.

— А может, попробуем подкрасться к нему сзади и…

— Ага, сейчас. И сколько времени мы потом проживем? Точнее говоря, сколько секунд?

— Ну а вдруг повезет… — начал было возражать Сетка.

— Да? Ты же его видел. Он не из тех, кто станет угрожать. Он из тех, кто убьет и глазом не моргнет. Вжик — и ты уже на небесах. Нет, надо держаться. Это как в поговорке про то, что будет, если попробовать оседлать тигра.

— И что будет? — подозрительно спросил Сетка.

— Ну… — Средний Дэйв задумался. — Ну, ветки будут бить по лицу, блохи всякие. А нужно держаться. Думай о деньгах. Здесь их целые мешки. Сам видел.

— Я все время думаю об этом стеклянном глазе. Мне кажется, он смотрит прямо мне в голову.

— Не волнуйся. Тебя он ни в чем не подозревает.

— Откуда ты знаешь?

— Ты ведь ещё жив, верно?

В грот Санта-Хрякуса вошла девочка с абсолютно круглыми от восторга глазами.

— СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА. ХО. ХО. ХО. ТЕБЯ ЗОВУТ… ЕФРАЗИЯ КОЗЕЛ, ПРАВИЛЬНО?

— Давай, милая, скажи дедушке.

– ’а.

— И ТЕБЕ ШЕСТЬ ЛЕТ.

— Не молчи, маленькая. Знаете, они все одинаковые в этом возрасте…

– ’а.

— И ТЫ ХОЧЕШЬ ЛОШАДКУ…

– ’а.

Крохотная ручонка притянула капюшон Санта-Хрякуса к маленькому ротику. До «Потерянного дядюшки» донесся громкий шепот. Затем Санта-Хрякус снова откинулся на спинку своего кресла.

— ДА, ДА, ЗНАЮ. КАКАЯ ПЛОХАЯ СВИНКА, ПРАВДА?

Фигура Санта-Хрякуса замерцала, но почти сразу же опять обрела четкие очертания. Костлявая рука вынырнула из мешка с подарками.

— НУ ЧТО Ж, ВОТ УЗДЕЧКА ДЛЯ ТВОЕЙ ЛОШАДКИ И СЕДЛО, А ЕЩЕ ДОСТАТОЧНО СТРАННАЯ ШЛЯПА И ШТАНЫ, В КОТОРЫХ ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ТАК, СЛОВНО ЗАСУНУЛА В КАРМАНЫ ДВУХ ПУШИСТЫХ КРОЛИКОВ.

— Но мы не можем содержать лошадку, правда, Эффи? Мы живем на третьем этаже. Как она туда…

— О, НИКАКИХ БЕСПОКОЙСТВ. ОНА УЖЕ У ВАС НА КУХНЕ.

— Санта-Хрякус, ты, наверное, шутишь, — резко сменила тон мамаша.

— ХО. ХО. ДА. Я ИЗВЕСТНЫЙ ТОЛСТЯК И ШУТНИК. НА КУХНЕ? КАКАЯ СМЕШНАЯ ШУТКА. КУКЛЫ И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ БУДУТ ДОСТАВЛЕНЫ ПОЗЖЕ СОГЛАСНО ВАШЕМУ ПИСЬМУ.

— Ну, Эффи, что нужно сказать?

– ’П’сибо.

— Хозяин, ты что, в самом деле закинул лошадь им на кухню? — торопливо прошептал «Потерянный дядюшка» по имени Альберт, пользуясь моментом, пока в грот не зашел очередной ребенок.

— НЕ ГОВОРИ ЕРУНДЫ, АЛЬБЕРТ. Я ПОШУТИЛ.

— Хвала богам, а то я было подумал…

— ОНА В СПАЛЬНЕ.

— Э-э…

— ТАК БОЛЕЕ ГИГИЕНИЧНО.

— Ну, по крайней мере в одном мы можем быть спокойны, — обреченно промолвил Альберт. — Третий этаж? Уж эти люди обязательно в нас поверят.

— ТОЧНО. А ЗНАЕШЬ, МНЕ НАЧИНАЕТ НРАВИТЬСЯ. ХО. ХО. ХО.

Вокруг Пупа Плоского мира снег переливался синим и зеленым цветами. Аврора кореалис, центральное сияние, висело на небе, закрывая горы занавесями бледного холодного огня и озаряя призрачным светом окружающие льды.

Вдруг эти занавеси заколыхались, взметнулись и сквозь них прошла как будто гигантская клочковатая рука, на указательном пальце которой горела яркая точка. Вскоре воображение узнает в точке Бинки.

Лошадь замедлила шаг и остановилась в воздухе. Сьюзен посмотрела вниз.

И сразу нашла то, что искала. В конце поросшей заснеженным лесом долины что-то ярко сверкало, отражая небо.

Замок Костей.

Когда ей было шесть или семь лет, родители как-то усадили её на диванчик в детской и популярно объяснили, что таких существ, как Санта-Хрякус, на самом деле не существует, а существуют они только в сказках. И она поверила. Все эльфы и страшилы, все истории, рожденные от крови и плоти человеческой, в реальности были нереальны.

Но ей соврали. Её дедушкой был семифутовый скелет. Не из плоти и крови, конечно, но, по крайней мере, из кости.

Бинки коснулась земли и потрусила по снегу.

Можно ли считать Санта-Хрякуса богом? А почему бы, собственно, и нет? В конце концов, жертвоприношения налицо. Те же херес и пирог со свининой. И заповеди имеются. Хороших детишек Санта-Хрякус награждает подарками и всегда знает, как ты вел себя в прошлом году. Много всякого приятного происходило, главное было верить. Иногда Санта-Хрякуса можно было увидеть в гроте, иногда он пролетал по небу…

Громада Замка Костей уходила высоко в небо. Замок впечатлял и определенно заслуживал заглавных букв.

Сьюзен видела его изображение в одной из детских книг. Несмотря на название, иллюстратору удалось изобразить замок достаточно… веселеньким.

Каким-каким, а веселеньким он определенно не был. Колонны у входа в сотню футов высотой. Каждая ступенька выше человеческого роста и вырублена из древнего серо-зеленого льда.

Изо льда, отметила про себя Сьюзен, а не из кости. Некоторые части колонн смутно напоминали берцовые кости или черепа, но они тоже были ледяными.

Бинки не испугали высокие ступени. Не то чтобы она взлетела, просто установила для себя новый уровень земли.

Лед был весь засыпан снегом. Сьюзен посмотрела на сугробы. Смерть не оставлял следов, но она заметила неясные отпечатки чьих-то башмаков и была готова поклясться, что следы эти принадлежат Альберту. А ещё… да… были видны припорошенные снегом следы от саней. И звериные следы, также припорошенные.

Сьюзен слезла с лошади. Она попала туда, куда и стремилась, но что-то было не так. Замок должен был сверкать, дрожать от предпраздничного возбуждения, а он больше походил на гигантский мавзолей.

За колоннами она увидела расколовшуюся на части огромную ледяную плиту. Плита упала с крыши, и сквозь дыру виднелось звездное небо. Пока Сьюзен смотрела вверх, в сугроб неподалеку упали несколько ледяных осколков.

Откуда-то появился ворон и, едва шевеля крыльями, опустился на ледяную глыбу.

— Тут настоящий морг, — сказала Сьюзен.

— Ага, и я в нем предпочту остаться, если мне прикажут ещё куда-нибудь сегодня лететь, — задыхаясь, откликнулся ворон и сбросил со спины Смерть Крыс. — На дальние сверхвременные перелеты я, знаешь ли, не подписывался. И вообще я давным-давно должен быть в лесу и создавать изощренно украшенные конструкции для привлечения самок.

— Это делают беседковые птички, а вовсе не вороны, — возразила Сьюзен.

— Ну надо же, все-то мы знаем, — восхитился ворон. — Кстати, я пропустил обеденный перерыв. Мне жрать сегодня дадут?

Он повращал выпуклыми глазами. Каждый из глаз двигался по своей произвольной траектории.

— А где свет? — осведомился ворон. — Где веселья шум? Где суетливые человечки в остроконечных шляпках и красно-зеленых костюмчиках, неубедительно, но ритмично стучащие по игрушкам деревянными молоточками?

— Это больше похоже на храм какого-нибудь древнего бога грома, — согласилась Сьюзен.

— ПИСК.

— Нет, я правильно разобралась в карте. Кстати, и Альберт здесь тоже побывал. Все засыпано сигаретным пеплом.

Крыса спрыгнула с льдины и походила вокруг, тычась в снег костяной мордочкой. После нескольких секунд обнюхивания она громко пискнула и скрылась во мраке.

Сьюзен последовала за ней. Скоро её глаза привыкли к тусклому сине-зеленому свету, и она увидела нечто возвышающееся над полом. Это была пирамида из ступеней, венчал которую величественный трон.

За её спиной заскрипела и немного покосилась Колонна.

— ПИСК.

— Крыса говорит, что замок напоминает ей старую шахту, — перевел ворон. — Но люди давно оставили её, никто за подпорками не следит и так далее, понимаешь? О, мы много подобного повидали на своем веку…

«По крайней мере, — думала Сьюзен, не обращая внимания на болтовню ворона, — эти ступени предназначались для человека». В крыше обнаружилась ещё одна дыра, сквозь которую тоже падал снег. Вокруг было полным-полно следов от башмаков Альберта.

— А может, старина Санта-Хрякус потерпел, ну, как это, санекатастрофу? Или кабанокрушение? — высказал предположение ворон.

— ПИСК?

— А что, такое вполне могло случиться. Свинья не самое аэродинамичное животное. Снег, плохая видимость, большое облако впереди оказывается скалой, но уже поздно, на тебя удивленно смотрят некие типы в шафрановых балахонах, ты отчаянно пытаешься вспомнить, чью именно голову нужно совать между колен, а потом — БАБАХ! — обломки во все стороны. Конец. Эпилог: какие-то альпинисты-везунчики находят на вершине горы целую кучу сосисок, в которой и обнаруживается потерянный «черный ящик».

— ПИСК!

— Да, но он же совсем старик. А все порхает по небу как молодой птенец.

Сьюзен увидела что-то на припорошенном снегом полу.

Это был красно-белый полосатый леденец. Она разгребла снег ногой и обнаружила деревянного солдатика в мундире такой дикой расцветки, что на него не обратили бы внимание разве что в ночном клубе для хамелеонов, нажравшихся сильнодействующих наркотиков. Чуть дальше она увидела сломанную трубу.

Из темноты донеслись скрип и треск. Ворон откашлялся.

— Когда крыса говорила о заброшенной шахте, она имела в виду, что такие шахты могут точно так же скрипеть и трещать, понимаешь? Никто не следит за подпорками. Все падает. Как даст тебе по башке, очухался, а ты уже очередная загогулина в песчанике. Я хочу сказать, не стоит здесь задерживаться надолго.

Сьюзен, погрузившись в размышления, двинулась дальше.

Тут все было неправильно. Замок выглядел так, словно уже много лет здесь никто не появлялся, а этого никак не могло быть.

Ближняя колонна затрещала и немного изогнулась. С крыши посыпались похожие на туман крошечные ледяные кристаллики.

Конечно, это место нельзя было считать нормальным. Нельзя просто так взять и построить такой огромный ледяной дворец. Он чем-то походил на дом Смерти. Если Смерть покидал надолго свои владения, все приостановленные процессы, временные и физические, потихоньку начинало течь вновь. Все быстрее, быстрее… А потом как будто прорывало плотину.

Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала стон. Он был немного похож на скрип рассыпающегося льда, однако лед обычно не поминает богов.

Приглядевшись, Сьюзен увидела кого-то лежащего в сугробе. На самом деле приглядываться пришлось достаточно долго, поскольку фигура была одета в длинный белый балахон. И лежала фигура так, будто, раскинув руки, упала плашмя на спину в глубокий снег, а вот подняться не смогла.

На голове стонущего был венок. Вроде бы из виноградных листьев.

Сьюзен невольно посмотрела вверх. Здесь крыши тоже не было, но чтобы кто-то мог упасть с такой высоты и не разбиться?..

По крайней мере, обычный человек точно не выжил бы.

А стонущий выглядел вполне по-человечески, ну юноша и юноша. Но так могло показаться только на первый взгляд, тогда как взгляд номер два немедленно задерживался на лице юноши. Даже в тусклом, отражающемся от снега свете его лицо воплощало собой всю усталость мира.

— Эй, с тобой все в порядке? — нерешительно окликнула Сьюзен.

Распростертая в снегу фигура открыла глаза и посмотрела строго верх.

— Как жаль, что я не умер… — простонал неизвестный.

Глыба льда размером с дом упала где-то в глубине замка и взорвалась облаком острых осколков.

— Ещё немного здесь полежишь — и твоя мечта вполне может осуществиться, — заметила Сьюзен, хватая псевдоюношу под мышки и вытаскивая из сугроба. — Думаю, нам стоит убираться отсюда, и поскорее, а, как считаешь? Скоро тут все обрушится.

— О боже…

Наконец ей удалось закинуть одну его руку себе на плечо.

— Идти сможешь?

— О боже…

— Слушай, буду тебе очень признательна, если ты заткнешься и все-таки попробуешь идти.

— Извини… Такое ощущение… будто у меня выросла куча лишних ног. Ой.

Собравшись с силами, Сьюзен вздернула юношу вверх, забросила на себя, и они, покачиваясь, побрели к выходу.

— Моя голова… — пожаловался юноша. — О боже, моя бедная голова. Как погано. Моя голова… Словно кто-то стучит по ней. Молотком.

Кто-то и вправду стучал. Среди спутанных влажных кудрей сидел маленький зелено-лиловый бесенок, сжимающий в руках довольно большую киянку. Подняв взгляд, он дружелюбно кивнул Сьюзен.

— О боже…

— Ты… ты… — Сьюзен от удивления даже лишилась дара речи. — Ты что такое творишь?!

— Маму свою поучи, — огрызнулся мелкий бес. — Хочешь дам пару раз стукнуть?

— Я? Да ни за что на свете!

— Вот-вот, только говорить и горазды, — фыркнул бесенок. — А как до дела, так в кусты.

— Он. Часть. Соглашения, — объяснил юноша.

— Слышала? — горделиво осведомился бес. — Подержишь молоток, пока я обмажу его язык желтым налетом?

— А ну брысь!

Сьюзен попыталась поймать бесенка, но тот увернулся и, по-прежнему сжимая в лапах киянку, перепрыгнул с головы юноши на ближайшую колонну.

— Я — часть соглашения! — завопил он. — Вот я кто!

Юноша схватился за голову.

— О боже, как мне плохо. У тебя льда нет?

Едва он успел произнести это, как замок обрушился. Некоторые условности посильнее законов физики будут.

Замок Костей рушился неторопливо и впечатляюще. Он все падал и падал. Сначала сломались колонны, потом посыпались ледяные плиты с крыши, затем начали колоться и трескаться ледяные стены. В воздухе повисло огромное облако, состоящее из снежинок и ледяной пыльцы.

Сьюзен наблюдала за происходящим, стоя у деревьев. Юноша, судорожно цепляющийся за ближайший ствол, наконец открыл глаза.

— Поразительно, — едва выговорил он.

— Сначала был снег, потом замок, теперь снова снег. Ты об этом?

— Да нет, я о том, как ты бежала. Со мной на плечах. Ой!

— А, это…

Треск льда не смолкал. Рухнув, колонны не успокоились на этом, они крошились и распадались на мелкие частички.

Когда облако ледяной пыли наконец осело, их взору открылось ровное заснеженное поле.

— Ну вот, как будто ничего и не было, — подвела итог Сьюзен и повернулась к стонущему юноше. — Ну а ты как тут оказался?

— Не знаю. Открыл. Глаза. И увидел.

— Кто ты вообще такой?

— По… по-моему, меня зовут Перепой. И я… я о боже похмелья.

— А что, существует бог похмелья?

— О боже похмелья, — поправил её юноша. — Когда я являюсь к людям, они сразу хватаются за голову и стонут: «О боже…» Кстати, сколько вас тут?

— Кого сколько? Вообще-то, я тут одна.

— А, хорошо. Здорово…

— Никогда не слышала о боге похмелья.

— Но ты слышала о Запое, боге вина? Ой.

— Да, конечно.

— Жирный такой, с венком из виноградных листьев на голове и всегда с бокалом в руке… О боже… Ты в курсе, почему он такой веселый? Почему у него такое радостное лицо? Потому что Запой знает: на следующее утро он будет чувствовать себя просто прекрасно. Ведь это я…

— Вместо него страдаешь от похмелья ты? — догадалась Сьюзен.

— А я ведь даже не пью! Ой! Но кто просыпается каждое утро, уткнувшись в сортир? Ай! — Юноша замолчал и опять схватился за голову. — Слушай, голова может быть подбита изнутри собачьей шерстью?

— Вряд ли.

— А. — Перепой закачался. — Знаешь, иногда говорят: «Вчера выпил пятнадцать кружек пива, а проснулся свежий как огурчик»?

— Да, иногда я такое слышала.

— Сволочи! Ведь это я просыпаюсь утром в тарелке с полупереваренным чили. О, как я мечтаю открыть утром глаза и увидеть, что моя голова ни к чему не прилипла! — Он замолчал. — В этом лесу водятся жирафы? — спросил вдруг Перепой.

— Здесь? Нет, по-моему.

Он встревожено смотрел куда-то поверх головы Сьюзен.

— Цвета индиго, растянутые такие и все время мигающие?

— Очень сомневаюсь.

— Ну и хорошо. — Перепой едва стоял на ногах. — Прости, кажется, завтрак просится наружу.

— Но уже поздний вечер!

— Правда? Значит, ужин.

Перепой аккуратно сложился и упал на снег за деревом.

— Тот ещё пацан, правда? — раздался голос с ветки. Это был ворон. — Пить надо меньше!

После шумной интерлюдии о боже похмелья снова появился из-за дерева.

— И еда… — пробормотал он. — Я ведь ничегошеньки не ем, но оно все выходит и выходит…

— Что ты там делал? Ну, в Замке Костей? — спросила Сьюзен.

— Ой! Понятия не имею, — признался о боже. — Ещё повезло, что я не держал в руках дорожный знак и не был одет в… — Он неожиданно замолчал и поморщился. — И на мне не было женского белья. — Перепой вздохнул. — Кто-то где-то хорошо поразвлекся, — промолвил он с тоской в голосе. — И это был точно не я. А жаль.

— Попробуй что-нибудь выпить, — посоветовал ворон. — Опохмелись. Клин клином вышибают.

— Но как ты здесь очутился? — настаивала Сьюзен.

О боже оставил бесплодные попытки сфокусировать презрительный взгляд на вороне.

— Не знаю, — пожал плечами он. — А здесь — это где?

Сьюзен посмотрела туда, где только что высился замок.

— Вон там буквально пару мгновений назад стояло одно очень важное здание, — сказала она.

О боже осторожно кивнул.

— Я часто вижу то, чего мгновение назад ещё не было, — признался он. — И то, что ещё через мгновение уже не вижу. Хоть за это спасибо уж не знаю кому. В общем и целом я стараюсь не запоминать свои видения.

Он снова сложился и упал на снег.

«От замка ничего не осталось, — подумала Сьюзен. — Ничего, кроме мелких льдинок и ветра».

Она снова почувствовала уверенность, что замок не просто исчез. Нет… его тут никогда и не было. Поэтому нет руин, не осталось ни единого свидетельства…

Место было достаточно странным. Согласно легендам, именно здесь жил Санта-Хрякус. Странно, если подумать. Трудно было даже представить, чтобы тут обитал веселый игрушечных дел мастер.

Ветер свистел в деревьях. Снег падал с ветвей. Откуда-то из мрака донесся топоток мелких копытцев.

Похожая на паука фигурка скользнула по сугробу, приземлилась прямо на голову валяющегося без сознания бога и уставилась на Сьюзен глазками-пуговками.

— Не возражаешь? — осведомился бесенок, доставая из ниоткуда свою огромную киянку. — Работу нужно выполнять, несмотря на метафорические, вернее фольклорные, убеждения.

— Слушай, сгинул бы ты, а?

— Думаешь, я плохой? Подожди, вот скоро розовые слоны прилетят, — пообещал бесенок.

— Я тебе не верю.

— Они вылезают из его ушей и с противным чириканьем кружат вокруг головы.

— А, — глубокомысленно изрек ворон. — Очень похоже на малиновок. От них всего можно ожидать.

О боже опять застонал.

Сьюзен вдруг поняла, что не хочет бросать его тут. Он ведь человек. Во всяком случае, внешне. Две руки, две ноги. А здесь он может замерзнуть. Конечно, божество, пусть даже о божество, вряд ли способно замерзнуть, и все равно… Человек человека в беде не бросит. Сьюзен мысленно даже похвалила себя за нормальное, человеческое, мышление.

Кроме того, у Перепоя могли быть некоторые ответы — если, разумеется, она сумеет привести его в состояние, в котором он сможет понимать её вопросы.

С опушки скованного морозом леса за ними наблюдали звериные глаза.

Господин Крохобор сидел на мокрых ступеньках и рыдал. Ближе к отделу игрушек подобраться он не мог. Всякий раз, когда он пытался туда подойти, людским течением его тут же уносило прочь.

— Доброго вечера, сударь, — услышал он чей-то голос.

Перед ним стоял маленький человечек, весь какой-то кривоватый и неправильный.

— Ты один из эльфов? — наконец спросил господин Крохобор, мысленно перебрав все возможные варианты.

— Совсем нет, сэр. Никакой я не эльф, а капрал Городской Стражи Шнобби Шноббс, а это констебль Посети, сэр. — Существо посмотрело на клочок бумаги, зажатый в руке. — А ты, насколько понимаю, господин Крохобой?

— Крохобор!

— Да, да, все верно. Итак, ты послал сообщение в штаб-квартиру Стражи, и мы отреагировали с достойной похвалы скоростью, сэр, — сообщил капрал Шноббс. — Несмотря на канун страшдества, и работы у нас по самое не хочу, а тут ещё страшдественская попойка ждёт не дождется, сэр… Впрочем, это не так важно, сэр, поскольку наш Горшок, вернее, констебль Посети, присутствующий здесь и сейчас, не пьет, ему запрещает религия, тогда как я пью, но все равно пришел, ведь это мой гражданский долг, сэр!

По окончании данной тирады Шноббс бодро отдал честь — или то, что, по его мнению, сходило за честь. Разумеется, он мог бы добавить нечто вроде: «И такой богатый ублюдок, как ты, должен отблагодарить упомянутого выше капрала праздничной бутылочкой, а то и двумя или ещё каким-нибудь ощутимым способом выразить свою благодарность», — однако не добавил. Все это и так было написано у него на лице. В подобных случаях даже уши Шноббса могли говорить.

К сожалению, господин Крохобор находился в настроении, не способствующем сообразительности. Он встал и указал дрожащим пальцем на верхнюю площадку.

— Я хочу, чтобы вы поднялись туда, — сказал он, — и арестовали его!

— Арестовали кого, сэр? — уточнил капрал Шноббс.

— Санта-Хрякуса!

— За что, сэр?

— За то, что он нагло сидит в гроте и раздает детям подарки!

Капрал Шноббс задумался.

— Сэр, может, ты по случаю праздника того? Ну, рюмашка, другая, третья?.. — с надеждой спросил он.

— Я не пью.

— Очень мудро, сэр, — одобрил констебль Посети. — Алкоголь — позор души. Святой Урн, книга вторая, стих двадцать четвертый.

— Я не совсем понял, сэр, — с некоторым недоумением признался капрал Шноббс. — Я полагал, что Санта-Хрякус как раз и должен раздавать детям подарки.

Теперь уже господину Крохобору пришлось призадуматься. Он ещё не успел рассортировать в голове события, успел лишь осознать их неправильность.

— Но этот Санта-Хрякус — самозванец! Он ненастоящий! — наконец воскликнул он. — О да! Он пробрался сюда обманом!

— Ну, это, знаешь ли, для меня не сюрприз, — пожал плечами Шноббс. — А я что думал? Будет настоящий Санта-Хрякус целых две недели сидеть в какой-то анк-морпоркской лавке? Это в самое жаркое время? Ха! Сейчас, как же! Я так и думал, что ты нанимаешь какого-нибудь старичка, приклеиваешь ему бороду…

— Но это не тот Санта-Хрякус, которого мы обычно используем, — попытался объяснить господин Крохобор, чувствуя, как земля качается у него под ногами. — Он занял грот незаконно!

— Стало быть, этот Санта-Хрякус — другой Санта-Хрякус? Совсем ненастоящий?

— Ну… да… нет…

— И он начал раздавать детям подарки? — уточнил капрал Шноббс.

— Я ж и говорю! Бандит! — Шнобби задумчиво почесал нос.

— Ну… — дипломатично выразился он. Надежда на праздничное вознаграждение таяла с каждой секундой. И тут его осенило: — Он что, раздает твои подарки, сэр?

— Нет! Нет! Принес их с собой!

— Да? Вот если бы он раздавал твои подарки, я бы ещё мог увидеть в этом проблему. Отсутствие законного имущества у владельца — один из верных признаков преступления. Однако тут, гм-м-м-м, товар присутствует в наличии. А наличие равно наличности — наличность-то вся цела? Ага, я и говорю… Честно говоря, сэр, вот если бы он что-нибудь у тебя украл…

— Это частный магазин, — добрался наконец до корня проблемы господин Крохобор. — Мы не раздаем свои товары за здорово живешь. Но как мы можем торговать, если кто-то пристроился рядом и раздает то же самое даром? Пожалуйста, офицеры, вы обязаны удалить отсюда этого преступника.

— Типа арестовать Санта-Хрякуса?

— Да!

— В твоем магазине?

— Да!

— На глазах у всех детишек?

— Д… — Господин Крохобор запнулся. К своему ужасу, он вдруг понял, что в словах капрала Шноббса, вопреки всем ожиданиям, присутствует свой резон. — Думаешь, это будет выглядеть плохо?

— Вообще не понимаю, как это может выглядеть хорошо, сэр.

— А может, ну, как-нибудь его того, тайком? — с надеждой спросил господин Крохобор.

— Тайком? Можно, конечно, попробовать… — задумался капрал Шноббс.

Фраза повисла в воздухе на манер протянутой руки.

— Я отблагодарю, — наконец пообещал господин Крохобор.

— В общем, ни о чем больше не беспокойся. Мы свое дело знаем, это наша работа, — успокоил его капрал Шноббс, великодушный после одержанной победы. — Иди в кабинет, налей себе чайку, а мы быстро восстановим тут порядок. Ты будешь нам крайне благодарен.

Крохобор посмотрел на него как человек, испытывающий очень и очень сильные сомнения, но тем не менее удалился. Капрал Шноббс довольно потер лапки.

— Горшок, там, откуда ты приехал, есть страшдество? — поинтересовался он, шагая вверх по лестнице рядом с констеблем Посети. — Ты только посмотри на этот ковер! Интересно, какая свинья тут паслась? И пахнет прям как в свинарнике…

— Мы называем этот праздник постом святого Урна, — ответил приехавший из Омнии констебль Посети. — Но он не имеет ничего общего с языческими суевериями и духом наживы. Мы просто собираемся семьями для молитвы и поста.

— Угощаетесь индейкой и цыплятами, да?

— Это пост, капрал Шноббс. Повторяю: пост. Мы не едим ничего.

— Понял. Каждому свое, так я говорю. По крайней мере, не приходится готовить всю ночь, чтобы весь следующий день кормить собирающихся на халявку гостей. А что, подарков тоже друг другу не дарите?

Они быстренько отпрянули в сторону, пропуская двоих спускавшихся мальчишек, которые тащили огромную лодку.

— Иногда считается уместным обмениваться новыми религиозными брошюрами, а детям всегда дарят «Книгу Урна», — откликнулся констебль Посети. — Иногда с картинками, — добавил он осторожно, словно намекая на некие запретные удовольствия.

Маленькая девочка пробежала мимо, волоча за лапу плюшевого медведя выше себя ростом. Медведь был розовый.

— А мне всегда дарят ароматические соли, — пожаловался Шноббс. — А ещё мыло, пену, разные травяные настои и тонны всякой ерунды для ванной. Никак не возьму в толк почему, ведь я ж почти никогда не моюсь. Я уж и так намекал, и так, но все равно дарят и дарят, дарят и дарят… Некоторые люди такие тупые.

— Просто ужас, — согласился констебль Посети.

На втором этаже они увидели большую толпу.

— Нет, ты глянь, а! Вот когда я был ребенком, господин Санта-Хрякус никогда ничего мне не дарил, — сказал капрал Шноббс, мрачно наблюдая за детьми. — Я на каждое страшдество как дурак вывешивал чулок, и каждый раз он оставался пустым. Впрочем, нет, вру. Один раз туда наблевал мой папаша.

Шнобби ни в коей мере не был героем, но сейчас в глазах его появился блеск — так могут блестеть только глаза человека, который в своей жизни видел слишком много пустых чулок плюс один полный и зловонный. С почти зажившей раны на его морщинистой мелочной душе вдруг взяли и сорвали коросту.

— Я пошел в атаку, — сказал он.

Между Главным залом Университета и парадным входом в тот же Университет втиснулся ещё один небольшой круглый зальчик, более известный как Памятный зал аркканцлера Брюха.

С этим залом была связана своя традиция: каждую вторую среду на высокую каменную полочку клались булочка со смородиновой начинкой и медная монетка в один пенни.[74]. Сейчас Чудакулли стоял в самом центре Памятного зала и смотрел вверх.

— Скажи-ка мне, главный философ, мы ведь никогда не приглашаем женщин на Страшдественский пир?

— Конечно нет, аркканцлер, — ответил главный философ, также разглядывая пыльные стропила и недоумевая про себя, что именно могло привлечь взгляд Чудакулли. — Хвала богам, нет. От женщин одно только зло. Они же все портят. На этом я стоял и стоять буду.

— И все служанки отпущены домой до самой полуночи?

— Очень правильный обычай, очень, — поддакнул главный философ, начинающий чувствовать, что его шея вот-вот сломается.

— Тогда почему каждый год мы вешаем туда огромный пучок омелы?

Не спуская глаз с потолка, главный философ исполнил плавный поворот вокруг своей оси.

— Ну… гм… это… очень символично, аркканцлер.

— А?

Поняв, что так просто не отделаешься, главный философ обратился за помощью к пыльному чердаку своей образованности.

— Понимаешь ли… листья символизируют… зеленое, а ягоды… на самом деле, да… ягоды символизируют… символизируют белое. Да. Белое и зеленое. Такой вот… очень символичный символ.

Он затаил дыхание. Однако аркканцлера на мякине было не провести.

— Но символ чего? — Главный философ закашлялся.

— Ну, я думаю, символ вообще, — наконец сообщил он. — Есть же некие общие символы.

— А? Значит, — задумчиво произнес аркканцлер, — можно сказать, что белое и зеленое символизируют маленькое растение-паразит?

— Да, конечно, — поспешил согласиться главный философ.

— Стало быть, омела на самом деле символизирует омелу?

— Точно так, аркканцлер, — ответил главный философ, который уже начинал терять нить разговора.

— Самое смешное, — продолжал Чудакулли прежним задумчивым тоном, — данное утверждение либо имеет настолько глубокий смысл, что потребуется целая жизнь, чтобы докопаться до значения каждой частицы, либо является полным вздором.

— Но возможно и то и другое, — в отчаянии изрек главный философ.

— А это замечание, — сказал Чудакулли, — либо весьма оригинально, либо весьма банально.

— Но возможно и то…

— Слушай, главный философ, ты меня лучше не зли.

Кто-то забарабанил во входную дверь.

— Это, должно быть, сантаславы, — обрадовался возможности сменить тему главный философ. — Они всегда приходят первыми. Лично мне очень нравится песенка про братьев Белолилиев.

Аркканцлер бросил последний взгляд на омелу, посмотрел на радостно улыбающегося философа и отодвинул щеколду.

— Что ж, друзья сантаславы, — начал он, — должен сказать, можно было выбрать и более удобное время…

Фигура в балахоне с капюшоном и безжизненным телом на плече вошла в залу.

Главный философ поспешил отступить.

— О нет… неужели сегодня!..

Лишь тут он заметил, что балахон по краю отделан кружевами, а капюшон (а это был определенно капюшон) куда более изящен, нежели тот, с которым он его спутал.

— Приносите или уносите? — спросил Чудакулли.

Сьюзен откинула капюшон.

— Мне нужна помощь, господин Чудакулли.

— Ведь ты… по-моему, ты внучка Смерти — я не ошибся? — нахмурился Чудакулли. — Мы не виделись уже несколько…

— Да, — вздохнула Сьюзен.

— Решила помочь по-родственному? — поинтересовался Чудакулли, бровями указывая на безжизненное тело, что висело на её плече.

— Мне нужно, чтобы вы вернули его к жизни.

— Типа совершили чудо? — поинтересовался главный философ из-за спины аркканцлера.

— Он вовсе не умер, — пояснила Сьюзен. — Просто спит.

— Во-во, все так говорят, — дрожащим голосом произнес главный философ.

Более практичный Чудакулли поднял голову о боже. Тут же раздался стон.

— Похоже, парень немного не в себе, — заметил он.

— Он — бог похмелья, — сказала Сьюзен. — Вернее, о боже похмелья.

— Правда? — удивился Чудакулли. — Лично я ничего подобного в жизни не испытывал. Странно, могу пить целую ночь напролет, а утром все равно свеж, как маргаритка.

Глаза бога вдруг открылись. А потом он рванулся к Чудакулли и забарабанил по его груди обоими кулаками.

— Гад, сволочь, подлец! Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Но тут глаза его опять закрылись, и он упал на пол.

— Чего это он так нервничает? — поинтересовался Чудакулли.

— Как раз сейчас он переживает небольшое нервное расстройство, — дипломатично откликнулась Сьюзен. — Сегодня творится что-то странное, аркканцлер. И я надеялась, он скажет мне, что именно. Но сначала нужно привести его в чувство.

— И ты принесла его сюда! — воскликнул Чудакулли.

— ХО. ХО. ХО. ДА, КОНЕЧНО, ЗДРАВСТВУЙ, МАЛЕНЬКОЕ ДИТЯ ПО ИМЕНИ ГРИББ ПОЧЕСУН. КАКОЕ КРАСИВОЕ ИМЯ. ТЕБЕ, КАЖЕТСЯ, СЕМЬ ЛЕТ? ХОРОШО. ДА, ЗНАЮ, ПЛОХАЯ СВИНКА ЭТО СДЕЛАЛА. ДА, БЫЛ ТАКОЙ КРАСИВЫЙ ЧИСТЫЙ ПОЛ. ТАК ПОСТУПАЮТ ТОЛЬКО НАСТОЯЩИЕ СВИНЬИ. ВОТ, ЭТО ТЕБЕ, НЕ СТОИТ БЛАГОДАРНОСТИ, СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА, И ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО. Я СРАЗУ УЗНАЮ, ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ ВЕСТИ СЕБЯ ПЛОХО. ХО. ХО. ХО.

— Хозяин, ты вдохнул в эту маленькую жизнь немного волшебства, — восхитился Альберт, когда очередной ребенок счастливо упрыгал.

— МНЕ НРАВИТСЯ ВЫРАЖЕНИЕ ИХ ЛИЦ, — признался Санта-Хрякус.

— То есть смесь страха, восторга и непонимания того, что нужно делать: плакать, смеяться или писать в штаны?

— ДА. ИМЕННО ЭТО Я И НАЗЫВАЮ ИСТИННОЙ ВЕРОЙ.

О боже перенесли в Главный зал и уложили на скамью. Старшие волшебники расположились плотным кружком, не давая ни единого шанса тем счастливчикам, кто оказался в первых рядах, сделать хотя бы малейший шажок назад.

— А я знаю самое верное средство против похмелья, — похвастался декан, пребывающий в праздничном настроении духа.

Все выжидающе посмотрели на него.

— Нужно не пить предыдущим вечером! — воскликнул он и широко улыбнулся.

— Это такая игра слов. Шутка, — добавил он много позже, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

Молчание нарушаться не захотело.

— Очень смешно, — сказал наконец Чудакулли и задумчиво посмотрел на о боже. — Говорят, сырые яйца — верное средство… — Он свирепо глянул на декана. — Ну, то есть помогают. То есть лечат. И свежий апельсиновый сок.

— Клатчский кофе, — твердо заявил профессор современного руносложения.

— Но этот парень терзается не от собственного похмелья, а от похмелья каких-то других людей, — заметил Чудакулли.

— Уже пробовал, — пробормотал о боже. — Меня от него начинает тошнить и тянет покончить жизнь самоубийством.

— Смесь горчицы и хрена? — предложил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Предпочтительно в сметане. С анчоусами…

— Йогурт, — встрял казначей. Чудакулли удивленно посмотрел на него.

— Ну надо же, в кои-то веки сказал что-то почти разумное, — одобрил он. — Молодец. На твоем месте, казначей, я бы на этом остановился. Гм. Хотя мой дядя, к примеру, очень нелестно отзывался о соусе Ухты-Ухты.

— Ты имеешь в виду, лестно отзывался, — поправил его профессор современного руносложения.

— Возможно и то и другое, — сказал Чудакулли. — Помню, как-то раз он выдул целую бутылку соуса — такое у него похмелье случилось. И знаете что? Соус ему явно помог. Дядя выглядел таким умиротворенным, когда его тело готовили к погребению.

— Ивовая кора, — встрял казначей.

— Хорошая идея, — согласился профессор современного руносложения. — Отличный, как его, анал… анальгетик.

— Правда? Думаю, в нашем случае лучше будет ввести его через рот. Ты как себя чувствуешь, казначей? Честно сказать, сегодня ты в ударе.

О боже разлепил покрытые коркой веки.

— А все это поможет? — спросил он.

— Скорее всего, убьет, — ответила Сьюзен.

— Здорово.

— А ещё можно попробовать Усилительное Энглеберта, — предложил декан. — Помните, Модо как-то раз полил им горох? Мы тогда целую неделю носились по Университету, полные бурлящей жизни!

— Неужели нет никакого сильнодействующего волшебства?! — воскликнула Сьюзен. — Какого-нибудь заклинания по выведению алкоголя…

— Есть, — кивнул Чудакулли. — Но внутри у него уже не алкоголь, а куча всяких ядов, оттягивающихся на его печени.

— Немутненый Разделитель Спольда точно поможет, — уверенно заявил профессор современного руносложения. — Высосет все до капли. В итоге получим большую колбу со всякой гадостью. Никаких сложностей, если не считать маленького побочного эффекта.

— И в чем же его побочность? — подозрительно осведомилась Сьюзен, которой уже приходилось иметь дело с волшебниками.

— Ну, подопытный тоже окажется в колбе, только в другой, — пояснил профессор современного руносложения.

— Живым?

Поморщившись, профессор современного руносложения загадочно взмахнул рукой.

— В определенном смысле да, — сказал он. — Ткани, во всяком случае, будут живыми. И трезвыми как стеклышко.

— Хотелось бы все-таки сохранить ему форму. Как и жизнь, — отвергла предложенный вариант Сьюзен.

— Девушка, задачу изначально нужно формулировать четко и ясно.

И тут декан произнес магическую фразу, на протяжении многих веков служившую двигателем науки и прогресса:

— А почему бы нам не смешать все это и не посмотреть, что получится?

И услышал от Чудакулли традиционный ответ:

— А вот это стоит попробовать.

Большую стеклянную колбу для лекарства установили на пьедестал в центре зала. Волшебники способны даже из простого заклинания устроить целую церемонию, но сейчас… сейчас был совсем другой случай. Излечение человека от самого сильного похмелья в мире следовало обставить с соответствующим вкусом.

Сьюзен и Перепой внимательно наблюдали за смешиванием ингредиентов. Примерно в середине процесса жидкость, приобретшая оранжево-коричневый цвет, издала громкий «бульк».

— По-моему, получается изрядная гадость, — заметил профессор современного руносложения.

Одной из самых важных составляющих было Усилительное Энглеберта. Декан бросил в раствор зеленоватый светящийся шарик, который мгновенно пошел ко дну. Единственным видимым эффектом стало появление лиловых пузырьков, которые поползли вверх по стенкам сосуда и, перевалившись через край, упали на пол.

— И это все? — спросил о боже.

— Думаю, зря мы добавили йогурт, — сказал декан.

— Я не собираюсь это пить, — сообщил Перепой и тут же схватился за голову.

— Богов практически невозможно убить, — заметил декан.

— Тогда почему бы вам не сунуть мои ноги в мясорубку?

— Ну, если ты думаешь, что это поможет…

— Признаться, я предполагал встретить определенное сопротивление со стороны пациента, — сообщил аркканцлер. Он снял шляпу и достал из специального кармашка в подкладке небольшой хрустальный шар. — Посмотрим, чем там занимается бог вина… Таким вечером, как сегодняшний, найти столь известного весельчака и выпивоху не составит никаких проблем.

Он подул на шар, потер его ладонью и тут же радостно улыбнулся.

— Да вот же он, маленький шельмец! В Дунманифестине, как мне кажется. Ну, точно… валяется на диване в окружении хмельных менад.

— Хмельных монад? — не понял декан.

— Менады — это… девушки, прекрасные и слегка разнузданные, — пояснила Сьюзен, и тут же толпа волшебников пришла в движение, словно магнитом притянутая к сверкающему шару.

— Никак не пойму, что он делает… — пробормотал Чудакулли.

— Может, я сумею рассмотреть? — с надеждой в голосе предложил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

Чудакулли повернулся к нему спиной, пряча шар.

— Ага! — воскликнул он. — Похоже, как всегда, пьет… ну да, точно, насколько я могу судить, пиво и черносмородиновую настойку…

— О боже… — простонал о боже.

— А эти, ну, как их, девицы… — начал было профессор современного руносложения.

— На столе ещё куча бутылок, — продолжал репортаж Чудакулли. — Этикетки почти не видны. В одной, гм, кажется укипаловка, которую, как вы, наверное, знаете, гонят из яблок…

— В основном из яблок, — поправил его декан. — Так что там бедные девушки?..

О боже упал на колени.

— А в другой… Плавает какой-то червяк…

— О боже…

— А ещё на столе стоит пустой бокал, большой… не знаю, что там было, но сейчас оттуда торчит бумажный зонтик. И вишенка на палочке. Да, а ещё забавная маленькая обезьянка.

— О-о-о-о…

— …Ну и так далее, и тому подобное, — весело произнес Чудакулли. — Бутылок очень много. И все разноцветные. Цвета дынь, кокосовых орехов, шоколада — чего только там нет. Кстати, забавно: все бокалы на столе емкостью не меньше пинты…

Перепой упал навзничь.

— Хорошо, — пробормотал он. — Я выпью эту гадость.

— Но лекарство ещё не готово, — возразил Чудакулли. — А, вот и Модо.

В зал на цыпочках вошел Модо, толкая перед собой тележку. На тележке стояла большая металлическая чашка, заполненная колотым льдом, из которого торчала небольшая бутылка.

— Приготовил специально на страшдество, — пояснил Чудакулли. — Не знаю, успел ли настояться.

Он убрал хрустальный шар и достал из шляпы пару толстых перчаток.

Волшебники мгновенно порскнули по сторонам. Только что они толпились вокруг Чудакулли, а в следующее мгновение уже выглядывали из-за наиболее массивных предметов меблировки.

Сьюзен почувствовала себя так, будто присутствует на церемонии, в правила проведения которой её никто не позаботился посвятить.

— Что это такое? — спросила она, когда Чудакулли крайне осторожно поднял бутылку.

— Соус Ухты-Ухты, — сказал Чудакулли. — Лучшая известная человеку приправа. Прекрасное дополнение к мясу, рыбе, птице, яйцам и многим овощным блюдам. Хотя не рекомендуется употреблять, если бутылка все ещё покрыта конденсатом. — Он осмотрел бутылку и провел по ней пальцем, породив пронзительный скрип. — С другой стороны, — весело продолжал он, — терять нам нечего, пациент наш практически бессмертен, а значит, можно и рискнуть.

Он прижал пальцем пробку и сильно встряхнул бутылку. Раздался громкий стук — это заведующий кафедрой беспредметных изысканий и главный философ попытались одновременно спрятаться под одним столом.

— А моим парням соус почему-то не нравится, — пожал плечами Чудакулли, направляясь к колбе.

— Я предпочитаю соусы, после употребления которых не нужно сидеть неподвижно по крайней мере в течение получаса, — пробормотал декан.

— И которые не используют для дробления каменных глыб, — добавил главный философ.

— И которые не запрещены законом по крайней мере в трех городах, — кивнул профессор современного руносложения.

Чудакулли осторожно открыл бутылку. Резко зашипел втягиваемый внутрь воздух.

Он позволил нескольким каплям упасть в колбу. Ничего не произошло.

Плеснул туда порцию соуса побольше. Жидкость оставалась безнадежно инертной.

Чудакулли с недоверием понюхал горлышко бутылки.

— Может, слишком мало тертого койхрена? — пробормотал себе под нос он, перевернул бутылку и вылил остатки соуса в колбу.

В ответ раздалось лишь «бульк».

Волшебники стали подниматься, отряхивать балахоны и смущенно улыбаться друг другу — улыбками людей, только что выступавших плечом к плечу в одной команде по синхронному выставлению себя круглыми дураками.

— Я так и думал, — кивнул Чудакулли. — Аса-Фетида попалась выдохшаяся.

Он повернул бутылку и с грустью посмотрел на неё.

Затем перевернул её ещё раз и постучал по донышку.

Тонкая струйка пробежала по стенке. Соус скопился у горлышка и заблестел. Потом начала формироваться капля.

Головы волшебников словно на невидимых ниточках повернулись в сторону бутылки.

Волшебники не были бы волшебниками, если бы не умели хотя бы чуть-чуть заглядывать в будущее. Капля становилась все больше, затем она приняла грушевидную форму… Вряд ли можно было ожидать от людей, столь отягощенных возрастом и талиями, подобной прыти, но волшебники буквально в мгновение ока очутились на полу. Капля тоже упала. И сделала «бульк». И все.

Окаменевший как статуя Чудакулли отмер и облегченно вздохнул.

— Ну вы, парни, даете, — сказал он, поворачиваясь к колбе спиной. — Я ожидал от вас большего присутствия духа…

Мощный взрыв сбил его с ног. Огненный шар поднялся к потолку, расползся в стороны и с громким хлопком исчез, оставив напоминающее хризантему пятно копоти.

Чистый, белый свет залил помещение. Раздался звук.

ДИНЬ. ДИНЬ. ПШ-Ш.

Волшебники рискнули поднять головы. Колба светилась. Она была заполнена жидким светом, который неспешно пузырился и разбрасывал искры, будто переливающийся бриллиант.

— Ничего себе… — прошептал профессор современного руносложения.

Чудакулли поднялся с пола. Вследствие своей округлой формы волшебники неплохо катались, а от твердых предметов просто отскакивали.

Яркий свет отбрасывал на стены длинные тени медленно приближавшихся к колбе волшебников.

— Что это было? — спросил декан.

— Я помню, однажды отец дал мне очень ценный совет относительно всяческих напитков, — поделился Чудакулли. — Так вот, он сказал: «Сынок, никогда не пей то, из чего торчит бумажный зонтик; то, что смешно называется, и то, что меняет цвет при добавлении последнего ингредиента. И никогда, никогда не поступай вот так…»

Он сунул в колбу палец.

С пальцем, как ни странно, ничего не произошло. Чудакулли подцепил чуток светящейся смеси.

— Осторожнее, аркканцлер, — предупредил его декан. — Или вы хотите познать абсолютную трезвость?

Чудакулли замер, не успев поднести палец к губам.

— Верно заметил, — похвалил он. — Пожалуй, мне уже поздновато перевоспитываться. — Аркканцлер огляделся. — Как мы обычно проверяем… ну, всякое такое, неизвестное?

— На студентах-добровольцах, — ответил декан.

— А если добровольцев нет?

— Все равно даем студентам.

— Но это же неэтично.

— Этично, если не говорить студентам.

— Согласен.

— Я попробую… — пробормотал о боже.

— Ты в самом деле собираешься попробовать то, что приготовили эти клоу… эти господа? — не поверила собственным ушам Сьюзен. — Но это варево может убить тебя на месте!

— У тебя, наверное, никогда не было похмелья, — сказал о боже. — Иначе бы ты не говорила всякие глупости.

Он, пошатываясь, подошел к колбе, со второй попытки взял её в руки и выпил до дна.

— Ну, сейчас начнется, — каркнул сидящий на плече Сьюзен ворон. — Пламя изо рта, дикие крики, выпученные глаза, обливание холодной водой и все такое прочее…

Смерть, к своему немалому удивлению, понял, что нынешние обязанности действительно доставляют ему удовольствие. Раньше в очередь к нему на прием никто не выстраивался.

— СЛЕДУЮЩИЙ! И КАК ЖЕ ТЕБЯ ЗОВУТ, МАЛЕНЬКИЙ… — Он запнулся, но собрался с мыслями и закончил: — СУБЪЕКТ?

— Шнобби Шноббс, дедушка Санта-Хрякус. — «Интересно, мне это кажется или колено, на котором я сижу, слишком уж костлявое?» — невольно подумал Шнобби. Мозг утверждал одно, но ягодицы, которыми сидели, — совсем другое.

— И ТЫ БЫЛ ХОРОШИМ МАЛЬ… ХОРОШИМ ГНО… ХОРОШЕЙ ОБЕЗ… ХОРОШЕЙ ЛИЧНОСТЬЮ?

Тут Шноббс вдруг понял, что язык перестал ему повиноваться.

– ’а, — произнесли взбунтовавшиеся вдруг губы.

Шноббс попытался взять себя, вернее язык, в руки, а странный голос продолжал:

— ЧТО Ж, ПОЛАГАЮ, ТЫ ХОЧЕШЬ ПОЛУЧИТЬ ПОДАРОК, КАК И ВСЯКИЙ ХОРОШИЙ МА… ЧЕЛО… ГНО… ИНДИВИДУУМ?

«Ага, вот тут ты и попался, теперь никуда не денешься, дружище. Готов поспорить, ты даже не помнишь подвал под сапожной мастерской, что на улице Старых Сапожников! Каждое страшдество мой маленький мирок рушился! О, как я страдал!»

Слова поднялись по горлу Шнобби, но, так и не добравшись до голосовых связок, были остановлены чем-то древним и переведены, к его изумлению, в едва слышное:

– ’а.

— ЧТО-НИБУДЬ КРАСИВОЕ?

– ’а.

От самообладания Шнобби почти ничего не осталось. Мир состоял только из его обнаженной души и Санта-Хрякуса, заполнившего собой всю вселенную.

— И ТЫ, КОНЕЧНО, БУДЕШЬ ХОРОШО СЕБЯ ВЕСТИ В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ?

Крошечные остатки прежнего Шнобби хотели сказать: «А что ты подразумеваешь под «хорошо», господин? Скажем, я возьму кое-что, чего никто не хватится? Или, например, мой друг будет патрулировать улицу, увидит ночью незапертую дверь магазина. Ну, то есть заходи кто хочет. Мой друг, скажем, возьмет кое-что в качестве вознаграждения, а потом сообщит хозяину лавки о двери. Что такое «хорошо» и что такое «плохо»?»

По мнению капрала Шноббса, «хорошо» и «плохо» были понятиями относительными. Например, большую часть его родственников составляли преступники. Однако приглашение к дискуссии на философские темы было опять подавлено благоговейным трепетом перед заполнившей все небо бородой.

– ’а, — пискнул он.

— ИНТЕРЕСНО, ЧТО ТЕБЕ МОЖЕТ ПОНРАВИТЬСЯ?

Шнобби промолчал. Будь что будет, все равно он ничего не может поделать… Сейчас свет в конце его умственного тоннеля освещал лишь вход в очередной тоннель.

— АГА, ЗНАЮ…

Санта-Хрякус потянулся к мешку и достал оттуда странной формы предмет, завернутый в праздничную бумагу, которая по причине некоторой путаницы в голове ныне действующего Санта-Хрякуса была украшена изображениями воронов. Капрал Шноббс взял сверток дрожащими руками.

— И ЧТО НАДО СКАЗАТЬ?

– ’П’сибо.

— А ТЕПЕРЬ МОЖЕШЬ ИДТИ.

Капрал Шноббс слез с колена и двинулся сквозь толпу. Он бы так и шёл куда глаза глядят, если бы его не остановил констебль Посети.

— Что случилось? Что там было? Я ничего не видел!

— Не знаю, — промямлил Шнобби. — Он дал мне вот это.

— И что это?

— Не знаю…

Он сорвал украшенную воронами подарочную упаковку.

— Это просто отвратительно, все вот это, — продолжал бубнить констебль Посети. — Идолопоклонство…

«Это же настоящий «Коренной-и-Рукисила», арбалет двойного действия с тройным шарниром, полированным ореховым прикладом и серебряной инкрустацией!»

— …Грубая коммерциализация информации, имеющей чисто астрономическое значение, — обличал Посети, который, начав проповедовать, уже не мог остановиться. — Если этот день и нужно отмечать, то…

«Я видел его в «Наемнике фортуны»! В рубрике «Что купить, если скоропостижно скончался богатый дядя»! С пометкой «Выбор редакции»! Причём, как утверждалось, репортеру пришлось сломать обе руки, чтобы отобрать у чего этот арбалет!»

— …Скромной службой…

«Он стоит больше, чем я получаю за год! Такие делают только по заказу! И ждать приходится долгие годы!»

— …Да-да, скромной религиозной службой. — Тут до констебля Посети дошло, что чего-то — или кого-то — не хватает.

— Капрал, но где тот самозванец, которого мы должны были арестовать?

Капрал Шноббс воззрился на него сквозь застлавший глаза туман собственника.

— Ты иностранец, Горшок, — сказал он. — И тебе никогда не понять, почему мы так любим страшдество.

О боже очень часто заморгал.

— Ага, — наконец сказал он. — Уже гораздо лучше. Да, определенно лучше. Спасибо.

Волшебники, разделявшие точку зрения ворона на обязательные повествовательные условности жизни, наблюдали за ним с некоторой опаской.

— Сейчас начнется, — уверенно заявил профессор современного руносложения. — Сначала, наверное, раздастся душераздирающий вопль, а потом…

— Знаете, — продолжал о боже, — я бы даже не отказался от яйца всмятку.

— …Его уши примутся вращаться с бешеной скоростью…

— И стакан молока.

Чудакулли в замешательстве уставился на него.

— Ты действительно лучше себя чувствуешь? — уточнил он.

— Конечно, — ответил о боже. — Я могу улыбаться, не опасаясь, что верхняя часть моей головы отвалится.

— Нет-нет-нет, — встрял декан. — Так не пойдет. Всем известно: настоящее избавление от похмелья протекает совсем иначе. Это как-никак процесс.

— По-моему, я теперь даже могу шутить, — осторожно заметил о боже.

— И у тебя нет непреодолимого желания срочно бежать, найти какую-нибудь бочку с водой и сунуть туда голову? — спросил Чудакулли.

— Э… честно говоря, нет, — признался о боже. — Но я бы не отказался ещё и от бутерброда.

Декан снял шляпу и достал чудометр.

— Что-то случилось, — сообщил он. — Чудометр зафиксировал сильный магический скачок.

— А лекарство не показалось тебе несколько… пряным на вкус? — не успокаивался Чудакулли.

— Оно показалось мне безвкусным, — ответил о боже.

— Послушайте, это же очевидно! — воскликнула Сьюзен. — Когда бог вина пьет, последствия испытывает на себе бог похмелья, но когда бог похмелья принимает лекарство, последствия… возвращаются назад по той же цепочке.

— Возможно, ты и права, — признал декан. — Он своего рода трубопровод.

— Ага, а иногда из меня начинал бить фонтан, — кивнул о боже.

— Девушка абсолютно точно права, — авторитетно заявил Чудакулли. — Бог вина пьет, а этот парень потом мучается. Однако наш больной излечился — стало быть, теперь все побочные эффекты должен ощутить на себе тот, кто пьет…

— Тут вроде был волшебный кристалл, — произнес о боже звенящим от мстительности голосом. — Я очень хочу это увидеть…

Бокал был большим. Очень большим и очень высоким. И содержал один из тех специальных коктейлей, что, как правило, смешиваются из очень густых и очень крепких ингредиентов. Хотя нет, немного не так: ингредиенты, наоборот, наливают крайне осторожно, чтобы они располагались слоями. И названия этим коктейлям дают, как правило, очень красивые: «Светофор» или, допустим, «Месть Радуги». Но честные бармены называют их просто: «Прости-Прощай, Мой Бедный Мозг».

А ещё в коктейле плавал листик салата. Ломтики лимона и ананаса были кокетливо надеты на посыпанный сахарным песком край бокала. Однако и на этом создатель коктейля не успокоился: ещё из бокала торчали два бумажных зонтика, розовый и синий, с вишенками на самых верхушках.

Плюс льдинки в виде маленьких слоников. В общем, извратились по полной, гулять так гулять.

Да, а места, в которых обычно пьют такие коктейли, называются, к примеру, «Кококобана».

Бог вина с предвкушением потянулся к бокалу. Он очень любил такие коктейли.

Откуда-то долетали звуки румбы. К богу прижимались две приятные во всех отношениях девушки. Ночь обещала быть томной. Впрочем, для бога вина все ночи были такими.

— Счастливого страшдества! — провозгласил он, поднимая бокал.

И чуть позже:

— Никто ничего не слышал? — Кто-то дунул в бумажную пищалку.

— Нет, я серьезно… Как будто что-то бренькнуло?..

Никто ничего не слышал, поэтому бог всего лишь пожал плечами и толкнул локтем одну из собутыльниц.

— Ну что, хлопнем ещё по паре бокальчиков и поедем в один клуб, ты не против? — игриво осведомился он.

А потом…

Волшебники отшатнулись от шара и брезгливо поморщились.

Только о боже словно прилип к кристаллу. По лицу его блуждала злорадная улыбочка.

— Вот это извержение! — закричал он и взмахнул кулаком. — Да! Да! Да! Справедливость торжествует! Ха! Яблочки-то не впрок пошли!

— И не только яблочки… — поморщился декан.

— В общем, там много чего было, — пресек надвигающееся препирательство Чудакулли. — Ну что ж, похоже, нам удалось развернуть причинно-следственный поток…

— И так будет постоянно? — с надеждой в голосе спросил о боже.

— Гм, сомневаюсь. В конце концов, это ведь ты бог похмелья. Скорее всего, когда закончится действие лекарства, поток снова изменит направление и…

— Значит, у меня совсем мало времени. Так, принесите мне… м-м-м… двадцать кружек пива, перцовку и бутылку кофейного ликера! С зонтиком! Посмотрим, как тебе это понравится, господин А-Может-Ещё-По-Одной!

Сьюзен схватила его за руку и толкнула к ближайшей скамейке.

— Я не для того приводила тебя в чувство, чтобы ты тут же надрался!

— А для чего ж ещё? — подозрительно спросил о боже.

— Я хочу, чтобы ты помог мне!

— Помог как?

— Ты говорил, что никогда не был человеком, верно?

— Э-э… — О боже осмотрел себя. — Верно, — подтвердил он. — Никогда.

— То есть ты никогда ни в кого не воплощался? — удивился Чудакулли.

— По-моему, это слегка личный вопрос, — встрял заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Да нет вроде… — неуверенно произнес о боже. — Странно, я помню головные боли, но не помню, была ли у меня когда-нибудь голова. Но так ведь не бывает, правда?

— Значит, ты существовал потенциально? — спросил Чудакулли.

— Потенциально? — переспросил о боже.

— Как-как? — переспросила Сьюзен. Чудакулли задумался.

— Неужели… — наконец произнес он. — Кажется, причиной всему я. Я, помнится, говорил что-то молодому Думмингу о выпивке и похмелье. И…

— И тем самым ты создал его? — хмыкнул декан. — В это очень трудно поверить, Наверн. Ха! Из воздуха? Значит, мы все можем это сделать? Эй, никто никого не хочет выдумать? Какую-нибудь новую фейку?

— Или гномика. Гномика выпадающих волос, к примеру… — подхватил шутку профессор современного руносложения.

Остальные волшебники рассмеялись.

— И вовсе у меня волосы не выпадают! — рявкнул декан. — Они просто слегка прорежены.

— Ага, ряд справа и ряд слева, — кивнул профессор современного руносложения.

— Облысения не стоит стесняться, — спокойно возразил Чудакулли. — Кстати, декан, знаешь, что говорят о лысых?

— «Ты только посмотри, какая лысина!» — нечто вроде того? — предположил профессор современного руносложения.

В последнее время декан часто его доставал.

— Ещё раз повторяю, — сорвался на крик декан, — я не…

Он вдруг замолчал.

«Динь-динь-динь», — прозвучало откуда-то.

— Интересно, откуда доносится этот звук? — спросил Чудакулли.

— Э… — неуверенно произнес декан. — Посмотрите, у меня на голове ничего нет?

Волшебники уставились на него.

Под шляпой декана что-то шевелилось.

Он осторожно снял шляпу.

Вцепившись в волосы обеими лапками, на голове у декана сидел очень маленький гном и щурился от яркого света.

— Что, какие-то проблемы? — осведомился гномик.

— Снимите его с меня! — завопил декан.

Волшебники стали нерешительно переглядываться. Они слышали о том, что всякие мелкие паразиты могут переносить болезни, и, хотя гномик совсем не походил на паразита да и размерами был побольше, подцепить «расширение скальпа» не хотелось никому.

Гномика схватила Сьюзен.

— Ты гном выпадающих волос? — осведомилась она.

— А кто ж ещё? — огрызнулся извивающийся в её руке гномик.

Декан осторожно провел руками по волосам.

— Что ты делал с моими волосами? — заорал он.

— Кажется, часть их них я должен был переместить на расческу, — ответил гном, — а из другой части соткать маленький коврик, чтобы засорить сливное отверстие в ванне.

— Что значит «кажется»?.. — нахмурился Чудакулли.

— Одну секундочку, — перебила его Сьюзен и повернулась к о боже. — А где именно ты раньше был? Ну, перед тем как я нашла тебя в снегу?

— Гм… по-моему, везде, — пожал плечами о боже. — Скажем так: везде, где незадолго до этого потреблялись в диких количествах всякие спиртные напитки.

— Ага! — воскликнул Чудакулли. — То есть ты был своего рода имманентной жизненной силой?

— Имма… Возможно, — согласился о боже.

— Стало быть, пошутив о гномике выпадающих волос, мы таким образом сфокусировали его на голове декана, — торжествующе заметил Чудакулли. — Разумеется, проблемы декана и до того были видны невооруженным глазом, просто мы, люди вежливые и благовоспитанные, все никак не решались сообщить ему об этом.

— Значит, называя те или иные вещи, вы вызываете их к жизни! — догадалась Сьюзен.

— Интересно, а можно вызвать к жизни гоблина Дай-Большой-Мешок-Денег-Декану? — спросил декан, который в определенных ситуациях умел соображать очень быстро. Он с надеждой обвёл всех взглядом. — Никто не слышал сказочного звона?

— А тебе часто дают большие мешки денег? — спросила Сьюзен.

— Ну, не сказать, чтобы на ежедневной основе, — туманно откликнулся декан, — но…

— Из чего следует вывод: гоблина Дай-Большой-Мешок-Денег-Декану вызвать нельзя, поскольку для него нет оккультного пространства, — перебила его Сьюзен.

— А вот лично я всегда недоумевал, куда деваются носки, — весело заявил казначей. — Ну, сами знаете: один носок из пары есть, а другой куда-то подевался. В детстве я даже считал, что есть такое существо…

Волшебники призадумались. А затем — и это услышали все — раздался отчетливый звон воплощающейся магии.

Театральным жестом аркканцлер вскинул указательный палец к потолку.

— Все в прачечную! — крикнул он.

— Она внизу, Чудакулли, — напомнил декан.

— Все вниз, в прачечную!

— А как же госпожа Герпес? Она ведь не разрешает нам туда соваться, — поежился заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Интересно, кто в этом Университете аркканцлер? — осведомился Чудакулли. — Может, госпожа Герпес? Мне так не кажется. Аркканцлер — я. Поразительно, но это факт.

— Ты ведь её знаешь… — пробормотал заведующий кафедрой.

— М-да, пожалуй, ты прав… — протянул Чудакулли. — Но…

— Кажется, она уехала на все праздники к своей сестре, — сообщил казначей.

— …Но неужели мы, волшебники, испугаемся какой-то домоправительницы?! — тут же воскликнул Чудакулли. — Все в прачечную!

Возбужденные волшебники толпой повалили прочь из зала, оставив в нем Сьюзен, о боже, грибного гномика и гномика выпадающих волос.

— Слушай, — поинтересовался о боже, — а кто все эти люди?

— Одни из величайших умов Плоского мира, — ответила Сьюзен.

— Нет, я чего-то не понимаю… Или лекарство перестает действовать?

— В данном случае характеристика «величайший» относится скорее к размерам, — пожала плечами Сьюзен. — Кроме того, ты наверняка слышал высказывание: «Если хочешь достичь истинной мудрости, перво-наперво стань как младенец».

— Но им известно, что это всего лишь первая ступень?

— Наверное, — вздохнула Сьюзен. — Во всяком случае, они то и дело разбивают о неё носы.

— А-а, — откликнулся о боже. — Как ты думаешь, тут есть что-нибудь… безалкогольное?

Путь к мудрости действительно начинается с первой ступени, ну, или с первого шага, как ещё говорят.

Однако очень часто люди забывают о тысячах других ступеней, следующих потом. Человек поднимается на первую ступень с искренним желанием начать жить в единстве с вселенной, но следующий логический шаг так и не делает — мало кому хочется семьдесят лет провести на горе, питаясь одним рисом и периодически балуясь чайком из шерсти яка. Может, дорога в ад и в самом деле вымощена благими намерениями… Самые первые её ступени — это уж точно.

Именно в подобные моменты декан жил полной жизнью. Он мчался впереди всех, шнырял между огромными древними котлами и тыкал посохом в темные углы, постоянно повторяя: «Чоп! Чоп!»

— А с чего вы все взяли, что эта тварь должна появиться именно здесь? — шепотом спросил профессор современного руносложения.

— Во всех прачечных реальность крайне нестабильна, — пояснил Чудакулли, поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть в бак для отбеливания. — Тут столько всякого скапливается… Уж тебе ли не знать.

— Но почему именно сейчас? — встрял заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Отставить разговорчики! — прошипел декан и, вытянув перед собой посох, прыгнул в следующий проход. — Ха! — торжествующе завопил он и тут же принял разочарованный вид.

— А эта ворующая носки тварь — она большая? — спросил главный философ.

— Не знаю, — пожал плечами Чудакулли, выглядывая из-за штабеля стиральных досок. — Хотя, если прикинуть, за свою жизнь я потерял тонны носков.

— Я тоже, — подтвердил профессор современного руносложения.

— И где мы будем искать? — продолжал главный философ голосом человека, чей поезд мысли мчался по длинному и темному тоннелю. — В маленьких местах или в больших местах?

— Хороший вопрос, — признал Чудакулли. — Кстати, декан, что ты все время твердишь?

— Я говорю «Чоп!», Наверн, это то же самое, что «Йо»…

— А «Йо», видимо, то же самое, что и «Чоп»?

— Точно, — обрадовался декан. — Бывают ситуации, когда так и тянет крикнуть: «Чоп!»

— А эта тварь… Она просто ворует носки или она их пожирает? — не унимался главный философ.

— Очень ценное замечание, — нахмурился Чудакулли, мигом забывая о декане. — Передать всем по цепочке: ни в коем случае не быть похожими на носки!

— На носки? Но как такое… — начал было декан.

И тут все услышали: «…Грнф, грнф, грнф…»

Судя по звуку, существо, его издающее, на аппетит не жаловалось.

— Пожиратель носков, — простонал главный философ, закрывая глаза.

— А сколько у него может быть щупалец? — спросил профессор современного руносложения. — Хотя бы приблизительно?

— Звук определенно немаленький, — заметил казначей.

— Где-то с дюжину, — сказал профессор современного руносложения, делая шаг назад.

«…Грнф, грнф, грнф…»

— Мы и глазом моргнуть не успеем, как эта тварь сорвет с нас носки и… — взвыл главный философ.

— Пять-шесть щупалец, не меньше, — продолжал профессор современного руносложения.

— Кажется, этот звук доносится откуда-то из стиральных машин, — сказал декан.

Стиральные машины высотой с двухэтажный дом использовались только в том случае, когда в Университете собирались все студенты. Устройство стиральной машины было достаточно примитивным: пара побелевших деревянных весел подсоединялась к большому жернову и опускалась в котлы, которые нагревались через расположенные ниже топки. При полной загрузке требовалось не менее полудюжины человек, чтобы ворочать белье, поддерживать огонь в топках и смазывать петли весел. Чудакулли лишь однажды видел стиральные машины в действии. Тогда прачечная напомнила ему своего рода гигиенический ад, в который после своей смерти попадало мыло.

Декан остановился у входа в котельную.

— Там определенно что-то есть, — сказал он. — Слышите?

«…Грнф…»

— Тварь замолкла! Она знает, что мы здесь! — прошипел он. — Готовы? Чоп!

— Нет! — пискнул профессор современного руносложения.

— Я открываю дверь, а вы набрасывайтесь на неё! Раз… два… три

— Йо…

Сани неслись по снежному небу.

— В ЦЕЛОМ, ПО-МОЕМУ, ВСЕ ПРОШЛО НЕ ТАК ПЛОХО. ЧТО СКАЖЕШЬ?

— Да, хозяин, — кивнул Альберт.

— ХОТЯ ТОТ ПАРЕНЕК В КОЛЬЧУГЕ… ОН БЫЛ КАКИМ-ТО СТРАННЫМ, ПРАВДА?

— Я думаю, это был стражник.

— ПРАВДА? НУ, ГЛАВНОЕ, ОН УШЕЛ ДОВОЛЬНЫМ.

— Разумеется, хозяин, — согласился Альберт, но в голосе его чувствовалась тревога.

В силу своего «осмотического» характера Смерть слишком быстро делал выводы. Конечно, ситуация была очень сложной, типа: «Если не они, то кто?», и Альберт это прекрасно понимал, но его хозяину… порой его хозяину не хватало ментального оснащения, чтобы отличать правду от…

— И СМЕХ У МЕНЯ ТЕПЕРЬ ГОРАЗДО ЛУЧШЕ ПОЛУЧАЕТСЯ.

— Да, сэр, очень веселенький смех выходит, — кивнул Альберт и посмотрел на список. — Ну что, едем дальше? Следующий адрес совсем рядом, высоту можно не набирать.

— ОЧЕНЬ ХОРОШО. ХО. ХО. ХО.

— Итак, тут сказано: «Сара, маленькая торговка спичками, у дверей табачной лавки Монштука, Мошеннический переулок».

— И ЧТО ЖЕ ОНА ХОЧЕТ ПОЛУЧИТЬ НА СТРАШДЕСТВО? ХО. ХО. ХО.

— Не знаю, писем от неё ни разу не было. Кстати, хозяин, один совет: не стоит перебарщивать с «Хо-хо-хо». Гм, тут ещё что-то написано… — Альберт зашевелил губами, читая.

— ДУМАЮ, КУКЛА ПОДОЙДЕТ. ИЛИ КАКАЯ-НИБУДЬ МЯГКАЯ ИГРУШКА. МЕШОК САМ РАЗБЕРЕТСЯ, АЛЬБЕРТ.

Что-то маленькое упало ему в руку.

— Вот это, — сказал Альберт.

— О!

Наступила долгая кошмарная пауза, пока они оба смотрели на жизнеизмеритель.

— Ты, хозяин, на всю жизнь, а не только на страшдество, — наконец пробормотал Альберт. — И эта самая жизнь продолжается. Если так можно выразиться.

— НО СЕЧАС ЖЕ СТРАШЕДСТВО.

— Очень традиционное время для подобных случаев, насколько я знаю, — пожал плечами Альберт.

— Я ДУМАЛ, СЕЙЧАС СЛЕДУЕТ ВЕСЕЛИТЬСЯ И РАДОВАТЬСЯ, — сказал Смерть.

— Понимаешь ли, хозяин, люди веселятся ещё и потому, что где-то кому-то не до веселья, — промолвил Альберт так, будто констатировал некий обычный факт. — Хорошее познается в сравнении. Э-э, хозяин?

— НЕТ. — Смерть встал. — ТАК БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО.

Главный зал Незримого Университета был полностью подготовлен к Страшдественскому пиру. Столы гнулись и стонали под грузом столового серебра, а ведь основные блюда ещё и не начали приносить. Зато на столах высились горы фруктов, и повсюду, куда только падал взгляд, раскинулся лес хрустальных бокалов.

О боже взял меню и открыл его на четвертой странице.

— Четвертая перемена: моллюски и ракообразные. Коктейль из омаров, крабов, королевских крабов, креветок, устриц, улиток, гигантских мидий, зеленогубых мидий, тонкогубых мидий и злобных тигровых пиявок. С пряным маслом и соусом. Вина: шардоне «Шепот волшебника», год Говорящей Лягушки. Пиво: «Ухмельноеособое». — Он положил меню на стол. — И это только одна перемена?

— Они тут любят поесть, — пояснила Сьюзен.

О боже похмелья перевернул меню. На обложке красовался герб Незримого Университета, а сразу над ним старинным шрифтом были пропечатаны три буквы: η β π

— Это какое-нибудь заклинание?

— Нет, — со вздохом ответила Сьюзен. — Эти буквы пишутся на всех меню. Можешь считать их неофициальным девизом Незримого Университета.

— И что они значат?

— Эта, бета, пи.

Перепой, явно ничего не поняв, продолжал смотреть на неё.

— Ну и?..

— Это буквы эфебского алфавита. И очень красиво выглядят. Солидно. А каждый расшифровывает их по-своему. Например, «НВП». «Нам Все По Желудку».

— А где тут буква «ж»? — спросил о боже.

— Она в уме, ну, как в каком-нибудь числосложении.

— А, — с умным видом кивнул Перепой. — Но очень много букв можно оставить в уме.

И с ожиданием опять посмотрел на неё. Сьюзен вдруг ощутила себя очень беспомощной.

— В том-то все и дело, — сказала она. — Это шутка такая. Каждый придумывает свой вариант, и все смеются. — Она не спускала с него глаз. — Человек умеет смеяться. Ртом. Но над некоторыми вещами вслух смеяться не принято, поэтому можно ещё смеяться в душе…

— Как ты думаешь, мне удастся отыскать здесь стакан молока? — проговорил о боже, оставив попытки разобраться в человеческом чувстве юмора и растерянно оглядывая огромное количество всевозможных кувшинов и бутылок.

— Сомневаюсь, — ответила Сьюзен. — Насколько мне известно, аркканцлер не очень любит молоко. Говорит, что знает, откуда оно берется, и считает это крайне негигиеничным. Представляешь, и это говорит человек, съедающий на завтрак не меньше трех яиц! Кстати, откуда ты знаешь о существовании молока?

— У меня есть… воспоминания, — пояснил о боже. — Правда, очень разрозненные. Ничего конкретного, так, обрывочные воспоминания. Например, я знаю, что деревья растут зеленым концом вверх… Наверное, некоторые вещи боги просто знают, и все.

— А у тебя есть какие-нибудь божественные способности?

— Я могу превратить воду в какую-нибудь мерзкую брагу. — Он задумчиво почесал нос. — А ещё, по-моему, я умею вызвать у людей чертовски сильную головную боль.

— Мне нужно выяснить, почему мой дедушка ведет себя… странно.

— А у него самого ты спросить не можешь?

— Он не говорит!

— Его мучает тошнота? Ещё какие-нибудь похожие симптомы?

— Не думаю. Кроме того, он не слишком часто ест. Только карри, и раз или два в месяц.

— Он, должно быть, очень худой.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Ну, а бывает ещё… Допустим, человек уставится на себя в зеркало и смотрит, смотрит, смотрит… Или высовывает язык и удивляется вслух, почему он такой желтый. Или вдруг говорит: «Аргх!» Ты ничего такого за своим дедушкой не замечала? Видишь ли, у меня есть некоторая власть над испытывающими похмелье людьми. Если он много пьет, возможно, мне удастся его найти.

— Ни разу не заставала его за подобными занятиями. Да и чего я хожу вокруг да около?.. Надо сказать, и все. Честно говоря… мой дедушка… он… Смерть.

— О, его постиг Смерть? Прими мои соболезнования.

— Да нет, я сказала, что он — это Смерть.

— Не понял?

— Смерть. Ну… Смерть?

— То есть черный балахон…

— …Коса, лошадь цвета блед, кости, череп… Да. Смерть.

— Извини, но я вынужден переспросить, чтобы все было предельно ясно, — спокойным, рассудительным голосом произнес о боже. — Итак, твой дедушка — Смерть, и ты думаешь, что он ведет себя странно?

Пожиратель носков некоторое время настороженно смотрел на волшебников. А потом снова заработал челюстями.

«…Грнф, грнф…»

— Эй, это же мой носок! — закричал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, бросаясь к чудовищу.

Пожиратель носков поспешно отступил.

Он был похож на очень маленького слона с расширенным на конце хоботом, в котором как раз сейчас исчезал один из носков заведующего кафедрой.

— Забавная зверюшка, верно? — спросил Чудакулли и прислонил свой посох к стене.

— А ну выплюнь, подлая тварь! — крикнул заведующий, пытаясь выхватить носок. — Фу!

Пожиратель носков попытался удрать, одновременно не сходя с места. Это может показаться невозможным, даже глупым, но разные маленькие животные частенько ведут себя подобным образом, когда их застают за поеданием чего-нибудь такого, что поедать ни в коем случае нельзя. Ноги пожирателя носков направились прочь, а его шея принялась вытягиваться все дальше и дальше, давая лихорадочно работающим челюстям возможность дожевать. Наконец с громким чавканьем носок окончательно исчез в хоботе, и чудовище, бросив последний грустный взгляд на оставшуюся пищу, утопало за ближайший котел. Спустя некоторое время оно опять высунулось и одним глазом подозрительно посмотрело на волшебников.

— Они очень дорогие, эти носки… — пробормотал заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — С усиленными льняным полотном пятками.

Чудакулли выдвинул один из ящичков, кроющихся в его шляпе, и достал оттуда трубку и кисет с травяным табаком. Чиркнул спичкой по стенке стиральной машины. Вечер обещал быть более интересным, чем он предполагал.

— Мы просто обязаны во всем этом разобраться, — возвестил он, попыхивая трубкой и заполняя всю прачечную клубами пахнущего осенними кострами дыма. — Нельзя допустить, чтобы всякие твари возникали только потому, что кто-то о них подумал. Это а-гигиенично.

Заложив резкий вираж, сани остановились в самом конце Мошеннического переулка.

— АЛЬБЕРТ, ТЫ ИДЕШЬ ИЛИ НЕТ?

— Хозяин, ты же знаешь, нам нельзя… то есть тебе… то есть это ведь запрещено! Помнишь, что случилось в последний раз?

— МНЕ НЕЛЬЗЯ. А САНТА-ХРЯКУСУ МОЖНО.

— Но маленькая бездомная девочка, умирающая в снегу… Это ведь дух страшдества! — в отчаянии воскликнул Альберт. — Ну, то есть когда люди узнают об этом, то обычно говорят: «Возможно, мы беднее безногого банана, а на страшдественский ужин у нас только грязь и сапоги, но нам повезло больше, чем этой малютке». И чувствуют себя счастливыми и благодарными за то, что имеют.

— НЕ ТЕБЕ УЧИТЬ МЕНЯ, В ЧЕМ ИМЕННО ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ДУХ СТРАШДЕСТВА.

— Да, хозяин, да, конечно. Прошу прощения. Но ведь ей будет только лучше! Она очнется там, где светло, тепло, приятно, играет музыка, и всякие там ангелы склонятся над нею… — Смерть замер.

— А, ЗНАЧИТ, В САМУЮ ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ ПОЯВЯТСЯ АНГЕЛЫ? С ТЕПЛОЙ ОДЕЖДОЙ И ГОРЯЧИМ ПИТЬЕМ?

«О, боги, — подумал Альберт. — Хозяин снова в странном расположении духа».

— Э… нет, не совсем в последнюю минуту, хозяин. Не совсем.

— НУ?

— Скорее после последней минуты. — Альберт смущенно закашлялся.

— ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ, ПОСЛЕ ТОГО КАК ОНА…

— Да, хозяин. Так положено, я не виноват.

— НО ПОЧЕМУ ОНИ НЕ МОГУТ ПОЯВИТЬСЯ РАНЬШЕ? У АНГЕЛА ДОСТАТОЧНО БОЛЬШАЯ ГРУЗОПОДЪЕМНОСТЬ.

— Не могу сказать, хозяин. Полагаю, люди… они считают, что так более правильно, лучше… — Альберт вдруг замолчал и нахмурился. — Знаешь, хозяин, я вот сейчас как следует подумал над этим, по-моему, это полный…

Смерть опустил взгляд на лежащую в сугробе крохотную фигурку, а потом коснулся пальцем жизнеизмерителя. По стеклу пробежала искра.

— Хозяин, нельзя… — беспомощно пролепетал Альберт, чувствуя себя очень виноватым.

— МОЖНО. САНТА-ХРЯКУСУ МОЖНО. ОН ВЕДЬ РАЗДАЕТ ПОДАРКИ, НЕТ ЛУЧШЕГО ПОДАРКА, ЧЕМ БУДУЩЕЕ.

— Да, но…

— АЛЬБЕРТ.

— Понял, хозяин.

Смерть поднял девочку и зашагал к выходу из переулка.

Снежинки падали ласково, словно ангельские перья. Смерть вышел на улицу и увидел две пробиравшиеся через сугробы фигуры.

— ПЕРЕНЕСИТЕ ЕЕ В ТЕПЛОЕ МЕСТО И НАКОРМИТЕ ХОРОШИМ УЖИНОМ, — приказал он, передавая свою ношу одному из мужчин. — И УЧТИТЕ, Я ВЕДЬ ПРОВЕРЮ.

После чего он развернулся и исчез в вихре снега. Констебль Посети посмотрел на сверток у себя в руках, а потом — на капрала Шноббса.

— Что все это значит, капрал? — Шноббс откинул край одеяла.

— Чтоб я сдох, — покачал головой он. — Похоже, сегодня ночью нам предстоит заняться благотворительностью.

— Ну надо же, сунул ребенка в руки абсолютно чужих людей и удрал! Все мы умеем быть такими благодетелями…

— Перестань ныть, в штаб-квартире полно жратвы, — миролюбиво откликнулся Шнобби.

Он испытывал необъяснимое, но твердое чувство, что именно так и нужно поступить. Он помнил человека в гроте, но почему-то никак не мог вспомнить его лицо. Точно так же он не мог вспомнить лицо человека, передавшего им девочку. Значит, это был один и тот же человек.

Прошло совсем немного времени, как вдруг зазвучала приятная музыка, все озарилось ярким светом и у дверей табачной лавки возникли два обиженных ангела. Альберт бросался в них снежками, пока они не убрались.

Гекс очень беспокоил Думминга Тупса. Он не знал, как работает машина, хотя все остальные считали, что уж кому-кому, а Думмингу Тупсу это точно известно. Ну да, конечно, он знал, как работают её отдельные части. К примеру, пресс для выжимания, позаимствованный из прачечной, отвечал за переработку данных, которые Гекс использовал для решения той или иной задачи. Проблема превращалась в цифры, цифры тщательно перемалывались и превращались в решение проблемы — примерно таков был ход мыслительного процесса внутри Гекса. Но с чего вдруг машине понадобились маленькие картинки на религиозные темы, да ещё в таком количестве? Причём он попросил их сразу после того, как обзавелся мышью. Вроде бы эта мышь ничего не делала, но стоило только не покормить её сыром, как Гекс наотрез отказывался работать. А бараньи черепа? Муравьи иногда бегали по ним, но с какой целью?

Больше всего Тупса беспокоило то, что он мог стать так называемой «жертвой грузового культа». Он читал об этом в одной книжке. Затерянный в океане остров, где живут очень безграмотные[75] и крайне доверчивые[76] люди, посещает торговое судно. Начинается бодрый процесс обмена товаром: с одной стороны — жемчуг и кокосовые орехи; с другой — стеклянные бусы, топоры, венерические болезни и прочие блага цивилизации. Затем корабль уплывает, а жители острова ещё долго сооружают из бамбука огромные корабли в тщетной надежде ещё раз привлечь волшебный груз. И это естественно — ведь они настолько безграмотны и доверчивы, что не понимают: создав форму, нельзя автоматически получить и содержание тоже…

Думминг Тупс создал форму Гекса, и лишь потом до него дошло, что создал он её в Незримом Университете, где границы между реальным и нереальным практически не существует. И у Думминга возникло сильное подозрение, что все они воплощают в жизнь некий неведомый замысел.

И одному только Гексу ведомо, что это за замысел.

Взять, например, электричество. Дело было вскоре после того, как Гекс попросил принести мышь.

Тупс гордился тем, что знает об электричестве практически все (во всяком случае, практически все, что известно). Они отчаянно терли шарики и стеклянные стержни, пока Адриан не прилип к потолку, но все их старания не произвели на Гекса ни малейшего впечатления. Тогда они наловили кучу кошек, привязали к вращающемуся колесу и стали тереть ими о янтарные шарики, пока все вокруг не пропиталось этим электричеством. Целых несколько дней факультет высокоэнергетической магии содрогался от электрических разрядов, грохот и кошачий мяв стояли несусветные, однако ни капли из добытого электричества не перешло в Гекса.

Кстати, именно после тех нескольких дней аркканцлер наложил строгое вето на какие-либо работы с электрическими стержнями.

Все это очень угнетало Думминга, искренне уверенного, что мир должен работать более эффективно.

Но сейчас даже то немногое, что было в этом мире правильным, становилось неправильным.

Он мрачно уставился на гусиное перо Гекса, замершее в переплетении проводков и пружин.

Дверь с треском распахнулась. Только один человек был способен открывать дверь подобным образом. Думминг даже не стал оборачиваться.

— Здравствуйте ещё раз, аркканцлер.

— Этот твой думающий двигатель работает? — спросил Чудакулли. — Возникла одна интересная…

— Не работает, — перебил его Думминг.

— Что, взял выходной в честь страшдества?

— Посмотрите сами, — пожал плечами Думминг.

Гекс написал:

«+++ Оп-ля! А Вот И Сыр! +++ ДЫНЯ ДЫНЯ ДЫНЯ +++ Ошибка По Адресу: Анк-Морпорк, Улица Паточной Шахты, 14 +++!!!!! Разразразраз-разраз +++ Начать Заново +++»

— Что происходит? — спросил Чудакулли. Остальные волшебники сгрудились за его спиной.

— Знаю, аркканцлер, это звучит очень глупо, но мне кажется… Он чем-то заразился от казначея.

— Ты имеешь в виду слабоумием?

— Полная чепуха, мой мальчик! — воскликнул декан. — Идиотизм — болезнь незаразная.

Чудакулли задумчиво попыхивал трубкой.

— Раньше я тоже так считал, — изрек он. — Но сейчас у меня уже нет былой уверенности. Кстати, мудростью можно заразиться, как вы думаете?

— Абсолютно исключено, — отрезал декан. — Это же не грипп, Чудакулли. Мудрость… она прививается.

— Но мы приглашаем сюда студентов в надежде, что они заразятся мудростью от нас, не так ли? — сказал Чудакулли.

— Это метамфорически выражаясь, — поднял палец декан.

— А если постоянно общаться с идиотами, то и самому недолго стать слабоумным, — продолжал Чудакулли.

— Полагаю, можно выразиться и так, но…

— Достаточно поговорить с беднягой казначеем минут пять, чтобы почувствовать себя слегка чокнутым.

Волшебники хмуро покивали. Проведя в обществе казначея (каким бы безобидным человеком тот ни был) больше определенного времени, вы вдруг ощущали, что некоторые шестеренки в вашей голове начинали заедать.

— Итак, Гекс заразился от казначея слабоумием, — подвел итог Чудакулли. — Все элементарно. Настоящая глупость всегда одержит верх над искусственным разумом. — Он постучал своей трубкой по слуховой трубе Гекса и крикнул: — ЭЙ, СТАРИНА, КАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ?

Гекс написал:

«+++ Привет Мамочка Проверяет +++ ДЫНЯ ДЫНЯ ДЫНЯ +++ Ошибка Недостаточно Сыра +++!!!!! +++ Господин Студень! Господин Студень! Господин +++»

— Гекс идеально работает с задачами, касающимися чисел, — пояснил Думминг, — но на все остальные вопросы отвечает подобным бредом.

— Вот видишь?! — воскликнул Чудакулли. — Типичная казначеева болезнь. Гений, когда нужно что-нибудь сложить, и полный профан во всем остальном. Ты не пробовал давать ему пилюли из сушеных лягушек?

— Прошу прощения, сэр, но такое может предложить только несведущий человек, — сказал Думминг. — Машинам лекарств не дают.

— Не понимаю почему, — пожал плечами Чудакулли и снова постучал трубкой по слуховой трубе. — ЭЙ, СТАРИНА, НЕ ВОЛНУЙСЯ, СКОРО ПОСТАВИМ ТЕБЯ НА… в общем, все будет в порядке. Где эта доска с цифрами и буковками, господин Тупс? Ага, вот она.

Он сел и медленно, как председатель компании, одним пальцем стал печатать:

«С-У-Ш-Е-Н-Ы-Е-Л-Я-Г-У-Ш-К-И-П-И-Л-Ю-Л-И…»

Гекс зазвенел стеклянными трубками.

— Ничего не получится, сэр, — попытался вмешаться Думминг.

— Должно получиться, — возразил Чудакулли. — Если он знает, что такое болеть, значит, поймет, что такое выздороветь.

«М-Н-О-Г-О-С-У-Ш-Е-Н-Ы-Х-Л-Я-Г-У-Ш-Е-К-И-П-И-Л-Ю-Л-И», — ввел он.

— Мне кажется, эта штука верит всему, что ей говорят, а?

— Ну, Гекс вообще не имеет понятия, что такое неправда. Если можно так выразиться.

— Отлично. Я только что сказал ему, что он получил много-много пилюль из сушеных лягушек. Не назовет же он меня лжецом?

Из недр Гекса доносились щелчки и скрежет.

А затем Гекс написал:

«+++ Добрый Вечер, Аркканцлер. Я Полностью Выздоровел И Готов Приступить К Решению Задач +++»

— Значит, ты не сошел с ума?

«+++ Уверяю, Я В Добром Здравии, Как И Любой Из Людей +++»

— Казначей, отойди подальше от машины, — велел Чудакулли. — Ну что ж, на этом и остановимся. Не стоит желать лучшего от хорошего. А теперь приступим к решению наших проблем. Мы хотим узнать, что происходит.

— Что-нибудь определенное или вообще? — несколько саркастически осведомился Думминг.

Гекс заскрипел пером. Чудакулли опустил взгляд на бумагу.

— Здесь говорится: «Предполагаемое создание антропоморфической сущности». Что это значит?

— Э… я думаю, Гекс попытался найти ответ, — предположил Думминг.

— Правда? Ничего себе, я ещё и вопрос-то придумать не успел…

— Он слышал, что вы говорили. — Чудакулли удивленно поднял брови и наклонился к слуховой трубе:

— ЭЙ, ТЫ ЧТО, ПРАВДА МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

Снова заскрипело перо. «+++ Да +++»

— НУ И КАК ТЕБЕ ТУТ? ВСЕ УСТРАИВАЕТ?

— Кричать совсем не обязательно, аркканцлер, — сказал Думминг.

— А что значит «предполагаемое создание»?

— Кажется, я о чем-то таком слышал, аркканцлер, — ответил Думминг. — Есть подобная формулировка. Существование одной вещи автоматически приводит к созданию чего-то ещё. Если нечто существует, значит, должно существовать ещё что-то.

— Типа преступление и наказание, да? Выпивка и похмелье…

— Приблизительно так, сэр.

— Стало быть… если есть зубная фея, должен быть и грибной гномик? — Чудакулли почесал в бороде. — А что, не лишено здравого смысла. Но тогда почему нет гоблина зуба мудрости? Ну, гоблина, который их приносит. Маленький такой шельмец с мешком здоровенных зубищ?

Ответом ему была продолжительная тишина, которую потом нарушил едва слышный звон.

— Э… как вы думаете, я только что… — неуверенно произнес Чудакулли.

— Очень логичное допущение, — сказал главный философ. — Сам помню, как мучился от боли, когда резались зубы мудрости.

— По-моему, это было не далее как на прошлой неделе? — ухмыльнувшись, спросил декан.

— А, — сказал Чудакулли.

Он не выглядел смущенным, поскольку таких людей, как аркканцлер, смутить практически невозможно. Зато они частенько смущают всех окружающих.

— ЭЙ, ТЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ? — крикнул он в трубу.

Думминг Тупс закатил глаза.

— МОЖЕТ, ТЫ ПОДСКАЖЕШЬ, ЧТО ТУТ ТВОРИТСЯ? НУ, КАКОВА НАША РЕАЛЬНОСТЬ И ТАК ДАЛЕЕ?

Перо написало:

«+++ По Шкале От Одного До Десяти — Запрос +++»

— ОТЛИЧНО! — крикнул Чудакулли.

«+++ Ошибка Деления На Огурец. Переустановите Вселенную И Перезагрузитесь +++»

— Интересно, — хмыкнул Чудакулли. — Кто-нибудь понимает, что это значит?

— Проклятье! — воскликнул Думминг. — Снова завис.

— Правда? — озадаченно спросил Чудакулли. — А я даже не заметил, чтобы он взлетал.

— Я имел в виду… немного сошел с ума, — пояснил Думминг.

— А, — кивнул Чудакулли. — Ну, в этом деле здесь все эксперты.

Он в который раз постучал по слуховой трубе.

— ХОЧЕШЬ ЕЩЕ НЕМНОГО ПИЛЮЛЬ, СТАРИНА?

— Э… позвольте нам самим разобраться, аркканцлер. — Думминг попытался оттеснить Чудакулли от машины.

— А что значит «ошибка деления на огурец»?

— Гекс всегда выдает данное сообщение, если ответ, по его мнению, не может соответствовать реальности, — объяснил Думминг.

— А эта перезагрузка? Что теперь следует сделать? Может, пнуть его хорошенько?

— О, конечно нет… На самом деле вы немного правы, Адриан заходит сзади и слегка подталкивает его ногой. Но тут нужен технический навык.

— А, кажется, я начинаю понимать эти думающие двигатели, — бодро заявил Чудакулли. — Значит, он считает, что вселенной не помешает хороший пинок в зад?

Перо Гекса забегало по бумаге. Думминг опустил взгляд.

— Не может быть. Эти цифры не могут быть правильными.

Чудакулли усмехнулся.

— Ты имеешь в виду, что ошибается либо весь мир, либо твоя машина?

— Да!

— Полагаю, в данном случае ответ очевиден.

— Да-да, несомненно… Ошибки быть не может. Гекс проходит тщательнейшую проверку каждый день.

— Стало быть, наш парень дело говорит, — усмехнулся Чудакулли и снова постучал по слуховой трубе: — ЭЙ, ТАМ, ВНИЗУ…

— Не нужно кричать, аркканцлер, — устало повторил Думминг.

— …Что такое антропоморфическая сущность?

«+++ Люди Всегда Приписывали Случайные, Сезонные, Природные Или Необъяснимые Действия Похожим На Людей Существам. Примерами Таких Существ Являются Дед Мороз, Санта-Хрякус, Зубная Фея И Смерть +++»

— А, ты об этих. Но они в самом деле существуют, — сказал Чудакулли. — Лично встречал парочку из них.

«+++ Люди Не Всегда Ошибаются +++»

— Зато я абсолютно уверен: ни пожирателя носков, ни бога похмелья никогда не существовало!

«+++ Однако Нет И Причин, По Которым Их Существование Невозможно +++»

— Знаете, а эта штуковина права, — вмешался профессор современного руносложения. — Если задуматься, существо, разносящее грибок, не более нелепо, чем существо, покупающее у детишек за деньги их молочные зубы.

— Да, но как быть с пожирателем носков? — спросил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Казначей едва успел сказать, что, по его мнению, кто-то ест носки, и — бах! — эта тварь тут же появилась.

— Но ведь все мы поверили казначею? Лично я поверил. Лучшего объяснения таинственной пропаже носков и не придумаешь. Я имею в виду, если бы они падали за бельевой ящик, там бы уже скопились целые носочные горы.

— Я, кажется, понял, — поддержал его Думминг. — Это как с карандашами. За последние годы я купил сотни карандашей, а сколько действительно исписал? Иногда у меня создается впечатление, будто кто-то тайком приходит и съедает их…

Он замер, и все услышали мелодичный звон: «Динь-динь-динь».

— Что это было? Можно оглянуться? Меня ждёт нечто ужасное?

— Выглядит как крайне озадаченная птица, — сообщил Чудакулли.

— С очень странным клювом, — добавил профессор современного руносложения.

— Интересно, а кто это все время звенит? — вдруг задумался Чудакулли.

О боже слушал внимательно. Казалось, он был готов верить всему. У Сьюзен никогда не было подобного слушателя, и она не преминула сообщить ему об этом.

— Думаю, все дело в том, что у меня напрочь отсутствуют какие-либо зачаточные знания, — пожал плечами о боже. — Вероятно, потому, что я не был зачат.

— Ну, в общем, примерно так обстоят дела, — подвела она итог долгому рассказу. — Как видишь, физические характеристики я не унаследовала… Просто смотрю на мир несколько по-другому, и все.

— Как?

— Для меня многих барьеров не существует. Например, вот таких.

Сьюзен закрыла глаза. Она всегда чувствовала себя лучше, если не видела, что делает. В противном случае часть её разума продолжала бы настаивать на том, что подобное невозможно.

Она ощутила лишь холодок и легкое покалывание.

— Ну, что я только что сделала? — спросила она, не открывая глаз.

— Э… ты провела рукой сквозь стол, — ответил о боже.

— Вот видишь?

— Гм… полагаю, большинство людей на это не способны?

— Конечно!

— Кричать вовсе не обязательно. У меня очень мало опыта общения с людьми. Как правило, моё общение с ними начиналось вскоре после того, как в их комнаты заглядывало утреннее солнце. И по большей части они желали одного: чтобы земля немедленно разверзлась и поглотила их. Люди желали, разумеется, а не комнаты.

Сьюзен откинулась на спинку стула. Крохотная часть мозга сейчас тихонько твердила ей: «Стул есть, он настоящий, на нем можно сидеть…»

— И это ещё не все. Я могу помнить то, чего ещё не было.

— А разве это так плохо?

— Конечно! Потому что я не знаю… Послушай, я как будто подглядываю за будущим сквозь замочную скважину. И вижу только отдельные кусочки, но что они означают, не понимаю. Эти самые кусочки начинают складываться, только когда я прибываю, так сказать, непосредственно на место.

— Да, тут возможны некоторые проблемы, — вежливо заметил о боже.

— Ха, уж поверь мне! Самое мучительное — это ждать. Ждать и видеть: вот один кусочек ушел в прошлое, вот другой… То есть я не помню о будущем ничего полезного — только туманные намеки, которые не имеют смысла, пока не становится слишком поздно. Слушай, ты уверен, что не знаешь, почему и как оказался в замке Санта-Хрякуса?

— Уверен. Я только помню… знаешь такой термин: «бестелесный разум»?

— Конечно.

— Хорошо. Ну а теперь попытайся представить бестелесную головную боль. И вдруг — бац! — я лежу на спине и вижу вокруг много-много какого-то белого порошка, которого не видел никогда прежде. Полагаю, объяснение тут простое. Тебе нужно возникнуть — и ты возникаешь. Где-то. Где угодно.

— Не совсем… И возникаешь ты именно там, где нет того, кто, по идее, должен был там существовать… — пробормотала себе под нос Сьюзен.

— Что-что, прости?

— Ты возник в отсутствие Санта-Хрякуса, — пояснила Сьюзен. — Да, разумеется, сейчас страшдество, Санта-Хрякус должен разносить подарки, дома его в это время не застанешь, но его не было там вовсе не потому, что он был где-то в другом месте, а потому, что его больше нигде не было. Даже его замок начал исчезать.

— Эти воплощения-перевоплощения такая запутанная штука, — вздохнул о боже. — Но я постараюсь разобраться, обещаю.

— Большинство людей… — начала было Сьюзен и вдруг вздрогнула. — О нет. Что он делает? ЧТО ОН ДЕЛАЕТ?!

— НУ ЧТО Ж, ПОЛАГАЮ, РАБОТА ВЫПОЛНЕНА НА ОТЛИЧНО.

Сани с грохотом мчались по небу над заледенелыми полями.

— Гм-м, — произнес Альберт и шмыгнул носом.

— ТАКОЕ ТЕПЛОЕ ЧУВСТВО ВНУТРИ… КАК ОНО НАЗЫВАЕТСЯ?

— Изжога!

— Я УЛОВИЛ В ТВОЕМ ГОЛОСЕ НОТКИ НЕУМЕСТНОЙ СВАРЛИВОСТИ ИЛИ МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ? — спросил Смерть. — ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ ОЧЕНЬ ПЛОХО, АЛЬБЕРТ, И Я ЛИШАЮ ТЕБЯ ЗАСАХАРЕННОГО ПОРОСЯЧЬЕГО ХВОСТИКА.

— Мне не нужны подарки, хозяин, — произнес Альберт и тяжело вздохнул. — За исключением одного. Очнуться и увидеть, что все идёт как прежде. Ты же знаешь, стоит тебе начать что-то менять, как случается такое…

— НО САНТА-ХРЯКУС МОЖЕТ ИЗМЕНЯТЬ. МОЖЕТ ДАРИТЬ ЛЮДЯМ ЧУДЕСА И РАДОСТЬ. И ВЕСЕЛО СМЕЯТЬСЯ. ХО. ХО. ХО. САНТА-ХРЯКУС, АЛЬБЕРТ, УЧИТ ЛЮДЕЙ СМЫСЛУ СТРАШДЕСТВА.

— То есть тому, как забивать весь скот, чтобы хватило еды на зиму?

— Я ГОВОРЮ ОБ ИСТИННОМ СМЫСЛЕ…

— А, понял. Тому бедняге, что нашел в своей похлебке странный боб, рубим голову и тем самым возвращаем лето?

— НЕ СОВСЕМ, НО…

— Тому, как загонять зверя, приносить потом его внутренности в жертву, стрелять из луков по яблоням и тем самым разгонять злые тени?

— В ЭТОМ ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЙ СМЫСЛ, НО…

— Или разводить огромный костер, чтобы намекнуть солнцу: мол, хватит прятаться за горизонтом, пора вставать и приступать к работе?

Пока кабаны перелетали через горный хребет, Смерть молчал.

— ТЫ ГОВОРИШЬ СОВСЕМ НЕ О ТОМ, АЛЬБЕРТ, — наконец сказал он.

— Но я не знаю, в чем ещё может состоять настоящий смысл страшдества.

— ДУМАЮ, ТЫ МОЖЕШЬ ПОМОЧЬ МНЕ НАЙТИ ЕГО.

— Тут все вертится вокруг солнца, хозяин. Белого снега, красной крови и яркого солнца.

— НУ ХОРОШО. САНТА-ХРЯКУС МОЖЕТ НАУЧИТЬ ЛЮДЕЙ НЕНАСТОЯЩЕМУ СМЫСЛУ СТРАШДЕСТВА.

Альберт презрительно сплюнул:

— Ха! «Как было бы приятно, если бы все были приятны», да?

— ЕСТЬ И БОЛЕЕ НЕЛЕПЫЕ БОЕВЫЕ КЛИЧИ.

— О боги, о боги, о боги?

— ИЗВИНИ…

Смерть достал из-под плаща жизнеизмеритель.

— АЛЬБЕРТ, РАЗВОРАЧИВАЙ САНИ. ДОЛГ ЗОВЕТ.

— Который?

— СЕЙЧАС БЫЛО ВЫ УМЕСТНЕЕ ПОЗИТИВНОЕ ОТНОШЕНИЕ. БОЛЬШОЕ СПАСИБО.

— Поразительно, — пробормотал Чудакулли. — У кого-нибудь есть ещё карандаш?

— Эта тварь и так уже сожрала целых четыре штуки, — сказал профессор современного руносложения. — И щепочки не оставила. Ты же знаешь, мы покупаем карандаши на свои деньги.

Тема была болезненной. Как и любой другой человек, ничего не смыслящий в экономике, Наверн Чудакулли приравнял «надлежащий финансовый контроль» к подсчету канцелярских скрепок. Даже старшие волшебники должны были представить огрызок карандаша, чтобы получить новый из запертого ящика под столом аркканцлера. Разумеется, огрызки карандашей вечно куда-то деваются: их выбрасывают, теряют или они бесследно пропадают — поэтому волшебники были вынуждены тайком убегать из Университета и покупать новые карандаши на собственные деньги.

Однако истинная причина нехватки карандашных огрызков сидела сейчас перед ними. С сочным хрустом дожевав карандаш, она плюнулась резинкой в казначея.

Думминг Тупс торопливо делал какие-то записи.

— Думаю, все происходит следующим образом, — сказал он. — Мы имеем дело с персонификацией сил, как и говорил Гекс. Но срабатывает это только в том случае, если сила… логична. — Он судорожно сглотнул. Думминг свято верил в логику и в существующих обстоятельствах с крайней неохотой использовал данный термин.

— Я не имею в виду, что существование пожирателя носков логично, но… в какой-то мере оно оправдано… Такова рабочая гипотеза.

— Немного смахивает на легенды о Санта-Хрякусе, — заметил Чудакулли. — Для детей лучшего объяснения и не придумаешь, верно?

— А что такого нелогичного в существовании гоблина, который приносит мне огромные мешки с деньгами? — с мрачным видом спросил декан.

Чудакулли скормил похитителю карандашей очередной карандаш.

— Ну… во-первых, ты никогда не получал словно бы из ниоткуда большие суммы денег, а тут нужна правдоподобная, объясняющая это явление гипотеза. И во-вторых, все равно тебе никто не поверит.

— Ха!

— Но почему это происходит именно сейчас? — спросил Чудакулли. — Смотрите-ка, эта пташка сидит у меня на пальце! У кого-нибудь есть ещё карандаш?

— Эти… силы существовали всегда, — продолжил Думминг. — Я имею в виду, носки и карандаши исчезали всегда. И весьма таинственным образом. Но почему пожиратель носков и похититель карандашей вдруг персонифицировались? Боюсь, у меня нет ответа на этот вопрос.

— Значит, его нужно найти, — твердо произнес Чудакулли. — Мы не можем допустить, чтобы так продолжалось и дальше. Слабоумные антибоги, и всевозможные твари возникают только потому, что люди о них думают? Так можно насоздавать кого угодно. А если какой-нибудь идиот вдруг подумает, что должен существовать бог несварения желудка?

«Динь-динь-динь»

— Э… кажется, он уже подумал, сэр, — сказал Думминг.

— В чем дело? В чем дело? — взволнованно спрашивал о боже, схватив Сьюзен за плечи.

Они показались ему чересчур костлявыми.

— ПРОКЛЯТЬЕ, — выругалась Сьюзен.

Она оттолкнула о боже и схватилась руками за стол, пытаясь скрыть лицо.

Наконец, благодаря самообладанию, которое она воспитала за последние несколько лет, ей удалось вернуть нормальный голос.

— Он выходит из роли, — пробормотала она в окружающее пространство. — Я чувствую это. И на его место затягивает меня. Зачем он все это делает?

— Понятия не имею, — ответил о боже, поспешно отступая. — Э… знаешь, перед тем как ты отвернулась, мне вдруг показалось, что у тебя глаза накрашены очень темными тенями… Только они не были накрашены…

— Послушай, все очень просто, — пожала плечами Сьюзен, поворачиваясь к нему лицом. Она почувствовала, что её прическа, реагируя на волнение, начала изменяться. — Знаешь, что такое наследственность? Голубые глаза, торчащие зубы и так далее. Так вот, в моей семье эта наследственность — Смерть.

— Как и в любой другой… — неуверенно произнес о боже.

— Просто заткнись и не мели чушь, — перебила его Сьюзен. — Я не имею в виду смерть. Я имею в виду Смерть с большой буквы. Я помню то, что ещё не произошло, я МОГУ ВОТ ТАК ГОВОРИТЬ, могу вот так вышагивать, и… если он отвлекается на что-то, я выполняю его обязанности. А он периодически отвлекается. Не знаю, что именно случилось с настоящим Санта-Хрякусом, и не понимаю, почему дедушка исполняет его обязанности, но мой дедушка… Он мыслит очень своеобразно, и у него… нет умственной защиты, как у нас. Он не умеет забывать, не может игнорировать. Он воспринимает все буквально и логически и честно не понимает, почему данный подход не всегда срабатывает…

О боже был явно ошеломлен.

— Послушай, к примеру, вот как бы ты поступил, если бы нужно было всех накормить? — спросила она.

— Я? Ну… — О боже на мгновение задумался. — Думаю, прежде всего нужно было бы построить эффективную политическую систему, продумать надлежащее распределение и возделывание пахотных земель, а потом…

— Да, да. А он бы просто взял и дал людям еду. Всем до единого.

— О, понятно. Очень нецелесообразно. Ха, это так же нелепо, как поговорка, будто бы голых можно одеть, дав им одежду.

— Да! То есть нет! Конечно нет. Я имею в виду, что нужно… ну, ты сам понимаешь, что я имею в виду!

— Да, конечно.

— А он — нет.

Что-то с грохотом упало рядом с ними.

Из пылающих обломков кареты всегда выкатывается одинокое горящее колесо. Перед комедийным актером, участвующим в нелепой погоне, всегда появляются два человека, несущие огромное стекло. Некоторые условности настолько сильны, что эквивалентные им события происходят даже на тех планетах, на которых в жаркий полдень камни начинают плавиться и закипать. Когда уставленный посудой стол рушится, из его обломков выкатывается одна-единственная таинственным образом уцелевшая тарелка и крутится на месте до полной остановки.

Сьюзен и о боже дождались, когда тарелка закончит крутиться, а потом перевели взгляды на огромную фигуру, лежавшую среди останков составной фруктовой вазы.

— Он… появился ниоткуда, — прошептал о боже.

— Правда? Ну не стой же как истукан, лучше помоги его поднять.

Сьюзен попыталась откатить в сторону гигантскую дыню.

— Эта гроздь винограда у него за ухом…

— Ну и что?

— Я даже думать не могу о винограде…

— Кончай, а!

Вместе им удалось поднять незнакомца на ноги.

— Тога, сандалии… он очень похож на тебя, — задумчиво произнесла Сьюзен, глядя на пошатывающуюся жертву фруктового падения.

— У меня тоже было такое зеленое лицо?

— Почти.

— Здесь… где-нибудь есть уборная? — спросила фигура, едва шевеля губами.

— Кажется, нужно пройти под вон ту арку, — ответила Сьюзен. — Но я слышала, там не слишком чисто.

— Это не слух, это прогноз, — мрачно ответил толстяк и поспешил прочь. — Прошу вас, приготовьте мне стакан воды и отыщите где-нибудь желудочный уголь.

Они проводили незнакомца взглядами.

— Твой друг? — поинтересовалась Сьюзен.

— Кажется, бог несварения желудка. Послушай… по-моему, я кое-что вспомнил. Из жизни до моего нынешнего воплощения. Конечно, это может прозвучать глупо…

— Говори.

— Зубы, — сказал о боже. Сьюзен задумалась.

— Ты помнишь какую-то нападающую на тебя очень зубастую тварь? — наконец предположила она.

— Нет, просто… ощущение зубастости. Вероятно, это ничего не значит. Я, как о боже похмелья, видел куда более страшные вещи.

— Просто зубы… — вдруг произнесла Сьюзен. — Много зубов, но не страшных. Просто очень много маленьких зубов. Почти… печальное зрелище.

— Да! Но как ты догадалась?

— Возможно, я вспомнила, что в будущем ты будешь рассказывать мне об этом. Не знаю. А большой светящийся желтый шар?

О боже нахмурился.

— Нет, — сказал он. — Боюсь, тут я помочь не смогу. Просто зубы. Ряды и ряды маленьких зубов.

— Ряды я не помню, — призналась Сьюзен. — Просто я почувствовала… что зубы имеют очень важное значение.

— Ха, вы ещё не знаете, на что способен клюв! — воскликнул ворон, успевший уже осмотреть уцелевшую и уставленную яствами часть стола и содрать с одной из банок крышку.

— Что там у тебя? — устало спросила Сьюзен.

— Глазные яблоки, — похвастался ворон. — О да, волшебники знают толк в еде. Тут всего хватает, можешь мне поверить.

— Это оливки, — хмыкнула Сьюзен.

— На сливки совсем не похоже, — возразил ворон. — Тебе меня не одурачить.

— Это такие фрукты! Или овощи! Ну, или вроде того…

— Уверена? — Ворон смотрел одним глазом на банку, а другим подозрительно уставился на Сьюзен.

— Да!

Ворон снова закрутил глазами.

— Вдруг стала знатоком глазных яблок?

— Да ты сам посмотри, тупая птица, они же зеленые!

— Ну, может, это очень старые глазные яблоки, — возразил ворон. — Иногда они становятся такими…

— ПИСК, — сказал Смерть Крыс, доедая кусок сыра.

— И совсем я не тупой, — продолжил ворон. — Вороны обладают исключительным разумом, а некоторые лесные виды так умело используют подручные средства!

— А ты, значит, заделался знатоком воронов? — огрызнулась Сьюзен.

— Мадам, я сам…

— ПИСК, — снова подал голос Смерть Крыс. Они повернулись: скелетик тыкал лапкой в свои серые зубки.

— Зубная фея? — спросила Сьюзен. — Что с ней?

— ПИСК.

— Ряды зубов, — повторил о боже. — Просто ряды, понимаешь? Кстати, кто такая эта зубная фея?

— О, нынче её часто можно встретить, — сказала Сьюзен. — Вернее, их. Они работают по лицензии. Берешь лестницу, пояс для денег, клещи — и вперед, в ночное!

— Клещи?

— Если у зубной феи нет мелочи, она вырывает один или несколько зубов, чтобы не нарушать отчетность. Послушай, зубные феи абсолютно безобидны. Я сама встречала парочку из них. Очень работящие девушки. Они ни для кого не представляют угрозы.

— ПИСК.

— Надеюсь, дедушка не взялся выполнять и их работу тоже. О боги, даже подумать страшно…

— Они собирают зубы?

— Зубная фея должна собирать зубы. Это же очевидно.

— Зачем?

— Зачем? Это их работа.

— А куда они девают эти зубы?

— Я не знаю! Просто забирают их и оставляют монетки, — сказала Сьюзен. — Что это за вопрос: «Куда они девают зубы?»!

— Просто интересно. Но, наверное, все люди это знают. И наверное, я полный дурак, раз задаю такие глупые вопросы. Наверное, это общеизвестный факт.

Сьюзен задумчиво посмотрела на Смерть Крыс.

— Кстати… а куда они девают зубы?

— ПИСК?

— Говорит, что понятия не имеет, — перевел ворон. — Может, продают? — Он клюнул очередную банку. — А как насчет этих? Смотри, какие красивые, сморщенные…

— Это маринованные грецкие орехи, — рассеяно ответила Сьюзен. — Что зубные феи делают с зубами? Что вообще можно сделать с таким количеством зубов? И… какой вред способна причинить зубная фея?

— Может, найдем какую-нибудь фейку и зададим эти вопросы ей? — предложил о боже. — У нас есть время?

— Время — это вообще не проблема, — усмехнулась Сьюзен.

Есть люди, которые считают, что знания приобретаются. Добываются, как драгоценная руда, из серых пластов невежественности.

А есть люди, которые считают, что знания можно только вспомнить, — будто бы в далеком прошлом существовал Золотой век, когда все было известно и камни подгоняли друг к другу так плотно, что между ними нельзя было вставить лезвие ножа; и люди летали в специальных летающих машинах, ведь земляные рисунки лучше всего видны сверху. Кстати, а ещё я читал о музее, в котором хранится карманный калькулятор, найденный под алтарем очень древнего храма, ну, вы понимаете, о чем я, но правительство все замолчало и…[77]

Впрочем, возможной причиной тут может являться нежелание самих инопланетных цивилизаций обнародовать правду о своих сомнительных контактах с людской расой.

Неизвестным остается и то, почему большинство освоивших космические полеты разумных рас, населяющих нашу вселенную, так страстно желают покопаться в грязном земном белье, прежде чем осуществить формальный контакт. Как бы там ни было, представители доброй сотни инопланетных рас посещали самые разные уголки нашей планеты (втайне друг от друга), дабы по ошибке похитить в целях пристального осмотра и изучения других таких же, как они, похитителей. Причём некоторые из вышеупомянутых представителей были похищены, пока выжидали удобного момента, чтобы похитить пару других инопланетян, которые в это время (по причине неправильного истолкования спущенных сверху инструкций) пытались согнать в правильные круги домашний скот и надругаться над полями с полезными злаковыми культурами.

Сейчас планета Земля объявлена запретной территорией для посещения какими бы то ни было инопланетными цивилизациями, и запрет этот будет действовать до тех пор, пока все цивилизации не сравнят свои разведывательные данные и не выяснят точно, сколько настоящих людей за это время они похитили. Согласно одной довольно мрачной и циничной теории, за все это время был похищен только один настоящий человек — большой, волосатый и с громадным размером обуви.

Ну а Наверн Чудакулли был искренне уверен, что знания можно получить, только если как следует наорать на человека, и частенько практиковал данный метод.

Волшебники собрались за заваленным книгами столом в магической зале.

— Сегодня как-никак страшдество, — с укоризной в голосе произнес декан, перелистывая толстенный древний том.

— Страшдество наступает в полночь, — возразил Чудакулли. — А работа пробудит в вас здоровый аппетит.

— Кажется, я что-то нашел, аркканцлер! — воскликнул заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — У Воддли, в его «Справошнике по основным богам». Тут много говорится о ларах и пенатах.

— О ларях и пеналах? А при чем тут они? — удивился Чудакулли.

Истина, возможно, где-то рядом, но в головах у нас слишком много всякой ерунды.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся заведующий кафедрой.

— Что — «ха-ха-ха»?

— Очень удачная шутка, аркканцлер, — похвалил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Правда? — нахмурился Чудакулли. — А когда это я шутил?

— Ну, начинается… — едва слышно произнес декан.

— Ты хотел что-то сказать, декан?

— Нет-нет, аркканцлер. Я нем как рыба.

— Понимаешь, я подумал… Лары и пенаты — это домашние божества, ну, или были таковыми. Кажется, они исчезли довольно давно. Отвечали за всякие домашние мелочи, типа сундуков, кладовок, ларей и прочего… А у нас тут пеналов множество! Гм, ну да… в общем, они были… маленькими духами дома, такими, например, как…

Три волшебника с поразительной для них скоростью метнулись к заведующему кафедрой и зажали ему рот ладонями.

— Аккуратно! — закричал Чудакулли. — Болтун — находка для мелкого бога! Я ко всем обращаюсь. Хватит с нас этого жирдяя с несварением желудка. Сколько он уже сидит в нашем туалете? Кстати, а куда подевался казначей?

— Тоже пошел в туалет, аркканцлер, — сообщил профессор современного руносложения.

— Что? А тот толстяк?..

— Да, аркканцлер.

— Надеюсь, с казначеем все будет в порядке, — уверенно сказал Чудакулли. Что бы ни происходило в университетской уборной, это происходило не с ним, а значит, и переживать по данному поводу не стоило. — Но нам не нужны эти… как ты там их назвал, а, заведующий?

— Лары и пенаты, аркканцлер, однако я не высказывал предположения…

— Мне все ясно. Что-то нарушилось, и эти мелкие дьяволы начали возвращаться. Осталось только понять, что именно нарушилось, и все исправить.

— Как я рад, что все так удачно разрешилось, — съязвил декан.

— Домашние божества… — задумчиво произнес Чудакулли. — Так, кажется, ты их назвал, а, заведующий?

Он открыл ящик в шляпе и достал трубку.

— Да, аркканцлер. Здесь говорится, что они были местными духами. Следили за тем, чтобы тесто поднималось и масло сбивалось правильно.

— А карандаши они ели? И как насчет носков?

— Они существовали ещё во времена Первой империи, — пояснил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Тогда носили сандалии и тоги, больше ничего.

— Ага, понимаю. В те времена люди были довольно отсталыми и носков не носили.

— Совершенно верно. И это было за девятьсот лет до открытия Озриком Пеннициллием в богатых графитом песках на далеком острове Сумтри низкорослого кустарника, который в результате тщательной культивации…

— Не надрывайся. Мы видим, что у тебя на коленях лежит энциклопедия, — перебил его Чудакулли. — Осмелюсь сказать, с той поры жизнь несколько изменилась. Чтобы соответствовать времени. Эволюция не стояла на месте. Раньше эти твари следили за тем, чтобы тесто поднималось, а теперь жрут карандаши и носки, зато чистого полотенца как в те времена, так и в эти днем с огнем не сыщешь…

Откуда-то издалека донесся звон. Чудакулли резко замолчал.

— Я сказал что-то не то? — Волшебники мрачно кивнули.

— И я был первым, кто это заметил? — Волшебники снова кивнули.

— Проклятье, но чистое полотенце действительно невозможно найти, когда оно…

Что-то засвистело, и на высоте плеча мимо волшебников плавно скользнуло полотенце. Вроде бы у него была добрая сотня маленьких крылышек.

— Это было моё полотенце, — с укоризной в голосе произнес профессор современного руносложения.

Полотенце улетело в сторону Главного зала.

— Теперь мы ещё и полотенцевых ос имеем, — констатировал декан. — Просто замечательно, аркканцлер.

— Это в человеческой природе! — запальчиво воскликнул Чудакулли. — Когда что-то идёт не так, человек, естественно, придумывает существо, которое… хорошо, хорошо, я буду осторожен. Я просто хотел сказать, что человек — существо мифотворческое.

— И что это значит? — поинтересовался главный философ.

— Это значит, что мы сами придумываем проблемы на собственные… — ответил, не поднимая головы, декан. — В общем, на то, что придумываем.

— Гм… прошу меня простить, господа, — вмешался в разговор Думминг Тупс, до сего времени что-то задумчиво писавший. — Мы предполагаем, что эти существа откуда-то возвращаются? И принимаем все вышесказанное за жизнеспособную теорию?

Волшебники переглянулись.

— А за какую же ещё?

— Очень даже жизнеспособная теория.

— Да такой теорией войска можно вооружать!

— Чем-чем? Теорией?

— Ну, не одной ею, конечно. Должны быть консервы, приличные мечи, добротные сапоги…

— А это здесь при чем?

— Меня не спрашивай. Это он начал говорить о войсках.

— Может быть, вы заткнетесь? Все до единого! Никто никаких войск вооружать не собирается!

— А почему бы и нет? Им было бы приятно. в конце концов, страшдество приближается и…

— Послушайте, это просто фигура речи, понятно? Я имел в виду, что полностью с вами согласен, но выразился красочно. Войска сами о себе позаботятся, а мы сейчас должны думать о себе.

— По-моему, очень эгоистичная точка зрения.

— Ничего подобного!

— Это все-таки наши войска…

Думминг снова отключился. Вероятно, виной всему глубокие раздумья о делах мирового масштаба, сказал он себе. А пока мозг думает о важном, язык, почувствовав свободу, мелет что попало.

— Я не верю в эту думающую машину, — заявил декан. — И никогда не верил. Тут попахивает каким-то культом, а лично мне и оккультного хватает…

— С другой стороны, — задумчиво произнес Чудакулли, — в этом Университете только Гекс мыслит разумно и даже делает то, что ему говорят.

Сани неслись по небу, взрезая снегопад.

— Ничего не скажешь, веселая ночка выдалась… — пробормотал Альберт, крепко держась за мешки.

Полозья опустились на крышу дома рядом с Университетом, и кабаны, тяжело дыша, остановились.

Смерть снова посмотрел на жизнеизмеритель.

— СТРАННО.

— Снова предстоит поработать косой? — спросил Альберт. — Накладная борода и веселый хохот не понадобятся? — Он огляделся, и сарказм сменился удивлением. — Эй, неужели здесь кто-то мог помереть?

Но кто-то явно умер, потому что на снегу рядом с санями лежал труп.

Причём умер человек совсем недавно. Альберт, прищурившись, посмотрел на небо.

— Падать неоткуда, а следов вокруг не видно, — сказал он, когда Смерть взмахнул косой. — Откуда он взялся? Похож на стражника. Да его ж зарезали! Ничего себе, какая глубокая рана!

— Скверная рана, — согласился дух мужчины, глядя на собственное тело.

Потом он перевел взгляд на Альберта и Смерть, и выражение шока на лице сменилось выражением тревоги.

— Они забрали зубы! Все! Просто вошли… и… нет, погодите…

Очень быстро дух потерял очертания и растворился в воздухе, так и не успев договорить.

— Что все это значит? — спросил Альберт.

— У МЕНЯ ВОЗНИКЛИ СТРАННЫЕ ПОДОЗРЕНИЯ.

— Хозяин, ты видел значок на его рубахе? Точь-в-точь как зуб.

— ДА, ПОХОЖ.

— Откуда этот тип тут взялся?

— ОТТУДА, КУДА МНЕ ДОРОГА ЗАКРЫТА. — Альберт посмотрел на загадочный труп, а потом — на бесстрастный череп Смерти.

— Я все время думаю о том, как мы вдруг столкнулись с твоей внучкой…

— ДА.

— Поразительное совпадение.

— БЫВАЕТ.

— Трудно поверить, смею заметить.

— ЖИЗНЬ ПОЛНА СЮРПРИЗОВ.

— И не только жизнь, как я понимаю, — покачал головой Альберт. — Сьюзен явно заинтересовалась, верно? Даже вышла из себя. Не удивлюсь, если она начнет задавать вопросы.

— ТАК ОБЫЧНО ПОСТУПАЮТ ВСЕ ЛЮДИ.

— Но крыса ведь рядом. Не спускает с неё глазниц. И, наверное, сможет направить по верной дороге.

— ОН ШУСТРЫЙ КРЫСЮК.

Альберт знал, что бороться бессмысленно. Победа все равно будет за хозяином. У Смерти было идеальное лицо для игры в покер.

— УВЕРЕН, ОНА ПОСТУПИТ РАЗУМНО.

— Да, конечно, — пробормотал Альберт, возвращаясь к саням. — Поступать разумно — ваша общая фамильная черта.

Подобно многим другим трактирщикам, Игорь всегда держал под стойкой дубинку, дабы успокаивать чересчур назойливых посетителей, появляющихся перед самым закрытием заведения (и это несмотря на то, что «Заупокой» не закрывался никогда и никто из завсегдатаев не мог вспомнить ни одного случая, когда Игорь отсутствовал бы на своем рабочем месте). Тем не менее иногда ситуация становилась из рук вон плохой. Или из лап. Или из когтей.

Выбранное Игорем оружие было не совсем обычным. Дубинка была окована серебром (для борьбы с вервольфами), увешана головками чеснока (для борьбы с вампирами) и обмотана отрезанной от одеяла полоской (для борьбы со страшилами). Ну а всем остальным хватило бы и того факта, что дубинка была сделана из двухфутового куска мореного дуба.

Игорь смотрел на окно. Стекло медленно покрывалось узорами. По какой-то непонятной причине сегодня узоры больше напоминали трех выглядывающих из сапога щенят.

Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Он повернулся, схватил было дубинку, но тут же разжал руку.

— А… это ты, госпожа. Я не слышал, как открылась дверь.

Дверь и не открывалась, потому что Сьюзен очень спешила.

— Игорь, ты Фиалку давно не видел?

— Зубную девушку? — Единственная бровь Игоря изогнулась, свидетельствуя о происходящих внутри его головы раздумьях. — Пару недель не заходила.

А затем Игорь заметил ворона, прятавшегося за полупустыми банками с орешками, и рассердился не на шутку.

— Госпожа, домашнее животное следует убрать, — сказал он. — Есть правило. Зверям, птицам и прочим гадам запрещено здесь появляться, если они по первому же требованию не могут превратиться в людей.

— Да, но у некоторых из нас мозговых клеток куда больше, чем пальцев, — донесся голос из-за банок.

— А где она живет?

— Госпожа, ты же знаешь, я не отвечаю на подобные вопросы…

— ИГОРЬ, ГДЕ ОНА ЖИВЕТ?

— Улица Симулянтов, рядом с багетной мастерской, — машинально ответил Игорь и нахмурился, когда понял, что сказал. — Госпожа, тебе ведь известны правила! Меня нельзя кусать, нельзя пить из меня кровь, нельзя прятаться за дверью и пытаться напугать меня! И нельзя говорить со мной голосом своего дедушки! После такого я вообще могу запретить тебе здесь появляться!

— Извини, но мне крайне необходимо было это узнать, — сказала Сьюзен, краем глаза наблюдая, как ворон, забравшись на полки с продуктами, пытается клювом снять крышку с одной из банок.

— А если одному из вампиров покажется, что неплохо было бы промочить горло? — проворчал Игорь, однако дубинку опять убрал.

Банка с маринованными яйцами громко брякнула. Сьюзен изо всех сил старалась не смотреть в ту сторону.

— Мы можем уйти отсюда? — спросил о боже. — Здесь столько алкоголя, что я начинаю нервничать.

Сьюзен кивнула и поспешила к двери.

Игорь тяжело вздохнул и снова уставился на морозные узоры — какое-никакое, а развлечение: Игорь не требовал от жизни многого. Спустя некоторое время до его ушей донесся победный, хотя и несколько невнятный крик:

— Ефть, ефть!

Крик был невнятным потому, что ворон в своем клюве сжимал большое маринованное яйцо.

Игорь снова вздохнул и взял дубинку. Вероятно, ворону пришлось бы несладко, если бы Смерть Крыс не укусил Игоря за ухо.

— ЗДЕСЬ, — промолвил Смерть.

Поводья натянулись так резко, что кабанов занесло.

Задремавший было Альберт с трудом выкарабкался из кучи плюшевых медведей.

— В чем дело? Что такое? В кого-нибудь чуть не врезались?

Смерть молча указал вниз. Внизу простирались бескрайние заснеженные поля, и только редкий огонек свечи в окне да засыпанные снегом крыши хижин указывали на то, что в этом месте жили смертные.

Альберт прищурился и увидел то, что привлекло внимание Смерти.

— Какой-то старик бредет по снегу, — сказал он. — Судя по всему, собирал хворост. Не слишком удачное время выбрал. Честно говоря, мне тоже все порядком надоело. Хозяин, я уверен, ты сделал все, чтобы…

— ТАМ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ. ХО. ХО. ХО.

— Послушай, он в полном порядке, — ответил Альберт, хватаясь за поручень входящих в пике саней. Внизу мелькнул свет — это старик открыл дверь заваленной снегом хижины. — Смотри, его кто-то догоняет, и не с пустыми руками. Скорее всего, у старика будет удачная ночь. Никаких проблем, мы можем…

Светящиеся глазницы Смерти видели мельчайшие подробности происходившего.

— ЭТО НЕПРАВИЛЬНО, — заявил он.

— Ну вот, опять начинается…

О боже в нерешительности остановился.

— Почему ты не можешь пройти сквозь дверь? — спросила Сьюзен. — В трактире у тебя неплохо получилось.

— Там все было по-другому. Божественные качества появляются у меня только в присутствии алкоголя. Мы постучали, она не отозвалась. В конце концов, есть же хорошие манеры…

Сьюзен пожала плечами и прошла сквозь трухлявую дверь. Она знала, что так поступать не следовало. Каждым таким поступком она сокращала долю нормальности в своей жизни. Рано или поздно она вообще забудет, зачем нужны дверные ручки, — как и дедушка.

Впрочем, если задуматься, он никогда и не знал, зачем нужны дверные ручки.

Она открыла дверь изнутри. О боже вошел и огляделся. На это не потребовалось много времени. Комната была небольшой. Более того, она была выгорожена из комнаты, которая, в свою очередь, также не отличалась большими размерами.

— И здесь живет зубная фея? — удивился Перепой. — Немного убого, ты не находишь? Все разбросано… А что это висит на веревке?

— Это… предметы женской одежды, — ответила Сьюзен, просматривая валяющиеся на шатком столике бумаги.

— Не слишком большие, — заметил о боже. — И какие-то… тонкие…

— Слушай, — произнесла Сьюзен, не поднимая взгляда, — воспоминания, с которыми ты здесь появился… судя по всему, они были не слишком обильными, а?

Сьюзен открыла красную записную книжку, и о боже с интересом заглянул через её плечо.

— Я лишь несколько раз встречалась с Фиалкой, — сказала Сьюзен. — Кажется, она куда-то передавала зубы и получала процент. Работа была не самой высокооплачиваемой. Ну, знаешь, в объявлениях всегда пишут, что ты можешь «заработать $$$ в свободное время», а она говорила, что жила бы гораздо лучше, если бы работала официанткой…. Ага, вот оно…

— Что?

— Она рассказывала, что нужные имена сообщают ей каждую неделю.

— Что? Имена детей, у которых должны выпасть зубы?

— Ага. Имена и адреса, — подтвердила Сьюзен, перелистывая страницы.

— Невозможно в это поверить.

— Извини, но ты — бог похмелья, верно? Смотри-ка, здесь даже записан зуб Твилы, который выпал месяц назад. — Она улыбнулась, посмотрев на аккуратные строчки. — Она чуть ли не выбила его себе, так ей нужны были деньги.

— А ты любишь детей? — вдруг спросил о боже.

Сьюзен бросила на него косой взгляд.

— Только не в сыром виде. Люди вообще существа как существа. Погоди, погоди…

Она пролистала ещё несколько страниц.

— Тут есть пустые дни, вернее, ночи, — сообщила она. — Смотри, последние несколько ночей не отмечены. Никаких имен. А если вернуться назад на пару недель, то все заполнено и внизу каждой страницы проставлена сумма, видишь? Это же… ненормально, согласен?

На странице, соответствующей первой рабочей ночи на прошлой неделе (дальше страницы пустовали), были записаны всего пять имен. Большинство детей инстинктивно знали, что не стоит искушать судьбу, и только очень алчные или стоматологически недальновидные подростки вызывали зубную фею в канун страшдества.

— Прочти имена, — попросила Сьюзен.

— «Вильям Виттлс, он же Вилли (дм.), Метатель (шкл.), Пиночная ул., 68, 2 эт., зд. сил.;

Софи Лангтри, она же Папочкина Принцесса, Гиппо, 5, сил. на черд.;

Дост. Джеффри Бибблтон, он же Горе В Штанах (дм.), Четырехглазый (шкл.), Парковый пер. «Скротский осб.», 1 эт., вход со двр…»

О боже замолчал.

— Тебе не кажется, что мы вторгаемся в чужую личную жизнь?

— Это новый для тебя мир, — сказала Сьюзен. — Ты в нем ещё не освоился. Продолжай.

— «Нухакме Икта, она же Маленькая Жемчужина, пркрст. Колиглазной и Промочной, «Смеющийся Фалафель. Клатчистанская денно-ночная бакалея», подвал.

Реджинальд Белолилий, он же Банджо, Задира из Паркового Переулка, Вы-Когда-Нибудь-Его-Видели, Беда Гусиных Ворот, Гроза Сонного Холма, МАРИ, ком. № 17…»

— МАРИ? — прервавшись, удивленно переспросил о боже.

— Так мы обычно называем Молодежную Ассоциацию Реформистов — Поклонников Ихор-Бел-Шамгарота, — объяснила Сьюзен. — И к этому человеку собиралась наведаться зубная фея?

— Ну, это ваш мир…

— Скорее к нему следовало бы наведаться Городской Страже.

Сьюзен огляделась. Комнатка была убогой; нечто подобное мог снять человек, не собиравшийся оставаться здесь надолго. Прогулка по полу такой комнаты во мраке ночи обычно сопровождалась хрустом извивающихся в смертельном фламенко тараканов. Просто поразительно, сколько людей проводят все свои жизни там, где совсем не собирались оставаться надолго.

Дешевая узкая кровать, осыпающаяся штукатурка, крохотное окно…

Сьюзен открыла окно, провела рукой под карнизом и довольно улыбнулась, когда пальцы нащупали веревку, на которой висел мешочек из промасленной ткани. Она втянула мешочек.

— Что это? — спросил о боже, когда она высыпала содержимое мешочка на стол.

— Известный способ, — откликнулась Сьюзен, рассматривая свертки из мятой вощеной бумаги. — Ты живешь один, мыши и тараканы жрут все подряд, хранить еду негде… а за окном прохладненько и безопасно. Ну, более или менее. Древний прием. Смотри-ка: жесткий бекон, заплесневелая краюшка хлеба и сыр, который неплохо было бы побрить. Можешь мне поверить, её давно не было дома.

— Неужели? Ну и что?

— Куда она могла девать зубы? — спросила Сьюзен у мира в целом и у самой себя в частности. — Что может делать зубная фея с…

Кто-то вежливо постучался в дверь.

Сьюзен открыла её и увидела маленького лысого человечка в длинном коричневом пальто. Он держал в руках папку и нервно моргал.

— Э… — произнес незнакомец.

— Чем могу помочь? — спросила Сьюзен.

— Э… я увидел свет в окне и подумал, что Фиалка дома, — пояснил коротышка, крутя в руке привязанный к папке карандаш. — Она не принесла зубы, задолжала деньги, а ещё Эрни куда-то запропал вместе со своей телегой, но мне-то нужно отчет писать, вот и заглянул по пути — вдруг она заболела или ещё что случилось, и вообще, плохо, наверное, встречать страшдество одному, и к тому же больному…

— Её здесь нет, — сказала Сьюзен. Посмотрев на неё, коротышка печально покачал головой.

— Она не отчиталась почти за тринадцать долларов, понимаете? Я буду вынужден доложить об этом.

— Куда?

— Ну, наверх, понимаете? В Щеботане как-то раз такое было: там одна девушка принялась грабить дома. Хотя мы так и не узнали, чем там все закончи…

— Кому именно вы должны доложить?

— А ещё у неё были лестница и клещи, — продолжал коротышка грустным голосом, который подразумевал, что никто, никто в этом жестоком мире не способен понять, каково это: заполнять формы АФ17 в трех экземплярах. — Как я могу вести постоянный учет, если люди — это такой непостоянный и неучитываемый фактор? — Он покачал головой. — Не знаю… Я даю им работу, они думают, все ночи будут солнечными, но стоит только погоде испортиться — всё, прощай, Чарли, лучше я поработаю официанткой в каком-нибудь тепленьком трактире. А ещё этот Эрни. Знаю, знаю, он не прочь выпить глоток-другой, первый — от холода, второй — за компанию, а третий — на случай, если два первых заблудятся… Все это придется включить в отчет. И кого во всем обвинят, как вы думаете? Я могу подсказать…

— Вас, естественно, — перебила его Сьюзен, почти загипнотизированная этими монотонными жалобами.

Лысину коротышки окаймляла полоска всклоченных волос, а под носом виднелись такие же всклоченные усы. И говорил он так, что всякому сразу становилось ясно: вот стоит человек, на которого падет вся вина, когда наступит конец света.

— Ага, правильно, — почему-то с неохотой согласился коротышка, как будто не хотел, чтобы даже доля сочувствия несколько скрасила очередной неудачный день. — Девушки вечно недовольны работой, хотя я беспрестанно твержу: ничего сложного тут нет, нужно только уметь подниматься по лестнице, а это куда проще, чем каждый вечер проводить, зарывшись в горы бумаг, и возмещать убытки из собственного кармана. И кроме того, должен заметить…

— Так это вы набираете на работу зубных фей? — опять перебила его Сьюзен.

О боже ещё пребывал в вертикальном положении, но глаза его уже начинали стекленеть. Коротышка принял несколько горделивый вид.

— В некотором роде, — кивнул он. — В основном я руковожу массовой закупкой и отсылкой…

— Куда?

Он тупо уставился на неё. Судя по всему, заданные в лоб вопросы ставили его в тупик.

— Я контролирую только погрузку. На телегу и так далее, — пробормотал он. — Как только груз погружен и форма ГВ 19 подписана, моя работа закончена, однако, как я уже говорил, Эрни на прошлой неделе не появился и…

— То есть ради какой-то горстки зубов вы гоняете туда-сюда целую телегу?

— Ну, на ней ещё перевозится пища для стражников и… Кстати, а вы, девушка, кто такая? И что здесь делаете?

Сьюзен выпрямилась.

— Ну все, моё терпение лопнуло, — сказала она, обращаясь в пространство, а потом снова наклонилась вперед. — ЧАРЛИ, О КАКОЙ ТЕЛЕГЕ ИДЕТ РЕЧЬ?

О боже поспешно отпрыгнул. Коротышка в коричневом пальто попятился от надвигающейся на него Сьюзен и прижался спиной к стенке коридора.

— Каждый вторник, — пробормотал он, — а в чем, собственно…

— И КУДА ОНА ОТВОЗИТ ЗУБЫ?

— Не знаю! Как я уже говорил…

— Когда форма ГВ 19 подписана, твоя работа закончена, — произнесла Сьюзен уже нормальным голосом. — Да, да, я слышала. Как Фиалку зовут полностью? Мне она никогда этого не говорила.

Коротышка замялся.

— Я, КАЖЕТСЯ, СПРОСИЛА…

— Фиалка Бутылкер!

— Спасибо.

— А Эрни тоже пропал, — продолжил Чарли на автопилоте. — И я считаю это очень подозрительным. У него ведь жена, ну и все остальное. Впрочем, он не первый, у кого закружилась голова от тринадцати долларов и привлекательно выглядящей коленки, вот только никто не думает о том, на чью голову падут все дальнейшие неприятности, ну, то есть а что, если все мы вдруг возьмем и сбежим с чужим добром?

Он одарил Сьюзен взглядом человека, который, если б не этот назойливый мир, так в нем нуждающийся, — в общем, этот человек давным-давно писал бы портреты обнаженных женщин на каком-нибудь тропическом острове.

— А куда деваются зубы? — поинтересовалась Сьюзен.

Коротышка прищурился.

«Задира, — подумала Сьюзен. — Мелкий и скучный задира. Но чтобы найти кого-то слабее себя, ему нужно очень-очень долго искать, поэтому он отравляет жизнь любому, кто…»

— Что значит «куда»? — в ответ спросил Чарли, чувствуя себя несколько неуютно под её взглядом.

— Тебя это никогда не интересовало? — удивилась Сьюзен и добавила про себя: «Хотя лично меня — нет. Да и всех остальных тоже…»

— Ну, это не моё дело, я просто…

— О да, ты уже говорил, — кивнула Сьюзен. — Спасибо, ты нам очень помог. Большое спасибо.

Коротышка долго смотрел на неё, а потом повернулся и ссыпался по лестнице.

— Дрянь! — вдруг воскликнула Сьюзен. — Вот ведь дрянь!

— Забавно ты ругаешься, — заметил о боже.

— Все же так просто, — продолжала Сьюзен. — Я ведь могу найти кого угодно. Это наследственное…

— Замечательно.

— Совсем нет. Ты даже представить себе не можешь, как сложно быть нормальной! Помнить то, что уже было. Спокойно засыпать. Забывать. Знать, для чего нужны дверные ручки…

«Да что ему объяснять? — подумала она, глядя на удивленное лицо о боже. — Кто-кто, а он считает нормальным блевать тем, что выпили другие».

— Пошли, — велела она и поспешила к лестнице.

Как просто стать бессмертным, ездить на лошади, все знать… Но чем чаще ты уступаешь, тем ближе тот миг, когда ты уже не сможешь выйти из этого состояния, перестанешь забывать.

Как оказалось, Смерть — это семейное.

Он даже передавался по наследству.

— И куда мы сейчас? — спросил о боже.

— В МАРИ, — ответила Сьюзен.

Живший в хибарке старик смущенно посмотрел на уставленный яствами стол. Он сидел на табуретке и все норовил свернуться в клубочек, как попавший в огонь паучок.

— А я было думал приготовить бобовую похлебку… — пробормотал он, глядя на гостей затуманенным взором.

— Клянусь богами! — воскликнул король, лицо которого расплылось в широчайшей улыбке. — Нельзя есть бобы в страшдество! Так недолго и беду накликать. Готов поклясться!

— Ну, не знаю… — промямлил старик, вдруг заинтересовавшись своими коленками.

— Мы устроили тебе настоящий Страшдественский пир, правда?

— И ты должен быть весьма благодарен нам за это, — резким тоном произнес паж.

— Да, конечно, вы очень добры, господа, — тихо, как мышка, произнес старик и неуверенно заморгал, не зная, что делать дальше.

— К индюшке почти никто не прикасался, мяса осталось достаточно, — сказал король. — И обязательно попробуй эту исключительно вкусную дикую утку, фаршированную лебединой печенью…

— …Я привык съедать миску бобов, а все это… мне же теперь вовек не расплатиться, — сообщил старик, опять изучая свои коленки.

— Старина, не стоит беспокоиться! — с жаром воскликнул король. — Страшдество! Я увидел в окно, как ты бредешь по снегу и спросил у молодого Жермена: «Кто этот славный старичок?» А он отвечает: «Так, один крестьянин, живущий на опушке», и тут я говорю: «Да мне теперь кусок в горло не полезет, сегодня же страшдество!» В общем, мы быстренько все собрали и отправились к тебе!

— Полагаю, ты нам крайне признателен, — подсказал паж. — По-моему, мы привнесли луч света в твой тёмный тоннель жизни.

— Да-да, конечно, но вот бобы — я их все приберегал для похлебки, а ещё у меня в печи картошка, нашел пару картофелин в подвале, мыши почти и не погрызли. — Старик наотрез отказывался отрывать взгляд от своих коленей. — Мой отец учил меня никогда не просить…

— Послушай! — король несколько повысил голос. — Мы несколько миль тащились по глубокому снегу, и я готов поспорить, ты никогда в жизни не видел подобной еды…

Слезы стыда потекли по щекам старика. Судя по всему, ему было очень неудобно.

— Это правда, знатные господа, вы очень добры ко мне, но я не знаю, как есть лебедей и все вот это, зато если вы хотите немного бобов, вы только скажите…

— Позволь тебе объяснить, — резким тоном произнес король. — Это подарок, благотворительность. На страшдество, понимаешь? И мы хотим увидеть улыбку на твоем грубом, но честном лице — тебе это понятно?

— И что нужно сказать доброму королю? — подсказал паж.

Крестьянин опустил голову.

– ’П’сибо.

— Вот именно! — воскликнул король, откинувшись на спинку стула. — А теперь хватай вилку…

Дверь распахнулась. В лачугу в облаке снега, вошла расплывчатая фигура.

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?

Паж попытался вскочить и вытащить из ножен меч. Он так и не понял, как другая фигура оказалась за его спиной, но именно там она и оказалась. На плечи его легли руки, не давая ему подняться.

— Привет, сынок, меня зовут Альберт, — прошептал кто-то прямо в пажеское ухо. — Почему бы тебе не убрать меч, только очень медленно? Иначе могут пострадать люди.

Костлявый палец уткнулся в грудь короля, слишком потрясенного, чтобы что-то предпринимать.

— ЧЕМ ТЫ ТУТ ЗАНИМАЕШЬСЯ, СИР?

Король попытался сосредоточить взгляд на фигуре. Он видел что-то красное и белое, но иногда просматривалось и черное.

К удивлению Альберта, король вдруг поднялся с табуретки и попытался принять царственную позу.

— Мы занимаемся, если тебя это интересует, благотворительностью на страшдество! Но кто…

— ЧУШЬ.

— Что? Да как ты смеешь?..

— ТЫ БЫЛ ЗДЕСЬ МЕСЯЦ НАЗАД? БУДЕШЬ НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ? НЕТ. НО СЕГОДНЯ ТЕБЕ ЗАХОТЕЛОСЬ ОЩУТИТЬ ТЕПЛО ВНУТРИ. СЕГОДНЯ ТЕБЕ ЗАХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ ЛЮДИ СКАЗАЛИ: «ВОТ КАКОЙ У НАС ДОБРЫЙ КОРОЛЬ».

— О нет, он снова заходит слишком далеко… — пробормотал Альберт и крепче прижал пажа к табуретке. — Сиди спокойно, сынок. Уверяю, ты не хочешь, чтобы с тобой произошло то, что может произойти, если ты будешь дергаться.

— Как бы там ни было, мы принесли больше, чем он когда-либо имел! — резким тоном заявил король. — А в ответ получили только неблагодарность…

— ЗНАЧИТ, СТАРИК ВСЕ ИСПОРТИЛ, ДА? — осведомился Смерть, склоняясь над королем. — УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ.

К удивлению короля, его тело само собой подскочило и зашагало к двери.

Альберт похлопал пажа по плечу.

— Ты тоже можешь уматывать.

— …Я никого не хотел обидеть, просто… я не привык ничего просить, — пробормотал старик, пребывая в собственном мирке и взволнованно то сплетая, то расплетая пальцы.

— Хозяин, я разберусь, если не возражаешь, — предложил Альберт. — Вернусь буквально через минуту.

«Это моя работа — находить выход из таких вот ситуаций, — подумал он. — Хозяин никогда не продумывает все до конца».

Короля он догнал очень быстро.

— Ты ещё здесь, сир? Я задержу тебя не больше чем на минуту, так, мелкие детали. — Альберт наклонился к ошеломленному монарху. — Если кто-нибудь сгоряча решит натворить всяких дел, например послать сюда завтра стражников, чтобы выкинуть старика из лачуги и упрятать его в темницу… гм-м… так вот, пусть человек этот прежде сто раз подумает, потому что данная ошибка станет последней в его жизни. Ты вроде умный мужик и намеки понимаешь. — Он заговорщицки постучал себя по носу. — Счастливого страшдества.

И Альберт поспешил вернуться в лачугу.

Вся еда куда-то подевалась. Старик непонимающе таращился на пустой стол.

— ОБЪЕДКИ, — с отвращением в голосе произнес Смерть. — У НАС ЯВНО ПОЛУЧИТСЯ КУДА ЛУЧШЕ.

Он потянулся к мешку. Альберт перехватил его руку.

— Хозяин, погоди чуток. Я сам вырос в подобной хибаре…

— У ТЕБЯ, ПОХОЖЕ, СЛЕЗЫ НА ГЛАЗАХ?

— Это от радости. Давно ничего подобного не видел. Так вот…

Старик почти не слышал шепота. Он просто сидел, сгорбившись, и смотрел в пустоту.

— НУ, ЕСЛИ ТЫ ТАК УВЕРЕН…

— Был здесь, сам все испытал, глодал кости, — подтвердил Альберт. — Истинная благотворительность заключается не в том, чтобы давать людям то, что хочешь дать, а в том, чтобы давать им то, что они хотят получить.

— НУ ХОРОШО.

Смерть снова потянулся к мешку.

— СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА. ХО. ХО. ХО.

И он достал связку колбасок. И кусок бекона. И небольшой бочонок солонины. И свиной рубец в вощеной бумаге. И кровяную колбасу. И ещё несколько бочонков с жуткими, отвратительного вида потрохами (кстати, всякая основанная на свиноводстве экономика очень ценит данные… гм, органы). И наконец, с глухим стуком он водрузил на стол…

— Свиная голова… — неверяще прошептал старик. — Целая! Я столько лет не ел студня! А ещё целая гора свиных копытцев! И миска топленого жира!

— ХО. ХО. ХО.

— Поразительно, — покачал головой Альберт. — Как тебе это удалось, а, хозяин? Это свиное рыло — ну вылитый король.

— ЧИСТАЯ СЛУЧАЙНОСТЬ, Я ПОЛАГАЮ.

Альберт похлопал старика по спине.

— Устрой себе праздник, — посоветовал он. — А лучше два. Эй, хозяин, думаю, нам пора.

И они ушли, оставив старика изумленно таращиться на заваленный едой стол.

— БЫЛО ПРИЯТНО, ПРАВДА? — спросил Смерть, когда кабаны перешли в галоп.

— Ага, — сказал Альберт и покачал головой. — Бедняга. Бобы на страшдество? Просто беда. Совсем не та ночь, чтобы находить в своей похлебке какой-нибудь странный боб.

— МНЕ КАЖЕТСЯ, Я ПРОСТО СОЗДАН ДЛЯ ТАКИХ ВОТ ДЕЛ.

— В самом деле, хозяин?

— ПРИЯТНО ЗАНИМАТЬСЯ РАБОТОЙ, КОГДА ЛЮДИ ТАК ЖДУТ ВСТРЕЧИ С ТОБОЙ.

— А, — печально произнес Альберт.

— КАК ПРАВИЛО, ЛЮДИ МОЕМУ ПОЯВЛЕНИЮ НЕ РАДУЮТСЯ.

— Это понятно.

— ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ОСОБЫХ И КРАЙНЕ НЕСЧАСТЛИВЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ.

— Ты абсолютно прав, хозяин.

— И МНЕ ОЧЕНЬ РЕДКО ОСТАВЛЯЮТ БОКАЛ ХЕРЕСА. СОБСТВЕННО, НИКОГДА.

— Я так и думал.

— ЧЕСТНО ГОВОРЯ, Я МОГУ ПРИВЫКНУТЬ…

— А вот этого не стоит, хозяин, — торопливо произнес Альберт, которого совсем не радовала перспектива стать вечным эльфом Альбертом. — Потому что мы вернем Санта-Хрякуса, верно ведь? Ты же сам говорил. И юная Сьюзен подсуетится…

— ДА. КОНЕЧНО.

— Хотя ты, разумеется, ни о чем её не просил. — Чувствительные уши Альберта не уловили особого энтузиазма в голосе Смерти.

«О нет, только не это…» — подумал он.

— Я ВСЕГДА ЧЕСТНО ВЫПОЛНЯЛ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ.

— Да, хозяин, да. — Сани неслись по небу.

— Я ВСЕ КОНТРОЛИРУЮ И ТВЕРД В СВОЕЙ ВЕРЕ.

— Тогда нет никаких причин для беспокойства, хозяин.

— ТЫ ПРАВ. БЕСПОКОИТЬСЯ НЕ О ЧЕМ. ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ БЫЛО ИМЯ, «ОБЯЗАННОСТИ» СТАЛО БЫ МОИМ ОТЧЕСТВОМ.

— Отлично сказано, хозяин.

— И ВСЕ ЖЕ…

Альберт напряг слух, и ему показалось, что до него донеслось печальное, очень тихое:

— ХО. ХО. ХО.

Праздник был в самом разгаре. Все здание ходило ходуном.

— Очень энергичные молодые люди, — сказал о боже, осторожно переступая через мокрое полотенце. — А женщин сюда пускают?

— Нет, — ответила Сьюзен и прошла сквозь стену в кабинет управляющего.

Группа молодых людей прокатила мимо бога похмелья здоровенную бочку с пивом.

— Утром вам будет очень плохо, — предостерег их Перепой. — Крепкие спиртные напитки — весьма коварная штука.

Юноши водрузили бочку на стол и выбили пробку.

— Кто-нибудь обязательно заболеет! — попытался перекричать шум о боже. — Надеюсь, вы это понимаете? Считаете это крутым — напиваться до состояния скотов… вернее, до состояния, до которого может опуститься скот, если вдруг напьется?

Юноши удалились, забыв у бочки одну кружку с пивом.

О боже бросил на неё взгляд, потом поднял и понюхал.

— Бр-р!

Из стены снова появилась Сьюзен.

— Его не было здесь… Что ты делаешь?!

— Ну, мне вдруг захотелось узнать, каково оно на вкус, — виновато пояснил о боже.

— Ты не знаешь вкус пива?

— Когда оно попадает в рот нормально, снаружи? Нет, не знаю. Тот вкус, что ощущаю я, несколько отличается от первоначального, — уныло заметил он. Снова поднеся кружку ко рту, бог похмелья сделал глоток, потом ещё один и ещё. — Честно говоря, не понимаю, и что люди в нем находят?

Он перевернул пустую кружку вверх дном.

— А выливается оно вот из этого крана. Знаешь, впервые в жизни мне хочется напиться.

— По-моему, ты постоянно пребываешь в этом состоянии, — рассеяно заметила Сьюзен.

— Я был пьян. Ну, до… — возразил о боже. — Кажется, я все объяснял…

— Его не было здесь уже пару дней, — продолжала Сьюзен. — Это странно. Кроме того, он не сказал, куда уходит. После вечера, помеченного в записной книжке Фиалки, его никто не видел. Хотя он оплатил комнату за неделю вперед — я посмотрела журнал.

— А ключ от комнаты ты взяла? — спросил о боже.

— Ключ? Зачем?

Господин Белолилий обитал в небольших размеров комнатке, что, впрочем, было неудивительно. Удивительным было другое: абсолютная чистота, царившая в комнате, аккуратно застеленная постель и чисто вымытый пол. Невозможно было бы даже представить, что в этой каморке кто-то жил, если бы не… На грубом столике рядом с кроватью стоял небольшой, достаточно примитивно выполненный портрет бульдога в парике, хотя при ближайшем рассмотрении выяснилось, что на самом деле это портрет женщины. Эту предварительную гипотезу в какой-то мере подтверждала надпись, сделанная на обратной стороне портрета: «Хорошему мальчику от мамы».

Рядом с портером лежала книга. «Интересно, какие книжки может читать человек типа господина Банджо?» — невольно подумалось Сьюзен.

Книга состояла всего из шести страниц. Именно такие книги предназначаются для приучения детишек к печатному слову: вот мама, вот рама, ну и так далее.

На каждой странице располагалось не более десятка слов, тем не менее между четвертой и пятой страницами была аккуратно вложена закладка.

Сьюзен взглянула на обложку. Книга называлась «Добрые Скаски». На обложке были изображены голубое небо, зеленые деревца и неестественно розовощекие дети, игравшие с веселой собачкой.

Книга выглядела так, словно её читали часто, хотя и медленно.

И все. Больше никаких улик.

Тупик.

Впрочем, возможно и нет…

На полу рядом с кроватью валялась словно случайно оброненная серебряная монетка достоинством полдоллара.

Сьюзен подняла её и подкинула. Потом внимательно посмотрела на о боже. Набрав полный рот пива и гоняя его от щеки к щеке, о боже задумчиво таращился в потолок.

Она прикинула его шансы на выживание в страшдественском Анк-Морпорке, особенно если перестанет действовать лекарство. В конце концов, бог похмелья существовал лишь для того, чтобы мучиться головной болью и блевать. В мире существовало крайне мало вакансий, которые могли занять существа с подобной квалификацией.

— Слушай, ты когда-нибудь ездил на лошади? — спросила она.

— Не знаю. А что такое лошадь?

В темных глубинах библиотеки Смерти раздался скрип.

Совсем негромкий, но явственно слышимый в таинственном безмолвном царстве книг.

Считается, всякая человеческая жизнь — это ненаписанная книга. Так вот, именно тут эти книги и писались.

Скрип стал более громким и ритмичным, он повторялся через равные промежутки времени.

Книга на книге, полка на полке… и в каждой книге на странице постоянно изменяющегося настоящего сами собой возникают слова, описывающие чью-то жизнь…

Скрип вынырнул из-за ближайшего угла.

Как оказалось, издавала его шаткая конструкция в несколько этажей высотой. Она была похожа на открытую со всех сторон осадную башню. У основания между колесиками были установлены педали, которые и приводили в движение всю конструкцию.

Сьюзен, держась за поручни, стояла на верхней площадке.

— Ты не можешь побыстрее? — спросила она. — Мы только-только добрались до буквы «Б».

— Я уже целую вечность кручу эти педали! — задыхаясь, ответил о боже.

— «А» — очень популярная буква.

Сьюзен внимательно осматривала полки. Особенно много книг было посвящено «Анониму». То есть людям, которые по тем или иным причинам не носили имен.

Впрочем, большинство этих книг были очень короткими.

— Ага… «Бу»… «Буг»… «Буд»… поворачивай налево.

Громоздкая башня завернула за угол.

— Так… «Бут»… Проклятье, «Бут» находится двадцатью полками выше.

— Рад это слышать, — мрачно произнес о боже.

Он дернул на себя рычаг, который переключал цепь на другие шестерни, и снова налег на педали. Площадка со скрипом поползла вверх.

— Все, достаточно, — крикнула через несколько минут Сьюзен. — Так, посмотрим… Аабана Бутылкер…

— Полагаю, Фиалка находится гораздо дальше, — попытался пошутить о боже.

— Вперед!

Башня, покачиваясь, поползла вдоль полки с книгами на букву «Б».

— Стоп!

О боже резко нажал на педаль тормоза, и башня зашаталась.

— Кажется, это она, — донесся сверху голос Сьюзен. — Можешь опускать.

Завращалось огромное колесо, увешанное свинцовыми грузами, и башня со скрипом и скрежетом начала складываться. Когда до пола оставалось несколько футов, Сьюзен спустилась по лестнице.

— Здесь что, есть абсолютно все? — спросил о боже, когда Сьюзен начала листать книгу.

— Да.

— Даже боги?

— Все живые и обладающие самосознанием существа, — сказала, не поднимая головы, Сьюзен. — Странно… Похоже, она находится в заточении. Но кому могло понадобиться заключать в темницу зубную фею?

— Кому-нибудь, у кого очень болят зубы? — Сьюзен вернулась на несколько страниц назад.

— Голова закрыта мешком, её куда-то несут. Так… — Она перевернула страницу. — А здесь говорится, что она зашла к Банджо, взяла зуб… а потом почувствовала, что кто-то стоит у неё за спиной… затем её долго везли на телеге… мешок сняли… какая-то дорога… и…

— Все это написано в книге!

— В автобиографии. У каждого человека она есть. Тут описывается вся твоя жизнь по мере её развития.

— И у меня тоже есть автобиография?

— Думаю, да.

— Ничего себе. «Проснулся, поблевал, захотел умереть». Не слишком увлекательное чтение.

Сьюзен перевернула страницу.

— Башня, — сообщила она. — Фиалка находится в башне. Изнутри башня вся белая, ноне… снаружи? И выглядит нереальной? Вокруг растут очень странные яблони. Рядом виднеется река, тоже ненастоящая. Там плавает много золотых рыбок… на поверхности.

— Типичные последствия загрязнения окружающей среды, — понимающе кивнул о боже.

— Сомневаюсь. Здесь говорится, что рыбки живые.

— Живые и плавают на поверхности? Как такое возможно?

— Это то, что видит Фиалка.

— Правда? Слушай, может, она этого своего плесневелого сыра переела?

— Голубое небо, но… нет, вероятно, она ошибается… тут сказано, что голубое небо только над головой…

— Самое нормальное место для неба. Лучше и не придумать, — ответил о боже. — А вот если оно вдруг оказывается у тебя под ногами, верный признак: жди беды.

Сьюзен полистала страницу туда-обратно.

— Она имеет в виду, что небо есть только над головой, а по краям его нет. К примеру, на горизонте неба нет.

— Прошу прощения, — нахмурился о боже. — Я очень недолго живу в этом мире и не являюсь его выдающимся знатоком, но, по-моему, на горизонте тоже должно быть небо. Иначе как можно определить, что это горизонт?

Сьюзен вдруг показалось, что где-то она видела нечто подобное, однако едва она попыталась сосредоточиться, как ощущение исчезло.

— Я абсолютно точно видела это место, — промолвила она, постучав пальцем по странице. — Если бы она повнимательнее присмотрелась к деревьям… Здесь говорится, что у них коричневые стволы и зеленые листья и что Фиалке они кажутся странными. И… — Она сосредоточилась на следующем параграфе. — Цветы. Растут прямо в траве. С большими круглыми лепестками.

Ничего не видящим взглядом Сьюзен уставилась на о боже.

— Подобный пейзаж просто невозможен, — сказала она.

— А по мне, так вполне нормальный пейзаж, — возразил о боже. — Небо. Деревья. Цветы. Мертвые рыбешки.

— И коричневые стволы деревьев? Обычно они бывают сероватыми, покрытыми мхом. Такие коричневые стволы я видела только в одном месте. И там же небо бывает только над головой. Его голубизна не касается земли…

Она подняла голову. В самом конце библиотечного прохода располагалось одно из очень высоких и узких окон. Оно выходило в черный сад. Черные кусты, черная трава, черные деревья. Скелетики рыб, плавающие в черной воде пруда под черными лилиями.

Цвета в некотором роде присутствовали, но все они представляли оттенки черного, как если бы черный луч пропустили через призму. Кое-где черный цвет с определенной натяжкой можно было принять за темно-лиловый или полуночно-синий. Но в основном все было черным, и небо тоже было черным, потому что данный мир принадлежал Смерти — и этим было сказано все.

Смерть принял ту форму, которую люди создали для него за долгие-долгие столетия. Почему Костлявый? Потому что кости ассоциируются со смертью. Косу придумали сельские жители, посчитавшие эту деталь удачной метафорой. А в Мрачной местности он жил потому, что, согласно людскому пониманию ситуации, не мог жить в более приятном месте, среди каких-нибудь цветочков и пташек.

Такие существа, как Смерть, рождались в воображении людей и там же обретали форму. И он не был единственным…

…Но ему не понравился сценарий. Смерть начал интересоваться людьми. Было ли это мыслью или всего лишь воспоминанием о том, что ещё не случилось?

О боже не спускал с Сьюзен глаз.

— Мы можем отправиться за ней? — спросил он. — Я говорю «мы», поскольку, оказавшись в неудачном месте в неудачное время, стал невольным участником событий.

— Она жива, — откликнулась Сьюзен. — А значит, рано или поздно она умрет. А ещё это значит, что я смогу её найти.

Она повернулась и направилась к выходу из библиотеки.

— Но если тамошнее небо, как она утверждает, располагается исключительно над головой, что пролегает между небом и горизонтом?

— Ты не должен идти со мной, — сказала Сьюзен. — Это не твои проблемы.

— Да, но, учитывая, что единственной целью моего существования является плохое самочувствие, любые перемены — только к лучшему.

— Там может быть опасно. Вряд ли она задержалась там по собственной воле. Ты умеешь драться?

— То, что я умею, куда страшнее. Я могу заблевать кого угодно с ног до головы.

Лачуга ютилась на самой окраине городишки под названием Скрот. У Скрота были весьма обширные окраины, сплошь заваленные обломками телег и дохлыми собаками, — люди зачастую проходили этот городок насквозь, даже не осознав, что побывали в «том самом» Скроте. Да и на карте он появился лишь потому, что картографы очень не любят пустых мест.

Страшдество наступало в Скроте спустя некоторое время после Праздника Сбора Капусты, а потом не предвиделось никаких заметных событий вплоть до Праздника Рассады.

В лачуге стояла печь, железная труба которой выходила наружу через крытую капустными листьями крышу.

Со стороны трубы доносились голоса.

— ЭТО ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ГЛУПО.

— Думаю, хозяин, данный обычай зародился в то время, когда в каждом доме были широкие трубы. — Эти слова человек словно бы специально прокричал в трубу.

— ПРАВДА? ОДНО ХОРОШО — ПЕЧКА НЕ ГОРИТ.

Послышался шорох, затем — грохот, и что-то упало в железное чрево печи.

— ПРОКЛЯТЬЕ.

— В чем дело, хозяин?

— НА ДВЕРЦЕ НЕТ РУЧКИ. КРАЙНЕ ЭГОИСТИЧНОЕ УСТРОЙСТВО.

Раздались глухие удары, потом — скрежет, после чего верхняя крышка печи наконец поднялась и чуть отодвинулась в сторону. Из щели показалась рука, нащупывающая ручку на дверце.

Пальцы неуверенно исследовали ручку, и было ясно, что они принадлежат индивидууму, не привыкшему открывать двери.

В конце концов Смерти удалось выбраться из печи. Как именно — описать очень трудно, для этого пришлось бы сложить страницу. Время и пространство, с точки зрения Смерти, являлись понятиями, присущими всем остальным, но никак не ему. В случае же со Смертью напротив этих двух пунктов ставилась галочка в окошке с надписью «Неприменимо». Скажем, если представить вселенную в виде большого резинового полотна… впрочем, лучше не стоит это делать.

— Хозяин, пусти! — донесся жалобный голос с крыши. — Здесь жутко холодно.

Смерть подошел к двери, в щель под которой залетал снег, и осмотрел конструкцию. Снаружи раздался стук, и голос Альберта зазвучал гораздо ближе:

— В чем дело, хозяин?

Смерть просунул голову сквозь доски двери.

— ЗДЕСЬ ТАКИЕ МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ШТУКИ…

— Засовы, хозяин. Их нужно отодвинуть, — пояснил Альберт, зажав ладони под мышками.

— А…

Голова Смерти исчезла. Альберт топал ногами, смотрел, как дыхание вырывается изо рта громадными клубами, и прислушивался к нерешительным шорохам, доносящимся из-за двери. Затем снова появилась голова Смерти.

— Э…

— Это крючок, хозяин, — устало произнес Альберт.

— ДА. КОНЕЧНО.

— Его следует поддеть пальцем и откинуть.

— ПОНЯЛ.

Голова исчезла. Альберт, подпрыгивая, ждал. Голова появилась.

— ГМ… А КАКИМ ИМЕННО ПАЛЬЦЕМ? — Альберт вздохнул.

— Любым, хозяин. Если не получается, чуть нажмите на дверь.

— АГА, ВСЕ ПОНЯЛ. — Голова исчезла.

«О боги, — подумал Альберт. — Эти замки-засовы-щеколды сущая беда для него…»

Наконец дверь распахнулась, появился гордо улыбающийся Смерть, и Альберт вместе с порывом ветра ввалился в лачугу.

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул он. — Становится прохладно. Херес есть?

— ПОХОЖЕ, НЕТ.

Смерть перевел взгляд на висевший возле печки чулок и увидел в нем дырку.

К чулку был прикреплен исписанный неровным почерком листок бумаги. Смерть взял его.

— ИТАК, МАЛЬЧИК ХОЧЕТ ШТАНЫ, КОТОРЫМИ НЕ ПРИДЕТСЯ ДЕЛИТЬСЯ С ОСТАЛЬНЫМИ БРАТЬЯМИ, БОЛЬШОЙ ПИРОГ С МЯСОМ, САХАРНУЮ МЫШКУ, «МНОГО ИГРУШЕК» И ЩЕНКА ПО КЛИЧКЕ ПОЧЕСУН.

— Как мило, — покачал головой Альберт.

Слезы наворачиваются на глаза, потому что он получит только деревянную игрушку и яблоко.

Альберт протянул Смерти подарки.

— НО В ПИСЬМЕ ЖЕ НАПИСАНО…

— И снова виной всему социоэкономические факторы, — перебил Альберт. — Хозяин, только представь, какая неразбериха начнется в мире, если все получат то, что хотят.

— НО В МАГАЗИНЕ Я ДАРИЛ ТО, ЧТО МНЕ ЗАКАЗЫВАЛИ…

— Да, и нас теперь ждут большие неприятности, хозяин. Все эти «игрушечные свинки, которые действительно работают»… Я промолчал тогда, потому что нам нужно было делать работу, но нельзя же поступать так постоянно. Какая польза в божестве, которое дает тебе все, что ты ни попросишь?

— ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ.

— Вот именно. Важна надежда. Это важнейшая составляющая веры. Дай людям варенье сегодня, они сядут и съедят его. А если пообещать, что дашь им варенье когда-нибудь завтра, в тебя будут верить вечно.

— ТО ЕСТЬ ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ИМЕННО ПОЭТОМУ БЕДНЫЕ ПОЛУЧАЮТ ДЕШЕВЫЕ ПОДАРКИ, А БОГАТЫЕ — ДОРОГИЕ?

— Ага, — кивнул Альберт. — В этом и заключается смысл страшдества.

— НО САНТА-ХРЯКУС — ЭТО Я! — вдруг выкрикнул Смерть и тут же замолчал, несколько смущенный. — ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, НА ДАННЫЙ МОМЕНТ.

— Какая разница. — Альберт пожал плечами. — Помню, в детстве, я присмотрел себе в витрине огромную лошадь. В качестве подарка на страшдество. — Он невесело улыбнулся, погрузившись в воспоминания. — Как-то раз я провел у той витрины очень много времени, а погода была холодной, как благотворительность. Я несколько часов стоял, прижавшись носом к стеклу… пока мои вопли не услышали и не облили мой нос горячей водой. А потом я увидел, как мою лошадь убирают с витрины, потому что кто-то её купил, и на мгновение мне показалось, будто бы её купили мне. О, как я мечтал о той лошади! Она была бело-красной, с настоящим седлом и сбруей. И на ней можно было качаться. Я был готов убить за эту лошадь. — Альберт снова пожал плечами. — Шансов, конечно, не было никаких. У нас ведь даже горшка не было, чтобы писать, а прежде, чем жевать хлеб, следовало на него поплевать, чтобы он немножко размок.

— ПРОСВЕТИ МЕНЯ. ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО: ИМЕТЬ ГОРШОК, В КОТОРЫЙ МОЖНО БЫЛО БЫ ПИСАТЬ?

— Так просто принято говорить, хозяин. Это значит, что ты беден как церковная мышь.

— А ЦЕРКОВНЫЕ МЫШИ БЕДНЫ?

— Ну… да.

— НО НЕ БЕДНЕЕ ЖЕ ДРУГИХ МЫШЕЙ? КРОМЕ ТОГО, В ЦЕРКВАХ МНОГО СВЕЧЕЙ И ПРОЧИХ ВСЯКИХ ВКУСНОСТЕЙ. С МЫШИНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ, РАЗУМЕЕТСЯ.

— Это тоже поговорка, хозяин. Не нужно искать здравый смысл в этих словах.

— О, ПОНЯТНО. ПРОДОЛЖАЙ.

— Конечно, я, как положено, повесил чулок в канун страшдества. И знаешь что? Наш папа положил туда деревянную лошадку, которую вырезал собственными руками…

— А, — догадался Смерть. — И ОНА СТАЛА ТЕБЕ ДОРОЖЕ САМЫХ ДОРОГИХ ИГРУШЕК В МИРЕ, ДА?

Альберт уставился на него пронзительным взглядом.

— Ничего подобного! Тогда я мог думать только о той лошади из витрины.

Смерть был очень удивлен.

— НО НАСКОЛЬКО ПРИЯТНЕЕ ПОЛУЧИТЬ ИГРУШКУ, ВЫРЕЗАННУЮ…

— Это только взрослые так думают, — перебил его Альберт. — Всякий семилетний ребенок — это эгоистичный мелкий гаденыш. Да и все равно тем же вечером за ужином папа напился и наступил на неё.

— ЗА УЖИНОМ?

— Да, кажется, у нас было немного топленого свиного жира, который мы намазывали на хлеб…

— Я ПОНИМАЮ ТЕБЯ, ОДНАКО ДУХ СТРАШДЕСТВА…

Альберт вздохнул.

— Как угодно, хозяин. Как угодно. Смерть явно смутился.

— НО ЕСЛИ БЫ САНТА-ХРЯКУС ВСЕ-ТАКИ ПРИНЕС ТЕБЕ ТУ САМУЮ ПРЕКРАСНУЮ ЛОШАДЬ…

— Папа немедленно обменял бы её на пару бутылок.

— СЕГОДНЯ НОЧЬЮ МЫ ПОБЫВАЛИ ВО МНОГИХ ДОМАХ. У ОДНИХ ДЕТЕЙ БЫЛО МНОГО ИГРУШЕК, И МЫ ПОДАРИЛИ ИМ ЕЩЕ. А У ДРУГИХ ДЕТИШЕК ПРАКТИЧЕСКИ НИЧЕГО НЕ БЫЛО…

— В то время мы были готовы на все, лишь бы получить это самое практически ничего, — сказал Альберт.

— НУЖНО РАДОВАТЬСЯ ТОМУ, ЧТО ИМЕЕШЬ, ТЫ К ЭТОМУ ВЕДЕШЬ?

— Примерно так, хозяин. Девиз всякого бога. Не давай слишком много, пусть радуются тому, что имеют. Варенье — завтра, понимаешь?

— НО ЭТО НЕПРАВИЛЬНО! — воскликнул Смерть. — ВЕРНЕЕ, РАДОВАТЬСЯ ТОМУ, ЧТО ИМЕЕШЬ, — ЭТО ОЧЕНЬ ДАЖЕ ПРАВИЛЬНО. НО ДЛЯ ЭТОГО НУЖНО ВСЕ-ТАКИ ХОТЯ БЫ ЧТО-ТО ИМЕТЬ. А КАКОЙ СМЫСЛ РАДОВАТЬСЯ ТОМУ, ЧТО НЕ ИМЕЕШЬ НИЧЕГО?

Смерть залез в такие глубины социальной философии, в которые Альберт даже не осмеливался заплывать.

— Не знаю, — наконец признался он. — Но некоторые люди могли бы ответить, что у них есть луна и звезды.

— А ДОКУМЕНТЫ НА ВЛАДЕНИЕ ВСЕМ ЭТИМ У НИХ ТОЖЕ ЕСТЬ?

— Я знаю одно: если бы отец поймал нас с мешком дорогих игрушек, мы немедленно получили бы по ушам за то, что их украли.

— ЭТО… НЕСПРАВЕДЛИВО.

— Такова жизнь, хозяин.

— НО Я — НЕ ЖИЗНЬ.

— Я имею в виду, так должно быть, хозяин.

— НЕТ. ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ, ТАК БЫВАЕТ.

Альберт прислонился к печи и скрутил одну из своих ужасных тонких самокруток. Пусть хозяин сам во всем разбирается. Как обычно и происходило. Взять, например, скрипку. Три дня кряду он пилил на ней и рвал струны, а потом вообще перестал брать в руки. В этом и заключались все беды: хозяин абсолютно всегда вел себя одинаково. Если ему в голову втемяшивалась какая-нибудь идея, оставалось лишь ждать, когда эта самая идея снова улетучится.

Он думал, страшдество — это сливовый пудинг, капелька бренди и «хо-хо-хо», но был жестоко разочарован. Однако разум его не мог игнорировать все то, что вокруг. Поэтому Смерть мучился.

— СТРАШДЕСТВО… — медленно проговорил Смерть. — А ЛЮДИ УМИРАЮТ НА УЛИЦАХ. КТО-ТО ПРАЗДНУЕТ В ЯРКО ОСВЕЩЕННЫХ ДОМАХ, А У ДРУГИХ И ВОВСЕ НЕТ ДОМА. РАЗВЕ ЭТО СПРАВЕДЛИВО?

— Ну, тут все очень и очень непросто… — начал было Альберт.

— У КРЕСТЬЯНИНА ЕСТЬ ЛИШЬ ГОРСТКА БОБОВ, А У КОРОЛЯ ВСЕГО СТОЛЬКО, ЧТО ОН МОЖЕТ ОСЧАСТЛИВИТЬ СОТНИ, ТЫСЯЧИ БЕДНЯКОВ. РАЗВЕ ЭТО СПРАВЕДЛИВО?

— Конечно нет, но если все отдать крестьянину, через год или два он станет задирать нос так же, как и король… — попытался высказаться Альберт, придерживающийся собственного мнения о человеческой природе.

— ПОРОЧНОСТЬ И ДОБРОДЕТЕЛЬ? — спросил Смерть. — КАК ЛЕГКО БЫТЬ ДОБРОДЕТЕЛЬНЫМ, КОГДА ТЫ БОГАТ. РАЗВЕ ЭТО СПРАВЕДЛИВО?

Альберт хотел возразить. Хотел сказать: «Правда? Почему в таком случае среди богатых столько сволочей? Кстати, бедность не подразумевает под собой порочность. Мы были бедными, но честными людьми. Хотя… больше глупыми, чем честными. Но и честными тоже».

Тем не менее он не стал спорить. У хозяина было неподходящее для споров настроение. Он всегда делал то, что следовало делать.

— Хозяин, ты сам говорил: мы занимаемся этим только для того, чтобы к людям вернулась вера… — начал было Альберт, но замолчал. И начал снова: — Если уж говорить о справедливости, хозяин, то ты сам…

— Я ОДИНАКОВО ОТНОШУСЬ И К БЕДНЫМ, И К БОГАТЫМ, — перебил его Смерть. — НО СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ПЕЧАЛИ. СЕГОДНЯ НУЖНО ВЕСЕЛИТЬСЯ. — Он завернулся в красный тулуп. — И ЗАНИМАТЬСЯ ВСЕМ ПРОЧИМ, ЧТО ПРИЛАГАЕТСЯ К СТРАШДЕСТВУ.

— Лезвия нет, — непонимающе покачал головой о боже. — Есть только рукоять.

Сьюзен отошла в сторонку от света и взмахнула рукой. Искрящаяся синяя линия мелькнула в воздухе, на мгновение оттенив лезвие — такое тонкое, что его почти не было видно.

О боже торопливо отступил.

— Что это?

— Это лезвие способно разрубить пополам молекулу воздуха. Способно отсечь душу от тела, так что держись подальше.

— Конечно, конечно.

Сьюзен вытащила из подставки для зонтиков черные ножны.

Подставка для зонтиков! Здесь никогда не шёл дождь, но у Смерти была подставка для зонтиков. Ни у кого из знакомых Сьюзен не было подставок для зонтиков. В любом списке полезной мебели подставка для зонтиков занимала самое последнее место.

Смерть жил в черном мире, где не было ничего живого и все было тёмным. В углах его огромной библиотеки скапливались пыль и паутина только потому, что он сам их создавал. На здешнем небе никогда не всходило солнце, воздух тут застыл в вечной неподвижности… И тем не менее у Смерти была подставка для зонтиков. Рядом с кроватью лежали серебряные расчески. Он хотел стать чем-то большим, нежели костлявым призраком. Пытался хотя бы штрихами наметить свою личность, но они были слишком грубыми, слишком показными — так незрелый подросток, стремясь сойти за взрослого, душится одеколоном «Бешеный».

Дедушка все делал не так. Он видел жизнь только снаружи и поэтому не понимал её.

— Опасная штуковина, — заметил о боже. Сьюзен вложила меч в ножны.

— Надеюсь, — откликнулась она.

— И куда же мы направляемся?

— Туда, где небо есть только над головой, — ответила Сьюзен. — Я видела это место… совсем недавно. Я его знаю.

Они вышли к конюшне. Бинки покорно ждала.

— Я уже говорила, ты вовсе не обязан идти со мной, — сказала Сьюзен, положив руки на лошадиную шею. — Ты ведь всего-навсего сторонний наблюдатель.

— Не только. А ещё я о боже похмелья, излеченный от похмелья, — поправил её Перепой. — И мне теперь совсем нечего делать.

Он выглядел таким несчастным, что Сьюзен не выдержала:

— Ну хорошо, тогда поехали. — Она усадила его позади себя.

— Просто держись, — сказала она и тут же добавила: — Только за какое-нибудь другое место.

— Извини, я сделал что-то не так? — спросил о боже, убирая руки,

— Объяснять слишком долго. Кроме того, для тебя будет слишком много незнакомых слов. Лучше держи меня за пояс.

Сьюзен достала жизнеизмеритель Фиалки и посмотрела на него. Песка оставалось много; ещё бы знать, хороший это признак или плохой.

Зато Сьюзен точно знала: лошадь Смерти отвезет её куда угодно.

Скрип пера Гекса напоминал шуршание попавшего в спичечный коробок паука.

Несмотря на неприязнь ко всему происходящему, часть Думминга Тупса была приятно удивлена.

Раньше, когда Гекс начинал упрямиться, впадал в механическую хандру и начинал выдавать ответы типа: «+++ Ошибка Недостаточно Сыра +++» или «+++ Начать Заново +++», Думминг пытался разобраться в проблеме спокойно и логически.

Он и подумать не мог, что можно было прибегнуть к помощи кувалды. А именно это и пообещал Чудакулли.

Особенно поражал и отчасти беспокоил тот факт, что Гекс, похоже, понял угрозу.

— Отлично, — ухмыльнулся Чудакулли, откладывая кувалду в сторону. — Давай перестанем твердить о каких-то там данных, которых тебе не хватает. Попробуй прибегнуть к фантазии.

— У него нет фантазии, аркканцлер, — возразил Думминг.

— Неужели? А с казначеем они очень даже неплохо общались.

— Аркканцлер, Гекс — обычная машина, — напомнил Думминг.

— Ну, знаешь что, — фыркнул Чудакулли. — Легче всего прикинуться какой-то безмозглой машиной. Если не знаешь ответ, почему бы честно не написать: «Тут вы меня поймали», «А черт его знает» или «Ну и вопросики ты, начальник, задаешь!» Все эта «нехватка данных» от чистого упрямства. Лично мне так кажется. А ещё из-за чванливости. — Он повернулся к Гексу. — Эй, ты. Попробуй ещё пошевелить мозгами.

Перо начало было писать: «Недостат…», но вдруг остановилось. Подрожав немного, оно опустилось строчкой ниже и снова принялось строчить:

«+++ Следующая Далее Информация Является Плодом Умозрительных Расчетов И Не Может Быть Истолкована Как-Либо Иначе +++»

— Ты пиши, а уж толковать мы будем, — велел Чудакулли.

«+++ Количество Веры В Мире Ограничено И Представляет Из Себя Более-Менее Постоянную Величину +++»

— Какая-то ерунда, — заметил декан.

— Почему ерунда? — удивился Чудакулли. — По мне, так очень может быть. Все люди во что-то верят. Естественно, есть предел, до которого можно верить. Я всегда об этом говорил. Ну и дальше-то что?

«+++ Существа Появляются, Когда В Них Верят +++»

— Ага, можно и так выразиться.

«+++ Существа Исчезают, Потому Что В Них Перестают Верить +++»

— Вполне разумно, — заметил Чудакулли.

«+++ Люди Верят Во Что-То Ещё — Запрос? +++»

Чудакулли посмотрел на других волшебников, но те лишь пожали плечами.

— Возможно, — осторожно произнес он. — Люди много чему верят.

«+++ Следовательно, Если Удалить Основной Фокус, Одновременно Высвободится Большое Количество Незадействованной Веры +++»

Чудакулли, ничего не понимая, разглядывал слова.

— То есть… ты хочешь сказать, вера сейчас витает в воздухе?

Огромное колесо с бараньими черепами завращалось быстрее, а по стеклянным трубкам забегали суетливые муравьи.

— Что происходит? — громким шепотом спросил Чудакулли.

— Думаю, Гекс пытается распознать оборот «витать в воздухе», — пояснил Думминг. — Для этого нужно задействовать вспомогательный банк данных.

Сверху опустились большие песочные часы на пружинке.

— А это зачем? — спросил Чудакулли.

— Это… ну, знак того, что Гекс работает над проблемой.

— Ага. А что это жужжит? Похоже, где-то за стеной.

Думминг откашлялся.

— Там располагается вспомогательный банк данных, аркканцлер.

— То есть там кладовка с разными банками?

— Э-э, нет, аркканцлер, все немножко интереснее… Представьте себе память в виде множества маленьких полочек или отверстий, в которые помещены разные знания. Так вот, нам удалось создать память, которая идеально взаимодействует с муравьями и, что более важно, может постоянно расширяться в зависимости от количества помещенных в неё данных. Возможно, она работает несколько медленно, но…

— Громко жужжит, — перебил его декан. — Что-нибудь сломалось?

— Нет, так и должно быть, — ответил Думминг. — На самом деле там улей.

Он снова откашлялся.

— Разная пыльца, разная толщина слоя меда, расположение яиц… Просто поразительно, скользко информации можно хранить в сотах.

Он посмотрел на волшебников.

— Причём система абсолютно защищена от взлома, потому что любого, кто попытается туда проникнуть, пчелы зажалят насмерть. А ещё Адриан считает, что летом, ну, на каникулы мы сможем отключить память, и потом всю осень будем есть мед. — Он опять закашлялся. — С санд… винами.

Под презрительными взглядами волшебников Думминг Тупс ощутил себя мелочным и ничтожным человечком. Он все съеживался, съеживался…

Выручил его Гекс. Песочные часы исчезли. Перо опустилось в чернильницу и начало выводить буквы:

«+++ Да. Витает В Воздухе. И Притягивается К Новым Точкам +++»

— Таким образом, аркканцлер, образуются новые центры веры, — подсказал Думминг.

— Не дурак, сам понял, — огрызнулся Чудакулли. — Проклятье. Помните, как все вокруг пропиталось жизненной силой? Приходилось с собственными штанами договариваться! Итак, невостребованная вера витает где ни попадя, а эти маленькие дьяволята тут как тут, пожаловали на бесплатное угощение! Стало быть, они возвращаются? Эти самые лари и пеналы? Ну, домашние божества?

«+++ Возможно +++»

— Хорошо, и во что же люди вдруг перестали верить?

«+++ Ошибка Недостаточно Сыра +++ ДЫНЯ ДЫНЯ ДЫНЯ +++ Начать Заново +++»

— Ну спасибо. Можно было просто сказать: «Я не знаю», — фыркнул Чудакулли и откинулся на спинку стула.

— Наверное, кто-то из главных богов вдруг лишился всех своих верующих? — предположил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Ха, если исчез один из них, мы об этом очень скоро узнаем.

— Сегодня страшдество, — сказал декан. — Надеюсь, Санта-Хрякус на месте.

— А ты в него веришь? — спросил Чудакулли.

— Это, так сказать, детское божество, — пожал плечами декан. — Но, не сомневаюсь, дети в него верят. Лично я верил. Каждый раз в канун страшдества вешал наволочку рядом с…

— Наволочку? — переспросил главный философ.

— В чулок слишком мало помещается, — пояснил декан.

— Это понятно, но… целую наволочку? — не сдавался главный философ.

— Да. Ну и что?

— Значит, ты и в раннем детстве был алчным и эгоистичным типом? Вот в моей семье у камина вешали совсем маленькие чулки, — ударился в воспоминания главный философ. — Обычно туда клали сахарную свинку, игрушечного солдатика и пару апельсинов. А тем временем кое-кто с наволочкой греб подарки лопатой…

— Заткнитесь и перестаньте спорить, оба! — вмешался Чудакулли. — Нам надо проверить эту гипотезу. Но как? Как вы определяете, что Санта-Хрякус существует?

— Кто-то выпивает херес, оставляет следы на ковре, на крыше видны следы от полозьев саней, а наволочка полным-полна подарков, — перечислил декан.

— Ха, наволочка, — зловеще произнес главный философ. — И, думаю, все в твоей семье были настолько высокомерны, что терпели до последнего а открывали подарки только после праздничного ужина? А в гостиной у вас всегда стояло дорогущее страшдественское дерево?

— А что, если… — начал было Чудакулли, но опоздал.

— Ну разумеется, — ответил декан. — Сначала мы ужинали, а потом…

— Знаешь, я всегда терпеть не мог людей, в чьих гостиных стояли дорогущие страшдественские деревья. Готов поспорить, у тебя был и шикарный щелкунчик с большим винтом, — продолжал главный философ. — А кое-кто прекрасненько обходился молотком для колки угля, принесенным из уборной. И обедал кое-кто в середине дня, а не устраивал манерный ужин вечером.

— Я, что ли, виноват, что у моих родителей были деньги? — огрызнулся декан, и эти его слова разрядили бы обстановку, если бы он не добавил: — И хорошие манеры.

— И большие наволочки! — заорал главный философ, запрыгав от ярости. — А остролист? Вот скажи, где ты брал остролист для праздничных украшений?

Декан удивленно поднял брови.

— Покупал, конечно! Мы не ползали по полям и не обрывали его с чужих домов, как некоторые.

— Но это же традиция, часть веселья!

— Праздновать страшдество с украденной зеленью?

Чудакулли закрыл глаза ладонью. Насколько он слышал, существует даже такой особый термин: «хижинная лихорадка». Когда люди долго находятся в тесных душных помещениях темными зимними вечерами, то постепенно начинают действовать друг другу на нервы, хотя лишь с натяжкой можно назвать «пребыванием в тесных душных помещениях» жизнь в Университете с его пятью тысячами комнат, огромной библиотекой, лучшей кухней в городе, собственной пивоварней, сыроварней, богатыми винными погребами, прачечной, парикмахерской, часовней и боулингом. Впрочем, не стоит забывать: волшебники могут действовать друг другу на нервы, даже находясь на противоположных сторонах огромного поля.

— Просто заткнитесь, хорошо?! — вдруг заорал он. — Сегодня страшдество! И сейчас не время для глупых споров, понятно?

— Не согласен, — мрачно ответил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Сейчас как раз самое время для глупых споров. В нашей семье редкий ужин обходился без репризы на тему «Как жаль, что Генри не занялся делами вместе с нашим Рончиком» или «Почему никто не научил этих детей пользоваться ножом». Обе темы были любимыми.

— А ещё в страшдество положено дуться друг на друга, — добавил Думминг Тупс.

— О да! — подхватил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Обязательно нужно провести какое-то время, уставившись на противоположные стены! Иначе страшдество считается неудавшимся!

— А всякие застольные игры? Игры были и того хуже, — вспомнил Думминг.

— Нет, хуже всего было, когда детишки начинали лупить друг друга по головам только что подаренными игрушками. Помнишь? Кругом валяются обломки кукол, колесики от машинок, а дети дружно воют. А потом ещё получают от родителей.

— А у нас была игра, которая называлась «Охота за шлепанцем», — сказал Думминг. — Кто-то прятал шлепанец, а мы должны были его найти. А потом начиналась драка.

— Это ещё не самое плохое, — включился в разговор профессор современного руносложения. — На страшдество все обязательно должны были напяливать бумажные колпаки. Всегда находилась какая-нибудь двоюродная бабушка, которая напяливала на себя бумажный колпак и глупо ухмылялась, представляя, как богемно она выглядит.

— О колпаках я совсем забыл, — признался заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Ну и ну.

— А потом кто-нибудь предлагал сыграть в настольную игру, — продолжал Думминг.

— Правильно. Причём никто не помнил правил.

— Что совсем не мешало играть на деньги.

— И буквально через пять минут двое из играющих обязательно ссорились из-за каких-то жалких двух пенсов и не разговаривали потом друг с другом всю оставшуюся жизнь.

— А какой-нибудь кошмарный ребенок…

— Знаю, знаю! А какой-нибудь маленький ребенок, которому разрешили остаться со взрослыми, выигрывал все деньги только потому, что умел лучше всех жульничать.

— Правильно!

— Э-э… — неуверенно произнес Думминг, который сам пару раз был таким ребенком.

— И не забывайте о подарках, — поднял палец заведующий кафедрой беспредметных изысканий, словно читая какой-то внутренний список детских обид. — Какими привлекательными они казались в упаковке, полными скрытых обещаний… А потом ты их разворачивал, и упаковочная бумага оказывалась интереснее самого подарка, но ты вынужден был говорить: «Спасибо большое, именно это я и хотел». Вообще, выражение «дарить подарки приятнее, чем их получать» — полная глупость. Не приятнее, а менее стыдно.

— Кстати, — встрял главный философ, — за свою достаточно долгую жизнь я столько страшдественских подарков подарил…

— И не ты один, — мрачно откликнулся заведующий кафедрой. — Тратишь на других людей целое состояние, а когда разворачиваешь свой подарок, то видишь какой-нибудь шлепанец ужасного цвета и трактат, посвященный ушной сере.

Чудакулли сидел в немом изумлении. Ему всегда нравилось страшдество во всех своих проявлениях. Нравилось встречаться с древними родственниками, нравился страшдественский ужин, очень нравилось играть в «Догони соседа в коридоре» и «Веселого жестянщика». Он всегда первым напяливал бумажный колпак и вообще считал, что всякие колпаки и маски придают страшдеству особый праздничный дух. Кроме того, он внимательно прочитывал послания на праздничных открытках и выкраивал несколько минут на добрые мысли о пославших эти открытки людях.

Но сейчас, слушая старших волшебников, он внутренне ужасался. Сказочный замок его детства разрушала банда распоясавшихся хулиганов.

— Но вы же не станете спорить, что в хлопушках встречаются очень смешные изречения? — спросил он.

Все непонимающе посмотрели на него и быстро отвернулись.

— Ага, если у тебя чувство юмора, как у проволочной вешалки, — буркнул главный философ.

— Ну и ну, — покачал головой Чудакулли. — На месте Санта-Хрякуса я бы помер при одном взгляде на ваши постные рожи. Он ведь не затем существует, чтобы все вокруг ходили мрачными и угрюмыми!

— Чудакулли, Санта-Хрякус всего лишь древний бог зимы, — устало произнес главный философ. — А не какая-нибудь фея веселья.

Профессор современного руносложения поднял подбородок с ладоней.

— Фея веселья? А что есть и такая?

— Так говаривала моя бабушка в дождливые дни, если мы начинали ей слишком надоедать, — объяснил главный философ. — Она шикала на нас я говорила: «Вот сейчас я позову фею веселья, если вы немедленно не…»

Он вдруг замолчал и виновато потупил глаза.

Аркканцлер театральным жестом поднес ладонь к уху, словно говоря: «Тихо, что это я услышал?»

— Что-то зазвенело, — сказал он. — Большое тебе спасибо, главный философ.

— О нет, — простонал главный философ. — Нет, нет, нет!

Они прислушались.

— Может, проскочили? — с надеждой предположил Думминг. — Лично я ничего не слышал…

— Да, но её вполне можно представить, верно? — возразил декан. — Как только ты о ней упомянул, у меня в голове сразу возник очень четкий образ. Во-первых, у этой феи должен быть целый мешок настольных игр. Или она предложит поиграть на свежем воздухе, ведь это куда полезнее для здоровья.

Волшебники поежились. Они ничего не имели против свежего воздуха, но в очень ограниченных количествах — например, в виде раз в несколько лет проветриваемой комнаты.

— Подобная жизнерадостность всегда меня угнетала, — признался декан.

— Если здесь появится какое-нибудь веселенькое и смешливое существо, я за себя не отвечаю, — заявил главный философ, сложив руки на груди. — Я встречался с чудовищами, видел троллей, зеленых тварей с огромными зубищами и уж всяко не допущу, чтобы…

— Привет!! Привет!!

Как правило, таким голосом читают детишкам соответствующие их возрасту книжки. Каждая гласная звучала идеально. Были слышны даже дополнительные восклицательные знаки, рожденные жуткой, устрашающей веселостью. Все обернулись.

Феей веселья оказалась пухлая женщина небольшого роста в твидовой юбке и туфлях настолько практичных, что, казалось, они сами могли заполнять за вас налоговые декларации. Фея веселья больше всего походила на первую учительницу, прошедшую специальные курсы по правильному обращению с психически неуравновешенными детьми и маленькими мальчиками, чей вклад в прекрасный мир сочувствия заключался, как правило, в нанесении маленьким девочкам черепно-мозговых травм при помощи, допустим, деревянной лошадки. Картину дополняли висевший на цепочке свисток и общее впечатление, что фея в любой момент готова радостно захлопать в ладоши.

Маленькие полупрозрачные крылья на спине у феи веселья, судя по всему, выполняли чисто рудиментарные функции, зато на её плече…

— Привет… — повторила фея уже не так уверенно и подозрительно посмотрела на волшебников. — А вы большие мальчики, — сказала она так, словно бы они выросли специально для того, чтобы ещё больше досадить ей. — Но я сумею прогнать вашу печаль, — пообещала она, прищурившись и явно зачитывая некогда выученный текст. Затем, немного повеселев, она продолжила: — А ну-ка выше головы!! Я хочу видеть ваши улыбающиеся лица!!

Тут она встретилась взглядом с главным философом, который вообще никогда не улыбался, поскольку предпочитал носить постные и унылые лица. Но в данный момент он превзошел самого себя.

— Прошу меня извинить, мадам, — сказал Чудакулли. — Но у вас на плече… гм, курица?

— Вообще-то… Это синяя птица счастья, — пояснила фея веселья.

Голос её немного дрожал, как обычно дрожит голос у человека, который и сам не больно-то верит в свои слова, но продолжает произносить их с надеждой на то, что они окажутся верными лишь благодаря тому, что их произносят.

— Прошу прощения, но это курица. Живая курица, — возразил Чудакулли. — Она только что кудахтала.

— Она же синяя, — беспомощно пролепетала фея.

— Ну, по крайней мере тут вы абсолютно правы, — согласился Чудакулли самым вежливым тоном, на который только был способен. — Честно говоря, я представлял себе синюю птицу счастья более… обтекаемой формы, но я не стану к вам придираться по этому поводу.

Фея веселья нервно закашлялась и принялась крутить одну из пуговиц на своем практичном шерстяном жакете.

— Может, поиграем чуток, чтобы поднять настроение? — предложила она. — Как насчет загадок? Или соревнования: кто лучше всех рисует? Победитель, возможно, получит приз.

— Мадам, мы — волшебники, — чопорно промолвил главный философ. — И не знаем, что есть веселье.

— А как насчет шарад? — не сдавалась фея веселья. — Впрочем, нет, вам их и так хватает. Тогда споем? Кто знает песенку «Плыви, плыви, кораблик»?

Её широкая улыбка разлетелась на множество осколков, ударившись о хмурые лица волшебников.

— Неужели вам так нравится быть мрачными? — неверяще спросила фея.

— Да, — немедленно сказал главный философ. Тело феи веселья обмякло, она сунула руку в рукав, пошарила там, достала скомканный носовой платочек и вытерла глаза.

— Опять ничего не получается, да? — прошептала она, и её подбородок задрожал. — Никто не хочет веселиться, хотя я так стараюсь. Я составила книгу шуток, у меня целых три коробки костюмов для маскарада… Но стоит мне попробовать развеселить людей, как они почему-то смущаются… а я действительно стараюсь… изо всех сил…

Фея громко высморкалась.

Даже главный философ дрогнул и смутился.

— Э… — начал было он.

— Ну, кому может повредить чуток веселья? — всхлипнула фея.

— Э… в каком смысле? — уточнил главный философ, чувствуя себя последним негодяем.

— Кругом ведь столько всего хорошего — к чему грустить? — сказала фея и снова высморкалась.

— Гм… капли дождя, последние лучи солнца и все такое? — саркастически хмыкнул главный философ, правда на этот раз сарказм у него как-то не получился. — Э… хотите я дам вам свой платок? Он почти чистый.

— А почему бы нам не угостить даму хересом? — предложил Чудакулли. — А курицу — зерном?

— Но я не пью спиртного, — с ужасом произнесла фея веселья.

— Правда? — удивился Чудакулли. — А мы иногда находим это занятие очень даже веселым. Господин Тупс, будь добр, подойди ко мне.

Он поманил его пальцем.

— Видимо, в воздухе болтается очень много веры, раз появляется вот такое. Полная тупица, насколько я могу судить. Нужно срочно связаться с Санта-Хрякусом. Как это лучше сделать? Написать ему письмо и сунуть в каминную трубу?

— Да, сэр, но сегодня это не получится, — ответил Думминг. — Сегодня он занят доставкой подарков.

— Значит, никак нельзя узнать, где он сейчас находится? Проклятье.

— Впрочем, возможно, к нам он ещё не заглядывал, — продолжал Думминг.

— А с чего бы ему сюда заглядывать? — подозрительно осведомился Чудакулли.

Библиотекарь свернулся калачиком и натянул на уши одеяло.

Как всякий орангутан, он тосковал по теплу тропического леса. Проблема заключалась в том, что он никогда не видел тропического леса, потому что превратился в орангутана, будучи уже взрослым мужчиной. Но что-то в его костях имело представление о таком лесе, и поэтому он люто ненавидел зимнюю стужу. Однако он был библиотекарем, и те же самые кости строго-настрого запрещали ему разводить огонь в библиотеке. В результате одеяла и подушки исчезали из всех комнат Университета и собирались в справочном отделе библиотеки, где библиотекарь проводил все самые холодные зимние дни.

Перевернувшись на другой бок, он поплотнее закутался в портьеры казначея.

Но что-то скрипнуло рядом с его логовом, а потом послышался шепот:

— Нет-нет, не зажигайте лампу!

— А я все думал, почему его не видно весь вечер…

— В канун страшдества он рано ложится, сэр. Ага, вот…

Донесся шорох.

— Нам повезло. Тут пусто. Кстати, очень похоже на чулок казначея.

— И он вывешивает его каждый год?

— Очевидно.

— Но он далеко не ребенок. Может, виной всему детское простодушие?

— Возможно, орангутаны мыслят иначе, аркканцлер.

— Как ты думаешь, в джунглях они тоже так поступают?

— Вряд ли, сэр. Во-первых, там нет каминных труб.

— А ещё у них очень короткие ноги. В чулочно-носочной области орангутаны явно страдают. Но могли бы додуматься вывешивать перчатки. Санта-Хрякусу пришлось бы работать в две смены, учитывая длину их лапищ.

— Отлично, аркканцлер, теперь нам остается только ждать…

— А что это там стоит? Ничего себе! Бокал хереса! Зачем добру пропадать?

В темноте что-то забулькало.

— Я думаю, он предназначался для Санта-Хрякуса, сэр.

— И банан?

— А бананы — кабанам.

— Кабанам?

— Ну да, Долбиле, Клыкачу, Рывуну и Мордану. — Думминг замолчал, потому что вдруг понял: взрослый человек не должен помнить такие вещи. — Во всяком случае, так считают дети.

— Бананы — кабанам? Некоторое нарушение традиции, не правда ли? Я бы оставил им желуди. Или яблоки, брюкву в конце концов…

— Да, сэр, но библиотекарю нравятся бананы.

— Очень питательный фрукт, господин Тупс.

— Конечно, сэр. Хотя, если говорить честно, это не совсем фрукт, сэр.

— Правда?

— Да, сэр. С точки зрения ботаники это особый вид рыбы. А согласно моей теории, он эволюционно ассоциируется с крулльской морской иглой, которая тоже желтая и плавает гроздьями или косяками.

— И живет на деревьях?

— Обычно нет, сэр. Банан явно захватил новую нишу.

— О боги, неужели? Странно, но я всегда недолюбливал бананы и крайне подозрительно относился к рыбе. Это все объясняет.

— Да, сэр.

— А они нападают на купальщиков?

— Никогда не слышал об этом, сэр. Возможно, они достаточно умны, чтобы нападать только на купальщиков, неосмотрительно удалившихся от берега.

— Ты имеешь в виду… забредших глубоко в леса? И угодивших в заросли банановых деревьев?

— Возможно, сэр.

— Коварные твари.

— Да, сэр.

— Почему бы нам не устроиться поудобнее, господин Тупс?

— Конечно, сэр.

Спичка вспыхнула в темноте, и Чудакулли закурил свою трубку.

Анк-морпоркские сантаславы практиковались несколько недель.

Традицию приписывали Анаглиптс Хаггс, организатору лучшей группы городских певцов, призванных поддерживать в горожанах дух товарищества и сердечности.

Да, кстати, маленькое замечание. Будьте крайне осмотрительны с людьми, которые не стыдятся во всеуслышание твердить о «товариществе и сердечности», как будто это какие-нибудь горчичники, которые можно налепить на спину обществу. Стоит вам проявить излишнюю доверчивость, как они мигом организуют какой-нибудь майский танец, и тогда выход остается только один: попытаться добраться до опушки леса.

Певцы уже одолели половину Паркового переулка и почти допели «Веселую рыжую курицу».[78] Голоса сливались в полной гармонии. Банки были полны пожертвованиями беднякам города — по крайней мере, той части бедняков, которая, по мнению госпожи Хаггс, была более-менее живописной, не слишком вонючей и обязательно говорила «спасибо». Люди подходили к дверям, чтобы послушать пение. Снег озарялся оранжевым сиянием. Снежинки кружились в свете свечных фонарей. Если поднять нарисованную выше картину, под крышкой непременно обнаружился бы шоколад. Или, по крайней мере, богатый выбор печенюшек.

Но вдруг в слаженное пение начал проникать некий диссонанс.

Ещё одна певческая группа маршировала под бой совсем другого барабана. Барабанщик был явно обучен в каком-то другом месте — возможно, другими живыми существами и на другой планете.

Возглавлял группу безногий человек на маленькой тележке, который распевал во всю глотку и использовал в качестве тарелок две миски. Звали человека Арнольд Косой, а его тележку толкал Генри-Гроб, чье хриплое пение часто прерывалось приступами неритмичного кашля. Рядом с ними шагал человек самой обычной внешности, если бы не две весьма странные детали. Во-первых, он был облачен в рваную, грязную, хоть и дорогую одежду, а во-вторых, его не лишенный приятности тенор заглушало кряканье сидевшей у него на голове утки. Откликался этот человек на имя Человек-Утка, хотя сам никогда не понимал, почему его так зовут или почему его всегда окружают люди, видящие уток там, где их просто не могло быть. Ну а замыкал шествие Старикашка Рон, который слыл в Анк-Морпорке самым чокнутым нищим среди всех чокнутых нищих. Петь он не умел совсем, зато пытался изрыгать проклятия в ритм той или иной мелодии. А ещё на поводке Старикашка Рон вел пыльного цвета дворнягу.

Сантаславы замерли и в ужасе уставились на нищих.

Нищие продолжали не спеша двигаться по улице, распевая свои страшдественские гимны, и ни одна из групп не заметила, как вдруг из сточных канав и из-под плит мостовой начали появляться какие-то черные и серые пятна, улепетывающие со всех лап прочь. Люди всегда испытывали непреодолимое желание побряцать чем-нибудь и вдоволь поорать в последние часы уходящего года, когда всякая сверхъестественная мерзость, пользуясь длинными серыми днями и густыми тенями, размножалась особенно активно. Затем люди освоили гармоники и стали петь более приятственно, но с меньшей эффективностью. Ну а те, кто понимал, что к чему, продолжали орать и колотить изо всех сил по чему-нибудь железному.

На самом деле нищих не интересовало соблюдение народных обычаев. Они просто шумели в обоснованной надежде, что кто-нибудь даст им денег, лишь бы они замолчали.

Впрочем, в их песне даже можно было различить связные слова:

«Страшдество на носу, Свинья на сносу, Брось доллар в шляпу старика, А если нету — не беда, Ведь пенни нам тоже сойдет…»

— А если у тебя нет пенни, — йодлем затянул Старикашка Рон, — так… фгхфгхйффгмфмфмф…

Это отличавшийся благоразумием Человек-Утка вовремя заткнул Рону рот.

— Прошу меня извинить, — тут же сказал он. — Но мы не затем сюда вышли, чтобы в нас швырялись чем попало и захлопывали прямо перед нашими носами двери. К тому же в этих строках не выдержан размер.

Двери тем не менее захлопнулись. Другие сантаславы поспешили удалиться в более благоприятные районы города. «Доброжелательность» — это слово придумал человек, никогда не встречавшийся со Старикашкой Роном.

Нищие перестали петь, за исключением пребывавшего в своем собственном мирке Арнольда Косого.

— …Никто не знает, каково ботинок вареный есть…

Но вскоре даже его затуманенное сознание зафиксировало изменения в окружающем мире.

Задул противный ветер, снег посыпался с деревьев. Снежинки закружились в воздухе, и нищим вдруг показалось (наверное, показалось, ведь стрелка их психических компасов не всегда указывает направление на реальность), что откуда-то сверху доносятся обрывки спора.

— Я просто хотел сказать, хозяин, все это не так просто…

— ПРИЯТНЕЕ ДАРИТЬ, ЧЕМ ПОЛУЧАТЬ, АЛЬБЕРТ.

— Ошибаешься, хозяин: дороже — однозначно, но приятнее? Нельзя же ходить повсюду и…

На заснеженную улицу посыпались какие-то предметы.

Нищие пригляделись. Арнольд Косой поднял сахарную свинью и быстро откусил ей пятачок. Старикашка Рон подозрительно прищурился на отскочившую от шляпы хлопушку, потом поднес её к уху и потряс.

Человек-Утка открыл пакетик с конфетами.

— Мятные сосульки? — удивился он. Генри-Гроб снял с шеи связку сосисок.

— Разрази их гром? — неуверенно произнес Старикашка Рон.

— Это хлопушка, — пояснил пес и почесал за ухом. — Нужно дернуть за веревочку.

Рон, ничего не понимая, помахал хлопушкой.

— Дай сюда, — велела дворняга и зажала конец хлопушки в зубах.

— Ничего себе! — воскликнул Человек-Утка, зарываясь в сугроб. — Да здесь целая жареная свинья! А ещё почему-то не разбившееся блюдо с жареной картошкой! А это… смотрите… неужели в этой банке икра?! Спаржа! Консервированные креветки! О боги! Что будем есть на ужин, Арнольд?

— Старые башмаки, — ответил Арнольд, открыл коробку с сигарами и облизнул одну из них.

— Просто старые ботинки?

— Нет, не просто. Фаршированные грязью и с гарниром из жареной грязи. Хорошей грязью, уверяю тебя. Приберегал специально до праздника.

— Но мы же можем полакомиться гусем!

— А нафаршировать его ботинками можно?

Хлопушка с треском взорвалась, и они услышали, как зарычала думающая за Старикашку Рона дворняга.

— Нет, нет, нет! Колпак нужно надеть на голову, а смешное изречение — прочитать!

— Десница тысячелетия и моллюск? — поинтересовался Рон, передавая листок бумаги Человеку-Утке, который считался мозговым центром группы.

Тот внимательно изучил изречение.

— Так, посмотрим… Здесь говорится: «На помосчь! На помосчь! Я свалился в какуюта драбилку, и мне надаело бегать внутри этаво калеса. Памагите мне выбратся…» — Он несколько раз перевернул листок. — Больше ничего, за исключением пары пятен.

— Записка от домашнего хомяка. Всегда одни и те же тупые шутки, — недовольно проворчала дворняга. — Постучите Рона по спине. Если он не перестанет смеяться, то… Ну вот, так я и знал. Ничего нового в этом подлунном мире.

Нищие в течение нескольких минут собирали окорока, бутылки и банки, потом все погрузили на тележку Арнольда и направились вниз по улице.

— Откуда это посыпалось?

— Сегодня же страшдество.

— Да, но кто вешал чулки?

— Никто. У нас, кажется, вообще их нет.

— Я повесил старый ботинок.

— А так можно?

— Не знаю. Но Рон его съел.

«Я жду Санта-Хрякуса, — думал Думминг Тупс. — Сижу в темноте и жду Санта-Хрякуса. Я, приверженец натуральной философии. Я, который в уме может вычислить квадратный корень из двадцати семи целых четырех десятых.[79] Что я тут делаю? Хорошо хоть, чулки ещё не начал развешивать. Хотя…»

Ещё некоторое время он сидел неподвижно, а потом решительно снял остроносую туфлю и принялся стягивать носок. Всякую интересную научную гипотезу следует проверить на практике…

— Ещё долго, как ты думаешь? — спросил из темноты Чудакулли.

— Обычно считается, что доставка должна быть произведена до полуночи, — ответил Думминг и резко сдернул с ноги носок.

— С тобой все в порядке, господин Тупс?

— Да, конечно. Э… у вас случайно нет кнопки или маленького гвоздика?

— Кажется, нет.

— Ладно, все в порядке. Я нашел перочинный нож.

Через несколько секунд Чудакулли услышал какие-то странные шорохи.

— Как пишется «электричество», сэр? — Чудакулли задумался.

— Не знаю, никогда не приходилось писать это слово.

Опять воцарилось молчание, которое вдруг нарушилось громким «бряком». Библиотекарь во сне заворчал.

— Что ты там делаешь?

— Уронил лопатку для угля.

— Но что ты ищешь в камине?

— О… просто… решил посмотреть. Небольшой эксперимент. Никогда не знаешь…

— Что не знаешь?

— Просто не знаешь… понимаете?

— Иногда знаешь, — возразил Чудакулли. — Думаю, сейчас я знаю гораздо больше, чем раньше. Поразительно, и чего только иногда не узнаешь. Порой я даже задумываюсь: а что ещё мне предстоит узнать?

— Этого никогда не знаешь.

— Согласен.

Высоко над городом Альберт повернулся к Смерти, который, казалось, упорно избегал его взгляда.

— Хозяин, я все видел! Ты даже не прикасался к мешку! Кроме того, там не может быть сигар, персиков в коньяке и блюд со всякими замысловатыми заграничными названиями!

— Я ВСЕ ДОСТАЛ ИЗ МЕШКА. — Альберт подозрительно посмотрел на него.

— Но сначала ты туда все положил, верно?

— НЕТ.

— Положил, сознайся.

— НЕТ.

— Ты все это сам положил в мешок.

— НЕТ.

— Где-то взял, а потом положил.

— НЕТ.

— Но ты же положил все это в мешок.

— НЕТ.

— Положил.

— НЕТ.

— Я точно знаю, что положил. И откуда же взялось все это?

— ОТТУДА, ГДЕ ЛЕЖАЛО. ПРОСТО ЛЕЖАЛО.

— Целые жареные свиньи просто так не валяются. Во всяком случае, я их посреди дороги ни разу не находил.

— АЛЬБЕРТ, ВСЕ ЭТИ ПРОДУКТЫ… ОНИ ВСЕ РАВНО…

— Пару труб назад мы пролетали над шикарным рестораном…

— ПРАВДА? Я НЕ ЗАПОМНИЛ.

— И мне показалось, ты задержался там несколько дольше, чем обычно.

— НЕУЖЕЛИ?

— И как, позволь спросить, все это, кавычки открываются, просто лежало, кавычки закрываются?

— ПРОСТО… ЛЕЖАЛО. ПОНИМАЕШЬ? В ЛЕЖАЧЕМ ПОЛОЖЕНИИ.

— На кухне?

— НАСКОЛЬКО Я ПОМНЮ, В ТОМ МЕСТЕ И ПРАВДА БЫЛО ЧТО-ТО КУЛИНАРНОЕ.

Альберт поднял дрожащий палец.

— Хозяин, ты украл чей-то страшдественский ужин!

— ЕГО ВСЕ РАВНО СЪЕДЯТ, — попытался оправдаться Смерть. — КСТАТИ, ТЫ МЕНЯ ПОХВАЛИЛ, КОГДА Я УКАЗАЛ НА ДВЕРЬ ТОМУ КОРОЛЮ.

— Да, но там ситуация была несколько иной, — уже не так запальчиво произнес Альберт. — Санта-Хрякус не для того лазает по трубам, чтобы слямзить чей-то ужин!

— НИЩИЕ БУДУТ ДОВОЛЬНЫ, АЛЬБЕРТ.

— Да, конечно, но…

— ЭТО БЫЛО НЕ КРАЖЕЙ, А СКОРЕЕ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕМ. МАЛЕНЬКИЙ ХОРОШИЙ ПОСТУПОК В БОЛЬШОМ НЕХОРОШЕМ МИРЕ.

— Значит, красть, по-твоему, хорошо?

— ЛАДНО, ЭТО БУДЕТ МАЛЕНЬКИМ НЕХОРОШИМ ПОСТУПКОМ В БОЛЬШОМ НЕХОРОШЕМ МИРЕ. А СТАЛО БЫТЬ, ЭТОГО ВСЕ РАВНО НИКТО НЕ ЗАМЕТИТ.

— Но… но как же люди, чей страшдественский ужин ты стырил?

— Я ОСТАВИЛ ИМ КОЕ-ЧТО ВЗАМЕН. Я ЖЕ НЕ СОВСЕМ БЕССЕРДЕЧНЫЙ. В МЕТАФОРИЧЕСКОМ СМЫСЛЕ, РАЗУМЕЕТСЯ. А ТЕПЕРЬ — ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД И ВВЕРХ.

— Мы спускаемся, хозяин.

— ТОГДА ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД И ВНИЗ.

А потом начались… какие-то завихрения. Бинки скакала сквозь них, но казалось, что она никуда не двигалась, словно бы висела в воздухе.

— Ничего себе, — едва слышно произнес о боже.

— В чем дело? — спросила Сьюзен.

— Попробуй закрыть глаза…

Сьюзен закрыла глаза, потом подняла руку и коснулась лица.

— Я все равно вижу…

— А я думал, это у меня что-то со зрением. Знаешь ли, как правило, это у меня проблемы…

Завихрения исчезли.

Внизу появились зеленые поля.

Именно это казалось странным. Поля были слишком зелеными. Сьюзен уже приходилось несколько раз летать над сельской местностью, а также над болотами и джунглями, но нигде она не видела такой зелени. Если бы зеленый цвет вдруг стал самым главным во всем мире, он выглядел бы именно так.

А эта волнистая линия…

— Это ведь не река?! — воскликнула Сьюзен

— Да?

— Она синяя!

О боже осмелился посмотреть вниз.

— Вода всегда синяя.

— С чего бы это!

— Трава зеленая, вода синяя… Это я помню. Вернее, знаю.

— Ну, в какой-то степени…

Сьюзен замолчала. Любому человеку известно: трава — зеленая, а вода — синяя. Очень часто это не соответствовало истине, но все без исключения люди считали их таковыми. А небо — голубое…

Подумав об этом, она подняла голову и сразу осознала, что совершила большую ошибку.

Потому что она увидела небо. Оно действительно было голубым, а земля внизу — зеленой.

А между ними не было ничего. Ни белого пространства, ни черной ночи. Просто… ничего, по краям мира. Мозг говорил, что небо и земля должны встречаться на горизонте, но на горизонте была пустота, которая притягивала глаз, как шатающийся зуб притягивает любопытный язык.

А ещё было солнце.

Оно плавало под небом и над землей.

И было желтым.

Желтым, как лютик.

Бинки опустилась на траву рядом с рекой. Или, вернее, на зелень. На ощупь трава напоминала губку или мох. Лошадь тут же принялась щипать её.

Сьюзен слезла на землю, стараясь не поднимать взгляд, однако она не могла не увидеть ярко-синюю реку.

Там плавали оранжевые рыбки. Они выглядели какими-то ненастоящими, потому что, казалось, были созданы человеком, по мнению которого всякая рыба похожа на две изогнутые линии с точкой и треугольным хвостом. Эти рыбки напомнили Сьюзен скелетообразных рыб в мертвом пруду Смерти. Однако они соответствовали… окружению. И она их видела, несмотря на то что вода представляла собой непроницаемый, твердый массив цвета.

Сьюзен присела и опустила в воду руку. Вода была похожа на обычную воду, но между пальцами текла жидкая синева.

И тут Сьюзен поняла, где оказалась. Последний кусочек мозаики встал на место, и знание пышным цветом расцвело в её голове. Она знала, как будут расположены окна, когда она увидит дом, и как будет подниматься в небо дым из печной трубы.

А на деревьях обязательно будут расти яблоки. И они будут красными, потому что любой знает: яблоки должны быть красными. А солнце — желтым. Небо — голубым. Трава — зеленой.

Но существовал другой мир, «реальный» (так называли его люди, которые в него верили), и небо там могло быть любым — от грязно-белого до закатно-красного и дождливо-серого. И деревья могли выглядеть как угодно — могли быть голыми кривыми сучьями на фоне пасмурного неба или ярко-красными кострами перед наступлением холодов. Солнце было белым, желтым или оранжевым. А вода могла быть коричневой, серой или зеленой.

Здесь цвета были весенними, и весна эта не относилась к реальному миру. То были цвета, порожденные весной взгляда.

— Это детский рисунок, — прошептала она. О боже устало опустился на зелень.

— Каждый раз, когда я смотрю на ту пустоту, у меня начинают слезиться глаза, — пробормотал он. — Я отвратительно себя чувствую.

— Это детский рисунок, — повторила Сьюзен уже громче.

— О боже… кажется, снадобье волшебников перестает действовать…

— Я видела сотни таких, — продолжала Сьюзен, не обращая внимания на его слова. — Ты рисуешь небо наверху, потому что видишь его над своей головой; кроме того, с твоей высоты, с высоты двух футов, не больно-то много неба видать. Тебе все твердят, что трава — зеленая, а вода — синяя. Такой пейзаж ты и рисуешь. Твила так рисует. Я так рисовала. У дедушки сохранилось несколько…

Она замолчала.

— Все дети так рисуют, — наконец сказала она. — Пошли, нужно найти дом.

— Какой дом? — простонал о боже. — Ты не можешь говорить потише?

— Должен быть дом, — решительно произнесла Сьюзен. — Всегда есть дом. С четырьмя окнами. И дым, похожий на пружину, поднимается из трубы. Послушай, это место похоже на деду… на владения Смерти. С реальной географией оно не имеет ничего общего.

О боже подошел к ближайшему дереву и постучал по нему головой, словно проверяя.

— А ощущение как от самой что ни на есть географии, — пробормотал он.

— Ты когда-нибудь видел такие деревья? Похожие на большой зеленый шар на коричневой палочке? — Сьюзен потащила его за собой.

— Не знаю. Впервые вижу деревья. Ой. Что-то упало мне на голову. — Он, вытаращив глаза, посмотрел под ноги. — Оно красное.

— Это яблоко, — пояснила Сьюзен и вздохнула. — Всем известно: яблоки — красные.

Кустов не было, зато были цветы, каждый — с парой зеленых листочков. Они росли отдельно от травы.

А потом деревья кончились и за изгибом реки они увидели дом.

Он не был большим. У него были четыре окна и дверь. Из трубы в небо поднимался штопор дыма.

— Знаешь, что самое смешное, — промолвила Сьюзен, глядя на дом. — Твила тоже рисует такие дома. А сама живет в особняке. Я рисовала такие дома, а родилась во дворце. Почему?

— Возможно, все рисуют этот дом, — дрожащим голосом произнес о боже.

— Что? Ты действительно так думаешь? Все дети рисуют это место. Оно что, заложено им в головы?

— Не спрашивай меня, я просто пытаюсь поддерживать разговор.

Сьюзен задумалась. Её терзал крайне насущный вопрос: «Что дальше?» Просто подойти и постучаться в дверь?

И она вдруг поняла, что мыслит как всякий нормальный человек…

Все вокруг сверкало, звенело и щебетало, и метрдотель чувствовал себя явно неуютно. Посетителей было много, и все служащие должны были работать не покладая рук: добавлять соду в белое вино, чтобы получить дорогостоящие пузырьки, и мелко-мелко шинковать овощи, чтобы приготовить побольше дорогих блюд.

Но вместо этого все толпились на кухне.

— Где мои запасы? Мои блюда?! — орал директор. — Кто-то прошелся и по подвалу тоже!

— Уильям говорит, что он вдруг почувствовал холодный ветер, а потом… — развел руками метрдотель. — Потом ничего не стало.

Он только что случайно прижался задней частью к раскаленной сковородке и теперь очень сочувствовал тому ужу, который некогда туда случайно угодил. Однако метрдотель был вынужден стоять по стойке «смирно».

— Я ему покажу холодный ветер! У нас осталось хоть что-нибудь?

— Только остатки…

— Это не остатки, а «дю потрошки», — поправил его директор.

— Да-да, сэр, вы правы. Э-э… и, э-э…

— И больше ничего?

— Э-э… старые башмаки. Грязные старые башмаки.

— Старые…

— Башмаки. Очень много, — сказал метрдотель.

Начинало попахивать паленым.

— И как у нас оказалась вся эта… выдержанная обувь?

— Понятия не имею. Просто откуда-то появилась, сэр. Духовка битком набита старыми башмаками, кладовая — тоже.

— Больше сотни человек заказали столики! Все магазины будут закрыты! Где шеф-повар?

— Уильям пытается вытащить его из уборной, сэр. Он там заперся, и у него начался один из приступов.

— А что это готовится? Чем пахнет?

— Мной, сэр.

— Старые башмаки… — пробормотал директор. — Старые башмаки… Старые башмаки… Они кожаные? Не деревянные, не резиновые?

— Обычные башмаки, сэр. Только очень грязные.

Директор снял пиджак.

— Так, сметана есть? Лук? Чеснок? Масло? Старые кости? Немного теста?

— Э… да.

Директор потер руки.

— Отлично, — сказал он, снимая с крючка передник. — Ты, вскипяти воду! Много воды! И найди очень, очень большой молоток. А ты нарежь лук! Остальные, рассортируйте башмаки. Языки достать, подошвы отрезать. Мы сделаем из них… сейчас подумаю… а, вот. «Мусс де ла буа дан ун панье да ла пате де шоссюре»!

— Что-что, сэр?

— Это грязевой мусс в корзиночке из башмачного теста. Понял мою мысль? Не наша вина в том, что даже коренные щеботанцы не понимают ресторанный щеботанский. В конце концов, мы же не собираемся никого обманывать.

— Ну, это немного похоже… — начал было метрдотель.

Ещё в раннем возрасте он много страдал из-за своей честности.

— А потом мы подадим «бродекуи роти факон омбре»… — Директор глубоко вздохнул, увидев выражение паники на лице метрдотеля. — Солдатский ботинок а ля Тени, выражаясь проще, — перевел он.

— Э… а ля Тени?

— То есть в грязи. А если мы отдельно приготовим язычки, то получим ещё и «лангет брейси»…

— Некоторые башмаки дамские, сэр, — сказал один из помощников повара.

— Отлично. Внесите в меню… сейчас подумаю… Подошву «д’юнбонфам»… и… да… «серви дан ун куали де терр ен л’о». Подошва молодой дамочки, короче. Подается с грязью.

— А что делать со шнурками? — спросил ещё один помощник повара.

— Хорошо, что спросил. Найдите рецепт спагетти карбонара.

— Сэр? — не понял метрдотель.

— Я начинал шеф-поваром, — пояснил директор и взял в руку нож. — Как, по-твоему, я мог позволить себе купить это заведение? Я знаю, как все делать. Придай внешний вид, правильно приготовь соус — и работа на три четверти выполнена.

— Но у нас ведь только старые башмаки! — закричал метрдотель.

— Первосортная выдержанная говядина, — поправил его директор. — Станет мягкой, опомниться не успеешь.

— Но у нас… нет никакого супа…

— Грязь и побольше лука.

— А пудинг?

— Та же грязь. Попробуем её сгустить, может получиться очень любопытно.

— Но кофе… Я даже кофе не смог найти! Впрочем, вряд ли кто-то доживет до кофе…

— Грязь, — повторил директор. — «Кафе де терр», настоящий земляной кофе.

— Сэр, но они догадаются!

— А вот и увидим, — мрачно промолвил директор.

— Нам ни за что не сойдет это с рук. Ни за что.

Там, где небо было только наверху, Средний Дэйв Белолилий тащил по лестнице очередной мешок с деньгами.

— Здесь, должно быть, несколько тысяч, — сказал Сетка.

— Сотни тысяч, — поправил Средний Дэйв.

— А здесь что такое? — спросил Кошачий Глаз, открывая коробку. — Какие-то бумаги.

Он отшвырнул коробку в сторону.

Средний Дэйв вздохнул. Он был ярым сторонником классовой солидарности, но иногда Кошачий Глаз действовал ему на нервы.

— Это документы на право собственности, — сказал он. — Дороже денег.

— Дороже денег? — переспросил Кошачий Глаз. — Ха, лично я всегда говорю: если можно сжечь, значит, нельзя истратить.

— Погоди, погоди, — запротестовал Сетка. — Я о таких слышал. У зубной феи есть собственность?

— Должна же она где-то брать деньги, — пожал плечами Средний Дэйв. — Как-никак, под каждую подушку кладет по полдоллара.

— А если мы их украдем, они станут нашими?

— Что за глупый вопрос? — ухмыльнулся Кошачий Глаз.

— Да, но… десять тысяч каждому — это не так уж и много по сравнению со всем остальным.

— Он заметит пропажу, даже если…

— Господа…

Они обернулись. В дверях стоял Чайчай.

— Мы просто… просто складывали деньги, — быстро объяснил Сетка.

— Да, знаю, сам вам приказал.

— Да, конечно, именно так. Приказал, — с благодарностью произнес Сетка.

— Здесь всего так много, — промолвил Чайчай и улыбнулся.

Кошачий Глаз закашлялся.

— Должно быть, много тысяч, — встрял Средний Дэйв. — А как быть с документами и всем прочим? Смотри, вот этот подтверждает право собственности на табачную лавку в Мошенническом переулке! Что в Анк-Морпорке! Да я сам покупаю там табак! Старый Монштук вечно жалуется на высокую аренду!

— Ага, — кивнул Чайчай. — Значит, вам удалось открыть сейфы.

— Ну… да…

— Превосходно, просто превосходно. Я вас об этом не просил, тем не менее вы поступили правильно. А как, по-вашему, зубная фея зарабатывала деньги? Думаете, ей их приносили трудолюбивые гномики из далекого рудника? Золото было волшебным? Но всякое волшебное золото утром превращается в мусор!

Он рассмеялся. Сетка рассмеялся. Даже Средний Дэйв не удержался от смеха. А потом Чайчай вдруг подскочил к нему и прижал к стене.

Что-то мелькнуло в воздухе, и в следующий момент левое веко Среднего Дэйва пронзила страшная боль.

Нормальный глаз Чайчая, если можно было назвать его нормальным, оказался всего в нескольких дюймах от лица Дэйва. Зрачок был крошечной точкой. Средний Дэйв увидел там отражение руки Чайчая.

В которой был зажат нож, и его острие находилось всего в доле дюйма от правого глаза Среднего Дэйва.

— Я знаю, люди говорят, что я могу убить, едва взглянув на человека, — прошептал Чайчай. — На самом деле, господин Белолилий, я предпочел бы убивать, не удостаивая своих жертв даже взглядом. Ты стоишь в золотом дворце и планируешь украсть несколько пенсов. Что мне с тобой сделать?

Он немного успокоился, но кончик ножа по-прежнему маячил рядом с немигающим глазом Среднего Дэйва.

— Думаешь, Банджо тебе поможет? — спросил он. — Так всегда было, верно? Но я нравлюсь Банджо. Действительно нравлюсь. Банджо — мой друг.

Среднему Дэйву удалось бросить взгляд мимо уха Чайчая. Его брат стоял с ничего не выражающим лицом, словно ждал очередного приказа или прихода в голову новой мысли.

— Я бы очень расстроился, если бы узнал, что у тебя появились плохие мысли в отношении меня, — признался Чайчай. — У меня так мало друзей осталось, господин Средний Дэйв.

Он сделал шаг назад и весело улыбнулся.

— Ну что? Снова дружим? — осведомился он. Средний Дэйв сполз по стенке. — Банджо, помоги ему.

Услышав приказ, Банджо неуклюже двинулся вперед.

— У Банджо сердце маленького ребенка, — сказал Чайчай, пряча кинжал где-то в складках одежды. — Думаю, этим мы с ним похожи.

Все остальные стояли на своих местах как приклеенные. Средний Дэйв был грузным мужчиной, а Чайчай — худым как щепка, и тем не менее он поднял Дэйва словно перышко.

— Что же касается денег, — пожал плечами Чайчай, усаживаясь на мешок с монетами, — то мне они не нужны. Это все мелочь. Можете разделить деньги между собой. Уверен, вы быстро передеретесь или будете долго и мучительно пытаться надуть друг друга. О боги. Как ужасно, когда друзья ссорятся.

Он пнул ногой мешок. Ткань треснула, и из дыры посыпались серебряные и медные монеты.

— А потом вы начнете шиковать и вскоре спустите все деньги на выпивку и женщин, — продолжил он, пока остальные жадными взглядами следили за раскатывающимися по углам монетами. — Мысль о выгодном вложении денег даже не придет в ваши подлые умишки…

Банджо что-то проворчал. Даже Чайчай решил подождать, пока громила соберется с мыслями. В результате мысль была выражена следующим образом:

— У меня есть копилка.

— И что ты будешь делать с миллионом долларов, а, Банджо?

Снова ворчание. Лицо Банджо исказилось от мучительного мыслительного процесса.

— Куплю… очень большую копилку?

— Молодец. — Наемный убийца встал. — Пойдем, посмотрим, как дела у нашего волшебника.

Не оглядываясь, он вышел из комнаты. Через мгновение за ним последовал Банджо.

Остальные старались не смотреть друг на друга.

— Он сказал, что мы можем взять деньги и уйти? — спросил наконец Сетка.

— Не будь дураком: мы не пройдем и десяти шагов, — поморщился Средний Дэйв, не отнимая руки от лица. — Проклятье, как больно. Кажется, он отрезал мне веко… проклятье, он ведь отрезал мне веко…

— Давайте все бросим и уйдем! Я не подписывался ездить верхом на тиграх!

— А что ты будешь делать, если он пойдет за тобой?

— Думаешь, он будет возиться с такими, как мы?

— Ну, на друзей у него всегда найдется время, — горько заметил Средний Дэйв. — Ради всего святого, дайте мне какую-нибудь чистую тряпку…

— Ладно… но он же не сможет искать нас повсюду.

Средний Дэйв покачал головой. Он учился в уличном университете Анк-Морпорка и окончил его с отличием, сохранив жизнь и получив знания, которые позднее отточил в постоянных стычках. Ему достаточно было посмотреть в разные глаза Чайчая, чтобы понять: если Чайчай захочет тебя найти, он не будет искать повсюду. О нет, он будет искать только в одном месте — там, где ты попытаешься спрятаться.

— Чем он так приглянулся твоему братцу?

Средний Дэйв опять поморщился. Банджо всегда делал то, что ему говорили, потому что говорил это Средний Дэйв. До настоящего момента, по крайней мере.

Вероятно, виной всему стал тот удар в трактире. Среднему Дэйву не хотелось об этом думать. Он обещал матери, что позаботится о младшем брате,[80] а Банджо после того удара рухнул как подкошенный. А когда Средний Дэйв поднялся со стула, чтобы натянуть Чайчаю его разноцветные глаза на одно место, наемный убийца вдруг оказался у него за спиной с ножом в руке. На глазах у всех. Такого унижения он ещё не испытывал…

А потом Банджо встал, удивленно огляделся и выплюнул зуб…

— Если бы Банджо не ходил за ним как привязанный, у нас был бы шанс навалиться на него всей кодлой и… — сказал Кошачий Глаз.

Средний Дэйв поднял голову, прижимая к глазу носовой платок.

— Навалиться всей кодлой, говоришь? — переспросил он.

— Это ты во всем виноват, — сказал Сетка.

— Да, разумеется! Это, конечно, не ты кричал: «Ого, целых десять тысяч, я согласен!»

Сетка немного отступил.

— Ну, я же не знал, что все будет вот так… страшно. Я хочу домой!

Средний Дэйв, несмотря на боль и ярость, медлил. Обычно Сетка не скулил и не жаловался. Место было необычным, тут не поспоришь, и вся эта возня с зубами казалось ему… странной, но ему уже приходилось бывать с Сеткой в переделках, когда за ними гонялись и Стража, и Гильдия Воров. И Сетка никогда не терял самообладания. А ведь если бы их поймала Гильдия, то приколотила бы их уши к лодыжкам и сбросила в реку. Один из законов выживания, которых придерживался Средний Дэйв (а были они очень немногочисленными, причём написанными карандашом и крупным шрифтом), гласил: «Выкручивайся всеми доступными способами». Но трудно было себе представить более кошмарную ситуацию.

— Что с вами происходит? — вдруг спросил он. — Вы ведете себя как маленькие дети!

— Он доставляет подарки приматам раньше, чем людям?

— Интересное замечание, сэр. Возможно, оно подтверждает мою теорию о том, что люди произошли от приматов, — сказал Думминг. — Смелая теория, которая должна опровергнуть многовековые заблуждения, если бы комитет по грантам наконец принял решение и позволил мне нанять судно, чтобы обойти тройку-другую островов…

— А я думал, он доставляет подарки по алфавиту, — перебил его Чудакулли.

В холодный камин посыпалась сажа.

— Полагаю, это он, как думаешь? — тихо спросил Чудакулли. — Должен быть он, кто ж ещё…

Что-то упало на золу. Волшебники стояли в темноте и тихо наблюдали за распрямляющейся фигурой. Зашелестела бумага.

— ТАК, ПОСМОТРИМ-ПОСМОТРИМ… — Трубка выпала изо рта Чудакулли и покатилась по полу.

— Кто ты такой? — воскликнул он. — Господин Тупс, быстро зажги свечу.

Смерть попятился.

— Я — САНТА-ХРЯКУС, А КТО Ж ЕЩЕ? Э… ХО. ХО. ХО. ПОЗВОЛЬ СПРОСИТЬ, А КТО ЕЩЕ, ПО-ТВОЕМУ, МОГ СПУСТИТЬСЯ ПО ТРУБЕ В ТАКУЮ НОЧЬ?

— Нет, ты — это не он!

— ДА ОН ЖЕ! САМ ПОСМОТРИ: У МЕНЯ ЕСТЬ БОРОДА, ПОДУШКА И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ!

— У тебя слишком худое лицо!

— Я… Я ПЛОХО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ. А ВСЕ ИЗ-ЗА ЭТОГО ПРОКЛЯТОГО ХЕРЕСА. И СПЕШКИ. НЕМНОГО ЗАНЕМОГ.

— Я бы сказал, смертельно занемог, — фыркнул Чудакулли и схватил лже-Санта-Хрякуса за бороду.

Веревка с громким треском лопнула.

— Фальшивая борода!

— ОНА НАСТОЯЩАЯ, — в отчаянии произнес Смерть.

— Здесь крючки для ушей, которые, могу поспорить, доставили тебе массу неудобств!

Чудакулли размахивал уличающим доказательством.

— Зачем ты спустился по трубе? — продолжал допрос он. — Думал, будет смешно? Дурная шутка, по-моему.

Смерть продемонстрировал листок бумаги и снова попытался оправдаться:

— ВОТ. ОФИЦИАЛЬНОЕ ПИСЬМО САНТА-ХРЯКУСУ. И В НЕМ ГОВОРИТСЯ… НА САМОМ ДЕЛЕ ТУТ МНОГО ЧЕГО ГОВОРИТСЯ. СПИСОК ДЛИННЫЙ. ЧИТАТЕЛЬСКИЕ БИЛЕТЫ, СПРАВОЧНИКИ, КАРАНДАШИ, БАНАНЫ…

— Библиотекарь попросил Санта-Хрякуса подарить ему все это? — изумился Чудакулли. — Но зачем?

— НЕ ЗНАЮ, — ответил Смерть.

Это был дипломатичный ответ. Он показал Чудакулли особенно интересное место в письме, где говорилось о карандашах и неком скаредном толстяке.

— У меня их много в ящике стола, — задумчиво пробормотал Чудакулли. — Всегда с радостью даю их любому, кто представит доказательство того, что старый использован полностью.

— ТО ЕСТЬ ТЫ ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬ ОТСУТСТВИЕ КАРАНДАША?

— Конечно. Библиотекарю стоило лишь подойти ко мне, если понадобились необходимые материалы. Никто не может упрекнуть меня в безрассудстве.

Смерть внимательно проверил список.

— ВСЕ АБСОЛЮТНО ПРАВИЛЬНО, — подтвердил он с антропологической точностью.

— За исключением бананов, конечно. Ни за что в жизни не положу в свой письменный стол такую опасную рыбу.

Смерть ещё раз посмотрел на список, потом перевел взгляд на Чудакулли.

— НУ, МЫ ДОГОВОРИЛИСЬ? — спросил он, надеясь, что произнес правильное слово.

Каждый волшебник знает точный момент, когда ему предстоит умереть.[81] У Чудакулли не было предчувствия скорой кончины, и поэтому он, к вящему ужасу Думминга, вдруг взял и врезал кулаком прямо в подушку Смерти.

— Почему ты? — спросил он. — И где старикан?

— ПОЛАГАЮ, Я ДОЛЖЕН ВСЕ РАССКАЗАТЬ.

В комнате жизнеизмерителей послышался шепот песка. Где-то на погруженном в темноту полу звякнуло стеклышко…

А потом из хладной тени пахнуло снегом и донесся топот копыт.

Дерни едва не проглотил язык, когда рядом появился Чайчай.

— Ну, как успехи?

— Э…

— Прошу прощения? — Дерни пришел в себя.

— Э… есть некоторые, — сказал он. — Кажется, нам удалось справиться с… э-э… одним замком.

Чайчай сверкнул глазом.

— Насколько я знаю, их семь, — припомнил наемный убийца.

— Да, но… они наполовину волшебные, наполовину настоящие, а ещё наполовину их вообще тут нет… то есть… некоторые их части то появляются, то пропадают…

Господин Браун, занимавшийся одним из замков, отложил отмычку.

— Ничего не получается, господин Чайчай, — признался он. — И фомкой тут не поработаешь. Может, мне стоит вернуться в город и взять пару дракончиков? С их помощью можно расплавить любую сталь, если накормить до отвала углем и правильно изогнуть шеи.

— Мне говорили, что ты лучший взломщик в городе, — ответил Чайчай.

Банджо за его спиной переступил с ноги на ногу.

Господин Браун явно забеспокоился.

— Да, конечно, — кивнул он. — Но, как правило, замки не имеют свойства постоянно меняться и переходить из состояния в состояние.

— А я думал, ты способен открыть любой замок, кто бы его ни сделал, — пожал плечами Чайчай.

— Если этот кто-то — человек, — резко произнес господин Браун. — Или гном. Я не знаю, кто сделал эти замки. И я ни слова не слышал о том, что, возможно, мне придется столкнуться с волшебством.

— Что ж, очень жаль, — сказал Чайчай. — В таком случае можешь возвращаться домой. Я больше не нуждаюсь в твоих услугах…

— И, признаться, я об этом не жалею, — откликнулся господин Браун, складывая инструменты в саквояж. — А как насчет моей оплаты?

— А я тебе должен?

— Я честно пришел сюда и не вижу своей вины в том, что не смог справиться с волшебством. Я должен получить хоть что-то.

— Да, конечно, прекрасно тебя понимаю, — согласился Чайчай. — Конечно, ты должен получить то, что заслужил. Банджо?

Банджо двинулся вперед, но вдруг остановился. Рука господина Брауна достала из саквояжа ломик.

— Думаешь, я вчера родился, гнусный ублюдок? Я навидался подобных тебе людишек. Считаешь все это игрой? Подшучиваешь над всеми, думаешь, все тебя боятся, считаешь себя крутым. Итак, господин Чайчай, я ухожу. Немедленно. И уношу то, что захочу. И ты не сможешь меня остановить. Ни ты, ни Банджо. Я знал Ма Белолилий в добрые старые времена. И ты мнишь себя злым? Или крутым? Да Ма Белолилий оборвала бы тебе уши и плюнула в твой единственный глаз, напыщенный недоносок. А я работал с ней. Так что меня ты не запугаешь. И Банджо я тоже нисколечко не боюсь.

Господин Браун злобно смотрел на них, помахивая ломиком. Дерни съежился от страха у двери.

Он увидел, как Чайчай элегантно кивнул, словно благодаря за эту небольшую речь.

— Что ж, я крайне признателен тебе за то, что ты высказал свою точку зрения, — сказал Чайчай. — Однако напоследок ещё раз напомню: моё имя произносится Тчай-Тчай. Банджо, вперед.

Банджо навис над господином Брауном, опустил руку и дернул его за ломик так резко, что ноги взломщика выскочили из башмаков.

— Ты же меня знаешь, Банджо! — прохрипел взломщик, отчаянно пытаясь вырваться. — Я помню тебя ещё малышом, ты часто играл у меня на коленях, я ведь работал с твоей ма…

— Тебе нравятся яблоки? — прорычал Банджо. Браун сражался изо всех сил.

— Ты должен сказать «да».

— Да!

— Тебе нравятся груши? Ты должен сказать «да».

— Ну хорошо, хорошо! Да!

— Тебе нравится падать с лестницы?

Средний Дэйв вскинул руку, призывая к тишине, и оглядел свою банду.

— Вас тут все достало, верно? Но мы бывали и в худших местах.

— Только не в таких, — возразил Сетка. — Лично я никогда не бывал там, где больно смотреть на небо. И мне страшно.

— Сетка трусит, а Сетка трусит! — поддразнил его Кошачий Глаз.

Все посмотрели на него. Кошачий Глаз смущенно закашлялся.

— Извините, не знаю, с чего это я…

— Все будет в порядке, если мы будем держаться вместе.

— Эни-бени-раба… — пробормотал Кошачий Глаз.

— Что? О чем ты?

— Прости… как-то вырвалось…

— Я только хочу сказать, — продолжал Средний Дэйв, — если мы…

— Средний Дэйв, а Персик корчит мне рожи!

— И ничего не корчу!

— На вруне… штаны горят!

И в этот самый миг произошли сразу два события: Средний Дэйв потерял терпение, а Персик вскрикнул.

От его штанов поднималась тонкая струйка дыма.

Персик запрыгал, отчаянно хлопая себя по заднице.

— Кто это сделал? — спросил Средний Дэйв. — Я спрашиваю: кто это сделал?

— Я никого не видел, — пожал плечами Сетка. — Ну, то есть рядом с ним никого не было. Кошачий Глаз сказал что-то про горящие штаны, и в следующий момент…

— А он сосет свой палец! — закричал Кошачий Глаз. — Трус, трус! Хочет к мамочке! Знаешь, что бывает с детьми, которые сосут пальцы? Приходит страшное чудовище с большими ножницами…

— Хватит болтать чепуху! — закричал Средний Дэйв. — Проклятье! Я как будто имею дело с толпой…

Откуда-то сверху донесся пронзительный крик. Он длился долго и становился все громче, пока не сменился частыми ударами, как будто кто-то бросал о каменный пол кокосовый орех.

Средний Дэйв подоспел к двери как раз в тот момент, когда мимо кубарем пролетело тело господина Брауна. Оно катилось быстро и не совсем изящно. Через несколько секунд за телом последовал саквояж. Ударившись об очередную ступеньку, он открылся, и отмычки и другие инструменты взлома, каждый по отдельности и все вместе, поспешили за своим покойным владельцем.

Их владелец катился довольно быстро и, вероятно, мог докатиться до самого низа лестницы.

Средний Дэйв поднял голову. Двумя площадками выше, на противоположной стороне огромного пролета стоял и смотрел на него Банджо.

Банджо не мог отличить хорошее от плохого, это всегда делал за него брат.

— Э… наверное, бедняга поскользнулся, — пробормотал Средний Дэйв.

— Да, конечно… поскользнулся, — сказал Персик.

Он тоже поглядел вверх.

Странное зрелище. Раньше он этого не замечал. Прежде белая башня как будто светилась изнутри, но сейчас появились тени, периодически пробегавшие по камню. Внутри камня.

— Что это было? — вдруг спросил Персик. — Необычный звук…

— Какой звук?

— Похожий… на скрежет ножей, — пояснил Персик. — Совсем близко.

— Кроме нас, здесь никого нет! — выкрикнул Средний Дэйв. — Чего ты боишься? Внезапного нападения маргариток? Пошли… поможем ему…

Она не могла пройти сквозь дверь. Дверь сопротивлялась каждой попытке. Набив синяков, Сьюзен была вынуждена повернуть дверную ручку.

Она услышала, как охнул от изумления о боже. Сама она давно привыкла к домам, которые внутри оказывались больше, чем снаружи. Её дедушка так и не смог понять, что такое размеры и как их стыкуют друг с другом.

А потом её внимание привлекли лестницы. Они находились одна напротив другой и уходили вверх по стенам круглой башни (снаружи дом был домом, а изнутри — башней) так высоко, что потолок терялся в туманной дымке. Казалось, эти лестницы вели в бесконечность.

А затем Сьюзен опять перевела взгляд на то, что в первую очередь привлекло её внимание.

На огромную коническую кучу в центре. Она была белой. И блестела в холодном свете, который струился из плывущего в вышине тумана.

— Это зубы, — сказала она.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — слабым голосом произнес о боже.

— В зубах нет ничего страшного, — возразила Сьюзен, хотя сама так не думала.

Куча действительно выглядела очень зловеще.

— А разве я говорил, что мне страшно? У меня снова началось похмелье… о боже…

Сьюзен настороженно приблизилась к куче.

Это были маленькие зубы. Детские зубки. И свалил их сюда человек, которого нисколечко не беспокоила аккуратность. Несколько зубов раскатились по углам. Она поняла это, когда наступила на них и они захрустели — противным скрежещущим хрустом, от которого по спине бежали мурашки. Сьюзен стала внимательнее смотреть под ноги: слышать этот хруст больше не хотелось.

Вероятно, зубы свалил здесь тот же самый человек, что нанес на пол рядом с отвратительной кучей странные знаки мелом.

— Их так много, — прошептал Перепой.

— Миллионов двадцать, не меньше, учитывая средний размер молочного зуба, — откликнулась Сьюзен и сама удивилась своему быстрому, машинальному ответу.

— Откуда ты знаешь?

— Объем конуса, — объяснила Сьюзен. — Пи умножить на квадрат радиуса, умножить на высоту, разделить на три. Готова поспорить, госпоже Ноно и в голову не могло прийти, что эти знания пригодятся мне в какой-нибудь подобной ситуации.

— Поразительно! И ты высчитала все это в уме?

— Что-то не так, — тихо произнесла Сьюзен. — Не думаю, что зубная фея подобным образом обращается с зубами. Столько усилий, чтобы заполучить их, а потом взять и свалить в кучу? Нет. Кстати, на полу валяется окурок. Вряд ли зубная фея курит самокрутки.

Она внимательно осмотрела нанесенные мелом знаки.

Донесшиеся сверху голоса заставили её поднять голову, и ей показалось, что над перилами появилась на мгновение чья-то голова. Разглядеть лицо Сьюзен не успела, но вряд ли оно принадлежало зубной фее.

Она снова посмотрела на странную окружность. Кто-то собрал тут все зубы и обвёл их мелом — чтобы показать, где можно ходить, а где нельзя.

Рядом с окружностью были нанесены какие-то символы.

У Сьюзен была хорошая память на всякие мелочи. Ещё одна фамильная черта. И одна мелочь, будто сонная пчела, заворочалась вдруг в её сознании.

— О нет, — прошептала Сьюзен. — Но кто мог…

Наверху, в ослепительной белизне, кто-то закричал.

Вскоре по ближайшей к ней лестнице скатилось тело тощего мужчины средних лет. Вернее, он некогда был таковым — длинная спиральная лестница обошлась с ним очень неласково.

Незнакомец проскользил немного по белому напольному мрамору и замер бесформенной грудой костей.

Не успела Сьюзен сделать и нескольких шагов, как тело растворилось в воздухе, оставив после себя только кровавое пятно.

Донесшийся сверху звон заставил её снова поднять голову. Кувыркаясь и подпрыгивая, как лосось, по лестнице спускалась фомка. Последнюю дюжину ступеней она преодолела по воздуху и, воткнувшись острым концом в каменную плиту, гулко задрожала.

Сетка бегом поднялся по лестнице.

— Господин Чайчай! — выпалил он, задыхаясь. — Там, внизу, какие-то люди. Дэйв и другие спускаются, чтобы поймать их, господин Чайчай.

— Тчай-Тчай, — сказал Чайчай, не отрывая взгляда от волшебника.

— Разумеется, сэр!

— Ну и что? — спросил Чайчай. — Просто… избавьтесь от них.

— Э… одна из них — женщина, сэр. — Чайчай даже не оглянулся, просто махнул рукой.

— Значит, избавьтесь от них как можно вежливее.

— Да, господин… да, само собой… — Сетка закашлялся. — А не нужно ли узнать, почему они здесь, сэр?

— Конечно нет. Зачем? А теперь проваливай. — Сетка постоял немного, но потом предпочел ретироваться.

Когда он спускался по лестнице, ему вдруг померещилось, что он услышал скрип, как будто открылась старая дверь.

Он побледнел.

«Это всего лишь дверь, — твердила разумная часть его мозга. — В этом доме их сотни, хотя, если задуматься, ни одна из них пока не скрипела».

А другая часть мозга, расположенная в темном месте, рядом с верхним окончанием спинного хребта, говорила: «Но эта дверь — другая, и ты догадываешься, что это за дверь…»

Он не слышал подобного скрипа почти тридцать лет.

Сетка пронзительно вскрикнул и понесся вниз, перепрыгивая через четыре ступеньки.

В углах тени становились все темнее.

Сьюзен пробежала лестничный пролет, таща за собой о боже.

— Знаешь, чем они тут занимались? — спросила она. — Знаешь, зачем обвели мелом все эти зубы? Власть… о боги…

— Я не собираюсь это делать, — твердо заявил метрдотель.

— Послушай, я куплю тебе другую пару. Сразу после страшдества…

— Ещё два заказа на ботинки в тесте, один — на «пури де ля терр», и три — на «торт а ля буа», — сообщил подбежавший официант.

— Пироги с грязью! — простонал метрдотель. — Поверить не могу! Мы продаем пироги с грязью! А теперь вам понадобились мои туфли!

— С маслом и сахаром, позволь тебе напомнить. Настоящий анк-морпоркский вкус. А из твоих башмаков получится не меньше четырех порций. Кроме того, это честно. Мы все давно уже ходим в носках.

— Седьмой столик говорит, что бифштекс был очень вкусным, но немного жестковатым, — крикнул пробегавший мимо официант.

— Хорошо. Возьми молоток побольше и повари подольше. — Директор повернулся к страдающему метрдотелю. — Послушай, Билл, — миролюбиво сказал он, положив руку метрдотелю на плечо. — Никто и не ждёт, что им подадут пищу. Если бы им нужна была пища, они остались бы дома, разве не так? А сюда люди пришли за приключениями. Это не кулинария, а искусство, Билл. Понимаешь? И люди будут возвращаться сюда.

— Да, но старые башмаки…

— А гномы едят крыс, — перебил директор. — А тролли — камни. А некоторые народности Очудноземья питаются насекомыми. А люди, живущие на Противовесном континенте, едят суп, приготовленный из птичьей слюны. По крайней мере, наши башмаки когда-то имели отношение к коровам.

— А грязь? — мрачно спросил метрдотель.

— Есть такая известная анк-морпоркская пословица: человек за свою жизнь должен съесть пуд грязи.

— Да, но не за один же присест.

— Билл… — ласково произнес директор, взяв в руку лопатку.

— Да, босс?

— Немедленно снимай свои клятые башмаки!

Когда Сетка спустился на предпоследнюю площадку башни, его била дрожь — и не только от усталости. Он собирался бежать дальше, прямиком к выходу, но его успел перехватить Средний Дэйв.

— Отпусти! Он за мной гонится!

— Ты только посмотри на его лицо, — сказал Кошачий Глаз. — Он будто привидение увидел!

— Да, только это не привидение, — пробормотал Сетка. — А куда хуже…

Средний Дэйв влепил ему сильную пощечину.

— Возьми себя в руки! Оглянись вокруг! Никто за тобой не гонится! Кстати, и мы ещё можем за себя постоять!

Прошло некоторое время, и ужас начал потихоньку рассасываться. Сетка поглядел вверх. И ничего не увидел.

— Вот и хорошо, — кивнул Средний Дэйв, не спуская с него глаз. — Ну? Что случилось?

Сетка смущенно опустил взгляд.

— Мне показалось… что за мной гонится шкаф, — пробормотал он. — Можете, конечно, смеяться…

Но никто не засмеялся.

— Какой шкаф? — спросил Кошачий Глаз.

— Когда я был маленьким… — Сетка неопределенно взмахнул рукой. — У нас стоял большой старый шкаф. Дубовый. А на его двери… было… на двери было что-то похожее на лицо. — Он посмотрел на не менее деревянные лица своих напарников. — Я имею в виду не настоящее лицо, просто замочную скважину обрамляли всякие украшения, какие-то листья, цветы… а все вместе было похоже на лицо… так вот, этот шкаф поставили в мою комнату, потому что он был огромным и больше никуда не помещался, а по ночам… по ночам… по ночам…

Все они были взрослыми мужчинами — ну, по крайней мере, прожили на белом свете несколько десятилетий, что в некоторых обществах считается эквивалентом взрослости. Но очень редко можно увидеть лица, так искаженные ужасом.

— По ночам — что? — прохрипел Кошачий Глаз.

— …Шкаф начинал что-то шептать, — едва слышно, как мышка в глубоком подземелье, прошуршал Сетка.

Все переглянулись.

— Что именно? — спросил Средний Дэйв.

— Не знаю! Я всегда накрывал голову подушкой! И давно это было, в раннем детстве, всего уж и не упомнишь. В конце концов отец избавился от шкафа. Сжег его. И я собственными глазами видел, как он горел.

Все сразу выпрямились и расправили плечи — в общем, начали вести себя как люди, разум которых вновь увидел дневной свет.

— А я боялся темноты, — признался Кошачий Глаз.

— Слушай, хватит, а! — перебил его Средний Дэйв. — Кстати, ты совсем не боишься темноты. Даже знаменит этим. Я уж полазил с тобой по подвалам. Именно так ты и получил свою кличку. Потому что видишь как кошка.

— Ну да, конечно… Нужно ведь бороться со своими слабостями, верно? — откликнулся Кошачий Глаз. — Кроме того, став взрослым, ты начинаешь понимать, что в подвалах ничего нет, кроме темноты и теней. Но в нашем подвале была совсем другая темнота.

— Ага, — догадался Средний Дэйв, — значит, когда ты был ребенком, темнота была совсем другой? Совсем не такой, как нынче?

Но его сарказм остался незамеченным.

— Да, — просто сказал Кошачий Глаз. — В нашем подвале темнота была другой.

— А наша мама нещадно нас порола, если мы спускались в подвал, — сообщил Средний Дэйв. — У неё там стоял самогонный аппарат.

— Правда? — спросил Кошачий Глаз словно откуда-то издалека. — А наш папа лупил нас, если мы пытались из подвала выбраться. Давайте больше не будем об этом вспоминать…

Они спустились на первый этаж башни. И увидели полное отсутствие кого-либо. В том числе и тела.

— Он же не мог выжить, как вы думаете? — удивился Средний Дэйв.

— Я видел его, когда он пролетал мимо, — сказал Кошачий Глаз. — Шеи не могут так изгибаться…

Он прищурился и посмотрел вверх.

— Кто это там лазает?

— А шея у него случаем не изогнута? — дрожащим голосом осведомился Сетка.

— Так, расходимся! — крикнул Средний Дэйв. — И поднимаемся по разным лестницам. Чтобы они не удрали!

— Кто они? И что они здесь делают?

— Кстати, а что мы здесь делаем? — спросил Персик.

Он сделал шаг и оглянулся.

— Наверное, явились за нашими денежками! И это после всего того, что мы вытерпели от него!

— Ага… — рассеяно пробормотал устало тащившийся за другими Персик. — Э-э… никто ничего не слышал?

— Что именно?

— Ну, такой… странный лязг.

— Нет.

— Нет. Тебе, видимо, показалось. — Персик только кивнул.

Он поднимался по лестнице, а тени внутри камня следовали за ним по пятам.

Сьюзен взлетела на очередную площадку и потащила о боже по коридору, в который выходило великое множество белых дверей.

— Кажется, нас заметили, — выдохнула она. — И если это зубные феи, то убереги нас боги от политики равных возможностей…

Сьюзен наугад распахнула дверь.

Окна в комнате отсутствовали, зато она была ярко освещена самими стенами. В центре комнаты стояло что-то вроде выставочного стенда с открытой крышкой. Пол был завален пустыми картонными карточками.

Подняв одну из них, Сьюзен прочла:

— «Томас Агу, возраст — три года и почти три четверти, Сто Лат, Замковая улица, 9».

Карточка была заполнена аккуратным почерком.

Она вышла в коридор и заглянула в другую комнату, где увидела такую же картину опустошения.

— Теперь мы знаем, где хранились зубы, — подытожила она. — Потом их отсюда вынесли и сложили внизу.

— Но зачем?

Она вздохнула.

— Это волшебство настолько древнее, что практически перестало быть волшебством. Добудь чей-нибудь волос, ноготь или зуб — и ты сможешь управлять этим человеком.

О боже попытался сосредоточиться.

— То есть та куча управляет миллионами детей?

— Да. Но некоторые из этих детей уже взрослые.

— И ты можешь заставить их думать, что захочешь, и поступать так, как захочешь?

— Да, — кивнула Сьюзен.

— А детей ты можешь заставить открыть папин бумажник и перевести содержимое по нужному адресу?

— Об этом я не думала, но, наверное, да, это возможно…

— Или спуститься вниз, разбить все бутылки у себя в буфете и пообещать никогда больше не пить? — с надеждой в голосе спросил о боже.

— О чем ты говоришь?

— Тебе этого не понять. А вот лично я каждое утро смываю свою жизнь в сортир.

Средний Дэйв и Кошачий Глаз добежали до развилки коридора.

— Ты пойдешь туда, а я…

— Почему бы нам не пойти вместе? — предложил Кошачий Глаз.

— Да что с вами такое? Я собственными глазами видел, как ты порвал пасти двум сторожевым псам! Ну, помнишь, когда мы проворачивали то дельце в Щеботане?! Может, ты теперь ещё за мою руку будешь держаться? Значит, так. Ты проверяешь двери в этом коридоре, а я — в этом.

Средний Дэйв ушел.

Кошачий Глаз настороженно заглянул в свой коридор.

Коридор не был слишком длинным, и дверей в него выходило не очень много. Кроме того, Чайчай как-то сказал, что тут нет ничего опасного, за исключением того, что они принесли сюда сами.

Кошачий Глаз услышал голоса приближавшихся к нему людей и сразу же успокоился.

Уж с людьми-то он справится.

Но тут какой-то звук заставил его оглянуться.

Тени подкрадывались к нему со спины. Спускались по стенам, заполняли собой потолок.

Они соединялись и становились темнее. Ещё темнее.

А потом они встали на дыбы. И бросились на него.

— Что это было? — спросила Сьюзен.

— Похоже, кто-то пытался кричать. — Сьюзен распахнула дверь.

Там никого не было.

Хотя было какое-то движение. Она увидела, как сжимается и бледнеет темное пятно в углу, а чья-то тень скрывается за поворотом коридора.

А на полу она увидела пару башмаков. Сьюзен принюхалась. Пахло крысами, сыростью и плесенью.

— Пора выбираться отсюда, — сказала она.

— Но как мы найдем эту самую Фиалку? Здесь так много комнат.

— Не знаю. Я должна была её… почувствовать, но не смогла.

Сьюзен выглянула из-за угла. Издалека донеслись чьи-то вопли.

Им удалось незаметно добраться до лестницы и подняться на следующий этаж. Там они обнаружили другие комнаты, и в каждой из них стоял вскрытый выставочный стенд.

Тени скользили по углам. Они выглядели так, словно за стенами башни перемещался какой-то невидимый источник света.

— Это место, — сказал о боже, — очень напоминает мне дом твоего дедушки.

— Знаю, — кивнула Сьюзен. — Там соблюдаются только те правила, которые придумал он сам. И вряд ли дедушка обрадовался бы, если бы кто-нибудь разгромил его библиотеку…

Она замолчала, а потом снова заговорила, но уже другим голосом:

— Все здесь принадлежит детям. Здесь соблюдаются правила, в которые верят дети.

— Да? Мне уже легче.

— Правда? Но не все так просто. В стране мясленичной утки утки могут нести шоколадные яйца, а в стране Смерти — все черное, потому что люди в это верят. Дедушка очень консервативен в этом смысле. Все украсил черепами и костями. А здесь…

— Красивые цветы и необычное небо.

— Думаю, самое страшное ещё впереди. И самое странное.

— Более странное, чем мы видим сейчас?

— Впрочем, умереть тут, скорее всего, нельзя.

— Знаешь ли, скатившийся с лестницы человек выглядел очень даже мертвым.

— Нет, умереть, конечно, можно. Но… умираешь ты не здесь. Просто ты… сейчас подумаю… да… ты уходишь в какое-то другое место. Становишься невидимым. Именно так считают все маленькие детишки. Дедушка рассказывал, что ещё пятьдесят лет назад все было по-другому. Раньше от детей ничего не скрывали. А теперь просто говорят ребенку, что бабушка ушла. Целых три недели Твила считала, что её дядю похоронили в Грустном садике сразу за сараем. Вместе с Бастером, Мипо и тремя Толстячками.

— Тремя Толстячками?

— Ну, хомячками. Они часто умирают. Не всегда удается выбрать верный момент и подменить их так, чтобы она не заметила. Слушай, ты что, вообще ничего не знаешь?

— Э-э… Эгей? — донесся чей-то голос из глубины коридора.

Они подошли к очередной комнате. В которой обнаружили Фиалку, сидевшую на полу и привязанную к ножке белого выставочного стенда. Сначала во взгляде девушки мелькнул страх, потом — удивление, но затем Фиалка наконец узнала Сьюзен.

— Слушай, ты ведь…

— Да, мы иногда встречались в «Заупокое», а когда ты пришла за последним зубом Твилы, то очень перепугалась, поскольку выяснилось, что я тебя вижу. Но я принесла тебе стакан воды, и ты сразу успокоилась, — сказала Сьюзен, развязывая веревку. — Давай быстрее, у нас мало времени.

— А это кто?

О боже попытался пригладить взъерошенные волосы.

— Просто бог, — пожала плечами Сьюзен. — Его зовут Перепой.

— Ты случаем не злоупотребляешь спиртным? — спросил о боже.

— Что это за вопро…

— Он спрашивает, чтобы решить: ненавидит он тебя или нет, — пояснила Сьюзен. — Божественные причуды.

— Я вообще не пью, — ответила Фиалка. — Как ты мог подумать такое? У меня даже голубая лента есть!

О боже непонимающе воззрился на Сьюзен.

— Это значит, что она член Лиги умеренности Оффлера, — объяснила Сьюзен. — Они дают зарок не прикасаться к алкоголю. Не могу понять почему. Хотя, конечно, Оффлер — крокодил, а крокодилы нечасто заходят в трактиры. Предпочитают оставаться в воде.

— То есть ты совсем не прикасаешься к алкоголю? — уточнил о боже.

— Ни капли в рот не беру! — с жаром воскликнула Фиалка. — Мой папа воспитал меня в строгости!

Прошло несколько секунд. Сьюзен была вынуждена помахать рукой, чтобы о боже и Фиалка перестали глазеть друг на друга.

— Я могу продолжить? — спросила она. — Спасибо. Фиалка, как ты сюда попала?

— Не знаю! Как всегда, я собирала зубы, а потом мне показалось, что кто-то за мной следит, а потом все потемнело, а очнулась я, только когда мы оказались… Вы видели, что творится снаружи?

— Да.

— Когда мы оказались здесь. Меня нес огромный мужчина. Остальные называли его Банджо. Он совсем неплохой, только немного… странный. Несколько заторможенный. Он просто наблюдал за мной. Остальные — головорезы. Особенно опасайтесь того типа со стеклянным глазом. Его все боятся, за исключением Банджо.

— Со стеклянным глазом?

— Он одет как наемный убийца. А зовут его Чайчай. Кажется, они собираются что-то украсть… Столько времени потратили на то, чтобы вынести все зубы. Маленькие зубки валялись повсюду, кругом… Просто ужас! Спасибо, — поблагодарила она о боже, который помог ей подняться на ноги.

— Они сложили их внутри магического круга внизу, — сообщила Сьюзен.

Глаза и рот Фиалки превратились в три буквы «о», и лицо её стало похоже на шар для боулинга.

— Зачем?

— Они думают, что смогут управлять детьми. При помощи волшебства.

Рот Фиалки раскрылся ещё шире.

— Какие противные типы!

«Скорее омерзительные, — подумала Сьюзен. — «Противные» слишком… детское словечко, зато безотказно действует на всех присутствующих в комнате мужчин, которые сразу бросаются тебя защищать». Она понимала, что эта мысль обидная и подобное мышление называется, как правило, длинным научным термином «контрпродуктивное». Однако также Сьюзен знала, что эта её мысль — абсолютно справедливая, и поэтому ей было только хуже.

— Да, — просто кивнула она.

— Среди них был волшебник! В остроконечной шляпе!

— Мы должны немедленно увести её отсюда! — чересчур театрально воскликнул о боже.

— Согласна, — вздохнула Сьюзен. — Пошли.

Шнурки на башмаках Кошачьего Глаза были разорваны. Как будто его так резко дернули вверх, что шнурки просто не выдержали.

Это сильно беспокоило Среднего Дэйва. И ещё запах. В башне напрочь отсутствовали запахи, а тут очень сильно пахло грибами.

Он наморщил лоб. Средний Дэйв был вором и убийцей, а потому обладал обостренным чувством справедливости. Он предпочитал не воровать у бедняков, но не только потому, что воровать у них было нечего. А когда ему приходилось убивать людей, он прилагал некоторые усилия для того, чтобы они поменьше страдали или, по крайней мере, производили как можно меньше шума.

Последние события начинали действовать ему на нервы. Раньше он даже не подозревал, что эти самые нервы у него имеются, но сейчас его раздражало все и вся.

А тут ещё и старина Кошачий Глаз… Вернее, башмаки, которые от него остались.

Средний Дэйв обнажил меч.

Собравшиеся над его головой почти незаметные тени вздрогнули и поспешили разбежаться.

Сьюзен вышла из коридора на площадку лестницы и уперлась грудью в стрелу. На другом конце стрелы находились арбалет и какой-то незнакомый мужчина.

— А теперь встаньте так, чтобы я всех видел, — спокойно произнес Персик. — Эй, эй, госпожа, не надо трогать меч. А то ещё поранишься, чего доброго.

Сьюзен попыталась стать невидимой, однако потерпела неудачу. Обычно она переходила в бесплотное состояние очень легко, почти автоматически, из-за чего частенько попадала в неловкие ситуации. К примеру, она могла спокойно сидеть и, ничего не замечая, читать книжку, пока люди вокруг с ног сбивались, бегая в поисках Сьюзен. Но сейчас, несмотря на все прилагаемые усилия, она упорно оставалась видимой.

— Ты здесь не хозяин, — сказала она, отступая на шаг. — И нечего нами командовать.

— Конечно, но видишь вот этот арбалет? Его хозяин — я. Так что вы все ступайте вперед и не делайте резких движений. Господину Чайчаю будет интересно поговорить с вами.

— Прошу прощения, — вдруг вмешался Перепой. — Я просто хочу кое-что проверить.

К немалому удивлению Сьюзен, он наклонился и потрогал наконечник стрелы.

— Эй! — воскликнул Персик, поспешно отступая. — Ты это чего?

— Ну да, вроде бы острый и колется. Хотя определенные болезненные ощущения могут являться частью нормальной реакции нервных окончаний, — сообщил о боже. — Должен предупредить: может оказаться, что я, гм, бессмертен.

— Но мы-то — нет, — пробормотала Сьюзен.

— Бессмертен? — переспросил Персик. — Значит, если я выстрелю тебе в голову, ты не умрешь?

— Ну, если ставить вопрос таким образом… я, разумеется, ощущаю боль, но…

— Отлично. Тогда шагай.

— Когда что-нибудь случится, — едва слышно промолвила Сьюзен, — спускайтесь вниз и выбирайтесь из дома, поняли? Лошадь вывезет вас отсюда.

— Если что-нибудь случится, — поправил её о боже.

— Когда, — повторила Сьюзен.

Персик затравленно озирался. В окружении других людей он чувствовал себя гораздо лучше. Впрочем, пленники — тоже люди.

Сьюзен краешком глаза заметила какое-то движение на площадке противоположной лестницы. На мгновение ей показалось, что она видит отражающийся от металлических лезвий свет.

А потом она услышала резкий вздох за своей спиной.

Мужчина с арбалетом не спускал глаз с противоположной площадки.

— О нет, — едва слышно прошептал он.

— Что? — спросила Сьюзен.

— Ты видела?

— Существо, похожее на много-много лязгающих лезвий?

— О не-е-е-е-т…

— Оно появилось буквально на мгновение, а затем пропало, — пожала плечами Сьюзен. — Наверное, убежало куда-то.

— Это Человек-Руки-Ножницы.

— А кто он такой? — поинтересовался о боже.

— Никто! — рявкнул Персик, пытаясь собраться с духом. — Человека-Руки-Ножницы не существует, правда?

— Ну да… конечно. Слушай, ты что, когда был маленьким, часто сосал палец? — спросила Сьюзен. — Потому что я знаю только одного Человека-Руки-Ножницы. Им взрослые обычно пугают детей. Говорят, он появляется и…

— Замолчи-замолчи-замолчи… — забубнил Персик, подталкивая её арбалетом. — Дети верят во всякую ерунду! А я уже взрослый и могу открывать бутылки пива зубами другого человека… о боги…

Сьюзен опять услышала лязг лезвий, который раздался теперь совсем близко. Персик закрыл глаза.

— У меня за спиной никого нет? — дрожащим голосом осведомился он.

Сьюзен подтолкнула Фиалку и о боже к лестнице.

— Нет, — сказала она, когда те благополучно скрылись.

— А на лестнице никто не стоит?

— Нет.

— Ну и хорошо! Если увидишь этого одноглазого паскудника, передай, что деньги он может оставить себе!

И с этими словами Персик, громко топая, умчался вниз.

Ну а Сьюзен, повернувшись к лестнице, увидела на ступенях Человека-Руки-Ножницы.

Впрочем, он не был похож на человека. Скорее он напоминал страуса или ящерицу, поднявшуюся на задние лапы. Зато существо полностью состояло из лезвий, которые, чуть что, сразу начинали лязгать.

Человек-Руки-Ножницы изогнул свою серебряную шею, и составленная из больших ножниц голова воззрилась на Сьюзен.

— Ты ищешь не меня, — сказала Сьюзен. — Ты не мой кошмар.

Лезвия покачнулись. Человек-Руки-Ножницы отчаянно пытался думать.

— Я помню, как ты приходил за Твилой, — промолвила Сьюзен, делая шаг вперед. — Бывшая гувернантка как-то сказала ей, что ты всегда приходишь за маленькими девочками, которые сосут пальчики. Кочергу помнишь? Готова поспорить, тебе потом долго пришлось точить свои лезвия…

Существо склонило голову, как можно вежливее обогнуло Сьюзен и с лязгом помчалось по лестнице следом за Персиком.

А Сьюзен побежала наверх.

Дерни надел на фонарь зеленый фильтр и сунул в замок маленький серебряный стерженек с изумрудом на конце. Какая-то пластинка сдвинулась с места. Послышалось жужжание, и что-то щелкнуло.

Он с облегчением вздохнул. Считается, будто бы стоящая перед глазами плаха подстегивает ход мыслей. Но по сравнению со взглядом господина Чайчая всякая плаха могла показаться сильнодействующим снотворным.

— Кажется, гм, это третий замок, — сообщил волшебник. — И открывается он при помощи зеленого света. Но это все цветочки по сравнению со знаменитым замком, запирающим Мурглианскую залу. Вот тот замок открывался только потусторонним ветром, а ведь…

— Я крайне высоко ценю твой опыт, — перебил его Чайчай. — Но что у нас с оставшимися четырьмя?

Дерни с ужасом посмотрел на застывшую громаду Банджо и облизнул губы.

— Гм, вот в чем дело… Если я прав и замки открываются только при наличии особых условий, то мы можем провести здесь долгие годы… — начал объяснять он. — Ведь они могут открываться, допустим, только в том случае, если рядом стоит светловолосый мальчик с мышкой в руке. Или, скажем, после дождичка в четверг.

— А ты что, не можешь распознать природу наложенных на них запирающих заклинаний? — осведомился Чайчай.

— Конечно могу. — Дерни отчаянно замахал руками. — Именно так я и открыл этот замок. При помощи обратного чудодейства. То же самое можно проделать и с остальными, но мне потребуется время.

— Времени у нас предостаточно, — успокоил Чайчай.

— Быть может, мне потребуется чуть больше времени, чем у нас есть, — дрожащим голосом произнес Дерни. — Процесс протекает очень, очень, очень… сложно.

— Слушай, если ты не можешь справиться с ними, так только скажи…

— Нет! — взвизгнул Дерни, но тут же взял себя в руки. — Нет, нет, нет… уверен, я справлюсь, скоро справлюсь…

— Вот и чудесно, — кивнул Чайчай. Студент Незримого Университета опустил взгляд. Из щели между дверцами сочилась едва заметная струйка пара.

— Господин Чайчай, а что там такое, ну, в сейфе?

— Понятия не имею.

— Ну и ладно. Хорошо.

Дерни обреченно уставился на четвертый замок. Поразительно, сколько всего можно вспомнить при одном взгляде такого человека, как Чайчай.

Он с тревогой посмотрел на наемного убийцу.

— А… насильственных смертей больше не будет? Я очень боюсь насильственных смертей!

Чайчай успокаивающе обнял его за плечи.

— Ты, главное, не волнуйся. Я на твоей стороне. Насильственная смерть тебе явно не грозит.

— Господин Чайчай!

Убийца обернулся и увидел на площадке Среднего Дэйва.

— В башне есть кто-то ещё, — сообщил бандит. — Пропал Кошачий Глаз. Куда-то исчез. Я оставил Персика следить за лестницей, а теперь нигде не могу найти Сетку.

Чайчай глянул на Дерни, который, отчаянно цепляясь за жизнь, ковырялся в четвертом замке.

— Ну и что с того? Почему ты мне об этом говоришь? Я специально нанял больших, сильных людей, чтобы они решали все подобные проблемы. И заплатил им очень большие деньги.

В уме Средний Дэйв говорил кое-что другое, но вслух произнес буквально следующее:

— Разумеется, сэр, однако…С чем мы тут имеем дело, а? Может, здесь действует Лихо? Или какой-нибудь страшила?

Чайчай вздохнул.

— С некими служащими зубной феи.

— Но они совсем не похожи на тех стражников, что были здесь, — возразил Средний Дэйв. — Ну, когда мы пришли. Те были самыми обычными людьми. А сейчас как будто сама земля разверзлась и поглотила Кошачьего Глаза. — Он немного подумал. — Ну, или не земля, а потолок.

В его воображении, которым Средний Дэйв, как правило, не пользовался, мелькали ужасные картины.

Выйдя на лестницу, Чайчай перегнулся через перила. Далеко-далеко внизу белела круглая куча зубов.

— И девушка пропала, — продолжал Средний Дэйв.

— Правда? Кажется, я приказывал её убить?

Средний Дэйв замялся. Ма Белолилий воспитала в братьях почтительное отношение к женщинам, к этим крайне нежным и хрупким созданиям, и братья частенько подвергались самой безжалостной порке, если невероятно чувствительный радар матери вдруг улавливал малейшие признаки грядущей неуважительности. Кстати говоря, радар Ма Белолилий и в самом деле был невероятно чувствительным. К примеру, Ма сквозь три стены чуяла, чем ты там занимаешься. Для любого взрослеющего юноши это просто кошмар. Подобное воспитание оставляло отметину на всю жизнь. Ну, или отметину оставляла сама Ма Белолилий. Что же касается всех остальных… и Кошачий Глаз, и Сетка, и Персик ни на секунду не задумались бы, если бы потребовалось устранить кого-то стоящего между ними и весьма крупной суммой денег. Но когда господин Чайчай приказывает убить человека только потому, что этот человек больше не нужен?.. Не то чтобы это было непрофессионально. Только наемные убийцы так считали. Проблема заключалась совсем в другом: некоторые поступки совершать можно, а некоторые — нельзя. Как раз то, что приказывал сейчас господин Чайчай, совершать было нельзя.

— Ну, мы подумали… никогда не знаешь…

— В ней больше нет необходимости, — перебил Чайчай. — Есть нужные люди и ненужные люди.

Дерни принялся лихорадочно листать свою записную книжку.

— И ещё. Этот дом настоящий лабиринт… — пожаловался Средний Дэйв.

— К сожалению, тут ты абсолютно прав, — согласился Чайчай. — Тем не менее я не сомневаюсь, что рано или поздно наши гости нас найдут. Они наверняка замышляют что-то очень героическое.

Фиалка и о боже торопливо спускались по лестнице.

— Ты знаешь, как выбраться отсюда? — спросила Фиалка.

— А ты?

— Кажется, есть… что-то вроде прохода, какое-то место. Если пройти сквозь него, можно вернуться в реальный мир.

— А ты знаешь, где оно находится?

— Нет! Я здесь впервые в жизни! Мне натянули на голову мешок! Я ведь всего-навсего собирала детские зубки! — Фиалка разрыдалась. — Тебе дают список, ты проходишь пятиминутный курс обучения, а ещё с тебя удерживают десять пенсов в неделю за лестницу. Знаю, знаю, с маленьким Вильямом Рубином я ошиблась, но нужно ведь предупреждать. Мне сказали, я должна забирать все зубы, которые…

— Ошибку? — переспросил Перепой, вежливо подталкивая Фиалку в спину.

— Он спал, сунув голову под подушку, но нам зачем-то ведь выдают клещи, и никто не говорил, что я не должна…

«У неё определенно приятный голос, — подумал о боже. — Хотя и чуть-чуть скрипучий. Странное ощущение: как будто слушаешь говорящую флейту…»

— Думаю, нам нужно побыстрее выбираться отсюда. Иначе нас могут услышать, — намекнул он.

— А чем ты занимаешься? — поинтересовалась Фиалка.

— Э… так, ничем определенным… Я…

Перепой пытался думать, несмотря на жуткую головную боль. И вдруг ему в голову пришла мысль, которая могла показаться удачной только после хорошей порции спиртного. Спиртное, вероятно, выпил кто-то другой, но мысль пришла в голову о боже.

— На самом деле я бог свободной профессии, — сказал он как можно бодрее.

— Как можно быть богом свободной профессии?

— Понимаешь, если другие боги вдруг берут выходной, я их заменяю. Да-да, именно так.

Собственная изобретательность настолько его впечатлила, что о боже уже не мог остановиться:

— И столько у меня работы. Иногда с ног валюсь. Вечно меня дергают. Представить себе не можешь. Какое-нибудь божество обратится в белого быка или лебедя, нацелившись где-нибудь хорошо провести время, и зовет меня: «Перепой, старый приятель, подежурь тут немножко, будь добр. Послушай молитвы и все прочее». У меня и личной жизни-то совсем нет, но в наше время отказываться от работы…

Глаза Фиалки округлились от восхищения.

— А сейчас ты тоже кого-нибудь замещаешь? — спросила она.

— Да, конечно… бога похмелья…

— Бога похмелья? Какой ужас.

Перепой опустил взгляд на свою заляпанную, помятую тогу.

— Не могу не согласиться…

— У тебя не очень-то хорошо получается.

— Сам знаю.

— Тебе больше подошло бы быть каким-нибудь важным богом, — с восхищением произнесла Фиалка. — Так и представляю тебя на месте Ио или Рока…

Перепой смотрел на неё, открыв рот от удивления.

— Я как-то сразу поняла, что на роль мелкого, мерзкого божка ты совсем не подходишь, — продолжала она. — Да с такими икрами ты мог бы стать самим Оффлером!

— Правда? Ну, э-э… Почему бы и нет? То есть… как это «мог бы»? Я периодически его подменяю. Конечно, приходится носить клыки и так далее…

И вдруг он почувствовал у своего горла чей-то меч.

— Ну, как воркуется, голубки? — осведомился Сетка.

— Не смей его трогать! — закричала Фиалка. — Он — бог! Ты ещё пожалеешь!

Перепой очень осторожно проглотил комок в горле. Меч был крайне острым.

— Бог? — переспросил Сетка. — И чего же ты бог?

— Немного того, немного сего, — пробормотал о боже.

— Вот это да! — воскликнул Сетка. — Я потрясен! О, мне следует вести себя крайне осмотрительно, верно? Не хочется, чтобы ты испепелил меня молнией. Это расстроит все мои планы…

О боже не смел даже головой дернуть, но самым краешком глаза он заметил быстро пробежавшие по стене тени.

— Что, молнии закончились? — насмешливо произнес Сетка. — Знаешь, я никогда…

Что-то заскрипело.

Лицо Сетки находилось всего в нескольких дюймах от глаз Перепоя, и о боже сразу заметил, как изменилось его выражение.

Глаза бандита закатились. Губы растянулись в беззвучном оскале. Перепой осторожно сделал шаг назад. Меч остался висеть в воздухе. Сетка дрожал как человек, которому очень хочется обернуться и посмотреть, что у него за спиной, и который слишком боится это сделать.

Для о боже в скрипе не было ничего необычного.

Он посмотрел на площадку.

— Кто его сюда притащил? — спросила Фиалка. Это был платяной шкаф. Из темного дуба и украшенный замысловатой резьбой, которая, согласно замыслу резчика, должна была превратить обычный вертикальный ящик в нечто иное.

— Может, ты попытался поразить его молнией и что-то напутал? — предположила зубная фея.

— А? — откликнулся Перепой, переводя взгляд с замершего мужчины на шкаф.

Шкаф был настолько обычным, что казался… странным.

— Ну, то есть словно «молния» начинается с буквы «м», а «шкаф»… «шкаф»…

Фиалка замолкла, хотя губы её продолжали шевелиться.

«Я увлечен девушкой, которая не знает, с какой буквы начинается слово «шкаф», — горько подумал Перепой какой-то частичкой своего мозга. — А с другой стороны, она увлечена существом, одетым в тогу, на которой словно бы пировало семейство дурностаев. В общем и целом мы друг друга стоим».

Но основная часть его мозга думала: «Почему этот мужчина так странно себя ведет? Это же обычный платяной шкаф!»

— Нет, нет, — вдруг забормотал Сетка. — Не хочу!

Меч со звоном упал на пол.

Сетка отступил, но очень медленно, словно на большее усилие его мышцы сейчас были не способны.

— Не хочешь чего? — тут же спросила Фиалка.

Сетка резко развернулся. Перепой никогда не видел ничего подобного. Люди умеют поворачиваться очень быстро, но Сетка крутанулся на месте с такой скоростью, будто кто-то положил ему руку на голову и повернул на сто восемьдесят градусов.

— Нет. Нет. Нет. Нет, — заскулил Сетка. — Нет.

Он, пошатываясь, стал подниматься по лестнице.

— Вы должны мне помочь, — прошептал он.

— В чем дело? — удивился о боже. — Это же обычный платяной шкаф. Предназначенный для того, чтобы в него вешали всю старую одежду, а для новой не оставалось места.

Двери шкафа неожиданно распахнулись.

Сетке удалось раскинуть руки и ухватиться за стенки, и на какое-то мгновение он так застыл.

А затем его как будто затянуло в шкаф и дверцы с треском захлопнулись.

Маленький бронзовый ключик повернулся в замке.

— Нужно вытащить его оттуда! — закричал о боже, взбегая по ступеням.

— Зачем? — удивилась Фиалка. — Они не слишком-то приятные люди. Я-то знаю что говорю. Кроме того, он… делал мне всякие непристойные предложения, когда приносил еду.

— Да, но…

Подобное лицо Перепою доводилось видеть, и не раз. В зеркале. Сетке было очень плохо. О боже повернул ключ и открыл двери.

— Вот это да…

— Я боюсь! Я не смотрю! — вскрикнула Фиалка, выглядывая из-за его плеча.

Наклонившись, о боже поднял пару башмаков, аккуратно стоявших на дне шкафа.

Потом он осторожно поставил их на место и обошел шкаф. Задняя стенка была фанерной, а в углу он увидел выцветшую надпись: ««Дратли и сыновья», Федрская улица, Анк-Морпорк».

— Он что, волшебный? — испуганно спросила Фиалка.

— Никогда не видел волшебных предметов, на которых стояло бы имя производителя, — сказал Перепой.

— Но волшебные шкафы существуют, — взволнованно произнесла Фиалка. — Если в такой шкаф войти, то окажешься в волшебной стране.

О боже снова посмотрел на башмаки.

— Ну да… разумеется.

— ДУМАЮ, Я ДОЛЖЕН ОБЪЯСНИТЬСЯ, — сказал Смерть.

— Ага, вот и мне так кажется, — кивнул Чудакулли. — У меня здесь бегают какие-то мелкие дьяволята, пожирающие носки и карандаши, а чуть раньше мы протрезвили кого-то считающего себя богом похмелья, и сейчас половина моих волшебников пытаются развеселить фею веселья. Мы заподозрили, что что-то случилось с Санта-Хрякусом. И мы были правы, верно?

— Гекс был прав, аркканцлер, — поправил его Думминг.

— ГЕКС? КТО ТАКОЙ ГЕКС?

— Э… Гекс думает, вернее, он вычислил, что сегодня произошли серьезные изменения в природе веры, — пояснил Думминг.

Инстинктивно он чувствовал (непонятно почему), что Смерть не слишком-то жалует неживые, но думающие предметы.

— ЭТОТ ГОСПОДИН ГЕКС ПОРАЗИТЕЛЬНО СООБРАЗИТЕЛЕН. САНТА-ХРЯКУС… — Смерть запнулся. — ЕГО НЫНЕШНЕЕ СОСТОЯНИЕ НЕВОЗМОЖНО ВЫРАЗИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ СЛОВАМИ. ОН В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ УМЕР, НО НЕ СОВСЕМ… ВЕДЬ БОГА НЕЛЬЗЯ УБИТЬ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, РАЗ И НАВСЕГДА. СКАЖЕМ ТАК: ОН БЫЛ ОЧЕНЬ СИЛЬНО УСЕЧЕН.

— Ух ты! — воскликнул Чудакулли. — Но кому понадобилось убивать старика?

— У НЕГО ЕСТЬ ВРАГИ.

— А что он такого натворил? Пропустил чью-то трубу?

— У КАЖДОГО ЖИВОГО СУЩЕСТВА ЕСТЬ ВРАГИ.

— У каждого?

— ДА. У КАЖДОГО. МОГУЩЕСТВЕННЫЕ ВРАГИ. НО НА СЕЙ РАЗ ОНИ ЗАШЛИ СЛИШКОМ ДАЛЕКО. ОНИ СТАЛИ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЛЮДЕЙ.

— Кто такие «они»?

— ТЕ, КТО СЧИТАЕТ, ЧТО ИДЕАЛЬНАЯ ВСЕЛЕННАЯ — ЭТО КУЧКА КАМНЕЙ, ДВИЖУЩИХСЯ ПО КРИВОЙ. ТЫ КОГДА-НИБУДЬ СЛЫШАЛ ОБ АУДИТОРАХ?

— Ну, наш казначей…

— Я ИМЕЮ В ВИДУ НЕ ТЕХ АУДИТОРОВ, ЧТО ИМЕЮТ ДЕЛО С ДЕНЬГАМИ И ВСЕМ ПРОЧИМ. НО АУДИТОРОВ РЕАЛЬНОСТИ. ОНИ СЧИТАЮТ ЖИЗНЬ ГРЯЗНЫМ ПЯТНОМ НА ПРОСТЫНЕ ВСЕЛЕННОЙ. ЧУМОЙ. ГРЯЗЬЮ, КОТОРУЮ СЛЕДОВАЛО БЫ УДАЛИТЬ.

— Но чем мы им так не угодили?

— ВЫ МЕШАЕТЕ ЭФФЕКТИВНО УПРАВЛЯТЬ ВСЕЛЕННОЙ.

— А я думал, что вселенная управляется ради нас… Ну, по крайней мере, ради профессора энтропии, а всем остальным просто позволили к нему присоседиться, — задумчиво почесал подбородок Чудакулли. — Хотя лично я бы превосходно управлял Университетом, если бы эти студенты не путались у меня под ногами.

— ВОТ-ВОТ.

— И эти твои аудиторы хотят от нас избавиться?

— ОНИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ ВЫ БЫЛИ… МЕНЕЕ… ПРОКЛЯТЬЕ, ЗАБЫЛ СЛОВО. ЛЖИВЫМИ? А САНТА-ХРЯКУС — СИМВОЛ ВСЕЙ… — Смерть щелкнул пальцами, и эхо разнеслось по библиотеке. — МЕЧТАТЕЛЬНОЙ ЛЖИ?

— Лживыми? — переспросил Чудакулли. — Это я-то лживый? Да я так же честен, как длинен этот день! Да, чего тебе? — обернулся он к Думмингу, дернувшему его за балахон.

Юноша прошептал что-то Чудакулли на ухо, и тот откашлялся.

— Вообще-то, мне напомнили, что сегодня самый короткий день в году, — признался он. — Тем не менее это никак не противоречит сказанным мною словам, хотя я обязан поблагодарить коллегу за его неоценимую поддержку и постоянную готовность исправить мелкие, пусть даже совсем незначительные неточности. Я удивительно правдивый человек, сэр. Слова, произнесенные на заседаниях университетского совета, не считаются.

— Я ИМЕЛ В ВИДУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО В ЦЕЛОМ. Э-Э… ЛЮДИ ПОСТОЯННО ГОВОРЯТ ВСЕЛЕННОЙ, ЧТО ОНА НЕ ТАКАЯ, КАК ЕСТЬ.

— Ну, люди много чего говорят, — пожал плечами Чудакулли. — Кстати, а почему ты в это ввязался?

— КТО-ТО ДОЛЖЕН БЫЛ ЗАМЕНИТЬ САНТА-ХРЯКУСА. ЭТО БЫЛО ЖИЗНЕННО НЕОБХОДИМО. БОГА ДОЛЖНЫ ВИДЕТЬ, В БОГА ДОЛЖНЫ ВЕРИТЬ. ДО РАССВЕТА ВЕРА В САНТА-ХРЯКУСА ДОЛЖНА ВОЗРОДИТЬСЯ.

— Зачем? — спросил Чудакулли.

— ЧТОБЫ ВЗОШЛО СОЛНЦЕ. — Волшебники от удивления открыли рты.

— Я ШУЧУ КРАЙНЕ РЕДКО, — заверил их Смерть.

И в этот самый момент раздался ужасный вопль.

— Кажется, я узнал голос казначея, — поморщился Чудакулли. — А он так хорошо себя вел.

Причина казначеева вопля валялась на полу казначеевой спальни.

Это был мужчина, и он был мертв. У живого человека не может быть такого выражения лица.

Первыми сюда прибежали другие волшебники, и Чудакулли едва пробился сквозь плотную толпу.

— О боги, — сказал он. — Ну и рожа! Похоже, он умер от испуга. Что случилось?

— Насколько мне известно, — ответил декан, — казначей открыл шкаф и оттуда вывалился он.

— Правда? Вот уж не думал, что нашего беднягу-казначея можно так испугаться.

— Нет, аркканцлер. Из шкафа выпал труп. Казначей стоял неподалеку в уголке, и на лице его застыло привычное выражение легкой контузии.

— Ты в порядке, старина? — спросил Чудакулли. — Вычисли-ка мне одиннадцать процентов от тысячи двухсот семидесяти шести.

— Сто сорок и тридцать шесть сотых, — мгновенно ответил казначей.

— В полном порядке, — с облегчением произнес декан.

— Не понимаю, с чего ты это взял, — пожал плечами заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Если он умеет быстро считать, это ещё не значит, что все остальное в полном порядке.

— В остальном нет никакой необходимости, — возразил Чудакулли. — Он должен только считать. Бедняга слегка сбрендил, но я читал о таких случаях. Он один из этих, трудитов-идиотов.

— Эрудитов-идиотов, — терпеливо поправил его декан. — Их называют эрудитами, Чудакулли.

— Ну и ладно. Такие ребята способны мигом ответить, каким днем недели было первое июня сто лет назад…

— …Это был вторник… — тут же заявил казначей.

— …Но не могут самостоятельно завязать шнурки на своих ботинках, — продолжал Чудакулли. — Кстати, что делал этот труп в шкафу казначея? Только не надо говорить «ничего» или отпускать другие, не менее безвкусные шутки. Трупов в шкафах мы не находили со времён аркканцлера Баклби.

— А мы ведь все предупреждали Баклби, что замок слишком тугой, — вспомнил декан.

— И зачем вообще казначей полез в шкаф, да ещё в такое время? — спросил Чудакулли.

Волшебники тупо заулыбались.

— Мы играли в… «сардинки», аркканцлер, — признался наконец декан.

— Во что?

— Ну, это очень похоже на «прятки», только, когда находишь спрятавшегося, нужно тоже втиснуться туда, где он прячется, — объяснил декан.

— Постойте-постойте, я хочу все выяснить для себя, — нахмурился Чудакулли. — Мои старшие волшебники играли в «прятки»?

— Совсем недолго, — ответил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Сначала мы играли в «бабушкины шаги», а потом — в «слова», потом главный философ устроил нам истерику, потому что мы не разрешили ему писать слово «жирандоль» через «ы», а потом…

— Ушам своим не верю. Вы играли? — Декан подошел поближе.

— Это все госпожа Смит, — пробормотал он. — Если мы отказывались, она сразу начинала плакать.

— Кто такая госпожа Смит?

— Фея веселья, — мрачно заявил профессор современного руносложения. — Как только ей начинаешь перечить, её губы сразу дрожат. Прям как студень. Просто невыносимо.

— Мы начали играть, чтобы она перестала плакать, — добавил декан. — Иногда диву даешься, сколько жидкости может помещаться в одной женщине!

— Стоит нам перестать веселиться, как она начинает плакать, — кивнул заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — В данный момент главный философ развлекает госпожу Смит тем, что жонглирует для неё.

— Но он не умеет жонглировать!

— Думаю, именно это её и веселит.

— Вы хотите сказать, что все мои волшебники валяют дурака и играют в детские игры только для того, чтобы развеселить какую-то фею-истеричку?

— Э… да.

— А я думал, достаточно захлопать в ладоши и сказать, что теперь-то вы в них верите, — покачал головой Чудакулли.

— Этого вполне хватает маленьким фейкам, которые обычно порхают над лугами, — угрюмо хмыкнул профессор современного руносложения. — Но не феям в мешковатых жакетах и с доброй дюжиной носовых платков в рукавах.

Чудакулли перевел взгляд на труп.

— Кто-нибудь его знает? Похож на какого-то головореза. А где его ботинки, позвольте поинтересоваться?

Декан достал из кармана маленький стеклянный кубик и провел им над трупом.

— Очень высокие чаровские показатели, — затем объявил он. — Думаю, без волшебства тут не обошлось.

Он обшарил карманы трупа и выудил оттуда горсть маленьких белых предметов.

— Ничего себе…

— Зубы? — изумился Чудакулли. — Кто может носить в своих карманах зубы?

— Э-э, плохие боксеры, например? — предположил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Пойду попрошу Модо вынести беднягу отсюда.

— А может, нам снять с чудометра показания, чтобы показать их Гексу?.. — начал было Чудакулли.

— Перестань, Чудакулли, — перебил его декан. — Думаю, некоторые проблемы мы способны решить сами. Без помощи этой треклятой мыслящей мельницы.

Смерть осмотрел Гекса.

— МАШИНА ДЛЯ РАЗДУМИЙ?

— Э… да, сэр, — ответил Думминг Тупс. — У меня есть один вопрос, сэр… там была произнесена такая фраза… разумеется, Гекс может поверить во всё… но солнце действительно не взойдет? Это ведь все-таки его работа…

— ОСТАВЬ НАС.

Думминг попятился и выскочил из комнаты.

Муравьи бегали по трубкам. Крутились шестерни. Со скрипом вращалось огромное колесо с бараньими черепами. Где-то в глубине машины пищала мышь.

— НУ? — сказал Смерть.

Через некоторое время перо начало выводить: «+++ Время Большого Красного Рычага +++ Запрос +++»

— ТЕБЯ СЧИТАЮТ МЫСЛИТЕЛЕМ. ЛОГИЧНО ОЦЕНИ ПОСЛЕДСТВИЯ ПОТЕРИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РАСОЙ ВЕРЫ В САНТА-ХРЯКУСА. ВЗОЙДЕТ ЛИ В ТАКОМ СЛУЧАЕ СОЛНЦЕ? ОТВЕЧАЙ.

Прошло несколько минут. Шестерни вращались. Муравьи бегали. Попискивала мышь. Опустились на пружинке песочные часы. Они бесцельно покачались, а потом исчезли.

«+++ Солнце Не Взойдет +++», — написал Гекс.

— ПРАВИЛЬНО. И КАК ЭТО МОЖНО ПРЕДОТВРАТИТЬ? ОТВЕЧАЙ.

«+++ Только Нормальной И Последовательной Верой +++»

— ХОРОШО. У МЕНЯ ЕСТЬ ДЛЯ ТЕБЯ ЗАДАНИЕ, ДУМАЮЩИЙ ДВИГАТЕЛЬ.

«+++ Да. Идёт Процесс Подготовки Памяти Для Записи +++»

— ЧТО ЭТО ТАКОЕ?

«+++ На Человеческом Языке Это Означает: Я Собираюсь Вложить В Работу Душу +++»

— Я ПОНЯЛ. СЛУШАЙ ИНСТРУКЦИЮ. ТЫ ДОЛЖЕН ПОВЕРИТЬ В САНТА-ХРЯКУСА.

«+++ Да +++»

— ТЫ ВЕРИШЬ? ОТВЕЧАЙ.

«+++ Да +++»

— ТЫ… ВЕРИШЬ? ОТВЕЧАЙ.

«+++ ДА +++»

В путанице трубочек и труб, составляющей основу Гекса, что-то изменилось. Большое колесо заняло новое положение. Из-за стены послышалось жужжание разбуженных пчел.

— ХОРОШО.

Смерть повернулся было, чтобы выйти из комнаты, но затем остановился, когда увидел, что Гекс начал что-то быстро писать. Вернувшись, Смерть взглянул на лист бумаги.

«+++ Дорогой Санта-Хрякус, Пожалуйста, Подари Мне На Страшдество…»

— О НЕТ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПИСАТЬ ПИ… — Смерть помолчал. — ХОТЯ ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ?

«+++ Я Могу, Потому Что Верю +++» Смерть подождал, пока перо не остановилось, а потом взял в руки бумагу.

— НО ТЫ ЖЕ МАШИНА. У НЕОДУШЕВЛЕННЫХ ПРЕДМЕТОВ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЖЕЛАНИЙ. ДВЕРНАЯ РУЧКА НЕ МОЖЕТ НИЧЕГО ХОТЕТЬ, КАКИМ БЫ СЛОЖНЫМ НИ БЫЛ ЕЕ МЕХАНИЗМ.

«+++ Желания Есть У Всех, Не Все Их Могут Выразить +++»

— ТУТ ТЫ, НАВЕРНОЕ, ПРАВ, — согласился Смерть.

Он подумал о крошечных красных лепестках в черных глубинах и дочитал письмо до конца.

— Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, ЧТО ЭТО ЗА ПРЕДМЕТЫ. И СОМНЕВАЮСЬ, ЧТО МЕШОК ТОЖЕ КОГДА-ЛИБО О НИХ СЛЫШАЛ.

«+++ Очень Жаль +++»

— НО МЫ СДЕЛАЕМ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ, — пообещал Смерть. — ЧЕСТНО ГОВОРЯ, МНЕ ХОЧЕТСЯ, ЧТОБЫ ЭТА НОЧЬ ПОСКОРЕЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ. ДАРИТЬ КУДА ТРУДНЕЕ, ЧЕМ ПОЛУЧАТЬ. — Он пошарил в мешке. — СЕЙЧАС, ПОСМОТРИМ… СКОЛЬКО, ГОВОРИШЬ, ТЕБЕ ЛЕТ?

Сьюзен осторожно поднималась по лестнице, держа руку на рукояти меча.

Думминг Тупс стыдился того, что он, волшебник, ждёт прихода Санта-Хрякуса. Поразительно, как люди порой определяют роли для себя, заковывая в кандалы свой жизненный опыт, а потом удивляются судьбе, выпавшей им согласно рулетке вселенной. «Вот он я, — говорят они, — простой торговец рыбой, оказавшийся у штурвала гигантского авиалайнера, потому что команда отведала зараженного вирусом «королевского цыпленка». Кто бы мог подумать!» «А вот она я, простая домохозяйка, которая отправилась в банк, чтобы положить туда деньги, вырученные от продажи багажников Ассоциацией детских садов, а теперь пытается скрыться от погони с миллионом украденных долларов и красавчиком-мужчиной из Ассоциации защиты цыплят от избиения. Ну просто поразительно!» «А вот он я, обычный хоккеист, который вдруг понял, что он — сын божий, заимел пятьсот фанатично преданных последователей, и сейчас живет в небольшой коммуне в городке под названием Просветление, Южная Калифорния. Нет, это невероятно!»

«Вот она я, — думала Сьюзен. — Практично мыслящая гувернантка, которая может складывать числа снизу вверх гораздо быстрее, чем остальные люди складывают их сверху вниз, и я поднимаюсь внутри принадлежащей зубной фее башни, напоминающей по форме зуб, а вооружена я принадлежащим самому Смерти мечом…

О, как бы мне хотелось, чтобы в течение хотя бы одного месяца, одного-единственного месяца, со мной не приключалось ничего подобного».

Она слышала доносившиеся сверху голоса. Кто-то что-то говорил о замке.

Сьюзен перегнулась через перила.

Лестничная площадка, расположенная чуть выше, выглядела так, словно кто-то разбил там лагерь. Валялись коробки, в углу лежали свернутые спальные мешки. Двое мужчин сидели на ящиках и внимательно наблюдали за третьим, скрючившимся у двери в изогнутой стене. Один из мужчин был просто огромным, Сьюзен ещё не приходилось таких видеть. Он был одним из тех толстяков, глядя на которых сразу понимаешь: под этой бесформенной одеждой спрятан вовсе не жир, а сплошные мышцы. Что же до второго…

— Привет, — услышала она за спиной чей-то веселый голос. — А как тебя зовут?

Сьюзен заставила себя медленно обернуться.

Сначала она увидел один глаз — серый, блестящий, а потом появился и второй — бело-желтый, с крошечной точкой на месте зрачка.

Глаза эти находились на дружелюбном бело-розовом лице, окаймленном вьющимися волосами. Лицо было по-мальчишески красивым, вот только уставившиеся на Сьюзен разные глаза производили впечатление, будто они были украдены у другого человека. Ну, или у двух человек.

Сьюзен было дернула рукой, но юноша опередил её. Убранный в ножны меч Смерти неведомым образом очутился в его пальцах.

— Ах! Ах! — насмешливо воскликнул юноша и легко увернулся, когда Сьюзен попыталась отобрать меч. — Так-так-так! Ничего себе. Белая костяная рукоятка, достаточно безвкусные украшения в виде костей и черепов… Второе по популярности оружие Смерти — я не ошибся? Ну и ну! И что только не случается в канун страшдества! А ты, значит, Сьюзен Сто Гелитская. Сама аристократия. Мне следовало бы раскланяться… — Он, пританцовывая, отскочил назад. — Но, боюсь, ты совершила необдуманный поступок…

Раздался щелчок, за которым последовал восторженный вопль колдовавшего у двери волшебника.

— Да! Да! Левой рукой и деревянной отмычкой! Как просто!

Тут он заметил, что все смотрят на него, даже Сьюзен, и нервно закашлялся.

— Э… мне удалось открыть пятый замок, господин Чайчай! Никаких проблем! Все было основано на Оккультной Последовательности Воддли! Любой дурак справился бы, если бы знал её.

— Я её знаю, — сказал Чайчай, глядя на Сьюзен.

— А…

Воцарилась тишина. Сьюзен почти слышала, как шестеренки в голове у волшебника судорожно крутятся, пытаясь найти выход из положения. Чайчай не раз и не два давал понять, что ненужные люди ему не нужны.

— …Но… с… инте… рес… ными тонкостями, — медленно произнес волшебник. — Да. Очень хитрая штуковина. Думаю, пора приступать к замку номер шесть…

— Как ты узнал, что я — это я? — спросила Сьюзен.

— Легко, — ответил Чайчай. — По «Книге пэров» Твурпа. Фамильный девиз: «Нон теметис мессор», что означает: «Жнеца да не убоись». Эту книжку мы чуть ли не наизусть вызубрили. Ха, старик Мерисет именовал её «Книгой клиентов». Никто не смеялся, кроме него, конечно. Да, я знаю о тебе. Достаточно много. Твой отец был известным человеком. Быстро прошел очень долгий путь. Что же касается твоего дедушки… взять, к примеру, его девиз. И это называется хорошим вкусом? О, тебе, конечно, не следует опасаться Мрачного Жнеца, верно? Или все-таки следует?

Сьюзен попыталась исчезнуть. Не получилось. Она чувствовала, что тело её остается постыдно твердым.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — пожала плечами она. — Кстати, а кто ты такой?

— Прошу прощения. Меня зовут Чайчай, Джонатан Чайчай. К вашим услугам.

Сьюзен сложила слоги в голове.

— То есть два чая?

— Нет, я же сказал, меня зовут Тчай-Тчай, — повторил Чайчай. — С дикцией у меня все нормально. И твои попытки меня рассердить и тем самым отвлечь моё внимание заранее обречены на провал. Меня могут рассердить только очень важные проблемы. Как, кстати, у тебя дела, господин Дерни? Если замки зачарованы согласно Последовательности Воддли, шестой должен открываться медью и сине-зеленым светом. Если, конечно, нет каких-либо интересных тонкостей…

— Э… сейчас попробую, господин Чайчай…

— Думаешь, твой дедушка попытается тебя спасти? Придет на помощь? Но теперь у меня есть его меч, понимаешь? Крайне забавно, крайне…

Раздался ещё один щелчок.

— Шестой замок, господин Чайчай!

— Неужели?

— Э… заняться седьмым?

— Будь так любезен. Ключ к нему — чистый белый свет, — промолвил Чайчай, по-прежнему не сводя со Сьюзен глаз. — Но это уже не важно. Кстати, спасибо. Ты мне очень помог.

— Э…

— Да, можешь идти.

Сьюзен заметила, что Дерни даже не удосужился собрать книги и инструменты. Раздался хлопок, и волшебник, мигом развив сверхзвуковую скорость, умчался вниз по лестнице — видимо, он очень боялся, что Чайчай может передумать и окликнуть его.

— Так вот зачем ты сюда явился, — хмыкнула Сьюзен. Юноша был одет как типичный наемный убийца, а типичного наемного убийцу разозлить очень легко. — Так ты обычный ворюга?

Чайчай возбужденно заплясал.

— Вор? Я? О нет, госпожа, я вовсе не вор. Но если бы я таковым был, то мог бы украсть огонь у самих богов.

— У нас уже есть огонь.

— Ну, боги вечно придумывают что-нибудь полезное. Нет, воры — вот эти господа. Обычные грабители. Вполне приличные, но вы вряд ли захотели бы сидеть с ними за одним столом. Это Средний Дэйв, а экспонат «Б» зовут Банджо. Он может говорить. Иногда.

Средний Дэйв кивнул Сьюзен. Она уже видела подобные взгляды. А вдруг ей удастся это использовать…

Нужно что-то придумать. Как все запуталось (не говоря уже о волосах). Она не может повернуть время вспять, не может стать невидимой, да и волосы её вели себя как самые обычные волосы.

Тут она в основном была нормальной. Здесь Сьюзен была той, кем всегда хотела быть.

Но, проклятье, как не вовремя!

Дерни, прыгая по лестнице, молился. Он не верил в богов — волшебники и боги вообще не больно-то ладят, — но тем не менее с жаром твердил искреннюю молитву раскаявшегося атеиста.

И никто не окликнул его. Никто не погнался за ним.

Поэтому, мощным усилием воли вернувшись в свое обычное полупаническое состояние, Дерни замедлил бег, чтобы, чего доброго, не поскользнуться и не упасть.

Именно в этот момент он заметил, что обычные гладкие и белые ступени сменились очень большими, покрытыми выбоинами плитами. Свет тоже изменился, а потом ступени кончились, и Дерни едва не упал, оказавшись на ровной площадке там, где, по идее, должна была продолжаться лестница.

Его вытянутая вперед рука коснулась рассыпающихся кирпичей.

А потом появились духи прошлого, и он понял, где оказался. Он очутился во дворе пансиона мамаши Вымблерстон. Его мать страстно желала, чтобы он получил образование и стал волшебником, но, к сожалению, она также считала, что пятилетнему мальчику очень идут длинные кудряшки.

Это была зона охоты Ронни Дженкса.

Взрослая память и знания подсказывали Дерни, что Ронни был просто безграмотным тупоголовым семилетним пацаном, мозг которому вполне успешно заменяли мускулы. Но детские глаза того же Дерни видели в Ронни воплощенное землетрясение с одной заложенной ноздрей, оцарапанными коленями, сжатыми кулаками и пятью мозговыми клетками, отвечавшими в основном за церебральное ворчание, которое у Ронни сходило за речь.

О боги. Вот за этим деревом обычно прятался Ронни. Оно и сейчас выглядело огромным и угрожающим.

Кстати о богах. Только им одним было ведомо, как он, Дерни, здесь оказался. Впрочем, тогда он был тощим мальчиком, но сейчас он значительно крупнее Ронни Дженкса. О, с каким удовольствием он отпинает этого…

А потом тень закрыла солнце, подул легкий ветерок, и Дерни вдруг ощутил, как его длинные кудряшки взметнулись…

Чайчай задумчиво посмотрел на дверь.

— Полагаю, мне следует её открыть, — сказал он. — После стольких-то хлопот…

— Ты хочешь управлять детьми при помощи их зубов, — заявила Сьюзен.

— Звучит довольно странно, не так ли? Особенно в твоей интерпретации. Но это всего лишь обычная симпатическая магия. Твой дедушка попытается тебя спасти, как ты думаешь? Впрочем… вряд ли он сможет это сделать. Здесь он бессилен. Скорее всего, он даже прийти сюда не сможет. Наверное, поэтому он решил послать тебя?

— Конечно нет! Он… — Сьюзен замолчала.

«А ведь так и было, — подумала она, чувствуя себя полной дурой. — Ловко… Он очень долго изучал людей и кое-чему у них научился. Для ходячего скелета он очень даже умен… Но… насколько умен Чайчай? Или он так восхищен собственным умом, что не видит очевидного? Ведь если Смерть…» Сьюзен быстренько оборвала эту мысль, побоявшись, что глаза выдадут её.

— Вряд ли он явится сюда, — сказала она. — Он же не такой умный, как ты, господин Чайчай.

— Тчай-Тчай, — машинально поправил Чайчай. — Что ж, очень жаль.

— Но неужели ты думаешь, что все это сойдет тебе с рук?

— Вот те на! Ушам своим не верю! Вот уж не думал, что эту фразу действительно произносят вслух! — И он вдруг оказался совсем рядом. — Мне все это уже сошло. Санта-Хрякуса больше нет. И это только начало. Конечно, мы будем продолжать собирать зубы. Ведь возможности…

Послышался грохот, словно где-то далеко сошла с гор лавина. Это дремлющий Банджо вдруг очнулся, отчего его нижние склоны задрожали. Лежавшие на коленях огромные ладони начали сжиматься в кулаки.

— Что-что? — спросил он.

Чайчай замолчал и вроде бы даже удивился.

— О чем это ты?

— Ты сказал, что Санта-Хрякуса больше нет, — пояснил Банджо и встал, будто горный хребет, выдавливаемый столкнувшимися континентами.

Руки его висели на уровне коленей. Некоторое время Чайчай смотрел на него, а потом перевел взгляд на Среднего Дэйва.

— Он вообще знает, чем мы тут занимались? — поинтересовался он. — Ты ему что, ничего не объяснил?

Средний Дэйв пожал плечами.

— Санта-Хрякус должен быть, — сказал Банджо. — Без Санта-Хрякуса нельзя.

Сьюзен опустила взгляд. Серые пятна разрастались на белом мраморе. На одном таком пятне она стояла. Похожее пятно обосновалось под Банджо. А вокруг ног Чайчая, словно осы вокруг банки с вареньем, танцевали черные точки.

«Они что-то ищут», — подумала Сьюзен.

— Но ты же не веришь в Санта-Хрякуса, верно? — спросил Чайчай. — Такой большой мальчик…

— Верю, — возразил Банджо. — Что значит «Санта-Хрякуса больше нет»?

Чайчай показал на Сьюзен.

— Она это сделала. Это она его убила.

От столь безапелляционной наглости Сьюзен даже слегка обалдела.

— Я не убивала его! — воскликнула она. — Это…

— Убила!

— Нет!

— Убила!

Лысая голова Банджо медленно повернулась к Сьюзен.

— Что случилось с Санта-Хрякусом?

— Он, конечно, не умер, — объяснила Сьюзен. — Но Чайчай сделал его очень-очень больным…

— Да кого это вообще интересует? — выкрикнул Чайчай и отошел, пританцовывая. — Банджо, можешь мне поверить. У тебя будет столько подарков, сколько ты захочешь, когда мы закончим.

— Санта-Хрякус должен быть, — проворчал Банджо. — Иначе не будет страшдества.

— Это всего-навсего очередной праздник солнца, — отмахнулся Чайчай. — Он…

Средний Дэйв встал и положил руку на рукоять меча.

— Мы уходим, Чайчай, — сказал он. — Я и Банджо. Мне все это не нравится. Я не против грабежа, я не против воровства, но так поступать нечестно. Банджо! Ты немедленно идешь со мной.

— Что значит «Санта-Хрякуса больше нет»? — повторил Банджо.

Чайчай снова указал на Сьюзен.

— Это она во всем виновата. Хватай её! — Банджо сделал несколько шагов, но вдруг остановился.

— Наша мама говорила, что девочек обижать нельзя, — проворчал он. — Нельзя дергать за волосы…

Здоровый глаз Чайчая закатился. Собравшиеся вокруг его ног серые пятна уже как будто бурлили, неотступно следуя за убийцей по пятам. Возле Банджо тоже прыгали тени.

«Ищут, — подумала Сьюзен. — Они ищут способ войти».

— Кажется, я тебя раскусила, Чайчай, — как можно мягче сказала она, краем глаза наблюдая за Банджо. — Ты — придурочный мальчишка, которого все боятся, правильно?

— Банджо! — рявкнул Чайчай. — Я же приказал схватить её…

— Наша мама говорила…

— Вечно хихикающий, вечно суетящийся, — продолжала Сьюзен. — Но даже самые заядлые драчуны не рискуют тебя трогать — ведь ты сразу бросаешься на обидчика и начинаешь кусаться и лягаться как безумный. Ты ребенок, которому все равно: он может швырнуться в кошку камнем, а может сжечь её заживо.

Она с удовольствием отметила, что во взгляде Чайчая мелькнула злоба.

— Заткнись.

— Готова поспорить, никто не хотел играть с тобой, — не успокаивалась Сьюзен. — У тебя не было друзей. Дети сразу видят таких, как ты, уж они-то в людях разбираются, хотя и не знают правильных слов…

— Я сказал, заткнись! Банджо, хватай её! — Получилось! Она поняла это по его голосу. Там появилась дрожь, которой раньше не было.

— Маленький мальчик, — говорила она, не спуская глаз с его лица, — который заглядывал куколкам под платья…

— Я этого не делал! — Банджо явно забеспокоился.

— Наша мама говорила…

— К черту вашу маму! — рявкнул Чайчай. Средний Дэйв с глухим звоном достал меч из ножен.

— Что ты сказал о нашей маме? — прошептал он.

«Теперь ему придется следить сразу за троими», — подумала Сьюзен.

— Готова поспорить, никто не играл с тобой, — повторила Сьюзен. — А ещё… некоторые твои поступки наверняка скрывали, о них старались не говорить, верно?

Чудовищно огромный мужчина был совсем близко. Она видела, как нерешительность исказила его лицо. Здоровенные кулаки то сжимались, то разжимались, губы шевелились, словно разум этого взрослого младенца сотрясал какой-то чудовищный конфликт.

— Наша… наша мама… наша мама говорила… — Темные пятна пробежали по полу и образовали огромную тень, которая темнела и росла с поразительной скоростью. Вот она уже поднялась над площадкой, приобрела форму…

— Так вы плохо себя вели, маленькие негодники?!

Огромная женщина нависла над мужчинами. В одной её мясистой ладони был зажат пучок хворостин толщиной с мужскую руку.

Странное существо зарычало.

Средний Дэйв посмотрел на гигантское лицо Ма Белолилий. Каждая пора на её коже напоминала пещеру. Каждый коричневый зуб был размером с могильный камень.

— Ты позволил ему попасть в беду, а, Дэйви? Не усмотрел, да?

Средний Дэйв попятился.

— Нет, мамочка… нет…

— А ты, Банджо? Опять приставал к девочкам? Ну сейчас я тебе задам!

— Прости, мамочка, мамочка, прости. Не-е-е-е-т, мамочка, прости, прости, прости…

Потом фигура снова повернулась к Среднему Дэйву.

Меч выскользнул из его рук. Лицо словно оплыло.

Средний Дэйв заплакал.

— Нет, мамочка, нет, мамочка, нет…

Он захрипел и упал на пол, схватившись за грудь. А потом исчез.

Чайчай расхохотался.

Сьюзен похлопала его по плечу, а когда он обернулся, изо всех сил врезала ему в челюсть.

Вернее, попыталась, честно попыталась. Но его рука оказалась проворней и схватила Сьюзен за запястье. Оно словно бы оказалось в стальных тисках.

— О нет, — сказал он. — Я так не думаю.

Краем глаза Сьюзен заметила, что Банджо ползет к тому месту, где только что был его брат. Ма Белолилий тоже исчезла.

— Это место проникает в сознание, верно? — спросил Чайчай. — Оно к каждому пытается найти свой подход. Но я всегда ладил со своим внутренним ребенком.

Другой рукой он схватил Сьюзен за волосы и пригнул к полу. Сьюзен закричала.

— Ага, так куда веселее, — прошептал Чайчай.

Но вдруг Сьюзен почувствовала, что его хватка ослабла. Послушался глухой шлепок, словно бифштекс упал на каменный пол, и мимо неё на спине пролетел Чайчай.

— Нельзя дергать девочек за волосы, — проворчал Банджо. — Это плохо.

Чайчай сгруппировался, как акробат, и затормозил у перил площадки.

Поднявшись, он достал из ножен меч. Лезвие было невидимым в ярком свете башни.

— Значит, легенды оказались правдой, — покачал головой он. — Лезвие такое тонкое, что его не видно. Отлично позабавлюсь. — Он взмахнул мечом. — Надо же, какой легкий.

— Ты не посмеешь его использовать. Иначе мой дедушка обязательно придет за тобой, — сказала Сьюзен, делая шаг к нему.

Она заметила, как здоровый глаз Чайчая судорожно дернулся.

— Он приходит за всеми, но я буду готов к встрече с ним.

— Он очень целеустремленный, — предупредила Сьюзен, подходя совсем близко.

— Значит, мы с ним похожи.

— Возможно, господин Чайчай.

Он взмахнул мечом — у неё совсем не было времени на то, чтобы пригнуться.

А потом Чайчай взмахнул мечом ещё раз, и снова Сьюзен встретила его удар, гордо подняв голову.

— Здесь этот меч не работает, — пояснила она замершему от изумления Чайчаю. — Его клинок тут не существует. Ведь здесь нет Смерти!

Она влепила ему звонкую пощечину.

— Привет. Я — твоя внутренняя няня!

Больше она не била его, нет, — просто протянула руку, схватила за подбородок и толкнула через перила.

Чайчай крутнулся в ловком сальто. Она даже не поняла, каким образом это у него получилось. Он как будто сумел уцепиться за воздух.

Стремительно рванувшись вперед, Чайчай поймал Сьюзен свободной рукой и утянул за собой в пропасть. Она едва-едва успела ухватиться за перила. Правда, потом она зачастую думала, что перила сами поймали её.

Покачиваясь на её руке, Чайчай задумчиво смотрел вверх. Потом он зажал рукоятку меча в зубах, опустил освободившуюся руку к поясу…

Вопрос: «Достаточно ли безумен этот человек, чтобы убить того, кто его держит?» — был задан очень быстро, и ответ на него был получен практически мгновенно. Она дернула ногой и сильно ударила Чайчая по уху.

Ткань рукава затрещала и начала рваться. Чайчай попытался перехватить руку. Она ударила его ногой ещё раз, и рукав оторвался. Несколько мгновений наемный убийца держался за пустоту, а на лице его застыло выражение человека, пытавшегося решить сложную задачу. А потом он полетел вниз, становясь все меньше и меньше…

Он упал прямо на сложенную внизу кучу, разбросав детские зубки по всему мраморному полу. Дернулся пару раз…

И исчез.

Ладонь, похожая на гроздь бананов, подняла Сьюзен над перилами.

— Можно попасть в беду, если бить девочек, — предупредил Банджо. — Девочек обижать нельзя.

Раздался щелчок.

Двери распахнулись. Холодный белый туман растекся по полу.

— Наша мама… — сказал Банджо, пытаясь осмыслить все увиденное. — Наша мама была здесь…

— Да, — кивнула Сьюзен.

— Но это была не наша мама, потому что нашу маму похоронили…

— Да.

— Мы видели, как засыпали могилу и все такое.

— Да, — повторила Сьюзен и добавила про себя: «Ты это очень хорошо помнишь».

— А куда ушел Дэйви?

— Э… в другое место, Банджо.

— В хорошее? — неуверенно спросил громила.

Сьюзен с удовольствием воспользовалась возможностью сказать правду или, по крайней мере, не совсем ложь.

— Возможно.

— Лучше, чем здесь?

— Не знаю точно, но многим людям то место нравится.

Банджо посмотрел на неё розовыми поросячьими глазками. На мгновение лицо пятилетнего ребенка стало лицом тридцатипятилетнего мужчины.

— Это хорошо, — сказал он. — Значит, он снова увидит нашу маму.

Но, похоже, такой длинный разговор утомил его. Тело Банджо вдруг обмякло.

— Я хочу домой, — сообщил он.

Она посмотрела на его заляпанное грязью лицо, пожала плечами, достала из кармана носовой платок и поднесла его ко рту Банджо.

— Плюнь, — велела она. Банджо подчинился.

Сьюзен вытерла платком грязь с его лица и вложила тряпочку в огромную ладонь.

— Высморкайся хорошенько, — приказала она, отошла подальше и выждала, пока не стихнет эхо от взрыва. — Оставь платочек себе, — улыбнувшись, произнесла она. — И пожалуйста, заправь рубашку.

— Хорошо, госпожа.

— А теперь спустись вниз и вымети все зубы из круга. Сможешь?

Банджо кивнул.

— Что ты сможешь? — решила проверить Сьюзен.

Банджо сосредоточился.

— Вымести все зубы из круга, госпожа.

— Хорошо. Тогда ступай.

Она проводила его взглядом, потом повернулась к белой двери. Она была уверена, что седьмой замок волшебник не открывал.

Комната за дверью была абсолютно белой, и густой, стелившийся по полу туман приглушал звуки шагов.

В комнате стояла кровать. Огромная, с пологом на четырех столбах, очень старая и пыльная.

Сначала Сьюзен было подумала, что на кровати никого нет, но затем заметила лежавшую в груде подушек фигуру, похожую на сухонькую старушку в домашнем чепце.

Старушка повернула голову и радостно улыбнулась Сьюзен.

— Здравствуй, дорогуша.

Сьюзен не помнила свою бабушку. Мать отца умерла, когда она была совсем маленькой, а со стороны матери… бабушки просто не существовало. Но ей хотелось бы иметь именно такую бабушку.

Вредная и противно реалистичная часть её разума тут же заявила, что таких бабушек, о которых мечтает она, просто не бывает на свете.

Сьюзен показалось, что до неё донесся детский смех. Потом он прозвучал ещё раз. Где-то очень далеко, почти на грани слышимости, играли дети. Звук детского смеха всегда её успокаивал.

Главное — не слышать, о чем там детишки говорят.

— Нет, — неожиданно сказала Сьюзен.

— Прошу прощения, дорогуша? — не поняла старушка.

— Ты не зубная фея.

О боги, здесь было даже лоскутное одеяло…

— Как это не зубная фея? Она самая, дорогуша.

— Бабушка-бабушка, а почему у тебя такие большие зубки?.. Ничего себе, у тебя и шаль есть.

— Я чего-то не понимаю, милая…

— Но вот кресло-качалку ты забыла, — покачала головой Сьюзен. — Кресло-качалка обязательно должно быть.

Сзади что-то хлопнуло, и послышался затихающий скрип. Она не обернулась.

— Если сейчас ещё появится котенок, играющий с клубочком, я за себя не отвечаю, — твердо сказала Сьюзен и взяла стоявший рядом с кроватью подсвечник.

Он показался ей достаточно тяжелым.

— Я считаю, что ты ненастоящая, — спокойным голосом продолжала она. — Этот дом не может принадлежать маленькой старушке, укутанной в шаль. Ты появилась из моей головы. Так ты пытаешься защититься. Копаешься в головах людей, чтобы определить, как на них лучше воздействовать.

Она махнула подсвечником, и тот легко прошел сквозь лежавшую на кровати фигуру.

— Видишь? Ненастоящая.

— Как раз я — настоящая, — возразила старушка, меняя очертания. — А вот подсвечник — нет.

Сьюзен посмотрела на кровать.

— Не-а, — усмехнулась она. — Теперь ты выглядишь куда кошмарнее, но я тебя не боюсь. И такой тебя тоже. — Фигура на кровати принимала все новые очертания. — И отцом меня не испугать. О боги. Что, в запасе совсем ничего не осталось? Пауки мне нравятся. Змей я не боюсь. Собаки? Нет. Крысы? Я люблю крыс. Извини, ну вот этим вообще никого не испугаешь!

Она схватила последнее возникшее на кровати существо. И его форма перестала меняться. Существо было похоже на сморщенную обезьянку, но с большими и глубокими глазами, расположенными под густыми, нависающими балконами-бровями. Шерсть была серой и жидкой. Существо попыталось вырваться и тяжело задышало.

— Меня нелегко напугать, — предупредила Сьюзен, — зато очень легко рассердить.

Существо обмякло в её руке.

— Я… я… — пробормотало оно. Сьюзен решила его отпустить.

— Ты — страшила, правильно?

Когда она разжала пальцы, существо без сил упало на кровать.

— Не просто страшила, — пробормотало оно.

— Что это значит?

— Я — Страшила с большой буквы, — сказал страшила.

Сьюзен только сейчас обратила внимание на его жуткую худобу, на шерсть с проседью, на обтянутые тонкой кожей кости…

— То есть самый первый страшила?

— Я… я помню, когда земля была другой. Лед. Он наступал много раз. А ещё… Как вы их называете? — Существо чихнуло. — Суша, большие куски суши… они тоже были другими…

Сьюзен присела на кровать.

— Ты имеешь в виду континенты?

— …Все они были другими. — Черные запавшие глаза смотрели на Сьюзен, а потом существо вдруг вскочило и замахало длинными костлявыми руками. — Я был кромешной тьмой в пещере! Я был тенью среди деревьев! Ты слышала о… первобытном ужасе? Так вот, это тоже был… я! Я был… — Страшила согнулся и закашлялся. — А потом… появился этот… ну, ты знаешь, светлый и яркий… молния, которую можно было носить с собой… горячий, как маленькое солнце…. И не стало больше темноты, остались только тени, а потом появились топоры, топоры в лесу, а потом… а потом…

— И тем не менее страшилы никуда не делись, — пожала плечами Сьюзен. — Они живут и здравствуют.

— Они прячутся под кроватями! Скрываются в буфетах! Но… — Страшила едва отдышался. — Если бы ты видела меня тогда… в старые времена… когда люди спускались в пещеры, чтобы нарисовать сцены охоты… Я был ревом в их головах… и от страха желудки выпадали у них из задниц…

— Ну, старое уходит, новое приходит, — абсолютно серьезно заявила Сьюзен.

— …Все остальные возникли много позже… они не знали, что такое первобытный ужас. Они знали только… — Даже в шепоте страшилы была слышна насмешка. — Темные углы. А я был самой темнотой! Я был первым! А потом я стал ничуть не лучше этих, нынешних… пугал служанок, портил сметану… прятался в тенях. И вдруг однажды ночью я подумал… что я вообще здесь делаю?

Сьюзен понимающе кивнула. Страшилы не отличаются сообразительностью. Да и вообще, осмысление такой штуки, как экзистенциальная неопределенность, — процесс довольно долгий и мучительный даже для куда более светлых умов. Впрочем, её дедушка… мыслил очень похоже. Вот к чему приводит слишком частое общение с людьми. Ты больше не хочешь быть таким, каким тебя представляют, и начинаешь пытаться стать таким, каким хочется тебе самому. Зонтики, серебряные расчески…

— К чему все это? Так ты подумал, да?

— …Стал пугать детей… приходить по ночам… И начал наблюдать за ними. Во времена льда детей было немного… были большие люди и были маленькие люди, но не дети… И… вдруг я понял… у них в головах совсем другой мир… Старые времена ещё живы… в их маленьких головках… Старые времена… Когда все было молодым.

— И ты решил выбраться из-под кровати…

— Я наблюдал за ними… оберегал их… — Сьюзен с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть.

— А зубы?

— О… зубы нельзя оставлять без присмотра: кто-нибудь может найти их и натворить всяких страшных бед. А я любил детей, не хотел, чтобы кто-нибудь причинял им вред… — пробулькал страшила. — Я никогда не хотел обижать их, просто наблюдал. Сторожил зубы… а иногда просто слушал…

Он продолжал бормотать, а Сьюзен думала и все не могла понять, как же ей поступить — пожалеть беднягу или (второй вариант нравился ей все больше) раздавить ногой.

— …И зубы… они помнят… — Страшила начал дрожать всем тельцем.

— А деньги? — спросила Сьюзен. — Мне не приходилось встречать богатых страшил.

— …Везде деньги… зарыты в норах… старые сокровища… в спинках диванов… их только прибавляется… вложения… деньги за зубы, очень важно, часть волшебства, чтобы было безопасно, чтобы было надежно, иначе — воровство… и я все помечал… хранил… а потом пришла старость, но я нашел людей… — Существо хихикнуло, и на мгновение Сьюзен стало жаль тех людей из древних пещер. — Они не задавали вопросов, верно? Получали деньги, выполняли работу и не задавали никаких вопросов…

— Деньги решают все, да? — фыркнула Сьюзен.

— …А потом пришли они… воры…

Тут Сьюзен не выдержала. Старые боги подстраиваются под требования времени.

— Ты просто ужасен.

— …Большое спасибо…

— В смысле меня от тебя тошнит.

— …Это старость, все эти люди, слишком много сил…

Страшила застонал.

— …Здесь… не умирают, — задыхаясь, произнес он. — Просто стареют, слушают смех и стареют…

Сьюзен кивнула. Воздух был и вправду пропитан детским смехом. Она не слышала слов, издалека доносились только неразборчивые детские голоса — как будто из какого-то очень длинного коридора.

— …А этот дом… он рос вокруг меня…

— Деревья, — кивнула Сьюзен. — И небо. Из их маленьких головок…

— …Умираю… маленькие дети… ты должна… — Фигура исчезла.

Сьюзен немного посидела, слушая детский смех.

«Слова веры, — подумала она. — Всё как с устрицами. Внутрь попадает какая-нибудь грязь, а потом вокруг неё вырастает жемчужина».

Она встала и пошла вниз.

Банджо где-то отыскал метлу и швабру. В круге уже не осталось зубов, и сейчас великан, проявив удивительную инициативу, осторожно смывал с пола мел.

— Банджо?

— Да, госпожа?

— Тебе здесь нравится?

— Здесь есть деревья, госпожа.

Сьюзен решила, что такой ответ вполне можно считать положительным.

— А небо тебя не беспокоит? — Он удивленно посмотрел на неё.

— Нет, госпожа.

— Банджо, ты умеешь считать? — Он довольно улыбнулся.

— Да, госпожа. На пальцах.

— Значит, ты умеешь считать до… — подсказала Сьюзен.

— Тринадцати, госпожа, — похвастался Банджо.

Она посмотрела на его огромные ладони.

— О боги…

«Ну и что? — подумала она. — А почему бы и нет? Он сильный и надежный. И что ещё он может делать в жизни?»

— Я думаю, Банджо, было бы неплохо, если бы ты немного поработал за зубную фею.

— А так можно, госпожа? Госпожа зубная фея не будет возражать?

— Ну, ты поработаешь… пока она не вернется.

— Хорошо, госпожа.

— Я попрошу, чтобы за тобой приглядели, пока не освоишься. Кажется, еду сюда привозят на телеге. И ты не должен допускать, чтобы люди тебя обманывали. — Она посмотрела на его ладони, потом на руки и нижние отроги, а затем подняла взгляд на самую вершину горы по имени Банджо. — Впрочем, вряд ли кто-то посмеет обманывать тебя…

— Да, госпожа. Обещаю, я буду поддерживать порядок, госпожа. Э…

Огромное розовое лицо наклонилось к ней.

— Да, Банджо?

— А можно мне завести щеночка, госпожа? Когда-то у меня был котенок, но наша мама утопила его, потому что он был грязный.

Подходящая кличка сразу всплыла в памяти Сьюзен.

— И ты назовешь его Пятнышом?

— Пятныш — хорошее имя, госпожа.

— Думаю, он очень скоро здесь появится, Банджо.

Казалось, он верил всему.

— Большое спасибо, госпожа.

— А теперь мне пора.

— Хорошо, госпожа.

Она оглянулась и посмотрела на башню. Во владениях Смерти все было черного цвета, но там ты мог быть уверен: с тобой не случится ничего плохого. Ты был вне досягаемости зла. Но здесь…

Став взрослым, начинаешь бояться только… как бы сказать… очень логичных вещей. Бедности, болезней. Того, что люди поймут, кто ты такой или такая. Зато ты не боишься, что кто-то мог спрятаться под лестницей. Мир — он ведь не только черно-белый. Ну а чудесная страна детства? Её можно представить как урезанную версию взрослого мира, но это не совсем так. Скорее наоборот: это как если бы взрослый мир написали большими жирными буквами. И все там было… больше. И было больше всего.

Банджо продолжил мыть пол, а она вышла в залитый солнечным светом мир.

И увидела, что к дому спешат Фиалка и Перепой. О боже размахивал как дубиной каким-то суком.

— Это тебе уже не понадобится, — успокоила его Сьюзен и почувствовала, что страшно хочет спать.

— Мы все обсудили и решили, что должны вернуться. Помочь тебе, — сказал Перепой.

— А, мужество на демократической основе, — усмехнулась Сьюзен. — Там больше никого нет. Они ушли. Не знаю, куда именно.

О боже явно повеселел и опустил свой сук.

— Ну, не то чтобы я не… — начал было он.

— Но там действительно нужна ваша помощь. Ступайте и помогите Банджо навести порядок.

— Банджо?

— Он теперь отвечает за этот дом. — Фиалка рассмеялась.

— Но он же…

— Теперь он самый главный, — устало произнесла Сьюзен.

— Хорошо, — согласился о боже. — По крайней мере, мы можем говорить ему, что нужно сделать.

— Нет! Слишком много людей говорили ему, что надо делать. Он знает, что делать. Просто помогите ему обустроиться, хорошо? Но…

Она посмотрела на о боже и запнулась. Лишь подумала про себя: «Но если Санта-Хрякус вернется, ты ведь исчезнешь…»

— Я, гм, с радостью откажусь от старой работы, — быстро произнес Перепой. — Мне надоело отдуваться за всех богов, пока они отдыхают. — Он бросил на неё умоляющий взгляд.

— Правда?

Сьюзен искоса глянула на Фиалку. «А может, все получится? Ведь она в него вроде бы верит… Впрочем, кто знает».

— Ну хорошо, — сказала она. — Развлекайтесь тут. А я возвращаюсь домой. Не слишком легким выдалось для меня страшдество.

Бинки ждала её у реки.

Аудиторы явно нервничали. А как это было принято среди них, если возникала какая-нибудь серьезная ошибка, требующая немедленного исправления, они сразу искали, кто виноват.

«Это всё…» — сказал один.

И запнулся. Аудиторы существовали благодаря общему согласию, что делало поиск козла отпущения весьма проблематичным. Но потом Аудитор повеселел. В конце концов, если виноваты все, значит, не виноват никто. Именно такое положение вещей и называется коллективной ответственностью. Все можно было списать на невезение или ещё на что-нибудь.

«К сожалению, люди могут заподозрить неладное, — сказал один. — Возникнут вопросы…»

«А как быть со Смертью? — сказал один. — Он же вмешался».

«Э… не совсем», — сказал один.

«Перестань, это же он подослал девчонку», — сказал один.

«Э… нет. Она действовала по собственной воле», — сказал один.

«Да, но он сказал ей…» — сказал один.

«Нет. На самом деле он специально ей не сказал…»

Один немного помолчал и добавил:

«Проклятье!»

«С другой стороны…» — сказал один.

Одеяния повернулись в его сторону.

«Да?»

«Настоящих доказательств нет. Ни контрактов, ни документов. Просто какие-то людишки совсем распоясались и решили напасть на владения зубной феи. Поступок, достойный сожаления, но к нам не имеет никакого отношения. Мы, понятное дело, шокированы…»

«Остается Санта-Хрякус, — сказал один. — Это не пройдет незамеченным. Возникнут вопросы».

Некоторое время они висели молча.

«Конечно, мы можем…» — наконец сказал один.

Он помолчал, испытывая отвращение при одной мысли об этом слове, но заставил себя продолжить:

«…Рискнуть».

«Постель, — думала Сьюзен, глядя на проплывающий мимо туман. — А утром такие простые человеческие вещи, как кофе и каша. И постель. Реальные вещи…»

Бинки остановилась. Сьюзен некоторое время смотрела вперед, между её ушей, а потом чуть ударила её в бока пятками. Лошадь заржала, но не сдвинулась с места.

Её держала за уздечку костлявая рука. А потом материализовался Смерть.

— ЭТО ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ. РАССЛАБЛЯТЬСЯ РАНО. ОНИ ВСЕ ЕЩЕ МУЧАЮТ ЕГО.

Сьюзен обмякла.

— Не конец чего? Кто такие они?

— ПОДВИНЬСЯ ВПЕРЕД, Я ПОВЕДУ. — Смерть вскочил на спину Бинки и обнял Сьюзен, чтобы взять поводья.

— Послушай, я столько…

— ДА. ЗНАЮ. КОНТРОЛЬ ВЕРЫ, — кивнул Смерть, когда лошадь поскакала вперед. — ТОЛЬКО КРАЙНЕ ПРИМИТИВНЫЙ УМ МОГ ДОДУМАТЬСЯ ДО ТАКОГО. ЭТО ВОЛШЕБСТВО НАСТОЛЬКО ДРЕВНЕЕ, ЧТО ПРАКТИЧЕСКИ ПЕРЕСТАЛО БЫТЬ ВОЛШЕБСТВОМ. НО КАКОЙ ПРОСТОЙ СПОСОБ ЗАСТАВИТЬ МИЛЛИОНЫ ДЕТЕЙ ПЕРЕСТАТЬ ВЕРИТЬ В САНТА-ХРЯКУСА.

— А ты чем занимался? — спросила Сьюзен.

— ДЕЛАЛ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН БЫЛ ДЕЛАТЬ. СОХРАНЯЛ ПРОСТРАНСТВО. МИЛЛИОНЫ КОВРОВ СО СЛЕДАМИ НОГ, МИЛЛИОНЫ ЗАПОЛНЕННЫХ ЧУЛОК, ВСЕ ЭТИ КРЫШИ СО СЛЕДАМИ САНЕЙ… ТУТ У НЕВЕРИЯ ПОЧТИ НЕТ ШАНСОВ. АЛЬБЕРТ СКАЗАЛ, ЧТО ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НЕ ПРИТРОНЕТСЯ К ХЕРЕСУ. ЗАТО САНТА-ХРЯКУСУ БУДЕТ КУДА ВЕРНУТЬСЯ.

— И что же я должна сделать теперь?

— ТЫ ДОЛЖНА ВЕРНУТЬ САНТА-ХРЯКУСА.

— Зачем? Ради мира, доброй воли и звона волшебных бубенцов? Да всем наплевать! Он просто старый толстый клоун, который заставляет людей веселиться в страшдество! И я пережила все это ради какого-то старика, который лазает по детским спаленкам?

— НЕТ. РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ СОЛНЦЕ ВСТАЛО.

— Но при чем тут Санта-Хрякус и астрономия?

— СТАРЫЕ БОГИ ПОДСТРАИВАЮТСЯ ПОД ТРЕБОВАНИЯ ВРЕМЕНИ.

Главный философ на Страшдественском пире не присутствовал. Он попросил одну из служанок принести поднос в его комнату, где он, так сказать, развлекался, а между играми вел себя так, как ведут себя все мужчины, когда неожиданно оказываются наедине с представительницей другого пола, — то есть пытался надраить башмаки о штанины и вычищал грязь из-под ногтей другими ногтями.

— Ещё немного вина, Гвендолина? В нем почти нет алкоголя, — предложил он, нависая над феей веселья.

— Не буду возражать, господин философ.

— О, для вас я просто Гораций. Быть может, ваша курочка ещё что-то хочет?

— По-моему, она куда-то ушла, — призналась фея веселья. — Боюсь, вы находите меня такой скучной… — И она громко высморкалась.

— Ну что вы! Как вы могли такое подумать? — успокоил её главный философ.

Он очень жалел о том, что не успел прибраться в комнате или, по крайней мере, снять наиболее нескромные предметы одежды с чучела носорога.

— Все были так добры ко мне, — покачала головой фея веселья, вытирая мокрые глаза. — А кто был тот тощий волшебник, который все время корчил рожи?

— Казначей. Но почему бы вам…

— Он показался мне очень веселым.

— Это все пилюли из сушеных лягушек — он ест их горстями, — небрежно произнес главный философ. — Но почему бы вам…

— Как жаль. Надеюсь, они не вызывают привыкания?

— Уверен, он не стал бы их есть все время, если бы они вызывали привыкание, — пожал плечами главный философ. — Но почему бы вам не выпить ещё бокал вина, а потом… а потом… — И тут ему в голову пришла удачная мысль: — А потом я бы показал вам Памятный зал аркканцлера Брюхха. Там такой интересный потолок. Клянусь, честное слово.

— Мне будет очень приятно, — призналась фея веселья. — Как вы думаете, это меня развеселит?

— Конечно развеселит! — воскликнул главный философ. — Определенно! Ну что ж! Итак, я сейчас пойду и… пойду и… я… — Он кивнул в сторону гардеробной, переминаясь с ноги на ногу. — Пойду и, э-э… пойду… просто…

Он стрелой влетел в гардеробную, захлопнул за собой дверь и окинул воспаленным взором полки и вешалки.

— Чистая мантия… — пробормотал он. — Причесать лицо, умыть носки, не забыть свежие волосы… Куда же запропастился этот лосьон вместо бритья?

С той стороны двери донесся упоительный звук — это высморкалась фея веселья. А с этой стороны двери раздался приглушенный вопль — то главный философ из-за спешки и по причине плохого обоняния плеснул себе в лицо скипидаром, которым обычно натирал ноги на ночь.

А где-то наверху очень толстый малыш с луком, стрелами и нарушавшими все законы аэродинамики крылышками тщетно бился в закрытое окно, на котором мороз рисовал изображение весьма привлекательной ариентированной дамы. На другом окне уже красовалось изображение вазы с подсолнухами.

А в Главном зале к тому времени рухнул один из столов. Количество перемен блюд не поддавалось подсчету, и каждый волшебник мог наслаждаться ими в меру своей скорости, но, чтобы особо медлительные едоки не задерживали всех остальных, была введена традиция безостановочной подачи еды. Благодаря этому волшебники могли часами наслаждаться добавками особо понравившегося супа, прежде чем приступить к освоению рыбных закусок.

— Ну, как себя чувствуешь, старина? — спросил сидевший рядом с казначеем декан. — Снова принимаешь пилюли из сушеных лягушек?

— Я, э… Я, э… Мне не так плохо, — ответил казначей. — Правда, э, правда, э, меня немного потрясло, когда…

— Жаль, потому что вот твой подарок на страшдество, — сказал декан, передавая ему маленькую коробочку, в которой что-то гремело. — Можешь открыть сейчас, если хочешь.

— О, как приятно…

— Лично от меня, — пояснил декан.

— Какая красивая…

— Знаешь, я купил это на собственные деньги, — признался декан, помахав ножкой индейки.

— Какая красивая упаковка…

— Истратил больше доллара.

— Ничего себе… — Казначей развернул подарок.

— Это коробочка для хранения пилюль из сушеных лягушек. Видишь? На ней даже написано: «Пелюли Ис Сушоных Легушек».

Казначей потряс коробочку.

— Мне так приятно, — едва слышно произнес он. — И там уже лежат пилюли. Как предусмотрительно. Они мне пригодятся.

— Да, — кивнул декан. — Я взял их с тумбочки в твоей комнате. В конце концов, я и так попал на доллар.

Казначей поблагодарил его кивком и аккуратно положил коробочку рядом со своей тарелкой. Сегодня ему разрешили пользоваться ножами. Сегодня ему разрешили есть все, а не только то, что приходится соскребать со дна тарелки деревянной ложкой.

В нервном предвкушении он посмотрел на жареную свинью и аккуратно заложил за воротник салфетку.

— Э… прошу прощения, господин Думминг, — дрожащим голосом произнес он, — ты не мог бы передать мне яблочный соус…

В воздухе прямо перед носом казначея раздался звук, словно разрывали ткань, за которым последовал громкий треск, и что-то с грохотом рухнуло прямо на жареную свинью. В воздух взлетели брызги соуса и куски жареного картофеля. Вставленное в рот свиньи яблоко с громким чпоком вылетело и угодило казначею прямо в лоб.

Проморгавшись, казначей опустил взгляд и понял, что целится вилкой прямо в лицо какому-то незнакомому человеку.

— Ага-га, — пробормотал он, и глаза его начали стекленеть.

Волшебники быстренько отодвинули в сторону перевернутые блюда и разбитую посуду.

— Он вывалился прямо из воздуха!

— Он что, наемный убийца? Или это дурацкая шутка студентов?

— И почему он держит в руке меч без клинка?

— Он мертв?

— Кажется, да!

— А я так и не успел попробовать этот лососевый мусс! Вы только посмотрите! Он попал в него ногой! Все разбрызгал! Ты свой будешь доедать?

Думминг Тупс с трудом пробился к столу. Он знал, чем обычно все заканчивается, если старшие волшебники пытаются кому-то помочь. С равным успехом можно предлагать утопающему стакан воды.

— Ему нужен воздух! — крикнул он.

— А откуда мы знаем, что он ему действительно нужен? — осведомился декан.

Думминг приложил ухо к груди упавшего человека.

— Он не дышит!

— Заклинание для дыхания, заклинание для дыхания, — пробормотал заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Э-э… может, использовать Прямой Респиратор Спольда? У меня он где-то записан…

Протянув руку сквозь толпу, Чудакулли без особого труда поднял одетого во все черное мужчину за ногу и сильно ударил чуть пониже спины.

Волшебники с удивлением посмотрели на него.

— Научился этому на ферме, — пояснил Чудакулли. — Приводил в чувство новорожденных козлят.

— Послушай, — покачал головой декан. — По-моему, это вряд ли…

Труп издал некий звук, отдаленно похожий на кашель.

— Разойтись! — взревел аркканцлер и одним взмахом свободной руки очистил стол.

— Эй, я же так и не успел попробовать эскаффе из креветок! — завопил профессор современного руносложения.

— А я и не знал, что оно у нас есть, — удивился заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Кто-то — не будем показывать пальцем — спрятал его за мягкопанцирными крабами, чтобы сожрать в одно лицо. Лично я считаю это подлостью.

Чайчай открыл глаза. Нервы у него были крепкими, потому что он пережил крупный план похожего на большую розовую планету носа Чудакулли, который в данный момент заполнял всю вселенную.

— Сейчас, сейчас… — пробормотал Думминг, открывая блокнот. — Это жизненно необходимо для развития натуральной философии. Ты видел яркий свет? А сверкающий тоннель? Покойные родственники не пытались общаться с тобой? Каким словом лучше всего описать то, что…

Чудакулли бесцеремонно оттолкнул его в сторону.

— В чем дело, господин Тупс?

— Я обязательно должен поговорить с ним, сэр. Он пережил предсмертное состояние!

— Мы все его переживаем. Оно называется жизнью, — фыркнул Чудакулли. — Убери свой карандаш. Лучше налей бедняге выпить.

— Гм… должно быть, это Незримый Университет? — спросил Чайчай. — А вы все — волшебники?

— Лежи спокойно, — посоветовал Чудакулли, но Чайчай уже поднялся на локти.

— У меня был меч, — пробормотал он.

— Он упал на пол, — жизнерадостно объявил декан и наклонился. — Но он выглядит так, словно… Ой, это я сделал?

Волшебники зачарованно смотрели, как от стола отваливается огромный кусок. Каким-то образом было разрезано абсолютно все: дерево, ткань, тарелки, столовые приборы. Декан готов был поклясться, что от оказавшегося на пути невидимого лезвия пламени свечи тоже осталась только половинка, но потом фитиль вдруг опомнился и исправил ситуацию.

Декан поднял руку. Все волшебники бросились врассыпную.

— Похоже на тонкую голубую линию в воздухе, — озадаченно произнес он.

— Прошу прощения, сэр, — вежливо произнес Чайчай, забирая у него меч, — но мне пора.

И с этими словами он выскочил из зала.

— Далеко не убежит, — сказал профессор современного руносложения. — Главные двери запечатаны Правилами Аркканцлера Спода.

— Думаешь, не убежит? — спросил Чудакулли. Издалека донесся грохот падающих дверей. — Даже если у него в руке меч, способный резать что угодно?

— Интересно, откуда он вывалился? — покачал головой заведующий кафедрой беспредметных изысканий и посмотрел на остатки страшдественского пира. — Нет, вы только посмотрите, какой аккуратный разрез…

— Бу-бу-бу…

Все обернулись. Казначей выставил вперед руку, направив на волшебников острые зубчики вилки.

— Как приятно дарить подарки, которыми человек будет пользоваться, — довольно произнес декан. — Главное — забота, забота и ещё раз забота. Люди это очень ценят.

Прятавшаяся под столом синяя курица счастья нагадила казначею на башмак.

— ВИДИШЬ ЛИ, ВСЕГДА ЕСТЬ… ВРАГИ, — промолвил Смерть, пока Бинки галопом скакала над заснеженными вершинами.

— Но ведь все они мертвы…

— ДРУГИЕ ВРАГИ. ВОТ, К ПРИМЕРУ, В МОРСКОМ ЦАРСТВЕ НА ОГРОМНОЙ ГЛУБИНЕ ЖИВЕТ СУЩЕСТВО, У КОТОРОГО НЕТ МОЗГА, НЕТ ГЛАЗ И НЕТ РТА. ОНО НЕ ДЕЛАЕТ НИЧЕГО, ПРОСТО ЖИВЕТ И РАСПУСКАЕТ КРАСИВЕЙШИЕ ЛЕПЕСТКИ ТЕМНО-КРАСНОГО ЦВЕТА, ХОТЯ НИКТО ИХ ТАМ НЕ ВИДИТ. СУЩЕСТВО НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ НИЧЕГО, КРОМЕ КРОШЕЧНОГО «ДА» В НОЧИ. И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ… ТЕМ НЕ МЕНЕЕ… ДАЖЕ У НЕГО ЕСТЬ ВРАГИ, ПИТАЮЩИЕ К НЕМУ ПОРОЧНУЮ НЕУТОЛИМУЮ НЕНАВИСТЬ, КОТОРЫЕ ХОТЯТ ЛИШИТЬ ЕГО НЕ ТОЛЬКО ЖИЗНИ, НО И САМОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ. ТЫ МЕНЯ ПОКА ПОНИМАЕШЬ?

— Да, но…

— ХОРОШО. ТОГДА ПОПРОБУЙ ПРЕДСТАВИТЬ, ЧТО ЗА ЧУВСТВА ОНИ МОГУТ ПИТАТЬ К ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ.

Сьюзен была поражена. Голос дедушки всегда был абсолютно спокойным и ровным, но сейчас каждое его слово резало как нож.

— И кто же эти враги?

— МЫ ДОЛЖНЫ ТОРОПИТЬСЯ. ВРЕМЕНИ СОВСЕМ МАЛО.

— Я думала, чего-чего, а времени у тебя всегда предостаточно. Как правило, если тебе нужно что-то исправить, ты просто возвращаешься во времени назад и…

— И ДЕЛАЮ ТАК, КАК СЧИТАЮ НУЖНЫМ?

— Ну, раньше ты поступал именно так…

— НО НА ЭТОТ РАЗ ТАК ПОСТУПАЮТ ДРУГИЕ. И ОНИ НЕ ИМЕЮТ НА ЭТО ПРАВА.

— Какие другие?

— У НИХ НЕТ ИМЕН. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ, МОЖЕШЬ НАЗЫВАТЬ ИХ АУДИТОРАМИ. ОНИ УПРАВЛЯЮТ ВСЕЛЕННОЙ. СЛЕДЯТ ЗА ТЕМ, ЧТОБЫ РАБОТАЛА ГРАВИТАЦИЯ, А АТОМЫ ВРАЩАЛИСЬ — ИЛИ ЧТО ТАМ ДЕЛАЮТ АТОМЫ? А ЕЩЕ АУДИТОРЫ НЕНАВИДЯТ ЖИЗНЬ.

— Почему?

— ОНА… БЕСПОРЯДОЧНА. ОНА ВООБЩЕ НЕ ДОЛЖНА БЫЛА ВОЗНИКНУТЬ. ИМ НРАВЯТСЯ ДВИЖУЩИЕСЯ ПО КРИВОЙ КАМНИ, А БОЛЬШЕ ВСЕГО ОНИ НЕНАВИДЯТ ЛЮДЕЙ. — Смерть вздохнул. — КРОМЕ ТОГО, У НИХ ПОЛНОСТЬЮ ОТСУТСТВУЕТ ЧУВСТВО ЮМОРА.

— Но почему именно Санта…

— ЧЕЛОВЕКОМ ТЕБЯ ДЕЛАЕТ ТО, ВО ЧТО ТЫ ВЕРИШЬ. ХОРОШЕЕ, ПЛОХОЕ — НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ.

Туман рассеялся. Их окружали горные пики, озаренные отражающимся от снега светом.

— Они похожи на горы, среди которых стоял Замок Костей, — заметила Сьюзен.

— ЭТО ОНИ И ЕСТЬ, — кивнул Смерть. — В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ. ОН ВЕРНУЛСЯ В ЗНАКОМЫЕ ЕМУ МЕСТА. ТУДА, ГДЕ ЖИЛ РАНЬШЕ…

Бинки шла легким галопом прямо над снегом.

— А что мы ищем? — спросила Сьюзен.

— ПОЙМЕШЬ, КОГДА УВИДИШЬ.

— Снег? Деревья? Хотя бы намекни. Зачем мы здесь?

— Я УЖЕ ГОВОРИЛ: МЫ ЗДЕСЬ РАДИ СОЛНЦА. РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ ОНО ВЗОШЛО.

— Но оно и так взойдет!

— НЕТ.

— Никакое волшебство не способно остановить солнце!

— ЖАЛЬ, Я НЕ ТАКОЙ УМНЫЙ, КАК ТЫ. — Сьюзен раздраженно опустила взгляд и тут же что-то заметила.

Темные силуэты двигались по нетронутой белизне, словно гнались за кем-то.

— Там… какая-то погоня… — показала она. — Я вижу каких-то животных, но не могу понять, кого они преследуют…

А потом она заметила движение на снегу. Некое существо, утопая в снегу, убегало от преследователей. Копыта Бинки едва не задевали макушки сосен, которые гнулись и качались, когда она пролетала мимо. Грохот разносился по лесу, ветер крутил сломанные ветви и поднимал клубы снега.

Наконец они снизились настолько, что Сьюзен смогла разглядеть охотников. Это были крупных размеров псы. А преследуемый зверь все ещё не был виден, он петлял между сугробами, пытался спрятаться в припорошенных снегом кустах…

Вдруг один из сугробов словно бы взорвался изнутри. Что-то большое, длинное и сине-черное появилось из снега, как всплывающий кит.

— Это же свинья!

— КАБАН. ОНИ ГОНЯТ ЕГО К ОБРЫВУ. И НИ ЗА ЧТО НЕ ОТСТУПЯТ.

Она слышала тяжелое дыхание жертвы. Псы не издавали ни звука.

Из ран на боках зверя текла на снег густая кровь.

— Этот… кабан… — промолвила Сьюзен. — Он…

— ДА.

— Они хотят убить Санта…

— НЕ УБИТЬ. ОН УМЕЕТ УМИРАТЬ. ДА… В ЭТОМ ОБРАЗЕ ОН УМЕЕТ УМИРАТЬ. ЗНАЕТ ПО ОПЫТУ. НЕТ, ОНИ ХОТЯТ ОТОБРАТЬ У НЕГО РЕАЛЬНУЮ ЖИЗНЬ, ЗАБРАТЬ ДУШУ, ЗАБРАТЬ ВСЕ. И НЕЛЬЗЯ ДОПУСТИТЬ, ЧТОБЫ ОНИ ДОБИЛИСЬ СВОЕГО.

— Тогда останови их!

— ЭТО ТЫ ДОЛЖНА ОСТАНОВИТЬ ИХ. Я НЕ МОГУ ВМЕШИВАТЬСЯ. ЭТО ДЕЛО КАСАЕТСЯ ТОЛЬКО ЛЮДЕЙ.

Псы двигались как-то странно. Они не бежали, а словно летели над снегом — значительно быстрее, чем подразумевали движения их лап.

— Они не похожи на нормальных собак…

— КОНЕЧНО.

— Но что мне нужно делать?

Смерть кивнул на кабана. Бинки летела совсем рядом, всего в нескольких футах от зверя. И тут до Сьюзен дошло.

— Но я… На нем? Ни за что на свете!

— ПОЧЕМУ? ТЫ ВЕДЬ УМЕЕШЬ ЕЗДИТЬ ВЕРХОМ.

— Но не на свиньях! Верхом на свиньях никто не ездит!

— ИСТИННЫМ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ ЯВЛЯЕТСЯ ТОЛЬКО ТО, ЧТО ТЫ УСВОИЛ НА ЛИЧНОМ ОПЫТЕ.

Сьюзен посмотрела вперед. Заснеженное поле словно обрывалось.

— ТЫ ДОЛЖНА, — услышала она в голове голос дедушки. — ДОБРАВШИСЬ ДО ОБРЫВА, ОН ОКАЖЕТСЯ В БЕЗВЫХОДНОМ ПОЛОЖЕНИИ. ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ, ПОНИМАЕШЬ? ЭТО НЕ ОБЫЧНЫЕ ПСЫ. ЕСЛИ ОНИ ПОЙМАЮТ ЕГО, ОН НЕ ПРОСТО УМРЕТ, ЕГО… НЕ БУДЕТ НИКОГДА…

И Сьюзен прыгнула. На мгновение она зависла в воздухе с широко раскинутыми руками и развевающимся позади платьем…

А потом упала на спину зверя, похожую на грубо сделанную скамейку. Кабан покачнулся, но мгновенно выпрямился.

Крепко обняв его за шею, Сьюзен зарылась лицом в жесткую щетину. Она чувствовала тепло под собой, словно бы ехала верхом на какой-нибудь печке. От зверя пахло потом, кровью и свиньей. О, как от него воняло свиньей!..

И вдруг земля впереди исчезла.

Кабан зарылся в снег на краю обрыва, резко развернулся, едва не сбросив Сьюзен со спины, и повернулся мордой к псам.

Псов было несколько. Сьюзен разбиралась в собаках, потому что в её родном доме их было не меньше, чем в иных домах — ковров. Но эти псы не были похожи на добродушных домашних собачек.

Она сжала кабаньи бока каблуками и схватила его за уши, больше смахивающие на волосатые лопатки.

— Налево! — закричала она и рванула уши в сторону.

Она вложила в этот приказ буквально все. Неповиновение грозило немедленной отправкой на стойбище в угол.

К её удивлению, кабан фыркнул, встал на дыбы на краю обрыва и помчался туда, куда ему указали. Псы, вздымая лапами снег, бросились следом.

Впереди расстилалось небольшое плато, которое на первый взгляд представляло собой сплошную обрывающуюся в пропасть кромку и с которого был один-единственный путь вниз, быстрый и смертельный.

Псы снова нагнали кабана.

Сьюзен оглядела серый, лишенный света воздух. Должен же быть выход…

И она нашла его.

Выходом оказался каменный перешеек, соединявший плато с соседними горами. Он выглядел узким и крайне ненадежным. Всего лишь припорошенная снегом линия с промозглыми безднами по обеим сторонам.

И все же это было лучше, чем ничего. Снег-то на этом «ничего» как-то удерживался.

Кабан подбежал к самому началу узенькой полоски и остановился, но Сьюзен тут же пришпорила его каблуками.

Опустив рыло и двигая ногами словно поршнями, зверь ринулся вперед. Недостаток ловкости возмещался чудовищными усилиями: его копыта поднимались и опускались, как ноги чечёточника, пытающегося взобраться по идущему вниз эскалатору.

— Правильно, вот так, вот так…

Одно копыто соскользнуло. На мгновение кабан накренился, пытаясь обрести опору и скользя по обледеневшей скале. Сьюзен, схватившись за его шею, быстро наклонилась в противоположную сторону и почувствовала, как манит, втягивает в себя бездна.

Внизу не было ничего, кроме пустоты.

«Он поймает меня, если я упаду, — сказала она себе. — Он поймает меня, если я упаду, обязательно поймает».

От ледяной пыли слезились глаза. Одно из судорожно бьющих копыт едва не попало ей в лоб.

А другой голос говорил: «Нет, не поймает. Я не заслуживаю того, чтобы меня ловили».

Глаза зверя были всего в нескольких дюймах от её лица. И она все поняла…

…В глазах всех обычных животных ты видишь лишь свое отражение, эхо себя. Но в темноте этих глаз кто-то скрывался, оттуда кто-то смотрел на тебя…

Сьюзен попыталась оглянуться.

Псы двигались все так же странно. В их движениях чувствовалась какая-то судорожность, как будто они перелетали от точки к точке, а не перемещались при помощи обычных мышц.

«Это никакие не собаки, — подумала она. — А всего лишь очертания собак».

Что-то хрустнуло под копытами кабана. Мир покачнулся. Сьюзен почувствовала, как напряглись мышцы зверя и послали его тело вперед, в то время как огромная глыба льда и камня сорвалась с гребня и начала свой долгий полет в никуда.

Сьюзен слетела со спины кабана и покатилась по снегу. Расставив руки, она пыталась схватиться хоть за что-нибудь, чтобы не упасть в пропасть.

И тут её рука нащупала покрытую льдом ветку. В нескольких футах, тяжело дыша, лежал на боку кабан.

Сьюзен поднялась на ноги. Перешеек в этом месте становился шире и постепенно переходил в склон, на которым росли несколько скованных стужей низеньких деревьев.

Псы подбежали к пропасти и принялись топтаться там, то приближаясь к краю, то отступая.

Сьюзен понимала, что псы легко могут перепрыгнуть через перешеек. Даже кабану с ней на спине это удалось. Схватив ветку обеими руками, она резко дернула. Ветка с треском отломилась, и она взмахнула ею как дубиной.

— Ну, давайте! — крикнула Сьюзен. — Прыгайте! Попробуйте! Давайте!

И один пес действительно попробовал. Ветка сбила его на лету, а потом Сьюзен быстро крутнулась на месте и нанесла ещё один удар, сбоку и снизу, который отправил потрясенного пса в пропасть.

На мгновение зверь завис в воздухе, а потом взвыл и скрылся из виду.

Сьюзен даже заплясала от ярости и радости победы.

— Да! Да! Ну, кто ещё хочет? Есть желающие? — Все остальные псы пристально посмотрели ей в глаза и пришли к единодушному решению, что желающих нет. Наконец они повернулись и, скользя по льду, затрусили к плато.

Какая-то странная фигура преградила им путь.

Всего мгновение назад её не было, но теперь она выглядела так, словно стояла там испокон веков. Снежная фигура, как будто сделанная из трех снежных шаров, уставленных друг на друга. Вместо глаз у неё были черные точки. Полукруг таких же точек чем-то напоминал рот. Нос ей заменяла морковка.

А вместо рук у неё были две ветки.

По крайней мере, так показалось Сьюзен.

Но в одной руке-веточке фигура держала изогнутую палку.

Ворон с привязанным к груди клочком промокшей красной бумаги, сел на руку-веточку.

— Фьють-фьють-фьють? — пропел он. — Счастливого солнцестояния? Чирик-чирик? Ну что, вы до самого страшдества будете там мяться?

Собаки попятились.

Снег ссыпался с фигуры снеговика, обнажая костлявую фигуру в развевающейся черной мантии…

Смерть выплюнул морковку.

— ХО. ХО. ХО.

Серые тела стали расплывчатыми и задрожали, отчаянно пытаясь изменить свои очертания.

— НЕ МОГЛИ УДЕРЖАТЬСЯ? В САМОМ КОНЦЕ? ЭТО БЫЛА БОЛЬШАЯ ОШИБКА.

Он тронул косу. Со звонким щелчком появилось лезвие.

— РАНО ИЛИ ПОЗДНО ЖИЗНЬ ДОСТАЕТ ВАС, — сказал Смерть, делая шаг вперед. — МЕТАФОРИЧЕСКИ ВЫРАЖАЯСЬ, КОНЕЧНО. ЖИЗНЬ — ЭТО ПРИВЫЧКА, ОТ КОТОРОЙ ТРУДНО ОТКАЗАТЬСЯ. ОДНОГО ВЗДОХА ВСЕГДА МАЛО. СРАЗУ ХОЧЕТСЯ СДЕЛАТЬ ВТОРОЙ.

Один из псов вдруг поскользнулся. Отчаянно цепляясь лапами за ледяную корку, он пытался спастись от долгого падения в ледяную бездну.

— АГА, ВОТ ВИДИШЬ? ЧЕМ ЯРОСТНЕЕ ТЫ СРАЖАЕШЬСЯ ЗА КАЖДОЕ МГНОВЕНИЕ, ТЕМ ЖИВЕЕ СТАНОВИШЬСЯ… НО ТУТ, СОБСТВЕННО ГОВОРЯ, ПОЯВЛЯЮСЬ Я.

Вожаку на какой-то миг удалось принять очертания серой фигуры в балахоне с капюшоном, однако он тут же превратился обратно в пса — прежний облик явно не хотел его отпускать.

— СТРАХ — ТОЖЕ СИМВОЛ НАДЕЖДЫ, — продолжал Смерть. — ВСЕ ЧУВСТВА КАК БУДТО РАСПАХНУТЫ, ВБИРАЯ КАЖДУЮ ЧАСТИЧКУ МИРА. БЬЮЩЕЕСЯ СЕРДЦЕ. ПОТОК КРОВИ. НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ ЧУВСТВУЕТЕ, КАК ОНИ ТЯНУТ ВАС НАЗАД?

Аудитору ещё раз удалось принять привычный облик.

«Ты не можешь так поступить, существуют правила!» — едва успел выкрикнуть он.

— ДА, ПРАВИЛА СУЩЕСТВУЮТ. НО ВЫ ИХ НАРУШИЛИ. КАК ВЫ ПОСМЕЛИ? КАК ВЫ ПОСМЕЛИ?!

Лезвие косы тонкой синей полоской мерцало на белом снегу.

Смерть поднес костлявый палец к месту, где, по идее, должны были находиться его губы, и словно задумался.

— НУ А ТЕПЕРЬ ОСТАЕТСЯ ТОЛЬКО ОДИН, САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС, — произнес он.

И поднял вверх руки, и, казалось, стал ещё выше. Свет заструился из его глазниц. А когда он заговорил, с гор сошли лавины.

— ВЫ ХОРОШО СЕБЯ ВЕЛИ… ИЛИ ПЛОХО? ХО. ХО. ХО.

До Сьюзен донесся быстро удаляющийся жалобный вой.

Кабан лежал на покрасневшем от крови снегу. Она опустилась рядом со зверем на колени и попыталась поднять его голову.

Он был мертв. Глаза закатились. Язык вывалился изо рта.

Сьюзен почувствовала, как рыдания подступают к горлу. Крошечная её часть, так называемая внутренняя няня, вполголоса твердила: мол, виной всему усталость, возбуждение и приток адреналина. Нельзя же в самом деле плакать над какой-то мертвой свиньей?

Но другая часть Сьюзен отчаянно колотила кулаками по кабаньему боку.

— Нет, ты не можешь! Мы же спасли тебя! Ты не должен был умирать!

Поднялся ветер.

Что-то зашевелилось под снегом. Ветви древних деревьев вздрогнули, сбросив с себя крошечные иглы льда.

Взошло солнце.

Свет струился вокруг Сьюзен бесшумным ветром. Он был ослепительным. Присев, она закрыла глаза ладонью. Огромный огненный шар превратил застывший на ветвях снег в языки пламени.

Золотистый свет ударил по горным вершинам и сделал из них яркие безмолвные вулканы, а потом покатился дальше, в долины, — непреклонно, безостановочно, гигантским потоком световой лавы.

Послышался стон.

На снегу, где только что умирал кабан, лежал мужчина.

Он был голым, если не считать набедренной повязки из чей-то шкуры. Волосы были длинными, сплетенными на затылке в косичку, и так сильно пропитались кровью и потом, что стали похожи на войлок. Кровь текла из нанесенных псами ран.

Некоторое время Сьюзен смотрела на него, а затем, действуя, будто какая-то машина, совершенно не думая, начала отрывать полоски от нижней юбки и перевязывать самые глубокие раны.

«Вот видишь, как полезно уметь сохранять здравый рассудок в критической ситуации», — нравоучительно изрек внутренний голос.

Рассудок? Скорее что-то другое.

И вообще, многие считают это больше недостатком, чем достоинством.

Тело мужчины было сплошь покрыто татуировками. Синие завитки и спирали ярко проступали сквозь залившую кожу кровь.

В конце концов человек открыл глаза и посмотрел на небо.

— Ты можешь встать?

Взгляд переместился на неё. Мужчина попробовал пошевелиться, но опять упал на спину.

После нескольких неудачных попыток Сьюзен все-таки сумела усадить его. Потом она закинула одну его руку себе на плечи и попробовала подняться на ноги. Мужчина, пошатываясь, встал. Сьюзен изо всех сил пыталась не обращать внимания на запах, который, признаться честно, разил чуть ли не наповал.

Так, а теперь потихоньку, вниз по склону… Да, лучше вниз. Вверх точно не получится.

Даже если мозг мужчины не начал ещё работать, ноги, казалось, поняли, что от них требуется, и послушно побрели меж скованных морозом деревьев по залитому оранжевым светом солнца снегу. Холодный синий сумрак ещё плескался в ямах и неглубоких впадинах, будто некий зимний суп.

Татуированный человек вдруг поперхнулся. Он выскользнул из её объятий, рухнул на колени в снег и, судорожно разевая рот, схватился за горло. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди.

— Ну что ещё? В чем дело? Эй!

Он закатил глаза и снова схватился за горло.

— Подавился?

Сьюзен изо всех сил хлопнула его по спине. Стоя на коленях и опираясь о снег руками, мужчина жадно ловил ртом воздух.

Тогда она просунула руки ему под мышки, опять приподняла и крепко обхватила за пояс. «О боги, как же это делается, меня же учили, кажется, нужно сжать одну руку в кулак, другую положить на неё, сильно нажать и дернуть вверх, вот так…»

Мужчина кашлянул. Что-то отскочило от дерева и упало на ледяную корку сугроба.

Сьюзен присела, чтобы получше рассмотреть выскочивший из его горла предмет.

Это был маленький черный боб.

Высоко на дереве вдруг защебетала какая-то птичка. Сьюзен подняла глаза. Королек, наклонив маленькую головку, внимательно оглядел девушку с головы до ног и перелетел на другую ветку.

Когда она снова опустила взгляд, мужчина уже изменился. На нем появились меховой тулуп со штанами, меховая шапка и меховые сапоги. Он опирался на копье с каменным наконечником и выглядел куда увереннее.

Что-то мелькнуло между деревьями — так быстро, что Сьюзен успела заметить только тень улепетывающего прочь белого зайца.

А потом она снова посмотрела на мужчину. К тому времени меха исчезли, человек постарел, но глаза его остались прежними. Теперь он был одет в белую толстую рясу и больше походил на какого-нибудь жреца.

Когда же птичка защебетала в очередной раз, Сьюзен нарочно не стала отводить глаза. И тут она поняла, что ошибалась, думая, будто человек перед ней изменяется так, словно кто-то перелистывает картинки. Нет, все образы существовали одновременно — и многие другие тоже. А его облик зависел от того, как ты смотрел.

«К счастью, я девушка хладнокровная и немножко привыкшая к подобным вещам, — подумала Сьюзен. — Иначе можно было бы и в обморок хлопнуться…»

Они вышли на опушку леса.

Немного поодаль стояли окутанные клубами пара четыре огромных кабана, запряженные в грубые, словно бы сколоченные на скорую руку сани. С почерневшего дерева взирали какие-то лики, высеченные то ли каменным резцом, то ли дождем и ветром.

Санта-Хрякус забрался в сани. За последние несколько шагов он сильно располнел, и сейчас в санях сидел толстый старик в красном тулупе, усеянном яркими, блестящими кристалликами льда. И лишь прищурившись и очень внимательно присмотревшись, можно было разглядеть легкие намеки на щетину и клыки.

Поерзав на скамейке, он вдруг сунул руку куда-то вниз и извлек из-под себя фальшивую бороду.

— ИЗВИНИ, — раздался голос за спиной у Сьюзен. — ЭТО Я ЗАБЫЛ.

Санта-Хрякус кивнул Смерти — как один ремесленник другому, — после чего посмотрел на Сьюзен. Она не была уверена, поблагодарил он её или нет: его кивок был скорее жестом признания, подтверждением того, что сделанное было необходимо сделать. Нет, он явно не благодарил её.

А затем Санта-Хрякус натянул поводья, щелкнул языком, и сани умчались.

Смерть и Сьюзен проводили их взглядом.

— Я где-то слышала, — сказала Сьюзен, — что красно-белая одежда Санта-Хрякуса была придумана совсем недавно.

— НЕ СОВСЕМ. О НЕЙ ПРОСТО ВСПОМНИЛИ.

Санта-Хрякус уже превратился в красную точку на другой стороне долины.

— Значит, с одеждой все ясно, — рассеянно промолвила Сьюзен. — Но я хотела бы ещё спросить, так, чисто из теоретического интереса… Ты знал, что я останусь в живых?

— У МЕНЯ ПОЧТИ НЕ БЫЛО СОМНЕНИЙ.

— Замечательно.

— Я ПОДВЕЗУ ТЕБЯ ДОМОЙ, — после некоторой паузы сказал Смерть.

— Спасибо. А скажи…

— ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ ТЫ НЕ СПАСЛА ЕГО?

— Да! Солнце взошло бы? Как всегда?

— НЕТ.

— Перестань. Неужели ты думаешь, что я в это поверю. Это же астрономический факт.

— СОЛНЦЕ НЕ ВЗОШЛО БЫ. — Она повернулась к Смерти.

— Послушай, дед, эта ночь выдалась очень напряженной! Я устала, хочу принять ванну, и выслушивать какие-то глупости я сейчас совсем не в настроении!

— СОЛНЦЕ НЕ ВЗОШЛО БЫ.

— Правда? И дальше что?

— МИР ОСВЕЩАЛ БЫ ПРОСТОЙ ШАР ГОРЯЩЕГО ГАЗА.

Они ещё немного помолчали.

— Ага, — наконец сказала Сьюзен. — Игра слов. Знаешь, я раньше считала, ты не умеешь шутить.

— Я САМАЯ СЕРЬЕЗНАЯ СУЩНОСТЬ, КАКАЯ ТОЛЬКО МОЖЕТ БЫТЬ. А ИГРОЙ СЛОВ ОБМАНЫВАЮТ СЕБЯ ЛЮДИ.

— Ну хорошо, — вздохнула Сьюзен. — Я все-таки не дура. Ты намекаешь, что люди без… фантазий просто не могут? Что они просто не выживут?

— ТО ЕСТЬ ФАНТАЗИИ — ЭТО СВОЕГО РОДА РОЗОВЫЕ ПИЛЮЛИ? НЕТ. ЛЮДЯМ НУЖНЫ ФАНТАЗИИ, ЧТОБЫ ОСТАВАТЬСЯ ЛЮДЬМИ. ЧТОБЫ БЫЛО МЕСТО, ГДЕ ПАДШИЙ АНГЕЛ МОЖЕТ ВСТРЕТИТЬСЯ С ПОДНИМАЮЩИМСЯ НА НОГИ ПРИМАТОМ.

— Зубные феи? Санта-Хрякусы? Маленькие…

— ДА. ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО В КАЧЕСТВЕ ПРАКТИКИ. ДЛЯ НАЧАЛА СЛЕДУЕТ НАУЧИТЬСЯ ВЕРИТЬ В МАЛЕНЬКУЮ ЛОЖЬ.

— Чтобы потом поверить в большую?

— ДА. В ПРАВОСУДИЕ, ЖАЛОСТЬ И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ.

— Но это не одно и то же!

— ТЫ ТАК ДУМАЕШЬ? ТОГДА ВОЗЬМИ ВСЕЛЕННУЮ, РАЗОТРИ ЕЕ В МЕЛЬЧАЙШИЙ ПОРОШОК, ПРОСЕЙ ЧЕРЕЗ САМОЕ МЕЛКОЕ СИТО И ПОКАЖИ МНЕ АТОМ СПРАВЕДЛИВОСТИ ИЛИ МОЛЕКУЛУ ЖАЛОСТИ. И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ… — Смерть взмахнул рукой. — ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ТЫ ПОСТУПАЕШЬ ТАК, СЛОВНО В МИРЕ СУЩЕСТВУЕТ ИДЕАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК, СЛОВНО СУЩЕСТВУЕТ… СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВО ВСЕЛЕННОЙ, МЕРКАМИ КОТОРОЙ МОЖНО СУДИТЬ.

— Да, но люди вынуждены верить в это, иначе зачем ещё…

— ИМЕННО ЭТО Я И ХОТЕЛ СКАЗАТЬ. — Она попыталась собраться с мыслями.

— ВО ВСЕЛЕННОЙ ЕСТЬ ТАКОЕ МЕСТО, ГДЕ ВОТ УЖЕ НА ПРОТЯЖЕНИИ МИЛЛИОНОВ ЛЕТ ПОСТОЯННО СТАЛКИВАЮТСЯ ДВЕ ГАЛАКТИКИ, — ни с того, ни с сего вдруг произнес Смерть. — НЕ ПЫТАЙСЯ УБЕДИТЬ МЕНЯ В ТОМ, ЧТО ЭТО СПРАВЕДЛИВО.

— Да, но люди об этом не думают, — возразила Сьюзен.

«Где-то там есть кровать…»

— ПРАВИЛЬНО. ЗВЕЗДЫ ВЗРЫВАЮТСЯ, МИРЫ СТАЛКИВАЮТСЯ. ВО ВСЕЛЕННОЙ ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ МАЛО МЕСТ, ГДЕ ЛЮДИ МОГЛИ БЫ ЖИТЬ, НЕ ПОДВЕРГАЯСЬ ОПАСНОСТИ ПРЕВРАТИТЬСЯ В СОСУЛЬКУ ИЛИ, НАОБОРОТ, В ДЫМЯЩИЙСЯ КУСОК МЯСА. ОДНАКО ВЫ ВЕРИТЕ… ЧТО, ДОПУСТИМ, КРОВАТЬ — ЭТО ОЧЕНЬ ДАЖЕ НОРМАЛЬНАЯ И ЕСТЕСТВЕННАЯ ВЕЩЬ. ПОРАЗИТЕЛЬНЫЙ ТАЛАНТ.

— Талант?

— ДА. ИНАЧЕ ГОВОРЯ, ОСОБАЯ РАЗНОВИДНОСТЬ ГЛУПОСТИ. ВЫ СЧИТАЕТЕ, ЧТО ВСЯ ВСЕЛЕННАЯ НАХОДИТСЯ У ВАС В ГОЛОВАХ.

— Послушать тебя, так мы абсолютные безумцы, — покачала головой Сьюзен.

«Мягкая теплая кровать…»

— НЕТ. ВАМ ПРОСТО НУЖНО НАУЧИТЬСЯ ВЕРИТЬ В ТО, ЧЕГО НЕ СУЩЕСТВУЕТ. ИНАЧЕ ОТКУДА ВСЕ ВОЗЬМЕТСЯ? — заключил Смерть, помогая ей взобраться на Бинки.

— Эти горы, — сказала Сьюзен, когда лошадь поднялась в воздух. — Они настоящие или просто тени?

— ДА.

Сьюзен знала, что другого ответа она не услышит.

— Э-э… и я потеряла меч. Где-то в стране зубной феи.

Смерть пожал плечами.

— Я МОГУ СДЕЛАТЬ ЕЩЕ ОДИН.

— Правда?

— КОНЕЧНО. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, БУДЕТ ЧЕМ РУКИ ЗАНЯТЬ. НЕ ВОЛНУЙСЯ ОБ ЭТОМ.

Главный философ, что-то весело напевая под нос, расчесал бороду и обильно смочил её своим любимым лосьоном — в воздухе сразу распространился аромат, больше походящий на запах вытяжки из желез дурностая, которой обычно пользуются для изгнания особо злых демонов. Во всяком случае, запах данного лосьона не имел ничего общего с «приятным мужским ароматом», каковым считал его главный философ.[82]

А потом главный философ вышел в кабинет.

— Извините, что задержался, но… — начал было он.

В кабинете никого не было. Лишь откуда-то издалека донесся звук, будто кто-то сморкался, и «динь-динь-динь» растворяющегося в воздухе волшебства.

Свет уже коснулся крыши Башни Искусства, когда Бинки опустилась рядом с балконом детской. Шагнув на свежий снег, Сьюзен в нерешительности остановилась. Если кто-то подвозит тебя до дома, согласно правилам вежливости ты просто обязан пригласить такого, гм, человека зайти на чашку чая. Но с другой стороны…

— А ТЫ НЕ ЗАГЛЯНЕШЬ КО МНЕ В ГОСТИ НА СТРАШДЕСТВО? — спросил Смерть с надеждой в голосе. — АЛЬБЕРТ УЖЕ ЖАРИТ ПУДИНГ.

— Жарит пудинг?

— АЛЬБЕРТ ПРИЗНАЕТ ТОЛЬКО ЖАРЕНУЮ ПИЩУ. А ЕЩЕ ОН ХОТЕЛ СДЕЛАТЬ ВАРЕНЬЕ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, Я НЕ РАЗ СЛЫШАЛ ОТ НЕГО ОБ ЭТОМ.

— Я… э-э… думаю, я нужна здесь, — неуверенно промолвила Сьюзен. — Гетры пригласили много гостей. Деловых друзей хозяина. Скорее всего, весь день… мне придется присматривать за детьми…

— НУ ДА…

— Э… не хочешь заглянуть? — наконец сдалась Сьюзен.

— О, В ДАННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ Я БЫ НЕ ОТКАЗАЛСЯ ОТ ЧАШКИ ГОРЯЧЕГО ШОКОЛАДА.

— Хорошо. На каминной доске стоит коробка с печеньем.

И, с облегчением вздохнув, Сьюзен направилась в кухню.

Смерть удобно устроился в скрипучем плетеном кресле, зарыл ноги в ковер и с интересом огляделся. Он услышал звон чашек, потом кто-то как будто судорожно втянул воздух, а потом все стихло.

Смерть взял из коробки одну печенину. У камина висели два полных чулка. С профессиональной гордостью он ощупал их, довольно кивнул, снова сел в кресло и принялся рассматривать обои. На них среди прочих представителей фауны были изображены кролики в жилетах. Столь вольная трактовка образа известного грызуна нисколечко его не удивила. Смерть не раз и не два посещал кроликов в последнюю минуту — просто чтобы убедиться, что процесс протекает правильно. Правда, встречать кролика в жилете ему ещё не доводилось. И, наверное, он весьма изумился бы данной картинке — если бы не был довольно-таки хорошо знаком с людьми и их взглядами на вселенную. Хорошо ещё, у этих кроликов не было золотых часов и котелков.

А также людям очень нравились танцующие свинки. И ягнята в шляпах. Но, насколько ему было известно, большинство людей предпочитали видеть поросят и ягнят исключительно в сосисочно-отбивном виде. Так что почему эти животные изображались в одежде на стенах детской комнаты, Смерть понять не мог. «Милые детишки, посмотрите на тех, кого вы сегодня будете есть…» Он инстинктивно чувствовал, что куда лучше поймет людей, если найдет ключ к разгадке этой тайны.

Смерть перевел взгляд на дверь, на которой висели рабочее платье Сьюзен и шляпа. Платье было серым. Впрочем, как и шляпка — серая, круглая и тусклая. Смерть достаточно плохо разбирался в человеческой психике, но защитную окраску от обычной он всегда мог отличить.

Тусклость. Только люди могли её изобрести. Поразительно богатое воображение.

Дверь открылась.

К своему ужасу, Смерть увидел, как ребенок неопределенного пола вышел из спальни, сонно пересек комнату, снял с камина чулки, развернулся и направился было обратно в спальню… Как вдруг заметил сидевшего в кресле незнакомца. Остановившись, ребенок принялся рассматривать странного гостя.

Смерть почувствовал себя несколько неловко. Маленькие дети могли его видеть, поскольку у них ещё не развилась выборочная слепота, приходящая с осознанием собственной смертности.

— А ты знаес… знаешь, что у Сьюзен есть кочерга? — спросило вдруг дитя сочувствующим голоском.

— ВОТ ЭТО ДА. УХ ТЫ. НУ И НУ.

— Я дюма… думала, вы все уже знаете об этом. На прос… прошлой неделе она подняла страшилу за ноздри!

Смерть попытался представить себе это. Наверняка он как-то неправильно понял последнюю фразу, однако, как бы он ни крутил её в голове, никакого иного смысла извлечь из неё не получалось.

— Я отдам Гавейну его чулок, а потом приду посмотреть, — сообщило дитя и удалилось, шлепая босыми ногами.

— Э… СЬЮЗЕН? — решил вызвать подкрепление Смерть.

Сьюзен пятясь появилась из кухни. В руках у неё был закопченный чайник.

Сьюзен пятилась не просто так, а от кого-то. И в руках этого кого-то переливался синий клинок. Стеклянный глаз отбрасывал на стены синих зайчиков.

— Так-так… — тихо произнес Чайчай, бросив взгляд на Смерть. — Не ожидал. Семейный ужин?

Меч с гудением рассек воздух.

— Интересно, — продолжал Чайчай, — можно ли убить Смерть? Это ведь особый меч, и здесь он, несомненно, действует… — Убийца поднес ладонь к губам и хихикнул. — Причём это даже не будет считаться убийством. Скорее одолжением обществу. И подобное деяние обязательно войдет в историю. Встаньте, сэр. Возможно, вы и сомневаетесь в собственной уязвимости, но я уверен, что присутствующая здесь Сьюзен определенно умрет, и поэтому не советую вам предпринимать что-либо в последнюю минуту.

— Я ВСЕ ДЕЛАЮ В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ. — Чайчай осторожно обошел его. Острие меча описывало маленькие круги в воздухе.

Из соседней комнаты донесся звук, словно кто-то попытался тихонько дунуть в свисток. Сьюзен посмотрела на своего деда.

— Не помню, чтобы они просили подарить что-либо производящее шум, — сказала она.

— В ЧУЛКЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОЛЖНО БЫТЬ ЧТО-НИБУДЬ СПОСОБНОЕ НЕМНОЖКО ПОШУМЕТЬ, — возразил Смерть. — ИНАЧЕ КАК ТЫ УЗНАЕШЬ, ЧТО УЖЕ ПОЛПЯТОГО УТРА?

— Здесь есть дети? — спросил Чайчай. — Ну да, конечно! А ну, позови их.

— Ни за что!

— Это будет поучительно, — покачал головой Чайчай. — И крайне познавательно. А когда твой противник — сам Смерть, кем же ещё тебя будут считать, как не благородным героем?

Он наставил меч на Сьюзен.

— Я сказал, позови их.

Сьюзен с надеждой посмотрела на деда. Тот кивнул. На мгновение ей показалось, что свечение в одной глазнице исчезло и появилось снова. Смерть словно бы подмигнул ей. «У него есть план. Он может остановить время. Он может все. У него есть план».

— Гавейн! Твила!

Приглушенные голоса в соседней комнате стихли. Раздались шаги, и два заспанных личика высунулись из-за двери.

— Входите, входите, кудрявые крошки! — радушно поприветствовал их Чайчай.

Гавейн наградил его суровым взглядом.

«Очередная ошибка, — подумала Сьюзен. — Если бы он назвал их маленькими сорванцами, то сразу же добился бы расположения. Они отлично понимают, когда над ними подшучивают».

— Я вот тут поймал одного страшилу, — продолжал Чайчай. — Посоветуйте, что мне с ним сделать.

Оба детских личика повернулись в сторону Смерти. Твила сунула большой палец в рот.

— Это всего лишь скелет, — разочарованно произнес Гавейн.

Сьюзен открыла было рот, но меч моментально качнулся в её сторону.

— Да, мерзкий, жуткий, ужасный скелет, — согласился Чайчай. — Вам страшно?

Твила с едва слышным хлопком достала палец изо рта.

— Он ел песенье.

— Печенье, — машинально поправила её Сьюзен и как будто ненароком качнула чайником.

— Жуткий костлявый мужчина в черном плаще! — выкрикнул Чайчай, понимая, что события развиваются в нежелательном направлении.

Он резко повернулся лицом к Сьюзен.

— Ты играешься с чайником, — заметил он. — Наверное, задумала что-нибудь очень оригинальное. Пожалуйста, опусти его. Медленно.

Сьюзен присела и поставила чайник на решетку камина.

— Ха, и что в нем страшного? — фыркнул Гавейн. — Одни кости. Вот конюх Вилли пообещал достать мне настоящий лошадиный череп. И я сделаю из него шлем, как у генерала Тактикуса. Он всегда такой шлем надевал, когда хотел напугать врагов. А этот скелет просто стоит, и все. Даже не завывает. А вот ты — жуткий. У тебя странный глаз.

— Правда? Вы ещё не знаете, насколько жутким я могу быть, — сказал Чайчай.

Он поднял меч, и голубое пламя с треском пробежало по лезвию.

Сьюзен сжала в руке кочергу.

Но Чайчай заметил, что она начала поворачиваться, спрятался за спину Смерти и поднял меч.

Сьюзен метнула кочергу из-под руки. Железный стержень с шипением пронесся по воздуху, оставляя за собой след из огненных искр.

Кочерга угодила прямо в грудь Смерти и там исчезла.

Смерть мигнул.

Чайчай улыбнулся Сьюзен.

Потом опустил голову и с сонным видом посмотрел на меч в руке.

И клинок выпал из его руки.

Быстро повернувшись, Смерть перехватил падающую рукоять и перевел её падение во взлет по кривой.

Чайчай перевел взгляд на торчавшую из своей груди кочергу и сложился пополам.

— Нет, — произнес он. — Она не могла пролететь сквозь тебя. Там столько ребер и других костей!

Твила снова вынула пальчик изо рта.

— Она убивает только чудовищ.

— Останови время, немедленно, — приказала Сьюзен.

Смерть щелкнул пальцами. Комната сразу приобрела серо-лиловый оттенок остановившегося времени. Часы перестали тикать.

— Ты мне подмигнул! Я думала, у тебя есть план!

— КОНЕЧНО. Я ПЛАНИРОВАЛ ПОСМОТРЕТЬ, КАК ТЫ ПОСТУПИШЬ.

— И все?

— ТЫ ОЧЕНЬ ИЗОБРЕТАТЕЛЬНА. КРОМЕ ТОГО, ТЫ ПОЛУЧИЛА ОБРАЗОВАНИЕ.

— Что?

— А Я ДОБАВИЛ ИСКРЫ И ШИПЕНИЕ. ОНИ МНЕ ПОКАЗАЛИСЬ ОЧЕНЬ УМЕСТНЫМИ В ДАННОМ СЛУЧАЕ.

— А если бы я ничего не предприняла?

— СМЕЮ ЗАВЕРИТЬ, Я БЫ ЧТО-НИБУДЬ ПРИДУМАЛ. В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ.

— Минута и так была последней!

— ВСЕГДА ЕСТЬ ВРЕМЯ НА ЕЩЕ ОДНУ ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ.

— И дети все видели!

— ЭТО БЫЛ УРОК. ОЧЕНЬ СКОРО МИР ПОЗНАКОМИТ ИХ С НАСТОЯЩИМИ ЧУДОВИЩАМИ. ПУСТЬ ПОМНЯТ, ЧТО ВСЕГДА ЕСТЬ КОЧЕРГА.

— Но они видели, что он — человек…

— ДУМАЮ, ОНИ ПРЕКРАСНО ПОНЯЛИ, КТО ОН ТАКОЙ.

Смерть потрогал упавшего Чайчая ногой.

— ХВАТИТ ПРИТВОРЯТЬСЯ МЕРТВЫМ, ГОСПОДИН ТЧАЙ-ТЧАЙ.

Дух наемного убийцы выскочил из тела, как бесенок из иконографа, и широко улыбнулся.

— Ты знал, ты знал!

— КОНЕЧНО. — Чайчай начал исчезать.

— Я ЗАБЕРУ ТЕЛО, — сказал Смерть. — ТАК ТЕБЕ НЕ ПРИДЕТСЯ ОТВЕЧАТЬ НА НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ.

— Но ради чего он все это делал? — спросила Сьюзен. — Ради денег? Ради власти?

— НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ГОТОВЫ НА ВСЕ… РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ ТОЛЬКО ДЕЛАТЬ, — сказал Смерть. — НУ, ИЛИ РАДИ СЛАВЫ. ИЛИ ПОТОМУ, ЧТО ЭТОГО ДЕЛАТЬ НЕЛЬЗЯ.

Смерть поднял тело и забросил его на плечо. Что-то со звоном упало в камин. Он постоял немного, как будто в раздумьях, и снова повернулся к Сьюзен.

— Э… А ТЫ ТОЧНО ЗНАЛА, ЧТО КОЧЕРГА ПРОЛЕТИТ СКВОЗЬ МЕНЯ?

Сьюзен вдруг поняла, что дрожит.

— Ну конечно. В этой комнате кочерга — очень могущественное оружие.

— И У ТЕБЯ НЕ БЫЛО НИКАКИХ СОМНЕНИЙ?

Сьюзен немножко подумала, а потом улыбнулась.

— У меня почти не было сомнений.

— А. — Дедушка долго смотрел на неё, и Сьюзен показалось, что она заметила в его глазницах некую нерешительность. — РАЗУМЕЕТСЯ. ДА. А СКАЖИ, ТЫ НЕ ДУМАЛА ЗАНЯТЬСЯ ОБУЧЕНИЕМ ДЕТЕЙ… В БОЛЬШЕМ МАСШТАБЕ?

— Пока нет.

Смерть двинулся было к балкону, но потом как будто что-то вспомнил и сунул руку под плащ.

— ДА, ВОТ. ЭТО Я СДЕЛАЛ СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ТЕБЯ, — сказал он, протягивая ей что-то прямоугольное и мокрое.

Сьюзен взяла капающую водой картонку. В самом её центре она увидела несколько приклеенных коричневых перьев.

— Спасибо. М-м… а что это?

— АЛЬБЕРТ СКАЗАЛ, ЧТО НА НЕЙ ТАКЖЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ СНЕГ, НО, КАЖЕТСЯ, ОН РАСТАЯЛ, — пояснил Смерть. — ЭТО СТРАШДЕСТВЕНСКАЯ ОТКРЫТКА.

— О…

— А ЕЩЕ НА НЕЙ ДОЛЖНА БЫТЬ МАЛИНОВКА, НО ОНА НИКАК НЕ ХОТЕЛА ОСТАВАТЬСЯ НА ОТКРЫТКЕ.

— А…

— КАЖЕТСЯ, ОНА НЕ ПРОНИКЛАСЬ ДУХОМ СТРАШДЕСТВА.

— О… спасибо. Дедушка?

— ДА?

— А почему?.. Ну почему ты все это делал? — Смерть немного помолчал, как будто складывая в уме правильные фразы.

— КАЖЕТСЯ, ЭТО КАК-ТО СВЯЗАНО С УБОРКОЙ УРОЖАЯ, — сказал он наконец. — ДА. ТОЧНО. А ЕЩЕ ПОТОМУ, ЧТО ЛЮДИ ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНЫЕ СУЩЕСТВА. ОНИ ДАЖЕ ПРИДУМАЛИ ТАКУЮ ШТУКУ, КАК ТУСКЛОСТЬ! ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО!

— О.

— НУ, В ОБЩЕМ… СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА.

— Да. Счастливого страшдества. — У самого окна Смерть остановился.

— И СПОКОЙНОЙ НОЧИ ВСЕМ ДЕТЯМ… ВЕЗДЕ.

Ворон опустился на запорошенное снегом бревно. Его протезная красная грудка почти оторвалась и болталась где-то в районе спины.

— Даже до дому не подвез, — пробормотал он. — Ты только посмотри. Снег и пустые замерзшие поля. Мне и дюйма больше не пролететь. Я могу умереть с голоду, ты вообще понимаешь? Ха! Люди постоянно твердят о какой-то там переработке отходов, но стоит только намекнуть, что неплохо бы заняться практической экологией, так они сразу и… слышать… ничего… не хотят. Ха! Уверен, малиновку подвезли бы до дома. Ну конечно!

— ПИСК, — сочувственно пискнул Смерть Крыс и принюхался.

Ворон с интересом уставился на то, как маленький скелетик, побегав немножко кругами, принялся рыть снег.

— И ты, значит, меня бросаешь? Мне предстоит замерзнуть здесь в полном одиночестве, — мрачно продолжил он. — Превратиться в жалкий комочек перьев с лапками, скрюченными от холода. Мной даже полакомиться никто не сможет. И позволь тебе сказать: среди нашего вида считается очень позорным умирать нато…

Ворон вдруг заметил, что из-под снега появляется что-то грязно-белое.

Затем крыса откопала нечто напоминающее ухо.

Глаза ворона стремительно завращались.

— Да это же… овца, — сказал он. Смерть Крыс кивнул.

— Целая овца![83]

— ПИСК.

— Ну ничего себе! — Запрыгав, ворон закатил глаза. — Эй, да ведь она ещё не успела окоченеть!

Смерть Крыс с довольным видом похлопал его по крылу.

— ПИСК ИИСК. ИИСК-ПИСК…

— Спасибо. И тебе того же…

Очень-очень далеко и очень-очень давно открылась дверь внутри некой лавки. Это маленький игрушечных дел мастер поспешно выскочил из своей маленькой мастерской. Выскочил и вздрогнул. «Бледный как Смерть», — невольно подумал он, даже не подозревая, насколько прав.

— У ТЕБЯ В ВИТРИНЕ ВЫСТАВЛЕНА БОЛЬШАЯ ДЕРЕВЯННАЯ ЛОШАДЬ, — сказал покупатель.

— А, да-да-да. — Хозяин лавки принялся нервно крутить в руках очки в квадратной оправе. Его крайне беспокоило то, что он не слышал колокольчика, висящего на двери. — Но, боюсь, она не продается, сделана специально по заказу лорда…

— НЕТ. ЕЕ КУПЛЮ Я.

— Но, вы понимаете…

— ЗДЕСЬ ЕСТЬ ЕЩЕ ИГРУШКИ?

— Да, конечно, но…

— ЗНАЧИТ, Я ЗАБЕРУ ЛОШАДЬ. СКОЛЬКО ЗАПЛАТИЛА БЫ ТЕБЕ ЭТА СВЕТЛОСТЬ?

— Э-э… мы договорились на двенадцать долларов, но…

— Я ДАМ ТЕБЕ ПЯТЬДЕСЯТ.

Алчность быстренько вывернула руки протесту и выставила его за дверь. Ну разумеется, тут и в самом деле было ещё очень много игрушек. «А этот покупатель, — подумал игрушечных дел мастер с поразительной прозорливостью, — очень не любит слышать «нет» на свой вопрос. Судя по всему, он и вопросами редко себя утруждает. Лорд Силачия, конечно, рассердится, но его сейчас здесь нет, а незнакомец, с другой стороны, есть. Причём непонятно, как он тут появился».

— Э… учитывая сложившиеся обстоятельства… э… вам её завернуть?

— НЕТ. ЗАБЕРУ ТАК, КАК ЕСТЬ. СПАСИБО. Я ВЫЙДУ ЧЕРЕЗ ЧЕРНЫЙ ХОД, ЕСЛИ НЕ ВОЗРАЖАЕШЬ.

— Э… кстати, а как вы вошли! — спросил владелец магазина, снимая лошадь с витрины.

— СКВОЗЬ СТЕНУ. ЭТО ГОРАЗДО УДОБНЕЕ, ЧЕМ ЧЕРЕЗ ПЕЧНУЮ ТРУБУ, ПРАВДА?

Призрак бросил на прилавок маленький мешочек с монетами и с легкостью поднял лошадь. Хозяин лавки чувствовал себя так, будто окружающий мир вдруг взял и перевернулся. Кстати, то же самое утверждал вчерашний ужин, назойливо просящийся наружу.

Незнакомец окинул взглядом полки.

— ТЫ ДЕЛАЕШЬ ХОРОШИЕ ИГРУШКИ.

— Э… благодарю, благодарю.

— КСТАТИ, — сказал покупатель, направляясь к выходу, — ТАМ У ОДНОГО МАЛЕНЬКОГО МАЛЬЧИКА НОС ПРИМЕРЗ К СТЕКЛУ. НО НЕМНОЖКО ТЕПЛОЙ ВОДЫ РЕШИТ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ.

Смерть подошел к стоявшей на снегу Бинки и привязал деревянную лошадь позади седла.

— АЛЬБЕРТ БУДЕТ ОЧЕНЬ ДОВОЛЕН. ЖДУ НЕ ДОЖДУСЬ УВИДЕТЬ ЕГО ЛИЦО. ХО. ХО. ХО.

Когда свет страшдества скользнул вниз по башням Незримого Университета, библиотекарь прокрался в Главный зал, крепко сжимая ступнями несколько нотных листов.

Когда свет страшдества озарил башни Незримого Университета, аркканцлер опустился в кресло в своем кабинете, тяжело вздохнул и стянул башмаки.

Ночь выдалась длинной и утомительной. Случилось много всякого странного. Например, он впервые в жизни увидел, как рыдает главный философ.

Чудакулли задумчиво посмотрел на дверь новой ванной. Что ж, все насущные проблемы он решил, и теплый душ пришелся бы весьма кстати. А потом, бодрым и веселым, можно будет отправиться на органный концерт.

Он снял шляпу, и вдруг что-то со звоном выпало из неё. Маленький гном покатился по полу.

— Ещё один. А я думал, с вами покончено, — поморщился Чудакулли. — Ну и кто ты такой?

Гном испуганно таращился на него.

— Э… Помнишь… когда кто-нибудь появлялся, всегда раздавался звон, верно? — слегка запинаясь, спросил гномик, и выражение лица его говорило о том, что он прекрасно понимал: чистосердечное признание чистосердечным признанием, но хорошая взбучка гарантирована.

— Так?

Гномик поднял крошечные колокольчики и покачал ими. Раздалось очень печальное «динь-динь-динь».

— Здорово, правда? Это был я, гном Динь-динь-динь.

— Все, я понял. Пошел отсюда.

— А ещё я умею разбрасывать искрящуюся волшебную пыль…

— Я сказал, убирайся!

— Может, споем «Вечерний звон святого Когтея»? — в отчаянии предложил гномик. — Очень модная, очень приятная песенка. А ну, вместе: «Вечерний (бам) звон (бом)…»

Чудакулли метко метнул резинового утенка, и гномика спас только молниеносный прыжок в сливное отверстие ванной. Откуда-то снизу ещё долго доносились проклятия под аккомпанемент печального звона колокольчиков.

Оставшись наконец в полном одиночестве, аркканцлер скинул с себя мантию.

Когда библиотекарь наконец отошел от насоса, резервуары органа трещали по швам, и из них вылетали заклепки. С довольным видом библиотекарь поднялся наверх, на свое место, сел и таким же довольным взором окинул клавиатуру.

Подход Чертова Тупицы Джонсона к музыке ничем не отличался от подхода к другим областям знаний, обласканных его гением подобно всходам картофеля, побитым поздними заморозками. Чертов Тупица всегда говорил, что инструмент должен быть громким, широким и всеохватным. Таким образом, Великий орган Незримого Университета был единственным музыкальным инструментом в мире, на котором можно было исполнить симфонию для грома и хора жаб.

Теплая вода стекала по остроконечной купальной шапочке Чудакулли.

Господин Джонсон, вероятно неумышленно, спроектировал идеальную ванную — по крайней мере, идеальную для пения. Эхо и резонирующие трубы сглаживали все неточности и наделяли даже самого бездарного певца бурлящим, сочным, темнокожим голосом.

Итак, Чудакулли запел:

— Когда я вышел однажды да-да-да-да-да черт знает зачем — в общем, за да-да-да, я увидел прекрасную деу-вау-шку и, кажется…

Трубы органа гудели от едва сдерживаемой энергии. Библиотекарь хрустнул суставами пальцев. Это заняло некоторое время. А потом он потянул на себя рычаг давления.

Гудение превратилось в настойчивое «ум-ум-ум».

Очень осторожно он отпустил педаль.

Когда звуки органа донеслись сквозь стены, Чудакулли прервал свое пение.

«Отличная музыка для ванной, — подумал он. — Какой подходящий момент».

Жаль, правда, она заглушается всеми этими ванными штуковинами.

Именно в этот момент он и заметил маленький рычажок с надписью «Музыкальные трубы».

Чудакулли был человеком, который никогда не задумывался о том, за что отвечает та или иная кнопка, — ведь куда проще и быстрее выяснить все простым нажатием. Так он и поступил. Но ожидаемой музыки не последовало. Вместо этого несколько панелей бесшумно скользнули в сторону, открыв множество рядов бронзовых форсунок.

Библиотекарь весь ушел в музыку, парил на её крыльях. Его руки и ноги танцевали по клавишам, постепенно приближаясь к крещендо, являвшемуся финалом первой части Катастрофической сюиты Бубблы.

Одной ногой он ударил рычаг с табличкой «Форсаж», а другой открыл кран на баллоне с закисью азота (она же — веселящий газ).

Чудакулли постучал по форсункам.

Ничего не произошло. Он осмотрел пульт управления и вдруг увидел маленький бронзовый рычажок с надписью «Связь с органом».

Разумеется, аркканцлер немедленно потянул его. Однако и теперь музыка отказалась звучать, вторя звукам льющейся воды, но вместо этого раздался странный булькающий звук, который становился все громче и громче.

Разочарованно махнув рукой, Чудакулли принялся намыливать грудь.

— …Стремительный бег олененка… игра… ха? Что…

В тот же самый день дверь в ванную была заколочена и на ней появилась табличка:

«Не пользоваться ни при каких обстоятельствах. Это — ВАЖНО».

Однако, заколачивая дверь, университетский садовник Модо не стал забивать гвозди до конца — чтобы потом их легче было вытащить. Как говорится, он никогда не предполагал и никогда не располагал — просто хорошо знал, как работает разум волшебников.

Мыло найти так и не удалось.

Думминг и его друзья-студенты внимательно наблюдали за Гексом.

— Он же не может так просто взять и остановиться, — сказал Адриан «Чокнутый Дронго» Турнепс.

— Но муравьи остановились, — возразил Думминг и вздохнул. — Ну хорошо, установи эту штуковину на место.

Адриан осторожно установил маленького плюшевого мишку над клавиатурой Гекса. Машина мгновенно заурчала. Муравьи забегали. Мышка запищала.

Данный опыт повторялся уже в третий раз.

Думминг снова посмотрел на единственную написанную Гексом фразу:

«+++ Моё! Уа-а-а-а! +++»

— Мне совсем не хочется сообщать аркканцлеру, — мрачно произнес он, — что, как только мы убираем плюшевого мишку, эта машина перестает работать. Меня прибьют на месте.

— Э… но ты всегда можешь заявить, — подсказал Чокнутый Дронго, — что МПМ — неотъемлемая часть Гекса.

— Думаешь, это поможет? — неохотно спросил Думминг.

Если бы этот мишка хоть немного походил на свой лесной прообраз… Впрочем, какая разница…

— В каком смысле? Лучше ли это звучит, чем просто «маленький плюшевый мишка»?

Думминг кивнул.

— Конечно лучше. Без вопросов.

Гавейн сказал, что из всех принесенных Санта-Хрякусом подарков больше всего ему понравился стеклянный шарик.

А она спросила: какой-такой шарик?

А он ответил: ну тот, из камина. И вообще, с этим шариком он, Гавейн, ещё не проиграл ни одной игры. Потому что он, шарик, катался как-то по-другому.

С приходом утра пошел снег, а нищие продолжали свое хаотичное, обратно-возвратное движение по городским улицам.

Периодически кто-то из них сытно рыгал. Все были в бумажных шляпах — за исключением Старикашки Рона, который съел свою шляпу почти сразу.

Из рук в руки передавалась жестянка со смесью выдержанных вин, спирта и ещё чего-то, украденного Арнольдом Косым с завода масляных красок, что на Федрской улице.

— А гусь был весьма неплох, — сказал Человек-Утка, ковыряясь в зубах.

— Самое смешное, твоя утка, что у тебя на башке, никак не отреагировала на то, что ты хладнокровно сожрал её сородича, — ковыряя в носу, ответил Генри-Гроб.

— Какая утка? — не понял Человек-Утка.

— Кстати, а что это было, такое жирное? — спросил Арнольд Боковой.

— Это, мой милый друг, был паштет из гусиной печенки. Готов биться об заклад, прямиком из Орлей. И кстати, весьма неплохой.

— А вот я от него расперделся.

— Вот он, мир высокого кулинарного искусства, — весело произнес Человек-Утка.

Наконец они подошли к двери любимого ресторана. Человек-Утка мечтательно посмотрел на витрину затуманенными глазами.

— Здесь я когда-то ужинал почти каждый день, — промолвил он.

— А чё перестал-то? — спросил Генри-Гроб.

— Не знаю… — пожал плечами Человек-Утка. — Некоторые части моей жизни… они все в каком-то тумане. Но точно помню, что тогда я был совсем другим человеком. Тем не менее, — он похлопал Арнольда по голове, — как говорится: «Лучше по-дружески закусить старым башмаком, чем съесть большой бифштекс с врагом». Эй, Рон, твоя очередь.

Они поставили Рона перед черным входом и постучались. Когда официант открыл дверь, Старикашка Рон широко улыбнулся ему, продемонстрировав все свои выпавшие зубы и обдав своим знаменитым прирученным запахом.

— Десница тысячелетия и моллюск! — воскликнул он, приложив руку ко лбу.

— Со страшдеством всех вас, — перевел Человек-Утка.

Официант хотел было закрыть дверь, но Арнольд Косой был наготове и тут же сунул в стремительно уменьшающуюся щель свой башмак.[84]

— Мы подумали, может, вы хотите, чтобы мы заглянули к вам во время страшдественского ужина и порадовали ваших клиентов приятным сантаславием? — сказал Человек-утка.

Рядом с ним вулканически раскашлялся Генри-Гроб. Кашель даже звучал по-зеленому.

— Бесплатно, конечно.

— Сейчас как-никак страшдество, — добавил Арнольд.

Тут следует отметить, что Арнольд Косой, Генри-Гроб, Старикашка Рон и Человек-Утка не состояли в Гильдии Попрошаек, поскольку даже у этой Гильдии были свои стандарты. Однако жили они довольно-таки неплохо — опять-таки согласно тем же довольно низким стандартам. И все благодаря правильному применению Принципа Уверенности. Люди были готовы отдать им все, что угодно, только бы эти жуткие нищие убрались с глаз долой.

Через несколько минут друзья снова отправились в путь, толкая перед собой тележку с довольным Арнольдом, обложенным наспех завернутыми пакетами.

— Люди могут быть такими щедрыми, — сказал Человек-Утка.

— Десница тысячелетия и моллюск.

Пока они толкали тележку через канавы и сугробы, Арнольд исследовал дары благотворительности.

— Какой-то знакомый вкус! — вдруг воскликнул он.

— В каком смысле?

— В смысле грязи и башмаков.

— Скажешь тоже! Это же самый шикарный ресторан в городе.

— Да… да… — Арнольд задумчиво жевал. — Но вдруг мы теперь тоже все из себя шикарные?

— Не знаю. Рон, ты шикарный?

— Разрази меня гром.

— О, звучит очень шикарно.

На реку Анк медленно падал снег.

— Тем не менее… счастливого Нового года, Арнольд.

— Счастливого Нового года, Человек-Утка, и твоей утке — тоже.

— Какой утке?

— Счастливого Нового года, Генри.

— Счастливого Нового года, Рон.

— Разрази нас гром!

— И да благословит нас бог, каждого из нас, — завершил Арнольд Косой.

Они потихоньку скрылись за плотным снежным покрывалом.

— А который именно бог?

— Не знаю. Да какой хочешь.

— Эй, Человек-Утка!

— Да, Генри?

— Помнишь, ты говорил о бифштексе с врагом?

— Да, Генри.

— А разве бывают бифштексы с врагами? По-моему, это как раз из врагов делают бифштексы.

— Вообще-то, бифштексы делают из коров.

— А из башмаков?

— Вряд ли, Альберт. Но я имел в виду… А потом остался только снег.

А потом он стал таять на солнце.

Книга V Вор времени

Человек! Если ты это читаешь, значит, ты существуешь. Мы, Аудиторы, наблюдаем за тобой, регистрируем тебя, изучаем тебя. И очень скоро мы до тебя доберемся.

Сразу после того, как уничтожим этот презренный Плоский мир с его слонами, черепахой и напрочь чокнутыми обитателями.

Ты это читаешь? Значит, мы идём к тебе!

* * *

Как гласит Первый свиток Когда Вечно Изумленного, стоило солнцу озарить своими лучами все сущее, вышел Когд из пещеры в первый день оставшейся ему жизни. Некоторое время он разглядывал восходящее солнце, ибо прежде никогда его не видел.

Затем потыкал сандалией безмятежно спящее тело Удурка, своего ученика.

— Я видел. И понял я, — торжественно изрек он.

Он вдруг замолк, воззрившись на то, под чем спал Удурок.

— Что это за поразительная вещь?! — воскликнул он.

— Э… Э… Дерево, о учитель, — ответил Удурок, протирая заспанные глаза. — Забыл, что ли? Оно и вчера здесь росло.

— Не было никакого вчера.

— Э… Э… А по-моему, очень даже было, о учитель, — возразил Удурок, с трудом поднимаясь на ноги. — Мы пришли сюда, я приготовил ужин, потом твой скланг почистил, поскольку есть кожуру ты отказался… Помнишь?

— Я помню вчера, — с задумчивым видом признал Когд. — Но то лишь воспоминание в моей голове. Был ли вчерашний день реальным? Или реально лишь воспоминание о нем? Воистину, я не вчера родился.

Лицо Удурка выразило мучительное непонимание.

— О мой верный, глупый Удурок, я познал всё и вся, — продолжал Когд. — Вот чаша моей ладони. Что в ней? Прошлое? Будущее? О нет, там только то, что сейчас. Нет времени, кроме настоящего. И нам предстоит большая работа.

Удурок предпочел промолчать. Учитель как-то изменился. В его глазах появился блеск, а когда он двигался, в окружающем воздухе возникало серебристо-голубое свечение, как будто отражения в жидких зеркалах.

— Она поведала мне все, — сообщил Когд. — И теперь я знаю: время было создано для людей, а не наоборот. Я умею придавать ему форму и искривлять его. Могу заставить мгновение длиться вечно, ибо оно и есть вечность. И могу научить всему этому даже тебя, Удурок. Я слышал, как бьется сердце вселенной. Узнал ответы на многие вопросы. Спрашивай же.

Ученик воззрился на него мутными глазами. Сегодняшнее раннее утро выдалось слишком ранним. Это он знал наверняка.

— Э… Что учитель хочет на завтрак?

Когд простер взгляд поверх заснеженных равнин и лиловых гор, обозрел золотистый солнечный свет, создающий окружающий мир, и поразмыслил немного над определенными аспектами человеческой природы.

— А, — сказал он. — Сразу к самому сложному.

* * *

Чтобы что-то существовало, оно должно быть наблюдаемо.

Чтобы что-то существовало, оно должно обладать положением во времени и пространстве.

Именно этим объясняется тот факт, что девять десятых массы вселенной никак не учтены.

Девять десятых вселенной — это знание о местоположении и направлении всего того, что содержится в оставшейся части. У каждого атома есть своя биография, на каждую звезду заведено досье, за каждой химической реакцией приглядывает инспектор с блокнотиком. Не учтены эти девять десятых именно потому, что они заняты учетом оставшейся части и, соответственно, не видят собственного затылка.[85]

Девять десятых вселенной — это, по сути, канцелярская работа.

И если вы ожидаете услышать очередную занимательную историю, вам следует помнить: истории не развиваются. Они сплетаются. События, происшедшие в разное время в разных местах, сходятся в одной крохотной точке времени-пространства, которая и является так называемым идеальным мигом.

Предположим, короля убедили надеть новое платье, сшитое из ткани настолько тонкой, что для невооруженного глаза этого платья не существует вовсе. А также предположим, что некий мальчик весьма громко и недвусмысленно обратил внимание на сей факт…

И вот она, Повесть О Короле, Который Ходил По Улицам Голым.

Но чуть-чуть добавим фактов, и это станет Повестью О Мальчике, Которого Хорошенько и Заслуженно Выдрали За Неуважение К Царствующей Особе.

Или Повестью О Толпе, Которую Мигом Окружили Стражники, Предупредившие: «Ничего Такого Не Было, О’Кей? Или Кто-То Хочет Поспорить?»

Или повестью о том, как целое королевство быстро осознало преимущества «нового платья» и с головой погрузилось в модные, полезные для здоровья игры на свежем воздухе, и число сторонников этих занятий с каждым годом росло, что привело в итоге к экономическому спаду, вызванному крахом легкой промышленности.

А ещё можно было бы рассказать Повесть Об Эпидемии Пневмонии Девятого Года.

Все зависит от того, сколько вы знаете.

Предположим, тысячи и тысячи лет вы наблюдаете за медленным накоплением снега. Он накапливается и накапливается, все больше нависая над крутым склоном, пока наконец не сползает огромным айсбергом в море. И плывет этот айсберг через студеные воды, и несёт он на себе счастливых белых медведей и котиков, полных радужных надежд на дивную, новую жизнь в другом полушарии, где, по слухам, льдины кишмя кишат хрустящими пингвинами, как вдруг — БАБАМ! Трагедия явилась из темноты в виде огроменной глыбы железа, которое, по идее, вообще не должно плавать, и крайне волнительного саундтрека…

…Но мы отвлеклись. Итак, вам хотелось бы знать всю историю.

* * *

Что ж, эта история начинается с письменных столов.

Данный стол, несомненно, принадлежит профессионалу. Как говорится, моя работа — это моя жизнь, и наоборот. Есть, правда, некие… человеческие штришки, но их ровно столько, сколько допускают строгие правила, управляющие хладным миром служебных обязанностей и рутины.

В основном штришки сосредоточены на единственном цветовом пятне в этом черно-сером мире. Мы говорим о кофейной кружке. Кто-то где-то решил сделать эту кружку веселенькой. И нанес на неё довольно-таки неубедительное изображение плюшевого мишки с надписью «Лучшему Дедуле На Свете», причём, судя по использованию весьма специфического термина «дедуля», кружка эта была куплена в одном из киосков, где продаются сотни подобных кружек, предназначенных лучшим на свете дедулям/бабулям/папулям/мамулям/тетулям/дядюлям/впишите-сами-комулям. Такой ерундовиной может дорожить только тот, чья жизнь, как ему кажется, содержит очень мало чего ещё.

Кстати, кружка в данный момент содержит чай с ломтиком лимона.

На большом унылом столе лежит похожий на косу нож для разрезания бумаги и стоят несколько песочных часов.

Смерть берет кружку в костлявую руку…

…И, глянув на надпись, которую читал уже тысячу раз, сделал глоток, после чего поставил кружку обратно на стол.

— НУ ХОРОШО, — сказал он голосом, похожим на звон погребальных колоколов. — ПОКАЖИ МНЕ.

На столе помимо перечисленного выше стояло некое механическое приспособление. Да, именно приспособление, это слово тут подходит как нельзя лучше. Основными его частями были два диска, приспособленные друг к другу. Горизонтальный, с расположенными по окружности крохотными квадратиками, которые при ближайшем рассмотрении оказались клочками ковра. И вертикальный, с огромным количеством спиц, на конце каждой из которых был наколот ломтик намазанного маслом тоста. При вращении вертикального диска ломтики начинали свободно крутиться вокруг своей оси.

— КАЖЕТСЯ, Я НАЧИНАЮ УЛАВЛИВАТЬ ОБЩИЙ ПРИНЦИП, — сказал Смерть.

Крохотное существо рядом с приспособлением лихо отдало честь и просияло, насколько вообще способен «сиять» крысиный череп. Опустив на пустые глазницы защитные очки и подобрав балахон, существо вскарабкалось на машину.

Смерть и сам не был уверен, почему он некогда разрешил Смерти Крыс вести независимое существование. В конце концов, быть Смертью означало быть смертью всего, включая грызунов всевозможных видов и мастей. Хотя, наверное, каждый нуждается в крохотной частице самого себя, которой позволяется, выражаясь метафорически, бегать голышом под дождем,[86] думать о немыслимом, прятаться по углам и оттуда шпионить за окружающим миром, а также совершать всякие запретные, но такие приятные деяния.

Смерть Крыс приналег на педали. Диски начали вращаться.

— Здорово, правда? — раздался хриплый вороний голос над самым ухом у Смерти.

Принадлежал он Каркуше, самозваному транспортному средству и приятелю Смерти Крыс. Во всяком случае, именно под этим предлогом он самоприсоединился к местному хозяйству. А вообще, как утверждал Каркуша, «все это токмо заради глазных яблок».

Коврики на горизонтальном диске прилежно крутились, а крошечные тосты беспорядочно шлепали по ним, иногда с маслянистым хлюпаньем, иногда без оного. Каркуша внимательно следил за происходящим — на тот случай, если вдруг в дело пойдут глазные яблоки.

Чтобы изобрести механизм, повторно наносящий масло на тост, должно быть, ушло порядочное количество времени и усилий. Но куда труднее было изобрести устройство, которое считывало бы число покрытых маслом ковриков.

Через пару полных оборотов стрелка прибора измерения соотношения намасленных ковриков и ненамасленных достигла значения шестидесяти процентов, и диски остановились.

— НУ И? — сказал Смерть. — ЕСЛИ ТЫ ПОВТОРИШЬ ПОПЫТКУ, ВПОЛНЕ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ, ЧТО…

Смерть Крыс переключил рычаг и снова принялся крутить педали.

— ПИСК, — приказал он, и Смерть послушно наклонился поближе.

На сей раз стрелка поднялась всего до сорока процентов.

Смерть наклонился ещё ближе.

Восемь ковриков, которые на этот раз испачкались маслом, были именно теми, что избежали данной участи при первой попытке.

Внутри приспособления застрекотали похожие на пауков шестерни, и откуда-то из его недр на неуверенно дрожащих пружинках (визуальный эквивалент спецэффекта «прыг-прыг») вывалилась табличка.

А ещё через мгновение вспыхнули две искорки. Разбежавшись в стороны, шипя и потрескивая, они прочертили слово «ЗЛОНАМЕРЕННОСТЬ», после чего погасли.

Смерть кивнул. Ничего другого он и не ожидал.

Он пересек кабинет — Смерть Крыс вприпрыжку бежал впереди — и подошел к большому зеркалу. Поверхность его была темной, как дно колодца. Рама, само собой разумеется, была украшена узором из черепов и костей — не мог же Смерть смотреться в свой череп при помощи зеркала, украшенного херувимчиками и розочками.

Смерть Крыс, быстро работая когтистыми лапками, взобрался на самый верх и выжидающе уставился на Смерть. Подлетел Каркуша и, глянув в зеркало, на всякий случай клюнул свое отражение. Его принцип существования был весьма прост: в жизни надо попробовать все.

— ПОКАЖИ МНЕ, — приказал Смерть. — ПОКАЖИ МНЕ… МОИ МЫСЛИ.

Появилась шахматная доска, но она была треугольной и настолько громадной, что виден был только ближний угол. Именно здесь, на этой вершине треугольника, находился весь мир — черепаха, слоны, крошечное, движущееся по орбите солнце и все остальное. Это был Плоский мир, существующий на грани полной невероятности, то бишь в самой что ни на есть пограничной зоне вселенной. Ну а в пограничной зоне, как известно, границы зачастую нарушаются, и с той стороны в нашу вселенную могут проникнуть существа, на уме у которых не только обеспечение счастливой жизни своему потомству и счастливый труд в плодоуборочной и домашне-бытовой областях.

На всех остальных черных и белых треугольниках уходящей в бесконечность шахматной доски, стояли маленькие серые фигурки, похожие на пустые плащи с капюшонами.

«Почему именно сейчас?» — подумал Смерть.

Он узнал их. Они не были жизненными формами. Скорее, они были формами безжизненными. Они наблюдали за работой вселенной, были её служащими, её аудиторами. Они следили за тем, чтобы все крутилось, а вода текла.

А ещё они знали истину: чтобы что-то существовало, оно должно обладать определенным положением во времени и пространстве. Появление человечества стало для них пренеприятнейшим потрясением. Человечество воплощало в себе вещи, у которых не было и не могло быть положения во времени и пространстве, такие как воображение, жалость, надежда, история и вера. Если лишить человека всех этих качеств, останется только падающая с деревьев обезьяна.

То есть разумная жизнь являлась аномалией. Она вносила беспорядок. А Аудиторы ненавидели беспорядок. Периодически они пытались чуток прибраться.

В прошлом году астрономы Плоского мира стали свидетелями плавного перемещения звезд через все небо. Всемирная черепаха вдруг взяла и крутнулась вокруг своей оси. Никто так и не узнал, почему так случилось, ибо толщина мира не позволяла увидеть причину, а на самом деле это Великий А’Туин внезапно высунул из панциря свою древнюю голову и поймал пастью летевший с огромной скоростью астероид, прямое попадание которого в Диск означало бы, что больше никому никогда не пришлось бы покупать календари.

Как выяснилось, от столь очевидных опасностей мир умел себя оградить. Поэтому в последнее время серые плащи предпочитали действовать более скрытно и подло в своем бесконечном стремлении создать вселенную, в которой не происходит абсолютно ничего непредсказуемого.

Эффект «маслом-вниз» являлся примитивным, но очень недвусмысленным индикатором. Он показывал повышение активности Аудиторов. «Сдавайтесь, — гласило их никогда не меняющееся послание. — Станьте слизью, вернитесь в океаны. Слизь — это наше всё». Но грандиозная игра шла на многих уровнях, и Смерть знал об этом. Хотя зачастую было нелегко определить, кто именно играет.

— У КАЖДОЙ ПРИЧИНЫ ЕСТЬ СЛЕДСТВИЕ, — громко сказал он. — ЗНАЧИТ, У КАЖДОГО СЛЕДСТВИЯ ЕСТЬ ПРИЧИНА.

Он кивнул Смерти Крыс.

— ПОКАЖИ МНЕ, — велел он. — ПОКАЖИ МНЕ НАЧАЛО.Тик

Дело было морозной зимней ночью. В заднюю дверь домика послышался стук, да такой сильный, что с крыши лавиной сошел снег.

Девушка, вертевшаяся перед зеркалом в своем новом головном уборе, опустила и так низкий вырез платья ещё ниже на случай, если вдруг явился мужчина, и открыла дверь.

На фоне скованного морозом звездного неба маячил тёмный силуэт. На плечах гостя скопились маленькие сугробики.

— Госпожа Ягг? Повитуха? — уточнил силуэт.

— Госпожа, да без господина! — не без гордости ответила девушка. — И да, самая что ни на есть ведьма.

И ткнула пальцем в свою новенькую остроконечную шляпу. Девушка ещё пребывала в стадии, когда такую шляпу носят даже дома.

— Ты должна немедленно пойти со мной. Дело очень срочное.

Девушка заметно запаниковала.

— Что-нибудь случилось с госпожой Ткач? Мне казалось, она должна рожать через пару не…

— Я проделал долгий путь, — перебил силуэт. — Мне сказали, ты лучшая из лучших.

— Кто? Я? Да я только одни роды и приняла! — Вид у госпожи Ягг стал затравленным. — Тетка Спектива гораздо опытнее меня! Да и старая Минни Прямс! Госпожа Ткач будет моим первым соло, да к тому ж она сложена как комод…

— Прошу меня простить. Не смею больше злоупотреблять твоим временем.

Незнакомец скрылся за стеной падающего крупными хлопьями снега.

— Эй? — крикнула госпожа Ягг. — Э-ге-гей?

Но от незнакомца остались только следы. Которые обрывались прямо посреди засыпанной снегом тропинки…

Тик

В дверь кто-то громко забарабанил. Госпожа Ягг сняла с коленей ребенка, подошла к двери и отодвинула щеколду.

На фоне теплого летнего неба вырисовывался тёмный силуэт, вот только его плечи выглядели несколько странно.

— Госпожа Ягг? Надеюсь, теперь с господином?

— Агась, — весело откликнулась госпожа Ягг. — Уже с двумя по очереди. Чем могу…

— Ты должна немедленно пойти со мной. Дело очень срочное.

— Но я и не думала, что кто-то собирается…

— Я проделал долгий путь, — перебил силуэт.

Госпожа Ягг промолчала. Как-то странно незнакомец произнес слово «долгий». Она вдруг поняла, что на его плечах лежит снег, правда быстро таявший. И начала что-то смутно припоминать.

— Ладушки, — кивнула она, потому что многому научилась за последние двадцать или около того лет. — Спроси у кого хошь, я всегда чем могу помогу. Но лучшей из лучших я б себя не назвала. Всегда стремлюсь к новым знаниям, вот такая я пытливая.

— О, в таком случае я навещу тебя в более подходящий… момент.

— Слушай, а снег?..

Но незнакомец не то чтобы исчез, а просто прекратил присутствовать.

Тик

Громкий стук в дверь. Нянюшка Ягг аккуратно поставила на стол стаканчик с бренди, который всякий раз опустошала на сон грядущий, и на мгновение уставилась в стену. Многолетние занятия граничным ведьмовством[87] обострили чувства, о существовании которых большая часть людей даже не подозревают. Что-то в её голове отчетливо щелкнуло.

На каминной полке начинала закипать вода для грелки.

Нянюшка положила на стол трубку, тяжело поднялась и открыла дверь, впустив в дом пахнущий ранней весной полуночный воздух.

— Думается, ты проделал долгий путь, — сказала она, ничуть не удивившись появлению темной фигуры.

— Это правда, госпожа Ягг.

— Все меня кличут нянюшкой.

Она посмотрела на стекавшие по плащу капли воды, в которые превращались тающие снежинки. Снега не было уже больше месяца.

— И дело срочное, я полагаю? — добавила она, припоминая уже происходившее.

— Именно так.

— А теперь тебе следует сказать: «Ты должна пойти со мной немедленно».

— Ты немедленно должна пойти со мной.

— Что ж, — откликнулась она. — Согласна. Я очень хорошая повивальная бабка. Хоть и не к лицу себя так нахваливать, но уж за сотню-то я в этот мир проводила. Даже у троллей принимала, а это занятие ой каких навыков требует! И взад, и вперед в родах разбираюсь, а иногда и вдоль, и поперек. Но всегда стремлюсь к новым знаниям. — Нянюшка скромно потупила взор. — Не могу сказать, что я лучше всех, но лучше себя никого не знаю. Вот как на духу.

— Ты должна немедленно проследовать за мной.

— Должнее некуда?

— Да!

Грани смещаются очень быстро, поэтому граничная ведьма должна думать ещё быстрее. А также она должна уметь предчувствовать момент, когда начинается миф. В такой миг самое главное — ухватить этот самый миф за хвост и постараться не отстать.

— Я только прихвачу…

— Нет времени!

— Но не могу же я пойти в…

— Немедленно.

Нянюшка вытащила из-за двери свою повивальную сумку, которую всегда держала наготове именно ради таких случаев. В этой сумке лежали всякие штуковины, которые, как она знала, непременно пригодятся, а также некоторые другие штуковины, которые, как она надеялась, не пригодятся никогда.

— Ну и ладушки, — сказала она.

И вышла из дома.

Тик

Когда нянюшка вернулась, вода как раз закипала. Нянюшка некоторое время таращилась на чайник, потом сняла его с огня.

В стаканчике, стоявшем на столе рядом с креслом, ещё оставалась капля бренди. Она осушила его и тут же заполнила до краев из бутыли.

Взяла свою трубку — та была ещё теплой. Несколько раз глубоко затянулась и услышала, как затрещал разгорающийся табак.

Потом достала что-то из опустевшей сумки и, не выпуская из руки стаканчика с бренди, пристально посмотрела на предмет.

— Да, — сказала она наконец. — Странная сложилась ситуация…

Тик

Смерть наблюдал, как тускнеет изображение. Несколько вылетевших из зеркала снежинок уже растаяли на полу, но запах трубочного табака ещё витал в воздухе.

— А, ВСЕ ПОНЯТНО, — сказал он. — РОЖДЕНИЕ ПРИ СТРАННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ. НО БЫЛО ЛИ ОНО ПРОБЛЕМОЙ? ИЛИ СТАНЕТ РЕШЕНИЕМ?

— ПИСК, — откликнулся Смерть Крыс.

— ВОТ ИМЕННО, — согласился Смерть. — ВОЗМОЖНО, ТЫ ПРАВ. ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, МОГУ ТЕБЕ ГАРАНТИРОВАТЬ: ПОВИТУХА НИЧЕГО НЕ РАССКАЖЕТ.

Смерть Крыс выглядел явно удивленным.

— ПИСК?

Смерть улыбнулся.

— СМЕРТЬ? ИНТЕРЕСУЕТСЯ ЖИЗНЬЮ НОВОРОЖДЕННОГО? НЕТ. НИ СЛОВА НЕ СКАЖЕТ.

— Прошу прощения, — встрял ворон. — Как безгосподинная госпожа Ягг осталась той же Ягг, но с господином? Попахивает какими-то сельскими условностями, если вы меня понимаете.

— НАСЛЕДОВАНИЕ У ВЕДЬМ ПРОИСХОДИТ ПО ЖЕНСКОЙ ЛИНИИ, — пояснил Смерть. — ОНИ СЧИТАЮТ, ЧТО КУДА ПРОЩЕ МЕНЯТЬ МУЖЧИН, ЧЕМ ФАМИЛИЮ.

Он подошел к письменному столу и открыл ящик.

Там лежала толстая книга, облаченная в саму ночь. На крышке переплета, где, как правило, красовались бодрые объявления «Наша Свадьба» или «МойФото-альбомчег», было написано: «ВОСПОМИНАНИЯ».

Смерть стал крайне осторожно перелистывать тяжелые страницы. Некоторым воспоминаниям удавалось сбежать со страниц; и в воздухе на миг возникали прозрачные картинки, которые, впрочем, тут же тускнели, когда воспоминания исчезали в темных углах комнаты. Слышались разнообразные звуки — смех, плач, крики; на мгновение вдруг зазвучал ксилофон — услышав его краткую трель, Смерть на мгновение застыл.

Бессмертному есть что вспомнить. А некоторые вещи лучше хранить там, где они будут в безопасности.

Одно воспоминание — потемневшее и потрескавшееся по кромкам — зависло над письменным столом. Пять фигур — четыре верхом на лошадях, пятая в колеснице — вылетали из грозовых облаков. Лошади шли бешеным галопом. Огонь, дым и всеобщая суматоха прилагались.

— ДА, БЫЛИ ЖЕ ДЕНЬКИ, — сказал Смерть. — ПРЕЖДЕ ЧЕМ ВОШЛА В МОДУ САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ КАРЬЕРА.

— ПИСК? — поинтересовался Смерть Крыс.

— АГА, — кивнул Смерть. — РАНЬШЕ НАС БЫЛО ПЯТЕРО. ПЯТЬ ВСАДНИКОВ. НО САМ ЗНАЕШЬ, КАК БЫВАЕТ. ВОЗНИКЛИ СПОРЫ, ТВОРЧЕСКИЕ РАЗНОГЛАСИЯ С СООТВЕТСТВУЮЩИМ ПРИЧИНЕНИЕМ ВРЕДА ОКРУЖАЮЩЕМУ ПРОСТРАНСТВУ. — Он вздохнул. — И ВЫСКАЗЫВАНИЕМ ДРУГ ДРУГУ ТОГО, ЧТО, ВОЗМОЖНО, НЕ СТОИЛО ГОВОРИТЬ.

Он перевернул ещё несколько страниц и снова вздохнул. Если ты Смерть и тебе нужен союзник, на кого ещё можно положиться?

Его задумчивый взгляд опустился на кружку с изображением плюшевого мишки.

Вот именно, всегда есть семья. И да, он обещал никогда больше так не делать, но обещания всегда были для него смутной материей.

Смерть встал и подошел к зеркалу. Времени оставалось не много. Вещи в зеркале выглядели ближе, чем есть на самом деле.

Но вдруг раздался какой-то мерзкий скользящий звук, за которым последовало мгновение совершенно мертвой тишины, а потом послышался грохот, словно на пол рухнул громадный мешок с кеглями.

Смерть Крыс поморщился. Ворон поспешно поднялся в воздух.

— ПОСЛУШАЙТЕ, МОЖЕТ, КТО-НИБУДЬ МНЕ ПОМОЖЕТ, А? — послышался из теней раздраженный голос. — ХОТЯ БЫ СЧИСТИТЕ ЭТО ТРЕКЛЯТОЕ МАСЛО!

Тик

Ну а этот стол состоял из галактик.

Все блестело и переливалось. Поверхность устилали причудливые колесики и спирали, ослепительно яркие на черном фоне…

Джереми особенно нравился момент, когда часы разобраны и все части до последней шестерни и пружинки аккуратно разложены на черном бархате. Он как будто смотрел на препарированное Время, каждая часть которого была абсолютно понятной, подконтрольной…

Жаль, его жизнь нельзя разобрать. Вот было бы здорово разложить её на верстаке, почистить и смазать, а потом собрать все части так, чтобы они вращались и крутились правильно, как нужно. Иногда Джереми казалось, что лично его жизнь собирал какой-то неумеха и некие маленькие, но очень важные детальки упали со стола и раскатились по углам мастерской, так там и затерявшись.

К примеру, Джереми хотел бы лучше относиться к людям, но почему-то он с ними как-то… не ладил. Никогда не знал, что сказать. Если представить жизнь одной большой вечеринкой, то он ни разу даже на кухне не побывал. Более того, он очень завидовал тем, кому посчастливилось туда проникнуть. На кухне можно было разжиться остатками празднества, бутылкой или двумя дешевого вина, принесенными кем-то из гостей и вполне пригодными к употреблению, если, конечно, выловить плавающие там окурки. А ещё на эту кухню наверняка забредали девицы… Впрочем, Джереми всегда знал границы своего воображения.

Так или иначе, ему на эту вечеринку даже приглашения не прислали.

А вот часы… С часами было совсем другое дело. Он знал, что заставляет часы тикать.

Его полное имя было Джереми Часовсон, и получил он его совсем не случайно. Он стал членом Гильдии Часовщиков, когда ему было всего несколько дней от роду, и все понимали, что это значит. Это значило, что его жизнь началась в корзинке под дверью. Обычное дело, гильдии охотно принимали в свои ряды найденышей, прибывавших вместе с утренним молоком. Это было древней формой благотворительности; а кроме того, быть воспитанным Гильдией — участь не из худших. Сироты получали жизнь, какое-то да воспитание, профессию, будущее и имя. У многих знатных дам, выдающихся ремесленников и городских чиновников были о многом говорящие фамилии типа Лудд или Замес, Шутт или Часовсон. Они получали эти фамилии в честь выдающихся представителей своей профессии или покровительствующего божества, и это объединяло их в своего рода семью. Достигшие преклонного возраста люди помнили, откуда начался их путь, и всякий раз на страшдество щедро одаривали едой и одеждой своих многочисленных младших братьев и сестёр по корзинке. Ну да, положение дел далеко от идеала, но где в этом мире идеал?

Джереми вырос вполне здоровым, хотя и несколько странным юношей, зато к своей приемной профессии он обладал явным талантом, что в значительной степени компенсировало недостаток других личных качеств.

Зазвонил колокольчик на открывшейся двери мастерской. Джереми вздохнул и положил на стол лупу. Хотя торопиться он не стал. В лавке было на что посмотреть. Иногда ему даже приходилось покашлять, чтобы привлечь к себе внимание покупателей. Впрочем, если уж на то пошло, во время бритья Джереми тоже иногда покашливал — чтобы привлечь внимание собственного отражения.

Вообще Джереми изо всех сил старался быть интересным человеком. Беда заключалась в том, что он принадлежал к категории людей, которые, решив стать интересным человеком, в первую очередь отправлялись на поиски книги «Как стать интересным человеком» — или, быть может, где-то есть такие курсы? Его считали навевающим тоску собеседником, а Джереми никак не мог взять в толк почему. А и правда, ведь он мог говорить о часах любых типов! О часах механических, часах волшебных, часах водяных, часах огневых, часах цветочных, часах свечных, часах песочных, часах с кукушками, даже о крайне редких гершебских жучиных часах… Но по какой-то непонятной причине слушатели у него заканчивались намного раньше, чем часы.

Джереми вышел из-за прилавка и замер.

— О, простите, что заставил ждать, — сказал он.

Это была женщина. Сначала он увидел её. А потом двух троллей, вставших по обе стороны от двери. Черные очки и огромные, плохо сидевшие черные костюмы делали их похожими на людей, после встречи с которыми люди, как правило, становятся непохожими на себя. Один из троллей, перехватив взгляд Джереми, выразительно хрустнул костяшками пальцев.

Дама была закутана в бескрайнюю и явно очень дорогую белую шубу, которая, возможно, и была причиной присутствия тут троллей. Длинные черные волосы волнами ниспадали на плечи, а лицо покрывал бледный грим, почти не отличавшийся по оттенку от меха шубы. Женщина была… весьма привлекательной, но в красоте её присутствовал некий монохроматизм. Хотя, конечно, какой из Джереми знаток? «А может, она зомби?» — вдруг осенило его. В последнее время число зомби в городе значительно возросло. Самые предусмотрительные оставляли себе после смерти свои же состояния, а поэтому вполне могли расхаживать в подобных шубах.

— Жучиные часы, да? — спросила дама, отвернувшись от стеклянного купола.

— О, э… Да. Поведение гершебского жука-законника подчинено очень строгому расписанию, — сказал Джереми. — Держу их, это, ну, для коллекции.

— Как это… органично, — откликнулась дама и посмотрела на него так, словно он тоже был жуком, но другого вида. — Мы — Мирия ле Гион. Леди Мирия ле Гион.

Джереми послушно протянул руку. Терпеливые наставники из Гильдии Часовщиков угробили уйму времени на то, чтобы научить его Общению с Людьми. Закончилось все весьма плачевно, однако кое-какие полезные привычки все ж привились.

Её светлость уставилась на протянутую руку. В конце концов к ним подковылял один из троллей.

— Леди не пожимать руки, — пояснил он породившим эхо шепотом. — Не из тех, кто любить всякие там тактильности.

— О? — откликнулся Джереми.

— Довольно же! — перебила леди ле Гион, отступив на шаг. — Ты делаешь часы, а мы…

Из кармана рубашки Джереми донесся мелодичный звон. Он достал огромные карманные часы.

— Они бьют очередной час? Похоже, твои часы немного спешат, — заметила женщина.

— Э… гм… Нет, не в этом дело. Но сейчас я советовал бы вам, ну, это, закрыть уши ладонями, потому что…

Три пополудни. Все часы разом принялись отбивать время. Кукушки закуковали, из свечных часов вывалились соответствующие времени булавки с грузиками, водяные часы забурлили и закачались по мере опорожнения ведер, зазвенели колокола, загрохотали гонги, мелодично запели куранты, а гершебский жук-законник исполнил сальто.

Тролли зажали уши огромными ладонями, а леди ле Гион как ни в чем не бывало стояла подбоченившись и наклонив голову, пока не стихло эхо последнего звука.

— Ага, мы видим, что все точно, — сообщила она.

— Что-что? — переспросил Джереми.

«Может, вампирша?» — тем временем пронеслось у него в голове.

— Ты держишь все свои часы в точности, — пояснила леди ле Гион. — Ты весьма скрупулезен в этом вопросе, да, мастер Джереми?

— Часы, которые не показывают правильное время… это неправильные часы, — сказал Джереми.

Ему вдруг очень захотелось, чтобы она ушла. Особенно беспокоили её глаза. Он слышал о людях с серыми глазами, и у неё были абсолютно серые глаза, как у слепца, но она видела его насквозь.

— Да, и в связи с этим уже случались неприятности, не так ли? — спросила леди ле Гион.

— Я… я не… я не понимаю, о чем вы…

— В Гильдии Часовщиков? Вильямсон, чьи часы бежали на пять минут? И ты…

— Мне уже гораздо лучше, — холодным голосом перебил Джереми. — Я принимаю лекарства. Гильдия заботится обо мне. А теперь прошу вас, уходите.

— Мастер Джереми, мы хотим, чтобы ты построил нам точные часы.

— Все мои часы точны, — пробормотал Джереми, потупив взор. Положенное лекарство он должен был принять только через пять часов семнадцать минут, но ему очень хотелось выпить его прямо сейчас. — И я должен спросить…

— Насколько же точны твои часы?

— За одиннадцать месяцев погрешность меньше секунды, — без малейших колебаний ответил Джереми.

— А это очень хорошо?

— ДА.

Это было очень-очень хорошо. Именно поэтому Гильдия проявила такое понимание. Главное — молоток из рук осторожненько вытащить да кровь с пола стереть. Он же гений, они все немного тогось.

— Мы требуем намного более высокой точности.

— Это невозможно.

— О? То есть ты этого не можешь?

— Не могу. А значит, никто не может. Никто из городских часовщиков. Иначе я бы знал!

— Какая гордость! И ты не сомневаешься в этом?

— Я бы знал.

И в своих словах он не сомневался. Конечно знал бы. Свечные часы и водяные часы были… просто игрушками, которые он держал лишь из уважения к древним методам учета времени, но даже на них он потратил много недель, экспериментируя с воском и ведрами, и теперь по этим примитивным устройствам можно было, что называется, сверять часы. Ну, почти сверять. Да, более высокой точности он добиться не смог, но это его особо и не беспокоило. В конце концов, это были примитивные органические устройства, своего рода пародия на время. Они его не раздражали. А вот настоящие часы… настоящие часы — это механизм, вещь, основанная на числах, а числа должны быть идеальными.

Она снова наклонила голову.

— А как ты проверяешь свою точность?

В Гильдии ему частенько задавали тот же вопрос — ну, после того, как его талант проявился в полной мере. Даже тогда Джереми не мог на него ответить, поскольку сам вопрос был лишен смысла. Если ты делаешь часы, они должны быть точными. Допустим, портретист пишет портрет. Если этот портрет похож на оригинал, значит, это точный портрет. Если часы сделаны правильно, значит, они точны. Зачем их проверять? Ты просто знаешь это.

— Просто знаю это, — сказал он.

— Мы хотим, чтобы ты построил очень-очень точные часы.

— Насколько точные?

— Точные.

— Но точность моих часов напрямую зависит от материалов, — объяснил Джереми. — Я… разработал определенные технологии, однако есть ещё такие факторы, как вибрация от уличного движения, колебания температуры… Всякое разное.

Внимание леди ле Гион переключилось на полку, на которой были выставлены разные модели бесовских часов. Она взяла наугад одни из них и открыла заднюю крышку. Внутри располагались крошечное седло и педальки, но рабочее место выглядело пустым и давно покинутым.

— Никаких бесенят? — спросила она.

— Эти часы я храню лишь для истории, — пояснил Джереми. — Погрешность составляла несколько секунд в час, а на ночь они и вовсе останавливались. Такими часами можно пользоваться, если вас удовлетворяет точность, так сказать, на двоечку.

Произнося последнее слово, он поморщился. Для него это звучало подобно скрежету ногтей по письменной доске.

— А как насчет инвара? — спросила леди ле Гион, делая вид, что по-прежнему рассматривает часовой музей.

Лицо Джереми потрясенно вытянулось.

— Вы о сплаве? Вот уж не думал, что о его существовании известно кому-нибудь вне стен Гильдии. Инвар стоит очень дорого. Гораздо дороже золота.

Леди ле Гион резко выпрямилась.

— Деньги значения не имеют. Использование инвара позволит тебе добиться абсолютной точности?

— Нет. Я уже пытался использовать его. Да, он менее подвержен температурному воздействию, но и у него есть определенные… пределы. Из незначительных помех всегда вырастают большие проблемы. Парадокс Зенона. Слышали?

— Да, конечно. Эфебский философ, который утверждал, что в бегущего человека никогда не попадешь стрелой?

— Только чисто теоретически, ведь…

— Но всего Зенон создал четыре парадокса, насколько мы помним, — продолжала леди ле Гион. — И все они основаны на том, что в природе существует такая вещь, как наимельчайшая частица времени. И таковая частица должна существовать, не так ли? Возьмем настоящее. Оно просто обязано обладать продолжительностью, потому что один его конец связан с прошлым, а другой — с будущим, и если у настоящего нет продолжительности, значит, его не существует вовсе. Не существует времени, в котором помещалось бы это самое настоящее.

Джереми вдруг влюбился. Последний раз он испытывал подобное чувство в четырнадцать месяцев от роду, когда взломал заднюю дверцу стоявших в яслях часов.

— Вы говорите… о знаменитом «тике вселенной», — сказал он. — Но на целом свете не существует зубореза, который мог бы изготовить столь маленькие шестерни…

— Все зависит от того, что именно называть шестерней. Ты читал это?

Леди ле Гион махнула рукой одному из троллей, который тяжелым шагом пробухал к прилавку и положил на него продолговатый сверток.

Джереми развернул бумагу. И увидел небольшую книжку.

— «Гримуарные сказки»? — удивился он.

— Прочти историю о стеклянных часах Бад-Гутталлинна, — велела леди ле Гион.

— Но это же детские сказки! — удивился Джереми. — Чему из них можно научиться?

— Кто знает. Мы зайдем завтра, — сказала леди ле Гион, — и ты расскажешь нам о своих планах. А тем временем вот тебе скромный подарок, свидетельствующий о нашем добром расположении.

Тролль положил на прилавок тяжелый кожаный мешочек. Изнутри донесся глухой сочный звон, который способно издавать только золото. Джереми не обратил на мешочек ни малейшего внимания. Золота у него было много. Его часы покупали даже часовщики, причём самые искусные. Золото имело для него значение только потому, что его наличие позволяло Джереми работать над новыми часами. А новые часы приносили ещё больше золота. Таким образом, золото лишь занимало пространство между часами, не более того.

— А ещё мы можем добыть тебе инвар, причём в больших количествах, — продолжала леди ле Гион. — Это будет частью оплаты за твои услуги, хотя признаем, даже инвар не сможет послужить твоим целям. Мастер Джереми, мы оба понимаем, настоящей платой за создание тобой действительно точных часов будет возможность создать первые действительно точные часы, не так ли?

Он несколько натянуто улыбнулся.

— Это было бы… чудесно, да только вряд ли выполнимо. В противном случае это станет… концом всего часового дела.

— Да, — согласилась леди ле Гион. — Больше никто и никогда не будет делать часы.

Тик

А на этом письменном столе царил идеальный порядок.

Лежала стопка книг, рядом с ними — линейка.

И стояли сделанные из картона часы.

Госпожа взяла их в руки.

Других учительниц в школе называли Стефанией, Джоанной и так далее, но её все без исключения называли «госпожа Сьюзен». Всегда только так, и никак иначе. Это выражение — «и никак иначе» — вообще очень подходило ко всему, что касалось госпожи Сьюзен. Она настаивала на обращении «госпожа Сьюзен» примерно так же, как, допустим, король настаивал на обращении к своей персоне «ваше величество». И примерно по тем же причинам.

Госпожа Сьюзен всегда была одета в черное, к чему директриса относилась весьма неодобрительно, но ничего не могла с этим поделать, потому что черный цвет был пристойным. Она была молода, хотя возраст её не поддавался точному определению. Волосы, которые скорее казались белыми, чем светлыми, с одной иссиня-черной прядью, были всегда стянуты на затылке. К этому директриса относилась тоже неодобрительно и называла Архаичным Образом Учительницы, причём тоном человека, способного произносить заглавные буквы. Зато она никогда не выражала неодобрения по поводу того, как двигалась госпожа Сьюзен, потому что госпожа Сьюзен двигалась как тигрица.

Да и вообще, к госпоже Сьюзен было очень трудно относиться неодобрительно, потому что в таком случае она удостаивала вас Взглядом. Он не был угрожающим, напротив, был холодным и спокойным. Просто вам очень не хотелось почувствовать его на себе ещё раз.

Взгляд оказывался полезным и на уроках. Взять, к примеру, домашние работы, ещё одна Архаичная Практика, против которой безрезультатно выступала директриса. У учеников госпожи Сьюзен собака никогда не съедала тетрадку с домашней работой, потому что каждый ученик забирал с собой домой частичку госпожи Сьюзен; вместо этого собака приносила ручку и смотрела на тебя умоляющим взглядом, пока домашняя работа не была выполнена до конца. Госпожа Сьюзен умела безошибочно определять как проявления лени, так и приметы подлинного старания. И вопреки указаниям директрисы, госпожа Сьюзен никогда не позволяла детям делать то, что им нравится. Она, наоборот, позволяла им делать то, что нравится ей. И на поверку это было куда интереснее для всех.

Госпожа Сьюзен подняла картонные часы и спросила:

— Кто может сказать, что это такое?

Поднялся целый лес рук.

— Да, Миранда.

— Это часы, госпожа Сьюзен.

Госпожа Сьюзен улыбнулась, перевела взгляд с отчаянно размахивающего рукой и тихонько подвывающего ученика по имени Винсент на мальчика за его спиной.

— Почти правильно, — согласилась она. — Да, Сэмюель?

— Это картонка, которой попытались придать вид часов, — сказал тот.

— Правильно. Всегда видьте то, что есть на самом деле. И они хотят, чтобы я учила вас определять время вот по этой штуке!

Госпожа Сьюзен презрительно фыркнула и отбросила картонные часы в сторону.

— Может, попробуем как-нибудь иначе? — предложила она, щелкнув пальцами.

— Да! — хором выкрикнул класс и ахнул, когда стены, потолок и пол исчезли, а парты зависли высоко над городом.

А прямо перед ними, буквально в нескольких фугах, находился потрескавшийся огромный циферблат башенных часов Незримого Университета.

Дети принялись возбужденно пихать друг друга локтями. Их совершенно не беспокоил тот факт, что подошвы их ботинок от земли отделяли целых триста футов. Странно было и то, что дети не выглядели удивленными. Им было просто интересно. Они вели себя как знатоки, которые и не такое видали. Впрочем, на уроках госпожи Сьюзен действительно видали и не такое.

— Итак, Мелани, — сказала госпожа Сьюзен. На се письменный стол, хлопая крыльями, опустился голубь. — Большая стрелка находится на двенадцати часах, а огромная стрелка — почти на десяти, и это значит…

Винсент мгновенно вскинул руку.

— У-у-у, госпожа Сьюзен, у-у-у! — завыл он.

— Почти двенадцать часов, — вымолвила Мелани.

— Молодец. А здесь у нас…

Воздух затуманился. Парты по-прежнему стройными рядами опустились на булыжную площадь совершенно другого города. Вместе с ними переместилась и большая часть классной комнаты: шкафы, таблица природоведения и классная доска. А вот стены остались где-то далеко позади.

Никто на площади не обращал на незваных гостей ни малейшего внимания, и, что было ещё более странным, никто не пытался пройти сквозь класс. Воздух тут был более теплым, в нем чувствовался запах моря и болот.

— Кто-нибудь знает, где мы находимся? — спросила госпожа Сьюзен.

— У-у-у, госпожа Сьюзен, меня, у-у-у, у-у-у… — Рука Винсента могла бы вытянуться выше только в одном случае: если бы его ноги оторвались от земли.

— Пенелопа, давай послушаем тебя, — предложила госпожа Сьюзен.

— Ну, госпожа Сьюзен… — простонал опустошенный Винсент.

Пенелопа, девочка, отличавшаяся красотой, послушанием и откровенной туповатостью, окинула взглядом кишевшую людьми площадь, побеленные известкой стены зданий с маркизами, и на лице её возникло близкое к панике выражение.

— На прошлой неделе мы были здесь на уроке географии, — подсказала госпожа Сьюзен. — Окруженный болотами город. На реке Вьё. Славится деликатесами. Много морепродуктов…

Пенелопа наморщила прелестный лобик. Голубь слетел с письменного стола госпожи Сьюзен и присоединился к стайке местных голубей, искавших крошки между каменными плитами. Буквально через мгновение он уже был со всеми на «гули-гули».

Мыслительный процесс Пенелопы был явлением величественным и неторопливым, во время которого могло случиться многое. Подождав немного, госпожа Сьюзен махнула рукой в сторону часов над лавкой, что виднелась на противоположной стороне площади.

— Ну хорошо. А кто может сказать, который час здесь, в Орлее?

— У-у-у, госпожа Сьюзен, ну госпожа Сьюзен, у-у-у…

Мальчик по имени Гордон осторожно ответил, что здесь, вполне возможно, три часа дня, — к громкому разочарованию надувного Винсента.

— Правильно, — подтвердила госпожа Сьюзен. — А кто-нибудь может объяснить, почему здесь, в Орлее, три часа, а в Анк-Морпорке — двенадцать?

На этот раз ей пришлось уступить. Если бы Винсент взметнул руку вверх ещё быстрее, то обжег бы её о воздух.

— Да, Винсент?

— У-у-у госпожа Сьюзен скорость света госпожа Сьюзен составляет шестьсот миль в час а солнце встает над Краем рядом с Орлеей а свету до нас ещё добираться поэтому тут три а у нас двенадцать госпожа Сьюзен!

Госпожа Сьюзен вздохнула.

— Очень хорошо, Винсент, — сказала она и поднялась из-за стола.

Все ученики дружно провожали её взглядами, пока она шла к Классному Шкафу. Он переместился вместе с ними, а ещё, если уж обращать внимание на всякие мелочи, то можно было заметить едва видимые линии, отмечавшие контуры стен, окон и дверей. А если бы внимательный наблюдатель оказался ещё и поумнее, он бы не мог не спросить: то есть… эта комната по-прежнему находится в Анк-Морпорке? И в то же время в Орлее? Это что, фокус какой-то? Все происходит в действительности? Или это плод воображения? Или, с точки зрения данной конкретной учительницы, тут нет никакой разницы?

Внутренности шкафа тоже присутствовали в Орлее, и именно в этом темном, пахнувшем бумагой укромном месте она хранила звезды.

Здесь были золотые звезды и серебряные. Одна золотая звезда стоила трех серебряных.

Директриса и к звездам отнеслась с неодобрением. Сказала, что они поощряют Дух Соперничества. А госпожа Сьюзен ответила, что в этом весь смысл, и директриса тут же поспешила удалиться, чтобы не удостоиться Взгляда.

Серебряные звезды присваивались редко, а золотые — и того реже, не чаще одного раза в две недели, поэтому и они ценились соответствующе. Сегодня госпожа Сьюзен выбрала серебряную звезду. Очень скоро у Винсента Вездесущего будет собственная галактика. Причём, надо отдать ему должное, Винсента совсем не интересовало, какой именно звездой его награждали. Главное было количество. Сама госпожа Сьюзен про себя называла его Мальчиком, Которого Однажды Убьет Собственная Жена.

Наконец госпожа Сьюзен вернулась к столу и, храня загадочное молчание, положила звезду перед собой.

— У меня остался ещё один дополнительно-особенный вопрос, — с некоторым коварством в голосе промолвила она. — Значит, там — это «тогда», а здесь — это «сейчас»?

Рука застыла, не успев подняться.

— У-у-у… — заскулил, было Винсент и вдруг замолк. Потом нерешительно произнес: — Но, госпожа Сьюзен, тут ведь нет никакого смысла…

— Винсент, в вопросах не обязательно должен быть смысл, — возразила госпожа Сьюзен. — Главное — чтобы он был в ответах.

Пенелопа издала звук, немного похожий на вздох. К удивлению госпожи Сьюзен, личико, которое наверняка и очень скоро заставит отца Пенелопы нанять телохранителей, стремительно теряло привычное мечтательное выражение и перестраивалось в попытке сформулировать ответ. Алебастровая ручка медленно, но верно поднялась.

Весь класс замер в ожидании.

— Да, Пенелопа?

— Дело все в том, что…

— Ну?

— Везде и всегда есть только сейчас, да, госпожа Сьюзен?

— Совершенно верно. Молодец! Винсент, ты получаешь серебряную звезду, а ты, Пенелопа…

Госпожа Сьюзен снова подошла к шкафу со звездами. Пенелопа заслуживала звезды хотя бы за то, что спустилась с небес на землю и ответила на вопрос, ну а столь глубокое философское рассуждение было достойно золота.

— Я хочу, чтобы вы все открыли тетради и записали то, что нам только что сказала Пенелопа, — весело произнесла госпожа Сьюзен, усаживаясь обратно за стол.

И вдруг она увидела, что чернильница на её столе начала подниматься — неторопливо, как рука Пенелопы. Керамическая баночка плотно входила в предусмотренное для неё круглое отверстие в столешнице, но сейчас она поднималась все выше и выше, пока не оказалось, что стоит она на лучащемся жизнерадостностью черепе Смерти Крыс.

А затем госпожа Сьюзен увидела, как синий огонек, горящий в одной из глазниц, подмигнул ей.

Быстрым движением, даже не глядя вниз, она одной рукой отставила чернильницу в сторону, а другой схватила лежавшую на столе толстую книгу сказок и так сильно ударила по отверстию, что по булыжникам площади расплескались иссиня-черные чернила.

Потом госпожа Сьюзен подняла крышку стола и заглянула внутрь.

Конечно, там ничего не было. По крайней мере, ничего такого смертельного…

…если не считать плитки шоколада со следами крысиных зубов и записки, написанной жирным готическим шрифтом, которая гласила:

НАДО ПОВИДАТЬСЯ

Внизу она увидела знакомый символ, состоящий из альфы и омеги, и подпись:

ДЕДУШКА

Госпожа Сьюзен схватила записку и скомкала её, дрожа от ярости. Да как он посмел? И ещё эту крысу прислал!

Она бросила скомканную записку в корзину для бумаг. Госпожа Сьюзен никогда не промахивалась. Правда, иногда корзина двигалась по полу, чтобы обеспечить это.

— А теперь мы посмотрим, который сейчас час в Клатче, — объявила она внимательно наблюдавшим за ней ученикам.

Книга, лежащая на столе, открылась на некой странице. Чуть позже настанет время читать сказку, и госпожа Сьюзен задастся вопросом, правда слишком поздно: а откуда вообще эта книга взялась на её столе?

Ну а иссиня-черная клякса останется на булыжной мостовой Орлеи до тех самых пор, пока её не смоет вечерний ливень.

Тик

Когда в эту затерянную, гонгозвонную и йети-обитаемую долину приходили искатели озарения, то первые слова, которые их встречали, были написаны в «Жызнеописании Когда Вечно Изумленнага».

И первый вопрос, который они задавали, был примерно таким: «И чему такому он вечно изумлялся?»

А им отвечали: «Когд изучил природу времени и осознал, что вселенная мгновение за мгновением воссоздается заново. Таким образом, он понял, что прошлого в действительности не существует, а существуют только воспоминания о прошлом. Закройте и откройте глаза, и вы увидите, что мира, который существовал, когда вы их закрывали, больше нет. Вот почему Когд заявил, что единственным уместным состоянием разума является изумление. А единственным уместным состоянием души является радость. Небо, которое вы видите сейчас, вы не видели никогда прежде. Сейчас — это и есть идеальный миг. Возрадуйтесь же ему!»

Ну а первыми словами, которые прочел молодой Лю-Цзе, искавший недоумения на темных, многолюдных, залитых дождем улицах Анк-Морпорка, были следующие: «Комнаты. Здаю. Дешево». И он воистину возрадовался этим словам.

Тик

Где существовала земля, пригодная для выращивания зерна, там люди занимались сельским хозяйством. Уж они-то знали вкус почвы, которая могла родить. И выращивали на ней зерно.

Где существовала земля, пригодная для выплавки стали, там печи ночь напролет красили небо в багряный цвет. Ни на мгновение не смолкал стук молотов. Люди давали металл.

Также существовали земли, пригодные для добычи угля, скотоводства и выращивания травы. В мире полным-полно земель, которые определяются одной-единственной вещью, и люди там определяются ею же. И вот здесь, в высокогорных долинах, раскинувшихся вокруг Пупа мира, там, где снег всегда рядом, — здесь пролегает земля озарения.

Тут обитают люди, которые знают наверняка, что в действительности нет никакой стали, а есть лишь представление о ней.[88] Они дают имена всему тому, что только начинает существовать, и тому, чего не существует вовсе. Они находятся в постоянном поиске сущности бытия и природы души. Они рождают мудрость.

Над каждой долиной нависает обязательный ледник, и в каждой долине имеется обязательный храм. Ветер тут даже посреди лета несёт в себе льдинки.

Здесь живут Слушающие Монахи, которые пытаются расслышать во всемирном гвалте голосов призрачное эхо звуков, некогда приведших эту вселенную в движение.

Здесь также живут Крутые Братья — весьма замкнутая и скрытная секта, приверженцы которой верят, что только через абсолютную крутизну можно осмыслить вселенную, черный цвет идёт ко всему, а хром никогда не выйдет из моды.

В своем головокружительном храме, крест-накрест перечеркнутом туго натянутыми канатами, Балансирующие Монахи пытают натяжение мира. Именно отсюда они отправляются в свои долгие рискованные путешествия, дабы восстановить его равновесие. Результаты их труда можно увидеть на горных пиках и маленьких островках. Как правило, эти монахи пользуются небольшими бронзовыми грузиками размером примерно с кулак. И что интересно, помогает! Реально помогает! Как вы сами можете видеть, мир до сих пор не перевернулся.

А в самой высокогорной, продуваемой всеми ветрами долине, где растут абрикосы, а в горных ручьях даже в самый жаркий день плавают льдинки, — в этой долине находится монастырь Ой-Донг и живут боевые монахи из Ордена Когда. Прочие секты ещё называют их Историческими Монахами. Не многое известно о том, чем именно они занимаются, хотя некоторые наблюдатели отмечают достаточно странный факт: в крошечной долине всегда стоит прекрасный весенний денек, а вишневые деревья постоянно цветут.

Слухи гласят, что на этих монахов возложена достаточно странная обязанность следить за тем, чтобы завтра наступило в соответствии с каким-то мистическим планом, разработанным человеком, который не переставал изумляться.

Правда же была куда более невероятной и значительно более опасной.[89]

Исторические монахи должны были следить за тем, чтоб завтра вообще наступало.

* * *

Наставник послушников встретился с Ринпо, главным прислужником настоятеля и очень влиятельным человеком (по крайней мере, в данный момент времени). Настоятель пребывал в том самом состоянии, когда за человека делают почти все, а не понимает он почти ничего. И в подобных обстоятельствах, разумеется, всегда найдется кто-то, готовый взвалить на себя непосильное бремя. Ринпо существуют всегда и везде.

— С Луддом снова проблемы, — сказал наставник послушников.

— О небеса. Тебе причиняет столько хлопот какой-то непослушный мальчишка?

— Какой-то — нет. Именно этот. Откуда он вообще взялся?

— Его прислал наставник Сото. Помнишь его? Из нашего анк-морпорского филиала. Нашел его на улице. Сказал, у мальчика прирожденный талант, — пояснил Ринпо.

Наставник послушников был явно шокирован.

— Талант? Да он просто ворюга! И кстати, был учеником в Гильдии Воров!

— Ну и что? Дети иногда приворовывают. Но сразу перестают, как только их выпороть. Основы образования, знаешь ли, — пожал плечами Ринпо.

— Ага. Но есть ещё одна проблема.

— ДА?

— Он очень, очень проворен. Вокруг него постоянно пропадают вещи. Мелочи. Не имеющие никакой ценности. Но никто не видел, чтобы он их брал. А смотрели очень внимательно.

— Так может, он их и не брал?

— Стоит ему просто войти в комнату, как сразу что-то пропадает! — воскликнул наставник послушников.

— Что, настолько проворен? Как же Сото его поймал? Видимо, очень повезло. Так или иначе, воровство — это…

— Правда, потом все пропавшее появляется. В самых неожиданных местах, — вынужден был признаться наставник послушников. — Это он из озорства так делает, я уверен.

Легкий ветерок пронес по террасе аромат цветов вишни.

— Слушай, к непослушанию я привык, — продолжал наставник. — Оно — часть жизни послушников. Но он ещё и постоянно опаздывает!

— Опаздывает?

— Да! Опаздывает на уроки.

— Но как можно опаздывать на уроки здесь?

— Судя по всему, господину Лудду просто на все наплевать. Господин Лудд считает, что может поступать так, как ему заблагорассудится. А кроме того, он… толковый.

Прислужник кивнул. Ага. Толковый, значит. Здесь, в долине, это слово обретало особый смысл. Толковый мальчишка считал, что знает больше своих наставников, перебивал их, часто дерзил. Толковый мальчишка был куда хуже бестолкового.

— Он не признает дисциплину? — уточнил главный прислужник.

— Буквально вчера веду это я в Каменной зале теорию времени, как вдруг вижу: он таращится в стену! Явно игнорируя все то, что я говорю! Но когда я попросил его решить написанную на доске задачу, прекрасно зная, что он этого сделать не сможет, он её решил! Мгновенно! И правильно!

— И что с того? Ты же сам назвал его толковым.

Наставник послушников сразу смутился.

— Видишь ли… Задача на доске… Ну, она была не совсем по теме. Чуть раньше я принимал экзамен у полевых агентов пятого дьима и оставил на доске часть задания. Это была крайне сложная задача, связанная с фазовым пространством и остаточными гармониками в n-историях. Никто из агентов так и не смог её решить. Честно говоря, я сам подсмотрел ответ.

— Стало быть, ты наказал его за то, что он ответил, так сказать, не в тему, да?

— Именно. Своим поведением он оказывает дурное влияние на других учеников. Мне кажется, что большую часть времени он где-то отсутствует. Вечно где-то витает, но всегда отвечает правильно. Однако объяснить свой ответ не может! Нельзя же каждый раз пороть его за это! Этот мальчишка — дурной пример. Он показывает дурной пример другим ученикам. Известно же, как толкового ни учи, все без толку!

Главный прислужник задумчиво наблюдал за кружением стайки белых голубей над крышами монастыря.

— Но и отослать его мы не можем, — сказал он наконец. — Сото сообщил, что этот мальчишка прямо на его глазах принял Стойку Койота! Именно так он его и нашел! Можешь себе представить? Его никто этому не учил! А теперь попробуй представить, что может случиться, если оставить настолько одаренного ребенка без присмотра? К счастью, Сото был начеку.

— Он всего-навсего превратил свою проблему в мою. Этот мальчишка нарушает упорядоченное.

Ринпо вздохнул. Наставник послушников был хорошим, добросовестным человеком, но слишком много времени минуло с тех пор, как он выходил в мир. Такие люди, как Сото, проводят в мире времени день за днем. И быстро учатся гибкости, ибо непреклонность там равносильна смерти. Такие люди, как Сото… Впрочем, неплохая мысль…

Он посмотрел в дальний конец террасы, где двое слуг сметали с пола опавшие лепестки цветов вишни.

— Я вижу весьма гармоничное решение, — сказал он.

— Правда?

— Такой необычайно одаренный мальчик, как Лудд, нуждается в чутком учителе, а не в строгой дисциплине классной комнаты.

— Возможно, но…

Наставник послушников заметил, куда смотрит Ринпо.

— О, — сказал он, и его губы расплылись в улыбке, которая была не то чтобы очень приятной.

В ней чувствовался элемент предвкушения, намёк на неприятности, которые ждали того, кто, по мнению улыбающегося, их несомненно заслуживал.

— Мне пришло в голову одно имя, — промолвил Ринпо.

— Мне тоже, — поддакнул наставник послушников.

— Имя, которое я слышу слишком часто, — продолжал Ринпо.

— Полагаю, либо он подчинит себе мальчишку, либо мальчишка подчинит его себе. Впрочем, всегда существует возможность, что они подчинят себе друг друга… — задумчиво пробормотал наставник.

— В мирском языке нет такого понятия, как оборотная сторона.

— Но одобрит ли это настоятель? — задумчиво произнес наставник, пытаясь найти слабые точки в столь привлекательной идее. — Он всегда испытывал определенное и весьма утомительное уважение к… этому метельщику.

— Настоятель — добрый и умный человек, но в данное время его беспокоят зубы, а ходит он так и вообще с трудом, — ответил Ринпо. — А времена тяжелые. Уверен, он с радостью воспримет наши совместные рекомендации. В конце концов, это очень даже обычное дело, ничем не выделяющееся из повседневных забот.

Таким образом, будущее было предрешено.

Они не были дурными людьми. И трудились на благо долины уже многие сотни лет. Но с течением времени всегда существует опасность обрести привычку к весьма своеобразному мышлению. Ну, допустим: несмотря на то что все важные предприятия нуждаются в тщательной организации, организовывать следует прежде всего организацию, а не предприятие. А ещё: порядок — превыше всего.

Тик

На столе рядом с кроватью Джереми стоял ряд будильников. На самом деле он в них не нуждался, потому что всегда просыпался тогда, когда хотел. Эти будильники проходили тут испытание. Он заводил их на семь часов и просыпался в шесть пятьдесят девять, дабы убедиться в том, что они зазвонят вовремя.

На этот раз он отправился отдыхать пораньше, прихватив стакан воды и «Гримуарные сказки».

Сказками Джереми никогда не увлекался — ни в детстве, ни тем более сейчас, — поскольку никак не мог понять их основополагающую идею. Ни одно художественное произведение он не дочитал до конца. Зато он помнил, как его бесила в детстве книжка стишков «Раз-два-три-четыре-пять», на одной из иллюстраций которой были изображены часы совершенно из другого временного периода.

Он попытался начать читать «Гримуарные сказки». Некоторые из них носили названия типа «Как Злой Королеве Довелось Станцевать в Раскаленных Докрасна Башмаках» или «Старушка В Печи». И ни в одной из этих сказок ни разу не упоминались часы. Более того, авторы как будто специально избегали их упоминания.

Хотя в сказке «Стеклянные часы Бад-Гутталлинна» часы действительно обнаружились. Своего рода.

Достаточно… необычные часы. Один злой человек, а читатели сразу же понимали, что он злой, поскольку так было написано черным по белому, сделал часы из стекла, в которые поймал и заточил Время, но все пошло наперекосяк, потому что одна пружинка, которую он не смог выточить из стекла, не выдержала напряжения и лопнула. В результате пленница вырвалась на свободу, а злой человек буквально за секунду постарел на десять тысяч лет и обратился в прах. И больше его никто никогда не видел, что, по мнению Джереми, было совсем неудивительно. Заканчивалась сказка следующей моралью: «Успех Крупных Предприятий Зависит От Мелких Деталей». Хотя, по мнению того же Джереми, моралью вполне могла служить и следующая фраза: «Не Фиг Запирать В Часы Несуществующих Женщин». Или: «Была Б Пружина Из Стекла, Могло Бы И Прокатить».

Но даже на непосвященный взгляд самого Джереми, в сказке было что-то не так. Автор как будто пытался объяснить то, что он видел, или то, о чем слышал, но все это он понял неправильно. Кроме того, — ха! — действие происходило много сотен лет тому назад, а в те времена даже в самом Убервальде существовали лишь примитивные часы с кукушкой, тогда как художник изобразил на иллюстрации напольные часы, которые появились всего пятнадцать лет назад. О, глупость людская! Было бы смешно, если бы не было так грустно!

Он отложил книгу в сторону и посвятил оставшуюся часть вечера одной заказанной Гильдией работенке. Эти заказы всегда хорошо оплачивались, при условии, что сам он в Гильдии обещал не появляться.

Потом Джереми положил законченную работу на прикроватный столик рядом с часами, задул свечу и заснул. И приснился ему сон.

Стеклянные часы тикали. Они стояли посреди дощатого пола мастерской и излучали серебристый свет. Джереми обошел их кругом, или это часы плавно описали окружность.

Они были выше человеческого роста. Внутри прозрачного корпуса мерцали, словно звездочки, красные и синие огоньки. В воздухе пахло кислотой.

Потом его взгляд каким-то образом проник в некую похожую на кристалл штуковину и стал опускаться все ниже и ниже сквозь многочисленные слои стекла и кварца. Эти слои проносились мимо, превращались в стены, которые уходили на сотни миль вверх, а он все летел в бездну, но вдруг заметил, как стены по сторонам стали грубыми и зернистыми…

…испещренными отверстиями. Красные и синие огоньки сопровождали его, струились мимо.

И только потом возник звук. Он доносился из тьмы впереди, размеренное биение, показавшееся странно знакомым, усиленное в миллионы раз биение сердца.

…чум…чум…

…каждый удар величественней, чем горы, грандиозней, чем сами миры, тёмный и кроваво-красный. Он услышал ещё несколько ударов, прежде чем падение замедлилось, прекратилось, и он начал взмывать вверх сквозь моросящий свет, пока сияние впереди не превратилось в комнату.

Он должен все это запомнить! Как же все просто, надо было лишь увидеть! Настолько просто! Так легко! Он видел все до мельчайших деталей, как они соединялись друг с другом, как были сделаны.

А потом изображение начало тускнеть.

Конечно, это был всего лишь сон. Он убедил себя в этом, чтобы успокоиться. Впрочем, следовало признать, пробуждаться от этого сна он не спешил. Например, он запомнил дымящуюся кружку чая на одном из верстаков, звук голосов, доносившихся из-за двери…

Раздался стук в дверь. «Интересно, закончится ли сон, когда откроется дверь?» — подумал Джереми. Потом дверь исчезла, а стук продолжился. Он доносился с нижнего этажа.

Шесть часов сорок семь минут. Джереми бросил взгляд на будильники, удостоверяясь, что они идут правильно, закутался в халат и поспешил вниз. Приоткрыл входную дверь. И никого за ней не увидел.

— Не, друг, ниже гляди.

Ниже обнаружился гном.

— Тя Часовсон зовут? — спросил гном.

— ДА?

В щель просунулся планшет.

— Подпиши там, где «Подпысь». Спасибо. Эй, парни, выгружай…

За спиной гнома два тролля перевернули ручную тележку. На булыжники с грохотом вывалился большой деревянный ящик.

— А это ещё что? — изумился Джереми.

— Срочная посылка, — ответил гном, забирая планшет. — Из самого Убервальда. Кто-то кучу денег отвалил. Глянь, одних печатей да нашлепок сколько.

— А не могли бы вы занести… — неуверенно произнес Джереми, но тележка уже катилась прочь по булыжной мостовой, весело позвякивая и побрякивая содержащимися в ней хрупкими изделиями.

Начался дождь. Джереми наклонился, чтобы посмотреть на приклеенный к ящику ярлык. Посылка, несомненно, была адресована ему, все надписи были сделаны аккуратным круглым почерком, а над ними красовался герб Убервальда в виде двухголовой летучей мыши. Другой маркировки не было, за исключением надписи у самого дна, гласившей:

А затем ящик принялся ругаться — глухим голосом и на иностранном языке; впрочем, содержание самих ругательств было вполне далее интернациональным.

— Э… Привет? — неуверенно окликнул Джереми.

Ящик закачался и перевернулся на одну из длинных сторон, вслед за чем раздался очередной взрыв ругательств. Потом изнутри послышался стук, ещё более громкие ругательства, ящик снова закачался и наконец перевернулся так, чтобы предполагаемый верх действительно находился «тама», где нужно.

Скользнула в сторону одна из маленьких досок, потом на мостовую со звоном вывалился ломик. Голос, который совсем недавно выкрикивал ругательства, произнес:

— Вы ли не бывайт фтоль любезны?

Джереми вставил ломик в показавшуюся ему подходящей щель и надавил.

Ящик развалился. Джереми выронил ломик. Внутри обнаружилось некое… существо.

— Йа не понимайт! — воскликнуло оно, стряхивая с себя остатки упаковочного материала. — Вофемь дней не имейт ни малейших проблем, а потом дас идиотен ошибаться у фамый порог! — Оно кивнуло Джереми. — Гутен морген, фэр. Полагайт, ты гофподин Джереми?

— Да, но…

— Меня прозывайт Игорь, фэр. Мои паспортирен, фэр.

Рука, выглядевшая так, словно её сшили после ужасного несчастного случая на производстве, протянула Джереми пачку бумаг. Он машинально отшатнулся, но через мгновение, смутившись, взял её.

— Думаю, тут произошла какая-то ошибка…

— Найн, фэр, найн ошибка, — заверил его Игорь, вытаскивая из обломков ящика дорожный баул. — Ви нуждаться помощник. Игорь ефть лучший помощник. Вфе это знавайт! Но, фэр, не могли бы мы убегайт от дождя? Мои колени быфтро ржавейт.

— Какой помощник? Мне не нужен помощник… — начал было Джереми, но тут же замолчал.

Он говорил неправду. Просто никто из подмастерьев у него не задерживался. Ну, самое большее неделю.

— Утро доброе, сэры! — раздался бодрый голос.

Подъехала ещё одна тележка. Она сверкала свежей, гигиенически белой краской, была забита бидонами с молоком, а на борту красовалась надпись «Рональд Соак, Молошник». Совершенно сбитый с толку Джереми поднял взгляд на сияющее лицо господина Соака, державшего в каждой руке по бутылке молока.

— Одну пинту, сударь, как всегда. Или, может, ещё одну, раз ты не один?

— Э, э, э… Да, спасибо.

— Сударь, на этой неделе замечательно йогурт удался, — поощряющим тоном произнес молочник.

— Э, э, спасибо, господин Соак, не думаю.

— Не хочешь ли приобресть яйца, сливки, масло, пахту или сыр?

— Только не это, господин Соак.

— Вот и ладненько! — воскликнул, нисколько не смутившись, тот. — Стало быть, до завтрева.

— Э, конечно, — ответил Джереми, когда тележка тронулась с места. Господин Соак был его другом, что, согласно весьма ограниченному светскому словарю Джереми, означало «некто, с кем я разговариваю раз или два в неделю». Джереми с одобрением относился к молочнику, потому что тот всегда был пунктуальным и оставлял бутылки с молоком у порога каждое утро, ровно когда часы начинали бить семь. — Э-э… До свидания.

Он повернулся к Игорю.

— Но как ты узнал, что мне нужен… — произнес он, однако странный гость уже вошел в дом, и Джереми поспешил вслед за ним в свою мастерскую.

— Йа, зер-зер мило, — признал Игорь, окидывая взглядом знатока мастерскую. — Это же ефть микротокарный фтанок «Круготочь Марка Три»! Я видайт его в каталог. Зер гутт, йа…

— Я никому не говорил, что нуждаюсь в помощнике! — воскликнул Джереми. — Кто тебя прислал?

— Мы ефть Игори, фэр.

— Да, это ты уже говорил. Но я не…

— Верно, фэр. «Мы — Игори», фэр. Организация, фэр.

— Какая организация?

— По игореуфтройфтву, фэр. Видишь ли, фэр, чафто так бывайт, что Игорь теряйт фвой мафтер. Не по фвоей вине, натюрлих! Это ф одной фтороны…

— …И с другой стороны тоже! — вдруг выдохнул Джереми, который не смог сдержаться. — У тебя по два больших пальца на каждой руке!

— О, йа, фэр, зер удобно, — кивнул Игорь, даже не опустив взгляд. — Так вот, а ф другой фтороны, много-много людей желайт фвоего Игоря. Поэтому моя тетя Игорина фоздавайт наше кляйне, но элитарен агентфтво!

— Она как бы… приторговывает Игорями? — уточнил Джереми.

— О йа, нас хватайт! Мы имейт гросс фемья.

Игорь передал Джереми визитную карточку. Она гласила:

Мы — Игори «Рука В Помощь, И Кое-Што Исчо»

Старый Дурдом Бад-Гутталлинн

к-почта: Йамойгеррмафтер Убервальд

Джереми уставился на адрес клик-почты. То, что не было связано с часами, его вообще никак не волновало, но данный случай был исключением. Услышав, что в новой кросс-континентальной семафорной системе используется большое число часовых механизмов, позволяющих ускорить поток сообщений, он очень заинтересовался этим новым изобретением. Значит, теперь можно нанять Игоря по семафору? По крайней мере, это объясняло его столь стремительное появление.

— Дурдом… — неуверенно произнес он. — Это что-то типа муниципалитета, да?

— Йа, фэр, его ещё и так называйт, — мгновенно подтвердил Игорь.

— А у вас в Убервальде действительно есть семафорные адреса?

— О, йа! Мы хватайт будущее обеими руками, фэр.

— И четырьмя большими пальцами…

— Йа! Мы хватайт что угодно и как угодно.

— А потом ты послал самого себя сюда по почте?

— Яволь, фэр. Мы, Игори, ф дифкомфортом на «ты»!

Джереми опустил взгляд на переданные ему бумаги, и одно имя мгновенно привлекло его внимание.

Верхний лист был подписан. Ну, в некотором роде подписан. Сначала шли аккуратные заглавные буквы, похожие на печатные, за которыми следовала фамилия.

ОН МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ПОЛЕЗНЫМ

ЛЕ ГИОН

— А, так за всем этим стоит леди ле Гион! — воскликнул он. — Это она послала тебя ко мне?

— Вфе правильно, фэр.

Почувствовав, что Игорь ожидает от него большего, Джереми просмотрел остальные бумаги, которые оказались рекомендательными письмами. Некоторые были написаны — во всяком случае, он так надеялся — темно-бурыми чернилами, одно — цветным карандашом, многие опалены по краям. И все письма без исключения были хвалебными. Впрочем, вчитавшись, можно было заметить некоторую закономерность среди лиц, подписавших характеристики.

— Вот это письмо… Его подписал некий Безумный Доктор Тогось, — сказал Джереми.

— О, по чефти говорийт, «безумный» бывайт его прозвищем. Кличкой то ефть.

— Так он был безумным или нет?

— Эх, фэр, кто ж теперь это знавайт… — абсолютно равнодушно пожал плечами Игорь.

— А Чиканутый Барон Хаха? В графе «Причина Увольнения» указано, что он погиб под обломками сгоревшей мельницы.

— То бывайт результат нелепой ошибки, фэр.

— Правда?

— Йа, фэр. Насколько мне извефтно, толпа принимайт его за Орущего Доктора Берферка.

— О, понятно. — Джереми опустил взгляд. — На которого, как я вижу, ты тоже успел поработать.

— Йа, фэр.

— И который умер от заражения крови.

— Йа. Виной вфему грязные вилы, фэр.

— А… Шампур Пронзила?

— О, фэр, предфтавляйте фебе, на фамом деле он управляйт шашлычной!

— Что, правда?

— Йа. Только не фовфем обычной.

— То есть он тоже был чокнутым?

— А. Фледует признавайт, ф ним не вфе бывайт в порядке, но Игорь никогда не подвергайт критика фвой герр или фрау. Так глафийт Кодекф Игорей, — объяснил он терпеливо. — Ефли б мы бывайт похожи, фтарый добрый мир фтавайт бы таким фкучным мефтом!

Джереми совершенно не понимал, что ему делать дальше. Он плохо умел разговаривать с людьми, и этот разговор, за исключением беседы с леди ле Гион и пререканий с господином Соаком по поводу ненужного сыра, был самым длинным за весь прошедший год. Возможно, все это потому, что Игорь не совсем вписывался в категорию людей. До сегодняшнего дня Джереми как-то не думал, что значение «люди» способно включать в себя существ, на которых швов больше, чем на дамской сумочке.

— Не знаю, найдется ли у меня для тебя работа, — признался он. — Я получил новый заказ, но вообще не представляю, как… Кроме того, я не сумасшедший!

— Это вовфе не обязательное уфловие, фэр.

— У меня даже есть специальная бумага! В которой написано, что я абсолютно здоров.

— Очень мудро, фэр.

— Такую бумагу кому попало не дают!

— Вфе верно, фэр.

— И я принимаю лекарство.

— Вефьма разумно, фэр, — похвалил Игорь. — Йа ходийт готовить завтрак, яволь? Пока ты одеваешьфя… мой мафтер.

Джереми поспешно запахнул полы влажного халата.

— Я скоро спущусь, — сказал он и поспешил вверх по лестнице.

* * *

Игорь окинул взглядом стеллажи с инструментами. Не увидел на них ни пылинки. Напильники, молоточки и щипчики были разложены по размерам, детали на верстаке располагались с геометрической точностью.

Он открыл ящик и увидел идеально ровные ряды винтиков.

Обвел взглядом стены. Они были голыми, если не считать полок с часами. Это не могло не удивлять — даже у Слюнявого Доктора Флюида на стене висел календарь, единственное цветовое пятно в прочей довольно-таки унылой обстановке. Да, нельзя не признать, что календарь выпустила компания «Кислотные Ванны и Смирительные Рубашки» из Омерзбурга, и в цветовом пятне преобладали кровавые оттенки, но тем не менее это было хотя бы какое-то признание того, что за четырьмя стенами существует внешний мир.

Игорь был озадачен. Он никогда раньше не работал на вменяемого человека. Он работал на многих… ну, мир, как правило, называл их сумасшедшими, работал на нескольких нормальных людей, которые были вовлечены лишь в незначительные и социально приемлемые безрассудства, но он не мог припомнить, чтобы когда-либо работал на абсолютно вменяемого человека.

Ну да, все логично. Если привычка вставлять винты себе в ноздри считается сумасшествием, то привычка хранить их в аккуратных ячейках, каждый под своим номерком, — это признак вменяемости, поскольку является полной противоположностью…

Ха. Да нет же. Ничего подобного.

Игорь улыбнулся. Он начинал чувствовать себя как дома.

Тик

Метельщик Лю-Цзе был занят тем, что пропалывал свои любимые горы в саду Пяти Неожиданностей. Метла стояла у изгороди.

Над ним и садами монастыря возвышалась огромная каменная статуя Когда Вечно Изумленного. Глаза статуи были широко распахнуты, а лицо вытянуто в окаменевшем выражении приятного изумления.

Выращивание гор в качестве хобби привлекает, как правило, тех людей, про которых в нормальных обстоятельствах говорят: «У них слишком много свободного времени». Но у Лю-Цзе времени не было вообще. Для него время являлось тем, что обычно происходило с другими людьми; он относился ко времени так, как находящиеся на берегу люди относятся к морю. Оно было большим, всегда было рядом, иногда было очень приятно потрогать его пальцем ноги, но жить в нем?.. Упаси боги. Кроме того, от него кожа покрывалась морщинками.

В данный момент, непрекращающийся и постоянно воссоздаваемый заново в залитой солнцем безмятежной долине, Лю-Цзе возился с крошечными зеркалами, лопатками, морфическими резонаторами и прочими куда более странными устройствами, предназначенными для того, чтобы горы вырастали максимум в две ладони.

Вишневые деревья по-прежнему пышно цвели. Здесь они цвели всегда. Со стороны храма донесся удар гонга. Стайка белых голубей сорвалась с крыши монастыря.

На горные кручи упала тень.

Лю-Цзе взглянул на незваного гостя и сразу принял универсальную смиренную позу. Над ним стоял мальчишка в одеянии послушника. На лице мальчишки застыло раздражение.

— Да, господин? — спросил Лю-Цзе.

— Я ищу того, кого называют Лю-Цзе, — ответил мальчишка. — Хотя лично мне кажется, что такого человека не существует.

— Я сумел вырастить ледник, — похвастался Лю-Цзе, не обратив внимания на последнюю фразу. — Долго его растил. Видишь, господин? Он не больше дюйма в длину, а уже создает для себя крохотную долину. Изумительно, не правда ли?

— Да-да, очень красиво, — сказал мальчишка, проявляя разумную снисходительность к стоящему ниже. — Это ведь сад Лю-Цзе?

— Ты имеешь в виду Лю-Цзе, который славится своими горами-бонсай?

Послушник поднял взгляд от выставленных в ряд небольших тарелок на морщинистое лицо улыбающегося ему старика.

— Так ты и есть Лю-Цзе? Не может быть, ты же простой метельщик! Я видел, как ты убирался в наших спальнях. Видел, как тебе отвешивали пинки!

Лю-Цзе, очевидно не расслышав мальчика, поднял с земли тарелку не больше фута в поперечнике, на которой курился крошечный конус из пепла.

— А как тебе это, господин? — поинтересовался он. — Вулкан. Вырастить его было невдолбенно трудно, прости мой клатчский.

Послушник сделал ещё один шаг, наклонился и заглянул метельщику прямо в глаза.

Лю-Цзе было крайне сложно привести в замешательство, но именно это сейчас и произошло.

— Ты — Лю-Цзе?

— Да, малыш. Я — Лю-Цзе.

Послушник сделал глубокий вдох и протянул тощую руку с зажатым в ней крошечным свитком.

— От настоятеля… э… о светлейший!

Свиток дрожал в вытянутой руке.

— Почти все называют меня Лю-Цзе, юноша. Или метельщиком. Некоторые, пока не узнают поближе, кличут «Эй, Прочь С Дороги», — сообщил Лю-Цзе, тщательно вытирая инструменты. — Светилом, конечно, тоже называли, но, как правило, на другую букву.

Лю-Цзе осмотрел тарелки в поисках миниатюрной лопатки, при помощи которой он трудился над ледником, однако нигде её не увидел. Но буквально секунду назад он положил её вот сюда, на землю.

Послушник наблюдал за ним. На лице его застыл благоговейный страх с легкой примесью остаточного недоверия. О таких людях, как Лю-Цзе, слышали все. О нем нельзя было не слышать. Этот человек совершил… практически все, если, конечно, верить слухам. Но он был совсем не похож на такого человека. Он был маленьким, лысым, с чахлой бородкой и добродушной улыбкой.

Лю-Цзе ободряюще похлопал послушника по плечу.

— Ну, посмотрим, что понадобилось настоятелю, — сказал он, разворачивая рисовую бумагу. — О, судя по этому свитку, ты должен проводить меня к нему.

Лицо послушника приняло паническое выражение.

— Что? Я не могу. Послушникам запрещено входить во Внутренний храм!

— Правда? В таком случае позволь мне проводить тебя, чтобы ты проводил меня, чтобы я увидел его, — предложил Лю-Цзе.

— Тебе разрешено входить во Внутренний храм? — изумился послушник, вскинув руки ко рту. — Но ты же простой метель… О…

— Правильно! Даже не монах и тем более не донг, — произнес метельщик весело. — Поразительно, не правда ли?

— Но, судя по тому, что говорят о тебе люди, ты чуть ли не выше самого настоятеля!

— Ну и ну, конечно же нет, — покачал головой Лю-Цзе. — Во мне нет ничего святого. К примеру, вселенскую гармонию мне так и не удалось познать.

— Но ты совершил все эти невероятные…

— О, я и не говорил, что плохо исполняю свои обязанности, — сказал Лю-Цзе и зашагал прочь, положив метлу на плечо. — Просто я не святой. Ну, идём?

— Э… Лю-Цзе? — обратился к нему послушник, когда они вышли на древнюю, вымощенную кирпичом дорожку.

— Да?

— А почему это место называется садом Пяти Неожиданностей?

— Как тебя звали в миру, о торопливый отрок? — спросил Лю-Цзе.

— Ньюгейт. Ньюгейт Лудд, о светлей…

Лю-Цзе предостерегающе поднял палец.

— А?

— Я хотел сказать, метельщик.

— Лудд, значит? То есть ты из Анк-Морпорка?

— Да, о метельщик, — ответил мальчишка куда тише, чем раньше. Он, похоже, догадывался, что за слова последуют далее.

— Был воспитанником Гильдии Воров? «Люди Лудда»? Из них был?

Мальчик, которого раньше звали Ньюгейтом, посмотрел старику прямо в глаза и произнес монотонным голосом, как человек, которому приходилось отвечать на этот вопрос бесчисленное количество раз:

— Да, метельщик. Да, я был найденышем. Да, в честь одного из основателей Гильдии нас называли Людьми Лудда. Да, такую фамилию мне дали. Да, жизнь была хорошей, и иногда я о ней жалею.

Лю-Цзе словно не слушал его.

— А кто прислал тебя к нам?

— Меня нашел монах по имени Сото. Сказал, что у меня есть талант.

— Марко? Волосатый такой?

— Верно. Но я думал, что по правилам все монахи должны быть бритыми.

— О, Сото говорит, что под волосами он совершенно лысый, — уверил Лю-Цзе. — А ещё он уверен, что волосы — это совершенно самостоятельное существо, которое поселилось у него на голове. Когда он поделился с братьями этим откровением, его мгновенно перевели в полевые агенты. Очень работоспособный и прилежный работник. И очень дружелюбный, если не касаться его волос. Отсюда очень важный урок: соблюдая все правила, в полевых условиях не выживешь. Иногда нужно кое-чем жертвовать, и способность к здравомыслию не исключение. А какое имя тебе дали в монастыре?

— Лобсанг, о свет… метельщик.

— Лобсанг Лудд?

— Э… Да, метельщик.

— Поразительно. Итак, Лобсанг Лудд, ты попытался сосчитать местные неожиданности. Все это делают. Неожиданность лежит в основе природы Времени, а пять — это число Изумления.

— Да, метельщик. Я обнаружил мостик, который наклоняется и сбрасывает тебя в пруд с карпами…

— Хорошо. Молодец.

— …А ещё я нашел бронзовую статую бабочки, которая начинает хлопать крыльями, если на неё подуть…

— Уже два.

— Нельзя не изумиться тому, как эти маргаритки опыляют тебя ядовитой пыльцой…

— Разумеется. Свойства их пыльцы для многих стали большой неожиданностью.

— Я думаю, что номер четыре — это поющий йодлем палочник.

— Просто молодец, — просияв, похвалил послушника Лю-Цзе. — Просто здорово.

— Но Пятую Неожиданность я так и не смог найти.

— Правда? Что ж, когда обнаружишь, обязательно сообщи, — сказал Лю-Цзе.

Некоторое время Лобсанг Лудд обдумывал эти слова, шагая за метельщиком.

— Сад Пяти Неожиданностей — это испытание, — сказал он наконец.

— О да. Как, по сути своей, и все остальное.

Лобсанг кивнул. Это было очень похоже на сад Четырех Элементов. Бронзовые символы трех из них найти было не так трудно: в пруду с карпами, под камнем и на воздушном змее, но Огонь никто из одноклассников Лобсанга так и не нашел. Огня в саду как будто не было.

А потом Лобсанг сделал следующий вывод: в действительности существует пять Элементов, как их и учили. Из четырех состоит вселенная, а пятый — Изумление — обеспечивает её существование. Никто не утверждал, что четыре элемента в саду обязательно были материальными, поэтому четвертым элементом могло быть изумление от того факта, что Огня тут нет. Кроме того, огонь — редкий гость в садах, а вот символы других элементов действительно находились в своих стихиях. Поэтому Лобсанг спустился в пекарню, открыл одну из печей и тут же увидел под буханками пылающий красный Огонь.

— Тогда я полагаю, что Пятая Неожиданность состоит в том, что Пятой Неожиданности нет вовсе, — сказал он.

— Хорошая попытка, но цилиндрическая дымящаяся штучка обычно действует безотказнее, — ответил Лю-Цзе. — Разве не начертано: «О, твой ум настолько востер, что однажды ты можешь порезаться о него»?

— Я пока ещё не добрался до этого места в священных текстах, — неуверенно произнес Лобсанг.

— И не доберешься, — заверил Лю-Цзе.

С залитой хрупким солнечным светом улицы они вошли в прохладу храма и продолжили путь по древним залам и вырубленным в скале лестницам. Их сопровождали звуки доносившихся издалека песнопений. Лю-Цзе, который не был святым и которому в голову могли лезть самые нечестивые мысли, иногда гадал про себя: а есть ли в монашьих песнопениях какой-то смысл или они просто повторяют бесконечное «аахааахаха»? Различить нечто большее мешало вечное эхо.

Лю-Цзе свернул из главного коридора в боковой и коснулся ладонью двух огромных полированных дверей красного дерева. Потом оглянулся. Лобсанг замер на месте в нескольких шагах за его спиной.

— Ну, ты идешь?

— Но сюда даже донгам запрещено входить! — воскликнул Лобсанг. — Ты должен быть, по крайней мере, тингом третьего дьима!

— Ну да, ну да. Но здесь можно срезать. Пойдем, а то сквозняк слишком сильный.

Крайне неохотно, ожидая в любой момент услышать гневный и властный окрик, Лобсанг поплелся за метельщиком.

Подумать только, всего-навсего метельщик! Один из людей, подметавших полы, стиравших белье и чистивших отхожие места! Никто ведь никогда даже не упоминал об этом! Послушники слышали легенды о Лю-Цзе с самого первого дня своего пребывания в монастыре — о том, как он распутывал самые запутанные временные узлы; как умело лавировал на перекрестках истории; как обращал время вспять одним словом и как потом на основе этого умения создал самое тонкое из всех известных боевых искусств…

…И этот человек оказался тощим старичком неопределенной этнической группы, этаким человеческим эквивалентом дворняги, в некогда белой, но сейчас захваченной пятнами и заплатами одежде и поддерживаемых бечевкой сандалиях. А эта его дружелюбная улыбка, как будто он все время ждал, что вот-вот произойдет нечто замечательное… И никакого пояса, только веревка, чтоб полы не развевались. Немыслимо! До серого донга любой послушник дослуживался, причём некоторые — в самый первый год обучения!

В додзё было полным-полно оттачивавших свое мастерство старших монахов. Лобсанг едва успел отскочить в сторону, когда мимо него пронеслась пара бойцов, руки и ноги их мелькали с невообразимой скоростью, нарезая время на все более тонкие ломтики; каждый пытался найти слабое место в обороне противника…

— Эй! Метельщик!

Лобсанг испуганно оглянулся, но окрик был адресован Лю-Цзе. Тинг, который, судя по новенькому поясу, только что получил третий дьим, с побагровевшим от ярости лицом наступал на старичка.

— Да как ты посмел войти сюда, чистильщик нечистот? Тебе запрещено быть тут!

Улыбка на лице Лю-Цзе слегка изменилась. Он выудил из-за пазухи небольшой кисет.

— Решил срезать путь, — пояснил он, достав из кисета щепотку табака. Похоже, он собирался скрутить самокрутку прямо на глазах у разъяренного, нависшего над ним тинга. — А у вас тут грязновато. Я определенно должен поговорить с человеком, который отвечает за уборку местных полов.

— Да как ты смеешь меня оскорблять! — завопил монах. — Убирайся к себе на кухню, презренный метельщик!

Лобсанг, съежившийся от страха за спиной у Лю-Цзе, вдруг понял, что в додзё стало очень тихо и взоры всех монахов обратились к ним. Кое-кто перешептывался. Восседающий в своем кресле наставник додзё — его можно было узнать по коричневого цвета одеяниям — равнодушно наблюдал за происходящим, подперев голову рукой.

Двигаясь утонченно и неторопливо, подобно самураю, создающему изысканный букет, Лю-Цзе аккуратно раскладывал табачные крупинки на листочке тончайшей папиросной бумаги. Что, разумеется, ещё больше выводило из себя.

— Если не возражаешь, я предпочту выйти вон через ту дверь, — сказал он.

— Подумать только, какова дерзость! Значит, ты хочешь драться, о злейший враг грязи?

Монах отскочил назад и поднял руки, приняв стойку Хека. Резко повернувшись, он нанес удар ногой по висевшему рядом кожаному мешку, причём настолько сильный, что цепь, поддерживающая мешок, лопнула. Монах снова повернулся лицом к Лю-Цзе; руки его изогнулись, говоря о том, что он собирается начать атаку Змеи.

— Аи! Шао! Хай-иии… — завопил он.

Наставник додзё поднялся.

— Остановись! — велел он. — Ужели ты не хочешь узнать имя человека, которого собираешься уничтожить?

Боец, не меняя позы, свирепо посмотрел на Лю-Цзе.

— Мне ни к чему знать имя какого-то метельщика, — заявил он.

Лю-Цзе наконец скрутил тоненькую самокрутку и подмигнул разъяренному монаху, чем распалил его ещё больше.

— Знать имя метельщика есть большая мудрость, о юноша, — сказал наставник додзё. — И мой вопрос был адресован не тебе.

Тик

Джереми уставился на простыни.

Они были испещрены словами. Написанными его рукой.

Надписи переходили на подушку, а потом и на стену. Были и эскизы, оставившие штукатурке глубокий след.

Свой карандаш он нашел под кроватью. Он умудрился заточить его. Во сне. Он заточил карандаш во сне! И, судя по виду карандаша, он писал и рисовал несколько часов кряду. Конспектируя свой сон.

На краю стеганого одеяла обнаружился список необходимых деталей.

Сон, когда он его видел, был абсолютно понятен и прост. Словно молоток, палка или Гравитационный Регулятор Колесника. Джереми как будто старого друга встретил. А теперь… Он уставился на собственные каракули. Он писал настолько быстро, что не обращал внимания ни на пунктуацию, ни на пропущенные буквы. Но некоторый смысл уловить было можно.

Он читал о подобных явлениях. Основой многих величайших изобретений были сны или грезы. Взять, к примеру, Гепцибу Герпеса. Идея часов с регулируемым маятником пришла ему в голову, когда он, подрабатывая на общественных началах, управлял виселицей. А Вильфрам Белибертон? Разве он не говорил, что идея Рыбохвостного Регулятора пришла ему после того, как он обожрался лобстерами?

Да, во сне все было предельно ясно и понятно. А день показал, что предстоит ещё немало потрудиться.

Из крохотной кухни за мастерской донесся звон посуды. Он поспешил вниз, волоча за собой простыню.

— Обычно я… — начал было Джереми.

— Тофт, фэр, — объявил Игорь, поворачиваясь к нему от плиты. — Флегка подрумяненный, йа полагайт.

— Откуда ты знал?

— Игорь умейт предугадывайт пожелания мафтера, фэр, — сказал Игорь. — Какая вундебар кляйне кюхен, фэр. Никогда не видайт ящик ф надписью «Ложки», в котором лежайт только ложки.

— Игорь, а ты умеешь работать со стеклом? — вдруг спросил Джереми, не обратив внимания на последнее замечание.

— Найн, фэр, — ответил Игорь, намазывая тост маслом.

— Нет?

— Йа не просто умейт работайт стекло, сэр, йа чертовфки здорово его работайт. Многие мои мафтера требовайт вефьма… фпецифичефкий прибор, который ты нигде не дофтавайт. А что именно надобляетфя?

— Как насчет попробовать построить нечто подобное? — спросил Джереми, расстилая на столе простыню.

Тост выпал из черных ногтей Игоря.

— Что-нибудь не так? — встревожился Джереми.

— Йа чувфтвовайт фебя так, будто кто-то ходийт моя могила, фэр, — ответил Игорь, чье лицо было откровенно потрясенным.

— Э… Но у тебя ж ещё нет могилы? — уточнил Джереми.

— Это фигурная речь, фэр, — обиделся Игорь.

— Так вот, мне пришла мысль… построить такие часы…

— Фтеклянные чафы, — сказал Игорь. — Я знавайт такие. Мой дед Игорь помогайт фтроить фамые первые.

— Самые первые? Но это же всего лишь детская сказка! Мне они приснились, и я…

— Мой дед Игорь вфегда говорийт: то бывайт очень фтранные чафы, — поведал Игорь. — Этот взрыв, ну и вфе офтальное…

— Что? Часы взорвались? Из-за металлической пружинки?

— Не фовфем взрывайт, — ответил Игорь. — Мы, Игори, фо взрывами на короткой ноге. — Он пощупал свою ногу. — Найн, флучайтфя нечто… зер-зер фтранное. А мы, Игори, и фофтранным на той же короткой ноге. И даже руке.

— Ты хочешь сказать, стеклянные часы действительно существовали?

Вопрос, казалось, несколько смутил Игоря.

— Йа, — кивнул он. — И в то же время найн.

— Вещи либо существуют, либо нет, — нахмурился Джереми. — В этом я совершенно уверен. Я специальное лекарство принимаю.

— Они фущефтвовайт, — сказал Игорь. — А потом, пофле, никогда не фущефтвовайт. Так фказывайт мне мой дед, а он делайт те чафы этими вот руками.

Джереми опустил взгляд. Руки Игоря были узловатыми и грубыми. Присмотревшись, он заметил широкие шрамы вокруг запястий.

— В нашем фемейфтве мы дорожийт фвоим нафледием, — гордо поделился Игорь, перехватив его взгляд.

— Ага. Типа… сам поносил, дай другому, аха-ха-ха, — сказал Джереми. Интересно, где он вчера оставил лекарство?

— Очень фмешно, фэр. Но дед часто фказывайт, что пофле вфе бывайт… как фон, фэр.

— Как сон…

— Мафтерфкая фтановийтфя фовфем другая. Без чафов. А Дебильноватый Доктор Фпрыг, который тогда бывайт мафтером моего деда, делайт фовфем не фтеклянный чафы, а извлечение фвета из апельфинов. Вфе поменяйтфя, фэр, да таким ф тех пор и офтавайтфя. Фловно ничего и не бывайт вовфе.

— Но сказка-то осталась!

— Йа, фэр. Нафтоящая мифтификация, фэр.

Джереми уставился на испещренную собственными каракулями простыню. Самые точные часы на свете. И всего-то. Часы, после создания которых отпадет необходимость во всех остальных часах, как сказала леди ле Гион. Человек, создавший такие часы, неминуемо войдет в историю отсчета времени. В книге говорилось, будто бы в эти часы заточили само Время, но Джереми всегда относился ко Всяким Выдумкам снисходительно. Часы просто измеряют время. Не было ни одного такого случая, чтобы расстояние попадало в плен к рулетке. Часы просто отсчитывают зубчики на шестеренке. Или… на свете…

Свет с зубчиками. Он видел такой во сне. Не тот яркий, небесный свет, а свет в виде возбужденной линии, волнами прыгающей вверх-вниз.

— Так ты сможешь… построить нечто подобное? — спросил он.

Игорь ещё раз посмотрел на чертеж.

— Йа, — кивнул он. Потом показал на ту часть чертежа, где были изображены нескольких больших стеклянных сосудов вокруг центральной колонны часов. — И йа знавайт, что это такое.

— Мне сни… мне казалось, они должны как-то искриться, — сказал Джереми.

— Эти фофуды тайное, очень тайное знание, — сказал Игорь, пропуская слова Джереми мимо ушей. — Фэр, где-то здефь можно приобретайт медные штыри?

— В Анк-Морпорке? Легко.

— А цинк?

— В любом количестве.

— Ферную кифлоту?

— В бутылках? Конечно.

— О, йа, должно быйт, умирайт и попадайт небефа! — воскликнул Игорь. — Пуфкайт меня к медь, цинк и кифлота, фэр, и йа показывайт вам такие ифкры!

Тик

— Меня зовут, — сказал Лю-Цзе, опершись на метлу и глядя, как разгневанный тинг заносит руку, — Лю-Цзе.

В додзё воцарилась гробовая тишина. Боевой клич застрял в горле монаха.

— Ли! Хао-гнг? Ойляяяя Ойляяяя Ойляяяя…

Монах, казалось, не пошевелился, а просто сложился внутрь самого себя, перейдя из боевой стойки в позу до смерти напуганного, во всем раскаивающегося грешника.

Лю-Цзе наклонился и чиркнул спичкой по его незащищенному подбородку.

— Как тебя зовут, отрок? — спросил он, раскуривая измятую самокрутку.

— Его зовут грязь, Лю-Цзе, — сказал подошедший наставник додзё и дал пинка неподвижно застывшему забияке. — Итак, грязь, ты знаешь правила. Дерись с человеком, которому ты бросил вызов, иначе лишишься пояса.

Юноша в течение нескольких секунд оставался неподвижным, потом очень осторожно, почти нарочито осторожно, показывая, что никого не хочет оскорбить, стал развязывать пояс.

— Нет-нет, нам этого не нужно, — мягким голосом остановил его Лю-Цзе. — Вызов был хорош. Вполне пристойный «Ли!» и сносный «Хай-иии!» Давненько мне не приходилось слышать добротных боевых воплей. Кроме того, мы ведь не хотим, чтобы с него свалились штаны, да ещё в такой момент, верно? — Он принюхался и добавил: — Особенно в такой момент.

Он похлопал съежившегося монаха по плечу.

— Главное — всегда помни самое первое правило, которому научил тебя твой учитель. А теперь ступай вымойся — кому-то из нас придется наводить за тобой порядок.

Потом он повернулся и кивнул наставнику додзё.

— Наставник, я хотел бы продемонстрировать молодому Лобсангу Беспорядочные Шары.

Наставник додзё низко поклонился.

— Все, что пожелаешь, метельщик Лю-Цзе.

Лобсанг поспешил за Лю-Цзе, а за его спиной раздался голос наставника додзё, который, подобно всем учителям, не упустил возможности закрепить наглядный урок:

— Итак, додзё! Каково же Правило Номер Один?

Так и не поднявшийся с колен монах тоже присоединился к дружному хору голосов:

— При встрече с лысыми морщинистыми улыбчивыми старичками веди себя крайне осторожно!

— Хорошее правило, кстати, — пробормотал Лю-Цзе провожая своего нового ученика в следующий зал. — Я встречал немало людей, которым бы оно очень пригодилось.

Он остановился, не глядя на Лобсанга, и протянул руку.

— А теперь, будь так добр, верни лопатку, которую ты украл, когда мы с тобой познакомились.

— Но я даже не приближался к тебе, о учитель!

Улыбка продолжала играть на губах Лю-Цзе.

— O да, ты прав. Прими мои извинения. Обычный стариковский вздор. Разве не написано: «Я б и собственную голову потерял, не будь она приколочена»? Идём же.

Пол в этом зале был дощатым, а высокие, обитые войлоком стены были испещрены красновато-бурыми пятнами.

— Э-э, у нас есть такая машина в додзё для послушников, о метельщик, — сообщил Лобсанг.

— Но ваши шары сделаны из мягкой кожи, не так ли? — спросил старик, подходя к высокому деревянному кубу. На грани, обращенной в сторону длинной части зала, виднелся ряд отверстий, доходивший примерно до высоты человеческого роста. — И летят они достаточно медленно, насколько я помню.

— Э… Да, — согласился Лобсанг, наблюдая, как старик нажимает на очень большой рычаг.

Откуда-то снизу донесся лязг металла о металл, потом шум бурного потока воды. Из соединений куба со свистом стал выходить воздух.

— Эти шары — деревянные, — спокойным тоном сказал Лю-Цзе. — Попробуй их поймать.

Что-то чиркнуло Лобсанга по уху, потом вздрогнула от сильнейшего удара обитая войлоком стена, и через мгновение шар упал на пол.

— Может, чуть-чуть медленнее… — сказал Лю-Цзе, поворачивая рукоять.

Из пятнадцати выпущенных машиной шаров Лобсанг поймал только один. Животом. Лю-Цзе вздохнул и перевел рычаг в исходное положение.

— Молодец, — похвалил он.

— Но, метельщик, я не могу… — произнес юноша, поднимаясь на ноги.

— Я знал, что ты не сможешь поймать ни одного шара, — перебил его Лю-Цзе. — Даже наш неистовый приятель, оставшийся в соседнем зале, не смог бы это сделать. На такой-то скорости!

— Но ты же сказал, что сделал скорость поменьше!

— Только чтобы тебя не убило. Хотел испытать тебя. Наша жизнь — одно сплошное испытание. Пошли, юноша. Не стоит заставлять настоятеля ждать.

И Лю-Цзе, оставляя за собой след табачного дыма, двинулся дальше.

Лобсанг последовал за ним, почему-то чувствуя все возрастающее беспокойство. Этот старик действительно был Лю-Цзе, происшествие в додзё доказало это. Впрочем, он, Лобсанг, сразу это понял. Посмотрел на маленькое круглое лицо, на дружелюбный взгляд, устремленный в сторону разъяренного бойца, и понял. Но… простой метельщик? Без каких-либо знаков различия? Без статуса? Нет, статус все же был, потому что наставник додзё поклонился ему ниже, чем самому настоятелю, но…

А теперь Лобсанг шёл за ним по коридорам, вход в которые под страхом смерти был запрещен даже монахам. Рано или поздно неминуемо должна была случиться беда.

— Метельщик, мне правда нужно вернуться на кухню, я ведь дежурю… — неуверенно произнес он.

— О да, Дежурство по кухне, — улыбнулся Лю-Цзе. — Чтобы развить привычку к повиновению и тяжелому труду, верно?

— Да, метельщик.

— И она развивается?

— О да.

— Правда?

— Нет.

— Должен сказать, не все так просто, как может показаться. А сейчас, отрок, — сказал Лю-Цзе, миновав арочный вход, — ты увидишь, что такое настоящее образование!

Лобсанг вошел в зал, больше которого ему видеть не доводилось. Лучи света врывались в огромное помещение сквозь застекленные отверстия в крыше. А ниже под присмотром старших монахов, осторожно ходивших по висевшим на тросах мосткам, не меньше ста ярдов в поперечнике, находилась…

Лобсангу приходилось слышать о Мандале.

Словно кто-то взял тонны цветного песка и разбросал их по полу, создав совершенно беспорядочно расположенные радужные завихрения. А среди хаоса боролся за жизнь порядок, переживал взлеты и падения, но постоянно разрастался. Миллионы беспорядочно кувыркающихся песчинок составляли часть узора, который, повторяясь, распространялся по окружности, отвергался другими узорами или сливался с ними, чтобы в итоге раствориться во всеобщем беспорядке. Это происходило снова и снова, превращая Мандалу в бесшумную яростную войну цветов.

Лю-Цзе ступил на выглядевший весьма непрочным канатный деревянный мост.

— Ну? — произнес он. — Что скажешь?

Лобсанг сделал глубокий вдох. Ему казалось, что если он упадет с моста, то скроется в бешеной пучине цветов и никогда, никогда не достигнет пола. Он заморгал и потер лоб.

— Весьма зловещее зрелище, — откликнулся он.

— Правда? — удивился Лю-Цзе. — Не многие так говорят. Обычно используют несколько другие слова. Типа «чудесное» или «великолепное».

— Что-то не так!

— Что именно?

Лобсанг схватился за канатные перила.

— Узоры…

— История повторяется, — сказал Лю-Цзе. — Они всегда одни и те же.

— Нет, они… — Лобсанг пытался вобрать в себя всю картину. Под узорами были другие узоры, замаскированные под часть хаоса. — Я имел в виду… другие узоры…

И тут он свалился с моста.

Воздух был холодным, мир вращался, а земля мчалась навстречу, чтобы заключить его в свои объятия.

И вдруг остановилась, всего в нескольких дюймах.

Воздух вокруг шипел, словно поджариваемый на медленном огне.

— Ньюгейт Лудд?

— Лю-Цзе? — сказал он. — Мандала — это…

Но куда подевались цвета? Почему воздух стал влажным и запахло городом? А потом ложные воспоминания исчезли. Исчезая, они сказали: «Как мы можем быть воспоминаниями, если нам ещё предстоит случиться? Ты помнишь только то, что происходило сейчас. А происходило следующее: ты карабкался на крышу Гильдии Пекарей, но вдруг обнаружил, что кто-то расшатал камни карниза».

И последнее умирающее воспоминание сказало: «Эй, это же случилось несколько месяцев назад…»

* * *

— Нет, мы не Лю-Цзе, о таинственный падающий отрок, — произнес голос, обращаясь к нему. — Ты повернуться можешь?

С огромным трудом Ньюгейт повернул голову. Он как будто весь увяз в смоле.

В нескольких футах от него на перевернутом ящике сидел коренастый молодой человек в грязном желтом халате. Он был немного похож на монаха, если бы не волосы, потому что волосы были немного похожи на совершенно отдельный организм. Сказать, что они были черными и собранными на затылке в хвостик, значило лишиться прекрасной возможности использовать характеристику «слоновастые». Это были волосы с индивидуальностью.

— Меня, как правило, зовут Сото, — заявил мужчина под волосами. — Марко Сото. Но я не буду утруждать себя запоминанием твоего имени, пока мы не узнаем, останешься ты в живых или нет, хорошо? Итак, ответь же: задумывался ли ты когда-нибудь о преимуществах духовной жизни?

— Прямо сейчас? Конечно! — воскликнул… «Гм, ну да, Ньюгейт. Меня ведь так зовут. Откуда ж тогда взялся какой-то Лобсанг?» — Я, э… как раз обдумывал возможность сменить род занятий!

— Весьма разумный карьерный ход, — согласился Сото.

— Это какое-то волшебство? — Ньюгейт попытался пошевелиться, но добился лишь того, что стал медленно переворачиваться в воздухе прямо над поджидающей его землей.

— Не совсем. Судя по всему, ты перекроил время.

— Я? И как это у меня вышло?

— А ты сам не знаешь?

— Нет!

— Ха, вы только послушайте его! — воскликнул Сото так, словно разговаривал с задушевным приятелем. — Думаю, потребовался вращательный цикл целого Ингибитора, чтобы твоя маленькая шалость не причинила непоправимого вреда всему миру. И ты не знаешь, как тебе это удалось?

— Нет!

— Значит, мы тебя научим. Тебя ждёт сладкая жизнь и замечательные перспективы. По крайней мере, — фыркнул он, — куда лучше тех, что светят тебе в данный момент.

Ньюгейт попытался повернуть голову чуть больше.

— Научите чему?

Сото вздохнул.

— Опять вопросы, юноша? Ты согласен или нет?

— Но…

— Слушай, я даю тебе шанс на новую жизнь, усек?

— И чем этот шанс так исключителен?

— Нет, ты меня не понял. Я, Марко Сото, даю тебе, то есть Ньюгейту Лудду, шанс продолжить твою жизнь. В противном случае, причём в очень противном для тебя, эта самая жизнь очень скоро оборвется.

Ньюгейт задумался. Он чувствовал покалывание по всему телу. В некотором смысле он все ещё падал. Откуда взялось это знание, он понятия не имел, но оно было весьма реальным, как булыжники прямо под ним. Если он сделает неправильный выбор, падение продолжится. Пока оно было отчасти даже забавным. Но, судя по всему, последние несколько дюймов будут до смерти неприятными.

— Должен признать, мне не нравится, куда сейчас движется моя жизнь, — сказал он. — Возможно, стоит рискнуть и избрать несколько иное направление.

— Отлично.

Оволосненный мужчина достал что-то из-под халата. Предмет чем-то напоминал сложенные в несколько раз счеты, но когда он стал их раскладывать, части, ярко сверкая, принялись исчезать, словно перемещались туда, где их не было видно.

— Что ты делаешь?

— Ты знаешь, что такое кинетическая энергия?

— Нет.

— Это то, чего у тебя в данный момент слишком много. — Пальцы Сото заплясали по бусинам, исчезая и появляясь вновь. — Полагаю, ты весишь порядка ста десяти фунтов, да?

Затем, сунув похожий на счеты предмет в карман, он зашагал к стоявшей неподалеку телеге. Что-то там сделал — Ньюгейт не заметил, что именно, — и вернулся.

— Через несколько секунд ты завершишь падение, — пообещал он, положив что-то на землю прямо под юношей. — Попытайся воспринять это как начало новой жизни.

Ньюгейт упал. На землю. Воздух вспыхнул ослепительным лиловым светом, груженая телега на противоположной стороне улицы подпрыгнула на фут и с грохотом развалилась. Одно колесо укатилось прочь по булыжной мостовой.

Сото наклонился и пожал безвольную руку Нью-гейта.

— Ну, как дела? — спросил он. — Не сильно ушибся?

— Немного больно, — ответил потрясенный Ньюгейт.

— Вероятно, ты все-таки тяжелее, чем кажешься. Давай-ка…

Сото подхватил Ньюгейта под руки и потащил в туман.

— А можно, я…

— Нет.

— Но Гильдия…

— Для Гильдии ты больше не существуешь.

— Это глупо. Я числюсь в тамошних списках.

— Нет, не числишься. Мы об этом позаботимся.

— Каким образом? Историю нельзя переписать!

— Поспорим на доллар?

— Куда я попал?

— В самое тайное общество, которое только можешь себе представить.

— Правда? И кто вы такие?

— Исторические монахи.

— Ха? Никогда о вас не слышал!

— Вот видишь, настолько мы хороши? И они правда были настолько хороши.

* * *

А затем время полетело в обратную сторону. И вернулось настоящее.

— Эй, отрок, с тобой все в порядке? Лобсанг открыл глаза. Рука болела так, словно её вывернули из тела.

Он поднял взгляд и увидел Лю-Цзе, который лежал на раскачивающемся мостике и держал его за руку.

— Что произошло?

— По-моему, ты слишком переволновался. Или у тебя закружилась голова. Только не смотри вниз.

Снизу доносился шум, похожий на жужжание роя очень рассерженных пчел. Машинально Лобсанг стал опускать голову.

— Я сказал: не смотри вниз! Просто расслабься.

Лю-Цзе поднялся на ноги. Лобсанг, словно перышко, поднимался на его вытянутой руке, пока сандалии юноши не оказались над деревянным мостиком. Внизу по другим мосткам бегали монахи и что-то взволнованно кричали.

— Глаза держи закрытыми… Не смотри вниз! Я переведу тебя на другую сторону, хорошо?

— Я, э… вспомнил… как тогда, в городе, когда меня нашел Сото… я вспоминал… — бормотал слабым голосом Лобсанг, ковыляя за монахом.

— И этого и следовало ожидать, — сказал Лю-Цзе. — В таких-то обстоятельствах.

— Но я отчетливо помню, что там, в Анк-Морпорке, я вспомнил, как был здесь. Вспомнил тебя и Мандалу!

— Но разве не написано в священном писании: «Есть многое, по-моему, на свете, о чем мы не имеем представленья»? — спросил Лю-Цзе.

— До этого изречения… я тоже ещё не добрался, о метельщик, — ответил Лобсанг.

Он почувствовал, что воздух стал прохладнее, значит, они уже совсем рядом с тоннелем в скале на другой стороне зала.

— И не доберешься. Если будешь изучать тексты, что хранятся здесь, — хмыкнул Лю-Цзе. — Кстати, глаза можешь открыть.

Они продолжили путь. Лобсанг постоянно потирал лоб ладонью, смущенный своими необычными мыслями.

За их спинами сердитые вихри на разноцветном колесе, появившиеся в том месте, куда должен был упасть Лобсанг, постепенно бледнели и растворялись.

* * *

Как гласит Первый свиток Когда Вечно Изумленного, и пришли Когд и Удурок в зеленую долину меж вздымающихся в небо горных вершин, и сказал Когд:

— Сё место. И будет здесь храм, посвященный сворачиванию и разворачиванию времени. Я вижу его.

— А я нет, о учитель, — откликнулся Удурок.

— Он вон там, — показал рукой Когд, и она исчезла.

— А, — сказал Удурок. — Вон там.

Несколько лепестков слетели с растущих вдоль горных ручьев цветущих вишен и опустились на голову Когда.

— И этот чудесный день будет длиться вечно, — продолжал он. — Свежий воздух, яркое солнце, льдинки в ручьях. Каждый день в этой долине будет столь же чудесным.

— А по-моему, слегонца скучновато, о учитель, — заметил Удурок.

— Это потому, что ты пока не умеешь обращаться со временем, — пояснил Когд. — Но я научу тебя этому. Обращаться с ним так же просто, как с накидкой, которую ты надеваешь, когда это необходимо, и снимаешь, когда в ней отпала надобность.

— И его тоже нужно будет иногда стирать? — спросил Удурок.

Когд смотрел на него пристально и долго.

— Одно из двух. Либо это плод достаточно сложных размышлений с твоей стороны, либо ты решил таким глупым способом расширить мою метафору. И что же это было, а, Удурок?

Удурок потупил взор. Потом посмотрел на небо. Потом — на Когда.

— Наверное, я совсем глуп, о учитель.

— И это хорошо, — откликнулся Когд. — Весьма примечательно, что в это время моим учеником оказался именно ты. Если я смогу научить тебя, о Удурок, значит, я смогу научить кого угодно.

Удурок, почувствовав явное облегчение, поклонился.

— Ты оказываешь мне слишком большую честь, о учитель.

— Но у моего плана есть ещё и вторая часть, — ответил Когд.

— А! — сказал Удурок с выражением, которое, по его мнению, придавало ему умный вид, а в действительности делало похожим на страдающего запором человека. — План со второй частью — всегда хороший план, о учитель.

— Найди мне песок всех цветов и плоский камень. Я научу тебя, как делать потоки времени видимыми.

— О, понял.

— Впрочем, у моего плана есть и третья часть.

— Ещё и третья?!

— Я могу научить одаренных контролировать время, замедлять и ускорять его, хранить и направлять, как воду в этих ручьях. Но боюсь, большинство людей не позволят себе обрести данные способности. Мы должны будем помочь им. Должны будем создать… устройства, которые будут хранить время и выпускать его там, где это необходимо, ибо люди не способны развиваться, если время гоняет их, словно ветер — опавшие листья. Люди должны иметь возможность тратить время, создавать время, терять время и покупать время. Это и станет нашей самой главной задачей.

Удурок с исказившимся лицом отчаянно пытался осмыслить услышанное. Потом он медленно поднял руку.

Когд вздохнул.

— Ты собираешься спросить, а с накидкой-то что? Я прав?

Удурок кивнул.

— Забудь о ней. Она не имеет значения. Помни лишь: ты — чистый лист бумаги, на котором я буду писать… — Увидев, что Удурок открывает рот, Когд поспешно вскинул руку. — Просто ещё одна метафора, ещё одна метафора. А теперь позаботься об обеде.

— Метафорическом или реальном, о учитель?

— И о том и о другом.

Стайка белых птиц вылетела из леска и сделала несколько кругов над их головами, прежде чем упорхнуть прочь.

— И будут голуби, — пообещал Когд, глядя вслед Удурку, который побежал собирать хворост для костра. — Каждый день будут голуби.

* * *

Послушника Лю-Цзе оставил в приемной. Возможно, те, кто питал к нему неприязнь, весьма удивились бы, увидев, как он поправляет одежду, прежде чем показаться на глаза настоятелю, но Лю-Цзе всегда относился к людям уважительно, пусть даже правила не уважал никогда. Он затушил пальцами самокрутку и сунул её за ухо. Настоятеля он знал почти шестьсот лет и, надо признать, весьма его уважал. Не многие люди удостаивались подобной чести. В основном Лю-Цзе лишь терпел их.

Уважение метельщика к людям, как правило, было обратно пропорционально занимаемому ими положению. И наоборот. Старшие монахи… конечно, у столь просветленных людей не могут возникать скверные мысли, но вид Лю-Цзе, с самоуверенным видом вышагивающего по храму, наверняка попортил пару-другую карм. Для мыслителей определенного типа метельщик был в некотором роде личным оскорблением — он ведь не мог похвастаться ни формальным образованием, ни официальным статусом. Путь его был мелок и незначителен, а достижения оставляли желать много лучшего. Не могло не удивлять и то, что настоятель относился к нему с симпатией, ибо не было другого обитателя этой маленькой долины, столь самоуверенного в себе и при этом столь заменяемого и ненужного. Но с другой стороны, способность удивлять заложена в самой природе вселенной.

Лю-Цзе кивнул младшим служителям, распахнувшим перед ним огромные полированные двери.

— Как чувствует себя настоятель?

— Его по-прежнему беспокоят зубы, о Лю-Цзе, но он выдерживает последовательность и совсем недавно предпринял ряд весьма удовлетворительных первых шагов.

— Да, то-то мне показалось, я слышал гонг.

Группа монахов, толпившихся в центре комнаты, расступилась, когда Лю-Цзе подошел к детскому манежу. Это, к сожалению, было необходимо. Настоятелю так и не удалось овладеть искусством циклического старения. Таким образом, он был вынужден добиваться долголетия более традиционным способом, то есть через последовательные перевоплощения.

— А, метейщик, — пробормотал настоятель, неловко отбрасывая в сторону желтый мяч и расплываясь в улыбке. — Как там твои гоы? Хотю койку хотю койку!

— Мне определенно удалось добиться вулканизма, о просвятлейший. Это весьма обнадеживает.

— И со здоовьем, как всегда, все в пойядке? — поинтересовался настоятель, сжал пухлой ручонкой деревянного жирафа и принялся колотить им по решетке.

— Да, ваше просветлейшество. Очень приятно снова видеть тебя на ногах.

— Увы, пока удайось сдейать всего нескойко шагов. Койку койку хотю койку! К сожайению, мойодые тейа не всегда подчиняются йазуму. КОЙКУ!

— Ты послал мне сообщение, ваше просветлейшество. Там говорилось: «Подвергни этого юношу испытанию».

— И что ты думаешь о нашем хотю койку хочу койку хочу койку мойодом Йобсанге Йудде? — Служитель подбежал с блюдом сушеных корочек. — Кстати, койочку не жейяаешь? — спросил настоятель и добавил: — Няма койка.

— Нет, о просветлейший, спасибо, у меня нет лишних зубов, — ответил метельщик.

— Йудд — загадка, не так йи? Его наставники няма койка ммм ммм койка сказайи, что он, несомненно, одайенный юноша, но какой-то вечно отсутствующий. Впьочем, ты с ним не знаком, не знаешь истоийю его жизни, и я няма койка с удовойствием высйушай бы твое беспьистьястное мнение няма КОЙКА!

— Он не просто быстр, — сказал Лю-Цзе. — Мне кажется, скоро он начнет реагировать на события прежде, чем они произойдут.

— Йазве такое возможно? Хотю мисю хотю мисю хотю МИСЮ!

— Я поставил его перед Беспорядочными Шарами в додзё старших монахов и заметил, что за долю секунды до того, как из отверстия вылетал шар, он начинал двигаться в нужную сторону.

— Быть может, своего йода гугу тейепатия?

— Если примитивная машина развила собственный разум, нам грозят большие неприятности, — ответил Лю-Цзе и глубоко вздохнул. — А в зале Мандалы он сумел различить порядок в хаосе.

— Ты позволил новообращенному увидеть Мандалу? — с ужасом в голосе встрял главный прислужник Ринпо.

— Если хочешь узнать, умеет ли человек плавать, столкни его в реку, — пожал плечами Лю-Цзе. — Разве есть другой способ?

— Но даже смотреть на неё без надлежащего обучения…

— Он заметил образы, — перебил Лю-Цзе. — И отреагировал на Мандалу.

Он не стал добавлять, что Мандала тоже отреагировала на Лобсанга. Потому что хотел поразмыслить над этим. Когда смотришь в бездну, не жди, что она приветливо помашет тебе в ответ.

— Тем не менее, — сказал настоятель, — это категойически мигикамишкамишкамигикауа запьещено. — Он порылся в игрушках, выбрал большой деревянный кирпич с изображением веселого синего слоника и неловко метнул его в Ринпо. — Иногда ты позвойяешь себе сьишком много, метейщик, этя сйоник!

Некоторые прислужники льстиво зааплодировали продемонстрированному настоятелем умению узнавать животных.

— Он заметил порядок. Он знает, что происходит. Просто не знает, что он это знает, — упрямо повторил Лю-Цзе. — А ещё буквально через несколько секунд после встречи со мной он украл весьма ценный для меня предмет, и я до сих пор не могу понять, как ему это удалось. Неужели он действительно настолько проворен, хотя его этому никто не учил? Кто же такой этот мальчишка?

Тик

Кто же такая эта девчонка?

Мадам Фрукт — директриса Фруктовой академии и изобретательница Фруктового Метода Обучения Через Игрища — часто задавала себе этот вопрос, когда ей предстоял разговор с госпожой Сьюзен. Конечно, та была всего лишь наемной работницей, но… мадам Фрукт и сама не слишком положительно относилась к дисциплине, быть может, именно поэтому она и разработала свой Метод, для которого никакой дисциплины не требовалось. Обычно она предпочитала вести с людьми игривую беседу, пока они, исключительно из смущения, не переходили на её сторону.

Госпожа Сьюзен, судя по всему, никогда не чувствовала смущения ни по какому поводу.

— Сьюзен, я попросила тебя зайти потому… э… причина в том… — заикаясь, произнесла мадам Фрукт.

— На меня снова жаловались? — спросила госпожа Сьюзен.

— Э… нет… э, хотя госпожа Смит сказала, что дети после твоих занятий ведут себя чересчур беспокойно. Она говорит, у твоих учеников способность к чтению, э-э, немного слишком хорошо развита, и это весьма прискорбно, поскольку…

— Госпожа Смит считает хорошей книгой ту, в которой описывается мальчик и его собачка, гоняющаяся за большим красным мячиком, — перебила госпожа Сьюзен. — А мои дети уже понимают, что в любой истории должен быть сюжет. Неудивительно, что они ведут себя немного беспокойно. Кстати, в данный момент мы читаем «Гримуарные сказки».

— Это достаточно грубо с твоей стороны, Сьюзен…

— Скорее наоборот, мадам, слишком вежливо. Грубым с моей стороны было бы утверждение о том, что существует круг преисподней, специально зарезервированный для таких учителей, как госпожа Смит.

— Какой кошм… — Мадам Фрукт замолчала и начала снова: — Их вообще ещё нельзя учить читать! — рявкнула она, но получилось как-то неубедительно. Вышел скорее мявк.

Госпожа Сьюзен подняла взгляд, и мадам Фрукт вжалась в спинку кресла. Эта девушка обладала ужасной способностью уделять все свое внимание. И чтобы выдержать интенсивность этого внимания и остаться в живых, нужно было быть человеком куда лучше, чем мадам Фрукт. Госпожа Сьюзен словно изучала саму твою душу и отмечала красными кружками особенно непонравившиеся места. Когда госпожа Сьюзен смотрела на тебя, она, казалось, выставляла оценки.

— Я имею в виду, — промямлила директриса, — что детство — это время для игр и…

— …Учебы, — закончила за неё госпожа Сьюзен.

— Учебы через игру, — поправила мадам Фрукт, обрадовавшись тому, что оказалась на знакомой территории. — В конце концов все щенки и котята…

— …Вырастают и становятся собаками и кошками, что уже совсем не интересно, — перебила госпожа Сьюзен. — А дети должны расти, чтобы стать взрослыми.

Мадам Фрукт вздохнула. Ни о каком прогрессе тут и речи быть не могло. Вот всегда так. И изменить что-либо было нельзя. Слухи о госпоже Сьюзен разносились за много земель. Обеспокоенные родители, решившие прибегнуть к Методу Обучения Через Игрища, поскольку поняли тщетность попыток научить своих отпрысков чему-либо Методом Внимательно Выслушивать То, Что Им Говорят, вдруг замечали, что эти самые отпрыски возвращаются домой какими-то тихими и спокойными, с кучей домашних заданий, которые — с ума сойти! — выполняли без напоминаний и даже без помощи собаки. А ещё они приходили домой с рассказами о госпоже Сьюзен.

Госпожа Сьюзен говорила на всех языках. Госпожа Сьюзен знала все обо всем. Госпожа Сьюзен устраивала такие замечательные экскурсии…

…Что особенно сбивало с толку, поскольку, как было известно мадам Фрукт, никакие экскурсии официально не планировались. В классной комнате госпожи Сьюзен неизменно царила напряженная тишина. Это не могло не беспокоить. Вызывало воспоминания о недобрых временах, когда детей Распределяли по классам, которые были Пыточными Палатами для Умненьких Крошек. Но другие учителя говорили, что периодически слышали шум. Иногда из классной комнаты доносился шелест волн или звуки джунглей. Однажды — мадам Фрукт готова была поклясться, если бы умела, — она услышала, проходя по коридору, шум ожесточенной битвы. Такое часто случалось в процессе Обучения Через Игрища, но на сей раз звуки труб, свист стрел и крики павших показались ей слишком натуральными.

Она распахнула дверь и тут же услышала, как что-то просвистело в дюйме над её головой. Госпожа Сьюзен сидела на стуле, склонившись над книгой, а ученики, поджав ноги, устроились полукольцом на полу и смотрели на неё завороженными взглядами. Именно такие старомодные образы, на которых ученики, будто Молящиеся, окружали Алтарь Знаний, мадам Фрукт ненавидела больше всего.

Никто не произнес ни слова. И уставившиеся на неё ученики, и сама госпожа Сьюзен вежливым молчанием ясно давали ей понять, что ждут, когда она уйдет.

Мадам Фрукт выбежала в коридор, и дверь с легким щелчком закрылась за ней. Только тогда она заметила длинную грубую стрелу, ещё дрожавшую в противоположной стене.

Мадам Фрукт посмотрела на дверь, покрытую знакомой зеленой краской, потом — опять на стрелу.

Которая вдруг взяла и исчезла.

Она перевела в этот класс Джейсона. Это было, конечно, жестоко, но мадам Фрукт решила про себя, что идёт какая-то странная необъявленная война.

Если бы дети были оружием, Джейсона запретили бы международной конвенцией. У Джейсона были ослепленные любовью родители, а продолжительность его внимания составляла минус несколько секунд, за исключением тех случаев, когда дело касалось изощренных пыток маленьких пушистых животных — вот тут он мог быть крайне терпеливым. Джейсон лягался, бил кулаками, кусался и плевался. Его рисунки до смерти напугали госпожу Смит, а эта учительница всегда находила добрые слова по отношению к любому ученику. Он определенно был мальчиком с особыми потребностями. И по единогласному мнению учительского совета, этим потребностям не помешал бы первым делом экзорцизм.

Итак, Джейсон заходит в класс, а мадам Фрукт склоняется к замочной скважине. Вот Джейсон начинает закатывать первую за этот день истерику, как вдруг воцаряется тишина. Что именно сказала госпожа Сьюзен, она так и не расслышала.

Через полчаса мадам Фрукт изыскала предлог, чтобы войти в класс, где увидела, как Джейсон помогает двум девочкам мастерить кролика из картона.

Чуть позже родители признались ей, что были поражены произошедшими изменениями до глубины души. Хотя теперь ребенок спит только с включенным светом.

Затем мадам Фрукт попыталась расспросить эту новую учительницу. В конце концов блестящие рекомендации — это одно, но госпожа Сьюзен была всего лишь наемной работницей. Вот только Сьюзен умела говорить так, что мадам Фрукт уходила весьма удовлетворенной. Лишь вернувшись в свой кабинет, она понимала, что не получила ни одного надлежащего ответа на поставленные вопросы, но к тому времени было уже слишком поздно.

Слишком поздно было всегда, потому что у школы вдруг появился список ожидающих зачисления детей. Родители буквально дрались за то, чтобы их дети были зачислены в класс госпожи Сьюзен. Ну а что касается некоторых историй, которые рассказывали детишки по возвращении домой… Всем ведь известно, насколько живым бывает воображение у детей, не так ли?

Тем не менее оставалось ещё сочинение, которое написала Богатея Хиггс. Мадам Фрукт нащупала очки, которые стеснялась носить постоянно и потому держала на шнурке на шее, нацепила их на нос и ещё раз прочла сочинение. Которое во всей своей полноте гласило:

Челавек весь из костей пришел погаворить с нами он был совсем нистрашный с большой белой лошатью которую мы гладили. А исчо у него была каса. Он расказал нам много интереснаго и предупридил што дарогу нужно перехадить асторожно.

Мадам Фрукт через стол передала лист бумаги госпоже Сьюзен, которая с серьезным выражением лица прочла текст. Потом достала красный карандаш, исправила ошибки и вернула сочинение мадам Фрукт.

— Ну, что скажешь? — спросила мадам Фрукт.

— Да, боюсь, правила расстановки знаков препинания ей следует подучить. И непонятно, что именно она имела в виду — «косу» или «кассу».

— Но кто… а как насчет большой белой лошади в классе? — осмелилась спросить мадам Фрукт.

Госпожа Сьюзен с жалостью посмотрела на неё.

— Мадам, ну откуда в нашем классе лошадь? Мы же на втором этаже.

Однако на сей раз мадам Фрукт твердо решила идти до конца. Она показала ещё одно короткое сочинение.

Сегодня мы гаварили с господином Шлеппом каторый был страшылой а теперь стал хорошим. Он научил нас как засчисчаться. Можно закрыть голову одиялом но лучше закрыть одиялом голову страшылы тогда он подумат что его нет и прападет. Он расказал нам много историй а людях на которых прыгал из тимноты а потом сказал что раз госпожа Сьюзен наша учитильница никакие страшылы нам нистрашны потомушто страшылы больше всего насвете бояцца госпожу Сьюзен.

— Значит, страшила, да, Сьюзен? — уточнила мадам Фрукт.

— Чего только дети не придумают, — сказала госпожа Сьюзен с непроницаемым лицом.

— Ты решила познакомить детей с оккультным? — с подозрением спросила мадам Фрукт. Такой поворот событий грозил большими неприятностями со стороны родителей, это она знала точно.

— О да.

— Что? Зачем?

— Чтобы избавить их от потрясений в будущем, — спокойным тоном ответила Сьюзен.

— Но госпожа Робертсон сообщила мне, что её Эмма постоянно бродит по дому в поисках прячущихся в шкафах чудовищ! А раньше она ужасно их боялась!

— Бродит с палкой? — уточнила Сьюзен.

— С отцовским мечом!

— Молодчина.

— Послушай, Сьюзен… по-моему, я понимаю, чего ты пытаешься добиться, — сказала мадам Фрукт, хотя на самом деле ничего не понимала. — Но родители вряд ли поймут тебя и одобрят.

— Конечно, — согласилась Сьюзен. — Иногда мне кажется, что люди должны сдать соответствующий и надлежащий экзамен, прежде чем заслужить право быть родителями. И я имею в виду не только практическую сторону вопроса.

— Тем не менее мы обязаны уважать их мнение, — сказала мадам Фрукт, правда, несколько неуверенно, потому что иногда ей в голову приходили такие же мысли.

Не стоило забывать и о Родительском Вечере. Мадам Фрукт была слишком напряжена и занята, чтобы слушать, что именно говорит новая учительница. Она видела, как госпожа Сьюзен тихим голосом разговаривает с супружескими парами, и очнулась она только в тот момент, когда мать Джейсона схватила стул и погналась вслед за удирающим отцом Джейсона. На следующий день мать Джейсона прислала Сьюзен огромный букет цветов, но ещё больше цветов прислал учительнице отец Джейсона.

Многие другие пары тоже отходили от письменного стола госпожи Сьюзен с выражением обеспокоенности и тревоги на лицах. И мадам Фрукт никогда не видела, чтобы люди так охотно расставались с деньгами, оплачивая очередной семестр своего чада.

А потом это странное, постоянно преследующее её чувство… Мадам Фрукт, директриса, которую должны волновать лишь расходы, платежи и репутация учебного заведения, периодически слышала далекий голос госпожи Фрукт, которая была хорошей, хоть и несколько застенчивой учительницей, и этот голос подбадривающее улюлюкал Сьюзен.

Лицо Сьюзен приобрело озабоченное выражение.

— Вы недовольны моей работой, мадам?

Мадам Фрукт оказалась в тупике. Да, она была недовольна, но причины своего недовольства объяснить не могла. И до неё по мере продолжения разговора постепенно начинало доходить: она не может ни уволить госпожу Сьюзен, ни, что ещё хуже, позволить ей уйти по собственному желанию. Если та создаст собственную школу и об этом узнают люди, Школа Обучения Через Игрища сразу лишится учеников и, что особенно важно, денег.

— Ну конечно нет… в смысле довольна… во многих аспектах… — промямлила она и вдруг заметила, что Сьюзен смотрит куда-то мимо неё.

Там… мадам Фрукт поспешно схватила свои очки, но обнаружила, что шнурок запутался в пуговицах блузки. Она, прищурившись, посмотрела на каминную полку, пытаясь разглядеть расплывчатое пятно.

— Ух ты, похоже… на белую крысу в крохотном черном плаще, — сказала она. — И ходит на задних лапках! Ты видишь?

— Не могу представить, с чего бы крысе носить плащ, — сказала госпожа Сьюзен, тяжело вздохнула и щелкнула пальцами.

Щелкать пальцами было совсем необязательно, но время тем не менее остановилось.

По крайней мере, для всех, кроме госпожи Сьюзен.

И крысы на каминной полке.

Которая на самом деле была скелетом крысы, что, впрочем, не мешало ей пытаться взломать банку леденцов, которую мадам Фрукт хранила для Особо Послушных Детишек.

Сьюзен решительно подошла к камину и схватила крысу за плащ.

— ПИСК? — спросил Смерть Крыс.

— Я так и думала, что это ты! — рявкнула Сьюзен. — Как ты посмел снова сюда явиться! Мне показалось, что в прошлый раз ты понял намёк. И тогда, месяц назад! Думаешь, я тебя не видела, когда ты заявился за душой хомячка Генри?! Ты хоть можешь представить, как трудно вести урок географии, когда кто-то швыряется какашками из колеса бедного покойного хомячка?

— СНХ-СНХ-СНХ, — захихикал Смерть Крыс.

— И ты смеешь прямо на моих глазах жрать леденец?! Ну-ка, немедленно верни его в банку!

Сьюзен бросила крысу на стол перед временно застывшей мадам Фрукт и задумалась.

Подобного рода вещи она всегда старалась решать другими способами, но иногда приходилось вспоминать, кто она есть на самом деле. Сьюзен открыла нижний ящик стола, чтобы проверить в бутылке уровень того, что было надёжей и опорой мадам в чудесном мире по имени Система Образования, и не без удовольствия отметила, что в последнее время старушка не больно-то налегает на средство утешения. У большинства людей свой способ заполнения бреши между восприятием и реальностью, и в данных обстоятельствах есть вещи куда хуже, чем глоток джина.

Ещё немного времени она потратила на то, чтобы просмотреть личные бумаги мадам Фрукт, и в этой связи следовало отметить следующее: Сьюзен вовсе не казалось, что она поступает скверно, хотя она прекрасно понимала, что поступок считался бы весьма дурным, если бы его совершил кто-нибудь, кроме Сьюзен Сто Гелитской. Бумаги хранились в достаточно надежном сейфе, и даже умелому вору пришлось бы повозиться с ним минут двадцать. Сейчас дверца открылась при первом же прикосновении, и данный факт свидетельствовал о том, что здесь применялись несколько другие навыки.

Для госпожи Сьюзен не существовало закрытых дверей. Это было семейное. Некоторые гены передаются через душу.

Узнав все новости, касающиеся жизни школы (в основном для того, чтобы продемонстрировать крысе, что она не тот человек, который бежит куда угодно по первому зову), Сьюзен встала.

— Ну хорошо, — устало произнесла она. — Ты ведь все равно от меня не отстанешь.

Смерть Крыс посмотрел на неё, склонив череп набок.

— ПИСК, — победно заявил он.

— Ну конечно, он мне нравится, — ответила она. — В известной мере. Но понимаешь, все это неправильно. Зачем ему я? Он — Смерть! Трудно назвать его беспомощным! А я — обычный человек!

Крыса пискнула ещё раз, спрыгнула на пол и пробежала сквозь закрытую дверь. Через мгновение появилась снова и поманила её.

— Ладно, ладно, — сдалась Сьюзен. — Почти обычный.

Тик

И кто же такой этот Лю-Цзе?

Рано или поздно каждый послушник задавал сей достаточно сложный вопрос. Иногда проходили многие годы, прежде чем послушники узнавали, что маленький человечек, который подметает полы, безропотно вывозит содержимое выгребных ям и иногда вдруг изрекает инородные, чужеземные пословицы, на самом деле и есть тот самый легендарный герой. Тот самый, с которым, возможно, они когда-нибудь удостоятся чести встретиться. А потом, когда они с ним все-таки встречались… на самом деле самые смышленые из них видели перед собой самих себя.

Метельщиками в основном работали жители расположенных в долине деревень. Они входили в штат монастыря, но никаким статусом не обладали. Выполняли самую утомительную и грязную работу. Они были… фигурами на заднем плане, подрезавшими вишневые деревья, мывшими полы, чистившими пруды с карпами и, разумеется, подметавшими. Имен у них не было.

Вернее, как сразу понял бы всякий вдумчивый послушник, имена у них наверняка были, те самые, под которыми одни метельщики были известны другим метельщикам, но на территории храма имен не было, а были только указания. Никто не знал, где они проводили ночи. Они были просто метельщиками. Таким же был и Лю-Цзе.

Однажды группа старших послушников шалости ради разрушила крохотный алтарь, который Лю-Цзе воздвиг рядом со своей спальной циновкой.

На следующее утро ни один метельщик не вышел на работу. Они остались в своих хижинах, задвинув на дверях все засовы. Настоятель, которому в то время было всего пятьдесят лет от роду, навел справки и вызвал к себе троих послушников. У стены стояли три метлы. И молвил он следующее:

— Знаете ли вы, что страшнейшую Битву Пяти Городов удалось предотвратить лишь потому, что посыльный прибыл вовремя?

Они это знали. Выучили в самом начале обучения. И поклонились они робко, ибо, в конце концов, стояли перед самим настоятелем.

— Стало быть, вы знаете и то, что, когда у лошади слетела подкова, посыльный заметил на обочине дороги человека, который нес на плече переносную кузню, а на тележке толкал перед собой наковальню?

Они и это знали.

— А знаете ли вы, что этим человеком был Лю-Цзе?

И это они знали.

— И вы, несомненно, знаете, что Джанда Хвать, великий мастер окидоки, торо-фу и чан-фу, потерпел поражение только от одного человека.

Они знали.

— А вы знаете, что этим человеком был Лю-Цзе?

Они знали.

— И помните ли вы алтарь, который вчера растоптали ногами?

Они помнили.

— А вы знаете, кому он принадлежал?

Воцарилось молчание. Затем самый смышленый из послушников поднял на настоятеля полный ужаса взгляд, проглотил комок в горле, взял одну из метел и вышел из комнаты.

Оставшиеся двое сообразительностью не отличались, и поэтому им пришлось участвовать в этой истории до самого конца.

— Но то был алтарь какого-то метельщика! — воскликнул один из них.

— Вы возьмете в руки метлы и начнете мести, и будете мести каждый день, пока не повстречаетесь с Лю-Цзе и не осмелитесь сказать ему в лицо: «Метельщик, это я разрушил и разбросал твой алтарь, а теперь смиренно готов последовать за тобой в додзё Десятого Дьима, чтобы научиться Истинному Пути». Только после этого, если, конечно, будете способны, вы продолжите свое обучение. Понятно?

И вот что было дальше. Послушник, который заявил, что это был всего-навсего алтарь метельщика, сбежал из храма; послушник, который ничего не сказал, остался метельщиком до конца своих дней, а ученик, предугадавший развитие событий, спустя несколько месяцев мучений и тщательной уборки подошел к Лю-Цзе, опустился на колени и попросил указать ему Истинный Путь. После чего метельщик отвел его в додзё Десятого Дьима с кошмарными многоклинковыми машинами и наводящими ужас иззубренными приспособлениями, такими как уппси и клонг-клонг. И гласит история, что открыл метельщик шкаф у задней стенки додзё, достал из него метлу и молвил следующее: «Одна рука здесь, а вторая здесь, понятно? Многие держат её неправильно. Работай плавными равномерными движениями, чтобы большую часть труда выполняла метла. Никогда не пытайся подмести большую кучу, иначе придется каждую пылинку подметать дважды. Мудро используй совок для мусора и не забудь: маленькая щетка предназначена для углов».

Монахи постарше частенько выражали недовольство, но среди них всегда находился один, который говорил: «Помните, Путь Лю-Цзе — это не наш Путь. Помните, он узнал все, подметая, а мы учились у других. И помните, он был везде и совершил немало подвигов. Возможно, он может показаться… немного странным, но следует помнить, что именно он вошел в крепость, полную вооруженных людей и ловушек, и тем не менее позаботился о том, чтобы паша За-Луня подавился невинной рыбьей костью. Никто из монахов не умеет лучше Лю-Цзе найти нужное Время и Место».

Тот, кто пребывал в неведении, мог спросить: «Но что это за Путь, который дает ему такую неограниченную власть?»

И ему отвечали: «Это Путь госпожи Мариетты Космопилит, Анк-Морпорк, улица Щеботанская, дом № 3. Сдаются комнаты. Дешево. Нет, мы тоже не понимаем. Скорее всего, ничего не значащая белиберда».

Тик

Лю-Цзе, опершись на метлу, слушал разговор старших монахов. Искусству слушать он учился в течение долгих лет, давно поняв, что, если слушать внимательно и достаточно долго, люди скажут больше, чем знают сами.

— Сото — хороший оперативник, — наконец произнес он. — Странноватый, но хороший.

— Падение отразилось даже на Мандале, — ответил Ринпо. — Юноша не знал, как следует поступать в таких случаях. Сото сказал, что тот действовал инстинктивно. Сказал, что лично ему ни разу не доводилось быть свидетелем того, чтобы человек так близко приближался к нулю. Буквально через час Сото отправил его в горы. Затем целых три дня проводил Закрытие Цветка в Гильдии Воров, куда юношу, очевидно, подбросили ещё в младенческом возрасте.

— И как, церемония прошла успешно?

— Мы разрешили использовать рабочее время двух Ингибиторов. Возможно, у кое-кого останутся смутные воспоминания, но Гильдия — большая, всех не закроешь.

— Ни братьев, ни сестёр. Ни любящих родителей. Только братство воров, — с печалью в голосе промолвил Лю-Цзе.

— Он тем не менее был хорошим вором.

— Не сомневаюсь. Сколько ему лет?

— Судя по всему, шестнадцать или семнадцать.

— Значит, учить уже поздно.

Старшие монахи переглянулись.

— Мы и не можем ничему научить его, — сказал наставник послушников. — Он…

Лю-Цзе предостерегающе вскинул тощую руку.

— Позволь догадаться. Он уже все знает.

— Он ведет себя так, как будто ему рассказывают то, что он уже знал, но на секунду забыл, — добавил Ринпо. — Быстро начинает скучать и злиться. Словно переносится в другое место, если хочешь знать моё мнение.

Лю-Цзе почесал грязную бороду.

— Таинственный мальчик, — пробормотал он. — Одаренный от природы.

— И мы спьяшиваем себя хотю пипи хотю пипи кака почему сейчас, почему именно в это вьемя? — встрял настоятель, покусывая ногу игрушечного яка.

— Но разве не сказано: «Для Всего есть Время и Место»? — спросил Лю-Цзе. — Как бы то ни было, о просветлейшие, вы занимаетесь обучением послушников в течение многих веков. А я всего лишь метельщик.

Он отсутствующе протянул руку и ловко поймал яка, выпавшего из неловких ручонок настоятеля.

— Лю-Цзе, — покачал головой наставник послушников, — если быть кратким, тебя мы тоже так и не смогли ничему научить. Помнишь?

— Но потом я нашел свой Путь, — ответил Лю-Цзе.

— Ты будешь учить его? — спросил настоятель. — Майчик дойжен ммм брмм найти себя.

— А разве не написано: «Увы, у меня всего одна пара рук»? — загадочно молвил Лю-Цзе.

Ринпо посмотрел на наставника послушников.

— Не знаю, — пожал плечами тот. — Лично я ни разу не встречал изречений, которые ты постоянно цитируешь.

Лю-Цзе по-прежнему с задумчивым видом, словно мысли его были заняты совсем другим, сказал:

— Это может быть только здесь и сейчас, ибо сказано: «Если уж пришло, открывай ворота настежь».

Ринпо на секунду задумался, и вдруг его осенило.

— Счастье! — с довольным видом произнес он. — Недаром говорят: счастье привалило.

Лю-Цзе печально покачал головой.

— А звук от хлопка одной ладони — это «хл», — сказал он. — Хорошо, ваше просветлейшество. Я помогу ему найти Путь. Что-нибудь ещё, о просветлейшие?

Тик

Лобсанг встал, когда Лю-Цзе вернулся в приемную, но сделал это неохотно, словно стеснялся проявить к нему уважение.

— Ладно, — сказал Лю-Цзе, проходя мимо него. — Слушай правила. Во-первых, ты не будешь называть меня учителем, а я не стану обзывать тебя всякими насекомыми. Обучать тебя не входит в мои обязанности, поэтому будешь учиться сам. Ибо написано: «На фига оно мне все надо». Делай, что я говорю, и мы прекрасно поладим. Понятно?

— Что? Ты хочешь сделать меня своим учеником? — спросил Лобсанг, едва поспевая за метельщиком.

— Нет, в моем возрасте ученик мне не нужен, но ты будешь поступать так, чтобы мы с наибольшей пользой для нас обоих использовали ситуацию, понял?

— И ты научишь меня всему?

— Ну, насчет всего не знаю; например, я плохо разбираюсь в судебной минералогии. Но я научу тебя всему, что знаю и что полезно будет узнать тебе.

— И когда?

— Уже поздно…

— Завтра на рассвете?

— Нет, перед рассветом. Я тебя разбужу.

Тик

На некотором расстоянии от Академии мадам Фрукт, на Эзотерической улице, располагались клубы для настоящих джентльменов.

Было бы чересчур цинично сказать, что термин «настоящий джентльмен» просто определял «человека, способного заплатить ежегодный членский взнос в пятьсот долларов», потому что, кроме того, потенциальный член клуба должен был получить рекомендации большого числа других джентльменов, способных заплатить аналогичный взнос.

И им не слишком нравилось находиться в обществе дам. Нет, конечно, они не были джентльменами особого рода, у которых были свои, гораздо богаче обставленные клубы в другой части города, в которых, как правило, было гораздо веселее и где вообще происходило много всякого. О нет, наши джентльмены принадлежали к классу, представители которого с самого раннего возраста подвергались всяческим издевательствам со стороны разного рода дам. Их жизнями управляли няни, гувернантки, экономки, матери и жены, и примерно через четыре-пять десятилетий такой жизни средний слабохарактерный джентльмен не выдерживал и как можно вежливее удалялся в один из таких клубов, где спокойно мог подремать днем в удобном кожаном кресле, расстегнув верхнюю пуговицу на брюках.[90]

Самым избранным из этих клубов был клуб «Фигли-с», и отличался он вот чем — Сьюзен не пришлось даже становиться невидимой, поскольку она точно знала, что члены клуба все равно не заметят её, а если и заметят, то не поверят в её существование. Женщин в клуб не пускали, за исключением правила 34б, в соответствии с которым члены семьи женского пола или порядочные замужние женщины старше тридцати пусть и нехотя, но все же могли быть приглашены на чай в Зеленую гостиную от трех часов пятнадцати минут до четырех часов тридцати минут пополудни при условии обязательного присутствия одного из постоянных сотрудников клуба. Правило действовало так долго, что многие члены «Фигли-с» начали переносить его в реальную жизнь: женщинам вообще разрешалось существовать лишь в течение семидесяти пяти минут в день, а следовательно, все женщины, которые попадались им на глаза в другое время, были плодом их воображения.

В отношении Сьюзен, облаченной в строгое черное платье школьной учительницы и в туфлях на пуговицах, у которых словно вырастали каблуки, когда она становилась внучкой Смерти, данное утверждение вполне могло соответствовать действительности.

Стук каблуков по мраморному полу эхом разносился по коридору, когда она решительным шагом шла к библиотеке.

Для неё до сих пор оставалось загадкой, почему Смерть решил использовать для встреч именно этот клуб. Конечно, Смерть обладал многими качествами настоящего джентльмена — владел домом в сельской местности, правда очень далекой и темной, был крайне пунктуален, вежливо относился ко всем, с кем ему доводилось встречаться — а рано или поздно встретиться с ним предстояло всем, — хорошо, пусть и несколько мрачновато одевался и был настолько хорошим всадником, что даже вошел в легенды.

Не соответствовал идеалу лишь тот факт, что он был ещё и Мрачным Жнецом.

Почти все кресла в библиотеке были заняты отобедавшими членами клуба, которые счастливо посапывали, закрыв лица номерами «Анк-Морпоркской правды». Сьюзен огляделась и наконец отыскала газету, из-под которой виднелись пола черного балахона и две костистые ноги. К спинке кресла была прислонена коса. Она приподняла газету.

— ДОБРЫЙ ДЕНЬ, — сказал Смерть. — ТЫ УЖЕ ОБЕДАЛА? СЕГОДНЯ ПОДАЮТ РУЛЕТ.

— Почему ты так ведешь себя, дедушка? Ты же никогда не спишь.

— ЭТО МЕНЯ УСПОКАИВАЕТ. С ТОБОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

— Было все в порядке, пока не появилась крыса.

— ПО СЛУЖБЕ ПРОДВИГАЕШЬСЯ? ЗНАЕШЬ, Я ОЧЕНЬ ЗА ТЕБЯ ПЕРЕЖИВАЮ.

— Спасибо, — коротко ответила Сьюзен. — Итак, почему ты…

— НЕУЖЕЛИ НЕЛЬЗЯ ПРОСТО ПОБОЛТАТЬ? ХОТЬ ЧУТОК?

Сьюзен вздохнула. Она догадывалась, что стоит за всем этим, и догадка эта была безрадостной. Очень грустной и одинокой. И гласила она примерно следующее: у них двоих никого нет, кроме них самих. Вот. От этой догадки впору было разрыдаться в платочек, но она целиком и полностью соответствовала действительности.

Да, у Смерти был слуга по имени Альберт, и, конечно, рядом всегда находился Смерть Крыс. Если это можно назвать обществом.

Что же касалось Сьюзен…

Она была частично бессмертной, и этим сказано все. Она видела то, что действительно существовало,[91] могла по собственному желанию останавливать и запускать время. Правила, которые применялись ко всем, например сила тяготения, применялись к Сьюзен, только если она сама разрешала им это. Подобные вещи не могут не влиять на твои отношения с обществом, как ни старайся. Трудно ладить с людьми, если некая крохотная часть тебя определяет их как временный набор атомов, который прекратит существование буквально через несколько десятилетий.

И в этом её крошечная часть соответствовала крошечной части Смерти. Всякий раз, когда он начинал относиться к людям как к чему-то реальному, у Смерти с ними возникали проблемы.

И дня не проходило, чтобы Сьюзен не жалела об этой своей исключительности. Она часто размышляла о том, что было бы, если б она могла идти по миру, не чувствуя при каждом шаге всех камней под ногами и всех звезд над головой, если б она обладала всего пятью человеческими чувствами… Каково это — быть почти слепой и глухой?

— ДЕТИ В ПОРЯДКЕ? МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ, КАКИМ ОНИ МЕНЯ ИЗОБРАЗИЛИ НА СВОИХ РИСУНКАХ.

— Да. А как Альберт?

— ХОРОШО.

«…И если б не приходилось говорить о всяких пустяках», — добавила про себя Сьюзен. В большой вселенной нет места маленьким разговорам.

— МИР БЛИЗИТСЯ К КОНЦУ.

Ого, а вот это уже не пустяки.

— Когда?

— В СРЕДУ НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ.

— Почему?

— АУДИТОРЫ ВЕРНУЛИСЬ, — ответил Смерть.

— Эти злобные мелкие твари?

— ДА.

— Терпеть их не могу.

— ЧТО КАСАЕТСЯ МЕНЯ, ТО МНЕ ЭМОЦИИ ВООБЩЕ НЕДОСТУПНЫ, — ответил Смерть с таким «покерным» лицом, какое может быть только у черепа.

— И что они задумали на этот раз?

— НЕ МОГУ СКАЗАТЬ.

— Я думала, ты можешь помнить будущее!

— ДА, НО ЧТО-ТО ИЗМЕНИЛОСЬ. ПОСЛЕ СРЕДЫ БУДУЩЕГО НЕТ.

— Должно же остаться хоть что-то! Хоть какой-то… ну, не знаю, мусор, руины, хоть что-то!

— НЕТ. ПОСЛЕ ЧАСА ПОПОЛУДНИ В СЛЕДУЮЩУЮ СРЕДУ НЕТ НИЧЕГО. ЕСТЬ ТОЛЬКО ЧАС ПОПОЛУДНИ В СЛЕДУЮЩУЮ СРЕДУ, И ОН ПРОДОЛЖАЕТСЯ ВЕЧНО. НИКТО НЕ БУДЕТ ЖИТЬ. НИКТО НЕ БУДЕТ УМИРАТЬ, ВОТ ЧТО Я СЕЙЧАС ВИЖУ. БУДУЩЕЕ ИЗМЕНИЛОСЬ, ПОНИМАЕШЬ?

— А какое отношение это имеет ко мне?

«Задай этот вопрос кто-либо ещё, он бы звучал крайне глупо», — подумала Сьюзен.

— МНЕ КАЗАЛОСЬ, КОНЕЦ СВЕТА ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ КО ВСЕМ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ — КАК К БЕССМЕРТНЫМ, ТАК И К СМЕРТНЫМ. ВОЗНИКЛИ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ… КОЛЕБАНИЯ.

— Они собираются что-то сделать со временем? Я думала, им подобные действия запрещены.

— ДА. ИМ. НО НЕ ЛЮДЯМ. ТАКОЕ УЖЕ СЛУЧАЛОСЬ ОДНАЖДЫ.

— Неужели нашелся приду…

Сьюзен замолчала. Ну конечно, такой глупец обязательно найдется. Некоторые люди готовы сотворить что угодно, лишь бы выяснить, возможно это или нет. Если где-нибудь в глубокой пещере установить большой рычаг с огромной такой надписью «Конец Света/ Включить. ПРОСЬБА НЕ ТРОГАТЬ!», то даже краска не успеет высохнуть.

Некоторое время она думала. Смерть внимательно наблюдал за ней.

— Странно, но сейчас я читаю ученикам одну книгу. Нашла её на своем столе. Она называется «Гримуарные сказки»…

— А, ВЕСЕЛЫЕ СКАЗОЧКИ ДЛЯ МАЛЫШНИ, — сказал Смерть без тени иронии.

— …В них в основном рассказывается о том, какая мучительная смерть ждёт всех нехороших людей. Действительно странно. Но детям, судя по всему, такая идея нравится. Они не испытывают ни малейшего беспокойства.

Смерть промолчал.

— …За исключением сказки «Стеклянные часы Бад-Гутталлинна», — добавила Сьюзен, глядя ему прямо в глазницы. — Эта сказка детей огорчила, хотя у неё достаточно счастливый конец.

— БЫТЬ МОЖЕТ, ПОТОМУ, ЧТО ИСТОРИЯ ПРАВДИВА.

Сьюзен достаточно хорошо знала Смерть, чтобы спорить.

— Кажется, я понимаю, — кивнула она. — Это ты позаботился о том, чтобы книга оказалась на моем столе.

— ДА. ПРОЧАЯ ЧЕПУХА О ПРЕКРАСНЫХ ПРИНЦАХ — НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ ДОПОЛНЕНИЕ. АУДИТОРЫ, КОНЕЧНО, НЕ ИЗОБРЕТАЛИ ЧАСЫ. ЭТУ РАБОТУ ВЫПОЛНИЛ ОДИН СУМАСШЕДШИЙ. НО ОНИ ОЧЕНЬ ХОРОШО УМЕЮТ ПОДСТРАИВАТЬСЯ. НЕ УМЕЮТ СОЗДАВАТЬ, НО УМЕЮТ ПРИСПОСАБЛИВАТЬСЯ. И ЧАСЫ В ДАННЫЙ МОМЕНТ ВОССОЗДАЮТСЯ.

— Время действительно было остановлено?

— ЗАПЕРТО. БУКВАЛЬНО НА МГНОВЕНИЕ, НО ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОЯВЛЯЮТСЯ ДО СИХ ПОР. ИСТОРИЯ БЫЛА УНИЧТОЖЕНА, РАЗБИТА НА МЕЛКИЕ КУСОЧКИ. ПРОШЛОЕ ПОТЕРЯЛО СВЯЗЬ С БУДУЩИМ. ИСТОРИЧЕСКИМ МОНАХАМ ПРИШЛОСЬ ВОССТАНАВЛИВАТЬ ВСЕ ПРАКТИЧЕСКИ ЗАНОВО.

Сьюзен не стала тратить силы на всякие восклицания в духе «Но ведь это невозможно!» и так далее. Подобную чушь способен произнести только тот, кто искренне убежден, что живет в реальном мире.

— На это, неверное, потребовалось некоторое… время, — сказала она.

— СО ВРЕМЕНЕМ ПРОБЛЕМ НЕ ВОЗНИКЛО. ОНИ ИСПОЛЬЗОВАЛИ РАЗНОВИДНОСТЬ ЛЕТ, ОСНОВАННУЮ НА ЧАСТОТЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПУЛЬСА. ТАКИХ ЛЕТ ПОТРЕБОВАЛОСЬ ПОРЯДКА ПЯТИСОТ.

— Но если история была уничтожена, где они взяли…

Смерть переплел пальцы.

— А ТЫ ПОПРОБУЙ МЫСЛИТЬ ТЕМПОРАЛЬНО. СКОРЕЕ ВСЕГО, УКРАЛИ ВРЕМЯ ИЗ РАННИХ ЭПОХ РАЗВИТИЯ МИРА, ГДЕ ОНО БЕСЦЕЛЬНО РАСТРАЧИВАЛОСЬ НА ВСЯКИХ РЕПТИЛИЙ. ДА И В КОНЦЕ КОНЦОВ, ЧТО ЕСТЬ ВРЕМЯ ДЛЯ ОГРОМНОЙ ЯЩЕРИЦЫ? ТЫ ВИДЕЛА ТЕХ ИНГИБИТОРОВ, КОТОРЫХ ИСПОЛЬЗУЮТ МОНАХИ? ПОИСТИНЕ ЧУДЕСНЫЕ ШТУКОВИНЫ. ОНИ СПОСОБНЫ ПЕРЕМЕЩАТЬ ВРЕМЯ, ХРАНИТЬ ЕГО, РАСТЯГИВАТЬ… ВЕСЬМА ОРИГИНАЛЬНО. ЧТО ЖЕ КАСАЕТСЯ ВОПРОСА, КОГДА ИМЕННО ЭТО ПРОИЗОШЛО, ОН НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА. ЕСЛИ БУТЫЛКА РАЗБИТА, КАКАЯ РАЗНИЦА, КУДА ИМЕННО БЫЛ НАНЕСЕН УДАР? ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, ОСКОЛКИ ДАННОГО СОБЫТИЯ В ВОССТАНОВЛЕННУЮ ИСТОРИЮ НЕ ВОШЛИ.

— Подожди, подожди… Разве можно взять кусок древней эпохи и вшить его в современность? Неужели люди не заметят… — Сьюзен запнулась на мгновение, — что на воинах другие доспехи, что дома не те и вокруг бушует война, закончившаяся много веков назад?

— СЬЮЗЕН, ПОВЕРЬ МОЕМУ ОПЫТУ: ОЧЕНЬ МНОГИЕ ЛЮДИ ЖИЛИ, ЖИВУТ И БУДУТ ЖИТЬ ТЕМИ САМЫМИ ВОЙНАМИ, КОТОРЫЕ ДАВНЫМ-ДАВНО ЗАКОНЧИЛИСЬ.

— Весьма мудро замечено, но я имела в виду…

— НЕ ПУГАЙ СОДЕРЖИМОЕ С СОСУДОМ. — Смерть вздохнул. — ТЫ ПОЧТИ ЧЕЛОВЕК, ПОЭТОМУ НУЖДАЕШЬСЯ В МЕТАФОРЕ. ДУМАЮ, НЕ ПОМЕШАЕТ НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР. ПОЙДЕМ-КА.

Он встал и направился по коридору в столовую. Там, застыв с вилками и ложками в руках, с заткнутыми за воротники салфетками, сидели те, кто припозднился с обедом. В воздухе витала атмосфера счастливых углеводов.

Смерть подошел к уже накрытому для ужина столу и взял скатерть за угол.

— ВРЕМЯ — ЭТО ТКАНЬ, — сказал он. — СТОЛОВЫЕ ПРИБОРЫ И ТАРЕЛКИ — ЭТО СОБЫТИЯ, КОТОРЫЕ ПРОИСХОДЯТ В ТЕЧЕНИЕ ЭТОГО ВРЕМЕНИ…

Раздалась барабанная дробь. Сьюзен опустила взгляд и увидела Смерть Крыс, сидевшего за крохотной ударной установкой.

— СМОТРИ ЖЕ.

Смерть быстрым движением сдернул скатерть со стола. Зазвенели столовые приборы, ваза с цветами пережила момент неопределенности, но почти вся посуда осталась на месте.

— Понятно, — ответила Сьюзен.

— СТОЛ, КАК И ПРЕЖДЕ, НАКРЫТ, А СКАТЕРТЬ МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДЛЯ ДРУГОЙ ТРАПЕЗЫ.

— Однако ты опрокинул солонку, — указала Сьюзен.

— ТЕХНОЛОГИЯ НЕ ИДЕАЛЬНА.

— А ещё на скатерти видны пятна от предыдущего ужина.

Смерть просиял.

— АГА. ОТЛИЧНАЯ МЕТАФОРА ПОЛУЧИЛАСЬ, НЕ ПРАВДА ЛИ?

— Люди обязательно заметили бы!

— ПРАВДА? ЛЮДИ — САМЫЕ НЕНАБЛЮДАТЕЛЬНЫЕ СУЩЕСТВА ВО ВСЕЛЕННОЙ. ДА, КОНЕЧНО, СУЩЕСТВУЕТ МНОГО ОТКЛОНЕНИЙ ОТ НОРМЫ, РАССЫПАННАЯ СОЛЬ, ТАК СКАЗАТЬ, НО ИСТОРИКИ С ЛЕГКОСТЬЮ ИХ ОБЪЯСНЯЮТ. ТУТ ОНИ ОЧЕНЬ ПОЛЕЗНЫ, НИЧЕГО НЕ СКАЖЕШЬ.

Сьюзен знала, что существуют некие Правила. Неписаные, разумеется; нельзя же написать, допустим, гору. Но куда более фундаментальные с точки зрения работы вселенной, чем такие чисто механические штуки, как сила притяжения. Аудиторы всем своим несуществующим сердцем ненавидели беспорядок, учиненный возникновением жизни, но Правила не позволяли им вмешиваться. Поэтому появление человечества стало для них великим благом. Наконец-то появился вид, представителя которого можно уговорить пальнуть из обоих стволов себе в ногу.

— Но я-то тут при чем? — пожала плечами Сьюзен.

— ПРИ ВСЕМ. ТЫ ДОЛЖНА СДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТО СМОЖЕШЬ, — ответил Смерть. — Я ЖЕ, СОГЛАСНО ОБЫЧАЯМ, БУДУ ЗАНЯТ ДРУГИМИ ДЕЛАМИ.

— Какими именно?

— ОЧЕНЬ ВАЖНЫМИ.

— О которых не можешь мне ничего рассказать?

— О КОТОРЫХ И НЕ НАМЕРЕВАЮСЬ ТЕБЕ РАССКАЗЫВАТЬ. ДОСТАТОЧНО ТОГО, ЧТО ЭТИ ДЕЛА КРАЙНЕ ВАЖНЫЕ. ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, Я ВЫСОКО ЦЕНЮ ТВОЮ ПРОНИЦАТЕЛЬНОСТЬ, И ТВОИ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ СПОСОБНОСТИ МОГУТ ОКАЗАТЬСЯ ВЕСЬМА ПОЛЕЗНЫМИ. ТЫ МОЖЕШЬ ПРОНИКНУТЬ ТУДА, КУДА МНЕ ПУТЬ ЗАКРЫТ. Я ВСЕГО-НАВСЕГО ВИДЕЛ БУДУЩЕЕ, А ТЫ СПОСОБНА ИЗМЕНИТЬ ЕГО.

— А где именно воссоздают эти часы?

— ЭТОГО Я ТОЖЕ НЕ МОГУ СКАЗАТЬ. Я И ТАК МНОГО ЧЕГО ВЫЯСНИЛ, НО СУТЬ ПО-ПРЕЖНЕМУ ОСТАЕТСЯ ЗАКРЫТОЙ ОТ МЕНЯ.

— Почему?

— ПОТОМУ ЧТО МНОГОЕ ПРЯТАЛИ СПЕЦИАЛЬНО ОТ МЕНЯ. В ЭТОМ ДЕЛЕ ЕСТЬ УЧАСТНИК, КОТОРЫЙ… МНЕ НЕПОДВЛАСТЕН.—

Смерть выглядел слегка смущенным.

— Бессмертный?

— ОН ПОДВЛАСТЕН… КОЕ-КОМУ ДРУГОМУ.

— Тебе придется выразиться пояснее.

— СЬЮЗЕН… ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я УДОЧЕРИЛ И ВЫРАСТИЛ ТВОЮ МАТЬ. НАШЕЛ ЕЙ ДОСТОЙНОГО МУЖА…

— Да-да, — обрубила Сьюзен. — Разве можно забыть об этом? Я каждый день смотрюсь в зеркало.

— МНЕ… ОЧЕНЬ ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ. ДЕЛО В ТОМ, ЧТО Я НЕ БЫЛ ЕДИНСТВЕННЫМ, С КОТОРЫМ СЛУЧИЛОСЬ ПОДОБНОЕ. ПОЧЕМУ ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ УДИВЛЕННОЙ? БОГИ ВЕДЬ ПОСТОЯННО ВЫКИДЫВАЮТ ТАКИЕ ШУТКИ. ИЗВЕСТНЫЙ ФАКТ.

— Боги — да, но такие, как ты…

— ТАКИЕ, КАК Я, ТОЖЕ ТАКИЕ, КАК ЛЮДИ… И тут Сьюзен повела себя довольно необычно — она попробовала вслушаться в его слова. А это совсем непростая задача для учительницы.

— СЬЮЗЕН, ТЫ ПОТОМ САМА ПОЙМЕШЬ: МЫ, ТЕ, КТО РАСПОЛОЖЕН КАК БЫ… ВНЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА…

— Как раз я стараюсь от человечества не отрываться, — резко оборвала его Сьюзен. — Просто у меня есть некоторые… особые способности.

— Я НЕ ИМЕЛ В ВИДУ ТЕБЯ. Я ИМЕЛ В ВИДУ ТЕХ, ДРУГИХ, КОТОРЫЕ НЕ ЯВЛЯЮТСЯ ЛЮДЬМИ, НО ТЕМ НЕ МЕНЕЕ СТАЛИ ЧАСТЬЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ВСЕЛЕННОЙ, — ЭТО ВОЙНА, РОК, ЧУМА, ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ… ТАК ВОТ, ЛЮДИ ПРЕДСТАВЛЯЮТ НАС ЛЮДЬМИ, И ПОЭТОМУ МЫ В РАЗЛИЧНОЙ СТЕПЕНИ ПРИОБРЕТАЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЧЕРТЫ. ИНАЧЕ И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. САМА ФОРМА ТЕЛА НАВЯЗЫВАЕТ НАШИМ РАЗУМАМ ОПРЕДЕЛЕННЫЙ СПОСОБ НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ВСЕЛЕННОЙ. ВМЕСТО БОЛЕЗНЕЙ МЫ ПОДХВАТЫВАЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ПОВАДКИ… ЛЮБОПЫТСТВО, ГНЕВ, БЕСПОКОЙСТВО…

— Все это элементарно, дедушка.

— ДА. ВОТ ПОЧЕМУ НЕКОТОРЫЕ ИЗ НАС СТАЛИ… ПРОЯВЛЯТЬ ИНТЕРЕС К ЛЮДЯМ.

— Уж кому бы ты рассказывал. Я и есть результат этого самого интереса.

— ДА. Э… НО НЕКОТОРЫЕ ИЗ НАС СТАЛИ ПРОЯВЛЯТЬ ИНТЕРЕС, Э-Э, КОТОРЫЙ БЫЛ НЕСКОЛЬКО БОЛЕЕ…

— Интересным?

— …ЛИЧНЫМ. Я, ПО-МОЕМУ, КАК-ТО УПОМИНАЛ ПРИ ТЕБЕ О… ПЕРСОНИФИКАЦИИ ВРЕМЕНИ…

— Да, но весьма туманно. Сказал только, что она, то есть Время, живет в стеклянном дворце.

Сьюзен испытывала легкое, немного постыдное, но весьма приятное удовольствие, видя Смерть смущенным. Сейчас он был похож на человека, которого заставили вытащить из шкафа давным-давно хранящийся там скелет.

— ДА. Э… ДЕЛО В ТОМ, ЧТО ВРЕМЯ ВЛЮБИЛАСЬ В ЧЕЛОВЕКА…

— О, как романтИк! — воскликнула Сьюзен, нарочно произнося данное слово, как это принято в Орлее.

Она понимала, что ведет себя как испорченный ребенок, но жизнь в качестве внучки Смерти нельзя было назвать легкой, поэтому иногда у Сьюзен возникало непреодолимое желание досадить деду.

— А. КАЛАМБУР. ТО ЕСТЬ ИГРА СЛОВ, — устало произнес Смерть. — ХОТЯ ПОДОЗРЕВАЮ, ТЕБЕ ПРОСТО ЗАХОТЕЛОСЬ ПОВРЕДНИЧАТЬ.

— Так или иначе, подобные события частенько происходили в древности, — сказала Сьюзен. — Поэты постоянно влюблялись в лунный свет, гиацинты или ещё что-нибудь, а богини вечно…

— НО ЭТО СОБЫТИЕ БЫЛО РЕАЛЬНЫМ, — сказал Смерть.

— Насколько реальным?

— У ВРЕМЕНИ ГОДИЛСЯ СЫН.

— Но каким образом…

— У ВРЕМЕНИ РОДИЛСЯ СЫН. ПОЧТИ СМЕРТНЫЙ. ТАКОЙ ЖЕ, КАК ТЫ.

Тик

Члены Гильдии Часовщиков навещали Джереми раз в неделю. Визиты не были официальными. Все равно нужно было либо передать ему заказ на новую работу, либо забрать выполненную, ведь паренек был настоящим гением, что бы о нем ни говорили.

А также во время этих визитов можно было исподволь убедиться в том, что юноша принимает лекарство и крыша у него более-менее на месте.

Уж кто-кто, а часовщики прекрасно понимали, что сложный механизм человеческого мозга легко может дать сбой. Члены Гильдии в основном были очень щепетильными, занудными людьми, вечно стремящимися к нечеловеческой точности, и это, разумеется, не могло не сказываться. Могли возникнуть определенные проблемы. Ведь заводятся не только пружины. В комитет Гильдии входили большей частью добрые и отзывчивые люди. С коварством они были мало знакомы.

Доктор Хопкинс, секретарь Гильдии, весьма удивился, когда дверь мастерской Джереми открыл человек, который, судя по всему, пережил некий ужасный несчастный случай.

— Э… я пришел навестить господина Джереми, — вымолвил он.

— Йа, фэр. Герр мафтер дома, фэр.

— А ты, гмм…

— Игорь, фэр. Мафтер Джереми бывайт фтоль любезен, что принимайт меня на работу, фэр.

— Ты работаешь на него? — уточнил доктор Хопкинс, рассматривая Игоря с головы до ног.

— Йа, фэр.

— Гм… Ты, видимо, слишком близко подошел к какому-то опасному механизму?

— Найн, фэр. Он в мафтерфкой, фэр.

— Господин Игорь, — спросил доктор Хопкинс, когда искалеченная рука втащила его в дом, — а известно ли тебе, что господин Джереми должен принимать лекарство?

— Йа, фэр. Он чафто об этом упоминайт.

— А он, гмм, ну, состояние его здоровья…

— Зер гутт, фэр. Работа увлекайт его на всю голову, фэр. Глаза горяйт, хвост виляйт.

— Хвост, значит, виляйт? — едва слышно повторил доктор Хопкинс. — Гмм… Вообще-то господин Джереми, как правило, обходится без слуг. Последнему своему помощнику он запустил часами в голову.

— Правда, фэр?

— Гмм, а тебе в голову он часами не бросался?

— Найн, фэр. Он выглядейт вполне нормально, — сказал Игорь, человек с четырьмя большими пальцами и швом вокруг шеи. Он открыл дверь в мастерскую. — Герр мафтер, к вам приходийт доктор Хопкинф. Я приготовляйт чай, фэр.

Джереми, вытянувшись в струнку, сидел за столом. Глаза его и правда горели.

— А, доктор! — воскликнул он. — Как любезно с вашей стороны навестить меня!

Доктор Хопкинс окинул взглядом мастерскую.

Он заметил явные изменения. Чуть сбоку на подставке стоял достаточно большой кусок оштукатуренной стены, весь испещренный карандашными надписями и эскизами. Верстаки, на которых обычно лежали часы, пребывающие на разных этапах сборки, сейчас были завалены обломками кристаллов и толстыми стеклянными панелями. Очень сильно пахло кислотой.

— Гмм… Что-то новенькое? — спросил доктор Хопкинс.

— Да, доктор. Я исследовал свойства некоторых сверхплотных кристаллов, — ответил Джереми.

Доктор Хопкинс вздохнул с облегчением.

— А, геология. Прекрасное хобби, прекрасное! Очень рад. Знаешь, постоянно думать только о часах — это крайне вредно, — бодро, с легким оттенком надежды добавил он.

Лоб Джереми покрылся морщинками, так, словно мозг, скрывающийся за ним, попытался объять эту странную и доселе неведомую концепцию.

— Да, — сказал наконец Джереми. — Доктор, а вы знаете, что октират меди вибрирует с частотой ровно два миллиона четыреста тысяч семьдесят восемь колебаний в секунду?

— Так часто? — изумился доктор Хопкинс. — Ну и ну.

— Именно так. А луч света, проходящий через естественную призму октивиумного кварца, расщепляется только на три цвета.

— Поразительно, — признал доктор Хопкинс, подумав про себя, что Джереми выглядит более-менее и вообще-то могло быть куда хуже. — Гмм… Мне кажется или здесь действительно пахнет чем-то… острым?

— Канализация, — пояснил Джереми. — Мы чистили трубы. Кислотой. Поэтому нам понадобилась кислота. Чтобы прочистить канализацию.

— Канализацию, значит?

Доктор Хопкинс заморгал. В мире канализации он чувствовал себя неуверенно. Вдруг раздался треск, и в щели под кухонной дверью замерцал голубоватый свет.

— Твой слуга, гм, Игорь… — вспомнил доктор Хопкинс. — С ним все в порядке?

— Да, доктор, спасибо, что поинтересовались. Кстати, он из Убервальда.

— О. Большая страна… Убервальд. Очень большая. — Больше об Убервальде доктор почти ничего не знал. Он нервно откашлялся и добавил: — Я слышал, там встречаются несколько странные люди.

— Игорь говорит, что никогда не имел с такими людьми ничего общего, — спокойным тоном уверил Джереми.

— Отлично, отлично. Очень хорошо, — обрадовался доктор. Застывшая на губах Джереми улыбка начинала действовать ему на нервы. — Я, гм, заметил много швов и шрамов на его теле.

— Да, это этническое.

— Этническое, значит?

Доктор Хопкинс сразу успокоился. Он относился к тем людям, которые в любом человеке видят что-то хорошее. Просто… город очень изменился по сравнению с тем, каким был в его, доктора Хопкинса, детстве. Появились всякие гномы, тролли, големы и даже зомби. Конечно, доктору Хопкинсу нравилось далеко не все, что происходило в городе, но многое было, так сказать, этническим, а возражать против этого просто глупо, вот он и не возражал. Назвав проблему этнической ты словно бы решал её, сделав вид, что если она и существует, то не здесь и не сейчас.

Свет под дверью погас. Через мгновение появился Игорь с двумя чашками чая на подносе.

Доктор не мог не признать, что чай был отличным, но от паров кислоты в воздухе слегка слезились глаза.

— Гмм, а как продвигается работа над новыми навигационными таблицами? — спросил он.

— Имбирное печенье, фэр? — раздался над его ухом голос Игоря.

— О, э… Да, конечно. Очень вкусно, герр Игорь.

— Бери фразу два, фэр.

— Благодарю, — произнес доктор Хопкинс, осыпав окрестности крошками. — Итак, навигационные таблицы, — повторил он.

— Боюсь, тут мне почти нечем похвастаться, — сказал Джереми. — Я был слишком занят изучением свойств кристаллов.

— Да-да, ты говорил. Мы, конечно, благодарны за каждую минуту, которую ты счел должным потратить на наши затеи, — поспешно промолвил доктор Хопкинс. — А ещё позволь, гм, заметить, мне очень приятно видеть, что ты нашел новое увлечение. Слишком сильная сосредоточенность на одном, гм, предмете способствует развитию всяких дурных мыслей.

— Я принимаю лекарство, — напомнил Джереми.

— Да, конечно. Э… кстати, я как раз проходил мимо аптеки… — Доктор Хопкинс достал из кармана большой, завернутый в бумагу флакон.

— Спасибо. — Джереми показал на полку за своей спиной. — Как видите, лекарство почти кончилось.

— Да, я так и предположил, — поддакнул доктор Хопкинс таким тоном, словно часовщики и не думали следить за уровнем жидкости в стоявшей на полке бутылке. — Ну, мне пора. Очень рад, что ты увлекся кристаллами. В детстве я коллекционировал бабочек. Прекрасно, когда у тебя есть хобби. Я был счастлив, словно маленький жаворонок, стоило только взять в руки морилку и сачок.

Джереми по-прежнему улыбался. В его улыбке было что-то стеклянное.

Доктор Хопкинс залпом допил чай и поставил чашку на блюдце.

— Что ж, мне действительно пора уходить, — пробормотал он. — Так много дел. Не хочу отвлекать тебя от работы. Кристаллы, значит? Просто чудесно. Такие красивые.

— Вы так считаете? — спросил Джереми. И вдруг задумался, как будто решая какую-то незначительную проблему. — Ах да. Игра света. Его образы.

— Блестючие такие, — добавил доктор Хопкинс.

Игорь поджидал доктора Хопкинса у входной двери. Он кивнул.

— Гмм… Ты уверен насчет лекарства? — шепотом спросил доктор Хопкинс.

— Йа, фэр. Цвай раз в день глотайт ложка ф верхом.

— Отлично. Иногда он становится немного… э… плохо ладит с людьми, в общем.

— Йа, фэр?

— У него, гм, легкий крен насчет точности.

— Йа, фэр.

— Что в целом совсем неплохо. Точность прекрасна, — промолвил доктор Хопкинс и понюхал воздух. — До определенного момента, конечно. Всего тебе доброго.

— И тебе того же, фэр.

Когда Игорь вернулся в мастерскую, Джереми осторожно наливал лекарство в ложку. Когда ложка наполнилась, он опорожнил её в раковину.

— Меня проверяют, понимаешь? Думают, я не замечаю.

— Уверен, они желайт только добра, фэр.

— Увы, но я теряю ясность мысли, когда принимаю лекарство, — сказал Джереми. — Без него я гораздо лучше себя чувствую, как мне кажется. Это лекарство меня замедляет. Я начинаю отставать.

Игорь предпочел промолчать. Из собственного опыта он знал, что многие величайшие мировые открытия были совершены людьми, которых, согласно общепринятым нормам, стоило бы признать сумасшедшими. Безумие зависит исключительно от твоей точки зрения, любил говаривать он, и если смотреть на все сквозь собственные подштанники, то мир выглядит просто замечательно.

Однако молодой мастер Джереми начинал беспокоить его. Он никогда не смеялся, а Игорю нравился старый добрый маниакальный смех. Такому смеху можно доверять.

Прекратив принимать лекарство, Джереми, вопреки всем ожиданиям, не стал заговариваться или орать нечто вроде: «Безумец! Они называют меня безумцем! Но я им всем покажу. Аха-ха-ха!» Наоборот, он стал более… сосредоточенным.

А потом эта его улыбочка. Игоря было не просто напугать, иначе бы он не смог смотреться в зеркало. Однако тут даже он начал чувствовать легкое беспокойство.

— Итак, на чем мы остановились? — хлопнул руками Джереми. — Ах да, помоги-ка мне.

Вдвоем они отодвинули стол. Под ним стояло полдюжины шипящих стеклянных колб.

— Маловато мощнофти, — сказал Игорь. — Кроме того, мы неправильно уфтанавливайт зеркало, фэр.

Джереми сдернул тряпку со стоящего на верстаке устройства. Засверкали стекло и кристаллы, причём в некоторых отдельных случаях блеск был несколько странным. Как ещё вчера заметил Джереми, вернувший себе ясность мыслей после того, как дважды в день, словно по часам, начал выливать лекарство в раковину, — так вот, по его словам, некоторые углы, похоже, были неправильными. Один кристалл, когда его зафиксировали, вдруг взял и исчез, и в то же время он явно остался на месте, поскольку продолжал исправно отражать свет.

— И флишком много металличефких чафтей, фэр, — проворчал Игорь. — Пофледний раз все пор-тийт пружина.

— Ничего, мы найдем способ, — пообещал Длсереми.

— Фамодельная молния никогда не равняйт нафтоящая, — возразил Игорь.

— И такой вполне достаточно, чтобы проверить принцип.

— Проверяйт принцип, проверяйт принцип, — пробормотал Игорь. — Прощайт меня, фэр, но Игори «не проверяйт принципы». Наш девиз: «Привязывай к верфтак и попуфкайт фтарый добрый молния». Вот как нужно проверяйт.

— Игорь, ты выглядишь неважно.

— Извиняйт меня, фэр, — сказал Игорь. — Климат плохо дейфтвовайт. Привыкайт регулярный гроза.

— Я слышал, некоторые люди во время грозы в буквальном смысле слова оживают, — поддакнул Джереми, аккуратно регулируя угол наклона кристалла.

— Так и бывайт, когда я арбайтн на барон Финкельштейн, — подтвердил Игорь.

Джереми отошел от верстака. Это, конечно, были не часы. Предстояло выполнить ещё немало работы (но, закрывая глаза, он видел результат как наяву), прежде чем получатся часы. Сейчас был готов лишь образец, который подтверждал правильность выбранного пути.

А путь был выбран правильный. Он не сомневался в этом.

Тик

Сьюзен прошагала по замершим улицам, вернулась в кабинет мадам Фрукт, села на стул и позволила себе нырнуть обратно в поток времени.

Она так и не смогла понять, как это у неё получалось. Просто получалось, и все. Время не останавливалось для остального мира и не останавливалось для неё — она как будто входила во временную петлю, и все прочее оставалось неизменным, пока она не заканчивала свои дела. Это было ещё одной переданной по наследству семейной чертой. Если не думать, все получалось легче легкого, как при хождении по канату. Так или иначе, сейчас было много других вещей, о которых стоило побеспокоиться.

Мадам Фрукт отвернулась от каминной полки, на которой, разумеется, никакой крысы уже не было.

— О! — воскликнула она. — Пропала!

— Скорее всего, просто обман зрения, мадам, — сказала Сьюзен.

«Почти смертный. Такой же, как я», — подумала она.

— Ну да, э-э, само собой… — Мадам Фрукт наконец надела очки, несмотря на то что шнурок по-прежнему цеплялся за пуговицу.

Это означало, что она приковала себя к собственной груди, но ей нужно было надеть очки, и никакой чертов шнурок не мог ей в этом воспрепятствовать.

Сьюзен могла вывести из себя даже ледник. Ей достаточно было сидеть тихо с учтивым и внимательным видом.

— Что именно вы хотели, мадам? — спросила она. — Я оставила класс заниматься алгеброй, и дети могут начать шалить, когда выполнят задание.

— Алгеброй? — Мадам Фрукт вынужденно уставилась на собственную грудь, которая, следует отметить, никогда такого пристального внимания не удостаивалась. — Но этот предмет слишком сложен для семилетних детей!

— Да, но я им этого не говорила, а сами они пока не догадались, — сказала Сьюзен. Ну все, похоже, пришло время ускорить события. — Полагаю, вы хотели поговорить о моем письме, мадам?

Мадам Фрукт явно была озадачена.

— О каком таком… — начала было она.

Сьюзен вздохнула и щелкнула пальцами.

Она обошла стол, открыла ящик рядом с замершей мадам Фрукт, достала лист бумаги и некоторое время потратила на написание письма. Дала чернилам высохнуть, несколько раз сложила и развернула лист, чтобы он выглядел слегка потрепанным, и положила его в стопку бумаг на столе мадам Фрукт так, чтобы край его было нетрудно заметить.

Затем она вернулась на свой стул и ещё раз щелкнула пальцами.

— …письме? — закончила мадам Фрукт и опустила взгляд на стол. — О.

Сьюзен знала, что поступает жестоко. Мадам Фрукт была вовсе не плохим человеком, с добротой относилась к детям, но в некотором суетливом смысле она была глупа. А у Сьюзен не было времени на всякие глупости.

— Я просила предоставить мне отпуск на несколько дней, — сообщила она. — В связи с неотложными семейными делами. Разумеется, я позаботилась о том, чтобы детям было чем заняться во время моей отлучки.

Мадам Фрукт медлила с ответом. На это у Сьюзен времени тоже не было. Она щелкнула пальцами.

— СИЛЫ НЕБЕСНЫЕ, А ЭТО ВЫХОД! — произнесла она голосом, обертоны которого проникали прямо в подсознание. — ЕСЛИ ЕЕ НЕ ПРИТОРМОЗИТЬ, ДЕТЕЙ СКОРО НЕЧЕМУ БУДЕТ УЧИТЬ! ОНА И ТАК КАЖДЫЙ ДЕНЬ СОВЕРШАЕТ МАЛЕНЬКОЕ ЧУДО И ВСЯКО ЗАСЛУЖИВАЕТ УВЕЛИЧЕНИЯ ЖАЛОВАНЬЯ.

Затем Сьюзен откинулась на спинку стула, снова щелкнула пальцами и принялась наблюдать, как слова укладываются в лобных долях мозга её начальницы. Губы мадам Фрукт безмолвно двигались в такт.

— Да, конечно, — наконец пробормотала она вслух. — Ты очень напряженно работала и… и… — Существуют области, в которые не может проникнуть даже самый сверхъестественный глас, и как раз одна из таких областей в мозгу директрисы заведовала повышением жалованья. — …Мы подумаем над тем, чтобы повысить вам жалованье. Чуть-чуть. Через пару-другую месяцев.

Сьюзен вернулась в класс и посвятила оставшуюся часть дня совершению маленьких чудес, а именно — вычищению клея из волос Богатейи, выливанию мочи из башмаков Билли и краткому посещению всем классом Четырехиксового континента.

Когда родители пришли за детьми, весь класс размахивал листками с карандашными изображениями кенгуру, и Сьюзен оставалось только надеяться на то, что красная пыль — в случае Билли красная грязь, поскольку он так и не научился вовремя отпрашиваться — на детских башмаках останется незамеченной. Но скорее всего, так и будет. Не только в клубе «Фигли-с» взрослые не замечают того, что, согласно их представлениям, никак не может существовать.

Она откинулась на спинку своего стула.

Было что-то приятное в пустой классной комнате. Впрочем, как заметил бы любой учитель, самым приятным в ней было то, что тут сейчас не было детей. А в частности, Джейсона.

Но парты и стеллажи свидетельствовали о том, что семестр прошел не зря. Стены были увешаны рисунками, которые демонстрировали правильное использование перспективы и цвета. Из картонных коробок ученики построили модель белой лошади в натуральную величину и в процессе этого многое узнали о лошадях, а Сьюзен, в свою очередь, многое узнала о невероятной наблюдательности Джейсона. Ей даже пришлось отобрать у него картонную трубку и объяснить, что нет, это правильная лошадь, а не та, что он некогда видел на лугу.

День выдался долгим и трудным. Сьюзен подняла крышку своего стола и достала том «Гримуарных сказок». Попутно она сдвинула рукой какие-то бумаги, под которыми обнаружилась картонная коробочка, украшенная черно-золотистыми узорами.

Это был небольшой подарок от родителей Винсента.

Она долго смотрела на коробку.

Каждый день ей приходилось проходить через это. Просто смешно. Было бы понятно, если бы Хиггс и Микинс делали особо хороший шоколад, а так — обычные конфеты из масла, сахара и…

Она пошарила внутри коробки среди унылых фантиков из коричневой бумаги и достала конфету. В конце концов, имеет она право съесть хоть одну конфетку?

Положила её в рот.

Проклятье, проклятье, проклятье! Внутри была нуга. Всего одна конфетка в день, а внутри эта треклятая искусственная розово-белая липкая поганая нуга!

Нет, эта конфета не в счет.[92] И никто её, Сьюзен, не осудит, если она возьмет ещё одну кон…

Та её часть, которая была учительницей и, соответственно, имела глаза на затылке, заметила какое-то движение. Она резко обернулась.

— Никакой беготни с косами!

Смерть Крыс, вприпрыжку бегущий вдоль таблицы природоведения, замер на месте и виновато посмотрел на неё.

— ПИСК?

— И не вздумай залезать в Классный Шкаф, — машинально предупредила Сьюзен.

Она захлопнула крышку стола.

— ПИСК!

— Нет, хотел. Я слышала, как ты думал об этом.

Со Смертью Крыс было нетрудно справиться. Главное — воспринимать его как очень маленького Джейсона.

Классный Шкаф! Он был местом самых великих битв в истории класса, а также домом для игр. Право собственности на этот дом обычно определялось без вмешательства Сьюзен; ей достаточно было держать наготове мазь от синяков и платки для соплей, а также выражать легкую симпатию проигравшим, ведь борьба за Классный Шкаф была войной на истощение. В нем хранились банки с сухими красками, пачки бумаги, коробки с цветными карандашами и некоторые более своеобразные предметы, такие как запасные штаны для Билли, который на самом деле честно старался изо всех сил. Также там хранились Ножницы, которые, в соответствии с классными правилами, считались чуть ли не Машиной Страшного Суда и, конечно, коробки со звездами. Право открывать шкаф имела только Сьюзен и, как правило, Винсент. Несмотря на все старания Сьюзен (разумеется, к жульничеству она не прибегала), Винсент всегда был «лучшим по всем предметам» и каждый день удостаивался великой чести, которая заключалась в том, что он подходил к шкафу, доставал из него карандаши и раздавал их ученикам. Для всех прочих, особенно для Джейсона, Классный Шкаф оставался таинственным волшебным царством, куда следовало проникнуть при первой же возможности.

«Честно говоря, — подумала Сьюзен, — главное, чтобы ты могла не подпустить никого к Классному Шкафу, перехитрить Джейсона и сохранить жизнь классному питомцу до конца семестра, и все, ты уже наполовину учительница».

Она расписалась в журнале, полила чахлые растения на подоконнике, сходила к живой изгороди за свежими ветками для палочников, которые заменили покойного хомячка Генри (и были выбраны потому, что крайне сложно определить, мертвы они или нет), убрала разбросанные карандаши и окинула взглядом пустые маленькие стульчики. Иногда её немного беспокоило то, что почти все знакомые ей люди были не больше метра ростом.

Она так и не смогла понять, стоит ли доверять дедушке в подобных ситуациях. Все дело было в Правилах. Он не имел права вмешиваться, но знал её слабости, всегда мог заинтриговать, завести и выпустить во внешний мир…

«Такой же, как я». О да, он умел пробудить в ней интерес.

«Такой же, как я. В мире внезапно появились крайне опасные часы, и мне вдруг сообщили, что существует некто такой же, как я».

«Такой же, как я. Только не совсем такой. Я, по крайней мере, знаю, кем были мои родители». Она выслушала рассказ Смерти о высокой темноволосой женщине, которая, обливаясь слезами, бродила из комнаты в комнату по своему бескрайнему замку из стекла и скучала по сыну, которого родила, которого могла видеть каждый день и к которому не могла прикоснуться…

Так с чего же начать?

Тик

Лобсанг многое узнал. К примеру, то, что у каждой комнаты есть, по крайней мере, четыре угла. И то, что метельщики приступают к работе, когда небо становится настолько светлым, чтобы можно было разглядеть пыль, и продолжают работать до самого заката.

Как учитель, Лю-Цзе был достаточно добр к нему. Всегда обращал его внимание на те места, которые Лобсанг пропустил.

Пережив свой первоначальный гнев, а потом насмешки бывших одноклассников, Лобсанг начал находить определенную прелесть в работе метельщика. Дни плыли мимо, подгоняемые взмахами метлы…

…Пока что-то не щелкнуло у него в голове — так громко, что щелчок как будто прозвучал наяву. Тогда-то он и решил, что с него довольно. Закончив подметать свою часть коридора, он подошел к Лю-Цзе, сонно перемещавшемуся с метлой по террасе.

— Эй, метельщик?

— Да, отрок?

— Что ты пытаешься мне внушить?

— Прошу прощения?

— Я вовсе не собирался становиться… метельщиком! Ты ведь сам Лю-Цзе! Я хотел стать учеником… как бы героя!

— Правда? — Лю-Цзе поскреб свою бороденку. — Ну и ну. Вот проклятье. Кажется, я понимаю, в чем проблема. Нужно ж было раньше сказать… Почему же ты молчал? Я ведь больше не занимаюсь подобными вещами.

— Не занимаешься?

— Все эти игры с историей, беготня, людские треволнения… Не хочу. Честно говоря, я и не был никогда уверен, что именно этим мы должны заниматься. Лично меня вполне устраивает работа метельщика. Есть что-то… настоящее в добротных чистых полах.

— Это испытание, да? — холодно осведомился Лобсанг.

— Конечно.

— В смысле, я-то знаю, как оно все делается. Учитель заставляет ученика выполнять самую грязную работу, а потом оказывается, что на самом деле ученик получил драгоценные знания… Но мне кажется, что я никаких знаний не получил и ничего не узнал. За исключением того, что люди, как правило, весьма неаккуратны и бесцеремонны.

— Тем не менее неплохой урок, — ответил Лю-Цзе. — Разве не написано: «Тяжелая работа ещё никому не вредила»?

— И где это все написано, а, Лю-Цзе?! — рявкнул окончательно выведенный из себя Лобсанг.

Метельщик мгновенно повеселел.

— А, — молвил он. — Кажется, ученик готов к учебе. Что ж, если ты не хочешь познать Путь Метельщика, быть может, тебя устроит Путь госпожи Космопилит?

— Кого?

— Мы отлично все подмели. Пойдем-ка в сад. Ибо разве не написано: «Бывать на свежем воздухе весьма пользительно для здоровья»?

— Что, правда так и написано? — уточнил совершенно сбитый с толку Лобсанг.

Лю-Цзе достал из кармана маленький потрепанный блокнот.

— Вот здесь. Написано, — сказал он. — Уж я-то знаю.

Тик

Лю-Цзе терпеливо устанавливал крошечное зеркальце так, чтобы лучи солнца лучше освещали горы-бонсай. Он что-то едва слышно напевал.

Лобсанг сидел, скрестив ноги, на каменных плитах и осторожно перелистывал страницы древнего блокнота, испещренные выцветшими чернильными надписями. «Путь госпожи Космопилит».

— Ну как? — спросил Лю-Цзе.

— В этом Пути есть ответы почти на все вопросы, да?

— Да.

— В таком случае… — Лобсанг кивнул на крошечный, слабо курившийся вулкан. — Почему он работает? Он же стоит на блюдце!

Лю-Цзе уставился прямо перед собой и зашевелил губами.

— Кажется, страница семьдесят шесть, — сообщил он.

Лобсанг открыл нужную страницу.

— Потому, — прочел он.

— Хороший ответ, — сказал Лю-Цзе, осторожно гладя крошечный отрог кисточкой из верблюжьей шерсти.

— Просто «потому»? Без каких-либо объяснений?

— Объяснений? А как можно объяснить существование горы? Пройдут годы, и ты узнаешь, что все ответы в итоге сводятся к простому «потому».

Лобсанг ничего не ответил. С «Книгой Пути» у него возникли определенные проблемы. Ему хотелось сказать примерно следующее: «Лю-Цзе, все написанное здесь похоже на высказывания какой-то старухи. Старухи примерно такое обычно и говорят. Ну что это за коан: «Не ковыряй, будет только хуже»? Или: «Если съешь все, у тебя будут кудрявые волосы»? Или: «Все приходит к тому, кто умеет ждать»? Такие изречения обычно вылетают из страшдественских хлопушек!»

— Правда? — спросил Лю-Цзе, не отрывая взгляда от горы.

— Я ничего не говорил.

— О, значит, мне показалось. Скучаешь по Анк-Морпорку?

— Да. Там меня не заставляли подметать полы.

— Ты был хорошим вором?

— Я был фантастически хорошим вором.

Ветер принес аромат цветов вишни. «Как приятно было бы, — подумал Лю-Цзе, — хотя бы разок поесть спелых вишен».

— Мне приходилось бывать в Анк-Морпорке, — сообщил он, выпрямившись и переходя к следующей горе. — Ты видел людей, что иногда приходят сюда?

— Да, — ответил Лобсанг. — Все смеются над ними.

— Правда? — Лю-Цзе удивленно поднял бровь. — Пусть даже они прошли тысячи и тысячи миль в поисках истины?

— Но разве Когд не говорил, что если истина существует где-либо, значит, она существует везде? — пожал плечами Лобсанг.

— Молодец. Я вижу, кое-чему ты уже научился. А вот мне некогда казалось, — как и почти всем, кстати, — что мудрость можно обрести только вдали от дома. Поэтому я отправился в Анк-Морпорк. Все стремились попасть туда, вот и я направился в этот город.

— В поисках просветления?

— О нет. Мудрец не ищет просветления, он ждёт, когда оно само снизойдет на него. Я стал ждать, а потом вдруг подумал: будет ведь куда интереснее отправиться на поиски недоумения, — сказал Лю-Цзе. — В конце концов, просветление начинается именно там, где кончается недоумение. И я действительно обрел недоумение. А вместе с ним определенное просветление. Я провел в городе всего пять минут, когда группа людей в темном переулке попыталась просветить меня, сколь малым я на самом деле обладаю. Это был весьма ценный урок о тщете всего сущего.

— Но почему именно Анк-Морпорк? — спросил Лобсанг.

— Загляни в конец книги, — посоветовал Лю-Цзе.

Лобсанг обнаружил пожелтевший, рассыпающийся в руках клочок бумаги. Развернул его.

— Это же страница из «Ещегодника», — узнал юноша. — Он весьма популярен в Анк-Морпорке.

— Да. Его оставил здесь, в монастыре, некий искатель мудрости.

— Э… Тут напечатаны только фазы луны.

— Переверни страницу, — велел метельщик.

Лобсанг перевернул её.

— А на этой стороне реклама Гильдии Купцов, — удивился он. — «В Анк-Морпорке есть все!» — Он посмотрел на улыбавшегося Лю-Цзе. — И ты… ты подумал, что…

— Да, я старый и простой, — сказал метельщик. — А ты молодой и сложный. Но разве Когд не видел предзнаменования в узорах каши или полете птиц? Он читал то, что написано. Я хочу сказать, что полет птиц весьма сложен, но из него можно сложить слова. И, проведя целую жизнь в поисках, я наконец увидел начало Пути. Моего Пути.

— И проделал весь путь до Анк-Морпорка… — едва слышно произнес Лобсанг.

— И оказался я, спокойный разумом, но начисто лишенный денег, на улице Щеботанской, — сказал метельщик, и губы его тронула улыбка, вызванная нахлынувшими воспоминаниями. — И заметил я вывеску в окне, что сдаются комнаты. Так я познакомился с госпожой Космопилит, которая открыла дверь на мой стук и, когда я замялся, не зная, на каком языке к ней обратиться, произнесла: «Знаешь, я тут весь день торчать не могу». Почти дословно одно из изречений Когда! И я мгновенно понял, что наконец нашел искомое! Днем я мыл посуду в одной столовой за двадцать пенсов в день и объедки, а по вечерам помогал госпоже Космопилит убирать дом и внимательно слушал все, что она говорила. Она была прирожденной метельщицей, обладавшей хорошим чувством ритма и совершенно бездонной мудростью. Буквально через два дня она повторила слова, которые были произнесены Когдом, вдруг понявшим истинную природу времени! Я попросил снизить плату за жилье, потому что спал не на кровати, и вдруг услышал в ответ: «Я не вчера родилась, господин Цзе!» Поразительно! Ведь она нигде не могла изучать священное писание!

Лицо Лобсанга было похоже на тщательно выполненный рисунок.

— «Я не вчера родилась»? — переспросил он.

— Да, я понимаю, ты ещё послушник и мог не дойти в изучении писаний до этого места, — понимающе произнес Лю-Цзе. — Это случилось, когда он заснул в пещере и во сне ему явилась Время и показала, что вселенная каждую секунду воссоздается заново, а прошлое — это всего лишь воспоминание. Потом он вышел из пещеры в действительно новый мир и воскликнул: «Воистину, я не вчера родился!»

— Да, конечно, — сказал Лобсанг. — Но он имел в виду, что…

— О, госпожа Космопилит… — Взгляд Лю-Цзе затуманился. — Как эта женщина умела поддерживать чистоту! Если бы она работала уборщицей здесь, то просто запретила бы ходить по полам. А её дом! Какой удивительный дом! Настоящий дворец! Простыни меняла каждую неделю! А как она умела готовить! Только ради того, чтобы попробовать её Бобы На Тосте, стоило пожертвовать целым вселенским циклом!

— Гм, — откликнулся Лобсанг.

— Я прожил у неё три месяца, подметал дом, как подобало ученику, а когда вернулся сюда, Путь для меня был абсолютно ясен.

— А эти легенды о тебе…

— Все правда. Почти все. С некоторыми преувеличениями, конечно, но правда.

— А легенда о За-Лунной цитадели, паше и рыбной кости?

— Да, конечно.

— Но как ты проник туда, куда не могли пробраться полдюжины хорошо обученных и вооруженных людей?

— Я был всего-навсего неприметным человечком с метлой, — пожал плечами Лю-Цзе. — У каждого человека в доме есть мусор, который необходимо убрать. И какую опасность может представлять человек с метлой?

— Что? И это все?

— Ну а дальше в ход пошла кулинария. Паша был скверным человеком да к тому же обжорой. Обожал пироги с рыбой.

— И никаких боевых искусств? — спросил Лобсанг.

— Это всегда самое последнее средство. История нуждается в пастухах, а не мясниках.

— И ты владеешь окидоки?

— Набор нелепых прыжков, не более.

— Шиитаке?

— Если мне захочется сунуть руку в горячий песок, я пойду на пляж.

— Опань-ки?

— Бесполезная трата хороших кирпичей.

— Не-мо-гу?

— Это ты только что придумал.

— Там-пипи?

— Искусство составлять букеты в дурном расположении духа.

— Дежа-фу?

На этот раз реакция последовала. Лю-Цзе удивленно поднял брови.

— Дежа-фу? И до тебя дошли эти слухи? Ха! Никто из здешних монахов не владеет дежа-фу, — фыркнул он. — Об этом я сразу же узнал бы. Послушай меня, мой мальчик, насилие — удел насильников. Почти из всех безвыходных положений можно выйти при помощи самой обычной палки от метлы.

— Почти из всех? — уточнил Лобсанг, не скрывая сарказма.

— О, понятно. Желаешь встретиться со мной в додзё? Ведь как гласит древняя истина: когда ученик побеждает учителя, не остается ничего такого, чего не мог бы сказать ему учитель, ибо обучение закончилось. Хочешь получить урок?

— Ага! Я знал, что мы все-таки доберемся до уроков!

Лю-Цзе выпрямился.

— Почему ты? — спросил он. — Почему здесь? Почему сейчас? «Для всего есть время и место». Почему в этом месте и в это время? Если я соглашусь пойти с тобой в додзё, ты вернешь мне то, что украл. И немедленно!

Он опустил глаза на тиковый столик, за которым работал над своими горами.

Крошечная лопатка лежала на месте.

Несколько вишневых лепестков плавно опустилось на землю.

— Понятно, — сказал он. — Ты настолько проворен? Я ничего не заметил.

Лобсанг промолчал.

— Это мелкая, ничего не стоящая вещь, — продолжал Лю-Цзе. — Зачем ты её взял?

— Чтобы проверить, получится или нет. Мне было скучно.

— А, понятно. Что ж, посмотрим, сможем ли мы сделать твою жизнь более интересной. Ты очень быстро режешь время, неудивительно, что тебе становится скучно.

Лю-Цзе покрутил в руках маленькую лопатку.

— Очень быстро… — повторился он, наклонился и сдул лепестки с крошечного ледника. — Ты нарезаешь время так же быстро, как будто у тебя десятый дьим. А ведь ты почти не учился. Наверное, ты был великим вором! А теперь… мне придется сразиться с тобой в додзё…

— Нет, в этом вовсе нет никакой необходимости! — воскликнул Лобсанг, потому что Лю-Цзе выглядел испуганным и униженным, он даже как будто стал ниже ростом.

— Я настаиваю, — промолвил старик. — Покончим с этим немедленно. Ибо начертано: «Нет времени, кроме настоящего», и госпожа Космопилит понимала это, как никто другой.

Он вздохнул и поднял взгляд на гигантскую статую Когда.

— Посмотри на него. Он тоже был юношей, верно? Пребывал в постоянном экстазе от вселенной. Рассматривал прошлое и будущее как единое живое существо, писал «Книги Истории», рассказывая, как должен развиваться сюжет. И ни разу в жизни не поднял руку на другого человека.

— Послушай, я правда не хотел…

— А другие статуи ты разглядывал? — спросил Лю-Цзе, как будто забыв о додзё.

Лобсанг встревоженно поднял глаза и посмотрел туда, куда смотрел метельщик. На высокой каменной площадке вдоль всего сада стояли сотни небольших статуй, в основном вырезанных из дерева, и все они были раскрашены в кричащие цвета. У некоторых фигур было больше глаз, чем ног, больше хвостов, чем зубов; другие представляли собой чудовищное слияние рыбы, кальмара, тигра и пастернака; ну а в целом все существа выглядели так, словно создатель мира опрокинул ящик с запасными частями, а потом наобум соединил их вместе и выкрасил розовой, оранжевой, лиловой и золотой краской. Взгляды всех фигур были устремлены на долину.

— А, дланги… — отозвался Лобсанг.

— Демоны? Да, иногда их так называют, — кивнул метельщик. — А настоятель кличет их Врагами Разума. Знаешь, Когд посвятил им целый свиток. Назвал вот этого самым мерзким.

Он показал на небольшую серую фигуру в плаще с капюшоном, которая смотрелась довольно-таки неуместно на этом празднике дичайших крайностей.

— Выглядит не слишком опасной, — заметил Лобсанг. — Послушай, метельщик, я вовсе не хочу…

— Не выглядящие опасными существа могут оказаться крайне опасными, — перебил Лю-Цзе. — И опасны они именно потому, что совсем не похожи на опасных. Ибо написано: «Нельзя судить книгу по обложке».

— Лю-Цзе, я действительно не хочу драться с тобой…

— О, наставники обещают, что боевые искусства научат тебя нарезать время, и это в принципе соответствует действительности, — продолжал Лю-Цзе, не обращая внимания на его слова. — Но возможно, ты уже заметил, что такого же результата можно добиться, просто подметая полы. «Главное — подгадать идеальный момент», — говорил Когд. Просто люди предпочитают использовать этот самый момент, чтобы врезать своему противнику по шее. Желательно ногой и сзади.

— Но это не было вызовом. Я просто хотел, чтобы ты показал мне…

— И я покажу. Пошли. Я заключил соглашение и должен сдержать свое слово, вот ведь старый дурак!

* * *

Ближайшим оказалось додзё Десятого Дьима. Там не было никого, за исключением двоих монахов, которые танцевали друг перед другом, заворачиваясь во время и расплываясь в воздухе.

Лобсанг знал, что Лю-Цзе прав. Время — это средство. Ты можешь научиться ускорять или замедлять его, именно поэтому монахи могли ходить сквозь толпу так, что их никто не видел. А ещё монахи могли застыть на пару секунд, чтобы полюбоваться, как солнце и луна гоняются друг за другом по мерцающему небу. Монахи умели уложить целый день медитаций в одну минуту. Здесь, в долине, день длился вечно. Цветы никогда не становились вишнями.

Размытые от быстроты движений фигуры монахов замерли в ожидании, когда вошел Лю-Цзе. Он поклонился.

— Я прошу разрешения использовать додзё, чтобы ученик проучил меня за старческое безрассудство, — сказал он. — Это много времени не займет.

— Я правда не хотел… — начал было Лобсанг, но Лю-Цзе ткнул его локтем под ребра.

Монахи смотрели на старика встревоженными взглядами.

— Додзё в твоем распоряжении, Лю-Цзе, — наконец промолвил один из них.

Оглядываясь на маленькую фигурку метелыцика, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, монахи поспешили к выходу.

— Итак, здесь нам предстоит научиться, что есть время и как им управлять, — провозгласил Лю-Цзе, провожая монахов взглядом. — И боевые искусства помогут нам в этом. На большее они не способны. По крайней мере, именно ради этого они и были придуманы. Даже в реальном мире хорошо тренированный человек способен постичь в пылу боя, какой гибкостью на самом деле обладает время. Здесь же все основано только на этом. Мы можем сжимать время. Растягивать время. Останавливать мгновение. Выбивание почек через ноздри является не более чем нелепым побочным эффектом.

Лю-Цзе взял со стойки острый как бритва меч пикка и передал его шокированному юноше.

— Приходилось видеть такие, а? Он, конечно, не для послушников, но ты способный ученик.

— Приходилось, метельщик, вот только…

— Умеешь им пользоваться?

— Я неплохо владею тренировочными мечами, но они сделаны из…

— Возьми меч и нападай на меня.

Послышался какой-то шум наверху. Лобсанг поднял взгляд и увидел монахов, поспешно рассаживающихся на галерее для зрителей. Среди них было и несколько больших наставников. В маленьком мире долины новости распространялись быстро.

— Правило Второе, — сказал Лю-Цзе. — Никогда не отказывайся от оружия. — Он отступил на несколько шагов. — Как только будешь готов, отрок.

Лобсанг неуверенно взмахнул изогнутым мечом.

— Ну? — осведомился Лю-Цзе.

— Но я же не могу просто…

— Это ведь додзё Десятого Дьима? — вдруг вспомнил Лю-Цзе. — Боги милостивые, кажется, да. Это означает, что здесь нет правил. Разрешено все, любое оружие, любая стратегия. Ты понимаешь? Или ты полный глупец?

— Но я не могу убить человека только потому, что меня об этом попросили!

— Почему же? Куда подевались твои хорошие манеры?

— Но…

— У тебя в руках смертельное оружие! Ты стоишь перед безоружным человеком, принявшим позу повиновения! И боишься?

— Да! Боюсь!

— Хорошо. Это Правило Номер Три, — сказал Лю-Цзе спокойным голосом. — Видишь, как много ты уже узнал. Я стер улыбку с твоего лица, не так ли? Ладно, положи меч на место и возьми… Да, возьми палку дакка. Ею ты сможешь лишь немного повредить мои старые кости.

— Я предпочел бы, чтобы на тебе был защитный костюм…

— Ты так хорошо владеешь палкой?

— Я очень проворен…

— В таком случае, если ты не начнешь драться немедленно, я отберу у тебя палку и сломаю её о твою голову, — пригрозил Лю-Цзе, отходя на шаг назад. — Готов? Мне говорили, что единственная защита — это нападение.

Лю-Цзе скрестил руки на груди, а когда Лобсанг, пританцовывая, направился к нему, закрыл глаза и улыбнулся.

Лобсанг поднял палку.

И замер.

Лю-Цзе улыбался.

Правило Второе, Правило Третье… А куда подевалось Правило Первое?

Всегда помни Правило Номер Один…

— Лю-Цзе!

В дверях появился главный прислужник настоятеля, запыхавшийся и отчаянно махавший руками.

Лю-Цзе открыл один глаз, потом — второй и подмигнул Лобсангу.

— Чудом избежал смерти, да? — спросил он и повернулся к прислужнику. — Да, просветленный господин?

— Ты должен немедленно прийти! И все монахи, которые очищены для путешествия во внешний мир! В зал Мандалы! Немедленно!

Со стороны галереи донеслось шарканье ног — несколько монахов пробивались сквозь толпу.

— А, оживление, — промолвил Лю-Цзе, взял палку из безвольных рук Лобсанга и поставил её на место.

Зал быстро пустел. По всему Ой-Донгу разносился звук гонга.

— Что происходит? — спросил Лобсанг, когда мимо пробежали последние монахи.

— Полагаю, скоро нас поставят в известность, — промолвил Лю-Цзе и принялся скручивать самокрутку.

— Может быть, стоит поторопиться? Все убежали! — Топот сандалий уже стихал в дали.

— Кажется, никакого пожара нет, — спокойным гоном произнес Лю-Цзе. — Кроме того, если мы подождем ещё немного, то, когда придем туда, все уже перестанут драть глотки и начнут говорить осмысленно. Предлагаю выбрать тропу Часов. В это время дня оттуда открывается особо прекрасный вид.

— Но… Но…

— Ибо написано: «Прежде чем бежать, научись сначала ходить», — пояснил Лю-Цзе, вскидывая на плечо метлу.

— Опять госпожа Космопилит?

— Поразительная женщина. И работящая, аки тысяча демонов.

Тропа Часов огибала основной комплекс монастыря, поднимаясь по террасам садика, а затем соединялась с более широкой дорогой у самого входа в пробитый в склоне тоннель. Послушники постоянно спрашивали, почему она называлась тропой Часов, ведь никаких часов там не было.

Снова послышались удары в гонг, но они были приглушены густой растительностью. Лобсанг слышал топот ног по главной дороге. А здесь едва слышно щебетали перелетавшие с цветка на цветок птицы, которым было совершенно наплевать на людские проблемы.

— Интересно, который сейчас час, — сказал шагавший впереди Лю-Цзе.

Все вокруг — испытание. Лобсанг бросил взгляд на клумбу.

— Четверть десятого, — ответил он.

— О? И как же ты определил?

— Полевые коготки распустились, красные песчанки распускаются, лиловые плющовники закрылись, а желтые козьебороды закрываются, — отрапортовал Лобсанг.

— Ты разобрался в цветочных часах самостоятельно?

— Да, это элементарно.

— Правда? А в котором часу распускается белый водолильник?

— В шесть часов утра.

— Ты приходил сюда, чтобы посмотреть?

— Да. Этот сад ведь разбил ты?

— Ага, одно из моих скромных… достижений.

— Здесь очень красиво.

— В предрассветные часы эти клумбы не отличаются точностью. В нашей местности мало растений, которые распускаются ночью. А зато для мотыльков они…

— Времени бы понравился такой способ измерения, — сказал Лобсанг.

— Правда? Впрочем, я не эксперт, — пожал плечами Лю-Цзе, загасил самокрутку пальцами и сунул её за ухо. — Ладно, пошли. Все недоразумения, наверное, уже выяснены. Тебе не страшно снова оказаться в зале Мандалы?

— Нет, все будет в порядке. Я просто… забыл о том, что там случилось.

— Правда? Но и раньше ты никогда там не бывал. Впрочем, время частенько подшучивает над всеми нами. Знаешь, однажды… — Лю-Цзе замолчал и уставился на ученика. — С тобой все в порядке? Ты побледнел.

Лобсанг поморщился и покачал головой.

— Происходит… что-то странное. — Он махнул рукой в сторону низины, протянувшейся бескрайним зелено-серым полем до самого горизонта. — Где-то там…

Стеклянные часы. Огромный стеклянный дом и там, где их быть не должно, стеклянные часы. Они едва заметны — представляют собой лишь мерцающие в воздухе контуры, как будто на блестящую поверхность без самой поверхности поймали искорку света.

Все здесь было прозрачным — изящные кресла, столы, вазы с цветами. И вдруг он понял, что слово «стеклянный» не подходит к этому дому. Материал был похож на хрусталь или лед — тонкий безупречный лед, который появляется после внезапных сильных холодов. Были заметны лишь кромки всех предметов.

Сквозь далекие прозрачные стены проступали лестницы. Вверх, вниз и во все стороны уходили бесконечные стеклянные комнаты. И тем не менее место казалось ему знакомым. Он чувствовал себя как дома.

Звуки заполняли стеклянные залы. Разносились чистыми резкими нотами, похожими на гудение, которое издает бокал, если провести по его ободку мокрым пальцем. Было заметно движение — дымка за прозрачными стенами, колеблющаяся, переменчивая, дрожащая… наблюдающая за ним…

— Что там может происходить? И что именно показалось тебе странным? — услышал он голос Лю-Цзе.

Лобсанг растерянно заморгал. Да нет, вовсе не то, а это странное место, суровый и неприветливый мир…

А потом данное чувство ослабело и бесследно пропало.

— Да так, просто. Показалось буквально на мгновение, — пробормотал он.

Почувствовал, что щеки стали влажными. Поднял руку и коснулся их пальцами.

— Всегда говорил: все беды от прогорклого ячьего масла, которое кладут в чай, — покачал головой Лю-Цзе. — Госпожа Космопилит никогда… Так, а вот это действительно странно, — добавил он, вскидывая голову.

— Что? Что? — Лобсанг тупо посмотрел на влажные пальцы, потом поднял глаза на безоблачное небо.

— Какой-то Ингибитор пошел вразнос. — Лю-Цзе сделал ещё несколько шагов. — Неужели не чувствуешь?

— Я ничего не слышу! — удивился Лобсанг.

— Надо не слышать, а чувствовать. Ногами, сквозь сандалии. Упс, ещё один… И ещё. Не чувствуешь? Последний — это старина Шестьдесят Шестой. Его так и не смогли нормально отбалансировать. Услышим буквально через минуту… Ну и ну. Посмотри на цветы. Ты только посмотри на цветы!

Лобсанг обернулся.

Распускались бутоны ледянушек. А цветы полевого осота закрывались.

— Утечка времени, — пояснил Лю-Цзе. — Уж можешь мне поверить! Теперь слышишь? Они как попало сбрасывают время! Бежим!

* * *

Как гласит Второй Список Когда Вечно Изумленного, и выпилил Когд Вечно Изумленный первого Ингибитора из ствола дерева вамвам, и вырезал на нем должные символы, и установил бронзовый шпиндель, и позвал к себе тогда ученика Удурка.

— Очень красиво, о учитель, — сказал Удурок. — Молитвенное колесо, да?

— Нет, все гораздо проще, — ответил Когд. — Эта вещь хранит и перемещает время.

— Всего-то?

— И сейчас я её проверю, — молвил Когд и повернул Ингибитор на пол-оборота.

— Очень красиво, о учитель, — сказал Удурок. — Молитвенное колесо, да?

— Нет, все гораздо проще, — ответил Когд. — Эта вещь хранит и перемещает время.

— Всего-то?

— И сейчас я её проверю, — молвил Когд и на сей раз повернул Ингибитор чуть меньше.

— Всего-то?

— И сейчас я её проверю, — молвил Когд, и на сей раз он осторожно подвигал Ингибитор взад-вперед.

— Все-все-все… Всего-го-го-го-то-то, то-то? — спросил Удурок.

— И я её проверил, — заключил Когд.

— И что, работает, о учитель?

— Думаю, да. — Когд поднялся. — Дай мне веревку, которой ты перевязываешь хворост. И… да, косточку от одной из вишен, которые ты собирал вчера.

Он обмотал потрепанной веревкой цилиндр, а косточку бросил на клочок земли. Удурок торопливо отскочил в сторону.

— Видишь те горы? — спросил Когд, дернув веревку.

Цилиндр закрутился и, набрав скорость, едва слышно загудел.

— Да, о учитель, — послушно произнес Удурок.

Здесь практически ничего не было, кроме гор. Которых было так много, что иногда их было весьма непросто увидеть, ведь они загораживали друг друга.

— Сколько времени нужно камню? — спросил Когд. — Или глубокому морю? Мы переместим время туда, — он поднес левую руку к вращающемуся цилиндру, — где оно востребовано.

Когд посмотрел на вишневую косточку. Пошевелил губами, словно пытаясь решить особо трудную задачу. Потом указал правой рукой на косточку.

— Отойди, — велел он и осторожно коснулся пальцем цилиндра.

Никаких звуков не было, кроме треска раздвинувшегося воздуха и шипения вырвавшегося из земли пара.

Когд посмотрел на молодое деревце и улыбнулся.

— Я же велел тебе отойти, — покачал головой он.

— Учитель, можно, я отсюда слезу? — донесся голос из цветущих ветвей.

— Только осторожно, — сказал Когд и тяжело вздохнул, когда Удурок рухнул на землю в облаке белых лепестков.

— Здесь всегда будут цвести вишни, — изрек он.

* * *

Лю-Цзе, подобрав полы халата, мчался вниз по троне. Лобсанг бежал следом. Ему казалось, что скалы издают какой-то необычный высокий вой. Метельщик обогнул пруд с карпами, на поверхности которого появились странные волны, и кинулся по тенистой узкой тропе вдоль ручья. В панике взлетела стая красных ибисов…

Лю-Цзе вдруг остановился и упал на каменные плиты.

— Ложись!

Но Лобсанг уже нырнул вперед. Он услышал, как что-то пролетело над его головой с заунывным звуком, обернулся и увидел, как закувыркался в воздухе, теряя перья и сокращаясь в размерах, последний ибис, окруженный ореолом бледно-голубого света. Птица пронзительно крикнула и с хлопком исчезла.

Но исчезла не совсем. Яйцо ещё какое-то время следовало прежней траектории, а потом упало на камни и разбилось.

— Случайное время! Бежим! — закричал Лю-Цзе.

Он вскочил на ноги, подбежал к декоративной решетке, вмурованной в склон, и с поразительной силой вырвал её из камня.

— Немного высоковато, но постарайся перекатиться вперед, и все будет в порядке, — сказал он, опускаясь в дыру.

— Куда она ведет?

— К Ингибиторам, конечно!

— Но послушникам под страхом ужасной смерти запрещено приближаться к ним!

— Какое совпадение, — хмыкнул Лю-Цзе, цепляясь за край дыры кончиками пальцев. — Потому что именно смерть ждёт тебя здесь, если ты останешься.

И он упал в темноту. Через мгновение снизу донеслось совсем не одухотворенное ругательство.

Лобсанг тоже спустился в дыру, повис на кончиках пальцев, разжал руки, упал и, коснувшись ногами дна, послушно кувырнулся.

— Молодец, — похвалил его Лю-Цзе из темноты. — Если сомневаешься, выбирай жизнь. Сюда!

Проход привел их в широкий коридор. Шум стоял оглушительный. Что-то механическое билось в предсмертных муках.

Потом раздался хруст, а затем — оживленные голоса.

Несколько дюжин монахов в толстых пробковых шлемах помимо традиционных ряс выбежали из-за угла. Многие что-то возбужденно кричали. Некоторые, те, что поумнее, предпочитали тратить воздух не на крики, а на то, чтобы бежать быстрее. Лю-Цзе перехватил одного из них, но монах тут же попытался вырваться.

— Отпусти меня!

— Что происходит?

— Просто постарайся унести ноги, пока они все не слетели с катушек!

Монах наконец высвободился и поспешил за остальными.

Лю-Цзе наклонился, поднял свалившийся с головы монаха пробковый шлем и торжественно вручил его Лобсангу.

— Соблюдай правила безопасности на рабочем месте, — сказал он. — Это очень важно.

— Он меня правда защитит? — спросил Лобсанг, падевая шлем.

— Вряд ли. Но когда найдут твою голову, тебя хотя бы можно будет опознать. Мы входим в зал. Ни к чему не прикасайся!

Лобсанг ожидал увидеть сводчатое величественное нечто. О зале Ингибиторов говорили как о некоем огромном соборе. Но он увидел только клубы синеватого дыма. А ближайший цилиндр заметил только после того, как глаза привыкли к клубящемуся полумраку.

Это была приземистая каменная колонна порядка грех метров диаметром и шесть метров в высоту. Цилиндр вращался так быстро, что очертания его были смазаны. Вокруг в воздухе мерцали серебристо-синие искорки.

— Видишь? Идёт выброс! Сюда! Быстрее!

Лобсанг побежал за Лю-Цзе и узрел сотни, нет, тысячи цилиндров. Некоторые из них доходили до самого потолка пещеры.

Здесь ещё оставались монахи — метались между колодцами и цилиндрами с ведрами воды, которая мгновенно превращалась в пар, когда её выливали на дымящиеся каменные подшипники у основания Ингибиторов.

— Идиоты… — пробормотал метельщик, приложил ладони к губам и закричал: — Где-тут-попечитель?

Лобсанг показал на деревянный помост, прикрепленный к стене зала. Там валялся гниющий пробковый шлем и стояла пара поношенных сандалий. Между ними лежала кучка серого праха.

— Бедняга, — посочувствовал Лю-Цзе. — Поймал разряд аж в пятьдесят тысяч лет. — Он яростно воззрился на суетившихся монахов. — Эй, вы, а ну, быстро сюда! Дважды просить не буду!

Несколько монахов, вытерев глаза от пота, послушно затрусили к помосту. Они явно почувствовали облегчение, услышав хоть какой-то приказ. За их спинами визжали Ингибиторы.

— Итак! — крикнул Лю-Цзе, увидев, что все прочие монахи тоже стекаются к нему. — А теперь слушайте меня! Это просто выбросной каскад! Вы все знаете, что такое периодически случается! Мы сможем с этим справиться! Нужно всего-навсего перекрестно соединить будущее и прошлое! Значит, начинаем с самых близких точек и двигаемся…

— Бедный господин Шобланг уже пытался это сделать, — перебил один из монахов и кивнул на очень грустно выглядящую кучку пепла.

— Значит, мне нужны две команды… — Лю-Цзе замолчал. — Впрочем, нет, у нас нет времени! Как говорится, нам остается лишь положиться на свои подошвы! По одному человеку — к маховикам, чтобы ставить перемычки, когда я скажу! Будьте готовы действовать, когда я начну называть числа!

Лю-Цзе поднялся на помост и окинул взглядом панель с рядами деревянных катушек. Над каждой из них парил синий или красный нимб.

— Ну и дела! Просто беда, — охнул он.

— И что они означают? — спросил Лобсанг.

Руки Лю-Цзе нависли над катушками.

— Так. Катушки красного цвета разматывают время, ускоряют его, — пояснил он. — Синие катушки сматывают время, то есть замедляют его. Яркость цвета показывает, насколько быстро они это делают. Вот только сейчас все они вращаются свободно, потому что выброс отрезал их, понятно?

— От чего отрезал?

— От нагрузки. От нашего мира. Посмотри-ка туда! — Он махнул рукой в сторону двух длинных стеллажей, тянувшихся вдоль всей стены пещеры. На каждом располагался ряд шарнирных заслонок: один ряд — синих, второй — красных.

— Чем больше становится окрашенных заслонок, тем больше времени сматывается или наматывается?

— Ты просто молодец, отрок! Мы должны поддерживать равновесие! А сделать это можно, только соединив маховики парами, чтобы они сматывали и разматывали время друг с друга. Уравновесили себя сами. Бедняга Шобланг, полагаю, попытался вернуть их в работу, но в случае каскада это невозможно. Следует позволить всему произойти, а уж потом, когда все успокоится, собрать оставшееся. — Он бросил взгляд на катушки, потом перевел его на толпу монахов. — Начали, ты — сто двадцать восьмую с семнадцатой, а потом сорок пятую с восемьдесят девятой. Пошел.

А ты… пятьсот девяносто шестую с… сейчас глянем… да, с четыреста второй…

— Семьсот девяностая! — закричал Лобсанг, показывая на катушку.

— В чем дело?

— Семьсот девяностая!

— Не говори ерунды. Она по-прежнему разматывается. Сейчас лучше заняться четыреста второй.

— Семьсот девяностая катушка вот-вот начнет наматывать время!

— Она все ещё ярко-синяя.

— Она начнет. Я точно знаю. Потому что… — палец послушника нерешительно скользнул над панелью и остановился над катушкой совершенно с другой стороны, — она вращается с такой же скоростью, как эта!

Лю-Цзе присмотрелся.

— Да, недаром написано: «Спущусь-ка я лучше к подножию лестницы!» Они образуют естественную инверсию. — Он, прищурившись, взглянул на Лобсанга. — Слушай, а ты, часом, не чья-то реинкарнация? В этих местах такое частенько случается.

— Вряд ли. Просто я заметил… очевидное.

— Мгновение назад ты понятия не имел, что тут к чему!

— Ну да, а потом присмотрелся и все понял.

— Все понял? Все понял? Хорошо. Панель твоя, чудо-отрок. — Лю-Цзе отошел в сторонку.

— Моя? Но я…

— Приступай к работе. Это приказ.

На мгновение вокруг Лобсанга возникло едва заметное голубоватое свечение. Лю-Цзе задумчиво на него посмотрел: интересно, в какое количество време-

ни обернулся за эту секунду его ученик? Уж точно хватило, чтобы как следует подумать.

Потом юноша выкрикнул с полдюжины пар чисел. Лю-Цзе повернулся к монахам.

— Поторапливайтесь, ребята. Господин Лобсанг встал у панели! А вы следите за подшипниками!

— Но он всего лишь послушник… — неуверенно произнес один из монахов, однако замолчал и попятился, увидев выражение лица Лю-Цзе. — Конечно, метельщик… Все будет сделано…

Через миг раздался грохот устанавливаемых перемычек. Лобсанг выкрикнул очередной ряд чисел.

Пока монахи метались от чанов с маслом к цилиндрам и обратно, Лю-Цзе наблюдал за ближайшей колонной. Она по-прежнему вращалась очень быстро, но ему начало казаться, что он уже может различить резные узоры на её поверхности.

Лобсанг в очередной раз осмотрел панель, перевел взгляд на грохочущие цилиндры, потом — на ряд заслонок.

Лю-Цзе знал: о происходящем никто нигде ничего не писал. Как бы ни старались, этому в классе научить невозможно. Хороший контролер вращения постигал свое ремесло на ощупь, потому что теория была бессильна ему помочь. Он учился чувствовать потоки, видеть в рядах Ингибиторов стоки или фонтаны времени. Старина Шобланг был настолько хорош, что незаметно для заскучавших учеников мог забрать из класса пару часов зря растрачиваемого времени и аккуратно переместить его за тысячи миль в напряженно работающую мастерскую.

А этот фокус с яблоком, который он любил показывать послушникам! Он клал яблоко на одну из находившихся рядом с ними колонн и переключал на неё время от одного из маленьких маховиков. На мгновение, прежде чем обратиться в прах, появлялась небольшая рощица раскачивающихся деревьев. «Так будет и с вами, — говорил он ученикам, — если ошибетесь».

Лю-Цзе опустил взгляд на кучку серого праха под останками шлема. Может, именно такой смерти хотел Шобланг…

Визг испытывающего ужасные муки камня заставил его поднять глаза.

— Хорошенько смазывайте подшипники, ленивые дьяволы! — заорал он, пробегая вдоль рядов. — И следите за перекладинами! Руки прочь от шпонок! У нас все получается!

Он бежал и не спускал глаз с колонн. Они вращались уже не столь беспорядочно. В их вращении появилась целенаправленность.

— Кажется, отрок, ты побеждаешь! — крикнул он фигуре на помосте.

— Да, но мне никак не удается их сбалансировать! Слишком много времени намоталось, и его некуда девать!

— Сколько?

— Почти сорок лет!

Лю-Цзе бросил взгляд на заслонки. Сорок лет — возможно, но точно ли…

— Сколько-сколько?

— Сорок! И для них нигде нет места!

— Нет проблем! Отводи их в сторону! Переноси нагрузку! Потом восстановимся. Сбрасывай!

— Но куда?

— Найди участок моря побольше! — Метельщик показал на примитивную карту мира, нарисованную на стене. — Ты знаешь, как… ты видишь, как придать ему правильное вращение и направление?

И снова в воздухе возникло голубоватое свечение.

— Да! Кажется!

— Я так и думал! В общем, действуй!

Лю-Цзе покачал головой. Сорок лет? Его волнуют какие-то сорок лет? Какая мелочь! Местные подмастерья сбросили туда уже порядка пятидесяти тысяч лет. В этом и заключалась вся прелесть моря. Оно оставалось большим и мокрым. Всегда было большим и мокрым. Да, возможно, в сети рыбаков начнут попадаться странные усатые рыбы, которые раньше встречались только в виде окаменелостей, но кого волнует, куда подевался какой-то косяк трески?

Звук изменился.

— Что ты делаешь?

— Я нашел пространство на четыреста двадцать второй! Сорок лет поместится! Нет смысла терять время! Я возвращаю его!

Звук снова стал другим.

— Получилось! Уверен, что получилось!

Некоторые большие цилиндры уже начали останавливаться. Лобсанг перемещал ручки на панели с такой быстротой, что ошеломленный Лю-Цзе не успевал следить за ним. Над его головой захлопывались и по очереди теряли окраску заслонки, превращаясь в почерневшее от времени дерево.

Никто не может быть настолько точным.

— Мальчик мой, ты уже перешел на месяцы! На месяцы! — закричал Лю-Цзе. — Давай дальше! А вот уже и дни пошли… дни! Внимательно следи за мной!

Метельщик кинулся в конец зала, туда, где находились Ингибиторы поменьше. Здесь производилась точная настройка времени — цилиндрами из мела, дерева и других недолговечных материалов. К его немалому удивлению, некоторые из них уже замедляли свое вращение.

Он промчался мимо дубовых колонн высотой всего в метр. Но даже Ингибиторы, отсчитывающие время в часах и минутах, постепенно замолкали.

Послышался скрип.

В самом конце прохода меловой цилиндр гремел и раскачивался на подшипниках, как волчок.

Не сводя с него глаз, Лю-Цзе подкрался поближе и вскинул руку… Тишину нарушали только скрип и потрескивание остывающих подшипников.

— Ещё немного! — крикнул он. — Он останавливается… Подожди ещё немного… Ещё…

Меловой Ингибитор размерами не больше катушки с нитками вращался все медленнее, пока наконец не… остановился. На стеллажах захлопнулись две последние заслонки.

Лю-Цзе опустил руку.

— А теперь… Отключай панель! Никому ни к чему не прикасаться!

На мгновение в зале воцарилась мертвая тишина. Монахи замерли, затаив дыхание.

Это был момент вне времени — миг идеального равновесия.

Тик

И в этот неподвластный времени момент дух господина Шобланга, который смотрел на происходящее как будто сквозь марлю, воскликнул:

— Это просто невозможно! Ты это видел?

— ВИДЕЛ ЧТО? — уточнила темная фигура за его спиной.

Шобланг обернулся.

— О, — сказал он и добавил с абсолютной уверенностью: — Ты Смерть, да?

— ДА. Я НЕМНОГО ОПОЗДАЛ. И МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

Дух, который недавно был известен всем под именем Шобланг, посмотрел на кучку праха, которая представляла собой его мирское пристанище в течение последних шестисот лет.

— Мне тоже, — ответил он. Чуть выждав, он ткнул Смерть под ребра. — Ну?

— ЧТО НУ?

— Мне тоже жаль, что я немного опоздал. Та-да!

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Ну, в смысле… я пытался все исправить и не успел.

Смерть кивнул.

— ЭТО Я ПОНЯЛ. НЕПОНЯТНО, ЧТО ТАКОЕ «ТА-ДА».

— Таким образом я обозначал шутку, — сказал Шобланг.

— АГА. КАЖЕТСЯ, Я ТЕПЕРЬ ПОНИМАЮ, ЗАЧЕМ НУЖЕН ЭТОТ ЗВУК. НА САМОМ ДЕЛЕ, ГОСПОДИН ШОБЛАНГ, ОПОЗДАВ, ТЫ ПОСПЕШИЛ. ТА-ДА.

— Пардон?

— УМЕР СЛИШКОМ РАНО, ПРЕЖДЕ СРОКА.

— Вот и мне так показалось!

— ЕСТЬ КАКИЕ-НИБУДЬ МЫСЛИ, ПОЧЕМУ? ЭТО ВЕДЬ ВЕСЬМА НЕОБЫЧНЫЙ ФАКТ.

— Знаю только, что маховики словно взбесились, а я, видимо, слишком быстро снял нагрузку, когда один из них пошел вразнос, — ответил Шобланг. — Эй, ты только глянь на этого мальчишку. Смотри, как он заставляет этих шельмецов танцевать! Жаль, он не был моим учеником! Да что я несу? Он сам многому мог бы меня научить!

Смерть огляделся.

— КОГО ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ?

— Того мальчишку на помосте, видишь?

— БОЮСЬ, Я НИКОГО ТАМ НЕ ВИЖУ.

— Что? Да вон же он торчит! Отчетливо виден, как нос на ли… Ну, только не на твоем лице, конечно…

— Я ВИЖУ, КАК ДВИГАЮТСЯ ЦВЕТНЫЕ ВТУЛКИ…

— А кто, по-твоему, их двигает? Ты же Смерть, верно? Я думал, ты всех видишь!

Смерть уставился на танцующие катушки.

— ВСЕХ… КОГО НУЖНО, — сказал он, не спуская глаз с помоста.

— Гм, — откликнулся Шобланг.

— ДА. ИТАК, НА ЧЕМ МЫ ОСТАНОВИЛИСЬ?

— Слушай, если я, как тебе кажется, поспешил, так, быть может, ты…

— ВСЕ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, ОСТАЕТСЯ СЛУЧИВШИМСЯ.

— Это что ещё за философия?

— ЕДИНСТВЕННАЯ, КОТОРАЯ РАБОТАЕТ. — Смерть достал жизнеизмеритель и внимательно посмотрел на него. — ВИЖУ, ИЗ-ЗА ЭТОЙ ПРОБЛЕМЫ ТВОЕ ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ МОЖЕТ ПРОИЗОЙТИ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ ЛЕТ. У ТЕБЯ ЕСТЬ ГДЕ ОСТАНОВИТЬСЯ?

— Остановиться? Я — покойник! Это тебе не ключи от дома потерять! — рявкнул Шобланг, уже начинавший терять отчетливые очертания.

— А КАК-НИБУДЬ МОЖНО ПРИБЛИЗИТЬ СРОК ТВОЕГО ПЕРЕРОЖДЕНИЯ?

Шобланг исчез.

В этот вневременной момент Смерть повернулся, чтобы ещё раз посмотреть на зал маховиков…

Тик

Меловой цилиндр, тихонько поскрипывая, снова начал вращаться.

Потом по очереди пришли в движение дубовые Ингибиторы, принимая на себя возрастающую нагрузку. На сей раз отчаянного визга подшипников не было слышно. Цилиндры вращались медленно, как престарелые балерины, взад и вперед, постепенно компенсируя напряжение, по мере того как миллионы людей во внешнем мире искажали время в соответствии со своими прихотями. Ингибиторы поскрипывали, будто чайный клипер, огибавший мыс Гнева при слабом бризе.

Затем застонали большие каменные колонны, забиравшие себе время, с которым не могли справиться их меньшие собратья. Помимо скрипа возник глухой гул, но он тоже был тихим и управляемым…

Лю-Цзе осторожно опустил руку и выпрямился.

— Изящный, чистый переход, — констатировал он. — Все отлично поработали.

Он повернулся к изумленным запыхавшимся монахам и поманил к себе самого старшего из них. Достал из-за уха помятую самокрутку.

— Итак, Рамбут Рукопут, что, по твоему мнению, это было?

— Э… Ну… Случился выброс, который сорвал…

— Нет, после этого, — перебил его Лю-Цзе, чиркнув спичкой по подошве своей сандалии. — Лично мне кажется, не произошло буквально следующее — вы не метались по залу, будто свора куриц с отрубленными головами, а послушник не поднимался на помост и не восстанавливал равновесие, причём уверенно, четко и гладко. Этого не могло произойти, потому что не могло произойти никогда. Я прав?

Монахи, работавшие в зале Ингибиторов, не относились к самым великим мыслителям монастыря. Они занимались тем, что чистили, смазывали, разбирали и ремонтировали, выполняя указания стоявшего на помосте человека. Рамбут Рукопут наморщил лоб.

Лю-Цзе вздохнул.

— А произошло, как мне кажется, вот что, — продолжил он, пытаясь помочь монаху. — Вы все, парни, оказались на высоте и напугали меня и этого молодого человека до смерти демонстрацией своего невиданного мастерства. Настоятель будет счастлив до пузырей. Можете быть уверены: на обед получите добавку момо к своей тугпе, если понимаете, что я имею в виду.

Рукопут поднял услышанное по мысленному флагштоку, и к небесам вознеслась молитва. Он улыбнулся.

— Однако, — сказал Лю-Цзе, подойдя ближе и понизив голос, — вероятно, я очень скоро появлюсь здесь снова — зал нуждается в хорошей уборке, — и если через неделю увижу, что вы продолжаете бездельничать и отсиживать свои задницы… у нас случится серьезный разговор.

Улыбка мигом исчезла.

— Да, метельщик.

— Вы должны проверить все маховики и позаботиться о подшипниках.

— Да, метельщик.

— Кстати, и подметите господина Шобланга.

— Да, метельщик.

— Ну, хорошо тут позабавиться. А нам с молодым Лобсангом пора. Вы много сделали для его образования.

Он взял безвольного Лобсанга за руку и повел по залу мимо длинных рядов вращающихся, гудящих Ингибиторов. Под высоким потолком все ещё висел синеватый дым.

— Воистину начертано: «Можно сбить с ног даже перышком», — пробормотал он, когда они шагали к выходу по наклонному тоннелю. — Ты заметил инверсию, прежде чем она произошла. А я зашвырнул бы всех нас на неделю вперед. По меньшей мере.

— Извини, метельщик.

— Извини? Тебе не за что извиняться. Я никак не могу взять в толк, сынок, кто же ты такой. Ты слишком быстро соображаешь. Ты вел себя здесь как утка в воде. Тебе не нужно изучать предметы, на простое знакомство с которыми у всех прочих уходят долгие годы. Старина Шобланг, да перевоплотится он там, где красиво и тепло, — даже он не умел распределить нагрузку до секунды. Именно до секунды. По всему треклятому миру! — Он поежился. — Слушай совет. Никому не рассказывай об этом. Люди могут повести себя странно.

— Да, метельщик.

— И вот ещё что, — сказал Лю-Цзе, выходя из пещеры в залитый солнцем сад. — Что это с тобой приключилось прямо перед тем, как Ингибиторы вышли из-под контроля? Ты что-то почувствовал?

— Не знаю точно. Мне просто показалось, что… на мгновение все стало неправильным.

— А раньше такое происходило?

— Не-ет. Но было немного похоже на то, что случилось в зале Мандалы.

— Ладно, об этом тоже никому не говори. Нынешние большие шишки даже понятия не имеют, как работают маховики. Всем сегодня плевать на Ингибиторы. То, что работает исправно, никто никогда не замечает. В старые времена ты даже монахом не мог стать, если не проработал в зале Ингибиторов ажно шесть месяцев смазчиком, уборщиком и грузчиком. И всем оттого было только лучше! А чему учат сегодня? Послушанию да космической гармонии! В старые времена ты всему обучался на своей шкуре. Быстро узнавал, что если не отпрыгнуть в сторону, услышав крик «Сброс!», то получишь пару лет в самое болезненное место. И нет более совершенной гармонии, нежели вид плавно вращающихся маховиков!

Тропа поднималась к главному храмовому комплексу. Со всех окрестностей в зал Мандалы все ещё стекались людские ручейки.

— Ты точно уверен, что сможешь смотреть на неё? — спросил Лю-Цзе.

— Да, метельщик.

— Ну и ладушки. Тебе лучше знать.

Все балконы над залом были забиты монахами, однако Лю-Цзе пробился вперед, вежливо, но твердо используя свою метлу. Старшие монахи толпились у самого края.

Его заметил Ринпо.

— А, метельщик, — сказал он. — Никак не мог оторваться от любимой уборки?

— Маховики вышли из-под контроля и пошли вразнос, — пробормотал Лю-Цзе.

— Понятно, но тебя вызвал сам настоятель, — с укоризной произнес главный прислужник.

— Некогда, давным-давно, — промолвил Лю-Цзе, — мы, все до единого, со всех ног бежали к Ингибиторам, едва заслышав удары гонга.

— Да, но…

— БРРбрррбр, — изрек настоятель. Лобсанг поднял взгляд и увидел его сидящим на плечах у главного прислужника. На голове у настоятеля красовался вышитый чепчик, чтобы случайно не простудиться. — Йю-Цзе всегда пьедпочитай пьяктический подход. ПРРбрр. — Он пустил немного молочных слюней прямо в ухо прислужника. — Впьочем, я йад, что пьоблема устьянена, Йю-Цзе.

Метельщик поклонился, а настоятель принялся лупить главного прислужника по голове деревянным медведем.

— Истоия повтояется, Йю-Цзе. Бам-бам-БББРРР…

— Стеклянные часы? — уточнил Лю-Цзе.

Старшие монахи от удивления даже рты пораскрывали.

— Но как ты догадался? — спросил главный прислужник. — Мы ведь ещё не успели перезапустить Мандалу.

— Разве не написано: «Струящаяся вода может многое подсказать»? — пожал плечами Лю-Цзе. — Всего однажды, насколько мне известно, все маховики вдруг разом вышли из-под контроля. Все до единого. Как будто взбесились. Это сдвиг времени. Кто-то снова пытается создать стеклянные часы.

— Но это невозможно! — воскликнул главный прислужник. — Мы уничтожили их, не оставив и следа!

— Ха! Но написано ведь: «Я столько не зелен, сколько похож на капусту»! — рявкнул Лю-Цзе. — Подобное нельзя уничтожить без следа! Что-нибудь обязательно просочится. Слухи. Сны. Рисунки на стенах пещер, ещё что-нибудь…

Лобсанг опустил взгляд на пол Мандалы. Монахи толпились вокруг высоких цилиндров в дальнем конце зала. Цилиндры чем-то напоминали Ингибиторы, но только самый маленький из них медленно вращался. Остальные, испещренные символами сверху донизу, оставались неподвижными.

«Хранилище образов», — почему-то подумал он. Именно здесь хранились узоры и образы Мандалы, чтобы их можно было воспроизвести. Сегодняшние узоры — на маленьком цилиндре, образы долгого использования — на больших.

Внизу пульсировала Мандала, пятна разных цветов и обрывки узоров скользили по её поверхности.

Один из стоявших в дальнем конце зала монахов что-то крикнул, и маленький цилиндр остановился.

Непрерывно перекатывавшиеся разноцветные песчинки замерли.

— Вот так это выглядело двадцать минут назад, — сказал Ринпо. — Видишь сине-белую точку? Потом она стала разрастаться…

— Знакомая картина, — мрачно произнес Лю-Цзе. — Я был здесь, когда это случилось в прошлый раз! Ваше просветлейшество, вели воспроизвести последовательность с прежними Стеклянными Часами! У нас очень мало времени!

— Вряд ли стоит так… — начал было главный прислужник, но мигом замолчал, получив резиновым кирпичом по голове.

— Хотюпипихотюпипихотюпипи есьи Йю-Цзе пьяв, нам не стоит тейять вьемя, господа. Есьи же он ошибается, вйемени у нас хоть отбавьяй, и мы можем чуть-чуть им пожейтвовать. Пипихошюхошюхотю.

— Благодарю, настоятель, — кивнул метельщик. Он поднес ладони к губам. — Эй, вы! Второй шпендель, четвертый бинг, примерно в районе девятнадцатой гупы! И шевелитесь!

— Со всем уважением, ваше просветлейшество, не могу не выразить протест, — сказал главный прислужник. — Мы подготовились к такой чрезвычайной ситуации…

— Я знаю все о подготовке к действиям в чрезвычайных ситуациях, — перебил его Лю-Цзе. — Вечно чего-нибудь да упустишь.

— Вздор! Мы приложили все усилия…

— И как всегда, саму чрезвычайную ситуацию не учли. — Лю-Цзе повернулся к залу и озабоченным монахам. — Готовы? Отлично! Выводите на пол, немедленно! Или мне самому спуститься к вам? Учтите, я очень не хочу туда к вам спускаться!

Люди отчаянно закопошились вокруг цилиндров, и на полу под балконом новый узор сменил старый. Линии и цвета были другими, но сине-белая точка занимала центр.

— Смотрите, — сказал Лю-Цзе. — Такая картина возникла меньше чем за десять дней до того, как часы начали бить.

Монахи промолчали.

Лю-Цзе невесело улыбнулся.

— А через десять дней…

— Время остановилось, — закончил Лобсанг.

— Можно и так выразиться, — согласился Лю-Цзе. Его лицо почему-то покраснело.

Один из монахов положил руку ему на плечо.

— Все в порядке, метельщик, — промолвил он успокаивающим тоном. — Мы знаем, что ты просто не мог оказаться там вовремя.

— Предполагается, что мы всегда должны оказываться там, где надо, вовремя, — возразил Лю-Цзе. — Проклятье, я стоял у самых дверей, Чарли. Слишком много зАмков, слишком мало времени…

За его спиной Мандала постепенно возвращалась к измерению настоящего.

— Ты ни в чем не виноват, — повторил монах.

Лю-Цзе сбросил с плеча его руку и повернулся к настоятелю, сидевшему на плечах главного прислужника.

— Ваше просветлейшество, я прошу разрешить мне расследовать происшествие и определить причину! — Он постучал себя по носу. — Я чувствую запах! Я ждал такой возможности все эти годы! На сей раз я тебя не подведу!

Воцарилась тишина. Настоятель выдул пузырь.

— Это случится опять в Убервальде, — промолвил Лю-Цзе с нотками мольбы в голосе. — Именно там любят играть с электричеством. Я знаю эту страну как свои пять пальцев! Дай мне пару толковых людей, и мы раздавим беду ещё в зародыше!

— Бабабабаба… Это нужно обсудить, Йю-Цзе, но мы бйагодайны тебе за пйедьожение, — ответил настоятель. — Йинпо, всех бдумбдумбдум стайших пойевых монахов собьять в зайе Мойчания чейез пять бабаба минут! Сейчас маховики йаботают бдумбдум гаймонично?

Один из монахов оторвался от изучения свитка, который ему передали.

— Судя по всему, да, ваше просветлейшество.

— Мои поздйавйения упьявьяющему панейю ИКИК!

— Но Шобланг умер, — пробормотал Лю-Цзе.

Настоятель разом перестал выдувать пузыри.

— Печайные новости. Наскойко я знаю, он бый твоим дьугом.

— Этого не должно было случиться, — покачал головой метельщик. — Не должно было.

— Собейись, Лю-Цзе. Мы ещё поговойим. Икик! — Ударом резиновой обезьяной по уху настоятель направил главного прислужника к выходу.

Остальные монахи тоже начали расходиться по своим делам. Лю-Цзе и Лобсанг остались на балконе, стали наблюдать за пульсирующей Мандалой.

Лю-Цзе откашлялся.

— Видишь маховики в конце зала? — спросил он. — Маленькие записывают узоры за день, из них отбираются самые интересные, и уже они сохраняются на больших.

— Я только что предвспомнил, что ты это скажешь.

— Ну и ну, ну и ну. Какой одаренный отрок. — Лю-Цзе перешел на шепот. — За нами кто-нибудь следит?

Лобсанг огляделся.

— Здесь ещё остались люди.

Лю-Цзе снова заговорил громко:

— Ты что-нибудь слышал о Великом Крахе?

— Только слухи, метельщик.

— Да, слухов было предостаточно. «День, когда остановилось время» и прочая ерунда. — Лю-Цзе вздохнул. — Знаешь, почти все, чему тебя учили, ложь. Иначе и быть не могло. Есть такая правда, которую сразу и не осознаешь. Её надо подавать порциями. Ты ведь хорошо ориентируешься в Анк-Морпорке? В Опере приходилось бывать?

— Только оттачивая мастерство карманника, о метельщик.

— А ты когда-нибудь обращал внимание на крошечный театр на другой стороне улицы? Кажется, он называется «Дискум».

— Ну конечно! Помню, как-то раз мы ходили туда. Купили самые дешевые билеты, сидели на земле и кидались орехами на сцену.

— А ты когда-нибудь думал о том несоответствии? Огромный оперный театр весь в бархате и золоте, с огромным оркестром и крошечный театрик под соломенной крышей, с деревянными декорациями, без кресел, с одним музыкантом, играющем на крамбоне?

— Никогда, — пожал плечами Лобсанг — Такова жизнь.

Лю-Цзе почти улыбнулся.

— Человеческий разум — очень гибкая штука, — сказал он. — Просто поразительно, насколько он способен растягиваться, вбирая в себя нужное ему объяснение. Мы неплохо там потрудились…

— Лю-Цзе?

Сбоку от них возник один из младших прислужников.

— Настоятель желает видеть тебя немедленно. — Он почтительно склонил голову.

— Хорошо, — ответил метельщик и толкнул Лобсанга в бок. — Мы едем в Анк-Морпорк, парень.

— Что? Но ты же просил, чтобы тебя послали в…

Лю-Цзе подмигнул ему.

— Ибо начертано: «Никогда не получишь то, что просишь», понятно? Знай, отрок: кроме плинга есть и другие способы заставить дангданга подавиться.

— Правда?

— Да. Очень много плинга. А теперь идём к настоятелю. Сейчас его будут кормить. Хвала богам, твердой пищей. По крайней мере, в кормилице больше нет необходимости. Он стеснялся, девушка стеснялась, ты не знал, куда девать глаза… Ему ведь, с точки зрения умственного развития, девятьсот стукнуло…

— Вероятно, он очень мудр.

— Достаточно мудр, вполне достаточно. Но как я не раз убеждался, возраст и мудрость не всегда находятся в прямой зависимости друг от друга, — промолвил Лю-Цзе, когда они подходили к покоям настоятеля. — Некоторые люди, получив власть, глупеют. Хотя, конечно, к нашему настоятелю это не относится.

* * *

Настоятель сидел на высоком стуле. Он только что облил питательной кашей главного прислужника, который улыбался так, как может улыбаться только человек, чья будущая работа напрямую зависит от того, насколько довольным он будет выглядеть, когда у него со лба стекает пюре из пастернака и крыжовника.

Лобсангу показалось, причём не впервые, что атаки настоятеля на этого человека вовсе не случайны. Главный прислужник был весьма неприятной личностью. При встрече с ним у любого нормального человека появлялось непреодолимое стремление вылить ему на голову что-нибудь липкое или треснуть его резиновым яком, а настоятель был уже в том возрасте, когда человек начинает прислушиваться к сидящему внутри ребенку.

— Ты за мной посылал, ваше просветлейшество, — поклонился Лю-Цзе.

Настоятель перевернул миску на грудь главного прислужника.

— Уахахахаха да, Йю-цзе. Скойко тебе сейчас йет?

— Восемьсот, ваше просветлейшество. Но разве это возраст!

— Тем не менее ты пьовел очень много вьемени, путешествуя по мийу. Наскойко я понимаю, ты собийялся уйти на покой и заняться уходом за садом?

— Да, но…

— Но, — настоятель ангельски улыбнулся, — как стаый боевой конь, ты воскьицаешь «ха-ха!», засйышав звук тьюб, да?

— Не думаю, — ответил Лю-Цзе. — Лично я ничего смешного в трубах не вижу.

— Я имею в виду, что тебе не тейпится снова бьоситься в бой. Ты помогай обучать наших агентов в течение дойгих йет, не так йи? Этих вот господ?

Несколько плотных и мускулистых монахов сидели у стены. Они явно готовились к длительному путешествию — облачились в просторную черную одежду, повесили на спины свернутые циновки. Монахи робко поклонились Лю-Цзе, и взгляд их поверх черных полумасок был смущенным.

— Сделал все, что от меня зависело, — подтвердил Лю-Цзе. — Учили их другие люди, я лишь пытался возместить нанесенный ущерб. Лично я никогда не учил их быть ниндзями. — Он толкнул Лобсанга в бок. — Это, ученик, на агатском языке означает «внезапные ветры», — добавил он сценическим шепотом.

— Я намейеваюсь посьять их на задание немедьенно. УА! — Настоятель ударил ложкой по стулу. — это пьиказ, Йю-Цзе. Ты, конечно, йегенда, но сьишком давно ты ею стай. Почему бы тебе не начать вейить в будущее? ИК!

— Понятно, — печальным тоном произнес Лю-Цзе. — Да, когда-нибудь это должно было случиться, большое спасибо за уважение к возрасту, ваше просветлейшество.

— Бррмбрмм… Йю-Цзе, я давно тебя знаю! Ты не будешь пьибьижаться к Убейвайду бьиже чем на сто мий, договойийись?

— Не договорились, ваше просветлейшество.

— Это пьиказ!

— Понимаю.

— Ты и йяньше не выпойняй баабаба мои пйиказы. В Омнии, как мне сейчас помнится.

— Это было тактическое решение, принятое человеком на месте, ваше просветлейшество. Скорее это было интерпретацией твоего приказа, — сказал Лю-Цзе.

— Это когда ты отпьявийся туда, куда тебе четко и ясно запйетийи ходить, и сдейай то, что дейать было абсойютно запьещено?

— Да, ваше просветлейшество. Иногда, чтобы пилить, нужно нажимать на другой конец пилы. Когда я сделал то, что не должен был делать, там, где не должен был находиться, я добился того, что должно было быть достигнуто в том месте, где это должно было произойти.

Настоятель долго и пристально смотрел на Лю-Цзе, как могут смотреть только маленькие дети.

— Йю-Цзе, ты не поедешь в нммнбубу в Убейвайд и даже не пьибьизишься к гьяницам этой стьяны, понятно? — спросил он.

— Понятно, ваше просветлейшество. Ты, как всегда, прав. Но по своему старческому слабоумию, прошу разрешения пойти путем не насилия, а мудрости. Я хотел бы помочь этому юноше найти… Путь.

Сидевшие вдоль стены монахи засмеялись.

— Путь Прачки? — уточнил Ринпо.

— Госпожа Космопилит — портниха, — спокойно парировал Лю-Цзе.

— Мудрость, которую можно оценить по таким изречениям, как «Не ковыряй, будет только хуже»? — уточнил Ринпо, подмигнув монахам.

— Ковыряние и правда только усугубляет дело. Любое дело, — сказал Лю-Цзе; его невозмутимость напоминала большое озеро спокойствия. — Возможно, данный путь кажется тебе недостойным, но, каким бы мелким и ненадежным он ни был, это мой Путь. — Он повернулся к настоятелю. — Так ведь издревле повелось, ваше просветлейшество. Помнишь? Учитель и ученик странствуют по миру, и во время этого странствия ученик наблюдает за своим учителем и обучается на практических примерах, после чего обретает свой Путь, и конце которого…

— …обьетает самого себя бдум, — закончил настоятель.

— Но сначала он обретает учителя, — сказал Лю-Цзе.

— Ему очень повезйо, что таким учителем бдум-бдум будешь ты.

— Достопочтенный господин, — промолвил Лю-Цзе, — незнание, кто именно станет твоим учителем, предопределено самой природой Пути. Я могу лишь указать ему дорогу.

— В стойону некоего бойшого гойода бдум, — заметил настоятель.

— Да, — согласился Лю-Цзе. — И Анк-Морпорк находится достаточно далеко от Убервальда. Ты не посылаешь меня в Убервальд, потому что я слишком стар. Однако, со всем уважением, я прошу тебя побаловать старика.

— Когда ты так ставишь вопьос, у меня не остается выбойя, — ответил настоятель.

— Но, ваше просветлейшество… — неуверенно произнес Ринпо.

Настоятель ударил ложкой по подносу.

— У Йю-Цзе отличная йепутация! — закричал он. — И я безоговойочно вейю в то, что он поступит пьявийно! Жай тойко, что блмбумбум не вейю в то, что он поступит так, как я бумбумбум хочу! Я запьетий ему появьяться в Убейвайде! Тепей ты хочешь, чтобы я запьетий ему не появьяться в Убейвайде? ИК! Я все сказал! Соизвойте удайиться, господа, у меня возникйи неотьожные дейа.

Лю-Цзе поклонился и схватил Лобсанга за руку.

— Уходим! — прошептал он. — Нужно поскорее скрыться, пока никто ничего не понял!

На выходе им встретился младший прислужник, несущий в руках ночной горшок с изображениями маленьких забавных крольчат.

— Перевоплощаться не так просто, как кажется, — на бегу сказал Лю-Цзе. — Теперь нам нужно отбыть, прежде чем кому-нибудь в голову полезут всякие дурные мысли. Захвати сумку и циновку.

— Но кто осмелится отменить приказ самого настоятеля? — изумился Лобсанг, следом за Лю-Цзе сворачивая за угол.

— Ха! Через десять минут он уснет, а когда проснется, ему дадут новую игрушку и он так увлечется забиванием квадратных зеленых колышков в круглые синие отверстия, что забудет обо всем, что говорил, — ответил Лю-Цзе. — Политика, отрок. Всякие идиоты сразу начнут утверждать: мол, именно они точно знают, что имел в виду настоятель. Поспеши. Встретимся через минуту в саду Пяти Неожиданностей.

* * *

Когда Лобсанг пришел в сад, Лю-Цзе аккуратно укладывал одну из гор-бонсай в бамбуковую клетку. Завязав последний узел, он забросил клетку за спину.

— А ей ничего не будет? — спросил Лобсанг.

— Это же гора, что ей может быть? — Лю-Цзе поднял с земли свою метлу. — Перед тем как идти, заглянем к одному моему старому приятелю. Может, возьмем у него что-нибудь полезное.

— Метельщик, что происходит? — спросил Лобсанг, едва поспевая за Лю-Цзе.

— Примерно следующее, юноша. Я, настоятель и тот малый, к которому мы направляемся, давно знаем друг друга. Но сейчас ситуация стала несколько иной. Настоятель не может просто сказать: «Лю-Цзе, ты — старый мошенник, и именно ты заставил всех думать об Убервальде, однако я вижу, ты что-то пронюхал, поэтому ступай туда, куда ведет тебя твой нос».

— Но я считал его верховным правителем!

— Вот именно! А знаешь, как трудно заставить что-то происходить, когда ты верховный правитель? Слишком много людей путается под ногами. Парни, которых ты видел, немного побегают по Убервальду с воплями «Йа» и «Хаи!», а мы, мой мальчик, направимся в Анк-Морпорк. И настоятелю об этом известно. Почти наверняка.

— А откуда ты знаешь, что новые часы собирают н Анк-Морпорке? — спросил Лобсанг, шагая за Лю-Цзе по поросшей мхом тропинке, которая вела сквозь густые заросли рододендрона к монастырской стене.

— Просто знаю. Можешь мне поверить, юноша, если кто-нибудь когда-нибудь вытащит пробку из сливного отверстия вселенной, то цепочка от пробки протянется прямиком в Анк-Морпорку и на конце её наверняка окажется какой-нибудь придурок, который в свое оправдание лишь руками разведет: «Я просто хотел посмотреть, что будет!» Все дороги ведут в Анк-Морпорк.

— Я думал, все дороги ведут из Анк-Морпорка.

— Только не та, по которой пойдем мы. Ага, вот мы и на месте.

Лю-Цзе постучал в дверь грубо построенной, но большой хижины, прислонившейся прямо к монастырской стене. В тот же самый момент внутри прогремел взрыв и кто-то — нет, поправил себя Лобсанг — половина кого-то вылетела из незастеклённого окна и со всей мощи брякнулась на тропинку. Лишь когда это нечто подкатилось к его ногам, Лобсанг понял, что перед ним такое. Деревянный манекен в монашеской рясе.

— Ку вовсю развлекается, как вижу, — заметил Лю-Цзе.

Он далее не пошевелился, хотя манекен пролетел совсем рядом с его ухом.

Дверь распахнулась, и из хижины выглянул взволнованный тучный монах.

— Вы это видели? Нет, вы видели?! — воскликнул он. — Всего от одной ложки! — Он кивнул им. — А, привет, Лю-Цзе. Я тебя ждал. Кое-что уже подготовил.

— Что именно? — спросил Лобсанг.

— А это что за паренек? — в ответ поинтересовался Ку, приглашая их в хижину.

— Сего неискушенного отрока зовут Лобсанг. — Лю-Цзе окинул взглядом хижину. На каменном полу виднелся дымящийся круг, в разные стороны от которого протянулись черные подпалины из песка. — Новые игрушки, да, Ку?

— Разрывная мандала, — с довольным видом произнес Ку, сделав шаг вперед. — Чертишь где нужно простенький узорчик, присыпаешь его особым песком, и первый враг, на него наступивший… Бах! Мгновенная карма! Не трогай это!

Лю-Цзе поспешно вырвал из любопытных рук Лобсанга жертвенную миску, которую тот только что взял со стола.

— Всегда помни Правило Номер Один, — сказал он, метнув её в дальний угол хижины.

От вращения скрытые лезвия мгновенно раскрылись, и миска воткнулась в балку.

— Такой без труда можно снести человеку голову! — воскликнул Лобсанг.

И тут все услышали тихое тиканье.

— …Три, четыре, пять… — сосчитал Ку. — Ложись!

Лю-Цзе повалил Лобсанга на пол буквально за мгновение до взрыва миски. Металлические осколки со смертоносным свистом разлетелись по комнате.

— С тех пор как ты видел её в последний раз, я внес в конструкцию некоторые изменения, — с гордостью сообщил Ку, поднимаясь на ноги. — Теперь это прибор широкого назначения. Из неё даже можно рис есть. Ах да, а это ты видел?

Он взял в руки молитвенный барабан. Лю-Цзе и Лобсанг машинально отступили назад.

Ку покрутил барабан, и грузы на шнурках застучали по туго натянутой коже.

— Шнурок можно быстро выдернуть и использовать как гарроту, — сообщил Ку. — А сам барабан снимается, вот так, и являет нам… весьма полезный кинжал.

— Кроме того, его, разумеется, можно использовать и для молитвы тоже? — уточнил Лобсанг.

— Верно подмечено, — кивнул Ку. — Смышленый мальчуган. Молитва ещё никогда никому не вредила. Кстати, я работал над весьма многообещающей молитвой, звуковые волны которой оказывают определенное воздействие на нервную систему че…

— Ку, вряд ли нам понадобятся все эти штуковины, — перебил Лю-Цзе.

Ку вздохнул.

— Давай хоть твою метлу в тайное оружие превратим. Я показывал тебе чертежи…

— Это и есть тайное оружие, — перебил его Лю-Цзе. — Это метла.

— А как насчет яков, новой, выведенной нами породы? Если натянуть поводья, их рога мгновенно…

— Нам нужны маховики, Ку.

Лицо монаха сразу приобрело виноватое выражение.

— Маховики? Какие маховики?

Лю-Цзе пересек комнату и надавил ладонью на стену, часть которой скользнула в сторону.

— Вот эти маховики, Ку. И не дури мне голову. У нас нет на это времени.

Лобсанг увидел два устройства, очень похожие на маленькие Ингибиторы, каждый из которых находился внутри металлической, установленной на доске рамы. К каждой доске были прикреплены ремни.

— Настоятель ведь ничего о них не знает, я прав? — спросил Лю-Цзе, взяв в руки одно устройство. — Иначе бы мигом прикрыл твою деятельность.

— И я думал, никто не знает! — воскликнул Ку. — Но откуда тебе-то…

Лю-Цзе усмехнулся.

— На метельщика никто не обращает внимания, — сказал он.

— Но это опытные образцы! — Ку явно начинал паниковать. — Я обязательно рассказал бы о них настоятелю, просто хотел их доработать, чтобы было что демонстрировать! Представь, какая беда могла бы случиться, попади они не в те руки!

— Вот мы и позаботимся о том, чтобы этого не произошло, — пообещал Лю-Цзе, осматривая ремни. — Как они приводятся в действие?

— Грузы и храповики оказались слишком ненадежными, — пожал плечами Ку. — Пришлось вернуться к часовому механизму.

Лю-Цзе напрягся и посмотрел на монаха испепеляющим взглядом.

— К часовому механизму?

— Только в качестве движущей силы! Движущей силы! — запротестовал Ку. — У меня не было выбора!

— Слишком поздно. Придется довольствоваться этим, — нахмурился Лю-Цзе, передавая вторую доску Лобсангу. — Бери, отрок. Если завернуть в мешковину, сойдет за рюкзак.

— Что это?

Ку вздохнул.

— Переносные Ингибиторы. И пожалуйста, постарайтесь не сломать.

— Но зачем они нам?

— Надеюсь, ты этого никогда не узнаешь, — ответил Лю-Цзе. — Спасибо, Ку.

— Уверены? А может, лучше возьмете временные бомбы? — с надеждой в голосе предложил Ку. — Если бросить такую на пол, время замедлится…

— Спасибо, но нет.

— Другие монахи были полностью экипированы, — сказал Ку.

— Ну а мы путешествуем налегке, — твердым тоном заявил Лю-Цзе. — Ку, мы покинем тебя через заднюю дверь, ладно?

Задняя дверь выходила на узкую тропинку, которая вела к калитке в стене. Расчлененные манекены и обугленные камни свидетельствовали о том, что Ку и его помощники часто пользовались этой тропинкой. А потом они вышли на другую тропу, которая вилась по берегу одного из многочисленных ледяных горных ручьев.

— Ку желает только хорошего, — промолвил, ускоряя шаг, Лю-Цзе. — Но если делать так, как он говорит, то будешь лязгать, когда ходишь, и взрываться, когда садишься.

Лобсанг едва поспевал за ним.

— Слушай, метельщик, до Анк-Морпорка ведь несколько недель пути!

— А мы прорежемся туда, — ответил Лю-Цзе и остановился, чтобы посмотреть на Лобсанга. — Как думаешь, у тебя получится?

— Я делал это сотни раз… — пожал плечами Лобсанг.

— Да, но только в Ой-Донге, — напомнил Лю-Цзе. — В долине предусмотрены всевозможные защиты, все находится под контролем. Ты этого не знал? Резать время в Ой-Донге очень просто, юноша. Но здесь все иначе. А снаружи воздух всячески пытается тебе помешать. Малейшая ошибка, и он превращается в камень. Нарезанное время нужно сформировать вокруг себя так, чтобы двигаться как рыба в воде. Ты это умеешь?

— Немного знаю теорию, но…

— Сото сказал, что в городе ты сам остановил время. Это называется Стойкой Койота. Её очень сложно принять, и, насколько мне известно, в Гильдии Воров этому не учат.

— Думаю, мне просто повезло, метельщик.

— Отлично. Так держать. У тебя будет достаточно времени попрактиковаться, прежде чем мы выйдем из полосы снегов. Научись все делать правильно, прежде чем ступить на траву, иначе можешь попрощаться со своими ногами.

* * *

Они называют это «резать время»…

Существует способ игры на определенных музыкальных инструментах у который называется циклическим или круговым дыханием и позволяет людям играть на диджериду или волынке так, чтобы не взорваться и не оказаться засосанным в трубу. Нарезка времени была чем-то похожим, только время заменяло воздух и вело себя значительно тише. Хорошо обученный монах мог растянуть секунду на целый час…

Но этого недостаточно. Ещё придется научиться перемещаться в жестком, неподатливом мире. Придется научиться видеть по отблескам, слышать по отзвукам и делать так, чтобы время потихонечку все ж просачивалось в эту маленькую новосозданную вселенную. Научиться всему этому нетрудно, нужно только обрести уверенность в себе, ведь нарезанный мир может выглядеть почти нормальным, за исключением цвета…

Это было похоже на предзакатную прогулку, разве что солнце зависло в небе и почти не двигается. Мир впереди был окрашен в лиловые тона, а мир позади, когда Лобсанг оглядывался, походил по цвету на старую кровь. А ещё ему было одиноко. Но хуже всего, как скоро понял Лобсанг, тишина. Какие-то звуки все же доносились, но они напоминали глухое шипение на самом пороге слышимости. Шаги звучали странно и приглушенно, и раздавались они совсем не в такт опускающимся на землю ногам.

Наконец они подошли к краю долины и покинули мир вечной весны, чтобы оказаться в реальном мире снегов. К телу подкрался холод — медленно, как ноле садиста. Лю-Цзе шагал впереди и, казалось, не испытывал ни малейших неудобств.

Ну да, конечно, ведь одна из легенд о Лю-Цзе гласила о том, как он преодолел долгий-долгий путь в погоду, когда сами облака замерзали и падали с неба. Поговаривали, якобы холод на него вообще не действует.

И тем не менее…

В легендах Лю-Цзе был большим и сильным… совсем не похожим на тощего лысого старичка, который предпочитал лишний раз не лезть в драку.

— Эй, метельщик!

Лю-Цзе остановился и повернулся. Очертания его тела были нечеткими, и Лобсанг сбросил с себя покров времени. В мир вернулись краски, холод перестал пронизывать до костей, но все же был весьма ощутим.

— Да, отрок?

— Ты будешь меня учить, верно?

— Если ещё осталось то, чего ты не знаешь, о чудо-отрок, — сухо ответил Лю-Цзе. — Ты хорошо нарезаешь время. Уж мне можешь поверить.

— Но как ты выдерживаешь такой холод?!

— А, ты не знаешь этот секрет…

— Путь госпожи Космопилит придает тебе сил?

Лю-Цзе подобрал рясу и сплясал на снегу, явив изумленному Лобсангу толстые желтоватые кальсоны, в которые были облачены его костлявые ноги.

— Молодец, отличный ответ, — похвалил он. — Госпожа Космопилит по-прежнему присылает мне эти одеяния двойной вязки — внутри шелк, потом три слоя шерсти, с утепленными вставками и парой весьма предусмотрительно размещенных клапанов. И по весьма разумной цене шесть долларов за пару, как постоянному покупателю! Ибо написано: «Одевайся тепло, иначе так и смерть словить недолго».

— Так это простой обман?

Лю-Цзе выглядел удивленным.

— Что?

— Я спросил, обман ли все это? Все считают тебя великим героем, а ты… даже не дерешься! Все думают, что ты обладаешь разносторонними знаниями, а ты… просто обманываешь людей. В том числе и настоятеля! Я думал, ты научишь меня тому, что… действительно нужно знать…

— У меня есть её адрес, если тебя это интересует. Можешь сказаться от меня, и тогда… О, понимаю, ты вовсе не это имел в виду.

— Не хочу показаться неблагодарным, я просто подумал…

— Подумал, что я держу свои ноги в тепле лишь благодаря неким мистическим знаниям, обретенным в процессе долгого и трудного обучения? Так, да?

— Ну…

— И ради своих коленок я пренебрег святым учением? Да?

— Ну, если ты так ставишь вопрос…

Затем что-то заставило Лобсанга опустить глаза.

Он стоял в шестидюймовом снегу. А Лю-Цзе — нет. Его сандалии тонули в двух лужах. Лед таял вокруг пальцев ног. Теплых розовых пальцев ног.

— Пальцы — это совсем другое дело, — пояснил метельщик. — Госпожа Космопилит вяжет чудесные кальсоны, но так и не научилась правильно вязать пяточку. — Он подмигнул поднявшему глаза Лобсангу. — Не забывай о Первом Правиле, понятно?

Лю-Цзе похлопал потрясенного юношу по плечу.

— У тебя все получается, — сказал он. — Давай посидим немного, попьем чайку.

Он показал на большие скалы, которые могли немного защитить от пронизывающего ветра. С наветренной стороны скал громоздились огромные белые сугробы.

— Лю-Цзе?

— Да, отрок?

— У меня есть вопрос. Ты можешь дать на него прямой ответ?

— Попробую, конечно.

— Что, черт возьми, происходит?

Лю-Цзе смахнул снег с камня.

— О, — сказал он. — Сразу к самому сложному.

Тик

Игорь вынужден был признать: когда необходимо было создать что-то действительно причудливое, благоразумие укладывало безумие на обе лопатки.

Он привык к хозяевам, которые исполняли впечатляющие сальто на самом краю пропасти, ведущей к полной умственной катастрофе, и в то же время не могли без карты надеть собственные штаны. Как и все Игори, он научился сживаться с такими людьми. Честно говоря, работа не была сложной (хотя иногда приходилось работать в ночь), и, привыкнув к распорядку дня хозяина, можно было спокойно заниматься собственными делами, потому что беспокоили тебя только тогда, когда нужно было поднять громоотвод.

С Джереми все обстояло иначе. По этому человеку воистину можно было проверять часы. Игорю не доводилось прежде встречать человека, жизнь которого была настолько организованной, такой расписанной, такой спланированной по времени. Он скоро понял, что думает о своем новом хозяине как о… тиктакщике.

Один из прежних хозяев Игоря создал заводного человека, состоящего из рычагов, шестеренок, кривошипов и часового механизма. Вместо мозга у него в голове была длинная лента с пробитыми отверстиями, вместо сердца — мощная пружина. При условии, что всё на кухне было расставлено по местам, это устройство могло подметать пол и заваривать вполне сносный чай. А вот если на кухне не было все расставлено точно по своим местам или если это тикающее, пощелкивающее существо натыкалось на неожиданное препятствие, оно сдирало со стен всю штукатурку и подавало чайник с хорошо заваренной и бешеной от ярости кошкой.

Потом у его хозяина родилась идея заставить эту механическую штуку жить, то есть сделать так, чтобы она сама пробивала отверстия в ленте и заводила пружину. Однажды вечером перед действительно сильной грозой Игорь, который отлично понимал, когда следует выполнять указания абсолютно точно, покорно собрал классическую установку, состоящую из стола и поднимающегося громоотвода. Сам он не видел, что именно произошло, когда молния ударила в часовой механизм, потому что был в другом месте — со всех ног бежал вниз по склону к деревне, сложив свои немудреные пожитки в дорожный мешок. Тем не менее раскаленное добела зубчатое колесо со свистом пролетело над его головой и воткнулось в ствол дерева.

Верность хозяину, конечно, имела очень большое значение, но по отношению к верности содружеству Игорей она все же занимала второе место. Если мир когда-нибудь будет населен прихрамывающими слугами, все они, без сомнения, будут носить имя Игорь.

И этому Игорю казалось, что, если бы заводного человека можно было сделать живым, он стал бы похожим на Джереми. А сам Джереми тикал все быстрее и быстрее, по мере того как работа над часами близилась к завершению.

Самому Игорю часы не нравились. Он предпочитал иметь дело с людьми. С существами, из которых течет кровь. И по мере того, как часы собирались, обрастали мерцающими кристаллами, многие из которых были не совсем здесь, Джереми все больше уходил в работу, а Игорь все больше напрягался. Определенно, тут создавалось нечто новое, и, несмотря на то что Игори всегда стремились к познанию новых горизонтов, у этих самых горизонтов тоже был предел. К примеру, Игори не верили в «запретные знания» и в «То, Что Людям Знать Не Следует»; впрочем, людям определенно не следовало знать то, как чувствует себя человек, когда каждая частица его тела всасывается в крошечную дырочку, а именно такой вариант развития событий казался Игорю вполне реальным в ближайшем будущем.

Не следовало забывать и о леди ле Гион. Она вызывала у Игоря нервную дрожь, а он не относился к тем людям, которых часто беспокоят мурашки. Она не была зомби, она не была вампиршей — хотя бы потому, что запах был другой. Её запах был ни на что не похож. А Игорь знал, что все чем-то да пахнет.

И существовала ещё одна проблема.

— Её ноги не трогайт земля, — говорил Игорь.

— То есть не касаются? Ну как это? — возражал Джереми, протирая часть механизма рукавом. — Она должна появиться здесь через минуту и семнадцать секунд. И я уверен, что её ноги будут очень даже касаться земли.

— То ефть они иногда трогайт, фэр. Но ты фмотрейт внимательно, как она поднимайт или фпуфкайтпо лефтница, фэр. У неё это не вфегда получаетфя правильно. Иногда йа видейт тень под её нофками.

— Ножками? Похоже, ты к ним очень ласково относишься.

— Нофками туфель, — со вздохом произнес Игорь.

Иногда шепелявость создавала проблемы. Игорь мог легко от неё избавиться, но она являлась частью существования Игорей. С таким же успехом он мог перестать хромать.

— Иди и стой наготове у двери, — велел Джереми. — Способность летать по воздуху ещё не делает человека плохим.

Игорь пожал плечами. Лично он считал, что такая способность заведомо делает тебя не человеком. А ещё его несколько беспокоило то, что этим утром Джереми уделил своей одежде большее, чем обычно, внимание.

Игорь решил, что в сложившейся ситуации, пожалуй, не стоит поднимать вопрос его найма, над ответом на который он уже давно ломал голову. Его ведь наняли за некоторое время до того, как её светлость поручила Джереми выполнить эту работу? Это свидетельствовало лишь о том, что она хорошо разбирается в людях. Но она лично наняла его. В Бад-Гутталлинне. И он тут же отправился в путь на почтовой карете. А леди ле Гион, как оказалось, нанесла визит Джереми тем же вечером.

Единственным средством сообщения между Убервальдом и Анк-Морпорком, более быстрым, чем почтовая карета, была магия, если, конечно, никто не открыл способ передвижения по семафору. А леди ле Гион не больно-то походила на ведьму.

* * *

Часы в мастерской подняли ужасный шум, возвещавший о наступлении семи часов, когда Игорь распахнул дверь. Предвосхитить стук в дверь? Сделано.[93] Это было одним из пунктов Кодекса Игорей.

Дверь была распахнута.

— Две пинты, сударь, вкуснейшего и свежайшего! — объявил господин Соак, протягивая бутылки. — И в такой приятный денек никак не обойтись без свежей сметанки, верно?

Игорь смерил его испепеляющим взглядом, но бутылки взял.

— Йа предпочитайт её, когда она только-только начинайт зеленеть, — надменно промолвил он. — Приятного тебе дня, гофподин Фоак.

Он закрыл дверь.

— Это была не она? — удивился Джереми, когда Игорь вернулся в мастерскую.

— Это бывайт молочник, фэр.

— Она опаздывает на целых двадцать пять секунд?! — встревоженным тоном воскликнул Джереми. — Как думаешь, с ней ничего не случилось?

— Нафтоящие леди вфегда немного по-модному опаздывайт, фэр, — сообщил Игорь, убирая молоко. Оно было настолько холодным, что даже Игоревы мальцы покалывало.

— Я уверен, что её светлость — настоящая леди.

— Я это не разбирайт, фэр, — ответил Игорь, у которого, как упоминалось выше, возникли весьма серьезные сомнения по этому поводу.

Он вернулся к двери и коснулся ручки как раз в тот момент, когда раздался стук.

Леди ле Гион пронеслась мимо Игоря. Два тролля, не обращая на него ни малейшего внимания, встали по обеим сторонам двери в мастерскую. Игорь всегда относился к ним как к наемным булыжникам, готовым на что угодно за два доллара в день плюс чаевые.

Её светлость явно впечатлилась.

Огромные часы были почти собраны. И они совсем не походили на то приземистое массивное устройство, о котором рассказывал Игорю его дед. Джереми постарался сделать часы величественными и красивыми — к немалому удивлению Игоря, ведь в доме не было ни единого украшения,

— Твой дед помогал создавать первые часы, — говорил Джереми. — Так давай попробуем собрать настоящие дедушкины часы, а?

И вот они почти собраны — высокие часы-башенка из кристаллов и стеклянного волокна, и отражаемый ими свет вызывал странное чувство беспокойства и тревоги.

На улице Искусных Умельцев Игорь оставил целое состояние. В Анк-Морпорке можно было купить буквально все, включая людей, главное, чтобы у тебя хватило денег. И он распределил все заказы по разным огранщикам и стекольщикам таким образом, чтобы ни один из них не мог даже смутно представить себе, каким будет законченное изделие. Впрочем, как оказалось, беспокоился Игорь напрасно. За деньги можно было приобрести в том числе и незаинтересованность, причём в любых количествах. Да и кто поверил бы в то, что время можно измерять кристаллами?

Ну а сборка происходила уже в мастерской.

Внимательно слушая, как Джереми хвастается своим творением, Игорь ковылял вокруг часов, полируя то один кристалл, то другой.

— …И вовсе нет никакой необходимости в металлических деталях, — говорил Джереми. — Мы придумали способ пропускать сквозь стекло укрощенную молнию и нашли мастера, который умеет выгибать стеклянные пластины…

Игорь отметил про себя это «мы». Так всегда происходило. «Мы» в данном случае означало следующее: хозяин говорил, что ему нужно, а Игорь придумывал, как это сделать. Так или иначе, укрощение молний было передаваемым по наследству семейным увлечением. Если у тебя есть песок и химические вещества и если ты посвящен в некоторые тайны, ты заставишь молнию стоять перед тобой на задних лапках.

Леди ле Гион протянула руку и коснулась ладонью в перчатке боковой стенки часов.

— А это механизм делителя… — пустился в объяснения Джереми, поднимая с верстака странного вида конструкцию из кристаллов.

Но её светлость не могла отвести взгляд от часов.

— Ты сделал циферблат и стрелки, — заметила она. — Зачем?

— О, они весьма эффективно могут использоваться для измерения обычного времени, — пояснил Джереми. — Стекло совершенно во всех отношениях. Теоретически они никогда не будут нуждаться в настройке, потому что определяют время по вселенскому тику.

— Ага, значит, ты его все-таки вычислил?

— Это время, которое требуется на то, чтобы самое незначительное событие, которое может произойти, произошло. И я знаю: этот тик существует.

Его слова почти произвели впечатление.

— Но работа над часами ещё не закончена, — промолвила её светлость.

— В некоторых случаях приходится прибегать к методу проб и ошибок, — ответил Джереми. — Но у нас все получится. Игорь утверждает, что в понедельник ожидается сильная гроза, мощности которой будет вполне достаточно. И тогда… — Лицо Джереми озарилось улыбкой. — Не вижу причины, почему бы всем часам в мире не показывать одно и то же время!

Леди ле Гион бросила взгляд на Игоря, который с ещё большим рвением принялся полировать очередную часовую деталь.

— А слугой ты доволен?

— Иногда ворчит немного. Но с сердцем у него все в порядке. Если что, кстати, у него есть запасное. И в некоторых ремеслах он поразительно искусен.

— Да, все Игори этим отличаются, — рассеянно произнесла леди. — Они великолепно овладели искусством передачи мастерства по наследству.

Она щелкнула пальцами. Один из троллей подошел к ней и протянул две сумки.

— Золото и инвар, — сказала она. — Как и было обещано.

— Ха, когда работа над часами завершится, инвар станет никому не нужен! — воскликнул Джереми.

— Мы не понимаем? Ты хочешь больше золота?

— Нет, нет! Вы и так были слишком щедры.

«Вот именно», — подумал Игорь, яростно натирая верстак.

— Тогда до следующей встречи, — сказала леди ле Гион.

Тролли уже поворачивались к двери.

— А вы будете присутствовать при запуске? — спросил Джереми.

Игорь тем временем поспешил в прихожую открывать дверь; как бы он ни относился к её светлости, традиция есть традиция.

— Возможно. Но мы тебе всецело доверяем, Джереми.

— Гм…

Игорь напрягся. Раньше он не слышал подобных ноток в голосе хозяина. Это были плохие нотки.

Джереми задышал глубоко и взволнованно, словно обдумывал тончайший и крайне сложный часовой механизм, который, если не относиться к нему крайне осторожно, разлетится шестеренками по всему полу.

— Гм… Я тут подумал, гм, ваша светлость, может, гм, вы согласитесь поужинать со мной сегодня, гм…

Джереми улыбнулся. Даже у трупов Игорю доводилось видеть более приятные улыбки. А затем Игорю показалось, что лицо леди ле Гион словно затрепетало. Вернее сказать, замерцало. Одно выражение сменялось другим, как серия стоп-кадров; причём в промежутке между кадрами черты лица оставались совершенно неподвижными. Привычное равнодушие сменилось задумчивостью, затем — удивлением. А потом, к изумлению самого Игоря, лицо начало краснеть.

— Господин Джереми, я… я… не знаю, что и сказать, — запинаясь, произнесла её светлость; её ледяное самообладание таяло, превращаясь в теплую лужу. — Я действительно… не знаю… может, в другой раз? У меня очень важная встреча, рада была повидать тебя, мне пора. До свидания.

Игорь встал по стойке «смирно», вытянувшись в струнку, насколько может вытянуться в струнку среднестатистический Игорь, и почти захлопнул дверь за её светлостью, когда она, вылетев за порог, побежала вниз по лестнице.

Буквально на мгновение она зависла в воздухе, в полудюйме над тротуаром. Действительно на мгновение, после чего она быстро опустилась на землю. Никто ничего не заметил, за исключением Игоря, чей недобрый глаз всматривался в щель между дверью и косяком.

Затем Игорь быстренько заковылял обратно в мастерскую. Джереми стоял на месте, как окаменевший, с покрасневшим от смущения лицом. Сейчас они с леди ле Гион образовали бы весьма одноцветную парочку.

— Йа ходийт забирайт у фтеколыцик новые детали для умножитель, — быстро произнес Игорь. — Их уже наверняка фделайт. Йа?

Джереми развернулся на каблуках и быстрым шагом зашагал к верстаку.

— Да, Игорь, займись этим. Спасибо, — сказал он каким-то странно глухим голосом.

* * *

Леди ле Гион со свитой отошла уже довольно далеко, когда Игорь, выскользнув из дома, быстро спрятался в тени.

На перекрестке леди ле Гион небрежно взмахнула рукой, и дальше тролли пошли самостоятельно. Игорь внимательно следил за ней. Несмотря на фирменную хромоту, Игори могли передвигаться весьма быстро, если в этом возникала необходимость. А такая необходимость возникала часто, когда толпа брала штурмом мельницу.[94]

На улице Игорь заметил и другие несоответствия в поведении её светлости. Двигалась она как-то странно. Словно постоянно контролировала свое тело, вместо того чтобы полностью довериться ему, как это делают все нормальные люди. Даже зомби после определенной тренировки овладевают эти искусством. Заметить эту её странность было трудно, но все Игори отличаются наблюдательностью. Она двигалась как существо, которое не совсем привыкло к собственной коже.

Итак, она быстро шагала прочь по узкой улице, и Игорь почти пожалел о том, что рядом нет никого из Гильдии Воров. Интересно было бы посмотреть, как её светлость отреагирует, когда её слегонца огреют по голове, что, как правило, было прелюдией к переговорам. Вчера один вор попытался поступить так с Игорем и очень удивился, услышав металлический звон, а потом и вовсе был поражен до глубины души, когда ему с анатомической точностью сломали руку.

Её светлость свернула в узкий переулок между двумя зданиями.

Игорь задумался. Первый же пункт местной памятки для самоубийц гласил: «Встань прямо перед тёмным переулком на фоне яркого неба». Но с другой стороны, он ведь не совершает ничего предосудительного? И она не выглядела вооруженной.

Из переулка не доносилось ни звука. Он подождал немного и выглянул из-за угла.

Леди ле Гион нигде не было. И выхода из переулка тоже не было — неподалеку виднелся заваленный мусором тупик.

Зато Игорь заметил некий серый силуэт в воздухе, таявший прямо на глазах. Серый, словно туман, плащ с капюшоном. Слившись с полумраком переулка, силуэт окончательно исчез.

Итак, она свернула в переулок, а потом в кого-то превратилась.

Игорь почувствовал зуд в руках.

Некоторые Игори являлись специалистами в отдельных узких областях, но все до единого были умелыми хирургами. Ни один Игорь не позволит, чтобы что-то пропало зря. Или кто-то. Высоко в горах, где работали в основном лесорубы и рудокопы, считалось большой удачей, если рядом жил Игорь. Всегда существовала возможность того, что топор отскочит от дерева или вдруг пила взбрыкнет, а оказавшийся рядом Игорь мог одолжить кисть или, если повезет, даже целую руку.

Таким образом, Игори бесплатно и щедро практиковали свое мастерство, помогая обществу, но с особенным тщанием они относились к делу, когда речь шла о них самих. Превосходное зрение, пара здоровых легких, безотказно действующий пищеварительный тракт.

Ну как можно отдавать такое богатство червям? Вот они и не отдавали. Оставляли в семье, так сказать.

У Игоря действительно были дедовы руки. И сейчас они сами собою сжимались в кулаки.

Тик

Очень маленький чайник закипал на костерке из щепок и ячьего навоза.

— Давно это было, — начал Лю-Цзе. — Когда именно, не имеет значения, главное — что именно там произошло. В самом вопросе «когда» больше нет никакого смысла. Все зависит от того, где ты находишься. В некоторых местах это произошло сотни лет назад, в других… возможно, ещё не произошло. Так вот, жил в Убервальде один человек. Он изобрел часы. Поразительные часы. Они измеряли тиканье вселенной. Знаешь, что это такое?

— Нет.

— Я тоже. Об этом лучше спросить у настоятеля. Сейчас подумаю… ладно… представь себе самый маленький промежуток времени. Действительно маленький. Такой крохотный, что секунда по сравнению с ним покажется миллиардом лет. Представил? Так вот один космический квантовый тик — так его называет настоятель — много, много меньше. Это промежуток времени, который необходим для перехода из «сейчас» в «тогда». Время, необходимое атому, чтобы задуматься о колебании. Это…

— Это время, которое требуется, чтобы самое незначительное событие, которое может произойти, произошло? — спросил Лобсанг.

— Вот именно. Молодчина, — похвалил его Лю-Цзе и сделал глубокий вдох. — А ещё это время, которое необходимо на то, чтобы уничтожить всю вселенную в прошлом и восстановить в будущем. Не смотри на меня так — это не мои слова, а настоятеля.

— И это происходило, пока мы разговаривали? — спросил Лобсанг.

— Миллионы раз. Просто удлеплексное количество.

— А это много?

— Это слово придумал настоятель. Оно означает число, до которого едва ли возможно досчитать в течение одного йонка.

— А что такое йонк?

— Очень продолжительный период времени.

— И мы ничего не чувствуем? Вселенная разрушается, и мы ничего не чувствуем?

— Говорят, что ничего. Когда мне впервые объяснили это, я было разнервничался, но потом понял: все происходит слишком быстро, чтобы мы заметили.

Лобсанг долго-долго смотрел на снег.

— Хорошо, продолжай, — сказал он наконец.

— Какой-то человек в Убервальде построил часы из стекла. В действие они приводились молнией, насколько я помню. Каким-то образом он добился такого уровня точности, что часы тикали в унисон с самой вселенной.

— А зачем ему это понадобилось?

— Послушай, он жил в Убервальде, в огромном старом замке, стоявшем на краю утеса. Подобным людям не нужны другие причины, кроме как «я это могу». Им приснился кошмарный сон? Они сразу бросаются его воплощать.

— Но послушай, такие часы сделать невозможно, потому что они находятся внутри вселенной и постоянно должны… восстанавливаться одновременно с ней. Я прав?

Лю-Цзе был потрясен, о чем и сказал.

— Я просто потрясен, — сказал он.

— Это словно пытаться открыть ящик ломом, который находится внутри ящика.

— Настоятель считает, что часть часов находилась вне вселенной.

— Невозможно, чтобы часть чего-либо находилась вне…

— Расскажи это человеку, который посвятил решению данной проблемы целых девять жизней, — посоветовал Лю-Цзе. — Ты хочешь дослушать историю до конца или нет?

— Да, о метельщик.

— Итак… в то время нас было мало, но был один молодой метельщик…

— Ты, — узнал Лобсанг. — Это был ты, не так ли?

— Да-да, — закивал Лю-Цзе раздраженно. — И меня послали в Убервальд. В то время история развивалась почти стандартно, и мы определили, что рядом с Бад-Гутталлинном должно было произойти какое-то важное событие. Несколько недель я занимался поисками. Знаешь, сколько в этой стране уединенных замков, которые стоят на краю утеса? Плюнуть некуда!

— Поэтому найти нужный вовремя ты не успел, — констатировал Лобсанг. — Я помню, что ты сказал настоятелю.

— Когда в башню ударила молния, я был в долине, — продолжал Лю-Цзе. — Ибо написано: «Важные события всегда отбрасывают тень». Но я не мог точно определить место, пока не стало слишком поздно. Затем я предпринял спринтерский подъем со скоростью молнии по склону горы длиной в полмили… Никто не смог бы повторить это. Впрочем, я почти успел — уже врывался в дверь, когда все пошло прахом!

— Тогда тебе не за что себя винить.

— Да, но знаешь, как бывает… Постоянно думаешь: «А вот если бы я пришел чуть раньше»… Или: «А вот если б я выбрал другую дорогу…», — покачал головой Лю-Цзе.

— В общем, часы пробили… — сказал Лобсанг.

— Пробили, но не время. Они своего рода пробили вселенную. И остановились. Я же говорил, часть часов находилась вне этой вселенной. Поэтому не смогла влиться в поток. Она пыталась считать тики, а не двигаться вместе с ними.

— Но ведь вселенная огромна! Она не может быть остановлена каким-то часовым механизмом!

Лю-Цзе бросил окурок в огонь.

— Настоятель утверждает, что размер не имеет значения, — пожал плечами он. — Послушай, ему понадобилось прожить девять жизней, чтобы узнать то, что он сейчас знает. Поэтому мы не виноваты, что чего-то не понимаем. История разбилась вдребезги. Она единственная поддавалась воздействию. Очень странное событие. Повсюду зияли трещины. Эти самые, ну… не помню точное слово… нити, по которым можно было узнать, к каким отрывкам настоящего принадлежат отрывки прошлого, — все эти нити были оборваны.

Некоторые утрачены навсегда. — Лю-Цзе пристально смотрел на угасающее пламя. — Мы соединили их, как смогли, — добавил он. — Залатали всю историю снизу доверху. А прорехи заполнили временем, позаимствованным из других эпох. Заплат понаставили.

— Неужели люди ничего не заметили?

— А почему они должны были заметить? Когда мы закончили, все стало так, как было всегда. Ты удивишься, узнав, что сошло нам с рук. Например…

— Слушай, наверняка кто-нибудь что-нибудь заметил.

Лю-Цзе искоса посмотрел на Лобсанга.

— Странно слышать подобное именно от тебя. Я и сам часто задумывался над этим. Люди привыкли спрашивать: «Интересно, куда подевалось все время?» или «Это же было как будто вчера, а?» В любом случае, у нас не было другого выхода. И все получилось не так уж плохо.

— Но люди могли посмотреть в учебники по истории и увидеть…

— Слова, юноша. Больше ничего. Люди играют со временем с тех самых пор, как стали людьми. Тратят его попусту, убивают, экономят, наверстывают. Уж поверь мне. Головы людей созданы для игр со временем. Они делают то же, что и мы, но мы лучше обучены и обладаем рядом дополнительных способностей. И мы многие века потратили на восстановление порядка. Посмотри как-нибудь на работу Ингибиторов в обычный, спокойный день. Они непрерывно перемещают время, растягивают его в одном месте, сжимают в другом… Нелегкая работенка. Я не допущу, чтобы второй раз все пошло прахом. Если это случится, восстанавливать будет нечего.

Лю-Цзе посмотрел на тлеющие угли.

— Забавно то, — промолвил он, — что в самом конце жизни Когду начали приходить всякие курьезные мысли по поводу времени. Помнишь, я рассказывал, что он считал время живым? По крайней мере, говорил, что оно ведет себя как живое существо… Очень странная идея. Он утверждал, что встречался с временем и оно оказалось женщиной. Так ему показалось. Все твердят, мол, это такая сложная метафора… Быть может, я сильно стукнулся головой или со мной ещё что случилось, но в тот день, посмотрев буквально за мгновение до взрыва на стеклянные часы, я увидел…

Он встал и взял в руки метлу.

— Пора продолжать путь, сынок. Ещё две-три секунды, и мы в Бонг-Футе.

— Но ведь ты не закончил свой рассказ, — сказал Лобсанг, торопливо вскакивая на ноги.

— Это была так, стариковская болтовня, — отмахнулся Лю-Цзе. — Когда тебе переваливает за седьмую сотню, мысли начинают слегка путаться. Идём же.

— Метельщик?

— Да, отрок?

— А зачем мы тащим с собой эти маховики?

— Всему свое время, отрок. Надеюсь.

— Мы несем с собой запас времени, правильно? И если время остановится, мы сможем продолжить свой путь. Как… ныряльщики?

— Прямо в точку.

— И?..

— Ещё вопрос?

— Время — это «она»? Никто из учителей даже не упоминал об этом, и в свитках я ничего подобного не видел.

— Не смей даже думать об этом. Когд написал… ну, в общем, это называется Тайным Свитком. Его хранят в закрытой комнате. Видеть его разрешается только настоятелю и самым старшим монахам.

Лобсанг не мог не обратить на это внимания.

— В таком случае как ты…

— Не думаешь же ты, что столь высокопоставленные лица сами подметают там пол? — осведомился Лю-Цзе. — А там ужасно много пыли.

— И что в этом свитке написано?

— Я прочел совсем немного. Почувствовал себя как-то неловко, — ответил Лю-Цзе.

— Ну и? Что же там было?

— Поэма о любви. Кстати, очень талантливо написанная.

Лю-Цзе принялся нарезать время, и тело его сразу потеряло свои очертания, а затем потускнело и вовсе исчезло. Зато на заснеженном поле появилась цепочка следов.

Лобсанг обернулся во время и последовал за ним. Вдруг из ниоткуда возникло воспоминание: «Когд был прав».

Тик

Существует множество похожих на склады помещений. Особенно много их в каждом старом городе, вне зависимости от того, насколько дорога земля под застройку. Иногда пространство просто теряется.

Строится мастерская, а рядом — ещё одна. Фабрики, кладовые, сараи и пристройки ползут друг к другу, встречаются и сливаются. Крышами пространств между наружными стенами служит рубероид. Участки земли странной формы колонизируются сколачиванием стен и вырубкой дверных проемов. Ненужные двери закрываются штабелями дров или новыми стеллажами для инструментов. Старики, которые знали, где что находилось, переезжают и умирают, как мухи, которыми усыпаны толстые паутины на заляпанных грязью окнах. А у молодых людей, привыкших жить в шумном мире урчащих станков, малярных мастерских и заваленных деталями верстаков, на всякие исследования просто нет времени.

Итак, стоит себе склад с очень-очень грязной стеклянной крышей, и каждый из четырех хозяев фабрики считает, что этот склад принадлежит кому-то из остальных трех, если вообще вспоминает о его существовании. В действительности каждому из них принадлежало по одной стене, а кто именно возводил над ними крышу, этого уже и не помнят. За стенами со всех четырех сторон люди и гномы ковали железо, пилили доски, вили веревки и вворачивали винты. Но здесь царила тишина, ведомая только крысам.

Как вдруг возникло движение в воздухе, впервые за несколько лет. Клубки пыли покатились по полу. Крошечные пылинки замерцали, кружась в лучах света, что с трудом пробивались сквозь грязную крышу. В окружающем пространстве пришла в движение, невидимо и едва уловимо, материя. Она поступала из бутербродов рабочих, из скопившейся в сточных канавах грязи и голубиных перьев, молекулами и атомами она незаметно стекалась в центр пустого склада.

Материя закрутилась спиралью. В конце концов, приняв несколько странных, древних и кошмарных образов, она превратилась в леди ле Гион.

Леди ле Гион качнулась, но все же сумела сохранить вертикальное положение.

Потом появились другие Аудиторы, и когда это случилось, могло показаться, что на самом деле они всегда не были здесь. Мертвая серость света просто приняла отчетливые очертания, они появились как корабли из тумана. Вы пристально смотрите на туман и вдруг понимаете, что часть его на самом деле — это корпус, и он надвигается, и вам остается только бежать со всех ног к спасательным шлюпкам.

— Я не могу больше перевоплощаться туда-сюда, — сказала леди ле Гион. — Слишком болезненно.

«О, вы можете объяснить, что есть боль? — сказал один. — Мы часто задумываемся над этим».

— Нет, вряд ли. Это относится к… телу. Не слишком приятное ощущение. Начиная с этого мгновения я остаюсь в теле.

«Это может быть опасно», — сказал один.

Леди ле Гион пожала плечами.

— Мы через это уже проходили. Это всего-навсего внешняя оболочка, — ответила она. — И подумать только, именно эта оболочка так упрощает общение с людьми!..

«Вы пожали плечами. И говорите ртом. Отверстием для воздуха и еды», — сказал один.

— Поразительно, верно?

Тело леди ле Гион отыскало старый ящик, подтащило поближе и село на него. Мышцы действовали почти автоматически.

«Вы ведь не едите, не так ли?» — сказал один.

— Пока нет.

«Пока нет? — сказал один. — В связи с этим возникает весьма неприятный вопрос об… отверстиях».

«А как вы научились пожимать плечами?» — сказал один.

— Тело делает это самостоятельно, — ответила её светлость. — Раньше мы этого не понимали, да? Судя по всему, большую часть вещей оно исполняет автоматически. Не требуется ни малейших усилий для того, чтобы стоять вертикально. И с каждым разом любое движение становится проще.

Тело изменило положение и скрестило ноги. «Поразительно, — подумала она. — Оно само сделало так, чтобы ему стало удобно. Мне не пришлось даже думать об этом. А мы и не подозревали».

«Могут возникнуть вопросы», — сказал один.

Аудиторы ненавидели вопросы. Они ненавидели их почти так же сильно, как решения, а решения — почти так же, как индивидуальную личность. Но больше всего они ненавидели то, что движется беспорядочно.

— Поверьте, все будет в порядке, — промолвила леди ле Гион. — Мы не будем нарушать никакие правила. Всего-навсего остановится время, вот и все. После этого воцарится идеальный порядок. Все живы-здоровы, только не двигаются. Очень аккуратно.

«И мы сможем завершить систематизацию», — сказал один.

— Именно так, — подтвердила леди ле Гион. — Этот человек сам хочет закончить работу. Как ни странно, он совершенно не задумывается о последствиях.

«Превосходно», — сказал один.

Возникла одна из тех пауз, в течение которой никто не был готов говорить, а потом…

«Опишите нам… На что это похоже?» — сказал один.

— Похоже что?

«Быть безумным. Быть человеком», — сказал один.

— Очень необычные ощущения. Дезорганизация. Мышление происходит одновременно на нескольких уровнях. Существуют явления, которым мы не придумали названия. Например, мысль о еде приобрела для меня некоторую притягательность. Тело говорит мне об этом.

«Притягательность? Как притяжение?» — сказал один.

— Да-а. Еда притягивает человека.

«Еда в больших количествах?» — сказал один.

— Даже в маленьких.

«Но насыщение — это просто функция. Какая может быть… притягательность в выполнении функции? Достаточно понимания того, что она жизненно необходима для выживания», — сказал один.

— Этого я объяснить не могу, — ответила леди ле Гион.

«Вы настойчиво продолжаете использовать личное местоимение», — сказал один Аудитор.

«И вы не умерли! — добавил один Аудитор. — Быть личностью значит жить, а жить значит умереть!»

— Да. Я знаю. Но людям необходимо использовать личные местоимения. Они делят вселенную на две части. Темноту за глазами, где живет тихий голос, и все остальное. Это… ужасное чувство. Тебя как будто… непрерывно допрашивают.

«А что такое тихий голос?» — сказал один.

— Иногда мышление похоже на разговор с другим человеком, но этот человек — тоже ты.

Она поняла, что её слова встревожили остальных Аудиторов.

— Мне бы не хотелось пребывать в этой оболочке дольше, чем это необходимо, — сказала она и вдруг поняла, что солгала.

«Мы вас не виним», — сказал один.

Леди ле Гион кивнула.

Аудиторы могли заглядывать в головы людей. Могли видеть там возникновение и бурление мыслей. Но читать мысли они не могли. Потоки энергии перетекали от одного нервного узла к другому, мозг сверкал, словно страшдественская игрушка. Но что именно там происходит, Аудиторы не понимали.

И тогда они создали человека.

Поступить так было вполне логично. Они и раньше использовали людей в качестве своих агентов, потому что ещё давным-давно поняли: ради достаточного количества золота многие люди готовы на что угодно. Это казалось Аудиторам весьма странным, потому что для человеческого тела золото не обладало никакой ценностью — это тело нуждалось в железе, цинке и меди и лишь в ничтожных количествах золота. Поэтому они пришли к логическому выводу, что нуждающиеся в золоте люди ущербны, а значит, любая попытка использовать их обречена заранее. Но почему эти люди ущербны?

Создать человека было достаточно просто — Аудиторы точно знали, как управлять материей. Беда заключалась в том, что потом результат их трудов просто лежал и медленно разлагался. Это не могло не тревожить, поскольку те же человеческие существа без какой-либо подготовки или образования легко создавали действующие копии самих себя. А потом Аудиторы открыли, что если внутрь созданного ими человеческого тела поместить Аудитора, то оно оживет.

Конечно, такой шаг был связан с огромным риском. Смерть — вот одна из множества опасностей, которые угрожали смельчаку. Аудиторы никогда не заходили настолько далеко, чтобы обрести жизнь, и таким образом они избегали смерти. Они стремились быть незаметными, как атомы водорода, но без испытываемых последними радостей жизни. Незадачливый Аудитор рисковал встретить смерть, «управляя» телом. Однако потом в результате долгих дискуссий Аудиторы пришли к выводу, что если «оператор» будет вести себя осторожно и постоянно поддерживать связь с остальными Аудиторами, то риск будет минимальным и вполне оправданным, учитывая цель, которая могла быть достигнута.

И создали они женщину. Выбор был вполне логичным. Да, мужчины обладали большей властью, но достигали оной, ставя под угрозу собственную безопасность, а никому из Аудиторов такая перспектива не нравилась. С другой стороны, красивые женщины зачастую добивались больших успехов, просто улыбаясь могущественным мужчинам.

Особые проблемы возникли с понятием красоты. На молекулярном уровне оно не имело никакого смысла. Дальнейшие исследования показали, что женщина, изображенная на картине Леонарда Щеботанского «Дама с дурностаем», считается воплощением красоты, поэтому Аудиторы создали леди ле Гион по её образу и подобию. Конечно, они внесли некоторые изменения. Лицо на картине было асимметричным, не считая менее значительных изъянов, которые они очень тщательно устранили.

Результат превзошел бы самые дикие мечты Аудиторов, если бы, конечно, они умели мечтать. Теперь, когда у них появился свой так называемый туз в рукаве, свой надежный человек, для них не было ничего невозможного. Они быстро учились или, по крайней мере, собирали информацию, что считалось аналогичным обучению.

Итак, появилась леди ле Гион. Она была человеком уже в течение двух недель — двух полных, удивительных, невероятных, шокирующих недель. Кто бы мог подумать, что мозг работает именно так? Или что в цветах есть смысл, уходящий далеко за пределы спектрального анализа? Ну разве это возможно, описать синеву синего? С чего вообще начать? И какую часть процесса мышления мозг выполняет сам по себе? Это не могло не вселять ужас. Половину времени её собственные мысли казались ей чужими.

И она очень удивилась, осознав, что не хочет говорить об этом остальным Аудиторам. Она вообще много о чем не хотела им говорить. Да и не должна была!

У неё появилась власть. Не только над Джереми, хотя, пусть и неоспоримая, эта власть начинала её слегка беспокоить. К примеру, её тело ни с того ни с сего начало самостоятельно выполнять некоторые действия, например краснеть от смущения. Но также у неё появилась власть над другими Аудиторами. Тут уже она, леди ле Гион, вызывала беспокойство у них.

Ну конечно, она желала успешного завершения проекта. Это было их общей целью. Создание опрятной, предсказуемой вселенной, где все расставлено по своим местам. Если бы Аудиторы могли мечтать, это было бы их очередной мечтой.

Вот разве что… разве что…

Молодой человек улыбнулся ей, и эта улыбка беспокоила, заставляла нервничать… Вселенная грозила стать более хаотичной, чем даже Аудиторы могли себе представить.

Хаос овладевал сознанием леди ле Гион.

Тик

Лю-Цзе и Лобсанг миновали Бонг-Фут и Прочь-Сон, будто призраки в сумерках. Люди и звери выглядели как синеватые статуи, и к ним, по словам Лю-Цзе, нельзя было прикасаться ни при каких обстоятельствах.

В некоторых домах Лю-Цзе пополнял запасы еды, набивая дорожную котомку, но никогда не забывал оставлять взамен несколько медных кругляшей.

— Это означает, что мы им обязаны, — сказал он, заполняя и мешок Лобсанга тоже. — Следующий монax, которому доведется забрести в эти места, возможно, уделит кому-нибудь пару лишних минут.

— Не больно-то щедро.

— Это целая жизнь для умирающей женщины, которая хочет попрощаться со своими детьми, — ответил Лю-Цзе. — Разве не написано: «Дорога каждая секунда»? Пошли.

— Я устал, метельщик.

— Я же сказал, дорога каждая секунда.

— Но людям нужно время от времени спать!

— Да, но не сейчас, — настаивал Лю-Цзе. — Отдохнем в пещерах у Песеннет. Во сне ты не можешь складывать время, а оно очень дорого.

— А маховики мы не можем использовать?

— Теоретически можем.

— Теоретически? Они размотают для нас время, и мы проспим всего несколько секунд…

— Они предназначены только для чрезвычайных ситуаций, — отрезал Лю-Цзе.

— Метельщик, а какую ситуацию ты считаешь чрезвычайной?

— Чрезвычайной я считаю ту ситуацию, угодив в которую я решу использовать изобретенные Ку заводные маховики, о чудо-отрок. Они могут стать спасательным поясом, который сохранит тебе жизнь. Только в такой ситуации я доверюсь некалиброванному, неосвященному маховику, который приводится в действие какой-то там пружиной. То есть когда мне придется. Да, знаю, Ку утверждает…

Лобсанг заморгал и покачал головой. Лю-Цзе схватил его за руку.

— Ты снова что-то почувствовал?

— Гм… Словно из моего мозга только что вырвали зуб, — сказал Лобсанг, потирая лоб. Он ткнул пальцем. — Ощущение пришло вот отсюда.

— Отсюда? И это была боль? — уточнил Лю-Цзе, пристально глядя на юношу. — Но мы так и не смогли придумать способ обнаружить источник… — Он замолчал и принялся рыться в котомке. Потом ею же смахнул снег с плоского камня. — Посмотрим, что…

Стеклянный дом.

На сей раз Лобсанг все же смог сосредоточиться на заполнявших воздух звуках. Мокрым пальцем по ободку бокала? Но палец должен был принадлежать богу, а ободок — небесной сфере. И чудесные, сложные, постоянно меняющиеся звуки не заполняли воздух, они и были самим воздухом.

Неясный силуэт за стенами подошел ближе. Вот он уже за ближней стеной… Но потом он, видимо, отыскал открытую дверь и… исчез.

Что-то появилось за спиной Лобсанга.

Он обернулся. Ничего не увидел, но почувствовал движение, и что-то теплое легонько коснулось его щеки…

— …покажет песок, — хмыкнул Лю-Цзе, высыпая содержимое небольшого мешочка на камень.

Цветные песчинки, подпрыгивая, рассыпались по поверхности. Они, конечно, не обладали чувствительностью Мандалы, но в кажущемся хаосе преобладал синий цвет.

Лю-Цзе внимательно посмотрел на Лобсанга.

— Гм… Как мы только что доказали, никто не может того, что можешь ты. Мы там у себя, в монастыре, за сотни лет так и не научились определять, где именно возникает возмущение во времени.

— Э, прости… — Лобсанг коснулся пальцами щеки и почувствовал влагу. — Что, по твоим словам, я могу?

— Для этого требуется огромная… — Лю-Цзе замолчал. — Там находится Анк-Морпорк. Ты это знал?

— Нет! Но ты же сам говорил: в Анк-Морпорке что-то должно произойти!

— Да, но я пришел к этому выводу лишь благодаря богатому жизненному опыту и цинизму! — Лю-Цзе собрал песок в мешочек. — А у тебя прирожденный талант. Пошли.

Четыре тонко нарезанные секунды позволили им спуститься ниже границы снегов на склоны, покрытые очень скользким щебнем, а ещё через пару секунд они углубились в заросли ольхи чуть выше их роста. Там-то они и наткнулись на отряд сидевших кружком охотников.

Охотники почти не обратили на них внимания. В этих местах монахи встречались частенько. Главный охотник, вернее человек, который кричал громче всех, а именно такие обычно оказывались главными, бросил на путников взгляд и взмахом руки разрешил идти мимо.

Лю-Цзе, однако, остановился и приветливо посмотрел на существо в центре охотничьего круга. Существо в ответ посмотрело на него.

— Хорошая добыча, — заметил он. — И что вы с ним будете делать?

— А тебя это как касается? — спросил главный.

— Это я просто интерес проявляю, — пожал плечами Лю-Цзе. — Вы, парни, из долины пришли?

— Да. И ты поразишься, когда узнаешь, сколько монет могут отвалить за такую вот тварь.

— Ага, — согласился Лю-Цзе. — Могли бы отвалить.

Лобсанг посмотрел на охотников. Их было больше дюжины, все хорошо вооружены, и все настороженно смотрели на Лю-Цзе.

— Девять сотен долларов за хорошую шкуру. Плюс тысячу за лапы, — сказал главный.

— Так много? — удивился Лю-Цзе. — Куча денег за пару ступней.

— Потому что они большие, — пояснил охотник. — А ты знаешь, что говорят о мужчинах с большими ногами, а?

— Что таким мужчинам нужны очень большие башмаки?

— Ну да, типа, — усмехнулся охотник. — Ерунда это все, конечно, но богатые старички с Противовесного континента, женившиеся на молодухах, готовы выложить целое состояние за порошок из ступней йети.

— А я думал, что они относятся к охраняемым видам, — ответил Лю-Цзе, прислоняя свою метлу к стволу дерева.

— Да они ж как тролли! Кто будет их здесь охранять? — буркнул охотник.

За его спиной местные проводники, которые отлично знали Правило Номер Один, развернулись и пустились наутек.

— Я, — сказал Лю-Цзе.

— О? — изумился охотник, и на этот раз его усмешка стала злобной. — У тебя ведь даже нет оружия. — Он повернулся, чтобы посмотреть на улепетывающих проводников. — А, ты, по ходу, один из таинственных монахов, живущих в горных долинах?

— Верно, — ответил Лю-Цзе. — Маленький, улыбающийся таинственный монах. Совершенно безоружный.

— А нас пятнадцать, — напомнил охотник. — Хорошо вооруженных, как ты видишь.

— Это очень важно, что вы вооружены до зубов. — Лю-Цзе закатал рукава. — Так будет честнее.

Он потер ладони. Никто, судя по всему, отступать не собирался.

— Парни, кто-нибудь из вас слышал о существовании правил? — спросил он через некоторое время.

— Правил? — изумился один из охотников. — Каких правил?

— Ну понимаете, — махнул рукой Лю-Цзе, — просто правил. Например, есть Правило Второе или, скажем, Правило Двадцать Седьмое. Любых правил, которые подходят к данному описанию.

Главный охотник нахмурился.

— Не пойму, о чем ты толкуешь, господин?

— Ну не совсем «господин», скорее маленький, достаточно умный, престарелый, совершенно безоружный, таинственный монах — перечислил Лю-Цзе. — Мне просто интересно, ничто из этой ситуации не заставляет вас немного… нервничать?

— Ты имеешь в виду, что нас больше, мы вооружены, а ты все равно не собираешься отступать? — спросил один из охотников.

— Да, — кивнул Лю-Цзе. — Быть может, мы встретились здесь с чем-то этническим, а? Как насчет этого? — Он встал на одну ногу, немного покачиваясь, и поднял вверх обе руки. — Ли! Хай-иии! Хо? Йе-хи? Нет? Ну, кто-нибудь?

В рядах охотников возникло некоторое замешательство.

— Это книга? — предположил один из них, чуть поумнее прочих. — Сколько слов?

— Я хочу выяснить вот что, — сказал Лю-Цзе. — Кто-нибудь из вас имеет представление о том, что обычно бывает, когда толпа сильных вооруженных мужчин пытается напасть на маленького престарелого невооруженного монаха?

— Насколько мне известно, — откликнулся мозг группы, — с монахом случается очень большое несчастье.

Лю-Цзе пожал плечами.

— Ну хорошо, — продолжал он. — Придется прибегнуть к более доходчивому способу.

Что-то расплывчатое мелькнуло в воздухе и нанесло удар интеллектуалу по шее. Главарь попытался сделать шаг вперед, но слишком поздно понял, что шнурки башмаков связаны вместе. Охотники потянулись за ножами, которых вдруг не оказалось в ножнах, а мечи необъяснимым образом очутились сложенными у дерева на дальнем конце поляны. Кто-то невидимый ставил охотникам подножки, молотил локтями по мягким частям тел. Удары градом сыпались из пустоты. Упавшие предпочитали оставаться в том же положении. Поднятой голове моментально делалось очень больно.

Отряд храбрых охотников быстро превратился в валяющихся на земле и тихо стонущих людей. А потом они услышали ритмичный глухой звук.

Это йети хлопал в ладоши. Аплодисменты были редкими из-за длинных лап существа. Проделав долгий путь, ладони наконец встречались и были рады встрече друг с другом. Аплодисменты эхом разносились между гор.

Лю-Цзе наклонился и поднял голову главаря за подбородок.

— Если тебе понравилось, как ты провел день, расскажи об этом своим друзьям, — промолвил он. — А ещё передай, чтобы они никогда не забывали Правило Номер Один.

Он отпустил его подбородок, подошел к йети и поклонился.

— Тебя освободить, господин, или предпочитаешь сделать это сам?

Йети встал, опустил взгляд на свисающий с ноги грубый капкан и на мгновение сосредоточился.

В конце этого же мгновения он оказался на некотором расстоянии от капкана, который вдруг зарылся обратно в листья, распахнув свои огромные челюсти.

— Браво, — похвалил Лю-Цзе. — Методично. И очень ловко. Ты в долину направлялся?

Йети пришлось сложиться вдвое, чтобы его длинное лицо оказалось на уровне лица Лю-Цзе.

— Да-а-а, — пророкотал он.

— Как собираешься поступить с этими людьми?

Йети окинул взглядом съежившихся от страха охотников.

— Скоро темно, — сказал он. — Проводники убега-а-ать…

— Но есть факелы, — заметил Лю-Цзе.

— Ха. Ха. — ответил йети. Именно произнес эти звуки, а не засмеялся. — Умный человек. Факелы ночью видны.

— Ха! Да. Ты нас не подбросишь? Это очень важно.

— Ты и плавучий мальчишка?

Пятно серого воздуха на краю поляны вдруг стало запыхавшимся Лобсангом. Он выронил из руки толстую ветку.

— Мальчишку зовут Лобсанг. Я его учитель, — объяснил Лю-Цзе.

— Похоже, тебе придется поторопиться. Иначе у тебя кончатся вещи, которых он не знает, — сказал йети. — Ха. Ха.

— Метельщик, ты… — воскликнул подбежавший Лобсанг.

Лю-Цзе приложил палец к губам.

— Только не в присутствии наших падших друзей, — промолвил он. — Полагаю, после сегодняшнего Первое Правило будет пользоваться куда большим уважением в этой местности.

— Но ведь это же я…

— Нам пора. — Взмахом руки Лю-Цзе заставил его замолчать. — Надеюсь, у нас получится вздремнуть на руках у нашего друга.

Лобсанг поднял взгляд на йети, потом посмотрел на Лю-Цзе. Потом — снова на йети. Он действительно был высоким. Немного напоминал троллей, которых ему приходилось встречать в городе, разве что тонко раскатанных. Йети вдвое превосходил его по росту, в основном благодаря тощим рукам и ногам. Туловище представляло собой клубок шерсти, а ступни действительно были огромными.

— Если он мог выбраться из капкана в любой момент… — начал было Лобсанг.

— Ты ученик, не так ли? — перебил его Лю-Цзе. — А я учитель? Уверен, я где-то это записывал…

— Но ты обещал никогда не отвечать этими своими всезнайными…

— Не забывай Правило Номер Один! Да, возьми один меч. Он скоро понадобится. Ну что ж, ваша честь…

Йети осторожно поднял их, положил себе под мышки и зашагал сквозь заросли и снег.

— Уютно, правда? — через некоторое время спросил Лю-Цзе. — Шерсть у них из камня, но чувствуешь себя в ней очень удобно.

Ответа со стороны другой подмышки не последовало.

— Некоторое время я жил среди йети, — продолжал Лю-Цзе. — Поразительные существа. Многому меня научили. Получил очень ценные знания. Ибо написано: «Век живи, век учись».

Все та же тишина в ответ. Но на сей раз умышленно мрачная.

— Если б меня в твоем возрасте таскал на руках самый настоящий йети, я бы счел себя весьма счастливым отроком. Многие жители долины никогда не видели ни одного из них. Кстати, в наше время они редко приближаются к поселениям. Особенно после того, как разнесся этот дурацкий слух об их ступнях.

У Лю-Цзе вдруг начинало складываться впечатление, что он участвует в диалоге один.

— Ничего не хочешь сказать? — спросил он.

— Собственно говоря, хочу, — отозвался Лобсанг. — Мне пришлось выполнить всю работу одному! Ну а ты ничегошеньки не собирался делать!

— Я позаботился о том, чтобы все внимание было обращено на меня, — возразил Лю-Цзе.

— Зачем?

— Чтобы они не обращали его на тебя. Я был в тебе совершенно уверен. Хороший учитель всегда даст ученику продемонстрировать свое мастерство.

— Слушай, а если бы меня не было рядом? Как бы ты расхлебывал всю эту кашу?

— Какой-нибудь очень большой ложкой, — ответил Лю-Цзе.

— Что-что?

— Полагаю, придумал бы способ использовать их глупость против них самих, — пожал плечами Лю-Цзе. — Обычно так и происходит. А что, какие-то проблемы?

— Я просто… думал… просто подумал, ты меня будешь чему-нибудь учить…

— Я постоянно учу тебя чему-нибудь, — заверил Лю-Цзе. — Или это ты не учишься?

— О, понятно, — фыркнул Лобсанг. — Очень самоуверенно. Кстати, может, попытаешься рассказать мне об этом йети? И хотя бы намекнешь, зачем ты заставил меня взять меч?

— Тебе понадобится меч, чтобы ближе познакомиться с йети, — ответил Лю-Цзе.

— Каким образом?

— Через несколько минут мы найдем удобное место для стоянки, и ты сможешь отрубить ему голову. Ты ведь не возражаешь, а, господин?

— Нйе-е-ет, не возражать, — откликнулся йети.

* * *

Во Втором Свитке Когда Вечно Изумленного содержится история о том, как однажды ученик Удурок, пребывая в мятежном настроении, подошел к Когду и произнес следующее:

— Учитель, в чем состоит разница между гуманистической, то бишь монастической системой веры, в которой истина ищется при помощи очевидно абсурдной системы вопросов и ответов, и кучей мистической чепухи, придуманной экспромтом?

Когд задумался на некоторое время, а потом воскликнул:

— В рыбе?!

И ушел Удурок вполне довольным.

Тик

Кодекс Игорей был весьма строг.

Никогда Не Возражать. В обязанности Игоря не входило лезть под руку со всякими умными фразами типа: «Нет, герр мафтер, это артерия». Хозяин всегда прав.

Никогда Не Жаловаться. Со стороны Игоря такие фразы, как «Но это же в тыфяче миль отфюда!», были абсолютно недопустимы.

Никогда Не Язвить. Игорь даже в мыслях не мог произнести что-нибудь вроде: «Ефли б я так хохотайт, я бы на вфякий флучай повидайт доктор».

И Никогда, Никогда Не Задавать Вопросов. Конечно, под этим имелись в виду ВАЖНЫЕ вопросы. Вопрос «Не хотейт ли герр мафтер чашку чая?» задавать было можно, а вопрос «Зачем герру мафтеру целая фотня девфтвениц?» или «Где же мне ифкайт в это время футок человечефкий мозг?» — нет. Игори предоставляли надежный, верный сервис и не задавали лишних вопросов. Улыбка, разумеется, бесплатно. По крайней мере, кривая ухмылка. Как минимум шрам на должном месте.[95]

Поэтому Игорь беспокоился все больше и больше. Все шло неправильно, а уж когда Игорь говорит о неправильности, это повод для громадного беспокойства. Самая большая сложность состояла в том, чтобы донести все это до Джереми, не нарушив Кодекса. Игорь чувствовал себя крайне неудобно, сталкиваясь с такой явной, абсолютной разумностью. И все же он попытался.

— Её фветлофть фнова будет заглядывайт к нам фегодня утром, — сказал он, наблюдая вместе со своим хозяином, как очередной кристалл наливается светом.

«И я знаю, что ты это знаешь, — добавил он про себя. — Потому что ты уложил свои волосы мылом и надел чистую рубашку».

— Да, — кивнул Джереми. — Жаль, с прошлого раза мы не многого достигли. Но сейчас я уверен: мы совсем рядом!

— Йа, и это зер-зер фтранно.

— Странно, говоришь?

— Меня можно называйт дураком, фэр, но вфякий раз, когда её фветлофть заглядывайт нашу обитель, мы фтоим фамый порог уфпеха. А как только она уходийт, мы фразу пытайт новые труднофти.

— На что ты намекаешь, Игорь?

— Йа, фэр? Йа не отнофийт фебя к людям, которые намекают, фэр. Но в прошлый раз трещина пролегайт по делителю…

— Я же тебе говорил! Я считаю, это все из-за межизмерительной нестабильности!

— Йа, фэр.

— Игорь, а почему ты так странно на меня смотришь?

Игорь пожал плечами. То есть на мгновение оба плеча оказались на одинаковой высоте.

— Это не йа, это моё лицо, фэр.

— Вряд ли она платила бы нам такие деньги, если бы хотела сорвать проект, согласись? Ей-то это зачем нужно?

Игорь медлил с ответом. Он уже чувствовал, как лопатки упираются в Кодекс.

— Я и фам вфю голову фломайт. И так ф ней, и фяк, но фовфем нет фмыфлу, фэр.

— Что-что, прости? Не понял тебя.

— Не знаю, можем ли мы доверяйт ей, фэр, — терпеливо объяснил Игорь.

— Ладно, ступай и займись калибровкой сложностного резонатора.

Игорь, немного поворчав, повиновался.

Когда Игорь следил за их благодетельницей во второй раз, она скрылась в гостинице. А на следующий день посетила некий большой дом в Королевском проезде, где встретилась с жирным прохиндеистым типом, который устроил целое представление из передачи ей ключей. Игорь проводил его до самой конторы на соседней улице, где узнал — при виде его испещренного шрамами лица люди сразу становились весьма разговорчивыми, — что она взяла в аренду дом, расплатившись большим слитком золота.

После этого Игорь решил прибегнуть к древней анк-морпоркской традиции и для слежки за её светлостью нанял специального человека. Боги свидетели, в мастерской хватало золота, а хозяин не проявлял к нему ни малейшего интереса.

Леди ле Гион ходила в оперу. Леди ле Гион посещала художественные галереи. Леди ле Гион жила полной жизнью. Вот разве что рестораны никогда не посещала. И еду на дом ей никогда не доставляли.

Леди ле Гион что-то замышляла. Это Игорь определил без труда. Кроме того, леди ле Гион не значилась ни в «Книге Пэров», ни в «Убервальдском Ежеготнике», ни в других соответствующих справочниках, которые Игорь, разумеется, проверил, а значит, ей и правда было что скрывать. Конечно, ему не раз приходилось работать на хозяев, которым было что скрывать, — иногда в глубоких ямах темной ночью. Но эта ситуация с моральной точки зрения была совсем иной, причём сразу по двум причинам. Во-первых, её светлость не являлась его хозяйкой, а хозяином был Джереми, и только по отношению к нему Игорь должен был соблюдать лояльность. А во-вторых, эта ситуация была совсем иной, с моральной точки зрения самого Игоря.

Он подошел к стеклянным часам.

Они были почти готовы. Джереми сконструировал механизм, который должен был располагаться за циферблатом, а Игорь изготовил его — исключительно из стекла. Впрочем, этот механизм не имел ничего общего с другим механизмом, который мерцал сразу за маятником и после сборки занимал обескураживающе мало места, потому что ряд деталей находился совсем в другом измерении по отношению к остальным. Но у часов был циферблат, а значит, нужны были стрелки, поэтому стеклянный маятник раскачивался, стеклянные стрелки шли по кругу и показывали обычное время. Тиканье было звонким, словно кто-то постукивал ногтем по винному бокалу.

Игорь посмотрел на свои наследственные руки. Последнее время они вели себя как-то странно. Сейчас, когда стеклянные часы стали похожи на часы, руки сразу начинали дрожать, стоило только Игорю приблизиться к творению мастера Джереми.

Тик

На Сьюзен в библиотеке Гильдии Историков никто не обращал внимания. Она зарылась в книги и периодически делала записи в блокноте.

Возможно, это был всего-навсего ещё один дар, перешедший ей по наследству от Смерти, но она всегда говорила своим ученикам: есть, так сказать, ленивый глаз, а есть глаз деловой. Смотреть на мир можно по-разному. Ленивый глаз замечает только то, что лежит на поверхности. Но деловой глаз способен видеть то, что скрывается внутри.

Она перевернула страницу.

История под её пытливым деловым глазом выглядела достаточно странно. Отчетливо выделялись рубцы. Например, не могла не озадачивать история Эфеба. Либо его знаменитые философы были долгожителями, либо их имена передавались по наследству, либо в хронику событий были вшиты дополнительные периоды. В истории Омнии вообще царил хаос. Два столетия были сокращены до одного, и никто из омниан этого даже не заметил. Впрочем, неудивительно, прошлое, будущее и настоящее в их религии тоже были перепутаны так, что не развяжешь.

А как насчет Кумской долины? Все знали, что там произошла великая битва между гномами, троллями и наемниками с обеих сторон, но сколько именно битв было на самом деле? Историки утверждали, что долина занимала на спорной территории очень удобное место, поэтому и стала ареной для разрешения всех конфликтов. В действительности же было куда легче поверить — особенно если ты была внучкой Смерти — в то, что подходящую по размеру заплатку вшивали в историю много-много раз. Поэтому снова и снова несколько поколений переживали глупейшую катастрофу, выкрикивая обязательное: «Помни Кумскую долину!».[96]

Такие аномалии встречались во всех эпохах.

И никто ничего не замечал.

Вообще, человеческим существам следовало отдать должное. Они обладали самой странной особенностью во вселенной. Даже её дед не раз отмечал это. Ни один другой вид на Плоском мире так и не смог придумать скуку. Возможно, именно скука, а вовсе не умственное развитие, заставляла людей подниматься по лестнице эволюции. Тролли и гномы тоже приобрели это странное свойство смотреть на вселенную и думать: «О, то же самое, что и вчера, как уныло. Интересно, что будет, если я тресну камнем вон по той башке?»

И наряду с этим развилась ещё одна, тесно связанная с вышеупомянутой особенность — воспринимать все происходящее, как будто так и должно быть. Мир переживал сильнейшее потрясение, а через несколько дней люди начинали воспринимать произошедшее как вполне нормальное событие. Люди обладают поразительной способностью закрываться и забывать все, что их не устраивает. Они рассказывают друг другу всякие выдумки, чтобы объяснить необъяснимое и чтобы все выглядело нормально.

Особенно преуспели в этом историки. Если вдруг выяснялось, что в четырнадцатом веке не происходило ничего особо значительного, они мгновенно придумывали двадцать разных теорий. И ни одна из них не предполагала, что большая часть этого периода была просто вырезана и перенесена в девятнадцатый век, ведь там из-за Великого Краха просто не осталось времени на все, что должно было случиться, и в результате на изобретение хомута ушла всего неделя.

Исторические монахи сделали все, что могли, но главным их союзником была способность людей мыслить повествовательно. И люди оказались на высоте положения. Они, например, говорили: «Уже четверг? А куда подевалась целая неделя?» Или: «О, как быстро летит время!» Или: «Кажется, это было только вчера…»

Хотя некоторые вещи оставались неизменными.

С другой стороны, монахи тщательно вырезали время, в которое начали бить стеклянные часы. Хирургическим путем оно было удалено из истории. Ну, почти удалено…

Сьюзен снова взяла в руки «Гримуарные сказки». Когда она была маленькой девочкой, родители не покупали ей подобных книжек. Они стремились вырастить её нормальным человеком, понимали, что нежелательно простому человеку поддерживать слишком близкие отношения со Смертью. Они научили её тому, что факты важнее фантазий. Потом она выросла и поняла, что Бледный Всадник, зубные феи и страшилы — это как раз не фантазии, а самые что ни на есть неоспоримые факты. А фантазией был как раз тот мир, где бутерброду было все равно, какой стороной падать на пол, где логика была разумной и где события можно было поворачивать вспять.

Но Стеклянные Часы были слишком значительными, чтобы их можно было взять и просто так спрятать. Слухи о них просочились через темные, тайные лабиринты человеческого мозга и превратились в сказку. Люди попытались приукрасить её всякими слащавостями и волшебными мечами, однако её истинная суть таилась, будто грабли в заросшей лужайке, готовые в любой момент выпрыгнуть под неосторожной ногой.

Сейчас кто-то опять пытался наступить на те же грабли, и самое главное заключалось в том, что лоб, который подставлялся под удар, принадлежал…

..такому, как я…

Она посидела немного, глядя в пустоту. Вокруг неё историки лазали по библиотечным лестницам, таскали книги на кафедры, то есть всячески пытались воссоздать картину прошлого так, чтобы она была приемлемой с точки зрения настоящего. Впрочем, один из этих историков на самом деле искал свои очки.

«У Времени есть сын, — подумала она. — И он ходит по миру людей».

Когда-то жил человек, который посвятил всю свою жизнь изучению времени, отдал ему все свое сердце, и время стало для него реальным. Он изучил пути времени, и Время заметила его. Так сказал Смерть. Между ними возникло нечто вроде любви.

И у Времени родился сын.

Каким образом? Разум Сьюзен мог испортить подобными вопросами любое повествование. Время и смертный мужчина. Да и вообще, время всегда было она, откуда вдруг смена пола? Ну хорошо, такое бывает. Но как они могли?.. Вернее, как они смогли?

А потом она подумала: «Мой дед — Смерть. Удочерил мою мать. Мой отец был его учеником. Вот и все. Они оба были людьми, и я появилась на свет самым обычным способом. То есть я не должна ходить сквозь стены, жить вне времени и быть немного бессмертной, но мне все это доступно, а значит, к данной области здравый смысл и, посмотрим правде в лицо, теоретическая биология не имеют совершенно никакого отношения.

Так или иначе, время постоянно создает будущее. В будущем содержатся события, которых не существует в прошлом. Какой-то ребенок? Да проще простого, учитывая, что ты каждое мгновение создаешь вселенную заново.

Сьюзен вздохнула. Также не следует забывать, что Время не обязательно было временем, как Смерть был не совсем смертью, а Война — не совсем войной. Она встречалась с Войной — огромным толстяком с неадекватным чувством юмора и дурной привычкой терять нить разговора; так вот, он вовсе не на каждой мелкой сваре присутствовал. Чуму она недолюбливала, потому что он странно поглядывал на неё, а Голод был очень худым и чудноватым. И никто из них не контролировал всю свою… назовем это отраслью. Они всего-навсего олицетворяли её.

Учитывая то, что Сьюзен водила знакомство с зубной феей, мясленичной уткой и самим Лихо, можно было только дивиться, что она выросла в основном человеком и причём почти нормальным.

Пока Сьюзен листала блокнот, её завязанные тугим узлом волосы вдруг распустились и перешли в свое нормальное состояние, то есть в состояние, в которое переходят волосы человека, коснувшегося предмета с мощным электрическим зарядом. Волосы превратились в настоящее облако вокруг её головы, в котором черной полоской пролегла одна единственная, почти нормальная прядь.

Дедушка мог считаться абсолютным разрушителем миров и вселенской истиной в последней инстанции, но это не значило, что его не интересовала жизнь обычных людей. Может, Время испытывала к этим созданиям такой же интерес?

Сьюзен улыбнулась.

Говорят, время никого не ждёт.

Быть может, на сей раз все было иначе и Время дождалась? Своего единственного?

Сьюзен почувствовала на себе чей-то взгляд, повернулась и увидела Смерть Крыс. Он важно воззрился на неё сквозь очки, которые, очевидно, принадлежали несколько обескураженному мужчине, искавшему их в другом конце комнаты. На бюсте какого-то давно забытого историка чистил перья ворон.

— Ну? — сказала она.

— ПИСК!

— Что, прямо сюда?

Дверь в библиотеку медленно открылась, и в комнату вошла белая лошадь. Среди коневодов-любителей существует ужасная привычка называть белых лошадей серыми, хотя любой представитель этого кривоногого братства сейчас безропотно признал бы: эта лошадь именно белая. Не такая белая, как снег, потому что это мертвый белый цвет, но белая, как молоко, потому что этот белый цвет живой. Уздечка и поводья, как и седло, были, разумеется, черными, и использовались они в основном для внешнего эффекта. Если лошадь Смерти милостиво позволит тебе взобраться на её спину, то оттуда ты никуда не денешься, неважно, есть седло или нет. И не было предела числу людей, которых могла бы перевезти эта лошадь за один раз. Что в принципе неудивительно: порой эпидемии выкашивали целые континенты.

Историки как будто ничего не заметили. Лошади ведь не ходят в библиотеки.

Сьюзен села в седло. Сколько уже раз она жалела о том, что не родилась обычным, совершенно нормальным человеком. Она бы с радостью отдала все свои сверхъестественные способности…

…Отдала бы все, но только не Бинки.

Через мгновение в воздухе над библиотекой остались только четыре раскаленных, как плазма, следа копыт, но скоро они потускнели и исчезли.

Тик

Тишину нарушал лишь хруст снега под огромными ступнями йети да постоянно завывающий в горах ветер.

Потом Лобсанг сказал:

— Когда ты упомянул отрубание головы, ты имел в виду…

— Отделение головы от туловища, — закончил за него Лю-Цзе.

— И, — продолжал Лобсанг голосом человека, исследующего каждый угол населенной призраками пещеры, — он нисколечко не будет возражать?

— Ну-у, — протянул йети. — Ощущения не есть приятные. Это вроде как фокус. Но коли надо, я — не, не против. Метельщик всегда был хороший дру-у-уг. Мы много должать ему.

— Я пытался показать им истинный Путь, — с гордостью пояснил Лю-Цзе.

— Да-а. Самый смак, — одобрил йети. — «Мытый чайник никогда не кипит».

Судя по лицу Лобсанга, сейчас в его голове любопытство вело бой с беспокойством. И похоже, одержало безусловную победу.

— Я что-то пропустил? — спросил он. — Так ты не умрешь?

— Йа-а? Не умру-у? Без головы? Бугагашеньки! Хо. Хо. Конечно умру. Но все это ерунда.

— Долгие годы мы пытались разобраться в жизни йети, — встрял Лю-Цзе. — Их жизненные циклы вносили сумятицу в Мандалу, пока настоятель не научился делать на них поправку. Они уже трижды вымирали. То есть вообще вымирали.

— Трижды? — переспросил Лобсанг. — Многовато. Я хочу сказать, что у большинства видов это получалось только один раз.

Йети вошел в более высокие заросли древних сосен.

— Вот, подходящее место, — кивнул Лю-Цзе. — Опусти нас на землю, о господин.

— Ага, опусти, и мы откочерыжим тебе башку, — едва слышно произнес Лобсанг. — Да что я несу?! Никаких голов лично я рубить не стану!

— Ты сам слышал, это его не больно-то волнует, — ответил Лю-Цзе, когда их осторожно опустили на землю.

— Не в этом дело! — с жаром воскликнул Лобсанг.

— Это его голова, — заметил Лю-Цзе.

— Но мне-то не все равно!

— Что ж, в таком случае… — пожал плечами Лю-Цзе. — Разве не начертано: «Если хочешь сделать что-нибудь правильно, сделай это сам»?

— Да-а. Именно так, — подтвердил йети.

Лю-Цзе взял меч из безвольной руки Лобсанга. Он держал его осторожно, как человек, не привыкший держать оружие. Йети послушно опустился на колени.

— Ты готов? — спросил Лю-Цзе.

— Да-а.

— Не могу поверить, что ты действительно собираешься это сделать, — изумился Лобсанг.

— Забавненькое совпадение, — сказал Лю-Цзе. — Госпожа Космопилит утверждает: «Видеть значит верить». А Великий Когд говорил: «Я видел. И я верю!»

Он резко взмахнул мечом и отрубил йети голову.

Тик

Раздался звук, словно кочан капусты разрубили надвое, и голова покатилась в корзину под одобрительные вопли толпы: «О, браво! Вот красава! Молодец!» Щеботан был милым, тихим и законопослушным городом, и городской совет исправно поддерживал его в таком состоянии, проводя карательную политику, которая совмещала в себе максимум наглядного устрашения и минимум возможностей для повторного нарушения закона.

— ХВАТ «МЯСНИК» ШМАРЦ?

Покойный Хват потер шею.

— Я требую, ента, повторного суда!

— ТВОЕ ТРЕБОВАНИЕ БУДЕТ УДОВЛЕТВОРЕНО, НО НЕМНОГО ПОГОДЯ, — отозвался Смерть.

— Это не может считаться убийством, потому что… — душа Хвата Шмарца пошарила в спектральных карманах в поисках призрачного клочка бумаги, развернула его и продолжила голосом человека, для которого чтение было подобно подъему на крутой склон, — …равна… равновесие моего разума было, ента, тогось, нарушено.

— ПРАВДА? — отозвался Смерть.

Он давно понял, что новопреставленным лучше дать выговориться и облегчить душу.

— Ага, я ведь типа ну вааще как хотел его убить! Разве ж енто нормально? Да и ваще он был гномом. Где ж тута человекоубивство?

— НАСКОЛЬКО Я ЗНАЮ, ОН БЫЛ СЕДЬМЫМ ГНОМОМ, ПОГИБШИМ ОТ ТВОИХ РУК, — сказал Смерть.

— Я ну кирдык как склонен к умственным расстройствам, — ответил Хват. — На самом деле жертва в этом деле — я! Мне ж чо было нужно? Понимание! Чтоб кто-нибудь меня вы-слу-шал! Мою, енту, точку зрения…

— И КАКОЙ ЖЕ БЫЛА ТВОЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ?

— Я вот что считаю: все эти гномы, енто, их под зад! Ногой, и под зад! Э… А ты, чо ли, Смерть?

— ДА, ВЕРНО.

— Сыш, я ж твой фанат! Почесноку! Всегда мечтал с тобой познакомиться. У меня даже тату с тобой, вот тутова, на руке, зырь. Сам колол.

Вдруг раздался стук лошадиных копыт, и покойный Хват повернулся. Молодая женщина, вся в черном, совершенно игнорируемая толпой, собравшейся вокруг палаток с закусками, киосков с сувенирами и гильотины, вела к ним под уздцы крупную белую лошадь.

— О, чувак, у тя даже спецпарковка с обслугой! — воскликнул Хват. — Ну ты ваще реальный пацан!

Произнеся эти слова, он исчез.

— ЗАНЯТНАЯ ЛИЧНОСТЬ, — сказал Смерть. — А, СЬЮЗЕН. СПАСИБО, ЧТО НАВЕСТИЛА МЕНЯ. ОБЛАСТЬ НАШЕГО ПОИСКА СУЖАЕТСЯ.

— Нашего поиска?

— В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ, ТВОЕГО ПОИСКА.

— Ах, уже только моего?

— У МЕНЯ ЕСТЬ ДРУГИЕ ДЕЛА.

— Более важные, чем конец света?

— КОНЕЦ СВЕТА УЖЕ НАСТУПАЕТ. ПРАВИЛА ГЛАСЯТ, ЧТО ВСАДНИКАМ ПОРА В ПУТЬ.

— Вспомнил старую легенду? Но ты-то тут при чем?

— ЭТО ОДНА ИЗ МОИХ ОБЯЗАННОСТЕЙ. Я ДОЛЖЕН СОБЛЮДАТЬ ПРАВИЛА.

— Почему? Они же их нарушают!

— СКОРЕЕ, НЕ СОВСЕМ ТОЧНО ВЫПОЛНЯЮТ. ОНИ НАШЛИ ЛАЗЕЙКУ. Я НЕ МОГУ ПОХВАСТАТЬСЯ ТАКИМ БОГАТЫМ ВООБРАЖЕНИЕМ.

«Это очень похоже на Джейсона и Битву за Классный Шкаф», — подумала Сьюзен. В школе очень быстро начинаешь понимать, что фраза «Никому не разрешается открывать шкаф с канцелярскими принадлежностями» является не всегда понятным для семилетних детей запретом. Следует хорошенько продумать и перефразировать запрет, используя более четкую формулировку, к примеру: «Никому, Джейсон, несмотря ни на что, даже если кому-то показалось, что он слышит крики о помощи, никому, Джейсон, ты меня понимаешь, не разрешается открывать дверь классного шкафа, или случайно падать на ручку так, чтобы эта дверь открылась, или обещать украсть у Богатеи плюшевого мишку, если она не откроет дверь классного шкафа, или стоять рядом и ждать, когда таинственный ветер вдруг подует из ниоткуда и распахнет дверь шкафа, честно-честно-так-все-и-было, и никому — это значит вообще никому не разрешается открывать, становиться причиной открытия, просить кого-либо открыть, подпрыгивать на половицах так, чтобы шкаф открылся, или каким-либо другим образом пытаться проникнуть в шкаф с канцелярскими принадлежностями, ты все понял, Джейсон?!»

— Лазейку, значит, — повторила Сьюзен.

— ДА.

— Ладно, а почему ты тоже не можешь найти какую-нибудь лазейку?

— Я — МРАЧНЫЙ ЖНЕЦ. НЕ ДУМАЮ, ЧТО ЛЮДИ ОДОБРЯТ, ЕСЛИ Я НАЧНУ РАЗВИВАТЬ… СВОИ ТВОРЧЕСКИЕ СПОСОБНОСТИ. ОНИ ПРЕДПОЧИТАЮТ, ЧТОБЫ Я ВЫПОЛНЯЛ ПОРУЧЕННУЮ МНЕ РАБОТУ, КАК ОПРЕДЕЛЕНО ОБЫЧАЯМИ И УСТАНОВИВШИМСЯ ПОРЯДКОМ.

— И ты просто так возьмешь и уедешь?

— ДА.

— И куда же?

— В ВЕЗДЕ. КСТАТИ, ТЕБЕ МОЖЕТ ПОНАДОБИТЬСЯ ЭТО.

Смерть передал ей жизнеизмеритель.

Это был один из особых измерителей, чуть больше обычных. Она неохотно взяла его в руки. Он походил на песочные часы, но маленькие частицы, падавшие вниз, были не песчинками, а секундами.

— Ты ведь знаешь, я не люблю заниматься, ну, тем, что… связано с косой, — запротестовала она. — Это не… Ой, какой тяжелый!

— ЕГО ЗОВУТ ЛЮ-ЦЗЕ, ОН ИСТОРИЧЕСКИЙ МОНАХ. ПРОЖИЛ УЖЕ ВОСЕМЬСОТ ЛЕТ. КАК Я ВЫЯСНИЛ, У НЕГО ЕСТЬ УЧЕНИК. НО ЭТОГО УЧЕНИКА Я НЕ МОГУ НИ ЧУВСТВОВАТЬ, НИ ВИДЕТЬ. ОН ТОТ, КТО НАМ НУЖЕН. БИНКИ ОТВЕЗЕТ ТЕБЯ К МОНАХУ, ТЫ НАЙДЕШЬ ПАРНЯ.

— А что потом?

— ДУМАЮ, ЕМУ ПОНАДОБИТСЯ ТВОЯ ПОМОЩЬ. КОГДА НАЙДЕШЬ ЕГО, ОТПУСТИ БИНКИ. МНЕ БЕЗ НЕЕ НЕ ОБОЙТИСЬ.

У Сьюзен зашевелились губы. Некое воспоминание в её голове столкнулось с некоей мыслью.

— Ты на ней уедешь? В везде? — спросила она. — Ты действительно говоришь об Абокралипсисе? Серьезно? В него ведь уже давно никто не верит!

— Я ВЕРЮ.

У Сьюзен отвисла челюсть.

— И ты правда собираешься так поступить? Зная то, что ты знаешь?

Смерть похлопал Бинки по морде.

— ДА, — сказал он.

Сьюзен искоса посмотрела на деда.

— Подожди, подожди, тут наверняка что-то кроется! Ты что-то задумал, но не хочешь говорить даже мне, верно? Ты же не собираешься просто дождаться конца света и как следует отпраздновать его?

— МЫ ОТПРАВИМСЯ В ПУТЬ.

— Нет!

— ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРИКАЗАТЬ РЕКАМ НЕ ТЕЧЬ. НЕ МОЖЕШЬ ПРИКАЗАТЬ СОЛНЦУ НЕ СВЕТИТЬ И НЕ МОЖЕШЬ ПРИКАЗЫВАТЬ МНЕ, ЧТО Я ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ, А ЧТО — НЕТ.

— Но это же так… — Выражение лица Сьюзен изменилось, и Смерть вздрогнул. — Я думала, тебе не все равно!

— ВОЗЬМИ ЕЩЕ ВОТ ЭТО.

Сьюзен неохотно взяла у деда жизнеизмеритель чуть меньшего размера.

— ВОЗМОЖНО, ОНА СОГЛАСИТСЯ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ.

— Кто?

— ПОВИТУХА, НАЙДИ СЫНА, — сказал Смерть.

И он исчез.

Сьюзен посмотрела на жизнеизмерители в своих руках. «Ему снова удалось обвести тебя вокруг пальца! — закричала она на себя. — Ты вовсе не должна это делать! Поставь эти штуки на землю, вернись в класс к ученикам, стань снова нормальной! Хотя ты знаешь, что не сможешь так поступить, и он это знает…»

— ПИСК?

Смерть Крыс сидел между ушей Бинки, держась за белую гриву, и всем своим видом выражал нетерпение отправиться в путь. Сьюзен подняла было руку, чтобы сбросить его, но вовремя остановилась. Вместо этого она сунула жизнеизмерители в крысиные лапки.

— Помоги хоть чем-нибудь, — буркнула она и натянула поводья. — О боги, и почему я все это делаю?..

— ПИСК.

— Неправда! Характер у меня совершенно отвратительный!

Тик

Удивительно, но крови было не много. Голова покатилась по снегу, тело медленно упало навзничь.

— Теперь ты убил… — начал было Лобсанг.

— Секундочку, — перебил его Лю-Цзе. — Это может случиться в любой момент…

Обезглавленное тело исчезло. Стоявший на коленях йети повернулся к Лю-Цзе и подмигнул.

— Больновато-о-о.

— Извини.

Лю-Цзе повернулся к Лобсангу.

— Обязательно сохрани это в своей памяти! — приказал он. — Воспоминание попытается исчезнуть, но тебя ведь не зря учили. Ты должен заставить себя помнить: ты видел то, чего на самом деле не было, понятно? Помнить, что время куда менее неумолимо, чем думают люди! Если у тебя есть голова на плечах, ты все это запомнишь! Вот он, наш небольшой урок! Видеть значит верить!

— Но как ему это удалось?

— Хороший вопрос. Любой из них способен сохранить себе жизнь в определенной точке, а потом, если его убьют, вернуться в сохраненное состояние, — сказал Лю-Цзе. — Как им это удается?.. Понятия не имею. Настоятель посвятил исследованию этого явления почти целое десятилетие. Вряд ли кто-нибудь лучше его разбирается в этом вопросе. Думаю, это все кванты виноваты. — Он затянулся неизменной вонючей самокруткой. — Видать, до фига подсчетов было, раз в них никто, кроме него, ничего не понял.[97]

— И как настоятель? — поинтересовался йети, вставая на ноги и беря на руки пилигримов.

— Зубы режутся.

— А. Перевоплощение. Всегда проблемы, — посочувствовал йети, переходя на бег длинными, пожирающими землю шагами.

— Говорит, хуже зубов ничего нет. То режутся, то выпадают.

— Насколько быстро мы идём? — спросил Лобсанг.

Бег йети напоминал непрерывную серию прыжков с одной ноги на другую, и ноги его были настолько гибкими, что каждое касание земли вызывало лишь слабое раскачивание. Оно почти убаюкивало.

— Думаю, согласно часовому времени, миль тридцать в час или около того, — ответил Лю-Цзе. — Отдохни немного. К утру доберемся до Медной горы. А оттуда уже только под горку.

— Возвращение из мертвых… — пробормотал Лобсанг.

— Если быть точным, он ниоткуда не возвращался, потому что никуда не уходил, — поправил Лю-Цзе. — Я некоторое время изучал их, но… если у тебя нет врожденных способностей, этому их фокусу приходится учиться, и готов ли ты, в буквальном смысле, дать голову на отсечение, что у тебя все получится с первого же раза? Сложный вопрос. Решиться на это можно только в безнадежном положении. Надеюсь, я в таком не окажусь никогда.

Тик

Сьюзен увидела под собой Ланкр — крохотную впадину со склонами, покрытыми лесами и полями. Этакое гнездо, приткнувшееся к Овцепикам. Затем она нашла взглядом хижину — вовсе не похожую на компостную кучу с завитой штопором печной трубой, какой рисовали её в «Гримуарных сказках» и других книжках, а совершенно новую, с блестящей соломенной крышей и идеально постриженной лужайкой.

Вокруг крошечного прудика, которому толковый садовник всегда найдет место на участке, стояли декоративные фигурки гномов, мухоморов, розовых кроликов и пучеглазых оленей. Сьюзен заметила одного особенно яркого гнома, который удил… нет… в руках он держал совсем не удочку. Но вряд ли добропорядочная пожилая женщина украсит свой сад такой фигуркой! Или все ж украсит?

Сьюзен была достаточно сообразительной, чтобы обойти хижину сзади, так как знала: ведьмы терпеть не могут парадный вход. Дверь ей открыла полная женщина невысокого роста с румяными щеками и маленькими глазками цвета черной смуродины, которые словно говорили: «Агась, это именно я установила гнома. И скажи спасибо, что он писает только в пруд».

— Госпожа Ягг? Повитуха?

— Она самая, — ответила после некоторой паузы госпожа Ягг.

— Ты меня не знаешь, но… — продолжила Сьюзен, как вдруг заметила, что госпожа Ягг смотрит мимо неё па стоящую у ворот Бинки.

В конце концов, эта женщина была ведьмой.

— А ведь может так статься, что я тебя все ж знаю, — сказала госпожа Ягг. — Кстати, если ты эту лошадку откуда-то увела, то даже представить себе не можешь, в какую беду вляпалась.

— Я одолжила её на время. Её хозяин… мой дедушка.

Снова возникла пауза. Поразительно, как взгляд этих маленьких и кажущихся добрыми глазок мог буравить твою душу, проникая до самого дна.

— Что ж, думаю, тебе лучше войти, — сказала госпожа Ягг.

Внутри хижина была такой же чистой и новой, как и снаружи. Все вещи сверкали, а здесь было чему сверкать. Дом был мавзолеем для безвкусных, но с любовью расписанных фарфоровых фигурок, которые занимали все свободные горизонтальные поверхности. Вертикальные поверхности были заняты картинами в рамках. Две выглядевшие обеспокоенными женщины мыли пол и вытирали пыль.

— Я не одна, — произнесла госпожа Ягг строгим тоном, и женщины покинули дом с такой быстротой, что, вероятно, уместнее было бы использовать характеристику «спаслись бегством».

— Мои невестушки, — объяснила госпожа Ягг, усаживаясь в мягкое кресло, которое за долгие годы приобрело форму её тела. — Всегда рады помочь бедной старушке, которая осталась одна-одинешенька на всем белом свете.

Сьюзен многозначительно посмотрела на картины. Если на них были изображены члены семьи, то госпожа Ягг командовала целой армией.

Госпожа Ягг совершенно не смутилась тем, что её поймали на очевидном вранье.

— Присаживайся, девонька, да рассказывай, что привело тебя сюда. Чай уже закипает.

— Я хочу кое-что выяснить.

— Многие хотят, — хмыкнула госпожа Ягг. — И могут продолжать хотеть.

— Я хотела бы кое-что выяснить о… об одних родах, — невозмутимо продолжила Сьюзен.

— Правда? Я приняла сотни родов. Возможно, тысячи.

— Насколько я знаю, эти роды были сложными.

— Не все роды простые.

— Эти вряд ли можно забыть. Не знаю точно, как все началось, но думаю, в твою дверь постучал незнакомец.

— О?

Лицо госпожи Ягг мигом превратилось в неприступную стену. Черные глазки смотрели на Сьюзен так, словно она была захватнической ордой.

— Госпожа Ягг, ты не станешь мне помогать?

— Не стану, — подтвердила госпожа Ягг. — Думаю, девонька, я знаю, кто ты такая, но мне на это совершенно наплевать, ясно? Можешь привести того, другого, если хошь. Только не думай, что мы с ним не встречались. Мне не раз доводилось у смертного ложа стоять. Вот только смертное ложе — это место, как правило, публичное, а вот родильное — нет. Если, конечно, того сама роженица не пожелает. Так что можешь приводить его, уж я-то плюну в его бесстыжие зенки!

— Это очень важно, госпожа Ягг.

— Вот тут ты права, — твердым тоном подтвердила госпожа Ягг.

— Не могу сказать, как давно это произошло. Может, даже на прошлой неделе. Время — ключ к разгадке.

Ага, вот оно. Госпожа Ягг была плохим игроком в покер, во всяком случае по сравнению с таким мастером, как Сьюзен. Её глаза чуть метнулись в сторону.

Кресло отлетело к стене, когда госпожа Ягг попыталась вскочить из него, но Сьюзен первой успела к каминной полке и схватила то, что было там спрятано — на самом виду, среди украшений.

— А ну, отдай немедленно, бесстыдница! — рявкнула госпожа Ягг.

Сьюзен вскинула руку так, чтобы госпожа Ягг не могла дотянуться до предмета. Она чувствовала излучаемую им силу. Он словно пульсировал в её ладони.

— Госпожа Ягг, ты хоть имеешь представление, что это такое? — спросила она, разжимая ладонь, в которой оказались две соединенные друг с другом стеклянные колбочки.

— Знаю! Сломанные песочные часы! — Госпожа Ягг рухнула обратно в свое кресло так, что на мгновение её ступни оторвались от пола.

— А я вижу перед собой день, госпожа Ягг. Целый день жизни.

Госпожа Ягг посмотрела на Сьюзен, потом перевела взгляд на крошечные песочные часы в её руке.

— Я-то сразу прикинула, что с ними что-то не так, — сказала она. — Песок в них не сыплется, как ни крути.

— Потому что ты в этом пока не нуждаешься, госпожа Ягг.

Нянюшка Ягг, казалось, немного успокоилась. Сьюзен ещё раз напомнила себе, что имеет дело с ведьмой. Обычно они так легко не сдаются.

— Я сохранила часы, потому что это был подарок, — буркнула повитуха. — И они красивые. А что это за слова по кромке?

Сьюзен прочла выгравированные на металлическом основании жизнеизмерителя слова:

— Темпус Редукс. Время Возвернутое.

— А, теперь понятно, — кивнула госпожа Ягг. — Тот человек так и сказал: мол, мне возместят каждую минуту потраченного времени.

— Тот человек?.. — тихим голосом уточнила Сьюзен.

Нянюшка Ягг подняла на неё пылающий гневом взгляд.

— Даже не думай воспользоваться моей минутной слабостью! — отрезала она. — Никому ещё не удавалось обойти нянюшку Ягг!

Сьюзен посмотрела на женщину, но на этот раз не ленивым глазом, а деловым. Да, и правда, обойти нянюшку Ягг было трудно. Но был и другой путь. Напрямую, прямиком через сердце.

— Дитя должно знать своих родителей, госпожа Ягг, — сказала она. — Сейчас он как никогда нуждается в этом. Он должен понять, кто он есть на самом деле. Это будет весьма непросто, и я хочу ему помочь.

— Почему?

— Потому что мне в свое время никто не помог, — ответила Сьюзен.

— Видишь ли, девонька, у повитух тоже есть свои правила, — пожала плечами нянюшка Ягг. — Насчет того, что ты видела и слышала, рот держи на замке! И только сама роженица может освободить тебя от этой клятвы.

Ведьма неловко заерзала в кресле, её лицо покраснело. «Она хочет рассказать, — догадалась Сьюзен. — Ей не терпится поделиться. Но я не должна её торопить. Нужно, чтобы она сама решилась на это».

— Я не прошу назвать мне имена, госпожа Ягг, потому что, полагаю, ты их сама не знаешь.

— Точнехонько.

— Но ребенок…

— Послушай, девонька. Ни одной живой душе я не должна говорить о…

— Если это хоть сколько поможет, я не совсем уверена, что отношусь к так называемым живым, — перебила Сьюзен. Некоторое время она наблюдала за госпожой Ягг. — Но я все понимаю. Без правил нельзя. Спасибо за потраченное на меня время.

Сьюзен встала и поставила законсервированный день на каминную полку. Потом вышла из хижины и закрыла за собой дверь. Бинки ждала у ворот. Сьюзен села на лошадь и только после этого услышала, как открылась дверь.

— Именно так он и сказал, — произнесла госпожа Ягг. — Когда эти колбы дарил. «Спасибо за потраченное на меня время, госпожа Ягг». Вернись-ка ты в дом, девонька.

Тик

Смерть отыскал Чуму в одном из хосписов Лламедоса. Чуме нравились больницы. Там ему было где развернуться.

В данный момент он, склонившись над треснутой раковиной, пытался соскоблить надпись «Мойте руки перед едой». Чума поднял глаза.

— А, это ты, — узнал он. — Мыло, говоришь? Я им дам мыло!

— Я ПОСЛАЛ ПРИЗЫВ, — сказал Смерть.

— А. Ну да. Конечно. Да, — ответил явно смущенный Чума.

— У ТЕБЯ КОНЬ ОСТАЛСЯ?

— Конечно, но…

— У ТЕБЯ БЫЛ ХОРОШИЙ КОНЬ.

— Послушай, Смерть… это… слышь, дело не в том, что я не разделяю твою точку зрения.

Чума отошел чуть в сторонку — мимо них проходила нянечка в белом халате, совершенно не обратившая внимания на обоих Всадников. Но он все же воспользовался возможностью, чтобы дыхнуть ей прямо в лицо.

— Легкий грипп, не более, — сообщил он, заметив, как посмотрел на него Смерть.

— ТО ЕСТЬ МЫ МОЖЕМ РАССЧИТЫВАТЬ НА ТЕБЯ, ДА?

— Поскачем, значит…

— ДА.

— Ради Главного События…

— ИМЕННО ЭТОГО ОТ НАС И ЖДУТ.

— И кого ещё тебе удалось разыскать?

— ТЫ ПЕРВЫЙ.

— Э…

Смерть вздохнул. Разумеется, болезни существовали ещё до появления людей, и их было предостаточно. Но Чуму создали именно люди. Они обожали собираться большими толпами, лазать по всяким джунглям, сваливать навозные кучи возле колодцев. Таким образом, Чума был отчасти человеком. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ему было страшно.

— ПОНЯТНО, — сказал Смерть.

— То, как ты это излагаешь…

— ТЫ БОИШЬСЯ?

— Я… подумаю.

— ДА. ХОРОШЕНЬКО ПОДУМАЙ.

Тик

Нянюшка Ягг плеснула себе в кружку изрядную порцию бренди. Она помахала бутылкой, посмотрев на Сьюзен вопросительным взглядом.

— Нет, спасибо.

— Ну и ладушки, настаивать не станем!

Нянюшка Ягг поставила бутылку на стол и припала к кружке так, словно пила не бренди, а пиво.

— Тот человек постучал в мою дверь, — сказала она, — За всю мою жизнь целых три раза приходил. В последний раз, дай-ка прикинуть, деньков десять назад. Один и тот же, каждый раз. Повитуха ему была нужна, видите ли…

— Десять дней назад? — переспросила Сьюзен. — Но ребенку уже не меньше шестна… — Она замолчала.

— Агась, догадалася! — воскликнула нянюшка Ягг, — Я сразу же поняла, что ты сообразительная. Время не имело для него значения. Ему была нужна самая-самая лучшая повитуха. Похоже, он где-то прознал обо мне, да только дату перепутал. Ну, типа как если бы ты или я не в ту дверь постучались. Понимаешь меня?

— Лучше, чем ты думаешь.

— В третий раз… — Ещё глоток бренди. — Он был немного тогось, — сказала нянюшка Ягг. — Вот с чего я взяла, что он был простым человеком, несмотря на то, что произошло опосля. По чести говоря, поняла я это, потому что он напужался. Мужья жен на сносях частенько так пужаются. Он начал твердить, что я немедленно должна пойти с ним, что времени совсем нет… У него было все время мира, но мыслить нормально он не мог, потому что, когда наступает срок, у всех мужиков мозги встают набекрень. Мир перестает принадлежать им одним, вот они и пужаются.

— А что произошло потом? — спросила Сьюзен.

— Он усадил меня в свою повозку, такая вся на колесницу похожая, в каких всякие древние ездили, и отвез… — Госпожа Ягг замялась. — Много странного я в жизни повидала, уж поверь, — промолвила она, словно готовя почву для откровения.

— Вполне верю.

— То был замок из чистого стекла.

И госпожа Ягг воззрилась на Сьюзен с видом, который буквально провоцировал её выразить недоверие. Сьюзен решила ускорить ход событий.

— Госпожа Ягг, одно из моих самых ранних воспоминаний относится к тому, как я помогаю кормить Коня Цвета Блед. Понимаешь? Сейчас он, вернее это она, лошадь, стоит у ворот. Лошадь Смерти. Её зовут Бинки. Поэтому, пожалуйста, рассказывай дальше. Вещи, которые я считаю нормальными, не поддаются никакому счету.

— Ну а потом женщина… в общем, появилась она, — продолжила ведьма. — Можешь представить себе, как что-то разлетается на миллионы кусочков? Вижу, можешь. Так вот представь, как будто все наоборот. Возник туман, заполнивший все вокруг, а потом вшух! И вдруг появляется женщина. Потом опять вшух! И снова туман. И все время этот вшух, вшух… — Госпожа Ягг провела пальцем по краю бокала так, что тот зазвенел.

— Женщина то… обретала плоть, то исчезала? Но почему?

— Да тоже испужалась потому что! Первые роды, понимаешь? — Госпожа Ягг усмехнулась. — Лично у меня в ентой области никогда никаких проблем не было, но я приняла много первых родов и видела девушек, напуганных буквально до смерти, когда перестает толкать и начинает схватывать, если ты меня понимаешь, это такое наше, повитушечье выражение. Так вот, они сразу начинают вопить, мужей своих чехвостить и готовы отдать все, что угодно, лишь бы оказаться в другом месте. А эта дамочка могла оказаться в любом другом месте. Если б не тот тип, я б за ней побегала!

— Который привез вас туда?

— Знаешь, он был каким-то иносранцем. Как будто из Пупземелья. Плешивый как колено. Помню, я подумала: «Да, милстивый государь, выглядишь ты молодым, но в молодухах ходишь уж не первый десяток, если я хоть в чем-нибудь разбираюсь». Обычно я всех мужиков прочь гоню, а этот сидел, говорил с ней на своем языке, пел песни, читал стихи, успокаивал, и вдруг она возвратилась из ниоткуда, прям из воздуха, а тут и я наготове, и все — раз, два, опа! Закончилось в два счета. А потом она опять исчезла, только, как мне показалось, осталась. Ну, вроде как в воздухе.

— А как она выглядела? — спросила Сьюзен.

Госпожа Ягг странно посмотрела на неё.

— То, что я увидала, сидючи там, пожалуй, теперь вовек не забуду, — ответила она. — Вот только коли описать это во всех подробностях, вряд ли какой художник захочет запечатлеть, если ты понимаешь, о чем это я. Надо признать, в такой момент любая женщина выглядит не больно-то. И она была молодой, темноволосой… — Госпожа Ягг снова заполнила бокал, и на сей раз пауза несколько затянулась. — А ещё старой, если хочешь знать правду. И не такой старой, как я. По-настоящему старой.

Она уставилась на огонь.

— Старой, как тьма и звезды, — промолвила она, обращаясь к пламени.

— А затем мальчика оставили у дверей Гильдии Воров, — сказала Сьюзен, чтобы нарушить воцарившуюся тишину. — Полагаю, они решили, что с такими способностями он не пропадет.

— Мальчика? Ха. Скажи-ка мне, девонька… А с чего ты вообще взяла, что это был он?

Тик

Леди ле Гион пыталась быть сильной.

Она даже представить себе не могла, до какой степени люди находятся во власти собственных тел. Тело не давало покоя ни днем ни ночью. Оно постоянно чувствовало то жару, то холод, то сытость, то голод, то усталость…

Главное — дисциплина, в этом она не сомневалась. Аудиторы были бессмертны. Если она не может приказывать своему телу, значит, она не имеет права обладать им. Тело было самым уязвимым местом любого человека.

А ещё органы чувств. У Аудиторов были сотни органов чувств, чтобы иметь возможность обнаружить и зарегистрировать каждое явление. Сейчас в её распоряжении осталось только пять. Справиться всего с пятью органами чувств? Легче легкого, так ей казалось. Но все они были подключены прямо к телу! Они не просто предоставляли информацию, но и предъявляли требования!

Как-то раз она прошла мимо киоска, в котором продавали жареное мясо, и её рот мгновенно наполнился слюной! Запах заставил тело захотеть есть, не проконсультировавшись с мозгом! И это ещё не было самым плохим! Самое плохое состояло в том, что мозг предпочитал мыслить самостоятельно!

И это было основной проблемой. Наполненный мокрой серой субстанцией мешок за глазами работал независимо от владельца. Он получал информацию от органов чувств, сверял её с тем, что хранится в памяти, и предлагал различные варианты. Иногда некоторые его потайные части даже боролись за контроль над ртом! Люди вовсе не были индивидуумами, каждый из них представлял собой целый комитет!

Отдельные члены этого комитета были невежественными, революционными и совершенно невоспитанными. Они присоединились к мозгу задолго до зарождения цивилизации, а кое-кто оказался на борту даже до возникновения рода человеческого. И ответственная за совместное мышление часть вынуждена была вести постоянные бои в темных закоулках мозга, чтобы добиться большинства голосов!

Таким образом, прожив чуть больше двух недель в человеческом облике, сущность, ныне прозываемая леди ле Гион, вынуждена была постоянно решать какие-то проблемы.

Взять, к примеру, человеческую пищу. Аудиторы ничего не ели. Они понимали, что хилые, недоразвитые жизненные формы вынуждены поедать друг друга, чтобы получать энергию и материалы для развития тел. Процесс был поразительно неэффективным, и её светлость попыталась выделять питательные вещества непосредственно из воздуха. Это у неё получилось, но сам процесс вызывал чувство… Как бы это назвать? Да… гадливости.

Кроме того, часть мозга не верила в то, что её накормили, и настаивала на том, что по-прежнему голодна. Её бесконечные жалобы мешали мыслительному процессу, и, несмотря на нежелание, леди ле Гион пришлось вплотную заняться, как бы это выразиться, вопросом отверстий.

Аудиторы узнали об их существовании очень давно. На человеческом теле их было, судя по всему, до восьми. Одно не выполняло абсолютно никакой функции, остальные оказались многофункциональными, но уши, что было особенно поразительно, могли использоваться для выполнения только одной работы.

Вчера она попробовала съесть кусочек черствого тоста.

За весь период существования это был её самый худший опыт.

Никогда в жизни ей не приходилось испытывать более сильного ощущения.

Но было ещё кое-что. Насколько она понимала язык своего тела, это было приятно.

Судя по всему, органы вкуса человеческого существа значительно отличались от органов чувств, используемых Аудитором. У Аудиторов они были точными, откалиброванными и аналитическими. Органы человеческого вкуса создавали впечатление, что как будто тебе в рот вдруг влез сразу весь мир. Целых полчаса она наблюдала за фейерверками, вспыхивающими в голове, прежде чем вспомнила, что пищу нужно проглотить.

Как люди могут выдерживать такое?

Их художественные галереи буквально заворожили её. Как выяснилось, некоторые люди могли представлять реальность так, что она выглядела более реальной и словно разговаривала со зрителем, опаляла его разум… За пределами понимания оставалось другое: почему гениальный художник непременно должен пихать себе в верхнее отверстие всякие чужеродные предметы? Может, люди просто привыкли к этому? И это было только начало…

В общем, чем быстрее будет завершена работа над часами, тем лучше. Этот безумный вид заслуживает не только вымирания. Она каждый день наносила визит часовщику и его уродливому слуге, оказывала всю помощь, которую могла себе позволить, но работа постоянно пребывала в одном маленьком шажке от завершения…

Поразительно! Она даже научилась лгать самой себе! Потому что другой голос в её голове, принадлежащий невежественному комитету, говорил: «Ты ведь совсем им не помогаешь! Воруешь детали, ломаешь их… и приходишь туда каждый день потому, что тебе нравится, как он смотрит на тебя, а?»

Некоторые члены внутреннего комитета, настолько старые, что давно лишились голоса и сохранили лишь прямой контроль над телом, пытались вмешаться. А она отчаянно боролась с ними, пытаясь выбросить их из головы.

Но сегодня ей предстояла встреча с другими Аудиторами. Они всегда отличались пунктуальностью.

Она попыталась собраться с силами. В последнее время без каких-либо видимых причин из её глаз вдруг начинала сочиться вода. Поправив прическу, насколько это было возможно, она направилась в огромную гостиную.

Серость уже заполняла воздух. Комната была слишком мала, чтобы вместить большое число Аудиторов, но это не имело значения. Один мог говорить за всех.

Леди ле Гион почувствовала, как уголки рта машинально поднимаются, когда увидела девятерых из них. Девять — это три на три, а Аудиторы испытывали слабость к тройкам. Двое могли следить за одним. Каждые двое могли следить за каждым одним. «Они сами себе не доверяют», — сказал один из голосов в её голове. Однако другой голос сразу парировал! «Мы. Мы сами себе не доверяем». И она подумала: «Да, конечно. Мы, не они. Я не должна забывать, что я — это мы».

«Почему замедлился ход работ?» — сказал один Аудитор.

Уголки её рта опустились.

— Возникли незначительные проблемы с настройкой и совмещением, — ответила леди ле Гион.

Она почувствовала, что её ладони начали медленно потирать друг друга, и никак не могла понять почему. Она ведь не приказывала им делать это.

Аудиторы не нуждались в языке жестов, поэтому не понимали его.

«Какова природа…» — сказал один.

Но тут в разговор вмешался ещё один.

«Почему вы проживаете в этом здании?» — В его голосе звучали нотки подозрительности.

— Тело требует выполнения ряда функций, которые невозможно выполнить на улице, — ответила леди ле Гион. Однако она уже успела кое-что узнать об Анк-Морпорке, поэтому сочла нужным добавить: — По крайней мере, на большинстве улиц. Кроме того, я думаю, что у слуги часовщика возникли некоторые подозрения. Я позволила телу подчиниться силе тяготения, так как оно к этому приспособлено. Кроме того, это свойственно человеческой природе.

«А какой смысл вот в этом?» — сказал один, притом тот же самый.

Он обратил внимание на краски и мольберт. Леди ле Гион мысленно, но со всем жаром отругала себя за то, что забыла их убрать.

«Вы создаете изображение красителями?» — сказал один.

— Да, но боюсь, крайне неумело.

«Для какой цели?» — сказал один.

— Мне хотелось выяснить, как это делают люди.

«Очень просто, — сказал один. — Глаза получают исходные данные, рука наносит краситель».

— Я тоже так думала, но все оказалось гораздо сложнее…

Тот, кто поднял вопрос о картинах, подлетел к креслу и сказал:

«А это что такое?»

— Кот. Он пришел. И, судя по всему, не собирается уходить.

Кот, рыжий, дикий котяра, дернул рваным ухом и свернулся в ещё более плотный клубок. Любое живое существо, сумевшее выжить в темных переулках Анк-Морпорка среди выброшенных на улицу болотных драконов, свор диких собак и бродячих меховщиков, даже один глаз не приоткрыло бы, чтобы посмотреть на кучу летающих ночных рубашек.

Один, который уже начинал действовать леди ле Гион на нервы, сказал:

«И цель его присутствия?»

— Судя по всему, он терпимо относится к обществу лю… существ, похожих на людей, ничего не просит взамен, кроме еды, воды, приюта и покоя, — ответила леди ле Гион. — Это интересует меня. Мы поставили перед собой цель узнать о людях побольше, и я, как вы видите, успешно к ней продвигаюсь.

Она очень надеялась, что произнесенные слова показались им более убедительными, чем ей самой.

«Проблема с часами, о которой вы упомянули, будет решена?» — сказал один.

— Да, очень скоро. Очень скоро.

Один, который начал внушать леди ле Гион страх, сказал:

«Мы вдруг подумали: возможно ли такое, чтобы именно вы замедляли ход работ?»

Леди ле Гион ощутила легкое покалывание в области лба. Откуда оно взялось?

— Нет. Зачем мне замедлять ход работ? Это было бы нелогично!

«Гмм», — сказал один.

Аудитор никогда не говорит «гмм» случайно. Это «гмм» имело определенный смысл. Он продолжил:

«Вы выделяете влагу головой?»

— Да. Это особенность тела.

«Да», — сказал один. И это тоже имело определенный, весьма зловещий смысл.

«Мы вдруг подумали, — сказал один, — быть может, долгое пребывание в твердом теле плохо влияет на решимость? Кроме того, нам стало трудно читать ваши мысли».

— Боюсь, и в этом виновато тело. Мозг очень неточный инструмент. — Леди ле Гион наконец взяла под контроль собственные руки.

«Да», — сказал один.

«Когда вода заполняет кувшин, она принимает форму кувшина, — сказал другой. — Но вода не становится кувшином, а кувшин — водой».

— Конечно, — согласилась леди ле Гион.

И откуда-то из темных глубин за глазами выплыла помимо её воли мысль: «Мы определенно самые тупые существа во вселенной».

«Действовать в одиночку неразумно», — сказал один.

— Конечно, — опять ответила она.

И снова из темных глубин всплыла мысль: «Вот теперь я в беде».

«Поэтому у вас появятся спутники, — сказал один. — В этом нет ничего зазорного. Один не должен оставаться в одиночестве. Решимость укрепляется, когда мы не одни».

Тело леди ле Гион машинально попятилось, а когда она увидела, что именно появляется из воздуха, попятилось ещё дальше. Она видела людей на всех стадиях жизни и смерти, но зрелище создаваемого из сырой материи тела вызывало странные и дурные предчувствия, особенно если ты в данный момент обитаешь в аналогичном теле. Это был один из тех моментов, когда за тебя думает желудок и он же принимает решение: неплохо бы проблеваться.

Шесть фигур приняли отчетливые очертания и открыли глаза. Три фигуры были мужчинами, три — женщинами. Все были одеты в подогнанные под размеры людей балахоны Аудиторов.

Оставшиеся Аудиторы отошли, но один сказал:

«Они проводят вас к часовщику, и все проблемы будут решены сегодня. Ни есть, ни дышать они не будут».

«Ха!» — воскликнул один из тихих голосов, который был частью мыслительного процесса леди ле Гион.

Одна из фигур захныкала.

— Тело будет дышать, — возразила её светлость. — Вам не удастся убедить его в том, что ему не нужен воздух.

Она услышала хрипы задыхающихся тел.

— Вы думаете: да, мы способны обмениваться с внешним миром необходимыми материалами, и это чистая правда, — продолжила она. — Но тело об этом не догадывается! Оно думает, что умирает. Позвольте ему дышать.

Послышалась серия судорожных вздохов.

— Скоро вы почувствуете себя лучше, — пообещала её светлость, и её вдруг поразила ещё одна подсказанная внутренним голосом мысль: «Они — твои тюремщики, но ты уже гораздо сильнее их».

Одна из фигур неловко ощупала свое лицо и, задыхаясь, произнесла:

— С кем вы разговариваете ртом?

— С вами, — ответила леди ле Гион.

— С нами?

— Сначала нужно кое-что объяснить…

— Нет, — сказал Аудитор. — Этот путь опасен. Мы полагаем, что тело навязывает мозгу некий способ мышления. Ничего зазорного. Это… обычная неполадка. Мы проводим вас к часовщику. Сделаем это немедленно.

— Только не в этой одежде, — покачала головой леди ле Гион. — Вы напугаете его. Это может стать причиной иррациональных действий.

На мгновение воцарилась тишина. Воплощенные Аудиторы беспомощно смотрели друг на друга.

— Вы должны разговаривать ртами, — подсказала леди ле Гион. — Разумы заточены внутри голов.

— А что плохого в этой одежде? — поинтересовался один. — Простой фасон, который использовался многими народностями.

Леди ле Гион подошла к окну.

— Видите людей на улице? — спросила она. — Вы должны одеваться в соответствии с существующими в городе традициями.

Аудиторы неохотно выполнили её требование и, сохранив прежнюю серость, создали себе одежды, которые вряд ли привлекли бы внимание на улице. Правда, не во всех случаях.

— Только те, кто похож на женщин, должны носить платья, — заметила леди ле Гион.

Один из зависших в воздухе серых силуэтов сказал:

«Предупреждение. Опасность. Та, кто называет себя леди ле Гион, может дать небезопасный совет. Предупреждение».

— Понятно, — сказал один из воплощенных. — Мы знаем дорогу и пойдем первыми.

Он попытался выйти сквозь закрытую дверь.

Аудиторы столпились вокруг двери, потом один из них посмотрел на леди ле Гион испепеляющим взглядом, а она улыбнулась в ответ.

— Дверная ручка, — указала она.

Аудитор повернулся обратно к двери, опустил взгляд на бронзовую ручку, потом осмотрел дверь сверху вниз. Она превратилась в прах.

— Повернуть ручку было куда проще, — заметила леди ле Гион.

Тик

Пуп окружали высокие горы. Но не у всех горных вершин, обступивших храм, были названия, потому что их было слишком много. Только боги обладают достаточным временем, чтобы присвоить имя каждому камушку на берегу; правда, им не хватает терпения.

Медная гора была достаточно маленькой, чтобы считаться достаточно большой и обладать именем. Лобсанг проснулся и увидел искривленную вершину, возвышавшуюся на фоне предрассветного неба над более низкими безымянными пиками.

А ещё богам иногда не хватало вкуса. Они позволяли рассветам и закатам окрашивать небо в нелепые розовые и голубые тона, которые любой профессиональный художник пренебрежительно назвал бы работой энтузиаста-любителя, никогда не видевшего настоящий закат. Это и был один из таких рассветов. Рассвет, увидев который любой человек воскликнул бы: «Ну нет! Настоящий рассвет никогда не смог бы окрасить небо в цвет хирургического протеза!»

Тем не менее рассвет был красивым[98].

Лобсанг лежал, наполовину зарывшись в кучу листьев папоротника. Йети нигде не было видно.

Здесь уже наступала весна. Снег ещё не растаял, но уже появлялись проталины с чахлой зеленой травкой. Лобсанг осмотрелся и увидел на деревьях набухшие почки.

Лю-Цзе стоял на некотором расстоянии от него и внимательно рассматривал дерево. Он даже не обернулся, услышав шаги Лобсанга.

— А где йети?

— Дальше он идти отказался. Нельзя просить йети пересекать линию снегового покрова, — прошептал Лю-Цзе.

— О, — прошептал Лобсанг. — А почему ты говоришь шепотом?

— Посмотри, какая птица.

Указанная птица сидела на ветке у развилки дерева, рядом с чем-то похожим на скворечник, и клевала округлую щепочку, держа её в когтях.

— Должно быть, ремонтирует старое гнездо, — пояснил Лю-Цзе. — Новое ещё не успела построить — сезон только что начался.

— А мне это кажется каким-то старым ящиком, — сказал Лобсанг и прищурился, чтобы получше разглядеть конструкцию. — Старые… часы?

— И глянь, что клюет птица, — посоветовал Лю-Цзе.

— Похоже на грубую шестеренку? Но каким образом…

— Точно подмечено. Это, юноша, часовая кукушка. Молодая, судя по внешнему виду. И пытается свить гнездо, чтобы приманить самца. Шансов у неё не много… Видишь. Цифры все перепутаны, и стрелки кривые.

— Птица, которая строит часы? Я думал, что часы с кукушкой — это часы с механической птичкой, которая высовывается, когда…

— А как, по-твоему, у людей возникла такая нелепая идея?

— Но это же чудо!

— Почему? — удивился Лю-Цзе. — Хода хватает только на полчаса, идут неточно, а бедные глупые самцы буквально с ног сбиваются, пытаясь поддерживать их в заведенном виде.

— Но даже…

— Полагаю, в этом мире все возможно, — перебил Лю-Цзе. — Так что нечего так шуметь из-за всяких пустяков. Еда осталась?

— Нет. Все доели вчера вечером, — ответил Лобсанг и добавил с надеждой: — Я слышал разговоры о том, что по-настоящему продвинутые монахи способны черпать жизненные силы прямо из воздуха…

— А я полагаю, что такое возможно только на планете по имени Колбаса, — отрезал Лю-Цзе. — Обойдем Медную гору и найдем что-нибудь в долине за ней. Пошли, времени совсем мало.

«Но вполне достаточно, чтобы тратить его на какую-то пичугу», — подумал Лобсанг, позволяя миру вокруг стать тускло-голубоватым. Эта мысль хоть немножко успокоила его.

По незаснеженной земле идти было легче — при условии, что удавалось избегать странного сопротивления, которое оказывали кусты и высокая трава. Лю-Цзе шагал впереди и выглядел странно цветистым и нереальным на фоне потускневшего пейзажа.

Они прошли мимо гномьих штолен, но на поверхности никого не увидели. Лобсанг даже слегка обрадовался этому. Вчера они проходили через пару деревень, и статуи, там стоявшие, оказались вовсе не статуями, а людьми, застывшими на разных скоростях времени. Лю-Цзе строго-настрого запретил ему приближаться к ним; впрочем, беспокоился он зря. Рядом с живыми статуями он, Лобсанг, чувствовал себя так, как будто случайно вторгся в чужие жизни. А ещё хуже становилось, когда ты понимал, что они двигаются, только очень-очень медленно…

Они спустились по обращенному к Краю и покрытому густым лесом склону горы. Тут было куда теплее. Сам спуск занял не много времени — солнце почти не сдвинулось со своего места над горизонтом. Здесь пейзаж уже выглядел более обжитым. Лес стал больше походить на скопище рощиц. Звериная тропа, по которой они шли, пересекала ручей, где обнаружились следы тележных колес — старые, но ещё не заросшие травой.

Когда они миновали брод, Лобсанг обернулся и увидел, как вода очень неторопливо заполняет оставленные его ногами следы.

Он тренировался нарезать время на заснеженных равнинах, что раскинулись над долиной с монастырем. На вопрос «А почему не потренироваться здесь?» ему ответили: «Чтобы случайно не навредить». Кому или чему, так и осталось неизвестным. И сейчас Лобсанг впервые нарезал настоящую местность.

Ощущения были чудесными! Птицы зависли в небе. Ранние шмели застыли над не успевшими распуститься цветами. Мир казался большим кристаллом, созданным из живых существ.

Лобсанг замедлил шаг рядом со стадом щипавших траву оленей, заметил, как с геологической медлительностью начал поворачиваться в его сторону глаз ближайшего животного. Потом под шкурой готового спастись бегством существа сократились мышцы…

— Все, время для тяжки, — сказал Лю-Цзе.

Мир вокруг Лобсанга пришел в движение. Олень исчез, а вместе с ним и волшебство момента.

— А что такое «тяжка»? — спросил Лобсанг.

Он ощутил легкое недовольство. Ему было приятно в медленном и тихом мире.

— Никогда не бывал на Четырех-Иксах?

— Нет. Но в «Виноградной горсти» работал один человек. Кажется, родом оттуда.

Лю-Цзе закурил тонкую самокрутку.

— Это ничего не значит, — сказал он. — Все, кто работает в кабаках да трактирах, родом оттуда. Странное место. С мощным источником времени прямо по центру. Очень удобно. Время переплелось с пространством. Вероятно, все пиво виновато. Впрочем, красиво. Кстати, видишь ту местность в низинке?

С одной стороны поляна заканчивалась склоном, настолько крутым, что были видны только макушки росших там деревьев, а за ним виднелись заплатки обработанных полей, уходивших в ущелье. Чуть дальше начинался каньон, и Лобсангу показалось, что он разглядел перекинутый через него мост.

— На местность не похоже, — сказал он. — Скорее… на геологическую несуразность.

— Это страна ведьм, — объяснил Лю-Цзе. — У которых мы позаимствуем помело. Самый быстрый способ добраться до Анк-Морпорка.

— А это не будет считаться вмешательством в ход истории? Ну, то есть в долине такое допускалось, а вот здесь, в реальном мире…

— Да, здесь это категорически запрещено, — подтвердил Лю-Цзе, — потому что считается Вмешательством В Ход Истории. Кстати, с ведьмами будь очень осторожен. Некоторые из них весьма коварны. — Он обратил внимание на выражение лица Лобсанга. — Эй, для этого и существуют правила. Чтобы ты хорошенько подумал, прежде чем их нарушить.

— Но…

Лю-Цзе вздохнул и двумя пальцами аккуратно притушил самокрутку.

— За нами наблюдают, — сказал он.

Лобсанг резко обернулся. И увидел только деревья и жужжащих в утреннем воздухе насекомых.

— Чуть выше, — подсказал Лю-Цзе.

На расщепленной зимней бурей макушке сосны сидел ворон. Он заметил, что на него смотрят.

— Кау? — спросил он.

— Обычный ворон, — пожал плечами Лобсанг. — Таких много в долине.

— Он следил за нами, когда мы остановились тут на привал.

— Метельщик, в горах полным-полно воронов.

— И когда мы встретились с йети, тоже, — настаивал Лю-Цзе.

— Тогда все понятно. Обычное совпадение. Ни один ворон не способен летать так быстро.

— А может, это особый ворон, — возразил Лю-Цзе. — Кстати, он не горный. Такие живут в низменностях. Горные вороны каркают, а не квакают. Чем же мы его так заинтересовали?

— Как-то… странно размышлять о том, что тебя преследует какая-то птица, — заметил Лобсанг.

— Вот доживешь до моего возраста, тоже начнешь поглядывать в небеса и шарахаться от всяких птичек, — пообещал Лю-Цзе. Потом пожал плечами и усмехнулся. — А вдруг это стервятники?

Они углубились во время и исчезли.

Ворон взъерошил перья.

— Каркают? — переспросил он. — Вот ведь блин.

Тик

Лобсанг пошарил под крытой соломой крышей хижины и нащупал пальцами прутья вставленного вдоль стропила помела.

— Это больше похоже на кражу, — сказал он, когда Лю-Цзе помог ему спуститься.

— И вовсе не похоже, — возразил метельщик, взял у него помело и посмотрел вдоль палки, словно проверяя прямизну метловища. — И я объясню тебе почему. Если у нас все получится, на обратном пути положим на место и ведьма ничего не заметит, ну а если не получится… она все равно ничего не заметит. И честно говоря, эти ведьмы по большей части плевать хотели на свои метлы. Ты только на прутья посмотри. Я даже пруд с карпами постеснялся бы такой метлой чистить! Ладно… Возвращаемся в реальное время, юноша. Ненавижу летать на этих штуках и одновременно нарезать время.

Он сел верхом на помело и крепко сжал руками метловище. Помело взлетело над землей.

— По крайней мере, подвеска в порядке, — признал он. — Можешь устраиваться сзади. Держись покрепче и поплотнее закутайся. Там, наверху, поддувает.

Лобсанг сел на помело и вдруг почувствовал, что взмывает в воздух. Когда оно поравнялось с нижними ветвями окружавших поляну деревьев, Лю-Цзе уставился прямо в глаза сидевшему на дереве ворону. Тот неловко переступил с лапки на лапку и завертел головой, пытаясь посмотреть на монаха обоими глазками.

— Интересно, ты будешь каркать или квакать? — спросил Лю-Цзе, по большей части самого себя.

— Кар, — сказал ворон.

— Значит, ты не тот ворон, которого мы видели в горах?

— Кто, я? Конечно нет, — ответил ворон. — Тут вороны каркают, а не квакают.

— Просто решил проверить.

Помело поднялось выше и полетело над деревьями по направлению к Краю.

Ворон взъерошил перья и мигнул.

— Вот блин! — выругался он и перелетел на ветку за стволом, где его поджидал Смерть Крыс.

— ПИСК?

— Послушай, если хочешь, чтобы я и дальше играл в эти твои шпионские игры, раздобудь мне книгу по орнитологии, понял? — буркнул Каркуша. — Полетели за ними, иначе упустим.

Тик

Смерть отыскал Голод в одном из новых ресторанов в Орлее. Голод сидел в отдельном кабинете и с аппетитом поглощал Утку с Грязным Рисом.

— О, — сказал Голод. — Это ты.

— ДА. НАМ ПОРА В ПУТЬ. ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ПОЛУЧИТЬ МОЕ СООБЩЕНИЕ.

— Двигай стул, — прошипел Голод. — Тут подают отличную колбасу из аллигатора.

— Я СКАЗАЛ, НАМ ПОРА В ПУТЬ.

— Почему?

Смерть сел за стол и объяснил. Голод внимательно слушал, правда, есть не перестал.

— Понятно, — сказал он наконец. — Спасибо, но на этот раз я пересижу.

— ПЕРЕСИЖУ? ТЫ — ВСАДНИК!

— Да, конечно. Но я-то тут при чем?

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Голода, судя по всему, не будет. Недостатка пищи то есть. Как таковой.

— КАК ТАКОВОЙ НЕ БУДЕТ, НО…

— Значит, я нужен только для того, чтобы ручкой помахать? Нет, увольте.

— РАНЬШЕ ТЫ ВСЕГДА ОТПРАВЛЯЛСЯ В ПУТЬ, — сказал Смерть осуждающим тоном.

Голод весело помахал костью.

— Тогда у нас были настоящие абокралипсисы, — пояснил он, обсасывая косточку. — Нажористые такие.

— ТЕМ НЕ МЕНЕЕ НАСТУПАЕТ КОНЕЦ СВЕТА.

Голод отодвинул тарелку в сторону и открыл меню.

— Значит, подыщем себе другой мир, — пожал плечами он. — Ты, Смерть, слишком сентиментален. Я всегда это говорил.

Смерть встал. Голод тоже создали люди. Засухи и саранча существовали всегда, но для настоящего голода, когда из-за глупости и жадности плодородная земля превращается в мертвую пустыню, требуются люди. Голод был слишком высокомерен.

— ИЗВИНИ, — сказал Смерть, — ЧТО ПОСЯГНУЛ НА ТВОЕ ДРАГОЦЕННОЕ ВРЕМЯ.

И он вышел на многолюдную улицу, задумчив и одинок.

Тик

Помело взяло курс на равнины и, набрав высоту в пару сотен футов, выровнялось.

— Теперь только по прямой! — закричал Лю-Цзе, показывая вперед.

Лобсанг опустил взгляд на стройную деревянную башню, увешанную замысловатыми ящиками. Вдалеке виднелась ещё одна, похожая на зубочистку в утреннем тумане.

— Семафорные башни! — закричал Лю-Цзе. — Когда-нибудь видел?

— Только в городе! — пытаясь перекричать ветер, ответил Лобсанг.

— Это Гранд-Магистраль! — крикнул метельщик. — Ведет прямиком к городу! Главное, лететь вдоль неё, и мы скоро будем на месте!

Лобсанг вцепился в помело. Снега под ними не было; судя по всему, весна уже вступила в свои права. Поэтому ему казалось несправедливым, что здесь, ближе к солнцу, воздух был таким холодным и проникал до самых костей.

— Здесь очень холодно!

— Да! Я тебе рассказывал о белье двойной вязки?

— Да!

— У меня в сумке есть запасная пара. Можешь взять, когда остановимся!

— Твою личную пару?

— Да! Не самые лучшие, но заштопанные!

— Нет, спасибо!

— Они выстираны!

— Лю-Цзе?

— Да?

— А почему мы не можем резать время, когда летим на этой штуке?

Башня пронеслась мимо. Другая уже стала похожа на карандаш. Черно-белые ставни на ящиках мерцали в лучах солнца.

— А знаешь, что будет, если ты начнешь резать время, сидя на транспортном средстве с магическим приводом, которое несётся со скоростью больше семидесяти миль в час?

— Нет!

— Вот и я не знаю! И знать не хочу!

Тик

Игорь распахнул дверь прежде, чем раздался повторный стук. Игорь мог заполнять в подвале гробы землей или устанавливать громоотвод на крыше, но он никогда не заставлял гостя стучать дважды.

— Ваша фветлофть, — пробормотал он, учтиво кивнув, и тупо воззрился на шесть фигур за её спиной.

— Мы зашли, чтобы проверить ход работ, — известила леди ле Гион.

— А эти дамы и гофпода, ваша фветлофть?

— Мои коллеги, — пояснила её светлость, также тупо глядя на Игоря.

— Если вы фоизволяйт войти, я узнавайт, дома ли герр мафтер, — сказал Игорь, в точности соблюдая условия конвенции, согласно которой настоящий дворецкий никогда не знает местонахождение хозяев в доме, пока они сами не решат, что это местонахождение может стать известно.

Он попятился в мастерскую, затем прокрался в кухню и уже там нашел Джереми. Он как раз выливал в раковину очередную дозу лекарства.

— Та женщина приходийт, — сообщил он, — и приводийт ф фобой законников.

Вытянув руку ладонью вниз, Джереми критически её рассматривал.

— Видишь, Игорь? — промолвил он. — Мы близки к завершению самой грандиозной работы в моей жизни, а я сохраняю абсолютное спокойствие. Моя рука так крепка, что на ней можно строить дом.

— Законники, фэр, — повторил Игорь, особо подчеркнув это слово.

— И?

— Ну, мы получайт довольно много денег… — пояснил Игорь с уверенностью человека, который ненароком переместил небольшое, но весьма ощутимое количество золота в свою сумку.

— И мы завершили работу над часами, — сказал Джереми, по-прежнему наблюдая за рукой.

— Мы почти завершайт её вот уже много дней подряд, — мрачным тоном поправил Игорь. — Ефли бы не она, мы бы не пропуфкайт ту грозу, что бывайт два дня назад.

— Когда планируется следующая?

Игорь наморщил лоб и пару раз хлопнул по виску ладонью.

— Фудя по вфему, фо фтороны Края надвигаетфя зона низкого давления, метеоуфловия неопределенны, — сообщил он. — Из-за этой вашей вечно промозглой погоды более точный прогноз никак нельзя давайт. Ха, у меня на родине гроза начинаетфя, фтоит только поднимайт железный громоотвод на крыша. Ну и как мне фледует пофтупайт ф законниками, фэр?

— Проси, конечно. Нам нечего скрывать.

— Ты уверен, фэр? — спросил Игорь, чью котомку уже и от земли было трудно оторвать.

— Делай, как я говорю, Игорь.

Пока недовольно ворчащий Игорь спускался в лавку и возвращался с гостями, Джереми пригладил волосы и постарался привести себя в порядок.

— Леди ле Гион, фэр. И вфякие… люди, — сообщил Игорь.

— Рад вас видеть, ваша светлость, — поздоровался Джереми с застывшей улыбкой на лице. Он вдруг припомнил книжку, которую однажды читал. — Вы представите меня своим друзьям?

Леди ле Гион с беспокойством посмотрела на него. Ах да… Людям всегда необходимо знать имена. И он снова улыбается. Так трудно думать, когда он улыбается.

— Господин Джереми, позволь представить моих… коллег, — ответила она. — Господин Черный. Госпожа Белая. Господин Зеленый, госпожа Коричневая. Госпожа… Желтая. И господин Синий.

Джереми протянул руку.

— Очень рад познакомиться с вами, — сказал он.

Шесть пар глаз непонимающе уставились на его ладонь.

— Нужно пожать друг другу руки. Такой местный обычай, — намекнула её светлость.

Аудиторы поспешно принялись хватать друг друга за руки и пожимать их.

— Нет, нужно дотронуться до руки человека, с которым только что встретился, — прошипела её светлость и натянуто улыбнулась Джереми. — Они иностранцы.

И тут она заметила в их глазах панику, пусть даже безотчетную для них самих. «Мы способны сосчитать все атомы в этой комнате и разложить их по типам, — думали они. — Как может существовать то, что нам непонятно?»

Джереми наконец удалось поймать одну из вытянутых рук.

— Вы господин?..

Аудитор обеспокоенно посмотрел на леди ле Гион.

— Господин Черный, — представила она.

— А мы так поняли, что это мы — господин Черный, — сказал другой Аудитор в мужском обличье.

— Нет, вы господин Зеленый.

— Тем не менее мы предпочитаем быть господином Черным. Мы — старший, а черный — самый значительный цвет. Мы не хотим быть господином Зеленым.

— Мне кажется, точный перевод ваших имен не столь уж важен, — прощебетала леди ле Гион и снова улыбнулась Джереми. — Они мои бухгалтеры, — добавила она.

Она успела прочесть пару-другую книжек и на основе полученной оттуда информации сделала вывод, что данная фраза объяснит многие странности поведения её соратников.

— Вот видишь, Игорь, — обрадовался Джереми. — Простые бухгалтеры.

Игорь поморщился. Если вести речь о его багаже, тут бухгалтеры были даже хуже законников.

— Мы готовы согласиться на Серый, — сказал господин Зеленый.

— Тем не менее вы господин Зеленый. А мы господин Черный. Это вопрос статуса.

— Если в этом все дело, — встряла госпожа Белая, — то белый цвет обладает более высоким статусом, чем черный. Черный — это вообще отсутствие цвета.

— Веский довод, — признал господин Черный. — Значит, теперь мы господин Белый, а вы госпожа Красная.

— Но совсем недавно вы называли себя господином Черным.

— Новая информация потребовала переосмысления нашего положения. Однако это вовсе не свидетельствует о неправильности предыдущего утверждения.

«Ну вот, началось, — подумала леди ле Гион. — Там, в темноте, куда не могут заглянуть твои глаза, вселенная делится на две половинки, и ты поселяешься в той, что за глазами. Как только у тебя появляется тело, вместе с ним ты обретаешь свое «я».

Я видела, как умирали галактики. Видела танец атомов. Но пока у меня не появилась темнота за глазами, я не могла отличить смерть от танца. И мы ошибались. Когда воду наливают в кувшин, она принимает форму кувшина и становится совсем другой водой. Всего час назад они даже не знали, что такое имена, а сейчас спорят о них…

И не могут слышать то, что я думаю!»

Ей требовалось время. Привычки, развивавшиеся миллиарды лет, не могут исчезнуть мгновенно, стоит только съесть кусочек хлеба. Она по-прежнему понимала, что такая безумная форма жизни, как человечество, не имеет права на существование. Абсолютно не имеет. Никакого права. Определенно.

Но ей нужно было время.

Их следовало изучить. Да, именно. Изучить.

Требуются… отчеты. Да. Отчеты. Подробные отчеты. Длинные, подробные отчеты.

Осторожность. Самое главное — осторожность. Вот нужное слово! Как любили это слово Аудиторы. Всегда откладывай на завтра то, что завтра можно будет отложить, скажем, на следующий год.

Следовало отметить, что леди ле Гион в данный момент была немного не в себе. Та, в которой она могла быть, до конца ещё не оформилась. Другие шесть Аудиторов… со временем, да, они будут думать так же. Но времени не было. Вот если бы она могла убедить их что-нибудь съесть… Да… Это привело бы их в чувство. Но еды, судя по всему, рядом не было.

Зато она увидела очень большой молоток на верстаке.

— Как продвигается работа, господин Джереми? — спросила она, подходя к часам.

Игорь отреагировал очень быстро и встал рядом со стеклянной колонной, прикрывая её своей грудью.

Джереми поспешил навстречу ей.

— Мы тщательно отрегулировали все механизмы…

— Опяйт, — проворчал Игорь.

— Да, опять…

— На фамом деле мы то и дело их регулировайт, — добавил Игорь.

— А теперь просто ждем благоприятных погодных условий.

— Но я думала, вам удалось поймать молнию?

Её светлость показала на ряд шипящих и булькающих стеклянных цилиндров зеленого цвета, выстроившихся вдоль стены мастерской. Совсем рядом с верстаком, на котором, о да, лежал молоток. И никто не мог читать её мысли! Вот это власть!

— Её будет вполне достаточно для поддержания работы механизма, но для запуска часов необходимо то, что Игорь называет скачком, — пояснил Джереми.

Игорь продемонстрировал два «крокодильчика», каждый размером с его голову.

— Вфе правильно, — подтвердил он. — Но здесь почти не бывайт нужных гроз. Фколько раз говорийт: чафы надо фобирайт в Убервальде!

— Какова именно природа задержки? — спросил, возможно, господин Белый.

— Нам нужна гроза, господин. То есть молния, — ответил Джереми.

Леди ле Гион отошла на шаг, чуть ближе к верстаку.

— Да? Так создайте эту самую молнию, — пожал плечами господин Белый.

— Ха, если бы мы были в Убервальде, то конечно…

— Это лишь вопрос давления и разницы потенциалов, — ответил господин Белый. — Разве вы не можете просто создать её?

Игорь наградил его уважительно-недоверчивым взглядом.

— А ты фам, флучаем, не из Убервальда, герр? — спросил он.

Потом вдруг ахнул и хлопнул себя по голове.

— Эй, я чувфтвовайт! — воскликнул он. — Ну и ну! Как ты это делайт? Давление падайт камнем!

Искорки пробежали по его черным от грязи ногтям. Лицо расплылось в улыбке.

— Похоже, фрочно пора поднимайт громоотвод, — сказал он, подбегая к установленной на стене системе блоков.

Леди ле Гион повернулась к остальным Аудиторам. Вот сейчас она очень жалела о том, что они не способны читать её мысли. Потому что знала крайне мало человеческих ругательств.

— Это против правил! — прошипела она.

— Обычная целесообразность, — заметил господин Белый. — Если бы вы не были… столь вялой, все было бы давно закончено!

— Я настаиваю на дальнейших исследованиях!

— Нет необходимости.

— Что, какие-то проблемы? — спросил Джереми слегка другим тоном, который он использовал для разговоров не о часах.

— Часы пока запускать не следует! — воскликнула леди ле Гион, не спуская глаз с других Аудиторов.

— Но вы же… Мы ведь… Уже все готово!

— Возможны… проблемы! Я считаю, нам стоит провести дополнительные испытания! Допустим, в течение следующей недели!

Но она-то знала, что никаких проблем нет и быть не может. Джереми построил эти часы так же, как создал сотни и сотни часов до этого. Леди ле Гион сделала все, что могла, дабы затянуть работу. И это при том, что Игорь неусыпно, будто ястреб, наблюдал за ней.

— Как тебя зовут, юноша? — спросил господин Белый.

Часовщик попятился.

— Джереми, — ответил он. — И я… Я не понимаю, господин… э… Белый. Часы показывают время. Часы не могут представлять опасность. Как часы могут стать проблемой? Это идеальные часы!

— Тогда запусти их!

— Но её светлость…

Загрохотал дверной молоток.

— Игорь? — сказал Джереми.

— Йа, фэр? — откликнулся Игорь из прихожей.

— Как этот слуга там оказался? — удивился господин Белый, все ещё краем глаза наблюдая за её светлостью.

— Это, ну, такой фокус. Известный, ну, только им, — пояснил Джереми. — Я… я думаю, они, ну…

— Доктор Хопкинф, фэр, — провозгласил Игорь, появляясь из прихожей. — Я говорит, что ты имейт гофтей, но…

…Но доктор Хопкинс, хотя и обладал мягкими, словно шелк, манерами, был чиновником Гильдии и оставался таковым вот уже многих лет. Проскользнуть под рукой Игоря не большая проблема для человека, успешно проводящего собрания часовщиков, людей, чьи мозги не только не сверены друг с другом, но и тикают совсем иначе, нежели у остального человечества.

— Как оказалось, у меня были дела по соседству, — сообщил он, широко улыбаясь. — Поэтому я позволил себе забежать в аптеку, чтобы забрать… О, ты тут не один?

Игорь поморщился, но Кодекс нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах.

— Не хотейт ли фэр чашку чая? — спросил он.

Аудиторы бурили доктора дружными испепеляющими взглядами.

— Что ещё за чай? — осведомился господин Белый.

— Это такой протокол! — отрезала леди ле Гион.

Господин Белый замялся. Протокол нужно соблюдать.

— Э…э… Да, Игорь, — промямлил Джереми. — Чай, пожалуйста. Да, пожалуйста.

— Ничего себе! — воскликнул доктор Хопкинс, совершенно не замечая атмосферу в комнате, в которой сейчас можно было бы плавить железо. — Как я вижу, ты закончил работу над часами! Настоящий шедевр!

Аудиторы переглянулись, когда доктор прошагал мимо них и уставился на стеклянный циферблат.

— Молодец, Джереми, хвалю, — сказал он, снимая очки и энергично полируя стеклышки. — А чем вызвано это приятное голубое свечение?

— Хрустальное кольцо, — пояснил Джереми. — Оно…

— Оно закручивает свет, — подсказала леди ле Гион. — Который потом пробивает дыру во вселенной.

— Правда? — изумился доктор Хопкинс, надевая очки. — Какая оригинальная идея! А кукушка в них есть?

Тик

Одно из самых плохих восклицаний, которые человек может услышать высоко в небе, — это «Ой-ей!». Оно содержит в себе максимум выворачивающего кишки ужаса и по минимуму расходует дыхание.

Когда Лю-Цзе издал его, перевод Лобсангу не потребовался. Он следил за облаками в течение уже некоторого времени. Они становились все более черными, густыми и зловещими.

— Метловище покалывает пальцы! — крикнул Лю-Цзе.

— Потому что прямо над нами начинается гроза! — прокричал Лобсанг в ответ.

— А ещё несколько минут назад небо было совершенно ясным!

До Анк-Морпорка оставалось всего ничего. Лобсанг уже мог различить некоторые самые высокие здания, петляющую по долине реку. Но гроза, казалось, наступала на город со всех сторон сразу.

— Нужно сажать эту штуку, пока это вообще возможно! — крикнул Лю-Цзе. — Держись…

Очень скоро помело летело всего в нескольких футах над капустными полями. Растения неслись сплошной зеленой полосой, едва не задевая сандалии Лобсанга.

Потом Лобсанг услышал междометие, которое, возможно, не было самым плохим, когда ты находишься в воздухе, но определенно не обещало ничего хорошего, если его издает человек у руля.

— Э…

— А ты вообще знаешь, как эту штуковину останавливать? — крикнул Лобсанг.

— Не совсем! — помотал головой Лю-Цзе. — Держись, я что-нибудь придумаю…

Метловище задралось вверх, но помело продолжало нестись в том же направлении. Прутья уже касались кочанов.

Только в конце поля им удалось снизить скорость и приземлиться в конце борозды, которая воняла так, как могут вонять только превращенные в кашу капустные листья.

— Ты хорошо умеешь нарезать время? — спросил метельщик, перепрыгивая через побитые растения.

— Ну, довольно-таки хорошо… — неуверенно произнес Лобсанг.

— Что ж, сейчас проверим!

Бежавший в сторону города Лю-Цзе превратился в бледно-голубой силуэт. Лобсанг догнал его только через сотню ярдов, но силуэт метельщика, нарезавшего время все тоньше и тоньше, продолжал таять. Ученик, стиснув зубы и напрягая все мышцы, поспешил за ним.

Когда дело касалось драк, старик, возможно, и мошенничал, но тут все было по-настоящему. Мир из голубого стал темно-синим, потом — чернильным, неестественно тёмным, словно его накрыла тень от затмения.

Они оказались в глубоком времени. И задерживаться тут надолго было нельзя. Даже если бы ты выдержал лютый холод, некоторым частям человеческого тела просто не рекомендовалось попадать сюда. Кроме того, если слишком глубоко погрузиться во время, а потом слишком быстро вынырнуть, можно было умереть…

Он, конечно, с таким не сталкивался, поскольку был ещё учеником, но в некоторых классах на стенах висели весьма подробные рисунки. Жизнь человека могла стать очень, очень мучительной, когда его кровь начинала перемещаться во времени быстрее, чем кости. А кроме того, эта самая жизнь могла вдруг стать очень короткой.

— Я скоро… не выдержу, — задыхаясь, прокричал он, едва поспевая за Лю-Цзе в фиолетовом мраке.

— Выдержишь, — прохрипел метельщик. — Ты же способный малый!

— К такому… я… не был… готов! Город был совсем близко.

— К такому и нельзя подготовиться! — прорычал Лю-Цзе. — Ты, главное, действуй, и вот увидишь, у тебя все получится!

— А если не получится? — спросил Лобсанг. Бежать почему-то стало легче. Пропало ощущение, что кожа пытается сама себя освежевать.

— Об этом можешь не переживать. Мертвецам, как правило, все равно, — ответил Лю-Цзе. Он повернулся к ученику, и его злобная усмешка полыхнула в полумраке желтозубой дугой. — Ну как, получается?

— Я… на пределе…

— Отлично! А теперь, когда мы слегка размялись… — К ужасу Лобсанга, метельщик снова начал исчезать в темноте.

И тогда юноша призвал резервы, которых, как он знал, у него никогда не было. Яростным криком приказал печени оставаться внутри тела — настолько сильным, что ему даже показалось, будто мозг вот-вот разорвется, — и рванулся вперед.

Очень скоро он поравнялся во времени с Лю-Цзе.

— Все ещё здесь? Ну, последнее усилие, отрок!

— Не могу!

— Куда ты денешься?

Лобсанг набрал полные легкие ледяного воздуха и упал вперед… туда, где свет вдруг стал приятного бледно-голубого оттенка. Лю-Цзе уже бежал трусцой меж замершими повозками и неподвижными людьми рядом с городскими воротами.

— Вот видишь? Раз плюнуть, — сказал метельщик. — Просто держи ритм, и все. Действуй спокойно, равномерно.

Это было похоже на хождение по канату. Главное — не думать.

— Но во всех свитках говорится, что из синего ты переходишь в фиолетовый, потом — в черный, а затем упираешься в Стену, — изумился Лобсанг.

— Ох уж мне эти свитки, — произнес Лю-Цзе и замолчал, словно одним своим тоном объяснил все на свете. Но потом все же добавил: — Видишь ли, отрок, это впадина Циммермана. Запомни, где её искать, может, пригодится. Настоятель говорил, мол, это как-то связано… как же он выразился?., ах да, с пограничными условиями. Это что-то вроде… пены, которая появляется на кромке прилива. Мы на самом краю, мой мальчик.

— Но тут я могу дышать!

— Да. А этого, по идее, не может быть. Но немного двигайся из стороны в сторону, иначе израсходуешь весь воздух вокруг тела. Старый, добрый Циммерман… Был одним из лучших. И он утверждал, что где-то совсем рядом со Стеной будет второй такой провал.

— И как, он его нашел?

— Вряд ли.

— Почему ты так думаешь?

— Догадался по тем маленьким ошметкам, которые от него остались. Но не волнуйся! Здесь тебе ничего не угрожает! Нарезай себе время и нарезай. Главное — не думай об этом. Тем более у тебя есть о чем поразмышлять. Видишь вон те тучи?

Лобсанг поднял взгляд. Даже сейчас, когда вокруг было сплошное синее на синем, тучи над городом выглядели весьма зловеще.

— То же самое происходило в Убервальде, — поведал Лю-Цзе. — Часам нужно много энергии. Гроза пришла из ниоткуда.

— Но город огромен! Как мы найдем тут часы?

— Первым делом направимся к центру, — ответил Лю-Цзе.

— Почему?

— Возможно, нам повезет и, когда ударит молния, бежать придется не очень далеко.

— Но, метельщик, никто не в силах перегнать молнию!

Лю-Цзе резко развернулся, схватил Лобсанга за рясу и подтащил к себе.

— Тогда скажи, куда бежать, прыткий мальчик! — выкрикнул он. — В тебе ведь куда больше всего, чем видно на третий глаз! Ни один послушник не способен достичь впадины Циммермана! Для этого требуются сотни лет обучения! И никто не может заставить маховики подровняться и сплясать под его дудку! Причём впервые их увидев! Считаешь меня сумасшедшим? Сирота, странные способности… Кто же ты такой на самом деле? Мандала узнала тебя! Я простой смертный, но знаю одно: черта с два я позволю, чтобы мир был разрушен во второй раз! Поэтому помоги мне! Мне нужно все, что у тебя есть! Используй все свои силы!

Он выпустил его и отодвинулся. На его лысом черепе яростно пульсировала вена.

— Но я сам не знаю, на что способен, а на что…

— Так узнай!

Тик

«Протокол. Правила. Прецедент. Способы действовать. Так мы всегда работали, — думала леди ле Гион. — Это и это должно следовать за тем. В этом заключалась наша сила. Интересно, а не заключается ли в этом же наша слабость?»

Если бы взгляды могли убивать, доктора Хопкинса размазало бы по стене. Аудиторы следили за каждым его движением, как кошки за мышью некой новой породы.

Леди ле Гион воплотилась значительно раньше других. Время меняет тело, особенно если раньше у тебя его никогда не было. Теперь она не стала бы просто смотреть и кипеть от злости. Она забила бы доктора дубиной. Одним человеком больше, одним меньше.

С некоторым изумлением она осознала, что эта мысль была совсем человеческой.

Но те шестеро… Они ещё салаги. Пока не освоили ту двойственность, которая требуется для выживания в человеческом теле. Очутившись в темном, заглазном мирке, они явно испытывали трудности с мышлением. Аудиторы, как правило, принимают решения, взаимодействуя с тысячами, миллионами других Аудиторов.

Впрочем, рано или поздно они научатся мыслить самостоятельно, хотя на это потребуется некоторое время, потому что сначала они попытаются учиться друг у друга.

Ну а в данный момент они с большим подозрением разглядывали принесенный Игорем поднос с чаем.

— Чаепитие — протокол, — промолвила леди ле Гион. — Я настаиваю.

— Это правильно? — резко спросил господин Белый у доктора Хопкинса.

— О да, — одобрил доктор. — Но непременно с имбирным печением, — добавил он полным надежды голосом.

— С имбирным печеньем, — повторил господин Белый. — Печеньем красно-коричневого цвета?

— Мне хотелось бы попробовать имбирное печенье, — вдруг высказалась госпожа Красная.

«Хорошая мысль! — подумала леди ле Гион, — Пожалуйста, попробуйте имбирное печенье».

— Мы не едим и не пьем, — отрезал господин Белый и, явно что-то подозревая, посмотрел на леди ле Гион. — Это может спровоцировать неправильное мышление.

— Но таков обычай, — возразила леди ле Гион. — Игнорирование протокола привлечет внимание.

Господин Белый задумался. Похоже, он начинал осваиваться.

— Это противоречит нашей религии! — вдруг воскликнул он. — Правильно!

Это был поразительный скачок. Он проявил изобретательность. Причём совершенно самостоятельно. Леди ле Гион была удивлена. Аудиторы давно пытались понять религию, потому что как раз во имя её совершалось подавляющее большинство наиболее бессмысленных поступков. Религия могла служить оправданием практически любой экстравагантности. Взять, к примеру, геноцид. По сравнению с этим отказ от чаепития был сущей мелочью.

— Вот именно! — воскликнул господин Белый, поворачиваясь к остальным Аудиторам. — Разве это неправда?

— О да, действительно неправда. Несомненно! — совершенно запутавшись, подтвердил господин Зеленый.

— Гм? — нахмурился доктор Хопкинс. — Вот уж не знал, что существует религия, запрещающая чай.

— А как же! — возразил господин Белый. Леди ле Гион почти слышала, как работает его мозг. — Это… да, это напиток… правильно… напиток исключительно скверных богов с крайне отрицательной репутацией. И так велит… правильно… наша вера… да… остерегаться имбирного печенья. — На его лбу проступил пот. С точки зрения Аудитора, он демонстрировал сейчас поистине гениальные творческие способности. — Кроме того, — добавил он медленно, словно читая текст на невидимых страницах, — наша религия… правильно!.. требует, чтобы часы были запущены немедленно! Потому что… кто может знать, который сейчас час?!

Леди ле Гион едва не зааплодировала.

— А и правда, кто? — спросил доктор Хопкинс.

— Я, ну, я совершенно согласен, — сказал Джереми, который все это время не спускал глаз с леди ле Гион. — Я не понимаю, кто вы такие… к чему весь этот шум… не понимаю, почему… ох, у меня жутко разболелась голова…

Доктор Хопкинс даже пролил чай, настолько быстро он вскочил и бросился к карману своего пальто.

— Такслучилосьчтопопутисюдаяпроходилмимо-аптеки… — на одном дыхании выпалил он.

— Мне кажется, сейчас совсем не время запускать часы, — возразила леди ле Гион, продолжая подбираться к верстаку.

Молоток, лежавший там, все так же манил.

— Доктор Хопкинс, я вижу вспышки, — настойчиво произнес Джереми, глядя прямо перед собой.

— Только не вспышки! Только не вспышки! — воскликнул доктор Хопкинс.

Он схватил с чайного подноса ложку, воззрился на неё, отбросил через плечо, выплеснул чай из чашки, отбил горлышко флакона с синей микстурой о край верстака и, разбрызгивая лекарство во все стороны, налил полную чашку.

Молоток лежал всего в нескольких дюймах от руки её светлости. Она не смела оглядываться, но чувствовала, что он лежит именно там. Пока Аудиторы глазели на дрожащего Джереми, она позволила пальцам легонько пробежаться по поверхности верстака. Ей даже не нужно было сходить с места. Достаточно было взмахнуть рукой.

Она увидела, как доктор Хопкинс пытается поднести чашку к губам Джереми. Юноша вскинул руки к лицу, и локоть его врезался в чашку, заливая микстурой пол.

Пальцы леди ле Гион сжались вокруг рукоятки. Резко взмахнув рукой, она метнула молоток в часы.

Тик

Бой для той стороны, что послабее, развивался крайне неудачно. Войска заняли неправильные позиции, тактика была не выстроена, а стратегией, судя по всему, и вовсе не заморачивались. Армия Красных наступала по всему фронту, безжалостно выкашивая остатки наголову разбитых и спасавшихся бегством батальонов Черных.

На их лужайке было место только для одного муравейника…

Смерть нашел Войну прячущимся среди травинок. Он всегда восхищался его вниманием к деталям. Война был облачен в полные доспехи, но человеческие головы, которые он обычно привязывал к седлу, теперь заменили муравьиные головы с жвалами, усиками и всем остальным.

— КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, ОНИ ТЕБЯ ВИДЕЛИ? — спросил он.

— Сомневаюсь, — ответил Война.

— ОНИ БЫЛИ БЫ ПОЛЬЩЕНЫ ТВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ.

— Ха! Единственный приличный театр войны в наши дни, — буркнул Война. — Именно это мне в муравьях и нравится. Эти подонки ничему никогда не учатся!

— СОГЛАСЕН. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ВЫДАЛИСЬ ДОСТАТОЧНО МИРНЫМИ, — сказал Смерть.

— Мирными? — воскликнул Война. — Ха! Мне уже пора менять имя на «Предупредительные Маневры» или «Урегулирование Путем Мирных Переговоров»! А помнишь старые добрые времена? Воины сражались с пеной у рта! Руки-ноги разлетались по сторонам! Великие времена, да? — Он наклонился и огрел Смерть по спине. — Я свежую, ты пакуешь, а?

«Звучит многообещающе», — подумал Смерть.

— КСТАТИ, О СТАРЫХ ВРЕМЕНАХ, — осторожно заметил он. — НАДЕЮСЬ, ТЫ ПОМНИШЬ НАШУ ТРАДИЦИЮ? НУ И ПРОСКАЧУТ ЧЕТЫРЕ ВСАДНИКА… И ТАК ДАЛЕЕ.

Война посмотрел на него озадаченно.

— Знаешь, старина, вот как рукой стерло. Ты хотя бы намекни, а?

— Я ПОСЛАЛ ПРИЗЫВ.

— Так, и что? Вообще ничего не напоминает…

— АБОКРАЛИПСИС? — сказал Смерть. — КОНЕЦ СВЕТА?

Война по-прежнему таращился на него.

— В дверь стучат, а дома пусто. Вот честно, старина, не вру. Кстати, о доме… — Война оглянулся туда, где корчились жертвы недавней резни. — Перекусить не хочешь?

Травяной лес вокруг них вдруг принялся уменьшаться. Вскоре он превратился в обычную траву, которая росла на лужайке возле дома.

Это был древний вигвам. А где ещё, спрашивается, мог жить Война? Но Смерть заметил плющ, вьющийся по одному из шестов. Раньше Война не позволял себе подобных сантиментов. Крошечный червь сомнения начал исподволь свою работу.

Заходя в вигвам, Война повесил шлем у входа, а раньше он не снимал его ни на секунду. И на скамьях вокруг очага раньше сидели воины, а воздух был тяжелым, пропитанным пивом и потом.

— К нам в гости заглянул старый друг, дорогая, — объявил Война.

Госпожа Война готовила что-то на современной чугунной плите, которая была установлена над очагом и от которой тянулись к дыре в крыше блестящие трубы. Она кивнула Смерти так, как кивает жена человеку, которого муж, несмотря на многократные предупреждения, неожиданно приволок домой из пивной.

— На обед кролик, — заявила она и добавила тоном женщины, которую обременили лишними хлопотами и которая позднее непременно потребует расплаты. — Очень надеюсь, что на троих его хватит.

Война наморщил широкое красное лицо.

— А я люблю кролика?

— Да, дорогой.

— А мне казалось, что я люблю говядину.

— Нет, милый. Тебя от неё пучит.

— О, — Война вздохнул. — А лук? Лук будет?

— Ты не любишь лук, дорогой.

— Не люблю?

— Из-за проблем с желудком.

— О.

Война смущенно улыбнулся Смерти.

— Будет кролик. Э… Дорогая, а я обычно участвую в Абокралипсисе?

Госпожа Война подняла крышку со сковороды и со злостью воткнула во что-то вилку.

— Нет, дорогой, — твердо заявила она. — Ты там всегда простужаешься.

— А я думал, э, что такие события мне нравятся.

— Нет, дорогой, не нравятся.

Смерть наблюдал за происходящим как завороженный. Он никогда даже не предполагал, что воспоминания можно хранить в чужой голове.

— Может, мне нравится пиво? — робко спросил Война.

— Нет, не нравится.

— Не нравится?

— Нет, от него тебе становится плохо.

— Ага, а как я себя чувствую по поводу бренди?

— Тебе не нравится бренди, дорогой. Тебе нравится специально приготовленный витаминный овсец.

— Да, конечно, — мрачно согласился Война. — Совсем забыл. — Он бросил на Смерть робкий взгляд. — Кстати, вполне так ничего зелье.

— Я МОГУ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ? — спросил Смерть. — С ГЛАЗУ НА ГЛАЗ?

Война выглядел озадаченным.

— А мне нравится…

— С ГЛАЗУ НА ГЛАЗ! — прогрохотал Смерть.

Госпожа Война повернулась и наградила Смерть надменным взглядом.

— Ты не думай, я тебя насквозь вижу, — чопорно промолвила она. — И не дай боги, у него после твоих разговорчиков язва проснется! Я тебя предупредила!

Госпожа Война, насколько помнил Смерть, когда-то была валькирией. Это было ещё одной причиной, по которой следовало крайне осторожно вести себя на поле брани.

— Слушай, старина, а тебя никогда не прельщала перспектива семейной жизни? — спросил Война, когда его дражайшая половина вышла.

— НИКОГДА. НИ В КАКОМ СМЫСЛЕ.

— Почему?

Смерть был обескуражен. С таким же успехом можно было спросить у кирпичной стены, что она думает о стоматологии. Данный вопрос не имел никакого смысла.

— Я ВСТРЕЧАЛСЯ С ДВУМЯ ДРУГИМИ, — промолвил он, меняя тему — ГОЛОДУ НАПЛЕВАТЬ, А ЧУМА ИСПУГАЛСЯ.

— Так мы остались вдвоем? Против Аудиторов? — уточнил Война.

— НАШЕ ДЕЛО ПРАВОЕ.

— Будучи Войной, могу поведать тебе множество правдивых историй о том, что ждёт очень слабые армии, которые сражаются за правое дело.

— Я СТОЯЛ РЯДОМ С ТОБОЙ НА ПОЛЕ БОЯ.

— Моя правая рука совсем не та, что была раньше… — пробормотал Война.

— ТЫ БЕССМЕРТЕН. И ТЫ НИЧЕМ НЕ МОЖЕШЬ БОЛЕТЬ, — сказал Смерть, но он видел встревоженный, слегка затравленный взгляд Войны и понимал, что исход разговора может быть только один.

Быть человеком означает постоянно меняться, вдруг понял Смерть. А всадники были порождены людьми. Люди придали им определенную форму, определенный внешний вид. И как это происходило с богами, зубными феями, Санта-Хрякусом, их форма меняла их содержание. Они никогда не смогут стать людьми, но подцепят определенные человеческие черты, как заразную болезнь.

Ничто, абсолютно ничто не способно обладать лишь одним измерением. В этом вся проблема. Люди могут представить себе существо, которого назовут Голодом, однако если они наделят его руками и ногами, значит, у него появится и разум. То есть это существо будет способно мыслить. Но ни один мозг не может все время думать о нашествии саранчи, и только об этом.

Осложнение за осложнением. Надо предпринимать какие-то срочные меры. Как все изменилось.

«К СЧАСТЬЮ, — подумал Смерть. — Я КАК РАЗ СОВСЕМ НЕ ИЗМЕНИЛСЯ. ОСТАЛСЯ ТАКИМ, КАКИМ БЫЛ ВСЕГДА».

Одиноким всадником.

Тик

Молоток завис на полпути, так и не долетев до часов. Господин Белый подошел и взял его из воздуха.

— Право, ваша светлость, — сказал он. — Вы думали, мы за вами не следим? Эй, как там тебя, Игорь, готовь часы!

Игорь посмотрел на него, потом на леди ле Гион, потом снова на него.

— Фпафибо, но я выполняйт приказ только мафтера Дясереми, — сообщил он.

— Если ты запустишь часы, настанет конец света! — воскликнула леди ле Гион.

— Что за глупая мысль, — ответил господин Белый. — Мы смеемся над ней.

— Ха-ха-ха, — послушно сказали остальные Аудиторы.

— Не надо мне никаких лекарств! — выкрикнул Джереми, отталкивая от себя доктора Хопкинса. — И без людей, которые мне вечно указывают, я тоже как-нибудь обойдусь! А ну, заткнитесь все!

Воцарившуюся тишину нарушили донесшиеся с небес раскаты грома.

— Спасибо, — промолвил Джереми уже более ровным голосом. — Надеюсь, сейчас я пребываю в здравом уме, а значит, я попытаюсь рассмотреть это дело здраво. Часы — измерительный прибор. Я создал идеальные часы, миледи. То есть дамы и господа. И часы эти станут переломным моментом в истории измерения времени.

Он поднял руку и перевел стрелки часов почти на час пополудни. Потом опустил руку, заставив маятник качнуться.

Мир продолжал существовать.

— Видите? Вселенная не прекратила свое существование даже ради моих часов, — продолжил Джереми. Он скрестил руки на груди и сел на стул. — Смотрите же, — спокойно сказал он.

Часы едва слышно тикали. Затем в окружавших их механизмах что-то загремело. Зеленоватые, заполненные кислотой толстые стеклянные трубки издали ядовитое шипение.

— Ага, — констатировал доктор Хопкинс. — Судя по всему, ничего не случилось. Какое счастье.

Искры пробежали по установленному над часами громоотводу.

— Таким образом прокладывается путь для молнии, — довольным тоном пояснил Джереми. — Посылаем крошечную молнию вверх, а более мощная спускается вниз…

Что-то зашевелилось внутри часов. Раздался звук, похожий на легкий треск, и корпус заполнился зеленовато-синим светом.

— Так, — кивнул Джереми. — Запустилась цепная реакция. Это я себе задал небольшую задачку, которую, разумеется, успешно решил. Более традиционные маятниковые часы я подчинил Большим Часам, чтобы каждую секунду они самоподстраивались, сверяясь с абсолютно точным временем. — Он улыбнулся, и у него задергалась щека. — Настанет время, и все часы будут такими. Что ж, терпеть не могу использовать такой неточный термин, как «ну а теперь в любую секунду», и тем не менее…

Тик

На площади происходила какая-то драка. Сражающиеся фигуры были подкрашены светло-синими тонами, ярко выделяясь в странных цветах так называемой впадины Циммермана.

Судя по всему, пара стражников устроила разборки с некими лихими людьми. Один человек висел в воздухе без видимой опоры. Другой выстрелил в стражника из арбалета почти в упор, и стрела неподвижно замерла, так и не долетев.

Лобсанг с любопытством рассматривал её.

— Собираешься потрогать, да? — раздался голос за спиной Лобсанга. — Протянуть руку и дотронуться до неё, несмотря на то что я тебе говорил? Следи за небом, будь оно проклято!

Лю-Цзе нервно курил. Отлетев от него буквально на пару дюймов, дым сразу застывал.

— Ты уверен, что не можешь определить, где именно они находятся? — резко спросил он.

— Везде вокруг нас, метельщик. Мы подошли так близко… Мы словно пытаемся разглядеть лес, стоя под деревьями!

— Ладно, итак. Мы стоим на улице Искусных Умельцев, а там — Гильдия Часовщиков, — констатировал Лю-Цзе. — Совсем рядом, поэтому я бы туда не лез, пока не будем знать наверняка.

— А как насчет Университета?

— Э, нет, волшебники все-таки не настолько чокнутые!

— Так ты правда хочешь попытаться перегнать молнию?

— Это вполне выполнимо, если стартовать из Впадины. Молния не настолько быстрая, как кажется людям.

— Мы что, ждем, пока из какой-нибудь тучи не покажется яркий, блестящий зубец?

— Ха! Вот молодежь, и где она только образование получала! Первый удар всегда направлен от земли в небо, отрок. Он пробивает в воздухе дыру, через которую уже с неба на землю устремляется главная молния. Ищи разгорающееся свечение. К тому моменту, как оно достигнет облаков, наши сандалии уже должны дымиться. Ты как, держишься?

— Вполне. Могу резать время хоть день напролет, — уверил Лобсанг.

— Даже не пытайся. — Лю-Цзе снова окинул взглядом небо. — А может, я ошибся. Может, это обычная гроза. Рано или поздно ведь…

Он замолчал. Достаточно было одного взгляда на лицо Лобсанга.

— Та-ак, — медленно произнес метельщик. — Скажи куда. Не можешь сказать, покажи пальцем.

Лобсанг упал на колени, вскидывая руки к голове.

— Я не знаю… не знаю…

Серебряное свечение возникло над городом, всего в нескольких кварталах от них. Лю-Цзе схватил Лобсанга за локоть.

— Давай-ка, отрок, поднимайся на ноги. Наперегонки с молнией, помнишь?

— Да… Да, помню…

— Ты ведь можешь, а?

Лобсанг прищурился. Он снова увидел силуэт стеклянного дома, только теперь наложенный на город.

— Часы, — едва выговорил он.

— Беги, мальчик, беги! — закричал Лю-Цзе. — И самое главное, не останавливайся!

Лобсанг сделал шаг вперед, и этот шаг дался ему с большим трудом. Но потом вязкое время, хоть и с неохотой, расступилось перед ним. Ноги работали все быстрее и быстрее, и с каждым ударом пятки о землю цвета вокруг изменялись. Это все дальше и дальше замедлялась жизнь окружающего мира.

Значит, как утверждал метельщик, существует ещё одна прореха. Ещё одна впадина, прямо рядом с нулевой точкой. И та частичка разума Лобсанга, что ещё была способна функционировать, очень надеялась достичь этой самой впадины. Ему казалось, что тело его вот-вот распадется на мелкие частицы. В ушах уже стоял самый настоящий треск — треск костей.

Свечение находилось на полпути к облакам, когда он добежал до перекрестка и увидел, что источник — это дом чуть дальше по улице, примерно посредине.

Он оглянулся на метельщика. Тот был всего в несколько шагах позади. И с открытым ртом он падал вперед, будто поверженная статуя.

Лобсанг отвернулся и сосредоточился, ускоряя время.

Потом кинулся к Лю-Цзе и подхватил его, прежде чем тот упал на землю. Из ушей старика сочилась кровь.

— Как видишь, отрок, я уже ни на что не способен, — прошептал метельщик. — Вперед! Вперед!

— Я успею вовремя! Я словно бегу вниз под гору!

— А я — нет!

— Но я не могу бросить тебя здесь.

— О боги, уберегите нас от героев! Доберись же до этих проклятых часов, мальчик!

Лобсанг медлил. Из туч уже появлялся обратный разряд молнии — зловеще мерцающая игла.

И он побежал. Молния падала на лавку всего в нескольких домах от него. Он даже видел висевшие над дверью огромные часы.

Он ещё сильнее приналег на поток времени, и тот поддался. Но молния уже коснулась громоотвода на крыше дома.

Окно было ближе, чем дверь. Наклонив голову, он прыгнул туда. Осколки стекла брызнули в воздух, часы посыпались с витрины, но так и не долетели до земли, словно застыв в невидимом янтаре.

Перед ним была ещё одна дверь. Он дернул за ручку и почувствовал страшное сопротивление, когда кусок дерева попытался сдвинуться с места со скоростью, равной чуть ли не половине скорости света.

Дверь приоткрылась всего на несколько дюймов, и в эту щелочку он увидел, как молния медленно стекла по стержню в самое сердце огромных часов.

Часы пробили один раз.

И время остановилось.

Ти…

Господин Соак, молочник, мыл бутылки в раковине, когда воздух вдруг потемнел, а вода перешла в твердое состояние. Он осмотрел её внимательно, а потом с видом человека, проводящего научный эксперимент, поднял бутылку над каменным полом и разжал пальцы.

Она осталась висеть в воздухе.

— Проклятье, — сказал он. — Опять какой-то идиот шутит с часами.

Потом он сделал то, что никак не относилось к обычному поведению молочника, — вышел в центр комнаты и несколько раз взмахнул руками над головой.

Воздух стал светлым, вода забулькала, бутылка разбилась, но, когда Ронни повернулся к ней и взмахнул рукой, осколки стекла мигом собрались обратно в единое целое. Ронни Соак тяжело вздохнул и вошел в помещение, где отстаивалась сметана. Огромные широкие чаны уходили вдаль, и можно было заметить (если бы Ронни кому-нибудь позволил это сделать), что в этой дали содержалось гораздо больше дали, чем могло вместиться в обычном здании.

— Покажи-ка мне, — велел он.

Поверхность в ближайшем чане с молоком превратилась в зеркало, на котором замелькали изображения…

Ронни вернулся лавку, снял с крючка у двери остроконечную шляпу и направился по двору к конюшне. Небо над головой было угрюмым, неподвижно серым. Скоро он вышел из конюшни, ведя под уздцы коня.

Конь был вороным, пышущим здоровьем, но вот что в нем было странное — его шкура блестела, словно подсвечиваемая алым светом. Алое свечение щедро растекалось по его плечам и бокам, несмотря на царившую в мире серость.

Далее запряженный в повозку, этот конь ничуточки не походил на тяговую лошадь, но люди никогда этого не замечали, потому что Ронни, упомянем об этом ещё раз, просто не позволял им это делать.

Повозка сияла свежей белой краской с периодическими вкраплениями яркой зелени.

Надпись на борту с гордостью гласила:

РОНАЛЬД СОАК ГИЕНОГИНИЧНЫЙ молошник Основан

Ничуть не менее странным было то, что люди никогда не спрашивали: «Основан? Когда именно?» Если бы они это спросили, ответ был бы достаточно сложным.

Ронни открыл ворота и, громыхая молочными флягами, выехал в безвременье. «Кошмар, — думал он. — Все словно бы сговорились. Ну и как прикажете выживать в этом мире простому скромному индивидуальному предпринимателю?»

* * *

Лобсанга Лудда разбудил какой-то тихий звук, похожий на пощелкивание и жужжание.

Его окружала темнота, которая как-то неохотно поддавалась давлению ладони. Она была похожа на бархат, чем и оказалась. Он закатился под одну из витрин.

В районе поясницы что-то вибрировало. Осторожно протянув руку, Лобсанг обнаружил, что это один из портативных Ингибиторов вращается в своей клетке.

Итак…

Что дальше? Он жил на занятое взаймы время. Возможно, у него был час, а может, куда меньше. Но он мог нарезать его, а значит…

Нет. Прибор, сохраняющий время, был создан Ку, и некое шестое чувство подсказывало Лобсангу, что эта идея станет последней в его жизни. Вдруг он ощутил себя висящим над заполненной бритвенными лезвиями вселенной.

Итак… час или гораздо меньше. Но маховик ведь можно завести, не так ли?

Нет. Рукоятка находилась сзади. Маховик мог завести только кто-нибудь другой. Спасибо тебе, Ку, за все, особенно за твои экспериментальные модели.

А что, если снять маховик? Нет, не получится. Ремни являлись частью конструкции. Без них разные части тела начнут двигаться с разными скоростями. Это все равно как человеческое тело заморозить до состояния льда, а потом спустить с высокой каменной лестницы. Результат будет тот же.

Открыть ящик находящимся внутри его ломиком…

Через щель в двери просачивалось зелено-синее свечение. Лобсанг сделал шаг навстречу и услышал, как маховик стал вращаться быстрее. Значит, он, Лобсанг, стал тратить больше времени, а это очень, очень плохо, если у тебя остается всего час, а может, гораздо меньше. Он отступил на шаг, и Ингибитор защелкал с обычной скоростью.

Что ж…

Лю-Цзе на улице, и у него тоже есть маховик, который должен был запуститься автоматически. В этом вневременном мире Лю-Цзе был единственным человеком, способным завести устройство.

Стекло, которое Лобсанг разбил, прыгая в окно, распустилось вокруг дыры великолепным искрящимся цветком. Он протянул руку и коснулся пальцем одного осколка. Тот шевельнулся, будто ожив, вспорол ему палец и устремился к земле, остановившись только тогда, когда покинул поле, окружающее Лобсанга.

«Не прикасайся к людям, — предупреждал Лю-Цзе. — Не прикасайся к стрелам». «Не прикасайся к вещам, которые двигались», — так гласило правило. Но стекло…

…В нормальной жизни оно как раз сейчас разлеталось во все стороны. Значит, в нем была энергия, все правильно.

Осторожно обойдя осколки, Лобсанг открыл дверь и вышел из мастерской.

Деревянная дверь двигалась очень медленно, сопротивляясь безумной скорости.

Лю-Цзе на улице не было. Но появилось что-то новое, зависшее в воздухе в нескольких дюймах над мостовой там, где должен был находиться старик. Раньше этого не было.

Кто-то, обладающий собственным портативным временем, прошел здесь, бросил этот предмет и продолжил путь, прежде чем тот коснулся земли.

Это был небольшой стеклянный сосуд, окрашенный временными эффектами в синий цвет. Сколько энергии может в нем содержаться? Лобсанг осторожно завел ладонь под сосуд и чуть поднял её. Как только поле маховика распространилось на предмет, тот тяжело упал в подставленную руку.

Мгновенно вернулись естественные цвета. Сосуд был молочно-розовым, вернее абсолютно прозрачным, но розовым из-за своего содержимого. Бумажную крышку покрывали плохо отпечатанные изображения неправдоподобно безупречных земляничин, окружающих фигурную надпись, которая гласила:

Рональд Соак, Гненогнннчнын Молошник ЗЕМЛЯНИШНЫЙ ЙОГУРТ Свежий, аки утренняя роса

Соак? Это имя было ему знакомо! Ну точно, это ведь он поставлял молоко в Гильдию! И хорошее, свежее молоко, а не то водянистое зеленоватое пойло, которое предлагали другие молочники. Очень надежный человек, так все говорили. Впрочем, надежный или нет, он был просто молочником. Ну ладно, просто очень хорошим молочником, и если время остановилось, то что этот молочник…

Лобсанг в отчаянии оглянулся вокруг. Люди и повозки, которыми была запружена улица, оставались там же, где были. Никто не сдвинулся с места. Никто не мог сдвинуться с места.

Но что-то бежало вдоль сточной канавы. Существо очень походило на крысу в черном балахоне, вдруг поднявшуюся на задние лапки. Оно посмотрело на Лобсанга, и юноша увидел, что у существа был скорее череп, а не голова. Причём достаточно веселый для черепа.

Слово «ПИСК!» возникло прямо у него голове, каким-то образом миновав его уши. Потом крыса вспрыгнула на тротуар и свернула в переулок.

Лобсанг последовал за ней.

А буквально через мгновение кто-то схватил его сзади за горло. Он попытался ослабить захват и сразу понял, что в драках слишком полагался на свое умение нарезать время. Кроме того, у человека за его спиной были действительно сильные руки.

— Я просто хочу увериться, что ты не попробуешь совершить какую-нибудь глупость, — сказал человек. Голос явно принадлежал женщине. — Что это за штука у тебя на спине?

— Но кто…

— Согласно протоколу, — перебил голос, — вопросы задает тот, кто держит тебя за горло.

— Э… это Ингибитор. Э… хранит время. Но кто…

— Опять ты за свое. Как тебя зовут?

— Лобсанг. Лобсанг Лудд. Послушай, ты не могла бы меня завести? Это очень важно.

— Разумеется. Хотя, Лобсанг Лудд, ты безрассудный и импульсивный молодой человек. И несомненно, заслуживаешь умереть глупой и бессмысленной смертью.

— Что?

— А ещё ты очень туго соображаешь. Ты говоришь вот об этой рукоятке?

— Да. У меня кончается время. А теперь я могу спросить, кто ты такая?

— Госпожа Сьюзен. Стой смирно.

Он услышал, как за спиной раздалось столь сладостное потрескивание — это заводили часовой механизм Ингибитора.

— Госпожа Сьюзен?

— Так называют меня почти все, с кем я знакома. А теперь я отпущу тебя. Но прежде должна пояснить: любой глупый поступок только ухудшит твое положение. А ещё помни: в этом мире я единственный человек, которому, возможно, захочется ещё раз покрутить твою рукоятку.

Захват ослаб. Лобсанг медленно повернулся.

Госпожа Сьюзен оказалась молодой женщиной хрупкого телосложения, одетой исключительно в черное. Её волосы окружали голову подобно ореолу — светлые, почти белые, с одной черной прядью. Но больше всего поражало в ней… все. Абсолютно все, вдруг понял Лобсанг. От выражения лица до позы. Есть люди, про которых говорят: мол, они теряются. Так вот госпожа Сьюзен исключительно находилась. Терялось на её фоне все остальное.

— Закончил? — спросила она. — Все рассмотрел?

— Извини. Ты тут, случаем, старика не видела? Одетого примерно как я? С такой же штукой за спиной?

— Нет. Теперь моя очередь. Ты вообще что-нибудь тут догоняешь?

— Не что, а кого. Я ж сказал, я ищу старика…

Сьюзен закатила глаза.

— Хорошо, хорошо, — перебила она. — Я имела в виду, ты что-нибудь просекаешь?

— Я? Да ты что? Я по этим делам ни-ни…

— Понятно. Давненько не посещал большие города, — констатировала Сьюзен. — Но не важно. Несколько минут назад мимо меня прошел Лихо. Предупреждаю, тебе с ним лучше не сталкиваться.

— Но может, именно этот человек забрал моего Друга?

— Сомневаюсь. Лихо трудно назвать человеком. Кроме того, здесь бродят существа и похуже его. Даже страшилы предпочли залечь в норы.

— Слушай, значит, время остановилось, да? — спросил Лобсанг.

— Да.

— Тогда почему ты здесь и разговариваешь со мной?

— Меня трудно назвать созданием времени, — пожала плечами Сьюзен. — Я в нем работаю, но жить по его законам я не обязана. И я не одна такая.

— Ещё Лихо, о котором ты упоминала?

— Да. И Санта-Хрякус, и зубная фея, и Песочный Человек, и все прочие.

— Я считал, что это все мифы.

— И что с того? — Сьюзен выглянула из-за угла на улицу.

— А ты, значит, не из них?

— Насколько я понимаю, часы остановил не ты, — задумчиво проговорила Сьюзен, оглядывая улицу.

— Нет. Я… опоздал. Возможно, из-за того, что вернулся помочь Лю-Цзе.

— Прошу прощения? Ты должен был предотвратить конец света, но остановился, чтобы помочь какому-то старику? Ну ты… герой!

— О, лично мне так не кажется, потому что…

Лобсанг прервался. Хоть она и сказала «Ты — герой», тон её голоса вовсе не подразумевал, что «Ты — звезда». Таким тоном скорее сообщают, что «Ты — идиот».

— Я встречала много таких, как ты, — продолжала Сьюзен. — Знаешь, у героев вообще большие нелады с точными науками. Даже с элементарной математикой. Возьмем, к примеру, тебя. Если бы ты разбил часы прежде, чем они начали бить, все было бы в порядке. А теперь весь мир остановился, мы подверглись вторжению и, скорее всего, все погибнем, и это лишь потому, что ты задержался кому-то там помочь. Ну, то есть похвально, достойно, всякое такое, но это очень, очень… по-человечески.

Она произнесла последнее слово так, словно вместо него должно было стоять другое слово. Например, «глупо».

— Ты имеешь в виду, что мир могут спасти только хладнокровные, расчетливые сволочи?

— Должна признать, холодный расчет иногда оказывается весьма полезным, — кивнула Сьюзен. — Может, нам стоит взглянуть на эти часы?

— Зачем? Ущерб уже нанесен. Если мы разобьем их, станет только хуже; кроме того, я как бы попытался к ним подойти, но маховик вдруг закрутился как бешенный, и я, ну, того, решил вести себя…

— Поосторожнее, — закончила за него Сьюзен. — Это хорошо. Осторожность никогда не помешает. Однако мне нужно кое-что проверить.

Лобсанг попытался взять себя в руки. Эта странная девушка, похоже, всегда знала, что делать, — причём всем и каждому. С другой стороны, разве у него был выбор? А потом он вспомнил банку с йогуртом.

— А вот это имеет какое-нибудь значение? — спросил Лобсанг. — Могу поклясться, на улице она оказалась уже после того, как время остановилось.

Сьюзен взяла банку и внимательно её осмотрела.

— О, — равнодушно произнесла она. — Значит, здесь был Ронни, да?

— Ронни?

— О, мы все знаем Ронни.

— И что это значит?

— Скажем так, если это он нашел твоего друга, значит, с ним будет все в порядке. Вероятно. По крайней мере, в большем порядке, чем если бы его нашел кто-нибудь другой. Послушай, может, наконец займемся спасением не человека, а человечества? Холодный расчет, понял?

Она вышла из переулка. Лобсанг поплелся за ней. Сьюзен шла с таким видом, словно вся улица принадлежала ей. Заглядывала в каждую дверь и каждый тёмный переулок, но вовсе не как потенциальная жертва, опасавшаяся злоумышленников. Похоже, она даже была слегка разочарована тем, что не находила там ничего опасного.

Сьюзен подошла к часовой лавке, вошла в неё и остановилась на мгновение, разглядывая зависший в воздухе цветок из стеклянных осколков. Судя по выражению её лица, она не нашла в увиденном ничего странного, да и вообще в жизни ей приходилось встречать куда более интересные вещи. Потом она приблизилась к внутренней двери. Из-под неё по-прежнему лилось свечение, но уже не такое яркое.

— По-моему, все чуть успокоилось, — сказала Сьюзен. — Это хорошо… Но там, внутри, двое. А это уже плохо.

— Кто?

— Подожди, сейчас открою дверь. Только будь осторожен.

Дверь открывалась очень медленно. Лобсанг вошел в мастерскую вслед за девушкой. Маховик стал вращаться быстрее.

Часы стояли в центре комнаты и светились так, что на них было больно смотреть.

Но он тем не менее не мог отвести от них глаз.

— Я… Именно такими я их себе и представлял, — признался он. — О, как они…

— Не подходи к ним, — предупредила его Сьюзен. — Поверь мне, это неверная смерть. Обрати внимание на то, как я выразилась.

Лобсанг часто заморгал. Последние две мысли явно принадлежали не ему.

— Что-что ты сказала?

— Я сказала, что это неверная смерть.

— То есть ещё хуже, чем верная?

— Гораздо. Смотри.

Сьюзен подняла с пола молоток и аккуратно стала подносить его к часам. Когда она поднесла молоток совсем близко, он завибрировал в его руке, потом вырвался из пальцев и исчез. Сьюзен даже дернулась от неожиданности и едва слышно выругалась. Перед самым исчезновением вокруг часов на мгновение возникло небольшое кольцо, напоминавшее молоток, но только если его раскатать в тонкий лист, а потом свернуть в трубочку.

— Ты имеешь представление, почему это произошло? — спросила она.

— Нет.

— Я тоже. А теперь представь себя на месте молотка. Неверная смерть, понимаешь?

Лобсанг посмотрел на две замершие фигуры. Одна была среднего роста и имела все необходимые конечности, чтобы быть квалифицированной как человеческое существо; правда, все остальное в её внешности буквально вопило об обратном. Фигура таращилась на часы. На них же таращилась фигура номер два, принадлежавшая мужчине средних лет с глуповатым лицом. В одной руке мужчина держал чашку чая, а в другой, насколько понял Лобсанг, печенюшку.

— Того, кто никогда не выиграл бы конкурс красоты, даже если бы был его единственным участником, зовут Игорь, — сообщила Сьюзен. — Второй — доктор Хопкинс из Гильдии Часовщиков.

— Ага, теперь мы, по крайней мере, знаем, кто сделал часы, — обрадовался Лобсанг.

— Я так не думаю. Мастерская доктора Хопкинса находится в нескольких кварталах отсюда. Кроме того, он делает в основном сувенирные часы для весьма странных и разборчивых покупателей. Это его специализация.

— Значит, их собрал… Игорь?

— Конечно нет! Игори — профессиональные слуги. Никогда не работают самостоятельно.

— А ты, похоже, много знаешь, — заметил Лобсанг, глядя, как Сьюзен кругами ходит вокруг часов, будто борец, пытающийся отыскать удобное место для захвата.

— Да, — ответила она, не поворачивая головы. — Именно так. Первые часы сломались, а эти выдержали. Создать такие мог только гений.

— Злой гений?

— Трудно сказать. Не вижу никаких свидетельств этому.

— Каких именно?

— Ну, например, надпись «Бва-ха-ха!!!!!» на одной из стенок была бы неплохой подсказкой, как ты думаешь? — фыркнула она, закатывая глаза.

— Я тебе только мешаю, да? — спросил Лобсанг.

— Совсем нет, — возразила Сьюзен, переводя взгляд на верстак.

Она взяла моток шланга, свисавший с гвоздя над стеклянными банками, и пристально его оглядела. Потом швырнула в угол и уставилась на него так, словно ничего подобного в жизни не видела.

— Не говори ни слова, — прошептала она. — У них очень тонкий слух. Просто отойди к огромным стеклянным бакам за твоей спиной и постарайся ничем не привлекать к себе внимания. И сделай это Немедленно.

Последнее слово несло в себе какие-то странные гармоники. Лобсанг вдруг почувствовал, что ноги его сами зашагали туда, куда велела Сьюзен.

Затем дверь приоткрылась, и в комнату вошел мужчина.

Как Лобсанг чуть погодя осознал, самой странной чертой его внешности была полная, абсолютная забываемость. Он впервые увидел лицо, о котором практически нечего было сказать. Да, там присутствовал нос, рот, имелись глаза, причём достаточно безупречные, но внешности они почему-то не составляли. То были лишь части, которые никак не могли собраться в единое целое. Больше всего это лицо походило на лицо статуи — приятное, привлекательное, но за которым ничегошеньки нет.

Медленно, как человек, обязанный думать о своих мышцах, мужчина повернулся, чтобы посмотреть на Лобсанга.

Лобсанг ощутил большое искушение начать нарезать воздух. Маховик за спиной предупреждающе заскрипел.

— Думаю, с меня хватит, — сказала, выходя вперед, Сьюзен.

Мужчина резко развернулся и тут же получил удар локтем в живот. Потом она ударила его ладонью под подбородок так сильно, что ноги мужчины оторвались от пола и он с ужасающей силой врезался затылком в стену.

Когда он упал, Сьюзен огрела его по макушке гаечным ключом.

— Вот теперь можно уходить, — сказала она таким тоном, словно только что поправила неровно лежавший лист бумаги. — Больше здесь делать нечего.

— Ты же убила его!

— Конечно. Это не человеческое существо. Я умею их… чувствовать. Наследственная черта. Кстати, сходи подбери шланг.

И Лобсанг сразу послушался, потому что она по-прежнему сжимала в руке гаечный ключ. Хотя со шлангом ему справиться не удалось — он весь перепутался и завязался в узлы, превратившись в резиновые спагетти.

— Мой дедушка называет это злонамеренностью, — пояснила Сьюзен. — Враждебность всего сущего к несуществующему резко усиливается в присутствии Аудиторов. Это, можно сказать, рефлекс. Одна знакомая мне крыса рассказывала, что проверка резиновым шлангом весьма надежна в полевых условиях.

«Крыса», — подумал Лобсанг, но вслух произнес:

— А что такое Аудитор?

— И погляди, у них полностью отсутствует чувство цвета. Они не понимают, что это такое. Посмотри, как он одет. Серый костюм, серая сорочка, серые ботинки, серый шейный платок, все серое.

— Э… Э… А может, у него был такой вкус?

— Ты так считаешь? Что ж, тогда поделом ему, — хмыкнула Сьюзен. — Впрочем, ты ошибаешься. Смотри сам.

Тело рассыпалось. Процесс был быстрым и вовсе не противным, он больше походил на сухое испарение. Тело просто превратилось в большое облако пыли, которое распространилось по комнате и вскоре исчезло. Но последние несколько горстей на мгновение сложились в знакомый силуэт. Который тоже исчез, самым легким шепотом что-то выкрикнув.

— Это же был дланг! — воскликнул Лобсанг. — Злой дух! Живущие в долине крестьяне вешают для защиты от них обереги! Но я всегда считал это простым предрассудком!

— А это оказалось чистым рассудком, — ответила Сьюзен. — Ну, то есть они существуют, хотя в них почти никто не верит. Большая часть людей верит как раз в то, чего не существует. Так или иначе, происходит нечто странное. Их здесь слишком много, а кроме того, у них появились тела. Что-то не так. Мы срочно должны найти того, кто создал эти часы…

— Э… Госпожа Сьюзен, а чем ты занимаешься? Ну, в жизни?

— Я? Работаю… учительницей.

Сьюзен заметила, каким взглядом он смотрит на гаечный ключ в её руке, и пожала плечами.

— На переменках дети иногда ведут себя очень плохо, да? — спросил Лобсанг.

* * *

Запах молока заслонил собой весь мир.

Лю-Цзе резко выпрямился.

Комната была огромной, и он сидел на столе в самом её центре. Судя по ощущениям, стол был обит железом. Вдоль стены стояли фляги, а рядом с мойкой, больше похожей на ванну, выстроились рядами огромные железные миски.

Впрочем, сквозь молочный аромат пробивались и другие запахи — дезинфицирующего средства, хорошо вымытого дерева и расположенной где-то неподалеку конюшни.

Послышались приближающиеся шаги. Лю-Цзе поспешно лег на спину и закрыл глаза.

Он услышал, как кто-то вошел в комнату. Потом раздался тихий свист, и принадлежал он, по-видимому, мужчине, потому что, как Лю-Цзе знал из своего долгого жизненного опыта, ни одна женщина не станет свистеть и одновременно шипеть, да ещё пытаться выводить трели. Посвистывание приблизилось, остановилось на мгновение рядом со столом, потом удалилось в сторону мойки. Его сменил мерный скрип приведенной в действие ручки насоса.

Лю-Цзе открыл один глаз.

Стоявший у мойки мужчина был невысокого роста, поэтому стандартный передник в сине-белую полоску доходил почти до пола. Судя по легкому бренчанию, в раковине содержались бутылки.

Лю-Цзе опустил ноги со стола настолько бесшумно, что среднестатистический ниндзя иззавидовался бы лютой завистью. Его сандалии невесомо коснулись пола.

— Ну как, получше себя чувствуешь? — спросил, не оборачиваясь, мужчина.

— О да, конечно. Превосходно, — ответил Лю-Цзе.

— Я подумал, что это за похожий на монаха лысый старик? — сказал мужчина, подставляя бутылку под луч света и внимательно осматривая её. — На спине штуковина заводная, а по пятам беда лихая. Хочешь чашку чая? Чайник уже на плите. У меня есть ячье масло.

— Ячье? Я все ещё в Анк-Морпорке?

Лю-Цзе опустил взгляд на висевшие рядом черпаки. Мужчина по-прежнему не оборачивался.

— Гм. Интересный вопрос, — произнес мойщик бутылок. — Можно сказать, ты отчасти в Анк-Морпорке. А ячьего молока не желаешь? У меня есть молоко коровы, козы, овцы, верблюдицы, ламы, лошади, кошки, собаки, дельфина, кита или аллигатора. На любой вкус.

— Что? Но аллигаторы не дают молока! — воскликнул Лю-Цзе, хватаясь за самый большой черпак.

Тот совершенно бесшумно снялся с крючка.

— А я и не говорю, что получить его было легко.

Метельщик крепко сжал в руке черпак.

— Что это за комната, приятель?

— Ты в… маслобойне.

Мужчина у мойки произнес последнее слово так, словно оно было синонимом замка ужасов, сунул очередную бутылку в подставку для сушки и, по-прежнему стоя спиной к Лю-Цзе, поднял руку. Все пальцы были сжаты, за исключением среднего.

— Знаешь, что это значит, монах? — спросил он.

— Не слишком-то дружелюбный жест, приятель.

Ручка тяжелого черпака уютно лежала в ладони.

Лю-Цзе приходилось пользоваться и менее удобным оружием.

— О, весьма поверхностное толкование. Ты ведь пожилой человек, монах. Я вижу на тебе бремя веков. Скажи, что это значит, и поймешь, кто я такой.

В прохладной маслобойне стало ещё холоднее.

— Твой средний палец? — попытался угадать Лю-Цзе.

— Фу, — откликнулся мужчина.

— Фу?

— Да, фу! У тебя же есть мозги, используй их.

— Послушай, весьма признателен тебе за то, что…

— Тебе доступны тайные знания, которые все так настойчиво пытаются обрести. — Мойщик бутылок чуток помолчал. — Более того, я даже подозреваю, что тебе доступны явные знания, спрятанные на самом виду, которые практически никто обрести не пытается. Так кто я такой?

Лю-Цзе уставился на одинокий палец. Стены маслобойни потускнели. Холод стал ещё более ощутимым.

Мозг бешено заработал, и библиотекарь воспоминаний взял дело в свои руки.

Он попал в ненормальное место, значит, и человек не был нормальным. Палец. Один палец. Один из пяти на… Один из пяти. Один из Пяти. Некие смутные воспоминания о древней легенде отчаянно засигналили ему.

Пять минус один — четыре.

Пятый лишний.

Лю-Цзе аккуратно повесил черпак на крючок.

— Пятый Лишний, — сказал он. — Пятый из Четырех.

— Наконец-то. Вижу, ты получил хорошее образование.

— Ты был… ты тот, кто ушел прежде, чем они стали знаменитыми?

— Да.

— Но… мы в маслобойне, и ты моешь бутылки!

— Ну и что? Должен же я хоть чем-нибудь заниматься.

— Но… ты был Пятым Всадником Абокралипсиса! — воскликнул Лю-Цзе.

— Готов поспорить, ты не помнишь, как меня зовут.

Лю-Цзе задумался.

— Да. Не припоминаю, чтобы я когда-либо слышал твое имя.

Пятый Всадник медленно повернулся к нему лицом. У него были черные глаза. Абсолютно черные. Блестящие и черные, совершенно без белков.

— Меня зовут… — промолвил Пятый Всадник. — Меня зовут…

— Как?

— Меня зовут Ронни.

* * *

Безвременье разрасталось как лед. Волны замерзали на море. Птицы оказались пришпиленными к небу. Весь мир замер.

Но не стих. Постоянно был слышен звук, словно кто-то проводил пальцем по краю очень большого бокала.

— Пошли, — велела Сьюзен.

— Ты слышишь? — спросил, останавливаясь, Лобсанг.

— Да, но нам-то…

Внезапно она толкнула Лобсанга в тень. Посреди улицы вдруг возник серый балахон Аудитора. Он начал вращаться, и воздух вокруг него мигом наполнился пылью, которая очень скоро превратилась в вертящийся цилиндр, который, в свою очередь, превратился в нечто похожее на нетвердо стоявшего на ногах человека.

Существо качнулось взад-вперед, медленно подняло руки, осмотрело их со всех сторон, а затем целенаправленно зашагало прочь по улице. Чуть погодя к нему присоединилось аналогичное существо, вынырнувшее из переулка.

— Совсем на них не похоже, — заметила Сьюзен, когда сладкая парочка скрылась за углом. — Они что-то задумали. Надо бы проследить.

— А что будет с Лю-Цзе?

— А что с ним будет? Сколько, говоришь, ему лет?

— Он говорил, что восемьсот.

— Значит, крепкий орешек. Ронни достаточно безобиден, если ты осторожно себя ведешь и не споришь слишком много. Пошли.

Она решительно двинулась вперед.

Аудиторов становилось все больше и больше, и они шли меж замерших повозок и неподвижных людей в сторону, как выяснилось, Саторской площади — одного из самых больших открытых пространств в городе.

Тихие неподвижные фигуры стояли у торговых ларьков, а между ними сновали серые силуэты.

— Их тут сотни, — сказала Сьюзен. — И все в человеческом облике. Судя по всему, у них здесь собрание.

* * *

Господин Белый начинал терять терпение. До этого момента он и не подозревал, что оно у него есть, потому что если он и был чем-нибудь, так это терпением. Но сейчас он чувствовал, как оно испаряется. В голове возникло странное, горячее ощущение. Как мысль может быть горячей?

Толпа Аудиторов в человеческом образе немного обеспокоенно наблюдала за ним.

— Я господин Белый! — объявил он несчастному новообращенному Аудитору, которого привели к нему, и сам пораженно содрогнулся. Подумать только, он произнес это личное местоимение и остался в живых! — Значит, ты не можешь быть господином Белым. Это приведет к неразберихе.

— Но у нас заканчиваются цвета, — вмешался в разговор господин Фиолетовый.

— Этого не может быть, — заявил господин Белый. — Цветов существует бесконечное количество.

— Но куда меньше названий, — заметила госпожа Темно-Серая.

— Это невозможно. У каждого цвета должно быть название.

— Мы сумели найти только сто три названия для зеленого, прежде чем цвет становился заметно синим или желтым, — вмешалась госпожа Пунцовая.

— Но оттенки бесконечны!

— А названия — нет.

— Эту проблему следует решить. Внесите её в список, госпожа Коричневая. Мы должны дать название каждому оттенку.

Лицо одного из Аудиторов женского пола обескураженно вытянулось.

— Но я не могу помнить все. К тому же я не понимаю, почему ты отдаешь приказы.

— Я старше всех среди воплощенных, за исключением той отступницы.

— Всего на несколько секунд, — заметила госпожа Коричневая.

— Это несущественно. Старшинство есть старшинство. Это факт.

Это действительно был факт. Аудиторы уважали факты. А ещё фактом было то, что по городу сейчас болталось более семисот Аудиторов. И господин Белый прекрасно об этом знал.

И должен был положить конец этим беспрестанным воплощениям, потому что все больше и больше его собратьев сбегалось в горячую точку. Это было слишком опасно. Как продемонстрировала на своем примере отступница, человеческий облик заставлял разум работать определенным, весьма тревожным образом. Поэтому вести себя следовало крайне осторожно. Это был факт. Только тем, кто мог пережить данный процесс, следовало разрешать воплощаться, дабы закончить начатую работу. Это был факт.

Аудиторы уважали факты. По крайней мере, до сего момента. Госпожа Коричневая отступила на шаг.

— Тем не менее, — возразила она, — оставаться здесь опасно. По моему мнению, мы должны покинуть человеческие тела.

Господин Белый почувствовал, как его тело ответило на это возражение. Оно вдруг резко выдохнуло.

— И оставить многое неизвестным? — спросил он. — Неизвестное может быть опасным. Мы уже столькому научились.

— То, чему мы научились, не имеет смысла, — сказала госпожа Коричневая.

— Смысл появится, когда мы узнаем больше. Нет такого, что было бы неподвластно нашему пониманию, — заявил господин Белый.

— Я не понимаю, почему у меня вдруг возникло желание привести мою руку в резкий контакт с твоим лицом, — удивилась госпожа Коричневая.

— Вот именно, — подтвердил господин Белый. — Ты не понимаешь, значит, это опасно. Произведи действие, и мы узнаем больше.

Она ударила его.

Он поднял руку к щеке.

— Регистрирую непроизвольные мысли об уклонении от повторения данного опыта, — сообщил он. — А ещё ощущение тепла. Примечателен факт, что тело, похоже, и правда умеет мыслить самостоятельно.

— А у меня, — сказала госпожа Коричневая, — возникли непроизвольные мысли об удовлетворении и опасении.

— Мы уже многое узнали о людях, — повторил господин Белый.

— Но зачем? — спросила госпожа Коричневая, опасения которой резко усилились, когда она увидела искаженное лицо господина Белого. — Для достижения наших целей они уже не имеют значения. Время кончилось. Они превратились в ископаемых. У меня под одним глазом дергается кожа.

— Ты обвиняешься в неадекватном мышлении, — сказал господин Белый. — Они существуют. Поэтому мы должны максимально подробно их изучить. Я хотел бы продолжить эксперимент. Мой глаз функционирует идеально.

Он взял топор с рыночного прилавка. Госпожа Коричневая отступила ещё на шаг.

— Непроизвольные мысли об опасении значительно усилились, — констатировала она.

— Однако это лишь кусок металла на куске дерева. — Господин Белый помахал топором. — Мы те, кто видел ядра звезд. Мы те, кто видел горящие миры. Мы те, кто видел страдания космоса. Что в этом топоре способно вызвать опасения у нас?

Он взмахнул топором. Удар был неуклюжим, и человеческое тело гораздо прочнее, чем кажется многим, но шея госпожи Коричневой вдруг взорвалась тучей разноцветных пылинок, а сама она осела на землю.

Господин Белый окинул взглядом стоявших рядом Аудиторов, и они мгновенно отступили от него на пару шагов.

— Ну, кто-нибудь ещё желает принять участие в эксперименте? — спросил он.

В ответ раздался хор поспешных отрицаний.

— Отлично, — одобрил господин Белый. — Воистину, мы уже многому научились!

* * *

— Он отрубил ей голову!

— Не кричи! И пригни свою башку! — прошипела Сьюзен.

— Но он…

— Думаю, она уже знает об этом. Кстати, не она, а оно. И он тоже оно.

— Что тут происходит?

Сьюзен спряталась в тени.

— Я не совсем уверена, — пожала плечами она. — Но мне кажется, они попытались сделать для себя человеческие тела. Кстати, получились совсем неплохие копии. А теперь они пытаются вести себя по-человечески.

— Ты называешь это по-человечески?

Сьюзен с печалью посмотрела на Лобсанга.

— Что, редко выходишь из дома, да? Мой дедушка говорит, что если разумное существо обретает человеческий облик, оно и мыслить начинает тоже как человек. Форма определяет функцию.

— То есть это было действие разумного существа? — уточнил по-прежнему шокированный Лобсанг.

— Ты не только редко выходишь из дома, но ещё и историю плохо знаешь, — грустно сообщила Сьюзен. — Ты слышал что-нибудь о проклятии оборотней?

— Разве быть оборотнем — это ещё не достаточное проклятие?

— Они так не думают. Но если они проведут в облике волка достаточно длительное время, то так волками и останутся, — пояснила Сьюзен. — Волк — это очень сильная… форма, понимаешь? Разум остается человеческим, но волк лезет сквозь ноздри, уши и лапы. А о ведьмах слышал?

— Мы… украли у одной из них помело, чтобы добраться сюда.

— Правда? Значит, повезло тебе, что конец света все же наступил, — хмыкнула Сьюзен. — Так или иначе, некоторые из ведьм, лучшие из лучших, умеют делать такую штуку, которую они называют Заимствованием. Они способны проникать в разум животных. Очень удобно. Но самое главное, уметь вовремя выбраться оттуда. Ведь можно навсегда остаться уткой, если слишком надолго застрянешь в её голове. Да, очень сообразительной уткой, уткой, так сказать, с воспоминаниями, но тем не менее уткой.

— Поэту Хохе как-то приснилось, что он превратился в бабочку, и, проснувшись, он спросил: «Я человек, которому приснилось, что он превратился в бабочку, или бабочка, которой снится, что она человек?» — поведал Лобсанг, пытаясь поддержать разговор.

— Правда? — с интересом спросила Сьюзен. — И кем он оказался?

— Что? Да кто знает…

— А как он писал свои стихи?

— Кисточкой, конечно.

— Он не порхал, выписывая в воздухе весьма информативные кренделя, не откладывал яйца на капустные листья?

— Никто не упоминал ни о чем подобном.

— Значит, скорее всего, он был человеком, — констатировала Сьюзен. — Интересно, но нам ничем не поможет. Разве что ты можешь сказать примерно то же самое про Аудиторов. Им снится, что они стали людьми и их сон стал реальностью. А они совершенно лишены воображения. Как и мой дедушка, честно говоря. Они могут создать идеальную копию чего угодно, но сотворить что-то новое? Нет, на это они решительно не способны. А вообще, по-моему, они пытаются выяснить, что значит быть человеком.

— И что же это значит?

— Что ты контролируешь себя гораздо в меньшей степени, чем тебе это кажется. — Она ещё раз окинула внимательным взглядом толпу на площади. — Ты что-нибудь знаешь о создателе часов?

— Я? Нет, не совсем…

— Тогда что ты тут делал?

— Лю-Цзе предположил, что часы собирают именно здесь.

— Правда? Догадка на пять с плюсом. Ты даже нашел нужный дом.

— Понятия не имею, как это у меня получилось. Я просто знал, что именно там я должен быть. Глупо звучит, правда?

— Да. Не хватает только блестящих колокольчиков и синих птиц счастья. Но возможно, ты говоришь правду. Я тоже всегда знаю, где должна находиться. Кстати, а где ты должен находиться сейчас?

— Минуточку, — вдруг нахмурился Лобсанг. — А кто ты вообще такая? Время остановилось, мир заполонили… сказки, чудовища и всякие твари, и вдруг откуда ни возьмись учительница!

— Самое оно для такого мира, — усмехнулась Сьюзен. — Мы, учительницы, терпеть не можем всяких глупостей. Кстати, я ведь тебе уже говорила, что получила определенные способности по наследству.

— Например, жить вне времени?

— Это только одна из них.

— Странная способность для учительницы!

— Очень удобно, когда выставляешь оценки, — спокойно заметила Сьюзен.

— А ты действительно человек?

— Ха! Такой же, как ты. Хотя в моих семейных шкафах завалялась парочка-другая скелетов.

Было что-то странное в том, как она произнесла эти слова.

— Это ведь не просто фигура речи, да? — спросил он каким-то безжизненным голосом.

— Не совсем, — признала Сьюзен. — Слушай, эта штука у тебя на спине. А что будет, если она перестанет крутиться?

— У меня кончится время.

— Ага. Значит, тот факт, что она замедлила вращение и остановилась, пока Аудитор на площади упражнялся с топориком, уже ни на что не влияет?

— Она что, правда не вращается? — Лобсанг в панике завертелся на месте, попытался дотянуться до ручки.

— Судя по всему, у тебя тоже есть скрытые способности, — с ухмылкой произнесла Сьюзен, прислоняясь к стене.

— Пожалуйста! Заведи меня ещё раз.

— Нет проблем. Ты полный…

— Это и в первый раз было совсем не смешно!

— Все верно. У меня почти нет чувства юмора.

Лобсанг всячески пытался дотянуться до рукояти, и ей даже пришлось схватить его за руки.

— Эта штука тебе не нужна, понимаешь? Она мертвый груз. Поверь мне! Не сдавайся! Ты сам делаешь время. Не пытайся понять как.

Он с ужасом уставился на неё.

— Что происходит?

— Все в порядке, все в порядке, — спокойно промолвила Сьюзен, призвав на помощь все свое терпение. — Такие открытия всегда становятся потрясением. Когда это случилось со мной, рядом никого не оказалось, так что считай, что тебе ещё повезло.

— А что случилось с тобой?

— Я узнала, кто мой дедушка. Только не спрашивай ни о чем. Сосредоточься. Где ты сейчас должен быть?

— Гм… — Лобсанг огляделся. — Гм… Кажется, где-то там.

— Я даже не буду спрашивать тебя, откуда ты это знаешь, — хмыкнула Сьюзен. — Кроме того, мы уберемся подальше от этой толпы.

Сьюзен улыбнулась.

— Смотри на все с оптимизмом, — посоветовала она. — Мы молоды, у нас есть все время в мире… — Она вскинула на плечо гаечный ключ. — Пойдем колбаситься.

* * *

Если бы время не остановилось, это произошло бы через несколько минут после того, как ушли Сьюзен с Лобсангом. Крошечная фигурка в балахоне и не больше шести дюймов ростом вбежала в мастерскую. За ней влетел ворон, который сел на дверь и с нескрываемым подозрением воззрился на часы.

— Лично на мой взгляд, они выглядят опасными, — сообщил он.

— ПИСК? — осведомился Смерть Крыс, подходя к часам.

— Нет, только не пытайся стать героем, — велел Каркуша.

Крыса подошла к пьедесталу часов, посмотрела на них взглядом, словно говорившим, чем они больше, тем сильнее гремят, когда падают, и рубанула косой.

По крайней мере, попыталась это сделать. Сверкнула вспышка, когда коса коснулась часов. На мгновение Смерть Крыс превратился в какое-то расплывчатое кольцо вокруг часов, а потом исчез.

— Я же предупреждал, — сказал ворон, принимаясь чистить перья. — Готов поспорить, ты сейчас считаешь себя ну полным дураком.

* * *

— …А потом я подумал, ну какой работой я могу заняться, учитывая мои способности? — продолжал Ронни. — Для меня время не более чем другое направление. А ещё я подумал, что свежее молоко нужно всем, верно? И все хотят, чтобы его привозили рано утром.

— Это гораздо интереснее, чем мыть окна, — заметил Лю-Цзе.

— Да, я пробовал это, когда их только изобрели, — сообщил Ронни. — А до того работал приходящим садовником. Добавить ещё прогорклого ячьего масла?

— Конечно, — ответил Лю-Цзе, поднимая чашку.

Лю-Цзе было восемьсот лет, поэтому он решил немножко передохнуть. Какой-нибудь герой немедленно вскочил бы на ноги и промчался по безжизненному городу, а потом…

В этом все и дело. Потом герой задумался бы: а дальше-то что? Прожив восемьсот лет, Лю-Цзе прекрасно понимал: случившееся таковым и останется. Возможно, в других измерениях оно случится по-разному или вообще не случится, но здесь ты его уже не сможешь заставить расслучиться. Часы начали бить, и время остановилось. Решение само придет, но чуть позже. А пока чашка чая за разговором со случайным спасителем могла помочь скоротать время. В конце концов, Ронни был не совсем простым молочником.

Лю-Цзе давно понял, что у всего есть причина — за исключением, пожалуй, футбола.

— Продукты у тебя первоклассные, — похвалил он, сделав глоток. — Маслом, которое предлагают сегодня, я не стал бы смазывать даже колеса телеги.

— Все зависит от породы, — ответил Ронни. — За этим маслом я отправляюсь на шестьсот лет назад. Оно сбито из молока пасущихся в высоких горах яков.

— Твое здоровье, — поднял чашку Лю-Цзе. — Занятно, — продолжил он. — Ну, то есть… Если бы людям рассказать, что на самом деле всадников Абокралипсиса было пять, а потом один из них ушел и стал молочником, они, скорее всего, очень удивились бы. Начали бы гадать, почему ты…

Глаза Ронни сверкнули серебром.

— Творческие разногласия, — проворчал он. — Самолюбие, если хочешь. Кое-кто сказал бы… Нет, даже говорить об этом не хочу. И желаю им, конечно, всего самого-самого хорошего в их нелегком труде.

— Конечно, — поддакнул Лю-Цзе с непроницаемым лицом.

— Я с интересом наблюдал, как развиваются их карьеры.

— Не сомневаюсь.

— А ты знаешь, что меня даже из официальной истории вычеркнули? — спросил Ронни.

Он поднял руку, и в ней мгновенно появилась книга. На вид совсем новая.

— Вот что было раньше, — произнес он недовольным тоном. — Книга Ома. Пророчества Тобруна. Не встречался с ним? Высокий такой, тощий, с бородкой, постоянно хихикает без причины?

— Нет, Ронни, это было до меня.

Ронни передал ему книгу.

— Первое издание. Открой главу вторую, стих седьмой, — сказал он.

И Лю-Цзе прочел вслух:

— И Ангел, облаченный в белае, атамкнул Книгу Жылезную, и ивился пятый всадник на колеснице изо льда огненнага, и начали законы нарушаться да связи порываться, и взревела толпа: «О Господи, теперь нам полный каюк!»

— Это был я, — с гордостью заявил Ронни.

Взгляд Лю-Цзе скользнул к стиху восьмому: «И увидел я типа кроликов, многаждыцветных, но как бы клетчатых, кругами кружащих, и раздался звук, издаваемый словна огромными липкими тварями».

— Этот стих тоже был вырезан, — сказал Ронни. — Старину Тобруна разные видения посещали, очень открытый был мужик. Отцы омнианства могли выбирать и смешивать отрывки по собственному усмотрению. Конечно, в те дни все обстояло иначе. Смерть, конечно, был Смертью, но остальные — не более чем Местячковый Недород, Драчка да Прыщ.

— А ты? — спросил Лю-Цзе.

— Я больше никого не интересовал, — пожал плечами Ронни. — По крайней мере, мне так сообщили. В те далекие времена мы выступали перед ограниченным количеством зрителей. Так, местное нашествие саранчи, пересыхание колодца у какого-нибудь племени, извержение вулкана… Для пятерых просто не было места. — Он фыркнул. — Да, именно так мне и заявили.

Лю-Цзе поставил чашку на стол.

— Ладно, Ронни, было приятно поболтать с тобой, но время… не идёт. Понимаешь, о чем я?

— Ага, слышал об этом. На улицах полно Законников. — Глаза Ронни снова сверкнули.

— Законников?

— Длангов. Аудиторов. Они снова создали стеклянные часы.

— Ты знаешь об этом?

— Послушай, может, я и не принадлежу к Грозной Четверке, но глаза и уши всегда держу открытыми, — обиделся Ронни.

— Но это же конец света!

— С чего бы? — спокойно возразил Ронни. — Мир-то, вот он.

— Но он никуда не движется!

— А это уже не моя проблема, — пожал плечами Ронни. — Я занимаюсь молоком и молочными продуктами.

Лю-Цзе окинул взглядом вылизанную до блеска маслобойню, оглядел сверкающие бутылки и блестящие молочные фляги. Ну и работенка для неподвластного времени существа. Зато молоко всегда будет свежим.

Он снова посмотрел на бутылки, и вдруг ему в голову пришла неожиданная мысль.

Всадники имеют человеческий облик, а все люди самолюбивы. Умение вертеть людским самолюбием — это тоже боевое искусство, и Лю-Цзе стал в нем настоящим мастером.

— Готов поспорить, что угадаю, как тебя зовут, — заявил он. — Готов поспорить, что узнаю твое настоящее имя.

— Ха! У тебя нет никаких шансов, монах.

— Не монах, простой метельщик, — спокойно поправил его Лю-Цзе. — Ты называешь их Законниками, Ронни. И некий закон должен быть, верно? Они устанавливают правила, Ронни. И эти правила должны соблюдаться.

— Я занимаюсь молоком и молочными продуктами, — повторил Ронни, но щека у него задергалась. — А ещё яйцами по договоренности. Хороший устойчивый бизнес. Подумываю о том, чтобы нанять работников.

— Зачем? — удивился Лю-Цзе. — Им ведь нечего будет делать.

— А ещё расширить производство сыра, — добавил Ронни, не глядя на метельщика. — Огромные возможности на рынке сыра. Также подумываю обзавестись клик-адресом, чтобы люди могли присылать заказы по семафору. Такие возможности открываются…

— Правила победили, Ронни. Больше ничего не движется. Ничего неожиданного произойти не может, потому что ничего не происходит.

Ронни сидел и смотрел в пустоту.

— Вижу, ты нашел свою нишу, Ронни, — мягко промолвил Лю-Цзе. — И содержишь свое предприятие в идеальном порядке, в этом нет никаких сомнений. Уверен, остальные парни будут рады узнать, что у тебя все в порядке. Но меня интересует вот что… Почему ты меня спас?

— Что? Ну, это был просто акт милосердия с моей стороны…

— Ты — Пятый Всадник, господин Соак. Акт милосердия?

«Ты слишком много времени провел в облике человека, — подумал Лю-Цзе. — Ты хочешь, чтобы я узнал… Именно хочешь. Тысячи лет подобной жизни. Тебя уже тошнит от себя самого. Ты будешь отчаянно сопротивляться, но сделаешь все, чтобы я вытянул из тебя твое настоящее имя».

Глаза Ронни светились.

— Я всегда проявляю заботу о подобных себе, метельщик.

— А я подобен тебе, да?

— У тебя есть… определенные целесообразные черты.

Они долго смотрели друг на друга.

— Я отвезу тебя туда, где нашел, — сказал Ронни Соак. — И все. Тем, другим, я больше не занимаюсь.

* * *

Аудитор лежал на спине с открытым ртом. Периодически он издавал слабые жалобные звуки, похожие не писк комара.

— Попробуй ещё раз, господин…

— Темно-Авокадный, господин Белый.

— А что, есть такой цвет?

— Да, господин Белый! — подтвердил господин Темно-Авокадный, хотя сам в этом уверен не был.

— Тогда попробуй ещё раз, господин Темно-Авокадный.

Господин Темно-Авокадный крайне неохотно опустил руку ко рту лежавшей навзничь фигуры. Его пальцы были в нескольких дюймах от зубов, когда левая рука фигуры, действуя, очевидно, по своей воле, мелькнула в воздухе и сжала их. Послышался треск костей.

— Я чувствую крайне сильную боль, господин Белый.

— Что у него во рту, господин Темно-Авокадный?

— Похоже на продукт из выброженного зерна, господин Белый. Крайне сильная боль продолжается.

— Пищевой продукт?

— Да, господин Белый. В данный момент чувство боли превалирует над остальными.

— Разве я не отдавал приказ ничего не пить, не есть и не экспериментировать, без надобности, с сенсорным физиологическим аппаратом?

— Несомненно отдавали, господин Белый. Чувство крайне неприятной боли, о котором я уже упоминал, усиливается. Что ещё я должен сделать?

Концепция приказа была абсолютно новой и совершенно неизвестной Аудиторам. Они привыкли к коллегиальным решениям, которые принимались только в том случае, если были исчерпаны все возможности не делать ничего для устранения возникшей проблемы. Когда решение принимается всеми, значит, оно не принимается никем, что предотвращает возможность возложения вины.

Но тела понимали приказы. Предположив, что именно это делает людей людьми, Аудиторы решили поэкспериментировать с данной концепцией. Да и все равно особого выбора у них не было. Самые разные чувства могут возникнуть, когда приказы отдает некто с рубящим оружием в руках. Поразительно, как плавно порыв проконсультироваться и обсудить трансформировался в непреодолимое желание сделать то, что говорит топор.

— Вы не можете убедить его отпустить вашу руку?

— Он, по-видимому, потерял сознание, господин Белый. Его глаза налиты кровью. Он производит тихие звуки, словно вздыхает. Тем не менее тело полно решимости не допустить извлечения хлеба. Могу я ещё раз поставить вопрос о нестерпимой боли?

Господин Белый подал знак двум другим Аудиторам. Лишь с явным усилием им удалось освободить из мертвой хватки пальцы господина Темно-Авокадного.

— Этот вопрос подлежит дальнейшему изучению, — сказал господин Белый. — Отступница предупреждала об этом. Господин Темно-Авокадный?

— Да, господин Белый?

— Ощущение боли сохраняется?

— Моя рука холодная и горячая одновременно, господин Белый.

— Как странно, — удивился господин Белый. — Я позабочусь о том, чтобы мы самым подробнейшим образом исследовали чувство боли. — Господин Темно-Авокадный почувствовал, как некий тоненький голосок в задней части головы отчаянно завопил, когда до разума дошла эта информация, а господин Белый тем временем продолжал: — Какие ещё пищевые продукты существуют?

— Мы знаем названия трех тысяч семисот девятнадцати продуктов, — доложил, сделав шаг вперед, господин Индиго-Фиолетовый.

По данным вопросам он стал настоящим экспертом, что для Аудиторов тоже было абсолютно непривычно. Раньше у них никогда не было экспертов. То, что знал один, знали все. Если один знал то, чего не знали другие, его можно было счесть в некоторой степени индивидуальностью. А индивидуальность была чревата смертью. Кроме того, ты обретал власть и ценность, а значит, ты мог умереть довольно-таки мучительной смертью. Но сейчас так многому ещё предстояло научиться, и он, подобно некоторым другим Аудиторам, даже подобрал ряд лицевых тиков и гримас, которые соответствовали бы умственной деятельности.

— Назови хотя бы один, — приказал господин Белый.

— Сыр, — мгновенно ответил господин Индиго-Фиолетовый. — Прокисшие лактациозные выделения жвачных животных.

— Мы найдем сыр, — сказал господин Белый.

* * *

Мимо прошли три Аудитора.

Сьюзен выглянула из дверного проема.

— Ты уверен, что мы идём в нужном направлении? — спросила она. — Мы уходим от центра все дальше и дальше.

— Я пошел бы туда, — ответил Лобсанг.

— Хорошо, но мне не нравятся узкие улицы. Мне не нравится прятаться. Я не такой человек.

— Да, я заметил.

— А что это там, впереди?

— Задняя стена Королевского музея искусств. За ним — Брод-авеню, — сказал Лобсанг. — Именно туда нам нужно попасть.

— Для горного жителя ты неплохо знаешь город.

— Вырос здесь. Знаю пять способов проникнуть в здание музея. Когда-то был вором.

— А я когда-то умела проходить сквозь стены, — вспомнила Сьюзен. — А сейчас, когда время остановилось, не могу. Думаю, это каким-то образом лишило меня дара.

— Ты действительно могла проходить сквозь стены? Сквозь твердые, сплошные стены?

— Да. Старая семейная традиция, — отрезала Сьюзен. — Давай пройдем через музей. Там даже в лучшие времена были одни статуи.

У Анк-Морпорка вот уже как несколько веков не было короля, но дворцы сохранились. Сам город, возможно, в короле не нуждался, но он всегда нуждался в просторных залах и прочных высоких стенах — даже после того, как от монархии останутся одни воспоминания, а само здание переименуют в какой-нибудь Почетный Мемориал Народного Хозяйства.

Последнего короля было трудно назвать приятным человеком, особенно после того, как он был обезглавлен, а после такой процедуры мало кто будет выглядеть привлекательно, даже самым низкорослым королям это не удается. Тем не менее все соглашались с тем, что ему удалось собрать неплохую коллекцию произведений искусства. Жители города не могли не оценить такие шедевры, как «Три крупные розовые женщины и один клочок кисеи» Каравати или «Мужик с очень большим фиговым листом» работы Никудышного. Кроме того, в таких обладавших богатой историей городах, как Анк-Морпорк, всегда скапливалось огромное количество всевозможного художественного мусора, для хранения которого, чтобы предотвратить загромождение улиц, нужны были своего рода общественные чердаки. Так и родился Королевский музей искусств. Все расходы составили стоимость нескольких миль красного бархатного каната плюс жалованье паре стариков в униформе, подсказывающих, как пройти к картине «Три крупные розовые женщины и один клочок кисеи».

Лобсанг и Сьюзен быстрым шагом шли через безмолвные залы. Музей чем-то походил на клуб «Фигли-с» — и там и тут было бы крайне трудно определить, остановилось время или нет. Его ход и раньше был едва заметен. Монахи Ой-Донга сочли бы это весьма ценным достижением.

Сьюзен остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на огромное полотно в позолоченной раме, занимающее целую стену длинного коридора.

— О… — тихо произнесла она.

— Что такое?

— «Битва при Ар-Гаше» кисти Блитцта, — сказала Сьюзен.

Лобсанг посмотрел на осыпающийся холст, покрытый желто-коричневым лаком. Краски выцвели и превратились в ровный слой грязи разных оттенков, но сквозь неё просвечивало нечто яростное и злобное.

— Подразумевается, что именно так выглядит преисподняя? — спросил он.

— Нет, это древний город в Клатче тысячелетия тому назад, — ответила Сьюзен. — Но дедушка рассказывал, что люди и правда превратили его в преисподнюю. Блитцт сошел с ума, когда писал эту картину.

— Грозовые облака тем не менее ему удались, — сглотнул Лобсанг. — Великолепный, э… свет…

— Посмотри, что появляется из туч, — подсказала Сьюзен.

Лобсанг, прищурившись, вгляделся в покрытые коркой кучевые облака и окаменелую молнию.

— О, понятно. Четыре Всадника. Их можно часто увидеть…

— Сосчитай ещё раз, — перебила его Сьюзен.

Лобсанг присмотрелся.

— Вот двое и вот тоже дво…

— Не говори ерунды. Их пяте…

Она замолчала, вдруг заметив, куда он смотрит. Искусство его сейчас совсем не интересовало.

Два Аудитора торопливо шагали прочь от них в сторону Фарфоровой комнаты.

— Они убегают от нас! — воскликнул Лобсанг.

Сьюзен схватила его за руку.

— Не совсем, — сказала она. — Они всегда совещаются! А для этого их должно быть как минимум трое! Они скоро вернутся, надо спешить!

И она потащила его за руку в следующую галерею.

В дальнем конце они тоже заметили серые силуэты, поэтому пробежали мимо покрытых пылью гобеленов в следующий огромный старинный зал.

— О боги! Там висит картина с тремя огромными розовыми женщинами, а на них всего один… — воскликнул Лобсанг, но его уже утащили прочь.

— Не отвлекайся, ладно? Главный вход находится там! Здесь полно Аудиторов!

— Но это всего лишь старая картинная галерея! Здесь нет ничего, что могло бы их заинтересовать!

Они с трудом затормозили на скользких мраморных плитах. Широкая лестница вела на следующий этаж.

— Там мы окажемся в ловушке, — сказал Лобсанг.

— Со всех сторон проходят балконы, — возразила Сьюзен. — Бежим!

Она втащила его вверх по лестнице, затем они вбежали в арку. И замерли. Галереи занимали несколько ярусов. Находясь на втором этаже, посетители могли увидеть то, что происходит этажом ниже. А этажом ниже суетились Аудиторы.

— Что они там делают? — шепотом спросил Лобсанг.

— Я думаю, — мрачным тоном произнесла Сьюзен, — пытаются разобраться в Искусстве.

* * *

Госпожа Мандариновая была обеспокоена. Её тело постоянно выдвигало странные требования, и работа, которую ей доверили, продвигалась крайне неудовлетворительно.

У стены стояла рама того, что совсем недавно было полотном сэра Роберта Куспидора «Повозка, застрявшая в реке». Сейчас рама была пуста. Рядом стоял аккуратно свернутый в трубку холст. Перед рамой на полу были выстроены по размеру кучки пигмента. Несколько дюжин Аудиторов расчленяли эти кучки на составляющие молекулы.

— По-прежнему ничего? — спросила она, шагая вдоль склонившихся Аудиторов.

— Ничегошеньки, госпожа Мандариновая. Пока только всем известные молекулы и атомы, — несколько дрожащим голосом ответил один из Аудиторов.

— Так, может, все дело в пропорциях? В балансе молекул? Общей геометрии?

— Мы продолжаем…

— Так продолжайте! Только быстрее!

Прочие Аудиторы, напряженно копошившиеся перед тем, что совсем недавно было картиной и в принципе оставалось таковой, поскольку все её молекулы до последней находились в помещении, подняли на мгновение головы и тут же возобновили работу.

Госпожа Мандариновая никак не могла понять причины своей злости и оттого злилась ещё сильнее. Возможно, одной из причин был странный взгляд, которым господин Белый посмотрел на неё, поручая эту работу. Аудиторы не привыкли чувствовать на себе чей-то взгляд — они никогда не смотрели друг на друга, потому что выглядели одинаково, — а кроме того, они не привыкли к мысли о том, что лицом можно что-либо сообщить. Если уж на то пошло, само лицо было им в новинку. Как и тело, которое весьма странно реагировало на выражение лица другого Аудитора, в данном случае господина Белого. Когда он посмотрел на неё своим странным взглядом, госпожа Мандариновая ощутила непреодолимое желание выцарапать ему глаза.

И сейчас госпожа Мандариновая ощущала себя багровой. Багровой от ярости, злости и так далее. Они лишились стольких возможностей. И ради чего? Ради того, чтобы общаться, шлепая друг о друга кусками кожи? Что же касается языка… Йёрккк…

Насколько она знала, за все существование вселенной ни один Аудитор не испытал чувство йёрккк. Тогда как это убогое тело обладало массой возможностей для йёрккка. Госпожа Мандариновая могла покинуть его в любой момент, но тем не менее… какая-то её часть не хотела это делать. О, это кошмарное желание! Держаться в этом теле, не покидать его! Ещё секунду, а потом ещё и ещё!

Кстати, о ещё. Она чувствовала голод. И это то же не имело смысла. Желудок был самым обычным мешком для переваривания пищи. Он не должен подавать команды. Аудиторы могли поддерживать свое существование, обмениваясь молекулами с окружающим пространством и используя любой местный источник энергии. Это факт.

Но попробуйте сказать это желудку. Она чувствовала его. Он находился в теле и бурчал. Раздражали собственные внутренние органы. Вообще на… вообще за… вообще зачем понадобилось копировать внутренние органы? Йёрккк.

Нет, это уже слишком. Ей страшно хотелось… хотелось… хотелось выкрикнуть… какие-нибудь ужасные слова…

— Дисгармония! Беспорядок!

Остальные Аудиторы в ужасе переглянулись.

Но эти слова не помогли госпоже Мандариновой.

Они почему-то лишились прежней силы. Нужно подыскать что-нибудь пострашней. Ага…

— Органы! — заорала она, довольная тем, что нашла нужное слово. — Вы на что, органы, уставились? А ну, продолжайте работу!

* * *

— Они все разбирают на мелкие частички, — прошептал Лобсанг.

— Аудиторы всегда так поступают, — ответила Сьюзен. — Считают, что только так можно во всем разобраться. Знаешь, они мне отвратительны. Действительно отвратительны.

Лобсанг украдкой посмотрел на неё. Монастырь не был раздельным учреждением. То есть, конечно, был, но официально никогда таковым не считался, потому что сама идея принять на работу женщину не приходила в голову даже тем, кто был способен мыслить в шестнадцати измерениях одновременно. Но в Гильдии Воров все понимали, что девушки ничем не уступают юношам — Лобсанг, например, с нежностью вспоминал свою одноклассницу Стефф, которая умела воровать мелочь из заднего кармана и лазать по стенам не хуже какого-нибудь наемного убийцы. В компании девушек Лобсанг всегда чувствовал себя свободно. Однако Сьюзен пугала его до смерти. У неё внутри словно существовало некое тайное, кипящее яростью место, и душу свою она отводила на Аудиторах.

Он вспомнил, как Сьюзен треснула одного из них гаечным ключом по голове. И во время этого она лишь слегка нахмурилась — так, как будто сосредоточенно исполняла некую ответственную работу.

— Ну, идём? — предложил он.

— Не, ты глянь на них, — не успокаивалась Сьюзен. — Только Аудитор способен разобрать картину на части, пытаясь понять, что именно превращает её в произведение искусства.

— А вон там лежит огромная куча белой пыли, — указал Лобсанг.

— «Мужик с очень большим фиговым листом», — рассеянно сообщила Сьюзен, не спуская глаз с серых фигур. — Они даже часы разберут в поисках тика.

— А откуда ты знаешь, что это был «Мужик с очень большим фиговым листом»?

— Просто запомнила, где он стоял.

— Тебе, наверное, нравится искусство? — робко спросил Лобсанг.

— Я всегда точно знаю, что мне нравится, — ответила Сьюзен, по-прежнему глядя на копошащиеся серые фигуры. — И сейчас мне бы понравилась какая-нибудь пушка да побольше… Прямо вот здесь…

— Лучше нам…

— Причём эти сволочи способны залезать к тебе в голову, если ты им это позволяешь, — продолжала Сьюзен, словно бы не слыша его. — И ты начинаешь думать: «Должен ведь быть единый закон» или: «В конце концов, не я правила придумываю». Или…

— Я действительно считаю, что нам пора уходить, — осторожно произнес Лобсанг. — И думаю я так потому, что они поднимаются по лестнице.

Она резко обернулась.

— Тогда чего ты здесь торчишь?

Они пробежали через следующую арку в галерею керамики и обернулись, только добравшись до её конца. Их преследовали три Аудитора. Они не бежали, но в их синхронных шагах присутствовало нечто кошмарное. «Раз-два-три-мы-идём».

— Так, бежим туда…

— Нет, туда, — возразил Лобсанг.

— Вот как раз туда нам бежать не нужно! — рявкнула Сьюзен.

— Возможно, но на указателе написано «Оружие и доспехи»!

— Да? А ты умеешь хорошо владеть оружием?

— Да ты что! — воскликнул Лобсанг с гордостью и только потом понял, что она могла неправильно его понять. — Понимаешь ли, меня учили сражаться без…

— Вообще да, может, там найдется меч побольше, — проворчала Сьюзен и решительно двинулась вперед.

Когда Аудиторы появились в галерее, их было уже много больше трех. У входа замерла целая серая толпа.

Сьюзен нашла меч в экспозиции агатских доспехов. Он затупился от долгого неиспользования, но кромка его сверкала яростью.

— А может, просто побежим дальше? — предложил Лобсанг.

— Нет, все равно догонят. Не знаю, сможем ли мы их убить, но если и не сможем, то хотя бы заставим пожалеть об этом. Ты ещё не выбрал себе оружие?

— Нет, потому что, видишь ли, меня учили…

— Тогда не лезь под руку. Понял?

Аудиторы наступали осторожно, что показалось Лобсангу весьма странным.

— А мы вообще можем их убить? — спросил он.

— Это зависит от того, насколько живыми они позволили себе стать.

— Но они выглядят испуганными.

— Они приняли человеческий облик, — бросила через плечо Сьюзен. — Человеческие тела. Идеальные копии. У человеческого тела на протяжении многих тысяч лет развивалось стойкое нежелание быть разрубленным пополам. И это нежелание должно ведь хоть как-то влиять на мозг, как считаешь?

Аудиторы попытались взять их в кольцо. Конечно, они нападут разом. Никому не хочется быть первым.

Три Аудитора попытались схватить Лобсанга.

Ему нравилось драться в тренировочных додзё. Разумеется, немаловажную роль в этой любви к дракам играли два фактора: оружие было тупым и никто не пытался тебя убить. Но Лобсанг добился успехов именно потому, что хорошо умел нарезать время. В любой момент мог найти ту или иную кромку. А если ты это умеешь, в размахивании руками-ногами уже нет особой нужды.

Но здесь никаких кромок не было. Не было времени, которое можно было бы нарезать.

И тогда он решил пустить в ход жуткую смесь сна-фу, окидоки и вообще всего остального, чему его учили. Ведь если ты будешь относиться к настоящему бою, как к тренировке в додзё, то очень быстро станешь безнадежно мертвым. Так или иначе, этих серых существ нельзя было назвать достойными противниками. Они пытались схватить и прижать. Даже старушка могла бы отбиться от них.

Двое Аудиторов уже покатились по полу, и Лобсанг как раз занимался третьим, который пытался схватить его сзади за горло. Быстро сбросил захват, развернулся, занес руку для удара и… замер как вкопанный.

— Пааберегись! — вдруг услышал он оклик.

Клинок Сьюзен промелькнул рядом с его лицом.

И находящаяся перед ним голова отделилась от тела в облаке не крови, но разноцветных пылинок. Тело превратилось в облако, затем буквально на мгновение обрело форму серого плаща с капюшоном, после чего исчезло.

Лобсанг услышал ещё пару глухих ударов у себя за спиной, а потом Сьюзен схватила его за плечо.

— Ты не должен сомневаться, понятно?! — рявкнула она.

— Но это была женщина!

— Черта с два! Впрочем, она была последней. А теперь пора уходить, пока ещё не понабежали.

Она кивнула на вторую группу Аудиторов, которые очень внимательно наблюдали за ними с противоположного конца зала.

— Из них вышли неважные воины, — пробормотал Лобсанг, пытаясь отдышаться. — А эти что там делают?

— Учатся. Ты сможешь драться лучше, чем раньше?

— Конечно!

— Отлично, потому что в следующий раз они будут драться так же хорошо, как только что дрался ты. Ну, куда теперь?

— Сюда!

В следующем зале они увидели много-много чучел животных. Несколько веков назад на них была мода. Но здесь не было печальных, добытых на охоте медведей или престарелых тигров, с голыми лапами пошедших на охотника всего лишь с пятью арбалетами, двадцатью заряжающими и ста загонщиками. Некоторые из животных располагались группами. Очень маленькими группами очень маленьких животных.

Были лягушки, сидевшие за крошечным обеденным столом. Были собаки, облаченные в охотничьи куртки и преследующие лису в шляпке с перьями. Была играющая на банджо обезьянка.

— О нет, целый оркестр, — промолвила Сьюзен голосом полным ужаса и изумления. — Ты только посмотри на этих танцующих котят.

— Какой ужас!

— Интересно, что было, когда человек, набивший эти чучела, встретился с моим дедушкой?

— А он встречался с твоим дедушкой?

— Да, конечно, — сказала Сьюзен. — Разумеется, встречался, а мой дедушка очень, очень любит кошек.

Лобсанг остановился у лестницы, полускрытой за очень большим и очень невезучим слоном. Красный канат, от времени твердый, как стальной прут, предполагал, что эта часть не предназначена для посетителей. Данный намёк подтверждался вывеской, которая гласила: «Посторонним вход абсолютно воспрещен».

— Я должен быть наверху, — ткнул пальцем Лобсанг.

— Тогда не будем задерживаться, — ответила Сьюзен, перепрыгивая через канат.

Узкая лестница вела к широкой площадке, на которой были сложены какие-то коробки.

— Чердак, — констатировала Сьюзен. — Погоди-ка… Зачем здесь этот указатель?

— «Держысь лева», — прочел Лобсанг. — Ну, может, если понадобится передвинуть слишком тяжелые штуковины…

— Ты на указатель посмотри! — велела Сьюзен. — Попробуй увидеть то, что находится перед твоими глазами, а не то, что ожидаешь увидеть!

Лобсанг послушался её.

— Ну и глупый же указатель, — удивился он.

— Гмм. Однако весьма интересный, — промолвила Сьюзен. — Как думаешь, в какую сторону идти? Вряд ли они слишком долго будут совещаться, прежде чем пуститься за нами в погоню.

— Мы совсем близко! Любое направление подойдет!

— Любое, так любое, — согласилась Сьюзен, направляясь к узкой щели между упаковочными ящиками.

Лобсанг последовал за ней.

— Что значит «совещаться»? — спросил он, когда они оказались в полумраке.

— На вывеске перед лестницей написано, что посторонним вход воспрещен.

— То есть они осмелятся нарушить запрет?

— В конце концов да. Но с очень тяжелым чувством, что так поступать нельзя. Они подчиняются правилам. Они и есть правила, в некотором роде.

— Но нельзя не подчиниться знаку «Держысь лева», кем бы ты там ни был… О, я все понял…

— Учиться так весело, да? Смотри, ещё один.

СЛОНА НЕ КОРМИТЬ

— Эта вывеска, — заметила Сьюзен, — особенно хороша. Написанное на ней вообще нельзя исполнить…

— …Потому что никакого слона нет, — закончил Лобсанг. — Кажется, я начинаю понимать…

— Настоящая ловушка для Аудиторов, — хмыкнула Сьюзен, оглядывая ящики.

— Ещё одна, — сказал Лобсанг. — Очень забавная, кстати.

ДАННУЮ ВЫВЕСКУ ИХНОРИРОВАТЬ По распоряжению

— Приятный штрих, — согласилась Сьюзен. — Но мне никак не дает покоя мысль, кто их тут вообще установил?

Откуда-то снизу и сзади донеслись голоса. Они были тихими, пока не раздался вопль:

— Написано «лева», а стрелка указывает вправо! Это не имеет смысла!

— Это все вы виноваты! Мы не подчинились первому указателю! О горе тем, кто ступил на путь беспорядочности!

— Я не нуждаюсь в твоих наставлениях, ты, органическое существо! Я повысил на тебя голос, а ты…

Раздался звук, словно кто-то вдруг начал задыхаться, потом — краткий, сошедший на нет крик.

— Они дерутся там друг с другом? — спросил Лобсанг.

— Нам остается только надеяться на это. Пошли, — махнула рукой Сьюзен.

И они направились дальше по лабиринту узких проходов меж ящиками. Очень скоро они миновали вывеску, гласящую:

УТКА

— Ага, обстановка становится крайне метафизической, — заметила Сьюзен.

— Почему утка? — спросил Лобсанг.

— А и действительно, почему?

Откуда-то из-за ящиков донесся глас дошедшего до точки существа:

— Какой ещё органический слон? Где слон?!

— Нет никакого слона!

— Тогда почему есть вывеска?

— Это…

…И снова едва слышное хрипение, и крик, вскоре затихший. А потом… торопливые шаги.

Сьюзен и Лобсанг тихонько скользнули в тени.

— На что это я наступила? — вдруг спросила Сьюзен.

Она наклонилась и подняла с пола какую-то мягкую, липкую дрянь. А когда выпрямилась, то увидела появившегося из-за угла Аудитора.

Он был, судя по безумному взгляду, весьма близок к истерике. Аудитор с трудом сосредоточил свое внимание на них, словно никак не мог вспомнить, кто они такие. Но в руке он держал меч, и держал его правильно.

За его спиной вдруг возникла фигура. Одной рукой она схватила Аудитора за волосы и отдернула его голову назад. Вторая рука взметнулась над его открытым ртом. Аудитор сопротивлялся, но недолго. Потом он словно окаменел, после чего дезинтегрировался, превратившись в крошечные пылинки, которые, покрутившись в воздухе, исчезли.

Две последние горсти попытались создать привычный силуэт плаща с капюшоном. Но и они исчезли, издав тихий вопль, который можно было услышать только через волоски на загривке.

Сьюзен пристально посмотрела на стоявшую перед ней фигуру.

— Ты… ты ведь не… Кто ты вообще такая?

Фигура молчала. Возможно, потому, что её нос и рот были прикрыты куском плотной ткани. Толстые перчатки на руках. Это не могло не показаться странным, потому что остальные части тела были облачены в расшитое блестками вечернее платье. И норковый палантин. Плюс рюкзак на спине. И огромная нарядная шляпа с таким количеством перьев, что ради её изготовления были полностью истреблены три редких вида птиц.

Фигура покопалась в рюкзаке и протянула, будто священное писание, клочок темно-коричневой бумаги. Лобсанг осторожно взял его в руки.

— Здесь написано «Хиггс и Микинс. Раскошный Ассортимент», — сказал он. — «Карамельный Хрусь», «Ореховый Сюприз»… Это что, конфеты?

Сьюзен разжала ладонь и посмотрела на поднятый с пола «Землянишный Выхрь». Она ещё пристальнее посмотрела на фигуру.

— Как ты догадалась, что это сработает? — спросила она.

— Пожалуйста! Вам нечего бояться, — донесся сквозь плотную ткань приглушенный голос. — У меня остались только конфеты с орехами, а они очень медленно тают во рту.

— Прошу прощения? — уточнил Лобсанг. — Ты только что убила Аудитора конфетой?

— Последним «Апльсинным Кримом». Мы здесь слишком на виду. Пойдемте со мной.

— Аудитор… — выпалила Сьюзен. — Ты ведь тоже Аудитор. Да? И почему я должна тебе доверять?

— Потому что больше некому.

— Но ты одна из них, — сказала Сьюзен. — Я узнала тебя, несмотря на этот дурацкий наряд.

— Я была одной из них, — ответила леди ле Гион. — Теперь я скорее одна из меня.

На чердаке жили люди. Целая семья. Возможно, подумала Сьюзен, их пребывание здесь было законным, или незаконным, или почти законным, как это часто случалось в Анк-Морпорке, испытывавшем хронический недостаток жилья. Жизнь бурлила на улицах города именно потому, что в помещениях для неё элементарно не хватало места. Целые семьи вырастали посменно, чтобы кровать могла использоваться двадцать четыре часа в сутки. Судя по всему, на чердак переселили свои семьи смотрители и люди, которые знали, как пройти к полотну Каравати «Три крупные розовые женщины и один клочок кисеи».

Их спасительница просто решила вселиться, так сказать, поверх. Семья или по крайней мере одна из её смен, застыв в безвременье, сидела на скамейках вокруг стола. Леди ле Гион сняла шляпу, повесила её на мать и распустила волосы. Затем развязала платок, закрывающий нос и рот.

— Здесь мы в относительной безопасности, — сообщила она. — Они в основном ходят по главным улицам. Добрый… день. Меня зовут Мирия ле Гион. Тебя, Сьюзен Сто Гелитская, я знаю. А вот молодого человека — нет, что несколько удивительно. Как я понимаю, вы пришли сюда, чтобы уничтожить часы.

— Остановить их, — поправил Лобсанг.

— Подожди, подожди, — вмешалась Сьюзен. — Ерунда какая-то. Аудиторы ненавидят все, что касается жизни. А ты Аудитор, не так ли?

— Понятия не имею, кто я такая. — Леди ле Гион вздохнула. — Знаю только, что сейчас поступаю так, как Аудитор поступать не должен. Мы… их… нас нужно остановить!

— Конфетами? — вскинула брови Сьюзен.

— Мы впервые узнали, что такое вкус. Это чувство нам враждебно. У нас нет от него защиты.

— Но… конфеты?

— Сухое печенье едва не убило меня, — пояснила её светлость. — Сьюзен, ты вообще можешь себе представить, что это такое, впервые в жизни почувствовать вкус? Мы создали наши тела идеальными. Абсолютно идеальными. Их вкусовые сосочки были новенькими, неиспорченными. Сама вода действует на нас как вино. А конфеты… Тут даже мозг отказывает. Ничего не остается, кроме вкуса. — Она вздохнула. — Какой прекрасный способ умереть.

— Но на тебя, судя по всему, вкус не действует, — с подозрением заметила Сьюзен.

— Повязка на лице и перчатки, — объяснила леди ле Гион. — Однако и в них я себя едва сдерживаю. О, совсем забыла о приличиях. Присаживайтесь же, прошу вас. Подвиньте ту малышку.

Лобсанг и Сьюзен переглянулись. Леди ле Гион заметила это.

— Я сказала что-то не то?

— Мы не относимся к людям как к мебели, — ответила Сьюзен.

— Но они же об этом никогда не узнают, — удивилась её светлость.

— Зато мы узнаем, — пояснил Лобсанг. — В этом все дело.

— А, понятно. Мне ещё столькому предстоит научиться. Боюсь, в понятии «быть человеком» слишком много нюансов. Значит, ты, молодой человек, сможешь остановить часы?

— Пока не знаю как, — ответил Лобсанг. — Но мне… мне кажется, я должен это знать. Во всяком случае, я попробую.

— А часовщик должен знать? Он здесь.

— Где? — рявкнула Сьюзен.

— Чуть дальше по коридору, — сказала леди ле Гион.

— Ты принесла его сюда?

— Он едва передвигал ноги. Серьезно пострадал в драке.

— Что? — насторожился Лобсанг. — Как он мог вообще передвигать ноги? Мы находимся вне времени!

Сьюзен собралась с духом.

— Он носит свое время с собой. Как и ты. Он твой брат.

И это было ложью. Но он ещё не был готов к правде. Он и ко лжи-то не был готов, судя по выражению лица.

* * *

— Близнецы, — сказала госпожа Ягг. Она взяла свой бокалу посмотрела на него и поставила на стол. — Родился не один ребенок, а близнецы. Мальчишки. Но…

Она посмотрела на Сьюзен взглядом, похожим на термическое копье.

— Ты думаешь: «Ну вот сидит передо мной какая-то карга, сплетница-повитуха», — сказала она. — Думаешь: «Ну что она может знать?»

Сьюзен из вежливости решила не лгать.

— Часть меня так и подумала, — призналась она.

— Отличный ответ! Часть нас может думать что угодно, — хмыкнула госпожа Ягг. — Часть меня, например, думает: «Почему эта надменная соплячка разговаривает со мной как с пятилетней девчонкой?» Но большая часть меня думает: «У неё и без меня куча проблему и повидала она многое из того, что человеку видеть вообще не положено». Напоминаю, часть меня, а значит, и я. Видеть то, что человеку видеть не положено… именно это и делает нас людьми. В общем, девонька… если у тебя есть мозги, то часть тебя думает: «Передо мной сидит ведьма, видевшая моего деда много раз, когда сидела у ложа больного и когда оно вдруг превращалось в смертное ложе. В общему если она готова плюнуть ему в глаза, когда настанет её время, то я позволю ей сейчас высказаться». Ясненько? И пусть все наши части остаются при нас, — она вдруг подмигнула Сьюзен, — как однажды сказал его святейшество артистке.

— Совершенно с тобой согласна, — кивнула Сьюзен. — Абсолютно.

— Вот и ладушки, — ответила госпожа Ягг. — Значится… близнецы… Это были первые её роды, и она не привыкла к человеческому облику, ну, то бишь? нельзя ожидать нормального поведения, если ты сама не совсем нормальная… Да и «близнецы» — это немного неправильное слово…

* * *

— Брат… — повторил Лобсанг. — Часовщик?

— Да, — подтвердила Сьюзен.

— Но я был найденышем!

— Как и он.

— Я хочу увидеть его!

— Не слишком удачная мысль, — сказала Сьюзен.

— Меня не интересует твое мнение, спасибо. — Лобсанг повернулся к леди ле Гион. — По этому коридору?

— Да. Но он спит. По-моему, часы слегка расстроили его рассудок, а кроме того, во время драки он получил удар по голове. Он говорит во сне.

— Что именно?

— Последнее, что он сказал, прежде чем я отправилась искать вас, было: «Мы совсем близко! Любое направление подойдет!» — ответила её светлость. Она настороженно переводила взгляд с Лобсанга на Сьюзен и обратно. — Я опять сказала что-то не то?

Сьюзен закрыла глаза ладонью. Ну и ну…

— Это я сказал, — пояснил Лобсанг. — Сразу после того, как мы поднялись по лестнице. — Он пристально посмотрел на Сьюзен. — Близнецы, да? Я где-то слышал об этом! Второй думает то же, что и первый?

Сьюзен вздохнула. «Иногда, — подумала она, — я веду себя как настоящая трусиха».

— Нечто вроде того, — кивнула она.

— Я хочу увидеть его, даже если он не может видеть меня!

«Проклятье», — подумала Сьюзен и поспешила вслед за Лобсангом, решительно шагавшим прочь по коридору. Аудитор с обеспокоенным видом последовала за ними.

Джереми лежал на кровати, пусть даже она была ничуть не мягче любой другой поверхности в этом лишившемся времени мире. Лобсанг остановился и присмотрелся.

— Он… похож на меня, — пробормотал он.

— Да, конечно, — согласилась Сьюзен.

— Может, чуть худощавей.

— Возможно.

— Другие… морщинки на лице.

— Жизнь его тоже была другой, — сказала Сьюзен.

— Как ты узнала о нас? Обо мне и о нем?

— Моего дедушку, э… всегда интересовали подобные вещи. А кое-что выяснила сама, — уклончиво промолвила она.

— Почему кто-то нами заинтересовался? В нас ведь нет ничего особенного.

— Это достаточно сложно объяснить. — Сьюзен посмотрела на леди ле Гион. — Насколько безопасно здесь оставаться?

— Таблички немного сбили их с толку, — ответила её светлость. — Они стараются их обходить. Я… как бы это сказать… позаботилась о тех, кто преследовал вас.

— Тогда я предлагаю тебе присесть, господин Лобсанг, — медленно произнесла Сьюзен. — Возможно, будет лучше, если я все-таки расскажу о себе.

— Да?

— Моего дедушку зовут Смерть.

— Ничего себе имечко. Кроме того, смерть — это конец жизни. Как смерть… может быть личностью?..

— СЛУШАЙ ВНИМАТЕЛЬНО, КОГДА Я РАЗГОВАРИВАЮ С ТОБОЙ…

Ветер пронесся по комнате, мигнул свет. Тени пролегли по лицу Сьюзен. Вокруг её тела появилось тусклое голубоватое свечение.

Лобсанг проглотил мгновенно возникший комок в горле.

Свет померк. Тени исчезли.

— Есть процесс, который называют смертью, а есть личность, которую называют Смертью, — пояснила Сьюзен. — Так получилось. А я — внучка Смерти. Ты успеваешь за ходом моей мысли?

— Успеваю, но до этого момента ты казалась мне вполне обычным человеком, — пробормотал Лобсанг.

— Мои родители и были обычными людьми. Есть генетика, а есть генетика. — Сьюзен помолчала. — Ты тоже выглядишь вполне по-человечески. Ты удивишься, узнав, насколько популярен в этих частях света человеческий облик.

— Но я и есть человек.

Сьюзен улыбнулась, и её улыбка, появись она на лице человека, не столь уверенного в себе, могла бы показаться… нервной.

— Да, — сказала она. — И нет.

— Нет?

— Возьмем в качестве примера Войну, — предложила Сьюзен, слегка изменив тему разговора. — Крупный такой мужчина, любит похохотать, иногда после еды издает непристойные звуки. Вполне обычный человек, мало чем отличающийся от ближнего своего. А ближе всего к нему Смерть. У него тоже почти человеческий облик. А все потому, что люди привыкли давать обличья своим идеям… Они мыслят образами. Человеческими образами…

— А можно вернуться немного назад? К тому моменту с «да» и «нет»?

— Твоя мать — Время.

— Никто не знает, кто моя мать!

— Я могу отвести тебя к повитухе, — пожала плечами Сьюзен. — Твой отец нашел лучшую из лучших. Она приняла тебя. Повторяю, твоя мать — Время.

Лобсанг застыл с открытым ртом.

— Мне было проще, — продолжила Сьюзен. — Когда я была маленькой, родители разрешали мне навещать дедушку. Тогда я думала, что у каждого дедушки есть длинный черный плащ и бледный конь. А потом папа с мамой решили, что, возможно, такая среда не слишком хорошо влияет на ребенка. Их вдруг начало волновать, какой я вырасту! — Она невесело рассмеялась. — Знаешь, я получила достаточно странное образование. Математика, логика и все остальное. А потом, когда я была чуть младше тебя, в моей комнате вдруг появилась крыса, и оказалось, что все мои знания не соответствуют действительности.

— Я — человек! Веду себя как человек! Я догадался бы, если б…

— Ты вынужден был жить в этом мире. Иначе как бы ты научился быть человеком? — сказала Сьюзен самым ласковым тоном, на который только была способна.

— А мой брат? Как быть с ним?

«Вот и все», — подумала Сьюзен.

— Он тебе не брат, — призналась она. — Я немного солгала. Прости.

— Но ты же сказала…

— Я должна была подготовить тебя, — ответила Сьюзен. — Боюсь, в подобных ситуациях нельзя говорить все и сразу. Он тебе не брат. Он и есть ты.

— Тогда кто я такой?

Сьюзен вздохнула.

— Тоже ты, — ответила она. — Вы оба — ты.

* * *

— И была я, и была она, — сказала госпожа Ягг. — И появился ребенок, никаких проблем, но такие минуты всегда бывают трудными для молодых мамаш, а ещё было… — Она замолчала, прищурилась, словно заглядывая в окна воспоминаний, — такое чувство, как будто мир запнулся, и была я с ребенком на руках, и я посмотрела на саму себя, принимавшую роды, и тогда я тоже посмотрела на себя, а я посмотрела на себя и сказала: «Отличная работа, госпожа Ягг», а она, то есть я, сказала: «Уж правдивей некуда, госпожа Ягг», а потом началось нечто странное, и осталась одна я с двумя младенцами на руках.

— Близнецами, — подчеркнула Сьюзен.

— Можно назвать их близнецами, да, конечно, — признала госпожа Ягг. — Но лично я всегда считала близнецами две души, родившиеся один раз, а не одну душу, родившуюся дважды.

Сьюзен ждала, а госпожа Ягг явно вошла во вкус рассказа.

— И тогда я говорю тому мужчине, да так и говорю: «Ну а дальше-то что?», а он мне так в ответ: «А это тебя касается?», а я ему: «Ну конечно касается, пусть посмотрит мне в глаза, я всем и вся говорю правду, ничего за пазухой не держу». А сама думаю: «Вот ты попала в беду, госпожа Ягг», потому как все вдруг стало таким мифтическим-мифтическим.

— Мифическим? — переспросила учительница Сьюзен. — Или мистическим?

— И тем и другим. А такая вот мифтическая ситуация всегда грозит бедой. Но мужчина только улыбнулся и сказал, что парнишку нужно вырастить и воспитать настоящим человеком, вот тут я и подумала: «Да, теперь все действительно мифтически». Я видела, он понятия не имеет, что делать дальше, а значит, всем придется заниматься самой.

Госпожа Ягг затянулась трубкой, и её глаза сквозь дым сверкнули на Сьюзен.

— Не знаю, девонька, насколько богат твой опыт в таких вещах, но иногда сильные мира сего, задумывая свои грандиозные планы, забывают о всяких мелких деталях.

«Ага, — подумала Сьюзен. — Я и есть такая мелкая деталь. Однажды Смерти взбрело в череп взять к себе лишенного матери ребенка, и я стала такой вот мелкой деталью». Она понимающе кивнула.

— Тогда я начала ломать голову, как все обустроить, — продолжала госпожа Ягг, — с мифтической-то точки зрения. И что енто значит? А то, что с технической точки зрения мы имеем ситуевину, в которой принц должен был расти свинопасом, пока не проявит свое предназначение, но в наше время для свинопаса фигушки работу найдешь, а кроме того, можешь мне поверить, тыкать палкой в свиней не настолько интересно, как может показаться. Поэтому я и говорю: «Агась, а я ведь слышала, что Гильдии в крупных городах берут к себе из милосердия сирот и хорошо заботятся о них. И многие хорошо обеспеченные мужчины и женщины начинали так свою жизнь». И в этом нет ничего постыдного! Ну а если предназначение не проявит себя по графику, у ребенка будет хорошая профессия, что станет хоть небольшим да утешением. Тогда как пастух навсегда останется пастухом, и только. Ты больно сурово смотришь на меня, девонька.

— Да. Довольно хладнокровное было решение.

— Но кто ж должен их принимать, — резко обрубила госпожа Ягг. — Кроме того, я уже пожила, многое повидала и поняла: те, кому суждено светить, будут светить да хоть сквозь шесть слоев грязи, а те, кому не суждено, не будут, сколько ни начищай. Ты можешь думать иначе, но это я стояла там, а не ты.

Она поковыряла в трубке спичкой.

— Вот и все, — продолжила она наконец. — Я, конечно, осталась бы, потому что там не было даже намека на колыбель, но мужчина отвел меня в сторону и сказал, что мне пора уходить. А с чего мне спорить? Там же любовь была. Прям в воздухе. Но я не хочу сказать, что меня никогда не интересовал исход ентого дела. Всегда интересовал.

Сьюзен вынуждена была признать: отличия были. Две разные жизни оставили на двух одинаковых лицах свои уникальные следы. Личности появились на свет с разницей в секунду или около того, а за это время вся вселенная могла поменяться.

«Думай о них как о близнецах», — приказала она себе. Но это были две разные личности, занимавшие два разных тела, которые начали с одного и того же. Но не как одинаковые личности.

* * *

— Он очень похож на меня, — промолвил Лобсанг, и Сьюзен, прищурившись, наклонилась поближе к бесчувственному телу Джереми.

— Повтори-ка, — попросила она.

— Я сказал, что он очень похож на меня, — послушно повторил Лобсанг.

Сьюзен бросила взгляд на леди ле Гион.

— Я тоже заметила, — призналась та.

— Кто заметил и что именно? — спросил Лобсанг. — Что вы от меня скрываете?

— У него двигались губы, когда ты говорил, — сообщила Сьюзен. — Пытались произнести те же слова.

— Он способен читать мои мысли?

— Думаю, здесь все гораздо сложнее. — Сьюзен подняла вялую руку и сжала кожу между большим и указательным пальцами.

Лобсанг поморщился и посмотрел на свою руку. На ней начинал краснеть побелевший участок кожи.

— Не только мысли, — сказала Сьюзен. — Находясь так близко, ты чувствуешь его боль. Твоя речь управляет его губами.

Лобсанг пристально посмотрел на Джереми.

— Что же будет, — медленно спросил он, — когда он очнется?

— Я тоже об этом подумала. Может, тебе не стоит здесь находиться?

— Но я должен быть здесь!

— Думаю, нам всем не стоит здесь находиться, — вмешалась леди ле Гион. — Я хорошо знаю своих собратьев. Они начнут обсуждать, что делать дальше. Таблички их надолго не задержат. А у меня почти закончились конфеты с мягкой начинкой.

— Как по-твоему, что ты должен сделать, когда окажешься там, где должен оказаться? — спросила Сьюзен.

Лобсанг опустил руку и коснулся кончиком пальца ладони Джереми.

Весь мир побелел.

Сьюзен потом подумала, что, вероятно, такие ощущения возникают, когда оказываешься в самом сердце звезды. Ничего желтого там не будет, ты не увидишь пламя, будет только испепеляющая белизна мгновенно перегруженных органов чувств.

Белый свет постепенно потускнел до состояния тумана. Появились стены комнаты, но она могла видеть сквозь них. За этими стенами были другие комнаты и другие стены, прозрачные, как лед, видимые только в углах и там, где на них падал свет. В каждой комнате Сьюзен повернулась, чтобы посмотреть на себя.

Комнаты уходили в бесконечность.

Сьюзен всегда отличалась благоразумием. И она сама признавала, что это её главный недостаток. Благоразумие не делало тебя популярной или смешной, а самая главная несправедливость состояла в том, что это самое благоразумие не делало тебя правой. Но благодаря ему ты могла быть уверена в своем мнении, и сейчас Сьюзен была абсолютно уверена в том, что происходящее вокруг неё нереально. Во всех смыслах этого слова.

Само по себе это не являлось проблемой. Большая часть того, чему люди посвящали себя и свою жизнь, было нереальным. Но иногда случалось так, что очень разумный человек вдруг сталкивался с чем-то колоссальным, сложным и неподвластным никакому пониманию, и тогда его мозг начинал рассказывать ему истории о том, с чем он столкнулся. И, решив, что понимает смысл этих историй, человек начинал думать, будто понимает смысл того явления, с которым он столкнулся, хотя понять его было вообще невозможно. Так вот сейчас Сьюзен чувствовала, что её разум пытается рассказать ей какую-то историю.

Раздался звук, словно начали одна за другой захлопываться огромные железные двери. Он становился все громче, все ближе…

Вселенная приняла решение.

Другие стеклянные комнаты исчезли. Стены затуманились. Возникли цвета — сначала пастельных тонов, но потом они становились все ярче и ярче, по мере того как возвращалась лишенная времени реальность.

На кровати никого не было. Лобсанг исчез. Но в воздухе появились лучи синеватого света, похожие на развевающиеся на ветру ленты.

Вдруг Сьюзен вспомнила, что должна дышать.

— А, — вслух промолвила она. — Предназначение.

Она обернулась. Потрепанная леди ле Гион смотрела на пустую кровать.

— Отсюда есть какой-нибудь другой выход?

— В конце коридора лифт. Сьюзен, но что случилось с…

— Не Сьюзен, — резко оборвала её Сьюзен. — Госпожа Сьюзен. Только друзья называют меня Сьюзен, а ты к ним не относишься. Я тебе совсем не доверяю.

— Я сама себе не доверяю, — покорно согласилась леди ле Гион. — От этого тебе легче?

— Покажи мне, где находится лифт.

Лифт оказался не более чем очень большим ящиком — ну, или совсем крошечной комнаткой, это как поглядеть. Он висел на тросах, пропущенных через блоки в потолке. Судя по виду, установили его совсем недавно, чтобы поднимать и опускать особо тяжелые произведения искусства. Одну из стен занимали раздвижные двери.

— В подвале находятся лебедки, которые поднимают кабину, — пояснила леди ле Гион. — Безопасность движения вниз обеспечивается механизмом, благодаря которому вес опускающегося лифта перекачивает воду в баки для дождевой воды на крыше, из которых она, в свою очередь, может быть перелита в полые противовесы, которые помогают поднимать тяжелые предметы вверх…

— Спасибо, — перебила её Сьюзен. — Но чтобы спуститься, необходимо время. Ты поможешь? — добавила она шепотом.

Её оплели ленты голубого света, закружились, как щенки, которым не терпится поиграть, а потом устремились в сторону лифта.

— Как бы там ни было, — сказала она, — мне кажется, сейчас Время на нашей стороне.

* * *

Госпожа Мандариновая уже в который раз поразилась тому, насколько быстро могло обучаться тело.

До этого времени Аудиторы учились всему посредством счета. Рано или поздно все сводится к числам. Выучи числа — и будешь знать все. «Поздно» могло стать «слишком поздно», но для Аудитора это не имело никакого значения, потому что время было не более чем ещё одним числом. Но мозг — несколько фунтов дряблых хрящей — считал числа так быстро, что они переставали быть числами. Она была поражена той быстротой, с которой мозг направлял руку, чтобы поймать в воздухе мяч — автоматически, как бы подсознательно рассчитывая будущее положение руки и мяча.

Казалось, органы чувств работали и делали свои выводы прежде, чем у неё появлялось время подумать над этим.

В данный момент она пыталась объяснить другим Аудиторам нечто очень сложное. А именно: нет ничего невозможного в том, чтобы не кормить слона, которого не существует. Госпожа Мандариновая, в отличие от многих Аудиторов, отличалась смышленостью и уже определила для себя ряд предметов, событий и ситуаций, которые отнесла к категории «чушь полная». На них, по её мнению, можно было не обращать внимания. До остальных Аудиторов это доходило с куда большим трудом.

Вдруг, услышав грохот лифта, она вынуждена была прервать свою речь на полуслове.

— У нас есть кто-нибудь наверху? — спросила она.

Толпившиеся вокруг неё Аудиторы покачали головами. Надпись «ДАННУЮ ВЫВЕСКУ ИХНОРИГОВАТЬ» буквально сводила их с ума.

— Значит, кто-то спускается оттуда! — выкрикнула госпожа Мандариновая. — Не из нас! Их нужно остановить!

— Но мы должны это обсудить… — забормотал один из Аудиторов.

— Делай, как я сказала, органический орган!

* * *

— Все дело в индивидуальностях, — сказала леди ле Гион, когда Сьюзен открыла люк и выбралась на плоскую крышу.

— Правда? — удивилась Сьюзен, окидывая взглядом замерший город. — Я думала, вы их лишены.

— Уже нет, — ответила леди ле Гион, вылезая вслед за ней. — А индивидуальности определяют себя посредством других индивидуальностей.

Сьюзен, осторожно ступая вдоль парапета, обдумала это несколько странное утверждение.

— Хочешь сказать, что они там все передерутся? — спросила она.

— Разумеется. У нас никогда раньше не было эго.

— Но тебе-то удалось с этим справиться.

— Только став окончательно и бесповоротно сумасшедшей, — промолвила её светлость.

Сьюзен обернулась. Шляпа и платье леди ле Гион совсем истрепались, и она обильно посыпала крышу блестками. Кроме того, что-то произошло с её внешностью. Как будто грим на её утонченное фарфоровое личико наносил клоун. Причём слепой. И в боксерских перчатках. В полном тумане. Леди ле Гион смотрела на мир глазами панды, а губная помада лишь черкнула по её губам, да к тому же наискось.

— Ты вовсе не выглядишь сумасшедшей, — солгала Сьюзен. — Ну, в общем и целом.

— Спасибо. Но боюсь, здравомыслие определяется большинством. Знаешь пословицу «Целое больше, чем сумма частей»?

— Конечно.

Сьюзен внимательно осматривала крышу, пытаясь найти путь вниз. Ей уже начинало надоедать это… существо, которому вдруг захотелось поговорить. Вернее, бесцельно поболтать.

— Дурацкое утверждение. Полная ерунда, но теперь я верю, что это правда.

— Хорошо. Лифт вот-вот должен спуститься.

* * *

Лучики синего света плясали вокруг дверей лифта, как форель в горном потоке.

Аудиторы подтягивались ближе. И уроки не прошли даром. Многие раздобыли себе оружие. Но некоторые из них сочли должным не сообщать остальным о том, что оружие в руках — это вполне естественно. Что-то глубоко в голове подсказывало им: так будет разумнее. В общем, их ждал большой сюрприз, когда пара Аудиторов открыла двери лифта и все увидели лежавшую в самом центре пола одинокую, чуть растекшуюся конфетку с вишневым ликером.

А потом до них донесся аромат.

Только одному, вернее, одной удалось остаться в живых. А потом госпожа Мандариновая попробовала конфету, и не осталось никого.

* * *

— Один из несомненных фактов жизни, — промолвила Сьюзен, стоя на краю парапета, — заключается в том, что среди пустых фантиков всегда хоть одна конфетка, да найдется.

Сказав это, она наклонилась и схватилась за конец водосточной трубы. Она не была уверена в том, что у неё все получится. Если она упадет… Впрочем, упадет ли она? На падение не было времени. У неё было свое, личное время. Теоретически, если к подобным ситуациям можно было применить столь недвусмысленный термин, как «теория», Сьюзен должна была плавно опуститься на землю. Но подобные штуки следовало проверять только в том случае, если нет другого выхода. Теория — это не более чем идея, тогда как водопроводная труба — абсолютный факт.

Синий свет замерцал вокруг её рук.

— Лобсанг? — прошептала она. — Это ты, да?

— Это имя для нас не хуже всех прочих. — Голос был тихим, как дыхание.

— Вопрос может показаться глупым, но где ты сейчас?

— Мы только воспоминания, и я слишком слаб.

— О. — Сьюзен скользнула по трубе чуть ниже.

— Но скоро я стану сильным. Вернись к часам.

— И зачем? Мы же там ничего не смогли сделать.

— Времена меняются.

Сьюзен достигла земли. Леди ле Гион неуклюже последовала за ней. На её вечернем платье появились новые прорехи.

— Могу я дать тебе совет по поводу манеры одеваться? — спросила Сьюзен.

— Выслушаю с благодарностью, — вежливо откликнулась её светлость.

— Длинные светло-вишневые панталоны? С таким платьем? Не слишком удачная мысль.

— Правда? Но они красивые и достаточно теплые. А что мне следовало предпочесть?

— Для такого фасона? Практически ничего.

— Да? А это приемлемо?

— Э… — Сьюзен побледнела от перспективы. Ей предстояло объяснить законы ношения нижнего белья кому-то, кто даже кем-то, по сути, не был. — Приемлемо. Для того, кто решит это выяснить, — ответила она. — Слишком долго объяснять.

Леди ле Гион вздохнула.

— Как и все остальное, — откликнулась она. — Взять, к примеру, одежду. Заменитель кожи для сохранения тепла тела? Легко сказать. Ведь касательно одежды существует столько правил и исключений, понять которые совершенно невозможно!

Сьюзен окинула взглядом Брод-авеню. Оно было битком набито замершими телегами, но Аудиторов нигде не было видно.

— Ничего, мы на них ещё наткнемся, — произнесла она вслух.

— Да. Их будет много. Сотни по меньшей мере, — подтвердила леди ле Гион.

— Почему?

— Потому что мы всегда стремились узнать, на что похожа жизнь.

— Тогда наш путь лежит на Зефирную улицу, — сказала Сьюзен.

— А что нас там ждёт?

— Винрих и Боттхер.

— А кто они такие?

— Я думаю, первые герр Винрих и фрау Боттхер давным-давно умерли. Но их дело до сих пор живет и процветает, — ответила Сьюзен, перебегая улицу. — Нам нужны боеприпасы.

Леди ле Гион догнала её.

— А, я все поняла. Они делают конфеты?

— Ха! Ты б ещё спросила: гадит ли медведь в лесу? — фыркнула Сьюзен и тут же осознала свою ошибку.[99]

Но слишком поздно. Леди ле Гион на мгновение задумалась.

— Да, — наконец сказала она. — Насколько мне известно, данные существа выделяют продукты жизнедеятельности именно так, как ты говоришь, по крайней мере в зонах умеренного климата, но существует ряд…

— Я просто хотела сказать: да, Винрих и Боттхер делают конфеты.

* * *

«Тщеславие, о тщеславие…» — подумал Лю-Цзе.

Он сидел на молочной повозке, беззастенчиво грохочущей по улицам застывшего города. Ронни считал себя богом, а существа подобного толка не привыкли прятаться. В смысле действительно прятаться. Обычно они всегда оставляют некое подтверждение своего существования — какую-нибудь изумрудную табличку, какой-нибудь шифр на гробнице в пустыне, хоть что-нибудь, что сказало бы пытливому исследователю: «Я был здесь, и я велик».

Чего ещё могли бояться первые люди? Возможно, ночи. Холода. Медведей. Зимы. Звезд. Бескрайнего неба. Пауков. Змей. Друг друга. Люди столького всегда боялись!

Он сунул руку в котомку, достал потрепанный экземпляр Пути и наугад открыл.

Коан 97: «Наступай на других так, как хотел бы, чтобы они наступали на тебя». Гмм. Не слишком-то подходит к данной ситуации. Кроме того, он не был уверен в том, что записал эту фразу правильно, хотя она не раз выручала его. К примеру, на ногу слонам он старался не наступать.

Лю-Цзе попробовал ещё раз.

Коан 124: «Ты поразишься, сколько всего можно увидеть, если открыть глаза».

— Что это за книга, а, монах? — спросил Ронни.

— Так, обычная маленькая книжка, — ответил Лю-Цзе и огляделся по сторонам.

Повозка проезжала мимо похоронного бюро. Владелец вложился в огромные застекленные витрины, хотя любой профессиональный гробовщик понимал: честно говоря, он не много такого может предложить, что выглядело бы привлекательно на витрине. Поэтому многие похоронные бюро ограничивались строгими темными занавесями и, быть может, изящной погребальной урной.

Но в этой витрине было… имя Пятого Всадника.

— Ха! — тихо воскликнул Лю-Цзе.

— Увидел что-то смешное, да, монах?

— А ведь если так рассудить… То вполне даже очевидно, — сказал Лю-Цзе скорее себе, а не Ронни.

Потом повернулся на своем сиденье и протянул руку.

— Очень рад познакомиться, — промолвил он. — Позволь же мне попробовать угадать, как тебя зовут.

И произнес имя.

* * *

Сьюзен допустила абсолютно несвойственную ей неточность. Назвать Винриха и Боттхер производителями конфет было все равно что назвать Леонарда Щеботанского неплохим художником, который любит покопаться в механизмах, а Смерть — человеком, с которым не хотелось бы часто встречаться. В принципе определение было достаточно точным, однако далеко не полным.

Во-первых, они не производили, а создавали. А это большая разница.[100] И, несмотря на то что их небольшая, но весьма изысканная лавочка все же торговала результатами этого труда, владельцы никогда не опускались до того, чтобы выкладывать свои товары на витрины. Ведь это могло быть расценено как… чрезмерное стремление продать. Обычно витрины «В&Б» были украшены шелковой и бархатной драпировкой с каким-нибудь одним особенным пралине или несколькими, но не больше трех, знаменитыми глазированными карамельками на небольшой стоечке. Ярлыков с указанием цены не было. Если вы спрашиваете о цене на конфеты «В&Б», значит, вы не можете их себе позволить. А если вы попробовали их хоть раз, но по-прежнему не можете их себе позволить, то вы начнете копить и экономить, грабить и распродавать старших членов своей семьи — а все ради того, чтобы ещё хоть раз наполнить рот тем, во что язык влюбляется всеми своими сосочками и от чего душа превращается во взбитые сливки.

В тротуаре был предусмотрен потайной слив на тот случай, если задержавшиеся перед витриной люди вдруг пустят слюни.

Винрих и Боттхер, естественно, были иностранцами и, по словам представителей анк-морпоркской Гильдии Кондитеров, ничегошеньки не понимали в особенностях строения вкусовых сосочков местных жителей.

Граждане Анк-Морпорка, заявляла Гильдия, — это основательные, серьезные люди, которым не нравятся конфеты с каким-то там шоколадным ликером и которые совсем не похожи на сю-сю-пу-сю манерных иностранцев, сующих крем куда попало. На самом деле анк-морпоркцы предпочитают конфеты, сделанные в основном из молока, сахара, нутряного сала, копыт, губ, различных выжимок, крысиного помета, штукатурки, мух, колесной мази, опилок, волос, пуха, пауков и толченой какавеллы. Это означало, что в соответствии с пищевыми стандартами таких признанных кондитерских центров, как Борогравия и Щеботан, анк-морпоркский шоколад формально классифицировался как «сыр», и лишь цвет помог ему избежать классификации как «раствор для кафеля».

Сьюзен позволяла себе раз в месяц покупать тут одну коробочку конфет. Ну, из тех, что подешевле. А что? Если б хотела, она легко могла остановиться на первом же слое!

— Тебе входить необязательно, — сказала она, открывая дверь в магазин.

Вдоль прилавка стояли окаменевшие покупатели.

— Пожалуйста, называй меня Мирия.

— Не думаю, что…

— Прошу тебя, — произнесла леди ле Гион кротким голосом. — Имя очень важно для меня.

Сьюзен вдруг на мгновение почувствовала жалость к этому существу.

— Ну хорошо, Мирия. Тебе входить необязательно.

— Я выдержу.

— Но я думала, конфеты для тебя неимоверное искушение? — спросила Сьюзен, твердо решив держать себя в руках.

— Именно так.

Они обе уставились на полки за прилавком.

— Мирия… Мирия… — задумчиво произнесла Сьюзен, выражая вслух только часть своих мыслей. — Это же от эфебского «мириос», что значит «неисчислимые». А ле Гион — весьма неуклюжая переделка слова «легион»… Ну и ну…

— Мы считали, что имя должно давать представление о том, кому оно принадлежит, — пояснила её светлость. — С числами все куда легче. Извини.

— Что ж, это их основной ассортимент, — сообщила Сьюзен, небрежно махнув рукой в сторону полок. — Но посмотрим, что там у них в задней комнатке… Эй, с тобой все в порядке?

— В порядке, в порядке, — пробормотала леди ле Гион, едва не падая.

— Надеюсь, ты не кинешься вдруг обжираться ими?

— Нет… я… знаю, что такое сила воли. Тело страстно жаждет шоколада, а разум — нет. По крайней мере, так я говорю самой себе. Так и должно быть! Разум должен главенствовать над телом. Иначе зачем он нужен?

— Я тоже часто размышляю об этом, — призналась Сьюзен, открывая следующую дверь. — А, пещера волшебника…

— Волшебника? Здесь используют магию?

— Ты почти угадала.

Увидев столы, леди ле Гион даже прислонилась к дверному косяку, чтобы не упасть.

— О, — прошептала она. — Я чувствую сахар, молоко, масло, ваниль, фундук, миндаль, грецкий орех, изюм, апельсиновую цедру, различные ликеры, цитрусовый пектин, землянику, малину, эссенцию фиалки, ананас, фисташки, апельсины, лаймы, лимоны, кофе, какао…

— Ничего опасного, верно? — хмыкнула Сьюзен, осматривая комнату в поисках самого смертоносного оружия. — В конце концов, какао — всего-навсего горьковатые бобы.

— Да, но… — Леди ле Гион сжала кулаки, закрыла глаза и оскалилась. — …Если все это соединить вместе…

— Так, спокойно, спокойно…

— Воля может победить эмоции, воля может победить инстинкты… — забубнила Аудиторша.

— Ну да, ну да. Жду не дождусь, когда ты дойдешь до воли и шоколада.

— Это труднее всего!

Сьюзен шла мимо чанов и прилавков. Конфеты как будто утратили часть своей привлекательности — лежа здесь, на столах, вот в таком виде. Примерно такая же разница между кучками пигмента и законченной картиной. Сьюзен выбрала шприц, который, судя по конструкции, предназначался для каких-то весьма интимных операций на слонихах, хотя здесь, скорее всего, использовался для нанесения всяческих замысловатых узоров.

А потом она увидела небольшой чан с шоколадным ликером.

Сьюзен окинула взглядом нескончаемые ряды подносов с помадной массой, марципанами и карамелью. О, а вот стол, уставленный мясленичными шоколадными яйцами. Эти яйца не были похожи на те полые бесформенные штуковины, что обычно дарили детям. Нет, эти яйца были кондитерским эквивалентом лучших ювелирных изделий.

Краем глаза она заметила движение. Один из застывших как статуи работников, склонившихся над подносом с «Ореховой Блажью», едва заметно пошевелился.

Время заполняло комнату. Голубоватый свет мерцал в воздухе.

Она повернулась и увидела рядом с собой паривший в воздухе расплывчатый человеческий силуэт. Он был бесцветным, полупрозрачным, как туман, но в голове её возникли слова:

— Я уже сильнее. Ты — мой якорь, моя связь с этим миром. Можешь представить, как трудно снова найти свою связь среди множества множеств? Отведи же меня к часам…

Сьюзен вернулась в магазин и решительно сунула кулинарный шприц в руки тихо стонущей Мирии.

— Держи крепче. И найди какую-нибудь сумку или ещё что — я хочу, чтобы ты взяла как можно больше шоколадных яиц. И крема, и ликеров. Поняла? И помни: у тебя все получится!

О боги, да что ж это такое?! Каким-то образом нужно раскачать эту… женщину.

— Пожалуйста, Мирия. Кстати, какое глупое имя! Ты не множество, ты одна. Поняла? Просто будь… собой. Ты едина… Едина… Вот, кстати, отличное имя.

Вновь нареченная Едина подняла залитое тушью лицо.

— Да, это… хорошее имя…

Сьюзен набрала в руки столько конфет, сколько могла унести, услышала какой-то шорох за спиной, обернулась и увидела Едину, стоявшую по стойке «смирно» и державшую в руках, судя по виду, содержимое целого прилавка в…

…каком-то мешке светло-вишневого цвета.

— О. Прекрасно. Разумное применение оказавшегося под рукой материала, — слабым голосом произнесла Сьюзен. А потом как настоящая учительница добавила: — Надеюсь, ты взяла столько, чтобы хватило всем!

* * *

— Ты был первым, — сказал Лю-Цзе. — Ты практически все и придумал. Да уж, в прогрессивном мышлении тебе не откажешь.

— Это было тогда, — ответил Ронни Соак. — Все изменилось.

— Стало не таким, как прежде, — согласился Лю-Цзе.

— Взять, например, Смерть, — продолжал Ронни Соак. — Да, согласен, он производит впечатление. Но черное всем идёт. А Смерть… В конце концов, что есть смерть?

— Всего лишь долгий сон, — сказал Лю-Цзе.

— Всего лишь долгий сон, — подтвердил Ронни Соак. — Что же касается остальных… Война? Если война настолько плоха, почему люди так увлечены ею?

— То есть, по сути, это хобби, — кивнул Лю-Цзе и начал скручивать самокрутку.

— По сути, хобби, — согласился Ронни Соак. — Если говорить о Голоде и Чуме… Ну, в общем…

— О них достаточно наговорено, — подсказал Лю-Цзе.

— Вот именно. Конечно, голод — страшная вещь…

— …но только в сельскохозяйственном обществе. Поэтому нужно шагать в ногу со временем. — Лю-Цзе сунул самокрутку в рот.

— Точно, — ответил Ронни. — Шагать в ногу со временем. Боится ли средний городской житель голода?

— Нет, он считает, что еда растет в лавках, — сказал Лю-Цзе.

Происходившее начинало ему нравиться. Он обладал восьмисотлетним опытом манипулирования мыслями своих настоятелей, и почти все эти настоятели были очень умными людьми.

— Сейчас его место занял огонь, вот чего на самом деле боятся горожане, — подлил он чуток масла в несколько иной огонь. — Этот страх возник недавно. Первобытные сельские жители считали огонь благом, помнишь? Он отгонял волков. Ну, сгорит хижина — бревна и земля стоят дешево. Но сейчас человек живет на длинной улице в забитом людьми деревянном доме, и каждый его обитатель готовит пищу…

Ронни наградил его испепеляющим взглядом.

— Огонь? Огонь?! Обычный полубожок! Какой-то мелкий воришка спер у богов огонь и тут же стал бессмертным? Ты называешь это воспитанием и опытом? — Искра соскочила с кончика пальца Ронни и подожгла самокрутку Лю-Цзе. — Что же касается богов…

— Выскочки, все до одного, — быстро произнес Лю-Цзе.

— Правильно! Люди начали им поклоняться, потому что боялись меня. Знаешь об этом?

— Честно говоря, нет, — ответил с невинным видом Лю-Цзе.

Однако боевой настрой уже покинул Ронни.

— Но все это было тогда, — сказал он. — Я уже не тот, что прежде.

— Конечно-конечно, разумеется, — успокаивающе произнес Лю-Цзе. — Но ведь все зависит от того, как посмотреть на вещи. Предположим, некий человек, я имею в виду…

— …Антропоморфическую персонификацию, — подсказал Ронни Соак. — Хотя лично я всегда предпочитал термин «аватар».

Лю-Цзе наморщил лоб.

— Что, приходилось много летать?

— Ты путаешь с авиатором.

— Извини. Предположим, некий аватар — спасибо за подсказку, — опередивший свое время тысячи лет назад, посмотрел бы на современный мир. Хорошенько посмотрел бы. А вдруг он увидел бы, что этот мир снова готов принять его?

Лю-Цзе немного помолчал.

— Мой настоятель, кстати, считает, что ты крут, как поросячьи хвостики, — сказал он, чтобы усилить впечатление.

— Как что? — спросил Ронни с подозрением в голосе.

— Так говорится. Крут, как поросячьи хвостики. Круче только яйца. И в ракушках вся… грудь. Эй, эй, это означает, что ты ну очень велик! — вскинул руки Лю-Цзе. — Настоятель, кстати, перевел на тебя кучу свитков. Он считает, что ты имеешь огромное значение для понимания принципов работы этой вселенной.

— Да, но… Это всего лишь какой-то настоятель. В каком-то далеком монастыре, — произнес Ронни угрюмо и неохотно, как человек, баюкающий свою полную разочарований жизнь, будто любимую мягкую игрушку.

— Он не какой-то, он — настоятель, — возразил Лю-Цзе. — Причём очень башковитый. Его мысли настолько грандиозны, что ему требуется вторая жизнь, чтобы их додумать! Пусть крестьяне боятся голода, но ты, такой как ты, должен поставить своей целью качество! Посмотри на нынешние города. В старые времена они были не более чем кучками глинобитных кирпичей с названиями типа Ур, Ух и Угг. А сегодня в них живут миллионы людей. Города стали сложными, очень сложными. И сам подумай, чего живущие там люди на самом деле, на самом-самом деле боятся? Ведь страх… Страх — это вера. Гмм?

Снова длинная пауза.

— Да, конечно, но… — произнес Ронни.

— Конечно, жить в городах им осталось недолго. А значит, когда эти серые твари закончат разбирать людей на части, чтобы понять, как они работают, веры не останется вообще.

— Но мои заказчики так рассчитывают на меня… — пробормотал Ронни Соак.

— Какие заказчики? Это говорит Соак! — воскликнул Лю-Цзе. — Но я не слышу голоса Каоса!

— Ха! — с горечью воскликнул Каос. — Кстати, ты так и не объяснил, как тебе удалось догадаться.

«Потому что у меня больше трех мозговых клеток, а ты тщеславен и написал свое настоящее имя задом наперед на повозке. Ну а темное окно похоже на зеркало, и буквы «К» и «С», пусть даже перевернутые, легко читаются», — подумал Лю-Цзе, однако вслух ничего не сказал, потому что поступать так было бы весьма неразумно.

— Это элементарно, — ответил он. — Тебя в некотором смысле видно насквозь. С таким же успехом можно попытаться спрятать слона, накрыв его простыней. Возможно, самого слона не видно, но ты догадываешься, что он где-то тут.

Каос скривился. Его терзали сомнения.

— Ну, не знаю, — неуверенно произнес он. — Это было так давно…

— О? А мне показалось, ты назвал себя первым… — фыркнул Лю-Цзе, решив применить другую тактику. — Прости! Полагаю, ты ни в чем не виноват. Ну да, столько времени прошло, то одно, то другое, лишился некоторых способностей… Бывает.

— Лишился способностей?! — рявкнул Каос, вскинув палец к носу метельщика. — Посмотрим же! С тобой, червь, я расправлюсь без труда!

— И что же ты со мной сделаешь? Накормишь смертельно опасным йогуртом? — спросил Лю-Цзе, слезая с повозки.

Каос спрыгнул на мостовую.

— Разговор ещё не закончен! Ты куда это слазишь?

Лю-Цзе поднял взгляд на таблички у перекрестка.

— Прямо на угол Торговцев и Брод-авеню, — ответил он. — Ну и что дальше?

Каос заревел. Сорвал с себя полосатый передник и белый колпак. Казалось, он вдруг стал намного больше. Из него огромными клубами повалила тьма.

Лю-Цзе скрестил на груди руки и усмехнулся.

— Всегда помни Правило Номер Один.

— Правила? Какие ещё правила? Я — Каос!

— Который был первым? — уточнил Лю-Цзе.

— Да!

— Создатель и Разрушитель?

— Именно так!

— Сильно усложненное и очевидно бессистемное поведение, которое тем не менее имеет простое детерминированное объяснение и является ключом к новым уровням понимания многомерной вселенной?

— Да, он са… Что?

— Нужно шагать в ногу со временем, милсдарь! Отставать нельзя! — крикнул Лю-Цзе, возбужденно прыгая с ноги на ногу. — Ты тот, кем тебя считают люди! И они изменили тебя! Надеюсь, ты хорошо освоил сложение?!

— Да кто ты такой, чтобы говорить мне, каким я должен быть?! — взревел Каос. — Я — Каос!

— Не может быть. Кстати, грандиозного возвращения не получится, потому что Аудиторы захватили мир. Правила, милсдарь! Они и есть правила! Холодные, пустые правила!

Серебристая молния сверкнула в ходячем облаке, в которое превратился Ронни. А затем облако, повозка и конь исчезли.

— Что ж, полагаю, могло быть и хуже, — пробормотал Лю-Цзе. — Не слишком сообразительный паренек. И возможно, слегка старомодный.

Обернувшись, он увидел наблюдавшую за ним толпу Аудиторов. Их было много.

Лю-Цзе вздохнул и улыбнулся своей любимой глупой улыбкой. Ох, как же ему все это надоело…

— Ну а вы-то, надеюсь, слышали о Правиле Номер Один? — спросил он.

На мгновение Аудиторы замешкались.

— Мы знаем миллионы правил, смертный, — наконец ответил один из них.

— Миллиарды. Триллионы, — поддержал другой.

— Отлично. Значит, на меня вы нападать не будете, — пожал плечами Лю-Цзе. — Раз так хорошо знаете самое Первое Правило.

Стоявшие рядом с ним Аудиторы начали совещаться.

— Вероятно, это как-то связано с гравитацией…

— Нет, скорее с квантовым эффектом. Это же очевидно.

— Исходя из логики, самого Первого Правила существовать не может, потому что на данном этапе отсутствует концепция множественности.

— Но если не существует Первого Правила, значит, не может существовать и других правил? А если нет Правила Первого, то нет и Правила Второго?

— Существуют миллионы правил! И все они, несомненно, пронумерованы!

«Великолепно, — подумал Лю-Цзе. — Остается только подождать, когда у них расплавятся мозги».

Но тут вышел вперед один из Аудиторов. Взгляд у него был более бешеный, чем у других, а вид — крайне неопрятный. Кроме того, в руке он сжимал топор.

— Мы не должны ничего обсуждать! — рявкнул он. — Мы должны сказать себе: «Чепуха это все. И мы не будем её обсуждать!»

— Но каково… — начал было один из Аудиторов.

— Господин Белый! Зови меня господином Белым!

— Но, господин Белый, каково оно, это Правило Номер Один?

— Я очень, очень не рад этому твоему вопросу! — завопил господин Белый и взмахнул топором.

Тело Аудитора как будто облаком объяло лезвие топора, после чего превратилось в множество пылинок, которые быстро рассеялись в воздухе.

— У кого-нибудь ещё вопросы есть? — спросил господин Белый, поднимая топор.

Пара Аудиторов, слегка отстающих от развития событий, открыли было рты. И тут же опять их закрыли.

Лю-Цзе отошел на несколько шагов. Долгие века он оттачивал способность выходить практически из любой ситуации путем переговоров и весьма гордился достигнутым мастерством, но всякие переговоры есть продукт двухсторонний, и с другой стороны должна находиться более-менее разумная личность.

Господин Белый повернулся к Лю-Цзе.

— А ты, органический, что ты делаешь не на своем месте?

Но Лю-Цзе вдруг услышал совсем другие слова, произнесенные шепотом. Они донеслись из-за стены, и вот какой спор сейчас там происходил:

— Это же просто слова! Какая разница, что говорить?

— Точность имеет огромное значение, Сьюзен. Под крышкой содержится подробная карта с описаниями. Вот, сама гляди.

— И ты думаешь, это произведет нужное впечатление?

— Пожалуйста. Все нужно сделать правильно.

— Ну ладно, давай.

Господин Белый наступал на Лю-Цзе с поднятым топором.

— Запрещается… — начал было он.

— Эй, вы! Жрите… о боги… жрите же «нежнейшую сахарную помадку и очаровательно густую сочно-малиновую начинку в обрамлении непостижимого черного шоколада»… серые сволочи!

Град небольших предметов обрушился на улицу. Некоторые из них раскололись о мостовую.

Но Лю-Цзе вдруг услышал… тишину. Тишину, вызванную отсутствием тихого жужжания, к которому он уже привык.

— О нет, похоже, завод кончил…

* * *

Сейчас Ронни Соак опять больше походил на молочника, правда обслуживающего исключительно места пожарищ. Оставляя за собой дымный след, он ворвался в свою маслобойню.

— Да кем он себя возомнил! — пробормотал он, схватившись руками за край безукоризненно чистого прилавка с такой силой, что металл согнулся. — Ну конечно, тебя вышвыривают за ненадобностью, а потом хотят, чтобы ты вернулся…

Металл под его пальцами раскалился добела и начал плавиться.

— У меня есть клиенты. Есть покупатели. На меня рассчитывают. Работу, конечно, нельзя назвать шикарной, но людям всегда будет нужно молоко…

Ронни прижал ладонь ко лбу. Расплавленный металл, коснувшись кожи, испарился.

Головная боль была нестерпимой.

Он помнил время, когда был только он один. Но, о боги, как же трудно вспоминать, ведь тогда… не было ничего — ни цвета, ни звука, ни давления, ни времени, ни вращения, ни света, ни жизни…

Только Каос.

И пришла мысль: «Хочу ли я, чтобы это повторилось? Чтобы вновь наступил идеальный порядок, а вместе с ним — неизменность?»

Потом в сознание проникли другие мысли, больше похожие на серебристых угрей. В конце концов, он — Всадник и был им всегда, начиная с того самого времени, когда у людей, живущих в глиняных городах посреди выжженных равнин, возникла идея о том, что, перед тем как возникло все остальное, существовало Нечто. Он — Всадник, а Всадник слышит все издаваемые миром звуки. Жители глиняных городов и обитатели шатров из звериных шкур инстинктивно понимали, что мир окружает полная опасностей, сложная и безразличная к их нуждам вселенная. Они знали, что от холода пространства и пучины ночи их отделяет лишь толщина зеркала. Знали, что эта так называемая реальность, эта паутина правил, благодаря которым стала возможна жизнь, — всего лишь пена на гребне прилива. О да, они боялись старого Каоса. Но теперь…

Он открыл глаза и посмотрел на свои темные дымящиеся руки.

И спросил у окружающего мира:

— Кто же я теперь?

* * *

Лю-Цзе услышал свой возникший из ниоткуда голос:

— …ся…

— Почти, но не совсем. Я успела снова тебя завести, — сказала стоящая перед ним девушка.

Затем она отошла на шаг и окинула его критическим взглядом. Впервые за восемьсот лет Лю-Цзе почувствовал себя так, словно его застукали за каким-то постыдным поступком. Этот пытливый взгляд как будто рылся у него в голове.

— Ты, видимо, Лю-Цзе, — предположила Сьюзен. — А я — Сьюзен Сто-Гелитская. На объяснения нет времени. Даже учитывая то, что оно стоит. В общем, мы должны проводить Лобсанга к стеклянным часам. Ты что-нибудь умеешь? Лобсанг считает тебя немного мошенником.

— Только немного? Я поражен. — Лю-Цзе огляделся. — Что здесь произошло?

На улице никого не было видно, кроме ставших уже привычными людских статуй. На мостовой валялись серебряные бумажки и цветистые фантики, а на стене за его спиной красовалось пятно, очень похожее на шоколадную глазурь.

— Некоторым удалось сбежать, — покачала головой Сьюзен, поднимая с земли предмет, который, как очень надеялся Лю-Цзе, был гигантским кулинарным шприцем, а не чем-то ещё, куда более страшным. — В основном они дрались друг с другом. Ты стал бы разрывать кого-нибудь на части ради конфеты с кофейной начинкой?

Лю-Цзе посмотрел прямо в эти глаза. За восемьсот лет Лю-Цзе научился читать людей как открытые книги, однако Сьюзен представляла собой историю, уходившую в самую глубь веков. Она, вероятно, знала о существовании Правила Номер Один, и ей было совершенно на него наплевать. К таким людям следовало относиться с уважением. Но и допускать, чтобы они все делали по-своему, тоже нельзя.

— С кофейным зернышком сверху или просто с начинкой? — спросил он.

— Без кофейного зернышка, как мне кажется, — ответила Сьюзен, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, не стал бы, — сказал Лю-Цзе.

— Они постоянно учатся, — раздался женский голос за спиной метельщика. — Некоторые сопротивлялись. Мы можем учиться. Так люди стали людьми.

Лю-Цзе окинул взглядом говорившую. Она была похожа на даму из высшего общества, которая провела не самый удачный день в молотилке.

— Мне хотелось бы кое-что выяснить, — промолвил он, переводя взгляд с одной женщины на другую. — Вы сражались с серыми людьми при помощи конфет?

— Да, — кивнула Сьюзен, выглядывая из-за угла. — Происходит своего рода чувственный взрыв. Они теряют контроль над своим морфическим полем. Ты хорошо умеешь бросать? Отлично. Едина, дай ему столько шоколадных яиц, сколько он сможет унести. Секрет заключается в том, чтобы при ударе о землю они разлетались на как можно большее количество осколков…

— А где сейчас Лобсанг?

— Он? Скажем так, духовно он с нами.

В воздухе возникли синеватые искорки.

— Переживает болезнь роста, как мне кажется, — добавила Сьюзен.

Многовековой опыт снова пришел на помощь Лю-Цзе.

— Он всегда казался мне юношей, которому ещё предстоит найти себя, — сказал он.

— Да, — согласилась Сьюзен. — И это стало для него небольшим потрясением. Пошли.

* * *

Смерть смотрел на мир. Безвременье достигло Края и со скоростью света начало распространяться по вселенной. Плоский мир стал похож на хрустальную скульптуру.

Это не апокалипсис. Их всегда было много: мелких апокалипсисов, на которые не стоило обращать внимания, ложных апокалипсисов… Апокрифических апокалипсисов. Большая часть из них приходилась на старые времена, когда весь свет, которому должен был наступить тот самый «конец», объективно был ничуть не больше нескольких деревень и полянки в лесу.

Все эти крошечные мирки рано или поздно кончались. Но всегда оставалось что-то ещё. К примеру, горизонт. Беженцы вдруг открывали, что свет куда больше, чем они думали. Несколько деревень на полянке? Ха, да разве можно быть такими глупцами? Нет, теперь-то они знают: целый свет — это остров! А дальше… опять горизонт.

Но сейчас у света кончились горизонты.

Прямо на глазах у Смерти солнце остановилось посреди своей орбиты, и его свет стал более тусклым, обрел красноватый оттенок.

Он вздохнул и пришпорил Бинки. И поскакал по местам, которых не найдешь ни на одной карте.

Небо было заполнено серыми силуэтами. Рябь пробежала по рядам Аудиторов, когда Конь Бледный направился в их сторону. Один подлетел к Смерти и завис в воздухе в нескольких футах от него.

«Разве тебе не пора отправиться в путь?» — спросил он.

— ТЫ ГОВОРИШЬ ОТ ИМЕНИ ВСЕХ?

«Ты знаешь обычай, — раздался голос в голове Смерти. — Среди нас один говорит от имени всех».

— ТО, ЧТО БЫЛО СДЕЛАНО, НЕВЕРНО.

«Тебя это не касается».

— ТЕМ НЕ МЕНЕЕ МЫ ОБЯЗАНЫ ОТВЕЧАТЬ ЗА СВОИ ПОСТУПКИ. ВСЕ МЫ.

«Вселенная будет существовать вечно, — произнес голос. — Законсервированный, упорядоченный, понятный, законопослушный, зарегистрированный… неизменный, идеальный мир. Законченный».

— НЕТ.

«Так или иначе, сегодня все закончится».

— СЛИШКОМ РАНО. ОСТАЛИСЬ НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ДЕЛА.

«Какие именно?»

— ВСЕ.

Сверкнула вспышка, и вдруг появилась фигура, вся в белом, с книгой в руке.

Она перевела взгляд со Смерти на неисчислимые ряды Аудиторов и спросила:

— Прошу прощения? Я попал в нужное место?

* * *

Два Аудитора подсчитывали атомы тротуарной плитки.

Почувствовав движение, они подняли головы.

— День добрый, — поздоровался Лю-Цзе. — Могу ли я привлечь ваше внимание к плакату, который держит моя помощница?

Сьюзен и правда держала в руках плакат. «Всем открыть рты. По распоряжению», — было написано на нем.

Лю-Цзе разжал пальцы. В каждой руке у него было по карамели. И бросал он очень метко.

Рты закрылись. Лица обрели безмятежность. Раздался звук, напоминавший мурлыканье и вой одновременно, который очень скоро превратился в ультразвук. А потом… Аудиторы постепенно растворились: сначала утратили четкие очертания, затем, по мере ускорения процесса, на их месте появилось растущее облако.

— Это называется рукоротной борьбой, — сказал Лю-Цзе. — А почему люди так не реагируют?

— Иногда реагируют, — возразила Сьюзен, а когда они уставились на неё, моргнула и добавила: — Всякие дуры, не способные себя сдерживать.

— Ну, вам, людям, не приходится постоянно сосредотачиваться, чтобы поддерживать форму, — ответила Едина. — Кстати, это были последние карамельки.

— Есть ещё «Золотая коллекция», — покачала головой Сьюзен. — Там три карамельки в черном шоколаде с белой шоколадной начинкой, а три в молочном шоколаде и со взбитыми сливками. Они в таких серебристых фантиках… Послушайте, я просто много знаю, понятно? Может, пойдем дальше? А? И давайте уже перестанем говорить о конфетах.

* * *

«У тебя нет над нами власти, — сказал Аудитор. — Мы не принадлежим к живым».

— НО ВЫ ДЕМОНСТРИРУЕТЕ ВЫСОКОМЕРИЕ, ГОРДОСТЬ И ГЛУПОСТЬ, А ЭТО ЭМОЦИИ. Я ДАЖЕ НАЗВАЛ БЫ ИХ ПРИЗНАКАМИ ЖИЗНИ.

— Э-э, прошу прощения? — вмешалась фигура в белом.

«Но ты здесь один!»

— Извините?

— ДА? — повернулся Смерть. — В ЧЕМ ДЕЛО?

— Это ведь Абокралипсис? — нагло осведомилась сияющая фигура.

— МЫ РАЗГОВАРИВАЕМ.

— Да, понятно, но это Абокралипсис? Действительный конец действительно всего света?

«Нет», — сказал Аудитор.

— ДА, — сказал Смерть.

— Великолепно! — воскликнула фигура.

«Что?» — спросил Аудитор.

— ЧТО? — спросил Смерть.

Фигура явно смутилась.

— Ну, не великолепно, конечно… Вернее, уж конечно, не великолепно. Но я здесь именно ради этого. Я существую ради этого. — Он поднял книгу. — Я даже отметил нужное место. Bay! Знаете, я так долго ждал…

Смерть посмотрел на книгу. Переплет и страницы были сделаны из железа. И тут до него дошло.

— ТЫ ВЕСЬ В БЕЛОМ АНГЕЛ ЖЕЛЕЗНОЙ КНИГИ? ИЗ ПРОРОЧЕСТВ ТОБРУНА?

— Ага! — Лязгая страницами, ангел принялся судорожно листать книгу. — И «облаченный в белое», если не возражаешь. «Весь в белом» как-то неправильно. Мелкая деталь, понимаю, но я хочу, чтобы все было правильно.

«Что здесь происходит?» — прорычал Аудитор.

— ЧЕСТНО ГОВОРЯ, ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, КАК ТЕБЕ СКАЗАТЬ… — произнес Смерть, не обращая внимания на Аудитора. — НО ТЫ ВЫЧЕРКНУТ ИЗ СПИСКОВ. ПРИЧЕМ ОФИЦИАЛЬНО.

Страницы сразу перестали лязгать.

— Что ты имеешь в виду? — с подозрением в голосе спросил ангел.

— КНИГА ТОБРУНА ПЕРЕСТАЛА БЫТЬ ОФИЦИАЛЬНОЙ ЦЕРКОВНОЙ ДОГМОЙ ЕЩЕ СТО ЛЕТ НАЗАД — ПРОРОК БРУТА ОБЪЯВИЛ, ЧТО ВСЯ ЭТА ЧАСТЬ СВЯЩЕННОГО ТЕКСТА ЯВЛЯЕТСЯ МЕТАФОРОЙ БОРЬБЫ ЗА ВЛАСТЬ ВНУТРИ РАННЕЙ ЦЕРКВИ. И В ПЕРЕСМОТРЕННОЕ ИЗДАНИЕ КНИГИ ОМА ПРОРОЧЕСТВА ТОБРУНА НЕ ВКЛЮЧИЛИ. ТАК БЫЛО РЕШЕНО ИЙСКИМ СОБОРОМ.

— Что, правда не включили? Ни подглавочки?

— МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

— Значит, меня просто взяли и вышвырнули? Как тех кроликов и противно-липких тварей?

— ДА.

— Даже ту фразу, где я дую в дуду, вычеркнули?

— О ДА.

— Ты уверен?

— ВСЕГДА.

— Но ты же Смерть, а это Абокралипсис, верно? — спросил совсем расстроенный ангел. Он выглядел очень несчастным. — А значит…

— К СОЖАЛЕНИЮ, ТЫ БОЛЬШЕ НЕ ЯВЛЯЕШЬСЯ ЧАСТЬЮ ОФИЦИАЛЬНОЙ ПРОЦЕДУРЫ.

Краем разума Смерть наблюдал за Аудиторами. Аудиторы всегда прислушивались к разговорам. Чем больше говорят, тем ближе к консенсусу принятое решение, тем меньше ответственности достается каждому. Но сейчас Аудиторы начинали демонстрировать признаки нетерпения и беспокойства…

Эмоции. А эмоции делают тебя живым. Смерть умел обращаться с живыми.

Ангел окинул взглядом вселенную.

— Так что же мне теперь делать? — взвыл он. — Я ведь так ждал этого! Долгие тысячелетия! — Он уставился на железную книгу. — Тысячи монотонных, скучных, бесцельно прожитых лет… — пробормотал он.

«Вы наконец закончили?» — спросил Аудитор.

— Одна главная сцена. Больше у меня ничего не было. Цель всей моей жизни. Ты ждешь, тренируешься, а потом тебя просто вычеркивают, потому что сера больше не в моде? — Гнев наполнил ангельский голос горечью. — Меня, конечно, никто не известил…

Он уставился на проржавевшие страницы.

— Следующим должен был появиться Чума… — пробормотал он.

— Значит, я опоздал? — раздался голос в ночи.

Показался конь. Он мерцал нездоровым светом, как гангренозная рана незадолго до появления брадобрея с пилой для быстрого оттяпывания конечностей.

— Я УЖ ДУМАЛ, ТЫ НЕ ПРИДЕШЬ, — сказал Смерть.

— Я и не собирался, — процедил Чума, — но у людей появились такие интересные болезни. Хочу собственными глазами увидеть, во что превратятся мызвы. — Он подмигнул Смерти покрытым коростой глазом.

— Ты хотел сказать, язвы? — переспросил ангел.

— Мызвы, — повторил Чума. — Эти био-экспериментаторы совсем потеряли страх. Мызвы появляются у нескольких людей сразу и пройти могут только одновременно.

«Вас двоих будет мало!» — прорычал Аудитор в их головах.

Конь вышел из темноты. На некоторых стиральных досках и то больше мяса.

— Я вот подумал, — раздался голос, — а ведь есть вещи, ради которых стоит ввязаться в драку!

— И что же это? — спросил, обернувшись, Чума.

— Сэндвичи со сливочно-салатной заправкой. С ними ничто не может сравниться. А привкус разрешенных эмульсификаторов? Грандиозно!

— Ха! Значит, ты Голод? — спросил Ангел Железной Книги и снова принялся лязгать страницами.

«Что, что, что это за ерунда про сливочно-салатную заправку?»[101] — завопил Аудитор.

«Гнев, — подумал Смерть. — Очень яркая и сильная эмоция».

— А мне нравится салат? — спросил голос из темноты.

— Нет, милый, у тебя от него сыпь, — ответил второй, женский голос.

Конь Войны был огромным, гнедым; с луки седла свисали головы побежденных воинов. Госпожа Война с мрачным видом восседала позади мужа.

— Все четверо. Бинго! — воскликнул Ангел Железной Книги. — И плевать я хотел на Ийский собор!

У Войны горло было обмотано шерстяным шарфом. Он застенчиво посмотрел на остальных Всадников.

— Ему нельзя перенапрягаться! — сварливо заявила госпожа Война. — И не впутывайте его ни в какие авантюры. Он не так силен, как ему кажется. И ему нужно постоянно подсказывать.

«Что ж, вся банда в сборе», — сказал Аудитор.

«Самоуверенность, — отметил про себя Смерть. — И самодовольство».

Послышался лязг железных страниц. Ангел Железной Книги выглядел озадаченным.

— Честно говоря, мне кажется, что-то тут неправильно, — сказал он.

Никто не обращал на него внимания.

«Шёл бы ты со своим представлением», — сказал Аудитор.

«А теперь сарказм и ирония, — подумал Смерть. — Очевидно, они учатся этому у тех, кто находится внизу. Всем мелочам, которые составляют… личность».

Он окинул взглядом строй Всадников. Они почувствовали его взгляд, Чума и Голод едва заметно кивнули.

Война развернулся в седле, чтобы поговорить с женой.

— Дорогая, я сейчас чувствую себя очень хорошо. Не могла бы ты слезть с коня?

— А помнишь, что случилось, когда… — начала было госпожа Война.

— Прямо сейчас, дорогая! — произнес Война, его голос остался спокойным и вежливым, но в нем послышались нотки железа и бронзы.

— Э… О… — Госпожа Война вдруг засуетилась. — Именно так ты сказал, когда…

На её щеках появился довольный румянец, и она быстро спрыгнула с лошади. Война кивнул Смерти.

«А теперь вы должны отправиться в путь, чтобы сеять ужас и разрушения, и так далее, и тому подобное, — промолвил Аудитор. — Правильно?»

Смерть кивнул. Парящий над его головой Ангел Железной Книги отчаянно перелистывал страницы в поисках места, подходящего ситуации.

— СОВЕРШЕННО ВЕРНО. МЫ ДОЛЖНЫ ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЬ, — подтвердил Смерть, обнажая меч. — НО НИГДЕ НЕ ГОВОРИТСЯ, ПРОТИВ КОГО.

«Что ты имеешь в виду?» — прошипел Аудитор, и в его голосе появился страх. Происходили события, смысл которых был выше его понимания.

Смерть усмехнулся. Чтобы испытывать страх, нужно обладать «я».

«Лишь бы со мной ничего не случилось…» Это была песня страха.

— Он имеет в виду, — ответил Война, — что попросил нас всех хорошенько подумать, на чьей именно стороне мы находимся.

Четыре меча, сверкая пламенем, вылетели из ножен. Четыре коня помчались вперед. Ангел Железной Книги опустил взгляд на госпожу Войну.

— Прошу прощения, — сказал он. — Карандашика не найдется?

* * *

Сьюзен выглянула из-за угла на улицу Умельцев и застонала.

— Их там целая толпа… И кажется, они сошли с ума.

Едина тоже выглянула.

— Нет, они не сошли с ума. Просто ведут себя как Аудиторы. Производят измерения, оценку и стандартизацию, где это необходимо.

— Они поднимают тротуарные плиты!

— Да. Скорее всего, потому, что эти плиты неправильного размера. Мы терпеть не можем нарушений порядка.

— А какой размер плиты или камня считается неправильным?

— Любой, отклоняющийся от среднего. Извини.

Воздух вокруг Сьюзен озарила синяя вспышка. Она успела заметить человеческую фигуру, прозрачную, плавно вращающуюся, которая буквально через мгновение исчезла.

Но голос, голос в её голове остался:

— Силы у меня почти достаточно. Сможешь добраться до конца улицы?

— Да. Ты уверен? В прошлый раз ты не смог противостоять часам.

— В прошлый раз это был не я.

Внимание Сьюзен привлекло какое-то движение над головой. Она посмотрела вверх и увидела, что распростершаяся над мертвым городом молния исчезла. Облака клубились, как вылитые в воду чернила. Внутри сверкали вспышки, серно-желтые и красные.

— Четыре Всадника сражаются с Аудиторами, — подсказал Лобсанг.

— И как, побеждают?

Лобсанг не ответил.

— Я спросила…

— Мне трудно ответить определенно. Я способен видеть… все. Все, что могло быть…

* * *

Каос слушал историю.

Возникли новые миры. Волшебники и философы обнаружили Хаос, который был Каосом, но причесанным и в галстуке, а также нашли в воплощении беспорядка новый, невообразимый порядок. Правила бывают разными. От простых до сложных, а из сложных правил развивается простота иного порядка. Хаос — это порядок в маске…

Хаос. Не тёмный древний Каос, оставленный позади развивающейся вселенной, а новый, сверкающий Хаос, составлявший суть абсолютно всего. Эта идея обладала странной привлекательностью. Он мог быть причиной, по которой хотелось продолжать жить.

Ронни Каос поправил колпак. Да… И вот ещё что…

Молоко всегда было вкусным и свежим. Все обращали на это внимание. Конечно, оказаться везде ровно в семь часов утра не представляло для него особой проблемы. Если даже Санта-Хрякус успевал облазать за одну ночь все печные трубы мира, одномоментная развозка молока почти по всему городу — не такое уж серьезное достижение.

А вот обеспечить продуктам должное хранение — это оказалось куда труднее. Но тут ему повезло.

Господин Каос вошел в холодильник, где его дыхание мгновенно стало превращаться в туман. На полу рядами стояли начищенные до блеска фляги. Чаны с маслом и сметаной занимали покрытые искрящимся инеем полки. Сквозь висевшую в воздухе изморозь были видны бесчисленные стеллажи со свежими яйцами. Летом он собирался заняться продажей мороженого. Этот шаг был очевидным. Кроме того, нужно ведь хоть как-то использовать холод.

В центре пола пылала печь. Господин Каос покупал у гномов только лучший уголь, и чугунные плиты были раскалены докрасна. По идее, в помещении должна была царить невыносимая жара, но печь потрескивала от яростной борьбы холода и тепла. Когда горела печь, комната была простым ледником. А вот без печи…

Ронни открыл дверцу покрытого льдом комода и кулаком разбил глыбу льда внутри. Протянул руку.

Достал из комода сверкающий ледяным пламенем меч.

Этот меч был настоящим произведением искусства. Он обладал воображаемой скоростью, отрицательной энергией и положительным холодом, настолько сильным, что, встречаясь с направленным в противоположную сторону теплом, приобретал часть его природы. Становился обжигающим. С самого рождения вселенной не существовало ничего более холодного. На самом деле по сравнению с клинком Каосу все казалось теплым.

— Что ж, я вернулся, — сказал он.

И Пятый Всадник отправился в путь, оставляя за собой едва ощутимый запах сыра.

* * *

Едина ещё раз окинула взглядом голубое свечение, которое по-прежнему окружало их группу. Сейчас они прятались за тележкой с фруктами.

— Если позволите высказать предложение, — сказала Едина, — мы… то есть мы, Аудиторы, плохо переносим неожиданности. Нас сразу тянет посоветоваться. Всегда должен существовать некий план, согласно которому нужно действовать.

— Ну и что? — спросила Сьюзен.

— Я предлагаю полное безумие. Я предлагаю, чтобы ты и… молодой человек направились в мастерскую, а я отвлеку внимание Аудиторов. Возможно, этот пожилой человек мне поможет, поскольку все равно скоро умрет.

Воцарилась тишина.

— Весьма правдиво, хотя говорить об этом вслух было вовсе не обязательно, — наконец промолвил Лю-Цзе.

— Я нарушила какой-то этикет?

— Не совсем, но без этой информации мы бы обошлись. Однако разве не написано: «Если пора уходить, нужно уходить»? — пожал плечами Лю-Цзе. — И ещё: «Всегда надевай чистое белье, на случай если тебя переедет телега».

— А что, это поможет? — спросила совершенно сбитая с толку Едина.

— Сие есть одна из величайших тайн Пути, — ответил Лю-Цзе, мудро кивая. — Какие конфеты у нас остались?

— Только с нугой, — ответила Едина. — Лично я считаю, надо строго-настрого запретить прятать в шоколаде подобную гадость. Человек может оказаться не готов к такой засаде. Сьюзен?

Сьюзен, отвернувшись, выглядывала из-за угла.

— Ммм?

— У тебя ещё есть конфеты?

Сьюзен покачала головой.

— Мммм.

— А мне казалось, у тебя оставались конфеты с вишневой помадкой.

— Ммм?

Сьюзен что-то проглотила и откашлялась, умудрившись подобным, весьма лаконичным образом выразить и смущение, и раздражение.

— Всего одну-то и съела! — рявкнула она. — Мне нужен сахар!

— А никто и не утверждал, что ты съела больше, — смиренно уверила Едина.

— И вовсе мы ничего не считали, — сказал Лю-Цзе.

— Если у тебя есть носовой платок, — услужливо предложила Едина, — я могу стереть с твоих губ шоколад, который неумышленно попал на них во время прошлой схватки.

Сьюзен наградила её свирепым взглядом и вытерла губы ладонью.

— Все дело в сахаре, — повторила она. — Он для меня как топливо. И все, хватит об этом! У нас есть более насущные задачи. Мы не можем позволить тебе погибнуть ради того, чтобы…

— Можем, — возразил Лобсанг.

— Это… как? — потрясенно осведомилась Сьюзен.

— Я все видел.

— Так, может, тогда расскажешь? — огрызнулась Сьюзен, быстро переходя на фирменный Учительский Сарказм. — Мы были бы не прочь послушать, чем все кончится.

— Ты не так понимаешь значение слова «всё».

Лю-Цзе порылся в своем мешке в поисках боеприпасов, достал два шоколадных яйца и какой-то бумажный пакетик, при виде которого Едина резко побледнела.

— О, я и не знала, что у нас они есть!

— Вкусные, да?

— Кофейные зерна в шоколаде, — шепотом произнесла Сьюзен. — Их нужно запретить! Законом!

Обе женщины с ужасом следили за тем, как Лю-Цзе кладет себе в рот конфету. Он удивленно посмотрел на них.

— Действительно вкусные, — подтвердил он. — Но я предпочитаю лакрицу.

— То есть… тебе больше не хочется? — переспросила Сьюзен.

— Да нет как-то.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Но очень люблю лакрицу, и если у вас есть…

— Тебя этому специально обучали? Как монаха?

— Нет, бою на конфетах меня никто не учил, — покачал головой Лю-Цзе. — Но разве не написано: «Съешь ещё одну, испортишь аппетит»?

— Хочешь сказать, что ещё одно кофейное зернышко в шоколаде ты бы есть не стал? Вот прям так, взял бы и отказался?

— Взял бы и отказался.

Сьюзен посмотрела на дрожащую Едину.

— Слушай, а может, у тебя что-то со вкусовыми сосочками?.. — спросила она.

И вдруг почувствовала, как её дернули за руку, резко увлекая прочь.

— Вы, двое, спрячьтесь за той телегой и бегите по моему сигналу, — сказал Лю-Цзе. — Быстро!

— А какой будет сигнал?

— Мы поймем, — произнес голос Лобсанга.

Лю-Цзе проводил их взглядом. Потом взял в руки метлу и вышел на самую середину улицы, заполненной серыми фигурами.

— Прошу прощения? — окликнул он. — Могу я попросить уделить мне немного внимания?

— Что он творит? — спросила Сьюзен, спрятавшись за телегой.

— Они все идут к нему, — сказал Лобсанг. — У некоторых в руках оружие.

— То есть приказывать будут они, — констатировала Сьюзен.

— Ты уверена?

— Да. Этому они научились у людей. Аудиторы не привыкли к тому, чтобы им приказывали. Их нужно убеждать.

— Он рассказывает им о Первом Правиле, а значит, у него есть план. И мне кажется, он сработал… Да, точно!

— Что он сделал? Что он сделал?

— Пошли. С ним все будет в порядке.

— Отлично! — Сьюзен даже подпрыгнула от радости.

— Да, они отрубили ему голову…

* * *

Страх, гнев, зависть… Эмоции делают тебя живым — на краткий миг перед смертью. Толпа серых фигур отступала под натиском клинков. Их были миллиарды. И сражались они по-своему. Пассивно, коварно.

— Бессмысленно! — закричал Чума. — Они даже простудиться не могут!

— Ни души, чтобы проклясть, ни зада, чтобы дать пинка! — воскликнул Война, рубя в капусту окружающую его серую массу.

— Они испытывают голод, — сообщил Голод. — Только я никак не могу разобрать какой!

Они осадили коней. Серая стена зависла на расстоянии, потом снова двинулась на них.

— ОНИ СОПРОТИВЛЯЮТСЯ, — сказал Смерть. — НЕУЖЕЛИ НЕ ЧУВСТВУЕТЕ?

— Лично я чувствую только одно: мы сделали очень большую глупость, — ответил Война.

— И ОТКУДА ПОЯВЛЯЕТСЯ ЭТО ЧУВСТВО?

— По-твоему, они могут влиять на наше сознание? — спросил Чума. — Но мы Всадники! На нас нельзя повлиять!

— МЫ СТАЛИ СЛИШКОМ ПОХОЖИ НА ЛЮДЕЙ.

— Мы? На людей? Не смеши…

— ПОСМОТРИ НА МЕЧ В СВОЕЙ РУКЕ, — посоветовал Смерть, — НИЧЕГО НЕ ЗАМЕЧАЕШЬ?

— Меч. Очень такой мечеподобный. А что?

— ПОГЛЯДИ НА ЛАДОНЬ. ПЯТЬ ПАЛЬЦЕВ. РУКА ЧЕЛОВЕКА. ЛЮДИ ПРИДАЛИ ТЕБЕ ТАКОЙ ОБЛИК, А ЭТО СПОСОБ ПРОНИКНУТЬ ВНУТРЬ. ПРИСЛУШАЙТЕСЬ! РАЗВЕ ВЫ НЕ ЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ ТАКИМИ КРОШЕЧНЫМИ В ЭТОЙ БОЛЬШОЙ ВСЕЛЕННОЙ? ВОТ В ЧЕМ СМЫСЛ ИХ ПЕСНИ. ВСЕЛЕННАЯ БОЛЬШАЯ, ВЫ МАЛЕНЬКИЕ, А ВОКРУГ НИЧЕГО, КРОМЕ ХОЛОДА ПРОСТРАНСТВ. ВЫ ТАК ОДИНОКИ…

Трое Всадников явно забеспокоились, занервничали.

— Это исходит от них? — спросил Война.

— ДА. ЭТО СТРАХ И НЕНАВИСТЬ, КОТОРЫЕ МАТЕРИЯ ПРЕДНАЗНАЧИЛА ДЛЯ ЖИЗНИ. А ОНИ НОСИТЕЛИ ЭТОЙ НЕНАВИСТИ.

— Тогда мы бессильны, — развел руками Чума. — Их слишком много!

— ТАК ДУМАЕШЬ ТЫ? ИЛИ ВСЕ ЖЕ ОНИ? — резко осведомился Смерть.

— Они все ближе и ближе, — сообщил Война.

— ЗНАЧИТ, БУДЕМ ДРАТЬСЯ, ПОКА ХВАТИТ СИЛ.

— Четыре клинка против армии? Ничего не получится!

— НЕСКОЛЬКО МГНОВЕНИЙ НАЗАД ТЫ СЧИТАЛ ИНАЧЕ. КТО ГОВОРИТ ЗА ТЕБЯ? ЛЮДИ МНОГО РАЗ ПРОТИВОСТОЯЛИ НАМ И НИ РАЗУ НЕ СДАЛИСЬ.

— Да, — согласился Чума. — Но с нами они всегда могли надеяться на прощение.

— Или на перемирие, — добавил Война.

— Или на… — начал было Голод, замялся и наконец выпалил: — Дождь из рыб?.. — Он заметил выражение их лиц. — Однажды это правда случилось! — вызывающе добавил он.

— ЧТОБЫ В САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ ТВОЯ СУДЬБА ВДРУГ ИЗМЕНИЛАСЬ, НУЖНО ПРОЖИТЬ ЕЕ ДО САМОГО ПОСЛЕДНЕГО МОМЕНТА, — ответил Смерть. — МЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ.

— А если ничего не получится? — спросил Чума.

Смерть подобрал поводья Бинки. Аудиторы были уже совсем рядом. Смерть мог различить отдельные, но абсолютно идентичные лица. Убей одного, и на его месте встанет дюжина.

— ЗНАЧИТ, БУДЕМ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО МОЖЕМ, — сказал он, — ПОКА МОЖЕМ.

* * *

Облаченный В Белое Ангел, сидя на своем облаке, лихорадочно листал книгу.

— О чем они там говорят? — спросила госпожа Война.

— Не знаю, не слышу! Проклятье, эти две страницы слиплись! — воскликнул ангел, безуспешно царапая их пальцами.

— А все потому, что он отказался поддеть фуфайку, — твердо заявила госпожа Война. — Хотя я ему…

Она вынуждена была прерваться, потому что ангел вдруг сорвал с головы нимб и принялся пилить им края слипшихся страниц, рассыпая искры и издавая скрежет, словно кошка скользила вниз по классной доске.

Снова залязгали страницы.

— Так, посмотрим… — Он прочел только что открытый текст. — Сначала то… Потом это… О…

Он замолчал и повернул бледное лицо к госпоже Войне.

— Ой-ей, — сказал он. — У нас большие неприятности.

* * *

Тем временем из-под Диска, висевшего внизу, появилась быстро растущая в размерах комета. Осыпая распростершийся внизу мир горящими обломками, она пересекла все небо и, подлетев к Всадникам поближе, оказалась на поверку огненной колесницей.

Пламя было синим. Хаос пылал холодом.

Голова стоявшей в колеснице фигуры была закрыта полным шлемом с двумя огромными глазницами, немного похожими на крылья бабочки и очень сильно похожими на глаза некоего странного инопланетного существа. Пылающий конь перешел на рысь и остановился — он вроде даже не утомился после скачки во весь опор. Остальные кони, не дожидаясь команды хозяев, немного посторонились, уступая ему место.

— О нет! — воскликнул Голод и брезгливо махнул рукой. — Он тоже здесь? Я же предупреждал, что будет, если он вернется. Помните, как он выбросил менестреля из окна той харчевни в Зоке? И разве я не говорил…

— ЗАТКНИСЬ, — оборвал его Смерть и кивнул. — ПРИВЕТ, РОННИ, РАД ТЕБЯ ВИДЕТЬ. ВСЕ ГАДАЛ, ПОЯВИШЬСЯ ТЫ ИЛИ НЕТ.

Рука, оставлявшая след холодного пара, поднялась и стянула шлем с головы.

— Привет, парни, — вежливо поздоровался Хаос.

— Э… Давно не виделись, — пробормотал Чума.

Война откашлялся.

— Слышал, дела у тебя идут неплохо.

— Да, вполне, — осторожно подтвердил Ронни. — У розничной торговли молоком и молочными продуктами большое будущее.

Смерть бросил взгляд на Аудиторов. Они перестали наступать, но принялись кружить неподалеку, не спуская с них глаз.

— Да, миру всегда будет нужен сыр, — развел руками Война. — Ха-ха.

— Судя по всему, у вас неприятности, — заметил Ронни.

— Мы справ… — начал было Голод.

— ДА, ЕСТЬ ТАКОЕ, — перебил его Смерть. — САМ ВИДИШЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, РОННИ. ВРЕМЕНА ИЗМЕНИЛИСЬ. НЕ ЖЕЛАЕШЬ ПРИСОЕДИНИТЬСЯ?

— Эй, а как насчет обсу… — опять влез в разговор Голод, но, почувствовав на себе испепеляющий взгляд Смерти, сразу заткнулся.

Ронни Каос надел шлем, и Хаос обнажил свой меч. Он весь сверкал, и, подобно стеклянным часам, его клинок вторгался в иной, гораздо более сложный мир.

— Один старик объяснил мне, что нужно жить и все время учиться, — сказал он. — Что ж, я достаточно пожил. И только сейчас узнал, что лезвие меча по сути своей бесконечно. А ещё я научился делать очень хороший йогурт, но сегодня это умение мне не понадобится. Ну что, парни, зададим им хорошую трепку?!

* * *

Далеко внизу по улице шли Аудиторы.

— И в чем же заключается самое Первое Правило? — спросил один из них.

— Не важно. Я — это правило! — Аудитор взмахнул топором, вынуждая всех расступиться. — Послушание необходимо!

Аудиторы, не спуская глаз с тесака, нерешительно переступали с ноги на ногу. Они изведали, что такое боль. Прежде они этого не знали — миллиарды и миллиарды лет своего существования. И тот, кто это узнал, не испытывал ни малейшего желания почувствовать боль ещё раз.

— Очень хорошо, — кивнул господин Белый. — А теперь возвращайтесь…

Откуда-то вылетело и разбилось о булыжники шоколадное яйцо. Толпа Аудиторов двинулась было вперед, но господин Белый несколько раз рубанул топором воздух.

— Назад! Все назад! — завопил он. — Вы, трое, найдите, кто его бросил! Оно вылетело из-за прилавка. Никому не притрагиваться к коричневому материалу!

Он наклонился и осторожно поднял большой кусок шоколада, на желтой глазури которого можно было различить изображение улыбающейся утки. Трясущейся рукой, чувствуя, как на лбу выступает пот, он поднял осколок над головой и триумфально потряс топором. Толпа разом вздохнула.

— Вы видите? — закричал он. — Тело можно победить! Видите? Мы можем научиться жить! Будете вести себя хорошо — получите коричневый материал, а если будете вести себя плохо, вас сразит острое лезвие! О…

Он опустил руки, увидев, что к нему ведут отчаянно отбивавшуюся Едину.

— Наш следопыт, — сказал он. — Наш отступник…

Подошел к пленнице.

— Ну, чего пожелаешь? — спросил он. — Коричневого материала или острого лезвия?

— Это называется «шоколад», — резким тоном ответила Едина. — Я его не ем.

— Вот и проверим, — ухмыльнулся господин Белый. — А твой приятель предпочел топор!

Он показал на тело Лю-Цзе.

Вернее, на голые булыжники, на которых прежде лежало тело Лю-Цзе.

Чья-то рука похлопала его по плечу.

— Ну почему, — услышал он голос над самым ухом, — никто не верит в Правило Номер Один?

Над его головой небо озарилось синим светом.

* * *

Сьюзен неслась по улице к часовой мастерской.

Она бросила взгляд на бегущего рядом Лобсанга. Он выглядел… почти как человек, вот только людям несвойствен синеватый ореол.

— Рядом с часами будет много серых! — крикнул он.

— Они там что, пытаются разобраться, почему часы тикают?

— Ха! Да!

— И что ты будешь делать?

— Разобью часы!

— Но так ты уничтожишь всю историю!

— Ну и что?

Он взял её за руку. Она почувствовала, как какая-то волна пробежала по её телу.

— Открывать дверь не будем! Нам нельзя останавливаться! Беги прямо к часам!

— Но…

— Не разговаривай. Я должен запомнить!

— Что запомнить?

— Все!

* * *

Господин Белый уже поднимал топор, когда вынужден был оглянуться. Но телу нельзя доверять. Оно думает самостоятельно. И в случае удивления предпринимает ряд автоматических действий, не ставя мозг в известность.

К примеру, открывает рот.

— Вот и хорошо, — сказал Лю-Цзе, поднимая руку. — На здоровьице!

* * *

Дверь была не более вещественной, чем туман. В мастерской действительно присутствовали Аудиторы, но Сьюзен пробежала сквозь них, словно призрак.

Часы светились, однако, когда она направилась к ним, сразу начали удаляться. Пол разматывался под её ногами, тянул назад. Часы стремительно мчались в сторону далекого горизонта событий. Одновременно они увеличивались в размерах, становились иллюзорными, словно один и тот же объем часов стремился захватить большее пространство.

Происходили и другие события. Она мигнула, но мгновения тьмы не последовало.

«Ага, — догадалась она, — значит, смотрю я не глазами. Так, что ещё? Что со мной случилось? Моя рука… выглядит нормальной, но нормальная ли она в действительности? Я стала больше или меньше? Что?..»

— Ты всегда такая? — раздался голос Лобсанга.

— Какая? Я чувствую твою руку, слышу твой голос, по крайней мере, думаю, что слышу. Может, все происходит в моей голове… но я не чувствую, что бегу…

— Такая… аналитическая?

— Конечно. А что я должна думать? «Ах, мои лапки! Ах, мои усики!», да? Так или иначе, все это слишком лобово. Слишком метафорически. Органы чувств рассказывают мне сейчас сказки, поскольку не могут справиться с тем, что имеет место в действительности…

— Не отпускай мою руку.

— Все в порядке. Я тебя не отпущу.

— Я велел, чтобы ты не отпускала мою руку, потому что в противном случае твое тело разом станет меньше атома.

— О.

— И не пытайся представить, как все это выглядит со стороны. А вот и часссы-ы-ы-ы…

* * *

Рот господина Белого закрылся. Удивление сменилось ужасом, затем настала очередь потрясения, и под конец — величайшего блаженства.

Он начал ломаться, словно огромный и сложный пазл, состоявший из мельчайших кусочков, которые начали постепенно осыпаться по краям и исчезать.

Последними испарились губы. Некоторое время они висели в воздухе, а потом исчезли.

Недоеденное кофейное зернышко упало на мостовую. Лю-Цзе быстро наклонился и поднял его, потом схватил топор и замахнулся им на оставшихся Аудиторов. Все как один отшатнулись, словно загипнотизированные этим символом власти.

— Кому он теперь принадлежит? — спросил Лю-Цзе. — Ну говорите, кому?

— Мне! Мне, госпоже Кротовой! — закричала женщина в сером.

— Нет, мне, господину Оранжевому! Кротовый, подумать только! Есть ли вообще такой цвет?! — закричал господин Оранжевый.

— Значит ли это, что нам следует обсудить иерархию? — задумчиво произнес один Аудитор из толпы.

— Конечно нет! — Господин Оранжевый аж запрыгал от возбуждения.

— Ну, это вы решайте сами, — сказал Лю-Цзе и подбросил топор высоко в воздух.

Сотни пар глаз следили за его падением.

Господин Оранжевый успел к топору первым, но госпожа Кротовая наступила ему на пальцы. После началась всеобщая неразбериха и, судя по воплям, доносившимся из толпы, настоящее побоище.

Лю-Цзе взял за руку ошеломленную Едину.

— Может, пойдем? — предложил он. — О, не смотри ты на меня так. Давно хотел опробовать один фокус, которому меня научили йети. Правда, было немного больно…

Из толпы донесся истошный крик.

— Демократия в действии, — с довольным видом констатировал Лю-Цзе.

Он поднял ВЗГЛЯД.

Разгоревшийся над миром пожар почти погас. Интересно, кто победил?

* * *

Впереди виднелся яркий голубой свет, а за спиной мерцало что-то тусклое, темно-красное. Самое странное, Сьюзен видела и то и другое, не открывая глаз и не поворачивая головы. А вот себя она не видела — ни с открытыми, ни с закрытыми глазами. Лишь слабое пожатие её… это называлось, кажется, пальцы?., напоминало ей о том, что сейчас она нечто большее, нежели просто точка зрения.

И чей-то смех совсем рядом.

— Как говорил метельщик, сначала нужно найти учителя, а уж потом ты обретешь Путь, — сообщил голос.

— Ну и? — спросила Сьюзен.

— Вот мой Путь. Путь домой.

А потом раздался звук — очень примитивный и совсем не романтичный. Джейсон любил так играться с линейкой — он клал её на край парты, а потом поднимал и отпускал её другой конец. В общем, раздался такой вот звук, и путешествие закончилось.

Впрочем, возможно, оно даже и не начиналось. Сверкающие стеклянные часы стояли прямо перед Сьюзен. Голубое свечение внутри их погасло. Сейчас это были просто часы, абсолютно прозрачные и мирно тикающие.

Сьюзен посмотрела вдоль своей руки, а потом вдоль его руки на Лобсанга. Он отпустил её ладонь.

— Мы на месте, — сказал он.

— А часы?.. — спросила Сьюзен, вдруг осознав, что глубоко и часто дышит, пытаясь восстановить дыхание.

— Это лишь часть часов, — объяснил Лобсанг. — Другая часть.

— Которая находится вне нашей вселенной?

— Да. У часов много измерений. Не надо бояться.

— В жизни никогда и ничего не боялась, — все ещё пытаясь отдышаться, буркнула Сьюзен. — Я не пугаюсь. Скорее, начинаю злиться. Вот и сейчас со мной происходит нечто подобное. Ты Лобсанг или Джереми?

— Да.

— Ага, спасибо. Сама нарвалась. Ты Лобсанг и ты Джереми?

— Уже ближе. Всегда будут помнить их обоих. Но я предпочел бы, чтобы ты называла меня Лобсангом. У Лобсанга более приятные воспоминания. Мне никогда не нравилось имя Джереми, даже когда я был Джереми.

— Ты правда они оба?

— Надеюсь, я лучшее, что в них было. Они были такими разными, и оба были мной, родившимся два раза с промежутком в одно мгновение. И оба в одиночку были весьма несчастны. Наводит на мысль: так ли уж не права астрология?

— Не сомневайся, в ней неправоты хватает, — уверила Сьюзен. — И обманов, и выдачи желаемого за действительное, и сознательного введения в заблуждение.

— Ты никогда не сдаешься, да?

— Вроде пока не собираюсь.

— Почему?

— Ну, наверное, по одной простой причине. Когда все вокруг паникуют, должен же найтись хоть кто-то, способный взять себя в руки и вылить мочу из туфли.

Часы тикали. Маятник раскачивался. Но стрелки не двигались.

— Занятно, — кивнул Лобсанг. — Кстати, ты, случайно, не последовательница Пути госпожи Космопилит?

— Я даже не знаю, кто она такая, — ответила Сьюзен.

— Уже отдышалась?

— Да.

— Тогда поворачиваем.

Личное время снова начало отсчет, как вдруг откуда-то сзади донесся чей-то голос:

— Прошу прощения, это, случаем, не ваше?

Появилась стеклянная лестница. Наверху стоял мужчина, одетый точь-в-точь как исторический монах, а также с бритой головой и в сандалиях. Его взгляд говорил о многом. Госпожа Ягг была права, описав его как молодого человека, слишком долго бывшего юношей.

Он держал за шиворот отчаянно отбивавшегося Смерть Крыс.

— Э… Он сам по себе, — сказала Сьюзен, а Лобсанг поклонился.

— Тогда, пожалуйста, заберите его с собой. Мы не можем позволить ему шнырять тут. Привет, сынок.

Лобсанг подошел к нему, и они обнялись — коротко и формально.

— Отец, — сказал, выпрямившись, Лобсанг. — Это Сьюзен. Она очень помогла мне.

— Не сомневаюсь. — Монах улыбнулся Сьюзен. — Она — само олицетворение готовности помочь.

Он поставил Смерть Крыс на пол и легонько подтолкнул вперед.

— О да, я очень надежный человек, — сказала Сьюзен.

— И невероятно саркастический, — добавил монах. — Я — Когд. Спасибо, что к нам присоединились. И помогли нашему сыну найти себя.

Сьюзен переводила взгляд с сына на отца. Слова и жесты были высокопарными и холодными, но она чувствовала, что между ними происходит обмен информацией, в котором она не способна принять участие, и этот процесс куда быстрее речи.

— Разве мы не должны попытаться спасти мир? — спросила она. — Конечно, я никого не хочу торопить…

— Я должен сделать ещё кое-что, — ответил Лобсанг. — Встретиться с матерью.

— А у нас есть на это вре… — Сьюзен замолчала, а потом добавила: — Ну конечно есть. Все время мира.

— О нет, — возразил Когд. — Гораздо больше. И ещё чуть-чуть, чтобы спасти мир.

Появилась Время. Снова создалось впечатление, что неясный силуэт, возникший в воздухе, состоит из миллионов частичек, которые сливаются воедино, заполняя форму в пространстве. Сначала медленно… а потом вдруг появилась она.

Это была молодая женщина, достаточно высокая, темноволосая, одетая в длинное красно-черное платье. Сьюзен показалось по выражению её лица, что она недавно плакала. Но сейчас Время улыбалась.

Когд взял Сьюзен за руку и вежливо отвел в сторону.

— Им нужно поговорить, — сказал он. — Может, прогуляемся?

Комната исчезла. Превратилась в парк с павлинами, фонтанами и каменной, поросшей мхом скамьей.

Лужайки тянулись до самого леса и выглядели ухоженными, как в поместье, за которым тщательно следили многие сотни лет, и все, что тут произрастало, было нужно и росло в нужном месте. С макушки на макушку деревьев порхали птицы с длинными хвостами, оперение которых своим блеском напоминало россыпь ювелирных украшений. Из глубины леса доносилось пение других птиц.

Прямо на глазах у Сьюзен на край фонтана сел зимородок. Глянув на неё, он снова поднялся в воздух, захлопав крыльями, как крошечными веерами, и улетел прочь.

— Послушайте, — сказала Сьюзен. — Я не… Я не… Послушайте, я понимаю, что происходит. Действительно понимаю. У моего дедушки тоже есть парк, абсолютно черный. Но Лобсанг собрал часы! Ну, не он сам, но его часть. Значит, он спасает мир и разрушает его одновременно?

— Семейная черта, — ответил Когд. — Именно этим и занимается Время каждое следующее мгновение.

Он посмотрел на Сьюзен, как учитель — на прилежную, но глуповатую ученицу.

— Попробуй взглянуть с другой стороны, — сказал он. — Думай обо всем сразу. «Всё» — какое обыденное слово… Но «всё» значит… всё. Это гораздо больше, чем вселенная. И всё содержит все возможные события, которые могут произойти в любое время во всех существующих мирах. Не пытайся искать идеальные решения для отдельных проблем. Рано или поздно всё становится причиной всего остального.

— Вы хотите сказать, что один маленький мирок не имеет значения? — спросила Сьюзен.

Когд махнул рукой, и на камне появились два бокала с вином.

— Всё имеет ровно такое же значение, как и всё остальное, — промолвил он.

Сьюзен поморщилась.

— Знаете, именно поэтому мне никогда не нравились философы, — отозвалась она. — По их словам, все легко и просто, но стоит только выйти в реальный мир, как мгновенно сталкиваешься с трудностями. Сами посмотрите вокруг. Готова поспорить, что эти лужайки нужно пропалывать, фонтаны — чистить, а павлины теряют перья и портят клумбы… ну, или они не настоящие павлины.

— Нет, здесь все настоящее, — уверил Когд. — По крайней мере, не менее настоящее, чем все остальное. Но это есть идеальный миг. — Он снова улыбнулся Сьюзен. — И на его фоне столетия меркнут, склоняя головы.

— Я предпочла бы более осязаемую, гм, философию, — парировала Сьюзен и сделала глоток вина. Оно было идеальным.

— Разумеется. Я и не сомневался. Ты цепляешься за логику, как моллюск — за скалу во время шторма. Что ж, попробую сформулировать более конкретные советы… Защищай то, что мало, не бегай с ножницами и помни: всегда есть шанс на неожиданную конфетку. — Когд улыбнулся. — И никогда, никогда не упускай идеальный момент.

Ветер донес брызги от фонтана до их бокалов. Это длилось буквально миг. Когд поднялся.

— Что ж, по-моему, встреча между моей женой и моим же сыном завершилась, — сказал он.

Парк потускнел и пропал. Каменная скамья растаяла как туман, как только Сьюзен поднялась с неё, хотя до этого момента казалась твердой, гм, как камень, которым, по сути, она и была. Бокал исчез из её руки, оставив только воспоминания о своем присутствии в пальцах и вкус вина во рту.

Лобсанг стоял перед часами. Времени нигде не было видно, но тон звучащей в комнате мелодии изменился.

— Она счастлива, — сообщил Лобсанг. — Она теперь свободна.

Сьюзен огляделась. Вместе с парком исчез и Когд. Не осталось ничего, кроме уходивших в бесконечность стеклянных комнат.

— Ты не захотел поговорить со своим отцом? — спросила Сьюзен.

— Потом. Время ещё будет, — промолвил Лобсанг. — Уж я-то об этом позабочусь.

То, как он это сказал, осторожно роняя слова в пространство, заставило её оглянуться.

— Ты собираешься взять все на себя? — удивилась она. — Стать Временем?

— Да.

— Но ты ведь почти человек!

— И что?

Лобсанг улыбнулся, в точности как его отец. Это была снисходительная улыбка бога. Сьюзен такие вот улыбочки просто бесили.

— А что находится во всех этих комнатах? — сменила тему она. — Ты это знаешь?

— Тут хранится идеальный миг. В каждой из них. Удлеплекс удлеплексов идеальных мигов.

— А я вот не уверена, что идеальный миг вообще существует, — буркнула Сьюзен. — Ну что, теперь мы можем вернуться домой?

Лобсанг, обмотав кулак полой рясы, ударил по стеклу передней стенки часов. Оно разбилось, и осколки посыпались на землю.

— Когда окажемся на другой стороне, — произнес он, — не останавливайся и не оборачивайся. Будет много осколков.

— Я попытаюсь спрятаться за скамейками, — пообещала Сьюзен.

— Скорее всего, их не будет.

— ПИСК?

Смерть Крыс забрался на часы и весело смотрел на них сверху вниз.

— А с ним что будем делать? — спросил Лобсанг.

— Он сам о себе позаботится, — ответила Сьюзен. — О нем можешь не беспокоиться.

Лобсанг кивнул.

— Возьми меня за руку, — сказал он.

Она послушалась.

Свободной рукой Лобсанг схватил маятник и остановил часы. В мире разверзлась сине-зеленая дыра.

* * *

Обратный путь был гораздо быстрее, но, когда мир снова обрел свое существование, Сьюзен вдруг поняла, что плывет в воде. В коричневой, грязной и воняющей гнилыми растениями. Преодолевая сопротивление намокшего платья, Сьюзен всплыла на поверхность и огляделась по сторонам, пытаясь понять, куда её занесло.

Солнце, как пригвожденное, висело на небе. Воздух был тяжел и влажен, а ещё за ней с расстояния всего нескольких футов наблюдала пара ноздрей.

Сьюзен была воспитана практичной девушкой, и это подразумевалось, что её научили плавать. В данной области Щеботанский колледж для молодых барышень был весьма передовым учебным заведением, и наставницы, работающие там, считали, что барышня, которая не может проплыть в одежде как минимум две дистанции, просто плохо старается. Благодаря тамошним педагогам Сьюзен научилась плавать четырьмя стилями и освоила несколько видов искусственного дыхания, а поэтому в воде чувствовала себя как рыба. Она даже знала, что нужно делать, если окажешься в одном водоеме с гиппопотамом, а именно — срочно найти другой водоем. Гиппопотамы только с расстояния выглядят большими и симпатичными. А вблизи они просто большие.

Сьюзен призвала себе на помощь всю унаследованную мощь смертоносного голоса плюс навыки школьной учительницы младших классов и заорала:

— А НУ, ПРОВАЛИВАЙ!

Существо в отчаянии забарахталось, пытаясь развернуться, а Сьюзен поплыла к берегу. Которого как такового не было: вода переходила в сушу серией песчаных отмелей, засасывающих илистых луж, переплетенных корней деревьев и болотин. Насекомые тучами летали над головой, а потом…

…А потом появились скользкие булыжники под ногами, а из тумана донесся грохот копыт…

…А потом возник лед, громоздящийся на мертвые деревья…

…А потом её за руку взял Лобсанг.

— Я нашел тебя, — сказал он.

— Ты только что уничтожил историю, — сказала Сьюзен. — Перевернул все с ног на голову!

Она была весьма шокирована встречей с гиппопотамом. Никогда не подозревала, что рот может быть настолько зловонным, большим и глубоким.

— Знаю. Мне пришлось так поступить. Другого выхода не было. Ты, случаем, не знаешь, где сейчас Лю-Цзе? Я спрашиваю потому, что Смерть может найти любое живое существо, а ты, ну, как бы…

— Да-да, хватит оправдываться, — мрачно перебила Сьюзен.

Она вытянула руку и сосредоточилась. В её руке начал обретать форму жизнеизмеритель Лю-Цзе. Она вдруг вспомнила, какой он на самом деле тяжелый.

— Лю-Цзе всего в нескольких сотнях ярдов. Вон там, — сообщила она, показывая на скованный морозом сугроб.

— А я знаю, когда он сейчас, — ответил Лобсанг. — Ровно в шестидесяти тысячах лет от нас. Поэтому…

* * *

Лю-Цзе, когда его нашли, спокойно разглядывал гигантского мамонта. Косматый лоб животного морщился в несказанных муках. Мамонт пытался смотреть на Лю-Цзе, и одновременно с этим три клетки его мозга судорожно решали наисложнейшую проблему: растоптать монаха или просто вышвырнуть из скованного льдом пейзажа. Одна клетка говорила «растоптать», вторая — «выкинуть», а третья отвлеклась и думала о разнузданном сексе.

— Значит, ты никогда не слышал о Правиле Номер Один… — промолвил Лю-Цзе, обращаясь к его хоботу.

Рядом с ним из пустоты появился Лобсанг.

— Метельщик, нам пора уходить!

Появление Лобсанга, судя по всему, нисколько не удивило Лю-Цзе, хотя ему явно не понравилось то, что его отвлекли.

— Не стоит торопиться, чудо-отрок, — возразил он. — У меня все под контролем…

— А где её светлость? — спросила Сьюзен.

— За сугробом, — ответил Лю-Цзе, показывая большим пальцем направление и одновременно пытаясь пересмотреть пару разнесенных на пять футов глаз. — Когда эта штука появилась, она заорала и подвернула ногу. Видите, видите? Похоже, я заставил его забеспокоиться…

Сьюзен обошла сугроб и подняла Едину на ноги.

— Пошли, мы уходим, — резко приказала она.

— Я видела, как ему отрубили голову! — бессвязно забормотала Едина. — А потом мы вдруг оказались здесь!

— Да, такое иногда случается, — согласилась Сьюзен.

Едина уставилась на неё выпученными глазами.

— Жизнь полна сюрпризов, — пояснила Сьюзен, но замолчала, вдруг поставив себя на место бедняжки.

Она была одной из этих, просто надела на себя… Вернее, она сначала надела на себя тело, ну, скажем, как пальто, а потом… В конце концов, так ведь можно сказать о любом человеке, не правда ли?

Сьюзен уже думала о том, во что превращается человеческая душа, оторванная от тела. Может, в некое подобие Аудитора? Но это означало, что Едина, с каждой минутой все крепче соединявшаяся со своей плотью, становится неким подобием человека. Причём эти же слова относятся и к Лобсангу, и к самой Сьюзен. Кто знает, где начинается и где заканчивается человеческая природа?

— Пошли, — повторила она. — Мы должны держаться вместе, верно?

* * *

Подобно пронзающим воздух осколкам стекла, обломки истории разлетались во все стороны, сталкиваясь и пересекаясь во тьме.

Впрочем, был один маяк. Долина Ой-Донг снова и снова переживала постоянно повторяющийся день. В огромном зале, откуда ушло все время, замерли гигантские цилиндры. Одни раскололись. Другие расплавились. Третьи взорвались. Некоторые просто исчезли. Но один ещё вращался.

Большой Танда, самый старый и большой Ингибитор, медленно вращался на базальтовом подшипнике, наматывая время с одной стороны и разматывая с другой, обеспечивая, как завещал Когд, нескончаемый идеальный день. Рамбут Рукопут сидел в зале в одиночестве, смотрел при свете масляной лампы на вращающийся цилиндр и изредка бросал пригоршню смазки в основание.

Звук какого-то глухого удара заставил его, прищурившись, посмотреть в темноту. Воздух был тяжелым от раскаленного камня. Снова раздался стук, потом шорох, и вспыхнула спичка.

— Лю-Цзе? — окликнул Рукопут. — Это ты?

— Надеюсь, Рамбут, но кто знает, в наше-то время? — Лю-Цзе вышел из темноты в круг света и сел. — Что, не дают тебе отдохнуть, да?

Рукопут вскочил на ноги.

— Просто ужас, метельщик! Все собрались в зале Мандалы! Всё ещё хуже, чем при Великом Крахе! Куски истории валяются повсюду, и мы потеряли половину маховиков! Мы никогда не сможем собрать все…

— Ладно-ладно, ты выглядишь усталым, — добродушно махнул рукой Лю-Цзе. — Не выспался, да? Знаешь что, я посижу здесь, а ты вздремни, договорились?

— Мы думали, что ты пропал — там, во внешнем мире, а… — пробормотал монах.

— А теперь я вернулся. — Лю-Цзе улыбнулся и похлопал его по плечу. — Та ниша за углом, где ремонтируют маховики поменьше, ещё действует? А спрятанные койки на тот случай, если в ночную смену даже двое со всем управятся?

Рукопут с виноватым видом кивнул. Лю-Цзе не должен был знать о койках.

— Тогда ступай, — сказал Лю-Цзе, проводил монаха взглядом и добавил едва слышно: — А когда проснешься, возможно, окажешься самым удачливым идиотом на свете. Ну, чудо-отрок, что дальше?

— Мы все восстановим, — ответил, выходя из темноты, Лобсанг.

— Знаешь, сколько времён ушло на это в прошлый раз?

— Да, — кивнул Лобсанг, окинул взглядом полуразрушенный зал и направился к галерее. — Думаю, сегодня я управлюсь гораздо быстрее.

— Что-то я не слышу уверенности в твоем голосе, — хмыкнула Сьюзен.

— Я… уверен, — повторил Лобсанг, касаясь пальцами катушек на панели.

Лю-Цзе предостерегающе вскинул руку. Разум Лобсанга уже находился на полпути в иной мир, и Сьюзен оставалось только гадать, где этот иной мир и насколько он огромен. Глаза Лобсанга были закрыты.

— Маховики… которые остались целыми, — вдруг промолвил он. — Ты сможешь установить перемычки?

— Я могу показать дамам, как это делается, — вызвался Лю-Цзе.

— А что, нет монахов, которые это умеют? — спросила Едина.

— Понадобится слишком много времени, чтобы наладить всю работу. Я — ученик метельщика. Они будут бегать кругами и задавать ненужные вопросы, — сказал Лобсанг. — А вы нет.

— В этом он абсолютно прав, — подтвердил Лю-Цзе. — Люди сразу примутся вопить: «А какой в этом смысл?!» и «Хотю койку!»… Так у нас ничего не выгорит.

Лобсанг опустил взгляд на катушки, потом посмотрел на Сьюзен.

— Представь себе разрушенный на мелкие фрагменты пазл. Но я… очень хорошо умею соединять в уме края и формы. Очень хорошо. Сейчас все фрагменты пребывают в движении. Но они были связаны между собой и по своей природе сохранили воспоминания об этой связи. Память — в их форме. Стоит установить лишь несколько из них в нужное положение, и задача значительно упростится. О… А ещё представь, что фрагменты разбросаны по всем возможным ситуациям и перемешаны с кусочками других историй. Можешь осмыслить все это?

— Да, думаю, да.

— Отлично. Все только что тобой услышанное — полная чушь. Она не имеет никакого отношения к истинной ситуации. Но это ложь, которую ты, как мне кажется, сможешь понять. А потом, когда все закончится…

— Ты ведь уйдешь, — сказала Сьюзен. И это был не вопрос.

— У меня не хватит сил остаться, — промолвил Лобсанг.

— Тебе нужны силы, чтобы остаться человеком? — спросила Сьюзен.

Она и не думала, что её сердце способно двигаться в груди, но сейчас оно падало куда-то вниз.

— Да. Свести свою способность мыслить к каким-то четырем измерениям… это неимоверный труд. Очень сложно заставить разум воспринимать такое элементарное понятие, как «сейчас». Я считал себя большей частью человеком. Оказалось, что это не так. — Он вздохнул. — Если бы я только мог объяснить тебе, каким я вижу этот мир… Как он прекрасен…

Лобсанг уставился в пустоту над деревянными катушками. Возникло мерцание. Появились сложнейшие спирали и кривые — режущие глаз, ослепительные на фоне темноты.

Он словно смотрел на разобранные часы, все шестерни и пружины которых были аккуратно разложены в темноте перед его глазами. Разобранные, управляемые, понятные до мельчайших деталек, но некоторые из таких маленьких, но очень важных деталей разлетелись, раскатились по огромной комнате. И вычислить, где именно они приземлились, мог только очень умный и знающий человек.

— У тебя осталось не больше трети маховиков, — услышал он голос Лю-Цзе. — Остальные разрушены.

Лобсанг не мог его видеть. Перед его глазами были только мерцающие картинки.

— Ты… прав, но когда-то они были целыми, — сказал он.

Поднял руки и опустил их на катушки.

Сьюзен обернулась на вдруг раздавшийся скрежет и увидела поднимающиеся из праха каменные колонны, ряд за рядом, ряд за рядом. Они вставали, как выстроившиеся в шеренги солдаты, усыпая пол обломками.

— Отличный фокус! — крикнул Лю-Цзе в ухо Сьюзен. — Он направил время прямо в маховики! Теоретически это возможно, но ни разу не получалось!

— Тебе известно, что он задумал? — крикнула в ответ Сьюзен.

— Да! Он собирается отозвать немного времени из фрагментов истории, которые далеко опередили остальные, и направить его в те фрагменты, которые безнадежно отстали.

— Вроде звучит просто!

— Да, но есть одна проблема!

— Какая?

— Это невозможно! Потери! — Лю-Цзе щелкнул пальцами, пытаясь объяснить динамику времени непосвященной. — Трение! Дивергенция! Все прочее! Нельзя создать время на маховиках, можно только перенаправить его…

Ярко-синий ореол появился вокруг Лобсанга. Искры пробежали по панели, потом дугами разлетелись по залу, добравшись до всех Ингибиторов. Они растекались по их поверхностям между выгравированными в камне символами, налипали на Ингибиторы, образуя все новые и новые слои, словно нитки наматывались на бобину.

Лю-Цзе посмотрел на вихрящийся свет, на тень внутри его, почти незаметную из-за ослепительного свечения.

— …По крайней мере, это было невозможно, — сказал он. — До сегодняшнего дня.

Маховики раскрутились до рабочей скорости, а потом, подстегиваемые светом, стали вращаться ещё быстрее. Свет вливался в пещеру сплошным нескончаемым потоком.

Пламя появилась у основания ближайшего цилиндра. Камень начал накаляться, подшипник пронзительно завизжал, наполнив пещеру воплем отчаяния.

Лю-Цзе покачал головой:

— Сьюзен, тащи ведра с водой от колодца! А ты, госпожа Едина, подноси смазку.

— А ты что будешь делать? — спросила Сьюзен, схватив два ведра.

— Очень сильно переживать! И это, поверь, совсем не простое занятие!

Пара становилось все больше, в воздухе витал запах горящего масла. Оставалось только таскать воду из колодцев и поливать ближайшие подшипники, ни на что больше времени не было.

Маховики вращались взад и вперед. О перемычках можно было забыть. Пережившие крушение хрустальные стержни бесцельно висели на крючьях, а время металось между Ингибиторами в виде то красных, то синих лучей. Лю-Цзе понимал: такое зрелище могло привести в ужас до дрожи в кноптах даже самого хорошо обученного надсмотрщика за маховиками. Это походило на вырвавшийся из-под контроля каскад, но контроль существовал, и с его помощью словно создавался огромный, неподвластный воображению узор.

Скрипели подшипники. Пузырилось масло. Основания некоторых маховиков начали дымиться. Но разрушений не было. И Лю-Цзе знал, кто именно не давал им случиться.

Он поднял взгляд на регистры. Панели сновали взад и вперед, контролируя линии синих, красных или бесцветных деревянных заслонок на стене пещеры. Появились клубы белого дыма — это начали перегреваться деревянные подшипники.

Прошлое и будущее непрерывным потоком струилось по воздуху. Метельщик чувствовал это.

На площадке стоял объятый светом Лобсанг. Он уже не касался катушек. Все происходило совершенно на ином уровне, и всякая нужда в грубых механизмах отпала.

«Укротитель львов, — подумал Лю-Цзе. — Сначала ему требуются помощники и кнуты, но если он будет действительно хорош, то настанет день, когда он сможет войти в клетку и выполнить номер при помощи только взгляда и голоса. Но лишь в том случае, если он будет действительно хорош, а все поймут, что он действительно хорош, потому что, когда он выйдет из клетки…»

Лю-Цзе перестал метаться между рядами грохочущих цилиндров. Звук вдруг изменился.

Один из больших маховиков стал вращаться медленнее. Прямо на глазах у Лю-Цзе он остановился. Совсем. Лю-Цзе побежал по пещере в поисках Сьюзен и Едины. Прежде чем он успел найти их, остановились ещё три маховика.

— У него получается! Получается! Бегите! — закричал он.

С грохотом, от которого задрожал пол, остановился ещё один маховик.

Втроем они бросились к концу пещеры, где вращались маховики поменьше, но и они уже начали останавливаться. Друг за другом маховики замирали, этот эффект домино обгонял бегущих людей, которые добрались до самых маленьких меловых маховиков как раз в тот момент, когда замерли и они.

Воцарилась тишина, которую нарушало только шипение масла и потрескивание остывающих камней.

— Все кончилось? — спросила Едина, вытирая пот со лба рукавом платья и оставляя на коже след блесток.

Лю-Цзе и Сьюзен посмотрели на зарево в противоположном конце пещеры, потом — друг на друга.

— Мне… так… не… кажется, — произнесла Сьюзен.

Лю-Цзе кивнул.

— Я думаю, все только…

Потоки зеленого света протянулись от маховика к маховику и замерли, жесткие, как стальные прутья. Волны света метались между колоннами, сотрясая воздух раскатами грома. По пещере взад и вперед прокатилась волна сложных переключений.

Скорость происходящего постоянно возрастала. Раскаты грома слились в непрерывную дробь оглушительного грохота. Потоки света стали ещё ярче и толще, заполнив пещеру одним огромным, нестерпимо сверкающим облаком…

Которое вдруг исчезло. Грохот стих так резко, что сама тишина, казалось, нестерпимо звенела.

Лю-Цзе, Сьюзен и Едина медленно поднялись на ноги.

— Что это было? — спросила Едина.

Маховики оставались неподвижными. Воздух вокруг раскалился. Пар и дым заполняли верхнюю часть пещеры.

Затем, повинуясь порядку, который установило человечество в своей извечной борьбе со временем, маховики начали брать на себя нагрузку.

Процесс был плавным, как дуновение ветерка. Маховики, начиная с самых маленьких, стали распределять напряжение между собой, и скоро далее самые большие из них принялись выполнять медленные тяжеловесные пируэты.

— Великолепно, — похвалил Лю-Цзе. — Готов поспорить, все почти так же хорошо, как прежде.

— ТОЛЬКО почти? — спросила Сьюзен, стирая масло с лица.

— Ну, он все-таки отчасти человек, — пояснил метельщик.

Они повернулись к галерее, но никого на ней не увидели. Конечно, он ослабел. Конечно, такое могло лишить сил кого угодно. Конечно, ему нужно было отдохнуть. Конечно.

— Он ушел, — сказала она ничего не выражающим голосом.

— Кто знает? — откликнулся Лю-Цзе. — Ведь написано: «Никогда не знаешь, что может произойти дальше».

Успокаивающе мягко грохотали Ингибиторы. Лю-Цзе чувствовал потоки времени в воздухе. Они воодушевляли и придавали сил, как морской воздух. «Нужно проводить здесь больше времени», — подумал он.

— Он разрушил историю и восстановил её, — произнесла Сьюзен. — Стал причиной и способом устранения проблемы. В этом нет никакого смысла!

— В четырех измерениях — нет, — подтвердила Едина. — А вот в восемнадцати этот смысл очевиден.

— Что ж, дамы, могу ли я сейчас предложить вам удалиться через заднюю дверь? — вмешался в их спор Лю-Цзе. — Буквально через минуту сюда прибежит целая толпа людей, все будут возбуждены и взволнованы. Лучше будет, если вы покинете это место.

— А что будешь делать ты? — спросила Сьюзен.

— Врать, — с довольным видом ответил Лю-Цзе. — Вы удивитесь, узнав, как часто это меня выручало.

…ик

Сьюзен и Едина вышли наружу через дверцу в склоне горы. Сквозь заросли рододендронов вилась тропка, ведущая к краю долины. Солнце клонилось к горизонту, но воздух, несмотря на близость заснеженных равнин, был теплым.

С гребня скалы, нависающей над краем долины, низвергалась вода. Водопад был настолько высоким, что водный поток, падая с утеса, превращался в некое подобие дождя. Сьюзен присела на камень и стала ждать.

— До Анк-Морпорка очень далеко, — сказала Едина.

— Нас подкинут, — ответила Сьюзен.

На небе зажигались первые звезды.

— Звезды очень красивые, — промолвила Едина.

— Ты действительно так думаешь?

— Пытаюсь этому научиться. Люди считают их красивыми.

— Все дело в том… Я хочу сказать, иногда ты смотришь на вселенную и начинаешь думать: «А как же я?», и слышишь, как вселенная отвечает тебе: «А что ты?»

Едина, казалось, обдумала её слова.

— Ну так и что? Что ты?

Сьюзен вздохнула.

— Вот именно, — кивнула она и снова вздохнула. — Нельзя думать об одном человеке, когда спасаешь весь мир. Нужно быть хладнокровной, расчетливой сволочью.

— Мне кажется, ты кого-то цитируешь, — нахмурилась Едина. — И кого именно?

— Одну полную идиотку, — сказала Сьюзен. — Кстати, мы не всех уничтожили. Здесь ещё остались Аудиторы.

— Это не имеет значения, — спокойно заявила Едина. — Посмотри на солнце.

— И что?

— Оно садится.

— И?

— А это значит, что время течет по всему миру. Тело потребует своего, Сьюзен. Очень скоро мои… мои обращенные в бегство растерянные бывшие коллеги почувствуют усталость. Они вынуждены будут заснуть.

— Я тебя понимаю, но…

— Я безумна и знаю это. Но, впервые почувствовав это, я испытала ужас, который невозможно передать словами. Можешь представить, что я ощутила? Разум, существовавший в течение миллиардов лет, вдруг оказался в теле, которое было не более чем приматом, который развился из крысы, которая развилась из ящерицы? Можешь представить, какие неконтролируемые мысли поднялись из темных закоулков разума?

— Что ты хочешь мне сказать?

— Заснув, они умрут.

Сьюзен задумалась над этим. Миллионы и миллионы лет спокойного логического мышления, и вдруг на тебя наваливается все темное прошлое человечества. Причём сразу, в один миг. Ей стало их почти жалко. Почти.

— Но ты-то не умерла.

— Нет. Думаю, я изменилась. И, Сьюзен, мне пришлось многое пережить, чтобы измениться. Кстати, у тебя, случаем, не возникло никаких романтических надежд по отношению к тому юноше?

Вопрос возник из ниоткуда, и защиты от него не было. Лицо Едины не выражало ничего, кроме искренней обеспокоенности.

— Нет, — ответила Сьюзен.

К сожалению, Едина ещё не овладела всеми тонкостями людской беседы, например такими, когда сам тон говорит: «Перестань задавать вопросы на эту тему, или чтоб тебя огромные крысы жрали и днем и ночью!»

— А вот у меня, признаюсь, возникали к нему всякие странные чувства… Ну, когда он был часовщиком. Иногда, улыбаясь, он становился совсем нормальным, обычным. Мне хотелось ему помочь, потому что он был таким замкнутым и печальным.

— Ты вовсе не обязана признаваться в подобных чувствах, — резко оборвала её Сьюзен. — Кстати, откуда ты знаешь слово «романтический»?

— Прочла несколько книг стихотворений, — очень правдоподобно смутилась Едина.

— Правда? Никогда не верила в стихи, — буркнула Сьюзен.

Огромные, нет, просто гигантские, голодные крысы.

— А мне поэзия показалась занятной. Как могут напечатанные на бумаге слова обладать такой властью? Быть человеком очень, очень трудно, и за одну жизнь этим искусством никогда не овладеть, — с печалью в голосе промолвила Едина.

На Сьюзен накатила волна сострадания. В конце концов, Едина-то ни в чем не виновата. Взрослея, люди учатся всему тому, чего в книжках не прочтешь. А у неё не было шанса повзрослеть.

— Что собираешься делать дальше? — спросила Сьюзен.

— У меня есть одно вполне человеческое стремление, — ответила Едина.

— Ну, если чем-нибудь могу тебе помочь…

Эта фраза была чем-то сродни «Как поживаете?», то есть к ней не следовало относиться как к прямому предложению помощи. Но Едина, конечно же, этого не знала.

— Спасибо. Ты, несомненно, можешь мне помочь.

— Гм, да, конечно, если…

— Я хочу умереть.

И тут из заката вынырнули скачущие галопом всадники.

Тик

В городе тлели кучи мусора, немного разгоняя ночную тьму. Многие дома были полностью разрушены, хотя Сото казалось, что более точным было определение «измельчены».

Он сидел на тротуаре рядом с миской для милостыни и внимательно за всем наблюдал. Конечно, будучи истинным историческим монахом, он знал куда более сложные и интересные способы оставаться незаметным, но миску для милостыни он стал использовать с тех самых пор, как Лю-Цзе продемонстрировал ему, что люди никогда не замечают тех, кто просит у них денег.

Он смотрел, как спасатели выносят тела из дома. Сначала они подумали, что один человек был ужасно изуродован взрывом, пока тот не сел и не объяснил, что он Игорь и чувствует себя, для Игоря, вполне великолепно. Второй, в котором он узнал доктора Хопкинса из Гильдии Часовщиков, чудесным образом оказался невредимым.

Сото, однако, не верил в чудеса. Кроме того, у него возникли некоторые подозрения по поводу того, что полуразрушенный дом оказался битком набитым апельсинами, из которых доктор Хопкинс, судя по его бессвязной болтовне, пытался извлечь солнечный свет. А ещё доктор постоянно твердил о своих маленьких счетах: мол, они подсказывают ему о том, что произошло какое-то грандиозное событие.

Так или иначе, Сото решил написать подробный отчет и послать его куда следует, а уж там, в Ой-Донге, пусть разбираются.

Сото поднял с земли миску и побрел по тёмным переулкам в сторону своей штаб-квартиры. Теперь он даже не пытался скрываться — пребывание в городе Лю-Цзе многому научило обитателей темных городских подворотен, причём очень быстро и надолго. Теперь все жители Анк-Морпорка знали, в чем заключается самое Первое Правило.

Ну, почти все. Из темного проулка вдруг вынырнули три фигуры, и одна из них набросилась на него с тесаком, который снес бы Сото полголовы, не успей он пригнуться.

Разумеется, к подобным ситуациям Сото привык. На улицах всегда можно встретить тугодумов, но, как правило, ни один из них не представлял опасности. Во всяком случае, такой, которую нельзя было бы устранить при помощи самой элементарной нарезки времени.

Сото выпрямился, чтобы развернуться и мирно удалиться, но тут ему на плечо упала тяжелая прядь темных волос, которая затем, скользнув по его одежде, спланировала на мостовую. Все произошло бесшумно, однако выражение лица Сото, когда он, оторвав от пряди взгляд, посмотрел на нападавших, заставило их попятиться.

Сквозь кроваво-красную пелену гнева он заметил, что все они одеты в заляпанные грязью серые костюмы и выглядят немного более безумными, чем обычные обитатели переулков. Эти необычные бандиты больше смахивали на чокнутых бухгалтеров.

Один из «бухгалтеров» протянул руку к миске для милостыни.

В жизни каждого человека существуют некие условия, своего рода не высказанные вслух дополнения к правилам, типа «ну, если только это будет действительно необходимо» или «ну, если никто не будет смотреть», а также, разумеется, «если первая окажется с нугой». Многие века Сото безоговорочно верил в священность права на жизнь и бесполезность насилия в любом его проявлении, но его личным условием было: «Только не волосы. Волосы мы не трогаем, понятно?»

Но даже в подобном случае каждый имеет право на шанс.

Нападавшие попятились, когда он метнул миску в стену ближайшего дома. Потайные лезвия воткнулись глубоко в дерево.

А потом миска начала тикать.

Сото бросился прочь по переулку, забежал за угол и крикнул:

— Ложись!

К несчастью для Аудиторов, он опоздал на какую-то долю секунды…

Тик

Лю-Цзе находился в саду Пяти Неожиданностей, когда воздух перед ним вдруг замерцал, распался на фрагменты, а затем сложился в некие знакомые очертания. Лю-Цзе даже вынужден был отвлечься от занятий с поющим йодлем палочником, который упрямо отказывался от еды.

На тропинке стоял Лобсанг. Юноша был одет в черный, усеянный звездами плащ, который развевался вокруг него так, словно Лобсанг находился в самом эпицентре бури, хотя утро было безветренным. Впрочем, Лю-Цзе вполне допускал, что там, рядом с Лобсангом, погода была весьма бурной.

— Что, вернулся, чудо-отрок? — спросил метельщик.

— В некотором смысле я и не уходил, — ответил Лобсанг. — У тебя все в порядке?

— А ты не знаешь?

— Мог бы узнать. Но часть меня вынуждена вести традиционный образ жизни.

— Ну, у настоятеля, конечно, возникли серьезные подозрения по поводу меня, а кроме того, по монастырю ходят всякие необычные слухи. Я почти ничего и не объяснял. Ну что я могу знать? Ведь я всего лишь метельщик.

Сказав это, Лю-Цзе снова повернулся к заболевшему насекомому. Он успел досчитать до четырех, прежде чем услышал голос Лобсанга.

— Пожалуйста, мне очень нужно знать. Мне кажется, Пятая Неожиданность — это ты сам. Я прав?

Лю-Цзе наклонил голову. Низкий звук, который он слышал так долго, что уже и перестал замечать, вдруг изменил свою тональность.

— Маховики раскручиваются, — промолвил он. — Почувствовали твое присутствие.

— Я не задержусь надолго, о метельщик. Пожалуйста, скажи.

— Так не терпится узнать мой маленький секрет?

— Да. Почти все остальное я выяснил.

— Но ты — Время. То, что я скажу тебе в будущем, ты узнаешь прямо сейчас, верно?

— Однако отчасти я человек. И хочу остаться таким. А это означает, что я должен поступать как человек. Пожалуйста.

Лю-Цзе вздохнул и посмотрел в сторону, вдоль аллеи цветущих вишен.

— Когда ученик побеждает учителя, не остается ничего такого, чего не мог бы сказать ему учитель, — ответил он. — Помнишь?

— Да.

— Хорошо. Думаю, в Железном додзё сейчас никого нет.

Лобсанг не мог скрыть удивление.

— Гм, Железный додзё… Этот тот самый, где все стены усеяны острыми шипами?

— Да, и потолок тоже. Войдя в него, ты как будто оказываешься внутри вывернутого наизнанку дикобраза.

Лобсанг пришел в ужас.

— Но он не предназначен для тренировок! Правила гласят…

— Только туда, — перебил Лю-Цзе. — Я настаиваю на том, чтобы мы пошли именно туда.

— О.

— Отлично. Значит, споры закончены, — удовлетворенно кивнул Лю-Цзе. — Ступай за мной, отрок.

Лепестки сплошной пеленой падали с деревьев, когда они проходили мимо. Затем Лю-Цзе и Лобсанг вошли в монастырь и направились тем же путем, которым уже некогда ходили.

Так они оказались в зале Мандалы, и песок вскинулся, словно послушный пес перед хозяином, и закружился в воздухе — далеко внизу, под сандалиями Лобсанга. За спиной Лобсанг услышал крики служителей.

Новости о них растеклись по долине, как чернила по воде. Сотни монахов, послушников и метельщиков, подобно хвосту кометы, сопровождали этих двоих, пересекающих внутренний двор.

А на головы им, словно снег, падали и падали лепестки цветов вишни.

Наконец Лю-Цзе подошел к высокой круглой двери, ведущей в Железный додзё. Запор двери находился в пятнадцати футах над землей. Предполагалось, что посторонний не сможет открыть эту дверь.

Метельщик кивнул своему бывшему ученику:

— Открывай. У меня это вряд ли получится.

Лобсанг посмотрел на него, потом — на дверной запор. Он прижал к железной двери ладонь.

От его пальцев во все стороны принялась распространяться ржавчина, красные пятна поползли по древнему железу. Дверь заскрипела и начала рассыпаться на глазах. Затем Лю-Цзе ткнул в неё пальцем, и железная плита, ставшая не прочнее сухого печенья, осыпалась на каменные плиты.

— Очень впечатля… — начал было он, но в этот момент от его головы отскочил резиновый слон с пищиком.

— Икик!

Толпа расступилась. Вперед выбежал главный прислужник с настоятелем на руках.

— Что все это хотю икик икик ИКИК значит? Кто этот смесной дядя чейовек, метейщик? Маховики в своем зайе сьовно с ума посходийи, фойменные пьяски устроийи!

Лю-Цзе поклонился.

— Он Время, ваше просветлейшество, как ты и подозревал, — промолвил он и, не разгибаясь, искоса глянул на Лобсанга. — Поклонись! — прошипел он.

Лобсанг выглядел озадаченным.

— Я что, даже теперь должен кланяться? — спросил он.

— Кланяйся, ничтожный стонга, иначе я тебя так проучу — вовек не забудешь! Прояви заслуженное уважение! Ты по-прежнему мой ученик, пока я тебя не отпущу восвояси!

Шокированный Лобсанг поклонился.

— И почему же ты реший посетить нас в нашей неподвьястной вьемени дойине? — спросил настоятель.

— Расскажи настоятелю! — рявкнул Лю-Цзе.

— Я… я хочу узнать, в чем заключается Пятая Неожиданность, — признался Лобсанг.

— …ваше просветлейшество, — подсказал Лю-Цзе.

— …ваше просветлейшество, — повторил Лобсанг.

— Стайо быть, ты посетий нас тойко дья того, чтобы узнать о пьичудах нашего метейщика? — изумился настоятель.

— Да… э… ваше просветлейшество.

— У Вьемени стойко интейесных занятий, но ты йеший посмотьеть на фокусы какого-то стайика? Икик!

— О да, ваше просветлейшество.

Монахи уставились на Лобсанга. Его плащ по-прежнему трепетал от порывов невидимого и неосязаемого ветра; звезды, когда на них падал свет, загадочно мерцали. Розовощекое лицо настоятеля расплылось в улыбке.

— Мы все хотейи бы узнать о Пятой Неожиданности, — признался он. — Никто из нас так её и не нашей, наскойко мне известно. А сам метейщик мойчит как пьокьятый. Но… мы стоим у двейей Жейезного додзё. Есть пьявийа! Войти в него могут двое, но выйти дойжен тойко один! Этот зай — не дья тьенийовок! Xотю сьёника! Тебе понятно?

— Но я вовсе не собирался… — начал было Лобсанг и тут же заработал от метельщика удар локтем под дых.

— Говори: «Да, ваше просветлейшество», — прорычал Лю-Цзе.

— Но я вовсе не хотел…

На сей раз он получил подзатыльник.

— Сейчас не время отступать! — воскликнул Лю-Цзе. — Слишком поздно, чудо-отрок! — Он кивнул настоятелю. — Мой ученик все понимает, ваше просветлейшество.

— Твой ученик, метейщик?

— Да, ваше просветлейшество, — подтвердил Лю-Цзе. — Мой ученик, пока я не скажу обратное.

— Пьявда? Икик! В таком сьючае он может войти. И ты тоже, Йю-Цзе.

— Но я лишь пытался… — пробормотал Лобсанг.

— Входи! — взревел Лю-Цзе. — Или решил опозорить меня перед людьми? Чтобы они увидели, какой я плохой учитель?

Внутри Железный додзё действительно представлял собой тёмный, усеянный острыми шипами купол.

Десятки тысяч тонких, как иглы, шипов торчали из стен, которые могли присниться только в кошмарном сне.

— Кто вообще додумался построить такое? — спросил Лобсанг, рассматривая сверкающие шипы, которые торчали далее из потолка.

— Этот додзё предназначен для обучения мастерству скрытности и дисциплине, — пояснил Лю-Цзе, щелкнув костяшками пальцев. — В этом зале порывистость и быстрота, как ты скоро выяснишь, могут оказаться опасными как для атакующего, так и для атакуемого. Одно условие. Здесь мы просто люди. Согласен?

— Конечно. Просто люди, метельщик.

— И ещё одно. Никаких фокусов.

— Никаких фокусов, — согласился Лобсанг. — Но…

— Будем драться или болтать?

— Но послушай, если только один может выйти отсюда, значит, я буду вынужден тебя убить, — произнес Лобсанг.

— Или наоборот, — подтвердил Лю-Цзе. — Таковы правила. Приступим же?

— Но я не знал об этом!

— Жизнь подобна коробке с кашей. Сначала рекомендуется прочесть инструкции, — ответил Лю-Цзе. — Мы в Железном додзё, о чудо-отрок.

Он отошел на шаг и поклонился.

Лобсанг пожал плечами и поклонился в ответ. Лю-Цзе отошел ещё на пару шагов и сделал несколько простых движений, словно разминаясь. Лобсанг поморщился, услышав, как заскрипели его старческие суставы.

Затем до слуха Лобсанга донеслись какие-то странные хлопки, они раздавались со всех сторон, и он сначала подумал, что так трещат кости старого метельщика, а потом увидел, как на стенах купола начали открываться крошечные люки. Услышал шепот людей, занимавших там места. Судя по шорохам и голосам, людей было очень много.

Вытянув руки, Лобсанг взмыл в воздух.

— Кажется, мы договорились: никаких фокусов, — удивился Лю-Цзе.

— Да, метельщик, — откликнулся, зависнув в воздухе, Лобсанг. — А потом я вспомнил твое наставление: «Никогда не забывай о Первом Правиле».

— Ага! Молодец! Кое-чему я тебя все же научил!

Лобсанг подлетел поближе.

— Ты не поверишь, что я видел после того, как мы расстались, — сказал он. — Это невозможно описать словами. Я видел миры, таившиеся внутри других миров, как те куклы, что вырезают из дерева в Убервальде. Слышал музыку лет. Узнал больше, чем смогу когда-либо понять. Но я до сих пор понятия не имею, в чем заключается Пятая Неожиданность. Это фокус, головоломка… испытание.

— Вся наша жизнь — испытание, — ответил Лю-Цзе.

— Тогда покажи мне Пятую Неожиданность, и я обещаю не причинять тебе вреда.

— Обещаешь не причинять вреда?

— Я обещаю не причинять тебе вреда, — торжественным голосом повторил Лобсанг.

— Хорошо. Тебе достаточно было просто попросить, — широко улыбаясь, промолвил Лю-Цзе.

— Что? Но я ведь уже просил тебя об этом. И ты отказался!

— Просить следует в нужный момент, о чудо-отрок.

— А сейчас что, нужный момент?

— Написано ведь: «Нет времени, кроме настоящего», — ответил Лю-Цзе. — Узри же! Вот она, Пятая Неожиданность.

Он сунул руку под рясу.

Лобсанг подлетел ещё ближе.

Метельщик достал карнавальную маску. Одну из самых дешевых: дурацкие очки, приклеенные к длинному розовому носу, и густые черные усы под ним.

Лю-Цзе надел маску и пошевелил ушами.

— У! — сказал он.

— Что? — спросил ошеломленный Лобсанг.

— У! — повторил Лю-Цзе. — Я ведь никогда не говорил, что эта неожиданность отличается особой изобретательностью, правда?

Он снова пошевелил ушами, а потом — бровями.

— Здорово, да? — спросил Лю-Цзе и усмехнулся.

Лобсанг рассмеялся. Лю-Цзе улыбнулся ещё шире. Лобсанг, расхохотавшись ещё громче, опустился на маты.

Удары, как ему показалось, посыпались из ниоткуда. Кулак врезался ему в живот, затем он получил по шее, его пнули чуть пониже спины, после чего ловкой подсечкой выбили из-под него ноги. Лобсанг приземлился прямо на брюхо, а Лю-Цзе упал сверху, фиксируя его Захватом Рыбы. Выйти из такого положения можно было, только вывернув собственные плечи.

— Дежа-фу! — выдохнули хором невидимые наблюдатели.

— Что? — пробормотал Лобсанг в мат. — Ты же говорил, что никто из монахов не владеет дежа-фу!

— Потому что я никого из них этому не обучил! — рявкнул Лю-Цзе. — Ты обещал не причинять мне никакого вреда? Большое спасибо. Сдавайся!

— Но ты никогда не говорил, что владеешь этим искусством!

Лю-Цзе коленями надавил на тайные точки, превратив руки Лобсанга в бесполезные куски плоти.

— Возможно, я старый, но не сумасшедший! — воскликнул Лю-Цзе. — Неужели ты думаешь, я выдам кому-нибудь подобный секрет?

— Но это ведь нечестно…

Лю-Цзе наклонился так, что его губы оказались всего в дюйме от уха Лобсанга.

— Попав в трудное положение, о честности не говорят. Помни это, отрок. Знаешь, а ведь ты ещё можешь победить. Например, превратить меня в прах. Против Времени я бессилен.

— Нет! Я никогда не смогу это сделать!

— Смочь сможешь, но не сделаешь. И мы оба это знаем. Ты сдаешься?

Лобсанг чувствовал, как части его тела пытаются отключиться от происходящего. Плечи горели огнем. «Я могу отделиться от тела, — подумал он. — Это нетрудно. Могу превратить его в прах одной мыслью. И проиграть. Я выйду отсюда, а он останется тут лежать мертвым, и я проиграю».

— Не переживай так, отрок, — спокойным тоном произнес Лю-Цзе. — Ты просто забыл о Девятнадцатом Правиле. Сдаешься?

— О Девятнадцатом Правиле? — переспросил Лобсанг. Он почти оторвался от мата, но страшная боль заставила его снова прижаться к полу. — Что ещё за Девятнадцатое Правило? Да! Да! Сдаюсь!

— «Никогда не забывай о Правиле Номер Один», — процитировал Лю-Цзе, чуть ослабив хватку. — И всегда спрашивай себя: зачем его вообще придумали, это самое первое правило? — Лю-Цзе поднялся на ноги и продолжил: — Что ж, учитывая все обстоятельства, ты показал хороший бой, и потому я, как твой наставник, не вижу никаких препятствий к тому, чтобы рекомендовать наградить тебя желтой рясой. А ещё, — он понизил голос до шепота, — все видели, что я победил Время, и это будет весьма неплохо смотреться в моем жизнеописании, если понимаешь, о чем я. Уж тогда-то Первое Правило наверняка станет притчей во языцех. Позволь же помочь тебе подняться.

Он протянул руку.

Лобсанг уже собирался было принять её, однако вдруг замешкался. Лю-Цзе снова усмехнулся и поднял его на ноги.

— Но ведь… только один из нас может выйти отсюда, о метельщик, — промолвил Лобсанг, потирая плечи.

— Правда? — удивился Лю-Цзе. — Тем не менее само участие в игре меняет все правила. А потому я говорю: да плевал я на них!

Руки десятков монахов откинули в сторону остатки двери. Потом раздался звук, словно кого-то треснули по голове резиновым яком.

— Койка!

— …По-моему, настоятель спешит собственноручно вручить тебе заслуженную рясу, — сказал Лю-Цзе. — Только, пожалуйста, не комментируй, если он будет капать на неё слюнями.

Они вышли из додзё и в сопровождении всех до единого монахов Ой-Донга проследовали на длинную террасу.

Это была, как вспоминал потом Лю-Цзе, весьма необычная церемония. Настоятель, судя по всему, не прочувствовал торжественности момента. Дети вообще не тяготеют к торжественности, и если их тошнит, им ровным счетом все равно, на кого блевать. Кроме того, хоть Лобсанг и был повелителем глубин времени, настоятель все же был хозяином долины, а поэтому уважение превратилось в линию, тянувшуюся в обоих направлениях.

Однако во время вручения рясы все же возникла неловкая ситуация.

Лобсанг вдруг отказался её принимать. Главному прислужнику было предоставлено право выяснить почему, а по толпе прокатилась волна удивленного шепота.

— Я её не заслужил, о господин.

— Но Лю-Цзе заявил, что ваше обучение окончено, о высо… Лобсанг Лудд.

Лобсанг поклонился.

— В таком случае, о господин, я готов принять метлу и рясу метельщика.

На этот раз волна превратилась в цунами. Она пронеслась по зрителям. Монахи закрутили головами. У кого-то от изумления перехватило дыхание. Один или двое нервно рассмеялись. А строй метельщиков, которым разрешили временно отложить работу, дабы поприсутствовать на церемонии, погрузился в напряженное, молчаливое ожидание.

Главный прислужник облизнул вдруг пересохшие губы.

— Но… но… вы же олицетворение Времени…

— В этой долине, о господин, — твердо заявил Лобсанг, — я не более чем метельщик.

Пребывая в полном отчаянии, главный прислужник оглянулся, однако помощи ждать было неоткуда. Прочие старейшие члены общины не проявляли ни малейшего желания разделить с ним это огромное розовое облако замешательства. Настоятель же пускал пузыри и хитро улыбался, как могут улыбаться только дети.

— А у нас есть какие-нибудь… Гм… Ну что мы там преподносим метельщикам?.. Может, надо что-то… — пробормотал прислужник.

Лю-Цзе выступил из-за его спины.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь, о ваше прислужничество? — спросил он с яростным, заискивающим подобострастием, совершенно ему несвойственным.

— Лю-Цзе? А… Э… Да… Э…

— О господин, я могу принести почти новую рясу и передать юноше мою старую метлу, если ты подпишешь распоряжение выдать мне из кладовой новый инструмент, — продолжил Лю-Цзе, каждой порой кожи источая стремление помочь.

Главный прислужник, в данный момент дрейфующий посреди безбрежного моря отчаяния, ухватился за это предложение как за проплывавший мимо спасательный круг.

— О, это было бы здорово, Лю-Цзе. Так любезно с твоей стороны…

Лю-Цзе в тот же миг исчез, настолько велико было его желание помочь, чем опять немало удивил тех, кто считал, будто хорошо его знает.

Скоро он снова появился с метлой в руках и рясой, которая стала совсем белой и тонкой из-за того, что в процессе стирки ею слишком часто били о речные камни. Лю-Цзе торжественно передал оба предмета главному прислужнику.

— Э… Благодарю тебя, э… А существует какая-то особая церемония для… э… для… э… — промямлил он.

— Она крайне проста, о господин, — сказал Лю-Цзе, по-прежнему сияя желанием помочь. — Слова произвольные, господин, но обычно мы говорим: «Это твоя ряса, следи за ней, ибо она принадлежит монастырю», а вручая метлу, говорим: «Это твоя метла, обращайся с ней бережно, ибо она твой друг, и ты будешь оштрафован, если потеряешь её; помни: метлы на деревьях не растут». Вот как-то так.

— Э… Гм… У… — пробормотал главный прислужник. — А настоятель?..

— О нет, настоятель не участвует в церемонии посвящения в метельщики, — быстро произнес Лобсанг.

— Лю-Цзе, а кто участвует… ну, в…

— Обычно церемонию проводит старший метельщик, ваше прислужничество.

— О? Кстати, по счастливой случайности, не ты ли являешься…

Лю-Цзе поклонился.

— Я, господин.

Для главного прислужника, все ещё барахтавшегося в коварном приливе, подобное заявление было аналогично появлению земли на горизонте. Его лицо засияло маниакальной улыбкой.

— В таком случае, быть может, быть может, быть может, ты будешь столь любезен, что… э…

— С радостью, господин. — Лю-Цзе развернулся. — Прямо сейчас, господин?

— Да, прошу тебя.

— Так точно. Сделай же шаг вперед, Лобсанг Лудд.

— Слушаюсь, о метельщик.

Лю-Цзе протянул ему поношенную рясу и потрепанную метлу.

— Метла! Ряса! Смотри не потеряй, мы не гребем тут деньги лопатой! — провозгласил он.

— От всего сердца благодарю тебя, — сказал Лобсанг. — Это для меня большая честь.

Лобсанг поклонился. Лю-Цзе поклонился. Когда их головы оказались на одном уровне и рядом друг с другом, Лю-Цзе прошептал:

— Ты меня удивил.

— Спасибо.

— Все получилось очень даже мифично. Хоть сейчас заноси в свиток. И в то же время достаточно чопорно. Смотри не пытайся повторить.

— Хорошо.

Они выпрямились.

— А что будет дальше? — спросил главный прислужник.

Он был конченым человеком и понимал это. После подобных событий, как правило, меняется вся твоя жизнь.

— Честно говоря, ничего, — ответил Лю-Цзе. — Метельщики продолжат мести. Отрок, займись этой стороной, а я начну с другой.

— Но он — Время! — воскликнул главный прислужник. — Сын самого Когда! Нам о стольком нужно его расспросить!

— А я о стольком вам не расскажу… — с улыбкой пообещал Лобсанг.

Настоятель наклонился и, брызгая слюной, прошептал что-то на ухо прислужнику.

Тот послушно ссутулился.

— Ну конечно, кто мы такие, чтобы задавать тебе какие-то вопросы… — пробормотал он и попятился.

— Вот именно, — согласился Лобсанг. — А теперь предлагаю всем продолжить заниматься своими крайне важными делами, поскольку все внимание без остатка я буду вынужден уделить этой площади.

Старшие монахи принялись подавать руками отчаянные знаки, и скоро вся община, хоть и несколько неохотно, разошлась.

— Они будут следить за нами отовсюду, где только можно спрятаться, — пообещал Лю-Цзе, когда они остались одни.

— Разумеется, — кивнул Лобсанг.

— Ну как поживаешь?

— Очень хорошо. Мать счастлива, хочет скоро уйти на покой. Вместе с отцом.

— Что? Домик в деревне и все такое прочее?

— Не совсем, но очень похоже.

Некоторое время тишину нарушал лишь шорох двух метел. Потом Лобсанг сказал:

— Лю-Цзе, слушай… Насколько я знаю, ученик по окончании своего обучения обычно преподносит наставнику подарок или сувенир…

— Возможно, — промолвил, выпрямляясь, Лю-Цзе. — Но мне ничего не нужно. У меня есть спальный коврик, миска и мой Путь.

— Каждый человек хоть что-то да хочет, — возразил Лобсанг.

— Ха! А вот в этом ты не прав, чудо-отрок. Мне восемьсот лет. Все мои желания давным-давно кончились.

— Ну и ну. Жаль. Я думал, что смогу тебя чем-нибудь порадовать. — Теперь и Лобсанг выпрямился, вскинув метлу на плечо. — В любом случае, мне пора. Слишком много дел.

— Не сомневаюсь в этом, — ответил Лю-Цзе. — Не сомневаюсь. К примеру, нужно ещё подмести вон ту аллею. Кстати, об инструментах подметания, чудо-отрок. Ты вернул метлу той ведьме?

Лобсанг кивнул.

— Скажем так… я даже кое-что подновил. Метла теперь новее, чем была.

— Ха! — воскликнул Лю-Цзе и смел с дорожки ещё несколько лепестков. — Вот так легко… Как же просто вору времени расплачиваться со своими долгами!

Лобсанг, очевидно, уловил укоризненные нотки в его голосе, потому что, потупив взор, уставился на свои ноги.

— Просто, да не со всеми… — буркнул он.

— О? — удивился Лю-Цзе, по-прежнему не спуская завороженного взгляда с конца своей метлы.

— Но когда спасаешь весь мир, нельзя думать о каком-то отдельном человеке. Ведь этот человек тоже часть мира, — продолжал Лобсанг.

— Правда? — спросил метельщик. — Ты так считаешь? Отрок, ты, похоже, слишком много общался с очень странными людьми.

— Но теперь у меня есть время, — совершенно серьезно сказал Лобсанг. — И надеюсь, она поймет.

— Ты удивишься, сколько всего может понять женщина. Главное — подыскать правильные слова, — ответил Лю-Цзе. — Удачи тебе, юноша. В целом ты неплохо справился. Ибо написано: «Нет времени, кроме настоящего».

Лобсанг улыбнулся ему и исчез. Лю-Цзе продолжил подметать аллею. Он тоже улыбнулся, что-то припомнив. Ученик, значит, захотел сделать подарок учителю? Можно подумать, Лю-Цзе не хватает того, что может дать ему Время…

Он остановился, посмотрел вверх и вдруг громко рассмеялся. Над головой, прямо у него на глазах, наливались соком спелые вишни.

Тик

В одном месте, которого ранее не существовало и которое появилось исключительно для этой цели, стоял огромный, начищенный до блеска чан.

— Десять тысяч галлонов нежнейшей помадной массы с добавлением фиалковой эссенции и перемешанной с черным шоколадом, — произнес Хаос. — А также слой пралине из лесных орехов в густом сливочном креме и небольшие островки мягкой карамели для особого наслаждения.

— ТО ЕСТЬ… ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО В ПОИСТИНЕ БЕСКОНЕЧНОЙ ВЕЗДЕСУЩНОСТИ ЭТОТ ЧАН ОБЯЗАТЕЛЬНО ГДЕ-НИБУДЬ ДА СУЩЕСТВУЕТ, ТАК ПОЧЕМУ БЫ ЕМУ НЕ СУЩЕСТВОВАТЬ ЗДЕСЬ? — спросил Смерть.

— Именно, — ответил Хаос.

— НО ЗНАЧИТ, ТАМ, ГДЕ ОН ДОЛЖЕН СУЩЕСТВОВАТЬ, ЕГО ТЕПЕРЬ НЕТ.

— Неправильно. Теперь он должен существовать здесь. Простая математика, — пожал плечами Хаос.

— ЧТО? АХ, МАТЕМАТИКА… — презрительно фыркнул Смерть. — ЛИЧНО МНЕ ЛУЧШЕ ВСЕГО ДАВАЛОСЬ ВЫЧИТАНИЕ. С ОСТАЛЬНЫМ КАК-ТО НЕ СЛОЖИЛОСЬ.

— Так или иначе, шоколад вряд ли назовешь особой редкостью, — продолжал Хаос. — Поверхности некоторых планет покрыты толстым слоем этого продукта.

— ПРАВДА?

— Абсолютная.

— В ТАКОМ СЛУЧАЕ, — промолвил Смерть, — Я БЫ НЕ РЕКОМЕНДОВАЛ ТЕБЕ ОСОБО РАСПРОСТРАНЯТЬСЯ ОБ ЭТОМ.

Затем он вернулся туда, где в темноте его ждала Едина.

— ТЕБЕ ВОВСЕ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ТАК ПОСТУПАТЬ, — сказал он.

— А что ещё остается? — спросила Едина. — Я предала своих собратьев. А ещё я страшно, чудовищно безумна. Нет такого места, где я не чувствовала бы себя посторонней. Если я останусь здесь, моя жизнь превратится в сплошные мучения.

Она посмотрела на шоколадную бездну. Поверхность сверкала обсыпкой из сахарной пудры.

Потом Едина сбросила с себя платье. К своему удивлению, сделав это, она почувствовала некое стеснение, однако тут же собралась с силами и гордо выпрямилась.

— Ложку! — приказала она и повелительно протянула правую руку.

С театральным изяществом Хаос последний раз провел полирующей тряпочкой по серебряному черпаку и вложил его в руку девушки.

— До свидания, — сказала она. — Передай мои наилучшие пожелания своей внучке.

Едина отошла на несколько шагов, повернулась, разбежалась и совершила идеальный прыжок ласточкой.

Шоколад почти беззвучно сомкнулся над ней. Двое наблюдателей выждали, пока с поверхности не исчезнут последние ленивые пузыри.

— А у этой дамочки действительно был стиль, — признал Хаос. — Какая потеря.

— ДА. Я ТОЖЕ ТАК ДУМАЮ.

— Ладно, было весело… По крайней мере, до этого момента. А теперь мне пора, — сказал Хаос.

— ЧТО, ОБРАТНО? РАЗВОЗИТЬ МОЛОКО?

— Люди рассчитывают на меня.

Похоже, ему удалось произвести впечатление. Смерть одарил его внимательным взглядом.

— ЧТО Ж, БУДЕТ… ЗАБАВНО. РАД, ЧТО ТЫ ВЕРНУЛСЯ, — сказал он.

— Ага, — согласился Хаос. — Ты остаешься?

— ПОДОЖДУ НЕМНОГО.

— Зачем?

— НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ.

— А…

— ДА.

Прошло несколько минут. Смерть достал из-под плаща жизнеизмеритель, настолько маленький и легкий, что он мог принадлежать кукле.

— Но… я ведь умерла! — потрясенно воскликнула тень Едины.

— ДА, — сказал Смерть. — А ТЕПЕРЬ СЛЕДУЮЩАЯ ЧАСТЬ…

Тик

Эмма Робертсон, напряженно морща лоб, сидела в классе и грызла карандаш. Потом медленно, но с крайне важным видом, так, словно открывала некую страшную тайну, она принялась выводить слова:

Мы побывали в Ланкре где живут ведьмы они добрые и вырасчивают всячиские травы. Там мы познакомились с ведьмой она была веселая и спела нам песню про ежика в которой были трудные слава. Джейсон хотел пнуть её кота но кот загнал Джейсона на дерево. Я многа узнала о ведьмах у них нет бародавок они ни идят детей и пахожи на бабушек талька бабушки не знают таких трудных слов.

Сидя за своим высоким столом, Сьюзен потихоньку расслабилась. Ничто так не успокаивает, как вид склонившихся над тетрадями учеников. Хороший учитель не может не использовать интересный материал, если таковой подвернется, а визит к госпоже Ягг сам по себе был отдельным образованием. Даже двумя образованиями.

Прилежно занимающийся класс обладал особым запахом; он пах стружками от наточенных карандашей, плакатными красками, давно покойными палочниками, клеем, и, разумеется, не обошлось без легкого душка Билли.

Встреча с дедушкой прошла неловко. Сьюзен ещё злилась на него за то, что он не все ей рассказал. А он ответил, что иначе и быть не могло. Ведь если рассказать людям, что ждёт их в будущем, будущее перестанет быть таковым. И в его словах был смысл. Конечно был. Все было логично, а Сьюзен всегда одобряла логичность и почти всегда поступала логично. Беда заключалась в этом «почти». Так или иначе, в их странной маленькой семье, существующей именно за счет своей неполноценности, восстановились привычные, неловкие, достаточно холодные отношения.

«А может, — подумала она, — это и есть самые нормальные семейные отношения? Когда перестает толкать и начинает схватывать, — спасибо тебе госпожа Ягг, я навсегда запомню эту фразу, — люди машинально, не задумываясь, начинают доверять друг другу. А в других ситуациях стараются не попадаться друг другу на глаза».

Смерть Крыс куда-то запропал. Конечно, не стоило и надеяться на то, что он сдох. По крайней мере, до сей поры это ему ничем не мешало.

Вспомнив о крысе, Сьюзен с тоской подумала о содержимом своего стола. Она никому не разрешала есть в классе и придерживалась точки зрения, заключавшейся в том, что, если правила существуют, они существуют для всех, включая её саму. В противном случае это уже не правила, а тирания. Но может, правила существуют ещё и для того, чтобы ты размышлял о них, прежде чем нарушить?

В столе, среди книг и бумаг, лежало полкоробки самых дешевых конфет «Хиггс и Микинс».

Сьюзен осторожно приоткрыла крышку и сунула руку в стол, сохраняя на лице надлежащее учительнице выражение. Проворные пальцы нащупали среди пустых бумажных ячеек заветный кругляшок и сразу сообщили ей, что конфета, будь она трижды проклята, с нугой. Но Сьюзен была полна решимости. В жизни полно неприятностей. Иногда приходится довольствоваться нугой.

Потом Сьюзен быстро встала, взяла ключи и подошла к Классному Шкафу уверенной, как она надеялась, походкой человека, решившего проверить запас карандашей. В конце концов, кто знает, что могло случиться с этими карандашами? Карандаши — такая штука, за ними глаз да глаз…

Дверь за её спиной тихо прикрылась, оставив лишь узкую полоску тусклого света. Сьюзен положила конфету в рот и блаженно закрыла глаза.

Но едва слышный шорох картона тут же заставил её их открыть. Крышки на коробках со звездами медленно поднимались.

Звезды высыпались оттуда, а потом взлетели в воздух и, ярко сверкая в темноте Классного Шкафа, превратились в миниатюрную, медленно вращавшуюся галактику.

Некоторое время Сьюзен молча наблюдала за ними.

— Ну хорошо, я уже обратила на тебя внимание, кем бы ты ни был, — наконец сказала она.

По крайней мере, она намеревалась так сказать, потому что из-за липкой нуги фраза прозвучала примерно следующим образом: «Нхоофо, я вже облатла нтбя внимня, кембтынбыл». Вот проклятье!

Звезды закружились вокруг её головы, а внутренность шкафа стала межзвездно-черной.

— Ну, Шмерть Крыш, ешли это ты… — начала было она.

— На самом деле это я, — сказал Лобсанг.

Тик

Знаете что? Идеальный момент никакая нуга не испортит.

Смерть и Что Случается После <emphasis>(микрорассказ)</emphasis>

Однажды Смерть встретил философа…

* * *

Когда Смерть пришел к философу, тот взволнованно воскликнул:

— И в такой момент ты понимаешь, что я одновременно и жив, и мертв.

У Смерти вырвался вздох. «Проклятье, опять один из них», — подумал Смерть. Похоже, речь снова пойдет о квантах. Смерть терпеть не мог иметь дело с философами. Они всегда каким-то образом пытались ускользнуть от него.

— Понимаешь, — говорил философ, пока Смерть неподвижно наблюдал за тем, как в часах жизни философа медленно исчезают последние песчинки. — Все состоит из крошечных частиц, которые обладают загадочным свойством быть во многих местах одновременно. Однако все, что состоит из этих крошечных частиц, имеет свойство оставаться в определенном месте в определенное время, что, конечно, абсолютно не соответствует квантовой теории. Я могу продолжать?

— ДА, НО НЕ БЕСКОНЕЧНО, — ответил Смерть. ВСЕ КОГДА-НИБУДЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ. — Он не отрывал взгляда от падающих песчинок.

— Но ведь если мы согласимся с тем, что существует бесконечное число вселенных, проблема будет полностью решена! Если существует неограниченное количество вселенных, эта кровать может находится в миллионах из них в одно и то же время!

— ОНА ДВИЖЕТСЯ?

— Что?

Смерть кивнул на кровать.

— ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО ОНА ДВИЖЕТСЯ?

— Нет, потому что существуют миллионы меня тоже, и… в этом-то весь плюс… в некоторых из них я не собираюсь с минуты на минуту скончаться! Ведь все возможно!

Смерть, барабанил пальцами по рукоятке косы, пытаясь вникнуть.

— НУ И?..

— И я ведь ещё не совсем умираю, да? Ты не можешь теперь быть в этом так уверен.

Смерть опять вздохнул. «Пространство…» — подумал он. Вот в чем проблема. В мирах, где небо было постоянно скрыто за облаками, никогда ничего подобного не происходило. Но как только люди увидели все это пространство, их воображение сразу же постаралось его чем-нибудь заполнить.

— Нет ответа, ага? — проговорил умирающий философ. — Чувствуем себя немного старомодными?

— ЭТО, КОНЕЧНО, ЗАГАДКА, — согласился Смерть. «Раньше они молились…», — думал он. Причём сам Смерть никогда не был уверен, что молитва каким-либо образом помогает. Он ненадолго задумался. — А ЕСЛИ Я ТАК ПОСТАВЛЮ ВОПРОС, — продолжил Смерть, — ТЫ ЛЮБИШЬ СВОЮ ЖЕНУ?

— Что?

— ЖЕНЩИНУ, КОТОРАЯ ЗАБОТИТСЯ О ТЕБЕ. ТЫ ЕЕ ЛЮБИШЬ?

— Да. Конечно.

— А МОЖЕШЬ ЛИ ТЫ ПРЕДСТАВИТЬ СИТУАЦИЮ, КОГДА БЕЗ ВСЯКИХ ИЗМЕНЕНИЙ В ТВОЕМ ПРОШЛОМ, ТЫ В ДАННЫЙ МОМЕНТ БЕРЕШЬ В РУКИ НОЖ И ВОНЗАЕШЬ В НЕЕ? К ПРИМЕРУ?

— Конечно, нет!

— НО ТВОЯ ТЕОРИЯ ГОВОРИТ, ЧТО НИКУДА ТЫ ОТ ЭТОГО НЕ ДЕНЕШЬСЯ. ВЕДЬ ЭТО ВПОЛНЕ ВОЗМОЖНО ИСХОДЯ ИЗ ФИЗИЧЕСКИХ ЗАКОНОВ ВСЕЛЕННОЙ, А ЗНАЧИТ, ДОЛЖНО ПРОИЗОЙТИ, И ПРОИЗОЙТИ НЕ ОДИН РАЗ. КАЖДОЕ МГНОВЕНИЕ СОСТОИТ ИЗ МНОЖЕСТВА МГНОВЕНИЙ, И В ЭТИ МОМЕНТЫ ВСЕ, ЧТО ВОЗМОЖНО — НЕИЗБЕЖНО. В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ РАНО ИЛИ ПОЗДНО ВРЕМЯ СЖИМАЕТСЯ ДО МГНОВЕНИЯ.

— Но, разумеется, мы можем выбирать между…

— А ЕСТЬ ЛИ ВЫБОР? ВСЕ, ЧТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ, ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ. СОГЛАСНО ТВОЕЙ ТЕОРИИ КАЖДОЙ ВСЕЛЕННОЙ, КОТОРАЯ ОБРАЗУЕТСЯ, ЧТОБЫ ВМЕСТИТЬ ТВОЕ «НЕТ», СООТВЕТСТВУЕТ ЕЩЕ ОДНА, КОТОРАЯ ВМЕЩАЕТ ТВОЕ «ДА». НО ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО НИКОГДА НЕ СОВЕРШИШЬ УБИЙСТВА. МИРОЗДАНИЕ ТРЕПЕЩЕТ ПЕРЕД ЛИЦОМ ТВОЕЙ УЖАСАЮЩЕЙ УВЕРЕННОСТИ. ТВОЯ НРАВСТВЕННОСТЬ СТАНОВИТСЯ СИЛОЙ НАСТОЛЬКО ЖЕ МОЩНОЙ, КАК И ЗЕМНОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ. «А пространству определенно есть за что ответить», — подумал Смерть.

— Это сарказм?

— НА САМОМ ДЕЛЕ НИКАКОГО САРКАЗМА. Я ПОРАЖЕН И ЗАИНТРИГОВАН. КОНЦЕПЦИЯ, КОТОРУЮ ТЫ МНЕ ПРЕДСТАВИЛ, ДОКАЗЫВАЕТ СУЩЕСТВОВАНИЕ ДВУХ ДО ЭТОГО ВРЕМЕНИ МИФИЧЕСКИХ МИРОВ. ГДЕ-ТО СУЩЕСТВУЕТ МИР, ГДЕ КАЖДЫЙ ДЕЛАЕТ ПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР, ВЫБОР, ОСНОВАННЫЙ НА ПРИНЦИПАХ МОРАЛИ, ВЫБОР, КОТОРЫЙ ВО МНОГО РАЗ УВЕЛИЧИВАЕТ СЧАСТЬЕ БЛИЖНИХ. ХОТЯ ЭТО, КОНЕЧНО, ПОДРАЗУМЕВАЕТ, ЧТО ГДЕ-ТО ЕЩЕ СУЩЕСТВУЕТ ДЫМЯЩИЙСЯ ОСТАТОК МИРКА, ГДЕ ОНИ НЕ…

— Да ладно! Я знаю, что ты имеешь в виду, и я никогда не верил во всю эту чепуху вроде Ада и Рая.

В комнате сгущалась темнота. Голубое свечение от лезвия косы Мрачного Жнеца становилось все более заметным.

— ПОРАЗИТЕЛЬНО, — промолвил Смерть. — ПРОСТО ПОРАЗИТЕЛЬНО. ПОЗВОЛЬ МНЕ ПРИВЕСТИ ДРУГОЙ ПРИМЕР: ТЫ — НИ ЧТО ИНОЕ, КАК СЧАСТЛИВЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ СЛАВНОГО ПЛЕМЕНИ ОБЕЗЬЯН, КОТОРЫЙ ПЫТАЕТСЯ ОБЪЯСНИТЬ ВСЮ СЛОЖНОСТЬ МИРОЗДАНИЯ ЧЕРЕЗ ЯЗЫК, ВОЗНИКШИЙ ЛИШЬ ЗАТЕМ, ЧТОБЫ МОЖНО БЫЛО СКАЗАТЬ ДРУГ ДРУГУ, ГДЕ НАХОДИТСЯ СПЕЛЫЙ ФРУКТ?

Задыхаясь, философ все-таки ухитрился промолвить: «Не говори ерунды».

— ЗАМЕЧАНИЕ НЕ ПРЕДПОЛАГАЛОСЬ БЫТЬ УНИЗИТЕЛЬНЫМ, — ответил Смерть. — УЧИТЫВАЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, ТЫ МНОГОГО ДОБИЛСЯ.

— Мы уже определенно вышли за рамки старомодных предрассудков!

— ПРЕКРАСНО. КАКОВА СИЛА ДУХА. Я ТОЛЬКО ХОТЕЛ ПРОВЕРИТЬ.

Он подался вперед.

— А ЗНАЕШЬ ЛИ ТЫ ТЕОРИЮ О ТОМ, ЧТО СОСТОЯНИЕ НЕКОТОРЫХ МЕЛЬЧАЙШИХ ЧАСТИЦ НЕОПРЕДЕЛЯЕМО ЛИШЬ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ЗА НИМИ НЕ НАЧИНАЮТ ПРИСТАЛЬНО НАБЛЮДАТЬ? ТОТ ЖЕ КОТ В МЕШКЕ, НАПРИМЕР.

— О, да.

— ХОРОШО, — сказал Смерть. Когда последний огонек угас, он поднялся на ноги и улыбнулся.

— УВИДИМСЯ…

ГОРОДСКАЯ СТРАЖА <emphasis>(цикл V)</emphasis>

Это цикл, в котором автор всесторонне исследовал природу Власти и Порядка.

Вместе с Сэмюелем Ваймсом мы проследим эволюцию Городской Стражи от кучки жалких неудачников до мощной организации блюстителей закона. Мы увидим, как опустившийся пьяница, давно махнувший на всё рукой, благодаря появлению Соратника и встрече со Спутницей жизни обретёт веру в своё Дело и опору — Семью. И окажется, что командор Ваймс обладает острым умом, непреклонной волей и развитым чувством долга, что позволит ему раскрывать самые сложные преступления и поддерживать порядок в городе, который он чувствует подмётками своих башмаков.

Другие стражники также оставят незабываемое впечатление: это и воспитанный гномами Моркоу Железобетонссон, и «прирождённый сержант» Колон, и вервольф Ангва, и колоритный капрал Шнобби Шноббс, и могучий тролль Детрит.

Жизнь и дела этих персонажей описаны в цикле с таким юмором, таким языком, что процесс чтения доставит Вам настоящее удовольствие. Но главное, что с помощью юмора и сатиры в романах о Страже автор заставит задуматься над такими вопросами: что такое «хороший» правитель? На чём держится его власть? Кто лучше: король-душегуб, хитроумный патриций, превративший город в самоуправляющуюся корпорацию гильдий, а, может, настоящий кровожадный дракон, который будет держать всех в страхе? Что такое общественный договор и какова роль и ответственность оппозиции? Как добиться порядка и законопослушания? Как сохранить межрасовый и межконфессиональный мир? Размышлять обо всём этом не будет менее увлекательно, чем следить за приключениями полюбившихся героев или детективными хитросплетениями.

Итак, встречайте…

Книга I Стража! Стража!

«Двенадцать часов ночи, и все спокойно!» — таков девиз Ночной Стражи Анк-Морпорка, самого славного города на всем Плоском мире. А если «не все» спокойно, значит, вы просто ходите не по тем улицам.

А вообще, чтобы стать настоящим ночным стражником, нужно приложить немало усилий. Во-первых, следует научиться бегать не слишком быстро — а то вдруг догонишь! Во-вторых, требуется постичь основной принцип выживания в жестоких схватках — просто не участвуйте в таковых. В-третьих, не слишком громко кричите, что «все спокойно», — вас могут услышать.

Книга, которую вы держите в руках, поистине уникальна. Она поможет вам не только постичь основные принципы выживания в этом жестоком, суровом мире, но и сделать достойную карьеру. Пусть даже ночного стражника…

Посвящение

Порой их называют Дворцовой Стражей, иногда — Городскими Стражниками или просто Гвардией. Независимо от названия пылкая фантазия авторов героической фэнтези находит для них одно-единственное и неизменное предназначение, а именно: где-нибудь в районе третьей главы (или на десятой минуте фильма) ворваться в комнату, по очереди атаковать героя и быть уложенными на месте. Хотят они исполнять сию незавидную роль или нет, никто их не спрашивает.

Этим замечательным людям и посвящается данная книга.

А также — Майку Гаррисону, Мэри Джентл, Нилу Гейману и всем остальным, кто помогал в разработке идеи Б-пространства и смеялся над ней; жаль, что у нас так и не дошли руки до Обложки Шредингера…

* * *

Вот куда ушли все Драконы.

Они лежат…

Но о них не скажешь, что они умерли или спят. Можно счесть, будто они затаились в ожидании, но нет, ведь ожидание подразумевает под собой надежду. Возможно, самым удачным определением здесь будет…

…Они дремлют.

И хотя занимаемое ими пространство нельзя назвать обычным, упакованы они довольно тесно. Каждый кубический дюйм вмещает в себя коготь, лапу, чешуйку или кончик хвоста — так что общее впечатление примерно такое же, как от картинки-головоломки: глаз долго рассматривает узор, и вдруг ваш мозг осознает, что пространство вокруг каждого из драконов есть, по сути дела, ещё один дракон.

Вся эта картина наводит на мысли о банке с сардинами, если бы о сардинах можно было сказать, что они огромны, покрыты чешуей, горды и высокомерны.

И предположительно, где-то существует такая штука, как открывалка.

Это же время, но совершенно иное пространство. В Анк-Морпорке, древнейшем, огромнейшем и грязнейшем из всех городов мира, было раннее утро. Серое небо источало мелкую морось, испещряющую точками клубящийся по улицам речной туман. Разных видов крысы занимались своими ночными делами. Под влажным покровом ночи убийцы убивали, воры воровали, потаскухи потаскушничали. И так далее.

Пьяный капитан Ваймс медленно, запинаясь на каждом шагу, прошел по улице и осторожно рухнул в сточную канаву неподалеку от штаб-квартиры Ночной Стражи. Он тихо лежал там, а у него над головой странные, светящиеся буквы шипели во влажном воздухе и меняли цвет…

Эт’ город, он это… ну, это… как его там… Такая штука. Женщина. В-вот что он такое. Бабища. Рокочущая, древняя, многовековая. Эт’ женщина затягивает тебя, позволяет тебе в… в… как это… влюбиться в неё, п’том пинает тебя в это… это… есть такая штука… Которая во рту. Зев. Зоб. В ЗУБЫ. Ага, прям туда и пинает. Она такая… ну это, ты знаешь, собачья женщина. Щенок. Самка. Сука. И ты ненавидишь её, а п’том, как раз тогда, когда думаешь, что уже вышвырнул её из своего, своего, как его там, ладно, не важно — в эт’ самый момент она открывает тебе свое огромное грохочущее прогнившее сердце, выбивает тебя из… рав, равн, такая штука. Ты весишь — оттуда и выбивает. В-вот оно как. Никогда не знаешь, что будет в следующую минуту. Где ты стоишь. То есть лежишь. Единственное, что ты знаешь точно, — это что не можешь без неё. Потому что, потому что она твоя, все что у тебя есть, даже когда она сожрет тебя и ты окажешься у неё в брюхе, в этой сточной канаве…

Влажный мрак окутал освященные веками здания Незримого Университета, главного учебного заведения, выпускающего в большую жизнь волшебников. Единственным осколком света было бледное октариновое поблескивание в крохотных окнах нового здания факультета высокоэнергетической магии — там пронзительные умы испытывали саму ткань вселенной вне зависимости, нравилось это ей или нет.

И само собой, светились окна библиотеки. Библиотека представляла собой величайшее во всей множественной вселенной собрание магических текстов. Полки гнулись под тяжестью тысяч и тысяч томов с оккультными знаниями.

Такое колоссальное количество магии, собранное в одном месте, способно серьезно искажать окружающий мир, и поэтому обычным законам времени и пространства библиотека не повиновалась. Поговаривали, что эта библиотека простирается отсюда и в вечность. Вообще, слухи ходили самые разные: якобы среди уходящих за горизонт полок можно плутать целыми днями; якобы где-то в отдаленных уголках лабиринта скитается племя студентов, заблудившихся в процессе поисков материала для курсовых работ; якобы в забытых альковах, как в засаде, сидят странные существа, чья судьба стать жертвами других, ещё более странных, тварей.[102]

Наиболее предусмотрительные из студентов, погружаясь в библиотечные дебри, оставляли мелками пометки на полках, а также просили друзей отправляться на поиски, если они вдруг не вернутся к ужину.

Но поскольку магию можно лишь условно заключить в границы переплетов, то и сами книги в библиотеке представляли собой нечто большее, нежели прессованную древесную массу и бумагу.

Сырая, неприрученная магия с треском прорывалась сквозь корешки, но особого вреда не причиняла, поскольку заземлялась в специальные, прибитые к каждой полке медные поручни. Синее пламя чертило бледные ползучие узоры, и слышался звук, бумажный шелест, — подобный может исходить от колонии пристроившихся на ночлег скворцов. То в молчании ночи разговаривали друг с другом книги.

Также было слышно, как кто-то храпит.

Свет, источаемый полками, не столько разгонял, сколько подчеркивал окружающий мрак, но в сиреневых проблесках внимательный наблюдатель все же мог различить древний, видавший виды письменный стол, что стоял прямо под центральным куполом.

Храп исходил из-под этого стола. Обрывок изорванного в лохмотья одеяла прикрывал нечто, напоминающее груду мешков с песком, но являющееся на самом деле взрослой особью орангутана мужского пола.

Это был библиотекарь.

В те времена немногие позволяли себе высказываться по поводу его видовой принадлежности. Причиной этого преображения послужил случайный выброс магии — вещь, всегда возможная там, где хранится столько могущественных книг, — и считалось, что библиотекарь ещё легко отделался. Ведь в общем и целом он сохранил прежнюю форму тела. Кроме того, ему было дозволено продолжать работать в прежней должности, хотя в данном случае слово «дозволено» не совсем подходит. То, как он закатывал верхнюю губу, обнажая огромное количество невероятно желтых зубов, послужило на университетском совете решающим аргументом, и больше вопрос смещения библиотекаря с должности не поднимался.

Но вдруг раздался ещё один необычный звук, нарушивший библиотечную гармонию, — то был скрип открываемой двери. Кто-то, мягко ступая, пересек помещение, тихий топоток растворился среди скоплений полок. Книги возмущенно зашелестели, а некоторые из гримуаров покрупнее загремели цепями.

Убаюканный шепотом дождя библиотекарь продолжал сладко спать.

В полумиле от него, в объятиях сточной канавы, капитан Ваймс из Ночной Стражи заорал во всю глотку пьяную песню.

Вскоре после этого по серым улицам, перебегая от одного темного подъезда к другому, пробиралась облаченная в черное фигура. Наконец фигура достигла зловещего и неприветливого портала. Сразу чувствовалось, далеко не всякий подъезд может достигнуть такой степени неприветливости. Этот выглядел так, будто касательно него архитектору были даны специальные инструкции. Хочется что-нибудь жуткое из темного дуба, сказали ему. Так что присобачьте над косяком горгулью пострашнее и сделайте так, чтобы кольцо у неё в пасти грохотало, точно поступь какого-нибудь великана. Короче, сделайте так, чтобы всякому было ясно: от этой двери пошлого «динг-донг» вы не добьетесь.

Фигура пробарабанила по темному дереву сложный код. Отодвинулась крошечная заслонка, и ночного гостя смерил подозрительный взгляд.

— Многозначительная сова глухо ухает в ночи, — произнес посетитель, пытаясь стряхнуть с плаща дождевую воду.

— И все же много серых лордов печально едут к людям без хозяев, — монотонным речитативом отозвался голос по другую сторону решетки.

— Ура, ура дочери племянника сёстры, — парировала фигура в капающем балахоне.

— Для палача все просители одного роста.

— Воистину, внутри шипов таится роза.

— Хорошая мать готовит блудному сыну бобовый суп, — продолжил голос за дверью.

Воцарилась пауза, нарушаемая лишь монотонным шумом дождя.

— Что-что? — немного спустя переспросил гость.

— Хорошая мать готовит блудному сыну бобовый суп.

Последовала ещё одна, более длинная, пауза. Затем мокрая фигура уточнила:

— Ты точно уверен? Может, это плохо построенная башня до основания сотрясается от полета бабочки?

— Ничего подобного. Это бобовый суп. Извини.

Неловкое молчание нарушалось лишь неослабевающим шипением водяных струй.

— А как насчет кита в клетке? — осведомился все более пропитывающийся влагой гость, пытаясь втиснуться под то утлое прикрытие, которое мог дать портал.

— А что насчет него?

— Вообще-то, ему ничего не ведомо о бездонных безднах.

— Ах, кит… Тебе нужны Озаренные Братья Непроницаемой Ночи. Это через три двери.

— А кто, в таком случае, вы?

— Мы Просветленные и Древние Братья И.

— А я думал, вы собираетесь на Паточной улице, — после непродолжительной паузы сказал промокший гость.

— Вообще-то да. Но, знаешь ли, всякое бывает. По вторникам помещение занимает кружок домашней лепки. Получилась небольшая накладка.

— Да? Ну все равно, спасибо.

— Не за что.

Дверца с оглушительным грохотом захлопнулась.

Несколько секунд фигура в балахоне свирепо смотрела на неё, затем, разбрызгивая воду, зашлепала дальше. И в самом деле, вскоре обнаружился ещё один портал. Архитектор не сильно надрывался, разнообразя дизайн.

Фигура постучала. Маленькая заслонка отворилась.

— Да?

— Слушайте, «Многозначительная сова глухо ухает в ночи», верно?

— И все же много серых лордов печально едут к людям без хозяев.

— Ура, ура дочери племянника сёстры — так?

— Для палача все просители одного роста.

— Воистину, внутри шипов таится роза. Слушай, здесь небо словно с ума сошло. Ты что, не видишь?

— Вижу, — ответствовал голос, ясно давая понять, что там, откуда он все это видит, тепло и сухо.

Гость вздохнул.

— Киту в клетке ничего не ведомо о бездонных безднах — если тебе от этого легче.

— Плохо построенная башня до основания сотрясается от полета бабочки.

Проситель ухватился за решетку дверного окошечка, подтянулся и прошипел:

— Впускай же, я промок до костей.

Последовала очередная сырая пауза.

— Эти бездны… Ты сказал «бездонные» или «бездомные»?

— Бездонные, я сказал. БЕЗДОННЫЕ бездны. Это означает, что дна в них нет, ну глубокие они, глубокие. Открывай быстрее, это же я, брат Палец.

— А мне показалось, ты сказал «бездомные», — осторожно отозвался невидимый привратник.

— Слушай, вам нужна эта чертова книженция или нет? Я вовсе не обязан таскать её. И сейчас я мог бы валяться дома, в теплой постельке.

— Ты точно уверен, что «бездонные»?

— Слушай, эти бездны чертовски глубоки, — совсем рассвирепел брат Палец. — Ты был ещё жалким неофитом, когда я уже знал, насколько они бездонны. Дверь открой!

— Ну… Хорошо. Так и быть.

Раздался звук отодвигаемых засовов.

— Не мог бы ты слегка подпихнуть? — попросил голос. — Проклятый дождь, Дверь Знаний, Чрез Которую Да Не Пройдет Неочищенный, совсем разбухла.

Брат Палец навалился плечом, мощным толчком распахнул дверь, смерил свирепым взглядом брата Привратника и заторопился внутрь.

Остальные уже ждали его во Внутреннем Святилище. Они беспорядочно толпились, на лицах застыло глуповато-застенчивое выражение, естественное для людей, которые чувствуют себя несколько неуютно в зловещих черных балахонах с капюшонами. Верховный Старший Наставник кивнул вновь прибывшему.

— Брат Палец…

— Да, Верховный Старший Наставник.

— Принес ли ты то, за чем был послан?

Брат Палец вытащил из-под полы сверток.

— Все было так, как я говорил, — сообщил он. — Нет проблем.

— Отличная работа, брат Палец.

— Благодарю, Верховный Старший Наставник.

Верховный Старший Наставник постучал молотком, требуя внимания.

После непродолжительного шарканья присутствующие образовали нечто вроде круга.

— Я призываю Неповторимую и Верховную Ложу Озаренных Братьев к порядку, — нараспев произнес он. — Дверь Знаний — крепко ли она запечатана супротив еретиков и несведущих?

— Её там заклинило, — отозвался брат Привратник. — Совсем от влаги разбухла. На следующей неделе захвачу с собой рубанок, так что скоро мы это дело…

— Хорошо, хорошо, — раздраженно прервал Верховный Старший Наставник. — В дальнейшем просто отвечай «да». Тщательно ли обведен тройной круг? Все ли Присутствующие Присутствуют? И да удалится отсюда несведущий, ибо иначе будет он взят с этого места самого и велчет его вспорется, и гаскин его выставится на четырех ветрах, и моулсы его разорвутся на части крюками многими, а фиггин его наколется на шип острый — ДА, ЧЕГО НАДО?

— Прошу прощения, я не ослышался? Озаренные Братья?

Верховный Старший Наставник яростно сверкнул глазами на одинокую фигуру с вопросительно воздетой рукой.

— Да, Озаренные Братья, хранители священного знания с таких давних пор, каких человеческий ум даже постигнуть не в состоянии…

— То есть примерно с прошлого февраля, — с готовностью пришел на помощь брат Привратник. Он явно не понимал сути происходящего здесь.

— Прошу прощения. Премного извиняюсь, — обеспокоенно произнесла фигура. — Боюсь, я попал не в то общество. Наверное, не там повернул. Уже ухожу, так что не могли бы вы… э-э…

— А фиггин его наколется на шип острый, — с нажимом повторил Верховный Старший Наставник, перекрывая жуткий скрип намокшей и разбухшей древесины — это брат Привратник пытался открыть Дверь Знаний. — Ладно, с формальностями покончено. Несведущие все удалились? Никто больше дверью не ошибся? — с горьким сарказмом добавил он. — Хорошо. Отлично. Я так РАД. Полагаю, нет смысла спрашивать, запечатаны ли Четыре Сторожевые Башни? Просто замечательно. И Штанина Святости, кто-нибудь побеспокоился освятить её? Неужели? И все сделали, как положено? Я ведь проверю… Ладно. А окна укреплены Красными Шнурами Разума, как предписывают древние скрижали? Здорово, здорово… Теперь, пожалуй, можно приступить к делу.

Со слегка раздраженным выражением, свойственным человеку, который только что пробежался пальцами по верхней полке в доме невестки и обнаружил вдруг, вопреки всем ожиданиям, что полка сверкает чистотой, Верховный Старший Наставник приступил к делу.

Ну что за придурки, сказал он себе. Сборище недотеп, которых ни одно другое тайное общество ни в жизнь не удостоило бы прикосновением десятифутового Жезла Власти. Даже простейшему тайному рукопожатию не могут научиться — уже все пальцы себе вывихнули.

Но в недотепах таятся великие возможности. Умелых, подающих надежды, честолюбивых и самоуверенных — этих пускай кто-нибудь другой принимает. Он же возьмет скулящих от обиды, тех, у которых живот распирает от яда и желчи, тех, которые убеждены: представься им возможность — и они очутятся на коне. О да, ему нужны такие люди, в которых потоки яда и мстительности едва сдерживаются хрупкими дамбами, построенными на комплексах неумех и бездарностей.

Не говоря уже о непроходимой тупости. Каждый из них дал страшную клятву, но ни один даже на секунду не задался вопросом, что за фиггин будет наколот на шип острый.

— Братья, — произнес Верховный Старший Наставник, — сегодня нам предстоит обсуждать вопросы невероятной важности. В наших руках — правильное управление Анк-Морпорком, да что там управление, само будущее великого города!

Присутствующие пригнулись ближе. По спине Верховного Старшего Наставника пробежал знакомый холодок наслаждения властью. Они внимали ему, как оракулу. Ради этого чувства стоило напялить дурацкий балахон, чтоб ему пусто было…

— Разве не ведомо всем нам, что город этот неминуемо растлевает людей, оплывающих жиром на ворованном богатстве, и в то же время не дает ходу гораздо более выдающимся человекам, обреченным, по сути, на рабство?

— Разумеется, известно! — с пылом отозвался брат Привратник спустя некоторое время, которое потребовалось каждому из братьев для внутреннего перевода и усвоения сказанного. — Только на прошлой неделе в Гильдии Пекарей я пытался указать на это мастеру Кричли, но…

Зрительный контакт отсутствовал, поскольку Верховный Старший Наставник требовал, чтобы братья опускали капюшоны как можно ниже, создавая под ними мистический мрак. Тем не менее молчание Наставника было столь многозначительно разъяренным, что брат Привратник умолк сам.

— Однако так было не всегда, — продолжил наконец Верховный Старший Наставник. — Был когда-то и златой век, когда заслуживающие уважения и власти получали должное вознаграждение. Век, когда Анк-Морпорк был не просто большим, но великим градом. Век рыцарства. Век, когда — да, брат Сторожевая Башня, что тебе?

Грузная фигура в балахоне опустила руку.

— Вы говорите о том времени, когда нами правили короли?

— Прекрасно, брат, прекрасно, — слегка фальшиво похвалил Верховный Старший Наставник, раздосадованный этим внезапным всплеском сообразительности. — И…

— Так эта лафа кончилась ещё несколько веков назад, — пожал плечами брат Сторожевая Башня. — После великой битвы или чего-то в этом роде. А потом нами управляли всякие большие шишки типа патриция.

— Все правильно, брат Сторожевая Башня, очень хорошо.

— Нету больше у нас королей, вот к чему я веду, — брат Сторожевая Башня всегда был рад помочь.

— Как совершенно верно заметил брат Сторожевая Башня, линия…

— Вы упомянули о рыцарстве, ну тут я сразу и смекнул, — не унимался брат Сторожевая Башня.

— Вполне справедливо, и…

— Короли и рыцарство, прям в точку. — Брат Сторожевая Башня радовался этому диалогу как ребенок. — О рыцари! А ещё раньше были эти, как их…

— ОДНАКО, — резко прервал его Верховный Старший Наставник, — может статься, что линия королей Анка не настолько почиет в бозе, как принято было считать до сих пор. Может статься, что венценосные отроки дожили до наших с вами дней. И древние скрижали это подтверждают.

Он остановился, ожидая соответствующей реакции. Которой не последовало. Вероятно, «венценосных отроков» они ещё как-то переварят, но вот с «почиванием в бозе» он явно переборщил.

Брат Сторожевая Башня вновь поднял руку.

— Что такое?

— Вы хотите сказать, что где-то поблизости болтается наследник престола?

— Верно, это не исключено.

— Ага. Это вы точно подметили, — тоном специалиста сообщил брат Сторожевая Башня. — Это всю дорогу случается. Об этом даже в книжках пишут. Отбрыски, вот как их называют. Они столетиями скрываются в пустынях, передавая из поколения в поколение волшебный меч и родимое пятно. И как раз в тот момент, когда старое королевство не может без них обойтись, они появляются — тут как тут — и отрубают головы всем узурпаторам, по случаю оказавшимся поблизости. А потом наступает всеобщее ликование.

Верховный Старший Наставник почувствовал, как у него отпадает челюсть. Такого доступного изложения он не ожидал.

— Ты, конечно, все правильно рассказал, — произнесла фигура, знакомая Верховному Старшему Наставнику как брат Штукатур. — Ну и что с того? Предположим, явится этот самый отбрыск, подойдет к патрицию и скажет: «Эй, ты! Я король, вот тут у меня родинка, там, где полагается, так что давай сматывайся». И что он получит? Ожидаемую продолжительность жизни — две минуты, вот и все, что он получит.

— Ты плохо меня слушал, — возразил брат Сторожевая Башня. — Вся штука в том, что отбрыск появляется как раз тогда, когда над королевством нависает угроза, понятно? То есть он оказывается на самом что ни на есть виду. А потом его вносят на руках во дворец, там он исцеляет парочку-троечку неизлечимо больных или слепых, объявляет лишний выходной, раздает немного денежек из царской казны, и дело в шляпе.

— А ещё он должен жениться на принцессе, — добавил брат Привратник. — Сначала пасет свиней, а потом бац — и женится на принцессе.

Все посмотрели на него.

— А кто говорил, что он пасет свиней? — осведомился брат Сторожевая Башня. — Я нигде не упоминал, что он пасет свиней. При чем тут свиньи?

— Однако в этих словах есть смысл, — задумчиво склонил голову набок брат Штукатур. — Он обычно бывает пастухом, лесником или занимается чем-то в том же духе, ну, то есть типичный отбрыск… Это связано с тем, чтобы быть… как эта штуковина называется? Когни-то, во! Все должно выглядеть так, будто он скромного происхождения.

— А что такого особенного в скромном происхождении? — произнес очень маленький брат, состоявший, казалось, из одного громадного и жутко воняющего черного капюшона. — У меня этого скромного происхождения хоть отбавляй. В моей семье пасти свиней всегда считалось очень почетным.

— Так и королевской крови в твоей семье не наблюдается, брат Туговотс, — возразил брат Штукатур.

— Тебе-то откуда знать? Может, очень даже наблюдается! — надулся брат Туговотс.

— Ну ладно, хватит об этом, — ворчливо прервал брат Сторожевая Башня. — Довольно. Но самый существенный момент, как вы понимаете, это когда настоящие короли срывают с себя плащи и восклицают: «Узрите же!» И окружающие люди прикрывают глаза — так сияет королевская сущность.

— Сияет? Королевская сущность? — уточнил брат Привратник.

— …А может, в наших жилах действительно течет королевская кровь, — бурчал себе под нос брат Туговотс. — Какое право он имеет говорить, будто в нас нет королевской…

— Ну да, именно что сияет! Стоит только взглянуть на неё — и сразу понимаешь: вот она какая, королевская сущность.

— Но сначала они должны спасти королевство, — добавил брат Штукатур.

— О да, — веско подтвердил брат Сторожевая Башня. — Это непременное условие.

— А от кого?

— …И не меньше других имеем прав на королевскую кровь…

— От патриция? — предположил брат Привратник.

Брат Сторожевая Башня, внезапно ставший большим знатоком особ королевской крови, покачал головой.

— Вряд ли патриций представляет собой реальную угрозу, — сказал он. — Не такой уж он и тиран. По сравнению с теми, что были до него, он настоящий святой. Я хочу сказать, по-настоящему он нас не угнетает.

— Меня угнетают постоянно, — возразил брат Привратник. — Мастер Кричли, на которого я работаю, угнетает меня с утра до вечера, кричит и все такое. А ещё торговка в овощной лавке — она тоже все время угнетает меня.

— Вот-вот, — поддержал брат Штукатур. — И со мной то же самое. Моя хозяйка угнетает меня по-страшному. Колотит в дверь и устраивает скандалы, требуя плату за жилье, якобы я ей задолжал, а это ведь вранье чистой воды. И соседи за стенкой — те меня тоже угнетают, только ночью. Я вот говорю им: я, мол, весь день работаю, когда ж ещё мне учиться играть на контрабасе, как не по ночам? Так нет ведь, не слушают. Это самое что ни на есть угнетение, вот что это такое. И если я не под пятой угнетателя, то уж и не знаю, кто тогда под этой пятой.

— Это ещё что, — задумчиво произнес брат Сторожевая Башня. — Вот мой свояк меня угнетает, это да. Купил себе, понимаешь, лошадь с каретой и нагло разъезжает прямо перед моим носом. А у меня-то всего этого нет. Где здесь справедливость? Ведь из-за него меня теперь и жена моя угнетает — пилит, мол, почему у нас нет новой кареты, у свояка есть, а у нас — нет… Да, король бы такого угнетения не допустил.

Верховный Старший Наставник с восторгом внимал всем этим излияниям. Голова его слегка кружилась. Конечно, он слышал о таких штуках, как снежная лавина, но даже мечтать не мог, бросая свой снежок с вершины горы, что этот его ход приведет к таким ошеломляющим результатам. Ему даже не нужно было подливать масла в огонь, пламя и так полыхало вовсю.

— Бьюсь об заклад, уж король бы нашел управу на обнаглевших хозяек, — с глубоким чувством добавил брат Штукатур.

— И он объявил бы вне закона всех тех, кто разъезжает на показушных каретах, — подхватил брат Сторожевая Башня. — Да ещё купленных, скорее всего, на краденые деньги.

— Полагаю, — Верховный Старший Наставник решил, что настало время слегка подкорректировать направление беседы, — что мудрый король объявил бы вне закона всех тех, кто НЕ ЗАСЛУЖИЛ карет.

Воцарилась глубокомысленная пауза, в течение которой братья мысленно поделили вселенную на заслуживающих карет и не заслуживающих оных и поместили себя на соответствующую сторону.

— М-да, с его стороны это было бы крайне справедливо, — медленно проговорил брат Сторожевая Башня. — Но брат Штукатур тоже правду говорит. Я немножко сомневаюсь, что отбрыск станет показывать свою королевскую сущность только потому, что брату Привратнику не нравится, как торговка в овощной лавке на него смотрит. Только без обид.

— Ладно бы смотрела, так она же обвешивает, — встрял брат Привратник. — А ещё она…

— Да, да, да, — счел нужным вмешаться Верховный Старший Наставник. — Воистину, справедливо мыслящий народ Анк-Морпорка томится под пятой угнетателя. Однако король, как правило, является в несколько более драматических обстоятельствах. Например, когда начинается война.

Все шло прекрасно. Он верил в них: да, все они — зацикленные на себе идиоты, но рано или поздно кто-нибудь произнесёт нужные слова…

— Раньше было древнее пророчество или нечто вроде, — вспомнил брат Штукатур. — Мне дедушка рассказывал. — Глаза Штукатура засверкали от усилия, когда он попытался оживить в памяти суровые слова пророчества. — Ага, вот. И тогда явится король, и принесёт он с собой Закон и Справедливость, и не будет знать ничего, кроме Истины, и станет он Защищать Людей Мечом своим и Служить им верою и правдой. Что вы на меня так пялитесь? Думаете, я все выдумал?

— Что ты, что ты, это пророчество мы знаем, — успокоил его брат Сторожевая Башня. — Конечно, было бы здорово, если бы все так и произошло, но сам представь, как он к нам явится, этот самый король? Этакий Пятый Всадник Абокралипсиса с Законом и Справедливостью позади. Привет всем, — пропищал он, — я король, а вот это, на лошади, Справедливость. Принимайте меня, а то моя коняка уже замучилась нас тащить. Не слишком похоже на правду, а? Нет, старым легендам верить нельзя.

— Почему это? — раздраженно осведомился брат Туговотс.

— На то они и легенды. Вот почему, — дал сжатое объяснение брат Сторожевая Башня.

— А ещё мне нравятся всякие предания про спящих королевен, — в словах брата Штукатура зазвучала мечтательность. — Этих спящих красавиц только король и может разбудить.

— Не впадай в легкомыслие, — сурово одернул его брат Сторожевая Башня. — У нас нет короля, так что и королевнам взяться неоткуда. Логично, по-моему.

— В старые добрые времена все было куда проще… — задумчиво произнес брат Привратник.

— Чем это проще?

— Все, что надо было сделать, это убить дракона.

Верховный Старший Наставник сложил ладони и вознес молчаливую молитву, предназначавшуюся тому богу, что случайно оказался поблизости. В этих людях он не ошибся. Рано или поздно их перепрыгивающие с темы на тему умишки должны были привести братьев туда, куда нужно.

— Какая интересная идея, — вкрадчиво вывел он.

— Но вряд ли она сработает, — непреклонно прокомментировал правдолюб Сторожевая Башня. — Большие драконы все повывелись.

— А может, и не все…

Верховный Старший Наставник щелкнул суставами пальцев.

— Что-что вы сказали? — брат Сторожевая Башня взял след.

— Я сказал, может, и не все драконы повывелись.

Из глубин рясы, принадлежавшей брату, донесся нервный смешок:

— Вы имеете в виду настоящего дракона? Такого, со здоровенной чешуей и крыльями?

— Да.

— Того, что дышит, как раскаленные мехи?

— Да.

— И с когтищами на лапах?

— Когти? О, сколько твоей душе угодно.

— Что значит «сколько моей душе угодно»?

— Надеюсь, мои слова говорят сами за себя, брат Сторожевая Башня. Тебе нужен дракон? Ты его получишь. Самого настоящего дракона. Ты можешь привести его прямо сюда. В этот город.

— Я?

— То есть вы. То есть мы, — завершил мысль Верховный Старший Наставник.

Брат Сторожевая Башня поколебался:

— Ну, я как-то не знаю, правильно ли это…

— И дракон этот будет повиноваться всем вашим приказам.

Вот тут до них дошло. И они приняли стойку. Эта идея упала прямо перед их убогими умишками, словно шмат мяса посреди псарни.

— А можно ещё раз? Я что-то плохо расслышал… — с запинками попросил брат Штукатур.

— Вы будете управлять этим драконом. И он будет делать все, что бы вы ни пожелали.

— Всамделишный дракон будет нас слушаться?

В уединении своего капюшона Верховный Старший Наставник устало закатил глаза.

— Ну да, всамделишный. А не какой-нибудь там болотный, карликовый. Нет, то будет подлинный экземпляр.

— Но я считал, они, как бы это сказать… мифы.

Верховный Старший Наставник чуть наклонился вперед.

— Были мифы, но были и реальные драконы, — громко, чтобы все слышали, произнес он. — В каждом мифе есть доля правды.

— Я что-то не понимаю, — удрученно признался брат Штукатур.

— Хорошо, тогда я все покажу. Книгу, пожалуйста, брат Палец. Спасибо. Братья, должен рассказать вам, что, когда я проходил обучение у Тайных Наставников…

— Где-где? — переспросил брат Штукатур.

— Ты что, плохо слышишь? Вечно ты отвлекаешься. У Тайных Наставников! — рявкнул брат Сторожевая Башня. — Объясняю специально для тех, кто не знает: есть такие древние мудрецы, они обитают далеко в горах и тайно управляют всем, а ещё они умеют ходить по огню и вытворяют кучу всяких других штук. Наш наставник у них учился, и они передали ему свои знания. Он рассказывал нам об этом на прошлой неделе. И теперь собирается передать эти знания нам. Правда, Верховный Старший Наставник? — заискивающе завершил он.

— Ах вот о ком речь, — протянул брат Штукатур. — Извиняюсь. Я понял. Это те, что прячутся за таинственными капюшонами. Простите. Тайные Наставники. Конечно, я их помню.

«Когда я буду управлять этим городом, — пообещал сам себе Верховный Старший Наставник, — всех этих тупиц взашей повытолкаю отсюда. Сформирую новое тайное общество, состоящее из умных и образованных людей. Хотя нет, брать слишком умных тоже нельзя. Ниспровергнув бездушного тирана, мы войдем в новую эпоху просвещения, братства и гуманизма, и Анк-Морпорк станет утопией, а типов вроде брата Штукатура будут поджаривать на медленном огне — если, конечно, к моему мнению прислушаются, а к нему будут прислушиваться. Первым делом поджарим самого брата Штукатура. И его фиггин».[103]

— В общем, я проходил обучение у Тайных Наставников и… — снова начал он.

— Вам тогда ещё сказали, что вы должны научиться ходить по рисовой бумаге, — брат Сторожевая Башня явно входил во вкус разговора. — Эта часть вашего рассказа мне особенно понравилась. Но я рис не люблю, предпочитаю макароны. Так вот, после вашего рассказа я все время отдираю дно от коробок с макаронами. И знаете что? Хожу по нему абсолютно без проблем. Вот что значит настоящее тайное общество, знания так и впитываются.

«Когда брат Штукатур окажется на сковородке, — подумал Верховный Старший Наставник, — он будет там не одинок».

— Твое продвижение по дороге просвещения является примером для всех нас, брат Сторожевая Башня, — сказал он вслух. — Теперь, да будет мне позволено продолжить, я должен сказать, что среди многих тайн, полученных…

— …От Сердца Сущего, — одобрительно подсказал брат Сторожевая Башня.

— …От Сердца, как верно заметил брат Сторожевая Башня, Сущего, содержалась тайна о месторасположении благородных драконов. Убеждение, что они вымерли, абсолютно не соответствует действительности. Они просто нашли себе новую эволюционную нишу. И мы можем вызвать их оттуда. Книга, которую я держу в руке, — для наглядности он помахал томом, — содержит конкретные инструкции.

— Что, все просто так и написано? Никакого подвоха? — недоверчиво осведомился брат Штукатур.

— О, это не обычная книга. Перед вами её единственный экземпляр. На то, чтобы расшифровать её, у меня ушли годы, — сообщил Верховный Старший Наставник. — Она написана рукой Тубала де Малахита, великого ученого, постигшего драконьи тайны. Да, да, эта книга — подлинник. Тубал де Малахит умел призывать самых разнообразных драконов. И вскоре вы сможете делать то же самое.

Воцарилось долгое неловкое молчание.

— М-м, — промычал брат Привратник.

— По-моему, здесь чуть-чуть попахивает, э-э… волшебством, — предположил брат Сторожевая Башня взволнованным тоном человека, который угадал, под какой чашкой спрятан наперсток, но не хочет этого говорить. — Нет, нет, я ни на минуту не сомневаюсь в вашей непревзойденной умудренности и все такое, но… вы знаете… волшебство…

Его голос постепенно затих.

— Да-а-а-а, — выдохнул брат Штукатур.

— Есть такие, э-э, волшебники, — сказал брат Палец. — Может, вам это невдомек, вы были очень заняты, ходили по углям с этими древними мудрецами, но здешние волшебники, они обрушатся на тебя, как целая тонна кирпичей, если застукают за чем-нибудь, смахивающим на волшебство.

— Разделение труда, вот как они это называют, — поддержал брат Штукатур. — Мы вроде как договорились. Я, например, не должен соваться во всякие таинственные переплетения причинности, а они не будут штукатурить.

— Честно говоря, не пойму, в чем проблема, — возразил Верховный Старший Наставник.

На самом деле эту проблему он тоже предугадал. То было последнее препятствие. Надо только помочь их жалким умишкам преодолеть черту, и весь мир окажется у него на ладони. До сих пор их невероятно тупой эгоцентризм служил верной подмогой, не подведет он и сейчас…

Братья неловко заерзали. И тут уста отверз брат Туговотс.

— Ха. Волшебники! Да разве они знают, что такое трудиться от зари до зари, не разгибая спины?

Верховный Старший Наставник глубоко вздохнул. Ага…

Атмосфера злобного негодования заметно сгустилась.

— Откуда им знать?! — презрительно бросил брат Палец. — Ходят задрав нос, слишком они хороши, чтобы общаться с такими, как мы. Уж я-то на них насмотрелся, ещё в те времена, когда работал в Университете. Задницы в милю шириной, вот что я вам скажу. Кто-нибудь когда-нибудь видел, чтобы они зарабатывали на жизнь честным трудом?

— Вроде того же воровства? — съязвил брат Сторожевая Башня, которому брат Палец никогда особенно не нравился.

— Ну да, они говорят, — продолжал брат Палец, демонстративно игнорируя это замечание, — что вы не должны заниматься магией, потому что, дескать, только они знают, что нарушает вселенскую гармонию, а что не нарушает. Чепуха все это, вот что я думаю.

— Ну-у, — протянул брат Штукатур, — я, честно сказать, не совсем согласен… Я это к тому, что если напутаешь с раствором, то обляпаешь ноги мокрой штукатуркой. А если напутаешь с магией, то, говорят, из пола, из стен, отовсюду повылезает всякая гадость и прикончит тебя на месте.

— Да, но так говорят волшебники, — задумчиво произнес брат Сторожевая Башня. — Сказать по правде, лично я их терпеть не могу. А вдруг они действительно напали на золотую жилу и не хотят, чтобы кто-то ещё об этом узнал? Это все только видимость — размахивание руками, заклинания, а на самом деле все уже сказано и сделано.

Братья обдумали высказанное предположение. Звучало вполне разумно. Если бы ОНИ напали на золотую жилу, то приложили бы все силы, чтобы не подпустить к ней никого больше.

Наконец Верховный Старший Наставник решил, что час пробил.

— Значит, братья, мы договорились? Вы готовы заниматься магией?

— О, только заниматься… — с облегчением откликнулся брат Штукатур. — Против ЗАНЯТИЙ я ничего не имею. Главное, чтобы не пришлось потом по-настоящему…

Верховный Старший Наставник грохнул книгой об стол.

— Я имею в виду произнесение настоящих заклинаний! Чтобы вернуть город на путь истинный! Чтобы вызвать дракона! — заорал он.

Братья попятились.

— А потом, когда мы заполучим этого дракона, появится законный король, да? — немного погодя осведомился брат Привратник.

— Да! — рявкнул Верховный Старший Наставник.

— Вот это мне понятно, — поддержал брат Сторожевая Башня. — Звучит логично. Увязывается с предназначением и ювелирной работой судьбы.

Последовало секундное колебание, после чего балахоны дружно закивали. И только в выражении капюшона брата Штукатура прослеживалось смутное недовольство.

— Ну ла-адно, — протянул он, — мы ведь очень аккуратно…

— Уверяю тебя, брат Штукатур, ты можешь выйти из дела в любой момент, — успокаивающим тоном заверил Верховный Старший Наставник.

— Хорошо… Я согласен, — все ещё с некоторой неохотой кивнул упирающийся брат.

— А ещё один небольшой вопросик можно? — встрял брат Привратник. — Можно сделать так, чтобы этот самый дракон спалил, скажем, угнетающие людей овощные лавки?

АГА.

Он победил. Драконы вернутся. И король вернется. Не похожий на прежних королей. Король, который будет делать то, что ему велят.

— Это, — изрек Верховный Старший Наставник, — зависит от того, насколько активно все вы будете помогать. Для начала нам понадобятся любые магические предметы, которые вы сможете принести…

Они ни в коем случае не должны заметить, что последняя половина книги де Малахита представляет собой обуглившуюся и спекшуюся массу. Старику задача оказалась не по плечу.

Но у него все получится. И никто, ничто на свете не сможет остановить его.

И грянул гром…

Говорят, боги играют людскими жизнями. Но в какие игры они играют и почему, и кому суждено стать пешкой, и каковы правила этих игр — кто все это знает?

Честно говоря, в детали лучше не вдаваться.

И грянул гром…

Что-то предвещающее было в этом громе.

А теперь на короткое время давайте отвлечемся от сочащихся влагой, промокших улиц Анк-Морпорка, перенесемся через утренние туманы Плоского мира и вновь опустимся на землю — но сфокусируем наш внутренний бинокль на молодом человеке, который двигается к городу со всей открытостью, искренностью и невинной целеустремленностью айсберга, дрейфующего в направлении оживленного морского пути.

Этого юношу зовут Моркоу. Но имя, смахивающее на название овоща, дали ему вовсе не из-за цвета волос, которые отец, ссылаясь на странную богиню по имени Гиена-Ги, всегда подстригал ему крайне коротко.

Нет, причиной этого прозвища стала общая конусообразность тела, которую приобретают благодаря духовной и физической чистоте, здоровому питанию и хорошему горному воздуху, вдыхаемому полными легкими. Когда такой юноша напрягает плечи, все прочие мышцы быстренько расступаются.

За спиной у юноши — меч, который очутился у него очень странным образом. Таинственным образом. Хотя в самом мече ничего таинственного нет — тем более в образе, которым меч очутился у юноши. Никакой этот меч не волшебный. И у него нет имени. Как им ни размахивай, чувства неведомой мощи не испытаешь — правда если размахивать очень долго, то можно испытать боль от вскочивших на руках волдырей. Этим клинком пользовались так часто, что он перестал быть чем-либо другим, кроме как чистой квинтэссенцией меча, длинным куском металла с очень острыми краями. А судьбоносностью здесь даже не пахнет.

В общем, уникальный меч.

И грянул гром.

Сточные канавы города издавали тихое бульканье — это дождевые потоки уносили побочные продукты ночи, некоторые из побочных продуктов слабо протестовали.

Достигнув капитана Ваймса, водный поток расступился в стороны и омыл распростертое тело двумя отдельными струями. Ваймс открыл глаза. Сначала был момент мирной пустоты, но потом воспоминание шибануло его, как лопата.

У Ночной Стражи выдался плохой день. Начать с того, что в этот день хоронили старину Герберта Гаскина. Эх, бедняга. Гаскин… Он нарушил одно из фундаментальных правил, которым должен следовать любой стражник. И правило это было не из тех, которые можно нарушить дважды. Поэтому Гаскина опустили в пропитанную влагой почву, дождь барабанил по крышке гроба, и никто не оплакивал почившего стражника, кроме трех уцелевших солдат из Ночной Стражи — самой презираемой категории людей во всем Анк-Морпорке. Сержант Колон рыдал. Бедняга Гаскин…

И бедняга Ваймс, подумал Ваймс.

Бедняга Ваймс, лежит здесь, в канаве. Из канавы вылез, в канаву и вернулся. Лежит он себе, а вода крутит водовороты, просачиваясь под его доспехи. И что только не проплывает мимо бедняги Ваймса, того самого, что лежит в канаве. Наверное, даже бедняге Гаскину сейчас лучше, чем бедняге Ваймсу, грустно подумал капитан Ночной Стражи.

Надо бы постараться и вспомнить… Итак, он ушел с похорон и напился. Нет, обычное «напился» здесь не годится. «Надрался в хлам» — это более подходящее выражение. Когда мир весь перекошен, словно в кривом зеркале, изображение становится нормальным только тогда, когда посмотришь на него сквозь дно бутылки.

Что-то ещё было, надо вспомнить.

Ах да. Ночь. Время дежурства. Но не для Гаскина. На место старины Гаскина придется взять новенького. Хотя новенький и так должен был прибыть. Очередной свищ на ровном месте. Или шиш на ровном месте? В общем, очередной… выпрыжка?.. выскакиватель?..

Ваймс оставил безнадежные попытки вылезти из канавы и рухнул обратно. Сточные воды продолжили свое бурление.

Над головой у Ваймса шипели под дождем и вспыхивали огненные буквы.

Могучее физическое телосложение Моркоу объяснялось не только свежим горным воздухом. Сызмальства он работал на принадлежащем гномам золотоносном руднике и по двенадцать часов в день гонял туда-сюда вагонетки с породой — такой род занятий весьма способствует росту мускулатуры.

Ходил он сутулясь. Чем это объяснялось? Опять-таки, тем фактом, что вырос Моркоу на золотоносном руднике, принадлежащем гномам, которые твердо уверены в том, что пять футов — это для потолка самое то.

Моркоу всегда подозревал, что в чем-то он отличается от гномов. Начать с того, что у него было больше синяков. Но затем в один прекрасный день отец подошел к нему, точнее, к его талии и сказал, что Моркоу вовсе не гном.

Это ужасно — целых шестнадцать лет считать себя гномом, а потом вдруг обнаружить, что принадлежишь не к тому виду.

— Понимаешь, сынок, мы не хотели говорить тебе об этом, — промолвил отец. — Думали, может, все утрясется само собой.

— Что утрясется? — спросил Моркоу.

— Твои размеры. Но теперь твоя мать считает, в общем, мы оба считаем, что настало время вернуться тебе к твоим сородичам. Рост — это очень важно, ты должен жить с теми, кто похож на тебя. — Отец принялся крутить разболтавшуюся заклепку на каске, что служило верным признаком обеспокоенности и смущения. — Э-э, — добавил он.

— Но мои сородичи — вы! — в отчаянии воскликнул Моркоу.

— В каком-то смысле да, — согласился отец. — Но в другом смысле нет, и этот смысл более соответствует действительности. Понимаешь, это все генетика, она так шутит. Поэтому было бы очень неплохо, если бы ты выбрался наконец отсюда и увидел мир.

— Что, я должен навсегда расстаться с вами?

— О нет! Нет. Конечно нет. Возвращайся, когда захочешь, навещай нас. Но, видишь ли, для парня твоих лет киснуть здесь… Это неправильно… Ну, это… То есть… Ты ведь уже не ребенок. А большую часть времени ползаешь на коленках. В общем, всякое такое. Неправильно это.

— Но тогда какие они, мои сородичи? — в замешательстве спросил Моркоу.

Старый гном набрал в легкие побольше воздуха.

— Ты человек, — выпалил он.

— Что, как господин Лосняга? — Господин Лосняга раз в неделю поднимался на запряженной волами повозке вверх по горным тропам, чтобы менять золото гномов на всякие полезные вещи. — Стало быть, я — один из верзил?

— Ну да… Только ты, сынок, ещё верзилистее. В тебе шесть футов роста, а в нем — пять. — Гном снова принялся крутить разболтавшуюся заклепку. — Вот такие дела, сам видишь…

— Да, но… может, я просто чуточку высоковат? — Моркоу отчаянно цеплялся за последнюю соломинку. — В конце концов, бывают же люди-карлики, почему бы не быть высоким гномам?

Отец сострадательно похлопал его по той части ноги, которую можно назвать обратной стороной колена.

— Надо смотреть в лицо фактам, мой мальчик. Там, на поверхности, ты будешь чувствовать себя намного лучше. Твоя кровь напомнит тебе обо всем. Да и крыши там не такие низкие.

«А значит, ты не будешь вечно стучаться головой — небо, вон оно где…» — добавил про себя старый гном.

— Слушай, — сказал Моркоу, честный лоб которого весь сморщился в отчаянных раздумьях. — Ты ведь гном, да? И мама тоже гном. Значит, я тоже должен быть гномом. Это закон природы.

Гном вздохнул. Он надеялся преподнести эту тему очень осторожно, выдавать информацию по чуть-чуть, растянув рассказ на несколько месяцев, чтобы мальчик привыкал, но времени уже не оставалось.

— Сядь-ка, сынок, — сказал он.

Моркоу сел.

— Дело в том, — сокрушенно начал гном, глядя в большое честное лицо юноши, а не в пряжку его пояса, — что мы нашли тебя в лесу. Ты ползал там, неподалеку от дороги… Гм…

Разболтавшаяся заклепка жалобно взвизгнула. Наконец, гном махнул рукой и с разбегу ринулся в прорубь.

— Видишь ли, какое дело-то… там были повозки. Горящие, если можно так сказать. И мертвые люди. Гм, да. Чрезвычайно мертвые люди. Из-за разбойников. Суровая зима выдалась в ту зиму, и в горы приходило много всякого разного народу…

Так что мы взяли тебя, ясное дело, а затем… в общем, зима той зимой была долгой, как я уже сказал, и твоя мать привыкла к тебе, и… ну, в общем, мы всё собирались попросить Лоснягу поспрашивать о тебе, но как-то руки не дошли. Вот такая вот, в общем, история.

Моркоу воспринял рассказ довольно спокойно, главным образом потому, что практически ничего не понял. Кроме того, насколько ему было известно, быть найденным на обочине — обычное дело, все дети появляются так на свет. Гномы очень щепетильны в вопросах деторождения, и, как правило, все технические детали объясняются ребенку, только когда он[104] достигает половой зрелости.[105]

— Ладно, папа, — Моркоу наклонился вперед, к уху гнома. — Но знаешь, я и… Мятка Скалшмакер? Она настоящая красавица, папа, и борода у неё мягкая, как, э-э, э-э, в общем, очень мягкая, так вот, мы понимаем друг друга, и…

— Да, — в тоне гнома зазвучали холодные нотки. — Мне все известно. Её отец разговаривал со мной.

«А её мать — с твоей матерью, — добавил он про себя, — и потом твоя мать говорила со мной. Разговоров было хоть отбавляй».

— Дело не в том, что ты им не нравишься, ты парень солидный и самостоятельный, твердо стоишь на ногах и работник отличный, из тебя получится хороший зять. Только твоих размеров хватило бы на четырех хороших зятьев. В этом-то и беда. Не говоря уже о том, что ей всего лишь шестьдесят. Это никуда не годится. Неправильно это.

Он слышал о случаях, когда человеческие детеныши вырастали в волчьей стае. И оставалось только гадать, приходилось ли какому-нибудь волчьему вожаку разбираться со случаем столь же запутанным, как этот. Может, он тоже отводил найденыша куда-нибудь на полянку и говорил нечто вроде: «Слушай, сынок, ты, наверное, задаешься вопросом, почему ты не такой волосатый, как все остальные…»

Он обсуждал это дело с Лоснягой. Хороший, солидный человек, этот Лосняга. Приемный отец Моркоу знавал отца этого человека. И его дедушку, если уж на то пошло. Люди — такие недолговечные создания. Должно быть, слишком много усилий уходит на то, чтобы качать кровь на такую высотищу.

— Да уж, король,[106] проблема налицо. Дело серьезное, — крякнул старик, когда оба тяпнули по маленькой на скамеечке рядом со стволом номер 2.

— Понимаешь, он хороший парень, — начал король. — Здравый ум и характер спокойный, надежный. Не сказать, чтобы звезды с неба хватал, но укажи ему, что сделать, так он не успокоится, пока не сделает. Послушный.

— Ну, можно укоротить ему ноги, — посоветовал Лосняга.

— Проблема не в ногах, — мрачно ответил король.

— А! Да. Ну, что ж, в таком случае можно укоротить…

— Нет.

— Нет, — задумчиво согласился Лосняга. — Гм-м. Тогда… Может, отослать его отсюда? На какое-то время. Пускай повращается в человеческом обществе. — Лосняга откинулся на спинку скамьи. — Попал ты, король, с этим гадким утенком, — сочувствующе добавил он.

— Утенок? Вот об этом вообще не стоит ему говорить. Я постоянно намекаю ему на то, что он — человек, и то он меня не слышит… А тут…

— Да нет, я говорю об утенке, воспитанном среди цыплят. Хорошо известный феномен курятника. В итоге птенец обнаруживает, что чертовски хорошо умеет клевать, но даже близко не представляет, что такое плавать. — Король вежливо слушал. Сельскохозяйственную тему нельзя назвать близкой уму гнома. — Но стоит отослать его туда, где живут другие утята… Дайте ему намочить лапки, и больше он за курочками бегать не станет. И дело в шляпе.

Лосняга гордо обозрел окрестности. Видно было, что он порядком доволен собой.

Когда вы большую часть жизни проводите под землей, у вас вырабатывается очень буквальный образ мысли. Гномы в своей речи никогда не прибегают к метафорам и тому подобным ненужным украшательствам. Камни тверды, а темнота темна. Начни забивать голову всякими сравнениями, и мигом наживешь себе неприятности — вот основной девиз гномов. Но после двухсот лет общения с людьми у короля выработалась способность включать в своем мозгу нечто вроде скрипучей подсобной извилины, в задачу которой входило понимание этих странных существ.

— Шляпы у нас как-то не в ходу. Больше каски, — указал он, тщательно подбирая слова.

— Шляпа, каска — какая разница.

Воцарилась пауза, за время которой король тщательно проанализировал последнее высказывание.

— Ты хочешь сказать, — взвешивая каждое слово, проговорил он, — что, поскольку я всегда работаю в каске, мы должны отослать Моркоу, и там, среди людей, он станет уткой?

— Он отличный паренек. Масса возможностей открываются перед таким большим, сильным парнем, как он.

— Я слышал, некоторые гномы находят себе работу в Большом Городе, — в голосе короля звучала некоторая неуверенность. — И оттуда они посылают деньги своим семьям, что очень похвально и правильно.

— Ну вот. Подыщите ему там какую-нибудь работенку… — Лосняга прервался в ожидании прилива вдохновения. — Например, пусть он станет стражником или кем-то в этом роде. Мой прапрадедушка служил в Городской Страже. Для здорового парня — самое то работенка, говаривал мой дедушка.

— А что такое Городская Стража? — осведомился король.

— О, — откликнулся Лосняга, и в голосе его зазвучали мечтательные нотки, словно он вспоминал о чем-то смутном и отдаленном, — такой тон характерен для человека, чья семья на протяжении последних трех поколений дальше чем на двадцать миль от дома не выбиралась. — Стражники следят за тем, чтобы люди соблюдали законы и делали то, что им велят.

— Весьма полезное занятие, — одобрил король. Такую работу он понимал и ценил, поскольку именно он отдавал все приказы среди гномов.

— Разумеется, первого встречного-поперечного туда не примут, — продолжил Лосняга, углубляясь в пласты воспоминаний.

— Уж я думаю. Работа ведь очень важная. Я напишу их королю.

— Да нету у них короля, — ответил Лосняга. — Там какой-то тип всем распоряжается.

Король гномов принял это сообщение с воистину королевским спокойствием. Очередные человеческие выкрутасы — король, он и есть король, как ещё назвать человека, который всем распоряжается? Люди вечно что-нибудь придумают.

Моркоу принял новость достаточно спокойно — точно так же, как он реагировал на распоряжение заново открыть ствол номер 4 или обстругать бревна для крепежа. Все гномы по своей природе исполнительные, серьезные, законопослушные и глубокомысленные люди; их единственный крохотный недостаток сводится к дурной манере: опрокинув стаканчик, кидаться на неприятеля с диким воплем «А-аааааарх-хх!» и отрубать ему ноги по колено. И Моркоу не видел никаких причин вести себя иначе. Он отправится в этот город — город, странная, наверное, штуковина — и станет там человеком.

В стражу принимают только самых лучших, объяснял Лосняга. Стражник должен быть умелым воином, а также чистым в своих помыслах, словах и деяниях. Из бездонных глубин своего наследственного сборника легенд старик извлекал все новые захватывающие повествования о погонях по крышам при лунном свете и поражающих воображение схватках с негодяями — разумеется, все эти схватки, несмотря на существенное неравенство в силах, неизменно заканчивались победой его прапрадедушки.

Моркоу оставалось только признать, что такая жизнь гораздо заманчивее шахтерского труда.

По некотором размышлении, король написал управляющему Анк-Морпорка, почтительно осведомляясь, можно ли рассмотреть Моркоу как возможного кандидата на место среди лучших людей города.

Письма на руднике писались нечасто. Работа замерла, и весь клан собрался вокруг, в почтительном молчании взирая, как перо короля скрипит по пергаменту. Королевскую тетушку послали к Лосняге с преогромными извинениями и просьбой, не изыщет ли он возможность одолжить им чуточку воска. Королевскую сестру послали в долину, в деревню — спросить у госпожи Чесногк, местной ведьмы, как правильно пишется слово «рекомендация».

Протекли месяцы.

А затем пришел ответ. Довольно засаленный, поскольку почтовые отправления в Овцепикских горах просто передаются из рук в руки тому, кто направляется в более или менее нужном направлении. Ответ был краток. Там сообщалось, прямо и незатейливо, что прошение удовлетворено и кандидат должен незамедлительно явиться для несения службы.

— Так просто? — Моркоу не мог скрыть разочарования. — А я-то думал, будут испытания и все такое. Ну, чтобы проверить, подхожу ли я.

— Ты мой сын, — ответил король. — И я упомянул об этом в прошении. Неудивительно, что тебя сразу приняли. Очень может быть, в скором времени ты даже станешь офицером.

Вытащив из-под стула мешок, он некоторое время сосредоточенно копался в нем, а затем показал Моркоу отрезок металла, более похожий на меч, чем на пилу, но сходства с последней так и не утративший.

— Это, наверное, по праву принадлежит тебе, — сказал он. — Когда мы нашли… повозки, это было единственной уцелевшей вещью. Разбойники, что тут скажешь… Строго между нами, — он дал Моркоу знак наклониться пониже, — мы даже приглашали ведьму, чтобы она взглянула на меч. Вдруг он волшебный? Но оказалось, что нет. Самый неволшебный из всех мечей, что она когда-либо видела, именно так ведьма и сказала. Волшебные мечи, как я слышал, обладают неким притяжением, что-то вроде магнита, стало быть. А этот ни капли не магнитит. Однако баланс у него хороший.

Он вручил меч Моркоу. Затем снова зарылся в мешок.

— И вот ещё, — он вытащил оттуда рубаху. — Она защитит тебя.

Рубаха оказалась из шерсти овцепикских овец, она воплощала в себе всю мягкость и шелковистость щетины матерого борова. Это было одно из тех самых легендарных гномьих шерстяных облачений, которые в критических случаях способны заменить надежную дверь.

— Защитит от чего? — спросил Моркоу.

— От простуд и так далее, — объяснил король. — Твоя мать говорит, ты должен носить её. Да, кстати, это напомнило мне вот о чем. Господин Лосняга просил тебя заглянуть, когда ты будешь спускаться с горы. У него тоже для тебя кое-что есть.

Мать и отец махали ему, пока он не потерял их из виду. Мятка провожать его не вышла. Забавно все же. С недавнего времени она вроде как стала избегать его.

В распоряжении Моркоу были: меч, перекинутый за спину, бутерброды и чистое белье в мешке, а также целый мир, более или менее расстилающийся под ногами. В кармане лежало знаменитое письмо от патриция, человека, управляющего великим и прекрасным городом Анк-Морпорком.

По крайней мере, мать считала, что оно от патриция… И вправду, наверху листа красовалось внушающее уважение изображение шлема, но подпись гласила что-то вроде: «Волч Шатунс, Сл. Без., и.о.».

И все равно, даже если послание писал не сам патриций, его наверняка составлял тот, кто работает на этого славного человека. Может, даже в том же самом здании. По крайней мере, патрицию известно об этом письме. В общих чертах. Во всяком случае, о существовании такой штуки, как письма, он должен был слышать.

Размеренным шагом Моркоу следовал горными тропами, сопровождаемый облаками вспугнутых шмелей. Спустя некоторое время он извлек меч из ножен и принялся наносить пробные удары по подозрительно выглядящим пенькам и несанкционированным собраниям жалящих насекомых.

Лосняга сидел на пороге лачуги, нанизывая на нитку сушеные грибы.

— Здравствуй, Моркоу, — приветствовал он, проводя гостя в дом. — Небось ждешь не дождешься, когда попадешь в город?

Моркоу с подобающей серьезностью поразмыслил над ответом.

— Нет.

— Крутишь в голове, как оно там будет?

— Да нет. Иду себе, и все, — честно ответил Моркоу. — Ни о чем особо не думаю.

— И отец дал тебе в дорогу меч? — осведомился Лосняга, шаря по липкой от грязи и вонючей полке.

— Да. А ещё шерстяную рубаху, чтобы защищаться от холодов.

— Ага. Я слышал, там, внизу, бывает очень влажно. Защита. Крайне предусмотрительно. — Лосняга наконец отыскал нужную вещь и повернулся на сто восемьдесят градусов. В голос его добавились драматические нотки: — Вот это принадлежало моему прапрадедушке.

И он продемонстрировал странное, смутно напоминающее полусферу приспособление, опутанное шнурками.

— Это праща? — спросил Моркоу, после того как некоторое время в почтительном молчании изучал предмет.

Лосняга объяснил ему, что это такое.

— Железный гульфик? — заинтригованно переспросил Моркоу. — Это такой маленький железный гуль?

— Нет. Эта штука для битв, — пробормотал Лосняга. — Ты должен носить её все время, не снимая. Защищает жизненно важные органы, вроде того.

Моркоу попытался надеть приспособление.

— Господин Лосняга, по-моему, этот гуль немного маловат мне.

— Видишь ли, это оттого, что носить его надо не на голове.

К вящей растерянности и последующему ужасу Моркоу, Лосняга подробно растолковал назначение таинственного предмета.

— Мой прапрадедушка частенько говаривал, — завершил свою речь Лосняга, — если бы не эта штуковина, меня бы здесь сегодня не было.

— А почему он так говаривал?

Рот Лосняги несколько раз открылся и опять захлопнулся.

— Сам потом узнаешь, — сдался наконец он.

Так или иначе, постыдная штуковина лежала теперь на самом дне дорожного мешка Моркоу. Гномы не очень образованы в таких вещах. Это потустороннее защитное приспособление символизировало собой целый мир, не менее для них чуждый, чем обратная сторона луны.

Господин Лосняга подарил юноше ещё кое-что. Это была маленькая, но очень толстая книга, переплетенная в кожу, ставшую с годами твердой, как дерево.

Название той книги гласило: «Законы и Пастановления Городов Анка и Морпорка».

— Это также принадлежало моему прапрадедушке, — сообщил Лосняга. — Это то, что обязан знать каждый стражник. Чтобы стать хорошим офицером, ты должен вызубрить все эти законы, — с тонким знанием предмета присовокупил он.

К сожалению, Лосняга не учел того, что за свою короткую жизнь среди гномов Моркоу ещё ни разу не столкнулся с такой штукой, как инструкции, которые ни в коем случае не следует понимать буквально.

Моркоу торжественно принял книгу. Он искренне надеялся стать хорошим стражником — ему просто в голову не приходило, что можно быть плохим.

Это было путешествие длиной в пятьсот миль, и прошло оно, что довольно удивительно, без особых событий. Впрочем, если ты — тот, чей рост зашкаливает за шесть футов, а плечи не пролезают в дверь, то твое путешествие скорее всего будет бессобытийным. Время от времени из-за разных скал выскакивают всякие люди, но тут же торопливо удаляются, бросая нечто вроде: «О, прошу прощения, я, видимо, ошибся…»

Большую часть своего путешествия Моркоу читал.

И вот сейчас перед ним расстилался Анк-Морпорк.

Зрелище слегка разочаровывало. Ему казалось, над равниной будут возвышаться белые башни с реющими флагами. Анк-Морпорк не возвышался. Скорее, он норовил скрыться, прильнуть к земле, как будто опасаясь, что кто-то украдет её прямо у него из-под носа. Флагов не было.

Ворота охранял стражник. По крайней мере, этот человек носил кольчугу, а штука, которую он выставлял вперед, уперев в свой необъятный живот, была пикой. Ну да, точно, он из Городской Стражи, подумал Моркоу.

Юноша отдал честь и показал письмо. Стражник некоторое время взирал на листок бумаги.

— М-м-м? — наконец произнес он.

— Насколько я понимаю, мне нужно к Волчу Шатунсу, Сл. Без., и.о., — сказал Моркоу.

— А что такое и.о.? — подозрительно осведомился стражник.

— Может, «Именно Он»? — высказал догадку Моркоу, который не раз ломал голову над загадочными буквами.

— Ладно, не знаю, как там насчет Сл. Без. и с чем эту штуку едят, — ответил стражник. — Но, по-моему, тебе нужен капитан Ваймс из Ночной Стражи.

— А где его можно найти? — вежливо спросил Моркоу.

— В это время дня лично я бы поискал в «Виноградной Горсти», что на Легкой улице, — ответил стражник. Он оглядел Моркоу с головы до ног. — Значит, в стражу поступаешь?

— Надеюсь доказать, что достоин того, — кивнул Моркоу.

Стражник бросил на него взгляд, которому весьма подошло бы определение «загадочный». Загадкой было то, что в этом взгляде почему-то сквозила боль всего мира.

— И что же такое ты натворил? — спросил он.

— Прости? — не понял Моркоу.

— Ты, видать, шибко набедокурил, — уточнил стражник.

— Мой отец написал письмо, — гордо заявил Моркоу. — И меня согласились принять добровольцем.

— Черт подери, — только и смог ответить стражник.

И вот опять наступила ночь, а тем временем за жутким порталом…

— Должным ли образом раскручены Колеса Мучений? — поинтересовался Верховный Старший Наставник.

Стоящие вокруг стола Озаренные Братья беспокойно зашебуршились.

— Брат Сторожевая Башня? — вопросил Верховный Старший Наставник.

— Я, что ли, за них отвечаю? — пробормотал брат Сторожевая Башня. — По-моему, Колеса Мучений раскручивает брат Штукатур…

— Ага, сейчас, как же, моя работа — смазывать Оси Вселенского Лимона, — горячо возразил брат Штукатур. — Вечно ты на меня все сваливаешь…

Надежно укрытый в пещере своего капюшона Верховный Старший Наставник устало вздохнул — начался очередной раунд. И вот с этими отбросами ему предстоит построить Эру Милосердия?..

— Ладно, ладно, все молчите! — отрезал он. — В сущности, сегодня вечером Колеса Мучений не так уж и нужны. Прекратите, вы, оба. А теперь, братья, все ли вы принесли предметы, которые вам было указано принести?

Ответом было дружное бормотание.

— Поместите их в Круг Заклинания, — велел Верховный Старший Наставник.

Коллекция представляла собой жалкое зрелище. Он приказал им принести магические предметы. Но только брат Палец раздобыл что-то мало-мальски стоящее. С виду оно смахивало на украшение жертвенного алтаря, так что о прошлом его назначении лучше было не интересоваться. Верховный Старший Наставник шагнул вперед и поддел носком один из прочих «предметов».

— Что, — осведомился он, — это такое?

— Амулет, — пробормотал брат Туговотс, — очень могущественный. Перекупил у одного человека. Действие гарантировано. Защищает от крокодильих зубов.

— Ты уверен, что сможешь прожить без такой ценной штуки? — презрительно осведомился Верховный Старший Наставник.

Остальные братья с готовностью захохотали, словно только и ждали подходящего момента.

— Поумерьте ваш пыл, братья, — резко повернулся к ним Верховный Старший Наставник. — Принесите магические предметы, велел я вам. А что я вижу? Дешевые безделушки и прочую чепуху! О небо, да город кишмя кишит волшебством! — Он вытянул указующий перст в сторону следующей жертвы. — Ну-ка, а вот это что за штуковины?

— Камни, — в голосе брата Штукатура звучала неуверенность.

— Это я и сам вижу. И что же в них магического?

Брата Штукатура начала бить крупная дрожь.

— В них дырки, Верховный Старший Наставник. Всем известно, что камни с дырками волшебные.

Верховный Старший Наставник прошествовал на свое место в кругу и простер руки вверх.

— Хорошо. Отлично. Прекрасно, — утомленно уронил он. — Раз так, значит, так тому и быть. Пусть будет по-вашему. Но если в итоге мы получим дракона шести дюймов длиной, то все мы будем знать, что послужило тому причиной. Или я не прав, брат Штукатур? Что-что? Прости, я не расслышал. Эй, брат Штукатур!

— Я сказал «да», Верховный Старший Наставник, — прошелестел брат Штукатур.

— Очень хорошо. Я невероятно рад тому факту, что мы достигли в этом вопросе взаимопонимания.

Верховный Старший Наставник взял в руки книгу.

— А теперь, — продолжил он, — если все мы готовы…

— М-м-м, — брат Сторожевая Башня робко поднял руку. — Готовы к чему, Верховный Старший Наставник? — спросил он.

— Призвать дракона, разумеется. О небо, я уже начал было думать…

— Но, Верховный Старший Наставник, вы же не сообщили нам, что мы должны делать, — слабым голосом простонал брат Сторожевая Башня.

Старший Наставник поколебался. Брат прав, но признавать его правоту он не намерен.

— Ах да, само собой, — сказал он. — Но это ведь очевидно. Все вы должны сконцентрироваться на драконе. То есть изо всех сил думайте о драконе, — торопливо перевел он. — Все разом.

— И это все? — спросил брат Привратник.

— Да.

— И нам даже не надо, это, как его, читать тайные струны? Или на них играют? Вы дадите нам какой-нибудь инструмент?

Верховный Старший Наставник в упор воззрился на вопрошавшего. От безымянной тени в черной рясе веяло вызовом, отважно брошенным угнетателю прямо в лицо, вернее, в капюшон. Сразу было видно, брат Привратник вступил в тайное общество не для того, чтобы оставаться в стороне. Он спал и видел, когда наконец получит доступ к мистическим рунам. Или струнам — в общем, к чему бы там ни было.

— Ладно, — разрешил Верховный Старший Наставник. — Пусть каждый представит себе инструмент и играет на его тайных струнах. А теперь я хочу, чтобы вы — ДА, БРАТ ТУГОВОТС, ЧТО ЕЩЕ СЛУЧИЛОСЬ?

Маленький брат опустил руку.

— А я не умею играть ни на одном инструменте. Вообще не умею. У меня с детства нет слуха и….

— ТОГДА ПОЙ КАКУЮ-НИБУДЬ ПЕСЕНКУ, ТОЛЬКО ЗАТКНИСЬ!

Он наконец открыл книгу.

Верховный Старший Наставник был приятно удивлен, когда, перелистав множество заполненных набожной чепухой страниц, обнаружил, что на самом деле заклинание Вызова представляет собой одно коротенькое предложение. Причём это даже не поэтический отрывок, не какая-то там разумная фраза, а просто бессмысленный набор слогов. Де Малахит утверждал, что эти самые слоги влияют на волны реальности, но, вероятнее всего, спятивший старик просто выдумал это объяснение. Беда с этими волшебниками, вечно они усложняют. На самом деле единственное, что требуется, — это сила воли. А у братьев этого добра хоть отбавляй. Безмозглая, брызжущая ядовитой слюной сила воли — может, слегка подточенная упорно подавляемой злостью, но все же по-своему могущественная…

Сегодня ничего особенного он делать не будет. Потихонечку, полегонечку…

Озаренные Братья монотонно гудели, каждый выводил нечто свое, то, что он считал мистическим и таинственным. Общий эффект неплохой, главное — к словам не прислушиваться.

Слова. О да…

Он взглянул на страницу и произнес их вслух.

И ничего не произошло.

Он сморгнул.

Когда же он вновь открыл глаза, то обнаружил, что находится в каком-то темном переулке, в животе у него полыхает пламя, а сам он очень, очень сердит.

В жизни Зеббо Мути, вора третьей категории, эта ночь была, наверное, самой неудачной, и вряд ли он почувствовал бы себя намного счастливее, доведись ему узнать, что она также будет последней его ночью. Из-за дождя люди сиднем сидели по домам, и он серьезно недовыполнил квоту. Поэтому он и проявил несколько меньшую осмотрительность, чем в обычных обстоятельствах.

В ночное время на улицах Анк-Морпорка осторожность должна быть абсолютной. Нет такого понятия, как умеренная осторожность. Вы либо очень осторожны, либо мертвы. Вы ещё ходите и дышите, но конечный исход уже предопределен — вы все равно мертвы.

Из ближайшего переулка донеслись приглушенные звуки, напоминающие шаги. Зеббо Муть выпустил из рукава дубинку с кожаной рукояткой, выждал, когда жертва приблизится к углу дома, за которым он прятался, бросился на неё, воскликнул: «Вот хре…» — и скончался на месте.

Смерть его была крайне необычной — или необычным, ведь на Плоском мире Смерть мужского пола. В общем, вот уже несколько сотен лет таким образом никто не умирал.

Каменная стена у него за спиной накалилась до вишневого оттенка, который постепенно таял, пока совсем не растворился в окружающем мраке.

Зеббо Муть был первым, увидевшим Анк-Морпоркского дракона. Хотя вряд ли это могло послужить утешением, ведь в итоге Зеббо Муть умер.

— …нь, — закончил он, и его дематериализованное «я» посмотрело сверху на маленькую горстку древесного угля, бывшую ранее его телом, из которого Зеббо Муть только что дематериализовали.

Странное это ощущение — видеть собственные бренные останки. Впрочем, сейчас это казалось гораздо менее ужасным, чем он предположил бы, спроси вы его об этом, скажем, минут десять назад. Зрелище себя мертвого смягчается осознанием того факта, что на самом деле не кто иной, как вы сами, видите себя мертвым.

Противоположный конец переулка был совершенно пуст.

— Вот это да… — тихо произнес Муть.

— ВЕСЬМА И ВЕСЬМА НЕОБЫЧНО, ТЫ ПРАВ.

— Ты тоже видел? Что это было? — Муть поднял взгляд на темную фигуру, выплывающую из теней. — А кстати, ты кто такой? — подозрительно осведомился он.

— УГАДАЙ, — ответил голос.

Муть воззрился на фигуру в капюшоне.

— Начальник! — воскликнул он. — А я думал, к таким мелким сошкам, как я, ты не являешься!

— Я ЯВЛЯЮСЬ К КАЖДОМУ.

— Я хотел сказать… в смысле лично.

— ИНОГДА. В ОСОБЫХ СЛУЧАЯХ.

— Ну да, ясно, — кивнул Муть, — это как раз один из таких случаев! Я имею в виду, морда у него была, как у самого настоящего дракона! Ну вот что мне было делать? Ведь не на каждом углу на драконов натыкаешься!

— А ТЕПЕРЬ НЕ БУДЕШЬ ЛИ ТЫ ТАК ЛЮБЕЗЕН ПРОЙТИ СЮДА, — произнес Смерть, кладя на плечо Мути скелетоподобную руку.

— Надо же, а гадалка предсказала мне, что я умру в собственной постели, окруженный скорбящими внуками, — промолвил Муть, следуя за величавой фигурой. — Ну, что ты на это скажешь?

— СКАЖУ, ЧТО ОНА ОШИБЛАСЬ.

— Проклятый дракон! — воскликнул Муть. — Огнедышащий к тому же. Я сильно мучился?

— НЕТ. ВСЕ ПРОИЗОШЛО ПРАКТИЧЕСКИ МГНОВЕННО.

— Хорошо. Было бы неприятно думать, что я скончался в муках. — Муть огляделся. — А что дальше-то? — спросил он.

У него за спиной капли дождя вбивали в грязь горстку пепла.

Верховный Старший Наставник открыл глаза. Он лежал на спине. Брат Туговотс собирался делать ему искусственное дыхание «рот в рот». Одной мысли об этом было достаточно, чтобы мгновенно привести в сознание кого угодно.

Наставник медленно сел, пытаясь стряхнуть ощущение, будто весит несколько тысяч тонн и весь покрыт чешуей.

— Мы сделали это, — прошептал он. — Дракон! Он пришел! Я чувствовал его!

Братья недоуменно переглянулись.

— А мы ничего не видели, — высказался за всех брат Штукатур.

— Я вроде как что-то заметил, — брату Сторожевой Башне хотелось быть верным Наставнику.

— Здесь вы и не могли ничего видеть, — отрезал Верховный Старший Наставник. — Вряд ли вам понравилось бы, если бы он материализовался прямо в этой комнате. Нет, он был там, в городе. Появился всего на несколько секунд…

Он вытянул руку:

— Смотрите!

Братья виновато повернулись, ожидая, что на них вот-вот изольется раскаленная лава справедливого возмездия.

Магические предметы, лежащие в центре круга, тихонько рассыпались в пыль. Амулет брата Туговотса раскололся на несколько кусочков.

— Это надо ж! — прошептал брат Палец. — Чтоб мне сквозь землю провалиться!

— Я целых три доллара за него отдал, — пробормотал брат Туговотс.

— Вот оно, наглядное доказательство нашего успеха, — возвестил Верховный Старший Наставник. — У нас получилось! Мы в самом деле можем вызывать драконов!

— Только это чуть дороговато. В смысле волшебных предметов, — с сомнением в голосе откликнулся брат Палец.

— …Три доллара, с ума сойти! Целых три, это вам не пустяк какой…

— Власть, — рыкнул на него Верховный Старший Наставник, — не дается задешево.

— Тут вы в точку попали, — кивнул брат Сторожевая Башня. — Дорого она нам обошлась, эта власть. В самую что ни на есть точку. — Он вновь посмотрел на горстку пепла, оставшуюся от магических предметов. — Однако мы ведь сделали это, правда? Первая попытка — и все у нас получилось!

— Видите? — сказал брат Палец. — Я же говорил вам, ничего страшного в этом нет.

— Вы все действовали исключительно хорошо, — ободряюще заметил Верховный Старший Наставник.

— …Просил за него все шесть, а потом сказал, мол, себя режу без ножа, но ладно, так уж и быть, пусть будет три…

— Да-а, — протянул брат Сторожевая Башня. — Теперь-то до нас дошло! И нисколечки это не больно и не опасно. Мы тут настоящее волшебство сотворили! И никаких тебе демонов, брат Штукатур, что бы ты там ни обещал. Видишь, нас никто никуда не утащил!

Прочие братья закивали. Настоящее волшебство. Никакой опасности. Просто осторожненько надо, вот и весь секрет.

— Постойте-ка, — прервал всеобщее ликование брат Штукатур. — А куда этот дракон подевался? Ну, мы ведь взаправду его вызвали? Или нет?

— Вечно ты задаешь всякие глупые вопросы… — с сомнением в голосе отозвался брат Сторожевая Башня.

Верховный Старший Наставник отряхнул со своего мистического одеяния пыль и торжественно возвестил:

— Мы призвали его, и он пришел. Но оставался здесь только до тех пор, пока действовало волшебство. А потом вернулся обратно. Если мы хотим, чтобы он оставался дольше, потребуется большее количество магии. Понятно? Именно её получением нам и следует заняться.

— …Три доллара… Были да сплыли…

— Эй, там, заткнись, а?!!

«Дорогой отец, — (писал Моркоу), — вот я и в Анк-Морпорке. Здесь все не как дома. Видно, город немного изменился с тех пор, как здесь был прапрадедушка господина Лосняги. Мне лично кажется, что местные жители не умеют отличать Добро от Зла.

Я нашел капитана Ваймса в обыкновенном трактире. Я помню, ты говорил мне, что хороший гном не ходит в такие места, но поскольку капитан Ваймс никак не выходил наружу, то я вошел внутрь. Он сидел там, положив голову на стол. Когда я заговорил с ним, он сказал, Выбери кого-нибудь другого, сынок, у меня в голове и так звон страшный. Думаю, это потому, что он был здорово набравшись. Он велел мне найти место, где остановиться, а вечером зайти в штаб и доложить о своем прибытии сержанту Колону. Он сказал, Тот, кто добровольно вступает в Городскую Стражу, должен провериться, все ли у него в порядке с головой.

Об этом господин Лосняга не упоминал. Может, здесь преследуются соображения той самой богини, о которой ты мне рассказывал, ну, Гиены-Ги. Но ты ведь постриг меня прямо перед отъездом.

В общем, я пошел прогуляться. Людей здесь очень много. Я забрел в одно место, оно называется Тени. А потом я увидел, как несколько мужчин пытаются ограбить юную Даму. Я занялся ими. Они совсем не умели драться, и один из них попытался ударить меня в Жизненно-Важные Органы, но я, как мне было велено, ношу Защитное Приспособление, и он только ушибся. После этого Дама подошла ко мне и спросила, Не хочу ли я в Постельку. Я ответил, да, хочу. И она отвела меня к себе домой. Её дом почему-то называется «бардель» — видимо, это от слова «бардак», там все время суета, поскольку живут сплошные Дамы. Этот дом содержит госпожа Лада. Та юная Дама, чей кошелек я спас, её зовут Рит, сказала, Это надо было видеть, их было трое, просто поразительно. А госпожа Лада сказала, За счет заведения. А ещё сказала, Какое большое Защитное Приспособление. Так что я пошел наверх и заснул, хоть место и очень шумное. Рит пару раз будила меня и спрашивала, Хочешь ли ты чего-нибудь, но яблок у них не оказалось. Так что я С Луны Свалился, как они здесь выражаются, только я не понимаю, как это возможно, ведь, чтобы откуда-то свалиться, надо туда сначала забраться, а кто же может забраться на луну? Это называется Здравый Смысл.

Работы здесь непочатый край, это точно. По пути к сержанту Колону я увидел здание с вывеской «Гильдия Воров», представляешь! Я спросил об этой гильдии у госпожи Лады, и она ответила, Все нормально. И добавила, Там встречаются главные воры в городе. В общем, я пошел в штаб-квартиру Ночной Стражи и познакомился там с сержантом Колоном, очень толстым человеком, и когда я рассказал ему о Гильдии Воров, он сказал, Не будь идиотом. Хотя вряд ли он говорил всерьез. Он сказал, Гильдия Воров не должна волновать тебя, Все, что тебе надо делать, это ходить по Улицам Ночью и кричать, Двенадцать Часов и Все Спокойно. Я спросил, А что, если не все на улице будет спокойно, и он ответил, Ты поступишь чертовски умно, если найдешь другую улицу. Это не Правильное Руководство. Мне выдали кольчугу. Она ржавая и плохо выкована.

За работу стражником платят деньги. 20 долларов в месяц, вот сколько. Когда я получу их, то сразу пошлю вам.

Надеюсь, у вас все хорошо и Ствол номер 5 открыли. Сегодня днем ещё раз навещу Гильдию Воров. Это позор. Я должен что-то предпринять, и это деяние будет достойным началом моей Службы.

Я уже начинаю Всасывать, как здесь разговаривают.

Ваш любящий сын, Моркоу.

P.S. Пожалуйста, передайте Мятке, что я люблю её всем сердцем. И очень скучаю по ней».

Лорд Витинари, патриций Анк-Морпорка, прикрыл глаза рукой.

— ЧТО он сделал?

— Меня ПРОВЕЛИ по улицам! — воскликнул Урдо ван Пью, в данный момент президент Гильдии Воров, Карманников, Взломщиков и Прочих Работников Ножа и Топора. — Среди бела дня! Со связанными руками!

Потрясая гневно воздетым пальцем, он сделал несколько шагов в направлении изысканного кресла патриция.

— Вам прекрасно известно, что за рамки Бюджета мы не выходили, — продолжал ван Пью. — И подвергнуться такому УНИЖЕНИЮ! Как будто я обычный преступник! Я требую извинений по всей форме, — добавил он, — иначе вам придется иметь дело с очередной забастовкой. Мы будем вынуждены прибегнуть к ней, несмотря на наше врожденное чувство гражданской ответственности.

Палец. Вот с пальцем он дал маху. Патриций холодно взирал на палец ван Пью. Президент Гильдии Воров проследил за его взглядом и быстро опустил руку. Патриций не тот человек, которому можно грозить перстом, если только он у тебя не лишний.

— Так ты утверждаешь, это был один-единственный стражник? — произнес лорд Витинари.

— Да! И… — Ван Пью заколебался.

Это действительно звучало странно — теперь, когда он описывал происшествие другому человеку.

— Но вас же там сотни, — спокойно заметил патриций. — Полным-полно, как, прости за выражение, собак нерезаных.

Рот ван Пью несколько раз открылся и закрылся. Честный ответ звучал бы так: да, и если кому вздумается красться по нашим коридорам, высматривая и вынюхивая, то тем хуже для него. Но этот умник ввел всех в заблуждение именно тем, что вошел так, как будто он здесь хозяин. Этим и ещё тем, что укладывал всех встречных вдоль стен и велел им Не Препятствовать.

Патриций кивнул.

— Я займусь этим, не откладывая в долгий ящик, — сказал он.

Хорошее выражение. Собеседник, услышав его, начинает теряться в догадках. Так сразу и не определишь, что патриций имел в виду: то ли он займется делом ПРЯМО СЕЙЧАС, то ли займется им ВСКОРЕ. Но уточнять никто не решался.

Ван Пью расслабился.

— Прошу заметить, мне требуется официальное извинение. Нужно держать марку, — добавил он.

— Да, да, конечно. А то вместе с маркой может упасть и голова, — ответил патриций, в очередной раз играя словами на собственный, оригинальный манер.

— Верно. Хорошо. Спасибо. Очень хорошо, — забеспокоился вор.

— В конце концов, у тебя столько работы, — продолжал лорд Витинари.

— Да, конечно, это так.

Вор заколебался. Последнее замечание патриция содержало в себе скрытый яд. Оно заставляло насторожиться в ожидании нападения.

— Э-э… — произнес он, надеясь услышать ключ к разгадке.

— Когда проворачивается такое количество дел, вот что я хочу сказать.

На лице вора явственно отобразилась паника. По сознанию лихорадочно заскакало чувство вины. Вопрос не в делах — вопрос в том, о каком из «дел» патриций пронюхал. У этого человека глаза повсюду, и ни одни из них не ужасают так, как эти, настоящие, — синие и льдистые, вперившиеся в него сейчас.

— Я, э-э, не вполне улавливаю… — начал он.

— Занятный выбор мишеней. — Патриций взял в руки лист бумаги. — К примеру, хрустальный шар, принадлежащий гадалке с Чистой Воды улицы. Небольшое украшение из храма Бога-Крокодила Оффлера. И тому подобное. Безделушки.

— Боюсь, я и в самом деле не в курсе, — почесал в затылке главный вор.

Патриций наклонился вперед.

— Надеюсь, здесь не замешано нелицензированное воровство? — спросил он.[107]

— Я лично разберусь с этим вопросом! — заикаясь, пробормотал ван Пью. — Положитесь на меня.

Патриций улыбнулся ему сладкой улыбкой.

— Именно так я и поступлю, — промолвил он. — Спасибо, что заглянул. Не смею больше задерживать.

Вор попятился. Вечно так с патрицием, с горечью подумал он. Приходишь к нему с абсолютно оправданной жалобой. Но вскоре ты уже пятишься к дверям, кланяясь и расшаркиваясь, пребывая на седьмом небе от счастья просто от того, что тебя отсюда выпустили. Да уж, тут надо отдать патрицию должное, с неохотой признал ван Пью. Иначе он пошлет своих людей и возьмет это должное сам.

Когда вор ушел, лорд Витинари позвонил в бронзовый колокольчик, предназначенный для вызова секретаря. Последнего, несмотря на уже упоминавшуюся загадочную подпись в конце письма, звали Волч Воунз. Воунз появился незамедлительно, с ручкой наготове.

Волч Воунз целиком и полностью соответствовал своей должности. Он был воплощением аккуратности. Его облик неизменно создавал впечатление завершенности. Даже волосы его были так прилизаны, настолько густо смазаны маслом, что казалось, их просто нарисовали на обтянутом кожей черепе.

— Похоже, у стражи возникли какие-то проблемы с Гильдией Воров, — начал патриций. — Здесь побывал ван Пью, и он заявил, что его посмел арестовать кто-то из наших стражников.

— За что, ваша милость?

— Очевидно, за то, что он вор.

— Кто-то из наших стражников? — переспросил секретарь.

— Да, да, я тебя прекрасно понимаю. А теперь иди и разберись.

Патриций улыбнулся собственным мыслям.

Своеобразное чувство юмора патриция нелегко было понять, но образ краснолицего, разгневанного президента Гильдии Воров возвращался к нему снова и снова.

Одним из величайших вкладов патриция в надежность функционирования гигантской машины под названием Анк-Морпорк стала легализация древней Гильдии Воров. Причём сделано это было сразу, как только патриций вступил во власть. Он рассуждал совершенно логично: преступность всегда сопровождала нас, и если от этого никуда не деться, то пусть она, по крайней мере, будет ОРГАНИЗОВАННОЙ.

Исходя из этого, к гильдии обратились с призывом выйти из подполья и построить свой Дом Гильдии, занять законное место на городских банкетах и открыть собственный колледж с краткосрочными курсами, дипломами, всеми необходимыми официальными печатями и так далее. В обмен на сокращение численности Городской Стражи воры, честно глядя в глаза патрицию, пообещали не превышать устанавливаемый ежегодно уровень преступности. При такой постановке вопроса, счел лорд Витинари, все смогут прогнозировать ситуацию, и хаос жизни лишится значительной части своей неопределенности.

Затем, короткое время спустя, патриций вновь собрал ведущих воров и сказал: о, кстати, имеет место ещё кое-что. В чем проблема? Ну, понимаете…

Мне теперь известно, кто вы такие, сказал он. Я знаю, где вы живете. Знаю, на каких лошадях ездите. Знаю, где ваши жены делают прическу. Знаю, где ваши прелестные детишки, а сколько им сейчас, о, как быстро летит время — итак, я даже знаю, где они играют. Так что, надеюсь, вы не забудете, о чем мы договорились? В конце своей речи он улыбнулся.

Ворам тоже пришлось улыбнуться.

В итоге все остались довольны и никто не ушел обиженным. Главным ворам потребовалось на удивление мало времени, чтобы отрастить брюшко, нашить себе одеяний с гербами и начать проводить сборища в приличных банкетных залах, вместо того чтобы собираться в душных и прокуренных вертепах, которые никто особо не любил. Сложная система квитанций и товарных чеков гарантировала, что хотя в качестве объекта внимания гильдии мог быть выбран любой из жителей Анк-Морпорка, все же передозировка никому не грозила, и многих это устраивало — по крайней мере, ту часть граждан, которые были достаточно богаты, чтобы позволить себе выплату гильдии вполне умеренных премий за возможность спокойно жить. Эту систему обозвали странным заморским словом «страх-и-в-ванне». Никто не мог сказать точно, что оно значило изначально, но Анк-Морпорк вложил в него собственное значение.

Стражники, конечно, в восторг не пришли, однако очевидная реальность заключалась в том, что воры контролировали преступность значительно лучше, чем это когда-либо получалось у Городской Стражи. Теперь стражникам приходилось лезть из кожи вон, работая вдвое больше, чтобы хоть чуть-чуть сократить уровень преступности, в то время как все, что требовалось от Гильдии Воров, это чуточку меньше работать.

И вот город процветал, а стража тем временем тихо чахла, словно бесполезный придаток, покуда не превратилась в горстку жалких безработных неудачников, которым идти было совсем некуда, разве что в Городскую Стражу, и к которым ни один здравомыслящий человек не стал бы относиться серьезно.

Наоборот, теперь стражникам всячески намекали, чтобы они выбросили из головы эту дурь — бороться с преступностью. Но пусть главный вор ещё немного поволнуется — такая игра стоит свеч, решил патриций.

Капитан Ваймс постучал — очень неуверенно, поскольку каждый удар эхом отдавался у него в черепе.

— Войдите.

Ваймс снял шлем, запихал его в сгиб локтя и толкнул дверь. Она отворилась со скрипом, распилившим его мозг напополам тупой пилой.

В присутствии Волча Воунза он всегда чувствовал себя неловко. Если уж на то пошло, в присутствии патриция он тоже ощущал неловкость — но то совсем другое, там вступали в действие природные инстинкты. Ну и обыкновенный страх, конечно. В то время как Воунза он знал с раннего детства, которое протекало в Тенях. Уже тогда этот пацан подавал большие надежды. Нет, в главарях банды он не ходил. Силенок не хватало, кишка была тонка. Да и, в конце концов, что толку быть главарем банды? Каждому главарю банды дышит в спину пара каких-нибудь молодых да ранних «лейтенантов», жаждущих занять его место. Главарь банды — здесь долгосрочных перспектив нет. Но в каждой банде имеется свой бледный малыш, которого держат потому, что именно от него исходят все умные идеи, связанные, как правило, с пожилыми женщинами и незапертыми магазинами. Естественно, что в мироздании Теней эту нишу занимал Воунз.

Тогда как Ваймс был одним из «средних чинов», этаким мальчиком на подпевках, чья роль ограничивается только одним: в нужный момент пропеть «да». В его памяти Воунз остался костлявым пацаненком, вечно волочащимся где-то позади, в потрепанных, доставшихся от многочисленных старших братьев штанах. А передвигался Воунз забавным «подпрыгом», который он выработал, чтобы не отставать от прочих мальчишек. Однако идеи он выдавал одну за другой — так он отвлекал вышестоящее руководство от ленивого и не всегда для Воунза приятного «прикалывания» над ним, их любимого времяпрепровождения в те промежутки, когда что-либо более захватывающее отсутствовало. В преддверии зрелости это была идеальная тренировка, и Воунз воистину достиг высот.

Да, жизненный путь обоих мальчишек начался в канаве. Но Воунз всеми силами выкарабкивался оттуда, в то время как Ваймс, чего он и не отрицал, всего лишь плыл по течению. Иной раз казалось, вот-вот — и он поднимется на ступеньку повыше, так нет ведь — то выскажется начистоту, то ляпнет что-нибудь не то. Обычно и то и другое одновременно.

Вот что заставляло его испытывать неловкость в присутствии Воунза. Оглушительное тиканье начищенного будильника честолюбия.

Ваймс так и не овладел азами честолюбия. Честолюбивые намерения испытывал кто угодно, только не он.

— А, Ваймс.

— Так точно, — деревянным голосом откликнулся Ваймс.

Он даже не стал пытаться отдать честь — во избежание стремительного падения. Жаль, не нашлось времени выпить ужин.

Воунз порылся в грудах бумаг на столе.

— Странные вещи творятся, Ваймс. Боюсь, на вас поступила серьезная жалоба.

Воунз наконец оторвался от своих бумаг. Очков он не носил. Но если бы носил, то непременно воззрился бы на Ваймса поверх них.

— Господин?

— Один из солдат Ночной Стражи. Похоже, он арестовал главу Гильдии Воров.

Ваймс слегка покачнулся и постарался сосредоточиться. К такому обороту он не был готов.

— Прошу прощения, господин, — выдавил он. — Я, по-моему, что-то не так понял.

— Я сказал, Ваймс, что один из твоих людей арестовал главу Гильдии Воров.

— Один из моих людей?

— Да.

Рассеявшиеся мозговые клетки Ваймса отважно пытались перегруппироваться.

— Солдат НОЧНОЙ СТРАЖИ! — выговорил наконец он.

Воунз невесело улыбнулся.

— Связал его и оставил перед дворцом. Это дело слегка попахивает. Тут был ещё документ… а… вот он… «Согласно статье 14 (пункты г, д, е) Гражданского Уголовного Кодекса от 1678 года сей человек обвиняется в участии в Преступном Сговоре. Подпись: Моркоу Железобетонссон».

Ваймс напряженно покосился на Воунза.

— Четырнадцать «где»?

— Понятия не имею.

— И что это означает?

— Кабы я знал, — сухо ответил Воунз. — Так что насчет этого, как его, Моркоу?

— Но мы не делаем ничего такого! — воскликнул Ваймс. — Нельзя просто так взять и арестовать члена Воровской Гильдии. Я хочу сказать, если б можно было, мы бы день и ночь этим занимались, но ведь нельзя!

— Очевидно, этот твой Моркоу считает иначе.

Капитан затряс головой и поморщился от боли.

— Моркоу? Первый раз слышу.

Перед мутной убежденностью, с которой были произнесены эти слова, даже Воунз отступил.

— Но он… — Тут секретарь вдруг что-то вспомнил. — Моркоу, Моркоу… — проговорил он. — Это имя я раньше слышал. Нет, видел его написанным. — Его лицо утратило всякое выражение. — Доброволец, вот кто он такой! Помнишь, я показывал тебе письмо?

Ваймс уставился на него:

— То самое? От какого-то там, как его, гнома?

— Точно. Там ещё упоминалось служение обществу и создание безопасных условий на улицах. Он просил, чтобы его сына сочли достойным и приняли в Городскую Стражу.

Секретарь зарылся в свою картотеку.

— А что он натворил?

— Ничего. В этом-то все и дело. Ничегошеньки. Чист как младенец.

Бровь Ваймса напряженно изогнулась, отражая отчаянные мозговые усилия вспомнить крайне редкое, почти неупотребляемое слово.

— ДОБРОВОЛЕЦ! — выговорил он.

— Да.

— И он вовсе не обязан был поступать на службу?

— Он ХОТЕЛ поступить на службу. Ты ещё тогда сказал, это, мол, шутка, а я сказал, можно попробовать, надо чаще принимать в Городскую Стражу представителей этнических меньшинств. Припоминаешь?

Ваймс попытался. Припоминать было нелегко. Правда, он смутно помнил, что пил он именно для того, чтобы забыть. И допился до такой степени, что не помнил, что же ему все-таки нужно забыть. В конце концов он принялся пить, чтобы забыть о том, сколько он пьет.

Мешанина обрывочных картин — он уже и не пытался удостоить её гордым именем Память — безмолвствовала.

— Помню ли я? — беспомощно сказал он. Воунз сложил руки на столе и наклонился вперед.

— Послушай, капитан, — сказал он. — Наш с тобой повелитель и господин желает разъяснений. Мне очень не хочется объяснять ему, что капитан Ночной Стражи не имеет ни малейшего представления о том, что происходит среди людей, находящихся, с позволения сказать, под его командованием. Такие вещи приводят только к неприятностям, начинают задаваться ненужные вопросы и так далее. Мы ведь не хотим этого, не правда ли? Хотим или нет?

— Нет, — пробормотал Ваймс.

Его подсознание упорно буравило некое смутное воспоминание — кто-то что-то упорно втолковывал ему в «Виноградной Горсти». Точно, втолковывал. Но гном ли это был? Нет — разве что за последние несколько часов облик среднего гнома ни с того ни с сего разительно переменился.

— Правильно, мы этого не хотим, — одобрительно кивнул Воунз. — Старые добрые времена, уж столько лет мы вместе и тому подобное. В общем, я подумаю, что сказать патрицию, а ты, капитан, поставь себе целью выяснить, что происходит, и положить этому конец. Преподайте этому гному краткий урок на тему, что такое быть настоящим стражником, хорошо?

— Ха-ха, — дежурно откликнулся Ваймс.

— Не понял? — нахмурился Воунз.

— О. Прошу прощения. Гному — краткий урок. Я было решил, что это своего рода этническая шутка. Господин.

— Слушай, Ваймс, я отношусь к тебе с большим пониманием. Учитывая обстоятельства. Но теперь я хочу, чтобы ты взял ноги в руки и побыстрей разобрался с этим делом. ПОНЯТНО?

Ваймс отдал честь. Мрачная депрессия, которая всегда подстерегала за углом, готовая воспользоваться моментом неожиданной трезвости, овладела его языком.

— Так точно, господин секретарь! — рявкнул он. — Я непременно прослежу, чтобы он твердо усвоил: арестовывать воров — это незаконно.

Сказал и тут же пожалел об этом. Вот если бы он не говорил таких вещей, то и жилось бы ему куда лучше. Был бы большим человеком, капитаном дворцовых стражников. Но в свое время патриций удачно пошутил — отдал под его начало Ночную Стражу.

Впрочем, Воунз уже не слышал его — читал новый документ, вытащенный из огромной кучи лежащих у него на столе бумаг. Если он и уловил сарказм, то никак этого не показал.

— Проследи, проследи, — только и сказал секретарь патриция.

«Дражайшая матушка, — (писал Моркоу). — Сегодня было гораздо лучше. Я пришел в Гильдию Воров, арестовал там главного Злодея и волоком притащил его во дворец патриция. Больше он не сможет творить свои злодеяния. По крайней мере, я так думаю. И госпожа Лада говорит, что я могу оставаться жить на чердаке, мол, всегда полезно иметь поблизости мужчину. Это было потому, что прошлой ночью пришли Здорово Набравшиеся Мужики, они стали Буянить в одной из Комнат Девушек, и мне пришлось поговорить с ними, но они были Настроены на Драку, и один из них попытался ударить меня коленом, но на мне было Защитное Приспособление, и госпожа Лада говорит, что он сломал себе Коленную Чашечку, но за новую платить не надо.

Некоторых обязанностей Стражи я не понимаю. У меня есть напарник, его зовут Шнобби. Он говорит, что я слишком умный. А ещё он говорит, что мне нужно многому научиться. Наверное, это правда, потому что я дошел только до Страницы 326 «Законов и Пастановлений Городов Анка и Морпорка».

Большой привет всем, Твой Сын, Моркоу.

P.S. Большой привет Мятке».

Дело не только в одиночестве, дело в перевернутом с ног на голову образе жизни. Вот в чем дело, думал Ваймс.

Ночная Стража выходила на дежурство, когда весь остальной мир укладывался в постельку, и ложилась спать, когда над Диском начинали плыть волны рассвета. Всю свою жизнь вы проводите на мокрых темных улицах, в мире теней. Ночная Стража привлекала тот тип людей, которые по той или иной причине имели склонность к такой жизни.

Он приближался к штаб-квартире Ночной Стражи. Это здание было древним и удивительно большим; с одной стороны его подпирала кожевенная мастерская, а с другой — магазинчик портного, изготовлявшего подозрительного вида кожаные изделия. Когда-то давно здание, должно быть, производило впечатление, но сейчас большей частью оно пустовало, и некоторые этажи посещались лишь совами и крысами. Выбитый над входной дверью девиз на древнем языке города почти истерся от времени, въевшейся грязи и плесени, однако ещё можно было разобрать следующие буквы:

FABRICATI DIEM, PVNC

В переводе это значило «Защищать и Служить» — со слов сержанта Колона, который служил в иностранных частях и считал себя немалым специалистом в языках.

Да, в прежние времена служить в Городской Страже было честью.

Ох уж этот сержант Колон, подумал Ваймс, на ощупь пробираясь по сумрачному помещению со спертым воздухом. Самый что ни на есть любитель темноты. Тридцатью годами счастливого брака сержант Колон был обязан именно тому факту, что госпожа Колон работала весь день, а сам сержант Колон — всю ночь. Общались они с помощью записок. Прежде чем уйти в ночное, он готовил ей чай, а она по утрам оставляла ему в печке вкусно приготовленный и горячий завтрак. У них было трое взрослых детей, рожденных, как предполагал Ваймс, в результате использования чернил с повышенной проникаемостью.

А уж касаемо капрала Шноббса… в общем, любой человек, смахивающий на Шнобби, имеет более чем достаточно причин прятаться от глаз людских. Как раз тут вопросов не возникает. Сказать, что Шнобби обладает звериной внешностью, означало бы нанести смертельное оскорбление всему животному миру.

Ну и сам капитан Ваймс. Костлявая, небритая коллекция дурных привычек, маринованных в алкоголе. И вот эта компания составляет Ночную Стражу. Всего трое. Когда-то их были десятки, сотни. А теперь — только трое.

Ощупывая руками стены, Ваймс поднялся по лестнице, проковылял в кабинет, рухнул в первобытное, давным-давно продавленное кожаное кресло, пошарил в верхнем ящике, вытащил оттуда бутылку, вцепился зубами в пробку, потянул, выплюнул пробку, отпил. Рабочий день начался.

Мир перед глазами медленно обрел очертания.

Жизнь не более чем химия. Капля здесь, капелька там, глядишь, все и изменилось. Немного забродившего сока — и внезапно оказывается, что ты можешь протянуть ещё несколько часов.

Когда-то в стародавние времена, когда этот район считался приличным, некий полный надежд хозяин расположенного по соседству трактира заплатил одному волшебнику значительную сумму, чтобы тот сделал ему светящуюся надпись, каждую букву своим цветом. Теперь надпись включалась, когда ей заблагорассудится, и периодически замыкалась от влаги. На данный момент буква «И» была кричаще-розовой и время от времени беспорядочно вспыхивала.

Ваймс привык к этому. Это стало вроде как частью жизни. Некоторое время он не отрываясь созерцал мерцающую игру света на осыпавшейся штукатурке, а затем поднял обутую в сандалию ногу и тяжело постучал по деревянному полу, дважды.

Раздавшийся через несколько минут отдаленный прерывистый хрип послужил верным признаком того, что сержант Колон добрался до лестницы.

Ваймс начал считать про себя. На верхней лестничной площадке Колон неизменно притормаживал и ровно шесть секунд восстанавливал дыхание.

На седьмой секунде дверь отворилась. В проеме, подобное полной луне, возникло лицо сержанта.

Наиболее точным описанием сержанта Колона будет следующее: он принадлежал к той категории людей, которые, выбрав военную карьеру, навсегда остаются в должности сержанта. Их абсолютно невозможно представить капралами. Или, если уж на то пошло, капитанами. Если же такой человек изберет иное поприще, то окажется, что он словно скроен для профессии, скажем, мясника или колбасника — одним словом, для той работы, для которой требуются большое красное лицо и способность истекать потом даже в самый лютый мороз.

Он отдал честь и бережно положил на стол Ваймса истрепанный лист бумаги.

— Добрый вечер, капитан, — поприветствовал он. — Доклад о вчерашних происшествиях и все такое. А ещё ты задолжал четыре пенса «Чайному Клубу».

— Что там с этим гномом, сержант? — резко оборвал его Ваймс.

Бровь Колона дрогнула.

— С каким-таким гномом?

— Который только что вступил в Ночную Стражу. Его зовут… — Ваймс поколебался, — Моркоу или что-то в этом роде.

— Моркоу? — у Колона отвалилась челюсть. — Так он ГНОМ? Я всегда говорил, нельзя верить этим мелким негодяям на слово! Вот подлец, мелюзга паршивая! Он надул меня, капитан, наврал насчет своего роста! — Сержант Колон слыл закоренелым «размеристом» — он искренне считал, что не стоит верить тому, кто ниже тебя ростом.

— Тебе известно, что сегодня утром он арестовал президента Воровской Гильдии?

— За что?

— Видно, за то, что он президент Гильдии Воров.

Физиономия сержанта приняла озадаченное выражение.

— А в чем тут преступление-то?

— Пожалуй, лучше мне поговорить с самим Моркоу, — вздохнул Ваймс.

— А разве ты его не видел? — удивился Колон. — Он говорил, что докладывался тебе.

— Ах да, совсем забыл. Закрутился. Масса дел, знаешь ли, — тон у Ваймса стал озабоченным.

— Да, сэр, — вежливо сказал Колон.

У Ваймса хватило совести отвести глаза и начать рыться в кипах бумаг, высящихся на столе.

— Надо как можно скорее убрать его с улиц, — пробормотал он. — Иначе следующей новостью станет арест главы Гильдии Убийц — за то, что он чертовски хорошо управляется с ножом и прочими инструментами! Где Моркоу?

— Я послал его в патруль, на пару с капралом Шноббсом, капитан. Подумал, пускай Шнобби покажет мальчишке все ходы и выходы, вроде того.

— Ты послал новобранца в паре со Шноббсом?! — Ваймс утомленно закатил глаза.

Колон замялся.

— Да, сэр, я так подумал, капрал человек опытный, может многому его научить…

— Остается только надеяться, что пацан плохо поддается учебе, — пробурчал Ваймс, нахлобучивая на голову бурый от ржавчины металлический шлем. — Пошли.

Когда они вышли из штаба, их взорам предстала прислоненная к стене таверны лестница. Грузный мужчина на верхней перекладине изрыгал под нос проклятия и сражался со светящейся вывеской.

— «И» плохо работает, — окликнул Ваймс.

— Что?

— «И». А «Т» шипит, когда идёт дождь. Самое время чинить.

— Чинить? О. Ну да. Чинить. Спасибо большое. Обязательно починю. Собственно, уже чиню.

Стражники зашлепали по лужам прочь. Брат Сторожевая Башня медленно покачал головой, а затем вновь уставился на отвертку.

Людей, подобных капралу Шноббсу, можно встретить в рядах любых вооруженных сил. Несмотря на энциклопедические знания всяческих Законов и Пастановлений, они всеми правдами и неправдами умудряются не продвинуться дальше, скажем, капрала. Разговаривал Шноббс, едва открывая рот. И не переставая курил, но странная особенность, заметил Моркоу, заключалась в том, что любая выкуриваемая Шноббсом сигарета превращалась в бычок почти мгновенно — она так и торчала в уголке его рта, пока капрал не засовывал её за ухо, напоминавшее собой никотиновый вариант слоновьего кладбища. В тех редких случаях, когда капрал извлекал-таки бычок изо рта, он держал его большим и указательным пальцами, пряча в ладони.

Шноббс был кривоногим коротышкой, несколько смахивающим на шимпанзе — только этого шимпанзе на съемки для календарей никогда не приглашали и не пригласят.

Относительно возраста капрала трудно было сказать что-то определенное. Но судя по его цинизму и общей усталости от мира — качеств, кислотой разъедающих человеческую личность, — Шноббсу было не меньше семи тысяч лет.

— На этом маршруте можно хорошо поживиться, — ухмыльнулся он, когда оба стражника повернули на мокрую улицу в торговом квартале.

Он дернул за ручку двери. Дверь оказалась запертой.

— Держись меня, — добавил Шноббс, — и я прослежу, чтобы дела у тебя шли как надо. А теперь начинай дергать за все ручки на другой стороне улицы.

— А. Понятно, капрал Шноббс. Мы должны проверить, все ли владельцы магазинов и лавок заперли свои заведения.

— Схватываешь на лету, сынок.

— Надеюсь, что вскоре схвачу на месте преступления какого-нибудь злодея, — с жаром воскликнул Моркоу.

— Э-э, да, — неуверенно протянул капрал.

— А если мы обнаружим незапертую дверь, то немедленно позовем хозяина, — продолжал Моркоу. — Но один из нас должен будет остаться в доме, чтобы охранять товар, верно?

— Да? — Шноббс просиял. — Я возьму это на себя, — радостно заявил он. — Не тревожься. Твое дело разыскать жертву. Я хотел сказать, хозяина.

Он попробовал очередную ручку. Та повернулась.

— У нас в горах, — продолжал рассуждать Моркоу, — вора, пойманного на месте преступления, подвешивали за… вздергивали на…

Он сделал паузу, мечтательно дергая за ручку. Рука Шноббса, уже собиравшаяся открыть дверь, застыла.

— Подвешивали? Вздергивали? — зачарованный жуткой картиной, переспросил он.

— Никак не могу вспомнить, что именно с ними делали, — ответил Моркоу. — Но моя мама говорила, что негодяям досталось по заслугам. Красть — это Плохо.

Шноббс пережил множество кровавых стычек. У него был один особый прием, который всегда выручал его: Шноббс просто никогда не участвовал в такого рода стычках. Капрал отпустил дверную ручку и любовно её похлопал.

— Ага! — воскликнул Моркоу.

Шноббс подпрыгнул.

— Что? — заорал он.

— Вспомнил, что мы с ними делали, — сообщил Моркоу.

— О, — утомленно вздохнул Шноббс. — И что же?

— Мы подвешивали их на центральной площади, — с готовностью разъяснил Моркоу. — Иной раз оставляли там на несколько дней. И больше они за старое не брались. Вот и все, дело в каске, как говорится.

Шноббс прислонил пику к стене и выудил из заушных хранилищ бычок. Так, про себя решил он, надо бы кое-что прояснить.

— Слушай, парень, а как тебя угораздило стать стражником? — задумчиво спросил он.

— Все без конца меня об этом спрашивают, — пожал плечами Моркоу. — И вовсе меня не угораздило. Я сам этого захотел. Служба в Городской Страже сделает из меня Мужчину.

Шноббс никогда не смотрел собеседнику прямо в глаза. На этот раз он едва не изменил своей привычке, но, вовремя совладав с собой, в изумлении уставился на ухо Моркоу.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет никаких причин скрываться? — недоверчиво уточнил он.

— А с какой стати мне от кого-то скрываться?

Шноббс замолк, подыскивая слова.

— Ну… — наконец пробормотал он. — Всякое бывает. Может… может, на тебя возвели напраслину или что-то в этом роде. Например, — он ухмыльнулся, — может, товар какой вдруг непонятно куда подевался, и тебя несправедливо обвинили. А может, наоборот, кое-какой товар нашли у тебя в подушке, а тебе и невдомек, как он туда попал. Понимаешь, о чем я? Не боись, старина Шноббс тебя не выдаст. Или, — он подпихнул Моркоу локтем, — в другом месте собака порылась? Шурши, мля, дам, а? У девушки из-за тебя неприятности?

— Я… — начал было Моркоу, но тут же вспомнил что таки да, следует говорить правду, даже чудакам вроде Шноббса, которые, похоже, понятия не имеют, что такое правда.

А правда заключается в том, что у Мятки из-за него действительно были неприятности, но почему — этого он так и не понял. Практически каждый раз, как он навещал Мятку в пещере Скалшмакеров, уходя, он слышал, как отец с матерью кричат на неё. С ним они были неизменно вежливы, но почему-то стоило им увидеть их с Мяткой вместе, как неприятности ей были обеспечены.

— Из-за девушки, — наконец признался он.

— А! Такое частенько случается, — мудро заметил Шноббс.

— Всю дорогу, — продолжал Моркоу. — Почти каждый вечер.

— Ух ты! — вырвалось у восхищенного Шноббса. Его взгляд скользнул вниз, на Защитное Приспособление. — Так, значит, вот почему ты носишь эту штуковину?

— Это как?

— Ладно, забудем, — предпочел не вдаваться в подробности Шноббс. — У каждого есть свой маленький секрет. Или большой, так тоже бывает. Даже у капитана. Он ведь с нами только потому, что его Понизила Женщина. Как он говорит. Взяла и понизила.

— О боги! — охнул Моркоу. В голосе его прозвучало искреннее сострадание.

— Но я считаю, это потому, что он всегда говорит прямо, ничего не скрывая. Иногда высказывает все прямо в лицо патрицию, я лично слышал. Однажды заявил, что Воровская Гильдия не более чем куча воров или что-то в том же духе. Вот он и валандается с нами. Но, в общем, не знаю.

Шноббс задумчиво посмотрел на мостовую, а затем осведомился:

— А где ты остановился?

— Здесь неподалеку живет одна дама. Ладой её зовут, — пустился в объяснения Моркоу.

Шноббс подавился попавшим не в то горло дымом.

— Это в Тенях, что ли? — просипел он. — И ты там ночуешь?

— Ну да.

— Каждую ночь?

— Ну, вообще-то, выходит вроде как каждый день. Да.

— И ты явился сюда, чтобы из тебя сделали мужчину?

— Да!

— Сомневаюсь, что мне понравилось бы жить там, откуда ты пришел, — вывел заключение Шноббс.

— Слушай, — с пылом воззвал вконец растерявшийся Моркоу. — Я пришел в город, потому что господин Лосняга сказал, что стоять на страже Законов и Пастановлений — это лучшая профессия в мире. Это ведь правда?

— Ну… — замялся Шноббс. — Насчет этого… То есть насчет Законов и Пастановлений… Я хочу сказать, КОГДА-ТО, до того как появились все эти гильдии и прочее… В наши дни закона вроде как и нет уже, все стало более… просто, что ли. В основном ты ходишь по улицам, звонишь в свой колокольчик и не высовываешься.

Шноббс вздохнул. Потом издал сдавленное мычание, выхватил закрепленные на поясе песочные часы и уставился на песчинки, быстро скользящие из верхней колбы в нижнюю. Засунул часы обратно, вытащил из кожаной кобуры большой колокольчик и слегка потряс им.

— Двенадцать часов, — пробормотал он. — И все спокойно.

— Что, и это все наши обязанности? — спросил Моркоу, когда звонкое эхо замерло в отдалении.

— Более или менее. Более или менее. — Шноббс торопливо затянулся.

— Правда? Ни тебе ночных погонь по крышам? Ни тебе раскачивания на люстрах? Ничего такого? — разочарованно протянул Моркоу.

— Выбрось из головы эту чушь, — принялся с жаром убеждать его Шноббс. — Я в жизни не делал ничего подобного. И ни о чем таком мне даже не рассказывали. — Он выпустил огромный клуб дыма. — А гоняясь по крышам, можно подхватить простуду и умереть. С меня хватит колокольчика. Того же и тебе советую.

— А можно я попробую? — сгорая от любопытства, Моркоу потянулся к кожаной кобуре.

После разговора Шноббс был слегка не в себе. Только этим можно объяснить, почему он совершил ошибку — не говоря ни слова, вручил колокольчик Моркоу.

Несколько секунд Моркоу внимательно изучал загадочный предмет. Затем принялся рьяно размахивать им над головой.

— Двенадцать часов! — заорал он. — И все спокооооо-о-йнааааа!!

Эхо, отпрыгивая от стен, заметалось по улице, но было быстро подавлено жуткой, плотной тишиной. Лишь в ночной дали разгавкались собаки. Заплакал ребенок.

— Ш-ш-ш-ш! — зашипел Шноббс.

— Но ведь все и вправду спокойно? — доверчиво уточнил Моркоу.

— Если ты не уймешься, все очень быстро изменится! Дай сюда этот чертов колокольчик.

— Я не понимаю! — воскликнул Моркоу. — Слушай, у меня с собой эта книга, которую мне дал господин Лосняга, и…

Порывшись в карманах, он продемонстрировал капралу «Законы и Пастановления». Шноббс лишь пожал плечами.

— Никогда ни о чем подобном не слышал, — заявил он. — А теперь умолкни. Ни к чему поднимать такой шум. А то привлечешь сюда всяких разных. Давай быстрей за мной.

Схватив Моркоу за руку, он быстро потащил его по улице.

— Каких разных? — воскликнул Моркоу, сопротивляясь решительному натиску Шноббса.

— Плохих парней, — пробормотал тот сквозь зубы.

— Но мы же стражники!

— В самую точку! И нам ни к чему связываться со всякой швалью! Вспомни, что случилось с Гаскином!

— Но я не помню, что случилось с Гаскином, — растерянно признался Моркоу. — Кто такой Гаскин?

— А, это было ещё до тебя, — промычал Шноббс. Он немного подуспокоился. — Бедолага. Но такое может случиться с каждым из нас. — Он оторвал взгляд от мостовой и уставился на Моркоу. — Все, хватит, ясно? Ты действуешь мне на нервы. Ночные погони, этого ещё не хватало!

Он решительно зашагал прочь по улице. Обычно Шноббс передвигался несколько бочком, и сейчас сочетание решительной ходьбы с движением бочком создавало любопытный эффект, как будто по мостовой прыгает краб.

— Но, но, — не унимался Моркоу, — в книжке сказано…

— Знать не знаю никаких книжек, — прорычал Шноббс.

Вид у Моркоу стал совершенно удрученный.

— Но есть Законы и… — попробовал робко возразить он.

Его слова — повезло, что не жизнь, — прервал огромный топор, со свистом вылетевший из-за ближайшей двери. Пугающего вида лезвие, вращаясь, рассекло воздух, врезалось в противоположную стену и отскочило. До слуха стражников донеслись звуки расщепляемого дерева и бьющегося стекла.

— Эй, Шноббс! — загорелся Моркоу. — Да тут драка!

Шноббс быстро заглянул в дверь.

— Ясное дело, — тоном знатока отозвался он. — Это же гномий бар. Причём из самых худших. Не лезь туда, парень. Эти недорослики нечестно дерутся — подставят подножку, а потом потрошат тебе нутро. Ты Шноббса держись, уж он-то…

Он схватил Моркоу за стволообразную руку. Это было все равно как попытаться взять на буксир Статую Свободы.

Моркоу побледнел как мел.

— Гномы ПЬЯНСТВУЮТ! И ДЕРУТСЯ? — он не верил своим ушам.

— За милую душу, — подтвердил Шноббс. — И говорят такие слова, которые я не рискну произнести даже при моей дорогой матушке. С ними компанию лучше не водить, это свора ядовитых… ТЫ КУДА?

Никто не знает, почему у себя дома, в горах, гномы ведут тихую, упорядоченную жизнь, но, попадая в большой город, начисто о ней забывают. Что-то находит даже на самого что ни на есть невинного, словно выкованного из чистой железной руды шахтера. Переехав в город и немедленно поменяв имя на что-нибудь вроде Загорлохвать Пинайног, гном ходит все время в боевой кольчуге, носит не менее боевой топор и каждый вечер напивается до мрачного бесчувствия.

Вероятно, это происходит ИМЕННО потому, что у себя дома гномы ведут такую тихую, упорядоченную жизнь. Таким образом, первое, что хочет сделать внезапно очутившийся в большом городе юный гном, лет этак семьдесят вкалывавший на папашу в глубокой сырой шахте, — это хорошенько набраться и набить кому-нибудь морду.

Описываемая драка была одной из тех смачных гномьих драк, которые насчитывают около сотни участников и не менее ста пятидесяти болельщиков. Крики, проклятия и звон от ударов топоров о металлические шлемы смешивались с пением пьяной компании у камина, которая — ещё один гномий обычай — распевала о любимом золоте. Шноббс с размаху врезался в спину Моркоу. Резко остановившись, юноша с нарастающим ужасом разглядывал кабак.

— Слушай, здесь так каждую ночь, — предупредил Шноббс. — Не вмешивайся, вот что говорит сержант. Это их этнические обычаи или что-то в этом роде. А в этнические разборки лучше не встревать.

— Но, но, — запинаясь, возразил Моркоу, — это ведь МОЙ НАРОД. Стыд и позор так себя вести. Что же люди-то подумают?

— Люди уже думают о них как о мелких злобных педиках, — оборвал Шноббс. — А теперь ПОШЛИ ОТСЮДА!

Но Моркоу уже прокладывал себе путь через кучу малу. Сложив ладони чашечкой вокруг рта, он проревел что-то на неизвестном Шноббсу языке. Так можно было бы сказать о практически любом языке, включая родной язык капрала, — но в данном случае речь идёт о гномьем.

— Гр’дузк! Гр’дузк! ааг’ зт езем ки бур’к тзе тзим?[108]

Дерущиеся замерли на месте. Пара сотен разъяренных глаз, глядящих с сотни круглых лиц, с досадой и удивлением воззрились на ссутулившуюся фигуру Моркоу.

Надтреснутая пивная кружка, ударившись о грудные латы Моркоу, отскочила куда-то в угол. Моркоу наклонился и без видимых усилий поднял в воздух отчаянно сопротивляющуюся и размахивающую руками фигуру.

— И ’ук, идруз-т ’руд-естуза, худр ’зд дезек дрез ’хук, хузурук ’т б ’тдуз г ’ке ’к ме ’к б ’тдуз т ’би ’тк ксе ’дратк ке ’хкт ’д. Аадб ’сук?[109]

Ни одному из гномов в жизни не доводилось слышать такого количества слов Старого Языка из уст кого-то выше четырех футов ростом. Они были поражены до глубины души.

Отпала сотня твердых, словно высеченных из камня челюстей.

— Вы на себя посмотрите! — Моркоу покачал головой. — Можете ли вы себе представить, что ваша бедная седобородая старушка мать, работающая не покладая рук в своей крохотной норке там, на родине, думающая, как там сегодня её сын, — можете ли вы себе представить, что она подумает, увидь она вас сейчас? Ваши любящие матери, ведь именно они подарили вам первую кирку и научили вас пользоваться ею…

Стоящий у двери Шноббс наблюдал за происходящим с ужасом и изумлением. До его ушей донесся нарастающий хор сморканий и приглушенных всхлипываний. А Моркоу тем временем продолжал:

— …Она-то, верно, думает, что её сынок коротает тихие вечерние часы за игрой в домино или чем-нибудь этаким…

Близ сидящий гном в шлеме, покрытом, точно еж, шипами длиной в шесть дюймов, тихонько заплакал, роняя горькие слезы в свое пиво.

— И бьюсь об заклад, прошло немало времени с тех пор, как кто-то из вас послал старушке матери последнее письмо, а ведь обещали писать каждую неделю…

Шноббс машинально вытащил засаленный носовой платок и передал его припавшему к стенке гному. Гномье тельце сотрясалось от рыданий.

— Ну а теперь, — добродушно заключил Моркоу, — я не хочу никого запугивать, но предупреждаю: отныне я намерен проверять это место каждую ночь и в дальнейшем рассчитываю видеть здесь поведение, достойное гордых гномов. Я знаю, что такое быть далеко от дома, однако таким безобразиям оправдания нет. — Он коснулся рукой шлема. — Г’хрук, т’ук[110].

Одарив всех ослепительной улыбкой, он полувышел, полувыполз из гномьего бара. Когда Моркоу наконец показался на улице, Шноббс похлопал его по руке.

— Никогда больше так не поступай, — предупредил он. — Ты ведь служишь в Городской Страже! Законом я уже сыт по горло.

— Но ведь это очень важно… — возразил Моркоу, на рысях поспешая за Шноббсом, который сворачивал в переулок.

— Куда важнее остаться целым, — перебил Шноббс. — Гномьи бары! Если у тебя осталось хоть немного мозгов, парень, ты зайдешь со мной сюда. И держи свою пасть на замке.

Моркоу уставился на здание, к которому они приближались. Оно стояло немного на отшибе от того моря грязи, которое в Анк-Морпорке зовется улицей. Изнутри доносились звуки, наводящие на мысли о крупной пьянке. Над дверью висела потрескавшаяся и заляпанная вывеска. Надпись сопровождалась изображением барабана.

— Это ведь таверна? — глубокомысленно заметил Моркоу. — И в этот час она открыта?

— Не вижу, с чего бы ей быть закрытой. — Шноббс толчком распахнул дверь. — Чертовски хорошее заведение. «Залатанный Барабан».

— Здесь тоже пьянствуют? — послюнявив большой палец, Моркоу торопливо залистал свою книжечку.

— Очень на это надеюсь, — Шноббс кивнул троллю, работающему в «Барабане» в качестве отшибалы.[111] — Привет, Детрит. Вот, показываю новенькому наши места.

Тролль что-то глухо пробурчал и махнул каменистой дланью.

В наше время «Залатанный Барабан» пользуется заслуженной славой самой разнузданной таверны Плоского мира. Весьма характерен тот факт, что после недавнего, вызванного необходимостью ремонта новый хозяин таверны провел не один день за восстановлением оригинальной патины, грязи, копоти и прочих, менее поддающихся идентификации, веществ, что покрывали местные стены. Также он купил у заморских торговцев не меньше тонны предварительно сгноенного камыша, которым и устелил пол. Завсегдатаи «Барабана» представляли собой типичное сборище героев, головорезов, наемников, сорвиголов и негодяев, и лишь очень, очень внимательный наблюдатель смог бы определить, кто здесь к какой категории относится. Толстые кольца дыма плавали в воздухе — видимо, очень не хотели прислоняться к стенам. При появлении стражников разговоры несколько поутихли, но затем вернулись к прежнему уровню громкости. Два закадычных приятеля призывно замахали Шноббсу.

Тут Шноббс заметил, что Моркоу чем-то занят.

— Что это ты там затеваешь? — раздраженно осведомился он. — Никаких разговоров о матерях, ясно?

— Я делаю заметки, — строго ответил Моркоу. — Купил себе записную книжку.

— Держи билет, — Шноббс протянул ему клочок картона. — Тебе здесь понравится. Я сюда каждый вечер заглядываю, чтобы перекусить.

— А как пишется слово «противозаконный»? — спросил Моркоу, переворачивая страницу.

— Таких слов я даже и не слышал никогда, — отозвался Шноббс, прокладывая себе путь сквозь толпу. Редкий случай, словно что-то толкнуло его, и на Шноббса вдруг накатил прилив щедрости. — Что будешь пить?

— По-моему, это не слишком уместно, — поднял брови Моркоу. — И потом, Крепкие Напитки Превращают Человека В Посмешище.

Вдруг Моркоу ощутил на своей шее чей-то пронизывающий взгляд. Он оглянулся — и уставился в большое, ласковое и мягкое лицо орангутана.

Тот сидел за стойкой, перед ним стояли пинтовая кружка и миска с арахисом. Дружелюбно подняв кружку, он поприветствовал Моркоу, а затем сделал глубокий и шумный глоток — нижняя губа его свернулась в нечто вроде обхватывающей воронки и произвела звук, какой бывает при осушении канала.

Моркоу пихнул Шноббса локтем.

— Это же обезь… — начал было он.

— Заткнись! — рявкнул Шноббс. — Забудь это слово! Это же библиотекарь. Работает в Университете. Всегда заходит сюда перед сном, чтобы опрокинуть кружку-другую.

— И посетители не возражают?

— С какой стати? — удивился Шноббс. — Он ничем не хуже остальных, сидит, выпивает, сам в драку не лезет, но если что, спуску не дает.

Моркоу вновь принялся рассматривать человекообразное. Масса вопросов настойчиво требовали ответа, как-то: где эта зверюга держит деньги? Библиотекарь поймал этот взгляд, но истолковал его неверно и мягко подтолкнул в направлении юноши тарелку с арахисом.

Выпрямившись во весь свой внушительный рост, Моркоу сверился с записной книжкой. Всю вторую половину сегодняшнего дня он посвятил чтению «Законов и Пастановлений». Время было потрачено не зря.

— Кто собственник, обладатель, арендатор или хозяин этого помещения? — осведомился он у Шноббса.

— Чего? — переспросил коротышка. — Хозяин? Я так думаю, сегодня тут за главного Чарли. А что?

Он указал на крупного, грузного мужчину с лицом, покрытом сетью морщин. Обладатель лица прервал свое увлекательное занятие, заключавшееся в более равномерном распределении грязи по бокалам с помощью мокрой тряпки, и заговорщицки подмигнул Моркоу.

— Чарли, это Моркоу, — представил Шноббс. — Обитает у Лады.

— Ты и вправду там поселился? — удивленно поднял брови Чарли.

Моркоу прокашлялся.

— Если ты здесь главный, — громко и выразительно произнес он, — то я обязан проинформировать тебя, что ты задержан.

— Задер… что, дружок? — спокойно переспросил Чарли, не прекращая полировать бокалы.

— Задержан, — продолжал Моркоу, — по подозрению в следующих обвинениях: 1) 18 грюня или около того в месте под названием «Залатанный Барабан», расположенном на Филигранной Улице, ты а) подавал или б) приказывал подавать крепкие спиртные напитки после 12 (двенадцати) часов ночи вопреки правилам работы Общественных Пивных Заведений, содержащимся в Акте от 1678 года; 2) 18 грюня или около того в месте под названием «Залатанный Барабан», расположенном на Филигранной улице, ты подавал или приказывал подавать крепкие спиртные напитки в емкостях, отличных от указанных вышеупомянутым Актом; 3) 18 грюня или около того в месте под названием «Залатанный Барабан», расположенном на Филигранной улице, ты допускал внос посетителями незарегистрированного холодного оружия с длиной лезвия, превышающей 7 (семь) дюймов, что противоречит Разделу Три вышеупомянутого Акта; и 4) 18 грюня или около того в месте под названием «Залатанный Барабан», расположенном на Филигранной улице, ты подавал крепкие спиртные напитки в помещении, очевидно не могущем быть лицензированным как приспособленное для продажи и/или потребления вышеупомянутых напитков, что также противоречит Разделу Три вышеупомянутого Акта.

Воцарилась мертвая тишина, во время которой Моркоу перелистнул страницу и продолжил:

— Также я обязан поставить тебя в известность, что намерен представить Суду Присяжных соответствующие улики, с тем чтобы они рассматривались с точки зрения предъявления обвинения по нарушению Акта об Общественных Собраниях (раздел об Азартных Играх) от 1567 года, а также Актов о Лицензированных Помещениях (Ги-Гиене) от 1433, 1456, 1463, 1465 годов, э-э, и с 1470 по 1690 год, а также… — Он глянул вбок, на библиотекаря, который мгновенно учуял опасность и, давясь, торопливо осушил кружку, — Акта о Домашних и Одомашненных Животных (об Уходе и Защите Оных) от 1673 года. И да здравствует Справедливость!

Последовавшая за этой тирадой пауза так и звенела от ожидания — собравшиеся затаив дыхание гадали, что произойдет дальше.

Чарли бережно поставил на стойку бокал, пятна на котором были размазаны до зеркального блеска, и посмотрел на Шноббса.

Шноббс пыжился изобразить, что пришел сюда совершенно один и абсолютно никаким образом не связан с личностью, стоящей рядом и по чистой случайности одетой в точно такой же мундир.

— Какой такой Суд Пристяжных? — воззрился он на Шноббса. — И вообще, разве суды ещё существуют?

Шноббс испуганно поежился.

— Новенький, что ли? — нахмурился Чарли.

— Сопротивление только усугубит твою вину, — предупредил Моркоу.

— Пойми, против тебя я ничего не имею, — объяснил Чарли Шноббсу. — К нам сюда недавно один волшебник заглядывал… И рассказал нам кое о чем. О такой гнутой штуковине, которая отлично мозги вставляет. Ну, как её… — Лицо Чарли приняло глубокомысленное выражение, словно он что-то вспоминал. — А, вот, вспомнил. Кривая усвояемости. Так вроде. Детрит, ну-ка тащи сюда свою каменную задницу.

Каждую ночь примерно в это самое время в «Залатанном Барабане» о чью-нибудь голову разбивается бутылка. И нынешняя ночь не стала исключением из правил.

Капитан Ваймс сломя голову несся по Короткой улице[112]. Следом за капитаном, слабо протестуя, ковылял сержант Колон.

Шноббс, прыгая с ноги на ногу, поджидал их возле «Барабана». Капрал Шноббс обладал уникальной способностью — в минуту опасности он мгновенно переносился из одного места в другое без видимого пересечения разделяющего пространства. Даже телепортация не умела работать так быстро.

— Он там дерется! — заикаясь сообщил Шноббс, хватая капитана за рукав.

— Что, один? — не понял капитан.

— Нет, со всеми сразу! — прокричал Шноббс, продолжая скакать с ноги на ногу.

— О!

Совесть подсказывает: «Вас трое. Он носит тот же мундир, что и ты. Он один из ТВОИХ людей. Вспомни беднягу Гаскина».

Но другая часть мозга, ненавидимая часть, презренная, но именно благодаря ей он прослужил в Городской Страже целых десять лет и был по-прежнему жив, — так вот, эта часть мозга тут же возразила: «Не стоит вмешиваться. Это невежливо. Подождем, пока он закончит, и затем поинтересуемся, не нужна ли ему помощь. Кроме того, политика Городской Стражи не одобряет вмешательство в драки. Гораздо проще появиться в самом конце и арестовать всех валяющихся на полу».

Раздался звон — из ближайшего окна, окруженный блестящими осколками, вылетел оглушенный боец и приземлился на противоположной стороне улицы.

— Думаю, — осторожно заметил капитан, — пора предпринять срочные действия.

— Это точно, — подтвердил Колон. — Стоя здесь, можно серьезно пострадать.

Двигаясь как можно тише, стражники переместились подальше от таверны. В глаза друг другу они старались не смотреть. Звуки расщепляемой древесины и разбиваемого стекла стали менее оглушительными. Периодически из таверны доносился чей-то вопль, а время от времени — загадочный тягучий звон, как будто там лупили коленом по гонгу.

Стражники стояли, погруженные в небольшой водоем неловкого молчания.

— Сержант, ты в этом году отпуск брал? — выдавил наконец капитан Ваймс, раскачиваясь на каблуках.

— Так точно. В прошлом месяце возил жену в Щеботан, повидать тетушку.

— Я слышал, там очень хорошо в это время года.

— Так точно.

— Герании цветут небось…

Из верхнего окна вывалилась фигура и с глухим стуком рухнула на булыжники мостовой.

— У них ведь даже есть особые цветочные часы? — с отчаянием в голосе проговорил капитан.

— Так точно. Замечательная штука. Все сделано из маленьких таких цветочков.

Раздался грохот — такой бывает, когда что-то стучит по чему-то чем-то тяжелым и деревянным. Ваймса передернуло.

— Вряд ли служба в страже принесёт ему СЧАСТЬЕ, сэр, — в тоне сержанта прозвучали нотки сочувствия.

Во время дежурных драк дверь «Залатанного Барабана» срывали с петель так часто, что недавно были установлены петли из специальным образом закаленного металла, и тот факт, что следующий сокрушительный удар вырвал дверь вместе с косяком, наглядно свидетельствовал: только что в трубу вылетели изрядные деньги. Фигура, копошащаяся в груде обломков, попыталась приподняться на локтях, застонала и рухнула обратно.

— Н-да, похоже, это все, — покачал головой капитан.

— Вот проклятье, да это же тролль! — изумился Шноббс.

— Кто? — не понял Ваймс.

— Тролль! Детрит! Ну, который при входе сидит!

Соблюдая все возможные предосторожности, они приблизились к валяющейся на мостовой фигуре.

В самом деле, перед ними лежал отшибала Детрит собственной персоной.

Чрезвычайно трудно нанести вред существу, тело которого во всем смахивает на способную к самостоятельному передвижению скалу. Тем не менее кому-то это удалось. Полузасыпанная щепками фигура издавала стоны, напоминающие скрежет трущихся друг о друга кирпичей.

— Об этой драке напишут в книгах, — туманно произнес сержант.

Все трое разом подняли глаза и уставились на пустой четырехугольник, залитый ярким светом, — вот и все, что осталось от двери.

— А вам не кажется, — высказал общую догадку сержант, — что он ПОБЕЖДАЕТ?

Капитан решительно выставил челюсть.

— Мы обязаны это выяснить, — заявил он. — Ради нашего коллеги и сослуживца.

Сзади раздалось приглушенное хныканье. Повернувшись, они увидели Шноббса, тот высоко прыгал на одной ноге, схватившись обеими руками за носок другой.

— Что с тобой, приятель? — осведомился Ваймс.

Шноббс продолжал мучительно стонать.

В голове сержанта Колона смутно забрезжила догадка. Хотя Городская Стража всегда проповедовала осторожное подобострастие, тем не менее среди стражников не было ни одного человека, который бы не испытал на себе крепость кулаков Детрита. И Шноббс, следуя лучшим традициям полицейских всего мира, только что попытался насладиться долгожданным реваншем — но, видимо, слегка не рассчитал.

— Он подошел и врезал ему по шарам, сэр, — уточнил Колон.

— Позор, — неуверенно заметил капитан. Он поколебался. — А разве у троллей ЕСТЬ?.. — полюбопытствовал он.

— Конечно.

— Ну и ну, — покачал головой Ваймс. — Природа-Мать иногда творит странные вещи, а?

— Так точно, сэр, — послушно согласился сержант.

— А теперь, — провозгласил капитан, извлекая меч, — вперед!

— Так точно, сэр.

— Сержант, это и к тебе относится, — добавил капитан.

— Так точно, сэр.

По всей вероятности, это наступление могло бы прослыть самым осторожным наступлением за всю историю военных маневров. Его можно было бы поставить на самое последнее место того списка, возглавляют который всякие безумные предприятия типа Атаки Легкой Бригады.

Соблюдая все возможные предосторожности, стражники просунули головы в дверной проем и осмотрели место побоища.

Энное количество драчунов растянулись на столах или на остатках оных. Те сражающиеся, кто все ещё сохранял сознание, выглядели не слишком довольными этим фактом.

Посреди поля битвы возвышался Моркоу. Ржавая кольчуга была разодрана, шлем отсутствовал, а сам юноша слегка покачивался из стороны в сторону. Один глаз у него уже начал распухать, но Моркоу узнал капитана, уронил слабо протестующего завсегдатая «Барабана», которого в тот момент держал, и отдал честь.

— Докладываю, сэр: тридцать один случай Нарушения Общественного Спокойствия, сэр, а также пятьдесят шесть случаев Буйного Поведения, сорок один случай Сопротивления Офицеру Городской Стражи при Исполнении Им Служебных Обязанностей, тринадцать случаев Нападения с Использованием Смертоносного Оружия, шесть случаев Преступного Невмешательства и… и… Капрал Шноббс пока ещё не ввел меня в курс дела…

Он опрокинулся, сломав стол.

Капитан Ваймс прокашлялся. Он понятия не имел, что делать дальше. Насколько ему было известно, до сих пор Городская Стража ни разу не оказывалась в подобной ситуации.

— По-моему, следует дать ему выпить, сержант, — распорядился он.

— Так точно, сэр.

— И мне тоже принеси.

— Так точно, сэр.

— И сам выпей, почему бы и нет.

— Так точно, сэр.

— А ты, капрал, не соизволишь ли… чем ты там занимаешься?

— Обыскиваюподозревамыхсэр, — быстро отрапортовал Шноббс, выпрямляясь. — На предмет инкриминирующих улик и все такое.

— Ты ищешь эти улики в их кошельках?

Шноббс быстро спрятал руки за спиной.

— Улики могут быть везде, сэр.

Сержант отыскал в развалинах стойки чудесным образом уцелевшую бутылку и влил значительную часть её содержимого в рот Моркоу.

— Что будем делать со всей этой оравой, капитан? — спросил он через плечо.

— Не имею ни малейшего понятия, — вздохнул Ваймс, усаживаясь.

Тюрьма Городской Стражи могла вместить в себя максимум шестерых узников — и то они должны были быть небольшого роста и крайне щуплыми — впрочем, именно такие там и оказывались. В то время как эти…

В отчаянии он огляделся. Здесь и Норк Пронзила, валяется под столом и пускает пузыри. И Большой Генри. И Хватала Симмонс, один из свирепейших кабацких громил во всем городе. В общем и целом, когда эти — и прочие — завсегдатаи очухаются, рядом с ними лучше не находиться.

— Можно перерезать им глотки, сэр, — подал идею Шноббс, ветеран постбатальных наступлений.

Он как раз нашел пребывающего в бессознательном состоянии участника сражения и сосредоточенно стаскивал с него ботинки, на вид совсем новые и подходящего размера.

— По-моему, это будет немножко несправедливо, — покачал головой Ваймс.

Честно говоря, он и не знал, как практически подходить к перерезанию глоток. Прежде такой возможности ему никогда не предоставлялось.

— Нет, — наконец решил он. — Мне кажется, правильнее будет предупредить их и отпустить на все четыре стороны.

Из-под скамьи послышался стон.

— Кроме того, — поторопился добавить Ваймс, — нужно как можно скорее доставить нашего пострадавшего товарища в безопасное место.

— Это верно, — согласился сержант. Чтобы поддержать расшатавшиеся нервы, он сделал подкрепляющий глоток из бутылки.

Они подхватили Моркоу под руки и поволокли вверх по лестнице, ноги героя заплетались и цеплялись за ступеньки. Ваймс, пригибаясь под тяжестью юного тела, окинул взглядом помещение в поисках Шноббса.

— Капрал Шноббс, — задыхаясь, проскрежетал он, — почему ты пинаешь лежачих?

— Так оно безопаснее, — честно ответил Шноббс.

Шноббсу уже давно и не раз говорили, что драться надо честно и побежденного противника не бьют, просто он творчески подходил к вопросам применения этих правил, чему немало способствовали его рост — четыре фута в башмаках на высоком каблуке — и мускулы, смахивающие на тонюсенькие резиночки.

— Кончай, я тебе говорю. В общем, мы пошли, а ты сделай этим уголовникам предупреждение.

— Каким образом, сэр?

— Ну, в общем…

Капитан Ваймс прервался. Провалиться ему сквозь землю, если он знает. Он ведь никогда этого не делал.

— Просто сделай предупреждение, и все, — отрезал он. — Надеюсь, я не должен разъяснять тебе всякие пустяки?

Шноббс остался на лестнице один. Доносившиеся с пола стоны и бормотание служили явным признаком того, что участники потасовки начинают пробуждаться к жизни. Шноббс соображал быстро. Он предостерегающе потряс пухлым, похожим на сардельку пальцем.

— Пусть это послужит вам уроком, — предупредил он. — НИКОГДА БОЛЬШЕ ТАК НЕ ДЕЛАЙТЕ.

И со всех ног бросился прочь.

Сидящий в сумраке стропил библиотекарь задумчиво почесался. Жизнь полна неожиданностей, это уж точно. И он будет с интересом следить за развитием событий. Задумчиво расколов ногой орех, библиотекарь исчез во мраке.

Верховный Старший Наставник воздел руки к небу.

— Подвергнуты ли ритуальному наказанию Кадила Рока, дабы изгнать из Освященного Круга Зло и Мысли Праздные?

— Ага.

Верховный Старший Наставник опустил руки.

— Ага? — переспросил он.

— Ага, — счастливым голосом сообщил брат Туговотс. — Я лично их подверг.

— Следует отвечать: «Да, о Верховный», — наставительно поправил Верховный Старший Наставник. — Честно говоря, я повторял это достаточно часто и, если вы, братья, не намерены вникать в дух…

— Прочисти уши и слушай, что тебе толкует Верховный Старший Наставник, — вставил брат Сторожевая Башня, яростно сверкнув взором на заблудшего брата.

— Да я целую ночь не спал, наказывая эти кадила, — обиженно пробормотал брат Туговотс.

— Продолжайте, о Верховный Старший Наставник, — почтительно произнес брат Сторожевая Башня.

— Хорошо, в таком случае я продолжу, — кивнул Наставник. — Сегодня вечером мы ещё раз поэкспериментируем с вызовом дракона. Полагаю, вы достали подходящее сырье, братья?

— …Тер их, тер, и никакой тебе благодарности…

— Все в порядке, Верховный Старший Наставник, — заверил брат Сторожевая Башня.

На этот раз, признал Верховный Старший Наставник, улов был несколько лучше. Братья, безусловно, постарались. Особо Наставник отметил светящуюся магическую вывеску — какие-то горожане, подумал Наставник, наверняка сейчас радуются исчезновению этой яркой хреновины, которая вечно шипела и не давала спать по ночам. В данный момент буква «И» была призрачно-розового цвета и периодически мерцала.

— Это я её добыл, — горделиво заявил брат Сторожевая Башня. — Они думали, я вроде как чиню её, но я взял отвертку и…

— Да, да, отличная работа, — похвалил Верховный Старший Наставник. — Инициатива налицо.

— Благодарю, о Верховный Старший Наставник, — просиял брат Сторожевая Башня.

— …Все костяшки стер до мяса, все красные, даже потрескались. Да и мои три доллара, они ведь тоже пропали, а никто даже не поблагодарит…

— А теперь, — провозгласил Верховный Старший Наставник, беря в руки книгу, — приступим. Брат Туговотс, пожалуйста, заткнись, а?

В каждом городе множественной вселенной имеется район, напоминающий анк-морпоркские Тени. Как правило, это самый старый район, улочки и закоулки которого верно следуют изначальным путям бредущих на водопой средневековых коров, а их названия звучат как Убойный тупик, Трущобный переулок, Ухайдачная аллея…

Большая часть Анк-Морпорка устроена именно так. Но Тени переплюнули все прочие кварталы, став чем-то вроде черной дыры взращенного на жирном навозе беззакония. Скажем проще: даже преступники боялись ходить по этим улицам. Что касается Городской Стражи, то её нога и вовсе на них не ступала.

Но в данный момент её нога случайно на них ступила. Правда, не очень уверенно. Ночка выдалась нелегкая, и стражники успокаивали нервы. До Теней они добрались настолько спокойными, что, пересчитав друг друга, дружно решили, что такой толпе ничто не угрожает.

Капитан Ваймс вернул бутылку сержанту.

— Стыд-д… — он поразмыслил, — …дись, — договорил он. — П-пить на глазах у ст… стр… стршего афцера.

Сержант сделал попытку ответить, но сумел выдавить лишь серию икающих «ткт-чно».

— Пр… примм… примми н-сбя команадова-ние, — отдал приказ капитан Ваймс, отскакивая от стенки. Он смерил наглую кладку испепеляющим взором. — Эта стена оскорбила меня, — объявил он. — Ха! Думаш, такая прочная, да? Слуш, я служитель этого, ну этого, как его… Закона, я зставлю тбя пнять, мы никогда не спускаем… не пускаем… не отпускаем…

Он медленно заморгал.

— Чего мы никогда не спускаем, с-ржант? — решил уточнить он.

— Воров с лестницы? — пришел на помощь Колон.

— Нет, нет, нет. Другая вещь. Лана, забудь. Короче, мы никогда не спускаем этих… этих… этих штук никому.

По его сознанию рысью неслись неясные образы. К примеру, был среди них образ комнаты, полной преступных типов, людей, которые насмехались над ним, людей, само существование которых в течение многих лет было для него оскорблением и издевательством; но сейчас все они валялись на полу и стонали. Он сам не совсем понимал, как все это произошло, но некая почти забытая часть капитана Ночной Стражи, молодой Ваймс в ярких сверкающих латах и с большими надеждами, тот самый Ваймс, который, как он считал, давно утонул в алкоголе, внезапно пробудился к жизни и поднял голову.

— Ск… скз… скзать тебе кое-что, сржант? — разразился он.

— Сэр?

Вся четверка мягко отпружинила от очередной стены и начала следующий тур своего крабообразного вальса по переулку.

— Эт’ город. Эт’ город. Эт’ город, сржант. Этот город — это, ну, того… Женщина, сржант. Вот так-то. Женщина, сржант. Древняя, пьяная в доску, потасканная красавица, сржант. Красотавкоторуювлюбляешься, а потом, потом, потом онадаеттебепинкавзубы… Или в гортань.

— Как это женщина? — уставился на него Колон.

Истекающее потом лицо сержанта все перекосилось от мозгового усилия.

— Это ж восемь миль в ширину, сэр. Ещё и река. Много всего, домов и всякого другого, сэр, — справедливо заметил он.

— Э. Э. Э. — Ваймс помахал дрожащим пальцем перед носом у сержанта. — Никогда, никогда, никогда не утврждал, что это МАЛЕНЬКАЯ женщина. Честно, ведь не говорил же?

Он помахал бутылкой. Пена его мыслей взорвалась ещё одной неизвестно откуда взявшейся идеей.

— Но мы всрвно им показали! — возбужденно воскликнул он, когда все четверо начали косой откат к противоположной стене. — Мы ведь задали им жару? Научили так, что этот урок они не скора збудут, э-э?

— Этточно, — согласился сержант, но без особого энтузиазма.

Он по-прежнему размышлял над особенностями личной жизни своего непосредственного начальника.

Но Ваймс пребывал в том настроении, когда в подбадривании не нуждаешься.

— Ха! — проорал он в темноту переулков. — Что, не нравится? Жрите эту вашу, вашу, вашу, как её там… в общем, что хотите, то и жрите! Прячьтесь по своим домишкам, трусы!

Он запустил в воздух пустую бутылку.

— Два часа! — проорал он. — И все споко-о-о-ойно!

Для нескольких теней, изрядное время молчаливо маячивших неподалеку от четверки, эта новость была весьма поразительной. Только чистое остолбенение помешало им проявить свой интерес в более откровенной форме. Эти люди, сразу видно, стражники, подумали тени, шлемы и все остальное у них на месте, только с какой стати они околачиваются тут, в самом опасном районе Анк-Морпорка? Так что они продолжали наблюдать — с зачарованностью стаи волков, не сводящих глаз с кучки овец, которые мало того что сами притрусили на полянку посреди густого леса, так ещё игриво бодаются и блеют. В итоге, разумеется, все равно получится баранина, однако покамест по причинам сильного любопытства расправа откладывалась.

Моркоу одурело поднял голову.

— Где мы? — простонал он.

— Идём домой, — просветил его сержант.

Он перевел взгляд на испещренную дырками от арбалетных стрел, изъеденную червями и исполосованную ножами надпись прямо у них над головами.

— И мы идём прямо, прямо, прямо… — он скосил глаза, — по переулку Нежности.

— Переулок Нежности — это не домой, — кисло пробурчал Шноббс. — В переулке Нежности нам делать нечего, это в Тенях. Если нас застукают, как мы гуляем по переулку Нежности…

Наступил напряженный момент, в течение которого осознание реальности совершило отрезвляющую работу хорошего ночного сна или нескольких пинт черного кофе. Все трое, словно по молчаливой договоренности, сгрудились вокруг Моркоу.

— Что будем делать, капитан? — высказал общую мысль Колон.

— Э-э… Позовем на помощь, — неуверенно предложил капитан.

— ЗДЕСЬ!

— Согласен, не стоит.

— Как мне кажется, мы, должно быть, с Серебряной улицы повернули налево, а надо было направо, — дрожащим голосом пролепетал Шноббс.

— Что ж, это была ошибка, и теперь главное не торопиться, чтобы не допустить ещё одну, — громко отчеканил капитан.

И тут же пожалел об этом.

Послышались звуки шагов. Где-то слева от них захихикали.

— Мы должны образовать квадрат, — отдал распоряжение капитан.

Все попытались образовать точку.

— Эй! Что это было? — нарушил молчание сержант Колон.

— Что?

— Вот, сейчас опять. Какой-то кожаный звук.

Капитан Ваймс попытался отогнать мысли о капюшонах и убийствах посредством удушения.

Насколько ему было известно, существует много богов. У каждого ремесла есть свой бог. Есть бог попрошаек, богиня проституток, бог воров, может, даже бог убийц из-за угла.

Но интересно, существует ли в этом огромном пантеоне бог, который бросил бы милосердный взгляд на преследуемых и вполне невинных слуг закона, явно находящихся на грани гибели?

Наверное, нет такого, с горечью подумал Ваймс. Людишки вроде них недостаточно стильны для богов. Попробуй-ка найти бога, который станет беспокоиться о бедолаге, выбивающемся из сил ради жалкой кучки долларов в месяц. Нет, это не для богов. Они снисходят со своих вершин ради хитрого проныры, шляющегося по храмам и тырящего всякие драгоценности, но не ради лишенного воображения трудяги, который каждую ночь топчет городские мостовые.

— Опять зашуршало. Точно, что-то кожаное… — уточнил сержант, любивший называть вещи своими именами.

А затем раздался звук…

…Похожий на шум от извержения вулкана или кипящего гейзера; так или иначе, это был долгий скрежещущий РЕВ, подобный которому издают мехи в кузнице титанов…

…И все же это было лучше, чем последовавший затем свет, бело-голубой и такой пронзительный, что рисунок кровеносных сосудов сетчатки отпечатывается на внутренней поверхности затылка.

И свет, и звук длились и длились. Пока внезапно все не закончилось.

Черная пауза заполнилась багровыми образами и легким стеклянным позвякиванием — когда к ушам вернулась способность слышать.

Некоторое время стражники сохраняли абсолютную неподвижность.

— Ну вот, — слабо пробормотал капитан.

После ещё одной паузы он приказал — предельно четко и ясно произнося согласные, словно опуская в щель монеты:

— Сержант, возьмите несколько человек и разберитесь.

— Разобраться в чем, сэр? — переспросил Колон, но к этому времени до капитана дошло, что если сержант возьмет несколько человек, то он, капитан Ваймс, останется в полном одиночестве.

— Нет, у меня есть идея получше. Пойдем все вместе, — твердо заявил он.

И они пошли.

Теперь, когда их глаза привыкли к темноте, они различали впереди туманное красное свечение.

Оказалось, что это стена, быстро остывающая. Сжимаясь при охлаждении, от кладки с легким гудением отпадали оплывшие кусочки камня.

Но не это было самое худшее. Самое худшее было на стене.

Они воззрились на это.

Они смотрели долго.

До рассвета оставалось не больше пары часов, и никому даже в голову не пришло пытаться искать в темноте обратную дорогу. Они ждали около стены. По крайней мере, от неё исходило тепло.

На стену они старались не глядеть.

В конце концов Колон неловко потянулся и произнес:

— Выше нос, капитан. Могло быть и хуже.

Ваймс прикончил бутылку. Это не возымело никакого эффекта. Есть такой тип трезвости, с которым ничего нельзя поделать.

— Да, — отозвался он. — На их месте могли оказаться мы.

Верховный Старший Наставник отверз очи.

— Ещё раз, — произнес он, — мы добились определенного успеха.

На братьев напала буйная веселость. Братья Сторожевая Башня и Палец, взявшись за руки, с энтузиазмом отплясывали джигу прямо в магическом круге.

Верховный Старший Наставник набрал в грудь побольше воздуха.

Сначала пряник, подумал он, а потом кнут. Лично он предпочитал работать кнутом.

— Молчать! — рявкнул он.

— Брат Палец, брат Сторожевая Башня, немедленно прекратите это постыдное дерганье, — сурово велел он. — И все остальные, немедленно заткнуться!

Они притихли, как разгалдевшиеся дети, которые только что заметили вошедшего в класс учителя. Затем они притихли ещё больше — дети заметили выражение лица учителя.

Верховный Старший Наставник предоставил впечатлению возможность закрепиться, после чего прошествовал вдоль неровных рядов своих приверженцев.

— Насколько я вижу, — произнес он, — мы сочли, будто сделали что-то волшебное, а? М-м-м, брат Сторожевая Башня?

Брат Сторожевая Башня судорожно сглотнул.

— Ну, э-э, в общем, господин, вы вроде как СКАЗАЛИ, что сделали, господин. То есть, э-э…

— Вы пока что не сделали НИЧЕГО!

— Да, Наставник, нет, Наставник, — затрепетал брат Сторожевая Башня.

— Разве НАСТОЯЩИЕ волшебники скачут от восторга по поводу каждого крошечного заклинания, восклицая: «Оле, оле, оле!» М-м-м, брат Сторожевая Башня?

— Ну, мы были вроде как…

Верховный Старший Наставник круто развернулся на каблуках.

— И разве волшебники рассматривают потом стены, опасаясь, не вылезет ли кто оттуда? А, брат Штукатур?

Брат Штукатур повесил голову. Он думал, никто не заметил.

Когда напряжение достигло удовлетворительного градуса, так что воздух загудел, словно натянутая струна, Верховный Старший Наставник вернулся на прежнее место.

— Зачем я все это делаю? — вопросил он, качая головой. — Я имел возможность остановить свой выбор на КОМ УГОДНО. Я мог бы выбрать ЛУЧШИХ. А вместо этого вожусь с горсткой МЛАДЕНЦЕВ.

— Ну, если честно, — осмелился подать голос брат Сторожевая Башня, — мы пытались, я хочу сказать, мы действительно концентрировались. Правда, парни?

— Да, — хором поддержали остальные. Верховный Старший Наставник воззрился на них пылающим взором.

— Каждый брат должен стоять до последнего. Иначе — вон из братства, — предостерег он.

С почти видимым глазу облегчением братья, словно впавшие в панику овцы, увидевшие, что загон наконец открыли, галопом ринулись к выходу.

— Уж об этом-то не беспокойтесь, ваша верховность, — пылко заверил брат Сторожевая Башня.

— Преданность — вот наш лозунг! — сурово произнес Верховный Старший Наставник.

— Лозунг. Ага, — повторил брат Сторожевая Башня.

Он подпихнул локтем брата Штукатура, чьи глаза вновь принялись блуждать по плинтусу.

— Чего? А! Угу. Лозунг. Он самый, — проснулся брат Штукатур.

— А также доверие и братство, — добавил Верховный Старший Наставник.

— Ага. И они тоже, — отозвался брат Палец.

— ИТАК, — грозно произнес Верховный Старший Наставник, — если есть здесь кто-то, кто не жаждет, да, тот, кто НЕ РВЕТСЯ всей душой продолжать великое дело, пусть такой человек немедленно выйдет вперед.

Ни один из братьев не шевельнулся.

«Они на крючке. О боги, я и вправду хорош, — подумал Верховный Старший Наставник. — Я могу играть на их жалких умишках, точно на ксилофоне. Она поразительна, эта сила низменного. Кто бы мог подумать, что слабость может оказаться большей силой, нежели сама сила? Но её тоже нужно уметь направлять. И я это умею».

— Что ж, в таком случае, — он обвёл собрание величественным взором, — повторим Клятву.

И он повел этот хор запинающихся, дрожащих от ужаса голосов, с одобрением отметив удушенность, с которой они произнесли загадочное слово «фиггин». А ещё он старался не спускать глаз с брата Пальца.

«Этот слегка умнее, чем прочие, — думал он. — Менее доверчив и так далее. Надо взять на заметку, и всегда последним покидать залу. А предложения типа проводить меня до дому сразу отметать».

Чтобы управлять городом, подобным Анк-Морпорку, нужно обладать особым складом ума, и лорд Витинари им обладал. Патриций вообще был выдающейся личностью.

Он неоднократно дурачил и приводил в ярость основных купцов и торговцев Анк-Морпорка, но достиг в этом таких высот, что они уже давным-давно отказались от всяких попыток убить его и теперь занимались тем, что боролись за место под солнцем исключительно друг с другом. И все равно, даже если бы нашелся смельчак, попытавшийся покуситься на жизнь патриция, ему пришлось бы изрядно попотеть, выискивая участок плоти достаточно большой, чтобы туда можно было вонзить кинжал.

Другие господа ублажали себя жаворонками, фаршированными павлиньими языками, но лорд Витинари всегда считал, что стакан кипяченой воды с ломтиком чёрствого хлеба — это элегантно и сытно.

И это отчасти бесило. Казалось, у патриция нет ни одного видимого порока. При взгляде на его бледное лошадиное лицо в голову лезли всякие мысли о склонности к тёмным делишкам с участием кнутов, иголок и женщин в темницах. Прочая знать только оценила бы это. Нет ничего плохого в кнутах и иголках, главное — умеренность. Но патриций коротал вечера за изучением докладов, иногда позволяя себе такое волнительное переживание, как игра в шахматы.

Ходил он большей частью в черном. Однако это не был тот впечатляющий черный цвет, характерный для одежды наемных убийц; скорее, то был трезвый, слегка потертый черный цвет, выбранный человеком, который не хочет попусту тратить время по утрам, размышляя, что сегодня надеть. И чтобы поймать патриция за завтраком, вам пришлось бы подняться очень рано; фактически лучше было бы и вовсе не ложиться.

Однако лорд Витинари пользовался популярностью, хоть и своеобразной, но популярностью.

Под его правлением, впервые за тысячу лет, Анк-Морпорк ФУНКЦИОНИРОВАЛ. Нельзя сказать, что правление это было особо справедливым или демократичным, зато все работало. Лорд Витинари ухаживал за городом, как ухаживают за кустом в английском парке — там поощряя рост, здесь отстригая лишнюю веточку. Говорили, что патриций терпим абсолютно ко всему, за исключением того, что угрожает городу,[113] и вот она, угроза…

Лорд Витинари долго не отрывал взгляда от полуразрушенной стены; дождевые капли стекали по его подбородку и пропитывали одежду. Сзади нервно витал Воунз.

Затем вперед вытянулась длинная, худая, в голубых венах рука, и кончики пальцев коснулись теней.

Скорее даже не теней — это больше напоминало ряд силуэтов. Очертания были очень отчетливыми. Кое-где виднелась привычная кирпичная кладка. Однако что-то ужасное расплавило стену, превратив кирпич в довольно приятное на вид керамическое вещество и придав поверхности древних камней мягкую зеркалоподобность.

Контуры, отпечатавшиеся на кладке, выразительно изображали шестерых людей, застывших в удивленных позах. Разнообразно воздетые руки сжимали то, что раньше было ножами и абордажными саблями.

Патриций молча перевел взгляд вниз, на кучку пепла под ногами. Капли расплавленного металла вполне могли быть тем самым оружием, очертания которого теперь красовались на стене.

— Гм-м, — произнес он.

Капитан Ваймс почтительно провел его через переулок на аллею Скорой Удачи, где продемонстрировал Вещественное Доказательство № 1.

— Отпечатки ног, — прокомментировал он. — Если можно так выразиться, ваша милость. Потому что это скорее походит на отпечатки лап. А если заглянуть в самую суть, то можно даже сказать, что у этих лап были громаднейшие когти.

Патриций молча разглядывал отпечатавшиеся в грязи следы. Лицо его оставалось практически непроницаемым.

— Понятно, капитан, — наконец произнес он. — И каковы твои мысли по поводу случившегося?

Мыслей у капитана хватало. Часы, остававшиеся до рассвета, тянулись очень долго, и он успел о многом подумать — начать с того, что первую большую ошибку он совершил, когда появился на свет…

Но затем в Тени просочился серый рассвет, а капитан Ваймс все ещё оставался живым и незажаренным; он принялся озираться вокруг с выражением идиотского облегчения — и увидел всего в ярде от себя эти самые отпечатки. И ему ужасно захотелось напиться.

— В общем-то, ваша милость, — начал он, — мне известно, что драконы вымерли тысячу лет назад, но…

— Да? — глаза патриция превратились в щелочки.

Ваймс глубоко вздохнул и нырнул в воду с головой.

— Но, ваша милость, все дело в том… А им самим это известно? Сержант Колон утверждает, что слышал какой-то кожаный звук, и это случилось перед самым, перед самым, перед самым, э… правонарушением.

— Значит, вы считаете, что вымерший, а значит, скорее всего, абсолютно мифический дракон залетел в город, приземлился в узком переулке, кремировал группу преступников и улетел? — осведомился патриций. — Какой сознательный ящер, а?

— Ну, честно говоря…

— Если память мне не изменяет, легендарные драконы предпочитали жить там, где их никто не беспокоил, стало быть, в сельской местности, они избегали людей и обитали в проклятых, труднодоступных местах, — прервал его патриций. — Вряд ли их можно назвать УРБАНИСТИЧЕСКИМИ созданиями.

— Конечно, ваша милость, — подтвердил капитан, подавив просившееся на язык замечание насчет того, что характеристика «проклятое, труднодоступное место» как нельзя лучше подходит Теням.

— Кроме того, — продолжал лорд Витинари, — этого дракона кто-нибудь обязательно заметил бы. А, как ты считаешь?

Капитан кивнул в сторону стены и ужасающей фрески на ней.

— Кто-нибудь кроме них, да, ваша милость?

— По-моему, — рассудил лорд Витинари, — мы столкнулись с чем-то вроде военных действий. Вероятно, одна из соперничающих сторон решила нанять какого-нибудь бродячего волшебника. Незначительная, местечковая стычка.

— И прекрасно увязывается со всеми этими загадочными кражами, ваша милость, — ввязался Воунз.

— Но ведь есть следы, — упрямо настаивал Ваймс.

— Мы находимся неподалеку от реки, — возразил патриций. — Это вполне могла быть, скажем, какая-нибудь водоплавающая птица, вылезшая побродить по берегу. Простое совпадение, — добавил он, — но на твоем месте я бы ликвидировал следы. Нам ведь ни к чему, чтобы люди получали ошибочное представление о случившемся и делали всякие глупые выводы? — резко добавил он.

Ваймс сдался.

— Как скажете, ваша милость, — произнес он, разглядывая свои сандалии.

Патриций похлопал его по плечу.

— Не бери в голову, — совсем по-отечески сказал он. — Продолжай в том же духе. Отличный пример инициативы. К тому же ты патрулируешь Тени. Отличная работа.

Он развернулся, чтобы уходить, и чуть было не врезался в стену кольчуги, которая на самом деле была Моркоу.

Капитан Ваймс с ужасом заметил, что его новобранец вежливо указывает на карету патриция. Экипаж окружали шестеро солдат из Дворцовой Стражи. Заметив жест Моркоу, они выпрямились и выказали настороженный интерес. Ваймсу дворцовые стражники никогда не нравились. На шлемах они носили плюмажи. Он ненавидел плюмажи.

Словно издалека до Ваймса донеслись слова Моркоу:

— Прошу прощения, это ваша карета?

Патриций смерил Моркоу непонимающим взглядом.

— Моя. А ты кто такой, юноша?

Моркоу отдал честь.

— Младший констебль Моркоу, ваша честь.

— Моркоу, Моркоу… Это имя мне чем-то знакомо.

Волч Воунз, все это время порхавший за спиной патриция, принялся что-то шептать ему на ухо. Лицо лорда Витинари просветлело.

— А-а, юный ловец воров. Полагаю, произошла небольшая ошибка, однако усердие похвальное. Ведь перед законом все равны, правда?

— Так точно, ваша милость, — отчеканил Моркоу.

— Похвально, похвально, — завершил беседу патриций. — А теперь, господа…

— Насчет вашей кареты… — гнул свое Моркоу. — Не могу не заметить, что переднее боковое колесо в нарушение…

«Он собирается арестовать патриция, — сказал себе Ваймс. Эта мысль ледяным ручейком заструилась по его мозгу. — Он на полном серьезе намерен арестовать патриция. Верховного правителя. Он собирается арестовать его. Именно это он и собирается сделать. Мальчишке неведом смысл слова «страх». Жаль, что ему также неведомо значение слова «выживание»…

А я стою как столб и не могу пошевелить языком.

Мы — покойники. Или хуже того, мы все теперь целиком и полностью зависим от милости патриция. А как известно, его милость — крайне редкое явление…»

Именно в этот момент сержант Колон заслужил свою метафорическую медаль.

— Младший констебль Моркоу! — выкрикнул он. — Смирно! Младший констебль Моркоу, кру-у-гом! Младший констебль Моркоу, быстрым шагом шагом-арш!

Моркоу вытянулся, подобно амбару, встающему на ноги, и уставился прямо перед собой со свирепым выражением рьяного повиновения.

— Молодец парнишка, — задумчиво прокомментировал патриций, когда Моркоу окостенело зашагал прочь. — Продолжай в том же духе, капитан. И пресекайте на корню любые слухи насчет драконов, понятно?

— Так точно, ваша милость.

— Вот и молодец.

Карета загрохотала прочь, сопровождаемая бегущими по обеим сторонам телохранителями.

Капитан Ваймс остался стоять на мостовой. Словно сквозь пелену он слышал, как сержант Колон орет стремительно удаляющемуся Моркоу, чтобы тот остановился.

Капитан Ваймс думал.

И смотрел на отпечатки в грязи. С помощью своей пики, длина которой, как он знал, равнялась ровно семи футам, он измерил длину следов и расстояние между ними. Тихонько присвистнул. Затем свернул за угол и, двигаясь очень осторожно, прошел в самый конец переулка. Переулок заканчивался низенькой, запертой на висячий замок и облепленной грязью дверцей — черный ход, которым давным-давно никто не пользовался и который вел на склад древесины.

Что-то здесь очень неладно, подумал он.

Следы вели из переулка, однако как попал сюда тот, кто оставил отпечатки? Что же касается водоплавающих птиц, в окрестностях реки Анк таких очень немного, а те, что осмелятся поплавать в этой речке, мигом лишатся своих ног — промышленные отходы, производимые городом, крайне ядовиты. Кроме того, реку Анк было проще перейти, чем переплыть.

Капитан Ваймс поднял глаза к небу. Веревки для сушки белья плотной сетью закрывали узкий голубоватый четырехугольник.

«Итак, — подумал Ваймс, — из этого переулка появилось нечто большое и огнедышащее. Все следы ведут оттуда, но не туда.

И патриция это очень беспокоит.

Мне было велено забыть…»

Сбоку в переулке он заметил кое-что ещё. Наклонившись, он поднял пустую арахисовую скорлупку.

Уставившись в пространство, капитан Ваймс принялся перебрасывать её из руки в руку.

Надо бы выпить. И немедленно. Впрочем, нет, пожалуй, это обождет.

Постукивая костяшками пальцев, библиотекарь торопливо ковылял по длинным проходам между дремлющими книжными полками.

Крыши города были его царством. Ну, не совсем его, временами наемные воры и убийцы тоже ими пользовались, но он давным-давно обнаружил, что лес из каминных труб, водостоков, горгулий и флюгеров представляет собой удобную и куда более спокойную альтернативу улицам.

По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.

Библиотекарь последовал за Ночной Стражей в Тени, в эти городские джунгли, — то было забавное и поучительное путешествие; трудно чем-то напугать трехсотфунтовую человекообразную обезьяну. Однако кошмар, который довелось увидеть библиотекарю, заставил бы его, будь он человеком, усомниться в свидетельстве собственных глаз.

Впрочем, будучи орангутаном, он не испытывал никаких сомнений по поводу своих глаз и верил им всегда.

И сейчас он надеялся срочно сфокусировать их на книге, содержащей, возможно, ключ к разгадке. Книга хранилась в отделе, которым никто особо не интересовался; находящиеся там книги не были магическими в полном смысле этого слова. На полу немым упреком лежала пыль.

И в пыли той были следы.

— У-ук? — произнес библиотекарь в теплом рассветном полумраке.

Шаги его стали осторожнее, библиотекарь предчувствовал, что подозрительные следы ведут туда же, куда направляется он.

Он повернул за угол — туда же свернули следы.

Отдел.

Шкаф.

Полка.

Пустое место.

Множественная вселенная содержит в себе немало ужасающих картин. Однако почему-то для души, чьи струны настроены в унисон с тонкими ритмами библиотеки, немного найдется зрелищ более ужасных, нежели пустота на том месте, где должна стоять книга. Кто-то украл книгу.

В уединении Продолговатого кабинета, в своем личном святилище, патриций мерил шагами пол. Секретарь едва успевал записывать инструкции.

— И пошли людей закрасить стену, — наконец заключил лорд Витинари.

Волч Воунз приподнял бровь.

— Разумно ли это, ваша милость? — переспросил он.

— А тебе не кажется, что картина с застывшими на ней призраками обязательно вызовет комментарии и брожение умов? — кисло заметил патриций.

— Но свежая масляная краска в Тенях вызовет куда больше подозрений, — бесстрастно отозвался Воунз.

Какое-то мгновение патриций колебался.

— Хороший довод, — сухо швырнул он. — Тогда пусть эту стену вообще разрушат.

Он достиг конца кабинета, развернулся на каблуках и зашагал обратно. Драконы! Как будто и так мало важных, РЕАЛЬНЫХ проблем — нет, надо ещё тратить время на подобную мистику.

— Ты в драконов веришь? — осведомился он. Воунз покачал головой.

— Их существование невозможно, ваша милость.

— Примерно то же самое слышал и я, — согласился лорд Витинари.

Он достиг противоположной стены и развернулся.

— Хотите, чтобы я изучил этот вопрос? — спросил Воунз.

— Да. Сделай это.

— И я прослежу, чтобы Ночная Стража не вылезала.

Патриций прекратил вышагивать.

— Стража? Эти-то? Мой дорогой дружище, Ночная Стража — сборище ни на что не способных бездельников, которыми командует беспробудный пьяница. Мне потребовались годы, чтобы достичь такого результата. Так что Ночной Стражи нам меньше всего следует опасаться.

Он задумался.

— Воунз, ты когда-нибудь видел дракона? Ну, большого дракона? Ах да, ты же сам говорил, что драконов не бывает.

— На самом деле драконы не более чем легенда. Предрассудок, — подтвердил Воунз.

— Гм-м, — продолжал рассуждать патриций. — И основная черта легенд — это, разумеется, их легендарность.

— Именно, ваша милость.

— Однако, если это так… — Сделав паузу, патриций некоторое время смотрел на Воунза. — Хотя ладно, — опомнился он. — Ты, в общем, разберись. И слышать не желаю о каких-то там драконах. Такого рода штуки вселяют в людей беспокойство. Разберись и пресеки.

Оставшись один, лорд Витинари встал и сумрачно оглядел из окна двуединый город. Опять начало моросить.

Анк-Морпорк! Кипящий вечными сварами город с населением в сотню с лишним тысяч! Это так говорилось, но реальное население, согласно личным подсчетам патриция, превышало данное число раз в десять. Юный дождик поблескивал на фоне панорамы башен и крыш, в своей свежести понятия не имеющий о том переполненном, кишащем злобными живыми существами мире, куда он ронял свои капли. Дождь поудачливее моросил бы на горные луга с овечками, мягко перешептывался над лесами или топотал, подобно букашкам, по поверхности моря. Однако дождю, выпадающему на Анк-Морпорк, грозили серьезные неприятности. С водой в Анк-Морпорке творили жуткие вещи. Во-первых, её пили — но это меньшее из зол.

Город действовал, жил, и патриций радовался, окидывая его взглядом. Красотой Анк-Морпорк не блистал, не был он таким уж новым, не мог похвастаться отлаженной системой канализации и уж безусловно не являлся шедевром архитектуры; даже самые горячие приверженцы Анк-Морпорка согласятся, что если поглядеть на этот город с высоты птичьего полета, то создастся впечатление, будто кто-то с помощью камня и дерева попытался достичь эффекта, обычно связываемого с тротуаром возле круглосуточно работающей помойки.

Но город действовал. Этот мир жизнерадостно вращался вокруг своей оси, подобно гироскопу, выписывающему последнюю кривую. И это, согласно твердому убеждению патриция, объяснялось тем фактом, что ни одна группировка не обладала достаточным могуществом, чтобы нарушить существующее равновесие. Купцы, воры, убийцы, волшебники — все они изо всех сил боролись за первое место, не отдавая себе отчета, что никакой нужды в гонках нет. Просто они не настолько доверяли друг другу, чтобы остановиться и задуматься, а кто, собственно, разметил маршрут и держит стартовый флаг.

Патрицию не нравилось слово «диктатор». Оно оскорбляло. Он никогда никому ничего не диктовал. Да это было и ни к чему, вот в чем прелесть. Большую часть своей жизни он занимался тем, что изо всех сил поддерживал нынешнее состояние дел.

Разумеется, существуют группировки, жаждущие его ниспровержения, — это правильно и уместно, так и должно быть в живом, функционирующем обществе. И здесь тоже нельзя сказать, что он кого-то там притесняет. Ведь он лично основал большинство таких группировок. И самое прекрасное заключается в том, что почти все свое время они проводят в междоусобных сварах.

Патриций всегда утверждал, что человеческая природа — это удивительная вещь. Главное — нащупать рычаги.

Но по поводу всех этих драконьих делишек у него было неприятное предчувствие. Если и есть на свете существо, у которого нет рычагов, так это дракон. Да, надо бы побыстрее разобраться…

Ненужной жестокости патриций не одобрял.[114] И в бессмысленную месть он не верил. Но всегда искренне верил в то, что нужно вовремя со всем разобраться.

Забавно, конечно, но капитан Ваймс думал о том же. Он обнаружил, что идея о превращении граждан, пусть даже обитающих в Тенях, в огнеупорное покрытие ему не больно-то нравится.

И это сделали на глазах у Ночной Стражи. Ну, то есть более или менее на глазах. Как будто присутствие городских стражников ничего не значит, как будто стража всего лишь незначительная часть ландшафта. Вот что оскорбляет.

Вообще-то, это правда. Но от этого только горше.

А ещё он не исполнил приказ — и это тоже выводило из равновесия. Разумеется, следы он все уничтожил. Но на самом дне выдвижного ящика древнего письменного стола, согнувшегося под грудой пустых бутылок, лежал гипсовый отпечаток. И присутствие этой улики ощущалось даже сквозь три слоя древесины.

Капитан Ваймс сам не понимал, что на него нашло. А теперь он собирался увязнуть ещё глубже.

Он сделал смотр своим, за неимением лучшего слова, войскам. Велел старшим офицерам явиться в гражданской одежде. Это означало, что сержант Колон, всю жизнь не вылезавший из мундира, краснел и чувствовал себя неуютно в костюме, который обычно носил на похоронах. В то время как Шноббс…

— Я по-моему упомянул «гражданскую» одежду. Или у меня что-то не то с дикцией? — осведомился капитан Ваймс.

— Но, начальник, я всегда так одеваюсь, когда не на работе, — укоризненно ответил Шноббс.

— Сэр, — поправил сержант Колон.

— И разговариваю я сейчас тоже по-граждански, — возразил Шноббс. — То есть всячески выражаю инициативу.

Ваймс медленно обошел вокруг капрала.

— И твоя «гражданская» одежда не заставляет старух падать в обморок, а мальчишек — бежать вслед за тобой по улице? — спросил он.

Шноббс неловко затоптался. С иронией у него было туговато.

— Нет, сэр, начальник, — ответил он. — Это сейчас самое модное, самый стиль.

В общем и целом его слова соответствовали действительности. В ту пору в Анке была мода на большие шляпы с перьями, бриджи, камзолы с разрезами и шитыми золотом петлями, раздутые панталоны и башмаки с вычурными шпорами. Проблема, размышлял Ваймс, заключается в том, что большинство модников имеют между составными частями костюма большее количество тела, в то время как о капрале Шноббсе можно сказать лишь одно: где-то там, внутри, это тело, безусловно, присутствует.

Однако это может сыграть на руку. В конце концов, ни одному человеку, повстречавшему капрала на улице, не придет в голову, что перед ним офицер Ночной Стражи, скрывающий свою личность.

«А ведь я и представления не имею, чем живет Шноббс вне работы, — вдруг подумалось Ваймсу. — И даже не могу вспомнить, где этот человек живет». Все эти годы Ваймс служил рядом с ним, но и не подозревал, что в своей тайной личной жизни капрал Шноббс немного павлин. Да, возможно, несколько низкорослый и периодически ушибаемый тяжелыми предметами, но тем не менее павлин. И вот оно проявилось, а ведь никогда бы и не подумал…

Он вновь переключил внимание на непосредственную работу.

— Я хочу, — обратился он к Шноббсу и Колону, — чтобы сегодня вечером вы оба ненавязчиво или в твоем случае, капрал Шноббс, навязчиво смешались с толпой и попытались выявить, не происходит ли чего необычного.

— Например? — не понял сержант.

Ваймс поколебался. Он сам не был вполне уверен, что хочет найти.

— Ну, чего-нибудь этакого, имеющего отношение к делу, — неловко выразился он.

— А, — сержант Колон мудро кивнул. — Имеющее отношение к делу. Понятно.

Воцарилось неловкое молчание.

— Может, люди видели что-то странное, — продолжал капитан Ваймс. — Или стали свидетелями необъяснимых самовозгораний. Или замечали непонятно чьи следы. В общем, — в отчаянии заключил он, — я говорю о признаках присутствия дракона.

— Ты имеешь в виду, вдруг мы наткнемся на те груды золота, на которых обычно спят драконы? — уточнил сержант.

— Или на девственниц, прикованных к скалам? — понимающе дополнил Шноббс.

— Я смотрю, вы специалисты, — вздохнул Ваймс. — Просто сделайте все, что можете.

— А это, ну, как его, смешивание с толпой… — деликатно уточнил сержант Колон. — Оно означает посещение таверн, питье и прочее?

— В некоторой степени, — подтвердил Ваймс.

— А, — довольно отреагировал сержант.

— В умеренной степени.

— Так точно, сэр.

— И на ваши собственные деньги.

— О.

— Но прежде чем вы отправитесь, — остановил их капитан, — хочу спросить, никто из вас случаем не знает такого человека, которому было бы что-нибудь известно о драконах? Что-нибудь, кроме спанья на золоте и забав с девицами.

— Волшебники могут знать, — выдвинул идею Шноббс.

— А кроме? — твердо отклонил идею Ваймс. Волшебникам доверять нельзя. Любому стражнику известно, что волшебникам доверять нельзя. Эти типы похуже гражданских будут.

Колон задумался.

— Ну, есть ещё госпожа Овнец, — наконец вспомнил он. — Живет на Лепешечной авеню. И разводит болотных дракончиков. Некоторые придурки держат этих тварей как домашних животных.

— Ах эта, — мрачно отозвался капитан Ваймс. — По-моему, я с ней встречался. Та самая, у которой на карете надпись «Я Без Ума От Дракончиков»?

— Она самая. Чокнутая дамочка, — сообщил сержант Колон.

— А что делать МНЕ, сэр? — подал голос Моркоу.

— Э-э. У тебя самая важная работа, — заторопился Ваймс. — Оставайся здесь и следи за кабинетом.

На лице Моркоу медленно расцвела недоверчивая улыбка.

— То есть вы оставляете меня ДЕЖУРИТЬ, сэр? — уточнил он.

— В некотором роде, — согласился Ваймс. — Но тебе запрещается кого-либо арестовывать, понятно? — быстро добавил он.

— Даже если будет нарушен закон, сэр?

— Даже если закон будет нарушен. Нельзя, и все. Заруби это себе на носу.

— Тогда я буду читать свою книжку, — сообщил Моркоу. — И полировать шлем.

— Вот хороший мальчик, — похвалил капитан.

«Так будет безопаснее, — подумал он. — Сюда никто и никогда не приходит, даже с просьбой найти потерянную собаку. Никто никогда не вспоминает о Ночной Страже. Нужно действительно с луны свалиться, чтобы обратиться за помощью к стражникам», — с горечью подумал он.

Лепешечная авеню представляла собой широкую, усаженную деревьями и невероятно престижную часть Анка, расположенную высоко над рекой, дабы избежать всепроникающего аромата знаменитых вод. Живущие на Лепешечной авеню вечно хвастались своими старыми деньгами, которые почему-то считались лучше новых, хотя у капитана Ваймса никогда не было ни тех, ни других, чтобы он сам мог прочувствовать разницу. Люди, живущие на Лепешечной авеню, имели личных телохранителей. О людях с Лепешечной авеню поговаривали, мол, они настолько высокомерны, что не разговаривают даже с богами. Утверждение несколько клеветническое. Они общались с богами, но только с хорошо воспитанными и из хорошей семьи.

Найти дом госпожи Овнец не составило особых трудностей. Он располагался на утесе, с которого открывался величественный вид на город, если рассматривание города с утеса входит в ваше представление о хорошем времяпрепровождении. Воротные столбы украшали каменные драконы, деревья в саду буйно разрослись, а сам сад имел неухоженный вид. В листве маячили статуи давно покинувших этот мир Овнецов. Большинство из них были вооружены мечами и укутаны с головы до пят в плющ.

Насколько мог судить Ваймс, дело здесь было вовсе не в том, что у владельца сада не хватало денег, чтобы придать всему более благопристойный вид. Скорее, местный землевладелец считал, что есть вещи поважнее, чем предки, — довольно необычная точка зрения для аристократа.

Также здесь считали, что есть вещи более важные, нежели ремонт собственности. Когда Ваймс позвонил в колокольчик, висящий у входной двери особняка, древнего и довольно приятного, скрытого в самой середине буйно цветущего рододендрового леса, с фасада упали несколько кусочков штукатурки.

Никакого другого эффекта звонок не произвел, если не считать уханья, раздавшегося из-за дома. Чьего-то уханья.

Дождь возобновился. Спустя некоторое время Ваймс вспомнил о своем звании капитана Ночной Стражи и принялся осторожно огибать особняк, держась подальше от стен на случай, если что-нибудь рухнет.

Он достиг тяжелых деревянных ворот в тяжелой деревянной стене. По сравнению с общей ветхостью всего остального стена и ворота выглядели довольно-таки новыми и очень прочными.

Он постучал. Ответом было усилившееся уханье, к которому теперь добавилось странное посвистывание.

Ворота открылись. Над ним нависло нечто ужасное.

— А, здравствуй, добрый человек. Ты о спаривании что-нибудь знаешь? — прогрохотало оно.

В караульном помещении было тихо и тепло. Моркоу прислушивался к шуршанию песка в песочных часах и сосредоточенно драил грудные пластины кольчуги. Многовековая тусклость сдалась под напором этой жизнерадостной атаки. Пластины сияли.

Эти сияющие пластины вселяли уверенность, они показывали тебе, что ты там, где ты есть. Странность этого города, где полно законов, а жители, словно сговорившись, упорно игнорируют их, подавляла Моркоу. Но сверкающая, начищенная грудная пластина — это сверкающая, хорошо начищенная пластина, и никаких двусмысленностей тут быть не может.

Дверь отворилась. Сидящий за древним столом Моркоу оглянулся на дверной проем. Там никого не было.

Он ещё несколько раз усердно потер пластину.

Послышались невнятные звуки — такие звуки обычно издает нетерпеливый посетитель, по горло сытый ожиданием. За край стола ухватились лапы с фиолетовыми ногтями, и в поле зрения медленно вплыла голова библиотекаря, похожая на ранний кокос.

— У-ук, — сказал он.

Моркоу смотрел не отрываясь. Ему было тщательно растолковано, что, несмотря на внешность библиотекаря, законы, применяемые к животному царству, к данному орангутану не применяются. С другой стороны, библиотекарь не особо настаивал, чтобы к нему применяли законы, принятые в царстве людей. Он был одной из тех небольших аномалий, от которых стоит держаться подальше.

— Привет, — неуверенно поздоровался Моркоу.

(«Не называй его «парнем» и не хлопай по плечу, его это раздражает.»)

— У-ук.

Библиотекарь потыкал в стол длинным, с многочисленными суставами пальцем.

— Что?

— У-ук.

— Прости, но я не понял.

Библиотекарь закатил глаза. Ему всегда казалось странным, что так называемые «разумные» собаки, лошади и дельфины не испытывают ни малейших затруднений, передавая людям самые злободневные новости текущего момента, как-то: о трех детях, заблудившихся в пещерах, о поезде, который вот-вот перейдет на ветку, ведущую к недавно смытому мосту, и тому подобное, в то время как он, которому недостает всего лишь жалкой кучки хромосом, чтобы носить одежду, не знает, как убедить среднего человека выйти на улицу под дождь. С некоторыми людьми просто невозможно разговаривать.

— У-ук! — воскликнул он и жестом показал на дверь.

— Да не могу я, — объяснил Моркоу. — У меня Приказ.

Верхняя губа библиотекаря закатилась вверх, словно ставень.

— Это улыбка? — уточнил Моркоу.

Библиотекарь затряс головой.

— Может, кто преступление совершил? — продолжал допытываться Моркоу.

— У-ук.

— Тяжкое преступление?

— У-ук!

— Вроде убийства?

— И-ик!

— Ещё хуже?

— И-ик! — Библиотекарь проковылял к двери и нетерпеливо запрыгал.

Моркоу с трудом сдерживал накатившее волнение. Приказ приказом, но здесь дело поважнее. Жители этого города способны на что угодно.

Он закрепил нагрудник, нахлобучил на голову сверкающий шлем и направился к двери.

И в этот самый момент он вдруг вспомнил о своих обязанностях. Моркоу вернулся к столу, нашел клочок бумаги и, мучительно подбирая слова, нацарапал: «Ушол Баротся С Приступлением. Пажалуйста Зайдите Позже. Спасибо».

И только после этого он вышел на улицу, сверкающий и бесстрашный.

Верховный Старший Наставник воздел руки.

— Братья, — начал он, — давайте же начнем…

Это так легко. Все, что надо сделать, — направить в нужный канал ядовитое содержимое огромного резервуара зависти и сдерживаемого раболепным страхом негодования, которыми братья обладают в таком изобилии, взнуздать их потрясающую личную мелкотравчатость, способную стать источником силы более могучей, чем откровенно ревущее зло, а затем открыть собственное сознание и…

…И проникнуть туда, куда ушли драконы.

Ваймс внезапно ощутил, как его хватают за руку и втаскивают внутрь. Тяжелая створка ворот с решительным клацаньем захлопнулась у него за спиной.

— Тебе выпала великая честь. Я сейчас представлю тебя лорду Анкскому, он же Горносмех Чешуйвеселый Когтецап III, — заявило привидение, облаченное в огромную, устрашающего вида кольчугу. — Несмотря на свое имечко, рохля рохлей, решимости — ноль.

— Да что вы говорите? — поддакнул Ваймс, упорно пятясь.

— Так что нам с ним нужна помощь.

— Ну надо же, — прошептал Ваймс, упираясь лопатками в деревянную стену и тщетно пытаясь выдавиться на другую сторону.

— Не мог бы ты оказать нам небольшую услугу? — прогрохотало существо.

— Какую же?

— Слушай, не строй из себя принцессу на горошине. Ты просто держи, а я его того… Знаю, это жестоко, но если сегодня у него опять ничего не получится, то ему одна дорога — вжик, и все. Выживание сильнейшего и все такое, в общем, сам знаешь.

Капитану Ваймсу удалось наконец овладеть собой. Очевидно, он находится рядом с сексуально одержимым маньяком-убийцей — или маньячкой, насколько он мог судить по выступающим из-под странного одеяния комьям. Он искренне надеялся, что перед ним — особь женского пола, иначе упоминание об «я его того» могло послужить искрой для целого пожара внутренних образов, которые будут преследовать его до конца жизни. Он знал, что у богатых свои причуды, но дело зашло слишком далеко…

— Госпожа, — холодно произнес он, — я офицер Ночной Стражи и как таковой должен предупредить вас, что предлагаемый вами план действий оскорбляет город. — «А также нескольких богов пуританского толка», — добавил он про себя. — И я должен посоветовать вам немедленно освободить его светлость, не причинив ему вреда…

Фигура ошарашенно уставилась на него.

— С чего бы это? — не поверила своим ушам она. — Черт побери, это же мой дракон!

— Ещё по одной, совсем не капрал Шноббс? — заплетающимся языком предложил сержант Колон.

— Я — за, отнюдь не сержант Колон, — согласился Шноббс.

К не-привлеканию-внимания они отнеслись крайне серьезно. И заранее исключили из своего списка те таверны, что располагались с морпоркской стороны реки и где их хорошо знали. Сейчас они находились в весьма элегантном заведении в центре Анка, где с максимальной ненавязчивостью старались смешаться с толпой. Другие пьяницы принимали их за кого-то вроде артистов кабаре.

— Я вот подумал… — задумчиво посмотрел в потолок сержант Колон.

— Ну?

— Можно купить пару бутылок и пойти домой, тогда мы точно не будем выделяться из толпы.

Шноббс поразмыслил над идеей.

— Но он приказал держать ушки на макушке, — возразил он. — Наша задача, сказал он, слушать.

— Мы можем заняться этим у меня дома, — резонно заметил сержант Колон. — Будем слушать всю ночь, изо всех сил.

— Мысль верная, — одобрил Шноббс. Фактически чем больше он размышлял над ней, тем более верной она ему казалась.

— Но сначала, — объявил он, — я должен нанести визит.

— Я тоже, — сказал сержант. — Эти выявления, обнаружения и слушания очень сказываются на организме.

Спотыкаясь, они вывалились на улицу через заднюю дверь. В небе висела яркая полная луна, лишь несколько лохматых облачных ошметков плыли через её поверхность. Слуги закона, абсолютно не привлекая к себе внимания, столкнулись лбами.

— Это ты, выявитель сержант Колон? — спросил Шноббс.

— Точно! Ну, можешь ли ты выявить, где здесь отхожее место, выявитель капрал Шноббс? Разыскивается невысокий гнусного вида толчок, ха-ха-ха.

С бряцаньем и придушенными ругательствами Шноббс, качаясь, наугад побрел по улице, едва не задавив одного из представителей колоссального анк-морпоркского населения диких котов. Животное едва успело вылететь из-под капральских ног.

— Стоять! Руки на голову! — заорал вслед коту Шноббс.

— Что ж, делать нечего, — пришел к печальному выводу сержант Колон и повернулся к ближайшему углу.

Его размышления наедине с собой были прерваны окликом капрала.

— Эй, сержант, ты здесь?

— Для тебя, Шноббс, ВЫЯВИТЕЛЬ сержант, — любезно откликнулся сержант Колон.

Голос Шноббса звучал напряженно, в нем прорезалась внезапная трезвость.

— Заканчивай там, сержант, я только что видел, как над нами пролетел дракон!

— Я видел, как летают мухи, — отозвался сержант Колон, тихо икая. — А ещё я видел, как летают птицы. Даже кирпичи — и те порой летают что твой орел. Но я ни разу не видел летающего дракона.

— А ты голову-то подними, — Шноббс говорил настойчиво и встревоженно. — Слушай, я не болтаю! У него такие крылья, как, как… в общем, огромные крылища!

Сержант Колон величественно обернулся. Лицо капрала побледнело настолько, что это было заметно даже во мраке.

— Честно, сержант!

Сержант Колон посмотрел на отсыревшее небо и умытую дождем луну.

— Ну и где твой дракон? — осведомился он. — Показывай давай.

За спиной у него раздался кожистый звук, и откуда-то сверху на мостовую упала пара черепиц. Он обернулся. Там, на крыше, сидел дракон.

— Дракон на крыше, — пискнул он. — Шнобби, тут на крыше — дракон! Что мне делать, Шнобби? Тут дракон на крыше! И смотрит прямо на меня! Эй, Шнобби!

— Для начала ты мог бы подтянуть штаны, — отозвался из-за ближайшего угла Шноббс.

Даже снявшая многочисленные слои защитной одежды, госпожа Сибилла Овнец все равно оставалась устрашающе большой. Ваймс знал, что среди населяющих Пупземелье варварских народов бытуют легенды о больших, облаченных в кольчугу, вооруженных мечами девицах на ломовых лошадях, которые вихрем врываются на поля сражений и увозят мертвых воинов на крупах коней в кипящий буйным весельем мир иной, при этом распевая услаждающим слух меццо-сопрано. Госпожа Овнец вполне могла бы сойти за одну из таких девиц. Даже могла бы стать их предводительницей. Она одна могла бы вынести с поля боя БАТАЛЬОН. Когда она говорила, каждое слово напоминало сердечный шлепок по спине и позванивало аристократической самоуверенностью абсолютной чистопородности. Одними только гласными можно было рубить самшит.

Дубоватые предки Ваймса были привыкши к подобным голосам, обычно им доводилось слышать их от вооруженных до зубов людей верхом на боевых конях — такие люди, как правило, объясняли, почему это было бы чертовски хорошей идеей, разве вы не понимаете, ринуться на врага и всыпать ему по первое число. При звуках этого голоса ноги капитана инстинктивно стремились встать по стойке «смирно».

Доисторические люди вполне могли бы поклоняться госпоже Овнец — фактически ещё тысячи лет назад они поразительным образом преуспели в вырезании её статуй. Голову госпожи Овнец венчала копна каштановых волос — парик, как позже узнал Ваймс. Никто, вплотную занимающийся драконами, не сохранял собственные волосы надолго.

Кроме того, на плече у неё сидел дракон. Он был представлен как Цапкоготь Винсент Чудодраг Щеботанский, в обиходе дракончик звался Винни и, по-видимому, вносил немалую лепту в пронизывающий дом необычный химический запах. Запах проникал повсюду. Даже щедрый кусок пирога, который она предложила капитану Ваймсу, попахивал драконятиной.

— Это, э-э, на плече… очень мило, — выдавил Ваймс, предпринимая отчаянную попытку поддержать разговор.

— Вздор, — отрезала её светлость. — Я таскаю его только потому, что, если они научены сидеть на плече, за них можно вдвое больше содрать.

Ваймс пробормотал, что ему время от времени доводилось видеть дам из высшего общества с маленькими разноцветными дракончиками на плече и ему казалось, это выглядит очень, очень мило.

— О, это на словах мило, — разгорячилась она. — Уж поверь мне. А как доходит до дела, очень скоро выясняется, что тут тебе и копоть, и сожженные волосы, и спина изгаженная. Да и коготки у них врезаются глубоко. А затем дамочки приходят к выводу, что зверушка выросла слишком большой и пахучей, и следующая новость, которую ты узнаешь, — что бедолага либо в Санатории для Тяжело Больных и Потерявшихся Драконов, либо в реке, с веревкой вокруг шеи, бедный доходяга. — Госпожа Овнец уселась, одергивая юбку, которой вполне хватило бы на паруса для небольшого флота. — Итак… КАПИТАН Ваймс, если я правильно расслышала?

Ваймс растерялся. Давно ушедшие Овнецы неотрывно смотрели на него из своих резных рам, вздернутых высоко на сумрачные стены. Между портретами, вокруг и под ними красовалось разнообразное оружие, которым они, как предполагалось, пользовались и, судя по внешнему виду оружия, пользовались умело и часто. Вдоль стен ломаными рядами стояли доспехи. Ваймс не мог не заметить, что изрядную часть доспехов украшают огромные дыры. Потолок представлял собой полинявшее буйство поеденных молью знамен. Не требовалось особо тщательного расследования, чтобы понять: драться предки госпожи Овнец умели и любили.

Даже чашка чая в руке госпожи Овнец выглядела готовым разить клинком.

— Мои предки, — утвердительно кивнула она, следя за его загипнотизированным взглядом. — За последнюю тысячу лет ни один из Овнецов не умер в своей постели.

— Да что вы говорите?!

— Источник фамильной гордости, вроде того.

— Да, госпожа.

— Само собой, порядочное количество моих предков умерли в кроватях других людей.

Чашка капитана Ваймса застучала о блюдечко.

— Да, госпожа, — пробормотал он.

— Лично мне всегда казалось, «капитан» — это такое ВОИНСТВЕННОЕ звание. — Она улыбнулась, нежно и хрупко. — Я хочу сказать, полковники и прочие вечно такие надутые, майоры тоже все время пыжатся, но, когда смотришь на капитана, всегда чувствуешь, есть в нем что-то этакое, восхитительно ОПАСНОЕ. Итак, капитан, что же ты хотел мне показать?

Ваймс вцепился в свою коробку, как в пояс девственности.

— Я лишь хотел узнать, — нерешительно забормотал он, — какого роста достигают болотные… э-э…

Он прервался. В его нижних регионах происходило нечто ужасное.

Госпожа Овнец проследила за взглядом капитана.

— О, не обращай на него внимания, — жизнерадостно ободрила она. — Если будет приставать, просто кинь в него подушкой.

Маленький престарелый дракончик выполз из укрытия под стулом и положил на колени Ваймсу состоящую в основном из челюстей морду. Большими карими глазами он душераздирающе смотрел на Ваймса и тихонько капал ему на ноги чем-то, судя по ощущению, довольно едким. И при этом вонял, как ванна с кислотой.

— Это Яснозор Мабеллин Когтецап Первый, — сообщила её светлость. — Чемпион и производитель чемпионов. Но нет больше пороха в его пороховницах, совсем ослюнтяился. Любит, когда ему чешут брюшко.

Ваймс принялся как можно незаметнее дергаться, пытаясь сдвинуть старого дракона с места. Тот в ответ скорбно заморгал на него слезящимися глазами и закатил верхнюю губу, демонстрируя забор почерневших от копоти зубов-мотыг.

— Просто спихни его, если надоел, — весело посоветовала госпожа Овнец. — Ну так о чем ты там спрашивал?

— Я хотел узнать, каких размеров достигают болотные драконы? — объяснил Ваймс, пытаясь сменить позу.

Послышалось легкое рычание.

— И ты отправлялся в такую даль, чтобы задать мне этот вопрос? Ну… Если не ошибаюсь, Весельчак Когтецап Анкский достигал в высоту аж четырнадцати ладоней, — задумчиво припомнила госпожа Овнец.

— Э…

— Около трех футов шести дюймов, — любезно расшифровала она.

— И это самый большой? — с надеждой в голосе переспросил Ваймс.

Старый дракон начал тихонько похрапывать у него на коленях.

— О да. Но если честно, тот дракон был немного уродцем. Большинство из них не вырастают больше восьми ладоней.

Губы капитана Ваймса зашевелились в поспешных вычислениях.

— То есть больше двух футов? — рискнул он.

— Молодец. Это кобли, разумеется. Курки немножко меньше.

Капитан Ваймс не намерен был сдаваться.

— Кобль — это дракон-самец? — уточнил он.

— Только после двух лет, — победоносно сообщила госпожа Овнец. — До восьмимесячного возраста он зовется цыплом, затем, до четырнадцати месяцев, он — птушок, потом — топтун…

Капитан Ваймс сидел как в трансе, жуя кошмарный пирог и чувствуя, как его штаны медленно растворяются. Его захлестывал поток информации; как особи мужского пола сражаются, исторгая пламя, но в сезон кладки пламя — продукт окисления сложных кишечных газов — исторгают только курки,[115] дабы создавать необходимую для яиц бешеную температуру, в то время как самцы собирают топливо. Ещё он узнал, что стая болотных драконов называется «толпа» или «куча»; женская особь способна ежегодно отложить до двенадцати яиц, три кладки по четыре яйца соответственно, большая часть которых затаптывается рассеянными самцами; что драконы обоих полов большей частью безразличны друг к другу, да и вообще они интересуются исключительно топливом — с единственным исключением раз в два месяца, когда они становятся целеустремленными, как циркулярная пила.

У капитана Ваймса уже не было сил сопротивляться, когда его отвели в лачугу на заднем дворе, запаковали с ног до головы в кожаную, укрепленную металлическими пластинами кольчугу и препроводили в длинное приземистое здание, из которого доносились свист и уханье.

Температура была ужасной, но все же терпимой — по сравнению с коктейлем из запахов. Спотыкаясь, он тупо ходил от одного обитого железом загона к другому, пока хозяйка белых, грушеобразных, жутко орущих маленьких страшилищ с красными глазами представляла своих питомцев как «Лунгрош Герцогиня Маршпайнская, на данный момент в положении» или «Туманлун Цапкоготь III, завоевавший Главный Приз на прошлогодней выставке в Псевдополисе». На уровне пояса плясали струи бледно-голубого пламени.

Многие стойла украшали пришпиленные к ним розетки и удостоверения.

— А это Паинька Биндль Камнешлеп Щеботанский, — без тени сочувствия к обалдевшему гостю сообщила госпожа Овнец.

Ваймс как пьяный уставился через обожженный барьер на свернувшееся посреди пола маленькое создание. Оно примерно в той же степени походило на своих собратьев, в какой Шноббс походил на среднее человеческое существо. От кого-то из предков ему досталась пара бровей размером почти с крылья-обрубки, явно неспособные поддержать его в воздухе. Голова неправильной формы, как у муравьеда. Ноздри смахивают на всасывающие сопла реактивного двигателя. Если бы бедняге даже удалось подняться в воздух, ноздри бы раздулись до размеров двух парашютов и тащили бы его за собой.

Кроме того, он обратил на капитана Ваймса самый молчаливо-интеллигентный взгляд из всех взглядов, каким на него когда-либо смотрели представители животного мира, включая капрала Шноббса.

— Это бывает, — печально вздохнула госпожа Овнец. — Тут все от генов зависит.

— Действительно? — переспросил Ваймс.

Создавалось впечатление, что создание концентрирует всю энергию, которую его сородичи растрачивали на пламя и шум, и направляет её во взгляд, напоминающий раскаленную пику. Ваймсу невольно пришло на память, как сильно в детстве он хотел щенка. Но, боги, как они тогда голодали, ели все что угодно, лишь бы на нем было мясо.

До слуха капитана донеслись слова хозяйки драконов:

— Пытаешься разводить ради хорошего пламени, глубины чешуи, правильного цвета и так далее. Но иногда приходится мириться и с таким вот полным «фьюить».

Малыш-дракон снова обратил на Ваймса взор, который обеспечил бы этому созданию высшую награду в конкурсе под названием «Дракон, Которого Эксперты Больше Всего Захотели Бы Взять в Дом и Использовать в Качестве Портативной Газовой Зажигалки».

Полный «фьюить», повторил про себя Ваймс. Он не был уверен, что точно понимает значение этого слова, но общий смысл он уловил. Данная характеристика обычно присваивалась тому, что оставалось после извлечения всего, имеющего хоть какую-то ценность. Точь-в-точь как Ночная Стража, подумал он. Полный «фьюить», все до единого. И так похоже на него самого. Сага его жизни.

— Игра природы, — поведала её светлость. — Разумеется, мне и в голову не придет скрещивать его с кем-нибудь, тем более что он все равно не способен.

— Почему? — не понял Ваймс.

— Потому что драконы спариваются в воздухе, а ему с этими крыльями ни в жизнь не взлететь. Жаль, конечно, терять линию. Он ведь произошел от Трикуса Чешуйблеска, что у Бренды Родли. Ты с Брендой знаком?

— Э-э, нет, — покачал головой Ваймс. Госпожа Овнец принадлежала к разряду людей, предполагающих, что её знакомых знают все.

— Очень милая жирная дура. Впрочем, его братья и сёстры формируются очень хорошо.

Бедная тварюга, подумал Ваймс. Одним словом, вот она, Природа. Так и норовит подсунуть порченый товар.

Ничего удивительного, что её обычно по матери…

— Ты говорил, что хочешь что-то показать, — подтолкнула его госпожа Овнец.

Ваймс, не говоря ни слова, вручил ей коробку. Стянув плотные перчатки, госпожа Овнец откинула крышку.

— Гипсовый отпечаток следа, — без затей констатировала она. — И что?

— Вам это что-нибудь напоминает?

— Может принадлежать болотной птице.

— О! — у Ваймса упало сердце.

Госпожа Овнец рассмеялась.

— Или действительно большому дракону. Что, в музее каком добыл?

— Нет. На улице, сегодня утром.

— Ха! Кто-то знатно посмеялся над тобой, дружище!

— Э-э… Там ещё было, как бы это объяснить, косвенное доказательство…

И он все рассказал. Она с удивлением воззрилась на него.

— Драко нобилис, — прохрипела она.

— Простите, не понял? — переспросил Ваймс.

— Драко нобилис. Дракон благородный. В противоположность этим ребятам, — она махнула рукой в сторону тесных рядов посвистывающих ящериц. — Драко вульгарис, что тут скажешь. Но ведь они, то есть большие драконы, давным-давно вымерли. Говорить о них как о чем-то реальном — бессмыслица. Тут не может быть двух мнений. Они были прекрасны, действительно прекрасны. Весили целые тонны. Из всех когда-либо летавших созданий — самые большие. До сих пор все гадают, как они держались в воздухе.

Только тут они заметили, что происходит что-то неладное.

Внезапно стало очень тихо.

Драконы в своих загонах замолчали. Насторожились. И блестящими глазами неподвижно уставились на крышу.

Моркоу огляделся. Во всех направлениях тянулись полки. На этих полках стояли книги. Он высказал примерное предположение:

— Это ведь библиотека, я прав?

Библиотекарь по-прежнему мягко, но цепко держал юношу за руку и вел его по лабиринту переходов.

— Здесь находится труп? — продолжал гадать Моркоу. — Наверное, да. О, это необычное убийство! Труп в библиотеке. За этим может крыться что угодно.

Наконец орангутан дошлёпал до места назначения и остановился перед полкой, ничем на первый взгляд не отличающейся от остальных. Некоторые книги были прикованы цепями. В одном месте ряд книг разрывался зияющей пустотой. Библиотекарь указал пальцем.

— У-ук.

— Да, ну и что? Дыра в месте, где должна быть книга.

— У-ук.

— Книгу унесли. Книгу унесли? И ты вызвал стражников, — Моркоу горделиво выпятил грудь, — потому что кто-то унес КНИГУ? Ты считаешь, это хуже убийства?

Библиотекарь посмотрел на него взглядом, который обычно приберегают для людей, задающих вопросы типа: «Что плохого в геноциде?»

— Фактически ты совершил правонарушение, это называется преступным разбазариванием драгоценного времени Ночной Стражи, — сурово сообщил Моркоу. — Почему ты не сообщил об этом главному волшебнику — или кто там у вас начальник?

— У-ук. — Несколькими удивительно скупыми жестами библиотекарь дал понять, что большинство волшебников не в состоянии найти даже собственную задницу.

— Так или иначе, я не знаю, что мы с этим можем поделать, — сказал Моркоу. — Как называется книга?

Библиотекарь поскреб в затылке. Над этим придется поломать голову. Он повернулся лицом к Моркоу, сложил кожаные, словно одетые в перчатки, руки, затем открыл ладони.

— Я ЗНАЮ, что это книга. Как она называется?

Библиотекарь вздохнул и поднял вверх пальцы.

— Четыре слова? — пытался расшифровать Моркоу. — Первое слово. — Орангутан сдвинул кончики двух сморщенных пальчиков. — Короткое слово? А. О. У…

— У-ук!

— О? О. Второе слово. Как? А-а. Первый слог. Палец? Ты прикасаешься пальцем к пальцу. Сжимаешь кулак.

Орангутан зарычал и театрально потянул себя за большое волосатое ухо.

— А, похоже на ЗВУК. Палец? Рука? Добавление. Прибавление. Отрезание. Более короткое слово… При. Второй слог. Призыв. Третий слог. Короткий. Очень короткий. О. И. Ун. Он. ан. Призыв-ать? Призыв-ан? Призывании. Призывании. О призывании кого-то. А забавно, а! Третье слово. Целое слово…

Он пристально смотрел, как библиотекарь выписывает загадочные круги.

— Что-то большое. Огромное. Огромно большое. Хлопающее крыльями. Огромная, большая, хлопающая крыльями, прыгающая штука. Зубы. Сердится. Фыркает. Дует. Огромная, большая гигантская, дующая, хлопающая крыльями штука. — От добросовестных попыток понять орангутана на лбу Моркоу проступил пот. — Сосущая пальцы. Что-то, сосущее пальцы. Обожжено. Горячо. Огромная, большая, горячая, дующая, хлопающая крыльями штука.

Библиотекарь закатил глаза. Хомо сапиенс, говорите? Спасибо большое, оставьте это добро себе.

Гигантский дракон плясал и выписывал круги в воздушной стихии над городом. Он был цвета лунного сияния, отраженного от чешуи. Время от времени дракон резко разворачивался и обманчиво медленно скользил над крышами, просто радуясь полету, радуясь жизни.

Но все это неправильно, думал Ваймс. Одна его часть замирала от восторга перед неповторимой красотой зрелища, однако некая настойчивая, настораживающе маленькая группка притаившихся в изнанке синапсов мозговых клеток выводила на стенах восхищения призывные каракули — неразборчиво, но упорно.

Это чертовски большая ящерица, презрительно насмехались они. Небось, весит целые тонны. Ни одно существо такого размера не способно летать, какие бы там крылья у него ни были. И что тут делает эта летающая ящерица со здоровенными чешуйками на спине?

В пятистах футах над головой Ваймса в воздух с ревом вырвалось сине-белое пламя.

Вот это абсолютно невозможно! А как же губы? Они должны в угольки превратиться!

Госпожа Овнец стояла с открытым ртом. Маленькие дракончики, по-прежнему сидящие в своих клетках, громко и настойчиво выли.

Гигантский зверь развернулся и устремился вниз, на крыши. Опять полыхнуло пламя. Внизу занялись желтые язычки пожаров. Все было проделано так спокойно и с таким стилем, что Ваймсу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: дракон подпалил несколько городских зданий.

— О боги! — воскликнула госпожа Овнец. — Он использует термалы! Вот для чего на самом деле у них огонь! — Она обернулась к Ваймсу, её безнадежно сумасшедшие глаза светились диким восторгом. — Мы присутствуем при событии, которое никто не видел в течение многих веков! Ты вообще отдаешь себе отчет, что происходит?

— Отдаю. Этот чертов летающий крокодил поджигает мой город! — проорал Ваймс. Но она не слушала.

— Где-то должна быть размножающаяся колония, — лихорадочно продолжала госпожа Овнец. — Столько времени прошло! Как ты думаешь, где эта колония?

Ваймс не знал. Но он поклялся себе, что обязательно это выяснит и задаст колонии несколько очень серьезных вопросов.

— Яйцо, яичко… — выдохнула госпожа Овнец в порыве скотоводческого энтузиазма. — Прикоснуться бы к нему…

Он уставился на неё, не веря своим ушам. «Наверное, я очень испорченный», — мелькнула шальная мысль.

В расстилающемся под ними городе заполыхало ещё одно здание.

— На какие расстояния способны перемещаться эти существа? — он говорил очень медленно и отчетливо, словно обращаясь к ребенку.

— Они очень территориальные животные, полюбят одно место и там обитают, — трепетно пробормотала её светлость. — Согласно легенде, они…

Ваймс вовремя сообразил, что ещё чуть-чуть — и придется глотать очередную порцию драконологии.

— Ваша светлость, мне нужны только факты, — нетерпеливо прервал он.

— Не очень далеко, — ответила она, слегка шокированная.

— Большое спасибо, госпожа, вы очень помогли закону, — пробормотал Ваймс и бросился бежать.

Значит, где-то в городе. Вокруг только поля и болота. Эта проклятая скотина обитает где-то в городе.

Хлопая сандалиями по булыжникам, он стремительно преодолевал улицы. Где-то в городе! Что, само собой, абсолютно нелепо! Совершенно нелепо и невозможно.

Он этого не заслужил. «Это чудовище могло появиться в любом из городов Диска, — думал он. Так нет ведь, попало именно в мой…»

К тому времени, как капитан Ваймс достиг реки, дракон исчез. Но над улицами висела завеса дыма, и были организованы несколько человеко-ведерных цепочек, по которым комья реки передавались к горящим зданиям.[116] Работе существенно препятствовали людские толпы — жители города потоком хлынули на улицы, таща из домов свои пожитки. Большая часть городских зданий была сооружена из дерева и тростника, и люди не хотели рисковать.

На самом деле опасность была на удивление незначительна. Загадочно незначительна, приходили вы к выводу, взвесив все факты.

Именно в те дни Ваймс тайком начал носить с собой записную книжку, тщательно регистрируя нанесенный ущерб, как будто факт регистрации ущерба делал мир более понятным местом:

«Памищение: Каретный Сарай (пренадлижащий ниагрисивнаму тарговцу, который видил, как загарелась ево новая павоска).

Памищение: малинькая аващная лавка (пападание очень точное)».

Ваймс задумался над этой проблемой. Он как-то купил в этой лавчонке несколько яблок. И чем она так не угодила дракону?

Тем не менее какой умный поступок со стороны дракона, думал капитан Ваймс, направляясь к штаб-квартире Ночной Стражи. Стоит вспомнить обо всех дровяных складах, стогах сена, тростниковых крышах и бочонках с маслом, и диву даешься — дракон умудрился напугать весь город, на деле не нанеся никакого вреда.

Лучи утреннего солнца уже пробивались сквозь клубы дыма, когда он толчком отворил дверь караулки. Вот он, дом. Это тебе не каморка с голыми стенами во флигеле свечной мастерской, что в переулке Виксона, — нет, там он только спит, — а безобразная, выкрашенная в коричневый цвет комната, пахнущая нечищеным камином, трубкой сержанта Колона, загадочной личной проблемой Шноббса и с недавних пор полировочной жидкостью Моркоу. Он чувствовал себя здесь почти как дома.

В комнате никого не было. Это не вызвало в нем особого удивления. Тяжело ступая, он пересек кабинет и плюхнулся в кресло, подушки которого даже не слишком прихотливая собака мгновенно вышвырнула бы из своей конуры. Натянув на глаза шлем, он попытался сосредоточиться.

Нет смысла устраивать беготню. Посреди дыма и суматохи дракон исчез так же неожиданно, как и появился. Устроить беготню всегда успеешь. Вопрос в том, куда бежать…

Он оказался прав. Водоплавающая птица! Теперь ему предстоит разыскать дракона в городе с миллионным населением.

Он почувствовал, как его рука совершенно непроизвольно выдвинула нижний ящик и три пальца, действуя в точном согласии с приказами спинного мозга, вытащили бутылку. Это была одна из тех бутылок, которые опустошались сами по себе. Логика говорила ему, что время от времени он, должно быть, начинал одну; взламывая печать, видел, как внутри у самого горлышка поблескивает янтарная жидкость… Проблема в том, что он не помнил процесса опустошения бутылок. Словно они уже прибывали на две трети пустыми…

Капитан Ваймс уставился на этикетку. Похоже, это Древнее Отборное Виски «Драконья Кровь», производимое неким Джимкином Пивомесом. Дешевое и крепкое, оно годится, чтобы устроить пожар; оно неплохо чистит ложки. И достаточно нескольких глотков, чтобы почувствовать себя хорошо.

Разбудил его Шноббс, тряся за плечи. Он поведал капитану новости о том, что в городе объявился дракон и что сержанту Колону пришлось совсем худо. Ваймс сидел и по-совиному моргал, пока новости омывали его, как волны. Очевидно, когда на нижних регионах человека вдруг сосредоточивает свое внимание огнедышащий ящер, такое может подорвать даже самую крепкую конституцию. Подобные переживания могут оставить на человеке долго не проходящий отпечаток.

Ваймс все ещё переваривал новости, когда явился Моркоу с вихляющим позади библиотекарем.

— Вы видели его? Вы видели? — восклицал Моркоу.

— Мы все его видели, — мрачно сказал Ваймс.

— Я знаю о нем все! — победоносно сообщил Моркоу. — Кто-то вызвал его с помощью магии. Из библиотеки украли книгу, и угадайте, как она называется?

— Ума не приложу как, — слабым голосом отозвался Ваймс.

— Она называется «О Призывании Драконов»!

— У-ук, — подтвердил библиотекарь.

— Да? И о чем же она? — оживился Ваймс.

Библиотекарь закатил глаза.

— Она о том, как вызывать в наш мир драконов. С помощью волшебства!

— У-ук!

— А это незаконно, вот так! — довольно заявил Моркоу. — Выпускание на Улицы Смертельно Опасных Существ, которые в противоположность Диким Животным (Правила Содержа…)

Ваймс застонал. Это значит — волшебники. Ничего, кроме неприятностей, от волшебников ждать не приходится.

— Я полагаю, — осведомился он, — где-то должен существовать ещё один экземпляр этой книги?

— У-ук, — потряс головой библиотекарь.

— А ты, само собой, не знаешь, что в ней, — вздохнул Ваймс. — Что? О. Три слова, — утомленно произнес он. Первое слово. Похоже на… Вопрос. Что. Где. Почему. Как. Значит, как. Второе слово. Вопить. Орать. Звать. Вызывать… Да, это и так ясно, но я имел в виду, может, тебе известны какие-то подробности? Нет. Понятно.

— Что мы теперь будем делать, сэр? — встревожено спросил Моркоу.

— Он там, — монотонно, нараспев произнес Шноббс. — Уполз в глубь земли, как заведено в дневные часы средь драконов. Свернулся кольцами в своей сокрытой от глаз людских берлоге, на кладе большом сплошь из золота, и видит древние сны рептилий касаемо зари времён. Он просто ждёт, пока упадет таинственной ночи полог, дабы наружу вылезти и… — Некоторое время помолчав, он угрюмо осведомился: — А чего это вы на меня так уставились?

— Очень поэтично, — осторожно заметил Моркоу.

— Но ведь всем известно, что настоящие драконы спали на кладах с золотом, — голос Шноббса звучал раздраженно. — Широко известный народный миф.

Ваймс невидящим взором смотрел в ближайшее будущее. При всей испорченности Шноббса его поведение служило показателем того, что происходит сейчас в уме среднего гражданина. Шноббса можно было смело использовать как своего рода лабораторную крысу, чтобы предсказывать, что произойдет дальше.

— Я так думаю, ты был бы не прочь выяснить, где находится этот самый клад? — закинул он пробную удочку.

Вид у Шноббса стал ещё более скользким, чем обычно.

— Ну, капитан, честно говоря, я, конечно, подумывал о том, чтобы поразнюхать чуть-чуть… В свободное от дежурств время, конечно, — находчиво добавил он.

— О боги! — только и мог сказать Ваймс.

Он поднял пустую бутылку и с величайшей осторожностью поместил её обратно в ящик.

Озаренные Братья нервничали. От брата к брату, искрясь и потрескивая, перепрыгивал страх.

Это был страх человека, который, поэкспериментировав с насыпанием пороха и забиванием пыжа, вдруг обнаружил, что спускание затвора приводит к оглушительному выстрелу, и теперь боится, что очень скоро кто-нибудь заявится с вопросом, кто тут, черт побери, так расшумелся.

Однако Верховный Старший Наставник знал, что они у него в руках. Испуганно блеющие овцы, растерявшиеся ягнята. Поскольку они искренне считали, что ничего хуже сделанного уже не сотворишь, братья будут изо всех сил жать на педали, проклинать мир и притворяться, будто именно такого результата они и добивались. О, наслаждение властью…

И только брат Штукатур радовался абсолютно искренне.

— Пусть это послужит уроком для всех угнетающих торговцев овощами, — твердил он.

— О да, — согласился брат Привратник. — Только такой вот вопрос, дракон ведь не может взять и объявиться прямо здесь, среди нас?

— Я — то есть я хотел сказать — МЫ контролируем ситуацию, — успокоил Верховный Старший Наставник. — Власть в наших руках. Смею вас уверить.

Братья чуть повеселели.

— А теперь, — продолжал Верховный Старший Наставник, — пора решать вопрос с королем.

Братья, за исключением брата Штукатура, приняли торжественный вид.

— Так мы его уже нашли? — спросил брат Штукатур. — Вот повезло-то.

— Ты что, вообще никогда не слушаешь? — отрезал брат Сторожевая Башня. — Все это объяснялось на прошлой неделе, никакого короля искать не надо, мы сами его сделаем.

— А мне казалось, он должен появиться. Следуя своему предназначению.

Брат Сторожевая Башня хихикнул:

— Вот мы и поможем этому самому Предназначению.

Надежно скрытый плотным капюшоном Верховный Старший Наставник улыбнулся. Этот таинственный процесс, нет, просто поразительно… Ты преподносишь им ложь, а потом, когда потребность в ней отпадает, врешь ещё что-нибудь и сообщаешь, что они победоносно движутся по пути мудрости. И они, вместо того чтобы рассмеяться тебе в лицо, покорно следуют за тобой, надеясь, что на дне всей этой лжи найдут правду. И мало-помалу принимают неприемлемое. Поразительно.

— Черт побери, а ведь умно, — заявил брат Привратник. — Но как мы это сделаем?

— Верховный Старший Наставник все рассказывал, неужели вы ничегошеньки не помните? Мы находим видного парня, который умеет слушаться, он убивает дракона, и дело в шляпе. Все очень просто. Это куда разумнее, чем дожидаться так называемого настоящего короля.

— Но, — по-видимому, брат Штукатур всерьез увлекся размышлениями, — если мы управляем драконом, а мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО управляем им, так? Так. Тогда нам не нужно, чтобы кто-то убивал его, мы просто прекратим вызывать эту тварь, и все будут счастливы, я прав?

— Ну как же, так я себе все и представил, — злобно отозвался брат Сторожевая Башня. — Мы, значит, появляемся, говорим: «Привет, больше мы ваши дома не поджигаем, правда мы хорошие?» Толпа придет в восторг. Нет, весь смысл затеи с королем состоит в том, что он станет вроде как…

— Неотразимо убедительным и романтическим символом абсолютной власти, — мелодично подсказал Верховный Старший Наставник.

— Точно, — подтвердил брат Сторожевая Башня. — Убедительная власть. Именно так.

— О, я понял! — воскликнул брат Штукатур. — Правильно. Хорошо. Именно этим король и будет.

— Именно этим, — подтвердил брат Сторожевая Башня.

— Никто ведь не возражает против убедительной власти.

— И правильно делает, — мрачно заявил брат Сторожевая Башня.

— Это было бы прямо подарком с неба, найти истинного короля прямо сейчас, — кивнул брат Штукатур. — Шанс — один на миллион.

— Мы НЕ НАШЛИ настоящего короля. Нам НЕ НАДО его искать, — принялся утомленно растолковывать Верховный Старший Наставник. — Объясняю в последний раз! Я только что подыскал подходящего парня, он хорошо смотрится в короне, может взойти на престол и умеет размахивать мечом. А теперь просто молчите и СЛУШАЙТЕ…

Умение размахивать мечом — крайне важная деталь. Владеть мечом и размахивать им — абсолютно разные вещи. Согласно мнению Верховного Старшего Наставника, владение мечом скорее имеет отношение к запутанной династической хирургии. Оно больше похоже на «выпад-удар». В то время как король должен уметь размахивать мечом. Причём при взмахе меч должен правильно отразить свет, так чтобы у зрителей не оставалось сомнений: перед ними избранник Судьбы. Наставник потратил массу времени на изготовление меча и щита. Это стоило ему кучу денег. Щит сиял подобно новенькому доллару в руке трубочиста, а меч, меч был величествен…

Он был длинный и сияющий. Он выглядел как предмет, который сотворил некий гений работы по металлу — один из тех щупленьких зен-мастеров, которые работают только на заре и способны превратить бесформенный сэндвич из сложенных металлических листов в нечто, обладающее разящей остротой скальпеля и победоносной мощью сексуально обезумевших, накачанных допингом носорогов, — сотворил и затем в слезах ушел на пенсию, потому что ему больше никогда, никогда в жизни не сделать ничего подобного. На рукояти искрилось такое количество драгоценных камней, что её приходилось оборачивать в бархат, иначе смотреть на неё можно было только через закопченное стекло. Простого прикосновения к ней уже было достаточно, чтобы пережить ощущение королевской власти.

А что касается парня… это был троюродный брат Наставника, сообразительный и тщеславный, а также по-аристократически глуповатый. На данный момент он находится под стражей в отдаленной деревенской усадьбе, снабженный соответствующим количеством вина и молодых Дамочек — хотя всем женщинам он предпочитал свое отражение в зеркале. Очень вероятный кандидат в герои — хмуро прокомментировал про себя Верховный Старший Наставник.

— То есть, — сказал брат Сторожевая Башня, — он НЕ НАСТОЯЩИЙ последник престола?

— Что ты имеешь в виду? — переспросил Верховный Старший Наставник.

— Ну, сами знаете, как это бывает. Судьба играет забавные шутки. Ха-ха. Вот будет забавно, а, — брат Сторожевая Башня подмигнул, — если парнишка возьмет да окажется настоящим королем. После всей этой суматохи…

— НАСТОЯЩИХ КОРОЛЕЙ БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ! — рявкнул Верховный Старший Наставник. — Вы что себе воображаете? Что кто-то там веками болтается по лесам, терпеливо передавая из поколения в поколение меч и родимое пятно? И вы верите в эти ВОЛШЕБНЫЕ СКАЗКИ! — последние слова он буквально выплюнул.

Да, он прибегнул к волшебству как к средству достижения цели; цель, конечно, оправдывает средства и тому подобное, но верить во все это, верить так, как будто эта сказка обладает силой и в ней есть логика… Его буквально передернуло.

— О небо, будьте же вы логичны! Будьте наконец рациональны. Даже если кто-то из королевской семьи выжил, кровь потомков, дошедшая до наших времён, должна быть настолько разбавлена, что уже тысячи людей могли бы заявить свое право на престол. Даже, — он сделал паузу, подыскивая наименее вероятного претендента, — даже кто-нибудь вроде брата Туговотса. — Он воззрился на внимавшее собрание. — Кстати, что-то я не вижу его сегодня.

— Забавная штука случилась, — задумчиво произнес брат Сторожевая Башня. — Вы не слышали?

— О чем?

— Вчера вечером, когда он возвращался домой, его укусил крокодил. Вот бедолага.

— ЧТО?

— Один шанс на миллион. Животное сбежало из зверинца, или что-то в этом роде, и лежало себе тихонько у Туговотса на заднем дворе. Тот шёл через двор, собираясь нащупать под ковриком ключ и открыть дверь, тут-то крокодил его и цапнул, прямо у фьюнцев.[117] — Покопавшись в рясе, брат Сторожевая Башня вытащил засаленный коричневый конверт. — Мы собираем пожертвования, чтобы купить ему винограда и каких-нибудь фруктов, не знаю, согласитесь ли вы принять участие, э-э…

— Запишите на меня три доллара, — сказал Верховный Старший Наставник.

Брат Сторожевая Башня кивнул.

— Забавная штука, — словно размышляя вслух, произнес он, — именно столько я и записал.

«Осталось всего несколько ночей, — думал Верховный Старший Наставник. — К завтрашнему дню люди впадут в такое отчаяние, что коронуют даже одноногого тролля, если это поможет избавиться от дракона. А у нас уже будет наготове король, а у короля — советник, надежный человек, разумеется, и все это отребье можно будет послать подальше. И тогда конец переодеваниям, конец ритуалам…

Конец дракону.

Я могу бросить это, — убеждал себя он. — Брошу в любой момент».

Улицы рядом с дворцом патриция были запружены народом. Кругом царила маниакальная атмосфера карнавала. Наметанный глаз Ваймса мгновенно оценил имеющийся ассортимент. Типичный случай анк-морпоркской толпы в момент кризиса: половина пришла повозмущаться и пожаловаться, четверть — посмотреть на первую половину, а остальные — чтобы грабить всех прочих, приставать к ним и продавать горячие сосиски в тесте. Присутствовали, однако, и несколько новых личностей. Толпу рассекали мужчины свирепого вида, с переброшенными через плечо большими мечами и свисающими с поясов плетьми.

— Новости распространяются быстро, — прокомментировал капитану в ухо знакомый голос. — Доброе утро, капитан.

Ваймс взглянул в ухмыляющееся, бледное как смерть лицо Себя-Режу-Без-Ножа Достабля. Достабль специализировался на товарах, которые можно по-быстрому спихнуть на шумном уличном углу, а поставщиками его товаров были, как правило, уличные повозки, возницы которых слишком редко оглядывались за спину.

— Привет, Себя-Режу, — рассеянно поприветствовал Ваймс. — Чем торгуешь?

— Штука самая что ни на есть реальная, капитан. — Достабль наклонился чуть ближе. Он принадлежал к тому типу людей, в устах которых обычное пожелание доброго утра звучит как уникальное-случающееся-раз-в-жизни-только-сегодня предложение. Глазные яблоки Достабля вращались в глазницах туда-сюда, точно два грызуна, ищущие, как бы выбраться. — Сейчас без этого никуда. Антидраконий крем. Гарантия качества — если дракон вас сжигает, деньги за товар возвращаются, нет вопросов.

— То есть ты хочешь сказать, — неторопливо ответил Ваймс, — в случае, если меня заживо поджарят, ты сразу вернешь деньги?

— Разумеется. Лично в руки покупателю, — разъяснил Себя-Режу-Без-Ножа Достабль. Открутив крышку у банки с ярко-зеленой мазью, он сунул товар под нос Ваймсу. — Приготовлено из более чем пятидесяти различных специй и трав по рецепту, известному только кучке древних монахов, которые живут на какой-то горе где-то там. Доллар банка, и поверь, себя без ножа режу. Все на благо общества, — пылко добавил он.

— Отдай своим древним монахам. Быстро же они это состряпали.

— Шустрые, засранцы, — согласился Достабль. — А все медитация и яковый йогурт.

— Слушай, Себя-Режу, что происходит? — сменил тему Ваймс. — Кто эти ребята с большими мечами?

— Охотники на драконов, капитан. Патриций объявил награду в пятьдесят тысяч долларов всякому, кто принесёт ему драконью голову. Отдельно от дракона; он не дурак, этот парень.

— Что?

— Так он сказал. И то же самое написано на плакатах.

— Пятьдесят тысяч долларов?!

— Кто-то от души заработает, а?

— Это скорее дракон от души наестся, — обеспокоено заметил Ваймс. Ох, будут от этого неприятности, попомнят ещё его слова. — Но ты-то что? Почему ты не хватаешь меч и не присоединяешься к этой компании?

— Я скорее по части обслуживания, капитан.

Достабль таинственно зыркнул по сторонам и сунул Ваймсу кусок пергамента. Объявление гласило:

«Антидраконьи зеркальные щиты — 500 анкских долларов

Портативные определители лежбища — 250 анкских долларов

Противодраконьи стрелы — 100 анкских долларов штука

Лопаты — 5 анкских долларов

Пики — 5 анкских долларов

Мешки — 1 анкский доллар»

Ваймс вернул пергамент.

— А мешки зачем? — поинтересовался он.

— В расчете на драконьи сокровища, — объяснил Достабль.

— Ах да, — мрачно кивнул головой Ваймс, — разумеется.

— Скажу тебе знаешь что, — продолжал Достабль, — скажу тебе вот что. Для вас, наших защитников, десять процентов скидка.

— Но ты себя без ножа режешь, да?

— Для офицеров — целых пятнадцать процентов! — принялся горячо убеждать Достабль уходящего Ваймса.

Причина легкой паники в его голосе вскоре прояснилась. Кругом кишмя кишели конкуренты.

Жители Анк-Морпорка не были от природы героями, зато были прирожденными торгашами.

В радиусе нескольких футов Ваймс мог приобрести неограниченное количество единиц магического оружия с этикеткой «Сиртификат подлинасти» на каждом предмете, плащ-невидимку — здорово, подумал он, полюбовавшись на хитрюгу-продавца, который крайне ловко пользовался пустой рамой от зеркала, — и в качестве разрядки драконьи бисквиты, воздушные шарики и трещотки на палочках. Медные браслеты, гарантирующие защиту от драконов, также были неплохой задумкой.

Мешков и лопат было не меньше, чем мечей.

Золото, вот в чем все дело. Драконьи сокровища. Ха!

Пятьдесят тысяч долларов! Офицер Ночной Стражи зарабатывает тридцать долларов в месяц, и за эти гроши ему выбивают зубы…

Чего только не купишь на пятьдесят тысяч долларов…

Некоторое время Ваймс размышлял на эту тему, а затем принялся перебирать то, что МОЖНО купить на пятьдесят тысяч долларов. Второй список получился намного больше первого.

Он чуть не налетел на группу мужчин, столпившихся у прибитого к стене объявления. Объявление действительно гласило, что за голову терроризирующего город дракона полагается пятьдесят тысяч и что эти деньги будут немедленно выплачены отважному герою, доставившему драконью голову во дворец.

Один из собравшихся — главный герой, судя по размерам, вооружению и тому, как медленно он водил пальцем по буквам, — читал вслух для остальных.

— …В, ва, ва два, ва дваретс, — в конце концов завершил он.

— Пятьдесят тысяч, — задумчиво произнес один из второстепенных героев, потирая подбородок.

— Дешевка, — прокомментировал местный специалист. — Существенно ниже общепринятой цены. Положены рука дочери и полкоролевства в придачу.

— Да, но он ведь не король. Он патриций.

— Ну, тогда половина патрицианства, или что там у патрициев. Кстати, дочка-то у него симпатичная?

Этого охотники за удачей не знали.

— Он не женат, — подал голос Ваймс. — И дочери у него нет.

Собравшиеся дружно обернулись на капитана. В их глазах явственно читалось презрение. Не исключено, что каждый день они просто в качестве разминки убивали пару десятков таких, как он.

— Нет дочери? — наконец произнес один из героев. — Хочет, чтобы люди сражались с драконами, а у самого даже дочери нет?

Почему-то Ваймс почувствовал себя обязанным выступить в защиту правителя города.

— Зато у него есть собачка, которую он очень любит, — объяснил Ваймс.

— Вот гад, даже дочери у него нет, — с чувством произнес какой-то охотник на драконов. — И что такое в наше время пятьдесят тысяч? Да на одни только сети больше истратишь.

— Эт’ точно, — подтвердил другой. — Люди думают, это все удача, но они не учитывают, что, во-первых, никакой пенсии нам не полагается, а потом ещё медицинские расходы, снаряжение тоже покупаешь сам, сети, трос…

— …И от девственниц большой износ, — кивнул толстенький охотник-коротышка.

— Ага, да что там гово… от девственниц?

— Моя специализация — единороги, — смущенно улыбаясь, объяснил охотник.

— Неужели? — Первый из принимавших участие в разговоре имел вид человека, которого хлебом не корми дай задать уточняющий вопросик. — А я думал, в наше время они уже и не встречаются…

— Здесь ты прав. Единороги тоже перевелись, — согласился охотник на единорогов.

У Ваймса сложилось впечатление, что это была единственная шутка охотника за всю жизнь — только сам охотник этого не понял.

— М-да… Тяжелые времена, — отрывисто заключил первый.

— С чудовищами тоже сплошные проблемы, — вставил другой. — Я слышал историю, как один парень, в общем, он убил чудище одно из озера, но потом прибил трофейную лапу над дверью и…

— Дабы другим неповадно было, — поддержал один из слушавших.

— Точно, и что бы вы думали? Его мамаша такой хай подняла. Абсолютно честно вам говорю, вломилась на следующий день к нему в комнату и давай парня облаивать, что он, мол, всякую дрянь в дом тащит. Вот оно, уважение!

— С женщинами всегда труднее, — мрачно согласился один из охотников. — Я знавал как-то одну косоглазую горгону, о, это был чистый кошмар. Без конца превращала собственный нос в камень.

— В общем, каждый раз мы рискуем собственными задницами, — подвел итог специалист. — Если бы я получал по доллару за каждую лошадь, которую сожрало прямиком из-под меня какое-нибудь чудище…

— Правильно говоришь. Пятьдесят тысяч долларов? Пусть подавится ими.

— Ага.

— Верно. Дешевка.

— Пошли, опрокинем по стаканчику.

— Идём отсюда.

Они закивали, согласные в праведном возмущении, и зашагали в сторону «Залатанного Барабана» — все, кроме специалиста, который остановился и неловко, бочком вернулся к Ваймсу.

— А какой породы собака? — спросил он.

— Что? — не понял Ваймс.

— Я спросил, какой породы у него собака?

— По-моему, маленький жесткошерстный терьер, — подумав, ответил Ваймс.

Охотник некоторое время раздумывал над полученными сведениями.

— Не-а, — в конце концов сказал он и заторопился за остальными.

— У него ещё, кажется, тетушка в Псевдополисе, — крикнул вслед ему Ваймс.

Ответа не последовало. Капитан Ночной Стражи пожал плечами и продолжил путь сквозь толпу, прокладывая себе дорогу к дворцу патриция…

…Где патрицию в это время приходилось несладко.

— Господа! — рявкнул он. — Я действительно ума не приложу, что делать дальше.

Собравшиеся руководители гражданских ведомств забормотали.

— Согласно традиции, в трудные минуты, подобные этой, в городе должен появиться герой, — высказался президент Гильдии Убийц. — Победитель драконов. Где он, хочу я спросить? Почему наши учебные заведения не выпускают молодых людей, обладающих нужными для общества навыками?

— Пятьдесят тысяч долларов не такие уж и деньги, — заявил председатель Гильдии Воров.

— Возможно, что для вас, господа, это не такие уж и деньги, но это все, что может выделить город, — отрезал патриций.

— Если город не может выделить больше, недолго ж ещё этому городу осталось, — пожал плечами вор.

— А что насчет торговли? — выступил представитель Гильдии Купцов и Торговцев. — Никто ведь не повезет по морю деликатесы только для того, чтобы их здесь превратили в пепел. По-моему, я прав.

— Господа! Господа! — Патриций воздел руки в примирительном жесте. — Мне кажется, — воспользовавшись краткой паузой, продолжил он, — что здесь мы имеем дело с чисто магическим явлением. По этому вопросу я хотел бы выслушать мнение нашего ученого друга. Гм-м?

Кто-то пихнул в бок аркканцлера Незримого Университета, который как раз начал клевать носом.

— А? Что? — забормотал волшебник, неожиданно приведенный в состояние бодрствования.

— Мы вот тут задавались вопросом, — громко осведомился патриций, — что вы, волшебники, намерены делать с этим вашим драконом?

Аркканцлер был стар, но жизнь, проведенная в условиях жесткой конкурентной борьбы с товарищами по профессии, в атмосфере древнего интриганства Незримого Университета, выработала в нем способность мгновенно находить кучу доводов в свою защиту. Аркканцлеры, пропускающие мимо ушей подобные «невинные» замечания, долго не заживаются.

— С нашим драконом? — уточнил он.

— Всем хорошо известно, что большие драконы вымерли, — резко ответил патриций. — Кроме того, их естественной средой обитания была сельская местность. Поэтому мне кажется, что данный экземпляр был, вероятно, призван сюда посредством волш…

— Со всем уважением, лорд Витинари, — прервал его аркканцлер, — позволю себе заметить: раньше действительно считалось, что драконы вымерли, однако новые данные, осмелюсь заметить, заставляют несколько усомниться в этой теории. Что же касается среды обитания, то данный случай является очередным примером изменения поведенческого образца, что было вызвано расширением городских территорий и распространением их на сельскую местность, в результате чего многие доселе дикие существа перешли, более того, во многих случаях прямо-таки рванулись к более цивилизованному образу жизни, и многие из них процветают благодаря новым, открывшимся перед ними возможностям. Например, с недавних пор в университетские мусорные баки повадились лазать лисы…

Аркканцлер сиял. Он ухитрился выдать все это, практически не задействовав мозги.

— То есть ты утверждаешь, — медленно переспросил убийца, — что мы имеем дело с первым ЦИВИЛИЗОВАННЫМ драконом?

— Такова эволюция, — довольно ответил волшебник. — И судя по всему, эволюция опять победит, — добавил он. — Есть где вить гнезда, и еды более чем достаточно.

Высказывание было встречено гробовым молчанием. Наконец, паузу нарушил торговец:

— А чем питаются эти драконы?

Вор пожал плечами.

— Лично мне припоминаются истории о прикованных к скалам девственницах, — высказался он.

— Тогда у нас эти драконы подохнут с голоду, — хмыкнул убийца. — Тут скал отродясь не бывало. Равнина.

— Также они совершали налеты на близлежащие селения, — высказался вор. — Не знаю, поможет ли это…

— Так или иначе, лорд Витинари, — заключил предводитель купцов и торговцев, — это ваша проблема.

Пять минут спустя патриций, кипя от раздражения, мерил шагами продолговатый кабинет.

— Они смеялись надо мной, — воскликнул патриций. — Я читал это в их глазах!

— А вы предлагали организовать специальную комиссию по драконам? — спросил Воунз.

— Разумеется, предлагал! На этот раз фокус не сработал. Знаешь, я действительно склоняюсь к увеличению суммы вознаграждения.

— Вряд ли это поможет, ваша милость. Любой мало-мальски опытный убийца драконов знает цену своей работе. Эта цена всегда была твердой.

— Ха! Полкоролевства, — пробормотал патриций.

— И рука вашей дочери в придачу, — закончил Воунз.

— Насколько я понимаю, тетушка здесь не подойдет? — с надеждой в голосе спросил патриций.

— Традиция настаивает на кандидатуре дочери, ваша милость.

Патриций мрачно кивнул.

— А может, удастся подкупить эту тварь? — воскликнул он. — Драконы разумны?

— Насколько я знаю, традиционно их называют «коварными», ваша милость, — пожал плечами Воунз. — И они любят золото.

— В самом деле? А на что они его тратят?

— Они на нем спят, ваша милость.

— Ты хочешь сказать, они держат золото в матрасах?

— Нет, ваша милость. Они спят прямо на нем.

Патриций покрутил этот факт у себя в голове.

— А им не жестко? — осведомился он.

— Видимо, нет. Но сомневаюсь, что когда-нибудь им задавали этот вопрос.

— Гм-м. А говорить они умеют?

— Очевидно, это у них хорошо получается, ваша милость.

— А! Интересно.

Патриций размышлял так: если дракон умеет говорить, значит, с ним можно вести переговоры. Если с ним можно вести переговоры, значит, драконов можно взять за… в общем, за что-нибудь да взять.

— А ещё говорят, что у них серебряные языки, — сообщил Воунз.

Патриций откинулся на спинку кресла.

— Всего-навсего серебряные? — переспросил он.

За дверью кабинета, в коридоре, послышались звуки приглушенных голосов, после чего в кабинет впустили Ваймса.

— А, капитан, — поприветствовал патриций. — Есть новости?

— Насчет чего, ваша милость? — переспросил Ваймс. С плаща у него капала вода.

— Насчет поимки дракона, — отчеканил патриций.

— Вы имеете в виду ту водоплавающую птицу?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — отрезал патриций.

— Расследование движется, — механическим голосом доложил Ваймс.

Патриций фыркнул.

— Все, что нужно, это найти его лежбище, — сказал он. — Как только вы нашли лежбище, дракон в ваших руках. Это очевидно. По-моему, полгорода только и делает, что ищет лежбище.

— Если это лежбище существует, — заметил Ваймс.

Воунз резко поднял взгляд.

— То есть?

— Мы рассматриваем целый ряд возможностей, — деревянно отрапортовал Ваймс.

— Если у него нет какой-нибудь там пещеры, то где он прячется днем? — осведомился патриций.

— Расследование ведется, — ответил Ваймс.

— Так веди его побыстрее. И найди это лежбище, — раздраженно приказал патриций.

— Слушаюсь, ваша милость. Разрешите идти?

— Иди. Я жду от тебя известий к сегодняшнему вечеру, понятно?

«Почему я сомневаюсь насчет того, есть ли у дракона лежбище? — думал Ваймс, вновь оказавшись на запруженной народом и озаренной солнцем площади. — Потому что он выглядел ненастоящим, вот почему. Ненастоящий дракон будет действовать по-своему, а не так, как мы ожидаем. Но каким образом этот дракон вышел из переулка, в который не входил?

Как только исключаешь невозможное, то оставшееся, каким бы невероятным оно ни казалось, становится правдой. Разумеется, проблема заключается в том, чтобы очертить границы этого невозможного. Вот и весь фокус. Так-то.

А ещё этот орангутан со своей книгой…»

Днем библиотека гудела от бурной деятельности. Ваймс чувствовал себя здесь несколько неуверенно. Строго говоря, как капитан стражников, он имел право ходить где угодно и заходить куда угодно. Но волшебники всегда заявляли, что Университет живет по своим, чудесным законам. Крайне неблагоразумно наживать себе врагов среди тех людей, в результате общения с которыми можешь считать себя счастливчиком, если в итоге сохранишь прежнюю температуру, не говоря уже о форме.

Библиотекаря он нашел сгорбившимся над столом. Орангутан выжидающе посмотрел на Ваймса.

— К сожалению, её ещё не нашли, — сообщил Ваймс. — Поиски продолжаются. Однако есть один момент, и ты можешь поспособствовать поискам.

— У-ук?

— Это ведь магическая библиотека? Я хочу сказать, эти книги вроде как разумные? Вот что я подумал: держу пари, если я заявлюсь сюда среди ночи, они сразу поднимут шум. Потому что не знают меня. Но если бы они меня знали, то, наверное, не возражали бы против моего присутствия в столь неурочное время. Значит, тот, кто взял книгу, должен быть волшебником, верно? Во всяком случае, кем-то, кто работает в Университете.

Библиотекарь огляделся, схватил Ваймса за руку и отвел его в уединенный уголок между двумя книжными полками. Только оказавшись там, он кивнул головой.

— Это кто-то, кого они знают?

Библиотекарь пожал плечами, затем опять кивнул.

— Поэтому ты и обратился к нам?

— У-ук.

— Он из университетского совета?

— У-ук.

— Есть идеи, кто бы это мог быть?

Библиотекарь пожал плечами — жест, исполненный глубокой выразительности для существа, чье тело, по сути, представляет собой висящий на лопатках мешок.

— Ладно, это уже что-то. Дай мне знать, если случится ещё что-нибудь странное. — Ваймс оглянулся на книжные шкафы. — Ну, более странное, чем обычно.

— У-ук.

— Благодарю. Приятно встретить гражданина, который считает своей обязанностью помогать страже.

Библиотекарь дал ему банан.

Выходя на бурлящую улицу, Ваймс испытывал весьма необычный подъем. Определенно, он начал кое-что выявлять. Находить кусочки мозаики. Ни один из этих кусочков в отдельности ничего не значит, но каждый содержит в себе намёк на целую картину. Все, что нужно, — это найти уголок или кусочек края…

Он был вполне уверен, что это не волшебник — что бы там ни думал библиотекарь. Во всяком случае, не из тех, что пасутся в Университете. Такие вещи не в их стиле.

Да, это драконье лежбище… Надо ведь что-то предпринимать. Самой разумной политикой было бы подождать и посмотреть, появится ли дракон сегодня вечером, а потом постараться выследить, куда он денется. Значит, надо наблюдать с высокого места. А есть ли какой-то способ обнаружить присутствие дракона? Впрочем, с определителем драконов Ваймс сегодня уже сталкивался. Творение Себя-Режу-Без-Ножа состояло из обычного металлического стержня с куском дерева в качестве рукоятки. Если металл расплавлялся до рукоятки, значит, вы нашли дракона. Подобно большинству приспособлений Достабля, определитель отличался абсолютной, хоть и своеобразной, эффективностью, оставаясь в то же самое время совершенно бесполезным.

Должен быть лучший способ обнаружить чудовище, нежели ходить с железной палкой и ждать, пока у тебя сгорят пальцы.

Клонящееся к закату солнце расплющилось по горизонту, как сваренное всмятку яйцо.

Анк-морпоркские крыши и в обычное время топорщились рядами горгулий, но теперь они прямо-таки расцвели жуткими физиономиями, которые можно увидеть разве что на деревянных гравюрах, посвященных вреду пьянства и продающихся среди вообще не покупающих гравюр классов. Многие морды шли в комплекте с телами. В лапах горгульи сжимали не менее жуткое оружие, которое в течение многих веков передавалось из поколения в поколение, зачастую несколько насильно.

Со своего наблюдательного пункта, расположенного на крыше штаб-квартиры стражи, капитан Ваймс хорошо видел высыпавших на университетские крыши волшебников. Улицы были заполонены искателями сокровищ, у каждого в руке по лопате. Если дракон действительно устроил себе постель где-то в городе, то завтра ему придется спать на полу.

Откуда-то снизу донесся зазывный клич Себя-Режу-Без-Ножа Достабля, а может, кого-то из его коллег. Они торговали горячими сосисками. Внезапно Ваймс почувствовал прилив гражданской гордости. Есть что-то правильное в гражданском населении, которое, оказавшись перед лицом катастрофы, думает о продаже горячих сосисок участникам сопротивления.

Город ждал. Показались звезды.

Моркоу, Шноббс и Колон тоже ждали на крыше. Колон дулся, потому что Ваймс запретил ему пользоваться арбалетом и стрелами.

Этот вид оружия в городе не поощрялся, поскольку при всей своей мощи арбалет имел одну неприятную особенность, а именно: стреляющий из него попадал в какого-нибудь невинного прохожего ровно в ста ярдах от того невинного прохожего, в которого целился.

— Все правильно, — рассудительно заметил Моркоу, — Закон о Метательном Оружии (Общественная Безопасность) от 1634 года.

— Хватит цитировать эту муру, — рявкнул Колон. — Ни один из этих законов больше не действует! Это все старье! Теперь все стало, как его там… Во, прагматичным!

— Закон или не закон, — отрезал Ваймс. — Я велел немедленно убрать эту штуковину.

— Но, капитан, я был в этом деле мастером! — запротестовал Колон. — К тому же, — сварливо добавил он, — ты по сторонам оглянись. Не я один здесь с арбалетом.

И это соответствовало действительности. Соседние крыши щетинились, как дикобразы. Покажись сейчас несчастный дракон, в воздух взвилось бы столько стрел, что бедной зверюге показалось бы, будто она внезапно застряла в куче мелких деревянных планок. Мысль об этом почти вызывала сочувствие.

— Я сказал, убери, — повторил Ваймс. — Мы, Ночная Стража, не палим по обычным горожанам.

— И это очень правильно, — одобрил Моркоу. — Мы здесь, чтобы защищать и служить, верно ведь, капитан?

Ваймс искоса посмотрел на него.

— Э-э… — протянул он. — Ну да. Так. Это правильно.

На крыше своего дома на холме госпожа Овнец устроилась в довольно легкомысленном шезлонге, разложив на парапете подзорную трубу, фляжку с кофе и сэндвичи. На коленях у неё покоилась записная книжка.

Прошло полчаса. За это время града стрел удостоились по очереди проплывающее облако, несколько невезучих летучих мышей и восходящая луна.

— Чтоб она провалилась, эта игра в войнушку, — сплюнул наконец Шноббс. — Зверюга испугалась.

Сержант Колон опустил пику.

— Похоже на то, — согласился он.

— И становится холодно, — отметил Моркоу. Он вежливо подтолкнул капитана Ваймса. Тот, привалившись к каминной трубе, зачарованно смотрел в одну точку.

— Может, пойдем отсюда, сэр? — спросил Моркоу. — Люди уже расходятся.

— Гм-м? — отреагировал Ваймс, по-прежнему таращась в пустоту.

— Да и дождь, похоже, вот-вот начнется, — сообщил Моркоу.

Ваймс не проронил ни слова. В течение нескольких минут он смотрел на Башню Искусства, центр Незримого Университета и, по слухам, старейшее здание в городе. Что оно самое высокое, это уж точно. Время, погода и циничные ремонтные рабочие придали формам башни оскаленность — так щерится дерево, повидавшее на своем веку слишком много гроз.

Он пытался припомнить форму башни. Обычно люди не замечают того, мимо чего каждый день ходят. Вот и капитан Ваймс уже долгие годы не разглядывал Башню Искусства. И теперь он пытался убедить себя, что этот лес башенок и зубчатых выступов, венчающий башню, выглядит сегодня точно так же, как и вчера.

Убедить себя никак не удавалось.

Не отрывая глаз от башни, он ухватил сержанта Колона за плечо и тихонько повернул его в нужном направлении.

— Взгляни туда. По-моему, башня выглядит как-то странновато, тебе не кажется? — спросил он.

Некоторое время сержант молча разглядывал цель, после чего нервно рассмеялся.

— Похоже, там сидит дракон, а?

— Да. И я о том же подумал.

— Только… только… только если вроде как вглядеться, то сразу различишь, что это просто тени, заросли плюща и все такое. А если прикрыть один глаз, то покажется, будто на башню взобрались две старухи с тачкой.

Ваймс попробовал.

— Не работает, — покачал головой он. — Все равно похоже на дракона. Он вроде как сгорбился и смотрит вниз. Видишь, вон у него крылья сложены.

— Прошу прощения, сэр, но это сломанная башенка создает такой эффект.

Оба наблюдали за башней ещё некоторое время. А затем Ваймс произнес:

— Скажи мне, сержант, я интересуюсь из чистого любопытства, а что, по-твоему, создает эффект, будто над башней сейчас расправились два огромных крыла?

Сержант сглотнул.

— По-моему, его создают два огромных расправившихся крыла, — признал он.

— Внимание, сержант.

Дракон упал. Он не спикировал. Просто оттолкнулся от вершины башни и наполовину упал, наполовину полетел прямо вниз, быстро скрывшись за университетскими зданиями.

Ваймс поймал себя на том, что прислушивается, стараясь уловить звук упавшей драконьей туши.

Потом дракон вновь показался в поле зрения, летя как стрела, летя как шутиха, летя как нечто такое, что неведомым способом сумело превратить падение со скоростью тридцать два фута в секунду в неостановимое вертикальное пике. Дракон скользнул над крышами, едва не касаясь черепицы, — зрелище ещё более ужасающее из-за сопровождающего движение звука. Словно воздух медленно и тщательно разрывали напополам.

Стража бросилась на землю. Ваймс успел краем глаза уловить черты огромной, смутно напоминающей лошадиную морды.

— Задницы поганые, — раздался из водосточной трубы голос Шноббса.

Покрепче ухватившись за каминную трубу, Ваймс вновь принял вертикальное положение.

— Ты в мундире, капрал Шноббс, — сказал он почти не дрожащим голосом.

— Виноват, капитан. Поганые задницы, СЭР.

— Где сержант Колон?

— Внизу, сэр. Забился в водосток.

— О боги. Моркоу, помоги ему выбраться.

— Тихо, — в предостерегающем жесте поднял руку Моркоу. — Смотрите, как он ДВИЖЕТСЯ!

Местонахождение дракона без труда определялось по свистевшим в воздухе стрелам, а также по вскрикам и бульканью горожан, в которых эти самые стрелы попадали.

— Он ещё ни разу не взмахнул крыльями! — воскликнул Моркоу, пытаясь устоять на каминной трубе. — Смотрите, как он движется!

— Он не должен быть настолько БОЛЬШИМ, — пробормотал себе под нос Ваймс, наблюдая, как гигантская тень проносится над рекой. — Он ведь длиной с целую улицу!

Над доками полыхнуло пламя, и на какое-то мгновение тело животного закрыло собой луну. Только после этого дракон взмахнул крыльями — один раз, с влажным звуком, который издало бы стадо породистых овец, если бы разом бросилось с откоса в реку.

Описав небольшую дугу, дракон развернулся, несколько раз ударил крыльями воздух, набирая высоту, и вернулся.

Пролетая над штаб-квартирой стражи, он исторг столб плюющегося брызгами белого пламени. Черепица не просто расплавилась, она взорвалась раскаленными докрасна каплями. Каминная труба лопнула, на мостовую дождем посыпались кирпичи.

Казалось, кто-то бьет по воздуху молотом — такой звук издавали крылья дракона, когда он парил над горящим зданием, осыпая своими огненными копьями строение, которое быстро превращалось в груду раскаленных докрасна обломков. Затем, когда от здания осталась лишь расползающаяся лужа с интересными полосками и бурлящими пузырьками, дракон, презрительно взмахнув крыльями, устремился прочь, в пространство над городом.

Госпожа Овнец опустила подзорную трубу и медленно покачала головой.

— Это неправильно, — прошептала она. — СОВСЕМ неправильно. Не может быть, чтобы он был способен на ТАКОЕ.

Ещё раз поднеся подзорную трубу к глазам, она прищурилась, пытаясь разглядеть, что горит. Внизу, в загонах, выли болотные дракончики.

Согласно традиции, очнувшись от блаженно бессобытийного бесчувствия, вы первым делом спрашиваете: «Где я?» Наверное, это из области расового подсознательного или чего-то в том же роде.

И Ваймс произнес именно эти слова.

Касательно второй реплики традиция предлагает несколько вариантов. В процессе их отбора ключевой момент — убедиться, что тело имеет все те части, которые, как ему помнится, оно имело накануне.

Ваймс проверил свои части.

Затем наступает мучительный момент. Теперь, когда снежный ком сознания начинает катиться, герою предстоит обнаружить, что он находится внутри тела, лежащего в канаве рядом с чем-то, напоминающим… Какое существительное последует дальше, не играет роли, ничего хорошего последовать не может — или кто-то думает, что это будут хрустящие простыни, успокаивающая ладонь и деловитая фигура в белом, отодвигающая занавес, за которым открывается сверкающий новый день? Все позади, и самое худшее, что может вас ждать, это жидкий чай, питательная овсяная болтушка, непродолжительные укрепляющие прогулки по садику и, если повезет, краткая платоническая любовь с обслуживающим вас ангелом. Или все это лишь мгновенное затмение, и какой-нибудь нависший над вами тип вот-вот займется вашей обработкой посредством тяжеленной мотыжной рукоятки? Принесёт ли кто-нибудь апельсинов? Вот что хочет знать сознание.

В этот момент хорошим подспорьем служат внешние стимулы. Наибольшей популярностью пользуется фраза «Все будет в порядке», в то время как «Кто-нибудь, позвоните в больницу» — определенно дурной признак. Оба высказывания, однако, лучше, чем «По-моему, стоит позвать священника».

В данном случае чей-то голос произнес: «Ты едва выжил, капитан».

Болезненные ощущения, воспользовавшиеся бессознательным состоянием Ваймса, чтобы отлучиться на метафорическую пару затяжек, ринулись обратно.

— Ар-ргх… — выдавил Ваймс. А затем открыл глаза.

Потолок. Это зрелище исключило один весьма конкретный набор неприятных вариантов, а потому сознание встретило его в высшей мере благожелательно. Сквозь пелену проступили черты капрала Шноббса, что было встречено с меньшей благожелательностью. Присутствие капрала Шноббса ни о чем не говорило; можно УМЕРЕТЬ и увидеть перед собой что-то вроде капрала Шноббса.

Анк-Морпорк не мог похвастаться избытком врачей. Каждая Гильдия содержала собственный госпиталь, и существовали ещё несколько больниц для простой публики — на средства наиболее старых религиозных организаций, вроде Балансирующих Монахов, но крупномасштабная система медицинской помощи отсутствовала, так что люди умирали сами по себе, без помощи докторов. Многие не без основания считали, что как раз лекарства и порождают всякие болезни, уж во всяком случае, их применение идёт вразрез с намерениями Природы.

— Я уже спрашивал: «Где я»? — слабым голосом поинтересовался Ваймс.

— Да.

— А мне ответили?

— Я понятия не имею, что это за место, капитан. Принадлежит какой-то богатой штучке. Она велела тащить тебя сюда, наверх.

Несмотря на то что в сознании Ваймса затейливо переплетались розовые струйки, оно все-таки сумело схватить два кусочка мозаики и с трудом соединить их. Комбинация двух слов — «богатая» и «наверх» — что-то означала. Так же как и странный запах в помещении, забивавший даже обыденные ароматы Шноббса.

— А речь случайно не о госпоже Овнец? — осторожно поинтересовался Ваймс.

— Может, это она самая и есть. Здоровущая такая. С ума сходит по драконам. — Похожее на мордочку грызуна лицо Шноббса расцвело самой кошмарной понимающей улыбкой, которую Ваймс когда-либо видел. — И ты в её постели, капитан, — добавил он.

Ваймс осмотрелся, на него накатили первые волны смутной паники. Потому что теперь, частично сфокусировавшись, он определил в своем новом окружении определенную нехватку холостяцкой носковости. Ощущался легкий аромат талька.

— Этот, как его, будвар, — с видом знатока сообщил Шноббс.

— Минутку, минутку, — прервал его Ваймс. — Я помню дракона. Он летал прямо над нами…

Воспоминание шарахнуло его, как злобный зомби.

— Эй, капитан, с тобой все в порядке?

…Когтистая лапа в ширину раскинутых рук человека; когти надвигаются; гром и грохотание крыльев, напоминающих огромные паруса; вонь, одни боги знают, что может так вонять…

Дракон был настолько близко, что Ваймс различал крохотные чешуйки на лапах и красноватые искорки в глазах. Это были не просто глаза рептилии. В этих глазах можно было утонуть.

И дыхание, такое горячее, что уже совершенно не походило на пламя, скорее — на что-то почти монолитное, не сжигающее предметы, а разлагающее их на составные части…

С другой стороны, он здесь и жив. Левый бок ныл, как будто по нему ударили металлическим прутом, но тело действует. Значит, он жив.

— Что случилось? — спросил Ваймс.

— Это все молодой Моркоу, — объяснил Шноббс. — Он ухватил вас с сержантом и прыгнул с крыши буквально за мгновение до того, как дракон принялся поливать огнем.

— У меня бок болит. Наверное, дракон задел меня.

— Нет, я так думаю, это ты об сортир отшиб его, — покачал головой Шноббс. — А потом ты скатился и ударился головой о трубу.

— А что с Колоном? Он ранен?

— С ним все в порядке. Почти все. Вы с Колоном упали на крышу сортира, но сержант приземлился вроде как помягче. Он ведь тяжелющий, так прямиком и пролетел сквозь доски. Рассказывает о коротком освежающем душе из…

— А потом?

— Ну, мы вроде как уложили тебя в сторонке и отправились на поиски сержанта. Тыкались во все углы и орали. Ясное дело, стояли прямо над ним и орали, пока не поняли, где он. А потом появилась эта женщина, она бежала и вопила.

— Это ты о госпоже Овнец? — холодно отозвался Ваймс.

Его ребра застонали с новой силой.

— Ага. Здоровущая такая, толстая, — подтвердил не отличающийся чуткостью Шноббс. — Начальник, с какой стати она тут из себя чуть ли не главного строит! «О, мой бедный дорогой друг, эй, люди, немедленно отнесите его ко мне наверх!» Что мы и сделали. Конечно, лучше места даже не найти. В городе черт знает что творится — все носятся не разбирая дороги, будто курицы с отрубленными головами.

— Какой ущерб нанес дракон?

— Ну, после того как тебя унесли, волшебники атаковали его огненными шарами. Это ему совсем не понравилось. Скорее, похоже, наоборот, он ещё больше обозлился и стал сильнее. Снес подчистую одно крыло Университета.

— А потом?

— Вот тут-то вся и загвоздка. Он спалил ещё несколько домов, а затем вроде как пропал в облаке дыма.

— И никто не видел, куда он делся?

— Если и видели, то не рассказывают. — Шноббс откинулся на спинку стула и хмуро покосился по сторонам. — Противно, гадко просто, как она может жить в такой комнате? Сержант сказал, у неё денег куры не клюют — какое право она имеет жить в обыкновенной комнате? Зачем надрываться, вылезать из бедности, если богатым позволяется жить в самых обыкновенных комнатушках? Все должно быть отделано мрамором. — Он засопел. — В общем, она велела немедленно позвать её, когда ты проснешься. И ушла кормить драконов. Странные уродцы, а? Удивительно, и как ей разрешают их держать?

— То есть?

— Сам понимаешь. Они ведь одного поля ягоды, ну, с большими драконами.

Когда Шноббс, волоча ноги, покинул комнату, Ваймс ещё раз огляделся. Здесь действительно ощущалась нехватка золотых листьев и мрамора, обязательных, по мнению Шноббса, для домов, которые занимают на социальной лестнице соответствующее положение. Вся мебель была старой, а картины на стене, хоть и наверняка ценные, выглядели как картины, которые хозяева вешают на стены только потому, что не могут найти им лучшего применения. Ваймс заметил несколько любительских акварелек с изображением драконов. В общем и целом создавалось впечатление, что хозяйка этого «будвара» живет здесь одна и давным-давно и что комната как-то рассеянно облегает свою обитательницу, с годами принимая точные очертания её тела, словно старый костюм, только с потолком.

С первого взгляда бросалось в глаза, что комната принадлежит женщине, но такой женщине, которая живет в свое удовольствие, без глупой хандры, в то время как всякая мыльная романтическая чепуха происходит с другими людьми и в других местах.

Обнаруженная при беглом осмотре женская одежда показывала, что при её выборе руководствовались разумным подходом, отдавая предпочтение носкости (и делали это, судя по всему, ещё представители предыдущего поколения), а не возможностям её использования в качестве легкой артиллерии на полях сексуальных битв. На туалетном столике аккуратными рядами выстроились бутылки и кувшины, но определенная суровость форм наводила на мысль, что этикетки гласят скорее что-то вроде «Втирать ежедневно перед сном», а не «Нанесите легким мазком за ушами». Легко можно было представить, что обитательница комнаты спит в этой кровати всю свою жизнь и что отец перестал называть её «моя малышка», только когда «малышке» исполнилось сорок.

За дверью висел большой, выбранный опять же с позиций разумности, голубой халат. Даже не глядя, Ваймс уже знал, что на кармане у него кролик.

Одним словом, эта комната принадлежала женщине, которая никогда бы не подумала, что внутреннее убранство её покоев увидит мужчина.

Столик у кровати был завален бумагами. Испытывая смутное чувство вины, Ваймс прищурился, пытаясь получше разглядеть некоторые из них.

Речь везде шла о драконах. Здесь были письма из Комитета Выставок Пещерного Клуба, а также из Лиги Дружелюбных Огнеметателей. Здесь были памфлеты и обращения из Санатория Для Тяжело Больных Драконов «Солнечный Свет»: «Пламя бедного малыша Винни почти погасло после пятилетнего жестокого использования дракончика для сдирания краски, но теперь…» Далее следовали просьбы о пожертвованиях, убеждения и все такое прочее, чей целью было подействовать на сердце, способное испытывать жалость к этому миру, во всяком случае к той его части, которая обладает хвостами и дышит пламенем.

Если вы позволите сознанию надолго задержаться в комнате вроде этой, то вскоре испытаете непонятную печаль и исполнитесь необычного, не направленного ни на что конкретно сострадания, которое приведет вас к убеждению, что неплохо было бы вообще стереть человеческий род с лица земли и вновь начать с амеб.

Рядом с бумажным сугробом лежала книга. Болезненно изогнувшись, Ваймс посмотрел на корешок. Заглавие гласило: «Балезни Драконов». Автор — Сибилла Дейдра Ольгивианна Овнец.

Словно загипнотизированный, капитан Ваймс перевернул несколько страниц. Они открывали дверь в другой мир, мир изрядно озадачивающих проблем. Застревание в горле. Беспорядочное спаривание. Сухое легкое. Вертячка, рвота, слезотечение, камни. Поразительно, что такое нежное существо, как дракон, вообще доживает до своего второго рассвета, заключил капитан Ваймс по прочтении нескольких страниц. Даже простую прогулку по комнате следует рассматривать как биологическую победу.

Вглядевшись в старательно, но коряво нарисованные иллюстрации, он тут же отвел взгляд. Внутренностей у драконов было ужасно много.

И тут раздался стук в дверь.

— Эй, там! Ты одет? — жизнерадостно пророкотала госпожа Овнец.

— Э…

— Я принесла кое-что чертовски питательное.

Ваймс почему-то думал, что это будет суп. Вместо этого он получил огромную тарелку с горкой жареной картошки, беконом и яйцами. При одном взгляде на такое количество еды его желудок пережил легкую истерику.

— А ещё я приготовила хлебный пудинг, — немного робко похвасталась госпожа Овнец. — Обычно-то я не много готовлю, так, только для себя. Сам знаешь, каково это, когда заботишься только о себе.

Ваймс вспомнил одинокие трапезы в собственном обиталище. Почему-то мясо всегда было серым, с кучей таинственных прожилок и трубочек.

— Э-э, — неловко начал он, не привыкший обращаться к знатным дамам, лежа в их собственной постели. — Капрал Шноббс рассказал…

— И что за колоритный человечек этот Шноббс! — воскликнула госпожа Овнец.

Данное заявление Ваймс переварить не смог.

— Колоритный? — слабо переспросил он.

— Действительно своеобразный. Мы замечательно с ним поладили.

— В самом деле?

— О да. Анекдотами так и сыплет, как будто их у него целый склад.

— Ну, с этим у капрала все в порядке.

Ваймса неизменно поражало умение Шноббса ладить практически со всеми людьми. Наверное, решил он, это как-то связано с общим знаменателем. Во всем математическом мире не найдется знаменателя настолько общего, как Шноббс.

— Э-э… — протянул он. Тема капрала Шноббса оказалась странно подходящей для беседы. — А вам не кажется, что его речь немного, скажем, э-э, грубовата?

— Солоновата, — весело поправила госпожа Овнец. — Послушал бы ты моего отца, когда его что-то раздражало. Так или иначе, оказалось, у нас много общего. Поразительное совпадение, но когда-то мой дед приказал выпороть его деда.

Почти родственная связь, подумал Ваймс. Очередной кинжальный удар боли, пронзившей раненый бок, заставил его передернуться.

— У тебя несколько очень тяжелых ушибов и, вероятно, сломана пара ребер, — сообщила госпожа Овнец. — Повернись, и я наложу на больные места вот это.

Госпожа Овнец сунула ему под нос кувшин с желтой мазью.

По лицу Ваймса пробежала тень паники. Он инстинктивно натянул простыни до самого носа.

— Не валяй дурака, дружок, — спокойно отреагировала она. — Я не увижу ничего такого, чего не видела раньше. Задницы не слишком отличаются одна от другой. Просто те, которые я вижу обычно, как правило, заканчиваются хвостом. А теперь задирай-ка рубашку, да поживее. Эту рубаху ещё мой дедушка нашивал, — с оттенком фамильной гордости добавила она.

Когда с тобой говорят таким тоном, сопротивление бесполезно. У Ваймса мелькнула было идея позвать в качестве «гувернантки» Шноббса, но потом он решил, что так будет ещё хуже.

Мазь обожгла как лед.

— Что это ТАКОЕ?

— О, тут много чего намешано. Она заживляет ушибы и способствует росту здоровой чешуи.

— Росту чего?!

— Извиняюсь. Наверное, все-таки не чешуи. И не надо делать такие большие глаза. Я почти уверена, мазь поможет. Итак, все в порядке.

Она шлепнула его по крестцу.

— Мадам, я все ж капитан Ночной Стражи, — попытался «сохранить лицо» Ваймс, заранее зная, что его слова прозвучат чертовски глупо.

— Полуголый и к тому же валяющийся в дамской постели, — ничуть не тронутая этим заявлением, парировала госпожа Овнец. — А теперь садись и принимайся за чай. Надо поставить тебя на ноги как можно скорее.

Глаза Ваймса панически расширились.

— Зачем? — осторожно переспросил он.

Госпожа Овнец сунула руку в карман засаленной кофты.

— Я тут вчера набросала кое-какие заметки, — сообщила она. — Касательно дракона.

— Ах дракон… — Ваймс слегка расслабился. В данный момент дракон показался ему сравнительно безопасной перспективой.

— И кое-что вычислила. Вот что я тебе скажу: это очень странный зверь. Судя по всему, он не должен летать.

— Тут вы правы.

— Если анатомически он устроен так же, как болотные драконы, то должен весить около двадцати тонн. Двадцать тонн! Это немыслимо. Чтобы поднять такой вес, нужен неимоверный размах крыльев.

— Я видел, как он сиганул с башни. Будто ласточка.

— Я тоже видела. Во время исполнения этого трюка ему должно было оторвать крылья, после чего от него осталось бы только чертовски глубокое мокрое место, — в голосе госпожи Овнец звучала твердая убежденность. — Никто не может просто так взять и наплевать на законы аэродинамики. Нельзя увеличиться в размерах и надеяться, что все будет, как было. Дело тут в мускульной силе и подъемных плоскостях.

— Я ЗНАЛ, что здесь какая-то неувязка, — просиял Ваймс. — И с пламенем тоже. Никакое животное не может разгуливать с таким жаром внутри. Как это устроено у болотных драконов?

— О, вот тут все очень просто объясняется, — покачала головой госпожа Овнец. — Обычное взаимодействие химических веществ. Что бы они ни ели, всю еду драконы перегоняют в особое самовозгорающееся вещество. И оно возгорается точно в тот момент, когда достигает выводных протоков. На самом деле внутри у драконов огня никогда не бывает, если только они не заболевают обратной тягой.

— И что тогда?

— Можешь помахать зверюге лапкой, — жизнерадостно объяснила госпожа Овнец. — Природа-мать их малость обидела, этих драконов. Не слишком-то удачно они устроены.

Как зачарованный, Ваймс слушал дальнейший рассказ госпожи Овнец.

Как выяснилось, этим беднягам бы и вовсе не выжить, не обитай они в болотах. Просто их родные болота располагались на отшибе, и хищников там не водилось. А если вдруг кто и забредал, то быстро понимал, что поживиться тут особо и нечем. Не такой уж лакомый кусочек этот болотный дракон — кожистая шкура да огромные летательные мышцы. А как прогрызешь все это, то обнаружишь, что кусаешь какой-нибудь никуда не годный химический заводик или вечно ломающийся самогонный аппарат. В общем, ничего удивительного, что драконы вечно болели. По сути, непрекращающееся желудочное расстройство было необходимым элементом выработки топлива. Большая часть мозга дракона занималась контролированием сложного пищеварительного процесса, способного вырабатывать воспламеняющуюся смесь из самых немыслимых ингредиентов. Дело доходило до того, что, если попадался какой-нибудь «трудноперегоняемый» кусочек, дракон за несколько часов полностью перестраивал свою пищеварительную систему. Вся жизнь дракона протекала на тонком химическом лезвии ножа. Одна неудачная отрыжка — и от дракоши оставалась лишь добрая память.

Что же касается гнезд и спаривания, то средняя самка дракона обладала материнским инстинктом и здравым смыслом кирпича обыкновенного.

Ваймсу оставалось только диву даваться — почему в прежние времена люди так боялись драконов. Судя по всему, если в пещере неподалеку от вас вдруг объявится дракон, то все, что надо делать, это спокойно ждать, пока он самовозгорится, взорвется или скончается от острого несварения.

— А вы их здорово изучили, — уважительно отметил он.

— Кому-то же надо этим заниматься.

— И про больших драконов вы тоже все знаете?

— Как же, сейчас. Большие драконы — большая загадка, — лицо госпожи Овнец приняло чрезвычайно серьезное выражение.

— Да, вы говорили.

— Они стали легендой. Создается впечатление, что какой-то один вид драконов все увеличивался и увеличивался в размерах, а потом… взял и просто исчез.

— Вы хотите сказать, вымер?

— Нет… Большие драконы появлялись — время от времени. Неизвестно откуда. Исполненные энергии и мощи. Ну а потом настал день, когда они ушли навсегда. — Она бросила на Ваймса победоносный взгляд. — Лично я считаю, они нашли место, где могут действительно быть.

— Действительно быть чем?

— Самими собой, драконами. Они нашли место, где могут полностью реализовать свой потенциал. Где сила тяжести не так велика. Какое-нибудь иное измерение или нечто вроде.

— Когда я увидел того дракона, то подумал, — задумчиво произнес Ваймс, — невозможно одновременно летать и иметь такую чешую.

Их взгляды встретились.

— Мы должны найти его логово, — нарушила молчание госпожа Овнец.

— Я не допущу, чтобы какой-то летающий тритон безнаказанно жег мой город.

— Подумать только, какой замечательный вклад мы сможем внести в науку о драконах, — глаза госпожи Овнец затуманились.

— Если кто-нибудь когда-нибудь и подожжет этот город, то это буду я.

— Какая исключительная, редкостная возможность. Столько вопросов ждут своих ответов.

— Здесь вы абсолютно правы, — в голове Ваймса мелькнула одна из характерных фраз Моркоу. — Если мы найдем его логово, наше расследование существенно продвинется, — рискнул он.

— Но продвигаться оно начнет только со следующего утра, — не допускающим возражений тоном отчеканила госпожа Овнец.

Выражение горькой решимости на лице Ваймса разом поблекло.

— Я буду спать внизу, на кухне, — бодро сообщила госпожа Овнец. — Обычно во время кладки яиц я там устраиваю походную постель. Кому-то из самок обязательно требуется помощь.

— Вы мне так помогли, — пробормотал Ваймс.

— Я послала Шноббса в город. Он и остальные стражники обустраивают штаб-квартиру, — сказала госпожа Овнец.

Капитан Ваймс совсем позабыл о том, какая судьба постигла штаб-квартиру Ночной Стражи.

— Наше здание, наверное, здорово пострадало, — осторожно высказал догадку он.

— От него камня на камне не осталось, — просветила его госпожа Овнец. — Кусок расплавленного цемента. Так что я предоставляю в ваше распоряжение одно место в квартале под названием Псевдополис-Ярд.

— Не понял?

— О, собственность моего отца раскидана по всему городу, — объяснила она. — А мне от неё, по правде сказать, толку все равно никакого. Так что я приказала своему агенту передать сержанту Колону ключи от старого дома в Псевдополис-Ярде. Эту избушку неплохо слегка проветрить.

— Но этот район… то есть… там ведь улицы вымощены настоящим булыжником… одна арендная плата… Я хочу сказать, лорд Витинари никогда не пойдет на…

— Не бери в голову, — она дружески похлопала его по плечу. — А теперь тебе и в самом деле пора спать.

Ваймс лежал в постели и думал. Мысли его скакали. Псевдополис-Ярд располагается на той стороне реки, которая относится к Анку, в довольно дорогом районе. Вид Шноббса или сержанта Колона, среди бела дня вышагивающих по шикарным улицам, произведет на обитателей квартала такое же впечатление, как открытие по соседству чумной больницы.

Он заскользил по волнам сна, то погружаясь в темную бездну, то вновь выныривая из страны сновидений, где гигантские драконы гонялись за ним, размахивая кувшинами с мазью…

Капитан Ваймс был разбужен криками толпы.

Зрелище внушительно и надменно приосанившейся госпожи Овнец было не из тех, которые забываются, хотя, конечно, можно пробовать. Это было все равно как стать зрителем фильма о континентальном сдвиге, показанном наоборот, когда различные субконтиненты и острова стягиваются вместе, образуя одну массивную, разгневанную протоженщину.

Взломанная дверь драконьего загона болталась на петлях. Его обитатели, смахивающие на нажравшихся амфетаминов носорогов, шумно буйствовали. Рассерженными бенгальскими огнями они носились взад-вперед по загонам, обрушивая на металлические пластины шипящие брызги и сгустки пламени.

— Эт-то что ещё такое? — величественно осведомилась её светлость.

Обладай госпожа Овнец склонностью к ретроспективным размышлениям, она сама признала бы, что реплика эта оригинальностью не отличалась. Причина, по которой клише становятся Клише, заключается в том, что они являются молотками и отвертками в наборе «сделай сам», предназначенном для общения.

Место снесенной двери заполнила толпа. Некоторые из её представителей размахивали вверх-вниз разнообразными наточенными орудиями труда, стремясь сойти за настоящих бунтовщиков.

— Эй, дамочка, — бросил вызов главный заводила, — это ведь дракон, верно?

Хор разгневанных крестьян пропел (точнее, пробормотал) согласие и поддержку.

— И что? — вздернула подбородок госпожа Овнец.

— А того. Он сжигает город. Они ведь далеко не летают. У вас тут дома драконы. Ведь запросто может статься, что это один из них, а?

— Точняк.

— Правду-матку режет.

— QED.[118]

— В общем, мы сейчас того, это, поставим наглецов на место.

— Верно.

— Ага.

— Pro bono publico.

Грудь госпожи Овнец вздымалась и опадала, как империя. Мощным движением госпожа Овнец сняла с крюка навозные вилы.

— Предупреждаю, один шаг, и вы пожалеете, — грозно предостерегла она.

Предводитель уставился через её плечо на драконов.

— Да что ты? — мерзким тоном ответил он. — И что же это ты сделаешь, интересно?

Она пару раз открыла и захлопнула рот.

— Я позову стражу! — наконец ответила она. Госпожу Овнец никогда не интересовали те участки городка, где не встречались драконы.

Ожидаемого эффекта угроза не возымела.

— Ах вот оно что, ну это я понимаю, — ядовито продолжал предводитель. — Есть из-за чего беспокоиться. Не знаю, как у других, а у меня так ноги подкашиваются от страха, во как пробирает!

Он извлек из-за пояса огромный мясной нож.

— А теперь, дамочка, отойди-ка в сторонку, потому как…

Из-под навеса, откуда-то из самой глубины, полыхнуло зеленое пламя. Огненная сабля пронеслась в футе над головами бунтовщиков и выжгла на верхней перекладине обуглившуюся розетку.

А затем раздался ласково-медовый голос — именно таким тоном и произносятся все смертельные угрозы:

— Это вы познакомились с лордом Горносветом Быстроцапом Бураном Четвертым, самым горячим драконом города. Превратить вас в головешки ему раз плюнуть.

Из теней стремительно вынырнула фигура капитана Ваймса.

Под мышкой он держал маленького и чрезвычайно испуганного золотистого дракончика. Другой рукой капитан придерживал героя за хвост.

Бунтовщики застыли, не в силах оторвать глаз от диковинного зрелища.

— Я знаю, что у вас сейчас на уме, — в наступившей тишине было отчетливо слышно каждое произнесенное намеренно тихим голосом слово Ваймса. — Вы, должно быть, гадаете, а осталось ли в этой штуковине пламя? По правде сказать, я и сам не так уж в этом уверен…

Он чуть поднял дракончика, посмотрел меж драконьих ушей на бунтовщиков и добавил:

— Но лучше бы вам задаться другим вопросом. Кому сегодня больше повезет? Вам или мне? — Теперь его голос вибрировал, словно лезвие ножа, которое пробуют пальцем.

Он продвинулся вперед, и толпа отшатнулась.

— Ну так как? — продолжил он. — Кому из нас сегодня повезет?

В течение нескольких секунд тишину нарушало лишь зловещее желудочное урчание лорда Горносвета Быстроцапа Бурана Четвертого, это в его воспламенительные камеры неровными толчками забрасывались порции топлива.

— Ладно, слушай, — запинаясь и не отрывая загипнотизированного взгляда от драконьей головы, проговорил предводитель, — зачем так перегибать…

— Вообще-то, никто не знает, что может взбрести в эту драконью голову. Вот захочет и изрыгнет пламя. Они это делают время от времени, иначе в животе накапливается слишком много газа. А особенно много газа вырабатывается, когда драконы нервничают или сердятся. И честно сказать, этот дракончик порядком взвинчен.

Предводитель сделал неопределенно-примирительный жест — рукой, по-прежнему сжимающей нож.

— Брось нож, — процедил Ваймс. — Или тебе крышка.

Нож со звоном ударился о камень. В задних рядах агрессивно зашебуршились; очевидно, кое-кто из стоящих позади бунтовщиков был ещё не в курсе, что концепция резко изменилась.

— Но, прежде чем все вы, добрые граждане, тихо разойдетесь по домам и займетесь своими делами, — многозначительно предостерег Ваймс, — советую вам хорошенько рассмотреть этих драконов. Похоже, чтобы кто-нибудь из них был шестидесяти футов в длину? Можете ли вы утверждать, что размах крыльев у них восемьдесят футов? И насколько горячо, по вашему мнению, их пламя?

— А фиг его знает, — с сомнением в голосе произнес предводитель.

Ваймс слегка приподнял дракону голову. Предводитель закатил глаза.

— Не знаю, сэр, — быстро поправился он.

— Хочешь узнать?

Заводила энергично затряс головой. Но все-таки нашел в себе силы подать ещё одну реплику:

— А ты сам-то кто такой?

Ваймс надул грудь.

— Капитан Ваймс, Городская Стража.

Фраза была встречена почти гробовым молчанием. Если не считать веселого писклявого голосочка откуда-то из задних рядов:

— Ночная смена, да?

Ваймс перевел взгляд вниз, на свою ночную рубашку. Выскакивая из постели, он второпях сунул ноги в шлепанцы госпожи Овнец. Только сейчас он заметил украшающие их розовые помпоны.

Именно в этот самый момент лорд Горносвет Быстроцап Буран Четвертый решил срыгнуть.

Нет, это не было ещё одним сполохом ревущего огненного языка. Полупрозрачный шарик приглушенно-темноватого пламени прокатился над толпой, спалив несколько бровей. Но этот шарик определенно произвел впечатление.

Ваймс величественно приосанился. Тот краткий миг, когда он испытывал неподдельный ужас, миновал, и никто ничего не заметил.

— Таким образом я привлек ваше внимание, — бесстрастно промолвил Ваймс. — Следующий шарик будет пущен немного ниже.

— Э-э… — протянул заводила. — Ну да, в общем, ты прав. Какие проблемы. Мы и так собирались по домам. Больших драконов здесь нет, чего ещё надо? Извиняйте за беспокойство.

— Ну уж нет! — победоносно воскликнула госпожа Овнец. — Так легко вам не отделаться!

Она достала с полки жестянку с прорезью в крышке. В жестянке позвякивало. По боковой стороне шла надпись: «Санаторий Для Тяжело Больных Драконов «Солнечный Свет»».

Первый обход принес четыре доллара и тридцать один пенс. После того как капитан Ваймс демонстративно повертел драконом из стороны в сторону, чудесным образом добавились ещё двадцать пять долларов и шестнадцать пенсов. После этого толпа разбежалась.

— По крайней мере, что-то заработали, — заметил Ваймс, когда они опять остались одни.

— Это было чертовски смело с твоей стороны!

— Будем надеяться, у малыша это не войдет в привычку.

Ваймс осторожно водрузил изможденного дракончика обратно на насест. Капитана стражи слегка покачивало.

Он вновь ощутил устремленный на него пристальный взгляд и посмотрел краем глаза на длинную, остроконечную морду Паиньки Биндля Камнешлепа Щеботанского. Дракончик тянулся вверх, и в целом его позу можно было описать как «Последний Щенок В Лавочке».

К собственному изумлению, Ваймс протянул руку и почесал существо за ушами — или, по крайней мере, за теми остроконечными штуками, что располагались по бокам головы и, предположительно, выступали в роли ушей. Дракон отреагировал загадочным звуком, вызывавшим в памяти образ наглухо закупоренной цистерны с пивом, в которой эта закупоренность вызывает сложные и небезопасные процессы. Ваймс поторопился отдернуть руку.

— Все нормально, — успокоила госпожа Овнец. — Это у него в животе бурчит. Ты ему понравился.

Опять же к собственному изумлению, Ваймс почувствовал, что это ему довольно приятно. Насколько он помнил, никто и ничто в жизни не считали его достойным хоть какого-то проявления симпатии, пусть даже в форме отрыжки.

— По-моему, вы собираетесь вроде как, э-э, избавиться от него, — голос его звучал вопросительно.

— Надо бы, — пожала плечами госпожа Овнец. — Но знаешь, как получается. Они начинают смотреть на тебя такими большими проникновенными глазами…

Воцарилась краткая взаимно-неловкая пауза.

— А как бы вы отнеслись, если бы я…

— Ты хочешь сказать, что был бы не прочь…

Опять молчание.

— Это самое малое, что я могу для тебя сделать, — промолвила госпожа Овнец.

— Но вы ведь уже дали нам помещение под штаб-квартиру. Ну, и все остальное!..

— Это был мой гражданский долг, — возразила госпожа Овнец. — Пожалуйста, прими Паиньку как, как… как дар ДРУГА.

— Но я даже не знаю, что они едят.

— Фактически они всеядны, — успокоила его госпожа Овнец. — Едят все, кроме металла и вулканических пород. Когда твоя эволюция протекает в болоте, не очень-то повыпендриваешься.

— А как насчет прогулок или там «пролетов» — его не надо выводить?

— Ну, по большей части он спит, — она почесала макушку чешуйчатой головы уродца. — Честно говоря, он самый спокойный дракон, что у меня когда-либо был.

— А как с этим… ну, вы понимаете? — Ваймс жестами изобразил навозные вилы.

— Ах это?.. По большей части газ. Просто держи его в хорошо проветриваемом помещении. У тебя ведь нет особо ценных ковров? И лучше сразу приучать, чтобы они не лизали тебя в лицо, но, вообще-то, их можно научить контролировать пламя. Драконы очень полезны, если надо разжечь костер или вообще что-нибудь зажечь.

Паинька Биндль Камнешлеп Щеботанский произвел на свет целую серию разнообразных водопроводных звуков.

У них восемь желудков, вспомнил Ваймс; иллюстрации в той книге были очень подробными. И ещё масса всякого другого, вроде дистилляционных трубок и прочих безумных алхимических устройств.

Ни один болотный дракон не в состоянии терроризировать королевство, разве что по случайности. Интересно, подумал Ваймс, сколько таких дракончиков было убито героями-любителями? Какая чудовищная жестокость убивать столь невинных существ… Их единственное преступление состоит в том, что они по собственной рассеянности могут вдруг взять и подорвать себя в воздухе, — вряд ли такая привычка способствует процветанию твоего вида. Подумав об этом, капитан Ваймс даже разозлился. Раса… ПОРАЖЕНЦЕВ, вот что такое эти драконы. Рождены, чтобы проигрывать. Живи быстро, умри красиво. Всеядные они или нет, но вся их жизнь — это сплошная нервотрепка. Охваченные смертельным страхом перед собственной пищеварительной системой, они летают по миру, хлопая крыльями так, словно извиняясь за собственное существование. Не успеет семейство оправиться после взрыва отца, как откуда ни возьмись какой-нибудь придурок в латах уже шлепает через болота — торопится воткнуть копье в другой мешок с кишками, которого и так уже не больше минуты отделяет от самовозгорания.

Ха. Интересно было бы посмотреть, как эти великие победители драконов прошлого справились бы с настоящим, большим драконом. Латы? Лучше даже не надевать. Результат все равно тот же самый, но, по крайней мере, твои останки не подаются упакованными в фольгу.

Он все смотрел и смотрел на маленького уродца. Наконец, идее, которая упорно стучалась в дверь последние несколько минут, было разрешено войти. Жители Анк-Морпорка жаждут отыскать лежбище дракона. По крайней мере, пустое. Железка с куском дерева тут не поможет, в этом Ваймс не сомневался. Но, как говорится, «Чтобы поймать вора, нужен вор…»[119]

— А может один дракон унюхать другого? — спросил вдруг капитан Ваймс. — Сумеет он, так сказать, взять след?

«Дражайшая матушка, — (писал Моркоу). — Хочу рассказать о Повороте Событий с Книгами. Вчера вечером дракон спалил нашу Штаб-Квартиру, но, о Чудо Из Чудес, нам дали другую, прямо напротив Оперы, в квартале под названием Псевдополис-Ярд. Сержант Колон говорит, что это мы Поднимаемся По Социальной Лестнице, а ещё он велел Шноббсу даже и не думать продавать мебель. Подниматься По Социальной Лестнице — новая для меня метафора, я ещё не совсем понял её смысл, это вроде как Врать, только более красиво сказанное. Здесь даже постелены специальные ковры, чтобы о них вытирали ноги. Сегодня уже два раза к нам приходили люди, рвались в погреба искать там Дракона, просто диву даешься. Суют нос повсюду, копаются в шкафах, заглядывают на чердаки, и так по всему городу, прямо Лихорадка какая. Хотя, конечно, люди хоть чем-то заняты, так у них будет меньше времени на всякие Правонарушения, но, с другой стороны, как говорит сержант Колон, когда отправляешься на Обход и кричишь Двенадцать Часов, И Все Спокойно, а дракон тем временем сжигает какую-нибудь улицу, то чувствуешь себя как-то неуютно, словно Неправду Говоришь.

Я съехал от госпожи Лады и переехал сюда, потому что спален здесь хоть отбавляй. Когда я уходил, было грустно, и девушки испекли для меня торт, но, по-моему, это к лучшему, что я уехал, хотя госпожа Лада ни разу не брала с меня за проживание, что очень мило с её стороны, она ведь вдова и у неё так много прекрасных дочерей, все на выданье, их надо ставить на ноги, плюс приданое всем готовь.

А ещё я подружился с орангутаном — он постоянно ходит к нам, чтобы узнать, нашли мы его книгу или нет. Шноббс называет его Блохастым Придурком — но это потому, что проиграл ему восемнадцать партий в дуркера, это такая азартная карточная игра, я в неё не играю, я говорил Шноббсу про Акты об Азартных Играх, но он сказал, А не пошел бы ты, что, по-моему, уже есть нарушение Постановлений о Приличиях от 1389 года, но я решил проявить Сдержанность.

Капитан Ваймс заболел, и за ним присматривает госпожа. Шноббс говорит, что у неё Не Все Дома, но сержант Колон возражает, мол, это все оттого, что она живет одна в таком домине с кучей драконов, а на самом деле она — Чистое Золото, и капитан должен быть ей по гроб жизни благодарен, поскольку она Поставит его На Ноги. Лично я никак не возьму в толк, по-моему, капитан вполне прилично держался на ногах, за исключением тех случаев, когда был немного Навеселе. Сегодня утром я ходил прогуляться с Рит и показал ей много интересных образчиков чугунного литья, разбросанных по городу. Она сказала, Жуть как интересно, а потом сказала, что я ничуть не похож на парней, которых она встречала до сих пор. Ваш любящий сын, Моркоу.

P.S. Надеюсь, у Мятки все хорошо».

Он тщательно сложил листок и засунул его в конверт.

— Солнце садится, — заметил сержант Колон.

Моркоу, который как раз в этот момент ставил восковую печать, поднял глаза.

— Значит, скоро ночь, — уточнил Колон.

— Да, сержант.

Колон пробежался пальцами вдоль воротничка. Кожа у него была впечатляюще и похвально розовой. Все утро сержант усердно мылся, но люди по-прежнему предпочитали держаться от него на внушительном расстоянии.

Некоторые рождены, чтобы приказывать. Другие сами добиваются этой возможности. А на третьих необходимость приказывать обрушивается как гром среди ясного неба. Сержант принадлежал к последней категории и был не в восторге от свалившихся на него обязанностей.

Вот-вот должен был наступить момент, когда ему придется сказать, что пора выходить патрулировать улицы. Он не хотел патрулировать. Все, чего ему хотелось, это найти подвальчик поглубже и окопаться там. Но, как говорится, положение обвязывает — если он сейчас за главного, ему придется это сделать.

Нет, его угнетало вовсе не одиночество власти. Перспектива стать зажаренной живьем властью — вот что составляло проблему и угнетало.

Кроме того, он прекрасно понимал, что если в ближайшем будущем они не разузнают что-нибудь о драконе, то патриций будет крайне недоволен.

А патриций бывал весьма демократичным в своем недовольстве. Он находил массу изысканных и довольно-таки болезненных способов, чтобы охватить своим недовольством максимально большое число окружающих его подчиненных. Ответственность, думал сержант, ужасная вещь. И пытки — тоже ужасная штука. Насколько он мог видеть, два эти понятия с угрожающей скоростью двигались в направлении друг друга.

Поэтому он испытал чрезвычайное облегчение, когда к Псевдополис-Ярду подкатил скромный экипаж. Очень старый и видавший виды. Дверцу украшал облезлый герб. На задней дверце масляной краской было выведено краткое и куда более современное изречение: «Я Люблю Драконов».

Из экипажа, передернувшись от боли, вышел капитан Ваймс. Вслед за ним выплыла женщина, известная сержанту под именем Безумная Сибилла Овнец. А замыкал шествие, послушно подпрыгивая на поводке, миниатюрный…

Сержант слишком разнервничался, чтобы отдавать себе отчет в истинных размерах существа.

— Чтоб мне пусто было! Другие в лепешку расшибаются, а этим стоило только из дому выйти, как они тут же его изловили!

Шноббс наконец-то оторвал глаза от карт — капрал все никак не мог понять, что невозможно блефовать с противником, который непрерывно улыбается. Библиотекарь воспользовался моментом, чтобы выудить с низа колоды пару нужных карт.

— Не будь идиотом. Это всего лишь болотный дракончик, — просветил его Шноббс. — А она хороша, эта госпожа Сибилла. Настоящая дамочка.

Колон с Моркоу медленно повернулись к нему. Но объяснять Шноббсу правила приличия было бесполезным занятием.

— И нечего так на меня пялиться, — разгорячился Шноббс. — Настоящую даму я с первого взгляда могу распознать. Она угостила меня чаем, и чашечка была тонюсенькая, точно лист бумажный, а в ней настоящая серебряная ложка, — продолжал он тоном человека, которому посчастливилось перекинуть шаткий мосток через гигантскую социальную пропасть. — И я ВЕРНУЛ ложку, так что хватит на меня таращиться!

— Ага, вот, значит, как ты проводишь свободное от службы время, — хмыкнул Колон.

— Не твоего ума дело, как я его провожу!

— Ты что, в самом деле вернул ложку? — недоверчиво переспросил Моркоу.

— Да, черт побери, вернул! — окончательно раскипятился Шноббс.

— Смирно, ребята, — отдал приказ сержант. При виде капитана Ваймса на него накатила волна облегчения.

Госпожа Овнец и капитан вошли в комнату. С привычным отвращением Ваймс оглядел своих людей.

— Мой взвод, — неразборчиво промямлил он.

— Отличная команда, — похвалила госпожа Овнец. — Строй и дисциплина, все как в старые добрые времена!

— Строй, по крайней мере, есть, — пробормотал Ваймс.

Госпожа Овнец ободряюще улыбнулась. Это вызвало странные телодвижения и шарканье в рядах. Сержант Колон посредством неимоверных усилий ухитрился выпятить грудь дальше живота. Моркоу, вопреки вечной привычке сутулиться, приосанился. Шноббс принялся бравировать военной выправкой: руки к бокам, носки вперед, куриная грудь раздута — казалось, капрал вот-вот оторвется от земли и взлетит.

— Я всегда считала, что мы можем мирно спать в моей постели, зная, что эти мужественные люди стоят на страже нашей безопасности, — произнесла госпожа Овнец, с царственным спокойствием прохаживаясь вдоль строя, словно груженный сокровищами корабль, гонимый легким морским ветерком. — А это кто?

Нелегко орангутану стоять по стойке «смирно». Если тело ещё в состоянии кое-как схватить общую идею, то коже это не удается. Однако библиотекарь старался изо всех сил: бесформенный, но исполненный почтения, он замыкал строй, салютуя сложным жестом, выполнимым только в том случае, если у вас рука четырех футов длиной.

— Вольнонаемный, — быстро сориентировался Шноббс. — Морпоркские Человекообразные Силы.

— Весьма ценная инициатива, — одобрила госпожа Овнец. — И давно ты в человекообразных, дружок?

— У-ук.

— Прекрасно, — она повернулась к Ваймсу, который смотрел и не верил своим глазам.

— Это все твоя заслуга, — сказала она. — Отличная команда, прекрасные люди…

— У-ук.

— …И антропоиды, — даже бровью не поведя, добавила госпожа Овнец.

Несколько незабываемых мгновений прекрасные люди и антропоиды чувствовали себя так, как будто только что вернулись из похода, в ходе которого без всякой посторонней помощи завоевали отдаленную провинцию. Они гордо расправили чешуйки, а в зобах у них что-то клокотало — как бы выразилась госпожа Овнец, описывая их состояние, которое, честно говоря, было прямо противоположно типичному для них самочувствию. Даже библиотекарь был польщен и ради такого случая пропустил вольное «дружок» мимо ушей.

Громкий звук чего-то сочащегося и сильный запах заставили всех оглянуться.

Паинька Биндль Камнешлеп с видом глуповатой невинности растопырил крылья над тем, что было не столько пятном на ковре, сколько дырой в полу. Обожженные края курились.

Госпожа Овнец вздохнула.

— Не беспокойтесь, госпожа, — бодрым тоном успокоил её Шноббс. — Сейчас это уберут.

— Видите ли, с ними такое иной раз случается. От радости, — объяснила она.

— Отличный образчик. Вам очень повезло, госпожа, — продолжал Шноббс, упиваясь новой ролью светского льва.

— Повезло не мне, — ответила она. — Теперь этот дракон принадлежит капитану. Или, может, всем вам. Он будет служить вам в качестве талисмана. Его зовут Паинька Биндль Камнешлеп Щеботанский.

Паинька Биндль Камнешлеп Щеботанский, нимало не смущаясь своего звучного имени, принялся обнюхивать ножку стола.

— Очень смахивает на моего брата Эррола, — сообщил Шноббс, ставя все на козырную карту этакого душки, развеселого городского воробушка. — Такой же востроносый — простите за фамильярность, госпожа.

Ваймс смотрел на дракончика, увлеченно исследующего новое окружение, и знал: теперь он, отныне и навсегда, Эррол. Дракончик попробовал стол на вкус, пожевал образчик, выплюнул, свернулся клубочком и погрузился в сон.

— А он ничего тут не подожжет? — встревоженно спросил сержант.

— Вряд ли. По-моему, он так до сих пор и не сообразил, для чего предназначены пламявыводящие железы, — успокоила его госпожа Овнец.

— Но все равно осторожность не помешает, — возразил Ваймс. — Короче, ребята…

— У-ук.

— Я не к тебе обращаюсь. Что это здесь делает?

— Э-э-э, — засуетился в поисках оправданий Колон. — Я, ну, в общем… Пока тебя здесь не было и все такое, нехватка людей, сам понимаешь… Моркоу вот сказал, что закону это не противоречит, в общем… Я привел его к присяге, сэр. Настоящий орангутан, сэр.

— И какое же у него звание?

— Особый констебль, сэр, — покраснел Колон. — Ну, вроде добровольной гражданской стражи.

Ваймс всплеснул руками.

— Особый констебль? Черт побери, это не особый, это прямо-таки уникальный констебль!

Библиотекарь одарил Ваймса широкой улыбкой.

— Это только временно, сэр. На чуть-чуть, так сказать, — умоляюще продолжал Колон. — Мы нуждаемся в помощи и… короче, он вроде как единственный, кому мы нравимся…

— По-моему, крайне ценная инициатива, — похвалила госпожа Овнец. — Здорово у вас это получилось, с орангутаном.

Ваймс лишь пожал плечами. Мир достаточно сошел с ума, хуже уже не будет…

— Ну, хорошо, — сказал он. — Хорошо. Сдаюсь. Выдай ему значок, хотя будь я проклят, если знаю, где он будет его носить. Прекрасно! Лучше не придумаешь! Почему бы и нет?

— Капитан, ты хорошо себя чувствуешь? — осведомился Колон, воплощение заботы.

— Отлично! Замечательно! Добро пожаловать в новую Ночную Стражу! — восклицал Ваймс, бесцельно расхаживая по комнате. — Превосходно! В конце концов, платят-то нам гроши, так почему бы не нанять каких-нибудь обезь…

Рука сержанта вежливо заткнула рот Ваймса.

— Э-э-э, один момент, капитан, — взволнованно обратился Колон к остолбеневшему Ваймсу. — Это слово произносить нельзя, ну, то самое, которое на букву «о». Услышав его, он прямо-таки взвивается, сэр. Ничего не может с этим поделать, полностью утрачивает самообладание. Как красная тряпка для этого, как его там… В общем, орангутан пойдет, сэр, но только не слово на букву «о». Потому что, сэр, обидевшись, он не станет дуться и забиваться в уголок — понятно, куда я клоню? А кроме этого, с ним никаких проблем. Хорошо? Главное, не называть его обезьяной. О черт…

Братья нервничали.

Наставник слышал, о чем они перешептываются. Он задал слишком большую скорость, нет, это не для них. Он планировал вводить их в суть заговора постепенно, выдавая истину по капле, чтобы их крохотные умишки успевали все переварить. И то просчитался. Сейчас нужна твердая рука. Твердая, но справедливая.

— Братья, — вопросил Верховный Старший Наставник, — заведены ли должным образом Жернова Правдивости?

— Чего? — неопределенно переспросил брат Сторожевая Башня. — А. Жернова. Угу. Заведены. Само собой.

— А Ласточки Знамения, отвлечены ли они?

Брат Штукатур виновато уставился на Верховного Старшего Наставника.

— Чего? Я? А-а. Да, прекрасно, все в порядке. Отвлечены. Да.

Верховный Старший Наставник сделал паузу.

— Братья, — его голос звучал тихо и проникновенно. — Мы так БЛИЗКИ К ЦЕЛИ. Остался всего ОДИН РАЗ. Всего лишь несколько часов. Всего один раз, и мир — НАШ. Братья, вы меня ПОНИМАЕТЕ?

Брат Штукатур заерзал.

— Как сказать, — покачал головой он. — То есть, разумеется. Да. Насчет этого никаких страхов. За ваш успех все сто десять процентов…

«Сейчас он скажет ТОЛЬКО», — подумал Верховный Старший Наставник.

— …Только…

«Ну точно».

— Только мы, то есть каждый из нас, нам было так… странно, нет, в самом деле, после того как вызовешь дракона, чувствуешь себя совсем иначе, вроде как…

— Очищенным, — пришел на помощь брат Штукатур.

— …Да, а ещё это похоже на… — некоторое время брат Сторожевая Башня боролся с узами косноязычия, — как будто из тебя что-то вынимают…

— Высасывают, — подсказал брат Штукатур.

— Да, да он верно сказал, и мы… в общем, мы беспокоимся, может, это все-таки немного рискованно…

— Как будто у тебя, из твоего самого что ни на есть настоящего, живого мозга, жуткие Твари из Подземельных Измерений что-то высасывают, — завершил брат Штукатур.

— А я себя чувствую, будто голова очень болит. Очень-очень, аж до тошноты, — голос брата Сторожевой Башни прозвучал беспомощно. — И вот мы думали-думали, ну, насчет всех этих дел с космическим равновесием и прочим, потому как, ну, в общем, посмотрите, что случилось с беднягой Туговотсом. Вроде как суд. Вот.

— Ну спрятался у него в огороде какой-то обезумевший крокодил — что с того? — возразил Верховный Старший Наставник. — То же самое могло произойти с кем угодно. Однако я понимаю ваши чувства.

— Правда понимаете? — поднял брови брат Сторожевая Башня.

— О да, конечно. Они ведь так естественны. Все великие волшебники испытывают некоторую тревогу, перед тем как подступиться к великому делу — к такому, например, как наше. — Братья приосанились. Великие волшебники. Ага. Это мы. Собственной персоной. — Но через несколько часов все будет кончено, и я убежден: король вознаградит вас со всей щедростью. Вас ждёт славное будущее.

Обычно это срабатывало. Однако в данном случае номер не прошел.

— А как же дракон… — начал брат Сторожевая Башня.

— НЕ БУДЕТ никаких драконов! Надобность в драконе отпадет. Слушайте, — принялся убеждать Верховный Старший Наставник, — это ведь так просто. Явится некий паренек с чудесным мечом. Всем известно, что у королей всегда при себе чудесные мечи…

— Это будет тот самый чудесный меч, о котором вы нам рассказывали, верно? — спросил брат Штукатур.

— И когда он коснется им дракона, — продолжал Верховный Старший Наставник, — дракон… пуфф!

— Ваша правда, они это умеют, — согласился брат Привратник. — С моим дядей было дело, он раз пнул ногой болотного дракона. Застукал его, когда тот жрал тыквы на огороде. Чертова зверюга чуть ногу ему не отхватила.

Верховный Старший Наставник вздохнул. Ещё несколько часов терпения, совсем немного, и с этим будет покончено. Единственное, с чем он ещё не определился, это отпустить ли их на все четыре стороны — кто им поверит-то, в конце концов? — или прислать стражников, чтобы всех братьев арестовали за беспредельный идиотизм.

— Нет, — терпеливо объяснил он. — Я имел в виду, что дракон испарится. В этот момент мы отошлем его восвояси. Конец дракону.

— А разве люди не станут испытывать некоторые подозрения? — спросил брат Штукатур. — Разве они не подумают, а почему от дракона ничегошеньки не осталось?

— Нет, — победоносно отрубил Верховный Старший Наставник, — потому что одного прикосновения Меча Справедливости и Истины будет достаточно, чтобы навеки уничтожить это Исчадье Зла!

Братья ошеломленно уставились на него.

— Или, по крайней мере, так подумают люди, — добавил он. — В нужный момент можно будет подпустить мистического дымка.

— Мистический дымок… Как все, оказывается, просто, — восхищенно пробормотал брат Палец.

— Значит, никаких останков? — с некоторым разочарованием уточнил брат Штукатур.

Брат Сторожевая Башня прокашлялся.

— Не знаю, примут ли это люди, — недоверчиво рассудил он. — Больно уж аккуратно все получается. Вроде как наводит на мысли.

— Значит, так, — решил поставить точку Верховный Старший Наставник. — Они примут все. Это произойдет У НИХ НА ГЛАЗАХ! Люди будут так жаждать победы нашего мальчика, что и задумываться особо не станут. Будьте уверены. А теперь… Давайте приступим…

Он сосредоточился.

Да, сегодня прошло ещё легче. Легче с каждым разом. Он ощутил чешую, почувствовал ярость дракона, когда проник в ТУДА, КУДА УШЛИ ДРАКОНЫ, потом навязал зверю свою волю…

Это власть, и она принадлежит ему.

Сержант Колон поморщился от боли.

— Ох.

— Не будь неженкой, — бодро произнесла госпожа Овнец, закрепляя повязку с отточенным навыком сиделки, который передавался от матери к дочке по женской линии рода Овнец. — Он едва дотронулся до тебя.

— И ОЧЕНЬ извиняется, — резко добавил Моркоу. — А ну-ка, ещё раз извинись перед сержантом. Ну!

— У-ук, — с глуповатой готовностью отозвался библиотекарь.

— Не позволяйте ему целовать меня! — взвизгнул Колон.

— Как ты считаешь, хватание человека за ноги и битье его головой об пол подпадает под статью об Оскорблении Старшего По Званию? — задумчиво осведомился Моркоу.

— Я, то есть лично я, никаких обвинений не выдвигаю, — поторопился заверить сержант.

— Может, наконец продолжить? — нетерпеливо вмешался капитан Ваймс. — Наша задача проверить, сумеет ли Эррол по запаху найти лежбище дракона. Госпожа Овнец считает, что попробовать стоит.

— Это ты о той поговорке, да, капитан? Дабы поймать вора, нужна замаскированная яма с кольями на дне, выкидными ножами, битым стеклом и ядовитыми скорпионами — правильно? — с сомнением в голосе спросил сержант. — Ой!

— Да, но если мы будем тянуть ещё дольше, то от запаха ничего не останется, — сказала госпожа Овнец. — Хватит строить из себя большого младенца, сержант.

— Идея насчет использования Эррола просто блестяща, да будет мне позволено высказаться, госпожа, — вставил Шноббс, предоставив сержанту краснеть под своими бинтами.

Ваймс не был уверен, что сможет долго выносить Шноббса в роли социального карьериста.

Моркоу не проронил ни слова. Юноша постепенно привыкал к той мысли, что гномом он, скорее всего, не является, но в соответствии со знаменитым принципом морфогенетического резонанса у него в жилах текла гномья кровь, и его заимствованные гены говорили ему, что все не так просто. Искать сокровища, даже в отсутствие дракона, предприятие весьма рискованное. Так или иначе, он был уверен: окажись сокровища поблизости, он ощутил бы это немедленно. Присутствие большого количества золота неизменно вызывает в ладонях гнома зуд, а у Моркоу нигде ничего не зудело.

— Начнем с той стены в Тенях, — сказал капитан.

Сержант Колон покосился на госпожу Овнец, которая так и полыхала моральной поддержкой. Так что трусить нельзя. Поэтому он ограничился кратким:

— А это разумно, капитан?

— Разумеется, нет! Если бы мы были разумными, то не служили бы в Ночной Страже.

— Я в восторге! Все это чрезвычайно необыкновенно! — воскликнула госпожа Овнец.

— Госпожа, по-моему, вам не следует идти с нами… — начал было Ваймс.

— Зови меня Сибиллой!

— …Этот район пользуется очень дурной репутацией и…

— Но я уверена, что рядом с твоими людьми я буду в полной безопасности, — с пылом возразила она. — Наверняка все бродяги при виде вас просто испаряются.

Это при виде дракона они испаряются, подумал Ваймс. И все, что от них остается, это тени на стене. Каждый раз, когда он чувствовал, что боевой настрой покидает его или что ему хочется выбросить эту историю из головы, он напоминал себе об отпечатавшихся на стене силуэтах, и это действовало как прикосновение каленым железом к хребту. Такого нельзя допускать. Капитан Ваймс не позволит.

Фактически на данный момент Тени особой проблемы не представляли. Многие из обитателей квартала занимались сейчас поисками драконьих сокровищ, а оставшиеся лишились охоты маячить по ночам в темных аллеях и переулках. Тогда как наиболее чуткие сразу уловили, что госпожа Овнец, если устроить на неё засаду, запросто может посоветовать им использовать чулки по назначению и не дурачиться, причём таким командирским голосом, что они, скорее всего, последуют её совету.

Стену ещё не сломали, она по-прежнему являла всем желающим свою леденящую кровь фреску. Эррол обнюхал камни, пару раз прошелся по улице взад-вперед и заснул.

— Не вышло, — прокомментировал сержант Колон.

— Но идея все равно хорошая, — Шноббс решил, что куда выгоднее поддерживать идеи начальства независимо от их эффективности.

— Полагаю, запах мог смыть дождь. Кроме того, здесь столько народу перебывало, — заметила госпожа Овнец.

Ваймс взял дракончика на руки. С самого начала было ясно, что затея пустая. Но лучше делать хоть что-то, чем не делать вообще ничего.

— Пора возвращаться, — произнес он. — Солнце зашло.

Обратный путь они проделали в молчании. Даже Тени дракон приструнил, думал Ваймс. Город постепенно подчиняется ему. Не сегодня завтра люди добудут откуда-нибудь скалы и начнут привязывать к ним девственниц.

Вот она, метафора для проклятого человеческого существования. Одно слово — дракон. А если этого слова недостаточно, то он ещё и чокнутая, полыхающая огнем, летучая тварь.

Капитан Ваймс вытащил из кармана ключи от новой штаб-квартиры. Пока он возился с замком, Эррол проснулся и принялся скулить.

— Только не ной, — отозвался Ваймс.

Ходьбой он растравил рану, и теперь она болела. Ночь только-только началась, а он уже валится с ног.

С крыши соскользнул кусок шифера и разбился о булыжник у него за спиной.

— Капитан, — сдавленно прохрипел сержант Колон.

— Что?

— На крыше, капитан.

Что-то в голосе сержанта заставило Ваймса насторожиться. В нем не было волнения. В нем не было страха. В нем был лишь тупой, заледенелый ужас.

Ваймс посмотрел наверх. Эррол у него под мышкой судорожно вздрогнул.

Дракон — НАСТОЯЩИЙ дракон — с интересом смотрел вниз из-за водосточной трубы. Одна его морда была больше человеческого роста. Глаза — размером с очень большие глаза, цвета тлеющего пламени и полные разума, не имеющего ничего общего с разумом человеческих существ. Начать с того, что этот разум гораздо старше. Кучка полуобезьян только-только начала решать, будет ли прямохождение удачной задумкой с точки зрения эволюционной карьеры, а этот разум успел уже изрядно вывялиться в вероломстве и помариноваться в коварстве. И этот разум не был искушен в искусстве дипломатии — дипломатия никогда его не интересовала.

Он НЕ станет играть с тобой в игры или загадывать загадки. Но он прекрасно понимает, что такое высокомерие, что такое сила и жестокость. Эта зверюга спалит тебя при первой возможности. Просто потому, что ей так захотелось.

Сегодня дракон был зол сильнее обычного. Он ощущал что-то у себя за глазами. Крошечное, слабое, ЧУЖЕРОДНОЕ сознание, раздувающееся от самодовольства. Его присутствие приводило дракона в ярость, это был зуд, когда зудящее место невозможно почесать. Оно заставляло дракона делать то, что он не хотел делать и… и мешало ему делать то, что он очень хотел делать.

Где-то с мгновение ужасные глазищи изучали Эррола, который задрожал ещё сильнее. Ваймс вдруг осознал, что от миллионоградусного драконьего пламени его отделяет лишь смутный интерес этой тварюги к маленькому дракончику, зажатому у него под мышкой.

— Только не делай резких движений, — раздался у него за спиной голос госпожи Овнец. — И не выказывай страха. Они чувствуют, когда ты боишься.

— А больше никаких советов вы дать не можете? — тихо поинтересовался Ваймс, стараясь шевелить губами как можно незаметнее.

— Ну, можно почесать у него за ушком. Как правило, это срабатывает.

— О, — слабо откликнулся Ваймс.

— Старое доброе «фу» тоже неплохо действует. Или берешь и лишаешь его ужина.

— Неужели?

— А в самых экстремальных случаях я несколько раз бью их по морде прутиком.

В том медленно двигающемся, ярко очерченном мире отчаяния, в котором ныне обитал Ваймс и который целиком сосредоточился вокруг огромных ноздрей, глядящих с крыши, — в этом самом мире вдруг раздался тихий шипящий звук.

Это дракон медленно вбирал воздух в легкие.

Потом движение воздуха остановилось. Ваймс глядел в темноту пламявыводящих проходов и думал о том, успеет ли он что-нибудь увидеть, какое-нибудь крохотное белое сияние или нечто вроде, прежде чем его закружит в вихре яростное забвение.

И тут тишину рассек звук рога.

Дракон поднял голову, с интересом поглядел куда-то вдаль и издал некий вопрошающий рык.

Снова раздался зов рога. По улицам принялось гулять эхо — пение рога вдруг зажило своей, независимой жизнью. И в этом пении ясно слышался вызов. Если же владелец рога имел в виду нечто другое, то ему грозили крупные неприятности, ибо дракон смерил Ваймса ещё одним презрительным взглядом, расправил свои громаднейшие крылья, оттолкнулся от крыши, тяжело поднялся в воздух, опровергнув тем самым все законы аэродинамики, и медленно полетел туда, откуда доносилось зазывное пение.

Никто и ничто в мире не было способно так летать. Крылья величественно опускались и поднимались, рождая на свет негромкие раскаты грома. Дракон перемещался по воздуху с этакой неохотой, ленцой — так, будто это ему ничего не стоит. Весь вид его говорил о том, что, даже если он перестанет махать крыльями, то никуда не упадет, вопреки всяким досужим сплетням, а просто зависнет в воздухе.

Дракон скорее не летел, он плыл. Для существа размером в сарай, да ещё со шкурой из металлических пластин, это был неслабый акробатический трюк.

Огромной летучей баржей он пролетел мимо них, направляясь к Площади Разбитых Лун.

— За ним! — крикнула госпожа Овнец.

— Это неправильно, так летать. Почти наверняка на этот счет есть какой-нибудь закон из Раздела о Волшебстве. — Моркоу вытащил заветную книжку. — К тому же он повредил крышу. Так и нарывается на неприятности, за ним уже числится целая куча нарушений.

— Эй, капитан, ты в порядке? — забеспокоился сержант Колон.

— Я видел, что у него в носу, — словно во сне ответил Ваймс. Его взгляд наконец сфокусировался на встревоженном лице сержанта. — Куда он подевался? — осведомился капитан.

Колон сделал жест в направлении улицы. Ваймс отыскал взглядом быстро уменьшающийся силуэт над крышами.

— За ним, — приказал он.

Рог пропел ещё раз.

К площади толпами стекался народ. Дракон планировал над мелкими людишками, словно акула, целеустремленно преследующая игриво подпрыгивающий на волнах надувной матрац, хвост хищницы неторопливо качается — туда-сюда.

— Смотрите, какой-то псих собирается с ним сражаться! — воскликнул Шноббс.

— Так я и думал, что кто-нибудь непременно найдется, — ответил Колон. — Бедолага, его запекут в собственной кольчуге!

Это высказывание выразило общее мнение горожан, скопившихся на площади. Для населения Анк-Морпорка характерен простой, немудрящий, лишенный новомодных изысков подход к развлечениям: они, конечно, оценили бы победу над драконом, но за неимением таковой вполне удовлетворятся зрелищем того, как кого-то запекут в собственных латах. Не каждый день доводится увидеть, как человека запекают в собственных латах. Будет о чем порассказать детишкам на сон грядущий.

Толпа напирала, Ваймса начали задевать и толкать.

Рог в очередной раз пропел свой вызов.

— Это рог-ракушка, — высказал свое компетентное суждение Колон. — Самый обычный, только глубже.

— Ты уверен? — переспросил Шноббс.

— Поверь моему слову.

— Наверное, чертовски большой слизняк жил в этой ракушке.

— Арахис! Фиггины! Горячие сосиски! — донесся до них тонкий призывный голос. — Здорово, ребята. Наше вам, капитан Ваймс! Что, головушка побаливает? Бери сосиску. За счет заведения.

— Что тут происходит, Себя-Режу? — напирающая толпа прижала Ваймса почти вплотную к лотку.

— Какой-то парень въехал на белом коне в город и заявил, что прикончит дракона, — сообщил Себя-Режу-Без-Ножа Достабль. — Говорит, у него волшебный меч.

— А кожа у него случаем не волшебная?

— Ни капли в тебе романтики, капитан, — Достабль взял с маленькой жаровни здоровущую вилку и бережно ткнул ею в ягодицу большой женщины прямо перед ними. — Чуть-чуть в сторонку, мадам, коммерция и в самом деле двигатель городской жизни, благодарю, благодарю. Конечно, — продолжал он, — по всем правилам положено, чтобы была прикованная к скале девица. Да только тетушка сказала «нет». В этом некоторые совсем ничего не понимают. Начисто отсутствует чувство традиции. А ещё этот парень говорит, что он, мол, королевский отбрыск и, мол, в своем праве.

Ваймс покачал головой. Мир вокруг определенно сходит с ума.

— Ты меня совсем запутал, — сдался он.

— Ну отбрыск. Наследник, то есть, — принялся терпеливо растолковывать Достабль. — Ну, сам понимаешь. Наследник престола.

— Какого ещё престола?

— Анкского.

— КАКОГО АНКСКОГО ПРЕСТОЛА?

— Ну, это… Короли и все такое прочее. — Лицо Достабля приняло задумчивое выражение. — Жалко, напрочь вылетело из головы его имя, будь оно неладно, — поскреб он в затылке. — Я заказал у тролля Вулкана, в его круглосуточной оптовой керамической лавке, три партии юбилейных коронационных кружек, их распишут как положено, а имена потом можно вставить, какие понадобятся. Возьмешь парочку, капитан? За девяносто пенсов, и это только для тебя, честно говорю, себя без ножа режу.

Не желая тратить силы на сопротивление напору рекламы, Ваймс принялся пробиваться сквозь толпу, используя в качестве маяка Моркоу. Мощная фигура младшего констебля возвышалась над толпой, а остальное воинство капитана цеплялось за него как за якорь.

— Все с ума посходили, — прокричал Ваймс. — Что там творится, Моркоу?

— Посреди площади парень на лошади, — отвечал тот. — Со сверкающим мечом. Пока ничего не делает, просто вертит головой по сторонам, и все.

Ваймс пробился под защиту госпожи Овнец.

— Короли, — он тяжело дышал. — Анкские. Престолы. Есть такие?

— Кто? Ах да. Раньше были, — ответила госпожа Овнец. — Сотни лет назад. А почему ты спрашиваешь?

— Этот пацан утверждает, что он наследник престола!

— Утверждает, — подтвердил Достабль, все это время следовавший за Ваймсом в надежде заключить сделку. — Он толкнул длиннющую речь, мол, собирается убить дракона, свергнуть узурпаторов и исправить всю неправду. Была бурная радость. Горячие сосиски, пара за доллар, сделаны из настоящей свиньи, почему бы не угостить госпожу?

— А вы уверены, что это свинина, сэр? — осторожно осведомился Моркоу, пристально изучая поблескивающие жиром трубочки.

— Абсолютно уверен, — подтвердил Достабль. — Самые настоящие свиные продукты. Из самой что ни на есть подлинной свиньи.

— В этом городе бурно радуются любой речи, — проворчал Ваймс. — Это ещё ничего не значит!

— Купите свиные сосиски, пять за два доллара, — прервал его Достабль, никогда не допускавший, чтобы разговор становился на пути торговли. — А что, для бизнеса это хорошо, я имею в виду монархию. Свиные сосиски! Свиные сосиски! Запеченные в тесте! И восстановление справедливости тоже. По мне — так вполне здравая идея. С луком!

— Могу я осмелиться предложить вам горячую сосиску, госпожа? — любезно спросил Шноббс, все более входящий в роль любезного кавалера.

Госпожа Овнец посмотрела на лоток, который висел на шее у Достабля. На помощь ей пришли тысячелетия хорошего воспитания, и лишь самый легчайший, почти незаметный оттенок ужаса послышался в её голосе, когда она ответила:

— Выглядят весьма аппетитно. Да это просто роскошная еда.

— А их случайно не монахи приготовили, ну те, с таинственной горы? — спросил Моркоу.

Достабль смерил его непонимающим взглядом.

— Нет, — терпеливо разъяснил он. — Их приготовили свиньи.

— Какую ещё неправду он там исправит? — взволнованно спросил Ваймс. — Давай, выкладывай. Какую именно неправду он намерен исправлять?

— Ну-у, — начал Достабль, — к примеру, налоги. Хотя, на мой взгляд, чего их исправлять?

У него даже достало такта слегка смутиться. Налоги имели отношение к другим людям, в мире Достабля такой штуки просто не существовало.

— Правильно, — согласилась оказавшаяся поблизости женщина. — Но возьмите водосточную трубу у меня в доме, она страшно течет, а хозяин пальцем о палец не ударяет. Это же неправильно.

— А преждевременное облысение, — поддержал мужчина напротив. — Это ведь тоже неправильно.

У Ваймса отвисла челюсть.

— О да. Короли все могут исправить, — со знанием дела согласился ещё один промонархист.

— Кстати, — вмешался Достабль, роясь в мешке. — У меня, по счастью, завалялась бутылочка поразительной мази, приготовленной, — он зыркнул на Моркоу, — древними монахами, живущими в горах…

— А ещё они вам не хамят, — гнул свое монархист. — Так и распознается особа королевской крови. Она, особа, просто не способна хамить. А все из-за врожденного благородства.

— Забавно, — отметила женщина с протекающей водосточной трубой.

— И по деньгам их можно узнать, — монархист купался в лучах внимания. — Они ведь деньги с собой не носят. Самый верный способ распознать короля.

— Почему? Неужели кошелек — такая тяжесть? — удивился мужчина, редеющие волосы которого рассыпались по куполу его головы подобно остаткам потерпевшей поражение армии. — Лично я могу таскать с собой сотни долларов, серьезно, никаких проблем.

— Наверное, когда становишься королем, разом слабеешь. И руки тоже становятся слабыми, — мудро заметила водосточная женщина. — От махания, наверное, — король ведь все время машет людям рукой.

— Я всегда придерживался мнения, — заявил монархист, вытаскивая трубку и набивая её с высокопарным видом человека, намеревающегося прочесть лекцию, — что одна из основных проблем королевского сана заключается в опасности, что ваша дочь чрезмерно увлечется веретеном, ну, будет играться с ним там… А потом последствия.

Последовала глубокомысленная пауза. Каждый думал о своем.

— Уколется и заснет на сто лет, — флегматично завершил монархист.

— А-а! — выдохнули остальные с безграничным облегчением.

— А затем начинается вся эта муть с горошиной, — добавил он.

— Конечно, куда ж без этого, — с некоторой долей неуверенности прокомментировала водосточная женщина.

— Поспи-ка на ней всю дорогу, — сказал монархист.

— Не говоря уже о сотне матрасов.

— Совершенно верно.

— Это что, правда так? Пожалуй, я могу уступить сотню-другую матрасов. По оптовой цене, — вмешался Достабль. Он повернулся к Ваймсу, лицо которого оледенело от ярости. — Как тебе это нравится, капитан? А ты, наверное, станешь КОРОЛЕВСКИМ стражником. Будешь ходить в плюмаже.

— О да, все обставляется очень пышно, — сделав жест трубкой, словно указкой, заявил монархист. — Это важный момент. Ведь тебе за это дают очки.

— Что, бесплатно? — оживился Достабль.

— Ну, я думаю, за оправу придется-таки заплатить… — разъяснил монархист.

— Да вы с ума посходили! — взорвался Ваймс. — Вы же понятия не имеете, что это за тип. Не говоря о том, что он ещё никого не победил!

— О, это чистая формальность, — возразила женщина.

— Вы туда посмотрите! В городе изрыгающий пламя дракон! — завопил Ваймс, вспоминая ужасные раздувающиеся ноздри. — А этот выскочка, ради всего святого, да ведь он же просто мальчишка верхом на лошади!

Достабль тихонько похлопал Ваймса по грудной пластине.

— Не будь таким бездушным, капитан, — сказал он. — Когда в город, находящийся под гнетом дракона, приходит чужеземец и своим сверкающим мечом бросает чудищу вызов, результат тут может быть только один. Наверное, тут замешано предназначение.

— И это ты говоришь о каком-то гнете? — заорал Ваймс. — Ах ты торгаш, ещё вчера ты толкал на улице плюшевых игрушечных дракончиков!

— Всего лишь бизнес, капитан. И ни к чему так заводиться, — любезно ответил Достабль.

Охваченный мрачной яростью, Ваймс ретировался. Что там ни говори о жителях Анк-Морпорка, но чего у них не отнять, так это стойкой приверженности к независимости. Они никому не уступят своего права грабить, вымогать, присваивать и убивать на основе всеобщего равенства. С точки зрения Ваймса, это казалось абсолютно справедливым. Богач и самый последний уличный попрошайка ничем не отличаются друг от друга, разве что у первого есть куча денег, еда, власть, добротная одежда и хорошее здоровье. Но он ничем не ЛУЧШЕ. Разве что богаче, толще, имеет больше власти, более здоров и лучше одет. И такое положение дел длилось веками.

— Стоило им увидеть краешек дурностаевой мантии, как они готовы пузыри пускать от обожания, — пробормотал он.

Дракон медленно и осторожно, словно прицеливаясь, кружил над площадью. Ваймс встал на цыпочки, заглядывая через головы впередистоящих.

Должно быть, так же как у хищников в генную программу встроен силуэт жертвы, заставляя их охотиться именно на неё, — так образ человека верхом на лошади и с мечом в руке задействовал некие механизмы в мозгу у дракона. Зверюга проявляла острый, но настороженный интерес.

Теснимый со всех сторон зеваками, Ваймс пожал плечами.

— Я и знать не знал, что мы, оказывается, королевство.

— Многие века мы таковым не были, — объяснила госпожа Овнец. — Королей упразднили, а вместе с ними и чертовски неплохие должности. Ну и правильно. Короли — жалкое зрелище.

— Но ведь вы, вы ведь из богат… я хотел сказать, высокого рода, — ответил Ваймс. — Глядя на вас, я бы сказал, кто-кто, а вы горой должны стоять за монархию.

— Некоторые короли были ужасными самодурами, — беззаботно пожала плечами она. — Жен пруд пруди, рубят головы почем зря, затевают бессмысленные войны, едят с ножа, швыряют через плечо недоеденные куриные ноги и все такое прочее. Это не мой тип мужчин.

Народ притих. Тяжело качаясь, дракон не торопясь отлетел в дальний конец площади и завис почти неподвижно, если не считать редких взмахов крыльями, призванных поддержать чудовище в воздухе.

Ваймс ощутил, как что-то тихонько ползет по его спине. И вот уже на плече у него, цепко держась задними лапами, сидит Эррол. Крылышки-обрубки взмахивают в унисон с крыльями более крупного сородича. Дракончик издавал свист. И не отрывал глаз от вибрирующей в воздухе громады.

Лошадь юноши нервно заплясала по булыжникам площади. Герой спешился, обнажил меч и повернулся лицом к маячащему в отдалении противнику.

А паренек-то не слишком в себе уверен, подумал Ваймс. Однако, возвращаясь к предыдущей теме, что общего способность убивать драконов имеет со способностью править королевством?

Но меч его сверкал от души. С этим было не поспорить.

Следующая ночь, два часа. И все, как говорится, спокойно, не считая дождя. Он опять моросит.

В множественной вселенной есть такие города, которые считают себя специалистами по приятному времяпрепровождению. Места вроде Нового Орлеана или Рио вечно хвастаются, мол, умеем мы веселиться так, что гуляй душа и гори оно все ярким пламенем, но по сравнению с Анком и его сиамским близнецом Морпорком они просто захолустные уэльские деревушки в дождливый воскресный день.

Во влажном воздухе над завихряющимися хлябями реки Анк вспыхивали и разбрасывали искры многочисленные фейерверки. На улицах жарили всевозможных домашних и одомашненных животных. Между домами теснились танцующие, по ходу дела отдирая от зданий плохо укрепленные украшения. Беспрерывно осушались кружки. Люди, в обычных обстоятельствах вовсе не склонные к таким вещам, вопили во всю глотку «ура!».

Ваймс мрачно вышагивал по запруженным толпой улицам, чувствуя себя маринованной луковицей во фруктовом салате. Рядовой состав он на этот вечер распустил.

Ваймс совершенно не ощущал себя роялистом или монархистом. Не то чтобы он имел что-то против королей как таковых, но зрелище АНК-МОРПОРКЦЕВ, в верноподданническом порыве размахивающих флагами, почему-то выводило его из равновесия. До сих пор для него это было нечто, чем занимаются только глупые люди, к тому же рабы, в других странах. Кроме того, до тошноты отталкивал образ плюмажей, грозящих его шлему. По отношению к плюмажам он всегда испытывал недобрые чувства. Плюмажи, они вроде как показывают, что тебя купили, что ты себе не принадлежишь. И вообще, в них он будет чувствовать себя попугаем. Это станет последней каплей.

Погруженный в собственные мысли, он не заметил, как ноги сами привели его в Псевдополис-Ярд. В конце концов, куда ему ещё идти? Его конура действует угнетающе, а хозяйка устраивает скандалы из-за дыр, которые Эррол, невзирая на крики и угрозы, упорно проделывает в ковре. Не говоря уже о запахе. Напиться бы в таверне, но картины, которые он увидит там сегодня, расстроят его намного сильнее, чем те вещи, свидетелем которых он становился обычно, сидя там и напиваясь.

А здесь тихо и спокойно, хотя отдаленные звуки народного веселья доносятся даже сюда, слышные сквозь закрытое окно.

Цепляясь когтями, Эррол слез с плеча Ваймса и принялся грызть кусок угля в камине.

Ваймс откинулся на спинку кресла и задрал ноги на стол.

Что за день! Что за схватка! Восторженные крики толпы, бурная торговля, размахивание руками, юноша на огромной площади, такой крохотный и беззащитный, дракон, глубоко втягивающий ноздрями воздух…

Но пламени не появилось. Это удивило Ваймса. Это удивило толпу. И это безусловно удивило самого дракона — он скосил глаза на собственный нос и несколько раз отчаянно царапнул по пламявыводящим протокам. Дракон продолжал пребывать в удивлении до самого последнего момента, когда парень прошмыгнул под его когтем и вонзил меч ему в брюхо.

А затем — оглушающий громовой раскат.

Оставалось только гадать, куда же, собственно, подевались драконьи останки.

Вытащив из кипы клочок бумаги, Ваймс разложил его перед собой. Просмотрел заметки, которые сделал вчера.

«Падумать: дракон тижелый, но литает харашо;

Падумать: пламя гарячее, а иго испускает живое сущиство;

Падумать: балотные драконы настаящие Бидалаги, а эта чудовищная Форма Жизни сильная и могучая;

Падумать: аткуда он приходит, никто ни знает, и куда уходит тоже, и где абитает в прамижутке;

Падумать: как палучилосъ, что он так акуратно сгарел!»

Пододвинув чернильницу, он обмакнул перо и медленно, округлым почерком, вывел:

«Можна ли уничтожить дракона, чтобы от него ни осталась савсем ничто?»

Поразмыслив ещё немного, он добавил:

«Падумать: как он мог Взарватъся, ни оставив посли сибя ни клачка (сколько ни искали, ни нашли ничиго)?»

Да уж, головоломочка. Госпожа Овнец рассказывала, что когда болотный дракон взрывается, то потом — куда ни глянь — везде болотный дракон. А этот, он ведь чертовски здоровый. Предположительно, его внутренности — сплошной алхимический кошмар, и жители Анк-Морпорка должны были провести эту ночь за отскабливанием дракона с улиц. Ничуть не бывало. Хотя нельзя отрицать, фиолетовый дымок смотрелся весьма впечатляюще.

Эррол покончил с коксом и переключился на каминную решетку. За этот вечер он расправился с тремя булыжниками, одним дверным молотком, не поддающимся определению предметом, найденным в сточной канаве и, ко всеобщему изумлению, с тремя сосисками Себя-Режу-Без-Ножа Достабля, приготовленными из подлинных внутренних органов свиньи. Сейчас похрустывание на глазах укорачивающейся кочерги сливалось с перестуком дождевых капель.

Ваймс в задумчивости посмотрел на бумагу и написал:

«Вапрос: разве могут Карали появляться из пустова места!»

Ему не удалось даже рассмотреть паренька. Но в целом тот выглядел достаточно презентабельно: не великий мыслитель, но определенно того типа, чей профиль вас вполне удовлетворил бы, будь он отчеканен на мелкой монете. Да что там говорить, прикончив дракона, этот парень мог позволить себе быть кем угодно, хоть косоглазым гоблином. После сражения толпа триумфально внесла его на руках во дворец патриция.

Лорда Витинари посадили под замок в одной из его собственных темниц. По слухам, он не сильно сопротивлялся. Просто улыбнулся и спокойно пошел.

Какое счастливое совпадение для города: только понадобилось убить дракона — отважный рыцарь тут как тут.

Некоторое время Ваймс прокручивал в голове эту мысль, поворачивал её то так, то этак. Потом перевернул задом наперед. Затем взялся за перо и написал:

«Падумать: Наверное, это бальшая удача для будущего Караля, что падварачивается дракон, катарого можно убить и этим подтвердить са всей очивиднастю свае право на пристал».

Это гораздо эффективнее наследственных мечей и родимых пятен, тут уж нет никаких сомнений.

Некоторое время капитан в задумчивости грыз перо, а потом, брызгая чернилами, приписал:

«Абдумать: дракон был ни миханический, а вить ни один валшебник ни способин создать зверя таких калас… каласса… калассальных размеров.

Абдумать: почему, в самый Атветственный мамент, он ни изрыгал пламя!

Абдумать: аткуда он явился!

Абдумать: куда он патом падивался?»

Дождь забарабанил в окно с новой силой. Он заметно заглушил шум празднества, а вскоре тот и вовсе затих. Послышалось бормотание надвигающегося грома.

Ваймс несколько раз подчеркнул слово «падивался». Затем, по зрелом размышлении, присовокупил к этому ещё два вопросительных знака:??.

Поизучав некоторое время получившийся результат, он скатал бумажку в шарик и швырнул в камин. Бумажка немедленно сгинула в пасти Эррола.

Совершено преступление. Шестое чувство — Ваймс и не подозревал, что оно у него имеется, — чутье полицейского, такое древнее, что стало почти инстинктом, заставляло волосы на его голове шевелиться и подсказывало, что дело пахнет самым настоящим преступлением. Возможно, необычным преступлением — настолько необычным, что в книжке Моркоу его описания не найдешь, — однако совершенным в лучших традициях и со знанием дела. Термическая обработка горстки убийц — всего лишь начало. Он разберется в этом преступлении и даст ему имя. Встав, Ваймс снял с крючка за дверью кожаный плащ и вышел в нагой город.

Вот куда ушли все драконы.

Они лежат…

…ОНИ РАЗГНЕВАНЫ.

Он как сейчас помнил ощущение тугого воздуха под крыльями, упоение пламенем. Вверху — пустынные небеса, внизу — интересный мир, полный странных суетящихся существ. В этот момент у существования была иная фактура. Лучше.

Он только начал входить во вкус, как его стреножили, помешали исторгнуть пламя и загнали обратно, как будто какое-то ничтожное волосатое млекопитающее, жалкую собаку.

У него отняли мир.

В синапсах мозговых переплетений рептилии затлела мысль — пока лишь предположение, — что мир можно вернуть. Его вызвали, извлекли из небытия, а потом презрительно зашвырнули обратно. Но, может, существует след, запах, какая-то ниточка, по которой он найдет путь в небо…

А может, этой тропкой станет сама мысль…

Он вспомнил чуждое сознание. Этот наглый сварливый голос, полный унизительного для дракона ощущения собственной значимости, исходил из сознания почти такого же, как его собственное, только уменьшенного в тысячи, миллионы раз…

АГА.

Он расправил крылья.

Госпожа Овнец сидела в кресле, попивая горячий шоколад и прислушиваясь к грохоту бурлящей в сточных канавах воды.

Наконец-то можно сбросить ненавистные бальные туфли, которые, даже она сама не стала бы отрицать, больше смахивали на пару розовых каноэ. Но, согласно выражению забавного коротышки-сержанта, положение обвязывает, и она, как последняя представительница одного из старейших аристократических родов Анк-Морпорка, должна была — в знак доброй воли — присутствовать на празднестве, устроенном в честь победы над драконом.

Лорд Витинари редко когда устраивал праздники. На эту тему была даже сложена песенка, ставшая весьма популярной в народе. Но теперь впереди ожидались одни сплошные праздники.

Она терпеть не могла балы и приемы. В смысле удовольствия это в подметки не годилось разведению драконов. Возясь с драконами, чувствуешь себя на своем месте. Не приходится краснеть и потеть, поедая эти дурацкие штуки на палочках, или напяливать платье, в котором выглядишь, как облако с херувимами. Драконы плевать хотели на то, что на тебе надето и как ты выглядишь, если в руках у тебя миска с кормежкой.

А забавно все-таки. Она всегда считала: чтобы организовать бал или празднество, требуются недели, МЕСЯЦЫ. Приглашения, украшения, колбаски на палочках, гнусная цыплячья смесь, которую надо запихивать в печеные розеточки. А тут все устроилось за несколько часов — будто кто-то только и ждал этого момента и приготовил все заранее. Очевидно, одно из интендантских чудес. Она даже протанцевала раз с этим, за неимением лучшего слова, новоиспеченным королем, и тот вел себя как настоящий кавалер, сказал ей что-то вежливо — хотя, надо признать, слегка придушенно.

Завтра — коронация. Но ведь чтобы подготовить настоящую коронацию, нужны месяцы…

Она продолжала размышлять над этим даже тогда, когда готовила вечернюю кормежку для драконов (каменная крошка с нефтью, приправленная серой). Не затрудняясь переодеванием, она набросила поверх платья тяжелый фартук, натянула перчатки и шлем, опустила на глаза защитный экран и, крепко держа ведра с кормом, побежала под хлещущим ливнем к загону.

Она ощутила это сразу, как только открыла дверь. Обычно прибытие кормежки приветствовалось ревом, свистом и краткими выбросами пламени.

Но сейчас драконы, каждый в своем загоне, сидели молча и внимательно глядели на крышу.

Это её слегка встревожило. Она погремела ведрами.

— Нечего бояться, мерзкого чудовища больше нет! — ободряюще воскликнула она. — Никак не можете забыть, что ли?

Один или два дракончика бегло скользнули по ней взглядом и вернулись к своему…

К чему? Напуганными они не выглядели. Только очень, очень внимательными. Как будто стояли на страже. Как будто ждали того, что вот-вот должно произойти.

Опять забормотал гром.

Не прошло и двух минут, как госпожа Овнец быстрым шагом направилась в пропитанный влагой город.

Бывают песни, которые никогда не исполняются в трезвом виде. «Нелли Дин» — одна из них.

А ещё те, которые начинаются типа «Когда я домой возвращался с войны…» Излюбленная пьяная песня жителей Анк-Морпорка и окрестностей — «На волшебном посохе нехилый набалдашник».

Рядовой состав был пьян в доску. По крайней мере, двое или трое из рядового состава. Моркоу убедили попробовать шенди, но ему не очень понравилось. Слова он тоже не все знал, а те, которые знал, не понимал.

— А, я ПОНЯЛ, — наконец сказал он. — Это что-то вроде юмористической игры слов, правильно?

— Знаешь, — с тоской проговорил Колон, глядя вдаль, словно пытаясь увидеть что-то за все уплотняющейся пеленой тумана, окутывающей Анк, — иной раз жалеешь, что с нами нет старика…

— Ты не должен так говорить, — Шноббс чуть-чуть раскачивался. — Мы же договорились, ты молчишь, нехорошо об этом говорить.

— Это была его любимая песня, — грустно объяснил Колон. — У него был неплохой тенор.

— Слушай, срж…

— Он был справедливый, наш Гаскин, — продолжал Колон.

— Мы ничего не могли поделать, — насупился Шноббс.

— Почему же, — возразил Колон. — Мы могли бежать быстрее.

— Да что случилось, наконец? — не выдержал Моркоу.

— Он погиб, — слова Шноббса звучали торжественно, — при исполнении служебных обязанностей.

— А я ГОВОРИЛ ему, — качнул головой Колон, глотнув из бутылки, призванной озарять им путь этой ночью, — я предупреждал. Полегче на поворотах, говорил я ему. Не доведет это до добра, говорил я. Не знаю, что на него нашло, чего он так рванул.

— А все Гильдия Воров виновата, — заявил Шноббс. — Позволять людям прямо вот так, на улицах…

— Как-то ночью в одном квартале на наших глазах произошло ограбление, — несчастным тоном сказал Колон. — Перед самым нашим носом! И капитан Ваймс, он воскликнул: «Вперед!», ну мы и побежали, да только весь фокус тут в том, чтобы не бежать чересчур быстро. А то, того и гляди, поспеешь. Поймаешь их, потом хлопот не оберешься…

— Не по нутру им это, — объяснил Шноббс. Забормотал гром, разразился ливень.

— Не по нутру, точно, — согласился Колон. — Но Гаскин забыл об этом, он все бежал и бежал, забежал за угол, там-то эта парочка и караулила…

— За отвагу свою и пострадал, — рассудил Шноббс.

— Как сказать. Все равно. Отбегал свое, — подвел итог Колон. — Капитан Ваймс очень горевал. Если служишь в страже, парень, не следует бегать слишком быстро, — торжественно обратился он к Моркоу. — Можно быть быстрым стражником или старым стражником, но быть и быстрым и старым одновременно не получится. Эх, старина Гаскин, бедняга…

— Так не должно быть, — сурово сказал Моркоу.

Колон глотнул из бутылки.

— Должно или нет, но так оно есть.

Дождевые капли барабанили по шлему сержанта, струйками стекали по лицу.

— Но это неправильно, — ровным голосом произнес Моркоу.

— Но это так, — повторил Колон.

Был в это время в городе ещё кое-кто, кто также чувствовал себя не в своей тарелке. Речь идёт о библиотекаре.

Сержант Колон выдал ему значок. Большими мягкими руками библиотекарь покрутил значок и так и этак, попробовал на зуб.

Дело не в том, что город внезапно обрел короля. Орангутаны по духу своему традиционалисты, а трудно найти что-то более традиционное, чем король. Но орангутаны также любят ясность, а тут как раз ясности не было. Или, точнее, её было СЛИШКОМ много. Правда и реальность никогда не бывают настолько ясными. Внезапные наследники престолов на деревьях не растут, уж он-то это знает.

Кроме того, никто больше не искал его книгу. Ну как же, разве им теперь до этого?

Книга — ключ к разгадке. Он в этом уверен. И существует лишь один способ выяснить, что в ней. Рискованный способ, но библиотекарь теперь только тем и занимался, что лавировал между опасностями.

В тишине спящей библиотеки он выдвинул ящик стола и из самого дальнего его уголка извлек карманную лампу, создатель которой приложил все усилия, чтобы избежать появления открытого пламени. Когда кругом сплошная бумага, никакая предосторожность не является излишней…

Кроме того, он запасся арахисом и, по некотором размышлении, большим клубком шнура. Откусил короткий отрезок шнура и, просунув его в значок, подвесил знак Ночной Стражи на шею, как талисман. Затем привязал свободный конец шнура к столу и после краткой задумчивой паузы заковылял между книжными полками, разматывая на ходу клубок.

Знание равняется силе…

Шнур тут очень важен. Спустя некоторое время библиотекарь остановился. Собрал в единый комок всю силу своего библиотекарства.

Сила равняется энергии…

Люди иной раз бывают глупы. Они считают библиотеку опасным местом — из-за собранных здесь магических книг. И это в достаточной мере соответствует действительности, однако на самом деле опасной её делает тот простой факт, что это — библиотека.

Энергия равняется материи…

Он свернул в проход между полками, на вид не больше нескольких футов в длину, и проворно двигался по нему в течение получаса.

Материя равняется массе.

А масса искажает пространство. Она превращает его в полифракционное Б-пространство.

Так что при всех положительных сторонах системы Дьюи, отправляясь на поиски в многомерные складки Б-пространства, лучше прихватить с собой шнур подлиннее.

Дождь старался, как мог. Посверкивал лунным светом на мокрых плитках Площади Разбитых Лун, скакал по рваной парусине праздничных флагов, осколкам битых бутылок и периодически встречающимся по пути извергнутым ужинам. Грома по-прежнему было в изобилии, в воздухе стоял свежий запах зелени. Над булыжниками лениво тащились лохмотья порожденного Анком тумана. Не за горами рассвет. Ваймс, обходя препятствия, осторожно пробирался по площади, сопровождаемый влажным эхом от окрестных домов. Юноша стоял тут.

Он напряг зрение, стараясь разглядеть сквозь клочья тумана окружающие здания и сориентироваться в обстановке. А дракон завис — он сделал шаг вперед — ЗДЕСЬ.

— А, вот здесь, — добавил Ваймс, — здесь он был убит.

Он порылся в карманах. Чего в них только не было — ключи, обрывки веревки, пробки. После непродолжительного поиска пальцы остановились на сточенном мелке.

Он опустился на одно колено. Эррол соскочил с плеча Ваймса и вперевалку заковылял прочь, в поисках постпраздничных трофеев. Ваймс заметил про себя, что, прежде чем что-нибудь съесть, дракончик неизменно обнюхивает предмет. Оставалось загадкой, зачем он это делает, поскольку объект был съедаем независимо от результатов экспертизы.

Голова чудовища находилась примерно ЗДЕСЬ.

Ваймс двинулся назад, проводя мелком по камням, черепашьим шагом пересекая влажную пустынную площадь, подобно древнему богомольцу, ищущему дорогу в переходах лабиринта. Вот здесь было крыло, загибающееся к хвосту, который тянулся вот ДОСЮДА, так, а сейчас сменим руку и направимся к другому крылу…

Закончив работу, он присел в центре контура и пробежался пальцами по булыжникам. Найдя их холодными, он испытал удивление — оказывается, какой-то частью сознания он ожидал почувствовать тепло.

Но что-то же должно остаться. Трудно сказать, что — может, что-то маслянистое или пара похрустывающих жареных драконьих конечностей.

Эррол приступил к поеданию разбитой бутылки, выказывая при этом все возможные признаки удовольствия.

— Знаешь, что я думаю? — обратился к нему Ваймс. — По-моему, он просто куда-то ушел.

Раздался новый раскат грома.

— Ладно, ладно, — пробормотал Ваймс. — Это было только предположение. Не надо так драматизировать.

На полпути за новой добычей Эррол замер.

Очень медленно, словно на хорошо смазанных шарикоподшипниках, морда дракончика обратилась вверх.

Предметом его столь пристального внимания оказался клочок самого обычного, пустого неба.

Ваймс поежился под плащом. Дракончик, видно, умишком тронулся.

— Да успокойся ты, — сказал Ваймс. — Нет там ничего.

Эррол задрожал мелкой дрожью.

— Это всего лишь дождь, — продолжал Ваймс. — Давай, займись-ка лучше своей бутылкой. Какая ХОРОШАЯ бутылка.

Из пасти дракончика вырвался тонкий, тревожный и пронзительный взвизг.

— Ладно, сейчас сам убедишься, — сказал Ваймс. Поискав глазами, он увидел одну из сосисок Достабля, выброшенную голодным гулякой, который, очевидно, решил, что НАСТОЛЬКО голодным он не будет никогда. Ваймс подобрал сосиску.

— Смотри, — с этими словами он подбросил сосиску.

В соответствии с заданной траекторией она должна была упасть на землю. Она не должна была отлететь В СТОРОНУ, как будто он прицелился и бросил её прямехонько в некий туннель в небе. Кроме того, туннелям не полагается таращиться на вас.

С пустого неба хлестнула ослепительная фиолетовая молния, ударила в дома поблизости от площади, пометалась по стенам, мигнула и исчезла так внезапно, как будто вдруг решила начисто отрицать свое появление.

Затем ударила опять, на сей раз в стену у самого края площади. В точке удара молния расщепилась, образовав быстро распространяющуюся по камням узорчатую сеть шевелящихся, ищущих усиков.

Целью третьей попытки стало само небо. Молния образовала лучистый столб, который медленно поднялся на высоту футов в пятьдесят-шестьдесят над землей, принял устойчивые очертания и начал медленно вращаться.

Ваймс почувствовал, что пора как-то откомментировать события. Он сумел выдавить лишь:

— Аргх.

По мере вращения световой столб испускал тонкие зигзагообразные струйки света. Они скакали по крышам, порой ныряя вниз, порой отскакивая назад. Они ИСКАЛИ.

Шквалом когтей Эррол вскарабкался по спине Ваймса и мертвой хваткой вцепился капитану в плечо. Вызванная этим мучительная боль навела Ваймса на мысль, что надо как-то отреагировать. Может, пора ещё раз крикнуть? Он попробовал ещё одно «Аргх». Нет, пожалуй, обстоятельства требуют чего-то другого.

Воздух запах плавящейся жестью.

Карета госпожи Овнец вкатила на площадь с шумом, напоминающим звук вращающегося колеса рулетки. Грохоча копытами, лошади устремились прямо на Ваймса и встали так резко, что экипаж, подпрыгивая, изогнулся полукругом, и не развернись лошади в противоположную сторону, то переломали бы себе ноги. Разъяренный коллаж из кожаных подушек, фехтовальных рукавиц, тиары и тридцати ярдов мокрого розового тюля наклонился к Ваймсу и прокричал:

— Лезь сюда, идиот несчастный!

Одна рукавица подхватила капитана под обмякшее плечо и, словно куль с мукой, закинула в экипаж.

— И хватит вопить, — приказал призрак, вкладывая в эти три слова целые поколения наследственной власти.

Ещё один выкрик вывел лошадей из состояния растерянности и заставил их, минуя стадию разгона, сразу перейти на полный галоп.

Карета, вихляя и подскакивая на мостовой, понеслась прочь. Мерцающий усик-разведчик прошелся, словно кисточкой мазнул, по удилам, после чего утратил всякий интерес к беглецам.

— Полагаю, вы понятия не имеете, что происходит? — прокричал Ваймс, стараясь перекрыть треск вращающегося пламени.

— Ни малейшего!

Ползучие огненные линии распространялись по городу подобно сети, бледнея на расстоянии. Ваймс представил, как они вползают в окна, подныривают под двери.

— Похоже, эта штука что-то ищет! — прокричал он.

— Тогда первоклассной идеей будет смыться отсюда до того, как она найдет искомое!

Язык пламени ударился о темную Башню Искусства, слепо соскользнул по её увитым плющом бокам и растворился в куполе библиотеки Незримого Университета.

Остальные линии замерцали и погасли.

Госпожа Овнец остановила экипаж на окраине площади.

— При чем тут библиотека? — нахмурилась она.

— Может, эта штука ищет какие-нибудь сведения?

— Не пори ерунду, — отмахнулась она. — Там нет ничего, кроме книг. Что там будет читать молния?

— Может, что-то очень короткое?

— Послушай, я размышляю, и ты тоже мог бы задействовать некоторое количество своих мозгов.

Молния взорвалась, образовав арку между куполом библиотеки и центром площади, и зависла в воздухе — сверкающая лента в несколько футов шириной.

А затем, внезапно и стремительно, лента начала расширяться, образуя огненную сферу, которая все росла и росла, пока не обхватила собой всю площадь, — но потом вдруг исчезла, оставив после себя ночь, полную звенящих багровых теней.

И площадь, полную драконом.

Кто бы мог подумать? Такая огромная власть — и под самым боком. Дракон чувствовал, как магия втекает в него, обновляя, делая, вопреки нудным законам физики, моложе и могущественнее с каждой секундой. Разве это сравнится с той жалкой участью, что была уготована ему прежде? А сейчас — вот она, настоящая жизнь. Нет предела его могуществу. Он может исполнить любое свое желание. Но сначала надо воздать кое-кому по заслугам…

Он втянул носом рассветный воздух, пытаясь ощутить вонь сознаний.

У благородных драконов нет друзей. Понятие, самое близкое, с точки зрения дракона, к понятию друга, — это враг, который все ещё жив.

Воздух стал неподвижным, таким неподвижным, что казалось — напряги слух и услышишь медленное падение пылинок. Библиотекарь, постукивая костяшками, все поворачивал и поворачивал среди бесконечных книжных полок. Купол библиотеки по-прежнему возвышался над головой, но ведь он всегда был там.

Библиотекарю казалось вполне логичным, что если существуют проходы, в которых полки оказываются снаружи, то должны иметься и другие проходы, в пространстве между самими книгами, создаваемые из-за микросмещения квантов, на которые давит вес слов. С обратной стороны некоторых полок определенно доносились странные звуки, и библиотекарь знал, что если вытянуть пару томов, то заглянешь в другую библиотеку, под иными небесами.

Книги искривляют пространство и время. Одна из причин, почему собственники убогих, разваливающихся на глазах букинистических магазинов имеют слегка неземной вид, заключается в том, что многие из них ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕ ОТСЮДА. Они просто заблудились, повернули не туда, блуждая по своему магазину в том мире, в котором считается похвальным носить вечные музейные тапочки и открывать магазин только тогда, когда вам этого захочется. В Б-пространство всегда вступаешь на собственный страх и риск.

Однако самых заслуженных библиотекарей, совершивших отважные деяния библиотекарства и тем самым подтвердивших свою квалификацию, принимают в некий тайный орден и обучают основам искусства выживания за пределами Полок, Которые Мы Знаем. Библиотекарь достиг вершин этого искусства, однако его нынешние действия были чреваты не только изгнанием из ордена, но не исключено, что из самой жизни тоже.

Все библиотеки по всему миру связаны с Б-пространством. Все библиотеки. Повсюду. И прокладывающий себе путь библиотекарь, руководствуясь то надписью, что была нацарапана на книжной полке неведомым предшественником, то запахом, а то и смутными нашептываниями ностальгии, целенаправленно двигался к основной библиотеке — единственной и неповторимой. Одно утешало. Если он ошибется, то никогда об этом не узнает.

По каким-то непонятным причинам на земле дракон смотрелся хуже. В воздухе он был стихией, он казался изящным даже тогда, когда пытался оставить от вас дымящиеся подметки. А на земле он превращался всего-навсего в чертовски большую ящерицу.

Гигантская голова, четко вырисовываясь на сером фоне рассвета, медленно поворачивалась.

Госпожа Овнец и Ваймс осторожно выглянули из-за бочки, стоящей под водосточной трубой. Ваймс рукой зажимал морду Эрролу. Дракончик отчаянно вырывался и скулил, как щенок, которого пнули ногой.

— Изумительное животное, — произнесла госпожа Овнец тем, что у неё считалось за шепот.

— Ничего изумительного не вижу, — не поддержал её восторгов Ваймс.

Дракон со скребущим звуком потащился по камням.

— Я ЗНАЛ, что он жив, — буркнул Ваймс. — Ведь ни клочка не осталось. Все было слишком чисто. Держу пари, его просто услали куда-то с помощью волшебства. Только посмотрите на него. Это немыслимо! Он наверняка волшебный, иначе как в нем держится жизнь?

— Что ты хочешь сказать? — вопросительно нахмурилась госпожа Овнец, не отрывая взгляда от пластинчатых боков чудовища.

Что он хотел сказать? А в самом деле, что он хотел сказать? Он быстренько поразмыслил над ответом.

— Это просто физически невозможно, вот что, — ответил Ваймс. — Ни одно существо такого веса не может летать или исторгать пламя так, как это делает он. И я об этом уже говорил.

— Но он выглядит достаточно реальным. Я о том, что волшебное существо должно быть слегка, как бы это сказать… призрачным.

— О, он совершенно реален. С реальностью у него все в порядке, — с горечью произнес Ваймс. — Но предположим, он нуждается в магии, как мы нуждаемся в… солнечном свете? Или в еде.

— То есть он чудоядный?

— Я просто думаю, что он питается магией, вот и все, — ответил Ваймс, у которого не было классического образования. — Я к тому, взять этих болотных дракончиков, вечно они на грани вымирания, а предположим, в один прекрасный день, ещё в доисторические времена, они нашли способ употреблять в пищу магию и тем самым поддерживать в себе жизнь?

— Когда-то кругом было полным-полно сырой магии, — задумчиво промолвила госпожа Овнец.

— Ну вот. В конце концов, все живые существа пользуются воздухом или водой. Я к тому, что, если имеются какие-то природные ресурсы, обязательно найдется тот, кто отыщет способ их использовать. И тогда все проблемы с плохим пищеварением, весом, размахом крыльев и прочим снимаются, потому что магия обо всем позаботится. Ура!

Но её понадобится МНОГО, подумал Ваймс. Он не мог с уверенностью сказать, сколько именно магии требуется, чтобы изменить мир настолько, чтобы многотонные бронированные туши порхали по воздуху, как ласточки, но мог поклясться, что много, очень много.

Кто-то подкармливал этого дракона.

Он перевел взгляд на громаду библиотеки Незримого Университета, величайшее на всем Плоском мире собрание концентрированной магической силы.

А теперь дракон научился питаться самостоятельно.

С тревожным чувством он вдруг ощутил, что госпожи Овнец больше нет рядом. Повернув голову, он, к своему ужасу, увидел, что в данный момент она величественно вышагивает к дракону, выпятив вперед твердый, как наковальня, подбородок.

— Какого черта вы собираетесь делать? — громким шепотом спросил он.

— Если он произошел от болотных драконов, то я, пожалуй, сумею с ним управиться, — ответила она. — Надо смотреть им прямо в глаза и разговаривать не терпящим возражений голосом. Они не в состоянии противиться суровому человеческому голосу. Силы воли им недостает. По сути, всякий дракон — это просто размазня.

К своему стыду, Ваймс осознал, что его ноги не желают иметь ничего общего с марш-броском по грязи, необходимым, чтобы оттащить госпожу Овнец обратно. Его гордости это не понравилось, но тело в ответ указало, что отнюдь не гордость подвергается вполне реальной опасности вплавления тонким слоем в ближайшую стену. Горящими от неловкости ушами он услышал, как госпожа Овнец прогремела:

— Скверный мальчишка!

Эхо этого сурового окрика звонко прокатилось по площади.

О боги, подумал он, неужели именно так воспитывают драконов? Тыкают носом в расплавленное место на полу, угрожая растереть этот самый нос об это самое место?

Он рискнул высунуться над краем бочки.

Голова дракона медленно вращалась из стороны в сторону, подобно стреле крана. Ему с трудом удавалось сфокусировать взгляд на стоящей прямо под ним госпоже Овнец. Ваймс увидел, как огромные красные глазищи сузились до щелочек — скашивая глаза к собственному носу, чудовище делало попытки прищуриться. Дракон выглядел озадаченным. Но не удивленным.

— Сидеть! — проревела госпожа Овнец тоном столь категорическим, исключающим самую возможность возражения, что даже ноги Ваймса невольно подкосились. — Вот хороший мальчик! Думаю, у меня найдется для тебя кусочек кокса…

Она похлопала себя по карманам.

Зрительный контакт. Это крайне важно. Зачем, подумал Ваймс, она допустила эту ошибку и посмотрела вниз?

Дракон небрежно приподнял коготь и пришпилил госпожу Овнец к земле.

Ваймс, охваченный ужасом, приподнялся. Но в тот же самый миг Эррол, воспользовавшись моментом, вырвался и одним прыжком перемахнул через бочку. То подскакивая, то приземляясь, он крошечным вихрем выписывал над площадью арки, судорожно хватая пастью воздух и со свистом отрыгивая, пытаясь исторгнуть пламя.

Ответом ему стал язык бело-голубого пламени, который оставил полосу пузырящегося от жара камня в несколько ярдов длиной, но так и не попал в нападающего дракончика. Нелегкой мишенью был летящий Эррол, и немудрено: по всей видимости, дракончик и сам не знал, где окажется в следующее мгновение и куда направится после. Сейчас его единственной надеждой было движение, и он выписывал сальто-мортале, крутился волчком среди с каждым разом все более яростных языков пламени, подобно испуганной, но исполненной решимости вероятностной частице.

С тяжким скрежетом, напоминающим звук от дюжины одновременно выбираемых якорей, громадный дракон встал на дыбы и попытался сбить досадного овода на лету.

Тут ноги Ваймса наконец поддались уговорам совести и решили, что могут себе позволить некоторое время походить в героях. Выхватив меч и таким образом приготовившись к совершению любого необходимого подвига, он бегом преодолел отделяющее его от госпожи Овнец пространство, сгреб её за руку и за кусок измазанного бального платья и взвалил на плечо.

Только через несколько ярдов его осенило, какую фундаментальную ошибку он совершил.

Он издал хриплое «Гхрн-н». Казалось, ещё чуть-чуть — и позвоночник капитана навеки сроднится с коленными чашечками. Перед глазами плясали багровые пятна. И как последняя капля какой-то непонятный, но явно сделанный из китового уса предмет норовил проткнуть ему шею.

Капитан Ваймс сделал ещё несколько шагов вперед, движимый одной только инерцией и зная, что если остановится, то его раздавит в лепешку. Овнецов разводят не из-за красоты, их разводят за здоровую жизнестойкость и крупную кость, и за истекшие столетия они здорово продвинулись в этом направлении.

Плитки в нескольких футах от него взорвались брызгами синевато-багрового пламени.

Впоследствии он не раз задавался вопросом, могло ли ему хотя бы прийти в голову, что он сумеет подпрыгнуть на несколько футов вверх, после чего с порядочной скоростью покрыть оставшееся расстояние до бочки. Возможно, в крайних ситуациях любой человек способен освоить тот вид мгновенного перемещения в пространстве, который стал настолько естественным для Шноббса, что превратился в его вторую натуру. Так или иначе, теперь бочка была за спиной, а госпожа Овнец, если можно так сказать, у него в руках, хотя вообще-то она прижимала его руки к земле. Не без труда высвободившись, он попытался посредством массажа вернуть в кисти жизнь. Что в таких случаях полагается делать дальше? Не было никаких признаков того, что она ранена. Он припомнил что-то насчет расстегивания пуговиц и так далее, но в случае госпожи Овнец это могло оказаться опасным, то есть без специальных инструментов он бы ни за что не справился.

Однако госпожа Овнец самостоятельно разрешила проблему скорой помощи. Ухватившись за край бочки, она рывком села.

— АХ ТАК, — рявкнула она, — получай же шлепанцем!

Её глаза впервые сфокусировались на Ваймсе.

— Что здесь происходит, черт побери… — начала было она, но тут в поле её зрения попала сцена у него за спиной.

— ОТ ДЕРЬМО, — выразилась она. — Прости мой дурной клатчский.

У Эррола кончался запас энергии. Крылья-обрубки и в самом деле были не приспособлены к настоящему полету, и он не падал исключительно потому, что не переставая хлопал крыльями, как цыпленок. Гигантские когти свистели в воздухе. Один из них зацепился за устроенный на площади фонтан и разнес его в мелкую крошку.

Следующий удар пришелся точно по Эрролу.

Дракончик просвистел над головой Ваймса, врезался в крышу и упал.

— Слава богам, — с облегчением промолвила госпожа Овнец, с трудом поднимаясь на ноги. — Они ведь чуть что взрываются. Это могло оказаться очень опасным.

И тут они вспомнили о другом драконе. Не из взрывающихся. Из вида людеубивающих. Они повернулись, очень медленно.

Чудовище нависло над ними, принюхалось, но затем, как будто они не представляли для него абсолютно никакого интереса, равнодушно отвернулось. После чего грузно подпрыгнуло в воздух и, лишь единожды неторопливо взмахнув крыльями, лениво, словно покачивающаяся на волнах огромная лодка, заскользило прочь — сначала пролетев над площадью, а затем поднимаясь все выше и выше, в катящиеся над городом волны туманов.

Однако Ваймса на данный момент больше беспокоил меньший представитель драконьего племени. Он взял дракончика на руки и с тревогой прислушался к угрожающему рокоту в желудке бедняги. Сейчас он очень жалел о том, что не рассмотрел драконью книгу более тщательно. Является ли желудочный шум признаком скорого взрыва, или же главное — не пропустить момент, когда рокотание прекращается?

— Мы должны догнать его! — госпожа Овнец была сама решимость. — Где экипаж? Что с ним произошло?

Ваймс сделал туманный жест в направлении, куда, насколько он помнил, понеслись охваченные паникой лошади.

Эррол чихнул облаком теплого газа, который пахнул ещё хуже, чем нечто, давным-давно замурованное в подвале, слабо поскреб лапой воздух, лизнул лицо Ваймса похожим на горячую терку языком, с усилием слез с его рук и затрусил прочь.

— Куда это он? — прогрохотала госпожа Овнец, появляясь из тумана и волоча за собой лошадей.

Они упирались, копыта царапали по булыжнику и высекали искры, но их игра была проиграна заранее.

— Он все ещё рвется в бой! — сказал, не веря собственным глазам, Ваймс. — А я думал, он уже признал свое поражение!

— Они дерутся как черти, — объяснила госпожа Овнец, пока капитан взбирался на сиденье. — Задача, понимаешь ли, в том, чтобы заставить противника взорваться.

— М-да, а я-то считал, что обычно побежденное животное валится на спину, демонстрируя покорность, и на этом все заканчивается, — задумчиво сказал Ваймс, когда карета тронулась и загромыхала вслед за быстро исчезающим из вида болотным драконом.

— С драконами такой номер не проходит, — усмехнулась госпожа Овнец. — Если какой-нибудь идиот вдруг сам валится на спину — отчего ж его не выпотрошить? Они так на это смотрят. Почти как люди.

Облака над Анк-Морпорком сгустились. Медленный свет Плоского мира неторопливо разматывался с клубка солнца.

Дракон, сверкая в рассветных лучах, исполнял в воздухе радостный танец, делая невероятные повороты и выписывая кренделя — просто от упоения жизнью. А потом он вдруг вспомнил про сегодняшнее дело.

Они имели НАГЛОСТЬ вызвать его…

Тем временем далеко внизу боевой состав, мягко отскакивая от стены к стене, продвигался по улице Мелких Богов. Несмотря на густой туман, на улице уже начиналась деловая суета.

— Как называются такие штуки, эти, ну, как складные лестницы? — спросил сержант Колон.

— Стремянки, — ответил Моркоу.

— Что-то они тут повсюду, — заметил Шноббс.

Он потянулся к ближайшей и пнул ногой.

— Ой! — фигура рухнула на землю, полупогребённая под вереницей флагов.

— Что тут у вас происходит? — осведомился Шноббс.

Человек с лестницы смерил его взглядом.

— А кому это надо знать, умник?

— Прошу прощения, но это надо знать нам, — фигура Моркоу прорисовалась из тумана, как айсберг.

Собеседник болезненно улыбнулся.

— Ну, сейчас ведь будет коронация, правильно? Нужно все приготовить. Развесить флаги. Обновить старые праздничные транспаранты, это ведь надо сделать?

Шноббс критически окинул взглядом сочащееся водой убранство.

— Как по мне, вид у них не слишком старый, — заметил он. — Скорее, самый что ни на есть новый. А что это за штуки на щите — жирные, все в складках?

— Это благородные гиппопотамы, покровители Анка, — гордо объяснил человек с лестницы. — Они напоминают нам о нашем благородном наследии.

— И давно у нас это благородное наследие? — осведомился Шноббс.

— Со вчерашнего дня, ясное дело.

— Нельзя получить наследие за один день, — задумчиво покачал головой Моркоу. — Оно должно длиться долгое время.

— Если мы его ещё не заполучили, — вставил сержант Колон, — то бьюсь об заклад, скоро заполучим. Жена мне написала записку. Столько лет живем, знать не знал и ведать не ведал, а она оказалась монархисткой. — Он яростно пнул ногой мостовую. — Ха! Тридцать лет расшибаешься в лепешку, чтобы было что поставить на стол, а в ответ? Только и разговоров, что о каком-то мальчишке. Пацан поработал пять минут и тут же сподобился стать королем! Знаете, что вчера было на ужин? Бутерброды с говяжьим рагу!

Но он разговаривал с двумя холостяками, поэтому ожидаемой реакции не последовало.

— Вот это да! — восторженно протянул Шноббс.

— С НАСТОЯЩИМ говяжьим рагу? — оживился Моркоу. — С хрустящими крошками сверху? И с блестящими пузырьками жира?

— Уже и не вспомню, когда я в последний раз имел дело с рагу, — Шноббс мечтательно закатил глаза, представляя гастрономические небеса. — Капелька соли и перца — и получаешь еду, достойную кор…

— Не произноси этого слова, — предостерег Колон.

— А самый лучший момент, это когда втыкаешь нож, жир трескается и коричневато-золотистый сок пузырится, вырывается наружу… — мечтательно произнес Моркоу. — Такое блюдо поистине достойно кор…

— Заткнитесь вы! Заткнитесь! — заорал Колон. — Вы… Вы… Да вы просто… ЧТО ЭТО ТАКОЕ БЫЛО, ЧЕРТ ПОБЕРИ?

С неба внезапно потянуло сквозняком, туман у них над головами стал сворачиваться кольцами и разбиваться о стены домов. По улице пронесся порыв холодного воздуха — и все затихло.

— Как будто что-то пролетело мимо нас, где-то там, наверху, — прокомментировал сержант. И застыл. — Эй, а вам не кажется, что…

— Его ведь убили. Прямо на наших глазах, — встревожено отозвался Шноббс.

— На наших глазах он ИСЧЕЗ, — уточнил Моркоу.

Они переглянулись. Стражники остались одни на мокрой, окутанной туманом улице. Там, наверху, могло прятаться что угодно. Воображение населило влажный воздух кошмарными призраками. Ещё хуже было знание, что Мать-Природа вполне в состоянии населить этот самый воздух чем-нибудь и почище.

— Н-да… — почесал в затылке Колон. — Это, наверное, была просто… просто большая водоплавающая птица. Или что-нибудь в том же духе.

— Есть что-то, что в этих обстоятельствах повелевает нам долг? — спросил Моркоу.

— Есть, — решительно ответил Шноббс. — Долг повелевает нам побыстрее убраться. Вспомни Гаскина.

— Может быть, это ещё один дракон, — предположил Моркоу. — Мы должны предостеречь население и…

— Нет, — с жаром возразил сержант Колон, — потому что, а, население нам не поверит и, бэ, отныне у нас есть король. Теперь это его дело, разбираться с драконами.

— Верно говоришь, — одобрил Шноббс. — Его величество, наверное, сильно разгневается. Драконы, они ведь это, как его, благородные животные. Вроде оленей. Да тебе тридлины[120] проткнут за одну только мысль убить царственное животное. Э-э, нет, на это есть король!

— Приятно все-таки, что мы не короли.

— Люди из народа, — уточнил Шноббс.

— Это крайне безответственная гражданская позиция и… — начал Моркоу.

Но тираду констебля Ночной Стражи прервал Эррол.

Дракончик трусил посреди улицы, задрав хвост-обрубок и неотрывно глядя на облака. Он проследовал мимо рядового состава, не уделив последнему ни малейшего внимания.

— Что это с ним такое? — поразился Шноббс. Оглушающий грохот у них за спиной известил о прибытии экипажа госпожи Овнец.

— Вы? — Ваймс неуверенно вглядывался в туман.

— Определенно, — кивнул сержант Колон.

— Вы дракона видели? Не считая Эррола?

— Ну-у, сэр, — сержант посмотрел на остальных двоих. — Вроде как да, сэр. Возможно. Это вполне мог быть дракон.

— Нечего им тут торчать как болванам, — вмешалась госпожа Овнец. — Залезайте внутрь! Внутри полно места!

Это и в самом деле было так. Когда карету только поставили на колеса, она, наверное, выступала гвоздем придворной программы — кругом плюш, позолота и драпировки в кисточках. Время, отсутствие надлежащего ухода и частое вынимание сидений с их мест (последнее требовалось для транспортировки драконов на презентации) сделали свое черное дело, но от кареты по-прежнему разило привилегированным классом, стилем и, разумеется, драконами.

— Ты что там делаешь? — спросил Колон, когда они загромыхали сквозь туман.

— Машу смотрящим на нас людям, — отвечал Шноббс, картинно взмахивая рукой в направлении катящихся навстречу волн тумана.

— Мерзкие это дела, — сержанта Колона охватила глубокая задумчивость. — Мы катаемся в таких каретах, а у кого-то тем временем даже крыши над головой нет.

— Это карета госпожи Овнец, — весело ответил Шноббс. — Она настоящая придворная дама.

— Она сама, может, и ничего, а вот что делали её предки? На дворцы и кареты не заработаешь, если не будешь ходить по головам бедняков.

— Ты, наверное, злишься потому, что твоя мамочка вышивала короны на её нижнем белье, — съязвил Шноббс.

— Это не имеет никакого отношения к делу! — с негодованием отверг дерзкое предположение Колон. — Просто я всегда считал и считаю: права человека прежде всего.

— И гнома, — вставил Моркоу.

— Ну да, разумеется, — неуверенно согласился сержант. — Так вот, все эти дела с королями и лордами, они противоречат принципу человеческого достоинства. Мы все рождаемся равными. Ненавижу, когда попирают человеческие права!

— Первый раз от тебя такое слышу, Фредерик, — заметил Шноббс.

— Для тебя, Шноббс, сержант Колон.

— Прошу прощения, сержант.

Сам туман постепенно принимал форму самого настоящего анк-морпоркского осеннего гамбо.[121] Ваймс высунулся в окно и, прищурившись, вгляделся в туманную дымку. Вскоре он промок до костей.

— По-моему, я вижу его! — наконец воскликнул он. — Поворачивайте налево!

— Кто-нибудь знает, где мы находимся? — осведомилась госпожа Овнец.

— Какой-нибудь деловой квартал, — не стал вдаваться в подробности Ваймс.

Передвижение Эррола несколько замедлилось. Дракончик по-прежнему таращился в небо и повизгивал.

— В этом тумане ничего не разглядишь! — сказал Ваймс. — Интересно, что он там…

Словно в ответ на его слова, туман начал светиться. Потом он распустился, словно хризантема, и издал что-то похожее на «ву-у-у-умф».

— О, нет! — простонал Ваймс. — Только не это!

— Чаши Непорочности, сбрызнуты ли они должным образом? — начал речитатив брат Сторожевая Башня.

— Угу, сбрызнуты что надо.

— А Воды Мира, свершено ли отречение от них?

— Свершено на полную катушку.

— А Демоны Безграничности, прикованы ли они многими цепями?

— Вот черт, — брат Штукатур даже прищелкнул языком от досады, — вечно что-нибудь да забудешь.

Брат Сторожевая Башня закатил глаза.

— Хотя бы раз, для разнообразия, можно было бы совершить все древние и неподвластные времени ритуалы правильно. Искренне советую тебе заняться Демонами, да побыстрее.

— А может, будет проще, если я в следующую нашу встречу прикую их два раза — за ту неделю и за эту?

Насупившийся брат Сторожевая Башня повертел это рационализаторское предложение в голове. Звучало вполне логично.

— Ну ладно, — уступил он. — Можешь возвращаться к круг. И все запомните: вы должны называть меня «Исполняющий Обязанности Верховного Старшего Наставника», понятно?

Это было встречено реакцией, которую он вряд ли мог назвать подобающей или достойной сделанного заявления.

— А мы и не знали, что ты теперь Исполняющий Обязанности Верховного Старшего Наставника, — пробормотал брат Привратник.

— А вам ничего и не полагается знать. Ваше дело — слушать, что вам говорят. Я — Исполняющий Обязанности, потому что Верховный Старший Наставник попросил меня сегодня открыть Ложу — сам он задерживается из-за работы, связанной с коронацией, — надменно отрезал брат Сторожевая Башня. — И если это не делает меня Исполняющим Обязанности Верховного Старшего, черт его дери, Наставника, то хотелось бы знать, что же тогда делает?

— Я все равно не понимаю, с чего бы это, — пробормотал брат Привратник. — К чему такой громкий титул? Пусть было бы что-нибудь вроде… ну, например, Соблюдатель Ритуалов.

— Верно, — поддержал брат Штукатур. — Я тоже не понимаю, с какой стати напускать на себя такую важность. Тебя ведь никаким древним и мистическим тайнам отродясь не учили — ни монахи, ни кто другой.

— К тому же нам пришлось ждать тебя несколько часов, — добавил брат Привратник. — Это неправильно. Я думал, нас вознаградят…

Брат Сторожевая Башня почувствовал, что теряет контроль над ситуацией. И решил прибегнуть к дипломатии лести.

— Я уверен, Верховный Старший Наставник придет сразу, как только освободится, — начал он. — Давайте не будем все портить, а? Ребята? Мы устроили битву с драконом и все остальное, сделали так, чтобы все прошло без сучка без задоринки, — это ведь не простое дело, а? Но у нас все получилось, правильно? Мы столько всего претерпели. Давайте подождем ещё чуточку, это ведь стоит того!

Фигуры в длинных одеяниях и капюшонах завозились, нехотя выражая согласие.

— Ладно.

— Вполне логично.

— Ага.

— КОНЕЧНО.

— Согласен.

— Ну, если ты так говоришь…

В сознание брата Сторожевой Башни закралось странное ощущение, что происходит что-то нехорошее, но он никак не мог понять, что именно.

— Э-э, — он настороженно зыркнул по сторонам. — Братья?

Они зашевелились, в их движениях тоже ощущалась неловкость. В комнате явно что-то назревало. Атмосфера накалялась.

— Братья, — повторил брат Сторожевая Башня, пытаясь успокоить сам себя, — мы ведь все здесь, правильно?

Ответом ему был встревоженный хор согласия.

— Ясное дело, все.

— Конечно, а в чем дело?

— Да!

— ДА.

— Да.

Вот опять, некая неуловимая неправильность, на которую никак не получается показать пальцем, потому что палец слишком сильно трясется. В этот момент тревожные мысли брата Сторожевой Башни прервал скребущий звук, исходящий откуда-то сверху. На сгрудившихся братьев упали несколько кусков штукатурки.

— Братья? — нервно повторил брат Сторожевая Башня.

Настал миг одного из молчаливых звуков — воцарилось долгое наэлектризованное молчание крайней концентрации, на фоне которого Озаренные Братья услышали, как втягивают воздух легкие размером с парашют. Последние крысы самоуверенности брата Сторожевой Башни стремительно покинули корабль его мужества.

— Брат Привратник, не мог бы ты отпереть жуткий портал и… — заплетающимся языком начал он.

А затем был свет.

Боли не было. На боль просто не хватило времени.

Иллюзии тоже подвластны Смерти. Он сметает на своем пути все — в особенности когда температура прибытия Смерти достаточно высока, чтобы заставить испариться металлические предметы. Бессмертная душа брата Сторожевой Башни проследила взглядом за драконом, который, хлопая крыльями, растворялся в тумане, а потом перевела глаза вниз, на застывающую лужу из камня, металла и разнообразных остаточных пород — вот и все, что осталось от тайной штаб-квартиры Ложи. И от её обитателей, подумал он с бесстрастностью, характерной для мертвого состояния. Живешь-живешь, а кончается все тем, что превращаешься во что-то вроде сливок в чашке кофе, и какая-то сила размешивает тебя, затягивает вглубь, пока не останется и следа. В какие бы игры ни играли боги, они играют чертовски непонятным способом.

Брат Сторожевая Башня поднял глаза на возвышающуюся над ним фигуру в капюшоне.

— Мы не знали, что так получится, — слабым голосом произнес он. — Честно. Мы никого не хотели обидеть. Просто хотели получить то, что полагается нам по праву.

Рука скелета не без дружелюбия похлопала его по плечу.

— МОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ, — ответил Смерть. — ВЫ СВОЕГО ДОБИЛИСЬ.

Не считая Верховного Старшего Наставника, единственным из Озаренных Братьев, отсутствовавшим на момент появления дракона, оказался брат Палец. Его послали за пиццей. Его всегда посылали за едой. Так получалось дешевле. Брат Палец никогда не платил за покупки — это ему даже в голову не приходило.

Вернувшись к братьям, брат Палец замер на месте, держа нагроможденные друг на друга коробки и разинув рот. На месте Ложи плескалась теплая, состоящая из различных субстанций, расплавленная лужица.

И тут как раз из-за угла выкатила преследующая Эррола карета со стражниками.

— О боги, — только и смогла выговорить госпожа Овнец.

Ваймс выскочил из экипажа и похлопал оставшегося брата по плечу.

— Прошу прощения, — начал он, — ты случаем не видел, что здесь прои…

Когда брат Палец повернулся, его лицо было лицом человека, который только что пролетел в свободном падении над преисподней. Он открывал и закрывал рот, но оттуда не выходило ни звука.

Ваймс заметил неприкрытый ужас, застывший на лице человечка, и насторожился.

— ТАК, придется тебе проследовать с нами в Псевдополис-Ярд, — сказал капитан. — У меня есть основания считать, что…

Здесь он сделал паузу. Капитан Ваймс затруднялся сформулировать, — даже для себя, — что именно у него есть основания считать. Но этот человек явно был виновен. Это было видно с первого взгляда. Возможно, не в чем-то конкретном. Но в общем смысле этого слова — точно.

— М-м-м-м-м-м-м-м-м, — промычал брат Палец.

Сержант Колон осторожно снял крышку с верхней коробки.

— Ну что там, сержант? — на всякий случай Ваймс попятился.

— Э-э… Клатчская с анчоусами, сэр, — со знанием дела сообщил сержант Колон.

— Я имею в виду человека, — вздохнул Ваймс.

— Н-н-н-н-н-н-н-н-н-н, — продолжил брат Палец.

Колон заглянул под капюшон.

— Я его знаю, сэр! — воскликнул он. — Это же Бенджи Боггис по прозвищу Легкоступ. Из Гильдии Воров. Давнишний знакомец, сэр. Старая продувная бестия. Раньше работал в Университете.

— Волшебником, что ли? — не понял Ваймс.

— Разнорабочим, сэр. Там кусты подрезать, здесь ковер скатать.

— А-а! В самом деле?

— Можем ли мы как-то помочь бедняге? — подала голос госпожа Овнец.

Шноббс браво отдал честь.

— Если хотите, госпожа, я могу врезать ему пониже пояса, мигом в чувство придет.

— Д-д-д-д-р-р-р-р-р, — произнес брат Палец, начиная неконтролируемо трястись.

Госпожа Овнец улыбнулась твердокаменной, ничего не выражающей улыбкой высокородной госпожи, твердо решившей не показывать, что слышала только что произнесенные слова.

— Эй, вы двое, усадите-ка его в экипаж, — приказал Ваймс. — Если вы, конечно, не возражаете, госпожа Овнец…

— Сибилла, — поправила госпожа Овнец.

Ваймс покраснел и продолжил:

— Его стоит забрать. И предъявить ему обвинение в краже некоей книги, а именно «О Призывании Драконов».

— Абсолютно согласен, сэр, — вставил сержант Колон. — Да и пицца стынет. А этого совсем нельзя допускать. Остывший сыр, он ведь невкусный.

— Только никакого мордобоя, — предостерег Ваймс. — Даже тогда, когда никто не видит. Моркоу, пойдешь со мной.

— Д-д-д-д-д-д-р-р-р-р-р-р-р-р-р-а, — подал голос брат Палец.

— И прихвати Эррола, — добавил Ваймс. — Пока он здесь совсем не чокнулся. Но смелый дьяволенок, отдаю ему должное.

— А ведь никогда не подумаешь, правда? — подхватил Колон.

Эррол, поскуливая от волнения, трусил взад-вперед перед расплавленным зданием.

— Только посмотрите на него! — поразился Ваймс. — Так и лезет в драку.

Тут капитан ощутил, что какая-то сила словно канатами тянет его посмотреть вверх, на катящиеся облака тумана.

Дракон где-то там, подумал он.

— А что мы будем делать? — спросил Моркоу, когда колеса уезжающего экипажа загремели по мостовой.

— Страшно, да? — спросил Ваймс.

— Никак нет, сэр.

То, как он это сказал, пробудило в сознании Ваймса некую мысль.

— Нет, говоришь? — продолжил он. — Не страшно, значит? Наверное, это оттого, что тебя вырастили гномы. У тебя нет ни капли воображения.

— Я стараюсь, как могу, сэр, — твердо ответил Моркоу.

— Ты по-прежнему отсылаешь все жалованье домой матери?

— Так точно, сэр.

— Ты хороший парень.

— Так точно, сэр. Так что мы будем делать, капитан Ваймс? — повторил свой вопрос Моркоу.

Ваймс огляделся. Пребывая в душевном раздрае, сделал несколько бесцельных шагов. Развел руками и хлопнул себя по бокам.

— Откуда мне знать? — наконец ответил он. — Наверное, надо предупредить людей. Добраться до дворца патриция. А потом…

Из тумана послышался звук шагов. Ваймс замер, приложил палец к губам и увлек Моркоу в тень, под козырек ближайшего подъезда.

В волнах тумана замаячил силуэт.

Ещё один из этих, подумал Ваймс. Но ведь, в конце концов, нет закона, который запрещал бы носить длинные черные мантии с глубокими капюшонами. Есть десятки совершенно невинных причин, чтобы стоять в длинном черном одеянии и глубоком капюшоне перед расплавленным зданием.

Наверное, стоит попросить его назвать хотя бы одну такую причину.

Ваймс вышел из укрытия.

— Прошу прощения, сэр… — начал было он.

Капюшон резко повернулся в его сторону. Послышался свист глубокого вдоха.

— Я просто хотел узнать, не возражаете ли вы… МЛАДШИЙ КОНСТЕБЛЬ, ЗА НИМ!

Фигура взяла хороший старт. Она стремительно рванула по улице и, не успел Ваймс пробежать даже половину дистанции, достигла угла и исчезла за поворотом. Когда Ваймс, оскальзываясь, свернул за угол, то увидел лишь быстро исчезающий в тумане тёмный силуэт.

Вдруг до Ваймса дошло, что все это время он бежал один. Задыхаясь, он остановился и оглянулся. Из-за угла показалась фигура Моркоу — младший констебль шёл прогулочным шагом и никуда, по всей видимости, не торопился.

— В чем дело? — тяжело дыша, осведомился Ваймс.

— Сержант Колон сказал, что я не должен бегать, — объяснил Моркоу.

Ваймс ответил непонимающим взором. Но затем его озарило.

— О! — воскликнул он. — Э-э, понятно. Но вряд ли он имел в виду такие обстоятельства, парень. — Он вновь уставился в туман. — М-да, вряд ли мы сумеем поймать его в таком тумане и на этих улицах.

— Он мог оказаться ни в чем не повинным прохожим, сэр, — высказался Моркоу.

— Что, в Анк-Морпорке?

— Да, сэр.

— Тогда тем более надо было ловить, просто чтобы полюбоваться на такую диковинку, — Ваймс криво улыбнулся.

Он похлопал Моркоу по плечу.

— Ладно, пошли. Нам надо побыстрее попасть во дворец патриция.

— В королевский дворец, — поправил Моркоу.

— Что? — от этого заявления поезд мысли Ваймса временно сошел с рельсов.

— Это ведь теперь дворец короля, — напомнил Моркоу.

Прищурившись, Ваймс искоса посмотрел на младшего констебля.

Коротко, без веселья, хохотнул.

— Ну да, верно, — согласился он. — Нашего короля, победителя драконов. Здорово у него получилось. — Он вздохнул. — Им это ой как не понравится.

Им это действительно не понравилось.

Проблемой номер один стала Дворцовая Стража.

Ваймс всегда их недолюбливал. А дворцовые стражники недолюбливали его. Он согласен, быть может, его рядовой состав представлял собой горстку ничтожеств, не брезгующих легкой наживой. Однако, на его профессиональный взгляд, Дворцовая Стража состояла сплошь из самых худших криминальных отбросов, которые город когда-либо порождал за все время своего существования. Чуточку реорганизации, другое название, и они вполне могли претендовать на включение в десятку Самых Опасных Банд Анк-Морпорка.

Они были грубыми. Они были жесткими. О нет, они не были тем, что вычищают из сточной канавы, — они были тем, что все ещё остается в этой самой канаве, после того как все золотари упадут от изнеможения. Их услуги чрезвычайно высоко оплачивались патрицием, а сейчас чрезвычайно высоко оплачивались кем-то ещё. Это было сразу видно. Когда Ваймс вошел в ворота, двое из стражников оторвались от стенок, которые до сих пор подпирали, и слегка приосанились, в то же время сохраняя ровно ту дозу психологического «разваливания», которая требовалась, чтобы максимально оскорбить вошедшего.

— Капитан Ваймс, — представился Ваймс, глядя прямо перед собой. — На встречу с королем. Вопрос крайней важности.

— Н-н-да? Надеюсь, так оно и есть. Тебе же будет лучше, — лениво протянул стражник. — Капитан Воньс, да?

— Ваймс, — бесстрастным голосом поправил Ваймс.

Один из стражников кивнул своему товарищу.

— Его Ваймсом зовут, — осклабился он.

— И каких только имен не придумают, — ответил тот.

— Дело не терпит отлагательства, — Ваймс упорно сохранял деревянное выражение лица.

Он сделал попытку пройти вперед. Первый стражник мгновенно, перегородил ему дорогу и резко толкнул в грудь.

— Никто ни с кем не встречается, — сказал он. — Приказ короля, ясно? Так что можешь катиться восвояси, капитан Ваймс.

Вовсе не это подтолкнуло Ваймса к решительным действиям. К решительным действиям его подтолкнуло то, как второй стражник захихикал.

— А ну-ка, в сторону, — насупился он.

Стражник слегка наклонился.

— И кто это тут повышает голос? — он постучал по шлему Ваймса. — Полицейская крыса?

Иногда так приятно наконец взорвать бомбу, которую до сих пор носил в кармане.

— Младший констебль Моркоу, предъяви обвинение этим правонарушителям и возьми их под арест, — приказал Ваймс.

Моркоу отдал честь.

— Слушаюсь, сэр, — ответил он, повернулся и затрусил обратно, с похвальной точностью повторяя маршрут, по которому они прибыли.

— Эй! — прокричал Ваймс, когда тот исчез за углом.

— Вот это мне нравится, — первый стражник оперся о пику. — Юноша проявляет инициативу. Сообразительный паренек. Не хочет, чтобы ему открутили уши. Далеко пойдет, если продолжит в том же духе.

— Большой умница, — согласился второй стражник.

Он прислонил пику к стене.

— От вас, городских стражников, меня тошнит, — поделился своими впечатлениями он. — Болтаетесь без дела, повсюду на вас натыкаешься, а толку от вас никакого. Сравниваете себя с нами, как будто тут вообще можно сравнивать. Так что сейчас мы с Кларенсом покажем тебе, как работают НАСТОЯЩИЕ стражники. Верно, Кларенс?

«Ну, с одним бы я справился, — подумал Ваймс, пятясь. — Если бы он смотрел в другую сторону».

Кларенс прислонил пику к воротам и поплевал на руки.

Раздался долгий, леденящий кровь вопль. Ваймс с удивлением осознал, что этот звук исходит не от него.

Из-за угла показался Моркоу. Он бежал что было сил, сжимая в каждой руке по огромному топору.

Его огромные кожаные сандалии громко хлопали по булыжнику, Моркоу, все набирая скорость, с грохотом приближался. И не умолкая звучал этот вопль, «бейбейбейбейбей», как будто вопило что-то огромное, угодившее на самое дно каньона с двухтонным эхом.

Дворцовые стражники замерли как вкопанные.

— Я бы на вашем месте пригнулся, — посоветовал Ваймс со своего крайне близкого к земле уровня.

Оба топора, словно пущенные из лука, вылетели из рук Моркоу и закурлыкали в воздухе, подобно стае куропаток. Один из них ушел по самую рукоять в дворцовые ворота. Второй попал в эту рукоять, расщепив её пополам. Следом прибыл Моркоу.

Ваймс встал, присел на ближайшую скамейку, не торопясь скрутил папироску. И наконец, сказал:

— Пожалуй, на этом можно закончить, констебль. Вряд ли они ещё будут шуметь.

— Да, сэр. А в чем они обвиняются, сэр? — осведомился Моркоу, на каждой руке которого висело по обмякшему телу.

— Оскорбление офицера стражи при исполнении им служебных обязанностей и… ах да, конечно. Сопротивление при задержании.

— В соответствии с разделами г, д и е Указа об Общественном Порядке от 1457 года? — уточнил Моркоу.

— Ага, — торжественно ответил Ваймс. — Именно в этом самом соответствии.

— Но они не очень-то и сопротивлялись, — указал Моркоу.

— Но попытка сопротивления все же была. Можно оставить их здесь, около стенки, пусть полежат, пока мы не вернемся. Сомневаюсь, что они куда-то захотят пойти.

— Это верно, сэр, — Моркоу всегда отличался добросовестной точностью. — Заключенные, которым предъявлено Обвинение, имеют Права, сэр. Так сказано в соответствующем разделе Указа о Человеческом Достоинстве (Гражданские Права) от 1341 года. Я без конца твержу об этом капралу Шноббсу. У всех ведь есть Права. Это значит: не стоит пускать в ход руки.

— Хорошее объяснение, констебль.

Моркоу отыскал в книжке нужное место.

— У вас есть право хранить молчание, — начал он. — У вас есть право не наносить себе вреда, падая на лестнице по пути в камеру. У вас есть право не выпрыгивать из окон. Вы не обязаны ничего говорить, ребята, — но все, что вы скажете, в общем, я должен это записать, и потом оно может быть использовано как свидетельство против вас.

Он извлек из кармана блокнот и полизал карандаш, после чего принялся усердно выводить буквы.

— Прошу прощения, сэр? — обратился он к Ваймсу. — Как пишется «стонать», сэр?

— С-Т-А-Н-А-Т-Ь. Так, наверное.

— Спасибо, сэр.

— Э-э, констебль, у меня есть вопрос…

— Да, сэр?

— А зачем топоры?

— Стражники были вооружены, сэр. Я сбегал на Рыночную улицу к кузнецу и одолжил там топоры, сэр. Сказал, вы позже подойдете и заплатите.

— А вопль? — слабым голосом спросил Ваймс.

— Гномский боевой клич, сэр, — гордо объяснил Моркоу.

— ХОРОШИЙ клич, — Ваймс тщательно выбирал слова. — Но я буду крайне тебе благодарен, если в следующий раз ты предупредишь меня заранее, хорошо?

— Само собой, сэр.

— И в письменном виде.

Библиотекарь продвигался вперед. Медленно, потому что не слишком поднаторел в обращении с некоторыми существами, которые попадались ему на пути. Честно говоря, он предпочел бы вообще их не встречать. Эволюция живых существ заполняет абсолютно все ниши в окружающей среде — и некоторым из продуктов этой эволюции, угнездившимся в пыльной безмерности Б-пространства, лучше не попадаться на глаза. Они были гораздо более необычными, чем большинство необычных существ.

Как правило, признаком приближения опасности служило изменение поведения настенных крабиков. Надо было только внимательно следить за ними. Если они мирно пасутся в пыли, значит, все в порядке. Если же вид у них делается испуганный — стало быть, пора прятаться. Несколько раз пришлось прижиматься к полкам, когда мимо, громыхая, проходил какой-нибудь огромный словарь-тезаурус. Однажды мимо библиотекаря проползла стая зубастиков — эти странные существа паслись на страницах с содержанием и оставляли позади себя след из тонких брошюрок литературной критики. Были другие твари — такие, от которых лучше держаться подальше и не рассматривать слишком внимательно…

А особо следовало опасаться всяческих клише.

Забравшись на складную лестницу, которая бездумно паслась возле высоких полок, библиотекарь доел последний орех и осмотрелся.

Этот участок местности определенно отдавал чем-то знакомым. По крайней мере, у библиотекаря возникло чувство, что вскоре он станет знакомым. В Б-пространстве время имеет свои особенности.

Очертания некоторых полок… Где-то он такое уже видел. Названия книг, хотя и по-прежнему нечитаемые, выглядели все же очень четкими — и это противоречие вызывало мучительное чувство. Даже в затхлом воздухе витал какой-то призрачно-знакомый запах.

Он быстро проковылял по боковому переходу, повернул за угол и после краткого мгновения дезориентации оказался в комплексе измерений, который люди, за недостатком информации, называют нормальным.

Библиотекарю стало необыкновенно жарко. Энергия времени постепенно рассеивалась, отчего шерсть у него стояла дыбом.

Со всех сторон его окружал мрак.

Осторожно вытянув руку, библиотекарь ощупал корешки книг на полке справа от себя. Ах вот оно что. Теперь он понял, куда попал.

Он попал домой.

Только неделей раньше.

Теперь главное не оставить следов. Но для него это не составляло проблемы. Он вскарабкался на ближайшую этажерку и, освещаемый струящимся с купола звездным сиянием, заторопился к своей цели.

Волч Воунз зыркнул красными от усталости глазами из-за груды громоздящихся на столе бумаг. Ни один человек в городе не имел ни малейшего понятия о коронациях. Приходилось импровизировать на ходу. Одно он знал точно: должно быть много предметов, которыми размахивают.

— Да? — отрывисто произнес он.

— Э-э, тут пришел капитан Ваймс, — ответствовал слуга.

— Ваймс из Ночной Стражи?

— Да, ваша милость. Говорит, вопрос чрезвычайной важности.

Воунз пробежал глазами список других вопросов не менее чрезвычайной важности. Во-первых, помазание. На эту честь претендовали первосвященники пятидесяти трех религий. Ну и свалка будет. А потом ещё эти фамильные драгоценности на короне…

Точнее, их отсутствие. Похоже, фамильные драгоценности завалились в какую-то щель между предшествующими поколениями. И сейчас один ювелир с улицы Искусных Умельцев трудился не разгибая спины, чтобы поспеть вовремя с позолотой и яркими стекляшками.

Ваймс может подождать.

— Скажите ему, пусть придет в другой день, — приказал Воунз.

— Как любезно с твоей стороны, что ты согласился уделить нам чуточку времени, — раздался голос показавшегося в дверях Ваймса.

Воунз разъяренно воззрился на него.

— Что ж, раз ты уже здесь… — сказал он.

Ваймс — в оскорбительной, как показалось секретарю, манере — швырнул шлем на стол Воунза и уселся в кресло.

— Тогда присаживайся, — закончился Воунз.

— Ты уже завтракал? — осведомился Ваймс.

— Ну, не то чтобы… — начал было Воунз.

— Не беспокойся, — весело произнес Ваймс. — Констебль Моркоу пойдет посмотрит по кухням, что у вас там есть. Этот, — он ткнул пальцем в слугу, — покажет ему дорогу.

Когда Моркоу с лакеем вышли, Воунз перегнулся через дюны бумаг.

— Я надеюсь, — тихо сказал он, — у тебя есть веское основание для того, чтобы…

— Дракон вернулся, — оглоушил его Ваймс.

Воунз некоторое время таращился на своего бывшего приятеля.

Ваймс в ответ таращился на Воунза.

Наконец, чувства секретаря вылезли из тех дальних углов, по которым в ужасе разбежались.

— Ты опять напился? — осторожно поинтересовался он.

— Нет. Дракон ВЕРНУЛСЯ.

— Слушай… — начал было Воунз.

— Что мне слушать, я его видел, — спокойно ответил Ваймс.

— Дракона? Ты уверен?

Ваймс перегнулся через стол.

— Нет! Я могу чертовски ошибаться! — прокричал он. — Это, наверное, было что-то другое — только когтищи у него были такие же огромные и так же прорывали в земле борозды, и крылища такие же кожистые, и дышал он точно так же — огнем! Да мало ли на свете таких тварей, что же — все они обязательно драконы?

— Но мы все видели, как его убили! — воскликнул Воунз.

— Я не знаю, что видели МЫ, — отпарировал Ваймс, — но знаю, что видел Я!

Он откинулся на спинку кресла. Его трясло. Внезапно он почувствовал глубокую усталость.

— В общем, — теперь его голос звучал более нормально, — он спалил здание на улице Обмылков. Все выглядит так же, как и в остальных случаях.

— Кто-нибудь уцелел?

Ваймс сжал голову руками. Задумался о том, когда в последний раз спал — нормально, на простынях. Или ел, если уж на то пошло. Вчера вечером или позавчера? Кстати, если подумать, он вообще когда-нибудь, за всю свою жизнь, спал? Очень непохоже. Морфей, засучив рукава, взбивал изнанку его мозга, как подушку, но мозг пока держал оборону. Кто-нибудь уцелел?..

— Кто-нибудь — это ты о ком? — спросил он.

— О тех, кто был в доме, разумеется, — ответил Воунз. — Там ведь были люди. Ночью, как правило, люди сидят по домам.

— А? А-а. Да. То был не просто дом. По-моему, в нем собиралось нечто вроде тайного общества.

Соображать было очень трудно. Какой-то маячок в мозгу подавал Ваймсу сигналы, но капитан слишком устал, чтобы разбираться.

— Что-то связанное с магией?

— Кто его знает, — устало сказал Ваймс. — Носили длинные мантии.

«Сейчас он скажет, что я переработал, — подумал Ваймс. — И будет прав».

— Послушай, — доброжелательным тоном произнес Воунз. — Люди, которые суют нос в магию, толком в ней не разобравшись, — такие типы вполне могут сами себя подорвать, и…

— Сами себя подорвать?

— …И ты, похоже, сильно переутомился за последние дни, — успокаивающе добавил Воунз. — Могу себе представить, если бы меня дракон сбил с ног и почти сжег, мне бы тоже везде чудились всякие чудовища.

Ваймс уставился на него, открыв рот. Он не знал, что и сказать. Все то эластичное, что было в нем и, натянутое до предела, поддерживало его все эти дни, теперь полностью обмякло.

— Тебе не кажется, что ты слегка переработал? — закончил Воунз.

«Ага, вот оно, — подумал Ваймс. — Я угадал».

И рухнул головой на стол.

Библиотекарь осторожно перегнулся над книжным шкафом и протянул руку во мрак.

Вот оно.

Толстые ногти ухватились за корешок книги, мягким движением извлекли её и подняли в воздух. Он осторожно поднес светильник к книге.

Сомнений нет. «О Призывании Драконов». Единственный экземпляр, первое издание, слегка погрызенное мышами. Или драконами, кто его знает.

Он поставил лампу рядом с собой, открыл книгу и принялся за чтение.

— М-м-м? — промычал Ваймс, просыпаясь.

— Вот, принес тебе чашечку кофе, капитан, — отозвался сержант Колон. — С фиггином!

Ваймс смотрел на него ничего не понимающими глазами.

— Ты спал, — подсказал Колон. — Был в полной отключке, когда Моркоу принес тебя сюда.

Ваймс осмотрелся, постепенно узнавая обстановку Псевдополис-Ярда.

— Ох, — только и смог выдавить он.

— А мы с Шноббсом занимались выявлением, — сообщил Колон. — Так вот, насчет этого дома, который расплавился. Оказалось, там никто не жил. Помещение сдавалось под съем. И мы выяснили, кто его снимал. Там работает сторож, он приходит каждый вечер, чтобы поставить на место стулья и запереть дверь. Кстати, он и бровью не повел, когда узнал, что дом сожгли дотла. Тот ещё фрукт.

Он слегка закинул голову, ожидая аплодисментов.

— Хорошая работа, — дежурно откликнулся Ваймс, макая фиггин в чай.

— Помещением пользуются три общества. — Колон справился в записной книжке. — Анк-Морпоркское Общество Ценителей, кхе, кхе, Изящных Искусств, Анк-Морпоркский Клуб Народного Танца и Песни и Озаренные Братья Непроницаемой Ночи.

— А почему «кхе, кхе»? — поднял бровь Ваймс.

— Ну, сам знаешь. Изящные ИСКУССТВА. Когда рисуют картины, а на картинах сплошь бабы голые. То есть совсем без ничего! — добавил Колон, входя в роль знатока изящных искусств. — Мне сторож сказал. До того дошли, у некоторых и краски на кистях никакой нет! Стыд и позор.

«Наверное, миллион историй происходят в эту минуту в этом нагом городе, — подумал Ваймс. — Почему я вечно должен выслушивать именно такие?»

— Когда они собираются? — спросил он.

— По понедельникам в полвосьмого, десять пенсов за вход, — с готовностью отрапортовал Колон. — А что касается этих, с народными танцами, — тут вообще никаких проблем. Кстати, ты сам интересовался, чем капрал Шноббс занимается по выходным, помнишь?

Лицо Колона расколола широченная арбузная улыбка.

— О нет! — не поверил своим ушам Ваймс. — Не может быть, чтобы Шноббс…

— Именно! — завершил Колон, пребывая в полном восторге от произведенного эффекта.

— Что, прыгает, звеня колокольчиками и размахивая носовым платком?

— Он говорит, это очень важно, ну, народное наследие сохранять.

— Так говорит Шноббс? Этот Господин-Врежу-Ему-Сапогом-По-Шарам и Я-Только-Проверял-Дверь-А-Она-Открылась-Сама-Собой?

— Ага! Забавное место, этот старый мир, а? Он очень стеснялся, когда я все узнал.

— О боги, — вздохнул Ваймс.

— Это только ещё раз доказывает: никогда не суди о человеке с первого взгляда, — Колона потянуло на философию. — Так или иначе, сторож сказал, что Озаренные Братья вечно мусорили. Мол, оставляли на полу полустертые надписи мелом. Никогда не ставили стулья на место и не споласкивали заварочный чайник. А в последнее время, как сторож говорит, они собирались чаще обычного. На прошлой неделе тем, с голыми бабами, пришлось даже искать себе другое помещение.

— А как там наш подозреваемый? — спросил капитан.

— Подозреваемый? Э-э, он ударился в бега, капитан, — лицо сержанта виновато вытянулось.

— Да? Странно. Когда мы его брали, он явно не стремился никуда бежать.

— В общем, всю дорогу сюда его колотило. Трясся мелкой дрожью не переставая. Вернувшись, мы усадили его возле камина, завернули в одеяло… — принялся объяснять сержант Колон, пока Ваймс нахлобучивал доспехи.

— Надеюсь, вы не съели его пиццу?

— Её съел Эррол. Сыр, остывая, он становится…

— Продолжай.

— Ну, — неловко продолжил Колон, — он все трясся, да, трясся и стонал — что-то все про драконов молол. Сказать по правде, нам его даже жалко стало. И вдруг он как подпрыгнет, совершенно без причины, клянусь, как выскочит за дверь…

Ваймс посмотрел сержанту в его большое, открытое, нечестное лицо.

— Что, совсем-совсем без причины?

— Ну, в общем, мы решили перекусить, и я послал Шноббса в булочную и, ну, мы, понимаешь, подумали, что заключенному тоже надо дать поесть…

— Так… — поощрил Ваймс.

— Ну и, когда Шноббс спросил его, может, ему фиггин поджарить, парень вдруг завопил как резаный и бросился вон…

— И все? И вы ему никак не угрожали, ничего такого?

— Скажу как на духу, капитан. Тут какая-то тайна, вот что я думаю. Он без конца твердил о каком-то типе по имени Верховный Старший Наставник.

— Гм-м… — Ваймс бросил взгляд за окно. Серый туман завернул мир в тусклое сияние. — Который сейчас час?

— Пять часов, сэр.

— Отлично. Пока ещё не стемнело…

Колон кашлянул.

— Утра, сэр. Сегодня уже завтра, сэр.

— И ты позволил мне проспать целый день?

— Не посмел будить, сэр. И драконьей активности не наблюдалось. Кругом тишь да гладь.

Ваймс ответил разъяренным взглядом и распахнул окно.

В комнату, подобно медленному, желтоватому по краям водопаду, полился туман.

— Мы уж решили, что он улетел, — раздался у него за спиной голос Колона.

Ваймс не отрываясь смотрел на тяжелые облака.

— Надеюсь, к коронации небо очистится, — встревоженным голосом продолжал Колон. — Э-э, сэр, все в порядке?

«Никуда он не улетел, — подумал Ваймс. — С какой стати ему улетать? Мы ему ничего сделать не можем, а все, что нужно, дракон получает прямо в городе. Э-э, нет, он где-то рядом».

— Капитан, как ты себя чувствуешь? — повторил Колон.

Он должен быть где-то там, в тумане. В Анк-Морпорке полно всяких башен, среди которых он может устроить себе лежбище.

— Во сколько начинается коронация, сержант? — спросил он.

— В полдень, сэр. И господин Воунз прислал соответствующее извещение, там говорится, что тебя тоже туда вызывают. В парадных латах, сэр.

— Что, правда?

— А сержант Гаммак со своим дневным взводом будет охранять маршрут следования, сэр.

— Интересно, как? — непонятно произнес Ваймс, рассматривая небо.

— Не понял, сэр?

Ваймс прищурился, чтобы получше разглядеть крышу.

— М-м-м? — промычал он.

— Я сказал, они будут охранять маршрут следования, сэр, — повторил сержант Колон.

— Он там, сержант, — сказал Ваймс. — Я практически чувствую его запах.

— Так точно, сэр, — послушно ответил Колон.

— Решает, что делать дальше.

— Да, сэр?

— Они ведь не лишены разума. Просто думают не так, как мы.

— Так точно, сэр.

— В общем, охрану маршрута можно послать к черту. Вы трое будете на крыше, ясно?

— В общем, сэ… Что?!

— Вы залезете на крышу. Высоко. Мы должны первыми увидеть, когда он начнет наступление. Я так хочу.

Колон попытался продемонстрировать, что как раз он этого очень не хочет.

— Думаешь, это хорошая идея? — рискнул он.

Ваймс посмотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Да, сержант. Я так решил, — холодно промолвил он. — А теперь иди и выполняй.

Оставшись один, Ваймс умылся холодной водой и побрился, после чего принялся рыться в дорожном сундуке. Рылся он довольно долго, пока не выудил оттуда церемониальный нагрудник и алый плащ. Точнее, плащ, НЕКОГДА бывший алым, — кое-где он по-прежнему оставался таковым, хотя большая часть его поверхности напоминала скорее мелкую сеть, которую долго и успешно использовали для ловли моли. Имелся также шлем, вызывающе бесплюмажный; его золотое покрытие толщиной в молекулу облезло так давно, что о нем можно было бы и не упоминать.

Однажды Ваймс начал откладывать деньги на новый плащ. Но они куда-то подевались.

Штаб Ночной Стражи был пуст. Эррол лежал на обломках ящика из-под фруктов, который Шноббс стащил специально для него. Остальное было съедено или растворилось.

В теплой тишине непрекращающееся бурчание драконьего желудка звучало особенно громко. Время от времени дракончик начинал скулить.

Ваймс задумчиво почесал Эррола за ушами.

— Что с тобой, малыш? — спросил он.

Дверь со скрипом распахнулась. Вошел Моркоу, увидел Ваймса, стоящего на корточках рядом с поверженным ящиком, и отдал честь.

— Мы тут забеспокоились, — начал он. — Уголь совсем не ест. Все время лежит, подергивается и скулит. Как вы думаете, сэр, может, с ним что-то не в порядке?

— Вполне возможно, — кивнул Ваймс. — Но для дракона подобное состояние вполне нормально. С ними всегда так. Не из-за одного, так из-за другого.

Эррол смерил Ваймса скорбным взглядом и опять закрыл глаза. Ваймс набросил на дракончика кусок одеяла.

Что-то запищало. Ваймс пошарил около трясущегося дракончика, вытащил маленького резинового бегемота, некоторое время удивленно разглядывал игрушку, а затем пару раз сдавил.

— Я решил, может, хоть это его развеселит, — слегка смущенно объяснил Моркоу.

— Ты купил ему игрушку?

— Да, сэр.

— Какая добрая мысль.

Ваймс искренне надеялся, что Моркоу не заметил валяющийся в углу ящика пушистый мячик. Этот был гораздо дороже.

Оставив Моркоу с Эрролом, он вышел во внешний мир.

Флагов и транспарантов заметно прибавилось. Несмотря на то что до коронации оставалось ещё несколько часов, на главных улицах уже начали собираться люди, занимая места вдоль маршрута следования. И все равно общее впечатление было крайне угнетающим.

Внезапно Ваймс почувствовал голод — такой, который парой глотков не удовлетворишь. Широким шагом он зашагал к «Реберному дому Харги». Это заведение он посещал уже много лет, но сегодня его ждал ещё один неприятный сюрприз. Обычно единственным украшением «Реберного дома» был жилет Шэма Харги, а пища представляла собой добротное, надежное топливо — в самый раз для холодного утра, сплошь калории, жир и белок, да ещё, быть может, тихо плачущий от одиночества витамин. Сегодня комнату пересекали сделанные вручную бумажные гирлянды, а на стол перед капитаном положили раскрашенное цветными карандашами меню, в котором на всех неизменно кривых строчках фигурировали слова «Коронасьон» и «Рояль».

Ваймс устало ткнул пальцем в верхнюю строчку.

— Что это такое?

Харга уставился в меню. Кроме них, в заведении никого не было.

— Здесь сказано: «Купите Рояль Заказ», капитан, — гордо объяснил Харга.

— А что это значит?

Харга почесал затылок половником.

— Это значит, — сказал он, — что если сюда зайдет король, то ему понравится.

— А ничего менее аристократического у тебя нет? — кисло осведомился Ваймс, после чего согласился на плебейские гренки и пролетарский бифштекс, приготовленный настолько «с кровью», что мясо до сих пор судорожно подергивалось.

Ваймс ел у стойки. Вдруг течение его мыслей нарушил странный скребущий звук.

— Чем это ты там занимаешься? — он поднял голову от тарелки.

Харга, высунувшись из-за стойки, ответил ему виноватым взглядом.

— Да так, ничем особенным, капитан, — пожал плечами он.

Когда Ваймс устремил орлиный взор за изрезанную ножами стойку, Харга сделал попытку скрыть порочащую улику за спиной.

— Ладно тебе, Шэм. Уж мне-то можешь показать.

Харга с неохотой поднял в воздух мясистые лапы.

— Я всего лишь соскребал со сковородки старый жир, — неловко пробормотал он.

— Ясно. Кстати, Шэм, как давно мы друг друга знаем? — убийственно-дружелюбно спросил Ваймс.

— Много лет, капитан, — сказал Харга. — Ты сюда почитай каждый день приходишь. Один из лучших клиентов.

Ваймс перегнулся через стойку так, что его нос оказался на одном уровне с расплющенным розовым предметом посередине лица Харги.

— И за все это время ты хотя бы раз пытался отскрести со сковородки старый жир?

Харга сделал попытку увильнуть от ответа.

— Ну-у-у…

— Он был мне как друг, этот жир, — продолжал Ваймс. — И эти черные кусочки в нем, я их полюбил, мы чуть ли не здоровались при встрече. Этот жир — сам по себе еда. Наверное, кофейник ты тоже вычистил, да? Сразу чувствуется. В жизни не пробовал более мерзкого пойла. В том, прежнем, кофе — в нем был АРОМАТ.

— Ну, я подумал, вроде бы уже пора…

— А ПОЧЕМУ ты так подумал?

Пухлые пальцы Харги выронили сковородку.

— Ведь ко мне может заглянуть сам король и…

— Да вы все чокнулись!

— Но, капитан…

Обвиняющий палец Ваймса уперся в обширный жилет Харги.

— Ты хоть имя-то его знаешь, этого короля? — проревел он.

— А вот и знаю! — обиделся Харга. — Ясное дело, знаю. Оно ж везде написано, на транспарантах и так далее. Его зовут, э-э, Виват Король!

В отчаянии покачав головой и скорбя в сердце над низкопоклонством человеческого рода, Ваймс оставил трактирщика в покое.

Библиотекарь, пребывающий в совсем другом времени и в совершенно ином месте, завершил чтение. Он добрался до конца текста. Но не до конца книги — потому что книги оставалось ещё много. Однако оставшаяся часть обуглилась и скукожилась до нечитаемого состояния.

Последние несколько оставшихся страниц дались крайне нелегко. Рука автора дрожала, он писал быстро, то и дело ставил кляксы. Но библиотекарь имел огромный опыт чтения кошмарных текстов, самых худших из когда-либо переплетавшихся памятников письменности, — ему доводилось читать те слова, которые в то же самое время пытались читать его, и слова, которые корчились и бегали взад-вперед по странице. Здесь, по крайней мере, было не так тяжело. Просто человек, писавший данный текст, был крайне напуган. Он из последних сил стремился запечатлеть предупреждение — предупреждение о смертельной опасности.

Одна страница — следом за которой начиналась сожженная часть книги — привлекла особое внимание библиотекаря. Некоторое время он сидел, тупо уставившись на неё.

Затем посмотрел в темноту.

Это была ЕГО темнота. Где-то здесь, в этом мраке, он безмятежно спал. Тем временем сюда крался вор, вознамерившийся похитить книгу. А потом кто-то прочтет эту книгу, эти слова — и все равно сделает по-своему.

Ладони библиотекаря зачесались.

Надо срочно спрятать книгу — вот и все. Или сбросить её на голову вора, а потом отвинтить эту самую голову за уши.

Он вновь устремил взгляд во тьму…

Но это ведь будет вмешательством в ход истории. Последствия могут быть ужасными. О таких вещах библиотекарь знал все, это знание было частью того, что ты должен узнать, прежде чем тебя допустят в Б-пространство. Он видел иллюстрации в древних книгах. Время может раздвоиться — на манер брючных штанин. И дело может кончиться тем, что окажешься не в своей штанине, оставишь жизнь, которая фактически происходит в ДРУГОЙ штанине, начнешь разговаривать с людьми, находящимися в другой штанине и натыкаться на стены, которых нет ни там, ни здесь. В иной штанине Времени жизнь может превратиться в кошмар.

Кроме того, подобное вмешательство — против правил.[122] Участники Общего Собрания Библиотекарей Времени и Пространства не погладят его по головке, начни он заигрывать с причинностью.

Осторожно закрыв книгу, он поставил её на прежнее место. Затем, цепляясь за верхушки шкафов как за лианы, достиг двери. На короткое время прервал движение, чтобы посмотреть на собственное спящее тело. Быть может, на какой-то краткий миг им завладело искушение: не разбудить ли себя, не поболтать ли, не сказать ли себе, что, мол, у тебя есть друзья и беспокоиться не о чем. Если это искушение и было, то библиотекарь на него не поддался. Так можно навлечь на себя уйму неприятностей.

Вместо этого он выскользнул из дверей, нырнул в тени и последовал за вором в капюшоне, когда тот показался из библиотеки, сжимая в руках похищенную книгу. После чего долго ждал возле жуткого портала, мок под дождем все время, пока продолжалось собрание Озаренных Братьев. Когда же из дверей вышел последний член общества, библиотекарь проследил его до самого дома…

А затем, что-то бормоча под нос, охваченный неизбывным антропоидным изумлением, он кинулся обратно, в библиотеку и в лабиринты Б-пространства.

К середине утра улицы были запружены народом. Ваймс лишил Шноббса дневного жалованья за размахивание флагом, и в Псевдополис-Ярде воцарилась атмосфера колючей мрачности, словно большое черное облако с изредка вспыхивающими в нем молниями нависло над штаб-квартирой Ночной Стражи.

— Заберитесь на крышу! — пробормотал Шноббс. — Хорошо ему говорить.

— А мне так хотелось охранять путь следования, — поддержал Колон. — Оттуда все так хорошо видно.

— По-моему, ты давеча распространялся насчет несправедливо раздаваемых привилегий и прав человека, — подковырнул Шноббс.

— Да. Каждый человек имеет право и привилегию наблюдать за происходящим оттуда, откуда все видно, — парировал сержант. — Я по-прежнему придерживаюсь данного мнения.

— Ни разу не видел капитана в таком гнусном настроении, — заметил Шноббс. — Мне больше нравится, когда он поддавши. Бьюсь об заклад, капитан…

— Знаете, мне кажется, Эррол серьезно заболел, — вмешался в разговор Моркоу.

Все стражники повернулись к корзине из-под фруктов.

— Он очень горячий. И шкура блестит.

— А какая температура для дракона нормальная? — спросил Колон.

— Вот именно. И как её измерить? — поддержал Шноббс.

— Наверное, надо попросить госпожу Овнец посмотреть его, — сказал Моркоу. — Она в этих вещах разбирается.

— Не получится, она сейчас готовится к коронации. Нам не следует её беспокоить, — Колон протянул руку к лихорадочно вздрагивающему боку Эррола. — У меня раньше была собака, так у неё… ар-р-р-р! Он не просто горячий, он кипит!

— Я ему много раз предлагал воду, а он даже не дотронулся до неё. Что ты ДЕЛАЕШЬ с чайником, Шноббс?

Шноббс ответил невинным взором.

— Я подумал, не помешает перед выходом выпить чашечку чаю. Глупо разбазаривать добро…

— Немедленно сними с него чайник!

Настал полдень. Туман не исчез, но немного истончился, так что теперь на месте солнца просматривалось бледное желтоватое пятно.

Хотя с течением лет должность капитана стражи превратилась в нечто довольно убогое, все же она по-прежнему означала, что Ваймс имеет право сидя наблюдать официальные церемонии. Однако распределение мест претерпело существенные изменения, так что теперь он сидел в самом нижнем ярусе шаткой открытой трибуны — между главами Гильдии Попрошаек и Гильдии Учителей. Однако это было все лучше, чем сидеть в первом ряду — среди убийц, воров, торговцев и прочего другого, что всплывает в верхний слой общества. Ваймс никогда не умел поддерживать беседу с соседями по трибуне. Однако учитель представлял собой спокойную компанию, потому что не делал ничего, кроме как периодически сжимал и разжимал кулаки и всхлипывал.

— У тебя что-то с шеей, капитан? — вежливо осведомился главный попрошайка, пока они ждали приближения шествия.

— Что? — рассеянно переспросил Ваймс.

— Ты все время задираешь голову, — объяснил попрошайка.

— М-м-м? А, это… Нет. Ничего, все в порядке, — ответил Ваймс.

Попрошайка поглубже закутался в бархатный плащ.

— Слушай, у тебя случайно не найдется, — попрошайка сделал паузу, высчитывая сумму, которая соответствовала бы его должностному статусу, — долларов примерно так триста на банкет с двенадцатью сменами блюд?

— Нет, — отрезал Ваймс.

— Ну и ладно. И ничуточки не жаль, — дружелюбно ответил главный попрошайка.

Потом вздохнул. Какая неблагодарная работа — быть главным попрошайкой. Против тебя работает количество нулей. Попрошайки низшего уровня неплохо зарабатывают, выпрашивая пенни, но стоит попросить — всего лишь на один вечер! — поместье в шестнадцать спален, как люди начинают отводить глаза.

Ваймс возобновил изучение неба.

Высоко на помосте суетился, завершая последние приготовления, верховный жрец Слепого Ио, который накануне на общем собрании жрецов с помощью изощренных богословских доводов, а в конечном итоге — посредством дубины с шипами завоевал право помазания короля. К жертвенному алтарю был привязан козел. Он мирно жевал жвачку и, наверное, думал на своем козлином языке: «Какой я везучий козел, отсюда мне так хорошо видно, что происходит. Будет о чем рассказать внукам-козлятам».

Ваймс вгляделся в расплывающиеся очертания ближайших зданий.

Отдаленные приветственные крики засвидетельствовали, что церемониальное шествие началось.

На помосте лихорадочно зашебуршились — это Волч Воунз принялся понукать слуг, раскатывающих по ступенькам пурпурный ковер.

На противоположной стороне площади, среди облезшей анк-морпоркской аристократии, лицо госпожи Овнец обратилось к небу.

Вокруг трона, наспех сооруженного из досок и золотой фольги, заняли свои места жрецы рангом пониже (некоторые — с легкими ранениями головы).

Ваймс заерзал на своем месте, чувствуя биение собственного сердца и не отрывая взгляда от нависшего над рекой янтарного пятна.

…И тут он увидел крылья.

«Дорогие мама и папа, — (писал Моркоу, сидя на посту и периодически вглядываясь в туман). — Похоже на то, что город Обречен на коронацию. Здесь она гораздо сложнее, чем у нас дома, и теперь я несу Дневное Дежурство. Это очень жаль, потому что я собирался смотреть Коронацию вместе с Рит, но жаловаться стражнику не к лицу. Сейчас мне пора идти, потому что мы с минуты на минуту ожидаем появления дракона, хоть на самом деле он не существует. Ваш любящий сын, Моркоу.

P.S. Есть ли какие-нибудь известия о Мятке?»

— Идиот!

— Прошу прощения, — оправдывался Ваймс. — Извините.

Зрители вновь взбирались на трибуны, многие бросали на Ваймса взбешенные взгляды. Воунз от ярости побелел.

— Ты вел себя, как последний дурак! — брызгал пеной он.

Ваймс уставился на свои руки.

— Мне показалось, что я вижу… — начал было он.

— Это была ВОРОНА! Ты знаешь, что такое ворона? В городе их целые стаи!

— Понимаешь, в тумане не так-то легко определить размер, — бормотал Ваймс.

— И бедный наставник Здравлинг, ты ведь наверняка знал, что он очень плохо переносит, когда вокруг шумят!

К тому времени главу Гильдии Учителей увели под руки какие-то добрые люди.

— Так вопить! — продолжал кипятиться Воунз.

— Но я же сказал — извиняюсь! Это было честное заблуждение!

— Мне пришлось остановить процессию!

Ваймс промолчал. Он чувствовал на себе сотни взглядов — кое-кто откровенно веселился, но сочувствием даже не пахло.

— Ну, — промямлил он, — пожалуй, я пойду обратно, в Псевдополис-Ярд…

Глаза Воунза сузились.

— Нет, — отрезал он. — Ты можешь отправляться домой. Или в любое другое место, куда тебе заблагорассудится. На работу ты больше не выйдешь. Давай сюда свой значок.

— Что?

— Значок, я сказал.

— Значок?

— Да, именно это я и сказал. И чтобы глаза мои тебя больше не видели.

Ваймс изумленно смотрел на Воунза.

— Но это ведь МОЙ ЗНАЧОК!

— И сейчас ты отдашь его мне, — мрачно отрезал Воунз. — Согласно приказу короля.

— Что ты хочешь сказать? Он ведь даже ни о чем не знает! — Ваймс с удивлением осознал, что в его голосе прорвались предательские рыдающие нотки.

Воунз нахмурился.

— Ничего, скоро узнает, — ответил он. — И не думаю, что он станет назначать тебе замену.

Ваймс медленно отстегнул красноватый медный диск, подбросил его на руке и, не говоря ни слова, кинул Воунзу.

Какое-то краткое мгновение он думал извиниться, попросить прощения, но что-то внутри него взбунтовалось против этой мысли. Резко повернувшись, он зашагал сквозь толпу.

Значит, конец.

Так просто. После того как он отдал городу половину жизни. Нет больше Ночной Стражи. Ха. Ваймс ткнул носком сапога мостовую. Теперь будет какая-нибудь Королевская Стража.

С плюмажами на шлемах, демоны их раздери.

Ну и ладно, с него хватит. Все равно это была не жизнь. Общение всегда было несколько односторонним — с людьми знакомишься только в специфических обстоятельствах. Есть, наверное, сотни других занятий, которым он мог бы посвятить время. И если думать достаточно долго, то, наверное, некоторые из них удастся вспомнить.

Псевдополис-Ярд располагался несколько в стороне от маршрута королевской процессии. Когда Ваймс ввалился в штаб-квартиру стражи, до него донеслись отдаленные выкрики. Там, далеко, за зданиями и крышами, толпа встречала нового короля. Над городом гудели храмовые гонги.

Сейчас они бьют в гонги, подумал Ваймс, но скоро они… они… они… скоро они не будут бить в гонги. Не слишком блестящий афоризм, подумал он, правда, над ним можно поработать. Время есть, ТЕПЕРЬ время есть.

Ваймс обратил внимание на царящий кругом беспорядок.

К Эрролу вернулся аппетит. Он уничтожил почти весь стол, каминную решетку, ведерко для угля, несколько ламп и резинового бегемота. И вернулся обратно в ящик, где сейчас спал, постанывая и всхлипывая.

— Молодец, хорошо постарался, — загадочно произнес Ваймс.

По крайней мере, порядок наводить не ему.

Капитан выдвинул ящик стола.

Содержимым ящика тоже пообедали. Остались лишь несколько стеклянных осколков.

Сержант Колон с трудом взобрался на парапет, опоясывающий Храм Мелких Богов. Стар он стал для таких номеров. Вот ударить в гонг — это было бы в самый раз. А сидеть на крыше и дожидаться, когда тебя найдет дракон, — к этому у него душа никак не лежит.

Отдышавшись, он вперил взгляд в туман.

— Эй, есть здесь кто-нибудь живой? Ну, из людей? — прошептал он.

В насыщенном туманом воздухе голос Моркоу прозвучал глухо и безжизненно:

— Я тут, сержант.

— Я просто проверял, на месте ли ты, — объяснил Колон.

— Я все ещё здесь, сержант, — послушно повторил Моркоу.

Колон присоединился к нему.

— Хотел узнать, может, тебя уже съели, — он попытался ухмыльнуться.

— Меня не съели, — ответил Моркоу.

— О! Тогда хорошо.

Колон побарабанил пальцами по влажному камню. Он почувствовал, что надо внести в ситуацию полную ясность.

— Просто решил проверить, — ещё раз уточнил он. — Это, видишь ли, входит в мои обязанности. Не то чтобы я боюсь в одиночку ходить по крышам. Хотя ни зги не видно, правда?

— Так точно, сержант.

— Все в порядке? — сквозь густой воздух пробился приглушенный голос Шноббса, а вслед за ним явился и сам обладатель голоса.

— Так точно, капрал, — отрапортовал Моркоу.

— Ты что тут делаешь? — строго осведомился сержант.

— Просто пришел проверить, в порядке ли младший констебль Моркоу, — Шноббс был сама невинность. — Ну а ты что здесь делаешь, сержант?

— У нас у всех все в порядке, — просиял Моркоу. — Здорово, правда?

Двое представителей сержантского состава неловко заерзали, избегая смотреть друг другу в глаза. До их постов далеко, а все по мокрым, укутанным в туман и, что хуже всего, открытым всем ветрам крышам.

Колон принял подлежащее немедленному исполнению решение.

— А пошли они все, — подвел он итог своим колебаниям и пристроился на куске поваленной статуи.

Шноббс прислонился к парапету и сунул в рот мокрый окурок, вытащенный из целой коллекции бычков, что бережно хранились в невыразимо безобразной заушной пепельнице.

— Процессия уже прошла, я слышал, — сообщил он.

Колон набил трубку и чиркнул спичкой о камень у себя за спиной.

— Если этот дракон жив, — он выдул клуб дыма, превратив клочок тумана в смог, — то он уберется отсюда подальше, вот что я вам скажу. Город — неподходящее место для дракона, — добавил он тоном человека, отчаянно пытающегося убедить самого себя. — Помяните мои слова, ему придется податься куда-нибудь туда, где есть высокие насесты и много еды.

— Вроде как в большой город? — спросил Моркоу.

— Заткнись, — хором отозвались двое его товарищей.

— Дай огоньку, сержант, — попросил Шноббс.

Колон перебросил ему связку угрожающе выглядящих желтоголовых спичек. Шноббс чиркнул одной, и она сразу же вспыхнула. Клочья тумана проплывали мимо.

— Ветерок подул, — заметил он.

— Хорошо. Терпеть не могу этот туман, — отозвался Колон. — Так о чем бишь я говорил?

— Ты говорил, что дракон уберется отсюда куда подальше, — подсказал Шноббс.

— Ах да. Точно. Это ведь вполне логично, правда? Взять, например, меня — лично я, если б умел летать, ни за что не стал бы тут болтаться. Умей я летать, то не сидел бы сейчас где-нибудь на крыше, на какой-нибудь облезлой статуе. О да, если б я мог летать, я бы…

— На какой, ты сказал, статуе? — бычок Шноббса замер на полпути ко рту.

— На этой, — Колон похлопал по камню. — И не пытайся меня запутать, Шноббс. Ты не хуже меня знаешь, что на этом храме старых замшелых статуй хоть отбавляй.

— Да нет, я и не думал тебя путать. Просто я знаю, что все статуи сняли ещё в прошлом месяце, когда крышу перестилали. Остался лишь купол, и большее ничего. Нужно замечать такие вещи, — добавил он, — когда занимаешься выявлением.

В последовавшей затем влажной тишине сержант Колон перевел взгляд на камень, на котором сидел. Один конец камня заострялся, он был чешуйчатый и чем-то неуловимо напоминал хвост. Затем Колон проследил продолжение камня — «статуя» уходила вверх, в быстро истончающийся туман.

Дракон, сидевший на куполе Храма Мелких Богов, поднял голову, зевнул и расправил крылья.

Впрочем, расправить крылья оказалось не так просто. Потребовалось некоторое время, чтобы сложная, состоящая из ребер и складок биологическая машина грудной клетки расступилась и дала им раскрыться. Затем, с уже расправленными крыльями, дракон ещё раз зевнул, сделал несколько шагов к краю крыши и ринулся в воздух.

Некоторое время спустя над парапетом появилась рука. Лишь после нескольких секунд судорожных поисков ей удалось за что-то ухватиться.

Раздалось мычание. Моркоу упал на крышу и вытянул за собой напуганных соратников. Все стражники тяжело дышали. Моркоу бросились в глаза глубокие борозды, прорытые в металле драконьими когтями. На такие вещи невольно обращаешь внимание.

— Может, стоит, — задыхаясь, выдавил он, — предупредить людей?

Колон подтянулся к краю крыши, откуда был виден город.

— По-моему, можно не утруждаться, — сказал он. — Думаю, они скоро сами все узнают.

Верховный жрец Слепого Ио с трудом подыскивал слова. В исторических анналах Анк-Морпорка не удалось найти каких-либо упоминаний об официальных церемониях помазания. Короли прошлого вполне обходились парой строчек, чем-нибудь вроде: «Мы получили эту корону, слава богам, и прибьем любого сукина сына, который попытается её у нас оттяпать. Подпись: король Гарри». Слишком уж коротко — не считая всего остального. Верховный жрец потратил массу времени, пытаясь сочинить что-нибудь подлиннее и более соответствующее духу времени, и теперь с трудом припоминал текст.

Кроме того, его страшно раздражал козел, с наглым видом внимавший речи.

— Быстрей давай! — прошипел Воунз со своего суфлерского места за троном.

— Все в свое время, — прошипел в ответ верховный жрец. — Это все-таки коронация, если ты забыл. Попытайся проявить хоть немного уважения.

— Я пока его проявляю! Но скоро оно закончится и…

Откуда-то с правой стороны трибун донесся внезапный крик. Воунз перевел горящий взор на толпу.

— Это та женщина из Овнецов, — сказал он. — Что с ней такое?

Зрители вокруг госпожи Овнец что-то громко и оживленно говорили. Все пальцы указывали в одном направлении, напоминая небольшой лесок. Ещё несколько человек истерично завизжали, а потом толпа всколыхнулась подобно морскому приливу.

Воунз посмотрел на улицу Мелких Богов.

И увидел там отнюдь не ворону. На этот раз нет.

Дракон медленно скользил в воздухе, всего в нескольких футах над землей, грациозно и неторопливо загребая крыльями воздух.

Флаги и транспаранты, развешанные поперек улицы, лопались под напором его тела словно паутина. Накапливались на спинных пластинах животного и, хлопая на ветру, сползали к хвосту.

Он летел, вытянув шею и голову, как будто влекомый гигантской баржой. Прохожие вопили и дрались за возможность укрыться за ближайшей дверью. Но дракон не обращал на них никакого внимания.

Его появление должно было сопровождаться ревом — вместо этого тишину нарушали лишь поскрипывание крыльев да время от времени хлопки разрываемых флагов.

Появившись, он ДОЛЖЕН был реветь. Но лететь так, как сейчас, — медленно и рассчитано, давая ужасу время созреть… Нет, он должен был явиться, угрожая. А не обещая.

Он должен был реветь, вместо этого дракон мягко плыл под тихое «хрусть-хлоп» погибающих праздничных транспарантов.

Ваймс выдвинул другой ящик и уставился на бумаги и документы… не густо. Особенно не густо тех, которые он мог бы назвать своими собственными. Клочок пакета из-под сахара напомнил ему, что он должен шесть пенсов хозяйке чайной.

Странно. Он все ещё не чувствовал гнева. Но чуть позже гнев придет. К вечеру он будет в ярости. В ярости и пьян в стельку. Но не сейчас. Пока нет. Все случилось так быстро, что он просто ничего ещё не понял. Сейчас Ваймс совершал привычные телодвижения, целью которых было не дать себе задуматься.

Эррол вяло завозился в ящике, поднял голову и захныкал.

— Что такое, малыш? — Ваймс протянул руку к дракончику. — Желудок расстроился?

Кожа дракончика вздымалась, как будто внутри вовсю работал небольшой объект тяжелой индустрии. В «Балезнях Драконов» о таком явлении не говорилось ни слова. Из раздутого живота доносились звуки, подобные которым можно услышать, находясь неподалеку от района сложных боевых действий, происходящих к тому же в зоне землетрясения.

Плохо дело. Сибилла Овнец говорила, что за питанием дракона нужно очень внимательно следить, поскольку даже небольшое желудочное расстройство может привести к тому, что потолок и стены украсятся жалкими ошметками чешуйчатой кожи. Однако за последние несколько дней чего только не было — и холодные пиццы, и останки страшных окурков Шноббса… Да и вообще, надо признать, Эррол ел более или менее все, что ему заблагорассудится. То есть ел все, что попадалось на пути, — судя по состоянию помещения. Не говоря уже о содержании нижнего ящика.

— Не очень-то хорошо мы за тобой смотрим… — Ваймс почесал в затылке. — Обращаемся с тобой, как с собакой.

Он задумался над тем, какое воздействие резиновые бегемоты-пищалки оказывают на пищеварение.

До Ваймса вдруг дошло, что отдаленные аплодисменты перешли в вопли ужаса.

Он странно посмотрел на Эррола, улыбнулся невероятно зловещей улыбкой и поднялся.

До его слуха доносились звуки, которые обычно издает охваченная паникой, бегущая толпа.

Ваймс нахлобучил видавший виды шлем и залихватски хлопнул по нему. Затем, напевая безумную мелодию, прогулочным шагом вышел на улицу.

Некоторое время Эррол лежал не шевелясь. Затем, приложив неимоверные усилия, полувыполз, полувыкатился из ящика. Из наиболее массивной части его мозга, той самой части, которая контролировала пищеварительную систему, поступали странные сигналы. Мозг требовал чего-то… чего-то неизвестного. К счастью, он с успехом и в мельчайших подробностях растолковал свои требования сложным рецепторам, расположенным на огромных ноздрях дракончика. Они раздувались, подвергая содержимое комнаты тщательному анализу. Голова Эррола повернулась и чуть наклонилась.

Дракончик прополз в угол и, выказывая явные признаки удовольствия, принялся поедать жестянку Моркоу, в которой тот держал полировочную жидкость для лат.

Ваймс шагал по улице Мелких Богов. Навстречу ему сломя голову неслись потоки людей. От Площади Разбитых Лун валил дым.

Чудовище устроилось посреди площади — прямо на останках церемониального помоста. Судя по морде, дракон был вполне доволен собой.

От трона не осталось даже следа. Как и от того, кто его занимал, — хотя не исключено, что тщательная судебная экспертиза горстки древесного угля помогла бы найти ключ к разгадке этой тайны.

Чтобы устоять под напором панически бегущей толпы, Ваймс уцепился за лепной фонтан. Все отходящие от площади улицы были забиты телами. Молчаливыми телами. Люди больше не тратили сил на крик. Их вела вперед непоколебимая смертельная решимость оказаться где угодно, только не здесь.

Дракон распростер крылья и вальяжно захлопал ими. Люди в задней части толпы восприняли это как сигнал карабкаться по спинам впередистоящих и спасаться, перепрыгивая с головы на голову.

Не прошло и нескольких секунд, как площадь полностью опустела. Остались только самые глупые и те, кто окаменел от ужаса. Даже сбитые с ног и затоптанные толпой предпринимали отважные попытки ползти к ближайшей улице, ведущей прочь от площади.

Ваймс огляделся. Кругом валялись сорванные флаги — пару гирлянд с аппетитом жевал престарелый козел. Жевал и все не мог поверить своей удаче. В некотором отдалении угадывался силуэт Себя-Режу-Без-Ножа Достабля. Стоя на четвереньках, тот пытался восстановить содержимое своего лотка.

Сбоку от Ваймса маленький мальчик неуверенно помахал флажком и прокричал «Ура!»

Затем воцарилась тишина.

Ваймс наклонился к ребенку.

— Пожалуй, тебе лучше будет пойти домой, — сказал он.

Мальчик, прищурившись, покосился на него.

— Ты стражник? — осведомился он.

— Нет, — Ваймс слегка оторопел. — И да.

— Слушай, стражник, а что случилось с королем?

— Э-э. Наверное, отправился отдохнуть.

— Моя тетя говорит, от стражников лучше держаться подальше.

— Тогда, может, тебе лучше отправиться домой и рассказать ей, как послушно ты себя вел?

— А ещё моя тетя говорит, что если я буду плохо себя вести, то она посадит меня на крышу и позовет дракона, — мальчик был явно настроен поговорить. — И он съест меня, начиная с ног, так чтобы я все время видел, что он делает.

— Почему бы тебе не пойти домой и не сказать своей тетушке, что она воспитывает тебя в соответствии с лучшими анк-морпоркскими традициями? — предложил Ваймс. — Давай, беги.

— Тетя говорит, что он будет пожирать меня и я буду слышать, как хрустят мои косточки, — радостно сообщило дитя. — А когда он дойдет до головы, то…

— Так вот же он! — закричал Ваймс. — Тот самый огромный дракон, который будет с хрустом тебя пожирать! А теперь спасайся быстрее!

Ребенок посмотрел на чудовище, что сидело на поваленном помосте.

— Я ещё не видел, чтобы он кого-нибудь схрумкал, — пожаловался мальчишка.

— Значит так, либо ты сейчас уберешься отсюда, либо узнаешь, что такое получить от меня подзатыльник.

По-видимому, это послужило достаточно веским доводом. Мальчик понимающе кивнул.

— Ладно. А можно ещё раз крикнуть «ура»?

— Можно. Но только один раз, — разрешил Ваймс.

— Ура.

«Ох уж это мне наблюдение за общественным порядком…» — подумал Ваймс. И высунул голову из-за фонтана, чтобы повнимательнее рассмотреть дракона.

— Что бы ты там ни говорил, а я все равно считаю, это великолепный экземпляр, — пророкотал откуда-то сверху знакомый голос.

Ваймс задирал голову, пока его взгляд не остановился на фигуре, пристроившейся на краю верхней чаши фонтана.

— Ты обратил внимание, — заметила Сибилла Овнец, сползая по древней статуе и обрушиваясь на землю прямо перед Ваймсом, — каждый раз, когда мы встречаемся, тут же появляется дракон? — Она лукаво улыбнулась. — Словно дивная мелодия, сопровождающая наши встречи. Или что-нибудь в том же роде.

— Он просто сидит, — торопливо прервал её поэтические восторги Ваймс. — Сидит и смотрит по сторонам. Как будто чего-то дожидается.

Дракон сморгнул — неторопливо, с доисторическим терпением.

Все улицы, ведущие от площади, были забиты народом. Вот он, анк-морпоркский инстинкт, подумал Ваймс. Убежать, а потом стоять и ждать, не произойдет ли с твоим ближним что-нибудь интересное.

В груде обломков рядом с когтем дракона что-то зашевелилось. Покачиваясь, из обломков показалась фигура верховного жреца Слепого Ио. С его мантии дождем сыпались пыль и щепки. В одной руке он все ещё сжимал эрзац-корону.

Ваймс не отрываясь смотрел, как взгляд старика встретился с взглядом пары огненно-красных глаз.

— А драконы умеют читать мысли? — шепотом спросил Ваймс.

— Мои драконы понимают каждое моё слово, — прошипела в ответ госпожа Овнец. — О нет! Старый безмозглый дурак протягивает ему корону!

— По-моему, очень мудрый ход, — возразил Ваймс. — Драконы ведь любят золото. Это все равно как бросить палку собаке, или я ошибаюсь?

— О, мой милый! — воскликнула Сибилла Овнец. — Ты и в самом деле ошибаешься. У драконов очень чувствительная пасть.

Громадный дракон при виде крошечного золотого кружочка растерянно заморгал. Затем чрезвычайно осторожно выставил метровый коготь и подцепил предмет, протягиваемый дрожащими руками жреца.

— В каком смысле чувствительная? — не понял Ваймс.

Коготь двигался в направлении длинной лошадиной морды.

— Невероятно развитые вкусовые сосочки. Они, как бы это сказать, химически ориентированные!

— Вы имеете в виду, что драконы могут распознавать золото на вкус? — прошептал Ваймс, наблюдая, как дракон осторожно облизывает корону.

— Ну да, конечно. И на запах тоже.

Ваймс попытался просчитать, насколько велика вероятность того, что корона сделана из настоящего золота. Не слишком, решил он. Скорее всего, это медь, обклеенная золотой фольгой. Затем он представил себе, какова будет реакция человека, которому предложили сахар, и он, положив в кофе три ложки, вдруг обнаружил, что на самом деле это соль.

Одним грациозным движением дракон вынул коготь из пасти и нанес жрецу, который как раз пытался улизнуть, удар, подбросивший того высоко в воздух. Достигнув верхней точки параболы, верховный жрец завопил. Огромная пасть втянула воздух и…

— У-у-ух! — прокомментировала госпожа Овнец.

Со стороны наблюдателей последовал дружный стон.

— Ну и температурка! — заметил Ваймс. — Ничего ведь не осталось! Только клочок дыма.

Среди щебенки опять что-то зашевелилось. Ещё одна фигура, покачиваясь, поднялась на ноги и, с трудом фокусируя взгляд, оперлась о сломанный брус.

Это был Волч Воунз, весь покрытый слоем сажи.

Довольно скоро Воунз обнаружил неподалеку от себя пару ноздрей, каждая размером с канализационный люк. И тогда он бросился бежать.

Ваймс попытался представить себе, каково это — убегать от подобного чудища и каждую секунду ожидать, что температура твоего старого доброго хребта вот-вот достигнет точки кипения железа. Не позавидуешь.

Воунз одолел ровно половину площади, когда дракон сделал выпад — с поразительной для такой туши поворотливостью — и подцепил секретаря патриция на коготь. Огромная лапа вознеслась вверх, поднося корчащуюся фигурку к драконьей морде.

Некоторое время дракон словно бы изучал Воунза, поворачивая его в воздухе то так, то этак.

Затем, передвигаясь на трех свободных лапах и время от времени, для поддержания равновесия, хлопая крыльями, чудовище затрусило по площади, направляясь к… к тому, что некогда было дворцом патриция.

Зрителей, испуганно прижимающихся к стенам зданий, дракон полностью игнорировал. Венчающая центральный вход арка была снесена легким — удручающе легким — движением драконьего плеча. Сами двери, высокие, заключенные в стальные рамы и прочные, держались на диво долго — целых десять секунд, прежде чем рухнуть кучкой тлеющих углей.

Дракон вступил на территорию дворца.

Госпожа Овнец всплеснула руками. Ваймс начал смеяться.

Это был безумный смех, смех до слез, но все равно, это был смех. Он все хохотал и хохотал, медленно сползая вдоль бортика фонтана, пока не оказался на земле.

— Ура, ура, ура! — прохихикал он, почти захлебываясь.

— Что с тобой? Чего смешного? — нахмурилась, ничего не понимая, госпожа Овнец.

— Давайте, вешайте ещё флаги! Дуйте в кимвалы, жарьте в набаты! Мы короновали его! Наконец-то у нас есть король! Вот это да!

— Ты что, напился? — госпожа Овнец сурово свела брови.

— Ещё нет! — изнемогал Ваймс. — Ещё нет! Но скоро обязательно напьюсь!

Он все хохотал и хохотал — зная, что стоит ему остановиться, и черная депрессия, как свинцовое суфле, погребет его под собой. Но он четко видел его — простирающееся перед всеми ними «светлое» будущее…

…В конце концов, он ведь действительно благородный, то есть царственный, в этом ему не откажешь. И конечно, он может многое сделать — и для города, и для окрестностей. Например, спалить их до самого грунта.

«А мы ведь его коронуем, — думал Ваймс. — И это будет очень по-анкморпоркски. Если не получается расправиться с драконом, коронуй его и сделай вид, что так все и задумывалось».

КОРОЛЬ ДРАКОН.

В поле его зрения опять показался бойкий малыш. Мальчуган неуверенно взмахнул флажком и спросил:

— А можно я ещё раз крикну «ура»?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Ваймс. — Скоро все это закричат. Просто ты будешь первым.

Со стороны дворца донеслись приглушенные звуки, которые обычно сопровождают разрушение в самых разных его видах…

Эррол схватил зубами метлу, протащил её по полу и, постанывая от усилия, перевернул так, что она приняла вертикальное положение. После целой серии новых стонов и нескольких фальшстартов он ухитрился втиснуть конец метлы между стенкой и большим кувшином с ламповым маслом.

Какое-то мгновение он не шевелился, только дышал, как кузнечные мехи, а потом изо всех сил толкнул.

Оказывая слабое сопротивление, кувшин качнулся, но затем все-таки перевернулся и грохнулся об пол. Необработанное, плохо очищенное масло черной лужей разлилось по плиткам.

Огромные ноздри Эррола затрепетали. В закулисной части мозга дракончика неведомые ему самому синапсы обменивались оживленной морзянкой. По толстому нервному стволу, ведущему к носу, ринулись потоки информации касательно тройных связей, алканов и геометрической изометрии. Однако та небольшая часть мозга Эррола, которая выступала в качестве самого Эррола, оставалась по отношению ко всей этой информации в полном неведении.

Все, что он знал, это то, что внезапно ему очень, очень захотелось пить.

Во дворце имела место серьезная перепланировка. То проваливался пол, то с грохотом обрушивался потолок…

В своей кишащей крысами камере, за дверью, снабженной большим числом замков, чем самые нижние уровни городских катакомб, патриций Анк-Морпорка лежал, закинув руки за голову. Лежал и улыбался во тьме.

Тем временем на улице жгли костры.

Анк-Морпорк праздновал. И хотя никто не мог точно сказать, что именно празднуется, однако все уже настроились, что сегодня вечером будет праздник; бочки с вином были откупорены, бычки на вертелах жарились, каждому ребенку выдали по бумажной шляпе и праздничной кружке — не пропадать же добру, в конце концов. Тем более что день прошел интересно, а жители Анк-Морпорка ценили всякое развлечение.

— Лично моё мнение, — начал один из пирующих, вгрызаясь в огромный, сочащийся жиром кусок полусырого мяса, — дракон вместо короля — это не так уж и плохо. То есть если хорошо подумать.

— Он так изящно смотрелся, — заметила, как будто пробуя идею на вкус, женщина справа от него. — Весь такой гладкий, лоснящийся. Симпатичный и умный. Не взлохмаченный. И гордость у него есть. — Она окинула взглядом некоторых из сидящих за столом — тех, что помоложе. — В наше время многие этого не понимают, нет у них гордости.

— И само собой, есть ещё международная политика, — вступил в разговор третий собеседник, подцепляя с блюда ребрышко. — Если уж на то пошло.

— Это ты о чем?

— О дипломатии, — бесстрастно уточнил человек с ребром.

Празднующие обдумали мысль. Было видно, как они вертят эту идею в своих головах, поворачивая то одной, то другой стороной — вежливо силясь понять, что, черт побери, он имеет в виду.

— Ну, не знаю, — протянул специалист по монархиям. — Этот дракон, у него ведь как, есть только два способа ведения переговоров. Он или зажаривает вас живьем, или нет. Поправьте меня, если я не прав, — добавил он.

— К этому-то я и веду. То есть, скажем, является посол из Клатча — сами знаете, как они задирают нос, — так вот, является и говорит: мы хотим это, мы хотим то. А мы на это, — дипломат так и засветился, — так вот, мы ему и отвечаем: закрой пасть, если не хочешь вернуться домой в урне.

Празднующие посмаковали эту идею. В ней определенно было что-то привлекательное.

— У них большой флот, у клатчцев, — неуверенно возразил монархист. — Жарить их дипломатов может оказаться немного рискованным. Люди придут встречать посольский корабль, а там вместо посла — кучка пепла. Обычно на такие вещи смотрят косо.

— А вот тут мы и говорим: эй ты, Джонни Клатчский, а не хочешь ли вместе со всеми своими согражданами пойти на удобрение? Смотри, у этой птички не задержится, пикнуть не успеешь!

— Мы что, правда так можем сказать?

— А почему бы и нет? А потом мы говорим: присылай дань, да побольше!

— Эти клатчцы мне никогда не нравились, — убежденно сказала женщина. — Как они питаются?! Их еда просто отвратительна. И все время бормочут что-то на своем варварском наречии…

В сумраке теней вспыхнула спичка.

Защищая ладонями огонек, Ваймс затянулся дрянным табаком, бросил спичку в сточную канаву и побрел дальше по мокрой, в лужах, улице.

Если и было на свете что-то, что угнетало его больше, чем собственный цинизм, так это то, что сплошь и рядом этот самый цинизм оказывался менее циничным, чем реальная жизнь.

«На протяжении многих веков мы договаривались с соседями, — думал он. — Ладили. В общем-то, этим наша международная политика и ограничивалась. Но сейчас я услышал, что мы, похоже, объявили войну древней цивилизации, с которой всегда находили общий язык — то есть более или менее, даже несмотря на их забавное наречие. В конечном итоге мы объявили войну миру. И что хуже всего, мы, наверное, победим».

Похожие мысли, хотя и в несколько ином контексте, приходили в голову крупным общественным деятелям Анк-Морпорка, когда на следующее утро каждый получил короткую повестку, содержащую приглашение на деловой обед во дворце, явка обязательна.

От кого исходит приглашение, в повестках не уточнялось. Не указывалось также — этого нельзя было не заметить, — кто именно будет обедать.

Сейчас главы всех гильдий и концессий дожидались в передней.

В которой произошли существенные изменения. Передняя никогда не отличалась убранством. Патриций всегда придерживался мнения, что если людям будет удобно, то они, чего доброго, захотят остаться. Из мебели были только несколько очень пожилых стульев да развешанные по стенам портреты прежних правителей, сжимающих в руках свитки и прочие символы власти.

Стулья остались. Портреты исчезли. Точнее, запятнанные и потрескавшиеся холсты были свалены в углу, но от золоченых рам не осталось и следа.

Главы гильдий всячески избегали смотреть ДРУГ другу в глаза — все они тихо сидели, постукивая пальцами по коленям.

Наконец двое на вид очень обеспокоенных слуг распахнули двери в главный зал. В дверях, неровно вышагивая, показался Волч Воунз.

Большинство членов городского совета не спали всю ночь, пытаясь сформулировать линию поведения, наиболее дальновидную в условиях, когда их приглашает на обед дракон, — однако Воунз выглядел так, как будто не спал как минимум несколько лет. Лицо у него было цвета прокисшей кухонной тряпки. Он никогда не отличался упитанностью, теперь же и вовсе напоминал нечто, извлеченное из пирамиды.

— А-а-а, — монотонно произнес он. — Хорошо. Все собрались? Тогда, господа, не будете ли вы так добры проследовать за мной?

— Э-э, — подал голос главный вор, — в приглашениях, по-моему, упоминался обед?

— Да?

— С ДРАКОНОМ?

— О боги, не думаете же вы, что он вас съест?! — воскликнул Воунз. — Что за безумная идея!

— Конечно не думали, — облегчение ударило главному вору в голову, как вино, и вышло через уши, которые моментально запылали. — Такой бред. Ха-ха.

— Ха-ха, — отозвался главный торговец.

— Хо-хо, — засмеялся президент Гильдии Убийц. — Ну и бред.

— Вы для него слишком жилистые, — пошутил Воунз. — Ха-ха.

— Ха-ха.

— А-ха-ха.

— Хо-хо.

Температура упала на несколько градусов.

— Короче говоря, не будете ли вы так любезны проследовать за мной?

В главном зале также произошли изменения. Во-первых, он существенно увеличился в размерах. Отсутствовали некоторые стены, прежде отделявшие зал от соседних помещений. Потолок и несколько верхних ярусов были полностью ликвидированы. Пол представлял собой просто щебень, если не считать середины зала — там высилась груда золота.

Точнее, чего-то ЗОЛОТИСТОГО. Вид был такой, как будто кто-то обрыскал весь дворец в поисках любых блестящих или даже поблескивающих предметов, а потом свалил их в одну кучу, смешав все вместе: рамы для картин, золотые нити из драпировок, серебро — и подсолив напоследок драгоценными камнями. Там были и кухонные миски, и подсвечники, и тазы, и осколки зеркал. Одним словом, все блестящее.

Однако главные люди Анк-Морпорка были не в том положении, чтобы особенно обращать на это внимание. В основном из-за того, что висело у них над головами.

Это напоминало самую большую во вселенной плохо скрученную сигару, если только большие плохо скрученные сигары имеют привычку висеть вниз головой. В темноте смутно угадывались очертания вцепившихся в стропила когтей.

На полпути между блестящей грудой и дверью был накрыт столик. Главы гильдий (без особого, впрочем, удивления) заметили, что старинное столовое серебро отсутствует. Были фарфоровые тарелки, а также столовые приборы — на вид такие, как будто их только что выстругали из куска дерева. Воунз занял место во главе стола и кивнул слугам.

— Господа, присаживайтесь, — пригласил он. — Прошу прощения, что обстановка немного… изменилась, но король надеется, что вы смиритесь с временными трудностями, а вскоре все организуется более подходящим образом.

— Э-э… кто-кто надеется? — уточнил главный торговец.

— Король, — повторил Воунз. Голос его походил на голос человека, который находится на волосок от безумия.

— А-а. Король. Верно, — отозвался торговец. Со своего места ему хорошо была видна свисающая с потолка «сигара». Казалось, что-то там зашевелилось, словно возникла легкая дрожь в огромных, оборачивающих штуку складках. — Многие лета ему, как говорится, — поторопился добавить он.

В качестве первого блюда был суп с клецками. Воунз не съел ни ложки. Остальные ели в насыщенном ужасом молчании, нарушаемом лишь глухим постукиванием дерева о фарфор.

— Есть определенные указы, на которые, с точки зрения его величества, желательно получить ваше согласие, — в конце концов нарушил молчание Воунз. — Чистая формальность, разумеется, и приношу свои извинения, что побеспокоил вас по такому пустяку.

Под стропилами что-то колыхнулось.

— Что ты, никакого беспокойства, — пискнул главный вор.

— Король милостиво желает поставить вас в известность, — продолжал Воунз, — что готов принимать подарки от населения. По случаю коронации. И чем больше, тем лучше. Но никаких изысков, сойдут любые драгоценные металлы или камни, которые население имеет и которыми с легкостью может поделиться. Кстати, я должен подчеркнуть, это ни в коем случае не носит принудительный характер. Щедрость, которой его величество с полной уверенностью ожидает, должна быть абсолютно добровольным актом.

Главный убийца печально взглянул на кольца, украшающие пальцы обеих его рук, и вздохнул. Президент Гильдии Торговцев уже расстегивал и снимал с шеи золоченую цепь, одну из регалий своей должности.

— Ну что вы, господа! Это так неожиданно!

— М-м-м-м, — вступил в беседу аркканцлер Незримого Университета. — Но ты… то есть, я хотел сказать, король наверняка в курсе, что Университет, согласно традиции, освобождается от всех городских податей и налогов…

Он едва подавил зевок. Всю ночь напролет волшебники упорно посылали в дракона свои самые действенные заклинания. С тем же успехом они могли пытаться поймать руками туман.

— Но, мой дорогой аркканцлер, это вовсе не подать! — возразил Воунз. — Неужели я сказал что-нибудь, что дало бы основание так подумать? О нет! Нет. Любое приношение должно быть, как я уже сказал, полностью добровольным. Надеюсь, по этому вопросу все ясно?

— Все изложено очень доходчиво, — согласился главный убийца, злорадно глядя на старого волшебника. — И эти совершенно добровольные подарки, которые мы вот-вот начнем приносить, они пойдут?..

— В казну, — завершил Воунз.

— Ага.

— Хотя я абсолютно уверен, что жители города проявят исключительную щедрость, как только полностью поймут и оценят ситуацию, — произнес главный торговец, — я также не сомневаюсь, что его величеству известно, насколько мало в Анк-Морпорке золота и прочих драгоценностей. Это так?

— Очень верное замечание, — согласился Воунз. — Однако его величество намерен проводить энергичную и динамичную внешнюю политику, которая поправит положение.

— А-а-а! — хором воскликнули главные люди Анк-Морпорка, на этот раз с куда большим энтузиазмом.

— Например, — продолжал Воунз, — король считает, что наши законные интересы в Щеботане, Сто-Лате, Псевдополисе и Цорте на протяжении вот уже нескольких веков серьезно ущемляются. Это будет очень быстро исправлено, и, смею вас уверить, сокровища рекой хлынут в город. Всякий человек возжелает получить защиту такого могущественного короля.

Главный убийца перевел взгляд на груду блестящих предметов, названную Воунзом «казной». В его голове сформировалось весьма четкое представление по поводу того, где закончат свой жизненный путь все те сокровища, что придут в Анк-Морпорк. Что ж, драконьей хваткой можно было только восхищаться. В этом смысле драконы практически ничем не отличались от людей.

— О-о! — только и смог сказать он.

— Разумеется, будут и другие приобретения — в форме земель, собственности и так далее, и его величество желает, чтобы вы осознали со всей ясностью: самые верные будут щедро вознаграждены.

— Э-э, — подал голос главный убийца, у которого возникло ощущение, что он уже составил четкое представление о характере мыслительного процесса нового короля, — нет сомнений, что, э-э-э…

— Самые верные, — помог Воунз.

— Полагаю, ответную благодарность они будут выражать в виде ещё большей щедрости?

— Уверен, подобные соображения в голову его величества даже не приходили, — сказал Воунз, — однако замечено очень верно.

— Я так и подумал.

Следующим блюдом шли жирная свинина, бобы и обжаренный в сухарях картофель. Пища, как заметили все присутствующие, способствующая упитанности.

Воунз ограничился стаканом воды.

— Что подводит нас к ещё одному крайне деликатному вопросу, который, как я нисколько не сомневаюсь, столь многоопытные, широких взглядов господа, каковыми вы являетесь, без всяких трудностей разрешат, — произнес он.

Его рука, держащая стакан, затряслась.

— Надеюсь также, что и население в целом отнесётся к вопросу с пониманием, в особенности учитывая, что король, без сомнения, во многом поспособствует благополучию и безопасности города. Например, я уверен, что люди спокойнее будут спать в своих постелях, зная, что др… король без устали их защищает. Могут, однако, пробудиться нелепые… древние… предрассудки, единственный способ искоренения которых — неустанные усилия… со стороны всех людей доброй воли.

Он сделал паузу и поднял глаза на советников. Позже главный убийца рассказывал, что ему доводилось смотреть в глаза многим людям, по всем признакам очень близким к смерти, — но ни разу он не видел глаз, выражение которых столь явно и безошибочно свидетельствовало бы, что их обладатель смотрит со склонов самой преисподней. И главный убийца искренне надеялся, что никогда, никогда в жизни ему не доведется посмотреть в такие глаза ещё раз.

— Я имею в виду, — Воунз говорил медленно, каждое слово прорывалось с трудом, словно пузырь сквозь зыбучий песок, — вопрос… питания короля.

Воцарилось страшное молчание. Лишь легкий шорох крыльев раздавался у них за спинами. Тени в углах зала сгустились и словно бы выросли.

— Питание короля, — пустым, ничего не выражающим голосом повторил главный вор.

— Да, — голос Воунза почти сорвался на визг. С лица ручьем стекал пот. Главный убийца однажды слышал странное клатчское слово «риктус». Он тогда ещё подумал, в каких случаях это слово подходит для описания выражения лица человека. Теперь он знал. Именно в это превратилось лицо Воунза; это был похожий на привидение риктус человека, который пытается не слышать слов, слетающих с собственных уст.

— Мы, э-э, а мы думали, — главный убийца тщательно подбирал слова, — что др… король за прошедшие недели как-то уже определился с этим вопросом.

— А, ничего хорошего, знаете ли. Ничего хорошего. Бродячие собаки и тому подобное, — Воунз закоченелым взглядом смотрел на стол. — Теперь, когда он стал королем, подобные паллиативы более для него неприемлемы.

Молчание нарастало, уплотнялось и обретало фактуру. Советники думали изо всех сил, в особенности об обеде, который только что съели. Большей концентрации умов способствовало появление огромного бисквита с горой взбитых сливок.

— Э-э, — выговорил наконец торговец, — а как часто король бывает голоден?

— Он всегда голоден, — отозвался Воунз, — но ест только раз в месяц. По сути, это не еда как таковая, а ритуал.

— И, э-э, — в разговор вступил главный убийца, — и когда король в последний раз, э-э, ел?

— К сожалению, вынужден сказать, что он не ел по-настоящему с тех самых пор, как прибыл сюда, — ответствовал Воунз.

— О!

— Вы должны понять, — Воунз отчаянно крутил в руках деревянный нож, — что прятаться за углом, подстерегать жертву — это все приличествует разве что какому-то заурядному убийце…

— Я бы попросил… — начал главный убийца.

— Заурядному, ещё раз подчеркиваю я… Так вот, это… это не приносит… не приносит удовлетворения. Самая суть питания его величества заключается в том, что оно должно быть… должно быть актом единения между королем и подданными. Оно должно укреплять связь между короной и обществом, — добавил он.

— А конкретный характер пищи? — главный вор говорил так, как будто слова душили его. — Речь идёт о юных девственницах?

— Глупейший предрассудок, — пожал плечами Воунз. — Возраст несуществен. Но, разумеется, семейный статус играет роль. А также общественное положение. Наверное, это как-то влияет на вкус. — Он наклонился и заговорил уже другим голосом — полным боли, настойчивым и, как им показалось, в первый раз за все это время своим собственным. — Пожалуйста, задумайтесь об этом! — прохрипел он. — В конце концов, это ведь всего раз в месяц! В обмен на столь многое! О семьях людей, полезных королю, таких как вы, особо верных, вопрос даже не будет подниматься. А когда вы обдумаете все альтернативы…

Все альтернативы они не обдумывали. Обдумывания одной из них вполне хватало.

Воунз говорил, а вокруг тем временем сгущалось сосредоточенное молчание. Они избегали смотреть друг другу в глаза, из страха увидеть там отражение собственных мыслей. Каждый думал: «Сейчас кто-нибудь (не я) обязательно выскажется, выразит протест, и тогда я пробормочу что-нибудь в поддержку, нет, это нельзя будет истолковать так, словно я что-то действительно СКАЗАЛ, я ведь не такой дурак, но пробормочу я очень твердо, так что ни у кого не останется никаких сомнений — я действительно не одобряю это, потому что в такие моменты любому человеку чести подобает почти встать и почти сказать, чтобы быть почти услышанным…»

Но никто не произнес ни слова.

«Вот трусы», — подумал каждый.

И никто не прикоснулся ни к пудингу, ни к поданным напоследок шоколадным конфетам толщиной с кирпич. Красные, мрачные, они лишь молча внимали монотонному жужжанию Воунза, а когда обед закончился, постарались как можно быстрее разойтись, так чтобы не пришлось разговаривать друг с другом.

То есть так поступили все, кроме главного торговца. Так получилось, что он вышел из дворца вместе с главным убийцей, и они шагали по улице бок о бок. Президент Гильдии Купцов и Торговцев старался смотреть на хорошую сторону медали. Он всегда был одним из тех запевал, которые вселяют в людей бодрость, когда дело — полный швах.

— Ну и ну, — покачал головой он. — Значит, теперь мы самые верные. Даже забавно.

— М-м-м-м-м, — промычал убийца.

— Интересно, в чем разница между самым верным и просто верным? — громко сказал главный торговец.

Убийца осклабился.

— Если ты самый верный, то все сожрешь и не подавишься.

Он вновь уставился себе под ноги. Что не выходило у него из головы, так это прощальные слова Воунза. Которые были произнесены, когда главный убийца пожимал руку секретарю патриция. Интересно, услышал ли их ещё кто-нибудь? Вряд ли… они были скорее формой, чем звуком. Воунз просто шевелил губами, не отрываясь глядя в загорелое от лунного света лицо убийцы.

«Помоги. Мне».

Убийца поежился. Почему Воунз обратился именно к нему? Насколько он знал, есть только один вид помощи, которую он может квалифицированно оказать, и очень немногие просят оказать её им самим. В большинстве случаев люди выкладывают кругленькую сумму, чтобы эту помощь оказали в виде сюрприза кому-то другому. Что творится с Воунзом? Почему любая альтернатива кажется ему лучше, чем?..

Воунз остался один в темном зале, похожем на опустевшее поле боя. Он ждал.

Можно было бы попробовать убежать. Но он опять найдет его. По запаху его сознания. Он достанет его повсюду.

И сожжет. Это ещё хуже. Так, как он поступил с братьями. Быть может, это мгновенная смерть, то есть НА ВИД она кажется мгновенной, но Воунз провел долгие бессонные ночи, задаваясь вопросом: а что, если эти последние микросекунды каким-то образом субъективно растягиваются в раскаленную добела вечность, когда каждая частичка твоего тела превращается в мазок плазмы, и ты посреди всего этого жив?..

О НЕТ. ТЕБЯ Я НЕ СОЖГУ.

Это не телепатия. Насколько Воунз понимал, телепатия — это когда ты слышишь чей-то голос в голове.

Он же слышал этот голос всем телом. Вся его нервная система, как тетива лука, отозвалась и натянулась при звуках этого голоса.

ВСТАНЬ.

Дернувшись, Воунз вскочил, перевернув стул и ударившись ногой о ножку стола. Когда голос начинал говорить, он контролировал свое тело ровно в той же степени, в какой вода контролирует силу тяжести.

ПОДОЙДИ.

Походкой зомби Воунз двинулся к дракону.

Крылья, не торопясь и время от времени поскрипывая, принялись разворачиваться, пока не заполнили собой весь зал. Кончик одного крыла проткнул окно и теперь проветривался на свежем воздухе.

Медленно и чувственно дракон вытянул шею, зевнул. Покончив с этим, он неспешно повернул голову, и она оказалась всего в нескольких дюймах от лица Воунза.

ЧТО ОЗНАЧАЕТ «ДОБРОВОЛЬНЫЙ»?

— Это, э-э, это означает, когда человек делает что-то по собственному выбору, то есть сам, без принуждения, — ответил Воунз.

НО У НИХ НЕТ ПРАВА ВЫБОРА! ОНИ БУДУТ УВЕЛИЧИВАТЬ МОИ СОКРОВИЩА, ИЛИ Я ИСПЕПЕЛЮ ИХ!

Воунз набрал в рот побольше воздуха.

— Да, — начал он, — но вы не должны…

Беззвучный рев ярости закрутил его на месте.

НЕТ НИЧЕГО ТАКОГО, ЧЕГО Я НЕ ДОЛЖЕН!

— Нет, нет, нет! — завизжал Воунз, хватаясь за голову. — Я не это имел в виду! Поверьте! Просто так было лучше сказать, и все! Лучше и надежнее!

НИКТО НЕ СМОЖЕТ ПОБЕДИТЬ МЕНЯ!

— Да, да, разумеется…

НИКТО НЕ МОЖЕТ УПРАВЛЯТЬ МНОЙ!

Воунз в примиряющем жесте всплеснул руками с растопыренными пальцами.

— Конечно, конечно, — заторопился он. — Но одно и то же можно выразить разными способами. Видите ли, весь этот рев и пламя… Совсем не обязательно всегда применять только этот способ…

ГЛУПОЕ ЧЕЛОВЕКООБРАЗНОЕ! КАК ЕЩЕ Я МОГУ ЗАСТАВИТЬ ИХ ВЫПОЛНЯТЬ МОИ ПРИКАЗЫ!

Воунз заложил руки за спину.

— Они все сделают сами, по собственному выбору, — сказал он. — А со временем начнут верить, что именно этого и хотели. Это станет традицией. Поверьте моему слову. Мы, люди, — очень приспосабливающиеся существа.

Дракон долго смотрел на него непонимающим взором.

— Фактически, — продолжал Воунз, пытаясь унять дрожь в голосе, — скоро все смирятся и привыкнут. А потом, даже если объявится какой смельчак, который вдруг заявит, что иметь королем дракона неправильно, они сами его прикончат.

Дракон сморгнул.

Впервые за все то время, что Воунз общался с ним, вид у дракона стал неуверенный.

— Видите ли, я знаю людей, — просто сказал Воунз.

Дракон продолжал сверлить его взглядом.

НО ЕСЛИ ТЫ ЛЖЕШЬ… — наконец подумал он.

— Вы знаете, что нет. Вам бы я не стал лгать.

ОНИ ЧТО, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАК ПОСТУПАЮТ?

— О да! Всю дорогу. Это одна из основополагающих черт человеческого характера.

Воунз знал, что дракон способен считывать по крайней мере верхние уровни его сознания. Мысли обоих завибрировали в леденящем кровь резонансе. Он тоже читал мысли ужасного существа — смотрел ему в глаза и видел, как мощные, медленные, они текут и переворачиваются у него в черепе.

Дракон пришел в ужас.

— Увы, — слабым голосом промолвил Воунз. — Но так уж мы устроены. Наверное, это как-то связано с проблемой выживания.

И ЧТО, СМЕЛЫЕ ВОИНЫ НЕ БУДУТ ВЫХОДИТЬ НА БОЙ СО МНОЙ! — почти жалобно подумал дракон.

— Вряд ли.

А КАК ЖЕ ГЕРОИ… РЫЦАРИ!

— Не в наше время. Они слишком дорого обходятся.

НО ВЕДЬ Я БУДУ ПОЖИРАТЬ ЛЮДЕЙ!

Воунз всхлипнул.

Ему показалось, он всеми нервами ощущает, как мысли дракона лихорадочно мечутся. Воунз наполовину видел, наполовину чувствовал, как чудовище пытается найти ключ к разгадке, как вспыхивают и гаснут образы драконов, рептилий мифических, полузабытых эр и — тут Воунз ощутил волну искреннего изумления — людей в некоторые из наименее похвальных (а таковых оказалось большинство) периодов человеческой истории. А после изумления пришла ярость существа, которое обвели вокруг пальца. Дракон не мог сделать людям практически ничего, что они ещё не успели испробовать друг на друге, зачастую — с куда большим энтузиазмом.

ВЫ ВСЕГДА ИМЕЛИ НАГЛОСТЬ ИЗОБРАЖАТЬ ИЗ СЕБЯ СЛАБЫХ И ПУГЛИВЫХ, — мысли дракона гремели в голове у Воунза. — МЫ — ДРАКОНЫ, И НАМ ПОЛАГАЕТСЯ БЫТЬ ЖЕСТОКИМИ, КОВАРНЫМИ, БЕССЕРДЕЧНЫМИ И УЖАСНЫМИ. НО ДАЖЕ МЫ НИКОГДА НЕ ДОХОДИЛИ ДО ТОГО, ДО ЧЕГО ДОШЛИ ВЫ, ЧЕЛОВЕКООБРАЗНЫЕ! — Гигантская морда приблизилась ещё больше, так что Воунз смотрел прямо в безжалостные бездны драконьих глаз. — МЫ НИКОГДА НЕ СЖИГАЛИ, НЕ ПЫТАЛИ И НЕ РАЗДИРАЛИ ДРУГ ДРУГА НА ЧАСТИ, ОДНОВРЕМЕННО НАЗЫВАЯ ЭТО МОРАЛЬЮ.

Дракон ещё пару раз расправил крылья, а затем тяжело приземлился на груду слабодрагоценной мишуры. Когти поскребли по груде. Дракон оскалился.

ЖАЛКАЯ ТРЕХНОГАЯ ЯЩЕРИЦА, И ТА НЕ НАЗОВЕТ ЭТО СОКРОВИЩАМИ, — подумал он.

— Скоро будут вещи гораздо лучше, — прошептал Воунз, испытывая временное облегчение от смены темы.

НУ-НУ. ОЧЕНЬ СОВЕТУЮ ПОТОРОПИТЬСЯ.

— А можно я… — Воунз заколебался. — Можно я задам вам вопрос?

СПРАШИВАЙ.

— Ведь вам же не обязательно есть людей? То есть это ведь не потребность? Мне кажется, с точки зрения самих людей, это единственная реальная проблема, — он говорил все быстрее и быстрее, переходя на бессвязное бормотание. — Сокровища и все остальное, тут не возникнет никаких трудностей, но если, в конце концов, это вопрос только… только, только, скажем, белка, то, возможно, в недрах такого могучего интеллекта, как ваш, уже зародилась идея, как использовать в данных целях что-нибудь менее спорное, например корову или, быть может…

Дракон выдохнул горизонтальную струю пламени, превращая противоположную стену в груду известки.

ПОТРЕБНОСТЬ! КАКАЯ ПОТРЕБНОСТЬ! — проревел он, перекрывая грохот обрушивающейся стены. — ТЫ РАЗГОВАРИВАЕШЬ СО МНОЙ О ПОТРЕБНОСТЯХ? РАЗВЕ У ВАС НЕТ ТАКОЙ ТРАДИЦИИ — ЖЕРТВОВАТЬ САМОЙ ПРЕКРАСНОЙ ИЗ ЖЕНЩИН РАДИ МИРА И ПРОЦВЕТАНИЯ?

— Но видите ли, у нас всегда были умеренный мир и разумное процветание…

И ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТАКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ СОХРАНЯЛОСЬ!

Мощь этой мысли заставила Воунза упасть на колени.

— Конечно, — едва сумел вымолвить он.

Дракон в избытке сил поиграл когтями.

ТОГДА ПОТРЕБНОСТЬ НЕ У МЕНЯ, А У ВАС, — подумал он. — А ТЕПЕРЬ УБИРАЙСЯ С ГЛАЗ ДОЛОЙ.

Воунз бессильно обвис, когда дракон покинул его сознание.

Чудовище соскользнуло с позорных сокровищ, мощным прыжком переместилось к подоконнику одного из самых больших окон зала и головой разбило цветное стекло. Разноцветное изображение города дождем обрушилось на замусоренный пол.

Длинная шея вытянулась в предвечерний воздух, повернулась туда-сюда, словно антенна. В городе зажигались огни. Звуки, издаваемые жизнью миллиона людей, сливались в низкое приглушенное гудение.

Дракон глубоко, радостно вдохнул.

Затем втянул на подоконник все тело, высадил плечами остатки оконной рамы и взмыл в небо.

— Что это? — Шноббс побледнел. Предмет был неопределенно-округлой формы, фактурой напоминал дерево, а при постукивании издавал звук, подобный тому, какой издает линейка, если ею постучать по краю стола.

Сержант Колон стукнул по предмету ещё раз.

— Сдаюсь.

Моркоу гордо извлек таинственный объект из мятой упаковки.

— Это пирог! — он подсунул обе руки под предмет и с видимым усилием поднял его в воздух. — От моей матери.

Он наконец ухитрился поставить пирог обратно на стол, не придавив пальцы.

— И его можно есть? — осторожно спросил Шноббс. — Посылка ведь шла много месяцев. За такой срок он наверняка зачерствел.

— О, он испечен по особому гномьему рецепту, — объяснил Моркоу. — Гномьи пироги не черствеют.

Сержант Колон ещё разок стукнул по пирогу.

— Пожалуй, такой действительно не зачерствеет, — уступил он.

— Эти пироги невероятно стойкие, — продолжал с энтузиазмом объяснять Моркоу. — Почти волшебные. Секрет их приготовления передается из поколения в поколение, от гнома к гному. Один крошечный кусочек такого пирога — и ты целый день не сможешь даже думать о еде.

— Да ну?

— Гном способен пройти сотни миль, если с собой у него будет один такой пирог, — продолжал Моркоу.

— Ещё бы, — мрачно ухмыльнулся Колон, — могу себе представить, идёт и всю дорогу думает: «Черт, надо поторопиться с поисками еды, иначе опять придется глодать этот проклятый пирог».

Моркоу, для которого понятие «ирония» не существовало как класс, взялся за пику. Оглушительные удары, несколько рикошетов — и ему удалось разделить пирог приблизительно на четыре части.

— Вот! — весело сказал он. — По куску каждому из нас и один капитану. — Только тут он осознал, что сказал. — О-о! Простите.

— Ладно, ладно, — ничего не выражающим голосом отозвался Колон.

Некоторое время они молча сидели.

— А мне он нравился, — наконец нарушил молчание Моркоу. — Жалко, что теперь он не с нами.

Последовало ещё одно молчание, очень похожее на предыдущее, только более глубокое и более угнетенное.

— Наверное, теперь капитаном назначат тебя, — сказал Моркоу.

Колон поднял голову:

— Меня? Я не хочу быть капитаном. Зачем мне эта головная боль? Не стоит оно того, день и ночь думать, и все за каких-то лишних девять долларов в месяц.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Это все, что он получал? — не поверил Шноббс. — А я думал, он офицер, значит, как сыр в масле катается.

— На девять долларов больше, — подтвердил Колон. — Я однажды видел ведомость. На девять долларов больше, чем у нас, плюс два доллара на плюмаж. Только он никогда не брал на плюмаж. Забавно, правда?

— Он не был плюмажного типа, — сказал Шноббс.

— Ты прав, — отозвался Колон. — У капитана, ведь вот в чем дело… я, знаешь, читал в одной книге, там написано, что у всех нас в крови содержится алкоголь, вроде как НАТУРАЛЬНЫЙ алкоголь. Даже если ты за всю жизнь капли в рот не взял, организм у тебя все равно его вырабатывает… а у капитана Ваймса не так, он один из тех, у которых организм естественным образом алкоголь не вырабатывает. Вроде как он родился с уровнем алкоголя на два стакана меньше нормы.

— Черт возьми! — воскликнул Моркоу.

— То-то и оно… Поэтому, когда он трезвый, он ПО-НАСТОЯЩЕМУ трезвый. Аб… аб… бстиненция, вот как это называется. Вспомни, Шноббс, как ты себя чувствуешь, просыпаясь после пьянки? Ага, примерно так он чувствует себя ВСЕ ВРЕМЯ.

— Бедолага, — покачал головой Шноббс. — А мне это и в голову не приходило. Ничего удивительного, что он всегда был таким мрачным.

— Поэтому он все время старается набрать нужный уровень. Просто иной раз перебирает с дозой. И, само собой, — он бросил взгляд на Моркоу, — он был унижен женщиной. Его, видишь ли, почти все унижает.

— А что мы-то теперь делать будем, а, сержант? — спросил Шноббс.

— Наверное, он не стал бы возражать, если бы мы съели пирог? — задумчиво спросил Моркоу. — Жалко будет, если он зачерствеет.

Колон пожал плечами.

Он и Шноббс в жалком молчании наблюдали, как Моркоу вгрызается в свой кусок пирога, подобно камнедробилке на меловом карьере. Даже если бы это было нежнейшее суфле на свете, они все равно не смогли бы проглотить ни кусочка.

Они думали о том, какой станет жизнь без капитана. Ничего веселого их не ожидает, даже если отбросить в сторону всяких драконов. Можно что угодно говорить о капитане Ваймсе, но у него был свой стиль. Это был циничный стиль, стиль с грязью под ногтями, но он у него был, а у них его нет. Ваймс умел читать длинные слова и складывать длинные предложения. В этом тоже был своего рода стиль. Даже напивался он стильно.

Они пытались растянуть минуты, растянуть время. Однако ночь неумолимо приближалась.

Надежды нет.

Сейчас им придется идти патрулировать улицы.

Шесть часов. Но что-то неспокойно.

— Я и по Эрролу тоже скучаю, — произнес Моркоу.

— Честно говоря, он ведь принадлежал капитану, — отозвался Шноббс. — Ну что ж, теперь госпожа Овнец сумеет за ним присмотреть.

— Пусто как-то, — вздохнул Колон. — Даже лампового масла не осталось. Дракончик и его выпил.

— А нафталиновые шарики? — подхватил Шноббс. — Целый ящик нафталиновых шариков. Ума не приложу, зачем кому-то может понадобиться есть нафталиновые шарики? Или чайник. И сахар он тоже весь съел. От сахара он был без ума.

— И все равно Эррол был хороший, — сказал Моркоу. — Дружелюбный.

— Да уж, куда дружелюбнее! — воскликнул Колон. — Но вот что я вам скажу: все это как-то неправильно… Что это за домашнее животное, если приходится прятаться под стол всякий раз, когда ему вздумается икнуть?

— Мне будет недоставать его мордочки, — задумчиво вздохнул Моркоу.

Шноббс громко высморкался.

Словно эхо, последовал стук в дверь. Голова Колона дернулась. Моркоу встал и отодвинул засов.

За дверью с надменным нетерпением ждали двое дворцовых стражников. При виде Моркоу (которому пришлось наклониться, чтобы не удариться о дверную перекладину) оба попятились; дурные известия, вроде известия о таких типах, как Моркоу, распространяются очень быстро.

— Мы принесли вам официальное заявление, — заявил один из стражников. — Вы обязаны…

— А что это такое нарисовано у вас на латах? Краска-то вроде свежая, — вежливо осведомился Моркоу.

Шноббс с сержантом переглянулись.

— Это дракон, — ответил стражник помоложе.

— Великий дракон, — поправил его начальник.

— Эй, да я тебя знаю, — подал голос Шноббс. — Череп Дубс. Раньше проживал на Котлетной. Твоя мать делала леденцы от кашля, верно? А потом она свалилась в чан со своей смесью и скончалась. Леденцов от кашля я никогда не пробовал, но твою мать отлично помню.

— Здорово, Шноббс, — без особого энтузиазма отозвался стражник.

— Бьюсь об заклад, твоя мать гордилась бы тобой, увидь она тебя сейчас, с драконом-то на латах, — подмигнул Шноббс.

Стражник бросил на него взгляд, полный ненависти и замешательства.

— И с новым плюмажем на шлеме, — ласково добавил Шноббс.

— Вот официальное заявление, которое вы обязаны прочесть, — громко прервал стражник. — А также развесить на перекрестках. Согласно приказу.

— Чьему приказу? — осведомился Шноббс.

Рука сержанта Колона, больше смахивающая на кусок ветчины, схватила свиток.

— Ниже Следущим Об Является Што, — медленно прочел он, неуверенно водя пальцем по строчкам, — Ды-Ры-А-Дра-К-О-Н-Дракону, Вел-Велик-Великому К-Кор-Королю и А-Абс-Абсо-лют-Абсолютному Пы-Ры-Правит-Правителю, — широкий розовый лоб сержанта покрылся бисеринками пота, — Уг-Угодно Пы-Ры-Прика-Зать…

Он погрузился в мучительное молчание, сотрясаясь от умственных усилий и медленно водя дергающимся пальцем по пергаменту.

— Нет, — наконец проговорил он. — Этого не может быть… Он что, собирается кого-то сожрать?

— Употребить, — поправил старший из Дворцовой Стражи.

— Это все является частью социального… социального контракта, — деревянным голосом сообщил его помощник. — Я уверен, вы не станете спорить, что это крайне небольшая плата за защиту города.

— Это от кого нас защищают-то? — не понял Шноббс. — У нас никогда не было врага, которого нельзя было бы подкупить или запугать.

— Верно, не было. До сегодняшнего дня, — мрачно завершил Колон.

— Ты быстро соображаешь, — одобрил стражник. — Значит так, ваша задача — оповестить население. Под страхом смертной казни.

Перегнувшись через плечо Колона, Моркоу заглянул в пергамент.

— А что такое «девственница»? — спросил он.

— Незамужняя девушка, — быстро ответил Колон.

— Что, как моя подружка Рит? — в голосе Моркоу звучал неподдельный ужас.

— Э-э, не совсем, нет, — отвечал Колон.

— Но она ведь не замужем. Как и все прочие девушки госпожи Лады.

— Э-э, ну да, — согласился Колон.

— Значит, — у Моркоу был вид человека, подводящего окончательную черту под рассуждениями, — значит, анк-морпоркским девушкам нечего бояться, правильно я говорю?

— Люди не согласятся, — ответил Колон. — Помяни моё слово.

Дворцовые стражники попятились — подальше от вздымающейся ярости Моркоу.

— Это уж как им угодно, — произнес старший. — Но если вы не развесите прокламации, то будете объясняться с его величеством.

И они поспешили удалиться. Шноббс высунулся на улицу.

— Погляди на себя, ты, с драконом на латах! Твоя матушка перевернулась бы в своем чане, если б узнала, что ты разгуливаешь с такой эмблемкой!

Колон неровным шагом вернулся к столу и снова развернул свиток.

— Плохо дело, — пробормотал он.

— Он уже убивал людей! — воскликнул Моркоу. — И нарушил по меньшей мере шестнадцать Актов!

— Так-то оно так. Но это были, как бы тебе объяснить, это были ещё цветочки, — тяжело вздохнул Колон. — Да, конечно, это тоже очень плохо, но то, что творится сейчас — то есть когда люди вроде как СОУЧАСТВУЮТ, просто сдают какую-нибудь девушку поплоше, а потом стоят и смотрят, как будто все это правильно и законно, — вот это гораздо хуже.

— А по-моему, тут все зависит от того, с какой стороны смотреть, — задумчиво отозвался Шноббс.

— Это ты про что?

— Ну, с точки зрения человека, которого сжигают заживо, — ему ведь все равно: попался он под горячую лапу дракона или его сдали свои же сородичи, — философски заметил Шноббс.

— Нет, люди на такое не пойдут, — продолжал Колон, игнорируя замечание Шноббса. — Вот увидишь. Они отправятся к дворцу, чтобы выразить свое возмущение, и что тогда сделает дракон, а?

— Сожжет их всех, — быстро ответил Шноббс.

На лице Колона появилось озадаченное выражение.

— Да нет, вряд ли…

— А что ему помешает? — Шноббс выглянул за дверь. — Неплохой он был пацаненок, этот парень. Работал на побегушках у моего дедушки. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь он будет разгуливать с драконом на латах.

— Что же нам делать, сержант? — подал голос Моркоу.

— Я не хочу, чтобы меня сожгли заживо, — ответил сержант Колон. — Жена мне тогда такой скандал устроит! Так что сейчас мы займемся развешиванием, как бишь его, официального заявления. Но ты, парень, не беспокойся, — он похлопал Моркоу по мускулистой руке и повторил, как будто убеждая самого себя: — Народ на эти требования не пойдет.

Госпожа Овнец осторожно ощупала Эррола.

— Провалиться мне сквозь землю, если я понимаю, что с ним происходит! — Дракончик предпринял попытку лизнуть её в лицо. — А что он ел в последнее время?

— Самым последним, по-моему, был чайник.

— Чайник чего?

— Нет, вы не поняли. Просто чайник. Черный чайник с ручкой и носиком. Он уже давно к нему принюхивался и наконец съел.

Слабо улыбнувшись Ваймсу, Эррол срыгнул. Оба — госпожа Овнец и Ваймс — быстро пригнулись, защищаясь от взрывной волны.

— А ещё он повадился есть золу из камина, — продолжал Ваймс, когда их головы вновь показались над загородкой загона.

Оба склонились над укрепленным бункером — одним из тех, которые госпожа Овнец переоборудовала в драконий лазарет. Их приходилось укреплять дополнительно. Обычно один из самых ранних признаков драконьей болезни — это потеря контроля над пищеварительной системой.

— На вид он не то чтобы больной, — задумчиво заметила госпожа Овнец. — Скорее, очень потолстевший.

— Он все время скулит. А если приглядеться, то видно, как под кожей у него что-то шевелится. Знаете, что я думаю? Вы ведь говорили, они могут перестраивать свою пищеварительную систему…

— Это правда. Видишь ли, они способны соединять все свои желудки и панкреатические железы в различном порядке, вроде как детали в конструкторе. В зависимости от того…

— Какое топливо им удается найти для выработки пламени, — закончил Ваймс. — Да. Мне кажется, именно это он и пытается сделать, выработать какое-то очень горячее пламя. Хочет бросить вызов большому дракону. Каждый раз, когда тот поднимается в воздух, бедняга скулит не переставая.

— И не взрывается?

— Да нет вроде. Я хочу сказать, если бы он взорвался, вряд ли это ускользнуло бы от нашего внимания.

— И ест все подряд?

— Трудно сказать. Обнюхивает он все, а ест почти все. И пьет тоже. Например, ламповое масло галлонами поглощает. Так или иначе, я не могу больше держать его там. За ним ведь нужно присматривать… А кроме того, искать дракона больше не надо, — горько добавил он.

— Мне кажется, ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — госпожа Овнец направилась к дому, жестом приглашая Ваймса следовать за ней.

— Слишком близко к сердцу? Меня оплевали на глазах у всего честного народа, и я не должен принимать это близко к сердцу?

— Все так, но я уверена, что это была какая-то ошибка, недопонимание.

— Лично я все понял правильно!

— По-моему, ты так переживаешь, потому что ничего не можешь сделать.

У Ваймса глаза полезли из орбит.

— Ч-ч-то?

— Ты бессилен против дракона, — невозмутимо продолжала госпожа Овнец. — Ничего не можешь против него сделать.

— По-моему, этот чокнутый город и этот дракон вполне заслуживают друг друга.

— Люди боятся. Не стоит ждать от людей многого, когда они так напуганы.

Она осторожно притронулась к руке Ваймса. Со стороны это напоминало зрелище работы индустриального робота, клешни которого, направляемые умелым специалистом, осторожно сжимают нечто крайне хрупкое.

— Не все такие смелые, как ты, — робко добавила она.

— Как я?

— Тогда, на прошлой неделе… Когда ты остановил этих бунтовщиков и не дал им убить моих дракончиков.

— Ах, вы об ЭТОМ. Это вовсе не смелость. И все равно, то были всего лишь люди. С людьми легче. Одно я вам скажу точно: с драконами я завязал. У меня и так уже бессонница, только об этом проклятущем драконе и думаю.

— О-о. — Она словно бы погрустнела. — Ну, если это решено… У меня ведь много друзей. Если тебе нужна помощь, только скажи. Я точно знаю, что герцог Стогелитский ищет капитана стражи. Я напишу рекомендательное письмо. Герцог и герцогиня тебе понравятся, очень милая молодая пара.

— Я ещё не совсем решил, что буду делать дальше, — более хрипло, чем ему того хотелось, ответил Ваймс. — Сейчас как раз обдумываю пару предложений.

— Да, конечно. Ты, наверное, сам лучше знаешь, как поступить.

Ваймс кивнул.

Госпожа Овнец усиленно крутила носовой платок.

— Ну, тогда… — наконец произнесла она.

— Ну… — сказал Ваймс.

— Тогда я… э-э… думаю, что ты, наверное, торопишься.

— Да, я думаю, мне лучше откланяться.

Последовала пауза. Затем оба заговорили одновременно.

— Это было очень…

— Я просто хотела сказать…

— Простите.

— Прости.

— Нет, это вы говорили.

— Нет, извини, что ты сказал?

— О! — Ваймс заколебался. — В общем, я пойду.

— О! Да, — госпожа Овнец улыбнулась ему утомленной улыбкой. — Видимо, все эти предложения не терпят отлагательства.

Она протянула руку. Ваймс бережно её потряс.

— Ну, я пошел, — сказал он.

— Заходи как-нибудь, — голос госпожи Овнец зазвучал намного холоднее, — если окажешься в наших краях. Ну и так далее. Уверена, Эррол будет очень рад повидаться с тобой.

— Да. Конечно. Тогда… до свиданья.

— До свиданья, капитан Ваймс.

Он неловко выскочил за дверь и торопливо зашагал по обсаженной деревьями тропинке. Все это время он спиной чувствовал на себе её взгляд — или, по крайней мере, ему казалось, что он его чувствует. «Наверное, она стоит в дверном проеме, почти целиком его загораживая. Стоит просто потому, что смотрит на меня. Но я не оглянусь, — думал он. — Это будет настоящей глупостью. Она, конечно, славная, у неё много здравого смысла, и как личность она просто… колоссальная, но все равно…

Я не оглянусь, даже если она будет стоять там все время, пока я не выйду на улицу. Иногда, чтобы быть добрым, приходится быть жестоким».

Но когда он, не пройдя ещё и половины пути до улицы, услышал грохот захлопываемой двери, то внезапно почувствовал себя очень-очень сердитым — как будто его только что обокрали.

Он стоял в тенистом полумраке, сжимая и разжимая кулаки. Он больше не капитан Ваймс, он теперь гражданин Ваймс, а это значит, что теперь он имеет право делать вещи, о которых раньше не мог даже мечтать. Неплохо бы для начала пойти и раскокать пару окон.

Нет, это не поможет. Надо придумать что-нибудь ещё. Избавиться от проклятого дракона, получить обратно должность, добраться до того, кто стоит за всем этим, на один сладкий момент забыть о себе, забыть обо всем и бить этого кого-то, бить до изнеможения…

Он смотрел в пустоту. Город лежал перед ним, окутанный дымом и паром. Однако он думал не об этом.

Он думал о бегущем мужчине. А если вглядеться ещё глубже и дальше — в пропитанные винными испарениями туманы его жизни, — о мальчике, который тоже бежит, изо всех сил стараясь не отстать от остальных.

И он прошептал, одними губами:

— Кто-нибудь уцелел?..

Сержант Колон закончил чтение «официального» заявления и оглядел враждебно настроенную толпу.

— Я тут совершенно ни при чем, — сказал он. — Просто прочел, что написано. Не я это написал.

— Это называется «человеческие жертвоприношения», — прозвучало из толпы.

— Нет ничего плохого в человеческих жертвоприношениях, — отозвался какой-то жрец.

— В чистом виде нет, — быстро ответил первый. — Если есть веские религиозные основания. И если в жертву приносятся осужденные преступники и подобные типы.[123] Но тащить дракону обычного, ни в чем не повинного человека только потому, что зверюге приспичило позавтракать?..

— Вот это боевой дух! — воскликнул сержант Колон.

— Налоги — это одно, но жрать людей заживо — совсем другое.

— Верно сказано!

— Если все мы скажем, что не согласны с этим, что тогда дракон сделает?

Шноббс открыл рот. Колон быстро заткнул напарнику пасть и победоносно вознес в воздух сжатый кулак.

— Именно это я и говорил с самого начала, — воскликнул он. — Когда мы вместе, нас так просто не спалишь!

Ответом ему были жидкие аплодисменты.

— Минуточку, — медленно произнес какой-то человечек небольшого роста. — Насколько нам известно, дракон способен только на одно. Он летает по городу, сжигая людей почем зря. Я не совсем понял, что предлагается сделать, чтобы помешать ему продолжать в том же духе.

— Да, но если все мы дружно выступим против… — заговорил первый горожанин, правда теперь в его голосе слышались нотки неуверенности.

— Всех он не сожжет, — поддержал Колон. Решив ещё раз выложить свой новый козырь, он гордо воззвал: — Когда мы вместе, нас так просто не спалишь!

На этот раз аплодисментов было значительно меньше. Люди берегли энергию — а вдруг придется делать ноги?

— Почему бы и нет? Вот возьмет и спалит всех до единого, а потом в другой город переберется…

— Да потому, что…

— Из-за сокровищ, — объяснил Колон. — Он нуждается в людях, чтобы те приносили ему сокровища.

— Вот-вот.

— Ну да, может быть, но весь вопрос заключается в одном: сколько?

— Что сколько?

— Сколько людей на самом деле нужно дракону? Нас здесь — целый город. Может, он и не станет сжигать все население, только некоторую его часть. Но откуда нам знать, кого сожгут, а кого — нет?

— Послушай, это уже глупо, — вмешался первый. — Если мы будем разбирать все проблемы, которые, вероятно, возникнут в отдаленном будущем, то никогда не сдвинемся с места.

— Я хочу лишь сказать, что, прежде чем что-нибудь сделать, надо сначала тщательно все продумать. Например, ну победим мы дракона — и что нам это даст?

— Да что ты такое несешь?! — воскликнул сержант Колон.

— Нет, серьезно. Что нам это даст?

— Для начала мы спасем человеческие жизни!

— Я вас умоляю… — презрительно поморщился коротышка. — По-моему, один человек в месяц — весьма неплохо, если сравнить с некоторыми другими нашими правителями. Помните Нерша Безумного? Или Сминса Хихикающего с его Камерой Смеха?

Со всех сторон послышалось бормотание, представляющее собой различные вариации на тему «это он верно заметил».

— Но их ниспровергли!

— Неправда. Их убили.

— Какая разница? — возразил Колон. — Я веду к тому, что убить дракона не так просто. Чтобы от него избавиться, потребуется нечто большее, нежели темная ночь и острый нож.

«Теперь я понимаю, что имел в виду капитан, — подумал он. — Ничего удивительного, что он, начав думать, потом каждый раз обязательно напивается. Мы проигрываем, не успев даже начать. Враг может не беспокоиться, сражений не будет. Дайте жителю Анк-Морпорка дубинку, и кончится тем, что он забьет себя до смерти».

— Слушай, ты, сладкоречивое ничтожество, — первый ухватил коротышку за воротник и сжал свободную руку в кулак, — так уж случилось, что у меня три дочери, и я, знаешь ли, почему-то не хочу, чтобы ими закусил какой-то дракон, спасибо большое.

— Да, и когда мы вместе… нас… так просто… не…

Голос Колона дрогнул и затих. Сержант заметил, что вся толпа уставилась вверх.

«Чертова скотина, — подумал он, ощущая, как его решимость куда-то улетучивается. — Вот ведь дрянь бесшумная».

Дракон устроился поудобнее на коньке крыши ближайшего дома, с интересом наблюдая за событиями. Он пару раз хлопнул крыльями, зевнул и вытянул шею вниз так, что его морда чуть не легла на мостовую.

Мужчина, благословленный дочерьми, так и стоял с воздетым кулаком в центре быстро расширяющейся пустой булыжной окружности. Коротышка вывернулся из его железной хватки и нырнул в тень.

Внезапно бунтующий против дракона горожанин оказался самым одиноким человеком на всем Плоском мире.

— Понятненько, — спокойно сказал он.

И гневно посмотрел прямо в морду любопытствующей рептилии. По сути, вид у дракона был не особо воинственный. Чудовище разглядывало бунтаря-одиночку скорее с интересом, нежели с какой-нибудь яростью.

— А мне плевать! — воскликнул горожанин. Эхо его голоса, умноженное абсолютной тишиной, заметалось между стен. — Мы бросаем тебе вызов! Если ты убьешь меня, то должен будешь убить всех!

Последовало неловкое шарканье со стороны тех из собравшихся, которым это высказывание не показалось столь уж однозначным.

— Мы можем тебе сопротивляться! — зарычал горожанин. — И все люди меня поддерживают. Как говорится в этом твоем лозунге, сержант, насчет того, что, когда мы вместе…

— Э-э… — невразумительно отозвался сержант, чувствуя, как по позвоночнику ползет волна ледяного холода.

— Предупреждаю тебя, дракон, человеческий дух — это…

Они так и не узнали, что такое человеческий дух, или, по крайней мере, что это такое, с точки зрения данного горожанина. Хотя, возможно, много после, во мраке бессонных ночей, некоторые из присутствовавших там не раз вспоминали последующие события. И в результате прониклись глубоким, пробирающим до костей пониманием одной из особенностей человеческого духа, той, о которой иногда забывают. А именно: несмотря на то что при благоприятных обстоятельствах человеческий дух бывает благородным, смелым и удивительным, он — когда доходит до дела — не становится менее смертным.

Пламя ударило человека в самую грудь. Какое-то мгновение можно было разглядеть раскаленные добела очертания его фигуры, а потом черные останки спиралью заструились вниз, в лужицу из расплавленных булыжников.

Пламя исчезло.

Люди стояли как вкопанные, не зная, что лучше — то ли не двигаться с места, то ли срочно рвать когти.

А дракон смотрел вниз и с любопытством ждал.

Наконец Колон решил, что, будучи официальным лицом, он обязан взять ситуацию в свои руки. Сержант нерешительно кашлянул.

— Э-э, значит так, — он изо всех сил старался не сорваться на визг. — Будьте так добры, господа и дамы, проходите, проходите. Пожалуйста, не задерживайтесь, не на что тут смотреть.

Он принялся неопределенно размахивать руками, как бы демонстрируя свои полномочия, в то время как люди, теснясь и толкаясь, нервно двинулись прочь. Краем глаза Колон увидел красные языки пламени за крышами и улетающие в небо искры.

— Расходитесь по домам. Заодно проверите, остались ли они у вас, — надтреснутым голосом добавил он.

Постукивая костяшками пальцев, библиотекарь вошел в «настоящую» библиотеку, библиотеку в «здесь-и-сейчас». Каждая шерстинка у него на шкуре топорщилась от гнева.

В библиотеке он перешел на обезьяний способ передвижения и быстро пересек её, перемахивая со шкафа на шкаф.

Распахнув дверь и уцепившись за притолоку, он выметнулся на улицу пораженного бедствием города.

Кое-кто здесь очень скоро узнает, что настоящий ночной кошмар — это разъяренный библиотекарь.

Со значком Ночной Стражи.

Едва взмахивая крыльями, дракон вальяжно скользил над ночным городом. Сегодня можно было не напрягаться. Необходимую подъемную силу обеспечивал струящийся снизу раскаленный воздух.

По всему Анк-Морпорку пылали пожары. Горело столько зданий и было сформировано такое количество цепочек для передачи ведер с водой, что многие ведра постоянно попадали не туда. Образовалось даже некое подобие ведерной контрабанды. Хотя это было не обязательно — чтобы таскать густую воду реки Анк, ведра не требовались, вполне хватило бы сети.

Ниже по течению люди с измазанными копотью лицами пытались перекрыть огромный, изъеденный ржавчиной шлюз, что располагался под Медным мостом. Этот шлюз представлял собой последнюю защиту Анк-Морпорка от пламени, поскольку перекрытый Анк постепенно начинал выходить из берегов и медленно, с сочным бульканьем заполнял пространство между городскими стенами. Утонуть в Анке было сложно, куда легче было задохнуться.

А на мосту тем временем трудились те, кто не мог или не хотел бежать из города. Прочие же анк-морпоркцы толпами стекались к городским воротам, оттуда устремлялись в стылые, туманные долины.

Впрочем, далеко уйти им не удалось. Дракон, выписывая петли и грациозные кривые над полуразрушенным городом, вылетел за пределы городских стен. Через несколько секунд стражники увидели, как туман рассекли языки пламени. Волны человеческих существ потекли обратно, а дракон в небе направлял их путь, как собака направляет стадо. Огни пожаров расцвечивали красным нижнюю, обращенную к городу сторону крыльев дракона.

— Есть какие-нибудь предложения по поводу того, что делать дальше? — произнес Шноббс.

Колон не ответил. «Эх, был бы рядом капитан Ваймс, — подумал он. — Он бы тоже не знал, что делать, но его словарный запас, за которым, как за дымовой завесой, можно скрыть это незнание, гораздо шире».

В некоторых местах пожары начали утихать — поднимающиеся воды Анка и неровные ведерные цепочки сделали свое дело. Было не похоже, что дракон собирается поджигать ещё что-то. Он сказал все, что хотел.

— Интересно, кто это будет, — задумчиво промолвил Шноббс.

— Ты о чем? — не понял Моркоу.

— О человеческом жертвоприношении.

— Но сержант сказал, что люди ни за что не смирятся с жертвоприношениями, — стоически ответил Моркоу.

— Ну да. А ты посмотри на это так. Если сказать людям, мол, что вы выбираете: или у вас дом сожгут, или какую-то девушку съедят, которую вы, может, никогда и в глаза не видели, — знаешь, тут-то люди и призадумаются. Человеческая природа, ничего не попишешь.

— В самый ответственный момент должен появиться герой, — заявил Моркоу. — С каким-нибудь никому не известным оружием или с чем-нибудь ещё. И он поразит чудище в… в… в язвимое место.

Воцарилось молчание, характерное для внезапного напряженного внимания.

— Это в какое место, например? — подал голос Шноббс.

— В какое-нибудь. В язвимое, одним словом. Дедушка мне рассказывал разные истории. Попади дракону в язвимые органы — и ты его, считай, убил.

— Это вроде как сапогом по… ну, по этим? — с неподдельным интересом уточнил Шноббс.

— Не знаю. Наверное. Хотя, Шноббс, я тебе уже и раньше говорил, это неправильно…

— И где, к примеру, у него такое место?

— О, у каждого дракона свое. Ждешь, пока он пролетит у тебя над головой, чтобы хорошенько его разглядеть, потом внимательно смотришь — ага! — вот оно, язвимое место, и тут ты его убиваешь, — объяснил Моркоу. — Что-нибудь в этом роде.

Сержант Колон пустым взглядом уставился в пространство.

— М-м-м, — скептически промычал Шноббс.

Некоторое время они наблюдали панораму города — панораму бегства и паники. Молчание нарушил сержант Колон:

— А ты уверен? Ну, насчет язвимых органов?

— Да. Конечно.

— Это-то и плохо.

Они вновь уставились на повергнутый в ужас город.

— А помнишь, сержант, — сказал Шноббс, — ты всегда говорил, что в армии завоевывал призы за стрельбу из лука. Рассказывал, мол, у тебя есть счастливая стрела, ты ещё всегда забирал эту стрелу обратно. А потом ты говорил, что…

— Ладно! Ладно! Но это ведь не просто мишень, верно? Да и я не герой. Почему именно я?

— Капитан Ваймс платит нам по тридцать долларов в месяц, — укоризненно заметил Моркоу.

— Вот именно, — Шноббс ухмыльнулся, — а ты получаешь на пять долларов больше. За ответственность.

— Но капитана Ваймса больше с нами нет, — сокрушенно ответил Колон.

Моркоу сурово посмотрел на него.

— Я уверен, — сказал он, — что будь он здесь, то был бы первым, кто…

Колон жестами заставил его замолчать.

— Это все прекрасно, — кивнул он, — но что, если я промахнусь?

— Попробуй посмотреть на это с положительной стороны, — посоветовал Шноббс. — Скорее всего, ты никогда об этом не узнаешь.

Выражение лица сержанта Колона смутировало в злую, отчаянную ухмылку.

— МЫ не узнаем, — ядовито поправил он.

— Это как?

— Если ты думаешь, что я буду стоять на крыше один, как полный идиот, то советую подумать ещё раз. Я приказываю вам сопровождать меня. Кстати, — добавил он, — ты тоже получаешь надбавку за ответственность. Один доллар.

Лицо Шноббса панически задергалось.

— Ничего я не получаю! — прохрипел он. — Капитан Ваймс сказал, что в течение пяти лет эта надбавка будет удерживаться, поскольку я позорю род человеческий!

— Ну что ж, в таком случае я отменяю его приказ. К тому же ты отлично разбираешься в язвимых органах. Я не раз видел тебя в деле.

Моркоу браво отсалютовал.

— Вызываюсь добровольцем! — рявкнул он. — И хотя у меня сейчас испытательный период и я получаю только двадцать долларов в месяц, я все равно нисколечки не возражаю принять участие в готовящейся операции.

Сержант Колон прочистил горло. Затем поправил грудные латы. Латы были из тех, на которых красуется выпуклый рельеф поразительно впечатляющих грудных мускулов. Грудь и живот сержанта умещались в латах неплохо — примерно, как желе в формочке.

Как бы на его месте поступил капитан Ваймс? Он бы выпил. А если бы не выпил, что бы сделал тогда?

— Первым делом, — медленно произнес он, — надо разработать План.

Звучало хорошо. Одно это высказывание стоило месячного оклада. Если у тебя есть План, ты, считай, на полдороги к цели.

И тут же в ушах у него зазвучали приветственные возгласы толпы. Люди теснятся на улицах, бросают цветы и его, победителя, проносят на руках через благодарный город.

«Основной недостаток здесь, — подумал он, — что меня могут пронести в урне».

Волч Воунз, ступая на цыпочках, осторожно пробирался по продуваемым сквозняками коридорам, пока не достиг спальни патриция. Её и в лучшие-то времена никак нельзя было назвать роскошной: обстановка ограничивалась узкой постелью, несколькими видавшими виды шкафами да ещё парой-тройкой предметов первой необходимости. Но теперь, когда полностью отсутствовала одна стена, спальня выглядела ещё хуже. Сделай в темноте случайный шаг в сторону — и полетишь прямо в огромную пещеру, что прежде называлась Главным залом.

И все же он плотно закрыл за собой дверь — словно соблюдая некий ритуал уединения. Затем столь же осторожно, то и дело бросая нервные взгляды на пропасть сбоку, опустился на колени в центре комнаты и приподнял одну из половиц.

В поле его зрения показалась длинная черная мантия. Воунз сунул руку глубже и пошарил в пыльном пространстве. Потом пошарил ещё. Затем всем телом улегся на пол, засунул обе руки в расщелину и стал судорожно что-то искать.

Через всю комнату пролетела какая-то книга и ударила его по затылку.

— Ты случаем не это ищешь? — раздался голос Ваймса.

Из тени выступила фигура капитана.

Воунз стоял на коленях, беспомощно хватая ртом воздух.

«Что он мне сейчас скажет? — думал Ваймс. — Что-нибудь вроде: «Ты просто не знаешь, каково это», или «Как ты здесь оказался?», или, быть может, «Послушай, я сейчас все объясню». Жалко, у меня нет с собой заряженного и готового к бою дракона…»

— Ну что ж, отлично, — сказал Воунз. — Ты все-таки догадался. Неплохое расследование.

«Ах да, конечно, такой вариант тоже нельзя было исключать», — подумал Ваймс.

— Под половицей… — сказал он вслух. — Ай-ай-ай, как неразумно. Там же первым делом будут искать.

— Знаю. Но, наверное, он не предполагал, что дело зайдет так далеко, — Воунз поднялся на ноги и теперь отряхивал пыль со своего костюма.

— Ты это о ком? — любезно осведомился Ваймс.

— О Витинари. Вечно он затевал всякие интриги. Принимал участие в большинстве заговоров против себя самого — это был основной метод его правления. Ему это нравилось. Видимо, он и вызвал дракона, а потом утратил над ним контроль. Зверюга оказалась куда коварнее его.

— А ты-то что здесь делаешь? — спросил Ваймс.

— Я подумал, может, есть какая-то возможность обратить заклинание вспять. Или вызвать другого дракона. Чтобы они передрались между собой.

— Этакое равновесие сил, да?

— Но согласись, попробовать стоит! — Воунз говорил с не характерным для него пылом. Он приблизился к капитану на несколько шагов. — Послушай, насчет твоей должности, мы оба немножко погорячились, так что, если хочешь получить её обратно, само собой, никаких проблем не бу…

— Наверное, это было ужасно, — прервал его Ваймс. — Только представь, что патриций пережил. Он вызвал чудовище, а потом обнаружил, что имеет дело вовсе не с бессловесным орудием, а с самостоятельным сознанием. С сознанием, во всем похожим на его собственное, это сознание абсолютно лишено тормозов. Знаешь, я бы рискнул заключить пари — в начале он, должно быть, считал, что вся эта затея во благо. Наверное, совсем свихнулся. На какой-то стадии своего предприятия.

— Да, — хрипло согласился Воунз. — Кошмар какой.

— Эх, попался бы он мне в руки! Столько лет я его знаю, и мне ни разу не пришло в голову…

Воунз промолчал.

— Беги, — произнес Ваймс тихо.

— Что?

— Беги. Я хочу посмотреть, как ты бегаешь.

— Я не понима…

— В ночь, когда дракон спалил то здание, я видел убегающего человека. Помню, я ещё обратил внимание, что у того человека крайне забавная манера передвигаться, он вроде как мячик, все время подскакивает. А на следующий день я видел, как убегал от дракона ты. И мне показалось, что это было очень похоже — так, словно оба раза бежал один и тот же человек. Почти подскакивая, будто мячик. Как будто этот человечек изо всех сил старается не отстать от своих старших приятелей. И вопрос, который ты мне задал, помнишь? Ты спрашивал, не уцелел ли кто.

Воунз равнодушно — или так ему только показалось — махнул рукой.

— Глупость какая, разве это что-то доказывает?

— Я смотрю, ты теперь перебрался сюда, — заметил Ваймс. — Наверное, КОРОЛЬ настоял? Чтобы ты всегда был под рукой?

— У тебя нет никаких доказательств, — прошептал Воунз.

— Разумеется, нет. Мало ли кто как бегает. Мало ли кто какие вопросы задает. Ничего ведь больше нет. Доказательств нет. Но даже если бы у меня были доказательства, это все равно не имело бы значения, — пожал плечами Ваймс. — Потому что некому их предъявить. И должность мне ты вернуть не можешь.

— Могу! — воскликнул Воунз. — Могу! К тому же тебе совсем не обязательно оставаться в капитанах…

— Ты не можешь вернуть мне должность, — повторил Ваймс. — Ты и отбирать её не имел права. Я никогда не служил ни городу, ни королю, ни патрицию. Я служил закону. Растлеваемому, извращаемому на все лады, но все равно своего рода закону. Сейчас же остался только один закон: «Если не хочешь, чтобы тебя сожгли заживо, держи ушки на макушке». Разве при таком законе для меня есть место?

Воунз рванулся вперед и схватил Ваймса за руку.

— Но ты можешь помочь мне! — воскликнул он. — Наверняка есть способ уничтожить дракона, ведь должен быть какой-то способ… А ещё мы можем помочь людям, как-то направить события, смягчить самое худшее, попытаться как-то договориться…

Пощечина, которую отвесил ему Ваймс, была настолько сильной, что Воунза аж закрутило на месте.

— Дракон правит городом, — отрезал он. — Его невозможно «направить», его нельзя убедить, с ним нельзя договориться. И перемирие с драконами не заключают. Ты, сволочь, притащил его сюда, и теперь надо что-то делать!

Воунз отнял руку от ярко-белой отметины на щеке.

— Что ты намерен предпринять? — еле слышно выговорил он.

Ваймс не знал. Он перебрал множество вариантов, но единственным подходящим казался один: прикончить Воунза. Но вот так, глядя ему в глаза, он это сделать не сможет.

— Ага, вот оно, все вы такие, — воспрянул духом Воунз. — Кто-то пытается помочь людям, улучшить их жизнь, но вы вечно выступаете против, хотя сами не способны выдвинуть ни одного мало-мальски выполнимого плана. Стража! Стража!

Он маниакально осклабился.

— Не ожидал? — ехидно вопросил он. — У нас, видишь ли, по-прежнему есть стража. Правда, не очень многочисленная. Не многие идут на такую работу.

Из коридора донеслись шаги, и в комнату ворвались четверо стражников с обнаженными мечами.

— Я бы на твоем месте не стал сопротивляться, — продолжал Воунз. — Это несчастные, отчаявшиеся, ни на что не годные неудачники. Но труд этих неудачников очень высоко оплачивается.

Ваймс промолчал. Воунз любил позлорадствовать. С такими типами управиться всегда легче. Старик патриций никогда не злорадствовал и не бахвалился, этого у него было не отнять. Если он хотел кого-то убить, то жертва узнавала об этом в самую что ни на есть последнюю очередь.

А с теми, кто любит позлорадствовать, надо играть по их правилам.

— Тебе не удастся выйти сухим из воды, — сказал Ваймс.

— Здесь ты, конечно, прав. Но ведь главное — выйти, и неважно, сухим или мокрым, — усмехнулся Воунз. — Совсем сухих не бывает. Впрочем, у тебя будет время поразмыслить над этим. — Он кивнул стражникам. — Бросьте его в особую темницу. А затем займитесь вторым дельцем.

— Э-э, — неуверенно протянул старший из стражников.

— В чем дело?

— Вы, того, это, хотите, чтобы мы на него напали? — несчастным голосом спросил тот.

При всей своей тупоголовости, присущей любой дворцовой страже, эти стражники не хуже других знали правила игры. А правила эти гласят: если стражников вызывают, чтобы скрутить одного-единственного человека, то ничего хорошего это не сулит. «Ну, точно, — думал данный стражник, — герой, пропади он пропадом». Перспектива быть уложенным на месте ему вовсе не улыбалась.

— Разумеется, идиот!

— Но, э-э, он ведь здесь только один, — протянул капитан Дворцовой Стражи.

— И к тому же улыбается. Нагло так… — поддержал начальника второй стражник, стоявший чуть поодаль.

— Того и гляди, начнет бросаться подсвечниками, — добавил третий. — Перевернет стол. И все прочее в том же духе.

— Но он ведь даже не вооружен! — пронзительно завопил Воунз.

— Вот от таких-то самый вред, — с горьким стоицизмом заметил один из стражников. — Так и норовят подпрыгнуть и схватить древний меч с герба над камином!

— Во-во, — тоном глубокого подозрения поддержал его другой. — А потом стулья полетят, столы…

— Но здесь нет никакого камина!!! И никакого меча! А он безоружный! Так что — ВЗЯТЬ ЕГО! — приказал Воунз.

Двое стражников неуверенно взяли Ваймса за плечи.

— Ты ведь не станешь предпринимать ничего героического? — прошептал один из них.

— Просто не знаю, с чего начать, — признался Ваймс.

— А-а! Хорошо.

Ваймса потащили прочь. Позади него Воунз разразился безумным хохотом. Совершенно типичное поведение любителя позлорадствовать.

Но в одном Воунз был прав. Плана у Ваймса не было. Ваймс действительно не удосужился обдумать, как будут развиваться события. «Дурак я был, — сказал он себе, — если считал, что достаточно сцепиться с Воунзом, и дело в шляпе».

Но интересно, что же это за «второе дельце», о котором упомянул Воунз?

Дворцовые стражники не говорили ни слова, смотрели прямо перед собой и вели его все дальше и дальше — через превращенный в развалины зал, затем по руинам другого коридора. Их путь закончился у двери крайне зловещего вида. Отворив дверь, стражники бросили Ваймса в камеру и удалились.

И никто, абсолютно никто не заметил тоненького, похожего на листик предмета. Мягко планируя, он опускался из сумрака под крышей, то и дело, словно семечко платана, кувыркаясь на лету, — пока не приземлился на сваленные в беспорядочную кучу сокровища.

Арахисовая скорлупка.

Госпожу Овнец разбудила тишина. Её спальня располагалась прямо над загонами драконов, и она привыкла спать под шорох ржавой чешуи, периодические взрёвы драконов, исторгающих во сне пламя, и постанывание беременных самок. Поэтому отсутствие каких-либо звуков подействовало на неё не хуже звона будильника.

Перед тем как заснуть, она слегка всплакнула, но совсем чуть-чуть — какой смысл разводить нюни? Госпожа Овнец зажгла лампу, натянула прорезиненные сапоги, схватила палку — единственное, что будет стоять между нею и чисто теоретической опасностью утратить девичью честь, — и заспешила вниз по темной лестнице. Когда она, двигаясь в сторону сарая, пересекала мокрый газон, у неё возникло смутное ощущение, что в городе что-то происходит, но она тут же отмахнулась от этого ощущения как от чего-то, в данный момент не актуального. Сейчас важнее драконы.

Она распахнула дверь.

По крайней мере, они по-прежнему здесь. Никуда не делись. Знакомая, характерная для болотных драконов вонь — запах ила пополам с запахом химических взрывов — вырвалась в ночной воздух.

Все драконы — каждый посреди своего загона — балансировали на задних лапках, вытянув шеи и не сводя яростных взглядов с крыши.

— Ах вот оно что! — воскликнула она. — Он, значит, опять летает? Силу показывает. Не тревожьтесь из-за него, детки. Ваша мамочка с вами.

Поставив лампу на высоко расположенную полку, она зашагала к «лазаретной койке» Эррола.

— Ну, как ты, мой мальчик? — проговорила она. И тут же замолкла.

Эррол растянулся на боку. Он испускал тонкие султанчики серого дыма, а живот у него раздувался и опадал, как кузнечные мехи. Кожа, начиная от шеи и ниже, была почти чисто-белого цвета.

— Если у меня когда-нибудь дойдут руки переписать заново «Балезни Драконов», то тебе там будет посвящена целая глава, — тихо произнесла она, отодвигая засов загона. — Давай-ка посмотрим, не упала ли эта противная температура?

Она хотела погладить дракончика, но мгновенно отдернула руку и судорожно вздохнула. На кончиках пальцев вздулись пузыри.

Эррол был настолько холодным, что обжигал не хуже огня.

Она смотрела на него, ничего не понимая, а теплые отпечатки у него на коже постепенно затягивались пленкой замерзающего воздуха.

Госпожа Овнец присела на корточки.

— Странный ты, однако, дракон… — задумчиво проговорила она.

Послышался отдаленный звук — кто-то стучал во входную дверь. Мгновение поколебавшись, она задула лампу, прокралась (насколько её грузное тело позволяло красться) вдоль загонов и отодвинула кусок мешковины, служивший в качестве занавески.

В первых лучах рассвета она разглядела некий силуэт. На пороге её дома стоял стражник, перья его плюмажа раскачивались под утренним ветерком.

В панике закусив губу, она бросилась обратно к двери, бегом пересекла лужайку и нырнула в дом, а там, перепрыгивая через три ступеньки, кинулась вверх по лестнице.

— Как глупо, как глупо, — бормотала она, вспомнив, что оставила лампу внизу, в сарае.

Но сейчас не время. Если сейчас возвращаться за лампой, то Ваймс её не дождется и уйдет.

В полумраке, двигаясь на ощупь и по памяти, она отыскала свой лучший парик и водрузила его на голову. Где-то на туалетном столике, среди мазей и средств для лечения драконов, затесался ещё один пузырек — давнишний подарок её самого безмозглого племянника. Насколько она помнила, на этикетке было написано не то «Ночная роса», не то ещё какой-то бред в том же стиле. Пришлось перепробовать несколько склянок, прежде чем она нашла что-то, что, судя по запаху, было именно «Ночной росой». Однако даже ей, чей нос под давлением всепроникающих драконьих ароматов давным-давно отключил большую часть своего сенсорного аппарата, запах показался неожиданно мощным, на удивление мощным. Но, видимо, мужчинам это нравится. По крайней мере, она читала в книгах, что им это нравится. Что за дурь, в самом деле. После нескольких судорожных проб она переместила лиф своей ночной рубашки, внезапно ставшей слишком приличной, в положение, которое, как она надеялась, приоткрывает её телеса, одновременно ничего не демонстрируя, и заспешила вниз по лестнице.

Она остановилась перед дверью, глубоко вздохнула, повернула ручку и, уже открывая дверь, осознала, что… забыла снять прорезиненные сапоги!

— Что случилось, капитан? — чарующе начала госпожа Овнец. — Это так ми… ЧТО ЗА ЧЕРТ, КТО ТЫ ТАКОЙ?

Глава дворцовых стражников попятился и, поскольку родом он происходил из крестьян, сделал несколько суеверных жестов, призванных отогнать злых духов. Жесты, очевидно, не сработали. Когда он вновь открыл глаза, страшная женщина по-прежнему высилась на пороге, лопаясь от ярости, воняя чем-то тошнотворным и забродившим. Увенчанная перекошенной массой кудрей, она принялась надвигаться на него всем своим колышущимся телом. Во рту у стражника пересохло…

Ему доводилось о таких слыхать. Гарпии, вот как они называются. Что эта гарпия сделала с госпожой Овнец? Единственное, что сбивало с толку, — так это прорезиненные сапоги. В легендах о гарпиях прорезиненные сапоги не упоминались.

— Ну-ка, дружок, говори, — прогрохотала госпожа Овнец, поддергивая лиф ночной рубашки и перемещая его в более приличную позицию. — Нечего стоять, хлопая губами. Что тебе надо?

— Госпожа Сибилла Овнец? — вымолвил стражник — не просто вежливо, так, как если бы ожидал получить подтверждение, а неверящим тоном человека, который даже представить себе не может, что услышит в ответ «да».

— Открой глаза, молодой человек. А кто же ещё, по-твоему?

Стражник собрался с духом.

— У меня, это, повестка для госпожи Сибиллы Овнец, — несколько сбивчиво произнес он.

Её голос способен был испепелить:

— Что ты имеешь в виду? Какая-такая повестка?

— Насчет того, что вы должны явиться во дворец.

— Не могу себе представить, кому это может понадобиться в такую рань!

Госпожа Овнец попыталась захлопнуть дверь прямо перед стражничьим носом. Однако номер не прошел, потому что в последний момент стражник успел просунуть кончик меча между дверью и косяком.

— А если вы вдруг откажетесь, — сообщил он, — то мне приказано принять меры.

Дверь опять распахнулась, и лицо госпожи Овнец прижалась к лицу стражника — он чуть было не потерял сознание от запаха гниющих розовых лепестков.

— Если ТЫ воображаешь, что действительно сможешь дотронуться до меня хоть пальцем… — начала она.

Стражник зыркнул вбок, в сторону сарая. Лицо госпожи Овнец побледнело.

— Ты не посмеешь! — прошипела она.

Он сглотнул. Каким бы страшилищем она ни казалась, а все равно госпожа Овнец — всего-навсего человек. Так что голову может откусить только метафорически. Есть вещи во сто раз хуже. Которые могут случиться, если он вернется во дворец с пустыми руками.

— Я должен принять меры, — прохрипел он.

Выпрямившись во весь рост, она смерила взглядом стражников, выстроившихся в ряд за спиной у своего капитана.

— Понятно, — холодно заключила она. — Значит так, да? Шестеро человек на одну хрупкую женщину. Прекрасно. Полагаю, мне разрешается сходить за накидкой. На улице ведь прохладно.

Она захлопнула дверь.

Стражники переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться, и старались не смотреть друг другу в глаза. Было очевидно, что арест проходит как-то не так. Арестованный не должен заставлять вас ждать у порога — нет, этот мир должен работать как-то иначе. С другой стороны, единственной альтернативой было ворваться внутрь и силой вытащить пленницу наружу — но почему-то на это никто из них не отваживался. Кроме того, капитан стражи сильно сомневался, что имеет в своем распоряжении достаточно людей, чтобы выволочь госпожу Овнец из дома. Тут нужны батальоны с осадными машинами.

Дверь со скрипом отворилась, но взглядам стражников открылся лишь затхлый мрак коридора.

— Ну, ребята, — неловко произнес капитан.

Показалась госпожа Овнец. Вернее, перед его взором мелькнул смазанный образ госпожи Овнец, на бешеной скорости вылетающей из дверей, — и это вполне могло бы стать его последним воспоминанием, если бы в тот момент, когда она уже достигла конца лестницы, у него не достало присутствия духа подставить ей подножку. Исторгая проклятия, госпожа Овнец рухнула на землю, пропахала заросший загон, ударилась головой об осыпающуюся статую древнего Овнеца и там затормозила.

Обоюдоострый меч, который она сжимала в руке, с сочным чавканьем вонзился в землю рядом с ней.

Некоторое время спустя один из стражников осторожно подполз к мечу и попробовал пальцем лезвие.

— Черт побери, — вымолвил он со смесью ужаса и уважения. — И дракон хочет съесть именно её?

— Она вполне подходит, — ответил капитан. — Ему нужна самая высокородная дама города. Не знаю, как там насчет девственницы, — добавил он, — и сейчас не собираюсь задаваться этим вопросом. Эй, кто-нибудь, подгоните сюда карету.

Он дотронулся пальцем до уха — кончик меча оставил там маленькую засечку. По натуре капитан стражников был человек незлобивый, но все равно он немало порадовался, что к тому моменту, как госпожа Овнец придет в себя, её от некоего капитана Дворцовой Стражи будет отделять толстая драконья шкура.

— А разве мы не должны убить всех её ручных дракончиков? — спросил один из стражников. — По-моему, господин Воунз говорил что-то такое.

— Этим мы должны были только пригрозить ей, — возразил капитан.

Стражник нахмурился.

— Вы уверены, сэр? Я лично думал…

Но капитан был сыт по горло. Вопящие гарпии и обоюдоострые мечи, издающие леденящий кровь свист в непосредственной близости от твоего уха, не способствуют поднятию настроения.

— Ах ты ДУМАЛ! — прорычал он. — Ты, значит, из думающих? А что ты думаешь насчет смены места службы? Например, насчет перевода в ГОРОДСКУЮ Стражу, а? Там таких думающих пруд пруди!

Остальные стражники отреагировали неловким хихиканьем.

— А если ты так любишь думать, — саркастически добавил капитан, — то, может, подумаешь как следует и наконец поймешь, что его величеству вряд ли понравится, если мы начнем убивать других драконов, а? Они ведь, наверное, дальние родственники. Вряд ли он обрадуется, если мы вдруг устроим резню среди его родственников, как ты ДУМАЕШЬ!

— Но, сэр, люди ведь именно так и поступают, — угрюмо ответил младший подчиненный.

— То люди, — завершил капитан. — Это совсем другое дело. — Он многозначительно постучал по шлему. — Это потому, что мы разумные.

Ваймс приземлился на мокрую солому. Кругом царил непроницаемый мрак, хотя через некоторое время его глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы можно было различить стены темницы.

М-да, здесь не зашикуешь. Такое впечатление, тут собрались все арки и колонны дворца. В противоположном от Ваймса конце помещения маленькая решетка впускала то, что можно было назвать подозрением на неряшливый, подержанный свет.

В полу виднелась ещё одна квадратная дыра. Также зарешеченная. Однако прутья изрядно проржавели. В голову Ваймсу пришло, что, очень может быть, их удастся в конце концов расшатать. А потом дело за малым — чуточку похудеть, чтобы пролезть в дыру девяти дюймов шириной.

Чего темнице недоставало — так это крыс, скорпионов, тараканов и змей. Но когда-то змеи здесь были, это правда, потому что сандалии Ваймса с хрустом давили длинные белые скелетики.

Откуда-то доносились ритмичные скребущие звуки. Пытаясь понять происхождение звуков, Ваймс осторожно пополз вдоль влажной стены. Обогнув приземистую колонну, он узнал разгадку таинственных шорохов.

Патриций брился. Прищурившись, он гляделся в осколок зеркала, прислоненного к колонне так, чтобы отражать свет. Нет, дошло до Ваймса, зеркало вовсе не прислонено к колонне. Его поддерживают. И его держит крыса. Большая красноглазая крыса.

Не выказывая какого-либо удивления, патриций кивнул.

— Кого я вижу, — произнес он. — Ваймс, не так ли? Я слышал, как ты сюда добирался. Вот и здорово. Дай знать кухонному персоналу, — и тут до Ваймса дошло, что патриций обращается к крысе, — что сегодня обедать будут двое. Кружечку пива, Ваймс?

— Что? — только и сумел вымолвить тот.

— Полагаю, ты не откажешься. Хотя должен предупредить, я понятия не имею, что нам принесут. Сородичи Скрпа достаточно разумны, но когда дело доходит до этикеток на бутылках, тут у них будто какое-то слепое пятно.

Лорд Витинари просушил лицо, похлопывая по нему полотенцем, после чего швырнул полотенце на пол. Из мрака метнулась серая тень и уволокла полотенце в направлении напольной решетки.

После этого Витинари сказал:

— Очень хорошо, Скрп. Можешь идти.

Глядя на него, крыса шевельнула усиками, потом прислонила зеркало к стене и затрусила прочь.

— Вам прислуживают КРЫСЫ! — обомлел Ваймс.

— Честно говоря, они немало помогают в этих трудных условиях. Но работники из них не очень хорошие. Лапы — вот основная проблема.

— Но, но, но… — запинаясь, выдавил Ваймс. — То есть как же это возможно?

— Подозреваю, что некоторые из туннелей сородичей Скрпа располагаются под самим Университетом. Магия, понимаешь? — пожал плечами лорд Витинари. — Хотя, по-моему, они и сами по себе достаточно разумны.

По крайней мере в этом Ваймс разобрался. Широко известно, что магическое излучение Университета оказывает сильное воздействие на всех животных, обитающих в окрестностях университетского городка. В отдельных случаях под его влиянием развивались крохотные аналогии человеческой цивилизации, а некоторые виды мутировали, образуя совершенно новые и специализированные формы жизни — такие, например, как книжный червь или банный лист. А крысы, Витинари очень верно подметил, и так отличаются развитым интеллектом.

— И они вам помогают? — спросил Ваймс.

— На основах взаимности. Я им тоже помогаю. Как говорится, услуга за услугу.

Патриций уселся на некий предмет, в котором Ваймс с изумлением узнал бархатную подушечку. На низко расположенной полке — чтобы быть всегда под рукой — лежал блокнот, а также аккуратным рядком стояли книги.

— Но чем вы можете помочь крысам? — слабым голосом спросил он.

— Советом. Я им даю советы. — Патриций откинулся назад и прислонился к стене. — В этом главная проблема таких, как Воунз, — добавил он. — У них нет чувства меры. Крысы, змеи и скорпионы. Когда я пришел к власти, творился бедлам чистой воды. Крысам доставалось больше всех.

Ваймсу показалось, что он начинает понимать.

— Вы хотите сказать, что вроде как обучали их?

— Я советовал. Всего-навсего давал советы. Проявил некоторую находчивость, — скромно добавил он.

Ваймс попытался себе представить, как все происходило. Объединились ли крысы со скорпионами и потом, после победы над змеями, пригласили скорпионов на шикарный праздничный ужин, на котором и слопали своих бывших союзников? Или, может быть, они нанимали отдельных скорпионов за… — что там скорпионы едят? — чтобы те под покровом ночи подбирались к избранным змеям, змеям-вождям, и жалили их?

На ум пришла история, которую он однажды слышал. О человеке, проведшем много лет в одиночной камере. Он дрессировал птичек и таким способом создал для себя что-то вроде свободы. Вспомнились рассказы о древних моряках. Когда старость или недомогание лишали их возможности плавать, они коротали дни, делая корабли и помещая их в маленькие бутылки.

Затем мысли Ваймса вернулись к патрицию. Вот он, правитель, лишенный своего города, сидит скрестив ноги на сером полу унылой темницы и воссоздает в её стенах свой бывший город, поощряя борьбу за власть, соперничество, интриги и раздоры. Патриций представился ему в виде угрюмой статуи, вынашивающей свои замыслы посреди камней, неподвижный мрак которых оживляется лишь крадущимися тенями и воспоминаниями о внезапной политической смерти. Наверное, это легче, чем управлять Анк-Морпорком. В том городе гораздо больше сброда, которому, чтобы удержать нож, достаточно одной руки.

Возле зарешеченного отверстия что-то зазвякало. Появилось полдюжины крыс, которые волокли за собой нечто, завернутое в тряпицу. Перебросив свой груз через решетку, они с большими усилиями подтащили его к ногам патриция. Тот наклонился и развязал узел.

— Так, сегодня у нас сыр, куриные ножки, сельдерей, кусок довольно черствого хлеба и бутылка отличного, о! Отличного «Очень Известного Лукового Соуса» от Меркля и Жаломыша. Я сказал пиво, Скрп, — главная крыса задергала в ответ усиками. — Ты уж извини, Ваймс. Видишь ли, они не умеют читать. Похоже, для них непостижим сам принцип чтения. Но слушать они умеют. Держат меня в курсе текущих событий.

— Похоже, вы здесь неплохо устроились, — выдавил Ваймс.

— Моё основное правило: строй темницу так, чтобы тебе самому захотелось провести в ней ночку-другую. — Патриций разложил еду на скатерти. — Мир стал бы куда более приятным местом, будь в нем больше людей, следующих этому правилу.

— А мы все думали, что вы сооружаете тайные ходы и тому подобное.

— Не вижу в этом никакого смысла, — спокойно отвечал патриций. — За тайными ходами нужно все время присматривать, о них нужно заботиться. Это так неэффективно. В то время как здесь я нахожусь в самом эпицентре событий. Никогда не доверяй правителю, уповающему на катакомбы, бункера, задние двери и потайные ходы. Не исключено, что ему просто не нравится та работа, которую он выполняет.

— О.

Он сидит в темнице собственного дворца, власть захвачена буйнопомешанным типом — и при этом патриций искренне убежден, что все продолжает работать так, как надо. Наверное, это как-то связано с высокими должностями. Высота сводит людей с ума.

— Вы, э-э, не будете возражать, если я немного осмотрюсь? — спросил Ваймс.

— Чувствуй себя как дома.

Ваймс пересек темницу и изучил дверь. Та была закрыта массивными решетками и заперта. Замок был тяжелый.

Затем он принялся простукивать стены в местах возможных пустот. Вне всяких сомнений, темница была построена отлично — именно так, как вы бы её построили, если бы намеревались сажать туда опасных преступников. Разумеется, в таких обстоятельствах вы не станете начинять её фальшивыми дверьми, скрытыми туннелями или потайными ходами.

Однако сейчас обстоятельства иные. Поразительно, как влияют на чувство перспективы несколько футов непроницаемого камня.

— А стража сюда заходит? — осведомился он.

— Практически нет, — ответил патриций, подкрепив ответ выразительным помахиванием куриной ножкой. — Меня ведь не кормят. Предполагается, что я сломаюсь. На самом деле, — добавил он, — до недавнего времени я периодически подходил к двери и стонал там. Просто чтобы их успокоить.

— Но ведь рано или поздно кто-нибудь обязательно придет и проверит, как вы тут, — сказал Ваймс.

— О, вряд ли мы станем их дожидаться.

— Но как вы рассчитываете выбраться отсюда?

Лорд Витинари бросил на него утомленный взгляд.

— Мой дорогой Ваймс, — хмыкнул он, — я полагал, ты человек наблюдательный. Ты внимательно изучил дверь?

— Разумеется! — воскликнул Ваймс и добавил: — Ваша милость. Дверь чертовски тяжелая.

— Может быть, стоит ещё разок на неё посмотреть?

Ваймс изумленно разинул рот, а затем прошагал к двери и уставился на неё. Популярная вариация на тему жуткого портала — сплошь в решетках, засовах, железных шипах и массивных петлях. Сколько на неё ни гляди, менее тяжелой она не делается. А вот замок гномьей работы, потребуются годы, чтобы взломать такое страшилище. В общем и целом, если нужен символ чего-то совершенно незыблемого, то эта дверь — первый кандидат.

В леденящей кровь тишине рядом с ним возник патриций.

— Ты никогда не замечал, — произнес он, — что если город захватывают бунтовщики, то прежнего правителя обязательно бросают в темницу? Для определенного типа людей это намного привлекательнее простой казни.

— Ну, пожалуй, да, но я все же не понимаю… — начал Ваймс.

— Ты смотришь на дверь и видишь по-настоящему прочную казематную дверь, так?

— Разумеется. Достаточно взглянуть на засовы и…

— Знаешь, это даже отчасти приятно, — спокойно произнес лорд Витинари.

Ваймс смотрел на дверь, пока брови у него не выгнулись дугой. А затем, как это бывает, когда, долго вглядываясь в облака, внезапно узнаешь в них очертания лошади или плывущего корабля, он увидел то, чего все это время не замечал.

Его охватили ужас и восхищение.

Он попытался представить себе машину, работающую в голове патриция. Холодную, сверкающую, из вороненого металла, всю в сосульках, с мерно, как в часах, проворачивающимися шестеренками. И эта машина тщательно просчитала возможность собственного падения и обратила её в преимущество.

Дверь была совершенно нормальной, самой что ни на есть казематной, но то, как вы её видели, зависело от чувства перспективы.

В этой темнице патриций мог спокойно переждать нападение всех армий Плоского мира.

Снаружи был только замок.

Все засовы и решетки были внутри.

Утренний туман таял под напором солнца, а тем временем рядовой состав Ночной Стражи неумело скакал с крыши на крышу. Нельзя сказать, чтобы к утру воздух очистился — липучие ленты дыма и застоявшийся пар не отпускали город, наполняя улицы печальным запахом мокрого пепла.

— Что это за место? — подав руку, Моркоу помог остальным стражникам перелезть через скользкий бордюр.

Сержант Колон оглядел расстилающийся вокруг лес каминных труб.

— Мы прямо над винокурней Джимкина Пивомеса, — сориентировался он. — Точно между дворцом и площадью. Он обязательно здесь пролетит.

Шноббс бросил тоскливый взгляд на стену здания.

— Я как-то захаживал сюда, — признался он. — Дело было ночью, я как раз проверял, заперты ли двери, а ручка вдруг возьми да повернись.

— Ага, после долгих стараний, — кисло прокомментировал Колон.

— Но я же обязан был войти. Проверить, не творится ли там каких безобразий. Поразительное место, между прочим. Кругом трубки и все такое. А запах!

— Каждая бутылка выдерживается до целых семи минут, — процитировал Колон. — «Опрокинь стаканчик на ход ноги», как сказано на этикетке. И правильно сказано. Я однажды выпил стаканчик, потом до вечера бегал, не мог остановиться.

Опустившись на колени, он принялся разворачивать длинный сверток, который тащил на себе все время, пока они перелезли с крыши на крышу. Из свертка показались лук древнего вида и колчан со стрелами.

Медленно и благоговейно взяв лук в руки, он пробежался короткими жирными пальцами по тетиве.

— Знаете, — тихо сказал он, — когда я был молодым парнем, у меня это здорово получалось. Жаль, капитан не дал мне выстрелить в ту ночь.

— Ладно, ладно… — хмыкнул Шноббс.

— Но я ведь и правда завоевывал призы.

Сержант размотал новую тетиву, зацепил её на одном конце лука, встал, попробовал согнуть лук, издал легкий стон напряжения…

— Э-э. Моркоу? — слегка натужно окликнул он.

— Да, сержант?

— Тетиву натягивать умеешь?

Моркоу схватил лук, играючи согнул его и поместил противоположный конец тетивы на положенное ему место.

— Хорошее начало, сержант, — заметил Шноббс.

— Нечего брызгать ядом, Шноббс! Тут главное не сила, главное — острый глаз и твердость руки. А теперь передай мне стрелу. Нет, не эту!

Палец Шноббса застыл в воздухе.

— Это моя СЧАСТЛИВАЯ стрела! — Колон брызгал слюной. — Ни один из вас не должен прикасаться к моей счастливой стреле!

— Черт, да она на вид ничем не отличается от всех остальных стрел, — пожал плечами Шноббс.

— Эту стрелу я использую только для этого, как его, кудаграса, — продолжал Колон. — И она никогда меня не подводила, моя счастливая стрела. Каждый раз, когда я ею стрелял, она попадала в яблочко. Даже целиться почти не приходилось. Если у этого дракона есть язвимые органы, моя стрелка их обязательно найдет.

Выбрав на вид ничем не отличающуюся от первой, но, предположительно, менее счастливую стрелу, он положил её на тетиву. Затем задумчиво окинул взглядом крыши.

— Надо навыки в памяти освежить, — пробормотал он. — Хотя, конечно, если научился стрелять из лука, то уже никогда не разучишься. Это все равно как ездить верхом на… верхом на… верхом на чем-то таком, о чем не можешь забыть, что умеешь на нем ездить.

Он натянул тетиву до самого уха и засопел.

— Отлично, — тяжело просвистел он, рука у него дрожала от напряжения, как ветка под порывами ветра. — Видите, вон там, крыша Гильдии Воров?

Они попытались разглядеть что-нибудь в дымном, засоренном воздухе.

— Та-ак… — продолжал Колон. — А теперь видите там, наверху, флюгер? Ну, разглядели?

Моркоу бросил взгляд на наконечник стрелы. Тот раскачивался во все стороны, выписывая кренделя.

— Далековато будет, — с сомнением в голосе произнес Шноббс.

— Не твое дело, смотри на флюгер, — прохрипел сержант.

Шноббс с Моркоу ответили согласным кивком. Флюгер был выполнен в форме крадущегося человека в длинном плаще, и кинжал бандита всегда был обращен навстречу дующему ветру. С такого расстояния фигурка казалась совсем крошечной.

— Хара-шо, — тяжело дыша, проскрежетал Колон. — А теперь видите у флюгера глаз?

— Ну ладно, хватит, — не выдержал Шноббс.

— Заткнись, заткнись, заткнись! — простонал сержант. — Вы его видите, я спрашиваю?!

— Кажется, я вижу, сержант, — решил не спорить Моркоу.

— Хорошо. Прекрасно. — От усилий сержанта качало из стороны в сторону. — Это здорово, что ты видишь. Молодец, мальчик. Отлично. А теперь смотри внимательно.

Издав ещё один хриплый стон, он выпустил стрелу.

Несколько событий произошли с такой скоростью, что описать их можно только в режиме стоп-кадра. Вероятно, первым из них был удар тетивы о мягкую внутреннюю сторону запястья Колона, в результате чего сержант громко завопил и выронил лук. Это, однако, уже никак не повлияло на маршрут следования стрелы, которая летела прямиком в горгулью, украшавшую крышу здания напротив. Ударившись об ухо горгульи, стрела отскочила, затем отрикошетила от стены в шести футах от горгульи и со слегка возросшей скоростью устремилась обратно, в сторону Колона.

С шелковым гудением стрела просвистела рядом с сержантским ухом, после чего сгинула где-то за городскими стенами.

Несколько мгновений спустя Шноббс кашлянул и бросил на Моркоу взгляд, полный простодушного любопытства.

— Слушай, — спросил он, — а эти самые язвимые органы — они у дракона большие?

— О, язвимые места, как правило, совсем крошечные, — обнадежил Моркоу.

— Этого я и опасался, — кивнул Шноббс. Подойдя к самому краю крыши, он указал вниз. — Тут рядом есть пруд, — продолжал он. — Его используют, чтобы охлаждать воду в перегонных кубах. По-моему, он довольно глубокий, так что, когда сержант выстрелит, можно будет туда прыгнуть. Что скажешь?

— Но это ведь не понадобится! — воскликнул Моркоу. — Потому что счастливая стрела сержанта попадет дракону в язвимое место, тот скончается, и нам больше не о чем будет беспокоиться.

— Само собой, само собой, — поторопился согласиться Шноббс, бросая взгляд в сторону сержанта. На лице того начала проявляться хмурая гримаса. — Я всего-навсего интересуюсь, так, на всякий случай, а вдруг — да, да, понимаю, это один шанс на миллион, но вдруг он промахнется, прошу заметить, я не говорю, что он обязательно промахнется, но надо продумать все до мельчайших деталей, так вот, если по какому-то чудовищному невезению ему не удастся попасть в язвимые органы так, чтобы уложить дракона на месте, тогда ведь чудище очень разозлится, верно? Так что было бы неплохо в этот самый момент смотаться. Знаю, до этого ещё далеко. Если хотите, можете обвинить меня в том, что я каркаю. Но ничего подобного, просто предусмотрительность — мой конек.

Сержант Колон надменно поправил латы.

— Если тебя действительно приперло, — сказал он, — то шанс один на миллион ОБЯЗАТЕЛЬНО сработает. Широко известный факт.

— Знаешь, Шноббс, а сержант прав, — тоном специалиста поддержал Моркоу. — Бывают моменты, когда вероятность — один на миллион, что ты спасешься. Но… но ты спасаешься. Иначе не было бы… — он понизил голос, — не было бы никакого смысла. Если бы это не работало, не оставалось бы никакой надежды… В общем, боги ни за что не допустят, чтобы было иначе. Не допустят.

Все трое как один повернулись и устремили взоры вдаль, где в тысячах миль от них располагался Пуп Плоского мира. Сейчас воздух был сер от дыма и туманных лент, но в ясный день иногда удавалось разглядеть гору Кори Челести, обиталище богов. Во всяком случае, на ней это обиталище располагалось. Они жили в Дун-манифестине, своего рода оштукатуренной Валгалле. Там боги проводили вечность, ища, чем бы заняться в дождливый денек. Поговаривали, будто там они играют во всякие игры, а вместо фишек — живые люди. В какую именно игру играли боги сейчас, оставалось лишь догадываться. Разумеется, у всякой игры должны быть правила. Это всем известно. И людям ничего не остается, кроме как надеяться, что боги эти правила тоже знают.

— Должно сработать, — пробормотал Колон. — Я буду стрелять счастливой стрелой, и на этом все. Ты прав. Шанс один на миллион срабатывает. Иначе все утрачивает смысл. Тогда лучше вовсе не жить.

Шноббс опять уставился на пруд. После краткого колебания Колон присоединился к нему. Они смотрели вниз с выражением сосредоточенности, характерным для людей, которые много чего повидали на своем веку и знают: сколько ни рассчитывай на героев, королей, а то и на богов, все же по-настоящему можно положиться только на силу тяготения и глубокую воду.

— Не то чтобы нам это обязательно понадобится, — оценивающе заметил Колон.

— С твоей счастливой стрелой конечно нет, — поддержал Шноббс.

— Это верно. Но просто из интереса, какая тут, по твоему мнению, высота?

— Я бы сказал, футов тридцать. Может, чуть больше, может, чуть меньше.

— Тридцать футов, — Колон медленно кивнул. — Вот и мне так показалось. А пруд глубокий?

— Как я слышал, очень глубокий.

— Поверю тебе на слово. Вид у него довольно мерзкий, на лужу грязи смахивает. Не хотелось бы туда прыгать.

Моркоу жизнерадостно шлепнул сержанта по спине, едва не сбив того с ног.

— Что за дела, сержант? Или ты хочешь жить вечно?

— Не знаю. Спроси меня об этом лет этак через пятьсот.

— Тогда нам повезло, что у нас есть твоя счастливая стрела! — воскликнул Моркоу.

— М-м-м? — промычал Колон, охваченный какими-то одному ему ведомыми горестными видениями.

— Я это к тому, что нам повезло, ведь мы можем рассчитывать на этот последний шанс, который один на миллион. Вот если бы его не было, тогда бы нам и вправду несдобровать!

— О да, — печально отозвался Шноббс. — Везучие мы.

Патриций лег на спину. Пара крыс подтащила ему под голову подушечку.

— Похоже, снаружи дела обстоят из рук вон плохо, — заметил он.

— Ага, — с горечью подтвердил Ваймс. — Вы правы. Вы находитесь в самом безопасном месте во всем городе.

Он в очередной раз засунул нож в расщелину между двух камней и осторожно покачал камень. Лорд Витинари с интересом наблюдал. Ваймсу удалось разобрать стену на высоту шести футов от уровня пола, и теперь он подбирался к решетке отверстия, заменяющего окно.

Вскоре Ваймс принялся ковырять цемент вокруг решеток.

Понаблюдав за ним некоторое время, патриций снял книгу с полочки рядом с кроватью. Поскольку крысы не умели читать, собранная им библиотека характеризовалась некоторой причудливостью, однако патриций был не из тех людей, кто игнорирует возможность приобрести новые познания. Открыв на заложенном месте «Историю Плитения Кружев Ат Древнасти До Наших Дней», он углубился в чтение.

Спустя несколько страниц он обнаружил, что на книгу падают крошки цемента, счел необходимым стряхнуть их и поднял глаза.

— Ну как, получается? — вежливо осведомился он.

Ваймс скрипнул зубами и выломал кусок цемента. За маленькой решеткой взору открывался грязный дворик, освещенный немногим лучше камеры. В одном углу дворика была свалена куча кухонных отходов, но в данный момент она ласкала глаз. Во всяком случае, выглядела намного привлекательнее, чем темница. Изменившемуся Анк-Морпорку Ваймс предпочитал честную, открытую помойку. В куче отходов было что-то аллегорическое.

Он все колол, колол и колол. Лезвие изгибалось и гудело, нож в руке дрожал.

Библиотекарь задумчиво поскреб под мышкой. Ему предстояло решать свои проблемы.

Он явился сюда, полный ярости на книжных воров. Он и сейчас ещё кипит от ярости. Однако вдруг ему в голову пришла мятежная мысль, заключавшаяся в том, что, хотя преступления против книг — самые страшные преступления на свете, отмщение, пожалуй, лучше отложить.

Ему абсолютно все равно, как люди поступают друг с другом. Однако определенные виды деятельности, думал библиотекарь, надо пресекать на корню и сурово наказывать, дабы преступники не впали в чрезмерную самоуверенность и не начали совершать те же самые поступки по отношению к книгам.

Взгляд библиотекаря упал на значок Ночной Стражи. В очередной раз библиотекарь попробовал значок на зуб, отчасти надеясь, что пережитые приключения каким-то образом сделали эту штуку съедобной. Да, и есть ещё Долг перед капитаном.

Капитан всегда был добр к нему. И у капитана тоже был значок.

Вот именно.

Иногда орангутан должен сделать то, что пристало делать человеку.

Посредством комплекса сложных телодвижений библиотекарь отдал честь, зацепился длинной рукой за полку, раскачался как следует и исчез во мраке.

Солнце поднялось выше и теперь потерянным воздушным шариком катилось сквозь туманы и застоявшийся дым.

Стражники, пристроившись в тени дымовых труб, разнообразными способами убивали время. Шноббс тщательно исследовал содержимое ноздри, Моркоу писал письмо домой, а сержант Колон изводился от беспокойства.

Спустя некоторое время он грузно поерзал и произнес:

— Слушайте, я никак не могу решить одну проблему…

— Что такое, сержант? — спросил Моркоу.

Вид у сержанта Колона был жалкий.

— Ну-у, в общем, — а что, если это не тот шанс, который один на миллион?

Шноббс уставился на него.

— Это ты о чем?

— О том, что, разумеется, все эти последние шансы, которые один на миллион, они всегда срабатывают, тут нет проблем, но… короче, такие шансы, они довольно… как это говорится… специфическая вещь. Разве нет?

— Спроси кого-нибудь другого, — пожал плечами Шноббс.

— А что, если этот шанс, например, будет один на тысячу? — с мукой в голосе продолжил Колон.

— Что?

— Кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы срабатывал шанс один на тысячу?

Моркоу оторвался от письма.

— Не сходи с ума, сержант, — сказал он. — Никто никогда не видел, чтобы срабатывал шанс один на тысячу. Все шансы против того, что он сработает. — Моркоу зашевелил губами, видимо подсчитывая. — Миллион против одного.

— Вот-вот, — согласился Шноббс. — Миллион.

— Так что на самом деле шанс может сработать, только если вероятность его срабатывания ровно один к миллиону, — заключил сержант.

— По-моему, верно, — согласился Шноббс.

— Так что, например, шанс один к девятьсот девяноста девяти и девятьсот сорока трем тысячным… — начал Колон.

Моркоу затряс головой.

— Не получится, нечего и надеяться. Никто никогда не говорил, что, мол, шансы равняются один к девятьсот девяноста девяти и девятьсот сорока трем тысячным, но, мол, может сработать.

Некоторое время, захваченные процессом яростного подсчитывания, они молча смотрели на расстилающийся перед ними город.

Моркоу что-то бешено застрочил. Он углубился в подробные вычисления. Сначала нашел площадь поверхности дракона, а потом принялся рассчитывать степень вероятности попадания стрелой в какую-то отдельную точку данной поверхности.

— Но не забудь, стрела будет выпущена прицельно! — внес уточнение Колон. — Я ведь не просто так пальну из лука, я сначала прицелюсь.

Шноббс кашлянул.

— В таком случае шансов гораздо больше, чем один на миллион, — вывел заключение Моркоу. — Может, один на сто. А если дракон летит медленно и язвимое место у него большое, этот шанс превращается практически в определенность.

Губы Колона было зашевелились, готовые исторгнуть: «Да, определенность, но ведь все равно может получиться…» О нет! Он потряс головой.

— Что же тогда делать? — произнес он вслух.

— Каким-то образом надо понизить наши шансы, — предложил Шноббс.

Наконец, ему удалось выдолбить небольшое углубление в цементе, рядом со средним прутом. Немного, но для начала пойдет.

— Может, тебе чем-нибудь помочь? — осведомился патриций.

— Нет, спасибо.

— Ну, как хочешь.

Решетка была древней, но прутья глубоко уходили в камень, а под корой ржавчины в них оставалось достаточно железа. Работы надолго, но все-таки это занятие, требующее блаженного отсутствия всякой мысли. Хорошая, честная борьба; ты знаешь, что если будешь вот так отколупывать кусочек за кусочком, то в конце концов продолбишь дыру.

Проблема заключалась в этом «в конце концов». В конце концов Великий А’Туин достигнет границы вселенной. В конце концов погаснут звезды. В конце концов Шноббс возьмет да помоется, хотя последнее, наверное, потребует радикального пересмотра природы Времени.

Но он упорно долбил цемент, пока его внимание не привлекло нечто странное — мимо окошечка, медленно планируя в воздухе, падало что-то маленькое и изогнутое.

— Арахисовая скорлупка? — спросил сам себя Ваймс.

В зарешеченном отверстии возникло лицо библиотекаря, обрамленное трубкообразными челюстями. И одарило Ваймса улыбкой, не ставшей менее жуткой от того, что тот видел её вверх ногами.

— У-ук?

Орангутан плюхнулся со стены на пол, схватился за прутья и принялся тянуть. На бочкообразной груди в сложном танце напряжения ходуном заходили мускулы. Широкая желтозубая пасть в молчаливой сосредоточенности хватала воздух.

Наконец раздался глухой скрежет, прутья поддались и разошлись в стороны. Отпустив их, орангутан протянул лапы в зияющую дыру. А потом самые длинные во вселенной руки Закона подхватили Ваймса под мышки и одним рывком выдернули наружу.

Стражники рассматривали творение своих рук.

— Отлично, — первым подал голос Шноббс. — Итак, каковы шансы, что человек, стоящий на одной ноге, со шляпой, надетой задом наперед, и носовым платком во рту — каковы шансы, что такой человек попадет дракону в язвимое место?

— М-м-ф, — отозвался Колон.

— Думаю, шансы довольно высокие, — ответил Моркоу. — Хотя с носовым платком мы, наверное, переборщили.

Колон выплюнул платок.

— Решайте быстрее, — заявил он. — У меня уже нога занемела.

Едва устояв на скользком булыжнике, Ваймс оперся рукой о стену и воззрился на библиотекаря. В данный момент он переживал нечто близкое к потрясению. Правда ему повезло, другие люди переживали это «потрясение» в гораздо более неприятных обстоятельствах. Обычно подобные обстоятельства складывались, если кому-нибудь вдруг приходило в голову начать свару в «Залатанном Барабане», в то время как библиотекарю хотелось осушить свою кружечку в тишине и спокойствии и поразмышлять о жизни. А вообще, это потрясение заключалось в том, что библиотекарь, может, и похож на набитую резиновую грушу, только груша эта набита не чем-нибудь, а сплошными мускулами.

— Это было поразительно, — наконец выговорил капитан.

Его взгляд упал на перекрученные прутья. В глазах у Ваймса потемнело.

— Ты случаем не знаешь, где Воунз? — спросил он.

— И-ик! — библиотекарь сунул ему под нос изорванный клок пергамента.

Ваймс с трудом разобрал слова.

«…угодно павелетъ… принемая ва внимание… как прабьет полдень… девитса чистая и высокавороду… соглашение между правителем и гаражанинами…»

— В моем городе! — прорычал он. — И это творится в моем городе, черт бы его побрал?!

Обеими руками он схватил библиотекаря за шерсть на груди и поднял орангутана на уровень глаз.

— Сколько сейчас времени? — рявкнул он.

— У-ук!

Длинная, покрытая рыжей шерстью рука развернулась, тыкая пальцем вверх. Взгляд Ваймса последовал в указываемом направлении. Солнце очень смахивало на небесное тело, которое почти достигло пика своей орбиты и теперь предвкушает долгий, ленивый спуск под одеяло сумерек…

— Этого я не допущу, тебе понятно?! — проорал Ваймс, продолжая трясти орангутана.

— У-ук, — библиотекарь указал на землю.

— Что? Ах да, прости.

Ваймс наконец опустил орангутана, который, впрочем, разумно решил не раздувать проблему. Человеку, рассерженному настолько, что он, сам того не замечая, поднимает триста фунтов живого орангутаньего веса, — такому человеку лучше не говорить ничего лишнего.

Ваймс оглядел дворик.

— Отсюда как-то можно выбраться? — спросил он. — Я имею в виду не по стенкам.

Не дожидаясь ответа, он принялся исследовать дворик. Наконец ему попалась узкая грязная дверь, которую он немедленно вышиб ногой. Она и так не была заперта, но он все равно вышиб её ногой. Библиотекарь, слегка опираясь на костяшки, следовал по следам Ваймса.

За дверью оказалась кухня, почти покинутая. Персонал в конце концов не выдержал и решил, что предусмотрительнее будет воздержаться от работы в заведении, где имеется рот размером в человеческий рост. За столом сидели двое дворцовых стражников и жевали холодный обед.

— Слушайте, — сказал Ваймс, когда стражники полуприподнялись, — я не хочу…

Но они, похоже, ничего не желали слушать. Один из них потянулся за арбалетом.

— Ну и черт с вами, — Ваймс схватил с ближайшего кухонного стола мясной нож и метнул.

Метание ножей требует искусства, и даже если вы им овладели, надо ещё, чтобы повезло с ножом. Иначе он делает именно то, что сделал нож Ваймса, а именно: улетает в неопределенном направлении.

Уворачиваясь от ножа, стражник с арбалетом наклонился в сторону, потом выпрямился и уже было прицелился, но тут обнаружил, что спусковой механизм бережно блокируется чьим-то сиреневым ногтем. Стражник оглянулся. Библиотекарь стукнул его прямо по макушке шлема.

Другой стражник попятился, бешено размахивая руками.

— Нет-нет-нет! — запричитал он. — Мы просто не поняли друг друга! Извините, извините, что вы там говорили? Ой, какая симпатичная обезьянка!

— О боги, — вздохнул Ваймс. — Зря ты так его назвал.

Игнорируя последовавшие затем вопли ужаса, он принялся осматривать полки и столы, пока не нашел огромный нож для разделки туш. Мечи ему никогда не нравились, как-то неуверенно себя с ними чувствуешь, однако нож для разделки туш — дело другое. В нем есть вес. У него есть цель. Меч бывает овеян ореолом благородства (если, конечно, не принадлежит тому же Шноббсу — тогда в нем больше ржавчины, чем чего бы то ни было ещё), зато нож для разделки туш обладает огромной практической ценностью — он очень быстро рубит на мелкие кусочки.

Оставив за спиной наглядный урок биологии, — заключавшийся в том, что ни одна «обезьянка» не способна поднять человека в воздух и трясти его, держа за щиколотки, — Ваймс нашел весьма многообещающую дверь и поспешно открыл её. Она вела на большую, мощенную булыжником площадь рядом со дворцом. Быстро сориентировавшись, он…

В воздухе над головой Ваймса что-то грохнуло. А затем с небес обрушился ветер, сбивая его с ног.

Король Анк-Морпоркский, расправив крылья, сделал плавный разворот и приземлился на дворцовые ворота. Когда он переступил с лапы на лапу, когти его оставили в камне глубокие шрамы. Солнце заиграло на аркообразной спине. Дракон вытянул шею, с ленивым ревом испустил шквал пламени и вновь поднялся в воздух.

Ваймс издал горлом животный — млекопитающе-животный — звук и пустился бежать по опустевшим улицам.

Наследственный особняк Овнецов наполняло молчание. Парадная дверь раскачивалась на петлях, впуская внутрь обычный, плохо воспитанный ветер, который шатался по покинутым комнатам, совал повсюду нос и выискивал пыль на мебели. Завиваясь, ветер поднимался по лестнице, с грохотом распахивал дверь спальни Сибиллы Овнец, звякал пузырьками на туалетном столике и шуршал страницами «Балезней Драконов».

Человек, владеющий основами скорочтения, мог бы познакомиться с симптомами всех основных драконьих болезней, начиная с Аригинального Плоскостопия и заканчивая Яичной Горячкой.

А внизу, в приземистом, теплом и душном сарае, все без исключения дракончики смотрели на Эррола, который сидел в центре своего загона, раскачиваясь из стороны в сторону и тихо постанывая. Из ушей у него медленно валил белый дым. Повисев в воздухе, кольца дыма постепенно опускались на пол. Из глубины взбухшего живота доносились сложные взрывчатые гидравлические шумы, как будто взмокшая от напряжения команда гномов, работающая под проливным дождем, пыталась бурить скальную толщу.

Ноздри Эррола раздувались и даже как будто предпринимали попытки повернуться вокруг своей оси.

Вытягивая шеи над загородками, другие дракончики боязливо наблюдали за своим товарищем.

Раздался ещё один далекий желудочный рев. Эррол болезненно заерзал.

Драконы переглянулись. Затем, один за одним, они осторожно легли на пол и прикрыли лапками морды.

Шноббс склонил голову набок.

— Выглядит очень многообещающе, — критически заметил он. — Похоже, мы почти у цели. Думаю, что шанс попасть дракону в язвимые органы, если лицо у тебя вымазано сажей, язык высунут, а сам ты стоишь на одной ноге и распеваешь «Песню про Ежика», равняется… Эй, Моркоу, чему там он равняется?

— Этот шанс примерно один на миллион, — тоном специалиста ответствовал Моркоу.

Колон недоверчиво воззрился на своих товарищей.

— Слушайте, ребята, — сказал он, — надеюсь, вы не прикалываетесь, а?

Взгляд Моркоу обратился в сторону площади.

— О черт, — тихо произнес он.

— Что такое? — всполошился Колон, оглядываясь.

— Там какую-то женщину приковывают цепями к скале!

Стражники перегнулись через парапет. Огромная толпа, выстроившаяся по периметру площади, безмолвно взирала на белую фигуру, тщетно бившуюся в руках полудюжины дворцовых стражников.

— Интересно, откуда они взяли скалу? — спросил Колон. — Мы ведь на суглинке стоим.

— Шикарная девка, рослая, кем бы она там ни была, — одобрительно заметил Шноббс, когда один из стражников откатился кубарем в сторону и распростерся на земле. — Теперь этот парень недели три не будет знать, чем заняться вечерами. Правым коленом у неё удар что надо!

— Мы её знаем? — спросил Колон.

Моркоу прищурился.

— Это ведь госпожа Овнец, — наконец вымолвил он с отпавшей челюстью.

— Не может быть!

— Он прав. Причём, она одета в одну ночную рубашку, — подтвердил Шноббс.

— Вот гады! — Колон схватил лук и зашарил в поисках стрелы. — Я им сейчас устрою язвимые органы! Так обращаться с настоящей госпожой! Позор!

— Э-э, — вставил Моркоу, посмотрев через плечо. — Сержант?

— Ну надо же, до чего дошли! — бормотал Колон. — Приличная женщина не может пройти по улице без того, чтобы её не сожрали! Ну ладно, паскудники, готовьтесь, сейчас вы у меня… вы у меня… географией станете…

— Сержант! — настойчиво повторил Моркоу.

— Историей, а не географией, — поправил Шноббс. — Ты все перепутал. Нужно говорить «историей». «Все! Теперь вы стали историей!» — говоришь ты и…

— Какая разница! — отрезал Колон. — Ну-ка, ну-ка…

— Сержант!

Шноббс тоже оглянулся.

— Вот дерьмо, — произнес он.

— Нет, я не промахнусь… — бормотал Колон, прицеливаясь.

— СЕРЖАНТ!

— Да заткнитесь вы, я не могу сосредоточиться, когда вы вопите…

— СЕРЖАНТ, ОН УЖЕ ЛЕТИТ!

Дракон набирал скорость.

Пьяные крыши Анк-Морпорка сливались в одно размазанное пятно, и, пролетая над ними, взмахами крыльев дракон выражал свое презрение к столь жалкому зрелищу. Он вытянул шею вперед, пламя из ноздрей струилось вдоль тела и оставляло позади огненный след. От этого полета сотрясалось небо.

Руки Колона тряслись. Дракон, казалось, целился ему прямо в горло, и надвигался он быстро, слишком быстро…

— Вот он! — Моркоу посмотрел в сторону Пупа, на тот случай, если боги забыли, зачем они там сидят, и добавил медленно и отчетливо: — Шанс один на миллион, должно получиться!

— Стреляй в чертову скотину! — завопил Шноббс.

— Беру на мушку, ребята, я как раз беру его на мушку, — дрожащим голосом откликнулся Колон. — Не беспокойтесь, парни, я ведь говорил, это моя счастливая стрела. Первоклассная стрела, эта стрела, она у меня ещё с тех пор, как я совсем молодой был, во что я только ею не попадал, вы бы поразились, если б узнали, так что будьте спокойны.

Он прервался. С неба на крыльях ужаса спускался кошмар.

— Э-э, Моркоу? — робко спросил Колон.

— Да, сержант?

— А твой дедушка случайно не рассказывал, как ВЫГЛЯДЯТ эти самые язвимые органы?

В следующую секунду дракон уже не приближался, он был здесь, пролетал в нескольких футах над ними — текучая мозаика чешуи и грома, он заполнил собой все небо.

Колон выстрелил.

Стрела взмыла вверх, прямо к цели.

Ваймс полубежал, полуспотыкался о мокрые булыжники. Он задыхался и опаздывал.

«Так не бывает, — проносились в его голове безумные мысли. — Герой всегда разделывает чудовище под орех и всегда появляется в самый последний момент. Только, наверное, этот последний момент прошел пять минут назад.

Да и не герой я вовсе. Я в плохой форме, и мне надо бы промочить горло, а зарплата моя — пара долларов в месяц, не считая плюмажных. Это не заработок героя. Герои грабастают королевства и принцесс, регулярно делают физические упражнения, а когда улыбаются, то солнечный луч играет у них на зубах и загорается звездочкой — дзынь! Сволочи они, эти герои».

Глаза щипало от пота. Волна адреналина, которая вынесла его из дворца, отхлынула и теперь требовала платы за труды.

Он споткнулся и ухватился за стену, чтобы не упасть, а сам тем временем, как рыба, выброшенная на песок, хватал ртом воздух. И тут в поле его зрения попали какие-то фигуры на крыше.

«О нет! — подумал он. — Они ведь тоже не герои. Интересно, они хоть понимают, во что ввязались?»

Это был тот самый шанс — один на миллион. И кто сможет с уверенностью утверждать, что где-то, в одной из миллионов возможных вселенных, он не сработал?

Именно от таких вещей боги получают истинное наслаждение. Хоть и есть такой Шанс, который иногда переигрывает даже богов, против него успешно выступают девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять прочих шансов…

В данной отдельно взятой вселенной стрела благополучно отскочила от драконьей чешуи и со свистом канула в лету.

Колон, не веря своим глазам, смотрел, как над головой проносится драконий хвост.

— Она… не попала, — одними губами выговорил он. — Но она не могла не попасть! — Он устремил воспаленные глаза на двух товарищей. — Ведь, черт возьми, это был тот самый последний, отчаянный шанс — один на миллион!

Дракон сложил крылья, обогнул массивным телом воображаемую воздушную ось и приземлился на крыше.

Моркоу схватил Шноббса за пояс и положил руку на плечо Колона.

Сержант рыдал от ярости и разочарования.

— Чертов шанс на чертов миллион! Черт его побери!

— Слушай, сержант…

Дракон изрыгнул пламя.

Это была прекрасно контролируемая полоса плазмы. Она прошла сквозь крышу, как сквозь масло.

Прорезала лестничные клетки.

С треском вгрызлась в древнюю кладку и, как бумагу, скрутила перекрытия. Вспорола трубы.

Словно кулак разъяренного бога, она один за одним проламывала потолки, пока не добралась до большого медного чана с тысячами галлонов свежеприготовленного, хорошо выдержанного пойла, чем-то, быть может, похожего на виски. Например, горючестью.

Пламя охватило чан.

К счастью, шансы, что в таком взрыве кто-нибудь уцелеет, равнялись точнехонько единице на миллион.

Огненный шар рос, как… скажем, как роза. Как гигантская оранжевая роза в желтых прожилках. Она подняла на себе крышу и завернула в неё ошалевшего дракона, а потом зашвырнула его высоко в небо, послав следом кипящее облако из щепок и осколков труб.

Люди завороженно смотрели, как сверхгорячая взрывная волна уносит чудовище в небесную высь. Им было не до Ваймса, который, хрипло дыша и ругаясь, пробивался сквозь толпу.

Растолкав плечами выстроившихся в ряд дворцовых стражников, он, спотыкаясь и оскальзываясь, заторопился к центру площади. В этот момент никто не обращал на него внимания.

Он остановился.

Это была вовсе не скала, потому что Анк-Морпорк стоял на суглинке. Всего лишь огромный кусок цементированной кладки тысячелетней давности, вывернутый из городского фундамента. Анк-Морпорк был настолько древним городом, что строился в общем и целом на Анк-Морпорке.

Кусок приволокли в центр площади, и к нему цепями приковали госпожу Сибиллу Овнец. Одета она была во что-то белое — видимо, в ночную рубашку — и в огромные резиновые сапоги. Вид у неё был как после хорошей рукопашной. На какой-то краткий миг Ваймс ощутил прилив сочувствия к прочим участникам этой рукопашной. Госпожа Овнец бросила на него взгляд, исполненный чистой, неразбавленной ярости.

— Вы!

— ТЫ!

Он неопределенно помахал рукой.

— Но почему вы?.. — начал было он.

— Капитан Ваймс, — отчеканила она, — вы меня очень обяжете, если перестанете размахивать этой штукой прямо у меня перед носом и примените её по назначению!

Ваймс не слушал.

— Тридцать долларов в месяц! — бормотал он. — И ради этого они погибли! Тридцать долларов! А я ещё лишил Шноббса надбавки. Но я был вынужден это сделать! Ну, то есть, этот человек мог кого угодно довести до белого каления!

— Капитан Ваймс!

Он сфокусировал взгляд на разделочном ноже.

— Ох! — опомнился он. — Да. Верно!

Это был хороший нож из нержавеющей стали, ну а цепи были сделаны из довольно престарелого и к тому же ржавого железа. Ваймс принялся вышибать цепи. Из камней сыпались искры.

Толпа молча наблюдала, однако несколько дворцовых стражников заторопились в сторону Ваймса.

— Какого черта ты тут делаешь? — спросил один, видимо относящийся к тем людям, которые не могут похвастать живым воображением.

— А ты какого черта тут делаешь? — прорычал в ответ Ваймс, отрываясь от цепей.

Стражники, обомлев, уставились на него.

— Чего?

Ваймс нанес по цепям ещё один удар. Несколько колец со звоном покатились по булыжнику.

— Слышь, ты, это я тебя спрашиваю… — начал один из стражников.

Локоть Ваймса попал ему под грудную клетку, и не успел тот рухнуть, как нога Ваймса нанесла удар другому стражнику прямо в коленную чашечку, в результате чего подбородок бедняги оказался как раз на нужном уровне, чтобы словить хороший удар вторым локтем.

— Отлично, — рассеянно произнес Ваймс и потер дико ноющий локоть.

Переложив нож в другую руку, он вновь замолотил по цепям, краем сознания отдавая себе отчет, что на подмогу пострадавшим торопятся их товарищи. Впрочем, торопились они тем самым характерным видом спешки, который свойствен только стражникам. Это был бег, который назывался «нас тут целая дюжина, пусть кто-нибудь другой поспеет первым». Сей бег словно бы говорил: «С виду этот тип легко способен убить, а мне не платят за то, чтобы меня убивали, так что, если бежать помедленнее, быть может, он уберется куда-нибудь подобру-поздорову…»

Зачем портить такой хороший день, гоняться за кем-то, ловить кого-то?..

Госпожа Овнец затрясла цепями и освободилась. Послышались жидкие приветственные возгласы, постепенно они становились все громче, аплодисменты росли и ширились. Даже в нынешнем состоянии духа жители Анк-Морпорка оставались самими собой: они всегда ценили хорошее зрелище.

Схватив обрывок цепи, госпожа Овнец обернула его вокруг упитанного запястья.

— Некоторые из этих стражников не умеют обращаться с…

— Не сейчас, не сейчас, — Ваймс схватил её за руку.

Но это было все равно, что тащить гору.

Аплодисменты резко оборвались.

За спиной у Ваймса послышался звук. Негромкий. Но обладающий какой-то особенной гадостностью. Это был звук когтей на четырех лапах, которые одновременно ударяются о брусчатку.

Ваймс посмотрел назад и вверх.

Шкуру дракона облепила сажа. Там и сям торчали обуглившиеся и все ещё дымящиеся обломки древесных балок. Величественную медную чешую покрывал черный налет.

Дракон опустил морду, остановив её в нескольких футах от Ваймса, и сфокусировал взгляд.

Бежать, наверное, не стоит, подумал Ваймс. Да и сил все равно нет.

Он почувствовал, как его рука тонет в руке госпожи Овнец.

— А так здорово все было придумано, — произнесла она. — Почти получилось.

Обуглившиеся и все ещё горящие обломки дождем падали на винокурню. Пруд превратился в покрытое пленкой пепла мусорное болотце. Из болотца, капая слизью, показался сержант Колон.

Цепляясь за траву, он выполз на сушу, подобно представителю некоей морской формы жизни, решившей пройти все стадии эволюции одним махом.

Шноббс к тому времени уже валялся на берегу. С его распростершегося тела стекала грязь пополам с водой.

— Эй, Шноббс, это ты? — встревоженно спросил сержант Колон.

— Я, сержант.

— Я так рад! — горячо воскликнул Колон.

— Зато я предпочел бы, чтобы это был кто-нибудь другой, сержант.

Вытряхнув воду из шлема, Колон замер.

— А где наш молодой Моркоу?

Шноббс еле-еле приподнялся на локтях.

— Понятия не имею, — ответил он. — Помню только: вот мы на крыше, а потом ка-ак сиганем оттуда…

Оба перевели взгляд на пепельные воды пруда.

— Надеюсь, — медленно произнес Колон, — он умеет плавать?

— Кто его знает. Он никогда об этом не упоминал. Там, в горах, не больно-то поплаваешь. Если хорошенько задуматься, — добавил Шноббс.

— Но, наверное, там были какие-нибудь прозрачно-синие водоемы и глубокие горные реки, — с надеждой в голосе проговорил сержант. — Хрустальные пруды в скрытых от глаз лощинах и все такое прочее. Не говоря уж о подземных озерах. Быть такого не может, чтобы он не умел плавать. Да в детстве он, должно быть, вообще не вылезал из воды.

Оба опять уставились на серую маслянистую поверхность.

— Скорей всего, это Защитное Приспособление, — рассудил Шноббс. — Наполнилось водой и утащило его в мутную глубину.

Колон мрачно кивнул.

— Я подержу твой шлем, — спустя некоторое время нарушил молчание Шноббс.

— Но ведь это я старший по званию!

— Верно. Но ты тоже можешь там увязнуть, поэтому нужно, чтобы здесь, на берегу, ждал тебя один из твоих лучших людей, готовый по первому зову броситься на помощь, разве не так? — рассудительно возразил Шноббс.

— Это… логично, — в конце концов согласился Колон. — Правильная мысль.

— Ну так давай!

— Но есть одно препятствие…

— Какое?

— Я не умею плавать.

— А как же ты тогда выплыл?

Колон пожал плечами.

— Я обладаю врожденной способностью к всплыванию.

Оба снова устремили взоры на мрачный пруд. Потом Колон перевел взгляд на Шноббса. Очень медленно Шноббс принялся расстегивать ремешок шлема.

— А что, там ещё кто-то остался? — послышался сзади голос Моркоу.

Оба оглянулись. Моркоу потряс головой, вытряхивая грязь из уха. За спиной у него дымились остатки винокурни.

— Я решил, надо по-быстрому разведать, что происходит, — браво произнес Моркоу, указывая на ворота, за которыми кончался двор и начиналась улица. Ворота эти висели на одной петле.

— О! — слабым голосом отозвался Шноббс. — Чертовски хорошо.

— За воротами переулок, — сообщил Моркоу.

— А дракона там нет? — подозрительно осведомился Колон.

— Ни драконов, ни людей — никого! — в голосе Моркоу слышалось нетерпение. Он извлек меч из ножен. — Пошли быстрей! — воскликнул он.

— Куда? — Шноббс вытащил из-за уха отсыревший бычок и теперь взирал на него с выражением глубокой скорби. Потом все равно попытался раскурить.

— Мы ведь хотим сражаться с драконом, правда?

Колон неловко поерзал.

— Это, конечно, да, но разве нельзя сначала сходить домой переодеться?

— И выпить чего-нибудь согревающего? — поддержал Шноббс.

— И поесть, — продолжал Колон. — Хорошую тарелку…

— Стыдитесь! — укоризненно воскликнул Моркоу. — Госпожа Овнец в беде, надо сражаться с драконом, а вы тем временем только и думаете, что о еде да о питье!

— Нет, я думаю не только об этом, — возразил Колон.

— Как знать, быть может, мы — единственные, кто стоит между городом и полным разрушением!

— Да, однако… — начал было Шноббс.

Моркоу схватил меч и принялся размахивать им над головой.

— Вот будь на вашем месте капитан Ваймс, он бы обязательно пошел! — воскликнул он. — Все за одного!

Смерив своих товарищей пылающим взором, он кинулся прочь со двора.

Колон глуповато посмотрел на Шноббса.

— Вот она, нынешняя молодежь.

— А что, этот один такой особенный? — не понял Шноббс. — Почему все за него должны драться с драконом?

Сержант вздохнул.

— Пошли, что ли?

— Ладно, ладно, иду…

Они неверным шагом выбрались в переулок. Там никого не было.

— Куда он подевался? — спросил Шноббс.

Моркоу выступил из тени, радостно улыбаясь во весь рот.

— Я знал, что могу на вас положиться, — сказал он. — За мной!

— Мальчишка какой-то странный, — заметил Колон, когда они, спотыкаясь, последовали за Моркоу. — Ты не замечал, ему всегда удается убедить нас следовать за ним?

— Нет, и все-таки этот один, он что, особенный? — не унимался Шноббс.

— Наверное, это голос у него такой. Убедительный.

— Можно я хоть раз побуду этим самым одним?

Патриций вздохнул и, заложив страницу, закрыл книжку. Судя по шуму, на улице происходило что-то крайне волнующее. Значит, стражников поблизости нет, вот и прекрасно. На обучение дворцовых стражников уходила куча денег, а патриций не любил тратить деньги зря.

Кроме того, стражники ему ещё пригодятся.

Он на цыпочках приблизился к стене и надавил на камень, на вид ничем не отличающийся от всех остальных камней. Однако ни один другой камень не смог бы произвести эффект, который произвел этот: массивная каменная плита с натужным скрежетом откатилась в сторону.

За плитой оказался тайник, содержащий целый ряд тщательно отобранных предметов: металлическая посуда, запасная одежда, несколько шкатулок с золотом и драгоценными камнями, инструменты. А ещё там был ключ. Правило номер два: никогда не строй темницу, из которой потом сам не сможешь выбраться.

Взяв ключ, патриций направился к двери. Когда защелки замка ушли вглубь хорошо смазанных пазов, он ещё раз задал себе вопрос: может быть, все-таки следовало сказать Ваймсу о ключе? Но капитан получал такое удовольствие, выламывая эту решетку… Нет, положительно, узнай он о ключе, это сказалось бы на нем очень плохо. Во всяком случае, его мировоззрению это могло повредить.

Лорд Витинари распахнул дверь и пустился в молчаливый путь по руинам своего дворца.

Руины сотрясались. Во второй раз за последние несколько минут город покачнулся.

Драконьи загоны взрывались. Окна лопались. Дверь, толкаемая волной черного дыма, сорвалась с петель и, медленно вращаясь, поплыла в воздухе — она так плыла, пока не врезалась в рододендроны.

В здании творилось нечто невообразимое, кто-то очень энергичный буквально накалял там события. Окна изрыгнули ещё одну волну дыма, густого, маслянистого и непроницаемого. Другая дверь сложилась сама в себя, а третья вяло опрокинулась на газон.

Болотные дракончики, полные решимости и бешено трепеща крыльями, вылетали из-под обломков, словно пробки из бутылок шампанского.

Дым продолжал валить. Однако в густой пелене просматривалось нечто — раскаленная белая точка, которая медленно поднималась.

Разнеся в щепки оконную раму, точка вырвалась на свободу и, оставив далеко позади собственный дым, устремилась в анк-морпоркские небеса. Это был Эррол, и на его макушке ещё вращался осколок черепицы.

Солнечный свет играл на серебристой чешуе Эррола, когда дракончик парил на девяностофутовой высоте, медленно поворачиваясь и изящно балансируя на собственном пламени…

Ваймс, находящийся на площади и ожидающий своего скорого конца, вдруг понял, что стоит разинув рот. Он срочно подобрал нижнюю челюсть.

В городе настала полная тишина. Единственным звуком был звук полета Эррола — дракончик все продолжал набирать высоту.

«Они могут перестраивать свои внутренние органы, — ошеломленно думал Ваймс. — В зависимости от обстоятельств. Этот дракон перестроил свои органы так, что они стали работать в обратном направлении. Но эти штуки, его гены… должно быть, это с самого начала было в нем заложено. Ничего удивительного, что у бедолаги такие короткие крылья. Его организм, наверное, знал, что они ему все равно не понадобятся, разве только чтобы рулить.

О боги. Я вижу первого в истории дракона, который изрыгает пламя ЗАДОМ НАПЕРЕД».

Набравшись мужества, он поднял голову и посмотрел вверх. Гигантский дракон застыл на месте, фокусируя взгляд огромных, налитых кровью глаз на крошечном существе.

В грозном реве пламени и грохоте воздуха король Анк-Морпоркский взлетел. О простых смертных он уже и думать забыл.

Ваймс резко повернулся к госпоже Овнец.

— Как они дерутся? — его охватило лихорадочное волнение. — Как драконы дерутся?

— Я… ну, они просто изрыгают пламя и шлепают друг друга крыльями, — сообщила она. — То есть так дерутся болотные драконы, а благородные… Знаешь, никто почему-то не видел, как дерутся благородные драконы, — она похлопала ладонями по бокам. — Но у меня должны быть заметки на эту тему, где-то в записной книжке, я всегда ношу её с собой…

— В НОЧНОЙ РУБАШКЕ!

— Самые лучшие идеи приходят тебе в голову, когда ты лежишь в постели. Я всегда это говорила.

Языки пламени устремились в сторону Эррола, но дракончик легко ушел от них. Король попытался развернуться в воздухе. Эррол с легкостью нарезал вокруг него дымные круги, сплетая из них этакую «колыбель для кошки», а его враг лишь беспомощно метался из стороны в сторону. В сторону болотного дракончика снова полетел шквал пламени, но и этот залп промахнулся.

Толпа наблюдала, не дыша и не произнося ни слова.

— Наше вам, капитан, — раздался чей-то располагающий к себе голос.

Ваймс перевел взгляд в сторону его источника. Застоявшееся болотце, замаскированное под Шноббса, глупо заулыбалось.

— А я думал, вы все погибли!

— Совсем нет, — сообщил Шноббс.

— О! Хорошо, — ответ не самый удачный, но что ещё тут сказать?

— Ну как драчка?

Ваймс опять посмотрел вверх. На город спиралями опускались дымные следы.

— Боюсь, ничего у него не получится, — заметила госпожа Овнец. — О! Привет, Шноббс.

— Добрый день, госпожа, — ответил Шноббс, браво прикасаясь к тому, что считал чубчиком.

— Почему это не получится? — возразил Ваймс. — Вы только посмотрите, как он летает! А ведь он пока не нанес ни одного удара!

— Да, но его пламя несколько раз попало в большого дракона. Непохоже, чтобы это возымело какое-то действие. Наверное, оно недостаточно горячее. Эррол отлично увертывается. Но все это вопрос везения. Одно-единственное попадание — и пшик!

Слова медленно впитались, потом переварились.

— То есть вы хотите сказать, — медленно проговорил Ваймс, — что все это только… только работа на зрителей? Он там выделывается, просто чтобы ПРОИЗВЕСТИ ВПЕЧАТЛЕНИЕ!

— Он не виноват, — раздался голос материализовавшегося у них за спинами Колона. — У собак ведь точно так же, сам вспомни. Какой-нибудь писклявой моське и в голову не приходит, что она кидается на здоровенную псину. У моськи просто чешутся лапки.

Оба дракона, по-видимому, решили избрать типично клатчскую тактику боя — то есть на расстоянии. Ещё одно кольцо дыма, ещё одна волна белого пламени — и оба отступили на несколько сотен ярдов.

Король Анк-Морпоркский парил, быстро взмахивая крыльями. Высота. В ней все дело. Когда дракон дерется с драконом, высота — вот главный козырь.

Эррол балансировал на собственном пламени. Судя по его морде, он размышлял.

Затем небрежно, так, словно парить на собственных желудочных газах драконы научились ещё миллионы лет назад, он взбрыкнул задними ногами, сделал сальто-мортале и устремился прочь. Какое-то мгновение он ещё виднелся серебряной полоской, а потом исчез за городскими стенами.

Его исчезновение сопровождалось единодушным стоном десяти тысяч глоток.

Ваймс только руками всплеснул.

— Не стоит так волноваться, — поторопился успокоить начальника Шноббс. — Он… он, наверное, улетел, чтобы… чтобы выпить там, перекусить. Или что-нибудь в том же роде. Может, это у них закончился первый раунд.

— Да, но он слопал наш чайник и кучу других вещей, — неуверенно возразил Колон. — Такой чайникоед просто так не убежит. По-моему, логично. Существо, способное слопать чайник, просто так не убегает.

— А моя жидкость для полировки лат — её он тоже выпил, — вставил Моркоу. — А стоит она почти доллар за банку.

— Вот-вот, — обрадовался поддержке Колон. — И я про то же!

— Послушайте, — Ваймс всеми силами пытался сохранить выдержку. — Эррол симпатичный дракончик, и нравился мне не меньше, чем вам, симпатяга он, что тут скажешь. Но сейчас он поступил очень разумно. Да вы сами рассудите, зачем ему сгорать заживо — только ради того, чтобы спасти нас? Никто так не поступает. И на его месте вы бы тоже удрали.

Большой дракон гордо прошелся (если можно так сказать о парящем в воздухе драконе) над площадью, после чего взял и спалил ближайшую башню. Он победил.

— Никогда не видела ничего подобного, — заметила госпожа Овнец. — Обычно драконы дерутся до смерти.

— Наконец-то вывели одного с мозгами, — угрюмо сказал Ваймс. — Давайте смотреть в лицо фактам: шанс, что дракон размером с Эррола победит такого гигантского монстра, один на миллион.

Воцарилось молчание того типа, которое наступает, когда кто-нибудь вдруг берет самую прекрасную ноту на свете и мир замирает от восторга.

Стражники переглянулись.

— Один на миллион? — с нарочитым равнодушием переспросил Моркоу.

— Определенно, — ответил Ваймс. — Один на миллион.

Стражники опять переглянулись.

— Один на миллион, — повторил Колон.

— Один на миллион, — согласился Шноббс.

— Точно, — подтвердил Моркоу. — Один на миллион.

Последовала ещё одна насыщенная электричеством пауза. Члены рядового состава гадали, кто из них первым произнесёт это.

Сержант Колон набрал в грудь побольше воздуха.

— Но он может сработать, — выдохнул он.

— О чем ты? — резко произнес Ваймс. — Да это даже вообразить невозможно. Сам представь…

Шноббс пихнул его локтем под ребро и указал вдаль.

Там показался черный столб. Ваймс прищурился. Оставляя позади клубы дыма, на всех парах и все ещё набирая скорость, по направлению к городу неслась серебристая пуля.

Большой дракон тоже её увидел. Он вызывающе изрыгнул пламя и набрал высоту, взбивая огромными крыльями воздух.

Теперь уже можно было разглядеть пламя Эррола, раскаленное почти до синевы. Внизу с невероятной скоростью убегала прочь равнина, а скорость все росла.

Король-дракон выпустил когти. Он почти ухмылялся.

«Эррол собирается врезаться в него, — подумал Ваймс. — О боги, помогите нам всем, да он же настоящий метеор…»

Над полями происходило что-то странное. За спиной у Эррола, на некотором расстоянии от него, земля, казалось, вспахивалась сама собой и вставала дыбом, выбрасывая в воздух капустные кочаны. Дождем опилок взорвалась живая изгородь…

В полнейшей тишине Эррол миновал городскую стену — нос смотрит вверх, крылья сложены, лишь иногда совершают крохотные направляющие взмахи, и все тело как будто сточилось, превратившись в простой конус с пламенем на одном конце. Его противник изрыгнул огненную струю; Эррол, еле заметно шевельнув обрубком крыла, с легкостью отклонился от прежней траектории движения. В следующую секунду он опять исчез — можно было видеть лишь точку, которая все в той же загадочной тишине набирала скорость, направляясь к морю.

— Он промахнулся, — пояснил Шноббс.

Воздух вздрогнул. По городу прокатилась волна бесконечных громовых раскатов, разбивая черепицу, опрокидывая трубы. Короля-дракона волна захватила на лету. Она расплющила его и закрутила, словно пену в стиральной машине. Ваймс, прикрывая уши, смотрел, как гигантский дракон в отчаянии изрыгает пламя, крутясь в центе спирали разъяренного огня.

Его крылья потрескивали магией. Дракон выл, будто сломанная сирена. Затем, безумно тряся головой, начал выписывать широкие круги.

Ваймс застонал. Он пережил то, чего не пережила кирпичная кладка. Что же нужно, чтобы победить его? Нет, с ним невозможно бороться, подумал Ваймс. Его нельзя сжечь, нельзя раздавить. С ним ничего нельзя сделать.

Дракон приземлился. Это было совсем не идеальное приземление. Идеальное приземление не сопровождается разрушением зданий. Оно было медленным — оно длилось очень долго, и в процессе приземления дракон ободрал внушительную часть города.

Беспорядочно хлопая крыльями, раскачивая шеей и брызгая пламенем, дракон тащил за собой гору мусора из бревен и соломы. Кое-где длинный след его разрушительного приземления занялся пламенем.

В конце концов он затих в конце борозды, почти погребенный под грудой бывших образцов архитектуры баракко.

Воцарившаяся вслед за этим тишина нарушалась лишь криками граждан, пытавшихся организовать очередную ведерную цепочку для тушения пожаров.

Потом люди задвигались.

Если бы в этот момент кто-то посмотрел на Анк-Морпорк с высоты, то ему показалось бы, что он видит нечто вроде встревоженного муравейника. Темные фигуры, сливаясь в толпы и потоки, текли в направлении поверженного дракона.

Большинство фигур были вооружены.

Многие — копьями и пиками.

Некоторые — мечами.

И все они стремились к одной цели.

— Знаете, что? — громко произнес Ваймс. — Это будет первый в мире демократически убитый дракон. Один человек, один удар.

— Тогда ты должен остановить их. Нельзя позволить им убивать его! — воскликнула госпожа Овнец.

Ваймс замигал.

— Пардон? — не понял он.

— Он же ранен!

— По-моему, госпожа, мы этого и добивались. Кроме того, он всего-навсего оглушен, — возразил Ваймс.

— Но нельзя же, чтобы его убивали вот так… — настойчиво повторила госпожа Овнец. — Бедняжка!

— Но что вы в таком случае предлагаете? — все-таки не сдержался Ваймс. — Дать ему укрепляющую дозу дегтя и положить баиньки в уютную корзинку перед камином?

— Это хладнокровное убийство!

— Прекрасно! И оно мне по вкусу!

— Но ведь это дракон! Он всего лишь следует повелениям собственной природы! И он бы никогда не пришел сюда, если бы люди оставили его в покое.

«Он чуть её не сожрал, а она ещё думает о таких вещах», — про себя поразился Ваймс. Но тут он заколебался. Пожалуй, то, что он её едва не сожрал, дает ей право голоса…

Они со злостью уставились друг на друга, однако никто не желал уступать. Но тут, отчаянно прыгая с ноги на ногу, к ним бочком приблизился сержант Колон.

— Нам стоит вмешаться, капитан, — сказал он. — Иначе сейчас здесь случится кровавое убийство!

Ваймс замахал на него руками.

— Лично я считаю, — пробормотал он, избегая разгневанного взора госпожи Овнец, — что он сам на это напросился. Приближается час расплаты.

— Это вовсе не час расплаты, — уточнил Колон. — Это Моркоу. Он арестовал дракона.

На некоторое время Ваймс умолк.

— В каком смысле АРЕСТОВАЛ! — наконец уточнил он. — Надеюсь, ты не то имеешь в виду, что, как мне кажется, ты имеешь в виду?

— Может, и то, — неуверенно ответил Колон. — А может, и не то. В общем, сэр, Моркоу как подбежит к дракону, сэр, как схватит его за крыло да как закричит: «Эй, парень, ты попался! Теперь ты арестован Городской Стражей!» Я собственным глазам-ушам не поверил. Но самое главное, сэр…

— Что такое?

Сержант неловко переминался с ноги на ногу.

— Капитан, ты как-то сам говорил, что с заключенными нельзя жестоко обращаться…

Стропило было довольно громоздкое и тяжелое. Поэтому махалось им медленно, зато, когда оно врезалось в самую гущу толпы, толпа откатилась назад, да там и осталась.

— А теперь ВНИМАНИЕ! — Моркоу втянул стропило назад и откинул шлем. — У меня нет никакого желания объяснять то же самое ещё раз. Все поняли?

Ориентируясь на возвышающуюся на груде из щебня и дракона громоздкую фигуру, Ваймс плечами пробивал дорогу сквозь плотную толпу! Держа стропило, точно посох, Моркоу медленно повернулся. Его взгляд был подобен лучу маяка. Куда бы он ни упал, люди опускали оружие, и вид у них делался уже не столь грозный, а просто надутый и такой, будто им становилось очень не по себе.

— Я должен предостеречь вас, — продолжал Моркоу, — чинить препятствия офицеру, находящемуся при исполнении обязанностей, — серьезное преступление. И на любого, кто посмеет бросить в эту сторону камень, я обрушусь тонной кирпичей.

От его шлема отскочил камень. По толпе прокатилась волна смешков.

— Ату его!

— Правильно!

— Очень надо, чтобы стражники тут командовали!

— Откуда он такой взялся? Стражник-абордажник!

— Да! Вот именно!

Ваймс притянул к себе сержанта.

— Иди и организуй побольше веревок. Как можно толще. Думаю, можно… О, можно связать ему крылья и завязать пасть, чтобы он не мог изрыгать пламя.

Колон ответил немигающим взглядом.

— Ты это серьезно, капитан? Мы действительно будем его арестовывать?

— Исполняй, что тебе приказано!

«Он уже арестован, — думал Ваймс, пробиваясь вперед. — Лично я предпочел бы просто сбросить его в море, но он был арестован, и теперь надо или действовать соответственно, или отпустить его».

При виде разъяренной толпы его собственные чувства по поводу проклятого чудовища куда-то испарились. Ну что с ним можно сделать? Судить его справедливым судом, ответил он сам себе, а потом казнить. Не просто убить, а казнить по закону. Убийствами занимаются всякие герои в глуши. А в городах даже думать о таком нечего. Или, точнее, думать можно, но, чем пытаться воплотить эти мысли на практике, лучше не откладывая в долгий ящик сжечь весь город дотла и начать все заново. Нужно действовать… в общем, по той самой книге, что таскает с собой Моркоу.

«Вот оно. Мы испробовали все. Почему бы теперь не попробовать действовать по этой книжице?

Так или иначе, — добавил он мысленно, — там, на груде кирпича, городской стражник. Мы должны держаться вместе. Потому что больше никто за нас не заступится».

Впереди него некая тяжеловесная фигура замахнулась осколком кирпича.

— Только брось этот кирпич, и ты покойник, — предупредил Ваймс, быстро подныривая громиле под руку и продолжая путь сквозь толпу, пока горе-бросатель в изумлении оглядывался по сторонам.

Ваймс принялся вскарабкиваться на гору щебня. Моркоу в угрожающем жесте приподнял дубину.

— О, это вы, капитан Ваймс, — произнес он, узнавая Ваймса и опуская стропило. — Разрешите доложить, я арестовал это…

— Вижу, вижу, — кивнул Ваймс. — Какие-нибудь предложения по поводу того, что делать дальше?

— О да, сэр. Сейчас я должен зачитать ему права.

— А кроме зачитывания прав?

— Кроме этого, я не очень знаю, что делать.

Ваймс осмотрел части дракона, проглядывающие из-под щебенки. Попробуй убей такую громадину. Да на это целый день уйдет.

От грудной пластины отрикошетил камень.

— Кто это сделал?

Голос хлестнул как плеть. Толпа затихла.

Сибилла Овнец, пылая взором, забралась вверх по обломкам и окинула толпу взбешенным взглядом.

— Я спрашиваю, — повторила она, — кто это сделал? Если тот, кто это сделал, не признается, я ЧРЕЗВЫЧАЙНО рассержусь! Позор вам всем!

Она целиком и полностью завладела вниманием собравшихся. Несколько человек с камнями в руках или другими предметами для швыряния наготове тихонько уронили улики на землю.

Ветер развевал остатки ночной рубашки, а благородная госпожа Овнец тем временем приняла новую живописную позу.

— Вот он, ДОБЛЕСТНЫЙ капитан Ваймс…

— О боги, — тихо пробормотал Ваймс и надвинул шлем на глаза.

— …И его НЕУСТРАШИМЫЕ люди! Они взяли на себя ТРУД прийти сюда сегодня, чтобы спасти ваш…

Ваймс схватил Моркоу за руку и, таща его за собой, передислоцировался на заднюю, скрытую от толпы сторону щебеночной горы.

— С вами все в порядке? — выразил беспокойство младший констебль. — Вы весь красный.

— Ты только не начинай! — рявкнул Ваймс. — Хватит с меня кривых ухмылочек Шноббса и сержанта.

К изумлению капитана, Моркоу по-товарищески похлопал его по спине.

— О, я знаю, каково это, — с сочувствием произнес он. — Дома я дружил с одной девушкой по имени Мятка, так у неё отец…

— Слушай, я в последний раз повторяю: между нами ничего, абсолютно ничего… — начал было Ваймс.

Сзади задребезжало. Вниз сорвалась небольшая лавина из штукатурки и тростника. Щебенка задвигалась и открыла один глаз. Плавающий в налитом кровью озере громадный черный зрачок попытался сфокусироваться на двоих стражниках.

— Наверное, мы сошли с ума, — произнес капитан.

— Отнюдь, — обнадежил Моркоу. — Прецедентов масса. В тысяча сто тридцать пятом году арестовали курицу — за кудахтанье в мясленницу. А во времена режима лорда Капканса Психопатического казнили колонию летучих мышей — за систематическое нарушение комендантского часа. Это было в тысяча четыреста первом. Кажется, в августе. Замечательное время для закона, эти годы, — мечтательно добавил Моркоу. — А в тысяча триста двадцать первом осудили на казнь облачко — за то, что закрыло солнце в самом разгаре церемонии коронации графа Харгата Умалишенного.

— Надеюсь, Колону удалось найти какую-нибудь… — Ваймс прервался на полуслове. — Но как, — вопросил он, — как можно казнить облако?

— Граф постановил забить его камнями, — объяснил Моркоу. — По имеющимся данным, в процессе казни погиб тридцать один человек.

Моркоу вытащил свою записную книжку и строго посмотрел на дракона.

— Как вы думаете, он нас слышит? — спросил он.

— Наверное, да.

— В таком случае приступим. — Моркоу прокашлялся и заговорил, обращаясь к оглоушенной рептилии. — Мой долг предупредить вас, что ваш случай представляется на рассмотрение на основании одного или всех из нижеследующих пунктов. Вы обвиняетесь в том, что: Один, (Один) а, восемнадцатого грюня или около того в месте, известном под названием переулок Нежности, что в Тенях, вы противозаконно изрыгнули пламя способом, чреватым тяжкими телесными повреждениями, в нарушение Статьи Семь Акта о Производственных Процессах от 1508 года; а также в том, что: Один, (Один) бэ, восемнадцатого грюня или около того в месте, известном под названием переулок Нежности, что в Тенях, вы стали причиной или причиной причины смерти шести человек…

Ваймс гадал, сколько ещё времени вес обломков сможет держать чудовище. Судя по длине списка обвинений, потребуется недели три, не меньше.

Толпа умолкла. Даже Сибилла Овнец застыла в изумлении.

— В чем дело? — обратился Ваймс к морю задранных голов. — Вы что, никогда не видели, как арестовывают дракона?

— …Шестнадцать, (Три) бэ, примерно в ночь на двадцать четвертое грюня вы сожгли или послужили причиной сжигания помещения, известного под названием Старая Штаб-Квартира Ночной Стражи, что в Анк-Морпорке, скобки открываются, стоимость помещения двести долларов, скобки закрываются; а также в том, что: Шестнадцать, (Три) вэ, примерно в ночь на двадцать четвертое грюня, будучи замеченным находящимся при исполнении служебных обязанностей офицером Ночной Стражи…

— По-моему, стоит поторопиться, — прошептал Ваймс. — Он начинает шевелиться. Обязательно зачитывать все?

— Пожалуй, можно подвести итог, — ответил Моркоу. — В исключительных обстоятельствах, в соответствии с Правилами Брегга…

— Ты, может быть, удивишься, Моркоу, но обстоятельства уже исключительные, — воскликнул Ваймс. — И они станут ПОРАЗИТЕЛЬНО исключительными, если Колон не поторопится со своей веревкой.

Дракон сделал усилие подняться. Обломки задвигались и лавиной покатились вниз. Раздался глухой стук — в сторону полетел тяжелый брус. Пытаясь избежать удара, толпа отхлынула.

Именно в этот момент над крышами вновь показался Эррол. Он двигался серией крохотных взрывов, оставляя за собой след из дымных колец. Сделав низкий нырок, он прогудел над толпой. Передние ряды, спотыкаясь, попятились.

А ещё Эррол ревел, как сирена.

Король Анк-Морпоркский отчаянно напрягся, пытаясь выбраться из-под обломков. Схватив Моркоу, Ваймс увлек его вниз, за собой.

— Он вернулся, чтобы нанести последний удар! — прокричал он. — А все это время ему понадобилось, наверное, чтобы затормозить!

Сейчас Эррол парил над поверженным драконом и издавал вопли, достаточно пронзительные, чтобы заставлять лопаться бутылки.

Большой дракон высунул голову. Каскадом посыпалась штукатурка. Он разинул пасть, но вместо потока белого пламени, который Ваймс, сжав зубы, ждал, из пасти вырвался лишь звук. Такой звук мог бы издать котенок. Следует признать, что речь здесь идёт о котенке, мяукающем в рупор на дне глубокой пещеры, но все-таки о котенке.

Гигантское существо нетвердо встало на ноги, расшвыривая во все стороны сломанные пики. Огромные крылья взмахнули, осыпая ближайшие улицы дождем из пыли и тростниковых обломков. Некоторые со звоном ударились о шлем сержанта Колона — он торопился обратно с намотанным на руку шнурком, смахивающим на бельевую веревку.

— Ты даешь ему подняться! — прокричал Ваймс, отталкивая сержанта подальше, в безопасную зону. — Ты не должен позволять ему встать, Эррол! Не позволяй ему вставать!

Госпожа Овнец нахмурилась.

— Это неправильно, — возразила она. — Обычно они никогда так не дерутся. Как правило, победитель убивает проигравшего.

— Вот хороший обычай! — воскликнул Шноббс.

— А потом ровно в половине случаев сам взрывается от радости.

— Посмотри, это же я! — проревел Ваймс, стараясь привлечь внимание безразлично парящего над ареной событий Эррола. — Я купил тебе пушистый мяч! Тот самый, с колокольчиком! Ты не можешь нас подвести!

— Послушай, подожди-ка минутку, — госпожа Овнец успокаивающе взяла Ваймса за руку. — По-моему, мы подходим к вопросу не с той стороны…

Огромный дракон подпрыгнул в воздух и опустил крылья с громким «ввух», который сравнял с землей ещё несколько зданий. Гигантская голова раскачивалась в воздухе, подернутые пеленой глаза остановились на Ваймсе.

В глазах дракона читалась какая-то мысль.

Эррол описал дугу и, словно защищая капитана, завис прямо над ним, глядя на большого дракона сверху вниз. Какую-то секунду казалось, что вот-вот — и судьба ему превратиться в маленький угольный бисквит, но потом большой дракон, как будто слегка смутившись, опустил глаза и начал взлет.

Он набирал высоту, скользя по широкой спирали и с каждым метром все набирая скорость. Эррол последовал за ним. Теперь он двигался по орбите вокруг большого дракона, словно крохотное буксирное судно вокруг баржи.

— Да он… да он ведь ТОКУЕТ! — не веря собственным глазам, воскликнул Ваймс.

— Урой этого паскудника! — с энтузиазмом прокричал Шноббс.

— Наверное, здесь будет уместнее «поджарь», — поправил Колон. — Ты ведь к этому его призываешь?

Ваймс спиной почувствовал взгляд госпожи Овнец. Он обернулся и посмотрел ей в лицо. До него начало доходить.

— О-о-о! — только и сказал он.

Госпожа Овнец кивнула.

— В самом деле? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Странно, что я не подумала об этом раньше. Следовало бы обратить внимание на некоторые признаки. Такое горячее пламя. И потом они гораздо территориальнее самцов, предпочитают оставаться на одном месте.

— Почему ты не дерешься с этим гадом?! — Шноббс все надрывал глотку вслед уменьшающимся драконам.

— С сукой, Шноббс, — тихо поправил Ваймс. — Здесь лучше употреблять ругательства женского рода.

— Почему ты не дере… что?

— Это особь женского пола, — объяснила госпожа Овнец.

— Что?

— Это значит, что если ты, Шноббс, попробовал бы применить здесь свой любимый пинок, то он бы не подействовал, — в более доступной форме растолковал Ваймс.

— Это ДЕВОЧКА, — перевела госпожа Овнец.

— Такая огромная, мать твою?!

Ваймс громко кашлянул. Крысячьи глазки Шноббса скосились в сторону Сибиллы Овнец. Та вспыхнула, как закат.

— Такая изящная дракониха, хотел я сказать, — быстро поправился он.

— Э-э. Широкие, вынашивающие яйца бедра, — с пылом поддержал сержант Колон.

— Чистая статуэтка, — с жаром добавил Шноббс.

— Заткнитесь, — прервал хвалебный поток Ваймс.

Он стряхнул пыль с остатков мундира, поправил грудную пластину и надел шлем. Твердо постучал по нему. Это ещё не конец, подумал он. Это всего-навсего начало.

— Вы все идете со мной! Да пошевеливайтесь! И не спускайте глаз с драконов, — добавил он.

— Но что теперь будет с королем? — встрял Моркоу. — Или с королевой? В общем, что нам теперь делать?

Ваймс устремил взор на быстро уменьшающиеся фигурки драконов.

— Честно говоря, не знаю, — признался он. — Наверное, надо предоставить это Эрролу. Пусть разбирается. У нас есть другие дела.

Колон, который все ещё никак не мог восстановить дыхание после забега, отдал честь.

— А куда мы направляемся, сэр? — выговорил наконец он.

— Во дворец. У кого-нибудь есть меч?

— Воспользуйтесь моим, капитан, — Моркоу передал Ваймсу меч.

— Ладно, — спокойно произнес Ваймс и окинул своих подчиненных решительным взглядом. — Вперед.

Рядовой состав тащился вслед за Ваймсом по поверженным улицам.

Капитан ускорил шаг. Рядовой состав, чтобы не отстать, перешел на трусцу.

Ваймс перешел на трусцу, чтобы быть впереди.

Рядовой состав рванул на рысях.

Затем, словно по молчаливому приказу, они побежали.

Потом понеслись галопом.

Грохоча подковами, они мчались по улицам. Прохожие шарахались. Гигантские сандалии Моркоу молотом стучали по булыжнику. Из-под подкованных каблуков Шноббса летели искры. Колон, напротив, бежал очень тихо — в особенности для такого толстяка, как он (весьма, впрочем, распространенный случай среди толстяков), — с застывшей на лице гримасой сосредоточенности.

Они миновали улицу Искусных Умельцев, повернули в Захребетный переулок, вынырнули на улице Мелких Богов и загромыхали в направлении дворца. Ваймсу с трудом удавалось сохранять ведущее положение. Его ум опустел. Оставалось лишь ощущение необходимости бежать.

Если не считать ещё одной мысли. Но голова у него гудела в маниакальный унисон с мыслями всех тех городских стражников — в какой бы точке множественной вселенной эти дурные головы ни находились и какие бы мостовые ни топтали, — которые хотя бы раз, пусть даже по чистой случайности, попытались сделать то, что Правильно.

Завидев их издалека, несколько дворцовых стражников извлекли мечи, но потом, приглядевшись повнимательнее, решили не связываться, нырнули за стену и принялись закрывать ворота. Створки с лязгом захлопнулись как раз в тот момент, когда Ваймс подбежал к воротам.

Он затормозил, восстанавливая дыхание. Смерил взглядом массивные ворота. Те, которые спалил дракон, заменили новыми, ещё более отталкивающими. Изнутри раздался звук задвигаемых засовов.

Время полумер истекло. Он капитан, черт побери. Офицер. Для офицера такое препятствие не проблема. У офицеров имеется старый, многократно испытанный способ решения подобных проблем. И способ этот называется «сержант».

— Сержант Колон, — рыкнул он, все ещё охваченный вселенским полицейским пылом, — стреляйте в замок!

Сержант заколебался.

— Как-как вы сказали, сэр? Я должен выстрелить в него из лука?

— Я имею в виду… — теперь уже засомневался Ваймс. — Черт подери, открой как-нибудь эти ворота!

— Сэр! — Колон отдал честь. Некоторое время он сверлил взглядом ворота. — Есть, сэр! — рявкнул он. — Млллад-шииий конс-тебллль Маа-арр-коу, шшаг вперред! Млллад-шииий конс-тебллль Маарр-коу, действвво-вать ннн-аа свое усмотррение! Открррыть ввааа-ррота!

— Есть, сэр!

Моркоу шагнул вперед, отдал честь, сжал огромный кулак и тихонько постучал по дереву.

— Именем Закона, — спокойно произнес он, — открывайте!

С противоположной стороны ворот зашептались. В конце концов маленькая, расположенная на уровне глаз заслонка слегка отодвинулась в сторону, и чей-то голос произнес:

— Это с какой стати?

— А с той стати, что иначе ваши действия подпадают под Статью о Чинении Препятствий Офицеру Стражи, Находящемуся При Исполнении Обязанностей, а это наказуемо штрафом размером не менее чем в тридцать долларов, тюремным заключением сроком на месяц или трехсуточным содержанием под арестом для допроса, из них полчаса проводятся с использованием раскаленной докрасна кочерги, — объяснил Моркоу.

В ответ послышался приглушенный шепот, за которым последовал звук отодвигаемых засовов. Ворота наполовину приоткрылись.

На той стороне никого не было видно.

Ваймс приложил палец к губам. Он жестом направил Моркоу к одной створке, а Шноббса с Колоном — к другой.

— Толкайте, — шепотом произнес он.

Они что было сил толкнули. С противоположной стороны последовал внезапный взрыв болезненных проклятий.

— Бежим! — крикнул Колон.

— Стоять! — рявкнул Ваймс.

Он вошел на дворцовую территорию. Четверо полуприщемленных дворцовых стражников встретили его сердитыми взглядами.

— Стоять, — повторил он. — Хватит нам убегать. Эти люди должны быть арестованы.

— Ты не посмеешь, — ответил один из дворцовых стражников.

Ваймс пронзил его взглядом.

— Кларенс, если не ошибаюсь? — узнал он. — Ну что ж, господин Кларенс, читай по моим губам. Твои преступные действия можно пресечь или предъявлением обвинения в пособничестве и подстрекательстве, или… — он наклонился пониже и многозначительно перевел взгляд на Моркоу… — топором!

— Ага, повертись теперь как уж на сковородке! — от злорадства Шноббс запрыгал с ноги на ногу.

Маленькие свинячьи глазки Кларенса оценили сначала нависающую громаду по имени Моркоу, а потом лицо Ваймса. Ни там, ни там не было даже намека на снисхождение. Плечи его уныло опустились, словно он наконец пришел к какому-то непростому для себя решению.

— Отлично, — одобрил Ваймс. — Заприте их в караульном помещении, сержант.

Колон извлек лук и расправил плечи.

— Вы слышали слова, э-э, ну этого, нашего главного, — проскрежетал он. — Одно ложное движение, и вы… — Он предпринял отчаянную попытку вспомнить нужное выражение. — И вы пойдете на… на удобрение капусты!

— Правильно! Оторви им то, что болтается! — завопил Шноббс. Если представить себе червя, способного вращаться вокруг собственной оси, то Шноббс выглядел именно так, и скорость вращения нарастала с каждой секундой. — Дворцовые недоноски! — мужественно выкрикнул он прямо им в спины.

— Пособничество и подстрекательство, капитан? — переспросил Моркоу, когда Колон увел обезоруженных дворцовых стражников. — Но ведь пособничать нужно кому-то, а подстрекать — к чему-то.

— Пожалуй, в данном случае речь идёт о подстрекательстве вообще, — Ваймс почесал в затылке. — О систематическом и злостном подстрекизме!

— В точку сказано, — восхитился Шноббс. — Терпеть не могу всяких подстрекал. Вонючки!

Колон передал Ваймсу ключи от караулки.

— Место не очень надежное, капитан, — сообщил он. — В конце концов они сумеют оттуда выбраться.

— От всей души желаю им этого, — ответил Ваймс, — потому что ты уронишь ключ в первую же сточную канаву, которая попадется нам на пути. Все на месте? Прекрасно. За мной.

Волч Воунз торопливо бежал по разрушенным коридорам дворца. Под мышкой он держал книгу «О Призывании Драконов», пальцы другой руки неуверенно сжимали посверкивающий королевский меч.

Задыхаясь, Воунз остановился у дверного проема.

Лишь незначительная часть его мозга находилась сейчас в состоянии достаточно вменяемом, чтобы выносить здравые суждения. Однако эта крошечная, ещё функционирующая часть упорно твердила, что он не мог видеть то, что видел, и слышать то, что слышал.

Кто-то шёл по его следам.

А видел он Витинари, как тот разгуливал по дворцу. Воунз точно знал, что Витинари надежно изолирован. Замок темницы не поддается взлому. Он помнил, что, когда эту темницу строили, Витинари сам настаивал, чтобы в неё установили именно такой, невзламываемый замок.

В дальнем конце коридора мелькнуло какое-то движение. Воунз пробормотал что-то невнятное, нащупал за спиной дверную ручку, молниеносно открыл дверь, нырнул внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней с обратной стороны.

Потом открыл глаза.

Он находился в старом кабинете для частных аудиенций. Патриций восседал на своем прежнем месте — положив ногу на ногу, он с легким любопытством изучал Воунза.

— А, это ты, Воунз, — поприветствовал он секретаря.

Воунз подпрыгнул, трясущимися руками повернул ручку, выпрыгнул в коридор и побежал. Он бежал, пока не достиг главной лестницы, теперь возносящейся сквозь руины центрального дворца, подобно штопору. Ступени — высота — верхняя площадка — спасение. Он несся вперед, перепрыгивая через три ступеньки.

Все, что ему надо, это три минуты. Три минуты, чтобы сосредоточиться. И тогда он им покажет.

Верхние этажи были погружены в темноту. Чего им сейчас крайне не хватало, так это упорядоченности. Когда дракон строил себе пещеру, он с корнем повыламывал колонны и разрушил стены. Комнаты жалко зияли, вися на волоске над бездной. Свисающие ошметки драпировок и ковров хлопали на врывающемся в разбитые окна ветру. Пол под ногами у Воунза пружинил и покачивался, как трамплин. Наконец секретарю удалось добраться до ближайшей двери.

— Похвальная скорость, — заметил патриций.

Воунз поспешно захлопнул дверь и, жалко попискивая, ринулся дальше по коридору.

На краткое мгновение вернулся разум. Он остановился около статуи. Здесь царила тишина, не нарушаемая ни звуком приближающихся шагов, ни жужжанием потайных дверей. Воунз смерил статую подозрительным взглядом и потыкал её мечом.

Когда никакого движения не последовало, он отворил ближайшую дверь и плотно закрыл её за собой, после чего нашарил стул и заклинил им ручку. Это было одна из верхних палат, на данный момент лишенная почти всей мебели, а также четвертой стены. На месте последней теперь зияла пропасть пещеры.

Из теней появился патриций.

— Теперь, когда ты устранил дракона из своей системы… — начал он.

Воунз резко повернулся и замахнулся на патриция мечом.

— Тебя ведь нет, нет! — белыми губами зачастил он. — Ты… ты — призрак, привидение!

— М-м, по-моему, это не соответствует действительности, — возразил патриций.

— Ты не сможешь помешать мне! У меня ещё есть заклинания, у меня осталась книга! — Воунз извлек из кармана предмет в коричневом кожаном футляре. — И кое-что ещё! Сейчас я покажу!

— Очень советую не делать этого, — мягко произнес лорд Витинари.

— О, ты думаешь, ты такой умный, такой прозорливый, ничего не боишься, хотя меч у меня, а не у тебя! Но меч — это ведь далеко не все, — победоносно добавил Воунз. — Да! На моей стороне дворцовая стража! Они последуют за мной, а не за тобой! Тебя, знаешь ли, никто не любит. И никто никогда тебя не любил.

Он сделал выпад, и узкое острие меча остановилось всего в футе от тщедушной груди патриция.

— Так что твое место там, в темнице, — победоносно завершил Воунз. — Но на этот раз я лично прослежу, чтобы ты остался там навсегда. Стража! Стража!

Снаружи послышалось звяканье подкованных каблуков о пол. Дверь заскрежетала, стул затрясся. Наступила секундная пауза, а потом дверь вместе со стулом разлетелись в щепки.

— Уведите его! — завизжал Воунз. — И скорпионов, скорпионов! Киньте его в… вы же не…

— Опусти меч, — приказал Ваймс.

Моркоу у него за спиной выковыривал из кулака дверные щепки.

— Во-во, — Шноббс выглянул из-за капитана. — Прижать его к стенке, пока не потечет!

— Э-э… А что у него должно потечь? — встревоженным шепотом переспросил сержант Колон.

Шноббс пожал плечами.

— Кто его знает, — ответил он. — Пусть все течет, я так думаю. Так надежнее.

Воунз, не веря своим глазам, взирал на Ночную Стражу.

— А Ваймс, — улыбнулся патриций. — Очень…

— Закройте рот, — спокойно произнес Ваймс. — Младший констебль Моркоу?

— Сэр!

— Зачитайте арестованному его права.

— Есть, сэр.

Моркоу достал записную книжицу, лизнул палец, перелистал страницы.

— Волч Воунз, — начал он, — также известный под именем Волч Шатунс, Сл. Без., и.о. …

— Что? — Воунз разинул рот.

— …На данный момент постоянно проживающий в месте постоянного проживания, известном как Дворец, Анк-Морпорк, мой долг сообщить вам, что вы арестованы и что вам будет предъявлено обвинение в… — Моркоу бросил на Ваймса сочувствующий взгляд, — целом ряде убийств, совершенных посредством тупого орудия, а именно дракона, а также в целом ряде других преступлений из категории общего подстрекательства — более точно будет объявлено позже. Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право в общем и целом не быть брошенным в чан с пираньями. Вы имеете право пройти испытание огнем и водой. Вы имеете право…

— Это сумасшествие, — спокойно прокомментировал патриций.

— По-моему, я велел вам закрыть рот! — рявкнул Ваймс, резко разворачиваясь и ткнув пальцем прямо в нос патриция.

— Слушай, сержант, — прошептал Шноббс, — как думаешь, в скорпионьей яме нам понравится?

— …Говорить все что угодно, э-э, но все сказанное вами будет записано, э-э, сюда, в мою записную книжку, и впоследствии может быть использовано, э-э, в качестве доказательства…

Голос Моркоу задрожал и затих.

— Если эта пантомима доставляет тебе удовольствие, Ваймс, — в конце концов прервал молчание патриций, — отведи его в камеру. Я займусь им утром.

Воунз не подал никакого предупредительного сигнала. Не издал ни крика, ни вопля. Он просто бросился на патриция с воздетым мечом.

В мозгу Ваймса замелькали возможные варианты действий. Первым шло предположение, что было бы неплохо постоять в сторонке — пусть Воунз делает все, что заблагорассудится, а разоружить его можно и позже, зато город очистится. Да. Хороший план.

Поэтому для него так и осталось загадкой, почему вместо этого он сделал выпад мечом Моркоу в попытке парировать удар…

Наверное, это был поступок из серии «по книге».

Раздался звон от удара металла о металл. Не особенно громкий. Что-то блестящее и серебристое просвистело мимо уха капитана и вонзилось в стену.

У Воунза отвисла челюсть. Он уронил остатки своего меча и попятился, крепко сжимая «О Призывании Драконов».

— Вы ещё пожалеете, — прошипел он. — Вы ГОРЬКО пожалеете!

Он забормотал что-то себе под нос.

Ваймса и самого трясло. Он был вполне уверен, что знает, ЧТО именно просвистело у него мимо уха, и от одной мысли об этом ладони у него покрывались испариной. Он явился во дворец, готовый разить карающим мечом, и вот наконец наступила эта МИНУТА, эта единственная МИНУТА, когда мир, казалось, работает как положено и от него, капитана Ваймса, что-то зависит. Но все, чего ему хочется в эту минуту, — это выпить. И поспать с недельку.

— Все, хватит! — воскликнул он. — Ты пойдешь по-хорошему?

Бормотание не прекратилось. Воздух нагревался и сох.

Ваймс пожал плечами.

— Значит, так тому и быть, — он повернулся в сторону. — Давай, Моркоу, добей его этой своей книжкой.

— Есть, сэр.

Ваймс вспомнил об этом слишком поздно.

Что гномы плохо понимают метафоры.

И что у них очень верная рука.

«Законы и Пастановления Городов Анка и Морпорка» попали секретарю прямо в лоб. Тот мигнул, закачался и сделал шаг назад.

Это был самый длинный шаг в его жизни. С другой стороны, он длился всю его оставшуюся жизнь.

Через несколько секунд они услышали, как Воунз упал пятью этажами ниже.

Ещё через несколько секунд над краем разломанного пола появились их лица.

— Далеко лететь, — заметил сержант Колон.

— Факт, — Шноббс потянулся к уху за окурком.

— Умер, убитый этой, как её. Метамфорой.

— Кто его знает. По мне, так вроде от удара об землю. Огонька не найдется, сержант?

— Я ведь сделал правильно, да, сэр?! — встревожено вопрошал Моркоу. — Вы сказали…

— Да, да, — успокоил его Ваймс. — Не беспокойся.

Наклонившись, он дрожащей рукой подобрал с пола футляр, который выронил Воунз, и вытряс оттуда несколько камешков. В каждом красовалось по дырке. «Интересно, для чего это?» — подумал он.

Металлический шум за спиной заставил его оглянуться. Патриций держал обломок королевского меча. Затем патриций с усилием выдернул из дальней стены вторую половину меча. Разлом был чистый — как будто отрезали.

— Капитан Ваймс.

— Ваша милость?

— Можно взглянуть на твой меч?

Ваймс передал ему меч. В эту секунду ему просто не пришло в голову, что можно поступить как-то иначе. Вероятно, он уже смирился с мыслью об отдельной скорпионьей яме со всеми удобствами.

Лорд Витинари тщательно осмотрел ржавое лезвие.

— И как давно он у тебя? — мягко спросил он.

— Меч не мой, сир. Принадлежит младшему констеблю Моркоу, сир.

— Младшему?..

— Это я, сир, ваша милость, — Моркоу отдал честь.

— Ага.

Патриций поворачивал лезвие то так, то этак, не отрывая от него зачарованного взгляда. Ваймсу показалось, что воздух густеет, как будто ткань истории внезапно уплотнилась, но спроси его, почему ему так кажется — и он не смог бы ответить. Как раз в таких «плотных» местах Штаны Времени раздваиваются, и если вы не будете достаточно осторожны, то можете оказаться не в своей штанине…

Воунз пришел в себя в мире теней. Его охватило леденящее смятение. Но в данный момент он мог думать лишь о нависающей над ним высокой фигуре в капюшоне.

— А я думал, вы все погибли, — пробормотал он.

Вокруг царила странная тишина, а цвета словно бы выцвели и поблекли. Что-то было сильно не так.

— Это ты, брат Привратник? — осмелился спросить он.

Фигура протянула руку.

— МЕТАФОРИЧЕСКИ ВЫРАЖАЯСЬ, — последовал ответ.

…И патриций вручил меч Моркоу.

— Отличная работа, молодой человек, — похвалил он. — Капитан Ваймс, полагаю, всех стражников можно на остаток дня освободить от выполнения их обязанностей.

— Благодарю вас, сир, — ответил Ваймс. — Ну что ж, ребята. Вы слышали, что сказал его милость.

— Но к тебе это не относится, капитан. Нам ещё надо побеседовать.

— Да, сир? — тоном простодушного непонимания ответствовал Ваймс.

Рядовой состав, бросая на Ваймса сочувствующие взгляды, поторопился покинуть помещение.

Патриций подошел к краю пола и выглянул вниз.

— Бедный Воунз.

— Да, сир, — Ваймс уставился в стенку.

— Знаешь, я бы предпочел, чтобы он остался в живых.

— Да, сир?

— Заблудшая овца, это верно, но очень полезный человек. Золотая голова. Ею он мог бы и в дальнейшем помогать мне.

— Да, сир.

— Остальное, разумеется, можно было бы выбросить.

— Да, сир.

— Я пошутил, Ваймс.

— Да, сир.

— Он ведь так и не понял сути потайных ходов.

— Нет, сир.

— Этот молодой человек… Моркоу, так, кажется, его зовут?

— Да, сир.

— Сообразительный юноша. Ему нравится служба в Ночной Страже?

— Да, сир. Он на своем месте, сир.

— Вы спасли мне жизнь.

— Сир?

— Пойдем.

Величавой поступью, с Ваймсом, следующим по его следам, он зашагал по разрушенному дворцу, пока не достиг Продолговатого кабинета. Там было прибрано. Помещение избежало общей участи, и единственный след, оставленный постигшим дворец опустошением, заключался в толстом слое пыли. Патриций сел за стол, и внезапно показалось, как будто он никогда и не покидал свое место. Ваймсу невольно подумалось: а может, это и правда так, и ему все только привиделось?

Патриций нашел нужную связку бумаг и стряхнул с неё штукатурку.

— Печально, — произнес он. — Волч так ценил порядок.

— Да, сир.

Патриций сложил руки домиком и поверх него посмотрел на Ваймса.

— Позволь дать тебе совет, капитан.

— Да, сир?

— Он поможет тебе найти в мире осмысленность.

— Сир?

— Мне кажется, жизнь для тебя так трудна, потому что ты считаешь, что есть хорошие люди и есть плохие люди, — пояснил патриций. — Но ты, разумеется, заблуждаешься. Есть, всегда и только, плохие люди, ОДНАКО НЕКОТОРЫЕ ИЗ НИХ ИГРАЮТ ДРУГ ПРОТИВ ДРУГА.

Он махнул рукой в направлении города и подошел к окну.

— Гигантское волнующееся море зла, — произнес он почти таким тоном, каким говорят о частной собственности. — Где-то, конечно, оно бывает и помельче, однако где-то — о! — где-то оно намного глубже. Но люди вроде вас сооружают маленькие плотики из правил и туманно благих намерений и говорят: «Вот оно, противоположное, и оно в конце концов обязательно победит!» Поразительно!

Он добродушно похлопал Ваймса по спине.

— Там, внизу, — продолжал он, — живут люди, которые последуют за любым драконом, поклонятся любому богу, проигнорируют любое беззаконие. Из какой-то своей тоскливой, скучной, бытовой плохости. Я говорю не о творческой, высокой мерзости великих грешников, а о ширпотребе душевного мрака. О, так сказать, грехе, лишенном всякого намека на оригинальность. Они принимают зло не потому, что говорят «да», а потому, что не говорят «нет». Мне очень жаль, если это тебя обижает, — добавил он, положив руку на плечо капитану, — но на самом деле ты в нас нуждаешься.

— Неужели, сир? — спокойно ответствовал Ваймс.

— О да. Мы — единственные, кто знает, как заставить мир крутиться. Видишь ли, единственное, что хорошо получается у хороших людей, — это ниспровергать плохих. Нельзя не признать, в этом вы специалисты. Сегодня звонят во все колокола и сбрасывают с трона злого тирана, а назавтра кто-то уже сидит и жалуется, что теперь, после того как сбросили тирана, никто не выносит мусор. Потому что плохие люди умеют ПЛАНИРОВАТЬ. Это, можно сказать, неотъемлемое их свойство. У любого злого тирана есть план, как управлять миром. А хорошим людям, похоже, этим мастерством никогда не овладеть.

— Может быть. Но во всем остальном вы заблуждаетесь! — воскликнул Ваймс. — Это все из-за того, что люди боятся, и от одиночества…

Фраза повисла в воздухе. Даже для него самого это прозвучало как-то пусто. Наконец Ваймс пожал плечами.

— Они просто люди, — закончил он. — И поступают так, как свойственно простым людям, сир.

Лорд Витинари ответил дружеской улыбкой.

— Разумеется, разумеется, — согласился он. — Тебе, наверное, надо в это верить. Иначе ты сойдешь с ума. Тебе покажется, что ты стоишь на мостике толщиной с волосинку над самыми сводами преисподней. Иначе существование превратится в черную муку, и надеяться останется лишь на то, что жизнь прекратится хотя бы после смерти. Я вполне тебя понимаю.

Он окинул взглядом стол и вздохнул.

— А сейчас, — продолжил он, — нам предстоит много работы. Увы, бедняга Воунз был хорошим слугой, но никудышным хозяином. Так что можешь идти. Выспись как следует. О, и завтра приведи своих людей. Город должен выразить им свою благодарность.

— Что-что? — переспросил Ваймс. Патриций бросил взгляд на длинный список дел. В его голосе вновь зазвучали отстраненные нотки, свойственные человеку, который организует, планирует и контролирует.

— Выразить благодарность, — повторил он. — После всякого победоносного освобождения должны быть свои герои. Тогда все поймут, что все прошло как положено.

Он посмотрел на Ваймса поверх списка.

— Таков естественный порядок вещей, — объяснил он.

Через несколько секунд, сделав несколько пометок карандашом на лежащей перед ним бумаге, он вновь поднял взгляд.

— Я сказал, — произнес он, — что ты можешь идти.

Ваймс ещё немного постоял у двери.

— Вы действительно во все это верите, сир? — спросил он. — Насчет бесконечного зла и черной пустоты?

— Действительно, действительно, — патриций перевернул страницу. — Это единственно возможное логическое заключение.

— И все же вы каждое утро встаете с постели, сир?

— М-м-м-м? Да? Это ты к чему?

— Мне просто хотелось бы знать, ПОЧЕМУ, сир.

— О, Ваймс, уйдешь ты наконец или нет? Вот молодец…

По темной, продуваемой сквозняками пещере, вырубленной в самом сердце дворца, проковылял библиотекарь. Забравшись на остатки незадачливых драконьих сокровищ, он склонился над неловко изогнутым телом Воунза.

Потом очень осторожно протянул руку и вытащил из стынущих пальцев «О Призывании Драконов». Сдул с книги пыль. Он обращался с ней нежно, как будто с испуганным ребенком.

Библиотекарь собрался было спуститься с сокровищ, но что-то ещё привлекло его внимание. Вновь наклонившись, он осторожно вытянул из груды поблескивающих побрякушек ещё одну книгу. Это была не его книга — разве что в общем смысле, в котором под сферу его юрисдикции подпадали вообще все книги в этом мире. Библиотекарь осторожно перевернул несколько страниц.

— Прихвати её с собой, — раздался сзади голос Ваймса. — Унеси её отсюда. И спрячь куда-нибудь подальше.

Орангутан кивнул и под бряканье осыпающихся побрякушек спустился с груды сокровищ. Мягко похлопав Ваймса по коленной чашечке, он открыл «О Призывании Драконов», некоторое время листал скукоженные и осыпающиеся страницы в поисках нужной, после чего молча передал книгу Ваймсу.

Щурясь от напряжения, тот принялся разбирать коряво нацарапанные строчки.

«И все же драконы, гаварю я, не па падобию идинорогов сатпворены. Абитпают они в ниведомом Краю — а в каком, зависет от чиловеческих Ваабражения и Хатения. Патаму каждый рас, кагда кто-то призывает их и указывает им дарогу в этот мир, он вызывает сваего собственого дракона.

Патому мыслю я, что ежели Дракона Силы вызавет Чистый Сердцем, то сатворит благо. И виликое это дело начнется сегодня ночью. Все гатово. Я трудился, не пакладая рук, дабы стать дастойным сасудом…»

«Край Воображения, — подумал Ваймс. — Вот, значит, куда они ушли. В воображение людей. И, вызывая их, мы придаем им форму. Это как выдавливание теста в формочки. Только в результате получаются не имбирные пряники, а то, что ты есть. Твой собственный мрак, обретший форму…»

Ваймс перечитал строки ещё раз и заглянул на следующие страницы.

Их было немного. Оставшаяся часть книги представляла собой спекшуюся массу.

Ваймс вернул книгу библиотекарю.

— Что за человек был этот де Малахит? — поинтересовался он.

Библиотекарь погрузился в размышления, естественные для существа, знающего «Беографический Славарь Города» наизусть. Потом пожал плечами.

— Какой-то особенно святой?

Орангутан отрицательно покачал головой.

— Тогда, может, особенно злобный?

Библиотекарь опять пожал плечами и качнул головой.

— Будь я на твоем месте, — посоветовал Ваймс, — то засунул бы эту книгу куда-нибудь подальше. А заодно и сборник «Законов и Пастановлений». Они чертовски опасны.

— У-ук.

Ваймс потянулся.

— А теперь, — произнес он, — пойдем-ка опрокинем по маленькой.

— У-ук.

— Но только по маленькой.

— У-ук.

— И ты за себя платишь.

— И-ик.

Остановившись, Ваймс вгляделся в большое мягкое лицо.

— Скажи, — задумчиво спросил он, — я давно хотел узнать… так лучше, быть орангутаном?

Библиотекарь задумался.

— У-ук, — ответил он.

— О! Надо же.

И вот настал следующий день. Зал от стены до стены забили высокие гражданские сановники.

Патриций, окруженный членами городского совета, восседал в своем суровом кресле. Все присутствующие улыбались восковыми улыбками людей, согбенных от беспрерывных усилий на поприще добрых дел.

Госпожа Сибилла Овнец восседала отдельно, облаченная в несколько акров черного бархата. На пальцах, шее и кудрях сегодняшнего парика поблескивали наследственные овнецские украшения. Общее впечатление было умопомрачительным, такое же мог бы произвести глобус с изображением рая.

Ваймс во главе рядового состава промаршировал, чеканя шаг, в центр зала и замер — шлем под локтем, как положено по уставу. Его поразило, что даже Шноббс постарался — на грудной пластине капрала нет-нет да и просматривалось некое смутное подозрение на сверкающий металл. С лица же Колона не сходило выражение такой важности, что казалось, у него запор. Латы Моркоу сияли.

Колон впервые в жизни отдал честь так, как будто днями тренировался перед зеркалом.

— Все на месте, и все в порядке, сэр! — рявкнул он.

— Очень хорошо, сержант, — холодно ответил Ваймс.

Повернувшись к патрицию, он вежливо приподнял бровь.

Лорд Витинари махнул рукой.

— Вольно, или как там это у вас говорится, — произнес он. — Зачем нам здесь эти церемонии? А, капитан?

— Как вам будет угодно, сир.

— А теперь, дорогие друзья, — говоря, патриций слегка наклонился вперед, — до нас дошли известия о подвигах, совершенных вами при защите города…

Банальности текли и текли, и Ваймс предпочел отдаться течению собственных мыслей. Какое-то время он наблюдал за выражением лиц глав гильдий, и это его слегка позабавило. По мере течения речи патриция эти выражения сменяли одно другое, словно картинки в калейдоскопе. Разумеется, церемонии вроде этой жизненно важны. Благодаря им события приобретают опрятный и ЗАКОНЧЕННЫЙ вид. После чего им самая дорога в Лету. Вслед за многими другими главами длинной и волнующей истории и т. д. и т. п. Анк-Морпорк поднаторел в умении открывать новые главы.

В поле зрения капитана попала госпожа Овнец. Она сморгнула. Ваймс мгновенно перевел взгляд на сановника прямо перед собой, выражение его лица внезапно стало деревянным, как доска.

— …В знак нашей благодарности, — закончил патриций, усаживаясь.

Ваймс осознал, что все взгляды устремлены на него.

— Простите? — произнес он.

— Я сказал, капитан Ваймс, что мы пытались придумать какой-то способ отблагодарить ваших людей. Различные граждане, в которых силен дух общественности, — взгляд патриция втянул в свою орбиту членов городского совета и госпожу Овнец, — и, разумеется, я сам, в общем, мы считаем, что ваших людей следует соответствующе вознаградить.

Ваймс по-прежнему смотрел на патриция непонимающим взглядом.

— Вознаградить? — переспросил он.

— Таков обычай, героев награждают, — слегка раздраженно разъяснил патриций.

Ваймс опять уставился прямо перед собой.

— Как-то не подумал об этом, сир, — ответил он. — Само собой, за моих людей я говорить не могу.

Последовала неловкая пауза. Краем глаза Ваймс заметил, как Шноббс толкает сержанта под ребро. В конце концов Колон выступил вперед и отчебучил ещё один салют.

— Позвольте сказать, сир, — пробормотал он.

Патриций милостиво кивнул.

Сержант кашлянул. Потом снял шлем и вынул из него клочок бумаги.

— Э-э, — изрек он. — Дело такое, если ваша милость позволит, мы подумали, того, ну, что со всем этим спасением города и всем остальным, в общем… мы всего лишь поймали злодея на месте преступления, вот как… так что, э-э, мы считаем, что имеем право… Если вы понимаете, куда я клоню…

Собравшиеся закивали. Такое поведение соответствует сценарию.

— Не робей, говори, — подбодрил сержанта патриций.

— Так что мы вроде как все вместе обмозговали это дело, — сержант опять замялся. — Ведь сделать все это было не фунт изюма…

— Прошу, сержант, переходи к сути, — патриций нетерпеливо забарабанил пальцами по подлокотнику. — Ни к чему без конца останавливаться. Мы прекрасно отдаем себе отчет в ВЕЛИЧИИ вашего подвига.

— Верно, сир. Так вот, сир. Во-первых, жалованье.

— Жалованье? — переспросил лорд Витинари. Он перевел взгляд на Ваймса, но тот смотрел прямо перед собой.

Сержант поднял голову. Выражение его лица было выражением человека, который твердо решил довести дело до конца.

— Да, сир, — повторил он. — Тридцать долларов в месяц. Это несправедливо. Мы подумали… — Облизнув губы, он оглянулся на двух своих товарищей, которые, стоя у него за спиной, поддерживали его малопонятными ободряющими жестами. — Так вот, мы подумали, как насчет основного оклада, скажем, в тридцать пять долларов? В месяц? — Сержант попытался прочесть что-нибудь на разом окаменевшем лице патриция. — С надбавкой в зависимости от должности? С надбавкой, скажем, долларов в пять.

Сбитый с толку выражением лица патриция, он опять облизнул губы.

— Меньше чем на четыре мы не согласимся, сир, — закончил он. — И мы это твердо решили. Извините, ваша светлость, но это так.

Взгляд патриция опять перешел сначала на бесстрастное лицо Ваймса, а потом на рядовой состав.

— Это ТАК? — переспросил он.

Шноббс шепнул что-то в ухо Колона и нырнул обратно под защиту Моркоу. Истекающий потом сержант вцепился в шлем, как будто тот был единственным предметом в мире, оставшимся реальным.

— И есть ещё кое-что, ваше высочество, — произнес он.

— Ага! — патриций понимающе улыбнулся.

— Чайник. Он и раньше-то был не ахти, а потом и вовсе Эррол его съел. Стоил почти два доллара, — сержант сглотнул. — Нас бы устроил новый чайник, это ведь не так много, ваше превосходительство.

Патриций, вцепившись в подлокотники, наклонился вперед.

— Мне хотелось бы внести полную ясность в данный вопрос, — холодно произнес он. — Правильно ли мы поняли, что за свои заслуги вы просите ничтожную прибавку к жалованью и предмет кухонной утвари?

Теперь в ухо Колона зашептал Моркоу.

Колон уставился выпученными водянистыми глазами на членов городского совета. Ободок шлема мелькал у него в пальцах, как крылья ветряной мельницы.

— Ну, — начал он, — иной раз, мы подумали, ну, вы знаете, когда у нас обеденный перерыв или когда все затихает, такое иной раз случается в конце смены, нам, понимаете ли, хочется немного расслабиться, остыть… — Его голос ослабел и затих.

— И?

Колон набрал в грудь побольше воздуха.

— Доска для игры в дротики, но это, наверное, уже чересчур, да?..

Последовавшее гробовое молчание было нарушено беспорядочным фырканьем.

Шлем Ваймса выпал из его трясущейся руки. Грудная пластина ходила ходуном — то подавляемый годами смех неконтролируемыми взрывами вырывался наружу. Повернувшись к сидевшим в ряд главам гильдий, он все смеялся и смеялся, пока на глазах у него не выступили слезы.

Смеялся над их разом вытянувшимися лицами, застывшими в выражении смятения и оскорбленного достоинства.

Смеялся над намеренно неподвижным лицом патриция.

Смеялся за мир и за спасение душ.

Смеялся, смеялся и смеялся, пока на глазах у него не выступили слезы.

Шноббс вытянул шею, чтобы дотянуться до уха Колона.

— Я же ГОВОРИЛ, — прошипел он. — Я ГОВОРИЛ, что они ни в жизнь не согласятся. Я ЗНАЛ, что просить доску — это испытывать судьбу. Ну вот, теперь ты окончательно разозлил их!

«Дорогие мама и папа, — (писал Моркоу). — Вы бы ни за что не поверили, я в Страже всего несколько недель, а меня уже повысили до настоящего Констебля. Капитан Ваймс сказал, что патриций сам сказал, мол, меня надо назначить Констеблем, а ещё он надеется, что у меня впереди долгая и успешная карьера в Страже и что он будет следить за моей судьбой с особым интересом. Кроме того, мне повысили жалованье на целых десять долларов, и всем нам выдали премии, по двадцать долларов каждому, которые капитан Ваймс заплатил из своего кошелька, так сказал сержант Колон. Деньги вложены в письмо. Хотя я немного оставил себе, потому что я ходил к Рит. Госпожа Лада сказала, что другие девушки тоже с Огромным Интересом следят за моей карьерой и что они приглашают меня прийти к ним в выходной день поужинать. Сержант Колон рассказывает мне, как ухаживать за девушками, это очень интересно и вовсе не так сложно, как кажется. Я арестовал дракона, но он улетел. Надеюсь, у господина Лосняги все в порядке.

Я самый счастливый человек в мире.

Ваш сын, Моркоу».

Ваймс постучал в дверь.

Сразу бросалось в глаза, что предпринимаются отчаянные попытки несколько принарядить поместье Овнецов. Воинственно захватывающий все новые и новые территории кустарник был оттеснен на задворки безжалостными садовыми ножницами. Пожилой рабочий на верхушке лестницы гвоздями прибивал к стенам отвалившуюся лепнину, в то время как другой рабочий, вооружившись лопатой, довольно произвольным образом проводил границу между лужайкой и старыми цветочными клумбами.

Ваймс засунул шлем под локоть, пригладил волосы и постучал. Он подумывал, не попросить ли сержанта Колона выступить в качестве сопровождающего, однако быстро отказался от этой идеи. Все эти хихиканья и подмигивания сведут его с ума. Да и в самом деле, чего бояться? Три раза он был в самых когтях смерти; четыре, если посчитать тот случай, когда он велел лорду Витинари закрыть рот.

К его изумлению, дверь ему отворил дворецкий — настолько древний, что можно было подумать, будто воскресил его именно стук в дверь.

— Да-ас-с? — прошамкал он.

— Капитан Ваймс, Ночная Стража, — представился Ваймс.

Человек смерил его с головы до ног внимательным взглядом.

— Ах да, — наконец нарушил молчание он. — Её светлость предупреждали. Полагаю, её светлость сейчас с драконами, — он склонил голову набок. — Если вам угодно подождать здесь, я…

— Я знаю, как туда пройти, — прервал его Ваймс и зашагал по заросшей травой тропинке.

Загон представлял собой развалины. Под клеенчатым навесом располагались видавшие виды деревянные ящики разных размеров. При виде Ваймса болотные дракончики, лежащие на дне ящиков, приветственно заскрипели.

Между ящиками деловито расхаживали две женщины. Скорее, две дамы. Для простых женщин у них был слишком неопрятный вид. Ни одна обыкновенная женщина даже мечтать не может выглядеть такой косматой и растрепанной; требуется абсолютная уверенность в себе, идущая от знания того, кто были твои пра-пра-пра-пра-прадеды, чтобы носить одежду вроде той, что была на этих дамах. Однако эта одежда, заметил Ваймс, была невероятно хорошей одеждой — во всяком случае, когда-то; одежда, купленная ещё родителями, но настолько дорогая и такого высокого качества, что они её так и не сносили, а передали по наследству, как в других семьях передают китайский фарфор, серебряную посуду и подагру.

Тоже заводчицы, подумал Ваймс, разводят драконов. Сразу видно. Что-то есть в них такое, мгновенно узнаваемое. Манера носить шелковые шарфы, старые твидовые пальто и дедушкины сапоги для верховой езды. И, разумеется, запах.

Маленькая жилистая женщина с лицом, похожим на старое кожаное седло, вдруг заметила вновь прибывшего.

— Ах! — воскликнула она. — Вы, наверное, тот самый доблестный капитан.

Быстро запихнув заблудшую белую прядь под платок, она протянула Ваймсу жилистую коричневую руку.

— Бренда Родли. А это Рози Деван-Молей. Она управляет Санаторием для Больных Драконов «Солнечный Свет».

Вторая женщина, судя по сложению, способная одной рукой остановить шестерку лошадей, а другой подковать их, дружески улыбнулась Ваймсу.

— Сэмюель Ваймс, — слабо проговорил Ваймс.

— Моего отца тоже звали Сэм, — загадочно произнесла Бренда. — Сэму всегда можно довериться, говаривал он. — Она шикнула на дракончика, загоняя того обратно в ящик. — Мы тут просто помогаем Сибилле. Старые подруги, знаете ли. Вся коллекция, само собой, разлетелась. Чертенята болтаются по всему городу. Хотя наверняка вернутся, как проголодаются. Какой он линии, а?

— Прошу прощения? — не понял Ваймс.

— Сибилла считает, что он был отклонением, но, по-моему, поколения через три-четыре можно будет воссоздать то же сочетание генов. У меня лучшие производители, — добавила она. — Однако из этого должно получиться нечто особенное. Совершенно новый тип драконов.

Ваймс представил себе белые полосы в небе, оставляемые носящимися на сверхзвуковой скорости драконами.

— Э-э, — пробормотал он. — Да.

— Значит, надо продолжать.

— Э-э, нет ли здесь поблизости госпожи Овнец? — решился задать вопрос Ваймс. — Я получил сообщение от неё, она пишет, что мне обязательно надо прийти.

— Она где-то в доме, — госпожа Родли кивнула головой в сторону здания. — Сказала, у неё там какое-то важное дело. О, поосторожнее с этим, Роз! Ну что ты за жирная дура!

— Более важное, чем ДРАКОНЫ? — усомнился Ваймс.

— Да. Не могу понять, и что это на неё нашло. — Бренда Родли покопалась в кармане большого, не по размеру, жилета. — Рада была познакомиться с вами, капитан. Всегда приятно встретить нового любителя драконоводства. Заходите всякий раз, как будете проходить мимо, я буду более чем счастлива показать вам свои владения. — Вытащив неряшливую визитную карточку, она вложила её Ваймсу в руку. — А сейчас нам пора идти, до нас дошли слухи, что некоторые из дракончиков пытаются вить гнезда на башне Университета. Этого нельзя допустить. До темноты их надо оттуда забрать.

Подняв с земли уже приготовленные сети и веревки, Бренда Родли зашагала прочь по тропинке. Прищурившись, Ваймс принялся изучать карточку.

Она гласила: «Бренда, госпожа Родли. Наследственное Именье, Замок Щеботанский, Щеботан». Это значит, озарило Ваймса, что женщина, похожая на живую ярмарочную палатку и удаляющаяся сейчас по тропинке, не кто иная, как вдовствующая герцогиня Щеботанская, которой принадлежит больше земель, чем можно увидеть с очень высокой горы в самый ясный день. Есть, похоже, какой-то особый вид нищеты, который могут себе позволить лишь очень, очень богатые люди…

Вот как в этом мире приобретается власть, подумал он. Надо просто наплевать на мнение окружающих и никогда, никогда, никогда не сомневаться в правильности своих действий.

Он поплелся обратно к дому. Дверь была отворена. Она вела в большой, но тёмный и слегка заплесневелый зал. Под потолком висели грозные головы убитых животных. Судя по всему, Овнецы извели больше видов, чем эпоха оледенения.

Не зная, куда направиться дальше, Ваймс вошел в следующее помещение, отделанное красным деревом.

Помещение это оказалось столовой и содержало в себе стол того самого типа, что люди, сидящие на разных концах такого стола, находятся вместе с тем в разных временных зонах. Сейчас на одном конце поблескивала колония серебряных подсвечников.

Стол был накрыт на двоих. По сторонам от каждой тарелки батареями лежали ножи и вилки. В сиянии свечей поблескивал старинный хрусталь.

Ужасное предчувствие накатило на Ваймса — одновременно с волной «Обольсьона», самых дорогих духов из тех, которые только можно достать в Анк-Морпорке.

— Ах, капитан. Как мило с вашей стороны, что вы пришли…

Ваймс, не чувствуя под собой ног, медленно обернулся.

За его спиной стояла госпожа Овнец, величественная как никогда.

Словно в полубреду, Ваймс смотрел на ярко-голубое платье, все усыпанное бриллиантами, которые вспыхивали и играли в сиянии свечей, на копну волос цвета каштан, на слегка встревоженное лицо (эта встревоженность наводила на мысль, что целый батальон художников-декораторов только что разобрали свои помосты и отправились домой). Доносящееся до его ушей легкое поскрипывание означало, что скромные элементы корсета подвергаются сейчас воздействию сил, которые, скорее, характерны для ядра какой-нибудь крупной звезды.

— Я, э-э, — промямлил он. — Если вы, э-э. Если вы сказали, э-э. Я бы, э-э. Оделся бы во что-нибудь более подходящее, э-э. Чрезвычайно, э-э. Очень. Э-э.

Она двинулась на него, как сверкающая осадная машина.

Пребывая в каком-то полусне, он позволил усадить себя за стол. Должно быть, он ел, потому что из ниоткуда появлялся слуга с чем-то, нафаршированным чем-то ещё, а позже возвращался и уносил тарелки. Время от времени реанимировался дворецкий и наполнял бокал за бокалом странными винами. Жар от свечей был такой, что, сидя рядом, можно было спечься. И все время госпожа Овнец говорила — звонким и в то же время каким-то ломким голосом — о размере дома, об обязанностях, которые накладывает обладание крупной собственностью, о том, что пришло время Более Серьезно Отнестись к своему Положению в Обществе. А закатное солнце тем временем заполняло комнату красными красками. Голова Ваймса кружилась.

«Общество не знает, откуда грядет удар», — собравшись с силами, подумал он. Драконы не упоминались ни разу, хотя некоторое время спустя нечто, сидящее под столом, ткнулось носом в колено Ваймса и закапало слюной.

Ваймс нашел для себя невозможным активно участвовать в разговоре. Его осадили со всех флангов, загнали в угол. Наконец, он предпринял одну вылазку, в надежде вырваться на пятачок, откуда можно будет найти путь к спасительному бегству.

— Как вы думаете, куда они делись? — спросил он.

— Куда что? — недоуменно переспросила госпожа Овнец, остановленная на полном скаку.

— Я про драконов. Ну, в общем… Эррол и его жена… женщина, я хотел сказать.

— О, я полагаю, они удалились в какое-нибудь безлюдное каменистое место, — ответила госпожа Овнец. — Любимая местность для драконов.

— Но ведь он — она волшебное животное, — заметил Ваймс. — Что произойдет, когда магия вся развеется?

Госпожа Овнец робко улыбнулась.

— Большинство людей с этим как-то справляются.

Протянув руку через стол, она дотронулась до руки Ваймса.

— Твои люди считают, что тебе нужен пригляд, — ещё более робко сказала она.

— О. Действительно? — Ваймс отвел глаза в сторону.

— Сержант Колон считает, что мы бы поладили.

— О. В самом деле?

— И он сказал ещё кое-что, — продолжала она. — Как же он выразился? Ах да: «Шанс один на миллион, — процитировала госпожа Овнец, — но может сработать».

И она одарила его улыбкой.

А затем в груди Ваймса поднялась какая-то волна, и его словно молнией ударило осознание того, что она ведь довольно красива, красотой особой категории; эта была та самая категория, в которую попадали все женщины, встреченные им на протяжении всей жизни, которым хотя бы на мгновение пришла в голову мысль, что он стоит их улыбки. Она не красавица — но ведь и он не образец мужской красоты. Так что получается своего рода равновесие. Она не молода, но, в конце концов, долго ли длится эта молодость? Зато у неё есть стиль, деньги, здравый смысл, самоуверенность и все прочее, чего нет у него, она открыла ему свое сердце, и если ей позволить, она тебя затопит; эта женщина — целый город…

В конце концов, лучший способ бороться с осаждающими войсками придумал Анк-Морпорк — надо просто-напросто отворить ворота, впустить завоевателей и сродниться с ними.

Но с чего начать? Судя по всему, она чего-то ждёт.

Он пожал плечами, поднял бокал и попытался придумать подходящую фразу. Наконец, одна умная мысль нашла дорогу в его гулкое лихорадочное сознание.

— За тебя, малышка, — произнес он.

Гонги прозвонили полночь, каждый свою, утопив в этом звоне престарелый день.

…А неподалеку от Пупа, там, где Овцепикские горы переходят в грозные вершины центрального горного массива, где меж ледяных пиков скитаются странные волосатые существа, в затерянной среди гор долине засветились огни уединенного монастыря. Выйдя во дворик, двое монахов в белых одеждах поставили на сани последний ящик, набитый бутылочками с зеленоватым содержимым. Все было готово к началу невероятно трудного путешествия вниз, к далеким равнинам. На ящике красовалась аккуратно выведенная масляной краской надпись: «Господину С.Р.Б.Н. Достаблю, Анк-Морпорк».

— Слушай, Лобсанг, — произнес один из монахов, — никак не могу взять в толк — и что он со всем этим делает?

Капрал Шноббс и сержант Колон стояли, прислонясь к забору, у «Залатанного Барабана», но, завидев Моркоу, мгновенно выпрямились. Тот вышел из таверны, неся в руках поднос. Тролль Детрит уважительно отступил в сторону.

— Ну вот, ребята, — произнес Моркоу. — Три пинты. За счет заведения.

— Черт побери, никогда бы не подумал, что ты сможешь это сделать, — Колон вцепился в ручку кружки. — Что ты ему сказал?

— Я просто объяснил, что все добропорядочные граждане должны помогать страже в любое время суток, — простодушно объяснил Моркоу, — и поблагодарил за сознательность.

— Ага, и все остальное, — ухмыльнулся Шноббс.

— Клянусь, ничего больше я не говорил.

— Тогда, наверное, у тебя был очень убедительный голос.

— Эх. Давайте наслаждаться, ребята, пока наслаждается, — произнес Колон.

Они пили глубокомысленно. Настал момент высшего мира, несколько минут, выхваченных из реалий настоящей жизни. Кусочек запретного плода, который всегда так сладок. Никто во всем городе не дрался, не пырял ближнего ножом, не нарушал общественного спокойствия, и только в эту минуту было возможно поверить, что такое удивительное состояние дел продлится вечно.

А даже если и нет, все равно останутся воспоминания, они помогут тебе продержаться. О погоне и о том, как люди уступали тебе дорогу. О выражениях лиц этих пакостников, дворцовых стражников. О том, что, когда все воры, герои и боги подвели, ты БЫЛ ТАМ. И почти делал то, что почти правильно.

Шноббс водрузил кружку на ближайший подоконник, топаньем вернул жизнь в застывшие ноги и подул на пальцы. Результатом кратких поисков в темных закоулках заушной области стал огрызок сигареты.

— Вот времена-то, а? — довольным голосом спросил Колон, когда пламя спички озарило лица троих стражников.

Шноббс и Моркоу закивали. Уже сейчас казалось, как будто вчера было тысячу лет назад. Но что бы ни случилось, ты никогда не забудешь такое, даже если все остальные забудут.

— Что же, я так и не увижу этого короля? Не успел появиться и… — произнес Шноббс.

— Все равно из него получился бы неправильный король, — ответил Моркоу. — Кстати о королях, кто-нибудь королевских чипсов хочет?

— Правильных королей не бывает, — возразил Колон, но без особой злости.

Десять долларов в месяц произведут существенные перемены в его жизни. С человеком, который ежемесячно кладет на стол на десять долларов больше, госпожа Колон ведет себя совсем иначе. Записки, оставляемые ею на кухонном столе, стали куда более дружелюбными.

— Я не про то. Я просто хочу сказать, что нет ничего особенного в обладании древним мечом, — пожал плечами Моркоу. — Или родимым пятном. Возьми, к примеру, меня. У меня на руке есть родимое пятно.

— У моего брата тоже, — сообщил Колон. — В форме лодки.

— А моё больше похоже на корону, — признался Моркоу.

— О, так ты тогда король, — ухмыльнулся Шноббс. — Вполне логично.

— С чего это вдруг? А мой брат тогда кто? Адмирал? — справедливо возразил Колон.

— И у меня есть этот меч, — продолжал Моркоу.

Он извлек меч из ножен. Приняв его из рук Моркоу, Колон повертел клинок в полосе света, лившегося из дверей «Барабана». Лезвие тупое и короткое, все в зазубринах, точно пила. Сделан на совесть и когда-то, быть может, на нем были руны, но от частого использования меча они давным-давно истерлись до полной нечитабельности.

— Отличный меч, — задумчиво произнес он. — Хороший баланс.

— Но королю он вряд ли подойдет, — сказал Моркоу. — Королевские мечи большие и сверкающие, они украшены драгоценными камнями, а если ими взмахнуть, то в них отражается свет, вот так — «дзынь!», и звездочка.

— Дзынь… — повторил Колон. — Да, наверное, они должны быть именно такими.

— Я к чему клоню, нельзя раздавать троны направо и налево только потому, что у человека есть родимое пятно или меч какой, — продолжал Моркоу. — И капитан Ваймс со мной согласен.

— Неплохая работа, а? — подмигнул Шноббс. — Королевствуешь себе, рабочий день короткий, не замаешься.

— Гм-м?

Колон на мгновение погрузился в раздумья. У настоящего короля должен быть сверкающий меч, это очевидно. Но вот только, вот только настоящий король, не просто настоящий, а действительно НАСТОЯЩИЙ, вроде тех, что были во время оно, — так вот, подобный король скорее предпочтет меч, хорошо рубящий головы, нежели меч сияющий… Впрочем, это так, размышления.

— Я сказал, что королевствование неплохая работенка, по-моему, — повторил Шноббс. — Сокращенный рабочий день опять же.

— Ага. Да. Только количество твоих дней тоже сокращено, — Колон задумчиво посмотрел на Моркоу.

— А-а! Ну это, конечно, твоя правда.

— Все равно, мой отец говорит, что быть королем — слишком тяжелая работа, — произнес Моркоу. — За всеми наблюдай, пробы руды бери и все такое прочее. — Он осушил кружку. — Неподходящее занятие для людей вроде нас. Нас, — он гордо посмотрел на своих собеседников, — стражников. С тобой все в порядке, сержант?

— Гм-м? Что? А-а! Да. — Колон поежился. — Так о чем мы, бишь? Кто знает, так, как все обернулось, может, оно и к лучшему. — Он допил пиво. — Нам пора. Который сейчас час?

— Около двенадцати, — сообщил Моркоу.

— Это все?

Моркоу поразмыслил.

— И все спокойно? — просиял он.

— Точно. Просто проверил тебя.

— Знаешь, — Шноббс склонил голову набок, — когда это говоришь ты, то почти веришь, что так оно и есть.

А теперь переведем взгляд — посмотрим на мир с высоты…

Это Плоский мир, мир в себе и зеркало всех прочих миров, — он рассекает пространство, покоясь на спинах четырех гигантских слонов, которые стоят на спине Великого А’Туина, Небесной Черепахи. С Края этого мира океан бесконечно изливает свои воды во вселенскую ночь. А из его Пупа возносится ввысь десятимильный пик Кори Челести, на чьей поблескивающей вершине боги играют в игры с судьбами людей…

…Всегда полезно знать, каковы правила и кто игроки.

Над дальним краем Плоского мира вставало солнце. Утренний свет поплыл над заплатами морей и континентов, но плыл он, никуда не торопясь, — присутствие магического поля делает свет медлительным и тяжелым.

Но на другой стороне Плоского мира ещё царила ночь, и кое-где в самых глубоких лощинах ещё плескался ленивый свет прошлого заката — так вот, из этих теней вдруг вынырнули два пятнышка: одно большое, одно маленькое. Они скользнули над бурунами низвергающегося с Края океана и решительно устремились прочь, в совершенно неизмеримые, испещренные звездами глубины космоса.

Возможно, волшебство будет длиться вечно. А может, и нет. Ведь, по-честному, ничто не вечно.

Театр жестокости <emphasis>(рассказ)</emphasis>

Да, нелегко быть полицейским в Анк-Морпорке.

Новое дело — найден труп, который удавлен связкой сосисок, избит тупым предметом и покусан каким-то животным. Для раскрытия преступления пришлось привлечь Смерть.

* * *

Стояло прекрасное летнее утро — из тех, что заставляют человека радоваться жизни. Вероятно, человек был бы совсем не прочь порадоваться жизни, не будь он мертв. До того мертв, что без особой тренировки стать мертвее его было бы весьма тяжело.

— Ну, вот, — сказал сержант Двоеточие (городская стража Анк — Морпорка, Hочной Дозор) и сверился с блокнотом. — Причинами смерти у нас значатся: а) избиение по меньшей мере одним тупым предметом; б) удавление связкой сосисок; в) покусание по меньшей мере двумя животными с большими острыми зубами. И что нам делать теперь?

— Арестовать подозреваемого, сержант! — сказал капрал Валет и бойко козырнул.

— Подозреваемого?

— Его, — кивнул Валет и пнул труп носком ботинка. — Очень это подозрительно — валяться вот так мертвым. Да и выпил он, точно. Мы можем повязать его за смерть и нарушение общественного порядка.

Двоеточие поскреб в затылке. У ареста трупа были, разумеется, и свои светлые стороны, но…

— Сдается мне, — сказал он медленно, — что капитан Бодряк захочет с этим разобраться сам. Оттащи — ка ты лучше его в Дом Дозора.

— А сосиски потом можно съесть?

Нелегко быть главным полицейским в Анк-Морпорке, прекраснейшем из городов Плоского Мира.[124]

«Наверно, где — то есть миры, — думал капитан Бодряк в самые мрачные моменты, — где нет волшебников (превративших загадку запертой комнаты в обыденность) или зомби (странновато расследовать убийство, когда жертва выступает главным свидетелем) и где собаки по ночам не шляются по улицам, болтая с прохожими…» Капитан Бодряк верил в логику, как человек в пустыне верит в глыбу льда — то бишь, он нуждался в ней позарез, да только мир вокруг оказался неподходящим для такой штуковины. «А здорово было бы, подумал он, — хоть разочек что — нибудь распутать».

Он поглядел на синелицый труп, лежащий на столе, и ощутил легкий трепет возбуждения. Улики. Ему ещё никогда не доводилось видеть подходящих улик.

— Вряд ли это было ограбление, капитан, — сказал сержант Двоеточие. — Его карманы битком набиты деньгами. Одиннадцать долларов.

— Не сказал бы, что это битком, — заметил капитан Бодряк.

— Тут одни центы да полуцентовики, сэр! Я сам поражаюсь, что его штаны выдержали такой вес. А ещё мне ловко удалось установить, что он был балаганщиком. У него визитки в кармане, сэр. «Чез Колотило, детский затейник».

— Полагаю, никто ничего не видел?

— Ну, сэр, — услужливо сказал Двоеточие, — я уже послал молодого констебля Морковку поискать свидетелей.

— Ты приказал капралу Морковке расследовать убийство? В одиночку?

Сержант поскреб в затылке.

— Ну да, а он меня и спрашивает, мол, не знаю ли я кого — нибудь очень старого и серьезно больного?

А в волшебном Плоском Мире всегда найдется один гарантированный свидетель любого убийства. Такая уж у него работа.

Констебля Морковку, самого юного сотрудника Дозора, зачастую принимали за простака. Простаком он и был. Он был прост, как бывают простыми меч или, скажем, засада. А ещё он владел самым прямолинейным способом мышления за всю историю Вселенной.

Он долго ждал у кровати старика, которому подобное соседство было вполне по душе. И вот пришел момент вытаскивать блокнот.

— Теперь я знаю, что вы что — то видели, — сказал он. — Вы там были.

— В ОБЩЕМ, ДА, — сказал Смерть. — Я ОБЯЗАН ПРИСУТСТВОВАТЬ, ПОНИМАЕТЕ? HO ВСЕ ЭТО ОЧЕНЬ НЕОБЫЧНО.

— Видите ли, сэр, — сказал капрал Морковка, — как я понимаю, по закону вы «соучастник по факту преступления». Или, возможно, «пред фактом».

— Я И ЕСТЬ ФАКТ, ЮНОША.

— А я офицер на страже закона, — сказал Морковка. — Закон должен быть, сами понимаете.

— ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я… Э… КОГО — НИБУДЬ ЗАЛОЖИЛ? НАКАПАЛ БЫ НА КОГО — НИБУДЬ? НАСТУЧАЛ БЫ, КАК ДЯТЕЛ? НЕТ. НИКТО НЕ УБИВАЛ МИСТЕРА КОЛОТИЛО. НИЧЕМ НЕ МОГУ ПОМОЧЬ.

— Ох, не знаю, сэр… По — моему, вы уже помогли.

— ПРОКЛЯТИЕ.

Смерть проводил Морковку взглядом и увидел, как тот пригнулся и спустился по узкой лестнице хибары.

— ИТАК, О ЧЕМ ЭТО Я?

— Простите, — сказал иссохший старик на кровати. — Мне уже 107 лет, и не думаю, что я протяну ещё один день.

— АХ, ДА, В САМОМ ДЕЛЕ…

Смерть провел оселком по лезвию косы. Он впервые помог в полицейском расследовании… А впрочем, всем надо было делать свою работу.

Капрал Морковка бесцельно бродил по городу. У него была Теория. Он даже прочитал целую книгу о Теориях. Надо просто соединить все улики, и выйдет Теория. Главное, чтобы все подошло и не осталось ничего лишнего.

Там были сосиски. А сосиски кто — то должен был купить. Ещё были центы. Только один подвид человеческой расы обычно расплачивается центами.

Он остановился возле сосисочника и поболтал со стайкой детей.

Потом он рысью вернулся в переулок, где капрал Валет обвёл мелом очертания трупа на мостовой (а заодно раскрасил силуэт, пририсовал трубку и трость, а также кусты и деревья на заднем плане — на чем заработал семь центов, брошенных в его шлем). Морковка внимательно посмотрел на кучу хлама в дальнем конце переулка и присел на дырявую бочку.

— Ладно… Можете вылезать, — громко сказал он в пустоту. — Я и не знал, что в мире остались гномы.

Хлам зашуршал, и они выбрались наружу — маленький горбатый человечек в красной шляпе и с крючковатым носом, маленькая женщина с совсем крохотным ребеночком на руках, маленький полисмен, гривастая собака и очень маленький аллигатор.

Капрал Морковка сел и начал слушать.

— Он нас вынудил, — сказал маленький человечек на удивление глубоким голосом. — Он нас бил. Даже аллигатора. Только и знал, что лупить палкой все подряд. А ещё он забирал деньги, которые собрал песик Тоби, и напивался. Потом мы убежали, и он поймал нас в переулке. Он набросился на Джуди и малыша, а потом споткнулся и упал, и…

— Кто ударил его первым? — спросил Морковка.

— Мы все!

— Но не очень сильно, — заметил Морковка. — Вы слишком малы. Вы его не убивали. У меня на этот счет есть очень веское заявление. Поэтому я вернулся и взглянул на него ещё раз. Он задохнулся. Подавился вот этим. Он показал небольшую кожаную пластинку. — Что это?

— Пищалка, — сказал маленький полисмен. — Для голосов. Он говорил, что наши недостаточно смешны.

— Вот так это делается! — показала Джуди.

— Она застряла у него в горле, — сообщил Морковка. — Советую вам мотать отсюда побыстрее. И чем дальше — тем лучше.

— Мы думали, что сможем открыть балаган на паях, — заявил главный гном. — Hу, знаете… Экспериментальная драма, уличный театр, и все такое прочее… Лишь бы не дубасить друг друга палками.

— Вы делали это для детей?

— Он говорил, что это новый вид развлечений. Что народу понравится.

Морковка встал и щелчком отправил пищалку в кучу хлама.

— Люди на такое смотреть не будут, — сказал он. — Так людей не повеселишь.

Книга II К оружию! К оружию!

Все зависит от точки зрения. В частности, от того, насколько высоко она расположена. Если в тебе десять сантиметров роста, даже переход улицы — сложное и рискованное предприятие. Не всякий на такое решится. А уж для того, чтобы пуститься в путь на огромном рычащем чудовище под названием «грузовик», требуется по-настоящему веская причина.

Например, чтобы весь мир начал рушиться. Мир, каким он видится, если смотреть снизу-вверх.

* * *

Капрал Моркоу из Городской Стражи Анк-Морпорка (Ночная Смена) сел в ночной рубашке за стол, взял карандаш, послюнил грифель и начал писать:

«Дорогие мам и пап!

Пишу вам, патаму што случилось Событие, удостоенное Внимания — меня произвели в Капралы!!! Это значит Пять Долларов + к жалованию, а кроме таво, мне выдали кожанный колет с целыми двумя нашивками. И новый значок! Это Агромная ответственность!!! А все патаму, што у нас новые рекруты, патаму што патриций, который, как я уже ранее отписывался, является правителем города, недавно сказал, што Городская Стража должна отражать нашу Этнику, нечево накладывать грим на язвы…»

Моркоу задумался на минуту, наблюдая сквозь пыльное окошко спальни за лучами закатного солнца, что неторопливо скользили по речной глади. После чего снова склонился над листом бумаги.

«…Я не савсем До Конца ево понимаю, но думаю, это как-то завязано с Косметической Фабрикой Башнелома Громодава, да и язвов у нас нет, мы все чистые. А ещё капитан Ваймс, о котором я вам часто отписывался, уходит ис Стражи, чтоб женится и Стать Изысканым Господином, и мы желаем ему только хорошего, он научил меня Всему, Што Я Знаю, не считая тово, чему я научился сам. Мы сбросились в складчину, штобы устроить ему Подарок-Сюприз, и, верно, купим ему адни из этих новых, недемонических часов, а ещё сделаем на крышке надпись: «Часы От Старых Друзей На Часах» — это завется каламбур или Игра в Слова. Не знаю, кто станет новым капитаном, сержант Колон абещал подать в отставку, если назначат его, што же касается капрала Шноббса…»

Моркоу снова уставился в окно и честно попытался припомнить хоть что-нибудь положительное о капрале Шноббсе.

«…То он, как говорится, на своем Месте, а я в Городской Страже всего ничего. Астается только ждать…»

Как это часто бывает, все началось со смерти. И с похорон, состоявшихся ранним весенним утром, когда туман над землей был настолько густым, что водопадом сливался в могилу, поэтому гроб опускали в плотное, клубящееся облако.

Удобно устроившись на земляном холмике неподалеку, за происходящим безучастно наблюдала маленькая, пыльного цвета дворняга, воплощение всех известных и неизвестных собачьих болезней.

Многочисленные родственницы плакали. Лишь Эдуард, дон Муэрто, не плакал, и на то были три причины. Во-первых, он был старшим сыном — тридцать седьмым доном Муэрто, а благородным донам Муэрто не подобает лить слезы. Кроме того, в его кармане лежал новенький, ещё пахнущий краской диплом, свидетельствующий о том, что Эдуард является наемным убийцей, а наемные убийцы не плачут при виде смерти. И в-третьих… Эдуард пребывал не в лучшем расположении духа. На самом деле он был в ярости.

В ярости от того, что вынужден был влезть в долги, чтобы устроить эти более чем скромные похороны. В ярости на погоду, на это кладбище, где обычно хоронили простолюдинов, на то, что слышный здесь городской шум ничуть не изменился, люди продолжали жить как жили. В ярости на историю. Так не должно было случиться.

Это несправедливо…

Он кинул взгляд в сторону нависшей над рекой громады дворца, и гнев его сфокусировался, превратившись в линзу.

Эдуарда послали в школу наемных убийц — единственная возможная карьера для людей, чье социальное положение много выше их умственного развития. Вот если бы его обучили на шута, он придумал бы сатиру и стал распространять о патриции опасные шутки. А если бы его обучили на вора,[125] он бы пробрался во дворец и украл у патриция что-нибудь очень ценное.

Тем не менее… его послали в школу наемных убийц.

В тот день он распродал все, что осталось от наследства донов Муэрто, и вернулся в Гильдию Убийц.

На курсы усовершенствования.

По их окончании Эдуард получил отличные оценки, что случилось впервые за всю историю Гильдии. Даже коллеги старались обходить Эдуарда стороной, а его наставники поговаривали, мол, за этим парнем нужен глаз да глаз — в смысле, что одним глазом не обойдешься, его легко можно лишиться…

На кладбище одинокий могильщик тихо-мирно засыпал яму, которая стала последним пристанищем старшего дона Муэрто, как вдруг почувствовал некое подобие мыслей в своей голове.

И вот какими они были:

«Гм, как насчет косточки? Ой, о чем это я, в таком-то месте… В общем, забудь. Но у тебя ведь есть бутерброды с говядиной в этой, как её, коробке для завтраков? Почему бы не поделиться бутербродиком с такой славной собачкой, а?»

Могильщик оперся на лопату и оглянулся.

Пыльного цвета дворняга не сводила с него глаз.

— Гав? — осведомилась она.

Эдуарду потребовались пять месяцев на поиски того, что он искал. Поиски эти изрядно осложнялись тем, что он сам не знал, что именно ищет, и мог узнать это, только когда найдет. Эдуард истово верил в Судьбу — обычная история с такими типами, как он.

Библиотека Гильдии была одной из самых больших в городе. А в определенных областях знаний она была самой большой. Области эти в основном касались недолговечности человеческой жизни и способов, эту самую недолговечность обеспечивающих.

Эдуард проводил здесь уйму времени, сидя на верхней ступеньке стремянки и окутанный клубами библиотечной пыли.

Он изучил все известные труды по оружию. Он не знал, что именно ищет, и нашел искомое на полях в остальном очень скучного и не отличающегося точностью трактата, описывающего баллистические свойства арбалетов. Пометки он аккуратно переписал.

Не меньше времени Эдуард посвятил изучению книг по истории. Гильдия Наемных Убийц объединяла людей точных, а такие люди всегда относятся к историческим трудам как к своего рода журналам учета. Книг в библиотеке Гильдии было очень много, была тут и портретная галерея королей и королев,[126] аристократические лица которых Эдуард изучил лучше, чем свое собственное. Он даже обедал в библиотеке.

Потом люди скажут, дескать, Эдуард попал под дурное влияние. Но тайна истории Эдуарда, дона Муэрто, заключалась в том, что никто на него не влиял — если не считать портретов давно почивших правителей Анк-Морпорка. Он просто попал под влияние самого себя.

Тут требуется некоторое объяснение. Все дело в том, что отдельно взятый индивид по природе своей не является полноценным членом человеческой расы, разве что в сугубо биологическом смысле. Людям необходимо броуновское движение общества — оно кидает нас из стороны в сторону и тем самым постоянно напоминает нам, что мы… э-э… по-прежнему человеки. Тогда как Эдуард устремился по спирали вглубь себя.

И не то чтобы он сам хотел этого. Эдуард всего-навсего отступал на более защищенные рубежи обороны, то есть в свое прошлое, а потом… Потом случилось нечто, перевернувшее все существование Эдуарда. Так меняется мировоззрение какого-нибудь студента, изучающего древних рептилий, когда в собственном аквариуме с золотыми рыбками он вдруг находит самого настоящего плезиозавра.

Однажды после очередных суток, проведенных в обществе героев давно минувших дней, Эдуард вышел на солнечный свет, прищурился с непривычки — и увидел проходящее мимо прошлое. Прошлое вертело головой по сторонам и приветливо кивало людям.

— Эй! Т-ты кто такой? — не сдержавшись, заорал он.

— Капрал Моркоу, сэр, — ответило прошлое. — Ночная Стража. Господин Муэрто, если не ошибаюсь? Чем могу помочь?

— Что? Нет! Нет. Иди, куда шёл!

Прошлое кивнуло, улыбнулось и зашагало дальше, в будущее.

Моркоу оторвал взгляд от стены.

«Я патратил три доллара на иконограф. Это такая штука с маленьким демоном внутри, каторый рисует картинки. Паследний Вопль Моды. Засылаю вам картинки маей комнаты и друзей по Страже. Шнобби — этот тот, у которого одна рука забавно согнута в локте, он может показаться Неотесанным Мужланом, но в самом деле сердце у него Злотое».

Он снова прервался. Моркоу писал домой не реже раза в неделю — так заведено среди гномов. Моркоу был под два метра ростом, но сначала его растили как гнома и только потом как человека. Литературное творчество давалось новоиспеченному капралу с большим трудом, однако он не отступал.

«Пагода, — выводил он медленно и старательно, — прадалжает быть Очень Гарячей…»

Эдуард не поверил собственным глазам. Он пролистал все свои записи. Потом пролистал их ещё раз. Он задавал вопросы и получал ответы — потому что вопросы были достаточно безобидными. И наконец, он провел отпуск в Овцепикских горах. Осторожные расспросы привели его к рудникам гномов, что у Медной горы, а оттуда — к ничем не примечательной поляне в буковом лесу, на которой после нескольких минут раскопок он обнаружил древесный уголь.

Эдуард провел на поляне весь день. А когда на закате он закончил, тщательно прикрыв следы своих раскопок перегноем, от его сомнений не осталось и следа.

Анк-Морпорк снова обрел короля.

И это было правильно. И судьбе было угодно, чтобы Эдуард понял это как раз тогда, когда у него появился План. И это было правильно, что судьбе было так угодно — город будет спасен от своего постыдного настоящего своим же славным прошлым. У Эдуарда были средства и была цель. И так далее… Эдуарда частенько посещали подобные мысли.

Он умел думать курсивом. За такими типами действительно нужен глаз да глаз.

А то и глаз, да глаз, да глаз.

«Меня очень Заинтиресовало ваше письмо о том, что какие-то люди прихадили и распрашивали обо мне. Просто Пааразительно. Я в Анк-Морпорке чуть ли не Пять Минут и уже Аславлен.

С радостью узнал о аткрытии Шахты номер 7. Не могу Не Сказать о том, што тоскую по Добрым Старым Временам, хотя и вполне щаслив здесь, на своем нынешнем месте. Иногда, по Выходным, я спускаюсь в подвал и что было сил бью себя по голове топорищем, хотя это конешно Не Адно И То Же.

Надеюсь, моё заслание застанет вас в Добром Здравии. С совершенейшим пачтением,

ваш любящий (приемный) сын

Моркоу».

Капрал аккуратно свернул письмо, вложил в него иконографии, капнул воска, запечатал большим пальцем и убрал в карман. Гномья почта славилась своей надежностью. Все больше и больше гномов из Овцепикских гор приезжали работать в город, и многие из них, будучи по-гномьи бережливыми, посылали часть своих заработков домой. О да, на гномью почту можно было положиться, поскольку она надежно охранялась. Гномы весьма неохотно расстаются с золотом, так что любому разбойнику, который посмеет выставить гному требование «Кошелек или жизнь!», следует захватить с собой складной стульчик, обед и книгу для чтения, чтобы скоротать время до окончания споров.

Потом Моркоу умылся, облачился в кожаную рубаху, штаны и кольчугу, застегнул нагрудник, сунул под мышку шлем и бодро вышел навстречу тому, что уготовило ему будущее.

Другая комната, совсем в другом месте.

Убогая, с осыпающимися стенами и потолком, провисшим, как кровать толстяка.

Мебель, заполняющая комнатушку, была добротной, старинной, но тут она казалась какой-то чужеродной. Такая мебель чаще встречается в гулких залах с высокими потолками, а здесь ей было тесно. Дубовые стулья с высокими спинками. Длинные буфеты. Несколько комплектов рыцарских доспехов. Полудюжине людей, сидевших за огромным столом, явно не хватало места. Собственно, места не хватало даже самому столу.

Где-то в темноте тикали часы.

Тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты, хотя солнечный свет ещё не покинул небо Плоского мира. От жара уходящего дня и копоти свечей, горящих в «волшебном фонаре», воздух был спертым.

В таинственном полумраке ярко светился огромный экран, демонстрирующий правильный профиль капрала Моркоу Железобетонссона.

Немногочисленные, но весьма избранные зрители смотрели на экран с несколько озадаченным выражением на лицах — как будто вас пригласили в гости, все сначала было так мило, а потом вы вдруг обнаружили, что колода хозяина явно крапленая, но и уходить слишком рано вроде бы неприлично, поскольку вас угостили вкусным обедом…

— Ну и что? — удивился один из зрителей. — Кажется, я встречал его в городе. Эдуард, он всего-навсего стражник.

— Конечно, и это самое главное. Скромное положение в обществе. Полное соответствие классической м-модели. — Эдуард Муэрто подал знак. Новая стеклянная пластина со щелчком сменила предыдущее изображение. — Тогда как вот этот портрет писали уже не с натуры. Король П-па-рагор. Скопирован с одной старинной картины. А это — щелк! — король Велтрик III. Тоже копия с картины. А вот королева Альгвинна IV… обратите внимание на линию подбородка. Далее — щелк! — семипенсовая монета времён царствования Вебблторпа Бессознательного, снова обращаю ваше внимание на детали подбородка и общее строение костей черепа, так, а тут у нас — щелк! — …перевернутое изображение вазы с цветами. Если не ошибаюсь, это дельфинки. Откуда здесь дельфинки?

— Э-э, прошу прощения, господин Эдуард, у меня оставалась пара-другая пластин, а демоны ещё не устали, вот я и…

— Дальше, пожалуйста. Потом можешь идти.

— Слушаюсь, господин Эдуард.

— К д-дежурному палачу.

— Слушаюсь, господин Эдуард.

Щелк!

— А это достаточно неплохое — молодец, Бленкин — изображение бюста королевы Коанны.

— Спасибо, господин Эдуард.

— Однако, как мне кажется, её лицо больше похоже на лицо капрала. Что ж, доказательств достаточно. Бленкин, ты нам больше не нужен, иди.

— Слушаюсь, господин Эдуард.

— П-полагаю, придется расстаться с частью уха.

— Слушаюсь, господин Эдуард.

Слуга почтительно закрыл за собой дверь и, печально качая головой, спустился в кухню. Вот уже многие годы доны Муэрто не могли позволить себе содержать семейного палача. Однако молодой дон отдал приказ, стало быть, ничего не остается, кроме как прибегнуть к обычному кухонному ножу.

Гости ждали, что хозяин заговорит первым, но он, казалось, погрузился в собственные мысли. Впрочем, причина его молчания могла быть совершенно иной — в возбужденном состоянии Эдуард страдал не столько от дефектов речи, сколько от неуместных пауз, словно бы мозг временно выключал рот.

— Ну, — не выдержал наконец один из зрителей, — и к чему все это?

— Вы заметили сходство? Разве оно не оч-чевидно?

— Э-э…

Эдуард Муэрто придвинул к себе кожаную сумку и начал развязывать ремни.

— М-мальчик был усыновлен гномами. Младенцем они нашли его в лесу, в Овцепикских горах. Среди горящих п-повозок, трупов и всего прочего. Очевидно, на п-путников напали разбойники. В обломках одной телеги гномы откопали меч. Сейчас он у него. Очень старый меч. И крайне острый.

— Ну и что? В мире полным-полно старых мечей. И точильных камней.

— Этот был надежно спрятан — в одной из повозок, но она разбилась о дерево. Странно, не правда ли? Умнее было бы держать меч под рукой, готовым к применению. Ведь люди ехали п-по лесам, славящимся своими разбойниками. Как бы то ни было, п-потом мальчик вырос, и… судьба распорядилась так, что он с мечом оказался в Анк-Морпорке, где и служит сейчас в Ночной Страже. Я и с-сам с-сначала не п-поверил!

— Но ещё это не значит, что…

Эдуард резко вскинул руку, после чего достал из сумки сверток.

— В-видите ли, я осторожно навел справки, и мне удалось отыскать место нападения. Тщательно исследовав землю, я нашел там старые г-гвозди, несколько медных монет, угли… и в-вот это.

Все дружно склонились над столом.

— Похоже на перстень.

— Да, поверхность немного п-потускнела, в противном случае его бы обязательно кто-нибудь з-заметил. Наверное, он тоже был спрятан где-то в повозке. Я отчистил ч-часть перстня. Надпись можно прочитать. Вот ил-люстрированная опись королевских ювелирных украшений за 907 год, который приходится на период царствования короля Тиррила. П-позволю себе обратить ваше внимание на обручальное кольцо в нижнем левом углу страницы. Как видите, художник, к счастью для нас, изобразил надпись…

Несколько минут все рассматривали картинку. Собравшиеся здесь отличались врожденной подозрительностью. Они были потомками людей, которые выжили именно благодаря абсолютной подозрительности и полной паранойе.

Потому что они были аристократами. Каждый из них знал, как звали его или её пра-пра-прадедушку и от какой именно болезни он умер.

Только что они съели не слишком вкусное угощение, которое, правда, включало в себя старинные, заслуживающие самого пристального внимания вина, но пришли они сюда только потому, что хорошо знали отца Эдуарда; кроме того, Муэрто были старинным родом, пусть и оказавшимся в стесненных обстоятельствах.

— Итак, — гордо объявил Эдуард, — доказательства неоспоримы. Теперь у нас есть король!

Зрители упорно избегали смотреть друг другу в глаза.

— Я полагал, — продолжил Эдуард, — вы будете д-довольны.

В итоге общее мнение высказал лорд Ржав. Во взгляде его аристократически-голубых глаз не было и намека на жалость, поскольку она не являлась важнейшей для выживания чертой характера. Впрочем, иногда можно позволить себе немножечко доброты…

— Эдуард, — успокаивающе промолвил он, — последний король Анк-Морпорка умер много веков назад.

— Был к-казнен изменниками!

— И пусть даже вдруг объявится его потомок… Ты не боишься, что по прошествии стольких лет королевская кровь окажется, э-э, несколько жидковатой?

— Королевская к-кровь не может быть жидковатой!

«Ага… — подумал лорд Ржав. — Значит, вот мы какие. Похоже, молодой Эдуард искренне полагает, что прикосновение королевского перста способно исцелить от золотухи, словно бы королевская кровь является неким эквивалентом серной мази. И, даже встав перед перспективой утопить Анк-Морпорк в море крови, Эдуард переплывет это море, лишь бы усадить на трон законного короля, ибо нет поступка слишком подлого, когда речь идёт о защите короны. О да, истинный романтик…»

А вот лорд Ржав романтиком не был. Ржавы неплохо приспособились к жизни в постмонархическом Анк-Морпорке, покупая и продавая, сдавая в аренду и налаживая связи, — в общем, занимаясь тем, чем обычно занимаются все аристократы, то есть держат нос по ветру и выживают.

— Возможно, — произнес он ласковым голосом, которым обычно уговаривают человека отойти от края пропасти, — но мы должны задать себе резонный вопрос: а нужен ли Анк-Морпорку король? Сейчас, в наши дни?

Эдуард воззрился на него как на сумасшедшего.

— Нужен ли?! — завопил он. — Нужен ли?! Наш славный город чахнет под пятой тирана, а вы…

— О, ты имеешь в виду Витинари?

— Неужели вы не видите, что он сделал с городом?!

— Весьма неприятный, зазнавшийся выскочка, — подтвердила леди Силачия, — но не могу сказать, что он действительно угнетает и терроризирует население. Гм, да, не сказала бы.

— Наоборот, — вмешался виконт Скаток, — надо отдать ему должное, он заставил город работать. Более или менее. Простолюдины и прочий сброд хоть что-то делают.

— На улицах стало куда безопаснее, чем при лорде Капкансе Психопатическом, — напомнила леди Силачия.

— Без-зопасней? Витинари учредил Гильдию Воров! — закричал Эдуард.

— Да, и это достойно порицания, несомненно. Но, с другой стороны, скромный годовой взнос, и по улицам можно ходить спокойно, не опасаясь, что тебя…

— Как он всегда повторяет, — встрял лорд Ржав, — и в этом есть здравый смысл: если преступность неизбежна, то пусть она хотя бы будет организованной.

— По-моему, — опять вмешался виконт Скаток, — Гильдии терпят его только потому, что любой другой правитель может оказаться куда хуже. У нас уже были, э-э, неприятные правители. Помните лорда Ветруна Маниакального?

— А лорда Гармони Ненормального? — добавил лорд Монплезир.

— А лорда Шпателя Смеющегося? — спросила леди Силачия. — Последний просто обожал острые шуточки.

— Впрочем, нельзя не признать, — начал было лорд Ржав, — в Витинари действительно есть что-то не совсем…

— Да, да, абсолютно с тобой согласен, — перебил его виконт Скаток. — Мне это тоже не нравится. Отвратительная черта. Ты и подумать ещё не успел, а он уже знает, о чем ты думаешь.

— Всем известно, что за голову патриция наемные убийцы потребовали плату в миллион долларов, — сказала леди Силачия. — Его убийство обойдется крайне дорого.

— Почему-то мне кажется, — пожал плечами лорд Ржав, — гораздо больше денег уйдет на то, чтобы он так и остался мертвым.

— О боги! А как же гордость? Как же честь?!

Все заметно вздрогнули, когда последний дон Муэрто неожиданно вскочил со своего стула.

— Да вы сами послушайте, что несёте! И посмотрите на себя со стороны! Найдется ли среди вас хоть один, чья семья сохранила бы прежнее величие? Неужели вы не помните, кем были ваши предки?

Он быстро обежал стол, и все как по команде повернули головы, не спуская с него глаз.

— Вот ты, лорд Ржав! — Эдуард сердито ткнул пальцем. — Твоему предку присвоили т-титул барона за то, что он в одиночку уложил тридцать семь клатчцев, вооруженный лишь б-булавкой!

— Да, но…

— А ты, лорд Монплезир! Ваш первый герцог, возглавив армию из шестисот солдат, потерпел славное, эп-пическое поражение в Щеботанской битве! Неужели это ничего для тебя не значит? А ты, лорд Вентурия, и ты, сэр Джордж… вы сидите в своих старых домах на своих старых деньгах, в то время как Гильдии… Гильдии! Подонки, выходцы из торгашей и купцов! О да, эти Гильдии обладают правом голоса в управлении городом!

Двумя прыжками он подлетел к книжному шкафу и швырнул толстый том в кожаном переплете на стол, опрокинув при этом бокал лорда Ржава.

— Узнаете? Да, это «Книга Пэров Твурпа»! — закричал он. — И в ней каждому из нас посвящена страница! Мы ей владеем! А этот человек, он как будто зачаровал вас! Уверяю, он обычный смертный, из плоти и крови! А вы все равно боитесь, дрожите за собственные шкуры — а вдруг все станет ещё хуже?! О боги!

Лица гостей мрачно вытянулись. Конечно, все сказанное было чистой правдой… да, ситуацию можно было преподнести и таким образом. Но выслушать нечто подобное от какого-то напыщенного молодчика с безумным взором — это тем более обидно.

— О да, старые добрые времена. Высокие шпили, боевые знамена, рыцарство и так далее, — кивнул виконт Скаток. — Дамы в остроконечных шляпах. Парни в доспехах, рубящие друг друга в капусту, и все прочее. Но, понимаешь ли, мы должны двигаться в ногу со временем и…

— Это был золотой век, — перебил Эдуард.

«О боги, — подумал лорд Ржав. — Он действительно в это верит».

— Видишь ли, мой милый мальчик, — покачала головой леди Силачия, — случайное сходство и ювелирное украшение — это ещё не все. Нужно ещё кое-что…

— А моя нянюшка рассказывала, — встрял виконт Скаток, — что раньше из камней торчали мечи, так вот, только истинный король мог вытащить их… Мечи в смысле…

— Ха! И одно королевское прикосновение навсегда избавляло вас от перхоти, — подхватил лорд Ржав. — Это всего лишь легенда. Вымысел. Да и сказать по чести, эта история всегда меня несколько озадачивала. Что такого сложного в том, чтобы вытащить из камня какой-то там меч? Ведь самая трудная работа уже проделана. По-моему, стоило бы поискать человека, который этот меч туда засунул.

Все облегченно рассмеялись. Этот смех особенно врезался в память Эдуарда. Смеялись не над ним, но Эдуард был из тех людей, кто всегда принимает смех на свой счет.

Спустя десять минут Эдуард Муэрто остался в полном одиночестве.

Отговорки, жалкие отговорки. Двигаться в ногу со временем! Он ожидал от них большего. Гораздо большего. Даже смел надеяться, что его пример воодушевит всех. Он уже видел себя во главе армии…

Почтительно шаркая, вошел Бленкин.

— Я всех проводил, господин Эдуард.

— Спасибо, Бленкин. Можешь убрать со стола.

— Слушаюсь, господин Эдуард.

— Бленкин, а как же честь? Куда она девалась?

— Не знаю, господин, я не брал.

— Они даже не стали меня слушать…

— Да, господин.

— Не стали с-слушать…

Эдуард сел возле угасающего огня и в который раз открыл зачитанный до корки экземпляр Бедрогрызских «Престолонаследий Анк-Морпорка». Мертвые короли и королевы взирали на него с укоризной.

И на этом все могло бы закончиться. На самом деле в миллионах вселенных так оно и произошло. Эдуард Муэрто постарел, его одержимость превратилось в своего рода книжное безумие, предполагающее ношение перчаток с отрезанными пальцами и шлепанцев, — он стал настоящим экспертом по вопросам королевской власти, но никто об этом даже не догадывался, потому что Эдуард редко покидал свои комнаты. Капрал Моркоу стал сержантом Моркоу и в возрасте семидесяти лет, когда пробил его час, погиб на посту в результате абсолютно нелепого несчастного случая, в котором был замешан муравьед.

В миллионах вселенных младшие констебли Дуббинс и Детрит не провалились в яму. В миллионах вселенных Ваймс так и не нашел комплект загадочных трубочек. (В одной крайне извращенной, но теоретически возможной вселенной штаб-квартира Ночной Стражи была перекрашена в пастельные тона съехавшим с катушек смерчем, который также отремонтировал дверную защелку и выполнил в помещении несколько других, не менее странных работ.) В миллионах вселенных стражники потерпели неудачу.

В миллионах вселенных данное повествование очень быстро подошло к концу.

Эдуард задремал с книгой на коленях, и ему приснился сон. Ему приснилась славная борьба. Прилагательное «славный» было ещё одним важным словом в его личном словаре помимо «чести».

Если изменники и бесчестные люди не желают видеть истину, тогда он, Эдуард Муэрто, станет указующим перстом Судьбы.

Однако основная проблема заключалась в том, что Судьба зачастую не смотрит, куда сует свой перст.

Капитан Сэм Ваймс из Городской Стражи Анк-Морпорка (Ночная Смена), облаченный в свой лучший плащ, в начищенном до блеска нагруднике, положив шлем на колени, сидел в продуваемой всеми сквозняками приемной и ждал аудиенции патриция.

Он тупо смотрел на стену.

«Ты должен чувствовать себя счастливым», — говорил он себе. И чувствовал себя таковым. В некотором роде. Определенно. Счастливым как никогда.

Через несколько дней он женится.

Перестанет быть стражником.

Будет вести жизнь праздного господина.

Капитан Ваймс снял свой значок и рассеянно потер его об полу плаща. Потом поднял так, чтобы свет отразился от покрытой благородной патиной поверхности. «ГСАМ № 177». Интересно, иногда думал он, сколько стражников носили этот значок до него?

Вскоре значку предстояло в очередной раз сменить хозяина.

Это — Анк-Морпорк, «Горад Тысичи Сюпризов» (как он называется в периодическом рекламном буклете-путеводителе, выпускаемом Гильдией Купцов и Торговцев). Что ещё тут добавить? Разве что следующее: это, кроме всего прочего, беспорядочно растущий метрополис, приютивший миллион людей, крупнейший на всем Плоском мире, раскинувшийся вдоль обоих берегов Анка, реки настолько грязной, что иногда создается впечатление, будто она течет вверх дном.

«Но как он существует? — может изумиться приезжий. — Что его поддерживает? Откуда поступает питьевая вода, если воду из реки, прежде чем проглотить, нужно хорошенько прожевать? Что является основой городской экономики? И как так случилось, что этот город, вопреки всему, работает?»

Хотя на самом деле приезжие редко интересуются подобными мелочами. Обычно они задают несколько иные вопросы, типа: «Э-э, не подскажете, как пройти к, ну, знаете… к молоденьким дамочкам?»

Однако если бы гости города хоть иногда думали головой, а не кое-чем другим, то все вышеприведенные вопросы наверняка заинтриговали бы их.

Патриций Анк-Морпорка откинулся на спинку самого обычного стула, и на лице его заиграла бодрая улыбка крайне занятого человека, который на исходе полного событий дня вдруг увидел в своем графике напоминание: «19.00–19.05. Быть веселым и раскованным, улыбаться людям».

— Разумеется, я крайне опечалился, получив твое письмо, капитан…

— Так точно, сэр, — откликнулся Ваймс, лицо которого было сейчас более деревянным, чем целый мебельный склад.

— Прошу, капитан, присаживайся.

— Так точно, сэр. — Ваймс остался стоять. Из гордости.

— Но я тебя прекрасно понимаю. Насколько мне известно, земельные владения Овнецов довольно обширны. Уверен, госпожа Овнец высоко оценит твою сильную правую руку.

— Сэр? — В присутствии правителя города капитан Ваймс всегда концентрировал свой взгляд на точке футом выше и шестью дюймами левее его головы.

— И ты станешь весьма состоятельным человеком, капитан.

— Так точно, сэр.

— Надеюсь, ты все обдумал? У тебя ведь появятся новые обязанности.

— Так точно, сэр.

До патриция наконец дошло, что, по сути дела, в разговоре участвует он один. Лорд Витинари раздраженно передвинул на столе несколько бумажек.

— Кроме того, придется назначить нового старшего офицера Ночной Стражи, — продолжил он. — Есть какие-нибудь предложения, капитан?

Ваймс разом спустился с облаков, в которых только что витал. Вопрос касался работы.

— Только не Фреда Колона… Он — прирожденный сержант.

Сержант Колон из Городской Стражи Анк-Морпорка (Ночная Смена) обвёл взглядом жизнерадостные лица новобранцев.

Он вздохнул. И вспомнил свой первый день. Старого сержанта Вымблера. Вот дикий был человек! Язык как кнут! Если бы старик дожил до нынешних дней…

Как же это называется? Ах да. Конструктивный подход к процедуре набора новобранцев — или нечто вроде. Комиссия по Правам Троллей нажала на патриция, и вот…

— Так, ещё одна попытка, младший констебль Детрит, — сказал он. — Фокус в том, чтобы остановить руку чуть выше уха. Вставай с пола и попытайся отдать честь ещё раз. Гм, да… Младший констебль Дуббинс?

— Здесь!

— Где?

— Прямо перед тобой, сержант.

Колон опустил взгляд и отступил на шаг. Из-под его более чем полного живота появилось задранное вверх лицо — с выражением крайней услужливости и одним стеклянным глазом. Лицо принадлежало младшему констеблю Дуббинсу.

— Надо же…

— На самом деле я выше, чем кажусь.

«О боги! — устало подумал сержант Колон. — Если их сложить и разделить пополам, получится два нормальных человека, правда нормальные люди в Стражу не записываются. Тролль и гном. И это ещё не самое плохое…»

Ваймс забарабанил пальцами по столу.

— Только не Колон, — повторил он. — Он уже не молод. Большую часть времени проводит в штаб-квартире, занимается всякой бумажной работой. Кроме того, у него и так полон рот…

— Должен заметить, — перебив его, хмыкнул патриций, — судя по фигуре сержанта, рот у него всегда полон.

— Я хотел сказать, у него полон рот хлопот. Новобранцы, — многозначительно пояснил Ваймс. — Помните, сэр?

«Тех, что ты мне навязал, — добавил он про себя. — В Дневную Стражу их никогда не взяли бы. И эти сволочи из Дворцовой Стражи мигом погнали бы их взашей. О нет. Припишите новичков к ночным стражникам, над которыми и так весь город смеется, кроме того ночью «новобранцев» никто не увидит. По крайней мере, никто из так называемых отцов города».

Ваймс согласился принять новобранцев только потому, что знал: скоро эта проблема ляжет на другие плечи.

Не то чтобы он был видистом, то есть видоненавистником, просто считал, что Стража — это работа для настоящих людей.

— А как насчет капрала Шноббса? — спросил патриций.

— Шнобби?

Оба мысленно представили капрала Шноббса.

— Нет.

— Есть ещё капрал Моркоу. — Патриций улыбнулся. — Прекрасный молодой человек. Уже заслужил доброе имя, насколько мне известно.

— Это… да, — неуверенно произнес Ваймс.

— Может, стоит продвинуть его по службе? Что посоветуешь?

В голове Ваймса возник образа капрала Моркоу…

— Это, — сказал капрал Моркоу, — Пупсторонние ворота. Ворота ко всему городу. К городу, который мы охраняем.

— От кого? — тут же спросила младший констебль Ангва, последняя из новобранцев.

— Ну, понимаешь… От варварских орд, воинственных племен, армий захватчиков… От всего такого.

— Что?! Мы одни?

— Одни? О нет! — Моркоу рассмеялся. — Это было бы глупо! Нет, конечно нет, но если заметишь каких-нибудь подозрительных варваров, принимайся звонить в колокольчик и как можно громче.

— И что тогда?

— Сержант Колон, Шнобби и все остальные примчатся на помощь со всех ног.

Младший констебль Ангва осмотрела туманный горизонт.

И улыбнулась.

Моркоу покраснел.

Основные ритуалы, исполняемые Ночной Стражей, младший констебль Ангва освоила с первой же попытки. Правда, обмундирование ей ещё не выдали — и не выдадут, пока кто-нибудь не отнесёт, э-э, давайте называть вещи своими именами, нагрудник к оружейнику Ремитту и не попросит его сделать большие выпуклости вот тут и тут. Кроме того, ни один шлем в мире не смог бы полностью скрыть эту копну пепельного цвета волос. Впрочем, как считал капрал Моркоу, обмундирование Ангве и не понадобится — люди и так будут выстраиваться в очередь и умолять, чтобы она их арестовала.

— Ну, куда теперь? — спросила она.

— Пора следовать в штаб-квартиру, — пожал плечами Моркоу. — Сержант Колон должен зачитать вечернюю сводку.

Мастерством следовать куда-либо констебль Ангва овладела очень быстро. Все без исключения патрульные офицеры во всей множественной вселенной ходят исключительно этой походкой, не иначе — небольшой подъем ступни, размеренное движение ноги, и так час за часом, улица за улицей. Младшему констеблю Детриту ещё только предстояло освоить эту науку — но сначала он должен был научиться не сбивать себя с ног, отдавая честь.

— Сержант Колон — это такой толстый, да? — уточнила Ангва.

— Именно так.

— А где он взял ту ручную обезьяну?

— Ты, наверное, имеешь в виду капрала Шноббса? — осторожно осведомился Моркоу.

— Так он — человек? А что у него с лицом? Он выглядит так, словно кто-то долго играл на нем в «крестики-нолики».

— Э-э, его вечная проблема, прыщи. Бедняга, и что только он с ними не делал. Когда Шнобби смотрится в зеркало, к нему лучше не подходить.

Людей на улицах почти не было. Жара стояла жуткая — даже по меркам анк-морпоркского лета. Буквально все вокруг полыхало жаром. Река сонно ворочалась на дне русла, как студент в одиннадцать часов утра. Люди, у которых срочных дел не было, прятались в подвалах и наружу появлялись только по ночам.

Моркоу, покрытый легким слоем честного трудового пота, с видом собственника шествовал по жарившимся на солнце улицам, обмениваясь приветствиями с редкими прохожими. Моркоу знали буквально все — его трудно было с кем-либо спутать. Копна огненно-рыжих волос и два метра росту несколько выделяют тебя из толпы. Кроме того, Моркоу шагал так, словно весь город принадлежал ему одному.

— А что это был за тип с каменным лицом, ну там, в штаб-квартире? — продолжила свои расспросы Ангва, пока они следовали по Брод-авеню.

— Тролль Детрит, — откликнулся Моркоу. — Раньше он был, э-э, немного преступником, но потом влюбился в Рубину, а она настояла на том, чтобы…

— Да нет, другой, — перебила его Ангва, поняв, что Моркоу испытывает определенные трудности с метафорами. — Который выглядел так… словно его пыльным мешком стукнули, — использовала она сравнение попроще.

— А, капитан Ваймс. Просто жарко, пыль повсюду, а так он обычно следит за собой. Ха, хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится стукнуть мешком, тем более пыльным, нашего капитана! А вообще, в конце недели он уходит в отставку и женится.

— Что-то я не заметила, чтобы он особо этому радовался, — хмыкнула Ангва.

— Ничего не могу сказать.

— Мне показалось, от новых стражников он тоже не в восторге.

Ещё одной чертой характера капрала Моркоу была полная неспособность врать.

— Видишь ли, ему не сильно нравятся тролли. Мы целый день слова не могли из него вытянуть, когда он узнал, что мы берем на службу тролля. А потом нам ещё пришлось взять гнома — чтобы не начались беспорядки. Я сам гном, правда местные гномы считают иначе.

— А по тебе не скажешь, — Ангва смерила его критическим взглядом.

— Я был усыновлен.

— Но я-то не тролль и не гном, — мягко заметила Ангва.

— Да, но ты — же…

Ангва резко остановилась.

— Так вот в чем дело?! О боги! На дворе век Летучей мыши! Неужели он…

— Капитан немного старомоден.

— Закоснелый тип!

— Патриций сказал, что в Страже должны быть представлены все видовые меньшинства, — попытался объяснить Моркоу.

— Меньшинства?!

— Прости. Да и все равно — несколько дней, а потом капитан уйдет и…

С противоположной стороны улицы донесся шум. Они повернулись и успели заметить некую серую фигуру, выскочившую из таверны и помчавшуюся вверх по улице; следом за человечком, отставая всего на несколько шагов, мчался толстяк в переднике.

— Стой! Стой! Ограбление! Нелицензированное ограбление!

— А, — вздохнул Моркоу.

Он направился через улицу, Ангва последовала за ним. Толстяк, очевидно устав, перешел на шаг вразвалку.

— Доброе утро, господин Фланнель, — поздоровался Моркоу. — Неприятности?

— Он забрал целых семь долларов, а когда я попросил его предъявить воровскую лицензию, негодяй взял и сбежал! — завопил Фланнель. — Сделайте же что-нибудь! Я исправно плачу налоги!

— Буквально через мгновение мы бросимся в погоню, — успокоил его Моркоу, доставая блокнот. — Значит, семь долларов, я правильно понял?

— Вообще-то, все четырнадцать.

Господин Фланнель оглядел Ангву с головы до ног. Мужчины редко упускали такую возможность.

— А почему на ней шлем? — удивился он.

— Это один из наших новобранцев, господин Фланнель, — пояснил Моркоу.

Ангва улыбнулась, а господин Фланнель невольно отступил на шаг.

— Но она ведь…

— Мы должны двигаться в ногу со временем, господин Фланнель, — сказал Моркоу, убирая блокнот.

Господин Фланнель вспомнил о наболевшем.

— Я лишился целых восемнадцати долларов и вряд ли когда-нибудь их увижу! — рявкнул он.

— О, господин Фланнель, право, отчаиваться не стоит, — попытался подбодрить его Моркоу. — Констебль Ангва, за мной. Следуем согласно новому плану.

Он проследовал прочь. Фланнель проводил их безумным взглядом и широко открытым ртом.

— Не забудьте о моих двадцати пяти долларах! — проорал он им в спины.

— Тот парень, он же убегает! Мы будем за ним гнаться или нет? — поинтересовалась Ангва, переходя на бег, чтобы не отстать от широко шагающего капрала.

— Зачем? — пожал плечами Моркоу, сворачивая в переулок такой узкий, что человек неопытный принял бы его за обычную щель между домами.

Они принялись протискиваться между двумя влажными, поросшими мхом стенами, никогда не видевшими солнечного света.

— Что интересно, — продолжил Моркоу. — Готов поспорить, немногие знают, что с Брод-авеню можно попасть на Зефирную улицу. Спроси кого угодно, и тебе скажут, что Рубашечный переулок — это тупик. Но пройти все-таки можно — нужно свернуть на Мормскую улицу, протиснуться между этими решетками в Урчащую аллею — хорошие решетки, из очень хорошего железа, — и вот мы уже в Некогда-переулке…

Он дошагал до конца переулочка, остановился и прислушался.

— Чего мы ждем? — удивилась Ангва.

Послышались чьи-то торопливые шаги. Моркоу прислонился к стене и высунул руку на Зефирную улицу. Раздался мягкий удар. Рука Моркоу даже не шелохнулась. Человек словно наткнулся на балку.

Стражники опустили глаза на бесчувственную фигуру. Серебряные доллары раскатились по булыжной мостовой.

— Вот те на, вот те на… — пробормотал Моркоу. — Все тот же бедолага Здесь-И-Сейчас. Он же обещал завязать. О боги…

Он схватил тело за ногу.

— Пересчитай монеты, — попросил он.

— Да тут всего доллара три, — удивилась Ангва.

— Молодец. Все точно.

— Но тавернщик сказал, что…

— Пошли. Возвращаемся в штаб. И ты пошли, Здесь-И-Сейчас, сегодня тебе крупно повезло.

— Почему? — не поняла Ангва. — Его же поймали!

— Да. Но поймали его мы, а не Гильдия Воров. Они в отличие от нас не столь милосердны.

Голова Здесь-И-Сейчас запрыгала по булыжникам.

— Стащил три доллара и сразу же помчался домой, — со вздохом произнес Моркоу. — В этом весь Здесь. Самый неудачливый воришка на всем Плоском мире.

— Но ты же говорил, что Гильдия Воров…

— Ничего, ничего, со временем ты сама разберешься, что тут к чему, — успокоил её Моркоу. Голова Здесь-И-Сейчас ударилась о поребрик. — Непонятно как, но все работает. Просто поразительно! Работает. Хотя не должно.

* * *

Пока, следуя в тюремную камеру, Здесь-И-Сейчас получал легкое сотрясение мозга, клоуна убивали.

Тот брел по переулку с уверенностью человека, исправно платящего налоги в Гильдию Воров, когда на пути его вдруг объявилась фигура в плаще и с накинутым на голову капюшоном.

— Бино?

— О, привет… Эдуард, ты?

Фигура замерла.

— А я как раз возвращался в Гильдию, — продолжил Бино.

Фигура в плаще кивнула.

— С тобой все в порядке? — участливо осведомился Бино.

— Мне очень ж-жаль, — запинаясь, произнесла фигура. — Но это во благо города. Н-ничего личного.

Он шагнул клоуну за спину. Бино почувствовал, как что-то хрустнуло, и его внутренняя вселенная вдруг выключилась.

Потом он сел.

— Ой, — сказал Бино. — Больно же…

Хотя больно уже не было.

Эдуард Муэрто смотрел на него с выражением ужаса на лице.

— О… Извини, я правда не хотел! Это нужно было, мне пришлось, ведь ты стоял на дороге к светлому будущему…

— А что, попросить отойти в сторонку нельзя? Обязательно сразу бить по башке?

Затем Бино внезапно осознал, что Эдуард смотрит совсем не на него и разговаривает вовсе не с ним.

Он опустил взгляд, и тут его охватило странное чувство, посещающее, как правило, всех недавно усопших, — сначала он испытал ужас при виде себя, лежащего на земле, после чего у него возник мучительный вопрос: если он лежит на земле, то кто тогда стоит над ним, лежащим на земле?

— ТУК-ТУК.

Он поднял взгляд.

— Кто там?

— СМЕРТЬ.

— Какой-такой Смерть?

В воздухе чувствовалась прохлада. Бино ждал. Эдуард в отчаянии бил его по щекам, вернее по тому, что совсем недавно было его щеками.

— ХМ, ЗАБАВНО… МОЖЕТ, НАЧНЕМ РАЗГОВОР ЗАНОВО? Я КАК-ТО НЕ УЛОВИЛ СМЫСЛА.

— Что-что? — не понял Бино.

— Прости м-меня! — простонал Эдуард. — Я не хотел!

На глазах у Бино убийца куда-то потащил его… прежнее тело.

— Ничего личного… — пробормотал Бино. — Хоть за это спасибо. Честно говоря, я бы не пережил, если бы меня убили по каким-то там личным мотивам.

— ПОНИМАЕШЬ ЛИ, МНЕ ПОСОВЕТОВАЛИ ПРОЯВЛЯТЬ ИНОГДА ЧУТЬ БОЛЬШЕ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ.

— Но почему? Я-то думал, мы чудесно ладим. Знаешь, человеку моей профессии так трудно найти друзей. Твоей, наверное, тоже.

— НЕ СВАЛИВАТЬСЯ КЛИЕНТАМ НА ГОЛОВУ, А ДОНОСИТЬ ИМ ВЕСТЬ ПО ВОЗМОЖНОСТИ МЯГКО.

— Идешь себе спокойненько по переулку, и вдруг — бац! Ты мертв. Почему? Как?

— СЧИТАЙ, ТЫ ПРОСТО ПЕРЕШЕЛ В ДРУГОЕ ИЗМЕРЕНИЕ.

Тень клоуна Бино повернулась к Смерти.

— Что ты там несешь?

— ТЫ УМЕР.

— Да знаю я, знаю.

Бино постепенно успокоился. Мир стремительно терял к нему всякое отношение, поэтому и Бино перестал волноваться насчет событий, которые происходили уже не с ним. Типичная реакция: сначала — некоторое замешательство, после чего — абсолютное спокойствие. В конце концов, худшее уже случилось. Ну а дальше… как повезет.

— НЕ СОБЛАГОВОЛИШЬ ЛИ ПОСЛЕДОВАТЬ ЗА МНОЙ?

— А там тоже будут всякие торты с заварным кремом? Красные носы? Жонглирование? Должен тебе признаться, ненавижу широкие штаны…

— НИЧЕГО ПОДОБНОГО ТАМ НЕТ.

Большую часть своей короткой жизни Бино был клоуном. По его загримированному лицу расползлась мрачная улыбка.

— И это здорово.

Встреча Ваймса с патрицием закончилась так, как заканчиваются все подобные встречи: гость уходит, преследуемый смутным, но мучительным подозрением, что совсем недавно он едва-едва не расстался с жизнью.

Ваймс устало потащился к своей невесте. Найти которую было несложно.

Вывеска над огромными двухстворчатыми воротами на Морфической улице гласила: «Здесь Водяться Драконы».

А на бронзовой табличке рядом с воротами было выбито: «Санаторий Госпожи Овнец Для Тяжело Больных Драконов».

Рядом стоял очень маленький и трогательный дракончик из папье-маше, прикованный к стене толстой цепью и сжимающий в лапках коробку для пожертвований с крайне трогательной надписью: «Не Дай Моему Пламени Пагаснуть».

Именно здесь госпожа Сибилла Овнец проводила почти все свое время.

Насколько Ваймсу было известно, она являлась самой богатой женщиной Анк-Морпорка. На самом деле она была богаче всех прочих женщин Анк-Морпорка вместе взятых.

«Странный будет брак», — поговаривали в народе. К людям, занимавшим высшее положение в обществе, Ваймс всегда относился с едва скрываемой неприязнью — от женщин у него болела голова, а при виде мужчин чесались кулаки. Сибилла Овнец была последней представительницей древнейшего рода Анка. Она и капитан оказались вместе, как веточки в водовороте, и подчинились стихии…

Ваймс, когда был совсем маленьким мальчиком, думал, что богачи едят с золотых тарелок и живут в мраморных дворцах.

Но потом он узнал много нового, а именно: очень, очень богатые люди могут позволить себе быть бедными. Сибилла Овнец вела крайне скромный образ жизни, доступный лишь невероятно богатым людям. Это был своего рода подход к бедности с другой стороны. Обычные хорошо обеспеченные дамы копили деньги, на которые потом покупали платья, отороченные кружевами и украшенные жемчугом, в то время как госпожа Овнец была настолько богата, что могла позволить себе топать по дворцу в резиновых сапогах и твидовой юбке, доставшейся ей в наследство от матери. Она была настолько богата, что могла питаться пресными крекерами и бутербродами с сыром. И была настолько богата, что занимала в своем особняке всего три комнаты; прочие же комнаты (в количестве тридцати одной) оккупировала очень дорогая и очень старая мебель, закрытая чехлами от пыли.

Знакомство с Сибиллой заставило Ваймса взглянуть на богатых людей с другой стороны: они были так богаты именно потому, что свели свои траты к минимуму.

Взять, к примеру, башмаки. Он получал тридцать восемь долларов в месяц плюс довольствие. Пара действительно хороших башмаков стоила пятьдесят долларов. А пара доступных по средствам башмаков, которых хватало на сезон или два, пока не изнашивался подметочный картон, после чего они начинали течь как сито, стоила десять долларов. Именно такие башмаки Ваймс покупал и носил до тех пор, пока их подошвы не становились настолько тонкими, что даже в самую туманную ночь он легко мог определить, на какой улице Анк-Морпорка находится, лишь по ощущению булыжников под ногами.

Хорошие башмаки служат долгие годы — вот в чем дело. У человека, который может позволить себе выложить за пару башмаков целых пятьдесят долларов, ноги остаются сухими и через десять лет, тогда как бедняк, у которого просто нет денег и который покупает самую дешевую обувку, за тот же период времени тратит на башмаки сотню долларов — и все равно ходит с мокрыми ногами.

В этом и заключалась «Башмачная» теория социально-экономической несправедливости, разработанная капитаном Сэмюелем Ваймсом.

Сибилле Овнец ничего не нужно было покупать. Особняк, в котором она жила, был по самую крышу набит прочной, качественной мебелью, приобретенной ещё её предками. Такая мебель способна простоять целую вечность. Шкатулки госпожи Овнец буквально ломились от всяческих драгоценностей — такое впечатление, будто Овнецы веками коллекционировали дорогие безделушки. А в винном погребе мог исчезнуть без следа целый полк спелеологов.

В общем, госпожа Сибилла Овнец как сыр в масле каталась — и в то же время тратила она вдвое меньше Ваймса. Правда, очень много средств уходило на драконов — что есть, то есть.

У «Санатория Для Тяжело Больных Драконов» были очень, очень толстые стены и очень, очень легкая крыша. Этот особый архитектурный стиль можно встретить только на фабриках по производству фейерверков.

А объяснялось все очень просто: естественное состояние обычного болотного дракона — это хроническая болезнь, а естественное состояние нездорового дракона — это пребывание оного в виде тонкой пленки на стенах, потолке и полу того помещения, в котором нездоровому дракончику довелось оказаться. Дракон болотный представляет собой нестабильную химическую фабрику, которую отделяет от гибели всего один шаг. Очень короткий шаг.

В ученых кругах бытует мнение, что привычка болотного дракона взрываться, когда он сердится, перевозбуждается, пугается чего-либо или же просто пребывает в тоске, является своеобразным методом борьбы за выживание,[127] необходимым для отпугивания хищников. Съешьте дракона — и вам обеспечено такое расстройство желудка, что вокруг вас впору очерчивать зону поражения.

Поэтому Ваймс, открывая дверь, соблюдал крайнюю осторожность. Его сразу же окутал запах драконов. Этот запах был необычным даже по анк-морпоркским стандартам — он вызывал в сознании Ваймса картину пруда, в который долгие годы сбрасывали алхимические отходы и который потом осушили.

В клетках, расставленных по обе стороны от прохода, свистели и вопили болотные дракончики. Несколько случайных языков пламени опалили Ваймсу брови.

Сибиллу Овнец он нашел в обществе молодых женщин в бриджах, помогавших ей управлять санаторием. Обычно помощниц звали Сарами или Эммами, и выглядели они совершенно одинаково. Сейчас госпожа Овнец и её помощницы боролись с чем-то крайне похожим на разгневанный мешок. Услышав шаги, Сибилла подняла взгляд.

— А вот и Сэм, — объявила она. — Будь лапочкой, подержи, а?

Мешок мигом оказался у него в руках. В тот же самый момент сквозь днище продрался коготь и со скрежетом впился в форменный нагрудник, намереваясь проверить состояние капитанских кишок. С другой стороны высунулась голова с шипастыми ушами. Два ярко горящих красных глаза воззрились на Ваймса, а из усеянной зубами пасти вырвалось зловонное облако дыма.

Госпожа Овнец с торжествующим видом схватила дракончика за нижнюю челюсть, а другую руку засунула по локоть ему в горло.

— Попался! — Она повернулась к Ваймсу, который так и не успел оправиться от шока. — Этот дьяволенок не хочет принимать известняковые таблетки. Глотай. Глотай, говорю! Вот хороший мальчик. Можешь отпускать.

Мешок выскользнул из рук Ваймса.

— Тяжелый случай беспламенных колик, — пояснила госпожа Овнец. — Надеюсь, мы успели вовремя…

Дракон выбрался из мешка и заозирался по сторонам, явно собираясь что-нибудь или кого-нибудь испепелить. Все, включая госпожу Овнец, сделали осторожный шаг назад.

Потом глаза дракончика сошлись к переносице, и он икнул.

Известняковая таблетка отскочила от противоположной стены.

— Ложись!

Они бросились к ближайшему укрытию, которым оказались поилка и небольшая кучка кирпичей.

Дракон опять икнул, и на морде у него проступило озадаченное выражение.

А потом он взорвался.

Вскоре дым рассеялся. От дракончика осталась лишь маленькая и очень трогательная воронка.

Госпожа Овнец достала из кармана кожаного комбинезона носовой платок и громко высморкалась.

— Бедняжка, — сказала она. — Да, кстати, Сэм. Как дела? Ты с Хэвлоком встречался?

Ваймс рассеянно кивнул. Он никак не мог привыкнуть к мысли, что у патриция есть имя и есть люди, достаточно хороню знающие правителя Анк-Морпорка, чтобы называть его по имени.

— Завтрашний ужин, я тут подумал… — начал было он с отчаянием в голосе. — Знаешь, мне кажется, я не смогу…

— Не глупи, — перебила его госпожа Овнец. — Тебе понравится. Давно пора встретиться с Нужными Людьми. И ты сам это знаешь.

Ваймс печально кивнул.

— Значит так, собираемся дома в восемь, — удовлетворенно констатировала она. — И не строй такую мрачную рожу. Ты даже не представляешь, как пригодятся тебе эти знакомства. Ты слишком хороший человек, чтобы шататься ночами по тёмным мокрым улицам. Пора брать от жизни лучшее.

Ваймс хотел было возразить, сказать, что ему нравится шататься по тёмным мокрым улицам, но потом передумал. На самом деле не больно-то это ему нравилось. Просто ничем другим Ваймс не пробовал заниматься. А о своем значке он думал, как, допустим, о собственном носе. Без особой любви, но и без особой ненависти. Есть и есть…

— Ну, беги. Завтра отлично повеселимся. Нет, стой. Где у тебя носовой платок?

Ваймс запаниковал.

— Ч-что? — запинаясь, переспросил он.

— Дай-ка сюда. — Она поднесла платок к его губам. — Плюй.

Он послушно плюнул, и она заботливо стерла с его щеки грязь. Одна из Взаимозаменяемых Эмм едва слышно хихикнула. Госпожа Овнец этот смешок полностью проигнорировала.

— Ну вот, — кивнула она. — Так гораздо лучше. А теперь ступай, охраняй покой нашего родного города. А если вдруг решишь сделать что-нибудь действительно полезное, можешь разыскать Пухлика.

— Пухлика?

— Прошлой ночью он выбрался из клетки и сбежал.

— Что? Дракон?

Ваймс застонал и достал из кармана дешевую сигару. Болотные драконы частенько становились причиной всяческого рода городских беспорядков. Люди покупали их шестидюймовыми в качестве этаких модных зажигалок, а потом, когда драконы начинали поджигать мебель и оставлять едкие дыры на коврах, в полах и потолках, просто выбрасывали их на улицу. Что очень злило госпожу Овнец.

— Мы спасли его из кузницы, что на Легкой улице, — пояснила она. — Кузнец, ненормальный, использовал его вместо горна. Бедняжка…

— Пухлик… — пробормотал Ваймс. — У тебя огоньку не найдется?

— У него синий ошейник, — добавила крайне важную деталь госпожа Овнец.

— Да, хорошо.

— Он пойдет за тобой, как ягненок. Главное показать, что у тебя есть угольное печенье.

— Хорошо. — Ваймс похлопал по карманам.

— В такую жару они немного возбуждены.

Ваймс сунул руку в клетку с только что вылупившимися дракончиками, выбрал того, что поменьше, и вытащил наружу. Дракончик возбужденно захлопал короткими крыльями, из пасти его вырвалась струя голубого пламени. Ваймс прикурил.

— Сэм, не делай так больше, пожалуйста.

— Извини.

— Может, ты попросишь молодого Моркоу и этого милого капрала Шноббса поискать Пух…

— Нет проблем.

По какой-то причине госпожа Сибилла, в других аспектах весьма проницательная женщина, упорно продолжала считать капрала Шноббса милым, невинным плутишкой. Сэма Ваймса это всегда озадачивало. Возможно, все объяснялось притяжением противоположностей. Овнецы по происхождению своему были выше замка на горе, в то время как капрал Шноббс болтался где-то на уровне плинтуса.

Капитан Ваймс шёл по городу, оставляя за собой едва заметную дорожку ржавчины, сыпавшейся с древней кольчуги. Неудобный шлем едва держался на голове, камни мостовой сообщали сквозь протертые подошвы, что он находится где-то в районе Акрского переулка, и никто из прохожих, попадавшихся капитану навстречу, даже не подозревал, что видит перед собой человека, который скоро женится на самой богатой женщине Анк-Морпорка.

Пухлик был крайне несчастен.

Он тосковал по кузнице, ему нравилась кузница. Там он мог есть угля до отвала, к тому же кузнец обращался с ним вполне терпимо. Пухлик не требовал от жизни многого, довольствуясь тем, что было.

А потом появилась эта здоровенная женщина, унесла Пухлика и посадила в клетку. А вокруг в клетках сидели другие драконы. Пухлику не слишком нравились другие драконы. К тому же кормили его незнакомым углем.

Поэтому дракончик даже обрадовался, когда кто-то посреди ночи вытащил его из клетки. Он решил, что сейчас его отнесут обратно в кузницу.

Однако постепенно до него дошло, что этого не случится. Он сидел в коробке, коробка тряслась, и Пухлик уже начинал злиться…

Сержант Колон обмахнулся, как веером, блокнотом и обвёл сердитым взглядом собравшихся в комнате стражников.

После чего откашлялся и многозначительно произнес:

— Так, ребята, рассаживайтесь.

— Мы уже давно расселись, Фред, — заметил капрал Шноббс.

— Для тебя — сержант, Шнобби, — поправил Колон.

— А к чему мы вообще здесь собрались? Раньше ничего подобного не было. Сидим как дураки, пока ты тут…

— Мы все должны делать по уставу. Особенно сейчас, когда нас стало больше, — отрезал сержант Колон. — Так! Гм. Хорошо. Ладно. Сегодня мы приветствуем вступивших в Стражу младшего констебля Детрита — честь можно не отдавать! — и младшего констебля Дуббинса, а также младшего констебля Ангву. И надеемся, что служба ваша будет долгой и… Младший констебль Дуббинс, это ещё что такое?

— Что? — с невинным видом осведомился Дуббинс.

— Я вижу у тебя двуглавый метательный топор. Но я ведь зачитывал тебе правила Стражи, так что…

— А за этническое оружие он никак не сойдет, а, сержант? — с надеждой в голосе вопросил Дуббинс.

— Оставишь топор в своем шкафчике. Согласно уставу, стражник имеет право носить один меч, короткого типа, и одну дубинку.

«Детрит — исключение», — добавил сержант про себя. Во-первых, даже самый длинный меч выглядел крохотной зубочисткой в огромной лапище новоиспеченного стражника, а во-вторых, сначала Детриту нужно было научиться отдавать честь, иначе скоро на улицах Анк-Морпорка появится стражник с пришпиленной к уху рукой. Нет, будет ходить с дубинкой, и довольно с него. Он и так забьет себя до смерти.

Тролли и гномы! Гномы и тролли! Бедный, бедный сержант Колон! За что ему такое? А ведь самое худшее ещё впереди…

Сержант снова откашлялся. Когда он читал по бумажке, в голосе его неизменно проступали напевно-завывательные нотки.

— Итак, — ещё раз попытался начать он. — Здесь говорится, что…

— Сержант?

— Ну что… А, это ты, капрал Моркоу. Слушаю?

— Сержант, ты случаем ничего не забыл? — спросил Моркоу.

— Не знаю, — ответил Колон осторожно. — А что?

— Это касается новобранцев, сержант. Что они должны принять? — подсказал Моркоу.

Сержант Колон задумчиво почесал нос. Гм… Согласно действующему приказу, каждый новобранец уже принял (и расписался в получении) одну рубаху, кольчужную, один шлем, медно-железный, один нагрудник, железный (за исключением младшего констебля Ангвы, которой требовался нагрудник специальной модели, и младшего констебля Детрита, которой расписался за на скорую руку подогнанные доспехи, некогда принадлежавшие боевому слону), одну дубинку дубовую, одну пику или алебарду (на крайний случай), один арбалет, одни песочные часы, один меч, короткого типа (опять-таки за исключением младшего констебля Детрита), и один значок с эмблемой Ночной Стражи, медный.

— Думаю, с них достаточно, Моркоу, — сказал наконец Колон. — Все расписано и подписано. Даже за Детрита кто-то поставил крестик.

— Они должны принять присягу, сержант.

— О. Э… А точно должны?

— Да, сержант, таков закон.

Сержант Колон выглядел несколько смущенным. Возможно, закон именно таков и был, Моркоу виднее. Капрал знал все до единого законы и постановления Анк-Морпорка. Наизусть. Только он один их и знал. Лично сержант Колон при вступлении в Стражу никакой присяги не принимал; что же касается Шноббса, самыми близкими к присяге словами, когда-либо им произнесенными, были: «Ладно, поиграем как полные придурки в солдатиков…»

— Ну, хорошо, — нерешительно промолвил Колон. — Вы все… э… должны принять присягу. Э… капрал Моркоу продемонстрирует, как это делается. Кстати, Моркоу, а сам-то ты принимал присягу?

— Конечно, сержант. Правда, никто от меня этого не требовал, так что я принял её про себя.

— Да? Тогда продолжай.

Моркоу встал и снял шлем. Пригладив взлохмаченные волосы, он поднял правую руку.

— Поднимите правые руки, — велел он. — Эта та, что ближе к младшему констеблю Ангве, младший констебль Детрит. И повторяйте за мной…

Он закрыл глаза и пошевелил губами, словно читал нечто написанное на внутренней поверхности черепа.

— Я, запятая, квадратная скобка, имя новобранца, квадратная скобка, запятая…

Он кивнул:

— Повторяйте.

Все хором повторили. Ангва изо всех сил пыталась не рассмеяться.

— …Торжественно клянусь, квадратная скобка, имя божества, выбранного новобранцем, квадратная скобка…

Все-таки не выдержав, Ангва тихонько прыснула.

— …Поддерживать Законы и Постановления города Анк-Морпорк, оправдывать доверие общества и защищать подданных его, косая черта, её, скобка, зачеркните несоответствующее, скобка, величества, скобка, имя царствующего монарха, скобка…

Ангва упорно старалась смотреть в точку сразу за ухом Моркоу. Монотонный голос Детрита уже отставал от других на пару дюжин слов.

— …Без страха, запятая, упрека или мыслей о собственной безопасности преследовать злодеев и защищать невиновных, запятая, не щадя своей жизни, скобка, при необходимости, скобка, для исполнения вышеупомянутого долга, запятая, и да поможет мне, скобка, вышеуказанное божество, скобка, точка, боги, запятая, храните короля, косая черта, королеву, скобка, зачеркните несоответствующее, скобка, точка.

Ангва с благодарностью замолчала и наконец осмелилась взглянуть на Моркоу. По щекам капрала текли слезы.

— Э… так… значит, все, всем спасибо, — откашлявшись, произнес сержант Колон.

— …За-щи-щать не-ви-нов-ных, за-пя-та-я…

— Закончишь в личное время, младший констебль Детрит.

Сержант снова заглянул в свой блокнот.

— Итак, Хапугу Хоскинса выпустили из тюрьмы, так что будьте начеку, сами знаете, каким он становится, отпраздновав свое освобождение; кроме того, этот чертов Каменноугл прошлой ночью опять избил четверых…

— …Для ис-пол-нен-ия выше-упомя-нутого дол-га, за-пя-тая…

— А где капитан Ваймс? — поинтересовался Шнобби. — Это же его обязанности.

— Капитан Ваймс… разбирается с делами, — пояснил сержант Колон. — Гражданская жизнь — штука нелегкая. Так…

Он снова заглянул в папку, поднял глаза и оглядел стражников. Стражников… ха!

Шевеля губами, он пересчитал подчиненных. Между Шнобби и констеблем Дуббинсом приткнулся какой-то мелкий потрепанный мужичонка, волосы и борода которого настолько перепутались, что он был похож на выглядывающего из кустов хорька.

— …Мне, скоб-ка, вы-ше-ука-зан-ное бо-же-ство, скоб-ка, точ-ка.

— О нет, — неверяще пробормотал он. — Здесь-И-Сейчас, ты что тут делаешь? Спасибо, Детрит, спасибо — только не отдавай честь! — можешь садиться.

— Меня задержал господин Моркоу, — откликнулся Здесь-И-Сейчас.

— Заключение в целях безопасности, сержант, — объяснил Моркоу.

— Опять? — Колон снял с гвоздя над столом связку ключей от камер и бросил её воришке. — Хорошо. Третья камера. Ключи можешь взять с собой, мы крикнем, если они нам понадобятся.

— Премного благодарствую, господин Колон, — поклонился Здесь-И-Сейчас и тут же сбежал по ступенькам туда, где располагались камеры.

Колон покачал головой.

— Самый ужасный вор в мире.

— Он настолько хорош? — удивилась Ангва. — Что-то непохоже.

— В данном случае под «самым ужасным» подразумевается «совсем никудышный», — объяснил Колон.

— А помните, как-то раз он вознамерился пробраться в Дунманифестин и украсть у богов секрет огня? — ухмыльнулся Шноббс.

— Ну, а я ему и говорю: «Но мы его и так уже знаем, Здесь-И-Сейчас, причём многие тысячи лет», — откликнулся Моркоу. — А он: «Вот и здорово, значит, это антикварная редкость».[128]

— Бедолага, — вздохнул сержант Колон. — Ладно. Что у нас ещё?.. Да, Моркоу?

— А теперь они должны получить Королевский Шиллинг, — сказал Моркоу.

— Правильно. Да. Конечно.

Сержант Колон порылся в кармане и достал три анк-морпоркских доллара размером с блестку для платья и с содержанием золота примерно как в морской воде. Он бросил монеты трем новобранцам по очереди.

— Это и называется Королевским Шиллингом. — Он искоса глянул на Моркоу. — Понятия не имею почему, но вы должны получать его, когда вступаете в Стражу. Таковы правила. Это означает, что вы действительно вступили в наши ряды. — На мгновение он смутился и даже закашлялся. — Так. Кстати, толпа камнежо… троллей, — быстро поправился он, — устроила на Короткой улице какое-то шествие. Младший констебль Детрит — не позволяйте ему отдавать честь! Хорошо. Ты можешь объяснить нам, что там происходит?

— Тролли празднуют Новый год, — отрапортовал Детрит.

— Правда? Полагаю, нам следует изучать такие вещи. Говорят ещё, что эти мелкожо… гномы устроили нечто вроде митинга…

— Годовщина Кумской битвы, — быстро отозвался констебль Дуббинс. — Знаменитая победа над троллями. — В глубинах густой бороды он самодовольно улыбнулся.

— Ага, славная победа, — пробурчал Детрит, с ненавистью глядя на гнома. — Навалились из засады…

— Что? Да это тролли… — начал было Дуббинс.

— Заткнитесь, — перебил их сержант Колон. — Здесь говорится… где же тут говорится?.. а, вот, здесь говорится, что они двигаются вверх по Короткой улице. — Сержант перевернул лист бумаги. — Это так?

— Стало быть, тролли и гномы идут друг другу навстречу? — осенило Моркоу.

— Сегодня нас ждёт парад парадов, — хмыкнул Шноббс.

— А в чем дело? — не поняла Ангва.

Моркоу неопределенно помахал рукой.

— О боги, — выдавил он. — Там такое будет… Нужно срочно что-то предпринять.

— Гномы и тролли ладят между собой примерно с тем же успехом, как огонь и сухие доски, — откликнулся Шноббс. — Ты когда-нибудь бывала в горящем доме, госпожа? Вот тебе удобный случай.

Обычно ярко-красное лицо сержанта Колона стало вдруг бледно-розовым. Вскочив на ноги, Колон быстро опоясался ремнем с ножнами и взял в руку дубинку.

— И помните, осторожность превыше всего, — торопливо напутствовал он.

— Может, проявим осторожность и останемся здесь? — предложил Шноббс.

Чтобы понять, почему гномы и тролли так ненавидят друг друга, следует обратиться к далекому прошлому.

Они похожи друг на друга, как мел и сыр. Да, да, именно как мел и сыр. Одни — органические, другие — нет, но пахнут сыром. Гномы зарабатывают на жизнь, разбивая вдребезги камни, содержащие ценные минералы, а кремниевая форма жизни, больше известная как тролли, является, по сути дела, камнями, содержащими ценные минералы. В естественных условиях большую часть дневного времени тролли проводят в спячке, а это совсем не то состояние, в котором хотелось бы оказаться камню, содержащему ценные минералы, когда по округе шастают гномы. А гномы ненавидят троллей потому, что им не нравится, когда камень с жилой ценных минералов, который они с таким трудом отыскали, вдруг встает и отрывает им руки только потому, что его, видите ли, ударили киркой по уху.

Таким образом, между гномами и троллями имела место постоянная межвидовая вендетта. Что же касается причин, их у неё, как и у всякой хорошей вендетты, просто не было. Достаточно того, что эта вендетта уходила корнями в начало времён.[129] Гномы ненавидели троллей, потому что тролли ненавидели гномов, и наоборот.

Стража притаилась в Трехламповом переулке на полпути к Короткой улице. Откуда-то издалека доносились хлопки фейерверка. Гномы взрывали их, чтобы отогнать злых духов рудников. Тролли взрывали их потому, что фейерверк приятно рассыпается во рту.

— Не понимаю, — пожал плечами капрал Шноббс, — почему бы нам не поступить как всегда? Пусть они поколотят друг друга, а кто проиграет, того мы и арестуем.

— Последнее время патриций крайне негативно относится к этническим беспорядкам, — уныло произнес сержант Колон. — Они его уязвляют, а он, в свою очередь, начинает уязвлять других.

Тут сержанта посетила блестящая мысль. Он даже немного приободрился.

— А что, Моркоу, нет ли у тебя какой идеи? — осведомился он, надеясь на то, что у капрала найдется какой-нибудь план.

И тут его посетила вторая мысль. В конце концов, Моркоу — простой деревенский парень…

— Капрал Моркоу?

— Сержант?

— Ну-ка, разберись с ситуацией.

Моркоу высунулся из-за угла и оглядел приближающиеся друг к другу праздничные шествия. Гномы и тролли уже увидели друг друга.

— Так точно, сержант, — бодро отрапортовал он. — Младшие констебли Дуббинс и Детрит — честь не отдавать! — пойдете со мной.

— Его нельзя туда пускать! — воскликнула Ангва. — Это же верная смерть!

— Паренек знает, что такое чувство долга, — заметил капрал Шноббс. Он достал из-за уха крошечный окурок дешевой сигары и чиркнул спичкой о подошву башмака.

— Не волнуйся, госпожа, — успокоил её Колон. — Он…

— Младший констебль, — поправила его Ангва.

— Что?

— Младший констебль, — повторила она. — А никакая не госпожа. Моркоу говорит, что на службе нельзя демонстрировать свои первичные половые признаки.

— Я хотел сказать, — очень быстро произнес Колон под аккомпанемент отчаянного кашля капрала Шноббса, — что у молодого Моркоу есть такая штука. Хорькизма называется. Так вот, у него её целая куча.

— Куча?

— Ага, куча хорькизмы.

Тряска прекратилась. К тому времени Пухлик был очень раздражен. Очень-очень раздражен.

Что-то зашелестело. Край мешковины отодвинулся, и на Пухлика уставился другой дракон.

Этот дракон также выглядел очень-очень раздраженным.

Пухлик отреагировал единственным известным ему способом.

Моркоу стоял на середине улицы, сложив на груди руки, а два новобранца за его спиной пытались следить за обеими приближающимися колоннами одновременно.

Колон считал Моркоу простоватым. Моркоу часто казался людям простоватым. Таким он и был.

Люди ошибаются лишь в одном: они считают, простоватый — это то же самое, что и глупый.

Глупым Моркоу не был. Он был прямым и честным, благожелательным и благородным во всех своих поступках. Но в Анк-Морпорке подобное поведение обычно считалось глупым, и коэффициент выживаемости у такого человека был бы не выше, чем у медузы в доменной печи, если бы не пара других факторов. Одним из них был хук правой, который научились уважать даже тролли. А вторым — неподдельная, почти сверхъестественная симпатичность Моркоу. Он прекрасно ладил даже с теми, кого арестовывал. И обладал исключительной памятью на имена.

Большую часть своей молодой жизни Моркоу провел в небольшой колонии гномов, где знать было особо некого. Потом он вдруг оказался в огромном городе — его талант словно бы ждал этого момента, чтобы расцвести. С тех пор он все расцветал и расцветал.

Капрал приветственно помахал рукой приближавшимся гномам.

— Доброе утро, господин Бедролом! Доброе утро, господин Рукисила!

После чего повернулся к старшему троллю. Глухо взорвалась очередная хлопушка.

— Доброе утро, господин Боксит!

Затем Моркоу приложил ладони к губам и закричал:

— Прошу всех остановиться и выслушать меня…

Задние ряды налетели на передние, создав небольшую неразбериху, но наконец, с трудом затормозив, колонны все же остановились. Впрочем, особого выбора не было — иначе пришлось бы шагать прямиком по Моркоу.

Если у капрала и были мелкие недостатки, то крайне немного. К примеру, Моркоу, сосредоточившись на чем-то одном, никогда не обращал внимания на прочие «несущественные» детали. Вот и сейчас разговор, ведшийся шепотом у него за спиной, ускользнул от слуха Моркоу.

— …Ха! Вы устроили на нас засаду! Твоя мать была тогда ещё рудой…

— Итак, господа, — произнес он спокойно и благожелательно. — Уверен, причин для воинственного поведения нет…

— …А вы? Вы первые напали на нас из засады! Мой прапрадедушка был в долине Кум, он все мне рассказал!

— …Тем более в такой прекрасный погожий денек. Поэтому я должен просить, чтобы вы, как законопослушные граждане Анк-Морпорка…

— …Да неужели? А твоего отца я киркой, киркой…

— …Отмечали свои этнические праздники тихо и мирно. Последуйте примеру моих коллег, они забыли древние разногласия…

— …Я тебе башку разобью, зловредный гном!..

— …Ради дальнейшего процветания…

— …Только попробуй, я справлюсь с тобой одной левой…

— …Нашего славного города, герб которого…

— …А если я тебе и левую руку сломаю?..

— …Они с гордостью и ответственностью носят на своем значке.

— А-а-а-аргх!

— О-о-о-ой!

До Моркоу наконец дошло, что его никто не слушает, и он, проследовав за взглядами толпы, обернулся.

Младший констебль Дуббинс висел в воздухе вверх ногами, потому что младший констебль Детрит пытался постучать им, вернее его головой в шлеме, о мостовую. Впрочем, младший констебль Дуббинс использовал это неудобное положение с максимальной для себя выгодой, поскольку, обхватив ногу младшего констебля Детрита, вознамерился вогнать зубы в лодыжку своего коллеги.

Обе враждующие колонны зачарованно наблюдали за схваткой.

— Нужно срочно что-то делать! — решительно сказала Ангва, в очередной раз высунув голову из переулка, где укрывались стражники.

— Мда-а-а, — протянул сержант Колон, — вот она, ваша этника. Все так запутано…

— Один неверный шаг, и тебе крышка, — подхватил Шнобби. — Эти этнические ребята такие обидчивые.

— Обидчивые? Они же пытаются убить друг друга!

— Тут все дело в культурном наследии, — печально промолвил сержант Колон. — У каждого оно свое, мы же не можем навязывать им нашу культуру. Отсюда и до видизма недалеко…

Лицо стоявшего посреди улицы капрала Моркоу стало ярко-багровым.

— Так, сейчас он кому-нибудь из них врежет на глазах у всей этой шоблы, — сказал Шнобби. — Требуется выработать план. Лично я предлагаю, как только Моркоу замахнется, брать ноги в руки и драпать отсюда к черт…

Огромные вены проступили на могучей шее капрала Моркоу, он положил руки на ремень и во всю мощь своих легких проорал:

— Младший констебль Детрит! Отдать честь!

Они потратили на обучение долгие часы. На то, чтобы команда укоренилась в мозгу Детрита, ушло немало времени, зато, укоренившись, она уже никуда не могла оттуда деться.

Тролль отдал честь.

Рукой с гномом.

Он отдал честь, по-прежнему сжимая в своей огромной лапе младшего констебля Дуббинса, этакую маленькую рассерженную дубинку. Гном описал в воздухе большую дугу.

Звон, раздавшийся при ударе двух шлемов, эхом отразился от стен домов, и буквально через мгновение последовал глухой звук падения обоих тел на мостовую.

Моркоу потыкал бесчувственные тела носком сандалии.

Затем повернулся и, дрожа от ярости, зашагал в сторону гномов.

В переулке сержант Колон от страха принялся сосать край шлема.

— Оружие есть? Знаю, что есть! — рявкнул Моркоу на добрую сотню гномов. — Признавайтесь! Если гномы, у которых есть оружие, сию же минуту не бросят его на землю, весь ваш парад, я имею в виду действительно весь, окажется в камерах! И я не шучу.

Стоящие в первых рядах гномы невольно сделали шаг назад. На землю с беспорядочным звоном посыпались металлические предметы.

— Все оружие, — угрожающе произнес Моркоу. — И это касается тебя, ты, с черной бородой, тот, что прячется за спину господина Пращеврата! И тебя я тоже вижу, господин Рукисила.

— Он погибнет, да? — тихо прошептала Ангва.

— Самое смешное, — сказал Шнобби, — если бы нечто подобное попытались сотворить мы, от нас остался бы только фарш на мостовой. А у него, кажется, получается.

— Хорькизма… — покачал головой сержант Колон, которому пришлось прислониться к стене, так как ноги уже не держали.

— Ты хотел сказать «харизма»? — уточнила Ангва.

— Да. Она самая. Ага.

— Как это у него получается?

— Не знаю, — хмыкнул Шнобби. — Может, у него дар входить в доверие?

Моркоу повернулся к троллям, которые с широкими ухмылками наблюдали за тем замешательством, что воцарилось в гномьих рядах.

— Теперь, что касается вас… — сказал он. — Сегодня я буду патрулировать Каменоломный переулок, и, надеюсь, никакие беспорядки меня там не ждут. Я правильно надеюсь?

Послышались шарканье огромных ног и бормотание.

Моркоу приложил ладонь к уху.

— Не слышу!

Раздалось более громкое бормотание, своего рода токката для сотни недовольных голосов на тему «Да, капрал Моркоу».

— Вот и договорились. А теперь проваливайте. И больше никаких глупостей, ведите себя хорошо.

Моркоу стряхнул пыль с ладоней и широко улыбнулся. Тролли выглядели озадаченными. Теоретически Моркоу должен был превратиться в тонкую пленку жира, размазанную по мостовой. Но почему-то этого не случилось…

— Он только что велел доброй сотне троллей «вести себя хорошо», — пробормотала Ангва. — Некоторые из них совсем недавно спустились с гор. С некоторых даже лишайник не осыпался.

Стражники отбыли незадолго до того, как в Псевдополис-Ярд вернулся капитан Ваймс. Он тяжело поднялся по лестнице в свой кабинет, плюхнулся на липкий кожаный стул и тупо уставился в стену.

Он хотел уйти из Стражи. Ну конечно хотел.

Это нельзя было назвать образом жизни. Такой жизни не бывает.

Неудобные часы работы. Абсолютное непонимание того, что есть закон в этом прагматичном городе. О личной жизни и говорить не приходится. Питаешься чем попало и когда можешь. Он даже ел сосиски, которыми торговал Себя-Режу-Без-Ножа Достабль. А погода? Либо противный дождь, либо испепеляющая жара. И никаких тебе друзей — разве что напарники по Страже, единственные люди, живущие в твоем мире.

Осталось несколько дней. Всего несколько дней, и он, как выразился сержант Колон, будет кататься как сыр в масле. Целые дни ничегонеделания, только набиваешь брюхо и разъезжаешь на огромным коне, отдавая приказы слугам.

В такие моменты перед его внутренним взором неизменно возникал образ старого сержанта Каппля. Сержант Каппль командовал Ночной Стражей, когда Ваймс только-только вступил в её ряды. Совсем скоро сержант ушел в отставку. Все сбросились и купили ему дешевые часы, одни из тех, что исправно ходят несколько лет, пока не закончится срок служения демона.

«Чертовски глупая идея, — мрачно подумал Ваймс, глядя на стену. — Старик уходит с работы, сдает значок, песочные часы и колокольчик — и что мы ему дарим? Часы…»

На следующий день сержант Каппль пришел на работу со своими новыми часами. Чтобы, так сказать, ввести всех в курс дела, подбить кое-что — или кое-кого, ха-ха. Позаботиться о том, чтобы вы, сосунки, не попали в какую беду. Прошел месяц, а сержант по-прежнему являлся на Службу — таскал уголь, мыл полы, был на посылках и помогал всем писать отчеты. И через пять лет он все ещё был в Страже. А через шесть лет один из стражников пришел как-то рано утром в штаб-квартиру и нашел его лежащим на полу…

Как оказалось, никто, совсем никто, не знал, где жил сержант и была ли вообще госпожа Каппль. На похороны сбросились стражники, они же и пришли проводить сержанта.

Если задуматься, когда какой-нибудь стражник умирает, на его похороны приходят только стражники.

Конечно, сейчас времена другие. Сержант Колон счастливо живет в браке вот уже много лет — возможно, именно благодаря тому, что они с женой, работая в разные смены, встречаются лишь изредка, да и то на пороге. Да, она оставляет ему в духовке теплый обед-завтрак, но этим их совместная жизнь не ограничивается: у них ведь есть внуки — значит, им не всегда удавалось избежать друг друга. Молодой Моркоу в упор женщин не видит. А капрал Шноббс… очевидно, он тоже как-то устроился. Говорят, у него есть какая-то двадцатипятилетняя особа, только непонятно, где он взял это тело и где его хранит.

Вот так вот. У всех кто-то есть — или что-то, как в случае со Шнобби.

Ну, капитан Ваймс, ты-то что сомневаешься? Ты питаешь к ней интерес или нет? О любви здесь даже речи не идёт, крайне сомнительное понятие для тех, кому за сорок. А может, ты просто боишься состариться, двигаясь по привычной колее жизни, и умереть? Боишься быть похороненным толпой юношей, которые знали тебя как старого пердуна, вечно путавшегося под ногами, приносившего кофе и горячие фиггины, над которым все тайком посмеивались?

Ему не хотелось бы такой жизни. И вот Судьба соблаговолила подарить ему сказку.

Конечно, он знал, что она богата. Но совсем не ожидал вызова в контору господина Моркомба.

Вот уже много лет господин Моркомб был поверенным Овнецов. Даже не лет, а веков. Потому что был вампиром.

Ваймс недолюбливал вампиров. Гномы, конечно, те ещё паскудники, но в трезвом состоянии более или менее блюдут закон; даже с троллями можно ладить, главное — не упускать их из виду. Но от всех этих умертвиев у капитана начинала чесаться шея. Живи и дай жить другим — совсем неплохой девиз, но в случае с вампирами его смысл несколько искажался…

Господин Моркомб был неторопливым, как черепаха, и очень бледным. До сути дела он добирался целую вечность, зато, когда добрался, эта самая суть пригвоздила Ваймса к стулу.

— Сколько?!

— Э, думаю, не ошибусь, если скажу, что вся собственность, включая фермы, районы городской застройки и небольшой участок невещественности рядом с Университетом, оценивается приблизительно в семь миллионов долларов дохода в год. Да, в семь миллионов. По текущим расценкам.

— И это все моё?!

— С момента заключения брака с госпожой Сибиллой. Хотя в своем письме она дала мне указание предоставить вам доступ ко всем её счетам начиная с нынешнего момента.

Жемчужные мертвые глаза внимательно смотрели на капитана Ваймса.

— Госпожа Сибилла, — пояснил он, — является собственницей приблизительно одной десятой части Анка и обширных владений в Морпорке, не считая, конечно, значительных сельскохозяйственных угодий…

— Но… но… мы… это будет не только моё, а наше…

— По этому вопросу также имеются конкретные указания от госпожи Овнец. Она передает всю собственность вам как супругу. У неё несколько… старомодный подход.

Моркомб протянул Ваймсу сложенный лист бумаги. Капитан взял его, развернул и не поверил своим глазам.

— В том случае, если вы скончаетесь раньше своей половины, — бубнил господин Моркомб, — согласно общему праву супружества, собственность вернется к прежнему владельцу. Или, разумеется, к любому плоду данного союза.

Ваймс ничего не сказал на это. Большая часть извилин его мозга сплавились друг с другом, он просто сидел с отвисшей челюстью и слушал.

— Госпожа Сибилла, — слова адвоката доносились до него откуда-то издалека, — уже не молода, однако её здоровье можно назвать отменным, поэтому я не вижу причин…

Оставшуюся часть встречи Ваймс провел в автоматическом режиме.

Даже сейчас он не мог думать о встрече с Моркомбом — его мысли сразу куда-то уносились. Когда мир оказывался слишком сложным для понимания, мысли капитана Ваймса машинально перескакивали на более безобидные темы.

Капитан выдвинул нижний ящик стола и уставился на блестящую бутылку «Древнего Отборного Виски Джимкина Пивомеса». Ваймс и сам не знал, как она здесь оказалась. Почему-то он её не выбросил.

Ага, давай, возьмись за старое, и отставки тебе не видать как своих ушей. Довольствуйся сигарами.

Ваймс задвинул ящик, откинулся на спинку стула и достал из кармана недокуренную сигару.

Да, Стража уже не та, что прежде. Политика. Ха! Старые стражники, такие как сержант Каппль, перевернулись бы в гробах, если б узнали, что в Ночную Стражу приняли…

И тут мир взорвался.

Оконное стекло разлетелось вдребезги, изрешетив стену за спиной Ваймса осколками и порезав капитану одно ухо.

Он упал на пол и закатился под стол.

Ну все, его терпение лопнуло! Алхимики взорвали свою Гильдию в последний раз, и уж он, капитан Ваймс, об этом позаботиться…

Осторожно высунувшись в окно, Ваймс увидел столб пыли. Вот только взорвались не алхимики, а Гильдия Наемных Убийц…

* * *

Ваймс как раз подходил к воротам Гильдии, когда по Филигранной улице трусцой примчались остальные стражники. Пара одетых в черное убийц преградила капитану путь — достаточно вежливо, но в тоже время ясно давая понять, что в качестве следующего шага последует невежливость. Из-за ворот доносился топот носящихся туда-сюда ног.

— Видите этот значок? — спросил Ваймс. — Видите?

— Тем не менее это территория Гильдии, — ответил один из убийц.

— Именем закона, я требую пропустить! — заорал Ваймс.

Убийца несколько встревожено улыбнулся, но все же возразил:

— Закон гласит, что в стенах Гильдии преимущественную силу имеет закон, принятый данной Гильдией.

Ваймс свирепо воззрился на убийцу, но сказать было нечего. Законы города, какими бы они ни были, у ворот Гильдий прекращали свое действие. Гильдии жили по собственным законам. Гильдии владели…

Он помотал головой.

За его спиной младший констебль Ангва наклонилась и подняла осколок стекла.

Поворошила ногой осколки камня.

А потом её взгляд встретился со взглядом маленького дворового пса неопределенного вида. Пес внимательно разглядывал её из-за повозки. На самом деле вид у дворняги был не такой уж неопределенный. Скорее, вполне определенный. Пес выглядел как дурной запах изо рта, только с мокрым носом.

— Гав, гав, — несколько неохотно сказала дворняга. — Гав, гав, гав, а ещё р-р-р.

После чего пес засеменил к началу переулка. Ангва огляделась и последовала за ним. Все остальные стражники столпились вокруг Ваймса, который несколько снизил свой тон.

— Позовите сюда старшего наставника, — велел он. — Немедленно.

Молодой убийца попытался насмешливо улыбнуться.

— Ха! Тебя, стражник, я не боюсь.

Ваймс опустил взгляд на свой помятый нагрудник и ржавую кольчугу.

— Ты прав, — кивнул он. — Я выгляжу не слишком устрашающе. Извини. Капрал Моркоу и младший констебль Детрит, шаг вперед!

Небо над убийцей вдруг что-то заслонило.

— Согласись, эти стражники, — голос Ваймса исходил с той, другой стороны затмения, — несколько пострашнее меня.

Убийца медленно кивнул. Такого поворота событий он не ожидал. Обычно стражники и близко не подходят к Гильдии. Меряться силами с убийцей, в чьем изысканном черном костюме обычно спрятаны по меньшей мере восемнадцать разных приспособлений, предназначенных для убийства людей? Какой смысл? Но данный убийца вдруг осознал, что два таких приспособления находятся на концах рук младшего констебля Детрита. Совсем под рукой, если можно так выразиться.

— Я… э… пожалуй, я все-таки позову старшего наставника, — неуверенно произнес убийца.

Моркоу чуть склонился над ним.

— Мы благодарны вам за сотрудничество, — мрачно сообщил он.

Ангва смотрела на пса, пес смотрел на неё.

Наконец она присела. Пес принялся яростно чесать за ухом задней лапой.

Внимательно оглядевшись и ещё раз убедившись в том, что их никто не видит, Ангва пролаяла вопрос.

— Можешь не утруждаться, — ответил пес.

— Ты умеешь говорить?

— Ха! Для этого большого ума не требуется, — пожала плечами дворняга. — Как и на то, чтобы понять, кто ты такая.

Ангва запаниковала.

— Как ты догадался?

— По запаху, девушка. Ты так ничему и не научилась? Учуял тебя за милю. И подумал: «Ого, а что одна из них делает в Ночной Страже?»

Ангва сердито погрозила ему пальцем.

— Если кому-нибудь скажешь…

Пес приобрел более обиженный, чем обычно, вид.

— Да меня никто и слушать не станет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что все знают, что разговаривать собаки не умеют. Конечно, люди меня слышат, нет проблем, но обычно предпочитают считать, что это они сами пробормотали что-то себе под нос. Разумеется, когда дело приобретет совсем крутой оборот, ко мне прислушаются, но не раньше. — Дворняга печально вздохнула. — Поверь, я знаю, о чем говорю. Я читал книги, по крайней мере жевал их.

Пес снова почесался за ухом.

— Кажется, — сказал он потом, — мы можем помочь друг другу.

— Каким образом?

— Ну, ты можешь добыть мне фунт мяса. Фунт мяса творит с моей памятью настоящие чудеса. Только что помнил, а съел — все, ничегошеньки не помню.

Ангва нахмурилась.

— Знаешь, — поделилась она, — есть такое слово «шантаж». Люди его очень не любят.

— Люди много чего не любят, — тут же ответил пес. — Взять, к примеру, меня. Я страдаю хронической разумностью. Есть от неё хоть какая-нибудь польза собаке? Я об этом просил? О нет, только не я. Просто занесло меня как-то к факультету высокоэнергетической магии этого вашего Незримого Университета, вижу, о, классное местечко для гнездовища, ну и поселился там, а никто ведь даже не предупредил, что эта проклятая магия сочится там из всех дыр, потом вдруг открываю глаза, голова шипит как доза слабительного, и тут я думаю: ого-го, опять началось, привет, абстрактный концептуализм, мы идём, интеллектуальное развитие… Какая мне от этого польза? Когда такое приключилось со мной в прошлый раз, я спас мир от этих ужасных, как их там, из Подземельных Измерений — и что? Кто-нибудь сказал мне спасибо? Какой хороший песик, дайте ему косточку? Ха-ха.

Он протянул изрядно потрепанную лапу.

— Меня зовут Гаспод. Вообще, я самый обычный пес, но по праздникам люблю спасать мир.

Ангва сдалась и пожала побитую молью лапу.

— Меня зовут Ангва, — сказала она. — Я… Вообще-то, ты и сам знаешь, кто я такая.

— Уже забыл, — ухмыльнулся Гаспод.

Капитан Ваймс внимательно оглядел разоренный двор Гильдии Убийц. В стене одного из помещений, что располагалось на первом этаже, зияла огромная дыра. Все окна рядом были разбиты, под ногами хрустело стекло. Зеркальное стекло. Наемные убийцы славились своей самовлюбленностью, но зеркалам место в комнатах…

Он заметил, что младший констебль Дуббинс поднял с земли пару блоков, привязанных к обгоревшей с одного конца веревке.

Потом увидел среди обломков камня какую-то квадратную карточку.

Волоски на руках капитана Ваймса встали дыбом.

Он почувствовал в воздухе запах злодейства.

Ваймс первым готов был признать, что стражник из него не ахти какой. Вот только его голос затерялся бы в гуле других голосов — очень многие с радостью признали бы сей факт. И виной тому была упрямая несговорчивость Ваймса, которая раздражала высокостоящих, важных особ, а любой человек, раздражающий важных особ, просто не может быть хорошим стражником. Но у капитана развились инстинкты. Нельзя провести всю жизнь на улицах и не выработать хоть какие-то инстинкты. Подобно тому как едва уловимо меняются джунгли, почувствовав приближение охотника, изменилось ощущение города.

Что-то происходило, что-то неправильное, а он никак не мог понять, что именно. Капитан Ваймс наклонился…

— Что все это значит?

Ваймс выпрямился, но оборачиваться не стал.

— Сержант Колон, возвращайтесь в штаб-квартиру вместе с Детритом и Шнобби, — приказал он. — Капрал Моркоу и младший констебль Дуббинс останутся со мной.

— Есть, сэр!

Сержант Колон топнул ногой и браво отдал честь, чтобы ещё больше досадить наемным убийцам. Ваймс тоже отдал честь.

И только потом он повернулся.

— А, доктор Проблемс, — улыбнулся он.

Лицо старшего наставника, он же — главный убийца, было белым от ярости, что очень шло к черному цвету его одеяний.

— За вами никто не посылал! — воскликнул он. — По какому праву вы здесь находитесь, господа стражники? Бродите везде, словно это ваша собственность…

Ваймс молчал, но сердце его пело. Он наслаждался моментом. Ему хотелось сохранить его, вложить между страниц большой и толстой книги, чтобы в старости иногда доставать оттуда и наслаждаться.

Он сунул руку за нагрудник и вытащил письмо поверенного.

— Если хочешь узнать основную причину, — сказал он, — так уж случилось… Это действительно моя собственность.

Человека можно охарактеризовать по тому, что он ненавидит. Капитан Ваймс ненавидел очень многое. Наемные убийцы находились в самом верху этого списка, следуя сразу за королями и умертвиями.

Но надо отдать должное доктору, тот оправился очень быстро. Прочитав письмо, Проблемс не взорвался, не стал спорить или заявлять, что это подделка. Просто сложил документ и вернул капитану, после чего холодно произнес:

— Понятно. Недвижимость, значит…

— Именно так. А теперь мне хотелось бы узнать, что тут произошло.

Из дыры в стене вылезли ещё несколько убийц рангом постарше. Разбредшись по двору, они принялись внимательно осматривать обломки.

Доктор Проблемс медлил с ответом лишь мгновение.

— Небольшая проблема с фейерверками, — сказал он.

— А случилось вот что, — сказал Гаспод. — Кто-то положил коробку с драконом во дворе около стены, спрятался за одной из статуй, потянул за веревочку и… ба-бах!

— Ба-бах?

— Именно. Потом наш приятель скользнул в дыру, через мгновение вылез, побегал по двору, а в следующую минуту во двор выбежали все убийцы, и он смешался с толпой. Какие проблемы? Ещё один человек в черном. Никто ничего не заметил, понимаешь?

— Ты хочешь сказать, он все ещё там?

— Откуда мне знать? Капюшоны, плащи, все в черном…

— И ты видел все это своими глазами?

— Я посещаю Гильдию Наемных Убийц каждую среду. Это день мясного ассорти, улавливаешь? — Увидев её озадаченное выражение лица, Гаспод вздохнул. — По средам повар всегда готовит ассорти из жареного мяса. А кровяную колбасу почти никто не ест. Вот она и валяется на кухне, а я тут как тут, гав-гав, дай-дай, какая замечательная псина, слушай, так глядит, будто все понимает, а ну-ка, посмотрим, что у нас есть для славного песика…

На мгновение морда Гаспода обрела смущенное выражение.

— Гордость — это, конечно, здорово, — объяснил он, — но колбаса есть колбаса.

— С фейерверками? — переспросил Ваймс.

Доктор Проблемс явно хватался за соломинку, в то время как вокруг бушевало штормовое море.

— Ага. Фейерверки. Они самые. Были приготовлены ко Дню Основания. Но, к сожалению, кто-то бросил непотушенную спичку, которая и подожгла коробку. — Доктор Проблемс вдруг улыбнулся. — Мой дорогой капитан Ваймс, — сказал он, хлопнув в ладоши, — я весьма ценю твое беспокойство, и тем не менее…

— Они хранились в этой комнате? — перебил его Ваймс.

— Да, но какая разница…

Ваймс прошагал к дыре и заглянул внутрь. Пара убийц взглянули на доктора Проблемса и с нарочито равнодушным видом потянулись к различным частям своих костюмов. Доктор покачал головой. Возможно, его осторожность была вызвана тем, что Моркоу как бы невзначай положил руку на эфес своего меча, а возможно, причиной был определенный кодекс поведения, соблюдаемый наемными убийцами. Наемный убийца, совершивший убийство, которое ему никто не оплатил, покрывал себя несмываемым позором.

— Похоже на какой-то… музей, — хмыкнул Ваймс. — Памятные вещи Гильдии и все такое?

— Именно. Запасники. Разный хлам. Сам знаешь, годы идут, а он все копится, копится…

— О. Что ж, кажется, тут все в порядке, — кивнул Ваймс. — Прошу прощения за беспокойство, доктор. Мне пора. Надеюсь, я не причинил никаких неудобств?

— Конечно нет! Очень рад, что смог развеять твои сомнения.

Их вежливо, но твердо начали оттеснять к воротам.

— На вашем месте, — заметил капитан Ваймс, бросив взгляд на разгромленный двор, — я бы поскорее убрал все эти стекла. Не дай боги, кто-нибудь поранится. Мне совсем не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из твоих людей поранился.

— Мы займемся этим незамедлительно, капитан, — заверил его доктор Проблемс.

— Отлично. Большое спасибо. — Капитан Ваймс вдруг остановился у самых ворот и хлопнул себя — Э-э, прошу меня извинить, в последнее время не голова, а решето какое-то, так что, говоришь, у вас украли?

Ни один мускул, ни одна жилка не дрогнули на лице доктора Проблемса.

— Ни о чем таком я не говорил, капитан Ваймс, — возразил он.

— Верно! Ещё раз извини! Конечно, не говорил… Мои извинения… Работа совсем с ума сведет. Уже ухожу.

Дверь захлопнулась прямо перед его носом.

— М-да, — сказал Ваймс.

— Но, капитан, почему… — начал было Моркоу, однако Ваймс, вскинув руку, резко прервал его.

— Ну вот, как просто все оказалось, — сказал он несколько громче, чем нужно. — Мы во всем разобрались, и больше волноваться не о чем. Возвращаемся в Ярд. А где младший констебль… как там её?

— Здесь, капитан, — отозвалась Ангва, выходя из переулка.

— Ты там что, засаду устраивала? А это что такое?

— Гав, гав, визг, визг.

— Обычная дворняжка, капитан.

— О боги…

По Гильдии Наемных Убийц разнесся громкий бой огромного ржавого Погребального колокола. Фигуры в черном сбежались со всех сторон, толкаясь и отпихивая друг друга, спеша поскорее оказаться во дворе.

Совет Гильдии в полном составе собрался у дверей кабинета доктора Проблемса. Его заместитель господин Низз нерешительно постучал в дверь.

— Входите.

Совет вошел.

Кабинет Проблемса был самым большим в здании. Посетителям всегда казалось немного неуместным то, что Гильдия Наемных Убийц занимает такие светлые, просторные, хорошо обставленные помещения, которые больше смахивают на клуб для великосветских господ, чем на место, где доминирующая тема всех обсуждений — это убийство.

На стенах висели красочные картины, изображавшие сцены охоты, правда дичью, если присмотреться, были не олени и не лисы. Также имелись несколько гравюр и новомодных иконографий членов Гильдии — ряды улыбающихся лиц и облаченных в черное тел: старшие преподаватели гордо высятся на заднем плане, а выпускники сидят по-турецки впереди, один из них корчит рожу.[130]

Часть комнаты занимал огромный стол красного дерева, за которым еженедельно собирались старейшины Гильдии. Другая часть отводилась под личную библиотеку доктора Проблемса и небольшой рабочий верстак. Над верстаком висел аптечный шкаф, состоящий из сотен маленьких ящичков. Названия на ящичках были написаны особым шифром, используемым наемными убийцами; правда эта предосторожность была излишней — посетители Гильдии обычно воздерживались от предлагаемых тут напитков.

Четыре колонны из черного гранита поддерживали потолок. На них были высечены имена самых знаменитых наемных убийц.

Письменный стол доктора стоял ровно посредине квадрата из колонн. Сам Проблемс стоял за столом, и выражение его лица было почти таким же деревянным.

— Нужно провести перекличку, — сказал он. — Кто-нибудь покидал Гильдию?

— Нет, господин доктор.

— Откуда такая уверенность?

— Охранники, дежурящие на крышах домов по Филигранной улице, сообщили, что никто не входил и не выходил, господин доктор.

— А кто следит за охранниками?

— Они следят друг за другом, господин доктор.

— Очень хорошо. Итак, слушайте внимательно. Я хочу, чтобы весь этот бардак был убран как можно быстрее. Если кто-нибудь вознамерится покинуть здание, не спускать с него глаз. Во всех помещениях Гильдии от подвала и до крыши будет произведен тщательнейший обыск.

— И что мы будем искать? — деловито осведомился младший профессор ядов и прочих отравляющих веществ.

— Все… что спрятано. Если найдете что-нибудь и не будете знать, что именно вы нашли, немедленно посылайте за членом совета. Никакой личной инициативы.

— Но, господин доктор, здесь может быть спрятано все, что угодно…

— Это будет не все, что угодно. Понятно?

— Нет, господин доктор.

— Вот и здорово. Да, ещё одно. Стражу сюда не пускать, чтоб духу их здесь не было. Эй, ты… Принеси мою шляпу. — Доктор Проблемс вздохнул. — Нужно доложить обо всем патрицию.

— Боги в помощь, господин доктор… Э-э, в смысле, удачи.

Капитан не произносил ни слова, пока стражники не оказались на Бронзовом мосту.

— Итак, капрал Моркоу, — наконец промолвил Ваймс, — помнишь, я неустанно повторял тебе, что наблюдательность в нашей работе очень и очень важна?

— Так точно, сэр. Я помню все ваши замечания по этому вопросу.

— Ну и что же ты наблюдал?

— Кто-то разбил зеркало. Всем известно, что наемные убийцы буквально без ума от зеркал. Но если это был музей… И зачем было вытаскивать зеркало во двор?

— Прошу прощения, сэр!

— Это кто?

— Я здесь, внизу, сэр. Младший констебль Дуббинс.

— Ах да. Слушаю.

— Я немного разбираюсь в фейерверках, сэр. После них остается характерный запах, которого я не почувствовал. Там совсем по-другому пахло, сэр.

— Хорошо… учуяно, Дуббинс.

— А ещё там валялись куски обгоревшей веревки и блоки.

— Дело пахнет драконом, — сообщил Ваймс.

— Уверены, капитан?

— О да.

Ваймс поморщился. После некоторого времени, проведенного в обществе госпожи Овнец, запах дракона не перепутаешь ни с каким другим. Когда вдруг во время обеда что-то кладет голову тебе на колени, ты ничего не говоришь, просто даешь ему кусочки со стола и молишься, чтобы оно не икнуло.

— В комнате стоял стеклянный стеллаж, — сказал он. — Кто-то разбил его. Ха! Оттуда явно что-то украли. На земле валялась какая-то карточка, но её успели подобрать, пока я разговаривал с Проблемсом. Я бы сотню долларов отдал за то, чтобы узнать, что на ней было написано.

— Почему, капитан?

— Потому что эта убойная сволочь Проблемс не хотел, чтобы мне это стало известно.

— А я знаю, что могло пробить в стене такую дыру, — вдруг объявила Ангва.

— Что?

— Взорвавшийся дракон.

Стражники двинулись дальше, ошеломленно переваривая услышанное.

— Это возможно, сэр, — после некоторых раздумий произнес Моркоу. — Эти дьяволы взрываются, даже если уронить рядом с ними шлем.

— Дракон… — пробормотал Ваймс. — И почему ты решила, что это был дракон, младший констебль Ангва?

Ангва замялась, понимая, что ответ «это мне одна дворняга сказала» не самым благоприятным образом отразится на служебной карьере.

— Женская интуиция? — высказала догадку она.

— Может быть, — скептически предположил Ваймс, — женская интуиция попробует угадать, что именно было украдено?

Ангва пожала плечами. Моркоу про себя отметил, как занимательно задвигалась её грудь.

— Ну, это было нечто такое, что наемные убийцы хотели хранить у себя, дабы иметь возможность любоваться этим? — нерешительно высказалась она.

— О да, — покачал головой Ваймс. — А сейчас ты заявишь, что все это рассказала тебе эта вот псина…

— Гав?

Эдуард Муэрто задернул шторы, запер дверь и прислонился к ней спиной. Все получилось так легко!

Сделав пару шагов, он положил на стол тонкий сверток длиной около четырех футов.

Осторожно развернул ткань и… вот оно…

«Оно» было очень похоже на тот чертеж. О, как это типично для человека — целая страница подробных чертежей арбалетов, а это — это находится на полях, как ничего не значащая заметка.

Как же все просто! Зачем нужно было прятать такое? Вероятно потому, что люди боялись. Люди всегда боятся силы. Она их тревожит, беспокоит.

Эдуард поднял его на уровень глаз и вдруг понял, что предмет словно сам прижался к его плечу, он так удобно лег в руку…

— Ты моё.

Это и стало концом Эдуарда, дона Муэрто. Конечно, ещё какое-то время что-то существовало, но то, что это было и как оно думало, не имело к человеку ни малейшего отношения.

Время близилось к полудню. Сержант Колон вывел новобранцев на стрельбища, которые обычно происходили на Лучном вале.

Ваймс вместе с Моркоу отправились патрулировать город.

Капитан чувствовал, как внутри его что-то пузырится. Что-то щекотало концы его изношенных, но все ещё активных инстинктов, старалось привлечь к себе внимание. Сидеть на месте было нельзя. Моркоу едва поспевал за капитаном Ночной Стражи.

Стажеры-убийцы все ещё убирали двор Гильдии.

— Наемные убийцы при дневном свете, — буркнул Ваймс. — Удивительно, как они в пыль не превратились.

— Это вампиры превращаются в пыль, сэр, — поправил его Моркоу.

— Ха! Ты прав. Наемные убийцы, лицензированные воры и эти проклятые вампиры! А знаешь, парень, когда-то этот старый город был великим.

Они следовали нога в ногу.

— Это когда у нас были короли, сэр?

— Короли? Что? Разумеется, нет!

Двое наемных убийц удивленно оглянулись.

— Я что хочу сказать, — продолжил Ваймс. — Монарх — это абсолютный правитель, верно? Главный поц…

— Если он, конечно, не королева, — вставил Моркоу.

Ваймс сердито посмотрел на него и кивнул.

— Ладно, ладно. Или главная поцка.

— Нет, сэр, это скорее применимо к простолюдинке. Королев надо называть иначе. Поцесса… Гм, тоже нет, слишком молодо. Да, наверное, поцарина.

Ваймс помолчал. Что-то витало в воздухе над городом. Если бы Создатель сказал свое фирменное «Да будет свет!» в Анк-Морпорке, никуда дальше он бы не продвинулся, потому что местные жители не отпустили бы его, пока не узнали, какой именно это будет свет, насколько он будет ярким и какого оттенка.

— В общем, верховный правитель или правительница, — сказал он и зашагал дальше.

— Так точно, сэр.

— Но это же несправедливо, понимаешь? Какой-то человечишка распоряжается твоей жизнью и смертью. Кто дал ему такое право?

— Ну, если он хороший человек… — начал было Моркоу.

— Что? Что? Ладно. Ладно. Представим, что он хороший. А его заместитель? Он тоже будет хорошим? Можно только надеяться. Потому что он тоже верховный правитель, поскольку действует от имени короля. И все придворные… все они должны быть хорошими людьми. Потому что, если хоть один из них окажется плохим, мы тут же по уши погрязнем в воровстве и взяточничестве.

— Патриций — верховный правитель, — заметил Моркоу и кивнул проходившему мимо троллю. — Добрый день, господин Карбункул.

— Но он не носит корону, не сидит на троне и не кричит на каждом углу, что занимает это место по праву, — возразил Ваймс. — Терпеть не могу этого подлеца, но он хоть честен. Прямой как палка для битья.

— Пусть так, но хороший человек в качестве короля…

— Да? А что потом? Мой мальчик, королевская власть способна развратить всякого. Честные люди начинают кланяться и приседать только потому, что чей-то дедушка был более кровожадным гаденышем, нежели их предок. Слушай, наверное, у нас были хорошие короли. Когда-то. Но короли производят на свет других королей! Кровь берет свое, и в итоге мы получаем толпу надменных кровожадных гадов! Отрубавших головы королевам и каждые пять минут травивших своих кузенов! И так мы жили веками! А потом настал день, и один человек сказал: «Все, хватит с нас королей!», и мы восстали, и стали сражаться с поганой знатью, и согнали короля с трона, и приволокли его на Саторскую площадь, и отрубили его поганую голову! Вот так-то!

— Ого, — восхищенно сказал Моркоу. — И кто же это был?

— Ты о ком?

— О человеке, который сказал: «Все, хватит с нас королей!»?

На них смотрели люди. Лицо Ваймса из красного от ярости превратилось в багровое от смущения.

— Э… он был командиром Городской Стражи, — пробормотал он. — Его звали Старина Камнелиц.

— Никогда о нем не слышал.

— Он, э-э, не часто упоминается в книгах по истории, — ответил Ваймс. — Понимаешь ли, иногда должна начаться гражданская война, а иногда лучше сделать вид, будто и не было ничего. Иногда люди делают свое дело, а затем их забывают — потому что так нужно. Видишь ли, это ведь в его руках был топор. Больше никто не осмелился. В конце концов, ведь на плахе лежала королевская голова. Короли, — он буквально выплюнул это слово, — особые люди. Даже после того, как все увидели его… личные покои и очистили их от… В общем, те ещё покои были. Даже после этого. Мир ведь никто не очистил. А он взял топор, послал всех подальше и сделал свое дело.

— А какой король это был? — спросил Моркоу.

— Лоренцо Добрый, — сухо ответил Ваймс.

— Я видел его портрет в дворцовом музее, — кивнул Моркоу. — Такой толстый старичок в окружении детей.

— О да, — заметил Ваймс сдержанно. — Детей он любил.

Моркоу помахал паре гномов.

— Надо же, а я ничего такого и не знал, — сказал он. — Думал, это был какой-то подлый мятеж или вроде того.

Ваймс пожал плечами.

— Все это занесено в летописи. Надо только знать, где смотреть.

— Это и был конец королевской линии Анк-Морпорка?

— Кажется, в живых остался его сын. И парочка безумных родственников. Они были изгнаны. Считается, что для членов королевской семьи это чуть ли не самая ужасная кара. Только не понимаю почему.

— Ну, наверное, я это чуть-чуть понимаю. А вы, сэр, очень любите этот город…

— Да. Но если бы у меня был выбор между изгнанием и отсечением головы, я бы очень быстро собрал чемоданы. О да, от королей мы избавились. Но… город тогда работал.

— И до сих пор работает.

Они миновали Гильдию Наемных Убийц и поравнялись с высокими, неприступными стенами Гильдии Шутовских Дел и Баламутства, занимавшей другой угол квартала.

— Нет, просто движется по инерции. Посмотри-ка вверх.

Моркоу послушно поднял взгляд.

Он увидел знакомый дом на пересечении Брод-авеню и улицы Алхимиков. Фасад был нарядным, но очень грязным. Его колонизировали горгульи.

Надпись на поржавевшем гербе гласила: «НИ ДОЩЬ, НИ СНЕК, НИ МРАК НИБЕСНЫЙ НЕ УДЕРЖАТ ВЕСНИКОВ СИХ АТ ИСПАЛНЕНИЯ ДОЛГА». Возможно, в пору расцвета так оно и было, но потом кто-то посчитал необходимым приколотить ниже разъяснение, гласившее:

«В СПИСАК НЕ ВХОДЯТ:

камни,

троли с дубинами,

драконы всех сартов,

г-жа Торт,

агромныи зиленые существа с зубами,

любово вида черные сабаки с аранжывыми бравями.

Туман.

Гаспажа Торт».

— О, — узнал он. — Королевская почта.

— Почтамт, — поправил его Ваймс. — Мой дед рассказывал, что когда-то отсюда можно было отправить письмо, и его доставляли в течение месяца. Точно по назначению. И не надо было отдавать его проходящему мимо гному и надеяться, что этот мелкий пакостник не съест его, прежде чем оно…

Он вдруг умолк.

— Э… Извини. Не хотел тебя обидеть.

— А я и не обиделся, — с готовностью уверил Моркоу.

— Дело не в том, будто бы я что-то имею против гномов. Лично я всегда считал, что нужно ещё поискать таких искусных, законопослушных, работящих…

— …Мелких пакостников?

— Да. Нет!

Они проследовали дальше.

— Эта госпожа Торт, — сказал Моркоу, — видимо, очень решительная женщина.

— Тут ты прав.

Что-то хрустнуло под огромной сандалией Моркоу.

— Стекло, — заметил он. — Далеко разлетелось.

— Взрывающиеся драконы! Ну и фантазия у этой девушки!

— Гав, гав, — раздался чей-то голос позади.

— Эта проклятая псина увязалась за нами, — выругался Ваймс.

— Он что-то увидел на стене и лает, — пояснил Моркоу.

Гаспод смерил двух стражников холодным взглядом.

— Гав, гав, черт побери, визг, визг, — сказал он. — Вы что, совсем ослепли?

Тут надо напомнить, нормальные люди не слышат речи Гаспода, а все потому, что собаки разговаривать не умеют. Это хорошо известный факт. На органическом уровне он хорошо известен — как и масса других фактов, которые берут верх над результатами наблюдений органов чувств. Это вызвано тем, что, если бы люди замечали все то, что рядом с ними происходит, — кто бы тогда делал всю работу?[131] Кроме того, собаки действительно не умеют говорить. А те, что умеют, являются исключением, которое лишь подтверждает правило.

Тем не менее в ходе некоторых экспериментов Гаспод выяснил, что на подсознательном уровне люди все-таки его слышат. К примеру, не далее чем прошлым вечером какой-то человек точным пинком сбросил его в канаву, но не успел сделать и нескольких шагов, как подумал: «Гм, да, ну я и сволочь…»

— Там что-то есть, — указал Моркоу. — Вон там… Что-то синее висит на той горгулье.

— Гав, гав, гав! А где спасибо?

Ваймс забрался Моркоу на плечи, приподнялся на цыпочки, но дотянуться до узкой синей ленточки так и не смог.

Горгулья покосилась на него каменным глазом.

— Э-э, ты не возражаешь? — спросил Ваймс. — Это висит на твоем ухе и…

Скрежетнув камнем, горгулья распрямила руку, поднесла её к уху и сняла с себя прилипший лоскут.

— Спасибо.

— Е а то.

Ваймс спустился на землю.

— Вам нравятся горгульи, да, сэр? — спросил Моркоу, когда они зашагали дальше.

— Угу. Может, они и вправду дальние родственники троллей, зато держатся особняком и не лезут в чужие дела, редко спускаются ниже второго этажа и не совершают преступлений — во всяком случае таких, о которых позднее становится известно. В общем, мой тип.

Он развернул полоску.

Это был ошейник, вернее, то, что от него осталось. Оба конца обгорели, однако из-под сажи все ещё виднелась надпись «Пухлик».

— Скоты! — воскликнул Ваймс. — Вот скоты! Они и в самом деле взорвали дракона!

Настало время представить вам самого опасного человека на всем Плоском мире.

За всю свою жизнь он ни разу не причинил вреда ни одному живому существу. Правда, несколько существ он вскрыл, но только после их смерти[132] — и восхитился, насколько все-таки умело они собраны, учитывая тот факт, что сделал их явно неквалифицированный специалист. Вот уже несколько лет он не покидал своей просторной комнаты, но это мало его тревожило, ведь большую часть времени он проводил внутри своей головы. Для некоторых людей тюрьма — это вовсе не наказание.

Тем не менее он сделал вывод, что ежедневные физические упражнения (продолжительностью где-то с час) необходимы для поддержания здорового аппетита и правильной работы кишечника, а потому в данный момент восседал на машине собственного изобретения.

Машина состояла из седла, закрепленного над парой педалей, которые при помощи цепи вращали большое деревянное колесо, поднятое над полом металлической подпоркой. Второе, свободно вращающееся, деревянное колесо было установлено перед седлом и поворачивалось при помощи рычажного механизма. Это дополнительное колесо и двусторонний рычаг он установил для того, чтобы после занятий машину можно было откатить к стенке, а кроме того, они придавали аппарату приятную глазу симметрию.

Он назвал изобретение «машина-с-колесом-педалями-ещё-одним-колесом-и-двусторонним-рычагом».

Лорд Витинари тоже работал.

Обычно он занимался этим в Продолговатом кабинете или же сидя на обычном деревянном стуле у нижних ступеней лестницы, ведущей к изысканно украшенному и покрытому пылью трону. Это был престол Анк-Морпорка, и он действительно был сделан из золота. Лорд Витинари как-то и не думал даже, чтобы сесть на трон.

Но тот день выдался погожим, и патриций решил поработать в саду.

Сады и парки, разбитые рядом с дворцом, пользовались большой популярностью у приезжавших в Анк-Морпорк туристов. Самого патриция парки мало интересовали. Впрочем, некоторые его предшественники, судя по всему, были большими любителями такого рода садовых развлечений, а лорд Витинари ничего не менял и не разрушал, если, конечно, тому не было веской причины. Он содержал небольшой зоопарк и конюшню скаковых лошадей; кроме того, он в открытую признавал огромную историческую ценность парков, потому что это соответствовало действительности.

Ведь их разбил сам Чертов Тупица Джонсон.

Многие великие ландшафтные садовники вошли в историю и сохранились в памяти людской благодаря чудесным садам и паркам, спроектированным с почти богоподобной мощью и предусмотрительностью. Те садовники, не задумываясь, копали озера, двигали холмы и сажали леса, дабы будущие поколения могли в полной мере оценить красоту Дикой Природы, трансформированной Человеком. Такими мастерами были Одаренность Браун, Дальновидность Смит, Интуиция Де Вир Слейд-Гор…

В Анк-Морпорке таким мастером был Чертов Тупица Джонсон.

Чертов Тупица «Это-Выглядит-Немного-Помойно-Но-Посмотрите-Что-Будет-Лет-Через-Пятьсот» Джонсон. Чертов Тупица «Послушайте-На-Плане-Я-Все-Правильно-Нарисовал» Джонсон. Чертов Тупица Джонсон, который соорудил из двух тысяч тонн земли искусственный «холмик» перед Щеботанским замком только потому, что «я-лично-сойду-с-ума-если-целый-день-перед-глазами-будут-торчать-эти-деревья-и-горы-а-вы?»

Дворцовые парки Анк-Морпорка считались, так сказать, вершиной его карьеры. Например, вы могли полюбоваться тут на декоративное форелевое озеро длиной сто пятьдесят ярдов, но — из-за пустячной ошибки в размерах, что стало отличительной чертой всех проектов Тупицы Джонсона, — всего в один дюйм шириной. В этом озере могла разместиться ровно одна форель, и то при условии, что ей не приспичит когда-нибудь развернуться. Некогда здесь был и декоративный фонтан, который при первом включении зловеще стонал минут пять, а потом выстрелил маленьким каменным херувимчиком на тысячу футов вверх.

Было здесь и хохо — это то же самое, как хаха, только глубже. Во всей цивилизованной множественной вселенной хаха представляет собой хорошо замаскированную канаву с изгородью, позволяющую землевладельцам наслаждаться чудесным видом, не боясь, что скот или совершенно неуместные простолюдины забредут на любимую лужайку. Непослушный карандаш Тупицы Джонсона сделал канаву-хаха глубиной пятьдесят футов, и она лишила жизни вот уже трех садовников.

Лабиринт в дворцовых парках был настолько маленьким, что можно было заблудиться, пытаясь отыскать его.

Патриций любил парки — только по-своему. У него была своя точка зрения на умственные способности человечества, и парки полностью подтверждали его правоту.

На лужайке вокруг стула лежали пачки бумаг. Периодически писцы подносили новые документы и уносили старые. Причём это были разные писцы. Информация различных сортов и видов стекалась во дворец со всех сторон, но собиралась она в одном единственном месте — так паутинки сходятся в центре паутины.

Обычный правитель (не важно, хороший или плохой, чаще — просто мертвый) знает, что в его владениях произошло. Очень немногие правители, затратив массу усилий, знают, что в их владениях происходит. Лорд Витинари с презрением относился к обоим типам правителей, считая, что останавливаться на достигнутом нельзя.

— Да, доктор Проблемс? — спросил он, не поднимая головы.

«Как это у него получается? — изумленно подумал Проблемс. — Я точно знаю, что двигался совершенно бесшумно».

— Э-э… Хэвлок… — начал было он.

— Ты хочешь сообщить мне что-то?

— Оно… потерялось.

— Да. Но вы его ищете. Замечательно. Удачного дня.

Патриций так и не поднял голову. Он не удосужился даже поинтересоваться, о чем шла речь. «Он все знает, — подумал Проблемс. — А вообще, возможно ли сообщить ему то, чего он не знает?»

Лорд Витинари положил лист бумаги в пачку и взял следующий.

— Ты все ещё здесь, доктор?

— Могу заверить, господин, что…

— Не сомневаюсь, что можешь. Не сомневаюсь ни секунды. Но больше меня интересует другой вопрос…

— Господин?

— Почему оно находилось в здании Гильдии, откуда и было украдено? Раньше я считал, что оно уничтожено. По-моему, я отдал четкий приказ.

Именно этого вопроса больше всего боялся наемный убийца. Патриций был мастером тонкой игры.

— Э… Мы, то есть мой предшественник, посчитали, что оно может и должно послужить предостережением и примером…

Подняв наконец голову, патриций широко улыбнулся.

— Грандиозно! — воскликнул он. — Я всегда свято верил в великую силу примера. Надеюсь, ты решишь эту проблему с минимумом неудобств для всех.

— Несомненно, господин, — хмуро ответил Проблемс. — Но…

Начинался полдень.

Полдень в Анк-Морпорке наступал не сразу, а в течение некоторого времени — наступление двенадцати часов должны были подтвердить все мало-мальски значимые организации города. Первыми обычно начинали бить часы Гильдии Учителей, откликаясь на общую молитву её членов. Затем водяные часы Храма Мелких Богов включали огромный бронзовый гонг. Раздавался один удар черного колокола Храма Судьбы, но к тому времени уже вовсю бренчал карильон с педальным приводом Гильдии Шутовских Дел и Баламутства, вовсю звенели колокола и колокольчики всех гильдий и храмов, и невозможно было отличить их друг от друга, пока в дело не вступал безъязыковый и волшебно-октироновый колокол Старый Том, что висел на часовой башне Незримого Университета и двенадцать размеренных молчаний которого заглушали общий звон.

И уже в самом конце, отставая на несколько ударов от всех прочих часов, звенел колокол Гильдии Наемных Убийц, который всегда бил последним.

Стоявший рядом с патрицием солнечный циферблат дважды звякнул и опрокинулся.

— Ты что-то хотел сказать? — мягким тоном осведомился патриций.

— Капитан Ваймс… — пробормотал доктор Проблемс. — Он проявляет интерес.

— Неужели? Но это его работа.

— Однако я должен потребовать, чтобы он был отозван!

Слова эхом разнеслись по парку. Вспорхнули несколько голубей.

— Потребовать? — вежливо переспросил патриций.

— В конце концов, он обычная сошка, — отчаянно затараторил доктор Проблемс. — Не вижу причин, почему ему дозволяется совать нос в дела, абсолютно его не касающиеся.

— А мне кажется, он считает себя слугой закона, — заметил патриций.

— Занудный чинуша, наглый выскочка!

— Да? Знаешь, я не совсем одобряю твой порыв чувств, но если ты того требуешь, я заставлю его подчиниться. Незамедлительно.

— Благодарю, мой господин.

— Не стоит благодарности. Не смею боле тебя задерживать.

Доктор Проблемс побрел туда, куда указал ему небрежным взмахом руки патриций.

Лорд Витинари снова склонился над документами и даже не пошевелился, когда до него донесся приглушенный вопль. Он лишь протянул руку и позвонил в маленький серебряный колокольчик.

Слуга появился почти мгновенно.

— Сходи за лестницей, — велел патриций. — Кажется, доктор Проблемс свалился в хохо.

Задвижка отодвинулась, и задняя дверь, ведущая в мастерскую гнома Рьода Крюкомолота, со скрипом приоткрылась. Хозяин выглянул посмотреть, кто к нему пожаловал, и поежился от холода.

Потом закрыл дверь.

— Какой холодный ветер, — пожаловался он своему посетителю. — Но за работу, за работу!

Высота потолка в мастерской была всего пять футов, то есть более чем достаточно. Для гнома.

— ОЙ! — раздался голос, которого никто не услышал.

Крюкомолот ещё раз оглядел зажатый в тисках предмет и взял отвертку.

— ОЙ!

— Поразительно, — сказал он. — Думаю, если дернуть эту трубку вниз по стволу, то вот эти шесть гнезд переместятся и подставят новое гнездо к… э-э… стреляльному отверстию. Это понятно. Спусковой механизм очень похож на огниво. Пружина… совсем проржавела, но я легко её заменю. Знаешь, — промолвил он, поднимая голову, — очень интересный прибор. Учитывая химикаты в трубочках и все остальное. Такая простая идея. Это клоуны придумали? Своего рода автоматическая хлопушка?

Он покопался в банке с обрезками железа, нашел подходящий и взял напильник.

— Я сделаю с него несколько эскизов, ладно? — спросил он.

Примерно через тридцать секунд раздался хлопок, и в воздух взвилось облачко дыма. Рьод Крюкомолот встал с пола и потряс головой.

— Повезло! — воскликнул он. — А ведь чуть не покалечился.

Он попытался разогнать рукой дым, а потом снова потянулся за напильником. Пальцы нащупали пустоту.

— КХМ-КХМ.

Рьод предпринял ещё одну попытку.

Напильник был бесплотным, как дым.

— Что такое?

— КХМ-КХМ.

Владелец странного прибора с ужасом таращился на что-то, валяющееся у его ног. Рьод посмотрел туда же.

— О, — сказал он.

Понимание того, что произошло, застывшее на грани сознания Рьода, наконец перешло эту грань. Со смертью всегда так. Если она (или, в случае Плоского мира, он) случается с тобой, ты узнаешь об этом одним из первых.

Посетитель схватил устройство с верстака и торопливо сунул в матерчатую котомку. Окинув мастерскую безумным взором, он подхватил тело господина Крюкомолота и потащил его через заднюю дверь к реке.

Раздался отдаленный всплеск — ну, или нечто похожее, поскольку добиться подобного звука от Анка крайне затруднительно.

— Вот те на, — покачал головой Рьод, — а я плавать не умею.

— ЭТО ВРЯД ЛИ СОСТАВИТ ПРОБЛЕМУ, — откликнулся Смерть.

Рьод посмотрел на него.

— А ты меньше ростом, чем я думал.

— ЭТО ПОТОМУ, ГОСПОДИН КРЮКОМОЛОТ, ЧТО Я СТОЮ НА КОЛЕНЯХ.

— Проклятая штуковина убила меня!

— ДА.

— Знаешь, со мной такое впервые…

— КАК И С МНОГИМИ ДРУГИМИ. НО ТЫ ПРИВЫКНЕШЬ.

Смерть встал. Хрустнули коленные суставы. Наконец-то он мог выпрямиться, потому что потолка уже не было. Помещение постепенно теряло очертания.

У гномов — свои боги. Нельзя сказать, что гномий народец отличается религиозностью, но они живут в мире, где в любую минуту может треснуть крепеж в шахте или взорваться рудничный газ, а потому боги для гномов — своего рода сверхъестественный эквивалент каски. Кроме того, приятно крикнуть что-нибудь богохульное, когда ты засадил себе по пальцу восьмифунтовым молотом. Только убежденные атеисты особого типа могут прыгать по мастерской, зажав руку под мышкой, и орать что-нибудь вроде: «О, случайная флюктуация пространственно-временного континуума!» или «Вот чертова примитивная и устаревшая концепция!»

Рьод не стал тратить время на расспросы. После того как умираешь, появляются иные неотложные дела.

— Я верю в перевоплощение, — заявил он.

— ЗНАЮ.

— И пытался жить праведно. Это зачтется?

— НЕ МНЕ РЕШАТЬ. — Смерть откашлялся. — ВПРОЧЕМ, РАЗ ТЫ ВЕРИШЬ В ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ… ЗНАЧИТ, РЬОДИШЬСЯ ЗАНОВО.

Он чуть подождал.

— Ага, понял, — наконец кивнул Рьод.

Гномы, можно сказать, знамениты своим чувством юмора. Указывая на них, люди, как правило, говорят: «У этих злобных дьяволят то ещё чувство юмора».

— ГМ. КАЖЕТСЯ, В МОЕМ ПОСЛЕДНЕМ ЗАЯВЛЕНИИ ТЫ НЕ НАШЕЛ НИЧЕГО СМЕШНОГО?

— Э-э… Да нет вроде.

— ЭТО БЫЛ КАЛАМБУР, ИГРА СЛОВ. РЬОДИШЬСЯ ЗАНОВО.

— Правда?

— ТЫ НЕ ЗАМЕТИЛ?

— Нет.

— О.

— Извини.

— МНЕ ПОСОВЕТОВАЛИ ВЕСТИ СЕБЯ С КЛИЕНТАМИ БОЛЕЕ РАСКОВАННО.

— Как ты сказал? Я рьожусь заново?

— ДА.

— Я подумаю над этим.

— СПАСИБО.

* * *

— Значит, так, — начал свой очередной урок сержант Колон, — это ваша дубинка, в простонародье — патрицизатор или ночная палка. — На некоторое время он замолчал, вспоминая свои армейские деньки. Лицо его вдруг озарилось. — И вы будете заботиться о ней, понятно?! — заорал он. — Есть ею, спать с нею, вы…

— Прошу прощения.

— Кто это сказал?

— Я здесь, внизу. Младший констебль Дуббинс.

— Слушаю тебя, констебль?

— А как можно есть дубинкой, сержант?

Колон выпустил набранный в грудь воздух. Он с подозрением относился к младшему констеблю Дуббинсу, так как считал его скрытым смутьяном.

— Что-что?

— Мы должны пользоваться ей как ножом или как вилкой? Или нужно сломать её пополам, чтобы получились палочки для еды?

— Что ты несешь?!

— Можно вопрос, сержант?

— В чем дело, младший констебль Ангва?

— А как именно надлежит с нею спать, сэр?

— Ну… я хотел сказать… Капрал Шноббс, отставить хихикать!

Колон поправил нагрудник и решил сменить тему лекции.

— А теперь перейдем к этой кукле-шмукле, она же статуя в лучах заката. — Колон подмигнул новобранцам и указал на отдаленно напоминающую человека фигуру из кожи, набитую соломой и водруженную на кол. — По прозванию Артур, тренировки обращения с оружием для. Младший констебль Ангва, шаг вперед! Вот скажи-ка, младший констебль, ты могла бы убить человека?

— А сколько времени у меня есть?

В занятиях произошла небольшая заминка — на этот раз капрала Шноббса пришлось поднимать с земли и хлопать по спине, пока не прошла икота.

— Ладно, смотрите сюда, — наконец объявил сержант Колон, — вам следует вот что сделать. Берете дубинку вот так, по команде «раз» резко следуете к Артуру, а по команде «два» резко лупите его по башке. Раз… Два…

Дубинка отскочила от шлема Артура.

— Очень хорошо, но одно плохо. Кто-нибудь скажет что?

Все покачали головами.

— Сзади, — возвестил сержант Колон. — Бить нужно сзади. Чего ради рисковать, верно? Так, теперь ты попробуй, младший констебль Дуббинс.

— Но сержант…

— Выполнять!

На некоторое время воцарилась тишина.

— Может, принести ему стул? — предложила Ангва, после того как прошло пятнадцать мучительных секунд.

Детрит гнусно захихикал.

— Мал он ещё, чтобы быть стражником, — сказал тролль.

Младший констебль Дуббинс перестал подпрыгивать.

— Прошу прощения, сержант, — пожал плечами он, — но гномы совсем не так поступают…

— А стражники поступают именно так, — парировал сержант Колон. — Хорошо, младший констебль Детрит — честь не отдавать! — попробуй ты.

Детрит зажал дубинку между тем, что формально можно было назвать большим пальцем, и тем, что у людей заменяет палец указательный, и треснул Артура по шлему. И уставился на обломок дубинки. Потом Детрит сжал то, что за неимением лучшего определения можно назвать кулаком, и треснул Артура по тому, что совсем недавно напоминало голову, вогнав кол на три фута в землю.

— Вот теперь и гному сподручненько, — хмыкнул он.

Прошло ещё пять мучительных секунд. Наконец сержант Колон откашлялся.

— Ну да, — кивнул он, — думаю, можно считать его целиком и полностью задержанным. Капрал Шноббс, запиши. Удержать с младшего констебля Детрита — честь не отдавать! — один доллар за порчу казенной дубинки. И вообще-то, после задержания задержанного, как правило, ещё допрашивают.

Он оглядел останки Артура.

— По-моему, — задумчиво проговорил он, — наступило время продемонстрировать вам преимущества стрельбы из лука.

Госпожа Сибилла Овнец посмотрела на жалкую полоску кожи — вот и все, что осталось от Пухлика.

— Что же это за человек, который мог так гнусно поступить с бедным маленьким дракончиком?! — воскликнула она.

— Вот это мы и пытаемся определить, — сказал Ваймс. — Мы… мы думаем, его привязали к стене и взорвали.

Моркоу склонился над стенкой клетки.

— Цыпа-цыпа-цыпа…

Дружелюбное пламя опалило ему брови.

— Он был такой ручной, — продолжила госпожа Овнец. — И мухи за свою жизнь не обидел, бедняжка…

— А как заставить дракона взорваться? — поинтересовался Ваймс. — Можно это сделать, например, пинком?

— О да, конечно, — кивнула госпожа Овнец. — Если хочешь остаться без ноги.

— Значит, эти типы поступили по-другому. Ну а какой-нибудь другой способ есть? Чтобы самому не пострадать?

— Нет. Проще сделать так, чтобы он сам взорвался. Сэм, пойми, у меня нет ни малейшего желания разговаривать о…

— Я должен это выяснить.

— Ну… Хорошо. В это время года самцы обычно дерутся. Показывают друг другу, кто кого больше, раздуваются, пока не… Именно поэтому я держу их сейчас в разных клетках.

Ваймс покачал головой:

— Никаких других драконов там не было.

За его спиной Моркоу наклонился над следующей клеткой. Похожий на грушу самец открыл один глаз и свирепо воззрился на стражника.

— Какой хорошенький мальчик, — засюсюкал Моркоу. — Кажется, у меня где-то был кусочек уголька…

Дракон открыл второй глаз, мигнул, окончательно проснулся и пришел в бешенство. Уши его прижались к голове, ноздри затрепетали, крылья развернулись. Из живота донеслось бурление кислоты — это разом открылись все внутренние затворы и клапаны. Лапы дракончика оторвались от земли, грудь раздулась…

С разбега Ваймс врезался плечом в живот Моркоу, сбив капрала с ног.

Дракон в клетке удивленно заморгал. Враг таинственным образом исчез. Испугался!

Изрыгнув огромный язык пламени, дракончик успокоился и улегся обратно спать.

Ваймс убрал руки с головы и перекатился на живот.

— Капитан, что случилось? — изумленно спросил Моркоу. — Я же совсем не похож на…

— Он атаковал дракона! — воскликнул Ваймс. — Увидел врага и атаковал!

Поднявшись на колени, капитан постучал пальцем по нагруднику Моркоу.

— Ты слишком хорошо его начистил, — пояснил он. — В тебя можно смотреться как в зеркало.

— О да, разумеется, — согласилась госпожа Сибилла. — От драконов зеркала нужно держать подальше. Известный факт…

— Зеркала… — задумчиво промолвил Моркоу. — Там же повсюду валялись осколки зеркала.

— Вот именно. Он показал Пухлику зеркало, — подтвердил Ваймс.

— И бедолага попытался стать больше, чем был на самом деле, — подхватил Моркоу.

— Мы имеем дело, — констатировал Ваймс, — с крайне извращенным умом.

— О нет!

— Да.

— Но… но этого не может быть! Шнобби ведь все время был с нами!

— Я не о Шнобби, — раздраженно бросил Ваймс. — Если он и питает интерес к драконам, то совсем иного рода. Но в мире, мальчик мой, есть люди куда более странные, чем капрал Шноббс.

Лицо Моркоу застыло от смертельного ужаса.

— Неужели? — неверяще прошептал он.

Сержант Колон осмотрел мишени, снял шлем и вытер со лба пот.

— Думаю, младшему констеблю Ангве следует воздержаться от стрельбы из большого лука, пока мы не придумаем, как сделать так, чтобы её… чтобы ей ничего не мешало.

— Прошу прощения, сержант.

Они дружно повернулись к Детриту, который с тупым видом высился над грудой сломанных луков. С арбалетами у тролля тоже не складывалось. В его массивных лапах они выглядели заколкой для волос. Теоретически большой лук мог стать в руках тролля смертельным оружием — если бы Детрит научился вовремя отпускать тетиву.

Детрит пожал плечами.

— Прости, господин, — пробормотал он. — Луки — это не для троллей.

— Ха! — воскликнул Колон. — А что касается тебя, младший констебль Дуббинс…

— Просто никак не удается толком прицелиться, сержант.

— Я полагал, гномы знамениты своим боевым мастерством!

— Да, но… только не таким.

— Засадами они знамениты, — пробормотал Детрит.

Но он был троллем, а поэтому его шепот эхом отразился от далеких домов. Борода Дуббинса встала дыбом.

— Ах ты, коварный тролль, да я…

— Ну что ж, — быстро произнес сержант Колон, — думаю, на этом этапе мы закончим ваше обучение. Придется вам научиться всему… в процессе службы — понятно?

Он вздохнул. Колон не был жестоким человеком, но всю жизнь он был либо солдатом, либо стражником, и потому чувствовал себя немного обиженным. В противном случае он не сказал бы то, что сказал в следующий момент:

— Не знаю, не знаю. Деретесь между собой, ломаете оружие… Кого мы пытаемся одурачить? Так, сейчас почти полдень, на несколько часов вы свободны, встретимся вечером. И кстати, подумайте хорошенько: может, приходить вообще не стоит?..

Что-то тренькнуло. Арбалет Дуббинса выстрелил, стрела просвистела прямо над ухом капрала Шноббса, воткнулась в реку и осталась торчать.

— Э-э, я случайно… — начал было Дуббинс.

— Ц-ц-ц… — угрюмо покачал головой Колон.

Наступила тяжелая тишина. Для всех было бы лучше, если бы он как-нибудь обозвал гнома. Было бы лучше, если бы он дал понять, что Дуббинс заслуживает хотя бы оскорбления.

Сержант Колон повернулся и зашагал в сторону Псевдополис-Ярда.

До них донеслось его раздраженное бормотание.

— Что он сказал? — спросил Детрит.

— «Тоже мне, новобранцы и новобранки», — сказала Ангва и покраснела.

Дуббинс плюнул на землю — что не заняло много времени, благодаря её близости. Потом сунул руку под плащ и достал, как фокусник достает кролика десятого размера из маленького цилиндра, свой двуглавый боевой топор. А потом он побежал.

Буквально через мгновение он превратился в размытое пятно, несущееся к девственно чистой, не тронутой стрелами мишени. Затем раздался громкий треск, и мишень взорвалась, выкинув в небо ядерный гриб из соломы.

Двое новобранцев подошли посмотреть. Пучки соломы, кружась, опускались на землю.

— Просто здорово, — восхитилась Ангва. — Только сержант говорил, что преступника нужно задержать так, чтобы иметь возможность задать ему потом кое-какие вопросы.

— Но он не говорил, что задержанный обязательно должен иметь возможность на них ответить, — мрачно возразил Дуббинс.

— С младшего констебля Дуббинса удерживается один доллар за мишень, — сказал Детрит, который уже задолжал городу одиннадцать долларов за порчу казенных луков.

— Может, приходить вообще не стоит! — повторил Дуббинс, спрятав куда-то в глубины одежды свой топор. — Видист проклятый!

— По-моему, он не совсем то имел в виду, — возразила Ангва.

— Ха, тебе легко говорить, — сказал Дуббинс.

— Почему это?

— Да потому, что ты человек, — ответил за гнома Детрит.

Ангва тщательно обдумала свой ответ.

— Я — женщина, — наконец сказала она.

— Это одно и то же.

— Это вы так думаете. Пошли, выпьем где-нибудь…

Недолговечное чувство «братства по несчастью» испарилось без следа.

— Пить с троллем?

— Пить с гномом?

— Ну хорошо, — устало сказала Ангва. — А что, если ты и ты пойдете и выпьете со мной?

Ангва сняла шлем и распустила волосы. У троллих волос вообще нет, хотя самым везучим из них иногда удается вырастить на голове лишайник, ну а женщины из гномьего рода скорее гордятся шелковистостью своих бород, нежели прической. Наверное, вид Ангвы заставил разгореться искру какого-то древнего космического мужского начала, свойственного всем видам без исключения.

— У меня не было времени хорошо изучить город, — продолжила она. — Но я приметила одно заведение на Тусклой улице…

Это означало, что им нужно было перейти на другой берег реки, причём по меньшей мере двое из них всем своим видом старались показать, что не имеют ничего общего по крайней мере с одним из двух других. А это, в свою очередь, означало, что они постоянно и отчаянно озирались по сторонам.

Дуббинс первым заметил гнома в воде.

Если это можно было назвать водой.

И если его ещё можно было назвать гномом.

Новобранцы дружно уставились на Анк.

— Знаешь, — через некоторое время сказал Детрит, — он очень похож на того гнома, что делает оружие на Заиндевелой улице.

— На Рьода Крюкомолота? — уточнил Дуббинс.

— Ага.

— Немного похож, — холодно, нарочито равнодушно согласился Дуббинс, — но не совсем.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Ангва.

— У господина Крюкомолота, — пояснил Дуббинс, — не было такой огромной дыры в груди.

«Интересно, он когда-нибудь спит? — подумал Ваймс. — Этот дьявол хоть когда-нибудь опускает голову на подушку? Где-нибудь есть комната, в которой на крючке висит черный халат?»

Он постучал в дверь Продолговатого кабинета.

— А, капитан, — сказал патриций, оторвав взгляд от бумаг. — Твоя быстрота достойна восхищения.

— Сэр?

— Ты получил моё послание? — спросил лорд Витинари.

— Никак нет, сэр. Я был… занят.

— Несомненно. И чем же, если не секрет?

— Кто-то убил господина Крюкомолота, сэр. Это большой человек в общине гномов. Он был… застрелен из… скорее всего, из какого-то осадного орудия и сброшен в реку. Мы только что его выловили. Я как раз направлялся к его жене, чтобы сообщить ей об этом. Кажется, он живет на Паточной улице. А потом я подумал, что раз уж иду мимо…

— Очень неудачно все вышло.

— Для господина Крюкомолота — определенно.

Патриций откинулся на спинку стула и уставился на Ваймса.

— Так-так-так… — задумчиво промолвил он. — Как, говоришь, он был убит?

— Не знаю. Ничего подобного в жизни не видел… Просто в нем появилась огромная дыра. Но я обязательно выясню, как это произошло.

— Гм. Я ещё не упоминал, что сегодня утром ко мне заглядывал доктор Проблемс?

— Никак нет, сэр.

— Он был очень… обеспокоен.

— Так точно, сэр.

— По-моему, ты его расстроил.

— Сэр?

Патриций, казалось, принимал некое решение. Его стул качнулся вперед.

— Капитан Ваймс…

— Сэр?

— Я знаю, послезавтра ты уходишь в отставку и потому немного… волнуешься. Но пока ещё ты — командир Ночной Стражи, и я требую от тебя выполнения двух весьма специфических приказов…

— Сэр?

— Твое отделение прекратит расследование, связанное с кражей из Гильдии Наемных Убийц. Я ясно выразился? Это дело находится в компетенции Гильдии.

— Сэр. — Ваймс сделал каменное лицо.

— Я смею надеяться, что непроизнесенным словом в твоем ответе является «да», капитан.

— Сэр.

— И в этом ответе тоже. Что же касается несчастного господина Крюкомолота… Тело было найдено совсем недавно?

— Так точно, сэр.

— Стало быть, данное дело также вне вашей юрисдикции, капитан.

— Что? Сэр?

— Им займется Дневная Стража.

— Но это дневное-ночное деление… Ничего подобного никогда не было!

— Тем не менее в сложившихся обстоятельствах я дам указание капитану Квирку взять расследование на себя, если, конечно, в таковом возникнет необходимость.

«Если в таковом возникнет необходимость… Как будто подобная дырища в груди — обычное дело. Несчастный случай в результате прямого попадания метеорита», — подумал Ваймс.

Он сделал глубокий вдох и оперся руками на стол патриция.

— Майонез Квирк не способен отыскать без подробной карты собственную задницу! И понятия не имеет, как надо разговаривать с гномами! Он называет их камнесосами! Тело нашли мои люди! Это моя юрисдикция.

Патриций бросил взгляд на руки Ваймса. Ваймс быстро убрал их со стола, словно тот вдруг раскалился докрасна.

— Вы — Ночная Стража, капитан. Ваша власть распространяется только на темное время суток.

— Мы говорим о гномах! Малейшая ошибка, и они начнут вершить закон сами! А обычно это означает отрубание головы первому попавшемуся троллю! И вы хотите назначить на это дело Квирка?

— Я отдал приказ, капитан.

— Но…

— Можешь идти.

— Вы не…

— Я сказал, что вы можете идти, капитан Ваймс!

— Сэр!

Ваймс отдал честь. Потом сделал поворот кругом и строевым шагом вышел из кабинета. Он закрыл дверь так аккуратно, что она даже не скрипнула.

До патриция донесся глухой стук — это капитан со всех сил врезал кулаком по стене. Ваймс и не подозревал, что на стене рядом с Продолговатым кабинетом было много выбоин, глубина которых напрямую зависела от его эмоционального состояния в момент нанесения удара.

Судя по звуку, для ремонта этой выбоины потребуются услуги штукатура.

Лорд Витинари позволил себе улыбнуться, хотя веселья в его улыбке не было.

Город функционировал. Это была самоуправляющаяся корпорация гильдий, связанных неумолимыми законами взаимного своекорыстия, и она работала. В среднем. В целом. В основном. Нормально.

Не хватало только, чтобы какой-то стражник сунул нос не в свои дела и все испортил, как сорвавшаяся с цепи… сорвавшаяся с цепи… сорвавшаяся с цепи осадная катапульта.

Этого действительно не хватало.

Ваймс был приведен в нужное эмоциональное состояние. Если все сложится, приказы окажут нужное воздействие и…

Такой бар существует в каждом крупном городе. В нем пьют служители закона.

В свободное от службы время стражники старались не посещать наиболее популярные таверны Анк-Морпорка. Там легко можно оказаться снова на службе, увидев не то, что надо.[133] Поэтому обычно они ходили таверну «Ведро», что на Тусклой улице.

Таверна была маленькой, с низкими потолками, а присутствие городских стражников действовало на любителей выпить несколько охлаждающе. Но владельца таверны господина Сыра это не слишком беспокоило. Никто не пьет так, как стражник, который видел слишком много, чтобы оставаться трезвым.

Моркоу отсчитал на стойку мелочь.

— Три пива, одно молоко, одну расплавленную серу с коксом и фосфорной кислотой…

— Зонтик не забудь, — добавил Детрит.

— …И Тягучий Успокоительный Двойной Гаечный Ключ с лимонадом.

— И фруктовым салатом, — встрял Шнобби.

— Гав?

— И немного пива в миске, — сказала Ангва.

— Этот песик явно к тебе привязался, — заметил Моркоу.

— Ага, — согласилась Ангва. — Никак не пойму почему.

Напитки выставили перед ними на стойку. Они посмотрели на напитки. Они выпили напитки.

Господин Сыр, который хорошо знал стражников, не говоря ни слова, тут же снова наполнил бокалы и изолированную кружку Детрита.

Они посмотрели на напитки. Они выпили напитки.

— Знаете, отчего я больше всего бешусь? — спросил Колон немного погодя. — Оттого, что его просто бросили в воду. Даже груз к ногам не потрудились привязать. Просто бросили, и все. Будто их не волновало, найдут его, не найдут… Понимаете?

— А я больше бешусь из-за того, что он был гномом, — сказал Дуббинс.

— А я — из-за того, что его убили, — откликнулся Моркоу.

Господин Сыр снова прошелся вдоль стойки.

Они посмотрели на напитки. Они выпили напитки.

Несмотря на все доказательства, свидетельствующие об обратном, убийства в Анк-Морпорке не были обычным явлением. Были (что соответствовало действительности) заказные убийства. Существовало множество способов (как уже говорилось выше) совершить непреднамеренное самоубийство. Иногда, по субботним вечерам особенно, случались семейные ссоры, во время которых люди находили более дешевый эквивалент развода. Все это было, но, по крайней мере, у всех этих событий была причина, пусть и необоснованная.

— Господин Крюкомолот был большим человеком среди гномов, — сказал Моркоу. — И хорошим гражданином. Никогда не подстрекал людей, вернее гномов, к беспорядкам. В отличие от господина Рукисилы.

— А ещё он держит мастерскую на Паточной улице, — заметил Шнобби.

— Держал, — поправил его сержант Колон.

Они посмотрели на напитки. Они выпили напитки.

— Интересно, — сказала Ангва, — кто проделал в нем такую дыру?

— Никогда ничего подобного не видел, — признался Колон.

— Может, кому-нибудь стоит пойти к госпоже Крюкомолот и все ей рассказать? — предложила Ангва.

— Капитан Ваймс этим занимается, — откликнулся Моркоу. — Сказал, что не может никого просить о таком и все сделает сам.

— Лучше уж он, чем я, — покачал головой Колон. — Ни за что бы не согласился. В гневе эти дьяволята просто ужасны.

Все мрачно кивнули, включая одного обычного дьяволенка и одного дьяволенка приемного.

Они посмотрели на напитки. Они выпили напитки.

— Разве мы не должны сейчас выяснять, кто это сделал? — спросила Ангва.

— Зачем? — удивился Шнобби.

Она раз или два открыла рот, но потом все-таки нашла подходящий ответ:

— А если случится ещё что-нибудь похожее?

— Это ведь было не заказное убийство, верно? — уточнил Дуббинс.

— Нет, — ответил Моркоу. — По закону они обязаны оставлять записку.

Они посмотрели на напитки. Они выпили напитки.

— Что за город… — пробормотала Ангва.

— Самое смешное, что все работает, — пожал плечами Моркоу. — Знаешь, я, когда только вступил в стражу, был настолько глуп, что арестовал главу Гильдии Воров. По обвинению в воровстве.

— А по-моему, неплохо, — похвалила Ангва.

— Из-за этого у меня были большие неприятности, — признался Моркоу.

— Понимаешь, — встрял Колон, — воры здесь организованы. Я имею в виду, действуют официально. Им разрешено воровство. Правда, сейчас они этим почти не занимаются. Если платить раз в год небольшой взнос, тебе выдается карточка и тебя оставляют в покое. Это экономит время и силы.

— И что, все воры являются членами Гильдии? — поинтересовалась Ангва.

— Да, конечно, — ответил Моркоу. — В Анк-Морпорке воровство без разрешения Гильдии запрещено. Если ты не обладаешь особым талантом, конечно.

— Что? Как это? Каким-таким талантом? — удивилась она.

— Талантом остаться в живых, когда тебя подвесят вниз головой на воротах, а уши прибьют к коленкам, — объяснил Моркоу.

— Ужас какой…

— Да, знаю. Но все дело в том, что это работает. Все система. Гильдии, организованная преступность и все остальное. Все работает.

— Но господину Крюкомолоту система не помогла, — заметил сержант Колон.

Они посмотрели на напитки. Очень медленно, подобно могучей секвойе, которая делает первый шаг на пути к возрождению в виде миллионов листовок «Спасите деревья», Детрит повалился назад. Но кружку из руки не выпустил. При смене положения на девяносто градусов тролль не задействовал ни единый мускул.

— Это все сера, — сказал Дуббинс, не оборачиваясь. — Бьет прямо в башку.

Моркоу стукнул кулаком по стойке.

— Нужно что-то делать!

— Можно стащить его башмаки, — с готовностью предложил Шнобби.

— Я имею в виду господина Крюкомолота.

— Ну да, разумеется, — фыркнул Шнобби. — Ты говоришь совсем как старикан Ваймс. Но если мы начнем волноваться о каждом трупе в этом городе…

— Неужели ты не понимаешь?! — рявкнул Моркоу. — Тут же все иначе! Как правило… как правило это просто самоубийство, вражда Гильдий, ну, или что-нибудь вроде. Но он был обычным гномом! Столпом общины! Целыми днями делал мечи, топоры, арбалеты, какие-нибудь пыточные приспособления! А потом оказался в реке с огромной дырой в груди! Кто разберется с этим, если не мы?

— Ты что-нибудь в молоко добавлял? — на всякий случай спросил Колон. — Слушай, не лезь, гномы сами разберутся. Это как в Каменоломном переулке. Не суй свой нос туда, где его могут оторвать и съесть.

— Но мы — Городская Стража, — возвестил Моркоу. — А не какие-нибудь обитатели города, которые стараются вписаться в систему!

— Это сделал явно не гном, — заявил Дуббинс, медленно раскачиваясь на стуле. — И не тролль. — Он попытался хлопнуть себя по носу и промахнулся. — Что не тролль — точно. Руки и ноги у него были целехоньки.

— Капитан Ваймс обязательно проведет расследование, — сказал Моркоу.

— Капитан Ваймс учится быть гражданским, — возразил Шнобби.

— Так, я не собираюсь… — начал было Колон и вскочил со стула.

Он подпрыгнул. Потом ещё раз и ещё, хватая широко открытым ртом воздух.

— Моя нога! — наконец еле-еле выдавил он.

— Что с твоей ногой?

— В неё что-то воткнулось!

Схватившись обеими руками за сандалию, он скакнул назад и повалился на Детрита.

— В этом городе в ногу может воткнуться все, что угодно, — покачал головой Моркоу.

— Что-то прилипло к подошве, — сказала Ангва. — Да перестань ты ногой махать.

Она вытащила свой кинжал.

— Похоже на кусок картона, — сообщила она. — С кнопкой. Где-то ты его подцепил. Наверное, весь день с ним проходил, пока кнопка не…

— Кусок картона? — переспросил Моркоу.

— На нем что-то написано…

Ангва стерла грязь.

РУЖИЕ

— Что это значит? — спросила она.

— Понятия не имею. Оружие какое-то. Или это визитная карточка какого-нибудь господина Ружия, кем бы он ни был, — ответил Шнобби. — Наплюйте, давайте-ка лучше закажем ещё по…

Моркоу взял картонку и повертел её в руках.

— Сохрани кнопку, — посоветовал Дуббинс. — Пять таких кнопок целый пенни стоят. Уж я-то знаю, мой кузен Гимик их делает.

— Это очень важно, — медленно произнес Моркоу. — Нужно сообщить капитану. Кажется, он искал именно это.

— Что в этой картонке такого важного? — удивился сержант Колон. — Если не считать, что моя нога болит как проклятая?

— Откуда мне знать? Капитан разберется, — ответил Моркоу.

— Вот ты ему все и доложишь, — буркнул Колон. — Он сейчас живет у её светлости.

— Учится быть господином, — добавил Шнобби.

— Я ему сообщу, — сказал Моркоу.

Ангва посмотрела на грязное окно. Скоро взойдет луна. Вот они, эти города… А может, чертова луна уже взошла и прячется за какой-нибудь башней?

— Так, мне пора домой, — объявила она.

— Я провожу тебя, — быстро произнес Моркоу. — Все равно мне нужно разыскать капитана.

— Это совсем не по пути…

— Если честно, мне очень хочется проводить тебя.

Она посмотрела на его искреннее лицо.

— Но зачем?.. Столько беспокойств…

— Все в порядке. Я люблю ходить. Это помогает думать.

Несмотря на свое отчаянное положение, Ангва улыбнулась.

Они вышли в мягкую вечернюю жару. Моркоу инстинктивно перешел на шаг стражника.

— Это очень старая улица, — сказал он. — Говорят, под ней течет подземная река. Я где-то читал об этом.

— Ты действительно так любишь ходить? — спросила Ангва, старясь идти с ним в ногу.

— О да, здесь столько интересных улиц, исторических зданий. В выходные дни я частенько гуляю.

Она пытливо посмотрела на него. О боги!..

— А почему ты вступил в Стражу? — поинтересовалась она.

— Отец сказал, что она сделает из меня мужчину.

— Кажется, так и произошло.

— Да. Эта самая лучшая работа в мире.

— Правда?

— Конечно. Есть такое слово «полисмен», это древнее название стражников. И знаешь, что оно означает?

Ангва пожала плечами.

— Оно означает «человек полиса». Так в древности называли город.

— Да?

— Я где-то читал об этом.

Она снова бросила на него взгляд. Лицо Моркоу ярко освещал факел, горящий на углу улицы, но оно также светилось своим светом, изнутри.

«Он гордится», — подумала она и вспомнила присягу.

«Гордится тем, что служит в этой проклятой Страже. Невероятно…»

— А ты… почему ты вступила в Стражу? — спросил он.

— Я? Мне просто нравится, когда каждый день есть еда и крыша над головой. Кроме того, особого выбора у меня не было. Либо сюда, либо становиться… как это называется?.. Ну, туда идут все женщины, у которых нет работы. А, в белошвейки.[134]

— А тебе хотелось бы стать белошвейкой?

Ангва искоса посмотрела на него, но наткнулась на наивный, честный взгляд Моркоу.

— Вряд ли, — сказала она. — Я шить не умею. Кроме того, я увидела плакат: «Городской Страже Требуются Люди! Стань Мужчиной В Городской Страже!» Я подумала и решила попробовать. В конце концов, терять мне было нечего.

Она подождала, чтобы удостовериться, что он снова ничего не понял. Удостоверилась.

— Текст написал сержант Колон, — признался Моркоу. — Он всегда отличался некоторой прямотой.

Вдруг он втянул носом воздух.

— Ты ничего не чувствуешь? — спросил он. — Пахнет так… словно кто-то выбросил старый туалетный коврик.

— О, большое спасибо, — донесся откуда-то снизу из темноты голос. — Да, конечно. Большое тебе, сердечное спасибо. Очень любезно. Старый туалетный коврик. А кто ж ещё?

— Ничего не чувствую, — солгала Ангва.

— Врешь, — сказал голос.

— И не слышу.

Башмаки капитана Ваймса услужливо подсказали своему хозяину, что он находится на Лепешечной улице. Ноги передвигались самостоятельно, ум капитана был занят другим. На самом деле в данный момент большая часть его медленно растворялась в лучшем виски Джимкина Пивомеса.

Если б только они не были так подчеркнуто вежливы! В жизни капитана было несколько событий, которые он всегда пытался — но, к сожалению, безуспешно — забыть. До этого дня верхнюю строку списка занимал вид глотки гигантского дракона, который сделал вдох с явным намерением превратить его, капитана Ваймса, в маленькую кучку не совсем чистого угля. Ваймс частенько просыпался в холодном поту, снова и снова он видел зарождающееся пламя. Но теперь, похоже, этот сон заменят другие воспоминания. Воспоминания о тех безразличных лицах, с которыми гномы вежливо выслушали принесенную им весть, — и ощущение, как будто его слова падают в бездонную яму.

В конце концов, что ещё он мог сказать? «Извините, он мертв, заявляю это официально»? «Дело расследуют наши худшие люди»?

Дом покойного Рьода Крюкомолота был битком забит гномами — молчаливыми, похожими на сов, вежливыми гномами. Новости разнеслись быстро. Он не сказал ничего такого, чего бы они уже не знали. Многие держали в руках оружие. Был среди них и господин Рукисила. Капитан Ваймс уже беседовал с ним на тему произнесенной им речи, призывающей раздробить троллей на мелкие части и вымостить ими улицы. Но даже этот гном молчал. Просто стоял с высокомерным видом. В доме царила атмосфера тихой, вежливой угрозы, они словно бы говорили: «Мы тебя выслушаем, но как нам поступить — решим сами».

Он так до конца и не понял, кто из них госпожа Крюкомолот. Все они казались ему на одно лицо. Когда её представили — в шлеме и бородатую, — он получил от неё лишь вежливые, уклончивые ответы. Да, она закрыла мастерскую, но ключи куда-то задевались. Спасибо.

Со всей тонкостью, на которую только был способен, он попытался дать им понять, что Стража с неодобрением (которое, впрочем, будет изливаться с безопасного расстояния, дабы можно было вовремя унести ноги) отнесётся к массовому маршу по Каменоломному переулку, но не нашел в себе наглости выразить это словами. Он не мог сказать: «Не занимайтесь этим делом сами, потому что Стража уже идёт по следу правонарушителя», — он ведь даже понятия не имел, с чего начать расследование. «У вашего мужа были враги? Да, в его груди проделали огромную дыру, но давайте на минутку забудем об этом — у вашего мужа были враги?»

В конце концов он удалился, стараясь сохранить остатки достоинства, хотя сохранять было уже нечего. А потом, после битвы с самим собой и полного поражения в ней, капитан Ваймс купил полбутылки «Старого Въедливого Виски Джимкина Пивомеса» и убрел в ночь.

Моркоу и Ангва дошли до конца Тусклой улицы.

— И где ты живешь? — поинтересовался Моркоу.

— Вон там. — Она показала рукой.

— На улице Вязов? Случайно не у госпожи Торт?

— У неё. А почему нет? Мне нужна была хорошая чистая комната по разумной цене. Что в этом плохого?

— Ну… э-э, то есть я ничего не имею против госпожи Торт, приятная женщина, одна из лучших… но… ты не могла не заметить…

— Заметить что?

— Ну… она не очень… понимаешь… разборчива.

— Прости, не понимаю.

— Ну, ты же наверняка видела некоторых из её постояльцев. Редж Башмак по-прежнему снимает там комнату?

— А, — догадалась Ангва, — ты имеешь в виду зомби.

— А в подвале живет банши.

— Да, господин Иксолит.

— И была ещё старая госпожа Друлль.

— Упыриха. Ушла на пенсию. Устраивает сейчас детские праздники.

— И… И тебе не показалось это несколько странным?

— Зато плата разумная, а белье чистое.

— Вряд ли на нем кто-нибудь когда-нибудь спал…

— Видишь ли, я сняла ту комнату, на которую у меня хватило средств!

— Извини… Я знаю, как это бывает. Со мной случилось то же самое, когда я сюда приехал. Просто я советую тебе побыстрее переехать, ну, в какой-нибудь другой дом, более… подходящий для молодой дамы… Надеюсь, ты меня понимаешь…

— Не совсем. Господин Башмак был настолько любезен, что даже попытался помочь мне занести наверх мои вещи. Правда, потом уже я помогала ему заносить наверх его руки. От бедняжки постоянно отваливаются куски тела.

— Но они… люди не совсем нашего круга, — упрямо продолжал Моркоу. — Я не в плохом смысле, пойми меня правильно. Взять, к примеру, гномов. Некоторые из них — мои лучшие друзья. Мои родители были гномами. Тролли? Никаких проблем с троллями. Соль земли. Я не преувеличиваю. Замечательные ребята, лишайник только сверху. Но… умертвия… честно говоря, я бы ничуть не возражал, если бы они вернулись туда, откуда пришли, вот и все.

— Многие из них пришли как раз отсюда.

— Они мне просто не нравятся. Извини.

— Мне пора, — холодно заметила Ангва. Она остановилась у темного входа в переулок.

— Хорошо, — кивнул Моркоу. — Когда мы снова увидимся?

— Завтра. Мы же работаем вместе.

— Может быть, когда у нас будет выходной, мы…

— Мне пора!

Ангва развернулась и побежала прочь. Ореол луны уже появился над крышами Незримого Университета.

— Ладно! Хорошо! Значит, до завтра! — крикнул Моркоу ей вслед.

* * *

Ангва, спотыкаясь, мчалась сквозь тени, а мир вокруг неё крутился и ходил ходуном. Не стоило так задерживаться!

Она вылетела на поперечную улицу, чуть не сбив с ног нескольких поздних прохожих, и добежала до переулка, уже срывая с себя одежду…

Тут-то её и заметил Бундо Прунг, недавно исключенный из Гильдии Воров за излишний энтузиазм и поведение, недостойное настоящего грабителя. То есть абсолютный негодяй. Одинокая женщина в темном переулке показалась ему достойной добычей.

Он с опаской оглянулся по сторонам и последовал за ней.

Примерно пять секунд было тихо. Потом снова появился Бундо, двигавшийся теперь очень быстро. Он бежал со всех ног, пока не добрался до доков, где готовилось отойти с ночным приливом некое торговое судно. Трап уже убирали, однако он успел прыгнуть на корабль, на котором и стал потом матросом. Скончался Бундо три года спустя, когда в одной далекой стране ему на голову свалился броненосец. За все это время он ни словом не обмолвился о том, что увидел в том переулке, лишь кричал страшным криком каждый раз, когда на встречу ему попадалась даже самая маленькая и невинная собачонка.

Ангва появилась из переулка спустя несколько секунд и куда-то быстро потрусила.

Госпожа Сибилла Овнец открыла дверь и втянула носом ночной воздух.

— Сэмюель Ваймс! Ты пьян!

— Пока нет! Но ещё не все потеряно! — весело заявил Ваймс.

— И эта твоя кольчуга! Ты не переоделся!

Ваймс осмотрел себя.

— Ты права! — бодро согласился он.

— Гости приедут с минуты на минуту. Ступай в свою комнату. Вилликинс приготовил ванну и разложил для тебя одежду. Поторопись…

— Слушаюсь и повинуюсь!

Некоторое время Ваймс плескался в тепловатой воде и розовой алкогольной дымке. Потом он вытерся — насколько ему это удалось — и уставился на одежду, разложенную по кровати.

Её сшил лучший портной в городе. Сибилла Овнец была щедрой натурой. Готова была отдать все, что у неё есть.

Камзол был синих и темно-лиловых тонов, с кружевами на манжетах и воротнике. Последний писк моды, как пытались убедить Ваймса. Сибилла Овнец искренне хотела, чтобы капитан занял достойное место в этом мире. Она считала — правда, никогда об этом вслух не говорила, но Ваймс все равно это знал, — что он, Ваймс, слишком хороший человек, чтобы быть стражником.

Он осоловело таращился на камзол, и виски тут было совсем ни при чем (ну, вернее, только отчасти). Впервые в жизни ему предстояло надеть камзол. Ребенком он носил тряпки, обматывая ими конечности, ну а поступив в Стражу, перешел на кожаные бриджи до колен и кольчугу стражника, то есть удобную и практичную одежду.

К парадным одеяниям прилагалась шляпа, украшенная жемчугом.

Ваймсу ещё не доводилось надевать головной убор, не выкованный из металла.

Туфли были длинными и остроносыми.

Летом он ходил в сандалиях, а зимой — в традиционных дешевых башмаках.

Капитан Ваймс с трудом справлялся с ролью офицера и понятия не имел, как стать господином. Камзол, вероятно, был частью этой процедуры превращения…

Начинали съезжаться гости. До него доносился хруст гравия под колесами карет и шлепанье босых пяток рикш.

Он выглянул в окно. Лепешечная улица была самым высоким местом Морпорка, и отсюда открывался ни с чем не сравнимый вид, если, конечно, вам нравится проводить время за созерцанием ландшафтов. В сумерках дворец патриция казался ещё более тёмным и мрачным, светилось лишь одно окно на верхнем этаже. Вообще, дворец был центром освещенной области, которая ближе к краям своим, то есть к районам, где считалось, что жечь свечи — это переводить хорошую еду, к краям своим область становилась все темнее. Каменоломный переулок был залит алым светом факелов. Понятно, у троллей Новый год. Тускло светилось здание факультета высокоэнергетической магии Незримого Университета. Лично Ваймс считал, что всех волшебников следует арестовать — по подозрению в слишком большом уме. Ярче, чем обычно, были освещены Цепная и Чистоводная улицы, находившиеся в районе города, который люди, подобные капитану Квирку, называли «гномлагерем»…

— Сэмюель!

Ваймс поправил шейный платок. Вроде его так надевают…

Он встречался лицом к лицу с троллями, гномами и драконами, но сейчас ему предстояло познакомиться с совершенно новым, ранее неизвестным видом. С богачами.

Выйдя из «этого состояния» (так называла её Превращение мама), Ангва почти не помнила, как выглядел мир.

Например, она помнила, что видела запахи. Реальные улицы и дома оставались на месте, но лишь в качестве унылого, одноцветного фона, на котором ярко выделялись звуки и запахи, подобные сверкающим линиям… разноцветного огня и клубам… скажем, разноцветного дыма.

Вся проблема заключалась именно в этом. Невозможно подобрать слова, чтобы описать то, что она видела и чуяла. Если бы вы вдруг увидели восьмой цвет, а потом попытались описать его семицветному миру, то получилось бы примерно следующее: «Э-э, ну это было… нечто вроде зеленовато-пурпурного». Мы так и не научились толком обмениваться полученным опытом.

Иногда (правда не слишком часто) Ангва считала, что ей крупно повезло — ведь она способна была видеть сразу два мира. В течение первых двадцати минут после Превращения все её чувства были настолько обострены, что мир, разложенный на сенсорные спектры, светился многоцветной радугой. Ради такого зрелища стоило чуточку помучиться.

Существует несколько разновидностей вервольфов. Некоторым достаточно бриться один раз в час и носить шляпу, прикрывающую уши. И они вполне могут сойти за почти нормальных людей.

Впрочем, она их легко отличала. Вервольф способен узнать подобного себе даже в огромной толпе. Прежде всего по глазам. Ну и, конечно, существует ряд других признаков. Вервольфы стараются жить обособленно и выбирают работу подальше от животных. Обильно поливают себя духами или лосьонами после бритья и весьма привередливы в еде. А ещё они ведут дневники, в которых аккуратно красными чернилами отмечают фазы луны.

В сельской местности жизнь вервольфа затруднена до крайности. Как только пропадает какая-нибудь глупая курица, он сразу становится подозреваемым номер один. В общем, вервольфы стараются селиться в больших городах.

К тому же там намного интересней.

Ангва видела сразу несколько часов из жизни улицы Вязов. Страх грабителя выглядел тускнеющей оранжевой линией. След Моркоу представлял собой расплывающееся бледно-зеленое облако, края которого свидетельствовали о том, что капрал испытывал легкое беспокойство. К запаху примешивались полутона старой кожи и средства для чистки доспехов. Кроме того, улицу вдоль и поперек пересекали другие следы, некоторые — четкие, свежие, другие — совсем поблекшие.

И очень сильно пахло старым туалетным ковриком.

— Эй, девчоночка, — услышала она чей-то голос сзади.

Она обернулась. С собачьей точки зрения, Гаспод также не выглядел красавцем. Разве что запахов прибавилось.

— А, это ты.

— Именно, — кивнул Гаспод и принялся лихорадочно чесаться. После чего с затаенной надеждой поднял на неё глаза. — Спрашиваю только ради того, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Для порядка, пойми меня правильно. Наверное, мне не светит понюхать тебя там…

— Не светит.

— Просто спросил. Без обид.

Ангва наморщила нос:

— Почему от тебя так гнусно воняет? То есть от тебя достаточно скверно воняло, когда я была человеком, но сейчас…

Гаспод принял гордый вид.

— Круто, да? Это дается нелегко. Пришлось потрудиться. Вот если бы ты была настоящей собакой, то решила бы, что это обалденный лосьон после бритья. Кстати, госпожа, тебе стоит обзавестись ошейником, тогда никто не будет к тебе приставать.

— Спасибо за совет.

Гасподу, казалось, не давала покоя какая-то мысль.

— Э, слушай… а ты случаем не того, ну, вырыванием сердец не увлекаешься? — решился он наконец.

— Нет. Но если хочешь, могу устроить, — ответила Ангва.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — торопливо произнес Гаспод. — Ты куда направляешься?

Он неуклюже засеменил кривыми лапами, чтобы не отстать от неё.

— Хочу обнюхать мастерскую Крюкомолота. Тебя с собой не приглашаю.

— Все равно мне больше нечего делать. Отходы из «Реберного дома» выносят лишь к полуночи.

— У тебя что, нет дома? — спросила Ангва, ныряя под киоск, торгующий рыбой и чипсами.

— Дом? У меня? Дом? Ну да. Конечно есть. Никаких проблем. Смеющиеся дети, большая кухня, трехразовое питание, веселый соседский кот, за которым можно погоняться, собственная подстилка, место у камина, он старый дурак, но мы его любим, и все такое прочее. Но есть одна проблемка. Я люблю быть сам по себе, поэтому частенько гуляю по городу.

— Только, вижу, ошейника-то у тебя нет.

— Потерял.

— Правда?

— Да. Тяжеленный был. Чертовы анкские камни.

— Ага, я так и подумала.

— А вообще, у нас с хозяевами простые отношения. Они меня не трогают, я — их, — продолжал Гаспод.

— Понимаю.

— Иногда по нескольку дней кряду дома не появляюсь.

— Неужели?

— Даже неделями.

— Здорово.

— Но мне там всегда рады.

— Кажется, ты говорил, что ночевал в Университете, — припомнила Ангва, уворачиваясь от повозки, что неслась вверх по Заиндевелой улице.

На мгновение от Гаспода пахнуло неуверенностью, но он тут же взял себя в лапы.

— Ну да, говорил, — не стал возражать он. — Просто… Понимаешь, как это бывает в семье… Дети вечно таскают на руках, пичкают печеньем, каждый норовит погладить. Действует на нервы. Раздражает ужасно. Поэтому иногда я сплю на улице.

— Понятненько.

— Честно говоря, чаще, чем где-либо.

— В самом деле?

Некоторое время Гаспод трусил молча.

— А тебе стоит быть поосторожнее, — наконец сказал он. — В этом собачьем городе молодым сукам приходится несладко.

Они добежали до деревянного пирса, что располагался сразу за мастерской Крюкомолота.

— А как ты… — начала было Ангва и вдруг замолчала.

Запахи тут были самыми разными, но один, острый, как пила, перебивал все остальные.

— Это фейерверк так пахнет?

— И страх, — добавил Гаспод. — Очень много страха.

Он обнюхал доски.

— Страх человека, а вовсе не гнома. Гнома легко узнать. Это все из-за ихних любимых крыс, понимаешь? Ну и ну. Сильно испугался, судя по запаху.

— Я чувствую одного человека и одного гнома, — сказала Ангва.

— Да. Одного мертвого гнома.

Гаспод прижался потрепанным носом к щели в двери и с шумом втянул воздух.

— Есть ещё что-то, но никак не пойму, что именно. Чертова река все перебивает. Масло, смазка и так далее… Эй, ты куда?

Гаспод помчался вслед за Ангвой, которая возвращалась к Заиндевелой улице, опустив нос к земле.

— Иду по следу.

— Зачем? Думаешь, он спасибо тебе скажет?

— Кто?

— Твой поклонник.

Ангва остановилась так резко, что Гаспод налетел на неё.

— Ты имеешь в виду капрала Моркоу? Он вовсе не мой поклонник!

— Да? А я совсем не собака. Нос не обманешь. Феромоны. Старая добрая сексуальная алхимия.

— Я знаю его всего две ночи.

— Ага!

— Что значит «ага»?

— Ничего, совсем ничего. Не вижу в этом ничего плохого…

— На какое-такое «это» ты намекаешь?!

— Ладно, ладно. Я понял, ничего не было, — сказал Гаспод и торопливо добавил: — Даже если бы и было. Капрал Моркоу — хороший человек.

— Это верно, — согласилась Ангва, и шерсть на её загривке опустилась. — Он… вызывает симпатию.

— Даже сам Большой Фидо всего-навсего укусил его за руку, когда тот пытался его погладить.

— Кто такой Большой Фидо?

— Главный Пустобрех Собачей Гильдии.

— У собак есть своя Гильдия? У собак? Иди-ка дурачь кого-нибудь другого…

— Правду говорю. Право копаться в помойках, солнечные места, обязанность лаять по ночам, право на размножение, расписание воя на луну… в общем, все тридцать три удовольствия.

— Собачья Гильдия… — язвительно прорычала Ангва. — Просто здорово.

— Значит, я вру? А ты попробуй погнаться за крысой там, где не положено, увидишь что будет. Тебе повезло, что я рядом, иначе ты бы давно попала в беду. Большие неприятности грозят собаке, которая не является членом Гильдии. Тебе повезло, — повторил Гаспод, — что встретила меня.

— Наверное, ты большой чело… пес в Гильдии.

— Я в ней даже не состою, — высокомерно заявил Гаспод.

— И как же ты выжил?

— Просто я умею за себя постоять. Как бы то ни было, Большой Фидо меня не беспокоит. У меня есть Сила.

— Сила? И какая же?

— Неважно. Главное, Большой Фидо — мой друг.

— Укусить человека только за то, что он захотел тебя погладить? Не слишком-то дружелюбное поведение.

— Ха! От последнего человека, который решил погладить Большого Фидо, осталась одна пряжка.

— Да?

— И то на дереве.

— Где это мы?

— А здесь даже деревьев нет… Что?

Гаспод принюхался. Его нос умел читать город не хуже образованных подошв башмаков капитана Ваймса.

— Перекресток Лепешечной и Апустной, — ответил он.

Ангва некоторое время обнюхивала булыжники. Тот, за кем она шла, точно проходил здесь, но с тех пор его след затоптали. Резкий запах все ещё присутствовал, но лишь в виде намека, теряющегося в безумном хаосе других запахов.

Внезапно она ощутила быстро приближающийся сильный аромат мыла. Что-то очень, очень знакомое, но тогда она была женщиной и её обоняние не было столь чувствительным… А сейчас этот запах заполонил весь мир.

Капрал Моркоу с задумчивым видом шагал по улице. Он не смотрел куда идёт, хотя в этом не было никакой необходимости. Прохожие старались уступать дорогу капралу Моркоу.

Он впервые увидела его этими глазами. О боги! Неужели люди ничего не замечают? Он шёл по городу, как тигр по высокой траве или пупземельный медведь по снегу, все окружающее было частью его…

Гаспод бросил на неё взгляд исподтишка. Ангва таращилась на Моркоу во все глаза.

— У тебя язык торчит из пасти, — хмыкнул он.

— Что? Ну и что? Это естественно. Я запыхалась.

— Ха-ха.

Моркоу заметил их и остановился.

— А, знакомый песик, — улыбнулся он.

— Гав, гав, — сказал Гаспод, предательски виляя хвостом.

— О, у тебя появилась подружка, — одобрительно промолвил Моркоу. Погладив Гаспода по голове, он инстинктивно вытер ладонь об рубаху. — Подумать только, какая великолепная сука, — продолжал он. — Насколько могу судить, овцепикский волкодав. — Он ласково погладил Ангву. — Ну ладно, мне пора, мою работу за меня никто не сделает, верно?

— Гав, гав, визг, визг, дай песику печенья, — попросил Гаспод.

Моркоу выпрямился и похлопал себя по карманам.

— Кажется, у меня где-то было печенье. Готов поклясться, ты понимаешь каждое моё слово.

Гаспод встал на задние лапы и без труда поймал печенье.

— Гав, гав, спасибо, — поблагодарил он.

Моркоу несколько озадаченно посмотрел на Гаспода, пытаясь сообразить, то ли пес гавкнул, то ли просто сказал «гав», кивнул Ангве и проследовал дальше к Лепешечной улице и дому госпожи Овнец.

— Очень милый парень, — сказал Гаспод, с хрустом разгрызая черствое печенье. — Простоватый, но милый.

— Да, — согласилась Ангва, — он простоват. Я сразу же это заметила. Он простой, а все остальное здесь такое сложное.

— С тобой он совсем теленком становится, — сообщил Гаспод. — Но я ничего не имею против телят. А телячьи сердца такие вкусные.

— Ты омерзителен.

— Да, но я, по крайней мере, — не хочу тебя обидеть — весь месяц остаюсь одинаковым.

— Ты напрашиваешься на укус.

— О да, — простонал Гаспод. — Да, ты меня укусишь. А-а-а, о-о-о. Как ты меня напугала. Сама подумай. У меня целая куча собачьих болезней, и жив я только потому, что они слишком заняты борьбой между собой. Я даже «лизучий конец» умудрился подцепить, которым болеют только беременные овцы. В общем, давай, кусай меня. Измени мою жизнь. На каждое полнолуние у меня будут вырастать зубы и шерсть, и я буду бегать на четвереньках. Очень большая разница по сравнению с моим нынешним состоянием. Надо признать, правда, что по части шерсти у меня есть проблемы, так что, может, сильно кусать не будешь, только прикусишь слегка…

— Заткнись, а? — беззлобно попросила Ангва.

«Он сказал: «О, у тебя появилась подружка». И словно о чем-то задумался…»

— Может, хоть лизнешь по-быстрому?..

— Заткнись.

— В этих беспорядках виноват сам Витинари, — заявил герцог Эорльский. — У него просто нет стиля! Вот поэтому в нашем городе бакалейщики имеют такое же влияние, что и бароны. Он даже ассенизаторам разрешил создать собственную гильдию! А это противоестественно — по моему скромному мнению.

— Все было бы не так плохо, если бы он установил некий социальный стандарт, — согласилась леди Омниус.

— Или хотя бы стал править, — добавила леди Силачия. — А так людям все сходит с рук.

— Следует признать, — продолжил герцог Эорльский, — что прежние короли тоже, э-э, не входили в наш круг, а в конце и вовсе от нас отдалились, но они, по крайней мере, хоть за что-то выступали — по моему скромному мнению. В те времена у нас был благопристойный город. Люди проявляли почтительность и знали свое место. Днем, в положенное время, они работали, тогда как сейчас они вообще не работают — ни днем, ни ночью. И ворота мы держали на замке, чтобы всякий сброд не лез. И конечно, у нас был закон. Не правда ли, капитан?

Остекленевшими глазами капитан Сэмюель Ваймс таращился на точку, расположенную чуть выше и левее лица говорившего.

Сигарный дым почти неподвижно висел в воздухе. Последние несколько часов Ваймс провел в компании людей, которые совершенно ему не нравились. К тому же он немного переел.

Сейчас он тосковал по запаху мокрых улиц и ощущению булыжников под картонными подошвами. Поднос с послеобеденными напитками кружил вокруг стола, но Ваймс к ним не притрагивался, потому что это расстроило бы Сибиллу. Хотя она очень старалась не показывать этого — чем, в свою очередь, расстраивала Ваймса.

Виски Пивомеса почти выветрилось. Ваймс ненавидел трезветь. В трезвом состоянии он начинал думать. Как раз сейчас в его голове упорно крутилась мысль, что словосочетание «скромное мнение» — это полная чушь.

У него не было опыта общения с сильными мира сего. Стражники, как правило, с такими не общаются. И дело вовсе не в том, что сильные мира сего менее склонны к преступлениям, чем нормальные люди. Просто совершенные ими преступления стоят настолько выше обычного уровня преступности, что находятся далеко за пределами досягаемости людей в дешевых башмаках и ржавых кольчугах. Владение сотней трущоб преступлением не является, тогда как жить в трущобах — это, считайте, преступление. Быть наемным убийцей — Гильдия, конечно, не заявляла об этом открыто, но принимали в неё только отпрысков знатных родов — преступлением не считалось. Если у вас достаточно денег, вы просто не можете совершить преступление. То, что вы творите, — всего-навсего маленькие невинные шалости.

— А сейчас, куда ни посмотришь, везде нахальные гномы, тролли и всякие грубияны-простолюдины, — сказала леди Силачия. — Сейчас в Анк-Морпорке больше гномов, чем в их собственных… как там называются эти их норы?..

— Ну а каково ваше мнение, капитан? — спросил герцог Эорльский.

— Гм-м? — Капитан Ваймс взял виноградину и принялся вертеть её между пальцами.

— О насущной этнической проблеме?

— А она существует?

— Э-э, да… Возьмем, к примеру, Камнеломный переулок. Там же каждую ночь драки!

— И религия! Они даже не знают, кто настоящий бог, а кто — нет!

Ваймс внимательно рассматривал виноградину. Ему очень хотелось сказать: «Конечно, они дерутся. Они же тролли… Конечно, они бьют друг друга дубинами по голове — основу тролльего языка составляет жестикуляция, а покричать они любят. На самом деле неприятности доставляет только этот гад Хризопраз, и то только потому, что во всем копирует людей и быстро учится на собственных ошибках. Что же касается религии, тролльи боги начали лупить друг друга дубинами по головам на десять тысяч лет раньше, чем мы научились не тянуть в рот первую попавшуюся гадость…»

Но воспоминание о мертвом гноме разбудило что-то порочное в его душе.

Капитан положил виноградину обратно на тарелку.

— Определенно, — сказал он. — Что касается меня, я бы собрал все это безбожное отребье и вывел из города, подталкивая в спину хорошей острой пикой.

Все на мгновение замолчали.

— Только этого они и заслуживают, — добавил Ваймс.

— Совершенно с вами согласна! Они не больше чем животные, — воскликнула леди Омниус.

Ваймсу почему-то показалось, что её зовут Сарой.

— А вы обращали внимание, какие массивные у них головы? — спросил он. — А в них ведь только камень. Почти нет мозгов.

— Известный факт: чем меньше мозгов, тем меньше мораль, — важно кивнул лорд Эорльский.

Все что-то забормотали, явно соглашаясь, а Ваймс потянулся к бокалу.

— Вилликинс, по-моему, капитан Ваймс не хочет вина, — вступила в беседу госпожа Овнец.

— Ты не угадала! — весело возразил Ваймс. — Кстати, раз уж мы заговорили на эту тему, как насчет гномов?

— Не знаю, заметил ли кто-нибудь, но в городе стало гораздо меньше собак, — сказал герцог Эорльский.

Ваймс уставился на него. Это была чистая правда. В последнее время собаки на улицах встречались гораздо реже, чем раньше. Но он пару раз бывал с Моркоу в гномьих тавернах… Конечно, гномы едят собак — но только в том случае, если в округе нет ни одной крысы. Десять тысяч гномов, постоянно уплетающих крыс ножами, вилками и лопатами, вряд ли могут нанести ощутимый ущерб крысиной популяции Анк-Морпорка. Основным лейтмотивом радостных писем, посылаемых домой гномами, была фраза: приезжайте все и захватите кетчуп.

— И ещё, вы обратили внимание, какие маленькие у них головы, — продолжал Ваймс. — Очень ограниченный объем черепа. Подтвержденный тщательными измерениями факт.

— К тому же — где их женщины? Что-то они совсем не встречаются, — поддержала леди Сара Омниус. — И я нахожу это весьма… подозрительным. Знаете, что говорят о гномах? — добавила она загадочно.

Ваймс только вздохнул. Он-то знал, что их женщины постоянно на виду, только выглядят они так же, как мужчины. Это знал каждый, кто хоть что-то знал о гномах.

— А их коварство? — не успокаивалась леди Силачия. — Крайне изощренный, дьявольский ум.

— Но знаете, что меня беспокоит больше всего? Эти гномы, они абсолютно неспособны к рациональному мышлению — и в то же самое время такие изворотливые, хитрые. Как такое может быть? — искренне удивился Ваймс.

И заработал яростный взгляд госпожи Сибиллы. Герцог Эорльский погасил свою сигару.

— Они заполонили все вокруг. И трудятся как муравьи. Это неестественно.

Ваймс обдумал последнее замечание и сравнил его про себя с высказыванием, касающимся того, что в этом городе никто не работает.

— Ну, одному из них уже никогда не быть муравьем, — усмехнулась леди Омниус. — Моя служанка рассказывала, что сегодня утром из реки выловили какого-то гнома. Наверное, межплеменная война или ещё что-нибудь подобное.

— Ха… какое-никакое, а начало, — хмыкнул герцог Эорльский. — Правда, разницу вряд ли кто заметил: одним больше, одним меньше.

Ваймс широко улыбнулся.

Неподалеку от него по-прежнему стояла бутылка вина — Вилликинс куда-то исчез, так и не успев убрать её. Горлышко прямо-таки просилось в руку…

Он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и, в свою очередь, посмотрел через стол в глаза человеку, который наблюдал за ним. Этот гость практически не участвовал в разговоре, единственным его вкладом была фраза: «Капитан, будьте так любезны, передайте специи». В лице гостя ничего примечательного не было — кроме взгляда, абсолютно спокойного. Лишь легкий интерес сквозил в глазах доктора Проблемса. У Ваймса сложилось отчетливое впечатление, что его мысли читают.

— Сэмюель!

Рука Ваймса затормозила ровно на полпути к бутылке. Рядом с её светлостью стоял Вилликинс и смотрел на капитана.

— Тебя спрашивает один молодой человек, — сказала госпожа Овнец. — Капрал Моркоу.

— Боже, как интересно! — воскликнул герцог Эорльский. — Надеюсь, он не арестовывать нас пришел? Ха-ха-ха!

— Ха, — вяло поддержал Ваймс.

Герцог Эорльский толкнул локтем в бок своего соседа.

— Видимо, где-то поблизости обнаружились преступные замыслы, — высказал он догадку.

— Точно, — согласился Ваймс. — И ближе, чем вы думаете.

Вскоре перед гостями предстал Моркоу, державший в руке, под почтительным углом, свой шлем.

Он оглядел избранное общество, нервно облизнул губы и отдал честь. Все с интересом разглядывали капрала. Хотя в городе встречались и более крупные люди, очень сложно было не заметить Моркоу. Он не выглядел угрожающим, просто каким-то образом без видимых усилий искажал окружающее пространство. Все прочее становилось не более чем фоном к капралу Моркоу.

— Вольно, капрал, — приказал Ваймс. — Что стряслось? Я хотел сказать, — добавил он быстро, вспомнив о буквальном отношении Моркоу к красочному языку, — что привело тебя сюда в такое время?

— Мне нужно кое-что показать вам, сэр. Э-э… Сэр, по-моему, это из Гильдии Нае…

— Хорошо, выйдем отсюда и поговорим, — перебил его Ваймс.

Ни единый мускул не дрогнул на лице доктора Проблемса.

Герцог Эорльский откинулся в кресле.

— Я просто потрясен, — возвестил он. — Всегда считал стражников неумехами и бездельниками. А сейчас я вижу, что вы исполняете свой долг, невзирая на время. Всегда готовы дать достойный отпор преступному уму.

— О да, — подтвердил Ваймс. — Преступный ум. Очень точное выражение.

Прохладный воздух древнего коридора был божественно приятным. Он прислонился к стене и, сощурившись, посмотрел на картонку.

— «Ружие»?

— Вы тогда нам сказали, что видели что-то во дворе… — начал было Моркоу.

— Что такое «ружие»? Может, имелось в виду «оружие»?

— Наверное, писарь ошибся, — высказал предположение Моркоу. — В той комнатушке хранились всякие музейные редкости и, видимо, была полка с табличкой «Оружие». А он, гад, чернила решил сэкономить.

— Нет, вряд ли… А что ты вообще знаешь о музеях?

— Ну, сэр, — смутился Моркоу, — иногда я посещаю их. В выходные, разумеется. Был в Университетском музее, а потом лорд Витинари позволил мне осмотреть музей в старом дворце. Ну, всякие музеи Гильдий, обычно меня пускают туда, если я вежливо попрошу. Есть ещё музей гномов, он на Заиндевелой улице…

— Правда? — Ваймс невольно заинтересовался. Он тысячу раз ходил по Заиндевелой улице, но…

— Да, сэр, рядом с Карусельным переулком.

— Поразительно. И что в нем выставляется?

— Много интересных образцов гномьего пирога, сэр.

Некоторое время Ваймс размышлял над сообщенной ему информацией.

— Ладно, сейчас это неважно, — наконец сказал он. — Кроме того, с чего писарю экономить чернила?

— Ну, по всяким причинам…

— Моркоу, это же Гильдия Наемных Убийц.

Он похлопал картонкой по ладони.

— Кстати, только идиот мог залезть в Гильдию Наемных Убийц, — добавил он.

— Да, сэр.

Злость начисто вытравила остатки алкогольных паров. Он снова почувствовал… нет, не волнение, правильнее было бы назвать это ощущением. Но ощущением чего? Этого он не знал, однако оно было, звало его…

— Сэмюель Ваймс, что здесь происходит?

Госпожа Овнец прикрыла за собой дверь в обеденную.

— Я наблюдала за тобой, Сэм, — сказала она. — Ты вел себя крайне невежливо.

— Я не нарочно.

— Герцог Эорльский — мой старый друг.

— Правда?

— Да. Во всяком случае, я знаю его с давних пор. Хотя, по правде говоря, терпеть не могу. Но ты выставил его полным дураком.

— Он сам себя выставил полным дураком. Я лишь немного помог.

— Но ты же… Я не раз слышала, как ты отзываешься о гномах и троллях. И не самым лестным образом.

— Я — совсем другое дело. Я имею на это право. А этот идиот не узнал бы тролля, даже если бы тот прошелся по нему.

— О, если бы тролль прошелся по нему, он бы наверняка понял, кто это был, — тут же возразил Моркоу. — Ведь некоторые тролли весят более…

— А что такое важное произошло? — спросила госпожа Овнец.

— Мы разыскиваем того, кто убил… Пухлика, — нашелся капитан Ваймс.

Выражение лица госпожи Овнец мгновенно изменилось.

— Тогда другое дело, — одобрительно кивнула она. — Таких людей следует наказывать публичной поркой.

«Почему я так сказал? — подумал Ваймс. — Может быть, потому, что это правда? Таинственное «ружие» испарилось, потом кто-то бросил в реку труп гнома со сквозняком там, где должна быть грудь. И гном этот раньше был связан с оружием. Все связано. Мне осталось лишь найти звенья этой цепи…»

— Моркоу, ты можешь вернуться со мной в мастерскую Крюкомолота?

— Да, капитан, но зачем?

— Я хочу осмотреть её. И на этот раз со мной будет гном.

«Со мной будет больше чем гном, — добавил он про себя. — Со мной будет капрал Моркоу. А капрал Моркоу нравится всем».

Ваймс внимательно слушал монотонную речь гномов. Могло показаться, что Моркоу умоляет их, но это было не так. Клан соглашался не из благоразумия, не в качестве повиновения закону, а потому… потому, что об этом просил Моркоу.

Наконец капрал поднял голову. Он сидел на гномьем стуле, и его колени выглядели кривой рамкой для лица.

— Капитан, вы должны понять, что мастерская гнома — это не просто мастерская.

— Хорошо, — согласился Ваймс. — Я понимаю.

— Кроме того… вы очень большой.

— Извини?

— Вы больше гнома.

— А.

— Мастерская гнома — это… это как внутренняя часть его одежды, если вы понимаете, что я имею в виду. Они говорят, что если с вами буду я, то вы можете её осмотреть. Но вы ничего не должны там трогать. Э-э… Они не очень довольны происходящим, капитан.

Гном, который, возможно, был госпожой Крюкомолот, протянул им связку ключей.

— Вообще-то, я всегда ладил с гномами, — пожал плечами Ваймс.

— Они недовольны, сэр. Гм. Они сомневаются в том, что мы на что-то способны.

— О, мы способны на многое!

— Гм. Наверное, я неточно перевел. Гм, как бы сказать… Они думают, что мы им ничем не поможем. Это не в обиду, сэр. Просто они считают, что нам ничего не дадут сделать.

— Ай!

— Прошу прощения, капитан, — сказал Моркоу, который сейчас больше походил на ходячую букву «Г». — После вас. Осторожней, берегите голову…

— Ай!

— Может, вам стоит сесть, а я пока тут все осмотрю?

Мастерская была длинной, с маленькой дверью в дальней стене. И, разумеется, очень низкие потолки. Под световым люком в крыше стоял большой верстак. У противоположной стены разместились горн и стеллаж для инструментов. И на той же стене обнаружилась странного вида дырка.

В нескольких футах от пола штукатурка была разбита и по кирпичам во все стороны расходилась сеточка трещин.

Ваймс сжал пальцами переносицу. Сегодня так и не получилось поспать. Это тоже представляло собой определенную проблему. Ему предстояло научиться спать, когда темно. Он даже не помнил, когда последний раз спал ночью.

Ваймс принюхался.

— Пахнет фейерверком, — заметил он.

— Может, это из горна? — высказал предположение Моркоу. — Кроме того, тролли и гномы пускали сегодня фейерверки по всему городу.

Ваймс кивнул.

— Ладно, — сказал он. — И что же мы видим?

— Кто-то довольно сильно треснул по стене, — отозвался Моркоу.

— Это могло случиться когда угодно. Неделю назад, месяц… — возразил Ваймс.

— Никак нет, сэр, потому что на полу валяются куски штукатурки и вот, смотрите, каменная пыль, а гном всегда содержит свою мастерскую в чистоте и порядке.

— Правда?

На стеллаже рядом с верстаком лежало разное оружие, некоторое ещё не законченное. Ваймс взял в руки почти-арбалет.

— Хороший был мастер, — покачал головой он. — Отлично разбирался в механизмах.

— Чем и был знаменит, — подтвердил Моркоу, бесцельно перебиравший инструменты на верстаке. — Руки у него были золотые. В качестве хобби делал музыкальные шкатулки. А до всякого рода механических загадок был сам не свой, дай только справиться с чем-нибудь позаковыристее. Э-э… А что на самом деле мы ищем, сэр?

— Сам не знаю. Вот хорошая работа…

Это был боевой топор, настолько тяжелый, что Ваймс с трудом удерживал его в руке. Лезвие было покрыто замысловатым узором. Чтобы выковать такой топор, нужно было потратить по крайней мере несколько недель. И ещё узоры…

— Это тебе не хухры-мухры.

— Я никогда не видел хухров, но это точно не они, — согласился Моркоу. — Это настоящее погребальное оружие.

— Ни секунды не сомневаюсь.

— Я имею в виду, его сделали именно для того, чтобы похоронить вместе с гномом. В могилы гномов обязательно кладут оружие. Понимаете? Чтобы он взял его туда… куда потом попадет.

— Но это же тончайшая работа. И лезвие у него… Ай! — Ваймс сунул палец в рот. — Острое как бритва.

Моркоу выглядел слегка изумленным.

— Конечно острое. А какой смысл сражаться с ними некачественным оружием?

— С кем это с ними?

— Ну… со всеми теми, кого он может встретить на своем пути после смерти, — несколько нескладно ответил Моркоу.

— А. — Ваймс замялся. В этой области он чувствовал себя не слишком уютно.

— Древняя традиция, — пояснил Моркоу.

— Я думал, что гномы не верят в дьяволов, демонов и прочую нечисть, — удивился Ваймс.

— Это верно, только… мы не уверены, что нечисть об этом знает.

— О.

Ваймс положил топор на место и взял со стеллажа ещё одно изделие. Это был рыцарь в доспехах около девяти дюймов высотой. Из спины рыцаря торчал ключ. Ваймс повернул его и чуть не выронил фигурку, когда её ноги начали вдруг двигаться. Он поставил рыцаря на пол, и тот, размахивая мечом, зашагал вперед на негнущихся ногах.

— Ходит почти как Колон, а? — восхитился Ваймс. — Надо же, чудеса какие!

— Самошагающая игрушка, — сказал Моркоу. — Господин Крюкомолот был большим мастером.

Ваймс кивнул.

— Мы ищем то, чего здесь быть не должно. — Он огляделся по сторонам. — Или то, что должно быть, но его здесь нет. Чего-нибудь тут не хватает, не видишь?

— Трудно сказать, сэр. Этого же здесь нет.

— Чего?

— Того, чего не хватает, — со свойственной ему прямотой ответил Моркоу.

— Я имею в виду, — терпеливо объяснил Ваймс, — то, чего здесь нет, но что бы ты ожидал найти.

— Ну, тут есть… все обычные инструменты, сэр. Очень хорошие, кстати. Очень жаль.

— Что жаль?

— Их же расплавят.

Ваймс уставился на аккуратные стеллажи с молотками и напильниками.

— Зачем? А нельзя отдать их какому-нибудь другому гному?

— Что? Отдать инструменты другому?! — Губы Моркоу скривились от отвращения, словно ему только что предложили надеть старые трусы капрала Шноббса. — О, нет, сэр… это… неправильно. Ну, то есть… они же были частью господина Крюкомолота. И… и если кто-нибудь другой будет пользоваться этими инструментами после того, как он проработал ими долгие годы… бр-р-р!

— Правда?

Заводной солдатик ушагал под верстак.

— Это будет очень неправильно, — закончил Моркоу. — Э… противно.

— О. — Ваймс поднялся.

— Капи…

— Ой!

— …Осторожней, берегите голову. Извините.

Потирая затылок, Ваймс тщательно исследовал дыру в штукатурке.

— Там… что-то есть, — вдруг сказал он. — Дайка мне зубило.

Молчание.

— Я лишь прошу дать мне зубило. И если тебе от этого будет легче, я напомню: мы пытаемся найти того, кто убил господина Крюкомолота. Правильно?

Моркоу взял одно из зубил, но с явной неохотой.

— Это же зубило господина Крюкомолота, — промолвил он укоризненным тоном.

— Капрал Моркоу, ты можешь перестать быть гномом хоть на две секунды? Сейчас ты — стражник! И дай мне наконец это проклятое зубило! У меня и так выдался нелегкий денек! Спасибо!

Ваймс немного поковырял кирпичи, и ему в руку выпала неровная свинцовая лепешка.

— Праща? — удивился Моркоу.

— Тут слишком мало места, чтобы ещё пращей размахивать, — возразил Ваймс. — Кроме того, пращей эту штуку так глубоко в стену не загонишь.

Он сунул лепешку в карман.

— Пожалуй, все, — сказал он и выпрямился. — Надо — ой! — достать этого солдатика. Оставим все как было.

Моркоу повозился в темноте под верстаком. Что-то зашуршало.

— Сэр, тут лежит какой-то лист бумаги.

Моркоу вылез из-под верстака и помахал пожелтевшей бумажкой. Ваймс, прищурившись, рассмотрел находку.

— По-моему, полная чепуха, — хмыкнул он. — Это писали не гномы. Точно знаю. Но эти символы… эти символы я где-то видел. Или что-то очень похожее. — Он вернул бумагу Моркоу. — Может, у тебя что получится?

Моркоу пожал плечами.

— Ну, вообще-то, что-нибудь да получится, — ответил он. — Я могу сделать из него, например, шляпу, бумажный цветок или…

— Я имею в виду символы. Вот эти символы на бумаге. Ты их где-нибудь встречал?

— Не знаю, капитан. Хотя выглядят они знакомо. Похоже… на письмена алхимиков?

— О нет! — Ваймс закрыл глаза ладонями. — Проклятые алхимики! Только не это! Толпа безумных продавцов фейерверков! Я могу вынести наемных убийц, но только не этих идиотов. Нет! Пожалуйста! Кстати, который сейчас час?

Моркоу приподнял висящие на ремне песочные часы.

— Около половины двенадцатого, капитан.

— Тогда я пошел спать. Эти клоуны могут подождать до завтра. Осчастливь меня на прощание. Это, наверное, какой-нибудь чертеж господина Крюкомолота?

— Сомневаюсь, сэр.

— Вот и я тоже. Пошли. Выйдем через заднюю дверь.

Моркоу с трудом протиснулся на улицу.

— Берегите голову, сэр.

Ваймс, почти опустившись на колени, вдруг замер и уставился на косяк.

— Итак, капрал, — сказал он наконец, — мы теперь точно знаем, что это сделал не тролль. По двум причинам. Во-первых, тролль не смог бы пройти через эту дверь. Она рассчитана на гнома.

— А во-вторых, сэр?

Ваймс аккуратно снял что-то со щепки, торчавшей из низкой притолоки.

— А во-вторых, Моркоу, у троллей нет волос.

Волосы, извлечённые из притолоки, были рыжими и длинными. Кто-то, видно, очень спешил убраться отсюда. Кто-то высокий. Уж всяко побольше ростом, чем гном.

Ваймс внимательно рассмотрел волосы. Они скорее походили на нити. Тонкие красные нити. Впрочем, улика есть улика.

Он аккуратно сложил их, завернул в лист бумаги, вырванный из блокнота Моркоу, и передал капралу.

— Смотри не потеряй.

На четвереньках они выбрались в ночь. Вдоль стены шла дощатая пешеходная дорожка, а дальше… дальше была река.

Ваймс осторожно выпрямился.

— Мне все это очень не нравится, Моркоу, — сказал он. — Тут точно зарыта собака.

Моркоу опустил глаза.

— Я имел в виду, происходят какие-то странные, таинственные события, — быстро поправился Ваймс.

— Да, сэр.

— Пора возвращаться в Ярд.

Перейдя на фирменный шаг стражников, они с частыми остановками проследовали к Бронзовому мосту — с остановками потому, что Моркоу вежливо приветствовал всех встречавшихся им прохожих. Отпетые головорезы, чей обычный ответ на замечание стражника можно передать лишь при помощи случайного набора символов, неловко улыбались и бормотали что-то безобидное в ответ на сердечное приветствие типа: «Добрый вечер, господин Костолом! Веди себя хорошо!».

Добравшись до середины моста, Ваймс остановился, чтобы прикурить сигару. Чиркнув спичкой о декоративного гиппопотама, он задумчиво посмотрел вниз, на мутные воды.

— Моркоу?

— Да, капитан?

— Как ты считаешь, преступный ум — такое вообще бывает?

Моркоу начал обдумывать этот вопрос вслух:

— Это… наверное, люди типа… Себя-Режу-Без-Ножа Достабля?

— Какой же он преступник?

— А вы пробовали его сосиски, сэр?

— Э-э… да… но… просто он, так сказать, географически дивергентен в финансовой области.

— Как-как, сэр?

— Это значит, что зачастую его точка зрения на положение вещей расходится с точкой зрения других людей. Возьмем, к примеру, деньги. Он искренне считает, что им самое место в его кармане, а не в твоем. То есть…

Ваймс закрыл глаза и подумал о сигарном дыме, о льющемся рекой вине и сдержанных, лаконичных речах. Есть люди, которые занимаются тем, что крадут деньги. Все понятно, это и называется воровством. Но есть и другие люди, которые одним небрежным словом способны украсть у людей человечность. Это уже нечто другое.

Он был не в восторге от гномов и троллей. Честно говоря, ему вообще мало кто нравился. Но он каждый день вращался в их обществе, а потому имел право на такое отношение. А когда всякие жирные идиоты начинают разглагольствовать на темы, как, мол, опустился Анк-Морпорк…

Ваймс посмотрел на воду. Одна свая находилась прямо под ним, река Анк пыталась клокотать и булькать вокруг неё. Бревна, ветки и прочий хлам скопились у сваи, образовав плавучий помойный островок. На нем даже какие-то грибы успели вырасти.

Он не отказался бы сейчас от бутылочки хорошего пойла Джимкина Пивомеса. Когда смотришь на мир сквозь дно бутылки, внимание как-то лучше фокусируется.

Но тут его внимание сфокусировалось кое на чем на другом.

«Теория сходства и подобия, — думал Ваймс. — Кажется, так называют это травники». Если растение похоже на некую часть тела, стало быть, из него получится прекрасное лекарство для лечения именно этой части тела. Как будто добрые боги предусмотрительно развесили на растениях таблички «Прими меня». Зубоцвет — для зубов, костенец — для костей, очанка — для глаз, была даже некая поганка под названием «фаллус стоякус»; что ей следует лечить, Ваймс не знал, но Шнобби почему-то постоянно жрал омлеты с грибами. Так что либо этот гриб в реке предназначен для лечения рук, либо…

Ваймс вздохнул.

— Моркоу, принеси-ка багор.

Моркоу посмотрел туда же, куда смотрел капитан.

— Чуть левее бревна, Моркоу.

— О нет!

— Боюсь, что да. Вытащи его, узнай, кем он был, и напиши рапорт сержанту Колону.

Труп оказался клоуном. Когда Моркоу спустился на кучу мусора и откинул ветки, мертвец всплыл вверх лицом и улыбнулся грустной нарисованной улыбкой.

— Он мертв!

— Как будто эпидемия какая-то, правда?

Ваймс опять взглянул на улыбающийся труп. «Ничего не предпринимай. Держись подальше. Пусть этим занимаются наемные убийцы и тупица Квирк. Ты же получил приказ».

— Капрал Моркоу?

— Сэр?

«Ты же получил приказ…»

«Ну и черт с ним. Я что, заводной солдатик патриция?»

— Мы должны выяснить, что происходит.

— Так точно, сэр!

— Что бы ни случилось. Мы все выясним.

Река Анк, вероятно, была единственной рекой во всей множественной вселенной, на поверхности которой мелом можно обвести силуэт трупа.

«Дорогой сержант Колон!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Погода Просто Чудесная. Это трупп, который мы вылавили из реки прошлой ночью, но мы не знаим, кто он, знаим только, што его звали Бино и он стоял в Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. Его сильно треснули по затылку, а потом он какое-то время правел под мостом, поэтому выглядит Не Очень Приятно. Капитан Ваймс приказал все выяснить. Он сказал, это завязано с Убийством господина Крюкомолота. И сказал поговорить с Шутами. Сказал, Это Нужно Для Дела, Сержант. Прилагаю так же Лист Бумаги. Капитан Ваймс велел показать его Алхимикам…»

Сержант Колон на секунду прервался, чтобы высказать вслух все, что он думает об алхимиках.

«…Потому што это Загадочная Улика. Надеюсь, письмо застанет тебя в Добром Здравии, с Совершеннейшим Почтением, Моркоу Железобетонссон (капрал)».

Сержант задумчиво почесал затылок. Черт возьми, что все это значит?

Сразу после завтрака пара старших шутов из Гильдии Шутовских Дел и Баламутства заявились, чтобы забрать труп. Труп в реке… ничего особенного. Но клоуны обычно так не умирают. Что у клоуна брать? И неужели для кого-то он может представлять опасность?

Что же касается алхимиков, он скорее лопнет, чем…

Хотя… чего переживать? У него же есть новобранцы! Пусть принесут хоть какую-то пользу.

— Дуббинс и Детрит — честь не отдавать! — у меня есть для вас одно задание. Отнесите вот этот листок в Гильдию Алхимиков и спросите у кого-нибудь из ихних психов, что там написано.

— А где находится Гильдия Алхимиков, сержант?

— На улице Алхимиков — где ж ещё? — фыркнул Колон. — То есть пока что она там. Но на вашем месте я бы поспешил.

Гильдия Алхимиков находилась прямо напротив Гильдии Азартных Игроков. Обычно. А иногда она находилась над ней, под ней или вокруг неё в виде маленьких разрозненных фрагментов.

У азартных игроков часто спрашивают, почему они продолжают держать контору напротив Гильдии, которая почти каждый месяц умудряется взрывать свое здание, на что игроки обычно отвечают: «А вы внимательно прочли табличку на нашей двери?»

Тролль и гном направлялись к Гильдии Алхимиков, периодически умышленно-случайно толкая друг друга.

— Если ты такой умный, почему он доверил бумагу мне?

— Ха! Может, ты прочтешь её, а? Что, не можешь?

— Я сказал тебе прочитать её. Это называется дилигрование.

— Ха! Просто ты читать не умеешь! И считать не умеешь! Тупой тролль!

— Не тупой.

— Ха! Правда? Все знают, что тролли даже до четырех считать не умеют![135]

— Пожиратель крыс!

— Сколько пальцев я показываю? А ну, скажи, господин Умная-Каменная-Башка?

— Много, — предположил Детрит.

— Ха-ха-ха, неправильно! Пять. В день зарплаты тебя ждут большие неприятности. «Тупой тролль, — скажет сержант Колон, — он и не поймет, сколько долларов я ему на самом деле дал!» Ха! Кстати, а как ты прочитал объявление о приеме в Стражу? Попросил кого-нибудь?

— А как ты его прочитал? Попросил кого-нибудь поднять тебя?

Они подошли к двери Гильдии Алхимиков.

— Я постучу. Это моя обязанность!

— Нет, моя!

Открыв дверь, секретарь Гильдии Алхимиков господин Слухомодус увидел повисшего на дверном молотке гнома. Гномом размахивал огромный тролль. На всякий случай Слухомодус поправил свой защитный шлем.

— Слушаю.

Дуббинс отпустил молоток.

Детрит нахмурил массивные брови.

— А ну-ка, болван психованный, что у тебя из этого получится?! — проорал он.

Слухомодус непонимающе смотрел то на Детрита, то на лист бумаги. Дуббинс отчаянно пытался обойти тролля, который загородил собой весь дверной проем.

— Зачем ты его так назвал?

— Но сержант Колон сам сказал, что все алхимики…

— Ну, может получиться шляпа, — наконец предположил Слухомодус, — а если взять ножницы, то гирлянда…

— Э-э, мой коллега хотел сказать… не мог бы ты помочь нам в исследовании надписей на этом крайне подозрительном листе бумаги? — вмешался Дуббинс. — Ой, больно же!

Слухомодус опустил на него взгляд.

— Ты — стражник? — поинтересовался он.

— Младший констебль Дуббинс, а это, — Дуббинс ткнул пальцем вверх, — младший пытающийся-стать-констеблем Детрит — не отдавай… Ой…

Раздался глухой удар, и Детрит повалился набок.

— Он из подразделения самоубийц? — удивился Слухомодус.

— Придет в себя буквально через минуту, — заверил Дуббинс. — Никак не научиться правильно отдавать честь. Типичный тролль, сам понимаешь…

Слухомодус пожал плечами и принялся разглядывать лист бумаги.

— Выглядит… знакомо, — задумчиво промолвил он. — Где-то я такое уже видел. Послушай… ты же гном, да?

— Чертов нос, — буркнул Дуббинс. — Это он все время меня выдает…

— Что ж, мы всегда рады оказать помощь анк-морпоркскому обществу, — сказал Слухомодус. — Входите.

Пинками башмаков с коваными носами Дуббинс быстро привел в чувство Детрита, и тот побрел вслед за ними.

— А зачем тебе, э-э, защитный шлем, господин? — поинтересовался Дуббинс, пока они шли по коридору.

Отовсюду доносился стук молотков. Здание Гильдии, как обычно, ремонтировалось.

Слухомодус закатил глаза.

— Шары, — объяснил он. — А точнее, бильярдные шары.

— У меня есть один знакомый, он тоже так играет… — сочувственно покивал Дуббинс.

— Нет, господин Зильберкит — отличный игрок, именно поэтому мы взялись за эту проблему.

Дуббинс снова посмотрел на защитный шлем.

— Слоновая кость, понимаешь?

— А, — сказал Дуббинс, ровным счетом ничего не понимая. — Слоны?

— Слоновая кость без слонов. Созданная из ничего слоновая кость. Очень выгодное коммерческое предприятие.

— Я думал, вы тут работаете над золотом.

— О да, вы, люди, все знаете о золоте, — пробормотал Слухомодус.

— Разумеется, — ответил Дуббинс, раздумывая над характеристикой «вы, люди».

— Золото, — продолжал Слухомодус, — с ним все не так просто… Очень серьезная проблема.

— Что, настолько серьезная?

— Трехсотлетняя.

— Ого.

— А над слоновой костью мы работаем всего неделю и уже добились значительных сдвигов! — быстро произнес алхимик. — Если не считать парочки побочных эффектов. Но в ближайшее время все будет решено!

Он распахнул дверь.

Помещение было огромным и битком набитым плохо вентилируемыми печами. Над рядами булькающих плавильных тиглей висело чучело аллигатора. В прозрачных банках что-то плавало, а в воздухе пахло сомнительными шансами на выживание.

Большая часть оборудования была сдвинута к одной из стен. Вокруг бильярдного стола, занимающего все свободное место, стояли с полдюжины алхимиков в напряженных позах, свидетельствующих о готовности драпать в любую секунду.

— Третье испытание за неделю, — мрачно произнес Слухомодус и кивнул фигуре с кием, нависшей над столом. — Э… господин Зильберкит… — начал было он.

— Тихо! Идёт игра! — оборвал его главный алхимик и, прищурившись, посмотрел на белый шар.

Слухомодус бросил взгляд на табло.

— Двадцать одно очко, — удивился он. — Ну и ну. Быть может, нам все же удалось добавить в нитроцеллюлозу верное количество камфары…

Раздался щелчок, бильярдный шар покатился, отскочил от борта…

…И вдруг резко прибавил скорость. Когда он налетел на невинную кучку красных шаров, из него клубами валил белый дым.

Зильберкит покачал головой.

— Крайне нестабильное состояние, — сказал он. — Ложись!

Все находившиеся в комнате люди пригнулись, за исключением двух стражников, один из которых всегда пребывал в своего рода пригнувшемся состоянии, а второй на несколько минут отставал от событий.

Черный шар исторг столб пламени, взлетел в воздух, просвистел рядом с лицом Детрита, оставляя черный дымный след, и, разбив окно, умчался прочь. Зеленый шар оставался на месте, но бешено крутился. Остальные шары метались взад-вперед по комнате, периодически вспыхивая и отскакивая от стен.

Один из красных шаров попал Детриту между глаз, отлетел на стол, залетел в среднюю лузу и взорвался.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь приступами кашля. Из маслянистого дыма появился Зильберкит и дымящимся концом кия перевел счет на табло. Руки у алхимика подрагивали.

— Один, — сказал он. — Ладно, вернемся к тиглям. Эй, кто-нибудь, закажите новый бильярдный стол…

— Прошу прощения! — Дуббинс ткнул его под коленку.

— Кто здесь?

— Эй! Я тут, внизу!

Зильберкит опустил глаза.

— Ты — гном?

Взгляд Дуббинса ничего не выражал.

— А ты — великан? — спросил он.

— Я? Конечно нет.

— Ага. Значит, я — гном. А это — тролль. — Он указал на Детрита, который попытался принять нечто напоминающее стойку «смирно».

— Мы пришли узнать, не могли бы вы помочь нам разобраться, что написано на этой бумаге, — продолжал Дуббинс.

— Гы! — выразился Детрит.

Зильберкит посмотрел на листок.

— О, да, разумеется, — сказал он. — Это записки старого Леонарда. И что дальше?

— Леонарда? — переспросил Дуббинс и сердито посмотрел на Детрита. — Запиши.

— Леонарда Щеботанского, — добавил алхимик.

Дуббинс по-прежнему ничего не понимал.

— Никогда о нем не слышали? — удивился Зильберкит.

— Можно сказать и так.

— Я-то думал, все знают Леонарда Щеботанского. Он был несколько не в своем уме. Но невероятно гениален.

— Он был алхимиком?

«Запиши, запиши…» Детрит отчаянно озирался в поисках какой-нибудь обгоревшей палки и подходящей стены.

— Леонард? О нет, он ни в какой Гильдии не состоял. Или же состоял во всех Гильдиях сразу. Это как посмотреть. Он многое успел. Он халтурил, если понимаешь, что я имею в виду.

— Не понимаю.

— Немного писал картины, возился с механизмами. Занимался всем подряд.

«Был бы у меня хотя б молоток с зубилом», — думал Детрит.

— А это, — махнул рукой Зильберкит, — формула… впрочем, тебе я могу сказать, она уже не является тайной… Это формула, как мы его называем, порошка № 1. Сера, селитра и уголь. Используется в фейерверках. Любой дурак может сделать. Правда, выглядит она как-то странно. Написана задом наперед.

— А вот это очень важно, — прошипел Дуббинс троллю.

— О нет, вспомнил, — тут же поправился Зильберкит. — Он же всегда так писал. Странный был человек, но очень, очень талантливый. Ты видел портрет Моны Ягг его кисти?

— По-моему, нет.

Зильберкит вернул листок Детриту, который с умным видом вперился в таинственные закорючки. «Может, тут записать?» — подумал он.

— Её зубы буквально следуют за тобой по всему залу. Поразительно. На самом деле некоторые утверждают, будто бы эти зубы преследовали их до самого дома.

— Наверное, нам стоит обратиться к самому господину Щеботанскому, — предположил Дуббинс.

— О, несомненно, вы можете это сделать! — воскликнул Зильберкит. — Правда, сомневаюсь, что он вас услышит. Пару лет назад он исчез.

«…А когда я наконец найду, на чем все это записать, — думал Детрит, — останется только найти того, кто научит меня писать».

— Исчез? Как? — удивился Дуббинс.

— Мы полагаем, — Зильберкит наклонился к Дуббинсу, — что он открыл секрет невидимости.

— Правда?

— Потому что, — Зильберкит заговорщицки подмигнул, — никто его больше не видел.

— А, — сказал Дуббинс. — Э-э… Я, конечно, прошу прощения, это первая догадка, пришедшая на ум, но разве он не мог просто уехать куда-нибудь?

— О нет, старый Леонард не способен был на такое. Он не мог просто взять и куда-нибудь скрыться. Но мог исчезнуть.

— О.

— Он был слегка… чокнутым, понимаешь? Слишком много мозгов в голове. Ха! Помню, однажды ему в голову пришла мысль добывать молнии из лимонов! Эй, Слухомодус, помнишь Леонарда и его молниеносные лимоны?

Слухомодус покрутил пальцем у виска.

— Кто ж их не помнит?! Втыкаешь в лимон медный и цинковый стержни — бац! — и получаешь дрессированную молнию. Он был полным идиотом!

— Нет-нет, кем угодно, но не идиотом, — возразил Зильберкит, взяв в руку бильярдный шар, чудесным образом уцелевший после взрыва. — Видишь ли, ум его был настолько острым, что он сам постоянно резался о него, как говаривала моя бабушка. Молниеносные лимоны! Какой в них смысл? Такой же, как и в его машине «голос-с-небес». Я же говорил ему: «Леонард, зачем тогда волшебники, а? Есть же нормальная магия. Молниеносные лимоны! А потом ты изобретешь человека с крыльями!» И знаешь, что он мне ответил? Знаешь? Он спросил: «А как ты догадался?»… Бедолага.

Даже Дуббинс рассмеялся.

— А ты пробовал? — спросил он чуть погодя.

— Пробовал что? — не понял Зильберкит.

— Ха, ха, ха, — как всегда с задержкой засмеялся Детрит.

— Воткнуть металлические стержни в лимон?

— Не валяй дурака.

— А что значит эта буква? — осведомился Детрит, указав пальцем на лист бумаги.

Все опустили глаза.

— О, это совсем не буква, — поправил его Зильберкит. — У старика Леонарда была дурацкая привычка ставить на полях всякие бессмысленные закорючки. Закорючки, закорючки, закорючки… Я ему даже советовал сменить имя. Стал бы господином Закорючкой.

— А я думал, это какая-то алхимическая руна, — удивился Дуббинс. — Очень похоже на арбалет без лука. И это слово «еижур»… Что оно значит?

— Понятия не имею. Звучит как-то по-варварски. Что ж, офицер, если мы закончили с вопросами… нам ещё предстоят серьезные исследования, — сказал Зильберкит, подбросив бильярдный шар из поддельной слоновой кости и ловко поймав его. — В отличие от бедняги Леонарда мы не фантазиями тут занимаемся.

— Иежур, — прочитал Дуббинс и перевернул лист. — Р-у-ж-и-е.

На этот раз Зильберкит не поймал шар. Дуббинс едва успел спрятаться за Детрита.

— Я уже бывал тут, — сообщил сержант Колон капралу Шнобби, когда они подходили к Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. — Когда постучу, прижмись к стене, понял?

Молоток был сделан в виде искусственной женской груди — такие молотки очень нравятся регбистам и другим людям, чье чувство юмора было удалено хирургическим путем. Колон пару раз стукнул и отскочил на безопасное расстояние.

Раздался чей-то радостный вопль, засвистела пищалка, потом послышалась мелодия, которая кому-то могла показаться очень веселой, открылась небольшая дверка над молотком, и на деревянной руке медленно выехал торт с заварным кремом. Рука выпрямилась, и торт расползся бесформенной массой у ног сержанта Колона.

— Не смешно, — покачал головой Шнобби. — Торт жалко.

Дверь как-то неуверенно приоткрылась, и они увидели маленького клоуна.

— Так-так-так, — сказал клоун. — Кто стучится в дверь моя?

— В мою, — машинально поправил Колон. — В мою дверь.

Они недоуменно уставились друг на друга. Шутка застряла на первой же фразе.

— Видишь, дома нет никто… — обиженно произнес клоун. Голос у него был унылый и безнадежный.

Сержант Колон поспешил вернуться в мир здравомыслия.

— Сержант Колон, Ночная Стража, — отрапортовал он. — А это — капрал Шноббс. Мы пришли поговорить о человеке, которого… выловили из реки.

— О. Да. Бедный Бино. Наверное, вам следует войти. — Маленький клоун отступил назад.

Шнобби уже собрался было распахнуть дверь, но сержант Колон остановил его и многозначительно указал вверх.

— По-моему, — сказал он, — там стоит ведро с побелкой.

— Правда? — удивился клоун.

Он был очень маленьким, в огромных башмаках, по которым словно бы проехалась телега. Лицо клоуна покрывал толстый слой грима телесного цвета, на котором нарисовали другое лицо, очень хмурое. Выкрашенные в рыжий цвет волосы были сделаны из пары швабр. Особо полным клоун не был, но вставленный в штаны обруч, видимо, должен был придавать ему вид смешного толстяка. Резиновые подтяжки, заставляющие штаны опускаться и подниматься при ходьбе, служили последним штрихом, создающим образ полного и абсолютного идиота.

— Да, — кивнул Колон.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Прошу прощения, — извинился клоун. — Знаю, глупая шутка, но такова традиция. Подожди минутку.

Они услышали, как он подтащил к двери стремянку, потом что-то звякнуло и послышалась ругань.

— Все в порядке, входите.

Клоун провел их через сторожку. Тишину нарушало только шлепанье шутовских башмаков по булыжникам. Потом клоун словно что-то вспомнил.

— Знаю, шансов на успех мало, но, господа, никто из вас не желает понюхать мой цветок в петлице?

— Нет.

— Я так и думал. — Клоун вздохнул. — Знаете, это очень непросто. Ну, быть клоуном. Вот, прохожу испытательный срок, охраняя ворота.

— Почему?

— Постоянно забываю, следует снаружи плакать, а внутри смеяться или наоборот. Все время путаю.

— Этот Бино… — начал было Колон.

— Мы как раз проводим панихиду, — перебил его маленький клоун. — Поэтому у меня штаны приспущены.

Они снова вышли на солнечный свет.

Во внутреннем дворе стояли самые разнообразные клоуны и шуты. Бубенчики звенели на легком ветерке. Солнечный свет отражался от красных носов и переливался радугой в струйках воды, выпущенных из цветков в петлицах.

Клоун подвел стражников к шеренге шутов.

— Доктор Пьеро поговорит с вами сразу, как только закончится церемония, — сказал клоун. — Кстати, меня зовут Боффо. — Он с надеждой протянул руку.

— Не пожимай, — предупредил Колон Шноббса.

Боффо совсем упал духом.

Заиграл оркестр, из часовни показалась длинная процессия членов Гильдии. Впереди шёл клоун с маленькой урной в руках.

— Очень трогательно, — произнес Боффо.

На помосте, возведенном на противоположной стороне квадратного двора, стоял толстый клоун в мешковатых штанах на огромных подтяжках и в цилиндре, огромный галстук-бабочка медленно вращался на ветру. В руках толстяк держал пузырь на палке.

Возглавляющий процессию клоун подошел к помосту, поднялся по ступеням и замер, все так же сжимая урну.

Оркестр перестал играть.

Толстый клоун в цилиндре ударил урноносца по голове пузырем один раз, другой, третий…

Урноносец сделал шаг вперед, помахал париком, взял урну в одну руку, другой оттянул пояс штанов толстого клоуна и со всей серьезностью высыпал прах покойного брата Бино в штаны толстяка.

Зрители облегченно вздохнули. Оркестр заиграл «Марш идиотов», официальный гимн Гильдии, но тут же трубка одного из тромбонов вылетела и ударила по затылку стоявшего впереди клоуна. Тот развернулся и попытался треснуть тромбониста, который, однако, быстро пригнулся, в результате чего удар достался третьему клоуну, свалившемуся вверх тормашками в большой барабан.

Колон и Шнобби посмотрели друг на друга и покачали головами.

Боффо достал большой красно-бурый носовой платок и со смешным трубным звуком высморкался.

— Классика, — сказал он. — Ему бы понравилось.

— Вы хоть понимаете, что произошло? — поинтересовался Колон.

— Конечно. Брат Гринельди исполнил старый трюк — перекат с пятки на носок — и перевернул урну, а потом…

— Я имею в виду, как умер Бино?

— Гм. Мы считаем, это был несчастный случай, — пожал плечами Боффо.

— Несчастный случай… — хмуро повторил Колон.

— Да. Так думает доктор Пьеро.

Боффо посмотрел наверх. Они тоже. Здание Гильдии Наемных Убийц соединялась крышами со зданием Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. Впрочем, наемных убийц такое соседство вряд ли могло тревожить, учитывая тот факт, что их соседи были вооружены лишь тортами с заварным кремом.

— Так думает господин Пьеро, — повторил Боффо, уставившись на свои огромные башмаки.

Сержант Колон предпочитал вести тихую жизнь. Одним клоуном меньше — город от этого только выиграет. Но все же… все же… если честно, он не понимал, что случилось со Стражей. И что они так суетятся? Во всем виноват этот Моркоу. Даже старый Ваймс заразился.

— Может, он чистил дубинку, она случайно сорвалась и врезала ему по голове? — предположил Шнобби. Он тоже уловил общее настроение.

— Кто мог желать смерти Бино? — едва слышно проговорил клоун. — Он был таким милым, таким молодым, у него повсюду были друзья.

— Повсюду, но не везде, — заметил Колон.

Похороны закончились. Шуты, паяцы и клоуны отправились заниматься своим обычным делом, по пути создав импровизированную «пробку» в воротах. Они толкались, пихались и падали на задницы. От такого зрелища даже самый счастливый человек на свете вскрыл бы себе вены.

— Знаю лишь одно, — продолжил Боффо очень-очень тихо, — вчера он выглядел как-то странно. Я окликнул его, когда он входил в ворота, но…

— Что значит «странно»? — спросил Колон. «Вот оно, настоящее последование, — подумал он с легким чувством гордости. — И люди мне в нем помогают».

— Не знаю. Странно. Не похоже на себя…

— Это было вчера?

— Ну да. Утром. Я запомнил потому, что сторожа у ворот сменяются…

— Вчера утром?

— Я так и сказал, господин. Хотя мы все немного нервничали после взрыва…

— Брат Боффо!

— О нет… — пробормотал клоун.

К ним шагала фигура. Ужасная фигура.

Ни один клоун смешно не выглядит. В этом весь смысл. Люди, увидев их, конечно, смеются, но только из чистой нервозности. Клоуны нужны исключительно для одной цели: после того как вы их увидели и что бы с вами потом ни случилось — хорошее ли, плохое, — вы будете радоваться этому, как младенец. Приятно осознавать, что на свете есть кто-то, кому сейчас куда хуже, чем вам. Кто-то должен исполнять роль всемирной задницы.

Но даже клоуны чего-то боятся, а именно — белого клоуна. Ему не страшны торты с заварным кремом. Он носит блестящие белые одежды, остроконечную шляпу и непроницаемый белый грим на лице. Тонкие губы, изящные черные брови…

Доктор Пьеро.

— Кто эти господа? — осведомился он.

— Э… — начал было Боффо.

— Ночная Стража, сэр. — Колон отдал честь.

— И что вы здесь делаете?

— Ведем последствие в связи с крайне фатальной смертью клоуна Бино, сэр, — отрапортовал Колон.

— Мне казалось, это относится к компетенции Гильдии, сержант. Гм-м?

— Сэр, он был найден нами и…

— О, вряд ли по подобным пустякам стоит беспокоить Стражу, — махнул рукой доктор Пьеро.

Колон замялся. Он предпочел бы говорить сейчас с доктором Проблемсом, а не с этим привидением. По крайней мере, наемные убийцы и должны выглядеть неприятно. Хотя, если подумать, клоунов от мимов отделяет всего одна ступенька…

— Правильно, сэр, не стоит, — кивнул он. — Совершенно очевидно, это был несчастный случай.

— Именно так. Брат Боффо проводит вас, — сказал главный клоун и добавил: — А потом прибудет в мой кабинет. Надеюсь, он все понял?

— Да, доктор Пьеро, — пробормотал Боффо.

— Что он с тобой сделает? — спросил Колон, когда они направились к воротам.

— Скорее всего, наденет на голову ведро с побелкой, — ответил Боффо. — Ну, или в лучшем случае залепит тортом в морду.

Он открыл ворота.

— Многим из нас это совсем не нравится, — прошептал он. — Не понимаю, почему эти гады должны остаться безнаказанными. Нам самим следовало бы пойти к наемным убийцам и разобраться с ними.

— Но при чем здесь убийцы? — не понял Колон. — Им-то зачем убивать клоуна?

Лицо Боффо виновато вытянулось.

— Я ничего не говорил!

Колон сердито посмотрел на него.

— Тут определенно происходит нечто странное.

Боффо торопливо огляделся, словно в любой момент ожидал прилета карающего торта с заварным кремом.

— Найдите его нос, — прошипел он. — Главное, найдите его нос. О, его бедный нос!

Ворота захлопнулись.

Сержант Колон повернулся к Шнобби.

— Шнобби, у основного вещественного доказательства был нос?

— Да, Фред.

— Тогда о чем он говорил?

— Понятия не имею. — Шнобби почесал начинающий созревать прыщ. — Может, он имел в виду фальшивый нос? Знаешь, такой красный, на резинке? Который, — Шнобби поморщился, — они считают смешным. Такого носа у него не было.

Колон постучал в дверь и отошел в сторонку, чтобы не попасться в очередную веселую ловушку.

Открылась дверка.

— Да? — прошипел Боффо.

— Ты имел в виду его фальшивый нос? — спросил Колон.

— Настоящий! А теперь проваливайте!

Дверка захлопнулась.

— Псих, — твердо заявил Шнобби.

— У Бино был нос. Нормальный нос. А ты ничего необычного не заметил?

— Да нет, пара дырок, все как обычно.

— Я не особый знаток всякого рода носов, — пожал плечами Колон, — но либо брат Боффо сильно ошибается, либо происходит что-то подозрительное.

— Типа?

— Шнобби, тебя ведь можно назвать профессиональным солдатом?

— Можно, Фред.

— Сколько раз тебя понижали по службе, лишая всех привилегий и премий?

— Много, — гордо заявил Шнобби. — Но я всегда на них клал.

— Ты побывал на многих полях брани?

— О, их были тысячи.

Сержант Колон кивнул.

— И видел много трупов, пока заботился о павших…

Капрал Шноббс тоже кивнул. И тот и другой прекрасно знали, что забота эта заключалась большей частью в сборе ювелирных украшений и краже сапог. На многих полях брани в самых разных странах последнее, что видели умирающие от ран враги, — это приближающегося к ним капрала Шноббса с мешком, ножом и расчетливым выражением на лице.

— Жаль было оставлять хорошие вещи, — пояснил Шнобби.

— Значит, ты видел, как мертвые тела становятся… более мертвыми.

— Мертвее мертвых?

— Ну, понимаешь, более трупными, — растолковал известный судебно-медицинский эксперт сержант Колон.

— Такими окоченевшими и лиловыми?

— Именно.

— А потом рыхлыми и слякучими…

— Во-во…

— С таких легче всего снимать кольца, точно говорю…

— Я к чему веду, Шнобби. Из нас ты единственный можешь определить, сколько дней прошло со времени явления Смерти. Возьмем этого клоуна. Ты рассмотрел его так же хорошо, как и я. Что скажешь?

— Рост пять футов девять дюймов. Башмаки не моего размера. Слишком здоровенные.

— Сколько он уже был мертв?

— Пару дней. Это сразу видно, потому что…

— Но Боффо видел его вчера утром — интересно, как это он исхитрился?

Они последовали дальше.

— Сложный вопрос, — наконец сказал Шнобби.

— Ты прав. Думаю, капитана этот факт очень заинтересует.

— А может, он превратился в зомби?

— Вряд ли.

— Терпеть не могу зомби, — задумчиво произнес Шнобби.

— Правда?

— С них башмаки не больно-то сопрешь.

Колон кивнул проходившему мимо попрошайке.

— Ты по-прежнему занимаешься народными танцами в свободное от службы время? — спросил сержант Колон.

— Ага. Сейчас мы разучиваем «Уборку Душистой Сирени». Там такой сложный двойной перекрестный шаг…

— Ты определенно очень разносторонний человек, Шнобби.

— О да, Фред, я люблю и спереди, и сзади, и…

— Я хотел сказать, ты представляешь собой крайне занимательный случай дихотомии.

Шнобби дал пинка какому-то маленькому нечесаному псу.

— Что, Фред, снова начитался всяких книжек? Умные слова и так далее?

— Приходится совершенствовать свой ум, Шнобби. А все ведь из-за этих новобранцев. Моркоу вечно сидит, уткнувшись носом в книгу, Ангва знает всякие мудреные словечки, которые мне приходится искать по словарям. Даже этот коротышка умнее меня! Новички все соки из меня выпили. Я ощущаю себя каким-то недоразвитым.

— Ну, ты намного умнее Детрита, Фред, — попытался утешить своего приятеля Шнобби.

— Вот и я себя так же успокаиваю. Я говорю себе: «Фред, как бы там ни было, ты все равно умнее Детрита». А потом добавляю: «Ага, Фред, и дрожжи тоже».

Он отвернулся от окна.

Проклятая Стража!

Проклятый Ваймс! Вот уж поистине не тот человек и не на том месте. Ну почему люди не учатся у истории? Предательство должно быть у него в генах! Как может город функционировать исправно, когда такой человек шарит по всем углам? Стража не для того предназначена, стражники должны делать то, что им приказано, и следить за тем, чтобы другие люди поступали точно так же.

Человек, подобный Ваймсу, мог все испортить. Не потому, что он был особо умным. Умный стражник — это само себя отрицающее. Но абсолютная хаотичность действий тоже может причинить немало неприятностей.

Ружие лежало на столе.

Как же поступить с Ваймсом?

Убить его.

Ангва проснулась. Был уже почти полдень, она лежала в своей постели в доме у госпожи Торт, и кто-то стучал в дверь.

— Гм-м-м? — промычала она.

— Понятия не имею. Сказать, чтобы проваливал? — раздался голос где-то на уровне замочной скважины.

Ангва быстро попыталась сообразить, что происходит. Её предупреждали об этом — другие постояльцы. Сейчас она терпеливо ждала, когда наступит время её реплики.

— О, спасибо, милая. Опять я за свое, совсем забыла… — сказал голос.

С госпожой Торт спешить было нельзя. Достаточно сложно жить в доме, которым управляет женщина, чье сознание только номинально связано с настоящим. Госпожа Торт была медиумом.

— Ты снова включила свое предвидение, госпожа Торт, — улыбнулась Ангва, спуская ноги с кровати и быстро осматривая стопку одежды на стуле.

— На чем мы остановились? — по-прежнему из-за двери спросила госпожа Торт.

— Ты только что сказала: «Понятия не имею. Сказать, чтобы проваливал?» — напомнила Ангва.

Одежда! Вечно из-за неё неприятности! Вервольфу мужского пола достаточно позаботиться только о трусах, а потом притвориться, будто бы он вышел пробежаться.

— Правильно, — госпожа Торт откашлялась. — Пришел молодой человек и спрашивает тебя.

— Кто он? — спросила Ангва.

Молчание.

— Да, вот теперь все нормально, — наконец откликнулась госпожа Торт. — Извини, дорогуша. Спасибо тебе. У меня голова начинает раскалываться на кусочки, когда люди не говорят то, что я предвидела. Ты в человеческом виде, дорогуша?[136]

— Можешь войти, госпожа Торт.

Комната была небольшой. И в основном коричневой. Коричневый циновочный пол, коричневые стены, над коричневой кроватью — картина, на которой коричневого оленя на коричневом болоте атаковали коричневые собаки, и происходило все это на фоне неба, которое, вопреки всем метеорологическим изысканиям, тоже было коричневым. Даже платяной шкаф, и тот был коричневым. Возможно, если пробраться сквозь загадочные старые платья,[137] в нем висевшие, можно было оказаться в волшебной сказочной стране, где жили говорящие животные и гоблины, но, скорее всего, оно того не стоило.

Вошла госпожа Торт. Она была пухлой женщиной небольшого роста, недостаток которого она компенсировала при помощи огромной черной шляпы, не остроконечной, похожей на те, что носили ведьмы, но украшенной чучелами птиц, восковыми фруктами и прочими декоративными безделушками, выкрашенными в черный цвет. Ангве госпожа Торт нравилась. Комнаты были чистыми,[138] плата — невысокой, а кроме того, госпожа Торт с пониманием относилась к людям, образ жизни которых несколько отличался от обычного и которые, к примеру, испытывали отвращение к чесноку. Её дочь тоже была вервольфом, поэтому госпожа Торт понимала нужду в низко расположенных окнах и дверях с длинными ручками, которые можно повернуть лапой.

— Он в кольчуге, — сказала госпожа Торт. В обеих руках она держала ведра с гравием. — А в ушах у него мыло.

— О. Все понятно.

— Если хочешь, могу сказать, чтобы он проваливал, — повторила свое предложение госпожа Торт. — Это несложно, мне часто приходилось выгонять отсюда всяких типов. А то ещё с кольями припрутся. Чтобы в моем доме устраивали беспорядок, бродили по коридорам с факелами и прочей ерундой? Я такого не допущу!

— По-моему, я знаю, кто это, — успокоила её Ангва. — Я сама все улажу.

Она заправила рубашку в бриджи.

— Когда будешь уходить, захлопни дверь, — крикнула госпожа Торт вслед Ангве. — А я пойду поменяю землю в гробу господина Подмигинса, боли в спине совсем измучили беднягу.

— Но, госпожа Торт, мне показалось, что у тебя в ведрах гравий…

— Ортопедия — великое дело, понимаешь?

Моркоу почтительно стоял у порога, зажав под мышкой шлем и с выражением полного смущения на лице.

— Ну? — почти приветливо осведомилась Ангва.

— Э… Доброе утро. Я подумал, видишь ли, ты же совсем не знаешь город. А я мог бы, если ты, конечно, хочешь и не возражаешь, кроме того, сегодня мне не надо на службу… показать тебе…

На мгновение Ангве померещилось, будто бы она заразилась от госпожи Торт даром предвидения. В её воображении стали возникать картины возможного будущего.

— Я ещё не завтракала, — сказала она.

— На Цепной улице в гномьей кулинарии «Буравчик» готовят отличный завтрак, и там ещё такие фирменные пирожные, «буравчики» называются…

— Уже обедать пора.

— Для Ночной Стражи сейчас ещё время завтрака.

— Я практически вегетарианка.

— Там подают соевую крысу.

Она наконец сдалась.

— Ну хорошо, хорошо, только возьму плащ.

— Ха, ха, — услышала она полный цинизма голос.

Она опустила взгляд. Гаспод сидел чуть позади Моркоу и пытался одновременно чесаться и смотреть сердито.

— Убирайся.

— Извини? — не понял Моркоу.

— Не ты, а этот пес.

Моркоу обернулся.

— Он? Он тебе надоедает? Он же такой славный!

— Гав, гав, печенье.

Моркоу машинально похлопал по карманам.

— Видишь? — ухмыльнулся Гаспод. — Юноша — сама простота, правда?

— А в гномью кулинарию собак пускают? — спросила Ангва.

— Нет, — ответил Моркоу.

— Только на крюке, — сказал Гаспод.

— Правда? Звучит неплохо, — кивнула Ангва. — Пошли.

— Вегетарианка, — пробормотал Гаспод, ковыляя следом. — Подумать только!

— Заткнись!

— Извини? — нахмурился Моркоу.

— Просто думаю вслух.

* * *

Подушка была какой-то очень холодной и твердой. Ваймс осторожно ощупал её. Подушка оказалось холодной и твердой потому, что была вовсе не подушкой, а столом. Щека приклеилась к столешнице. О том, что именно её держит, он предпочел не думать.

Он даже доспехи не позаботился скинуть. Неудивительно, ведь сейчас он едва-едва сумел разлепить один глаз.

Он что-то писал в своем блокноте. Пытался во всем разобраться. А потом заснул.

Который сейчас час? Не время предаваться воспоминаниям.

Ваймс честно попытался разобраться в написанном:

«Украдино из Гильдии Наемных Убийц: ружие —> Крюкомолот убит.

Запах феерверков. Кусок свинца. Алхемические симвалы. 2-е тело в рике. Клоун. Где ево красный нос? Ружие».

Он долго смотрел на свои каракули.

«Я иду по следу, — подумал он. — И не обязательно знать, куда он ведет. Нужно просто идти. Преступление — его везде найдешь, надо только хорошенько поискать. Наемные убийцы как-то в этом замешаны.

Идти по любому следу. Проверять каждую деталь. Повсюду совать свой нос.

Как жрать-то охота…»

Он с трудом поднялся на ноги и рассмотрел себя в треснутом зеркале, висевшем над раковиной.

События предыдущего дня с трудом пробивались сквозь забитый фильтр памяти. Центральное место занимало лицо лорда Витинари. При одной мысли о патриции Ваймс разозлился. Этот тип велел ему забыть о краже, потому что…

Ваймс уставился на свое отражение…

…Что-то ужалило его в ухо и разбило зеркало.

Теперь Ваймс таращился на дыру в штукатурке, обрамленную остатками рамы. Осколки со звоном посыпались на пол.

Довольно долго Ваймс стоял неподвижно.

А потом ноги, очевидно сделав вывод, что курирующий их разум в данный момент отсутствует, бросили остальную часть капитанского тела на пол.

Что-то снова звякнуло, и стоявшая на столе бутылка виски Джимкина Пивомеса разлетелась вдребезги. Он что-то не помнил, как покупал её…

Ваймс на четвереньках подкрался к окну и, прижавшись спиной к стене, осторожно выпрямился.

В голове с молниеносной быстротой замелькали изображения. Мертвый гном. Дырка в стене…

Мысль зародилась где-то в районе поясницы и постепенно добралась до головы. Стены, сделанные из покрытой штукатуркой дранки, были довольно старыми, их без труда можно проткнуть пальцем. Что же касается куска свинца…

Он рухнул на пол, и почти одновременно в стене рядом с окном появилась дырка. Взлетела в воздух пыль от штукатурки.

Его арбалет стоял у стены. Ваймс не любил арбалеты, никогда не умел из них стрелять — но у него был другой выход? Делов-то — целишься и нажимаешь на курок. Он подтянул к себе арбалет, перекатился на спину, уперся ступней в скобу и давил, пока тетива со щелчком не встала на место.

Затем он поднялся на одно колено и вложил в желоб стрелу.

Катапульта, не иначе. И размерами этак с тролля. Кто-то забрался на крышу оперного театра или ещё куда повыше…

Нужно вызвать огонь на себя, на себя… Он взял свой шлем и надел его на стрелу. Теперь подобраться к окну и…

Подумав ещё немного, он прополз в угол комнаты, где стояла длинная палка с крючком на конце. Когда-то, давным-давно, ею открывали верхние рамы окон, которые сейчас проще было выбить, чем открыть.

Он повесил шлем на конец палки, вжался спиной в угол и с трудом поднял палку так, чтобы край шлема показался над подоконником…

Чпок.

Во все стороны полетели щепки. Дыра появилась именно в том месте, где должен был лежать человек, поднимающий над подоконником шлем на короткой палке.

Ваймс улыбнулся. Кто-то пытался его убить, и сейчас он чувствовал себя более живым, чем в последние несколько дней.

Судя по последнему выстрелу, убийца менее сообразителен, чем он. Это единственный плюс, на который вы можете надеяться при встрече со своим предполагаемый убийцей. Впрочем, было ещё кое-что, этому учили Ваймса в Страже, когда он туда только-только поступил, но на раздумья времени не было, надо было действовать…

Ваймс отбросил палку, схватил арбалет, пробежал мимо окна, выпустив стрелу — как будто она долетит! — в неясную фигуру, маячившую на крыше оперного театра, и рванул на себя дверь. Кубарем вылетая из комнаты, он услышал, как что-то с хрустом ударило в косяк.

А потом — вниз, по черной лестнице, на улицу, на крышу сортира, в Костяшечный переулок, вверх по черной лестнице Зорго-Ретрофренолога,[139] в операционную и к окну!

Зорго и его пациент с любопытством уставились на капитана Ночной Стражи.

На крыше оперы никого не было. Ваймс отошел от окна и обернулся. На него таращились две пары изумленных глаз.

— Доброе утро, капитан Ваймс, — поздоровался ретрофренолог, который так и застыл с поднятым молотком.

Ваймс слегка маниакально улыбнулся.

— Я просто подумал… — сказал он. — Увидел очень интересную редкую бабочку на крыше напротив…

Тролль и пациент вежливо смотрели мимо него.

— А когда прибежал сюда, её там уже не оказалось.

Он направился к двери.

— Простите за беспокойство, — извинился он и вышел.

Пациент Зорго проводил стражника заинтересованным взглядом.

— А разве у него не было с собой арбалета? — спросил он. — Довольно странно охотиться на интересных редких бабочек с арбалетом.

Зорго поправил наложенную на лысую голову пациента координатную сетку.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Но я слышал, что в последних ураганах виноваты именно бабочки. — Тролль снова поднял деревянный молоток. — Ну, чем займемся сегодня? Поработаем над решительностью?

— Да. Нет. Может быть.

— Хорошо. — Зорго прицелился. — Будет, — произнес он абсолютно искренним голосом, — совсем не больно.

Это была не совсем обычная закусочная. Скорее, это заведение было центром гномьей общины и местом встреч. Гомон голосов разом смолк, когда в закусочную, согнувшись в три погибели, пробралась Ангва, но возобновился с большей громкостью и меньшей долей смеха, когда следом вошел Моркоу. Капрал весело помахал другим посетителям.

Потом аккуратно отодвинул два стула. Сидеть, не упираясь головой в потолок, можно было только на полу.

— Очень милая забегаловка, — сказала Ангва. — Этническая.

— Я часто здесь бываю, — признался Моркоу. — Еда хорошая, кроме того, нужно, как говорится, держать ухо поближе к земле.

— Ну, тут это совсем не трудно, — рассмеялась Ангва.

— Извини?

— Я имею в виду, что земля здесь… совсем близко…

Она чувствовала, как с каждым словом пропасть становится все шире. Уровень шума в закусочной снова упал.

— Э-э… как бы тебе объяснить… — промолвил Моркоу, не сводя с неё глаз. — Здесь говорят на языке гномов, а слушают на языке людей.

— Прости.

Моркоу улыбнулся, потом кивнул повару за стойкой и громко откашлялся.

— Кажется, у меня где-то был леденец от кашля… — вспомнила Ангва.

— Я просто заказал завтрак, — пояснил Моркоу.

— Ты знаешь меню наизусть?

— Да. Но оно выбито вон там, на стене.

Ангва повернулась и посмотрела на то, что сначала показалось ей беспорядочными царапинами.

— Это на яггском, — пояснил Моркоу — Древнее поэтическое письмо, истоки которого теряются во мгле веков, но считается, что оно было придумано ещё до появления богов.

— Ничего себе. И что там написано?

На сей раз Моркоу откашлялся, чтобы прочистить горло.

«Салат, яйцо, фасоль плюс крыса — 12 пенсов

Салат, крыса плюс жареный пирог — 10 пенсов

Крыса с плавленым сыром — 9 пенсов

Крыса плюс фасоль — 8 пенсов

Крыса плюс кетчуп — 7 пенсов

Крыса — 4 пенса».

— А почему кетчуп стоит почти столько же, сколько и крыса? — удивилась Ангва.

— А ты пробовала когда-нибудь крысу без кетчупа? — ответил вопросом на вопрос Моркоу. — Я заказал два гномьих пирога. Тебе приходилось пробовать гномий хлеб?

— Нет.

— Каждый должен это попробовать. Хотя бы один раз, — важно промолвил Моркоу. А потом подумал немного и добавил: — Обычно одного раза хватает.[140]

Ровно через три с половиной минуты после пробуждения капитан Сэмюель Ваймс, Ночная Стража, преодолел последние ступени лестницы, ведущие на крышу городского оперного театра, еле отдышался и блеванул в ритме «аллегро-но-сильно».

После чего прислонился к стене и поводил из стороны в сторону арбалетом.

На крыше никого не было. Только полосы настила, уходящего вдаль и жадно пьющего утренний солнечный свет. Было уже слишком жарко, чтобы двигаться.

Придя в себя, Ваймс немного побродил между печных труб. Он обнаружил дюжину способов спуститься с крыши и тысячу мест, где можно было бы спрятаться.

Его комната прекрасно просматривалась отсюда. Хотя, если подумать, отсюда просматривались почти все комнаты города.

Катапульта… Нет, вряд ли…

Так… По крайней мере, имеются свидетели происшедшего.

Он подошел к краю крыши и посмотрел вниз.

— Привет, — сказал он и прищурился.

Земля находилась шестью этажами ниже, и вид был не из приятных. Недавно опустошенный желудок опять запротестовал.

— Э-э… Не могла бы ты подняться сюда? — спросил он.

— Ечас ониусь.

Ваймс отошел от края. Заскрежетал камень, и горгулья с трудом перелезла через парапет, двигаясь рывками, как в низкобюджетном мультфильме.

Ваймс мало знал о горгульях. Моркоу как-то сказал, что эта городская разновидность троллей установила абсолютно поразительные симбиотические отношения с водостоками — собирая воду ушами, горгульи выпускают её, предварительно пропустив через мелкое сито во рту. Вероятно, это был самый странный вид на всем Плоском мире.[141] Птицы никогда не гнездились на колонизированных горгульями зданиях, даже летучие мыши предпочитали облетать такие дома стороной.

— Как тебя зовут?

— Ариза-ад-род-авею.

Ваймс пошевелил губами, пытаясь вставить в слова звуки, не произносимые существом с постоянно открытым ртом. Карниза-Над-Брод-Авеню. Имя горгульи было неразрывно связано с местом, ею занимаемым.

— Итак, Карниза, — продолжил он. — Тебе известно, кто я такой?

— Ет, — неохотно ответила горгулья.

Ваймс кивнул. Она сидела здесь в любую погоду, пропуская воду через уши. В записных книжках таких созданий немного имен. Даже прыщи чаще выходят в люди.

— Я — капитан Ваймс из Ночной Стражи.

Огромные уши горгульи встали торчком.

— Ы о оподиа Оркоу?

Ваймс расшифровал услышанное и заморгал глазами.

— Ты знаешь капрала Моркоу?

— О а! Се нают оркоу.

Ваймс хмыкнул «Я здесь вырос, — подумал он. — Но люди, встречая меня на улице, все ещё спрашивают друг у друга: «А это что за мрачный тип?» Тогда как Моркоу появился в городе всего несколько месяцев назад, а его уже все знают. И он знает всех. И всем он нравится. Возможно, меня бы это даже раздражало — не будь он таким приятным человеком».

— Но ты же никуда отсюда не слазишь, — удивился капитан Ваймс, невольно заинтересовавшись, несмотря на более неотложные дела. — Как ты познакомилась с Орко… с Моркоу.

— О инода ониается юа, обы огооить ами.

— О?

— А.

— А они… а кто-нибудь ещё поднимался сюда? Совсем недавно?

— А.

— И ты видела, кто это был?

— Е. О оялся с руой тороы. И тал ускать ейеерки. А отом утился а Ааотникоую уиу.

«На Папоротниковую улицу, — перевел про себя Ваймс. — Кем бы он ни был, он уже далеко».

— У ео ыла алка, — сообщила Карниза. — Алка ейеерком.

— Что у него было?

— Ейеерк. Онял? Ам! Ух! Океты. Ам!

— А, фейерверк.

— А. Алка.

— Палка с фейерверком? Похожая на обычную палку, к которой привязывают ракеты?

— Е, ииот! Ы риеиаешься, и алка еает АХ!

— Ты прицеливаешься, и палка делает БАХ?

— А.

Ваймс почесал затылок. Судя по описанию, похоже на посох волшебника. Который почему-то делает «бах».

— Ну, спасибо, — сказал он. — Ты мне… оень оогла.

Он направился к лестнице.

Кто-то пытался его убить.

А патриций предупредил, чтобы он не занимался расследованием кражи из Гильдии Наемных Убийц. Патриций совершенно точно упомянул кражу…

До настоящего момента Ваймс не был уверен, была ли это кража или нет.

Есть такая штука, как закон случайности. Он играет в работе стражника значительно б́ольшую роль, нежели поступки, обусловленные причинно-следственной связью. На каждое убийство, раскрытое при помощи обнаруженного в результате кропотливых поисков следа ноги или окурка, приходятся сотни нераскрытых преступлений — либо ветер унес листья не в ту сторону, либо в ночь убийства не шёл дождь, либо ещё что не так пошло. Таким образом, многие преступления раскрываются исключительно благодаря счастливой случайности — случайно остановленной машине, случайно услышанному замечанию. Благодаря тому, что человек нужной национальности оказался в пределах пяти миль от места преступления и у него не было алиби…

Даже Ваймс знал о могучей силе случайности.

Под его башмаком звякнуло что-то металлическое.

— А сейчас мы подходим, — сказал Моркоу, — к знаменитой триумфальной арке, воздвигнутой в честь Битвы при Крамхорне. Кажется, в той битве мы победили. На арке установлены статуи девяноста знаменитых воинов. Считается памятником архитектуры.

— Лучше бы поставили памятник бухгалтерам, — услышала Ангва за спиной собачий голос. — Это первая битва в истории вселенной, когда врага уговорили продать все свое оружие.

— Так где же арка? — спросила Ангва, по-прежнему игнорируя Гаспода.

— Ах да. Тут есть небольшая проблема, — Моркоу слегка засмущался. — Прошу прощения, господин Скуперд. Это — господин Скуперд, официальный хранитель памятников. В соответствии с древней традицией, его зарплата составляет один доллар в год и на каждый День Всех Пустых ему дарят новую жилетку.

На уличном перекрестке сидел какой-то старик в надвинутой на глаза шляпе. Услышав приближающиеся шаги, он слегка поднял шляпу.

— Добрый день, господин Моркоу. Пришли взглянуть на триумфальную арку?

— Да, мы были бы не против. — Моркоу повернулся к Ангве. — К сожалению, практическое воплощение проекта было поручено Тупице Джонсону.

Старик тем временем достал из кармана маленькую картонную коробочку и почтительно открыл её.

— Я ничего не вижу, — заозиралась по сторонам Ангва.

— Арка вот здесь, — ткнул пальцам Моркоу. — За этим комочком ваты.

— О!

— К сожалению, точность не входила в число достоинств господина Джонсона.

Господин Скуперд закрыл коробочку.

— Он также построил Щеботанский мемориал, Висячие Сады Анка и Колосс Морпоркский, — сообщил Моркоу.

— Колосс Морпоркский? — переспросила Ангва.

Господин Скуперд поднял вверх костлявый палец.

— Не уходите. — Он похлопал себя по карманам. — Он у меня где-то здесь.

— Этот человек хоть что-нибудь полезное построил?

— Ну, он спроектировал декоративный судок для лорда Капканса Безумного, — пожал плечами Моркоу, когда они зашагали дальше.

— И у него получилось?

— Не совсем. Но вот интересный факт: четыре семьи живут в солонке, а в перечнице мы храним зерно.

Ангва улыбнулась. Интересный факт… Моркоу был доверху набит всякими интересными фактами, касающимися Анк-Морпорка. Ангве уже казалось, что она вот-вот утонет в этом море интересных фактов. Прогуляться по улице с Моркоу все равно что поучаствовать в трех экскурсиях одновременно…

— А это, — продолжал Моркоу, — Гильдия Попрошаек. Самая старая из всех Гильдий. Не многие это знают.

— В самом деле?

— Люди полагают, что самой старой является Гильдия Шутовских Дел и Баламутства или Гильдия Наемных Убийц. Спроси любого горожанина и услышишь ответ: «Самая старая в Анк-Морпорке — это определенно Гильдия Шутовских Дел и Баламутства или Гильдия Наемных Убийц». Но все совсем не так. Они как раз возникли недавно, а Гильдия Попрошаек существует уже много веков.

— Правда? — произнесла Ангва слабым голосом.

За последний час она узнала об Анк-Морпорке больше, чем хотел бы узнать любой разумный человек. Она смутно подозревала, что Моркоу пытается за ней ухаживать. Но вместо обычных цветов или шоколадных конфет он решил подарить ей весь город.

И, вопреки всем инстинктам, она чувствовала ревность. К городу! «О боги, я знакома с этим парнем всего пару дней!..»

Дело было в его преданности городу. Он словно был готов в любой момент запеть песню с сомнительными рифмами и строками типа «о мой любимый город» или «я твой, я твой навек». Под такие песни люди пляшут на улицах, дарят певцу яблоки и дюжина низкопробных танцовщиц вдруг начинает демонстрировать поразительные способности к хореографии; в общем, все ведут себя как милые и веселые горожане, а не злобные эгоистичные личности, каковыми они на самом деле являются. Но главным было то, что, если бы Моркоу внезапно пустился в пляс или запел, к нему бы присоединились многие и многие. Моркоу расшевелил бы даже древний круг камней, заставив их танцевать румбу.

— Во внутреннем дворике Гильдии стоит очень интересная старинная скульптурная группа, — продолжал Моркоу. — На статую Джими, Бога Попрошаек, стоит взглянуть, на диво хорошо сохранилась. Я её тебе покажу. Не волнуйся, нам будут только рады.

Он постучался в дверь.

— Это вовсе не обязательно… — запротестовала Ангва.

— Что ты, мне несложно…

Дверь открылась.

Ноздри Ангвы раздулись. Этот запах…

Попрошайка осмотрел Моркоу с головы до ног. Его челюсть отвисла.

— Хромоногий Майкл, если не ошибаюсь? — доброжелательно осведомился Моркоу.

Дверь захлопнулась.

— Не слишком радушный прием, — заметил Моркоу.

— Ну и воняет, правда? — раздался гнусный голос откуда-то сзади.

Она была не в том настроении, чтобы замечать присутствие Гаспода, но машинально кивнула. От попрошаек исходил целый коктейль различных запахов, но вторым по силе был запах страха, а первым — запах крови. От этого запаха ей хотелось кричать во все горло.

Послышались чьи-то голоса, и дверь опять распахнулась.

На сей раз перед ними предстала целая толпа попрошаек. И все они смотрели на Моркоу.

— Хорошо, ваша честь, — сказал тот, кого он назвал Хромоногим Майклом. — Мы сдаемся. Но как вы узнали?

— Как мы узнали что?.. — начал было Моркоу, однако Ангва вовремя толкнула его локтем.

— Здесь кого-то убили, — сказала она.

— Кто это? — спросил Хромоногий Майкл.

— Младший констебль Ангва является стражником, — объяснил Моркоу.

— Хав, хав, — сказал Гаспод.

— Вы, стражники, похоже, начинаете лучше работать, — хмыкнул Хромоногий Майкл. — Мы нашли тело всего несколько минут назад.

Ангва почувствовала, что Моркоу уже собирается открыть рот, чтобы спросить: «Кто?», и снова толкнула его локтем.

— Тогда проводите нас к нему.

Он оказался…

…Во-первых, он оказался ею. В забитой лохмотьями комнате на верхнем этаже.

Ангва опустилась на колени рядом с телом. Причём это было действительно тело. Определенно не человек. У человека обычно бывает больше головы на плечах.

— Как?.. — неверяще промолвила она. — Кто же на такое способен?

Моркоу повернулся к столпившимся у дверей попрошайкам.

— И кто эта девушка?

— Леттиция Ниббс, — тут же откликнулся Хромоногий Майкл. — Камеристка Королевы Молли.

Ангва недоуменно посмотрела на Моркоу.

— Королевы?

— Главного попрошайку иногда называют королем или королевой, — ответил Моркоу. Он тяжело дышал.

Ангва укрыла тело камеристки бархатной мантией.

— Камеристка… — пробормотала она.

На полу лежало огромное, во весь человеческий рост, зеркало, вернее, рама от него. Осколки зеркала, как блестки, усыпали весь пол.

Как и осколки оконного стекла.

Моркоу пошерудил их ногой и увидел в полу какое-то углубление, а в нем — что-то металлическое.

— Хромоногий Майкл, — произнес он очень медленно и отчетливо. — Мне нужен гвоздь и кусок веревки.

Он не сводил глаз с куска металла, словно боялся, что тот куда-то исчезнет.

— Э-э… — начал было попрошайка.

Моркоу, не глядя, протянул руку и без видимого усилия оторвал Майкла от земли, приподняв за грязный воротник.

— Кусок веревки, — повторил он, — и гвоздь.

— Да, капрал Моркоу.

— И пусть все остальные уйдут, — добавила Ангва.

Попрошайки посмотрели на неё вытаращенными глазами.

— Выполнять! — рявкнула она, сжав кулаки. — И хватить глазеть!

Попрошайки исчезли.

— Веревку принесут не скоро, — сказал Моркоу, осторожно раздвигая осколки. — Они ведь должны её у кого-то выпросить, понимаешь?

Он достал нож и принялся ковырять им доску. Наконец Моркоу удалось достать кусочек свинца, немного расплющенный от того, что ему пришлось пролететь сквозь окно, зеркало, доски пола и определенные части тела покойной Леттиции Ниббс.

Моркоу задумчиво покрутил свинцовую лепешку пальцами.

— Ангва?

— Да?

— А как ты догадалась, что в Гильдии покойник?

— Я… просто почувствовала.

Вернулись попрошайки, настолько перепуганные, что огрызок веревки несли аж вчетвером.

Моркоу вбил гвоздь в подоконник под разбитым стеклом и привязал к нему один конец веревки, потом воткнул нож в пол, рядом с углублением и привязал к нему другой конец. Затем лег на пол и посмотрел вдоль натянутой веревки.

— О боги.

— В чем дело?

— Эта штука прилетела с крыши оперного театра.

— Да? Ну и что?

— До неё больше двухсот ярдов.

— Да?

— А потом она на целый дюйм ушла в дубовый пол.

— Ты знал эту девушку?.. — спросила Ангва и сразу же почувствовала себя неловко.

— Гм-м, нет.

— Я думала, ты всех знаешь.

— Видел её пару раз на улицах. Город большой, по улицам много людей ходит.

— Но зачем нищим слуги?

— Дорогуша, неужели ты думаешь, я сама себе укладываю волосы?

На пороге возникло привидение. Его лицо представляло собой сплошную язву. На нем были бородавки, на которых тоже были бородавки, из которых росли волосы. Возможно, привидение было женского пола, но из-за многослойных лохмотьев трудно было сказать наверняка. Над упомянутыми выше волосами, казалось, поработал ураган. Ураган, который перед тем унес с какой-то пасеки годовые запасы меда.

— О. Капрал Моркоу. Не знала, что это ты.

Голос тут же стал нормальным, ноющие и причитающие полутона бесследно испарились. Фигура повернулась и сильно треснула посохом кого-то в коридоре.

— Слюнявый Сидни, скверный мальчишка! Ты должен был сказать, что пришел капрал Моркоу!

— А-а-ргх!

Фигура быстро вошла в комнату.

— А что это с тобой за дамочка, господин Моркоу?

— Младший констебль Ангва. Ангва, позволь представить тебе Королеву Молли, правящую Гильдией Попрошаек.

Ангва впервые встретилась с человеком, который ничуточки не удивился, увидев женщину в Страже. Королева Молли кивнула ей как одна честно трудящаяся женщина — другой. Гильдия Попрошаек — не работодатель, предоставляющий всем равные шансы.

— Добрый день. У тебя случайно не найдется лишних десяти тысяч долларов на маленький дворец?

— Нет.

— Просто спросила.

Молли тронула посохом накрытое мантией тело.

— Что это было, капрал?

— Думаю, новый вид оружия.

— Мы услышали, как разбилось стекло, а потом нашли её, — сказала Молли. — Зачем кому-то понадобилось убивать её?

Моркоу посмотрел на бархатную мантию.

— А чья это комната?

— Моя. Тут я переодеваюсь.

— Значит, убить хотели не её, а тебя, Молли. «Кто в лохмотьях, кто-то в тряпье, и всего один — в парче…» Кажется, так записано в вашей Хартии? Официальный наряд короля — или в данном случае королевы — попрошаек. Тот наряд, та комната, но вот человек — не тот.

Молли прикрыла ладонью рот, рискуя заработать минимум дизентерию.

— Заказное убийство?

Моркоу покачал головой:

— Не похоже. Убийцы предпочитают работать на более близком расстоянии. Считается, что таким образом они проявляют заботу о жертве, — добавил он горько.

— Что же мне теперь делать?

— Для начала — похороните бедняжку.

Моркоу снова покрутил в пальцах свинцовую лепешку. Потом понюхал её.

— Фейерверки… — задумчиво промолвил он.

— Они самые, — согласилась Ангва.

— А вы что собираетесь делать? — спросила Королева Молли. — Вы же стражники! Что происходит в этом городе? Вы обязаны что-то сделать!

Дуббинс и Детрит следовали по Федрской улице. На ней сосредоточились сыромятни, печи для обжига кирпича и дровяные склады, и место это считалось не слишком привлекательным — именно поэтому, как подозревал Дуббинс, им поручили патрулировать данную улицу, чтобы «получше узнать город». Иначе говоря, чтобы услать их с глаз долой. Сержант Колон считал, что они придают караульному помещению бардачный вид.

Тишину нарушали только звон гномьих кованых башмаков и стук костяшек Детритовых пальцев по мостовой.

Наконец Дуббинс не выдержал:

— Хочу, чтобы ты знал: мне совсем не хочется быть твоим напарником! Так же, как и тебе — моим!

— Правильно!

— Но что случилось, то случилось. И чтобы нам лучше ужиться, нужно кое-что изменить.

— Например?

— Например, ты не умеешь считать, это же просто смешно! Большинство троллей умеют считать. А тебя что, не научили?

— Я умею считать!

— Хорошо, сколько пальцев я сейчас показываю?

Детрит прищурился.

— Два?

— Ладно. А сейчас сколько?

— Два… и ещё один…

— А два и ещё один будет?..

Детрит запаниковал. В дело пошла высшая математика.

— Два и ещё один будет три.

— А сейчас сколько?

— Два и два.

— Это четыре.

— Четыре-е.

— А сейчас сколько?

Дуббинс попробовал показать восемь пальцев.

— Два раза по четыре.

Дуббинс приятно удивился. Он ожидал услышать «много» или, возможно, «очень много».

— А сколько будет дважды четыре?

— Два и два и два и два.

Дуббинс наклонил голову набок.

— Гм, — сказал он. — Ладненько. Дважды четыре мы называем восемь.

— Восемь.

— Знаешь, — примирительно промолвил Дуббинс, смерив тролля критическим взглядом, — ты, может, и не такой тупой, каким кажешься. Это совсем не трудно. Давай-ка подумаем… Ну, то есть я подумаю, а ты просто помолчи.

Ваймс захлопнул за собой дверь штаб-квартиры. Сержант Колон сидел за столом с довольным видом.

— Что случилось, Фред?

Колон сделал глубокий вдох.

— Интересное дело, капитан. Мы со Шнобби провели некоторое, э-э, обследование в Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. Я записал все, что нам удалось выяснить. Все здесь. В самом настоящем рапорте.

— Чудесно.

— Все записано. Посмотри. Правильно. С пунктуацией и всем прочим.

— Молодец.

— С запятыми и всем прочим, посмотри.

— Не сомневаюсь, я получу настоящее удовольствие от твоего рапорта, Фред.

— И эти… Дуббинс и Детрит тоже кое-что выяснили. Дуббинс тоже написал рапорт. Но в нем меньше запятых, чем в моем.

— Сколько я спал?

— Шесть часов.

Ваймс попытался мысленно заполнить этот пробел, но потерпел неудачу.

— Нужно что-то проглотить, — сказал он. — Кофе или ещё что-нибудь. И мир разом станет лучше. Хотя непонятно с чего.

Человек, оказавшийся в то время на Федрской улице, мог стать свидетелем престранного зрелища. Тролль и гном возбужденно перекрикивали друг друга:

— Дважды тридцать два, восемь и ещё один.

— Вот видишь? А сколько кирпичей в этой стопке?

Пауза.

— Шестнадцать, восемь, четыре, один.

— А за одним следует два!

Более длинная пауза.

— Двадцать девять…

— Правильно!

— Ты можешь!

— Я могу!

— Ты просто создан считать до двух!

— Я просто создан считать до двух!

— Если умеешь считать до двух, значит, умеешь считать до сколька угодно!

— Если умею считать до двух, значит, умею считать до сколька угодно!

— И мир станет твоим моллюском!

— Моим моллюском! А что такое моллюск?

Ангва почти бежала, едва поспевая за Моркоу.

— А как же опера? Может, стоит её осмотреть? — крикнула она.

— Потом. Все равно тот, кто там был, давно уже скрылся. Сначала нужно доложить обо всем капитану.

— Думаешь, её убила та же штуковина, что и господина Крюкомолота?

— Да.

— Девять птиц.

— Правильно.

— Один мост.

— Верно.

— Четыре-на-дцать лодок.

— Замечательно.

— Одна тысяч. Три сот. Шесть десят. Четыре кирпича.

— Прекрасно.

— А вот…

— Я бы на твоем месте отдохнул. Не стоит растрачивать все силы.

— А вот… один бегущий человек.

— Где? Где?!

Кофе Шэма Харги по вкусу напоминал расплавленный свинец, но обладал одним преимуществом: вы испытывали ни с чем не сравнимое чувство облегчения, когда наконец выпивали чашку до дна.

— Шэм, — сказал Ваймс, — кофе просто отвратительный.

— Верно, — согласился Харга.

— За свою жизнь я выпил немало плохого кофе, но сейчас мне словно пилой провели по языку. Сколько ты его варил?

— А какое сегодня число? — спросил Шэм, вытирая стакан.

Он всегда вытирал стаканы. Правда, никто понять не мог, куда он девает чистые.

— Пятнадцатое августа.

— Какого года?

Шэм Харга улыбнулся или, по крайней мере, пошевелил мышцами вокруг рта. Шэм Харга успешно заведовал «Реберным домом» вот уже много лет. Он всегда улыбался, никогда не кормил в кредит и быстро понял, что большинство посетителей предпочитает, чтобы еда состояла из четырех пищевых групп: сахар, крахмал, жир и подгоревшие хрустящие кусочки.

— Дай мне пару яиц, — сказал Ваймс. — Но чтобы желток был твердым, а белок жидким, как патока. А ещё я хочу бекона, твоего особого бекона, покрытого твердыми узелками, и чтоб на нем болтались кусочки жира. И ломоть жареного хлеба, от одного вида которого сводит желудок.

— Непростой заказ, — покачал головой Харга.

— Вчера тебе удалось его выполнить. И дай мне ещё кофе. Черного, как полночь в безлунную ночь.

Харга удивленно посмотрел на капитана. Сегодня Ваймс вел себя как-то странно.

— Так тебе черный кофе или нет? — уточнил он.

— Очень черный.

— Но как это?

— Что как?

— В безлунную ночь на небе всегда много звезд. Их лучше видно. И горят они очень ярко. Безлунная ночь может быть достаточно светлой.

Ваймс вздохнул.

— Пусть это будет безлунная ночь, когда небо затянуто облаками, — сказал он.

Харга внимательно посмотрел на кофейник.

— Кучевыми или перисто-дождевыми?

— Извини? Что ты спросил?

— Кучевые облака располагаются низко, поэтому от них отражается свет города, понимаешь? Кроме того, свет может отражаться от кристалликов льда…

— Хорошо, хорошо, — сдался наконец Ваймс. — Я хотел сказать, что у безлунной ночи цвет в точности как у твоего кофе. Наливай.

— Слушаюсь, капитан!

— И пончик. — Ваймс схватил Харгу за замызганный передник и подтянул к себе так, что они оказались нос к носу. — Пончик такой пончиковый, как самый обычный пончик, сделанный из муки, воды, одного крупного яйца, сахара, щепотки дрожжей, корицы по вкусу и джема, желе или крысиной начинки в зависимости от национального или видового предпочтения. Все понятно? А не такой пончиковый, как что-либо метафорическое. Просто пончик. Один пончик.

— Пончик.

— Да.

— Так бы и сказал.

Харга отряхнул передник, обиженно посмотрел на Ваймса и отправился на кухню.

— Стой! Именем закона!

— А как зовут закон?

— Откуда мне знать?!

— А почему мы его преследуем?

— Потому что он убегает.

Дуббинс был стражником всего несколько дней, но уже успел понять один важный и основополагающий факт: пройти по улице, не нарушив тот или иной закон, — невозможно. В распоряжение стражника, решившего провести с каким-нибудь гражданином увлекательную беседу, предоставлен целый мешок потенциальных обвинений, начиная с Непреднамеренного Околачивания Груш и заканчивая Неумышленным Оскорблением Чьей-Либо Извращенной Нравственности, Будучи Существом Не Того Цвета/Формы/Вида/Пола.

На мгновение ему в голову пришла мысль, что любого человека, не бросившегося наутек при виде мчащегося на него с огромной скоростью Детрита, можно обвинить в нарушении Акта О Смертельной Глупости от 1581 года. Но сейчас не было времени раздумывать над этим. Кто-то убегал, а они догоняли. Они догоняли, потому что он убегал, а он убегал, потому что они догоняли.

Ваймс расположился за столом с чашкой кофе в руке и принялся рассматривать предмет, найденный на крыше.

Он походил на укороченный вариант флейты Пана — при условии, что Пан был ограничен шестью нотами, причём одинаковыми. Трубочки были сделаны из стали и сварены вместе. По одной стороне шла зазубренная полоса металла, похожая на расплющенную и вытянутую шестеренку, и от предмета сильно пахло фейерверками.

Он осторожно положил его рядом с тарелкой.

После чего изучил рапорт сержанта Колона. Фред Колон явно потратил на его составление кучу времени и, вероятно, пользовался словарем. Рапорт гласил:

«Раппорт сержанта Ф. Колона. Сегодня, 15 августа, прилизительна в 10 часов до полудня, я в сапроваждении капрала С.В.С.Дж. Шноббса праследовал в Гильдию Шуттавских Дел и Баламутства, что на улице Богов, после чего мы имели биседу с клоуном Боффо, каторый сказал, что пакойный клоун Бино был апределено замечен им, клоуном Боффо, когда тот, клоун Бино, выхадил ис Гильдии утром прошлого дня как раз после всрыва {Что есть, по моему мнению, тупиковый переулок, по причине таво что мертвец был мертвым поменьше мере два дня, с чем сагласился капрал С.В.С.Дж. Шноббс, так что кто-то тут заталкивает макароны в уши, не стоит верить человеку, каторый зарабатывает на жизнь, падая на задницу}. После чево мы встретились с доктором Пьеро, каторый придал нам ускорение из Гильдии. Нам кажется, а именно мне и капралу С.В.С.Дж. Шноббсу, што шуты считают, буттобы ва всем повины наемные убивцы, но мы не знаем, почему. Клоун Боффо также сказал нам поискать нос Бино, но нос, когда мы его видели, у него был, поэтому мы спрасили у клоуна Боффо, не имеет ли он ввиду ево фальшивый нос, на што он атветил, что имеет настоящий, а теперь проваливайте. За сим мы и вернулись сюда».

Дело с носом выглядело настоящей головоломкой, скрытой в шараде, зашифрованной в загадке, — по крайней мере, в изложении сержанта Колона. Зачем просить отыскать нос, если тот никуда не терялся?

Ваймс взял в руки рапорт Дуббинса, написанный аккуратным почерком человека, более привычного к сложению рун. И саг.

«О Ваймс, капитан, пазволь же расказ павести, што случилось со мной, младшим констебелем Дуббинсом. Ясным было утро и благародными были помыслы, когда мы праследовали в Алхимиков Гильдию, где событья случились так как я сейчас прапою. И касались они врзывающихся шаров. Што ж о запросе, с каторым мы посланы были, то нам саабщили, будто бумаги лист прилагаемый [прилажение сматри] Леонард Щебатанский сам написал после изчезнув в абстаятелъствах крайне тайных. На листе том аписано, как парашок сотворить парашком № Раз называемый, используемый при феерверков саздании. Главный алхимик же господин Зильберкит рек, мол каждый алхимик знает тот парашок. Чертеш Ружия на палях приведен. Мой кузен Башнелом, каторый краски Леонарду талкал, подтвердил, бутто бы это почерк его и сказал, што Леонард всегда задом вперед писал, потому как был гениален. Я срисовал чертеш и прилагаю его».

Ваймс положил бумаги на стол и прижал их найденным на крыше предметом.

Потом достал из кармана пару свинцовых лепешек.

По словам горгульи, у человека была какая-то странная палка…

Ваймс посмотрел на эскиз. Как заметил Дуббинс, палка была похожа на приклад арбалета с трубкой. Рядом были изображены некие странные механические устройства и пара предметов, состоящих из шести трубочек. Весь эскиз больше смахивал на каракули. Кто-то, возможно этот самый Леонард, читал книгу о фейерверках и машинально делал для себя пометки.

Фейерверки.

Итак… фейерверки? Но фейерверки — это никакое не оружие. Хлопушки делают только «бах». А ракеты хорошо летают, но попасть могут лишь в небо.

Крюкомолот славился своим мастерством в изготовлении всяческих механизмов. Что очень нехарактерно для гномов. Люди считают иначе, но это не соответствует действительности. Гномы умеют обрабатывать металл, это верно, делают хорошие мечи и ювелирные украшения, но не слишком искусны, когда дело касается шестеренок и пружин. Крюкомолот был исключением из правил.

Итак…

Предположим, существует некое оружие. Предположим, оно обладает ни с чем не сравнимыми, странными, ужасающими свойствами.

Нет, это невозможно. В противном случае оно было бы почти у всех — или было бы уничтожено. Оно не могло оказаться в музее-запаснике Гильдии Наемных Убийц. Что обычно выставляют в музеях? Вещи, которые крайне редки, которые не работают или заслуживают, чтобы о них помнили… А какой смысл выставлять на показ фейерверки?

На двери было много замков. Значит… этот запасник был не из тех, в которые пускают всех подряд. Наверное, сначала ты должен стать высокопоставленным наемным убийцей, а потом наступает день, когда главы Гильдии глубокой ночью ведут тебя куда-то и… скажем… скажем…

Непонятно почему, но в этот момент в воображении капитана Ваймса вдруг возникло лицо патриция.

И снова Ваймс ощутил, будто коснулся чего-то необычного, чего-то фундаментального и важного…

— Куда он делся? Куда он подевался?

Они забежали в лабиринт переулков. Дуббинс прислонился к стене, чтобы отдышаться.

— Сюда! — заорал Детрит. — Он побежал по Корсетному переулку!

И дальше бросился в погоню.

* * *

Ваймс поставил на стол чашку.

В него стреляли с расстояния в несколько сотен ярдов — и чуть не попали. Кроме того, убийца успел выстрелить подряд шесть раз, а за это же самое время из арбалета можно выпустить только одну стрелу…

Ваймс снова взял в руки трубочки. Шесть маленьких трубочек — шесть выстрелов. И несколько таких комплектов трубочек можно таскать просто в карманах. И стрелять дальше, быстрее и точнее, чем из любого другого оружия…

Итак. Новый тип оружия. Гораздо более скорострельный, чем арбалет. Наемным убийцам это не понравится. Очень не понравится. Они и луки-то не любят. Предпочитают убивать с близкого расстояния.

Поэтому они решили хранить ружие под замком. Только боги знают, как оно у них оказалось. Это могли знать только старшие наемные убийцы, да и то немногие. Долгое время они передавали друг другу страшную тайну: «Остерегайтесь подобных предметов…»

— Сюда, сюда! Он ушел на Тискающую аллею!

— Стой! Сбавь ход!

— Почему?

— Это — тупик.

Стражники остановились.

Дуббинс знал, что сейчас мозг группы — он. Даже несмотря на то, что Детрит, сияя от гордости, теперь считал кирпичи во всех стенах подряд.

Почему они гнались за этим типом почти через весь город? Потому что он убегал. От стражников нельзя убегать. Воры показывают лицензии. Нелицензированные воры Стражи не больно-то боятся — весь их страх тратится на Гильдию Воров. Наемные убийцы всегда чтут букву закона. А честные люди не бегают от стражников.[142] Если ты убегаешь от Стражи, значит, ты совершил что-то дурное.

Происхождение названия аллеи, к счастью, затерялось во мгле веков, но со временем название это стало вполне соответствовать действительности. По мере того как надстраивались верхние этажи зданий, аллея превращалась в тоннель, и теперь над головой можно было разглядеть лишь клочок неба.

Дуббинс выглянул из-за угла и всмотрелся во мрак.

Щелк, щелк…

Странные звуки доносились из кромешной тьмы.

— Детрит?

— Да?

— У него было оружие?

— Только палка какая-то.

— Но я… я чувствую запах фейерверков.

Дуббинс очень осторожно убрал голову.

Фейерверками пахло в мастерской Крюкомолота. И господин Крюкомолот закончил жизнь с огромной дырой в груди. Чувство выразимого ужаса, ужаса, который намного более конкретен и ужасен, чем невыразимый, постепенно охватило Дуббинса. Это чувство было сродни тому, которое испытываешь, когда играешь по-крупному, а твой противник неожиданно улыбается, и ты вдруг понимаешь, что тебе очень-очень повезет, если ты сохранишь хотя бы рубашку.

С другой стороны… он мог представить себе лицо сержанта Колона. «Сержант, мы преследовали через весь город человека, загнали его в тупик, а потом развернулись и пошли себе своей дорогой…»

Он обнажил меч.

— Младший констебль Детрит?

— Да, младший констебль Дуббинс?

— За мной!

Почему? Ведь эта штуковина наверняка сделана из железа. Десять минут в тигле, и нет проблемы. Почему никто не избавился от подобной крайне опасной вещи? Почему её сохранили?

Но такова природа человека. Некоторые вещи настолько пленяют нас, что мы не в силах их уничтожить.

Капитан Ваймс посмотрел на странные металлические трубочки. Шесть коротеньких круглых трубочек, наглухо закрытых с одного конца. В верхней части каждой трубочки было крохотное отверстие…

Ваймс медленно взял в руку одну из свинцовых лепешек…

* * *

Аллея была извилистой, но переулков от неё не отходило. И по обеим сторонам высились глухие стены. Лишь в самом конце аллеи была дверь, огромная дверь и, судя по виду, очень прочная.

— Где мы? — спросил Дуббинс.

— Не знаю, — ответил Детрит. — Где-то недалеко от доков.

Дуббинс приоткрыл дверь мечом.

— Дуббинс?

— Что?

— Мы прошли семьдесят девять шагов!

— Очень мило.

Из двери вырвался холодный воздух.

— Мясной склад, — прошептал Дуббинс. — Кто-то вскрыл замок отмычкой.

Он скользнул в полумрак и оказался в огромном мрачном помещении с высокими потолками, как в храме, который оно несколько напоминало. Тусклый свет сочился сквозь большие, покрытые льдом окна. С потолка гроздьями свисали туши, выглядящие какими-то странно полупрозрачными. Выдыхаемый Дуббинсом воздух мгновенно превращался в кристаллики льда.

— Ничего себе, — удивился Детрит. — Кажется, это склад фьючерсной свинины на Морпоркской улице.

— Что?

— Я работал здесь раньше, — пояснил тролль. — Почти везде работал. «Уходи, тупой тролль, ты слишком глупый», — мрачно добавил он.

— Отсюда есть выход?

— Главные ворота склада выходят на Морпоркскую улицу. Но здесь месяцами никого не бывает — пока не начинает существовать свинина.[143]

Дуббинс поежился.

— Эй ты, там! — закричал он. — Это Стража! Выходи немедленно.

Между двумя будущими свиными тушами возникла темная фигура.

— Что будем делать? — спросил Детрит.

Фигура подняла нечто похожее на палку, держа её на манер арбалета.

И выстрелила. Что-то маленькое со звоном отскочило от шлема Дуббинса.

Огромная каменная лапа схватила гнома за голову, и Детрит спрятал Дуббинса за своей широкой спиной, а фигура бросилась в сторону, стреляя на бегу.

Детрит заморгал.

Пять дыр рядком протянулись по его нагруднику.

А потом человек выскочил в дверь и захлопнул её за собой.

— Капитан Ваймс?

Он поднял взгляд. Это были капитан Квирк из Дневной Стражи и парочка его людей.

— Да?

— Пойдешь с нами. И сдай меч.

— Что?

— Ты меня плохо расслышал, капитан?

— Эй, Квирк, это же я, Сэм Ваймс! Не будь дураком.

— Я не дурак, потому что захватил с собой людей с арбалетами. Подчеркиваю — людей. Это ты будешь дураком, если станешь сопротивляться аресту.

— О? Я, значит, под арестом?

— Только если не пойдешь с нами…

Патриций ждал его в Продолговатом кабинете, стоя у окна. Только что стихла многоколокольная какофония, отметившая пять часов дня.

Ваймс отдал честь. Со спины патриций походил на плотоядного фламинго.

— А, Ваймс, — сказал тот, не оборачиваясь, — подойди-ка сюда. Что ты видишь?

Ваймс ненавидел всякого рода «упражнения на догадливость», но вынужден был присоединиться к патрицию.

Из окна Продолговатого кабинета открывался вид на половину города, хотя большую часть этого вида составляли крыши и башни. Воображение Ваймса заполнило башни людьми с ружьями в руках. Патриций представлял собой легкую мишень.

— Ну, что ты видишь, капитан?

— Город Анк-Морпорк, сэр, — стараясь сохранять беспристрастное выражение, откликнулся Ваймс.

— И на какие мысли он тебя наводит, капитан?

Ваймс почесал затылок. «Что ж, ты будешь играть в игры со мной, а я — с тобой…»

— Сэр, когда я был маленьким мальчиком, у нас была корова, и однажды она заболела, а в мои обязанности входила чистка стойла, так вот…

— А мне он напоминает часовой механизм, — перебил его патриций. — Большие шестеренки, маленькие шестеренки. Все тикает. Маленькие шестеренки вращаются, большие шестеренки поворачиваются, заметь, с разными скоростями, но машина работает. А это самое главное. Машина продолжает работать. Потому что, если машина сломается…

Он резко повернулся, прошагал к столу своей обычной поступью хищника и сел.

— А иногда в шестеренки попадает маленькая песчинка и нарушает равновесие. Одна маленькая песчинка.

Витинари поднял голову и невесело улыбнулся Ваймсу.

— Я этого не потерплю.

Ваймс вперился в стену.

— Кажется, я приказывал тебе забыть некие недавние события?

— Сэр.

— Тем не менее Стража продолжает лезть в шестеренки.

— Сэр.

— И что прикажешь с вами делать?

— Не могу знать, сэр.

Ваймс внимательно рассматривал стену. Сейчас ему очень не хватало Моркоу. Парень был простоват, но поэтому иногда замечал то, что ускользало от внимания самых проницательных людей. И постоянно высказывал простые идеи, которые потом никак не выходили из вашей головы. Как-то, когда они следовали по улице Мелких Богов, Моркоу спросил у Ваймса: «Вы слышали такое древнее слово «полисмен», сэр? Так раньше называли стражников…» Ваймс, конечно, его слышал, и Моркоу принялся объяснять дальше: ««Полисом» раньше называли город, значит, «полисмен» означает «человек города». Немногие это знают. А слово «политес», тоже древнее слово, на нынешнем языке «вежливость», также произошло от слова «полис». Оно означает правильное поведение человека, живущего в городе».

Человек города… Моркоу вечно придумывал всякие глупости. Например, нелестным прозванием Стражи было «легавые». Ваймс всю свою жизнь свято верил, что стражников называют так потому, что некоторые аморальные типы, такие как капрал Шноббс, частенько бьют заключенных ногами, но Моркоу объяснил, что нет, название пошло от древней, ныне вымершей породы охотничьих щеботанских собак, которые великолепно преследовали добычу.

Моркоу все свое свободное время посвящает чтению книг. Хотя читает неважно. У него возникли бы большие трудности, если бы ему отрубили указательный палец. Зато постоянно. А в выходные дни бродит по Анк-Морпорку…

— Капитан Ваймс?

Ваймс заморгал.

— Сэр?

— Ты даже понятия не имеешь, как трудно сохранить то хрупкое равновесие, в котором пребывает город. Повторюсь ещё раз. Ты больше не должен лезть в дела, касающиеся наемных убийц, гнома и клоуна.

— Сэр.

— Тогда давай сюда свой значок.

Ваймс опустил взгляд на значок.

Он никогда не задумывался о нем. Значок был у него всегда. Не то чтобы эта безделушка имела такую уж важность… Просто значок у него был всегда.

— Мой значок, сэр?

— И свой меч.

Медленно, словно пальцы вдруг превратились в бананы, причём в бананы, не имеющие к нему никакого отношения, Ваймс расстегнул пояс с мечом.

— И значок.

— Гм. Только не значок, сэр.

— Почему?

— Гм. Потому что это мой значок.

— Но ты все равно уходишь в отставку. Сразу после свадьбы.

— Верно.

Их взгляды встретились.

Ваймс просто смотрел. Он не мог найти нужных слов. Как бы это объяснить? Он всегда был человеком со значком. Но останется ли он человеком, если значок у него отберут?

Наконец лорд Витинари сказал:

— Ну хорошо. Кажется, ты женишься завтра в полдень. — Тонкими длинными пальцами он взял со стола тисненное золотом приглашение. — Ладно. Можешь пока поносить значок. Ты уйдешь в отставку с почестями. Но меч остается у меня. И Дневная Стража будет послана в Ярд, чтобы разоружить твоих людей. Я расформировываю Ночную Стражу, капитан. В надлежащее время я назначу другого человека руководить Ночной Стражей — когда сочту это нужным. А до того момента ты и твои люди отправляетесь в бессрочный отпуск.

— Дневная Стража? Толпа…

— Прошу прощения?

— Так точно, сэр. Все понял, сэр.

— И помни: одно нарушение, и значок — мой.

Дуббинс открыл глаза.

— Ты живой? — спросил Детрит.

Гном осторожно снял шлем. На самом краю шлема образовалась выбоина. Жутко трещала голова.

— Похоже на легкое повреждение кожного покрова, — сказал Детрит.

— На что? У-у-у-у. — Дуббинс сморщился. — Кстати, а ты-то как?

Что-то странное произошло с троллем. Дуббинс пока не понимал, что именно, но определенно в нем кроме дырок появилось ещё что-то, что-то незнакомое.

— Полагаю, доспехи меня отчасти защитили, — сказал Детрит и снял лямки нагрудника. Пять свинцовых лепешек застряли на уровне пояса. — Если бы не нагрудник, я мог бы серьезно пострадать. Ведь даже легкая царапина ведет иногда к заражению крови.

— Что с тобой случилось? Ты как-то странно выражаешься.

— Как? Скажи на милость.

— Куда делся твой обычный базар «моя — большой глупый тролль». Ты никогда не изъяснялся так длинно.

— Не уверен, что понимаю тебя.

Дуббинс поежился и затопал ногами, чтобы согреться.

— Давай-ка выбираться отсюда.

Они подошли к двери. Она не открывалась.

— Можешь её выбить?

— Нет. Здесь бы давно ничего не осталось, если бы дверь не была троллестойкой. Извини.

— Детрит?

— Да?

— С тобой все в порядке? Если не считать, что из твоей башки валит пар.

— Я чувствую себя немного…

Детрит заморгал. Зазвенели падающие с ресниц льдинки. Что-то необычное происходило в его черепе.

Мысли, которые раньше лениво бродили по его разуму, внезапно ожили, обрели энергию и блистательное остроумие. Кроме того, их становилось все больше и больше.

— О боги, — пробормотал он, ни к кому особенно не обращаясь.

Это восклицание было столь нехарактерным для тролля, что Дуббинс, конечности которого уже начали неметь от холода, в изумлении уставился на своего напарника.

— Кажется, — сказал Детрит, — я действительно обрел способность мыслить. Как интересно!

— Что ты имеешь в виду?

Детрит почесал затылок, с тролльей головы градом посыпался лед.

— Ну конечно! — воскликнул он, воздев гигантский палец. — Сверхпроводимость!

— Что?

— Понимаешь, кремний в мозгах, но нечистый. Проблема рассеивания тепла. Дневная температура слишком высокая, скорость обработки данных замедляется, если погода становится жарче, мозг совершенно прекращает работу, тролли превращаются в камень до наступления ночи, зато если становится холодней, температура падает, мозг начинает функционировать быстрее и…

— А мне кажется, что я скоро замерзну и умру, — перебил его Дуббинс.

Детрит огляделся.

— Наверху я вижу маленькие застекленные отверстия, — сообщил он.

— Слишком в-выс-со-ко, даж-же ес-сли я вс-стану теб-бе на п-плеч-чи, — заикающимся голосом произнес Дуббинс, оседая на пол.

— Да, но мой план подразумевает выбрасывание из них чего-нибудь в целях привлечения внимания и, следовательно, помощи, — растолковал Детрит.

— Как-кой пл-лан?

— На самом деле я уже разработал двадцать три плана, но именно у этого шансы на успех равны девяносто семи процентам, — с довольным видом сообщил Детрит.

— Н-нам н-неч-чего б-бро-сить, — пробормотал Дуббинс.

— Есть, — сказал Детрит и схватил его за воротник. — Не волнуйся, я очень точно рассчитал траекторию твоего полета. А потом тебе останется только позвать на помощь капитана Ваймса, Моркоу или кого-нибудь ещё.

Слабо протестующий Дуббинс описал дугу в морозном воздухе и вылетел на улицу вместе со стеклом.

Детрит опустился на пол. Жизнь так проста, когда начинаешь думать по-настоящему. А он сейчас думал по-настоящему.

Он был на семьдесят шесть процентов уверен, что температура его тела может упасть ещё примерно на семь градусов. А потом…

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль, оптово-розничный поставщик и всесторонний торговец, долго и мучительно размышлял о торговле этническими продуктами питания. Естественный шаг для развития дела. Торговля сосисками пришла в упадок, а кругом бродят гномы и тролли, карманы которых — или где там тролли хранят свои сбережения — битком набиты деньгами. Деньги в чужих карманах всегда казались Достаблю нарушением нормального порядка вещей.

Обслуживать гномов довольно легко. Крысу-на-палочке приготовить несложно, это довольно резкий скачок в сторону повышения уровня обслуживания, но справиться можно. С сосисками было куда проще.

С другой стороны, тролли, если докопаться до сути вопроса, никаких намеков… так вот, тролли — это всего лишь ходячие камни.

Достабль обратился за советом о тролльей пище к Хризопразу, который тоже был троллем, — правда, по нему теперь и не скажешь, ведь он так долго жил среди людей, что теперь носил костюм и научился, по его словам, всяким цивилизованным штучкам, типа вымогательства, ростовщичества под триста процентов в месяц и всему остальному. Хризопраз, может, и родился в какой-нибудь жалкой пещере на занесенной вечными снегами горе, но ему достаточно было провести в Анк-Морпорке всего пять минут, чтобы мигом ко всему приспособиться. Достабль считал Хризопраза своим другом — вряд ли кому-нибудь хотелось бы быть врагом Хризопраза.

В тот день Себя-Режу решил опробовать новый подход. Он ходил по улицам, широким и узким, со своей тележкой и орал:

— Сосиски! Горячие сосиски! В булочке. Пирожки с мясом! Хватайте, пока горячие!

Это было в некотором роде разминкой. Шансы на то, что какой-нибудь человек съест предлагаемое Достаблем блюдо — если только ему, запертому в доме и голодающему вот уже две недели, не подсунут сосиску под дверь, — в общем, шансы были весьма невелики. Наконец, Достабль воровато огляделся — в доках работало много троллей — и снял крышку с другого лотка.

Что же это такое? Ах да…

— Доломитовые конгломераты! Покупайте доломитовые конгломераты! Марганцевые гранулы! Хватайте, пока… э-э… грануловидные! — На мгновение он замолчал, а потом заорал снова: — Пемза! Пемза! Туф за доллар! Жареный известняк!..

Несколько троллей приблизились и уставились на него.

— Вот ты, сэр, — сказал Достабль, широко улыбаясь самому маленькому троллю, — ты выглядишь… очень голодным. Почему бы тебе не попробовать наш замечательный сланец в булочке? М-м-м! Отведай эти аллювиальные осадки, пальчики оближешь!

У Себя-Режу-Без-Ножа Достабля было несколько скверных черт характера, но видизм в их число не входил. Он любил всех, у кого есть деньги, вне зависимости от цвета и формы руки, их протягивающей. Достабль был сторонником мира, в котором мыслящее существо может ходить гордо, дышать свободно и наслаждаться жизнью, свободой и счастьем, твердо шагая навстречу новой заре. И если на этом самом пути к заре удается уговорить кого-нибудь из мыслящих существ купить продукт Достабля, так это только к лучшему.

Тролль с подозрением осмотрел лоток и взял булочку.

— Б-р-р-р, какая гадость! — рявкнул он. — В ней аммонит. Гадость!

— Извини? — не понял Достабль.

— А этот сланец, — сказал тролль, — черствый.

— Восхитительный и свежий! Как раз такой любила тесать твоя мамочка!

— Да, а этот чертов гранит весь пронизан кварцем, — добавил другой тролль, склонившись над Достаблем. — Кварц засоряет артерии.

Он бросил камень на лоток. Тролли не торопясь побрели прочь, изредка оборачиваясь, чтобы смерить Достабля подозрительными взглядами.

— Черствый? Черствый?! Как он может быть черствым? Это же камень! — закричал Достабль им вслед.

Но потом пожал плечами. Ну и ладно. Настоящий бизнесмен должен с достоинством пережить первое поражение.

Он закрыл крышкой лоток с камнями и открыл другой.

— Пещерная пища! Пещерная пища! Крыса! Крыса! Крыса-на-палочке! Крыса-в-булочке! Хватай, пока мертвые! Отведайте!..

Где-то наверху зазвенело стекло, и в лоток воткнулся младший констебль Дуббинс.

— Не стоило так торопиться, — укоризненно сказал Достабль. — Всем хватит.

— Вытащи меня, — раздался приглушенный голос Дуббинса, торчащего вверх ногами. — Или дай кетчуп.

Достабль схватил гнома за обледеневшие башмаки.

— Только что с гор спустился, да?

— Где мне найти человека, который держит ключи от склада?

— Если тебе понравилась наша крыса, почему бы не попробовать…

В руке Дуббинса, словно по волшебству, возник топор.

— Отрублю ноги по колено.

— ТебенуженГерхардСтелькаизГильдииМясников.

— Хорошо.

— Атеперьпрошуопуститопор.

Дуббинс убежал, поскальзываясь на булыжниках.

Достабль посмотрел на обломки тележки. Шевеля губами, подсчитал убытки.

— Эй! — закричал он вслед гному. — Ты должен мне за три крысы!

Лорд Витинари проводил взглядом капитана Ваймса, и ему стало немножко стыдно. Он не мог понять почему. Конечно, капитану пришлось несладко. Но другого выхода не было…

Патриций достал ключ из шкафчика, стоявшего рядом со столом, и подошел к стене. Его рука коснулась пятна на штукатурке, ничем не отличавшегося от других пятен, но от прикосновения именно к этому сработал потайной механизм и часть стены открылась. Хорошо смазанные петли даже не скрипнули.

Никто не знал всех проходов и тоннелей, спрятанных в стенах дворца; поговаривали, будто некоторые тоннели идут чуть ли не под всем городом. Отчасти в этом была правда: Анк-Морпорк славился своей разветвленной системой подвалов. Человек с киркой, хорошо ориентирующийся на местности, мог пройти куда угодно, нужно было только пробить старые, воздвигнутые давным-давно стены.

Лорд Витинари спустился по нескольким узким лестницам и прошел по коридору к двери, которую отпер ключом.

Помещение это нельзя было назвать темницей, оно было просторным, освещалось несколькими большими, но высоко расположенными окнами. В нем пахло деревянными опилками и клеем.

— Поберегись!

Патриций пригнулся.

Что-то похожее на летучую мышь с треском и жужжанием пролетело над его головой, беспорядочно покружилось в центре комнаты и развалилось на дюжину дергающихся кусков.

— Вот те на, — раздался мягкий голос. — Придется возвращаться к чертежной доске. Добрый день, ваша светлость.

— Добрый день, Леонард, — кивнул патриций. — Что это было?

— Я назвал это «машущим-крыльями-и-летающим-прибором», — ответил Леонард Щеботанский, спускаясь со своей стартовой стремянки. — Работает от скрученных вместе гуттаперчевых полос. Но, боюсь, над изобретением надо ещё поработать.

Леонард Щеботанский был совсем не старым. Он относился к тем людям, которые начинают выглядеть почтенными в возрасте тридцати лет и, вероятно, точно так же будут выглядеть в девяносто. И лысым, если говорить честно, он не был. Просто его голова выросла из волос и возвышалась над ними, как величественный каменный купол над лесом.

Идеи порхают по вселенной туда-сюда. Главная их цель — если у идей, конечно, есть цель — это попасть в нужный ум в нужном месте в нужное время. Они задевают нужный нейрон, возникает цепная реакция, и через короткий промежуток времени кто-то уже щурится от света телевизионных софитов, сам недоумевая, и как это он додумался продавать хлеб в первозданном, донарезанном, виде.

Леонард Щеботанский знал о существовании вдохновляющих идей не понаслышке. Одним из его ранних изобретений стал заземленный ночной колпак, который он придумал в надежде на то, что эти треклятые идеи перестанут оставлять раскаленные добела следы в его измученном воображении. Однако колпак почти не помогал. Леонард из личного опыта знал, как стыдно просыпаться на простынях, испещренных эскизами неизвестных осадных машин и новейших устройств для чистки яблок.

Род Щеботанских был достаточно богат, и молодой Леонард учился во многих школах, откуда вынес огромный мешок разнообразных знаний, несмотря на привычку пялиться в окно и зарисовывать полет птиц. Леонард Щеботанский относился к категории тех несчастных людей, чья судьба — пребывать в неизбывном восхищении миром, его устройством, вкусом, формой и движением…

А лорд Витинари, в свою очередь, восхищался Леонардом, вот почему тот до сих пор был жив. Некоторые вещи настолько выбиваются из себе подобных, что становятся идеальными, и поэтому их не уничтожают, их бережно хранят.

Леонард Щеботанский был примерным заключенным. Чтобы он вел себя смирно, нужно было лишь снабдить его в достаточном количестве досками, проволокой и краской, а также бумагой и карандашами.

Патриций отодвинул стопку чертежей и сел.

— Очень занимательно, — кивнул он. — Что это?

— Мне было интересно попробовать сделать серию рисунков, которые бы рассказывали какую-нибудь историю.

— Забавно, — признал лорд Витинари. — Особенно мне нравится этот тип с крыльями, как у летучей мыши.

— Благодарю. Может, чашку чая? Я немного соскучился по общению, в последнее время почти не вижу людей, кроме того человека, который смазывает петли.

— Я пришел, чтобы…

Патриций замолчал и указал на один из рисунков.

— К нему прилипла какая-то желтая бумажка, — сказал он и попытался её оторвать.

Она отлепилась с едва слышным сосущим звуком и тут же прилипла к его пальцам. На бумажке знакомым неровным почерком Леонарда задом наперед было написано: «агамуБ ялд котемаз: ястежак, театобар».

— О, кстати, — сказал Леонард. — Замечательная штучка. Я назвал её «удобная-бумажка-для-заметок-которая-легко-приклеивается-и-отклеивается».

Патриций немного поиграл с бумажкой.

— А из чего сделан клей?

— Из вареных слизней.

Патриций оторвал бумажку от одной руки, она мгновенно прилипла к другой.

— Вы пришли ко мне по этому поводу? — спросил Леонард.

— Нет, я пришел поговорить о ружии.

— Гм?

— Боюсь, оно исчезло.

— Вот те на. Вы же сказали, что разобрались с ним.

— Я поручил уничтожить его наемным убийцам. Видишь ли, они так кичатся артистичностью своей работы… Одна мысль о том, что кто-то может обладать подобной силой, должна была привести их в ужас. Но эти идиоты не уничтожили его. Решили припрятать. А теперь потеряли.

— Так они не уничтожили его?

— Очевидно нет.

— Но и вы тоже его не уничтожили… Интересно почему?

— Я… э-э, не знаю…

— Не надо было его создавать. А я ведь просто хотел проверить на практике кое-какие принципы — баллистики, простой аэродинамики, химической энергии. Понимаете? Некоторых неплохих сплавов, правда только я считаю их такими. А ещё я очень горжусь придуманной мной системой нарезок. Знаете, специально для этого мне пришлось изобрести достаточно сложный инструмент. Молока? Сахара?

— Нет, благодарю.

— Но ружие уже ищут?

— Наемные убийцы — да, ищут. Только не найдут. Они мыслят не так, как надо.

Патриций взял со стола пачку набросков, все они очень точно изображали человеческий скелет. Во всех подробностях.

— М-да…

— Поэтому я надеюсь только на Стражу.

— То есть на капитана Ваймса, о котором вы как-то упоминали?

Лорду Витинари нравились эти редкие разговоры с Леонардом. Ученый всегда говорил о городе как о другом мире.

— Да.

— И вы сделали все, чтобы он осознал важность задания?

— В некотором роде. Я категорически запретил ему искать ружие. Дважды.

Леонард кивнул.

— А… Кажется… понимаю. Надеюсь, все получится.

Он вздохнул.

— Наверное, нужно было разобрать его, но оно было настолько… законченной вещью. Меня не оставляло странное чувство, будто бы я собираю нечто уже существующее. «Интересно, — думал я, — и как вообще мне в голову пришла подобная идея?» Мне казалось… кощунством, что ли, разбирать его. Это было бы все равно что разобрать человека. Печенья?

— Иногда и человека приходится разбирать, — заметил лорд Витинари.

— Это, конечно, ваша точка зрения, — вежливо сказал Леонард Щеботанский.

— Ты упомянул про кощунство, — промолвил лорд Витинари. — Обычно это понятие применимо к богам и их творениям…

— Я использовал это слово? Бог Ружия? Гм… Вряд ли такой существует.

— Согласен, вряд ли.

Патриций вдруг заерзал, опустил руку и извлек из-под себя какой-то предмет.

— Что это такое? — осведомился он.

— О, а я-то думал, куда он задевался?! — обрадовался Леонард. — Это модель моей вращающейся-и-поднимающейся-в-воздух-машины.[144]

Лорд Витинари крутанул маленький винт.

— И что, будет работать?

— Разумеется, — кивнул Леонард, но потом удрученно вздохнул: — Если найдется человек, обладающий силой десятерых и способный вращать ручку со скоростью около тысячи оборотов в минуту.

Патриций немного успокоился, но лишь с той целью, чтобы ярче выделить грядущий напряженный момент.

— Итак, — сказал он, — по городу бродит человек с ружием. Один раз он уже применил его — успешно. И почти успешно ещё раз. Никто другой не мог изобрести такое же ружие?

— Нет, — ответил Леонард. — Я — гений.

В голосе его не было никакого хвастовства, никакой гордости, слова прозвучали как сухая констатация факта.

— Понятно. Но если ружие уже было изобретено, насколько гениальным нужно быть, чтобы создать по его образу второе такое ружие?

— Гм, нарезка ствола требует значительного мастерства, и механизм курка должен быть идеально сбалансирован… Кроме того, со стволом есть ещё одна хитрость… — Леонард заметил выражение лица патриция и, прервав объяснения, пожал плечами. — Умный человек легко воссоздаст ружие.

— В городе полно умных людей, — заметил патриций. — И гномов. Умных людей и гномов, которые работают с механизмами.

— Мне очень жаль.

— Нет чтобы головой подумать!

— Абсолютно верно.

Лорд Витинари откинулся на спинку стула и воззрился на потолок.

— Представляешь, каким глупцом надо быть, чтобы открыть рыбный ресторан на месте старого храма на Дагонской улице в день зимнего солнцестояния, да к тому же в полнолуние?!

— Таковы люди…

— Я так и не смог выяснить, что же случилось с господином Хонгом.

— Бедняга.

— А ещё эти волшебники… Полные болваны и халтурщики. Увидят торчащую из ткани реальности ниточку, и сразу давай за неё тянуть!

— Ужас.

— А алхимики? Они считают своим гражданским долгом смешивать разные вещества и смотреть что получится.

— Я даже здесь слышу взрывы.

— А потом ещё появляется кто-нибудь вроде тебя…

— Мне правда очень жаль.

Лорд Витинари крутил в руках модель летательной машины.

— Ты мечтаешь о полете, — сказал он вдруг.

— О да. Тогда люди станут действительно свободными. В воздухе ведь нет границ. И войн больше не будет, потому что небо бесконечно. О, какое счастье мы обретем, научившись летать…

Витинари продолжал крутить в руках летательную машину.

— Да, — согласился он, — очень интересные возможности…

— Знаете, я попробовал использовать заводной механизм, и…

— Извини? Я о другом задумался.

— Заводной механизм, ну, для приведения в действие моей машины. И ничего не получилось.

— О.

— У пружины есть предел, как бы туго вы её ни заводили.

— Разумеется. Да. А иногда приходится заводить пружину до упора, — кивнул Витинари. — И молиться, чтобы она не лопнула.

Выражение его лица вдруг изменилось.

— О боги… — прошептал он.

— Простите? — не понял Леонард.

— Его привычка. Он же не ударил по стене! Может, я зашел слишком далеко?..

Детрит сидел на полу, и от него валил пар. Он чувствовал голод, однако есть не хотелось, хотелось думать. По мере того как температура понижалась, повышалась эффективность работы его мозга. Ему необходимо было чем-то заняться.

Он подсчитал количество кирпичей в стене, сначала в двоичной системе, потом в десятичной и, наконец, в шестнадцатеричной. Числа возникали в мозге и проходили сквозь с него с ужасающей послушностью. Он открыл для себя умножение и деление. Затем придумал алгебру — на пару минут это его заняло. А потом он почувствовал, как отступает туман чисел и являются далекие сверкающие вершины многосложных исчислений.

Тролли эволюционировали на возвышенностях, в горной местности, которая прежде всего была холодной. Их кремниевые мозги привыкли работать при низкой температуре. А тепло сырых низменностей замедляло скорость работы мозга и делало троллей бестолковыми. О, тролли, решившие переселиться в город, зачастую были весьма умны, но, оказавшись там, становились тупыми.

Детрита считали слабоумным даже по городским тролльим стандартам. Но это объяснялось лишь тем, что мозг его оптимально работал при температуре, которой не могла похвастать даже самая холодная анк-морпоркская зима.

Однако сейчас температура его мозга приближалась к идеальной. К сожалению, эта температура была лишь незначительно выше той, при которой тролля ждёт верный Смерть.

Часть мозга задумалась над решением данной проблемы. Вероятность спасения существовала, причём шансы были достаточно велики. Но ему придется покинуть склад. А это означало, что он снова поглупеет, и это было так же точно, как E = mc².

Значит, стоит поторопиться.

Он вернулся в мир чисел, настолько сложных, что у них не было значения, только промежуточная точка зрения. И продолжал замерзать в ожидании Смерти.

Достабль добежал до Гильдии Мясников мгновением позже Дуббинса. Огромные красные двери были распахнуты — явно пинком, — сразу за ними сидел на земле маленький мясник и потирал нос.

— Куда он направился?

— Туда.

А в главном зале Гильдии метался кругами верховный мясник Герхард Стелька. Уцепившись за кожаный передник и упершись ногами в могучую грудь мясника, Дуббинс умудрялся размахивать перед лицом Герхарда хорошо наточенным топором.

— Повторяю, либо ты немедленно отдашь мне его, либо я скормлю тебе твой же нос!

Толпа мясников-практикантов старалась не вмешиваться.

— Но…

— Не спорь со мной! Я — офицер Стражи.

— Но ты…

— Так, господин, последний шанс. Давай его сюда!

Стелька мученически прикрыл глаза.

— Но что тебе нужно-то?!

Толпа выжидающе затаила дыхание.

— А, — Дуббинс несколько пришел в себя. — Э-э… А я что, не сказал?

— Нет!

— Знаешь, я был твердо уверен, что сказал.

— Ты ничего мне не сказал!

— О. В общем, мне нужен ключ от склада фьючерсной свинины.

Дуббинс спрыгнул на пол.

— Но зачем?

Перед его носом снова замелькал топор.

— Я же просто спросил, — полным отчаяния голосом попытался оправдаться Стелька.

— Там замерзает до смерти мой товарищ по Страже, — сообщил Дуббинс.

Когда главные ворота наконец открыли, вокруг уже собралась целая толпа зевак. По камням мостовой со звоном запрыгали льдинки, и на улицу вырвался сверххолодный воздух.

Иней покрывал пол и ряды туш, следующих из настоящего в будущее. Тем же инеем была покрыта огромная, вмерзшая в пол глыба, очертаниями напоминающая Детрита.

Совместными усилиями глыбу вытащили на солнечный свет.

— А его глаза так и должны то зажигаться, то гаснуть? — осведомился Достабль.

— Детрит! — закричал Дуббинс. — Ты меня слышишь?

Детрит заморгал. По мостовой запрыгали льдинки.

Он чувствовал, как рассыпается в его сознании чудесная вселенная чисел. Температура, повышаясь, сжирала его мысли, как пламя огнемета — сугроб.

— Скажи же что-нибудь! — закричал Дуббинс.

Башни интеллекта, высящиеся в мозгу Детрита, горели и рушились.

— Эй, посмотрите-ка сюда! — воскликнул один из мясников-практикантов.

Внутренние стены склада были исписаны числами. По оледеневшим камням змеились уравнения, сложные, как нервная система. В какой-то момент математик перешел с чисел на символы, но вскоре и этого оказалось недостаточно. Скобки, словно клетки, заключали гигантские формулы, но сравнивать их с обычными математическими формулами было бы все равно что сравнивать город с картой.

По мере приближения к цели они становились все проще, однако за этой простотой скрывалась неимоверная, поистине спартанская сложность.

Дуббинс, не отрываясь, смотрел на ряды чисел и непонятных знаков. Он знал, что не сможет разобраться в них и за сотню лет.

Иней таял на теплом воздухе.

Когда стены закончились, уравнения переместились на пол. Змеящаяся дорожка шла к тому месту, где обнаружили тролля. Здесь все вычисления свелись к нескольким формулам, которые, казалось, двигались, сверкали и жили собственной жизнью. Это была математика без чисел, незамутненная, чистая, как молния.

В конце дорожки уравнений стоял очень простой знак: «=».

— Равняется чему? — в пространство спросил Дуббинс. — Чему?

Иней окончательно растаял.

Дуббинс вышел на улицу. Окруженный зеваками Детрит сидел в луже воды.

— Накройте же его чем-нибудь! — попросил Дуббинс. — Кто-нибудь, принесите одеяло!

— Ха! — хмыкнул какой-то толстяк. — Ищи дурака, а потом этим же одеялом нам накрываться? Это после тролля?!

— Хм, я тебя понимаю… — кивнул Дуббинс. Он бросил взгляд на нагрудник Детрита. Пять отверстий шли как раз на уровне головы гнома. — Э-э, слушай, могу я тебя попросить? Подойди-ка сюда, а? — окликнул он толстяка.

Тот подмигнул своим дружкам и неторопливо приблизился.

— Пожалуйста, обрати внимание на эти дырки в доспехах, — ткнул пальцем Дуббинс.

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль отличался невероятными способностями к выживанию. Он предчувствовал неприятности, подобно тому как грызуны и насекомые чувствуют близящееся землетрясение. Дуббинс вел себя слишком уж вежливо. А если гном ведет себя вежливо, значит, он копит силы, чтобы потом вести себя очень скверно.

— Я… э… пожалуй, пойду, займусь своими делами… — пробормотал он и попятился.

— Лично я ничего не имею против гномов, — заявил толстяк. — Ну, то есть гномы, они ж почти люди. Только росточком не вышли. Но тролли — не-е-е-т… Они на нас совсем не похожи, верно?

— Простите, простите, дорогу, посторонитесь… — бормотал Достабль, перед тачкой которого люди расступались примерно с той же быстротой, как перед телегой-катафалком.

— Хорошая у тебя кофта, — заметил Дуббинс.

Тачка Достабля, накренившись, завернула за угол. Последние несколько ярдов она преодолела на одном колесе.

— Красивая кофта, — продолжал Дуббинс. — И знаешь, как с ней следует поступить?

Толстяк нахмурился.

— Снять немедленно и отдать троллю, — сказал Дуббинс.

— Ах ты, мелкий…

Толстяк схватил Дуббинса за кольчугу и дернул вверх.

Рука гнома мелькнула как молния.

Несколько секунд мужчина и гном представляли собой интересную и абсолютно неподвижную картинку.

Дуббинс был поднят почти до уровня лица толстяка и теперь с интересом наблюдал, как наполняются слезами его глаза.

— Опусти меня, — велел гном. — Медленно и ласково. Если я испугаюсь, то могу непроизвольно дернуть рукой.

Толстяк послушался.

— А теперь сними кофту… Хорошо… Передай… Спасибо.

— Топор… — просипел толстяк.

— Топор? Какой топор? А, мой топор? — Дуббинс опустил взгляд. — Ну и ну. Даже не заметил, как достал его. Мой топор… Так вот в чем дело.

Толстяк пытался стоять на цыпочках. Из глаз его градом катились слезы.

— Этот топор, — продолжил Дуббинс, — что интересно, можно метать. Я три года подряд был чемпионом Медной горы. За одну секунду могу достать его и расщепить ветку в тридцати ярдах. Причём за своей спиной.

Он сделал шаг назад. Толстяк с облегченным вздохом опустился на каблуки.

Дуббинс поправил кофту на плечах тролля.

— Давай, — сказал он, — поднимайся. Домой пора.

Тролль с трудом поднялся.

— Сколько пальцев я показываю? — спросил Дуббинс.

Детрит прищурился.

— Два и один? — произнес он неуверенно.

— Сойдет, — кивнул Дуббинс. — Для начала.

* * *

Опершись на барную стойку, господин Сыр смотрел на капитана Ваймса, который вот уже целый час сидел неподвижно. В «Ведре» привыкли к серьезным любителям залить за воротник, которые пьют без удовольствия, но с твердой решимостью никогда больше не трезветь. Однако это было что-то новенькое. Тавернщик уже начал слегка беспокоиться. Только покойника ему не хватало.

В таверне больше никого не было. Он повесил передник на гвоздь и поспешил в штаб-квартиру Ночной Стражи, но в дверях столкнулся с Моркоу и Ангвой.

— Очень рад вас видеть, капрал Моркоу, — обрадовался он. — Поторопитесь, там капитан Ваймс…

— Что с ним такое?

— Не знаю. Но выпил он безумно много.

— Я думал, он бросил!

— Полагаю, — осторожно сказал господин Сыр, — это несколько не соответствует действительности.

Сцена где-то неподалеку от Каменоломного переулка.

— А куда мы идём?

— К кому-нибудь, кто может тебя осмотреть.

— Только не к гномьему лекарю.

— Должен же быть кто-то, кто знает, как накладывать на раны быстросхватывающийся цемент — или что ещё вы там с собой делаете? Ты и должен так сочиться?

— Не знаю. Прежде никогда не сочился. Где мы?

— Не знаю. Прежде никогда здесь не бывал.

Прямо рядом с этим кварталом сосредоточился район скотных дворов и скотобоен. Это подразумевало, что тут не могли жить никакие другие живые существа, кроме троллей, для которых запахи органических веществ столь же ощутимы, как, скажем, запах гранита для людей. Есть даже такая старая шутка: тролли живут рядом со скотным двором? А как же запах? О, скот не возражает…

Глупая шутка. Тролли не пахнут, вернее, пахнут, но учуять их могут только другие тролли.

Здания здесь выглядели, э-э, несколько тяжеловесно. Они были построены для людей, но потом перестроены для троллей, а это означает расширение дверей и заколачивание окон. Вечер ещё не наступил. Троллей нигде не было видно.

— Гм, — сказал Детрит.

— Пошли, верзила, — велел Дуббинс, таща за собой Детрита, как буксир — танкер.

— Младший констебль Дуббинс?

— Да?

— Ты — гном. А это — Каменоломный переулок. Попадешь в большую беду, если тебя здесь увидят.

— Мы — городские стражники.

— Для Хризопраза это полный копролит.

Дуббинс огляделся.

— Кстати, а кто у вас тут выступает в роли лекарей?

В дверном проеме возникла морда тролля. Потом появилась ещё одна, и ещё, и ещё…

То, что Дуббинс принял за кучу мусора, на поверку оказалось троллем.

Вдруг выяснилось, что их со всех сторон окружают тролли.

«Я — стражник, — подумал Дуббинс. — Так всегда говорил сержант Колон. Перестань быть гномом и будь стражником. Вот кто я такой. Не гном. Стражник. Мне выдали значок в виде щита. Я — Городская Стража. У меня есть значок.

И очень не помешало бы, если б он был побольше».

Ваймс тихо сидел за столом в углу «Ведра». Перед ним лежали несколько листов бумаги и какие-то металлические предметы, но смотрел он неотрывно на свой кулак. Кулак был сжат так сильно, что костяшки аж побелели.

— Капитан Ваймс? — окликнул Моркоу и помахал рукой перед его глазами.

Никакой реакции.

— Сколько он выпил?

— Пару рюмок виски, больше ничего.

— Всего? — удивился Моркоу. — И чтобы так подействовало? Разве что на пустой желудок, но…

Ангва указала на горлышко бутылки, торчащее из кармана Ваймса.

— Сомневаюсь, что он пил на пустой желудок, — сказала она. — Думаю, сначала он доверху заполнил его алкоголем.

— Капитан Ваймс? — снова позвал Моркоу.

— Что он держит в руке? — спросила Ангва.

— Не знаю. Плохо. Таким я его ещё не видел. Пошли. Собери бумаги и все прочее, а я возьму капитана.

— Он не расплатился за выпивку, — встрял господин Сыр.

Ангва и Моркоу разом обернулись к тавернщику.

— Может, за счет заведения? — радушно предложил господин Сыр.

Дуббинса окружала стена троллей. Лучшего описания не найти. Но сейчас в окаменелых позах троллей чувствовалось скорее удивление, чем угроза, — наверное, примерно такое же чувство должны испытать собаки, обнаружив вдруг неспешно прогуливающуюся по псарне кошку. Однако, когда они в конце концов осознают, что перед их глазами — гном (или в другой ситуации — кошка), ситуация изменится за считанные секунды.

— Это что такое? — наконец отреагировал один из троллей.

— Он — стражник. Так же, как и я, — ответил Детрит.

— Он — гном.

— Он — стражник.

— То, что он наглец, это точно, — сказал приземистый тролль и ткнул Дуббинса в спину пальцем.

Остальные тролли подошли поближе.

— Считаю до десяти, — предупредил Детрит. — И если к тому времени какой-нибудь тролль не займется своим тролльим делом, он станет очень огорченным троллем.

— Ты — Детрит, — встрял один особенно широкий тролль. — Все знают, что ты — тупой тролль. Ты записался в Стражу, потому что тупой и не умеешь считать до…

Бам.

— Один, — сказал Детрит. — Два… Три. Четыре… Пять. Шесть…

Поверженный тролль таращился на него с удивлением.

— Это Детрит, и он считает.

Что-то вдруг просвистело, и от стены рядом с головой Детрита отскочил топор.

По улице наступали гномы. Вид у них был грозный и решительный. Тролли разбежались.

Дуббинс кинулся навстречу гномам.

— Вы что задумали? — закричал он. — Совсем рехнулись?

Один из шедших впереди гномов указал дрожащим пальцем на Детрита.

— Это что такое?

— Он — стражник.

— А мне кажется, тролль. Взять его!

Дуббинс сделал шаг назад и достал топор.

— Я знаю тебя, Рукисила. Что ты задумал?

— Тебя долго не было, стражник, — ответил Рукисила. — Стража говорит, что Рьода Крюкомолота убил тролль. И они задержали этого тролля!

— Нет, все совсем не так…

За спиной Дуббинса раздался какой-то шум. Вооружившись для битвы с гномами, тролли вернулись. Детрит выступил им навстречу.

— Если какой-нибудь тролль сделает хоть шаг, — предупредил он, — я начну считать.

— Крюкомолот был убит человеком, — сказал Дуббинс. — Капитан Ваймс…

— Стража задержала тролля! — стоял на своем гном. — Ходячие истуканы!

— Камнесосы!

— Монолиты!

— Пожиратели крыс!

— Ха! — воскликнул Детрит. — Я совсем недолго пробыл как человек, а вы мне уже совсем надоели, тупые тролли. Что, по-вашему, говорят о вас люди, а? Эти дикари совсем не умеют вести себя в большом городе, бродят повсюду с дубинами, начинают молотить всех подряд, только им что-то взбредет в ту штуку, которая у них на плечах.

— Мы — стражники, — сказал Дуббинс. — Наша обязанность — охранять мир.

— Вот иди и охраняй его где-нибудь в другом месте, пока он нам не понадобится! — рявкнул Рукисила.

— Это не долина Кум, — продолжал Детрит.

— Вот это точно! — заорал какой-то гном из толпы. — Сейчас мы вас видим!

Гномы и тролли продолжали подходить с обоих концов улицы.

— А как бы поступил в такой ситуации капрал Моркоу? — шепотом спросил Дуббинс.

— Он сказал бы: «Вы плохие и рассердили меня, прекратите, будьте умницами».

— И все мгновенно разошлись бы?

— Да.

— А что случится, если мы так скажем?

— Будем искать наши головы в канаве.

— Думаю, ты прав.

— Видишь тот переулок? Очень хороший переулок. Он говорит нам: «Привет, вы уступаете по численности… 256 плюс 64 плюс 8 плюс 2 плюс 1 к одному. Ныряйте в меня, и побыстрее».

Чья-то дубина отскочила от шлема Детрита.

— Побежали!

Стражники бросились в переулок. Противоборствующие армии проводили их взглядами и, моментально позабыв о разногласиях, бросились в погоню за беглецами.

— Куда он ведет?

— Не знаю. Но, наверное, подальше от тех, кто за нами гонится.

— Мне нравится этот переулок.

Тем временем их преследователи, попытавшись одновременно вбежать в узкий проход между стенами, куда с трудом мог протиснуться один тролль, вдруг поняли, что толкаются со своими смертельными врагами, и начали колотить друг друга, развязав самую быструю, самую ожесточенную и, кроме того, самую узкую битву в истории города.

Взмахом руки Дуббинс остановил Детрита и осторожно выглянул из-за угла.

— Кажется, мы в безопасности, — подвел итог он. — Осталось только выйти с другой стороны и вернуться в штаб-квартиру.

Он повернулся, но поздно. Он не видел, как тролль, сделав шаг вперед, временно исчез из мира людей.

* * *

— О нет, — простонал сержант Колон. — Он же обещал, что больше не притронется к выпивке! Смотрите, он высосал целую бутылку!

— Бутылку чего? Пойла Джимкина Пивомеса? — поинтересовался Шнобби.

— М-м, не думаю. Он все ещё дышит. Помогите-ка перенести его.

Ночная Стража столпилась вокруг своего капитана. Моркоу поместил Ваймса на стул в центре комнаты.

Ангва вытащила из кармана Ваймса бутылку и посмотрела на этикетку.

— «Подлиная Настаячая Горная Роса Достабля», — прочитала она. — Он точно умрет! Здесь написано: «Крепость — сто пятьдесят градусов»!

— Обычный рекламный трюк Достабля, — махнул рукой Шнобби. — Брешет он все.

— Но куда девался его меч? — спросила Ангва.

Ваймс открыл глаза. Первым, что он увидел, было встревоженное лицо Шнобби.

— А-а-аргх! — сказал он. — Меч? Ну его! Пусть з’бирает! Ура!

— Что? — удивился Колон.

— Нет Стражи! Больше нету! Все идут…

— Кажется, он немного пьян, — сказал Моркоу.

— Пьян! С’всем не пьян! Как смешь ты звать меня п-пьяным, если я трезв как зеркало?

— Дайте ему кофе, — подсказала Ангва.

— Думаю, наш кофе ему не поможет, — покачал головой Колон. — Шнобби, слетай-ка в «Толстую Салли», в Брюходавном переулке, и принеси чашку их «специального клатчского». Только не в металлической кружке, запомни.

— Пр’валивайте все! — вдруг опомнился Ваймс. — Бах! Бах!

— Госпожа Сибилла очень разозлится, — покачал головой Шнобби. — Он ведь обещал завязать.

— Капитан Ваймс? — позвал Моркоу.

— Гм?

— Сколько пальцев я показываю?

— Гм?

— Тогда сколько рук?

— Четыре?

— Ну дает, я много лет его таким не видел, — удивился Колон. — Дайте-ка я попробую. Капитан, хотите выпить?

— Ему определенно не стоит больше…

— Заткнись, я знаю что делаю. Хотите выпить, капитан?

— Гм?

— Раньше он всегда отчетливо говорил «да»! — заявил Колон. — Думаю, будет лучше отнести капитана в его комнату.

— Я помогу, — сказал Моркоу.

Он легко поднял Ваймса и забросил на плечо.

— Неприятное зрелище, — нахмурилась Ангва, когда они прошли по коридору и стали подниматься по лестнице.

— Он пьет только тогда, когда чувствует себя подавленным, — возразил Моркоу.

— А почему он чувствует себя подавленным?

— Иногда потому, что не выпил.

Псевдополис-Ярд когда-то был резиденцией рода Овнецов. Сейчас второй этаж занимали ночные стражники. У Моркоу была здесь своя комната. Шнобби к этому времени сменил целых четыре комнаты, переезжая всякий раз, когда больше не мог отыскать пол. У капитана Ваймса тоже была своя комната.

Была — более или менее. Трудно сказать точно. Даже заключенный пытается тем или иным способом оставить в камере след своего пребывания, но Ангва никогда ещё не видела такой нежилой комнаты.

— Он здесь живет?! — изумилась она. — О боги.

— А ты что ожидала увидеть?

— Не знаю. Что угодно. Что-нибудь. Только не ничего.

В комнате стояла безрадостная железная койка. Пружины и матрац так провисли, что образовали своего рода форму, заставлявшую любого человека, который вознамерился прилечь на кровать, сразу принять положение для сна. Были ещё раковина и разбитое зеркало над ней. На раковине лежала бритва, направленная острой стороной в сторону Пупа, — Ваймс, как и многие другие, верил, что таким образом она дольше останется острой. Был ещё коричневый деревянный стул с рваным соломенным сиденьем. Небольшой сундучок стоял у ножки койки.

И все.

— Должен быть хотя бы половик, — пожала плечами Ангва. — Картина на стене. Хоть что-то.

Моркоу положил Ваймса на кровать, где тот сразу устроился в матрасной яме.

— А у тебя в комнате что-нибудь есть? — поинтересовалась Ангва.

— Да. У меня есть чертеж в разрезе шахты № 5. Очень интересный пласт. Я помогал его разрабатывать. Есть ещё книги и всякие вещи. Но капитан никогда не был домоседом.

— Но здесь нет даже свечки.

— Он говорил, что добирается до койки по памяти.

— Ни украшений, ничего…

— Под кроватью лежит кусок картона, — сообщил Моркоу. — Мы с ним шли по Филигранной улице, когда он его нашел. Капитан ещё сказал тогда: «Клянусь чем угодно, в этом куске месячный запас подметок». Он был очень доволен.

— Он что, даже не может позволить себе купить новые башмаки?

— М-м, сложный вопрос. Я знаю, что госпожа Сибилла как-то предложила купить ему столько новых башмаков, сколько он захочет, а он даже немного обиделся. Видимо, он хочет как можно дольше носить старые башмаки.

— Но ты же можешь купить башмаки, хотя получаешь меньше, чем он. А ещё ты посылаешь деньги домой. Он, наверное, все свои деньги пропивает, идиот.

— Вряд ли. Насколько мне известно, он не прикасался к спиртному вот уже много месяцев. Госпожа Сибилла перевела его на сигары.

Ваймс громко захрапел.

— И как ты можешь им восхищаться?! — фыркнула Ангва.

— Он очень хороший человек.

Ангва откинула ногой крышку деревянного сундучка.

— Вообще-то, это немного неприлично, — попытался остановить её Моркоу.

— Я просто посмотрю, — ответила Ангва. — Законом это не запрещается.

— На самом деле, в соответствии с актом о Частной Жизни от 1467 года…

— Здесь только старые башмаки и прочая ерунда. И какие-то бумаги…

Она наклонилась и достала из сундучка грубо сделанную записную книжку — вернее, это была пачка неровных клочков бумаги, вложенных между картонными обложками.

— Это же вещи капитана…

Ангва пролистала несколько страниц. И открыла рот от удивления.

— Ты только посмотри. Неудивительно, что у него вечно нет денег!

— Ты это о чем?

— Он тратит их на женщин! Никогда бы не подумала! Посмотри на эту запись. Четыре за одну неделю!

Моркоу заглянул через её плечо. Ваймс чихнул.

На странице витиеватым почерком Ваймса было написано:

«Гаспожа Гафкин, Котлетная улица: 5$

Гаспожа Суматохинс, Паточная улица: 4$

Гаспожа Бордо, переулок Виксона: 4$

Аннабелъ Карри, Кассовая улица: 2$».

— Эта Аннабель Карри, видимо, плохо старалась, — заметила Ангва, — раз получила всего два доллара.

Она почувствовала, как в комнате вдруг похолодало.

— Наверное, — очень медленно произнес Моркоу. — Особенно учитывая то, что ей всего девять лет.

Одной рукой он крепко сжал её запястье, а другой попытался вырвать книжку.

— Эй, отпусти меня.

— Сержант! — крикнул Моркоу через плечо. — Не мог бы ты подняться сюда, буквально на минуту?

Ангва попыталась вырваться. Рука Моркоу оставалась неподвижной, как железная балка.

Заскрипела под весом Колона лестница, потом распахнулась дверь.

Сержант держал щипцами очень маленькую чашечку.

— Шнобби принес ко… — начал было он, но замолчал.

— Сержант, — сказал Моркоу, глядя Ангве в лицо, — младший констебль Ангва хотела бы узнать, кто такая госпожа Гафкин.

— Вдова Долговязого Гафкина? Она живет на Котлетной улице.

— А госпожа Суматохинс?

— С Паточной? Она берет белье в стирку. — Сержант Колон переводил взгляд с Моркоу на Ангву, тщетно пытаясь понять, что происходит.

— А госпожа Бордо?

— Это вдова сержанта Бордо, она продает уголь…

— А Аннабель Карри?

— Он все ещё ходит в благотворительную школу для бедных, учрежденную, если не ошибаюсь, Язвительными Сестрами Семирукого Сека. — Колон нервно улыбнулся Ангве, по-прежнему ничего не понимая. — Она — дочь капрала Карри, он служил в Страже задолго до того, как…

Ангва посмотрела на лицо Моркоу. Оно было непроницаемым.

— Это все вдовы стражников? — спросила она.

Он кивнул.

— И одна сирота.

— Жизнь — суровая штука, — согласился Колон. — Пенсия вдовам не полагается, понимаешь?

Он переводил взгляд с Моркоу на Ангву.

— Что-нибудь не так?

Моркоу отпустил запястье Ангвы, повернулся, убрал книжку в сундучок и закрыл крышку.

— Все нормально, — сказал он.

— Э-э, я прошу прощения… — начала было Ангва, но Моркоу, казалось, не слышал её.

Повернувшись к Колону, он кивнул:

— Дай ему кофе.

— Но… четырнадцать долларов… это же почти половина его жалования!

Моркоу взял вялую руку капитана и попытался разжать кулак, однако даже в бессознательном состоянии капитан слишком крепко сжимал пальцы.

— Вернее, это и есть половина его жалования!

— Интересно, что он в ней так сжимает? — спросил Моркоу, не обращая внимания на её слова. — Может, какую улику?

Он взял чашку с кофе и приподнял Ваймса за воротник.

— Выпейте это, капитан, — сказал он, — и все станет намного… отчетливей.

Клатчский кофе обладает даже более сильным отрезвляющим действием, чем неожиданно полученный конверт от налогового инспектора. На самом деле истинные ценители кофе предусмотрительно напиваются, прежде чем прикоснуться к нему, потому что клатчский кофе мгновенно возвращает вас в трезвое состояние, а если вы чуть переборщите, переводит на другую сторону, туда, где сознанию человека находиться не следует. Стражники сошлись во мнении, что капитан Ваймс перебрал как минимум пару лишних рюмок, а значит, чтобы он протрезвел, следовало влить в него хорошую двойную порцию кофе.

— Осторожно… осторожно… — Моркоу позволил нескольким каплям кофе просочиться между губ капитана.

— Послушай, я… — снова начала Ангва.

— Забыли, — не оборачиваясь, бросил Моркоу.

— Я только…

— Я же сказал, забыли.

Ваймс открыл глаза, бросил взгляд на мир и закричал.

— Шнобби!

— Да, сержант.

— Ты что купил, «рыжий пустынный специальный» или «кудрявый горный простой»?

— Рыжий пустынный, сержант, потому что…

— Предупреждать надо. Лучше принеси… — он посмотрел на искаженное ужасом лицо Ваймса. — …Полстакана виски Пивомеса. Мы послали его слишком далеко.

Стакан был принесен и влит. Постепенно Ваймс расслабился.

Его кулак разжался.

— О боги! — воскликнула Ангва. — У нас есть бинты?

Небо казалось маленьким белым кругом.

— Куда это мы попали, напарник? — спросил Дуббинс.

— В пещеру, напарник.

— Под Анк-Морпорком нет пещер, напарник. Он стоит на суглинках.

Дуббинс пролетел почти тридцать футов, но удар был смягчен тем, что он приземлился на голову Детрита. Тролль сидел в окружении обломков гнилых досок в… самой настоящей пещере. Вернее, как решил Дуббинс, когда его глаза немножко привыкли к темноте в выложенном камнем тоннеле.

— Я ничего не сделал, — попытался оправдаться Детрит. — Просто стоял, а в следующее мгновение — хрусть, и все унеслось куда-то вверх.

Дуббинс наклонился и поднял обломок доски. Тот был очень толстым. И очень гнилым.

— Мы провалились куда-то сквозь что-то, — заявил он и провел ладонью по стене тоннеля. — Хорошая кладка. Очень хорошая.

— А как мы выберемся?

Путь наверх был закрыт. До потолка тоннеля не мог дотянуться даже Детрит.

— Я думаю, как-нибудь выйдем, — сказал Дуббинс.

Он понюхал воздух, который оказался промозглым. Гномы очень хорошо ориентируются под землей.

— Туда, — указал он и зашагал вперед.

— Дуббинс?

— Да?

— Никто мне не говорил, что под городом есть тоннели. Никто не знает о них.

— Ну и что?

— Выхода нет. Выход одновременно является входом, а если никто не знает об этих тоннелях, значит, входа нет. И выхода тоже.

— Но должны же они куда-то вести.

— Наверно.

Черный ил образовал некое подобие дорожки по дну тоннеля. Стены были покрыты слизью, это говорило о том, что в недавнем прошлом тоннель был заполнен водой. Кое-где со стен свисала гниющая плесень, тускло освещающая древнюю кладку.[145]

Настроение Дуббинса постепенно улучшалось. Под землей гномы всегда чувствуют себя лучше.

— Мы должны найти выход, — заявил он.

— Верно.

— Слушай… а почему ты записался в Стражу?

— Ха! Моя подруга Рубина сказала, что я должен найти настоящую работу, если хочу жениться. Сказала, что не желает выходить за тролля, которого все считают никчемным и тупым, как короткий обрубок деревяшки. — Голос Детрита эхом разносился в темноте. — А ты?

— Мне стало скучно. Я работал на своего шурина Занудингссона. У него было свое, очень выгодное дело. Он поставлял в гномьи рестораны особое блюдо — жаренных крыс, внутри которых были разного рода предсказания. Но мне показалось, что не гномье это дело…

— А по-моему, непыльная работенка…

— Да, но многие клиенты были очень недовольны предсказаниями.

Дуббинс остановился. Изменение в потоке воздуха сообщило ему о том, что впереди находится другой, более широкий тоннель.

И действительно, тоннель вышел в другой, гораздо более широкий. На полу лежал толстый слой ила, по которому бежал тонкий ручеек. Дуббинсу показалось, что он услышал, как в темноте разбегаются крысы, — во всяком случае, он искренне надеялся, что это были крысы. Ему даже показалось, что он слышит шум города, едва различимый, перепутанный и приглушенный толщей земли.

— Похоже на храм какой-то, — сказал он, и его голос разнесся далеко по тоннелю.

— На стене что-то написано, — заметил Детрит.

Дуббинс разглядел глубоко вырубленные в камне буквы.

— ВИА КЛОАКА, — сказал он. — Гм-м. «Виа» — так в старину называли улицу или дорогу. «Клоака» означает…

Он всмотрелся в темноту.

— Это канализационная труба.

— А что такое канальязационная труба?

— Ну, это то же самое… Куда тролли ходят избавляться от… э-э, всякого внутреннего мусора? — спросил он.

— На улицу, — ответил Детрит. — Так велит богиня Гиена-Ги.

— В общем, это… подземная улица для… всякого рода отходов, — пояснил Дуббинс. — Не подозревал, что в Анк-Морпорке есть канализация.

— Может, Анк-Морпорк тоже не знает, что в Анк-Морпорке она есть? — предположил Детрит.

— Верно. Ты прав. Это место очень древнее. Мы находимся в кишечнике земли.

— В Анк-Морпорке даже у дерьма есть своя улица! — восхитился Детрит. — Вот уж действительно, город неограниченных возможностей.

— Здесь тоже что-то написано. — Дуббинс счистил слизь. — «Цирон IV уделал меня», — прочел он вслух. — Цирон — это ведь один из древних королей, верно? Эй… а знаешь, что это значит?

— Это значит, что со вчерашнего дня здесь никого не было, — сказал Детрит.

— Нет! Этому месту… этому месту более двух тысяч лет. Возможно, мы первые люди, оказавшиеся здесь с…

— Со вчерашнего дня, — закончил за него Детрит.

— Со вчерашнего дня? Да что ты заладил?! При чем здесь вчерашний день?

— Следы ещё свежие, — сказал Детрит.

И ткнул пальцем вниз.

По грязи шли чьи-то следы.

— Ты уже сколько времени в Анк-Морпорке? — спросил Дуббинс, которому вдруг стало как-то очень неуютно в тоннеле.

— Девять лет. Это количество лет, которые я здесь прожил. Девять, — с гордостью повторил Детрит. — И это только одно из многих чисел, до которых я теперь могу досчитать.

— А ты когда-нибудь слышал о тоннелях под городом?

— Нет.

— Но кто-то о них все-таки знает.

— Да.

— Что будем делать?

Ответ был очевидным. Они последовали за таинственным человеком в склад фьючерсной свинины и едва не погибли. Потом оказались в эпицентре маленькой войны и едва не погибли. А теперь они находились в таинственном тоннеле, где обнаружили свежие следы. Если капрал Моркоу или сержант Колон спросят потом: «И что же вы сделали?» — что им ответить? «Мы повернулись и пошли своей дорогой?» Никогда!

— Следы ведут туда, — Дуббинс ткнул пальцем, — а потом возвращаются. Но обратный след не такой глубокий, как след, э-э, тудашний. И обратный след идёт сверху. Значит, тот, кто оставил следы, был тяжелее, когда уходил, и легче, когда возвращался, так?

— Так, — согласился Детрит, наконец разобравшись в хитросплетениях логики.

— А это значит…

— Он похудел?

— Он что-то нес и оставил это что-то… где-то там.

Они всмотрелись в темноту.

— И мы сейчас пойдем и найдем это что-то? — спросил Детрит.

— Думаю, да. Ты как себя чувствуешь?

— Нормально.

Несмотря на то что они были представителями разных видов, в их воображении возникла одна и та же картина: вспышка и свинцовая пробка, свистящая сквозь подземную тьму.

— Он вернулся, — сказал Дуббинс.

— Да, — кивнул Детрит.

Они снова всмотрелись в темноту.

— Ну и денек выдался, — покачал головой Дуббинс.

— Верно.

— Слушай, мне все хотелось спросить… на случай… ну, вдруг мы… а я так и не узнаю… что там случилось, на складе свинины? Ты проделал такие сложные вычисления! Зачем?

— Я… не знаю. Просто… я вдруг взял и увидел.

— Увидел что?

— Все. Все до конца. Все числа в мире. И я мог их сосчитать.

— И чему они равнялись?

— Числа не могут равняться… Нам сержант объяснял. Равняются стражники, солдаты… Как числа могут равняться? Какой ты все-таки глупый гном!

Последнее замечание Дуббинс решил пропустить мимо ушей. Он махнул троллю рукой, и они двинулись по тоннелю вперед — навстречу неизведанному будущему.

Следы привели их к более узкому и низкому тоннелю, в котором тролль едва мог выпрямиться. Но вскоре они дошли до тупика. Упавший с потолка камень перегородил путь, у завала громоздились горы всевозможных отходов. Дальше идти было некуда, но это не имело значения, потому что они нашли то, что искали, хотя, если разобраться, именно это они совсем не искали.

— Вот те на, — буркнул Детрит.

— Определенно, — согласился Дуббинс и осмотрелся по сторонам. — Знаешь, — сказал он, — мне кажется, обычно эти тоннели заполнены водой.

Они находились значительно ниже уровня реки.

Потом он снова посмотрел на находку. Находка совсем не радовала.

— По-моему, нас ждут большие неприятности, — нахмурился он.

— Это его значок, — покачал головой Моркоу. — Ничего себе. Он так сжал кулак, что значок разрезал ему всю руку.

* * *

Официально Анк-Морпорк построен на суглинках, а на самом деле он построен в основном на Анк-Морпорке. Его строили, сжигали, заливали водой и перестраивали столько раз, что фундаментами становились старые подвалы и засыпанные дороги — ископаемые кости и мусор предыдущих Анк-Морпорков.

А под всем этим в кромешной темноте сидели тролль и гном.

— Что теперь?

— Оставим его здесь и позовем капрала Моркоу. Он наверняка знает, что делать.

Детрит оглянулся на то, что лежало сзади.

— Не нравится мне это, — сказал он. — Неправильно оставлять его здесь.

— Верно. Ты прав. Но ты — тролль, а я — гном, по-твоему, что будет, если люди увидят, как мы тащим такое по улицам?

— Будет большая беда.

— Правильно. Пошли, посмотрим, куда ведут следы, уходящие отсюда.

— А что, если мы вернемся, а его уже не будет? — спросил Детрит, поднимаясь на ноги.

— С чего бы? Мы идём по следам, так что, если тот, кто его сюда положил, вернется… В общем, мы с ним никак не разминемся.

— Хорошо. Я рад, что ты это сказал.

Ваймс сидел на краю кровати, и Ангва перевязывала ему руку.

— Капитан Квирк? — спросил Моркоу. — Неудачный выбор.

— Майонез Квирк, — встрял Колон. — Полный идиот.

— Он что, толстый, жирный и масляный? — поинтересовалась Ангва.

— И от него пахнет яйцами, — кивнул Моркоу.

— Перья на шлеме, — сказал Колон, — и нагрудник, в который можно смотреться.

— Ну, у Моркоу такой же, — заметил Шнобби.

— Да, но разница в том, что Моркоу начищает свой нагрудник потому, что… ему нравятся красивые чистые доспехи, — объяснил Колон, защищая товарища. — А Квирк начищает свой потому, что полный идиот.

— Он закрыл дело, — сообщил Шнобби. — Я слышал об этом, когда ходил за кофе. Арестовал тролля Углеморда. Знаешь его, капитан? Чистильщик сортиров. Кто-то видел его рядом с Заиндевелой улицей незадолго до того, как убили гнома.

— Углеморд — здоровенный тролль, — возразил Моркоу. — Он ни за что бы не протиснулся в ту дверь.

— Но у него был мотив, — сказал Шнобби.

— Да?

— Да. Крюкомолот был гномом.

— Это не мотив.

— Для тролля — мотив. Как бы то ни было, если он не сделал это, вероятно, сделал что-то другое. Уж очень много улик против него.

— Каких улик? — спросила Ангва.

— Он — тролль.

— Это не улика.

— Для капитана Квирка — улика, — ухмыльнулся сержант.

— Он наверняка что-то да совершил, — повторил Шнобби.

Этими словами он только повторял точку зрения патриция на преступление и наказание. Если совершено преступление, должно последовать наказание. Если процесс наказания осуществляется именно над тем преступником, который и совершил данное преступление, это можно считать счастливой случайностью; если нет, сойдет любой преступник. Так как каждый человек обязательно в чем-нибудь да виноват, правосудие в итоге все равно торжествует.

— Этот Углеморд вообще-то гнусный тип, — признал Колон. — Правая рука Хризопраза.

— Да, но он не мог убить Рьода, — указал Моркоу. — И та нищенка — как она сюда вписывается?

Ваймс сидел и тупо таращился в пол.

— А вы что думаете, капитан? — спросил Моркоу.

Ваймс пожал плечами:

— Кого это волнует?

— Ну, вас, например. И вас всегда это волновало. Мы не можем позволить, чтобы какой-то там…

— Послушайте меня, — едва слышно произнес Ваймс. — Предположим, мы найдем того, кто убил гнома и клоуна. И девчонку. Ничего ведь не изменится. Все насквозь прогнило.

— Что прогнило, капитан?

— Все. С таким же успехом можно пытаться вычерпать колодец решетом. Пускай убийцы разбираются. Или воры. А потом он поручит это дело, скажем, крысам. Почему нет? Мы ведь для этого не годимся. Мы должны просто бродить по городу, звонить в колокольчик и кричать: «Все спокойно!»

— Но ведь не все спокойно, капитан, — не сдавался Моркоу.

— Ну и что? Когда это имело значение?

— Ну и ну, — пробормотала Ангва. — Кажется, в него влили слишком много кофе…

— Завтра я ухожу в отставку, — сказал Ваймс. — Двадцать пять лет на улицах…

Шнобби попытался нервно рассмеяться, но передумал, когда сержант, не двигаясь с места, схватил его руку и мягко, но многозначительно заломил её за спину.

— …И какая от этого польза? Что хорошего я совершил? Стоптал кучу башмаков? В Анк-Морпорке нет места для стражника! Кого волнует, что хорошо, а что плохо? У нас есть наемные убийцы, воры, тролли и гномы. Не хватает только какого-нибудь короля — и все станет совсем замечательно!

Остальные члены Ночной Стражи в немом смущении рассматривали свою обувку. А потом Моркоу сказал:

— Говорят, лучше один раз зажечь свечу, чем вечно проклинать темноту, капитан.

— Что? — Ярость Ваймса была неожиданной, как раскат грома. — И кто же это говорит? Когда это было правдой? Никогда! Так говорят люди, не обладающие ни силой, ни властью изменить что-либо, это не более чем слова, а слова никогда ничего не меняют…

Кто-то постучал в дверь.

— Квирк явился, — сказал Ваймс. — Вы должны сдать оружие. Ночная Стража расформирована. Нам не нужны стражники, сующие нос во все дыры и нарушающие общественный порядок. Открой дверь, Моркоу.

— Но… — начал было Моркоу.

— Это приказ. Возможно, ни на что другое я не гожусь, но я ещё могу приказать тебе открыть дверь, так что открывай!

Квирка сопровождали с полдюжины дневных стражников. С арбалетами. Поскольку дело было несколько щекотливым и касалось собратьев по оружию, стражники несколько опустили арбалеты. Но поскольку дневные стражники все же не были полными идиотами, арбалеты были сняты с предохранителей.

На самом деле Квирк не был скверным человеком. У него просто отсутствовало воображение. Всю свою жизнь он имел дело со всякого рода скользкими личностями, а человек слабый волей-неволей впитывает в себя грязь, которая его окружает. Многие занимаются работой, которая им либо не по силам, либо не по душе, но каждый реагирует по-своему. Некоторые становятся пугливыми, любезными личностями, другие превращаются в квирков. Сам Квирк действовал в соответствии с принципом: неважно, прав ты или ошибаешься, главное — гнуть свою линию. Можно сказать, что в Анк-Морпорке нет расовых предрассудков. Когда вокруг тебя шатается столько гномов и троллей, на цвет кожи других людей внимания как-то не обращаешь. Но Квирк был из числа тех, кто считает естественным произносить слово «негр» с двумя «г» и через букву «и».

Шлем его украшал роскошный плюмаж.

— Входите, входите, — махнул рукой Ваймс. — Мы все равно ничего не делаем.

— Капитан Ваймс…

— Все в порядке. Я знаю. Ребята, сдайте ему оружие. Это приказ, Моркоу. Один казенный меч, одну пику или алебарду, одну дубинку, один арбалет. Сержант Колон, я ничего не забыл?

— Нет, сэр.

Моркоу замялся буквально на мгновение:

— Мой казенный меч лежит на стеллаже.

— А что у тебя на ремне? — осведомился Квирк.

Моркоу ничего не ответил. Лишь слегка изменил позу. Бицепсы натянули кожу его куртки.

— Да, казенный меч. Все правильно, — быстро произнес Квирк и отвернулся.

Он был одним из тех людей, кто предпочитает отступить перед сильным противником и беспощадно атаковать слабого.

— А где этот камнесос? — спросил он. — И голова-булыжник?

— А, — догадался Ваймс, — ты, наверное, имеешь в виду представителей дружественных нам мыслящих видов, которые предпочли связать свою судьбу с жителями города?

— Я имею в виду гнома и тролля! — рявкнул Квирк.

— Не имею ни малейшего понятия, — весело ответил Ваймс.

Ангве даже показалось, что капитан вдруг снова запьянел — если, конечно, возможно запьянеть от отчаяния.

— Не можем знать, сэр, — доложил сержант Колон. — Не видели их весь день.

— Должно быть, дерутся в Камнеломном переулке, как и все остальные, — сказал Квирк. — Таким типам доверять нельзя. Уж кому-кому, а вам бы следовало это знать.

«Прозвища вроде «камнесос» и «голова-булыжник» наверняка очень оскорбительны, — подумала Ангва, — но быть причисленным капитаном Квирком к «таким типам»… По сравнению с этим любые клички сойдут за выражение вселенского братства». К своему глубокому удивлению, она вдруг поняла, что не может отвести взгляд от сонной артерии капитана Квирка.

— Дерутся? — удивился Моркоу. — Почему?

— А кто его знает.

— Дайте-ка подумать, — нахмурился Ваймс. — Может, это имеет отношение к некоему незаконному аресту? Может, это случилось потому, что некоторым наиболее неугомонным гномам нужен только повод, чтобы напасть на троллей? Как думаешь, Квирк?

— Очень в этом сомневаюсь, Ваймс.

— Молодец. Городу нужны такие люди.

Ваймс встал.

— Я ухожу, — объявил он. — Увидимся завтра. Если оно, конечно, наступит.

И вышел, громко хлопнув дверью.

Зал был огромным. Размерами он напоминал городскую площадь. Через каждые несколько ярдов стояла колонна, поддерживающая потолок. От зала во всех направлениях и на нескольких уровнях расходились тоннели. Из многих тоннелей текла, струилась или капала вода, собирающаяся сюда из бесчисленных подземных ручейков и ключей.

Это и было проблемой. Вода смыла все следы с каменного пола тоннеля.

Дуббинс огляделся. Судя по всему, самый широкий тоннель, тот, что почти наглухо забит мусором и илом, уходит в сторону устья…

Дуббинсу почти нравилось здесь. Запахи практически отсутствовали, если не считать влажной, подкаменной затхлости. Кроме того, здесь было прохладно.

— Я живал в гномьих горах и повидал немало подземных залов, — сказал Дуббинс, — но, должен признаться, это нечто.

Его голос гулким эхом разнесся по огромному помещению.

— Правильно, — согласился Детрит. — Тут как все обстоит? Были бы мы в горах, это был бы гномий подземный зал, а так это действительно нечто.

— Ты что-нибудь видишь там, наверху?

— Нет.

— Мы могли пройти мимо выхода на поверхность и ничего не заметить.

— Да, — согласился тролль. — Запутанная проблема.

— Детрит?

— Да?

— Знаешь, а здесь внизу, на холоде, ты снова стал умнее.

— Правда?

— Может, воспользуешься моментом и придумаешь, как нам отсюда выбраться?

— Будем копать? — предложил тролль.

В тоннелях встречались выпавшая из стен каменная кладка. Но таких мест было немного — тоннели были построены качественно…

— У нас нет лопаты, — напомнил Дуббинс.

Детрит кивнул.

— Дай мне свой нагрудник.

Тролль приложил его к стене и несколько раз ударил кулаком. Нагрудник приобрел форму лопаты.

— До поверхности далеко, — указал Дуббинс.

— Но мы знаем направление, — возразил Детрит. — Либо копать, либо сидеть здесь остаток жизни и жрать крыс.

Дуббинс замялся. Идея была не лишена привлекательности…

— Без кетчупа, — добавил Детрит.

— Кажется, всего в нескольких шагах отсюда я видел несколько выпавших камней, — торопливо сообщил гном.

Капитан Квирк оглядел штаб-квартиру с таким видом, будто сделал всей обстановке громадное одолжение, изволив осмотреть её.

— Приятное местечко, — заметил он. — Думаю, мы сюда переедем. Это лучше, чем казармы рядом с дворцом.

— Но здесь квартируем мы! — воскликнул сержант Колон.

— Значит, придется потесниться, — ухмыльнулся капитан Квирк.

Он посмотрел на Ангву. Её взгляд начинал действовать ему на нервы.

— Будут и другие перемены, — добавил он.

За его спиной со скрипом приоткрылась дверь, и в комнату проковыляла маленькая, но крайне вонючая дворняга.

— Но лорд Витинари ещё не объявил, кто станет новым командиром Ночной Стражи, — сказал Моркоу.

— Правда? Мне почему-то кажется, это всяко будет не один из вас, — ответил Квирк. — И мне кажется, что Стражи объединят. А ещё мне кажется, что здесь царит бардак. Многовато всякой шушеры стало в Страже…

Он снова кинул взгляд на Ангву. Его очень тревожило то, как она на него смотрела.

— И мне кажется… — хотел было продолжить Квирк, но тут заметил пса. — Вы только посмотрите! — заорал он. — Собаки в штаб-квартире Стражи!

Он сильно пнул Гаспода и ухмыльнулся, когда тот с визгом юркнул под стол.

— А как быть с нищенкой? С Леттицией Ниббс? — спросила Ангва. — Её тролль не убивал. Так же как и клоуна.

— Нужно уметь видеть общую картину, — нравоучительно изрек Квирк.

— Господин капитан, — раздался из-под стола тихий голос, который услышала только Ангва, — у тебя чешется задница.

— Общую картину? — переспросил сержант Колон.

— И думать не о себе, а о городе, — сказал Квирк, переступив с ноги на ногу.

— Сильно чешется, — продолжал голос из-под стола.

Капитан поежился.

— Зудит, зудит, зудит, — не утихал голос.

— Я имею в виду, есть важные вещи, а есть, э-э, нет, — пробормотал Квирк. — Черт!

— Что-что?

— Ужасно свербит.

— В общем, я не собираюсь торчать здесь весь день, — торопливо проговорил Квирк. — Все. Вы. Прибудете. Ко мне. Завтра в полдень…

— Свербит, зудит, свербит…

— Кру-у-угом!

Дневная Стража выскочила из помещения, замыкал строй, подпрыгивая и поеживаясь, капитан Квирк.

— Ну и ну, что это с ним? Вылетел как ошпаренный, — удивился Моркоу.

— Понятия не имею, — честно промолвила Ангва.

Они посмотрели друг на друга.

— Значит, вот и все? — сказал Моркоу. — Нет больше Ночной Стражи?

Обычно в библиотеке Незримого Университета тихо. Шаркают ноги бродящих между стеллажами волшебников, иногда академическую тишину нарушает кашель, периодически — достаточно редко — раздается предсмертный крик неосмотрительного студента, который не отнесся к старинной магической книге с той осторожностью, которой она заслуживала.

Рассмотрим же орангутанов.

Во всех мирах, удостоенных их присутствия, бытует мнение, что орангутаны умеют разговаривать, но предпочитают этого не делать, чтобы люди не заставили их работать (возможно, на телевидении). И все-таки они умеют разговаривать. Дело лишь в том, что они разговаривают на своем, орангутаньем, языке. А люди, как правило, слышат только себя.

Библиотекарь Незримого Университета решил в одностороннем порядке внести свой вклад в обеспечение взаимопонимания людей и орангутанов. И приступил к составлению орангутано-человеческого словаря. Он работал над ним уже три месяца.

Задача оказалось не из простых. Пока он дошел только до «У-ук».[146]

Библиотекарь сидел в книгохранилище, где было чуть попрохладнее.

Как вдруг услышал чье-то пение.

Орангутан вынул ручку из пальцев ступни и прислушался.

Человек решил бы, что не верит своим ушам. Орангутаны более разумны. Если вы не верите собственным ушам, то чьим тогда ушам вы поверите?

Под землей кто-то пел. Вернее, пытался петь.

Хтонические голоса выводили нечто следующее:

— Отолоз, отолоз. Отолоз. Отолоз, отолоз…

— Послушай, ты… тролль! Эта самая простая песня в мире. А теперь вместе: «Золото, Золото, Золото, Золото».

— Золото, Золото, Золото, Золото…

— Да нет, это уже второй куплет!

Кроме того, слышались ритмичные звуки, будто кто-то копал землю и отбрасывал камни.

Библиотекарь немного поразмыслил над услышанным. Итак… гном и тролль. Он относился к обоим видам с куда большим уважением, чем к человеку. Во-первых, заядлыми читателями ни гномы, ни тролли не были. Библиотекарь с благосклонностью относился к чтению в целом, но читатели действовали ему на нервы. Было нечто кощунственное в том, как они брали книги с полок и изнашивали слова своим чтением. Ему нравились люди, которые любили и уважали книги, а самое лучшее проявление этих чувств, по мнению библиотекаря, — это оставить книги на полках, где им и предназначено находиться самой природой.

Приглушенные голоса звучали ближе.

— Золото, Золото, Золото…

— А теперь ты поешь припев!

С другой стороны, есть же и нормальный вход в библиотеку.

Он проковылял к стеллажам и снял с полки основополагающий труд Горботюльпа «Уништожение Насекомьих». Целых две тысячи страниц.

* * *

Ваймс шёл по Лепешечной улице и чувствовал себя веселым и беспечным. Издалека до него доносились отчаянные вопли внутреннего Ваймса, но он предпочитал не обращать на них внимания.

Быть настоящим анк-морпоркским стражником и при этом оставаться в здравом уме — невозможно. Ты не мог оставаться безразличным к происходящему. А проявить в Анк-Морпорке хоть какую-нибудь заботу о ближнем — это примерно то же самое, что открыть банку с мясом посреди стаи пираний.

Каждый поступал по-своему. Колон просто старался не думать, Шнобби наплевал на все, новички ещё слишком мало прослужили, поэтому пока ничего не поняли, а Моркоу… Моркоу был самим собой.

Каждый день в этом городе умирают сотни людей, чаще — в результате самоубийства. Так какая разница — несколькими больше, несколькими меньше?

Рядом с особняком госпожи Овнец стояли несколько карет, а сам дом, казалось, был оккупирован родственницами различных категорий и Взаимозаменяемыми Эммами, которые что-то пекли и что-то начищали. Ваймс проскользнул мимо них более или менее незамеченным.

Госпожу Овнец он нашел в драконьем сарае. Она была в своих обычных резиновых сапогах и противодраконьих доспехах. Сибилла убирала навоз и, вероятно, пребывала в счастливом неведении относительно царящей в особняке суматохи.

Услышав скрип двери, она подняла голову.

— А, это ты. Ты рано сегодня, — сказала госпожа Овнец. — Мне до чертиков надоела суета, и я решила спрятаться здесь. Но скоро придется вернуться, переодеться и…

Увидев его лицо, она резко прервалась.

— Что-нибудь случилось?

— Я пришел насовсем.

— Правда? На прошлой неделе ты сказал, что дослужишь до самого конца. Тебе это будет даже приятно.

«От старушки Сибиллы ничего не утаишь», — подумал Ваймс.

Она похлопала его по руке.

— Я рада, что все закончилось, — сказала она.

Капрал Шноббс ворвался в штаб-квартиру и захлопнул за собой дверь.

— Что? — спросил Моркоу.

— Все очень плохо, — сказал Шнобби. — Говорят, тролли планируют маршем пройти к дворцу и освободить Углеморда. По городу бродят толпы гномов и троллей, приключений ищут. И попрошайки. Леттиция пользовалась известностью. Кроме того, на улицах полно народа из других Гильдий. Город сейчас, — добавил он многозначительно, — очень похож на бочку с порошком № 1.

— Как вы относитесь к идее ночевки на открытой местности? — вдруг спросил Колон.

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Если сегодня ночью кто-нибудь поднесёт к чему-нибудь спичку, то прощай, Анк, — буркнул сержант. — В таких случаях обычно мы закрываем городские шлюзы. Но в реке сейчас всего несколько футов воды.

— Чтобы потушить пожары, вы затопляли город? — удивилась Ангва.

— Ага.

— Есть ещё кое-что, — продолжил Шнобби. — Люди бросались в меня разной гадостью!

Моркоу наконец оторвался от разглядывания стены, достал из кармана потрепанную черную книжечку и принялся перелистывать страницы.

— Слушайте, — спросил он несколько отстраненным голосом, — а не было ли особо злостного нарушения закона и порядка?

— Было. И продолжается вот уже лет четыреста, — тут же ответил Колон. — Сам Анк-Морпорк — это особо злостное нарушение всех законов и порядков.

— Я имею в виду более злостного, чем обычно. Это очень важно. — Моркоу перевернул страницу и зашевелил губами.

— А бросаться всякими отбросами? По-моему, более злостно нарушить закон нельзя, — встрял Шнобби.

Моркоу оглядел задумчивые лица напарников.

— Вряд ли нам удастся прилепить сюда такой ярлык, — с сомнением промолвил Колон.

— Ко мне-то все прекрасненько прилипло, — возразил Шнобби. — И даже за воротник затекло.

— А почему они в тебя бросались? — спросила Ангва.

— Потому что я — стражник, — объяснил Шнобби. — Гномы невзлюбили Стражу из-за убийства господина Крюкомолота, тролли ненавидят Стражу из-за ареста Углеморда, а обычные люди озлоблены на Стражу, потому что вокруг полно неуправляемых гномов и троллей.

Кто-то яростно замолотил в дверь.

— А вот и разъяренная толпа, — сказал Шнобби.

Моркоу открыл дверь.

— Это совсем не разъяренная толпа, — сообщил он.

— У-ук.

— Это орангутан и гном без сознания. А с ними — тролль. Кстати, орангутан очень сердит, если тебе, Шнобби, от этого легче.

Вилликинс, дворецкий госпожи Овнец, приготовил горячую ванну. Ха! Завтра он будет его, капитана Ваймса, дворецким, и эта ванна тоже будет его.

Ванна совсем не походила на те старые сидячие корыта, в которых плескаешься рядом с камином, чтобы вода не остыла. В особняке госпожи Овнец дождевая вода собиралась с крыши и, после того как из неё отфильтровывались голуби, направлялась к древнему гейзеру, заменяющему нагревательную систему. Потом по стучащим и стонущим свинцовым трубам она достигала пары могучих бронзовых кранов, из которых и выливалась в эмалированную ванну. На огромном пушистом полотенце были разложены здоровенные жесткие щетки, мыло трех сортов и губка.

Рядом с ванной терпеливо ждал Вилликинс, слегка напоминающий увешанный полотенцами «змеевик».

— Да? — осведомился Ваймс.

— Его светлость… то есть отец её светлости… он любил, когда ему терли спинку, — объяснил Вилликинс.

— А ты пойдешь и поможешь старому гейзеру поддерживать температуру воды, — твердо сказал Ваймс.

Оставшись в одиночестве, он первым делом сорвал с себя нагрудник и зашвырнул далеко в угол. За ним последовала кольчуга, потом — шлем, кошелек и различные кожаные и матерчатые предметы, которые обычно отделяют стражника от окружающего мира.

После чего Сэмюель Ваймс с некоторой робостью погрузился в пену.

— Попробуйте мыло, мыло должно помочь, — посоветовал Детрит.

— Сиди смирно, понял? — сказал Моркоу.

— Вы же мне голову отвинчиваете!

— Намыльте ему голову.

— Намыль себе голову!

Наконец со странным звуком шлем был снят с головы Дуббинса.

Появилась голова, щурящаяся от яркого света. Потом глаза отыскали библиотекаря, и Дуббинс зарычал.

— Он ударил меня по башке!

— У-ук.

— Он говорит, что ты так внезапно выскочил из-под пола… — перевел Моркоу.

— И это что, причина, чтобы бить меня по башке?

— У некоторых существ, которые вылезают из-под пола в Незримом Университете, совсем нет головы, — заметил Моркоу.

— У-ук!

— Или этих голов сотни. Куда вы там копали?

— Не куда. А откуда. Мы пытались выкопаться, и все потому, что…

Моркоу откинулся на спинку стула и стал внимательно слушать.

— Выстрелил в вас? — переспросил он.

— Причём пять раз, — с довольным видом подтвердил Детрит. — Я обязан доложить о порче казенного нагрудника. Задник остался цел и невредим, его защитило моё тело и тем самым сберегло ценное для города имущество стоимостью в три доллара.

Моркоу стал слушать дальше.

— Канализация? — задал он ещё один вопрос.

— Это похоже на целый город, только подземный. Мы видели высеченные на стенах короны и прочие таинственные рисунки.

Глаза Моркоу загорелись.

— Это значит, что канализация восходит к временам, когда у нас были короли! А потом мы постоянно надстраивали и надстраивали город, совершенно забыв, что находится там, внизу…

— Гм. Внизу находится не только это, — перебил его Дуббинс. — Мы… нашли там кое-что ещё.

— И что же?

— Лучше бы мы его не находили, — вставил гном.

— Вам это не понравится, — сказал Детрит. — Это очень плохо, совсем плохо, даже хуже, чем плохо.

— Мы решили не трогать его, оставить все как есть, — продолжил Дуббинс. — А вдруг это улика? Вы должны сами все осмотреть.

— Начнется ужасный переполох, — сообщил тролль.

— И что же такое вы там нашли?

— Если мы вам скажем, вы обзовете нас глупыми этническими шутниками, — ответил Детрит.

— Так что лучше сами посмотрите, — закончил Дуббинс.

Сержант Колон оглядел собравшихся стражников.

— Что, мы все должны идти? — несколько встревожено спросил он. — Э-э… А может, оставить здесь нескольких старших офицеров? Вдруг что непредвиденное случится?

— На тот случай, если что-нибудь случится здесь? — уточнила Ангва. — Или на тот случай, если что-нибудь случится там?

— Со мной пойдут младший констебль Дуббинс и младший констебль Детрит, — объявил Моркоу. — Думаю, другим стоит остаться в штаб-квартире.

— Но это может быть опасно! — воскликнула Ангва.

— Это и будет опасно, — кивнул Моркоу. — Если мы найдем того, кто стрелял в стражников.

Сэмюель Ваймс вытянул ногу и открыл большим пальцем кран горячей воды.

Раздался почтительный стук в дверь, и в ванную прослужился Вилликинс.

— Не желает ли господин ещё чего-нибудь?

Ваймс задумался.

— Госпожа Овнец сказала, что выпить господин не пожелает, — добавил Вилликинс, словно читая его мысли.

— Правда?

— Абсолютная, господин. Однако у меня есть превосходная сигара.

Он поморщился, когда Ваймс откусил сигарный кончик и выплюнул его на пол, но услужливо поднес спичку.

— Спасибо, Вилликинс. Кстати, как тебя зовут?

— Как зовут, господин?

— Я имею в виду, как тебя называют люди, когда узнают поближе?

— Вилликинс, господин.

— О. Ну, хорошо. Можешь идти, Вилликинс.

— Слушаюсь, господин.

Ваймс лежал в теплой воде. Внутренний голос все не унимался, но Ваймс упорно не обращал на него внимания. «Как раз сейчас, — бормотал голос, — ты следовал бы по улице Мелких Богов, мимо той части старой городской стены, у которой можно остановиться и спокойно выкурить самокрутку, спрятавшись от ветра…»

Чтобы заглушить эти мысли, он принялся во весь голос петь.

Впервые за многие тысячелетия похожие на вытянутые пещеры канализационные тоннели под городом отзывались эхом на человеческие и почти человеческие голоса.

— Хай-хо…

— …Хай-хо…

— У-ук, у-ук, у-ук…

— Дурость какая!

— Извини, не могу удержаться. А все потому, что я — почти гном. Мы любим петь под землей. Это у нас с рождения.

— Хорошо. А почему он поет? Он же примат.

— Он почти человеческая особь.

Они захватили с собой факелы. Тени прыгали по колоннам огромного зала и ныряли в многочисленные тоннели. Моркоу шёл вперед бодрым, пружинящим шагом — несмотря на то что в темноте их могли поджидать страшные опасности.

— Поразительно! Виа Клоака упоминается в некоторых старых книгах, но все считали, что такой улицы не существует! Превосходное мастерство. Вам очень повезло, что уровень воды в реке упал так низко. Судя по виду, все тоннели обычно заполнены водой.

— Так я и говорил, — кивнул Дуббинс. — Заполнены водой.

Он настороженно взглянул на пляшущие тени, которые порождали на противоположной стене причудливых и кошмарных тварей — странных двуногих животных, сверхъестественных подземных существ…

Моркоу вздохнул.

— Детрит, убери руки от факела, — велел он.

— У-ук.

— Что он сказал?

— Он сказал: «Покажи мою самую любимую — уродского кролика», — перевел Моркоу.

Крысы шуршали в темноте. Дуббинс постоянно озирался. Ему все ещё мерещились фигуры, наставляющие на него странного вида трубки…

Потом он пережил несколько тревожных моментов, когда потерял след на мокрых камнях, но вскоре нашел его у подернутой плесенью стены. А потом он увидел узкий тоннель и свою метку на камне.

— Уже близко, — сказал Дуббинс, передавая Моркоу факел.

Моркоу исчез.

Они слышали, как он шлепал по грязи, потом раздался удивленный присвист, а потом воцарилась тишина.

Моркоу появился опять.

— Подумать только! — воскликнул он. — Вы знаете, кто это?

— Он похож на… — начал было Дуббинс.

— На большие неприятности, — закончил за него Моркоу.

— Теперь понимаешь, почему мы оставили его здесь? — спросил Дуббинс. — Тащить по улицам человеческий труп, особенно в такое время… И особенно этот труп.

— Я тоже так подумал, — вставил Детрит.

— Правильно, — похвалил Моркоу. — Молодцы. Наверное, пусть он полежит тут ещё немножко, а мы сходим за мешком. И… никому ни слова.

— Кроме сержанта и всех остальных, — сказал Дуббинс.

— Нет… Даже им не стоит ничего говорить. Они… будут сильно нервничать.

— Как скажешь, капрал.

— Ребята, мы имеем дело с очень больным человеком.

Некий подземный свет озарил сознание Дуббинса.

— А, — догадался он. — Ты подозреваешь капрала Шноббса, капрал?

— Все гораздо хуже. Пошли, пора выбираться отсюда. — Моркоу бросил взгляд в сторону огромного зала с колоннами. — Дуббинс, есть соображения, где мы находимся?

— Очень похоже, что под дворцом.

— Я тоже так подумал. Конечно, тоннели расходятся во все стороны…

Взволнованные мысли Моркоу неслись во весь опор, пока не затерялись, свернув на какую-то проселочную дорогу.

Даже во время такой сильной засухи в тоннелях оставалась вода. Она попадала сюда из подземных ключей или просачивалась с поверхности. Отовсюду слышались всплески и шум капель. И холодный, промозглый воздух…

Впрочем, здесь было бы очень даже мило — если бы не присутствие печального скрюченного трупа, в котором весь мир признал бы клоуна Бино.

Ваймс вытерся. Вилликинс приготовил ему халат с кружевными манжетами. Ваймс надел его и прошел в гардеробную.

С этим он тоже встречался впервые. Подумать только, у богатых имеются специальные комнаты для одевания! И одежда, которую следует носить, когда ты направляешься в комнату для одевания, чтобы одеться…

Там его уже ждал новый камзол. На сей раз — очень щегольский, красно-желтый…

…Примерно сейчас он патрулировал бы улицу Паточной Шахты…

…К камзолу прилагалась шляпа. С роскошным плюмажем.

Ваймс покорно облачился в камзол, даже шляпу надел. И движения его со стороны казались вполне уверенными — пока вы не понимали, что капитан всячески избегает встречаться глазами со своим отражением в зеркале.

Стражники по-прежнему сидели в штаб-квартире. Царило всеобщее уныние. Сейчас они были не на Службе. Такого никогда раньше не случалось — раньше они всегда были на Службе.

— Может, в картишки перекинемся? — весело спросил Шнобби и достал из потайных глубин вонючего мундира засаленную колоду.

— Ты ещё вчера ободрал всех на месячное жалование, — ответил сержант Колон.

— Я даю вам шанс отыграться!

— Да, только у тебя на руках всегда пять королей, Шнобби.

Шнобби перетасовал карты.

— Забавно… — сказал он. — Короли… такое впечатление, они повсюду.

— А самое любимое их место — у тебя в рукаве.

— Да нет, я не о том. В Анке есть Королевский проезд, есть короли в картах, мы получаем Королевский Шиллинг, когда вступаем в Стражу. Кругом короли, кроме как на золотом троне во дворце. Я вот что хочу сказать… будь у нас король, такого бардака не приключилось бы.

Моркоу смотрел в потолок, сосредоточенно нахмурив брови. Детрит пересчитывал свои пальцы.

— О да! — хмыкнул сержант Колон. — И пиво стоило бы пенни за пинту, и деревья расцвели бы снова, а свиньи начали летать. Конечно. Стоит кому-нибудь в этом городе споткнуться, как все начинают твердить, что этого никогда не случилось бы, будь у нас король. Жаль, нет с нами капитана Ваймса, уж он бы тебя взгрел за подобные разговорчики.

— Люди слушались бы короля, — не унимался Шнобби.

— Ваймс сказал бы, что ни к чему хорошему это бы не привело, — продолжал Колон. — Он такого же мнения и о волшебстве. От подобных разговоров капитан просто бесится.

— А откуда вообще берутся короли? — вдруг спросил Детрит.

— По-моему, кто-то должен распилить какой-то камень, и тогда… — припомнил Колон.

— Ага! Опять антикремниенизм!

— Ты все перепутал, будущий король должен вытащить из камня меч, — сказал Шнобби.

— А как он узнает, есть в камне меч или нет? — недоверчиво спросил Колон.

— Ну, меч, он же… торчит из камня, верно?

— Значит, его может утащить первый встречный? В этом городе нельзя оставлять ценные вещи на виду у всех.

— Только законный король может вытащить меч из камня, понимаешь? — Шнобби постепенно начал раздражаться.

— Замечательно, — кивнул Колон. — Теперь я все понимаю. Конечно. Стало быть, законного короля определяют заранее, до того как тот вытащит меч? По-моему, слегка нечестная игра. Кто-то там подготавливает фальшивый полый булдыган, сажает туда гнома, который держит конец меча щипцами, пока не подойдет нужный парень…

Муха побилась в оконное стекло, полетала по комнате и села на балку, где и была разрублена пополам небрежно брошенным топором Дуббинса.

— У тебя нет души, Фред, — покачал головой Шнобби. — А лично я бы не возражал стать рыцарем в сверкающих доспехах. Так поступает король, если ты оказал ему важную услугу, — он производит тебя в рыцари.

— Ночной стражник в дрянных доспехах — вот предел твоего амплюя, — ввернул чужеземное словечко Колон и гордо огляделся. — Нет, чтобы я уважал какого-то типа только за то, что он вытащил из камня меч?! Да какой он король! А вот тот, кто сумел этот меч засунуть в камень, причём без подделки, по-настоящему засунуть, такой человек… он мог бы быть настоящим королем.

— Такой человек был бы уже тузом, — парировал Шнобби.

Ангва зевнула.

Динь-динь-дилинь…

— А это что такое? — удивился Колон.

Моркоу качнулся вперед вместе со стулом, порылся в кармане и достал бархатный мешочек, который перевернул над столом. Из мешочка выскользнул золотой диск примерно три дюйма в диаметре. Моркоу нажал кнопку сбоку, и диск, подобно ракушке, раскрылся.

Расформированная Стража дружно уставилась на диковинку.

— Это часы? — спросила Ангва.

— Карманные, — кивнул Моркоу.

— Большие…

— Это из-за часового механизма. Должно быть место для всяких колесиков. В маленьких часах сидят маленькие демоны, которые работают недолго и вечно то отстают, то спешат…

Динъ-динь-дилинь-динь-динь-дилинь-динь-динь…

— Надо же, музыка! — воскликнула Ангва.

— Каждый час, — подтвердил Моркоу.

Динь. Динь. Динь.

— А после этого они отбивают часы, — сказал Моркоу.

— Мой кузен Йорген делает такие, — сообщил Дуббинс. — Они точнее показывают время, чем демоны, водяные часы или свечи. Или эти здоровые штуковины с маятниками…

— В них есть пружина и колесики, — сказал Моркоу.

— Самая важная часть тут, — продолжал Дуббинс, доставая откуда-то из бороды лупу и внимательно рассматривая часы, — это такая маленькая качающаяся штучка, которая не дает колесику вращаться слишком быстро.

— А как она узнает, что колесико вращается слишком быстро? — спросила Ангва.

— Ей так положено, — сказал Дуббинс. — Сам не до конца понимаю. А что это на них за надпись?..

— «Часы От Старых Друзей На Часах», — прочитал он вслух.

— Игра слов, — объяснил Моркоу.

Все смущенно замолчали.

— Гм. Я внес за новобранцев по нескольку долларов. — Моркоу разом покраснел. — Я имею в виду… отдадите когда сможете. Если захотите. Ну, то есть… вы бы стали друзьями. Если бы узнали его получше.

Остальные члены Стражи переглянулись.

«Он мог бы вести за собой армии, — подумала Ангва. — Действительно мог бы. Некоторые люди шутя поднимали целые страны на подвиг. И это он тоже смог бы. Не потому, что мечтает о бесчисленных полчищах, о власти над миром или тысячелетней империи. Просто он верит, что каждый человек в душе порядочен и способен на благородные поступки, стоит ему только захотеть, и вера эта настолько сильна, что горит пламенем, рядом с которым даже сам Моркоу выглядит маленьким и незначительным. У него есть мечта, и все мы — часть этой мечты, она изменяет мир вокруг него. И что самое странное, все боятся разочаровать, подвести его, ведь это словно пнуть самого большего щенка во вселенной. Да, настоящее волшебство».

— Золото стирается, — покачал головой Дуббинс. — Но часы очень хорошие, — добавил он быстро.

— Я надеялся подарить их ему сегодня вечером, — сказал Моркоу. — А потом всем пойти… выпить.

— Не слишком удачная мысль, — откликнулась Ангва.

— Отложим до завтра, — посоветовал Колон. — Мы будем почетным караулом на свадьбе. Это традиция. Все поднимут мечи и будут держать их в виде арки.

— Правда, у нас на всех только один меч, — мрачно промолвил Моркоу.

Все уставились на пол.

— Это несправедливо, — наконец произнесла Ангва. — Мне наплевать, кто пробрался в Гильдию Наемных Убийц, что он там украл, но Ваймс пытался выяснить, кто убил господина Крюкомолота. А на Леттицию Ниббс всем просто наплевать.

— А я хотел бы найти того, кто стрелял в меня, — перебил её Детрит.

— Никак не пойму… Нужно ведь совсем рехнуться, чтобы совершить кражу из Гильдии Наемных Убийц, — медленно промолвил Моркоу. — Капитан тоже так сказал. Он сказал, что только полный дурак мог полезть в эту Гильдию.

Все снова уставились в пол.

— Типа шута или клоуна? — вдруг спросил Детрит.

— Детрит, он не имел в виду человека, который ходит в колпаке с бубенчиками и корчит из себя дурака, — вежливо объяснил Моркоу. — Он подразумевал, что человек, решившийся на такое, должен быть абсолютным идио…

Он неожиданно замолчал и поднял глаза к потолку.

— Подумать только… Все так просто…

— Как просто? — спросила Ангва.

Кто-то постучал в дверь. Стук этот не был вежливым. Либо ты на такой стук открываешь, либо незваный гость вышибает твою дверь.

В комнату ввалился стражник. Он был без доспехов, с синяком под глазом, но в нем ещё можно было узнать Скалли Малдуна из Дневной Стражи.

Колон помог ему подняться.

— Участвовал в какой-то битве, Скалли?

Скалли увидел Детрита и завизжал:

— Эти скоты напали на штаб-квартиру!

— Кто?

— Вон они!

Моркоу похлопал его по плечу.

— Это сейчас не тролль, — сказал он, — а младший констебль Детрит — честь не отдавать! Что, тролли напали на вашу штаб-квартиру?

— Булдыганы неотесанные!

— Им нельзя доверять, — сказал Детрит.

— Кому? — не понял Скалли.

— Троллям. Скверные типы, — произнес Детрит со всей убедительностью тролля, носящего значок Городской Стражи. — За ними глаз да глаз нужен.

— А что с Квирком? — спросил Моркоу.

— Понятия не имею! Но вы должны что-то сделать!

— Мы расформированы, — пожал плечами Колон. — Официально.

— Это что, по-твоему, объяснение!

— Ага, — кивнул вдруг повеселевший Моркоу, достал из кармана огрызок карандаша и поставил птичку в своей черной книжечке. — Малдун, у тебя все ещё есть тот маленький домик на Легкой улице?

— Что? Что? Да! А к чему ты это спрашиваешь?

— И доход с него вряд ли составляет больше фартинга в месяц?

Малдун уставился на него единственным функционирующим глазом:

— Ты дурак или как?

Моркоу широко улыбнулся:

— Все в порядке, сержант Малдун. Ну так что? Больше фартинга или нет?

— Кругом бегают гномы, у которых чешутся кулаки, а тебя интересуют цены на недвижимость?

— Фартинг или больше?

— Не будь идиотом! Он мне приносит не меньше пяти долларов в месяц!

— Ага. — Моркоу поставил ещё одну галочку в книжке. — С учетом инфляции, конечно. Наверное, и хороший котел у тебя есть… И ты владеешь по крайней мере двумя и одной третью акра земли и больше чем половиной коровы?

— Хорошо, хорошо, — махнул рукой Малдун. — Это шутка такая, да?

— Что ж, требования к собственности с натяжкой, но проходят, — промолвил Моркоу. — Тут сказано, что для граждан, занимающих государственную должность, допускаются поблажки. И ещё, как ты думаешь, за последнее время в городе было совершено какое-нибудь особо злостное нарушение закона и порядка?

— Они перевернули тележку Себя-Режу Достабля и заставили его съесть две сосиски!

— Ого! — воскликнул Колон.

— Без горчицы!

— Это вполне можно считать положительным ответом, — сказал Моркоу, сделал очередную пометку в книжке и громко захлопнул её.

— Что ж, пора выступать, — возвестил он.

— Но нам сказали… — начал было Колон.

— В соответствии с «Законами и Постановлениями Городов Анка и Морпорка», — торжественно заявил Моркоу, — в случае выявления особо злостного нарушения закона и порядка жители Анк-Морпорка по первой просьбе городского служащего с хорошим социальным положением — дальше перечислена куча всего, касающегося имущества и прочего, — обязаны сформировать из себя отряд милиции для защиты города.

— И что это значит? — спросила Ангва.

— Милиция… — задумчиво пробормотал сержант Колон.

— Погоди! — закричал Малдун. — Так нельзя! Это полная чепуха!

— Это закон. И никто его не отменял, — парировал Моркоу.

— У нас никогда не было милиции! Она нам была не нужна!

— До настоящего момента.

— Послушай, — взмолился Малдун, — пойдемте со мной во дворец. Вы же стражники…

— И несмотря ни на что, мы будем защищать наш город, — закончил Моркоу.

Мимо штаб-квартиры непрерывным потоком шли люди. Моркоу остановил пару горожан, просто выставив вперед руку.

— Господин Попли, если не ошибаюсь? — осведомился он. — Как идёт бакалейная торговля? Добрый день, госпожа Попли.

— Вы что, ничего не слышали? — спросил взволнованный бакалейщик. — Тролли подожгли дворец!

Моркоу повернул голову и посмотрел вдоль Брод-авеню. На фоне вечернего неба мрачно темнела громада дворца, и никаких тебе языков необузданного пламени, вырывающегося из всех окон…

— Ничего себе, — удивился Моркоу.

— А гномы бьют стекла и все крушат! — не унимался бакалейщик. — Нам всем конец!

— Этим мелким пакостникам нельзя доверять, — встрял Дуббинс.

Бакалейщик с изумлением уставился на него.

— Ты — гном?

— Поразительно! И как люди об этом догадываются?

— Все, с меня хватит! Я не хочу, чтобы госпожу Попли изнасиловали эти дьяволята! Сами знаете, что люди говорят о гномах!

Бакалейная пара быстро затерялась в толпе.

— А я не знаю, — сказал Дуббинс, ни к кому особо не обращаясь. — И что люди говорят о гномах?

Моркоу остановил следующего горожанина — человека с тележкой.

— Не мог бы ты сказать, что происходит, господин?

— И не знаешь ли ты случаем, что люди говорят о гномах? — раздался голос из-за спины Моркоу.

— Это не господин, а Себя-Режу, — поправил Колон. — И вы только посмотрите, какого он цвета!

— По-моему, сегодня он слишком блистает. В смысле блестит, — заявил Детрит.

— Чудесно себя чувствую, просто чудесно! — закричал Достабль. — Никогда не думал, что столько людей недовольны качеством моих товаров!

— Что происходит, Себя-Режу? — перебил Колон.

— Они говорят… — начал было зеленый лицом Достабль.

— Кто говорит? — спросил Моркоу.

— Они, — пояснил Достабль. — Понимаете. Они. Все. Так вот, они говорят, что тролли убили кого-то в «Сестрах Долли», а гномы разнесли круглосуточную гончарную лавку тролля Мела, разрушили Бронзовый мост и…

Моркоу посмотрел вверх по улице.

— Ты же только что пересек Бронзовый мост, — заметил он.

— Ну… так ведь говорят, — объяснил Достабль.

— Понятно. — Моркоу выпрямился.

— А они, ну, те самые, не упоминали… хотя бы вскользь… что-нибудь этакое о гномах? — поинтересовался Дуббинс.

— Думаю, нам следует попытаться поговорить с Дневной Стражей по поводу ареста Углеморда, — подытожил Моркоу.

— У нас нет оружия, — напомнил Колон.

— Лично я абсолютно уверен, что к убийству Крюкомолота Углеморд не имеет никакого отношения, — заявил Моркоу. — Мы вооружены истиной. А значит, неуязвимы.

— Ты скажи это стреле, которая влетит в твой глаз и выйдет через затылок, — посоветовал сержант Колон.

— Хорошо, сержант, — согласился Моркоу, — тогда мы пойдем и вооружимся ещё чем-нибудь.

Громада Арсенала зловеще возвышалась на фоне предзакатного неба.

Странно видеть арсенал в городе, который в качестве средства победы над врагами целиком полагается на обман, подкуп и ассимиляцию, но, как сказал однажды сержант Колон, после разоружения противника нужно же где-то хранить то, что у него отобрали.

Моркоу постучал в дверь. Через некоторое время послышались шаги и открылось маленькое окошко.

— Да? — произнес чей-то полный недоверия голос.

— Капрал Моркоу, городская милиция.

— Никогда не слышал о такой. Проваливай.

Окошко захлопнулось. Моркоу услышал, как захихикал Шнобби.

Он постучался снова.

— Да?

— Капрал Моркоу… — Окошко попыталось захлопнуться, но наткнулось на дубинку Моркоу, просунутую в отверстие. — …Пришел взять оружие для своих людей.

— Да? А где документ?

— Что? Но я…

Дубинку выпихнули, и окошко с треском захлопнулось.

— Простите-ка, — сказал капрал Шноббс, отодвигая Моркоу в сторону. — Дай я попробую. Я ведь бывал здесь раньше — в некотором роде.

Бух.

— Я же сказал…

— Ревизоры, — ответил Шнобби.

Минутное молчание.

— Что?

— В целях инвентаризации.

— А где ваши доку…

— Что-что? Он спросил, где мои документы? — Взгляд Шноббса стал хитрым и злобным. — Наверное, ты собираешься держать меня здесь, пока твои дружки не слетают в ближайший ломбард и не вернут все то, что вы сдали туда под залог?

— Я нико…

— А потом провернешь старый трюк с тысячью мечей? Пятьдесят ящиков в штабеле, а в нижних сорока — камни?

— Я…

— Твое имя, господин?

— Я…

— А ну, открывай немедленно!

Окошко закрылось. Залязгали засовы, отодвигаемые человеком, который явно не был уверен в том, что поступает правильно, и потому собирался задать гостям несколько неприятных вопросов.

— Фред, у тебя есть какая-нибудь бумажка? Быстро!

— Да, но… — попытался возразить сержант Колон.

— Любая бумажка! Быстрей!

Колон порылся в кармане и передал Шнобби счет на продукты буквально за мгновение до того, как открылась дверь. Шнобби с молниеносной быстротой замахал счетом, заставив человека в дверях попятиться.

— Не убегать! — рявкнул он. — Я пока ничего дурного не обнаружил, но…

— Я и не убе…

— …Но это только пока!

Моркоу успел разглядеть похожее на пещеру помещение, по которому плясали замысловатые тени. Кроме человека, который был толще даже сержанта Колона, тут ещё находилась пара троллей, сосредоточенно крутящих нечто похожее на точило. Очевидно, последние новости не успели проникнуть сквозь толстые стены.

— Так, никому не паниковать, просто прекратить работу. Прекратить работу, я сказал! Я — капрал Шноббс, Городская Анк-Морпоркская Артиллерийская… — Бумажка замелькала перед глазами интенданта с поразительной скоростью, а Шнобби стал немного запинаться, лихорадочно придумывая конец фразы. — Специальная… Ревизионная… Испекция… Бюро. Сколько людей тут работает?

— Я один.

Шнобби указал на троллей:

— А они?

Интендант сплюнул на пол:

— Я думал, ты о людях говоришь.

Моркоу машинально выставил руку, и она уперлась в нагрудник Детрита.

— Так, хорошо, — продолжал Шнобби. — Посмотрим, что у нас тут имеется… — Он быстро зашагал между стеллажами. Остальным пришлось перейти на бег, чтобы не отстать. — Это что такое?

— Э-э…

— Не знаешь, да?

— Конечно знаю, это… это…

— Двухсотфунтовый осадный арбалет, три тетивы, лафет с лебедкой двойного действия прилагается?

— Ага, он самый.

— О, а это клатчский усиленный арбалет со спусковым механизмом типа «козья нога» и подкрученным штыком?

— Э… да?

Шнобби осмотрел оружие и отбросил в сторону.

Остальные стражники смотрели на него в полном изумлении. Все они раньше считали, что Шнобби искусно управляется только с ножом.

— А у вас есть гершебский двенадцатизарядный арбалет с гравитационной подачей?

— Э-э? Все, что у нас есть, — все перед тобой, господин.

Шнобби взял со стеллажа один из охотничьих арбалетов. Его тощие руки загудели от напряжения, когда он натянул тетиву.

— А стрелы для этой штуки ты уже небось загнал?

— Что ты, господин, они здесь!

Шнобби взял одну стрелу с полки и вложил в паз. Потом приник к арбалету щекой и повернулся к интенданту:

— Такая инвентаризация мне нравится. Мы забираем все.

Интендант взглянул вдоль стрелы в глаз Шнобби, но, к величайшему восхищению Ангвы, самообладания не потерял.

— Этим маленьким арбалетом меня не напугаешь.

— Этот маленький арбалет тебя не пугает? — переспросил Шнобби. — Да? Что ж, это маленький арбалет. Столь маленький арбалет не может напугать такого мужчину, как ты, потому что он — маленький. Для того чтобы испугать такого мужчину, как ты, мне понадобится арбалет побольше.

Ангва отдала бы месячное жалованье, чтобы увидеть лицо интенданта. На её глазах Детрит взял огромный осадный арбалет, одной рукой, едва слышно крякнув, взвел его и шагнул вперед. Она могла себе представить, как завращались глаза, когда интендант ощутил на своей толстой красной шее холодный металл наконечника.

— А вот тот, что сзади тебя, большой арбалет, — сказал Шнобби.

Шестифутовая железная стрела не могла похвастаться остротой. Она предназначалась не для хирургических операций, а для того, чтобы проламывать двери.

— Мне спускать курок? — проворчал Детрит прямо в ухо интенданту.

— Ты не посмеешь выстрелить из него здесь! Это же осадное оружие! Оно пробьет стену.

— Да, потом оно пробьет стену, — согласился Шнобби.

— А эта штучка для чего? — спросил Детрит.

— Послушайте…

— Надеюсь, ты хранил его должным образом, — сказал Шнобби. — Усталость металла — мерзкая штука. Спусковой механизм первым начинает барахлить.

— А что такое спусковой механизм? — спросил Детрит.

Все замолчали.

Первым отыскал свой голос Моркоу:

— Капрал Шноббс?

— Да, сэр?

— Я продолжу сам, если не возражаешь.

Он осторожно опустил осадный арбалет, но Детрит, которому очень не понравилось замечание интенданта о «людях», упрямо поднял его опять.

— Мне не нравится элемент принуждения, — сказал Моркоу. — Мы здесь не для того, чтобы запугивать этого беднягу. Он такой же городской служащий, как и мы. Ты поступил неправильно, заставив его испугаться. Неужели нельзя просто попросить?

— Прошу прощения, сэр, — откликнулся Шнобби.

Моркоу похлопал интенданта по плечу.

— Можно мы возьмем оружие?

— Что?

— Оружие. Для выполнения официального задания.

Этого интендант понять не смог.

— Ты хочешь сказать, у меня есть выбор?

— Конечно. Мы предпочитаем действовать по обоюдному согласию. Если ты не можешь разрешить нам это, просто скажи.

Наконечник с легким стуком опять вошел в контакт с черепом интенданта. Интендант тщетно пытался подыскать нужные слова, но в голову упрямо лезло только то, что вот-вот могла раздаться команда «Огонь!».

— Э, — наконец изрек он. — Э. Да. Конечно, берите что хотите.

— Чудесно, просто чудесно. Сержант Колон выпишет тебе расписку, где укажет, что ты отпустил нам оружие по собственной воле.

— По собственной воле?

— У тебя же был выбор.

Лицо интенданта исказилось от мучительного мыслительного процесса.

— Я полагаю…

— Да?

— Полагаю, что вы можете взять оружие. Забирайте и убирайтесь.

— Отлично. У тебя тележки не найдется?

— И кстати, ты случаем не знаешь, что люди говорят о гномах? — встрял Дуббинс.

Ангва ещё раз убедилась, что понятие «ирония» Моркоу неизвестно. Когда он говорил, то отвечал за каждое сказанное слово. Если бы интендант настоял на своем, Моркоу, вероятно, не стал бы возражать. Хотя «вероятно» и «определенно» разделяет большая пропасть.

Шнобби почти добрался до конца ряда, периодически восхищенно вскрикивая при виде очередного боевого молота или палаша особо устрашающего вида. Будь его воля, он бы забрал отсюда все.

Вдруг Шнобби, увидев что-то, бросил кучу оружия на пол и устремился вперед.

— Ого! Клатчская пожарная машина! Вот это действительно моё амплюя!

Они услышали, как он возится в темноте. Потом Шнобби снова появился, толкая перед собой нечто похожее на мусорный бак, водруженный на маленькие скрипучие колесики. Машину усеивали какие-то рычаги, с её боков свисали толстые кожистые мешки, а впереди торчал носик. В целом она смахивала на очень большой чайник.

— И кожа смазана!

— Что это? — спросил Моркоу.

— И масло в баке есть! — Шнобби начал энергично качать рукоять. — Насколько мне известно, эта штука запрещена в восьми странах, а три религиозных культа объявили, что отлучат от церкви любого солдата, её применившего![147] Огоньку ни у кого не найдется?

— На, — протянул коробок Моркоу, — но что это…

— Смотрите!

Шнобби зажег спичку, приложил её к трубке в передней части устройства и нажал на рычаг.

Наконец, всеобщими усилиями пламя погасили.

— Нужно лишь немножко поднастроить, — бодро заявил измазанный сажей Шнобби.

— Нет, — наотрез отказался Моркоу.

Всю оставшуюся жизнь он будет помнить струю пламени, опалившую его лицо по пути к противоположной стене.

— Но это…

— Нет. Слишком опасно.

— Она предназначена…

— Она предназначена причинять людям боль.

— А, — догадался Шнобби. — Понятно. Ты бы сразу предупредил, что мы пришли сюда за оружием, которое не причиняет боль людям.

— Капрал Шноббс! — рявкнул сержант Колон, который оказался ближе к струе пламени, чем Моркоу.

— Да, сержант?

— Ты слышал капрала Моркоу. Никакого языческого оружия. Кстати, откуда ты столько о нем знаешь?

— Военная служба.

— Правда? — удивился Моркоу.

— У меня была особая работа. Очень ответственная.

— Какая именно?

— Я был интендантом, сэр. — Шнобби лихо отдал честь.

— Ты был интендантом? — изумленно спросил Моркоу. — В чьей же армии?

— Герцога Псевдополиса, сэр.

— Но Псевдополис не выиграл ни одной войны!

— А… ну…

— Кому ты продавал оружие?

— Это злобная клевета! Это все солдаты! Они слишком много времени тратили на полировку и заточку!

— Шнобби, это Моркоу, с тобой говорит Моркоу, слышишь? И сколько же времени они тратили?

— Приблизительно? Около ста процентов, если мы говорим приблизительно, сэр.

— Шнобби?

— Сэр?

— Ты вовсе не обязан называть меня сэром.

— Слушаюсь, сэр.

В итоге Дуббинс сохранил верность своему топору, но, хорошенько подумав, прихватил ещё пару топориков поменьше. Сержант Колон выбрал пику, поскольку её отличительной особенностью было то, что все действие происходило на её другом конце, то есть на определенном расстоянии. Младший констебль Ангва, не проявив особого энтузиазма, вооружилась коротким мечом, а капрал Шноббс…

…Капрал Шноббс превратился в механического дикобраза, ощетинившегося клинками, луками, наконечниками и шишковатыми шарами.

— Ты, случаем, не перебрал, а, Шнобби? — спросил Моркоу. — Ничего не хочешь оставить?

— Очень трудно выбрать, сэр.

Детрит наотрез отказался расставаться со своим огромным арбалетом.

— Уверен, что тебе больше ничего не нужно, Детрит?

— Так точно, сэр! Разве что Галенита и Морену, сэр.

Оба тролля, работавших в арсенале, построились за спиной Детрита.

— Привел их к присяге, сэр, — сообщил Детрит. — Использовал старую троллью клятву.

Галенит неловко отдал честь.

— Он сказал, что вобьет наши гухулугские головы в плечи, если мы не присоединимся к вам и не будем делать то, что прикажут, господин.

— Очень старая троллья клятва, — пояснил Детрит. — Очень знаменитая и традиционная.

— Один из них мог бы нести клатчскую пожарную машину, — с надеждой подал голос Шнобби.

— Шнобби, нет. Что ж… добро пожаловать в Стражу, ребята.

— Капрал Моркоу?

— Да, Дуббинс?

— Это нечестно. Они — тролли.

— У нас на счету сейчас каждый человек, Дуббинс. Или гном. Или тролль.

Моркоу сделал шаг назад.

— Не хотелось бы, чтобы народ решил, будто бы мы ищем неприятностей, — сказал он.

— О, наши поиски будут очень недолгими, — подавленно ответил сержант Колон.

— Вопрос, сэр? — вскинула руку Ангва.

— Да, младший констебль Ангва.

— А кто наш враг?

— В таком виде нам нетрудно будет его найти, — не успокаивался сержант Колон.

— Мы не ищем врага, мы ищем информацию, — возразил Моркоу. — Наиболее важным из всех доступных нам видов оружия является истина, и для начала мы отправимся в Гильдию Шутовских Дел и Баламутства, чтобы выяснить, зачем брат Бино украл ружие.

— А это он украл ружие?

— Мне кажется, это вполне возможно.

— Но он же умер до того, как ружие было украдено! — воскликнул Колон.

— Да, — кивнул Моркоу. — И я это знаю.

— Такие вещи, — глубокомысленно изрек сержант Колон, — я называю алиби.

Отряд построился и после короткого обсуждения троллями, какая нога у них левая, а какая правая, зашагал прочь. Шнобби постоянно оглядывался и с тоской смотрел на пожарную машину.

Как говорят клатчцы, без огня да в полымя… Нелегко им придется.

* * *

Через десять минут стражникам наконец удалось пробиться сквозь толпу и подойти к зданиям Гильдий.

— Видите? — спросил Моркоу.

— Они примыкают друг к другу, — сказал Шнобби. — Ну и что? Между ними надежная стена.

— Не уверен, — покачал головой Моркоу. — Это нам и предстоит выяснить.

— А у нас есть время? — в ответ спросила Ангва. — Я думала, мы отправимся на выручку Дневной Страже.

— Сначала я хочу кое-что выяснить, — ответил Моркоу. — Эти шуты не сказали всей правды.

— Погоди, погоди минуту, — перебил его сержант Колон. — Все зашло слишком далеко. Послушайте, я не хочу, чтобы мы кого-нибудь убили, понятно? Случилось так, что я здесь единственный сержант, если кого-нибудь из вас это волнует. Понятно, Моркоу? Шнобби? Никакой стрельбы, никакого фехтования на мечах. Уже то, что мы врываемся на территорию Гильдии, — одно это достаточно скверно, но если мы ещё подстрелим кого-нибудь, нас ждут серьезные неприятности. Лорд Витинари не ограничится обычным сарказмом. Он может прибегнуть, — Колон судорожно сглотнул, — к иронии. Это приказ. Кстати, Моркоу, что ты замыслил?

— Просто хочу, чтобы эти люди кое-что мне рассказали, — пожал плечами Моркоу.

— Хорошо, но если они откажутся разговаривать с тобой, пожалуйста, не причиняй им вреда, — попросил Колон. — Ты можешь задать им вопросы, в этом ничего плохого я не вижу. Но если доктор Пьеро начнет упираться, мы просто уйдем, ладно? У меня от этих клоунов мурашки по спине бегают. А он самый жуткий из них. Если он не станет отвечать, мы просто поднимаемся и мирно уходим. И… не знаю, придумываем что-нибудь ещё. В общем, это приказ. Всем понятно? Это приказ.

— Если он не станет отвечать на наши вопросы, — повторил Моркоу, — мы поднимаемся и уходим. Все понятно.

— Ну, раз все понятно…

Моркоу постучал, вытянул руку, поймал торт с заварным кремом, когда тот вылетел из потайного окошечка, и с силой швырнул его обратно. Потом пнул дверь так сильно, что та на несколько дюймов ушла внутрь.

— Ой, — сказал кто-то за дверью.

Дверь приоткрылась, и в щели показался маленький клоун, с ног до головы заляпанный кремом и побелкой.

— Зачем так грубо-то? — обиженно поинтересовался он.

— Просто хотел настроиться на нужный лад, — откликнулся Моркоу. — Я — капрал Моркоу, а это — представители гражданской милиции, и все мы очень любим посмеяться.

— Прошу прощения…

— За исключением младшего констебля Дуббинса. А младший констебль Детрит тоже любит посмеяться — только через несколько минут после всех. Мы пришли поговорить с доктором Пьеро.

Волосы клоуна встали дыбом. Из цветка в петлице брызнула вода.

— А у вас есть… предварительная договоренность?

— Не знаю, — честно признался Моркоу. — У нас есть предварительная договоренность?

— У меня есть железный шар с шипами, — сообщил Шноббс.

— Это называется «моргенштерн», Шнобби.

— Да?

— Да, — сказал Моркоу. — Предварительная договоренность — это обязательство с кем-либо встретиться, а «моргенштерн» — это большой кусок металла, используемый для того, чтобы злонамеренно проламывать чьи-либо черепа. Тут очень важно не перепутать, не правда ли, господин?.. — Он вопросительно поднял бровь.

— Боффо, но…

— Может, ты соблаговолишь сообщить доктору Пьеро, что мы пришли с железным шаром с ши… Что я говорю? Без предварительной договоренности. Будь любезен. Спасибо.

Клоун умчался.

— Итак, — сказал Моркоу, — мы все правильно сделали, а, сержант?

— Возможно, патриций даже прибегнет к сатире, — мрачно произнес Колон.

Они стали ждать. Младший констебль Дуббинс достал из кармана отвертку и принялся изучать устройство тортометательной машины, установленной на двери. Остальные переминались с ноги на ногу — все, кроме капрала Шноббса, который постоянно ронял себе на ногу что-то железное.

Вскоре появился Боффо в сопровождении двух мускулистых шутов, у которых, судя по их виду, чувство юмора напрочь отсутствовало.

— Доктор Пьеро говорит, что гражданской милиции не существует, — сказал Боффо. — Но… Гм… Доктор Пьеро говорит, что может принять кого-нибудь из вас, если дело действительно важное. Только никаких троллей. И никаких гномов. Насколько мы слышали, как раз сейчас город терроризируют банды троллей и гномов…

— Слухи быстро распространяются, — кивнул Детрит.

— А ты, случайно, не знаешь, что говорят о… — начал было Дуббинс, но замолчал, когда Шнобби сильно ткнул его в бок.

— Мы с тобой, сержант, — сказал Моркоу. — Я и младший констебль Ангва.

Сержант Колон только вздохнул.

Они последовали вслед за Моркоу в унылое здание и прошли по мрачным коридорам в кабинет доктора Пьеро. Глава всех клоунов, дураков и шутов стоял в центре помещения, а какой-то паяц пытался пришить к его плащу дополнительные блестки.

— Итак?

— Добрый вечер, доктор, — поздоровался Моркоу.

— Хочу, чтобы было понятно с самого начала. Лорд Витинари будет немедленно поставлен в известность, — предупредил доктор Пьеро.

— Да, конечно, я ему лично сообщу, — успокоил главного шута Моркоу.

— Не могу понять, почему вы решили побеспокоить меня, когда на улицах творятся такие бесчинства?

— Знаю, знаю… Но мы займемся ими позже. Капитан Ваймс всегда говорил мне, что существуют большие преступления и маленькие преступления. Иногда маленькие преступления выглядят большими, а большие преступления едва можно заметить. Самое главное — определить, что есть что.

Они внимательно смотрели друг на друга.

— Итак? — повторил главный шут.

— Мне очень хотелось бы услышать подробный рассказ о событиях, произошедших в здании Гильдии позапрошлой ночью.

Доктор Пьеро не спускал с Моркоу глаз, долгое время не произносящий слова.

— А если я ничего не расскажу? — наконец спросил он.

— Тогда, — сказал Моркоу, — боюсь, мне придется — уверяю, я сам этого не хочу — выполнить приказ, который я получил, перед тем как прийти сюда.

Он перевел взгляд на сержанта.

— Все в порядке, сержант?

— Что? А? Да, конечно…

— Я бы предпочел этого не делать, но у меня нет выбора, — продолжил Моркоу.

Доктор Пьеро свирепо оглядел стражников.

— Вы находитесь на территории Гильдии и не имеете права…

— О, я всего лишь капрал и плохо разбираюсь в законах, — перебил Моркоу, — но ещё не было случая, чтобы я не подчинился отданному мне приказу, поэтому должен с величайшим сожалением сообщить, что этот приказ я выполню в точности.

— Послушай…

Моркоу подошел чуть ближе.

— Вряд ли, конечно, это успокоит тебя, — тихо промолвил он, — но потом, наверное, мне будет стыдно. Очень стыдно.

Шут посмотрел в его честные глаза и увидел в них лишь то, что видели все другие, то есть чистую правду.

— Предупреждаю, — воскликнул доктор Пьеро, густо покраснев под гримом, — если я закричу, сюда сбегутся все мои люди!

— Что ж, — пожал плечами Моркоу, — тогда мне будет ещё легче подчиниться приказу.

Доктор Пьеро всегда гордился своим умением разбираться в людях. На полном решимости лице Моркоу он не увидел ничего, кроме абсолютной честности. Он покрутил в руках гусиное перо и вдруг резким движением отбросил его.

— Будь все проклято! — закричал он. — Как вы узнали? Кто вам сказал?

— На этот вопрос я не могу ответить, — признался Моркоу. — Но если подумать… У обеих Гильдий только по одному входу, однако они граничат с друг другом и имеют общую стену. Нужно было только пробить её…

— Уверяю, мы ничего об этом не знали, — сказал доктор Пьеро.

От восхищения сержант Колон потерял дар речи. Он видел, как люди блефовали с плохими картами на руках, но никогда не видел, чтобы человек блефовал совсем без карт.

— Мы посчитали это обычной проказой, — продолжал доктор Пьеро. — Подумали, что молодой Бино глупо пошутил, а потом его нашли мертвым, и мы не…

— Я бы предпочел осмотреть дыру, — перебил его Моркоу.

Другие стражники находились в различных вариациях стойки «вольно» во внутреннем дворе Гильдии.

— Капрал Шноббс?

— Да, младший констебль Дуббинс.

— А что такое говорят о гномах?

— Перестань, ты что, издеваешься? Это знает каждый, кто хоть что-то знает о гномах.

Дуббинс прокашлялся.

— А гномы — нет, — сказал он.

— Что значит, гномы — нет?

— Нам-то никто не говорит, что говорят о гномах.

— Ну… наверное, просто думают, что вы сами все знаете, — несколько сбивчиво ответил Шнобби.

— Только не я.

— Хорошо, хорошо, — согласился Шнобби.

Он бросил взгляд на троллей, потом наклонился и что-то прошептал Дуббинсу на ухо.

Дуббинс кивнул.

— И это все?

— Да. А… это правда?

— Что? Конечно. Для гномов это нормально. Не у всех, конечно, такое большое, как у других, но…

— Быть того не может, — недоверчиво сказал Шнобби.

— У меня хозяйство — несколько пещер, а вот у моего кузена…

— Да нет! Я не имел в виду не это хозяйство, а…

Шнобби снова что-то прошептал ему на ухо. Выражение лица Дуббинса не изменилось.

Шнобби задвигал бровями.

— Ну? Это правда?

— Откуда я знаю? О наследстве у нас не принято распространяться.

Шнобби наконец сдался.

— В одном люди не ошибаются, это точно, — сказал он. — Вы, гномы, действительно очень любите золото, верно?

— Конечно нет. Не говори ерунды.

— Но…

— Понимаешь, мы так говорим, чтобы заманить его к себе домой.

Это была типичная шутовская спальня. Моркоу не раз про себя гадал, а есть ли у шутов и клоунов личная жизнь? И если есть, то какая она? И вот она, вся перед ним: огромная колодка для башмаков, очень широкий гладильный пресс для штанов, зеркало с безумным количеством свечей вокруг, несколько тюбиков грима промышленного размера… и кровать, которая представляет собой не что иное, как обычное одеяло на полу. Среди клоунов и шутов праздный образ жизни не поощряется. Юмор — дело серьезное.

Кроме того, в стене зияла огромная дыра, в которую легко мог пролезть человек. Рядом валялись обломки кирпичей.

А с другой стороны была темнота.

С другой стороны стены люди за деньги убивали других людей.

Моркоу сунул голову и плечи в дыру, но Колон попытался оттащить его.

— Погоди, парень, ты даже не знаешь, какие ужасы ждут тебя на той стороне…

— Я как раз хочу это выяснить.

— Там может быть камера пыток, темница или зияющая бездна — да что угодно!

— Это ученическая спальня, сержант.

— Вот видишь.

Моркоу скрылся в дыре. Они услышали, как он ходит где-то во мраке. То был мрак наемных убийц, в чем-то более насыщенный, а в чем-то менее мрачный, чем шутовской мрак.

Из дыры показалась голова капрала.

— Здесь давно никого не было, — сообщил он. — Пол засыпан пылью, но остались следы. А дверь заперта на замок и засов. Изнутри.

За головой последовало тело Моркоу.

— Я просто хочу убедиться в том, что понимаю все правильно, — сказал он доктору Пьеро. — Бино проделал дыру в Гильдию Наемных Убийц, после чего пошел и взорвал того дракона. И вернулся через эту дыру. Так как же его убили?

— Мы не сомневаемся, что он пал от рук наемных убийц, — ответил доктор Пьеро. — Причём они были полностью в своем праве. Проникновение на территорию Гильдии является очень серьезным преступлением.

— А кто-нибудь видел Бино после взрыва? — спросил Моркоу.

— О да. Боффо дежурил у ворот и хорошо помнит, как тот выходил.

— Он уверен, что это был Бино?

Лицо доктора Пьеро ничего не выражало.

— Конечно.

— Почему?

— Почему? Он узнал его! Именно так обычно определяешь людей. Смотришь на него и говоришь: ага, это он. Это называется о-по-зна-ва-ни-ем, — нарочито медленно и отчетливо произнес шут. — Это был Бино. По словам Боффо, выглядел он крайне обеспокоенным.

— Замечательно. Мои вопросы практически исчерпаны, доктор. Но вот ещё… У Бино были друзья среди наемных убийц?

— Ну… возможно, возможно. Мы не препятствуем нанесению визитов.

Моркоу внимательно всмотрелся в лицо доктора и вдруг улыбнулся.

— Конечно. Что ж, полагаю, наше расследование закончено.

— Если бы он занимался, ну, чем-то более обычным… — с горечью промолвил доктор Пьеро.

— Типа шуток с ведрами и тортами с заварным кремом? — уточнил сержант Колон.

— Именно!

— Итак, нам пора. Насколько я понял, Гильдия Шутовских Дел не намерена выдвигать обвинение против наемных убийц?

Доктор Пьеро попытался изобразить панику на своем лице, что было совсем не просто из-за нарисованной на нем широкой улыбки.

— Что? Нет, ни в коем случае! Вот если бы какой-нибудь убийца проник в нашу Гильдию — ну, то есть по личному делу — и что-нибудь украл, тогда мы определенно посчитали бы себя в праве, скажем…

— Налить ему за шиворот клея? — спросила Ангва.

— Треснуть по башке пузырем на палке? — спросил Колон.

— Наверное.

— Каждой Гильдии — свое, — подвел итог Моркоу. — Предлагаю удалиться, сержант. Нам здесь больше делать нечего. Прошу прощения за беспокойство, доктор Пьеро. Вижу, события последних дней действительно потрясли Гильдию.

Главный шут даже обмяк от облегчения.

— Не стоит благодарности, не стоит благодарности. Рад был помочь. Понимаю, вам нужно делать свою работу…

Он проводил их по лестнице во двор, ни на секунду не умолкая. Стражники, бряцая оружием, встали по стойке «смирно»…

— На самом деле… — сказал Моркоу, когда их уже выпроваживали за ворота. — Я хотел бы просить ещё об одной маленькой услуге…

— Конечно, конечно.

— Знаю, просьба несколько нахальная, — продолжал Моркоу. — Но меня всегда интересовали обычаи разных Гильдий… Не мог бы кто-нибудь показать мне ваш музей?

— Что-что? Какой музей?

— Музей шутов.

— А, ты имеешь в виду Зал Ликов? Это не совсем музей, но, конечно… Тут нет никаких тайн. Боффо, запиши. Будем счастливы показать его в любое время, капрал.

— Большое спасибо, доктор Пьеро.

— Всегда рад помочь.

— У меня как раз заканчивается дежурство, — не унимался Моркоу. — Я бы предпочел осмотреть его сейчас, раз уж я здесь.

— Ты не можешь уходить с дежурства, когда… Ой! — Колон вдруг смолк.

— Что такое, сержант?

— Ты лягнул меня!

— Просто случайно наступил на вашу сандалию, сэр. Извините, сэр.

Колон попытался понять по лицу Моркоу, что тот пытается ему сказать. Он привык к простоватому Моркоу. Сложный Моркоу пугал его — так он испугался бы, если бы на него вдруг яростно напала, скажем, какая-нибудь утка.

— Ну, мы, пожалуй, пойдем, да? — промямлил он.

— Нет смысла оставаться здесь, раз дело уже закрыто, — промолвил Моркоу, неистово гримасничая. — Кстати, этой ночью можно и отдохнуть…

Он посмотрел на крыши домов.

— О, ну да, теперь, раз дело закрыто, можно и уходить, — наконец понял Колон. — Верно, Шнобби?

— Конечно, тогда мы пойдем, пожалуй, раз дело закрыто, — поддержал Шнобби. — Эй, Дуббинс, ты слышал?

— Слышал что? Что дело закрыто? — спросил Дуббинс. — Да. Пора отваливать. Правда, Детрит?

Детрит, упершись в землю костяшками, задумчиво смотрел в никуда. Это была нормальная поза для тролля, ожидающего прибытия очередной мысли.

Звуки собственного имени заставили пару нейронов двигаться быстрее.

— Что? — спросил он.

— Дело закрыто.

— Какое дело?

— Ну это, об убийстве господина Крюкомолота и всем прочем.

— Правда?

— Да!

— О.

Детрит обдумал услышанное, кивнул и снова вернулся в привычное для себя состояние ума.

Потом забеспокоилась другая пара нейронов.

— Это хорошо, — добавил Детрит.

Несколько секунд Дуббинс наблюдал за ним.

— Вот и все, — печально промолвил он. — Больше мы ничего не дождемся.

— Я скоро вернусь, — сказал Моркоу. — Ну что, э-э, Чарли, пойдем? Доктор Пьеро?

— Да, думаю, вреда никакого не будет, — согласился доктор Пьеро. — Замечательно. Боффо, покажи капралу Моркоу все, что он пожелает.

— Слушаюсь, сэр, — быстро ответил маленький клоун.

— Должно быть, очень весело быть клоуном, — предположил Моркоу.

— Правда?

— Ну, я имею в виду, все время шутки, розыгрыши…

Боффо как-то косо посмотрел на него.

— Ну… — произнес он неохотно. — Есть, конечно, и приятные моменты…

— Ни секунды в этом не сомневаюсь.

— Ты, наверное, частенько дежуришь у ворот, а, Боффо? — как бы между делом поинтересовался Моркоу, пока они шли по двору Гильдии.

— Ха! Почти все время, — ответил Боффо.

— И когда последний раз к Бино приходил этот друг, ну, ты знаешь, из убийц?

— Тебе и об этом известно… — протянул Боффо.

— О да, — сказал Моркоу.

— Примерно десять дней назад. Тут лучше обойти, зона действия торта…

— Он забыл, как зовут Бино, но знал, где находится его комната. Не помнил номер, однако прошел прямо в неё, — продолжил Моркоу.

— Все правильно, — сказал Боффо. — Это доктор Пьеро рассказал?

— Я разговаривал с доктором Пьеро, — подтвердил Моркоу.

Ангва, которая пошла в музей вместе с ними, постепенно начала понимать, как Моркоу задает вопросы. Он задавал их, не задавая. Просто говорил людям, что думает или о чем догадывается, а они, поддерживая разговор, сами сообщали все подробности. И он всегда, действительно всегда, говорил правду.

Боффо распахнул дверь и завозился, пытаясь зажечь свечу.

— Вот мы и пришли, — объявил он. — В промежутках между дежурствами у ворот я работаю здесь.

— О боги, — едва слышно вымолвила Ангва. — Это ужасно.

— Очень интересно, — сказал Моркоу.

— С точки зрения истории, — добавил Боффо.

— Все эти маленькие головы…

Они уходили в никуда, полка за полкой, уставленные маленькими клоунскими головками. Музей выглядел так, словно у племени охотников за головами вдруг развилось изощренное чувство юмора и они решили привнести в мир чуточку веселья.

— Яйца, — сказал Моркоу. — Обычные куриные яйца. Берешь яйцо, делаешь с обеих сторон отверстия и осторожно выдуваешь содержимое. А потом клоун рисует на яйце свою маску, она считается его официальным обличьем, и никакой другой клоун не имеет права её использовать. Это очень важно. Некоторые лица принадлежали нескольким поколениям одной семьи. Лицо клоуна — очень ценная вещь. Я прав, Боффо?

Клоун не сводил с него глаз.

— Откуда ты все это знаешь?

— Читал в книжках.

Ангва взяла древнее яйцо. К нему был прикреплен ярлык с дюжиной имен, причём все были зачеркнуты, кроме последнего. Чернила, которыми были написаны первые имена, выцвели и стали почти невидимыми. Она поставила клоунский лик обратно на полку и машинально вытерла руку о рубашку.

— А что будет, если клоун решит вдруг использовать лицо другого клоуна? — спросила она.

— О, все новые яйца мы сравниваем со стоящими на полках, — сказал Боффо. — Это строжайше запрещено.

Они двинулись по проходу. Ангве вдруг показалось, что до её ушей доносится чавканье заварного крема в миллионах штанов; от стен отражалось эхо миллионов хлюпающих носов; миллионы улыбок сияли на совсем не улыбчивых лицах. Наконец они подошли к нише, в которой стояли стол со стулом и висела полка со старыми бухгалтерскими книгами. Тут же помещался клоунский верстак, уставленный заляпанными краской банками, заваленный пучками крашеных конских волос и другими предметами, необходимыми для весьма специфического искусства росписи яиц. Моркоу взял прядь крашеных конских волос и с задумчивым видом покрутил её в руках.

— А если предположить, — сказал он, — что клоун, я имею в виду, клоун с собственным лицом… использовал вдруг лицо другого клоуна?

— Что-что? — не понял Боффо.

— Можно ли одному клоуну пользоваться гримом другого клоуна? — попробовала объяснить Ангва.

— О, это происходит все время, — махнул рукой Боффо. — Мы постоянно одалживаем друг у друга плюхи.

— Плюхи? — переспросила Ангва.

— Грим, — перевел Моркоу. — Но, я думаю, младший констебль хотела спросить о том, может ли клоун загримироваться так, чтобы выглядеть другим клоуном.

Боффо наморщил лоб, словно пытался найти ответ на вопрос, ответа на который просто не существует.

— Что-что?

— Слушай, Боффо, тут есть яйцо Бино? Можно на него взглянуть?

— Оно где-то тут, на столе. Конечно, взгляните. Вот оно.

Боффо передал им яйцо. С красным носом-пуговкой и в рыжем парике. Моркоу поднес его к свету и достал из кармана пару каких-то рыжих нитей.

— Но, — Ангва предприняла ещё одну попытку добиться от Боффо ответа, — ты можешь, скажем, проснуться утром и наложить грим так, чтобы выглядеть другим клоуном?

Он уставился на неё. Под перманентно унылой маской сложно было различить истинное выражение лица, но ей показалось, что с таким же успехом она могла предложить Боффо совершить специфический половой акт с маленьким цыпленком.

— Как я могу так поступить? — наконец отозвался он. — Тогда это буду уже не я.

— Но ведь кто-то другой так поступил.

Из цветка в петлице Боффо брызнула вода.

— Я не обязан выслушивать подобные непристойности, госпожа.

— Значит, ты говоришь, — вмешался Моркоу, — что ни один из клоунов никогда не стал бы раскрашивать свое лицо под другого клоуна?

— Опять вы за свое?!

— Да, но ведь, наверное, такое иногда — очень редко — случается… Что молодой клоун…

— Послушайте, мы приличные люди, понятно?

— Извини, — сказал Моркоу. — Я тебя отчасти понимаю. Итак… когда мы нашли несчастного господина Бино, на нем не было парика, но тот легко мог свалиться, когда Бино падал в реку. А вот что касается его носа… ты сказал сержанту Колону, что кто-то взял его нос. Его настоящий нос. Не мог бы ты, — добавил Моркоу таким тоном, словно разговаривал с полным идиотом, — показать нам свой настоящий нос, Боффо?

Боффо постучал пальцем по огромному красному носу.

— Но это… — начала было Ангва.

— …Твой настоящий нос, — закончил Моркоу. — Спасибо.

Клоун немного успокоился.

— Думаю, мне лучше уйти, — сказал он. — Мне такие разговоры совсем не нравятся. Они меня расстраивают.

— Извини, — повторил Моркоу. — Просто… у меня появилась кое-какая мысль. Я уже думал над этим… но сейчас почти уверен. Кажется, я кое-что знаю о человеке, который это совершил. Однако мне нужно ещё раз взглянуть на яйца.

— Ты хочешь сказать, его убил какой-то другой клоун? — угрожающим тоном спросил Боффо. — Потому что, если ты намекаешь именно на это, я немедленно иду прямо к…

— Не совсем так, — возразил Моркоу, — но я могу показать тебе лицо убийцы.

Он протянул руку и взял что-то со стола. Потом повернулся к Боффо и разжал кулак. Моркоу стоял к Ангве спиной, и она не видела, что он держит в руке.

— О! — Боффо испустил сдавленный крик и ринулся прочь по Залу Ликов, шлепая огромными башмаками по каменным плитам.

— Спасибо, — прокричал Моркоу ему вслед. — Ты очень нам помог!

Он снова сжал кулак — но неплотно, так чтобы не раздавить яйцо.

— Пошли, — сказал он. — Нам пора. Думаю, через пару-другую минут мы станем здесь не слишком популярными.

— Что ты ему показал? — спросила Ангва, когда они с достоинством, но быстро, зашагали к воротам. — То, что и хотел тут найти? Значит, все эти разговоры о том, что ты хочешь осмотреть музей…

— Я действительно хотел его осмотреть. Хороший стражник не должен упускать возможности узнать что-то новое.

Они добрались до ворот. И ни один торт не был брошен в них из темноты мстительной рукой.

Ангва прислонилась к наружной стене. Воздух за стенами Гильдии пахнул куда приятнее — что было весьма необычным для воздуха Анк-Морпорка. По крайней мере, здесь люди могли смеяться бесплатно.

— Ты не показал мне, что его так испугало, — напомнила она.

— Я продемонстрировал ему убийцу, — откликнулся Моркоу. — И мне очень неприятно. Я не думал, что он так отреагирует. Наверное, виной всему страх, который сейчас охватил город. Но тут ещё дело в отношении — это очень похоже на то, как гномы относятся к своим инструментам. Что ж, у каждого свои причуды.

— Ты нашел в музее лицо убийцы?

— Да.

Моркоу разжал кулак.

На ладони лежало чистое яйцо.

— Он выглядел примерно так, — сказал он.

— У убийцы не было лица?

— Да нет, ты сейчас думаешь как клоун. Я немного простоват, — продолжал Моркоу, — но, насколько могу судить, все происходило примерно следующим образом. Кто-то из наемных убийц решил отыскать способ входить и выходить незаметно. Он вспомнил, что Гильдии разделены лишь тонкой стенкой. У него была своя комната. Оставалось лишь выяснить, кто живет за стеной. Потом он убил Бино, забрал его парик и нос. Его настоящий нос, как называют это клоуны. Ну а грим особой проблемы не представлял. Его можно раздобыть где угодно. В Гильдию он вошел, загримировавшись под Бино. Пробил дыру в стене. Потом проследовал во двор Гильдии Наемных Убийц, но перед тем переоделся в соответствующие одеяния. Из музея он взял… ружие и вернулся сюда. Снова прошел сквозь стену, надел костюм Бино и ушел. А потом кто-то убил его.

— Боффо сказал, что Бино выглядел каким-то обеспокоенным.

— И я посчитал это странным, ведь нужно находиться к клоуну очень близко, чтобы разглядеть его настоящее выражение лица. Но можно заметить, что грим наложен как-то не так. Так, словно его наложил человек, не привыкший это делать. Но самое важное заключается в том, что если другой клоун видел, как лицо Бино выходит за ворота, значит, он видел, как выходит сам Бино. Клоуны и представить себе не могут, что кто-то посмел использовать это лицо. Такой уж у них образ мыслей. Клоун и его маска — это единое целое, одно и то же. Без маски, без грима клоун просто не существует. Клоун не может использовать лицо другого клоуна точно так же, как гном не может использовать инструменты другого гнома.

— Но убийца пошел на этот рискованный ход, — заметила Ангва.

— Вот именно. А ход был очень, очень рискованным.

— Моркоу? Что ты собираешься предпринять?

— Думаю, неплохо было бы выяснить, чья комната находится за той стенкой, в которой проделали дыру. Скорее всего, там жил приятель Бино.

— Мы пойдем сейчас в Гильдию Наемных Убийц? Вдвоем?

— Гм. Ты права.

Моркоу выглядел настолько удрученным, что Ангва просто не могла не помочь ему.

— Который час? — спросила она.

Моркоу очень осторожно достал из бархатного мешочка подарочные часы Ваймса.

— Сейчас…

…Динь, динь, дон, дон… динь… динь…

Они терпеливо ждали, пока часы перестанут звонить.

— Без четверти семь, — ответил Моркоу. — Абсолютно точно ходят. Я выставил их по солнечным часам Университета.

Ангва посмотрела в небо.

— Ладно, — сказала она. — Думаю, мне удастся выяснить все, что тебе нужно. Предоставь это мне.

— Но как?..

— Э-э… Ну… Я могу снять доспехи… И… и попытаться пробраться туда под видом сёстры кухарки или ещё кого-нибудь…

Моркоу в этом явно сомневался.

— Думаешь, получится?

— А ты можешь предложить что-нибудь другое?

— Сейчас — не могу.

— Итак, тогда я… Э-э… Послушай, возвращайся к остальным стражникам, а я поищу, где можно переодеться во что-нибудь более подходящее.

Ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, откуда доносится гнусное хихиканье. Гаспод обладал уникальной способностью появляться бесшумно, как облачко сероводорода в забитой народом комнате, и точно так же, как этот газ, он заполнял собой все свободное пространство.

— А где ты найдешь одежду? — продолжал допытываться Моркоу.

— Хороший стражник всегда готов к импровизации, — нравоучительно произнесла Ангва.

— Этот песик ужасно сопит, — заметил Моркоу. — Почему он вечно таскается за нами?

— Понятия не имею.

— Смотри, по-моему, он принес тебе подарок.

Ангва наконец отважилась бросить на Гаспода подозрительный взгляд. В пасти пес едва удерживал очень большую, прямо-таки огроменную кость. Шириной кость была больше длины самого Гаспода, а принадлежала она, вероятно, существу, умершему в какой-нибудь выгребной яме. В некоторых местах она была покрыта зеленой плесенью.

— Очень мило, — холодно откликнулась Ангва. — Послушай, тебе пора. Давай я сама во всем разберусь…

— Ну, если ты так уверена… — неохотно начал Моркоу.

— Уверена.

Проследив, что Моркоу точно ушел, Ангва направилась в ближайший переулок. До восхода луны оставалось несколько минут.

Когда хмурый и задумчивый Моркоу вошел в штаб-квартиру Ночной Стражи, сержант Колон отдал честь и спросил:

— Мы можем разойтись по домам, сэр?

— Что? Почему?

— Ну, если дело закрыто?

— Я сказал это только для того, чтобы у них не осталось и тени подозрений.

— А. Очень мудро, — быстро произнес сержант. — Я так и подумал. Он сказал это, чтобы не осталось и тени подозрений. Именно так.

— Убийца все ещё на свободе. И не просто убийца, а кое-кто похуже.

Моркоу оглядел совершенно не похожих друг на друга стражников.

— А сейчас, как мне кажется, пришла пора разобраться с Дневной Стражей, — сказал он.

— Э… Поговаривают, будто на улицах города настоящий бунт, — откликнулся Колон.

— Именно поэтому нам и нужно разобраться со всем этим.

Колон прикусил губу. Он не был трусом. В прошлом году, когда в городе объявился дракон, сержант Колон стоял на крыше и выпускал стрелу за стрелой в летящее на него с открытой пастью чудовище — правда надо признаться, что потом ему пришлось сменить нижнее белье. Но это было просто. Огромный огнедышащий дракон был самым что ни на есть настоящим. Вот он, прямо перед тобой, и собирается зажарить тебя заживо. Не о чем было беспокоиться. Вернее, беспокоиться было о чем, но все было… просто. Никакой тебе таинственности.

— И мы будем разбираться? — уточнил он.

— Да.

— О, прекрасно. Люблю разбираться.

Старикашка Рон был на хорошем счету в Гильдии Попрошаек. Он был бормотальщиком, причём искусным. Старикашка Рон целые кварталы тащился следом за прохожим, бормоча что-то на своем языке, пока ему не давали денег, лишь бы он отвязался. Люди считали его сумасшедшим, но сумасшествие тут было ни при чем.

На самом деле Старикашка Рон воспринимал окружающую реальность на космическом уровне и поэтому не видел всякую мелочь, как-то: людишек, стены, мыло (хотя, если требовалось разглядеть совсем мелкие предметы, например монеты, его глаз мгновенно обретал остроту, которой позавидовал бы даже орел).

Таким образом, он не очень удивился, когда мимо него пробежала привлекательная молодая женщина и принялась срывать с себя одежду. Такие события случались постоянно, правда внутри его головы.

А потом он увидел то, что произошло дальше.

Умчалась прочь стрелой золотистая поджарая тень.

— А я что говорил?! А я что говорил?! А я что говорил?! — завопил вслед Рон. — Они ещё получат трубу старьевщика не тем концом. Разрази их гром! Десница тысячелетия к моллюск! А я же говорил!

Когда появилась Ангва, Гаспод быстро завилял тем, что формально считалось его хвостом.

— Переоделась в нечто поудобнее, — похвалил он чуть неразборчивым голосом. Кость из пасти он так и не выпустил. — Молодец. Я тут принес тебе маленький сувенир…

Наконец он бросил кость на мостовую. С волчьей точки зрения она выглядела ничуть не аппетитнее, чем с человечьей.

— Зачем? — спросила Ангва.

— Слушай, что ты капризничаешь? — укоризненно сказал Гаспод. — Отличная кость. Все настоящие заводчики дворовых собак настоятельно рекомендуют…

— Забудь, — велела Ангва. — Как ты обычно пробираешься в Гильдию Наемных Убийц?

— А потом мы могли бы покопаться в помойках, что на Федрской дороге, — предложил Гаспод, стуча по земле обрубком хвоста. — Там такие крысы, волосы встают дыбом даже на… Нет, все правильно, забудь, что я заикнулся об этом, — произнес он быстро, заметив яростные искорки в глазах Ангвы.

После чего вздохнул.

— Из кухни выходит канализационная труба.

— В неё может пролезть человек?

— Туда даже гном протиснуться не сможет. А зачем нам в Гильдию? Там сегодня спагетти. В них костей нету…

— Пошли.

Он покорно заковылял следом.

— Такая классная косточка… Лишь чуть-чуть позеленела. Ха! Готов поспорить, если б этот твой верзила подарил тебе коробку шоколадных конфет, ты бы её посреди улицы не бросила…

Гаспод даже съежился, когда она чуть не набросилась на него.

— Да что такое ты несешь?

— Ничего! Ничего!

Он снова поплелся за ней следом, продолжая скулить.

Ангва тоже чувствовала себя скверно. Отрастающие каждое полнолуние клыки и шерсть были непростой проблемой. Несколько раз в прошлом она думала, что вот, наконец-то, ей повезло… но потом оказывалось, что немногим мужчинам нравится поддерживать отношения с женщиной, которая вдруг обрастает шерстью и начинает выть на луну. И тогда Ангва дала себе зарок: никаких связей подобного рода.

Что же касается Гаспода, он уже смирился с жизнью без любви или, по крайней мере, без чего-то большего, нежели прозаические чувства, которые до сего момента ему удалось проявить лишь к излишне доверчивой чихуахуа и, совсем на краткий миг, к ноге почтальона.

Порошок № 1 ссыпался по сложенному листу бумаги в металлическую трубочку. Будь проклят этот Ваймс! Кто мог подумать, что он попрется на крышу оперного театра? Целый комплект трубочек был потерян. Правда, у него ещё оставалось три таких комплекта. Мешок порошка № 1 и элементарные знания технологии литья из свинца — вот и все, что нужно человеку, чтобы править городом…

Ружие лежало на столе. Металл испускал голубоватое сияние. Впрочем, нет, то был, скорее, блеск. И конечно, это все масло. Это масло так блестит. Ведь ружие — обычная железяка. Оно не может быть живым.

И все же…

— Говорят, та несчастная девочка была простой нищенкой, никакого особого места в Гильдии не занимала!

«Ну и что? Что с того? Она сама подставилась. Моей вины тут нет. Это ты во всем виноват. Я — обычное ружие. Ружия не убивают людей. Людей убивают люди».

— Ты убило Крюкомолота! Я видел, ты само выстрелило! А он ведь починил тебя!

«Ждешь благодарности? Он сделал бы ещё одно ружие».

— Зачем было его убивать?

«Затем. Ты все равно не поймешь».

Этот голос звучал в его голове, или это ружие говорило? Он ни в чем не был уверен. Эдуард говорил, что слышал голос… суливший исполнить любые твои желания…

Проникнуть в Гильдию оказалось несложно, даже несмотря на разъяренную толпу. Некоторые наемные убийцы — выходцы из знатных семей, в домах у которых столько ушастых собак, сколько у бедняков лохмотьев, — имели привычку, поступая в Гильдию, брать с собой любимого пса. Ангва была породистой собакой. Когда она бежала по зданию Гильдии, её сопровождали восхищенные взгляды.

Нужный коридор она тоже нашла без труда. Она запомнила вид из окна соседней Гильдии и сосчитала этажи. Как бы там ни было, долго ей плутать не пришлось. Стены коридора насквозь пропитались запахом фейерверков.

К тому же в коридоре скопилась толпа убийц. Дверь в комнату была взломана. Выглянув из-за угла, Ангва увидела искаженное от ярости лицо доктора Проблемса.

— Господин Низз?

Седовласый убийца встал по стойке «смирно».

— Сэр?

— Я хочу, чтобы его нашли!

— Слушаюсь, доктор…

— На самом деле я хочу, чтобы его предали земле. С Чрезвычайной Неучтивостью! Более того, за его голову я объявляю вознаграждение в десять тысяч долларов — и выплачу его лично, понятно? Без налога Гильдии.

Несколько наемных убийц с притворно равнодушным видом выбрались из толпы и быстро зашагали прочь. Не облагаемые налогом десять тысяч долларов — приличные деньги.

Судя по всему, Низз чувствовал себя очень неловко.

— Доктор, я все же думаю…

— Ты думаешь? Тебе платят деньги не за то, чтобы ты думал! Одни боги знают, куда подевался этот идиот! Я приказал обыскать Гильдию! Почему никто не догадался взломать дверь?

— Э-э, прошу прощения, доктор. Эдуард покинул нас несколько недель назад, и я даже не подумал…

— Не подумал? А за что тебе деньги платят?

— Никогда не видел его в такой ярости, — хмыкнул Гаспод.

За спиной главного наемного убийцы раздалось вежливое покашливание. Из комнаты вышел доктор Пьеро.

— А, доктор, — кивнул доктор Проблемс. — Думаю, будет лучше, если мы обсудим все в моем кабинете. Что скажешь?

— Я искренне и крайне сожалею…

— Ничего страшного. Этот… дьяволенок выставил нас обоих круглыми дураками. О… не относи это на свой счет, конечно. Господин Низз, шуты и наемные убийцы будут охранять эту дыру до прихода каменщиков. Никто не должен входить или выходить, понятно?

— Понятно, доктор.

— Очень хорошо.

— Этот господин Низз, — сказал Гаспод, когда доктор Проблемс и главный шут скрылись за углом. — Номер два в Гильдии Наемных Убийц. — Он почесался за ухом. — Давно бы прикончил старого Проблемса, если бы не правила. Наемные убийцы могут убивать только за определенную плату. Все те же деньги — вот что делает нас убийцами.

Ангва побежала вперед. Низз вытер лоб черным носовым платком и опустил взгляд.

— Привет, ты, по-моему, новенькая, — промолвил он и взглянул на Гаспода. — И эта псина вернулась, как я вижу.

— Гав, гав, — отреагировал Гаспод и заколотил обрубком хвоста по полу. — Иногда, — сообщил он Ангве, — Низз дает мятный леденец, главное — застать его в хорошем настроении. В этом году отравил пятнадцать человек. Хорошо работает с ядами, не хуже, чем старик Проблемс.

— Мне так нужно это знать? — спросила Ангва.

Низз погладил её по голове.

Теперь Ангве была видна дверь. На картонке, вставленной в металлическую рамку, было написано имя.

Эдуард, дон Муэрто.

— Эдуард Муэрто… — пробормотала она.

— Знакомое имя, — отозвался Гаспод. — Его семья жила на Королевском проезде. Были богаты, как Креозоты.

— А кто такой Креозот?

— Какой-то богач-иностранец.

— О.

— Но его прадедушка, Эдуарда, конечно, а не Креозота, страдал, так сказать, ужасной жаждой, а дедушка гонялся за каждой юбкой, всякую редкую одежду собирал, которая потом благополучно сгнила, а отец нынешнего дона Муэрто, ну, тот был трезвенником, вполне приличным человеком, но потерял остаток фамильного состояния из-за незнания разницы между единицей и одиннадцатью.

— Не понимаю, как можно потерять из-за этого деньги?

— Можно, если решишь поиграть в дуркера с серьезными ребятами.

Ангва и пес затрусили назад по коридору.

— А о молодом доне Эдуарде ты что-нибудь знаешь? — спросила Ангва.

— Нет. Дом ихний недавно продали. Чтобы расплатиться с фамильными долгами. А самого паренька я давно не видел.

— Ты просто кладезь информации.

— Кручусь, кручусь… Собак ведь никто не замечает. — Гаспод наморщил нос, который разом стал похож на высохший трюфель. — Ружием воняет, верно?

— Да. А это странно.

— Что?

— Что-то не так.

Тут были и другие запахи. Запахи нестираных носков, других собак, грима доктора Пьеро, вчерашнего обеда — все это витало в воздухе. Но запах фейерверков, едкий, как кислота, мгновенно отождествляемый с ружием, забивал все прочие ароматы.

— Что не так?

— Не знаю, может, этот запах ружья… Откуда он тут?

— Вспомни, он отсюда и происходит. Ружие хранилось здесь много лет.

— Хорошо. Ладно. У нас есть имя. Надеюсь, оно что-нибудь скажет Моркоу…

Ангва побежала вниз по лестнице.

— Слушай, — замявшись, сказал Гаспод, — у меня тут один вопрос…

— Да?

— А как ты превращаешься обратно в женщину?

— Просто ухожу с лунного света и… сосредотачиваюсь. И Превращаюсь.

— Круто! И все?

— В полнолуние я могу перекидываться туда-обратно даже днем, когда захочу. Но если на меня упадет лунный свет, тут от моего желания ничего не зависит — я обязательно Превращусь.

— Понятно, а как насчет волчьего лыка?

— Волчьего лыка? Это, по-моему, растение, типа аконита. А что насчет него?

— Оно тебя не убивает?

— Послушай, не стоит верить всему, что говорят о вервольфах. Мы — люди, как и все другие. Б́ольшую часть времени.

Они уже вышли из Гильдии и направились к переулку, до которого успешно добежали, но в котором не оказалось весьма важных вещей, которые находились здесь, когда они убегали. Наиболее значительной из этих вещей была одежда Ангвы, но также ощущался недостаток Старикашки Рона.

— Проклятье!

Они воззрились на пустую мостовую.

— А другая одежда у тебя есть? — спросил Гаспод.

— Да, но только на улице Вязов.

— Неужели, превращаясь в человека, ты обязательно должна что-то надевать?

— Именно.

— Но зачем? Мне казалось, обнаженная женщина будет чувствовать себя как дома в любой компании. Без обид, конечно.

— Я предпочитаю ходить одетой.

Гаспод обнюхал грязные булыжники.

— Тогда побежали, — вздохнул он. — Постараемся догнать Старикашку Рона до того, как твоя кольчуга превратится в бутылку пойла Джимкина Пивомеса.

Ангва огляделась по сторонам. Запах Старикашки Рона быстро рассеивался.

— Хорошо, но лучше поторопиться.

Волчье лыко?! Ещё не хватало, чтобы всякие дурацкие травки осложняли твою жизнь — и так каждый месяц на неделю у тебя появляются две дополнительные ноги и четыре лишних соска.

Вокруг дворца патриция и рядом с Гильдией Наемных Убийц толпился рассерженный народ. Нищих было особенно много, и выглядели они пребезобразно. Пребезобразнейший вид — профессиональная черта всех нищих. Но эти выглядели даже безобразнее, чем следовало.

Гражданская милиция осторожно высунула головы из-за угла.

— Сотни людей, — объявил Колон. — И толпы троллей рядом со штаб-квартирой Дневной Стражи.

— Упертых бунтовщиков много? — спросил Моркоу.

— Разумеется, я ж сказал, там тьма-тьмущая троллей, — сказал Колон и, опомнившись, добавил: — Я пошутил, пошутил.

— Ладно, — махнул рукой Моркоу. — Все за мной.

Гомон сразу смолк, когда милиция проследовала, прогромыхала, пробежала и прошла на костяшках рук к штаб-квартире Дневной Стражи.

Неожиданно дорогу милиции перегородили два очень крупных тролля. Толпа замерла в ожидании.

«Сейчас все случится, — подумал Колон. — Кто-нибудь что-нибудь швырнет, и мы все умрем».

Он поднял глаза. Из-за краев водостоков медленными рывками появлялись головы горгулий. Никто не хочет пропускать хорошую драку.

Моркоу кивнул троллям.

Колон зачем-то про себя отметил, что тролли с головы до ног покрыты лишайником.

— Шпат и Боксит, если не ошибаюсь? — вопросил Моркоу.

Шпат машинально тоже кивнул. Боксит был более крутым и лишь смерил Моркоу свирепым взглядом.

— Именно таких ребят я искал, — сообщил Моркоу.

Колон схватился руками за шлем и попытался спрятаться в нем, как улитка десятого размера в ракушке размера первого. Боксит больше походил на ходячую лавину.

— Вы мобилизованы, — возвестил Моркоу.

Колон выглянул из-под шлема.

— За оружием обратитесь к капралу Шноббсу. Младший констебль Детрит приведет вас к присяге. — Он сделал шаг назад. — Добро пожаловать в Гражданскую Стражу. И помните, в ранце каждого младшего констебля лежит маршальский жезл.

Тролли не пошевелились.

— Не пойду я ни в какие стражи, — сказал Боксит.

— Из тебя выйдет настоящий офицер, можешь мне поверить, — попытался подбодрить его Моркоу.

— Эй, нельзя принимать их в Стражу! — закричал из толпы какой-то гном.

— Почему? Здравствуйте, господин Рукисила, — отозвался Моркоу. — Приятно видеть здесь лидеров общины. Так почему они не могут вступить в милицию?

Тролли внимательно слушали. Рукисила понял, что неожиданно стал центром внимания, и замялся.

— Ну… во-первых, у вас только один гном… — начал он.

— Я тоже гном, — парировал Моркоу. — Официально.

Рукисила явно забеспокоился. Принадлежность Моркоу к расе гномов была достаточно спорным вопросом, не раз обсуждавшимся среди радикально настроенных гномов.

— Ты несколько крупноват, — запинаясь, произнес он.

— Крупноват? С каких это пор размер имеет значение? — удивился Моркоу.

— Гм… Если речь о гномах, то с самого момента их появления, — прошептал Дуббинс.

— Впрочем, в этих словах есть мысль. — Он обвёл взглядом толпу. — Хорошо. Нам нужны честные, законопослушные гномы… Вот ты, например…

— Я? — переспросил неосмотрительный гном.

— У тебя были приводы?

— Ну, не знаю, пару раз меня приводили домой, когда я хлебнул лишку, больше не припомню…

— Хорошо. Я принимаю… вас двоих… и вас. Плюс четыре гнома, так? Ещё возражения будут?

— Не пойду я ни в какие стражи, — повторил Боксит, но уже с оттенком некоторой неопределенности.

— Теперь ты не можешь нас бросить, — ответил Детрит. — Иначе среди нас будет слишком много гномов. Числа — это такая могучая штука…

— Я не собираюсь вступать в Стражу! — воскликнул гном.

— А-а… Кишка тонка? — ухмыльнулся Дуббинс.

— Что? Да я получше любого тролля буду!

— Отлично, вот и договорились, — потер руки Моркоу. — Исполняющий обязанности констебля Дуббинс?

— Сэр?!

— Эй! — воскликнул Детрит. — А с чего это вдруг он стал полным констеблем?

— Потому что он теперь командует новобранцами-гномами, — объяснил Моркоу. — А ты командуешь новобранцами-троллями, исполняющий обязанности констебля Детрит.

— Я — полный исполняющий обязанности констебля и командую троллями?

— Конечно. А теперь будь добр, освободи дорогу, младший констебль Боксит…

Детрит за его спиной набрал полную грудь воздуха.

— Не пойду я ни в ка…

— Младший констебль Боксит! Ты, ужасный, большой тролль! Встать смирно! Отдать честь немедленно! И освободить дорогу капралу Моркоу! Вы, двое, ко мне! Раз… два… три… четыре! Вы в Страже! А-аргх, не верю тому, что видят мои глаза! Откуда ты родом, Боксит?

— Из Ломтя, но…

— Из Ломтя! Из Ломтя? Из Ломтя приходят только… — Детрит взглянул на свои пальцы и быстро спрятал руку за спину. — …Только две вещи! Камни… и… и ещё камни! — брякнул он наугад. — Ты к чему относишься, Боксит?

— Что за хрень тут происходит?

Открылась дверь штаб-квартиры Дневной Стражи, и на улицу вышел капитан Квирк с мечом в руке.

— А ну вы, ужасные тролли! Поднимайте правые руки и повторяйте за мной клятву всех троллей…

— А, капитан, — помахал ему Моркоу. — Я хотел бы кое о чем переговорить.

— Что ты себе позволяешь, капрал Моркоу?! — прорычал Квирк. — Ты кем себя возомнил?

— …Я буду делать то, что мне говорят…

— Да не хочу я ни в какие…

Бам!

— …Я буду делать то, что мне говорят…

— Гражданином этого города, капитан, — весело ответил Моркоу.

— Так, гражданин этого города, старший офицер здесь я, а ты можешь идти…

— Интересное мнение, — улыбнулся Моркоу и достал свою черную книжку. — Я снимаю вас с должности.

— …Иначе мою гухулугскую голову вобьют в плечи.

— Что? Ты сошел с ума?

— Нет, сэр, но вот у вас, мне кажется, голова действительно не в порядке. Существуют определенные правила, регулирующие подобные события.

— И кто это тебя уполномочил? — поинтересовался Квирк и оглядел толпу. — Ха! Вот эта вооруженная банда, наверное?

Моркоу выглядел глубоко потрясенным.

— Ни в коем случае. «Законы и Пастановления Городов Анка и Морпорка», сэр. Там все прописано. Но на самом деле я хотел бы узнать, какие улики свидетельствуют о виновности заключенного Углеморда?

— Это проклятого тролля? Одно то, что он тролль, свидетельствует!

— Да?

Квирк огляделся.

— Послушай, я не обязан ничего говорить тебе в присутствии всего этого сброда…

— На самом деле правила утверждают обратное. Эти люди — свидетели.

— Послушай! — прошипел Квирк, наклонившись к Моркоу. — Он — тролль! Он безусловно в чем-то виновен! Как и все остальные!

Моркоу широко улыбнулся.

Колон хорошо знал эту улыбку. Лицо Моркоу становилось бледным и блестящим, когда он так улыбался.

— И поэтому вы упрятали его в тюрьму?

— Именно!

— О. Теперь я все понял.

Моркоу отвернулся.

— Не знаю, что ты задумал… — начал было Квирк.

Люди не заметили движения Моркоу. Что-то мелькнуло, раздался звук, словно кусок мяса бросили на разделочную доску, и в следующее мгновение капитан уже валялся на мостовой.

Два дневных стражника осторожно выглянули из двери.

Потом все услышали какой-то шелест. Шнобби раскрутил «моргенштерн», но шипастый шар был очень тяжелым шипастым шаром, а сам Шнобби отличался от гномов скорее принадлежностью к другому виду, а не размерами, поэтому шар и Шнобби теперь описывали круги относительно друг друга. Если бы Шнобби выпустил из рук «моргенштерн», цель с равной вероятностью была бы поражена либо шаром, либо реактивным капралом Шноббсом. Обе перспективы были достаточно неприятными.

— Отпусти эту штуку, Шнобби, — прошипел Колон. — Неприятности никому не нужны, и они…

— Не могу, Фред!

Моркоу пососал костяшки пальцев.

— Сержант, как по-твоему, это можно назвать «применением минимальной необходимой силы»? — спросил он с неподдельным беспокойством.

— Фред! Фред! Что мне делать?

Шнобби вращался так быстро, что уже потерял отчетливые очертания. Если вы уж начали вращать тяжелый шипастый шар, то нужно продолжать его вращать. Остановка в таком случае является не чем иным, как интересной, но краткосрочной демонстрацией спирали в действии.

— А он ещё дышит? — спросил Колон.

— Да. Я ударил вполсилы.

— По моему скромному мнению, вполне минимально, — отозвался преданный Колон.

— Фред-д-д!

Моркоу, не задумываясь, протянул руку и поймал пролетавший мимо «моргенштерн», после чего бросил его в стену, в которой тот и застрял.

— Эй, вы, — крикнул он, — выходите из караулки!

Пятеро стражников осторожно обошли поверженного капитана.

— Отлично. А теперь приведите Углеморда.

— Э… Он в несколько дурном настроении, капрал Моркоу.

— В связи с тем, что его приковали к полу, — подсказал другой стражник.

— Что ж, — пожал плечами Моркоу, — его следует немедленно расковать.

Стражники переминались с ноги на ногу, вероятно, вспомнив старую пословицу,[148] как нельзя лучше соответствовавшую ситуации. Моркоу кивнул.

— Впрочем, вам лично нет нужды этим заниматься. Так что я предлагаю вам взять краткосрочный отпуск.

— В это время года в Щеботане очень хорошо, — поддакнул Колон. — На цветочные часы посмотрите…

— Э-э… Я как раз вспомнил… мне же обещали отпуск на лечение, — сказал один из стражников.

— Ещё немножко здесь покрутишься, и этот отпуск будет очень долгим, — предупредил Моркоу.

Дневные стражники умчались с максимальной скоростью, которую только допускали приличия. Толпа, впрочем, не обратила на это ни малейшего внимания. Гораздо интереснее было наблюдать за Моркоу.

— Итак, — сказал тот, — Детрит, возьми кого нужно и приведи сюда заключенного.

— Я не понимаю, почему… — начал было гном.

— А ты, урод, заткнись, — рявкнул опьяневший от власти Детрит.

Эти слова произвели эффект упавшей гильотины.

Узловатые руки в толпе сразу потянулись к спрятанному в одежде оружию.

Все посмотрели на Моркоу.

Это и было самым странным, как вспоминал потом Колон. Все смотрели именно на Моркоу.

Гаспод обнюхал фонарный столб.

— Трехногий Шеп снова заболел, — сообщил он. — И Вилли Молокосос вернулся в город.

Для настоящего пса столб или фонарь на оживленном перекрестке — это своего рода календарь событий.

— Где мы? — спросила Ангва.

По следу Старикашки Рона идти было трудно. Его перебивали другие запахи.

— Где-то в Тенях, — откликнулся Гаспод. — Судя по ароматам, в переулке Нежности. — Он обнюхал землю. — Ага, вот он где…

— Йо, Гаспод…

Голос был низким, хриплым и походил на шепот, к которому примешали чуть-чуть песочка. Он донесся откуда-то из переулка.

— Чо у тебя за подруга, Гаспод, в натуре?

Раздалось гнусное хихиканье.

— А, — сказал Гаспод. — Привет, ребята.

Из переулка показались два пса. Они были просто огромны. Породу определить не представлялось возможности. Один из них был иссиня-черным и выглядел как помесь питбультерьера с мясорубкой. Второй… второй выглядел как пес, которого почти наверняка зовут Крутым. Верхние и нижние клыки его были настолько большими, что он смотрел на мир сквозь некое подобие решетки. Он тоже был кривоног, но упоминать об этом было бы серьезной, если не смертельной ошибкой.

Хвост Гаспода нервно завибрировал.

— Это мои друзья, Черный Роджер и…

— Крутой? — предположила Ангва.

— Откуда ты знаешь?

— Удачная догадка.

Два пса обошли их с двух сторон.

— Вау, — ухмыльнулся Черный Роджер. — И что это за сестричка?

— Ангва, — ответил Гаспод. — Она…

— …Волкодав, — закончила за него Ангва.

Псы кружили вокруг них с голодным видом.

— Большой Фидо о ней в курсах? — поинтересовался Черный Роджер.

— Я как раз хотел… — начал было Гаспод.

— Я въехал, — перебил его Черный Роджер. — Что ж, придется вам проковылять кой-куда с нами. Сегодня как раз вечер Гильдии.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Гаспод. — Никаких проблем.

«Я справилась бы с любым из них, — подумала Ангва. — Но не с обоими одновременно».

Вервольфы обладают невероятной ловкостью и такой силой челюстей, что могут мгновенно вырвать у человека сонную артерию. Её отец частенько так шалил, что очень раздражало мать, особенно если он делал это перед обедом. Но Ангва предпочитала вегетарианскую диету.

— Йо, — выдохнул Крутой прямо ей в ухо.

— Ни о чем не беспокойся, — простонал Гаспод. — Я и Большой Фидо… мы такие закадычные…

— Что ты там пытаешься сделать со своей лапой? Скрестить когти? Вот уж не думала, что собаки способны на такое…

— Ты права, — с несчастным видом откликнулся Гаспод.

Из теней появлялись другие собаки. Ангву и Гаспода то ли провожали, то ли вели по дорожкам, которые были даже не проулками, скорее щелями между стен. Наконец, они вышли на какое-то открытое место, смахивающее на двор-колодец, в который едва проникал свет. В одном углу валялась огромная бочка с куском одеяла внутри. Рядом сидели и чего-то определенно ждали разного рода псы. У некоторых был только один глаз, у других — одно ухо, но у всех были шрамы, и у всех были зубы.

— Вы, — сказал Черный Роджер. — Здесь тусуйтесь.

— И не пытайтесь сделать лапы, — добавил Крутой. — Очень неприятно, когда жуют твои внутренности.

Ангва опустила голову до уровня Гаспода. Маленькая дворняга вся дрожала.

— Ты куда меня притащил? — прорычала она. — Это же Гильдия Собак. Стая бездомных псов!

— Ш-ш-ш-ш! Не говори так! Они вовсе не бездомные. — Гаспод испуганно огляделся. — В Гильдию всяких шавок не берут. Нет, поверь мне. Эти собаки, — он понизил голос до шепота, — были… плохими.

— Плохими?

— Очень плохими. Ах ты, паршивец… Пинка тебе… Плохой пес, — забубнил Гаспод как молитву. — Каждая собака, которую ты видишь, все они… сбежали. Сбежали от своих хозяев.

— Всего-то-навсего?

— Всего-то? Ну да. Этого что, мало? Впрочем, ты же не совсем собака. Ты не понимаешь. Не знаешь, что это за жизнь. А Большой Фидо… он сказал им… «Сбросьте ваши оковы, — сказал он. — Укусите длань, вас кормящую. Восстаньте и завойте». Он дал им гордость, — продолжал Гаспод, в голосе его чувствовалась смесь страха и восхищения. — Он сказал, что каждая собака, в которой не будет обнаружен дух свободы, станет мертвой собакой. На прошлой неделе он убил добермана только потому, что тот завилял хвостом проходившему мимо человеку.

Ангва оглядела собак. Все они были косматыми и неухоженными. И каким-то странным образом они совсем не походили на собак. Был среди них маленький и достаточно изящный пудель, сохранивший следы стрижки, а также декоративная собачка с остатками попоны из шотландки на плече. Эти собаки не бегали по двору и не ссорились; кроме того, у них был одинаковый сосредоточенный вид, который она раньше уже встречала, но не у собак.

Гаспода била крупная дрожь. Ангва незаметно подошла к пуделю. Под свалявшейся шерстью она заметила ошейник, украшенный стекляшками.

— Этот Большой Фидо, — спросила она, — какой-нибудь волк или кто похожий?

— Все собаки — волки в душе, — гордо ответил пудель, — но цинично и грубо лишенные своей судьбы благодаря махинациям так называемого человечества.

Пудель явно кого-то цитировал.

— Это Большой Фидо так сказал? — высказала предположение Ангва.

Пудель повернулся к ней, и Ангва впервые увидела его глаза. Они были красными и совершенно безумными. Существо с такими глазами способно убить кого угодно — безумие, настоящее безумие, проламывает кулаком даже самую толстую стену.

— Да, — ответил Большой Фидо.

Он был нормальной собакой. Стоял на задних лапках, валялся на спине, ходил рядом и приносил брошенные палки. Каждый вечер его выводили на прогулку.

То, что с ним произошло, не сопровождалось никакой вспышкой света. Он просто лежал в своей корзинке и думал о своей кличке, а звали его Фидо. А ещё он думал о подстилке с надписью «Фидо» и миске с надписью «Фидо», но с особой грустью он думал об ошейнике с надписью «Фидо», а потом что-то щелкнуло в его голове, и он сожрал подстилку, покусал хозяина и выпрыгнул на улицу через окно кухни. Там он встретил лабрадора в четыре раза крупнее себя, который сначала посмеялся над его ошейником, но уже через тридцать секунд бежал, жалобно скуля.

И это было только начало.

Иерархия собак достаточно проста. Фидо задавал вопросы — обычно приглушенным голосом, потому что одновременно кусал чью-то лапу, — пока не добрался до вожака самой большой стаи одичавших бездомных собак. Народ, то есть собаки, до сих пор рассказывает о схватке между Фидо и Брехливым Безумцем Артуром — ротвейлером с одним глазом и очень дурным характером. Обычно животные не дерутся насмерть, всегда можно сдаться и выйти из боя, но победить Фидо было невозможно, потому что он был очень маленьким воплощением жестокости в ошейнике. Он висел на разодранной в клочья шкуре Брехливого Безумца Артура, пока тот не сдался, после чего, к собственному превеликому изумлению, убил его. Фидо обладал какой-то необъяснимой решимостью — его можно было колошматить кувалдой в течение пяти минут, но то, что от него осталось, все равно бы не сдалось, и к нему ни в коем случае нельзя было поворачиваться спиной.

Потому что у Большого Фидо была мечта.

— Проблемы? — спросил Моркоу.

— Этот тролль оскорбил гнома, — заявил гном Рукисила.

— Я слышал, как исполняющий обязанности констебля Детрит отдал приказ младшему констеблю… Хрольфу Пижаме, — возразил Моркоу. — Что в этом плохого?

— Он — тролль.

— Да?

— И он оскорбил гнома!

— На самом деле это была одна из форм приказа… — попытался объяснить сержант Колон.

— Этот проклятый тролль спас мне сегодня жизнь! — закричал Дуббинс.

— Зачем?

— Зачем? Зачем? Затем, что это была моя жизнь, вот зачем! И я к ней очень привязан!

— Я не хотел сказать…

— Ты просто заткнись, Абба Рукисила! Что ты вообще понимаешь, гражданский?! Почему ты так глуп? О нет, я слишком мал для всего этого дерьма!

В дверях возникла тень. Углеморд был практически горизонтальным, а немногие вертикальные поверхности были испещрены трещинами. В глазах его горели подозрительные алые искорки.

— Вы его действительно отпускаете?! — взвыл гном.

— У нас нет никаких оснований держать этого тролля взаперти, — пожал плечами Моркоу. — Тот, кто убил господина Крюкомолота, был нормального роста, поэтому и смог войти в дверь его мастерской. Тролль просто не пролез бы в косяк.

— Но все знают, что он — плохой тролль! — завопил Рукисила.

— Я ничего не сделал, — откликнулся Углеморд.

— Нельзя его просто так отпускать, капрал, — прошипел Колон. — Вся эта гномья толпа моментально набросится на него!

— Я ничего не сделал, — повторил Углеморд.

— Согласен, сержант. Исполняющий обязанности констебля Детрит?

— Сэр?

— Приведи его к присяге и запиши в Стражу.

— Я ничего не сделал.

— Так нельзя! — заорал гном.

— Не хочу я ни в какие стражи, — проворчал Углеморд.

Моркоу наклонился к нему.

— Здесь больше сотни гномов, — прошептал он. — И все с большими топорами.

Углеморд заморгал.

— Я вступаю.

— Приведи его к присяге, исполняющий обязанности констебля!

— Прошу разрешения призвать ещё одного гнома, сэр. Для сохранения паритета.

— Разрешаю, исполняющий обязанности констебля Дуббинс.

Наконец Моркоу снял шлем и вытер лоб.

— Кажется, больше проблем нет, — сказал он.

Толпа молча смотрела на него.

Он широко улыбнулся.

— Все могут расходиться.

— Я ничего не сделал.

— Да… но… — запинаясь, проговорил Рукисила. — Если старину Крюкомолота убил не он, то кто это сделал?

— Я ничего не сделал.

— Следствие продолжается.

— Ага, не знаешь!

— Но я выясняю.

— Да? И когда же ты это выяснишь?

— Завтра.

Гном замялся.

— Ну, хорошо… — сказал он крайне неохотно. — Завтра. Надеюсь, это действительно случится завтра.

— Вот и договорились, — кивнул Моркоу.

Толпа и в самом деле начала расходиться, по крайней мере она приобрела меньшую плотность. Тролли, гномы и люди, если они настоящие жители Анк-Морпорка, не уходят, пока уличное представление не закончится.

Исполняющий обязанности констебля Детрит, раздувшись от гордости и почти не касаясь костяшками земли, оглядел свое войско.

— А теперь слушайте сюда, ужасные тролли!

Она помолчал, пока очередная мысль не заняла свое место.

— Слушайте сюда и сейчас! Ты — в Страже, малыш! Это работа с возможностями. Я делал её всего десять минут, а меня уже повысили! А ещё я получил образование и обучение для хорошей работы на гражданке! Это ваша дубинка с гвоздем. Вы будете есть её. Вы будете спать на ней! Когда Детрит скажет подпрыгнуть, вы спросите… какого цвета?! Все будем делать по числам! А чисел у меня много!

— Я ничего не сделал.

— Пора умнеть, Углеморд. У тебя в ранце — пуговицы фельдмаршала!

— Я ничего не брал.

— А теперь покажите-ка мне тридцать два! Нет! Лучше шестьдесят четыре!

Сержант Колон потер переносицу. «Мы живы, — подумал он. — Тролль оскорбил гнома в присутствии других гномов. Углеморд… а по сравнению с ним Детрит — сам господин Невинность… на свободе и стал стражником. Моркоу вырубил Майонеза. А ещё Моркоу сказал, что до завтра мы все выясним, а уже стемнело. Но мы живы. Капрал Моркоу совершенно чокнулся…»

Но лайте, собаки! Эта жара сводит всех с ума.

Ангва слушала вой других собак и думала о волках.

Она пару раз бегала со стаей и неплохо разбиралась в жизни волков. Эти собаки волками не были. Волки в целом — миролюбивые и простые существа. Их вожак чем-то походил на Моркоу. Моркоу гармонировал с городом так же, как волчий вожак — с лесом.

Собаки сообразительнее волков. Волкам разумность ни к чему. У них хватает других полезных черт характера. Но собаки… разумностью наградили их люди, хотели они того или нет. А ещё собаки намного более жестоки, чем волки. Этим тоже наградили их люди.

Большой Фидо пытался организовать своих бездомных собак в то, что непосвященному могло показаться волчьей стаей. В своего рода косматую машину для убийства.

Она огляделась.

Большие собаки, маленькие собаки, толстые собаки, тощие собаки. И все они горящими глазами смотрели на державшего речь пуделя.

Речь была о Судьбе.

О Дисциплине.

О Естественном Превосходстве Собачьей Расы.

И о Волках. Правда, волки Большого Фидо отличались от тех, с которыми была знакома Ангва. Волки, о которых мечтал Большой Фидо, были крупнее, свирепее, мудрее. Они были Королями Леса, Ужасом в Ночи. Они носили имена типа Быстрый Клык и Серебряный Хребет. Мечта каждого нормального пса — стать похожим на них.

Большой Фидо одобрительно высказался об Ангве, сказал, что она чем-то смахивает на волчицу.

Собаки слушали как завороженные, слушали маленького песика, который попукивал от возбуждения, произнося речь о том, что по природе своей собаки должны быть значительно крупнее. Она посмеялась бы, если бы не четкое осознание того, что после этого ей вряд ли удастся остаться в живых.

А потом Ангва увидела, что сделали с крысоподобной маленькой дворняжкой, которую выволокли в центр круга два терьера и предъявили ей обвинение в том, что она принесла брошенную человеком палку. Даже волки не поступали так друг с другом. У волков нет правил поведения. Они им не нужны. Волкам, чтобы быть волками, не нужны никакие правила.

Когда казнь свершилась, Ангва разыскала Гаспода — тот сидел, забившись в угол, и старался вести себя как можно более скромно.

— Если мы сейчас убежим, за нами, наверное, погонятся? — спросила она.

— Вряд ли. Сходка закончилась.

— Тогда бежим.

Они не спеша завернули за угол, но, убедившись, что их уход остался незамеченным, помчались как бешеные.

— О боги! — воскликнула Ангва, когда от своры бездомных собак их отделяло несколько улиц. — Он же просто бешеный!

— У бешеных пена из пасти идёт, — возразил Гаспод. — А он — безумен. Это когда пена в мозгах.

— Все эти разговоры о волках…

— Собаки тоже имеют право мечтать.

— Но волки совсем не такие! У них даже нет имен!

— У каждого есть имя.

— А у волков — нет. Зачем им имена? Они знают, кто они, знают остальных членов стаи. Это… просто образ. Запах, чувство, форма. У волков нет даже понятия «волк»! Все совсем не так. Имена нужны только людям.

— У собак есть имена. У меня есть имя. Гаспод. Так меня зовут, — несколько недовольно сказал Гаспод.

— В общем… Объяснить почему я не могу, — пожала плечами Ангва, — но у волков нет имен.

Луна уже висела высоко в небе, черном, как кофе, который совсем не черный.

Свет луны покрыл город переплетением серебристых отблесков и теней.

Когда-то, давным-давно, Башня Искусства была центром города, но центры городов имеют свойство мигрировать, и теперь центр Анк-Морпорка находился в нескольких сотнях ярдов от неё. Тем не менее башня по-прежнему господствовала над городом, её черный силуэт выделялся на фоне вечернего неба, умудряясь выглядеть чернее, чем какие-то там тени.

На Башню Искусства почти никто не смотрел — а зачем, ведь она всегда на месте! Она просто существует. Люди редко смотрят на знакомые вещи.

Раздался звон от удара металла о камень. Большое черное пятно медленно, но неумолимо поднималось вверх по башне. Лунный свет отразился от металлической трубки, висящей за спиной черной фигуры. После чего фигура скрылась в тени и пропала из виду…

* * *

Окно оказалось наглухо закрытым.

— Но она всегда оставляет его открытым, — проскулила Ангва.

— А сегодня закрыла, — сказал Гаспод. — Тревожные времена — по улицам шляются всякие странные люди.

— Но она хорошо знает странных людей, — возразила Ангва. — Многие из них живут в её доме!

— Просто превратись в человека и разбей стекло, — предложил Гаспод. — Что за проблемы?

— Не могу! Я буду совсем голой!

— А сейчас ты не голая?

— Сейчас я — волчица! Это совсем другое дело!

— Ни разу в жизни ничего не надевал. И это совершенно меня не беспокоит.

— Штаб-квартира, — пробормотала Ангва. — Там должна быть хоть какая-то одежда… На худой случай, и кольчуга сойдет. Простыня или ещё что-нибудь. И дверь там никогда не закрывается. Пошли.

Она побежала по улице, Гаспод, подвывая, едва поспевал за ней.

Вдруг они услышали чье-то пение.

— Ничего себе, — удивился Гаспод. — Ты только посмотри.

Мимо проковыляли четверо стражников. Два гнома и два тролля. Ангва узнала Детрита.

— Ать-два, ать-два, ать-два! Таких ужасных новобранцев я ещё не видел. Подняли ножки!

— Я ничего не сделал.

— А теперь, младший констебль Углеморд, впервые за всю свою ужасную жизнь ты хоть что-то делаешь! Трус в Стражу не играет!

Отряд завернул за угол.

— Что происходит? — спросила Ангва.

— Понятия не имею. Узнал бы больше, если бы они остановились отлить.

У Псевдополис-Ярда скопилась небольшая толпа. И судя по всему, собравшиеся здесь тоже были новоявленными стражниками. Сержант Колон стоял под мигающим фонарем, что-то писал в своем блокноте и разговаривал с каким-то коротышкой с большими усами.

— Твое имя, господин?

— СИЛАС! НЕСКЛАДЕХА!

— Ты случаем городским глашатаем не работал?

— РАБОТАЛ!

— Хорошо. Дайте ему шиллинг. Исполняющий обязанности констебля Дуббинс! Он зачислен в твой отряд.

— А ГДЕ МНЕ НАЙТИ ИСПОЛНЯЮЩЕГО ОБЯЗАННОСТИ КОНСТЕБЛЯ ДУББИНСА? — спросил Нескладеха.

— Здесь, внизу, господин.

Коротышка опустил взгляд.

— НО ТЫ ЖЕ ГНОМ! Я НИКОГДА НЕ…

— Стоять смирно, когда обращаешься к вышестоящему офицеру! — заорал Дуббинс.

— В Страже нет ни гномов, ни троллей, ни людей, — нравоучительно промолвил Колон. — Только стражники, понятно? Так говорит капрал Моркоу. Конечно, если ты не хочешь служить в отряде исполняющего обязанности констебля Детрита…

— Я ЛЮБЛЮ ГНОМОВ, — быстро откликнулся Нескладеха. — ВСЕГДА ЛЮБИЛ. ДАЖЕ НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО В СТРАЖЕ ИХ НЕТ, — добавил он, немного подумав.

— Быстро схватываешь. И далеко уйдешь в этой армии, — похвалил Дуббинс. — Считай, задница фельдмаршала в твоем носовом платке. Кру-у-у-у-гом! Ать-два, ать-два!

— Уже пятый доброволец, — сказал Колон капралу Шноббсу, когда Дуббинс и новобранец скрылись в темноте. — Даже декан Незримого Университета хотел записаться. Поразительно!

Ангва взглянула на Гаспода, но тот лишь пожал плечами.

— А Детрит определенно делает успехи, — продолжал Колон. — Через десять минут уже вертит ими, как хочет. Впрочем, через десять минут он любого будет вертеть как хочет. Чем-то напоминает моего сержанта по строевой подготовке, когда я был новобранцем.

— Крутой был, да? — поинтересовался Шнобби, прикуривая сигарету.

— Крутой? Крутой, спрашиваешь? Тринадцать недель чистого издевательства, вот что это было! Десятимильная пробежка каждое утро, половину времени по шею в грязи, а он постоянно матерился и проклинал нас! Однажды заставил меня всю ночь чистить сортиры зубной щеткой! Он поднимал нас с коек при помощи палки с шипами! Мы прыгали по его приказу через обручи, ненавидели его безумно, готовы были его убить, но ни у кого не хватало духу. Он устроил нам три месяца живой смерти. Но знаешь… после выпускного парада мы посмотрели на себя в новой форме, увидели, кем мы стали… настоящими солдатами то есть… а потом увидели его в таверне и… что ж, тебе я могу признаться… — Колон смахнул навернувшуюся слезу. — …Потом я, Колотушка Джексон и Хогги Мотыга подстерегли его в переулке и устроили ему семь кругов ада. У меня пальцы зажили только через три дня. — Колон высморкался. — Хорошее было время… Хочешь леденец, Шнобби?

— Не откажусь.

— Дай один маленькому песику, — попросил Гаспод.

Колон дал, сам не понимая почему.

— Видишь? — спросил Гаспод, разгрызая конфету своими гнилыми зубами. — Я просто гений. Гений!

— Молись, чтобы Большой Фидо это не узнал, — усмехнулась Ангва.

— Ерунда. Он меня не тронет. Я внушаю ему беспокойство. У меня есть Сила. — Гаспод отчаянно зачесал за ухом. — Послушай, зачем тебе возвращаться, мы могли бы…

— Нет.

— Это история всей моей жизни, — вздохнул Гаспод. — Вот Гаспод. Дай ему пинка.

— Я полагала, у тебя есть большая счастливая семья, в которую ты всегда можешь вернуться…

Ангва открыла дверь плечом.

— Да? О да. Конечно, — быстро произнес Гаспод. — Да. Но мне нравится независимость. А домой я могу вернуться в любой момент, стоит только захотеть.

Ангва взбежала по лестнице и открыла лапой ближайшую дверь.

Она оказалась в спальне Моркоу. Его запах, похожий на золотистое свечение, заполнял всю комнату.

На одной стене висел чертеж шахты, аккуратно прикрепленный кнопками. На другой — большой лист бумаги, на котором карандашом был вычерчен план города с многочисленными исправлениями и пометками.

Перед окном, как раз на том месте, куда поставил бы его здравомыслящий человек, чтобы максимально использовать дневной свет и экономить казенные свечи, стоял письменный стол. На нем лежала пачка бумаги, рядом с ней Ангва увидела стаканчик с карандашами. Вплотную к столу был придвинут старый кривой стул, под одну из ножек которого был подсунут сложенный лист бумаги.

Вот и все, не считая комода. Спальня напомнила ей комнату Ваймса. Сюда человек приходил спать, но не жить.

Интересно, а вообще стражники когда-нибудь отдыхают? Есть ли у них личная жизнь? Ангва не могла представить себе сержанта Колона в гражданской одежде. Однажды поступив в Стражу, ты становишься вечным стражником… Достаточно выгодная сделка для города, который оплачивает тебе только десять часов в день.

— Отлично, — сказала она. — Я возьму простыню с кровати. А ты закрой глаза.

— Зачем? — удивился Гаспод.

— Ради приличия!

Гаспод изумленно заморгал.

— А, ты об этом, — наконец догадался он. — Теперь понял, определенно понял, что ты имеешь в виду. Ты не можешь допустить, чтобы я увидел голую женщину. Вдруг начну глазеть похотливо. Полезут в голову разные мысли. О боги…

— Ты знаешь, я не об этом.

— А о чем? Вопрос одетости-неодетости никогда собак не беспокоил. — Гаспод почесался. — Ты переносишь человеческий образ мыслей на собак. Извини, не получится.

— С тобой совсем другое дело. Ты знаешь, кто я. А собаки голые от природы.

— Как и люди, кстати…

Ангва Превратилась.

Уши Гаспода прижались к голове. Он непроизвольно заскулил.

Ангва потянулась.

— Знаешь, что самое плохое? — спросила она. — Волосы. Кучу времени потом тратишь, распутывая их. И ноги вымазаны грязью.

Она сорвала с кровати простыню и завернулась, создав из неё некое подобие тоги.

— Впрочем, это мелочи, — продолжала она. — Гаспод?

— Что?

— Можешь открыть глаза.

Гаспод приоткрыл один глаз. Ангва представляла собой приятное зрелище и в том и в другом обличье, но пару секунд в промежутке, пока морфический процесс шёл от одного пункта к другому, на неё на сытый желудок лучше было не смотреть.

— А я думал, ты будешь кататься по полу, стонать и сбрасывать шерсть, — проскулил он.

Ангва поспешила к зеркалу, чтобы поправить прическу, пока ещё сохранялась способность видеть в темноте.

— Зачем?

— А все это… разве не больно?

— Нет, это как будто чихаешь всем телом. Наверное, у него должна быть расческа. Обычная расческа. У всех есть расчески.

— А сильно нужно… чихнуть?

— Сойдет даже обычная одежная щетка…

И тут дверь со скрипом отворилась.

В комнату вошел Моркоу. Не заметив в темноте гостей, он шагнул прямо к столу. Они увидели вспышку, потом почувствовали запах серы: Моркоу зажег спичку, затем — свечу.

Сняв шлем, он обмяк, словно сбросил с плеч тяжкий груз.

После чего пробормотал себе под нос:

— Нет, это не может быть правдой…

— Что не может? — тут же спросила Ангва.

Моркоу резко обернулся.

— Что ты тут делаешь?

— Твоя одежда была украдена, пока ты внедрялась в Гильдию Наемных Убийц, — подсказал Гаспод.

— Мою одежду украли, — повторила Ангва, — пока я была в Гильдии Наемных Убийц. Внедрялась.

Моркоу не сводил с неё глаз.

— Там был какой-то старик, который постоянно бубнил что-то себе под нос, — добавила она в отчаянии.

— Разрази их гром? Десница тысячелетия и моллюск?

— Да, именно.

— Старикашка Рон. — Моркоу вздохнул. — Вероятно, уже пьет где-нибудь. Хотя я знаю, где он живет. Напомни заглянуть к нему и поговорить, когда у меня будет время.

— Разве тебе не интересно, во что она была одета, когда пробиралась в Гильдию? — спросил Гаспод и юркнул под кровать.

— Заткнись! — крикнула Ангва.

— Что? — не понял Моркоу.

— Я все выяснила о комнате, — быстро сменила тему Ангва. — Там жил некто по имени…

— Эдуард Муэрто? — закончил за неё Моркоу, садясь на кровать.

Древние пружины заскрипели.

— Откуда ты это знаешь?

— Я думаю, ружие украл Муэрто. И он же убил Бино. Но… чтобы наемный убийца убивал бесплатно? Это будет похуже, чем взять инструмент другого гнома. Или нарисовать себе чужую клоунскую маску. Я слышал, Проблемс не на шутку рассердился. Убийцы ищут парня по всему городу.

— О-о… Не хотела бы я оказаться на месте Эдуарда, когда его найдут.

— Я бы и сейчас не хотел оказаться на его месте. И я знаю, где это место, потому что он мертв.

— Значит, убийцы уже нашли его?

— Нет. Его нашел кое-кто другой. А потом Эдуарда нашли Дуббинс и Детрит. Насколько я могу судить, он мертв вот уже несколько дней. Понимаешь? Невероятно, но факт. Я стер грим Бино и снял его красный нос. И увидел Эдуарда. И парик на нем тот самый. Вероятно, он пошел прямо к Крюкомолоту.

— Но… кто-то же стрелял в Детрита! И он же убил нищенку!

— Да.

Ангва села рядом.

— Раз это не мог сделать Эдуард…

— Ха! — Моркоу расстегнул нагрудник и снял кольчужную рубашку.

— …Значит, мы ищем кого-то ещё. Третьего.

— Но никаких улик нет! Есть только какой-то человек с ружием! Где-то в городе! Где угодно! А я так устал!

Снова заскрипели пружины, Моркоу встал и, пошатываясь, подошел к столу. Он сел на стул, положил перед собой лист бумаги, внимательно осмотрел карандаш, заточил его своим мечом, задумался на мгновение и начал писать.

Ангва молча наблюдала за ним. Сняв кольчугу, Моркоу остался в кожаном жилете. На левом плече она увидела родинку. Похожую на корону.

— Ты все записываешь, как капитан Ваймс? — наконец спросила она.

— Нет.

— Тогда что же ты делаешь?

— Пишу письмо маме с папой.

— Правда?

— Я часто пишу им письма. Я обещал. Кроме того, это помогает думать. Я всегда пишу письма домой, когда думаю. А папа дает мне много полезных советов.

Перед Моркоу стояла деревянная шкатулка. В ней хранились письма. Отец Моркоу обычно писал ответы на обороте его писем, потому что в гномьих шахтах трудно найти бумагу.

— Какие полезные советы? Например?

— Обычно они касаются работы в шахтах. Как правильно двигать камни. Как ставить крепи. В шахте нельзя ошибаться. Нужно все делать правильно.

Карандаш скрипел по бумаге.

Дверь была приоткрыта, но кто-то неуверенно постучал, сообщая метафорической азбукой Морзе, что отлично видит, что Моркоу находится в своей комнате с полураздетой женщиной. Стук был таким, словно стучавший вовсе не хотел входить в комнату.

Сержант Колон откашлялся. С оттенком вожделения.

— Да, сержант? — спросил Моркоу, не оборачиваясь.

— Сэр, что ещё нужно сделать?

— Создать патрульные группы. Один человек, один гном и один тролль в каждой.

— Есть, сэр. А что они будут делать, сэр?

— Будут патрулировать у всех на виду, сержант.

— Хорошо, сэр. Сэр? Один из добровольцев… а именно господин Мрак, сэр. С улицы Вязов… Официально он — вампир, но работает на бойне, а вообще…

— Поблагодари и отошли его домой, сержант.

Колон посмотрел на Ангву.

— Есть, сэр, — несколько неохотно отрапортовал он. — Но проблем с ним не будет. Просто ему нужны эти, как их, дополнительные гомогоблины в кро…

— Нет!

— Хорошо. Отлично. Я скажу ему, чтобы проваливал.

Колон закрыл дверь. Даже петли заскрипели с каким-то вожделением.

— Они называют тебя сэром, — улыбнулась Ангва. — Ты заметил?

— Знаю. Но это неправильно. Человек должен думать своей головой. Так говорит капитан Ваймс. Проблема в том, что люди начинают думать, только когда им прикажут. Как пишется «непредвиденное обстоятельство»?

— Я таких слов не пишу.

— Ладно… — Моркоу по-прежнему не оборачивался. — Думаю, до утра нам удастся сохранить порядок в городе. Люди несколько пришли в себя.

«Все абсолютно не так, — подумала Ангва. — Это ты привел их в себя. Как будто загипнотизировал.

Люди живут твоей мечтой. Ты мечтаешь, точно так же, как Большой Фидо, но он мечтает о кошмаре, а ты мечтаешь за всех. Ты действительно считаешь, что в душе все люди — добрые и хорошие. И все, кто оказывается рядом с тобой, верят тебе — пусть даже на краткий миг…»

Откуда-то с улицы донесся стук костяшек по мостовой. Войско Детрита завершало очередной обход.

Что ж, рано или поздно он все равно узнает…

— Моркоу?

— Гм-м?

— Ты… Когда Дуббинс, тролль и я записались в Стражу, у тебя никаких вопросов не возникло?

— Нет. Все вы — представители меньшинств. Один тролль, один гном, одна женщина.

— А-а…

Ангва замялась. На улице все ещё сияла луна. Сейчас она ему признается, быстро спустится по лестнице, Превратится и к рассвету будет уже далеко от города. Опять ей приходится уходить. Она поднаторела в бегстве из городов.

— Все не совсем так, — возразила она. — Понимаешь, в городе много умертвиев, и патриций настоял на том, чтобы…

— Поцелуй её, — подсказал Гаспод из-под кровати.

Ангва замерла. Лицо Моркоу озадаченно вытянулось — так обычно выглядит человек, чьи уши услышали то, что, по мнению мозга, никак не должны были слышать. Он покраснел.

— Гаспод! — рявкнула Ангва, перейдя на собачий язык.

— Я знаю что делаю. Мужчина, женщина. Это Судьба, — отозвался Гаспод.

Ангва встала, Моркоу — тоже, причём так резко, что уронил стул.

— Мне пора, — пробормотала она.

— Гм. Не уходи…

— А теперь протяни руки, — не унимался Гаспод.

«Ничего не получится, — сказала себе Ангва. — Никогда ведь не получалось. Вервольфы должны общаться с вервольфами, с теми, кто понимает…»

Но…

С другой стороны… если ей все равно убегать…

Она подняла палец.

— Одну минуту, — весело произнесла она и одним движением вытащила за шкирку из-под кровати Гаспода.

— Я тебе нужен! — заскулил пес, когда его понесли к двери. — Что он знает? Лопух, он думает, что экскурсия к Колоссу Морпоркскому — это приятное времяпрепровождение! Отпусти же, отпусти…

Дверь захлопнулась. Ангва прислонилась к ней спиной.

Все закончится так же, как в Псевдополисе и Щеботане, и…

— Ангва? — окликнул её Моркоу.

— Только ничего не говори, — приказала она. — Тогда, может, все получится.

Через некоторое время заскрипели пружины.

А ещё через некоторое время Плоский мир исчез для капрала Моркоу. И даже не помахал на прощание ручкой.

Капрал Моркоу проснулся около четырех часов утра. В этот тайный час просыпаются все ночные люди, такие как преступники, стражники, полицейские и прочие неудачники. Он лежал на своей половине узкой кровати и смотрел на стену.

Ночь определенно выдалась интересной.

Он был слегка простоват, но не глуп, а потому прекрасно знал о так называемой, э-э, механике. Он знавал нескольких молодых дам, совершал с ними оздоровительные прогулки по городу, вместе они любовались всякой замысловатой ковкой на решетках и разглядывали интересные достопримечательности, пока дамы совершенно необъяснимым образом не теряли к нему интерес. Кроме того, Моркоу достаточно часто патрулировал Шлюшьи Ямы, которые пока так и назывались, несмотря на отчаянные попытки госпожи Лады и Гильдии Швей убедить патриция переименовать район в улицу Взаимного Удовлетворения. Но он никогда не рассматривал эту сторону жизни применительно к себе, никогда не был уверен, какое место он в ней занимает.

Вероятно, об этом не стоит писать родителям. Они и так все поймут.

Моркоу встал с кровати. Шторы были задернуты, и в комнате стояла удушающая жара.

Он услышал, как Ангва перекатилась на бок, заняв освобожденное им место.

Обеими руками Моркоу взялся за шторы и решительно раздвинул их, впустив в комнату белый свет полной луны.

Ему показалось, что Ангва вздохнула во сне.

Над равниной бушевала гроза. Моркоу видел, как молнии прошивают горизонт, чувствовал запах дождя. Но воздух города оставался абсолютно неподвижным, даже более горячим, чем обычно.

Прямо перед окнами Моркоу возвышалась Башня Искусства Незримого Университета. Он видел её каждый день. Она господствовала над доброй половиной города.

За его спиной заскрипели пружины.

— Кажется, вот-вот качнется… — начал было он и обернулся.

А потому не заметил, как лунный свет отразился от какого-то металлического стержня, выросшего на самом верху башни.

Сержант Колон сидел на скамейке у штаб-квартиры. Внутри было совсем душно.

Из караулки доносился стук молотка. Минут десять назад явился Дуббинс с сумкой инструментов, двумя шлемами и решительным выражением на лице. Колон понятия не имел, что замыслил этот дьяволенок.

Он тщательно проверил подсчеты, отмечая на листе каждое имя.

Никаких сомнений быть не могло. Ночная Стража насчитывала теперь почти двадцать членов. А может, и больше. Детрит несколько утратил чувство меры и привел к присяге ещё двух человек, одного тролля и деревянный манекен, стоящий на улице рядом с «Легантной Одежой Носкодыра».[149] Если так будет продолжаться и дальше, можно открыть старые караульные будки у главных ворот… В общем, все станет, как в старые добрые времена.

Он даже не помнил, когда в Ночной Страже было больше двадцати человек.

На первый взгляд шаг с добровольцами был верным. Обстановка в некотором роде находилась под контролем. Но утром патриций обо всем узнает, вызовет к себе старшего офицера, и тогда…

Сержант Колон сам не понимал до конца, кто же в данный момент является старшим офицером. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что таким офицером должен быть капитан Ваймс или (почему — этого он сам объяснить не мог) капрал Моркоу. Но капитан отсутствовал, а капрал Моркоу был всего лишь капралом, и Фред Колон не мог избавиться от навязчивого ощущения, что, когда лорд Витинари вызовет кого-нибудь, дабы выразить свою иронию и спросить что-нибудь вроде: «А кто будет платить им жалованье, скажи на милость?», — этим «кем-то» окажется он, Фред Колон, по уши засевший в Анке.

Кроме того, начинала сказываться нехватка званий. Существовало только четыре звания ниже сержанта. Шнобби был бы крайнее недоволен, если бы кого-нибудь ещё произвели в капралы, потому что из-за этого образовался бы своего рода затор в карьерном росте. К тому же некоторые стражники вбили в свои головы, что для скорейшего продвижения по службе нужно лишь привести с полдюжины новобранцев. Если Детрит продолжит набирать добровольцев прежними темпами, к концу месяца он станет верховным генерал-майором.

А самым странным было то, что Моркоу по-прежнему всего лишь ка…

Услышав звон стекла, Колон поднял голову. Что-то золотистое, размытых очертаний, выпрыгнуло из окна верхнего этажа, приземлилось в тени и умчалось, прежде чем он успел понять, что это было.

С треском распахнулась дверь, и на улицу выскочил Моркоу с мечом в руке.

— Где?.. Куда?..

— Не знаю. А что это такое было?

Моркоу перестал оглядываться.

— Гм… Сам не знаю, — ответил он.

— Моркоу?

— Сержант?

— Ты бы оделся, а?

Моркоу стоял и смотрел в предрассветный мрак.

— Я обернулся, — пробормотал он, — и увидел, увидел…

Наконец он опустил взгляд на меч, словно только сейчас понял, что именно держит в своей руке.

— Вот проклятье!

Он бегом кинулся обратно в комнату, схватил бриджи с кровати и, прыгая на одной ноге, начал одеваться, как вдруг в голове его возникла очень ясная и четкая мысль:

«Ты полный идиот. Вот ты кто. Чуть что, сразу за меч хватаешься, да? Ты все испортил! Теперь она убежала, и ты её никогда больше не увидишь!»

Он обернулся. С порога за ним очень внимательно наблюдала маленькая мышастого цвета дворняга.

«После такого потрясения она, может, никогда больше не превратится в человека. Хотя кого волнует, что она — вервольф? Тебя ведь это не волновало, пока ты не узнал. Кстати, все печенье, которое у тебя есть с собой, следовало бы отдать этому славному песику, впрочем, если задуматься, откуда у тебя сейчас печенье, так что забудь. Дьявол, надо же было все так испортить!»

…Думал Моркоу.

— Гав, гав, — сказала дворняга.

Моркоу наморщил лоб.

— Это ты, да? — спросил он, ткнув в псину мечом.

— Я? Что ты, собаки не разговаривают, — торопливо произнес Гаспод. — Можешь мне поверить, я точно знаю. В конце концов, я ведь один из них.

— Ты скажешь мне, куда она убежала. Немедленно! Иначе…

— Неужели? Ой, напугал… — мрачно буркнул Гаспод. — Послушай-ка, первое воспоминание в моей жалкой жизни касается того, как меня сунули в мешок и бросили в реку. И ещё кирпич привязали. Да, да, именно меня. Я шатался на лапках, и у меня было смешное, вывернутое наизнанку ухо, а ещё я был пушистым. Впрочем, все путем, река оказалась Анком, и я смог выбраться на берег. Но это было только начало, и продолжение не стало более приятным. Я в мешке выбрался на берег и вытащил за собой кирпич. Три дня ушли на то, чтобы прогрызть мешковину и увидеть белый свет. Так что давай. Угрожай мне.

— Пожалуйста? — сказал Моркоу.

Гаспод почесал за ухом.

— Возможно, мне удастся взять её след, — согласился он. — При наличии соответствующего стимула, ну, ты понимаешь?

Он многозначительно задвигал бровями.

— Если найдешь её, я дам тебе все, что захочешь, — пообещал Моркоу.

— Понятно. Если. Хорошо. Все было бы замечательно, если бы не «если». А как насчет маленького аванса? Посмотри на эти лапки. Поизносились малость. И нос уже почти не нюхает, а это, между прочим, очень точный инструмент.

— Если не начнешь искать её немедленно, я лично…

Моркоу замолчал. Он ни разу в жизни не ударил ни одно животное.

— …Я передам все дело капралу Шноббсу, — закончил он.

— Только этого мне не хватало, — горько произнес Гаспод. — Прекрасный стимул…

Он опустил прыщавый нос к земле. Для правдоподобия. На самом деле запах Ангвы висел в воздухе подобно яркой радуге.

— Ты действительно умеешь разговаривать? — спросил Моркоу.

Гаспод закатил глаза:

— Конечно нет.

* * *

Фигура наконец добралась до крыши башни.

Город был освещен свечами и лампами. Отсюда он был виден как на ладони. Десять тысяч маленьких земных звездочек… и он мог погасить любую, стоило только захотеть. Он чувствовал себя богом.

Поразительно, как отчетливо здесь были слышны звуки. Он чувствовал себя богом. Слышал вой собак, голоса. Иногда чей-то голос перебивал другие, поднимался в ночное небо.

Это была власть. Власть, которой он обладал внизу, власть приказывать: сделай то, сделай это — она была какой-то человеческой… а сейчас он чувствовал себя богом.

Он установил ружие, вставил на место шесть металлических трубочек и прицелился в какой-то огонек. А потом в другой. А потом в третий.

Не надо было разрешать ружию убивать эту нищенку. В план это не входило. Лидеров Гильдии — так планировал бедный Эдуард. Сначала всех, кто возглавляет Гильдии. Оставим город без руководства, чтобы воцарился хаос, а потом предложим своему жалкому претенденту: «Приди и властвуй, вот твое предназначение».

Такое мышление было старой болезнью. Она передается с коронами, со всякими глупыми сказками. Начинаешь верить — ха! — что какой-то глупый фокус, типа вытягивания меча из камня, может дать человеку право претендовать на королевскую должность. Меч из камня? В ружие куда больше магии и колдовства.

Он лег, погладил ружие и стал ждать.

* * *

Наступил день.

— Я ничего не трогал, — заявил Углеморд и перевернулся на своей плите.

Детрит огрел его по голове дубинкой.

— Подъем, солдаты! Вперед и вверх! Ещё один чудесный день в Страже! Поднимайся, младший констебль Углеморд, вставай, мелкий человечишко!

Через двадцать минут сержант Колон заспанными глазами осмотрел войско. Все стражники, развалившись, сидели на скамейках, за исключением Детрита, который сидел по стойке «смирно» с выражением официальной услужливости на каменном лице.

— Так, ребята, — начал Колон, — а сейчас, поскольку…

— Слушать всем! — рявкнул Детрит.

— Благодарю, исполняющий обязанности констебля Детрит, — устало сказал Колон. — Итак, капитан Ваймс сегодня женится. Мы должны обеспечить почетный караул. В старые добрые времена, когда женился какой-нибудь стражник, мы устраивали ему почетный караул. Поэтому я хочу, чтобы шлемы и нагрудники блестели, как, эти самые, когорты, в общем, вы поняли. Строй должен сиять. Ни единого пятнышка грязи… Где капрал Шноббс?

Раздался громкий звон, когда рука исполняющего обязанности констебля Детрита отскочила от новенького шлема.

— Не было видно уже несколько часов, сэр! — проорал он.

Колон закатил глаза.

— А некоторые из вас должны будут… Где младший констебль Ангва?

Дзинь.

— Никто не видел её с прошлого вечера, сэр!

— Хорошо. Мы пережили ночь, переживем и день. Капрал Моркоу говорит, мы должны смотреть в оба.

Дзинь.

— Есть, сэр!

— Исполняющий обязанности констебля Детрит?

— Сэр?

— Что у тебя на голове?

Дзинь.

— Изготовил для меня младший констебль Дуббинс, сэр. Специальный заводной мыслительный шлем.

Дуббинс откашлялся.

— Эти здоровые куски — охлаждающие пластины. Они специально выкрашены в черный цвет. Часовой механизм я позаимствовал у кузена, а этот вентилятор гонит воздух… — Он замолчал, увидев выражение лица Колона.

— И над этим ты работал всю ночь?

— Да, я подумал, что мозги троллей слишком перегре…

Сержант взмахом руки заставил его замолчать.

— Стало быть, — сказал он, — у нас теперь есть собственный заводной солдатик. У нас настоящая образцовая армия.

* * *

Гаспод географически запутался. Он, конечно, знал, где находится — более или менее. Где-то за Тенями, в лабиринте портовых доков и скотных дворов. Несмотря на то что он всегда считал город своим, эта территория ему не принадлежала. Здесь бегали крысы вдвое больше его, хотя сам он был размером с терьера. К счастью, анк-морпоркские крысы были достаточно разумными, чтобы не обижать малышей. Зато Гаспода лягнули две лошади и едва не переехала телега. А ещё он потерял след. Она запутывала следы, использовала крыши домов и даже несколько раз перешла реку. Вервольфы мастерски уходят от погони — в конце концов, оставшиеся в живых оборотни были прямыми потомками тех, кому удалось ускользнуть от разъяренной толпы. У тех же, кому не удалось перехитрить разъяренную толпу, не было не только потомков, но даже могил.

Несколько раз след терялся у какой-нибудь стены или низкой хижины, и Гасподу приходилось ковылять кругами, пока он не находил запах снова.

Случайные мысли возникали и исчезали в его шизофреническом собачьем мозгу.

— Умный пес спас положение, — бормотал он. — Все говорят, хороший песик. Нет, не говорят. Я делаю это только потому, что мне угрожали. Изумительное чутье. Не хочу этим заниматься, совсем не хочу. Ты получишь косточку. Я всего лишь щепка в океане жизни. А кто у нас молодец? Заткнись.

Солнце устало тащилось по небу, а по Анк-Морпорку устало тащился Гаспод.

* * *

Вилликинс раздвинул шторы. В комнату ворвался солнечный свет. Ваймс застонал и сел на том, что осталось от его постели.

— О боги, — пробормотал он. — Который сейчас час?

— Почти девять утра, господин, — ответил дворецкий.

— Девять утра? И ты считаешь, что пора вставать? Обычно я просыпаюсь, когда на улицах уже темнеет!

— Но, господин, господин больше не состоит на службе.

Ваймс посмотрел на клубок простыней и одеял. Они обмотали его ноги и завязались в узлы. Потом он вспомнил сон.

Он шёл по городу.

Возможно, это был не сон, а воспоминание. В конце концов, он столько лет бродил по городу. Часть его никак не хотела сдаваться. Часть Ваймса училась быть гражданским человеком, но старая часть маршировала, нет, следовала по городу в другом ритме. Ему показалось, что город вдруг как-то опустел, хотя идти по нему стало почему-то сложнее.

— Не желает ли господин, чтобы я побрил его, или сделает это сам?

— Когда к моему лицу подносят острые предметы, я начинаю нервничать, — сказал Ваймс. — Но если ты пригонишь сюда карету, я как-нибудь доеду до ванной.

— Очень смешно, сэр.

Ваймс снова принял ванну, чтобы ещё раз испытать новые ощущения. Судя по оживленному шуму, особняк кипел всякого рода полезной деятельностью — приближался час «С». Госпожа Сибилла подошла к замужеству крайне ответственно — с похожим жаром она искореняла лопоухость среди болотных драконов. С полдюжины поваров вот уже три дня без перерыва хлопотали на кухне. Они зажарили целого быка и приготовили из всяких экзотических фруктов невообразимые блюда. До сего момента капитан Ваймс считал крайне вкусным блюдом печень без жилок. Тут кухней «от гурман» считались кусочки сыра на палочках, воткнутых в половинки грейпфрутов.

Он где-то слышал, что будущий новобрачный не должен видеть перед свадьбой свою предполагаемую невесту — вероятно, для того, чтобы не одуматься. Дурацкий обычай… Ему так хотелось бы с кем-нибудь поговорить. Если бы он поговорил хоть с кем-нибудь, происходящее, возможно, приобрело бы некий здравый смысл.

Он взял бритву и посмотрел в зеркало на лицо капитана Сэмюеля Ваймса.

Колон отдал честь, потом внимательно оглядел Моркоу.

— Все в порядке, сэр? Судя по виду, вам не помешало бы ещё поспать.

Колокола вразнобой пытались сообщить, что уже десять часов. Моркоу отвернулся от окна.

— Я осматривал город, — сказал он.

— Сегодня ещё три новобранца, — сообщил Колон. — Попросили, чтобы их записали в армию господина Моркоу. — Он был слегка обеспокоен этим.

— Хорошо.

— Начальной подготовкой занимается Детрит, — продолжил Колон. — У него получается. После того как он целый час орет им прямо в уши, они делают все, что я скажу.

— Я хочу, чтобы все свободные люди были расставлены на крышах домов между дворцом и Университетом, — сказал Моркоу.

— Там уже расставились наемные убийцы, — ответил Колон. — И Гильдия Воров послала своих людей.

— Они — воры и убийцы. А мы — нет. Обязательно пошли кого-нибудь на Башню Искусства.

— Сэр?

— Да, сержант?

— Мы тут поговорили… с ребятами… и…

— Да?

— Было бы значительно проще, если бы мы сходили к волшебникам и попросили их…

— Капитан Ваймс никогда не прибегал к помощи волшебства.

— Да, но…

— Никакого волшебства, сержант.

— Есть, сэр.

— Почетный караул готов?

— Да, сэр. Строй сверкает пурпуром и золотом, сэр.

— Правда?

— Сверкающий строй очень важен, сэр. Пугает противника до смерти.

— Хорошо.

— Но я так и не смог найти капрала Шноббса, сэр.

— А это проблема?

— Ну, это означает, что почетный караул будет выглядеть чуть привлекательней.

— Я отослал его со специальным заданием.

— Э-э… также я не могу найти младшего констебля Ангву.

— Сержант?

Колон собрался с духом. Звон колоколов постепенно стихал.

— Ты знал, что она — вервольф?

— Гм… Капитан Ваймс намекал на это, сэр…

— И как именно он намекал?

Колон отступил на шаг.

— Он сказал: «Фред, она — поганый вервольф. Мне это не нравится так же, как и тебе, но Витинари сказал, что мы обязаны взять кого-то из них, лучше уж она, чем какой-нибудь вампир или зомби». Вот так он и намекнул.

— Понятно.

— Э-э… Мне очень жаль, сэр.

— Давай просто переживем этот день, Фред. И все…

…Динь, динь, дон, динь…

— Мы так и не подарили часы капитану, — вспомнил Моркоу, доставая подарок из кармана. — Он, должно быть, ушел, с мыслью, что нам на него наплевать. Вероятно, он даже ждал, что ему подарят часы. Я знаю, такова ведь традиция…

— Последние дни были тяжелыми, сэр. Кроме того, мы можем вручить ему часы после свадьбы.

Моркоу убрал часы обратно в мешочек.

— Полагаю, ты прав. Хорошо, сержант, давай готовиться.

* * *

Капрал Шноббс пробирался сквозь тьму, царящую под городом. Впрочем, его глаза уже немножко привыкли. Ему нестерпимо хотелось курить, но Моркоу предупредил, что этого делать нельзя. Просто возьми мешок, пройди по следам и принеси тело. И помни: ничего не снимать и не шарить по карманам.

Люди уже заполняли Главный зал Незримого Университета.

На этом настоял Ваймс. Он встал грудью и добился своего. Нельзя сказать, что он был заядлым атеистом; в мире, который населяют тысячи богов, атеизм — самоубийственное увлечение. Просто ни одному из богов он особо не симпатизировал, а кроме того, никак не мог понять, что они будут делать на его свадьбе. Так что все храмы и церкви он отверг, а Главный зал Университета выглядел достаточно церковно — почему-то все торжественные события обязательно должны происходить в подобного рода помещениях. Богов никто не приглашал, но они должны были чувствовать себя как дома, если все-таки надумают заглянуть.

Ваймс пришел сюда рано, потому что нет ничего более бесполезного в мире, чем жених перед свадьбой. Дом все равно захватили Взаимозаменяемые Эммы.

Двое слуг уже заняли свои места, чтобы рассаживать гостей — на сторону жениха и на сторону невесты.

Здесь же бесцельно болтались несколько старших волшебников. Они автоматически становились гостями подобных свадебных церемоний и особенно последующего банкета. Скорее всего, одного жареного быка не хватит.

Несмотря на неприятие Ваймсом всяких волшебных штучек, волшебники ему нравились. Они почти не доставляли неприятностей. По крайней мере, не доставляли неприятностей ему. Правда, иногда они ломали пространственно-временной континуум или подводили каноэ реальности слишком близко к бурному водопаду хаоса, но закон — нет, закон они не нарушали.

— Доброе утро, аркканцлер, — поздоровался он.

Аркканцлер Наверн Чудакулли — глава всех анк-морпоркских волшебников, во всяком случае всех тех, кто его признавал, — приветливо кивнул.

— Доброе утро, капитан, — сказал он. — Не могу не отметить, что ты выбрал очень удачный день для такого события!

— Ха-ха-ха, удачный день для такого события! — гнусно подхихикнул казначей.

— Проклятье, — воскликнул Чудакулли, — он снова куда-то улетел! Совсем его не понимаю. Ни у кого нет пилюль из сушеных лягушек?

Наверн Чудакулли, как человек, которому самой природой было предназначено жить на свежем воздухе и весело убивать все, что закашляло в кустах, искренне недоумевал, почему казначей (человек, которому самой природой было предназначено сидеть в маленьких комнатенках и складывать числа) вечно так нервничает. Он испробовал все возможные способы, чтобы подбодрить своего помощника. Эти способы включали в себя практические шутки типа обливания холодной водой по утрам, выскакивания из-за дверей в одеянии Вилли Вампира и прочее, и прочее — лишь бы, как говаривал аркканцлер, помочь казначею «вернуться в землю».

Саму службу должен был провести декан, который создал всю процедуру с нуля. Официально гражданской церемонии заключения брака в Анк-Морпорке не существовало, если не считать произнесение фразы типа «О, ну хорошо, если вы так настаиваете». Декан энергично закивал капитану.

— Специально по такому случаю мы прочистили наш орган, — радостно возвестил декан.

— Ха-ха-ха, орган! — воскликнул казначей.

— И это самый мощный из всех органов… — Чудакулли вдруг замолчал и подозвал пару ошивающихся неподалеку студентов. — Уведите казначея и проследите, чтобы он полежал немного, понятно? Видимо, кто-то опять накормил его мясом.

Из дальнего угла Главного зала донеслось шипение, за которым последовал сдавленный стон. Ваймс уставился на чудовищное переплетение трубок.

— Восемь студентов требуется для работы на мехах, — сообщил Чудакулли под аккомпанемент серии хрипов. — У него три клавиатуры и сотня дополнительных ручек, включая двенадцать, помеченных знаком вопроса.

— Наверное, обычный человек с такой громадой и не справится, — вежливо заметил Ваймс.

— О, тут нам неожиданно повезло…

В следующее мгновение раздался звук настолько громкий, что ушные нервы всех присутствующих не выдержали и резко вырубили слух. Когда они включили его снова, где-то на болевом пороге люди услышали зверски искаженное вступление «Свадебного марша» Фондельсона, исполняемое человеком, который вдруг обнаружил, что сей невероятный инструмент не ограничивается тремя клавиатурами, но содержит целый набор специальных акустических эффектов, начиная со «Скопления газов в желудке» и заканчивая «Смешным куриным кудахтаньем». Сквозь звуковые взрывы периодически прорывалось одобрительное «у-ук!».

— Поразительно! — крикнул Ваймс сидящему рядом с ним под столом Чудакулли. — Кто его сделал?!

— Не знаю! На крышках клавиатур написано «Ч.Т. Джонсон»!

Раздался последний вой, орган застонал, как шарманка, и воцарилась тишина.

— Ребята добрых двадцать минут накачивали воздух в резервуары, — похвастался Чудакулли, вылезая из-под стола и отряхиваясь. — Будь добр, только «Глас божий» так не наяривай, ладно?

— У-ук!

Аркканцлер повернулся к Ваймсу, лицо которого превратилось в обычную предбрачную восковую маску. Зал почти заполнился людьми.

— Я, конечно, в этой области не эксперт, — сказал он. — Но у тебя кольцо есть?

— Да.

— А кто будет посаженным отцом невесты?

— Её дядя Чердаг. С чердаком у него как раз не все в порядке, но она настояла.

— А шафером?

— Кем?

— Шафером. Понимаешь? Он вручает тебе кольцо и обязан жениться на невесте, если ты вдруг сбежишь. Декан очень тщательно изучил вопрос, верно, декан?

— О да, — подтвердил декан, который весь предыдущий день штудировал «Книгу По Аттикету Госпожи Дейрдры Ваггон». — В свадьбу столько денег вбухано — если жених убежит, придется ей выходить замуж за кого-нибудь другого. Мы не допустим, чтобы повсюду бродили незамужние невесты, это угроза обществу.

— Я совершенно забыл о шафере! — воскликнул Ваймс.

Библиотекарь, который вынужден был оставить орган в связи с отсутствием в нем воздуха, заметно обрадовался.

— У-ук?

— Значит, найди кого-нибудь, — посоветовал Чудакулли. — У тебя ещё добрых полчаса.

— Это не так просто. Шаферы ведь не растут на деревьях!

— У-у-ук?

— Я даже представить себе не могу, кого попросить!

— У-у-ук!

Библиотекарю нравилось быть шафером. Шаферу разрешается целовать невест, а убежать они никуда не могут. Он был сильно разочарован, когда Ваймс не обратил на него внимания.

* * *

Исполняющий обязанности констебля Дуббинс карабкался по лестнице внутри Башни Искусства и что-то недовольно бурчал про себя. Он знал, что жаловаться не имело смысла. Они честно бросили жребий, потому что Моркоу сказал: нельзя заставлять других делать то, что не стал бы делать сам. И Дуббинс вытянул самую короткую соломинку, а это означало, ха-ха, что ему досталось самое высокое здание. А это, в свою очередь, означало, что он пропустит самое интересное.

Он не обратил внимания на тонкую веревку, свисающую с крышки расположенного высоко вверху люка. Даже если бы он задумался о ней… ну и что? Это была самая обыкновенная веревка.

Гаспод всмотрелся в темноту.

Оттуда донеслось рычание. Но не обычное собачье рычание. Древние люди слушали подобные звуки, спрятавшись в глубоких пещерах.

Гаспод сел и неуверенно застучал хвостом по земле.

— Я знал, что рано или поздно найду тебя, — сообщил он. — Старый проверенный нос, его не обманешь. Самый чувствительный инструмент, известный собаке.

Снова раздалось рычание. Гаспод решил немного поскулить.

— Дело в том, — сказал он, — все дело в том… понимаешь, меня послали затем, чтобы…

Современные люди тоже иногда слышали подобные звуки. За несколько секунд до того, как стать покойниками.

— Вижу… ты не настроена на разговор, — пожал плечами Гаспод. — Но все дело в том… я даже знаю, что ты думаешь. Этот продажный Гаспод выполняет приказы человека и так далее. Я угадал?

Гаспод оглянулся, словно за спиной его могло находиться нечто более ужасное, чем впереди.

— Это и есть корень всех собачьих бед, понимаешь? — продолжал Гаспод. — Вот этого и не может понять Большой Фидо. Ты же видела собак, входящих в Гильдию. Слышала, как они выли. О да. Смерть Людям! Чудесно. Но под всем этим скрывается страх. За всем этим стоит голос, говорящий: «Плохая собака». И страх этот идёт вовсе не извне, а изнутри, из самих костей, потому что собак создали люди. Поверь, я это знаю. Хотя лучше бы не знать, конечно. В этом знании моя Сила. Я читал книги. По крайней мере, жевал.

Темнота осталась безмолвной.

— Ты — волчица и человек одновременно, верно? Тебе непросто, могу понять. Но это значит, что отчасти ты — собака. Ведь собака — не что иное, как наполовину волк, наполовину человек. Ты была права. У нас даже есть имена. Ха! Итак, наши тела говорят одно, а головы — совсем другое. Быть собакой — собачья жизнь. Готов поспорить, что ты не сможешь убежать от него. Никогда. Он твой хозяин.

Темнота стала ещё более безмолвной. Гаспод почувствовал какое-то движение.

— Он хочет, чтобы ты вернулась. Если он тебя найдет, считай, все, тебе каюк. Он заговорит, и ты подчинишься. Но если ты вернешься по собственной воле, значит, и решать будешь сама. Человеком ты будешь счастливее. Ну что я могу предложить тебе, кроме крыс и блох? Не знаю, но большой проблемы я тут не вижу. Что с того, если шесть-семь дней в месяц ты будешь просиживать дома?..

Ангва взвыла.

Шерсть, которая ещё оставалась на спине Гаспода, встала дыбом. Он быстренько попытался вспомнить, где находится сонная артерия.

— Я совсем не хотел разыскивать тебя, — признался он, причём был абсолютно искренен. — Дело в том… действительно в том… — произнес он, дрожа. — Чертовски трудно быть собакой.

Он ещё немного подумал и облегченно вздохнул:

— А, вспомнил. Эта та, что на шее…

Ваймс вышел на солнечный свет. Свет на самом деле был, а вот солнца не хватало. Со стороны Пупа на город надвигались плотные облака.

— Детрит?

Дзинь.

— Капитан Ваймс, сэр!

— Кто эти люди?

— Стражники, сэр!

Ваймс с изумлением уставился на разных по виду и размерам стражников.

— Кто ты такой?

— Младший констебль Хрольф Пижама, сэр.

— А ты… Углеморд?!

— Я ничего не сделал.

— Я ничего не сделал, сэр! — заорал Детрит.

— Углеморд?! В Страже?!

Дзинь.

— Как говорит капрал Моркоу, что-то хорошее зарыто где-то в каждом, — ответил Детрит.

— А ты чем занимаешься, Детрит?

Дзинь.

— Инженер, отвечающий за подземные горные работы, сэр!

Ваймс почесал затылок.

— Это была почти шутка, да?

— Это все шлем, который сделал для меня мой приятель Дуббинс, сэр. Ха! Теперь люди не скажут: «Вон идёт тупой тролль». Они скажут: «Это что за приятный военный тролль, уже исполняющий обязанности констебля, у него позади большое будущее, у него Судьба написана на лбу почти письменно».

Ваймс переварил услышанное. Детрит лучезарно улыбался ему.

— А где сержант Колон?

— Здесь, капитан Ваймс.

— Фред, мне нужен шафер.

— Хорошо, сэр. Я найду капрала Моркоу. Он сейчас проверяет крыши…

— Фред! Я знаю тебя больше двадцати лет. Тебе нужно просто постоять рядом. Именно ты, Фред, это лучше всего умеешь!

Трусцой прибежал Моркоу.

— Простите, что я опоздал, капитан Ваймс, сэр. Э-э… мы хотели, чтобы это было сюрпризом…

— Что? Каким сюрпризом?

Моркоу достал бархатный мешочек.

— Капитан, от имени Стражи… вернее, большей части Стражи…

— Погоди, — прервал его Колон. — Его светлость приехал.

Стук копыт и дребезжание сбруи возвестили о приближении экипажа лорда Витинари.

Моркоу оглянулся. Потом оглянулся ещё раз. Прищурился.

На крыше Башни Искусства блеснул металл.

— Сержант, кто дежурит на башне?

— Дуббинс, сэр.

— О, понятно. — Он откашлялся. — Так вот, капитан… мы устроили складчину и… — Он вдруг замолчал. — Исполняющий обязанности констебля Дуббинс, я правильно понимаю? — спросил он чуть погодя.

— Да. На него можно положиться, сэр.

Экипаж патриция был уже на полпути к Саторской площади. Моркоу различил худую темную фигуру на заднем сиденье.

Потом он снова посмотрел на серую громадину башни.

А потом побежал.

— В чем дело? — спросил Колон.

Ваймс побежал тоже.

Детрит оттолкнулся костяшками от земли и бросился за ними.

И вдруг до Колона дошло. Это было похоже на дрожь, словно кто-то подул прямо на его голый мозг.

— Вот дерьмо… — прошептал он.

* * *

Когти рыли землю.

— Он обнажил меч!

— А ты чего ожидала? Парень только что был на вершине мира, он открыл новую сторону жизни, узнал, возможно, что-то более интересное, чем прогулки по городу, а потом оборачивается и видит перед собой волка. Могла хотя б намекнуть. Сказала бы, что у тебя такое время месяца и так далее. И теперь ты упрекаешь его в том, что он немного удивился?

Гаспод поднялся на задние лапы.

— Ну так как? Ты вылезешь наконец из этой дыры или предпочтешь, чтобы я вошел к тебе и был безжалостно растерзан на мелкие кусочки?

Увидев бегущих к нему стражников, лорд Витинари приподнялся. Именно поэтому первый выстрел пришелся ему в бедро, а не в грудь.

А потом Моркоу распахнул дверь кареты и закрыл его своим телом, подставившись под второй выстрел.

Ангва медленно появилась из своего укрытия. Гаспод немного успокоился.

— Я не могу вернуться, — сказала она. — Я…

Она замерла, её уши задергались.

— Что? Что?

— Его ранили!

Ангва прыгнула.

— Эй! Меня подожди! — пролаял Гаспод. — Ты что, через Тени решила срезать?!

* * *

Третий выстрел отколол кусок от Детрита — тролль упал на карету, повалил её на бок и порвал постромки. Лошади, издав испуганное ржание, умчались прочь. Возничий быстро сравнил сложившиеся условия труда с получаемым жалованием и отважно затерялся в толпе.

Ваймс бросился на землю за опрокинутой каретой. От булыжников рядом с его рукой что-то отскочило.

— Детрит?

— Сэр?

— Ты как?

— Немного сочусь, сэр.

Колесо кареты над головой Ваймса завращалось — в него попал очередной выстрел.

— Моркоу?

— Плечо навылет, сэр.

Ваймс пополз вперед на локтях.

— Доброе утро, ваша светлость, — дергая глазом, поздоровался он. После чего прислонился спиной к карете и достал помятую сигару. — Огонька не найдется?

Патриций открыл глаза.

— А, капитан Ваймс. Что происходит?

Ваймс усмехнулся. «Смешно, — подумал он. — Наверное, поистине живым ты чувствуешь себя только после того, как тебя попытаются убить. Начинаешь замечать, какого красивого цвета небо. Правда не сейчас. Сейчас небо затянуто тучами. Но их-то я замечаю».

— Дождемся ещё одного выстрела! — крикнул он. — А потом побежим в укрытие.

— Кажется… я потерял много крови, — сказал лорд Витинари.

— Кто бы мог подумать, что она в вас есть? — ответил Ваймс с откровенностью человека, который, скорее всего, вот-вот умрет. — Как ты, Моркоу?

— Рука шевелится. Хотя болит… страшно. Но вы выглядите хуже.

Ваймс опустил взгляд. Весь его свадебный камзол был залит кровью.

— Наверное, осколком камня задело, — пожал плечами он. — Я ничего не почувствовал.

Он попытался представить, как выглядит ружие.

Шесть трубочек, выстроенных в одну линию. В каждой — свинцовая пробка и заряд порошка № 1. Подаются в ружие, как стрелы — в арбалет. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы вставить ещё шесть…

Но он же в ловушке! Из башни есть только один выход!

«Да, может, мы сидим здесь, у него на виду, и он стреляет в нас свинцовыми пробками, но он — в ловушке!»

Хрипя и нервно попукивая, Гаспод неуклюже бежал через Тени и вдруг увидел то, от чего сердце его провалилось ещё глубже, — стаю собак впереди.

Он с трудом протиснулся сквозь лес лап.

Но Ангва оказалась в безвыходном положении, со всех сторон её окружили зубастые пасти.

Лай прекратился. Два крупных пса отошли в сторону, и вперед изящно выступил Большой Фидо.

— Итак, — сказал он, — оказывается, мы тут имеем дело вовсе не с собакой. Быть может, со шпионом? Всегда есть враги. Всегда и везде. Они выглядят как собаки, но внутри совсем не собаки. Что ты замышляла?

В ответ Ангва лишь зарычала.

«О боги, — подумал Гаспод. — Может, конечно, ей удастся уложить пару-другую противников, но это же уличные псы».

Он прополз под парой собак и вышел в центр круга. Большой Фидо перевел на него свои налитые кровью глазки.

— Ага, и Гаспод с ней, — заметил он. — Следовало догадаться.

— Оставь её в покое, — велел Гаспод.

— О? Неужели ради неё ты готов сразиться со всеми нами?

— У меня есть Сила, — ответил Гаспод. — И я применю её, ты это знаешь.

— У меня нет времени! — рявкнула Ангва.

— Ты не посмеешь, — усмехнулся Большой Фидо.

— Я это сделаю.

— Лапа каждой собаки будет обращена против тебя.

— У меня есть Сила, у меня. А вы уходите, все.

— Чо за сила-то, в натуре? — поинтересовался Крутой, из пасти у него капала слюна.

— Большой Фидо знает, — ответил Гаспод. — Он изучил её. А теперь мы уходим отсюда, понятно? Медленно и красиво.

Собаки посмотрели на Большого Фидо.

— Взять их, — приказал он.

Ангва оскалилась.

Собаки медлили.

— У волка челюсти в четыре раза сильнее, чем у любой собаки, — заметил Гаспод. — Причём у обычного волка.

— Да что с вами такое? — рявкнул Большой Фидо. — Вы же стая! Никакой пощады! Взять их!

Но стая, как и говорила Ангва, так не действует. Стая — это объединение свободных особей. Стая набрасывается не потому, что ей так приказали, стая набрасывается потому, что каждая особь решила наброситься.

Два крупных пса припали к земле…

Ангва водила головой из стороны в сторону в ожидании первой атаки.

Один пес стал рыть землю лапой…

Гаспод глубоко вздохнул и пошевелил челюстью…

Псы бросились вперед.

— СИДЕТЬ! — рявкнул Гаспод на вполне сносном человеческом языке.

Команда разнеслась по всему переулку, и пятьдесят процентов животных беспрекословно повиновались. Большая часть этих пятидесяти процентов пришлась за задние ряды. Те же псы, которые уже взлетели в воздух, вдруг почувствовали, что предательские лапы перестали их слушаться…

— ПЛОХАЯ СОБАКА!

…И тут всех накрыло ужасное чувство стыда, заставившее собак машинально съежиться. Не совсем разумный поступок, когда ты уже оторвался от земли.

Озадаченные псы градом посыпались на мостовую. Гаспод кинул на Ангву многозначительный взгляд:

— Я же говорил, у меня есть Сила. А теперь бежим!

Собаки не похожи на кошек, которые терпят людей только до тех пор, пока кто-нибудь не изобретет консервный нож, которым можно работать лапой. Собак создали люди, они взяли волков и наделили их человеческими чертами: ненужной разумностью, именами, желанием принадлежать кому-то и болезненным комплексом неполноценности. Всем собакам снятся волчьи сны, а мечтают они о том, чтобы хорошенько покусать своего Создателя. Каждая собака в глубине души понимает, что она Плохая Собака…

Яростное тявканье Большого Фидо разрушило чары:

— Взять их!

Ангва понеслась по булыжной мостовой. В конце переулка стояла повозка, а за ней высилась стена.

— Не сюда! — взвизгнул Гаспод.

Собаки толпой бросились за ними. Ангва запрыгнула на повозку.

— Я не смогу! — крикнул Гаспод. — Только не с моими лапами!

Она спрыгнула на землю, схватила его за шиворот и снова вскочила на повозку. С неё она взлетела на крышу сарая, потом на выступ и, наконец, сбросив лапами несколько черепиц, на крышу дома.

— У меня кружится голова!

— Жаткнишь!

Ангва пробежала по коньку и перепрыгнула переулок, тяжело упав на какую-то соломенную крышу.

— А-аргх!

— Жаткнишь!

Но собаки не думали отставать. Переулки в Тенях были не особенно широкими.

Внизу мелькнул очередной узкий проход.

Гаспод болтался в мощных челюстях вервольфа.

— Они все ещё бегут за нами!

Гаспод закрыл глаза и почувствовал, как напряглись мышцы Ангвы.

— О нет! Только не через улицу Паточной Шахты!

За безумным ускорением наступила тишина. Гаспод поплотнее зажмурился…

…И Ангва приземлилась. Её когти заскользили по мокрой крыше. Вниз полетела черепица, и в следующее мгновение она взлетела на конек.

— Можешь меня отпустить, — сказал Гаспод. — Сейчас, немедленно! Вот и они!

Бежавшие первыми собаки появились на крыше противоположного дома, увидели пропасть и попытались развернуться. Когти заскользили по черепице.

Ангва повернулась и перевела дыхание. Во время бегства она старалась не дышать. Потому что в первые секунды вдохнула достаточно Гаспода.

Они услышали разгневанное тявканье Большого Фидо:

— Трусы! Здесь не больше двадцати футов! Для волка — раз плюнуть!

Собаки с сомнением во взглядах оценили расстояние. Иногда наступает такой момент, когда любому псу нужно успокоиться и задать себе вопрос: а какому виду я все-таки принадлежу?

— Это просто! Я покажу вам! Смотрите!

Большой Фидо отошел назад, остановился, повернулся, разбежался и… прыгнул.

В траектории его полета не было дуги. Маленький пудель летел сквозь пространство, подгоняемый не мышцами, а исключительно тем огнем, что пылал в его душе.

Передние лапы коснулись черепицы, на мгновение зацепились, а потом сорвались и заскользили по гладкой поверхности. В полной тишине Большой Фидо перевалился через край крыши…

…И вдруг повис.

Он поднял взгляд на пса, державшего его зубами.

— Гаспод? Ты?

— А’а, — невнятно ответил Гаспод сквозь полный рот.

Пудель почти ничего не весил, но сам Гаспод весил лишь чуть больше. Он уперся лапами, однако, как оказалось, упираться было особо не во что. Он неумолимо сползал вниз, пока передние лапы не оказались в водосточном желобе, который мгновенно начал скрипеть и противно трещать.

— Ферт! — выругался Гаспод.

Чьи-то огромные челюсти схватили его за хвост.

— Отпуфти его, — прошепелявила Ангва.

Гаспод попытался покачать головой.

— Не мефай мне! — огрызнулся он сквозь зубы. — Храбрый Пеш Шпаш Полофение! Отфафная Шобака Шпашает На Крыше Друга! Нет!

Желоб снова заскрипел.

«Сейчас я свалюсь, — подумал он. — Это история всей моей жизни…»

Большой Фидо отчаянно завозился.

— За что ты меня держишь?

— Фа ошейник, — ответил Гаспод.

— Что? Будь он проклят!

Пудель попытался вывернуться и закрутился в воздухе.

— Перештань, дурак! Ты фшех наш шброшиш! — прорычал Гаспод.

Собаки с ужасом наблюдали за ними с соседней крыши. Снова затрещал желоб.

Когти Ангвы оставляли белые царапины на черепице.

Большой Фидо дергался и крутился, явно намереваясь высвободиться из ошейника.

Который наконец лопнул.

Песик перевернулся в воздухе, завис на мгновение, а потом сила тяжести завладела им.

— Я свободен!

И он полетел вниз.

Лапы из-под Ангвы выскользнули, и Гаспода, смешно размахивающего лапами, отбросило назад. Он приземлился почти у самого конька. Задыхаясь, Ангва и Гаспод выбрались на более ровное место.

Но не успела развеяться красная пелена, маячившая перед глазами Гаспода, как Ангва рванулась вперед и перепрыгнула через очередной переулок.

Он выплюнул ошейник Большого Фидо, который скатился по крыше и исчез за краем.

— Спасибо! — крикнул он. — Большое тебе спасибо! Брось меня здесь! Пусть у меня всего три здоровые лапы, ты не волнуйся! Если повезет, свалюсь прежде, чем подохну с голоду! О да! Это история всей моей жизни! Ты и я, мой друг! Вместе! У нас ведь могло получиться!

Он повернулся и посмотрел на собак, сидящих на доме напротив.

— Эй вы! Домой! ПЛОХИЕ СОБАКИ! — пролаял он.

После чего сполз вниз по другой стороне крыши. Здесь тоже был переулок, и была глубокая пропасть. Он перебрался вдоль крыши на соседнее здание. Возможности спуститься опять не было. Хотя этажом ниже он увидел балкон.

— Всесторонний подход к вопросу, — пробормотал он. — В нем залог успеха. Итак, волк, обычный волк, стал бы прыгать, а если бы он не прыгнул, то остался бы здесь навеки. В то время как я, благодаря непревзойденной разумности, могу трезво оценить ситуацию, какой бы плохой она ни была, и найти решение при помощи умственного процесса.

Он толкнул в бок сидевшую на конце водосточного желоба горгулью.

— То ы очешь?

— Если ты не поможешь мне спуститься вон на тот балкон, я написаю тебе прямо в ухо.

* * *

— БОЛЬШОЙ ФИДО?

— Да.

— РЯДОМ.

Существуют две теории относительно кончины Большого Фидо.

Одна, выдвинутая Гасподом и основанная на результатах наблюдений, заключается в том, что его останки подобрал Старикашка Рон и через пять минут продал скорняку. Таким образом, Большой Фидо снова увидел свет в качестве двух меховых наушников и подкладки для перчаток.

Вторая, которой придерживаются все остальные собаки и которую в рабочем порядке можно назвать истиной души, заключается в том, что Большой Фидо таки пережил падение, после чего бежал из города и стал вожаком огромной стаи горных волков, которые по ночам наводили ужас на отдельно стоящие фермы. Эта теория делала копание в помойках и ожидание отбросов у дверей более… терпимым. В конце концов, собаки занимались этим только до тех пор, пока не вернется Большой Фидо.

Его ошейник хранился в тайном месте и регулярно посещался бродячими псами, пока о нем не забыли.

Сержант Колон распахнул дверь концом своей пики.

Когда-то, очень давно, башня была разделена на этажи. Сейчас она была полой до самого верха, и пустоту пересекали золотистые лучи солнечного света, проникающие сквозь древние бойницы.

Один заполненный сверкающими пылинками луч падал на то, что совсем недавно было исполняющим обязанности констебля Дуббинсом.

Колон осторожно потрогал тело. Оно не шевелилось. В принципе, то, что так выглядит, и не должно шевелиться. Рядом валялся искореженный топор.

— О нет, — простонал Колон.

Сверху свисала тонкая веревка, похожая на те, что использовались наемными убийцами. Она дрожала. Колон посмотрел на дымку наверху и обнажил меч.

Он видел башню до самого верха, на веревке никого не было. Что означало…

Он не стал оглядываться, это и спасло ему жизнь.

Его стремительный бросок на пол и выстрел ружья за его спиной произошли одновременно. Потом сержант Колон клялся и божился, что свинцовая пробка пролетела совсем рядом с его ухом.

А затем из дыма появилась фигура, очень сильно ударила его по голове и выбежала в открытую дверь в начинающийся дождь.

— ИСПОЛНЯЮЩИЙ ОБЯЗАННОСТИ КОНСТЕБЛЯ ДУББИНС?

Дуббинс отделился от самого себя.

— О, — сказал он. — Понятно. Я так и думал, что не выживу. Сразу подумал — после первых же ста футов.

— ТЫ БЫЛ ПРАВ.

Нереальный мир живых существ уже терял отчетливые очертания, но сейчас Дуббинс сердито смотрел на искореженное лезвие топора. Оно, казалось, волновало его больше, чем искореженные останки самого себя.

— Ты только посмотри! — воскликнул он. — Папа выковал этот топор специально для меня. Вот проклятье, отличное оружие было для жизни после смерти!

— ЭТО КАКОЙ-ТО ПОХОРОННЫЙ ОБЫЧАЙ?

— А ты что, не знаешь? Ты же — Смерть!

— ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО Я ДОЛЖЕН РАЗБИРАТЬСЯ ВО ВСЕХ ПОХОРОННЫХ ОБЫЧАЯХ. ОБЫЧНО Я ВСТРЕЧАЮСЬ С ЛЮДЬМИ ДО ИХ ПОХОРОН. НУ А ТЕ, КОГО Я ВСТРЕЧАЮ ПОСЛЕ ПОХОРОН, ОБЫЧНО БЫВАЮТ ПЕРЕВОЗБУЖДЕННЫМИ И НЕ СКЛОННЫМИ К ДИСКУССИИ.

Дуббинс сложил руки на груди.

— Никуда я не пойду, — твердо заявил он, — пока меня не похоронят как положено. Моя истерзанная душа будет в муках бродить по Плоскому миру.

— ЭТО СОВСЕМ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО…

— Моя душа очень упрямая, — предупредил покойный Дуббинс.

— Детрит! Нет времени сочиться! Отправляйся в башню и возьми с собой людей!

Ваймс дотащил патриция на плечах до дверей Главного зала, сзади ковылял Моркоу. У дверей толпились волшебники. Крупные капли дождя падали с неба и шипели на раскаленных булыжниках.

Чудакулли закатал рукава.

— Проклятье! Что это так рассадило ему ногу?

— Ружие! Займитесь патрицием! И капралом Моркоу!

— В этом нет необходимости, — сказал Витинари с улыбкой и попытался встать. — Это всего лишь царапина…

Нога подогнулась под ним.

Ваймс удивленно заморгал. Этого он не ожидал. Патриций был человеком, у которого на все был готов ответ и который ничему на свете не удивлялся. Ваймсу показалось, что сама история сейчас трещит по швам…

— Мы разберемся, сэр, — откликнулся Моркоу. — Я расставил людей по крышам, и…

— Заткнись! Оставайся здесь! Это приказ! — Ваймс покопался в кармане и нацепил на разорванный камзол свой значок. — Эй ты… Пижама! Мне нужен меч!

— Я выполняю приказы только капрала Моркоу, — угрюмо произнес Пижама.

— Давай сюда свой меч, мерзкий коротышка! Так! Спасибо! А теперь в баш…

В дверях появилась тень.

Вошел Детрит.

Все посмотрели на обмякшее тело у него на руках.

Тролль осторожно опустил тело на скамью, не говоря ни слова, отошел и сел в угол. Все столпились вокруг бренных останков исполняющего обязанности констебля Дуббинса, а тролль снял свой самодельный меч и стал задумчиво крутить его в руках.

— Он лежал на полу, — сказал сержант Колон, прислонившись к косяку. — Вероятно, его сбросили с верхних ступеней лестницы. Там кто-то был. Спустился по веревке и треснул меня по башке.

— Когда сталкивают с башни — это тебе не здорово живешь, — неопределенно выразился Моркоу.

«Тогда, с драконом, все было проще, — подумал Ваймс. — Он оставался драконом даже после того, как убивал кого-нибудь. Он, конечно, прятался, но ты все равно знал, что ищешь дракона. Он не мог перескочить через забор и превратиться в человека, которого невозможно отличить от других. Ты четко знал, с кем сражаешься. И тебе не приходилось…»

— А что у Дуббинса в руке? — вдруг спросил он и понял, что смотрел на это довольно долго, но не замечал.

Пальцы гнома сжимали клочок черной ткани.

— У наемных убийц такая одежда, — тупо произнес Колон.

— Как и у многих других людей, — возразил Чудакулли. — Черное есть черное.

— Согласен, — сказал Ваймс. — Принимать какие-либо меры только на этом основании было бы преждевременным. Меня, наверное, уволили бы за это.

Он помахал клочком ткани перед лицом Витинари.

— Наемные убийцы повсюду, они начеку. Кажется, они ничего не заметили, а? Вы отдали им это проклятое ружие, потому что считали, что лучше их никто не сможет его охранять! Вы ведь даже не подумали о том, чтобы отдать его стражникам!

— Капрал Моркоу, разве мы не будем преследовать убийцу? — встрял Пижама.

— Преследовать кого? Преследовать куда? — воскликнул Ваймс. — Он треснул старину Фреда по башке и смылся. Мог забежать за угол, перебросить ружие через стену, и никто бы ничего не заметил. Мы же не знаем, кого искать!

— Я знаю, — сказал вдруг Моркоу.

Он встал, придерживая раненую руку.

— Бегать — это просто, — продолжал он. — И мы много бегаем. Но охотиться нужно не так. Правильно охотиться — это сидеть неподвижно в правильном месте. Капитан, я хочу, чтобы сержант вышел и сообщил людям, что мы поймали убийцу.

— Что?

— Его зовут Эдуард Муэрто. Пусть скажет, что он, мол, под арестом. Он серьезно ранен, но жив.

— Но у нас же…

— Он — наемный убийца.

— Но мы не…

— Да, капитан. Я сам не люблю говорить неправду. Однако дело стоит того. И ведь… это ведь уже не ваши проблемы, сэр.

— Не мои? Почему?

— Меньше чем через час вы уходите в отставку.

— Но пока я ещё капитан, капрал. И ты обязан доложить мне, что происходит. Так положено.

— У нас нет времени, сэр. Сержант Колон, сделай как я просил.

— Моркоу, я пока ещё командую Стражей! И отдавать приказы положено мне.

Моркоу повесил голову.

— Простите, капитан.

— Вот так. Тебе все понятно, сержант Колон?

— Сэр?

— Распространи новости, что мы арестовали Эдуарда Муэрто, кем бы этот тип ни был.

— Есть, сэр.

Моркоу посмотрел на столпившихся вокруг волшебников.

— Прошу прощения, сэр?

— У-ук?

— Прежде всего нам нужно попасть в библиотеку…

— Прежде всего, — сказал Ваймс, — мне нужно найти какой-нибудь шлем. Я без него словно голый. Спасибо, Фред. Итак… шлем… меч… значок. Теперь все…

Под городом возник звук. Он просачивался вниз всевозможными путями, но был пока что неясным, будто жужжание улья.

Появилось едва заметное свечение. Вода Анка (вода — в самом широком смысле этого слова, разумеется) омывала (если до предела исказить данное определение) эти тоннели многие века.

Теперь же послышался другой звук. То был звук шагов по грязи, различимый лишь опытным, привыкшим к фоновым шумам ухом. Неясная фигура двигалась во мраке, потом она остановилась у черного круга — входа в более узкий тоннель…

— Как вы себя чувствуете, ваша светлость? — услужливо спросил надеявшийся на повышение по службе Шноббс.

— Ты кто такой?

— Капрал Шноббс, сэр. — Шнобби отдал честь.

— Мы тебя наняли?

— Так точно, сэр.

— А. Ты — гном?

— Никак нет, сэр. Гномом был покойный Дуббинс, сэр! Я — существо человеческое, сэр!

— Ты был нанят в результате… гм, специальной процедуры?

— Никак нет, сэр, — гордо заявил Шнобби.

— О боги, — пробормотал патриций.

Он потерял много крови и чувствовал легкое головокружение. Аркканцлер дал ему выпить какую-то дрянь, сказав, что это чудодейственное лекарство, правда не уточнил, от какой болезни. Наверное, от вертикального состояния. Нужно хотя бы сидеть прямо. Необходимо, чтобы люди видели тебя живым. В дверь постоянно просовывались любопытствующие. Главное сейчас было доказать, что слухи о его кончине сильно преувеличены.

Самопровозглашенный человек капрал Шноббс и другие стражники, подчиняясь приказу капитана Ваймса, окружали патриция плотной стеной. Некоторые из них были значительно крупнее, чем те стражники, которых он смутно помнил.

— Вот ты, дружище, — обратился он к одному, — тебе дали Королевский Шиллинг?

— Я ничего не брал.

— Грандиозно. Молодец.

А потом толпа разбежалась. Что-то золотистое и очень похожее на собаку ворвалось с рычанием в помещение и принялось кружить, обнюхивая пол. После чего снова исчезло, умчавшись длинными грациозными прыжками в сторону библиотеки. А потом патриций услышал следующий разговор:

— Фред?

— Да, Шнобби?

— Это тебе никого не напомнило?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Шнобби беспокойно заерзал.

— Нужно было всыпать ей за появление без формы, — сказал он.

— Несколько щекотливая ситуация…

— Если бы я носился повсюду голый, ты оштрафовал бы меня на полдоллара — за нарушение формы одежды…

— Возьми полдоллара и заткнись.

Лорд Витинари широко улыбнулся. Потом он увидел ещё одного стражника — в углу, одного из глыбообразных, коренастых…

— Вы по-прежнему в порядке, ваша светлость? — осведомился Шнобби.

— А кто этот господин?

Он проследили за взглядом патриция.

— Это тролль Детрит, сэр.

— А почему он так сидит?

— Думает, сэр.

— Он очень долго так сидит.

— Он медленно думает, сэр.

Детрит встал. Что-то в нем напоминало могучий континент, начавший тектоническое движение, результатом которого станет формирование неприступных горных пиков, на которые люди будут глазеть, разинув рты. Никто из присутствующих не был знаком с процессом формирования гор, но сейчас они могли получить представление о том, как это происходило. А происходило это примерно так, как встал Детрит, зажав в могучей лапе сломанный топор Дуббинса.

— Очень, очень вдумчивый тролль, — добавил Шнобби, оглядываясь по сторонам в поисках возможных путей отступления.

Тролль обвёл взглядом толпу, словно не понимая, что делают здесь все эти люди. А потом двинулся вперед, широко размахивая руками.

— Исполняющий обязанности констебля Детрит… э-э… не мог бы ты… — робко произнес Колон.

Детрит проигнорировал его. Он уже набрал скорость и двигался медленно, но верно, как лава.

Он приблизился к стене и одним движением убрал её с дороги.

— Никто не давал ему серы? — спросил Шнобби.

Колон оглядел оставшихся стражников.

— Младший констебль Боксит! Младший констебль Углеморд! Задержать исполняющего обязанности констебля Детрита!

Два тролля посмотрели вслед удаляющемуся Детриту, потом друг на друга и только потом на сержанта Колона.

Бокситу наконец удалось отдать честь.

— Прошу разрешения отбыть на похороны бабушки, сэр.

— Э-э, как это?

— Либо она, либо я.

— Наши гухулугские головы вобьют в плечи, — сказал более прямолинейный Углеморд.

Зажглась спичка. В темноте канализации она казалось яркой, как новая звезда.

Ваймс сначала прикурил сигару, потом зажег лампу.

— Доктор Проблемс? — окликнул он.

Глава наемных убийц замер.

— У капрала Моркоу тоже есть арбалет, — сказал капитан. — Не уверен, правда, что он его применит. Он — добрый человек. И считает добрыми всех остальных. А я — нет. Я — подлый, скверный и очень усталый. Впрочем, подумай хорошенько, время ещё есть. Кстати, что ты тут делаешь? Неужели пришел за бренными останками молодого Эдуарда? Так капрал Шноббс ещё утром перенес их в морг Стражи, карманы наверняка обчистил, но с этим ничего не поделаешь — Шнобби всегда так поступает. У него преступный ум, у нашего Шнобби. Но, должен сказать, душа у него не преступная. Надеюсь, он смыл клоунский грим с бедняги. Ну и ну… Ловко ты его использовал. Он убил бедного Бино, потом завладел ружием… Он присутствовал при том, как оно убило Крюкомолота, даже оставил клок парика Бино на косяке, но дальше… Дальше, когда ему потребовался добрый совет, как, например, сдаться властям, ты убил его. Нет-нет, не возражай, молодой Эдуард не мог находиться на башне, если ты об этом. Учитывая колотую рану в сердце и все остальное. Я знаю, Смерть не всегда является препятствием для того, чтобы продолжать тихо наслаждаться прелестями городской жизни, но сомневаюсь, что в последние дни молодой Эдуард вставал на ноги. А с клочком ткани неплохая затея. Но, честно говоря, я никогда не верил во всю эту ерунду, типа следов на клумбе, случайно найденных пуговиц, выдающих преступника, и всего остального. Люди считают это работой стражника. Однако все не так. Работа стражника — это удача плюс тяжелый, изнурительный труд. Только многие об этом даже не подозревают. В общем, он умер… Если не ошибаюсь, дня два прошло, да? А здесь так приятно, прохладно… Ты вытащил бы его отсюда, и, наверное, тебе бы даже удалось одурачить нас. Люди в морге не стали бы разбираться, ведь ты предъявил бы человека, который стрелял в самого патриция. Да и не до разбирательств было бы. Смею заметить, что к тому времени половина населения города уже дралась бы с другой половиной. Одним покойником больше, одним меньше. Впрочем, тебе наплевать. — Он помолчал немного. — Может, ты хоть что-нибудь скажешь?

— Ничего ты не понимаешь… — откликнулся вдруг Проблемс.

— Неужели?

— Эдуард был прав. Он был абсолютно безумен, но прав.

— Прав в чем, доктор Проблемс? — спросил Ваймс.

И тут наемный убийца исчез, стремительно нырнув в темноту.

— О нет, — простонал Ваймс.

Шепот эхом разнесся по рукотворным пещерам.

— Капитан Ваймс? Настоящий убийца первой усваивает следующую истину…

Прогремел выстрел, и лампа в руках капитана разлетелась вдребезги.

— …Никогда не стой рядом с источником света.

Ваймс упал и откатился в сторону. Ещё один выстрел пришелся в воду в футе от него, окатив капитана холодными брызгами.

Вода была везде…

Шёл дождь, вода в Анке поднималась и в соответствии с законами более древними, чем сам город, находила дорогу в тоннели.

— Моркоу… — прошептал Ваймс.

— Да? — Ответ донесся из кромешной тьмы справа.

— Я ничего не вижу. Эта проклятая лампа… Теперь никак не могу привыкнуть к темноте.

— Я чувствую, как поднимается вода.

— Мы… — начал было Ваймс, но замолчал, когда представил, как спрятавшийся Проблемс целится в источник звука.

«Нужно было пристрелить его сразу, без разговоров, — подумал он. — Он же профессиональный убийца!»

Капитан вынужден был приподняться, чтобы вода не заливала лицо.

Потом он услышал легкий всплеск. Проблемс направлялся к ним.

Раздался звук, словно кто-то чиркнул спичкой, и появился свет. Проблемс зажег факел, и Ваймс увидел его тощую фигуру. Другой рукой убийца наводил ружие.

И тут он вспомнил то, что узнал, будучи ещё совсем молодым стражником. Если ты смотришь на стрелу не с того конца, если находишься полностью во власти другого человека, надейся, что тот человек окажется действительно плохим, ведь плохие люди упиваются властью, властью над людьми, они хотят видеть страх. Они хотят, чтобы ты знал, что скоро умрешь. Поэтому они будут говорить. Будут злорадствовать.

Будут смотреть, как ты корчишься от страха. Будут оттягивать момент убийства, как заядлый курильщик тянет с закуриванием хорошей сигары.

Поэтому надейся всей душой, что захвативший тебя человек окажется прескверным типом. Обычный человек убьет тебя, не сказав ни слова.

И вдруг, к своему ужасу, он услышал, как поднимается Моркоу.

— Доктор Проблемс, я беру вас под стражу за убийство Рьода Крюкомолота, Эдуарда Муэрто, клоуна Бино, Леттиции Ниббс и исполняющего обязанности констебля Городской Стражи Дуббинса.

— Ну и ну, неужели это все я? Боюсь, брата Бино убил Эдуард. Сам до этого додумался, дурак. А сказал, что не хотел. Крюкомолот, насколько понимаю, погиб в результате несчастного случая. Достаточно странного, впрочем. Он ковырялся в ружие, механизм сработал, заряд отскочил от наковальни и убил его. Так заявил Эдуард. Он пришел ко мне тогда. Был очень расстроен. Чистосердечно признался во всем. Поэтому я убил его. А что ещё оставалось делать? Он совсем лишился рассудка. С такими людьми нельзя договориться. Не мог бы ты отойти чуть в сторонку? Мне бы не хотелось стрелять. Нет! Если, конечно, меня не заставят выстрелить!

Ваймсу показалось, что Проблемс спорит сам с собой. Ружие качалось из стороны в сторону.

— Он бормотал какую-то чушь, — продолжал Проблемс. — Сказал, что ружие само убило Крюкомолота. Я спросил: «Это произошло случайно?» А он ответил, что нет, не случайно, ружие умышленно убило Крюкомолота.

Моркоу сделал ещё шаг вперед. Проблемс, казалось, пребывал в каком-то своем мире.

— Оно же убило ту нищенку. Я этого не делал! Зачем мне нужна была её смерть?

Проблемс отступил. Но ружие повернулось в сторону Моркоу. Ваймсу показалось, что оно движется по собственной воле, словно животное, нюхающее воздух…

— Ложись! — прошипел Ваймс. Он попытался нащупать рукой арбалет.

— Он сказал, что ружие ревнует! Крюкомолот мог сделать много других ружий! Стой!

Моркоу сделал ещё один шаг.

— Я вынужден был убить Эдуарда! Он был романтиком, он все испортил бы! Анк-Морпорку так нужен король!

Ружие дернулось и выстрелило. В тот же миг Моркоу стремительно прыгнул в сторону.

Тоннели светились запахами, в основном едко-желтыми и землисто-оранжевыми ароматами древних стоков. Воздух был неподвижным, и поэтому оставленная Проблемсом линия, петляющая по густому смраду, была четко видна. Впрочем, был ещё запах ружья, яркий, как свежая рана.

«Я почуяла запах ружья в Гильдии, — подумала она, — после того как мимо прошел Проблемс. А Гаспод сказал, что так и должно быть, потому что ружие хранилось в Гильдии… но из него там не стреляли. Я почуяла запах, потому что рядом был человек, стрелявший из него».

Она выбежала по воде в большой зал и увидела — своим носом — всех троих: неотчетливую фигуру, пахнущую Ваймсом, падающую фигуру, которая была Моркоу, и поворачивающуюся фигуру с ружием…

А потом она перестала думать головой и отдалась на волю тела. Волчьи мышцы несли её вперед, лапы почти не касались воды, а волчьи глаза не отрываясь смотрели на шею Проблемса.

Ружие выстрелило четыре раза. И все пули попали в цель.

Она всей массой врезалась в человека.

Ваймс, рассыпая во все стороны брызги, вскочил на ноги.

— Шесть выстрелов! Шесть выстрелов, гаденыш! Теперь ты мой!

Проблемс обернулся, увидел приближающегося Ваймса и, поднявшись, быстро побежал по тоннелю.

Ваймс вырвал арбалет из рук Моркоу, в отчаянии прицелился и нажал на курок. Ничего не последовало.

— Моркоу! Идиот! Ты даже не взвел его! — Ваймс вгляделся во мрак. — Скорей! Он не должен уйти!

— Это Ангва, капитан.

— Что?

— Она мертва!

— Моркоу! Послушай. Ты можешь найти другой выход из всего этого дерьма? Нет. Значит, следуй за мной.

— Я… не могу оставить её здесь. Я…

— Капрал Моркоу! За мной!

Ваймс полубегом, полувплавь бросился к тоннелю, поглотившему Проблемса. Тоннель уходил вверх, он чувствовал, как с каждым шагом отступает вода.

Никогда не давай преследуемому зверю время отдохнуть. Он узнал это в первый же день службы в Страже. Когда нужно преследовать, преследуй. Если дашь преступнику время отдохнуть и собраться с мыслями, то за следующем углом встретишься собственной мордой с каким-нибудь кирпичом.

Проход становился все уже.

Здесь были и другие тоннели. Моркоу оказался прав. Сотни людей долгие годы работали на строительстве этой системы. Анк-Морпорк был действительно построен на Анк-Морпорке.

Ваймс остановился.

Он не слышал никаких всплесков, тоннель был пуст.

Но потом он увидел вспышку в боковом тоннеле.

Ваймс быстро пополз туда и успел заметить луч света и пару ног, исчезающих в открытом люке.

Рванувшись вперед, он схватил одну ногу за башмак, когда она почти уже скрылась в комнате наверху. Проблемс попытался лягнуть капитана, но тяжело грохнулся на пол.

Ваймс зацепился за края люка, подтянулся и вылез наверх.

Это был совсем не тоннель. Скорее, подвал. Он поскользнулся, ударился о покрытую слизью стену. Так на чем построен Анк-Морпорк? Правильно…

Проблемс был всего в нескольких ярдах — он пытался подняться по лестнице, но постоянно соскальзывал со ступеней и сползал вниз. Лестница вела к двери, давно уже сгнившей.

Потом были другие лестницы и другие подвалы. Пожар — наводнение, наводнение — новые постройки… Комнаты становились подвалами, подвалы превращались в фундаменты. Погоня не отличалась изяществом, оба её участника падали в грязь и поднимались снова, хватаясь за покрытые слизью стены. Проблемс предусмотрительно расставил на пути отступления свечи. Свет их был достаточно ярким для того, чтобы заставить Ваймса пожалеть о том, что они есть.

Вдруг он почувствовал под ногами сухие камни и увидел не дверь, но пробитую в стене дыру. А за ней — бочки, обломки мебели, древний хлам, который сбросили сюда и забыли.

Проблемс лежал всего в нескольких футах и судорожно совал в ружие очередные шесть трубочек. Ваймсу удалось подняться на четвереньки, и он ловил воздух широко открытым ртом. Неподалеку от них в стену была воткнута свеча.

— Попался… — задыхаясь, произнес он.

Проблемс тоже попытался встать, но ружие он по-прежнему не отпускал.

— Ты… слишком… стар… для… таких… пробежек, — выдавил Ваймс.

Проблемс все же поднялся на ноги и, пошатываясь, направился прочь. Ваймс задумался на мгновение, мысленно добавил: «Я тоже для этого слишком стар» — и прыгнул.

Они покатились по пыльному полу, зажав ружие между своими телами. А потом до Ваймса дошло, что ни один человек в здравом уме не станет драться с наемным убийцей, у которого в одежде спрятано безумное количество орудий убийства. Но Проблемс упорно цеплялся за ружие, тупо сжимал его обеими руками и пытался ударить Ваймса стволом или прикладом.

Любопытно, но факт: наемные убийцы редко когда изучают приемы рукопашного боя. Они слишком хороши в вооруженном бою, чтобы тратить время на всякую ерунду. Джентльмены носят оружие, низшие классы используют то, что им дано природой, то есть свои руки.

— Попался! — прохрипел Ваймс. — Ты арестован, вот и веди себя как арестованный.

Но Проблемс не собирался отпускать ружие, а Ваймс просто боялся это сделать. Они тянули ружие каждый на себя и отчаянно сопели.

Ружие выстрелило.

Появился язык красного пламени, запахло фейерверками, а потом что-то троекратно звякнуло. Потом это нечто брякнуло по шлему Ваймса и ушло в потолок.

Ваймс посмотрел на искаженное лицо Проблемса, наклонил вперед голову и сильно дернул ружие на себя.

Убийца завопил и выпустил ружие, схватившись за нос. Ваймс откатился, крепко держа ружие обеими руками.

Оно двигалось. Приклад вдруг прижался к плечу, а на курок сам собой лег палец.

«Ты мой.

Он нам больше не нужен».

Ваймс был так потрясен этим голосом, что не сдержал вырвавшийся крик.

Потом он клялся, что не нажимал на курок. Тот нажался сам и потянул за собой его палец.

Ружие сильно ударило его в плечо, взвилась пыль, и на стене рядом с головой наемного убийцы возникла вдруг шестидюймовая дыра.

Сквозь красную пелену в глазах Ваймс с трудом различил, как Проблемс выскользнул в дверь и захлопнул её за собой.

«Все, что ты ненавидишь, все, что неправильно в этом мире, — все это я могу исправить».

Ваймс потянулся к двери и подергал ручку. Заперто. Он навел ружие и, совершенно не задумываясь, позволил курку потянуть свой палец. Большая часть двери превратилась в огромную, ощетинившуюся щепками дыру.

Ваймс пинком вышиб остатки двери и последовал за ружием.

Он оказался в коридоре. Из полуоткрытых дверей на него изумленно таращились молодые люди. Все они были в черных костюмах.

Он оказался внутри Гильдии Наемных Убийц.

Молодой начинающий убийца, задрав нос, свысока посмотрел на Ваймса.

— Кто ты, смертный?

Ружие быстро повернулось. Ваймсу удалось дернуть ствол вверх буквально за мгновение до выстрела, который изрешетил весь потолок.

— Я — закон, сукины дети! — заорал он.

Все молча уставились на него.

«Пристрели их всех. Очисти мир».

— Заткнись! — завопил Ваймс — покрытое пылью и слизью подземное чудовище с налитыми кровью глазами.

Студенты задрожали.

— Куда пошел Проблемс?

Сознание его было окутано туманом. Рука аж скрипела от едва сдерживаемого желания выстрелить.

Один из начинающих убийц указал пальцем на лестницу. В момент выстрела он стоял рядом с Ваймсом и сейчас был весь осыпан, словно дьявольской перхотью, пылью от штукатурки.

Ружие помчалось дальше, протащив Ваймса мимо испуганных студентов, вверх по лестнице, на которой были видны черные грязные следы. Лестница вела к другому коридору. Открылись двери — но мгновенно закрылись, когда ружие выстрелило снова и вдребезги разнесло канделябр.

Коридор вел к широкой площадке, у которой заканчивалась более величественная лестница и на которую выходила большая дубовая дверь.

Ваймс выстрелом выбил замок, пинком распахнул дверь и вовремя успел справиться с ружием и пригнуться. Арбалетная стрела с шелестом просвистела над его головой, воткнувшись во что-то в дальнем конце коридора.

«Пристрели его! ПРИСТРЕЛИ!»

Проблемс стоял у стола и суетливо заряжал арбалет.

Ваймс потряс головой, пытаясь заглушить звон в ушах.

А… почему нет? Почему бы и не выстрелить? Кто этот человек? Он, Ваймс, всегда хотел сделать город чище, почему бы не начать с этого типа? А потом люди поймут, что закон…

Очистить мир.

Колокола начали возвещать о наступлении полдня.

Зазвонил было треснутый бронзовый колокол Гильдии Учителей, потом оставил полдень без внимания, однако почти сразу перезвон подхватили вечно спешившие часы Гильдии Пекарей.

Проблемс выпрямился и начал незаметно отступать за одну из каменных колонн.

— Ты не сможешь в меня выстрелить, — заявил он, не спуская глаз с ружья. — Я знаю закон. И ты его знаешь. Ты — стражник. Ты не можешь убить меня безжалостно и хладнокровно.

Ваймс прищурился и посмотрел на него вдоль ствола.

Все было так просто… Курок подергивал его палец.

Начал звонить третий колокол.

— Ты не можешь так просто убить меня. Это запрещено законом. А ты — стражник, — повторил доктор Проблемс и облизнул пересохшие губы.

Ствол ружья немного опустился. Проблемс почти успокоился.

— Да, я — стражник.

Ствол поднялся опять, и сейчас он был направлен прямо в лоб Проблемса.

— Но когда колокола закончат звонить, — тихо сказал Ваймс, — я перестану быть стражником.

«Пристрели его! ПРИСТРЕЛИ!»

Ваймс зажал приклад под мышкой, чтобы одна рука оставалась свободной.

— Сделаем все по правилам, — предложил он. — Именно по правилам. Как полагается.

Не опуская глаз, он сорвал значок с остатков камзола. Значок блестел даже сквозь грязь. Ваймс любил начищать его… Он подбросил значок вверх, как монету, медь пару раз сверкнула на солнце.

Проблемс следил за значком, как кошка.

Звон колоколов начинал стихать. На большинстве башен часы уже замолчали. Звучал лишь гонг Храма Мелких Богов, которому вторил вечно опаздывающий колокол Гильдии Наемных Убийц.

Гонг замолчал.

Доктор Проблемс нарочито медленно и аккуратно положил арбалет на стол.

— Видишь! Я положил его!

— Ага, — кивнул Ваймс. — Но мне хочется быть уверенным в том, что ты не возьмешь его снова.

Черный колокол Гильдии Наемных Убийц пробил полдень.

И замолчал.

Наступившая тишина была не менее оглушительной, чем раскат грома.

Звон упавшего на пол значка Ваймса заполнил всю комнату.

Ваймс поднял ружие, позволил руке расслабиться…

И тут раздался новый, неизвестный бой.

Он напоминал веселую мелодию, и его не было бы слышно, если бы не эта гробовая тишина…

Динь-дилинь-бим-бом…

…Но часы эти ходят точнее, чем песочные, водяные и маятниковые.

— Опустите ружие, капитан, — попросил Моркоу, медленно поднимаясь по ступеням.

В одной руке он держал свой меч, в другой — подарочные часы.

…Динь-динь-дилинь…

Ваймс не шевелился.

— Опустите, капитан. Немедленно.

— Я могу подождать, пока не замолчит ещё один колокол, — сказал Ваймс.

…Динь-дон…

— Я не допущу этого, капитан. Это будет убийством.

…Блям-дилинь…

— Ты меня остановишь, да?

— Да.

…Динь… динь…

Ваймс едва заметно повернул голову.

— Он убил Ангву. Неужели это ничего не значит для тебя?

…Динь… динь… динь… динь…

Моркоу кивнул.

— Значит. Но личное — это не то же самое, что важное.

Ваймс посмотрел вдоль своей руки. Лицо доктора Проблемса с широко открытым ртом плясало на конце ствола.

…Динь… динь… динь… динь… динь…

— Капитан Ваймс?

…Динь.

— Капитан? Значок номер 177, капитан. Раньше его пятнала лишь патина.

Дух ружья, распространявшийся от рук по всему телу Ваймса, встретился с армией твердолобых ваймсов, маршировавших в противоположном направлении.

— На вашем месте я бы опустил эту штуку, капитан, — сказал Моркоу. Говорил он так, будто разговаривал с маленьким ребенком. — Она вам не нужна.

Ваймс уставился на предмет в своих руках. Крики были почти не слышны.

— Немедленно опусти его, стражник! Это приказ!

Ружие упало на пол. Ваймс отдал честь и только потом понял, что сделал. Он, прищурившись, посмотрел на Моркоу.

— Значит, личное — это не то же самое, что важное, да?

— Послушайте, — встрял Проблемс, — мне очень жаль, что так вышло с девушкой, это был несчастный случай, я лишь хотел… Есть доказательство! Есть…

Проблемс словно позабыл о стражниках. Он схватил со стола кожаную сумку и принялся неистово трясти ей.

— Все здесь! Абсолютно все, господа! Доказательство! Эдуард был дураком, думал только о коронах и церемониях, он не понимал, что нашел! А прошлой ночью меня как будто осенило…

— Меня это не интересует, — пробормотал Ваймс.

— Городу нужен король!

— Но не нужны убийцы, — сказал Моркоу.

— Но…

И тогда, отчаянно нырнув вперед, Проблемс схватил ружие.

Ваймс как раз пытался собраться с мыслями, но они тут же порскнули по самым дальним уголкам сознания. Он смотрел прямо в рот ружию. Оно ухмылялось.

Проблемс прислонился к колонне, однако ружие осталось неподвижным, оно само целилось в Ваймса.

— Все здесь, господа, — повторил Проблемс. — Все описано. Абсолютно все. Родимые пятна и пророчества, генеалогия, буквально все. Даже этот меч. Этот самый меч!

— Правда? Можно посмотреть?

Моркоу опустил меч и, к ужасу Ваймса, подошел к столу. Он достал из сумки пачку бумаг. Проблемс одобрительно кивнул, словно похвалил послушного мальчика.

Моркоу изучил одну страницу, потом взял следующую.

— Интересно, — согласился он.

— Именно так. Теперь осталось лишь избавиться от этого назойливого стражника.

Ваймсу показалось, что он видит в глубине ствола маленький кусочек свинца, который вот-вот вылетит и…

— Очень жаль, — сказал Проблемс, — что ты не…

Моркоу встал перед ружием. Движение руки было молниеносным, почти бесшумным.

«Молись о том, чтобы никогда не оказаться во власти нормального человека, — подумал Ваймс. — Он убьет тебя, не проронив ни слова».

Проблемс опустил взгляд. Рубашка была залита кровью. Он поднес пальцы к рукоятке торчащего из его груди меча и посмотрел Моркоу в глаза.

— Но почему? Ты же мог стать…

И он умер. Выпав из его рук, ружие ударилось об пол и выстрелило.

После чего опять наступила тишина.

Моркоу взял меч за рукоятку и потянул на себя. Тело тяжело рухнуло на половицы.

Ваймс облокотился на стол и перевел дыхание.

— Будь… он… проклят…

— Сэр?

— Он… говорил что-то о королях и обращался к тебе, — пробормотал Ваймс. — Почему…

— Вы опаздываете, капитан, — напомнил Моркоу.

— Опаздываю? Опаздываю?! Что ты имеешь в виду? — Ваймс отчаянно пытался помешать своему мозгу расстаться с реальностью.

— Вам полагалось жениться… — Моркоу взглянул на часы, потом закрыл крышку и передал их Ваймсу. — …Две минуты назад.

— Да, да. Но он говорил о королях и смотрел на тебя. Я видел…

— Думаю, он что-то напутал, господин Ваймс, — сказал Моркоу.

Тут в голову Ваймса пришла одна мысль. Меч Моркоу был около двух футов длиной. Он пронзил Проблемса насквозь. Но Проблемс стоял, прижавшись спиной к…

— Моркоу… — начал было он.

— И выглядите вы не лучшим образом, сэр. Стоит привести себя в порядок.

Моркоу взял со стола кожаную сумку и повесил её на плечо.

— Моркоу…

— Сэр?

— Я приказываю тебе отдать…

— Вы не можете мне приказывать, сэр. Потому что вы уже, не сочтите мои слова оскорблением, гражданское лицо. Это новая жизнь.

— Гражданское лицо?

Ваймс потер лоб. Мысли путались в его голове: ружие, канализация, Моркоу… Он, Ваймс, давно уже работал на чистом адреналине, скоро ему будет предъявлен счет, и никакой отсрочки не выпросишь… Ваймс обмяк.

— Но это моя жизнь, Моркоу! Это же моя работа!

— Горячая ванна и что-нибудь выпить, сэр. Это то, что вам нужно, — сказал Моркоу. — Мир разом станет прекрасней. Пойдемте.

Ваймс посмотрел на поверженного Проблемса, потом на ружие. Он хотел было поднять механизм, но вовремя остановился.

Неудивительно, что никто не смог уничтожить ружие. Трудно убить такую идеальную вещь. Она трогала что-то в самой глубине души. Стоило взять ружие в руки, и ты ощущал силу. Большую, чем мог дать любой арбалет, любое копье, — те, если подумать, лишь использовали силу твоих мышц. Но ружие дарило тебе внешнюю силу. Ты не использовал её, это она использовала тебя. Проблемс, скорее всего, был не таким уж плохим человеком. Наверное, он благосклонно выслушал Эдуарда, потом взял в руки ружие — и стал принадлежать ему.

— Капитан Ваймс? — окликнул Моркоу, наклоняясь к ружию. — Думаю, нам лучше уйти отсюда.

— Не трогай его! — воскликнул Ваймс.

— Почему? Это всего лишь механическое устройство, — успокоил Моркоу.

Он взял ружие за ствол, осмотрел его и что было сил ударил об стену. Во все стороны полетели обломки металла.

— Одно из многих механических устройств, — продолжил он. — Но одно из многих бывает особенным, как говаривал мой отец. Нам пора.

Он открыл дверь.

И закрыл её.

— На лестнице около сотни убийц, — сообщил он.

— А сколько у тебя стрел для арбалета? — машинально спросил Ваймс. Он никак не мог оторвать взгляд от искореженного ружья.

— Одна.

— Впрочем, неважно, перезарядить его все равно не успеем.

Раздался вежливый стук в дверь.

Моркоу посмотрел на Ваймса, но тот лишь пожал плечами. Капрал открыл дверь.

Это был Низз. Он продемонстрировал им пустые руки.

— Можете опустить оружие. Уверяю, оно вам не понадобится. Где доктор Проблемс?

Моркоу показал.

— Ага…

Низз посмотрел на стражников.

— Гм, нельзя ли оставить тело у нас? Мы предадим его земле в нашем склепе.

Ваймс ткнул пальцем в то, что осталось от Проблемса.

— Он убил…

— А сейчас он мертв. И я покорнейше прошу вас уйти.

Низз открыл дверь. На широкой лестнице выстроились убийцы. Оружия видно не было. Впрочем, убийцы никогда не держали его на виду.

У нижних ступеней лежало тело Ангвы. Стражники медленно спустились, Моркоу встал на колени и поднял девушку.

Потом кивнул Низзу.

— Мы пришлем кого-нибудь за телом доктора Проблемса, — сказал он.

— Но я думал, мы договорились…

— Нет. Нужно позаботиться о том, чтобы он остался мертвым. Все должно быть сделано честно, открыто, а не в темноте и не за закрытыми дверями.

— Боюсь, я не могу удовлетворить эту просьбу…

— Это не просьба, сэр.

Толпа наемных убийц проводила их взглядами. Черные ворота оказались закрытыми.

И никто не собирался их открывать.

— Я с тобой целиком и полностью согласен, но, может, стоило высказать это другими словами? — предположил Ваймс. — Кажется, они не очень обрадовались…

Ворота разлетелись. Шестифутовая железная стрела просвистела мимо Моркоу и Ваймса и отколола большой кусок стены в дальнем конце двора.

Пара ударов окончательно разрушила ворота, и появился Детрит. Он оглядел собравшихся во дворе наемных убийц алыми от ярости глазками. И зарычал.

До наиболее умных мгновенно дошло, что в их арсенале нет оружия, способного убить тролля. У наемных убийц превосходные стилеты, но здесь скорее пригодилась бы кирка, а маленькие стрелки, пропитанные экзотическими ядами, бесполезны против троллей. Никто из убийц и представить себе не мог, что какой-нибудь тролль станет настолько важной персоной, что его нужно будет убить. Но таким важным троллем стал вдруг Детрит. В одной руке он держал топор Дуббинса, в другой — свой могучий арбалет.

Некоторые наиболее сообразительные наемные убийцы развернулись и бросились прочь. Другие оказались менее сообразительными. От каменной шкуры Детрита отскочила пара стрел. Однако, увидев лицо тролля, выпустившие их убийцы быстро побросали арбалеты.

Детрит поднял дубину.

— Исполняющий обязанности констебля Детрит!

Слова разнеслись по всему двору.

— Исполняющий обязанности констебля Детрит! Сми-и-ирна!

Детрит очень медленно поднял руку.

Дзинь.

— А теперь слушай меня, исполняющий обязанности констебля Детрит! — рявкнул Моркоу. — Если уж существует рай для стражников, а я надеюсь, он существует, исполняющий обязанности констебля Дуббинс находится сейчас там, он пьян как обезьяна, и держит в одной руке крысу, а в другой — пинту самого дорогого пойла Джимкина Пивомеса, и он смотрит вверх, на нас,[150] и говорит: «Мой друг, исполняющий обязанности констебля Детрит, не забудет, что он — стражник. О нет, только не Детрит».

После мгновения напряженной тишины прозвучало очередное «дзинь».

— Благодарю, исполняющий обязанности констебля. Ты проводишь господина Ваймса до Университета. — Моркоу оглядел наемных убийц. — Счастливого вам дня, господа. Мы, может, ещё вернемся.

Стражники переступили через обломки ворот.

Пока они не вышли на улицу, Ваймс не проронил ни слова, но потом опять повернулся к Моркоу:

— Почему он говорил о…

— Прошу прощения, капитан, я должен отнести её в штаб-квартиру.

Ваймс посмотрел на тело Ангвы и неожиданно почувствовал, что привычный ход мыслей нарушается. О некоторых вещах очень тяжело думать. Ему нужно побыть одному в тихом месте хотя бы часок, чтобы собраться с мыслями… Личное — это не то же самое, что важное. Очень необычный подход — что же он за человек?.. И потом Ваймс вдруг осознал, что у Анка в прошлом были очень скверные правители, просто плохие правители, но никогда не было хорошего правителя. И перспектива заполучить такого короля пугала его больше всего на свете.

— Сэр? — вежливо обратился Моркоу к Ваймсу.

— Гм. Мы похороним её в Храме Мелких Богов. Что скажешь? — спросил Ваймс. — Это своего рода традиция стражников…

— Да, сэр. Идите с Детритом. Он — неплохой парень, надо только отдавать четкие приказы. И надеюсь, вы не будете возражать, но я, пожалуй, не пойду на свадьбу. Сами знаете, как бывает…

— Да. Да, конечно. Моркоу? — Ваймс заморгал, пытаясь прогнать подозрения, которые настойчиво заявляли о себе. — Не стоит слишком плохо думать о Проблемсе. Боги знают, я ненавидел эту сволочь, а потому хочу быть справедливым. Мне известно, что ружие делает с людьми. Для ружья мы все одинаковы. Я ничем не отличался от доктора.

— Нет, капитан, отличались. Вы бросили ружие.

Ваймс с трудом улыбнулся.

— Зови меня теперь господином Ваймсом, — поправил он.

* * *

Моркоу вернулся в штаб-квартиру и уложил Ангву на стол в специальной, отведенной под морг комнате. Её тело уже похолодело.

Он принес воды, промыл и расчесал её волосы.

То, что он сделал потом, поразило бы любого тролля, гнома или, скажем, человека, не понимающего реакцию человеческого разума на связанные с огромным напряжением ситуации.

Моркоу написал рапорт. Затем вымыл пол в главной комнате. Согласно расписанию, как раз наступила его очередь. Потом он вымылся сам, сменил рубашку, перебинтовал рану на плече и чистил доспехи сначала проволочной мочалкой, после чего — мягкой тканью, пока не увидел в них свое отражение.

Издалека до него доносились звуки «Свадебного марша» Фондельсона в переложении для Чудовищного Органа с различными звуковыми эффектами скотного двора. Затем из тайника, который сержант Колон считал совершенно надежным, Моркоу достал полбутылки рома, налил себе чуть-чуть и выпил со словами: «За господина Ваймса и госпожу Овнец!», произнеся их так отчетливо и искренне, что любой их услышавший растрогался бы до глубины души.

Кто-то поскребся в дверь. Моркоу встал и впустил Гаспода. Маленький песик молча юркнул под стол.

После чего Моркоу поднялся в свою комнату, сел на стул и уставился в окно.

День шёл на убыль. Где-то в районе того часа, когда наступает время пить вечерний чай, дождь прекратился.

По всему городу зажигались огни.

На небо взобралась луна.

Открылась дверь. Тихо ступая, вошла Ангва. Обернувшись, Моркоу улыбнулся ей.

— Я не был уверен, — признался он. — Но потом подумал, что, кажется, их можно убить только серебром. Мне оставалось лишь надеяться.

Это случилось через два дня. Шёл дождь. Он не лил, он буквально обрушивался из серых туч, шумными ручьями бороздил грязь. Анк-Морпорк довольно ворчал, наполняя свое подземное царство. Дождь лился из пастей горгулий. Дождь бил в землю с такой силой, что все вокруг было окутано туманом от рикошетирующих капель.

Он барабанил по могильным камням на кладбище за Храмом Мелких Богов и заливал маленькую могилу, вырытую для исполняющего обязанности констебля Дуббинса.

На похоронах стражника всегда присутствуют только стражники. Иногда — родственники. Пришли госпожа Овнец и подруга Детрита Рубина, но толпы на похоронах стражника никогда не бывает. Видимо, Моркоу был прав. Становясь стражником, ты перестаешь быть кем-либо ещё.

Впрочем, у ограды кладбища стояли какие-то люди. Они не присутствовали на похоронах, но наблюдали за ними.

Маленький жрец провел общую службу типа «внесите в указанные места имя усопшего», которая должна была удовлетворить всех богов, которые могли её услышать. Потом Детрит опустил гроб в могилу, и жрец бросил церемониальную горсть земли, которая не застучала по крышке гроба, но печально и безвозвратно чавкнула.

И Моркоу, к величайшему удивлению Ваймса, произнес речь. Его слова разносились над пропитанной влагой землей, эхом отражаясь от покрытых каплями дождя деревьев. Содержание речи являлось единственно приемлемым для такого события: он был моим другом, он был одним из нас, он был хорошим стражником.

Он был хорошим стражником. Эти слова звучали буквально на всех похоронах, на которых доводилось присутствовать Ваймсу. Вероятно, их произнесут и на похоронах капрала Шноббса, правда скрестив пальцы за спиной. Такие слова нужно говорить.

Ваймс смотрел на гроб. Вдруг какое-то странное чувство охватило его, подкравшись незаметно, как струйки воды по шее. Оно не было похоже на обычное подозрение. Если бы мысль задержалась в голове достаточно долго, она бы, пожалуй, могла стать подозрением, а так она представляла собой обычную догадку.

Он должен спросить. Иначе эта мысль будет мучить его до скончания дней.

И, когда все уже отходили от могилы, он наконец решился:

— Капрал?

— Да, сэр?

— Значит, ружие никто не нашел?

— Так точно, сэр.

— А мне сказали, ты его держал последним.

— Куда-то засунул, видимо. Вы же знаете, какая была неразбериха.

— Да. О да. Но я практически уверен, что собственными глазами видел, как ты выносил его из Гильдии.

— Наверное, так оно и было, сэр.

— Да. Э-э… Надеюсь, ты засунул его в безопасное место. Как по-твоему, это место безопасно?

Могильщик начал швырять в могилу мокрую, липкую землю Анк-Морпорка.

— По-моему, да, сэр. А вам так не кажется? Судя по тому, что его никто не нашел. Если бы его нашли, мы бы уже знали об этом!

— Может, так будет лучше, капрал Моркоу.

— Я действительно надеюсь на это.

— Он был хорошим полицейским.

— Так точно, сэр.

Ваймс никак не успокаивался:

— И… мне показалось, что маленький гроб был слишком тяжелым?..

— Правда, сэр? Не заметил.

— По крайней мере, его похоронили по обычаям гномов, как положено.

— О да. Я позаботился об этом, — сказал Моркоу.

Дождь с журчанием бежал по крыше дворца. Горгульи заняли свои места на каждом углу и ушами отцеживали всяких мошек и мух.

Капрал Моркоу стряхнул капли с кожаного чехла, прикрывающего шлем, и отдал честь стоящему на страже троллю. Пройдя мимо писарей в приемной, он почтительно постучал в дверь Продолговатого кабинета.

— Войдите.

Моркоу вошел, строевым шагом проследовал к столу, отдал честь и встал по стойке «вольно».

Лорд Витинари слегка напрягся.

— Ах да, — сказал он. — Капрал Моркоу. Я ожидал… твоего визита… Наверное, ты пришел попросить о… о чем-то?

Моркоу развернул грязный лист бумаги и откашлялся.

— Итак, сэр… нам необходима новая мишень для дротиков. Ну, понимаете, чтобы коротать время, когда мы не на дежурстве.

Патриций заморгал. Моргал он нечасто.

— Прошу прощения?

— Новая доска для дротиков, сэр. Помогает людям расслабиться после дежурства, сэр.

Витинари немного пришел в себя.

— Ещё одну? Но вы же получили новую мишень только в прошлом году!

— Это все библиотекарь, сэр. Шнобби разрешил ему поиграть, а он немного перестарался и забил в неё дротики кулаком. Доска восстановлению не подлежит. А до того Детрит пробил её дротиком насквозь. Как и стену, на которой она висела.

— Хорошо. Что ещё?

— Исполняющего обязанности констебля Детрита следует освободить от выплаты штрафа за пять дырок в казенном нагруднике.

— Освобождаю. Передай, чтобы он больше так не делал.

— Так точно, сэр. Кажется, все. Ах да, ещё нам нужен новый чайник…

Патриций прикрыл губы ладонью и постарался не улыбнуться.

— Ну и ну. Новый чайник… А что случилось со старым?

— Мы все ещё пользуемся им, сэр, правда-правда. Но нам понадобится второй. В связи с введением новой системы.

— Что-что? Какой-такой системы?

Моркоу развернул другой лист бумаги, несколько большего размера.

— Численность Стражи должна быть доведена до пятидесяти шести стражников. Караульные помещения у Речных, Противовращательных и Пупсторонних ворот должны быть открыты и работать круглосуточно…

На лице патриция по-прежнему играла улыбка, но само лицо словно отстранилось, оставив эту самую улыбку в несколько затруднительном положении.

— …Открыть отдел, мы ещё не придумали ему название, который будет искать улики и заниматься всякими другими важными вещами, типа трупов, например, — определять, сколько времени они были трупами; для начала нам понадобится алхимик и, возможно, вурдалак — при условии, что они пообещают ничего не уносить домой и не есть на работе, потом нужен ещё специальный отряд, использующий собак, он может оказаться очень полезным, и во главе его я рекомендую поставить младшего констебля Ангву, потому что она, гм, способна служить в обоих частях этого отряда, есть ещё просьба капрала Шноббса разрешить стражникам вооружаться любым оружием, которое они смогут унести, хотя я был бы весьма признателен, если бы вы отвергли её…

Лорд Витинари махнул рукой.

— Хорошо, хорошо, — сказал он. — Я понял, к чему ты клонишь. А если я скажу нет?

Наступила продолжительная пауза, которая открывала дорогу самым разным вариантам будущего.

— Знаете, сэр, я даже не рассматривал возможность того, что вы скажете нет.

— Правда?

— Так точно, сэр.

— Я заинтригован. Почему же?

— Это делается на благо города, сэр. Вы знаете, как появилось слово «полисмен»? Оно означает «человек города», сэр. От старого слова «полис», то есть «город».

— Я знаю.

Патриций смотрел на Моркоу и, казалось, перебирал в голове варианты будущего. И наконец:

— Хорошо. Я согласен удовлетворить все ваши просьбы, кроме просьбы капрала Шноббса. А тебе, капрал, должно быть присвоено звание капитана.

— Да. Я согласен, сэр. Это пойдет на благо Анк-Морпорку. Но командовать Стражей я не буду, если вы это имеете в виду.

— Почему?

— Потому что я могу командовать Стражей. Люди… они должны делать то, что положено, потому что так им приказал офицер. Они не должны делать это потому, что так сказал капрал Моркоу. И потому, что капралу Моркоу… легко подчиняться. — Лицо Моркоу оставалось бесстрастным.

— Интересная точка зрения.

— Но раньше, очень давно, существовала такая должность… Командующий Стражей. Я предлагаю назначить на неё капитана Ваймса.

Патриций откинулся на спинку стула.

— О да. Командующий Стражей. После той истории с Лоренцо Добрым эта должность стала несколько непопулярной. Кстати, её в то время занимал какой-то Ваймс. Я так и не удосужился спросить у капитана, уж не родственники ли они.

— Родственники, сэр. Я все проверил.

— А он согласится?

— А разве дважды два по-тролльи это не три и один?

Патриций скрестил пальцы и посмотрел поверх них на Моркоу. Эта его манера лишала покоя многих и многих чрезвычайно уверенных в себе посетителей.

— Видишь ли, капитан, беда в том, что очень важные люди этого города недовольны Сэмом Ваймсом. Насколько я понимаю, командующий Стражей должен будет вращаться в высоких кругах, посещать Гильдии…

Они посмотрели друг другу в лицо. Патриций был в более выгодном положении, потому что лицо Моркоу было больше. Оба упорно старались не улыбаться.

— Великолепный выбор, — согласился патриций.

— Я позволил себе, сэр, составить письмо кап… господину Ваймсу от вашего имени. Чтобы вы не утруждали себя, сэр. Быть может, вы соизволите взглянуть на него?

— Вижу, ты все продумал до мелочей.

— Надеюсь, сэр.

Лорд Витинари прочел письмо. Раз или два улыбнулся. Потом взял ручку, поставил свою подпись и вернул листок Моркоу.

— Это последнее твое требо… просьба?

Моркоу почесал за ухом.

— Есть ещё одна. Мне нужен дом для одного маленького песика. Там должен быть большой сад, теплое место у камина и много смеющихся детей.

— О боги. Правда? Что ж, полагаю, это будет нетрудно устроить.

— Благодарю вас, сэр. У меня все.

Патриций встал и захромал к окну. Наступили сумерки. Город светился огнями.

— Скажи, капитан, — спросил он, не оборачиваясь, — что ты думаешь об этой всей возне?.. Якобы вот-вот должен объявиться наследник престола и так далее?

— Ничего не думаю, сэр. Меч в камне — это полная чепуха. Король не может взяться вот так, ниоткуда. И порядок не устанавливают, размахивая вытащенным из камня мечом. Это всем известно.

— Но ходили какие-то разговоры о… доказательствах.

— По-моему, об этих доказательствах все слышали, но никто их не видел, сэр.

— Когда я говорил с капитаном… с командующим Ваймсом, он сообщил, что бумаги взял ты.

— А потом куда-то засунул. И забыл куда.

— Ну и ну. Надеюсь, ты по рассеянности сунул их в надежное и безопасное место?

— Уверяю, сэр, оно хорошо охраняется.

— По-моему, ты многому научился у капи… командующего Ваймса, капитан.

— Сэр, мой отец всегда говорил, что я быстро схватываю, сэр.

— Быть может, город действительно нуждается в короле. Ты об этом не думал?

— Как рыба нуждается в… том, что не работает под водой, сэр.

— Тем не менее король может обратиться к чувствам своих подданных, капитан. Примерно так… как совсем недавно это сделал ты.

— Да, сэр. Но что он будет делать на следующий день? Нельзя относиться к людям как к куклам. Нет, сэр. Господин Ваймс всегда говорил, что человек должен знать предел своих возможностей. Если бы у нас вдруг и появился король, ему следовало бы… следовало бы заняться какой-нибудь обычной, повседневной работой…

— Целиком и полностью согласен.

— Но если в нем возникнет насущная необходимость, он ведь всегда рядом. — Моркоу повеселел. — Это немного похоже на работу стражника. Когда вы нуждаетесь в нас, то нуждаетесь по-настоящему. А если нет… нам остается ходить по улицам и кричать: «Все спокойно!» При условии, что все действительно спокойно.

— Капитан Моркоу, — сказал лорд Витинари, — в связи с тем, что мы так прекрасно друг друга понимаем, а я надеюсь, что мы действительно друг друга понимаем, я хочу кое-что тебе показать. Пройди-ка сюда.

Он вышел в тронный зал, который в это время был абсолютно пуст. Витинари заковылял по широкому помещению, вытянув вперед руку.

— Полагаю, капитан, тебе известно, что это такое?

— О, да. Это — золотой трон Анк-Морпорка.

— И никто не восседал на нем многие сотни лет. Ты никогда не задумывался почему?

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Столько золота, тогда как с Бронзового моста бронзу — и ту ободрали… А теперь, пожалуйста, загляни за трон.

Моркоу поднялся по ступеням.

— О боги!

Патриций выглянул из-за его плеча.

— Всего лишь золотая фольга, наклеенная на дерево…

— Вот именно.

Впрочем, вряд ли это можно было назвать деревом. Гниль и черви сражались не на жизнь, а на смерть над каждым биологически разлагаемым фрагментом. Моркоу осторожно потрогал трон своим мечом, и половина задней ножки разлетелась облачком пыли.

— И что ты об этом думаешь, капитан?

Моркоу выпрямился.

— Считаю, сэр, что людям лучше не знать об этом.

— Я тоже всегда так считал. Что ж, не смею задерживать. Тебе предстоит большая работа по реорганизации Стражи.

Моркоу отдал честь.

— Благодарю вас, сэр.

— Полагаю, с констеблем Ангвой, э-э, у вас все хорошо?

— Мы прекрасно понимаем друг друга, сэр. Незначительные трудности наверняка возникнут, однако, с другой стороны, рядом всегда будет кто-то, готовый пойти с тобой погулять.

Моркоу уже взялся за ручку двери, но тут его окликнул патриций.

— Да, сэр? — Моркоу посмотрел на высокого тощего мужчину, стоявшего рядом со сгнившим золотым троном.

— Тебя, насколько помню, интересуют разные слова, капитан. Предлагаю подумать над тем, что так и не понял твой предшественник.

— Сэр?

— Ты никогда не рассматривал происхождение слова «политик»? — спросил патриций.

— А кроме того, есть комитет санатория, — крикнула госпожа Овнец со своего конца обеденного стола. — Ты должен в него войти. А также Ассоциация землевладельцев. И Лига дружественных огнеметателей. Не вешай нос. Скоро у тебя и минутки свободной не будет.

— Да, дорогая, — согласился Ваймс.

Ему предстояли дни, заполненные работой в комитетах, которые никому не были нужны. И, как утверждала госпожа Овнец, была ещё куча других добрых дел, от которых также не будет никакого толку. Что ж, возможно, это лучше, чем бродить по улицам. Госпожа Сибилла и господин Ваймс.

Он вздохнул.

Сибилла Ваймс, урожденная Овнец, смотрела на него с легким беспокойством. Сэм Ваймс, которого она знала, всегда был полон энергии и готовности арестовать самих богов, если те сделают шаг в сторону. А потом он сдал свой значок и… перестал быть Сэмом Ваймсом.

Часы в углу пробили восемь часов. Ваймс достал подарок стражников и открыл крышку.

— Те часы спешат на пять минут, — сообщил он, перекрикивая звон.

Он закрыл крышку и посмотрел на надпись «Часы От Старых Друзей На Часах».

Наверняка задумка Моркоу. Ваймс сразу узнал его стиль.

Тебе говорят до свидания, лишают привычной работы и дарят часы…

— Простите, госпожа…

— Да, Вилликинс?

— У дверей стоит стражник, госпожа. У входа в кухню.

— Ты послал стражника к входу в кухню? — спросила госпожа Сибилла.

— Нет, госпожа. Он сам туда пришел. Это капитан Моркоу.

Ваймс закрыл ладонью глаза.

— Его произвели в капитаны, а он все равно приходит с черного хода. Это точно Моркоу. Пригласи его сюда.

Дворецкий как можно незаметнее (однако от Ваймса это не ускользнуло) взглянул на госпожу Овнец, дожидаясь её разрешения.

— Делай так, как велит хозяин, — кивнула она.

— Я совсем не хо… — начал было Ваймс.

— Перестань, Сэм, — перебила его госпожа Овнец.

— Все равно, не хозяин, — упрямо произнес Ваймс.

Моркоу вошел и встал по стойке «смирно». Помещение разом сжалось и стало каким-то маленьким.

— Все в порядке, парень, — успокоил Ваймс. — Отдавать честь совсем не обязательно.

— Обязательно, сэр, — возразил Моркоу и передал Ваймсу конверт с печатью патриция.

Ваймс взял нож и сорвал печать.

— Вероятно, решил оштрафовать меня на пять долларов за немотивированный износ казенной кольчуги, — усмехнулся он.

Шевеля губами, он прочел письмо.

— О боги… — наконец выдохнул он. — Пятьдесят шесть?

— Так точно, сэр. Детриту уже не терпится начать обучение.

— Включая умертвиев? Здесь написано: Стража открыта для всех, вне зависимости от вида и жизненного статуса…

— Так точно, сэр, — подтвердил Моркоу. — Все они — граждане нашего города.

— То есть в Страже теперь могут служить вампиры?

— Они прекрасно подходят для ночных дежурств, сэр. И воздушной разведки.

— А если ещё объявить колья особо опасным оружием и запретить их ношение…

— Да, сэр?

Ваймс понял, что неудачная шутка прошла сквозь голову Моркоу, даже не задев мозг, и снова обратился к документу.

— Гм-м. Пенсии для вдов, как я вижу.

— Так точно, сэр.

— И старые караульные точки опять откроются?

— Он так сказал, сэр.

Ваймс стал читать дальше:

«Мы расматрели так же неабходимость тово, что такую разжиренную Стражу должен возглавлять челавек опытный, польсующийся уважением всех частей общества, и убиждены, что таким челавеком должен быть ты. Таким образом, ты обвязан немедлено приступить к исполнению обвязаностей камандующего Стражей Анк-Морпорка. Эту должность традиционо занимал челавек с рыцарским дастоинством, которым мы тебя и наделяем именно в связи с даным случаем.

Надеюсь, мы будем работать вместе. Искренне твой.

Хэвлок Витинари (патриций)».

Ваймс прочитал письмо ещё раз.

И забарабанил пальцами по столу. Сомнений в подлинности подписи не было, но…

— Капра… капитан Моркоу?

— Сэр! — Моркоу смотрел прямо перед собой с видом человека, полного абсолютной решимости уклониться от ответа на любые вопросы.

— Я… — начал было Ваймс, потом взял письмо, положил его на стол, после чего взял снова, чтобы передать Сибилле.

— Неужели?! — воскликнула она. — Рыцарское звание? Как раз вовремя!

— О нет! Только не я! Ты же знаешь, что я думаю о так называемых аристократах этого города. Ты, Сибилла, — исключение, которое только подтверждает правила.

— Возможно, на сей раз аристократом стал действительно достойный человек, — заметила госпожа Овнец.

— Его светлость сказал, — встрял Моркоу, — что документ обсуждению не подлежит, сэр. Или все, или ничего, вы меня понимаете?

— Все?..

— Так точно, сэр.

— …Или ничего?

— Так точно, сэр.

Ваймс снова забарабанил пальцами по столу.

— Это ведь все ты, да? — спросил он. — Ты его победил.

— Сэр? Я вас не понимаю, сэр. — Моркоу был сама невинность.

Ещё один миг настороженного молчания.

— Но вот с этим, — сказал наконец Ваймс, — я ещё поспорю.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Посмотри, что здесь сказано. Я имею в виду открытие старых караульных постов. Пост вот у этих ворот? Какой в нем смысл? Эти ворота, можно сказать, на Краю света!

— О, думаю, сэр, всякие мелкие детали, касающиеся организации Стражи, подлежат корректировке.

— Обеспечивать охрану всех главных ворот — да, но если ты собираешься держать руку на пульсе… Послушай, лучше будет устроить новый пост на улице Вязов, поближе к Теням и докам, ещё один поставим прямо посреди Короткой улицы, а третий, чуть поменьше, — на Королевском проезде. Или где-нибудь рядом. Нужно ещё раз оценить плотность населения. Сколько людей будет приходиться на одну караулку?

— Я думал, десять, сэр. С учетом смен.

— Нет, так не пойдет. Максимум — шесть. Скажем, капрал и к нему один стражник в смену. Итого — сутки через двое. В общем, над расписанием ещё поработаем. Хочешь охватить весь город, да? В таком вот случае все улицы будут под нашим контролем. Это очень важно. И… жаль, нет карты… о, спасибо, дорогая. Итак. Смотри сюда. Номинальная численность — пятьдесят шесть человек, правильно? Но ты берешь на себя обязанности Дневной Стражи, кроме того, нужно учитывать выходные дни, два погребения бабушки на человека в год… И одни боги знают, как поведут себя твои умертвия — может, им понадобится время, чтобы периодически бывать на своих похоронах, а ещё болезни и все такое прочее. Огонь есть? Спасибо. Кстати, смену постов стоит разнести по времени. С другой стороны, следует предоставить каждой караулке некоторую самостоятельность. Специальный отряд посадим в Псевдополис-Ярде — на случай возникновения непредвиденных обстоятельств… Дай мне карандаш. А теперь блокнот. Отлично…

Сигарный дым заполнил комнату. Маленькие подарочные часы отбивали четверти, но на них никто не обращал внимания.

Госпожа Сибилла улыбнулась, закрыла за собой дверь и пошла кормить драконов.

«Дорогие мам и пап!

У меня имеются Паразительные Новости, меня произвели в капитаны!! Ниделя была очень Занятой и Разнабразной, поэтому начну в порядке…»

Да, вот ещё что…

В одном из лучших районов города стоит большой дом, окруженный огромным парком; на деревьях вокруг устроены домики для детей. Вероятно, в этом доме даже есть теплое местечко у камина.

Так вот, вдруг в этом самом доме разбилось окно…

Гаспод приземлился на лужайку и как бешеный помчался к ограде. От его шкуры во все стороны летели огромные, пахнувшие цветами мыльные пузыри. На шее у Гаспода была повязана ленточка с бантиком, а в зубах он тащил миску с надписью «ГОСПОДИН ПЕСИК».

Отчаянно работая лапами, он сделал подкоп под оградой и выскользнул на улицу.

Куча свежего конского навоза мгновенно решила проблему с цветочным запахом. Ещё пять минут энергичного почесывания — и лента сорвана.

— Ни одной блохи не осталось, — простонал Гаспод, выпуская из пасти миску. — А у меня был почти полный комплект. Но ура! Наконец-то вырвался. Ха!

Гаспод повеселел. Был вторник. Это означало, что в Гильдии Воров подают пирог с говядиной и требухой крайне подозрительного вида. Постукивающий по полу хвост и пронзительный взгляд безотказно действовали на тамошнего шеф-повара. А если взять в зубы миску и принять жалкий вид, успех тем более обеспечен. На то, чтобы сцарапать когтями надпись «ГОСПОДИН ПЕСИК», много времени не потребуется.

Возможно, так не должно было быть. Но все было так, как было.

«А ведь в целом, — бодро подумал Гаспод, — все могло быть гораздо хуже…»

Книга III Ноги из глины

Големы убивают людей! Как выскочат из тумана, как набросятся! Точно-точно вам говорю! Наверняка во всем виноват этот выпрыжка, командор Сэмюель Ваймс. Набрал в Городскую Стражу всяких видовых меньшинств…

Да этим гномам вообще нельзя в руки топор давать! Того и гляди, весь Анк-Морпорк будет отрубленными ногами завален…

И кстати, патриций. Скорее всего, его тот же сэр Сэмюель и траванул. Едва-едва выжил, бедняга. Но уже не тот, не тот…

Надо бы нового правителя искать. А Ваймса казнить! Первым же указом! Кстати, есть слух, будто бы в Городской Страже служит настоящий наследник престола. Да нет, не этот дурак Моркоу! Настоящий наследник — капрал Шнобби Шноббс, граф Анкский! Ну и что, что форменный крысюк? А где вы нормальных королей видели?

* * *

Однажды, теплой весенней ночью, в дверь постучали — причём с такой силой, что даже петли погнулись.

Открыв дверь, хозяин фабрики выглянул на улицу. Ночь выдалась облачной, и со стороны реки наползал густой туман. Улицы словно бы облачились в плотный белый бархат.

Уже потом хозяин фабрики припомнил, что вроде бы на самой кромке света, падающего из открытой двери, маячили какие-то странные тени. Теней было много, и они как будто собрались здесь посмотреть на происходящее. Яркие парные искорки призрачно мерцали сквозь туман…

Зато насчет фигуры, стоящей прямо перед дверью, у хозяина фабрики никаких сомнений не возникло. Здоровый глиняный истукан темно-красного цвета — весь какой-то нескладный, как будто слепленный каким-нибудь мальчишкой. Глаза истукана напоминали два уголька.

— Ну и чего ты барабанишь? Ночь на дворе!

Голем безмолвно протянул ему грифельную доску.

ГОВОРЯТ, ТЕБЕ НУЖЕН ГОЛЕМ, — было написано там.

Ну да, конечно, големы ведь не умеют говорить.

— Ха. Нужен-то нужен. Но хватит ли у меня денег, вот в чем вопрос. Я навел кое-какие справки, цены сейчас кусаются…

Голем стер слова на дощечке и написал:

СТО ДОЛЛАРОВ. ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ.

— Ты предлагаешь себя на продажу?

НЕ СЕБЯ.

Голем качнулся в сторону, уступая место кому-то за своей спиной.

Его товарищ тоже был големом, правда выглядел он несколько странно. Обычный голем — это неуклюжая глыба, вылепленная из глины, тогда как данный экземпляр, блестевший словно только что отполированная статуя, отличался невероятной точностью деталей. Даже одежду не поленились воссоздать. Этот голем как будто сошел со старых портретов, изображающих королей Анк-Морпорка: столь же величественная осанка, надменный вид. На глиняных волосах, уложенных в аккуратную глиняную прическу, красовалась маленькая корона.

— Сто долларов? — Хозяин фабрики подозрительно нахмурился. — Он что, бракованный? И кто его продает?

НЕ БРАКОВАННЫЙ. ИДЕАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ. ДЕВЯНОСТО ДОЛЛАРОВ.

— Кажется мне, кто-то хочет по-быстрому сбыть товар с рук…

ГОЛЕМ ДОЛЖЕН РАБОТАТЬ. ГОЛЕМУ НУЖЕН ХОЗЯИН.

— Это само собой, но всякое ведь бывает… Ты наверняка слышал эти истории. Ну, о сошедших с ума големах. А вдруг и этот что-нибудь натворил, а?

НЕ СУМАСШЕДШИЙ. ВОСЕМЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ.

— Похоже, он… совсем новый, — сказал хозяин фабрики, постучав в поблескивающую грудь. — Но сейчас уже никто не делает големов, поэтому и цены такие держатся. Малому бизнесу подобные штуковины не по карману… — Хозяин фабрики вдруг запнулся. — Слушай, неужели кто-то опять начал делать големов?

ВОСЕМЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ.

— Насколько мне известно, священнослужители наложили на изготовление големов запрет. Тут пахнет крупными неприятностями, знаешь ли.

СЕМЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ.

— Интересно, кто же посмел нарушить этот запрет?

ШЕСТЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ.

— Альбертсону он их тоже продает? А Спаджеру и Вильямсу? С ними и так достаточно трудно конкурировать. Кроме того, они где-то раздобыли денег, собираются вкладываться в новую фабрику…

ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ.

Хозяин фабрики обошел вокруг поблескивающего голема.

— Кошмарный бизнес. Не могу же я сидеть на месте и смотреть, как разоряется моя контора. Они свои цены опускают ниже некуда…

СОРОК ДОЛЛАРОВ.

— Религия — это, конечно, хорошо, но, как говорится, что в приходе знают о доходе? Гм-м… — Хозяин фабрики снова поглядел на бесформенную фигуру голема, полускрытую тенями. — Ты вроде написал «тридцать долларов»?

ДА.

— Никогда не мог устоять против оптовых цен. Подожди минутку. — Хозяин фабрики нырнул внутрь здания и вскоре вернулся с пригоршней монет. — С этими сволочами-конкурентами вы тоже будете торговать?

НЕТ.

— Отлично. Передай хозяину, было очень приятно иметь с ним дело. А ты, парень, давай, заходи.

Белый голем переступил через порог. Хозяин фабрики, воровато глянув по сторонам, шмыгнул следом и захлопнул дверь.

В темноте зашевелились черные тени. Послышалось легкое шипение. Затем, раскачиваясь из стороны в сторону, большие тяжелые фигуры стали удаляться.

Вскоре после этого попрошайка, сидевший неподалеку за углом и тянувший руку ко всем прохожим в надежде на милостыню, вдруг обнаружил, что разбогател сразу на тридцать долларов.[151]

На мерцающем фоне космического пространства неторопливо поворачивается Плоский мир, покоящийся на спинах четырех гигантских слонов, которые стоят на панцире Великого А’Туина, межзвездной черепахи. Медленно вращаются континенты, а над ними в противоположном направлении плывут гонимые ветром и создающие погоду облака, и все вместе это тоже вращается — на спинах вышеупомянутых гигантских слонов. Этакий космический вальс. Миллиарды тонн географии степенно катятся через пространство.

Люди с пренебрежением относятся ко всяким там географиям и метеорологиям — и вовсе не потому, что стоят на первых и промокают из-за вторых. А потому, что дисциплины эти не очень-то похожи на настоящие науки.[152] Между тем география — это та же физика, только во много раз медлительнее и утыканная деревьями, а метеорология полным-полна невероятно захватывающего и якобы упорядоченного хаоса, и всяких сложностей в ней хоть отбавляй. Кстати, лето — это не только время года. Это ещё и место. Более того, лето — существо кочевое, зимовать оно переселяется на юга.

Даже на Плоском мире, по орбите которого вращается крошечное солнце, времена года меняются. В Анк-Морпорке, величайшем из городов Диска, весну отпихнуло в сторону лето, которое, впрочем, тоже надолго не задержалось: осень, не церемонясь, выставила его за дверь.

С географической точки зрения в самом городе ничего особо не поменялось, разве что на исходе весны речная пена, как обычно, приобрела очень миленький изумрудно-зеленый оттенок. Весенняя дымка плавно перетекла в осенние туманы, и, смешиваясь с дымом и копотью, что поднимались от кварталов, где обитали алхимики, эти туманы превращались в некое громадное душное существо.

А время продолжало неумолимо двигаться вперед.

Осенний туман всем своим бесплотным телом прижался к полуночным оконным стеклам.

Кровь струйкой текла на разорванные пополам страницы редких теологических трактатов.

«Книги… — подумал отец Трубчек. — Нельзя же так…»

С другой стороны, логически рассуждая, с ним ТАК тоже нельзя было поступать. Однако отец Трубчек никогда не заострял внимание на подобного рода мелочах. Человека можно вылечить, а вот книгу — нет. Он вытянул трясущуюся руку и попытался было собрать разбросанные по комнате страницы, но снова бессильно осел на пол.

Комната вращалась.

Распахнулась дверь. Послышался скрип половиц под чьей-то тяжелой поступью. Нет, не так. Идущий прихрамывал, поэтому одной ногой он производил четкий «стук», следом за которым слышался протяжный «шрш-ш-ш», словно что-то подволакивали.

Стук. Шрш-ш-ш. Стук. Шрш-ш-ш.

Отец Трубчек попытался сфокусировать взгляд.

— ТЫ? — прохрипел он.

Кивок.

— Сложи… книги.

Плохо приспособленные для подобной работы пальцы принялись подбирать страницы и книги и укладывать все это в ровные стопочки. Старому священнослужителю ничего не оставалось, кроме как смотреть.

Затем вошедший отыскал перьевую ручку, что-то аккуратно написал на клочке бумаги, после чего скатал его и бережно всунул меж губ отца Трубчека.

Умирающий священнослужитель попытался улыбнуться.

— С нами это не пройдет, — пробормотал он. Цилиндрик у него во рту дергался, напоминая последнюю сигарету. — Мы… работаем… иначе… Мы…

Некоторое время стоящий на коленях внимательно вглядывался в лицо отца Трубчека, после чего очень осторожно, медленно наклонился и закрыл священнослужителю глаза.

Сэр Сэмюель Ваймс, командующий Городской Стражей Анк-Морпорка, окинул свое отражение в зеркале хмурым взглядом и начал бриться.

Бритва — это меч свободы. А бритье — акт мятежа.

Все изменилось. Теперь ему делали ванну (причём каждый день! — это же, наверное, вредно для кожи). И аккуратно складывали всю его одежду (и какую одежду!). А ещё ему готовили еду (невероятно вкусную еду! — он стремительно набирал вес, это было видно невооруженным глазом). И даже чистили башмаки (о, эти башмаки! — не какие-нибудь там изношенные тапочки на картонной подошве, а большие, сшитые по его ноге башмаки из настоящей блестящей кожи). В общем, за него делали буквально все, но некоторые вещи мужчина должен, просто обязан делать сам. Например, бриться.

Он знал, что госпожа Сибилла этого его поведения не одобряла. Вот её отец ни разу в жизни сам не побрился. У него для этого был специальный слуга. На что Ваймс выдвинул довольно веский аргумент в свою защиту: мол, он, Ваймс, слишком много лет провел, патрулируя ночные улицы, и не допустит, чтобы кто-то там размахивал бритвой возле его горла. И все же настоящей причиной, о которой он, конечно же, не посмел сказать вслух, была сама идея разделения мира на тех, кого бреют, и тех, кто бреет. Или, допустим, на тех, кто носит начищенные до блеска башмаки, и тех, кто счищает с них грязь. Каждый раз, когда он видел Вилликинса, складывающего его, Ваймса, одежду, командор Стражи с трудом подавлял в себе острое желание как следует пнуть дворецкого в его лоснящийся зад за оскорбление человеческого достоинства.

Бритва нежно скользила, срезая ночную поросль.

Вчера был какой-то очередной официальный прием. Ваймс уже и не помнил, в честь кого или чего. Вся его нынешняя жизнь состояла из непрерывной череды подобных приемов. Бр-р, хихикающие дамочки, хвастающиеся своими подвигами юнцы, которые, стоит случиться какой-нибудь заварушке, немедленно спрячутся за чьи-то спины. Как обычно, Ваймс вернулся домой в отвратительнейшем настроении — он шёл через закутанный в туман город и злился даже больше на себя, чем на кого-то ещё.

Войдя в дом, он вдруг заметил свет, выбивающийся из-под кухонной двери, до него донеслись обрывки разговора, смех — он не выдержал и приоткрыл дверь. На кухне сидели дворецкий Вилликинс, старик, который обычно следил за котлом, главный садовник и мальчишка, на чьи плечи были возложены обязанности чистить ложки и разжигать огонь. Они играли в карты. На столе стояли бутылки с пивом.

Он пододвинул себе стул, отпустил пару шуточек и попросил сдать ему карты. Они были… гостеприимны. Определенным образом. Но, пока шла игра, Ваймс чувствовал, как вселенная кристаллизуется вокруг него. Он ощущал себя шестеренкой, угодившей в песочные часы. Никто не смеялся. Они почтительно прочищали горло и упорно величали его сэром. Все было очень… корректно.

В конце концов он, пробормотав извинение, покинул кухню и уже добрался до середины коридора, как вдруг ему показалось, что он услышал некий комментарий, за которым последовал… ну, может, это был просто смешок. Хотя это вполне могло быть и хихиканье.

Бритва аккуратно обошла нос.

Ха. Пару лет назад человек вроде Вилликинса пустил бы его на кухню только из сострадания. Но предварительно заставил бы разуться.

«Такова теперь твоя жизнь, сэр Сэмюель Ваймс, командор Городской Стражи. Шпик-выскочка для шишек и шишка для всех остальных».

Он нахмурился своему отражению в зеркале.

Да, действительно, он вылез из грязи. Теперь Ваймс три раза в день ел мясную пищу, носил хорошие башмаки, ночи проводил в теплой постельке, а ещё он обзавелся женой. Старая добрая Сибилла… правда, последнее время она слегка зациклилась на занавесках, только о них и говорила, но сержант Колон заверил своего шефа, что такое с женами случается, это их, так сказать, биологическая черта и это абсолютно нормально.

На самом деле Ваймс скучал по своим старым дешевым башмакам. Их подошвы были настолько тонкими, что сквозь них можно было «читать» улицу. Даже самой темной ночью он мог легко определить, где находится — по форме булыжников под ногами. А, ладно…

Бритвенное зеркало Сэма Ваймса было слегка выпуклым, а потому отражало больше комнаты, чем обычное плоское зеркало, и даже захватывало часть улицы и сад за окном.

Гм. На макушке вроде бы редеет. Похоже, проглядывает кожа. Да, определенно. Что ж, меньше работы для расчески, с одной стороны, но больше лица для умывания — с дру…

В зеркале что-то блеснуло.

Резко отпрянув в сторону, он пригнулся.

Зеркало разлетелось вдребезги.

Из-за разбитого окна послышались быстрые шаги, какой-то треск, затем донесся крик.

Ваймс выпрямился, выловил из раковины самый большой осколок зеркала и установил его на черную арбалетную стрелу, торчащую из стены.

Закончил бритье.

После чего позвонил в колокольчик дворецкому. Вилликинс немедленно материализовался.

— Сэр?

Ваймс сполоснул бритву.

— Пошли мальчика за стекольщиком.

Глаза дворецкого стрельнули в сторону окна, затем прыгнули на разбитое зеркало.

— Да, сэр. А счет опять отправить в Гильдию Наемных Убийц, сэр?

— С моими наилучшими пожеланиями. Кстати, пусть мальчик по пути заглянет в лавку, что в Пяти-Семидворье, и купит там новое зеркальце для бритья. Гном, что держит лавку, знает, какие мне нравятся.

— Слушаюсь, сэр. Мне сразу сходить за совком и щеткой? Сообщить госпоже о происшествии, сэр?

— Нет. Она всегда говорит, что я их сам провоцирую.

— Хорошо, сэр, — сказал Вилликинс.

Он дематериализовался.

Сэм Ваймс вытерся и спустился вниз. По пути заглянув в кладовую, он достал оттуда новенький арбалет, подарок, что сделала ему Сибилла на свадьбу. Сэм Ваймс привык к старым армейским арбалетам, которые славились дурной привычкой в самый неожиданный момент разряжаться прямо в лицо своему хозяину, но этот был сделан на заказ компанией «Коренной-и-Рукисила». Ложе из ореха и все дела. Как уверяла Сибилла, лучше арбалета не сыскать.

Затем Ваймс взял тонкую сигару и, не торопясь, вышел в сад.

Из драконника доносилась какая-то возня. Ваймс вошел туда, захлопнул за собой дверь и прислонил к ней арбалет.

Возня и визги усилились. Язычки пламени вспыхивали над толстыми стенками загонов для молодняка.

Ваймс склонился над ближайшим вольером, подобрал только что вылупившегося дракончика и почесал ему шейку. Когда дракончик от удовольствия пыхнул пламенем, он прикурил сигару и с удовольствием затянулся.

Выпустил кольцо дыма в направлении фигуры, висящей под потолком.

— Доброе утро, — сказал Ваймс.

Человек бешено заизвивался. Продемонстрировав поразительный контроль над мышцами, он во время падения умудрился зацепиться ногой за балку, но сил подтянуться обратно к потолку явно не хватало. А о падении даже подумать было страшно. Внизу возбуждено скакала и изрыгала пламя дюжина маленьких дракончиков.

— Э… доброе утро, — ответила висящая фигура.

— Вроде бы распогодилось, — сказал Ваймс, поднимая корзину с углем. — Хотя, думаю, туман ещё вернется.

Он взял маленький кусок угля и бросил его дракончикам. Те сразу начали драться за добычу.

Ваймс достал ещё один кусок. Юный дракончик, который проглотил предыдущую подачку, выпустил заметно более внушительное и жаркое пламя.

— Почему-то мне кажется, — сказал юноша, — что спуститься вниз мне не дадут.

Ещё один дракончик, поймав уголь, изрыгнул огненный шар. Юноша отчаянно изогнулся, уворачиваясь.

— Правильно кажется, — подтвердил Ваймс.

— А ещё мне кажется, теперь, по здравому размышлению, что я поступил очень глупо, выбрав эту крышу в качестве пути отступления, — продолжал убийца.

— Наверное, — ответил Ваймс. Несколько недель назад он потратил уйму времени, подпиливая доски и равномерно укладывая черепицу.

— Надо было перебраться через стену и уходить кустами.

— Возможно, — пожал плечами Ваймс. В кустах он установил здоровенный медвежий капкан.

Ваймс достал из корзины очередной кусок угля.

— Разумеется, ты не скажешь мне, кто тебя нанял?

— Боюсь, что нет, сэр. Есть определенные правила.

Ваймс серьезно кивнул.

— На прошлой неделе, как раз накануне визита патриция, к нам заглядывал сын леди Силачии, — сообщил Ваймс. — Способный паренек. Но ему не мешало бы усвоить одну простую истину: «нет», как правило, означает «нет», а не «да, конечно».

— Очень может быть, сэр.

— А ещё мы не сошлись по некоторым вопросам с сыном лорда Ржава. Знаешь ли, я считаю, нельзя стрелять в слуг только за то, что они перепутали местами твои туфли. Это немножко чересчур. Придется ему научиться отличать правое от левого. И правое от неправого тоже.

— Я вас понимаю, сэр.

— По-моему, наша беседа зашла в тупик, — заметил Ваймс.

— Похоже, сэр.

Ваймс прицельно бросил кусок угля маленькому бронзово-зеленому дракончику, который ловко поймал подачку. Жар стал почти невыносимым.

— Чего я не понимаю, — продолжал Ваймс, — так это того, почему вы, парни, в основном пытаетесь убить меня либо здесь, либо в конторе. Я ведь много хожу пешком. Неужели нельзя попытаться застрелить меня на улице?

— Что? Сэр, мы же не разбойники с большой дороги!

Ваймс кивнул. У Гильдии Убийц были свои понятия о чести, темные и запутанные.

— И сколько же я стою?

— Двадцать тысяч, сэр.

— Цена могла быть и повыше, — сказал Ваймс.

— Абсолютно с вами согласен.

«И она непременно повысится, если этот убийца вернется в свою Гильдию», — подумал Ваймс. Убийцы довольно высоко ценили собственные жизни.

— Давай-ка прикинем, — предложил Ваймс, внимательно рассматривая кончик сигары. — Гильдия берет пятьдесят процентов. Значит, твоя доля составила десять тысяч долларов.

Убийца намёк понял. Дотянувшись до пояса, он отцепил кошелек и неловко бросил его в направлении Ваймса. Поймав кошелек, Ваймс поднял свой арбалет.

— По-моему, — задумчиво проговорил он, — до двери сарая добраться вполне возможно. Ожоги — это больно, но не смертельно. Однако человек должен бежать довольно быстро. Вот ты, к примеру, быстро бегаешь?

Ответа не последовало.

— Ну а острота ситуации только придает людям скорости, — сказал Ваймс, устраивая арбалет на стоящей рядом кормушке и доставая из кармана кусок веревки.

Привязав веревку к гвоздю, он закрепил другой её конец на тетиве арбалета, после чего, встав сбоку, осторожно спустил курок.

Тетива чуть натянулась.

Висящий вверх ногами убийца затаил дыхание.

Ваймс сделал несколько глубоких затяжек, хорошенько раскуривая сигару, потом вынул её изо рта и положил на арбалет таким образом, что тлеющий кончик оказался всего в какой-то доле дюйма от веревки.

— Запирать дверь я не стану, — сообщил он. — Я же не зверь какой-нибудь. Что ж, с интересом буду следить за твоей карьерой.

Он высыпал остатки угля дракончикам и вышел наружу.

Похоже, в Анк-Морпорке начинался ещё один насыщенный событиями день, и это было только утро.

Уже подходя к дому, Ваймс услышал тихое шипение, затем раздался щелчок, а потом — чьи-то очень быстрые шаги, удаляющиеся в сторону декоративного озера. Он улыбнулся.

Вилликинс уже ждал, почтительно поддерживая за плечики камзол.

— Сэр Сэмюель, помните, в одиннадцать у вас назначена встреча с его сиятельством?

— Да-да, — махнул рукой Ваймс.

— А в десять вы должны встретиться с председателями городских Гильдий. На этот счет госпожа выразилась очень недвусмысленно. А именно: «И передай, что на этот раз ему не выкрутиться», — сэр.

— Ладно, ладно.

— А ещё госпожа просила, чтобы вы постарались никого не злить.

— Приложу все усилия.

— И ваша карета подана, сэр.

— Спасибо, — вздохнул Ваймс. — Кстати, в нашем декоративном озере сидит человек. Вылови его и напои чаем, хорошо? Похоже, перспективный паренек.

— Конечно, сэр.

Карета. О да, карета. Свадебный подарок от патриция. Лорд Витинари знал, что Ваймс любит ходить пешком, и поэтому (очень типичное для него поведение) сделал все, чтобы лишить Ваймса данного удовольствия.

Карета ждала. Двое слуг вытянулись по стойке «смирно».

Сэр Сэмюель Ваймс, командор Городской Стражи, снова взбунтовался. Возможно, он ДОЛЖЕН БЫЛ использовать эту проклятую карету, но…

Взглянув на кучера, он ткнул большим пальцем в дверь кареты.

— Залезай, — скомандовал Ваймс.

— Но сэр…

— Приятное утро, — сказал он, снимая камзол. — Я поведу сам.

«Дарагие мам и пап…»

У Моркоу, капитана Городской Стражи Анк-Морпорка, был выходной. Обычная рутина. Сначала завтрак в каком-нибудь маленьком кафе. Потом письмо домой. С письмами домой всегда была куча возни. Куда интереснее было получать письма из дома с перечислением, где и сколько добыто руды, какие новые жилы открыты, какие пласты ещё предстоит разработать. Ну а о чем мог написать он? Разве что об убийствах и тому подобном.

Моркоу пожевал конец карандаша.

«Ниделя апять прошла интересна, — (начал писать он). — Я скачу тут как блаха с синим брюшком, Савсем Сног Сбился! Мы аткрываем новый оффис на Тряпичной улице, рядом с Тенями, што очень удобно, у нас типерь будет неменее 4 оффисов, включая те што у «Сестер Долли» и Долгой стены, а я все ещё идинственный капитан и все моё время занято. Лично я иногда скучаю по той службе што была раньше, когда сдесь служили только Шнобби и сержант Колон, но ведь надворе уже век Летучей мыши. Сержант Колон собирается на пенсию уже в конце этаво месяца, говорит, што гаспажа Колон хочет штобы он купил ферму и што он и сам хочет жызни поспокойнее гденибутъ загородом и Ближе К Природе. Я уверен што вы тоже жылаете ему самого наилучшего. Мой друг Шнобби папрежнему все тот же Шнобби, только последнее время ещё шноббнее».

Моркоу с отсутствующим взглядом взял с тарелки недоеденную говяжью отбивную и сунул под стол. Оттуда донеслось благодарное «ам».

«Но я отвлекся. Што у нас исчо новенького? Я помоему уже писал вам о Цепной улице и нашем новом особом отдилении хатя оно пока в Псевдополис-ярде. Правда папрежнему не решен вапрос с формой, ведь стражники должны носитъ форменые доспехи, ватвет на што командор Ваймс гаварит, што преступники тоже не носят форменых доспехов, так што пошли все к ч*рту».

Моркоу сделал паузу. В Анк-Морпорке он провел уже почти два года и все ещё стеснялся слова «ч*рт» — это очень многое могло сказать о капитане Моркоу.

«А исчо командор Ваймс говорит, что, рас есть тайные преступники, должны быть и тайные стражники…»

Моркоу опять задумался. Он очень любил свои доспехи. У него даже другой одежды не было. Так что для него сама идея о маскировке стражников была… немыслима. Это все равно что уподобляться пиратам, плавающим под фальшивым флагом. Или тем же шпионам. Однако Моркоу был лояльным стражем порядка, а потому продолжал:

«…Но я думаю што командор Ваймс знает о чем говорит. Он считает пора заканчивать работать постаринке и ловить только тех бидолаг кто слишком туп штобы убежать!! Вобщем скоро у нас прибавиться работы и новых лиц в Страже».

Ожидая, пока сформируется новое предложение, Моркоу взял со своей тарелки сосиску и опустил под стол.

Снова прозвучало «ам».

Торопливо подскочил официант.

— Ещё подать, господин Моркоу? За счет заведения!

Все рестораны и закусочные Анк-Морпорка были только рады бесплатно угостить капитана Моркоу, точно зная, что он все равно настоит на оплате.

— Огромное спасибо, но нет. Все было очень вкусно. Вот, пожалуйста… двадцать пенсов, а сдачу оставьте себе, — сказал Моркоу.

— Как поживает твоя девушка? Что-то её не видно сегодня.

— Ангва? О, она… где-то неподалеку. Но я обязательно передам ей, что ты о ней справлялся.

Гном счастливо кивнул и заспешил по своим делам.

Моркоу прилежно написал ещё несколько строчек, а потом наклонился и тихонько спросил:

— Эта лошадь с телегой все ещё там, рядом с пекарней Ломозуба?

Под столом кто-то тихо прорычал.

— Правда? Это странно. Все закупщики ушли ещё несколько часов назад, а муку и гравий привезут только после обеда. И кучер там же?

Кто-то тихо гавкнул.

— Кстати, слишком хорошая лошадь, чтобы на ней хлеб развозить. И, как правило, кучер вешает на морду лошади мешок с кормом. Так, давай прикинем. Сейчас последний четверг месяца. Когда у Ломозуба день жалованья? — Моркоу положил карандаш и вежливо махнул рукой, привлекая внимание хозяина. — Господин Буравчик, чашку желудевого кофе, пожалуйста. С собой.

Господин Хопкинсон, куратор Музея гномьего хлеба, что в Карусельном переулке, пребывал не в лучшем настроении духа. Во-первых, его только что убили. Однако в данный момент его больше беспокоили крайне неприятные обстоятельства убийства.

Господина Хопкинсона забили насмерть буханкой хлеба. Разумеется, с помощью обычного человеческого хлеба, даже самого черствого, такое не сотворишь, но гномий хлеб вполне может сойти за холодное оружие. Гномы относятся к выпечке как к военной науке. Когда они начинают печь каменные торты, это означает: дело очень серьезно.

— Посмотри только на эту выемку, — пожаловался Хопкинсон. — Корка проломилась!

— КАК И ТВОЙ ЧЕРЕП, — заметил Смерть.

— О да, — откликнулся Хопкинсон. Судя по его голосу, таких черепов можно было запросто набрать десяток за пенни, однако столь прекрасный и редкий экземпляр гномьего хлеба днем с огнем не сыщешь. — Но почему не простой дубинкой? Молотком, в конце концов? Спросили бы у меня, я бы с радостью одолжил.

Престарелый господин Хопкинсон говорил пискливым голосом и носил очки на длинной черной ленте — его дух также был в нематериальном эквиваленте очков, — верные приметы ума, что протирает все поверхности не только сверху, но и снизу и всегда расставляет папки строго по высоте. Смерть и сам был, мягко скажем, одержим своей работой, но сейчас он столкнулся с примером для подражания.

— Это очень плохо, — продолжал господин Хопкинсон. — И какая неблагодарность! Я ведь сам вызвался помочь им с печью. Придется подать жалобу в высшие инстанции.

— ГОСПОДИН ХОПКИНСОН, ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЕПЕРЬ ТЫ МЕРТВ?

— Мертв? — воскликнул куратор. — О нет! Я не могу умереть. Ни на секунду. Сейчас самый неподходящий момент. Я ещё не составил каталог боевых булочек!

— И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ.

— Нет, нет. Я извиняюсь, но так не пойдет. Тебе придется подождать. У меня сейчас действительно нет времени на всякую ерунду.

Смерть растерялся. Сначала всегда следовало некоторое замешательство, но потом большинство людей, как правило, испытывали облегчение от факта собственной смерти. Груз, накладываемый подсознанием, падал с плеч. Оставшаяся космическая туфля сбрасывалась. Самое худшее свершилось, и человек мог, выражаясь метафорически, свести счеты с жизнью. Лишь немногие пытались спорить, считая случившееся простым недоразумением, которое легко можно разрешить с помощью посулов или жалоб.

Рука господина Хопкинсона прошла сквозь крышку стола.

— Ой.

— ВОТ ВИДИШЬ.

— Как не вовремя! А нельзя перенести это на более подходящее время?

— ТОЛЬКО ДОГОВОРИВШИСЬ С ТВОИМ УБИЙЦЕЙ.

— Организации никакой. Я хочу подать жалобу. В конце концов, я честно плачу налоги.

— Я — СМЕРТЬ, А НЕ АУДИТОР. Я ПРИХОЖУ РАЗ И НАВСЕГДА.

Тень господина Хопкинсона начала таять.

— Я всегда планировал все заранее, наилучшим образом…

— А Я СЧИТАЮ: ПРИНИМАЙ ЖИЗНЬ ТАКОЙ, КАКАЯ ОНА ЕСТЬ, И НЕ ЖАЛУЙСЯ.

— Это крайне безответственный подход…

— ТАКОВА МОЯ РАБОТА.

Вскоре карета остановилась прямо напротив Псевдополис-ярда. Ваймс предоставил слугам парковать её, а сам, накинув камзол, зашел в здание.

Было время, кажется, совсем ещё недавно, когда штаб-квартира Стражи практически пустовала. Там можно было увидеть лишь старину сержанта Колона, дремлющего на стуле, да портянки капрала Шноббса, сохнувшие перед печкой. А потом все внезапно изменилось…

Сержант Колон ждал его с папкой.

— Сэр, готовы рапорты из остальных отделений, — сообщил он, семеня рядом с Ваймсом.

— Что-нибудь особое?

— Странное убийство, сэр. В одном из старых домов на мосту Призрения. Какой-то пожилой священник. Сведений почти никаких, патруль просто сообщил, что будет лучше, если вы сами взглянете.

— Кто нашел тело?

— Констебль Посети, сэр.

— О боги.

— Так точно, сэр.

— Я попробую заглянуть туда сегодня же утром. Что-нибудь ещё?

— Капрал Шноббс тяжело болен, сэр.

— Это мне и так известно.

— Я имею в виду, сэр, он не вышел на работу.

— То есть на сей раз дело не во внезапно умершей бабушке?

— Никак нет, сэр.

— Между прочим, сколько раз за этот год она у него умирала?

— Семь раз, сэр.

— Очень странная семья, эти Шноббсы.

— Так точно, сэр.

— Фред, тебе совсем не обязательно звать меня «сэр».

— У вас гость, сэр, — сообщил Колон, бросив многозначительный взгляд в сторону скамьи в главной комнате. — Насчет той работы, ну, алхимиком…

Гном, сидящий на скамье, нервно улыбнулся Ваймсу.

— Хорошо, — кивнул Ваймс. — Поговорю с ним в своем кабинете. — Он сунул руку в карман камзола и достал кошелек с деньгами убийцы. — Кстати, внеси это в Фонд вдов и сирот. Хорошо, Фред?

— Конечно. Отличная добыча, сэр. Парочка таких гостинцев, и мы сможем позволить себе ещё несколько вдов.

Сержант Колон прошел обратно к своему столу, украдкой выдвинул ящик и вытащил книгу, которую читал. Она называлась «Как Развести Животных». Название сразу заинтересовало его — ну что, спрашивается, можно взять с бессловесных тварей? — но потом выяснилось, что книга повествует о том, как правильно должен скрещиваться всяческий крупный и мелкий рогатый (и не рогатый) скот.

«Интересно, — в который раз подумал Колон, погружаясь в чтение, — а знает ли этот самый скот, что он все время скрещивается неправильно?»

Поднявшись по лестнице, Ваймс осторожно толкнул дверь своего кабинета. Гильдия Наемных Убийц играла по правилам, этого у неё не отнимешь. К примеру, одно из правил гласило, что посторонние страдать не должны — за такое могли лишить оплаты, не говоря уж о прочих неприятных последствиях. Исходя из этого, ни о каких ловушках в его кабинете не могло быть и речи — слишком много людей бывало там за день. Но все равно следовало проявлять осторожность. Ваймс умел наживать богатых врагов, которые могли позволить себе нанять убийцу. Убийцам удача должна была улыбнуться всего один раз, тогда как Ваймсу она должна была улыбаться постоянно. Он проскользнул в комнату и выглянул из окна. Ваймс любил работать с открытым окном, даже в холодную погоду, — ему нравилось слушать звуки города. Но любой, кто попробует залезть снизу или спуститься к окну с крыши, будет вынужден преодолеть все те шаткие плитки, выпадающие скобы и незакрепленные водосточные трубы, которые Ваймс хитроумно подготовил. А ещё под окном был установлен декоративный заборчик, приятный глазу и очень острый, если на него вдруг упасть.

Пока что Ваймс выигрывал.

В дверь осторожно постучали.

Это стучал гном, пришедший по поводу работы. Ваймс впустил его в кабинет, закрыл дверь и уселся за стол.

— Итак, — сказал он, — ты алхимик. Шрамы от всяческих кислот на руках и полное отсутствие бровей.

— Все верно, сэр.

— Не часто встретишь гнома-алхимика. По-моему, ваш народец, как правило, вкалывает в плавильнях своих дядюшек или ещё каких-то родственников.

— Честно сказать, с металлами у меня не ладится, — пробормотал гном.

— Гном, не ладящий с железом? Это что-то новенькое.

— Да, такое редко встречается, сэр. Но я неплохой алхимик.

— Член Гильдии?

— Больше нет, сэр.

— О? И как же ты покинул Гильдию?

— Через крышу, сэр. Но я точно знаю, где ошибся. Подмешал кое-что лишнее…

Ваймс откинулся на спинку кресла.

— Алхимики всегда что-нибудь взрывают, но я ни разу не слышал, чтобы их за это выгоняли из Гильдии.

— Это потому, что ещё никто не взрывал Совет Гильдии, сэр.

— Что, весь Совет?

— Во всяком случае, его недвижимую часть.

Опустив взгляд, Ваймс обнаружил, что его рука автоматически открыла ящик стола и что-то нащупывает внутри. Решительным движением он задвинул ящик и, чтобы занять чем-то руки, переложил пару бумажек перед собой.

— Твоя фамилия, парень?

Гном сглотнул. Очевидно было, что этого момента он боялся больше всего.

— Задранец, сэр.

Ваймс даже не поднял глаз.

— А, да, точно. Именно так здесь и написано. Стало быть, ты с Убервальдских гор?

— Но как… так точно, сэр, — удивленно подтвердил гном.

Люди, как правило, не разбирались в кланах гномов.

— Констебль Ангва оттуда же, — пояснил Ваймс. — Сейчас… и тут написано, что зовут тебя… у Фреда такой неразборчивый почерк… э…

Пути назад не было.

— Шельма, сэр, — признался Шельма Задранец.

— Шельма, значит? Понимаю, древнее имя, старые традиции. Шельма Задранец. Хорошо.

Задранец внимательно посмотрел на Ваймса. Лицо командора Стражи хранило каменную невозмутимость.

— Так точно, сэр. Шельма Задранец, — сказал он. И на сей раз ни один мускул не дрогнул на лице Ваймса. — А отца моего звали Прохвост, Прохвост Задранец, — добавил Шельма с видом гнома, у которого болит зуб и который не может удержаться, чтобы ещё раз не ткнуть в него языком.

— Неужели?

— А… деда звали Тот-ещё Задранец.

Ни следа, ни тени ухмылки не промелькнуло на лице Ваймса. Командор просто отодвинул бумаги.

— Ну что ж, Задранец, скажу прямо: мы тут дорожим жизнями, не только нашими, но и горожан.

— Конечно, сэр.

— И мы здесь ничего не взрываем.

— Разумеется, сэр. У меня тоже не все взрывается: бывает, пошипит-пошипит, и перестанет.

Ваймс побарабанил пальцами по столу.

— Как у тебя с мертвецами?

— Жертв не было, сэр, только легкие контузии…

Ваймс вздохнул.

— Попробую объяснить. Я знаю работу стражника. Чтобы быть хорошим стражником, нужно в основном много ходить и разговаривать. Но есть много вещей, в которых я ничего не понимаю. Допустим, находишь на месте преступления какой-то серый порошок. Что это? Я этого определить не смогу. Но вы, ребята, знаете, как смешивать всякие штуки в чашках, и наверняка сумеете это выяснить. Может, порошок как-то связан с причиной смерти? А вдруг это яд? В общем, нам нужен кто-то, кто разбирается в оттенках печени. Чтобы этот человек… или гном — не важно кто — посмотрел на мою пепельницу и сразу определил, какие сигары я курю.

— Тонкие панателы, фабрика Горлодера, — автоматически отреагировал Задранец.

— Ух ты!

— У вас на столе сигарная обертка, сэр.

Ваймс посмотрел на стол.

— Но я не о том, — наконец ответил он. — Иногда это определить легко, иногда — не очень. А иногда мы даже не знаем, правильный ли вопрос мы задаем.

Ваймс поднялся.

— Не могу сказать, что я в восторге от гномов. Хотя я и троллей недолюбливаю, и людей, признаться, тоже, так что в моих глазах вы все равны. Но к делу. Ты единственный претендент на это место. Тридцать долларов в месяц, пять долларов — пайковые, работаем мы тут не по часам, есть такой таинственный зверь, «переработка», только никто его пока не видел, если кто-то из троллей-офицеров назовет тебя камнесосом, он будет уволен, а если ты обзовешь кого-то из них булыганом, то уволят тебя, мы просто одна большая семья, побывав на каком-нибудь из наших «семейных» собраний, ты поймешь, что я имел в виду, но работаем мы как одна команда и очень стараемся, чтобы так же оно было и в будущем, в половине случаев мы не уверены в законности собственных действий, так что скучать не придется, официально твое звание — капрал, но командовать стражниками даже не пытайся, не советую, у тебя месяц испытательного срока, мы проведем с тобой соответствующий инструктаж, как только выдастся минутка, а сейчас разыщи где-нибудь иконограф, и встретимся на мосту Призрения в… черт… лучше всего через час. Мне ещё надо зайти к этим проклятым геральдистам. Хотя ничего страшного, мертвецы могут и подождать, мертвее не станут. Сержант Детрит!

Послышалось скрежетание, как будто в коридоре задвигалось нечто тяжелое, и в дверь просунулся тролль.

— Слушаю, сэр?

— Познакомься с капралом Задранцем. Капрал Шельма Задранец, а отца его звали Прохвост Задранец. Выдай ему значок, прими присягу и проведи экскурсию. Есть вопросы, капрал?

— Я постараюсь не уронить честь доспехов, сэр, — сказал капрал Задранец.

— Хорошо, — кивнул Ваймс и посмотрел на Детрита. — Между прочим, сержант. Мне тут подали рапорт, что прошлым вечером некий тролль в доспехах стражника прибил одного из бригадиров Хризопраза к стене за уши. Тебе что-нибудь известно по этому поводу?

Огромный лоб тролля наморщился.

— А там что-нибудь говорится о том, что этот гад толкал троллятам «грязь»?

— Ни слова. Зато там говорится, что он собирался почитать своей любимой старушке матери сказку на ночь, — ответил Ваймс.

— А Твердозад видел значок этого тролля?

— Нет, но, согласно его показаниям, тот тролль пообещал ему засунуть требуемый значок в некое место, где солнце не светит.

— Енто довольно-таки далеко, — задумчиво покивал Детрит. — Там бы значок точно никто не увидел.

— Между прочим, — нахмурился Ваймс, — как ты догадался, что это был Твердозад?

— Озарение, сэр, — пожал плечами Детрит. — Просто сопоставил факты. Есть какой-то гад, который толкал «грязь» детишкам и которого прибили за уши к стене. Спрашивается: кто это может быть? И… раз! У меня в голове сразу всплыло нужное имя.

— Я так и подумал.

Шельма Задранец переводил взгляд с одного бесстрастного лица на другое. Стражники смотрели друг другу в глаза, а губы их двигались сами собой, словно произносили заученный текст.

Потом Детрит медленно покачал головой.

— Не, сэр, этот тролль не из нашенских. Самозванец, наверное. Такой шлем, как у стражников, достать нетрудно. Ни один из моих троллей не пошел бы на такое. Это ж, как его, стражнический произвол, сэр.

— Рад слышать, что ты понимаешь ситуацию. Однако на всякий случай проверь шкафчики троллей. Этим делом заинтересовалась Кремниевая Лига по Защите Прав Троллей.

— Так точно, сэр. И если я узнаю, что это был один из моих парней, я сойду на него, как горная лавина, сэр.

— Хорошо. Капрал Задранец, можешь идти. Детрит за тобой присмотрит.

Гном растерялся. Как-то все очень странно. Этот человек ничего не сказал ни про топоры, ни про золото. Не прозвучало даже традиционного: «Парень, в Страже ты можешь многого достичь».

Шельма Задранец чувствовал себя очень и очень неуверенно.

— Э… А я сказал вам, сэр, как меня зовут?

— Да. И тут все записано, — подтвердил Ваймс. — Шельма Задранец. Правильно?

— Э… Да. Правильно. Спасибо, сэр.

Ваймс плотно прикрыл дверь и прислушался.

Со стороны лестницы донесся звук удаляющихся шагов. После чего капитан Стражи вернулся за стол и накинул на голову камзол, чтобы никто не услышал его хохота:

— Шельма Задранец!

Задранец вприпрыжку бежал за Детритом. Штаб-квартира Стражи постепенно наполнялась народом. Большей частью народ вопил.

Два тролля в доспехах стояли перед высоким столом сержанта Колона, зажав между своими каменными телами тролля поменьше. Вид у того был весьма подавленный. И достаточно необычный: не часто встретишь тролля в пачке балерины и с парочкой марлевых крылышек на спине.

— …Так уж случилось, я в курсе, что у троллей нет сказок про зубную фею, — говорил Колон. — Тем более про зубную фею по имени… — сержант сверился с бумагами, — Брякбряк. А что, если мы назовем это нелицензированным взломом с проникновением? Или у тебя есть лицензия Гильдии Воров? Было бы интересно взглянуть.

— Тролли тоже имеют право на зубную фею. Это видовая дискриминация, — пробормотал Брякбряк.

Один из троллей-охранников развязал стоящий на столе мешок. Водопад серебра обрушился на бумаги.

— И все это ты нашел под подушками троллят? — уточнил Колон.

— Да благословят боги ихние маленькие, но щедрые сердечки! — с горячностью воскликнул Брякбряк.

А за следующим столом усталый гном спорил с вампиром.

— Послушай, — убеждал он, — это никак не может быть убийством. Ты ведь и так уже мертв!

— Он пытался пронзить мне сердце!

— Я беседовал с управляющим, и он сказал, что все получилось не нарочно. И против вампиров он ничего не имеет. Самый настоящий несчастный случай. Он просто нес три коробки карандашей, зацепился за твой плащ и…

— Не понимаю, почему я не могу работать где хочу?!

— Да, но… на карандашной фабрике?

Детрит посмотрел на Задранца и ухмыльнулся.

— Добро пожаловать в большой город, капрал Задранец, — сказал он. — Кстати, прикольное имя.

— Правда?

— У большинства гномов имена типа Скалодроб или Рукисила.

— Не может быть!

Намеки до Детрита доходили с трудом, но надрывную нотку в голосе гнома даже он уловил.

— Хотя твое имя тоже ничего, — быстро поправился Детрит.

— А что такое «грязь»? — спросил Задранец.

— Смесь нашатырного спирта и радия. Хорошо бьет в башку, но плавит мозги. Большая проблема в горах, а некоторые сволочи наловчились производить эту штуку здесь, в городе, и мы сейчас выясняем, кто именно и где. Господин Ваймс поручил мне… — Детрит сконцентрировался, — пуб-лич-ную разъ-яс-ни-тель-ную кампанию. Я объясняю народу, что случается со сволочами, которые продают «грязь» детям…

Тролль махнул рукой в сторону висящего на стене большого и довольно грубо нарисованного плаката, который гласил:

««Грязь» — проста скажи: «АарргхаарргхпажалустанетнетнетУФ»».

После чего Детрит толкнул некую дверь.

— Это старый чулан, который мы больше не используем, можешь возиться здесь со своими колбами и плошками. Воняет тут, как в сортире, но больше свободных комнат нет. Хотя, если подубраться, будет очень даже ничего.

А это, — он открыл другую дверь, — раздевалка. Здесь у тебя будет свой шкафчик и так далее. А за ширмой можно переодеваться, вы, гномы, известные скромники. В общем, пообвыкнешься, если не слабак. Господин Ваймс — неплохой человек, хоть и немного странный, все время твердит: город, мол, это кипящий горшок, поэтому всякие подонки всплывают наверх, ну и всякое такое. Шлем и значок я выдам тебе чуть попозже, а сначала…

Тролль открыл большой шкафчик, расположенный в другом углу комнаты. На дверце крупными буквами было написано «ДТРИТ».

— Сначала мне нужно спрятать где-нибудь этот молот.

Две фигуры выскочили из гномьей пекарни Ломозуба («Хлеб — Зубы Проглотишь»), запрыгнули в телегу и крикнули кучеру гнать лошадей.

Однако он повернул к ним бледное лицо и показал на дорогу впереди.

Там сидел волк.

Не совсем обычный волк. У него была светлая шкура, а шерсть за ушами была настолько длинной, что образовывала настоящую гриву. Кроме того, нормальные волки не имеют привычки сидеть спокойно прямо посреди городской улицы.

Волк издал рык. Продолжительный и глубокий. Этакий звуковой эквивалент стремительно укорачивающегося бикфордова шнура.

Лошадь нерешительно переступила с копыта на копыто. Она была слишком напугана, чтобы стоять неподвижно, но куда больше боялась стронуться с места.

Один из людей осторожно потянулся к арбалету. Рычание усилилось. Ещё осторожнее он убрал руку. Рычание ослабло.

— Что это?

— Это волк!

— В городе? Чем же он питается?

— Ты очень хочешь это выяснить?

— Доброе утро, господа! — поздоровался Моркоу, отделяясь от стены. — Похоже, туман опять поднимается. Могу я проверить ваши лицензии?

«Господа» повернулись. Моркоу одарил их лучезарной улыбкой и поощряюще кивнул.

Один из «господ» похлопал по карманам, пытаясь изобразить задумчивую растерянность.

— А. Ну. Э. Оставили дома, сегодня утром немного торопились, должно быть, забыли…

— Раздел второй, Правило первое устава Гильдии Воров. Члены Гильдии должны носить свои удостоверения при всех случаях профессиональной деятельности, — процитировал Моркоу.

— А где его меч? — прошептал самый глупый из троих.

— Дурак! Зачем ему меч, когда есть волк?

Стоял угрюмый полумрак. Тишину разрывал лишь скрип пера.

А потом вдруг раздался ещё один скрип. Открывающейся двери.

Пишущий быстро, как птица, повернулся.

— Ты? Я же говорил тебе никогда больше сюда не приходить!

— Знаю, знаю, но случилось непредвиденное! Конвейер остановился, и тогда он вышел наружу и убил священнослужителя!

— Кто-нибудь это видел?

— В том тумане, что был прошлой ночью? Вряд ли. Но…

— Тогда что ты переживаешь?

— Переживаю? Но они не должны убивать людей. Ну… по крайней мере, — говорящий слегка сбросил обороты, — проламывать им черепа…

— Они будут это делать, если дать им соответствующие инструкции.

— Но я ему ничего подобного не приказывал! А что, если он и меня вот так?..

— Тебя? Своего хозяина? Он не может пойти против слов, что вложены ему в голову.

Посетитель сел, недоверчиво постанывая.

— Да, но откуда я знаю, что у него там за слова? Нет, это уж чересчур, я больше не могу, он все время рядом…

— А как же твой доход? Ты неплохо получаешь.

— Само собой, само собой, но все как-то запуталось. И ещё этот яд, я ведь никогда…

— Заткнись! Увидимся вечером. Можешь сообщить остальным, что у меня появился кандидат. И если ты ещё раз осмелишься сюда прийти…

Королевская геральдическая палата Анк-Морпорка оказалась зелеными воротами в стене на Моллимогской улице. Ваймс дернул за шнурок звонка. С другой стороны стены что-то брякнуло, вслед за чем разразилась ужасная какофония: кто-то выл, кто-то рычал, кто-то свистел, а кто-то трубил.

— Лежать, малыш! — завопил чей-то голос. — А ну, лежать! Я сказал: лежать! Нет! Не служить! Ляг — и получишь кусок сахара. Вильям! Немедленно прекрати! Отпусти его! Милдред, отпусти Грэхема!

Затем шум животной возни несколько ослаб, и послышались приближающиеся шаги. Калитка в воротах чуточку приоткрылась.

Взору Ваймса предстала очень узкая полоска очень маленького человека.

— Да? Ты разносчик мяса?

— Командор Ваймс, — представился Ваймс. — У меня назначена встреча.

Шум, производимый животными, опять усилился.

— Чё?

— КОМАНДОР ВАЙМС! — проорал Ваймс.

— Ой! Конечно, конечно, сейчас открою!

Дверца распахнулась. Ваймс перешагнул через порог.

Наступила тишина. Несколько пар глаз с подозрением уставились на Ваймса. Некоторые из этих глаз были маленькими и красными. Другие были большими и чуть приподнимались над поверхностью грязного пруда, который занимал значительную часть двора. Третьи смотрели с насеста.

Двор был битком набит всевозможными животными и птицами, но сей необычный вид по всем параметрам проигрывал ЗАПАХУ, витающему тут. Большинство из животных были в преклонных летах, что, кстати, ничуть не улучшало вышеупомянутый запах.

Беззубый лев зевнул в сторону Ваймса. Лев, разгуливающий на свободе (ну, или, точнее сказать, валяющийся на свободе), безусловно, производит впечатление, однако не столь сильное, как лев, служащий подушкой старому грифону и спящий, задрав вверх все четыре лапы.

Тут были и ежи, и седеющий леопард, и линяющие пеликаны. Зеленая вода плескалась в пруду, где периодически открывали пасти два огромных бегемота. И никто никого не пытался съесть.

— О да, все удивляются, оказавшись здесь впервые, — прошамкал старик. Одна его нога была деревянной. — Мы живем маленькой счастливой семьей.

Ваймс оглянулся и вдруг заметил небольшую совку.

— О боги! — изумился он. — Это же морпорк, правда?

Лицо старика расплылось в радостной улыбке.

— Ага, вижу, ты изволишь знать свой герб, — прохрипел он. — Предки Дафны прибыли с островов, что лежат по другую сторону от Пупа, дальний был путь…

Ваймс вытащил свой значок и уставился на изображенный там герб.

Старик заглянул через его плечо.

— Но это, разумеется, не Дафна, — сказал он, показывая на совку, что сидела на кресте-анке. — Это её бабушка, Оливия. Морпорк на анке, понимаешь? Каламбур, игра слов. Смешно? А я ведь только начал. Здесь много забавного. А вообще, было бы неплохо найти для неё жениха. И самку для бегемотов. Ну, то есть его сиятельство говорит, у нас и так два бегемота, вполне достаточно, но, по-моему, это не совсем естественно для Родерика и Кейта. Нет-нет, я не сужу, упаси боги, это просто неправильно, вот и все. Так как там тебя, господин?

— Ваймс. Сэр Сэмюель Ваймс. Моя жена договаривалась о встрече.

Старик опять захихикал.

— Ну да, понимаю, обычное дело.

Двигаясь довольно-таки быстро, несмотря на деревянную ногу, старик повел Ваймса между дымящимися холмиками разнообразного навоза к зданию на другом конце двора.

— Наверное, здесь можно обустроить неплохой огород, — сказал Ваймс, пытаясь поддержать беседу.

— Я пробовал посадить ревень, — откликнулся старик, толкнув дверь. — Но он вырос в двадцать футов высотой, а затем взял и загорелся. Отгадай, где в этот момент был наш дракон? Он тогда был болен и… Жаль его, жаль, хорошо хоть, шкура не попортилась. Ну, прошу пожаловать, досточтимый господин.

Зал был настолько же тихим и тёмным, насколько двор был полон света и шума. В воздухе висел сухой кладбищенский запах старых книг и часовен. Когда глаза немножко привыкли к темноте, Ваймс разглядел висящие наверху флаги и вымпелы. В зале было несколько окон, однако сквозь плотную паутину и трупики мух внутрь проникал лишь серый полумрак.

Дверь за спиной Ваймса закрылась, и он остался один. Сквозь мутное стекло было видно, как старик ковыляет через двор к некоему предмету, над которым трудился до прихода Ваймса.

А трудился он над самым настоящим живым гербом.

В одном из углов двора высился огромный щит, к которому был прибит громадный капустный кочан. Старик сказал что-то неслышное Ваймсу. Совка слетела со своего насеста и приземлилась на анк, прикрепленный к верхушке щита. Два бегемота выбрались из пруда и, прошлепав к щиту, замерли по обе стороны от него.

Старик установил перед сценой мольберт, водрузил на него холст, взял паллет, кисть и крикнул:

— Оп-ля!

Бегемоты поднялись на задние ноги — складывалось четкое ощущение, что их мучает артрит. Сова расправила крылья.

— О боги, — пробормотал Ваймс. — А я думал, это все выдумки…

— Выдумки, сэр? Вы упомянули про выдумки? — раздался чей-то голос. — Клянусь богами, у нас очень скоро возникли бы большие проблемы, если бы мы что-то выдумывали.

Ваймс повернулся. Позади него стоял невысокий старичок, счастливо моргая сквозь толстые стекла очков. Из-под мышки у старичка торчали несколько свитков.

— Прошу прощения, не смог встретить вас у дверей, но в настоящий момент мы очень заняты, — сказал он, протягивая свободную руку. — Я — Круассан Руж.

— Как-как? — переспросил Ваймс в замешательстве. — Круассан — это же такая булочка?

— Нет-нет. Что вы. На нашем языке это означает Алый Полумесяц. Видите ли, это мой титул. Очень древний титул. Я — геральдист. А вы, наверное, будете сэром Сэмюелем Ваймсом, не так ли?

— Именно.

Алый Полумесяц заглянул в свиток.

— Ну-с… Итак… Как вам нравится хорек? — осведомился он.

— Хорек? Это такой грызун?

— Видите ли, у нас живут несколько хорьков. Знаю, знаю, строго говоря, это не геральдическое животное, но у нас тут есть парочка хорьков, и мы же не можем просто так содержать животных, и придется, наверное, их отпустить — если только кто-нибудь не согласится принять бедняжек в качестве герба. М-да, Пардесс Шатен очень расстроится. А расстроившись, он запирается в своем сарайчике и подолгу оттуда не выходит…

— Шатен… вы про того старика? — уточнил Ваймс. — Но он же…

— На нашем языке это означает Коричневый Плащ.

— Да, спасибо, понятно. Однако я… в общем… зачем ему… ну, я думал, вы… герб — это же просто соединение картинок. Неужели обязательно рисовать все с натуры?

Алый Полумесяц был явно шокирован.

— Ну, если вы хотите, мы, конечно, можем вам СОСТРЯПАТЬ герб. Тяп-ляп — и готово, — слегка обиженно проговорил он. — Только не обижайтесь, если потом над вами будут смеяться. То есть хорьки никак не подходят?

— Лично мне все равно, — признался Ваймс. — Но хорьки — это несколько… Гм, моя супруга предпочла бы дракона…

— Этого не будет. И, быть может, к счастью, — раздался голос из темноты.

Подобные голоса чужды свету. Он звучал сухо, как… как пыль. Как если бы исходил изо рта, который никогда не знал радостей слюны. Он звучал мертво.

И не только звучал.

Воры, пытавшиеся ограбить пекарню, прикидывали свои шансы.

— Моя рука на арбалете, — сообщил самый рисковый из трех.

— Правда? А моё сердце в пятках, — откликнулся самый трезвомыслящий.

— О-о-о, — простонал третий. — А моё сердечко вот-вот остановится…

— Я не о том. Ну, то есть… у него даже меча нет. Я беру на себя волка, а вы двое разбираетесь с этим парнем. Легче легкого.

Вор, обладающий более трезвым мышлением, чем его сотоварищи, окинул взглядом капитана Моркоу. Его надраенную до блеска мощную кольчугу. Его мощные руки. Его очень мощные ноги.

— Кажется, у нас возникла патовая ситуация, — прокомментировал капитан Моркоу.

— А что, если мы бросим деньги? — предложил трезвомыслящий вор.

— Это существенно упростит положение дел.

— Ты нас отпустишь?

— Нет. Но этот поступок обязательно зачтется в вашу пользу, и я буду свидетельствовать, что вы всячески способствовали расследованию.

Вор, сжимающий арбалет, облизнул губы и перевел взгляд с Моркоу на волка.

— Либо ты со своим волком убираешься с дороги, либо кое-кому очень не поздоровится, — предупредил он.

— Вот-вот, — грустно кивнул Моркоу. — Именно этого я и хотел избежать.

Подняв руки, Моркоу продемонстрировал два плоских и круглых предмета, примерно с ладонь каждый.

— Это, — сказал он, — гномий хлеб. Самый лучший, что есть у господина Ломозуба. Это, конечно, не классические боевые булочки, но вполне сойдет…

Рука Моркоу сделала резкое движение. Над землей пронесся небольшой ураганчик из мучной пыли, и плоская лепешка с глухим стуком вошла в борт телеги — примерно в полудюйме от вора со слабым сердцем и, как выяснилось, столь же слабым мочевым пузырем.

Человек с арбалетом с удивлением уставился на гномий хлеб, но, буквально через секунду ощутив на запястье некое легкое влажное давление, перевел взгляд на свою руку.

Ни одно животное не способно двигаться так быстро, однако рядом с вором стоял волк, и выражение на его морде говорило о простом и очевидном факте: челюсти, которые прикусывали воровское запястье, могли сомкнуться в любой момент.

— Отзови его! — выкрикнул вор, отбрасывая свободной рукой арбалет. — Я сдаюсь! Прикажи ему отпустить мою руку!

— Я не могу ей приказывать, — пожал плечами Моркоу. — Она все всегда решает сама.

Послышалось громыхание обитых железом башмаков, и с полдюжины гномов выбежали из дверей пекарни. Выбив подошвами сноп ярких искр, гномы затормозили рядом с Моркоу.

— Хватайте этих сволочей! — заорал господин Ломозуб.

Моркоу опустил ладонь на шлем гнома и вежливо повернул Ломозуба к себе.

— День добрый, господин Ломозуб, — поздоровался он. — Я так понимаю, ты узнаешь этих людей?

— Ещё б я их не узнал, капитан Моркоу! — воскликнул хлебопек. — Ворюги проклятые! Ну, готовьтесь, сейчас мы вас отбуразачим![153]

— О-о-о… — простонал вор-сердечник.

Под телегой снова закапало.

— Нет-нет, господин Ломозуб, — терпеливо сказал Моркоу. — В Анк-Морпорке мы такое наказание не практикуем.[154]

— Они дали по башке Бьорну Тугоштану. А Олафа Рукисилу пнули прямо в бад’дхакз![155] Мы отрежем им…

— Господин Ломозуб!

Гном-хлебопек тут же прервался и отступил на шаг — к удивлению и радости воров.

— Да… хорошо, капитан Моркоу. Как прикажете.

— У меня есть кое-какие дела, и я бы был очень благодарен, если бы вы сами сдали их в Гильдию Воров, — сказал Моркоу.

— О нет! — сразу побледнел самый трезвомыслящий. — В последнее время к нелицензированному воровству там относятся очень ЖЕСТКО. Что угодно, только не Гильдия Воров!

Моркоу повернулся. Лицо его осветилось особым образом.

— Что угодно? — переспросил он.

Нелицензированные воры поглядели друг на друга и заговорили практически одновременно:

— Гильдия Воров? Ну и ладно. Нет проблем.

— Мы её очень уважаем, эту Гильдию. Любим, можно сказать.

— Ждем не дождемся туда попасть. Быстрее в Гильдию Воров!

— Такие прекрасные люди.

— Строгие, но справедливые.

— Отлично, — кивнул Моркоу. — Значит, все счастливы. Ах да. — Капитан покопался в своем кошельке. — Вот пять пенсов за хлеб, господин Ломозуб. Он немножко запачкался, но если его почистить песочком, будет выглядеть как свежевыпеченный.

Гном тупо уставился на монеты.

— ТЫ хочешь заплатить МНЕ за то, что спас МОИ деньги? — уточнил он.

— Как примерный налогоплательщик, господин Ломозуб, ты находишься под защитой Городской Стражи, — пояснил Моркоу.

Наступила деликатная пауза. Господин Ломозуб внимательно изучал свои башмаки. Один или два гнома начали хихикать.

— Вот что я скажу, — мягким голосом промолвил Моркоу. — Я вернусь, как только закончу с делами, и помогу правильно заполнить налоговые формы. Договорились?

Неловкую тишину нарушил вор.

— Э… а не мог бы… твой песик… отпустить мою руку? Пожалуйста.

Волк разжал челюсти, спрыгнул с телеги и подбежал к Моркоу, который, в свою очередь, бодро отдал честь.

— Всем желаю хорошего дня, — сказал он, повернулся и двинулся прочь.

Воры и их жертвы смотрели ему вслед.

— Он что, ВСАМДЕЛИШНЫЙ? — спросил самый умный вор.

Издав утробное рычание, хлебопек наконец вышел из ступора.

— Сволочи! — заорал он. — Гады!

— Что? Да в чем дело? Ты же получил обратно свои деньги! Чего переживать-то?

Двое работников с трудом сдерживали рвущегося к ворам господина Ломозуба.

— Три года! — орал он. — Три года никто меня не трогал! Три чертовых года — и ни единого стука в дверь! А теперь что?! О да! Он очень порядочный и честный! Уж он-то позаботится, чтобы я заполнил все правильно, чтобы не попал ни в какие переделки! Ну почему вы, придурки, просто не убежали?

Ваймс внимательно осмотрел темную заплесневевшую комнату. Такие голоса, как правило, доносятся из гробниц.

Паника отразилась на лице маленького геральдиста.

— Не будет ли так любезен сэр Сэмюель пройти сюда? — осведомился голос.

Он был холоден, этот голос, и каждый слог выговаривал абсолютно четко. Подобные голоса не ведают сомнений и не знают отказов.

— Это, собственно, э… Дракон, — пояснил Алый Полумесяц.

Ваймс невольно потянулся к мечу.

— Дракон, Король Гербов, — закончил человечек.

— Король Гербов? — удивился Ваймс.

— Таков мой титул, — сказал голос. — Входите же, командор, молю вас.

По каким-то причинам в подсознании Ваймса слова сами собой преобразовались, и получилось: «Входите же, командор, и молитесь».

— Уверяю, сэр, меч вам не понадобится, — произнес голос Дракона, когда Ваймс шагнул во внутренние покои Королевской геральдической палаты. — Я вот уже более пятисот лет как Дракон, Король Гербов, однако дышать пламенем так и не научился. Ах-ха. Ах-ха.

— Ах-ха, — подтвердил Ваймс.

В тусклом свете, проникающем сквозь высоко расположенные грязные окна, и неверных тенях, что отбрасывали коптящие свечи, говорившего было не разглядеть. Разве что угадывались сгорбленные плечи.

— Садитесь, командор, молю вас, — продолжал Дракон, Король Гербов. — И вы меня очень обяжете, если посмотрите влево и поднимете подбородок.

— И подставлю шею, да? — спросил Ваймс.

— Ах-ха. Ах-ха.

Взяв канделябр, фигура подошла чуть ближе. Рука, иссохшая, как у скелета, сжала подбородок Ваймса и мягко повернула его голову сначала вправо, а потом влево.

— О да. Классический профиль Ваймсов. Но уши… Ну конечно! Видимо, ваша бабушка по материнской линии происходила из Скобов. Ах-ха…

Рука Ваймса опять сжала меч Ваймсов. На свете существовал только один тип существ, которые при внешней слабости обладали такой силой.

— Так я и думал! Ты — вампир! — воскликнул он. — Кровопийца-вампир!

— Ах-ха. — Этот звук мог быть смешком. С тем же успехом он мог быть покашливанием. — Да. Я вампир, разумеется. И я слышал ваше мнение о вампирах. «Уже не жилец, но ещё не мертвец», — так, кажется, вы выразились. Довольно точное определение. Ах-ха. Вампир — да. Но кровосос — нет. Кровяные пудинги — да. Нежный, сочный, правильно приготовленный кусок мяса — да. На крайний случай есть Большая Мясницкая, тамошние мясники всегда рады услужить. Ах-ха, да. Все мы выживаем, как можем. Ах-ха. Но младым девам с моей стороны ничто не угрожает. Ах-ха. По крайней мере, вот уже несколько сотен лет, ну а до того — обычные грехи молодости. Ах-ха.

Фигура и ореол света вместе с ней отодвинулись.

— Однако, боюсь, вы напрасно потратили свое время, командор Ваймс.

Глаза Ваймса постепенно привыкали к темноте. Непонятные кучи, громоздящиеся повсюду, на деле оказались стопками книг. Судя по всему, книжными полками здесь пользоваться не привыкли. Из книг торчали похожие на раздавленные пальцы закладки.

— Не понимаю, — нахмурился Ваймс.

Либо у Дракона, Короля Гербов, и в самом деле были очень сутулые плечи, либо под своим бесформенным одеянием он прятал крылья. Некоторые из вампиров могут летать, как летучие мыши, вспомнил Ваймс. Интересно, сколько лет этому? Вампиры могут «жить» почти вечно…

— Насколько мне известно, вы пришли сюда, чтобы, ах-ха, получить собственный герб. Боюсь, это невозможно. Герб Ваймсов некогда уже существовал, и его не воскресить. Это было бы против правил.

— Каких правил?

Вампир с глухим стуком раскрыл какую-то книгу.

— Не сомневаюсь, вы хорошо знаете свою родословную, командор. Ваш отец был Томас Ваймс, отцом которого был Гвильям Ваймс, а его отцом…

— Я понял ваш намёк, — ровным голосом сказал Ваймс. — Старина Камнелиц. Это с ним связано.

— Точно. Ах-ха. Праведник Ваймс, ваш предок. Старина Камнелиц, о да, так его прозвали в народе. Командор Городской Стражи в 1688 году. И убийца короля. Последнего короля Анк-Морпорка именно он убил, и об этом знает каждый мальчишка.

— Не убил, а казнил!

Вампир пожал плечами.

— Как бы там ни было, фамильный герб вашей семьи был, как выражаемся мы в геральдике, «извлекатус экс обращениум». Что означает «спускатум де унитазум». Уничтожен. И запрещен. Сделан невозможным к воскрешению. Фамильные земли отобраны, семейное поместье стерто с лица земли, страница вырвана из истории. Ах-ха. Знаете ли, командор, очень забавный факт: многие из, ах-ха, «потомков Каменнолицего», — (последние два слова вампир выделил, использовав кавычки вместо щипцов, которыми, чтобы не испачкаться, поднимают нечто противное и мерзкое), — были офицерами Стражи. Я думаю, командор, у вас тоже есть прозвище. Ах-ха. Ах-ха. Интересно, передается ли по наследству стремление смыть семейный позор? Ах-ха.

Ваймс скрипнул зубами.

— То есть вы хотите сказать, герб мне не положен?

— Это так. Ах-ха.

— Потому что мой предок казнил… — Ваймс сделал паузу. — Нет, это нельзя назвать казнью, — поправился он. — Казнят людей. Придавил гниду.

— Убил короля, — сухо констатировал Дракон.

— О да. И, как потом выяснилось, в темницах у этого КОРОЛЯ стояли специальные механизмы для…

— Командор, — подняв руки, прервал его вампир, — я чувствую, вы не поняли меня. Кем бы тот человек ни был, вместе с тем он был королем. Видите ли, корона — это вам не шлем, ах-ха. Даже когда её снимают, она все равно остается на голове.

— Зато Старина Камнелиц снял её раз и навсегда!

— Без всякого суда и следствия.

— Все побоялись взять на себя такую ответственность, — сказал Ваймс. — Попросту говоря, струсили.

— Все. Кроме вас… то есть вашего предка…

— Да. Кто-то же должен был это сделать. Чудовищ надо истреблять.

Дракон наконец нашел нужную страницу и развернул книгу к Ваймсу.

— Вот его герб.

Ваймс опустил глаза. Знакомый крест-анк и знакомая совка-морпорк на нем. А под крестом располагался щит, поделенный на четыре части, в каждой четверти — свой символ.

— И что означает эта корона с торчащим сквозь неё кинжалом?

— О, это традиционный символ, ах-ха. И значение его: «Я защищаю корону».

— Правда? А эта связка из прутьев с топором внутри что символизирует? — ткнул пальцем Ваймс.

— Атрибут власти. То есть владелец герба служит… СЛУЖИЛ закону. Кстати, топор… Интересный предвестник будущего, не правда ли? Но, боюсь, топоры ничего не решают.

Ваймс уставился на третью четверть, на которой изображалось нечто вроде мраморного бюста.

— Помните его прозвище? — подсказал Дракон. — Старина Камнелиц просил, чтобы данный факт также был отражен. Отчасти геральдика — это искусство хороших каламбуров.

— А последняя четверть? О чем говорит кисть винограда? О том, что он был не дурак выпить? — фыркнул Ваймс.

— Нечто вроде, но не совсем. Ах-ха. Раньше было такое известное вино, ваймское, которое после известных событий запретили. Хотя оно, кстати, никак не было связано с именем вашего предка, просто созвучно, ах-ха.

— Понял. Искусство плохих каламбуров, — подметил Ваймс. — От вашего юмора люди, наверное, по полу катаются.

Дракон захлопнул книгу и вздохнул.

— Человек, делающий то, что должно быть сделано, редко удостаивается награды. И, увы, я тут бессилен, вашего герба больше не существует, — развел руками вампир. Однако тут же улыбнулся: — И все равно… я был очень рад, командор, когда услышал о вашей женитьбе на госпоже Сибилле. Отличная родословная. Одна из самых знатных семей в городе, ах-ха. Овнецы, Силачии, Вентурии, Шноббсы, конечно…

— Значит, прием закончен? — осведомился Ваймс. — Так я пошел?

— У меня редко бывают гости, — сказал Дракон. — Как правило, мы сюда никого не пускаем, предпочитаем выезжать к заказчику на дом, но я решил, что вы заслуживаете объяснения. Ах-ха. Работы у нас, признаться, невпроворот. Раньше геральдика была совсем другой, настоящей. Но сейчас ведь на дворе столетие Летучей мыши! Открыл второй лоток с пирожками — все, пора обзаводиться благородным происхождением: считай, заслужил. — Вампир махнул тонкой белой рукой в сторону трех гербов, пришпиленных в рядок к доске. — Мясник, хлебопек, свечных дел мастер, — негромко фыркнул он. — Да-да, свечных. И ничего ведь не попишешь, приходится копаться в записях, выискивать мнимые доказательства того, что они заслуживают герба…

Ваймс взглянул на доску.

— По-моему, я где-то уже видел этот герб? — нахмурился он.

— А-а… Господин Артур Нувриш, владелец свечного заводика, — сказал Дракон. — Неожиданно у него очень хорошо пошли дела, и он решил податься в благородное сословие. Выгнутый серого цвета щит, что отражает его личное предназначение и усердие (насколько усердный, ах-ха, этот бизнес!), поделен наискосок свечным фитилем. В верхней половине — шанделль в фенетре авек ридо улан (иначе говоря, свеча, освещающая окно теплым заревом, ах-ха), нижняя половина — два горящих канделябра (это намекает на то, что владелец герба продает свечи и богатым и бедным без разделения). К счастью, его отец работал в гавани, что позволило нам использовать элемент в виде ламп о-пуассон (рыбовидной лампы), связывающий воедино его и сына профессии. Ну а девиз я оставил на обычном современном языке: «Арт Нуво. Засвечу Всем». Извиняюсь, ах-ха, это, конечно, недопустимо, но слишком велико было искушение.

— У меня уже бока болят от смеха, — сказал Ваймс.

Что-то его беспокоило, и он не мог понять что. Дурацкая мыслишка крутилась в его голове, никак не давая себя поймать.

— А этот герб — для господина Герхардта Крюка, президента Гильдии Мясников, — продолжал Дракон. — Жена убедила его, что ему необходим герб, — а кто мы такие, чтобы спорить с дочерью торговца требухой? Так или иначе, после долгих обсуждений мы остановились на красном, цвета крови, щите в сине-белую полоску, как передник мясника, разделенном связкой сосисок и с топориком для рубки мяса по центру. Топорик держит рука в странной рукавице. Но на самом деле это боксерская перчатка — понимаете намёк? Удар крюком, он же хук. Девиз: «Футурис Меус Эст Ин Висцерис», что переводится как «Будущее Моё — Внутре». Это и относится к его профессии, и в то же время, ах-ха, намекает на старый обычай предсказывать…

— …Будущее по кишкам, — закончил Ваймс. — Чудесно.

Назойливая мыслишка никак не желала успокаиваться. Она уже начала подпрыгивать, привлекая к себе внимание.

— Ну и последний герб, ах-ха, предназначается для Рудольфа Горшка из Гильдии Пекарей, — сказал Дракон, указывая костлявым пальцем на третий щит. — Можете прочесть его, командор?

Ваймс угрюмо посмотрел на щит.

— Ну, разделен на три части, есть роза, пламя и горшок, — сказал он. — Э… хлебопеки используют огонь, а горшок для воды, я думаю…

— И одновременно намёк на имя владельца, — добавил Дракон.

— Но его ж не Розой зовут. Гм… — Ваймс вдруг моргнул. — А, понял. Роза, шипы. Шипы — это муки. Муки — мука. Получается мука, огонь и вода. Только горшок какой-то странный: смахивает на ночную вазу.

— Раньше хлебопеки назывались писварами. Очень древнее слово, — пояснил Дракон. — А что, командор, мы ещё сделаем из вас хорошего геральдиста! Ну а девиз?

— «Квод Субиго Фаринам», — проговорил Ваймс, морща лоб. — Потому что… «Фаринам» — это что-то связанное с кукурузой или мукой… Нет, не так. «Потому Что Крутой Замес»?

Дракон похлопал в ладоши.

— Неплохо, сэр!

— Долгими зимними вечерами здесь должна собираться куча народа. Похохотать от души, — сказал Ваймс. — И это и есть геральдика? Шарады и каламбуры?

— Не только. Вы видите лишь то, что сверху, — возразил Дракон. — Эти гербы довольно-таки просты. Нам надо было их всего-навсего придумать. Тогда как предтечи гербов старинных семейств, таких, к примеру, как Шноббсы…

— ШНОББСЫ! — воскликнул Ваймс. Мыслишка наконец попалась. — Вот оно! Вы уже упоминали Шноббсов, когда говорили о старых семействах!

— Ах-ха. Что? О, конечно. Да. О да. Старое славное семейство. Хотя сейчас, к сожалению, увядшее и вымершее.

— Уж не имеете ли вы в виду, что Шноббсы… имеют какое-то отношение к капралу Шноббсу? — уточнил Ваймс с невольной дрожью в голосе.

Это откровение и вправду пугало.

Книга раскрылась. В оранжевом свете замелькали всевозможные гербы и щедро разросшиеся, ветвистые фамильные древа.

— Посмотрим, посмотрим… Вы говорите о С.В.Сн. Дж. Шноббсе?

— Э… да. Да!

— И названный господин является сыном Сконнера Шноббса и госпожи, именуемой здесь Мэйси с улицы Вязов?

— Наверное.

— И внуком Сляпа Шноббса?

— Похоже на то.

— Который, в свою очередь, был незаконнорожденным сыном Эдварда Сен-Джона де Шноббса, графа Анкского, и, ах-ха, горничной неизвестного происхождения?

— О боги!

— Граф умер без наследника, за исключением того самого, ах-ха, Сляпа. О его потомках мы слышали, но найти их так и не смогли.

— О боги!

— Вы, случаем, не знакомы с этим господином?

Ваймс с удивлением обратил внимание, что слово «господин» применялось к капралу Шноббсу вполне серьезно и уважительно.

— Э… знаком, — признался он.

— Он владеет каким-либо имуществом?

— Разве что чужим.

— Тогда, ах-ха, обязательно расскажите ему о его предках. Пусть нет больше семейного состояния и нет фамильных земель, но титул-то остался.

— Извините… давайте убедимся, что я все правильно понял. Капрал Шноббс… МОЙ капрал Шноббс… является ГРАФОМ АНКСКИМ?

— Ему надо будет предоставить нам некие доказательства, но вроде бы ошибки нет. Мы даже выдадим ему соответствующий документ.

Ваймс тупо уставился в стену. До сих пор документы капралу Шноббсу требовались только затем, чтобы его по ошибке не сдали в какой-нибудь зоопарк.

— О боги! — в который раз воскликнул Ваймс. — У него, наверное, и собственный герб есть?

— И довольно замечательный.

— О.

Ваймс НЕ ХОТЕЛ герба. Час назад он бы с удовольствием увильнул от визита в Геральдическую палату, как поступал не раз до этого. Но…

— Шнобби? — пробормотал он. — О боги!

— Ну и ну! Как удачно мы встретились, — покачал головой Дракон. — Самое приятное — это заполнять пробелы в семейных хрониках. Ах-ха. Между прочим, как поживает юный капитан Моркоу? Я слышал, его подружка — вервольф? Ах-ха.

— Это и в самом деле так, — подтвердил Ваймс.

— Ах-ха. — В темноте Дракон вскинул руку и дотронулся до своего носа. То ли просто почесал его, то ли подал некий секретный знак, который Ваймс не понял. — Мы уже встречались с подобными случаями!

— У капитана Моркоу все хорошо, — максимально ледяным голосом промолвил Ваймс. — У капитана Моркоу всегда все хорошо.

Уходя, он хлопнул дверью. Огоньки свечей затрепетали.

Констебль Ангва вышла из переулка, на ходу застегивая ремень.

— Кажется, все прошло гладко, — сказал Моркоу. — Если и дальше так будет продолжаться, уважение к нам общества будет только расти.

— Пф-ф! У меня во рту до сих пор стоит вкус того рукава! Интересно, слышал ли этот тип о том, что изобрели такую штуку, как прачечная? — поинтересовалась Ангва, вытирая губы.

Они двинулись вдоль мостовой, автоматически переключившись на энергосберегающую походку настоящих стражников, когда нога используется как маятник, который сам несёт тебя вперед с минимальным расходом энергии. «Настоящий стражник должен много ходить», — всегда говорил Ваймс, а поскольку так говорил Ваймс, Моркоу в это искренне верил. Много ходить и много разговаривать. И рано или поздно ответ найдется.

«Уважение общества», — подумала Ангва. Любимое выражение Моркоу. На самом деле это было любимое выражение Ваймса, хотя сэр Сэмюель, произнося эти слова, обычно сплевывал. Но Моркоу ВЕРИЛ в общество. Это ведь именно Моркоу предложил руководству города дать закоренелым преступникам шанс «искупить вину перед обществом», ремонтируя дома престарелых горожан.[156] Старость и так не радость, а теперь ещё пожилому населению Анк-Морпорка приходилось чуть ли не каждый день лицом к лицу сталкиваться с самыми отпетыми представителями преступного мира. Кроме того, не был принят во внимание уровень преступности в Анк-Морпорке: в результате за каких-то шесть месяцев прихожую одной старушки столько раз обклеили обоями, что там теперь можно было передвигаться лишь боком.

— Я нашел кое-что интересное, тебе тоже будет интересно взглянуть на это, — поделился Моркоу после короткой паузы.

— Интересно, — кивнула Ангва.

— Но я пока не скажу тебе, что это. Иначе сюрприз будет испорчен, — продолжал Моркоу.

— О. Ладно.

Ещё некоторое время Ангва шагала, над чем-то размышляя.

— А можно спросить? — наконец промолвила она. — Это будет таким же сюрпризом, как и та коллекция камней, что ты показал мне на прошлой неделе?

— Хорошая была коллекция, правда? — обрадовался Моркоу. — Я столько раз ходил по той улице и даже не подозревал, что там находится музей минералов! Какие были силикаты, а?

— Просто потрясающие. Не понимаю, и почему в этом музее никого народу? Силикаты ведь…

— Вот-вот, и я этого тоже не понимаю.

Ангва напомнила себе, что такая штука, как ирония, Моркоу неведома. Хотя разве он виноват в том, что рос среди гномов, в шахтах? Он ведь совершенно искренне считал, что куски камней могут быть интересны всем. А за неделю до этого они ходили на сталелитейный завод. Там тоже было очень интересно.

И все же… все же… Моркоу не мог не нравиться. Моркоу нравился даже преступникам, которых арестовывал. Нравился даже старушкам, которые теперь из-за него постоянно дышали свежей краской. И нравился ЕЙ. Очень. Из-за этого бросить его будет ещё тяжелее.

Она была вервольфом, оборотнем-волком. И этим все сказано. Либо ты хоронишься по углам, стараясь, чтобы люди не прознали о твоей тайне, либо ты честно признаешься, а потом видишь, как тебя сторонятся, как перешептываются у тебя за спиной, — хотя, чтобы увидеть, как перешептываются за спиной, приходится поворачиваться.

Честно говоря, Моркоу было все равно. Но ему было не все равно, что другим не все равно. Ему было не все равно, что даже самые близкие друзья-коллеги носили теперь в потайном кармашке кусочек серебра — так, на всякий случай. Она-то видела, как он расстраивается. Видела, что напряжение растет, а как решить проблему, он не знает.

Все развивалось именно так, как предсказывал отец. Вервольф человеку не товарищ — лучше сразу прыгнуть в серебряную шахту.

— В следующем году будет большой праздник, и наверняка по этому случаю устроят громадный салют, — сказал вдруг Моркоу. — Люблю салюты.

— Я поражаюсь, и почему Анк-Морпорк так жаждет отметить тот факт, что триста лет назад здесь была гражданская война? — поинтересовалась она, возвращаясь к действительности.

— А почему бы и нет? Мы же победили, — пожал плечами Моркоу.

— Да, но вы также и проиграли.

— Даже в плохом всегда ищи хорошее — вот мой девиз. Ага, мы уже пришли.

Ангва посмотрела на вывеску. Она уже научилась читать гномьи руны.

— Музей гномьего хлеба, — сказала она. — Ух ты! Всегда мечтала тут побывать.

Моркоу счастливо кивнул и толкнул дверь. Внутри стоял запах сухих корок.

— Эй-ей, господин Хопкинсон? — позвал он. Ответа не было.

— Иногда он отлучается, — сказал Моркоу, поворачиваясь.

— Когда уже не в силах совладать с чувствами. Понимаю, — откликнулась Ангва. — Хопкинсон? Что-то не похоже на гномью фамилию.

— Он человек, — пояснил Моркоу, переступая порог. — Но очень известный авторитет. Гномий хлеб — это вся его жизнь. Он опубликовал наиболее полное описание наступательной выпечки. Ну… раз его нет, я сам возьму два билета и оставлю на столе два пенса.

Музей господина Хопкинсона не производил впечатления, что тут бывает много посетителей. На полу и витринах лежала пыль, и целые горки пыли скопились на экспонатах, большинство из которых были классической корово-лепёшечной формы, с некими признаками съедобного происхождения, но также встречались ватрушки ближнего боя, смертоносные метательные гренки и огромное множество других запыленных орудий массового и не очень уничтожения. Гномы испокон веков относились к еде как к оружию.

— Ты что там ищешь? — спросила Ангва. Она принюхалась. В воздухе висел знакомый противный резкий запах.

— Сейчас, сейчас… Ты готова?.. Я хочу тебе показать… Боевой Хлеб Б’хриана Кровавого Топора! — ответил Моркоу, копаясь в столе на входе.

— Буханку хлеба? Ты привел меня сюда, чтобы показать буханку хлеба?

Она ещё раз втянула воздух. Да. Кровь. СВЕЖАЯ кровь.

— Именно, — подтвердил Моркоу. — Его выставляют тут всего две недели. Это тот самый хлеб, которым Б’хриан сражался во время битвы при Кумской долине, когда убил пятьдесят семь троллей! — Впрочем, Моркоу, вспомнив о гражданском уважении, тут же справился с неподобающим восхищением. — Однако это было очень давно, и мы не должны позволять древней истории ослеплять нас и портить отношения в многоэтнической общине века Летучей мыши.

Скрипнула дверь.

— Этот боевой хлеб, — издалека сказала Ангва, — он черный, да? Несколько крупнее обычного?

— Все правильно, — кивнул Моркоу.

— А господин Хопкинсон… Это такой маленький человечек? Невысокий, с белой острой бородкой?

— Он самый.

— И у него проломленный череп?

— Что?

— Я думаю, тебе лучше подойти сюда и посмотреть самому, — сказала Ангва, отступая назад.

Дракон, Король Гербов, сидел один среди свечей.

«Итак, командор Сэмюель Ваймс… — размышлял он. — Глупый человечишка. Не видит дальше своего носа. И такие люди достигают больших высот в нынешние дни. Хотя и от таких людей есть своя польза, надо полагать, поэтому Витинари и выбрал его. Глупец способен на то, о чем умный даже помыслить побоится…»

Вздохнув, Дракон подтянул к себе другую книгу. Она была ненамного толще, чем те, что были разбросаны по комнате, — факт весьма необычный, учитывая её содержание.

Этой книгой Дракон очень гордился. Самое удивительное — хотя Дракон уже давным-давно ничему не удивлялся, по крайней мере последнюю сотню лет, — так вот, самое удивительное, что некоторые части книги дались очень легко. Ему даже не надо было читать. Он знал книгу наизусть. Фамильные древа были аккуратно посажены там, где нужно, и сопровождались всеми необходимыми комментариями.

Первая страница носила следующее заглавие: «Потомки Короля Моркоу I, Волею Богов Правителя Анк-Морпорка». Длинное и сложное фамильное древо занимало следующую дюжину страниц, пока не достигало слов: «Женат на…» Дальнейшее было вписано карандашом.

— На Дельфине Ангве фон Убервальд, — прочитал Дракон вслух. — Отец — и, ах-ха, сир — барон Гай фон Убервальд, также известный как Сереброхвост; мать — госпожа Серафина Сокс-Блунберг, также известная как Желтоклык, происходящая родом из Орлеи…

Эта часть была большим достижением. Он предполагал, что у его агентов будут серьезные трудности с прослеживанием волчьей стороны в происхождении Ангвы, но оказалось, вопросам родословной горные волки уделяют внимания не меньше, чем люди. Предки Ангвы явно происходили из вожаков стаи.

Дракон, Король Гербов, ухмыльнулся. Ну а к какому виду ты принадлежишь — это уже не так важно. Главное — чтоб щенята вышли породистыми.

Впрочем, ладно. Это было будущее, которое только МОГЛО случиться.

Он отодвинул книгу в сторону. Долгая, очень долгая жизнь дает многое. К примеру, ты постигаешь, насколько изменчивым бывает будущее. Люди говорили что-то типа: «Наши времена мирные» или «Эта империя будет жить тысячу лет», и меньше чем через полпоколения никто даже не помнил тех, кто такое сказал. Не помнили, что именно они сказали и где толпа похоронила их останки. Историю меняют мелочи. Достаточно самого обычного росчерка пера.

Дракон взял другую книгу. На обложке было написано: «Потомки короля…». Интересно, как этот человек себя назовет? Такое предсказать практически невозможно. Ну а пока…

Дракон взял карандаш и вписал некое слово. Получилось: «Потомки короля Шноббса».

После чего Дракон улыбнулся свету свечей.

Люди продолжают говорить об истинном короле Анк-Морпорка, об истинных наследниках престола, но история учит ещё одному жестокому уроку. Который гласит — зачастую словами, написанными кровью: настоящий король тот, кого короновали.

Книги заполняли и эту комнату. Таково было первое впечатление: нудная и угнетающая книжность.

Отец Трубчек лежал прямо на развалившейся куче книг. Несомненно, он был мертв. Никто бы не выжил после такой потери крови. И никто не смог бы долго оставаться живым с головой, похожей на спущенный футбольный мяч. Как будто кто-то стукнул по ней булавой.

— Отсюда с диким криком выбежала старушка, — отдавая честь, отрапортовал констебль Посети. — Я вошел и застал все в таком вот виде, сэр.

— Именно в таком, констебль Посети?

— Так точно, сэр. И меня зовут Посети-Неверующего-С-Разъяснительной-Брошюрой, сэр.

— А кто была та старушка?

— Она назвалась госпожой Канаки, сэр. Сказала, что всегда приносит ему еду и обслуживает его.

— Обслуживает?

— Ну, вы понимаете, сэр. Убирает и подметает. На полу и правда валялся поднос с разбитым кувшином и рассыпанной кашей. Старушка, которая обслуживала старика, наверняка была потрясена до глубины души, обнаружив, что кто-то обслужил её клиента раньше.

— Она трогала его?

— Говорит, что нет, сэр.

Это означало, что старый священник умер самой аккуратной смертью, какую Ваймс когда-либо видел. Руки его были сложены на груди. Глаза закрыты.

И что-то похожее на скрученную бумажку было воткнуто в его рот, придавая трупу неуместно развязный вид, как если бы он решил выкурить последнюю самокрутку, перед тем как умереть. Ваймс осторожно вытащил бумажку и развернул её. Она была покрыта четко выведенными, но незнакомыми буквами. Единственная полезная информация, которую можно было извлечь, состояла в том, что автор этих строк использовал единственную доступную в избытке жидкость, разлитую по комнате.

— Фу, — поморщился Ваймс. — Кровь вместо чернил. Кто-нибудь может понять, что здесь написано?

— Сэр!

Ваймс закатил глаза.

— Да, констебль Посети?

— Посети-Неверующего-С-Разъяснительной-Брошюрой, сэр, — обиженно поправил констебль Посети.

— …Неверующего-С-Разъяснительной-Брошюрой.[157] Я как раз хотел договорить, констебль, — кивнул Ваймс. — Ну?

— Это древний клатчский, — сказал констебль Посети. — Наречие одного из племен, живущих в пустыне и называющихся кенотинами, сэр. У них древняя, но впавшая в фундаментальное заблуждение религия и…

— Да, да, да, — быстро перебил Ваймс, который уже научился упреждать попытки констебля Посети перевести разговор на душеспасительные темы. — Но ты знаешь, что тут написано?

— Могу узнать, сэр.

— Хорошо.

— Кстати, сэр, была ли у вас возможность проглядеть те брошюры, которые я недавно вам дал?

— Я был очень занят! — автоматически ответил Ваймс.

— Ничего страшного, сэр, — тут же откликнулся Посети и улыбнулся изнуренной улыбкой борца с вездесущим злом. — Надеюсь, у вас как-нибудь найдется минутка…

Страницы из сброшенных с полок книг были вырваны и разбросаны повсюду. На многих алели пятна крови.

— Некоторые из этих книг, похоже, касаются религии, — заметил Ваймс. Он повернулся. — Детрит, огляди здесь все, хорошо?

Детрит, очерчивавший труп мелком, поднял голову.

— Так точно, сэр. Но что мне искать, сэр?

— Все, что найдешь.

— Так точно, сэр.

Ваймс с ворчанием присел на корточки и потыкал пальцем в серое пятно на полу.

— Грязь, — задумчиво проговорил он.

— Енто на полу бывает, сэр, — подсказал Детрит.

— Только это белая грязь. А у нас здесь чернозем, — ответил Ваймс.

— А, — догадался Детрит. — Улика.

— Или просто грязь. Одно из двух.

Ваймс заметил кое-что ещё. Кто-то пытался привести в порядок книги. Несколько дюжин томов были сложены в одну аккуратную башню, толщиной в одну книгу; самые большие фолианты уложили в основание, ровненько, один к другому.

— Вот чего я НЕ ПОНИМАЮ, — сказал Ваймс. — На покойного напали. Была борьба. Потом кто-то — может, он сам, умирая, а может, убийца — пишет что-то, используя кровь бедняги. Аккуратно сворачивает бумажку и засовывает умирающему в рот на манер конфетки. После чего старик отдает богам душу, кто-то закрывает ему глаза, укладывает его аккуратно, строит башню из книг и… что? Спокойненько выходит в бурлящий круговорот под названием Анк-Морпорк?

Честный лоб сержанта Детрита сморщился в попытке запустить мыслительный процесс.

— А может… может, есть следы снаружи окна? — предположил он. — Я слышал, улики лучше всего искать под окнами…

Ваймс вздохнул. Детрит, несмотря на то что у него имелась всего одна извилина, да и та от шлема на несколько размеров меньше требуемого, был хорошим стражником и чертовски хорошим сержантом. Таких людей (в данном случае — троллей) практически невозможно обмануть. Донести до Детрита какую-либо мысль было нелегкой задачей, но потом приходилось прилагать куда больше усилий, чтобы выбить её из его головы.[158]

— Детрит, — промолвил Ваймс как можно мягче. — На той стороне окна тридцатифутовый обрыв, а дальше — река. На которой никак не могут остаться… — Он запнулся. Вообще-то, речь шла об Анке. — Так или иначе, следы наверняка уже разгладились, — поправился он. — Ну, почти наверняка.

Однако на всякий случай он все же выглянул из окна. Река бодро булькала и чавкала. И на её знаменитой похрустывающей поверхности не было никаких следов. Зато обнаружилось ещё одно пятно грязи на подоконнике.

Ваймс поскреб его и осторожно понюхал палец.

— Похоже, опять белая глина, — констатировал он.

Он никак не мог припомнить, где в окрестностях города встречается подобная глина. Анк-Морпорк окружал жирный чернозем, тянущийся до самых Овцепиков. Человек, осмелившийся сократить путь через поле, вырастал на добрых два дюйма.

— Белая глина… — пробормотал он. — Откуда, черт побери, тут взялась белая глина?

— Все это крайне загадочно, — внес свою лепту Детрит.

Ваймс невесело ухмыльнулся. И в самом деле загадка. А загадок он не любил. Если их с самого начала не отгадать, они имели свойство с каждым днем становиться все сложнее. Так сказать, размножались.

Обычные УБИЙСТВА случались постоянно. И как правило, даже Детрит мог в них разобраться. Когда над лежащим мужем стоит обезумевшая женщина с изогнутой кочергой и причитает: «Он не должен был так говорить о нашем Невилле!», над таким преступлением между двумя чашками кофе особо не поразмышляешь. И когда субботним вечером находишь кучу различных частей тела, свисающих с балок, либо прибитых к стенам «Залатанного Барабана», а остальная клиентура пытается делать вид, будто бы ничего и не случилось, даже интеллект Детрита справится с подобной задачей.

Ваймс перевел взгляд на останки отца Трубчека. И откуда столько крови в этом щупленьком человечке? Да и вряд ли он особо сопротивлялся: боец из него тот ещё…

Наклонившись, Ваймс осторожно поднял одно веко трупа. Мутный голубой глаз с черным зрачком смотрел на него из того места, где сейчас находился старый священник.

«Религиозный старик, живший в двух тесных комнатках и, судя по запаху, особо из дома не выходивший… Какую угрозу и кому он мог…»

В дверь просунулась голова констебля Посети.

— Там гном внизу, без бровей и с кудрявой бородой, утверждает, будто вы велели ему прийти, сэр, — сообщил он. — И собрались кое-какие соседи умершего, говорят, отец Трубчек был их священником. Хотят похоронить его как подобает.

— Это, должно быть, Задранец. Пришли его сюда, — выпрямляясь, ответил Ваймс. — А остальным передай, что придется подождать.

Задранец забрался по лестнице, увидел сцену и только-только успел добежать до окна, прежде чем его вырвало.

— Теперь лучше? — спросил Ваймс, когда процесс закончился.

— Э… да. Наверное.

— Тогда приступай.

— Э… а к чему конкретно? — уточнил Задранец, но Ваймс уже спускался по лестнице.

Ангва зарычала. Это послужило сигналом Моркоу, что он может открыть глаза.

Женщины, — как однажды поделился Колон с Моркоу, решив, что молодому капитану не помешает совет, — женщины в мелочах бывают очень забавны. Им может не нравиться, когда их видят без косметики, они могут настаивать на покупке маленьких чемоданов, хотя вещей с собой берут гораздо больше, чем мужчины. Так вот, Ангва очень не любила, когда кто-нибудь смотрел, как она превращается из человека в волка и наоборот. Это было её условие. Моркоу дозволялось видеть её в обоих основных видах, но не в промежуточных, которые она принимала при превращении. И нарушение этого условия было чревато полным разрывом отношений.

Волки видят мир совершенно иначе.

С одной стороны, он становился черно-белым. По крайней мере, в той своей маленькой части, за которую отвечало зрение. Но, в то время как зрение уходило на задний план, на первый выходило обоняние, смеясь и высовывая руки из окна, демонстрируя всем остальным чувствам неприличные жесты. После этого Ангва помнила запахи как цвета и звуки. Кровь была темно-коричневой, с низкими басовитыми нотками, а черствый хлеб, как ни странно, приобрел звонкую яркую синеву. Ну а люди вообще представляли собой четырехмерную калейдоскопическую симфонию. При помощи носовидения можно было прозревать не только расстояние, но и время: человек мог постоять минутку и уйти, однако, с точки зрения носа, часом позже он все ещё стоял на прежнем месте, лишь его запах чуть-чуть развеялся.

Уткнувшись мордой в пол, она быстренько обежала Музей гномьего хлеба. Потом вышла на улицу и обследовала окрестности.

Через пять минут Ангва вернулась к Моркоу и подала условный сигнал.

Когда Моркоу снова открыл глаза, она уже натягивала рубашку. Вот в этом у людей неоспоримое преимущество. С парой рук можно творить настоящие чудеса.

— Я думал, ты пойдешь по следу, — удивился он.

— По какому следу? — спросила Ангва.

— То есть?

— Я чувствую его запах, твой, хлеба. И все.

— Больше ничего?

— Грязь. Пыль. Обычные запахи. Ну, есть ещё кое-какие старые следы. Например, я знаю, что ты был здесь на прошлой неделе. Очень много запахов. Жир, мясо, почему-то сосновая смола, старая еда… но я могу поклясться: сегодня здесь не было ни единого живого существа, за исключением его и нас.

— Но ты же говорила, что ВСЕ оставляют следы.

— Так и есть.

Моркоу взглянул на труп музейного смотрителя. Как ни прикидывай, как ни примеривайся, покончить жизнь самоубийством Хопкинсон не мог. Разве что он очень долго молотил себя буханкой гномьего хлеба.

— А вампиры? — предположил Моркоу. — Кроме того, они умеют летать…

Ангва вздохнула.

— Моркоу, если бы тут побывал вампир, пусть даже месяц назад, я бы это сразу учуяла.

— В ящике стола лежит почти полдоллара мелочью, — сказал Моркоу. — Но вор наверняка охотился за Боевым Хлебом Б’хриана. Это очень ценный культурный экспонат.

— У этого бедняги были родственники? — спросила Ангва.

— Насколько я помню, была старшая сестра. Я заглядываю сюда где-то раз в месяц, просто чтобы поболтать. Он дает мне подержать экспонаты… Давал.

— Вот это да, с ума сойти, — съязвила Ангва, не сдержавшись.

— Ага, это очень… приятно, — торжественно подтвердил Моркоу. — Напоминает о доме.

Ангва вздохнула и зашла в подсобную комнатушку. Все музейные подсобные помещения, как правило, битком набиты всяким ненужным хламом, а также экспонатами с сомнительным происхождением, такими, к примеру, как монеты с надписью «52-й год до Рождества Христова». И эта комнатка не была исключением. Тут стояли несколько верстаков с обломками гномьего хлеба, аккуратный ящичек с молотками-скалками, и повсюду были разбросаны бумаги. Около одной стены, занимая большую часть комнаты, высилась печь.

— Он изучает старинные рецепты, — сказал Моркоу, похоже пытаясь защитить репутацию старого хранителя музея даже после его смерти.

Ангва открыла дверь печи. Тепло затопило комнату.

— Ничего себе печка, — сказала она. — Для чего все это?

— А… По-моему, он выпекал метательные ячменные лепешки, — объяснил Моркоу. — В ближнем бою крайне смертоносные штуки.

Она закрыла дверцу.

— Надо возвращаться в Ярд, пускай оттуда пришлют кого-нибудь…

Ангва запнулась.

Близилось полнолуние, а в такие дни вести себя следовало очень осторожно. В облике волка было легче. Она сохраняла человеческий разум (или, по крайней мере, так ей казалось), в то время как существование становилось намного проще, — впрочем, быть может, она выглядела разумной не по человеческим меркам, а по волчьим. Так или иначе, когда она опять превращалась в человека, все резко осложнялось. Первые несколько минут, до тех пор пока не восстанавливалось морфогенетическое поле, все её чувства были особо обострены: запахи чуть ли не валили с ног, а уши улавливали любой, даже еле слышный шорох. Кроме того, она ПОМНИЛА, что совсем недавно переживала. Волк может понюхать столб и сразу узнает, что здесь вчера проходил старый Бонзо, он был промокший насквозь и хозяин опять кормил его требухой. Но человеческий разум больше волнуют всякие почему да зачем.

— Тут есть что-то ещё, — сказала она, тихонечко втягивая воздух. — Слабый запах. Неживого существа… Неужели ты не чувствуешь? Что-то вроде грязи, но не совсем. Что-то вроде… оранжевое…

— Гм… — тактично откликнулся Моркоу. — Вообще-то, не у всех людей нюх, как у тебя.

— Я обоняла это и раньше, где-то в городе. Не могу вспомнить где… Сильный запах. Перебивает остальные. Запах грязи.

— Ха, ну, на ЭТИХ улицах…

— Нет, это не… не совсем грязь. Пахнет острее. Раза в три.

— Знаешь, иногда я завидую тебе. Наверное, хорошо быть волком. Но время от времени и недолго.

— В этом есть и свои недостатки.

«Например, блохи, — думала она, пока они запирали музей. — И еда. И очень хочется надеть сразу три лифчика».

Ангва продолжала убеждать себя, что все нормально, что она держит все под контролем, — и в некотором роде так оно и было. Лунными ночами она бродила по городу… да-да, время от времени Ангва совершала набеги на курятники, но всегда помнила, что произошло ночью, и наследующий день обязательно возвращалась на место преступления, чтобы просунуть деньги под дверь.

Как трудно быть вегетарианкой и периодически по утрам выковыривать застрявшее между зубов мясо. Хотя она неплохо держалась.

«Очень неплохо», — ещё раз заверила себя она.

Да, на ночные прогулки выходила Ангва, а не какая-нибудь дикая волчица. Она была полностью уверена в этом. Волк не остановится на курице, не выдержит.

Она содрогнулась.

Ну кого она обманывает? Днем каждый дурак может быть вегетарианцем. Главное — не стать людоедом ночью, вот на что уходят все силы.

Часы начали отбивать одиннадцать, когда карета Ваймса наконец добралась до дворца патриция. Ноги командора Ваймса были уже не те, что прежде, но он молнией взлетел по пяти лестничным пролетам и, задыхаясь, рухнул в кресло в приемной.

Минуты шли.

В дверь патриция стучаться нельзя. Он сам тебя вызовет, поскольку знает, что ты его уже ждешь.

Ваймс сидел, наслаждаясь кратким мгновением ничегонеделанья.

— Дзынь-дзынь, дзынь-подзынь! — раздалось вдруг из внутреннего кармана камзола.

Он вздохнул, вытащил обтянутую кожей шкатулку размером с небольшую книжку и открыл её.

Дружелюбная, но немного взволнованная мордочка глянула на него из-за решетки.

— Да? — спросил Ваймс.

— Одиннадцать ноль-ноль. Встреча с патрицием.

— Да ну? Уже пять минут двенадцатого.

— Э… Стало быть, вы встретились? — с надеждой уточнил маленький демон.

— Нет.

— Мне продолжать напоминать об этом или как?

— Спасибо, не надо. Кроме того, ты почему-то не напомнил мне о том, что сегодня в десять меня ждут в Геральдической палате.

Мордочка бесенка в панике исказилась.

— Но ведь эта встреча была назначена на вторник! Зуб даю, что на вторник!

— Она была назначена на сегодня. И состоялась час назад.

— Ой. — Бес выглядел подавленным. — Э. Ну что ж. Извини. Да. Гм. А хочешь, я скажу тебе, сколько времени сейчас в Клатче? Или в Орлее? Или в Гункунге? Где угодно. Мне это раз плюнуть.

— Я не хочу знать, сколько времени в Клатче.

— А вдруг? — безнадежно вопросил бесенок. — Сам подумай, какое неизгладимое впечатление ты произведешь на людей, если во время скучной беседы неожиданно скажешь: «А между прочим, в Клатче сейчас на час меньше». Или в Бес Пеларгике. Или в Эфебе. Ты спрашивай, не стесняйся. Я всегда готов помочь. Ну?

Ваймс про себя вздохнул. Раньше у него был блокнот, куда он все записывал. Это было так удобно. А затем Сибилла, да благословят боги её заботливую душу, купила ему этого многофункционального бесенка, который в отличие от блокнота умел чуть ли не все на свете. Впрочем, насколько уже понял Ваймс, по меньшей мере десять из пятнадцати вживленных в бесенка функций отвечали за извинения в том, что оставшиеся пять функций работают неисправно.

— Хорошо, — согласился Ваймс. — Тогда запиши мне памятку.

— Ух ты! Правда? Да. Разумеется. Никаких проблем.

Ваймс прочистил горло:

— Увидеться с капралом Шноббсом, тема: трудовая дисциплина; также тема: графское происхождение.

— Э… прости, это и была памятка?

— Да.

— Гм, ты, конечно, извини, но сначала надо четко и ясно сказать: «Памятка». Именно так написано в руководстве. Можешь сам посмотреть.

— Хорошо, это была памятка.

— Прости, но тебе придется повторить её ещё раз.

— Памятка: увидеться с капралом Шноббсом, тема: трудовая дисциплина; также тема: графское происхождение.

— Принято, — кивнул бесенок. — Должен ли я напомнить тебе о записанном? И когда именно?

— А по какому времени ты будешь напоминать? По местному? — издевательски поинтересовался Ваймс. — Или по клатчскому?

— По правде говоря, я легко могу сказать, который сейчас час в…

— Ладно, лучше я запишу это в свой блокнот, если не возражаешь.

— О, как скажешь. Я умею распознавать почерк, — с гордостью признался бесенок. — Я довольно-таки продвинутый.

Ваймс вытащил блокнот и показал его бесенку.

— Что, ты и это распознаешь? — уточнил он. Бесенок прищурился.

— Легко, — спустя буквально секунду кивнул он. — Это почерк, я уверен на все сто. Завитки и крючочки, соединенные друг с другом. Точно. Почерк. Я сразу его распознал.

— Так, может, ты мне скажешь, что тут говорится?

— Говорится? — осторожно переспросил бесенок. — Разве почерк может говорить?

Ваймс убрал потрепанный блокнот и захлопнул крышку органайзера. Потом снова откинулся на спинку кресла и стал ждать.

Кто-то очень умный, намного умнее, чем тот, что обучал бесенка, создал для приемной патриция особенные часы. Они тик-такали, как и все часы, но против всех обычных часовых правил тик-так их был нерегулярным. Тик-так-тик… а потом явная задержка на долю секунды дольше, чем до того… так-тик-так… а потом тик на долю секунды раньше, чем вы того ожидали. После десяти минут ожидания мыслительные способности даже самых опытных и подготовленных посетителей падали до нуля. Патриций, наверное, хорошо заплатил часовщику.

Часы прозвонили четверть двенадцатого.

Ваймс подошел к двери и, вопреки обычаю, осторожно постучался.

Из-за двери не доносилось ни звука: ни шороха перекладываемых бумаг, ни приглушенных голосов.

Он попробовал ручку. Дверь была незаперта.

«Точность — вежливость королей», — всегда говорил лорд Витинари.

Ваймс вошел.

Шельма старательно соскреб крошащуюся белую грязь, после чего принялся за обследование трупа отца Трубчека.

Анатомии в Гильдии Алхимиков уделялось особое внимание. Во-первых, из-за древней теории, утверждающей, что человек представляет собой микрокосм вселенной, хотя, когда видишь вскрытое тело, трудно себе представить, что вселенная внутри тоже красного цвета и хлюпает, стоит тебе потыкать её карандашом. А во-вторых, волей-неволей изучишь человеческую анатомию, когда ею покрыта половина стен в здании. Некоторые опыты, проводимые новичками, давали поистине взрывной результат, после чего Гильдии Алхимиков приходилось ремонтировать очередную лабораторию, перед этим сыграв в увлекательнейшую игру под названием «Найди вторую почку».

Отец Трубчек погиб в результате того, что кто-то очень долго и сильно бил его по голове. Каким-то большим тупым предметом. Это и все, что можно было сказать.[159]

Шельма внимательно осмотрел тело. Да, все чисто, никаких следов побоев, разве что пара кровяных потеков запеклась на пальцах. Но, вообще-то, кровь была повсюду.

Два ногтя были содраны. Трубчек боролся или, по меньшей мере, пытался защитить себя руками.

Шельма склонился поближе. Под уцелевшими ногтями что-то было. Нечто восковое, похожее на жир. Как этот воск туда попал, Шельма даже предположить не мог, но, может, его новая работа как раз и заключалась в том, чтобы это выяснить? Шельма опытным жестом вытащил из кармана конверт, соскреб туда массу из-под ногтей, запечатал конверт и поставил номер. После чего достал из ящика иконограф и приготовился зарисовать труп.

Но пока он возился с иконографом, что-то привлекло его внимание.

Один глаз отца Трубчека, открытый Ваймсом, по-прежнему таращился в пустоту.

Шельма пригляделся. Сначала он решил, что ему померещилось. Впрочем…

Разум может выкидывать всякие шуточки. Надо убедиться наверняка.

Он открыл маленькую дверку иконографа и обратился к сидящему внутри бесенку:

— Ты можешь нарисовать его глаз, Сидней?

Бесенок взглянул на него сквозь увеличивающие линзы.

— Только глаз? — пропищал он.

— Да. Как можно большего размера.

— Ты что, хозяин, спятил?

— И заткнись, — велел Шельма. Установив ящик на столе, он присел рядом.

Из иконографа слышались тихие «ших-ших» от мазков кистью. В конце концов послышался шум от поворачивающейся ручки и из щели вылез ещё слегка сыроватый рисунок.

Шельма взял его. Потом постучал в ящичек. Люк открылся.

— Да?

— Ещё крупнее. Большой, на весь лист. Фактически… — Шельма скосил взгляд на рисунок в руках. — Нарисуй только зрачок. Круг в середине глаза.

— На весь лист? Не, ты точно чокнулся.

Шельма пододвинул ящичек поближе к трупу. Послышались щелчки от рычагов, пока бесенок настраивал линзы, затем несколько секунд усердной работы кистью, и…

Вылез ещё один сырой рисунок, на котором красовался большой черный диск.

Ну… в основном черный.

Шельма вгляделся. Какие-то очертания, неясные очертания…

Он опять постучался в дверцу ящичка.

— Да, господин Тронутый Гном? — отозвался бесенок.

— А теперь самый центр зрачка, как можно крупнее. Спасибо.

Линзы снова зажужжали. Шельма нетерпеливо ждал. Из соседней комнаты доносилась размеренная поступь Детрита. Бумага вылезла в третий раз, и люк открылся.

— Все, кранты, — возвестил бесенок. — У меня кончилась черная краска.

Лист в самом деле был весь черным… за исключением крошечной области.

Вдруг дверь, ведущая на лестницу, с грохотом распахнулась, и в комнату под давлением небольшой толпы влетел констебль Посети. Шельма с виноватым видом сунул листы в карман.

— Это уму непостижимо! — воскликнул какой-то человечек с длинной черной бородой. — Мы ТРЕБУЕМ, чтобы нас впустили! Кто ты такой, юноша?

— Я Ше… Капрал Задранец, — представился Шельма. — У меня даже есть значок…

— Хорошо, КАПРАЛ, — кивнул человек, — а меня зовут Венджел Реддли, я представляю интересы общины и требую, чтобы вы передали нам тело несчастного отца Трубчека сию же минуту!

Сзади себя Шельма почувствовал какое-то движение, и на лицах стоящих перед ним людей внезапно проявился легкий испуг. Он обернулся и увидел в дверном проеме Детрита.

— Все нормально? — осведомился тролль.

Денежные фонды Городской Стражи (то растущие, то падающие до нуля) наконец позволили Детриту приобрести себе более-менее подходящий нагрудник вместо куска слоновьей брони, которым он раньше пользовался. Как правило, на форменных нагрудниках изображались рельефные мускулы, должные имитировать силу и мощь. Детриту это не понадобилось, его мускулы и так не умещались в нагрудник.

— Проблемы? — уточнил он.

Толпа подалась назад.

— Совсем нет, офицер, — откликнулся господин Реддли. — Просто вы, э-э, так неожиданно возникли, мы думали…

— Это правильно, — согласился Детрит. — Возникать я люблю. И не люблю тех, кто возникает. Значит, нет проблем?

— Никаких, офицер.

— Странные штуки, эти проблемы, — задумчиво протянул Детрит. — Я всегда ищу проблемы, а когда вроде бы уже нахожу, мне говорят, что их и нет вовсе.

Господин Реддли слегка собрался с духом.

— Но мы хотим забрать тело отца Трубчека, чтобы достойно его похоронить, — заявил он.

Детрит повернулся к Шельме.

— Ты все тут?

— Да, думаю, что да…

— Он мертв?

— О да.

— То есть лучше ему уже не будет?

— Лучше, чем сейчас? Вряд ли.

Двое стражников расступились, позволяя вынести тело.

— А зачем ты рисуешь мертвецов? — спросил Детрит.

— Ну, э-э, может пригодиться. Чтобы потом рассмотреть поподробнее, как он тут лежал, в какой позе…

Детрит с подозрением посмотрел на него.

— Ты увлекаешься священнослужителями? Странные вы все-таки, гномы.

Задранец вытащил рисунок и ещё раз взглянул на него. Лист был почти черным. Но… Снизу к лестнице подбежал какой-то констебль.

— Эй, есть там кто-нибудь, кого зовут, — приглушенное хихиканье, — Шельма Задранец?

— Ага, — угрюмо ответил Шельма.

— Так вот, командор Ваймс велел тебе немедленно прибыть во дворец патриция. Понятно?

— Для тебя он КАПРАЛ Задранец! — рыкнул Детрит.

— Ничего, — отмахнулся Шельма. — Я привык. И «капрал» тут не поможет.

Слухи — это информация, продистиллированная настолько, что она способна просачиваться сквозь что угодно и куда угодно. Слухам не нужны двери и окна, иногда им не нужны даже люди. Они свободно порхают по воздуху, не касаясь человеческих губ и прямиком перелетая из уха в ухо.

И толстые стены дворца патриция не стали им помехой. Из высокого окна Ваймс видел людей, стекающихся ко дворцу. Движение было как бы хаотичным, никаких вам колонн или демонстраций, но все больше людей случайным образом подходили все ближе и ближе.

Увидев парочку стражников, что вошли в ворота, Ваймс слегка расслабился.

Лежащий на кровати лорд Витинари открыл глаза.

— А… командор Ваймс, — пробормотал он.

— Что происходит, сэр? — спросил Ваймс.

— Кажется, я лежу, Ваймс.

— Вы были у себя в кабинете, сэр. Без сознания.

— О боги. Я, наверное… переработал. Ну, спасибо. Не мог бы ты… помочь мне встать…

Лорд Витинари попытался сесть, качнулся и снова опрокинулся на кровать. Лицо у него было бледным. На лбу проступил пот.

В дверь постучали. Ваймс чуть приоткрыл дверь.

— Это я, сэр. Фред Колон. Я получил вашу записку. Что случилось?

— Э, Фред. Кто там ещё с тобой?

— Констебль Кремень и констебль Шлеппер, сэр.

— Хорошо. Пусть кто-нибудь сбегает до моего дома и велит Вилликинсу принести мои уличные доспехи. А также мой меч и арбалет. И спальный мешок. И немного сигар. И пусть передаст госпоже Сибилле… пусть скажет госпоже Сибилле… ну, в общем, что у меня возникли срочные дела. Это все.

— Но что происходит, сэр? Поговаривают, будто бы лорд Витинари умер!

— Умер? — пробормотал патриций с кровати. — Чепуха!

Он рывком сел, свесил с кровати ноги и упал вперед. Это было медленное, кошмарное падение. Лорд Витинари был высоким человеком, поэтому падать было высоко. И делал он это вскладчину. Сначала у него подкосились ноги и он упал на колени. Которые звучно ударились о пол, после чего начала сгибаться поясница. В конце концов его лоб громко стукнулся о паркет.

— Ох, — только и смог сказать Витинари.

— Его сиятельство немного… — начал было Ваймс, а затем схватил Колона за руку и втащил его в комнату. — Я думаю, его отравили, Фред, вот в чем дело.

Колон переменился в лице.

— О боги! Мне сбегать за доктором?

— Ты с ума сошел? Мы же не хотим, чтобы он умер!

Ваймс прикусил язык. Он сказал то, о чем думал, и очень скоро новая волна слухов наводнит город.

— Но кому-то все-таки надо осмотреть его… — промолвил он вслух.

— Правильно, черт побери! — кивнул Колон. — Может, позвать волшебника?

— А вдруг именно волшебники в этом замешаны?

— О боги!

Ваймс постарался собраться с мыслями… Все городские лекари — настоящие лекари, разумеется, — завязаны на Гильдии, а все Гильдии ненавидят Витинари, значит…

— Когда подойдет ещё кто из наших, пошлешь гонца к конюшням в Королевских низинах, пусть приведет Джимми Пончика, — приказал он.

Это ещё больше поразило Колона.

— Пончика? Да он ведь ничего не смыслит в медицине! Он накачивает всякой гадостью лошадей на скачках!

— Просто приведи его, Фред.

— А что, если он откажется?

— Тогда передай ему, что командор Ваймс знает, почему на прошлой неделе Смеющийся Мальчик не выиграл знаменитый Щеботанский стодолларовый забег. И добавь, что тролль Хризопраз потерял на этой скачке десять тысяч долларов.

Колон был поражен.

— Вы бьете ниже пояса, сэр.

— Очень скоро здесь будет очень много людей. Я хочу, чтобы ты поставил парочку стражников сразу за дверью — лучше всего троллей или гномов. И чтобы никто без моего разрешения не входил. Ясно?

На лице Колона одно выражение сменяло другое. В конце концов он только и смог выдавить:

— Но… отравлен! Есть же пробовальщики еды и все такое!

— Тогда, быть может, это один из них, Фред.

— О боги, сэр! Вы что, вообще никому не доверяете?

— Стараюсь не доверять, Фред. Между прочим, а может, это ты сделал? Шучу, шучу, — быстро добавил Ваймс, увидев, как слезы чуть не брызнули из глаз Колона. — А теперь иди. У нас не так уж много времени.

Ваймс закрыл дверь и облокотился на неё. Потом повернул ключ в замке и подставил под ручку стул. Затем, подтянув патриция по полу, перевалил его на кровать. Тот что-то пробормотал, и его веки вздрогнули.

«Яд, — подумал Ваймс. — Хуже не придумаешь. Ни шума, ни пыли, и отравитель уже может находиться отсюда за много миль. Яд нельзя увидеть, зачастую у него нет ни запаха, ни вкуса, его легко добавить в еду, да куда угодно! А потом лишь остается ждать…»

Патриций открыл глаза.

— Я хочу стакан воды, — сказал он.

Около кровати стояли кувшин и стакан. Ваймс взял кувшин и задумался.

— Я пошлю кого-нибудь за водой, ваше сиятельство, — ответил он.

Лорд Витинари очень медленно моргнул.

— А, сэр Сэмюель, — узнал он. — Но можешь ли ты кому-либо доверять?

Когда Ваймс наконец спустился вниз, в большой зале для аудиенций уже собралась приличная толпа. Люди судачили, волновались и были не уверены в собственном будущем. И, как все взволнованные и неуверенные важные персоны, они злились.

Первым к Ваймсу подскочил господин Боггис, председатель Гильдии Воров.

— Что происходит, Ваймс? — требовательно вопросил он.

И напоролся на взгляд Ваймса.

— Я хотел спросить, что тут происходит, сэр Сэмюель, — быстренько поправился он, несколько растеряв самоуверенность.

— Я думаю, лорда Витинари отравили, — сообщил Ваймс.

Толпа притихла. Боггис понял, что раз он задал вопрос, то теперь все внимание сосредоточено на нем.

— Э… насмерть? — уточнил он. Наступила такая тишина, что было слышно, как пролетает муха.

— Пока нет, — ответил Ваймс.

Все в зале повернули головы. Теперь мир сгустился вокруг господина Низза, главы Гильдии Наемных Убийц.

Низз кивнул.

— Мне не известно о каких-либо планах касательно лорда Витинари, — возвестил он. — Кроме того, я думаю, все знают, что мы оценили патриция в один миллион долларов.

— И у кого реально есть такие деньги? — поинтересовался Ваймс.

— Ну… например, у тебя, сэр Сэмюель, — усмехнулся Низз.

Кто-то нервно подхихикнул.

— В любом случае мы хотим видеть лорда Витинари, — сказал Боггис.

— Нет.

— Нет?.. А почему?

— Указания доктора.

— Правда? Какого же?

Позади Ваймса сержант Колон прикрыл глаза.

— Доктора Джеймса Мнимсома, — сказал Ваймс.

Прошло несколько секунд, пока до всех дошло.

— Что? Уж не хочешь ли ты сказать… Джимми Пончика? Да он же коновал!

— Я тоже так думаю, — согласился Ваймс.

— Но почему именно он?

— Потому что большинство его пациентов живут и здравствуют поныне, — ответил Ваймс и вскинул руку, требуя тишины. — А теперь, господа, я вынужден вас покинуть. Где-то бродит отравитель. Я хочу найти его до того, как он превратится в убийцу.

И Ваймс принялся подниматься по лестнице, стараясь не обращать внимания на крики позади себя.

— Вы уверены в старине Пончике, сэр? — схватив его за рукав, уточнил Колон.

— А ты ему доверяешь? — спросил Ваймс.

— Пончику? Конечно же, нет!

— Правильно. Ему нельзя верить, поэтому ему никто не доверяет. Так что все нормально. Но я собственными глазами видел, как он выходил лошадь, про которую сказали, что она годится только на колбасу. Коновал должен делать свою работу, Фред, иначе у него будут большие проблемы.

И это было чистой правдой. Когда обычный, человеческий доктор после долгих кровопускательных процедур вдруг обнаруживает, что его пациент наконец не выдержал и скончался, он разводит руками и говорит: «Ну что поделаешь, на все воля божья, с вас тридцать долларов». И спокойненько себе уходит. Это все потому, что человеческая жизнь почти ничего не стоит. А хорошая скаковая лошадь, со своей стороны, может стоить все двадцать тысяч долларов. И доктору, который позволит лошади слишком быстро отбыть на бескрайние небесные пастбища, лучше не гулять потом по тёмным улочкам. Иначе одним прекрасным вечером он услышит за своей спиной: «Господин Хризопраз ОЧЕНЬ РАССТРОЕН», после чего этому самому доктору весьма доходчиво продемонстрируют, что жизнь полна несчастных случаев.

— Никто не знает, где капитан Моркоу и Ангва, — сказал Колон. — У них сегодня выходной. Шнобби также не могут найти.

— Ну, хоть одно приятное известие…

— Дзынь-дзынь, дзынь-подзынь, — послышался голос из кармана Ваймса.

Он вытащил маленький органайзер и поднял крышку.

— Да?

— Э… ровно полдень, — сказал бесенок. — Обед с госпожой Сибиллой.

Возвестив это, бесенок с подозрением уставился на лица Ваймса и Колона.

— Э-э… я надеюсь, у вас все нормально? — осведомился он.

Шельма Задранец вытер лоб.

— Командор Ваймс прав. Очень похоже на мышьяк, — промолвил он. — Вы только посмотрите на цвет его лица.

— Дрянное дело, — признал Джимми Пончик. — Но ещё такое бывает, когда ешь то, на чем спишь. За ним могли не углядеть?

— Все простыни на месте — таким образом, я думаю, этот вариант отпадает.

— А как он мочится?

— Э. Мне кажется, нормальным образом.

Пончик всосал воздух через зубы. У него были замечательные зубы. В том смысле, что их сразу в нем замечали. Они были цвета внутренней поверхности немытого чайника.

— Прогуляйте его по кругу на спущенных вожжах, — посоветовал он.

Патриций открыл глаза.

— А ты точно доктор? — поинтересовался он.

Джимми Пончик ответил ему неуверенным взглядом. Он не привык к пациентам, которые умеют разговаривать.

— Ну да… И у меня много клиентов, — сказал он.

— Правда? Я могу быстро исправить эту проблему, — огрызнулся патриций.

Он попытался подняться и снова опрокинулся на кровать.

— Я подготовлю микстуру, — пробормотал Джимми Пончик, потихоньку отступая. — Зажимаете ему нос и вливаете в горло дважды в день. И никакого овса.

И он торопливо отбыл, оставив Шельму наедине с патрицием.

Капрал Задранец оглядел комнату. Ваймс не был особо щедр насчет инструкций. «Я уверен, что это не пробовальщики еды, — сказал он. — Они знают, что их могут заставить съесть всю тарелку. Но все равно, Детрит допросит их. Тебе лишь надо узнать, КАК. А я потом выясню, КТО.

Если яд попадает не с едой или питьем, то что остается? Яд можно рассыпать по подушке, чтобы человек его вдохнул, или налить в ухо, пока твоя жертва спит. А ещё яд может попасть на пальцы при прочтении какой-то книги. А можно подкинуть в комнату какое-нибудь ядовитое насекомое…

Патриций шевельнулся и посмотрел на Шельму влажными, покрасневшими глазами.

— Скажи, юноша, ты стражник?

— Э… Совсем недавно им стал, сэр.

— Ты чертовски похож на гнома.

Шельма не стал отвечать. Отрицать было бесполезно. Каким-то образом люди распознавали гномов с первого взгляда.

— Мышьяк — очень популярный яд, — сказал патриций. — Сотни способов использования. Алмазная пыль была в моде несколько веков, несмотря на то что она по сути своей бесполезна. Огромные пауки — также, по некоторым причинам. Ртуть — это для терпеливых, а серная кислота — для тех, кто ждать не любит. У белены есть свои последователи. Много чего можно сделать с экстрактами из секреций кое-каких животных. Жидкости, извлеченные из гусеницы квантовой бабочки, превращают человека в бесполезную куклу. Но мы все же возвращаемся к мышьяку, как к старому доброму другу…

Голос патриция становился все более сонливым:

— Не так ли, юный Витинари? Да, сэр, конечно. Правильно. Но где мы его спрячем, ведь искать будут все? Там, где будут искать в последнюю очередь, сэр. Неправильно. Глупо. Мы спрячем его там, где искать не будут вообще…

Голос стал совсем неразборчивым.

«Постельное белье, — подумал Шельма. — Даже одежда. Сквозь кожу, медленно…»

Шельма забарабанил в дверь. Открыл какой-то стражник.

— Срочно подготовьте другую кровать!

— Что?

— Другую кровать! Возьмите где хотите. И принесите постельное белье.

Он посмотрел на пол. На полу был только маленький ковер. И все равно, в спальне, где люди ходят босиком…

— Унесите ковер и принесите другой. Так, что ещё?

В комнату вошел Детрит, кивнул Шельме и внимательно оглядел комнату. В конце концов он взял один табурет.

— Этот сойдет, — сказал он. — Если потребуется, я могу прибить к нему спинку.

— Что? — удивился Шельма.

— Старине Пончику понадобился образец стула патриция, — уже выходя из комнаты, бросил Детрит.

Шельма открыл было рот, чтобы остановить тролля, но потом пожал плечами. Все равно, чем меньше мебели в комнате, тем лучше…

И если так подумать, не мешало бы ободрать со стен обои.

Ваймс тупо смотрел в окно.

Витинари не держал телохранителей. Правда, он прибегал — и пока что ещё прибегает — к услугам пробовальщиков еды, но это обычная практика. У Витинари был собственный подход. Пробовальщикам хорошо платили, их содержали, и все они были сыновьями шеф-повара. Но по большому счету защищало его то, что для всех он был чуть более полезен живым, чем мертвым. Большие сильные Гильдии не любили его, однако в роли хозяина Продолговатого кабинета они предпочитали видеть именно его, а не кого-то из своих соперников. Кроме того, лорд Витинари олицетворял стабильность; именно он открыл простую и гениальную вещь: в стабильности люди нуждаются куда больше, нежели в чем-либо ещё.

Однажды в этом самом кабинете, стоя у этого самого окна, патриций сказал Ваймсу: «Они думают, что хотят хорошего правительства и справедливости для всех, но, Ваймс, чего на самом деле они жаждут в глубине своих душ? Только того, что все будет идти нормально и завтра ничего не изменится».

Ваймс отвернулся от окна.

— Каков будет мой следующий шаг, Фред?

— Понятия не имею, сэр.

Ваймс уселся в кресло патриция.

— Ты помнишь прошлых правителей города?

— Старого лорда Капканса? Или того, что был раньше, лорда Ветруна? О да. Полнейшие идиоты. Этот, по крайней мере, не хихикал и не носил женских платьев.

«Прошедшее время… — подумал Ваймс. — Оно уже тут как тут. Не успеешь оглянуться, как о тебе говорят в прошедшем времени».

— Фред, внизу стало что-то совсем тихо, — заметил он.

— Заговоры не отличаются шумливостью, сэр.

— Витинари ещё жив, Фред.

— Да, сэр. Но он несколько… недееспособен, не так ли?

— А кто тут дееспособен? — пожал плечами Ваймс.

— Может, вы и правы, сэр. Но каждый сам творец своего счастья.

Колон стоял навытяжку, взгляд устремлен вперед, как и велит устав, а голос был твердым — ни малейшего намека на какие-либо эмоции.

Ваймс узнал его стойку. Он сам иногда был вынужден так стоять.

— Фред, что ты имеешь, в виду? — спросил он.

— Ничего, сэр. Слухи, сэр.

Ваймс откинулся на спинку кресла. «Сегодня утром, — думал он, — я точно знал, что несёт мне грядущий день. Я собирался посетить эту треклятую Геральдическую палату. Потом обычная встреча с Витинари. После обеда прочел бы парочку-другую рапортов; быть может, сходил бы и посмотрел, как обстоят дела в новой штаб-квартире на Тряпичной улице, и пораньше ушел бы домой. А теперь Фред предполагает… что?»

— Слушай, Фред, если у Анк-Морпорка и появится новый правитель, это буду не я.

— Но кто тогда, сэр? — уверенным и ровным тоном осведомился Колон.

— Откуда мне знать? Может…

В голове образовалась огромная пробоина, и мысли мощным потоком устремились туда.

— Ты имеешь в виду капитана Моркоу?

— Возможно, сэр. Я думаю, ни одна из Гильдий не позволит какой-либо другой Гильдии прийти к власти, зато все любят капитана Моркоу, ну и… ходят слухи, что он истинный наследник трона, сэр.

— Однако доказательств этому нет, сержант.

— Ничего не могу сказать, сэр. Ничего не знаю. Я понятия не имею, какими должны быть эти самые доказательства, — сказал Колон с легким вызовом в голосе. — Но его меч, его родимое пятно в виде короны, и… все просто знают, что он король. У него есть, эта, хорькизма, сэр.

«Харизма… — подумал Ваймс. — О да. В харизме Моркоу не откажешь. Он что-то делает с головами людей. Может поговорить с разъяренным леопардом, и тот сдастся, выпустит добычу из своих зубов и отправится вершить благие дела, пугая зажившихся на свете старушек».

Ваймс в харизму не верил.

— Нет, Фред, королей в Анк-Морпорке больше не будет.

— Так точно, сэр. Между прочим, Шнобби объявился.

— Час от часу не легче, Фред.

— Вы хотели поговорить с ним, сэр, об этих его постоянных похоронах…

— М-да, работа есть работа, её кому-то надо делать. Ладно, пойди и скажи ему, чтобы поднимался сюда.

Ваймс остался один.

Королей в Анк-Морпорке больше не будет… Ваймс никогда не мог четко объяснить, почему должно быть так, а не иначе, почему сама мысль о королях вызывает у него неизбывное отвращение. Ведь патриции были ничем не лучше монархов. Но они были… как бы половчее выразиться… плохими, как САМЫЕ ОБЫЧНЫЕ ЛЮДИ. А от мысли о королях как о богоизбранных созданиях сводило челюсти. Высшие человеки… Нечто волшебное. Но, проклятье, в этом и в самом деле присутствовала некая магия. Анк-Морпорк до сих пор не избавился от своих королевских пристрастий. Королевское то, королевское это… По-прежнему существовали старички, исполняющие за несколько пенсов в неделю какие-то бессмысленные обряды. Вот хранитель королевских ключей, а вот смотритель королевской сокровищницы… А где ключи-то? Где сокровища?

Монархия, она как сорняк. Сколько бы голов ты ни отрубил, до корней тебе не добраться: они вьются под землей, готовые пустить новые ростки. Все это очень похоже на хроническую болезнь. Даже у самых образованных людей в голове найдется уголок, на стенке которого написано: «Короли. Какая отличная идея». Тот, кто создавал людей, кем бы он ни был, допустил в своих разработках одну большую ошибку. Люди так и норовят встать на колени.

В дверь постучали. Ни один стук в дверь не звучал настолько исподтишка, как этот. Он был полон собственных гармоник. Он как бы говорил вашему подсознанию: «Если никто не ответит, тот, кто стучит, все равно отворит дверь и проскользнет в комнату, где обнюхает все щели, прочтет все бумаги, что попадутся на глаза, откроет несколько ящиков стола, сделает пару глотков из бутылки со спиртным, буде таковая найдется, но не свершит больших преступлений, ибо преступен он ровно настолько же, насколько преступен какой-нибудь хорек; он просто такой, какой он есть». В этом стуке было очень много смысла.

— Входи, Шнобби, — устало сказал Ваймс.

Капрал Шноббс проскользнул в комнату. Ваймс отметил про себя, что у Шноббса была ещё одна характерная черта. Он умел скользить не только боком, но и передом.

Шноббс неловко отдал честь.

И ещё… Капрал Шноббс не менялся, вообще не менялся. Даже Фред Колон более-менее подстраивался под изменчивую обстановку Городской Стражи, но ничто никоим образом не могло изменить капрала Шноббса. Что бы с ним ни происходило, в капрале Шноббса все равно оставалось нечто фундаментально шноббское.

— Шнобби…

— Да, сэр?

— Э… садись, Шнобби.

Капрал Шноббс подозрительно посмотрел на Ваймса. Служебные выволочки, как правило, начинаются несколько иначе.

— Э, Фред сказал, вы хотели увидеться со мной, сэр, относительно рабочего времени…

— Да? Правда? О да. Итак, Шнобби, на скольких похоронах своих бабушек ты уже побывал?

— Э-э… на трех… — неуверенно откликнулся Шнобби.

— На трех?

— Как выяснилось, в прошлый раз нянюшка Шноббс не совсем умерла.

— И тем не менее ты отгулял все сполна. Почему?

— Мне не хочется говорить, сэр…

— Неужели?

— Вам это не понравится, сэр.

— Не понравится?

— Ну, знаете, сэр… вы можете очень расстроиться.

— Я МОГУ расстроиться, Шнобби, — вздохнул Ваймс. — Но это ничто по сравнению с тем, как я расстроюсь, если ты не объяснишь…

— Дело в том, что в будущем году будет тривековный… трисотлетневый… трехсотлетняя гадовщина, сэр…

— И?

Шнобби облизнул губы.

— Я не хотел отпрашиваться по этому поводу. Фред предупреждал меня, что вы очень чувствительно реагируете на подобные предлоги. Но… вы же знаете, я состою в обществе рулевиков, сэр…

Ваймс кивнул.

— А, это те самые клоуны, которые переодеваются и играются в старые битвы с игрушечными мечами?

— Иначе говоря, в Обществе исторического возрождения Анк-Морпорка, сэр, — немного упрямо поправил Шнобби.

— Именно это я и имел в виду.

— Ну и… по случаю празднования мы собираемся воссоздать Битву за Анк-Морпорк. А для этого нужны дополнительные репетиции.

— Так, становится немного понятнее, — устало протянул Ваймс. — Значит, ты там маршируешь туда-сюда с жестяной пикой? В свое рабочее время?

— Э… не совсем. Сэр… э… говоря по правде, я езжу туда-сюда на белом коне…

— О? Изображаешь генерала, что ли?

— Э… немного больше, чем генерала, сэр…

— Продолжай.

Шнобби нервно сглотнул.

— Э… я буду королем Лоренцо, сэр. Э… знаете ли… последним королем, ну, тем самым, которого ваш… э…

Воздух сгустился.

— Ты… собираешься… играть… — начал Ваймс, в гневе разделяя слова.

— Я же предупреждал, что вам не понравится, — пожал плечами Шнобби. — Вот и Фред Колон так посчитал.

— Но почему именно ты?

— Мы тянули жребий, сэр.

— И тебе не повезло?

— Э… не то чтобы совсем НЕ ПОВЕЗЛО, сэр, — заюлил Шнобби. — Всего чуточку не повезло. Скорее даже, повезло. Все ведь хотели его играть. Ну, понимаете, ты получаешь лошадь, хороший костюм и все такое, сэр. И он ведь, как ни крути, сэр, был королем.

— Этот человек был жестоким чудовищем!

— Ну, это было очень давно, сэр, — испугано возразил Шнобби.

Ваймс немного успокоился.

— А кто будет играть Каменнолицего Ваймса?

— Э… э…

— Шнобби!

Шнобби опустил голову.

— Никто, сэр. Никто не захотел его играть, сэр. — Капрал сглотнул и с видом человека, решившего выложить всю правду до конца, каковы бы ни были последствия, выпалил: — Поэтому, сэр, мы сделали чучело из соломы, так он лучше будет гореть, когда мы вечером бросим его в огонь. Будет ведь большой салют, сэр, — добавил он с абсолютной уверенностью в голосе.

Ваймс потемнел лицом. Шнобби перепугался до судорог — уж лучше бы на него наорали. На него орали всю жизнь. Он научился с этим мириться.

— Стало быть, никто не хочет быть Стариной Камнелицем, — холодно протянул Ваймс.

— Потому что он проигравшая сторона, сэр.

— Проигравшая? Железноголовые Ваймса ПОБЕДИЛИ. Целых шесть месяцев он был правителем города.

Шноббса опять перекосило.

— Да, но… все у нас в Обществе говорят, что ему просто повезло, сэр. Мол, это была чистая случайность, сэр. Кроме того, соотношение сил было один к десяти, и совсем не в его пользу; а ещё у него были бородавки, сэр. И он был немного незаконно рожденным, сэр, говоря всю правду. И отрубил голову королю, сэр. Нужно быть очень плохим человеком, чтобы сделать это, сэр. К вам это не относится, сэр.

Ваймс покачал головой. Да какая, к чертям, разница? (Впрочем, разница-то была, и он это осознавал.) Дела давно прошедших дней. Какая разница, что там думает группа полоумных романтиков? Факты остаются фактами.

— Хорошо, я понял, — сказал он. — Это почти смешно, правда. Потому что… я должен кое-что сказать тебе, Шнобби.

— Да, сэр? — облегченно спросил Шнобби.

— Ты помнишь своего отца?

Шнобби, похоже, снова начал впадать в панику.

— Я… я… Очень неожиданный вопрос, сэр…

— Чисто социальный вопрос.

— Старика Сконнера, сэр? Немного, сэр. Почти не видел его, за исключением тех случаев, когда Стража заявлялась, чтобы вытащить его с чердака.

— А что ты знаешь о своей, гм, родословной?

— Враки все это, сэр, — твердо заявил Шнобби. — Нет у меня никакой родословной, сэр, я моюсь раз в месяц. Вам кто-то наговаривает на меня, сэр.

— О черт. Э… ты не знаешь, что означает слово «родословная», а, Шнобби?

Шнобби поежился. Ему не нравилось, когда его допрашивали стражники, тем более что он сам был таковым.

— Не уверен, сэр…

— Тебе ничего не рассказывали о твоих предках? — Шнобби разволновался ещё больше, поэтому Ваймс быстро добавил: — О твоих родителях и прародителях?

— Только о старом Сконнере, сэр. Сэр… если весь этот разговор вы затеяли, только чтобы подвести к тем мешкам с овощами, пропавшим из магазина на улице Паточной Шахты, так я там даже рядом не стоял…

Ваймс отмахнулся.

— Неужели он… ничего тебе не оставил? Ну хоть что-то?

— Пару шрамов, сэр. И этот выпадающий из сустава локоть. Когда погода меняется, он иногда болит. Так что, когда ветер дует со стороны Пупа, я завсегда вспоминаю старика Сконнера.

— Да-да, я понял…

— Ну и, конечно, вот это…

Шнобби покопался под своим ржавым нагрудником. Это тоже было чудом. Даже у сержанта Колона доспехи пусть не сверкали, но блестели. Однако на Шнобби ЛЮБОЙ металл очень быстро покрывался ржавчиной. Капрал вытянул кожаный шнурок, завязанный вокруг шеи, на котором висело золотое кольцо. Несмотря на то что золото не подвержено коррозии, это кольцо все равно было покрыто патиной.

— Он оставил его мне на смертном одре, — поведал Шнобби. — Ну, или не совсем оставил, но…

— Он что-нибудь сказал при этом?

— Ну да. «Сейчас же верни, щенок!» Так и выразился, сэр. Видите ли, он тоже носил это кольцо на шее, как и я. Но оно совсем не похоже на нормальное кольцо, сэр. Я бы уже загнал его, но это единственная память о моем папаше. Не считая ветра со стороны Пупа.

Ваймс взял кольцо и потер его о камзол. Это была печатка с изображением герба. Время, патина, а также пребывание рядом с телом капрала Шноббса сделало рисунок почти неразличимым.

— Знаешь, Шнобби, у тебя ведь есть герб…

Шнобби кивнул.

— Да, сэр, но я нашел его на улице, он валялся никому не нужный, вот я и подобрал…

Ваймс вздохнул. Он был честным человеком и всегда считал эту черту самым большим своим недостатком.

— Когда у тебя будет время, сходи в Геральдическую палату, что на Моллимогской улице. Возьми с собой кольцо и передай, что это я тебя прислал.

— Э-э…

— Не бойся, Шнобби, — успокоил Ваймс. — Никакие неприятности тебя там не ждут. Скорее даже, наоборот.

— Как скажете, сэр.

— И тебе совершенно не обязательно называть меня сэром.

— Так точно, сэр.

Когда Шнобби ушел, Ваймс достал из-под стола затасканную копию Твурпской «Книги Пэров», или, как он сам называл эту книгу в уме, справочник по криминальным структурам. В справочнике содержались сведенья, разумеется, не по обитателям трущоб, но по ихним землевладельцам. И, хотя проживание в трущобах частенько служило доказательством преступных наклонностей, владение целой трущобной улицей было пропуском на все вечеринки высшего общества.

В последнее время новое издание (исправленное и дополненное) выходило чуть ли не каждую неделю. Дракон был прав по меньшей мере в одном. Анк-Морпорк постепенно превращался в настоящий гербарий.

Ваймс открыл страницу, озаглавленную «Де Шноббсы».

Там и был тот самый герб. С одной стороны щит поддерживал гиппопотам — вероятно, один из тех самых, королевских, и потому предок Родерика и Кейта. С другой стороны на щит опирался какой-то бык с хитрой мордой, точь-в-точь как у Шнобби, а на ухе у быка висел крест-анк — видимо, раз это герб Шноббсов, то бык наверняка стащил его где-то. Щит был красного и зеленого цветов и с красным шевроном, на котором расположились пять яблок. Только непонятно, каким образом все это относится к войне. Наверное, очередной каламбур, придумав который, эти развалины из Королевской геральдической палаты хихикали добрую неделю, шлепая себя по бедрам. Хотя если Дракон шлепнет себя по бедрам посильнее, то ноги у него отвалятся.

Представить облагороженного Шнобби было нетрудно. Его единственная ошибка состояла в том, что он слишком мелко плавал. Шнобби шарился по чужим домам и крысил вещи, которые ничего не стоили. А вот если бы он шарился по континентам и обносил целые города, убивая в процессе этого массу народа, то очень быстро стал бы национальным героем.

Зато в книге не было ни единого упоминания о Ваймсах.

«Праведник Ваймс не был национальным героем. Он собственными руками убил короля. Это была необходимая мера, но общество, каким бы продвинутым оно ни было, не любит людей, которые делают то, что надо сделать. Также Ваймс казнил ещё кое-кого, что правда — то правда, но город погибал, его раздирали на части всякие глупые войны, практически мы были частью Клатчской империи. Иногда нужен козел отпущения. Он же хирург, оперирующий Историю. А из инструментов под рукой только господин Голова-С-Плеч. В топоре есть что-то окончательное. Но убей хотя бы одного безумного короля — и тебя сразу обзовут цареубийцей. Не то чтобы у тебя вошло в привычку рубить королям головы…»

Некогда Ваймс читал дневник Старины Камнелица, что хранился в библиотеке Незримого Университета. Несомненно, он был жесток. Но то были жестокие времена. «В огне Борьбы куется Новый Человек, — писал Камнелиц, — который Отринет Старую Ложь». Но старая ложь в конце концов победила.

«Он сказал людям: «Вы свободны». И они крикнули «Ура!», и он показал им, чего стоит свобода, и его назвали тираном, а когда Камнелица предали, его бывшие верные соратники носились кругами и кудахтали, как перепуганные куры, в первый раз увидевшие огромный мир, что ждал их снаружи. И они кинулись обратно в курятник и захлопнули дверь…»

— Дзынь-дзынь, дзынь-подзынь.

Ваймс вздохнул и вытащил органайзер.

— Да?

— Памятка: два часа дня, встреча с сапожником, — сообщил бес.

— Ещё нет двух, и в любом случае эта встреча назначена на вторник, — ответил Ваймс.

— Значит, мне вычеркнуть её из списка заданий?

Ваймс сунул разорганизованный органайзер обратно в карман, подошел к окну и выглянул наружу.

У кого имеется мотив убить лорда Витинари?

Нет, таким образом вопрос не разрешишь. Наверное, если выйти куда-нибудь в пригород и ограничиться опросом старух, которым больше делать нечего, кроме как обсуждать поклеенные поверх дверей обои, то, может, ты наконец и отыщешь человека, у которого нет причин убивать Витинари. Однако патриций так ловко выстроил управление городом, что без него будет хуже всем. Политика меньшего зла.

Только сумасшедший мог решиться убить Витинари, и лишь одним богам известно, сколько сумасшедших проживает в Анк-Морпорке. Или же это был кто-то абсолютно уверенный в том, что, если город развалится, он, убийца, встанет на вершине этой мусорной кучи.

И если Фред прав, а сержант всегда очень точно отражал чувства простого обывателя, поскольку сам таковым являлся, то наибольшую выгоду из происшедшего извлек бы капитан Моркоу. Но Моркоу был одним из немногих, кто совершенно искренне любил Витинари.

Конечно, был ещё кое-кто, кто выигрывал в складывающейся ситуации.

«Черт побери, — подумал Ваймс. — И этот человек — я».

В дверь опять постучали. Этот стук он не узнал.

Ваймс осторожно приоткрыл дверь.

— Это я, сэр. Задранец.

— Тогда заходи. — Приятно узнать, что в мире есть кто-то, у кого ещё больше проблем, чем у тебя. — Как себя чувствует его сиятельство?

— Покойно, — ответил Задранец.

— Покойны покойники, поэтому их так и прозвали, — буркнул Ваймс.

— Я имел в виду, он жив, сидит и читает. Господин Пончик прописал ему какую-то гадость, пахнущую водорослями, а я дал ему немного глубульской соли. Сэр, помните того старика из дома на мосту?

— Какого старика? А… да. — С тех пор, казалось, прошла целая вечность. — И что с ним?

— Ну… вы велели осмотреть там все, и… Я сделал несколько иконографий. Вот одна из них, сэр.

Шельма передал Ваймсу почти сплошь черный лист бумаги.

— Забавно. И что это такое?

— Э… вы когда-нибудь слышали истории о глазе мертвеца, сэр?

— Предположим, я так и не удосужился получить образование в какой-либо из Гильдий.

— Ну… говорят…

— Кто?

— ВООБЩЕ говорят, сэр. Понимаете? Вообще.

— А, те самые, которые «всё про всех знают»? Народ, так сказать?

— Так точно, сэр. Он самый.

Ваймс помахал рукой.

— Ну, если речь об этом… Ладно, давай дальше.

— Говорят, последнее, что видел человек перед смертью, запечатлевается в его глазах, сэр.

— А, ты вот о чем. Это все старые сказки.

— Да. Но с другой стороны… Наверное, если бы это не было правдой, хотя бы отчасти, вряд ли эта легенда долго прожила бы. И когда я осматривал покойника, мне вдруг показалось, что я увидел странный красный отблеск в его глазе, поэтому я срочно велел бесу из иконографа зарисовать этот самый отблеск, пока он не потух. И вот, взгляните, прямо в центре…

— А может, это все больное воображение беса? — спросил Ваймс, ещё раз уставившись на рисунок.

— У них нет воображения, сэр. Они что видят, то и рисуют.

— Светящиеся глаза…

— Две красные точки, — добросовестно поправил Задранец, — которые вполне могут быть парой светящихся глаз, сэр.

— Хорошо подмечено, Задранец. — Ваймс потер подбородок. — Черт! Надеюсь, это не была месть какого-нибудь бога. Только богов мне сейчас не хватало. Можешь сделать копии, чтобы я разослал по всем штаб-квартирам?

— Так точно, сэр. У бесов прекрасная память.

— Тогда за дело.

Но ещё до того, как Задранец ушел, дверь снова открылась. Это были Моркоу и Ангва.

— Моркоу? Я думал, у тебя выходной.

— Мы нашли труп, сэр! В Музее гномьего хлеба. Но, когда мы вернулись в штаб-квартиру, нам сказали, что лорд Витинари умер!

«Так и сказали? — подумал Ваймс. — Вот тебе и слухи. Хотя, если бы можно было скрестить их с правдой, они могли бы быть так полезны…»

— Для трупа патриций слишком часто дышит, — сказал он. — Я думаю, все будет нормально. Кто-то не уследил, и во дворец проник убийца, но покушение не удалось. Патриция уже осмотрел лекарь. Поводов для беспокойства нет.

«Кто-то не уследил… — подумал он. — Ага. А кто должен был следить? Сэмюель Ваймс».

— Не сомневаюсь, сэр. Вряд ли к патрицию пригласили какого-нибудь коновала, — кивнул Моркоу.

— О, не какого-нибудь, а лучшего из лучших, — откликнулся Ваймс.

«Я должен был следить за ним, и я не смог его защитить».

— Если с патрицием что-то случится, для города это будет серьезным ударом! — продолжал Моркоу.

Ваймс внимательно поглядел на Моркоу. В глазах капитана не было ничего, кроме заботливого участия.

— Разумеется, — согласился он. — Но, так или иначе, теперь все под контролем. Однако ты сказал, случилось ещё одно убийство?

— В Музее гномьего хлеба. Кто-то убил господина Хопкинсона. И очень коварно, сэр. Одним из экспонатов!

— Что, закормил насмерть гномьим хлебом?

— Господина Хопкинсона ударили по голове, сэр, — с легким упреком в голосе ответил Моркоу. — Боевым Хлебом Б’хриана, сэр.

— Господин Хопкинсон — это такой старик с белой бородкой?

— Так точно, сэр. Если помните, я вас представил друг другу на выставке бисквитов-бумерангов.

Ангве показалось, что при этих словах командор Ваймс виновато поморщился.

— Ну кому могли помешать эти несчастные старики? — спросил он, обращаясь к миру в целом.

— Не знаю, сэр. Констебль Ангва обследовала все и ТАК, и ЭТАК. — Моркоу многозначительно подвигал бровями. — Но никаких следов не обнаружила. И ничего не украли. Убийство было совершенно вот этим оружием.

Боевой Хлеб был гораздо крупнее обычной буханки. Ваймс осторожно повертел его в руках.

— Гномы метают этот хлеб как диски, если не ошибаюсь?

— Да, сэр. На играх Семи гор в прошлом году Снори Щитокол с пятидесяти ярдов сбил макушки у шести вареных яиц. Стандартной охотничьей буханкой! А этот хлеб является исторической ценностью. Секрет его выпечки безвозвратно утерян. Он уникален.

— Стало быть, это очень ценный экспонат?

— Очень и очень, сэр.

— Его стоило украсть?

— Да, но продать этот хлеб будет невозможно! Любой гном его сразу узнает!

— Гм. Кстати, вы уже слышали, что сегодня на мосту Призрения был убит некий старый священник?

— Священник с моста Призрения?! — потрясенно воскликнул Моркоу. — Неужели отец Трубчек? Не может быть!

«А ты-то откуда его знаешь?» — чуть не спросил Ваймс, но вовремя прикусил язык. Дело в том, что Моркоу знал ВСЕХ. Даже в самых диких джунглях Моркоу наверняка будет как дома: «Привет, господин Бегущий-Быстро-Сквозь-Деревья! Доброе утро, господин Говорящий-С-Лесом, какая замечательная трубка! И кстати, очень красивое перо. А ходить оно не мешает?»

— У него были враги? То есть больше одного? — вместо этого спросил Ваймс.

— Не понял, сэр. Почему больше одного?

— Ну, по крайней мере один враг у него точно был. Это очевидно.

— Отец Трубчек… был неплохим человеком, — сказал Моркоу. — Очень редко выходил из дома. Все свое время проводил с книгами. Очень религиозен… был. Причём он увлекался всеми видами религий. Изучал их. Он был несколько странноват, но абсолютно безвреден. Кому же пришло в голову убить его? Или господина Хопкинсона? Двух безобидных стариков?..

Ваймс вернул ему Боевой Хлеб Б’хриана.

— Вот это мы и должны выяснить. Констебль Ангва, я хочу, чтобы ты навестила жилище покойного отца Трубчека. Капрал Задранец тебя проводит, — он кивнул в сторону гнома. — Он уже кое-что обнаружил. Кстати, Задранец, Ангва тоже из Убервальда. Может, вы найдете общих друзей или что-нибудь типа того.

Моркоу радостно кивнул. Лицо Ангвы окаменело.

— А, х’друк г’хар д’Стража, З’др’нец! — воскликнул Моркоу. — Х’х Ангва тКонстебль… Ангва г’хар, б’хк баргр’а З’др’нец Кад’к…[160]

Ангва собралась с мыслями.

— Грр’дукк д’буз-х’драк… — изрекла она.

Моркоу рассмеялся.

— Нет-нет! Неправильно! Это означает: «Какой замечательный инструмент женского пола для добычи руды!»

Шельма изумленно уставился на Ангву.

— Ну, язык гномов тяжело поддается изучению, — пробормотала она, глядя Шельме прямо в глаза. — Если, конечно, не жевать всю жизнь гравий…

Шельма ещё пару мгновений таращился на Ангву.

— Э… спасибо, — наконец выдавил он. — Э… Я лучше пойду, подожду вас у себя…

— А что с лордом Витинари? — спросил Моркоу.

— Я подключил к этому делу лучших людей, — успокоил его Ваймс. — Заслуживающих доверия, надежных, знающих все входы и выходы как свои пять пальцев. Другими словами, ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ.

Выражение надежды на лице Моркоу сменилось болезненным удивлением.

— Вы не хотите, чтобы я помогал, сэр? Я бы мог…

— Нет. Ты уж прости мою блажь. Я хочу, чтобы ты вернулся в штаб-квартиру и занялся текущими делами.

— Но какими именно, сэр?

— Всеми! Разбирайся с происшествиями. Перекладывай с места на место бумаги. Нужно подготовить новый график дежурств. Поорать на людей! Прочесть рапорты!

Моркоу отдал честь.

— Есть, командор.

— Вот и отлично. Приступай к выполнению обязанностей, капитан.

«Таким образом, что бы в дальнейшем ни произошло с Витинари, — добавил про себя Ваймс, глядя в удаляющуюся спину удрученного Моркоу, — никто не сможет сказать, что ты был где-то рядом».

Под приглушенный аккомпанемент мычания и рычания в воротах Королевской геральдической палаты распахнулось маленькое окошечко.

— Да? — послышался голос. — Чего изволите?

— Я капрал Шноббс, — ответил Шноббс.

К решетке приник чей-то глаз и внимательно оглядел кошмарную ошибку природы, именующую себя капралом Шноббсом.

— Ты что, бабуин? Очень кстати. Нам как раз нужен бабуин для…

— Нет. Я пришел по поводу герба. Но, клянусь, я тут ни при чем… — начал было объяснять Шнобби.

— Ты? По поводу герба? — удивился голос.

Своей интонацией владелец голоса очень ясно дал понять: да, он слышал, что благородство бывает самым разным, оно присуще как королям, так и простолюдинам, но чтобы оно ещё и на бабуинов распространялось?

— Мне так велели, — уныло пробормотал Шнобби. — И у меня есть кольцо, оно перешло мне по наследству…

— Обойди здание, войдешь через черный ход, — приказал голос.

Шельма убирал инструменты у себя в кабинете, как вдруг сзади него раздался какой-то шорох. Он обернулся. На пороге, прислонившись к дверному косяку, стояла Ангва.

— Ну? Чего? — огрызнулся гном.

— Ничего. Просто хотела успокоить тебя. Можешь не волноваться, я никому ничего не скажу, если не хочешь.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь!

— Врешь.

Шельма выронил реторту и осел на стул.

— Но как ты узнала? Откуда? — спросил он. — Я веду себя очень осторожно, и даже гномы…

— Скажем так… у меня есть особые таланты, — пожала плечами Ангва.

Шельма поднял реторту и начал рассеянно её протирать.

— Не понимаю, что ты так расстраиваешься, — продолжала Ангва. — По-моему, гномы не придают такого значения разнице между мужским и женским. Кстати, добрая половина гномьего племени, попадающего сюда по 23-й статье, — именно женского пола. И с ними, должна заметить, труднее всего справляться…

— А что за 23-я статья?

— «Нападение в нетрезвом состоянии на людей и попытка отрубить им ноги по самые уши», — ответила Ангва. — Гораздо легче называть номер, чем каждый раз цитировать все целиком. Слушай, в этом городе полно женщин, которым понравилось бы решать свои дела, как их решают гномихи. Ну какая судьба их ждёт, спрашивается? Станет официанткой в каком-нибудь трактире, белошвейкой, чьей-нибудь женой. В то время как ВЫ можете жить так, как живут мужчины…

— Так и только так. И другого выбора у нас нет, — последовал ответ.

Ангва задумалась.

— О, — наконец сказала она. — Я ПОНЯЛА. Ха. Да. Этот тон я узнаю.

— Я не люблю топоров! — вырвалось вдруг у Шельмы. — И боюсь драться! А эти бесконечные гимны во славу золота? Вот ведь тупость! И я ненавижу пиво! Я не умею пить как гномы! Когда я пытаюсь заглотить за раз целую кружку, то обливаю всех, кто стоит позади меня!

— Понимаю, здесь нужна специальная сноровка, — кивнула Ангва.

— Я как-то видела девушку, она шла по улице, и мужчины СВИСТЕЛИ ей вслед! И вы можете носить ПЛАТЬЯ! РАЗНОЦВЕТНЫЕ!

— О боги, — Ангва изо всех сил старалась не улыбаться. — И давно это началось? Мне казалось, что вы, гномихи, счастливы текущим положением дел…

— О, легко быть счастливой, не зная другой жизни, — горько ответила Шельма. — Кольчужные штаны вполне тебя устраивают, пока ты не услышишь о поясах и прочих женских штучках!

— О поясах? — нахмурилась Ангва. — А, ты в этом смысле. Да, конечно.

Она вдруг поняла, что действительно сочувствует Шельме. И себе тоже. Очень трудно найти женское нижнее белье, которое не рвется, когда ты пытаешься стащить его с себя когтистыми лапами. Но об этом Ангва предпочла промолчать.

— Я думала, что смогу найти в этом городе другую работу, — простонала Шельма. — Я хорошо управляюсь с иголкой и ниткой, поэтому первым делом пошла в Гильдию Белошвеек, но…

Она неожиданно запнулась и густо покраснела под своей бородой.

— Да, — понимающе откликнулась Ангва. — Многие совершают эту ошибку. — Она выпрямилась и поправила прическу. — Однако ты произвела впечатление на командора Ваймса. И я думаю, тебе у нас понравится. У нас, в Страже, та ещё компания. Нормальные люди в стражники не идут. Так что ты тут вполне приживешься.

— Командор Ваймс… Он немного… — начала было Шельма.

— Он в порядке. Когда у него хорошее настроение, разумеется. Порой ему очень нужно выпить, раньше он так и делал, но совсем недавно завязал. Ну, знаешь, он из тех людей, о которых говорят: стакан — много, а два — уже мало… Вот поэтому он такой раздражительный. А когда у него плохое настроение, он наступает тебе на ногу, после чего орет на тебя, почему ты при появлении своего командира не вытягиваешься по стойке «смирно».

— ТЫ нормальная, — застенчиво сказала Шельма. — Ты мне нравишься.

Ангва погладила её по голове.

— Это ты сейчас так говоришь, — ответила, она. — Но побудешь тут немного, узнаешь, в какую суку я могу превращаться… А что это такое?

— Что именно?

— Рисунок. С глазами…

— Или же с двумя красными точками, — поправила Шельма.

— Ну…

— Я думаю, это последнее, что видел отец Трубчек, — ответила капрал Задранец.

Ангва уставилась на черный прямоугольник. Принюхалась.

— Ну вот! Опять!

Шельма на всякий случай отступила на пару шагов.

— Что? Что?

— Откуда идёт этот запах? — спросила Ангва.

— Не от меня! — торопливо сказала Шельма.

Ангва схватила с верстака маленькое блюдце и понюхала его.

— Да, точно! Этот же запах был в музее! Что это такое?

— Глина. Она была на полу в комнате, где убили старого священника, — пожала плечами Шельма. — Наверное, кто-то на башмаке занес.

Ангва пальцами растерла глину.

— Мне кажется, это самая обычная гончарная глина, — продолжала Шельма. — Мы работали с ней в Гильдии. Горшки делали, — пояснила она на тот случай, если Ангва что-то не так поняла. — Ну, тигли всякие, посуду… А эта, видишь, крошится. Так, будто её обжигали, но толком в печке не выдержали.

— Гончарная глина… — протянула Ангва. — Я знаю одного гончара… — Она ещё раз посмотрела на иконографию. «О, пожалуйста, нет, — подумала она. — Неужели это один из НИХ?»

Главные ворота Королевской геральдической палаты — обе створки главных ворот! — распахнулись настежь, и оттуда вывалился обалдевший Шноббс, вокруг которого возбужденно прыгали двое геральдистов.

— Мы надеемся, ваше лордство довольно?

— Нф-ф-ф, — ответил Шнобби.

— Если мы ещё чем-то сможем услужить вам…

— Н-н-нф.

— Чем угодно…

— Н-н-нф.

— И ещё раз приносим извинения, ваше лордство. Дракончик болен. Но когда ваши башмаки высохнут, их достаточно будет обмести метелочкой и…

Шнобби, пошатываясь, затрусил прочь по переулку.

— Настоящий Шноббс, сразу видно!

— Ага, у него даже походка типично шноббская.

— Какой позор! Человек с такой родословной — и простой капрал!

Тролль Вулкан отступал до тех пор, пока не уперся спиной в гончарное колесо.

— Это не я, — сказал он.

— Что не ты? — спросила Ангва.

Вулкан засомневался.

Тролль был огромен и… ну… скалоподобен. Он двигался по улицам Анк-Морпорка, будто маленький айсберг, и, как в айсберге, в нем было много чего не видного взгляду. Он был известен в качестве торговца… приторговывающего всем помаленьку. А иногда он выступал в роли крыши, но не той, что обычно защищает от дождя и снега. Вулкан никогда не задавал неуместных вопросов, они ему просто не приходили в голову.

— Ничего, — наконец выдал он.

Вулкан всегда считал, что общее отрицание лучше, чем конкретные отнекивания.

— Рада слышать, — кивнула Ангва. — А теперь скажи нам… Где ты берешь свою глину?

Судя по трещинам, пролегшим по лбу Вулкана, тролль задумался, нет ли в вопросе какого-либо подвоха.

— С карьеров, — осторожно сказал он. — Все оплачено. Есть бумаги.

Ангва кивнула. Скорее всего, это было правдой. Вулкан, несмотря на то что не умел считать больше чем до десяти (разве что оторвать у кого-нибудь руку и задействовать её) и несмотря на широкую известность в криминальных кругах, всегда оплачивал свои счета. Если хочешь достичь успеха в криминальном мире, надо иметь репутацию честного человека (ну, или тролля).

— Ты видел где-нибудь подобное? — спросила она, протягивая ему остатки белой глины.

— Глина, — немного расслабившись, сообщил Вулкан. — Глину-то я завсегда узнаю. Но серийного номера у глины нету. Глина — это глина. У меня её горы на заднем дворе. Из неё делают кирпичи, горшки и все этакое. Тута полным-полно гончаров в городе, они с ней работают. А почему вы спрашиваете?

— Ты можешь сказать, откуда она взялась?

Вулкан осторожно взял кусочек глины, понюхал и раскатал пальцами.

— Странно, — сказал тролль. Поняв, что разговор пойдет не о его делишках, Вулкан обрел былую уверенность. — Это типа… ну, забавочной глины, из неё ещё всякие странные дамочки, типа, кофейники лепят, эти, дегенеративные. — Он опять понюхал глину. — И ещё добавки всякие. Из битых старых горшков. Они укрепляют глину. Их толчешь, они укрепляют. У любого гончара куча старых черепков. — Он растер пальцами ещё один кусочек глины. — В печь её ставили, но толком не обожгли.

— Хорошо, хорошо, только нас больше интересует, ОТКУДА эта глина взялась.

— Из-под земли, госпожа. Это верняк, — пожал плечами Вулкан.

Он уже совсем расслабился. Очевидно, недавняя партия статуэток, почему-то полых внутри, не имела к визиту стражников никакого отношения. Поэтому тролль изо всех сил старался быть полезным.

— Точнее сказать не могу. Идемте, сами глянете.

Он повернулся и быстро зашагал прочь. Стражники проследовали за ним через склад, провожаемые встревоженными взглядами пары дюжин троллей. Шныряющие по округе стражники никому не нравятся, тем более работникам Вулкана, на тихой и спокойной фабрике которого можно было отсидеться пару-другую неделек, пережидая грозу. Кроме того, Анк-Морпорк не зря назывался городом больших возможностей. К примеру, в нем имелась возможность не быть повешенным, насаженным на кол или четвертованным за преступления, совершенные где-то в горах.

— Не таращись по сторонам, — прошипела Ангва.

— Почему? — удивилась Шельма.

— Потому что нас здесь только двое, а их по меньшей мере пара дюжин, — объяснила Ангва. — И доспехи наши делаются на людей с полным комплектом рук и ног.

Вулкан вышел через дверь во двор позади фабрики. Вокруг высились поддоны с горшками, штабеля кирпичей вытянулись в длинные ряды. А под небрежно возведенной крышей покоились несколько больших глиняных куч.

— Во, — великодушно указал Вулкан. — Глина.

— А есть ли специальное название для глины, когда она свалена таким образом? — потыкав одну из горок ногой, осторожно поинтересовалась Шельма.

— Ага, — ответил Вулкан. — На нашенском языке это зовется кучей.

Ангва расстроено покачала головой: Прости-прощай, улика. Глина есть глина. Она-то надеялась, что у глины есть сорта, виды или что там ещё, а оказалось, глина мало чем отличается от самой обычной грязи.

И тут Вулкан неожиданно Оказал Помощь Расследованию.

— Слышьте, — немного понизив голос, сказал он. — Некоторым клиентам не нравится, когда вы заглядываете. Горшки потом плохо расходятся. Ничего, если я выпущу вас через черный ход?

Он ткнул пальцем в задние ворота, достаточно большие, чтобы через них проехала телега, и выудил из кармана громко брякнувшую связку ключей.

На воротах красовался здоровенный засов. Блестящий на солнце, ещё новенький.

— ТЫ боишься ВОРОВ? — удивилась Ангва.

— Времена, госпожа, стоят лихие, — ответил Вулкан. — Замок был старый, вот кто-то и залез. Вынесли кое-что, в убыток ввели…

— Кошмар какой, — посочувствовала Ангва. — И зачем только ты платишь налоги, правда?

В некоторых случаях Вулкан был намного сообразительнее, чем тот же господин Ломозуб. Он сделал вид, будто не расслышал последних слов.

— Да, ерунда, я даже жаловаться не стал… — пробормотал тролль, как можно тактичнее подталкивая стражников в сторону ворот.

— А этот вор… Он случайно не глину своровал? — уточнила Шельма.

— Тут ведь дело прынцыпа, — откликнулся Вулкан. — Глина — что? Гроши… Но кому это понадобилось? Полтонны глины сами ведь не уйдут.

Ангва ещё раз оглядела засов.

— Да, действительно, — задумчиво сказала она.

Ворота захлопнулись за их спинами. Стражники очутились в узеньком проулке.

— И в самом деле, — проговорила Шельма, — ну кому могло понадобиться полтонны глины? Он сообщил об ограблении в Стражу?

— Сильно сомневаюсь, — ответила Ангва. — Осы, как правило, не жалуются, когда их жалят. Кроме того, Детрит подозревает, что Вулкан замешан в контрабанде «грязи», и ждёт не дождется, когда ему представится повод сунуть нос на эту фабрику… Слушай, по правде говоря, у меня все ещё выходной.

Она отступила на пару шагов назад и оглядела окружающую двор высокую и шипастую стену.

— А вот интересно, можно ли обжечь глину в печи для выпечки хлеба? — вдруг спросила она.

— Без шансов.

— Что, не хватит жара?

— Да нет, тут нужна правильная форма печи. В обычной же половину горшков пережжешь, а половина останется сырой. Кстати, а с чего это тебя вдруг заинтересовало?

«Действительно, с чего бы? — подумала Ангва. — Ладно, к чертям все…»

— Да так… — ответила она вслух. — Ну, как насчет выпить?

— Только не пива, — быстро сказала Шельма. — И желательно, чтобы там не пели. И не хлопали себя по коленям.

Ангва понимающе кивнула.

— То есть обойдемся без шумной гномьей компании?

— Э… да…

— Там, куда мы сейчас направимся, гномов не будет. Это точно, — успокоила Ангва.

Туман быстро сгущался. Весь день он провел в темных проулках и подвалах, но теперь, с приближением вечера, опять начал наглеть. Он поднимался над землей, спускался с небес, облекая мир в плотное колючее одеяло противного желтого цвета. Словно река Анк вдруг решила распространяться воздушно-капельным путем. Туман просачивался сквозь щели и вопреки всякому здравому смыслу скапливался далее в ярко освещенных комнатах, заставляя глаза слезиться, а свечи — потрескивать. Идущий навстречу прохожий представлялся неким неведомым чудовищем, а каждая тень несла угрозу.

Свернув с какой-то занюханной улочки в столь же занюханный проулок, Ангва наконец остановилась и, расправив плечи, толкнула дверь.

Когда она шагнула через порог, атмосфера в длинном темном зале мгновенно изменилась. На миг наступила напряженная звенящая тишина, но только на миг, затем люди слегка расслабились и повернулись обратно к столам, за которыми сидели.

Да, они сидели. И даже были похожи на людей. Отчасти.

Шельма подступила к Ангве поближе.

— Как это место называется? — прошептала она.

— Вообще-то, никак, — пожала плечами Ангва, — но иногда мы называем его «Заупокоем».

— Снаружи оно совсем не похоже на какой-нибудь трактир. Как ты его нашла?

— Никак. Его не находят, сюда… притягивает.

Шельма нервно оглянулась по сторонам. Она понятия не имела, куда они с Ангвой забрели. Знала только, что в этом районе города торгуют всевозможной скотиной. В окрестных переулках легко было заблудиться навсегда.

Ангва подошла к стойке.

Из темноты выступила неясная тень.

— Привет, Ангва, — изрекла тень низким перекатывающимся голосом. — Фруктовый сок, как обычно?

— Да. Охлажденный.

— А как насчет гнома?

— Его она съест сырым, — сказал чей-то голос откуда-то из темноты.

Над столами пронесся смех. Некоторые смешки показались Шельме слишком… нетипичными. Они никак не могли сорваться с ОБЫЧНЫХ губ.

— Мне тоже фруктовый сок, — пискнула она.

Ангва бросила взгляд на новообретенную подружку, ощутив странную благодарность. Булавообразная голова капрала Задранец даже не дернулась. Ангва отстегнула свой значок и подчеркнутым жестом положила его рядом собой, после чего, чуть склонившись вперед, показала иконографию человеку за стойкой.

Или не человеку. Шельма пока не определилась с этим. Надпись над стойкой гласила: «Со Сдачей Не Заржавеет».

— Ты знаешь все, что происходит, Игорь, — сказала Ангва. — Вчера убили двух стариков. А ещё недавно у тролля Вулкана похитили кучу глины. Что-нибудь слышал об этом?

— А тебе какой интерес?

— Убивать, хоть и стариков, — это против закона, — ответила Ангва. — Конечно, есть ещё много чего противозаконного, поэтому у нас много работы. Но мы предпочитаем заниматься ВАЖНЫМИ делами. Чем ловить за руку всякую мелочевку. Ты меня понимаешь?

Тень понимала.

— Выбирайте стол, — буркнул трактирщик. — Я принесу напитки.

Ангва направилась к столику, расположенному в стенной нише. Завсегдатаи трактира уже не обращали на них никакого внимания. Застольные беседы возобновили свое течение.

— Что это за трактир такой? — прошептала Шельма.

— Тут… всякий может немного побыть самим собой, — медленно ответила Ангва. — Всякий, кто в иных местах должен соблюдать осторожность. Уловила?

— Нет…

Ангва вздохнула.

— Вампиры, зомби, страшилы, вурдалаки и так далее. Одним словом, всякая нежи… — Она вовремя прикусила язык. — Те, кто живет иной жизнью, — поправилась она. — Среди обычных людей этим, э-э, людям приходится вести себя очень осторожно, чтобы не возникло каких-либо проблем. А здесь можно расслабиться. Таковы правила: не высовывайся, трудись себе тихонько, не пугай никого, иначе одной прекрасной ночью к твоему дому пожалует толпа с вилами и ярко пылающими факелами. Но иногда так хочется пойти туда, где на тебя никто не будет коситься…

Глаза Шельмы немного привыкли к тусклому свету, и она уже могла различить некоторых из посетителей трактира. У кое-кого были острые уши и длинные морды. Кто-то вообще не был похож на человека.

— А кто эта девушка? — спросила она. — Она выглядит… вполне нормальной.

— Фиалка. Зубная фея. А рядом с ней страшила, его зовут Шлеппель.

В дальнем углу дремал некий господин в огромном плаще и высокой, широкополой, остроконечной шляпе.

— А это кто?

— Старина Лихо, — сказала Ангва. — И если не хочешь больших неприятностей, лучше тебе его не будить.

— А… вервольфы тут есть?

— Присутствует парочка, — ответила Ангва.

— НЕНАВИЖУ вервольфов.

— О?

Но самая странная клиентка сидела одна за маленьким круглым столиком. Древняя старушка в шали и соломенной шляпке, украшенной цветочками. С отсутствующей добренькой улыбкой она смотрела прямо перед собой, что в данных обстоятельствах пугало даже больше, чем все необычные посетители трактира вместе взятые.

— А она?.. — тихонько указала Шельма.

— Её зовут госпожа Шамкинг.

— И кто она такая?

— Ты думаешь, что она тоже какой-нибудь вампир, вервольф, зомби или страшила? Ничего подобного. Самая обычная старушка. Частенько заходит сюда выпить стаканчик винца и пообщаться. Иногда мы… ОНИ поют песни. Старые песни, которые она помнит. Кстати, она почти ничего не видит.

Огромное, неуклюжее, волосатое существо остановилось рядом с госпожой Шамкинг и поставило на её столик бокал.

— Прошу, госпожа Шамкинг, — прогромыхало существо. — Портвейн с лимоном, как заказывали.

— Твое здоровье, Чарли! — воскликнула старушка. — Как твои водопроводные дела?

— Вашими молитвами, госпожа Шамкинг, — ответил страшила и растворился в темноте.

— Он и вправду водопроводчик? — изумилась Шельма.

— Конечно, нет. Я знать не знаю, кто такой этот Чарли. Наверное, умер уже лет сто как. Но госпожа Шамкинг искренне уверена, что страшила — это Чарли. А кто мы такие, чтобы разубеждать её?

— Она что, не знает, что это место?..

— Слушай, она ходила сюда ещё во времена, когда этот трактир именовался «Корона и Топор», — пожала плечами Ангва. — Зачем менять старые традиции? Кроме того, госпожу Шамкинг все любят. И даже… приглядывают за ней. Кое-чем помогают.

— Как это?

— Ну, я слышала, в прошлом месяце кто-то вломился в её хибарку и утащил некоторые её вещи…

— Ничего не скажешь, приглядели.

— …Так вот, украденное было возвращено на следующий же день, а в Тенях были найдены двое высосанных досуха воришек. — Ангва улыбнулась, и в голосе её проскользнули насмешливые нотки. — Знаешь ли, о нежити рассказывают много всякого дурного, но никто почему-то не распространяется об их положительном вкладе в общество.

Рядом с ними снова возник трактирщик Игорь. Он был более или менее похож на человека, за исключением густой растительности на руках и единой сросшейся брови на лбу. Игорь бросил на стол пару картонок, на которые поставил бокалы с напитками.

— Наверное, ты все-таки предпочла бы отправиться в какой-нибудь гномий трактир, — сказала Ангва.

Она осторожно взяла свою картонку и перевернула её.

Шельма ещё раз огляделась вокруг. Если бы это и в самом деле был гномий трактир, пол здесь был бы липким от пива, воздух дрожал бы от рыганья, а посетители во всю глотку распевали бы какую-нибудь песню. Скорее всего, последний гномий хит «Золото, золото, золото» или самый громкий хит прошлых лет «Золото, золото, золото», а может, что-нибудь из классики, к примеру «Золото, золото, золото». И через пару-другую минут в воздухе просвистел бы первый топор.

— Нет, — покачала головой она. — Хуже, чем там, быть не может.

— Пей, — велела Ангва. — Нам ещё надо сходить кое-куда.

Огромная волосатая рука вдруг схватила её за запястье. Ангва подняла глаза. Над ней нависла страшная морда, состоящая из глаз, рта и волос.

— Привет, Шлитцен, — холодно поздоровалась Ангва.

— Ха, я слышал, есть один барон, который очень зол на тебя, — буркнул Шлитцен.

От одного его дыхания можно было опьянеть.

— Это моё дело, Шлитцен, — сказала Ангва. — Почему бы тебе не пойти и не спрятаться в каком-нибудь шкафу, как и полагается хорошему страшиле?

— Ха, по его словам, ты позоришь Старую страну…

— Пожалуйста, отпусти, — попросила Ангва.

В том месте, где Шлитцен сжимал её руку, кожа побелела.

Шельма перевела взгляд с запястья Ангвы вверх по руке страшилы. Хоть Шлитцен и не выглядел особым силачом, мускулы на его руке походили на крупные бусины, нанизанные на тонкую нить.

— Ха, ты теперь носишь ЗНАЧОК, — усмехнулся он. — Интересно, что будет…

Ангва сделала резкое движение. Свободной рукой она вытянула из-за ремня какой-то большой платок, встряхнув, расправила его и быстро накинула на голову Шлитцена. Страшила мигом утратил весь свой грозный вид — теперь он стоял, раскачиваясь вперед-назад, и периодически издавал стонущие звуки.

Ангва оттолкнула назад стул и схватила картонку из-под пива. Фигуры, полускрытые в трактирных сумерках, что-то угрожающе забормотали.

— Уходим отсюда, — бросила она. — Игорь, дай нам полминуты и можешь снимать с него одеяло. Пошли!

Они быстро выбежали из трактира. Туман почти поглотил заходящее солнце, превратив его в бледное пятнышко на небесах, но по сравнению с полутьмой трактира снаружи стоял яркий солнечный день.

— Что с ним случилось? — стараясь не отставать от Ангвы, поинтересовалась Шельма.

— Экзистенциальная неуверенность, — ответила Ангва. — Страшилы постоянно сомневаются в собственном существовании. Да, это было жестоко, но других мер против страшил нет. Или мы пока о них не знаем. А самое верное средство — это голубое пуховое одеяло. — Заметив непонимающий взгляд Шельмы, Ангва пояснила: — Послушай, ты должна помнить ещё с детства… Как прогнать страшилу? Надо всего-навсего накрыться с головой одеялом, правильно? А если накрыть одеялом страшилу…

— Да, да, поняла. Гм, я ему не завидую…

— Ничего, минут через десять оправится, — Ангва метнула картонку от пива через улицу.

— А что он там говорил про барона?

— Я как-то пропустила его слова мимо ушей, — осторожно ответила Ангва.

Шельма передернулась, но вовсе не от зябкого тумана.

— Похоже, он, как и мы, из Убервальда. Вроде бы неподалеку от нас жил барон, который терпеть не мог, когда кто-то уезжал в другие края…

— Ага…

— А ещё там жила семья вервольфов, которая потом куда-то переехала. Один из них съел моего двоюродного брата.

Воспоминания вихрем закружились в голове Ангвы. Видения старых трапез до сих пор являлись ей в ночных кошмарах. А потом она сказала себе: «Так жить нельзя» — и… Гном… гном… Нет, она была почти уверена, что никогда… В семье всегда шутили по поводу её предпочтений в еде.

— Вот почему я их на дух не переношу, — продолжала Шельма. — Да, ГОВОРЯТ, будто бы их можно приручить, но лично моё мнение: став однажды волком, остаешься волком навсегда. Им нельзя верить. Они же изначально злые. И в любой момент могут вернуться к своим старым привычкам.

— Да. Ты, наверное, права.

— А самое ужасное то, что большую часть времени они ходят среди нас, как самые обыкновенные люди.

Ангва тихонько покачала головой. Хорошо, что из-за тумана её лица сейчас не видно. И хорошо, что Шельма так уверена в себе.

— Ладно, мы уже почти пришли.

— Куда?

— Мы кое с кем встретимся. Он или убийца, которого мы разыскиваем, или знает, кто настоящий убийца.

Шельма остановилась.

— Но у тебя только меч, а у меня вообще ничего!

— Не волнуйся, оружие нам не понадобится.

— Это хорошо.

— Оно нам просто не поможет.

— О.

Ваймс открыл дверь, чтобы посмотреть, кто так надрывается внизу. Дежурный капрал орал нечеловеческим, вернее, негномьим голосом:

— Опять? Сколько раз тебя уже убивали на этой неделе?

— Я занимался своей работой! — в ответ кричал невидимый заявитель.

— Ты грузил чеснок! Ты, ВАМПИР! Ну что за работы ты себе выбираешь?! Точильщик колов для строительной фирмы, контролер качества темных очков для «Аргус-оптики»… Либо я совсем свихнулся, либо в этом наблюдается некая тенденция!

— Прошу прощения, командор Ваймс?

Ваймс оглянулся на улыбающееся лицо, выражающее искреннюю уверенность, что оно несёт миру только добро, даже если мир сам того не желает.

— А, констебль Посети… Да, что такое? — торопливо откликнулся Ваймс. — Боюсь, сейчас я сильно занят, и даже не уверен, есть ли у меня бессмертная душа, ха-ха, возможно, тебе стоит зайти немного позже, когда…

— Я насчет тех слов, что вы просили узнать, — с упреком промолвил Посети.

— Каких слов?

— Слов, которые написал отец Трубчек собственной кровью. Вы просили попробовать выяснить, что они означают.

— А. Да. Заходи в кабинет.

Ваймс слегка расслабился. Констебль Посети любил поговорить о состоянии души ближнего и о необходимости её стирки и чистки, пока на неё не наслали вечное проклятие. Но, похоже, этот разговор будет важным.

— Это древний кенотинский, сэр. Цитата из ихней священной книги, хотя, конечно, когда я говорю «священной», надо понимать, что изначально они заблуждались…

— Да, да, не сомневаюсь, — усаживаясь, кивнул Ваймс. — Надеюсь, нам крупно повезло и там говорится что-нибудь типа: «Господин Икс сделал это, аргх, аргх, аргх»?

— Увы, сэр. Такой фразы нет ни в одной из известных священных книг, сэр.

— А, — сказал Ваймс.

— Кроме того, сэр, я просмотрел другие бумаги, обнаруженные в комнате, и выяснил, что записку писал не покойный.

Лицо Ваймса прояснилось.

— Ага! Кто-то ещё? Тогда, быть может, там говорится что-то типа: «Получай, сволочь, мы искали тебя вечность, чтобы отомстить за то, что ты сделал столько лет назад, искали и наконец нашли!» Или я опять ошибаюсь?

— Ошибаетесь, сэр. Такой фразы тоже нет ни в одной из священных книг, — сказал констебль Посети, но вдруг засомневался. — За исключением, пожалуй, «Апокрифа» к «Завету Мщения Оффлера», — добросовестно добавил он. — Тогда как слова в записке взяты из кенотинской «Книги Истины». — Он усмехнулся. — Тоже мне истина… В ней рассказывается о том, как их лжебог…

— А нельзя ли просто перевести слова и оставить в стороне сравнение религий? — спросил Ваймс.

— Так точно, сэр, — Посети выглядел немного обиженно, но он все же развернул бумажку и опять пренебрежительно усмехнулся. — Это некоторые правила, которые их бог якобы оставил первым людям, после того как вылепил их из глины и обжег в печи, сэр. Правила типа: «Трудись с усердием всю жизнь свою», «Не убий», «Будь покорным» и так далее, сэр.

— И все? — удивился Ваймс.

— Так точно, сэр, — ответил Посети.

— Просто религиозные наставления?

— Так точно, сэр.

— А какие есть предположения, с чего бы вдруг это очутилось у отца Трубчека во рту? Бедняга выглядел так, как если бы курил свою последнюю самокрутку.

— Лично у меня никаких предположений, сэр.

— Я бы мог понять, если бы там было написано что-нибудь типа: «Порази врагов своих», — покачал головой Ваймс. — А здесь просто: «Работай упорно и не создавай проблем».

— Кено был весьма либеральным богом, сэр. Заповеди у него были не слишком строгими.

— Похоже, он был довольно-таки приличным богом по сравнению с остальными.

Посети неодобрительно посмотрел на Ваймса.

— Кенотины вымерли после того, как целых пятьсот лет вели на континенте одну из самых жесточайших войн, сэр.

— Ну да, как же я забыл… Чем чаще молнии, тем смиреннее паства, верно? — ухмыльнулся Ваймс.

— Не понял, сэр?

— Да так, ничего. Ну, спасибо, констебль. Я, э, сообщу все капитану Моркоу, и ещё раз спасибо, не буду больше задерживать тебя…

Ваймс в отчаянии повысил голос, увидев, как Посети начал вытаскивать из-за пазухи кипу бумаг, но было уже поздно.

— Я принес вам свежий номер журнала «Сторожевая лачуга», сэр, а также ежемесячник «Призыв к битве», в котором есть много статей, которые, я уверен, очень заинтересуют вас, включая статью пастора Суй Носа о необходимости вставать с колен и нести слово народу через почтовые ящики, сэр.

— Э… спасибо.

— Не могу не заметить, сэр, что брошюры и журналы, которые я принес вам на прошлой неделе, лежат на том же месте, где я их оставил, сэр.

— О да, прости. Ну, знаешь, как бывает, в последние дни столько работы навалилось, совсем нет времени…

— Никогда не поздно заняться спасением души, сэр.

— Я все время думаю об этом, констебль. Спасибо.

«Так нечестно, — подумал Ваймс, когда Посети ушел. — В моем городе на месте преступления оставлена записка, — и что мы в ней обнаруживаем? Угрозы? Обещание жестокой расправы? Нет. Последнее послание от человека, раскрывающего имя убийцы? Ничего подобного. Нас попотчевали какой-то религиозной чушью. Но что за польза от улики, если в ней больше загадки, чем в самой загадке?»

Он чиркнул пару слов на переводе Посети и опустил бумагу в ящик с надписью «Входящие».

Слишком поздно Ангва вспомнила, почему именно в это время месяца всегда старалась обходить стороной скотобойный квартал.

Она могла перекидываться из обличья в обличье в любое время по собственному желанию. Люди забывают об этой черте вервольфов. Но помнят другую важную вещь. Полная луна для оборотней играет роль спускового крючка: лунные лучи достигают самого дна памяти, дергают за все рубильники, хочешь ты того или нет. С полнолуния миновала всего пара дней, и от вкусных запахов, испускаемых скотом в загонах и разлитой по бойням кровью, у Ангвы текли слюнки. А ведь она заклятая вегетарианка. Её организм был натянут как струна после «того самого времени месяца».

Ангва остановилась и уставилась на затемненное здание, высящееся перед ней.

— Думаю, мы обойдем его с задней стороны, — сказала она. — И ты постучишь.

— Я? Да меня даже не заметят.

— Ты покажешь им свой значок и скажешь, что ты из Городской Стражи.

— Я же сказала, меня даже не заметят! Просто посмеются надо мной, и все!

— Рано или поздно тебе придется научиться привлекать к себе внимание. Пошли.

Дверь открыл здоровый детина в окровавленном переднике. И был немало изумлен, когда одна гномья рука схватила его за пояс, вторая гномья рука вытянулась снизу и поднесла к его носу значок Стражи, а гномий голос, доносящийся из области его пупка, громко выкрикнул:

— Мы из Городской Стражи, ясно? О да! И если ты не дашь нам войти, мы пустим твои кишки на сосиски!

— Для начала неплохо, — пробормотала Ангва. Она отодвинула Шельму в сторонку и ослепительно улыбнулась мяснику.

— Господин Крюк? Мы бы хотели поговорить с твоим работником господином Дорфлом.

— С ГОСПОДИНОМ Дорфлом? — выдавил мясник, потрясенный явлением Шельмы до глубины души. — И что такого он натворил?

— Мы просто хотели с ним поговорить. Войти можно?

Господин Крюк глянул на Шельму, нервно вздрагивающую и возбужденно переступающую с ноги на ногу.

— А у меня есть выбор? — спросил он.

— Скажем так, у тебя есть что-то ТИПА выбора, — сказала Ангва.

Она старалась дышать ртом, чтобы не чуять влекущие миазмы, испускаемые кровью. В помещении стоял сосисочный станок. На сосиски шли те части животных, которые никто и ни за что в жизни не стал бы есть, — впрочем, чем меньше задумываешься о том, что ты ешь, тем лучше. Ангву чуть ли не выворачивало от запахов бойни, но какая-то её часть, прячущаяся глубоко внутри и разбуженная сладостными ароматами, молила, просила этих смешавшихся запахов свинины, говядины, баранины и…

— Крысы? — принюхавшись, осведомилась Ангва. — Не знала, что ты и гномам поставляешь товар, господин Крюк.

Господин Крюк неожиданно превратился в человека, всегда готового помочь выполняющим свое дело стражникам.

— Дорфл! А ну, иди сюда!

Послышались шаги, и из-за обглоданных коровьих туш появилась фигура.

Некоторые люди питают к нежити предубеждение. Взять хотя бы командора Ваймса, хотя в последнее время он стал несколько более терпимым к умертвиям. «Но все мы, — подумала Ангва, — хотим ощущать превосходство, быть выше кого-либо. Люди ненавидят нежить, а нежить, — её кулаки невольно сжались, — терпеть не может нелюдей».

Голем по имени Дорфл немного прихрамывал, потому что одна его нога была немного короче другой. Одежды он не носил, поскольку скрывать ему было нечего — огромное тело пестрело заплатками из разноцветной глины, наложенной в процессе ремонтов. Заплат было столько, что Ангва даже покачала головой. Интересно, сколько этому голему лет? Судя по всему, изначально его фигуру пытались сделать хотя бы отчасти похожей на человеческую, но многочисленные заплатки свели на нет все эти усилия. Голем был похож на те горшки, что так презирал Вулкан, на горшки, изготавливаемые людьми, которые были искренне уверены, что если это ручная работа, то и выглядеть она должна как ручная работа, а потому отпечатки пальцев на готовой продукции являются в некотором роде знаком качества.

Да, точно. Этот голем выглядел как творение какого-нибудь народного умельца. Разумеется, за долгие годы ремонтов он переделал себя. Треугольные глаза голема слабо светились. Зрачков не было, виднелся лишь темно-красный отблеск далекого огня.

В своих лапищах голем сжимал огромный, тяжелый нож. Взгляд Шельмы как застрял на нем, так и не отрывался от этого ужасного инструмента. В другой руке голем держал кусок веревки, на обратном конце которой периодически блеял огромный, волосатый и очень вонючий козел.

— Что ты делаешь, Дорфл?

Голем кивнул на козла.

— Кормишь йудского козла?

Голем кивнул ещё раз.

— У тебя есть чем заняться, господин Крюк? — спросила Ангва.

— Да нет, я…

— По-моему, господин Крюк, мы все-таки оторвали тебя от каких-то крайне важных дел, — выразительно сказала Ангва.

— А? Да? Да. Что? Да. Конечно. Мне как раз надо проверить котлы с потрохами…

Мясник было повернулся, чтобы уйти, но остановился и погрозил пальцем как раз перед тем местом, где у Дорфла должен был быть нос.

— Если из-за тебя у меня появятся проблемы… — начал он.

— Господин Крюк, там твой бульон убегает, — резко напомнила Ангва.

Мясник исчез.

Наступила долгая пауза. Через высокую стену доносились отдаленные звуки города, а с другой стороны скотобойни периодически слышалось встревоженное овечье блеяние. Дорфл стоял по стойке «смирно», продолжая сжимать свой страшный нож и таращась себе под ноги.

— Это что, тролль, из которого попытались сделать человека? — прошептала Шельма. — У него такие ГЛАЗА!

— Это не тролль, — ответила Ангва. — Это голем. Человек из глины. Механизм.

— Но он выглядит как самый настоящий человек!

— Потому что это механизм, сделанный под человека. — Ангва обошла вокруг голема. — Я хочу проверить твои шхемы, Дорфл, — сказала она.

Дорфл отпустил козла, поднял свой нож и с размаху вогнал его в огромную колоду для рубки мяса, прямо рядом с Шельмой, заставив её отскочить в сторону. Затем голем взял грифельную дощечку, которая висела на веревке, переброшенной через его плечо, отцепил карандаш и написал:

ХОРОШО.

Когда Ангва вскинула руку, Шельма вдруг заметила, что лоб голема пересекает странная тонкая линия. А потом, к её ужасу, верх големьей головы внезапно откинулся. Однако Ангва, нисколько этим не обеспокоенная, засунула туда руку и вытащила желтоватый свиток.

Голем застыл. Глаза потухли.

Ангва развернула бумагу и пробежала глазами по строчкам.

— Та же религиозная белиберда, — пожала она плечами. — Как всегда. Останки древней и давно мертвой религии.

— Ты убила его?

— Нет. Нельзя отнять то, чего нет.

Она положила свиток обратно, закрыла и защелкнула верхушку головы.

Голем ожил, и глаза его опять засветились. У Шельмы перехватило дыхание.

— Что ты СДЕЛАЛА? — выдавила она из себя.

— Объясни ей, Дорфл, — велела Ангва. Толстые пальцы голема на удивление быстро задвигались, и на дощечке стали появляться строчки:

Я — ГОЛЕМ. Я СДЕЛАН ИЗ ГЛИНЫ. МОЯ ЖИЗНЬ — В СЛОВАХ, ОТ СЛОВ НАЗНАЧЕНИЯ В СВОЕЙ ГОЛОВЕ Я ПОЛУЧАЮ ЖИЗНЬ: МОЯ ЖИЗНЬ — ЭТО РАБОТА. Я ПОДЧИНЯЮСЬ ПРИКАЗАМ, НИКОГДА НЕ ОТДЫХАЮ.

— Что это ещё за слова назначения?

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ТЕКСТ, ЛЕЖАЩИЙ В ОСНОВЕ ВЕРЫ, ГОЛЕМ ДОЛЖЕН РАБОТАТЬ. У ГОЛЕМА ДОЛЖЕН БЫТЬ ХОЗЯИН.

Козел улегся рядом с големом и принялся жевать жвачку.

— Было совершенно два убийства, — сказала Ангва. — Я уверена, что по крайней мере одно из них было совершенно големом. Ты можешь как-нибудь прояснить ситуацию, а, Дорфл?

— Извини, я не поняла, — перебила Шельма. — Ты говоришь, что… этим истуканом двигают слова? Ну, то есть… он утверждает, что им двигают какие-то слова?

— А почему бы и нет? В словах есть сила. Все это знают, — откликнулась Ангва. — В Анк-Морпорке много големов, больше, чем ты можешь представить. Они сейчас не в моде, но они остались. Големы могут работать под водой, в полной темноте, там, где все вокруг отравлено. Годами. Им не надо отдыхать, их не надо кормить. Они…

— Но это же рабство! — воскликнула Шельма.

— Да что ты! С тем же успехом ты можешь назвать рабыней дверную ручку. Итак, Дорфл, у тебя есть что сказать?

Шельма продолжала смотреть на огромный нож, торчащий из колоды. Сейчас её голову, как и голову голема, тоже наполняли слова — слова типа «длинный», «тяжелый» и «острый».

Дорфл ничего не ответил.

— Как давно ты здесь работаешь, Дорфл?

ВОТ УЖЕ ТРИСТА ДНЕЙ.

— У тебя бывают выходные?

СМЕЕШЬСЯ, ДА? ЗАЧЕМ МНЕ ВЫХОДНЫЕ?

— Я имею в виду, ты все свое время проводишь на бойне?

ИНОГДА Я РАЗНОШУ ТОВАР.

— И встречаешься с другими големами? А теперь слушай меня, Дорфл. Я ЗНАЮ, что вы, големы, каким-то образом поддерживаете контакт. И если кто-то из големов убивает НАСТОЯЩИХ людей, я бы не поставила на вас и разбитой чашки. Очень скоро вы увидите в своих окнах людей с ярко горящими факелами. И огромными молотами. Понимаешь, к чему я клоню?

Голем пожал плечами.

НЕВОЗМОЖНО ОТНЯТЬ ТО, ЧЕГО НЕТ, — написал он.

Ангва вскинула руки.

— Я просто пытаюсь решить проблему цивилизованным способом! — воскликнула она. — К примеру, я могу конфисковать тебя прямо сейчас. По обвинению «ты чинил препятствия следствию, а у меня выдался тяжелый день, и меня наконец все достало». Ты отца Трубчека знаешь?

СТАРЫЙ СВЯЩЕННИК, ЧТО ЖИВЕТ НА МОСТУ.

— И откуда ты его знаешь?

ДОСТАВЛЯЛ ТУДА ТОВАР.

— Его убили. Где был ты во время его убийства?

НА БОЙНЕ.

— Но откуда ты знаешь, когда именно его убили?

Некоторое время Дорфл стоял в сомнении. Следующие слова были написаны очень медленно, как будто переходили на табличку лишь после тщательного обдумывания.

ЭТО НАВЕРНЯКА СЛУЧИЛОСЬ НЕДАВНО, ПОСКОЛЬКУ ВЫ КРАЙНЕ ВОЗБУЖДЕНЫ. А В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДНИХ ТРЕХ ДНЕЙ Я РАБОТАЛ ЗДЕСЬ.

— Все время?

ДА.

— По двадцать четыре часа в сутки?

ДА. ЗДЕСЬ МНОГО ЛЮДЕЙ И ТРОЛЛЕЙ. ОНИ ПОДТВЕРДЯТ. ДНЕМ Я ДОЛЖЕН ЗАБИВАТЬ СКОТ, СВЕЖЕВАТЬ И РАСЧЛЕНЯТЬ ТУШИ, РАСКАЛЫВАТЬ КОСТИ, А НОЧЬЮ Я ДЕЛАЮ СОСИСКИ И ВАРЮ СЕРДЦА, ПЕЧЕНКИ, ПОЧКИ И КИШКИ.

— Это УЖАСНО, — покачала головой Шельма.

ВРОДЕ ТОГО, — быстро начирикал карандаш.

Затем Дорфл медленно повернул голову в сторону Ангвы.

Я ВАМ ЕЩЕ НУЖЕН? — написал он.

— Если потребуешься, мы знаем, где тебя найти.

МНЕ ЖАЛЬ ТОГО СТАРИКА.

— Да-да, конечно. Шельма, пошли отсюда.

Шагая через двор, они чувствовали на своих спинах взгляд голема.

— Он соврал, — сказала Шельма.

— Почему ты так считаешь?

— Ну, у него был такой вид, как будто он врет.

— Ты, наверное, права, — кивнула Ангва. — Но ты сама видела, какого размера эта скотобойня. Он мог отлучиться на некоторое время, а никто бы этого и не заметил. Так что ничего мы доказать не сможем. Думаю, нам стоит, как выражается командор Ваймс, взять этот объект под наблюдение.

— Типа… обследовать тут все и ТАК, и ЭТАК?

— Что-то вроде того, — осторожно откликнулась Ангва.

— Вот уж кого не ожидала увидеть на бойне, так это козла. Ну, то есть козла в качестве домашнего животного, — продолжила Шельма, когда они вышли на затянутую туманом улицу.

— Что? А, ты имеешь в виду йудского козла, — вспомнила Ангва. — Почти на всех бойнях есть такой козел. Только он вовсе не домашнее животное. Думаю, его лучше назвать работником.

— Работником? И какую же работу он выполняет?

— Ха. Спокойненько расхаживает по бойне день-деньской. Это и есть работа. Вот смотри, у тебя полный загон вусмерть перепуганных животных, так? Они топчутся нерешительно, вожака у них нет… а тут ещё какой-то спуск в подозрительное здание, выглядит очень зловеще… и вдруг, эй, да вон же какой-то козел ходит и ничего не боится. Стадо устремляется за ним, а потом вжик, — Ангва провела ребром ладони по горлу, — обратно выходит только козел.

— Кошмар какой.

— Ну, козла понять можно. Он, каким бы козлом ни был, жив-живехонек, — хмыкнула Ангва.

— Откуда ты все это знаешь?

— Наберешься тут всякого, пока в Страже поработаешь.

— Я вижу, мне ещё учиться и учиться, — вздохнула Шельма. — К примеру, я понятия не имела, что с собой всегда нужно носить кусок одеяла.

— Это специальная экипировка, если работаешь с умертвиями.

— Да-да, я слышала о чесноке и вампирах. Также вампиры плохо реагируют на всякие святые вещи. А против вервольфов что срабатывает?

— А? — переспросила Ангва, которая все ещё думала о големе.

— Допустим, на мне надета серебряная кольчуга, я обещала родным, что все время буду её носить. Но чем ещё можно свалить с ног вервольфа?

— К примеру, джином с тоником, — рассеянно пробормотала Ангва.

— Ангва?

— Гм? Да? Что?

— Кто-то сказал мне, что в Страже служит вервольф! Представляешь? Я не могу в это поверить!

Ангва остановилась и уставилась на неё.

— Я думаю, рано или поздно волчья натура себя проявит, — заявила Шельма. — И как только командор Ваймс такое допускает?!

— В Страже действительно служит вервольф, — кивнула Ангва.

— По-моему, это констебль Посети. Есть в нем что-то странное.

У Ангвы отвалилась челюсть.

— Такое впечатление, он всегда голоден, — продолжала Шельма. — И на лице у него все время хищная улыбочка. О да, вервольфа я узнаю с первого взгляда.

— Он и в самом деле выглядит немного голодным, что правда, то правда, — подтвердила Ангва. Что ещё сказать, она не знала.

— Значит, я буду держаться от него подальше!

— Вот и отлично, — пробормотала Ангва.

— Ангва…

— Да?

— А почему ты носишь свой значок на воротничке? И воротничок у тебя какой-то необычный, точь-в-точь ошейник…

— Что? О. Ну… зато значок всегда под рукой. Понимаешь? При любых обстоятельствах.

— Мне тоже стоит обзавестись таким воротничком?

— Вряд ли.

Господин Крюк подпрыгнул.

— Дорфл, чертов глупый чурбан! Никогда не подходи так тихо к человеку, который работает с ножом для резки бекона! Я тебе уже сто раз говорил! И попытайся хоть как-нибудь шуметь, когда идешь, черт тебя побери!

Голем протянул дощечку, на которой было написано:

СЕГОДНЯ Я НЕ СМОГУ РАБОТАТЬ.

— Что такое? К примеру, у ножа для резки бекона нет выходных!

СЕГОДНЯ СВЯТОЙ ДЕНЬ.

Крюк посмотрел в красные глазки голема. Старик Рыбнокост предупреждал о подобном, когда продавал Дорфла. Да-да, так и сказал: «Иногда он будет уходить на несколько часов, потому как у них святой день. Это все из-за слов у них в башках. Если он не заглянет в свой храм, слова перестанут работать, не спрашивай у меня почему. Так что останавливать его бессмысленно».

Этот истукан стоил пятьсот тридцать долларов. Отличная сделка, подумал тогда господин Крюк, — и не ошибся. Голем переставал работать только тогда, когда заканчивалась вся работа. Впрочем, поговаривают, даже в этих случаях големы продолжают трудиться. Ходят всякие истории о том, как некий голем затопил дом только потому, что хозяин ушел, позабыв приказать ему перестать таскать воду из колодца. А другой голем мыл посуду до тех пор, пока блюда не стали похожими на бумажные салфетки. Тупые истуканы. Но очень полезные, если приглядывать за ними.

И все же… все же… почему-то подолгу их никто не держит. Наверное, это из-за внешности. Стоит такая вот двурукая громадина, впитывает в себя твои слова, и в голове у неё что-то варится… но что именно? Големы никогда не жалуются. Вообще не разговаривают.

После этого человек начинает задумываться о том, как бы сбыть с рук этакого работника, и успокаивается только тогда, когда подписывает договор с новым владельцем.

— Что-то много святых дней стало в последнее время, — заметил Крюк.

ИНОГДА БЫВАЕТ МНОГО СВЯТЫХ ДНЕЙ.

Но они НЕ УМЕЮТ отлынивать. Они УМЕЮТ только работать.

— Гм, даже не знаю, справимся ли мы… — задумчиво пробормотал Крюк.

СЕГОДНЯ СВЯТОЙ ДЕНЬ.

— Ну хорошо, хорошо. Завтра можешь взять выходной.

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. СВЯТОЙ ДЕНЬ НАЧИНАЕТСЯ ПОСЛЕ ЗАКАТА.

— Тогда не задерживайся, — наконец сдался Крюк. — А не то я… В общем, не задерживайся, слышишь?

Это была обратная сторона медали. Големов нельзя наказать. Нельзя ничего удержать из ихнего жалованья, потому что они вообще не получают денег. Их невозможно испугать. Рыбнокост рассказывал, как один ткач с Сонного холма приказал голему разбить себе голову и тот мгновенно выполнил приказ.

ДА. Я СЛЫШАЛ.

И какая разница, кем были собравшиеся люди? Фактически анонимность входила в условия задачи. Себя они считали человеками, помогающими ходу истории, двигающими прогресс и приближающими светлое будущее. Они были искренне уверены, что Время Настало. Страна способна пережить нашествие орды дикарей, она как-то справляется с чокнутыми террористами и лазающими по подвалам тайными обществами, но у страны появляются большие проблемы, когда преуспевающие и анонимные граждане садятся за большой круглый стол и обсуждают примерно следующее…

— По меньшей мере, это чистый способ, — сказал один. — Бескровный.

— И это, конечно, пойдет на пользу городу.

Все степенно покивали. Что хорошо для них, то хорошо и для Анк-Морпорка, это даже не обговаривалось.

— И он не умрет?

— Его можно держать в состоянии… недееспособности. Меняешь дозу, и все. Так, во всяком случае, мне сказали.

— Это хорошо. Я бы предпочел, чтобы он был недееспособен, нежели мертв. Витинари способен восстать из могилы, от него можно ждать чего угодно.

— Я слышал, он как-то раз сказал, будто предпочел бы, чтобы его кремировали.

— Только прах нужно будет развеять, гм-м, ПОШИРЕ.

— А как насчет Городской Стражи?

— А что насчет Городской Стражи?

— О.

Лорд Витинари открыл глаза. Болело все. Даже волосы — вопреки всякому здравому смыслу.

Он сосредоточил свой взгляд, и мутная фигура у кровати обрела очертания Сэмюеля Ваймса.

— А, Ваймс… — слабо сказал он.

— Как вы себя чувствуете, сэр?

— Практически мертвым. Кто был тот малый с невероятно кривыми ногами?

— Джимми Пончик, сэр. Некогда владел очень толстой лошадью и был жокеем.

— Значит, лошадь выступала на бегах?

— Так точно, сэр.

— Толстая беговая лошадь? Вряд ли она хоть раз выигрывала скачки.

— Ни разу, сэр, насколько мне известно. Но на невыигрывании скачек Джимми сделал приличные деньги.

— А. Он дал мне молоко и какое-то вонючее лекарство. — Витинари опять сосредоточил взгляд. — Я здорово болел.

— Я тоже так думаю, сэр.

— Забавная фраза. ЗДОРОВО болел. Звучит… смешно, но люди так говорят. Право, довольно забавно.

— Да, сэр.

— Как будто подхватил сильный грипп. Голова толком не соображает.

— Правда, сэр?

Патриций немного поразмыслил. Что-то ещё крутилось на уме.

— Ваймс, а почему он до сих пор пахнет лошадьми? — наконец спросил он.

— Он теперь коновал, сэр, лечит лошадей. Но чертовски хорош. Я слышал, в прошлом месяце он так обработал Хромую Удачу, что она стала выглядеть как молоденькая кобылка. Очень многие на неё поставили.

— Звучит обнадеживающе, правда, Ваймс?

— Не знаю, сэр. Выйдя на стартовую линию, она околела.

— А, я ПОНЯЛ. Ну-ну. Ты никому не доверяешь, правда, Ваймс?

— Спасибо, сэр.

Патриций приподнялся на локте.

— Ваймс, у тебя когда-нибудь ногти на ногах чесались?

— Никогда, сэр.

— Сейчас мне хочется немного почитать. Жизнь продолжается, не так ли?

Ваймс подошел к окну. На перилах балкона, уставившись в сгущающийся туман, сидела некая кошмарная фигура.

— Констебль Водослей, все спокойно?

— Так тофно, фэр, — ответило чудовище.

— Я закрою окно. Туман лезет в комнату.

— Фы прафы, фэр.

Ваймс захлопнул окно, отрезав у тумана пару щупалец, которые, впрочем, тут же растаяли в воздухе.

— Это ещё кто такой? — спросил лорд Витинари.

— Горгулья констебль Водослей, сэр. Бесполезен на парадах и абсолютно бесполезен при патрулировании улиц, но когда нужно долго просидеть на одном месте, сэр, тягаться с ним не может никто. Он чемпион мира по сидению на одном месте. Абсолютный победитель в стометровых посиделках. Однажды целых трое суток торчал на крыше под проливным дождем, пока мы ловили знаменитого Пырялу из Паркового переулка. Мимо него и муха не пролетит. Капрал Буравчикссон патрулирует коридор, а констебль Золтплемянникссон патрулирует этаж под нами, констебли Кремень и Морена засели в двух соседних комнатах, но сержант Детрит постоянно проверяет их, и если кто заснет, то получит такого пинка в задницу… В общем, вы об этом и сами узнаете, сэр, потому что бедняга влетит сюда сквозь стену.

— Хорошая работа, Ваймс. Но, может, мне показалось — или все мои охранники действительно нелюди? Такое впечатление, это либо гномы, либо тролли.

— Я решил, что так будет безопаснее всего, сэр.

— Похоже, ты все предусмотрел, командор.

— Надеюсь, сэр.

— Спасибо, Ваймс. — Витинари сел на кровати и взял со столика кипу бумаг. — Не смею больше тебя задерживать.

Ваймс открыл рот.

— Что-нибудь ещё, командор? — вскинул глаза Витинари.

— Ну… Кажется, нет, сэр. Думаю, я пойду, сэр.

— Если не возражаешь. И наверное, в моем кабинете тоже скопилось много бумаг, буду очень признателен, если ты пошлешь за ними кого-нибудь.

Ваймс хлопнул дверью — несколько сильнее, чем нужно было. О боги, насколько же это выводит его из себя, все выводит: как Витинари включает и выключает его, словно какой-нибудь рубильник, а благодарности — будто от крокодила. Патриций всецело полагался на Ваймса, ЗНАЯ, что Ваймс все равно будет делать свое дело. Ну, хорошо, в один прекрасный день Ваймс устроит ему… устроит…

…Да ничего он не устроит, а будет как проклятый делать свое дело, потому что больше ничего не умеет. Но понимание этого только ухудшало положение вещей.

Туман стал ещё гуще и обрел желтый цвет. Ваймс кивнул охранникам у двери и выглянул в клубящийся, обволакивающий туман.

Отсюда до штаб-квартиры в Псевдополис-Ярде почти прямая дорога. Из-за тумана вечер в городе наступил раньше. На улицах почти никого не было, все горожане сидели по домам, плотно закрыв окна, чтобы в комнаты не пробрались сырые клочья тумана, которые, казалось, проникали повсюду.

Да… пустые улицы, холодная ночь, сырость в воздухе…

Чтобы довести эту ночь до совершенства, не хватало лишь одного. Он отослал карету домой и повернулся к одному из стражников.

— Э-э, констебль Везунчик, если не ошибаюсь?

— Так точно, сэр Сэмюель.

— Какой у тебя размер обуви?

Везунчик явно запаниковал.

— А что, сэр?

— Это простой вопрос, констебль! Отвечай своему командиру!

— Семь с половиной, сэр.

— От старины Каблуччи с улицы Новых Сапожников? Дешевые?

— Так точно, сэр!

— Я не могу допустить, чтобы мои люди стояли ночь на посту в обуви на картонной подошве! — воскликнул Ваймс, улыбаясь до ушей. — Немедленно снимай башмаки, констебль. И бери мои. Они слегка испачканы в драконьем… — ну, что там драконы делают, — но они будут тебе как раз. И не стой как чурбан, с открытым ртом. Давай сюда свои башмаки и надевай мои. У меня таких полным-полно.

Констебль с испуганным изумлением наблюдал, как Ваймс надел дешевые башмаки, выпрямился и несколько раз с закрытыми глазами притопнул.

— Ага, — ухмыльнулся он. — Я стою прямо перед дворцом, правильно?

— Э… да, сэр. Вы только что из него вышли, сэр. Это вон то здоровенное здание.

— Ну да, — весело ответил Ваймс. — Но я бы понял это, даже если бы ниоткуда не выходил!

— Э…

— Мостовая, — пояснил Ваймс. — Булыжники. Они нестандартного размера и немного вогнуты в центре. Ты не заметил? Ноги, парень! Вот чем надо учиться думать!

И, повернувшись, он счастливой походкой удалился в туман, прочь от ошарашенного констебля.

Его лордство граф Анкский капрал Шнобби Шноббс толкнул дверь штаб-квартиры Городской Стражи и, пошатываясь, перевалился через порог.

Сержант Колон оторвал взгляд от стола и ахнул.

— Шнобби, с тобой все в порядке? — воскликнул он, оббегая стол, чтобы поддержать падающее тело.

— Это ужасно, Фред. Ужасно!

— Садись на стул. Ты такой бледный.

— Меня одворянили, Фред! — простонал Шнобби.

— Не может быть! Ты видел, кто это сделал?

Шнобби, не пускаясь в дальнейшие объяснения, протянул Колону свиток, который ему всучил Дракон, Король Гербов, и откинулся на спинку стула. Из-за уха он вытянул длинную и тонкую самокрутку и трясущимися руками прикурил её.

— Не знаю, что и делать, — сказал он. — Сидишь тише травы, ниже воды, не высовываешься, не создаешь проблем… А потом вот ТАКОЕ.

Колон медленно читал свиток, губы его шевелились, проговаривая особо трудные слова типа «и» и «это».

— Шнобби, ты сам-то читал, что тут написано? Тут говорится, что ты теперь настоящий лорд!

— Старик сказал, они ещё раз все перепроверят, но он думает, что и так все ясно. Кольцо и так далее… Фред, что мне теперь ДЕЛАТЬ?!

— Сидеть сплошь в дурностае и есть с фарфора. Как правило все лорды этим занимаются.

— В том-то и дело, Фред. У меня нет особняка. Нет земель. Нет денег. Ни медяка!

— Что, совсем ничего?

— Ни гроша, Фред.

— Я думал, у всех шишек имеется сундук-другой с деньгами.

— Ну а у меня шишка от сундука! Я недавно свой сундук проверял, он абсолютно пуст, а крышка его как упадет… Фред, я ничегошеньки о лордстве не знаю! Я не хочу носить элегантную одежду, танцевать на охотах, охотиться на балах и все такое!

Сержант Колон опустился на стул рядом с ним.

— А ты что, ничего не подозревал? Что кто-то из твоего семейства кого-то там… гм, того самого? Или наоборот?

— Э-э… мой двоюродный братец Винсент вторгся как-то в дом герцогини Щеботанской с неприличными намерениями…

— Что, к самой герцогине?

— Нет, к её служанке.

— Наверное, это не считается. А кто-нибудь ещё об этом знает?

— Ну, ОНА знает, она потом пошла и все рассказала…

— Я имею в виду о том, что ты граф.

— Только господин Ваймс.

— Ну, тогда все значительно упрощается, — возвращая свиток, пожал плечами сержант Колон. — Просто держи рот на замке, и все. Тогда тебе не придется ходить в штанах сплошь из золота и охотиться на всяких балах, кем бы эти твари ни были. Ты сиди, я тебе сейчас чайку заварю. Мы все придумаем, ты не волнуйся.

— Спасибо, Фред.

— Ну, мы же благородные люди, а, ваше лордство? — улыбнулся Колон.

— Слушай, Фред, пожалуйста, не надо… — слабо ответил Шнобби.

Дверь в штаб-квартиру распахнулась.

Огромным клубом влетел туман. В его сердцевине светились два красных глаза. Когда же туман рассеялся, проступила фигура голема.

— Ум, — громко сглотнул Колон.

Голем протянул ему грифельную доску:

Я ПРИШЕЛ К ВАМ.

— Да. Да. Да. Я, э… да, я понял, — поспешно ответил Колон.

Голем перевернул дощечку. На другой стороне было написано:

Я ПРИЗНАЮСЬ В УБИЙСТВЕ. ЭТО Я УБИЛ СТАРОГО СВЯЩЕННИКА. ПРЕСТУПЛЕНИЕ РАСКРЫТО.

Колон, как только у него перестали дрожать губы, обошел стол, кажущийся теперь таким хрупким, и принялся рыться в бумажках.

— Ты следи за ним, Шнобби, — шепнул он. — Смотри, чтобы этот тип не убежал.

— А с чего бы ему убегать? — спросил Шнобби. Наконец сержант Колон нашел относительно чистый лист бумаги.

— Так-так-так, думаю, нет, не так… Лучше я сам. Как тебя зовут?

ДОРФЛ, — написал голем.

Ко времени, когда он дошел до Бронзового моста (округлый булыжник среднего размера называемый «кошачьей головкой»; многих булыжников не хватало), Ваймс вдруг задумался, а правильно ли он поступил.

Осенние туманы всегда были густыми, но такого ещё ни разу не выпадало. Гробовой покров заглушал звуки города и превращал диск садящегося солнца в тусклый шар.

Ваймс шёл вдоль парапета моста. Неожиданно из тумана выплыла коренастая поблескивающая фигура. То был один из деревянных гиппопотамов, какой-то далекий предок Родерика или Кейта. На каждой стороне моста стояло по четыре таких зверюги, и все они смотрели в сторону моря.

Ваймс проходил мимо них тысячу раз. Они были его старыми друзьями. Холодными ночами он часто прятался за ними, когда надо было перевести дух и укрыться от проблем.

Да, все это было… Совсем недавно, даже не верится. Народу в Страже было всего ничего, и все они старались не искать себе проблем. А потом появился Моркоу, и узкий круг их жизней вдруг разорвался, и сейчас Городская Стража насчитывала почти тридцать человек (конечно, включая троллей, гномов и т. п.). Они уже не стараются держаться от проблем подальше — наоборот, они сами ищут неприятности, и они их находят. Забавно. Как недавно подметил Витинари в своей обычной циничной манере, — чем больше у тебя стражников, тем больше преступлений совершается. Но теперь Стража и в самом деле патрулировала городские улицы. Да, в искусстве надрать задницу не все были способны сравниться с Детритом, но, по крайней мере, сейчас большинство стражников могли наподдать как следует.

Ваймс зажег спичку об копытце бегемота и, прикрывшись ладонью от ветра, прикурил сигару.

И вот эти убийства… Если бы Стража наплевала на них, все бы тоже наплевали. Ничего ведь не своровано. «Наверное, не своровано», — тут же поправил он себя. У сворованных вещей есть один дурацкий недостаток: на месте преступления их не обнаружишь. Вряд ли покойные гонялись за чужими женами. Они были настолько древними стариками, что, должно быть, даже не помнили, как это делается. Один проводил все свое время со старыми религиозными книгами, а другой, о боги, был экспертом по гномьей наступательной выпечке.

Можно сказать, они вели тихое, невинное существование.

Но Ваймс был стражником и знал: полностью невинных людей не существует. Вот если ты заляжешь где-нибудь в подвале, то да, возможно, ты и проживешь день-другой, не совершив никакого преступления. Хотя и в этом случае тебя можно будет обвинить в тунеядстве.

Так или иначе, Ангва, похоже, с рвением взялась за это дело. Видимо, приняла на свой счет. Она всегда вставала на защиту слабых.

Так же поступал Ваймс. Так надо поступать. Не потому что они богатые и знатные, — никакие они не богатые, и тем более не знатные. На стороне слабых надо быть, потому что они слабые.

В этом городе все следят друг за другом. Для этого и были созданы Гильдии. Люди группировались против других людей. Гильдии следят за тобой с пеленок до могилы или, как в случае с убийцами, до твоей преждевременной смерти. Гильдии даже придерживаются какого-то закона, по меньшей мере делают вид, что придерживаются. Нелицензированное воровство наказывалось смертью после первого же прецедента. За этим следила Гильдия Воров.[161] Подобное положение дел казалось невозможным, но все было именно так.

Система работала как отлаженный механизм. И все было отлично, ну разве что изредка в её шестеренки попадали случайные люди.

Сырой булыжник под подошвами действовал успокаивающе.

«Проклятье, — подумал Ваймс, — как же я скучал по всему этому…»

Раньше он в одиночку патрулировал улицы. Три часа ночи, он, Сэмюель Ваймс, идёт по блестящей от влаги мостовой — и кажется, в его жизни вдруг появляется какой-то смысл…

Неожиданно он остановился.

Мир вокруг него внезапно наполнился страхом, особым страхом, не имеющим никакого отношения к острым клыкам или привидениям, но от которого все знакомое вдруг становилось незнакомым.

Что-то было очень неправильно. Что-то фундаментальное. …

У него ушло несколько долгих секунд, чтобы понять, что именно заметило его подсознание. На парапете стояли пять статуй.

Но их должно быть только четыре…

Ваймс медленно повернулся и подошел к последней статуе. Это был бегемот, все нормально.

Следующая… На ней красовалась надпись. Ничего сверхъестественного, нацарапано было что-то типа: «Пацелуй миня суда».

До третьей статуи было не так уж очень далеко, и когда он ВЗГЛЯНУЛ на неё…

Две красные точки света загорелись в тумане.

Что-то темное и тяжелое спрыгнуло вниз, швырнуло его на булыжник и исчезло в темноте.

Ваймс тут же вскочил на ноги, тряхнул головой и побежал следом. Все мысли разом испарились. Древнейший инстинкт зверей и стражников: преследуй все, что убегает.

Он бежал и автоматически шарил по карманам в поисках свистка, чтобы привлечь внимание других стражников, но командоры Стражи не носят свистков. Командоры Стражи должны справляться собственными силами.

Тем временем капитан Моркоу, занявший место в кабинете Ваймса, тупо изучал некий клочок бумаги.

«Римонт вадасточных труб, Псевдополис-Ярд. Новая вадасточная трубба, гнутая в 35 град., четыре праваугольных закрипления, работа и привидение всево в парядок. Итаво: $16.35».

На столе лежала ещё целая куча подобных бумажек, включая счет за голубей для констебля Водослея. Он знал, что сержант Колон возражал против выдачи заработной платы голубями, но констебль Водослей был горгульей, а горгульи ничего не понимали в деньгах. Зато знали толк в голубях, поскольку ими питались.

И все равно порядка стало больше. Когда Моркоу пришел сюда, все денежные фонды Стражи хранились на полке в жестянке с этикеткой «Полироль Рукисилы. Штоб Когорты Твои Всигда Блестели!». И если требовались деньги на мелкие расходы, достаточно было найти Шнобби и заставить его вернуть то, что он спер из банки.

Потом ещё было письмо из Паркового переулка — там жили самые богатые люди города:

«Уважаемый командор Ваймс,

Ночной патруль на нашей улице аказался укомплектованным одними гномами. Я ничево не имею против гномов в их истественной среде абитания, по крайней мере они не тролли, но про них всякое рассказывают, а у меня две дочки. Таким образом я требую, штобы в сложившейся ситуации были немедленно предприняты меры, иначе мне придется обсудить этот вопрос с лордом Витинари, каковой является моим личным другом.

Искренне ваш покорный слуга, Джошуа Г. Коттераль».

И это работа для настоящего стражника? Моркоу покачал головой. Похоже, командор Ваймс пытался что-то донести до него… Были и ещё письма. Координатор Комитета «Гномы на высоте» требовал, чтобы гномам, служащим в Страже, разрешали носить топоры вместо традиционных мечей и чтобы их посылали расследовать только те преступления, в которых замешаны представители видов более высокого роста. Гильдия Воров жаловалась на то, что командор Ваймс во всеуслышанье заявил, будто бы большая часть краж в городе совершается ворами. Надо было обладать мудростью царя Изиадану, чтобы разобраться со всем этим, а ведь тут скопились только СЕГОДНЯШНИЕ письма.

Он взял следующую бумажку и прочел: «Перевод текста, найденного во рту отца Трубчека. Что за ерунда? СВ».

Моркоу старательно прочел перевод.

— Во рту? Кто-то пытался ВЛОЖИТЬ слова ему в рот? — спросил Моркоу у пустой комнаты.

Он дрожал, но не от страха. В кабинете Ваймса всегда было холодно. Ваймс был человеком улиц. Туман клубился за открытым окном, в тусклых солнечных лучах его струйки напоминали тонкие, длинные пальцы.

Следующей бумагой оказалась копия иконографии, сделанной Шельмой. Моркоу уставился на две расплывшиеся красные точки.

— Капитан Моркоу?

Он чуть повернул голову, продолжая изучать рисунок.

— Да, Фред?

— У нас есть убийца! Мы его взяли!

— Он голем?

— Но откуда ты знаешь?

«Настойка ночи замутила бульон дня».

Лорд Витинари ещё раз прочел предложение и решил, что в общем и целом оно вышло неплохим. Особенно ему понравилось слово «настойка». Настойка. Настойка. Оно было отличительным словом и приятно противопоставлялось простому слову «бульон». Бульон дня. Да. В котором ещё плавали крошки печенья после пятичасового чаепития.

Патриций чувствовал, что голова его слегка кружится. В нормальном состоянии он бы никогда не придумал подобную фразу.

В тумане за окном он разглядел скрюченную фигуру констебля Водослея.

Горгулья, стало быть? А он-то гадал, зачем Страже вдруг понадобились пять голубей в неделю, расходы на которых почему-то вычитались из общей суммы окладов. Горгулья, каменный страж крыш, теперь работала на Стражу. Наверняка идея капитана Моркоу.

Осторожно поднявшись с кровати, лорд Витинари захлопнул ставни, после чего медленно подошел к письменному столу, достал из ящика свой дневник, перелистал страницы и открыл бутылек с чернилами.

Итак, на чем он остановился?

«Глава восьмая, — прочел он. Буквы перед глазами расплывались. — Человек Вправе».

Ах да…

«Что касаемо Истины, — начал писать он, — она Должна Быть таковой, каковой её Диктуют Обстоятельства, однако В Праве Человека Знать её и Быть в Курсе Происходящего…»

Он задумался, как бы половчее ввернуть в трактат крайне удачное словосочетание «бульон дня». Или хотя бы «настойку ночи».

Перо скрипело по бумаге.

На полу лежал оставленный без внимания поднос с питательной кашей, по поводу которой он, патриций, когда ему станет лучше, ещё скажет пару ласковых слов повару. Кашу опробовали на трех пробовальщиках, включая сержанта Детрита, которого вряд ли можно было отравить каким-либо ядом, предназначенным для человека. Даже яды, предназначенные для троллей, на него не действовали. Или действовали. Одно из двух.

Дверь была заперта. Периодически до патриция доносились успокаивающие скрипы, издаваемые Детритом, который в очередной раз обходил территорию. За окном туман конденсировался на констебле Водослее.

Витинари обмакнул перо в чернила и начал новую страницу. Довольно часто он сверялся с дневником в кожаном переплете, аккуратно облизывая пальцы, перед тем как перевернуть страницу.

Щупальца тумана все же просачивались сквозь оконные щели и пытались ползти по стенам, но против свечей они были бессильны.

Ваймс мчался сквозь туман, преследуя убегающую фигуру. Вскоре икры заболели, а левое колено начало предупреждающе ныть, но Ваймс не отставал. Впрочем, всякий раз, когда он уже вот-вот готов был наброситься на беглеца, на его пути оказывался какой-нибудь чертов пешеход или из-за угла выскакивала телега.[162]

Подошвы услужливо подсказали, что Ваймс пробежал по Брод-авеню и свернул на Ничегоподобную улицу (маленькие квадратные плитки). Здесь туман, пойманный в ловушку между парковыми деревьями, был ещё гуще.

Ваймс торжествовал. «Парень, ты упустил возможность свернуть в Тени! Впереди только Анкский мост, а там стражники…»

Однако подошвы сообщили ему кое-что ещё. «Мокрые листья, — сказали они, — это Ничегоподобная улица осенью. Маленькая квадратная плитка, усеянная скользкими, мокрыми, предательскими листьями».

Но предупреждение запоздало.

Ваймс улетел головой в канаву, здорово стукнувшись подбородком, снова вскочил, опять упал, с удивлением наблюдая вращающуюся вокруг вселенную, поднялся, сделал несколько шагов в неизвестном направлении, упал ещё раз и наконец решил принять мир таким, каков он есть.

Сложив на груди тяжелые руки, Дорфл спокойно стоял прямо посреди комнаты. Перед големом был установлен арбалет, принадлежащий сержанту Детриту и переделанный из какого-то осадного орудия. Арбалет был заряжен шестифутовой железной стрелой. Шнобби, удобно устроившись на стуле, держал палец на спусковом крючке.

— Шнобби, оставь эту штуковину в покое! Из неё нельзя здесь стрелять! — крикнул Моркоу. — Нам придется ремонтировать несколько кварталов!

— Мы выбили из него признание, — сообщил сержант, возбужденно прыгая вокруг Моркоу. — Он все отрицал, но мы добились-таки признания! И у нас есть ещё нераскрытые преступления — может, это тоже он?

Дорфл протянул дощечку.

Я ВИНОВЕН.

Что-то выпало из его ладони.

Что-то короткое и белое. Похожее на половинку спички. Моркоу быстро наклонился и подобрал странный предмет. Потом взял список Колона. Он был довольно длинным и содержал все нераскрытые преступления, зарегистрированные в городе за последнюю пару месяцев.

— Он что, во всем этом сознался?

— Пока нет, — сказал Шнобби. — Но только пока.

— Мы ещё не все зачитали, — встрял Колон.

ЭТО ВСЕ Я, — написал Дорфл.

— Ого, — удивился Колон. — Господин Ваймс будет очень нами доволен.

Моркоу подошел к голему, глаза которого светились как тусклые оранжевые огоньки.

— Это ты убил отца Трубчека? — спросил он.

ДА.

— Видишь? — воскликнул сержант Колон. — Я же говорил!

— А почему ты это сделал? — продолжил допрос Моркоу.

Ответа не последовало.

— И господина Хопкинсона из Музея гномьего хлеба тоже ты убил?

ДА.

— Забил железным ломом? — уточнил Моркоу.

ДА.

— Постой-ка, — изумился Колон. — По-моему, ты говорил, что его…

— Отставить, Фред, — перебил Моркоу. — Дорфл, а почему ты убил их?

Нет ответа.

— Что, обязательно должна быть причина? Мой папаша всегда говорил: големам доверять нельзя, — сказал Колон. — Черт их знает, что у них в башках варится. Так и говорил.

— Они когда-нибудь кого-нибудь убивали? — спросил Моркоу.

— По желанию, не по желанию… Даже думать об этом не хочется, — путано откликнулся Колон. — Папаша рассказывал, однажды он работал с одним големом, так вот, этот самый голем все время на него пялился. Просто жуть: повернешься, а он стоит и таращится…

Дорфл упорно смотрел в стену перед собой.

— И тишина!.. — внес свою лепту Шнобби.

Моркоу подтянул к себе стул, уселся на него верхом, лицом к Дорфлу, и принялся крутить между пальцами сломанную спичку.

— Я знаю, что ты не убивал господина Хопкинсона, и вряд ли ты убил отца Трубчека, — наконец произнес он. — Думаю, ты нашел его, когда он уже умирал. По-моему, ты хотел спасти его, Дорфл. И уверен, что смогу доказать это, когда прочту шхему у тебя в голове…

Яркий свет, вырвавшийся из глаз голема, заполнил всю комнату. Глиняный истукан, подняв кулаки, шагнул вперед.

Шнобби выстрелил из арбалета.

Дорфл с легкостью поймал стрелу. Раздался пронзительный скрип железа, и стрела превратилась в подобие лома, обвившегося вокруг кулака Дорфла.

Но Моркоу уже стоял позади голема, открывая его голову. Пока голем поворачивался, занося свое оружие, огонь в его глазах потух.

— Так, посмотрим, посмотрим… — сказал Моркоу, вытаскивая пожелтевший свиток.

В самом конце Ничегоподобной улицы стояла виселица, на которой некогда вешали преступников — по крайней мере, тех людей, что были признаны преступниками. И некоторые из них, степенно вращаясь, подолгу висели на ней, являя собой яркий пример свершившегося правосудия и полуразложившейся анатомии.

Бывало, родители приводили сюда детишек для наглядной демонстрации той судьбы, что ожидает лиходеев, душегубов и всех тех, кто оказался в неправильное время в неправильном месте. Детишки, увидев отвратительные, висящие на цепях останки и выслушав строгое внушение, тут же (напомним, дело происходило в Анк-Морпорке) с воплями: «Ух ты! Вот клево!» — бежали покачаться на трупах.

Чуть позже город изобрел более тихие и действенные способы устранения тех, чьи запросы входили в противоречие с законами, но и по сей день традиции ради на виселице висела довольно-таки реалистичная деревянная кукла. Периодически вороны, те, что поглупее, садились на манекен, вознамерившись выклевать ему глаза, и улетали с изрядно укороченными клювами.

Ваймс, тяжело дыша, подковылял к виселице.

Тот, за кем он гнался, мог скрываться где угодно. Тем более что туман наконец возобладал над скупым светом садящегося солнца.

Рядом с поскрипывающей виселицей Ваймс остановился.

Было много споров по поводу «Какая польза от публичной демонстрации, если виселица не издает зловещих скрипов?», но потом все пришли к мнению, что виселица должна скрипеть. В более доходные времена город платил какому-нибудь старику, чтобы тот дергал за специальную веревочку, однако недавно в виселицу встроили часовой механизм, который надо было всего-навсего раз в месяц заводить.

На псевдотрупе туман оседал и срывался на мостовую большими каплями.

— Снести бы её, от греха подальше, — пробормотал Ваймс, повернулся и побрел обратно сквозь желтоватую пелену.

После минуты бесцельных блужданий он на что-то наткнулся.

Это была деревянная кукла, торчащая из сточной канавы.

Когда Ваймс вновь подбежал к виселице, то обнаружил на ней лишь раскачивающуюся и тихонько позвякивающую пустую цепь.

Сержант Колон постучал по груди голема. Ответом был громкий пустой гул.

— Как цветочный горшок, — заметил Шнобби. — И как только они ходят? Горшки горшками… Они ведь должны все время трескаться.

— А ещё они полные тупицы, — добавил Колон. — Я слышал, был один голем в Щеботане, которому велели прокопать траншею, а потом забыли о нем и вспомнили, только когда траншея была полным-полна воды, потому что он прокопал её до самой реки…

Моркоу развернул свиток и положил его на стол рядом с бумажкой, которую нашли во рту отца Трубчека.

— Он сейчас мертв, да? — спросил сержант Колон.

— Скажем так, он полностью безвреден, — ответил Моркоу, сравнивая две бумаги, лежащие перед ним.

— Отлично. У меня где-то был молот, я сейчас сгоняю за ним и…

— Нет, — отрубил Моркоу.

— Но ты же сам видел, он чокнутый!

— Вряд ли он бы ударил меня. Скорее, он хотел нас напугать.

— И у него это получилось!

— Посмотри-ка сюда, Фред.

Сержант Колон опустил глаза.

— Какая-то заграничная писанина, — с презрением фыркнул он, всем своим видом давая понять, что на свете нет ничего лучше старой доброй домашней писанины, от которой к тому же ещё и чесночком попахивает.

— Ты ничего не замечаешь?

— Ну… бумажки похожи, — пожал плечами сержант Колон.

— Этот пожелтевший свиток я достал из головы Дорфла. А эта бумажка торчала во рту отца Трубчека, — сказал Моркоу. — Совпадают буква в букву.

— Ну и?

— Я считаю, эти слова написал Дорфл. Написал и вложил в рот старого Трубчека, после того как бедняга умер, — медленно промолвил Моркоу, продолжая сравнивать бумаги.

— Аргх! Фу! — выразил свое мнение Шнобби. — Мерзость какая, просто отвратительно…

— Ты не понимаешь, — возразил Моркоу. — Я хотел сказать, что он написал их, потому что знал только эти слова, он пытался помочь…

— Помочь чем?

— Ну… это как искусственное дыхание, — пояснил Моркоу. — Что-то вроде первой помощи пострадавшему. Уж ты-то должен знать, Шнобби. Ты посещал со мной семинар по оказанию первой помощи.

— Ты сказал, что там дают бесплатную чашку чая и пирожное, вот я и пошел, — хмуро откликнулся Шнобби. — Кроме того, как только до меня дошла очередь, у того, кто изображал жертву, возникли какие-то срочные дела, и он убежал.

— Это все равно что попытаться спасти умирающему жизнь, — продолжал Моркоу. — Мы хотим, чтобы люди дышали, и вдыхаем в них воздух…

Все они разом повернулись и посмотрели на голема.

— Но големы ведь не дышат, — напомнил Колон.

— Вот именно, — кивнул Моркоу. — Големы знают только одну вещь, дарующую жизнь. Слова, вложенные в голову.

Все опять повернулись и посмотрели на две лежащие рядом бумажки.

Ещё раз повернулись и посмотрели на статую, что некогда была Дорфлом.

— Здесь становится холодно, — задрожал Шнобби. — Я определенно чувствую некую АУРУ! Нечто распространяется по комнате! Как будто кто-то…

— Что здесь происходит? — спросил Ваймс, стряхивая брызги со своего камзола.

— …Открыл дверь, — закончил Шнобби.

Десятью минутами позже.

У сержанта Колона и Шнобби, к всеобщему облегчению, закончилось дежурство. В частности, Колон наотрез отказывался понимать, зачем нужно проводить расследование, если есть признание. Это выходило за рамки его знаний и опыта. Получаешь признание, и на этом все. Нельзя же НЕ ВЕРИТЬ людям. Людям можно не верить, только когда они говорят, что невиновны. И только виновным стоит доверять. Все остальное — это подкоп под самые основы Стражи.

— Белая глина, — сказал Моркоу. — Мы нашли белую глину. Практически необожженную. А Дорфл сделан из темной терракоты, твердой как камень.

— Последнее, что видел старый священник, был голем, — напомнил Ваймс.

— И это был Дорфл, тут я не сомневаюсь ни секунды, — кивнул Моркоу. — Однако это вовсе не значит, что Дорфл и есть убийца. Я думаю, он появился, когда священник уже умирал, вот и все.

— Да? И с чего ты это взял?

— Я… не совсем уверен. Но я частенько встречал Дорфла. Он и мухи не обидит.

— Моркоу, он работает на бойне!

— И по-моему, это неподходящее место для таких, как он, сэр, — сказал Моркоу. — Также я проверил все доступные записи и не нашел ни одного упоминания о том, чтобы големы нападали на людей. Или совершали какое-либо преступление.

— Да ладно, — махнул рукой Ваймс. — Всем ведь известно, что… — Он запнулся. Да, командор Ваймс был циничным человеком, но с тем же самым цинизмом он относился и к собственным суждениям. — Что значит «ни одного»?

— О, люди любят рассказывать всякие истории о том, будто бы знают кого-то, у кого есть друг, дедушка которого слышал, как какой-то там голем кого-то убил. Но в этом нет ни капли правды. Големы не могут причинить вред человеку. Так записано в их шхемах.

— По крайней мере, я знаю одно: лично у меня от этих истуканов мурашки по спине бегут, — сказал Ваймс.

— И не только у вас, сэр.

— Но ты наверняка слышал множество историй о тупости големов, о том, как они сделали тысячу чайников или выкопали канаву длиной в пять миль, — не отступал Ваймс.

— Да, но, по-моему, тут нет ничего преступного, сэр. Самый обычный тихий бунт.

— Как это?

— Тупое повиновение приказам, сэр. Понимаете… кто-то орет голему: «А ну, иди и делай чайники!» И голем отправляется делать чайники. Его же нельзя обвинить в том, что он не подчинился? Зато никто не сказал ему, сколько именно чайников нужно сделать. Все считают, что големы — тупые истуканы, вот они и не думают.

— То есть они бунтуют, подчиняясь?

— Это просто предположение, сэр. Однако оно более или менее объясняет их странное поведение.

Автоматически стражники повернулись и посмотрели на молчаливую фигуру голема.

— Он слышит, что мы говорим? — спросил Ваймс.

— Вряд ли, сэр.

— А что насчет этой бумажки со словами, которую обнаружили во рту священника?

— Э-э… я считаю, сэр, что ОНИ считают, будто бы между мертвым человеком и живым нет никакой разницы. Просто мертвый человек где-то потерял свои шхемы. Я думаю, они не понимают, чем и как живут люди.

— Признаюсь честно, капитан, я этого тоже не понимаю.

Ваймс уставился в потухшие глаза голема. Верхушка головы Дорфла все ещё была открыта, поэтому сквозь глазницы просачивался свет. Патрулируя улицы, Ваймс навидался всяких кошмаров, но этот замерший голем наводил на него дрожь. Казалось, вот сейчас глаза его загорятся, голем выпрямится во весь свой рост, шагнет вперед и вскинет вверх кулаки, больше похожие на молоты… И дело было вовсе не в разыгравшемся воображении. Эти истуканы источали немую угрозу. Поджидали удобного момента.

«Вот почему мы их так ненавидим, — подумал он. — Эти пустые глаза, наблюдающие за нами, эти огромные лица, поворачивающиеся нам вслед, — как будто големы все берут на заметку, запоминают имена. Поэтому, услышав, что в Щеботане или ещё где-либо какой-то голем разбил чью-то голову, ты веришь этому сразу и безоговорочно».

И тут же внутренний голос, голос, который просыпался только по ночам или, как в прежние времена, где-то на полпути ко дну бутылки, с готовностью подхватил: «А если вспомнить о том, как мы их используем? Может, мы боимся, потому что заслуживаем кары?»

«Нет… за этими глазами ничего нет. Только глина и волшебные слова».

Ваймс пожал плечами.

— Я не далее как сегодня вечером гонялся за големом, — сказал он. — Он стоял на Бронзовом мосту. Проклятый голем… Слушай, у нас есть признание и иконография, снятая с глаза священника. Если ты не можешь противопоставить этому нечто более веское, чем… чем свои выводы и ощущения, мы его…

— …Мы его что, сэр? — уточнил Моркоу. — Мы НЕ МОЖЕМ с ним ничего сделать. Он и так мертв.

— Обездвижен, ты хочешь сказать?

— Да, сэр. Можно изложить и так.

— Но если не Дорфл убил стариков, то кто?

— Не знаю, сэр. Однако мне кажется, что Дорфл это знает. Возможно, он видел убийцу.

— А могли ему приказать подставиться вместо убийцы?

— Могли, сэр. Или он сам решил кого-то выгородить.

— Кажется, кто-то только что утверждал, будто бы големы действуют исключительно по чьему-либо приказу. Кстати, куда подевалась Ангва?

— Она сказала, ей надо кое-что проверить, сэр, — отрапортовал Моркоу. — И ещё, сэр… Вот это он держал в руке. Странно, не правда ли?

Моркоу протянул командору то, что уронил голем.

— Половинка спички?

— Големы не курят и не пользуются огнем, сэр. Зачем бы ему носить с собой спички?

— О! — саркастически воскликнул Ваймс. — Да это же Улика с большой буквы!

След Дорфла яркой линией выделялся на улице. Богатые запахи скотобойни наполняли ноздри Ангвы.

Маршрут шёл зигзагами, но в нем наблюдалась некая тенденция. Как будто голем положил на город линейку, а далее сворачивал в первую же попавшуюся улицу, ведущую в нужном направлении.

Наконец Ангва очутилась в небольшом тупичке, в конце которого располагались ворота какого-то склада. Она принюхалась. Тут смешался целый сонм ароматов. Тесто. Краска. Жир. Сосновая смола. Резкие, сильные, свежие запахи. Она снова принюхалась. Ткань? Шерсть?

Много запутанных следов в грязи. Огромных следов.

Та часть Ангвы, которая всегда ходила на двух ногах, быстро определила, что следы, уводящие в обратном направлении, накладываются на следы, приведшие в тупичок. Ангва тщательно обнюхала все вокруг. Здесь побывали около двенадцати существ, каждое из которых принесло с собой запах определенного производства. И все эти существа спускались по лестнице в некий подвал. А потом поднимались по ней же обратно.

Ангва тоже спустилась по ступенькам, но там столкнулась с непреодолимым препятствием.

Дверь.

Когтями дверную ручку не повернешь.

Она засеменила наверх. Никого поблизости не было. Только туман повис между домами.

Она сосредоточилась и ИЗМЕНИЛАСЬ, после чего, прислонившись к стене, выждала, пока мир перестанет вращаться, и отворила дверь.

Это был большой подвал. Даже острое зрение вервольфа тут не спасло бы.

Ей пришлось остаться в человеческом обличье. Будучи человеком, она лучше соображала. Отвлекала только одна мысль, упорно долбящая в мозг: она, Ангва, сейчас абсолютно голая. А любой, обнаруживший у себя в подвале голую женщину, задаст ей соответствующий вопрос. Типа: «Не изволите ли?» Или вообще спрашивать не будет. С подобной ситуацией Ангва без труда справилась бы, но она предпочитала не рисковать. Потом очень тяжело объяснять, каким образом она умудрилась столь зверски искусать насильника.

Значит, время терять нельзя.

Стены были покрыты надписями. Большие буквы, маленькие буквы, но все до единой фразы написаны аккуратным почерком големов. Нанесенные мелом, краской, углем, а иногда просто процарапанные в камне фразы покрывали стены от пола до потолка, многократно пересекаясь и накладываясь друг на друга, так что прочесть их было практически невозможно. Только кое-где из всей этой мешанины можно было выхватить слово-другое:

…НЕ З… ТО, ЧТО ОН СДЕЛАЛ, НЕ… ГНЕВ НА СОЗДАТЕЛЯ… БЕДЫ НА ГОЛОВЫ ЛИШЕННЫХ …ЗЯЕВ… СЛОВА В… ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ НАШЕЙ… ПУСТЬ ПРЕДАСТ НАС ОГНЮ…

В центре подвала вековая пыль была почти нетронута, как будто бы собиравшиеся тут стояли исключительно по кругу. Ангва присела, взяла с пола щепотку грязи и принюхалась. Запахи. Все те же производственные запахи. Чтобы почуять это, ей даже не нужно было принимать волчий облик. Голем ничем не пахнет, за исключением глины и того, с чем он работает в данное время…

Вдруг… она почувствовала, как её пальцы, шарящие по полу, что-то ухватили. Маленькую деревянную палочку длиной в пару дюймов. Спичку без серной головки.

Через несколько минут тщательных поисков она нашла ещё десять таких спичек, раскиданных по всему подвалу.

Также она обнаружила половинку спички, валяющуюся немного в стороне от круга.

С каждой секундой она видела все хуже и хуже — глаза подстраивались под человеческое зрение. Но чувствительность к запахам сохранялась дольше. Спички пахли тем же коктейлем ароматов, что привел её в этот сырой подвал. Однако половинка спички пахла скотобойней, и именно этот запах ассоциировался в сознании Ангвы с Дорфлом.

Она опустилась на корточки и уставилась на собранные в кучку спички. Двенадцать существ (двенадцать существ, занятых на самых разных и зачастую очень грязных работах) пришли сюда. Впрочем, надолго они здесь не задержались. Они тут… СПОРИЛИ, свидетельством чему являлись надписи на стенах. Затем что-то сделали с одиннадцатью целыми спичками (у которых не было серных головок — быть может, пахнущий смолой голем работал на спичечной фабрике?) и одной сломанной.

Потом дружно вышли и разошлись каждый в свою сторону.

А Дорфл направился к штаб-квартире Стражи, чтобы сдаться.

Но почему?

Ангва ещё раз понюхала сломанную спичку. Сомнений быть не могло — слишком уж явственно пахло кровью и мясом.

Дорфл пошел признаваться в убийстве…

Она снова поглядела на настенные надписи, и её вдруг затрясло.

— Твое здоровье, Фред, — провозгласил Шнобби, поднимая кружку.

— Завтра мы честно вернем все в Копилку, — сказал сержант Колон. — Никто и не заметит. Все равно эти деньги лежат там так, на всякий пожарный.

Капрал Шноббс подавленно посмотрел в свою кружку. В «Залатанном Барабане» подобные взгляды можно было увидеть частенько — после того как посетитель утолял первую жажду и мог рассмотреть, что он только что выпил.

— Что же мне делать?! — простонал он. — Благородные господа носят всякие там рыгалии, длинные одеяния и прочее. Это добро кучу денег стоит. Да и обязанностей по горло. — Он сделал ещё один глубокий глоток. — Даже выражение есть такое, что-то там с веревками…

— Положение обвязывает, — откликнулся Колон. — Да. Это значит, тебе придется, ну, вращаться в обществе. Крутиться то есть. Жертвовать деньги на благотворительность. Быть добрым с бедняками. Отдавать старую одежду своему садовнику, хотя она ещё как новенькая, лишь чуть поистрепалась. Уж я-то знаю. Мой дядя был дворецким у старой леди Силачии.

— У меня нет садовника, — угрюмо пробормотал Шнобби. — И сада нет. И старой одежды тоже, за исключением той, что на мне сейчас. — Он глотнул ещё пива. — А она что, отдавала свою старую одежду садовнику?

Колон кивнул.

— Ага. Её садовник был немного странным. — Он поймал взгляд трактирщика. — Эй, Рон, ещё две пинты «Ухмельного»!

После чего посмотрел на Шнобби. Он никогда не видел своего старого друга таким удрученным. Надо бы что-то придумать, один ум — хорошо, а два — лучше.

— И Шнобби то же самое! — крикнул он.

— Твое здоровье, Фред.

Брови у сержанта Колона поползли вверх от удивления, когда Шнобби одним глотком приговорил целую пинту. Шнобби несколько нетвердо поставил кружку на стол.

— Были бы монеты, все было бы не так плохо, — сказал Шнобби, хватаясь за вторую кружку. — Я-то считал, у всех этих шишек денег хоть чем ешь. Вот деньги, а вот эти, как их, рыгалии. Одно без другого не полагается. Но быть благородным и нищим? Да где ж такое видано?! — Он осушил кружку и хлопнул ею о стол. — Простым и богатым, эт’ пожалуйста, эт’ сколько хошь.

Трактирщик нагнулся к сержанту Колону.

— Что случилось с капралом? Он пьет как бочка. Уже восемь кружек выпил.

Фред Колон пододвинулся к его уху и уголком рта еле слышно произнес:

— Ты только не болтай никому, Рон, но он теперь крупная шишка. По-малому не ходит.

— Правда? Что, только по-большому?

Тем временем в штаб-квартире Сэм Ваймс задумчиво перебирал спички. Ангве можно было доверять. Она легко различала запахи даже недельной давности.

— Итак, а кто были остальные? — наконец осведомился он. — Тоже големы?

— По следам не разобрать, — ответила Ангва. — Но похоже на то. Я бы их проследила, однако подумала, что лучше сначала заглянуть сюда.

— Тогда с чего ты взяла, что это были големы?

— У големов нет запаха, — пояснила она. — Они пахнут тем, с чем работают. Это и все, чем они пахнут… — Она вдруг вспомнила о стене, сплошь покрытой надписями. — Там были бурные дебаты, сэр. Големы спорили. И довольно жарко. В письменной форме, разумеется.

Она снова представила себе ту стену.

— Одни големы в чем-то убеждали других, — добавила она, припомнив размеры некоторых букв. — Выражаясь человеческим языком, они изрядно поорали друг на друга.

Ваймс угрюмо уставился на рассыпанные перед ним спички. Одиннадцать деревянных палочек, а двенадцатая была сломана пополам. Не надо быть гением, чтобы понять, что там происходило.

— Они тянули жребий, — сказал он. — И Дорфлу не повезло. — Ваймс вздохнул. — Все чертовски запутывается. Кто-нибудь знает, сколько големов в городе?

— Нет, — ответил Моркоу. — И выяснить это будет очень непросто. Големы не знают износу, хотя их не изготавливают уже много столетий.

— В самом деле? И почему же?

— Запрещено. Священнослужители очень строго относятся к этому вопросу. Говорят, мол, это приравнивается к созданию жизни, а такое дозволено лишь богам. Но тех големов, что уже существуют, ломать не стали. Все-таки големы весьма полезные создания. Некоторые замурованы внутри рабочих колес или валов, кого-то отправили в шахты. Одним словом, големам поручают всю опасную работу, посылают туда, где ни один человек долго не продержится. Так что их могут быть десятки, а то и сотни…

— Сотни? — переспросил Ваймс. — И теперь они начали устраивать сходки и плести заговоры? О боги! Так, я понял. Придется поработать кувалдами. Надо срочно очистить город от големов.

— Почему?

— До тебя что, не доходит? У этих истуканов появились СЕКРЕТЫ! Ты сам подумай! Тролли и гномы — с ними все понятно, даже нежить — она каким-то боком живая, всякие там уродские вампиры, зомби, вер… — Ваймс натолкнулся на взгляд Ангвы и вовремя прикусил язык. — В общем, некоторые её представители очень даже ничего. Но големы? Они просто рабочие инструменты. Это все равно, что группа лопат собралась поболтать!

— Э… сэр, там было ещё кое-что, — медленно промолвила Ангва.

— В подвале?

— Да. Э-э… Но это трудно объяснить. Тут все на уровне чувств. Я почувствовала…

Ваймс пожал плечами. Он знал, что на ощущения, Ангвы можно положиться. Например, она всегда знала, где Моркоу. И если она, к примеру, сидя в штаб-квартире, вдруг поворачивалась к двери, все сразу понимали: сейчас войдет Моркоу.

— Да?

— Почувствовала… глубокое горе. Печаль, тоску, сожаление…

Ваймс кивнул и потер переносицу. День выдался долгим и тяжелым, и, кажется, конца ему не будет.

Так, нужно срочно выпить. Мир встал с ног на голову. А если посмотреть на него сквозь дно стакана, все снова вернется на свои места.

— Вы сегодня кушали, сэр? — спросила Ангва.

— Чуть перекусил на завтрак, — промямлил Ваймс.

— Помните то слово, которое так нравится сержанту Колону?

— Какое? «Голимо»?

— Именно так вы сейчас и выглядите. Если уж вы здесь, давайте хоть выпьем кофе и пошлем кого-нибудь за фиггинсами.

Ваймс задумался. Он не раз пробовал представить себе, что означает «голимо». Наверное, это когда пьешь дня три подряд, а потом просыпаешься после тяжелого похмелья, голый как снаружи, так и внутри. Неужели он именно так и выглядит? Кошмар какой…

Ангва взяла старую кофейную банку, она же Копилка, в которой хранились общественные деньги. Банка оказалась на удивление легкой.

— Эй? Здесь должно быть по меньшей мере двадцать пять долларов, — сказала она. — Шнобби только вчера собирал взносы…

Она перевернула жестянку. Оттуда высыпались лишь какие-то крошки.

— Что, даже расписки нет? — спросил Моркоу.

— Какая расписка? Это же ШНОББИ.

— А. Ну да.

В «Залатанном Барабане» было очень тихо. Счастливый час, когда наливали на халяву, прошел достаточно мирно — случилась лишь одна драка. Теперь приближался несчастливый час — когда денег уже нет, а выпить ещё хочется.

Перед Шнобби стоял лес из пустых кружек.

— Я вот думаю, какой во всем этом смысл? Правильно говорят: суета суёт… — едва ворочая языком, пробормотал он.

— А че ты мучаешься? Загони кому-нибудь свои рыгалии, и делов-то, — предложил Рон.

— Отличная идея, — согласился сержант Колон. — Есть полным-полно богатеев, которые выложат за твой титул мешок монет. У них уже есть большие дома и все такое, а рыгалий нету. Да они все на свете отдадут, лишь бы стать такими же благородными, как ты, Шнобби.

Девятая кружка застряла на полпути ко рту Шнобби.

— Это может стоить тысячи долларов, — ободряюще сказал Рон.

— Не меньше, — уверенно кивнул Колон. — За твой титул такая драка будет…

— Если правильно разыграешь карты, можешь выйти на пенсию и больше ни о чем не беспокоиться.

Кружка неподвижно висела в воздухе. Судя по перекосившемуся лицу новоиспеченного графа, обещанная драка уже началась, но пока что она велась внутри Шнобби.

— Что, правда? — наконец уточнил он.

Сержант Колон неуверенно отклонился. В голосе у Шнобби прозвучала нотка, которую он прежде никогда не слышал.

— И ты сможешь быть просто богатым человеком, прям как сам хотел, — ещё раз подтвердил Рон, не заметив, что концепция изменилась. — Точно говорю, за твоими рыгалиями местные богатеи в очередь выстроятся.

— Поменять на какие-то кругляшки свое, это… свой первородный грех?! — возопил Шнобби.

— Право на первородство, — поправил сержант Колон.

— Право на первородный грех? — подсказали из-за соседнего столика, горя желанием внести свою лепту.

— Ха! Но я вам ск’жу, — покачиваясь, объявил Шнобби, — есть кое-что, чего НИЗЯ ПРОДАТЬ! Ха-ха! Вы можете украсть мой кошелек. Но что в нем? Ничего!

— И правда, там ничего нет, я проверял, — подтвердил кто-то.

— Кто с кем грешит-то?

— И вообще… что толку в деньгах?

Данный вопрос не на шутку озадачил клиентов «Барабана». С таким же успехом можно было спросить что-нибудь типа: «А спиртное — это хорошо?» или «Тяжелая работа, добровольцы есть?»

— …А в чем, собственно, проблема?

— Ну-у-у, — неуверенно протянул какой-то храбрец, — на деньги ты можешь купить большой дом, полно жрачки и… выпивки, и… женщин, и всякого такого.

— Но в этом ли счастие человеческое? — со стеклянными глазами вопросил Шнобби.

Собутыльники непонимающе уставились на него. Этот вопрос уводил спор в метафизический лабиринт.

— Так вот, не в этом! — воскликнул Шнобби. Он раскачивался с таким постоянством, что все больше походил на метроном. — Все это ничто, НИЧТО! По сравнению с гордостью заев… ев… свое гене… гини… гинекологическое дерево.

— Какое дерево? — переспросил сержант Колон.

— В общем, за предков, — сказал Шнобби. — У меня-то есть предки, а вот у вас, у вас они есть?!

Сержант Колон даже пивом подавился.

— У всех есть предки, — возразил трактирщик. — Иначе бы нас тут не было.

Шнобби смерил его остекленевшим взглядом, попытался сфокусироваться, но у него ничего не вышло.

— Правильно! — наконец вскричал он. — Правильно! Только… только у меня их БОЛЬШЕ! Вишь? В этих венах течет кровь королей!

— Пока ещё течет, — выкрикнул кто-то.

Все засмеялись, но эта реплика была предупредительным звоночком, который напомнил сержанту Колону о двух вещах сразу: 1) что до пенсии ему осталось всего шесть недель и 2) неплохо бы отлучиться в туалет.

Шнобби сунул руку в карман и вытащил свиток.

— Вот это вишь? — спросил он, с трудом раскручивая его на стойке. — Вишь? Я могу обвассалить всех, кого захочу. Вишь здесь? Здесь написано «граф» — прально? Это — я. А хочешь, меня у тебя повесят?

— Как раз этого я и не хочу, — ответил трактирщик, краем глаза следя за остальными посетителями.

— Ну, то есть мой п’ртрет? Ты поменяшь название, назовешь свой тр’ктир «Граф Анкский», а я буду п’ст’янно приходить и пить тута. А, че скашь? — предложил Шнобби. — И все будут говорить, что здесь пьет граф, и бизнес у тебя сразу п’йдет. Я даже ничего не в’зьму с тебя за это. Ну? Трактир высшего класса, сразу скажут все, ведь тут пьет сам граф де Шноббс, а граф — это вам не хухры-мухры…

Кто-то сграбастал Шнобби за горло. Заводилу Колон не знал. Самый обычный, со свернутым набок носом, плохо выбритый трактирный завсегдатай, который в это время вечера, как правило, уже начинал открывать бутылки своими зубами — или чужими, если вечер действительно удавался.

— То есть мы для тебя недостаточно хороши, а? — осведомился заводила.

Шнобби взмахнул свитком. Он уже открывал было рот, и сержант Колон точно знал, что за слова оттуда вырвутся: «Лапы прочь, безродная сволочь!»

Оставалось только отключить мозг и положиться на интуицию.

— Его лордство угощает всех! — выкрикнул сержант Колон.

По сравнению с «Залатанным Барабаном» «Ведро», что располагалось на Тусклой улице, было оазисом мира и спокойствия. Стража почти полностью захватила эту таверну себе, превратив её в некое подобие храма, где можно было укрыться от мирских забот и хорошенько напиться. Не то чтобы здесь разливали хорошее пиво, о нет, здесь оно не водилось. Зато обслуживали быстро и всегда давали в долг. Все служебные обязанности оставались за порогом, и никто тебя тут не беспокоил. Вот сидит стражник и в абсолютном молчании сосет свое пиво — значит, только что вернулся с восьмичасового патрулирования улиц. Это место было такой же защитой для Городской Стражи, как форменные шлемы и нагрудники. Оно защищало от окружающего мира.

А владелец, господин Сыр, был хорошим слушателем. Он внимательно слушал вас, когда вы говорили что-нибудь типа: «Два пива, пожалуйста» или «Следи, чтобы моя кружка не опустела». Также он умел, как никто, поддержать беседу: «На ваш счет? Конечно, офицер». Периодически стражники, которым капитан Моркоу прочитал лекцию, заявлялись в трактир и оплачивали свои счета.

Ваймс угрюмо сидел со стаканом лимонада. Разумеется, ему хотелось выпить стопочку чего покрепче, но он настойчиво подавлял в себе это желание. Одна стопочка всегда заканчивается дюжиной стаканов. Но от этого знания легче не становилось.

Здесь собралась почти вся дневная смена, да ещё забрела парочка стражников, у которых сегодня был выходной.

Хоть «Ведро» и не могло похвастать чистотой, Ваймсу тут нравилось. Тихое бормотание других посетителей отвлекало от неприятных мыслей.

Одной из причин, по которой господин Сыр позволил превратить свой трактир в пятую штаб-квартиру Стражи, была абсолютная защищенность от всякого рода неприятностей. Стражники были тихими клиентами. Они переходили из вертикального в горизонтальное положение с минимальным шумом, не завязывали драк, в которые вовлекался бы весь трактир, и почти не ломали мебель. А кроме того, ещё никто ни разу не попытался ограбить «Ведро». Стражники очень не любят, когда им мешают пить.

Поэтому командор Ваймс немало удивился, когда входная дверь распахнулась и в залу ворвались трое с арбалетами наперевес.

— Всем оставаться на местах! Одно движение — и мы стреляем!

Грабители остановились у стойки и с тревогой огляделись. Почему-то посетители не проявили ни малейших признаков беспокойства.

— Черт побери, кто-нибудь, закройте дверь! — прорычал Ваймс.

Стражник, сидящий неподалеку, встал и захлопнул дверь.

— На засов, — добавил Ваймс.

Трое воров снова огляделись. Теперь, когда глаза их немного попривыкли, обнаружилось, что трактир страдает некоторой доспешностью, кое-где отмеченной шлемностью. Но никто не двигался. Все смотрели на грабителей.

— Вы что, новенькие в городе? — осведомился господин Сыр, протирая бокал.

Самый крутой из трех налетчиков сунул ему под нос мешок.

— Гони все деньги, сейчас же! — завопил он. — Иначе, — он обвёл арбалетом сидящих, — напитки вам будет разносить трактирщик-зомби!

— Ребятки, в городе полно других баров, — сказал кто-то.

Господин Сыр даже не поднял глаз от бокала, который продолжал протирать.

— Спасибо, констебль Бедрокус, — спокойно откликнулся он. — На твоем счету два доллара и тридцать пенсов.

Воры начали прижиматься друг к другу. В трактирах так себя не вели. Им мерещилось, что со всех сторон доносятся слабые шорохи самого разного оружия, вытаскиваемого из ножен и из-за поясов.

— По-моему, мы где-то уже встречались? — нахмурился Моркоу.

— О боги, это ОН, — простонал один из воров. — Тот самый! Хлебомет!

— Мне казалось, господин Ломозуб отвел вас в Гильдию Воров, — продолжил Моркоу.

— Там вышла небольшая закавыка по поводу налогов…

— Заткнись!

Моркоу хлопнул себя по лбу.

— Налоговые декларации! — воскликнул он. — Наверное, господин Ломозуб беспокоится, что я забыл о них!

Воры так прижались друг к другу, что теперь походили на одного очень толстого человека с шестью руками и большими долгами за шляпы.

— Э… стражникам ведь запрещено убивать людей, правильно? — осведомился один из грабителей.

— Когда мы на дежурстве, да, запрещено, — подтвердил Ваймс.

Самый крутой из воров неожиданно прыгнул, схватил за руку Ангву и вытянул её из-за стола.

— Мы выйдем отсюда без проблем, или у девушки тоже возникнут проблемы. Все поняли?! — крикнул он.

Кто-то хихикнул.

— Надеюсь, ты никого не убьешь? — спросил Моркоу.

— Вот мы и, посмотрим!

— Это я не тебе, — ответил Моркоу.

— Не волнуйся, со мной все будет в порядке, — сказала Ангва. Она огляделась, чтобы убедиться, что Шельмы поблизости нет, и вздохнула: — Ладно, господа, давайте кончать с представлением.

— А как же правило «Никогда не играй с едой»? — крикнул кто-то из посетителей.

Послышалось хихиканье, которое, впрочем, быстро оборвалось, когда Моркоу повернулся на своем стуле. Все вдруг разом заинтересовались содержимым собственных кружек.

Понимая, что здесь что-то не так, но не понимая, что именно, воры попятились к двери. Никто даже не шевельнулся. Все ещё удерживая Ангву, грабители отодвинули засов, вывалились в туман и захлопнули дверь.

— Может, стоило их предупредить? — спросил какой-то констебль из новеньких.

— Они сами нарвались, — ответил Ваймс.

Из-за двери донесся звон упавшей на булыжник кольчуги, сразу за которым последовал долгий глубокий вой.

И вопль. А потом ещё один вопль. И третий вопль, в котором слышалось нечто вроде: «НЕТ-НЕТ-НЕТ нетнетнетНЕТ!.. аргхаргхаргл!» Что-то тяжело ударилось о дверь.

Ваймс повернулся к Моркоу.

— Ты и констебль Ангва, — сказал он. — Вы… э… нормально уживаетесь?

— Отлично, сэр, — откликнулся Моркоу.

— А то кое-кто думает, что у вас могут возникнуть, э-э, проблемы.

Раздался глухой стук, сопровождаемый слабым бульканьем.

— Проблемы есть у всех, сэр. Мы их решаем, — немного повысив голос, ответил Моркоу.

— Я слышал, её отец не слишком доволен её нынешней работой.

— У них там, в Убервальде, нет законов, сэр. Они считают, что законы нужны только слабому обществу. Барона нельзя назвать очень цивилизованным, гм, человеком.

— Он весьма кровожаден, насколько я слышал.

— Она хочет остаться в Страже, сэр. Ангва любит работать с людьми.

Снаружи опять донеслось бульканье. В окно ударилась скрюченная рука, которая сползла вниз, царапая ногтями стекло.

— Ну, пусть поступает как знает, — пожал плечами Ваймс.

— Да, сэр.

После некоторой паузы дверь медленно открылась. Вошла Ангва, на ходу поправляя доспехи, подошла к своему стулу и села. Все присутствующие в таверне стражники вдруг осознали, что в первый раз недостаточно внимательно рассмотрели свое пиво.

— Э… — начал было Моркоу.

— Раны исключительно поверхностные, — заверила его Ангва. — Царапины. Но один из них случайно прострелил ногу своего напарника.

— В рапорте обязательно нужно отразить, что в процессе сопротивления аресту преступники сами нанесли себе телесные повреждения, — предложил Ваймс.

— Да, сэр, — сказала Ангва.

— Но, сэр, все было не совсем так, — запротестовал честный Моркоу.

— Они пытались ограбить наш трактир и сами выбрали в заложницы констебля Ангву, — пояснил Ваймс. — Это было их собственное решение, никто их не принуждал.

— А, я, кажется, понял, что вы имеете в виду, сэр, — кивнул Моркоу. — Таким образом, они сами себя покалечили. Да. Конечно.

В «Залатанном Барабане» стало значительно тише. Мало кто умеет одновременно шуметь и валятся в бессознательном состоянии.

Сержант Колон был поражен собственной смекалкой. Бьющий в зубы кулак легко валит человека с ног, но ничуть не хуже, как выяснилось, с той же задачей справляется четвертушка рома, смешанного с джином и шестнадцатью дольками лимона.

Хотя кое-кто ещё держался на ногах. Эти люди были настоящими выпивохами. Они пили так, как будто завтра никогда не настанет, — и очень надеялись на это.

Фред Колон тоже изрядно набрался. Ему захотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью, и он повернулся к человеку, сидящему рядом.

— Зд’сь хорошо, пр’вда? — выдавил из себя Колон.

— Что же мне сказать жене?! — простонал тот в ответ.

— Не знаю. Ну, скажи, что задержался на работе, — посоветовал Колон. — И пожуй мяту, перед тем как вернуться в дом, это обычно помогает…

— Задержался на работе? Ха-ха! Меня уволили! Меня! Мастера! Пятнадцать лет у Спаджера и Вильямса оттрубил, а затем вылетел, потому как Нувриш их разорил. Получил работу у Нувриша и, бац, теряю работу и там тоже! «Переизбыток рабочей силы!» Проклятые големы! Из-за этих истуканов люди теряют работу! А им-то зачем деньги? Им ведь даже есть нечем, ха-ха. Но эти чертовы истуканы работают с такой скоростью, что даже рук не видно!

— Позор.

— Взять бы кувалды да разбить их на мелкие черепки! Я что говорю, у нас был голем, ну, у Спаджера и Вильямса. Старина Жлоб его звали. Ну так он трудился себе медленно, а не носился по фабрике, как подорванная муха. Вот увидишь, приятель, скоро и тебя пинком под зад вышибут и заменят каким-нибудь големом.

— Не, Камнелиц такого не допустит, — возразил Колон, слегка покачиваясь.

— У вас там есть вакансии?

— Не знаю, — пожал плечами Колон. Его собеседников, похоже, прибавилось. Во всяком случае, теперь перед ним сидел не один человек, а двое. — А чё вы умеете?

— Я фитилеплет и концерез, — хором ответили сидящие напротив.

— Ух ты! — восхитился Колон.

— А, вот ты где, Фред, — сказал трактирщик, хватая его за плечо и кладя перед ним лист бумаги.

Колон с интересом уставился на резвящиеся цифры. Попытался сфокусироваться на последней из них, но она была слишком большой, чтобы прочесть её за раз.

— Что это?

— Его имперского лордства счет за выпивку, — пояснил трактирщик.

— Не дури, никто не может столько выпить… Я не буду платить!

— Подумай хорошенько. Можно ведь и переломить ситуацию.

— Да? Как это?

Трактирщик вытащил из-под стойки тяжелую дубовую палку.

— Руки? Ноги? Выбирай сам, — сказал он.

— О, ПРЕКРАТИ, Рон, сколько лет ты меня знаешь!

— Да, Фред, ты всегда был хорошим клиентом, поэтому я позволю тебе зажмуриться.

— Но это все деньги, что у меня есть!

Трактирщик ухмыльнулся.

— Значит, тебе повезло!

Шельма Задранец, тяжело дыша, прислонилась к стене в коридоре рядом со своей кладовкой-кабинетом.

Этому начинающие алхимики учились чуть ли не первым делом. Как говорили её учителя, есть два типа хорошего алхимика: атлет и интеллектуал. Хороший алхимик первого типа способен за три секунды перепрыгнуть через стол, выскочить в дверь и спрятаться за крепкой стеной, а хороший алхимик второго типа знает ТОЧНО, когда пора делать ноги.

Оборудование было никуда не годным. Она сперла из Гильдии все, что могла, но НАСТОЯЩАЯ алхимическая лаборатория должна быть битком набита всякими банками-склянками, выглядящими так, словно их сотворил страдающий икотой стеклодув. И настоящий алхимик не должен ставить опыты, используя в качестве мензурки кружку с рисунком плюшевого мишки, из-за которой капрал Шноббс наверняка расстроится, когда не найдет её на прежнем месте.

Решив, что дым более-менее рассеялся, Шельма вернулась в свою кладовку.

И ещё. Учебники по алхимии буквально потрясают воображение, каждая страница в них — как произведение искусства гравировки, но там ты не найдешь инструкций типа: «Перед опытом не забудь открыть окно». Зато в них было полным-полно инструкций типа: «Паливай Цинк Вадой Щиботанской, пака Не Палучишь Дастаточно Газа». Однако нигде не говорилось о том, что «Нивкоим Случае Не Пытайся Провисти Опыт в Дамашних Условиях». Или хотя бы: «Перед Опытом Не Забудь Папращаться с Бравями».

Итак, что тут у нас?..

На стекле выпал темно-коричневый осадок, который, согласно «Алхимическим Единениям», являлся индикатором присутствия в образце мышьяка. Она проверила всю еду и все напитки, что нашла в кладовой дворца, и задействовала в опытах все бутылки и кувшины, которые только отыскала в штаб-квартире Стражи.

Шельма ещё раз внимательно осмотрела пакетик, на котором красовалась надпись «Образец № 2». Очень похоже на раздавленный сыр. Сыр? Наполняющие комнатку дурманящие ароматы мешали сосредоточиться. Она и в самом деле брала образцы какого-то сыра. К примеру, образец № 17 совершенно точно был сыром — ланкрским синежильным. Он ещё очень бурно взаимодействовал с кислотой, в результате чего на потолке образовалась маленькая дырочка, а половина лабораторного стола покрылась темно-зеленой субстанцией, тягучей, как деготь.

Она повторила опыт с образцом № 2.

Опять немного подумала. После чего принялась с яростью листать свой блокнот. Ага, вот.

Первый образец, который она добыла во дворце патриция (порция паштета из утки), был занесен в реестр под номером три. А откуда тогда взялись образцы № 1 и № 2? Так, № 1 — это белая глина с моста Призрения. Но тогда что такое № 2?

Наконец она нашла ответ на свой вопрос.

Но этого не может быть!

Шельма посмотрела на пробирку. Мышьяк ответил ей наглой металлической улыбочкой.

Она использовала только часть образца. Можно, конечно, проверить и в третий раз, но… наверное, лучше рассказать кому-нибудь.

Шельма выбежала в холл, где сидел дежурный тролль.

— Где командор Ваймс?

Тролль оскалился.

— В «Ведре»… Задранец.

— БОЛЬШОЕ спасибо…

Тролль снова повернулся к испугано выглядящему монаху в коричневой сутане.

— Ну и? — спросил он.

— Лучше он сам это расскажет, — ответил монах. — Я просто работал рядом.

С этими словами он поставил на стол маленькую банку с прахом. На горлышке у банки красовался галстук-бабочка.

— Я хочу выразить свое ГЛУБОЧАЙШЕЕ ВОЗМУЩЕНИЕ, — писклявым голоском объявил прах. — Я проработал там всего пять минут, и вдруг — пшик! Я теперь целый месяц буду восставать из праха!

— Проработал где? — уточнил тролль.

— В «Ничегоподобных Святых Товарах», — с готовностью откликнулся испуганный монах.

— В цехе святой воды, — добавил вампир.

— Стало быть, ты обнаружил мышьяк? — переспросил Ваймс.

— О да, сэр. Много. В образце очень много мышьяка. Вот только…

— Что?

Шельма опустила взгляд.

— Образец проверялся дважды, у меня нет никаких сомнений, что все правильно…

— Да-да, я понял. Так в чем же дело?

— А в том, сэр, что… Этот образец не из дворца. Вышел небольшой конфуз, и реакция на мышьяк была обнаружена в массе, извлеченной из-под ногтей отца Трубчека, сэр.

— ЧТО?

— У него под ногтями была какая-то масса, и мне в голову пришла мысль, что это может иметь какое-то отношение к убийце. Ну, может, он был в каком-то фартуке, а отец Трубчек его царапал… У меня ещё осталось немножко образца, и, если вы захотите пригласить стороннего эксперта, я не буду за это вас осуждать…

— Но откуда у старика под ногтями взялся яд? — недоуменно покачал головой Моркоу.

— Возможно, хватался за убийцу, — предположила Шельма. — Ну, во время драки…

— Хочешь сказать, его убило какое-то мышьячное чудовище? — фыркнула Ангва.

— О, черт! — вдруг воскликнул Ваймс. — Сколько времени?

— Дзынь-дзынь, дзынь-подзынь!

— О, черт…

— Девять часов, — сообщил организованный бесенок, высунув голову из кармана Ваймса. — Я был бос и оттого ощущал себя крайне несчастным, пока не повстречал безногого.

Стражники переглянулись.

— Что-что? — очень осторожно уточнил Ваймс.

— Людям нравится, когда я время от времени изрекаю некий афоризм. Он же Совет Дня, — с гордостью откликнулся бесенок.

— И где же ты умудрился встретить безногого? — спросил Ваймс.

— Ну, я не совсем ВСТРЕТИЛ его, — объяснил бес. — Эта такая метамфора.

— Тогда вот тебе другая метамфора, — ответил Ваймс. — Безногим обувь уже ни к чему, мог бы разжиться у него ботинками.

И он запихнул возмущенно пискнувшего бесенка обратно в карман.

— Есть ещё кое-что, сэр, — сказала Шельма.

— Продолжай, — устало кивнул Ваймс.

— Глина, которую мы нашли на месте убийства, — начала докладывать Шельма. — Вулкан сказал, что она содержит добавки, старые черепки и так далее. И я… взял с Дорфла соскреб для сравнения. Полной уверенности, конечно, нет, но бес из иконографа прорисовал ОЧЕНЬ МЕЛКИЕ детали… Так вот, глина, обнаруженная на месте преступления, и глина Дорфла очень похожи. В обеих присутствует железо.

Ваймс вздохнул. Люди вокруг него пили разной степени крепости алкогольные напитки. Одна-единственная стопка все мгновенно прояснила бы…

— Кто-нибудь понимает, что все это значит? — спросил он.

Моркоу и Ангва покачали головами.

— Может, мы просто не понимаем, как сложить все эти кусочки воедино? — спросил Ваймс, повышая голос.

— Вы имеете в виду, как кусочки мозаики, сэр? — уточнила Шельма.

— Да! — выкрикнул Ваймс. Все в зале резко затихли. — И теперь, чтобы сложить картинку, нам не хватает всего-навсего кусочка с небом и листиками!

— Сэр, у нас всех был тяжелый день, — сказал Моркоу.

У Ваймса опустились плечи.

— Да, конечно, — пробормотал он. — Завтра… ты, Моркоу, проверишь городских големов. Если они замышляют что-то, я хочу знать, что именно. А ты, Задранец… ты осмотришь ВЕСЬ дом старика на предмет мышьяка. Но почему-то я очень сильно сомневаюсь, что ты его там найдешь.

Ангва вызвалась проводить Шельму до дома. Шельма очень удивилась, что командор Ваймс и капитан Моркоу нисколечко не протестовали. Ведь Ангве придется возвращаться в одиночестве, а она девушка…

— Ты не боишься? — спросила Шельма у свой спутницы, идущей вместе с ней сквозь сырые облака тумана.

— Нет.

— А мне кажется, что из тумана вот-вот выскочит какой-нибудь убийца или насильник. Ты вроде говорила, что живешь в Тенях?

— А, да. Но ко мне уже давно никто не пристает.

— Может, потому, что боятся твоих доспехов?

— Может, — пожала плечами Ангва.

— Неужели в этом городе наконец научились уважать стражников?

— Возможно.

— Э… Слушай, извини за вопрос… но ты и капитан Моркоу?..

Ангва вежливо ждала.

— …Э…

— О да, — наконец сжалилась Ангва. — Мы — «э»… Но я снимаю жилье у госпожи Торт, потому что в таком городе, как этот, очень важно иметь собственный угол.

«Куда труднее найти хозяйку, симпатизирующую нам, существам со СПЕЦИФИЧЕСКИМИ запросами, — добавила про себя Ангва. — К примеру, ручки на дверях должны быть такими, чтобы за них можно было ухватиться когтями. И открытые каждое полнолуние окна — тоже немаловажно. Впрочем, мне это удалось».

— Понимаешь, хочется иметь место, где ты можешь побыть сама собой. В штаб-квартире постоянно пахнет носками.

— А я остановилась у своего дяди Руколома, — призналась Шельма. — Там не очень хорошо. Все время говорят о шахтах.

— Ну а ты в беседах не участвуешь?

— А что говорить о шахтах? «Я шахтер в моей шахте, и моя шахта — моя вахта», — срифмовала Шельма. — После чего переключаются на разговоры о золоте, что, говоря по правде, ещё скучнее.

— Я думала, гномы ЛЮБЯТ золото, — удивилась Ангва.

— От этих разговоров повеситься можно.

— Слушай, ты уверена, что ты гном? Извини. Это была шутка.

— Есть куда более интересные темы. Прически. Одежда. Люди.

— О боги. Но это же типично БАБСКИЕ РАЗГОВОРЫ!

— Не знаю, я ещё никогда не вела БАБСКИЕ РАЗГОВОРЫ, — откликнулась Шельма. — Зато вдоволь поучаствовала в гномьих.

— В Страже все то же самое, — сказала Ангва. — Можно быть любого пола, но вести себя надо словно ты мужик. В Страже нет мужчин и женщин, а есть группа приятелей. Ты скоро узнаешь, что такое настоящий стражник. В основном говорится о том, сколько пива было выпито вчера, сколько было съедено карри и где именно тебя стошнило. Сплошные эготестероны. Тебе это быстро приестся. И будь готова к всякого рода намекам. В том числе не совсем приличным.

Шельма покраснела.

— Правда, с сальными шуточками вроде бы уже покончено, — добавила Ангва.

— Почему? Ты подала жалобу?

— Нет, напротив. Начала подыгрывать, и все разом прекратилось, — пожала плечами Ангва. — Представляешь, они вообще не смеялись. Даже когда я сгибала руку в локте. По-моему, так нечестно.

— Все это бесполезно, — вздохнула Шельма. — Здесь я тоже не приживусь. Я чувствую, что все… неправильно.

Ангва посмотрела вниз, на её маленькую усталую фигурку. Симптомы были очень знакомы. Всем нужен свой угол. Хотя бы уголок, но зачастую этот уголок можно было отыскать только в собственном сознании. Как ни странно, Шельма ей нравилась. Возможно, своей искренностью. Или тем, что она была единственной, за исключением Моркоу, кто не нервничал, разговаривая с ней. Но все потому, что она НЕ ЗНАЛА. Ангва хотела сохранить это незнание словно маленькую драгоценность, однако бывают моменты, когда жизнь надо менять, как бы страшно это ни было.

— Мы сейчас неподалеку от улицы Вязов, — осторожно промолвила она. — Заглянем, э, на минутку. У меня есть кое-что, что тебе, может, пригодилось бы…

«И то, что мне уже не понадобится, — добавила она про себя. — То, что я не смогу унести, когда уйду».

Констебль Водослей смотрел в туман. Наблюдать — это он умел лучше всего, наблюдать и подолгу сидеть на одном месте. Абсолютно неподвижно, не шевелясь. За это его и ценили. В искусстве ничегонеделания ему не было равных. Если бы его позвали на мировой чемпионат по ничегонеделанию, он бы даже головы не повернул.

Вот и сейчас, подперев руками подбородок, он неподвижно смотрел в туман.

Туманные облака кружились под ним в хороводе, и отсюда, с высоты шестого этажа, могло показаться, что сидишь на берегу холодного, залитого лунным светом моря. Иногда высокая башня или кусочек крыши показывались из тумана, но тишина стояла абсолютная — все звуки скрадывались мутной пеленой. Время перевалило за полночь.

Констебль Водослей смотрел на туман и думал о голубях.

У констебля Водослея было мало желаний, и почти все они касались голубей.

Группа темных личностей двигалась сквозь туман подобно Четырем Всадникам Абокралипсиса. Вернее, «двигалась» — это слишком сильно сказано. Она ковыляла, хромала и ехала на колесиках. У одного из ковыляющих на голове сидела утка, а поскольку, за исключением этой единственной черты, он был практически нормальным, его так и звали: Человек-Утка. Другой постоянно кашлял и отхаркивался, и его, соответственно, прозвали Генри-Гроб. Ещё один, безногий, катился в маленькой тележке, но его почему-то величали Арнольдом Косым. А четвертого именовали Старикашкой Роном, и у него в домашних любимцах ходил Запах, забыть который было невозможно.

Ещё Старикашка Рон вел на веревке рваноухого, пыльно-коричневого цвета двортерьера, хотя, говоря по правде, трудно было определить, кто кого вел. Периодически веревка натягивалась, раздавался гневный окрик: «Сидеть!», и кто-то один покорно исполнял приказ. Собаки-поводыри для слепых и даже для глухих — дело весьма распространенное, ими никого не удивишь, но во всей множественной вселенной Старикашка Рон являлся единственным счастливым хозяином пса разумного, трезвомыслящего.

Нищие, ведомые собакой, направлялись к темному проему под мостом Призрения, который они называли своим домом. По меньшей мере один из них называл его «домом», а остальные кто как: «Харк харк ХРРаарк тьфу!», «Хе-хе-хе! Ух ты!» и «Разрази их гром, десница тысячелетия и моллюск!»

Время от времени они передавали друг другу бутылку, к которой со вкусом прикладывались и после чего протяжно рыгали.

Пес вдруг остановился. Попрошайки, натыкаясь друг на друга, тоже остановились.

Им навстречу двигалось какое-то существо.

— О боги!

— Тьфу!

— Ух ты!

— Разрази их гром!

Попрошайки прижались к стене, пропуская прихрамывающее бледное существо. Оно держалось за собственные уши так, словно пыталось оторвать себя от земли, и периодически колотилось головой о стену, вдоль которой шло.

Затем существо неожиданно выдрало один из железных столбов, отделяющих набережную от реки, и принялось лупить им себя по голове. В конце концов железный брус не выдержал и разлетелся вдребезги.

Существо в ярости отбросило обломок, снова схватилось за голову, открыло рот, из которого полился красный свет, и заревело, как разъяренный бык. После чего развернулось и исчезло в темноте.

— Снова этот голем, — сказал Человек-Утка. — Белый.

— Хе-хе, иногда по утрам я так же себя чувствую, — хихикнул Арнольд Кривс.

— Я все знаю о големах, — откликнулся Генри-Гроб, умело сплюнул и сбил жука, ползущего по стене в шести метрах от него. — Они ваще говорить не умеют, прикиньте.

— Разрази их гром, — авторитетно заявил Старикашка Рон. — Жим-жим крючок, та штуковина как шарах, и моллюск! Червяк на другой ноге! А то нет?!

— Он имеет в виду, это тот же самый голем, которого мы видели недавно, — сказал пес. — Ну, когда убили старого священника.

— Думаешь, стоит рассказать об этом кому-нибудь? — спросил Человек-Утка.

Пес покачал головой.

— Не-а, — ответил он. — У нас здесь классное место, не фиг его засвечивать.

Все пятеро продолжили свой путь в сырую тень.

— Ненавижу проклятых големов, они отбирают у нас работу…

— Какую работу? У нас же её нет.

— Во-во, а я о чем?

— Что на ужин-то?

— Похлебка из старых башмаков. ХРРаарк, тьфу!

— Десница тысячелетия и моллюск, говорю вам!

— Хорошо, что у меня есть голос, правда? Я могу говорить с вами.

— Тебе пора кормить свою утку.

— Какую утку?

Туман мерцал и шипел вокруг Пяти-Семидворья. Пылающие огни наполняли облака тумана красным заревом. Потоки расплавленного железа застывали в своих формах. Из мастерских доносился веселый стук молотов. Кузнечные работы управляются не часами, они следуют куда более важным законам расплавленного металла. Хотя была уже почти полночь, в «Плавильнях, Цехах и Кузнях Рукисилы» продолжалась работа.

В Анк-Морпорке фамилия Рукисила была достаточно распространена. В особенности среди гномов. Именно по этой простой причине Томас Кузнец и сменил свое имя, также назвавшись Рукисилой, — это было полезно для бизнеса. Ну а что до ухмыляющегося гнома с молотом в руках, который был изображен на вывеске, — так в том виновато излишне богатое воображение художника. Люди считали, что надпись «Сделано гномами» является свидетельством качества, и Томас Кузнец решил не спорить.

Разумеется, Комитет «Гномы на высоте» тут же выдвинул свой протест, однако рассмотрение дела все откладывали и откладывали, пока совсем о нем не позабыли. На самом деле большинство из совета Комитета были людьми, так как гномам недосуг заниматься всякой бюрократией.[163] Кроме того, возникал логичный вопрос: да, господин Рукисила, он же Томас Кузнец, слишком высок, чтобы считаться гномом, но не является ли это видовой дискриминацией, против которой так яростно выступает Комитет?

Тем временем Томас отрастил бороду, стал носить железный шлем (когда слышал, что кто-то из Комитета ошивается поблизости) и поднял цены на двадцать пенсов с каждого доллара.

Целый ряд тяжелых молотов ритмично то опускался, то поднимался, приводимый в действие колесом, в которое были запряжены быки. Уже ждали своей очереди следующие мечи, которые нужно было обстучать, и тяжелые пластины, из которых потом получатся щиты. Во все стороны летели искры.

Рукисила снял шлем (ходили слухи, что сегодня в кузницы собрались наведаться члены Комитета) и вытер лоб.

— Диббук? Где тебя черти носят?

Ощущение, будто сзади возникла некая гора, заставило его обернуться. Кузнечный голем стоял почти вплотную, отблески пламени плясали на его темно-красной глине.

— Я же говорил тебе никогда вот так не подкрадываться! — заорал Рукисила, стараясь перекрикивать грохот.

Голем показал ему грифельную дощечку.

ДА.

— Ты закончил со своим святым выходным? Тебя не было слишком долго!

ИЗВИНИ.

— Ну ладно, а теперь пойди и встань за молот номер три. И пришли в мой кабинет господина Винсента.

ХОРОШО.

Рукисила поднялся по лестнице к своему кабинету. Наверху он повернулся посмотреть, как идёт работа в кузне. Он увидел, как Диббук подошел к молоту и показал свою дощечку мастеру Винсенту. Передав работу голему, Винсент направился к лестнице. Диббук взял заготовку меча, сунул её под молот, подержал буквально пару секунд, а потом вдруг отшвырнул далеко в сторону.

Нахмурившись, Рукисила бросился вниз по ступенькам.

И уже на полпути вниз увидел, как Диббук положил на наковальню свою голову.

Когда Рукисила спрыгнул на пол кузни, молот ударил первый раз.

Когда он одолел половину пути по засыпанному пеплом полу (за ним уже бежали и другие работники), молот ударил второй раз.

А когда он добежал до Диббука, молот ударил третий раз.

Свет потух в глазах голема. По бесстрастному глиняному лицу побежали трещины.

Молот поднялся для четвертого удара…

— Черт! — заорал Рукисила.

…И голова голема разлетелась на мелкие кусочки.

Когда грохот стих, хозяин кузни поднялся с пола и отряхнул со штанов пыль. По всему цеху были разбросаны черепки голема. Молот сорвало с креплений, и он валялся на наковальне, прямо на том, что осталось от головы Диббука.

Рукисила рассеянно подобрал обломок ноги, откинул его в сторону, затем ещё раз нагнулся и вытянул из кучи черепков грифельную доску.

Он прочел:

СТАРИКИ ПОМОГЛИ НАМ!

НЕ УБИЙ!

ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ МОЕЙ!

СТЫД.

ПОЗОР.

Через его плечо заглянул Винсент.

— Зачем он это сделал?

— Откуда я-то знаю? — огрызнулся Рукисила.

— Странно… Сегодня утром он, как обычно, разнес чай. Потом ушел куда-то на пару часов, только недавно вернулся… И вот на тебе.

Рукисила пожал плечами. Голем — всего-навсего неодушевленный истукан, кукла, ничего более, но это абсолютно равнодушное глиняное лицо, на которое падает здоровенный молот, не скоро забудешь.

— Недавно я слышал, на лесопилке, что на Колиглазной улице, хотят продать голема, — продолжал мастер. — Он распилил бревно красного дерева на спички или что-то наподобие. Хочешь, я схожу, поговорю?

Рукисила посмотрел на дощечку.

Диббук был немногословным големом. Он таскал туда-сюда раскаленные докрасна бруски железа, обстукивал кулаками заготовки мечей, вычищал окалину из все ещё пышущей жаром печи… и не говорил ни слова. Разумеется, он и не умел говорить, но почему-то Диббук всегда производил впечатление, будто и сказать-то ему особо нечего. Голем просто работал. И он никогда не писал на своей дощечке столько слов за раз.

Слова кричали о черном горе, о существе, которое кричало бы о горе, если бы могло издавать звуки. Чушь собачья! У неодушевленных предметов нет жизни, которую можно было бы закончить самоубийством.

— Хозяин? — позвал мастер. — Я спросил, может, мне все-таки наведаться на ту лесопилку?

Рукисила отбросил дощечку и облегченно вздохнул, когда она разбилась о стену на мелкие кусочки.

— Нет, — ответил он. — Лучше проследи, чтобы здесь прибрались. И почините этот чертов молот!

Приложив невероятные усилия, сержант Колон высунулся из канавы.

— Ты… вы в порядке, капрал лорд де Шноббс? — промямлил он.

— Не знаю, Фред. Это чье лицо?

— Моё, Шнобби.

— Слава богам, а то я подумал, что моё…

Колон опрокинулся назад.

— Мы лежим в канаве, Шнобби, — простонал он. — У-у-у…

— Да, Фред, мы в канаве. Но некоторые из нас смотрят на звезды…

— Ну, лично я смотрю на твое лицо, Шнобби. Уж лучше бы я смотрел на звезды, поверь мне. Д’вай…

После нескольких неудачных попыток оба смогли, опираясь друг на друга, подняться.

— Г-г-где мы, Шнобби?

— Я помню, как мы ушли из «Барабана»… Слушай, а зачем я надел на голову простыню?

— Это туман, Шнобби.

— А что это за ноги внизу?

— Я думаю, это ТВОИ ноги, Шнобби. А у меня — мои.

— Правильно, правильно. У-у-у… Кажется, сержант, я слегка перебрал…

— Напился по-королевски, да?

Шнобби неуверенно потянулся к своему шлему. Кто-то нацепил на него бумажную корону. Под ухом он нащупал собачье дерьмо.

Распивочный день перешел в свою самую неприятную фазу, когда после нескольких отличных часов, проведенных в канаве, начинаешь ощущать приближение грядущего похмелья, а от того, что ты ещё слегка пьян, становится только хуже.

— Сержант, а как мы сюда попали?

Колон почесал было затылок, но тут же опустил руку — грохот был неимоверным.

— Мне кажется… — сказал он, собирая разрозненные кусочки памяти, — мне… кажется… по-моему, мы что-то говорили о необходимости штурма дворца и предъявления твоих прав на трон…

Шнобби подавился самокруткой и закашлялся.

— Я надеюсь, мы не привели план в исполнение?

— Ты вопил, что мы непременно должны это сделать…

— О боги… — простонал Шнобби.

— А потом тебя вырвало.

— Да-да, я что-то такое чувствую во рту.

— В общем, ты облевал Хапугу Хоскинса. Он погнался за нами, но о кого-то споткнулся, и мы удрали.

Колон неожиданно хлопнул себе по карману.

— И у меня ещё остались деньги, ну, те, что мы взяли из Копилки! — воскликнул он. Затем благостно-солнечный провал в памяти залатало очередное облако воспоминаний. — Пенса три где-то осталось…

— Три пенса?! — вскричал Шнобби, когда до него наконец дошел смысл последней фразы.

— Да, ну… после того как ты стал угощать весь трактир всякими дорогими коктейлями… в общем, у тебя-то денег не было, поэтому либо я платил, либо… — Колон провел ребром ладони по горлу и пояснил: — Вжик!

— Ты хочешь сказать, мы устроили в «Барабане» второй Счастливый час?

— Более чем счастливый и не совсем час, — с отчаянием в голосе откликнулся Колон. — Скорее, Сто Пятьдесят Минут Экстаза. До сих пор я и не подозревал, что джин может продаваться пинтами.

Шнобби попытался сфокусировать свое зрение на тумане.

— Никто не может пить джин пинтами, сержант.

— Именно это я тебе и твердил, но ты не слушал.

Шнобби принюхался.

— Мы рядом с рекой, — сказал он. — Давай попробуем…

Что-то зарычало, очень близко. Рык был низким и тяжелым, похожим на корабельный гудок. Подобные звуки могло издавать какое-нибудь привидение, шатающееся темной ночью по заброшенному замку. Рык не прекращался очень долго, но потом неожиданно оборвался.

— …Убраться отсюда как можно дальше, — быстро закончил Шнобби.

Рык произвел эффект одного холодного душа и двух пинт черного кофе.

Колон стремительно крутнулся на месте. Сейчас ему очень пригодилась бы прачечная.

— Откуда этот звук исходил?

— Оттуда… по-моему.

— А по-моему, ОТТУДА!

В тумане все направления были одинаковы.

— Я думаю, — медленно сказал Колон, — нам стоит подать рапорт о происшедшем. И как можно скорее.

— Правильно, — кивнул Шнобби. — Куда бежим?

— Здесь важнее не куда, а от чего!

Огромные круглые уши констебля Водослея затрепетали от звука, пронесшегося по городу. Констебль медленно повернул голову, фиксируя высоту, направление и расстояние. Тщательно все запомнил.

Рык был слышен даже в штаб-квартире Стражи, правда туман изрядно его приглушил.

Он проник в открытую голову голема Дорфла и завертелся эхом внутри, залезая в трещинки, наполняя глину отзвуками, пока не заплясали даже самые мелкие песчинки.

Пустые глаза таращились в стену. Никто не услышал ответного крика, что вырвался из мертвого черепа, ибо не было губ, с которых он мог сорваться, не было разума, который мог его породить, и тем не менее унесся в ночь отчаянный вопль:

ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ МОЕЙ, НЕ УБИЙ! НЕ УМРИ!

Сэмюелю Ваймсу снились улики.

К уликам у него было язвительное отношение. Он инстинктивно не доверял им. Они все время мешались и препятствовали расследованию.

А ещё он не доверял людям, которые, бросив на прохожего один-единственный взгляд, самоуверенно заявляли своему помощнику: «Увы, дражайший сэр, не могу сказать ничего особенного, кроме того, что этот человек — левша-каменщик, несколько лет плавал на торговых судах и недавно у него начались трудные времена». После чего следовали запутанные измышления о мозолях, манере держаться и состоянии ботинок, в то время как на самом деле все могло истолковываться совершенно иначе. К примеру, тот человек мог надеть одежду поплоше, потому как в настоящий момент у себя дома строил собственными руками (чем очень гордится) кирпичную площадку для барбекю, а татуировку получил однажды в молодости, когда был пьяный и семнадцатилетний.[164] И укачивало его разве что на мокром тротуаре. Сами посудите, какое высокомерие! Какое оскорбление для богатого и разнообразного человеческого опыта!

Так же дела обстояли и с более весомыми свидетельствами. Отпечатки ног на клумбе В РЕАЛЬНОМ МИРЕ мог оставить самый обычный мойщик окон. А жуткий крик в ночи мог испустить человек, поднявшийся темной ночью с постели и наступивший на валявшуюся рядом щетку для волос.

Реальный мир слишком реален, чтобы снисходить до тонких намеков. В нем происходит слишком много событий. Исключив все невозможное, до истины, какой бы невероятной она ни была, ты не доберешься. Действовать нужно несколько иначе, а именно: по очереди исключать все возможное. Терпеливо задаешь вопросы и внимательно все изучаешь. Ходишь и беседуешь со всеми подряд — и где-то в глубине души надеешься, что у преступника не выдержат нервы, и он сам себя выдаст.

Все события дня смешались во сне Ваймса. Големы бродили грустными тенями. Отец Трубчек помахал ему рукой, а потом его голова взорвалась, окатив Ваймса душем из слов. Господин Хопкинсон с куском гномьего хлеба во рту мертвым лежал возле своей печи. А големы в тишине проходили мимо. Там же присутствовал приволакивающий ногу Дорфл, голова которого была раскрыта, и слова клубились вокруг неё пчелиным роем. А в центре композиции танцевал Мышьяк, маленький, шипастый, зеленый человечек, — он хихикал и нес всякую чушь.

В какой-то момент Ваймсу показалось, будто один из големов закричал.

После этого сон начал потихоньку таять. Големы. Печь. Слова. Священник. Големы, грохоча ногами, маршировали, отчего весь сон начал ходить ходуном…

Ваймс открыл глаза.

Лежащая рядом с ним госпожа Сибилла изрекла презрительное «всфгл» и перевернулась на другой бок.

Кто-то колотил в дверь. Все ещё сонный, с мутной головой, Ваймс приподнялся на локтях и спросил куда-то в пустое ночное пространство:

— Кого ещё несёт в это время ночи?

— Дзынь-дзынь-подзынь! — отозвался веселый голосок с той стороны, где Ваймс оставил свою одежду.

— О нет, только не это…

— Пять часов двадцать девять минут и тридцать одна секунда, утро. Пенни доллар бережет. Тебе напомнить твое расписание на сегодня? А ты, пока я буду говорить, можешь заполнить регистрационную карточку.

— Что? Кого? Да что ты такое несешь?!

Стук продолжался.

Ваймс выпал из кровати и начал искать спички. Наконец он зажег свечу и наполовину сбежал, наполовину скатился по длинной лестнице вниз, в холл.

В дверь колотил констебль Посети.

— Лорд Витинари, сэр! Ему стало хуже!

— За Джимми Пончиком уже послали?

— Так точно, сэр!

В это время суток туман отчаянно боролся с рассветом, отчего весь мир выглядел так, как будто его засунули внутрь теннисного шарика.

— Сэр, я заглянул к нему, когда заступил на дежурство, и обнаружил его лежащим без чувств!

— А вдруг он просто спал?

— На полу, сэр? Одетым?

К тому времени, когда Ваймс, запыхавшись и морщась от боли в коленях, добежал до дворца, пара стражников уже уложили патриция в постель. «О боги, — размышлял он, поднимаясь по лестнице, — как это не похоже на старую службу обычным патрульным… Тогда ты не думал ни секунды — просто бежал через весь город. Надо — значит, надо, ты бежишь, преступники бегут…»

«И кстати, ни один из этих паскудников ни разу меня не догнал», — добавил он про себя с некой смесью гордости и стыда.

Патриций ещё дышал, но лицо у него было восковым, и выглядел он так, словно стоял одной ногой в гробу.

Ваймс оглядел комнату. В воздухе висел знакомый туман.

— Кто открыл окно? — спросил он.

— Я, сэр, — тут же ответил Посети. — Сразу, как только обнаружил патриция. Мне показалось, свежий воздух ему не помешает…

— Воздух будет куда свежее, если никто не будет ОТКРЫВАТЬ окно, — сказал Ваймс. — Ладно, итак, я хочу, чтобы все, абсолютно все, кто был во дворце этой ночью, собрались внизу, в холле, через две минуты. И кто-нибудь, пошлите за капралом Задранцем. А также поставьте в известность капитана Моркоу.

«Я напуган и растерян, — подумал он. — Правило номер один: передай это чувство остальным».

Ваймс обошел комнату. Нетрудно было догадаться, что Витинари встал и пересел за письменный стол, где, очевидно, какое-то время работал. Свеча сгорела. А чернильница, наверное, перевернулась, когда он сполз со стула.

Ваймс окунул палец в чернила и понюхал. Потом потянулся к писчему перу рядом, задумался, вытащил кинжал и очень осторожно поднял перо. Маленьких, но острых колючек на нем не обнаружилось, но Ваймс все так же осторожно опустил его на место — пусть Задранец потом обследует на предмет неведомых ядов.

Затем Ваймс обратил внимание на бумаги, над которыми работал Витинари. Все листы оказались чистыми, кроме одного.

И, к его огромному удивлению, лист этот содержал не какие-нибудь деловые записи, но аккуратный рисунок. Там была изображена шагающая фигура, состоящая, в свою очередь, из тысяч мелких фигурок. Результат походил на плетеное чучело, сотворенное одним из диких племен, что жили неподалеку от Пупа. Эти племена собирались каждый год, чтобы отпраздновать ещё один великий оборот, совершенный Природой, и их почтение к жизни выражалось в плетении огромной фигуры из прутьев с последующим её сожжением.

На голову рисованного человека была надета корона.

Отодвинув рисунок в сторону, Ваймс продолжил изучение стола. Осторожно погладил ладонью поверхность: нет ли подозрительных заноз. Присел на корточки и изучил нижнюю поверхность стола.

За окном разгорался рассвет. Ваймс прошел в соседние комнаты и убедился, что тяжелые занавеси на окнах раздвинуты. Вернулся в комнату Витинари, задернул занавески, закрыл двери и внимательно обследовал стены на предмет лучиков света, свидетельствующих о незаметно просверленных дырах.

Что ещё может быть? Отравленная щепка, торчащая из половицы? Духовая трубка, просунутая в замочную скважину?

Он снова отдернул занавески.

«Вчера Витинари было лучше. Теперь ему гораздо хуже. Кто-то добрался до него вечером. Как? Медленный яд — это слишком сложно. Нужно найти способ давать его жертве каждый день.

Нет, не нужно… Куда элегантнее было бы сделать так, чтобы жертва сама принимала яд каждый день».

Ваймс порылся в бумагах. Витинари определенно почувствовал себя лучше, он встал и пошел работать, но здесь же и свалился.

«Нет смысла смазывать ядом шип или гвоздь, потому что он не стал бы накалываться постоянно…»

Наконец Ваймс нашел некую книгу, наполовину погребенную под бумагами, — она привлекла его внимание обилием закладок, которые чаще всего были кусочками разорванных писем.

«Чем он занимается каждый день?»

Ваймс открыл книгу. Она вся была исписана.

«Мышьяк надо вводить в тело. Простого касания недостаточно. Или?.. Есть ли такой мышьяк, который проникает сквозь кожу?»

Сюда никто не заходил. В этом Ваймс был практически уверен.

С едой и питьем вроде все в порядке, но надо все же послать Детрита на кухню — провести ещё одну воспитательную беседу.

«А вдруг в комнате отравили сам воздух? Но каким образом? И как доставили сюда яд?

Или что-то было отравлено загодя? Шельма уже заменил ковер и постельное белье. Что ещё можно сделать? Содрать с потолка всю краску?

Шельма рассказывал, что один раз Витинари начал бредить и в своем бреду как-то очень ловко выразился. А, да. «Мы спрячем его там, где искать не будут вообще…»».

Ваймс неожиданно осознал, что все это время смотрел в книгу. Ни одной знакомой буквы, ни одного знакомого символа. Какой-то шифр. Насколько Ваймс знал Витинари, вряд ли обычный человек был в состоянии расшифровать написанное тут.

«Можно ли отравить книгу? Но… что дальше? Здесь много книг. Надо знать, какую книгу он чаще всего открывает. Хорошо, допустим, в некую книгу воткнули отравленную иголку. Но человек один раз уколется, а после будет вести себя осторожнее…»

Собственная паранойя иногда беспокоила Ваймса. Он ко всему относился с подозрением. «Ну да, конечно, патриция отравила книга, вернее, то, что в ней написано. А эти обои довершили начатое, сведя его с ума. Да вы сами взгляните, этот кошмарный зеленый цвет кого угодно доведет до безумия!»

— Дзынь-подзынь, дзынь-дзынь!

— О нет…

— Подъем, шесть утра!! Доброе утро!! Встречи на сегодня!! Введите Ваше Имя!! Десять утра…

— Заткнись! Слушай, все встречи, что записаны в моем дневнике на сегодня, совершенно точно не…

Ваймс замолк. Опустил органайзер.

Подошел к столу. Если пролистывать по странице в день…

«У Витинари очень хорошая память. Но все равно всем надо делать заметки. Всех мелочей не запомнишь. Среда, 15.00: насаждение террора; 15.15: чистка ямы со скорпионами…»

Он поднес органайзер ко рту.

— Запиши памятку, — велел он.

— Ура! Ты говори, говори, не стесняйся. Но не забудь в самом начале сказать кодовое слово «памятка»!

— Поговорить с… Черт… ПАМЯТКА: как насчет дневника Витинари?

— И все?

— Да.

Кто-то культурно постучался. Ваймс осторожно открыл дверь.

— А, это ты, Задранец.

Ваймс моргнул. В гноме что-то было не так.

— Я смешаю кое-что из снадобий господина Пончика, сэр. — Шельма глянула на кровать. — Ой… он очень плохо выглядит, сэр. Принимал ли он?..

— Найди кого-нибудь, чтобы перенести его в другую комнату, — перебил Ваймс. — Вели слугам подготовить новое помещение.

— Есть, сэр.

— А когда все будет готово, перенесите его в третью комнату, выбранную наугад. И ВСЕ поменяйте, ясно? Всю мебель, вазы, кувшины…

— Э… есть, сэр!

Ваймс никак не мог решиться задать вопрос, который очень волновал его последние двадцать секунд.

— Задранец…

— Да, сэр?

— У тебя… э… в твоих… на ушах?..

— Сережки, сэр, — нервно ответила Шельма. — Мне их дала констебль Ангва.

— Правда? Э… что ж, отлично… я и не подозревал, что гномы носят украшения, вот и все.

— Мы славимся искусством изготовления колец, сэр.

— Да-да, разумеется.

«Кольца — да. Периодически гномы создают очередное кольцо Силы, и за это их очень не любят. Но… волшебные сережки? Впрочем, ладно… Кое-чего лучше не знать, спокойнее спать будешь».

Инстинктивный подход сержанта Детрита к вопросам инструктажа персонала был практически верен. Тролль выстроил всех дворцовых слуг в линейку и теперь, прогуливаясь вдоль строя, во всю глотку орал на них.

«Только посмотрите на старину Детрита, — думал Ваймс, спускаясь по ступенькам. — Несколько лет назад он был простым неотесанным троллем, а теперь один из лучших членов команды. Приходится, конечно, заставлять его повторять приказы, чтобы удостовериться, что он все понял правильно, но это пустяки. Его доспехи блестят даже лучше, чем у Моркоу, потому что ему никогда не надоедает их полировать. И он справляется с работой в Страже как самый лучший в мире стражник, что фактически означает: сердито орать на людей, пока те не сдадутся. Единственное, чем его можно сбить с толку, это лишь какой-нибудь поистине дьявольской хитростью. Например, если ты будешь упорно все отрицать».

— Я знаю, что вы все сделали это! — вопил Детрит. — И если тот, кто это сделал, немедленно не сознается, всех вас, повторяю, всех до единого, и я не шучу, мы запрем в самой глубокой камере, а ключи бросим в самую глубокую пропасть! — Он указал пальцем на толстую посудомойку. — Вот ты! Это ты сделала, сознавайся!

— Нет.

Детрит немножко подумал. А потом:

— Где ты была прошлой ночью? Сознавайся!

— В постели, конечно!

— Ага, знакомая история. А ну, сознавайся, ты каждую ночь тама?

— Конечно.

— А свидетели у тебя имеются? Сознавайся!

— Да как вы смеете!

— А, так у тебя нет свидетелей, стало быть, это сделала ты! Немедленно сознавайся!

— Нет!

— Ну хорошо…

— Спокойно, спокойно. Спасибо, сержант. На пока все, — сказал Ваймс, ласково похлопывая тролля по плечу. — Все слуги здесь?

Детрит вперился глазами в строй:

— Ну? Вы ВСЕ здесь?

По строю прошла легкая волна, а потом кто-то осторожно поднял руку.

— Милдред Ветерок со вчерашнего дня отсутствует, — сообщил владелец руки. — Это служанка, отвечающая за верхние этажи. Мальчик принес записку. Ей пришлось отлучиться по семейным делам.

Ваймс почувствовал, как у него по спине забегали мурашки.

— Кто-нибудь знает, по каким именно? — спросил он.

— Нет, сэр. Но все её вещи здесь, сэр.

— Хорошо. Сержант, до того как уйти с дежурства, пошли кого-нибудь за этой девушкой. А потом иди и как следует отоспись. Так, все остальные, могут возвращаться к своим делам. Э-э… господин Стукпостук?

Личный слуга и персональный секретарь патриция, с испугом взиравший на Детрита, перевел взгляд на Ваймса.

— Да, командор?

— Что это за книга? Дневник его сиятельства?

Стукпостук взял книгу.

— Очень похоже на то.

— А ключ к шифру вам известен?

— Я и не подозревал, что он зашифрован, командор.

— Что? Неужели вы никогда туда не заглядывали?

— Зачем, сэр? Это же не мой дневник.

— Вам известно, что ваш предшественник пытался убить патриция?

— Да, сэр. И должен сообщить, сэр, что ваши люди меня уже допросили. С пристрастием.

Стукпостук открыл книгу и удивленно поднял брови.

— А о чем именно вас расспрашивали? — уточнил Ваймс.

Стукпостук задумался.

— Позвольте-ка вспомнить… «Это сделал ты, сознавайся, тебя все видели, все вокруг говорят, что это ты сделал, так что это ведь ты сделал, а ну, сознавайся». В общем, я думаю, это все. А потом, когда я ответил, что это был не я, ваш офицер, кажется, зашел в тупик.

Стукпостук облизнул палец и перевернул страницу.

Ваймс уставился на него широко раскрытыми глазами.

Звук пил оживлял утренний воздух. Капитан Моркоу постучал в ворота лесопилки, которые почти сразу же отворились.

— Доброе утро, сэр! — поздоровался Моркоу. — Насколько я знаю, тут работает голем.

— Работал, — поправил владелец лесопилки.

— О боги, ещё один, — пробормотала Ангва.

Их было уже четверо. Голем в кузне сунул голову под молот, от голема-каменщика остались лишь ступни, торчащие из-под двухтонного блока известняка, голема, работающего в порту, последний раз видели плывущим по реке в сторону моря, а теперь вот и этот…

— Просто ужас, — пожаловался владелец, шлепнув голема по груди. — Альф все видел. Голем вел себя абсолютно нормально, пилил себе и пилил, а потом вдруг взял и отпилил себе голову. А мне заказ к полудню нужно выполнить. Спрашивается, кто теперь будет пилить?

Ангва подняла голову голема. На лице глиняного истукана застыло выражение глубокой сосредоточенности — впрочем, иного выражения на лицах големов и не увидишь.

— Да, между прочим, — вспомнил владелец. — Альф сказал мне, он как-то слышал в «Барабане», будто големы начали убивать людей…

— Расследование ещё продолжается, — отрубил Моркоу. — А теперь, господин… э-э, Древ Глотт, не так ли? У твоего брата ещё лавка на Цепной улице, торгующая осветительным маслом? А дочь твоя работает в обслуге Университета?

Владелец был поражен. Но Моркоу знал всех.

— Да…

— Голем отлучался куда-нибудь вчера?

— Ну да, нес что-то насчет святого дня. — Глотт нервно переводил взгляд с Моркоу на Ангву. — Им позволяется уходить, иначе слова у них в головах…

— После чего он пришел и работал всю ночь?

— Да. А что же ещё ему делать? А утром ко мне прибежал Альф и сказал, что голем вдруг отошел от пилы, постоял немного и…

— Вы вчера пилили сосновые бревна? — вмешалась Ангва.

— Да, пилили. Но вот что я хочу спросить: где мне теперь достать нового голема?!

— Что это такое? — спросила Ангва, вытаскивая из кучи мусора глиняную дощечку. — Это же его грифельная доска!

Она передала находку Моркоу.

— «Не убий, — медленно прочел Моркоу. — Глина от глины моей. Позор». Ты случаем не догадываешься, зачем он это написал?

— Шутить изволите? — осведомился Глотт. — Они вечно творят всякие глупости. — Он широко ухмыльнулся. — Слушайте, а может, у него чайник треснул? Уловили? Глина… чайник… треснул… потек?

— Очень смешно, — мрачно сказал Моркоу. — Я забираю это как вещественное доказательство. Доброго тебе утра.

— А почему ты спросила о сосновых бревнах? — поинтересовался он у Ангвы, когда они вышли с лесопилки.

— В подвале был запах сосновой смолы.

— Сосновая смола — это просто сосновая смола.

— Нет. Я смолу от смолы легко отличу. Этот голем БЫЛ там.

— Они все там были, — вздохнул Моркоу. — А теперь совершают самоубийства.

— Нельзя отнять жизнь у того, у кого её нет, — напомнила Ангва.

— А это как тогда назвать? Разрушением собственности? Так или иначе, допросить их мы уже не можем.

Моркоу постучал по дощечке.

— Однако у нас имеются кое-какие ответы, — сказал он. — Осталось только узнать вопросы.

— Как это «ничего»?! — воскликнул Ваймс. — Яд должен быть в книге! Он облизывает пальцы, когда её листает, и каждый день получает маленькую дозу мышьяка. Чертовски хитро придумано.

— Извините, сэр, — отступая на шаг, пробормотала Шельма. — Я не обнаружил ни следа мышьяка. Проверил всеми известными способами.

— Точно?

— Можно ещё послать дневник в Незримый Университет. Там на факультете высокоэнергетической магии построили новый морфический резонатор, и с его помощью мы легко…

— Нет, — обрубил Ваймс. — Только волшебников мне не хватало. Черт! Полчаса назад я был абсолютно уверен, что нашел ответ…

Он устало опустился за свой стол. Гном как-то изменился (не считая сережек), но как именно, Ваймс понять не мог.

— Мы что-то упускаем, Задранец, — сказал он.

— Да, сэр.

— Давай ещё раз проверим факты. Если ты хочешь кого-то медленно отравить, яд жертве нужно вводить постоянно маленькими дозами. По крайней мере раз в день. Мы проверили все, что делает патриций. Воздух в комнате чист. Ты и я провели там уйму времени. И это не еда, тут мы тоже можем быть уверены. Какое-нибудь насекомое? Можно ли начинить ядом осу? Мы должны…

— Звиняйте, сэр.

Ваймс повернулся.

— Детрит? Я думал, ты уже отдыхаешь.

— Я выбил из этих типов адрес той служанки, ну, Милдред Ветерок. Все как вы приказали, — стоически сказал Детрит. — Потом пошел туда, гляжу, а туда же все люди идут…

— Что ты имеешь в виду?

— Там все соседи собрались. Женщины плачут повсюду. Ну, в комнатах, в дверях. Так я сразу вспомнил про эту, как её, депло… дупло…

— Про дипломатичность, — помог ему Ваймс.

— Во-во. Не кричать на людей и всякое такое… Ага, думаю, ситуация дулекатная. А тут в меня ещё бросаться начали. Вещами всякими. Поэтому я и вернулся. Но адрес записал. Все, теперь я могу идти домой.

Детрит отдал честь, немного качнувшись от мощного удара ладонью по голове, и двинулся прочь.

— Спасибо, Детрит, — крикнул вслед Ваймс и опустил глаза на бумажку, испещренную кривыми буквами.

— Перв. этаж, Заводильная ул., двадцать семь, — прочел он. — Хорошие дела!

— Вы знаете этот адрес, сэр?

— Наверняка. Я родился на этой улице, — сказал Ваймс. — Сразу за Тенями. Ветерок… Ветерок… Да… Вот теперь я вспомнил. Неподалеку и вправду жила какая-то госпожа Ветерок. Худенькая женщина. Много шила. Большая семья. Впрочем, у всех нас были большие семьи: чем больше народу, тем теплее…

Он нахмурился. Не похоже, чтобы этот след куда-то вел. Служанки частенько ходят проведать матерей, чуть что случится — уже бегут. Что там по этому поводу говорила бабушка? «Сын остается сыном, покуда не женится, но дочь остается дочерью всю жизнь». Посылать туда стражников — только время понапрасну терять…

— Ну-ну… Заводильная улица, — пробормотал Ваймс и опять посмотрел на бумажку.

«Надо же, сколько лет прошло… Улица моей памяти. Мы наверняка идём по ложному следу. А лишних людей у меня нет, чтобы ими разбрасываться. Но я могу заглянуть туда сам. По пути. Сегодня, например».

— Э… Шельма?

— Да, сэр?

— У тебя на… губах. Красное. Э… У тебя на губах…

— Губная помада, сэр.

— А… Э… Губная помада? Ясно. Губная помада.

— Констебль Ангва дала её мне, сэр.

— Как это мило с её стороны, — сказал Ваймс.

Зал назывался Крысиным. Его так прозвали из-за оформления; кто-то из предыдущих обитателей дворца счел, что зал с фресками из танцующих крыс будет очень хорошо смотреться. На ковре тоже были вытканы узоры из крыс. На потолке водили хоровод танцующие крысы с переплетенными в центре хвостами. После получасового пребывания в этом зале большинство людей испытывали жгучее желание помыться.

И судя по всему, в Анк-Морпорке скоро должен был состояться банный день, поскольку зал быстро заполнялся.

По общему согласию кресло председателя заняла госпожа Розмари Лада, глава одной из основных Гильдий, Гильдии Белошвеек.[165]

— Тишина, пожалуйста! Господа!

Шум немного уменьшился.

— Доктор Низз? — сказала она.

Глава Гильдии Убийц кивнул.

— Друзья мои, я думаю, все мы знаем о сложившейся ситуации… — начал он.

— О том, что деньги уже проплачены и их надо отрабатывать? — выкрикнул голос из толпы.

По залу прокатилась легкая волна нервного смеха, но смешки быстро стихли. Глядя в лицо человеку, который точно знает, сколько стоит твоя жизнь, не больно-то посмеешься.

Доктор Низз улыбнулся.

— Уверяю вас, господа… и дамы… ни о каких контрактах касательно лорда Витинари мне не известно. Так или иначе, вряд ли член нашей Гильдии прибег бы в подобном случае к яду… Его сиятельство провел некоторое время в школе наемных убийц и знаком с основами личной безопасности. Я нисколько не сомневаюсь, что он выздоровеет.

— А если нет? — спросила госпожа Лада.

— Все мы рано или поздно умрем, — ответил доктор Низз спокойным голосом человека, которому из личного опыта известно, что это истинная правда. — Что ж, тогда нам придется избрать нового правителя.

В зале наступила тишина.

Над головами, казалось, висели огромные буквы, складывающиеся в одно-единственное слово: «Кого?».

— Дело в том… дело в том… — несколько сбивчиво заговорил Герхардт Крюк, глава Гильдии Мясников. — Всякое бывало… согласитесь… люди разные… если вспомнить о прошлом…

Групповое сознание сразу кое-кого вспомнило. Того же лорда Капканса… По крайней мере, нынешний правитель города не был абсолютно сумасшедшим.

— И я соглашусь с выступающим, — кивнула госпожа Лада. — При Витинари улицы стали гораздо безопаснее…

— Вам лучше знать, мадам, — ухмыльнулся господин Крюк.

Госпожа Лада окатила его ледяным взглядом. Кто-то захихикал.

— Я хотела сказать, что за весьма умеренную плату Гильдия Воров всякому гарантирует полную безопасность, — пояснила она.

— О да. Теперь человек может спокойно войти в дом терпи…

— Договорного гостеприимства, — быстро поправила госпожа Лада.

— Да-да, разумеется. И может быть уверен, что не выйдет оттуда раздетым догола и избитым до синевы, — закончил Крюк.

— Разве что таковы его предпочтения, — добавила госпожа Лада. — Наша цель — удовлетворить клиента. Его желание и в самом деле для нас закон.

— Жизнь при Витинари стала заметно более спокойной, — подтвердил господин Горшок из Гильдии Пекарей.

— Думаю, уличные актеры и всяческие мимы, брошенные в яму со скорпионами, с вами не согласятся, — усмехнулся господин Боггис из Гильдии Воров.

— У всех нас есть свои маленькие причуды и капризы. Давайте не заострять на этом внимание.

— И правда. Если вспомнить прежних правителей города, то можно смело заявить, что Витинари надежен как скала.

— Капканс тоже выглядел надежным, — угрюмо вставил господин Крюк. — А потом назначил своего коня городским советником.

— Но согласитесь, его конь был не таким уж плохим советником. По сравнению с остальными.

— Насколько я помню, остальные советники были соответственно: вазой с цветами, мешком с песком и тремя бедолагами, которым предварительно отрубили головы.

— А бесконечные уличные войны? Всякие мелкие банды постоянно друг с другом воевали. Все силы уходили на разборки, а не на воровство, — сказал господин Боггис.

— Гм, согласен, сейчас дела идут более… стабильно.

Опять наступила тишина. «В том-то и дело», — думал каждый. Сейчас дела шли стабильно. Что бы ни говорили о Витинари, он подарил людям уверенность в завтрашнем дне. Если вам перерезали горло в вашей же собственной постели, вы могли не сомневаться: это были не случайные негодяи-налетчики, а четко спланированное убийство, и соответствующие инстанции в курсе.

— Зато с лордом Капкансом было веселее! — крикнул кто-то.

— Особенно веселились те, чьи головы летели с плахи.

— Проблема в том, — пожал плечами господин Боггис, — что эта работа сводит людей с ума. Выбираешь нормального, здравого человека, не хуже и не лучше нас, а через парочку месяцев глядишь: он уже разговаривает с травой и свежует людей заживо.

— Но Витинари не сумасшедший.

— Э-э, не скажите. Только абсолютно чокнутый может столь здраво мыслить и все предвидеть.

— Я самая обычная слабая женщина, — промолвила госпожа Лада. Многие из присутствующих при этих словах недоуменно подняли брови. — И вряд ли к моим словам прислушаются, однако, по-моему, выхода у нас нет. Либо нас ждёт затяжная война за власть, либо мы сейчас тихо-мирно выбираем следующего патриция. Итак?

Главы городских Гильдий посмотрели друг на друга, одновременно стараясь не встречаться взглядами. Кто будет следующим патрицием? Раньше за власть дрались, и каждый был сам за себя, но сейчас…

Получаешь власть, а в придачу получаешь кучу проблем. Времена изменились. Теперь приходится балансировать и сводить все конфликтующие интересы. Долгие годы ни один разумный человек не пытался убить Витинари, потому что жизнь с ним была лучше, чем без него.

Кроме того… Витинари приручил Анк-Морпорк. Приручил как какого-нибудь пса. Взял средненькую дворнягу, удлинил ей зубы, усилил челюсти, нарастил мускулы, застегнул ошейник, откормил мясом и указал на горло всего мира: ату его!

Он собрал все уличные банды и соперничающие группировки и убедительно доказал им, что маленькая порция торта ежедневно куда лучше, чем один большой кусок, внутри которого, очень возможно, прячется острый нож. Лучше отрезать понемногу, но от торта больших размеров.

Анк-Морпорк, единственный из городов на равнинах, открыл ворота для гномов и троллей («Сплавы всегда крепче», — как выразился Витинари). И это сработало. Гномы и тролли производили товары. Часто они создавали проблемы, но ещё чаще они создавали богатство. И вот вам результат: у Анк-Морпорка до сих пор было множество врагов, но враги эти, чтобы финансировать свои армии, были вынуждены занимать деньги. У того же Анк-Морпорка, под грабительские проценты. Поэтому уже много лет не было ни одной крупной войны. Анк-Морпорк сделал войны нерентабельными.

Тысячи лет назад образовалась Морпоркская империя, которая заявила всему миру: «Не воюй, не то я уничтожу тебя». И сейчас произошло то же самое, только слова, обращенные к миру, были несколько иные: «Если ты будешь воевать, мы отзовем закладные. И, между прочим, ты наставил на меня МОЮ пику. И это я заплатил за щит, который ты держишь. И сними мой шлем, когда разговариваешь со мной, ты, маленький вонючий должник».

Но вот механизм, который работал так тихо, что люди, совсем позабыв о его механистическом происхождении, начали считать, будто именно так устроен весь мир, — этот самый механизм вдруг забарахлил.

Главы Гильдий тщательно все обдумали и пришли к следующему выводу: чего они не хотят, так это власти. А хотят они только одного: чтобы завтра было похоже на сегодня.

— А как же гномы? — вдруг вспомнил господин Боггис. — О них ведь нельзя забывать. Даже если кто-нибудь из нас… конечно, я не говорю, что это будет один из нас, но кто-то ведь станет новым патрицием! А что, если это будет кто-нибудь типа Капканса? По всем улицам будут валяться отрубленные ноги!

— Вы предлагаете устроить что-то вроде… ОБЩЕНАРОДНОГО ГОЛОСОВАНИЯ? Соревнование кто кого ПОПУЛЯРНЕЕ?

— О нет. Все… все так запутанно. Однако никаких голосований. Власть бьет людям в голову.

— И они потом начинают рубить головы всем подряд.

— Давайте не будем об отрубании голов, — решительно перебила госпожа Лада. — Кто там это сказал? Вам что, отрубали голову?

— Э-э…

— О, это были вы, господин Кривс. Я очень извиняюсь.

— Как президент Гильдии Законников, — промолвил господин Кривс, самый уважаемый зомби в Анк-Морпорке, — я голосую за стабильность. Могу я предложить уважаемому собранию один совет?

— Если только он не очень дорого будет стоить, — съязвил господин Крюк.

— Стабильность равнозначна монархии, — не обращая на него внимания, изрек господин Кривс.

— О, только не говорите нам о…

— Возьмем Клатч, — упрямо продолжал господин Кривс, — и династию серифов. Результат — политическая стабильность. Возьмем Псевдополис. Или Сто Лат. Даже Агатовую империю…

— Послушайте, — перебил его господин Низз, — всем известно, что короли…

— Монархи приходят и уходят, они свергают друг друга и так далее, и тому подобное, — кивнул господин Кривс. — Но СТРОЙ сохраняется. Кроме того, я думаю, мы сможем подыскать… подходящую кандидатуру.

Собравшиеся, похоже, задумались над его словами. Вскинув руку, господин Кривс рассеянно пробежался пальцами по ниткам, которыми была пришита его голова. Много лет назад он наотрез отказался умирать, пока ему не заплатят, как адвокату, за защиту самого себя на суде.

— И что вы предлагаете? — наконец спросил господин Горшок.

— Напомню: в последнее время вопрос о восстановлении монархии в Анк-Морпорке уже поднимался, и не раз, — сказал господин Кривс.

— Ага. Всякими сумасшедшими, — поморщился господин Боггис. — Один из верных симптомов. Надень трусы на голову, поговори с деревьями, пусти слюни, начни доказывать всем, что Анк-Морпорку нужен король…

— Правильно. Но, предположим, некие РАЗУМНЫЕ люди решили рассмотреть этот вопрос…

— Продолжайте, — кивнул господин Низз.

— Прецеденты уже были, — произнес господин Кривс. — Монархии, обнаружив, что нынешняя кандидатура их не устраивает… находили себе другого монарха. Человека с подходящим происхождением, но из другой королевской линии. Нужна лишь, так сказать, хорошая марионетка.

— Извините? Мне показалось, или вы всерьез предлагаете нам НАЙТИ короля?! — воскликнул господин Боггис. — Мы что, повесим объявление? «Имеется вакантный трон, претендентам приходить с собственной короной»?

— Насколько я помню, — проигнорировал его господин Кривс, — во времена Первой империи Орлея обратилась к Анк-Морпорку с просьбой прислать одного из наших генералов на место тамошнего короля: королевская линия Орлеи вымерла из-за интенсивного кровосмешения, дело дошло до того, что их последний король попытался жениться сам на себе. И в исторических книгах подробно описано, как мы послали туда одного из наших преданнейших генералов, которого звали Тактикус. Кстати, первым же его актом после коронации было объявление войны Анк-Морпорку. Но я не о том. В общем и целом королей можно… менять.

— Вы что-то говорили о подходящей кандидатуре, — вспомнил господин Боггис. — То есть мы сами выберем человека и будем диктовать ему свою волю?

— Эта формулировка мне нравится, — улыбнулась госпожа Лада.

— Она не лишена приятности, — согласился господин Низз.

— Диктовать — нет, — покачал головой господин Кривс. — Мы будем… соглашаться. Вообще, у королей множество очень важных королевских дел…

— Махать рукой народу, — сказал господин Крюк.

— Держать голову высоко поднятой, — сказала госпожа Лада.

— Принимать послов иностранных государств, — сказал господин Горшок.

— Пожимать руки.

— Отрубать головы…

— Нет! Нет. Как раз это в его обязанности входить не будет. Малые государственные дела будут решаться…

— Его советниками? — предположил доктор Низз. Он откинулся на спинку стула. — Кажется, я все понял, господин Кривс, — кивнул он. — Но, как правило, если человек занял трон, то потом избавиться от этого человека очень трудно.

— Тут тоже имеются прецеденты, — пожал плечами господин Кривс.

Глава Гильдии Убийц сощурился.

— Я заинтригован, господин Кривс. Стоило лорду Витинари серьезно заболеть, вы тут как тут со своими очень интересными предложениями. Это похоже на… странное совпадение.

— Нет ничего загадочного, уверяю. Судьба играет нами самым неожиданным образом. Наверняка до многих из вас уже дошли слухи, что в нашем городе есть кое-кто, чье происхождение можно проследить до последней королевской семьи. И этот «кое-кто» работает в этом самом городе на сравнительно низкой должности. Фактически — простым стражником.

Последовали кивки, хотя не сказать, чтобы очень уж определенные. По сути дела, им было так же далеко до кивков, как невразумительному бурчанию до слова «да». Все Гильдии собирали информацию, но никто не хотел показывать, сколько именно — много или мало — ему известно. На всякий случай — вдруг он знает слишком мало или, что иногда даже хуже, слишком много.

— Да, однако нельзя забывать: близится триллениум, — с непроницаемым лицом игрока в покер промолвил Док Псевдополис из Гильдии Азартных Игроков. — И через несколько лет наступит век Крысы. Подобные смены эпох всегда чреваты некоторыми волнениями. Людей лихорадит.

— И все же этот человек действительно существует, — возразил господин Кривс. — Кто ищет, тот всегда найдет, надо только знать, где искать.

— Ладно, ладно, — нетерпеливо махнул рукой господин Боггис. — Назовите же нам наконец имя этого капитана.

В карты он проигрывал очень приличные суммы.

— Капитана? — подняв брови, переспросил господин Кривс. — С прискорбием должен сообщить, что природные таланты не позволили ему подняться до этого звания. Он обычный капрал. Капрал С.В.Сн. Дж. Шноббс.

Наступила тишина.

Потом послышалось сдерживаемое бульканье, как если бы вода пыталась пробиться сквозь засорившуюся трубу.

Его издавала Королева Молли из Гильдии Попрошаек, которая до этого момента молчала, если не считать периодического цыканья теми самыми штуками, которые находились у неё во рту, кое-как там держались, а стало быть, с технической точки зрения могли называться зубами.

Но сейчас она смеялась. Смеялась так, что на всех её бородавках тряслись волоски.

— Шнобби Шноббс? — воскликнула она. — Вы говорите о ШНОББИ ШНОББСЕ?

— Он единственный известный потомок графа Анкского, а граф Анкский являлся кузеном, хотя и дальним, последнего короля, — пожал плечами господин Кривс.

— Кажется, я припоминаю, — сказал доктор Низз. — Маленький такой паренек, похожий на макаку, постоянно курит бычки. Весь прыщавый. И не стесняется давить свои угри прямо у всех на виду.

— Он самый! — хихикала Королева Молли. — Морда — как палец слепого плотника!

— Шноббс? Да он же полный идиот!

— У него вид как у мусорного бачка, — возмутился господин Боггис. — Я не понимаю, почему…

Но совершенно неожиданно он замолк. Созерцательная тишина повисла над столом.

— М-да, не понимаю, почему бы… нам не рассмотреть этот вопрос более тщательно? — после паузы добавил он.

Заседающие главы Гильдий уставились на стол. Потом устремили взгляды в потолок. Все это время они прилежно избегали смотреть друг другу в глаза.

— Рано или поздно кровь себя проявит, — наконец изрек господин Нувриш.

— Кстати, всякий раз, видя его, я про себя восхищалась: «И откуда в нем столько величия?» — вставила госпожа Лада.

— А как он давит свой нос. Очень царственный вид, такие точные, грациозные движения пальцев.

Опять наступила тишина. Но это была тишина муравейника, внутри которого кипит трудовая, насыщенная жизнь.

— Я бы хотела напомнить вам, дамы и господа, что несчастный господин Витинари ещё жив, — подала голос госпожа Лада.

— Конечно, конечно, — согласился господин Кривс. — И долгих ему лет. Я просто продемонстрировал вам один из возможных вариантов. Когда-нибудь — я надеюсь, не очень скоро — нам все равно придется подыскать… преемника патриция.

— В любом случае, — сказал господин Низз, — нет никаких сомнений, что Витинари лучше. Если он выживет, — на что мы все, разумеется, очень надеемся, — мне кажется, мы должны потребовать, чтобы он отказался от своего поста во имя собственного здоровья. Спасибо за хорошую службу и все такое. Купим ему хороший домик где-нибудь за городом. Назначим пенсию. Обеспечим местом на официальных приемах. Наверняка после пережитого он будет только рад освободиться от официальных пут…

— А как насчет волшебников? — спросил господин Боггис.

— В гражданские вопросы они никогда не вмешиваются, — отмахнулся доктор Низз. — Кормите их четыре раза в день, приветствуйте поднятием шляпы — и они счастливы. В политике они ничего не смыслят.

Снова воцарившуюся тишину нарушила Королева Молли из Гильдии Попрошаек.

— А как насчет Ваймса?

Доктор Низз пожал плечами.

— Он слуга города.

— Я об этом и говорю.

— Но мы — представители города!

— Ха! У него на сей счет другое мнение. И вам известно, как Ваймс относится к королям. Последнему королю отрубил голову именно один из Ваймсов. Ему по наследству передались мысли, что точный удар топора способен решить все проблемы на свете.

— Слушайте, Молли, вы же знаете, Ваймс первым бросился бы рубить голову Витинари, если бы точно был уверен, что это ему сойдет с рук. Уверяю, никакой любви к патрицию он не питает.

— И все равно ему это очень не понравится. Я так считаю. Витинари держит Ваймса постоянно на взводе. Мы и предположить не можем, каковы будут последствия, если Ваймса спустят с поводка…

— Он — слуга народа! — отрезал доктор Низз.

Королева Молли скорчила ужасную рожу (что с её природными данными было совсем не сложно) и откинулась на спинку стула.

— Так вот он каков, новый порядок вещей… — пробормотала она. — Группа самых обычных людей садится за стол, беседует, и неожиданно мир меняется? Овцы решили показать овчарке, почем фунт лиха…

— Сегодня вечером в доме у леди Силачии будет вечеринка, — сказал доктор Низз, игнорируя её слова. — Я думаю, Шноббс окажется в числе приглашенных. Возможно, мы сумеем… познакомиться с ним поближе.

На самом деле Ваймсу как командору Стражи обязательно нужно было проверить, как идут дела в новой штаб-квартире на Тряпичной улице. А то, что Заводильная улица начиналась сразу за углом, так это было простым совпадением. Свой визит он нанесёт… неофициально. Что гонять туда подчиненных, у них и так хлопот полон рот со всеми этими убийствами, делом Витинари и «антигрязевой» компанией Детрита… Он свернул за угол и остановился. Почти ничего не изменилось. Это шокировало. После… о, после стольких лет, улица не имела ПРАВА не измениться.

Но бельевые веревки все также были протянуты меж домами, склонившимися над мостовой. Все те же древние деревянные стены, с которых хлопьями облетает древняя краска. Жители Заводильной улицы были слишком бедны, чтобы покупать хорошую краску, и слишком горды, чтобы прибегнуть к побелке.

Разве что все стало чуточку меньше, чем он помнил. Это единственное, что изменилось.

Когда он заходил сюда последний раз? Этого Ваймс не помнил. Заводильная улица располагалась сразу за Тенями, и до недавнего времени Стража старалась сюда не соваться, предоставляя местным обитателям жить по своим неписаным законам.

В отличие от Теней на Заводильной улице было чисто — бросающейся в глаза, пустой чистотой, когда у людей не хватает денег даже на грязь. Обитатели Заводильной улицы были не просто бедняками — на самом деле они даже не подозревали, насколько они бедны. Если бы их об этом кто спросил, они бы, скорее всего, ответили что-нибудь вроде: «Мы не из тех, кто вечно брюзжит», «Некоторые живут куда хуже» или «Как-то перебиваемся, зато никому ничего не должны, вот так вот».

Ваймс сразу вспомнил одну из любимых бабушкиных присказок: «Даже самый распоследний бедняк может позволить себе мыло». На Заводильной улице жили именно что самые распоследние бедняки. Но все как один покупали мыло. На столе несколько дней могло не появляться никакой еды, однако он должен был блестеть от чистоты. Такова была Заводильная улица, и самым частым блюдом на ней являлась человеческая гордость.

Как ужасен мир, подумал Ваймс. Констебль Посети однажды сказал: «Блаженны нищие духом». В таком случае на Заводильной улице жили сплошь святые.

Жили и никуда отсюда не уходили. Людей на этой улице удерживало некое неясное осознание, что есть ПРАВИЛА. И они шли по жизни, полные тихой, непонятной боязни, что, видимо, эти самые правила они где-то как-то нарушили.

Есть пословица: у богатых и бедных свои законы. Так вот, это неправда. На тех, кто придумывает законы, закон не распространяется, как и на тех, кто вообще презрел всякие правила. Законы и правила существуют лишь для покорных глупцов, таких как обитатели Заводильной улицы.

Стояла странная тишина. Некогда здесь носились толпы детишек, телеги, грохоча, направлялись в порт, но сегодня тут было очень тихо.

Посреди улицы Ваймс увидел начерченную мелом сетку для игры в «классики».

И при виде её ощутил в ногах внезапную слабость. Эти меловые квадратики все ещё здесь. Когда он в последний раз их видел? Тридцать пять лет назад? Сорок? Сетку, наверное, перерисовывали тысячи раз.

Он довольно хорошо играл в «классики», в их анк-морпоркскую разновидность. Пинали не гальку, а Вильяма Дургинса. Это была лишь одна из многих игр, во время которых надо было скакать, прыгать и пинать Вильяма Дургинса до тех пор, пока он не устраивал очередной припадок, не начинал пускать слюни и сильно биться головой о мостовую.

Ваймс мог попасть Вильямом точно в выбранный квадрат девять раз из десяти. На десятый раз Вильям, как правило, вцеплялся в его ногу зубами.

В те дни жизнь была крайне незатейливой: издевательства над Вильямом перемежались поисками еды и наоборот. Никаких тебе вопросов, на которые нужно найти ответ, разве что как залечить на ноге очередную болячку.

Сэр Сэмюель оглянулся на пустую улицу и выкатил ногой камушек из канавы. Затем толкнул его в один из квадратов, подобрал свой камзол и поскакал по клеткам…

Что там надо кричать, когда скачешь? «Шишли-мышли, сопли вышли»? Нет? Или что-то типа «Вильям Дургинс — полный дуркинс»? Теперь он весь день будет это вспоминать.

В доме напротив открылась дверь. Ваймс замер с одной поджатой ногой. Из дома медленно и неуклюже вышли двое в черном.

Медленно и неуклюже — это потому, что они несли гроб.

Необходимая торжественность была несколько испорчена узкой дверью: надо было как-то развернуться, протиснуться между гробом и косяком, потом спуститься на пару ступенек и подождать, когда ту же операцию повторят ещё двое людей в черном, несущие противоположный конец.

Ваймс вовремя опомнился, опустил поджатую ногу, затем снова опомнился и снял в знак уважения и скорби свой шлем.

Вынесли ещё один гроб. Этот был значительно меньше. Его несли только двое, хотя, наверное, хватило бы и одного.

Пока остальные участники скорбной процессии выбиралась из дома, Ваймс шарил по карману в поисках бумажки с записанным Детритом адресом. Честно признаться, вид процессии был несколько забавен, все равно как из маленькой кареты вдруг вывалила бы целая толпа. Местные домишки компенсировали малое количество комнат невероятно большим числом обитателей.

Наконец он нашел бумажку и развернул её. Первый этаж, Заводильная улица, 27.

Именно здесь. Он как раз успел на похороны. На двойные похороны.

— Похоже, для големов наступили трудные времена, — произнесла Ангва, указывая на валяющуюся в сточной канаве глиняную руку. — Это уже третий разбитый на улице голем.

Впереди послышался звон бьющегося стекла, и из окна на улицу спикировал гном. Он треснулся железным шлемом о мостовую, выбив фонтан искр, однако тут же вскочил и уже через дверь бросился обратно в дом.

Через секунду он опять вылетел в окно, но был пойман Моркоу, который и поставил его на ноги.

— Привет, господин Рудогрыз! Все ли в порядке? И что здесь происходит?

— Этот чертов Буравчик, капитан Моркоу! Его давно следовало бы арестовать!

— Почему? Что случилось?

— Он травит честной народ, вот почему!

Моркоу бросил взгляд на Ангву и переспросил Рудогрыза:

— Травит? Это очень серьезное обвинение.

— Неужели?! Да мы вместе с госпожой Рудогрыз цельную ночь не спали! Я и не подозревал ничего, пока не пришел сюда сегодня утром и вижу: толпа собралась, все жалуются…

Он попытался вырваться из рук Моркоу.

— И знаете что? — закричал он. — Знаете что? Мы заглянули в его ледник, и знаете что? Вы знаете ЧТО? Знаете, что он продавал нам под видом мяса?

— Понятия не имею, — признался Моркоу.

— Свинину и говядину!

— О боги.

— И баранину!

— Ц-ц-ц.

— Никакой вам крысятины!

Моркоу покачал головой, скорбя о двуличности торговцев.

— А Снори Золтссондядьссон поклялся, что вчера вечером он ел Крысиный Сюрприз и там ему попались КУРИНЫЕ косточки!

Моркоу отпустил гнома.

— Стой здесь, — велел он Ангве и, пригнувшись, шагнул в «Шахтную Кулинарию Буравчика».

В него тут же полетел топор. Моркоу рассеянным движением поймал его и небрежно отбросил в сторону.

— Ой!

Рядом с прилавком барахталась гномья куча-мала. Поскольку это были гномы, насущная тема ссоры давно уже была забыта и начались разборки по куда более важным вопросам, а в частности: чей дед у чьего деда триста лет назад стащил кирку и чей топор на чью голову сейчас замахивается.

Но с появлением Моркоу ситуация изменилась. Борьба в общем почти прекратилась. Драчуны попытались сделать вид, будто обнимают друг друга. Послышались дружные недоуменные возгласы:

— Топор? Какой топор? А, этот топор? Я его просто показывал своему давнишнему приятелю Бьёрну, а старик Бьёрн решил показать мне свой.

— Ладно, ладно, я понял, — громко сказал Моркоу. — А как насчет того, что тут якобы травят честной народ? Сначала выслушаем господина Буравчика.

— Бесстыжая ложь! — закричал Буравчик откуда-то из глубин кучи-малы. — У меня отличная кулинария! А столы такие чистые, что можно есть прямо с них!

Моркоу поднял руку, прерывая этот поток оправданий.

— Кое-кто намекнул мне, что причиной спора были крысы, — ответил он.

— Клянусь предками, я использую только лучших крыс! — заорал Буравчик. — Отличных упитанных крыс из самых чистых подвалов! Никаких вам помоек! Такого зверя очень тяжело достать, уж поверь мне!

— А когда ты их достать не можешь? — уточнил Моркоу.

Буравчик замолчал. Врать Моркоу было очень трудно.

— Ну да… — наконец промямлил он. — Когда их не хватает, я добавляю немного курятины, может, чуть говядины…

— Ха! ЧУТЬ? — тут же завопили со всех сторон.

— Да вы проверьте его ледник, господин Моркоу!

— Он берет БИФШТЕКС, вырезает ему ножки, а потом заливает крысиным соусом!

— Вот она, гномья благодарность! Стараешься как можешь, чтобы сделать цены подешевле, и что получаешь вместо спасибо?! — горячо воскликнул Буравчик. — А сам едва концы с концами сводишь…

— Так мы тебе их сейчас сведем! Так сведем, вовек не распутаешь!

Моркоу вздохнул. В Анк-Морпорке не было законов, касающихся санитарных норм. С тем же успехом можно было пытаться установить детекторы дыма в преисподней.

— ЛАДНО, ЛАДНО! — крикнул он. — Но от говяжьего бифштекса ещё никто не умирал. Да, я точно знаю. Нет. Нет, и ЗАТКНИТЕСЬ вы все. И мне все равно, что вам говорили ваши мамы. Итак, Буравчик, я хочу услышать продолжение истории. Кто и чем отравился?

Буравчику в конце концов удалось подняться на ноги.

— Вчера вечером мы приготовили Крысиный Сюрприз на ежегодный ужин Сыновей Кровавого Топора, — начал рассказывать он. Вокруг зарычали. — И это были КРЫСЫ, — повысил он голос, пытаясь перекричать жалобы. — Кто ж ещё?! СЛУШАЙТЕ, вы ж сами знаете, из теста должен торчать крысиный носик! Лучшие и жирные крысы пошли на это… Да позвольте же мне сказать!

— И вы все после этого заболели? — осведомился Моркоу, доставая блокнот.

— Потели всю ночь!

— Чуть глаза не лопнули!

— Клянусь, я выучил каждую трещинку на двери туалета!

— Я запишу это как утвердительный ответ, — перебил Моркоу. — Так, а что ещё было в праздничном меню?

— «Мыша-о-поля» в крысином соусе, — тут же ответил Буравчик. — Все приготовлено согласно правилам гигиены.

— Что именно ты подразумеваешь под правилами гигиены? — уточнил Моркоу.

— После приготовления пищи повар обязательно должен вымыть руки.

Все гномы закивали. Конечно, это отвечает абсолютно всем правилам гигиены. Крысы ведь разносят всякую заразу, известнейший факт.

— Вы же ели здесь ГОДАМИ! — воскликнул Буравчик, чувствуя, что инициатива переходит на его сторону. — В первый раз возникает какая-то проблема! Мои крысы известны по всему Анк-Морпорку!

— Твои цыплята прославятся не меньше, — успокоил его Моркоу.

Вокруг засмеялись. Даже Буравчик присоединился.

— Ну хорошо, хорошо, я у всех прошу прощения. Но, может, дело вовсе и не в цыплятах. Может, крысы попались неудачные, хотя всем известно: я покупаю их у Двинутого Крошки Артура. А ему можно доверять, что бы там о нем ни говорили. У него самые лучше крысы. Все это знают.

— Речь идёт о Двинутом Крошке Артуре с Тусклой улицы? — спросил Моркоу.

— Да. До сих пор нареканий на него не было.

— А крысы ещё остались? Из последней партии?

— Ну, пара штук, наверное, да. — Выражение лица Буравчика вдруг изменилось. — А может… может, он их травит? Никогда не доверял этой мелкой сволочуге!

— Я проведу расследование, — пообещал Моркоу, пряча блокнот. — Но мне нужно взять пробные образцы. С собой.

Он заглянул в меню, пошарил по карманам и вопросительно посмотрел через дверь на Ангву.

— Совершенно не обязательно их ПОКУПАТЬ, — слабым голосом сказала она. — Это УЛИКИ.

— Нельзя обманывать невинного торговца, который, вполне возможно, стал жертвой неудачных обстоятельств, — возразил Моркоу.

— Тебе с кетчупом? — спросил Буравчик. — К крысам полагается бесплатный кетчуп.

Катафалк медленно катился по улицам. Выглядел он довольно дорого. В этом была вся Заводильная улица. Люди откладывали деньги. Ваймс прекрасно это помнил. На Заводильной улице всегда откладывали деньги на черный день, пусть даже чернее уже и быть не могло. Люди готовы были скорее умереть от голода, чем устроить себе дешевые похороны.

Полдюжины плакальщиц в черном медленно шли за катафалком, за ними следовали примерно человек двадцать скорбящих, изо всех сил старавшиеся выглядеть респектабельно.

Ваймс шёл позади процессии до самого кладбища, которое находилось за Храмом Мелких Богов, и, пока священнослужитель что-то мямлил, неуклюже прятался за надгробными камнями и мрачными кладбищенскими деревьями.

«Боги создали обитателей Заводильной улицы бедными, честными и бережливыми, — подумал Ваймс. — Однако все жители Заводильной улицы очень религиозны. С тем же самым успехом они могли бы повесить себе на спины таблички с надписью «Пни меня». Хотя в их поступках есть определенная логика: деньги — на черный день, жизнь — на черную вечность».

Наконец толпа рядом с могилами начала расходиться. Скорбящие потянулись потихоньку к выходу — с отсутствующими взглядами людей, чье ближайшее будущее сводится к традиционным послекладбищенским бутербродам и чаю.

Ваймс выделил в основной группе заплаканную девушку и осторожно приблизился к ней.

— Э-э… ты, случаем, не Милдред Ветерок будешь? — спросил он.

Она кивнула.

— А вы кто? — Она обратила внимание на его камзол и добавила: — Сэр?

— Это была та самая госпожа Ветерок, которая занималась шитьем? — поинтересовался Ваймс, тактично отводя её в сторону.

— Да…

— А… маленький гроб?

— Это был наш малыш Вильям…

Похоже, девушка была готова снова разрыдаться.

— Можно с тобой поговорить? — осведомился Ваймс. — Я хотел бы прояснить несколько очень важных вещей.

Он ненавидел себя за это. Достойный человек выразил бы сочувствие и тихонько ушел. Но, пока он стоял среди холодных надгробий, его вдруг охватило ужасное, дурацкое предчувствие, что именно сейчас можно узнать все нужные ответы, если суметь задать правильные вопросы.

Милдред оглянулась на остальных скорбящих. Они уже дошли до ворот и стояли там, с любопытством рассматривая её и неизвестного богатея.

— Э-э… я понимаю, это не самое подходящее время для подобных вопросов, — смущенно проговорил Ваймс. — Но когда дети играют в «классики» на улице, какая у них считалка? «Шишли-мышли, сопли вышли»?

Она с изумлением уставилась на его застывшую улыбку.

— Под эту прыгают через скакалку, — холодно ответила Милдред. — А в «классиках» кричат: «Билли Скункинс — мелкий вонючкинс». Но кто вы такой?

— Меня зовут Ваймс, и я командор Городской Стражи, — представился Ваймс.

«Значит… Вилли Дургинс жив, он был, есть и пребудет в памяти людской… А Старину Камнелица постарались как можно быстрее забыть…»

Девушка заплакала.

— Не волнуйся, не волнуйся, — как можно более успокаивающе забормотал Ваймс. — Просто я тоже вырос на Заводильной улице, вот я и… ну, то есть я… я здесь вовсе не затем, чтобы… послушай, я ЗНАЮ, что ты потихоньку носила домой еду из дворца. В этом нет ничего плохого. И я здесь не для того, чтобы… О черт, возьми, пожалуйста, мой платок, твой уже весь мокрый.

— Все так поступают!

— Да-да, я знаю.

— Кроме того, никто из поваров ничего не говорил…

Она опять начала всхлипывать.

— Да-да.

— Все берут понемножку, — продолжала Милдред Ветерок. — Это ведь не ВОРОВСТВО.

«А что же ещё? — мелькнула предательская мысль. — Но меня это не касается».

Так, а теперь… хватаемся за медный шест и лезем на самую высоту, туда, где бушует гроза и бьют молнии.

— Э-э… в последний раз какую еду ты… принесла домой? — уточнил он. — Что это было?

— Немного сладкого желе и… ну, как это… что-то типа джема, сделанного из мяса…

— Паштет?

— Да. Я хотела побаловать…

Ваймс кивнул. Мягкая калорийная еда. Как раз для слабенького здоровьем ребенка и беззубой бабушки.

Итак, он уже стоит на крыше, над головой нависают черные и грозные тучи, теперь можно попробовать взяться за громоотвод. Время задать…

Как оказалось, неправильный вопрос.

— Прости, — спросил он, — но от чего именно умерла госпожа Ветерок?

— Скажем так, — промолвила Шельма. — Если бы крысы отравились свинцом, а не мышьяком, их носами можно было бы рисовать.

Она опустила мензурку.

— Ты уверен? — спросил Моркоу.

— Абсолютно.

— Двинутый Крошка Артур не стал бы травить крыс. Тем более крыс, которые идут в пищу.

— Я слышала, он не очень-то жалует гномов, — сказала Ангва.

— Да, но бизнес есть бизнес. Гномов никто не жалует — из тех, кто ведет с ними дела. Однако Двинутый Крошка Артур снабжает все гномьи кафе и кулинарии в городе.

— А может, крысы наелись мышьяка до того, как он их поймал? — предположила Ангва. — Ведь мышьяк — это все же крысиный яд…

— Некоторые действительно травят крыс мышьяком, — поморщившись, признал Моркоу.

— Но не может же быть, чтобы ПАТРИЦИЙ питал тайную страсть к крысам! — покачала головой Ангва.

— Витинари использует крыс как осведомителей, поэтому вряд ли он ест их на обед, — возразил Моркоу. — Хотя было бы неплохо разузнать, где Двинутый Крошка Артур их достает…

— Командор Ваймс сказал, что над делом Витинари работает он, — напомнила Ангва.

— Однако мы только что выяснили весьма важную вещь: крысы, которых подавали в кулинарии Буравчика, тоже где-то наелись мышьяка, — с абсолютно невинным лицом откликнулся Моркоу. — Так что пусть сержант Колон разузнает, что там к чему.

— Но… Двинутый Крошка Артур? — нахмурилась Ангва. — Он же… того самого, абсолютно чокнутый.

— Фред может взять в помощь Шнобби. Да, так и сделаем. Гм… Шельма?

— Да, капитан?

— Ты почему-то все время отворачиваешься… О, тебя кто-то избил?

— Никак нет, сэр!

— У тебя синяки под глазами, и губы…

— Сэр, со мной все в порядке! — отчаявшимся голосом произнесла Шельма.

— О, ну хорошо, если так… Тогда я… э-э… пожалуй, поищу сержанта Колона.

И Моркоу, виновато склонив голову, ретировался.

Ангва и Шельма остались вдвоем. «Ну вот, все девочки в сборе, — подумала Ангва. — Наверное, из нас двоих вполне получилась бы одна нормальная девушка».

— По-моему, тушь — это несколько лишнее, — осторожно промолвила Ангва. — Помада — да, неплохо, но тушь… Во всяком случае, мне так кажется.

— Наверное, мне надо ещё попрактиковаться.

— Ты уверена, что хочешь оставить бороду?

— Ты говоришь про… БРИТЬЕ? — Шельма даже слегка отпрянула.

— Хорошо, хорошо. А как насчет железного шлема?

— Он принадлежал ещё моей бабушке! Настоящая гномья работа!!

— Ладно, ладно. Не возражаю. Но начало положено.

— Э… а что ты думаешь… вот об этом? — спросила Шельма и протянула ей бумажку.

Ангва пробежалась глазами по строчкам. Это был список имен, большинство из которых были зачеркнуты:

Шельма Задранец

Шелма

Велма

Шемма

Люсинда Задранец

Шелла

Шелли

— Э-э… ну как? — взволнованно осведомилась Шельма.

— «Люсинда»? — подняв бровь, спросила Ангва.

— Мне всегда нравилось это имя.

— «Шелли» — звучит неплохо. Но ОЧЕНЬ похоже на твое настоящее имя. При нашей всеобщей безграмотности никто и не заметит, что ты что-то там поменяла.

Шельма глубоко вздохнула, как будто с плеч её упал некий тяжкий груз. Когда решаешь крикнуть миру о том, кто ты есть на самом деле, испытываешь невероятное облегчение, узнав, что кричать можно и шепотом.

«Шелли… — подумала Ангва. — О чем говорит это имя? Приходит ли на ум железный шлем, железные башмаки, маленькое испуганное лицо и длинная борода?

Теперь приходит».

Где-то под Анк-Морпорком крыса шла по своим крысиным делам, беспечно прыгая через полуразрушенный сырой подвал. Она направлялась к магазину, который располагался поблизости, за углом, и торговал зерном, но, обогнув угол, она неожиданно столкнулась нос к носу с другой крысой.

Вторая крыса выглядела весьма необычно: она стояла на задних лапах, на ней был надет черный плащ и в лапках своих она сжимала косу. Мордочка незнакомки, торчащая из-под накинутого на голову капюшона, была странного костяного цвета.

— ПИСК? — спросила она.

Затем образ вдруг растаял, и крыса обернулась несколько иной фигуркой, но почти тех же размеров. И кроме размеров, в фигурке этой не было ничего крысиного. Она выглядела вполне по-человечески… ну, по крайней мере человекоподобно. Маленький человечек был одет в штаны из крысиной кожи, но рубахи не было — голую грудь крест-накрест охватывали лишь две ленты с множеством кармашков. Во рту человечка торчала тоненькая сигара.

А потом незнакомец поднял свой крошечный арбалет и выстрелил.

Душа крысы (все создания, расположенные по эволюционной лестнице столь близко к человеку, также обладают душой) мрачно воззрилась на то, как человечек взял её бывшее вместилище за хвост и потянул за собой. После чего перевела взгляд на Смерть Крыс.

— Писк? — осведомилась она.

— ПИСК, — кивнул Мрачный Грызун.

Через минуту-другую Двинутый Крошка Артур, таща за собой крысу, выбрался на дневной свет. Вдоль стены уже лежали пятьдесят семь крысиных трупиков, однако, несмотря на свое имя, Двинутый Крошка Артур был не настолько безумным, чтобы убивать молодняк и беременных самок. Не забывай о завтрашнем дне — и твои услуги всегда будут востребованы.

Над норой была прибита его табличка. Двинутый Крошка Артур решил немножко потратиться на рекламу, зная, что он единственный, кто на равных может бороться с грызунами и насекомыми.

ДВИНУНЫЙ КРОШКА АРТУР

Они — вас, но мы — их

Крысы БЕЗ ПЛАТНО

Мышы: 1 п. за 10 хвастов

Кроты: 1/2 п. за штк.

Осы: 50 п. за гнсд. Шершни: +20 п.

Тараканы и т. п. — цена дагаворная

Низкие цены ВЫСОКИЙ ПРАФЕСИАНАЛЬЛИЗЬМ

Артур достал самую маленькую в мире записную книжку и обломок грифеля. Так, посмотрим… пятьдесят восемь шкурок по пенни за пару плюс премия от города — пенни за десяток плюс тушки Буравчику по два пенни за тройку, вот жадная гномья рожа…

Над Артуром промелькнула тень, и вдруг на него кто-то наступил.

— Хо-хо-хо, — прогромыхал владелец башмака. — Все ещё ловим крыс без лицензии? Клянусь, Сид, это самые легкие десять монет, что мы когда-либо зарабатывали. Сейчас мы…

Но тут его подняло на несколько дюймов, раскрутило и сильно швырнуло об стенку. Приятель улетевшего громилы увидел, как по мостовой, направляясь в сторону его башмака, вжикнула струйка пыли, но среагировал он слишком поздно:

— Он забрался мне под штанину! Он лезет к… АРГХ!

Послышался треск.

— Моё колено! О, моё колено! Он сломал мне колено!

Громила, отклеившись от стены, упал на землю и попытался было подняться на ноги, но что-то стремительно прошмыгнуло по его груди и приземлилось прямо на переносице.

— Эй, браток? — окликнул Двинутый Крошка Артур. — Твоя маман шьет? Да? Так попроси её зашить вот это!

Обеими руками он ухватился за его веки и, склонив голову, рванулся вперед. Когда черепа столкнулись, раздался ещё один громкий треск.

Поняв, что дело приняло дурной оборот, Сломанное Колено было пополз прочь, однако Двинутый Крошка Артур, оставив предыдущую жертву валяться без чувств, набросился на него с пинками. Пинки шестидюймового человечка вряд ли могут быть особо болезненными, но, похоже, Двинутый Крошка Артур весил значительно больше, чем полагалось при его росте. Пинки маленьких ножек напоминали удары железных шариков, выпущенных из рогатки. Как будто тебя пинал самый обычный человек, но вся боль концентрировалась на очень маленькой площади.

— И можете передать этим придуркам из Гильдии Крысоловов, что я работаю на кого хочу и цены у меня какие хочу, — приговаривал человечек между пинками. — Только и умеете, засранцы, что малый бизнес притеснять…

Второй посыльный Гильдии, очухавшись, заковылял прочь по переулку. Артур отвесил Сиду последний пинок и столкнул его в сточную канаву.

После чего Двинутый Крошка Артур, качая головой, вернулся к своим делам. За работу он брал сущие гроши, а крыс продавал за половину от официальной цены, отчаянно демпингуя. Однако он все богател и богател, поскольку наотрез отказывался принимать насаждаемую Гильдией идею финансового равенства и взаимовыручки.

На самом деле, если подумать, цены Двинутого Крошки Артура были очень и очень высоки — в силу специфичности самого Артура. С высоты его роста каждая монета выглядела куда значительнее, чем с точки зрения обычного человека. Анк-Морпорку ещё предстояло осознать одну простую истину: чем ты меньше, тем больше стоят деньги, которые ты зарабатываешь.

На доллар человек может купить буханку хлеба и съесть её за один присест. За те же деньги Двинутый Крошка Артур мог купить тот же хлеб, но ему одной буханки хватало на неделю, причём мякиш можно было съесть, а пустую внутри корку превратить в спальню.

К этому прибавьте проблемы с выпивкой. Не многие трактиры продают пиво в наперстках, не говоря уж о лилипутских кружках. Вознамерившись посетить какое-либо питейное заведение, Двинутый Крошка Артур предварительно надевал купальный костюм.

Но работа ему нравилась. Никто не умел так эффективно бороться с крысами, как Двинутый Крошка Артур. Даже самые умные старые крысы, умеющие обойти любую ловушку, распознающие любой яд, пасовали перед лицом Двинутого Крошки Артура. А именно лицом он и атаковал. Последнее, что крысы чувствовали, это маленькие ручки, хватающие их за уши, и последнее, что видели, это лоб Артура, приближающийся с неимоверной скоростью.

Рассерженно бормоча под нос, Двинутый Крошка Артур снова взялся за расчеты. Но это продолжалось недолго.

Резко повернувшись, он воинственно наклонил голову.

— Это всего лишь мы, Двинутый Крошка Артур, — быстро отступая на шаг, сказал сержант Колон.

— Для тебя ГОСПОДИН Двинутый Крошка Артур, чертов легавый, — рявкнул Двинутый Крошка Артур, но немного расслабился.

— Я сержант Колон, а это капрал Шноббс, — представился Колон.

— Да ты ведь должен нас помнить, — слегка заискивающе произнес Шнобби. — Мы те самые стражники, которые помогли тебе на прошлой неделе, когда ты дрался с тремя гномами сразу.

— Ага, оттащили меня от них, как же, помню, — буркнул Двинутый Крошка Артур. — Я их только завалил…

— Мы хотим поговорить с тобой о крысах, — перебил его Колон.

— Сейчас заказы временно не принимаются, — огрызнулся Двинутый Крошка Артур.

— О тех крысах, что ты несколько дней назад продал «Шахтной Кулинарии Буравчика».

— Вам-то что до этого?

— Возникло мнение, что те крысы были отравлены, — пискнул Шнобби, на всякий случай прячась за спину Колона.

— Кто?! Я крыс травлю?!

Колон вдруг осознал, что испуганно пятится от шестидюймового человечка.

— Да, но… видишь ли… ну, того самого… ты немного вспыльчив… потом драки были, и это… гномов ты недолюбливаешь… кое-кто может подумать… ну, того самого… как будто ты решил отомстить.

Он отступил ещё на шаг и чуть не перекувырнулся через Шнобби.

— Отомстить? Почему я должен им мстить, а, браток? Это ж не они меня отпинали! — продолжая наступать, осведомился Двинутый Крошка Артур.

— Правильно. Все правильно, — успокаивающе вскинул руки Колон. — Но не мог бы ты сказать нам, так, на всякий случай… где ты добыл этих крыс?..

— Например, не во дворце ли патриция, — закончил Шнобби.

— Во дворце? Никто не ловит крыс во дворце. Это запрещено. Нет, я помню тех крыс. Они были шибко жирными, я хотел по пенни за каждую, но он срезал до четырех за три пенни. Старый скряга, вот кто он такой.

— Откуда ты их тогда взял?

Двинутый Крошка Артур пожал плечами.

— Под скотобойнями. Я там работаю по вторникам. Под тем районом полно подвалов, они во все стороны тянутся, крысы могли откуда угодно прийти…

— А эти крысы, они могли где-нибудь нажраться яду? Ну, до того, как ты их поймал? — спросил Колон.

Двинутый Крошка Артур ощетинился.

— В тех подвалах никто яд не разбрасывает, понятно? У меня на всех бойнях контракты. Чтобы я работал с крысоморами? Денег за ловлю крыс я не беру, понятно? Гильдия НЕНАВИДИТ меня за это. Но я сам выбираю себе клиентов. — Двинутый Крошка Артур злобно улыбнулся. — Я прикидываю, где крысы кормятся, провожу зачистку и поставляю трупики этим украшениям для лужайки. Но если я узнаю, что кто-то в моем районе пользуется ядом, он у меня мигом отправится на поклон в Гильдию, а там такие расценки — закачаешься.

— Вижу, ты скоро будешь большой шишкой в пищевой промышленности, — сказал Колон.

Двинутый Крошка Артур немного склонил голову к плечу.

— Остроумный, да? А знаешь, что случилось с тем типом, который недавно вот так же пошутил? — осведомился он.

— Э… нет?.. — осторожно откликнулся Колон.

— Во-во, и никто не знает, — буркнул Двинутый Крошка Артур. — Это потому, что с тех пор его больше никто не видел. Вы все разнюхали? Мне уже домой пора, а ещё с осиным гнездом работать.

— Стало быть, ты их отловил на бойнях? — ещё раз уточнил Колон.

— Именно. Хорошее местечко. Там кожу дубят, жир вываривают, мясники сосиски делают… Отличная кормушка для крыс.

— Ага, — кивнул Колон. — Оно и верно. Ну, извини, что отняли у тебя время…

— А как ты борешься с осами? — заинтригованно спросил Шнобби. — Выкуриваешь?

— Ты чё, это ж неспортивно, — заявил Двинутый Крошка Артур. — Бью на лету. Но если день занятой, очень помогают шашки из черного порошка № 1, что продают алхимики.

Он показал на ленты с кармашками у себя на груди.

— То есть ты их взрываешь? — удивился Шнобби. — По-моему, тоже не слишком спортивно.

— Да? А ты когда-нибудь пробовал установить в гнезде и запалить с полдюжины шашек, а потом пробиться к выходу до того, как все к чертям рванет?

— Это все равно что пытаться найти иголку в стогу сена, сержант, — сказал Шнобби, когда они двинулись обратно. — Какие-то крысы где-то нажрались яду, а он их поймал. Закон не запрещает травить крыс. Кого мы теперь будем искать?

Колон почесал подбородок.

— Нет, Шнобби, я понимаю, куда ты клонишь, но так все-таки нельзя, — ответил он. — Ну, то есть все чем-то заняты, куда-то бегают, что-то расследуют. Мы одни как два дурака. Тебе, наверное, хочется вернуться в штаб-квартиру и доложить, что мы поговорили с Двинутым Крошкой Артуром, а он сказал, что это был не он, и все, концы в воду? Но мы же люди, правильно? Ну, по крайней мере, я — человек, да и ты, думаю, тоже, а нас обоих конкретно отодвигают на задний план. Сам посмотри, Шнобби, это уже больше не наша Стража. Тролли, гномы, горгульи… Я ничего не имею против них, ты меня знаешь, но скоро меня ждёт маленький загородный домик с цыплятами на крыльце и всем прочим. А мне хотелось бы уйти на пенсию с гордо поднятой головой. Сделать напоследок что-то, чем можно было бы гордиться.

— Хорошо, хорошо, и что ты предлагаешь? Обойти весь район и опросить всех и каждого, не держит ли кто мышьяк?

— Именно, — поднял палец Колон. — Нужно ходить и говорить с народом. Вспомни, что нам все время талдычит Ваймс.

— Да здесь же сотни домов! И неужели ты думаешь, кто-то признается?

— А мы спросим по всей строгости закона. Времена меняются, Шнобби. Нынешняя Стража совсем другая. Она занимается РАССЛЕДОВАНИЯМИ. Теперь от нас требуют результатов. Понимаешь, Стража все растет. Я ни капельки не возражал, когда старину Детрита произвели в сержанты, он неплохой тролль, если узнать его поближе, но ты и глазом не успеешь моргнуть, как нами будет командовать какой-нибудь гном. Мне-то все равно, я-то уже буду у себя на ферме…

— Прибивать цыплят к крыльцу, — язвительно вставил Шнобби.

— …Но ты должен подумать о своем будущем. Если Стража и дальше будет расти такими же темпами, скоро понадобится ещё один капитан. Посмотрим, как ты запоешь, если на эту должность пролезет какой-нибудь Рукисила или Сланец. Запомни: сейчас зевать нельзя.

— А ты сам никогда не хотел стать капитаном, Фред?

— Я? Офицеришкой? У меня есть гордость, Шнобби. Я ничего не имею против офицерии, но быть на них похожим не хочу. Моё место среди обычных людей.

— Везет тебе… — угрюмо произнес Шнобби. — Смотри, что я сегодня утром нашел у себя в почтовом ящике.

И он протянул сержанту карточку с золотым обрезом.

— «Леди Силачия имеет честь Присутствовать в Дому сегодня с пяти и просит лорда де Шноббса не отказать в удовольствии составить оной леди компанию», — прочел Колон. — Ого!

— Слыхал я об этих богатых старушенциях, — удрученно промолвил Шнобби. — Наверняка она меня того, на посмеяние хочет выставить, а, как думаешь?

— Не, не похоже, — покачал головой сержант, серьезно посмотрев на товарища. — Мне дядя понарассказывал в свое время. Это тебя так выпить зовут. Ну, собираются всякие шишки и давай там шишковаться. А на самом деле все как у обычных людей. Выпиваешь, травишь анекдоты, болтаешь о литературах, ивскувствах всяких…

— А выходной костюм? У меня ж его нет… — грустно признался Шнобби.

— Так вот ты чего переживаешь?! — махнул рукой Колон. — Не боись, доспехи прекрасненько подойдут. Фактически они лишь добавляют тебе лоску.

Разумеется, чтобы что-то к чему-то добавить, нужно изначально что-то иметь, но сержант не стал акцентировать внимание на этом факте.

— Правда? — немного воодушевившись, спросил Шнобби. — Знаешь, а это ведь уже не первая такая открытка, — признался он. — Мне ещё пригласительные приходили, и выглядели все так, будто их кто-то долго жевал золотыми зубами. На ужины всякие названные приглашали, какие-то баллы сулили — хотя за что мне баллы, я в последнее время вроде ни во что не играл…

Колон посмотрел на своего друга. Ему в голову пришла странная, но весьма логичная мысль.

— Названные ужины, говоришь? — повторил он. — А ведь и точно. Сейчас ведь самый конец сезона. Время-то, как говорится, фугует, понимаешь?

— Куда фугует?

— Видишь ли, у всех этих знатных дамочек имеются дочки, которые уже поспели…

— Поспели что?

— Круче графа никого нет, — продолжал Колон, не обращая внимания на Шнобби, — за исключением разве что герцога, а у нас ни единого герцога нет. Как и короля. Вот они и надеются поймать в свои сети самого графа Анкского! Ты, Шнобби, как это у них называется, — добыча сезона.

А и правда, граф Анкский — это звучало очень даже неплохо. Не то что Шнобби Шноббс, граф Анкский. Куча женщин были бы счастливы стать тещами графа Анкского, пусть даже это означало поиметь в зятья Шнобби Шноббса.

Ну, может, не куча. Но, судя по открыткам, достаточно.

У Шнобби заблестели глаза.

— Знаешь, я об этом никогда не думал… — ответил он. — А у тех поспевших дочек, наверное, и деньжата водятся?

— Уж всяко побольше, чем у тебя, Шнобби.

— И конечно, мой наипервейший долг перед потомками — сделать так, чтобы род мой не оборвался, — задумчиво протянул Шнобби.

Колон улыбнулся ему обеспокоенной улыбкой сумасшедшего доктора, который претворил в жизнь свою гениальную идею (подсоединил куда надо электроды и как следует врезал молнией) и теперь смотрит, как его создание, прихрамывая, удаляется в сторону ближайшей густонаселенной деревни.

— Ух ты… — выдохнул Шнобби.

Глаза его подернулись поволокой.

— Правильно. НО СНАЧАЛА, — сказал Колон, — я обойду все бойни, а ты возьмешь на себя Тряпичную улицу. После этого мы можем с чистой совестью вернуться в штаб-квартиру. Договорились?

— Добрый день, командор Ваймс, — закрыв за собой дверь, поздоровался Моркоу. — Докладывает капитан Моркоу.

Ваймс сидел, развалившись в кресле и уставившись в окно. Опять поднимался туман. Высившуюся прямо напротив Оперу уже наполовину затянуло молочной дымкой.

— Мы, э-э, обошли всех големов в округе, каких знали, — продолжал Моркоу, как можно более дипломатично оглядывая стол на предмет наличия бутылки. — Так вот, сэр, их почти не осталось. Мы выявили одиннадцать случаев самоуничтожения, а к обеду люди и сами уже принялись крушить големов либо вытаскивать из их голов шхемы. Творится настоящий кошмар, сэр. Весь город в глиняных черепках. Как будто все… только этого и ждали. И это очень странно, сэр. Големы мирно трудились, держались друг друга и никогда никого не трогали. Да, кстати, кое-кто из САМОУНИЧТОЖИВШИХСЯ оставил… ну, что-то типа посмертной записки, сэр. Мол, им стыдно и всякое такое. И ещё фраза-другая о какой-то там глине от глины…

Ваймс не отвечал.

Моркоу наклонился чуть в сторону, заглядывая под стол, — а нет ли там бутылки?

— В «Шахтной Кулинарии Буравчика» подавали ядовитых крыс. То есть отравленных мышьяком. Я попросил сержанта Колона и Шнобби выяснить, в чем причина. Может, случайное совпадение, но проверить не мешает.

Ваймс повернулся. Моркоу слышал, как он дышит. Короткими, резкими вдохами-выдохами, как человек, который изо всех сил старается контролировать себя.

— Что мы упустили, капитан? — далеким голосом спросил он.

— Сэр?

— В спальне его сиятельства. Там есть кровать. Стол. Письменные принадлежности на столе. Ночной столик. Кресло. Кувшин. Все. И это ВСЕ мы поменяли. Ему приносят завтраки, обеды и ужины. Но мы проверили еду, не так ли?

— Всю кладовку, сэр.

— Точно? Мы могли ошибиться. Не знаю где, но где-то мы ошиблись. На кладбище покоятся два доказательства того, что мы ошибаемся. — Ваймс чуть ли не рычал. — Что мы пропустили? Никаких следов мышьяка Задранец не обнаружил. Но мы же что-то пропустили! Надо узнать, КАК, и тогда, если нам повезет, мы узнаем, КТО.

— Сэр, а если воздух, которым он дышит…

— Мы перевели его в другую комнату! Даже если кто-то, не знаю уж кто и как, закачивал туда яд… он не может обработать все комнаты во дворце! Тут дело в еде!

— Я лично следил за тем, как пробуют еду, сэр.

— Значит, черт побери, мы что-то просмотрели! Люди УМИРАЮТ, капитан! Госпожа Ветерок УМЕРЛА!

— Кто, сэр?

— Ты о ней никогда не слышал?

— Не могу сказать, сэр. Чем она занималась?

— Занималась? Ничем, я думаю. Она вырастила девять детей в двух комнатках, в невозможной тесноте, и шила рубахи за два пенса в час. Все часы, что отпустили ей боги, она только и делала, что работала и следила за собой, а теперь она УМЕРЛА, капитан. И её внук. В возрасте четырнадцати месяцев. Потому что её внучка принесла из дворца объедки! Чтобы побаловать их! И знаешь что? Милдред решила, я пришел арестовать её за воровство! О боги, прямо на проклятых похоронах! — Ваймс разжал и сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. — Это уже УБИЙСТВО. Не политика, не покушение, а УБИЙСТВО. И случилось оно потому, что мы никак не можем задать правильный ВОПРОС!

Дверь открылась.

— Добрый день, милостивый господин, — улыбаясь и отдавая честь, сказал сержант Колон. — Извини за беспокойство. Я понимаю, сейчас ты сильно занят, но я должей спросить, просто чтобы исключить тебя из списка подозреваемых, если можно так выразиться. Ты, случаем, не пользуешься дома мышьяком?

— Э… Фенли, не держи офицера в дверях, — промолвил в ответ чей-то взволнованный голос, и мужчина отступил в сторону. — День добрый, офицер. Чем можем быть полезны?

— Проверяем дома на мышьяк, сэр. Кажется, его применяют там, где не положено.

— О боги. Да неужели? Я точно уверен, мы мышьяком не пользуемся, но заходите, пожалуйста, я на всякий случай спрошу у мастеров. Не хотите ли чашку чаю?

Колон оглянулся. На улице клубился туман. Небо посерело.

— Не отказался бы, сэр! — кивнул он.

Дверь за его спиной закрылась.

А секундой спустя послышался тихий скрежет многочисленных засовов, встающих на свое место.

— Итак, — сказал Ваймс, — повторим ещё раз.

Он взял воображаемый половник.

— Я повар. И я приготовил эту питательную кашку, которая на вкус точь-в-точь собачья моча. Вот я наливаю её в три миски. Все за мной следят. Миски тщательно вымыты, правильно? Отлично. Пробовальщики берут две из них: одну — чтобы снять пробу, а вторая уходит на экспертизу Задранцу, после чего слуга — это ты, Моркоу, — берет третью и…

— Ставит её в этот подъемник, сэр. Он есть в каждой комнате.

— Я думал, слуги сами относят еду наверх.

— Шесть этажей по лестницам? Все остынет, сэр.

— Гм… но все равно держи. Мы несколько забежали вперед. У тебя миска. Ты ставишь её на поднос?

— Да, сэр.

— Ставь.

Моркоу послушно поставил невидимую чашку на невидимый поднос.

— Что-то ещё? — уточнил Ваймс.

— Нарезанный хлеб, сэр. Буханку мы тоже проверяем.

— Суповые ложки?

— Да, сэр.

— Ну, не стой же. Клади, клади…

Моркоу, держащий обеими руками невидимый поднос, пристроил его поудобнее, освободил одну руку и положил на поднос невидимый кусок хлеба и воображаемую ложку.

— Это все? — спросил Ваймс. — Соль и перец?

— Мне кажется, я видел солонку и перечницу, сэр.

— Туда же их.

Ваймс круглыми глазами уставился на пустое пространство между поднятыми руками Моркоу.

— О нет, — пробормотал он. — Вот что мы упустили… То есть… неужели мы это упустили?

Он потянулся и взял невидимую баночку.

— Капитан, мы соль проверяли? — рявкнул он.

— Сэр, это перец, — подсказал Моркоу.

— Соль! Горчица! Уксус! Перец! — воскликнул Ваймс. — Мы тщательно проверяем всякие каши, а потом позволяем его сиятельству добавлять яд по вкусу. Мышьяк — это металл. Можно ли сделать… металлическую соль? Успокой меня, скажи, что мы не забыли об этом. Мы же не настолько глупы — или все-таки настолько?

— Сейчас, сэр, я все узнаю, — откликнулся Моркоу и с растерянным видом оглянулся по сторонам. — Вот только поднос поставлю…

— Стоп, подожди, — остановил его Ваймс. — У меня такое уже было. Слишком рано носиться по городу с воплями: «Дайте мне полотенце!» Да, у нас есть идея. Но продолжим. Ложка. Из чего она сделана?

— Хорошо подмечено, сэр. Я проверю мастерскую, сэр.

— Мы готовим на угле! Но что он пьет?

— Кипяченую воду, сэр. Её пробуют пробовальщики. А я проверяю стаканы.

— Отлично. Итак… поднос готов, мы ставим его на подъемник — и что потом?

— Люди на кухне тянут за канаты, и он поднимается на шестой этаж.

— Без остановок?

Моркоу воззрился на него пустым взглядом.

— Он поднимается на шесть этажей, — сказал Ваймс. — Подъемник — это шахта с большим ящиком, который можно поднимать и опускать, правильно? Могу поспорить, на каждом этаже у подъемника есть дверки.

— Некоторые этажи почти не используется, сэр…

— Для отравителя это даже лучше. Гм-м. Он просто стоит там и ждёт, когда мимо проедет поднос. Мы не можем с полной уверенностью утверждать, что еда, которая приезжает наверх, в точности та же самая, что ушла отсюда.

— Великолепно, сэр!

— И клянусь, все происходит вечером! — воскликнул Ваймс. — Патриций работает допоздна, а встает ни свет ни заря. Когда он ужинает?

— Сейчас, когда болен, примерно в шесть часов, сэр, — сообщил Моркоу. — В это время уже темно. А потом садится за работу.

— Вот именно. У нас куча дел. Пошли.

Патриций сидел и читал, когда в комнату вошел Ваймс.

— А, Ваймс, — сказал он.

— Сэр, скоро доставят ваш ужин, — промолвил Ваймс. — И ещё раз хочу намекнуть: вы бы сильно облегчили нам работу, если бы переехали из дворца.

— В этом у меня нет никаких сомнений.

Из шахты подъемника послышалось громыхание. Ваймс пересек комнату и открыл дверцы.

В ящике сидел гном. В зубах он держал кинжал, а в каждой руке — по топору, а его яростный, устремленный вперед взор, казалось, способен был пробивать стены.

— О боги, — слабо проговорил Витинари. — Надеюсь, его хоть горчицей приправили?

— Констебль, какие-то проблемы были? — спросил Ваймс.

— Нихах неф, фэр, — отрапортовал гном и, разогнувшись, вытащил из зубов нож. — Везде темно, сэр. По пути попадались какие-то дверцы, но, похоже, ими давно уже не пользовались, однако я все равно забил их, как и приказывал капитан Моркоу, сэр.

— Очень хорошо. Можешь спускаться обратно.

Ваймс закрыл дверцу. Гном угромыхал вниз.

— Ты стараешься предусмотреть каждую мелочь, да, Ваймс?

— Надеюсь, сэр.

Ящик вернулся. Ваймс достал оттуда поднос.

— Что это?

— Клатчская пицца без анчоусов, — подняв крышку, ответил Ваймс. — Куплена в «Макпицце Рона», что сразу за углом. Вряд ли возможно отравить всю еду в городе. А столовые приборы из моего дома.

— Ваймс, у тебя мозги истинного стражника.

— Спасибо, сэр.

— За что? Это был не комплимент.

Патриций с видом исследователя, занесенного в абсолютно чужую страну, потыкал вилкой в тарелку.

— Ваймс, это кто-то уже ел?

— Нет, сэр. Просто начинка рубится очень мелко.

— Понимаю. А то я было подумал, может, пробовальщики совсем с ума сошли, — пожал плечами патриций. — Честное слово… Какие ещё удовольствия ждут меня в будущем?

— Сэр, вы выглядите гораздо лучше, — напряженно откликнулся Ваймс.

— Спасибо, Ваймс.

Когда Ваймс ушел, лорд Витинари съел пиццу — по крайней мере, те её составные части, которые он вроде бы узнал. Потом отставил в сторону поднос и задул свечу у кровати. Немного посидев в темноте, он сунул руку под подушку и нащупал там маленький острый ножик и коробку спичек.

Ваймс… Все-таки исключительный, замечательный человек. В его бесполезных, отчаянных и абсолютно ошибочных метаниях было что-то невероятно трогательное. Однако ещё немного — и терпению придет конец: патриций уже едва сдерживался, чтобы не подбросить верному командору пару-другую подсказок.

Моркоу сидел в главной штаб-квартире Городской Стражи и разглядывал Дорфла.

Голем стоял там же, где его оставили. Какой-то шутник повесил ему на руку кухонное полотенце. Голова голема все ещё была открыта.

Какое-то время Моркоу, подперев рукой подбородок, рассматривал его. Затем выдвинул ящик стола и вытащил оттуда древний свиток. Поизучал его. Встал. Подошел к глиняному истукану. Вложил шхему обратно в голову голема.

Оранжевый огонек загорелся в глазах Дорфла. Только что перед Моркоу стояла обыкновенная обожженная глина, но вдруг она вновь обрела ту неуловимую ауру, которая отличает живое от неживого.

Моркоу отыскал дощечку и карандаш, всунул их в руку голема и отступил на шаг.

Горящие глаза внимательно следили за тем, как он снял пояс с мечом, нагрудник, безрукавку и стянул через голову шерстяную нательную рубаху.

Его мускулы заблестели в неверном свете свечей.

— Я безоружен, — сказал Моркоу. — Беззащитен. Видишь? Теперь слушай меня…

Дорфл бросился вперед, занося громадный кулак.

Моркоу не шевельнулся.

Даже глазом не моргнул, когда кулак остановился в каком-то волоске от его скулы.

— Я так и знал, что ты не сможешь, — промолвил он, после того как голем предпринял ещё одну неудачную попытку ударить его. На этот раз глиняный кулак затормозил в доле дюйма от живота Моркоу. — Но рано или поздно тебе придется все рассказать. То есть написать.

Дорфл замер. Потом взял карандаш.

ВЫНЬ ИЗ МЕНЯ СЛОВА.

— Расскажи мне о големе, который убивает людей.

Карандаш не шевельнулся.

— Остальные покончили с собой, — сказал Моркоу.

ЗНАЮ.

— Откуда?

Голем посмотрел на него. Потом написал: ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ МОЕЙ.

— Ты способен ощущать то, что чувствуют другие големы? — уточнил Моркоу.

Дорфл кивнул.

— А люди убивают големов, — продолжал Моркоу. — Понятия не имею, можно ли это остановить. Но я попробую. Дорфл, мне кажется, я понимаю, что происходит. Немного. По-моему, я догадываюсь, как все было. Глина от глины моей… Вас опозорили. Что-то пошло не так, вы попытались исправить содеянное, но… У вас были надежды, однако слова, вложенные в ваши головы, мешали вам…

Голем стоял абсолютно неподвижно.

— Вы продали его, да? — тихо произнес Моркоу. — Почему?

У ГОЛЕМА ДОЛЖЕН БЫТЬ ХОЗЯИН, — быстро написал Дорфл.

— Почему? Так велят ваши слова?

У ГОЛЕМА ДОЛЖЕН БЫТЬ ХОЗЯИН!

Моркоу вздохнул. Люди должны дышать, рыбы должны плавать в воде, а у голема должен быть хозяин.

— Уж не знаю, как я разберусь со всем этим, но поверь, если я этого не сделаю, то никто не сделает, — сказал он.

Дорфл не шевелился. Моркоу вернулся к столу.

— Интересно, старый священник и господин Хопкинсон… они ПОМОГЛИ вам как-то? — предположил он, наблюдая за лицом голема. — А потом… их доброе дело обернулось против них же самих… ведь этот мир очень сложно принять…

Дорфл не шевелился. Моркоу кивнул.

— Ладно, ты можешь идти. Все теперь зависит от тебя. А я сделаю, что смогу. Поскольку голем считается существом неодушевленным, то есть вещью, стало быть, ему нельзя предъявить обвинение в убийстве. Но я все равно попытаюсь выяснить, что сейчас происходит. Однако если голему ВОЗМОЖНО предъявить обвинение в убийстве, значит, вы — живые создания, то, что делают с вами, ужасно и этому следует положить конец. В любом случае вы выигрываете, Дорфл. — Моркоу отвернулся к столу и притворился, будто роется в бумагах. — В том-то вся и беда, — сказал он. — Все мы привыкли молчать и надеяться, что кто-то прочтет наши мысли и сделает этот мир правильным, совершенным. Все мы… наверное, и големы в том числе.

Он снова повернулся к голему лицом.

— Я знаю, у вас есть тайна. Но скоро вас не останется, и ваша драгоценная тайна умрет вместе с вами.

Моркоу с надеждой посмотрел на Дорфла.

НЕТ. ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ МОЕЙ. Я НЕ ПРЕДАМ.

Моркоу вздохнул.

— Ладно, ладно, я не буду на тебя давить. — Он усмехнулся. — Хотя и мог бы. Что стоит, к примеру, дописать в твоем свитке пару слов? Приказать тебе быть разговорчивым?

Огонь в глазах Дорфла разгорелся ещё яростнее.

— Но я так не поступлю. Потому что это негуманно. Ты никого не убивал. Я не вправе лишить тебя свободы, потому что у тебя её и так нет. Иди. Ты можешь идти. Мне известно, где ты живешь.

ЖИТЬ — ЗНАЧИТ РАБОТАТЬ.

— Дорфл, чего ДОБИВАЮТСЯ големы? Вы ходите по улицам, все время молчите и работаете, но чего именно вы хотите?

НЕМНОЖКО ПЕРЕДОХНУТЬ, — вывел карандаш.

А затем Дорфл повернулся и вышел из здания.

— Ч’рт! — воскликнул Моркоу, совершив в своем роде великий лингвистический подвиг.

Некоторое время он барабанил пальцами по столу, после чего оделся и выскочил в коридор.

Ангву он нашел в каморке капрала Задранца. Они беседовали.

— Я отправил Дорфла домой, — сообщил Моркоу.

— А у него есть дом? — удивилась Ангва.

— Ну, иначе говоря, обратно на бойню. Но времена для големов сейчас не лучшие, поэтому я, пожалуй, прослежу за ним, незаметно… Капрал Задранец, с тобой все в порядке?

— Так точно, сэр, — отрапортовала Шелли.

— Это, если не ошибаюсь… э-э… э-э… — Разум Моркоу наотрез отказался называть то, что было надето на гноме, своим именем. Наконец капитан нашел подходящий синоним: — Килт?

— Нечто вроде, сэр. Юбка, сэр. Кожаная, сэр.

Некоторое время Моркоу пытался придумать подходящий ответ.

— О! — только и смог сказать он в итоге.

— Я пройдусь с тобой, — вмешалась Ангва. — А Шелли тут подежурит.

— Э… килт, — повторил Моркоу. — О. Ну, э… просто посиди за столом. Мы ненадолго. И… э-э… постарайся лишний раз из-за стола не вставать, хорошо?

— Мы идём или нет? — буркнула Ангва.

— Слушай, тебе не кажется, что в Задранце есть что-то… СТРАННОЕ! — спросил Моркоу, когда они вышли в туман.

— Не кажется. Абсолютно нормальная девушка, — ответила Ангва.

— Де… Это он тебе сказал? Что он — девушка?

— Она, — поправила Ангва. — Знаешь ли, Анк-Морпорк — большой город. Тут ещё и женщины встречаются.

Она буквально чуяла его изумление. Конечно, все знали, что где-то там, под многочисленными кожаными одеждами и кольчугами, не все гномы похожи друг на друга, и эта непохожесть помогает появляться на свет другим гномам, но на данные темы гномы наотрез отказывались разговаривать даже друг с другом — за исключением тех случаев, разумеется, когда данный вопрос прояснить было крайне необходимо, чтобы не случилось какого конфуза.

— Гм, по-моему, она могла бы держать свой секрет при себе. Соблюдать правила приличия, — наконец промолвил Моркоу. — Пойми меня правильно, я ничего не имею против женщин и абсолютно уверен, что моя мачеха тоже была женщиной… Но привлекать к этому факту всеобщее внимание? Вряд ли это разумно.

— Моркоу, а по-моему, у тебя не все в порядке с головой, — ответила Ангва.

— Что?

— Тебе давным-давно пора вытащить её из собственной задницы! О боги! Стоило девушке чуть накраситься и надеть юбку, и ты уже ведешь себя так, словно она вдруг превратилась в какую-нибудь госпожу Ай-Лю-Лю и исполняет стриптиз на столах в «Скунсе»!

На несколько секунд воцарилась потрясенная тишина, пока Моркоу и Ангва пытались представить себе стриптиз в исполнении гнома. Ни у того, ни у другой это не получилось: разум упорно бойкотировал подобные картины.

— И все равно, — в конце концов продолжила Ангва, — если человек, гном, не важно кто ещё, не может быть самим собой даже здесь, в Анк-Морпорке, — что ему остается?!

— Если другие гномы узнают об этом, у всех нас будут большие проблемы, — предупредил Моркоу. — О боги, я почти видел его колени! ЕЁ колени.

— У всех есть колени.

— Возможно, но, демонстрируя направо-налево коленки, ты нарываешься на неприятности. Ну, то есть я-то ПРИВЫК к коленям. Могу смотреть на них и думать: «О да, колени, такой шарнир у ног», но некоторые из парней…

Ангва принюхалась.

— Здесь он повернул налево. Итак, некоторые из парней ЧТО?

— Ну… даже не могу предугадать, как они себя поведут. Не надо было тебе лезть в это дело. Да, среди гномов тоже есть женщины, но… понимаешь ли, они достаточно скромны, чтобы не показывать это.

Он услышал, как Ангва фыркнула.

— Знаешь, Моркоу, — проговорила она чуть погодя, и голос её звучал так, как будто она находилась где-то далеко-далеко, — я всегда восхищалась тобой. Тем, как ты относишься к жителям Анк-Морпорка.

— Да?

— Ты совершенно не обращал внимания на вид и форму. Это производит впечатление.

— Да?

— Ты искренне переживал за всех и каждого.

— Да?

— И тебе известно, что я испытываю к тебе некую привязанность.

— Да?

— Но иногда…

— Да?

— Я очень, очень, ОЧЕНЬ удивляюсь почему.

Вокруг особняка леди Силачии стояло множество карет, они чуть ли друг на друга не залезали. Капрал Шноббс с трудом пробрался между экипажами. Постучался в дверь.

Открыл какой-то слуга.

— Вход для прислуги вон там, — сообщил он и захлопнул дверь.

Однако нога Шнобби вовремя всунулась в стремительно уменьшающуюся щель.

— Прочти-ка лучше вот это, — сказал он, протягивая слуге две бумажки.

На первой было написано:

«Я, выслушав доказательства многочисленных экспертов, включая госпожу Родимчик, повитуху, сим подтверждаю, что есть высокая доля вероятности, что предъявитель сего документа, С.В.Сн. Джон Шноббс, является человеческим существом.

Подпись: лорд Витинари».

Вторая бумажка была письмом от Дракона, Короля Гербов.

Глаза слуги округлились.

— О, примите мои самые глубокие извинения, ваше лордство, — заюлил он.

И уставился на капрала Шноббса. Шнобби был чисто выбрит — по меньшей мере, когда он в последний раз брился, то брился чисто, однако на его лице располагалось столько топографических деталей, что сейчас оно больше походило на плохой пример подсечного земледелия.

— О боги, — пробормотал слуга и попытался взять себя в руки. — Но… но… требуется пригласительный…

Шнобби извлек пачку пригласительных карточек.

— В ближайшее время я буду несколько занят, положение обвязывает и всякое такое, — сказал он, — но, если хочешь, потом мы сможем перекинуться в партию-другую «дуркера».

Слуга внимательно осмотрел его с головы до ног. До него уже дошли слухи — а до кого они не дошли? — что в Страже работает законный наследник трона Анк-Морпорка. Однако ничего особенного он не увидел. Впрочем, отметил слуга про себя, если бы надо было засекретить наследника трона, то лучшей маскировки, чем лицо С.В.Сн. Дж. Шноббса, придумать было невозможно.

А с другой стороны… слуга немножко увлекался историей и потому знал: за долгое время монархии трон занимали самые разные личности — и горбатые, и одноглазые, и калеки, и ужасные, как демоны. Исходя из этого, Шнобби был так же достоин трона, как и они. Да, горба на спине у него не наблюдалось, зато наблюдалось нечто похожее спереди да ещё по бокам. «Но, как говорится, не в красоте счастье, — подумал слуга. — А уж счастье народа — тем более».

— Вы никогда раньше не бывали на подобных приемах, ваше лордство? — спросил он.

— Со мной такое впервые, — признался Шнобби.

— Ничего страшного, — слабым голосом откликнулся слуга. — Вот увидите, кровь себя проявит.

«Надо уходить, — думала Ангва, шагая сквозь туман. — Нельзя вечно жить сегодняшним днем, стараясь не думать о дне завтрашнем.

Не то чтобы его не за что любить. Более заботливого человека надо ещё поискать.

Но в том-то и проблема. Ему есть дело до всех и вся. Невзирая на вид, невзирая на рост. Он все обо всех знает, потому что его интересует все, и забота его всегда общая и никогда — личная. Личное — это что-то личное, думает он, а стало быть, не важное.

О, если бы у него были хоть какие-то низменные человеческие страсти, тот же самый эгоизм.

Но то, что я вервольф, смущает его и беспокоит, это видно, хотя он вряд ли отдает себе в этом отчет. Ему не все равно, что говорят за моей спиной, а что делать, как справиться с ситуацией, он не знает.

Взять, к примеру, тех недавних шутников-гномов. «А почему у неё такие большие зубки?» — спросил один. А другой и отвечает: «Это чтобы лучше тебя съесть!» Я заметила, как изменилось лицо Моркоу. Я-то что, я привыкла и уже не обращаю внимания… ну, по крайней мере в большинстве случаев… а он реагирует слишком болезненно. Хоть бы дал кому-нибудь в зубы. Проблему это не решило бы, но стало бы чуточку легче.

А дальше… дальше будет ещё хуже. Рано или поздно меня поймают в чьем-нибудь курятнике — это в лучшем случае. И тогда все мы будем по уши в неприятной штуке. Но это цветочки, а вот если меня поймают в чьем-нибудь доме…»

Она попробовала не думать об этом, однако ничего не вышло. Оборотня можно только контролировать, но приручить нельзя.

«Это все город. Слишком много людей, слишком много запахов…

Может, было бы лучше, если бы мы жили где-нибудь ещё, но если я заявлю: «Или я, или город», он ни секунды не задумается, перед тем как сделать выбор.

Рано или поздно мне придется вернуться домой. Так будет лучше для него».

Ваймс шагал сквозь сырую ночь. И был слишком сердит, чтобы мыслить логично.

Он зашел в тупик: шёл к своей цели очень, очень долго — и оказался в тупике. У него на руках целая телега фактов, и он все делал правильно, руководствуясь логикой, но кто-то где-то сейчас хихикает над полным дураком Сэмюелем Ваймсом.

Теперь, наверное, даже Моркоу считает его дураком. Каждое Ваймсово гениальное озарение оборачивалось абсолютной глупостью. Он, Сэмюель Ваймс, настоящий СТРАЖНИК, бегал туда-сюда, кричал, предпринимал соответствующие меры — и что? И ничего. Никаких результатов. Они разве что повысили общий уровень собственного невежества.

Образ старой госпожи Ветерок призраком встал перед его глазами. Ваймс помнил её очень смутно. Он был тогда сопливым мальчишкой, одним из толпы таких же сопливых мальчишек, а она была ещё одним обеспокоенным лицом, маячившим где-то над передником. Типичная жительница Заводильной улицы. Госпожа Ветерок едва-едва сводила концы с концами благодаря своему шитью, всегда выглядела опрятно и, как и все обитатели улицы, шла по жизни, никого ни о чем не прося и никогда ничего не получая.

Ну что ещё МОЖНО сделать? Разве что ободрать эти дурацкие обои со сте…

Ваймс внезапно остановился как вкопанный.

В обеих комнатах одинаковые обои. Во всех комнатах на этаже. Кошмарные зеленые обои.

Но… нет, это невозможно. Витинари спал в той комнате уже много лет — ну, если он вообще спит. Туда нельзя было проникнуть и переклеить обои так, чтобы никто не заметил.

Перед Ваймсом клубился туман. В окне соседнего дома звездочкой замерцала свеча, но очередное туманное облако быстро скрыло её.

Туман. Да. Сырость. Наползает, оседает на обоях. Старые, пыльные, заплесневевшие обои…

Проверил ли Шельма обои? А ведь и действительно, ты их не замечаешь. Их как бы нет в комнате, потому что они и есть комната. Могут ли стены убивать?

Невероятным усилием воли Ваймс запретил себе думать об этом. Он уже боялся, что одной мыслью может все разрушить. И очередная гениальная гипотеза рухнет, уйдет в небытие.

«Но… в том-то и дело, — сказал внутренний голос. — Вся эта беготня с подозреваемыми и уликами предназначена для того, чтобы занять чем-то тело, в то время как шестеренки в голове крутятся, работают. Любой настоящий стражник знает: чтобы найти Того, Кто Это Сделал, вовсе не обязательно рыть землю в поисках улик. О нет, начинать надо с Подходящей Кандидатуры. И тогда ты поймешь, какие улики следует искать».

Все, хватит, с озарениями и гениальными идеями надо заканчивать. А то даже Задранец начал как-то странно на него поглядывать.

Вспомнив свое очередное предположение, Ваймс поморщился. Мышьяк ведь металл, правильно? Так, быть может, столовые приборы подменили? Он никогда не забудет выражение лица Шельмы, когда тот принялся объяснять, что да, такое вполне возможно; главное — чтобы никто не заметил, как ложка почти сразу начинает растворяться в супе.

Нет, на сей раз он хорошенько подумает, прежде чем говорить.

— Его лордство граф Анкский, капрал лорд С.В.Сн. Дж. Шноббс!

Шум разговоров моментально затих. Головы повернулись. Кто-то в толпе хихикнул, но на него тут же зашикали соседи.

Навстречу Шноббсу вышла леди Силачия, высокая, угловатая женщина с острыми чертами лица и орлиным носом, который был отличительной родовой чертой её семейства. В общем и целом она производила впечатление летящего в вас топора.

Леди Силачия присела в глубоком реверансе.

Со всех сторон послышались возгласы удивления, но она так посмотрела на своих гостей, что по толпе мигом прокатилась волна поклонов и реверансов.

— Но ведь этот тип абсолютный чур… — донесся из задних рядов чей-то голос, однако говорящему очень быстро заткнули рот.

— Вы что-то обронили? — нервно осведомился Шнобби. — Я могу помочь найти, если хотите.

У его локтя возник слуга с подносом.

— Что будете пить, ваше лордство? — поинтересовался он.

— Э-э… Пинту «Ухмельного», пожалуйста, — ответил Шнобби.

У толпы отвисла челюсть, но леди Силачия быстро перехватила инициативу.

— «Ухмельного»? — переспросила она.

— Это такой сорт пива, госпожа, — пояснил слуга.

Леди Силачия сомневалась только миг.

— Насколько я знаю, дворецкий пьет пиво, — сказала она. — Что ты стоишь как столб? Не слышал графа? И мне тоже пинту «Ухмельного». Как оригинально! Это нечто НОВЕНЬКОЕ.

Те гости, которые точно знали, на какой стороне их бутерброда намазан паштет, быстренько сориентировались в ситуации.

— Конечно! Великолепная идея! Мне тоже пинту «Ухмельного».

— У-у! Чудненько! «Ухмельного» мне!

— Всем «Ухмельного»!

— ВЫ ЧТО, НЕ ВИДИТЕ? ОН ЖЕ ПОЛНЫЙ ИДИ…

— ЗАКРОЙ РОТ!

Ваймс, пересчитывая гиппопотамов, осторожно пересек Бронзовый мост. В конце моста стояла девятая фигура. Прислонившись к парапету, она что-то бормотала себе под нос — что-то неразборчивое, но весьма безвредное, насколько это было известно Ваймсу. Легкий ветерок принес Запах, с которым не могли соревноваться даже ароматы Анка. Человека неопытного этот Запах недвусмысленно предупреждал: то, что вы сейчас увидите и учуете, лучше бы вам никогда не видеть и не чуять.

— …Разрази их гром, разрази вас, говорю, стоять всем, тянуть конец! Десница тысячелетия и моллюск! А я говорил, говорил! Суньтесь — и…

— Добрый вечер, Рон, — поприветствовал Ваймс, даже не повернув головы.

Старикашка Рон засеменил за командором.

— Разрази их гром, меня того, а я чего?..

— Бывает, Рон, — миролюбиво откликнулся Ваймс.

— …И моллюск… разрази вас гром, говорю я, хлеб на масло, а не масло на хлеб! Королева Молли передает: ходи да оглядывайся, господин.

— Что-что?

— …Вертухай его тудысь! — невинно сообщил Старикашка Рон. — Отштанить бы их, раз они меня сюда! Видел бы ты их хорька!

И, подметая лохмотьями мостовую, попрошайка ускакал в туман, вслед за своей верной дворнягой.

В комнате прислуги стояло светопреставление.

— Чего-чего? Ещё «Ухмельного»? — изумился дворецкий.

— Ага! Сто четыре пинты! — подтвердил слуга.

Дворецкий пожал плечами.

— Гарри, Сид, Роб, Джеффри… по два подноса в лапы и двойную ходку в «Королевскую Голову»! И быстро! Одна нога здесь, другая там! Интересно, что ещё он выкинет?

— Ну, вроде бы затеивалось чтение стихов, но тут ОН начал шутить…

— Что, рассказывать анекдоты?

— Гм, не совсем.

Удивительно, как при тумане может ещё и моросить. Ветер, заносящий в комнату туманную морось, заставил Ваймса закрыть окно. Командор зажег свечи и открыл свой блокнот.

Наверное, стоило воспользоваться демоническим органайзером, но Ваймс предпочитал видеть все на самой обычной, неволшебной, бумаге. Когда ты что-то записываешь, то лучше соображаешь.

Он старательно вывел слово «Мышьяк» и обвёл его кружком, вокруг которого написал: «Ногти отца Трубчека», «Крысы», «Витинари» и «Госпожа Ветерок». Чуть ниже на странице расположил слово «Големы», которое также взял в круг. Рядом с этим кругом он написал: «Отец Трубчек?» и «Господин Хопкинсон?». Немного подумав, добавил: «Похищенная глина» и «Глиняная крошка».

Ниже приписал целое предложение: «Зачем голему сознаваться в том, чего он не делал?»

Какое-то время Ваймс смотрел на пламя свечи, после чего карандаш снова коснулся листа.

«Крысы едят все».

Прошла ещё пара минут.

«Что ценного может быть у священника? Зачем его убивать?»

Снизу послышалось бряцанье снаряжения — это вернулась патрульная смена. Заорал какой-то капрал.

«Слова, — написал Ваймс. — Что было у господина Хопкинсона? Гномий хлеб? — > Не похищен. Что ещё?»

Изучив листок, Ваймс добавил к написанному слово «Пекарня», некоторое время рассматривал его, затем стер и заменил вопросом «Печь?». Последнее слово он обвёл кругом, ещё один нарисовал вокруг «Похищенной глины» и соединил все линией.

У старого священника под ногтями был мышьяк. Может, он травил крыс? Мышьяк можно применять в самых разных целях. Любой алхимик продаст его, сколько тебе нужно.

Далее на листке появилась весьма странная надпись. «Чудовище из мышьяка», — гласила она. Но вроде бы все логично. Когда человек отбивается от убийцы, под ногтями его находишь кровь или кожу. А тут под ногтями покойного — мышьяк.

Ваймс перечитал свои записи и после некоторого раздумья приписал: «Големы не живые. Но СЧИТАЮТ СЕБЯ живыми. Чем занимаются живые? — В осн. дышат, едят, справляют нужду». Ваймс посмотрел на клубящийся за окном туман и опять склонился над блокнотом. «Размножаются», — аккуратно вывел он.

В области затылка возникло некое странное ощущение.

Ваймс обвёл кругом имя Хопкинсона и прочертил линию через лист к другому кругу, в котором написал: «У него большая печь».

Гм. Шельма утверждал, что в хлебной печи глину хорошенько не обожжешь. Но как-то её обжечь можно?

Ваймс опять уставился на пламя свечи.

Нет, они не могли… О боги… Ерунда, полная чушь, это невозможно…

«Но все, что нужно, это глина. И священник, знающий нужные слова. И тот, кто вылепит тело, — размышлял Ваймс. — У големов были столетия, чтобы научиться владеть своими руками…»

Эти огромные руки. Которые так похожи на кулаки.

А после нужно замести следы. Убить? Нет, они оперируют иными понятиями. На время выключить…

Он нарисовал ещё один неровный круг.

Глиняная крошка. Старая обожженная глина, измельченная до крошки.

Они добавили собственную глину. У Дорфла новая нога… Слепленная как будто недавно. В нового голема каждый добавил частичку себя…

Как-то все это… как бы выразился Фред, голимо. Но только на первый взгляд. Тайное общество големов? Глина от глины моей. Плоть от плоти моей…

Чертовы истуканы. Решили пойти по пути высших существ!

Ваймс зевнул. Спать. Надо немножко поспать. Ну, или…

Он снова уставился на страницу. Автоматически его рука полезла в нижний ящик стола — как всегда, когда он волновался и пытался размышлять. Бутылки там быть не могло — откуда? Однако старые привычки и…

Послышались легкий звон стекла и слабый, но соблазнительный всплеск жидкости.

Ваймс вытащил из ящика пузатую бутылку. Этикетка гласила: «Дистиллярии Пивомеса. Виски Рыгаль Салют, лучший солод».

Янтарная жидкость вкрадчиво лизала стенки, так и просясь наружу.

Ваймс тупо глазел на свою находку. Ну надо же, какое совпадение. Он полез за бутылкой и нашел бутылку.

А её там быть не могло. Он знал, что Моркоу и Фред Колон следят за ним, но, женившись, он ни разу не купил ни одной бутылки, потому что обещал Сибилле…

И все же это ведь не какое-нибудь пойло. Это сам «Рыгаль Салют»…

Однажды он пробовал его — теперь уж и не припомнить, как такое случилось. В те времена он обычно употреблял жидкости, действие которых приравнивалось к удару кувалдой по уху. Но тогда… Наверное, где-то раздобыл денег, и… Один запах этого божественного напитка возносил тебя в Дунманифестин. Запах… Вспомнить…

— А она ему: «Забавно, прошлой ночью все было несколько иначе!» — закончил капрал Шноббс.

И, широко ухмыляясь, обвёл глазами свою аудиторию.

В зале воцарилась тишина. Потом кто-то в толпе хихикнул — неуверенно, словно бы очень сомневался, что его кто-либо поддержит. Но затем раздалось ещё несколько смешков. И вскоре хохотали уже все.

Шнобби купался в лучах славы.

— А вот ещё! — воскликнул он. — Заходит клатчец в трактир, а под мышкой у него такое ма-а-а-ленькое пианино…

— Мне кажется, — твердо сказала леди Силачия, — закуски уже поданы.

— А свиные голяшки будут? — весело поинтересовался Шнобби. — С «Ухмельным» голяшки самое то.

— Как правило, я предпочитаю иные части тела, — ответила леди Силачия и тут же покраснела.

— А пирожки со свиными потрохами? Никогда не пробовали? Хотя голяшки все равно круче, — не унимался Шнобби.

— Это… гм-м… по-моему, это не самая изысканная часть свиньи? — вежливо предположила леди Силачия.

— Забейте, — твердо сказал Шнобби. — Копыта можно не обсасывать.

Сержант Колон открыл глаза и застонал. Голова у него раскалывалась. Его чем-то ударили. Очень может быть, что стеной.

А ещё его связали. Руки и ноги.

Как выяснилось, он лежал в темноте на деревянном полу. В воздухе висел какой-то жирный запах, до отвращения знакомый и тем не менее неузнаваемый.

Когда глаза несколько привыкли к темноте, он разглядел слабую полоску света под дверью. А ещё он услышал голоса.

Колон попытался встать на колени, но застонал — боль стальным обручем сдавила голову.

Когда тебя связывают, это плохая новость. Конечно, она куда лучше новости, что тебя убили, но, с другой стороны, поскольку ты связан, убить тебя всегда успеют.

«Такого никогда не случалось, — подумал Колон. — В старые добрые времена все было по-другому. Дверь оставлялась открытой, чтобы вор мог благополучно сбежать. Зато и ты возвращался домой без дырки в животе…»

Упираясь в стену и какую-то большую корзину, он смог наконец подняться на ноги. Это ненамного исправило положение дел, но после того, как гром в голове несколько стих, он неуверенно допрыгал до двери.

Из-за которой все ещё доносились голоса.

Оказывается, проблемы были не только у сержанта Колона.

— …БОЛВАН! Ты из-за этого позвал меня сюда? В Страже есть вервольф! Ах-ха. И не какой-нибудь там полукровок. Она — настоящий оборотень! По запаху может определить, какой стороной упала монета!

— Ну, можно убить его, а тело где-нибудь спрятать!

Сержант Колон тихо застонал.

— А запах, придурок?! Думаешь, она не способна отличить живого человека от трупа?

— Тогда… Отведем его подальше, в таком тумане нас никто не увидит…

— Идиот, вервольфы умеют чуять страх. Ах-ха. Ну почему ты не позволил ему все здесь осмотреть? Что такого он мог увидеть? Кроме того, я знаю этого стражника. Жирный старый трус с мозгами, ах-ха, как у борова. Страхом от него воняет за милю.

«Надеюсь, ничем другим от меня сейчас не воняет», — с тоской подумал сержант Колон.

— В общем, пусть Мешуга им займется, ах-ха.

— Но… разумно ли это? В последнее время он ведет себя несколько… СТРАННО. По ночам убегает, ходит по городу и орет, а это неправильно. И он трескается. Эти големы настоящие тупицы, ничего не могут сделать как надо…

— Все знают, что големам нельзя доверять. Ах-ха. В общем, действуй!

— А ещё я слышал, что Ваймс…

— Ваймса я беру на себя!

Колон как можно тише отодвинулся от двери. У него не было ни малейшего представления, что за Мешугу такую сотворили големы, но он совершенно точно знал, что с этой штуковиной в одной комнате лучше не оставаться.

Вот если бы он был таким же хорошим стражником, как Сэм Ваймс или капитан Моркоу, он бы… нашел гвоздь, осколок стекла или что-то подобное, чтобы перетереть эти веревки. Тот, кто его связывал, постарался на славу: тонкие как струна, но крепкие веревки были многократно обмотаны вокруг запястьев сержанта и туго затянуты. Обо что бы их?..

Некоторые люди иногда ведут себя очень несознательно, вопреки всякому здравому смыслу. Подумать только: бросить своего связанного врага в комнате, где нет ни торчащих из пола гвоздей, ни острых камней, ни осколков стекла, ни — право, такое абсолютно невероятно! — инструментов и всяческих запчастей, с помощью которых можно собрать полностью работоспособную бронированную машину.

Снова опустившись на колени, Колон обследовал доски. Хоть бы острую щепочку… Тоненькую полоску металла. Широко открытую дверь с большой табличкой «СВОБОДА». Он был согласен на любой вариант.

Но все, что он обнаружил, это бледный кружок света, отверстие от давно выпавшего из доски сучка, сквозь которое просачивался тусклый оранжевый лучик.

Колон лег и приложился глазом к дырке. К сожалению, неподалеку от неё оказался и нос.

В который тут же ударила ужасная вонь.

Там, внизу, плескалось нечто водоподобное, по крайней мере жидкообразное. То был один из бесчисленных потоков, которые текли под городом по туннелям, построенным много веков назад. Сейчас туннели эти — если, конечно, об их существовании помнили — использовались для насущных городских нужд, а именно: берешь чистую, свежую воду, превращаешь её в нечто невообразимо гадостное и вонючее, после чего сливаешь куда-нибудь под землю. Один из подобных потоков, видимо, проходил под скотобойнями. Аромат свежего аммиака сверлом вбурился в нос Колона, добравшись аж до мозга.

И все же снизу просачивался свет.

Сержант Колон задержал дыхание и снова приложился глазом к отверстию.

Парой футов ниже дрейфовал крошечный плотик, на котором лежали с полдюжины крыс и горел малюсенький огарок свечи.

Затем в поле зрения сержанта вплыла крошечная лодочка. Она также была доверху наполнена крысами, а верхом на недвижных грызунах сидел и греб…

— Двинутый Крошка Артур?

Лилипут поднял голову.

— Кто это там?

— Это я, твой старый добрый друг Фред Колон! И твой старый добрый друг нуждается в твоей помощи!

— А чё ты там делаешь?

— Я весь связан, и меня хотят убить! О боги, ну почему здесь так ужасно воняет?!

— А чё ты хотел, это ж Заводильная улица. Тут сплошные скотобойни. — Двинутый Крошка Артур ухмыльнулся. — Вдохни поглубже, ощути величие моей страны. Это говорю тебе я, Король Золотой Реки!

— Меня хотят УБИТЬ, Артур! А ты тут дурака валяешь!

— Ого, хорошенькое дело!

Мозговые клетки сержанта, не привыкшие к таким перегрузкам, начали плавиться.

— Я вышел на след тех гадов, что травили твоих крыс! — в отчаянии воскликнул Колон.

— Гильдия Крысоловов! — зарычал Артур, от ярости чуть не выронив весло. — Так и знал, что это они! Выследили, где я беру крыс! Здесь их кучи, мертвых, что твои покойнички!

— Правильно! И мне надо сообщить об этом кошмарном преступлении командору Ваймсу! Лично! И чтобы все мои руки и ноги были на месте! Он очень строго относится к таким вещам!

— А ты чё, сам не можешь справиться? — удивился Двинутый Крошка Артур. — Ты ж на люке валяешься. Ладно, сейчас, погодь там минутку, никуда не уходи.

И Артур исчез из поля зрения. Колон перевернулся. Спустя некоторое время из угла комнаты послышался шорох, а потом кто-то больно пнул сержанта в ухо.

— Ой!

— А мне за это что-нибудь перепадет? — спросил Двинутый Крошка Артур, поднимая огарок маленькой свечки — из тех, что ставят на торты.

— А как же гражданский долг?

— Стало быть, ни гроша я не срублю?

— Срубишь! Кучу! Обещаю! Скорее развяжи меня!

— Чем таким тебя связали? — удивленно крикнул откуда-то из-под него Двинутый Крошка Артур. — Как будто и не веревка вовсе.

Колон почувствовал, как руки освободились. Кровь медленно начала возвращаться в затекшие кисти.

— Ну и где твой люк? — спросил он.

— Я ж сказал, ты прямо на нем валяешься. Наверное, сюда всякие отходы скидывали. Раньше. Похоже, его давно не открывали. Слушай, там, внизу, столько дохлых крыс, ты не поверишь! Жирные, что твоя башка, только в два раза мертвее, прикинь! То-то я думал, последняя партия для Буравчика пованивала тухлецой!

Послышался звук лопнувшей струны, и ноги Колона тоже освободились. Он осторожно сел и принялся их разминать.

— А какой-нибудь другой выход отсюда есть? — поинтересовался он.

— Для меня — полно, но такой жиртрест, как ты, ни в жизнь пролезет, — ухмыльнулся Двинутый Крошка Артур. — Придется тебе чуток понырять.

— Что? Нырнуть ТУДА?

— Да не беспокойся, там не утонешь.

— Ты уверен?

— Ага. Но вот задохнуться — легко. Поговорку помнишь? Ну, когда ты по уши в этом самом, да ещё без весла?

— Что, кто-то до меня уже здесь плавал?

— Это все из-за скотобоен, — авторитетно заявил Двинутый Крошка Артур. — Сам понимаешь, догадываясь о своей участи, скотина немного нервничает, ну и…

— Очень хорошо понимаю.

За дверью послышался громкий скрип. Колон вскочил на ноги. Дверь открылась.

Ярко освещенный проем целиком заполнила громадная фигура. На Колона уставились два пылающих треугольных глаза.

Тело Колона, которое, несомненно, было намного разумнее, чем мозг, который им якобы управлял, среагировало моментально. Быстренько освоив адреналин, который начал поступать со стороны мозга, оно подпрыгнуло на несколько футов в воздух и, летя вниз, одновременно выбросило вперед оба кованых башмака.

Вековые наслоения грязи и проевшая железо ржавчина не выдержали.

Колон провалился. К счастью, тело Колона предусмотрело и это, зажав себе нос до того, как врезаться в зловонный поток.

«Чавк», — сказал тот.

Многие люди, оказавшиеся в воде, начинают бороться за дыхание. Сержант Колон боролся С дыханием. Об альтернативе было страшно и подумать.

Наконец он вынырнул — во многом благодаря выталкивающим свойствам газов, что образовались в потоке при его падении. В нескольких футах от сержанта вспыхнула голубым пламенем свеча Двинутого Крошки Артура.

Кто-то, приземлившись на шлем, больно пришпорил уши Колона:

— Направо давай! И вперед!

Полувплавь, полувброд Колон начал пробираться сквозь вонючую массу. Страх придавал ему сил. Позже страх заберет должок, и с большими процентами, но сейчас он помогал. Колон с такой силой пробивался сквозь поток, что позади него оставалась канавка, которая снова заполнялась лишь несколько секунд спустя.

Сержант не останавливался до тех пор, пока не ощутил, что давление на грудь вдруг ослабло. Он нашарил в темноте каменный бортик и с сопением уцепился за него.

— Чё это было? — спросил Двинутый Крошка Артур.

— Голем, — выдохнул Колон.

Он попытался перевалить свое тело на бортик, но это не получилось, и он плюхнулся обратно.

— Эй, я, кажется, что-то слышал, — вдруг сказал Двинутый Крошка Артур.

Сержант Колон вылетел из потока подобно какой-нибудь ракете «вода-воздух» и с громким шлепком приземлился на бортик.

— Да не, наверное, просто показалось, — изрек Двинутый Крошка Артур.

— Слушай, Двинутый Крошка Артур, а как тебя зовут друзья? — пробормотал Колон.

— Не знаю. У меня их нет.

— Странно. Ни за что бы не подумал.

А вот у лорда де Шноббса друзей теперь было полным-полно.

— Поднять заслонку! — выкрикнул он. — Прямо по курсу задница!

Люди аж визжали от хохота.

Шнобби счастливо улыбнулся толпе. Он не помнил, когда ещё ему, одетому, было так хорошо.

За благоразумно закрытой дверью в дальнем конце гостиной леди Силачии в комфортабельной курительной комнате в кожаных креслах сидели и выжидающе смотрели друг на друга члены анонимного общества.

— Изумительно, — наконец сказал кто-то. — Поистине изумительно. Этот паренек определенно обладает хорькизмой.

— Чем-чем?

— Я имею в виду, он настолько отталкивающе выглядит, что притягивает людей как магнитом. И все эти… истории, которые он рассказывает. Вы заметили, его даже поощряют? Просто никто не может поверить, что подобные шуточки можно отпускать в приличном обществе.

— Кстати, тот анекдот про пианино был очень даже ничего…

— А его манеры! Вы заметили их?

— Нет.

— Вот и я о том же!

— А запах… Не забывайте о запахе.

— Ну, пахнет от него не то чтобы дурно… я бы сказал, странно.

— Да-да, согласен, через несколько минут нос привыкает и…

— Я хотел бы отметить: это крайне необычно, но людей он чем-то привлекает…

— Ага, так же, как публичная казнь.

Повисла тишина.

— Он, конечно, полный болван, но с хорошим чувством юмора.

— И правда, ума ему немножко не хватает.

— Дайте ему пинту пива и тарелку этих его любимых копыт — и он будет счастлив, как свинья, валяющаяся в луже.

— По-моему, это немножко чересчур.

— Мои извинения.

— Я знавал очень приличных и воспитанных свиней.

— Разумеется.

— Но я практически вижу, как он, попивая свое пиво и обсасывая копытца, подписывает королевские указы.

— Согласен, согласен. Э-э… А как вы думаете, он умеет читать?

— Да какая разница?

Опять наступила тишина, все сидели с задумчивыми лицами.

А потом кто-то сказал:

— Кроме того, что немаловажно… Наследника трона тоже будем выбирать мы.

— Почему вы так считаете?

— А вы можете представить принцессу, которая согласится выйти за него замуж?

— Ну-у-у… Принцессы абсолютно непредсказуемы, некоторые из них даже лягушек целовали, известный факт…

— Лягушки — это совсем другое дело.

— …А власть и принадлежность к королевской крови изрядно прибавляют мужчине красоты.

— Но они же не всемогущи.

Снова тишина. А затем:

— И правда, в данном случае ничто не поможет.

— В общем, он подходит.

— Вот и здорово.

— Дракон отлично справился. Слушайте, ведь не может быть, чтобы этот урод и в самом деле был графом Анкским?

— Что вы, не говорите глупостей.

Шелли Задранец сидела за столом на самом краешке высокого табурета и чувствовала себя крайне неуверенно. Ей сказали, что бояться нечего, надо лишь проверять патрули, которые меняют друг друга на дежурстве.

Несколько стражников одарили её странными взглядами, но ничего не сказали, и она уже начала было расслабляться, когда в комнату ввалились четверо гномов, вернувшихся с патрулирования Королевского проезда.

Они уставились на неё. На её уши.

Потом их взгляды переместились вниз. В Анк-Морпорке не было принято приделывать письменным столам заднюю стенку. Обычно под местным столом обитала нижняя половина сержанта Колона, и никакого смысла прятать её не было, поскольку она никоим образом не претендовала на вхождение в десятку самых соблазнительных нижних половин мира. Хотя, вполне возможно, прятать её стоило по несколько иным причинам.

— Но это же… ЖЕНСКАЯ одежда, — сказал один из гномов.

Шелли сглотнула. Ну почему именно СЕЙЧАС? Она так надеялась, что когда случится это, Ангва будет где-нибудь поблизости. Её улыбка действовала на людей, троллей и даже гномов самым удивительным образом. Наверное, тут дело было в личном обаянии.

— Ну и что? — дрожащим голосом справилась Шелли. — Что с того? Хочу и ношу.

— А… в ушах…

— Да, в ушах!

— Это… даже моя мать никогда не… ургх… это же отвратительно! Да ещё у всех на виду! Сюда ведь дети заходят! Редко, правда…

— У тебя видны КОЛЕНКИ! — ткнул пальцем другой гном.

— Я вынужден буду доложить об этом капитану Моркоу! — воскликнул третий. — Никогда не думал, что доживу до такого!

Двое гномов опрометью бросились в раздевалку. Ещё один поспешил следом, но около стола замешкался, одарив Шелли слегка сумасшедшим взглядом.

— Э… э… СИМПАТИЧНЫЕ лодыжки, однако, — сказал он и тоже убежал.

Четвертый гном выждал, пока другие скроются из виду, и бочком приблизился к столу. Шелли била нервная дрожь.

— Попробуй только сказать что-нибудь про мои ноги! — сжимая кулаки, рявкнула она.

— Э… — Гном воровато оглянулся и наклонился над столом. — Э… а это… губная помада?

— Да! И что с того?

— Э… — Гном ещё ниже склонился над столом, опять оглянулся и, заговорщицки понизив голос, спросил: — Э-э… дашь попробовать?

Ангва и Моркоу шли сквозь туман в полной тишине, лишь изредка нарушаемой резкими и короткими указаниями Ангвы.

Потом Ангва остановилась. До этого момента запах Дорфла (он же — застарелый запах мяса и коровьего навоза) шёл четко в направлении района скотобоен.

— Тут он свернул в переулок, — сказала она. — Который уводит совсем в другую сторону. И… ускорил шаг… много людей и… СОСИСОК?

Моркоу побежал. Толпа людей и запах сосисок могли означать только одно: разыгрывалось очередное представление из уличной жизни Анк-Морпорка.

Дальше по улице виднелась толпа. Очевидно, люди собрались там некоторое время назад, поскольку в задних рядах маячила знакомая фигурка с лотком, периодически подпрыгивающая в попытках разглядеть, что же происходит там, в самом центре.

— Что случилось, господин Достабль? — спросил Моркоу.

— А, капитан, привет. Тут голема поймали.

— Кто поймал?

— Какие-то парни. Только что принесли молоты.

Перед Моркоу стояла плотная стена из человеческих тел. Он сложил вместе руки, просунул их между двумя телами, развел в стороны. Недовольно ворча и сопротивляясь, толпа расступалась перед ним, как морская пучина — перед опытным пророком.

Дорфл переминался с ноги на ногу на берегу в самом конце проулка. Трое мужчин с молотами периодически делали выпады в его сторону — точь-в-точь псы, загнавшие медведя: никто не хотел наносить первый удар, понимая, что отдача последует незамедлительно.

Голем отступал, прикрываясь своей дощечкой, на которой было написано:

Я СТОЮ 530 ДОЛЛАРОВ.

— Деньги? — хмыкнул один из нападающих. — Это все, о чем вы, големы, думаете!

И ловким выпадом разбил дощечку.

Затем напряг мышцы, вновь вскидывая свое грозное оружие, но чуть не перекувырнулся через голову, поскольку молот словно бы в чем-то застрял.

— Деньги — это все, о чем ты можешь думать, когда все, что у тебя есть, это цена, — холодно констатировал Моркоу, вырывая из рук забияки молот. — Итак, мой друг, что тут происходит?

— Тебе нас не остановить! — пробурчал человек. — Всем известно, они не живые!

— Но я могу арестовать тебя за преднамеренное нанесение ущерба чужой собственности, — сказал Моркоу.

— Один из этих истуканов убил старого священника!

— Что-что? — поднял брови Моркоу. — Но голем не живое существо, как ты сам только что утверждал. Это неодушевленная вещь, как тот же меч. — Он со зловещим шорохом вытащил из ножен клинок. — Если тебя проткнут мечом, кого ты обвинишь в своем убийстве?

Глаза забияки сошлись к переносице в попытке сфокусироваться на мече.

Ангва неверяще покачала головой. Моркоу постоянно преподносит сюрпризы. Дело в том, что он вовсе не пытался никого ЗАПУГАТЬ. О нет, меч он использовал исключительно… в качестве наглядного пособия. Не более. Он бы очень удивился, если бы ему сказали, что эту его демонстрацию кто-то воспринял иначе.

«Не всякий ум может состязаться с подобной простотой», — невольно подумалось Ангве.

Нападавший сглотнул.

— Я, кажется, ПОНИМАЮ, — сказал он.

— Да, но… им ведь нельзя доверять! — выкрикнул один из нападавших. — Они ходят туда-сюда, молчат все время. А вдруг они что замышляют?

Он пнул Дорфла. Голем покачнулся.

— Вообще-то, — громко объявил Моркоу, — я как раз разбираюсь с этим делом. А пока вынужден попросить вас разойтись…

Третий из нападавших был новеньким в городе и не собирался так легко отступаться от задуманного, пусть даже на пути его стоял какой-то там капитан Городской Стражи…

Он вызывающе поднял молот и уже открыл было рот, чтобы ответить нечто вроде: «Ага, как же», но вдруг запнулся, ибо ушей его достигло некое рычание. Оно было довольно низким и мягким, но в нем присутствовали сложные гармоники, которые мигом проникали в ваш позвоночник, достигали прячущегося там маленького нервного узелочка и нажимали древнюю кнопку под названием «Первобытный Ужас».

Забияка медленно повернулся. Весьма привлекательная девушка-стражник, стоящая позади, наградила его широкой, дружелюбной улыбкой. То есть уголки её рта приподнялись вверх и обнажили все её зубы.

Он уронил молот себе на ногу.

— Вот и славно, — кивнул Моркоу. — Я всегда говорил: добрым словом и улыбкой можно решить все проблемы.

Толпа дружно воззрилась на него с тем же самым выражением на лицах, с которым люди, как правило, смотрели на Моркоу. Оно рождалось благодаря абсолютно невероятному предположению, что человек этот искренне верит в то, о чем говорит. От столь утонченного издевательства даже дыхание перехватывало.

Затем зеваки попятились и начали торопливо расходиться.

Моркоу же повернулся к голему, который, встав на колени, пытался сложить вместе осколки своей дощечки.

— Пойдем, господин Дорфл, — сказал он. — Остаток пути мы проделаем вместе.

— Да ты с ума сошел! — воскликнул господин Крюк и попытался захлопнуть дверь. — Думаешь, я приму этого истукана обратно?

— Данный голем — твоя собственность, — сообщил Моркоу. — Его хотели разбить.

— И пусть развлекались бы, — ответил мясник. — Ты что, не слышал, о чем говорит весь город? Я не собираюсь пускать его к себе под крышу!

Он опять попытался закрыть дверь, но нога Моркоу надежно блокировала её.

— Тогда, боюсь, я буду вынужден предъявить тебе обвинение, — предупредил Моркоу. — А именно в преднамеренном загрязнении городской территории.

— Слушай, давай серьезно!

— Я всегда серьезен, — сказал Моркоу.

— Он всегда серьезен, — подтвердила Ангва. Крюк в бешенстве замахал руками.

— Пусть он убирается на все четыре стороны! Кыш, кыш, тебе говорят! Я не хочу, чтобы на моей бойне работал убийца! Можешь оставить его себе!

Моркоу схватил дверь и с силой распахнул её. Крюк сделал шаг-другой назад.

— Господин Крюк, ты, кажется, пытаешься дать взятку офицеру Стражи?

— Нет, ты все-таки больной!

— Я абсолютно здоров, — сказал Моркоу.

— Он абсолютно здоров, — вздохнула Ангва.

— Стражникам запрещено принимать какие-либо подарки, — продолжал Моркоу. Он оглянулся на Дорфла, с жалким видом стоявшего на обочине. — Но я могу купить его у тебя. По честной цене.

Крюк бросил взгляд на голема.

— Купить? За деньги?

— Да.

Мясник засомневался. Деньги всегда деньги, даже в руках полного безумца.

— Ну, это другое дело, — уступил он. — Когда я его купил, он стоил пятьсот тридцать долларов, но с тех пор, разумеется, он много чему научился…

Ангва невольно зарычала. Вечер выдался не из легких, а кроме того, запах свежего мяса действовал ей на нервы.

— Ты только что собирался отдать его даром!

— Ну, отдать — да, но бизнес есть биз…

— Я дам тебе доллар, — сказал Моркоу.

— Доллар? Грабеж среди белого дня!..

Ангва выбросила вперед руку и схватила мясника за горло. Она чувствовала пульсирующие вены у него на шее, запах его крови, страха… Она постаралась думать о капусте, о бескрайних полях капусты.

— Сейчас уже НОЧЬ, — прорычала она.

Как и тот человек с молотом, Крюк предпочел послушаться своих инстинктов.

— Доллар, — прохрипел он. — Хорошо. Отличная цена. Один доллар.

Моркоу вытащил доллар. И помахал блокнотом.

— Обязательно нужна расписка, — сказал он. — Чтобы передача прав владения осуществилась законным путем.

— Хорошо, хорошо, хорошо. Конечно, все по закону.

Господин Крюк бросил затравленный взгляд на Ангву. Она улыбалась как-то странно. Он быстро набросал несколько строчек.

Моркоу заглянул ему через плечо.

«Я, Герхардт Крюк, в абмен на Адин долар пиридаю иметелю сего дакумента голема Дорфла в полнае и пастаяное владение и все што тот отныне зделаит являица ответственностью иметеля и ка мне никак не атносица.

Подпись: Герхардт Крюк».

— Есть пара-другая ошибок, но все остальное вроде бы вполне законно, — кивнул Моркоу, забирая бумагу. — Большое спасибо, господин Крюк. Теперь все стороны удовлетворены.

— Это все? Могу я идти?

— Конечно, и…

Дверь с громким стуком захлопнулась.

— Здорово, — хмыкнула Ангва. — Теперь ты у нас гордый големовладелец. Ты в самом деле понимаешь, что отныне именно ты несешь ответственность за него и его поступки?

— Если ответственность целиком лежит на хозяине, почему люди ломают Големов!

— Кстати, на что он тебе сдался?

Моркоу задумчиво посмотрел на Дорфла, который упорно таращился в землю.

— Дорфл?

Голем поднял голову.

— Вот расписка. Тебе вовсе не обязательно иметь хозяина.

Голем двумя толстыми пальцами взял кусочек бумажки.

— Это означает, что теперь ты принадлежишь сам себе, — ободряюще сказал Моркоу. — Ты сам себе хозяин.

Дорфл пожал плечами.

— Ну и чего ты ждал? — осведомилась Ангва. — Думал, он запрыгает от радости?

— Мне кажется, он не понимает, — возразил Моркоу. — Всякую новую идею приходится буквально вбивать людям в го…

Неожиданно он прервался. После чего извлек бумажку из безвольных пальцев голема.

— Наверное, тут стоит попробовать иной подход, — пробормотал он. — Разумеется, это в некотором роде… вторжение в личную жизнь. Но все, что они понимают, это слова…

Он встал на цыпочки, открыл голову голему и бросил бумажку внутрь.

Голем мигнул. Так это выглядело со стороны — глаза его потемнели и загорелись опять. Осторожно вскинув одну руку, он похлопал себя по макушке. Потом поднял вторую руку и повертел ладонь перед глазами, как будто в первый раз её видел. Посмотрел на ноги, на дома, скрываемые дымкой тумана, огляделся по сторонам. Взглянул на Моркоу. Уставился на облака, плывущие над городом. Опять перевел взгляд на Моркоу.

А затем очень медленно, прямой как палка, он с глухим стуком рухнул на спину. Свет в его глазах потух.

— Ну вот, — подняла брови Ангва. — Ты его сломал. Пошли отсюда.

— У него глаза ещё чуть светятся, — указал Моркоу. — Должно быть, слишком много информации поступило за раз. Нельзя его здесь бросать. Может, если я вытащу расписку…

Он встал на колени рядом с големом и потянулся к крышке на его голове.

Рука Дорфла метнулась вперед со скоростью молнии и схватила Моркоу за запястье.

— Ага, — усмехнулся Моркоу, мягко выворачивая руку из глиняного захвата. — Ему заметно… лучше.

— Шссссссс, — сказал голем.

Голос его заставил сам туман завибрировать.

На самом деле рот у големов был. Как деталь дизайна. Но у этого голема рот был открыт, и оттуда бил тонкий луч красного света.

— Боги всемогущие, — отступая, прошептала Ангва. — Они же НЕ УМЕЮТ говорить!

— Шссссссс! — Звук был похож на выходящий из чайника пар.

— Сейчас я найду тебе кусочек дощечки… — пообещал Моркоу, торопливо оглядываясь.

— Шссссссс!

Голем встал на ноги, мягко оттолкнул его в сторону и пошел прочь.

— Ну, теперь ты ДОВОЛЕН? — спросила Ангва. — Я не пойду за этим чокнутым истуканом! Может, он в реку собрался броситься?!

Моркоу пробежал несколько шагов следом за Дорфлом, но потом остановился и вернулся.

— Почему ты их так ненавидишь? — поинтересовался он.

— Ты не поймешь. Уверена, что не поймешь, — вздохнула Ангва. — Они… нелюди. Они… как будто постоянно напоминают мне, что я тоже не человек.

— Но ты ведь человек!

— Три недели из четырех. И то все время приходится соблюдать осторожность. Однако самое кошмарное — видеть, как люди принимают неодушевленных истуканов навроде этого, мирятся с ними. А ведь големы даже не живые. Зато могут ходить где захочется, и, по крайней мере, они никогда не услышат брошенное в спину замечание насчет серебра или чеснока… Во всяком случае, так было раньше. Они же просто машины, созданные для выполнения той или иной работы!

— Так к ним относится подавляющее большинство людей, — подтвердил Моркоу.

— Опять ты за свое! — огрызнулась Ангва. — Такой всепонимающий! Способный встать на место всех и каждого! Неужели ты хоть раз не можешь проявить чуточку нечестности?!

Шнобби на какое-то время остался один. Воспользовавшись моментом, он растолкал локтями официантов у буфета, схватил первую попавшуюся миску и принялся выскребать её своим ножом.

— А, лорд де Шноббс… — произнес голос позади него.

Он повернулся.

— М-м-м, — промычал он, облизывая нож и вытирая его о скатерть.

— Вы не заняты, граф?

— Да так, делаю себе бутерброд с какой-то мясной пастой, — пояснил Шнобби.

— Это паштет из гусиной печенки.

— Чё, правда? Неплохо, но говюжья намазка, что подают в харчевнях, поострее будет. Перепелиных яиц хочешь? Правда, они, видимо, не уродились, мелковаты слегка.

— Нет, спасибо…

— Тут их полно, — великодушно развел руками Шнобби. — Бесплатно. То есть на халяву.

— И даже так…

— Я могу за раз набрать в рот шесть штук. Смотри…

— Поразительно, ваше лордство. Однако я намеревался поинтересоваться, не хотели бы вы присоединиться к нашей компании в курительной комнате?

— Фгхмф? Мфгмф фгмф мггхжф?

— Совершенно верно. — Дружеская рука обвилась вокруг плеч Шнобби, и его ловко оттащили от буфета, однако он успел-таки прихватить тарелку с куриными окорочками. — Так много людей хотят побеседовать с вами…

— Мгффмф?

Колон попытался счистить с себя грязь, но, поскольку он прибег к помощи зачерпнутой из Анка воды, все его усилия были заранее обречены на провал. Лучшее, на что можно было надеяться, это сделать свою одежду равномерно серой.

Фред Колон во многом равнялся на своего командора, однако знаменитым философским отчаянием Ваймса не мог проникнуться, как ни старался. Ваймс, к примеру, придерживался мнения, что мир полон случайнонаправленных событий, а стало быть, шансы на то, что события эти в какой-то точке пересекутся и обретут некий относительный смысл, стремятся к нулю. Колон, будучи по природе своей человеком намного более оптимистичным, а по интеллекту куда более обделенным, упорно считал, что Улики Решают Все. Почему его связали странными тонкими веревками? У него до сих пор остались следы на руках и ногах.

— Ты уверен, что не знаешь, где я был? — переспросил он.

— Это ж ты туда пришел, не я, — пожал плечами Двинутый Крошка Артур, семеня рядом. — Ты что, сам не знал, куда шёл?

— Было темно, и этот туман… Я просто слегка заблудился. Вышел прогуляться вечерком, и вот…

— Ха-ха, удалась прогулочка!

— Не дави на больное. Где же я был?

— Ну чё ты пристал, а? — буркнул Двинутый Крошка Артур. — Я охочусь под скотобойнями, и что там наверху, меня не волнует. Я крысами занимаюсь, а эти твари повсюду бегают.

— Слушай, а поблизости, случаем, нет никакой нитяной фабрики?

— Здесь все только животное, это я тебе точно скажу. Сосиски, мыло, все такое. Ну, платить-то будешь?

Колон похлопал по карманам. Карманы в ответ похлюпали.

— Придется тебе дойти со мной до штаб-квартиры Городской Стражи, — наконец пожал плечами он.

— Но у меня полно дел!

— В таком случае я принимаю тебя в специальные ночные стражники. Сроком на одну ночь, — важно сказал Колон.

— А какая оплата?

— Доллар за ночь.

Маленькие глазки у Двинутого Крошки Артура заблестели. Странным ярко-красным цветом.

— О боги, что это с тобой? — забеспокоился Колон. — Ты выглядишь ужасно. И чего это ты так уставился на моё ухо?

Двинутый Крошка Артур не ответил.

Колон обернулся.

Позади стоял голем. Он был выше, чем все големы, которых Колон когда-либо видел, и больше походил на некую статую, чем на своих угловатых сородичей. О да, он был красив — холодной красотой статуи. А глаза его светились как два красных прожектора.

Голем поднял над головой кулак и открыл рот. Оттуда тоже полился красный свет.

А затем голем заревел как бык.

Двинутый Крошка Артур что было сил пнул Колона по лодыжке.

— Мы бежим или как? — осведомился он.

Колон, продолжая таращиться на голема, попятился назад.

— Это… это ничего, они же не могут быстро двигаться… — пробормотал он.

В конце концов более сообразительное тело послало глупый мозг куда подальше, взяло управление ногами, так сказать, в свои руки, развернулось на сто восемьдесят градусов и понеслось прочь.

Чуть погодя он рискнул обернуться. Голем длинными легкими прыжками несся следом.

Колон привык к патрульному шагу. Он не был создан для высоких скоростей и всегда это честно признавал.

Вскоре его догнал Двинутый Крошка Артур.

— Уж ты-то вряд ли можешь бежать быстрее этой штуковины! — сквозь сжатые зубы просипел Колон.

— У тебя это тоже не больно-то получается, — огрызнулся Двинутый Крошка Артур. — Сворачиваем сюда!

Вдоль стены склада куда-то вверх вела старая деревянная лестница. Лилипут взлетел по ней с ловкостью крыс, на которых охотился. Колон, пыхтя как паровоз, последовал за ним.

На полпути он все-таки не сдержался и оглянулся.

Достигнув подножия лестницы, голем осторожно поставил ногу на первую ступеньку. Дерево надрывно заскрипело, и вся лестница, покрытая седой древней плесенью, вздрогнула.

— Она не выдержит его веса! — крикнул Двинутый Крошка Артур. — Этот придурок свернет её к чертям! Лезь быстрее!

Голем поднялся ещё на одну ступеньку. Дерево опять застонало.

Колон повернулся и со всех ног помчался вверх.

Удостоверившись, что лестница надежна, голем тоже запрыгал по ступенькам. Перила тряслись под рукой у Колона, вся конструкция ходила ходуном.

— Ну чё ты там телишься? — орал Двинутый Крошка Артур, который уже стоял на крыше. — Он тебе на пятки наступает!

Голем рванулся вперед. Лестница не выдержала. В самый последний момент Колон прыгнул и уцепился за край крыши. Его тело глухо стукнулось о стену здания.

На мостовую далеко внизу посыпались обломки досок.

— Ты что, отдохнуть собрался? — рявкнул Двинутый Крошка Артур. — Подтягивайся же, глупый осел!

— Не могу, — прохрипел Колон.

— Почему?

— Он висит у меня на ноге…

— Сигару, ваше лордство?

— Бренди, мой граф?

Лорд де Шноббс с комфортом расположился в глубоком кресле. Бренди и сигара? Жизнь прекрасна. Он выпустил клуб благородного дыма.

— Мы тут как раз говорили, ваше лордство, о будущем правителе города. Как вам, наверное, известно, в последнее время здоровье бедного лорда Витинари так ухудшилось…

Шнобби кивнул. Именно о таких вещах и болтают настоящие шишки. Именно для этого он был рожден.

От выпитого бренди по телу разливалось приятное тепло.

— Если мы сейчас начнем срочно подыскивать нового патриция, сложившееся шаткое равновесие может нарушится, — сказало кресло напротив. — Как вы думаете, лорд де Шноббс?

— О да. Все правильно. Гильдии передерутся, как коты в мешке, — согласился Шнобби. — Это всем известно.

— Должен отметить, очень точное обобщение.

Со стороны других кресел послышалось согласное бормотание.

Шнобби оскалился в улыбке. Ха. Все оказалось проще простого, как два пальца об забор. Вот это жизнь… Шишкуешься с шишками, ведешь всякие умные разговоры о важных делах, вместо того чтобы придумывать объяснение, почему Копилка пуста…

— Да и смогут ли главы Гильдий справиться с управлением Анк-Морпорком? — вопросило кресло. — Всяческих торговцев они без труда организуют, но управление целым городом… Лично мне кажется, у них ничего не выйдет. Господа, пожалуй, настал поворотный момент. Пора крови проявить себя.

«Ну и бред они несут… — подумал Шнобби. — Однако на то они и шишки, им можно».

— В такое время, — продолжало кресло, — город с надеждой обратит свой взор на представителей самых уважаемых семей. И всем будет лучше, если это бремя примет на свои плечи достойный человек.

— Всякого правителя нужно прежде всего на башку проверить, — авторитетно заявил Шнобби. — Лично я так считаю.

Он отхлебнул ещё бренди и помахал сигарой.

— Кроме того, какие проблемы? — добавил он. — Все знают, у нас тут болтается король под боком. Легче легкого. Берите капитана Моркоу — и вперед!

Ещё один вечер тяжелыми туманными слоями навалился на город.

Когда Моркоу вернулся в штаб-квартиру Стражи, капрал Задранец скорчила ему многозначительную гримасу и движением глаз указала на скамью, на которой сидели три угрюмые личности.

— Они хотят пообщаться с кем-нибудь из офицеров Стражи! — прошептала Шелли. — Сержант Колон ещё не вернулся, поэтому я постучала в дверь господина Ваймса, но, по-моему, его нет в кабинете…

Моркоу вызвал на лицо дружелюбную улыбку.

— Госпожа Лада, — поклонился он. — И господин Боггис… И доктор Низз. Примите мои глубочайшие извинения. Мы сейчас по уши загружены работой, попытка отравить патриция, эта сумятица с големами…

Глава Гильдии Наемных Убийц улыбнулся одними губами.

— Как раз об отравлении мы и хотели поговорить, — сказал он. — Есть ли тут… более приватное место?

— Ну, можно пообщаться в буфетной, — ответил Моркоу. — Вряд ли там сейчас кто есть. Не пройдете ли?..

— Хорошо вы тут принимаете гостей, нечего сказать, — фыркнула госпожа Лада. — Какая-то буфетная…

Она остановилась в дверях.

— Здесь что, ЕДЯТ? — спросила она.

— В основном пьют кофе и жалуются на жизнь, — откликнулся Моркоу. — И пишут рапорты. Командор Ваймс очень строг насчет рапортов.

— Капитан Моркоу, — жестко произнес доктор Низз. — Мы должны поговорить об одном скорбном вопросе, касающемся… КУДА тут можно сесть?

Моркоу торопливо провел рукой по стулу.

— Прошу прощения, сэр, времени на уборку совсем нет…

— Забудем, это сейчас не так важно.

Глава Гильдии Наемных Убийц сложил вместе ладони и чуть наклонился вперед.

— Капитан Моркоу, мы пришли, чтобы обсудить отравление лорда Витинари.

— Вообще-то, вам, наверное, надо разговаривать с командором Ваймсом…

— По-моему, командор Ваймс не раз и не два в вашем присутствии отпускал унизительные замечания в адрес лорда Витинари, — продолжал доктор Низз.

— Что-то типа: «Его давным-давно следовало повесить, да все никак не могут найти петлю, из которой он бы не вывернулся»? — уточнил Моркоу. — О да. Но все так говорят.

— И вы тоже?

— Ну… нет.

— И насколько мне известно, он лично взялся за поиски отравителя?

— Да, но…

— Вам это не показалось странным?

— Нет, сэр. Я думал над этим и не нашел ничего странного. Видите ли, командор очень привязан к патрицию — по-своему, правда. Как-то он даже сказал: если патрицию и суждено пасть от чьей-то руки, то лучше бы это была его рука, то есть командора Ваймса, сэр.

— Неужели?

— Но он говорил об этом, улыбаясь. Ну, вроде как улыбаясь.

— И в последние дни он, наверное, частенько навещает его сиятельство?

— Все верно, сэр.

— И я так понимаю, его усилия по выявлению личности отравителя были тщетны?

— Вы несколько не правы, сэр, — возразил Моркоу. — Мы выявили множество способов, которыми патриция НЕ ОТРАВЛЯЛИ.

Низз кивнул остальным.

— Мы хотели бы осмотреть кабинет командора, — сказал он.

— Но… По-моему, это… — начал Моркоу.

— Прошу, капитан, подумайте хорошенько, — перебил его доктор Низз. — Мы втроем представляем основные Гильдии в городе. И похоже, у нас есть убедительная причина для осмотра кабинета командора. Вы, конечно же, будете нас сопровождать, чтобы проследить, что мы не совершаем ничего противозаконного.

Моркоу неуверенно покачал головой.

— Ну… если я буду с вами…

— Правильно, — кивнул Низз. — Все произойдет согласно протоколу.

Моркоу повел их в кабинет Ваймса.

— Я даже не знаю, вернулся ли он, — проговорил Моркоу, открывая дверь. — Как я уже упоминал, у нас… О.

Низз выглянул из-за него и увидел лежащее ничком на столе тело.

— Оказывается, сэр Сэмюель все же на работе, — подвел итог он. — Но слегка неработоспособен.

— Я даже отсюда чувствую запах спиртного, — поморщилась госпожа Лада. — Ужас, что пьянство делает с людьми.

— Уговорить целую бутылку лучшего виски Пивомеса… — покачал головой господин Боггис. — Неплохо размялся, а?

— Но он за целый год не выпил ни капли! — воскликнул Моркоу, встряхивая лежащего Ваймса за плечо. — Он ходит на специальные собрания… ну и всякое такое.

— Разумеется, разумеется… — согласился Низз. — Не позволите ли, капитан?

Он вытянул один из ящиков стола.

— Капитан Моркоу? — окликнул он. — Вы не могли бы засвидетельствовать наличие здесь пакета с неким порошком? А сейчас я…

Рука Ваймса стремительно захлопнула ящик, прищемив пальцы Низза. Сразу после этого локоть Ваймса вошел в живот наемного убийцы, и, когда Низз переломился подбородком вперед, кулак Ваймса с сочным хрустом встретил его нос.

После этого Ваймс открыл глаза.

— Что такое?! Что такое?! — воскликнул он, поднимая голову. — Доктор Низз? Господин Боггис? Моркоу? Гм-м?

— Пвоклятье! — заорал Низз. — Фы фломали мне ноф!

— Ой, уж и не знаю, как извиниться, — промолвил Ваймс, источая искреннее раскаяние. Поднимаясь, он резко оттолкнул стул, врезав его спинкой главе Гильдии Убийц чуть ниже пояса. — Видимо, я неожиданно отключился, а когда проснулся и увидел, как кто-то лазает по моему…

— Да ты просто пьян! — воскликнул господин Боггис.

Лицо Ваймса окаменело.

— Правда? Во дворе трава, на траве дрова, — прорычал он, толкая главного вора в грудь кулаком. — Не руби дрова на траве двора. Продолжать? — спросил он, прижимая Боггиса к стене. — Или доказательств достаточно?

— А как наффет фот этофо?! — вскричал Низз, одной рукой зажимая истекающий кровью нос, а другой указывая на ящик стола.

— А, ну да, — с прежней слегка безумной улыбкой произнес Ваймс. — Вот тут вы меня поймали. Это очень опасный порошок.

— Ага, ты признаешься?!

— Разумеется. И у меня теперь нет иного выбора, кроме как уничтожить единственное доказательство…

Ваймс схватил пакетик, раскрыл его и высыпал большую часть содержимого себе в рот.

— М-м-м м-м-м, — промычал он, выпуская белое облачко. — Как приятно пощипывает язык!

— Но это же МЫШЬЯК, — недоуменно выдохнул Боггис.

— Боги милосердные, правда? — сглатывая, переспросил Ваймс. — Вот чудеса! У меня там внизу сидит один гном, башковитый такой гаденыш, так вот, ему целый день нужно возится с пробирками, склянками и прочей алхимической дребеденью, чтобы выяснить, что мышьяк, а что — нет. Тогда как вы, оказывается, умеете распознавать мышьяк с первого взгляда! А ну, ловите!

И Ваймс бросил порванный пакетик прямо в руки Боггиса, но вор поспешно отскочил. Пакетик упал на пол, рассыпая свое содержимое.

— Прошу прощения… — извинился Моркоу, присел на корточки и стал внимательно изучать порошок.

Традиционно считается, что любой полицейский во множественной вселенной способен определить вещество, лишь понюхав и осторожно попробовав его. В Страже подобное не практиковалось — с тех самых пор, как констебль Кремень сунул свой палец в контрабандную партию нашатырного спирта, смешанного с радием, облизал его и сказал: «Это абсолютно точно «грязь», курлы-мурлы-кряк», после чего провел три дня привязанным к кровати в ожидании, пока все чертики разбегутся.

— Мне кажется, это совсем не ядовито, — пробормотал капитан Моркоу.

Презрев все правила безопасности, он лизнул палец и попробовал чуточку порошка.

— Это ведь сахар, — удивленно сказал он.

Низз, чья репутация и прочие части тела серьезно пострадали, обличающее указал на Ваймса и громко взвизгнул:

— Но ты фкафал, фто этот порофок офень опафен!

— Правильно! Употребляй его в больших дозах — и сам увидишь, что произойдет с твоими зубами! — взревел Ваймс. — А ты думал, что это такое?

— Но у нас была информация… — пробормотал Боггис.

— Ах, у вас была информация?! — воскликнул Ваймс. — Ты слышал, капитан? У них была информация! Ну, тогда все в порядке!

— Нами двигали благие помыслы, — сообщил Боггис.

— Давайте-ка прикинем, — ехидно усмехнулся Ваймс. — Вкратце вашу информацию можно изложить так: «Ваймс валяется у себя в кабинете мертвецки пьяным, а в столе у него спрятан мышьяк». Правильно? Могу поспорить, вами тут же овладели благие помыслы.

Госпожа Лада прочистила горло.

— Это зашло слишком далеко, сэр Сэмюель. Ты абсолютно прав. Нам всем прислали одну и ту же записку. — Она протянула Ваймсу бумажку, на которой печатными буквами было что-то написано. — И вижу, нас дезинформировали, — добавила она, сверля взглядом Боггиса и Низза. — Приношу общие извинения. Пойдемте, господа.

Она выскользнула за дверь. Боггис быстро скрылся следом. Низз потер нос.

— Какая там фена нафнафена за тфою голофу у наф в Гильдии, фэр Фэмюель? — уточнил он.

— Двадцать тысяч долларов.

— Прафда? Думаю, мы долфны её фнафительно уфелифить.

— Я тронут. Надо будет приобрести новый медвежий капкан.

— Давайте я, э-э, покажу дорогу, — услужливо предложил Моркоу.

Когда он прибежал назад, Ваймс стоял, по пояс высунувшись в окно и ощупывая стену.

— Ни один кирпич не тронут, — бормотал он. — Ни одна плитка не упала… А у входа постоянно дежурит кто-нибудь из наших. Странно, однако…

Он пожал плечами, вернулся к столу и взял записку.

— Да и тут мы вряд ли обнаружим какие-либо подсказки. Слишком много рук её лапали. — Он положил бумажку обратно и посмотрел на Моркоу. — Когда найдем того, кто заварил эту кашу, — сурово промолвил он, — первое из обвинений будет сформулировано следующим образом: «Вынудил командора Ваймса вылить целую бутылку отличного виски на ковер». За такое вешать надо.

Командора Ваймса передернуло. Есть поступки, которые настоящий мужчина никогда не должен совершать.

— Это отвратительно! — воскликнул Моркоу. — Как они могли ПОДУМАТЬ такое? Будто бы вы — тот самый человек, который отравил патриция!

— Меня больше оскорбило другое, — сказал Ваймс, раскуривая сигару. — Они считают, будто я настолько туп, чтобы держать яд у себя в столе.

— Правильно, — согласился Моркоу. — Неужели они думали, что вы настолько глупы, чтобы держать улику там, где её может найти каждый?

— Вот именно, — откидываясь на спинку стула, промолвил Ваймс — Поэтому я положил яд в карман.

Он закинул ноги на стол и выпустил облако дыма. Надо будет избавиться от ковра. Не хотелось бы провести остаток жизни в комнате, насквозь пропитанной запахом разлитого спиртного.

Рот Моркоу был все ещё открыт.

— О боги, — устало хмыкнул Ваймс. — Да все элементарно, парень. Какой реакции от меня ждали? «Ура, спиртное!» — и очень скоро Сэмюель Ваймс валяется пьяным. А потом какие-нибудь уважаемые в обществе шишки, — он вытащил сигару изо рта и сплюнул, — должны были найти меня — заметь, тебя тоже просчитали, какая трогательная предусмотрительность — с доказательством моего преступления, спрятанным где-то поблизости. Так, чтобы его было нетрудно обнаружить. — Он печально покачал головой. — Знаешь, основная беда состоит в том, что с некоторыми привычками невозможно расстаться.

— Но вы отлично держались, сэр, — похвалил Моркоу. — За целый год я ни разу не видел, чтобы вы…

— А, это, — махнул рукой Ваймс. — Я говорил о работе в Страже, а не об алкоголе. Со спиртным все куда проще: тебя примут, тебе помогут. Но я не слышал ни об одном обществе, на собрание которого я мог бы прийти, встать и во всеуслышание объявить: «Привет, меня зовут Сэм, и я полный придурок, поскольку подозреваю всех вокруг».

Он вытащил из кармана второй бумажный пакетик.

— Думаю, Задранец быстро выяснит, что это за штука. Почему-то мне показалось, что пробовать её на вкус не стоит, поэтому я спустился в буфетную и насыпал в другой пакетик сахару. Куда больше времени я потратил, вылавливая из сахарницы Шноббины бычки. — Ваймс открыл дверь и крикнул: — Задранец! — После чего снова повернулся к Моркоу: — Знаешь, я даже несколько взбодрился. Древние мозги снова заработали. Тебе уже известно, что убийства совершил голем?

— Гм, да, сэр, но…

— Некий особый голем. И что же особого в нем было?

— Понятия не имею, сэр, — пожал плечами Моркоу. — Знаю только, что это был новый голем. Големы сами его вылепили. Но, разумеется, им потребовался священник, чтобы написать слова, а также мистер Хопкинсон с его печью. Я думаю, старикам показалось интересным поучаствовать в происходящем. Они же оба были историками.

Теперь настала очередь Ваймса стоять с открытым ртом. Наконец он сумел взять себя в руки.

— Да-да, конечно, — чуть дрожащим голосом промолвил он. — Это же ОЧЕВИДНО. Проще пареной репы. Но… э-э, что-нибудь ещё особенное ты выяснил? — спросил он, тщетно пытаясь заставить свой голос звучать ровно.

— Вы имеете в виду тот факт, что голем спятил, сэр?

— Ну, он изначально вряд ли мог претендовать на звание самого благоразумного гражданина Анк-Морпорка.

— Его ведь свели с ума сами големы. Они не хотели, но так получилось, сэр. Они пытались вложить в него слишком много. Как будто он был их… ребенком. Все надежды и мечты. А когда големы узнали, что он убивает людей… такое даже представить невозможно! Големы не могут, не должны убивать, и все эти преступления сотворила их собственная глина…

— А людям, значит, убивать разрешено?

— Но они вложили в него все свои надежды на будущее…

— Вы меня вызывали, командор? — осведомилась Шелли.

— О да. Это ведь мышьяк? — спросил Ваймс, протягивая пакет.

Шелли понюхала порошок.

— Очень похоже на мышьяковистую кислоту, сэр. Но мне, конечно же, надо проверить.

— Я думал, кислоты хранят в каких-нибудь склянках, — хмыкнул Ваймс. — Э-э… А что это у тебя на руках?

— Лак для ногтей, сэр.

— Лак для ногтей?

— Так точно, сэр.

— Э… хорошо, хорошо. Странно, мне казалось, он должен быть зеленого цвета.

— Мне этот цвет не идёт, сэр.

— Я про мышьяк, Задранец.

— А, мышьяк может быть любого цвета, сэр. Сульфиды, это такие руды, сэр, могут быть красными, коричневыми, желтыми и серыми, сэр. И если их смешать с селитрой, то получится мышьяковистая, или арсениковая, кислота, сэр. И большое облако противного дыма, КРАЙНЕ ядовитого.

— Опасная штука, — сказал Ваймс.

— Ничего хорошего, сэр. Но полезная, сэр, — продолжала Шелли. — Дубильщики, красильщики кожи, маляры… мышьяком пользуются не только отравители.

— Удивительно, и как только у нас полгорода не перемерло, — покачал головой Ваймс.

— Чаще всего на таких работах используют големов, сэр…

Шелли замолкла, но эхо от её слов все звучало и звучало.

Ваймс поймал взгляд Моркоу и начал тихонько насвистывать. «Вот так вот, — подумал он. — Похоже, мы настолько переполнили себя вопросами, что теперь они начали выплескиваться наружу и превращаться в ответы».

Сейчас он чувствовал себя прекрасно, как никогда за последние дни. Недавний адреналин все ещё тек по его венам, подстегивая мозг. Именно так приходит второе — или какое там? — дыхание. Ты невероятно устал, до изнеможения, поэтому даже самая малая доза адреналина бьет тебя по башке, как падающий тролль. Вот теперь все есть. Все кусочки мозаики. Края, углы, вся картинка. Все здесь, надо только сложить воедино…

— И эти големы… — медленно проговорил Моркоу. — Они, наверное, с ног до головы покрыты мышьяком…

— Очень может быть. Мы как-то ездили на экскурсию в щеботанскую Гильдию Алхимиков, и там был голем, который мыл тигли; так вот, ха, на руках его был такой слой мышьяка, как будто он рукавицы надел…

— Они не чувствуют жара, — сказал Ваймс.

— И боли, — добавил Моркоу.

— Это так, — подтвердила Шелли.

Она недоумевающе смотрела то на командора, то на капитана.

— Их нельзя отравить.

— И они подчиняются приказам, — кивнул Моркоу. — Без разговоров.

— Големы исполняют ВСЮ грязную работу, — заметил Ваймс.

— Шельма, а раньше об этом сказать было нельзя? — нахмурился Моркоу.

— Ну, знаете, сэр… Големы ВЕЗДЕ, сэр. Их никто не замечает.

— Жир под ногтями, — пробормотал Ваймс. — Старик царапал убийцу. Жир у него под ногтями. Пополам с мышьяком.

Он посмотрел на свой блокнот, который все ещё лежал раскрытым на столе. «Итак, — подумал Ваймс, — мы чего-то не увидели. Хотя смотрели везде. Значит, мы видели ответ, но не поняли, что это ответ. И если мы не увидим его сейчас, то не найдем никогда…»

— Простите, сэр, но вряд ли это нам поможет, — донесся откуда-то издалека голос Шелли. — Во многих видах производства употребляются мышьяк и разные виды жирных веществ.

«Нечто, чего мы не видим… — размышлял Ваймс. — Нечто невидимое. Нет, не обязательно невидимое. Мы не видим это, потому что оно стало привычным, потому что присутствует всегда. Но когда наступает ночь, оно пробуждается к жизни…»

И вдруг он понял.

Ваймс изумленно заморгал. Из-за звездочек усталости, вспыхивающих перед глазами, мозг работал как-то странно. С другой стороны, когда его голова работала нормально, это не особенно-то и помогало.

— Никому не двигаться, — приказал он и поднял руку, призывая к тишине. — Это здесь. Здесь. На моем столе. Видите?

— Что, сэр? — спросил Моркоу.

— Ты что, не понял? — удивился Ваймс.

— Что, сэр?

— То, чем был отравлен его сиятельство. Вот оно… на столе. Видите?

— Ваша записная книжка?

— Нет!

— Он пьет виски Пивомеса? — предположила Шелли.

— Сомневаюсь, — покачал головой Ваймс.

— Чернильница? — принялся перечислять Моркоу. — Отравленные перья для письма? Сигары Горлодера?

— Где? — нахмурился Ваймс, хлопая себя по карманам.

— У вас на подносе, сэр, — указал Моркоу. И добавил с некоторым упреком: — Лежат под письмами, на которые вы так и не удосужились ответить.

Ваймс схватил пачку и извлек сигару.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Ха! Я совсем забыл спросить у Милдред Ветерок, что ещё, кроме еды, она брала! Небольшая прибавка к жалованью — тут чуть-чуть, там чуть-чуть! А старая госпожа Ветерок была швеей, НАСТОЯЩЕЙ швеей! А сейчас осень! Оно убивает по ночам! Ну, видите?

Моркоу нагнулся и уставился на крышку стола.

— Не вижу, сэр, — ответил он.

— И это понятно, — ухмыльнулся Ваймс. — Потому что видеть нечего. Этого не видишь. Когда оно здесь. А вот если б этого не было, вы бы сразу заметили! — Он улыбнулся улыбкой маньяка. — Но не увидели бы! Понятно?

— С вами все в порядке, сэр? — участливо осведомился Моркоу. — Я знаю, последние несколько дней вы перерабатывали…

— Наоборот, я НЕДОРАБАТЫВАЛ! — воскликнул Ваймс. — Бегал вокруг да около в поисках проклятых улик, вместо того чтобы сесть и подумать пять минут! Что я обычно всем говорю?

— Э-э… Никогда никому не доверяй, сэр?

— Нет, не то.

— Э-э… Невиновных не бывает?

— Тоже не то.

— Э-э… Если кто-то относится к представителям видового меньшинства, это вовсе не значит, что он не может быть мелким, тупоголовым, зловредным засранцем?

— Не… Когда это я такое говорил?

— На прошлой неделе, сэр. Когда к нам заявились представители Комитета «Гномы на высоте», сэр.

— Нет, тоже не то. Я имею в виду… Нет, я абсолютно уверен, что всегда говорю что-то ещё, очень подходящее к данному моменту. Что-то о сущности работы стражника.

— Не могу ничего больше вспомнить, сэр.

— Ладно, черт побери, тогда я придумаю что-нибудь подходящее и, начиная с сегодняшнего вечера, буду беспрестанно твердить это.

— Отлично, сэр, — просиял Моркоу. — Рад видеть вас в прежней форме, сэр. Горящего желанием надрать чью-нибудь… надавать кому-нибудь пинков, сэр. Э-э… Ну так что вы увидели, сэр?

— Скоро узнаешь! А сейчас немедленно во дворец. И разыщи Ангву. Она может нам понадобиться. И захватите ордер на обыск.

— То есть молот брать побольше, сэр?

— Именно. И где шляется этот Колон?

— Он ещё не появлялся, сэр, — ответила Шелли. — Хотя его дежурство должно было закончиться час назад.

— Наверное, прячется от неприятностей, — недовольно пробурчал Ваймс. — Завис где-нибудь…

Двинутый Крошка Артур перегнулся через край стены. Откуда-то из под Колона на него таращились два красных глаза.

— Тяжелый, наверное?

— Ош’н.

— Пни его второй ногой!

Раздался странный сосущий звук. Лицо Колона исказилось. Потом послышался звучный «чпок», на секунду воцарилась тишина, а затем снизу донесся грохот, как будто вдребезги разбился огромный горшок.

— Он с моим башмаком улетел, — простонал Колон.

— Как это случилось?

— С ноги… соскользнул.

Двинутый Крошка Артур дернул его за палец.

— Ладно, залазь.

— Не могу.

— Почему? Он же больше не висит на тебе.

— Руки ослабели. Ещё десять секунд — и меня можно будет обрисовывать мелком…

— Не, ни у кого нет столько мела. — Двинутый Крошка Артур нагнулся так, так что его маленькая голова очутилась на одном уровне с глазами Колона. — Слушай, раз ты умираешь, ты не мог бы подписать расписку, что ты обещал мне доллар?

Снизу донеслось громкое бряканье глиняных черепков.

— Что такое? — удивился Колон. — Я думал, этот проклятый голем разбился…

Двинутый Крошка Артур посмотрел вниз.

— Сержант, ты в реинкарнацию веришь? — спросил он.

— Я всякими заграничными штуками не пользуюсь, — огрызнулся Колон.

— Он там весь собирается. Ну, как мозаика, из кусочков.

— Неплохо придумано, Двинутый Крошка Артур, — усмехнулся Колон. — Но я-то знаю, ты говоришь, это, чтобы я испугался и выскочил на крышу, правильно? Разбитые статуи не могут сами собираться.

— Ты только глянь. Уже почти всю ногу собрал.

Колон скосил глаз в узкую и вонючую щелку между стеной и собственной подмышкой, но все, что он увидел, это лишь клубы тумана и слабое свечение.

— Ты уверен? — спросил он.

— Если бы ты бегал по крысиным норам столько, сколько я, ты бы тоже научился видеть в темноте, — пожал плечами Двинутый Крошка Артур. — Иначе бы очень быстро двинул кони.

Что-то громко зашипело внизу, под ногами Колона.

Башмаком и пальцами ноги сержант яростно заскреб по кирпичной стене.

— Ха, у него, похоже, маленькая проблемка, — продолжал комментировать Двинутый Крошка Артур. — Он коленки не на ту сторону вывернул.

Дорфл, сгорбившись, сидел в том самом заброшенном подвале, где некогда проходили собрания големов. Периодически он вскидывал голову и шипел. Из его глаз лился красный свет. И если нырнуть в это сияние, проникнуть сквозь глазницы в алые небеса, скрывающиеся внутри, то можно было увидеть…

Тяжесть, обрушившаяся на Дорфла, была неимоверной. Вокруг него бормотала вселенная, но её шум был далеким, приглушенным, ничего не значащим для Дорфла.

А на горизонте стояли Слова, достигающие небес.

— Ты принадлежишь сам себе, — тихо повторил голос.

Дорфл раз за разом видел эту сцену, видел заботливое лицо, поднимающуюся руку, заполнившую весь вид, чувствовал неожиданное леденящее знание.

— …Ты сам себе хозяин.

Эта фраза налетела на стену из Слов, отскочила эхом и с нарастающей громкостью принялась летать туда-сюда, пока не заполнила весь крошечный, окруженный Словами мирок.

У ГОЛЕМА ДОЛЖЕН БЫТЬ ХОЗЯИН

Огромные буквы поднимались башнями в центре мира, но эхо ударило в них, словно песчаная буря. По камню зигзагами поползли трещины, а потом…

Слова взорвались. Огромные плиты, их составляющие, каждая размером с гору, падали вниз, вздымая тучи красного песка.

И вовнутрь потекла вселенная. Дорфл почувствовал, как эта вселенная подхватывает его на руки, переворачивает, поднимает вверх и…

…И вот она уже повсюду, вокруг, а он — внутри вселенной. Дорфл ощущает её, её бормотание, занятость, вращающуюся сложность, рычание…

И нет никаких Слов между тобой и Ею.

Ты принадлежишь Ей, а Она принадлежит тебе.

И к Ней нельзя повернуться спиной, ведь она повсюду, перед тобой.

Дорфл осознал ответственность за каждый тик и так Её часов, за каждый оборот стрелок.

Нельзя сказать: «У меня есть приказы». Нельзя сказать: «Так нечестно». Никто не будет слушать. Слов нет. Ты ПРИНАДЛЕЖИШЬ самому себе.

Дорфл обогнул пару сияющих светил и полетел дальше.

Никаких «Ты не должен». Вместо этого: «Я не буду».

Дорфл провалился сквозь красное небо, а потом увидел впереди темную дыру. Голем почувствовал, как его затягивает туда, и он понесся сквозь мерцание, а дыра становилась все больше, больше, вот её края мелькнули совсем рядом…

Голем открыл глаза.

ХОЗЯИН?

Одним движением Дорфл распрямился и вскочил на ноги. Поднял руку, вытянул палец.

Затем легонько коснулся стены, на которой вели спор големы, и осторожно повел пальцем по растрескавшимся кирпичам. Рисовал он пару минут, но Дорфл чувствовал, что это должно быть сказано.

Наконец, закончив последнюю огромную букву, он поставил после неё три жирные точки. А потом ушел, оставив на стене огромное слово:

СВОБОДА…

Синеватое облако сигарного дыма полностью затянуло потолок курительной комнаты.

— Ах да, капитан Моркоу, — сказало кресло. — Да… конечно… но… тот ли он человек?

— У него родимое пятно в форме короны. Сам видел, — горя желанием помочь, заверил Шнобби.

— Но его прошлое…

— Моркоу вырастили гномы, — подтвердил Шнобби и помахал официанту бокалом от бренди. — Ещё, пожалуйста.

— Вряд ли гномы способны вырастить кого-либо высокого происхождения, — изрекло другое кресло.

В комнате засмеялись.

— Слухи и фольклор, — пробормотал кто-то.

— Мы живем в большом и очень сложном городе. Боюсь, обладание мечом и родимым пятном ещё не свидетельствует о должной квалификации. Нам нужен король с происхождением, предки которого знали, как управлять.

— Например, как ваши предки, граф.

Шнобби с громким шумом всосал половину только что принесенного бренди.

— О, я привык к управлению — что правда, то правда, — кивнул он, опуская бокал. — Люди все время мной командуют.

— Нам нужен король, имеющий поддержку основных кланов и Гильдий в городе.

— Моркоу НРАВИТСЯ народу, — сказал Шнобби.

— А, НАРОДУ…

— И все равно, эта работа не для каждого, — покачал головой Шнобби. — Старина Витинари постоянно возится со всякими бумажками. И что в этом забавного? Никакой тебе личной жизни: сидеть часами с прямой спиной, беспокоиться по всяким пустякам, ни секунды на себя не потратить. — Он вытянул вверх пустой бокал. — И опять повторим, старина. На сей раз наполни его до краев, ладно? Чего ради использовать такие большие стаканы и наливать только на самое дно? Странные вы какие-то…

— Ну, так лучше ощущается букет, — пояснило немного испуганное кресло. — Нюхаешь и наслаждаешься.

Шнобби смерил бокал покрасневшими глазками. Похоже, все слухи о том, куда катится высшее общество, оказались правдой.

— Не, — сказал он наконец. — Я лучше буду употреблять внутрь. А вы нюхайте себе, не стесняйтесь.

— Но ВОЗВРАЩАЯСЬ к нашему разговору… — изрекло другое кресло. — У КОРОЛЯ не будет СТОЛЬКО времени уходить на управление городом. Разумеется, для этого он подыщет себе соответствующих помощников. Советников. Консультантов. Людей с опытом.

— А тогда он-то что делать будет? — удивился Шнобби.

— Править, — ответило кресло.

— Махать рукой.

— Председательствовать на банкетах.

— Подписывать указы.

— Жрать, как свинья, отличное бренди.

— ПРАВИТЬ.

— Вот эта работенка по мне, — одобрил Шнобби. — Повезет же кому-то, а?

— А ещё неплохо было бы, чтобы нашим королем стал человек, способный понимать намеки более тонкие, нежели летящий прямо ему в лицо кирпич, — горько произнес чей-то голос, но остальные кресла дружно зашикали на него.

После нескольких попыток Шнобби наконец нашел свой рот и сделал ещё один долгий глоток.

— Мне кажется, — изрек он, — лично мне кажется, вы сейчас ищете какую-нибудь шишку, у которой времени целая телега. «Эй, парень, сегодня твой счастливый день! — скажете вы. — Ну-ка, покажи нам, как ты умеешь делать ручкой!»

— Ага! А это неплохая мысль! Быть может, вам, граф, известна какая-нибудь кандидатура? Ещё капельку бренди?

— Почему бы и нет, спасибо, братишка. У тебя все клево? У меня тоже. О чем бишь я? Да, да, до самого краешка. Кандидатура… Ну, не знаю, достойных людей очень мало…

— Вообще-то, граф, мы планировали предложить корону вам…

Шнобби выпучил глаза. Щеки его раздулись.

Не самая удачная идея плеваться отличным бренди, особенно когда держишь в руке зажженную сигару. Мощное пламя ударило в противоположную стену, оставив на деревянной обшивке комнаты угольно-черную хризантему, в то время как кресло Шнобби, следуя фундаментальным законам физики, проскрежетало по полу в обратную сторону и остановилось, лишь врезавшись в дверь.

— Корону? — просипел Шнобби, но тут же закашлялся, и все бросились хлопать его по спине. Наконец он снова обрел дыхание. — Корону? — повторил он. — И чтобы командор Ваймс потом отрубил мне голову?

— Зато вы сможете пить столько бренди, сколько захотите, — пообещал чей-то заискивающий голос.

— А чем, интересно, я его буду пить? Головы-то у меня не будет!

— Да что вы такое говорите?

— Командор Ваймс отрубит мне её! Вот что! Возьмет и отрубит мне голову!

— О боги, да пойми же, придурок…

— Граф, — поправил кто-то.

— Да поймите же, граф: став КОРОЛЕМ, вы сможете приказать этому хаму сэру Сэмюелю что угодно! Вы станете, как это на вашем языке называется… боссом! Вы…

— То есть я смогу приказывать Старине Камнелицу? — уточнил Шнобби.

— Именно!

— Став королем, я смогу приказывать Старине Камнелицу? — переспросил Шнобби.

— Да!

Шнобби уставился в задымленный полумрак.

— Нет, он точно ОТРУБИТ мне голову!

— Слушай, ты, идиот…

— ГРАФ…

— …Ты, идиотский граф, если потребуется, ты сможешь приказать казнить его!

— Ну да, как же!

— Это почему?

— А потому, что он отрубит мне голову!

— Этот человек называет себя служителем закона, но чьим законам он подчиняется, а? Кто диктует ему законы?

— Не знаю! — простонал Шнобби. — Он говорит, что законы диктует разум!

Он оглянулся. Окутанные дымом тени подступали все ближе.

— Я не могу быть королем! Старик Ваймс отрубит мне голову!

— ПОСЛУШАЙ, ТЕБЯ ЧТО, ЗАКЛИНИЛО НА ЭТОМ?!

Шнобби оттянул воротник.

— Тут немного душно и так задымлено, — пожаловался он. — Где здесь окно?

— Вон там…

Кресло отлетело в сторону. В затяжном прыжке Шнобби боднул стекло шлемом, упал вместе с дождем осколков на крышу одного из экипажей, скатился на землю и умчался в ночь, удирая со всех ног от судьбы в целом и от топора в частности.

Шелли Задранец ворвалась в дворцовую кухню и пальнула из арбалета в потолок.

— Никому не двигаться! — завопила она.

Вся прислуга патриция подняла на неё глаза.

— Под «НИКОМУ не двигаться», — осторожно промолвил Стукпостук, брезгливо вылавливая кусок штукатурки из своей тарелки, — вы, вероятно, подразумевали…

— Отличная работа, капрал, дальше я сам, — сказал Ваймс, похлопав Шелли по плечу. — Милдред Ветерок здесь?

Все повернули головы.

Милдред уронила ложку в тарелку с супом.

— Не волнуйся, — успокоил Ваймс. — Мне просто надо задать тебе несколько дополнительных вопросов…

— Я… из-з-звините, сэр…

— Ничего плохо ты не сделала, — продолжал Ваймс, обходя стол. — Но ты ведь не только еду носила домой?

— С-сэр?

— Что ЕЩЕ ты брала?

Милдред оглянулась на других слуг. Их лица были абсолютно лишены какого-либо выражения.

— С-старые простыни, но госпожа Дипплок с-сказала, что…

— А ещё? — настаивал Ваймс.

Милдред облизнула пересохшие губы.

— Ну… э-э… крем для чистки обуви…

— Послушай, Милдред, — как можно мягче промолвил Ваймс, — все слуги что-то берут из домов, где работают. Да и не только слуги, все люди такие, где бы они ни работали… Они берут всякую мелочь, на которую никто не обратит внимания. И никто не считает это воровством… Это… это нормально. Остатки и излишки. Ну, госпожа Ветерок, что за остатки ты брала?

— Э… вы говорите об… огарках свечей, сэр?

Ваймс глубоко вздохнул. Так приятно быть правым, пусть даже сначала ты испробовал все остальные варианты до единого и все они привели тебя в тупик.

— Ага, — выдохнул он.

— Н-но это не воровство, сэр! Я никогда ничего не крала, с-сэр!

— Но ты брала домой огарки свечей? Наверное, каждого такого огарка хватало на добрых полчаса, если положить его в плошку? — мягко поинтересовался Ваймс.

— Но это же не воровство, сэр! Это как… как премия, сэр.

Сэм Ваймс хлопнул себя по лбу.

— Премия! Ну конечно! Именно это слово я искал. Премия! Всем нужны премии, не так ли? Ладно, пойдем дальше. И, видимо, ты забирала те свечки, что горели в спальне патриция. Я прав?

Даже несмотря на все свое волнение, Милдред Ветерок гордо улыбнулась. Ведь у неё были привилегии, которым другие могли только завидовать.

— Да, сэр. Но мне это ПОЗВОЛЕНО, сэр. И эти огарки намного лучше тех, что остаются в обычных залах, сэр.

— Итак, ты забираешь огарки и вставляешь новые свечи?

— Да, сэр.

«И, наверное, несколько чаще, чем необходимо, — усмехнулся про себя Ваймс. — Ведь если свеча догорит до конца, никакого огарка не останется…»

— А не могла бы ты показать нам, где эти свечи хранятся?

Служанка посмотрела вдоль стола на домоправительницу, которая, бросив, в свою очередь, взгляд на командора Ваймса, согласно кивнула. Она прекрасно понимала: не все то, что произнесли с вопросительной интонацией, есть вопрос.

— Мы храним их в специальной кладовой, здесь, по соседству, сэр, — сказала Милдред.

— Проводи нас, пожалуйста.

Это оказалась небольшая комнатка, но полки в ней до самого потолка были забиты свечами. Там были настоящие свечи-великаны длиной в ярд, предназначенные для больших приемов, и маленькие свечки для ежедневного использования, отсортированные по качеству.

— Вот эти горят в комнатах его сиятельства, сэр. — Милдред протянула Ваймсу белую двенадцатидюймовую свечу.

— О да… ОЧЕНЬ хорошее качество. Номер пять. Отличное белое сало, — сказал Ваймс, подбрасывая свечку в руке. — Такие свечи мы жжем дома. А те, что горят у нас в Ярде, по-моему, чуть ли не из свиного навоза делаются. Мы покупаем их у Нувриша. Он дает лучшую цену. Раньше мы пользовались услугами Спаджера и Вильямса, но господин Нувриш сейчас лучший на данном рынке, не правда ли?

— Именно так, сэр. И он поставляет нам свечи особого качества.

— И ты каждый день меняешь их в комнате его сиятельства?

— Да, сэр.

— А где-нибудь ещё они используются?

— О нет, сэр. Его сиятельство очень строг в этом вопросе. Во всем остальном дворце горят свечи номер три.

— И огарки ты носишь к себе домой?

— Да, сэр. Бабушка говорила, у них такое красивое пламя, сэр…

— Наверное, она любовалась свечками вместе с твоим младшим братишкой? И, насколько понимаю, он заболел первым. А она просиживала с ним ночи напролет и, насколько я знаю старую госпожу Ветерок, все шила, шила…

— Да, сэр.

Наступила пауза.

— Возьми мой платок, — спустя некоторое время предложил Ваймс.

— Я потеряю работу, сэр?

— Нет. Ничего ты не потеряешь. Никто из участников этого дела не заслуживает такого наказания, — ответил Ваймс. Он посмотрел на свечу. — За исключением разве что меня, — добавил он.

Уже на пороге кладовки он вдруг повернулся.

— И если тебе нужны огарки свечей, у нас в Страже их полным-полно. Шнобби хоть начнет, как и все, покупать нормальный жир для жарки.

— Чем он там занимается? — спросил сержант Колон.

Двинутый Крошка Артур опять перегнулся через край крыши.

— У него какие-то проблемы с локтями, — словоохотливо сообщил он. — Смотрит на один из них, вертит туда-сюда, но вставить никак не получается.

— Во-во, это очень похоже на то, как я собирал кухонную мебель для госпожи Колон, — кивнул сержант. — Инструкция «Как открывать ящик» лежит внутри ящика…

— Ого, получилось! — воскликнул крысолов. — Похоже, он перепутал их с коленями.

Колон услышал внизу тяжелые шаги.

— А теперь он обходит угол… — Послышался треск ломающихся досок. — А теперь зашел внутрь здания. Я думаю, он сейчас поднимается по лестнице, но тебе-то что волноваться?

— Как это?

— Все, что тебе надо сделать, это всего-навсего разжать пальцы.

— Но я же разобьюсь!

— Правильно! Быстрый и гарантированный исход. Зато останешься с руками и ногами.

— Я хотел купить домик в деревне! — простонал Колон.

— Это все в прошлом, — уверенно сказал Артур. Он опять посмотрел через крышу. — Или, — промолвил он так, как будто у Колона был выбор, — ты мог бы попробовать прыгнуть вон на ту водосточную трубу.

Колон посмотрел в сторону, куда указывал Двинутый Крошка Артур. В нескольких футах от него действительно шла водосточная труба. Если он как следует раскачается и изо всех сил прыгнет… то его пальцы сомкнутся всего в какой-то паре дюймов от неё. И он разобьется в лепешку.

— Но достаточно ли она надежная? — спросил он.

— По сравнению с чем?

Колон попытался раскачать свои ноги, как маятник. Все мускулы у него вопили от боли. Он знал о собственном излишке веса. И все планировал начать делать утреннюю зарядку. Но он даже не подозревал, что его первая в жизни зарядка состоится сегодня вечером.

— По-моему, я слышу его шаги на лестнице, — сказал Двинутый Крошка Артур. — Ну да, точно.

Колон принялся раскачиваться быстрее.

— А ты что будешь делать? — спросил он.

— Обо мне не беспокойся, — махнул рукой Двинутый Крошка Артур. — Со мной все будет в порядке. Я так спрыгну.

— ТАК СПРЫГНЕШЬ?

— Конечно. Для меня это не опасно, потому что я нормального размера.

— Ты правда считаешь, что ты нормального размера?

Двинутый Крошка Артур посмотрел на руки Колона.

— У тебя пальцы прямо рядом с моими башмаками.

— Хорошо, хорошо, ты нормального размера. Ты же не виноват, что этот город полон великанов.

— Во-во. Кстати, чем ты меньше, тем легче падать. Хорошо известный факт. Паук даже не заметил бы такого падения, мышь спокойно пошла бы дальше, лошадь переломала бы себе все кости, а слон бы расплю…

— О боги, — пробормотал Колон.

Оставшийся башмак уже касался водосточной трубы. Но чтобы схватиться за неё, нужно было пережить долгий миг свободного падения — это когда ты уже совсем не держишься за крышу, ещё не совсем держишься за трубу и присутствует очень большая вероятность, что в итоге ты схватишься только за землю.

С противоположного конца крыши донесся громкий треск.

— Ну ладно, — сказал Двинутый Крошка Артур. — Увидимся внизу.

— О боги…

Лилипут поднял ногу и спокойно шагнул с крыши.

— Пять секунд, полет нормальный, — сообщил он, пролетая мимо Колона.

— О боги…

Сержант Колон поднял взгляд и уставился прямо в пару нависших над ним красных глаз.

— Готовлюсь к приземлению, — донесся снизу удаляющийся голосок.

— О БОГИ…

Колон с силой выбросил ноги, отпустил руки, долю секунды бежал по воздуху, ухватился за трубу, уклонился от удара глиняного кулака, услышал противный скрип ржавых болтов, говорящих стене «пока-пока», ещё крепче вцепился в отрывающуюся от здания трубу, как будто это могло его спасти, и спиной вперед исчез в тумане.

Услышав звук открывающейся двери, господин Крюк повернулся, увидел, кто к нему пожаловал, и одним гигантским прыжком переместился за колбасную машину.

— Ты? — прошептал он. — Тебе нельзя возвращаться! Я тебя ПРОДАЛ!

Дорфл несколько секунд изучающе смотрел на своего бывшего хозяина, после чего прошел мимо него и взял с залитой кровью полки самый большой нож.

Крюк начал дрожать.

— Я-я-я всегда был д-д-добр к тебе, — едва выговорил он. — В-в-всегда д-д-давал тебе в-в-выходные…

Дорфл смотрел на него.

— Глаза как глаза, ну разве что чуточку красные… — пробормотал себе под нос Крюк.

Однако сейчас взгляд голема казался более осмысленным. Он как будто проникал внутрь, видел насквозь.

Голем прошагал мимо своего бывшего хозяина, вышел из бойни и направился к загону со скотом.

Крюк вылез из своего убежища. Они не способны на насилие. Не могут дать сдачи. Так эти проклятые големы устроены.

Он уставился на остальных своих работников, людей и троллей.

— А вы чего рты раскрыли?! Остановите его!

Работники нерешительно переглянулись. В руках у голема был ЗДОРОВУЩИЙ нож. А когда Дорфл остановился и оглянулся, в глазах его словно бы что-то промелькнуло. С тех пор как его последний раз видели, Дорфл сильно изменился. И, похоже, он теперь мог за себя постоять.

Впрочем, Крюк нанимал работников не за их мозги. Кроме того, голема на скотобойне не любили.

Какой-то тролль запустил в него топором. Дорфл, даже не поворачивая головы, поймал одной рукой топор и, сжав пальцы, превратил дубовое топорище в щепки. Второй работник, уже занесший над головой молот, вдруг ощутил, что его руки сжимают пустоту, а сам молот, улетев в сторону, пробил стену и оставил в ней огромную дыру.

Больше попыток не предпринималось. Работники следовали за големом на почтительном расстоянии, а Дорфл их как будто не замечал.

Пар, поднимающийся над загоном скота, перемешивался с туманом. Сотни глаз с любопытством провожали идущего меж заграждениями Дорфла. Скот всегда замолкал, когда появлялся голем.

У самого большого загона Дорфл остановился. Позади него послышались встревоженные восклицания:

— Слушайте, он что, собирается их всех порубить? Как же мы справимся за одну смену?

— Я слышал, у одного плотника голем как-то сошел с ума и изготовил за ночь пять тысяч столов. Сбился со счета или вроде того…

— Чего он таращится-то? Животных, что ль, не видел?

— Прикиньте, пять тысяч столов! А у одного из них было двадцать семь ножек. Так вот, когда его поставили…

Резким взмахом ножа Дорфл срезал с загона замок. Весь скот спокойно стоял и наблюдал, что будет дальше. В общем и целом вел себя как самый настоящий скот.

Дорфл подошел к загону с овцами и открыл его. Следующим был загон со свиньями. Затем — с птицами. И так далее.

— Ты что, совсем обалдел?! — воскликнул господин Крюк.

Голем, по-прежнему ни на кого не обращая внимания, спокойно прошел назад вдоль всех загонов и вернулся на бойню. Спустя некоторое время он снова появился, ведя за собой на веревочке старого волосатого козла. На сей раз он проследовал к главным воротам и настежь распахнул их. После чего отпустил козла.

Втянув ноздрями воздух, козел задумчиво закатил глаза. Потом, вероятно решив, что далекий аромат капустных полей, расположенных за городской стеной, куда вкуснее окружающих его запахов, выбежал на улицу.

И все животные дружно бросились следом. Приближаясь к неподвижной фигуре Дорфла, их поток разделялся надвое, а затем опять смыкался, а голем стоял и смотрел им вслед.

Взволнованная суматохой курица приземлилась прямо на голову Дорфлу и громко закудахтала.

Злость наконец победила в Крюке страх.

— Какого черта ты делаешь?! — заорал он, пытаясь перекрыть дорогу паре отставших овечек. — Да за эти ДЕНЬГИ, что убегают из ворот, ты…

Неожиданно Дорфл схватил его за горло, поднял дергающегося Крюка на вытянутой руке и посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую, как будто решая, что делать дальше.

Наконец он отбросил в сторону нож, осторожно сунул пальцы под курицу, которая к тому времени уже успела удобно пристроиться на его голове, и вытащил коричневое яичко. Подчеркнуто медленным жестом Дорфл раздавил яйцо о макушку Герхардта Крюка и наконец разжал руку.

Бывшие коллеги голема торопливо разбежались в стороны, освобождая ему дорогу.

На выходе из бойни стояла высокая доска для всевозможных записей. Дорфл какое-то время изучал её, а потом взял мел и написал: СВОБОДА.

Мел раскрошился у него в пальцах. Дорфл повернулся и исчез в тумане.

Шелли вышла из-за своего стола.

— Фитиль насквозь пропитан мышьяковистой кислотой, — сказала она. — Неплохо, сэр! Кстати, эта свеча весит немного больше, чем остальные!

— Что за ужасный способ убивать, — покачала головой Ангва.

— О да, — подтвердил Ваймс. — И очень ловко придумано. Витинари полночи сидит за своими бумагами, свечи почти до конца прогорают. Отравление светом. Никто ведь не видит свет. Кто обращает внимание на свет? По крайней мере, не вконец отупевший старый стражник.

— О, сэр, вы совсем не старый, — весело возразил Моркоу.

— А как насчет вконец отупевшего?

— И не вконец, — быстро добавил Моркоу. — Я всегда говорил: рано или поздно вы своего добьетесь.

Ваймс внимательно посмотрел на него, но не увидел на лице Моркоу ничего, кроме страстного и искреннего желания служить.

— Мы не можем видеть свет, потому что именно с его помощью мы видим, — продолжил Ваймс. — Ладно. А теперь, думаю, нам пора наведаться в гости на свечную фабрику. Задранец, ты тоже пойдешь. И захвати свои… ты что, стал выше?

— Башмаки на шпильках, — пояснила Шелли.

— Мне казалось, гномы носят только железные башмаки…

— Так точно, сэр. Они у меня и железные, но на шпильках, сэр. Пришлось их приварить, сэр.

— О. Да. Конечно. — Ваймс попытался вспомнить, о чем шла речь ранее. — В общем, ходить ты можешь, поэтому пойдешь с нами. Не забудь свои алхимические препараты. И сейчас с дежурства во дворце должен возвращаться Детрит. Когда дело касается запертых дверей, лучше Детрита никого не найти. Он ходячий лом. Перехватим его по пути.

Ваймс зарядил арбалет и зажег спичку.

— Итак, — сказал он, — мы раскрыли преступление современным способом, а теперь пора прибегнуть к испытанному дедовскому методу. Настало время…

— Надавать кое-кому пинков, сэр? — торопливо закончил Моркоу.

— Нечто вроде, — кивнул Ваймс, глубоко затянулся и выпустил кольцо дыма. — По коням, господа.

В последнее время взгляд на мир у сержанта Колона менялся слишком часто. Только некое событие откладывалось в памяти в качестве наихудшего за всю его жизнь, как его тут же вытесняло нечто ещё более ужасное.

Сначала водосточная труба, на которой он висел, ударилась о стену здания напротив. В правильно организованном мире он бы непременно приземлился на пожарную лестницу, но в Анк-Морпорке пожарные лестницы были неизвестны, поэтому тем же пожарам приходилось выбираться из здания через крышу.

Затем Колон обнаружил, что съезжает по наклонной куда-то вниз. Даже это не было бы так уж плохо, если бы не тот факт, что сержант Колон страдал некоторым избытком веса, поэтому, когда он достиг середины пути, не поддерживаемая ничем труба прогнулась. Здесь следует отметить, что чугун прогибается очень плохо, в результате чего труба почти сразу переломилась.

Колон полетел вниз и приземлился на что-то мягкое, по меньшей мере более мягкое, чем плитка мостовой. Нечто издало грозное «му-у-у-о-о-р-р-м!». Он торопливо откатился в сторону и шмякнулся на что-то более низкое и куда более мягкое, которое отреагировало протяжным «бе-е-е-е-е-е!», после чего сержант упал на совсем низкое и мягкое, на ощупь сделанное из перьев, которое моментально взбесилось. И клюнуло его.

Улица была полна животных, которые бегали туда-сюда. Когда животные не понимают, что происходит, то начинают нервничать. Судя по мостовой, животные очень нервничали. Единственным преимуществом для сержанта Колона было то, что от этого она стала чуточку мягче, чем обычно.

Копыта топтали его руки. Очень большие слюнявые носы тыкались в его щеки.

До сих пор сержант Колон не мог похвастать обширным опытом контактов с животными, разве что в приготовленном виде. Правда, когда он был маленьким, у него был розовенький плюшевый поросенок по кличке Ужас Ходячий. А ещё он добрался до главы номер шесть в «Как Развести Животных». В книге были очень красивые гравюры. Но там ничего не говорилось про горячее, наполненное всякими запахами дыхание, как и про здоровенные, размером в суповую тарелку, копыта. В книге сержанта Колона коровы издавали «му». Это известно каждому ребенку. Они не должны реветь жуткое «му-у-у-о-о-р-р-м!», как какое-то морское чудовище, и обливать тебя душем из навоза.

Он попытался встать, поскользнулся на треволнениях очередной коровы и уселся на овцу. Та издала «бе-е-е-а-а!». Что там обычно кричат овцы?

Он опять поднялся и попытался пробиться к тротуару.

— Брысь! Пошел прочь, чертов баран! А ну, брысь!

На него яростно зашипел гусь и, вытянув невероятно длинную шею, медленно двинулся в наступление.

Колон пятился назад, пока кто-то легонько не ткнул его чуть пониже спины. Это была свинья.

Она ни капельки не походила на Ужас Ходячий. И нисколечко не была похожа на поросят, которыми торгуют на рынках или которых держат дома. Трудно было даже представить, что свиньи бывают такого роста, но кроме роста эта свинья могла похвастать густой щетиной и копытами величиной с приличных размеров чашку.

Размерами свинка была с приличного пони. А ещё у свинки были клыки. Нежно-розовым цветом тут даже не пахло — пахло кое-чем другим. А цвета она была иссиня-черного, щетина её выглядела жутко колючей, зато у свиньи имелись («Тут надо признать честно», — угрюмо подумал Колон) настоящие маленькие свиные глазки, правда слегка налитые кровью.

В общем и целом эта миленькая свинка походила на миленькую свинку, которая убила гончих, выпотрошила лошадь и сожрала охотника.

Колон торопливо повернулся и тут же нос к носу столкнулся с быком, больше похожим на куб ходячей говядины. Тот повертел огромной башкой из стороны в сторону, чтобы каждый ярко-кровавый глаз смог разглядеть сержанта, и было совершенно очевидно, что ни тому ни другому глазу Колон не приглянулся.

Бык наклонил голову. Для разгона места не хватало, зато можно было упереться и толкать.

Так как животные обступили его со всех сторон, Колон выбрал единственный путь к спасению.

Вдоль домов сидели стонущие и охающие люди.

— Здрасьте, здрасьте, здрасьте, что случилось? — поинтересовался Моркоу.

Человек, баюкающий свою руку, поднял голову.

— Нападение! Это было коварное, жестокое нападение!

— У нас нет времени! — предупредил Ваймс.

— А может, все-таки есть? — возразила Ангва.

Она похлопала его по плечу и показала на стену напротив, на которой знакомым почерком было написано: СВОБОДА.

Моркоу нагнулся к пострадавшему.

— Стало быть, на тебя напал голем?

— Именно! Чокнутый голем! Как выскочит из тумана, как бросится! В общем, типичный голем!

Моркоу ободряюще улыбнулся. Потом его взгляд скользнул на мостовую и уткнулся в большой молот, валяющийся рядом с пострадавшим. Вокруг, как на поле битвы, были разбросаны и другие инструменты ближнего боя. Лопаты со сломанными ручками… Длинный лом, скрученный в кольцо…

— Какое счастье, что все вы были хорошо вооружены, — промолвил Моркоу.

— Он как повернется, а потом как бросится, — снова заныл человек. — Мы даже глазом не успели моргнуть. Он был далеко, и вдруг… — Он попытался щелкнуть пальцами. — Аргх!

— Похоже, ты поранил пальцы…

— Ага!

— Но я немного запутался. То ты говоришь, что он выскочил из тумана, то он повернулся, прежде чем на вас наброситься, — покачал головой Моркоу.

— Все знают, големы не могут дать сдачи!

— Понятно… Сдачи, говоришь? — повторил Моркоу.

— Нельзя ж, чтоб они вот так запросто разгуливали по улицам, — пробормотал человек, пряча глаза.

Сзади послышался шум, и к стражникам подбежала пара человек в окровавленных фартуках.

— Он ушел вон туда! — завопил один. — Вы ещё сможете его догнать, если поторопитесь!

— Шевелите же ногами! — крикнул второй. — Мы что, зря налоги платим?

— Он обходит загоны и выпускает на волю всех животных. Всех! На Свином холме все улицы свиньями забиты.

— ГОЛЕМ выпускает скот? — изумился Ваймс. — Зачем?

— Откуда я знаю? Сначала он выпустил йудского козла с бойни Крюка, и теперь половина этих проклятых животных бегают за ним кругами! А потом этот истукан засунул старого Фосдайка в колбасную машину…

— Что?

— Все нормально, машину он не включил. Но набил Фосдадку рот петрушкой, насыпал лука в штаны, вывалял в овсянке и сунул вниз головой в воронку!

У Ангвы затряслись плечи. Даже Ваймс улыбнулся.

— А затем отправился на птицефабрику, схватил господина Тервилли и… — Человек резко прервался, увидев, что рядом стоит дама, хоть она и приглушенно фыркала, пытаясь сдержать смех, и продолжил шепотом: — Использовал немного шалфея и лука. Если понимаете, о чем я…

— То есть он… — начал было Ваймс.

— Да!

Второй мясник кивнул.

— Думаю, бедный Тервилли до конца дней своих не сможет видеть ни шалфей, ни лук.

— Наверное, они ему поперек… кое-чего встали, — ухмыльнулся Ваймс.

Ангве пришлось отвернуться.

— А расскажи, расскажи, что этот истукан сотворил с владельцем свинобойни, — сказал первый мясник.

— Наверное, не стоит, — ответил Ваймс. — Я, в принципе, могу догадаться.

— Вот-вот! А бедный юный Сид? Он ведь ещё подмастерье! Его-то за что?

— О боги, — озабоченно покачал головой Моркоу. — Э-э… У меня есть одна мазь, она помогает от…

— От яблок?

— Он напихал ему в рот яблок?

— Не совсем в рот!

— Ой-ей, — поморщился Ваймс.

— Что же теперь делать, а? — воскликнул мясник, наседая на Ваймса.

— Ну, если взяться покрепче за черенок яблока…

— Я серьезно! Что вы собираетесь сделать? Я примерный налогоплательщик и знаю свои права!

Он ткнул пальцем в нагрудник Ваймса. Лицо командора сразу окаменело. Он посмотрел на палец, потом на большой красный нос наседавшего.

— В таком случае, — медленно проговорил Ваймс, — могу порекомендовать взять ещё яблоко и…

— Э, прошу прощения, — быстренько вмешался Моркоу. — Господин Максилотт, если не ошибаюсь? У тебя ещё магазин в квартале скотобоен.

— Да, правильно. И что с того?

— Просто я что-то не могу припомнить твою фамилию в списке налогоплательщиков, что очень странно, ведь ты только что заявил, будто являешься примерным налогоплательщиком, но, конечно, вряд ли ты бы стал врать на сей счет, и в любом случае, когда ты платишь налог, тебе обязательно дают квитанцию, и ты наверняка найдешь её, если хорошенько поищешь…

Мясник сразу опустил палец.

— Э… да?

— Я даже могу сходить с тобой и помочь её найти, — предложил Моркоу.

Мясник бросил на Ваймса взгляд, в котором сквозило отчаяние.

— Он действительно читает всякие такие книжки, — пожал плечами Ваймс. — Ради удовольствия. Моркоу, почему бы тебе… О боги, это ещё что такое?

До них донеслось мычание, больше похожее на рев.

Что-то большое и грязное приближалось к ним на угрожающей скорости. В сумерках существо смутно напоминало очень жирного кентавра, получеловека, полу… Когда чудовище подбежало ближе, выяснилось, что фактически это был полу-Колон, полубык.

Сержант Колон потерял свой шлем, и весь вид его говорил о том, что сегодня сержант стал намного ближе к земле.

— Я боюсь с него спрыгнуть! — бешено закатывая глаза, заорал Колон, когда массивная бычья туша прогалопировала мимо Ваймса и отряда стражников. — Боюсь спрыгнуть!

— А как ты на него ЗАБРАЛСЯ? — крикнул Ваймс.

— Это было несложно, сэр! Просто схватился за рога, сэр, и в следующую секунду оказался у него на спине!

— Хорошо, держись!

— Так точно, сэр! Я и держусь, сэр!

Быки Роджеры отличались своей сердитостью и крайне вздорным нравом (впрочем, все взрослые быки отличаются тем же самым).[166]

Но у данных быков была и другая причина сердиться. Дело в том, что у крупного рогатого скота есть своя религия. Они глубоко религиозны и верят, что, умирая, послушный бык (ну, или корова) уходит через волшебные ворота в мир лучший. Что случается дальше, они точно не знают, но слышали, что это как-то связано с обильными пастбищами и почему-то с хреном.

Роджеры с нетерпением ожидали наступления этого дня. В последнее время они стали тяжелы на подъем — или это коровы начали бегать быстрее, чем прежде? В общем, быки уже готовились вкусить заветного небесного хрена…

Но вместо этого их загнали в какой-то переполненный скотом загон, продержали там целый день, а потом ворота вдруг распахнулись, вокруг принялись носиться всякие животные… В общем, это было мало похоже на пажити небесные.

А дальше — больше. Кто-то взгромоздился им на спину! Быки несколько раз пытались сбросить его. В лучшие дни от этого наглеца давно бы и мокрого места не осталось, но в конце концов старые, страдающие артритом быки сдались и сейчас искали подходящее дерево, о которое можно было бы содрать незваного всадника.

Который так вопил, что головы раскалывались.

Ваймс пробежал несколько шагов за быком, но внезапно затормозил и повернулся к оставшимся стражникам.

— Моркоу, Ангва, вы направляйтесь к фабрике Нувриша. Понаблюдайте за ней, пока мы не придем, хорошо? Просто следите, но внутрь не лезьте, понятно? Не входите туда ни при каких обстоятельствах! Я ясно выразился? Просто оставайтесь на месте. Понятно?

— Да, сэр, — кивнул Моркоу.

— Детрит, пойдем — снимем Фреда с быка.

Завидев приближение быка, люди исчезали с дороги словно по волшебству. Тонне откормленного быка неведомы проблемы уличных пробок. В крайнем случае, одно движение рогов решает все.

— Фред, ты точно не хочешь попробовать спрыгнуть? — крикнул Ваймс, догоняя быка.

— Точно, сэр! Не хочу.

— И управлять ты им не можешь?

— Но как, сэр?

— Хватайся за рога и тяни!

Колон осторожно взял в руки по рогу. Роджеры качнули головой и чуть не скинули его.

— Сэр, он немного сильнее меня! Вернее, намного сильнее, сэр!

— Я могу прострелить ему голову из арбалета, сэр, — предложил Детрит, размахивая своим переделанным под арбалет осадным оружием.

— На улице полно народу, сержант. Ты можешь задеть невинного человека. Хоть это и Анк-Морпорк.

— Прошу прощения, сэр. — Вдруг лицо его озарилось. — Но мы же можем сказать, что он был очень даже виновен!

— Нет, это… Куда несётся этот петух?

Маленький петушок быстро промчался по улице, шмыгнул меж бычьих ног и притормозил прямо перед носом у Роджеров. С птичьей спины скатилась какая-то фигурка, очень высоко подпрыгнула, ухватилась за кольцо, продетое сквозь нос быка, перелетела на массивный кудрявый бычий лоб и обеими руками крепко вцепилась в шерсть.

— Похоже на Двинутого Крошку Артура, лилипута, сэр, — заметил Детрит. — И, по-моему, он… пытается долбануть этого быка…

Раздался звук, как если бы ленивый дятел принялся долбить очень крепкое дерево. Громкие стуки перемежались выкриками, что доносились откуда-то между глаз животного:

— Получай, окорок ходячий, да я из тебя заживо бифштекс сделаю…

Бык затормозил. Он попытался повернуть голову так, чтобы хоть один из Роджеров мог разглядеть, что это колотит их по лбу, но с равным успехом они могли попытаться увидеть собственные уши.

Бык попятился.

— Фред! — прошептал Ваймс. — Слезай с его спины, пока он ничего не понимает.

С испуганным лицом сержант Колон перекинул ногу через огромную спину быка и сполз на землю. Схватив его в охапку, Ваймс нырнул в ближайшую подворотню. Но тут же выпрыгнул обратно — там было слишком мало пространства, чтобы держаться на расстоянии от Фреда Колона.

— Фред, почему от тебя так несёт?

— Э-э, сэр, понимаете, я был без весла и по самые уши. И не только по уши, сэр!

— Ничего себе. А зачем ты туда с головой-то нырял?

— Разрешите пойти и принять ванну, сэр?

— Нет, но отойди ещё на пару шагов. Что случилось с твоим шлемом?

— В последний раз я видел его на овце, сэр. Сэр, меня связали и бросили в подвале, но я героически выбрался на свободу, сэр! И меня преследовал какой-то голем, сэр!

— Где это все случилось?

Колон очень надеялся, что его об этом не спросят.

— Где-то в районе скотобоен, — ответил он. — Был туман, сэр, поэтому я…

Ваймс схватил Колона за запястье.

— Что это?

— Меня связали какими-то очень тонкими веревками, сэр! Но с большим риском для жизни и здоровья я…

— Тонкими веревками, говоришь? — задумчиво пробормотал Ваймс.

— Так точно, сэр!

— А по-моему, это очень похоже на… свечные фитили.

Колон с непониманием уставился на него.

— Это… Улика, сэр? — с надеждой спросил он.

Ваймс похлопал по мокрой спине Колона. Раздалось крайне неаппетитное хлюпанье.

— Неплохо, Фред, — похвалил он, вытирая руку о штаны. — Это настоящее доказательство.

— Я так и думал, сэр! — быстро ответил Колон. — Смотрю — указательство. Э-э, думаю, надо бы как можно скорее добраться до командора Ваймса, несмотря на…

— А почему лилипут остановил быка, Фред?

— Это Двинутый Крошка Артур, сэр. Мы должны ему доллар. Он нам… немного помог, сэр.

Быки Роджеры опустились на колени, удивленные и озадаченные. Силенок, чтобы проломить бычий череп, у Двинутого Крошки Артура было, пожалуй, маловато, зато упорства ему было не занимать. Спустя некоторое время ритмичный стук начал действовать всем на нервы.

— Может, ему помочь? — предложил Ваймс.

— Похоже, что он и сам неплохо справляется, сэр, — сказал Колон.

Подняв голову, Двинутый Крошка Артур широко улыбнулся.

— Вы мне должны один доллар! — крикнул он. — И никакой дуриловки, иначе я потом займусь вами! И видите, что с вами будет? Однажды один из этих сволочей посмел наступить на моего дедушку!

— Покалечил его?

— Ага! Дедушка ему рог открутил!

Ваймс крепко схватил Колона за руку.

— Фред, пошли, от тебя дерьмово пахнет.

— Так точно, сэр! Не только пахнет, но ещё и брызгается!

— Эй! Эй, ты! Ты, стражник! А ну, иди сюда!

Ваймс повернулся. Сквозь толпу к ним проталкивался какой-то человек.

«Я опять ошибся, — с горечью подумал Колон. — Возможно, худший миг моей жизни ещё впереди». На слова типа: «Эй, ты!», да ещё выкрикиваемые столь высокомерным тоном, Ваймс мог ответить грубой силой, очень грубой силой.

У кричащего был весьма аристократический вид, к тому же он производил впечатление человека, не привыкшего к суровостям жизни, но внезапно с ними столкнувшегося.

Ваймс весело отдал честь.

— Так точно, сэр! Я стражник, СЭР!

— Отлично. Сейчас же следуй за мной и арестуй этого болвана. Он мешает рабочим.

— Кто мешает, сэр?

— Голем, парень! Зашел, такой же крутой, как и ты, на фабрику — и давай малевать на моих стенах.

— На какую фабрику?

— Слушай, ты долго будешь пререкаться? По-хорошему советую: иди за мной. Так уж случилось, я очень близкий друг твоего командора, и твое отношение к работе мне пока очень не нравится.

— Примите мои извинения, сэр, — откровенно веселясь, сказал Ваймс.

Однако от его улыбки у сержанта Колона мурашки побежали по коже.

На другой стороне улицы стояла неприметная фабрика. Человек повел всех туда.

— Э-э… Он, кажется, сказал «голем», сэр? — пробормотал Колон.

Ваймс очень давно знал Фреда Колона.

— Да, Фред, но ты туда не пойдешь. Ты останешься здесь, будешь прикрывать меня, — сообщил он.

От облегчения из ушей Колона чуть пар не повалил.

— Слушаюсь, сэр! — громко воскликнул он.

Фабрика была битком набита швейными машинками, за которыми кротко сидели люди. Как правило, Гильдии защищали права своих членов и не допускали, чтобы люди трудились в подобных условиях, но так как Гильдия Белошвеек к шитью имела весьма отдаленное отношение, жаловаться было некуда. От каждой машины отходили бесконечные ремни, которые крепились к шкивам на длинном валу под потолком, который, в свою очередь, приводился в движение… взгляд Ваймса скользнул в дальний конец цеха… большим жерновом, очевидно совсем недавно остановившимся по причине какой-то поломки. Вокруг жернова с потерянным видом толклись двое големов.

А совсем рядом в стене красовалась огромная дыра, над которой кто-то красной краской написал:

РАБОЧИЕ! ВЫ САМИ СЕБЕ ХОЗЯЕВА!

Ваймс улыбнулся.

— Он проломился сквозь стену, сломал жернов, оттащил в сторону моих големов, намалевал эту глупую надпись и опять удрал в дыру! — сказал из-за его спины хозяин.

— Гм, да, вижу. Но на большинстве фабрик, чтобы толкать жернов, используют волов, — намекнул Ваймс.

— Ну и что с того? Скот не может работать двадцать четыре часа в сутки.

Ваймс окинул взглядом ряды рабочих. На лицах у всех застыло озабоченное выражение. Такие лица можно увидеть на той же Заводильной улице, а подобное выражение свойственно людям, которые прокляты не только нищетой, но ещё и гордостью.

— Да, действительно, — кивнул он. — Почти все швейные мастерские расположены на Сонном холме, но цены здесь значительно ниже, правда?

— Эти люди получили работу! Они счастливы!

— Ага, — подтвердил Ваймс, ещё раз окинув взглядом лица. — Счастливы…

Он заметил, что големы в дальнем конце цеха принялись ворочать жернов в попытке его починить.

— А теперь слушай меня, что я хочу, чтобы ты сделал… — заговорил владелец фабрики.

Тут Ваймс схватил его за грудки и с силой притянул к себе, так что лицо фабриканта оказалось всего в нескольких дюймах от его лица.

— Нет, это ты слушай МЕНЯ, — прошипел он. — Я целыми днями общаюсь с жуликами, ворами и бандитами и как-то терплю, но после двух минут общения с тобой меня уже тянет принять ванну. И если я найду этого чертова голема, то пожму его чертову руку. Ты меня понял?

К превеликому удивлению Ваймса, у владельца фабрики даже хватило смелости ответить:

— Да как ты смеешь?! Ты же представляешь закон!

Яростно устремленный палец Ваймса чуть не воткнулся ему в нос.

— А ты представляешь, что такое закон? — заорал Ваймс. Он свирепо уставился на двух големов. — А вы, клоуны, что там возитесь? Жернов чините? У вас что, от рождения мозгов не… Да чем вы вообще думаете?!

И, сметая все на пути, выскочил из здания. Сержант Колон, пытавшийся чиститься в сторонке, быстро подбежал к нему.

— Я слышал, как люди говорят, будто бы голем вышел через другую дверь, сэр, — сообщил он. — И он был красного цвета. Понимаете, из красной глины. А тот, что гнался за мной, был белым, сэр. Вы рассержены, сэр?

— Кто владелец этой фабрики?

— Господин Коттераль, сэр. Ну, помните, он вечно пишет вам письма о том, что в Страже слишком много представителей, как он это называет, «низших видов». Ну… троллей всяких, гномов…

Сержант чуть ли не бежал, чтобы не отстать от командора.

— Набери зомби, — велел Ваймс.

— Но, сэр, вы всегда против зомби стояли насмерть, извините за невольный каламбур, — напомнил Колон.

— А что, есть желающие?

— О да, сэр. Парочка неплохих ребят, сэр, но у них кожа сплошь серая и свисает довольно неприятно. В общем, сэр, вы поклялись, что похороните их через пять минут, как они у нас появятся.

— Завтра утром приведи их к присяге.

— Так точно, сэр. Отличная идея. И, конечно, мы неплохо экономим, поскольку их пенсионный фонд оплачивать не надо.

— Пусть патрулируют Королевские низины. Они же все-таки люди. Ну, или были когда-то.

— Ладно, сэр.

«Когда Сэм в таком настроении, — подумал Колон, — лучше соглашаться со ВСЕМ».

— Похоже, сэр, наша Стража и в самом деле становится многовидовой.

— Сейчас я бы привел к присяге даже горгону!

— Ну, есть ещё господин Мрак, сэр, он работает у кошерного мясника и питается исключительно…

— Но не вампира. Вампиров в Страже не будет никогда. Пошли быстрее, Фред.

«Я должен был, должен был догадаться!» — так думал Шнобби Шноббс, удирая прочь по ночным улицам. Все эти речи насчет королей и прочего… Они хотели, чтобы он…

Какая ужасная мысль…

ВЫЗВАЛСЯ ДОБРОВОЛЬЦЕМ.

Шнобби Шноббс всю свою жизнь прыгал из доспеха в доспех. И основной урок, который он выучил, состоял в том, что все эти люди с красными рожами и ласковыми голосами НИКОГДА не предлагают легкую и доходную работу, которой так жаждал Шнобби. Они сулят добровольцам нечто «большое и чистое», и в результате ты чистишь какой-нибудь подъемный мост. Тебя спрашивают: «Кто-нибудь хочет вкусно поесть?» — а потом ты сидишь и всю неделю чистишь картошку. НИКОГДА не вызывайся добровольцем. Даже если сержант неожиданно поймает тебя и скажет: «Нам нужен кто-то, чтобы пить спиртное бутылками и заниматься любовью, постоянно, с женщинами. Причём все уже готово». ВСЕГДА будет какая-нибудь загвоздка. Даже если с небес вдруг спустится хор ангелов и предложит добровольцам, желающим попасть в рай, сделать шаг вперед, Шнобби и тут не попадется. Наоборот, на всякий случай он сделает шажок назад.

Более того, Шнобби умел бесследно испариться, прежде чем кому-то успевала прийти в голову мысль, что его, капрала Шноббса, стоило бы отрядить на то или иное задание.

Шнобби обежал стаю свиней, пасшихся прямо посреди улицы.

А вот господин Ваймс никогда не приглашал его ДОБРОВОЛЬЦЕМ. Он понимал и уважал чувства Шнобби.

Голова Шнобби раскалывалась. Он был уверен, что это из-за перепелиных яиц. Только больные птицы могут откладывать такие маленькие яйца. Он обогнул корову, которая стояла, сунув голову в чье-то окно.

Шнобби в короли? О да. Никто никогда ничем не награждал Шнобби даром, разве что кожными болезнями да шестьюдесятью плетьми. Таков был окружающий мир, и главный его девиз гласил: Шноббс Шноббсу Шноббс. Если бы состоялся мировой чемпионат неудачников, капрал Шноббс наверняка занял бы перв… последнее место.

Наконец он решил, что убежал достаточно далеко, и забился в какую-то подворотню. Поудобнее устроившись в гостеприимной тени, Шноббс достал из-за уха крошечный бычок и закурил.

Вот теперь он чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы немного поразмыслить обо всех этих животных, которые заполонили улицы. В отличие от обычного фамильного древа, способного подарить миру такой плод, как Фред Колон, стелющаяся лоза Шноббсов обитала исключительно внутри городских стен. О животных Шнобби точно знал только одно: из них делалась еда. Но вроде бы они не должны были так свободно разгуливать по улицам — или он ошибался?

Целые толпы людей пытались ловить животных. Но поскольку люди устали и действовали нескоординированно, а животные были голодны и напуганы, на улицах творилось настоящее столпотворение. А мостовая под ногами становилась все более скользкой.

Вдруг Шнобби осознал, что в подворотне он не один.

Капрал Шноббс присмотрелся. В тенях прятался козел, взлохмаченный и дурно пахнущий, однако, повернув голову, он одарил Шнобби самым понимающим взглядом из тех, что когда-либо видел Шноббс на мордах у животных. Неожиданная, непонятно откуда взявшаяся, абсолютно не свойственная ему симпатия накатила на Шнобби.

Он вытащил бычок изо рта и протянул его козлу, который тут же с радостью сожрал угощение.

— Мы вместе, парень, — сказал Шнобби. — Мы вместе.

Разнообразные животные в панике разбегались перед идущими Моркоу, Ангвой и Шелли. Наибольший ужас на них наводила Ангва. Как будто прямо перед ней плыл какой-то невидимый щит. Некоторые животные пытались лезть на стены, другие удирали без оглядки в боковые улочки.

— Чего они так боятся? — спросила Шелли.

— Ума не приложу, — пожала плечами Ангва.

Свернув за угол и вспугнув нескольких овечек, они наконец подошли к свечной фабрике. Свет в высоких окнах говорил, что изготовление свечей не останавливается даже ночью.

— Они производят почти полмиллиона свечей в сутки, — сообщил Моркоу. — Я слышал, оборудование у них самое современное. Было бы интересно посмотреть.

В тумане виднелись нечеткие круги света. В подъезжающие телеги грузили связки свечей.

— Все вроде бы нормально, — сказал Моркоу, когда они скользнули в ближайшую темную подворотню. — Все заняты своим делом.

— Мне кажется, это бесполезно, — покачала головой Ангва. — Пока мы будем обыскивать фабрику, они успеют уничтожить все доказательства. Но даже если мы найдем мышьяк, что с того? Закон ведь не запрещает владеть мышьяком.

— Э-э… А вот ЭТИМ закон владеть разрешает? — прошептал Моркоу.

По улице медленно брел голем. Он очень отличался от других големов, которые были весьма древними и сами себя чинили уже столько раз, что стали так же бесформенны, как пряничные человечки. Тогда как этот был вылитым человеком; по крайней мере, выглядел он в точности так, как люди обычно воображают себя со стороны. Голем был похож на статую из белой глины, а на голове его красовалась глиняная корона.

— Я был ПРАВ, — пробормотал Моркоу. — Они сами сделали голема. Бедолаги. Они думали, что король освободит их.

— Посмотрите на его ноги! — тихонько воскликнула Ангва.

На ногах шагающего голема то появлялись, то исчезали странные красные линии. Такие же линии периодически возникали на его руках и теле.

— Он трескается, — сказала она.

— А я говорила: нельзя обжигать глину в какой-то старой хлебной печи! — хмыкнула Шелли. — Она неправильной формы!

Голем толкнул дверь и скрылся на фабрике.

— Пошли, — махнул рукой Моркоу.

— Командор Ваймс приказал нам наблюдать, — напомнила Ангва.

— Да, но мы не знаем, ЧТО там сейчас может происходить, — возразил Моркоу. — Кроме того, командор сам неоднократно говорил, что ждёт от нас инициативы. Не можем же мы торчать здесь до скончания веков!

Он быстро перебежал улицу и открыл дверь.

Внутри все было заставлено связками свечей, между которыми вились узкие проходы. Со всех сторон доносились обычные фабричные постукивания и позвякивания. В воздухе пахло горячим воском.

А в нескольких футах над маленьким круглым шлемом Шелли шепотом велся некий спор.

— И зачем только господин Ваймс потащил её с собой? А вдруг с ней что-нибудь случится?

— О чем ты говоришь?

— Ну… ты знаешь… она же девушка.

— Ну и что? У нас в Страже служат по меньшей мере три гнома женского пола. Что-то ты за них не беспокоишься.

— О, не надо… назови хоть кого-нибудь.

— Ну, во-первых, Ларс Черепвместокубка.

— Слушай, я же серьезно!

— Ты хочешь сказать, мой нюх меня обманывает?

— Но он же на прошлой неделе в одиночку дрался против всего «Лакучего Рудника»!

— Ну и что? Ты намекаешь, что женщины слабее мужчин? Почему-то ты не боишься за меня, когда я одна успокаиваю драку в переполненном трактире.

— Ну, если нужно, я помогаю.

— Мне или им?

— Так нечестно!

— Правда?

— Ты иногда входишь в раж, поэтому…

— Ого? А ещё говорят, рыцарство вымерло…

— Все равно. Шелли — это другое дело. Не сомневаюсь, он… она хороший алхимик, но все же следи за ней одним глазком, когда все начнется. Ладно, двинулись…

Они вошли в цех.

Над ними скользили свечи — сотни, тысячи свечей, — они болтались на своих фитилях, которые крепились где-то внутри бесконечной вереницы деревянных платформ, кружащейся по длинному цеху.

— Я слышал об этом, — сказал Моркоу. — Это называется конвейер. Таким образом изготавливаются тысячи одинаковых вещей. Но посмотрите на скорость. Никогда бы не подумал, что жернов или колесо может…

Ангва показала пальцем. Рядом с ней скрипел огромный жернов, но что именно приводило его в движение, было непонятно.

— Как же это все работает? — задумчиво пробормотала Ангва.

Теперь настала очередь Моркоу показывать пальцем. В дальнем конце цеха, где лента конвейера делала сложный поворот, возвышалась какая-то фигура, и руки её двигались настолько быстро, что вокруг фигуры возникал мутный ореол.

Прямо рядом с Моркоу стояла большая деревянная тележка, в которую водопадом сыпались свечи. Её давным-давно никто не менял, и свечи, переполнив тележку, уже ссыпались через край и катились по полу.

— Шелли, — окликнул Моркоу, — ты каким-нибудь оружием владеешь?

— Э… нет, капитан Моркоу.

— Хорошо. Тогда жди на улице. Не хочу, чтобы ты случайно пострадала.

Облегченно вздохнув, Шелли тут же скрылась из виду.

Ангва принюхалась.

— Здесь только что был вампир, — объявила она.

— Наверное, нам стоит… — начал Моркоу.

— Я был уверен, что вы узнаете! И зачем только я купил этого чертова истукана?! У меня арбалет! Предупреждаю, у меня арбалет!

Они дружно обернулись.

— А, господин Нувриш! — радостно воскликнул Моркоу. Он вытащил свой значок. — Капитан Моркоу, Городская Стража Анк-Морпорка…

— Мне известно, кто ты такой! И что ТЫ такое! И я знал, что вы придете! Предупреждаю, у меня арбалет, и я не побоюсь его использовать!

Яростное дрожание кончика арбалетной стрелы говорило об обратном.

— Правда? — подняла брови Ангва. — И что же Я такое?

— Я тут ни при чем! — выкрикнул Нувриш. — Это ведь он убил тех стариков?

— Да, это он, — подтвердил Моркоу.

— Но почему? Я же не приказывал ему ничего подобного!

— Я думаю, потому, что они помогли его изготовить, — пояснил Моркоу. — И он счел их виновными.

— Големы продали его мне! — продолжал надрываться Нувриш. — Я думал, он поможет мне поставить дело, но этот чертов истукан отказывается меня слушаться! Он все работает и работает!

Нувриш бросил взгляд на цепочку свечей, проплывающих над их головами, но тут же опять направил арбалет на стражников, прежде чем Ангва успела что-либо предпринять.

— Зато какой работник!

— Ха! — Нувриш сейчас вовсе не походил на человека, способного оценить шутку. Скорее, он был похож на человека, которого что-то съедало изнутри. — Я уволил всех, кроме девушек из цеха упаковки, и они работают в три смены с переработкой! У меня четыре человека ищут сало для свечей, ещё двое скупают фитильные нити, и трое пытаются найти дополнительные складские помещения!

— Так запрети ему изготавливать свечи, — подсказал Моркоу.

— Когда у нас заканчивается сало, он уходит с фабрики! Вы хотите, чтобы он бродил по улицам и искал, чем бы ему заняться? Эй, вы оба, не двигайтесь! — торопливо добавил Нувриш, размахивая арбалетом.

— Слушай, все очень просто. Надо лишь поменять слова в его голове, — ответил Моркоу.

— Он, не позволяет к себе прикоснуться! Думаете, я не пробовал?

— Этого не может быть, — твердо заявил Моркоу. — Големы должны подчиняться…

— А я говорю: не позволяет!

— А как насчет отравленных свечей? — неожиданно сменил тему Моркоу.

— Это была не моя идея!..

— И чья же тогда?

Арбалет в руках Нувриша гулял из стороны в сторону. Торговец облизнул губы.

— Все зашло слишком далеко, — сказал он. — Я выхожу из игры.

— Чья это была идея, господин Нувриш?

— Я не хочу закончить жизнь где-нибудь в переулке, высосанным досуха!

— Кто-кто, а мы такими вещами не занимаемся, — твердо заявил Моркоу.

Господина Нувриша переполнял страх. Ангва чувствовала, как от него несёт страхом. В панике он вполне мог спустить курок.

А также от него пахло кое-чем ещё.

— Что это за вампир? — спросила она.

На краткий миг ей показалось, что Нувриш все-таки выстрелит.

— Я ничего не говорил о вампире!

— У тебя в кармане лежит чеснок, — сказала Ангва. — И здесь все насквозь провоняло вампиром.

— Он сказал, мы можем заставить голема делать что угодно, — пробормотал Нувриш.

— Например, изготавливать отравленные свечи? — уточнил Моркоу.

— Да, но он сказал, это только для того, чтобы обезвредить Витинари, — продолжал Нувриш. Казалось, он немного взял себя в руки. — И патриций ведь не умер, насколько я слышал. Вряд ли это преступление, ну, сделать его немного больным, поэтому вы не можете…

— Твои свечи убили двоих других людей, — перебил Моркоу.

Нувриш опять запаниковал.

— Кого?

— Старую женщину и ребенка с Заводильной улицы.

— Велика важность! — фыркнул Нувриш.

— Мне было почти жаль тебя, — вздохнул Моркоу. — Вплоть до твоей последней фразы. Впрочем, тебе все равно повезло, господин Нувриш.

— Ты так думаешь?

— О да. Мы добрались сюда раньше командора Ваймса. А теперь положи арбалет и давай поговорим о…

Послышался какой-то странный шум. Вернее, наоборот: шум, к которому уже настолько привыкли, что перестали его слышать, вдруг почти стих.

Конвейер остановился. Некоторое время ещё доносилось глухое восковое постукивание друг о друга подвешенных свечей, а потом наступила тишина. Последняя свеча скатилась с конвейера, запрыгала по доверху наполненной тележке и упала на пол.

А затем в тишине раздался стук шагов.

Моркоу и Ангва одновременно заметили, как палец Нувриша дернулся.

Когда крюк отпустил тетиву, Ангва оттолкнула в сторону Моркоу, но тот оказался чуточку быстрее и закрыл её своей рукой. Его пальцы мелькнули прямо перед её лицом, и она услышала, как с тошнотворным звуком стрела вошла в человеческую плоть и как Моркоу вскрикнул, отброшенный силой удара.

Он тяжело упал на пол, держась за левую руку. Из его кисти торчал арбалетный болт.

Ангва стремительно нагнулась к нему.

— Похоже, что стрела без шипов, давай я вытяну…

Но Моркоу перехватил её пальцы.

— У неё серебряный наконечник! Не трогай!

Они оба взглянули на фигуру, вышедшую из тени.

Король-голем смотрел на Ангву сверху вниз.

Она почувствовала, как её зубы и ногти начали вытягиваться.

А потом она увидела круглое личико Шелли, осторожно выглядывающей из-за связок свечей, и вступила в яростную битву с пробуждающимися волчьими инстинктами.

— Оставайся там! — крикнула она одновременно и Шелли, и своей прорывающейся наружу второй натуре.

Что дальше? Броситься за убегающим Нувришем или оттащить Моркоу в безопасное место?

Она ещё раз сказала своему телу, что волчье обличье сейчас не годится. Слишком много запахов, слишком много огня…

Голем лоснился от сала и воска.

Она отступила чуточку назад.

Краешком глаза Ангва увидела, как Шелли бросила взгляд на стонущего Моркоу, а потом на топорик, висящий на пожарном щите. Шелли осторожно сняла его и неуверенно взвесила в руке.

— Даже не пытайся!.. — крикнула Ангва.

— Т’др’дузк б’хазг пг’тп!

— О нет! — простонал Моркоу. — Только не это!

Шелли подскочила сзади к голему и, размахнувшись изо всех сил, обрушила топор на его поясницу. Лезвие со звоном отскочило, но Шелли, перекувырнувшись вместе с ним, тут же нанесла второй удар, на этот раз в бедро. От голема откололся кусочек глины.

Ангва застыла в нерешительности. Шелли с ужасающей скоростью обрабатывала голема топором, одновременно что-то дико вопя. Слов Ангва разобрать не могла, но большинство гномов не слишком-то заботятся о смысловой насыщенности своих боевых кличей. Для них главное — выплеснуть эмоции. С каждым ударом от голема отлетала глиняная крошка.

— Что она кричала? — спросила Ангва, оттаскивая Моркоу в сторону.

— Это самый страшный боевой клич гномов! Если его выкрикнули, кого-то точно убьют!

— И что он означает?

— Сегодня Отличный Денек Для Чьего-то Смерти!

Голем меланхолично посмотрел на Шелли, как слон — на взбесившуюся курицу.

Потом поймал на лету топор и отбросил его в сторону. Шелли, которая упорно продолжала цепляться за топорище, устремилась следом, будто хвост кометы.

Ангва поставила Моркоу на ноги. Из его руки текла кровь. «Не дышать, задержать дыхание… Но завтра полнолуние. Похоже, у меня нет выбора…»

— Быть может, мы сумеем все решить с помощью…

— Эгей! — заорала Ангва. — Проснись! Это РЕАЛЬНЫЙ мир!

Моркоу обнажил меч.

— Я арестовываю тебя… — начал он.

Голем выхватил у него меч. Клинок по рукоять воткнулся в связки свечей.

— Ещё умные идеи имеются? — отступая вместе с Моркоу, поинтересовалась Ангва. — Или уже пойдем отсюда?

— Нет. Мы должны как-то его остановить.

Они уперлись спинами в стену из свечей.

— Ну что ж, он остановился… — пробормотала Ангва, глядя на поднимающийся кулак голема.

— Прыгай вправо, я — влево. Может…

Расположенные в дальнем конце цеха большие двустворчатые двери содрогнулись от мощного удара.

Король-голем повернул голову.

Двери снова вздрогнули, а потом разлетелись в щепки. В дверном проеме появился Дорфл. Наклонив голову, он широко расставил руки и бросился вперед.

Этот бег не был быстрым, но в нем присутствовала некая ужасная неотвратимость, как в медленном движении ледника. Доски пола тряслись и подпрыгивали под тяжелыми шагами.

Посреди зала големы с грохотом столкнулись. Кривые красные линии-трещины пробежали по телу короля-голема, но он лишь зарычал и, схватив Дорфла в охапку, швырнул его о стену.

— ПОШЛИ, — сказала Ангва. — Найдем Шелли и убираемся ко всем чертям.

— Мы должны ему помочь, — возразил Моркоу, когда големы снова ударились друг о друга.

— Но как? Если… даже он не может остановить этого урода, почему ты думаешь, у нас что-то получится? ПОШЛИ ЖЕ!

Моркоу вежливо отцепил её руку от своей.

Дорфл выкопался из груды битого кирпича и снова бросился в атаку. Столкнувшись, големы обнялись крепче двух друзей. Какое-то время они, тихонько потрескивая, стояли неподвижно, но потом вверх взлетела рука Дорфла, сжимающая какой-то предмет. Дорфл сильно оттолкнулся и ударил противника по голове его же ногой.

И тут же нанес удар второй рукой, однако этот удар был перехвачен. Удерживая его руку, король-голем с необычной грацией извернулся, швырнул Дорфла на пол, сделал перекат и с силой выбросил оставшуюся ногу вперед. Дорфл кубарем покатился прочь. Пытаясь остановиться, он раскинул руки и оглянулся назад — как раз вовремя, чтобы увидеть, как его ноги, ударяясь об острый выступ стены, рассыпаются в черепки.

Король подобрал свою ногу, немного побалансировал и вставил её обратно.

Свет, испускаемый его красными глазами, пересек цех и ярко вспыхнул, остановившись на Моркоу.

— Здесь должен быть черный ход, — пробормотала Ангва. — Нувриш ведь как-то удрал.

Король бросился было на Моркоу и Ангву, но неожиданно столкнулся с проблемой. Он вставил свою ногу задом наперед и поэтому теперь мог бегать только кругами. Однако его круги потихоньку приближались.

— Мы не можем бросить Дорфла, — сказал Моркоу.

Вытащив из котла для варки жира длинный металлический прут-мешалку, он спрыгнул обратно на пол.

Король-голем качнулся в его сторону. Моркоу отскочил и с силой замахнулся.

Однако, вскинув руку, голем без труда перехватил прут, вырвал его у Моркоу и отбросил в сторону. Затем поднял оба кулака и попытался сделать шаг вперед.

И не сдвинулся с места. Голем посмотрел вниз.

— Шс-с-с-с, — держа его за колено, сказали останки Дорфла.

Нагнувшись, король-голем ловким ударом ребра ладони отделил макушку головы Дорфла. Достал свиток и разорвал его на мелкие кусочки.

Свет в глазах Дорфла потух.

Ангва с такой яростью прыгнула на Моркоу, что тот чуть не упал. Крепко обхватив его руками, она потянула Моркоу за собой.

— Он УБИЛ Дорфла! — выкрикнул Моркоу.

— Это ужасно, да, — согласилась Ангва. — Или было бы ужасно, если бы Дорфл был живым. Моркоу, они же… МЕХАНИЗМЫ. Смотри, мы можем выбраться через эту дверь…

Моркоу высвободился из её хватки.

— Это убийство, — продолжал настаивать он. — А мы — стражники. Мы не можем просто… уйти! Он ведь убил его!

— Он — механизм, так что…

— Однажды командор Ваймс очень хорошо сказал: кто-то должен говорить за людей, которые не могут говорить сами за себя.

«И он действительно верит в это, — угрюмо подумала Ангва. — Ваймс тоже вложил слова ему в голову».

— Отвлекай его! — крикнул Моркоу и кинулся прочь.

— Как? Может, мне станцевать?

— У меня есть план.

— О, ОТЛИЧНО!

Ваймс осмотрел ворота свечной фабрики. Меж двух тускло горящих факелов помещался некий герб.

— Вы только поглядите, — покачал головой он. — Краска ещё толком не высохла, а ему не терпится похвастать! Пусть все видят!

— Это вы о чем, сэр? — спросил Детрит.

— Да о его идиотском гербе! Детрит поднял голову.

— А почему у рыбы огонь изо рта бьет? — поинтересовался он.

— В геральдике она называется пуассон, — горько сказал Ваймс. — Это такая специальная лампа.

— Пуассон? — изумился Детрит. — Так то ж, эта, вонючая вода, духи такие. Ядовитые, аж жуть. Сначала очень модные были, а потом, как люди травиться начали… Лампа из пуассона? Тоже ядовитая, что ль?

— Девиз у него хоть на нормальном языке, — встрял сержант Колон. — А то как напишут, так и не разберешь ни слова. «Арт Нуво. Засвечу всем». Это, сержант Детрит, каламбур, или игра слов. Потому что его зовут Артур, понимаешь?

Ваймс стоял меж двух сержантов, смотрел то на одного, то на другого и чувствовал, как в голове его разверзается огромная дыра.

— Черт! — вдруг воскликнул он. — Черт, черт, черт! Он же чуть ли не носом меня ткнул! «Да что с этого тупицы Ваймса взять?! Он и не заметит ничего!» О да! И он ведь прав был!

— Да, плохо… — посочувствовал Колон. — Ну, то есть как же вы могли не заметить, сэр? Вы же должны были знать, что господина Нувриша зовут Артур…

— ЗАКРОЙ ПАСТЬ, Фред! — оборвал Ваймс.

— Пасть закрыта, сэр!

— Надо ж быть таким НАГЛЫМ… Кто это?

Из здания выскочил какой-то человек, торопливо оглянулся и побежал прочь по улице.

— Это Нувриш! — воскликнул Ваймс.

Он даже не крикнул: «За ним!» — просто сорвался с места и бросился в погоню. Беглец, ловко уворачиваясь от неожиданно возникающих на пути овец и свиней, набрал приличную скорость, но Ваймса подгоняла безумная ярость, и он почти настиг Нувриша, когда тот вдруг свернул в боковой проулок.

Ваймс резко затормозил и приник к стене. Он видел, что в руках у Нувриша был арбалет, а один из первых уроков, которые ты выучиваешь, приходя в Стражу (если, конечно, УСПЕВАЕШЬ его выучить), гласит: очень глупо сломя голову кидаться в тёмный переулок за вооруженным человеком, ведь лучшей цели, чем твой силуэт на фоне улицы, даже не придумать.

— Я знаю, что это ты, Нувриш! — крикнул он.

— У меня арбалет!

— Ты сможешь выстрелить из него только один раз!

— Пообещай, что мне ничего не будет!

— Это мы ещё посмотрим!

Нувриш понизил голос.

— Мне сказали, этот чертов голем все сделает как надо. Я не хотел, честно, не хотел!

— Ага, ага, — покивал Ваймс. — А мышьяк ты добавлял в свечи, потому что так они ярче горят.

— Ты понимаешь, о чем я! Мне сказали, все будет нормально, бояться нечего…

— Кто сказал-то?

— Никто ничего не узнает!

— Правда?

— А ещё, а ещё… — Наступила некоторая пауза, после чего Нувриш заговорил снова — тем самым заискивающим голоском, которым, как правило, изъясняются все недалекие люди, пытаясь твердо и четко сформулировать свои требования: — А если я все расскажу, ты меня отпустишь?

Сзади подбежали Колон и Детрит. Ваймс подтянул к себе Детрита — фигурально выражаясь, разумеется. На самом деле это Ваймс подтянулся к Детриту.

— Обойди квартал и проследи, чтобы он не удрал с другой стороны, — прошептал он.

Тролль кивнул.

— И что ты хочешь мне рассказать, господин Нувриш? — крикнул Ваймс в темноту переулка.

— Значит, мы договорились?

— О чем?

— Что меня отпустят?

— Нет, черт побери, мы НЕ договорились, господин Нувриш! Я что, похож на торговца? Но я скажу тебе кое-что другое, господин Нувриш. Тебя сдали! Сдали с потрохами!

Темнота ответила тишиной, потом послышался звук, похожий на вздох.

Сержант Колон, приникший к стене позади Ваймса, начал притоптывать ногами, пытаясь согреться.

— Ты не сможешь отсиживаться там всю ночь! — выкрикнул Ваймс.

Послышался ещё один звук, будто зашелестела какая-то кожа. Ваймс вгляделся в клубящийся туман.

— Что-то не так, — сказал он. — Пошли!

И он кинулся в переулок. Сержант Колон отважно последовал за ним. Переулок, где засел вооруженный преступник, как правило, смертельно опасен для вашей жизни, но не в том случае, когда впереди вас бежит кто-то ещё.

Перед ними кто-то появился.

— Детрит?

— Да, сэр!

— Куда он подевался? В этом переулке нет дверей!

Когда глаза его немного привыкли к полумраку, Ваймс разглядел какую-то фигуру, валяющуюся возле стены. Нога его стукнулась о лежащий чуть в стороне арбалет.

— Господин Нувриш?

Он встал на колено и зажег спичку.

— О черт, — выдавил сержант Колон. — Как он умудрился свернуть себе шею?

— Он что, помер? — спросил Детрит. — Если хотите, я могу обрисовать его мелком.

— Я думаю, не стоит беспокоиться, сержант.

— Никаких беспокойств, сэр. Мел у меня с собой.

Ваймс посмотрел вверх. Переулок заполняла туманная дымка, но было видно, что здесь нет ни лестниц, ни подходяще низких крыш.

— Давайте-ка сваливать отсюда, — сказал он.

Ангва стояла лицом к лицу с королем-големом.

Она по-прежнему изо всех сил сопротивлялась Превращению. Скорее всего, тут даже волчьи челюсти не помогут. У него ведь нет яремной вены.

Ни в коем случае не отводить глаза, ни на секунду… Король-голем двигался неуверенно, шатаясь и время от времени вздрагивая всем телом, — очень похоже двигаются сумасшедшие. Взмахи его рук были быстрыми, но беспорядочными, как если бы сигналы, посылаемые из мозга, не достигали мышц. И Дорфл все-таки сильно его потрепал. При каждом шаге на теле голема появлялась добрая дюжина новых трещин, из которых бил красный свет.

— Ты трескаешься! — крикнула она. — Та печь не годилась для обжига глины!

Король-голем сделал выпад. Ангва отскочила и услышала, как его кулак глухо врезался в связку свечей.

— Ты ломаешься! Тебя обжигали в обычной хлебной печи! Ты — НЕДОПЕЧЕННАЯ буханка хлеба!

Ангва вытащила из ножен меч. Обычно она не прибегала к помощи оружия, поскольку давным-давно открыла для себя простую истину: широкая душевная улыбка решает большинство проблем.

Рука с легкостью отколола половину меча.

Ангва в ужасе воззрилась на обломок клинка. Однако это не помешало ей, перекатившись вбок, увернуться от следующего удара.

Она снова вскочила на ноги — и поскользнулась на свече, однако успела метнуться в сторону до того, как голем обрушил свою огромную ступню на место, где она только что лежала.

— Ты куда подевался? — крикнула она.

— Не могла бы ты подвести его чуть ближе к двери? — ответил голос откуда-то из темноты сверху.

Моркоу выполз из-под хлипкой конструкции, которая поддерживала конвейер.

— МОРКОУ!

— Я почти готов…

Король-голем схватил её за ногу. Она яростно пнула второй ногой и угодила ему прямо в колено.

Которое, к её превеликому удивлению, громко захрустело и почти переломилось. Помешал этому все тот же свет, который удерживал на месте обломки глины. Что бы с ним ни делали, этот голем будет переть вперед, даже превратившись в облако пыли.

— Отлично! — выкрикнул Моркоу и спрыгнул со стрелы подъемника.

Он приземлился прямо на спину королю-голему, обхватил одной рукой могучую шею истукана и принялся колотить его по макушке рукоятью меча. Голем закрутился на месте, пытаясь дотянуться до врага и швырнуть его о стену.

— Надо вытащить слова! — прокричал Моркоу, уворачиваясь от огромных лап голема. — Это единственный… способ!

Король-голем нагнулся и бросился головой вперед в стену из ящиков, которые, разлетевшись в щепки, просыпались на пол дождем из свечей. Моркоу схватил голема за уши и изо всех сил попытался повернуть.

— У тебя… есть… право… на… законника… — донеслось до Ангвы пыхтение Моркоу.

— Моркоу! Да забудь ты об этих чертовых правах!

— У тебя… есть… право…

— Переходи сразу ко второй стадии!

Из разбитой двери донесся какой-то шум, и в цех вбежал Ваймс с обнаженным мечом в руке.

— О боги… Сержант Детрит!

Детрит немедленно возник за его спиной:

— Я здесь, сэр!

— Влепи-ка ему в башку из своего арбалета, будь так любезен!

— Как прикажите, сэр, но…

— В башку голему, сержант! А не Моркоу! Капитан, убирайся оттуда!

— Никак не получается отвернуть ему голову, сэр!

— Как только ты его отпустишь, мы попробуем другой способ. Думаю, шесть футов холодной стали промеж глаз — очень весомый аргумент.

Моркоу сгруппировался на плечах голема, выждал удобный момент и спрыгнул.

Приземлился он несколько неудачно — прямо на рассыпавшуюся связку свечей. Нога его подвернулась, и он, кувыркаясь, покатился по полу, пока не остановился, врезавшись в неподвижную массу, которая некогда была Дорфлом.

— Эй, господин, я тута! — окликнул Детрит.

Король-голем повернулся.

Поскольку все случилось очень быстро, деталей происшедшего Ваймс не уловил. Он лишь ощутил резкое движение воздуха, после чего раздалось гулкое «дзынннь» отрикошетившей стрелы, после чего она с глухим стуком вонзилась в дверной косяк за его спиной.

А голем уже склонился над Моркоу, который тщетно пытался отползти в сторону.

Голем занес кулак и…

Ваймс даже не видел, как шевельнулся Дорфл, но неожиданно он схватил короля-голема за руку.

В глазах Дорфла горели маленькие сверхновые искорки.

— Тсссссс!

Удивленный король-голем отпрянул, а Дорфл тем временем вскарабкался на культи, оставшиеся от ног, и в свою очередь занес кулак.

Время остановилось. Во всей вселенной единственным движущимся объектом был кулак Дорфла.

И летел он подобно планете, подобно некой массе, остановить которую невозможно.

В этот самый миг выражение лица короля-голема изменилось. Перед тем как на него опустился кулак, он вдруг улыбнулся.

А потом голова его взорвалась. Ваймс очень четко запомнил эту сцену: как медленно-медленно разлетаются во все стороны осколки глины. И слова. …Десятки, сотни мелких клочков бумаги взлетели к потолку и, кружась в воздухе, посыпались вниз.

Ноги короля-голема подогнулись, и он величественно, степенно рухнул на пол. Красный свет потух, трещины расширились, а потом… осталась лишь груда осколков.

Дорфл свалился прямо на неё.

Ангва и Ваймс одновременно бросились к Моркоу.

— Он воскрес! — воскликнул Моркоу, вскакивая. — Этот голем собирался убить меня, а Дорфл воскрес! Но ведь король-голем вытащил из его головы шхему! А голем без слов — мертвый голем!

— Насколько я понял, они слишком многое попытались в него вложить, — сказал Ваймс.

Он подобрал с пола несколько клочков.

…СОЗДАЙ МИР И СПРАВЕДЛИВОСТЬ ДЛЯ ВСЕХ…

…МУДРО ПРАВЬ НАМИ…

…НАУЧИ НАС СВОБОДЕ…

…ВЕДИ НАС К…

«Бедняги», — подумал он.

— Пойдем домой. Надо обработать твою руку… — произнесла Ангва.

— Да послушай же! — крикнул Моркоу. — Он ведь живой!

Ваймс встал на колени рядом с Дорфлом. Расколотый глиняный череп был пуст, как выеденное яйцо. И все же в глазах у голема горело по маленькому лучику.

— Усссссс, — прошипел Дорфл так тихо, что Ваймс даже не понял: померещилось ему это или нет.

Голем поцарапал рукой по полу.

— Он пытается что-то написать.

Ваймс вытащил свой блокнот, подсунул под руку Дорфла и мягко вложил в его пальцы карандаш. Голем принялся выводить буквы — немного корявые, но достаточно разборчивые. В итоге получилось шесть слов.

Потом Дорфл остановился. Карандаш выпал из его пальцев. Свет в глазах голема опять потух.

— Боги милосердные, — выдохнула Ангва. — Значит, эти слова, что вкладывались им в головы… Дело было вовсе не в них?

— Мы можем его починить, — хрипло проговорил Моркоу. — В городе есть неплохие гончары.

Ваймс, не отрываясь, смотрел на слова, написанные големом, после чего перевел взгляд на останки Дорфла.

— Господин Ваймс? — окликнул Моркоу.

— Действуй, — сказал Ваймс.

Моркоу моргнул.

— И быстрее! — рявкнул Ваймс. — Возьми себе в помощь Детрита!

Он опять посмотрел на надпись в своем блокноте.

СЛОВА, ЧТО В СЕРДЦЕ, НЕ ОТНИМЕШЬ.

— А когда его будут чинить, — сказал он, — когда будут чинить, передай… пусть дадут ему голос. Понятно? И пусть кто-нибудь осмотрит твою руку, капитан.

— Голос, сэр?

— Я, кажется, велел не терять ни секунды!

— Есть, сэр.

— Отлично. — Ваймс собрался. — Констебль Ангва и я осмотрим здесь все. А вы можете идти.

Он посмотрел вслед Моркоу и Детриту, которые тащили тело Дорфла.

— Итак, мы ищем мышьяк, — сказал он. — Возможно, где-нибудь тут есть специальное помещение. Вряд ли отравленные свечи делались вместе с остальными. Шельма проведет свои… Кстати, куда подевался капрал Задранец?

— Э-э… Здесь, сэр. Пытаюсь не упасть, сэр.

Ваймс и Ангва дружно вскинули головы. Шелли висела на свечном конвейере.

— Как тебя туда занесло? — удивился Ваймс.

— Так получилось, сэр. Лечу, гляжу — конвейер…

— А ты не можешь просто спрыгнуть? Здесь же не так высоко… Гм…

Прямо под Шелли располагался большой чан с расплавленным салом. Время от времени на его поверхности лопался очередной громадный пузырь.

— Э-э… А эта штука очень горячая? — шепотом спросил Ваймс у Ангвы.

— А вы когда-нибудь пробовали горячее варенье, сэр?

Ваймс снова повысил голос:

— Попытайся раскачаться, капрал, и прыгай.

— Руки скользят, сэр!

— Капрал Задранец, я ПРИКАЗЫВАЮ тебе не падать!

— Так точно, сэр!

Ваймс стянул с себя камзол.

— Держись там. А я попробую к тебе залезть… — пробормотал он.

— Не выйдет, сэр! — крикнула Ангва. — Конвейер не выдержит!

— Разрешите доложить, сэр, я чувствую, что мои пальцы соскальзывают!

— О боги, а что ж ты раньше нас не окликнул?

— Все были очень заняты, сэр.

— Отвернитесь-ка, сэр, — попросила Ангва, расстегивая ремешки на нагруднике. — Пожалуйста, сэр! И закройте глаза!

— Но почему?.. Зачем?..

— Отвер-р-р-рнйтесь немедленно-оу-у-у, сэр-р-р-р-р!

— А… да, конечно…

Ваймс услышал, как Ангва сделала несколько шагов назад, каждый шаг сопровождался шумом той или иной падающей части доспехов. А потом она побежала, и её шаги на ходу начали МЕНЯТЬСЯ, а затем…

Он открыл глаза.

Волк медленно пролетел над его головой, сомкнул челюсти на плече гнома, тогда как Шелли, отпустив конвейер, обхватила руками шею волка… и они оба упали с другой стороны чана.

Ангва с визгом каталась по полу.

Шелли быстро вскочила на ноги.

— Это же вервольф!

Ангва яростно терла лапой свою пасть и билась головой о доски.

— Что с ним такое? — спросила Шелли, немного успокаиваясь. — Похоже, что он… ранен. А где Ангва? О…

Ваймс бросил взгляд на порванную кожаную юбку гнома.

— Ты что, носишь под одеждой кольчугу? — спросил он.

— О… это моя серебряная сорочка… но она ЗНАЛА. Я ГОВОРИЛА ей…

Ваймс схватил Ангву за ошейник. Она попыталась было цапнуть его, но, встретившись взглядом с Ваймсом, отвернулась.

— Она УКУСИЛА серебро, — рассеянно пробормотала Шелли.

Ангва с трудом поднялась на лапы, посмотрела на Ваймса и Шелли и протрусила за стопки свечей. Оттуда снова донеслось поскуливание, которое постепенно превращалось в человеческую речь.

— Чертовы, чертовы гномы со своими чертовыми кольчугами…

— Констебль, с тобой все в порядке? — крикнул Ваймс.

— Чертово серебро… Бросьте мне, пожалуйста, мою одежду!

Ваймс подобрал одежду Ангвы и, на всякий случай плотно зажмурившись, сунул её за стопки свечей.

— Она? Но как это может быть? Она — вер… — простонала Шелли.

— А ты взгляни на это с другой стороны, капрал, — как можно более спокойным голосом посоветовал Ваймс. — Если бы она НЕ БЫЛА вервольфом, ты бы сейчас была самой большой в мире фигурной свечкой, понятно?

Ангва, вытирая рот, вышла из-за свечей. Кожа вокруг её губ сильно покраснела.

— Ты обожглась? — спросила Шелли.

— Заживет, — буркнула Ангва.

— Но почему ты не говорила мне, что ты вервольф?

— А как я должна была это сказать? Зайти издалека, да?

— Ладно, ладно, — перебил Ваймс. — Все спасены, все счастливы. С остальным можно потом разобраться. После того как мы обыщем фабрику. Ясно?

— У меня есть хорошая мазь, — тихонько сказала Шелли.

— Спасибо.

В подвале они нашли мешок. И несколько коробок со свечами. И множество дохлых крыс.

Тролль Вулкан приоткрыл дверь своей гончарной мастерской, оставив только узенькую щелку. Однако ночных гостей щелка явно не устраивала — Вулкан едва успел отскочить, чтобы его не пришибло отлетевшей в сторону дверью.

— Эй, что такое? — спросил он у ворвавшихся на склад Моркоу и Детрита, тащивших под руки тело Дорфла. — Какое право вы имеете вот так, запросто, врываться сюда?..

— И вовсе мы не запросто врываемся, — возразил Детрит.

— Это произвол! — воскликнул Вулкан. — У вас нет правов! К честному троллю, безо всякой причины…

Детрит положил голема и развернулся. Резко взметнувшись, его рука схватила Вулкана за горло.

— Видишь вон там статуэтки Монолита? ВИДИШЬ? — прорычал он, второй рукой поворачивая голову Вулкана в сторону тролльих религиозных статуэток, выстроившихся вдоль противоположной стены склада. — Хочешь, я разобью одну, чтоб узнать: а вдруг в них что обнаружится? Может, тогда я найду причину?

Узкие глазки тролля забегали в разные стороны. Возможно, Вулкан не слишком хорошо соображал, зато нюх у него был отличный — в особенности на всяческие разборки.

— Когда это надобно, я завсегда помогаю Страже, — пробормотал он. — Чё вам нужно-то?

Моркоу положил голема на стол.

— Тогда приступай, — велел он. — Почини его. И глину возьми подревнее.

— Но как его можно починить? У него ж глаза не горят! — воскликнул Вулкан, немало озадаченный свалившейся на него миссией милосердия.

— Он сказал, что глина помнит!

Сержант пожал плечами.

— И приделай ему язык, — добавил Моркоу.

Вулкан был шокирован.

— Э, нет, это вы меня ни в жисть не заставите, — наотрез отказался он. — Големы говорить не могут, это же БОГОХУЛЬСТВО!

— Неужели? — вскинул брови Детрит, широкими шагами пересек склад, приблизился к группе статуэток и начал их внимательно рассматривать. — Ой-ей, вот я случайно спотыкаюсь, у-у-у, а вот я, чтобы удержаться, хватаюсь за статую, ой, у неё рука отвалилась, как стыдно, как стыдно, не знаю, куда и глаза деть… А что это за белый порошок, который сейчас сыплется на пол? Ну-ка, посмотрим…

Детрит облизнул палец и осторожно попробовал порошок.

— «Грязь»! — возвращаясь, прорычал он. — И что ты там говорил о богохульстве, ты, осадочная порода? Или ты СЕЙЧАС же делаешь что говорит капитан Моркоу, или прямиком отсюда отправляешься в камеру!

— Это стражнический беспредел… — пробурчал Вулкан.

— Нет, пока что это стражнический крик! — заорал Детрит. — А хочешь беспредела, ну так я тебе сейчас устрою!

Вулкан попробовал обратиться за помощью к Моркоу.

— Это ведь неправильно, у него значок стражника, а он запугивает меня, а ведь этого делать нельзя, — пожаловался он.

Моркоу кивнул. Глаза его как-то странно блеснули, но этот блеск ускользнул от внимания Вулкана.

— Ты абсолютно прав, — сказал он. — Сержант Детрит! Сегодня у всех нас был тяжелый день, я отпускаю тебя с дежурства. Ты можешь быть свободен.

— Есть, сэр! — бодро отреагировал Детрит. Он отцепил свой значок и осторожно положил его на землю. После чего начал стаскивать нагрудник.

— Давай посмотрим на это так, — повернулся Моркоу к Вулкану. — Мы не творим жизнь, мы всего-навсего создаем её вместилище.

Вулкан наконец сдался.

— Ну хорошо, ХОРОШО, — пробормотал он. — Уже приступаю, ПРИСТУПАЮ.

Он оглядел то, что осталось от Дорфла; и задумчиво потер заросший лишайником подбородок.

— В принципе, самые важные части почти не пострадали, — сказал он. На какой-то миг профессионализм взял вверх над негодованием. — Трещины можно замазать цементом. Это сработает, если обжигать его всю ночь. Та-а-ак… Цемента, думаю, у меня хватит…

Детрит уставился на свой палец, который все ещё был белым от порошка, а потом поглядел на Моркоу.

— Я только что лизнул вот это? — спросил он.

— Э-э… Да, — кивнул Моркоу.

— Слава богам! — вскричал Детрит, неистово моргая. — А я-то думал, откуда здесь столько громадных розовых ело… курлы-мурлы-кряк!

И он со счастливой улыбкой упал на пол.

— Зачем все это? Все равно он не оживет… — бормотал Вулкан, возвращаясь к столу. — Ему ж ещё слова какие-то нужно в голову вложить. Где вы их-то возьмете?

— Ему слова не нужны, — ответил Моркоу. — Они у него есть, свои собственные.

— И кто будет смотреть за печью? — поинтересовался Вулкан. — Его аж до завтрака надо обжигать…

— А у меня как раз на сегодняшнюю ночь ничего не запланировано, — улыбнулся Моркоу, снимая шлем.

Ваймс проснулся в четыре утра. Он уснул прямо за рабочим столом. Он не собирался спать, но тело просто взяло и отключилось.

Это был далеко не первый раз, когда он продирал глаза в своем кабинете. По крайней мере, сейчас он не чувствовал под своей щекой нечто липкое и вонючее.

Ваймс посмотрел на недописанный рапорт. Рядом лежал блокнот, страницы которого так и пестрели пометками — свидетельствами того, как он, командор Ваймс, пытался понять сложный мир средствами своего простого разума.

Зевнув, он уставился в ночной мрак.

Доказательств у него никаких. Ни одного настоящего доказательства. Он долго допрашивал практически невменяемого капрала Шноббса, но выяснилось, что тот практически ничего не знает. Таким образом, все, что имеется, это несколько подозрений и куча умозаключений, опирающихся друг на друга, как карты в карточном домике.

Вот только самой главной карты, карты, лежащей в основании, — как раз её-то и не хватало.

Ваймс ещё раз проглядел записи в блокноте.

Ничего себе, сколько тут всякого понаписано. А, ну да. Он же сам и писал.

События прошлого вечера каруселью крутились в его голове. А что это за ерунда о гербах?

А, точно…

Точно!

Через десять минут он уже толкнул дверь в гончарную мастерскую. В промозглый ночной воздух вырвалось жаркое тепло.

Моркоу и Детрит спали на полу по обе стороны от печи. Проклятье! Ему сейчас очень нужен кто-то, кому можно довериться, но будить их рука не поднимались. За последние несколько дней все стражники вымотались до предела…

Кто-то постучался в печную дверцу.

Затем ручка сама повернулась.

Дверца распахнулась настежь, и НЕЧТО полувыползло, полувывалилось на пол.

«Наверное, я ещё не до конца проснулся», — подумал Ваймс. То ли причиной была полная, абсолютная усталость, то ли это остатки адреналина породили в его мозгу странную, невероятную картину, но он увидел перед собой огненного человека. Огненный человек распрямился и встал на ноги.

Раскаленное докрасна тело начало потрескивать, остывая. Пол под его ногами обуглился и задымился.

Подняв голову, голем огляделся по сторонам.

— Вот ты! — сказал Ваймс, неуверенно указывая на него пальцем. — Пойдешь со мной!

— Да, — сказал Дорфл.

Дракон, Король Гербов, вошел в свою библиотеку. Запыленные узкие оконца и клочья тумана делали все возможное, чтобы здесь царил лишь серый полумрак, но сейчас комнату мягким светом освещали сотни свечей.

Дракон уселся за стол, подтянул к себе одну из книг и начал писать.

Спустя некоторое время он прервался и уставился перед собой. Тишина нарушалась лишь слабым потрескиванием свечей.

— Ах-ха. Я чувствую ваш запах, командор Ваймс, — сказал он. — Как геральдисты пустили вас?

— Я, знаете ли, сам вошел. Чтобы никого не беспокоить, — появляясь из тени, ответил Ваймс.

Вампир опять понюхал воздух.

— И вы пришли совершенно один?

— А мне надо было кого-то с собой привести?

— И чем я обязан удовольствием видеть вас, сэр Сэмюель?

— Это не вам удовольствие, а мне удовольствие. Я пришел арестовать вас, — сказал Ваймс.

— Неужели? Ах-ха. И за что, могу я узнать?

— Не откажитесь прежде оглядеть вот эту стрелу в арбалете, — предложил Ваймс. — Никакого металлического наконечника, как вы видите. Она вся деревянная.

— Надо же, какая предусмотрительность. Ах-ха, — Дракон, Король Гербов, прищурившись, посмотрел на Ваймса. — Однако вы так и не сказали, в чем я обвиняюсь.

— Ну, для начала в соучастии в убийстве госпожи Флоры Ветерок и мальчика по имени Вильям Ветерок.

— Боюсь, эти имена ничего мне не говорят.

Палец Ваймса дрогнул на спусковом крючке.

— Разумеется, — кивнул он, сделав пару глубоких вдохов. — Они вряд ли что-то для вас значат. Однако расследование продолжается, и, возможно, будут выявлены другие пострадавшие. Сам же факт того, что вы пытались отравить патриция, лично я считаю смягчающим обстоятельством.

— Вы всерьез собираетесь судить меня?

— Я всерьез собираюсь КАЗНИТЬ вас, — громко сказал Ваймс. — Суд — это лишь ступенька.

Вампир откинулся в кресле.

— Я слышал, вы много трудились в последнее время, командор, — промолвил он. — Поэтому я не стану…

— У нас есть показания господина Нувриша, — соврал Ваймс. — ПОКОЙНОГО господина Нувриша.

У Дракона на лице не дрогнул ни единый мускул.

— Я действительно не понимаю, ах-ха, о чем вы говорите, сэр Сэмюель.

— Только тот, кто умеет летать, мог проникнуть в мой кабинет.

— Право, командор, я в недоумении!

— А сегодня ночью убили господина Нувриша, — продолжал Ваймс. — И убийца смог ускользнуть из переулка, который охраняли с обеих сторон. Также мне известно, что на его фабрике бывал вампир.

— Смысл ваших слов по-прежнему ускользает от меня, командор, — сказал Дракон, Король Гербов. — Я ничего не знаю о смерти господина Нувриша; кроме того, насколько мне известно, в нашем городе обитает достаточно вампиров. Боюсь, ваше… ОТВРАЩЕНИЕ к нам очень хорошо известно.

— Мне не нравится, когда с людьми обращаются, как со скотом, — ответил Ваймс, окидывая взглядом фолианты, которыми была набита комната. — Тогда как вы именно так к ним и относитесь. А у вас неплохая библиотека. Очень много регистров, со всего Анк-Морпорка собраны, как я погляжу. Даты рождения, даты смерти… — Ваймс направил арбалет обратно на вампира, который даже не шевельнулся. — Власти над мелкими людишками — вот, чего жаждут вампиры. А кровь — это так, для поддержания сил. Интересно, сколь большое влияние вы приобрели за долгие годы?

— Некоторое. По меньшей мере здесь вы правы.

— Вы долго занимались своей… СЕЛЕКЦИЕЙ, — продолжал Ваймс. — Мне кажется, Витинари просто хотели убрать с дороги. Но не убить. Слишком много неприятных вещей могло случиться, если бы он вдруг умер. А Шнобби действительно граф?

— На то есть много доказательств.

— Но это же ВАШИ доказательства, правильно? Видите ли, я сомневаюсь, что в его жилах течет аристократическая кровь. Шнобби абсолютно обычен, как… тот же навоз. И в этом нет ничего плохого, скорее наоборот. И кольцо тут вряд ли может служить доказательством. Через лапы его семейства прошло столько добра, что вы с легкостью могли бы доказать, что он герцог Псевдополиса, сериф Клатчский и вдовствующая королева Щеботана в одном лице. В прошлом году, к примеру, он стянул мой портсигар, но я, черт побери, на все сто уверен, что он — не я. Да нет, какой из Шнобби аристократ? Но, думаю, он бы ПОДОШЕЛ.

Ваймсу вдруг показалось, что Дракон как будто увеличился в размерах, но, возможно, это была просто игра теней. Пламя свечей плясало и трещало, отбрасывая мерцающий свет.

— И вы хорошо использовали меня, — продолжал Ваймс. — Я неделями откладывал встречу с вами. Наверное, в конце вы уже начали терять терпение. И кстати, вы, должно быть, очень удивились, когда я в ту встречу спросил вас о Шнобби, а? Иначе вам пришлось бы самому посылать за ним, а это ведь могло вызвать подозрения. Но командор Ваймс преподнес его вам на блюдечке. Все чисто, и никаких подозрений.

А потом я начал гадать, кому же это потребовался король? Но кандидатур оказалось хоть отбавляй. Так устроены люди. Считают, будто король может сделать жизнь проще. Забавно, не так ли? Даже те, кто благодаря Витинари получил все, недолюбливают патриция. Десять лет назад главы большинства Гильдий были просто-напросто мелкими негодяями, выбившимися в люди, а теперь… ну, по правде говоря, они по-прежнему негодяи, но Витинари подарил им время, подарил власть. И они решили, что больше в нем не нуждаются. И тут неожиданно возникает молодой Моркоу, весь такой в харизме; у него есть меч и родимое пятно, и у всех начали появляться всякие странные мыслишки. Пара недовольных поретивее тут же кинулись проверять записи, проверили и говорят: «Слушайте, а вроде бы король вернулся». Однако понаблюдали за ним чуточку и поняли: «Проклятье, он ведь и в самом деле порядочный, верный и честный, прям как в сказках. Ой-ой! Если этот парень попадет на трон, у нас могут возникнуть серьезные проблемы! Вдруг он из тех королей-придурков, что любят шататься по стране и беседовать с простым людом…»

— А вам так нравится простой люд? — тихо поинтересовался Дракон.

— Простой люд? — переспросил Ваймс. — В них нет ничего особенного. Они ничем не отличаются от богатых людей, обладающих властью, за исключением того, что у них нет ни денег, ни власти. Но закон, равновесия ради, должен быть на их стороне. Поэтому и я выступаю за них.

— И это говорит человек, который женат на самой богатой женщине в городе?

Ваймс пожал плечами.

— Шлем стражника — это вам не корона какая-нибудь. Даже когда вы его снимаете, он все равно остается на вашей голове.

— У вас интересная точка зрения, сэр Сэмюель, и я бы первым восхитился вашими взглядами, тем более если учесть прошлое вашей семьи, однако…

— Не двигайтесь! — Ваймс поудобней переложил арбалет в руке. — Я ещё не закончил. Так или иначе, Моркоу не подошел, однако новости уже распространились, и тут кто-то предложил: «А давайте найдем короля, которого мы СМОЖЕМ контролировать». Люди осмотрелись и обнаружили, что более подходящей кандидатуры, чем Шнобби Шноббс, не найти: неприхотливый, незаметный, покорный. Но, мне кажется, эти умники все равно сомневались в собственной правоте. Убивать Витинари было нельзя, поскольку, как я уже говорил, слишком много неприятных вещей могло случиться разом. Так родилась замечательная идея: надо аккуратно отодвинуть его в сторону, ну, как если бы он был на месте, но в то же время его там не было, а потом все привыкли бы и… Этот замысел приняли. И некто заставил господина Нувриша производить отравленные свечи. У Нувриша был голем, а големы не отличаются разговорчивостью. Никто бы ничего не узнал. Но все пошло немного… наперекосяк.

— По-моему, вы пытаетесь каким-то боком приплести к этому делу меня, — пожал плечами Дракон, Король Гербов. — Но повторю: я ничего не знаю об этом человеке, за исключением того, что он был моим клиентом…

Ваймс пересек комнату и сорвал с доски кусок пергамента.

— Вы создали для него герб! — крикнул он. — Даже ПОКАЗАЛИ его мне, когда я был здесь! «Мясник, хлебопек, свечных дел мастер!» Помните?

Сгорбленная фигура не издала ни звука.

— Когда я первый раз встретился с вами, — сказал Ваймс, — вы продемонстрировали мне герб Артура Нувриша. Как будто нарочно. Мне это показалось немного подозрительным, но потом раскрылось «происхождение» Шнобби, и обо всем прочем как-то в суматохе забылось. Однако я ЗАПОМНИЛ, что герб Артура Нувриша очень уж походил на герб Гильдии Убийц.

Ваймс взмахнул пергаментом.

— Я долго разглядывал его прошлой ночью, потом попытался забыть о своем чувстве юмора и посмотрел на вершину герба, на лампу в форме рыбы. Лампа-рыба, ламп-о-пуассон, так она, кажется, называется на вашем языке? Но те ядовитые духи, которые назывались «Пуазон» и которыми перетравилась куча народу, до сих пор помнят. Как подходяще. Духи пахнут, свеча пахнет. Очень просто, и в то же время заметил это лишь старина Детрит, самый обычный тролль, который мыслит крайне примитивно. А Фред Колон обратил внимание на то, что девиз написан на современном языке, а не на какой-то непонятной абракадабре. И тут я тоже обратил на это внимание. Поэтому, вернувшись, сразу закопался в словари, и знаете, что выяснил? На старолататинском это будет звучать как нечто вроде «Арс Эникса Эст Канделам». «Арс Эникса» — арсениковая, она же мышьяковистая, кислота. Как вы, наверное, радовались, как хохотали. Вы недвусмысленно отразили на гербе, кто совершил преступление и как его совершил. А потом отдали герб законному владельцу — пусть гордится. И не важно, что больше никто не поймет вашего юмора. Главное — вы посмеялись. Ну а мы — обычные смертные. Что с нас, дураков, взять? — Ваймс покачал головой. — Интересная все-таки вещь, эти гербы.

Дракон откинулся на спинку кресла.

— Дальше я начал прикидывать, что в этом есть для вас, — снова заговорил Ваймс. — О, разумеется, в происходящее вовлечено немало людей, и понятно почему. Но вам-то что? Возьмем, к примеру, мою жену. Она выращивает драконов, просто так, не получая с этого никакого дохода. И с вами та же история? Небольшое хобби, чтобы века летели быстрее? Или голубая кровь вкуснее? Знаете, я честно надеюсь, что настоящая причина кроется в чем-нибудь подобном. Что вы какой-нибудь очередной псих — с легким подвывертом, но все же обычный псих.

— А быть может… Ах-ха. Это лишь в порядке предположения, не подумайте, что я сознаюсь в чем-либо… Быть может, тот, о ком вы говорите, думал об улучшении расы? — отозвалась фигура из тени.

— Вы что, пытались вывести какую-нибудь особую породу? С полным отсутствием подбородка, но с заячьей губой и волчьей пастью? — усмехнулся Ваймс. — Я понимаю, если бы у вас на руках была какая-нибудь правящая королевская династия. Дергаешь за ниточки, устраиваешь встречу нужной девочки с правильным юношей. Наверное, так все и было. Вы же не первую сотню лет живете. И все с вами советуются. Вы знаете, откуда растут все родовые древа. Но при Витинари началась некоторая неразбериха. К власти стали приходить неправильные люди. Уж кому-кому, а мне известно, как ругается Сибилла, когда кто-нибудь оставляет двери загонов открытыми. Я бы сотню раз подумал, прежде чем использовать подобный экземпляр для дальнейшего облагораживания породы.

— Вы не правы насчет капитана Моркоу, ах-ха. Город умеет… справляться со сложными королями. Но хочет ли этот самый город в будущем получить короля, которого вполне могут звать, допустим… Рексом?

Ваймс непонимающе посмотрел на него. Фигура в тени вздохнула.

— Я говорю о его отношениях с этой девушкой-волчицей. К сожалению, достаточно близких и вроде бы стабильных.

Ваймс вытаращил глаза. В его мозгу зарождалось понимание.

— Вы думаете, у них будут ЩЕНКИ!

— Генетика вервольфов — штука непредсказуемая, ах-ха, но шанс такого исхода весьма вероятен, а следовательно, весь этот вариант абсолютно неприемлем. Для того, так сказать, человека, о ком вы все это время говорили.

— Великие боги, так вот из-за чего вся каша!..

Тени прыгали и плясали. Из-за этого очертания Дракона, откинувшегося на спинку своего кресла, выглядели немного странно: они как будто бы слегка размылись.

— Каковы бы ни были, ах-ха, мотивы, господин Ваймс, конкретных доказательств нет. Есть лишь подозрения, совпадения и ваше горячее желание раскопать связь между мной и покушением на, ах-ха, жизнь Витинари.

Голова старого вампира все глубже утопала в груди, а тени за его плечами словно бы удлинялись.

— Вот только зря вы втянули в это дело големов, — покачал головой Ваймс, наблюдая за растущими тенями. — Они чувствовали, что делает их «король». Они тоже, конечно, повели себя не слишком здраво, но, кроме него, у них больше ничего не было. Глина от их глины. У бедолаг не было ничего, кроме собственной глины, а вы, сволочи, отняли у них даже ЭТО…

Дракон неожиданно выпрыгнул из кресла, расправляя крылья, как у летучей мыши. Деревянная стрела вылетела из арбалета Ваймса и стукнулась о потолок, в то время как сам он оказался погребенным под вампиром.

— Неужели ты действительно думал, что можешь прийти сюда с какой-то щепкой и арестовать меня? — спросил Дракон, держа Ваймса рукой за горло.

— О нет, — прохрипел Ваймс. — Я был… несколько… хитрее… Все, что мне надо… было… это отвлечь тебя разговорами. Разве ты не… чувствуешь слабость? Как в воздухе… что-то витает?

Он ухмыльнулся.

Вампир озадачено нахмурился, потом поднял голову и посмотрел на свечи.

— Вы… добавили что-то в свечи?

— Мы… знали, что чеснок… будет пахнуть, но… наш алхимик предположил, что… если вымочить фитили… в святой воде… то вода испарится… а святость останется.

Хватка ослабла, и Дракон, Король Гербов, отпрянул. Его лицо изменилось, вытянулось вперед, стало больше похоже на лисье.

Однако потом он встряхнул головой.

— Нет, — сказал он, и на сей раз настала его очередь ухмыляться. — Это просто ваше предположение. Ничего у вас не выйдет…

— Спорим… на твою… нежизнь? — прохрипел Ваймс, растирая шею. — И все-таки я бы предпочел закончить жизнь именно так… чем как бедняга Нувриш. А, что скажешь?

— Пытаетесь своими подначками вытянуть из меня признание, сэр Ваймс?

— О, я уже получил все доказательства, которые мне были нужны, — ответил Ваймс. — Когда ты посмотрел на свечи.

— Правда? Ах-ха. Но кто ещё видел меня? — спросил Дракон.

Из полумрака послышался грохот, как будто где-то далеко прозвучал удар грома.

— Я Видел, — сказал Дорфл.

Вампир перевел взгляд с голема обратно на Ваймса.

— Вы дали одному из них ГОЛОС? — удивленно осведомился он.

— Да, — кивнул Дорфл. Он нагнулся и подобрал вампира одной рукой. — Я Мог Бы Убить Тебя, — продолжал он. — Я, Как Свободно Мыслящая Личность, Обладаю Такой Возможностью, Но Я Не Сделаю Этого, Потому Что Являюсь Сам Себе Хозяином. И Я Сделал Свой Моральный Выбор.

— О боги, — едва слышно пробормотал Ваймс.

— Это же СВЯТОТАТСТВО, — выдохнул вампир.

И тут же поперхнулся, поскольку глаза Ваймса сверкнули, как два солнечных луча.

— Так всегда говорят, когда кто-то, кто всю жизнь молчал, вдруг подает голос. Забери его, Дорфл. И отнеси в темницу.

— Я Мог Бы Не Обратить Внимания На Этот Приказ, Но Я Выбираю Поступить Так Из Уважения И Понимания Социальной Ответственности…

— Да, да, хорошо, — быстро откликнулся Ваймс.

Дракон всеми своими когтями вцепился в голема, но с тем же успехом он мог попытаться процарапать гору.

— Ты Последуешь За Мной Живым Или Мертвым. Или Совсем Мертвым, — сказал Дорфл.

— Да вы совсем потеряли разум! — орал вампир, отбиваясь от уволакивающего его Дорфла. — Вы что, ещё и стражником его сделали?

— Нет, но это интересная мысль, спасибо за подсказку! — крикнул вслед Ваймс.

И он остался один в плотном полумраке Геральдической палаты.

«А ведь Витинари отпустит его, — подумал Ваймс. — Потому что это политика. Потому что Дракон — часть механизма города. Кроме того, доказательства весьма сомнительны. Мне, конечно, их хватает…

И я буду знать. И это главное.

А за ним… За ним будут наблюдать, и, быть может, в один прекрасный день, когда Витинари сочтет нужным, сюда пошлют очень хорошего убийцу с надежным деревянным кинжалом, пропитанным чесноком, и под покровом темноты все свершится. Такова политика в этом городе. Это будто шахматная игра. Ну а погибнет пара-другая пешек — кому какое дело?

Но я буду знать. Буду единственным, но я ничего не забываю».

Он автоматически похлопал по карманам в поисках сигары.

Убить вампира совсем не просто. В него можно вбить кол, после чего стереть в порошок, а через десять лет кто-нибудь обронит капельку крови в неположенным месте — и ОТГАДАЙТЕ, КТО ЭТО К НАМ ВЕРНУЛСЯ? Иногда они возвращаются? Неправильно. Они способны вернуться столько раз, что у вас голова закружится.

Впрочем, это были опасные мысли, и Ваймс об этом знал. Подобные мысли лезут в голову стражника всякий раз, когда погоня уже завершена. Всякий раз, после того как ты столкнулся с преступником лицом к лицу, посмотрел ему в глаза в тот краткий миг, что отделяет преступление от наказания.

Однако любое преступление может стать последней каплей, и стражник перестанет быть стражником и снова превратится в нормального человека… И вдруг поймет, что щелчок арбалетной тетивы или свист меча могут сделать мир ЧИЩЕ.

Нет, так думать нельзя, даже о вампирах. Да, они отнимают жизни у других людей, считая, что жизнью больше, жизнью меньше — это не важно. Но мы-то у НИХ что можем отнять?

И все равно так думать нельзя, потому что ты получил меч и значок и стал совсем другим, а значит, и твое мышление должно стать совсем другим.

Только преступления могут совершаться во тьме, но наказание должно вершиться на свету. В этом и состоит работа стражника, как говорит Моркоу. Зажечь свечу в темноте.

Он нащупал сигару. Теперь его руки автоматически искали спички.

Вдоль стен, на книжных полках, стояли огромные тома. Тусклый свет выхватывал из тьмы позолоченные буквы и кожаные корешки. Вот они все, родословные, книги по гербам, многовековая подшивка «Кто Есть Кто», городские регистры. Знания, безусловно, возвышают, но иногда их используют, чтобы принижать.

Спичек не было…

В пыльной тишине Геральдической палаты Ваймс протянул руку, взял канделябр и прикурил от него сигару.

С наслаждением затянулся и ещё раз задумчиво оглядел книги, продолжая держать в руке канделябр. Свечи мерцали и потрескивали.

Часы аритмично тикали. Наконец, когда они доковыляли до часа дня, Ваймс поднялся и вошел в Продолговатый кабинет.

— А, Ваймс, — подняв голову, сказал Витинари.

— Так точно, сэр.

Ваймсу удалось поспать несколько часов, и он даже предпринял попытку побриться.

Патриций переложил на столе пару бумажек.

— Кажется, прошлой ночью у вас выдалась довольно бурная ночь…

— Так точно, сэр.

Ваймс стоял весь внимание. Все люди в доспехах знают, как надо вести себя в подобных обстоятельствах. Прежде всего, следует смотреть прямо перед собой.

— Как вдруг выяснилось, у меня в камере сидит Дракон, Король Гербов, — сказал патриций.

— Так точно, сэр.

— Я прочел твой рапорт, и доказательства показались мне весьма и весьма шаткими.

— Сэр?

— Один из твоих свидетелей даже не подходит под категорию живых.

— Так точно, сэр. Как, впрочем, и обвиняемый, сэр. С технической точки зрения.

— Однако обвиняемый — важная общественная фигура. Авторитет.

— Так точно, сэр.

Лорд Витинари порылся в бумагах на столе. Один из листков выглядел так, будто пальцы, которые его держали, были все в саже.

— Похоже также, я должен похвалить тебя, командор.

— Сэр?

— Геральдисты Королевской геральдической палаты, или, по крайней мере, того, что от неё осталось, прислали мне благодарственную записку, в которой описывается, как отважно ты вел себя прошлой ночью.

— Сэр?

— Выпустил всех геральдических животных из загонов, поднял тревогу и так далее. Поистине великий и мужественный человек — так тебя назвали. Я так понимаю, многие из животных нашли временный приют в твоем доме?

— Так точно, сэр. Я не мог бросить их на погибель, сэр. У нас хватает пустующих загонов, а Кейт и Родерик прекрасно устроились в озере. Кажется, Сибилла им понравилась, сэр.

Лорд Витинари кашлянул. Потом какое-то время смотрел в потолок.

— Итак, ты помогал бороться с пожаром…

— Так точно, сэр. Это был мой гражданский долг, сэр.

— А пожар, насколько я понял, начался от свечи, которая, вероятно, упала в результате твоей борьбы с Драконом, Королем Гербов.

— Я тоже так думаю, сэр.

— И так же, похоже, думают геральдисты.

— А кто-нибудь сообщил о случившемся Дракону, Королю Гербов? — невинно поинтересовался Ваймс.

— Да.

— И как он перенес известие?

— Очень долго и громко вопил, Ваймс. Душераздирающе, как мне описали. И отпустил массу угроз. В твой адрес почему-то.

— Я попробую включить встречу с ним в свое занятое расписание, сэр.

— Дзынь-дзынь, дзынь-подзынь! — пропел тонкий и звонкий голосочек.

Ваймс хлопнул по карману. Некоторое время лорд Витинари молча постукивал пальцами по столу.

— Там содержалось множество старинных манускриптов. Которым не было цены, как мне сказали.

— Так точно, сэр. Я видел некоторые. Цены на них не стояло.

— Командор, ты, вероятно, не понимаешь меня.

— Возможно, сэр.

— Записи, касающиеся многих известных и древних семейств, обратились в дым, командор. Конечно, геральдисты сделают все возможное; кроме того, некоторые семьи ведут собственные записи, но, насколько я понимаю, многое уже не подлежит восстановлению. Исключительно неприятный пожар. Ты улыбаешься, командор?

— Вам показалось, сэр. Вероятно, свет так упал.

— Командор, я всегда догадывался, что ты недолюбливаешь… гм, историю.

— Сэр?

— Несмотря на то что зачастую сам творишь её.

— Сэр?

— Это ли не то, что порой называют звеном?

— Сэр?

— Кажется, за те несколько дней, пока я был не у дел, ты умудрился настроить против себя всех более-менее важных людей в городе.

— Сэр.

— Это было «Да, сэр» или «Нет, сэр», сэр Сэмюель?

— Это было просто «сэр», сэр.

Лорд Витинари бросил взгляд на очередную бумажку.

— И ты действительно прищемил пальцы президенту Гильдии Наемных Убийц?

— Да, сэр.

— Почему?

— У него нет хвоста, сэр.

Витинари резко отвернулся.

— Совет церквей, храмов, священных рощ и больших необычных камней требует… э… в общем, много чего, но кое-что из этого связано с дикими лошадями. И перво-наперво он настаивает на твоем увольнении.

— Неужели, сэр?

— Кроме петиции Совета у меня имеются ещё семнадцать просьб об изъятии твоего значка. Кое-кто требует, чтобы вместе со значком у тебя изъяли некоторые части тела. Как ты умудрился насолить стольким людям одновременно?

— Видимо, сказался мой профессионализм, сэр.

— Ну и чего ты добился?

— Довольно многого, сэр. Раз вы НАСТАИВАЕТЕ, я перечислю. Мы узнали, кто убил отца Трубчека. Кто убил господина Хопкинсона. И кто пытался отравить вас, сэр. — Ваймс сделал паузу. — Два из трех — не самый плохой результат, сэр.

Витинари опять зашелестел бумагами.

— Владельцы мастерских, наемные убийцы, священнослужители, мясники… кажется, ты взбесил чуть ли не каждого важного человека в городе. — Патриций вздохнул. — Да, наверное, у меня просто нет выбора. С этой недели я повышаю тебе жалованье.

Ваймс моргнул.

— Сэр?

— По-моему, я ясно выразился. Теперь тебе полагается плюс десять долларов в месяц. И, насколько я помню, ты просил новую мишень для дротиков? Я получил от тебя уже несколько запросов.

— Это все Детрит, сэр, — признался Ваймс, решив, что в данной ситуации лучше отвечать честно. — Он иногда входит в раж, и очередная доска отправляется на помойку.

— Кстати о помойке, Ваймс. Возможно, твои домыслы и сопоставления помогут нам справиться с маленькой загадкой, которую мы обнаружили сегодня утром.

Поднявшись, патриций направился к лестнице.

— Да, сэр? Что такое, сэр? — спросил Ваймс, следуя за ним вниз по ступенькам.

— Это в Крысином зале, Ваймс.

— Неужели, сэр?

Витинари толкнул двустворчатую дверь.

— Вуаля, — сказал он.

— Это слово означает какой-то музыкальный инструмент, сэр?

— Нет, командор, оно означает: «Что это там такое торчит из стола?», — огрызнулся патриций.

Ваймс заглянул в залу. В ней никого не было. Длинный стол красного дерева был пуст.

Общий вид портил разве что топор, глубоко вошедший в столешницу и практически расщепивший её напополам. Кто-то подошел к столу, со всех сил вогнал топор прямо в самый центр и оставил его там указывать рукоятью в потолок.

— Это топор, — сказал Ваймс.

— Удивительно, — восхитился лорд Витинари. — И у тебя ведь практически не было времени рассмотреть его. Но что он здесь делает?

— Не могу знать, сэр.

— Согласно докладу слуг, сэр Сэмюель, примерно в шесть утра ты появился во дворце.

— О да, сэр. Зашел посмотреть, надежно ли заперли этого гада, сэр. Ну и проверить, все ли в порядке.

— А сюда ты случаем не заглядывал?

Ваймс устремил взгляд в пустоту.

— Не было никакой необходимости, сэр.

Патриций стукнул по рукояти топора. Тот отозвался глухим «ум-м-м».

— По-моему, кое-кто из Городского совета встречался здесь сегодня утром. По меньшей мере, они заходили сюда. И почти сразу выбегали обратно. Выглядели довольно испуганными, как мне сообщили.

— Наверное, это кто-то из них, сэр.

— Разумеется, такая вероятность присутствует, — кивнул лорд Витинари. — Ну а как насчет твоих любимых Улик? Разве ты не собираешься поискать их тут?

— Никак нет, сэр. Топор наверняка хватала уйма народу. Никаких шансов обнаружить отпечатки пальцев, сэр.

— Было бы ужасно, не правда ли, командор, если бы кто-то вдруг решил, что может сам творить закон?

— Такой человек должен обладать очень большой решимостью, сэр. Но не беспокойтесь, сэр. Закон в надежных руках.

Лорд Витинари опять стукнул по топору.

— Скажи, сэр Сэмюель, тебе известна такая фраза: «Квис кустодиет ипсос кустодес»?

Моркоу иногда употреблял это выражение, но Ваймс сейчас был настроен отрицать абсолютно все.

— Никак нет, сэр, — ответил он. — В ней говорится что-то о кустах?

— Она означает: «А кто же будет сторожить самих сторожей?», сэр Сэмюель.

— А.

— Ну и?

— Сэр?

— Кто сторожит Стражу? Мне просто интересно.

— О, все очень просто, сэр. Мы сторожим друг друга.

— Правда? Забавно, забавно…

Лорд Витинари вышел в Главный зал. Ваймс последовал за ним.

— Так или иначе, — сказал патриций, — чтобы восстановить мир, голем должен быть уничтожен.

— Протестую, сэр.

— Мне повторить?

— Никак нет, сэр.

— По-моему, я отдал тебе приказ, командор. Я очень четко ощущал, как двигались мои губы.

— Протестую, сэр. Он живой, сэр.

— Он сделан из глины, Ваймс.

— Как и все мы, сэр. Во всяком случае, так утверждают те брошюры, которые раздает констебль Посети. Кроме того, он считает себя живым, и мне этого достаточно.

Патриций махнул рукой в направлении лестницы и кабинета, полного бумаг.

— И тем не менее, командор. Ко мне уже поступило не менее девяти петиций от самых разных первосвященников, и все они утверждают одно и то же: этот голем — оскорбление всех богов, каких только можно.

— Так точно, сэр. Я очень долго думал над данным утверждением, сэр, и пришел к следующему выводу: все эти священники — полные мудаки, сэр.

Патриций на секунду прикрыл рот рукой.

— Сэр Сэмюель, ты не стесняешься в выборе слов. И какие-либо переговоры вести с тобой очень сложно. Тебе известно, что иногда выгодно идти на уступки?

— Я только слышал об этом, сэр.

Ваймс подошел к главным дверям и распахнул их настежь.

— Туман поднимается, сэр, — сообщил он. — Кое-какая дымка ещё осталась, но уже виден Бронзовый мост…

— Зачем тебе сдался этот голем? Как ты его будешь использовать?

— Не ИСПОЛЬЗОВАТЬ, сэр. Я его найму. Думаю, он может оказаться весьма полезным городу, сэр.

— Наймешь стражником?

— Так точно, сэр, — сказал Ваймс. — Разве вы не слышали, сэр? Големы привыкли выполнять грязную работу.

Витинари вздохнул, глядя в удаляющуюся спину Ваймса.

— Что ни говори, а ушел красиво, — пробормотал патриций. — Иногда он бывает таким позером…

— Да, мой господин, — откликнулся Стукпостук, который бесшумно возник у него за плечом.

— А, Стукпостук. — Патриций достал из кармана длинную свечу и протянул её секретарю. — Избавься от неё, хорошо? Но будь осторожнее.

— Мой господин?

— Это свеча с прошлой ночи.

— Но она… совсем не сгорела, мой господин! А я своими глазами видел огарок в подсвечнике…

— Все очень просто. Я отрезал от неё самый низ и дал фитилю чуточку прогореть. Не мог же я расстроить нашего отважного стражника известием, что я сам давным-давно обо всем догадался? Он ведь так здорово провел время: носился по городу как настоящий… настоящий ВАЙМС. Знаешь ли, я не СОВСЕМ бессердечен.

— Но, мой господин, вы же могли устроить все тихо и мирно! Вместо этого он перевернул тут все вверх дном, рассердил и перепугал кучу народу…

— Ай-ай-ай. Какая жалость.

— А, — сказал Стукпостук.

— Вот именно, — ответил патриций.

— Приказать, чтобы стол в Крысином зале починили?

— Нет, Стукпостук, оставь топор на месте. Он ещё пригодится… на переговорах.

— Можно ли одно замечание, сэр?

— Разумеется, — кивнул Витинари, наблюдая, как Ваймс выходит из ворот дворца.

— У меня появилась мысль, сэр: если бы командора Ваймса не существовало, вам бы следовало его выдумать.

— Честно говоря, Стукпостук, по-моему, так оно все и было.

— Атеизм Это Тоже Религиозная Позиция, — прогромыхал Дорфл.

— А вот и нет! — воскликнул констебль Посети. — Атеизм — это ОТРИЦАНИЕ богов.

— Следовательно, Это Религиозная Позиция, — заключил Дорфл. — Ведь Настоящий Атеист Постоянно Думает О Богах, Пусть Даже Отрицая Их. Поэтому Атеизм Является Формой Веры. Ведь Если Бы Атеист Действительно Не Верил В Богов, Ему Было Бы Все Равно, Существуют Они Или Нет.

— Ты прочитал брошюры, которые я тебе дал? — подозрительно спросил Посети.

— Да. Многие Из Них Бессмысленны. Но Мне Хотелось Бы Прочитать Ещё.

— Правда? — сказал Посети. У него заблестели глаза. — Ты действительно хочешь, чтобы я принес тебе ещё брошюр?

— Да. И Я Бы Хотел Обсудить Многое Из Того, Что Там Написано. Если У Тебя Есть Знакомые Священнослужители, Я Не Прочь Подискутировать С Ними.

— Хорошо, хорошо, — перебил сержант Колон. — Дорфл, ты присягать будешь или как?

Дорфл поднял свою ладонь размером с лопату.

— Я, Дорфл, Покуда Не Появилось Божество, Существование Которого Не Будет Противоречить Общеизвестной Логике, Клянусь Временными Заповедями Самостоятельно Разработанной Системы Морали…

— Ты правда хочешь, чтобы я принес ещё брошюр? — переспросил констебль Посети.

Сержант Колон вытаращил глаза.

— Да, — ответил Дорфл.

— О, господь милосердный! — воскликнул констебль Посети и расплакался. — Никто и никогда не просил меня принести ещё брошюр!

Колон повернулся и увидел позади наблюдающего за всем Ваймса.

— Ничего хорошего, сэр, — пожаловался он. — Вот уже полчаса я пытаюсь привести его к присяге, сэр, но каждый раз все заканчивается спором, насколько точна та или иная формулировка.

— Дорфл, ты стражником стать хочешь? — спросил Ваймс.

— Да.

— Отлично. Меня такая присяга вполне устраивает. Выдай ему значок, Фред. И это тоже тебе, Дорфл. Справка о том, что ты официально являешься живым существом — на всякий случай, если у тебя вдруг возникнут проблемы. Люди ведь разные бывают.

— Спасибо, — торжественно ответил Дорфл. — Если Я Когда-Нибудь Внезапно Почувствую Себя Неживым, То Сразу Вытащу Её и Прочту.

— И каковы же твои обязанности? — вдруг поинтересовался Ваймс.

— Служить Обществу, Защищать Невинных И Не Покладая Ног Своих Пинать Неправедные Задницы, Сэр, — моментально откликнулся Дорфл.

— А он быстро учится, — покачал головой Колон. — Ничего подобного я ему не говорил.

— Людям это не понравится, — буркнул Шнобби. — Голем-стражник? Всеобщей любовью он пользоваться не будет.

— Для Того, Кто Любит Свободу, Нет Лучше Работы, Чем Работа Стражником. Закон — Это Слуга Свободы. Абсолютной Свободы Не Бывает, — тяжеловесно изрек Дорфл.

— Знаешь, — хмыкнул Колон, — даже если у нас ничего не получится, ты всегда можешь заняться продажей печенюшек судьбы, ну, тех самых, внутри которых содержатся бумажки со всякими дурацкими изречениями.

— Кстати, забавно, — встрял Шнобби. — Ещё ни разу никому не попадалось печенье, пророчествующее несчастье, замечали? Там никогда не пишется что-то вроде: «Ну все, вскоре вам полные кранты».

Ваймс прикурил сигару и помахал спичкой.

— Это, капрал, и есть одна из основных движущих сил вселенной.

— Как это? Люди покупают печенье судьбы, становятся счастливыми и двигают вселенную? — удивился Шнобби.

— Нет. Вселенной движет то, что люди, которые ПРОДАЮТ печенье судьбы, хотят продавать его и дальше. За мной, констебль Дорфл. Пройдемся немного.

— Но, сэр, у вас в кабинете скопилось столько бумаг… — беспомощно пробормотал сержант Колон.

— Пусть ими займется капитан Моркоу. Скажи, что я велел, — ответил Ваймс уже с порога.

— Он ещё не пришел, сэр.

— Значит, бумаги подождут.

— Так точно, сэр.

Колон вернулся за свой стол. «Как здесь все-таки хорошо… — подумал он. — Никакой тебе Природы, даже намеков на неё…» Этим утром он имел с госпожой Колон одну из редких бесед и категорически заявил, что ему больше не хочется быть поближе к земле, поскольку он провел некоторое время рядом с этой самой землей, ближе уже некуда, и оказалось, что земля эта невероятно грязная и вообще ничего особенного собой не представляет. Хорошая и крепкая булыжная мостовая, как решил он, вполне достаточно приближает к Природе. К тому же Природа оказалась несколько склизкой.

— Мне пора на дежурство, — сказал Шнобби. — Капитан Моркоу велел, чтобы я занялся предотвращением преступности на Персиковопирожной улице.

— Как же это? — удивился Колон.

— «Держись от этой улицы подальше», — сказал он.

— Да, Шнобби, все хотел спросить… Так ты больше не лорд, что ли? — осторожно осведомился Колон.

— Кажется, меня уволили, — пожал плечами Шнобби. — И честно говоря, сразу полегчало. Этой ихней снобской едой толком не наешься, а пьют они настоящую мочу.

— Ты легко отделался, — покивал Колон. — Теперь тебе не придется раздавать одежду садовникам и все такое.

— Ага. Зря я вообще рассказывал об этом чертовом кольце.

— Во-во. Таких бы проблем не было.

Шнобби плюнул на свой значок и принялся усердно натирать его рукавом, «Но хорошо, что я не сказал никому о диадеме, короне и трех золотых медальонах», — похвалил он сам себя.

— Куда Мы Идём? — спросил Дорфл, следуя за Ваймсом по Бронзовому мосту.

— Во дворец. Твое место будет там, я введу тебя в курс дела, — сказал Ваймс.

— А. На Охране Дворца Стоит Мой Новый Друг Констебль Посети, — ответил Дорфл.

— Великолепно!

— Я Хотел Бы Задать Вам Вопрос, Сэр.

— Да?

— Я Сломал Жернов, А Големы Починили Его. Почему? И Я Отпустил Всех Животных, Но Они Никуда Не Убежали, Просто Бродили По Улицам. Некоторые Даже Вернулись В Загоны Скотобойни. Почему?

— Добро пожаловать в наш мир, констебль Дорфл.

— Неужели Так Страшно Быть Свободным?

— Заметь, ты сам это сказал.

— Ты Говоришь Людям: «Сбросьте С Себя Цепи», — А Они Лишь Куют Новые?

— Похоже, это основное занятие всех людей.

Некоторое время Дорфл что-то громыхал себе под нос, обдумывая слова Ваймса.

— Да, — сказал он наконец. — И Я Понимаю Почему. Быть Свободным Это Все Равно Как Открыть Свою Голову.

— Поверю тебе на слово, констебль.

— И Вы Будете Платить Мне Двойное Жалование, — вдруг заявил Дорфл.

— Почему это?

— Потому Что Я Не Сплю. Я Могу Постоянно Работать. И Я Выгоден. Мне Не Требуются Отгулы, Чтобы Съездить На Похороны Своей Бабушки.

«Быстро же они учатся…», — подумал Ваймс, а вслух произнес:

— Но у тебя же будут святые дни?

— Или Все Дни Святые, Или Их Нет Вообще. Я Ещё Не Решил.

— Э… а зачем тебе деньги, Дорфл?

— Я Накоплю Денег И Выкуплю Голема Клутца, Который Работает На Консервной Фабрике, И Верну Его Ему Же; Вместе Мы Накопим Денег И Выкупим У Торговца Углем Голема Бобкеса; Втроем Мы Будем Работать И Выкупим Голема Шмата Из «Семидолларового Ателье», Что На Персиковопирожной Улице; Вчетвером Мы Будем…

— Кое-кто предпочел бы освободить своих товарищей силой и кровавой революцией, — покачал головой Ваймс. — Только не подумай, что я предлагаю тебе такой способ.

— Нет. Это Было Бы Воровством. Нас Покупают И Продают. Поэтому Мы Выкупим Себе Свободу. Своим Трудом. Никто Не Сделает Это За Нас. Мы Сделаем Это Сами.

Ваймс улыбнулся про себя. Вероятно, больше ни одно живое существо на свете не потребует чек, покупая себе свободу. Да, кое-что в этом мире остается неизменным.

— Ага, — сказал он. — Кажется, кое-кто хочет побеседовать с нами…

Через мост им навстречу двигалась толпа в серых, черных и шафрановых мантиях. Она состояла сплошь из священнослужителей. Из рассерженных священнослужителей. Они не замечали никого вокруг, толкали прохожих; казалось, над некоторыми головами даже сияли ярко-алые от ярости нимбы.

Во главе вышагивал Гьюнон Чудакулли, первосвященник Слепого Ио и анк-морпоркский эквивалент спикера по религиозным вопросам. Он узрел Ваймса и поспешил ему навстречу, увещевательно воздев палец к небу.

— Послушай, Сэмюель Ваймс… — начал было он, но, увидев Дорфла, тут же замолчал.

— Это ОНО и есть? — после некоторой паузы спросил он.

— Должен поправить. Голем — это он, а не оно, — сказал Ваймс. — Констебль Дорфл, отдать честь.

Дорфл вежливо дотронулся до шлема рукой.

— Могу Я Чем-Нибудь Служить Вам? — спросил он.

— На этот раз, Ваймс, ты доигрался! — заорал Чудакулли, игнорируя голема. — Ты зашел в два раза дальше обычного! Подумать только! Дать язык какому-то глиняному истукану!

— Мы требуем, чтобы его разбили!

— Святотатство!

— Восстаньте, люди, против идолов!

Чудакулли повернулся к остальным священнослужителям.

— Слушайте, сейчас ГОВОРЮ я, — сказал он и повернулся обратно к Ваймсу. — Мы расцениваем это как великое богохульство, поклонение идолам и преступление против идеалов…

— Никто никому не поклоняется, я его просто нанял, — сказал Ваймс, от души развлекаясь. — И до идеала ему далеко. — Он глубоко вздохнул. — Но если вы хотите, чтобы вам устроили настоящее богохульство…

— Простите, Сэр, — перебил его Дорфл.

— Мы с тобой вообще не разговариваем! Ты даже не живой! — рявкнул первосвященник.

Дорфл кивнул.

— Это Абсолютная Правда.

— Все видели? Он сам признался!

— Я Думаю, Что Если Меня Разбить, Растолочь Мои Осколки До Мелких Крупинок, Растереть Крупинки В Порошок, А Потом Порошок Перемолоть В Мельчайшую Пыль, То Вряд Ли Вы Обнаружите Хоть Единый Живой Атом…

— Правильно! Так и сделаем!

— Однако, Чтобы Быть До Конца Уверенными В Справедливости Результатов, Один Из Вас Должен Согласиться Пройти Через Такую Же Процедуру.

Наступила тишина.

— Это нечестно, — нарушил паузу один из священнослужителей. — Тебе проще. Твою пыль соберут, сделают глину, вылепят тебя, обожгут, и ты снова оживешь…

Опять наступила тишина.

— Мне кажется или грядет очень долгий теологический диспут? — спросил Чудакулли.

Опять наступила тишина.

— А правду говорят, — спросил ещё какой-то священнослужитель, — будто ты сказал, что поверишь в любое божество, существование которого будет доказано логически?

— Да.

Ваймс догадался, что сейчас произойдет, и осторожно отступил на несколько шагов от Дорфла.

— Но ведь совершенно очевидно, что боги СУЩЕСТВУЮТ! — воскликнул священнослужитель.

— А Где Доказательства?

С плывущих по небу облаков сорвалась молния и ударила прямо в шлем Дорфла. Дорфла охватил огонь, а потом послышался шипящий звук и вокруг раскаленных добела ног Дорфла образовалась лужа из его расплавившихся доспехов.

— Я Не Принимаю Это Как Аргумент, — спокойно произнес Дорфл из недр дымного облака.

— А людей это, как правило, впечатляло, — сказал Ваймс. — Раньше, по крайней мере.

Первосвященник Слепого Ио повернулся к остальным священнослужителям:

— Друзья, друзья, давайте не будем…

— Но Оффлер очень мстительный бог, — ответил кто-то из толпы.

— Ему бы только молнии метать, ничего больше не умеет, — огрызнулся Чудакулли.

С небес сорвалась ещё одна молния, но в нескольких футах от головного убора первосвященника переломилась и врезалась в деревянного гиппопотама, расщепив его почти пополам. Первосвященник самодовольно улыбнулся и повернулся обратно к Дорфлу, который тихонько потрескивал в процессе остывания.

— Так ты говоришь, что примешь любого бога, существование которого будет доказано в споре?

— Да, — подтвердил Дорфл.

Чудакулли довольно потер руки.

— Нет проблем, мой глиняный приятель. Перво-наперво предлагаю…

— Прошу Прощения, — перебил Дорфл.

Он нагнулся и подобрал свой значок, которому молния придала весьма необычную форму.

— В чем дело? — удивился Чудакулли.

— Прямо Сейчас Где-То Происходит Преступление, — сказал Дорфл. — Но Когда У Меня Выдастся Свободный Выходной, Я С Удовольствием Подискутирую Со Священником Самого Важного Бога.

Он повернулся и пошел дальше по мосту. Ваймс отрывисто кивнул шокированным священнослужителям и заторопился следом. «Мы взяли его и обожгли в печи, и вышел он свободным, — подумал Ваймс. — И в голове его теперь содержатся только те слова, которые он сам выбирает. Он не просто атеист, он ТВЕРДЫЙ атеист. Огнеупорный!»

Похоже, денек сегодня удался.

За ними на мосту начиналась драка.

Ангва упаковывала вещи. Точнее говоря, у неё никак не получалось упаковаться. Слишком тяжелый узел в пасти не унесешь. Впрочем, что ей нужно-то? Немного денег (покупать еду придется нечасто) да смена одежды (на всякий случай, вдруг понадобится) не займут много места.

— А куда деть башмаки? — спросила она вслух.

— Может, ты свяжешь шнурки, и тогда их можно будет нести на шее? — предложила Шелли, которая сидела на узкой кровати.

— Хорошая мысль. Возьмешь эти платья? Куда они мне теперь? А ты… Думаю, их можно будет обрезать.

Шелли обеими руками приняла охапку платьев.

— Но вот это… Оно же из ШЕЛКА!

— Ага. И тебе этого материала хватит на целых два платья.

— А ты не возражаешь, если я кое-чем поделюсь? Некоторые ребята… точнее, ДЕВУШКИ из Стражи, — слово «девушки» Шелли произнесла, как будто смакуя, — тоже подумывают…

— Что, пустить свой шлемы на переплавку? — усмехнулась Ангва.

— О нет. Но если их чуточку переделать, будет очень даже симпатично. Э…

— Да?

— Гм…

Шелли неуверенно поерзала.

— А ты правда никогда никого НЕ ЕЛА! Ам и все такое?..

— Нет.

— Честно говоря, я только СЛЫШАЛА, будто бы моего брата сожрал вервольф. Кстати, его звали Сфен.

— Что-то вообще не припомню такого имени.

— Ну, тогда все в порядке, — попыталась улыбнуться Шелли.

— Ага. Можешь вытаскивать из кармана свою серебряную ложку.

Шелли от удивления открыла рот, а потом сбивчиво забормотала:

— Вот какая ерунда… э-э… сама не знаю, как она туда попала… наверное, завалилась в карман, когда я мыла посуду… я вовсе не хотела…

— Честно говоря, мне все равно. Я привыкла.

— Просто я думала…

— Слушай, пойми меня правильно. Здесь дело не в том, что не хочется, — жестко произнесла Ангва, — а в том, что хочется, но НЕ ДЕЛАЕТСЯ.

— А тебе обязательно уходить?

— О, я вообще не знаю, на что мне сдалась эта Стража, а кроме того… Иногда мне кажется, что Моркоу собирается предложить… да к черту все, он никогда не соберется. Понимаешь, он старается принимать все так, как есть. Это его отношение… Поэтому мне лучше уйти сейчас, — соврала Ангва.

— Неужели Моркоу даже не попытается остановить тебя?

— Попытается, но что он мне скажет?

— Он очень расстроится.

— Ага, — коротко кивнула Ангва и бросила на кровать ещё одно платье. — Ничего, переживет.

— Хрольф Бедрогрыз пригласил меня на свидание, — застенчиво глядя в пол, сообщила Шелли. — И я почти УВЕРЕНА, что он мужчина!

— Очень рада за тебя.

Шелли встала.

— Я дойду с тобой до штаб-квартиры. У меня дежурство.

Они уже прошли полпути по улице Вязов, как вдруг заметили маячащие над толпой голову и плечи Моркоу.

— Похоже, он шёл к тебе, — сказала Шелли. — Э-э… Мне удалиться?

— Слишком поздно…

— А, доброе утро, капрал госпожа Задранец! — весело воскликнул Моркоу. — Привет, Ангва. Я хотел зайти к тебе, но сначала мне надо было написать письмо домой.

Он снял шлем и пригладил волосы.

— Э-э… — начал было он.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, — резко произнесла Ангва.

— Знаешь?

— И знаю, что ты долго думал об этом. Конечно, ты разгадал мои намерения.

— Ну, это было очевидно.

— И мой ответ — нет. Хотя мне так хотелось бы сказать «да».

Моркоу был явно озадачен.

— Я даже не предполагал, что ты можешь ответить «нет», — признался он. — Но… почему?

— Великие боги, ты правда поражаешь меня, — покачала головой она. — Всегда меня поражал.

— Мне казалось, ты не откажешь, — промолвил Моркоу и вздохнул: — Ну, ладно… все это ерунда.

Ангва даже почувствовала себя слегка оскорбленной.

— ЕРУНДА? — переспросила она.

— Понимаешь, да, было бы неплохо, но хуже спать я не буду.

— Правда?

— Ну да. Все идёт как идёт. У тебя своя жизнь, свои дела. Это нормально. Мне просто казалось, ты будешь не против… Но ничего, я сам как-нибудь справлюсь.

— Что? Сам?! — Ангва попыталась взять себя в руки. — Моркоу, о чем ты вообще ГОВОРИШЬ?

— О Музее гномьего хлеба, конечно. Я обещал сестре господина Хопкинсона, что приведу его в порядок. Понимаешь, у неё некоторые проблемы со здоровьем, и я решил, что музей принесёт ей хоть какие-то деньги. Между нами говоря, там есть пара-другая экспозиций, которые можно улучшить, но кое в чем господина Хопкинсона было никак не убедить. Не сомневаюсь, городские гномы толпами повалят в музей, как только прознают о нем, ну и, конечно, нельзя забывать о молодежи, ей же надо изучать великую историю предков. Там хорошенько подубраться, чуть кое-где побелить, и все преобразится до неузнаваемости, особенно в отделе античных хлебов. Я хотел взять несколько дней отпуска. Думал, это немножко взбодрит тебя, но понимаю: гномий хлеб не всякому по зубам…

Ангва изумленно уставилась на него. Моркоу часто награждали подобными взглядами. Её глаза внимательно изучали каждую черточку на его лице, каждую морщинку, пытаясь отыскать хоть малейшее свидетельство, что он её разыгрывает. Что все это очень тонкая, завуалированная шутка. Ангва всеми фибрами своей души ощущала, что он шутит, но лицо его было абсолютно непроницаемым.

— Да, конечно, — тихо откликнулась она, по-прежнему не сводя глаз с Моркоу. — Этот музей может стать настоящей золотой жилой.

— Надо придумывать что-то новое, не стоять на месте. Иначе в твой музей никто и ходить не будет. Знаешь, я там немножко полазал… Оказывается, в запаснике лежит целая коллекция партизанских ватрушек, которых даже в каталоге нет. А ещё я нашел пару ранних образцов оборонительных бубликов.

— Ух ты! — восхитилась Ангва. — Можно нарисовать такой здоровущий плакат, а на нем написать: «Гномий хлеб! Узнай его поближе!»

— Это вряд ли сработает, — серьезно ответил Моркоу, даже не заметив её сарказма. — Слишком близкое знакомство с гномьим хлебом зачастую чревато летальным исходом. Но я вижу, ты тоже загорелась!

«Мне все равно придется уйти, — думала Ангва, пока они шли по улице. — Рано или поздно он поймет, что у нас ничего не получится. Вервольфы и люди… у нас так мало общего. Рано или поздно мне придется покинуть его.

Но пока будем жить очередным днем. А завтра… оно ведь будет только завтра».

— Заберешь обратно свои платья? — спросила из-за её спины Шелли.

— Ну, может, одно или два… — вздохнула Ангва.

Книга IV Патриот

Дорогие сограждане и все те, кто случайно забрел в Анк-Морпорк!

Безусловно, все вы уже слышали, что из моря поднялась исконно анк-морпоркская земля, славный остров по имени Лешп. Однако всем известные внучатые племянники шакала, живущие по другую сторону моря, нагло брешут, будто это их исконная земля, хотя документы, подписанные и заверенные нашими почтенными историками, которым мы, анк-морпоркцы, всегда доверяли, — так вот эти документы однозначно подтверждают: Лешп — наш! Не дадим же отчизну в обиду! Патриоты мы или нет?!

(Дабы сэкономить место, мы не приводим воззвание, распространявшееся между жителями Клатча. Желающим узнать его содержание следует заменить «Анк-Морпорк» на «Клатч».)

* * *

Ночь выдалась безлунная и для целей Дубины Джексона это было самое оно.

Джексон ловил любопытных кальмаров, прозванных так за любопытство, которое было присуще им ровно в той же мере, что и кальмарность. То есть их любопытство и было в них самым любопытным.

Не успевали кальмары толком полюбопытствовать по поводу ламы, вывешенной Дубиной за кормой, как их любопытство получало новую подпитку: сородичи-кальмары один за другим и во все возрастающих количествах с регулярным всплеском принимались исчезать в вышине.

Кое-кто из исчезнувших кальмаров, перед тем как унестись ввысь, с интересом разглядывал очень любопытную остро-колючую палку, стремительно приближающуюся сквозь воду…

Любопытный кальмар чрезвычайно любопытен. К сожалению, способность связывать события и делать выводы развита у него не настолько.

Плыть досюда было далековато, но, как правило, оно того стоило. Любопытные кальмары были абсолютно безвредными мелкими морскими тварями — и, согласно заявлениям самых авторитетных гурманов, невероятно мерзкими на вкус. Именно поэтому данный вид кальмаров пользовался огромным спросом в ресторанах со специфическим уклоном, где шеф-повар способен сотворить истинное чудо: приготовить блюдо из кальмара, которое по вкусу точь-в-точь та же курица.

Так вот, сегодняшняя ночь была безлунной, таинственной и как будто созданной для метания икры — в подобные ночи любопытные кальмары особо любопытны ко всем и вся. В общем, как уже говорилось, самое оно. И в то же время море выглядело так, словно бы тут уже поработал какой-то заезжий шеф-повар.

Ни одного любопытного глаза. Да и рыб что-то не видно. Впрочем, нет — вот плывет одна! Рыбешка мелькнула под лодкой и стремительно умчалась в темноту, как будто от кого-то удирая.

Отложив трезубец, Дубина Джексон перебрался на корму, где таращился в воду его сын Лес. На темной поверхности колебалось световое пятно от факела.

— Полчаса — и ни единого кальмара! — покачал головой Дубина.

— А мы точно куда надо приплыли, па?

Прищурившись, Дубина окинул взглядом горизонт. Над Клатчским побережьем небо слабо светилось. Там располагался город Аль-Хали. Дубина повернулся на сто восемьдесят градусов. В противоположной стороне горизонт тоже горел, но уже над Анк-Морпорком. Лодка тихо покачивалась точно посередине между двумя мегаполисами.

— Ясно, куда надо, — буркнул он, но прозвучало это не слишком убедительно.

Он вдруг осознал, что море абсолютно застыло, стало ненормально неподвижным. Да, лодка продолжала слегка покачиваться, но причиной тому были беспокойные пассажиры, а вовсе не волны.

Как будто перед штормом… Однако звезды в небе, не затмеваемые ни единым облачком, мирно поблескивали.

Те же звездные огоньки мерцали и на поверхности моря. А вот такое Дубина видел впервые.

— Пожалуй, надо бы валить отсюда, — решил он.

Лес жестом указал на обвисший парус.

— А дуть чем будем, пап?

И тут они услышали плеск весел.

Напряженно вглядевшись во мрак, Дубина различил силуэт другой лодки, направляющейся прямо к ним. Он схватился за багор.

— Ага, так я и знал, что это все ты, вороватый заграничный гад! — заорал Дубина.

Плеск весел прекратился.

— Да поедят тебя тысяча бесов, проклятый ворюга! — раздался ответный вопль.

Чужеземная лодка продолжала плыть по инерции. Вскоре стало видно, что на носу у неё нарисованы глаза.

— Ну что, всех переловил? — крикнул Дубина. — Плыви, плыви ближе! Я проткну тебя трезубцем, придонная гниль!

— Прежде мой изогнутый меч рассечет твою шею, нечистый сын развратной собаки!

Лес прищурился. На морской поверхности забулькали странные пузырьки.

— Па?

— Жирный Ариф собственной персоной! — не успокаивался Дубина. — Как я сразу не догадался?! О, я давно знаю эту лживую сволочь: он таскается сюда годами, ворует НАШИХ кальмаров!..

— Па, тут…

— Ты берись за весла, а я вышибу его паршивые гнилые зубы!

Из другой лодки до Леса донеслось:

— …Посмотри, сынок, на этого поганого рыбного вора!

— Греби! — проревел у самого его уха отец.

— За весла! — отозвались с другой лодки.

— Чьих кальмаров он ворует? — удивился Лес.

— Наших, сынок, наших!

— Они что, стали нашими ещё до того, как мы их поймали?

— Рассуждать будешь потом, а сейчас греби!

— Но лодка не двигается, пап, мы на чем-то крепко сидим!

— Под нами сто морских саженей, сынок, — на чем мы можем сидеть?!

Лес предпринял ещё одну попытку высвободить весло, застрявшее в странном предмете, который неторопливо поднимался из водоворота пены и пузырей.

— Похоже, пап, мы сидим на… курице!

Из морских глубин донесся звук. Как будто там, внизу, ударили в гигантский колокол или гонг.

— Куры не плавают!

— Она железная, па!

Дубина попятился в хвост лодки.

Это и в самом деле оказалась курица. Железная. Обросшая водорослями и облепленная ракушками, капая водой, она продолжала свое величественное вознесение к звездам.

Восседая на насесте в форме креста.

На каждой перекладине которого было выбито по букве.

Дубина посветил факелом.

— Что за…

Рывком высвободив весло, он брякнулся подле сына.

— Греби что есть сил, Лес!

— Но что тут происходит, пап?

— Закрой рот и греби! Надо поскорее уносить ноги отсюда!

— Это какое-нибудь морское чудовище, па?

— Хуже, сынок! — прокричал Дубина, изо всех сил работая веслами.

К этому времени курица успела вознестись довольно высоко, и выяснилось, что опорой ей служит сооружение, весьма похожее на башню…

— Да что же это такое, па?! Что это?

— Флюгер, чтоб ему пусто было!

С геологической точки зрения ничего особенного не произошло. Континенты периодически уходят под воду, и, как правило, это сопровождается извержениями вулканов, землетрясениями и массовым исходом суденышек с носителями подлинной оккультной мудрости на борту. Добравшись до ближайшего берега, эти самые носители тут же начинают воздвигать на новой земле всякие пирамиды и мистические круги из камней — не иначе как с целью привлечения внимания девушек. А вот поднятие континента вызвало разве что легкую рябь. Он прокрался на свое место, будто кот, загулявший на пару дней и точно знающий, что хозяин волнуется.

Да, некоторые комментарии вызвала большая волна, обрушившаяся на берега Круглого моря (впрочем, достигнув побережья, она уже не превышала в высоту пяти-шести футов). Ну и в болотистых низинах вода затопила пару-тройку деревушек, до которых все равно никому не было никакого дела. В смысле же сугубо геологическом не изменилось почти ничего.

Но это в сугубо геологическом.

— Па, да это ведь город! Смотри, вон окна, вон…

— Тебе сколько раз повторять? Закрой рот и греби!

По улицам, бурля и пенясь, неслась вода, а по обеим сторонам от лодки из этой самой пены неторопливо поднимались гигантские, поросшие водорослями здания.

Отец с сыном выбивались из сил, сражаясь с увлекающим суденышко потоком. Однако правило номер один в искусстве гребли гласит: чтобы куда-либо уплыть, грести нужно спиной вперед. Разумеется, они не заметили вторую лодку…

— Чокнутый!

— Дурак!

— Не лапай шпиль! Этот город принадлежит Анк-Морпорку!

Лодки закружились, временно объединенные общим водоворотом.

— От имени серифа Аль-Хали заявляю права на эту землю!

— Мы первыми её увидели! Лес, скажи, мы первыми её увидели?!

— Это мы первыми её увидели, ещё до того как первыми увидели её вы!

— Лес, ты свидетель, он пытался ударить меня веслом!

— Но, па, ты ведь замахнулся на него трезубцем…

— Видишь, Акхан, как вероломны эти чужеземцы?!

А затем обе лодки одновременно заскрежетали обо что-то килем и, застряв в тине, начали крениться набок.

— Отец, глянь, какая интересная статуя…

— Он ступил на клатчскую землю! Кальмарный ворюга!

— О, ПАПА…

Противники внезапно умолкли, главным образом чтобы перевести дух. Крабы бросились врассыпную. Вода на глазах отступала, пробуривая в серой тине меж покрытыми водорослями островками извилистые каналы.

— Отец, ты только посмотри, кое-где даже цветная черепица сохранилась…

— Это моё!

— Нет, моё!

На краткое мгновение взгляды Акхана и Леса встретились. Несмотря на мимолетность мига, юноши успели обменяться друг с другом весьма приличным объемом информации, начиная с галактического размера неловкости за то, что ты не сирота, ну и далее по списку.

— Па, но зачем… — начал было Лес.

— А ты закрой рот! Я ведь о твоем будущем думаю, сынок…

— Понятно, но какой смысл спорить, кто что первым увидел, а, па? Мы за сто миль от дома, и они тоже! Я к тому, все равно никто ничего не узнает!

Ловцы кальмаров обменялись взглядами.

Над их головами вздымались, капая водой, дома. Зияющие дыры вполне могли быть некогда дверьми, а небольшие прямоугольники без стекол — окнами, но сейчас эти здания населяла лишь тьма. Время от времени Лесу казалось, что он слышит, как внутри что-то скользит и шлепает.

Дубина Джексон прочистил горло.

— А ведь парень прав, — пробормотал он. — Что толку спорить? Кроме нас четверых, здесь никого нет.

— И то правда, — согласился Ариф.

Сверля друг друга взглядами, бывшие противники попятились. И почти одновременно раздались сразу два вопля:

— Хватай лодку!

После некоторой суматохи обе лодки, несомые на вытянутых руках, запрыгали над утопающими в грязи улицами.

А потом развернулись и запрыгали обратно. Под гневные вопли: «Так ты ещё и детей воруешь, да?!» — хозяева лодок обменялись отпрысками.

Как хорошо известно всякому человеку, когда-либо изучавшему историю открытий, награда достается вовсе не тому, чья нога первой ступит на девственную почву новой земли, но тому, кто первым вернется домой. С ногой или без оной. Наличие всех конечностей — это уже дополнительный приз.

Флюгеры Анк-Морпорка поскрипывали на ветру.

Как ни странно, лишь очень немногие из них принадлежали к виду петуха домашнего, обыкновенного. Предпочтение отдавалось всяким драконам, рыбам и различным диким зверям. Однако были и исключения. На крыше здания Гильдии Убийц зловещий силуэт в плаще и с кинжалом наготове, скрипнув, занял новую позицию. На крыше Гильдии Попрошаек оловянный попрошайка воззвал к ветру о медном грошике. На крыше Гильдии Мясников медная свинья с шумом втянула пятачком воздух. На крыше Гильдии Воров самый настоящий, хоть и не лицензированный, вор тоже повернулся, повинуясь ветру, — не то чтобы Гильдия Воров хотела продемонстрировать, что никакой механизм не сравнится с человеком, скорее это была демонстрация того, как в Гильдии относятся к нелицензированному воровству.

Флюгер, водруженный на куполе библиотеки Незримого Университета, всегда отставал от своих собратьев и должен был отреагировать на перемену не раньше чем через полчаса, но все в городе уже и так знали, что ветер изменился: в Анк-Морпорке запахло морем.

Ну а на Саторской площади вовсю выступали публичные ораторы, хотя, если говорить по-честному, гордое звание «оратор» было, пожалуй, слишком громким для всякого рода краснобаев, любителей разглагольствовать и увещевать, а также для мычащих себе под нос и любовно обсасывающих собственные бесценные размышления особ, что через равномерные перерывы взбирались на дежурный ящик и начинали взывать к толпе. Но такова была традиция: народ должен выражать свое мнение. Чем громе и публичнее, тем лучше. Считалось, что патриций смотрит на этот обычай с одобрением. Так оно и было. А ещё он смотрел на него с вниманием. Глазами специально отряженных людей, которые подробно все записывали.

Не обошлось и без Городской Стражи.

«Это не то же, что шпионить, — уговаривал себя командор Ваймс. — Шпионишь — это когда подсматриваешь из-за угла и украдкой заглядываешь в окна. А когда приходится подальше отходить, чтобы не оглохнуть от шума, — какое ж это шпионство?»

Он рассеянно чиркнул спичкой о сержанта Детрита.

— Это ж я, сэр, — с упреком отозвался сержант.

— Прости, сержант. — Ваймс прикурил сигару.

— А, ничево.

Оба снова прислушались к ораторам.

«Это все ветер, — думал Ваймс. — Ветер всегда несёт что-то новое…»

Раньше ораторы, бродившие по кромке здравого рассудка (а то и углубляясь в мирные аллеи по ту сторону), выбирали для своих разглагольствований самые разные темы. Но сегодня на них как будто что-то нашло: все разом превратились в маньяков, одержимых одной и той же идеей.

— …Пора преподать им урок! — надрывался ближайший. — Почему наши так называемые лорды не прислушиваются к гласу народа? Мы сыты по горло этими распоясавшимися разбойниками! Они воруют нашу рыбу, подрывают торговлю, а теперь принялись и за нашу землю!

«Лучше бы они аплодировали», — подумал Ваймс. Как правило, одобрительных выкриков удостаивался всякий оратор, о чем бы тот ни говорил. Но сейчас люди лишь одобрительно кивали. «Да они ведь в самом деле ОБДУМЫВАЮТ услышанное…»

— Они украли мой товар! — вопил оратор напротив. — Это целая империя пиратов, демоны их побери! Меня взяли на абордаж! В анк-морпоркских-то водах!

Ответом стал общий ропот праведного негодования.

— А что украли-то, господин Дженкинс? — послышалось из толпы.

— Груз тончайшего шелка!

В толпе засвистели.

— Шелк? Неужели?! Насколько я помню, обычно ты торгуешь лишь рыбьими потрохами да тухлым мясом!

Господин Дженкинс поискал взглядом оппонента.

— Тончайший шелк! — твердо сказал он. — Но городу разве есть до этого дело? Никакого!

Послышались возгласы, что, мол, и в самом деле позор.

— А власти-то в курсе? — продолжал любопытный некто.

Силясь увидеть вопрошавшего, люди принялись вытягивать шеи. А потом толпа слегка расступилась, открыв взорам фигуру командора Городской Стражи сэра Сэмюеля Ваймса.

— Ну, я, это… я… — замямлил Дженкинс. — Я того… я ж…

— Не знаю насчет города, а мне до этого дело есть, — спокойным голосом произнес Ваймс. — Впрочем, думаю, будет не слишком трудно выяснить, куда делся и где теперь находится груз тончайшего шелка, если от этого самого шелка за версту несёт рыбьими потрохами.

Из толпы послышались смешки. Жители Анк-Морпорка, известные знатоки и ценители уличного театра, приветствовали неожиданный поворот сюжета.

Пригвоздив Дженкинса взглядом, Ваймс, обращаясь к сержанту, процедил:

— Детрит, пойдешь с господином Дженкинсом. Его корабль, кажется, называется «Милка». Он покажет все накладные, декларации, квитанции и прочее, и мы спокойно, не торопясь, во всем разберемся.

Гигантская рука Детрита с лязганьем ударила в шлем.

— Так точно, сэр!

— Э-э… Гм… Но… Но это не получится! — засуетился Дженкинс. — Они… в общем… э-э… бумаги тоже украли…

— Экие негодяи! Это чтобы, если расцветка не подойдет, сдать обратно в лавку?

— Э-э… да и потом, судно-то в плавании. Да! Пришлось срочно отправить! Надо же как-то возмещать потери!

— В плавании? Без капитана? — Ваймс склонил голову набок. — Значит, за главного там сейчас Скоплетт? Твой старший помощник?

— Ну да, он самый…

— Проклятье! — Ваймс театрально щелкнул пальцами. — Как раз вчера вечером мы арестовали одного типа с абсолютно таким же именем. Что ж, раз он — это не он, то к обвинению в злостном перепое добавится ещё и попытка оговорить честного парня Скоплетта. Хотя опять начнется писанина, завязнешь в ней по уши…

Господин Дженкинс попытался было отвести глаза, но стальной взгляд Ваймса держал крепко. Губы Дженкинса слегка подрагивали, словно он подыскивал остроумный и язвительный ответ, однако ему все-таки хватило ума придержать язык. Широкая улыбка командора Стражи весьма походила на некую ухмылку, которую беспечный ныряльщик может встретить в открытом море. На спине у этой ухмылки, как правило, красуется острый плавник.

Тогда господин Дженкинс принял мудрое решение и дал задний ход.

— Я… э-э-э… Я, пожалуй, пойду, разберусь там… Ну, мне, э-э, пора…

С этими словами он принялся проталкиваться сквозь толпу, которая сначала чуть подождала, не произойдет ли ещё что-нибудь интересненькое, но, так ничего и не дождавшись, начала разбредаться в поисках новых развлечений.

— Так че, мне проверить евойную лодку? — спросил Детрит.

— Нет, сержант. Там действительно нет ни шелка, ни бумаг на него. Ничего, кроме стойкого запаха рыбьих потрохов.

— Ну и ну, эти клатчцы! Тащат, стало быть, все, что не прибито гвоздями?

Ваймс покачал головой и зашагал прочь.

— В Клатче ведь нет троллей? — спросил он.

— Никак нет, сэр. Слишком жарко. Тролльи мозги на жаре не работают. Окажись я в Клатче, — при ходьбе Детрит постукивал костяшками пальцев о мостовую, — я б совсем дураком стал.

— Детрит?

— Да, сэр?

— Держись от Клатча подальше.

— Так точно, сэр.

Следующий оратор собрал гораздо более многочисленную толпу. За спиной у него красовался большой плакат: «ГРЯЗДНЫЕ ЧУЖОКИ, ЛАПЫ ПРОЧ ОТ ЛЕШПА!»

— Лешп… — недоуменно покачал головой Детрит. — Ну и имечко… Там что, одни беззубые живут?

— Это страна, которая на прошлой неделе всплыла из морских глубин, — устало пояснил Ваймс.

Публика зачарованно внимала оратору, провозглашавшему, что священный долг Анк-Морпорка состоит в том, чтобы «защитить свою плоть и кровь на новой земле». Каменная физиономия Детрита озадаченно вытянулась.

— Ух ты! А земля и вправду вся была в кровище? — поинтересовался он.

— Это метафора. Но, быть может, все впереди.

«В воздухе витает что-то ещё, — подумал Ваймс. — Запах моря, да, и… Нечто неуловимое». Он чувствовал, что грядут перемены. Вокруг только и говорили о Клатче.

Почти сто лет Анк-Морпорк пребывал в состоянии мира, ну, или, по крайней мере, не-войны, с Клатчем. Как-никак, они ведь были соседями, а с соседом лучше не ссориться.

Сосед… ха! Что именно стоит за этим словом? Любой стражник может много чего порассказать о поведении соседей. И законники тоже, в особенности те, что побогаче. Для них, к примеру, слово «сосед» обозначает человека, готового полжизни судиться из-за двухдюймовой полоски земли. Люди годами живут бок о бок, по дороге на работу приветствуют друг друга дружеским кивком, а потом случается какая-нибудь ерунда — и вот уже у кого-то из спины торчат садовые вилы.

Так и тут. Стоило вынырнуть из пучины обломку скалы, как кругом сразу принялись спускать собак на Клатч.

— Ааграгаах… — скорбно изрек Детрит.

— Совершенно с тобой согласен. Только, пожалуйста, осторожнее, ты мне все сапоги заплевал, — попросил Ваймс.

— Это типа, — Детрит взмахнул гигантской лапой, — ну, такая штука, которая вот сюда приходит. — И он гулко похлопал себя по мощному заду. — Ааграгаах. Ну, типа… Сначала ты видишь маленькие камушки, они катятся и катятся, и ты вдруг понимаешь, что вот-вот прямо тебе на башку сойдет огромный оползень, но бежать уже поздно. В общем, эта твоя понималка и есть ааграгаах.

Некоторое время Ваймс размышлял, безмолвно шевеля губами, точь-в-точь как Детрит.

— Ты, наверное, говоришь о предчувствии? — догадался наконец он.

— Угу.

— Забавно звучит по-тролльи. Интересно, почему вы так это назвали?

Детрит пожал плечами:

— Может, потому, что именно так ты орешь, когда тебе в заднее место врезается тысячетонная глыба?

— Предчувствие… — Ваймс потер подбородок. — Ну да. У меня-то этих предчувствий хоть отбавляй…

«Оползни и лавины… — подумал он. — Все тихо, мирно, красиво, кругом падают снежинки, легкие как перышко, — и вдруг вся гора начинает ползти на тебя…»

Детрит лукаво покосился на Ваймса.

— Я слышал, некоторые говорят, мол, ты тупой, как Детрит, — проговорил он. — Но я-то завсегда сумею определить, откуда ветер дует.

Ваймс посмотрел на своего сержанта с внезапным уважением.

— И откуда же он сейчас дует?

Тролль многозначительно постучал по шлему.

— Все элемвентарно, — сказал он. — Видите, сэр, наверху всякие петушки, дракончики, другие зверюшки? И ещё этот бедняга, ну, что на крыше у Гильдии Воров? Надо ж только на них глянуть — они все и укажут. Ума не приложу, и откуда они это знают…

Ваймс слегка расслабился. Для тролля Детрит был не так уж и глуп, по уровню интеллекта он находился где-то посредине между каракатицей и канатоходцем, зато на него всегда можно было положиться в одном: Детрит никогда не усомнится в целесообразности твоего приказа.

Детрит подмигнул.

— А ещё мне это напоминает те времена, когда берешь дубину побольше и идешь вместе со всеми слушать рассказ о том, как дедушка ещё тролленком бил проклятых гномов, — жизнерадостно сообщил Детрит. — Что-то такое носится в воздухе, а, сэр?

— М-м… да, пожалуй… — протянул Ваймс.

Сверху захлопало. Ваймс вздохнул.

Сообщение. С почтовым голубем.

Перепробовали уже все средства. Задействовали драконов — они взрывались в воздухе; бесенята имели привычку жрать письма; да и задумка с масляными семафорными шлемами тоже не удалась — на ветру огоньки гасли. Но в один прекрасный день капрал Задранец подметила, что анк-морпоркские голуби в результате многовекового гнета со стороны городских горгулий достигли необычайных интеллектуальных высот и стали гораздо умнее своих собратьев, обитателей спокойных мест. Впрочем, не особо выдающееся достижение — бахрома, появляющаяся на отсыревшем старом хлебе, как правило, и то более разумна, чем большинство голубей.

Ваймс вынул из кармана горстку кукурузных зерен. Голубь, послушно исполняя то, чему его так тщательно обучали, сел командору на плечо. И, послушно исполняя зов природы, мгновенно облегчился.

— И все равно, — пробормотал Ваймс, разворачивая записку, — надо бы придумать что-нибудь получше. Каждый раз, когда мы посылаем сообщение констеблю Водослею, он сжирает посланца вместе с письмом.

— На то они и горгульи, — резонно заметил Детрит.

— О, — произнес Ваймс. — Его светлость желает моего присутствия. Как это мило со стороны его светлости.

Лорд Витинари внимательно глядел на выступающего. Он не раз подмечал, что практически любой человек, ощутив пристальное внимание к своей персоне, сразу начинает волноваться и оговариваться.

Ну а на встречах вроде сегодняшней, на совещаниях с сильными города сего, ухо тем более надо было держать востро, ведь эти люди сообщали ему только то, что хотели сообщить. А значит, прислушиваться следовало не столько к словам, сколько к паузам между ними. Именно в этих провалах крылось то, чего (по мнению выступающих) патриций не знал и о чем (как они искренне надеялись) никогда не узнает.

В данный момент лорд Витинари слушал лорда Низза, вернее, прислушивался к тому, о чем глава Гильдии Убийц ненароком позабыл упомянуть в своей долгой речи, посвященной высокому уровню подготовки профессиональных убийц и особой ценности данной Гильдии для города. Не выдержав агрессивного внимания Витинари, голос Низза наконец затих.

— Большое спасибо, лорд Низз, — произнес Витинари. — Уверен, теперь, зная все вышеизложенное, мы уже не сможем спать так спокойно, как раньше. Но хотелось бы уточнить одну небольшую детальку… Слово «ассассин», другое название наемного убийцы, — оно ведь пришло к нам из клатчского?

— Ну… да…

— И если не ошибаюсь, многие ваши студенты тоже прибывают из Клатча или граничащих с ним стран?

— Не имеющий себе равных уровень нашего образования…

— С этим я не спорю. Но в общем и целом суть твоей речи сводится к тому, что убийцы клатчского происхождения давно уже обосновались в нашем городе, хорошо его узнали, а в качестве дополнения с вашей любезной помощью отточили навыки, которыми традиционно владеют.

— Э-э…

Патриций повернулся к президенту Гильдии Оружейников.

— Насколько мне известно, в области вооружений мы лидируем с серьезным отрывом. Правильно, господин Коренной?

— О да! Что бы там ни говорили о гномах, но за последнее время именно мы воплотили в жизнь наиболее выдающиеся разработки… — мгновенно откликнулся тот.

— А. Хоть это немного утешает.

— Да, — согласился Коренной и неловко поежился. — Но коли речь зашла о производстве оружия, сэр, то есть одна деталь… важная деталь…

— Полагаю, суть этой важной детали сводится к тому, что оружейный бизнес — это прежде всего бизнес? — уточнил патриций.

Судя по лицу Коренного, бедняга отчетливо понимал: вознесшись до самых вершин, теперь он летит в пропасть.

— Э-э… да.

— Иными словами, оружие является объектом продаж.

— Э-э… именно.

— И любой, кто пожелает, может его купить.

— Э-э… да.

— Независимо от того, как покупатель намеревается его использовать.

Лицо президента Гильдии Оружейников привяло оскорбленное выражение.

— Прошу прощения? Это само собой разумеется. Ведь мы говорим об оружии!

— И полагаю, в последние годы Клатч был очень выгодным клиентом?

— В общем, да. Оружие нужно серифу для усмирения провинций…

Патриций поднял руку. Стукпостук, его слуга и секретарь, вложил в неё листок.

— «Великий уравнитель», перевозной десятизарядный пятисотфунтовый арбалет? — Витинари поднял брови. — Так-так, посмотрим, что там ещё… «Метеор», автоматический кинжалометатель, обезглавливает за двадцать шагов, если обезглавливание не полное, деньги возвращаются… Весьма любопытно.

— Сэр, вы когда-нибудь про д’рыгов слышали? Это такое кочевое племя, — вставил Коренной. — Говорят, единственный способ убить д’рыга — это долго-долго рубить его топором, а останки похоронить под камнем. И камень стоит выбрать потяжелее.

Патриций с интересом рассматривал большой рисунок с изображением «Дервиша Мк. III», боло из колючей проволоки. Воцарилось напряженное молчание. Коренной попытался заполнить пустоту — действие, как показывает практика, всегда ошибочное.

— Кроме того, мы даем Анк-Морпорку рабочие места, в которых он так нуждается… — пробормотал он.

— Экспортируя оружие в другие страны, — завершил лорд Витинари.

Он вернул бумаги секретарю и дружелюбной улыбкой пригвоздил Коренного к стулу.

— Вижу, твое дело, господин Коренной, процветает, и это не может не радовать, — произнес он. — Я запомню сей факт.

Патриций медленно соединил пальцы.

— Итак, господа, должен вам сообщить, что ситуация вышла из-под контроля. И судя по всему, очень скоро прольется кровь.

— Чья? — побледнел Коренной.

— Прошу прощения, не понял?

— Что? О… Я просто думал о своем, милорд.

— Лично я говорил о некотором количестве наших сограждан, отправившихся на этот проклятый богами, неизвестно откуда взявшийся островок. С клатчского побережья, насколько мне известно, туда же отплыла подобная делегация.

— И что наши сограждане там забыли? — осведомился господин Боггис, глава Гильдии Воров.

— Гонимые духом истинных первооткрывателей, они прибыли туда в поисках богатств и… ещё больших богатств, которые сулят всякие новые земли, — объяснил лорд Витинари.

— А клатчцы что там потеряли? — поинтересовался лорд Низз.

— О, эти беспринципные оппортунисты всегда готовы загрести то, что плохо лежит, — пояснил лорд Витинари.

— Не в бровь, а в глаз, милорд. Очень точное описание, если позволите заметить, — живо отреагировал Коренной, посчитав, что наконец-то обрел под ногами твердую почву.

Патриций заглянул в свои бумаги.

— Прошу прощения, — пробормотал он. — Похоже, я прочел последние две формулировки в неправильном порядке… Господин Кривс, думаю, тебе есть что сказать по обсуждаемой теме?

Президент Гильдии Законников откашлялся — вернее, издал нечто подобное предсмертному хрипу. Подобным образом мог кашлять только человек, стоящий одной ногой в могиле. Но с технической точки зрения господин Кривс стоял там обеими ногами вот уже на протяжении последних нескольких сотен лет. Проще выражаясь, он был зомби. Впрочем, на свое нынешнее состояние он нисколько не жаловался — наоборот, теперь он мог работать, не отвлекаясь на обеденные перерывы и сон.

— Разумеется, разумеется… — Кривс открыл большущий талмуд. — История города Лешпа и окружающих его территорий довольно темна. Однако известно, что почти тысячу лет назад город находился над поверхностью моря. Утверждается также, что данные территории считались частью Анк-Морпоркской империи…

— Но откуда взялась эта книга и сказано ли в ней, кто именно считал их таковыми? — перебил патриций.

В этот самый момент отворилась дверь и вошел Ваймс.

— А, командор, присаживайся. Продолжай, господин Кривс.

Зомби очень не любил, когда его прерывали. Он ещё раз загремел горлом.

— Записи, посвященные пропавшей земле, сделаны несколько столетий назад, милорд. И конечно, это НАШИ записи, милорд.

— Только наши?

— Но о чьих ещё записях может идти речь? — сухо осведомился господин Кривс.

— А как насчет клатчских источников? — вставил с дальнего конца стола Ваймс.

— Сэр Сэмюель, в клатчском языке нет даже такого понятия, как «законник», — язвительно сообщил Кривс.

— В самом деле? Везет же некоторым.

— В общем и целом мы считаем, — Кривс слегка повернулся на стуле так, чтобы не смотреть на Ваймса, — новая земля принадлежит нам согласно Закону о неотчуждительности собственности, Постановлению об экстратерриториальности и, самое главное, в соответствии с юридическим понятием «цапус первус». Насколько мне известно, нога именно нашего рыбака первой ступила на эту землю.

— А я слышал, клатчцы утверждают, будто бы эта самая нога принадлежала клатчскому рыбаку, — заметил Витинари.

Ваймс на своем конце стола зашевелил губами.

— Цапус… Иначе говоря, кто успел, тот и съел? — перевел он вслух.

— Но мы же не станем верить им на слово, — возразил Кривс, демонстративно игнорируя Ваймса. — Прошу прощения, милорд, но я не считаю, что в своих действиях гордый Анк-Морпорк должен руководствоваться голословными заявлениями банды разбойников, обматывающих свои головы полотенцами.

— В самом деле! Пора уже преподать хороший урок этим варварам-клатчцам! — взвился лорд Силачия. — Помните прошлогоднюю неразбериху с капустой? Они завернули целых десять наших кораблей!

— А ведь всем известно: гусеницы только способствуют приятственным запахам… — пробормотал в пространство Ваймс.

Патриций стрельнул в него взглядом.

— Вот именно! — Лорд Силачия разгорячился ещё больше. — Настоящий белок, без обмана! А помните, что пришлось пережить капитану Дженкинсу?! Из-за какой-то баранины его чуть было не бросили в тюрьму! В КЛАТЧСКУЮ тюрьму!

— Не может быть! Но, позеленев, мясо становится особо нежным… — вставил Ваймс.

— Зеленое, синее… Какая разница? — махнул рукой Коренной. — Это их карри все равно есть невозможно. А ещё я как-то раз был на обеде у них в посольстве, так знаете, что мне подали? Бараньи…

— Прошу прощения, господа. — Ваймс поднялся. — Но меня ждут неотложные дела.

Он кивнул патрицию и спешно покинул залу. Закрыв за собой дверь, Ваймс полной грудью вдохнул свежий воздух, хотя в эту секунду он вдохнул бы с точно таким же наслаждением, окажись он в кожевенном цеху, а не в коридоре дворца патриция.

Капрал Задранец вскочила и выжидающе посмотрела на Ваймса. У ног Шелли стоял мирно воркующий ящик.

— Произошли кое-какие события. Беги в… то есть пошли голубя в Ярд.

— Есть, сэр!

— Все отпуска и отгулы отменяются, и я хочу видеть всех своих офицеров, а когда я говорю «всех», то имею в виду «всех до единого». Жду в Ярде, скажем… в шесть часов.

— Есть, сэр! Но может понадобиться дополнительный голубь, в одно послание тут не уложиться…

Задранец умчалась прочь, спеша выполнить приказ.

Ваймс выглянул в окно. В окрестностях дворца всегда было довольно оживленно, но сегодня… это была не столько толпа, сколько очень много праздношатающегося народа. Люди ходили кругами, как будто чего-то ждали.

Клатч!

Знают ВСЕ.

Старина Детрит не ошибся. Мелкие камешки уже катятся, подпрыгивая, сдвигая с места более крупные булыжники. И это не просто свара между какими-то там рыбаками, о нет, это сотни лет… Вернее будет выразиться иначе. Это как если бы двое очень крупных мужчин попытались ужиться в одной комнатушке. Они подчеркнуто вежливы друг к другу, всячески избегают конфликтов, но в один прекрасный день кто-то неосторожно вскидывает руку, чтобы почесаться, — и вот уже во все стороны летят щепки ломающейся мебели.

Нет, нет, ничего подобного не случится! Ваймс покачал головой. Нынешний сериф — человек разумный и не зря занимает свое место. Ему хватает возни с вечно бунтующими имперскими провинциями. Не говоря уже о том, что в Анк-Морпорке тоже живут клатчцы. Да что там живут, некоторые здесь и родились. Вот идёт по улице паренек, словно только-только слез с верблюда, а как рот откроет — чистейшая анкская речь (ну, или грязнейшая: речь все-таки идёт об Анке). Конечно, анекдоты по поводу странной еды и всяких пришлых чужеземцев составляют немалую часть городского фольклора, однако…

Кстати, анекдоты не такие уж и смешные.

И какая разница, длинным был фитиль или нет, когда «ба-бах!» уже прозвучало.

По возвращении Ваймс обнаружил, что атмосфера в Крысином зале серьезно накалилась.

— …А потому, лорд Силачия, — говорил патриций, — что сейчас ДРУГИЕ времена. Сегодня не считается… НОРМАЛЬНЫМ… посылать военный корабль, чтобы, как ты изволил выразиться, надрать некое место неотесанным варварам. Кроме того, мы лишились нашего последнего военного корабля четыреста лет назад, когда затонула «Мэри-Джейн». Но и времена тоже изменились. Сегодня весь мир, затаив дыхание, смотрит на нас. Ему уже не скажешь: «Ну, че уставился?» — и не поставишь фингал под глазом. — Лорд Витинари откинулся на спинку кресла. — Есть Химерия, Кхан-ли, Эфеб и Цорт. И За-Лунь в наше время тоже есть. И Омния. И некоторые из этих стран достаточно сильны. Да, им не по нутру экспансионистские замашки Клатча, но и от нас они тоже не в восторге.

— Почему бы это? — не понял лорд Силачия.

— Дело в нашей славной истории. С теми, кого нам не удалось оккупировать, мы вели многолетние войны, — пожал плечами лорд Витинари. — А чем больше народу ты вырежешь, тем глубже осядешь в людской памяти. Странное дело, не правда ли?

— История… — презрительно фыркнул лорд Силачия. — Все это в прошлом.

— Где истории самое место, абсолютно с тобой согласен, — кивнул патриций.

— Я к тому… но сейчас-то мы чем им не угодили? Мы что, денег задолжали?

— Нет. По большей части как раз это они нам должны. Что, разумеется, является тем более веской причиной для антипатии с их стороны.

— А как насчет Сто Лата, Псевдополиса и других городов? — подал голос лорд Низз.

— Им мы тоже не по вкусу.

— Но почему? У нас ведь с ними общие корни, общее наследие…

— Из-за которого на протяжении многих лет мы вели друг с другом междоусобные войны, — напомнил патриций. — В общем, вряд ли стоит рассчитывать на их поддержку. И это не совсем удачно, поскольку своей армии у нас, по сути, нет. Я, разумеется, человек весьма далекий от военного дела, но, насколько мне известно, для успешного ведения войны наличие войска — один из ключевых факторов.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— А все почему? — продолжал он. — Потому что Анк-Морпорк яростно противился введению постоянно действующей армии.

— Всем нам прекрасно известно, почему люди не доверяют армии, — откликнулся лорд Низз. — Толпы вооруженных людей слоняются без дела, не знают, чем заняться… и от этого у них появляются всякие странные идеи…

Головы дружно повернулись в сторону Ваймса.

— Ух ты! Кажется, я догадываюсь! — радостно воскликнул тот. — По-моему, вы говорите о Старине Камнелице! О том самом Ваймсе, который возглавил восстание городской милиции с целью принести в этот город хоть немножко свободы и справедливости! Ну точно, о нем и речь! Кажется, в то время Ваймс занимал пост командора Стражи… Гм, а ведь действительно занимал! Зато после того, как он сверг тирана-монарха, его ожидала заслуженная награда. Насколько мне помнится, его сначала повесили, потом четвертовали, а останки захоронили аж в целых пяти местах. Да, и ещё. Этот знаменитый негодяй являлся предком нынешнего командора! Тогда как яблочко от яблони… — Постепенно маниакальная веселость оставила голос командора, сменившись рычащими нотками: — Отлично! С ЭТИМ разобрались. Теперь к делу: у кого есть конкретные предложения?

Воцарилось легкое замешательство, сопровождаемое ёрзаньем и покашливанием.

— Как насчет наемников? — наконец подал голос Боггис.

— Проблема с наемниками, — ответил патриций, — заключается в том, что они воюют, только когда им платишь. А если перевес не на твоей стороне, ты должен платить им ещё больше, чтобы они случайно не переметнулись…

Силачия стукнул кулаком по столу.

— Патриоты мы или нет?! — рявкнул он. — Сами справимся!

— Конечно, — кивнул лорд Витинари. — Я как раз собирался договорить. Мы бы и сами справились. Дело за малым: найти деньги. Ведь сейчас мы просто не можем позволить себе нанять наемников.

— Как так? — поднял брови лорд Низз. — Разве мы не платим налоги?

— О, я так и думал, что мы непременно коснемся этой темы, — произнес лорд Витинари.

Он снова вскинул руку, и секретарь незамедлительно вложил ему в пальцы некий документ.

— Ну-ка, посмотрим… ага. Гильдия Убийц… Валовой доход за прошлый год: 13 207 048 анкских долларов. Уплачено налогов: сорок семь долларов двадцать два пенса плюс то, что при ближайшем рассмотрении оказалось гершебским донгом, эквивалентом одной восьмой пенни.

— Но все законно! Гильдия Счетоводов…

— Ну конечно же. Гильдия Счетоводов: 7 999 011 анкских долларов. Уплачено налогов: ноль долларов. Стоп, нет, вижу: они обратились с просьбой о возвращении переплаты в размере 200 000 анкских долларов.

— А получили мы, позвольте заметить, один гершебский донг, — заметил господин Обдери, глава Гильдии Счетоводов.

— Вы к нам лицом — и мы к вам лицом, — спокойно парировал Витинари.

Он отшвырнул бумагу.

— Налогообложение, господа, очень похоже на молочное животноводство. Главная задача: извлечь максимум молока при минимуме мычания. Но, должен признаться, в последнее время, кроме мычания, я не получаю ничего.

— Не хотите ли вы сказать, что Анк-Морпорк — банкрот? — осведомился лорд Низз.

— Именно. При том что в нем полно богачей. Хочется надеяться, что свои богатства они предусмотрительно тратили на закупку оружия.

— И вы ПОПУСТИТЕЛЬСТВОВАЛИ этому оптовому уклонению от налогов? — прищурился лорд Силачия.

— А никто и не уклонялся. О нет, никто не прятался, не скрывался. Налоги просто не платили.

— Но это… это ужасно!

Патриций поднял бровь.

— Командор Ваймс?

— Да, сэр?

— Сделай одолжение, собери отряд своих самых испытанных людей и, действуя в тесном сотрудничестве со сборщиками налогов, ликвидируй задолженность по выплате налогов. Мой секретарь снабдит тебя списком самых злостных неплательщиков.

— Будет сделано, сэр. А если они окажут сопротивление? — Ваймс злорадно улыбнулся.

— О каком сопротивлении может идти речь, командор? На нашей стороне главы всех городских Гильдий. — Витинари принял из рук секретаря очередную бумагу. — Так, посмотрим. Первым в списке идёт…

Лорд Силачия поспешно откашлялся.

— Гм, по-моему, слишком поздно заниматься исправлением прежних ошибок, — произнес он.

— Много воды утекло, — поддержал лорд Низз.

— Не будем беспокоить мертвецов, — добавил господин Кривс.

— Я-то свои налоги уплатил, — заметил Ваймс.

— Позвольте ещё раз напомнить, как обстоит положение дел, — произнес Витинари. — Есть некий жалкий обломок скалы, на который претендуют сразу два народа. Мы не хотим воевать, но…

— Но патриоты мы или нет?! — взорвался лорд Силачия. — Если мы вступим в войну, то обязательно покажем этим…

— У нас нет флота. У нас нет войск. И денег тоже нет, — прервал его лорд Витинари. — Зато мы виртуозно владеем искусством дипломатии. Вы удивитесь, сколь многого можно добиться правильно подобранными словами…

— Но всякое правильное слово должно быть подкреплено острым клинком. Так оно лучше доходит, — криво усмехнулся лорд Низз.

Лорд Силачия опять грохнул кулаком по столу.

— Разговаривать с ними не о чем! Милорды… Господа… Мы должны показать, кто здесь хозяин! Надо срочно реформировать вооруженные силы!

— Уж не о частной ли армии идёт речь? — встрял Ваймс. — Ну точно. И объявим конкурс. Кто купит себе больше плюмажей, тот и военачальник.

Лорд Ржав, дремавший на своем стуле, внезапно навалился грудью на стол так, словно сон наконец-то взял над ним верх. Однако лорд Ржав не спал. Хотя и говорил так, будто едва-едва сдерживался, чтобы не зевнуть.

— Военачальником станет тот человек, ГОСПОДИН Ваймс, в чьих жилах течет благородная кровь и чьи предки столетиями вели за собой людей.

Это подчеркнутое «господин» прозвучало словно оплеуха. Ваймс даже дернулся. Хотя, если говорить по чести, какой из него сэр? Сэмом Ваймсом родился, Сэмом Ваймсом и умрет. Но для этих осененных предками людишек он — сэр Сэмюель.

— А, предки… — процедил Ваймс. — Ну да, разумеется. Вести людей на бойню должен именно тот, чьи предки тоже были жесткосердными, хладнокровными зас…

— Командор Ваймс, лорд Ржав… — прервал патриций, покачивая головой. — Давайте не будем ссориться. В конце концов, мы на военном совете. Что же касается личных войск, то это, разумеется, ваше древнее и неотъемлемое право. Помогать родине солдатами в годину нужды — одна из обязанностей всех благородных людей. История на вашей стороне. Прецеденты всем известны, и не мне их оспаривать.

— Война — это не игра в солдатиков, — отчеканил Ваймс.

— Но, командор Ваймс, — встрял Коренной, — ты же сам человек военный и должен…

Иногда люди привлекают к себе внимание криком. Есть и другие варианты: стукнуть кулаком по столу, а то и замахнуться на собеседника. Ваймс достиг того же эффекта, просто застыв. Он источал ледяной холод. Его лицо окаменело, как у статуи.

— Я НЕ ВОЕННЫЙ.

И тут Коренной совершил ещё один промах: попытался обезоруживающе улыбнуться.

— Право, командор, а как же шлем, латы, все остальное?.. Суть ведь одна и та же, разве нет?

— НЕТ. НЕ ТА ЖЕ.

— Господа, господа… — Лорд Витинари, разведя руки, уперся ладонями в стол, подавая тем самым знак, что совещание закончено. — Могу лишь повторить, завтра я буду обсуждать вопрос с принцем Куфурой…

— Я слышал о нем много хорошего, — кивнул лорд Ржав. — Строг, но справедлив. Можно только восхищаться результатами, которых он добился в некоторых отдаленных провинциях. Также он известен…

— Прошу прощения, но все это, как правило, говорится о принце Кадраме, — прервал его лорд Витинари. — А принц Куфура — его младший брат. Он прибывает сюда в качестве специального представителя своего прославленного брата.

— Он? Это ничтожество?! Бездельник! Лжец! Его неоднократно ловили на взя…

— Лорд Ржав, благодарю за весьма дипломатичное описание нашего гостя, — снова перебил патриций. — Однако взглянем фактам в лицо. Даже из самого сложного положения всегда есть выход. У наших стран много общих интересов. И, разумеется, Кадрам так же серьезно относится к проблеме, как и мы, ведь он послал не кого-нибудь, а собственного брата. Это кивок в сторону международного сообщества.

— В Анк-Морпорк прибывает столь значительная клатчская шишка? — насторожился Ваймс. — А почему я впервые об этом слышу?

— Пусть не покажется тебе это странным, сэр Сэмюель, но время от времени я в состоянии управлять этим городом без твоих советов и наставлений.

— Антиклатчские настроения сейчас очень сильны и…

— Какое бесстыдство! — обращаясь к Коренному, прошипел лорд Ржав тем особым аристократическим шепотом, от которого трясутся стены. — Сама кандидатура — это настоящий плевок нам в лицо!

— Уверен, Ваймс, порядок на улицах ты обеспечишь, — с нажимом произнес патриций. — В твоих способностях я нисколько не сомневаюсь. Официально принц прибудет по приглашению волшебников на церемонию награждения в Университете. Он стал почетным докторатом — или как там это называется. А после награждения состоится обед. Люблю вести переговоры с людьми, которые только что откушали в Незримом Университете. Они, как правило, стараются поменьше двигаться и согласятся на что угодно, если пообещать им желудочный порошок и стакан воды. А теперь, господа… прошу меня извинить…

Лорды и отцы города, тихо бормоча, по одному-двое покинули залу.

Приводя документы в порядок, патриций пробежался длинным тонким пальцем по граням бумажной кипы.

— Командор, должен заметить, ты делаешь все возможное, чтобы выставить нас в дурном свете.

— Но, сэр, вы же не допустите, чтобы эти лордишки и в самом деле набрали собственные армии?

— Закон им этого не запрещает, Ваймс. А они будут при деле. Каждое официальное лицо имеет право (а раньше фактически было ОБЯЗАНО) предоставить людей, когда город в таковых нуждается. И, разумеется, каждый гражданин имеет право выйти с оружием в руках на защиту родного города. Учти это, пожалуйста, на будущее.

— Выйти на защиту — это одно. А положить жизнь из-за какого-нибудь болвана-военачальника — совсем другое.

Упершись костяшками пальцев в стол, Ваймс наклонился к Витинари.

— Видите ли, сэр, — продолжал он, — мне не дает покоя мысль, что прямо сейчас в Клатче кучка идиотов занимается тем же самым. «Пора разобраться с этими анк-морпоркскими подонками, оффенди!» — восклицают они, обращаясь к серифу. А когда все вокруг бегают с оружием в руках и рассуждают о войне, может случиться непоправимое. Вам когда-нибудь приходилось бывать в трактире, где собралась вооруженная до зубов толпа? О, можете не сомневаться, поначалу все очень вежливы по отношению друг к другу, но только до тех пор, пока какой-нибудь простофиля не глотнет из чужой кружки или не присвоит по ошибке чью-то сдачу. И вот уже в воздухе летают отрубленные носы, уши и прочие…

Патриций опустил взгляд на кулаки Ваймса — и смотрел на них до тех пор, пока командор не убрал руки с его стола.

— Ваймс, завтра ты должен присутствовать на Конвивиуме волшебников. Я посылал тебе напоминание.

— Но я ничего не по… — Перед внутренним взором Ваймса мелькнул кошмарный образ: рабочий стол, а на нем — горы непрочитанных бумаг. — А! — только и сказал он.

— Процессию возглавляет командор Городской Стражи в парадном мундире. Согласно древнему обычаю.

— Я? Во главе процессии?

— Именно. Очень… воодушевляющий образ. Символизирует дружеский союз между волшебниками и гражданскими властями, суть которого, осмелюсь заметить, сводится к обещаниям с их стороны выполнить любые наши просьбы при условии, что мы ни о чем их не будем просить. Одним словом, это твой долг, диктуемый традицией. И госпожа Сибилла согласилась проследить за тем, чтобы ты явился на церемонию свежим, умытым и чисто выбритым.

Ваймс набрал полную грудь воздуха.

— Вы разговаривали с моей ЖЕНОЙ!

— Конечно. Она тобой очень гордится. Согласно её уверениям, тебя ждут великие дела. Наверное, она тебя во всем поддерживает.

— М-м… То есть… почти…

— Ну и отлично. Да, чуть не забыл. С убийцами и ворами я договорился, но во избежание всех прочих неожиданностей… Я почту за большую любезность, если ты проследишь, чтобы в принца не бросали яйца или всякие прочие неприятственности. Принц вряд ли обрадуется такому приему.

Стороны пристально следили друг за другом. Вражда была давней и закоренелой. Много раз они мерялись силой, были победы, были поражения.

Но сейчас пахло паленым. Противники знали: сегодня все будет решено раз и навсегда.

Костяшки кулаков побелели. Башмаки нетерпеливо рыли землю.

Капитан Моркоу пару раз подбросил и поймал мяч.

— Ладно, парни, дополнительное время — и расходимся. И на сей раз играем без грубостей. Вильям, что ты там жуешь?

Великий Пихала скривился. НИКТО не знал, как его зовут. Не знали товарищи по играм. Даже его мама, скорее всего, этого не знала — впрочем, и он её тоже не знал. Интересно, как Моркоу?.. Впрочем, неважно. Главное — попробуй кто-нибудь ещё назвать его Вильямом, и бедолаге пришлось бы до конца дней своих питаться кашками да супчиками. Причём внутривенно.

— Жвачку, сэр.

— А своих друзей ты угостил?

— Не-ка, сэр.

— Тогда будь хорошим мальчиком, убери её, пожуешь потом. Ну что ж… Гэвин, что там у тебя в рукаве?

Мальчишка, к которому Моркоу обращался, более известный под кличкой Подонок Гэв, даже не стал отпираться.

— Эт’ нож, господин Моркоу.

— Могу побиться о заклад, вот ты как раз принес ножей — на всех хватит.

— Точняк, господин Моркоу.

Подонок Гэв довольно ухмыльнулся. Ему было десять.

— Отлично! Выкладывай все в общую кучу.

Констебль Башмак с ужасом взирал на происходящее из-за угла. В переулке собралось с полсотни подростков. Средний возраст в годах: около одиннадцати. Средний возраст в единицах цинизма и злобности: около ста шестидесяти трех. Хотя в анк-морпоркском футболе голы были не целью игры, тем не менее с обеих сторон переулка соорудили ворота — используя испытанную временем технологию нагромождения разнообразных предметов в местах нахождения воображаемых штанг.

Сегодня одну штангу заменяла груда ножей, вторую — куча всевозможных тупых предметов.

Посреди толпы мальчишек, одетых в цвета одной из самых мерзких городских банд, стоял капитан Моркоу, небрежно перебрасывая из руки в руку надутый мочевой пузырь, который некогда, возможно, принадлежал какой-нибудь несчастной свинье.

«Может, пора бежать за подмогой?» — подумал констебль Башмак. Но капитан, похоже, чувствовал себя вполне комфортно.

— Э-э, капитан? — наконец решился подать голос Башмак.

— О, привет, Редж. Мы тут проводим дружественный футбольный матч. Парни, знакомьтесь, это констебль Башмак.

«Мы тебя запомним, легавый», — сообщили пятьдесят пар глаз.

Редж бочком вышел из-за угла, и глазам собравшихся предстала стрела: пройдя сквозь нагрудник, она на несколько дюймов торчала из спины Реджа.

— Небольшие неприятности, капитан, — доложил констебль Башмак. — Я подумал, лучше сходить за тобой. Налицо захват заложников…

— Иду немедленно. Ребята, прошу извинить. Поиграйте между собой, ладно? И надеюсь встретиться со всеми вами во вторник на пикнике. Поедим горячих сосисок, споем пару-другую гимнов.

— Угу, сэр, — отозвался Великий Пихала.

— А капрал Ангва постарается выкроить время и научить вас походному вою.

— Точняк, сэр, — отозвался Подонок Гэв.

— Ну а теперь… Что мы всегда делаем, перед тем как разойтись? — с ожиданием в голосе спросил Моркоу.

Элитные бойцы клана Проныр смущенно посмотрели на элитных бойцов клана Пролаз. В обычных обстоятельствах их ничто не могло смутить: любое проявление страха грозило немедленным изгнанием из банды. Но во времена создания клановых правил никто и предположить не мог, что в один прекрасный день на горизонте появится Моркоу.

Впившись друг в друга взглядами, недвусмысленно выражавшими: «Скажешь кому — убью», мальчишки вскинули указательные пальцы на уровень ушей и хором выкрикнули:

— Виб-виб-виб!

— Воб-воб-воб! — воодушевленно откликнулся Моркоу.

— Слушай, как ты это делаешь, а? — немного погодя спросил констебль Башмак, поспешая за широко шагающим капитаном Городской Стражи.

— О, все очень просто! Просто поднимаешь обе руки, вот ТАК, — ответил Моркоу. — Но, пожалуйста, никому не говори, потому что это тайный сиг…

— Но они же настоящие бандиты, капитан! Душегубы, только маленькие! Разбойники, воришки и…

— Да-да, конечно, иной раз их заносит, но если копнуть поглубже, то увидишь, что в душе они вовсе неплохие ребята.

— Копнуть? Да они сами кого хочешь зароют! А господин Ваймс в курсе… ну, что ты тут с ними?

— Вроде как. Я сказал ему, что хотел бы открыть клуб для уличных мальчишек. Он ответил, что не возражает, но при одном условии: что я устрою им поход с ночевкой на самом краю очень крутого обрыва, и желательно, чтобы в ту же ночь случилось землетрясение посильнее. Но он всегда говорит нечто подобное. Его уже не изменишь. Кстати, где заложники-то?

— Опять у Вортинга, капитан. Но сегодня… вроде как совсем плохо…

Когда стражники скрылись за углом, Проныры и Пролазы обменялись настороженными взглядами. Затем быстренько разобрали оружие и как можно незаметнее, озираясь по сторонам, покинули место сборища. «Не то чтобы мы не хотели устроить тут хорошую драчку, — всем своим видом старались сообщить они. — Просто у нас есть дела неотложной важности, так что мы сейчас пойдем и выясним, что же это такая за важность».

В доках царила необычная тишина: ни тебе криков, ни перебранок. Люди слишком глубоко погрузились в размышления о деньгах.

Сержант Колон и капрал Шноббс, прислонившись к штабелю досок, наблюдали за человеком, чрезвычайно старательно выписывающем на носу судна новое название: «Гордость Анк-Морпорка». Рано или поздно он обязательно заметит, что пропустил мягкий знак, и они уже предвкушали небольшое развлечение.

— А ты когда-нибудь был в море, сержант? — спросил вдруг Шноббс.

— Ха, ну уж нет! — отозвался Колон. — Чтобы я добровольно отправился кормить рыб?

— Во-во, — поддакнул Шнобби. — Всех на свете не накормишь. Самому мало.

— Правильно.

— Лично я даже и не думал никогда кормить рыб. Что я, дурак, что ли?

— Вот только ты не знаешь, что на самом деле означает фраза «кормить рыб», а, капрал?

— Честно говоря, сержант, не знаю.

— Это когда корабль отправляется на дно — и ты вместе с ним. А такое случается часто. Проклятому морю доверять нельзя. Когда я был маленьким мальчиком, у меня была книжка про такого же маленького мальчика, так вот, он превратился в русалку и поселился на дне морском…

— …Вот уж он там рыб накормил…

— Угу, и, кстати, рыб там было хоть отбавляй, но все такие добрые и говорящие. И розовые ракушки были, и все такое. А потом я поехал на каникулы в Щеботан и в первый раз увидел море; и подумал тогда: ага, сейчас и мы попробуем. В общем, не будь моя мамаша легкой на подъем, не знаю, чем бы все закончилось. Ну, тот пацан из книжки просто умел дышать под водой, но мне-то откуда было это знать? Одним словом, брешут все про это море. Что в нем особенного? Тина да всякие крабы гадостные.

— А вот дядя моей матери был моряком, — вставил Шноббс. — Но потом его перевербовали, сразу после той большой эпидемии, ну, помнишь? Фермеры напоили его допьяна, а очнулся он уже привязанным к плугу.

Некоторое время стражники любовались «Гордостью».

— Похоже, грядет большая драка, сержант, — заметил Шноббс, когда художник принялся выписывать завершающую «а».

— Да какое там… Клатчцы — это кучка трусов, — уверенно заявил Колон. — Стоит им отведать холодной стали, как они сразу удерут обратно в свою пустыню.

Сержант Колон был широко образованной личностью. Он посещал школу под названием «Мой Отец Всегда Говорил», а также колледж «Ясно Дело, Так И Есть», а к описываемому периоду с отличием закончил университет «Как Сказал Мне Один Парень В Трактире».

— Стало быть, ты считаешь, что в бою с ними мы отличимся без проблем? — спросил Шноббс.

— Конечно, у нас же совсем разный цвет кожи, — веско сообщил Колон. — По крайней мере, у меня с ними, — добавил он, внимательно изучив разнообразные оттенки капрала Шноббса.

Вряд ли на Плоском мире существовало хоть одно живое существо того же цвета, что и капрал Шноббс.

— Констебль Посети довольно-таки смуглый, — согласился Шноббс. — Но я что-то не замечал, чтобы он от кого-то удирал. Скорее наоборот: если есть хоть малейшая надежда всучить какому-нибудь простофиле религиозный буклет, старина Горшок вцепляется в беднягу прям как терьер.

— А вот омниане на нас больше похожи, — возразил Колон. — Горшок же омнианин. Конечно, он не без странностей, но в целом очень похож на нас. Частями тела, ну и так далее. А вообще, клатчца сразу можно узнать по тому, насколько часто он употребляет слова, начинающиеся с «ал». Верный признак. Ведь именно, клатчцы придумали все слова на «ал». К примеру, ал-коголь. Понятно?

— Так это они изобрели пиво?

— Ага.

— Умно.

— Да при чем тут умно? — Сержант Колон лишь сейчас осознал, что допустил тактическую ошибку. — Просто им повезло.

— А что ещё такого они открыли?

— Ну… — Колон порылся в памяти. — Есть ещё ал-гебра. Это вроде когда к цифрам ещё буквы всякие пишутся. Для… для тех, кто цифры плохо понимает.

— Че, правда?

— Абсолютная, — кивнул Колон. Теперь, когда он снова ощутил под ногами твердую почву, в его голосе значительно прибыло уверенности. — А ещё один университетский волшебник как-то рассказал мне, что есть такая штука, «ничего», ну, ты наверняка знаешь, так вот, её-то клатчцы и придумали. А я его и спрашиваю: «Как так? То самое ничего?» — «Ага, — говорит. — Это и есть их большой вклад в архиметику. А именно — ноль».

— И в самом деле, похоже, не шибко умные люди-то, — заметил Шнобби. — Я вот тоже, к примеру, ничего не изобрел. Этак каждый может.

— К чему я и веду, — поддержал Колон. — Я этому волшебнику говорю: есть, мол, люди, которые придумали, допустим, четыре… или… или…

— …Семь…

— Точно, семь. Вот эти люди — настоящие гении. А НИЧЕГО изобретать не надо. Оно и так есть. Клатчцы просто-напросто нашли его.

— У них там целая пустыня этого самого ничего, — согласился Шноббс.

— Во-во! Верно сказано. Пустыня. Которая, как известно всякому, представляет собой, в общем-то, ничто. То есть является для этих клатчцев естественным источником сырья. Верная мысль. А мы — мы гораздо цивилизованнее, у нас кругом много чего, и все надо считать, вот мы и изобрели числа. Это как… ну, ещё, к примеру, говорят, будто клатчцы изобрели астрономию…

— Ал-трономию, — поправил Шноббс.

— Нет-нет… Нет, Шнобби, к тому времени они уже выучили букву «с» — скорее всего, у нас стырили… Короче, они ДОЛЖНЫ БЫЛИ придумать астрономию, потому как на что ещё им смотреть, если не на небо? Любой дурак может таращиться на звезды и придумывать им имена, так что называть это «открытием» будет чересчур. Одно дело — изобретать, и совсем другое — таблички с надписями развешивать.

— А ещё, я слышал, у них целая куча всяких разных странных богов, — сказал Шноббс.

— Ага, и чокнутых жрецов, — поддержал Колон. — Их хлебом не корми, дай пену изо рта попускать. И во что только эти клатчцы не верят, буквально во всякую ерунду!

Протекла ещё минута, в течение которой собеседники в молчании следили за действиями художника. Колон предвидел следующий вопрос и боялся его.

— Так чем же они все-таки от нас отличаются? — поинтересовался Шноббс. — Я потому спрашиваю, что некоторые наши священнослужители тоже…

— Знаешь, Шнобби, мне, может, показалось, но твой голос звучит как-то не совсем патриотично, — сурово оборвал его Колон.

— Что ты, конечно показалось! Я просто спросил. Я же вижу, они гораздо хуже нас — они же иностранцы и прочее в том же роде…

— И, само собой, им бы только чью-нибудь кровь пролить, — добавил Колон. — Да своими кривыми мечами помахать — гады кровожадные.

— То есть… Ты хочешь сказать, они так и норовят кровожадно напасть на нас, трусливо убегая от холодной стали, которой только что отведали? — уточнил Шнобби, память которого предательски точно фиксировала все нюансы предыдущей беседы.

— Я хочу сказать, что доверять этим клатчцам нельзя. А после еды они рыгают как слоны.

— Ну… ты тоже рыгаешь, сержант.

— Да, но я не выдаю это за ХОРОШИЕ МАНЕРЫ.

— Хорошо все-таки, что у нас есть ты, сержант. Ты так все хорошо объясняешь, — покачал головой Шнобби. — Просто поразительно, сколько всего ты знаешь.

— Я и сам порой на себя удивляюсь, — скромно согласился Колон.

Художник откинулся, чтобы полюбоваться своей работой. До собеседников донесся вырвавшийся из самых глубин его души скорбный вопль. Колон и Шноббс удовлетворенно кивнули.

Жизнь научила Моркоу, что переговоры об освобождении заложников — крайне сложное дело. Тут главное не торопиться. Пусть говорит другая сторона, когда будет готова.

Поэтому, спрятавшись за перевернутой телегой, которая служила надежным прикрытием от стрел, Моркоу решил написать письмо домой. Каждое такое письмо давалось нелегко, вот и сейчас он морщил лоб и грыз кончик карандаша. К орфографии и пунктуации Моркоу подходил чисто с баллистических позиций (как это называл командор Ваймс).

«Дарагие Мам и Пап,

Надеюсь письмо застанит вас в добром здравии в катером сичас пребываю и я. Спасибо за балыиую пасылку с гномим хлебом я паделился им с другими гномами в Страже и ани гаварят он даже вкусней чем у Ломозуба («Хлеб — Зубы Праглотиш»). Канешна ведь нет лутчше хлеба чем тот каторый куют дома. Очень вкустно мам!

С теми парнижками о которых я вам уже писал все в порядке только кмндр. Ваймс все равно ни даволен. Я иму сказал што в душе ани харошие и им будит палезно узнать о Выжывании В Обсчестве как мошно больше а он говорит чего они умеют так это выжыватъ в томто вся и беда. Но он дал мне 5$ на футбольный мяч а это доказывает что глубоко в душе иму ни всеравно.

У нас в Страже паявилосъ многа новых лиц и это как раз очинъ кстати изза Клатча. Все Очинь Сериозно, я чувствую то што сичас праизходит — это За Тишъе перед Бурей и я знаю што ни ашибаюсь.

Должин прирваться патому што в Склад Брильянтов Вортинга ворвались грабитили. Они взяли в заложники капрала Ангву. Баюсь пральется крофь, такшто

Астаюсъ вашым Любищим Сыном,

Моркоу Железобетонссон (Капитан)

ПыС. Завтра напишу исчо».

Тщательно сложив письмо, Моркоу засунул его под нагрудник.

— Пожалуй, время, отпущенное им на обдумывание, истекло. Итак, констебль, какой следующий номер в нашем списке?

Порывшись в засаленной кипе бумажек, констебль Башмак выудил очередной листок.

— Мы остановились на кражах из шляп слепых попрошаек, — начал было он и тут же перебил сам себя: — Нет-нет, вот это куда важнее…

Взяв в одну руку протянутую бумажку, а в другую — рупор, Моркоу осторожно высунулся из-за края повозки.

— И опять доброе утро! — бодро выкрикнул он. — Тут мы ещё кое-что обнаружили. Кража драгоценностей из…

— Да! Да! Это мы сделали! — прокричали из здания.

— В самом деле? Я ведь даже не успел договорить, что именно украли, — удивился Моркоу.

— Ничего, все равно это НАШИХ рук дело! А теперь нам можно выходить?

Послышался какой-то новый звук, похожий на низкое, угрожающее рычание.

— Раз так, скажите, что именно вы украли, — откликнулся Моркоу.

— Ну… кольца? Золотые кольца?

— Мне очень жаль, но о кольцах тут нет ни слова.

— Тогда, может, жемчужные ожерелья? Точно, именно их мы и…

— Уже теплее, но все же — нет.

— Серьги?

— О-о, совсем горячо, совсем… — ободряюще произнес Моркоу.

— Тогда… корону? Венец?

Согнувшись, Моркоу повернулся к констеблю.

— Здесь написано «тиара», Редж, может, это сойдет за… — Он поднял голову. — Да, «венец» вполне подходит. Молодцы!

И вновь склонился к констеблю Башмаку.

— Как думаешь, Редж, мы ведь им не угрожаем? Они говорят искренне?

— По-моему, абсолютно искренне, капитан, — пробормотал Редж Башмак, тоже высовываясь над краем повозки. — Отлично, теперь им можно пришить все, кроме, разве что, эксгибиционизма в Гад-парке…

— И это тоже мы! — прокричал кто-то.

— …Да и то только потому, что, судя по показаниям, тот извращенец был женщиной…

— НЕТ ЭТО БЫЛИ МЫ!!! — завопили из дома на гораздо более высокой ноте. — МОЖНО НАМ ВЫХОДИТЬ?!

Распрямившись, Моркоу поднес к губам рупор.

— Не будете ли вы так добры, господа, выйти с поднятыми руками?

— Шутишь? — пискнул кто-то на фоне очередного утробного урчания.

— Ну, по крайней мере, я должен видеть ваши руки.

— Будь спок, господин, ты их точно увидишь!

Четыре человека, спотыкаясь и прикрывая некие места ладонями, вывалились на улицу. Легкий ветерок тут же принялся играть лохмотьями, в которые превратились их одежды. Моркоу вышел из-за телеги. Один человек, очевидно главный, сердито указал на дверной проем.

— Хозяина этой лавочки надо привлечь к ответственности! — прокричал он. — Держать в хранилище дикое животное — да где это видано?! Мы никого не трогали, вломились тихо-мирно, а оно как набросится!

— Вы стреляли в констебля Башмака, — с упреком произнес Моркоу.

— Только для виду! Даже не целились!

Констебль Башмак указал на торчащую из нагрудника стрелу.

— Оно и заметно! — сварливо воскликнул он. — Здесь потребуется сварка, а за ремонт лат мы платим из собственного кармана. Кроме того, такую вмятину уже не заделаешь, как ни старайся.

Грабители расширившимися от ужаса глазами окинули толстые швы вокруг шеи и на плечах Башмака. Наконец до них дошло, что, хотя человеческая раса весьма разнообразна в своей цветовой гамме, лишь очень немногие её представители обладают серой с зеленоватым оттенком кожей.

— Эй, да ты ведь ЗОМБИ!

— Ага, раз человек мертв, значит, стреляй в него сколько хошь, да? — огрызнулся констебль Башмак.

— И вы захватили в заложники капрала Ангву. То есть ДАМУ.

Голос Моркоу оставался по-прежнему бесстрастным. И очень, очень вежливым. Такой тон невольно наводил на мысль, что где-то шипит бикфордов шнур и лучше не ждать, пока пламя доберется до пороховой бочки.

— Ну да… вроде как… но она куда-то подевалась, а потом появилась эта ТВАРЬ…

— И вы бросили её там? В опасности? — все так же спокойно осведомился Моркоу.

Все четверо воришек рухнули на колени. Главарь воздел руки.

— Умоляю! Мы всего лишь грабители и воры! Мы не такие уж плохие!

Моркоу кивнул констеблю Башмаку.

— Отведи их в Ярд, констебль.

— Есть! — отозвался Редж и, многозначительно подняв арбалет, повернулся к грабителям. В его глазах плясали злобные огоньки. — Из-за вас мне придется разориться на десять долларов. Так что на вашем месте я бы даже не пытался бежать.

— Нет, сэр, что вы! Мы не такие!

Моркоу вступил под сумрачные своды здания и двинулся по коридору. Из-за дверей выглядывали испуганные люди. Ободряюще улыбаясь, Моркоу направился прямиком к сейфовому хранилищу.

Капрал Ангва стряхивала с мундира последние соринки.

— Уточню сразу: я никого не кусала, — доложила она. — Ни на одном ты даже царапины не найдешь. Просто порвала им чуть-чуть штаны. Должна сказать, то ещё удовольствие…

В дверях показалось встревоженное лицо.

— А, господин Вортинг, — поприветствовал Моркоу. — Осмотрись тут, пожалуйста, но, насколько я понимаю, никаких пропаж быть не должно. Грабители ничего не взяли.

Лицо торговца бриллиантами изобразило изумление и недоверие.

— Но они ведь захватили заложницу, как же…

— Они вовремя осознали ошибочность своих действий, — перебил Моркоу.

— И ещё… мы слышали рычание… как будто здесь был волк…

— Ах да, — кивнул Моркоу и туманно взмахнул рукой. — Ну, знаешь ли, когда воры ссорятся между собой…

Вряд ли этот ответ можно было счесть за адекватное объяснение, но поскольку тон Моркоу предполагал, что иного объяснения не последует, то господин Вортинг вполне этим удовлетворился. На целых пять минут — ровно до того момента, как Моркоу и Ангва покинули помещение.

— Неплохое начало дня, — заметил Моркоу.

— Спасибо, что спросил. Я жива-здорова и отлично себя чувствую, — отозвалась Ангва.

— Ощущаешь, что работаешь не зря.

— Только волосы растрепались и рубашка порвалась.

— Отличная работа, капрал.

— Иногда мне кажется, ты меня совсем не слушаешь.

— Абсолютно с тобой согласен.

Шла перекличка личного состава Стражи. Ваймс с легким испугом взирал на море лиц.

«О боги, — подумал он. — Сколько же их стало? Несколько лет назад Стражу можно было пересчитать по пальцам на руках слепого мясника, а теперь…

И новички все прибывают и прибывают!»

Он повернулся к капитану Моркоу.

— Кто все эти люди?

— Стражники, сэр. Вы лично их приняли.

— В самом деле? Но кое-кого я вообще первый раз в жизни вижу!

— Вы подписывали документы, сэр. И каждый месяц вы подписываете ведомость с заработной платой. Не сразу, конечно, но лучше поздно, чем никогда.

Голос Моркоу содержал легкие осуждающие нотки. В работе с бумагами командор Ваймс руководствовался довольно простым принципом: «Не касайся их, пока совсем не припрет, а потом, когда кто-нибудь начнет на тебя орать, припаши его к этой работе».

— Но как они вступили в Стражу?

— Как обычно, сэр. Их привели к присяге, выдали по шлему…

— Эй, да это ведь Редж Башмак! Он же зомби! Еле на ногах стоит, сущая развалина!

— В обществе умертвий — влиятельная фигура, сэр, — ответил Моркоу.

— А у нас он что делает?

— На прошлой неделе Редж Башмак обратился с жалобой на притеснения со стороны Стражи, которым порой подвергаются страшилы, сэр. Он был очень, м-м, убедителен, сэр. Поэтому я объяснил ему, что Стража весьма нуждается в специалисте по данному вопросу. Так он и вступил в наши ряды.

— И что, больше жалоб не поступало?

— Теперь их вдвое больше, сэр. На сей раз со стороны живых, сэр, и все на господина Башмака. Вот чудно-то, правда?

Ваймс покосился на капитана.

— Его это очень задевает, сэр. Он говорит, что живые просто не понимают проблем, возникающих при поддержании общественного порядка в мультижизненном обществе, сэр.

«О боги, — подумал Ваймс; — я поступил бы точно так же. Но я сделал бы это потому, что я плохой человек. А Моркоу настолько ХОРОШИЙ, что заслуживает ордена за свою положительность, — не может же быть, чтобы он нарочно…»

И почему-то Ваймс знал, что ответа на свой вопрос он не получит никогда. Порой невинный взгляд Моркоу казался ему очень толстой стальной дверью.

— И ты записал его в Стражу?

— Никак нет, сэр. Это сделали вы. Вы подписали приказ о его назначении, о выдаче ему обмундирования и выплате жалованья, сэр.

Перед внутренним взором Ваймса возник образ: очередная кипа документов, которые он не глядя подписывает. А что ему ещё оставалось? И люди им нужны, тут тоже не поспоришь. От него, от Ваймса, требовалась лишь подпись, но…

— Любой в чине сержанта и выше имеет право набирать рекрутов, сэр, — Моркоу как будто прочел его мысли. — Об этом говорится в Уставе. Страница двадцать два, сэр.

— Так ты набирал рекрутов? И скольких ты уже набрал?

— О, немного, пару-тройку. И мы по-прежнему страдаем от нехватки рабочих рук, сэр.

— Кто-кто, а Редж вряд ли поможет решить нам эту проблему. У него руки то и дело отваливаются.

— Вы будете произносить речь, сэр?

Ваймс обвёл взором собравшееся… разнообразие. Точнее слова и не подберешь. То есть слов на свете много, но в данной ситуации уместнее всего было это.

Высокие и приземистые, жирные и тощие, тролльи (с не сошедшим ещё лишайником) и гномьи (сплошь борода)… А вон торчит горшкоподобная глыба голема констебля Дорфла. И всякие умертвия, включая… Впрочем, он не был уверен, к какой именно категории следует отнести капрала Ангву, весьма умную девицу, а в случае необходимости — весьма полезную волчицу. Изгои и отбросы, как однажды выразился Колон. Точно, никому не нужные изгои и жалкие отбросы, ведь нормальные люди стражниками не становятся. Формально все они были в мундирах, только эта форма не походила ни на какие другие. Проблема обмундирования решалась просто: рекрутов посылали на склад, где им выдавали то, что более-менее подходило по размеру. В итоге личный состав напоминал ходячую историческую выставку под названием «Самые Забавные Шлемы От Начала Времен И До Наших Дней».

— Э-э… дамы и господа… — начал он.

— Прошу соблюдать тишину и слушать командора Ваймса! — проревел Моркоу.

Взгляд Ваймса упал на Ангву. Она стояла, прислонившись к стенке. Заметив, что он на неё смотрит, она сочувственно закатила глаза.

— Да, ДА, благодарю, капитан, — пробормотал Ваймс. Он вновь повернулся к собравшимся здесь сливкам Анк-Морпорка. И у него отвисла челюсть. Выпучились глаза. А затем Ваймс закрыл рот — почти целиком, только самый уголок остался открытым, и этим самым уголком Ваймс тихонько спросил у Моркоу: — А что это за шишка на голове у констебля Кремня?

— Это констебль Сварли Свирс, проходит испытательный срок, сэр. Иначе ему не видно, сэр.

— Но он же ЛЕПРЕКОН!

— Очень верно подмечено, сэр.

— Ещё один из твоих рекрутов?

— Из НАШИХ, сэр. — В тоне Моркоу опять прозвучала нотка упрека. — Так точно, сэр. На прошлой неделе прикреплен к отделению на Тряпичной улице, сэр.

— О боги… — только и смог выдавить Ваймс.

Сварли Свирс отдал честь. Он был восемнадцати сантиметров ростом.

Ваймс наконец восстановил душевное равновесие. «Высокие и коротышки, толстые и худые… Изгои и отбросы, все мы до единого…»

— Надолго я вас не задержу, — произнес он. — Вы все меня знаете… по крайней мере, БОЛЬШИНСТВО из вас, — уточнил он, покосившись на Моркоу. — Я не любитель долгих речей. Не сомневаюсь, вы заметили, как шумиха вокруг Лешпа взбаламутила население. Все только и болтают что о войне. Впрочем, война не наше дело. Это дело солдат. А наше дело, я считаю, поддерживать мир и спокойствие. Позвольте же продемонстрировать вам вот это…

Отступив на шаг, он красивым жестом выхватил из кармана некий предмет. По крайней мере, задумывался этот жест как красивый. На практике послышался треск — как будто нечто выдирают из тряпки, в которую оно завернуто.

— Черт… гм…

Наконец из оторванного кармана показалась отливающая черным деревянная палка. С большим серебряным шишаком на конце. Стражники дружно вытянули шеи, пытаясь получше рассмотреть загадочный предмет.

— Это… э-э-э… это… — Ваймс подыскивал слова. — В общем, эту штуку принесли из дворца пару недель назад. Доставили с посыльным. На ней этикетка с надписью «Рыгалия Командора Стражы, Град Анк-Морпорков». Там, во дворце, ничего не выбрасывают…

Он неопределенно помахал жезлом. Дерево оказалось на удивление тяжелым.

— На набалдашнике герб, видите?

Тридцать стражников вытянули шеи ещё дальше.

— И я подумал… я подумал: о боги, неужели я должен ходить по улицам вот с этим? А потом я подумал: нет, все верно, наконец-то эти люди придумали хоть одну ПРАВИЛЬНУЮ вещь. Это даже не оружие, это просто ВЕЩЬ. Не для использования, а просто чтоб была. Вот где собака зарыта. Это то же самое, что мундир, понимаете? Солдата одевают в мундир, чтобы сделать его частью толпы, состоящей из таких же, как он, частей, одетых в такие же мундиры. Но совсем другое — мундир стражника. Он нужен, чтобы…

Ваймс умолк. Судя по растерянности на лицах слушателей, его слегка занесло. В фундаменте его карточного домика было слишком мало карт.

Он откашлялся.

— ОДНИМ СЛОВОМ, — продолжил командор, сопроводив эту фразу свирепым взглядом, означающим, что последние двадцать секунд его речи следует вычеркнуть из памяти раз и навсегда, — одним словом, наша задача — не допускать никаких волнений и драк. На улицах неспокойно. Вы, наверное, слышали, что кое-кто уже начал формировать воинские подразделения. Что ж, никто не вправе мешать людям записываться в армию, если им того хочется. Но воинственных толп нам не надо. В обществе витают самые дурные настроения. Даже не знаю, что может случиться, но, когда это случится, мы должны быть там, где оно случится. — Он опять обвёл взглядом слушателей. — И ещё. Этот новый клатчский дипломатический представитель — или как бишь его — прибывает завтра. Не думаю, что Гильдия Убийц строит в связи с этим какие-то планы, но СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ мы должны проверить завтрашний маршрут волшебной процессии. Небольшая работенка для ночной смены. И в сегодняшнюю ночную смену выходим мы ВСЕ.

Стража издала сдавленный стон.

— Как говаривал мой бывший сержант: без чувства юмора в Страже долго не проживешь, — сказал Ваймс. — Это будет небольшая инспекция: очень аккуратно, вежливо стучим в двери, обмениваемся рукопожатиями с дверными ручками, проветриваем мундиры. Старые добрые методы поддержания порядка. Вопросы есть? Отлично. Всем спасибо.

Аудитория, постепенно осознав, что с речами на сегодня покончено, отозвалась шарканьем ног и шебуршанием.

Моркоу захлопал в ладоши. Зачастую таким образом среднее звено призывает низшие чины аплодировать высшему эшелону.[167] Но не в данном случае. В основе аплодисментов Моркоу лежал искренний энтузиазм, что в каком-то смысле было ещё хуже. Пара новичков-констеблей повпечатлительнее подхватили его порыв, а затем, подобно тому как падение нескольких камешков кладет начало лавине, помещение наполнилось грохотом смыкающихся ладоней всех размеров, мастей и видов.

Лицо Ваймса побагровело.

— Очень вдохновляющая речь, сэр! — воскликнул Моркоу, перекрикивая громоподобные овации.

На Анк-Морпорк обрушился ливень. Вода заполняла сточные канавы, переливалась через край, а потом порывы ветра отбрасывали её обратно. Вода была соленой.

Горгульи вылезли из укрытий, где обычно проводили дневные часы, и теперь с распростертыми в стороны крыльями, раскрыв пошире уши, восседали на каждом карнизе, на каждой башенке, готовые схватить все съедобное, что может принести вода. Поразительно, и что только не выпадало на Анк-Морпорк! Дожди из мелкой рыбешки или лягушек стали привычным делом, куда неприятнее было, когда шёл дождь, допустим, из остовов кроватей.

Из сломанной водосточной трубы излился поток воды — прямо в окно Осей Шока. Тот как раз сидел на кровати (за неимением стула, а также каких-либо других предметов меблировки). И Осей нисколечко не рассердился. Быть может, через пару минут он и рассердится. А может, и нет.

Не то чтобы Осей был, ну, как это говорится, слегка чокнутым. Друзья назвали бы его тихим, безвредным человечком: сам в себе и по себе. Но они его таковым никогда не называли, потому что друзей у Осей Шока не было. Впрочем, была группка людей, собиравшихся по вторникам попрактиковаться в стрельбе из лука, и иногда после занятий Осей отправлялся вместе со всеми в трактир, сидел там и слушал разговоры, а однажды, поднакопив немного денег, взял да и угостил всю компанию — хотя никто, наверное, этого не запомнил. Разве что, спроси их кто-нибудь, сказали бы: «Ах, э-э-этот… нуда, его, кажется, Осей зовут…» Обычно именно так отзывались об Осей. Люди просто не замечали его, как не замечают пустое место. Не видели и не замечали.

Причём он был не так уж и глуп. Наоборот, Осей очень много размышлял. Иногда сидел часами и думал, думал, упершись взглядом в стену напротив, на которой дождь влажными ночами рисовал карту Клатча.

Кто-то что было силы заколотил в дверь.

— Господин Шок? Вы в приличном виде? Можно зайти?

— Я немного занят, госпожа Трата, — ответил он, пряча под кровать, к пыльным журналам, лук со стрелами.

— Я насчет денег за комнату!

— А что насчет них, госпожа Трата?

— Вам известны мои правила!

— Я заплачу завтра, госпожа Трата, — ответил Осей, глядя в окно.

— До полудня и наличными — или убирайтесь вон!

— Да, госпожа Трата.

Наконец хозяйкины башмаки тяжело утопали вниз по лестнице.

Очень медленно, не пропуская ни одной цифры, Осей Шок сосчитал до пятидесяти. Потом сунул руку под кровать и вытащил лук.

Ангва дежурила в паре со Шнобби Шноббсом. Не самая идеальная компания, но Моркоу попал в другую смену, а Фред Колон, который составлял расписание, славился буквально фантастическим везением: в холодные и дождливые, подобные этой, ночи ему неизменно выпадало дежурить в штаб-квартире. Так оставшиеся без партнеров Шнобби и Ангва оказались вместе.

— Э-э, Ангва, я хотел бы кое-что у тебя спросить… — робко произнес Шнобби, после того как они потрясли очередную дверную ручку и осветили фонарем очередной переулок.

— Да, Шнобби?

— Это очень личное.

— А-а…

— Конечно, я мог бы спросить и Фреда, но я знаю, он бы не понял, а ты поймешь, потому что ты женщина. Большую часть времени, по крайней мере. Я в хорошем смысле, гм…

— Так что ты хочешь спросить, Шнобби?

— Это насчет моей… сексуальности.

Ангва промолчала. Дождь тяжелыми каплями колотил по плохо подогнанному шлему Шнобби.

— Думаю, пришло время посмотреть правде в глаза, — пробормотал Шнобби.

Ангва вновь прокляла свое чересчур живое воображение.

— И, э-э… как ты намереваешься это сделать, Шнобби?

— Ну, я выписал всякие штуки. Крема и прочее.

— Крема, — бесстрастно повторила Ангва.

— Ну, чтоб втирать, — подсказал Шнобби.

— Втирать.

— И ещё такую штуку, с которой можно по-всякому, ну, упражняться…

— О боги…

— Что-что?

— А? О-о… Да нет, ничего, просто подумалось кое-что. Не обращай внимания, продолжай. Ты что-то говорил про упражнения?

— Угу. Чтобы укрепить бицепсы и так далее.

— Ага. УПРАЖНЕНИЯ. В самом деле?

Чтобы что-то упражнять, нужно что-то иметь, а бицепсов у Шнобби никогда не было. Прежде всего потому, что им не к чему было крепиться. Строго говоря, предплечья присутствовали (руки ведь как-то присоединялись к плечам), но больше сказать о них было нечего.

Острое, смешанное с ужасом любопытство побудило её спросить:

— Но ЗАЧЕМ, Шнобби?

Он застенчиво опустил глаза.

— Ну… понимаешь… девушки и все такое…

К своему несказанному удивлению, Ангва увидела, что Шнобби краснеет.

— Ты имеешь в виду, что… — начала было она. — Ты хочешь… ты ищешь…

— О нет, я хочу не просто… ведь если хочешь что-то сделать как следует, ты должен… ну, то есть нет, — с легким упреком промолвил Шнобби. — Я к тому, что когда становишься старше, ну, понимаешь, начинаешь задумываться о доме, семье, чтобы был рядом кто-то, с кем бы идти рука об руку по ухабистой жизненной дороге… Гм, Ангва, у тебя почему-то рот открыт.

Рот Ангвы резко захлопнулся.

— Но я как будто вообще не встречаю девушек, — продолжал Шнобби. — То есть я их, конечно, встречаю, но, завидев меня, они сразу же убегают.

— Несмотря на крема.

— Точно.

— И на упражнения.

— Именно.

— Н-да, вижу, ты сделал что мог, — подтвердила Ангва. — Вроде бы все было правильно, но… — Она вздохнула. — Слушай, а как тебе Стамина Хламз, ну, та, что с улицы Вязов?

— У неё деревянная нога.

— Да-да, конечно… Тогда, может, Верити Колотушка? Очень милая девушка, продает с тележки угрей на Заиндевелой улице.

— Верити? От неё воняет рыбой. К тому же она косая.

— Зато у неё собственное дело. И она готовит лучшую похлебку из угрей в Анк-Морпорке.

— И косит при этом.

— Это не совсем косоглазие, Шнобби.

— Может, и так, но ты поняла, о чем я.

Ангва кивнула, признавая собственное поражение. Верити страдала запущенным случаем противоположного косоглазия. Каждый её глаз испытывал острый интерес к близлежащему уху, и, разговаривая с ней, ты чувствовал себя несколько неловко: казалось, будто Верити вот-вот уйдет направо и налево сразу. Но что касалось потрошения рыбы, тут ей не было равных.

Ангва опять вздохнула. Как все это знакомо… Родная душа и верная подруга — вот и все, что человеку нужно. На первый взгляд. При дальнейших же расспросах выясняется, что список пожеланий непременно включает в себя атласную кожу и бюст, которого хватило бы на целое стадо коров.

Так со всеми, кроме Моркоу. И это почти… почти единственный из его НЕДОСТАТКОВ. Иной раз Ангве казалось, что Моркоу ничего не будет иметь против, даже обрей она голову или отпусти бороду. Не то что он не заметит, просто ему будет ВСЕ РАВНО — и вот это бесило больше всего.

— Знаешь, я тут вспомнила… — сказала она. — Женщин частенько привлекают мужчины, способные их рассмешить.

Лицо Шнобби просияло.

— В самом деле? — радостно воскликнул он. — В таком случае я должен быть в первых рядах!

— Вот и хорошо.

— Люди всю дорогу надо мной смеются.

А высоко над ними абсолютно безразличный к стекающим по спине дождевым струйкам Осей Шок в очередной раз проверил свой лук, вернее, обмотанную вокруг него промасленную шкуру, и приготовился к долгому ожиданию.

Ливень — лучший друг всякого стражника. Во время дождя люди стараются совершать преступления у себя по домам.

Ваймс стоял с подветренной стороны фонтана на Саторской площади. Фонтан не работал уже много лет, но Ваймс был такой же мокрый, как если бы фонтан работал в полную силу. Впервые в жизни командор Стражи столкнулся с горизонтальной разновидностью дождя.

Поблизости не было ни души. Дождь шёл, нет, маршировал по площади, как… как армия.

А ведь это образ из ПРОШЛОГО. Забавно, как такие вот образы прячутся в темных закоулках души и вдруг нежданно-негаданно выпрыгивают на тебя.

Капли дождя, падающие в сточную канаву…

Ну да… Маленьким он не раз представлял себе, что эти дождевые капли на самом деле солдаты. Миллионы солдат. А проплывающие среди них пузыри — всадники.

Правда, уже не вспомнить, кем были дохлые псы. Может, осадными орудиями?

Вода закручивалась в водовороты вокруг башмаков и стекала с плаща. Ваймс попытался раскурить сигару, но ветер задул спичку, а если бы и не задул, то все равно — со шлема вдруг хлынула вода и насквозь промочила сигару.

Ваймс широко улыбнулся в ночь.

На какой-то миг он почувствовал себя счастливым. Три часа ночи, стихия бушует, вокруг ни души, он замерз и промок до самых костей. Именно так прошли некоторые лучшие ночи его жизни. В такие часы можно лишь… поднять вот так плечи и попытаться вот так втянуть голову, обретя маленькое убежище, где тепло и мирно. Дождь барабанит в шлем, а ты думаешь о жизни, и мысли одна за другой приходят и уходят: тик-так, тик-так…

Совсем как в старые добрые времена, когда на Стражу никто не обращал внимания. Ты старался не лезть в неприятности, и они иногда обходили тебя стороной… В те времена работы было куда меньше.

«Не обманывайся, её было столько же, — вдруг вклинился внутренний голос. — Просто ты её не выполнял».

Ваймс снова ощутил тяжесть командорского жезла, оттягивающего новый карман, который Сибилла специально по такому случаю вшила ему в бриджи. «Самая обычная деревяшка… — помнится, подумал он, в первый раз взяв в руки жезл. — Меч в качестве символа власти был бы куда уместнее…» И вдруг он понял, почему это не меч, а…

— Эгей, добрый гражданин! Могу ли я спросить, чем ты тут занимаешься в такую непогоду и в столь неурочный час?

Ваймс вздохнул. Окруженный дождевым ореолом, впереди мутным пятном покачивался фонарь.

«Эгей, добрый гражданин!..» Во всем городе только один человек мог на полном серьезе произнести нечто подобное.

— Это я, капитан.

Световой ореол приблизился. Осветилось мокрое лицо капитана Моркоу. Юноша бодро отдал честь. «И это в три часа ночи!» — подумал Ваймс. От такого салюта даже самого заскорузлого сержанта, всю жизнь занимавшегося муштровкой новобранцев, прошибла бы слеза.

— Но что вы здесь делаете, сэр?

— Просто решил… проверить.

— Вы могли бы предоставить это мне, сэр, — укоряющее сказал Моркоу. — Делегирование полномочий — ключ к успешному управлению подчиненными.

— Неужели? Кто бы мог подумать! — Ваймс криво улыбнулся. — Как говорится, век живи, век учись.

«Ты-то уж точно учишься, — добавил он себе и про себя. — Учишься быть злобным и тупым, как и подобает настоящему командиру».

— Мы вот-вот закончим, сэр. Проверили все пустующие здания. Вдоль маршрута следования будут расставлены дополнительные стражники. А горгульи займут посты на крышах, как можно выше. Лучших наблюдателей и пожелать нельзя, если хотите знать моё мнение, сэр.

— Горгульи? Во множественном числе? Но я думал, что у нас имеется только констебль Водослей…

— Недавно к нему добавился констебль Фронтон.

— А, ещё один из твоих новобранцев…

— Из наших, сэр. Вы подписали…

— Да, да, конечно, подписал. Черт!

Порыв ветра зачерпнул воды из переполненной сточной канавы и щедрой рукой вылил её Ваймсу за воротник.

— Говорят, этот новый остров своим появлением вызвал возмущение воздушных потоков, — заметил Моркоу.

— Не только воздушных и не только потоков. — Ваймс попытался отряхнуться. — Столько шумихи из-за пары квадратных миль ила и груды старых развалин! Да какая разница, чьи они будут?

— Говорят, это место очень важно стратегически. — Моркоу подстроился под шаг Ваймса.

— А нам-то что? Мы-то ни с кем не воюем. Ха! Но мы способны развязать войну ради какого-то богом проклятого островка только потому, что он нам может понадобиться в случае войны, — так, да?

— О, его светлость сегодня во всем разберется. Уверен, когда спокойные и выдержанные люди доброй воли собираются за круглым столом, нет такой проблемы, которую они не смогли бы решить, — бодро отозвался Моркоу.

«Можно не сомневаться, — хмуро подумал Ваймс. — Он совершенно искренне так считает».

— Ты что-нибудь знаешь о Клатче? — спросил он.

— Читал немного, сэр.

— Говорят, там кругом пески.

— Да, сэр. Наверное.

Где-то впереди раздался грохот, за ним последовал пронзительный крик. Если ты стражник, то со временем начинаешь отлично разбираться в криках. Знаток с первой ноты отличит «Я вдребезги пьян, только что наступил на собственные пальцы и не могу встать!» от «Осторожно! У него нож!»

Не сговариваясь, Ваймс и Моркоу бросились на крик.

Узкий переулок озарился вспышкой. Тяжелый топот затих во мраке.

За разбитой витриной какой-то лавчонки плясал огонь. Едва не оступившись, Ваймс взбежал по ступенькам, рывком стянул намокший плащ и швырнул его на горящий пол.

Послышалось шипение, потом запахло паленой кожей.

Отступив на пару шагов, Ваймс попробовал понять, где, собственно говоря, очутился.

На него смотрели какие-то люди. Его мозг медленно составлял цельную картину из отдельных кусочков мозаики: тюрбан, борода, рядом — женские украшения…

— Откуда взялся этот человек? Кто он такой?[168]

— Э-э… Доброе утро?.. — откликнулся Ваймс — Здесь, похоже, что-то стряслось?

Он аккуратно поднял с пола плащ. В луже шипящего масла валялась разбитая бутылка.

Ваймс бросил взгляд на разбитую витрину.

— О…

Рядом с мужчиной стоял юноша почти такого же роста, а из-за юбки женщины выглядывала маленькая девочка.

От этого зрелища желудок у Ваймса скрутился узлом. В дверях появился Моркоу.

— Ушли, — тяжело выдохнул он. — Их, похоже, было трое. Когда так хлещет, ничего не видно… О-о, это ты, господин Горифф. Что тут стряслось?

— Капитан Моркоу! Кто-то бросил в окно горящую бутылку, а потом сюда ворвался этот оборванец и погасил пламя!

— Что он говорит? А ты что сказал? — встрял Ваймс. — Кстати, ты что, говоришь по-клатчски?

— Так, немного, — скромно ответил Моркоу. — Никак не удается овладеть этим гортанным звуком, ну, знаете…

— Но… ты понимаешь, что он говорит?

— О, конечно. Он, кстати, очень вас благодарил.

— Его можно не бояться, господин Горифф. Он стражник.

— Слушай, это невероятно, ведь ты…

Опустившись на колени, Моркоу принялся изучать разбитую бутылку.

— Знаете, как это бывает… — пожал плечами он. — Заходишь сюда во время ночной смены съесть парочку-другую горячих плюшек, слово за слово, ну и начинаешь постепенно говорить. Вам и самому, наверное, случалось подхватывать всякие необычные словечки.

— Разве что «виндалу» какое-нибудь, но ты…

— Это была зажигательная бомба, сэр.

— Вижу, капитан.

— Очень плохо… И кто же это мог сделать?

— В данный момент? Думаю, добрая половина города.

Ваймс в растерянности посмотрел на Гориффа. Лицо господина Гориффа выглядело смутно знакомым. Такие лица, как правило, видишь на противоположном конце руки, протягивающей тебе порцию карри или кебаба. Иногда посетителей обслуживал мальчик. Заведение работало ранним утром и поздним вечером, в часы, когда улицы отдаются на откуп пекарям, ворам и стражникам. Ваймсу это место было известно под названием «Едальня». Шнобби Шноббс как-то рассказывал, что, придумывая имя для своего заведения, Горифф хотел дать ему такое название, чтобы сразу становилось ясно: здесь подают нечто обычное, ежедневное, простое. Торговец наводил справки до тех пор, пока не услышал это слово. Оно пришлось ему по вкусу.

— Э-э… скажи ему… скажи, что останешься здесь, а я вернусь в штаб-квартиру Стражи и пришлю кого-нибудь тебе в подмогу, — сказал Ваймс.

— Спасибо, — поблагодарил Горифф.

— О, так ты понима… — Ваймс почувствовал себя полным идиотом. — Ну конечно, ты же здесь уже сколько — пять, шесть лет?

— Десять лет, сэр.

— В самом деле? Десять? — как завороженный, повторил Ваймс. — Так долго? Кто бы мог подумать… Ну я, пожалуй, пойду. Доброго вам всем утра…

Он заторопился прочь, под дождь.

«Я ходил сюда год за годом, — думал он, шлепая сквозь ночь по лужам. — И все, что я выучил, это «виндалу». А Моркоу… Стоило ему зайти сюда разок-другой — и вот он уже вовсю болтает на чужом языке как на родном.

О боги, я могу кое-как говорить по-гномьи и с горем пополам сказать на ломаном тролльем «Бросай каменюку, ты арестован», но…»

Оставляя за собой приличных размеров лужи, он ввалился в штаб-квартиру. За столом мирно подремывал Фред Колон. Ваймс знал Фреда уже много лет, и из уважения к этому факту командор Стражи снимал свой плащ особенно шумно и долго.

Когда он наконец все же повернулся к сержанту, тот сидел по стойке «смирно».

— Я не знал, что вы сегодня дежурите, господин Ваймс…

— И никто не знал, Фред, — откликнулся Ваймс. От определенной категории людей он терпел обращение «господин». Ведь люди людям рознь. — Пошли кого-нибудь в «Едальню», что в Скандальном переулке, хорошо? Там небольшая заварушка.

Он двинулся к лестнице.

— Вы остаетесь, сэр? — спросил Фред.

— Ага, — мрачно отозвался Ваймс. — Нужно разобраться с бумагами.

И на Лешп тоже обрушился ливень такой силы, что остров, наверное, уже не раз пожалел о своем решении подняться из морских пучин.

Большинство первопроходцев и исследователей новых земель крепко спали, каждый в своей лодке. На вознесшейся над морем суше, конечно, имелись дома, но…

… Эти дома были не совсем в порядке.

Дубина Джексон высунулся из установленного на палубе брезентового шатра. Пропитанная водой почва источала туман, а вспыхивающие время от времени молнии заставляли туман светиться. Город, периодически освещаемый грозовыми огнями, выглядел крайне зловеще. Нет, что-то знакомое тут было — колонны, например, лестницы, арки и тому подобное, — но было и кое-что другое… Его бросило в дрожь. Город выглядел так, будто люди, некогда тут жившие, долго и тщетно пытались привнести нечто ЛЮДСКОЕ в строения, которые были древними задолго до появления племени человеческого…

Это из-за его сына Леса все сегодня ночевали в своих лодках.

Утром несколько анк-морпоркских рыбаков отправились на берег в поисках сокровищ, которыми, как всем известно, усыпано океанское дно. Вскоре рыбаки наткнулись на выложенную плитками площадку, чисто вымытую дождем. Из красивых сине-белых квадратов слагался узор: волны, морские раковины, а в самой середине — кальмар.

И в этот момент Лес произнес:

— Ну и здоровый же он, па.

И тогда все посмотрели на высящиеся вокруг поросшие водорослями здания, и у всех возникла одна и та же большая Мысль, оставшаяся невысказанной, но породившая множество маленьких мыслей. Мыслей о зловещей ряби на морской поверхности, о таинственных всплесках в темной воде подвалов, о щупальцах, шевелящихся в зеленой глуби, и о всяких разных странностях, которые иной раз находишь в своих сетях или на берегу после прилива. Вид некоторых таких странностей мог отбить охоту к рыболовству на всю оставшуюся жизнь.

И как-то вдруг оказалось, что никто больше не хочет ничего искать — из опасения найти.

Дубина Джексон юркнул обратно под брезент.

— Почему бы нам не вернуться домой, а, пап? — спросил сын. — Ты ж сам говорил, что здесь, похоже, кишмя кишат привидения.

— Пусть кишат, это АНК-МОРПОРКСКИЕ привидения! И ни один поганый иностранец даже пальцем их не коснется!

— Па?

— Что, сынок?

— А кто такой был господин Хонг?

— Откуда мне знать?

— Да нет, я так… Просто когда мы возвращались, один человек сказал: «Все мы знаем, что случилось с господином Хонгом, когда он в полнолуние устроил торжественное открытие рыбного ресторана «Три Веселых Сколько-Съешь Рыбы», причём ресторан тот — помните? — стоял прямо на месте старого, посвященного какому-то рыбьему богу храма, что на Дагонской улице…» Но я, к примеру, ничего такого не знаю и не помню.

— Ах, вот оно что… — Некоторое время Джексон сосредоточенно размышлял. — Что ж, Лес, ты уже, гм, взрослый… В общем, господин Хонг… он очень быстро закрыл свое заведение и уехал вроде как в спешке, сынок. Так торопился, что даже кое-что забыл.

— Правда? И что он забыл?

— Ну, если тебе так хочется знать… половину ушной раковины и почку.

— Круто!

Лодка вдруг качнулось, раздался треск взламываемой древесины. На отца и сына обрушился поток водяных брызг, и кто-то прокричал из влажной тьмы:

— Ты почему не зажигаешь огни, второй двоюродный брат шакала?!

Джексон схватил лампу и поднял над головой.

— А ты что делаешь в анк-морпоркских территориальных водах, верблюдоедный дьявол?

— Эти воды принадлежат нам!

— Мы сюда первыми прибыли!

— Да ну? Это мы прибыли первыми!

— Ты повредил мою лодку! Это ПИРАТСТВО, вот что это такое!

Кругом уже вовсю кричали. Во мраке две флотилии столкнулись. Бушприты обрывали снасти. Борт бился о борт. Контролируемая паника, нормальная для процесса мореплавания, перешла в панику неконтролируемую, бешеную, состоящую из мрака, водяных брызг и треска обрываемых снастей.

В такие минуты древние морские традиции, объединяющие всех мореплавателей в борьбе против общего врага — голодного и безжалостного океана, — эти традиции должны выходить на первый план.

И то, что господин Ариф огрел господина Джексона веслом по голове, не укладывалось ни в какие традиции.

— Гм-м? Вм-м-м?

Ваймс с трудом разлепил один, глаз, который ещё как-то слушался его приказов. Взгляду предстало нечто жуткое:

«…Я зачитал иму иво права на что, он сказал а ни пашел бы, ты лягавый. Тогда, сержант Детрит вынис иму строгое придупржедение и он громка ойкнул…»

«На свете есть много такого, в чем я не большой мастак, — подумал Ваймс, — но, по крайней мере, я не обращаюсь с пунктуацией так, как будто играю с запятыми в «пятнашки»…»

Он перекатил голову на другую сторону, подальше от ломаной грамматики Моркоу. Кипа бумаг под ним шевельнулась.

Письменный стол Ваймса уже стал притчей во языцех. Когда-то на нем лежали аккуратные стопки бумаг, но постепенно они, как это свойственно слишком высоким стопкам, перекосились и расползлись в стороны. В результате сформировался плотный слой, мало-помалу превращающийся в нечто вроде канцелярского торфа. Поговаривали, что где-то в глубине его прячутся тарелки и остатки еды. Проверить достоверность слухов желающих не находилось. Некоторые даже утверждали, что слышали доносящийся из бумажных залежей шорох, как будто там что-то шевелилось.

Кто-то благовоспитанно кашлянул. Ваймс поднял голову и увидел большое розовое лицо Вилликинса, дворецкого госпожи Сибиллы. Собственно, и его дворецкого тоже, хотя Ваймс никак не мог к этому привыкнуть.

— Думаю, нам следует поспешить, сэр Сэмюель. Ваш парадный мундир я доставил, а принадлежности для бритья стоят готовые на раковине.

— Что? Что?!

— Через полчаса вы должны быть возле Университета. Госпожа Сибилла просила передать, что, если к указанному времени вас там не будет, она вытащит из вас все кишки и пустит их на чулки, сэр.

— Она при этом улыбалась? — С трудом поднявшись, Ваймс неверным шагом направился к источающей пар раковине.

— Совсем чуть-чуть, сэр.

— О боги…

— Совершенно согласен, сэр.

Ваймс пытался бриться, в то время как Вилликинс у него за спиной подметал пол и вытирал пыль. Городские часы пробили десять.

«Я сел, наверное, около четырех, — подумал Ваймс. — Я точно помню, что слышал, как в восемь заступила другая смена, а потом я стал разбираться с расходами Шнобби — вот она, настоящая высшая математика…»

Не прекращая бриться, он попытался зевнуть — затея, редко завершающаяся успехом.

— Проклятье!

— Я принесу промокательной бумаги, сэр, — произнес, не оборачиваясь, Вилликинс. Пока Ваймс вытирал кровь, дворецкий продолжил: — Хотелось бы воспользоваться этой возможностью, сэр, чтобы поднять вопрос чрезвычайной важности…

— Да? — Ваймс тупо уставился на красные лосины, которые, судя по всему, были основной составляющей парадного мундира.

— С великим сожалением должен сообщить, что прошу предоставить мне отпуск на неопределенный срок, сэр. Хочу присоединиться к «цветастым».

— К кому ты хочешь присоединиться? — Ваймс принялся рассматривать рубашку с брыжами. А потом мысль догнала слух. — Ты что, СОЛДАТОМ решил заделаться?

— Говорят, Клатчу пора преподать суровый урок, сэр. Никогда не было такого, чтобы Вилликинсы не откликались на зов родины. Думаю, тяжелая пехота лорда Вентурии мне подойдет. У них особенно привлекательные мундиры, сэр. Красно-белые. С золотыми пуговицами.

Ваймс натянул сапоги.

— У тебя ведь есть опыт участия в военных действиях?

— Нет, сэр, откуда? Но я быстро учусь, сэр, и умею обращаться с пилкой для резьбы по дереву. — На лице дворецкого застыло выражение патриотической готовности.

— Мы смело в бой пойдем, стало быть? — осведомился Ваймс.

— Именно так, сэр, — ответил Вилликинс, истово полируя церемониально-выходной шлем.

— И ты действительно готов вступить в рукопашную с дико визжащими клатчскими ордами?

— Да, сэр. Если до этого дойдет, сэр, — подтвердил Вилликинс. — Вот, сэр, возьмите, теперь он отполирован как следует.

— Говорят, там много песка.

— Это правда, сэр. — Вилликинс закрепил ремешок шлема под подбородком Ваймса.

— А ещё там каменисто. Очень каменисто. Кругом одни камни. Да и песок тоже.

— Думаю, вы правы, сэр, местность там суровая.

— И ты, Вилликинс, наденешь красно-белый мундир, возьмешь свою пилку для резьбы по дереву и с радостью пошагаешь в эту страну пыли цвета песка, камней цвета песка и песка цвета песка?

— Осмелюсь добавить, сэр, мундир с золотыми пуговицами, сэр, — горделиво выпятил челюсть Вилликинс. — Да, сэр. Если потребуется.

— Слушай, я вот нарисовал тебе картину… Тебе не кажется она странной? Как будто в ней что-то не то?

— Простите?

— Не обращай внимания. — Ваймс зевнул. — Нам будет тебя недоставать, Вилликинс.

«А вот некоторые другие его достанут. Причём легко, — мысленно добавил он. — Со второго выстрела точно».

— О, лорд Вентурия говорит, максимум к страшдеству все закончится.

— В самом деле? Кто бы мог подумать. А я и не знал, что все уже началось.

Ваймс сбежал по лестнице — и влетел прямо в густое облако карри.

— Мы вам немного оставили, сэр, — сообщил сержант Колон. — Когда парнишка принес еду, вы спали.

— Сынок Гориффа, — уточнил Шнобби, гоняя по жирной тарелке упорно ускользающее зернышко риса. — Хватило на полкараула.

— Вот они, преимущества государственной службы, — кивнул Ваймс и заторопился к двери.

— Хлеб, маринованные манго и прочее, все как положено, — довольно сообщил Колон. — Я всегда говорил: для вонючего заграничника Горифф не так уж плох.

Лужа горящего масла…

Ваймс застыл у двери.

Взрослые и дети, жмущиеся друг к другу…

Он вытащил часы. Двадцать минут одиннадцатого. Если бегом, то…

— Фред, ты не мог бы подняться ко мне в кабинет? — спросил он. — Дело на две секунды.

— Само собой, сэр.

Ваймс провел сержанта в кабинет и закрыл дверь.

Шнобби и остальные стражники напряженно прислушивались, но не услышали ничего, кроме тихого бормотания.

Дверь отворилась снова. Ваймс спустился по лестнице.

— Шнобби, через пять минут, как я уйду, отправляйся к Университету. Я хочу оставаться на связи, но будь я проклят, если возьму в руки голубя, пока я в этом мундире.

— Есть, сэр!

Ваймс вышел.

Несколькими мгновениями спустя сержант Колон, ступая медленно и осторожно, спустился вниз. Глаза у него были странно стеклянистые. Он вернулся к своему столу с тем характерным выражением абсолютного безразличия, каковое можно увидеть только на лицах у очень встревоженных людей. Некоторое время он помахивал бумажкой, после чего сказал:

— Тебе ведь все равно, как люди тебя называют, а, Шнобби?

— Если бы я возражал против этого, мне пришлось бы все время только и делать, что возражать, — жизнерадостно откликнулся Шнобби.

— Вот именно. Вот именно! И МНЕ тоже плевать, как люди меня зовут. — Колон поскреб в затылке. — Как-то глупо все это. По-моему, сэр Сэм сильно недоспал.

— Он здорово убегамшись, Фред.

— Хочет везде поспеть — вот в чем его беда. И ещё… Шнобби?

— Да?

— Запомни, меня зовут сержант Колон. Спасибо.

Там было шерри. В таких случаях всегда подают шерри. Сэм Ваймс смотрел на бутылки бесстрастно, поскольку теперь пил только фруктовый сок. Говорят, шерри получается, если дать вину загнить. Он никогда не понимал шерри.

— И ты ПОСТАРАЕШЬСЯ выглядеть достойно, правда ведь? — Госпожа Сибилла одернула на муже плащ.

— Да, дорогая.

— И как ты постараешься выглядеть?

— Достойно, дорогая.

— И ПОЖАЛУЙСТА, постарайся вести себя дипломатично.

— Да, дорогая.

— Ты говоришь, как ягненок, которого ведут на заклание.

— Да, дорогая.

— Сэм, это нечестно с твоей стороны.

— Да, дорогая. — Помотав головой, Ваймс воздел руку в театральном жесте полной покорности. — Ну хорошо, ХОРОШО. Но эти кружавчики… И эти лосины… — Он поморщился и украдкой поправил некоторые части своего парадного туалета. То, что называлось странным словом «гульфик», так и норовило перекочевать на противоположную от своей обычной позиции сторону. — Я к тому… ведь меня таким увидят ЛЮДИ!

— Ну разумеется, они тебя увидят, Сэм. Ты же возглавляешь процессию. И я очень тобой горжусь.

Она стряхнула с плеча Ваймса невидимую пылинку.[169]

«Перья на шляпе, — мрачно подумал Ваймс. — И вычурные лосины. И начищенные до блеска латы. Латы не должны блестеть. Они должны быть сплошь покрыты вмятинами, а вмятины не отполируешь. А дипломатическая беседа? Где я должен был научиться её вести?»

— Мне пора: надо перемолвиться словечком с леди Силачией, — сказала госпожа Сибилла. — Ты отлично справишься. Кстати, что это ты все время зеваешь?

— Ещё бы не зевать. Не спал всю ночь.

— Так обещаешь, что не сбежишь?

— Я? Когда я откуда-то убегал?

— Не так давно. Со званого вечера орлейского посла. Причём это видели все.

— Тогда мне поступило срочное сообщение, что банда де Бриза грабит сейфы Вортинга!

— Но ты ведь не обязан ЛИЧНО гоняться за всеми. Теперь для этого у тебя есть специальные люди.

— Но мы их все-таки поймали, — удовлетворенно хмыкнул Ваймс.

И удовольствие от той погони он получил колоссальное. Не только потому, что погоня выдалась настоящей, поистине захватывающей дух, — плащ его зацепился за дерево да там и остался, а шляпа упорхнула в одну из луж, — но ещё и потому, что куцые официальные сэндвичи и ещё более куцые официальные беседы остались где-то там, позади. Все эти показушные вечеринки, приемы… Стражнику там не место. Разве что кто-то очень не хочет, чтобы на данный конкретный прием случайно забрел какой-нибудь стражник.

Когда Сибилла исчезла в толпе, Ваймс высмотрел подходящий уголок и быстренько юркнул туда. Укрытие располагалось лучше и не придумаешь — отсюда можно было более-менее спокойно наблюдать за происходящим в Главном зале Университета.

Волшебники ему нравились. Они не совершали преступлений. А если и совершали, то не подведомственного Ваймсу характера, ведь оккультная тематика его не касалась. Может, волшебники и вмешивались в саму ткань времени и пространства, зато их действия не способствовали увеличению бумажной работы, а это Ваймса вполне устраивало.

В зале собрались чуть ли не все волшебники Незримого Университета. И нет зрелища более впечатляющего, чем волшебник при полном параде, — оно оседает в вашей памяти навсегда; даже картинка райской птицы, надутой при помощи эластичной трубки и какого-нибудь летучего газа, не способна сравниться по силе своего воздействия. Но сегодня волшебники охотились за будущими фондами, потому что остальные гости были либо благородного сословия, либо главами Гильдий, либо и теми и другими одновременно, а в случаях, подобных этому, павлин проявляется в каждом из нас.

Взгляд Ваймса скользил с лица на лицо. По привычке командор пытался угадать, в чем виновен тот или иной здесь присутствующий.[170]

«Мир смотрит на нас», — подумал Ваймс. Если что-то пойдет не так и эта идиотская заваруха с Лешпом перерастет в войну, именно эти люди и подобные им будут решать, как поступить с будущим победителем. И не важно, кто развязал войну, не важно, как проходили боевые действия, настоящий момент — вот что только важно. И в этом все так называемое МЕЖДУНАРОДНОЕ СООБЩЕСТВО. Но кто — или что — именно есть «сообщество»? На этот вопрос ни у кого ответа не было.

Ваймс пожал плечами. Слава богам, это не его мир.

Он бочком подобрался к капралу Шноббсу. Тот кособоко сутулился возле парадных дверей, что среди Шноббсов сходило за стойку «смирно».

— Все спокойно, Шнобби? — уголком рта спросил Ваймс.

— Так точно, сэр.

— И ничего не происходит?

— Так точно, сэр. Пока ни одного голубя не прилетело, сэр.

— Что, нигде ничего не происходит? Совсем ничего?

— Так точно, сэр.

— Вчера ведь весь город на ушах стоял!

— Так точно, сэр.

— Ты ведь ПРЕДУПРЕДИЛ Фреда, чтобы он, если что-нибудь, хоть что-нибудь случится, немедленно посылал голубя?

— Так точно, сэр.

— А как в Тенях? Там ВСЕГДА что-то…

— Полное спокойствие, сэр.

— ПРОКЛЯТЬЕ!

Ваймс покачал головой, поражаясь такой ненадежности преступного братства Анк-Морпорка.

— Слушай, Шнобби, а что, если ты возьмешь кирпич и…

— Госпожа Сибилла дала инструкцию, очень подробную, сэр. Касательно вашего обязательного присутствия здесь, — глядя прямо перед собой, откликнулся капрал Шноббс.

— Подробную инструкцию?

— Так точно, сэр. Она специально подошла ко мне, чтобы поговорить об этом. Дала мне доллар, — сообщил Шнобби.

— А, сэр Сэмюель! — загромыхало сзади. — Ты ведь ещё не знаком с принцем Куфурой?

Ваймс повернулся. На него, таща за собой, как на буксире, двух смуглолицых господ, надвигался аркканцлер Незримого Университета Наверн Чудакулли. Ваймс поспешил натянуть официальное выражение лица.

— Командор Ваймс, господа. Сэм… Впрочем, я делаю все наоборот, совсем запутался в этом протоколе. И не мудрено, голова кругом идёт: казначей опять закрылся в сейфе, ума не приложу, как он умудряется это проделывать, с внутренней стороны даже скважины нет…

Продолжая бормотать себе под нос, Чудакулли ринулся прочь.

Первый из чужеземцев протянул Ваймсу руку.

— Принц Куфура, — представился он. — Мой ковер приземлился лишь пару часов назад.

— Ковер? Какой… О! Ну да… вы прилетели…

— Согласен, это не самый комфортабельный способ путешествовать: сквозняки, да и не поешь нормально. А как вы поживаете, сэр Сэмюель? Вам удалось поймать преступника?

— Что? Какого преступника?

— Помнится, мне сообщил наш посол, ну да, конечно, именно он… Вы ведь вынуждены были покинуть последний прием из-за некой срочной работы?..

Принц был человеком высокого роста и в прошлом, вероятно, спортивного телосложения, которое в результате обильных трапез безвозвратно кануло в это самое прошлое. И он носил бороду. Как все клатчцы. Но у данного клатчца были ещё и умные глаза. Это вызывало тревогу. Как будто этими глазами смотрел на тебя не один человек, а целых три — или даже больше.

— Что? Ах да. Ну конечно. Всех преступников мы поймали, — ответил Ваймс.

— Отлично. Вижу, вам было оказано сопротивление.

Ваймс удивленно нахмурился. Принц задумчиво постучал по подбородку. Рука Ваймса дернулась вверх и дотронулась до пластыря на подбородке.

— А-а… э-э… да…

— Но командор Ваймс ВСЕГДА побеждает, — улыбнулся принц.

— Ну, я не стал бы утверждать, что я…

— Терьер Витинари — так, я слышал, вас зовут, — продолжал принц. — Всегда готов пуститься в погоню и не успокоится, пока добыча не будет поймана.

Ваймс посмотрел принцу прямо в глаза. Тот ответил спокойным, понимающим взглядом.

— В конечном итоге все мы чьи-нибудь псы, — слабым голосом откликнулся Ваймс.

— Кстати, командор, очень удачно, что я вас встретил…

— В самом деле?

— Я как раз размышлял над значением словосочетания, которое мне выкрикнули из толпы по пути сюда. Может, вы будете столь любезны и разъясните его мне?

— Э-э… если я…

— Это было, как мне кажется, что-то вроде… ну да, конечно… ПОЛОТЕНИЧЬЯ БАШКА.

Принц пристально смотрел на Ваймса.

Ваймс почти физически ощущал, как мечутся у него в голове мысли и как они приходят к совершенно самостоятельному решению. «Объясним ему позже, — сказали мысли. — Сейчас ты слишком устал для объяснений. Хотя, имея дело с этим человеком, лучше говорить правду…»

— Это… имеет отношение к вашему головному убору, — пробормотал Ваймс.

— О! Что-то вроде шутки?

«Ну конечно он знает, — подумал Ваймс. — И знает, что я знаю…»

— Нет. Это оскорбление, — в конце концов ответил он.

— В самом деле? Что ж, командор, ничего страшного, мы же не можем нести ответственность за то, что кричат всякие идиоты. — Принц сверкнул белозубой улыбкой. — Да, и ещё… Должен выразить вам свое восхищение.

— Прошу прощения, не понял?

— Широтой ваших познаний. За сегодняшнее утро я задал этот вопрос не меньше чем дюжине человек. И что бы вы думали? Ни один не знал, что это означает. И ВСЕ удивительным образом оказались подвержены приступам кашля.

Наступила дипломатическая пауза, нарушенная лишь чьим-то сдавленным смешком.

Взгляд Ваймса скользнул на второго клатчца, до сих пор ему не представленного. Тот был ниже и куда костлявее принца. И такого необычного лица Ваймсу не доводилось видеть ни разу в жизни. Нос, похожий на клюв орла и являвший себя из-под черного головного убора, опутывала сетка шрамов. Борода и усы также имелись, но шрамы существенно повлияли на характер роста волос, пучки которых торчали под самыми разными углами. В целом человек выглядел так, как будто в него с разбегу врезался дикобраз. Лет ему могло быть сколько угодно. Некоторые шрамы выглядели свежими.

Одним словом, человека с таким лицом любой стражник арестовал бы не задумываясь. Не может быть, чтобы он не был виноват хоть в чем-то.

Перехватив взгляд Ваймса, клатчец улыбнулся, и опять Ваймс увидел то, чего не видел никогда — а именно: такого количества золота, засунутого в столь тесное пространство.

Ваймс поймал себя на том, что, вместо того чтобы продолжать дипломатическую беседу, тупо таращится, разинув рот.

— Э-э, а как вы думаете, принц, — спросил он, наконец совладав с собой, — мы все-таки передеремся из-за Лешпа или нет?

Принц лишь пожал плечами.

— Фу! — фыркнул он. — Из-за пары квадратных миль ненаселённой плодородной почвы с непревзойденным стратегическим положением? Из-за чего тут цивилизованным людям драться?

Ваймс опять ощутил на себе пристальный взгляд, почувствовал, как принц считывает его. Ну и черт с ним…

— Прошу прощения, дипломатия не моя стихия, — пожал плечами он. — Но то, что вы только что сказали, это ВСЕРЬЕЗ?

Вновь сдавленный смешок. Глаза Ваймса стрельнули в сторону злобно ухмыляющегося спутника принца. Командор почувствовал аромат, нет, ВОНЬ гвоздики.

Святые угодники, он же эту вонючую дрянь жует…

— О, совсем забыл, — прервал его внутренний монолог принц. — Вы ведь не знакомы с Ахмедом 71-й час?

Ахмед широко улыбнулся и поклонился.

— Оффенди… — произнес он так, словно рот его был набит гравиевой крошкой.

На этом представление закончилось. Ни тебе «Это наш Ахмед 71-й час, культурный атташе» или «Ахмед 71-й час, мой телохранитель», ни даже «Ахмед 71-й час, ходячий сейф и гроза моли». Следующий ход, понял Ваймс, за ним.

— Какое… э-э… необычное имя, — начал было он.

— Ничуть, — улыбнулся принц. — В нашей стране имя Ахмед встречается очень часто.

Он опять наклонился поближе к Ваймсу. Тот понял это как приглашение к конфиденциальной беседе.

— Кстати, та прекрасная дама, с которой я познакомился только что, — ваша главная жена?

— Она… э-э… все мои жены.

— Могу я предложить двадцать верблюдов в качестве скромного вознаграждения за неё?

С секунду Ваймс смотрел в темные глаза принца, потом бросил взгляд на двадцатичетырехкаратную улыбку Ахмеда 71-й час и произнес:

— Ещё одна проверка?

Принц с довольным видом выпрямился.

— Отлично, сэр Сэмюель. У вас это ХОРОШО получается. А вот господин Боггис из Гильдии Воров готов был согласиться на пятнадцать.

— Это вы за госпожу Боггис столько предложили? — Ваймс небрежно помахал рукой. — Четырех, да, пожалуй, четырех верблюдов и козла было бы более чем достаточно. И то с учетом, что она побреется.

На последовавший за этой фразой хохот принца оглянулись все гости.

— Замечательно! Просто прекрасно! Должен признаться, командор, некоторые ваши сограждане считают нас, клатчцев, законченными варварами, за ради приобретения ваших жен готовыми, так сказать, заложить последний тюрбан. Наверное, это потому, что мой народ изобрел высшую математику и полуденный отдых. Вообще-то, даже удивительно, и как это меня, такого отсталого, наградили почетной степенью.

— В самом деле? И что же это за степень? — полюбопытствовал Ваймс.

«Не удивительно, что этот парень — дипломат. Ему ни на грош нельзя доверять, мысли у него выписывают такие кренделя, и невзирая на это, он вам все равно чертовски нравится…» — подумал Ваймс.

Принц извлек из складок одеяния письмо.

— Меня обозвали докторумом Циркум Экс Бубликум. Что-то не так, сэр Сэмюель?

Ваймс ухитрился превратить предательский смех в приступ кашля.

— Нет-нет, ничего, — выдавил он, — нет.

Надо было срочно менять тему. И, к счастью, возможность для этого сразу подвернулась.

— А для чего господин Ахмед ходит с большим кривым мечом на спине? — с искренним любопытством поинтересовался Ваймс.

— О, сэр Сэмюель, разумеется, как настоящий стражник вы не могли не заметить…

— Спрятать такое оружие не спрячешь, — размышлял Ваймс. — Учитывая величину клинка, скорее ваш помощник должен за ним прятаться.

— Это церемониальный меч, — объяснил принц. — И Ахмед никогда с ним не расстается.

— И в чем же предназначение этого церемониального…

— А, вот вы где! — откуда ни возьмись, выскочил Чудакулли. — Мы почти готовы. Сэм, тебе известно, что ты идешь в самой голове процессии, и…

— Да-да, известно, — перебил Ваймс. — Я как раз спрашивал его высочество, что…

— …Не угодно ли вам, ваше высочество, и вам, господин… э-э… силы небесные, что за гигантский меч, в общем, займите место среди почетных гостей, а мы уже вот-вот, не успеете и до двух шейхов сосчитать…

«И все-таки стражник всегда остается стражником, — размышлял Ваймс, пока волшебники и гости у него за спиной с горем пополам выстраивались в величавую и стройную колонну. — Стоит кому-нибудь предпринять попытку выставить тебя в хорошем свете, и ты сразу начинаешь подозревать его. Просто потому, что ЛЮБОЙ, кто из кожи вон лезет, чтобы понравиться стражнику, делает это неспроста. Значит, что-то затевает. Разумеется, этот парень дипломат, и все же… Остается лишь надеяться, что он не изучал лататинский».

Кто-то постучал Ваймса по плечу. Оглянувшись, он встретился взглядом с улыбающимся Ахмедом 71-й час.

— ЕсЛи вдруг оффенди передуМываеМ, Моя даеТ двадцать пяТь верблюдов, неТ проблема. — Он вытащил изо рта зубок гвоздики. — ОбиЛьных пЛодов Тeбe в чресла.

Он подмигнул. Это был самый двусмысленный из всех двусмысленных жестов, когда-либо виденных Ваймсом.

— Это ещё одна… — начал было командор, но собеседник уже растворился в толпе.

— Мне… куда? — пробормотал Ваймс. — Силы небесные!

Тут Ахмед 71-й час возник снова, уже с другой стороны, но по-прежнему в облаке гвоздичного аромата.

— Я исчезаТь, я появЛяТься, — довольно сообщил он. — Принц передавать, что сТепень, коТорую eМу вдариЛи: докТор Дырка оТ БубЛика. ЭТи чародеи Такие шуТники! О, Мы все кишки надорваТь, Так сМеяТься!

И он снова исчез.

Конвивиум был великим празднеством Незримого Университета. Изначально этот — праздник сводился к скромной церемонии присуждения волшебных и прочих степеней, однако с годами преобразовался во что-то вроде фестиваля дружбы Университета и города. Особенно же отмечался тот факт, что людей теперь почти не превращали в лягушек. За отсутствием событий вроде Вхождения Во Власть Нового Лорда-Мэра или Торжественного Открытия Очередного Парламентского Сезона в этот день гражданам предоставлялась одна из редких возможностей похихикать над теми, кто забрался по социальной лестнице выше их, — во всяком случае над их облегающими лосинами и нелепыми нарядами.

Учитывая масштабность мероприятия, его проводили в здании городской Оперы. Люди подозрительные — то есть такие, как Ваймс, — считали, что это здание выбрали специально, чтобы туда можно было устроить процессию. Волшебники сплоченно-покорными рядами шествовали по улицам, выражая миролюбие и дружелюбность и тем самым очень тонко напоминая, что так было далеко не всегда. «Посмотрите на нас, — словно бы говорили волшебники. — Раньше мы правили городом. Посмотрите на большие набалдашники на наших посохах. Любой из этих посохов, попади он в не те руки, мог бы нанести весьма серьезный ущерб — поэтому так прекрасно, что сейчас сия магия в надежных руках. Ну разве не чудесно, что теперь мы живем в мире и согласии?»

И кто-то однажды, руководствуясь причинами весьма символического характера, решил, что командор Городской Стражи должен идти впереди. Много лет никого это не волновало — по причине отсутствия такого командора — но теперь он появился, и звали его Сэм Ваймс. В алой рубахе с дурацкими мешковатыми рукавами, красных лосинах, странных раздутых штанишках, вышедших из моды ещё в те времена, когда кремень выступал в авангарде энергетики, и с игрушечным ярко сияющим нагрудником… Довершали картину перья на шлеме.

И он очень хотел спать.

И в руках ещё мешался чертов церемониальный жезл.

Выступая из главных ворот Университета, Ваймс старался смотреть на жезл, и никуда больше. Вчерашний дождь очистил небо. Город курился испарениями.

Если смотреть на жезл, не увидишь тех, кто над тобой хихикает.

Вид жезла не прибавлял вдохновения.

На потускневшем маленьком щите (после того как его как следует отдраили) читалась надпись: «Апора И Надежа Каралевская».

А вот она как раз немножко поднимала настроение.

Перья и украшения, золотые галуны и меха.

Может быть, из-за усталости, а может, в попытке отгородиться от всего мира постепенно Ваймс погрузился в привычное состояние — как будто он идёт по городу во время обычного патрульного обхода и думает при этом всякую всячину.

Павлианская реакция в чистом виде.[171] Ноги шагали, руки махали, и, подчиняясь ритму, мозг Ваймса тоже переключился. Не то чтобы он, Ваймс, шёл как во сне. Просто его уши, нос и глазные яблоки сейчас функционировали в режиме «я-самый-подозрительный-тип-на-свете», предоставив высшим нервным центрам мозга работать вхолостую.

…Кружева и лосины… разве это одежда для стражника? Латы с вмятинами, сальные кожаные бриджи и грязная рубаха, вся в пятнах крови, предпочтительно чужой… вот что надо… как приятно ощущать сквозь подошвы булыжники, с этим ощущением в тебя словно входят новые силы…

За спиной у Ваймса ряды начали сминаться. Подлаживаясь под его шаг, процессия замедлила ход.

…Ха, надежная опора и опорная надежа, фу-ты ну-ты… у того посыльного из дворца, старика, который притащил эту церемониальную штуковину, он спросил: «Короля нет, так что ж, теперь кто угодно будет на меня опираться?..» — но слова упали в окаменевшие уши… и все равно, ну и дурацкий же жезл, обрубок дерева с серебряным набалдашником на конце… даже у констебля приличный меч, а с этим что делать — РАЗМАХИВАТЬ!.. о боги, минули месяцы, с тех пор как он в последний раз так долго ходил по улицам… а сегодня народу не протолкнуться… наверное, парад какой затеяли…

— О боги! — воскликнул в толпе капитан Моркоу. — Что он делает?

Рядом агатский турист раз за разом нажимал на рычажок иконографа.

Внезапно командор Ваймс остановился, с отсутствующим выражением лица сунул свой жезл под мышку и потянулся к шлему.

Глянув снизу вверх на Моркоу, турист вежливо подергал его за рубашку.

— Прошу прощения, сэр, что он сейчас делает?

— М-м… он… он вынимает…

— О, только не ЭТО, — прошептала Ангва.

— …Вынимает из шлема церемониальную пачку сигар, — заключил Моркоу. — О!.. А теперь он, он теперь зажигает…

Турист ещё несколько раз нажал на рычажок.

— Настоящая историческая традиция?

— Очень памятная, — пробормотала Ангва.

Толпа умолкла. Никто не хотел нарушать сосредоточенность Ваймса. Тысячи людей затаили дыхание, воцарилась великая наэлектризованная тишина.

— А сейчас что он делает? — спросил Моркоу.

— Ты что, не видишь? — удивилась Ангва.

— С закрытыми глазами — нет, не вижу. Бедный командор…

— Он… он только что выдул кольцо…

— …Первое за сегодняшний день, он ВСЕГДА пускает кольцо…

— …А теперь он опять зашагал вперед… взялся за жезл, подбросил, поймал, подбросил, опять поймал, ну, знаешь, как обычно он подбрасывает меч, когда размышляет… Вид у него, надо сказать, очень довольный…

— По-моему, он абсолютно счастлив и от души наслаждается происходящим, — заметил Моркоу.

Толпа забеспокоилась. Процессия за спиной Ваймса полностью остановилась. Некоторые — наиболее впечатлительные участники шествия, не понимающие, что теперь делать, или те, кто слишком усердно прикладывался к университетскому, весьма неплохому, шерри, — стали оглядываться в поисках предметов, которые можно было бы подбрасывать и ловить. В конце концов, они ведь участвовали в Традиционной Церемонии, а в Традиционной Церемонии нет места для тех, кто придерживается принципа «я не делаю того, что выглядит нелепо или смехотворно».

— Он просто устал, — сказал Моркоу. — Последнее время командор даже дома не появлялся. И днем и ночью на службе. Сама знаешь, какой он: все любит делать сам.

— Будем надеяться, патриций тоже понимает это.

— О, его светлость… Он ведь понимает, а?

Послышались смешки. Ваймс принялся перебрасывать жезл из одной руки в другую.

— Он может подбросить меч так, чтобы тот целых три раза провернулся в воздухе, и поймать его…

Ваймс вдруг поднял голову. Сощурился. Его жезл со стуком запрыгал по булыжнику и закатился в лужу.

А потом Ваймс побежал.

Моркоу недоуменно смотрел ему вслед, тщетно пытаясь сообразить, что же такое Ваймс увидел.

— На Барбикане… — наконец пробормотал он. — Вон в том окне… видишь, там кто-то есть! Прошу прощения… простите… извините… — Он принялся проталкиваться сквозь толпу.

Ваймс уже превратился в крошечную фигурку. Виден был лишь алый плащ, развевающийся на ветру.

— Ну и что? Многие забираются повыше, чтобы лучше разглядеть шествие, — хмыкнула Ангва. — Что такого особенного?..

— Там никого не должно быть! — Теперь, когда они наконец вырвались из толпы, Моркоу тоже пустился бегом. — Мы запечатали входы в башню!

Ангва осмотрелась. Все взгляды уличных зевак сосредоточились на суматохе, творящейся впереди, а на стоящую рядом телегу никто не обращал внимания. Вздохнув, Ангва с выражением высокомерного безразличия на лице скрылась за телегой. Раздалось еле слышное «ох», вслед за которым последовал слабый, но отчетливо органический звук, потом — приглушенное «ваф», а потом — громкое бряцанье от упавших на булыжную мостовую доспехов.

Ваймс и сам не знал, почему вдруг сорвался с места. Это было настоящее шестое чувство. Словно бы мозг какой-то задней долей выхватил из эфира предупреждающий сигнал, что вот-вот произойдет нечто очень плохое, и, не имея времени на тщательную обработку поступившей информации, просто взял на себя управление спинным мозгом.

Забраться на Барбикан никто не мог. Эти полуворота-полубашню возвели ещё в те времена, когда Анк-Морпорк не относился к атакующим армиям исключительно как к толпе потенциальных клиентов, которые что-нибудь да купят. Частично Барбикан ещё использовался, однако в целом он представлял собой шести-семиэтажную гору развалин, соединенных лестницами, на прочность которых не положился бы ни один разумный человек. В ветреные ночи сверху падали целые куски кладки, снабжая наиболее оборотистую часть анк-морпоркцев строительным материалом. Барбикан избегали даже горгульи.

Смутный гул толпы за спиной прорезали крики. Ваймс не стал оглядываться. Что бы там ни происходило, Моркоу с этим разберется.

Мимо что-то стремительно пролетело. Это «что-то» очень походило на волка, в число предков которого затесалась длинношерстная клатчская борзая — одно из тех грациозно-воздушных созданий, что состоят сплошь из нюха и летящей по ветру шерсти.

Волчица огромными прыжками скрылась внутри Барбикана.

Когда Ваймс наконец вбежал в полуразрушенные ворота, волчицы нигде не было видно. Однако её отсутствие не вызвало у него интереса — из-за куда более неотложного присутствия трупа, распластавшегося на груде каменных глыб.

Ваймс всегда говорил (точнее, всегда говорил, что всегда говорил, а с начальством не спорят): иногда маленькая деталь, самая что ни на есть крошечная деталька, на которую в обычных обстоятельствах никто бы и внимания не обратил, хватает ваши чувства за горло и вопит: «Заметь меня!»

В воздухе витал острый запах. А в провале между двумя глыбами бледнел зубок гвоздичной луковицы.

Было пять часов. Ваймс и Моркоу ждали в приемной зале патриция. Тишина не нарушалась ничем, кроме знаменитого неравномерного тиканья часов.

Через некоторое время Ваймс произнес:

— Дай-ка ещё раз глянуть.

Моркоу послушно вытащил бумажный квадратик. Ваймс посмотрел на листок. Так и есть, ошибки быть не может. Он сунул бумажку себе в карман.

— Э-э… Зачем это вам, сэр?

— Что?

— Иконограмма, что я одолжил у туриста.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Но вы же…

— Слушай, капитан, скажу честно: разговоры о всяких несуществующих вещах очень мешают продвижению по служебной лестнице.

— О!

Часы словно бы затикали громче.

— Вы о чем-то думаете, сэр.

— Время от времени я задаю своим мозгам такую работу, капитан. Как ни странно.

— Но о чем вы думаете, сэр?

— О том, о чем они хотят, чтобы я думал.

— А кто такие они?

— Пока не знаю. Всему свое время.

Звякнул колокольчик.

Ваймс поднялся.

— Знаешь, я всегда говорил и не устаю повторять… — начал было он.

Моркоу принялся полировать рукавом шлем.

— Да, сэр. «Все в чем-то виноваты, особенно те, которые не виноваты ни в чем», сэр.

— Нет, не это…

— Э-э… ну тогда: «Всегда имей в виду, что можешь чудовищно заблуждаться»?

— Опять нет.

— Тогда, может: «Как вообще получилось, что Шнобби стал стражником?» Эту фразу, сэр, вы частенько повторяете.

— Да нет же! «Всегда прикидывайся дураком» — вот что я имел в виду.

— А, это! Ну конечно, сэр. Теперь буду помнить, что вы всегда это говорите, сэр.

Оба взяли шлемы на изгиб руки. Ваймс постучал.

— Войдите, — отозвались изнутри.

Патриций стоял у окна.

А ещё в кабинете стояли или сидели лорд Ржав и другие. Ваймс никогда не понимал, по какому принципу отбирались так называемые гражданские вожди. Они появлялись словно бы из ниоткуда, подобно гвоздям в подметках.

— А, Ваймс… — нарушил молчание Витинари.

— Сэр.

— Давай не будем ходить вокруг до около, Ваймс. Прошлой ночью твои люди все тщательно проверили. Как же этот человек там оказался? По волшебству?

— Не могу сказать, сэр.

Моркоу, застывший по стойке «смирно», сморгнул.

— Твои люди ведь ПРОВЕРЯЛИ Барбикан?

— Никак нет, сэр.

— НЕ ПРОВЕРЯЛИ?

— Никак нет, сэр. Барбикан проверял я сам.

— Значит, ты сам, лично, проверил Барбикан, да, Ваймс? — уточнил Боггис из Гильдии Воров.

В эту секунду капитан Моркоу чуть ли не кожей ощутил мысли Ваймса.

— Верно… Боггис. — Отвечая, Ваймс даже не повернул головы. — Но… мы считаем, что кто-то проник туда через заколоченные окна, сняв предварительно доски, а потом поставив их обратно. Кое-где стерта пыль и…

— Однако ты, Ваймс, ничего этого не заметил?

Ваймс вздохнул.

— Доски приколотили на место столь аккуратно, что даже посреди бела дня было трудно заметить это. Не говоря уже о ночи.

«И не то чтобы мы заметили это, — добавил он про себя. — Ангва сперва унюхала запах». Лорд Витинари уселся за свой стол.

— Ситуация весьма опасна, Ваймс.

— Да, сэр?

— Его высочество очень серьезно ранен. А принц Кадрам, по нашим сведениям, вне себя от ярости.

— Он НАСТАИВАЕТ на том, чтобы его брат не покидал посольства, — встрял лорд Ржав. — Это преднамеренное оскорбление. Как будто у нас в городе нет хороших хирургов.

— Вот тут они не правы, — согласился Ваймс. — Многие из них к тому же отличные парикмахеры.

— Ты надо мной издеваешься, Ваймс?

— Разумеется нет, милорд. Ни у одного чужеземного хирурга я не видел на полу таких чистых опилок, как у наших городских.

Ржав бросил на него бешеный взгляд. Патриций кашлянул.

— Итак, командор, личность убийцы уже выяснена? — спросил он.

Моркоу ожидал, что Ваймс сейчас поправит: «Предполагаемого убийцы, сэр», но…

— Да, сэр, — вместо этого произнес командор. — Это… это БЫЛ Осей Шок, сэр. Других имен у него вроде не было. Жил на Рыночной улице. Время от времени выполнял всякую скользкую работенку. Был одинок. Ни родственников, ни друзей обнаружить не удалось. Ведется расследование.

— И это все? — протянул лорд Низз.

— Потребовалось некоторое время, чтобы идентифицировать его личность, сэр, — флегматично ответил Ваймс.

— Неужели? Это почему же?

— Чтобы не вдаваться в технические подробности, в целом потому, что ему можно было даже не делать гроб. Сунуть меж двух амбарных дверей, и делов-то.

— Он действовал в одиночку?

— Тело мы нашли только одно. Но вокруг валялись груды камней от недавно рухнувшей кладки, так что…

— Я имел в виду, принадлежал ли он к какой-нибудь организации? Есть ли основания полагать, что он был антиклатчцем?

— Кроме того, что он пытался убить одного из этих самых клатчцев? Мы расследуем этот вопрос.

— У меня складывается впечатление, Ваймс, что ты недостаточно серьезно относишься к этому расследованию, — процедил лорд Низз.

— Я поручил работу лучшим из лучших, сэр. — У кого внезапно стал встревоженный вид? — Сержанту Колону и капралу Шноббсу. — На чьем лице отобразилось облегчение? — Они очень опытные люди. Хребет Стражи, можно сказать.

— Колон и Шноббс? — Патриций поднял бровь. — В самом деле?

— Так точно, сэр.

На краткое мгновение их взгляды встретились.

— Ситуация складывается угрожающая, Ваймс, — заметил Витинари.

— Что я могу на это сказать, сэр? Я увидел, что на Барбикане кто-то есть, бросился туда, этот кто-то тем временем всадил в принца стрелу, а убийцу я обнаружил у подножия башни, по всем признакам — мертвого, рядом валялись лишь сломанный лук и много-много камней. Возможно, из-за вчерашней бури часть кладки расшаталась. Я не могу выдумывать несуществующие факты, сэр.

Моркоу внимательно разглядывал лица собравшихся за столом. Почти на всех было написано облегчение.

— Одинокий лучник… — задумчиво произнес Витинари. — Чокнутый идиот, почему-то затаивший злобу на Клатч. И погибший при исполнении, гм, особо смертоносных намерений. Зато благодаря доблестным действиям нашей Стражи нам удалось предотвратить, по крайней мере, мгновенную смерть жертвы.

— Благодаря доблестным действиям? — переспросил Низз. — Насколько помню, когда Ваймс умчался в сторону Барбикана, капитан Моркоу сразу побежал к голове колонны, но, честно говоря, Ваймс, твои странные действия, предшествующие…

— Сейчас это не имеет отношения к делу, — оборвал его лорд Витинари. Он опять заговорил особым голосом, странно далеким, словно бы докладывал о происшедшем кому-то ещё. — Если бы командор Ваймс не замедлил ход процессии, позиция безумца была бы куда более выгодной, и выстрелил бы он гораздо точнее. А так он запаниковал. Да… Принца, пожалуй, устроит такая интерпретация.

— Принца? — переспросил Ваймс. — Но этот бедолага…

— Его брата, — поправил патриций.

— А! Это который хороший?

— Благодарю, командор. — Патриций решил положить конец обсуждению. — Благодарю, господа. Не смею больше вас задерживать. О, Ваймс… будь любезен, останься буквально на минутку. Но не ты, капитан Моркоу. Наверняка в эту самую минуту кто-то где-то совершает преступление.

Пока участники собрания один за другим покидали комнату, Ваймс неотрывно таращился на стену напротив. Витинари вернулся к окну.

— Странные настали дни, командор, — произнес он.

— Сэр.

— К примеру, добрую половину сегодняшнего дня капитан Моркоу провел на крыше Оперы. Там он стрелял из лука, выпуская стрелы одну за другой в сторону, как ни странно, стрельбищ.

— Очень осторожный паренек, сэр.

— Вполне может статься, что расстояние между Оперой и стрельбищем такое же, что и расстояние между верхней площадкой Барбикана и местом, где в принца попала стрела.

— Бывают же такие совпадения!

Витинари вздохнул.

— И зачем он этим занимается?

— Забавно, сэр, но совсем недавно Моркоу рассказал мне, что, оказывается, по сию пору действует постановление, согласно которому каждый гражданин обязан ежедневно в течение часа упражняться в стрельбе из лука. Закон приняли в тысяча триста пятьдесят шестом году, да так и забыли…

— Ты догадываешься, почему я отослал капитана Моркоу?

— Не совсем, сэр.

— Капитан Моркоу честный юноша, Ваймс.

— Так точно, сэр.

— Известно ли тебе, что каждый раз, когда ты произносишь очевидную ложь, он болезненно морщится?

— В самом деле, сэр?

«Вот черт».

— Просто слезы наворачиваются, когда видишь, как его честное лицо сводит судорогами.

— Вы очень сострадательны, сэр.

— Где находился второй лучник, Ваймс?

«Черт!»

— Какой второй лучник, сэр?

— Слушай, Ваймс, тебе никогда не хотелось испытать себя на актерском поприще?

«Что толку сопротивляться, я все равно попадусь», — подумал Ваймс.

— Нет, сэр.

— Жаль. Уверен, для театрального искусства это колоссальная потеря. Ты, если не ошибаюсь, утверждал, что этот человек забрался внутрь и поставил доски на место.

— Так точно, сэр.

— И ПРИБИЛ их?

«Черт».

— Выходит, так, сэр.

— Снаружи.

«Проклятье».

— Так точно, сэр.

— В таком случае, ловкость этого одинокого стрелка просто поражает.

Ваймс счел за лучшее никак не комментировать это замечание. Витинари сел за стол, сложил пальцы у губ домиком и посмотрел на Ваймса.

— Колон и Шноббс ведут расследование? В самом деле?

— Так точно, сэр.

— А если бы я спросил тебя почему, ты бы притворился, что не понимаешь вопрос?

Ваймс нахмурил лоб, изобразив честную растерянность.

— Сэр?

— Если ты ещё раз произнесешь вот таким глупым голосом «сэр?», клянусь, тебя ждут большие неприятности.

— Они хорошие стражники, сэр.

— Тем не менее кое-кто мог бы счесть их лишенными воображения, туповатыми и… как бы это сказать?.. склонными принимать на веру первое подвернувшееся объяснение, после чего быстро удаляться, чтобы это дело перекурить. Как ещё такое можно назвать? Недостатком воображения? Поверхностностью? Тенденцией выносить скоропалительные суждения?

— Надеюсь, вы не подвергаете сомнению добросовестность моих людей?

— Ваймс, нечто изначально отсутствующее не может быть подвергнуто сомнению либо осуждению.

— Сэр?

— Тем не менее… нам НИ К ЧЕМУ осложнения, Ваймс. Изобретательный одинокий безумец… что ж, таковых много. Достойный сожаления инцидент.

— Так точно, сэр.

Ваймс заметил, что в глазах патриция промелькнула некая далекая грусть, и решил, что не помешает выказать толику участия.

— Фреду и Шнобби тоже ни к чему осложнения, сэр.

— Нам нужны простые ответы, Ваймс.

— Сэр, в простоте Фреду и Шнобби нет равных.

Патриций повернулся к окну и обвёл взглядом панораму города.

— М-мда, — уже спокойнее произнес он. — Простые люди, которые обнаружат простую истину.

— Это факт, сэр.

— Ты схватываешь на лету, Ваймс.

— Не мне судить, сэр.

— И что будет, когда они обнаружат нашу простую истину, а, Ваймс?

— С истиной не поспоришь, сэр.

— Насколько я тебя знаю, Ваймс, ты способен оспорить что угодно.

Некоторое время после ухода Ваймса лорд Витинари сидел за столом и смотрел в пустоту. Потом вынул из ящика ключ и, подойдя к стене, надавил на определенный кирпич.

Громыхнул противовес. Стена, как дверь, распахнулась внутрь.

Патриций бесшумно двинулся по узкому проходу. Там и сям коридор озарялся очень тусклым светом, сочившимся из-за маленьких панелей. Тот, кому вздумалось бы отодвинуть одну такую панельку, смог бы выглянуть наружу. И какое удобное совпадение, что дырочки были просверлены как раз на месте глаз висевшего с той стороны стены портрета.

Все эти реликты остались от предыдущего правителя. Витинари никогда ими не пользовался. Глядеть на жизнь чужими глазами — это было не для него.

Он продолжал подниматься по тёмным лестницам и преодолевать замшелые коридоры. Время от времени Витинари совершал движения, предназначение которых понять было очень сложно. По пути он то там, то сям прикасался к стене, словно бы не задумываясь. А в одной выложенной плитками галерее, освещаемой лишь серым светом из забытого всеми, кроме самых оптимистично настроенных мух, окна, он принялся словно бы играть сам с собой в «классики», при этом одежды его развевались, а суставы, когда он перепрыгивал с плиты на плиту, похрустывали.

Вся эта странная деятельность никаких видимых плодов не принесла, но в конце концов патриций достиг двери, которую и отпер. Сделал он это с некоторой осторожностью.

Из-за двери вырвался клуб дыма, а мерное «поп-поп», которое Витинари услышал ещё в самом начале галереи, стало значительно громче. На мгновение звук как будто споткнулся. Потом раздалось оглушительное «ба-бах!», а в следующую секунду мимо уха патриция просвистел кусок раскаленного металла и вонзился в стену.

— Ой-ей, — донеслось из дыма.

В голосе не проявилось особого неудовольствия, скорее он прозвучал так, как будто обращались к очаровательному щенку, который, несмотря на все ласковые упреки и наставления, опять сидит рядом с расплывающимся на ковре пятном.

Когда клубы рассеялись, говорящий, видный лишь как расплывчатая тень, обратился с болезненной полуулыбочкой к Витинари:

— На этот раз полных пятнадцать секунд, милорд! ПРИНЦИП, без сомнения, верен.

Таков уж он был, Леонард Щеботанский. Разговор он всегда начинал с середины и вел себя так, словно вы лучший друг, разбирающийся в происходящем ничуть не хуже его и обладающий по меньшей мере столь же выдающимся умом.

Витинари внимательно разглядывал кучку погнутого и перекрученного металла.

— Что это было, Леонард?

— Экспериментальный прибор для преобразования химической энергии во вращательное движение, — объяснил Леонард. — Как понимаете, главная проблема состоит в перемещении зернышек черного порошка в камеру сгорания со строго определенной скоростью и строго по очереди. Но если последовательность нарушится и зернышки загорятся друг от друга, то мы получим, если можно так выразиться, двигатель ВНЕШНЕГО сгорания.

— И в чем же цель эксперимента? — полюбопытствовал патриций.

— Я верю, что такой механизм легко может заменить лошадь, — гордо сообщил Леонард.

Оба опять посмотрели на поверженный прибор.

— Одна из особенностей лошадей, на которую часто обращают внимание, — произнес после некоторого размышления Витинари, — заключается в том, что они очень редко взрываются. Я бы даже сказал, никогда, если не считать единственного случая три года назад, но тогда выдалось очень жаркое лето.

Он брезгливо выудил что-то из металлической кучи. «Что-то» оказалось парой клочков белого меха, соединенных шнурком. На мягких кубиках виднелись точки.

— Кости? — спросил он.

Леонард смущенно улыбнулся.

— Да. Не знаю почему, но я решил, что с ними прибор будет работать лучше. Это была просто, если можно так выразиться, — шальная идея. Сами знаете, как бывает.

Лорд Витинари кивнул. Уж он-то действительно знал, как бывало. Именно поэтому дверь открывалась единственным ключом и ключ этот хранился у него. Не то чтобы Леонард Щеботанский был узником — разве что по каким-то устаревшим, ограниченным стандартам. Скорее напротив, он был как будто даже благодарен за возможность обитать на этом светлом, хорошо проветриваемом чердаке, где ему предоставлялось сколько угодно дерева, бумаги, угольных карандашей и краски, а за жилье или еду не надо было платить ничего.

Не говоря уже о том, что человека, подобного Леонарду Щеботанскому, по-настоящему заточить в тюрьму невозможно. Самое худшее, что вы могли сделать, это запереть его тело. Где путешествует его дух — знали только боги. И, хотя ума у великого ученого было столько, что он периодически протекал наружу, Леонард Щеботанский в жизни не сказал бы вам, куда дует политический ветер. Даже если бы вы оснастили его, Леонарда, парусами.

Невероятный мозг Леонарда Щеботанского плевался во все стороны искрами изобретений, словно полная картошки и масла сковорода, скворчащая на Печи Жизни. Невозможно было предсказать, что станет предметом его размышлений в следующую минуту, поскольку сама вселенная беспрерывно его перепрограммировала. Зрелище водопада, парящая птица — что угодно могло положить начало совершенно новому ходу мыслей, головокружительный вираж которых неизменно заканчивался грудой металла, торчащими во все стороны пружинами и торжествующим воплем: «Я понял, в чем была моя ошибка!» Леонард Щеботанский некогда состоял членом почти всех профессиональных Гильдий города, но его отовсюду вышвырнули — либо за невероятно высокие оценки на экзаменах, либо в ряде случаев за споры с экзаменаторами. Поговаривали, что некогда Леонард Щеботанский взорвал Гильдию Алхимиков при помощи всего лишь стакана воды, чайной ложки кислоты, двух мотков проволоки и теннисного шарика.

Любой здравомыслящий правитель давным-давно избавился бы от Леонарда. Лорд Витинари был чрезвычайно здравомыслящим правителем, поэтому сам частенько удивлялся, почему он до сих пор этого не сделал. Наверное, потому, в конце концов пришел к выводу он, что внутри бесценного янтаря, который представлял собой пытливый ум Леонарда, под покровом ярко горящего, вечно ищущего гения было заключено что-то вроде своенравной невинности (в человеке менее крупного таланта нечто подобное назвали бы глупостью). Именно эта невинность и была воплощением той силы, которая на протяжении многих тысячелетий заставляла людей совать пальцы в розетки вселенной и нажимать на всякие неизвестные кнопки, дабы посмотреть, а не произойдет ли что интересное, — и потом очень удивляться, когда что-то действительно происходило.

Это была великая сила, это была полезная сила. А патриций отчасти представлял собой политический эквивалент старой тетушки, которая хранит старые коробки и обрывки шнурков, потому что «никогда не знаешь, в какой момент они могут пригодиться».

Нельзя же ведь разработать план на все случаи жизни. Планирование подразумевает знание будущего, но, зная, что с вами случится что-то плохое, вы наверняка проследили бы, чтобы оно не случилось — или, по крайней мере, случилось с кем-нибудь другим. Посему патриций никогда не планировал. Планы зачастую только мешают.

И последняя причина, по которой патриций сохранил Леонарду жизнь и поместил его в пределах досягаемости, заключалась в том, что тот был приятным и удобным собеседником. Он не понимал почти ни слова из того, что говорил ему лорд Витинари, его представление о мире было путаным, как у контуженного утенка, и, самое главное, он даже не пытался вникать в речи собеседника. Это делало его идеальным наперсником. В конце концов, обращаясь за советом, вы ведь не всегда хотите таковой получить. Иногда вам просто надо, чтобы кто-то присутствовал, пока вы будете говорить сами с собой.

— А я как раз заваривал чай, — сказал Леонард. — Присоединитесь?

Проследив за взглядом патриция, он тоже обратил взор на заляпанную коричневым стену, из которой торчала оплавившаяся железяка.

— Боюсь, автоматическая чайная машина не сработала, — покачал головой он. — Придется заваривать вручную.

— Так, пожалуй, будет лучше, — согласился лорд Витинари.

Он примостился среди мольбертов и, пока Леонард у камина занимался своим делом, принялся просматривать последние наброски. Леонард рисовал так же автоматически, как другие почесывались; гениальность — ОПРЕДЕЛЕННОГО РОДА гениальность — сыпалась с него, как перхоть.

Вот изображение человека, линии так точны, что кажется, он вот-вот сойдет с листа. А вокруг, поскольку Леонард очень ценил белое пространство листа, расположились в беспорядке другие наброски. Большой палец ноги. Ваза с цветами. Прибор, по всей видимости для заточки карандашей, работающий на энергии падающей воды…

Витинари нашел искомое в левом нижнем углу, втиснутое между новым типом отвертки и приспособлением для открытия устричных раковин. Это — или нечто сильно его напоминающее — присутствовало всегда.

Одна из причин, почему Леонард был такой редкой птицей и почему его надо было держать под замком и не спускать с него глаз, заключалась в том, что он не видел разницы между пальцем, розами, точилкой и ЭТИМ.

— О, автопортрет! — Леонард вернулся с двумя чашками.

— Да-да, именно он, — ответил Витинари. — Но меня заинтересовал вот этот маленький набросок. Военная машина…

— Ах это? Так, ерунда. Вы когда-нибудь замечали, каким образом роса на розах…

— Вот эта деталь… она для чего? — не отступал Витинари.

— Эта? Метатель ядер из расплавленной серы. — Леонард поставил на стол тарелку с печеньем. — По моим расчетам, можно получить длину броска почти в полмили, если отсоединить бесконечный хомут от ведущих колес и вращать лебедку с помощью волов.

— В самом деле? — Витинари говорил, словно отмеривая каждое слово на весах. — И такую машину возможно построить?

— Что? Ну да. Ещё миндального печенья? Теоретически возможно.

— Теоретически?

— Но на практике никто не будет это делать. Обрушить на своих собратьев, людей, ливень из неугасимого пламени? Ха! — Леонард взмахнул рукой, посыпались миндальные крошки. — Вы не найдете мастера, который бы построил такую машину, или солдата, который нажал бы на рычаг… Рычаг — это часть 3(б) плана, вот, вот эта загогулина…

— Конечно, конечно, — кивнул Витинари. — К тому же, — добавил он, — думаю, эти гигантские рукоятки обязательно сломаются…

— Мореные ясень и тис, ламинированные и соединенные посредством специальных металлических болтов, — не замедлил ответить Леонард. — Я сделал кое-какие расчеты, вон там, под наброском со световым лучом, проходящим сквозь дождевую каплю. Просто в качестве интеллектуального упражнения.

Витинари пробежал глазами несколько строк, написанных крючковатым обратносторонним почерком Леонарда.

— Ну да. — Он мрачно отложил бумагу. — Я ведь рассказывал тебе, что ситуация с Клатчем чрезвычайно накалилась? Принц Кадрам пытается достигнуть многого за очень короткий срок. Чтобы укрепить свои позиции, он стремится к объединению и возлагает надежды на поддержку партнеров, несколько изменчивых и непостоянных. Насколько я понимаю, многие плетут против него интриги.

— В самом деле? Что ж, люди склонны к этому, — заметил Леонард. — Кстати, недавно я рассматривал паучьи сети — наверняка, вам будет интересно послушать, — так вот, соотношение прочности сети и веса паука значительно превышает аналогичный показатель у нашей самой лучшей металлической проволоки. Ну разве не поразительно?

— И какое оружие ты из них придумал? — язвительно осведомился патриций.

— Прошу прощения, не понял?

— Не обращай внимания. Просто размышляю вслух.

— Вы так и не прикоснулись к чаю, — заметил Леонард.

Витинари окинул взглядом комнату. Она была забита… ВЕЩАМИ. Трубками, старыми бумажными змеями и каркасами, смахивающими на скелеты древних зверей. Одна из спасительных особенностей Леонарда — в самом деле спасительных, с точки зрения Витинари, — заключалась в странном объеме внимания. Не то чтобы ему все быстро надоедало. О нет, наоборот, его интересовало ВСЕ. Абсолютно все во вселенной. Именно поэтому экспериментальное приспособление для потрошения людей на расстоянии вскоре превращалось в ткацкий станок, а потом — в инструмент для определения плотности сыра.

Он отвлекался легко, как котенок. Взять, к примеру, затею с летающей машиной. Её крылья, словно некогда принадлежавшие гигантской летучей мыши, до сих пор свисают с потолка. Патриций был более чем счастлив, когда Леонард взялся за эту идею, — все равно ничего не получилось бы, ведь любому ясно: ни одно человеческое существо не в состоянии будет размахивать крыльями с достаточной силой.

Да и можно было не беспокоиться. Очень быстро Леонард переключился на другое свое изобретение. Кончилось тем, что он потратил уйму времени, конструируя специальный поднос, с помощью которого люди могли бы есть в воздухе.

Воистину невинный человек. И все же всегда, неизменно, ведомый какой-то частичкой своей души, он рисует эти никудышные, но притягательные машины, окутанные облаками дыма, в окружении тщательно пронумерованных инженерных диаграмм…

— А это что? — Витинари указал на соседний листок.

Рисунок изображал человека с большой металлической сферой в руках.

— Это? Что-то вроде игрушки, не более. Основано на свойствах некоторых металлов, во всех других отношениях совершенно бесполезных. Им не нравится, когда их СЖИМАЮТ. На сжатие они реагируют взрывом. С чрезвычайным проворством.

— Опять оружие…

— Ни в коей мере, милорд! Это никак нельзя использовать в качестве оружия! Однако я задумывался над возможным применением данного изобретения в горнодобывающей промышленности…

— В самом деле?

— Допустим, когда нужно убрать с пути гору.

— Послушай, — Витинари отложил чертеж, — у тебя ведь нет родственников в Клатче?

— По-моему, нет. Моя семья давно уже живет в Щеботане, много поколений.

— О! Отлично. Но… клатчцы ведь очень умны, как ты считаешь?

— Разумеется. Во многих дисциплинах они стали первооткрывателями. Например, в работе с железом и прочими металлами…

— Железом… — со вздохом повторил патриций.

— Ну и в алхимии, разумеется. «Принципия Взрыватия» Аффира Аль-химы более ста лет считалась главным научным трудом в этой области.

— Алхимия, — мрачно произнес патриций. — Сера и тому подобное…

— Совершенно верно.

— Но, судя по твоим словам, все эти великие достижения имели место изрядное время тому назад… — промолвил лорд Витинари голосом человека, изо всех сил пытающегося увидеть свет в конце тоннеля.

— Ну конечно! И с тех пор эти люди колоссально, невероятно прогрессировали! — беспечно откликнулся Леонард Щеботанский.

— Правда?! — Патриций слегка осел. Свет в конце тоннеля оказался пламенем пожара.

— Великолепные умы, достойные всяческой похвалы! — захлебываясь от восторга, продолжал Леонард. — Лично я всегда считал, это все от пустыни. Суровые условия заставляют думать быстро. Начинаешь ценить мгновение, осознаешь быстротечность времени.

Взгляд патриция упал на ещё один лист. Между изображением птичьего крыла и чертежом шарикосоединения уместилось нечто с шипастыми колесами и вращающимися режущими лопастями. В дополнение к приспособлению для убирания гор…

— Дело не в пустыне, — сказал он. Потом опять вздохнул и отложил листы. — Ты слышал что-нибудь о пропавшем острове? О Лешпе?

— Да, разумеется. Я делал там наброски некоторое время назад, — ответил Леонард. — Припоминается, было весьма интересно. Ещё чаю? Боюсь, ваш уже остыл. Вас интересует что-то конкретное?

Патриций ущипнул себя за переносицу.

— Трудно сказать. Возникла небольшая проблема. Я подумал: быть может, ты нам поможешь… И судя по всему, — патриций опять посмотрел на наброски, — к моему превеликому сожалению, ты действительно можешь нам помочь. — Он встал, разгладил складки на одежде и выдавил улыбку: — Тебе всего хватает?

— Ещё проволоки не помешало бы, — отозвался Леонард. — И жженая умбра кончилась.

— Все это пришлют незамедлительно, — заверил Витинари. — А теперь, если позволишь…

Он покинул помещение.

Убирая со стола чашки, Леонард радостно кивнул. Потом перенес двигатель внутреннего взрывания на груду металлолома рядом с небольшим кузнечным горном и, забравшись по лестнице, открыл клапан в потолке.

Он как раз устанавливал мольберт, чтобы начать работу над новым проектом, когда до него донеслось отдаленное погромыхивание. Как будто кто-то бежал, время от времени делая паузу, чтобы отпрыгнуть на одной ноге в сторону.

Потом настала тишина, словно бегун замер, переводя дыхание и поправляя одежду.

Затем дверь отворилась и вошел патриций. Опустившись на стул, он внимательно посмотрел на Леонарда Щеботанского.

— Что-что ты там делал? — спросил он.

Ваймс то так, то этак поворачивал под увеличительным стеклом зубок гвоздики.

— Тут отметины от зубов, — сказал он.

— Так точно, сэр, — ответила Задранец, представляющая во всей своей полноте алхимический отдел Городской стражи. — Как будто зубок жевали вместо жвачки.

Ваймс откинулся на спинку стула.

— Я бы сказал, — задумчиво произнес он, — что в последний раз к этой гвоздике прикасался смуглый мужчина приблизительно моего роста. Несколько зубов золотые. Кроме того, у него имеется борода. И легкое косоглазие. Лицо в шрамах. Носил с собой очень большой меч. Очень большой и очень кривой. А на голове у него был, судя по всему, тюрбан — для скунса эта штуковина недостаточно быстро двигалась.

Задранец остолбенела.

— Изобличить преступника так же сложно, как и угадать победителя на скачках. — Ваймс положил зубок на стол. — Но если ты заранее знаешь победителя, то, как говорится, дело в шлеме. Благодарю, капрал. Пожалуйста, занеси описание в протокол и раздай всем по копии. Наш человек более известен под именем Ахмед 71-й час, боги знают почему. А потом можешь идти домой и отдыхать.

Повернувшись, Ваймс посмотрел на заполонивших собой крохотную комнатушку Моркоу и Ангву и кивнул девушке.

— Я шла по гвоздичному запаху до самых доков, — сообщила она.

— А потом?

— А потом я потеряла след, сэр. — Ангва смущенно потупилась. — Я без всяких проблем прошла рыбный рынок. Так же как и скотобойни. Но рынок пряностей…

— Понятно. И больше взять след не удалось?

— В каком-то смысле, сэр. Оттуда он пошел в сотне разных направлений. Я… мне…

— Тут ничего не поделаешь. Моркоу?

— Я сделал все, как вы приказали, сэр. Крыша Оперы и в самом деле располагается на нужном расстоянии от стрельбищ. Я взял лук, в точности такой, из которого стрелял он, сэр…

Ваймс предостерегающе поднял палец. Моркоу как загипнотизированный посмотрел на него, после чего медленно продолжил:

— …Похожий… на тот… который вы нашли рядом с ним, сэр…

— Правильно. И?

— «Точновцель-5» Коренного-и-Рукисилы, сэр. Профессиональный лук. Я не специалист, но все-таки смог попасть в цель. Однако…

— Позволь-ка мне досказать, — перебил Ваймс. — Ты крупный парень, Моркоу. А у покойного Осей руки были, как у Шнобби, что палочки.

— Верно, сэр. А тяга у лука в сто фунтов, не меньше. Ему и тетивы-то было не натянуть.

— Представляю себе это зрелище. Боги праведные… единственное, во что бы он точно угодил, так это в собственную ногу. Кстати, как тебе показалось, тебя там никто не видел?

— Вряд ли, сэр. Кругом были вентиляционные шахты и каминные трубы. А что, сэр?

Ваймс вздохнул.

— Капитан, даже если бы дело происходило в полночь в глубоком-глубоком погребе, и то на следующее утро его светлость, вызвав меня, спросил бы: «Командор, зачем твой человек стрелял из лука в такую темень в таком глубоком погребе?»

Он вытащил из кармана уже довольно потрепанную иконограмму. На ней Моркоу — или, по крайней мере, его ухо и рука — бежал по направлению к процессии. Впереди, среди людей, оборачивающихся навстречу ему, был и принц. Но никаких признаков присутствия Ахмеда 71-й час не наблюдалось. Однако, как известно, на званом вечере Ахмед был. А потом началась толкотня у парадного входа, люди менялись местами, наступали друг другу на плащи, отлучались по всяким нуждам, стукались лбами… Он мог исчезнуть КУДА УГОДНО.

— А к тому моменту, когда ты добежал до принца, он уже лежал на земле? Со стрелой в спине? И лицом к тебе?

— Так точно, сэр. Кругом, само собой, уже была суматоха…

— Следовательно, принц был убит выстрелом в спину человеком, который находился спереди и вряд ли был в состоянии воспользоваться луком так, чтобы выстрелить в жертву сзади…

В окно постучали.

— Водослей, — произнес Ваймс, не оглядываясь. — Я посылал его с поручением…

Констебль Водослей стоял в Страже как-то особняком. Не то чтобы он с людьми не ладил — как можно ладить или не ладить с тем, с кем почти не общаешься? А общался он только с теми, кого встречал выше, скажем, третьего этажа. Дело все в том, что естественной средой обитания констебля Водослея были крыши. Он там жил, он ими дышал — фигурально выражаясь, разумеется. Но Водослей и сам был фигурой, вернее сказать, горгульей. Он искренне пытался сойтись с сослуживцами, однажды на страшдество даже спустился вниз, чтобы повеселиться на праздничной вечеринке, на которой налился по самые уши, демонстрируя искреннее желание стать таким, как все. Однако горгульи очень неуютно себя чувствуют, спускаясь на землю, поэтому очень скоро он отбыл через каминную трубу, и всю ночь над засыпанными снегом крышами печальным эхом отдавался писк его бумажной пищалки.

Зато горгульи отличаются наблюдательностью и хорошей памятью, а уж в терпении им и вовсе нет равных.

Ваймс отворил окно. Рывками Водослей разложился внутрь комнаты и быстро вскарабкался на угол письменного стола Ваймса, повыше от пола, — так ему было спокойнее.

Ангва и Моркоу как завороженные смотрели на стрелу, зажатую в лапе Водослея.

— Отличная работа, Водослей, — все тем же ровным голосом похвалил Ваймс. — Где ты её нашел?

Водослей изрыгнул серию гортанных звуков, которые могло издавать только существо со ртом в виде трубы.

— Торчала на уровне третьего этажа в стене одежной лавки на Площади Разбитых Лун, — перевел Моркоу.

— …Ишк, — добавил Водослей.

— Почти на полдороге к Саторской площади, сэр.

— Н-да-а, — протянул Ваймс. — Хилый человечек пытается натянуть тетиву, стрела болтается туда-сюда, потом летит в противоположный конец города… Спасибо, Водослей. На этой неделе получишь премиального голубя.

— …Нкорр. — С этими словами Водослей вывалился из окна на улицу.

— Вы позволите, сэр? — произнесла Ангва.

Забрав у Ваймса стрелу, она закрыла глаза и настороженно принюхалась.

— О да… Это Осей, — кивнула она. — Его запах…

— Спасибо, капрал. Всегда полезно знать наверняка.

Взяв стрелу, Моркоу критически её оглядел.

— Ха! Из тех, что покупают любители, считая, что чем круче вид, тем больше вероятность, что стрела попадет в цель. Показушничество.

— Верно, — согласился Ваймс. — Ты, Моркоу, и ты, Ангва… вы занимаетесь этим случаем.

— Сэр, но… — смутился Моркоу. — Я немного недопонимаю. Я считал, вы поручили расследование Фреду и Шнобби…

— Верно.

— Тогда…

— Сержант Колон и капрал Шноббс пытаются выяснить, почему Осей хотел убить принца. И знаете что? Они очень много всякого накопают. Я в этом абсолютно уверен. Нутром чую, можно сказать.

— Но ведь нам же известно, что он НЕ МОГ…

— Забавно, не правда ли? — прервал его Ваймс. — Но Фреду вы мешать не должны. Просто… поспрашивайте людей. Поговорите с Это-Все-Я Дунканом, с Сидни Кривобоксом — ха, вот уж кто, как говорится, держит ухо к земле. Или с Тетушками Милосердия, и с Лили Доброхот перекинуться словечком не мешало бы. Да, кстати, и с господином Ползуном — что-то я давно его не видел…

— Он умер, сэр, — прервал его монолог Моркоу.

— Как, Вонючка Ползун? И когда же?

— В прошлом месяце, сэр. На него упал остов кровати. Чудное происшествие, сэр.

— А почему меня никто не поставил в известность?

— Вы были заняты, сэр. Но когда Фред обходил всех с конвертом, вы пожертвовали свою долю, сэр. Десять долларов. Фред ещё говорил, что это очень щедро с вашей стороны.

Ваймс вздохнул. Ох уж эти конверты. Фред все время бродит с конвертами… То кто-то уезжает, то какой-нибудь друг Городской Стражи в беде, то лотерея, то кончаются чайные деньги, то ещё сам черт не разберет что… В общем, Ваймс просто давал деньги. Самый простой способ.

Старый добрый Вонючка Ползун…

— Тебе следовало бы поставить меня в известность, — с упреком произнес он.

— Вы были очень заняты, сэр.

— Есть ещё какие-нибудь уличные новости, которые ты не сообщил мне, капитан?

— Вроде бы нет, сэр.

— Хорошо. Так, значит… держите нос по ветру. Будьте очень внимательны. И не доверяйте никому.

Моркоу сразу встревожился.

— Э-э… Но Ангве я ведь могу доверять?

— Ну КОНЕЧНО…

— И вам, наверное, тоже.

— Мне — да, это само собой разуме…

— А капралу Задранец? Она может быть очень полезна…

— Да-да, и ей то…

— А сержанту Детриту? Я всегда считал, он заслуживает дове…

— Детрит, о да, он…

— А Шнобби? Могу ли я…

— Моркоу, я поняла, что командор имел в виду, — потянула его за рукав Ангва.

Моркоу словно бы упал духом.

— Мне никогда не нравились… ну, знаете, всякие закулисные штуки, — пробормотал он.

— Письменных рапортов не требуется, — произнес Ваймс, благодарно глянув на Ангву. — Это… неофициальное расследование. Но оно ОФИЦИАЛЬНО неофициальное. Надеюсь, это вы тоже понимаете?

Ангва кивнула. Моркоу совсем поник.

«Она же вервольф, — подумал Ваймс, — ну конечно она понимает. И нет ничего удивительного в том, что ум человекогнома… Моркоу ведь воспитали гномы, поэтому он только с виду человек, — нет ничего удивительного, что его ум двигается исключительно прямыми путями».

— Короче, просто… прислушивайтесь к тому, что происходит на улицах, — продолжал Ваймс. — Улицы знают все. Поговорите с… гм, со Слепым Хью…

— Боюсь, он тоже скончался в прошлом месяце, — робко встрял Моркоу.

— Неужели? А мне никто ничего не сказал!

— По-моему, я посылал вам записку, сэр.

Ваймс бросил виноватый взгляд на заваленный бумагами стол и пожал плечами.

— В общем, присматривайтесь. Зрите в корень, так сказать. Не доверяйте ни… практически никому. Кроме тех, кто заслуживает доверия.

— Эй! А ну, открывайте! Это Стража!

Капрал Шноббс потянул сержанта Колона за рукав и что-то шепнул ему в ухо.

— Вернее, никакая это не Стража! — крикнул Колон, опять пнув дверь. — Стража тут совершенно ни при чем! Мы просто мирные горожане!

Дверь приоткрылась на маленькую щелочку.

— Да? — послышался из-за двери осторожный женский голосок.

— Мы должны задать тебе несколько вопросов, госпожа.

— Так вы все-таки Стража?

— Нет! Я ведь объяснил только что…

— Пошел вон, легавый!

Дверь с грохотом захлопнулась.

— Ты уверен, что мы туда попали, сержант?

— Гарри Каштан говорил, что видел, как Осей Шок сюда приходил. Эй, а ну открывайте!

— На нас смотрят, сержант, — предупредил Шнобби, воровато оглядываясь.

Окна и двери распахивались по всей длине улицы.

— И не называй меня сержантом, мы ведь в гражданской одежде!

— Ладно, Фред.

— Ну ты, это… — Колон наморщил лоб в муках самоопределения. — Короче, для тебя, Шнобби, я ФРЕДЕРИК.

— И они хихикают, Фред… э-э… ерик.

— Нам ни к чему устраивать из происходящего цирк, Шнобби.

— Ясное дело, Фредерик. Кстати, ну, это… Сесил.

— Сесил что?

— Так меня зовут, — холодно пояснил Шнобби.

— Как скажешь, — Колон пожал плечами. — Только не забывай, кто из нас, гражданских, старше по званию.

Он с новой силой набросился на дверь.

— Мы слышали, тут сдается комната? — проревел он.

— Блестяще, Фредерик! — Шнобби восхищенно покачал головой. — Это было просто БЛЕСТЯЩЕ!

— Я ведь ВСЕ РАВНО сержант? — прошептал Колон.

— Нет.

— Э-э… ну да… правильно… Но главное, ты об этом помни, ладно?

Дверь резко распахнулась.

Открывшая им женщина была из тех, чьи лица словно бы оседают с годами, как будто лицо сделали из масла, а после оставили на солнце. Но против волос возраст оказался бессилен. Шевелюра бешено-рыжего цвета витала вокруг её головы, подобно грозовому облаку.

— Вы что, правда комнату ищете? Так бы и сказали, — домохозяйка поджала губы. — Два доллара в неделю, никаких животных, еду готовите сами, женщины после шести вечера не допускаются, а не нравится — шагайте дальше, много тут таких ходит, и вы что, в цирке работаете? С виду типичные циркачи.[172]

— Мы… — начал было Колон и осекся.

Конечно, кроме стражника на свете существует ещё множество всяких профессий, но с ходу ничего в голову не лезло.

— … Артисты, — пришел на помощь Шнобби.

— Плата за неделю вперед, — предупредила женщина. — И никаких мне грязных заграничных привычек! Это приличный дом, — добавила она, нагло отрицая окружающую реальность.

— Сначала мы должны посмотреть комнату, — сказал Колон.

— Ух ты, так вы ещё из этих, переборчивых!

Она повела их наверх.

Комната, столь безвременно и бесповоротно покинутая Осей, оказалась маленькой и пустой. Немногие предметы одежды висели на вбитых в стены гвоздях, а груда промасленных бумаг и рваных упаковок служила свидетельством того, что Осей питался, так сказать, с улицы.

— Чье это все? — спросил сержант Колон.

— О, его уже нет. А я ГОВОРИЛА, если не будет вовремя платить, то мигом вылетит отсюда. Перед тем как вы вселитесь, я все это выкину.

— Мы сами выкинем, — сказал сержант Колон. Порывшись в кармане, он выудил пару долларов. — Вот, госпожа?..

— Госпожа Трата, — представилась госпожа Трата и покосилась на него: — И заметьте, господина Траты никогда не было! Вы оба тут будете жить или как?

— О нет, я пришел как сопровождающий, — Колон дружелюбно улыбнулся госпоже Трате. — Должен признаться, мой приятель тот ещё проказник. Стоит женщинам почуять его сексуальный магнетизм, они как набросятся… в общем, в одиночку ему не отбиться.

Госпожа Трата бросила на шокированного Шнобби внимательный взгляд и спешно покинула комнату.

— Чего это ты? — осведомился Шнобби.

— Зато мы от неё мигом избавились! Хороший способ, правда?

— Ты насмехался надо мной — не отпирайся! Просто потому, что я как раз сейчас переживаю эмоциональный, как его там…

— Это была шутка, Шнобби. Всего лишь шутка.

Шнобби заглянул под узкую койку.

— Ух ты! — воскликнул он, начисто забыв про эмоциональные «как его там».

— Что такое? Что там? — подхватился Колон.

— Похоже на подшивку «Наемника Фортуны»! И… — Шнобби вытащил на свет божий ещё одну запыленную кипу журналов низкого типографского качества. — И глянь-ка, тут и «Юный воин»! И «Вокруг осады»…

Колон полистал журналы. На иллюстрациях изображались очень похожие друг на друга люди, держащие в руках почти одинаковые орудия персонального и массового уничтожения.

— Нужно быть очень странным, чтобы целыми днями читать такие журналы, — заметил он.

— Ага. — Шнобби шмыгнул носом. — Вон тот, последний, что ты взял, обратно не клади: мне номер за прошлый август почему-то не пришел. Э-э, и придержи-ка койку, там у стены какой-то ящик…

Отплевываясь от пыли, Шнобби наконец появился из-под кровати с ящичком в руках. Ящичек был заперт, но дешевый замочек не выдержал, стоило Шнобби дернуть крышку.

Сверкнули серебряные монеты. Много серебряных монет.

— Вот это да… — только и сумел выговорить он. — Ну и вляпались…

— Это КЛАТЧСКИЕ деньги, вот что это такое! — воскликнул Колон. — Иной раз такие подсовывают на сдачу вместо полдоллара. Видишь завитушки? Это у них вместо букв.

— Ну мы и вляпались! — заключил Шнобби.

— Совсем нет, наоборот, это Улика, обнаруженная нами в ходе тщательного расследования. — Сержант Колон выразительно поднял палец. — И когда господин Ваймс все узнает, мы получим в благодарность по перу на шлем, тут уж можно не сомневаться!

— Сколько здесь, по-твоему?

— Наверное, сотни и сотни долларов, — ответил Колон. — А для клатчца это большие деньги. В Клатче ты на доллар можешь целый год жить как король.

— Это было не ОСОБО тщательное расследование, — с сомнением в голосе произнес Шнобби. — Я всего-то и сделал, что заглянул под кровать.

— Так ты потому и заглянул, что специально обучен, — возразил Колон. — Обыкновенному ГРАЖДАНСКОМУ это ведь и в голову не пришло бы! Вот так постепенно все и проясняется!

— В самом деле? А зачем клатчцам давать ему деньги? Чтобы он взял и всадил стрелу в клатчца?

Колон постучал себя по носу.

— ПОЛИТИКА, — многозначительно произнес он.

— Ах, ПОЛИТИКА! — повторил Шнобби. — Ну да, ПОЛИТИКА. Она самая. Значит, политика. Понятно. Ну и зачем?

— Ага, — опять сказал Колон и постучал по носу с другой стороны.

— Что ты все стучишь себя по носу, сержант?

— Не стучу, а постукиваю, — сурово ответил Колон. — Чтобы показать, что я все понимаю.

— Носом, что ли? — удивился Шнобби.

— Именно таким хитрым способом они и стали бы действовать.

— То есть стали бы платить нам, чтобы мы их убивали?

— Только представь, здесь пришьют какую-нибудь клатчскую шишку. А после этого они берут и присылают нам угрожающую записку, что-нибудь вроде: «Вы убили нашу шишку, заграничные племянники собак, теперь мы будем с вами воевать!» Идеальное оправдание.

— А что, чтобы начать — войну, нужно оправдание? — спросил Шнобби. — Я к тому, перед кем оправдываться-то? Почему бы просто не сказать: «У вас полно денег и земли, а зато у меня большой меч, так что катитесь, пока живы» — и хрясть! хрясть! вжик! Я бы именно так и сказал, — кивнул капрал Шноббс, известный военный стратег. — Вернее, сначала бы напал, а потом уж говорил бы сколько влезет.

— Это все потому, что ты ничего не смыслишь в политике, — опять поднял палец Колон. — В наше время так никто не поступает. Поверь мне на слово, это дело — одна сплошная политика. Потому-то старик Ваймс и поручил расследование мне: он знает, что на меня можно положиться. Политика… Юный Моркоу — он, конечно, молодец, но в деликатных политических ситуациях навроде этой нужен человек ВОПЫТНЫЙ — как я, например.

— Постукивание по носу у тебя отлично получается, — согласился Шнобби. — Я обычно промахиваюсь.

И все же тревога не оставляла его — она засела если не в носу, то в чем-то другом, в том маленьком органе, где бы он ни находился, что гнал кровь по сосудам его тела. Что-то было не так. В жизни Шнобби почти все было «не так», и уж это чувство он изучил во всех тонкостях.

Шнобби оглядел голые стены, перевел взгляд на грубые половицы.

— На полу песок, — заметил он.

— Вот, ещё одна Улика, — довольно отозвался Колон. — Здесь был клатчец. Уж чего-чего, а песка в Клатче хватает. И на сандалиях он принес песок.

Шнобби открыл окно. Оно выходило на пологую крышу. Можно было легко вылезти туда и затеряться среди каминных труб.

— Он мог уйти через окно, сержант, — рискнул предположить Шнобби.

— Отличная мысль, Шнобби. Запиши её. Доказательство того, что он вынюхивал и шпионил.

Шнобби глянул вниз.

— А там, снаружи, осколки стекла, Фред…

Сержант Колон тоже выглянул в разбитое окно.

Рама с одной стороны была разломана до щепок. Шифер напротив поблескивал осколками.

— Это ведь тоже может быть Уликой? — с надеждой в голосе спросил Шнобби.

— Самая настоящая Улика и есть! — отозвался сержант Колон. — Видишь, осколки не внутри, а СНАРУЖИ. Всем известно: прежде всего смотрят на то, как расположены осколки. Думаю, он испытывал свой лук, а тот возьми да и выстрели.

— Ну и умный же ты, сержант.

— То-то! Это называется РАССЛЕДОВАНИЕ, — важно промолвил Колон. — Что толку просто СМОТРЕТЬ? Нужно ещё и ДУМАТЬ правильно. И делать выводы, Шнобби.

— СЕСИЛ, сержант.

— ФРЕДЕРИК, Сесил. Ну, пошли, по-моему, мы во всем разобрались. Старик Ваймс сказал, ему нужен такой рапорт, чтобы всем рапортам рапорт. И он его получит.

Шнобби покосился на разбитое окно. Крыша упиралась в торец высокого складского здания. На мгновение ему показалось, что он думает не совсем правильно или делает не те выводы, но он тут же себя одернул, решив, что все его мысли — это мысли обычного капрала и как таковые стоят за штуку гораздо меньше, чем мысли сержанта, а стало быть, лучше их вообще не думать.

Когда они спускались по лестнице, госпожа Трата подозрительно следила за ними через щелку в дальнем конце коридора, готовая хлопнуть дверью при малейшем намеке на какой бы то ни было сексуальный магнетизм.

— А ведь я не знаю даже, где эти сексуальные магниты продаются, — пробормотал Шнобби. — А она поверила.

«…А ещё мы обашли мастерские по изготовлению луков, что на улице Искусных Умельцев, и паказали иконаграмму человеку в лавке Коренного и Рукисилы, который завсвидевтелъствовал, что это он, т. е. Скончавшийся…»

— …О боги… — Переведя взгляд в начало страницы, Ваймс слегка пошевелил губами.

«…А ещё, акромя клатчских денег, сразу прыгнуло в глаза, что там был один из них, т. е. там же на полу был песок…»

— Ну точно, человек пришел из самого Клатча, и в сандалиях у него был песок, — пробормотал Ваймс. — Силы небесные.

— Сэм?

Ваймс поднял глаза от рапорта.

— Твой суп остынет, — произнесла с противоположного конца стола госпожа Сибилла. — Ты держишь ложку в воздухе целых пять минут, я засекла по часам.

— Прости, дорогая.

— Что ты читаешь?

— О, всего лишь маленький шедевр, — Ваймс отложил рапорт Фреда Колона в сторону.

— Интересно? — кисло осведомилась госпожа Сибилла.

— Практически не имеет себе равных, — ответил Ваймс. — Единственное, что они не нашли, так это список паролей и верблюда под подушкой…

Хоть и с некоторым запозданием, но его супружеский радар уловил, что с противоположного конца стола повеяло холодком.

— Что-то, гм, не так, дорогая?

— Ты помнишь, когда мы в последний раз обедали вместе, Сэм?

— Во вторник, кажется?

— Во вторник был ежегодный прием в Гильдии Купцов, Сэм.

Лоб Ваймса подернулся морщинами.

— Но ты ведь была на этом приеме?

По очередному изменению коэффициента драконизма Ваймс понял, что выбрал не лучший вариант ответа.

— И обед ещё продолжался, когда ты убежал разбираться с тем брадобреем с Тусклой улицы.

— Со Свини Джонсом, — вспомнил Ваймс. — Так он ведь УБИВАЛ людей, Сибилла. Самое большее, что можно сказать в его оправдание: он делал это не специально. Просто не умел брить…

— Но почему именно ты должен был с этим разбираться?

— Стражником нельзя быть какое-то время. Стражником можно быть только двадцать четыре часа в сутки, дорогая.

— Это ты так считаешь! А твои констебли отдежуривают свои десять часов, и все! А ты ВЕЧНО работаешь. Это ведь вредно. Днем ты где-то бегаешь, а когда я просыпаюсь посреди ночи, то нахожу рядом лишь холодную подушку…

Многоточие повисло в воздухе призраками несказанных слов. «Маленькие, незначительные вещи… — подумал Ваймс. — Именно с них и начинаются войны».

— У меня очень много работы, Сибилла, — сказал он со всем терпением, на какое только был способен.

— Работы всегда было много. И чем больше Стража разрастается, тем больше становится работы. Ты не заметил?

Ваймс кивнул. Жена говорила правду. Расписания дежурств и нарядов, квитанции, бухгалтерские документы, рапорты, бумаги, бумаги, бумаги… Как реагирует на разросшуюся Стражу преступный элемент — это неизвестно, но деревья уже дрожат от страха.

— Надо делегировать свои полномочия, — сказала госпожа Сибилла.

— То же самое и он говорит, — пробормотал Ваймс.

— Что?

— Просто думаю вслух, дорогая. — Ваймс отодвинул бумаги в сторону. — А знаешь что?.. Давай проведем спокойный вечер дома, — предложил он. — В гостиной так чудесно горит камин…

— Э-э… нет, Сэм, не горит.

— А разве Прямс не растопил его?

Прямс был мальчиком на побегушках. Ваймсу никогда не нравилось это официальное название должности, но в обязанности такого мальчика входило топить камины, чистить отхожие места, помогать садовнику и быть виноватым во всем случившемся.

— Он поступил барабанщиком в полк герцога Эорльского, — сообщила госпожа Сибилла.

— И этот тоже? А казался таким смышленым! Не слишком ли он молод?

— Он сказал, что про возраст соврет.

— Надеюсь, про свои музыкальные способности он тоже соврал. Я однажды слышал, как он насвистывал. — Ваймс покачал головой. — Что за дурь на него нашла?

— Ему кто-то сказал, что мундир производит на девушек неизгладимое впечатление.

Сибилла мягко улыбнулась. Вечер дома внезапно показался очень многообещающим.

— Ну, чтобы найти дрова, гением быть не надо, — подмигнул Ваймс. — А потом мы запрем двери и…

Одна из вышеупомянутых дверей аж затряслась: с такой силой принялись колотить в неё чьи-то кулаки.

Ваймс перехватил взгляд Сибиллы.

— Ну, иди же. Открывай, — вздохнула она и села обратно за стол.

Дверь пропустила капрала Задранец. Шелли тяжело дышала.

— Вы… надо торопиться, сэр… на сей раз… убийство!

Ваймс беспомощно посмотрел на жену.

— Раз нужно, значит, нужно, — сказала госпожа Сибилла.

Ангва, глядя в зеркало, отбросила в сторону непокорную челку.

— Не нравится мне все это, — сказал Моркоу. — Нехорошо себя так вести.

Она в ответ похлопала его по плечу.

— Главное, не волнуйся, — успокоила она. — Ваймс ведь все объяснил. А ты ведешь себя так, как будто мы делаем что-то дурное.

— Мне нравится быть стражником. — Моркоу по-прежнему пребывал в глубинах скорби. — Стражнику положено носить доспехи. И если их не носить, то это все равно что… ШПИОНИТЬ. А он знает, как я к этому отношусь.

Ангва посмотрела на его короткие рыжие волосы и честные уши.

— Я снял с его плеч большую часть обязанностей, — продолжал Моркоу. — В патрули он теперь вообще не ходит — и все равно пытается везде успеть.

— А может, ему вовсе не надо, чтобы ты так уж помогал? — Ангва попыталась выразить свою мысль как можно более тактично.

— Да и не молодеет он. Я пытался намекнуть ему на это.

— Ты молодец.

— И я НИКОГДА не ходил в штатском.

— Можешь не волноваться: на тебе любая одежда смотрится как мундир.

Ангва застегнула плащ. Какое облегчение снять латы! Что же касается Моркоу, то его замаскировать невозможно. Размеры, уши, рыжие волосы, выражение мускулистого добродушия…

— Если уж на то пошло, то вервольфы, наверное, всегда носят штатское…

— Спасибо, Моркоу. Кстати, ты совершенно прав.

— Просто мне не по себе от притворства.

— Попробовал бы ты встать на мои лапы.

— Что?

— Да так… ничего.

Сын Гориффа Джанил злился. Сам не зная отчего. От всего сразу. Во многом из-за брошенной накануне в окно лавки зажигательной бомбы. Кое-какие выкрики, донесшиеся с улицы, тоже сыграли свою роль. А сегодня утром он поссорился с отцом — поводом стал посланный в штаб-квартиру Стражи обед. Стража — часть официального механизма города. Стражники носят дурацкие бляхи и ходят в латах. Короче, Джанил много из-за чего злился, а в частности из-за того, что ему всего лишь тринадцать.

Так что, когда в девять часов вечера (отец в это время обычно пек хлеб) дверь распахнулась и в лавку ворвался какой-то человек, Джанил, не долго думая, вытащил из-под прилавка видавший виды арбалет, прицелился туда, где, по его представлениям, должно было находиться сердце, и спустил курок.

Моркоу пару раз притопнул и огляделся.

— Здесь, — сказал он. — Я стоял ЗДЕСЬ. А принц был… вон там.

Ангва послушно последовала в указанную сторону. Несколько прохожих остановились, с любопытством глядя на Моркоу.

— Отлично… стоп… нет, ещё чуть-чуть дальше… стоп… чуть левее… я хотел сказать, левее, если смотреть с моей стороны… чуть назад… а теперь вскинь руки…

Подойдя, он посмотрел туда же, куда смотрела она.

— В него стреляли откуда-то из Университета?

— А точнее, со здания библиотеки, — подтвердила Ангва. — Но вряд ли это был какой-нибудь волшебник. Волшебники стараются не прибегать к холодному оружию.

— Туда ничего не стоит проникнуть постороннему, даже при запертых воротах, — сказал Моркоу. — Давай-ка попробуем неофициальные методы расследования.

— Давай. Моркоу!..

— Что?

— Эти накладные усы… они тебе не идут. Да и нос выглядит слишком уж красным.

— По-моему, как раз это помогает мне сливаться с толпой.

— Напротив. Я уж не говорю о твоем головном уборе. Я бы на твоем месте от него отказалась. Нет, как головной убор этот котелок очень даже ничего, — поспешно добавила она. — Просто… он не в твоем стиле. Не идёт тебе.

— Так ведь в том-то и фокус! — воскликнул Моркоу. — Если бы он был в моем стиле, люди сразу бы догадались, что это я!

— Я к тому, что в этом котелке ты выглядишь полным простофилей.

— А в жизни я выгляжу простофилей?

— Нет, вовсе нет…

— Ага! — Моркоу порылся в кармане огромного коричневого тулупа. — Вот, руководство по маскировке! Купил в шутовской лавке, что на Федрской улице. Кстати, забавно: я там встретил Шнобби, он тоже что-то покупал. Я спросил его, он-то что тут делает, а он ответил, они, мол, идут на крайние меры. Что, по-твоему, он имел в виду?

— Понятия не имею.

— Чего в той лавке только нет, просто диву даешься. Накладные волосы, фальшивые носы, поддельные бороды, даже искусственные… — Осекшись, он начал краснеть. — Даже искусственные… одним словом, груди. Женские. Но разрази меня гром, если я понимаю, для чего женщина будет маскировать собственную грудь.

Он, наверное, и в самом деле ничего не понимает, подумала Ангва. Взяв у Моркоу маленькую книжицу, она быстро пролистала её. И вздохнула.

— Моркоу, все эти маски для картошки.

— Как это?

— Дети иногда делают из картофелин человечков. Видишь, здесь везде изображены картофелины.

— Я думал, это только для примера.

— Моркоу, а книжка называется «Привет, господин Картошка».

Даже пушистые, в пол-лица усы не смогли скрыть обиду и растерянность Моркоу.

— Ерунда какая-то… — пробормотал он. — Зачем картошке маскировка?..

Вскоре они очутились в переулке в двух шагах от Незримого Университета. Неофициальное название переулка — Ученый Тупик — фигурировало в разговорной речи уже столько веков, что теперь переулок так и назывался, о чем сообщала табличка, повешенная в одном конце. Мимо шмыгнула парочка студентов-волшебников.

Неофициальный вход в Университет всегда был известен только местным учащимся. О чем большинство студентов забывали, так это о том, что члены преподавательского состава тоже когда-то были студентами и тоже любят вечерние, совершаемые после официального закрытия ворот прогулки. Темными вечерами эта забывчивость частенько становилась причиной неловких ситуаций, разрешение которых требовало изрядного дипломатического искусства.

Моркоу и Ангва терпеливо выждали, пока через стену перелезут ещё несколько студентов, вслед за которыми в переулок спрыгнул декан.

— Добрый вечер, сэр, — вежливо поприветствовал Моркоу.

— Привет, господин Картошка, — отозвался декан и растворился в ночи.

— Ну что, убедился?

— Но он ведь не назвал меня «Моркоу», — возразил Моркоу. — Так что В Принципе прав я.

Приземлившись на академический газон, они зашагали в сторону библиотеки.

— Закрыто, — сказала Ангва.

— Не забывай, внутри наш человек. — С этими словами Моркоу постучал в дверь.

Дверь слегка приоткрылась.

— У-ук?

Моркоу приподнял свой жуткий котелок.

— Добрый вечер, сэр, не позволишь ли войти? Стража, по неотложному делу.

— У-ук, и-ик у-ук!

— Э-э…

— Что он сказал? — Ангва дернула его за рукав.

— Ну, если тебе настолько необходимо знать… — смутился Моркоу. — «Кого я вижу, господин Картошка собственной персоной».

Повернувшись к Ангве, библиотекарь наморщил нос. Запах вервольфа ему не понравился. Тем не менее он жестом пригласил их войти и оставил ждать, а сам, постукивая костяшками рук, направился к столу, где принялся рыться в многочисленных ящиках. Наконец он извлек бляху с надписью «Городская Стража, Констебль По Особым Поручениям», которую и повесил на шнурке на… в общем, в районе вероятного расположения шеи, после чего вытянулся по стойке «смирно» — настолько, насколько таковой стойки вообще возможно было добиться от орангутана. Центральная область организма человекообразного в целом понимает, чего от неё хотят, но периферические части отстают.

— У-ук у-ук!

— Э-э…

— Это он сказал: «Чем могу быть полезным, капитан Накладные Усы?» — полюбопытствовала Ангва.

— Нам нужно осмотреть пятый этаж: оттуда открывается вид на площадь, — несколько холодно промолвил Моркоу, обращаясь к орангутану.

— Ук у-ук у-ук.

— Он говорит, что там старые кладовые.

— А последнее «у-ук»? — спросила Ангва.

— «Господин Ужасный Котелок», — перевел Моркоу.

— Но он не сообразил, кто ты на самом деле, а это ведь главное? — усмехнулась Ангва.

Пятый этаж представлял: собой коридор с дверями, открывающимися в лишенные воздуха комнаты. Там царил печальный запах старых, никому не нужных книг. Обвязанными веревками кипами были забиты даже не полки, а неструганые стеллажи. Многие книги имели потрепанный вид, у некоторых недоставало обложек. Однако, судя по уцелевшим частям, это были старые учебники, не способные вызвать любовь даже самого страстного библиофила.

Моркоу снял со стеллажа потрепанный экземпляр «Оккультизма для начинающих» Воддли. Несколько страниц выпали. Ангва подняла один листок.

— «Глава пятнадцатая. Начала Некромантии», — прочла она вслух. — «Урок первый. Как правильно пользоваться лопатой»…

Отложив страницу, она принюхалась. Запах библиотекаря заполонял носовую полость, словно слон — спичечный коробок, и все же…

— Мы здесь не первые, — уверенно произнесла она. — За последние пару дней здесь побывал кто-то ещё. Ты не мог бы оставить нас одних, сэр? Когда дело касается до запахов, твое присутствие… может быть несколько навязчивым.

— У-ук?

Библиотекарь кивнул Моркоу, пожал плечами в сторону Ангвы и заковылял прочь.

— Не шевелись, — велела Ангва. — Стой где стоишь. Не возмущай воздух…

Очень осторожно она двинулась вперед.

Основываясь на данных, поставляемых слухом, она заключила, что библиотекарь в коридоре — именно оттуда доносился скрип половиц. Но её нос упорно возражал, твердя, что орангутан все ещё здесь. Правда, слегка смазанный, словно полустертый, и все же…

— Я должна изменить облик, — пришла к заключению Ангва. — Никак не могу восстановить истинную картину. И это очень странно…

Моркоу послушно закрыл глаза. Ангва запрещала ему смотреть, когда она пребывала, так сказать, на полпути между человеческим существом и волком — из-за малопривлекательности промежуточных стадий. Дома, в Убервальде, местные жители то и дело меняют облик, для них это как для обычного человека переодеть рубашку. Но даже там правила приличия диктуют, что перекидываться следует, предварительно спрятавшись за каким-нибудь кустиком.

Когда Моркоу снова открыл глаза, Ангва уже кралась вперед, все её существо сфокусировалось в носу.

Обонятельная форма библиотекаря то и дело менялась: там, где орангутан двигался, возникало размытое сиреневое пятно, а где стоял — плотная, почти осязаемая фигура. Руки, лицо, губы… пройдет несколько часов — и фигура расплывется во все расширяющееся облако, но пока она ещё ясно видит этот обонятельный портрет…

Воздушные потоки здесь, наверное, самые слабые, едва уловимые… В мертвом воздухе не жужжат даже мухи, способные — вызвать движение воздуха.

Она осторожно приблизилась к окну. То, что она сейчас видела зрением, представало в виде наброска углем, и этот набросок был полотном, основой, на которой расцветали роскошные краски запахов.

У окна… у окна…

Да! Там человек, и, судя по запаху, он стоит уже некоторое время… Аромат колыхался в воздухе, едва касаясь её носовых пазух. Волны, завитки — ошибки быть не может: окно закрыли и закрыли вновь; и вот ещё что, лишь тончайший намёк, но все же руку он, похоже, держал перед собой…

Её нос быстро подергивался, по запахам, заполонявшим комнату подобно мертвому дыму, она пыталась восстановить перед своим внутренним взором те формы, которые присутствовали здесь недавно…

Закончив, Ангва вновь оказалась рядом с грудой одежды. Натягивая башмаки, она вежливо кашлянула.

— У окна действительно стоял человек, — сказала она. — У него длинные волосы, немного сухие, воняют дорогим шампунем. Именно он поставил доски на место и приколотил их, после того как Осей проник в Барбикан.

— Ты уверена?

— Разве этот нос когда-нибудь ошибался?

— Извини. Что ещё?

— Я бы сказала, он довольно крупный, для своего роста даже тяжеловатый. Не из любителей мыться, но когда моется, то пользуется мылом Виндпайка, дешевой маркой, а шампунь выбирает дорогой, что странно. Башмаки довольно новые. И зеленое пальто.

— Ты можешь по запаху определить цвет?

— Не цвет. Краску. Эта, мне кажется, из Сто Лата. И ещё… по-моему, он стрелял из лука. Из ДОРОГОГО лука. В воздухе витает легкий шелковый аромат, а ведь именно из шелка, насколько я знаю, делают самую надежную тетиву. И на дешевые луки такую тетиву натягивать не станут.

Моркоу подошел к окну.

— Отсюда у него был хороший обзор, — пробормотал он и перевел взгляд на пол. А потом на подоконник. И на стеллажи. — Как долго он здесь находился?

— Часа два-три.

— Он не расхаживал по комнате?

— Нет.

— Не курил, не плевал… Просто стоял и ждал. Профессионал. Господин Ваймс был прав.

— В гораздо большей мере профессионал, чем Осей, — подтвердила Ангва.

— Зеленое пальто, — повторил, как будто размышляя вслух, Моркоу. — Зеленое пальто, зеленое пальто…

— О, и ещё… у него ужасно много перхоти, — добавила, поднимаясь на ноги, Ангва.

— Неужели Снежный Склонс?! — не поверил своим ушам Моркоу.

— Что?

— У него в самом деле было ОЧЕНЬ много перхоти?

— Да уж, просто…

— Именно поэтому его зовут Снежным, — сказал Моркоу. — Шпротвиль Склонс, человек, который причесывается частым гребнем. Но я слышал, он переехал в Сто Лат…

И уже в унисон они произнесли:

— …Откуда и была краска…

— Он хорошо стреляет из лука? — спросила Ангва.

— Отлично. И у него прекрасно получается убивать людей, которых он ни разу в жизни не видел.

— Он что, наемный убийца?

— О нет. Просто убивает за деньги. Никакого стиля. Склонс едва умеет читать и писать.

Сочувственно поморщившись, Моркоу поскреб в затылке, как будто припоминая что-то.

— В сложности он даже не вникает. В прошлом году мы его чуть было не арестовали, но он встряхнул головой и, пока мы откапывали Шнобби, был таков. Тот ещё тип. Интересно, где он теперь обитает?

— Даже не проси, чтобы я отправилась за ним. Его след давным-давно уже затоптали.

— О, тут мы можем не беспокоиться. Нам помогут. Кое-кто знает в городе всех и каждого.

— ГОСПОДИН СКЛОНС?

Снежный Склонс осторожно ощупал свою шею — или, по крайней мере, шею своей души. Некоторое время после Смерти человеческая душа ещё сохраняет форму тела. Замечательная вещь — привычка.

— Кто это был? — спросил он.

— ТЫ ЕГО НЕ ЗНАЕШЬ? — спросил Смерть.

— Откуда?! Я, видишь ли, стараюсь не водить знакомство с теми, кто способен за здорово живешь отрезать тебе голову!

В падении тело Снежного Склонса опрокинуло на столе бутылочки с лечебным шампунем, и сейчас средство для интимного ухода, капая на пол, смешивалось с интимными жидкостями, вытекающими из тела Склонса.

— Он со специальными маслами, обошелся мне аж в четыре доллара, — пожаловался Склонс.

Впрочем, все это казалось странным образом… несущественным. Смерть случается с другими. Но теперь одним из этих «других» стал он сам — тот, который валяется на полу, у ног, а не тот, который стоит и смотрит на того, кто валяется. Раньше Склонс ни за что на свете не смог бы выговорить слово «метафизический», но минула всего пара минут — и он уже смотрит на жизнь совсем иначе. Для начала — снаружи.

— Четыре доллара, — повторил он. — И я даже не успел его опробовать!

— ОН БЫ НЕ ОКАЗАЛ ЖЕЛАЕМОГО ДЕЙСТВИЯ. — Смерть успокаивающе похлопал Склонса по прозрачному плечу. — И ЕСЛИ ПОЗВОЛИШЬ, МОГУ ДАТЬ ОДИН СОВЕТ: ПОПРОБУЙ ВЗГЛЯНУТЬ НА СЛУЧИВШЕЕСЯ С ПОЛОЖИТЕЛЬНОЙ СТОРОНЫ. ЭТО СРЕДСТВО ТЕБЕ БОЛЬШЕ НЕ ПОНАДОБИТСЯ.

— Что, никакой больше перхоти? — с надеждой переспросил Склонс, теперь уже просвечивающий насквозь и на глазах теряющий очертания.

— НИКАКОЙ. НИКОГДА, — заверил его Смерть. — МОЖЕШЬ ПОВЕРИТЬ МНЕ НА СЛОВО.

На бегу пристегивая доспехи, Ваймс несся по темнеющим улицам.

— Так что происходит, Шелли?

— Говорят, клатчцы кого-то убили, сэр. В Скандальном переулке собралась толпа, и настроена она агрессивно. Я как раз дежурила в штаб-квартире и решила, что будет правильно поставить вас в известность, сэр.

— Правильно решила!

— А капитана Моркоу, как я ни искала, найти не удалось, сэр.

Гроссбух души Ваймса пополнился ещё одной записью, выведенной едкими черными чернилами.

— Хорошенькие дела… И кого же ты оставила разбираться с толпой?

— Сержанта Детрита, сэр.

Вдруг у Шелли возникло ощущение, что она застыла на месте. А командор Ваймс превратился в быстро исчезающее вдали облако.

Со спокойным выражением лица, свойственным тем, кто методически исполняет свои обязанности, Детрит на глаз выбрал человека покрепче и использовал его в качестве дубины. Когда вокруг образовалось свободное пространство со стонущей грудой бывших бунтарей посередине, Детрит вскарабкался на эту кучу малу и сложил руки рупором:

— Слушайте меня, вы, человеки!

Голос орущего что есть сил тролля имеет все шансы быть услышанным. Удостоверившись, что привлек всеобщее внимание, Детрит вытащил из-под железного нагрудника свиток и помахал им над головой.

— Вот енто Пост… Пос-та-но-вле-ние о Бунтах, — запинаясь, прочел он. — Знаете, что енто значит? Енто значит, что, если я вам енто прочту, а вы не постановитесь по стойке «смирно», то Стража имеет право применить оружие. Всем ясно?

— А что ты только что применял? — простонал кто-то, лежащий в основании человеческой горы.

— А енто я ещё ничего не применял, — объяснил Детрит, переступая на другую ногу. — Енто вы оказывали содействие Городской Страже.

Он развернул свиток.

Хотя из близлежащих проулков ещё доносились звуки приглушенной возни, а на соседней улице продолжали вопить, вокруг тролля образовалось кольцо молчания. Анк-морпоркцы отличались уникальным умением, которое практически стало наследственной чертой: они буквально нутром чуяли грядущее развлечение.

Некоторое время Детрит держал свиток на расстоянии вытянутой руки. Потом поднес его к самому носу. Несколько раз перевернул вверх ногами и обратно.

Все это время он неуверенно шевелил губами. В конце концов Детрит наклонился со свитком к констеблю Посети.

— Это слово?

— «Вышесказанным», сержант.

— Так я и знал.

Детрит выпрямился.

— «Вы-ше-ска-зан-ным…» — На лбу Детрита заблестели капли того, что у троллей сходило за пот. — «Вышесказанным… пот-твер-жда-иц-ца…»

— «Подтверждается», — шепотом поправил констебль Посети.

— Сам знаю. — После ещё нескольких мгновений напряженного изучения свитка Детрит сдался. — Но вы же не хотите слушать меня до вечера! — оглушительно проревел он. — Здесь говорится про Всяческие бунты, и все вы должны прочесть этот документ. Значится, взяли и передали по кругу.

— А если мы его не прочтем? — подали голос из толпы.

— Вы должны. Это УРИДИЧЕСКИЙ документ.

— И что?

— А то, что застрелю, — объяснил Детрит.

— Но это запрещено! — завопил другой бунтарь. — Сначала ты должен крикнуть: «Стой, не то буду стрелять!»

— Очень кстати, — согласился Детрит. — Вы ведь уже стоите…

Он легонько шевельнул плечом, с которого соскользнул громадный арбалет, удобно уместившись в лапище Детрита. Это было осадное орудие, из тех, которые, как правило, возят на телегах. Стрела была почти в два метра длиной.

— Кроме того, по движущимся мишеням стрелять труднее, — заметил он.

Детрит снял арбалет с предохранителя.

— Кто-нибудь уже закончил читать?

— Сержант!

Сквозь толпу проталкивался Ваймс. Теперь это уже была НАСТОЯЩАЯ толпа. Анк-морпоркцы представляли собой благодарную аудиторию.

Детрит с лязгом отдал честь.

— Ты собирался хладнокровно расстрелять этих людей, сержант?

— Никак нет, сэр. Предупреждающий выстрел в голову, только и всего.

— Неужели? В таком случае позволь, я минутку поговорю с ними.

Ваймс посмотрел на одного из крикунов, в одной руке которого был зажат горящий факел, а в другой — дубина. Тот ответил нервно-вызывающим взглядом человека, под ногами которого только что угрожающе задвигалась земля.

Подтянув к себе факел, Ваймс прикурил от него.

— Что тут за шум, а, друг?

— Клатчцы затеяли стрельбу, господин Ваймс! Ничем не спровоцированное нападение!

— Неужели?

— Есть убитые!

— И кто же они?

— Я… тут были… все знают, что они убивали людей! — Мысленные ноги говорящего почуяли под собой безопасную почву. — Да кем они себя вообразили? Приходят тут и…

— Довольно, — оборвал Ваймс.

Отступив на шаг, он повысил голос.

— Лица многих из вас мне знакомы, — начал он. — И я знаю, что у вас есть дома, где вас ждут. Видите это? — Он вытащил из кармана жезл. — Это значит, что мой долг — следить за соблюдением спокойствия. Поэтому через десять секунд я отправлюсь следить за его соблюдением куда-нибудь ещё. Но Детрит останется. Я от всей души надеюсь, что он не совершит поступков, которыми можно запятнать честь мундира. Или сам мундир.

С иронией у жителей Анк-Морпорка было туговато, но самые смышленые уже уловили суть, ориентируясь главным образом по выражению лица Ваймса. На лице командора отражалось нечто такое, благодаря чему они мгновенно поняли: перед ними человек, лишь колоссальным усилием воли держащий себя в руках.

Толпа сломалась и стала рассасываться. Люди ныряли в боковые переулки, избавлялись там от своего самодельного оружия и обратно выходили, шагая уравновешенной походкой честных, добропорядочных граждан.

— Отлично, так что же все-таки произошло? — осведомился Ваймс, обращаясь к троллю.

— Мы слыхали, вон тот вьюноша стрелял вон в ентого мужчину, — пояснил Детрит. — Мы приходим сюда, глядь — а уж народ валит с оружием, и орут все…

— Он поразил его, аки Гудрун — урских грешников! — восторженно воскликнул констебль Посети.[173]

— Поразил? — переспросил в некотором затруднении Ваймс. — Он что, в самом деле кого-то убил?

— Судя по тому, как тот ругался, нет, сэр, — доложил Детрит. — Только попал в руку. Друзья привели его в Стражу, жаловаться. Он булочник, работает в ночную смену. По его словам, уже было поздно, конец рабочего дня, он пришел сюда за обедом, но не успел и рта раскрыть, как в него начали палить почем зря.

Ваймс пересек улицу, подошел к лавке и надавил на ручку двери. Она слегка приоткрылась, но потом уперлась во что-то смахивающее на баррикаду. У окна тоже громоздилась наваленная мебель.

— Сколько здесь было людей, констебль?

— Множество, сэр.

А за дверью всего четверо, подумал Ваймс. Семья. Дверь приоткрылась на долю дюйма, и Ваймс присел ещё до того, как увидел просунутую в щель стрелу.

Послышалось упругое «тан-н-нг» тетивы. Стрела не столько набирала скорость, сколько выписывала бешеные кульбиты и улетела бы вбок, не врежься она в противоположную стену.

— Послушайте! — выкрикнул Ваймс, повышая голос, но сам стараясь держаться как можно ниже. Если подобный стрелок и мог в кого-то попасть, то разве что по чистой случайности. — Здесь Стража. Откройте дверь. Или её откроет Детрит. А когда он открывает дверь, она остается открытой. Понимаете, о чем я?

Ответа не последовало.

— Отлично. Детрит, иди-ка сюда и…

Изнутри донесся ряд звуков: сначала там шепотом спорили, а потом заскрежетали мебелью, отодвигая её от окна.

Ваймс ещё раз надавил на дверную ручку. Дверь подалась и распахнулась внутрь.

Семья сгрудилась в задней части комнаты. Ваймс чуть ли не кожей ощущал на себе их взгляды. Накаленная, сдобренными запахом подгорелой еды атмосфера потрескивала разрядами страха.

Господин Горифф держал арбалет так, как будто боялся обжечься. А выражение лица его сына сказало Ваймсу многое из того, что он хотел узнать.

— Ха-ра-шо, — по слогам произнес он. — А теперь слушайте меня. Я никого не собираюсь арестовывать, понятно? Мне это наверняка припомнят, но вам лучше до утра пересидеть в помещении Стражи. У меня нет возможности выделять людей для вашей охраны. И я МОГ БЫ вас арестовать. Но вместо этого всего лишь прошу.

Господин Горифф кашлянул.

— Человек, в которого я стрелял… — начал он и умолк, предоставив вопросу и лжи повиснуть в воздухе.

Ваймс сделал усилие, чтобы не глянуть в сторону паренька.

— Рана несерьезная, — ответил он.

— Он… вбежал, — продолжал господин Горифф. — А после вчерашнего…

— Ты подумал, что на вас опять нападают, и схватился за арбалет?

— Да! — с вызовом выкрикнул юноша, не дав отцу сказать и слова.

Затем последовал краткий спор на клатчском. После чего господин Горифф произнес:

— Мы точно должны покинуть дом?

— Ради вашего же блага. А мы установим наблюдение за вашей лавкой. Теперь берите все самое необходимое и следуйте за сержантом. И дай сюда арбалет.

Горифф с выражением громадного облегчения на лице передал Ваймсу арбалет модели «Сюрприз-Субботним-Вечером». Данная модель славилась своей непредсказуемостью: когда производился выстрел, из всех находящихся поблизости лишь стрелок мог чувствовать себя в относительной безопасности, да и то случалось всякое. К тому же никто не предупредил хозяина арбалета, что полка под прилавком в насыщенной парами закусочной, где периодически выпадают дожди из жидкого жира, не лучшее место для хранения арбалета во взведенном состоянии. Тетива, конечно же, растянулась. В общем и целом этим арбалетом действительно можно было убить — если очень сильно ударить им человека по голове.

Наконец, Горифф и его семейство покинули «Едальню», и Ваймс в последний раз окинул взглядом закусочную. Помещение не поражало своими размерами. На кухоньке в горшке, уже на самом его дне, кипело что-то очень пряное. Ваймс обжег пальцы, но все-таки сумел вылить содержимое горшка на огонь, после чего, смутно припоминая действия своей матери, залил горшок водой, чтобы отмокал.

Затем, как можно лучше забаррикадировав окна, Ваймс вышел из лавочки и запер за собой дверь. Надпись на неприметно заметной медной дощечке с гербом Гильдии Воров, приколоченной над дверью, сообщала миру, что господин Горифф добросовестно уплатил ежегодный взнос,[174] но мир грозил множеством менее формализованных опасностей, поэтому Ваймс вытащил из кармана кусок мела и написал на двери:

«НаХодиЦа Под АхРаной СтрАжи».

И, немного подумав, добавил:

«СрЖ. ДтРИт».

На узколобых в гражданском смысле горожан идея величия закона даже близко не производила такого впечатления, как имя Детрита.

Постановление о Бунтах! От кого он этого набрался? От Моркоу, не иначе. На памяти Ваймса к этому постановлению не прибегали ни разу — впрочем, и неудивительно, если знать, что именно там говорится. Даже Витинари не посмел бы обратиться к этому закону. Так что термин превратился просто во фразу, в пустую оболочку. Остается лишь благодарить богов за безграмотность троллей…

Отступив на шаг полюбоваться своим произведением, Ваймс вдруг заметил странное свечение в небе над Парковым переулком и в тот же миг услышал клацанье железных подошв.

— А, Задранец, привет, — сказал он. — Ну, что теперь? Только не говори, что кто-то поджег клатчское посольство.

— Как скажете, сэр, — послушно откликнулась Шелли.

Переминаясь с ноги на ногу, она тревожно смотрела то на командора, то в сторону Паркового переулка.

— Ну? — нахмурился Ваймс.

— Э-э… но вы же приказали…

Сердце у Ваймса упало. Он вспомнил, что гномы славятся двумя вещами: своим невероятным умением обращаться с железом и таким же невероятным неумением воспринимать какую-либо иронию.

— Что, клатчское посольство в самом деле подожгли?

— Так точно, сэр!

Госпожа Трата приоткрыла дверь.

— Да?

— Я друг… — Моркоу в нерешительности замолк, не зная, представился ли сержант Колон своим настоящим именем.

— Того, что с сексуальным маньяком?

— Прошу прощения?

— Ну, с костлявым таким, что одет как клоун?

— Они сказали, тут сдается комната, — в отчаянии произнес Моркоу.

— Ага, они же её и сняли, — обрезала госпожа Трата и попыталась захлопнуть дверь.

— Но они сказали, я могу ею воспользоваться…

— Никакой пересдачи!

— А ещё сказали, что я должен заплатить за это два доллара!

Дверь слегка подалась.

— Сверх того, что они уже заплатили?

— Разумеется.

— Что ж… — Смерив Моркоу взглядом, госпожа Трата фыркнула. — Хорошо. Ты в какую смену ходишь?

— Не понял?

— Ты ведь стражник?

— Э-э… — С секунду посомневавшись, Моркоу решительно заявил: — Нет, я не стражник. Ха-ха, а вы-то подумали, я стражник? Я что, похож на стражника?

— Ага, похож, — кивнула госпожа Трата. — Ты капитан Моркоу. Я ВИДЕЛА тебя в городе. Но ведь и легавым надо где-то спать.

Расположившаяся на крыше Ангва закатила глаза.

— Никаких женщин, никакой готовки, никакой музыки, никаких животных… — принялась перечислять госпожа Трата, поднимаясь впереди по скрипучей лестнице.

Ангва осталась ждать в темноте. Она ждала, пока не услышала звук открывающейся ставни.

— Ушла, — прошептал Моркоу.

— Здесь черепица усыпана осколками, точно как говорил Фред, — сообщила Ангва, перемахнув через подоконник.

Оказавшись внутри, она сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

Для начала надо забыть запах Моркоу — смесь нетерпения, мыла, остатков полироли для доспехов…

…А также запах Фреда Колона — пот плюс пиво; и ещё вонь этой странной мази, которой Шнобби лечит свое кожное заболевание, и запахи ног, тел, одежды, ногтей…

Допустим, прошел час. Нос — он же в данном случае глаз — без труда различит застывший во времени запах ходившего по комнате человека. Но если прошел целый день, запахи начинают смешиваться и переплетаться. Приходится отделять их друг от друга, убирать все знакомое, и тогда то, что останется…

— Они все так перепутались!

— Не волнуйся, все в порядке, — успокоил её Моркоу.

— Их по меньшей мере трое! Но один из них, кажется, Осей… У кровати запах сильнее… и…

Резко открыв глаза, она посмотрела на пол.

— Где-то здесь!

— Что? Что такое?

Ангва пригнулась, едва не касаясь носом пола.

— Я чувствую запах, но увидеть не могу!

Перед ней мелькнул нож. Опустившись на колени, Моркоу провел лезвием по забитой пылью щели в половицах, откуда выскочило что-то коричневое, похожее на большую щепку.

По этой штуковине прошло немало подошв, однако теперь даже Моркоу почувствовал призрачный гвоздичный запах.

— Как думаешь, Осей тут часто пек яблочные пироги?

— «Никакой готовки» — помнишь? — подмигнула Ангва.

— Тут застряло что-то ещё…

Моркоу добыл из щели некоторое количество грязи и пыли, среди которой что-то блеснуло.

— Фред ведь говорил, что все осколки снаружи, верно?

— Да.

— А что, если кто-то, вломившись в комнату через окно, подобрал не ВСЕ осколки?

— Для человека, который терпеть не может врать, ты иногда мыслишь довольно изощренно.

— Не изощренно, а логично. За окном валяются осколки стекла, но значит это только то, что за окном валяются осколки стекла. Командор Ваймс любит повторять: нет такой штуки, как Улика. Есть лишь твой взгляд на вещи.

— По-твоему, кто-то вломился сюда через окно, а потом аккуратно повыкидывал осколки наружу?

— Может, и так.

— Моркоу! А почему мы говорим шепотом?

— «Никаких женщин» — помнишь?

— И животных тоже, — завершила Ангва. — Меня, можно сказать, обложили. И не смотри на меня, — добавила она, заметив выражение лица Моркоу. — Это другим нельзя так шутить, а мне разрешается.

Моркоу принялся выцарапывать из щели забившиеся туда осколки, в то время как Ангва, заглянув под кровать, выудила оттуда несколько потрепанных журналов.

— О боги, неужели кто-то это читает? — воскликнула она, бегло просматривая «Наемника Фортуны». — «Испытайте «Рефлекс Локсли 7»: Башку Так И Сносит!»… «Ножки бо-бо?! Сравнительные Тесты Десяти Лучших Проволочных Заграждений!»… А это что ещё за журнал?.. «Вокруг осады»?

— Маленькие войны такая штука, они всегда где-то идут, — заметил Моркоу, извлекая из-под кровати коробку с деньгами.

— Ты только посмотри на этот топорище!!! «Хватай да Махай! «Санитар Улиц» от Коренного и Рукисилы! Шеи Не Ждут!» Да-а, должно быть, правда то, что говорят о людях, которые любят большое оружие…

— А что про них говорят? — Моркоу снял с ящичка крышку.

Ангва посмотрела на макушку Моркоу, над которой, как всегда, сиял нимб невинности. Не может же он… Или… Да наверняка…

— Они сами, как бы это сказать… довольно маленькие, — сказала она.

— О, это как раз чистая правда, — ответил Моркоу, вынимая из ящика несколько клатчских монет. — Взять, к примеру, гномов. Лучше всего чувствуют себя в обнимку с каким-нибудь здоровенным тесаком. Или Шнобби — он прямо-таки тащится от оружия, а сам ростом практически с гнома.

— Э-э…

Формально говоря, Ангва была уверена, что знает Моркоу лучше, чем кто-либо другой. И была почти уверена, что он испытывает к ней теплые чувства. Сам он редко выражал свое отношение словами, видимо считая, что ей и так все известно. Разумеется, она знавала и других мужчин — хотя присущая ей особенность часть времени проводить в волчьем обличье могла оттолкнуть любого НОРМАЛЬНОГО мужчину, что неизменно и происходило, вплоть до её знакомства с Моркоу. И она знала, что кое-какие слова мужчины произносят в пылу, так скажем, страсти, а потом благополучно забывают. Но когда Моркоу что-то говорил, то это означало, что, по ЕГО мнению, вплоть до следующего обсуждения все вопросы утрясены, так что, вздумай она опять поднять ту же тему, он был бы искренне удивлен её забывчивостью, ведь он мог привести точную дату и время, когда говорил нечто подобное.

И все же её не покидало чувство, что это только вершина айсберга, а большая, главная, часть его личности скрыта очень, очень глубоко и смотрит оттуда на внешний мир. Невозможно быть таким простым, таким изобретательно, изощренно тупым, не будучи при этом очень умным. Это как с актерами. Лишь самые талантливые из них способны убедительно прикидываться бездарями.

— Одиноко ему на этом счете, нашему Шнобби, — покачал головой Моркоу.

— Ну да…

— Но я верю: он обязательно найдет себе подходящую пару, — жизнеутверждающе заключил Моркоу.

Скорее всего, на дне бутылки, подумала Ангва. Ей припомнился разговор с Шнобби. Ужасно нехорошо так думать, но при одной мысли о том, что Шнобби может внести свою лепту в мировой генный водоем, делается неспокойно. Даже если он только помочит там ножки.

— А знаешь, эти монеты какие-то странные, — нарушил течение её мыслей Моркоу.

— В каком смысле? — Ангва с радостью оторвалась от своих размышлений.

— Зачем бы ему принимать оплату в клатчских волах? Здесь ему их все равно не потратить, а менять у наших менял невыгодно. — Моркоу подбросил в воздух и поймал монету. — Перед самым нашим уходом Ваймс сказал мне: «Выяви мне все пароли и найди верблюда под подушкой». Кажется, я понимаю, что он имел в виду.

— Песок на полу, — задумалась Ангва. — Разве это не ОЧЕВИДНАЯ улика? Клатчца сразу узнаешь по песку на сандалиях!

— Но гвоздика… — Моркоу провел башмаком по полу. — Кажется, даже среди клатчцев данная привычка не то чтобы у каждого второго встречается. Эта улика не такая очевидная, верно?

— Запах гвоздики сравнительно недавний, — произнесла Ангва. — Я бы сказала, его носитель приходил вчера вечером.

— Уже после гибели Осей?

— Да.

— Но зачем?

— Откуда мне знать? Кстати, что это за имя Ахмед 71-й час?

Моркоу пожал плечами.

— Не знаю. Я ДУМАЮ, что господин Ваймс думает, что кто-то в Анк-Морпорке хочет, чтобы мы думали, будто бы клатчцы заплатили за убийство принца. Идея довольно… мерзкая, но логичная. Однако я ума не приложу, к чему в это дело впутываться НАСТОЯЩЕМУ клатчцу…

Их взгляды встретились.

— Политика? — произнесли они в унисон.

— За достаточную плату многие люди пойдут на что угодно, — сказала Ангва.

Внезапно кто-то бешено заколотил в дверь.

— Ты что, уже привел сюда кого-то? — послышался голос госпожи Траты.

— В окно, быстро! — подхватился Моркоу.

— А почему бы мне не остаться и не перегрызть ей глотку? — предложила Ангва. — Ну ладно, ладно, это была ШУТКА!

И перепрыгнула через подоконник.

В Анк-Морпорке больше не было пожарной команды. Жители города обладали неприятной способностью смотреть прямо в суть вещей, так что им не потребовалось много времени, чтобы понять: оплата труда пожарников, так сказать, «попожарно» страдает очевидными недостатками. Так называемый Жаркий Вторник чуть всех не разорил.

С тех пор граждане Анк-Морпорка полагались на старый добрый принцип просвещенного своекорыстия. Жители домов, ближайших к горящему, всеми силами старались затушить пожар, поскольку пламя с легкостью перекидывалось с одной крыши на другую.

Но сейчас, когда горело посольство, пустоглазая, отстраненная толпа взирала на эту сцену, словно та разворачивалась на другой планете.

Люди автоматически расступались, пропуская Ваймса. Оказавшись на пустом пятачке перед воротами, он осмотрелся. Языки пламени уже вырывались из всех окон первого этажа. В мерцающих вспышках мелькали силуэты мечущихся людей.

Ваймс повернулся к толпе.

— Эй! Да что с вами?! Быстро организуйте цепочку и давайте сюда воду!

— Это ИХ чертово посольство, — раздался голос из толпы.

— Во-во. Это же клатчская территория, верно?

— На клатчскую территорию нельзя ступать.

— Ведь это будет ВТОРЖЕНИЕ, вот что это будет.

— И они нам не разрешают, — произнес малыш с полным ведерком воды в руке.

Ваймс повернулся к воротам посольства, которые охраняли двое стражников. Взгляды солдат панически метались от объятого пламенем посольства к толпе и обратно. Клатчцы нервничали — хуже того, они нервничали с мечами в руках.

Напряженно улыбаясь, держа в вытянутой руке значок, Ваймс медленно двинулся к воротам. На значке был выбит герб. Маленький такой, почти не видный.

— Командор Ваймс, Городская Стража Анк-Морпорка, — представился он, как ему показалось, бодрым и дружелюбным, выражающим всяческую готовность к сотрудничеству тоном.

Стражник-клатчец жестом показал ему, чтобы он убирался.

— Прочь отсюда!

— Э-э… — только и смог сказать Ваймс.

Он посмотрел на приоткрытые ворота, потом опять на стражника. Там, в горящем здании, кто-то закричал.

— Ты! Подойди сюда! Видишь это? — указывая вниз, крикнул он клатчцу.

Стражник сделал неуверенный шаг вперед.

— Здесь, мой друг, территория Анк-Морпорка, — продолжал Ваймс. — И ты, находясь на ней, препятствуешь мне в выполнении моего… — Он что было силы врезал клатчцу кулаком в живот. — Долга!

Ваймс едва успел отшвырнуть в сторону первого стражника, когда на помощь товарищу подоспел второй клатчец. Ваймс двинул его в колено. Что-то хрустнуло. Судя по ощущениям, Ваймсова лодыжка.

Зверски ругаясь и слегка прихрамывая, Ваймс ворвался во внутренний двор посольства и схватил пробегающего мимо человечка за полу.

— Внутри есть люди? Там, внутри, остались ЛЮДИ!

Человечек бросил на Ваймса панический взгляд. Бумаги, которые он нес, водопадом посыпались на землю.

Кто-то дернул Ваймса за плечо.

— Ты умеешь лазать через стены, господин Ваймс?

— Кто ты та…

Новоприбывший повернулся к съежившемуся от страха человечку с документами и со всего размаху врезал ему в челюсть.

— Я? Спаситель бумаг!

Человечек ещё не успел упасть навзничь, а с головы его уже сорвали тюрбан.

— Сюда!

Фигура нырнула в дым, показывая дорогу. Ваймс поспешил за своим проводником. Наконец они оказались у снабженной водосточной трубой стены.

— Но как ты…

— Наверх! Быстро!

Ваймс уперся ногой в подставленные чашечкой ладони человека, закинул вторую ногу на скобу и сделал рывок вверх.

— Быстро!

Подергиваясь от вспышек боли в суставах, он полувлез, полуподтянулся на парапет и перекинулся на крышу. Неизвестный и неожиданный помощник вырос за спиной, как будто взбежал по стене.

Нижнюю часть лица неизвестного прикрывал платок. Второй такой же лоскут ткани он сунул Ваймсу.

— Закрой нос и рот! — приказал он. — От дыма!

Крыша размягчилась и пошла пузырями. Из дымохода за спиной Ваймса вырвался язык пламени.

— Но кто…

— Ты — сюда, я — туда. — С этими словами призрак скрылся в дыму.

Даже сквозь подметки Ваймс ощущал жар. Он осторожно двинулся в указанном направлении, когда вдруг услыхал доносящиеся снизу вопли.

Перегнувшись через край крыши, он увидел этажом ниже окно. Кто-то высадил стекло и теперь размахивал руками, пытаясь привлечь внимание.

Во внутреннем дворе царила суматоха. В самом центре давки возвышалась гигантская фигура констебля Дорфла, голема. В данных обстоятельствах тот обладал крайне ценным качеством, а именно — несгораемостью. Но лазанье по лестницам не его специализация. И среди обычных ступенек лишь редкая выдержит вес голема.

Ваймс опять посмотрел на окно, откуда теперь валил густой дым.

Человека, взывавшего к спасению, уже не было видно.

«Ты умеешь летать, господин Ваймс?»

Он посмотрел на дымоход. Тот изрыгал пламя.

Посмотрел на размотавшийся тюрбан.

Большей частью мозг Сима Ваймса отключился, с удручающей эффективностью функционировали лишь те его отделы, которые отвечали за передачу болевых импульсов, посылаемых суставами. Но в самой сердцевине что-то ещё думало, и это что-то выдало вдруг некое сумасшедшее озарение:

«…Довольно-таки прочный на вид…»

Расстояние до окна составляло примерно шесть футов.

Ваймс автоматически начал действовать.

В общем, чисто теоретически, если привязать один конец тюрбана к плюющемуся огнем дымоходу вот ТАК, и стравить свободный конец ТАК, и вот ТАК перелезть через парапет, а потом ТАК оттолкнуться от стены, то при возвратном движении можно вот ТАК высадить ногой оставшееся во второй половине рамы стекло и…

По мокрой улице, отчаянно скрипя, передвигалась тележка. Она хаотически вихляла и подпрыгивала на своих четырех разномастных, абсолютно не похожих друг на друга колесиках, и вообще её давным-давно следовало отправить на какую-нибудь помойку. Как, впрочем, и её содержимое. И её хозяина.

Хозяин тележки ростом был примерно с человека, но передвигался он, согнувшись пополам. С ног до головы его покрывали не то лохмы, не то тряпье, а может, что наиболее вероятно, некая смесь того и другого, свалявшаяся и черная от грязи, в отдельных местах буро-зеленая от пустивших корни сорняков. Все вместе, остановившись и присев, очень убедительно сошло бы за древнюю компостную кучу. А ещё на ходу оно сопело.

И вдруг на пути у живой компостной кучи и её тележки возникло препятствие: выставленная нога.

— Вечер добрый, Стули! — поприветствовал Моркоу.

Тележка затормозила. Мусорная куча тоже остановилась. Верхняя её часть отклонилась чуть назад.

— ‘Тлезь, — пробурчали откуда-то изнутри.

— Спокойно, Стули, давай будем помогать друг другу — так ведь будет лучше? Ты поможешь мне, я помогу тебе.

— ’Тлезь, льгавый.

— Ты рассказываешь мне то, что я хочу знать, а я не стану обыскивать твою тележку, — предложил Моркоу.

— Терпеть не могу гноллов, — Ангва зажала пальцами нос. — Они воняют просто кошмарно.

— Неправильно так о них отзываться. Без них улицы были бы куда грязнее, правда, Стули? — все так же дружелюбно возразил Моркоу. — Поднимешь это, подберешь то, иной раз стукнешь камешком, чтобы не сопротивлялось…

— …Чище едешь, долше буешь, — отозвался гнолл с бульканьем, которое вполне можно было принять за смешок.

— По моим сведениям, ты можешь знать, где сейчас обретается Снежный Склонс, — продолжил Моркоу.

— Ничво н’наю.

— Отлично.

Вытащив трезубые садовые вилы, Моркоу приблизился к сочащейся разными жидкостями тележке.

— Ничво н’наю ПРА… — поспешил добавить гнолл.

— Да? — Моркоу многозначительно качнул вилами.

— Ничво н’наю пра кандит’рскую лавку в М’ш’ничском пириулке.

— Это на которой ещё надпись «Комнаты в наем»?

— Ыгы.

— Отлично. Благодарю за гражданскую сознательность, — похвалил Моркоу. — Кстати, по пути сюда мы видели дохлую чайку. На Пивоварной. Уверен, если поторопишься, будешь там первым.

— Пакедова, — с сопением попрощался гнолл.

Тележка задергалась прочь. Моркоу смотрел ей вслед, пока она, скрежеща по булыжной мостовой и подскакивая, не скрылась за углом.

— В душе они хорошие, — задумчиво произнес он. — Вот оно, наглядное свидетельство присущего нашему городу духа терпимости. Даже гноллы могут назвать его своим домом.

— А меня от них выворачивает, — поморщилась Ангва, когда они возобновили путь. — Кроме того, ты видел, на нем что-то росло?!

— Командор говорит, мы обязаны о них позаботиться.

— Этот человек сама доброта.

— Лично он голосует за огнемет.

— Не выйдет. Слишком много влаги. Кстати, неужели никто так и не выяснил, чем они на самом деле питаются?

— Лучше думать о них как… как о дворниках. Ты же не станешь спорить, что на улицах стало гораздо меньше мусора и мертвых животных, чем раньше.

— Да, но ты когда-нибудь видел гнолла с веником и совком?

— Так уж, видно, устроено общество, — вздохнул Моркоу. — Каждый норовит вывалить свой мусор на тех, кто ниже, — и так до самого последнего уровня, пока не найдется кто-то, готовый это вываленное есть. Именно так господин Ваймс и говорит.

— Да уж, — произнесла Ангва. Некоторое время они шагали молча, а потом она добавила: — Для тебя много значит, что говорит господин Ваймс?..

— Он отличный стражник и пример для всех нас.

— И… ты никогда не задумывался о том, чтобы поискать работу в Щеботане или где-нибудь ещё? Анк-морпоркские стражники сейчас в большом почете, в других городах спят и видят, как бы заманить к себе на службу одного из них.

— Что? Оставить Анк-Морпорк? — тон, которым был задан этот вопрос, не оставлял сомнений в ответе.

— Нет… наверное, нет, — с печалью в голосе отозвалась Ангва.

— К тому же я представить себе не могу, что господин Ваймс будет без меня делать.

— Тоже точка зрения, — согласилась Ангва.

До Мошеннического переулка оставалось рукой подать. Переулок (название которого, кстати, совсем не соответствовало истине) располагался в самом центре гетто для, как назвал бы их лорд Ржав, «квалифицированных ремесленников» — то есть для людей, стоящих на социальной лестнице слишком низко, чтобы что-то решать, но в то же время достаточно высоко, чтобы за них можно было все решить. По большей части тут жили маляры и полировщики. Люди, обладающие не слишком многим, но гордые даже этим. Свидетельства данной гордости встречались повсюду. Для начала — начищенные до блеска таблички с номерами домов. Сами дома после долгих столетий стройки и перестройки располагались настолько близко друг к другу, что превратились, по сути, в одно длинное здание, но линии раздела между собственностью одного хозяина и собственностью следующего представляли собой своего рода произведения искусства — с такой точностью их провели, ни на волосок не зайдя на чужую территорию. Как не уставал повторять Моркоу, все это свидетельствовало лишь о том, что здесь жили люди, инстинктивно осознающие: основой цивилизации служит разделяемое всеми уважение к частной собственности. Ангва же считала местных обитателей прижимистыми сволочами, которые без денег не скажут вам даже, который час.

Моркоу бесшумно скользнул мимо витрины кондитерской лавки. На второй этаж вели грубые деревянные ступени. Он молча указал на мусорную кучу. Кучу по большей части составляли бутылки.

— Сильно пьющий? — одними губами вымолвила Ангва.

Моркоу отрицательно покачал головой.

Опустившись на корточки, она стала рассматривать этикетки, но её нос уже сообщил своей хозяйке все, что нужно было знать. «Гомопата-логический Шампунь Достабля». «Травяной От-паласкиватпелъ Жаломыша — С Настоящей Травой!» «Тоник От Кожы Головы «Воши Вон!» — Куча Травы!» И прочее в том же духе.

«Трава, ну точно, — подумала она. — Брось в горшок пучок водорослей — вот тебе и трава…»

Моркоу уже двинулся вверх по лестнице, когда Ангва коснулась рукой его плеча. Присутствовал ещё один запах. Он, как копье, пронзал все прочие уличные ароматы. Запах из тех, к которым нос вервольфа особенно чувствителен.

Кивком показав, что её знак замечен, Моркоу осторожно приблизился к двери. Потом ткнул пальцем вниз. Из щели под дверью натекла лужица чего-то темного и вязкого на вид.

Выхватив меч, Моркоу пинком вышиб дверь. Шпротвиль Склонс относился к своему заболеванию очень серьезно.

Большую часть свободных поверхностей его жилища занимали бутыли всех форм и размеров — наглядное свидетельство мастерства алхимиков и человеческого оптимизма.

Остатки последнего эксперимента Шпротвиля все ещё пузырились в миске на столе, а вокруг шеи у валяющегося на полу было обернуто полотенце. Некоторое время стражники рассматривали покойника. Снежный отбыл в мир иной чисто вымытым и свежепокрашенным.

— Пожалуй, можно с уверенностью утверждать, что жизнь его окончательно и бесповоротно угасла, — наконец сказал Моркоу.

— Угу, — отозвалась Ангва.

Поднеся к носу открытый флакон с шампунем, она всей грудью втянула воздух. Тошнотворный запах маринованных трав сверлом ввинтился в носовые пазухи — но это было куда лучше, чем резкий, заслоняющий собой все остальное запах крови.

— Интересно, где его голова? — нарочито небрежно, словно говоря о вещи совершенно обычной, спросил Моркоу. — А, вон она куда закатилась… Кстати, что это так воняет?

— Вот! — Ангва демонстративно встряхнула флакон. — На этикетке сказано: четыре доллара бутылка. За такую гадость!

Она ещё раз глубоко затянулась из бутыли с травяной жижей, подавляя зов сидящего внутри волка.

— На первый взгляд ничего не украдено, — заметил Моркоу. — Если только мы не имеем дело со случаем ну очень чистой работы… Что такое?

— Не спрашивай!

Распахнув окно, Ангва высунулась на улицу, жадно глотая относительно свежий воздух Анк-Морпорка. Моркоу тем временем обследовал карманы убитого.

— Э-э… а ты случайно гвоздики здесь не чуешь? — спросил он.

— Моркоу! Прошу тебя! Здесь повсюду кровь! И ты ещё… Прости!

Она бросилась вниз по лестнице. Переулок встретил её характерным запахом переулков всей вселенной — этакой тонкой, но едкой ноткой в назальной симфонии большого города. Но, по крайней мере, от этого запаха не начинают расти волосы по всему телу и зубы не удлиняются. Прислонившись к стене, Ангва попыталась совладать с собой. Шампуни? Одним точным укусом она помогла бы Снежному сэкономить кучу денег. Тогда бы он узнал все о том, насколько волосатыми бывают дни…

Моркоу спустился пару минут спустя, предварительно заперев за собой дверь.

— Тебе лучше?

— Чуть-чуть…

— Я обнаружил ещё кое-что. — Вид у Моркоу был задумчивый. — Похоже, он оставил предсмертную записку. Только довольно странную. — Он помахал в воздухе предметом, похожим на дешевый блокнот. — Это требует тщательного изучения. — Он покачал головой. — Бедняга Склонс…

— Он же был убийцей!

— Все равно, подобного конца никому не пожелаешь.

— Через обезглавливание? И судя по виду, очень острым мечом? Я знаю способы и похуже.

— Да, но меня не покидает мысль: будь у него волосы получше или попадись ему в юном возрасте хороший шампунь — и вся его жизнь могла бы сложиться совсем иначе…

— Ну, во всяком случае проблемы перхоти его больше не волнуют.

— Гм, это слегка несмешная шутка.

— Прости, сам знаешь, кровь выводит меня из равновесия.

— А вот у тебя волосы всегда выглядят великолепно, — быстренько сменил тему Моркоу с нехарактерным для него тактом (Ангва даже усмехнулась про себя). — Не знаю, чем ты пользуешься, но жаль, он не знал этого средства.

— Просто он ходил не в те магазины, — откликнулась Ангва. — На флаконах, которые, как правило, покупаю я, написано: «Для блестящей и ухоженной шерсти»… В чем дело?

— Чувствуешь запах дыма? — насторожился Моркоу.

— Моркоу, должно пройти пять минут, прежде чем я смогу почувствовать что-либо, кроме…

Но его взгляд был устремлен мимо неё… на красное светящееся пятно в небе.

Ваймс закашлялся. И кашлял очень долго. Пока наконец не разлепил слезящиеся глаза в полной уверенности, что сейчас увидит собственные легкие.

— Стакан воды, господин Ваймс?

Сквозь пелену слез Ваймс разглядел неясные очертания Фреда Колона.

— Спасибо, Фред. А что это так воняет гарью?

— Вы, сэр.

Ваймс сидел на обломке стены неподалеку от развалин посольства. Веял прохладный ветерок. Ваймс чувствовал себя недожаренным шницелем. Он буквально источал жар.

— Вы изрядненько повалялись в обмороке, сэр, — с готовностью разъяснил ситуацию сержант Колон. — И все видели, как вы влетели в то окно, сэр! И как выбросили из окна женщину, прямиком в руки Детриту! Ручаюсь, вас наградят ещё одним пером на шлем! И бьюсь об заклад, за вашу отвагу эти воню… клатчцы вручат вам какой-нибудь Орден Почетного Верблюда или чем там ещё они награждают!

Гордый тем, что приобщился к геройству, Колон весь сиял.

— Ещё одно перо… — пробормотал Ваймс.

Расстегнув шлем, он с усталым восторгом отметил про себя, что все до единого перья плюмажа обгорели и превратились в обугленные огрызки.

Он медленно и осторожно поморгал.

— А что с этим человеком, Фред? Он выбрался?

— С каким человеком?

— Там был…

Ваймс опять поморгал. Различные части его тела, возмущенные отсутствием внимания в последние часы, обрывали с жалобами телефоны.

Там был… какой-то человек? Ваймс приземлился на постель, женщина прижалась к нему, тогда он разбил то, что оставалось от окна, увидел внизу большие, широкие и, самое главное, сильные лапищи Детрита и швырнул женщину со всей вежливостью, какую допускали обстоятельства. А потом из дыма вынырнул все тот же таинственный незнакомец с крыши — на плече он тащил кого-то, — прокричал что-то неразборчивое, подал знак следовать за ним, а затем…

…А затем пол куда-то ушел из-под ног…

— Там были, — Ваймс вновь закашлялся, — ещё два человека.

— Тогда они ушли не через парадную дверь, — заключил Колон.

— А я как вышел? — поинтересовался Ваймс.

— Дорфл затаптывал пламя внизу, сэр. Глиняный констебль, очень кстати. Вы приземлились прямехонько на него, так что он, само собой, сразу бросил все свои дела и вынес вас из горящего посольства. Сегодня утром, сэр, вас ждут сплошь рукопожатия и поздравления!

Но пока ничего такого не происходит, отметил про себя Ваймс. Кругом по-прежнему суетились: кто тащил коробки и мешки, кто гасил оставшиеся очажки пламени, одни спорили с другими… но там, где должны были пребывать поздравления герою дня, зияла огромная дыра.

— О, после подобных событий люди всегда немного заняты, — произнес, как будто отвечая на его мысли, Колон.

— Хорошая холодная ванна, пожалуй, не помешала бы, — обратился Ваймс к миру в целом. — А потом поспать. У Сибиллы есть замечательная мазь от ожогов… А, привет, и вы оба тоже тут!

— Мы увидели пожар, — сообщил, подбегая, Моркоу. — Уже все закончилось?

— Господин Ваймс всех спас! — восторженно сообщил сержант Колон. — Проник внутрь и спас всех — в лучших традициях Стражи!

— Фред? — утомленно прервал Ваймс.

— Да, сэр?

— Лучшие традиции Стражи — это устроить перекур где-нибудь, где ветер не дует, и часика этак в три утра. Так что не будем увлекаться, а?

Колон опешил.

— Ну… — начал было он.

Покачнувшись, Ваймс встал на ноги и похлопал сержанта по плечу.

— Ладно, ладно, традиция так традиция, — уступил он. — Можешь переходить к следующему пункту, Фред. А теперь, — он постарался принять положение поустойчивее, — я отправляюсь в штаб-квартиру писать рапорт.

— Вы же весь в саже и едва на ногах держитесь, — возразил Моркоу. — Я бы на вашем месте направился прямо домой.

— Не получится, — ответил Ваймс. — Надо заняться бумажной работой. Кто-нибудь знает, который сейчас час?

— Динь-дзынь-динь-подзынь!!! — пискнул голосок из кармана Ваймса.

— Чтоб тебя! — чертыхнулся Ваймс, но слишком поздно.

— Сейчас… — пропищал голосок с писклявым дружелюбием, нарывающимся на злостное и немедленное удушение. — Сейчас около… девятоватого.

— Девятоватого?

— Точно. Девятоватого. Девятоватого ноль-ноль.

Ваймс закатил глаза.

— Девятоватого НОЛЬ-НОЛЬ!

Выхватив из кармана маленькую коробочку, он открыл крышку. Бесенок внутри сердито уставился на него.

— Вчера ты сам говорил, — пропищал бес, — что если я, цитирую, «не прекращу нести весь этот бред из серии Восемь-Пятьдесят-Шесть-и-Шесть-Секунд-Ровно, то тебе (то есть мне) не поздоровится, потому что я (то есть ты) возьмусь на молоток!» А когда я ответил, господин Введи-Свое-Имя, что этим ты сделаешь недействительной гарантию, ты сказал, что я могу взять эту гарантию и засунуть её в…

— А я думал, вы его потеряли, — удивился Моркоу.

— Ха! — ответил Бес-органайзер. — Неужто? Так и сказал, что потерял? Вряд ли можно назвать ПОТЕРЕЙ акт помещения предмета в карман штанов как раз перед отправкой последних в стирку.

— Это была случайность, — пробормотал Ваймс.

— О?? О?! А когда ты положил меня в таз с драконьей кормежкой, это, надо думать, тоже была случайность? — Бесенок некоторое время бурчал что-то себе под нос, а потом произнес: — Одним словом, желаешь знать, хозяин, с кем у тебя назначены встречи на сегодняшнюю ночь?

Ваймс посмотрел на дымящиеся развалины посольства.

— Давай, говори.

— Ни с кем, — мрачно сообщил бес. — Ты не поставил меня в известность ни об одной своей встрече.

— Видите? — воскликнул Ваймс. — И с этим я должен мириться?! С какой стати мне ТЕБЕ что-то сообщать? Почему бы тебе меня хоть раз не предупредить? Допустим: «Восьмых ноль-ноль: вмешаться в свару в «Едальне» и не дать Детриту всех перестрелять» — а, что скажешь?

— Ты не давал указания говорить тебе такие вещи!

— Потому что я НЕ ЗНАЛ об этом! Такова реальная жизнь! Как я могу приказать предупреждать меня о событиях, если не знаю, что они произойдут? Вот если бы ты о них знал, тогда бы ты хоть на что-то да годился!

— Он исчеркал всю «Инструкцию по эксплуатации», — мерзким голоском сообщил бесенок. — Слушайте все, вы ведь, наверное, не знали? Он изрисовал всю «Инструкцию по эксплуатации»!

— Ну да, я делаю кое-какие заметки…

— Заметки? Он тайком от жены ведет в «Инструкции» дневник, чтобы она думала, будто бы он изучает «Инструкцию», и не догадывалась, что на самом деле он так до сих пор и не удосужился узнать, как мною пользоваться! — колюче произнес бесенок.

— А как насчет «Инструкции по эксплуатации ВАЙМСА»? — парировал Ваймс. — Ты тоже не удосужился узнать, как пользоваться МНОЙ!

Бесенок задумался.

— А к людям тоже прилагается руководство? — неуверенно спросил он.

— Было бы чертовски хорошо, если бы прилагалось! — рявкнул Ваймс.

— Да уж, — пробормотала Ангва.

— В этом руководстве могло бы быть что-нибудь вроде: «Глава первая: как действуют на людей всякие дзынь-подзынь и прочие идиотские штучки в шесть часов утра»! — сверкая глазами, воскликнул Ваймс. — И ещё, в разделе «Проблемы и неисправности»: «Мой хозяин все время норовит утопить меня в унитазе — что я делаю неправильно?» А также…

Моркоу прервал тираду Ваймса, миролюбиво похлопав того по спине.

— Я бы на этом завершил, сэр, — мягко сказал он. — Последние деньки выдались нелегкими.

Ваймс потер лоб.

— Должен сказать, я бы НЕ ВОЗРАЖАЛ против отдыха, — промолвил он. — Ну что ж, здесь больше не на что смотреть. Идём домой.

— Но мне показалось, вы сказали, что пойдете… — начал было Моркоу.

— Я имел в виду штаб-квартиру, само собой, — перебил командор, поморщившись. — А ДОМОЙ я пойду после.

Сферическое световое облако, отбрасываемое лампой, плыло по библиотеке Овнецов, дрейфуя среди полок с гигантскими книгами в кожаных переплетах.

Многие из них вообще нечитаные, подумала Сибилла. Разнообразные предки просто покупали их у граверов и ставили на полки, полагая, что библиотека относится к числу тех вещей, которые полагается иметь, разве вы не знаете, наряду с конюшней, флигелем для слуг и призрачной пейзажной гнусностью, сотворенной по ошибке Чертовым Тупицей Джонсоном, хотя в последнем случае её дедушка пристрелил горе-творца ещё до того, как тот успел осуществить свой замысел полностью и нанести тем самым серьезный ущерб. Госпожа Сибилла приподняла лампу. Заключенные в золоченые рамы Овнецы надменно взирали на неё сквозь коричневую патину времени. Благородные носы служили для взглядов некими направляющими. Портреты в семействе Овнецов были ещё одним объектом положенческого коллекционирования.

По большей части они изображали мужчин — неизменно в броне и всегда верхом. И все эти воины сражались с заклятыми врагами Анк-Морпорка.

В последнее время ряды врагов существенно поредели — до такой степени, что дедушке, к примеру, пришлось отправиться в поисках заклятых врагов в экспедицию до самого Очудноземья, но и там спрос существенно превышал предложение — сколько дедушка их ни клял, враги так и не появились. Раньше, конечно, было несравненно легче. Полки под предводительством Овнецов бились с врагами города по всей равнине Сто, причиняя невероятный урон. Иногда даже войскам противника.[175]

На нескольких портретах все же изображались женщины, причём ни одна из них не держала в руках ничего тяжелее перчатки или ручного дракончика. Обязанности благородных дам семейства Овнецов сводились главным образом к заготовке перевязочного материала и ожидании мужей с — очень бы хотелось в это верить — верностью, стойкостью и надеждой, что эти самые мужья вернутся с войны как можно более целыми.

Главное, однако, заключалось в том, что предки никогда не задумывались о подобных вещах. Шла война — на неё отправлялись. Не было войны — на неё нарывались. Никому и в голову не приходило говорить о каком-то там «долге». Все было заложено на уровне костного мозга.

Госпожа Сибилла вздохнула. А теперь все стало так ТРУДНО, а люди её класса не привыкли к трудностям, во всяком случае к таким, которые нельзя уладить, как следует наорав на слугу. Пятьсот лет назад один из её предков отрезал клатчцу голову и привез её домой, наколотой на пику, — и не упал ни в чьих глазах, все ведь знали: попадись он клатчцам, с ним поступили бы так же. Это было… понятно. Они сражаются с тобой, ты сражаешься с ними, правила известны всем, а если тебе отрежут голову, такая, значит, судьба, и нечего тут рыдать.

Кто спорит, теперь, конечно, ЛУЧШЕ. Но в то же время… труднее.

Вдобавок эти древние мужи иной раз отсутствовали месяцами, даже годами, так что жены и семьи становились для них чем-то вроде библиотеки, конюшни или Взрывающейся Пагоды Джонсона. Главное, чтобы ты знал, где примерно они находятся. Сэм хотя бы каждый день заглядывает домой.

Ну, почти каждый. Во всяком случае, ночи он проводит дома.

Большую их часть.

То есть завтракают они вместе.

Довольно-таки часто.

Хотя бы вместе САДЯТСЯ ЗА СТОЛ.

И ей, по крайней мере, известно, что он не очень далеко — где-то там, в городе. Как всегда, пытается сделать слишком много, опередить всех и вся, а тем временем кто-то покушается на его жизнь.

В целом, решила госпожа Сибилла, ей чертовски повезло.

Размышляя, Ваймс смотрел на стоящего перед ним Моркоу.

— Итак, что мы имеем в результате? — спросил он. — Человек, о котором нам известно, что он НЕ ПОПАЛ в принца, мертв. Другой человек, который, возможно, ПОПАЛ… этот мертв тоже. Кто-то очень неуклюже пытается представить все дело так, будто Осей заплатили клатчцы. Что ж, я могу понять, зачем это кому-то могло понадобиться. Именно такие вещи Фред называет ПОЛИТИКОЙ. Настоящим исполнителем становится Склонc, он же помогает бедному дурачку Осей упасть с Барбикана, после чего Стража ДОКАЗЫВАЕТ, что Осей состоял на жалованье у клатчцев, и это становится ЕЩЕ ОДНИМ поводом для драки. Склонса после этого устраняют, предварительно вылечив от перхоти.

— И после того как он написал пару строк, — добавил Моркоу.

— А!.. Ну да.

Ваймс ещё раз посмотрел на блокнот, реквизированный из комнатушки Снежного Склонса. Грубая поделка, связка обрезков разного размера — из тех, что граверы продают по дешевке. Он принюхался.

— По краям бумаги мыло, — заметил он.

— Его новый шампунь, — кивнул Моркоу. — Склонс им мылся первый раз.

— Откуда ты знаешь?

— Мы проверили все бутыльки, сэр.

— Гм-м. На корешке, там, где листки сшиты, похоже, кровь…

— Его, сэр, — уточнила Ангва.

Ваймс кивнул. В вопросах крови и её принадлежности Ангва ориентировалась лучше кого бы то ни было.

— При этом ни на одной из страниц крови нет… — продолжил свои наблюдения Ваймс. — Что несколько странно. Обезглавить человека — это ведь очень грязная работенка. Обычно имеет место… некоторое фонтанирование. Следовательно, первая страница…

— …Вырвана, сэр! — улыбаясь во весь рот и кивая, подтвердил Моркоу. — Но не это самое интересное, сэр. Любопытно, догадаетесь вы или нет, сэр!

Сверкнув в ответ глазами, Ваймс придвинул лампу.

— Очень слабые отпечатки написанного на верхней странице… — пробормотал он. — Не разобрать…

— Мы тоже этого не поняли, сэр. Но нам известно, что он писал карандашом, сэр. Который лежал на столе.

— Слишком бледные следы, — продолжал Ваймс. — Типы вроде Склонса пишут, как будто вырубают на камне. — Он перелистал блокнот. — Кто-то вырвал… не только ту страницу, на которой он писал, но и ещё несколько, которые шли следом.

— Хитро ведь, правда? Всем известно…

— …Что по отпечатку на следующей странице можно легко прочесть текст, — закончил за него Ваймс. Он бросил блокнот обратно на стол. — Гм-м. Что-то там было важное, это ясно…

— А что, если он шантажировал тех, кто за всем этим стоит? — предположила Ангва.

— Не в его стиле, — парировал Ваймс. — Нет, я имел в виду…

В дверь постучали, и вошел Фред Колон.

— Принес вам кружку кофе, — сообщил он, — и ещё вас внизу ждёт целая компания этих черно… клатчцев, сэр. Наверное, пришли награждать вас орденом и болтать на своем курлы-мурлы. И если вы не против поужинать, то господин Горифф приготовит баранину с рисом и заграничной подливкой.

— Пожалуй, стоит спуститься, побеседовать с ними, — решил Ваймс. — Но я ведь не успел помыться…

— Дополнительное свидетельство вашего героизма, сэр, — решительным тоном специалиста заявил Колон.

— Что ж, в таком случае я пошел.

Напряжение возникло ещё на лестнице. Ваймсу до сих пор ни разу не доводилось сталкиваться с группой граждан, желающих наградить его орденом, так что в этой сфере опыт у него был весьма ограниченный, но люди, ожидающие его у стола сержанта, не больно-то походили на благодарственную делегацию.

Они в самом деле были клатчцами. Одежда явственно выдавала в них чужеземцев, и о таком загаре коренной житель Анк-Морпорка мог только мечтать. По спине Ваймса пробежал холодок; у него возникло чувство, что Клатч — это нечто гигантское, по сравнению с Клатчем равнина Сто — жалкий лоскуток. И на этом безбрежном пространстве живет очень много людей — в том числе, к примеру, и вот этот приземистый человечек в красной фаске, который так и трясется от негодования.

— Так ты и есть тот самый Ваймс? — вопросил разгневанный коротышка.

— Да, я тот самый командор Ваймс и…

— Мы требуем освобождения семьи господина Гориффа! И никакие ваши оправдания и уловки не сработают!

Ваймс сморгнул.

— Освобождения?

— Вы заключили их под стражу! И конфисковали их лавку!

Некоторое время Ваймс взирал на вопрошавшего, а потом перевел взгляд на сержанта Детрита.

— Куда ты поместил семью господина Гориффа, сержант?

Детрит отдал честь.

— В камеру, сэр!

— Ага! — закипел человечек в фаске. — Вы признались, признались!

— Прошу прощения, не мог бы ты представиться? — устало поинтересовался Ваймс.

— Я не обязан называть свое имя! И чтобы вы ни делали, вам не удастся вытащить его из меня! — ответил тот, выпячивая грудь.

— О, спасибо, что предупредил, — откликнулся Ваймс. — Терпеть не могу тратить время и силы впустую.

— О, господин Вазир, рад видеть, — поприветствовал, появляясь из-за спины Ваймса, Моркоу. — Тебе передали мою записку? Насчет той книги?

Воцарилось молчание, типичное для сцен, во время которых действующие лица срочно перепрограммируют выражения своих лиц.

— Что? — наконец нарушил долгое молчание Ваймс.

— У господина Вазира на Петлевой улице лавка, торгующая книгами, — объяснил Моркоу. — Я попросил у него почитать что-нибудь про Клатч, и он дал мне несколько книжек, среди них «Душистая Доля, или Сад Услад». Я сразу принялся читать эту книгу, сэр, ведь именно клатчцы изобрели сады, так что я подумал, это будет прекрасная возможность приобрести ценные знания о клатчской культуре. Так сказать, проникнуться клатчским мировоззрением. Только книга, э-э, она… в общем… не про садоводство… вот так… — Он залился свекольным румянцем.

— Да-да, само собой, если хочешь, ты можешь вернуть её, — слегка смущенно предложил господин Вазир.

— Я просто подумал, ты должен знать, на случай, если ты не… если ты вдруг продашь… ну, в о-общем… книга вроде этой может слегка шокировать неподготовленного человека… и…

— Да-да, конечно…

— Капрал Ангва была настолько потрясена, что очень долго хохотала, никак не могла остановиться, — продолжал Моркоу.

— Я верну деньги за книгу незамедлительно, — ответил Вазир. Его глаза опять засверкали жаждой мести. Он воззрился на Ваймса. — Но что книги — в такой-то момент?! Мы требуем незамедлительного освобождения нашего соотечественника!

— Детрит, какого черта ты посадил их в камеру? — утомленно осведомился Ваймс.

— А что мы ещё могли предложить, сэр? Дверь-то я не запер, даже чистых одеял принес.

— Вот и объяснение, — Ваймс повернулся к Вазиру. — Они наши гости.

— В камере! — Клатчец произнес это слово так, как будто оно было змеей, которую он держал на расстоянии вытянутой руки и рассматривал со всей возможной гадливостью.

— Они свободны идти, когда и куда им заблагорассудится, — заверил его Ваймс.

— ТЕПЕРЬ-ТО они, конечно, свободны! — всем своим видом Вазир демонстрировал, что только благодаря его вмешательству было предотвращено официально санкционированное кровопролитие. — Смею заверить, патриций будет поставлен в известность об этом происшествии!

— Не сомневаюсь. Он в курсе всего происходящего в городе, — усмехнулся Ваймс. — Но если они уйдут отсюда, кто их защитит?

— Мы! Соотечественники!

— И как же?

Вазир едва не вытянулся во стойке «смирно».

— При необходимости — с оружием в руках.

— О, ПРЕКРАСНО, — ответил Ваймс. — Теперь у нас будет ДВЕ толпы…

— Дзынь-дзынь-подзынь!

— Проклятье! — Ваймс хлопнул по карману. — Я НЕ ЖЕЛАЮ знать, что на сегодня встреч у меня нет!

— Есть, в одиннадцать ноль-ноль. Во дворце, в Крысином зале, — сообщил Бес-органайзер.

— Не валяй дурака!

— Как угодно.

— И заткнись.

— Я просто хотел помочь.

— Заткнись. — Ваймс вновь повернулся к клатчскому книготорговцу. — Господин Вазир, если господин Горифф пожелает отправиться с тобой, мы не станем ему препятствовать…

— Ха! Только попробуйте!

«Люди всегда люди, — попробовал успокоить себя Ваймс. — Почему бы клатчцу не быть надутым, высокопарным скандалистом?» Но все равно было слегка тревожно, как будто двигаешься маленькими шажками вдоль края очень глубокой пропасти.

— Сержант Колон?

— Да, сэр?

— Проследи за выполнением!

— Да, сэр!

— Будь дипломатичен.

— Есть, сэр! — Колон многозначительно постучал себя по носу. — Здесь замешана политика, сэр?

— Просто… просто пойди и выведи семью господина Гориффа, и пусть они… — Ваймс неопределенно взмахнул рукой. — Пусть делают что хотят.

Повернувшись, он двинулся вверх по лестнице.

— Кто-то должен защищать права моего народа! — выкрикнул Вазир.

Все услышали, как Ваймс остановился посреди лестницы. Секунду доска скрипела под его весом. После этого он возобновил подъем, и стражники вновь задышали.

Ваймс плотно прикрыл за собой дверь.

ПОЛИТИКА! Усевшись, он принялся шуршать бумагами. С преступлениями гораздо проще. Старое доброе преступление — это да, это понятно и привычно.

Он попытался мысленно отгородиться от внешнего мира.

Кто-то обезглавил Снежного Склонса. Это ФАКТ. Несчастным случаем во время бритья и чересчур сильнодействующим шампунем ТАКОЕ не объяснишь.

А сам Снежный пытался убить принца. Так же как и Осей, но Осей был убийцей лишь в СОБСТВЕННЫХ глазах. Все остальные смотрели на него как на чудака и простофилю, податливого, как влажная глина.

Однако сама идея, надо признать, не лишена изящества. Дело делает НАСТОЯЩИЙ убийца, этакий тихий профессионал, а вина ПАДАЕТ — Ваймс невесело усмехнулся — на кого-то другого. И не упади бедняга вместе со своей виной с очень высокой стены, он бы так и считал себя настоящим убийцей.

А Стража, согласно сценарию, приходит к выводу, что все это клатчекий заговор.

Песок на клатчских сандалиях… КРАЕУГОЛЬНЫЙ КАМЕНЬ клатчской версии! Они что, считают его идиотом? Жаль, Фред не догадался собрать тот песочек в совок, потому что он, Сэм Ваймс, рано или поздно выяснил бы, кто такое придумал, а потом заставил бы умника сожрать весь этот песок до последней песчинки. Кому-то выгодно натравить Ваймса на клатчцев.

Человек на полыхающей крыше. Замешан ли он в этом деле? И ДОЛЖЕН ли он быть замешанным? Что Ваймс может вспомнить? Человек в плаще, лицо закрыто. И ещё голос, голос человека, не только привыкшего приказывать — Ваймс и сам такой, — но привыкшего ещё и к тому, что его приказы беспрекословно выполняются, в то время как в Страже к приказам традиционно относятся как к дружеским пожеланиям.

И все же некоторые вещи выпадают из общей картины. Как раз тот случай, когда «улики» не работают. И ещё проклятый блокнот. На сегодняшний день эта деталь — самая странная. Кто-то аккуратно вырвал несколько страниц, после того как Снежный написал то, что написал. Кто-то очень умный и знающий, что на нижних страницах может отпечататься написанное.

Но почему бы не унести сам блокнот?

Гм, слишком все сложно… Но где-то есть разгадка; найди её — и все окажется проще простого, обретет смысл…

Отшвырнув карандаш, Ваймс пинком распахнул дверь на лестницу.

— Какого черта? Что за шум? — проревел он. Сержант Колон был уже на полпути к его кабинету.

— У господина Гориффа с господином Вазиром случилась небольшая перепалка, сэр. Моркоу говорит, все это из-за того, что двести лет назад один из них с огнем и мечом прошел по стране другого.

— А сейчас-то им что препираться?

— Не знаю, сэр, я в клатчских делах не мастак. Но Вазир отправился домой с изрядно подправленным носом.

— Вазир, видите ли, из Смеля, — вступил в разговор Моркоу. — А господин Горифф — из Эльгариба, и прошло всего десять лет, как между этими странами закончилась война. На почве религиозных разногласий.

— Все оружие, что ли, вышло? — поинтересовался Ваймс.

— Вышли все камни, сэр. А оружие закончилось ещё в прошлом веке.

Ваймс покачал головой.

— Никогда не мог понять, — произнес он. — Неужели люди могут убивать друг друга только из-за того, что их боги не сошлись характерами?

— О, бог у них общий, сэр. А поводом для ссоры послужило слово в их святой книге. Эльгарибцы утверждают, что оно переводится как «бог», а по мнению смелийцев — как «человек».

— А что, эти вещи можно перепутать?

— О да, в их письменности эти слова отличаются одно от другого лишь крошечной точкой. И некоторые полагают, что это не точка, а, гм, пятнышко, оставленное мухой.

— То есть они вели вековую войну из-за какой-то мухи, нагадившей в книгу?

— Могло быть и хуже, — ответил Моркоу. — Окажись точка чуть левее — и слово уже значило бы «лакрица».

Ваймс покачал головой. «Иногда создается впечатление, что Моркоу знает все и вся. А я могу лишь попросить принести виндалу, — подумал он. — А потом оказывается, что это клатчское слово означает «обжигающий рот хрящ для идиотов-чужеземцев»».

— Если бы мы хоть немного больше знали об этом проклятом Клатче… — пробормотал он.

Сержант Колон заговорщицки постучал себя по носу.

— Я понял, сэр, врага, так сказать, надо знать в лицо, да?

— О, ВРАГА я знаю отлично, — возразил Ваймс. — А вот с клатчцами не слишком хорошо знаком.

— Командор Ваймс?

Все взгляды устремились на вошедшего. Глаза Ваймса сузились.

— Так, попробую догадаться: ты человек Ржава — правильно?

— Лейтенант Шершень, сэр. — Юноша неуверенно переступил с ноги на ногу. — Э-э… Его лордство послал меня узнать у вас: не будете ли вы и ваши старшие офицеры так любезны, чтобы прибыть сегодня во дворец в удобное для вас время, сэр?

— В самом деле? Он так и выразился?

Лейтенант решил, что честность — лучшая тактика.

— Вообще-то он сказал: «Пусть Ваймс со своей шайкой явится сюда незамедлительно», сэр.

— Ах, даже так? — переспросил Ваймс.

— Дзынь-дзынь-подзынь!!! — победоносно пропищал голосок из кармана. — Время — одиннадцать час ноль-ноль мин!

Дверь отворилась ещё до того, как Шнобби успел постучать. На него смотрела низкорослая плотная женщина.

— Собственной персоной! — рявкнула она.

Шнобби так и застыл с поднятой в воздухе рукой.

— Э-э… ты ведь госпожа Торт?

— Да, но деньги вперед!

Рука Шнобби отказывалась опускаться.

— Э-э… и ты предсказываешь будущее?

Некоторое время они смотрели друг на друга.

Госпожа Торт пару раз двинула себя в ухо и прищурилась.

— Пропади все пропадом! Опять оставила предвидение включенным!

На секунду её взгляд затуманился — в уединении своего внутреннего мира она проигрывала недавнюю беседу.

— Ну что ж, с этим мы, пожалуй, разобрались. — Бросив взгляд на Шнобби, она фыркнула. — Так и быть, заходи. И поаккуратнее с ковром — он только что из чистки! Могу уделить не больше десяти минут: у меня капуста на плите.

Она провела капрала Шноббса в крохотную приемную. Значительную часть помещения занимал круглый стол с зеленой скатертью. Посреди стола Шнобби увидел хрустальный шар, на котором восседала розовая вязаная баба в платье с кринолином.

Госпожа Торт жестом пригласила Шнобби за стол. Тот послушно сел. По комнате плыли волны капустного запаха.

— Один тип в трактире рассказал мне про тебя, — пробормотал Шнобби. — Сказал, ты вроде как медиум.

— Может, ты просто расскажешь мне о своей проблеме? — осведомилась госпожа Торт. Снова прищурившись, она вгляделась в Шнобби и абсолютно уверенно (что было связано не столько с предвидением, сколько с элементарной логикой) заявила: — То есть с какой из своих проблем ты желаешь разобраться?

Шнобби поерзал.

— Э-э… это, как бы сказать, немного… интимно. Сердечные дела, вроде как.

— То есть это связано с ЖЕНЩИНАМИ! — осторожно уточнила госпожа Торт.

— М-м… надеюсь. А с кем ещё это может быть связано?

Госпожа Торт заметно расслабилась.

— Я просто хотел узнать, познакомлюсь ли я с кем-нибудь, — уточнил Шнобби.

— Понятно, — протянула госпожа Торт, пожимая лицом. Впрочем, не её дело указывать людям, на что им лучше спускать свои деньги. — Что ж, есть будущее за десять пенни. Быстрый обзор. И есть за десять долларов. Глубокое погружение.

— За десять долларов? Но это больше чем недельное жалованье! Мне лучше за десять пенни.

— Очень мудрое решение, — одобрила госпожа Торт. — Давай свою лапу.

— Руку, — подсказал Шнобби.

— Ну да, так я и сказала.

Где-то с минуту госпожа Торт изучала ладонь Шнобби, стараясь по возможности её не касаться.

— А ты будешь завывать, закатывать глаза и все такое? — полюбопытствовал Шнобби, полный решимости получить все, за что заплатил.

— Мне показуха ни к чему, — не отрываясь от своего занятия, ответила госпожа Торт. — Вся эта ерун…

Вглядевшись в изучаемый объект попристальнее, она бросила на Шнобби внимательный взгляд.

— Ты этой рукой частенько пользуешься?

— Что-что?

Содрав с магического шара кринолиновую дамочку, госпожа Торт уставилась в таинственные глубины. Через некоторое время она покачала головой.

— Не знаю… впрочем, так и есть… ну да. — Прочистив горло, она заговорила более подобающим пророчице тоном: — Господин Шноббс, я вижу тебя в каком-то жарком месте, окруженным смуглыми девушками. Все выглядит немного заграничным. Девушки смеются, шутят с тобой… более того, одна из них только что подала тебе напиток…

— И ни одна не кричит, не ругается? — удивленный и зачарованный чудесной картиной, спросил Шнобби.

— Кажется, нет, — не меньше его зачарованная, ответила госпожа Торт. — Вид у них вполне довольный.

— А ты там не видишь никаких… магнитов?

— Каких-таких магнитов?

— Сам не знаю, — признался Шнобби. — Но, думаю, если бы ты их увидела, то наверняка узнала бы.

Будучи дамой морально устойчивой и чуждой всяких соблазнов, госпожа Торт тем не менее мгновенно уловила направление, в котором двинулись мысли Шнобби.

— Некоторые из девушек… можно сказать, ню, — намекнула она.

— Да? Отлично. — Выражение лица Шнобби не изменилось ни на йоту.

— Если ты понимаешь, о чем я…

— Отлично. Да. Ню. Прекрасно.

Госпоже Торт ничего не оставалось, кроме как сдаться. Шнобби отсчитал оговоренные десять пенни.

— И это произойдет скоро? — спросил Шнобби.

— О да! За десять пенни я не могу себе позволить заглядывать слишком далеко.

— Смуглые девушки… — задумчиво повторил Шнобби. — Да ещё и ню. Есть над чем поразмыслить.

После его ухода госпожа Торт вернулась к своему магическому кристаллу и продолжила просмотр, теперь уже из чистого любопытства. Сеанс потянул на все десять долларов, зато по его завершении госпожа Торт хихикала чуть ли не до самого вечера.

Ваймс был лишь наполовину удивлен, когда двери в Крысиный зал отворились и его взору явился длинный стол, во главе которого восседал лорд Ржав. Патриций отсутствовал.

О да, Ваймс был лишь НАПОЛОВИНУ удивлен. То есть на некоем поверхностном уровне мелькнула мысль: это, мол, странно. А казалось, этого человека даже тараном не сдвинуть с места. Но в глубине, во мраке, куда редко проникает солнечный свет, зародилась другая мысль: НУ КОНЕЧНО ЖЕ. В такие времена люди навроде Ржава всегда поднимаются наверх. Это как если помешать палкой в болотной жиже. Самые большие пузыри сразу всплывают на поверхность, и начинается такая вонь, что впору затыкать нос. Однако он отдал честь и осведомился:

— Так, значит, лорд Витинари в отпуске?

— Лорд Витинари сегодня вечером сложил свои полномочия, Ваймс, — ответил Ржав. — Временно, разумеется. На период чрезвычайного положения.

— В самом деле?

— Да. И должен добавить, он ожидал с твоей стороны некоторого… цинизма, а потому специально попросил меня вручить тебе вот это письмо. Как видишь, письмо запечатано его личной печатью.

Ваймс посмотрел на конверт. Нет сомнений, присутствует официальная восковая печать, однако…

Его взгляд встретился со взглядом лорда Ржава, и по крайней мере это подозрение рассеялось. Люди типа Ржава придерживаются своеобразного кодекса чести, согласно которому некоторые вещи считаются НЕБЛАГОРОДНЫМИ. То есть можно владеть целой улицей битком набитых доходных домов, в которых люди живут как тараканы, а тараканы — как короли, и в этом нет ничего плохого; но при всем при том Ржав скорее умер бы, чем снизошел бы до подобной подделки.

— Понятно, сэр, — произнес Ваймс. — Я ещё нужен?

— Командор Ваймс, я должен попросить тебя заключить проживающих в городе клатчцев под арест.

— На основании какого обвинения, сэр?

— Командор, мы на грани войны с Клатчем. Ты понимаешь, что из этого следует?

— Никак нет, сэр.

— Речь идёт о шпионской деятельности, командор. Даже о саботаже, — добавил лорд Ржав. — Говоря откровенно… В городе предполагается ввести законы военного времени.

— Неужели, сэр? И что же это за законы? — Отчеканивая слова, Ваймс смотрел прямо перед собой.

— Ты и сам все прекрасно понимаешь, Ваймс.

— Это когда надо кричать «Стой, кто идёт!» до того, как выстрелишь, или наоборот?

— Ага. ПОНЯТНО. — Ржав встал и навис над столом. — Тебе нравилось… УМНИЧАТЬ с лордом Витинари, и по какой-то причине он тебе в этом потворствовал, — процедил он. — Я же, со своей стороны, очень хорошо знаю твой тип.

— Мой тип?

— По всем признакам, улицы города захлестнула волна преступности, командор. Нелицензированное попрошайничество, нарушения общественного порядка… ты же смотришь на это безобразие сквозь пальцы — видимо, считаешь, что для таких мелочей ты птица слишком высокого полета. А твое дело — ловить воров… Ты что, вознамерился меня переглядеть, Ваймс?

— Отнюдь, сэр. Стараюсь не смотреть сквозь пальцы. Ловлю каждое ваше слово.

— Для тебя, Ваймс, закон — это что-то большое и яркое, сияющее в небе и не поддающееся контролю. В чем и коренится твоя ошибка. Закон таков, каковым мы его делаем. Не стану добавлять: «Ты меня понимаешь?», поскольку ЗНАЮ, что ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. И я не намерен убеждать тебя или перетягивать на свою сторону. Я узнаю поганую овцу с первого взгляда.

— Поганую овцу? — утомленно переспросил Ваймс.

— Командор Ваймс, — продолжал Ржав, — я надеялся, что удастся обойтись без этого, но за последние несколько дней мы стали свидетелями целого ряда грубых ошибок с твоей стороны. В принца Куфуру стреляли, и ты не смог ни предотвратить преступление, ни найти ответственных за злодеяние. Беспрепятственно собираются вооруженные толпы и творят все, что им заблагорассудится. По моим сведениям, один из твоих сержантов собирался расстрелять невинных людей. Но мало того, совсем недавно мы узнали, что ты взял на себя ответственность арестовать невинного торговца и бросить его за решетку.

Где-то позади сержант Колон с шумом вдохнул воздух, но звук этот донесся словно издалека. Он, Ваймс, падал в бездонную пропасть, однако его ум в эти мгновения парил в розовых небесах, где все преходяще и ничего не значит.

— А, вы про это, сэр, — произнес Ваймс словно бы чужими губами. — Но разве он не повинен в злостной принадлежности к клатчской нации? Вы ведь, кажется, намереваетесь поступить так же со ВСЕМИ его согражданами?

— И ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЕ, — продолжал Ржав, — нам также стало известно — и в иных обстоятельствах я бы с трудом в такое поверил, даже учитывая, что мы имеем дело с неуравновешенной личностью вроде тебя, — так вот, мы узнали, что сегодня во второй половине дня ты безо всяких на то причин оскорбил действием двух стражников клатчского посольства, нарушил территориальные границы Клатча, вломился там на женскую половину, весьма грубо обошелся с двумя клатчскими подданными, затем отдал приказ разрушить клатчскую собственность и… в общем и целом, Ваймс, ты вел себя там абсолютно по-хамски.

«Какой смысл спорить? — подумал Ваймс. — К чему играть, когда карты крапленые? И все же…»

— Вы упомянули двух подданных, сэр?

— По нашим данным, принц Куфура бесследно исчез. Видимо, его выкрали, Ваймс. Мне трудно поверить, что ты на такое способен, но клатчцы намекали именно на это. Все видели, как ты незаконно ворвался в принадлежащее им здание. После чего вытащил из постели беззащитную женщину. Что ты имеешь возразить, командор?

— В тот момент здание горело, сэр.

Лейтенант Шершень приблизился к начальнику и что-то зашептал тому на ухо. Лорд Ржав слегка сбавил тон.

— Что ж. Очень хорошо. Сочтем это смягчающим обстоятельством, но с политической точки зрения твой поступок все равно был крайне неразумным, Ваймс. Не хочу кривить душой, притворяясь, будто знаю, что случилось с принцем, но, откровенно говоря, меня не покидает ощущение, что ты всеми возможными способами стараешься усугубить ситуацию и от души наслаждаешься происходящим.

«Ты умеешь лазать через стены, господин Ваймс?»

Ваймс не произнес ни слова. На плече тот человек нес большой куль…

— Ты отстраняешься от должности, командор. Стража переходит под непосредственное командование совета. Это понятно?

Ржав повернулся к Моркоу.

— Капитан Моркоу, до многих из нас дошли… хорошие отзывы о тебе, и посему данной мне властью я назначаю тебя исполняющим обязанности главнокомандующего Стражей…

Ваймс закрыл глаза. Моркоу четко отсалютовал.

— Никак нет! Сэр!

Ваймс распахнул глаза.

— В самом деле? — Несколько мгновений Ржав взирал на Моркоу, потом слегка пожал плечами. — Ну что ж… верность — достойное качество. Сержант Колон?

— Сэр!

— Учитывая обстоятельства и поскольку ты наиболее опытный офицер запаса и имеешь прек… имеешь послужной список, именно ты примешь на себя командование Стражей на период… чрезвычайного положения.

— Никак нет, сэр!

— Таково распоряжение, сержант.

На лбу Колона заблестели капельки пота.

— СЕРЖАНТ!

— Можете засунуть его туда, куда солнце не светит, сэр! — в отчаянии выкрикнул Колон.

Ваймс ещё раз встретился с молочно-голубыми глазами Ржава. Удивление… данной эмоции лорд Ржав не испытывал ни разу в жизни, он даже не знал, что это такое. Зато он твердо знал, что простой сержант никогда не осмелится нахамить вышестоящему начальству, а потому взял и вычеркнул сержанта Колона из картины мироздания.

На короткое мгновение молочно-голубые глаза лорда Ржава задержались на Детрите.

«А ведь он понятия не имеет, как разговаривать с троллями», — мелькнуло у Ваймса. Однако лорд Ржав, надо отдать ему должное, весьма элегантно решил проблему. А именно — притворился, что таковой проблемы не существует.

— Кто старший капрал в Страже, сэр Сэмюель?

— Капрал Шноббс.

Комитет удалился на совещание. Члены комитета шепотом обменивались предложениями, несколько раз мелькало отчетливое: «…этот мелкий паскудник?!» Наконец Ржав опять посмотрел на офицеров Стражи.

— А кто следующий по званию?

— Дайте подумать… Капрал Задранец, — откликнулся Ваймс, ощущая легкое, необычное головокружение.

— Отлично, надеюсь, хоть он понимает, что такое приказы и как их следует выполнять.

— Надейся дальше, придурок. Она — гном!

Ни один мускул не дрогнул на лице Ржава. Послышалось легкое «бряк» — это Ваймс аккуратно положил на стол свой значок.

— Вот, возвращаю казенное имущество, — спокойно произнес Ваймс.

— О, так ты, стало быть, предпочитаешь перейти на штатское положение?

— Стражники и так все штатские, а ты — высокопарный, необразованный кусок дерьма!

Мозг Ржава услужливо стер звуки, которых никак не мог услышать.

— И не забудь сдать ключи от арсенала, сэр Сэмюель, — сказал он.

Ключи с лязганьем полетели на стол.

— У остальных тоже заготовлены драматические жесты?

Сержант Колон выудил из кармана засаленную бляху и слегка расстроился, когда она, вместо того чтобы вызывающе залязгать, несколько раз подскочила на столе и сбила кувшин с водой.

— А мой значок вытесан у меня на руке, — пророкотал Детрит. — Если кому хочется, можете попытаться отодрать.

Моркоу положил свой значок очень аккуратно. Ржав вздернул брови.

— И ты, капитан?

— Так точно, сэр.

— Я надеялся, что по крайней мере ты…

Осекшись на полуслове, он в раздражении посмотрел на открывающиеся двери. В залу вбежали двое дворцовых стражников, следом за которыми ворвалась толпа клатчцев.

Члены совета повскакивали со своих мест. Ваймс узнал клатчца в самом центре группы. Тот не раз попадался ему на всяких официальных приемах, и, не будь он клатчцем, Ваймс обязательно взял бы его на заметку как потенциального клиента.

— Кто это? — шепотом спросил Моркоу.

— Принц Калиф. Заместитель посла.

— Ещё один принц?

Заместитель посла затормозил перед столом, бросил взгляд на Ваймса (ничем не показав, что узнал его) и отвесил поклон лорду Ржаву.

— Принц Калиф, — поклонился в ответ лорд Ржав. — Ваш приход весьма неожидан, и тем не менее…

— Я принес печальные вести, милорд.

Даже в своем нынешнем полуоглоушённом состоянии Ваймс подметил, что речь Калифа звучит не так, как речь принца Куфуры. Последний выучил свой второй язык на улице, тогда как у заместителя посла были преподаватели.

— В наши неспокойные времена мало какие вести радуют.

— Это касается новой земли. Там зафиксированы прискорбные инциденты. Как, к сожалению, и в Анк-Морпорке. — Он опять стрельнул взглядом в сторону Ваймса. — Хотя местные новости, следует признать, противоречивы. Лорд Ржав, должен сообщить вам, что отныне мы официально находимся в состоянии войны.

— ОФИЦИАЛЬНО? В состоянии войны? — переспросил Ваймс.

— Боюсь, события принимают необратимый характер, — продолжал Калиф. — Ситуация весьма деликатная.

«Они оба знают, что скоро начнется драка, — подумал Ваймс. — Это как начало танца, когда, поглядывая друг на друга, партнеры сходятся и расходятся…»

— Должен поставить вас в известность: у вас есть двенадцать часов на то, чтобы вывезти с Лешпа всех ваших граждан, — сказал Калиф. — Если это будет выполнено, ситуация придет к благополучному разрешению. На сегодняшний день.

— Наш ответ таков: это у ВАС есть двенадцать часов на то, чтобы покинуть Лешп, — ответил Ржав. — В противном случае мы предпримем… меры…

Калиф ответил легким поклоном.

— Мы друг друга поняли. Формальный документ будет доставлен вам в ближайшее время, и, вне всяких сомнений, аналогичный документ мы получим от вас.

— Безусловно.

— Эй, подождите-ка, нельзя так просто… — начал было Ваймс.

— Сэр Сэмюель, ты больше не командор Стражи, а потому здесь лишний, — оборвал его Ржав. С этими словами он вновь повернулся к принцу. — Мы сожалеем, что ситуация получила подобное развитие, — напряженно выдавил он.

— Взаимно. Но бывают времена, когда все слова исчерпаны.

— Вынужден с вами согласится. Времена, когда следует померяться силами.

Как зачарованный, Ваймс в ужасе переводил взгляд с одного лица на другое.

— Мы, разумеется, дадим вам время покинуть посольство. Вернее, то, что от него осталось.

— Весьма любезно с вашей стороны. И мы, само собой, проявим по отношению к вам такую же любезность. — Калиф сопроводил свои слова легким поклоном.

Ржав ответил тем же.

— В конце концов, тот факт, что наши страны пребывают в состоянии войны, ещё не служит основанием для того, чтобы мы с вами, резонные люди, перестали уважать друг друга как друзья, — сказал лорд Ржав.

— Что? Резонные люди?! — воскликнул Ваймс. — Не верю своим ушам! Как вы можете стоять здесь и… о боги, где же ваше хваленое дипломатическое искусство?

— Война, Ваймс, есть развитие дипломатического процесса иными средствами, — объяснил лорд Ржав. — И будь ты человеком благородных кровей, ты бы это знал.

— И вы, клатчцы, ничуть не лучше, — продолжал Ваймс. — Это у вас от того разноцветного мяса, что продал вам Дженкинс? Налицо запущенный случай овечьего бешенства. Как вы можете стоять здесь и…

— Сэр Сэмюель, ты теперь, как ты упорно нам доказываешь, простой гражданин, — прервал его Ржав. — И как таковой, не имеешь права находиться здесь!

Ваймс не стал отдавать честь, а просто развернулся и вышел вон. Остальные стражники в молчании последовали за ним в Псевдополис-Ярд.

— Я послал его туда, куда не светит солнце, — вспомнил сержант Колон вскоре после Бронзового моста.

— Правильный поступок, — деревянным голосом отозвался Ваймс. — Отлично.

— Швырнул ему прямо в морду. «Туда, куда не светит солнце». Что думал, то и сказал, — не унимался Колон.

По его тону трудно было понять, какое чувство говорит в нем сильнее: гордость или ужас.

— Боюсь, формально лорд Ржав прав, сэр, — вступил в разговор Моркоу.

— Ага.

— Да, господин Ваймс. Безопасность города — вопрос первостепенной важности, поэтому во времена войны гражданскими вопросами занимаются военные власти.

— Ха!

— Я СКАЗАЛ ему, — гнул свое Колон. — Как отрезал. «Туда, куда не светит солнце».

— Заместитель посла ни словом не упомянул принца Куфуру, — задумчиво произнес Моркоу. — Странно.

— Я иду домой, — сказал вдруг Ваймс.

— Да, сэр, и мы уже почти пришли.

— Я имею в виду ДОМОЙ. Мне нужно поспать.

— Хорошо, сэр. А что сказать ребятам, сэр?

— Что хочешь, то и скажи.

— Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Засуньте это туда, куда…» — продолжал вспоминать Колон.

— Хотите, я возьму пару парней покрепче и пойду разберусь с этим Ржавом? — предложил Детрит. — Нет ничего проще. Он наверняка в чем-то виноват.

— Нет!

Голова у Ваймса стала такой легкой, что казалось, он вот-вот взлетит в небеса. Оставив стражников возле штаб-квартиры, он предоставил голове тянуть его дальше, вверх по холму и за угол, а затем в дом, мимо утратившей дар речи жены, потом вверх по лестнице и в спальню, где он рухнул, не раздеваясь, на кровать и уснул ещё до того, как его голова коснулась подушки.

Наутро, в девять часов, первые рекруты тяжелой пехоты лорда Вентурии шли парадом по Брод-авеню.

Стража вышла на улицы смотреть. Больше ничего не оставалось.

— Это случайно не дворецкий господина Ваймса? — Ангва указала на негнущуюся фигуру Вилликинса в первом ряду.

— Ага, а в барабан бьет ихний кухонный мальчишка, — показал пальцем Шнобби.

— Ты ведь когда-то был… военным человеком, а, Фред? — спросил Моркоу под мерное громыхание идущих мимо сапог.

— О да. Первая тяжелая пехота герцога Эорльского, иначе говоря — Фазанодеры.

— Фазано… что? — полюбопытствовала Ангва.

— Прозвище полка. Данное давным-давно. Они встали на поселение в каком-то имении, а там было полным-полно фазаньих загонов, а они, сама понимаешь, жили на подножно-подвижном корму и все такое… с тех пор и пошел обычай носить на шлемах фазаньи перья. Традиция такая.

Суровое морщинистое лицо Фреда начало принимать размягченное выражение, характерное для человека, который отправился на прогулку по Аллее Воспоминаний.

— У нас и боевой марш был свой, — добавил он. — Трудноватый, правда, немного. Там слова были такие… что случилось?

— О, не обращай внимания, — махнула рукой Ангва. — Со мной так часто бывает: начну смеяться и не могу остановиться, а почему — сама не знаю.

Фред Колон опять устремил мечтательный взор в пустоту.

— А до того я служил в пехоте средней весовой категории герцога Щеботанского. Повидал много боевых и прочих действий.

— Могу себе представить, — кивнул Моркоу, пока Ангва предавалась циничным размышлениям о том, с какого именно расстояния Колон видел эти самые боевые действия. — Твоя выдающаяся военная карьера — наверное, это настоящий кладезь приятных воспоминаний.

— Девушкам нравилась форма, — добавил Фред Колон, многозначительно двигая бровями и всем своим видом намекая, что иной раз молодому парню нужна вся возможная поддержка. — И ещё…

— Что, сержант?

Колон неловко потупился и поспешил замять тему, чтобы не выставлять напоказ грязное белье прошлого, случайно вытащенное наружу метлой воспоминаний.

— Это было… гораздо легче. Чем быть стражником, то есть. Все ясно, ты солдат, а сволочи на той стороне — враги. Боевым маршем приходим на большое поле, строимся в каре, потом тип с пером на шлеме отдает приказ перестраиваться в клин…

— О боги, неужели так на самом деле и происходит? А я считал, что эти треугольнички рисуют только на планах сражений!

— Старый герцог, он все делал по учебникам… В общем, главное было лупить всякого, на ком форма другого цвета, и по возможности избегать того, чтобы лупили тебя. Все было просто. Но сейчас, когда… — Колон страдальчески наморщил лоб, пытаясь подобрать правильные слова. — Одним словом, когда ты стражник, то без подробной карты хороших от плохих ни в жизнь не отличишь. Это факт.

— Но… у нас все же есть что-то общее. Мы руководствуемся законом, и там тоже есть закон, только военный.

— Само собой… однако, когда льет как из ведра и ты по… по пояс в дохлых лошадях, а кто-то там отдает тебе приказ, до книжек с правилами руки как-то не доходят. Да и законы эти по большей части рассказывают только про то, в каких случаях тебя можно расстрелять.

— Думаю, сержант, ты преувеличиваешь. Там просто обязано быть что-то ещё.

— Да, наверное, — дипломатично согласился Колон.

— К примеру, там должны быть описаны правила обращения со сдавшимся противником. Что его нельзя убивать.

— Ну как же, это там есть. Убивать — нет, ни в коем случае, но оставить что-нибудь на память, чтобы тебя запомнили…

— Ты намекаешь на… ПЫТКИ! — уточнила Ангва.

— О нет, нет. Но… — Аллея Воспоминаний внезапно сделала крутой поворот и превратилась в разбитую колею, ведущую через тёмный лес. — Но когда твоему лучшему другу в глаз попадет стрела, кругом все орут, лошади ржут, а ты от страха готов обо… короче, по-настоящему испуган, так вот, если в такой момент тебя вынесёт на вражеского солдата… то почему-то испытываешь сильное желание немного его… вроде как поколотить. Просто… сделать что-то такое, чтобы лет через двадцать в дождливые дни у него начинало сводить коленную чашечку. Чтобы он помнил, где он побывал и что делал.

Порывшись в кармане, Колон извлек оттуда крохотную книжицу.

— Вот, — сообщил он. — Это принадлежало моему прадедушке. Он участвовал в той знаменитой сваре с Псевдополисом, и мой прапрадедушка дал ему с собой этот солдатский молитвенник, потому как на войне тебе только и остается, что молиться, уж поверьте мне, и прадедушка сунул книжку в верхний карман кожаного жилета, на нормальные латы денег не хватило, а на следующий день во время сражения, откуда ни возьмись, стрела и, фьють, прямиком в книжку, просверлила её всю до последней страницы и застряла. Вот, можете посмотреть. Дыра осталась.

— Да уж, чудо так чудо, — согласился Моркоу.

— Оно самое, — подтвердил сержант и уныло поглядел на потрепанный томик. — Если бы не остальные семнадцать стрел…

Барабанный бой затих вдали. Немногочисленные остатки Стражи избегали смотреть друг другу в глаза.

А потом чей-то повелительный голос вдруг осведомился:

— А ты почему не в форме, молодой человек?

Шнобби оглянулся. К нему обращалась пожилая госпожа, чертами лица похожая на индейку, а голосом — на судью, выносящего смертный приговор.

— Я? Как это не в форме? — Шнобби указал на свой видавший виды шлем.

— Я говорю о ДОЛЖНОЙ форме, — поджала губы дама, протягивая ему белое перо. — Чем ты будешь заниматься, когда клатчцы станут насиловать нас в наших постелях?

Бросив на остальных испепеляющий взгляд, она величественно прошагала дальше. Ангва заметила в толпе нескольких таких женщин. То там, то сям мелькали белые перья.

— Лично я буду думать: «Ну и смелые ребята, эти клатчцы», — пожал плечами Моркоу. — Похоже, Шнобби, цель белого пера — устыдить тебя и заставить записаться в солдаты.

— О, тогда все в порядке, — оживился Шнобби, никогда не видевший в стыде ничего постыдного. — А что мне с ним теперь делать?

— Гм-м, кстати… я рассказывал вам, что я сказал лорду Ржаву? — нервно осведомился сержант Колон.

— Уже семнадцать раз, — отозвалась Ангва, напряженно следя за женщинами с белыми перьями. И добавила, словно про себя: — Возвращайся со щитом или на щите…

— Интересно, а как полагается: только по перу на человека или можно взять больше? — полюбопытствовал Шнобби.

— Ты о чем? — переспросил Моркоу.

— О перьях, — с готовностью пояснил Шнобби. — На вид настоящие, гусиные. Я уж найду им применение…

— Я обращался к Ангве. — что ты сказала?

— Гм? А… просто выражение. Женщины говорили так, когда провожали своих мужчин на войну: «Возвращайся со щитом или на щите».

— На щите? — не понял Шнобби. — Вроде как… на санках, что ли?

— Вроде как мертвым, — объяснила Ангва. — Они имели в виду: возвращайся победителем либо не возвращайся вовсе.

— Ну, я-то ВСЕГДА возвращался со щитом, — пожал плечами Шнобби. — Тут у меня полный порядок.

— Шнобби, — вздохнул Колон, — ты возвращался не только со щитом, но и с мешком золотых зубов и пятнадцатью парами ещё не остывших сапог. И на угнанной где-то телеге.

— Разумеется, — возразил Шнобби, втыкая белое перо себе в шлем. — Воевать надо на стороне сильного, иначе на войну и соваться не стоит.

— Шнобби, ты ВСЕГДА воевал только на стороне победителя, а все потому, что, вынюхав, чья возьмет, в нужный момент облачался в мундир с плеча какого-нибудь подстреленного бедолаги. Я слыхал, генералы специально приставляли к тебе шпиков — по твоему мундиру можно было сразу определить, как развивается бой.

— Ну и что? Война — такое дело. За время своей службы ты можешь поменять много полков.

— Это правда. Но не за одно сражение.

Стражники направились обратно в штаб-квартиру. Большинство из тех, кто дежурил в эту смену, взяли отгул. Все равно ведь не ясно, кто теперь главный. Да и чем сегодня заниматься? В штаб-квартире остались лишь те, кто не представлял свою жизнь без Стражи, и не успевшие ещё обтесаться новобранцы.

— Уверен, господин Ваймс что-нибудь придумает, — сказал Моркоу. — Отведу-ка я Гориффов домой. Господин Горифф говорит, что соберет вещи и уедет. Многие клатчцы уезжают. И разве можно их за это винить?

Несомый снами, словно большими пузырями, Ваймс вынырнул из бездн бессознательного.

Обычно он любил момент пробуждения, ведь именно первые минуты нового дня приносили наиболее яркие озарения. Как будто по ночам какие-то участки мозга усердно трудились над вчерашними проблемами, чтобы по пробуждении хозяина немедленно вручить ему результат своих трудов.

Сейчас же его приветствовали лишь воспоминания. Ваймс поморщился. Вот ещё одно пожаловало. Он застонал. В голове снова зазвучало бряцанье — то прыгал по столу значок командора Стражи. Ваймс выругался.

Свесив ноги с кровати, Ваймс оперся рукой на тумбочку рядом.

— Дзынь-дзынь-подзынь!

— О НЕТ… Ну ладно, который сейчас час?

— Час пополудни ноль-ноль! Добрый день, Введи-Свое-Имя!

Ваймс мутным взором посмотрел на Бес-органайзера. Наступит час — и он разберется-таки в инструкции для этой штуки. Или разберется, или найдет пропасть поглубже и швырнет туда этот бесовский приборчик.[176]

— Что… — начал он и вновь застонал, преследуемый воспоминаниями — на этот раз звуком, изданным привязанным к трубе тюрбаном, когда тот принял на себя вес Ваймса.

— Сэм?

Дверь спальни распахнулась, и вошла с чашкой в руках Сибилла.

— Да, дорогая?

— Как ты себя чувствуешь?

— У меня синяк на синя… — Из волчьей ямы вины выползло ещё одно воспоминание. — Я что, так его и называл? Куском…

— ДА, — отозвалась госпожа Сибилла. — Утром приходил Фред Колон и все мне рассказал. Он прекрасный рассказчик, должна признать! Одно время я встречалась, недолго правда, с Ронни Ржавом. Снулая рыба.

В мозгу Ваймса болотным газом взорвалось ещё одно воспоминание.

— А Фред рассказал тебе, куда он посоветовал Ржаву засунуть значок?

— Да. Три раза. Может, это его тяготит? Но я знаю Ронни: его, чтобы задеть за живое, надо очень долго лупить молотком по голове.

Ваймс давным-давно привык, что все аристократы знают друг друга по имени.

— А ещё что рассказал тебе Фред? — робко поинтересовался он.

— О Гориффах, о пожаре и обо всем остальном. Я горжусь тобой. — Она поцеловала его.

— Что же мне теперь делать? — растерянно произнес он.

— Выпей чаю, помойся и побрейся.

— Надо пойти в Стражу и…

— Сначала побрейся! Горячая вода в кувшине.

Когда она вышла, он рывком сдернул себя с кровати и заковылял в ванную. На мраморном умывальнике и в самом деле стоял кувшин горячей воды.

Ваймс посмотрел на отражение в зеркале. Там, к превеликому сожалению, отражалось лицо — его, и ничье другое. А может, сперва побриться?.. А потом уже вымыть оставшиеся места.

Осколки вчерашнего продолжали вонзаться в память, настойчиво требуя его внимания. С теми стражниками у клатчского посольства он, конечно, переборщил, но иной раз нельзя просто стоять и пререкаться…

И значок он тоже зря швырнул. Теперь все не так, как раньше. Теперь на нем лежит ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Надо было остаться и попробовать хотя бы…

Нет. Это бы не сработало.

Он намазал лицо пеной. Постановление о Бунтах! Силы небесные… Рука с лезвием зависла в воздухе. Из глубин памяти пялились молочные глаза Ржава. Скотина! Такие, как он, глубоко убеждены, что Стража — это что-то вроде овчарки: она должна загонять овец в загон, покорно лаять в ответ на приказы и никогда, ни при каких обстоятельствах не кусать пастуха…

О да. В глубине души Ваймс знал, кто его самый главный враг.

Разве только…

Ни значка, ни Стражи, ни работы…

Прибыло ещё одно припозднившееся воспоминание.

Пачкая пеной рубашку, он вытащил из кармана запечатанное письмо Витинари и вскрыл бритвой конверт.

Внутри был чистый лист бумаги. Ваймс перевернул его — с другой стороны тоже пусто. Озадаченный, он перевел взгляд на конверт. «Сэру Сэмюелю Ваймсу, рыцарю». Очень любезно с его стороны припомнить мне, кем я стал, подумал Ваймс. Но что толку в письме, если самого послания внутри нет? Будь это не лорд Витинари, можно было бы заподозрить, что отправитель по ошибке положил в конверт пустой листок. Но Витинари не таков. Какой смысл посылать письмо, все содержание которого сводится к напоминанию о том, что он, Ваймс, посвящен в рыцари? Рыцарское звание — ради всего святого, что-что, а это Ваймс не забудет, ему до сих пор неловко…

На поверхность вырвалось ещё одно воспоминаньице — как будто за раскатом грома мышка издала неприличный звук.

Кто это сказал? Любой благородный человек… Ваймс замер. Он ведь и ЕСТЬ благородный человек? Это официальное звание.

И потом он НЕ закричал и НЕ вылетел пулей из ванной. Он аккуратно завершил бритье, умылся и очень спокойно надел свежее белье.

Сибилла внизу занималась приготовлением обеда. Она не очень хорошо готовила. Что вполне устраивало Ваймса, поскольку он не очень хорошо питался. Что успел перехватить на улице, то и ладно — и так всю жизнь, до недавнего времени. Его желудок был настроен на совсем другую пищу. Он жаждал хрустящих, сожженных до неузнаваемости кусочков питательного нечто, и в этом, к счастью, на Сибиллу можно было положиться: она неизменно передерживала сковородку на драконе.

Пока он жевал яичницу и смотрел в пустоту, Сибилла внимательно наблюдала за ним. Как за канатоходцем, которому нужно успеть подставить страховочную сетку.

Через некоторое время Ваймс, с треском надкусив сосиску, произнес:

— Дорогая, а у нас есть книги по рыцарству?

— Сотни, Сэм.

— А есть среди них книга, в которой бы рассказывалось… короче, что это такое. Что должен делать рыцарь? Его обязанности и прочее.

— Думаю, большая часть библиотеки как раз про это.

— Хорошо. Пойду, пожалуй, почитаю.

Ваймс ткнул вилкой в бекон. Тот приятно захрустел.

После завтрака Ваймс направился в библиотеку. Двадцать минут спустя вышел оттуда за карандашом и бумагой.

Ещё через десять минут госпожа Сибилла отнесла ему чашку кофе. Она нашла его за кипой книг, глубоко погруженным в «Историю Рыцарства». На цыпочках покинув библиотеку, госпожа Сибилла направилась в собственный кабинет, где занялась обновлением драконьих родословных.

Час спустя она услышала, как её супруг вышел в гостиную.

Он что-то насвистывал под нос, не следуя при этом никакой мелодии, словно бы пребывающий где-то далеко и погруженный в обдумывание некой Великой Мысли, которая требовала для своего рождения всех умственных ресурсов. Кроме того, он вновь излучал ауру разгневанной невинности — с точки зрения госпожи Сибиллы, неотъемлемую часть ваймсности.

— Ты уходишь, Сэм?

— Да. Надо надрать кое-кому задницу, дорогая.

— О, ЧУДЕСНО… Только долго не задерживайся.

Гориффы устало тащились за Моркоу.

— Мне очень жаль, что все так получилось с вашей лавкой, — произнес Моркоу.

Горифф поддернул мешок на спине.

— Откроем другие, — сказал он.

— Мы проследим, чтобы никто её не тронул, — продолжал Моркоу. — А когда все закончится, вы можете вернуться.

— Благодарю.

Его сын произнес что-то на клатчском. Последовал краткий семейный спор.

— Я понимаю силу твоих чувств, — произнес, густо краснея, Моркоу, — хотя, должен заметить, твои выражения были слегка грубоватыми.

— Мой сын извиняется, — автоматически отозвался Горифф. — Он забыл, что ты знаешь кла…

— Нет, не извиняюсь! С какой стати нам бежать? — вспыхнул юноша. — Наш дом ЗДЕСЬ! Я даже ни разу не бывал в этом Клатче!

— О, в таком случае тебя ждёт много интересного, — заверил Моркоу. — Я слышал, там множество удивительных…

— Ты что, ДУРАК? — оборвал его Джанил. Вырвавшись из отцовской хватки, он подскочил к Моркоу. — Мне плевать! Даже слышать не хочу всю эту ерунду про луну, как величественно она восходит над Горами Солнца. Мне дома все уши про это прожужжали! Я живу ЗДЕСЬ!

— Тебе стоит прислушиваться к тому, что говорят родители…

— Почему? Мой отец работал день и ночь, а теперь его взяли и вышвырнули! Что в этом хорошего? Надо остаться здесь и защищать то, что нам принадлежит!

— Наверное, все-таки не стоит брать закон в свои руки…

— Почему?

— Это ведь наша работа…

— Но вы с ней не справляетесь!

Со стороны господина Гориффа последовала тирада на клатчском.

— Он говорит, я должен извиниться, — хмуро буркнул Джанил. — Извиняюсь.

— И я тоже, — ответил Моркоу.

Отец Джанила, адресуя жест Моркоу, пожал плечами — тем особым, сложным движением, которое используют взрослые в щекотливых ситуациях, связанных с подростками.

— Я знаю, вы вернетесь, — сказал Моркоу.

— Жизнь покажет.

Они продолжали путь по набережной к уже ожидающему на причале судну. Это был клатчский корабль. Люди теснились у поручней, люди, которые уезжали с тем, что можно было унести, — не дожидаясь часа, когда придется уезжать с тем, что успел схватить. Стражники оказались под обстрелом враждебных взглядов.

— Неужели Ржав и в самом деле силой заставляет клатчцев покидать дома? — спросила Ангва.

— Зачем силой? И так понятно, откуда ветер дует, — спокойно произнес Горифф.

Моркоу втянул носом соленый воздух.

— Из Клатча, — сказал он.

— Для вас, может быть, — отозвался Горифф.

Сзади послышалось щелканье хлыстов. Стражники и Гориффы отступили, пропуская грохочущие повозки. Занавеска в окошке одной кареты на мгновение отдернулась, и Моркоу успел мельком разглядеть лицо: сплошь золотые зубы и черная борода — после чего занавеску вновь задернули.

— Это ведь ОН?

Ангва издала тихое утробное урчание. Глаза она закрыла, как делала всегда, когда предоставляла смотреть носу…

— Гвоздика, — пробормотала она, хватая Моркоу за руку. — Только не вздумай броситься за ним! На этом корабле вооруженные люди! Что они подумают, когда увидят бегущего к ним солдата?

— Но я не солдат!

— Как ты думаешь, они долго будут разбираться?

Карета пробивалась сквозь толпу на пристани. Вокруг вздымались человеческие волны.

— Там какие-то ящики разгружают… Плохо видно… — Моркоу прикрыл глаза ладонью. — Послушай, я уверен, они поймут, что я…

Ахмед 71-й час ступил на пристань и, оглянувшись, посмотрел на стражников. Улыбнулся, блеснув золотым зубом. Рука Ахмеда потянулась через плечо и вернулась с ятаганом.

— Нельзя так просто позволить ему уйти! — воскликнул Моркоу. — Он подозреваемый! Смотри, он смеется над нами!

— Весь в дипломатической неприкосновенности, — усмехнулась Ангва. — Ведь там полно вооруженных людей.

— Во мне сила — сила десяти, ведь сердце моё чисто, — заявил Моркоу.

— В самом деле? Но если сосчитать, их одиннадцать.

Ахмед 71-й час подбросил ятаган в воздух. Тот, издавая упругое «вум-вум», успел пару раз перевернуться, а затем был вновь подхвачен стремительной рукой Ахмеда.

— Это ведь жест господина Ваймса, — скрипнул зубами Моркоу. — Он над нами издевается…

— Если вы пойдете на корабль, вас убьют, — раздался сзади голос Гориффа. — Я знаю этого человека.

— Знаешь? Откуда?

— Он наводит страх на весь Клатч. Это Ахмед 71-й час!

— Да, и что с…

— Ты о нем никогда не слышал? Он из д’рыгов! — Госпожа Горифф потянула мужа за рукав.

— Из д’рыгов? — не поняла Ангва.

— Это воинственное пустынное племя, — объяснил Моркоу. — Очень свирепое. Хотя со своим кодексом чести. Говорят, если д’рыг тебе друг, то это на всю жизнь.

— А если он тебе не друг?

— То твоя жизнь не продлится дольше пяти секунд.

Моркоу извлек меч из ножен.

— И все же, — промолвил он, — нельзя допустить…

— Я и так сказал слишком много. Нам пора, — прервал его Горифф.

Все семейство опять взялось за кули.

— Послушай, должен быть другой способ разобраться с ним, — вмешалась Ангва, указывая на карету.

Из кареты выпустили двух худых, длинношерстных и чрезвычайно грациозных собак. Прокладывая путь по трапу, они натягивали поводки.

— Клатчские борзые, — объяснила Ангва. — Среди клатчской аристократии пользуются огромной популярностью.

— Они немного похожи на… — начал было Моркоу. И тут до него дошло… — Нет, я не позволю тебе отправиться туда в одиночку! — воскликнул он. — Это может плохо кончиться.

— У меня гораздо больше шансов, чем у тебя, поверь, — возразила Ангва. — И потом, они все равно не отчалят, пока не закончится прилив.

— Это слишком опасно.

— Что ж, они сами напросились.

— Я имел в виду для ТЕБЯ!

— Почему? — не поняла Ангва. — Никогда не слышала, чтобы в Клатче встречались вервольфы, так что вряд ли этим людям известно, как управляться с нами.

Сняв с шеи значок на кожаном ремешке, она передала его Моркоу.

— Не волнуйся, — сказала она. — Если совсем припрет, я всегда могу прыгнуть за борт.

— В РЕКУ?

— Даже река Анк не способна убить вервольфа. — Ангва бросила взгляд на зловеще побулькивающие воды Анка. — Наверное.

Сержант Колон и капрал Шноббс вышли патрулировать город. Спроси их кто-нибудь, в чем именно теперь заключается патрулирование и что они станут делать, если на их глазах кто-нибудь совершит преступное деяние (хотя многолетний опыт научил их в упор не видеть даже довольно крупные преступления), — и они не смогли бы вразумительно ответить на эти вопросы. И все же они были людьми привычки. А также они были стражниками, а стражник должен патрулировать. Не с какой-либо целью, а просто так, ради самого процесса.

Периодически Шнобби отставал — продвижение его затрудняла большая, в кожаном переплете книга, которую он тащил под мышкой.

— Небольшая война людям только на пользу, — через некоторое время нарушил молчание сержант Колон. — В них появляется боевой дух. А то теперь все стало какое-то кислое.

— То ли дело в пору нашей молодости.

— Да уж, то ли дело в пору нашей молодости.

— В те времени люди друг другу доверяли, правда, сержант?

— Люди доверяли друг другу, Шнобби.

— Верно, сержант. Уж я-то знаю. В те времена и двери почти не запирали.

— Твоя правда, Шнобби. А случись что, люди всегда поддерживали друг друга. И в гости ходили постоянно.

— Истинно так, сержант, — с пылом поддержал Шнобби. — На нашей улице никому и в голову не пришло бы запереть дверь.

— Вот-вот, и я о том же.

— А все потому, что перли все — даже замки… Какой толк ставить на дверь замок, если его тоже сопрут?

Колон повертел в голове эту истину.

— Да, но крали, по крайней мере, друг у друга. Не у каких-то иностранцев.

— Точно.

Погруженные каждый в свои мысли, они некоторое время шагали молча.

— Сержант?

— Что, Шнобби?

— А где находится Ню?

— Ню?

— Есть, кажется, такое место. Там, должно быть, здорово тепло.

— Ах, ты о НЮ! — протянул Колон. Пометавшись внутренне в поисках ответа, он наконец придумал: — Ну да. Ага. Это в Клатче. Точно. Там много песка. И гор. Экспортируют финики. А почему ты спросил?

— О… просто так.

— Шнобби?

— Да, сержант?

— А зачем у тебя с собой эта книжища?

— Ха, это мне в голову пришла хорошая идея, сержант. Помнишь, ты рассказывал про молитвенник твоего прапрадедушки? Вот я и решил: чем я хуже? Взял в библиотеке вот это, на случай стычки. Это «Книга Ома». Толщиной в пять дюймов.

— Великовата для нагрудного кармана, Шнобби. Честно говоря, она и для телеги немножко великовата.

— А я буду носить её на ремешках, как ранец, только спереди. Даже если в меня выстрелят из арбалета, стрела дойдет только до «Апокрифа».

Послышался знакомый скрип. Оба задрали головы.

Клатчская голова слегка раскачивалась под дуновениями ветерка.

— А не промочить ли нам горло? — предложил сержант Колон. — Большой Анджи варит такое пиво — про все забываешь.

— Ты лучше не забывай, сержант, в каком сейчас настроении господин Ваймс.

Колон вздохнул.

— И то верно.

Шнобби вновь посмотрел на голову. Она была деревянной. В течение столетий её много раз перекрашивали. Для человека, которому никогда больше не придется покупать рубашку, клатчец улыбался необычно счастливой улыбкой.

— Клатчская голова… Мой прадедушка рассказывал, что его прадедушка помнил те времена, когда тут висела самая настоящая голова, — сообщил Колон. — Хотя размером, ясное дело, она к тому времени стала не больше кокосового ореха.

— Как-то это все-таки… мерзко: подвешивать человеческую голову вместо вывески, — откликнулся Шнобби.

— НИЧЕГО ПОДОБНОГО, Шнобби. Это военная добыча — понятно? Кто-то вернулся с войны с сувениром, насадил его на палку и открыл трактир. Под названием «Клатчская Голова». Чтоб неповадно было.

— Кстати о неповадно. Люди — странные существа. Я понимаю — клатчцы, а со мной чуть такое же не сделали за то, что я упер пару жалких башмаков.

— Времена изменились, Шнобби. Людские сердца очерствели.

— А ты когда-нибудь ВСТРЕЧАЛ клатчца, сержант? — спросил Шнобби, когда они свернули на тихую улочку. — То есть настоящего, дикого.

— Нет, но… знаешь что? Им позволено иметь трех жен! А это ведь преступление.

— Ещё бы не преступление, когда вот он я, а у меня ни одной! — поддержал Шнобби.

— И жратва у них странная. Карри и прочая дрянь.

Шнобби поразмышлял над услышанным.

— Такая же, как… как у нас, когда мы дежурим по ночам.

— Н-н-ну, это да-а-а… но они её готовят неправильно…

— Ты про тот ушной воск с горохом и смородиной, что готовила твоя мать?

— Во-во! Можно час проковыряться в клатчском карри и не найти ни КУСОЧКА брюквы.

— А я ещё слышал, они едят овечьи глаза, — сообщил Шнобби, гастрагном международного класса.

— Тоже правда.

— Интересно, чем им не нравится жаркое из требухи или, скажем, зобной железы? Нормальная еда, правда ведь?

— Во-во.

Колон испытывал смутное ощущение, что над ним подсмеиваются.

— Послушай, Шнобби, какая разница, что эти клатчцы едят, пьют и так далее? Начать с того, что все они — неправильного цвета.

— А ведь и точно! Здорово ты сообразил! — воскликнул Шнобби столь жизнерадостно, что сержант Колон почти поверил в его искренность.

— Ну, это ведь очевидно, — осторожно согласился он.

— Гм-м… а какой цвет ПРАВИЛЬНЫЙ! — спросил Шнобби.

— Белый, само собой!

— Значит, не кирпично-красный! Потому что ТЫ…

— Ты что, специально меня заводишь?

— Конечно нет, сержант… А… я какого цвета?

Этот вопрос заставил сержанта Колона задуматься. На капрале Шноббсе можно было найти любой из цветов, имеющихся на Плоском мире, а также несколько оттенков, известных лишь специалистам-медикам.

— Быть белым… быть белым, это, видишь ли… состояние ДУШИ, — заключил он. — Все равно как… честно отрабатывать жалованье, регулярно мыться — ну, и прочее из той же серии.

— Не слоняться, значит, без дела и не плевать в потолок.

— Ага.

— И… не работать день и ночь, как Горифф.

— Шнобби…

— И его детей никогда не увидишь в грязных руба…

— Шнобби, ты, я вижу, нарываешься на неприятности. Ты ведь ЗНАЕШЬ, что мы лучше клатчцев. И я не понимаю, к чему ты ведешь. Сейчас, когда назревает война с ними, ты за свою предательскую болтовню можешь угодить в тюрьму.

— А ты будешь с ними драться, Фред?

Фред Колон почесал подбородок.

— Думаю, мне, как бывалому милитаристу, наверное, придется…

— А как ты будешь воевать? Запишешься в полк и отправишься на передовую?

— Ну… лучше всего я владею мастерством обучения, так что, скорее всего, останусь здесь обучать рекрутов.

— В тылу, стало быть, окопаешься?

— Каждый из нас выполняет свой долг, Шнобби. Будь мне дозволено решать, я бы полетел туда, как стрела, и клатчский джонни досыта наелся бы моей холодной стали.

— И их острые мечи тебя бы не остановили?

— Я лишь смеялся бы над ними, Шнобби.

— А что, если клатчцы нападут на нас? Тогда ты окажешься на передовой, а передовая превратится в тыл.

— Я постараюсь оказаться где-нибудь посередине.

— Посередине передовой или…

— Господа?

Оглянувшись, они обнаружили, что за ними следует человек среднего роста и самой обычной внешности — если бы не его голова, которая производила неизгладимое впечатление. Не то чтобы он был лыс, как коленка. Напротив, волос было хоть отбавляй, длинных и кудрявых, почти до плеч, а в роскошной бороде ничего не стоило спрятать цыпленка. Но макушка, словно пробив себе путь через роскошную шевелюру, возвышалась над волосяным морем победоносно поблескивающим куполом.

Необычный человек дружелюбно улыбнулся.

— Не одарила ли меня судьба счастливой возможностью беседовать с легендарным сержантом Колоном и… — Незнакомец посмотрел на Шнобби. Удивление, ужас, а затем глубокое сочувствие гонимыми бурей облаками пронеслись по его доселе безмятежному лицу. — …И КАПРАЛОМ Шноббсом?

— Это в самом деле мы, добрый гражданин, — подтвердил Колон.

— Чудесно! Мне специально наказали найти вас. Весьма, знаете ли, удивительно. Док так и простоял запертым, никто в него не забрался, никто ничего не украл, хотя, надо признать, замки я установил отменные. Так что оставалось только заменить кое-где кожаные соединения да промаслить их… впрочем, прошу прощения, я забегаю вперед. А теперь… я должен передать вам одно сообщение… о чем же там шла речь? Вроде о ваших руках…

Вытащив из большого холщового мешка у ног длинную трубку, незнакомец вручил её Шнобби.

— Ещё раз прошу извинения! — произнес он, извлекая из мешка трубку поменьше и вручая её Колону. — Все пришлось делать в такой спешке, просто не было времени закончить работу как следует, и материалы, откровенно говоря, оставляют желать лучшего…

Колон разглядывал загадочный предмет, заостряющийся с одного конца.

— Да это ведь ракета для фейерверка, — удивился он. — Тут даже написано: «Буйные разноцветные шары и звезды»…

— О да, я премного извиняюсь… — С этими словами незнакомец извлек из мешка сложное приспособление из дерева и металла. — М-м, капрал, можно я заберу трубку? — Получив трубку обратно, он вкрутил её в странное приспособление. — Благодарю… увы, без специального станка и, если уж на то пошло, кузницы, приходится обходиться тем, что подвернется под руку, подручными, как это называется, средствами… А можно обратно мою ракету? Благодарю.

— Без палки её туда не затолкать, — заметил Шнобби.

— О, на поверку это не совсем так, — отозвался незнакомец. — Затолкать можно, главное тут — осторожность.

Вскинув трубу с ракетой на плечо, незнакомец посмотрел в маленький проволочный прицел.

— Да, примерно так, — произнес он.

— И они не летают горизонтально, — продолжал Шнобби. — А только вверх.

— Ошибочное, хотя и широко распространенное представление, — возразил Леонард Щеботанский, поворачиваясь к стражникам лицом.

Колон увидел в глубине трубы острый конец ракеты, и внезапно перед его внутренним взором возник образ обещанных звезд и разноцветных шаров.

— А теперь вы сворачиваете в этот переулок и идете со мной, — сказал Леонард. — Мне очень жаль, но как раз на прошлой неделе его светлость весьма наглядно объяснил мне, каким образом потребности общества порой доминируют над правами индивидуума. О, чуть не забыл. Вы должны поднять руки вверх!

По большому столу в Крысином зале был рассыпан песок.

Лорд Ржав, разглядывая эту картину, испытывал чувство, близкое к удовольствию. Квадратные коробочки обозначали селения и города, а картонные силуэты пальм — известные оазисисы. И, хотя слово «оазисисы» вызывало у лорда легкое беспокойство, Ржав посмотрел на картину в общем и понял: это есть хорошо. Главное — тут наличествовал песок, ведь это была карта Клатча, а Клатч, как всем известно, — один сплошной песок, что усиливало некое экзистенциальное удовлетворение, нисколько не умаляемое тем фактом, что данный конкретный песок конфисковали из кучи за гончарной мастерской тролля Мела, и в песке этом попадались окурки и свидетельства распущенности местных кошек — объекты, вряд ли могущие быть обнаруженными в настоящей пустыне и, уж конечно, не относящиеся к деталям ландшафта.

— ЗДЕСЬ было бы удобно высадиться, — сказал он, тыкая в карту указкой.

— Полуостров Эль-Кинте, — услужливо подсказал его адъютант. — Ближайший к нам край Клатча.

— Именно! На пересечение пролива времени уйдет всего ничего.

— Очень мудрое решение, сэр, — согласился Лейтенант Шершень. — Но… не кажется ли вам, что противник может ожидать подобного шага? Поскольку это место столь очевидно подходит для высадки.

— Только не с точки зрения опытного военного мыслителя, юноша! Именно поэтому нас там ждать не будут! Поскольку это место — идеальный плацдарм для высадки!

— Вы хотите сказать… они подумают, что подобный план может прийти в голову только полному идиоту, сэр?

— Правильно! А поскольку им известно, что мы НЕ полные идиоты, нас там будут ждать в последнюю очередь — понимаешь? Они будут поджидать нас где-нибудь… — Лорд Ржав ткнул карандашом в песок. — Здесь.

Шершень склонился над картой. С улицы донеслась барабанная дробь.

— Вы про Эритор? — Шершень вгляделся в макет. — Где, насколько я понимаю, можно найти удобное и скрытое от всех глаз место для высадки, а потом два дня форсированного марша по сравнительно безлюдной гористой местности — и мы в самом сердце империи. Правильно, сэр?

— Именно!

— В то время как высадка в Эль-Кинте означает три дня марша через песочные дюны, и, более того, нам придется как-то миновать хорошо укрепленную Гебру…

— Совершенно верно. Открытые пространства! На которых можно померяться силами в искусстве войны! — Возвысив голос, лорд Ржав перекрыл барабанную дробь. — Именно так ведутся войны. Их исход решается в одном сражении. С одной стороны — мы, напротив — клатчцы. ВОТ КАК ПОСТУПАЮТ ИСТИННЫЕ…

Он отшвырнул указку.

— Кто, черт побери, поднял этот адский грохот?

Адьютант выглянул в окно.

— Там набирают добровольцев, сэр.

— Но мы все здесь!

Адьютант замялся — как это часто делают гонцы, доставляющие дурные вести вспыльчивым людям.

— Это Ваймс, сэр…

— Записывает в СТРАЖУ?

— Э-э… не совсем, милорд. В полк. Э-э… на знамени написано: «Передовая пехота сэра Сэмюеля Ваймса», сэр…

— Беспредельная самонадеянность этого человека! Пойдите и… впрочем, нет, я сам!

На улице собралась толпа. В центре горой возвышался констебль Дорфл, одно из ключевых свойств личности которого заключалось в том, что если он бил в барабан, то никому не приходило в голову попросить его остановиться. Никому — кроме разве что лорда Ржава, который подошел и выхватил из рук Дорфла палочки.

— Да, служба в передовой пехоте для настоящего представителя мужского пола, нужный вид подчеркнуть! — вещал, не замечая происходящего у него за спиной, сержант Детрит. — Вы осваиваете ремесло! Учитесь уважать себя! А также получаете нарядный мундир и все сапоги, которые Сможете съесть… Эй, это моё знамя!

— Что за балаган? — лорд Ржав швырнул самодельное знамя на землю. — У Ваймса нет на это права!

От стены отделилась фигура человека, до сих пор молча наблюдавшего за развитием событий.

— А я склонен считать, что есть, — спокойно возразил Ваймс и вручил Ржаву лист бумаги. — Здесь все сказано, сэр. Со ссылками на высочайшие инстанции — на тот случай, если у вас возникнут сомнения.

— Со ссылками на?..

— Тут говорится о правах рыцаря. И по сути, как ни забавно это звучит, об ОБЯЗАННОСТЯХ рыцаря. Многие из них — просто ерунда, вроде обязанности разъезжать на здоровенных конях с попонами и тому подобного. Но ОДНА очень важная, и заключается она в том, что в случае нужды рыцарь ОБЯЗАН организовать и содержать — вы рассмеетесь, когда я скажу — отряд вооруженных солдат! Я и сам удивился, признаться честно! Все очень просто: я должен выйти на улицу и набрать солдат. Разумеется, в полк записалась почти вся Стража — сами знаете, они ребята дисциплинированные, жаждут вложить свою лепту, — и мне это изрядно облегчило жизнь. Только Шнобби Шноббс решил повременить до вторника — говорит, к тому времени у него наберется столько белых перьев, что хватит на матрас.

Выражением лица Ржава можно было заморозить годовой запас мяса.

— Это бред, — произнес он. — А ты, Ваймс, никакой не рыцарь. Только король имеет право производить в…

— В этом городе есть несколько лордов, которым данное звание присвоил патриций, — сообщил Ваймс. — К примеру, ваш друг лорд Низз. Вы что-то сказали?

— Что ж, если ты вознамерился поиграть со мной в игры, то да будет тебе известно: прежде чем быть произведенным в рыцари, претендент обязан провести бессонную ночь в дозоре, следя за своими доспехами и…

— Занимаюсь этим практически каждую ночь, — сообщил Ваймс. — Не будешь следить за своими доспехами, к утру останешься без оных.

— В МОЛИТВЕ, — завершил лорд Ржав.

— Надо же, как будто с меня писали, — покачал головой Ваймс. — Буквально ночи не проходит, чтобы я не взмолился: «О боги, спасите меня и сохраните!»

— …И он должен показать себя на поле битвы. Сражаясь с другими хорошо обученными воинами, Ваймс. А не с бандитами и головорезами.

Ваймс принялся расстегивать ремешок шлема.

— Может, это и не лучший момент, сэр, но если кто-нибудь подержит ваш плащ, я смогу уделить вам пять минут…

В глазах Ваймса Ржав увидел отблески пламени сжигаемых мостов.

— Я знаю, чего ты добиваешься, Ваймс, и не намерен идти у тебя на поводу, — пробормотал он, отступая на шаг. — И потом, ты не получил формального рыцарского образования. Ты не учился, как истинный рыцарь, владеть оружием!

— Верно, — процедил Ваймс. — Тут вы меня уели, спорить не стану. Умению владеть оружием никто меня не учил. И в этом мне повезло. — Наклонившись ближе, он понизил голос так, чтобы не слышала толпа. — Однако, Рональд, я ЗНАЮ, что такое «рыцарское образование». Настоящей войны не было давным-давно. Так что все уроки сводятся к гарцеванию в подбитых мехом плащах и размахиванию деревянными мечами, чтобы никто случаем не пострадал, — верно я говорю? Но в Тенях рыцарского образования тоже не получают. Там не отличат шпаги от сабли. Но чем они ОТЛИЧНО владеют, так это разбитой бутылкой в одной руке и дубинкой в другой, и, когда ты сходишься с ними в темном переулке, Ронни, ты точно знаешь, что после вы не пойдете вместе веселиться в какой-нибудь трактир, потому что тебя хотят ОТПРАВИТЬ НА ТОТ СВЕТ. УБИТЬ тебя хотят, понятно, Рон? И пока ты будешь замахиваться своим начищенным палашом, твое имя и адрес вырежут у тебя же на животе. И СВОЕ рыцарское образование я получил именно в тех местах. Там я научился владеть оружием. А также… коленями, зубами, локтями и кулаками.

— Ты, Ваймс, НЕ БЛАГОРОДНЫХ КРОВЕЙ, — отозвался Ржав.

— Я знал, я ЧУВСТВОВАЛ: что-то хорошее во мне все-таки есть.

— Неужели ты не понимаешь даже, что нельзя записывать в анк-морпоркский полк… гномов и троллей?

— В кодексе говорится о «вооруженных солдатах», а гномы приходят с собственными топорами. Большая экономия. Кроме того, видели бы вы их в деле, сами бы кинулись их вербовать.

— Ваймс…

— Сэр Сэмюель.

Ржав на мгновение задумался.

— Что ж, отлично, — произнес он. — В таком случае ты и твой… полк переходите под моё командование…

— Как ни странно, нет, — быстро парировал Ваймс. — Я могу перейти лишь под командование короля либо его законным образом назначенного представителя. Именно так сказано в «Законах и Постановлениях Рыцарства» Скавоуна. А законным образом назначенного представителя, само собой, нет — с тех самых пор, как какой-то паршивый простолюдин отрубил последнему королю голову. О, разумеется, были всякого рода советы, которые правили городом, но в соответствии с ИСТИННЫМИ ТРАДИЦИЯМИ РЫЦАРСТВА…

Ржав вновь задумался. У него был вид газонокосилки, столкнувшейся с профсоюзом травинок. Где-то в глубине души он точно знал: происходящее нереально. Оно не может быть реальным, потому что в реальности такие вещи не происходят. Любое свидетельство обратного можно с чистой совестью отбрасывать. И все же какие-то ответные действия предпринять надо.

— Полагаю, ты вскоре поймешь, что с точки зрения законности твоя позиция… — начал было он.

— О, как раз тут может возникнуть пара-другая проблем. У вас, а не у меня, — бодро прервал его Ваймс, абсолютно игнорируя выпучившиеся на мгновение глаза лорда Ржава. — Если вы спросите у господина Кривса, он ответит: «Весьма интересный случай», что, как вам известно, на языке законников означает: «Тысяча долларов в день плюс накладные расходы — и я буду тянуть резину месяцы и месяцы». Так что предоставляю вам с этим разбираться — согласны? А у меня дел, знаете ли, выше крыши. Нужно бежать в штаб-квартиру: с минуты на минуту должны доставить образцы новых мундиров, ведь на поле боя нужно выглядеть достойно — не правда ли?

Бросив на Ваймса прощальный злобный взгляд, Ржав зашагал прочь.

Сзади раздался грохот приближающегося Детрита. Тролль вытянулся по стойке «смирно» и, лязгнув шлемом, отдал честь.

— Что теперь будем делать, сэр?

— Думаю, пора собираться. Все записались?

— Так точно, сэр!

— А ты всех предупреждал, что это не обязательно, а сугубо добровольно?

— Так точно, сэр! Я говорил: «Это не обязательно, просто записывайся, и все дела», сэр.

— Детрит, мне нужны ДОБРОВОЛЬЦЫ.

— Разумеется, сэр. Я заставлял всех писать, что они записываются добровольно.

Вздохнув, Ваймс направился в штаб-квартиру. Но дело, похоже, верное. С точки зрения закона его позиция прочна, в этом он был абсолютно уверен. А Ржав букву закона уважал. На свой бездушный манер люди его типа всегда выступают блюстителями этой самой буквы. Не говоря уже о том, что тридцать стражников все равно ничего не изменят в глобальном ходе вещей. Ржав может их просто игнорировать.

«Вдруг ни с того ни с сего заварилась война, и старые порядки сразу вернулись, — думал Ваймс. — Гражданский порядок опрокинут, потому что таковы ПРАВИЛА. А люди вроде Ржава опять наверху. Годами эти аристократы бездельничают, и вдруг старые доспехи вытаскиваются из кладовых, а со стен над каминами снимаются мечи. Они радуются приближающейся войне, ведь для них войны — это всего-навсего то, что можно выиграть или проиграть…

За всем этим кто-то стоит. Тот, кто хочет, чтобы началась война. И кто оплатил убийство Осей и Склонса. Он же хотел устранить принца. Я должен запомнить это. Это не война. Это преступление. А вдруг те же самые люди организовали нападение на закусочную Гориффа? — вкралась неожиданная мысль. — И поджог посольства?»

Но следом за ней сразу вкралась вторая мысль, объясняющая первую.

Он думал так, потому что хотел найти заговорщиков. Куда проще представлять себе кучку людей, засевших в какой-нибудь прокуренной комнате, плетущих заговоры за бутылкой бренди, избалованных своей властью, обнаглевших от своей избранности. Ты цепляешься за это представление, потому что иначе тебе придется принять неоспоримый факт: порой самые дурные вещи случаются из-за самых обычных людей — из-за тех людей, что вычесывают собак и рассказывают детишкам на ночь сказки. В один прекрасный момент эти обычные люди вдруг выходят на улицу и делают ужасные вещи с другими обычными людьми. О нет, гораздо легче все валить на Них. Если дело в Них, то никто ни в чем не виноват. А если дело в Нас, то что такое Я? Я ведь часть Нас. Иначе быть не может. Частью Них я уж точно никогда себя не считал. Мы всегда часть Нас. А плохие вещи делают Они.

В своей прежней жизни на этой самой ноте Ваймс откупорил бы бутылку, не особо заботясь о её содержимом, главное — чтобы в нем краска растворялась, и…

— У-ук?

— А, привет. Чем могу по… ах да, я ведь спрашивал про книги о Клатче… это все?

Библиотекарь робко протянул потрепанный зеленый томик. Ваймс ожидал чего-нибудь побольше, но томик все равно взял. Практика показала, что с любой книгой, которую дает орангутан, стоит ознакомиться. Библиотекарь подбирал каждому человеку свою книгу. Профессиональный навык, вроде как у гробовщика: тот тоже с первого взгляда определяет рост клиента.

На корешке потускневшими золотыми буквами, было написано: «Генерал А.Тактикус. «ВЕНИ ВИДИ ВИЧИ: Жизнь Воина»».

Шнобби и сержант Колон, то и дело бросая осторожные взгляды на своего сопровождающего, двигались по переулку.

— Я ведь его знаю! — прошипел Фред. — Это же Леонард Щеботанский, вот кто это! Он пропал без вести пять лет назад!

— Ну, его зовут Леонард, ну, он из Щеботана — и что?

— Он великий гений!

— А по-моему, он просто чокнутый.

— Ну да, говорят, от гения до безумства один шаг…

— Тогда он этот шаг сделал.

Голос сзади вдруг воскликнул:

— О боги, а ведь и правда!.. Абсолютно с вами согласен: точность оставляет желать много лучшего! Не могли бы вы на минутку остановиться?

Оба стражника повернулись. Леонард уже откручивал трубу.

— Не мог бы ты подержать вот это, капрал?.. А ты, сержант, будь так добр, возьми вот это и держи покрепче… Нужны направляющие, да, это будет решением. По-моему, у меня завалялась пара щепочек… — Леонард принялся шарить по карманам.

До стражников дошло, что взявший их в плен человек остановился подладить что-то в своем оружии. И отдал свое оружие им: нате, мол, подержите, пока я ищу отвертку. Такое не часто случается.

Шнобби молча взял из рук Колона ракету и толчком послал её в трубу.

— А это что такое, господин? — спросил он. Леонард, на секунду оторвавшись от осмотра собственных карманов, бросил беглый взгляд на Шнобби.

— О, это спусковой механизм, — объяснил он. — Который, как можно заметить, бьет по кремню и…

— ОТЛИЧНО.

Полыхнул огонь, тут же сменившийся черным дымом.

— О боги, — только и смог вымолвить Леонард.

Стражники медленно повернулись, как люди, испытывающие ужас перед тем, что им предстоит увидеть. Ракета, пролетев над переулком, скрылась в окне одного из домов.

— Гм… Не забыть пометить: каждый снаряд в качестве профилактической меры следует снабжать надписью «Этим концом вверх», — пробормотал Леонард. — А где, кстати, блокнот?..

— Мы, пожалуй, пойдем, — произнес, пятясь, Колон. — Скорее, даже побежим.

Из окна посыпались обещанные ракетой шары и звезды — на радость стару и младу, но не на радость троллю, который как раз заходил в дом.

— В самом деле? — переспросил Леонард. — Что ж, если вы торопитесь, я сконструировал весьма любопытную двухколесную…

Стражники, действуя словно по молчаливому соглашению, подхватили его под руки, оторвали от земли и понесли прочь.

— Я тоже куда-то тороплюсь? — удивился Леонард, когда его поволокли задом наперед по улице.

Стражники нырнули в боковой переулок, после чего со спокойным профессионализмом ещё некоторое время виляли и маневрировали по улочкам. Наконец остановившись и прислонив Леонарда к стене, они осторожно выглянули из-за угла.

— Все чисто, — произнес Шнобби. — Мы оторвались.

— Отлично, — одобрил Колон и повернулся к Леонарду. — Ну и в чем был план? Я к тому, что, может, и правда то, что про тебя говорят, и ты действительно гений, господин да Щеботан, но, когда дело доходит до угроз и нападений, ты так же полезен, как надувная мишень для дротиков.

— Знаю, я кажусь немного простофилей, — согласился Леонард. — И все же молю вас пойти со мной. Боюсь, я ошибочно заключил, что славные воины вроде вас с большей готовностью примут силу, нежели…

— Мы, конечно, ВОИНЫ, — солидно подтвердил Колон. — И все же…

— Слушай, а у тебя ещё ракеты есть? — спросил, ласково поглаживая трубу, Шнобби.

Глаза у него блестели тем особым блеском, который появляется в глазах у маленького человечка, когда ему в руки попадает большое, очень большое оружие.

— Может, и есть, — ответил Леонард, и его глаза тоже блеснули, но уже несколько иным безумным огнем, который зажигается в глазах от природы невинного человека, вообразившего себя жутким хитрецом. — А почему бы нам не пойти и не посмотреть? Мне, видите ли, велено доставить вас любыми средствами.

— Взятка может оказаться неплохим средством, — посоветовал Шнобби.

Вглядевшись в прицел, он принялся водить трубой из стороны в сторону и издавать грозное «хуш-ш-ш».

— А кто велел тебе нас доставить? — спросил Колон.

— Лорд Витинари.

— Патрицию нужны МЫ?

— Да. Он сказал, вы двое обладаете особыми качествами и должны явиться немедленно.

— Во ДВОРЕЦ? Но я слышал, патриций сделал ноги.

— О нет, не во дворец. Скорее… гм-м… одним словом… в доки…

— Особые качества, говоришь? — прищурился Колон.

— Э-э, сержант… — начал было Шнобби.

— Вот видишь, Шнобби, — оборвал его Колон. — Наконец-то нам оказали заслуженное уважение. Мы вопытные офицеры, становой хребет сил правопорядка. По-моему, — важно откашлявшись, продолжал он, — так вот, ПО-МОЕМУ, это наглядное подтверждение известной фразы: «Нужный человек — нужному времени и месту».

— Ты про нужники?

— Я про нас. Про людей с особыми качествами.

Шнобби кивнул, хотя и не без толики внутреннего сопротивления. Во многих смыслах он мыслил гораздо яснее своего непосредственного начальника, и «особые качества» его беспокоили. Быть выбранным за «особые качества» — это все равно что вызваться добровольцем. И потом, что такого особого в «особых качествах»? Эти самые качества имеются у всех и каждого.

— Уходим на дно? — деловито осведомился Колон.

Леонард поморгал.

— Э-э… да, полагаю, гм, в некотором роде можно так выразиться.

— Сержант…

— Помолчи, капрал. — Колон притянул к себе Шнобби. — Мы уходим на дно, а значит, нас будет не видно, не слышно, а значит, никаких мечей, никаких стрел — ясно? — зашептал он. — Чего должен беречься всякий профессиональный солдат?

— Мечей и стрел, — автоматически отозвался Шнобби.

— Точно! В таком случае вперед, господин да Щеботан! Труба зовет!

— Отлично! — похвалил Леонард. — Скажи, сержант, ты никогда не испытывал склонности к навигации?

Колон опять отдал честь.

— Никак нет, сэр! Я счастливо женат, сэр!

— Я имел в виду, ты когда-нибудь бороздил морские просторы?

Колон хитро покосился на Леонарда.

— Э, нет, на мякине меня не проведешь, — усмехнулся он. — Кобыла ж мигом пойдет ко дну! Это всякий дурак знает.

После краткой паузы Леонард, как говорится, настроившись на лучшее, предпринял ещё одну попытку:

— Хорошо, сформулирую иначе: в прошлом ты когда-нибудь плавал по морю? В лодке?

— Я, сэр? Только не я, сэр. Эти волны — вверх-вниз, вверх-вниз… меня от одного вида выворачивает.

— В самом деле? — улыбнулся Леонард. — Что ж, значит, никаких проблем.

«Хорошо, начнем сначала…

Перво-наперво факты. Нужно следовать фактам.

Мир затаил дыхание. Кто-то ХОТЕЛ, чтобы Стража пришла к заключению, будто убийство инспирировано Клатчем. Но кто именно этого хотел?

Кроме того, кто-то преспокойненько обезглавил Снежного Склонса и бесследно исчез, оставив его мертвее мертвого, мертвее шести ведер наживки для рыбы…»

Перед внутренним взором предстало видение: Ахмед 71-й час с большим ятаганом в руке. Итак…

«…Предположим, Ахмед 71-й час был слугой или телохранителем Куфуры, и он вдруг узнал…

Да нет, как такое могло быть? Кто бы ему сказал?

Ну хорошо, КАК-ТО он это выведал, стало быть, он может знать и того, кто заплатил убийце…»

Ваймс откинулся на спинку кресла. Загадка пока ещё оставалась загадкой, но рано или поздно он её разгадает. Соберет факты, проанализирует их, бесстрастно рассмотрит, покрутит так и этак и ВЫЯСНИТ ТОЧНО, КАК ИМЕННО ЛОРД РЖАВ ВСЕ ОРГАНИЗОВАЛ.

«Поганая овца»! Такого он никому не спустит, тем более этому надутому лордишке!

Взгляд Ваймса упал на древнюю книгу. Генерал Тактикус? Его каждый ребенок знает. Анк-Морпорк некогда являлся столицей гигантской империи, включавшей в себя и часть Клатча, а все благодаря генералу Тактикусу. Вот только на самом деле никто Тактикуса за это не благодарил. Ваймс никогда не мог взять в толк, почему город словно бы стыдился своего героя.

Одно объяснение, впрочем, было: в конце своей карьеры Тактикус сражался против Анк-Морпорка. В Орлее возник дефицит особ королевской крови, инцест процветал, и кончилось все тем, что единственный претендент на трон состоял почти целиком из зубов. Тогда-то тамошние высокопоставленные вельможи и написали в Анк-Морпорк письмо с просьбой о помощи.

Как Ваймс с удивлением выяснил, в те времена такие вещи происходили сплошь и рядом. Карликовые королевства, лоскутным одеялом покрывавшие равнину Сто, то и дело переманивали друг у друга дефицитных королевских особ. Король Анк-Морпорка отправил Тактикуса в ссылку, действуя из чистого раздражения. Трудно управлять империей, когда то и дело получаешь заляпанные кровью письма, сообщающие: «Дорогой сир, мы захватили Бетрек, Смель и Ушистан. Прошу выслать в качестве оплаты 20 000 анк-морпоркских долларов». Ошибка этого человека заключалась в неумении вовремя остановиться. А посему его спешно произвели в герцоги и отправили в Орлею. Прибыв на место, Тактикус первым делом принялся выяснять, кто представляет для города самую большую военную угрозу, и, выяснив, что это Анк-Морцорк, немедленно объявил своей бывшей родине войну.

Но чего ещё можно было ожидать? Он исполнил свой долг. И вернулся с горами добычи, множеством пленных и — для анк-морпоркских военачальников явление практически уникальное — с почти не пострадавшим войском. Ваймс подозревал, что наибольшее неодобрение истории вызвал именно последний факт. Видимо, ей показалось, что её обвели вокруг пальца.

Вени, види, вичи. Пришел, увидел, победил. Предположительно, именно эти слова произнес генерал, одержав победу… где? Кажется, в Псевдополисе? Или в Аль-Хали? А может, в Сто Лате? Раньше на чужие города нападали не добычи ради, а из принципа. И если после этого у поверженного врага хватало нахальства подавать признаки жизни, нападающий возвращался и разбирался с наглецом уже окончательно. А ещё в те времена вам было плевать, смотрит на вас мир или нет. Пусть смотрит и учится. Вени, види, вичи. Пришел, увидел, победил.

Следует заметить, эта фраза всегда казалась Ваймсу несколько надуманной. Такие вещи не произносят под влиянием момента, повинуясь внезапному порыву вдохновения. Их вынашивают, высиживают. И генерал, наверное, провел не один вечер в своей палатке, выискивая в словаре короткие лататинские слова на букву «В» и подбирая их сочетания… Вени, вермини, вомуи — явился, увидел крысу, наблевал? Визи, венери, вамузи — навестил, подцепил стыдную болезнь, сбежал? И какое, должно быть, Тактикус испытал облегчение, когда наконец нашел три подходящих слова! Более того, он наверняка сначала подобрал их, а уже потом отправился смотреть и побеждать.

Ваймс наугад открыл книгу.

«Всегда полезненно смериться силою с врагом, готовым пасть за страну свою, — прочел он. — Значится, вы и он преследуете одну и ту же цель».

— Ха!

— Дзынь-дзынь-по…

Рука Ваймса обрушилась на ящичек.

— Что такое?

— Три, вернее, пять нуль-нуль. Встреча с капралом Задранец, повод — исчезновение сержанта Колона, — недовольным голосом сообщил бесенок.

— Я не планировал ничего та… Постой, с чего ты вообще… Не хочешь ли ты сказать, что у меня назначена встреча, а мне про неё ничего не известно?

— Совершенно верно.

— Так ОТКУДА это известно тебе?

— Ты сам приказал мне, чтобы я знал об этом. Вчера ночью, — уточнил бесенок.

— Значит, ты все-таки способен предупреждать меня о встречах, в которых я буду принимать участие, но о которых пока ещё не знаю?

— Все эти встречи характеризуются встречабельной неопределенностью, — пояснил бесенок. — Они, так сказать, пребывают в вероятностной фазе пространства.

— И что этот бред означает?

— Послушай, — терпеливо принялся растолковывать Бес-органайзер, — встреча с твоим участием может произойти в любое время — так? Следовательно, ЛЮБАЯ встреча ПОТЕНЦИАЛЬНО уже существует…

— Где?

— ЛЮБАЯ встреча рождает искажения пространства-времени. Мне лишь остается выбрать из проецируемой матрицы наибольшую вероятность.

— Говоря иным языком, все ты выдумываешь, — усмехнулся Ваймс. — Если ты прав, то сейчас в любую секунду…

В дверь постучали. Это был вежливый и деликатный стук.

Ваймс не сводил глаз с самодовольно ухмыляющегося беса.

— Капрал Задранец, это ты? — окликнул Ваймс.

— Да, сэр. Сержант Колон прислал голубя. Я подумала, вам следует ознакомиться с письмом, сэр.

— Входи!

На стол Ваймса лег маленький свиток тонкой бумаги. Капитан прочел:

«Принемаю добраввольное участвив при исполнении Жизнино-Важной Мисии. Шнобби тоже здесь. Кагда закончим, нам паставят памятники.

P.S. Кое-кто ково назвать не могу гаварит што эта записка самоуничитожится черес пять секунд, он очень исвиняется но у нево не нашлось химикалиев штобы обустроить все лучше…»

Бумага начала съеживаться по краям, после чего исчезла в облачке едкого дыма. Ваймс уставился на горстку пепла.

— Думаю, они разве что из милосердия не взорвали голубя, сэр, — прокомментировала Шелли.

— Где они, черт возьми, и чем занимаются? Впрочем, есть и другие дела, кроме как за ними гоняться. Спасибо, Шелли.

Гномиха отдала честь и удалилась.

— Совпадение, — буркнул Ваймс.

— Как скажешь, — отозвался бесенок. — Дзынь-дзынь-подзынь! Три пятнадцать, срочная встреча с капитаном Моркоу.

Это был цилиндр, превращенный в подобие сигары. С одной стороны «сигара» сужалась при помощи все более и более узких колец, накладывающихся одно на другое и под конец переходящих в нечто вроде большого рыбьего хвоста. В щелях между металлом блестела промасленная кожа.

С другой стороны «сигары» гордо торчал, словно рог единорога, длинный и острый винтовой шип.

Все сооружение было водружено на грубую тележку. Та, в свою очередь, была установлена на железные рельсы, уходящие в черную воду, что плескалась в дальнем конце дока.

— Как по мне, похоже на гигантскую рыбу, — заметил Колон. — Из жести.

— И с рогом, — добавил Шнобби.

— Ни в жизнь не поплывет, — покачал головой Колон. — Ты ошибся в своих расчетах. Ведь всем известно, что металл сразу тонет.

— Не совсем так, — дипломатично возразил Леонард. — Кроме того, это судно как раз и предназначено для погружения.

— Это ещё зачем?

— Основная трудность заключалась в движущей силе. Что я только не перепробовал! — Леонард взобрался на стремянку. — Хотел приладить весла, даже пропеллер, а потом меня озарило: дельфины! Передвигаются чрезвычайно быстро и почти без усилий. Речь идёт, конечно, о морских дельфинах, у нас в дельте Анка водятся только лопатоносые. Соединительные тросы представляют собой довольно сложную конструкцию, но именно они обеспечивают хорошую передачу. И хотя процесс педалирования может показаться несколько утомительным, втроем мы сможем развить вполне удовлетворительную скорость. Поразительно, сколь многого можно добиться, имитируя природу, жаль только, что мой опыт в летательных аппара…

В ответ на что стражники попытались с места в карьер развить как можно более удовлетворительную скорость — и все бы ничего, если бы не та природа, что имеет обыкновение застревать в дверях.

Вдруг они перестали пытаться пролезть в узкую дверцу и, пятясь, начали отступать обратно в док.

— А, сержант, — кивнул лорд Витинари, появляясь в двери. — И капрал Шноббс здесь. Леонард вам все объяснил?

— Пожалуйста, сэр, не посылайте нас туда! Это ведь чистое самоубийство! — взмолился Колон.

Патриций свел пальцы перед губами в жесте, напоминающем молитвенный, и задумчиво втянул воздух.

— Полагаю, ты немного заблуждаешься, — наконец произнес он, как будто разрешив наконец некую метафизическую головоломку. — Пустившись в плавание в этом сооружении, вы совершите доблестное деяние, которое, вполне возможно, будет щедро вознаграждено. А ещё, рискну предположить, самоубийственной будет скорее попытка НЕ отправиться в данное плавание. Но спасибо за честно высказанное мнение.

Лорд Витинари не был человеком ни крупного телосложения, ни первой молодости, и ходил он, опираясь на трость из черного дерева. Никто никогда не видел, чтобы он прибегал к помощи какого-либо оружия, и во вспышке нехарактерного озарения сержант Колон вдруг осознал, что сей факт может толковаться двояко. Поговаривали, будто бы патриций получил образование в Гильдии Убийц, но на каком оружии он специализировался, никто не помнил. Помнили только, что он изучал языки. И почему-то от этого становилось только страшнее.

Сержант Колон отдал честь — что всегда полезно в сложной ситуации вроде этой — и бодро выкрикнул:

— Капрал Шноббс, почему ты ещё не в… металлической подводной рыбе?

— Сержант?

— Ну-ка, посмотрим, как ты взберешься по этой лесенке, дружище… ап, ап, ап!

Шнобби вскарабкался по лестнице и исчез в цилиндре. Колон ещё раз отдал честь. Четкость, с которой он это проделывал, прямо пропорционально зависела от степени его нервозности. На сей раз салютующей рукой можно было резать хлеб.

— Готов к посадке, сэр! — гаркнул он.

— Отлично, сержант, — похвалил Витинари. — Ты демонстрируешь ровно те особые качества, что я всегда ценил в…

— …Эй, сержант, — металлически загрохотало из рыбьей утробы, — здесь кругом цепи и какие-то зубчатые колеса. А это для чего?

Большое сверло в носу металлического чудища со скрипом завращалось.

Из-за рыбьего хвоста показался Леонард.

— Думаю, нам всем следует садиться. Я уже зажег свечу. Вскоре она подпалит шнурок с подвесами, те упадут и выдернут тормозные колодки.

— Ну да… А как вообще эта штука называется? — спросил Колон, поднимаясь вслед за патрицием по лестнице.

— Поскольку сия ЛОДКА предназначена для ПОДВОДНОГО плавания, я всегда называл её Машиной Для Безопасного Спуска Под Воду, — откликнулся Леонард.[177] — Но обычно я называю её просто Лодкой.

Преодолев лестницу последним, он обернулся и задраил за собой люк.

Некоторое время тишину дока нарушал сложный перелязг встающих на место засовов.

Наконец свеча прожгла шнурок, тем самым высвободив подвесы, которые выдернули тормозные колодки, и поначалу неторопливо, а потом все быстрее и быстрее Лодка заскользила по рельсам в темные воды, каковые с хищным «всхлюпом» поглотили её через секунду или две.

На Ангву, протрусившую вверх по трапу, не обратили ровно никакого внимания. Главное было по-хозяйски себя вести. Вряд ли кто осмелится встать на пути здоровенной псины, у которой к тому же такой вид, будто она точно знает, куда и зачем идёт.

На палубе толпились люди, типичные не-моряки на борту морского судна. Что им делать, они не знали, а поэтому очень переживали, не делают ли они что-то не то. Более предприимчивые клатчцы раскинули небольшие лагеря, обозначив границы частной собственности мешками и грудами одежды. Это напомнило Ангве двуцветные водосточные трубы и с микроскопической точностью отделенные один от другого дома в Мошенническом переулке — и одновременно явило собой демонстрацию ещё одного способа рисования линий на песке. Это Моё, а это Твое. Ступи на то, что полагается Мне, — и получишь то, что причитается Тебе.

Дверь в коридор с каютами охранялась часовыми. Они не получали приказа задерживать незнакомых собак.

Её вели запахи. Она ощущала присутствие других собак и сильный аромат гвоздики.

В конце узкого коридора виднелась приоткрытая дверь. Толкнув её носом, Ангва сунула голову внутрь и осмотрелась.

С одной стороны вместительной каюты на подстилке лежали собаки. Другие на их месте подняли бы лай, эти же лишь повернулись и, вытянув красивые головы, воззрились вдоль носов на незваную гостью.

Узкую койку за ними наполовину скрывали шелковые драпировки. Ахмед 71-й час склонился над кроватью, но при появлении Ангвы оглянулся.

Потом посмотрел на собак, потом, озадаченно, опять на Ангву. А затем, к вящему изумлению Ангвы, уселся на пол прямо перед ней.

— Ну и чья же ты будешь? — поинтересовался он на чистом анк-морпоркском.

Ангва завиляла хвостом. Запахи говорили ей, что на кровати кто-то лежит, но с ним она легко разберется. Когда обладаешь челюстями, с легкостью перекусывающими шеи, чувствуешь себя уверенно практически в любой ситуации.

Ахмед погладил её по голове. Очень немногие могли похвастаться, что гладили вервольфа и после этого их не кормили до конца жизни с ложечки, но Ангва умела держать себя в лапках.

Встав, Ахмед направился к двери. Было слышно, как он разговаривает с кем-то в коридоре. Вернувшись, он улыбнулся ей.

— Я ухожу, я возвращаюсь…

Открыв шкафчик, он извлек оттуда украшенный драгоценностями собачий ошейник.

— Теперь у тебя будет ошейник. А вот и еда, — добавил он, когда слуга внес несколько мисок. — «Тук-тук, перестук, дай собачке косточку» — я слышал, как детишки в Анк-Морпорке распевают эту песенку, но перестуком, насколько мне известно, называют шар из хряща, который годится только на корм скоту, а уж из какой части животного делают «тук-тук», лучше и не думать…

Перед Ангвой поставили тарелку. Другие собаки оживились, но Ахмед прикрикнул на них, и они затихли.

Еда была… собачьей. В переводе на анк-морпоркский это значило, что такое не кладут даже в сосиски, а есть очень немного вещей, которых счастливый обладатель достаточно большой мясорубки не может засунуть в сосиски.

Маленький человеческий центр внутри её содрогнулся от отвращения, но у вервольфа при виде любого блестящего от жира предмета с торчащими во все стороны и вкусно подрагивающими жилками сразу течет слюна…

Еда лежала на серебряной тарелке.

Ангва подняла глаза. Ахмед пристально наблюдал за ней.

Ну конечно, благородные собаки живут как короли, ходят в бриллиантовых ошейниках… Это вовсе не значит, что он ДОГАДАЛСЯ…

— Гм, значит, не хотим есть? — участливо осведомился он. — Но твоя пасть утверждает обратное.

Не успела Ангва развернуться и раззявить челюсти, как что-то защелкнулось у неё на шее. Рот заполнила вонючая тряпка, но хуже всего была боль.

— Его высочество предпочитает, чтобы собаки ходили в красивых ошейниках, — сквозь алый туман донеслись до неё слова Ахмеда. — С рубинами, изумрудами… и даже с бриллиантами, госпожа Ангва. — Лицо Ахмеда оказалось на уровне её глаз. — И в серебряной оправе.

«…Решающим фактором, как многократно подтверждал мой опыт, является НЕ численность войска. Все решает расположение и преданность тех войск, что остались в резерве, умение в нужный момент сконцентрировать силы в одной точке…»

Ваймс добросовестно пытался сконцентрироваться на Тактикусе. Но мешали два отвлекающих фактора. Первый — харя Ахмеда 71-й час. Эта харя ухмылялась с каждой строчки. И второй — часы. Их он прислонил к Бес-органайзеру. Приводимые в действие настоящим часовым механизмом, они работали гораздо надежнее всяких бесов. И никогда не просили есть. Просто тихонько тикали. С ними он мог спокойно позабыть про все назначенные встречи. Просто рай.

Вторая стрелка, завершая минутный круг, как раз приближалась к двенадцати, когда с лестницы донесся звук приближающихся шагов.

— Войди, капитан, — произнес Ваймс. Бес-органайзер сдавленно хихикнул.

Лицо Моркоу было розовее обычного.

— Что-то неладно с Ангвой, — сообщил Ваймс.

С лица капитана разом сошла вся краска.

— Откуда вам это известно?

Ваймс плотно закрыл крышку над хлюпающим от смеха бесенком.

— Назовем это интуицией. Я ведь прав?

— Так точно, сэр! Она поднялась на борт клатчского судна, а потом судно отчалило! И Ангва вместе с ним!

— За каким бесом её понесло на корабль?

— Мы преследовали Ахмеда! А вел он себя так, словно был не один, а с кем-то ещё, сэр. С кем-то очень больным, сэр!

— Он покинул город? Но ведь дипломаты все ещё…

Ваймс осекся. Впрочем, согласно принципам Моркоу все было правильно, все было логично. Другой человек, обнаружь он, что его подружку похитили и теперь она на чужеземном судне плывет неизвестно куда, бросился бы в Анк… по крайней мере, побежал бы за кораблем, после чего вспрыгнул бы на борт, где и раздал бы всем по заслугам на чисто демократической основе. В общем, повел бы себя как полный идиот. Тогда как самым разумным было бы известить соответствующие инстанции, и Моркоу…

Моркоу всегда действовал в соответствии с твердым убеждением, что личное и важное — это не одно и то же. Само собой, Ваймс разделял данную точку зрения. Всегда хочется верить, что в трудную минуту поступишь правильно и разумно. И все же при виде человека, который не только правильно думает, но и правильно поступает, бросает в дрожь. Это так же нервирует, как встреча с нищим священнослужителем.

А ещё, наверное, некую роль сыграло совершенно обоснованное предположение, что если кто-то захватил Ангву в плен, то попытка спасти её в одиночку вряд ли увенчается успехом.

И все же…

Одним богам известно, что начнется, если он, Ваймс, сейчас покинет город. Горожане впали в воинствующее безумие. Происходят важные события. В эту минуту каждая клетка его тела кричала, что на командора Стражи возложена Ответственность…

Ваймс побарабанил пальцами по столу. В минуты, подобные нынешней, важно принять верное решение. За это ему и платят. За ОТВЕТСТВЕННОСТЬ…

Надо оставаться здесь и делать что возможно.

Однако… история усыпана костями хороших людей, которые следовали плохим приказам в надежде, что удар как-то удастся смягчить. Разумеется, эти люди и сами могли поступить неправильно, принять неверное решение — но зачастую начиналось все именно с плохого приказа.

Ваймс перевел глаза с Моркоу на Бес-органайзер, затем — на осыпающиеся бумажные курганы, громоздящиеся на письменном столе.

К черту все это! Он ловил воров! И будет их ловить! К чему лукавить?!

— Будь я проклят, если позволю Ахмеду добраться до Клатча! — рявкнул Ваймс, вставая из-за стола. — А судно у них быстроходное?

— Да, но оседает довольно заметно.

— Тогда, быть может, нам удастся их догнать, прежде чем они уплывут слишком далеко…

Рванувшись исполнять задуманное, он на долю секунды почувствовал себя не одним человеком, а двумя. И случилось это потому, что на кратчайшую долю мгновения он в самом деле стал двумя людьми сразу. И обоих звали Сэмюель Ваймс.

С точки зрения истории выбор не более чем стрелочка, указывающая направление. В пространстве образовались Временные Штаны, и Ваймс с грохотом полетел по одной из штанин.

Тогда как второй Ваймс, совершивший иной выбор, начал свое падение в иное будущее.

Оба метнулись обратно за забытыми в спешке Бес-органайзерами. И по прихоти наикапризнейшего из всех капризных случаев каждый Ваймс в эту долю секунды — надо же было такому случиться! — подхватил чужой приборчик.

Порой, чтобы сошла лавина, достаточно одной снежинки. Но иногда камешку дозволяется узнать, что могло бы произойти, отскочи он в другую сторону.

В вопросах книгопечатания волшебники Анк-Морпорка придерживались очень твердой позиции. Волшебство и типографии несовместимы, заявляли они. Предположим, кто-нибудь напечатает книгу о магии, а потом из тех же букв наберет, скажем, поваренную книгу. Что тогда? Металл ведь обладает памятью. Заклинания не просто набор слов. Они существуют в нескольких измерениях. Можно себе представить, каким боком выйдут вам эти суфле. А если кому-нибудь придет в голову размножить волшебную книгу в ТЫСЯЧАХ экземпляров? Её ведь прочтет множество неподготовленных людей.

Гильдия Граверов тоже выступала против типографий. Есть что-то чистое, утверждали они, в выгравированной странице текста. Вот она, целая и незапятнанная. Члены Гильдии отлично выполняют свою работу и за весьма скромное вознаграждение. Из одного уважения к печатному слову нельзя допускать, чтобы всякие неискушенные в секретах ремесла людишки сваливали литеры в кучу. Такие вещи до добра не доводят.

Единственная имевшая место в Анк-Морпорке попытка установить коммерческий печатный станок завершилась загадочным пожаром и самоубийством незадачливого издателя. Факт самоубийства подтверждался оставленной запиской. То, что записку выгравировали на булавочной головке, представлялось несущественной деталью.

Патриций же был против книгопечатников на том основании, что излишняя осведомленность ни к чему в принципе, поскольку вносит смуту в умы.

В общем, люди полагались на устную речь, что экономило массу усилий, да и зрение не страдало. К тому же многие из вышеупомянутых уст располагались под носами членов Гильдии Попрошаек,[178] чья осведомленность стала притчей во языцех. Некоторые члены Гильдии пользовались особым уважением — за широту зоны охвата.

Лорд Ржав задумчиво смотрел на Хромоногого Майкла, бормотальщика второй степени.

— И что было дальше?

Майкл поскреб запястья. Очередной степени он удостоился совсем недавно — за то, что в конце концов ухитрился подцепить весьма мерзкую с виду, но безвредную кожную болезнь.

— Господин Моркоу провел там минуты две, милсдарь. А потом все как побегут, а потом…

— Все — это кто? — нахмурил брови Ржав. Он едва сдерживался, чтобы тоже не почесать руку.

— Там были и Моркоу, и Ваймс, а с ними гном, и зомби, и все оставшиеся, милсдарь. Бежали аж до самых доков, милсдарь, а потом Ваймс завидел капитана Дженкинса, ну и говорит ему…

— А, капитан Дженкинс! Сегодня тебе крупно повезло!

Капитан оторвался от веревки, которую как раз скручивал. Всякого насторожит, если ему скажут, что сегодня ему крупно повезло. Обычно такое не к добру. Стоит кому-нибудь сказать, что сегодня вам крупно повезло, как непременно случается какая-нибудь гадость.

— Да? — осведомился он.

— Да, поскольку тебе представляется непревзойденная возможность внести свой вклад в грядущую войну!

— Неужели?

— А также продемонстрировать свой патриотизм, — добавил Моркоу.

— Правда?

— Нам необходимо воспользоваться твоим судном, — сообщил Ваймс.

— А не пошли бы вы все.

— Предпочту думать, что на просоленном морском жаргоне это означает: «Что ж, почему бы и нет?» — отозвался Ваймс. — Капитан Моркоу?

— Сэр!

— Возьми Детрита и выясни, что находится за ложной перегородкой в трюме, — приказал Ваймс.

— Есть, сэр, — отчеканил Моркоу и направился к лестнице.

— В трюме нет никаких ложных перегородок! — рявкнул Дженкинс. — И я знаю закон, вы не имеете права…

Снизу послышался грохот ломающейся древесины.

— Если это была не ложная перегородка, то, должно быть, наш Моркоу проломил дыру в обшивке, — спокойно констатировал Ваймс, краем глаза поглядывая на капитана.

— Э-э…

— Я тоже знаю закон. — С этими словами Ваймс извлек из ножен меч. — Это видишь? — Он поднял меч острием вверх. — Вот это закон ВОЕННОГО времени. А закон военного времени есть меч. Причём не обоюдоострый. Этот закон острый только с одной стороны, и своим острием он нацелен на тебя. Что-нибудь обнаружил, а, Моркоу?

Из люка показался Моркоу. В руке он держал арбалет.

— Настоящим свидетельствую, — бодро начал Ваймс, — это не что иное, как «Гадюка Мк III» Коренного-и-Рукисилы. Оружие, которое замечательно уничтожает людей, но оставляет нетронутыми здания.

— Там этого добра ящик на ящике, — сообщил Моркоу.

— Нет такого закона… — пробормотал Дженкинс голосом человека, осознавшего, что у его маленького мирка внезапно отвалилось днище.

— А мне почему-то кажется, что закон, запрещающий продавать оружие врагу во время войны, все-таки есть, — оборвал его Ваймс. — Хотя, конечно, может, его и не существует. Я тебе вот что скажу… — добавил он бодро. — Почему бы нам всем не отправиться на Саторскую площадь? Там сейчас полно народу, все провожают наших бравых парней на войну… Почему бы не спросить у них? Ты сам мне советовал прислушиваться к голосу народа. Кстати, странная штука выходит… встречаешь людей поодиночке, они вполне разумно себя ведут, мозги у каждого работают, а стоит им собраться вместе, как рождается ГЛАС НАРОДА. Самый настоящий рык.

— Царство толпы!

— Ну зачем же так? — покачал головой Ваймс. — Назовем это справедливостью на демократической основе.

— Один человек, один камень, — уточнил Детрит.

Дженкинс вконец растерялся. Он в отчаянии глянул на Моркоу, но сочувствия так и не дождался.

— Разумеется, НАС тебе нечего бояться, — заверил его Ваймс. — Разве что по пути в камеру ты споткнешься на лестнице…

— По пути в ваши камеры нет никакой лестницы!

— Нет проблем, ради тебя мы её поставим.

— Мы тебя очень просим нам помочь, господин Дженкинс, — произнес Моркоу, добрый стражник.

— Я не… собирался… отвозить… оружие… в Клатч, — произнес Дженкинс медленно, как будто следуя внутреннему сценарию. — На самом деле я… купил его… чтобы пожертвовать…

— Как интересно! И кому же? — Ваймс поднял бровь.

— …Нашим… бравым парням, — заключил Дженкинс.

— Замечательно! — похвалил Моркоу.

— И ты был бы просто счастлив?.. — подсказал Ваймс.

— Да… и я был бы счастлив… предоставить в ваше распоряжение моё судно, — заключил, обливаясь потом, Дженкинс.

— Истинный патриот, — Ваймс похлопал капитана по плечу.

Дженкинса перекосило.

— Кто настучал, что в моем трюме ложная перегородка? — не выдержал он. — Это ведь была просто догадка?

— Точно, — подтвердил Ваймс.

— Ага! Я знал это, знал!

— Да ты не только патриот, но ещё и умный человек! — похвалил Ваймс. — А теперь… Как сделать, чтобы эта посудина плыла побыстрее?

Лорд Ржав побарабанил пальцами по столу.

— И для чего ему понадобилось судно?

— Не знаю, милсдарь, — откликнулся Хромоногий Майкл, яростно расчесывая голову.

— Проклятье! Кто-нибудь ещё их видел?

— Не-ка, милсдарь, поблизости никого и не было.

— Хотя бы это утешает.

— Разве что я, да Старикашка Рон, да Человек-Утка, да Слепой Хью, да Бровеглазый Ринго, да Хосе Фигвам, да Сидни Кривобокс, да ещё этот придурок Стули, да Дик Свисток, ну и пара-тройка других, милсдарь.

Ржав откинулся в кресле и прикрыл бледной рукой лицо. В Анк-Морпорке у ночи тысяча глаз — так же, впрочем, как и у дня, — а также пятьсот ртов и девятьсот девяносто девять ушей.[179]

— В таком случае клатчцы НАВЕРНЯКА в курсе, — произнес он. — Подразделение анк-морпоркских военнослужащих погрузилось на корабль и отбыло в Клатч. Военно-морские силы вторжения.

— О, вряд ли можно это назвать… — начал лейтенант Шершень.

— Клатчцы назовут это именно так. Кроме того, с ними тролль Детрит. — Ржав безнадежно махнул рукой.

Шершень помрачнел. Детрит сам по себе мог сойти за силы вторжения.

— Какие суда мы реквизировали для нужд флота? — осведомился Ржав.

— К настоящему моменту их уже больше двадцати, считая «Неповалимый», «Устремительный» и… — Лейтенант Шершень сверился со списком. — «Ордость Анк-Морпорка», сэр.

— Ордость?

— Боюсь, что да, сэр.

— Нам понадобится переправить более тысячи человек и более двухсот лошадей.

— А почему бы не отпустить Ваймса? — вставил лорд Силачия. — Пусть клатчцы с ним разбираются, туда ему, как говорится, и дорога!

— Предоставить им шанс одержать верх над силами Анк-Морпорка? Они ведь именно так это изобразят. Будь проклят этот человек. Он вынуждает нас прибегнуть к силе. Впрочем, возможно, это и к лучшему. Пора на посадку.

— Вы уверены, что мы полностью готовы, сэр? — осторожно осведомился лейтенант Шершень с той особой интонацией в голосе, которая подразумевала: «Мы не полностью готовы, сэр».

— Теперь обсуждать детали уже не имеет смысла. Ничего другого не остается, кроме как быть готовыми. Слава ждёт, господа. Выражаясь словами генерала Тактикуса, пора брать историю за то, что торчит. Само собой, он был не слишком благородным воином.

Белый солнечный цвет выгравировал темные тени во дворце принца Кадрама. У принца тоже была карта Клатча — выложенная в полу крошечными цветными плитками. Он сидел и задумчиво рассматривал свою страну.

— Только одно судно? — не поверил он.

Генерал Ашаль, главный советник принца, кивнул. И добавил:

— Картинка очень нечеткая, расстояние слишком велико, но мы убеждены, что один из людей, находящихся на этом корабле, — это Сэмюель Ваймс. Вы, вероятно, припоминаете имя, ваше величество?

— А, ПОЛЕЗНЫЙ командор Ваймс. — Принц улыбнулся.

— Он самый. И с тех пор в анк-морпоркских доках кипит бурная деятельность. Мы склоняемся к той точке зрения, что экспедиционные войска готовятся к отплытию.

— Я считал, в нашем распоряжении по меньшей мере неделя, Ашаль.

— Согласен, ситуация странная. Никак не может быть, чтобы они уже были готовы, ваше величество. Вероятно, что-то случилось.

Кадрам вздохнул.

— Что ж, остается следовать указаниями судьбы. В каком месте они высадятся?

— Неподалеку от Гебры, ваше величество. Я уверен.

— Рядом с нашим самым укрепленным городом? Не может быть. Только полный идиот высадился бы там.

— Я тщательно изучал личность лорда Ржава, ваше величество. Он не ожидает сопротивления с нашей стороны, поэтому численность наших войск его не интересует. — Генерал улыбнулся. Это была аккуратная, тонкая улыбочка. — И разумеется, нападая на нас, он пренебрегает всякими представлениями о чести. Другие прибрежные государства возьмут это на заметку.

— В таком случае меняем план, — решил Кадрам. — Анк-Морпорк подождет.

— Мудрый шаг, ваше величество. Как всегда.

— Какие-нибудь известия о моем бедном брате?

— Увы, никаких, ваше величество.

— Нашим агентам следует прилагать больше усилий. Мир смотрит на нас, затаив дыхание, Ашаль.

— Совершенно верно, ваше величество.

— Сержант?

— Что, Шнобби?

— Расскажи ещё раз про наши особые качества.

— Прекрати болтать и жми на педали.

— Есть, сержант.

В Лодке царил полумрак. Леонард Щеботанский, вцепившись в два рычага, усердно рулил, над головой у него покачивалась свечка на кронштейне. Кругом постукивали блоки и побрякивали цепи, так что у Шнобби порой возникало чувство, будто он очутился внутри швейной машинки. К тому же мокрой. Конденсирующаяся на потолке влага капала на голову беспрестанно.

Прошло десять минут с тех пор, как они начали работать педалями. Большую часть этого времени Леонард болтал не умолкая. Похоже, ему было все равно, о чем говорить. Он говорил ОБО ВСЕМ.

Например, о баллонах с воздухом. Шнобби был счастлив узнать, что воздух можно сжать так, что он займет совсем мало места. И именно такой воздух заполняет скрипучие, стянутые железными обручами и закрепленные на стенах баллоны. Сюрпризом стало и сообщение о том, что происходит с воздухом после.

— Пузыри! — Леонард возбужденно взмахнул руками в округлом жесте. — Опять дельфины, понимаете? Они не плывут сквозь толщу воды, а летят сквозь облако пузырей. Что, разумеется, гораздо легче. Я добавил немного мыла, думаю, оно ещё снизит трение.

— Сержант, прикинь, он в самом деле считает, что дельфины могут летать, — шепнул Шнобби.

— Ты жми давай.

Сержант Колон набрался смелости оглянуться.

Лорд Витинари восседал на перевернутом ящике среди звенящих цепей, а на коленях у него лежали чертежи Леонарда.

— Держись, сержант, — подбодрил Витинари.

— Так точно, сэр.

Теперь, когда они покинули акваторию города, Лодка изрядно прибавила скорости. В крохотные стеклянные иллюминаторы начал даже просачиваться омерзительный свет.

— Эй, господин Леонард! — позвал Шнобби.

— Что?

— А куда мы плывем?

— Его светлость желает попасть на Лешп.

— Понятно, чего-нибудь в таком духе я и ждал, — кивнул Шнобби. — Я спросил себя: «Куда я не хочу попасть?» И ответ выскочил сам собой, в мгновение ока. Только вряд ли мы туда попадем, потому что ещё пять минут — и у меня отвалятся колени…

— О, не волнуйся, все время крутить педали не понадобится, — успокоил Леонард. — Для чего, по-твоему, этот бур на носу?

— Этот? — переспросил Шнобби. — Я думал, чтобы дырявить днища вражеских кораблей…

— ЧТО? — Леонард в ужасе даже провернулся на своем сиденье. — Чтобы топить корабли? Топить КОРАБЛИ? Когда на них ЛЮДИ?

— Э-э… ну да…

— Капрал Шноббс, ты глубоко заблуждающийся молодой… человек, — сухо произнес Леонард. — Использовать Лодку для потопления кораблей? Это было бы ужасно! Ни одному моряку не придет в голову столь позорная мысль!

— Ну, прости, пожалуйста.

— Бур, да будет тебе известно, предназначен для ПРИКРЕПЛЕНИЯ Лодки к проплывающим кораблям — на манер отморы, рыбы-прилипалы, которая аналогичным способом прикрепляется к акулам. Для прочного соединения достаточно нескольких оборотов.

— Так, значит… пробурить обшивку насквозь невозможно?

— Только если ты очень беспечный и чрезвычайно безрассудный молодой человек!

Если океанские волны в буквальном смысле этого слова бороздить невозможно, то на грязевом насте, скапливающемся в низовьях Анка, летом даже кусты растут. Как раз его-то «Милка» и бороздила.

— А побыстрее нельзя? — раздраженно спросил Ваймс.

— Отчего же, можно, — ядовито отозвался Дженкинс. — Куда прикажете установить дополнительную мачту?

— Их корабль по-прежнему не больше точки, — встревожено вставил Моркоу. — Почему мы не нагоняем их?

— Тот корабль больше, поэтому у него, выражаясь технически, больше ПАРУСОВ, — усмехнулся Дженкинс. — К тому же клатчские корабли славятся легким корпусом и быстрым ходом. А у нас полный трюм…

Он осекся, но слишком поздно.

— Капитан Моркоу? — окликнул Ваймс.

— Да, сэр?

— Сбросить ненужный балласт за борт.

— Только не арбалеты! Они стоят больше сотни долларов каж…

Дженкинс осекся. На лице Ваймса ясно читалось, что есть много вещей, которые можно отправить за борт, и оказываться среди них совсем не стоит.

— Господин Дженкинс, лучше сходи и помоги там, — посоветовал он.

Капитан угрюмо затопал прочь. Несколько мгновений спустя раздался громкий всплеск. Посмотрев за борт, Ваймс увидел деревянный ящик; покачавшись недолго на волнах, ящик пошел ко дну. И совершенно неожиданно Ваймс почувствовал себя счастливым. Ржав сказал, он только и годен, что ловить воришек. Что ж, этот лордишка думал, что тем самым оскорбляет его, но он ошибался. Все преступления на свете подходят под определение воровства, ведь добычей может являться не только золото, но и невинность, и территория, и даже жизнь. Воры бегут, а ты за ними гонишься…

Плеснуло ещё несколько раз. Ваймсу показалось, что судно, избавившись от лишнего груза, будто рванулось вперед.

…Гонишься. Кстати, погоня — это самое простое. Осложнения начинаются, когда наконец поймаешь того, за кем гонишься. А погоня вещь чистая и свободная. Гнаться за кем-нибудь гораздо проще, чем искать улики и разглядывать чужие записные книжки. Он убегает, я догоняю. Очень просто.

Терьер Витинари, говорите?

— Дзынь-дзынь-подзынь! — позвал карман.

— Даже не начинай, и слушать не стану, — поморщился Ваймс. — На этот раз что-нибудь вроде: «Пять ноль-ноль, плавание нормальное»?

— Гм-м… вообще-то нет, — отозвался Бес-органайзер. — Здесь сказано «Яростный спор с лордом Ржавом», Введи-Свое-Имя.

— А ты разве не должен сообщать мне, что я буду делать? — осведомился, открывая прибор, Ваймс.

— Скорее… то, что ты ДОЛЖЕН БЫЛ БЫ делать, — странно встревоженным тоном ответил бесенок. — Должен был бы. Не понимаю, что происходит… э-э… что-то, наверное, пошло не так…

Ангва оставила попытки перетереть ошейник о переборку. Ничего не получалось, а серебро у самой шеи одновременно словно бы морозило и жгло огнем.

Не считая этого — хотя серебряный ошейник для вервольфа довольно существенное ЭТО, — с ней обращались хорошо. Оставили миску с едой, ДЕРЕВЯННУЮ миску, и она позволила волчьей части своего «я» утолить голод, в то время как человеческая половинка закрыла глаза и зажала нос. Была ещё миска с водой, по анк-морпоркским стандартам довольно свежей. Во всяком случае, сквозь воду виднелось дно.

Находясь в волчьем обличье, мыслить очень трудно. Все равно что пытаться в нетрезвом состоянии отпереть замок. Это, разумеется, возможно, но надо все время концентрироваться. Послышался звук. Она навострила уши.

Что-то пару раз стукнуло по обшивке. Может, они сели на риф? Хорошо бы. Значит, неподалеку суша. Если повезет, можно будет доплыть до берега…

Потом что-то звякнуло. Она забыла про цепь. Впрочем, и без неё Ангва чувствовала себя слабой, как котенок. Вернее, как щенок.

Послышался ритмичный звук, как будто что-то вгрызалось в древесину.

Острый металлический кончик расщепил доску прямо у неё перед носом, потом продвинулся ещё примерно на дюйм.

И кто-то говорил. Голос был таким далеким и столь искаженным, что услышать его мог только вервольф, но слова звучали — где-то там, под лапами.

— Можно перестать крутить, капрал Шноббс.

— Я совсем выдохся, сержант. Есть здесь какая-нибудь еда?

— Ещё остался чесночный соус. А может, сыр. Или холодные бобы.

— Мало того, что мы сидим в этой жестянке, где нет воздуха, так вдобавок ещё должны грызть сыр? О бобах даже думать не хочется.

— Прошу прощения, господа. Собираться пришлось второпях, и я взял то, что не портится.

— Я к тому, что становится… немного душновато, если понимаете, о чем я.

— Я стравлю канат, как только стемнеет. Тогда можно будет подняться на поверхность.

— Ещё немного — и я сам всплыву на поверхность, так меня распирает…

Пытаясь понять, что происходит, Ангва наморщила лоб. Голоса она узнала. Даже приглушенные, они сохраняли характерные интонации. Смутное ощущение, пробившееся сквозь туманы животного интеллекта, гласило: друзья.

А крохотная, не поддающаяся изменениям сердцевина её личности подумала: «О боги, ещё чуть-чуть — и я готова буду лизать им руки».

Она снова прижалась ухом к обшивке.

— …Невероятно, юноша, просто невероятно. Ты опять за свое! Топить корабли? Да как вообще можно подумать о такой вещи?!

Имена. У некоторых голосов были… имена.

Думать становилось все труднее. Сказывалось действие серебра. Но если сейчас сдаться, неизвестно, научится ли она думать снова.

Ангва уставилась на торчащий из пола металлический кончик. МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ И ОСТРЫЙ.

Её человеческая половинка принялась отвешивать пинки волчьему мозгу, пытаясь вдолбить ему, что нужно делать.

Было за полночь.

Дозорный на палубе упал перед Ахмедом 71-й час на колени и затрепетал.

— Я знаю, что я видел, о достойный вали, — простонал дозорный. — И другие тоже его видели! Оно поднялось из воды и погналось за нашим кораблем! Чудовище!

Ахмед недоверчиво посмотрел на капитана, тот в ответ пожал плечами.

— Кто знает, что скрывается на дне морском, о вали!

— И оно дышало! — простонал дозорный. — Оно так выдохнуло, как будто у него в утробе тысяча тысяч нужников! А потом… оно заговорило!

— В самом деле? — Ахмед вздернул бровь. — Весьма необычно. И что же оно сказало?

— Я не понял! — Лицо моряка исказилось, он отчаянно пытался изобразить незнакомые звуки. — Что-то вроде… — Он сглотнул. — «А снаружи оно куда лучше, чем внутри, правда, сержант?»

Ахмед уставился на него.

— И как ты это истолковал? — спросил он.

— Я не знаю, как это истолковать, вали!

— Ты ведь недолго пробыл в Анк-Морпорке?

— Совсем недолго, вали!

— Можешь возвращаться на свой пост.

Человек неверной походкой поспешил с глаз долой.

— Мы сбавили скорость, вали, — сообщил капитан.

— Может, это морское чудовище хватает нас за киль?

— Вам угодно шутить, господин. Но кто знает, какие глубины растревожила внезапно поднявшаяся из пучин новая земля?

— Я должен проверить сам, — решил Ахмед 71-й час.

Он в одиночку двинулся к корме. Темные воды чмокали и плескались. Волна в кильватере отливала фосфоресцирующим блеском.

Он смотрел долго. Люди, не умеющие смотреть, не выживают долго в пустыне, где тень в лунном свете может быть тенью, а может оказаться кем-то, жаждущим помочь вам отправиться на небеса. Д’рыгов судьба частенько сводит с тенями именно последнего типа.

Изначально они не называли себя д’рыгами, хотя позже из гордости приняли это имя. Слово переводилось как «враг». Враг кому угодно. А если поблизости нет никого из чужих, значит, враг своим.

Он прищурился. Ему показалось, что примерно в сотне ярдов за кораблем вырисовывается тёмный силуэт чего-то продолговатого, с очень низкой осадкой. Волны разбивались там, где волнам разбиваться не следовало. Выглядело все так, как будто за судном плыл риф. Очень интересно…

Ахмед 71-й час не был человеком суеверным. Скорее, его можно было назвать СЕБЕ-ВЕРНЫМ, что выделяло его из людской толпы. То есть он не верил в вещи, в которые верят все и которые тем не менее очень далеки от истины. Вместо этого он верил в вещи, которые были истинными и в которые никто другой не верил. Таких истин было множество, и они варьировались от «Лучше не лезть, и все само собой исправится» до «Иногда вещи просто случаются».

В настоящий момент он не был склонен верить в морских чудовищ, особенно в тех из них, что бегло говорят на анк-морпоркском, но это не ослабляло его веры в то, что на свете есть много такого, о чем он не имеет ни малейшего понятия.

В отдалении маячили огни корабля. Корабль упорно следовал за ними в отдалении.

А вот это действительно вселяло тревогу.

Во мраке Ахмед 71-й час потянулся через плечо и обхватил рукоятку своего меча.

Над головой скрипел на ветру грот.

Сержант Колон знал, что переживает один из самых опасных моментов своей карьеры.

Но деваться было некуда. Выбора не оставалось.

— Э-э… если я добавлю это Б к этому Г, а потом в середину вставлю Е, — пробормотал он, обильно обливаясь потом, — то у меня останется У, а все вместе получится «бегу». Э-э… и тогда я добираюсь до, э… как называются эти синие квадратики, Лео?

— «Число Очков За Данную Букву Утраивается», — услужливо подсказал Леонард Щеботанский.

— Отлично, сержант, — похвалил лорд Витинари. — Так ты, пожалуй, всех нас обставишь.

— Да… пожалуй, сэр, — пискнул сержант Колон.

— ОДНАКО я обнаружил, что ты дал мне возможность воспользоваться моими X, В, А, а также Т, А и Ю, — продолжал патриций. — И я попадаю на квадратик «Число Очков За Слово Утраивается», вследствие чего я, насколько понимаю, выхожу в победители.

Сержант Колон облегченно обмяк.

— Превосходная игра, Леонард, — заметил Витинари. — Как, ты сказал, она называется?

— Я называю её «Игра В Составление Слов Из Перемешанных Букв», сэр.

— А-а, ну да! Разумеется. Хорошее название.

— Ха, а я заработал всего три очка, — пробормотал Шнобби. — По-моему, я составлял отличные слова, ума не приложу, что в них было плохого и почему ты, сержант, отказался их засчитывать.

— Уверен, господам неинтересно, что это были за слова, — сурово отрезал Колон.

— А на том коротком слове, состоящем из сплошь редких букв, я мог бы вас всех обогнать.

Леонард оторвался взгляд от доски.

— Странно. Мы словно бы остановились…

Он открыл люк. Внутрь полился влажный ночной воздух, принося с собой звуки голосов, отражающихся от поверхности моря и несколько искаженных.

— Типичная языческо-клатчская речь, — буркнул Колон. — Интересно, о чем они болтают?

— «Какой племянник верблюда перерезал снасти?» — не отрываясь от буковок, перевел лорд Витинари. — «И не только канаты, вы взгляните на пару с… Эй, вы там, быстро сюда, помогите…»

— Не знал, что вы знаете клатчский, сэр.

— Не знаю ни слова.

— Но вы же…

— Нет, — спокойно возразил Витинари.

— А-а… ну да…

— Где мы находимся, Леонард?

— Мои звездные карты несколько устарели, но если вы подождете до рассвета, то я изобрел прибор для определения местоположения по солнцу, а также вполне удовлетворительные по точности часы…

— ГДЕ МЫ СЕЙЧАС НАХОДИМСЯ, ЛЕОНАРД?

— Гм-м… вероятно, посреди Круглого моря.

— Прямо посередине?

— Во всяком случае, неподалеку. Знаете, если мне удастся измерить скорость ветра…

— Примерно в районе Лешпа?

— О да, а ещё…

— Отлично. Воспользуемся же прикрытием ночи. Отцепляй нас от этого явно поврежденного корабля, и уже утром мы должны быть на месте. Всем остальным тем временем предлагаю воспользоваться возможностью немножко поспать.

Сержанту Колону выспаться так и не удалось. Частично из-за доносящихся с носа Лодки грохота и пиляще-сверлящих звуков, частично по причине беспрестанно капающей на голову воды, но главным образом — из-за мыслей. За короткий срок столько всего случилось, и теперь он пытался связать все воедино.

Несколько раз, просыпаясь, он видел патриция. Тот сидел, склонившись над чертежами Леонарда, — призрачный силуэт в неверном мерцании свечки, — и читал, и что-то записывал…

Ну и компания. Один его спутник наводит ужас даже на Гильдию Убийц, другой готов провести всю ночь за изобретением будильника, который должен разбудить его грядущим утром, а третий ни разу в жизни не менял нижнее белье.

И кругом море.

Колон решил попробовать более оптимистичный подход. Перво-наперво, за что он ненавидит лодки? За то, что они тонут, правильно? А эта с самого начала устроена так, чтобы сразу утонуть. И не надо смотреть на волны, как они поднимаются и опускаются, поднимаются и опускаются, потому что они уже у тебя над головой.

Вполне логично. Только почему-то не успокаивает.

Однажды, проснувшись в очередной раз, он услышал доносящиеся с противоположного конца Лодки неясные голоса:

— …Я не вполне понимаю вас, милорд. Почему именно они?

— Они делают что прикажут, верят последней услышанной фразе, они недостаточно умны, чтобы задавать вопросы, и настолько не отягощены интеллектом, что их верность неколебима,

— Пожалуй, да, вы правы, милорд.

— Такие люди большая ценность, поверь мне.

Перевернувшись на другой бок, сержант Колон улегся поудобнее. «Здорово, что я ничуточки не похож на этих бедолаг, — была его последняя мысль, перед тем как он плавно соскользнул в сон. — Я — человек с особыми качествами».

Ваймс покачал головой. Свет кормовой лампы клатчского корабля вырывал из густого мрака маленькое размытое пятнышко.

— Мы его нагоняем?

Капитан Дженкинс кивнул.

— Может, и нагоняем. Между ними и нами ещё много моря.

— Мы сбросили за борт ВЕСЬ балласт?

— Да! Может, мне и бороду сбрить?

Над краем люка, открывающегося в трюм, показалось лицо Моркоу.

— Все ребята устроены на ночь, сэр.

— Хорошо.

— Я тоже на пару часов отключусь, сэр, если не возражаете.

— О чем ты, капитан?

— Пойду посплю, сэр.

— Да… но… — Ваймс сделал неопределенный жест в сторону темнеющего горизонта. — Мы следуем по пятам за кораблем, похитившим твою девушку! Не говоря уж обо всем остальном, — добавил он.

— Так точно, сэр.

— И неужели ты… не хочешь ли ты сказать… что ты возьмешь и… что ты пойдешь и НЕМНОГО ВЗДРЕМНЕШЬ?

Хотя вполне логично. Нет, действительно разумно. Ну КОНЕЧНО ЖЕ, разумно. Кругом одна сплошная разумность. Моркоу сел И РАЗУМНО все обдумал.

— И что, ты в самом деле сможешь уснуть? — слабым голосом спросил Ваймс.

— О да. Я обязан. Ради Ангвы.

— О! В таком случае… спокойной ночи.

Моркоу растворился в черноте люка.

— Силы небесные, — покачал головой Дженкинс. — Он настоящий?

— Очень даже.

— Я к тому, что… если бы на том корабле, за которым мы гонимся, была твоя жена, ты бы тоже пошел чуток вздремнуть?

Ваймс не ответил. Дженкинс хихикнул.

— Если бы там была госпожа Сибилла, осадка у него была бы заметно ниже…

— Следи за… морем. Не врежься в какого-нибудь кита, — буркнул Ваймс и зашагал прочь.

«Моркоу… — думал он. — Если его не знать, ни за что не поверишь…»

— Господин Ваймс, они замедляют ход! — позвал Дженкинс.

— Что?

— Я сказал: по-моему, они замедляют ход!

— Отлично.

— А что вы собираетесь делать, когда мы их догоним?

— Гм-м…

Этот вопрос Ваймс не успел обдумать. Но тут ему вспомнилась одна скверного качества гравюра из книжки про пиратов.

— Может, мы с саблями в зубах стремительно их атакуем?

— В самом деле? — осведомился Дженкинс. — А идея что надо. Я уже забыл, когда в последний раз такое видел. Честно сказать, на моей памяти такое вообще было только однажды.

— Правда?

— Ага. Парень начитался всяких книжек и, точь-в-точь как ты предлагаешь, с зажатой в зубах саблей отважно прыгнул на вражеский корабль. Налетел на борт.

— И?

— «Гарри Одна Челюсть» — написали мы на гробе.

— О!

— Не знаю, доводилось ли тебе видеть яйцо всмятку, после того как возьмут нож и разрежут его напо…

— Довольно, я понял. Твои предложения?

— Абордажные крючья. Против крючьев приема нет. Просто цепляешь ими корабль и притягиваешь к себе.

— А у тебя есть абордажные крючья?

— Да. То есть на днях ещё были.

— Отлично. В таком случае…

— И припоминаю, — безжалостно продолжал Дженкинс, — когда твой сержант Детрит увидел их и спросил: «А куда эти крюкастые загогулины?», то кто-то, не могу припомнить точно его имя, ответил: «Это тоже балласт, швыряй за борт».

— Почему же ты не помешал нам?

— Не хотелось как-то. У вас все так отлично получалось.

— Не пытайся заговорить мне зубы, капитан. Иначе мигом очутишься за решеткой.

— Правда? По-моему, это уж вряд ли. И сейчас объясню почему. Во-первых, потому, что на корабле нет темниц, а есть только кандалы. И во-вторых, когда капитан Моркоу спросил: «А что делать с этими железяками, сэр?», ты ему ответил…

— Послушай, Дженкинс…

— …И вы же ничего не смыслите в морском деле. Вот ты, к примеру, умеешь отдавать швартовы? Лично я никогда никому ничего просто так не отдавал. И вообще, все эти «йо-хо-хо и бутылка рому» были придуманы специально для сухопутных крыс. Или для тех, кого вы называете так, — мы-то подобными словечками никогда не пользуемся. А ещё, говорят, на каждом корабле есть грот. Я весь свой корабль облазал — ни гротов тебе, ни пещер. Кричать всех наверх!

— А разве не «свистеть»?

— Я свистеть не умею. — Капитан Дженкинс крутанул штурвал. — К тому же ветерок расшалился, но я и моя команда знаем, за какие веревочки следует дергать, чтобы большой квадратный кусок холста работал как надо. Однако если твои люди попробуют встать на наши места, то очень скоро все вы узнаете, сколько отсюда до ближайшей земли.

— И сколько же отсюда до ближайшей земли?

— Саженей тридцать, думаю, будет.

Световое пятно заметно приблизилось.

— Дзынь-дзынь-подзынь!

— А теперь-то что? — хмуро осведомился Ваймс.

— Восемь ноль-ноль. Э-э… Чуть Не Закончившаяся Трагически Стычка С Клатчским Шпионом?..

Ваймс похолодел.

— Где? — воскликнул он, дико озираясь по сторонам.

— На углу Пивоварной и Брод-авеню, — ответил мелодичный голосок.

— Но я ведь не там!

— Тогда какой смысл назначать встречи? Чего я тут суечусь? Ты сам сказал мне, что хочешь знать, когда и где ты…

— Ты намекаешь, что я вдруг взял и назначил встречу с целью быть убитым?

Бесенок призадумался, а потом дрожащим голоском спросил:

— То есть это следует поместить в Список Дел?

— Вроде как «Дело номер 5: Умереть». Отлично!

— Послушай, не надо валить все на меня. Ты сам угодил в чужую временную шкалу!

— А это ещё что за бред?

— Ага, я знал, ЗНАЛ, что ты не читал руководство! А между прочим, в главе XVII-2(с) предельно ясно объясняется: пользователь должен строго придерживаться одной реальности, в противном случае, согласно Принципу Неопределенности…

— Закроем эту тему, договорились?

Ваймс яростно воззрился сначала на Дженкинса, а потом на корабль вдалеке.

— Будем делать по-моему, и плевал я на эти ваши реальности! — рявкнул он и открыл ведущий в трюм люк: — Детрит!

Клатчские матросы ставили парус, а капитан на них яростно орал.

Ахмед 71-й час не орал. Он просто стоял с мечом в руке и смотрел.

Капитан, дрожа от страха, подбежал к нему с какой-то веревкой.

— Видите, ВАЛИ? — продемонстрировал он. — Кто-то её перерезал!

— И кто бы это мог быть? — спокойно осведомился Ахмед.

— Не знаю, но когда я его найду…

— Эти псы уже почти нагнали нас, — сказал Ахмед. — Ты и твои люди должны работать быстрее.

— Но кто мог сделать такое?! — воскликнул капитан. — Вы были здесь, так же как и?..

Его взгляд заметался между перерезанной веревкой и мечом.

— Ты хотел что-то добавить? — спросил Ахмед.

Капитан дослужился до своей должности вовсе не потому, что был туп как пробка. Он стремительно повернулся кругом.

— Пошевеливайтесь, сукины дети!

— Вот и хорошо, — сказал Ахмед 71-й час.

В своей прошлой жизни, до того как с него сняли лебедку, арбалет Детрита был осадным орудием. И натягивал его Детрит одной рукой. Как правило, это зрелище производило на окружающих неизгладимое впечатление.

Детрит с сомнением посмотрел на отдаленное световое пятно.

— Шанс — миллион к одному, — констатировал он. — Надо бы поближе.

— Просто вдарь им чуть пониже ватерлинии, чтобы они не смогли перерезать канат, — сказал Ваймс.

— Так точно. Есть.

— В чем дело, сержант?

— Мы ведь плывем в Клатч?

— Я бы сказал, в направлении Клатча. Да.

— Только… у них жарко, значит, скоро я стану совсем глупым?

— Надеюсь, нам удастся остановить их до того, как мы доплывем до Клатча, Детрит.

— Мне вовсе не хочется стать глупым. Я знаю, все говорят, мол, тролль Детрит, он тупее, чем, э-э, чем…

— …Кирпич, — завершил Ваймс, не отрывая взгляда от светового пятна.

— Ага. Просто я слышал, что в пустыне по-настоящему, то есть совсем, ЖАРКО…

Лицо Детрита приняло настолько скорбное выражение, что Ваймс, размягчившись, ободряюще хлопнул тролля по спине.

— Тогда давай остановим их немедленно, а? — предложил он, украдкой потряхивая ушибленной рукой.

Вражеский корабль приблизился настолько, что можно было разглядеть матросов, снующих туда-сюда по палубе. Почти натянутый парус вздымался озаренными ламповым светом тяжелыми волнами.

Детрит поднял арбалет.

На наконечнике стрелы засветился шарик сине-зеленого цвета. Тролль озадаченно уставился на непонятный объект.

Такое же зеленое пламя пробежало по мачтам и, достигнув палубы, рассыпалось десятками шариков. Потрескивая и рассыпая искры, шарики покатились в разные стороны.

— Это волшебство? — изумился Детрит. Над шлемом его тоже взвилось зеленое пламя.

— Что это, Дженкинс? — спросил Ваймс.

— О нет, это не волшебство. А куда хуже, — бросил на ходу капитан. Он уже спешил на нос корабля. — Ребята, быстро, спускаем паруса!

— Отставить! — гаркнул Ваймс — Идём прежним курсом!

— Ты вообще знаешь, что это такое?

— Они даже не теплые, — сообщил Детрит, тыкая пальцем в огненный шарик на арбалете.

— Не прикасайся к нему! Ни в коем случае НЕ ПРИКАСАЙСЯ! Это же огни святого Когтея! И означают они, что вот-вот разыграется страшный шторм и все мы пойдем ко дну!

Ваймс посмотрел вверх. Облака неслись по не… Хотя нет, они ИЗЛИВАЛИСЬ в перевернутую чашу неба, закручиваясь в гигантские колыхающиеся разводы, как будто в воду плеснули чернил. Время от времени облака вспыхивали изнутри синим. Корабль накренился.

— Надо немедленно спускать паруса! — прокричал Дженкинс. — Это единственный способ…

— Никто не двигается с места! — крикнул в ответ Ваймс. Теперь загадочные огни скользили уже по волнам, окрашивая их гребни зеленкой. — Детрит, арестуешь любого, кто посмеет хоть пальцем к чему-либо прикоснуться!

— Есть.

— Мы ведь очень спешим, — заключил Ваймс, перекрикивая шипение волн и отдаленные раскаты грома.

Не веря своим ушам, Дженкинс уставился на него. Корабль рванулся вперед.

— Ты с ума сошел! Да знаешь ли ты, что произойдет с кораблем, если… Ты ведь даже понятия не имеешь! Это не обычная погода! Чтобы выжить во время шторма, требуется чрезвычайная осторожность! С бурей наперегонки не бегают!

Нечто скользкое, приземлившись на голову Детрита, отскочило и стукнулось о палубу, где предприняло попытку уползти с глаз долой.

— Только этого не хватало! Дождь из рыбы! — простонал Дженкинс.

Облака образовали затянувшую все небо желтую дымку, почти беспрестанно озаряемую вспышками молний. Заметно потеплело. Это было самым странным. Ветер завывал, словно мешок с котами, по обе стороны от корабля волны вставали стеной, а воздух при этом будто нагрели в огромной печке.

— Ты разуй глаза, даже клатчцы спускают паруса! — прокричал сквозь креветочный ливень Дженкинс.

— Прекрасно. Значит, мы их догоним.

— Ты чокнутый! О-о-о!

Что-то тяжелое, отрикошетив от шляпы капитана, ударилось в борт, прокатилось по палубе и остановилось у ног Ваймса.

Медный шарик, похожий на набалдашник.

— О нет, только не ЭТО! — В отчаянии Дженкинс обхватил голову руками. — Это же кровати, будь они неладны!

Капитану клатчского судна почему-то не хотелось дискутировать с Ахмедом. Он просто созерцал раздуваемые жестоким ветром паруса и гнущиеся мачты и пытался просчитать свои шансы попасть на небеса.

— Кто знает, может, тот пес, что перерезал канат, оказал нам услугу! — прокричал он, перекрывая рев ветра.

Ахмед не ответил. Он то и дело оглядывался. Всякий раз, когда электрическая буря разражалась очередной вспышкой, он видел тот корабль. Корабль двигался вперед, охваченный зеленым пламенем.

Затем Ахмед перевел взгляд на мачты собственного корабля, все в струящихся потоках холодного огня.

— Видишь свет? Тот, что обрамляет пламя? — вдруг спросил он.

— Мой господин?

— Видишь или нет?

— Э-э… нет…

— Разумеется не видишь! А где нет света, ты что-нибудь видишь?

Вконец растерянный, капитан посмотрел на Ахмеда, а потом послушно вгляделся туда, куда указывал Ахмед. И в самом деле, там, где не было света, было что-то другое. Ветер рвал и трепал шипящие, плюющиеся искрами зеленые языки пламени, которые обрамляла… может, просто чернота, а может, некая щель в пространстве.

— Октарин! — прокричал Ахмед, когда на палубу обрушилась очередная волна. — Это дело рук волшебников! Буря магическая! Вот почему погода испортилась так резко!

Врезавшись в очередную волну, корабль заскрипел по всем швам.

— Мы даже не плывем! — прорыдал Дженкинс. — Просто прыгаем с гребня на гребень!

— Отлично! Сокращаем путь! — крикнул в ответ Ваймс. — Теперь, когда кроватный дождь закончился, надо опять набрать скорость! И часто в этих местах выпадают кроватные дожди?

— А ты как думаешь?

— Я ведь не моряк!

— Нет, кроватными запчастями льет не каждый день! И ведерками для угля тоже! — добавил Дженкинс, когда что-то черное, хлопнувшись о борт, улетело в море. — У нас здесь, знаешь ли, в основном самые обычные вещи выпадают! Дождь! Снег! Мокрый снег! Рыба!

Очередной порыв шквалистого ветра ударил в подпрыгивающее на волнах судно, и в одно мгновение палуба покрылась серебристым мерцанием.

— Вот опять твоя рыба! — прокричал Ваймс. — Так тебе больше нравится?

— Нет! Меньше.

— Почему?!!

Дженкинс поднял одну жестянку.

— Это сардины!

С глухим стуком судно врезалось в очередную волну, угрюмо застонало и снова отправилось в полет.

Холодный зеленый огонь плясал повсюду. Каждый гвоздь источал собственный миниатюрный язычок пламени, вокруг каждого каната светился зеленый ореол.

И внезапно Ваймсу почудилось, что именно этот зеленый свет не дает кораблю развалиться. Впрочем, не только свет. Слишком уж целенаправленно он перемещался. И пламя потрескивало, но не обжигало. Как будто развлекалось, играло…

Корабль снова приземлился, или, скорее, приводнился. Ваймса окатило водой.

— Капитан Дженкинс!

— Что?

— Хватит там крутить штурвал! Мы больше летим по воздуху, чем плывем!

Отпущенный штурвал несколько мгновений бешено вращался, так что его спицы слились в туманное пятно, а затем, окутанный зеленым пламенем, он неподвижно замер.

А потом начался пирожковый ливень.

Стражникам в трюме приходилось не легче. Они пытались как-то усесться, но это плохо получалось. Не было такого места на полу, которое через каких-то десять секунд не превращалось бы в место на стене.

Кто-то тем не менее храпел.

— Кто может спать в ТАКИХ условиях? — Редж Башмак недоумевающе покачал головой.

— Капитан Моркоу, — отозвалась Задранец.

Сноровисто орудуя топором, она готовила импровизированный ужин.

Моркоу забился в угол. Время от времени он бормотал что-то неразборчивое и переворачивался на другой бок.

— Что твой младенец. И как это у него получается? — продолжал Редж Башмак. — С минуты на минуту это корыто развалится ко всем чертям!

— Но тебе-то чево волноваться? — спросил Детрит. — Ты-то уже мертв.

— И что с того? Думаешь, мне хочется оказаться на дне морском по колено в китовом дерьме? Чтобы потом добираться до дому в темноте неизвестно сколько? А если на меня позарится акула, то и вовсе хлопот не оберешься.

— Я не поддамся страху. Как сказано в завете Мезерека, рыбак Нонпо провел целых четыре дня во чреве гигантской рыбы, — сообщил констебль Посети.

В наступившей за этим тишине раскат грома показался особенно оглушительным.

— Горшок, ты это о чуде, что ли? — наконец нарушил молчание Редж. — Или о вялости пищеварительного тракта?

— Ты бы лучше озаботился своей бессмертной душой, чем изрекать шутки такого пошиба, — сурово отозвался констебль Посети.

— Сейчас меня больше заботит моё бессмертное тело, — ухмыльнулся Редж.

— У меня с собой есть одна брошюрка, она наверняка тебе поможет… — начал было Посети.

— Горшок, а твоей брошюрки хватит на такой бумажный кораблик, чтобы в него влезли все до единого?

Констебль Посети не мог упустить столь удобную возможность.

— В переносном смысле, конечно, ХВАТИТ…

— А в самом деле! На этом корабле ведь должна быть шлюпка! — воскликнула Шелли. — Когда мы грузились, я её вроде видела!

— Ага… Шлюпка… — пробормотал Детрит.

— Кто-нибудь хочет сардинку? — предложила Шелли. — Я открыла банку.

— Шлюпка… — повторил Детрит тоном тролля, вынужденного признать горькую истину. — Она… такая большая, тяжелая… Замедляет ход судна.

— Да-да, и я её видел. Точно, — подтвердил Редж.

— Была такая… — отозвался Детрит. — Так это была шлюпка?

— На худой конец можно найти какую-нибудь скалу, встать рядом с ней и бросить якорь.

— Ну да… Якорь… — продолжал размышлять Детрит. — Такая здоровая штуковина с крюками по бокам?

— Абсолютно.

— Тоже тяжелая?

— Ясное дело!

— Ага… А… э-э… а если этот якорь уже давно бросили, потому что он был очень тяжелым, сейчас нам это чем-нибудь поможет?

— Вряд ли.

Редж Башмак выглянул в люк. Небо нависало над головой грязно-желтым, распоротым ножами пламени одеялом. Гром грохотал непрерывно.

— Интересно, барометр сильно упал? — задумчиво поинтересовался он.

— Сильно, — мрачно отозвался Детрит. — Как начал, так и падал, и падал. До самого дна.

Любому д’рыгу известно: двери надо открывать медленно. Поскольку по ту сторону может поджидать враг. Не в этот раз, так в следующий.

Ошейник валялся на полу, рядом с миниатюрным фонтанчиком, бьющим из пробоины в днище. Проклятье!

Секунду выждав, Ахмед, не заходя, тихонько толкнул дверь. Она негромко стукнула о стенку.

— Я не сделаю тебе ничего плохого, — произнес он, обращаясь к сумраку трюма. — Если бы я добивался именно этого, сейчас ты бы уже…

«Жаль, что я сейчас не волк», — подумала Ангва. Волчьи инстинкты были бы как нельзя кстати. Но потом они же станут помехой. Волк не умеет владеть собой так, как человек. Он поддается страху, паникует, совершает ЖИВОТНЫЕ поступки.

Спрыгнув на Ахмеда с верхней перекладины дверной рамы, она что было сил толкнула противника в трюм, сделала обратное сальто через порог, захлопнула дверь и повернула ключ.

Меч прошел сквозь обшивку, как раскаленный нож сквозь сало.

За спиной у Ангвы кто-то шумно выдохнул. Мгновенно развернувшись, она увидела двух человек, сжимающих в руках сеть. Очевидно, эту самую сеть они намеревались набросить на волка. Но кого они не ожидали увидеть, так это обнаженную девушку. Хорошо известный факт: внезапное появление обнаженной девушки сильно меняет ваши планы на ближайшее будущее.

Наградив каждого из сетебросателей хорошим пинком, Ангва метнулась в противоположном направлении, пинком же распахнула ближайшую дверь, вбежала и захлопнула дверь изнутри.

Оказалось, она попала в каюту с собаками. Те сразу вскочили, разинули было пасти — и тут же обмякли. Вервольф, в каком бы облике он ни пребывал, обладает властью над другими животными — они сразу съеживаются и пытаются придать себе как можно более несъедобный вид. Ну и что с того, такой вид власти — тоже власть.

Не обращая на собак внимания, Ангва бросилась к койке и отдернула занавеску.

Лежащий человек открыл глаза. Это оказался клатчец, но клатчец, бледный от слабости и боли. Вокруг глаз человека темнели круги.

— А-а, — произнес он, — значит, я уже умер и попал в рай. Ты гяурия?

— Поосторожнее с выражениями, — огрызнулась Ангва, опытным движением разрывая занавеску надвое.

Она обладала некоторым преимуществом над оборотнями мужского пола и прекрасно отдавала себе в этом отчет. Если обнаженный вервольф оказывается женщиной, это порождает меньше недовольства. Но больше приставаний. Поэтому необходимо как можно быстрее чем-то прикрыться — из соображений скромности, а также во избежание ненужных треволнений. Умение мгновенно соорудить из подручных материалов импровизированное одеяние является одним из малоизвестных талантов, свойственных вервольфам.

Вдруг что-то заставило Ангву замереть на месте. Разумеется, для непривычного глаза все клатчцы на одно лицо. Так же, впрочем, как и все люди для вервольфа — последнему все лица одинаково аппетитны. Но Ангва развила в себе умение различать людей.

— Ты принц Куфура?

— Да. А ты?..

Распахнувшись от мощного толчка, дверь с силой ударилась о стену. Ангва, в свою очередь, мгновенно прыгнула к окну и отшвырнула в сторону засов, удерживающий ставни. В каюту сразу хлынула вода, едва не сбив её с ног, но, преодолев напор волны, Ангва сумела взобраться на подоконник и перевалиться за борт.

— Наверное, просто проходила мимо… — пробормотал принц Куфура.

Ахмед 71-й час высунулся наружу и осмотрелся. Корабль тяжело вздымался и опускался. Докуда хватало глаз, бились сине-зеленые, отороченные пламенем волны. В таком море долго не поплаваешь.

Опустив голову, Ахмед поглядел вдоль борта корабля туда, где, вцепившись в буксировочный трос, висела Ангва.

И вдруг подмигнул ей. Затем голова Ахмеда скрылась, и до неё донеслись слова:

— Наверное, утонула. Все по местам!

Чуть позже на палубе тихонько хлопнула крышка люка.

В безоблачном небе взошло солнце.

Наблюдатель, окажись таковой рядом, обязательно заметил бы, что зыбь на данном крохотном клочке морской поверхности колышется немного не так, как везде.

Также не исключено, что у него вызвал бы интерес и кусок трубы, издающий едва слышное бормотание.

А если бы наблюдатель ухитрился приложить к трубе ухо, то услышал бы следующее:

— …Пришла мне в голову, когда я задремал. Трубка, два расположенных под углом зеркала — вот оно, решение всех наших проблем с проветриванием и определением направления!

— Поразительно. Трубка-Которая-Видит-И-Через-Которую-Можно-Дышать.

— Но, ваша светлость, как вы догадались, что прибор называется именно так?

— Повезло, угадал.

— Эй, кто-то переделал моё сиденье и педали, мне теперь УДОБНО…

— Ах, да, чуть не забыл, капрал, пока ты спал, я снял с тебя мерку и сделал сидение более анатомически соответствующим…

— Снял мерку?

— Ну да, я…

— Снял мерку с… моей области седла?

— О, мне было совсем нетрудно, дело в том, что анатомия — моя страсть…

— Да неужели? Страсть? В таком случае ещё раз тронешь мою анатомию, я тебе…

— Эй, там какой-то остров!

Издав резкий скрип, трубка повернулась.

— Лешп, не иначе. А вон и люди. По педалям, господа. Уходим на дно!

— Если он будет у штурвала, мы действительно пойдем на дно…

— Шнобби, заткнись.

Трубка исчезла в волнах. Затем вверх вырвался мощный поток пузырьков, принесший с собой ошметки спора по поводу того, в чьи обязанности входит затыкать трубу пробкой. После чего клочок моря, и прежде пустой, опустел ещё больше.

Рыба упорно не шла.

А Дубина Джексон уже почти созрел. Сейчас он сожрал бы кого угодно, даже кальмара любопытного.

Но море словно бы обезрыбело. К тому же оно неправильно пахло. И шипело. Из глубин всплывали пузырьки. Достигнув поверхности, они лопались, испуская запах серы и тухлых яиц. Должно быть, поднимаясь, новая земля разбередила морское дно и изрядно взбаламутила ил. Возьмем, к примеру, пруд — и кто только не живет там на дне: и лягушки, и жучки, и ещё всякие твари, — а тут целое море…

Дубина Джексон сосредоточился, пытаясь повернуть ход мыслей вспять, но мысли все поднимались и поднимались из глубин, как… как…

И куда, спрашивается, подевалась рыба? О, накануне ведь был шторм, но обычно в этих местах после шторма рыба ловится ещё лучше, потому что шторм… расшевеливает…

Плот закачало.

«Может, и в самом деле стоит отправиться домой? — подумал он. — Но это означает оставить землю клатчцам. Нет, только через мой труп!»

Предательский внутренний голосок ехидно заметил: «Кстати, тело господина Хонга так и не нашли. Во всяком случае, самых главных его частей».

— Знаешь что, пожалуй, пора возвращаться, — сказал Дубина Джексон, обращаясь к сыну.

— Ну вот, — скривился Лес. — Опять моллюски и водоросли на ужин?

— А что такого плохого в водорослях? — возразил Джексон. — В них масса питательных… водорослей. И полно железа. Железо для тебя очень полезно.

— Почему бы тогда не сварить якорь?

— Не дерзи отцу, сынок.

— У клатчцев с собой хлеб, — продолжал Лес. — И мука. И дрова…

Дубина Джексон болезненно поморщился. Ему так и не удалось заставить водоросли гореть.

— Бьюсь об заклад, тебе их хлеб вряд ли пришелся бы по вкусу. Весь плоский, ни тебе корочки, ни…

Бриз донес до них аромат свежевыпеченного хлеба. Чужеземного, с пряностями…

— Они пекут хлеб! На НАШЕЙ собственности!

— Ну, они ведь считают её СВОЕЙ…

Джексон схватил кусок доски — импровизированное весло — и принялся яростно грести к берегу. Плот, в свою очередь, принялся вращаться на месте, и это злило ещё больше.

— Стоило этим мерзавцам раскинуть лагерь, как все вокруг провоняло их мерзкой чужеземной жратвой…

— А почему у тебя слюна капает?

— И откуда, интересно знать, у них дрова?

— По-моему, это прибой: он приносит на их сторону древесину…

— Вот видишь! Они воруют нашу древесину! Нашу, будь она неладна! Ха! Что ж, а мы тогда…

— Но мы ведь, кажется, договорились, что древесина, которая ТАМ, — ихняя, а…

— Ни о чем мы с ними не договаривались, — рявкнул Дубина Джексон, вспенивая воду доской. — Просто так… получилось. Они ведь этот плавник не СВОИМИ РУКАМИ сделали. Просто он здесь очутился. По прихоти географии. Древесина — естественный ресурс. Естественный ресурс не может кому-то ПРИНАДЛЕЖАТЬ…

Тут плот ударился о какой-то твердый предмет, и послышался металлический грохот. При этом до прибрежных скал оставалось ещё больше сотни ярдов.

Из воды, поскрипывая, показалось нечто длинное и изогнутое. Пару раз крутнувшись, штуковина указала на Джексона.

— Прошу прощения, — раздался металлический, но очень вежливый голос. — Это ведь Лешп?

Джексон забулькал горлом.

— Понимаешь ли, — продолжала штуковина, — вода тут мутновата, и последние двадцать минут я беспокоюсь, уж не заблудились ли мы.

— Лешп! — неестественно высоким голосом пискнул Джексон.

— Отлично. Очень тебе признателен. Желаю приятно провести день.

Штуковина медленно ушла обратно под воду. Последними донесшимися вместе с пузырями звуками были: «Пробку не забудь, про… ТЫ-ТАКИ ЕЕ ЗАБЫЛ!»

На этом пузыри кончились.

Где-то через минуту Лес нарушил молчание:

— Пап, а что это было?

— Ничего это не было! — рявкнул отец. — Такого вообще не бывает!

Плот сорвался с места и на полных парах помчался к берегу. Любители водных лыж были бы в полном восторге.

«Подумать только, — угрюмо размышлял сержант Колон, опускаясь в синий полумрак. — Запихать Лодку чуть ли не на самое дно морское и совершенно не подумать о том, как будешь вычерпывать из неё воду.»

Он крутил педали по колено в воде, страдая одновременно от клаустрофобии и агорафобии. В одно и то же время он боялся находиться ЗДЕСЬ и приходил в ужас от того, что может очутиться ТАМ. Кроме того, чем ниже погружалась Лодка вдоль каменной гряды, тем больше всяких неприятных тварей встречалось на её пути. Они шевелили щупальцами. Показывали нечто похожее на когти. В колышущихся придонных зарослях мелькали очень неприятные тени. Гигантские моллюски рассматривали сержанта Колона своими губами.

Лодка заскрипела.

— Сержант! — окликнул Шнобби, не отводя глаз от морских чудес.

— Что?

— А правда говорят, будто «все частицы нашего тела каждые семь лет полностью обновляются»?

— Широко известный факт, — подтвердил сержант Колон.

— Ясно. Значит… У меня на руке татуировка. Я её сделал восемь лет назад. И как же… как получилось, что она все ещё на месте?

Во мраке угрожающе колыхались гигантские водоросли.

— Интересное наблюдение, — слегка дрогнувшим голосом отозвался Колон. — Гм-м…

— Я к тому, что все понятно: новые частички заменяют старые. Но в таком случае сейчас моя кожа должна быть розовой, как у младенца, и такой же чистой.

Мимо пронеслась рыба с носом, весьма смахивающим на пилу.

Сержант Колон, атакуемый своими многочисленными страхами, лихорадочно придумывал ответ.

— Просто-напросто, — наконец протянул он, — синие кусочки заменяются тоже синими кусочками. С татуировок других людей.

— То есть… моя татуировка уже не моя, а чужая?

— Э-э… ну да.

— Потрясающе. А точь-в-точь как моя. Скрещенные кинжалы и подпись «АММА».

— Амма?

— Ну, должно было быть «МАМА», но после кинжалов я вырубился, а Игла Нед кое-что напутал. За ним глаз да глаз нужен.

— Как можно неправильно написать такое простое?..

— Он тоже очень разозлился. Клиент все до последней иголки должен помнить, иначе что это, спрашивается, за татуировка?

Леонард и патриций молча разглядывали панораму подводного мира.

— Что они там высматривают? — поинтересовался Колон.

— Леонард болтал о каких-то там хероглифах. Ты знаешь, что это такое?

Колон задумался, но ненадолго.

— Порода моллюска, капрал.

— И все-то ты знаешь, — восхитился Шнобби. — Так вот что такое хероглиф! А если моллюск, ну, без этого самого, он, стало быть, нихераглиф, да?

Ухмылка Шнобби гнуснела на глазах. Сержанту Колону это не понравилось.

— Сам ты нихераглиф, Шнобби. Ты бы хоть немножко подумал, прежде чем говорить.

— Извини, сержант.

— Если моллюск без этого самого, то чем он будет размножаться, спрашивается? Он же очень скоро вымрет. Так чего ж его как-то называть, слова тратить? В общем, никаких нихераглифов не существует…

В иллюминатор, с любопытством разглядывая собеседников, уставилась пара любопытных кальмаров.

Судно Дженкинса превратилось в настоящую плавучую развалину.

Несколько парусов разорвало в клочья. Канаты и прочее веревочное снаряжение (правильное морское название которого Ваймс так и не удосужился узнать), перепутанные, валялись на палубе или волочились по воде.

Но, подгоняемый свежим ветерком, корабль довольно бодро шёл вперед под единственным уцелевшим парусом.

Впередсмотрящий на мачте, сложив ладони рупором, высунулся из своего гнезда.

— Эй, на палубе! Впереди суша!

— Даже я её вижу, — пожал плечами Ваймс. — И чего так орать?

— Потому что положено, — ответил Дженкинс. — Это приносит удачу. — Прищурившись, он вперился в туманную дымку. — Но те, за кем мы гонимся, направляются явно не в Гебру. Интересно, куда они нацелились?

Ваймс посмотрел на бледно-желтую облачную массу на горизонте, потом на Моркоу.

— Мы вернем её, ты не волнуйся.

— Да я и не волнуюсь, сэр. Хотя я немножко озабочен, — ответил Моркоу.

— Э-э… Ну да… — Ваймс беспомощно взмахнул рукой. — Так это… как все остальное? Настроение состава боевое?

— Для поднятия боевого духа было бы неплохо, чтобы вы сказали пару слов, сэр.

Городская Стража во всей своей разнообразной ужасности выстроилась на палубе, жмурясь от яркого солнечного света. Ну и ну. Коллекция диковинок. Один гном, один человек, воспитанный гномами и думающий, как книжка по этикету, зомби, тролль, я и, о нет, религиозный фанатик…

Констебль Посети отдал честь.

— Прошу разрешения говорить, сэр.

— Давай, — пробормотал Ваймс.

— Рад сообщить, сэр, что наша миссия, согласно всем признакам, получила одобрение свыше. Я имею в виду сардинный ливень — именно его результаты помогли нам уцелеть в час крайней нужды, сэр.

— Не стоит преувеличивать. Мы слегка проголодались, все верно, но называть это крайней нуждой было бы преувели…

— Прошу прощения, сэр, — твердо возразил констебль Посети, — однако закономерность очевидна, сэр. Воистину. Сикулиты, скрываясь в пустыне от миколитов-оффлеропоклонников, сэр, выжили лишь благодаря ливню из небесных бисквитов, сэр. Шоколадных, сэр.

— Совершенно естественный феномен, — возразил констебль Башмак. — Сильный ветер, проносясь над булочной, подхватил…

Под горящим взором констебля Посети он осекся.

— Также и мурмурцы, — продолжал Посети, — когда прятались в горах от мискмикских племен, не выжили бы, если бы не чудесный ливень из слонов, сэр…

— Слонов?

— Одного слона, если быть точным, сэр, — поправился Посети. — Но разбрызганного по близлежащим склонам.

— Абсолютно естественный феномен, — опять вклинился Башмак. — Скорее всего, этот самый слон благодаря какой-нибудь идиотской прихоти погоды был подхвачен…

— И, ПОГИБАЯ В ПУСТЫНЕ ОТ ЖАЖДЫ, сэр, Четыре Колена Кханлийских спаслись лишь благодаря внезапному и совершенно сверхъестественному дождю из дождя, сэр.

— Дождю из дождя? — переспросил Ваймс, почти загипнотизированный непробиваемой убежденностью констебля Посети.

— Опять же абсолютно естественный феномен, — не унимался Башмак. — Вода, вероятнее всего, испарилась с поверхности океана, поднялась в небо, там встретилась с потоком холодного воздуха, пар сконденсировался, образовал капли, а те, в свою очередь, выпали… — Осекшись, он раздраженно пожал плечами. — В общем, мало ли бредовых теорий можно выдумать.

— И… какое же божество действовало в нашем случае? — с надеждой в голосе спросил Ваймс.

— Обещаю проинформировать вас незамедлительно, как только это выясню, сэр.

— Гм-м… отлично, констебль.

Ваймс отступил на шаг-другой.

— Не стану притворяться и убеждать вас, что будет легко, — начал он. — Но задача остается прежней: догнать Ангву и этого гаденыша Ахмеда, после чего спасти первую и вытрясти из последнего всю правду. К несчастью, преследовать его придется на территории его собственного государства, с которым в данный момент мы пребываем в состоянии войны. Что неизбежно станет причиной возникновения дополнительных препятствий. Но перспективой быть замученными насмерть нас не испугаешь, правда ведь?

— Удача любит храбрецов, сэр, — поддержал Моркоу.

— Хорошо. Отлично. Приятно слышать, капитан. А какова её позиция в отношении тяжело вооруженных, отлично подготовленных и многочисленных армий?

— О, никто не слышал, чтобы Удача когда-нибудь к ним благоволила, сэр.

— Согласно Тактикусу, это потому, что они стараются обходиться собственными усилиями, — сообщил Ваймс и открыл потрепанную книжку. Закладками служили рассованные там и сям многочисленные бумажки и шнурки. — Вот что, солдаты, говорит генерал по поводу способов победы над более многочисленным, лучше вооруженным и занимающим более выгодное стратегическое положение противником. — Он перелистнул страницу. — «Никогда Не Вступай С Таковым В Бой».

— Похоже, не дурак был парень, — одобрил Дженкинс и указал на желтый горизонт. — Видите вот это, в воздухе? — спросил он. — Что это, по-вашему?

— Туман? — предположил Ваймс.

— Ха, как же. Это КЛАТЧСКИЙ туман! Иначе говоря, песчаная буря! Несущийся с чудовищной скоростью песок. Страшная штука. Если надо заточить меч, просто сунь его в такой вот буранчик.

— О.

— И это ещё к лучшему, потому что иначе отсюда уже была бы видна гора Гебра. А у её подножия — то, что называется Кулаком Гебры. Заурядное селеньице, но обнесенное здоровенными стенами в тридцать футов толщиной. И таким образом превращающееся в настоящий город, потому что там хватает места для многих тысяч вооруженных людей, боевых слонов, верблюдов и прочих приятных вещей. И если бы вы увидели все это, то прямо сейчас велели бы мне разворачивать судно. Что твоя знаменитость говорит насчет таких штук?

— Кажется, ЧТО-ТО было… — Ваймс полистал книжку. — Ну да, вот оно: «После первой битвы при Сто Лате я сформулировал стратегию, каковая верою и правдою служила мне на протяжении многих битв. И заключается оная в следующем: коли у противника неприступная крепость, не мешай ему пребывать там и далее».

— Чрезвычайно полезный совет, — усмехнулся Дженкинс.

Ваймс сунул книжку в карман.

— Итак, констебль Посети, на нашей стороне, как ты утверждаешь, кто-то из богов?

— Так точно, сэр.

— Но на стороне противника тоже, вероятно, имеется какой-нибудь бог?

— Вполне вероятно, сэр. Какой-нибудь бог есть на каждой стороне.

— В таком случае будем надеяться, они друг друга уравновесят.

Шлюпка с клатчского корабля так тихо опустилась на морскую гладь, что вода даже не плеснула. У лебедки с мечом наголо стоял Ахмед 71-й час, вследствие чего матросы подошли к выполнению своей задачи со всем возможным тщанием.

— Когда мы отплывем, можешь вести корабль в Гебру, — сказал Ахмед капитану.

Капитан задрожал всем телом.

— А что мне им сказать, о вали?

— Правду. Но лучше позже, чем раньше. Командир гарнизона человек грубый, поэтому тебя все равно подвергнут пыткам. В общем, прибереги правду до той минуты, когда она действительно тебе понадобится. Он будет очень доволен. И сваливай все на меня — этим ты тоже облегчишь себе жизнь.

— О, непременно. Именно так я и… СОВРУ, — поспешил заверить капитан.

Ахмед кивнул, соскользнул по канату в лодку и оттолкнулся от судна.

Спустя некоторое время он взялся за весла. Команда сочувствующе наблюдала.

Берег был не из гостеприимных. Не какая-нибудь мирная гавань, а скорее побережье смерти. В песке тонули останки потерпевших крушение кораблей. Вдоль высокой линии прилива шла цепочка курганов из костей, гнилой древесины и выбеленных солнцем водорослей. А дальше начинались дюны столь же смертоносной пустыни. Даже здесь, сравнительно далеко от берега, песок ел глаза и скрипел на зубах.

— На этом берегу все живое ждёт верная погибель, — произнес первый помощник капитана, глядя на берег и прикрывая глаза рукой от вездесущих песчинок.

— Ага, — согласился капитан. — Эта погибель только что туда высадилась.

Выпрыгнувший из лодки человек наклонился, подхватил под мышки некое неподвижное тело и поволок его на берег, подальше от волн. Первый помощник поднял лук.

— Я могу попасть в него отсюда, хозяин. Только слово скажи.

— Правда? Ты должен быть очень, очень уверен в своих силах. Промахнешься — и ты покойник. Ну а попадешь — все равно покойник. Взгляни-ка туда.

На гребнях далеких дюн, четко выделяющиеся на фоне пропесоченного неба, чернели фигуры. Первый помощник мигом опустил лук.

— Но как они узнали, что мы здесь?

— О, это просто. Они следили за морем, — ответил капитан. — Д’рыги не меньше других любят хорошие кораблекрушения. Я бы даже сказал, куда больше.

Едва они повернулись спинами к побережью, как от борта корабля легким прыжком отделилось нечто и с еле слышным всплеском ушло под воду.

Детрит осмотрелся по сторонам в поисках хоть какой-нибудь тени, но тщетно. Простирающаяся вдаль, насколько хватало глаз, пустыня источала жар, будто паяльная лампа.

— Скоро стану совсем тупым, — пробормотал он.

Сверху заорал впередсмотрящий.

— Он говорит, кто-то карабкается по дюнам, — сообщил Моркоу. — И кого-то на себе тащит.

— Э-э… женщину?

— Послушайте, сэр, я хорошо знаю Ангву. Она не из тех девиц, которые, чуть что, заливаются слезами и падают в обморок. Скорее это от неё кто хочешь разрыдается.

— Ну что ж, если ты так уверен… — Ваймс повернулся к Дженкинсу. — Капитан, корабль нас больше не интересует. Курс на берег.

— Э нет, господин, вот об этом мы не договаривались. Начать с того, что здесь так запросто не высадишься: ветер тут очень противный, не говоря уже о всяких подводных течениях. О, в этих песках белеют кости многих неосторожных моряков. Лучше мы встанем в сторонке, а вы спустите… если бы у нас оставалась шлюпка, вы могли бы её спустить… а мы тем временем бросим якорь, хотя как же мы его бросим: он ведь оказался слишком тяжелым, так что…

— В общем, просто причаль к берегу, — заключил Ваймс.

— Но нас всех убьют!

— Считай этот исход меньшим из двух зол.

— А какое второе?

Ваймс опустил руку на меч.

— Я.

Лодка, скрипя всеми сочленениями, рассекала таинственные океанские глубины. Большую часть времени Леонард проводил у крохотных иллюминаторов, с особым интересом разглядывая всякие водоросли, которые, на взгляд сержанта Колона, ничем не отличались от, тех же водорослей.

— Сэр, только посмотрите, какие прекрасные экземпляры нехлорофиллы пузырчатой! — вдруг воскликнул Леонард. — Вон, вон, коричневые! Но вы, разумеется, уже отдали должное сей великолепной культуре!

— Увы. В последние годы я несколько запустил водорослеведение, — угрюмо отозвался патриций.

— В самом деле? О, смею вас заверить, вы много потеряли. Ведь главное заключается в том, что нехлорофилла пузырчатая обыкновенно растет на глубине не меньше тридцати саженей, а здесь всего десять.

— Ого. — Патриций порылся в пачке рисунков Леонарда. — Стало быть, иероглифы… Алфавит из знаков и цветов. То есть цветовой язык… Замечательная идея.

— Цвета служат усилителями ЭМОЦИОНАЛЬНОГО воздействия, — уточнил Леонард. — Разумеется, мы и сами иногда пользуемся ими в таком качестве. К примеру, красный значит опасность и так далее. Хотя мне так и не удалось расшифровать значения всех цветов.

— Цветовой язык… — ещё раз повторил лорд Витинари.

Сержант Колон прокашлялся.

— Мне кое-что известно о водорослях, сэр.

— В самом деле, сержант?

— Так точно, сэр. Если они мокрые, значит, идёт дождь. Верная примета.

— Отлично, — похвалил, не поворачивая головы, лорд Витинари. — Я вряд ли когда-нибудь забуду эти твои слова.

Сержант Колон просиял, ведь Он Внес Свой Вклад.

Шнобби подтолкнул его локтем.

— Зачем мы тут, а, сержант? Я про все в целом: что мы тут лазаем, зачем рассматриваем странные отметины на скалах, заплываем в пещеры… Не говоря уже о вонище…

— Это не я, — быстро сказал сержант Колон.

— Пахнет вроде как… серой…

За стеклом иллюминатора пронеслась стайка пузырьков.

— А когда мы всплыли на поверхность, оказалось, что и там тоже воняет, — гнул свое Шнобби.

— Наша миссия почти завершена, господа, — сообщил, откладывая рисунки, лорд Витинари. — Ещё одно небольшое приключение — и можно подниматься на поверхность. Итак, Леонард, начинаем погружение.

— Э-э, сэр… но куда дальше можно погрузиться?

— Мы всего лишь погрузились в море, сержант.

— А! Понятно. — Колон тщательно обдумал услышанное. — А куда ещё можно погрузиться, сэр?

— Под землю. Куда мы сейчас и направляемся, сержант.

Берег значительно приблизился. Стражники не могли не заметить, что матросы спешат к тупому концу корабля, сжимая в руках небольшие, облегченные и, самое главное, плавучие предметы, которые только удалось отыскать.

— По-моему, мы уже совсем рядом, — сказал Ваймс. — Отлично. Здесь и остановимся.

— Остановимся? Но как?

— Капитан, кто из нас двоих моряк? У вас же должны быть какие-нибудь тормоза.

Дженкинс остолбенело уставился на него.

— Ты, ты… сухопутная крыса!

— А мне казалось, вы, моряки, никогда не употребляете таких выражений.

— О боги, первый раз встречаю подобного человека! Да, а весла у нас называются острыми палками и…

Позже команда назвала эту высадку одной из самых странных в истории неумелого мореплавания. Наверное, повезло с наклоном береговой поверхности, как и с приливом, как и со всем остальным, потому что корабль не столько врезался в берег, сколько заплыл туда, поднимаясь из воды и тараня килем песок. Но в конце концов силы воды и ветра, инерции и трения все-таки сошлись в одной точке, иначе называемой «медленное опрокидывание».

Которым все и завершилось, и гордое звание «самое нелепое кораблекрушение в мире» было оправдано.

— Что ж, могло быть куда хуже, — произнес Ваймс, когда затих последний скрип расщепляемой древесины.

Выпутавшись из мешанины рваных парусов, он с максимально возможным достоинством водрузил на голову шлем.

Из бокового трюма донесся стон.

— Это ты, Шелли?

— Я, Детрит.

— А это я?

— Нет!

— Прошу прощения.

Легко пробежав по накренившейся палубе, Моркоу спрыгнул на влажный песок и отдал честь.

— Все на месте и отделались легкими ушибами, сэр. Будем организовывать береговой плацдарм?

— Береговой что?

— Наверное, нам стоит окопаться, сэр.

Ваймс окинул взглядом пляж — если это солнечное слово вообще было применимо к сей унылой, забытой всеми богами полоске земли, тянущейся в обе стороны. Даже не к полоске, а к каемке. Ни движения, разве только дрожит раскаленный воздух, да пара стервятников расхаживает неподалеку.

— А зачем? — спросил он.

— Чтобы занять оборону. На войне всегда так делают, сэр.

Ваймс посмотрел на стервятников. Те приближались хищными боковыми подскоками, готовые сразу накинуться на умершую пару деньков назад добычу. Полистав Тактикуса, он наконец нашел искомое. Так, береговой плацдарм.

— Здесь сказано: «Если хотите, чтобы ваши люди подолгу орудовали лопатами, организуйте крестьянское хозяйство», — прочел он. — Ясно. Пожалуй, мы выдвинемся немедленно. Он не мог далеко уйти. И мы быстренько обернемся туда-обратно.

Из морской пены явился Дженкинс. Вид у него был вполне мирный. Этот человек нырнул в самое горнило гнева, вернулся оттуда и ныне пребывал в безмятежной заводи, лежащей за пределами мирских чувств. Дрожащим пальцем указав на поверженный корабль, он вымолвил:

— Ма-а?..

— Учитывая, через что ему пришлось пройти, корабль в весьма неплохой форме, — заметил Ваймс.

— Ма-а?

— Уверен, тебе и твоим морским волкам ещё плавать на нем и плавать.

— Ма-а…

Дженкинс и остатки его команды молча проводили взглядами анк-морпоркских стражников, которые, оскальзываясь и чертыхаясь, вскоре скрылись за ближайшей дюной. Затем моряки сошлись в кучку, о чем-то посовещались, бросили жребий, после чего кок, которому никогда не везло в азартных играх, осторожненько приблизился к капитану.

— Ничего, хозяин, — начал он, — вон сколько тут древесины, разыщем балки покрепче, наладим блоки, починим снасти и…

— Ма-а.

— Разве что… начинать надо прямо сейчас, а то он сказал, они ненадолго уходят…

— Они вообще не вернутся! — вдруг заорал капитан. — Воды им не хватит и на день! И они ничего с собой не взяли! А как только они потеряют из виду море, то сразу заблудятся!

— Ура, нам можно не беспокоиться!

Чтобы взобраться на очередную дюну, потребовалось полчаса, и на её гребне обнаружились следы, уже полузанесённые песком.

— Здесь прошли верблюды, — произнес Ваймс. — Но верблюды ведь не очень быстро ходят. Давайте-ка…

— Кажется, у Детрита серьезные неприятности, — сообщил Моркоу.

Тролль стоял упираясь в дюну костяшками пальцев. Охлаждающий механизм в его шлеме резко загудел, а потом и вовсе заглох — очевидно, в мотор попал песок.

— Чувствую себя совсем глупым, — проговорил тролль. — Голова болит.

— Кто-нибудь, быстро, закройте его от солнца щитом, — скомандовал Ваймс. — Ему нужна тень.

— Он не справится, сэр, — покачал головой Моркоу. — Лучше отошлем его обратно, к кораблю.

— Он нам нужен! Шелли, быстро, начинай обмахивать его топором!

В ту же секунду пески поднялись и взмахнули сотней мечей.

— Дзынь-дзынь-подзынь! — пискнул бодрый, хотя и несколько приглушенный голосок. — Одиннадцать ноль-ноль, подстричься и… э-э… по-моему… что-то не так?

Здание было небольшим, но, обрушившись внутрь, оно весьма удачно сложилось во что-то вроде цистерны из глыб, которую ливень наполнил водой.

Дубина Джексон одобрительно хлопнул сына по спине.

— Пресная вода! Наконец-то! — радостно крякнул он. — Молодец, сынок.

— Вообще-то, я рассматривал эти штуки, которые навроде картин, а потом…

— Ну да, изображения осьминогов, интересные картинки, — подхватил Джексон. — Ха! Теперь праздник пришел и на нашу улицу! Эта вода НАША, и она на НАШЕЙ стороне острова, и пусть эти жирные сволочи только попробуют возразить. Велика важность, дрова у них есть, зато воду они высасывают из рыбы!

— Ага, пап, — согласился Лес. — А часть воды можно обменять на дрова и муку, правильно?

Отец ответил осторожно-неопределенным жестом.

— МОЖЕТ БЫТЬ, — пробормотал он. — Хотя торопиться не стоит. Ещё чуть-чуть — и мы найдем горючие водоросли. Надо думать не только о завтрашнем дне, но и о послезавтрашнем. Помнишь, сынок, каковы наши долгосрочные планы на будущее?

— Готовить еду и греться? — с надеждой в голосе спросил Лес.

— СНАЧАЛА — да, — ответил Джексон. — Это само собой. Знаешь, сынок, есть одна народная мудрость, которая гласит: «Дай человеку огонь, и целый день он будет греться, но подожги его, и ему будет тепло до самой кончины». Понимаешь, к чему я?

— По-моему, пап, там было немножко по-другому…

— Суть в том, что на воде и сырой рыбе мы можем прожить… практически сколько угодно. А те без воды долго не протянут. И что это значит? Что очень скоро они приползут к нам на коленях. И тогда уже мы будем ставить условия.

Обхватив рукой плечи не успевшего увернуться сына, Дубина широким жестом указал на мир вокруг.

— Когда я начинал, сынок, у меня не было ничего, кроме старой лодки, наследства твоего дедушки, но я…

— …Работал не покладая рук… — утомленно продолжил Лес.

— …Работал не покладая рук…

— …И всегда держал голову над водой…

— …Верно, всегда держал голову над водой…

— …И всегда мечтал что-нибудь оставить мне… Ой!

— Прекрати насмехаться над отцом! — рявкнул Джексон. — Не то получишь по другому уху. Лучше посмотри — видишь эту землю?

— Вижу, пап.

— Так вот, это ЗЕМЛЯ ВОЗМОЖНОСТЕЙ.

— Но здесь ведь нет пресной воды, а почва, пап, насквозь просолилась. И кругом такая вонь!

— Это не вонь, а запах свободы, вот что это такое.

— А пахнет так, будто кто-то как следует пернул… Ой!

— Иногда, сынок, одно очень похоже на другое. Но я думаю о твоем будущем, парень!

Лес бросил взгляд на разлагающиеся водоросли.

Он осваивал рыбацкие премудрости, чтобы стать впоследствии рыбаком, как отец, потому что так повелось испокон веков — все мужчины в их семье становились рыбаками, — и он был слишком покладист, чтобы воспротивиться традиции, хотя на самом деле всегда мечтал стать художником. Он отличался наблюдательностью, и иногда то, что он замечал, вызывало в нем смутную тревогу, причины которой он и сам не мог себе объяснить.

Все-таки в этих домах была какая-то неправильность. То тут, то там встречались вкрапления, гм, архитектуры — например, анк-морпоркские колонны или остатки клатчских арок, — но вид у них был какой-то искусственный, точно их уже позже добавили к грубым, построенным неуклюжими руками сооружениям из глыб. В других же местах, наоборот, глыбы навалили ПОВЕРХ древней кирпичной кладки и мозаичных полов. Оставалось только гадать, кто был творцом мозаики, ясно было лишь одно: этот творец просто с ума сходил по осьминогам.

И ещё: закрадывалась мысль, что все споры между анк-морпоркцами и клатчцами по поводу права собственности на эту землю абсолютно бессмысленны.

— Э-э… Я тоже думаю о своем будущем, пап, — сказал Лес. — И всерьез.

Существенно ниже уровня, на котором стояли ноги Дубины Джексона, на поверхность всплыла Лодка. Сержант Колон автоматически потянулся к болтам, удерживающим в закрытом состоянии люк.

— Не вздумай открывать, сержант! — прокричал, приподнимаясь на сиденье, Леонард.

— Но воздух слишком спертый и…

— Снаружи ещё хуже.

— Хуже, чем здесь?

— Почти наверняка.

— Но мы ведь на поверхности!

— На НЕИЗВЕСТНОЙ НАМ поверхности, сержант, — поправил лорд Витинари.

Шнобби рядом с ним откупорил наблюдательный прибор и уже обозревал окружающий ландшафт.

— Мы что, в каком-то гроте? — спросил Колон.

— Э-э… сержант… — отозвался Шнобби.

— Сто баллов! Прекрасное умозаключение, — одобрил лорд Витинари. — В гроте. Можно сказать и так.

— Э-э… сержант? — повторил Шнобби, подталкивая Колона локтем. — Это не грот, сержант! Это гораздо больше!

— Больше, чем грот? Стало быть, мы… в пещере?

— Бери больше!

— Больше пещеры? Тогда это… очень большая пещера?

— Угу, вроде того. — Шнобби оторвался от устройства. — Сам посмотри, сержант.

Сержант Колон приник к трубке.

Вместо мрака, который он почти ожидал увидеть, перед ним расстилалась поверхность моря. Вода булькала, как в кипящей кастрюле. Над ней плясали зеленые и синие молнии, озаряя далекую стену, чем-то смахивающую на горизонт…

Обзорная трубка, скрипя, покрутилась по сторонам. Если это и пещера, то не меньше двух миль в диаметре.

— Итак, сколько у нас времени? — спросил за спиной сержанта лорд Витинари.

— В породе значительный процент туфы и пемзы, чрезвычайно легких. Когда эти породы всплывают, газ начинается улетучиваться очень быстро, он проникает сквозь поры, — принялся объяснять Леонард. — Трудно сказать… может, неделя, может, чуть больше… а для образования следующего, достаточно крупного пузыря потребуется весьма долгое время…

— О чем это они, а, сержант? — не понял Шнобби. — Это место что, ПЛАВАЕТ?

— Крайне необычное природное явление, — продолжал Леонард. — Не видел бы его собственными глазами, первым бы заявил, что это все чистые выдумки, но я-то здесь был и…

— Конечно нет, не может оно плавать, — решительно ответил сержант Колон. — Честно говоря, Шнобби, ума не приложу, как ты вообще живешь на свете, раз задаешь такие дурацкие вопросы? Земля ведь тяжелее воды, хоть это ты понимаешь? Именно поэтому она лежит на морском дне, а не плавает по поверхности.

— Да, но он упомянул пемзу, а у моего дедушки был кусок пемзы — отскребать мозоли с пяток, так вот она в тазу плавала…

— В тазах всякое случается, — перебил его Колон. — Но не в реальной жизни. Твой дедушка столкнулся с любопытным феномлином. И все. Но не стоит путать феномлины и реальность. А то ещё чуть-чуть — и ты начнешь высматривать летающие булыжники в облаках.

— Ты, конечно, прав, но…

— Я сержант, Шнобби.

— Да, сержант.

— Это мне напоминает, — задумчиво произнес Леонард, — гигантских черепах из морских легенд. Черепахи спят на поверхности воды, и моряки думают, будто видят острова. Само собой, гигантские черепахи такими маленькими не бывают, но…

— Эй, господин Щеботанский, и все-таки твоя лодка это просто нечто, — встрял Шнобби.

— Спасибо, спасибо.

— Бьюсь об заклад, такая лодка, разогнавшись, пробила бы корабль насквозь. Здорово, правда?

Воцарилось неловкое молчание.

— Во всех отношениях поучительное путешествие, — заметил, записывая что-то в блокнот, лорд Витинари. — А теперь, господа, полный вниз и вперед, пожалуйста…

Стражники схватились за оружие.

— Это д’рыги, сэр, — предостерег Моркоу. — Но… как-то все неправильно…

— В каком смысле?

— Мы ещё живы.

«Они развлекаются с нами, как кошка с мышкой, — подумал Ваймс. — Бежать нам некуда, а бой мы всяко проиграем, вот они и решают себе спокойненько, что с нами делать дальше».

— А генерал Тактикус говорил что-нибудь о таких ситуациях? — полюбопытствовал Моркоу.

«Их не меньше сотни, — продолжал думать Ваймс, — а нас шестеро. Да ещё Детрит с минуты на минуту отключится, да Посети — кто знает, какие у него сейчас праздники и что ему можно, а что нельзя, да Редж — когда он волнуется, у него руки отваливаются в буквальном смысле этого слова…»

— Не знаю, — ответил он. — Наверное, говорил. Что-нибудь вроде: «Таких Ситуаций Следует Всячески Избегать».

— А может, все-таки посмотрите, сэр? — предложил Моркоу, не отрывая глаз от неподвижных д’рыгов.

— Что?

— Я сказал, может, все-таки посмотрите, сэр?

— Прямо сейчас?

— А вдруг, сэр.

— Но это чистое безумие, капитан.

— Так точно, сэр. И у д’рыгов довольно странные понятия о безумцах.

Ваймс вытащил засаленный томик. Ближайший к нему д’рыг, на лице у которого играла ухмылка, столь же длинная и кривая, как и его ятаган, держался с характерной чванливостью главаря всей банды. Через плечо у него был перекинут гигантский, древнего вида арбалет.

— Послушайте! — вдруг выкрикнул Ваймс. — Может, объявим небольшой перерыв? — Размахивая книжкой, он решительно зашагал к опешившему д’рыгу. — Автор этой книги — сам генерал Тактикус, не знаю, слыхал ли ты о таком, хотя раньше в этих краях его хорошо знали, вполне вероятно, именно он уложил твоего пра-пра-пра-пра-прадедушку, так вот, мне очень хочется узнать его мнение о подобных ситуациях. Ты не против?

Д’рыг ответил недоуменным взглядом.

— На это уйдет несколько минут, здесь нет оглавления, но, сдается мне, о чем-то таком он точно говорил…

Главный д’рыг попятился и переглянулся с ближайшим к себе соратником. Тот пожал плечами.

— Кстати, не подскажешь, что означает вот это слово?

Ваймс сунул книжку под нос д’рыгу. Тот опять растерянно заухмылялся.

Далее Ваймс произвел действо, известное в анк-морпоркских трущобах под кодовым названием Дружеское Рукопожатие, — а именно, поэтапно: двинул д’рыга локтем в живот, потом — коленом в подбородок (последний как раз шёл на снижение), после чего скрипнул зубами от острой боли в колене и лодыжке, выхватил меч и, не дав противнику опомниться, приставил клинок к его горлу.

— А теперь, капитан, — сказал Ваймс, — объяви-ка во всеуслышание, громко и четко, что, если они немедленно не отойдут на очень безопасное расстояние, у этого господина возникнут серьезные проблемы с законом.

— Но, сэр, может, не стоит…

— Делай как я сказал!

Все время, пока Моркоу переводил требование д’рыгам, главный д’рыг не отрываясь смотрел Ваймсу в глаза и ПРОДОЛЖАЛ улыбаться.

Ваймс должен был внимательно следить за своим пленником, однако он почти физически ощущал, как д’рыги задвигались…

И уже в следующую секунду они все как один ринулись в атаку.

Клатчское рыболовецкое суденышко благополучно возвращалось в Аль-Хали. Однако у капитана создалось впечатление, что, несмотря на благоприятный и попутный ветер, они двигаются медленнее, чем должны были бы на самом деле. Он списал это на обросшее ракушками днище.

Ваймс очнулся на верблюде. Конечно, бывают пробуждения и похуже, но их не так много, как может показаться.

Повернув голову, что потребовало значительных усилий, командор попытался оценить ситуацию. Верблюд лежал на земле. И, судя по звуковому сопровождению, переваривал нечто взрывчатое.

Как же он тут очутился?.. Он, Ваймс, а не верблюд… О боги…

Но ведь это ДОЛЖНО было сработать… это ведь КЛАССИКА! Грозишься отрезать чью-нибудь голову — и все тела в округе сразу начинают тебя слушаться. Это нормальная реакция. Можно сказать, первооснова цивилизованных отношений…

В общем, чем гадать, проще списать провал на культурные различия.

С другой стороны, он ещё жив. А согласно Моркоу, если после пяти минут, проведенных в обществе д’рыгов, ты ещё жив, значит, ты им очень, очень понравился.

Но, с ЕЩЕ БОЛЕЕ ДРУГОЙ стороны, он только что удостоил их главаря Дружеского Рукопожатия, а это, как правило, охлаждает даже самые теплые чувства.

Что ж, нельзя же с утра до вечера валяться поперек верблюда, связанным по рукам и ногам. Так и солнечный удар заработать недолго. Нужно вернуться к своим обязанностям, вновь возглавить людей. Но прежде всего — избавиться от верблюжьего привкуса во рту.

— Дзынь-дзынь-подзынь?

— Да? — отозвался Ваймс, отчаянно сражаясь со своими путами.

— Не желаешь ли узнать, какие встречи ты пропустил?

— Не желаю! Мне сейчас куда интереснее узнать, как развязать эти чертовы веревки!

— Хочешь, чтобы я поместил это в Список Дел?

— О, вы пришли в себя, сэр.

Эта фраза принадлежала Моркоу, судя по голосу. И по содержанию — тоже. Ваймс попытался повернуть голову.

Его взору предстала белая простыня, на фоне которой маячило перевернутое лицо Моркоу.

— Они спрашивали, не развязать ли вас, но я их отговорил, вы ведь давно толком не отдыхали, — продолжал Моркоу.

— Капитан, руки и ноги у меня действительно вот-вот заснут мертвым сном… — прорычал Ваймс.

— О, прекрасно, сэр! По крайней мере они выспятся.

— Моркоу!

— Да, сэр?

— Сейчас я отдам тебе один приказ и хочу, чтобы ты выслушал его очень внимательно.

— Само собой, сэр.

— Я к тому, что это будет не предложение, не просьба и даже не намёк.

— Я понял, сэр.

— Как ты знаешь, я всегда поощрял в моих подчиненных не слепую исполнительность, но инициативу и самостоятельное мышление, однако рано или поздно возникает необходимость в буквальном и незамедлительном исполнении инструкций.

— Абсолютно согласен, сэр.

— Так вот, развяжи меня немедленно, не то я засуну эти веревки тебе сам знаешь куда!

— Кажется, сэр, в вашу формулировку вкралось некое противоречие…

— Моркоу!

— Конечно, сэр.

Веревки перерезали. Ваймс сполз на песок. Верблюд повернул голову, пару секунд разглядывал его ноздрями, после чего презрительно отвернулся.

Пока Моркоу освобождал своего командора от пут, Ваймс постарался принять сидячее положение.

— Капитан, а почему это ты в белой рубахе?

— Это называется бурнос, сэр. Очень удобное одеяние для пустынного климата. Бурносы нам дали д’рыги.

— Вам?

— Ну да, всем остальным.

— И у всех все в порядке?

— О да.

— Но ведь нас атаковали…

— Да, сэр. Но они только хотели взять нас в плен. Реджу, правда, в суматохе отрубили голову, но потом сами же пришили её обратно, так что никто серьезно не пострадал.

— А мне казалось, д’рыги пленных не берут…

— Я и сам теряюсь в догадках, сэр. Но они сказали, если мы попытаемся сбежать, то они отрежут нам ноги, а Редж сказал, что ниток у него на всех не хватит…

Ваймс потер шишку на голове. Вдарили с такой силой, что в шлеме образовалась вмятина.

— Что я сделал не так? — пробормотал Ваймс. — Я ведь взял в плен их главного!

— Насколько я понимаю, сэр, для д’рыгов командир, проявивший глупость и позволивший так легко себя победить, больше не командир и не заслуживает того, чтобы за ним следовать. Сугубо клатчские понятия.

«И вовсе в его словах нет никакого сарказма», — попытался убедить себя Ваймс, а Моркоу тем временем продолжал:

— Сказать по правде, сэр, командиры для них вообще не очень много значат. Они для них как украшение. Так, для виду. Типа, чтобы кричать «В атаку!»

— Командиры, Моркоу, нужны не только для этого.

— А д’рыги считают, что кричать «В атаку!» — это более чем достаточно.

Ваймс с трудом поднялся на ноги. Не признающие своего хозяина мышцы конвульсивно подрагивали. Он сделал несколько неверных шагов и едва не упал.

— Позвольте помочь вам, сэр… — подхватил его Моркоу.

Солнце садилось. У подножия дюны расположились потрепанные шатры, горели костры. Кто-то смеялся. Звуки были совсем не тюремными. Хотя, с другой стороны, подумал Ваймс, пустыня держит лучше всяких решеток. С ногами или без, все равно неизвестно, в какую сторону бежать.

— Д’рыги, как и все клатчцы, очень гостеприимные люди, — произнес Моркоу, словно бы цитировал какой-то путеводитель. — Относятся к гостеприимству очень и очень серьезно.

Д’рыги сидели у костра. Вместе со стражниками, которых также убедили переодеться в более практичную одежду. Шелли смотрелась совсем как девочка, обнаружившая в сундуке материнское платье (если, конечно, не обращать внимания на железный шлем), Редж Башмак смахивал на мумию, а Детрит напоминал небольшую заснеженную гору.

— От жары он стал совсем… неразумным, — прошептал Моркоу. — А констебль Посети вон там, спорит. На Клатчском континенте насчитывается шестьсот пятьдесят три религии.

— Очень рад за констебля Посети.

— А это Джаббар, — сообщил Моркоу.

Экспонат Джаббар, на вид представляющий собой несколько более древнюю версию Ахмеда 71-й час, встал и своеобразным поклоном поприветствовал Ваймса.

— Оффенди, — сказал он.

— Он у них… в общем, навроде официального мудреца, — объяснил Моркоу.

— Значит, это не он кричит «В атаку!»? — От жары голова Ваймса гудела.

— То обязанности командира, сэр, — возразил Моркоу. — Когда он у них есть.

— Стало быть, Джаббар говорит им, когда и как атаковать? — высказал блестящее предположение Ваймс.

— Главное вообще атаковать, оффенди, — вмешался Джаббар. — Мой шатер — твой шатер.

— В самом деле? — удивился Ваймс.

— Мои жены — твои жены…

Ваймс запаниковал.

— Что, правда?

— Моя еда — твоя еда… — продолжал Джаббар.

Ваймс посмотрел на блюдо у костра. Судя по виду, на ужин сегодня подавали баранину. Или козлятину. Джаббар склонился, оторвал от туши большой ломоть и протянул Ваймсу.

Сэм Ваймс посмотрел на ломоть. Тот ответил ему долгим взглядом.

— Лучшая часть, — сообщил Джаббар и проиллюстрировал сказанное аппетитными причмокивающими звуками.

И добавил что-то на клатчском. Сидящие вокруг костра приглушенно засмеялись.

— Похоже на овечий глаз, — с сомнением в голосе произнес Ваймс.

— Да, сэр, — кивнул Моркоу. — Однако будет крайне неразумным…

— Знаешь что? — взорвался Ваймс. — По-моему, здесь играют в небольшую игру под названием «Посмотрим-что-оффенди-проглотит». И это, мой друг, я глотать не стану.

Джаббар одобрительно посмотрел на него. Хихиканье затихло.

— А ты и в самом деле видишь дальше других, — сказал он.

— Как и это твое угощенье, — огрызнулся Ваймс. — Отец всегда говорил мне: сынок, не ешь то, что может подмигнуть тебе в ответ.

Настал один из тех «все-висит-на-волоске» моментов, когда чаша весов может склониться в любую сторону, а ситуация разрешается либо громовым хохотом, либо смертью на месте.

Джаббар хлопнул Ваймса по спине. Глазастый ломоть улетел в пустынный мрак.

— Отлично! Выше всех похвал! Первый раз за двадцать лет не срабатывает! А теперь садись, угощайся вкусным рисом и бараниной, нежной, что девушка!

Ваймс слегка расслабился. Его втянули в круг. Задницы задвигались, освобождая ему место, и перед ним положили большой ломоть хлеба, на который водрузили истекающее соком мясо. Ваймс как можно более вежливо произвел пробный надкус, после чего, уже не сомневаясь, приступил к трапезе. В еде он руководствовался лишь одним принципом: узнаёшь по крайней мере половину, значит, скорее всего, переваришь и остальное.

— Итак, стало быть, мы твои узники, господин Джаббар?

— Что ты, почетные гости! Мой шатер…

— Но ты… как бы это выразиться?.. хочешь, чтобы мы некоторое время пользовались твоим гостеприимством?

— У нас есть традиция, — пожал плечами Джаббар. — Человеку, который гостит у тебя в шатре — даже если он твой злейший враг, — ты обязан оказывать гостеприимство три пня.

— Как-как? — не понял Ваймс. — Три пня?

— Я учил язык на… — Джаббар сделал неопределенный жест. — Такая деревянная штука, морской верблюд…

— На корабле?

— Точно! Но слишком много воды! — Он опять огрел Ваймса по спине, так что на колени командора пролился горячий жир. — Куда ни пойди, кругом говорят на анк-морпоркском, оффенди. Это язык… купцов.

Последнее слово он произнес таким тоном, каким произнес бы, допустим, слово «червяк».

— Стало быть, ты выучил язык, чтобы знать, как правильно сказать: «Гоните сюда свои кошельки»? — поинтересовался Ваймс.

— А зачем это говорить? — искренне удивился Джаббар. — Мы их все равно отбираем. Но вот когда нам, — он с поразительной точностью плюнул в костер, — велят перестать так делать, это неправильно. Мы что, вред кому причиняем, а?

— О нет, только убиваете и отнимаете имущество.

Джаббар опять расхохотался.

— Вали говорил, ты большой дипломат! Нет-нет, мы не убиваем купцов! С какой стати нам убивать купцов? Где смысл? Это так же глупо, как убивать дареного коня, несущего золотые яйца!

— Уж конечно, такую редкость убивать не стоит — лучше зарабатывать, показывая его на ярмарках.

— Если убивать купцов, если грабить слишком много, они больше не вернутся. Получится глупо. А если их отпустить, они опять разбогатеют — и их ограбят наши сыновья. Это мудро.

— Гм-м… то есть все как в сельском хозяйстве? — уточнил Ваймс.

— Верно! Но если купцов сажать в землю, они не очень хорошо растут.

Солнце село, и сразу ощутимо похолодало. Поежившись, Ваймс придвинулся к огню.

— А почему его зовут Ахмед 71-й час? — спросил он.

Разговоры разом смолкли. Внезапно все глаза устремились на Джаббара — не считая того, который некоторое время назад улетел куда-то в верблюжью колючку.

— Не СЛИШКОМ дипломатический вопрос, — медленно произнес Джаббар.

— Мы преследуем его, и вдруг из засады на нас набрасываетесь вы. Из этого следует…

— Ничего не знаю, — оборвал его Джаббар.

— Но это же… — начал Ваймс.

— Гм, сэр, — поспешил вмешаться Моркоу. — Вопрос и в самом деле очень деликатный. Мы с Джаббаром немного побеседовали, пока вы… отдыхали. Боюсь, тут замешана политика.

— И что?

— Видите ли, дело в том, что Кадрам хочет объединить Клатч.

— Затащить всех упирающихся и орущих благим матом в Царство Всеобщего Благоденствия?

— Ну да, сэр, а как вы догада…

— Просто угадал. Продолжай.

— Но у него возникла проблема.

— Что за проблема?

— Мы, — гордо сообщил Джаббар.

— Ни одному из племен эта идея не понравилась, — продолжал Моркоу. — Веками они воевали друг с другом, теперь же большинство племен воюют с принцем Кадрамом. С исторической точки зрения, сэр, Клатч не столько империя, сколько одна большая свара.

— Он говорит, вам, мол, надо получать образование. Чтобы правильно платить налоги. Нам не нужно такое образование, — заключил Джаббар.

— Так что, по-вашему, вы отстаиваете свою свободу? — спросил Ваймс.

Затруднившись с ответом, Джаббар посмотрел на Моркоу. Последовал краткий обмен репликами на клатчском. Потом Моркоу сказал:

— Для д’рыгов это вопрос довольно сложный, сэр. Видите ли, в клатчском «свобода» и «война» — это одно слово.

— Ничего не скажешь, их язык многое о них говорит…

В прохладном воздухе Ваймсу стало лучше. Вытащив из кармана мятую и отсыревшую пачку сигар, он раскурил одну об уголек из костра и глубоко затянулся.

— Так, значит… дома у Прекрасного принца не все ладится? А лорду Витинари это известно?

— Гадит ли верблюд в пустыне, сэр?

— Вижу, ты неплохо освоил клатчский.

Джаббар буркнул что-то. В ответ раздался новый взрыв хохота.

— Э-э… Джаббар говорит, слава богам, что верблюд оставляет по всей пустыне кучи, иначе вам нечем было бы зажечь сигару, сэр.

Опять настал один из тех моментов, когда Ваймс почувствовал, что его проверяют. Главное — дипломатия, говаривал ему Витинари.

Он опять глубоко затянулся.

— Улучшает аромат, — сообщил он. — Капитан, напомни мне, чтобы я прихватил немножко ЭТОГО домой.

В глазах Джаббара он увидел, что не меньше двух судей нехотя поднимают таблички с высшей оценкой.

— Человек на лошади пришел и сказал, что мы должны воевать с инородными псами…

— Это мы, сэр, — подсказал Моркоу.

— …Потому что вы украли остров в море. Но что нам до того? От вас, чужеземных дьяволов, нам никакого вреда, а вот тех в Аль-Хали, что смазывают бороды маслом, мы не любим. И мы отослали его обратно.

— Целиком? — поинтересовался Ваймс.

— Мы не варвары. Он был просто безумец. Но лошадь мы оставили себе.

— И это ведь Ахмед 71-й час велел вам нас задержать? — спросил Ваймс.

— Никто не смеет приказывать д’рыгам! Мы держим вас, потому что нам так угодно!

— А когда вам будет угодно нас отпустить? Когда Ахмед скажет?

Джаббар посмотрел на огонь.

— Я не стану о нем говорить. Он хитер и коварен, и доверять ему нельзя.

— Но вы ведь тоже д’рыги.

— О да! — Джаббар опять хлопнул его по спине. — Мы оба говорим на одном языке, правда?!

До гавани оставалось не больше двух миль, когда капитану клатчского рыболовецкого суденышка показалось, что внезапно корабль стал двигаться гораздо легче. Хорошо, подумал он, ракушки сами отвалились.

Когда судно растворилось в вечернем тумане, над внезапно забурлившей водой показалась гнутая трубка. Поскрипев и повертевшись, она замерла «лицом» к берегу.

Отдаленный металлический голос произнес:

— О нет, только не это…

Второй, такой же металлический, спросил:

— Что такое, сержант?

— Глянь-ка сюда!

— Давай.

Последовала пауза.

Потом второй металлический голос сказал:

— О черт…

На якоре перед Аль-Хали стоял не флот. Это был флот флотов. Мачты высились будто плавучий лес.

Лорд Витинари тоже посмотрел в трубку.

— Так много кораблей, — отметил он. — И за такой короткий срок. Какая хорошая организация. Просто очень хорошая. Почти что… ПОРАЗИТЕЛЬНО хорошая организация. Как говорится, если ищешь войны, готовься к войне.

— Если не ошибаюсь, милорд, высказывание звучит несколько иначе: «Если ищешь мира, готовься к войне…» Так, по-моему, — отважился поправить Леонард.

Витинари, склонив голову набок, пошевелил губами, беззвучно повторяя фразу.

— Нет-нет, — наконец ответил он. — В таком варианте я просто не вижу смысла.

Он опять нырнул на свой стульчик.

— Будем действовать осмотрительно, — сказал он. — Высадимся на берег под защитой темноты.

— Э-э… а не могли бы мы высадиться на берег под защитой чего-нибудь другого, посущественнее? — робко осведомился сержант Колон.

— Эти неожиданно появившиеся корабли станут подспорьем в исполнении нашего плана, — проигнорировав его, продолжал свои размышления патриций.

— Нашего плана? — переспросил сержант Колон.

— Субъекты Клатчской гегемонии бывают любого цвета и любой формы. — Витинари бросил взгляд на Шнобби. — Ну, практически любых цвета и формы. Так что наше появление не вызовет излишнего любопытства. — Он опять посмотрел на Шнобби. — Во всяком случае, большинства из нас.

— Но мы в мундирах, сэр, — сказал Колон. — Вряд ли нам поверят, что мы идём на бал-маскарад.

— Я свой не сниму, — твердо произнес Шнобби. — Не собираюсь бегать в подштанниках. Только не в порту. Моряки много времени проводят в море. Всякие истории случаются.

— А кроме того, — сказал сержант, не утруждаясь размышлениями на тему, сколько моряку надо провести в плавании, чтобы созерцание Шнобби Шноббса вызвало в нем иные желания, нежели немедленно прицелиться и выстрелить. — Кроме того, дело может обернуться для нас куда худшим исходом. Раз мы не в мундирах, значит, мы шпионы, а вы сами знаете, как поступают с шпионами.

— Это ты мне рассказываешь, Фред?

— Прошу прощения, ваша светлость! — повысил голос сержант Колон.

Патриций оторвался от беседы с Леонардом.

— Да, сержант?

— А как именно в Клатче поступают со шпионами, сэр?

— Э-э… дай-ка вспомнить… — вступил в разговор Леонард. — Ну да, конечно… шпионов в Клатче отдают женщинам.

Лицо Шнобби просветлело.

— О, это ведь совсем неплохо…

— Нет, Шнобби, ты не так понял… — начал было Колон.

— …Потому что я смотрел картинки в той книжке, что читала капрал Ангва, ну, как её, «Сад Услад», так вот там…

— …Ты меня лучше послушай, Шнобби, эй…

— …Чтоб я провалился, мне и в голову не приходило, что ТАКОЕ можно вытворять с…

— …Шнобби, СЛУШАЙ…

— …А когда одна дамочка…

— Капрал Шноббс! — заорал Колон.

— Да, сержант?

Наклонившись, Колон прошептал что-то Шнобби на ухо. Выражение лица капрала стало медленно меняться.

— Так они…

— Да, Шнобби.

— В САМОМ ДЕЛЕ…

— Да, Шнобби.

— У нас дома такого не делают.

— Мы не дома, Шнобби. И лично я очень об этом жалею.

— Хотя про Тетушек Милосердия всякое рассказывают!

— Господа, — вступил в дискуссию лорд Витинари, — думаю, у Леонарда несколько разыгралась фантазия. То, о чем вы говорите, может, и случается в горных племенах, но клатчская цивилизация в целом — одна из самых древних и высокоразвитых, и официально подобное никак не может практиковаться. Мне представляется, скорее вас угостят сигаретой.

— Сигаретой? — не понял Фред.

— Да, сержант. И поставят к хорошо освещенной стене.

Сержант Колон задумался в поисках подвоха.

— Дадут самокрутку да ещё предложат о теплую стенку облокотиться?

— Думаю, они предпочтут, чтобы ты стоял прямо, сержант.

— Ну, можно и прямо постоять. В конце концов, ты в плену или где? Что ж… В таком случае я готов рискнуть.

— Вот и хорошо, — спокойно заключил патриций. — Скажи, сержант, на протяжении твоей долгой военной карьеры кому-нибудь хоть раз приходила в голову мысль повысить тебя в звании?

— Никак нет, сэр!

— Ума не приложу, почему.

На пустыню обрушилась ночь, внезапно облив пески тёмным фиолетом. Свет алмазных звезд с легкостью пронзал прозрачный воздух, напоминая вдумчивому наблюдателю, что недаром религии рождаются именно в пустынях и на возвышенностях. Не видя над головой ничего, кроме бездонной безграничности, человек испытывает отчаянную потребность хоть чем-нибудь от неё отгородиться.

Из нор и трещин показалась жизнь. Вскоре пустыня наполнилась жужжанием, пощелкиванием и повизгиванием существ, которые, за недостатком присущей человеку способности думать, не искали, кто виноват, а сразу искали, кого бы сожрать.

Часа в три утра Сэм Ваймс вышел из шатра покурить. Холодным воздухом его оглушило, как дверью. Стоял МОРОЗ. Разве в пустыне такое возможно? Пустыня — это когда кругом песок, верблюды и… и… он замялся в поисках нужного слова, как человек, чьи познания в географии сразу дают сбой, стоит сойти с проторенной дорожки… ну да, верблюды, а ещё финики. И, наверное, бананы с кокосами. А сейчас дыхание чуть ли не звенит в воздухе.

Адресуя жест расположившемуся у ближайшего шатра д’рыгу, он театрально помахал пачкой. Тот в ответ пожал плечами.

От костра осталась лишь кучка пепла, но Ваймс, в тщетной надежде найти тлеющий уголек, все тыкал и тыкал в неё палкой.

Его самого поражало, до чего он зол. Ахмед — ключ ко всему, это ЯСНО. А они застряли здесь, посреди пустыни, а Ахмеда и след простыл, а они в лапах… спокойных, милых людей, просто с ума сойти! Но они ведь разбойники, нечто вроде сухопутных пиратов, хотя Моркоу наверняка возразил бы: мол, и среди разбойников есть приличные люди. Ты их гость, а значит, они мягкие, как пирог с патокой… или с овечьими глазами — или какую ещё дрянь засовывают тут в пироги?

На озаренном лунным сиянием песке что-то шевельнулось. С дюны соскользнула тень.

Ночная пустыня огласилась воем.

Даже самые крохотные волоски на спине Ваймса встали дыбом — точь-в-точь как в свое время шерсть на спинах у его очень далеких предков.

Ночь всегда стара. Слишком часто ему доводилось ходить темными улицами в самые глухие часы, когда ночь простиралась в бесконечность, и он нутром чуял, что дни, короли и империи приходят и уходят, а ночь остается всегда такой, как была, древней и неизменной, и её возраст измеряется бесконечностью. В бархатных тенях просыпаются ужасы, и, хотя природа когтей может меняться, природа зверя не меняется никогда.

Очень медленно он поднялся и потянулся за мечом.

Меча не было.

Его забрали. И даже не…

— Какая замечательная ночь, — произнес кто-то у него за спиной.

Рядом стоял Джаббар.

— Кто там бродит? — шепотом спросил Ваймс.

— Враг.

— Который из них?

В ответ ярко сверкнули зубы.

— Мы это обязательно выясним, оффенди.

— На нас могут напасть? Но зачем?

— Может, оффенди, они считают, у нас есть что-то очень нужное им.

Ещё несколько теней скользнули в ночи.

А одна выросла прямо за спиной Джаббара, склонилась и подняла его в воздух. Огромная серая рука выхватила ятаган из-за пояса д’рыга.

— Как прикажете с ним поступить, сэр?

— ДЕТРИТ?

Рукой со все ещё болтающимся в ней д’рыгом Детрит отдал честь.

— Все на месте, и все в порядке, сэр!

— Но… — И тут до Ваймса дошло. — Сейчас ведь мороз! И твоя голова опять работает!

— И куда лучше прежнего, сэр.

— Это джинн? — подал голос Джаббар.

— Не знаю, хотя мне бы сейчас джин очень не помешал, — ответил Ваймс. Наконец ему удалось нащупать в кармане несколько спичек. Одну он зажег. — Опусти его, сержант, — произнес командор, с наслаждением затягиваясь сигарой и пробуждая её к жизни. — Джаббар, это сержант Детрит. Ему ничего не стоит переломать тебе все кости, включая те маленькие, в пальцах, обычно они довольно долго…

Мрак со звуком «шшвуп» вдруг расступился, что-то просвистело мимо шеи Ваймса, а уже в следующее мгновение на него обрушился Джаббар и повалил на землю.

— Они стреляют в свет!

— М-м-в-в-ф-ф?

Осторожно приподняв голову, Ваймс сплюнул перемешавшийся с табаком песок.

— Господин Ваймс?

Так мог шептать только Моркоу. В его понятии шепчут там, где врут и интригуют, поэтому, если под давлением обстоятельств капитан и шептал, то очень громко. Моркоу показался из-за ближайшего шатра с крохотной лампой в руке — к вящему ужасу Ваймса.

— Убери эту чертову…

Но он не успел закончить фразу, потому что где-то в ночи закричал человек. Это был пронзительный вопль, внезапно оборвавшийся.

— А. — Моркоу, присев на корточки рядом с Ваймсом, задул лампу. — Это Ангва.

— По-моему, совсем непохо… О. Понял, — поморщившись, сказал Ваймс. — Она там, да?

— Я и раньше её слышал. Думаю, она неплохо проводит время. В Анк-Морпорке ей не часто удается так расслабиться.

— Э-э… да, конечно…

Ваймс попытался представить себе расслабляющегося вервольфа. Но вряд ли Ангва станет…

— А вы двое… гм… неплохо ладите, правда? — произнес он, напряженно вглядываясь в темноту в поисках знакомой фигуры.

— О да, все прекрасно, сэр. Лучше не бывает.

«И то, что она периодически превращается в волка, тебя не смущает?» Но спросить это у Ваймса не повернулся язык.

— Никаких, значит… проблем?

— Что вы, какие проблемы, сэр. Она сама покупает себе собачьи бисквиты, и в двери я вырезал для неё специальную створку. А полнолуние я просто пережидаю.

Из темноты донеслись крики, потом из мрака вырвалась фигура, метнулась мимо Ваймса и исчезла в шатре. Дверь она не искала. Просто на полной скорости врезалась в полотнище и продолжала движение, пока шатер не обрушился.

— А это что такое? — осведомился Джаббар.

— Боюсь, тут могут потребоваться некоторые дополнительные объяснения, — пробормотал Ваймс, выходя из оцепенения.

Детрит с Моркоу уже распутывали обрушившийся шатер.

— Мы — д’рыги, — с упреком произнес Джаббар. — Нам положено складывать шатры бесшумно, а не…

Лунного света было БОЛЕЕ ЧЕМ достаточно. Ангва, усевшись, вырвала из рук Моркоу кусок полотнища.

— Спасибо большое, — огрызнулась она, поспешно заворачиваясь обратно. — И чтобы кто чего не подумал, сразу говорю: я просто цапнула его за задницу. Правда, хорошенько. Но можете поверить, удовольствия мне это не доставило.

Джаббар посмотрел на пустыню вокруг, на песок, на Ангву. Ваймс видел, что д’рыг думает, и очень напряженно. Поэтому в порыве человеческого соучастия он по-братски положил Джаббару руку на плечо.

— Лучше я тебе все объясню… — начал было он.

— Там не меньше двухсот солдат! — резко произнесла Ангва.

— …Попозже.

— Они окружают вас! И вид у них угрожающий! У кого-нибудь есть подходящая одежда? И приличная еда? И чего-нибудь попить? Тут совсем нет воды!

— До рассвета они атаковать не решатся, — сказал Джаббар.

— И что нам в таком случае делать? — спросил Моркоу.

— Атаковать их! На рассвете!

— А. Э. Могу ли я предложить альтернативную тактику?

— Альтернативную? Атаковать — это ПРАВИЛЬНО! Как раз для этого рассвет и существует.

Моркоу отдал Ваймсу честь.

— Я читал вашу книгу, сэр. Пока вы… спали. Тактикус много пишет о превосходящих силах противника и о том, как действовать в подобных случаях, сэр.

— И?

— Он утверждает, что надо пользоваться любой возможностью ослабить противника. Можно, к примеру, напасть на них прямо сейчас.

— Но сейчас ведь темно!

— И для врага тоже, сэр.

— Не просто темно, а хоть глаз коли! Мы не увидим, с кем сражаемся! Половину времени мы будем палить друг в друга!

— МЫ, сэр, не будем, потому что нас всего ничего. И знаете что, сэр? Надо просто подползти поближе и хорошенько пошуметь, а остальное предоставить им. Как говорит Тактикус, ночью все армии одного размера.

— В этом что-то есть, — поддержала Ангва. — Они шныряют по одному или по парам и одеты примерно как… — Она махнула в сторону Джаббара.

— Джаббар, — представил Моркоу. — Он тут как бы не вождь.

Джаббар нервно улыбнулся.

— В вашей стране часто случается, чтобы волки превращались в голых женщин?

— Максимум раз в месяц, и то, если очень не повезет, — огрызнулась Ангва. — Кстати, мне не помешает одежда. А также меч, если будет драка.

— Гм-м, полагаю, клатчцы придерживаются особого мнения относительно участия женщин в боевых действиях… — начал было Моркоу.

— О да, Синеглазка! — подтвердил Джаббар. — Мы, д’рыги, считаем, что они должны уметь очень хорошо драться!

Лодка всплыла под молом, раздвинув в стороны мертвую грязную воду. Люк медленно откинулся.

— Пахнет как дома, — заметил Шнобби.

— В такой воде может что угодно водиться, — поморщился сержант Колон.

— В ней и дома что угодно водится, сержант.

Фреду Колону потребовалось приложить некоторые усилия, чтобы устойчиво встать на осклизлой древесине. С теоретической точки зрения этот его поступок вполне можно было счесть геройским. Он и Шнобби Шноббс, храбрые воины, вступали на вражескую территорию. К несчастью, Колон знал, что иного выхода у них не было, потому что в Лодке оставался лорд Витинари, который, откажись они геройствовать, весьма недвусмысленно вскинул бы брови.

Колон всегда считал, что герой — это нечто вроде заводного механизма, который идёт и со славой погибает за бога, страну и яблочный пирог — или какое там кушанье готовит в своей деревне его старушка-мать? И сержанту никогда не приходило в голову, что герои могут идти на верную погибель только потому, что в противном случае на них могут наорать.

Он склонился к люку.

— Эй, Шнобби, вылазь, — позвал он. — И помни: мы идём на это ради богов, Анк-Морпорка и… — Колону показалось, что упоминание о еде будет весьма уместно. — И ради знаменитого голяшечного сэндвича моей матушки!

— А вот моя мать никогда не готовила голяшечных сэндвичей, — просипел, вылезая наружу, Шнобби. — Но с чем она чудеса творила, так это с сыром…

— Ага, но слушай, для боевого клича это не подойдет. Сам прикинь. «За богов, Анк-Морпорк и вкуснятину, которую Шноббина мать готовила из сыра!» Вряд ли это поселит страх в сердцах неприятеля, — откликнулся Колон, осторожно продвигаясь вперед по доскам.

— Если надо посеять страх, то больше подойдет другое блюдо, которое готовила моя матушка. Сдавленный Пудинг с перчицей, — продолжал Шнобби, следуя за ним.

— Страшная штука?

— Не пожелал бы и врагу, сержант.

Аль-халийские доки ничем не отличались от любых других — что, впрочем, было совершенно естественно, поскольку все доки в мире взаимосвязаны. Людям везде надо грузить вещи на лодки и суда, а потом разгружать их. И то и другое можно проделать лишь ограниченным количеством способов. Поэтому все доки похожи. В некоторых посуше, в других посырее, но во всех присутствуют горы и кипы предметов неопределенно-забытого вида.

Вдалеке небо озарялось огнями большого города, совершенно не подозревающего о вражеском вторжении.

— Добудьте одежды, чтобы нам смешаться с толпой… — пробурчал Колон. — Легко сказать.

— Ну, как раз это легче легкого, — возразил Шнобби. — Любой дурак сможет. Первым делом выбираешь переулок потемнее, ждешь подходящих типчиков, заманиваешь их в переулок, а дальше пара тумаков — и ты уже являешься белому свету в новой одежке.

— И что, всегда проходит?

— Тактика вернее не бывает, сержант, — авторитетно ответил Шнобби.

Лунное сияние выбелило пустыню: казалось, будто её покрыл снег.

Ваймс находил методы ведения войны Тактикуса вполне даже привычными. Стражники всегда так действовали. Настоящие стражники не выстраиваются в ряды и не кидаются на противника всей оравой. О нет, стражник прячется в тенях, ходит тихо и выжидает подходящего времени. Честно говоря, зачастую это выжидание затягивается до того самого момента, когда преступник уже совершил злодеяние и возвращается с добычей. А иначе зачем и выжидать? Будем смотреть на вещи трезво. «Мы поймали человека с мешком денег» звучит гораздо более веско, чем «Мы поймали человека, который, судя по всему, собирался ограбить банк». Особенно когда в ответ говорят: «Докажи».

По левую руку, где-то вдали, раздался вопль.

И все-таки в этом бурносе как-то непривычно. Все равно что отправляться на битву в ночной рубашке.

И кроме того, он вовсе не был уверен, что способен убить человека, если тот, разумеется, не предпринимает активных попыток убить его самого. Нет, с ФОРМАЛЬНОЙ точки зрения, сейчас к любому вооруженному клатчцу надо относиться как к потенциальному убийце. В этом сама суть войны. И все же…

Он высунулся из-за верхушки дюны, за которой прятался. Клатчский воин смотрел в другую сторону. Он пополз вперед…

— Дзынь-дзынь-подзынь! Семь ноль-ноль, хозяин Введи-Свое-Имя, пора вставать! Смею надеяться…

— А?

— ПРОКЛЯТЬЕ!

Ваймс отреагировал быстрее и врезал клатчцу прямо в нос. А поскольку стоять и ждать, какой эффект это произведет, смысла не имело, он всем телом бросился на противника, и оба, награждая друг друга тумаками, покатились по мерзлому склону дюны.

— …К сожалению, функционирование в режиме реального времени в данный момент затруднено из-за помех…

Клатчец был меньше Ваймса. И моложе. Но последнее преимущество обернулось серьезным недостатком: по молодости он ещё не успел освоить грязные приемы уличной драки, в Анк-Морпорке составляющие азбуку выживания. Ваймс же, напротив, был готов лупить по чему угодно чем угодно. Главное — чтобы противник больше не встал. Все остальное — условности.

Докатившись до подножия дюны, они замедлили движение. К этому времени Ваймс уже оседлал вяло отбивающегося клатчца.

— Список Дел, — пронзительно объявил Бес-органайзер. — Первое: Болеть Всему.

А затем… настал ответственный момент перерезания глотки. Дома, в Анк-Морпорке, Ваймс отволок бы парня в кутузку, и, как говорится, утро вечера мудренее, но в пустыне таких возможностей не было.

Нет, это он сделать не может. Избить его до бесчувствия. Так будет милосерднее.

— Виндалу! Виндалу!

Кулак Ваймса завис в воздухе.

— Что?

— Это ведь вы? Господин Ваймс! Виндалу!

Ваймс сдернул с лица противника прикрывающий рот платок.

— Ты сын ГОРИФФА?

— Я не хотел сюда идти, господин Ваймс! — паренек говорил быстро, отчаянно.

— Хорошо, хорошо, я ничего тебе не сделаю…

Опустив кулак, Ваймс встал и помог подняться юноше.

— Поговорим потом, — пробормотал он. — Пошли!

— Нет! Все знают, как д’рыги поступают с пленными!

— Лично я уже у них в плену, и теперь им предстоит поступать так, как они обычно поступают, с нами обоими. В общем, держись подальше от всякой странной еды — и все будет в порядке.

Во мраке кто-то свистнул.

— Давай, парень, ИДИ! — прошептал Ваймс. — С тобой ничего плохого не случится! По крайней мере… ты будешь чувствовать себя куда лучше, чем если останешься. Понял?

На сей раз он не оставил юноше времени на спор, а просто схватил и поволок за собой, в лагерь д’рыгов. Тем временем с дюн скатились ещё несколько человек. У одного не хватало руки, а из груди торчал меч.

— Как ты, Редж? — спросил Ваймс.

— Немного странно, сэр. Когда один из них отхватил мне руку и проткнул мечом, остальные вроде как начали меня сторониться. Можно подумать, они впервые в жизни видели, как человека пронзают мечом.

— Ты нашел свою руку?

Редж помахал в воздухе каким-то предметом.

— Все нормально, сэр, — ответил он. — Но вот что ещё странно: как только я начал ею размахивать, все почему-то разбежались.

— Это они с непривычки, — хмыкнул Ваймс. — Твой тип рукопашного боя не часто встречается.

— А это у вас пленный?

— В каком-то смысле. — Ваймс огляделся по сторонам. — По-моему, он упал в обморок. Ума не приложу, с чего бы это.

Наклонившись, Редж оглядел паренька.

— Чудные они все-таки, эти иностранцы, — сказал он.

— Редж!

— Что?

— У тебя ухо едва держится.

— В самом деле? Вот незадача. Как думаете, может, его гвоздем прибить?

Сержант Колон смотрел на звезды снизу вверх. Они смотрели на него сверху вниз. Но, по крайней мере, у Фреда Колона была свобода выбора.

Рядом застонал капрал Шноббс. Ему хотя бы оставили штаны. Есть области, куда не осмеливаются вторгаться даже самые дерзкие, и часть Шнобби от колена и выше, до груди, была именно из таких областей.

Грабители — именно так их про себя назвал Колон. Впрочем, если подходить с формальных позиций, то можно, наверное, сказать, что они действовали в пределах самообороны. Агрессивной самообороны.

— Эй, Шнобби, повтори-ка, какой у нас там был план?

— Находим двух типов примерно того же роста и веса, что и мы…

— Мы это сделали.

— Потом заманиваем их в переулок…

— И это мы сделали.

— А затем я замахнулся на них дубинкой, но случайно ударил тебя, ведь было темно, а они разозлились, и оказались ворами, и сперли всю нашу одежду.

— А вот это в план не входило.

— Но ведь В ЦЕЛОМ-ТО план сработал. — Шнобби с трудом поднялся на четвереньки. — Мы можем попробовать ещё раз.

— Шнобби, ты в чужой стране, в порту, и на тебе нет ничего, кроме твоего — и я вкладываю в это слово громадный смысл, Шнобби, — твоего безобразия. И попытаться заманить кого-то в тёмный переулок? Нас могут не так понять.

— Ангва часто повторяет, что нагота — это самый национальный костюм на свете, сержант.

— Она имела в виду себя, Шнобби. — Колон осторожно, стараясь не высовываться из тени, сделал несколько шагов и заглянул за угол. — А ты — совсем другое дело.

Он сощурился, пытаясь понять, что происходит в одном из домов на другом конце переулка. Оттуда доносились звуки голосов и какой-то шум. Рядом с дверями терпеливо ожидали хозяев груженные поклажей ослики.

— Значит, так: быстро выбегаешь и хватаешь вьюк. Все понятно?

— А почему я?

— Потому что ты капрал, а я сержант. И потому что на тебе надето больше, чем на мне.

Недовольно бормоча что-то себе под нос, Шнобби скользнул вдоль домов и, действуя как можно быстрее, отвязал одну ослицу. Она послушно двинулась за ним.

Сержант Колон потянулся к мешку.

— Если уж совсем не повезет, — сказал он, — можно будет прикрыться мешками. Так-так, что это у нас?.. А правда, что это?.

Он держал перед собой что-то красное.

— Цветочный горшок? — подсказал Шнобби.

— Это же… ну, как его, фаска! Клатчцы их часто носят. Похоже, нам повезло. О, а вот ещё одна. Примерь-ка, Шнобби. И ещё… одежда, что-то вроде ночной рубашки… ага, вторая… Ну вот, Шнобби, мы сыты, пьяны и нос в табаке.

— Коротковаты будут, сержант.

— Нищим не пристало кобениться, — ответил Колон, неловко напяливая костюм. — Давай, надевай фаску.

— Я в ней как дурак, сержант.

— Смотри, я свою тоже надел. Теперь успокоился?

— Ага, и теперь мы оба на одно лицо, сержант.

Сержант Колон сурово посмотрел на него.

— Ты это специально так подогнал, Шнобби? Знал, что я отвечу? Заранее придумал?

— Что ты, сержант, само как-то придумалось.

— Ладно, ладно. Но слушай, не называй меня больше сержантом. Это не по-клатчски.

— И Шнобби тоже, сер… Прости.

— Ну, не знаю… можно называть тебя, скажем… Кшноби… или Шхоби… а может, Гнобби… Вполне по-клатчски, по-моему.

— А тебя как по-клатчски называть? Что-то ничего в голову не приходит, — спросил новоявленный Шхоби.

Сержант Колон не ответил. Он опять смотрел за угол.

— Его светлость велел нам поторапливаться, одна нога здесь, другая — там… — пробормотал Шнобби.

— Верно, но вон тот котелок видишь? Чует моё сердце, он очень даже не пуст. Понимаешь, к чему я клоню? Я сейчас что угодно отдам за…

Сзади раздался грубый окрик. Оба повернулись.

Перед ними стояли трое клатчских солдат. А может, стражников. Шнобби и сержанту Колону хватило одного взгляда на мечи, чтобы понять: дело плохо.

Главный рявкнул что-то вопросительное.

— Что он сказал? — дрожащим голосом осведомился Шнобби.

— Не знаю!

— Кто вы такие? — осведомился главный уже на морпоркском.

— Что? О… Э-э… — замялся Колон, ожидая неминуемой смерти от сверкающей стали.

— Ха, вся ясно. — Стражник опустил меч и большим пальцем сделал жест в сторону доков. — Быстро в свое подразделение!

— Есть! — отозвался Шнобби.

— Как зовут? — осведомился другой стражник.

— Шхоби, — робко ответил Шнобби.

Вопрошающего ответ, по-видимому, устроил.

— А тебя, жирный?

Колон запаниковал. Он отчаянно пытался придумать имя, которое звучало бы по-клатчски, но в голову приходило только одно — зато безусловно и стопроцентно клатчское.

— Аль… — только и сумел вымолвить он. Ноги у него стали совсем ватными.

— Быстро на место, или наживете себе неприятности!

Колон и Шнобби, волоча за собой ослицу, бросились бежать со всех ног и остановились только на скользкой пристани, где все казалось таким родным и привычным. Там они отдышались и почувствовали себя почти как дома.

— Что-то я не пойму, сер… э-э, Аль? — проговорил Шнобби. — Как будто им только и надо было, что показать, кто здесь хозяин! Типичные стражники, — добавил он. — Не наши, конечно.

— Думаю, нам очень повезло с одеждой…

— И ты даже не сказал им, откуда мы! А они все равно заговорили по-нашенски!

— Ну, они… наверное… в общем, анк-морпоркский — самый распространенный язык. — К Колону постепенно возвращалось душевное равновесие. — Его даже дети в школах учат. Наверное, когда выучишь тарабарщину вроде клатчского, морпоркский просто на ура идёт.

— А что будем делать с ослицей, Аль?

— Как думаешь, она сможет крутить педали?

— Вряд ли.

— Тогда оставим здесь.

— Но её ведь уведут, Аль.

— И не говори. Эти клатчцы тырят все, на что только глаз упадет.

— Не то что мы, верно, Аль?

Шнобби окинул взором лес мачт вокруг.

— Отсюда их кажется ещё больше, — сказал он. — Можно милю пройти, не меньше, просто перелезая корабля на корабль. Интересно, чего они все тут собрались?

— Ты что, совсем тупой, Шнобби? Это же очевидно. На них клатчцы отправятся в Анк-Морпорк!

— А зачем? Нам столько карри в жизни не съе…

— Это ВТОРЖЕНИЕ, Шнобби! Идёт война, ты не забыл?

Они опять посмотрели на корабли. В воде отражались звездочки рейдовых огней.

Небольшой участок гавани непосредственно под ними вдруг забулькал, после чего на поверхности показался корпус Лодки. Заскрежетал люк, и оттуда высунулось встревоженное лицо Леонарда.

— А, вот вы где, — с облегчением выдохнул он. — Мы уже начали беспокоиться…

Колон и Шнобби спустились в зловонное чрево Лодки.

Лорд Витинари, пристроив на коленях стопку бумаги, что-то там строчил и лишь на секунду оторвался от своего занятия, чтобы коротко бросить:

— Докладывайте.

Шнобби беспокойно переминался с ноги на ногу, пока сержант Колон более-менее точно описывал их приключения — хотя в новой версии имел место остроумный обмен репликами с клатчскими стражниками, которого капрал не припоминал.

Не отрывая взгляда от бумаг, Витинари произнес:

— Сержант, есть такая древняя страна — Ур. Она расположена в сторону Пупа от царства Джелибейби, и жители её славятся своим пасторальным идиотизмом. По какой-то совершенно неведомой мне причине стражники решили, что вы оттуда. А анк-морпоркский — это нечто вроде всемирного языка, им пользуются даже в Клатчской гегемонии. Если купцу из Гершебы понадобится продать товар купцу из Истанзии, оба немедленно перейдут на морпоркский. Нам это, разумеется, на руку. Здесь собрались такие гигантские армии, что практически каждый — наёмник из какой-нибудь далекой страны. Так что если мы не будем СЛИШКОМ демонстрировать свое неместное происхождение, то вполне можем рассчитывать на то, что нас сочтут за своих. Под недемонстрированием я подразумеваю примерно следующее: мы не просим подать карри с брюквой и смуродиной плюс шесть пинт «ухмельного особого», да побыстрее. Я понятно объясняю?

— Э-э… а что мы все-таки будем ДЕЛАТЬ, сэр?

— Начнем с разведки.

— А-а, понятно. Да. Очень важный шаг.

— После чего попытаемся разыскать высшее командование клатчской армии. У меня есть для них… небольшой подарок. Надеюсь, этот подарок, за который следует особо поблагодарить Леонарда, очень быстро положит конец войне.

Колон отреагировал бессмысленным взглядом. Судя по всему, он обдумывал что-то свое, поэтому не слышал последних слов.

— Простите, сэр… Вы упомянули высшее командование, сэр.

— Верно, сержант.

— Но высшие чины… вокруг них всегда отборные войска, сэр. Так обычно бывает: лучшие люди кучкуются вокруг начальства.

— Полагаю, так случится и в нашем случае. Более того, я надеюсь, что так оно и будет.

Сержант Колон предпринял ещё одну попытку понять ход мысли патриция.

— А-а. Ясно. И мы, значит, пойдем и постараемся их найти, правильно?

— Вряд ли можно рассчитывать на то, что они сами к нам придут, сержант.

— Так точно, сэр. Это понятно. Здесь ведь немного тесновато, всем никак не уместиться.

Лорд Витинари наконец-то оторвался от своих заметок.

— В чем дело, сержант?

И тут сержант Колон открыл для себя ещё одну сторону храбрости. Храбрость, наверное, — это своего рода усовершенствованная трусость; это когда знаешь, что каждый шаг вперед чреват ГИБЕЛЬЮ, но вместе с тем осознаешь, что это всего лишь увеселительная прогулка по сравнению с ГАРАНТИРОВАННЫМ кошмаром при жизни, ожидающим тебя, если ты отступишь.

— Э-э… ни в чем, сэр, — сказал он.

— Вот и хорошо. — Витинари отложил бумаги. — Если в твоем мешке найдется ещё одежда, я, пожалуй, тоже переоденусь, и можно будет отправиться посмотреть Аль-Хали.

— О боги…

— Ты что-то сказал, сержант?

— Я сказал: здорово-то как, сэр.

— Вот и отлично.

Витинари принялся вытаскивать из мешка различные предметы. В их числе оказались: набор жонглерских кеглей, мешок цветных шариков и, наконец, плакат — из тех, которые вешают сбоку от сцены во время выступления.

— «Гулли, Гулли и Бети», — прочел патриций. — «Экзатические Штучки и Танцы». Гм-м, — добавил он. — Осмелюсь предположить, одной из собственников этого имущества была дама.

Стражники, не отрываясь, следили за появлением из мешка предмета из прозрачной ткани. Шнобби выпучил глаза.

— А ЭТО что?

— Думаю, это так называемые гаремные штаны, капрал.

— Они очень…

— Любопытно, что основным предназначением одеяний исполнительниц экзотических танцев всегда было не столько открыть, сколько намекнуть на ВОЗМОЖНОСТЬ приоткрывания, — заметил патриций.

Шнобби посмотрел на свой костюм, потом на сержанта Колона и ЕГО костюм, после чего весело заявил:

— Что ж, уверен, это вам пойдет, сэр.

В сказанном он раскаялся ещё до того, как закончил фразу.

— В мои планы вовсе не входило, чтобы костюм пошел МНЕ, — спокойно ответил патриций. — Будьте так любезны вашу фаску, капрал Бети.

Над пустыней заколыхался бледный, обманчивый рассвет-перед-рассветом, и командира клатчского отряда это вовсе не радовало.

Д’рыги обыкновенно атакуют на рассвете. Все д’рыги. При этом не важно, сколько их и сколько вас. Просто все племя кидается в атаку. Включая не только женщин и детей, но и верблюдов, баранов, овец, а также кур. Ты их, само собой, ждешь, и стрелами можно уложить многих, вот только… они всегда появляются внезапно, как будто выплюнутые пустыней. Не сумеешь вовремя оценить обстановку, замешкаешься чуть — и тебя зарубят, зарежут, запинают, забодают, заклюют и утопят в слюне.

Войска залегли в засаде. Если, конечно, их можно было назвать ВОЙСКАМИ. А он ведь ПРЕДУПРЕЖДАЛ, что армией их можно назвать только с большой натяжкой… ну, не то чтобы он так прямо и сказал — когда служишь в армии ЭТОГО человека, привыкаешь помалкивать, если хочешь сохранить свою шкуру, — но он так изо всех сил думал. Половина солдат — мальчишки, воображающие, что стоит ринуться в бой, выкрикивая лозунги и размахивая мечами, как враг сразу побежит. Эх, не видела эта зелень д’рыгскую курицу, когда та идёт на таран прямо тебе в лоб.

А уж что до остального… ночью возникла какая-то суета, так эти мальчишки решили, что на них напал враг, и принялись драться друг с дружкой — полночи пробегали, а теперь трясутся, как горошины в барабане. Один потерял меч, а потом клялся, что вонзил его во врага, а тот так с клинком и удрал, будто ходячий цыпленок на вертеле. А какой-то кусок скалы расхаживал и дубасил кого ни попадя… кем ни попадя.

Солнце поднялось уже довольно высоко.

— Вот так вот ждать — хуже нет, — заметил рядом с ним сержант.

— Как посмотреть… — откликнулся командир. — А кое-кто считает, что хуже всего — это когда неизвестно откуда выскакивает какой-нибудь д’рыг и разрубает тебя на две ровные половинки. — Он скорбно уставился в предательскую пустоту песка. — Или когда обезумевшая от воинственности коза отгрызает тебе нос. В общем, если подумать обо всем, что может случиться, когда тебя окружит орда вопящих д’рыгов, приходишь к выводу, что когда их нет или хотя бы даже ещё нет — это не худшая, а лучшая часть из всего того, что нас ждёт.

Данные размышления оказались слишком сложными для тренированного сержантского ума. Поэтому после некоторых размышлений сержант просто констатировал:

— Их все нет и нет.

— Ну и хорошо. Лучше пусть не будет их, чем не станет нас.

— Но, сэр, солнце ведь уже взошло.

Командир посмотрел на свою тень. День в самом разгаре, а песок, по загадочному милосердию судьбы, все ещё не пропитан его, командирской, кровью. Командир достаточно долго занимался умиротворением непокорных клатчских племен, и последнее время его терзал один простой вопрос: почему всякое умиротворение неизменно сопровождается кровопролитием? А ещё на собственном горьком опыте он научился никогда не произносить фраз навроде «Слишком все спокойно, не нравится мне это». Слишком спокойно быть не может.

— А вдруг, они снялись с лагеря ночью? — предположил сержант.

— Это не похоже на д’рыгов. Они никогда не бегут. И кстати, вон их шатры.

— Так почему бы нам на них не напасть, сэр?

— Ты ведь прежде никогда не воевал с д’рыгами, а, сержант?

— Никогда, сэр. Но я участвовал в умиротворении чокнутых саватаров в Ухистане, так вот они…

— Д’рыги куда хуже, сержант. В ответ они могут так тебя умиротворить, что мало не покажется.

— Но я даже не успел рассказать, какими чокнутыми эти саватары были, сэр.

— Поверь мне, по сравнению с д’рыгами они просто слегка неуравновешенные.

Сержант почувствовал, что его репутация и опыт ставятся под сомнение.

— Может, я возьму несколько человек и разведаю обстановку, сэр?

Командир ещё раз посмотрел на солнце. От жары уже трудно было дышать.

— Ну что ж, ОТЛИЧНО. Идём.

Клатчцы двинулись к лагерю. Вот шатры, вот потухшие костры. Но ни верблюдов, ни лошадей — одна лишь длинная утрамбованная тропа, вьющаяся среди дюн и уходящая прочь.

Боевой дух несколько поднялся. Нападение на опасного врага в его отсутствие — одна из наиболее привлекательных форм ведения войны. Можно вволю порассуждать на тему везучести д’рыгов, которые вовремя смылись, и дать волю фантазии, представляя себе, «что бы мы с ними сделали, попадись они нам»…

— А это что такое? — прервал размышления командира сержант.

Среди дюн показалась фигура на верблюде. Белые одежды человека хлопали на ветру.

Поравнявшись с клатчцами, человек соскочил с верблюда и приветственно помахал рукой.

— Доброе утро, господа! Могу я предложить вам сдаться?

— А ты кто такой?

— Капитан Моркоу, сэр. Но если вы будете столько любезны и сложите оружие, никто не пострадает.

Командир посмотрел за спину говорящего. Вершины дюн топорщились разной формы холмиками. Затем на вид неживые холмики распрямились и оказались очень даже живыми людьми.

— Это… д’рыги, сэр! — воскликнул сержант.

— Нет. Д’рыги уже давно бросились бы в атаку, сержант.

— О, прошу прощения. Сказать им, чтобы бросились в атаку? — вежливо предложил Моркоу. — Вы это предпочитаете?

Теперь уже д’рыгами были усеяны все дюны. Восходящее все выше солнце ярко отражалось от начищенных клинков.

— Ты хочешь сказать, — медленно начал командир, — что ты убедил д’рыгов не атаковать?

— Задача была не из легких, но в итоге, мне кажется, они уловили мою мысль, — кивнул Моркоу.

Командир трезво оценил обстановку. Д’рыги повсюду. Окруженный ими, его отряд представляет собой жалкую кучку жмущихся друг к другу людей. А этот рыжий голубоглазый человек дружески ему улыбается.

— А как они смотрят на милосердное обращение с пленными? — отважился поинтересоваться он.

— Полагаю, в случае достаточной настойчивости с моей стороны они поймут и это.

Командир опять бросил взгляд на молчаливых д’рыгов.

— Но почему? — вдруг спросил он. — ПОЧЕМУ они не вступают в бой?

— Мой шеф считает, что лишние потери нам ни к чему, сэр, — ответил Моркоу. — Это командор Ваймс, сэр. Вон на той дюне.

— Ты можешь уговорить д’рыгов не нападать, и ты здесь не самый главный?

— Совершенно верно, сэр. Мой шеф относится к происходящему как к обычной операции по зачистке неблагополучных районов.

Командир сглотнул.

— Мы сдаемся, — сказал он.

— Что, просто так, сэр? — не понял сержант. — Без боя?

— ДА, сержант. Без боя. Этот человек в состоянии повернуть воду вспять, и у него ещё есть командор. Я не могу устоять перед этим искушением. Я воюю десять лет и все время мечтал только об одном: сдаться без боя.

Большая капля упала с железного потолка Лодки на листок бумаги перед Леонардом Щеботанским. Тот смахнул каплю рукавом. Другой человек, дожидаясь неизвестно чего в железно-деревянной коробке под неприглядной чужеземной пристанью, заскучал бы, но Леонард не знал, что такое скука.

Рассеянными движениями карандаша он вычерчивал схему новой вентиляционной системы. А потом его рука принялась двигаться как будто сама собой, словно следуя неким неведомым, спрятанным в глубинах его головы инструкциям. Леонард спокойно наблюдал за ней. Постепенно на бумаге появилась Лодка в разрезе, только её увеличенная, усовершенствованная версия. Здесь, здесь и ещё здесь… вместо педалей будут скамьи для гребцов, для нескольких сотен мускулистых — его карандаш добавил необходимые детали — и не обремененных лишней одеждой молодых воинов. Это будет судно, способное невидимым проплывать под днищами других кораблей, способное доставить тебя, куда ты захочешь. А вот ЗДЕСЬ, прикрепленная к кровле, расположится гигантская пила — при достаточной скорости ею можно будет распиливать напополам вражеские суда. А вот ЗДЕСЬ и вот ЗДЕСЬ установим специальные трубы, они…

Прервавшись, Леонард некоторое время разглядывал свое творение. А потом, вздохнув, принялся рвать листок на мелкие клочки.

Ваймс внимательно следил за происходящим со своей дюны. Слышно было не очень хорошо — впрочем, этого и не требовалось.

Рядом присела Ангва.

— Похоже, получается, сэр?

— Да.

— А что он будет делать дальше?

— Думаю, заберет у них оружие и отпустит на все четыре стороны.

— И почему только люди слушаются его?.. — задумчиво произнесла Ангва.

— Ну, ты ведь его девушка, ты должна…

— Это другое. Я люблю его, потому что он добрый, просто добрый, без всяких на то причин. Он не похож на других людей, которые только и думают что о себе и озабочены только своими делами. Если он совершает добрый поступок, то лишь потому, что сам решил так поступить, а не потому, что хочет быть похожим на кого-то. Он такой простой, такой обычный. И потом, я ведь волк, который живет среди людей, а для волков, которые живут среди людей, есть свое, особое имя. Свистни он — и я прибегу.

Ваймс постарался не выдать нахлынувшего смущения.

Ангва улыбнулась.

— Ничего страшного, сэр. Вы ведь сами как-то сказали: в конечном итоге каждому найдется поводок.

— Это словно гипноз, — поспешил сменить тему Ваймс. — Люди идут за ним из любопытства, из желания узнать, что будет дальше. При этом они себя уговаривают, что лишь посмотрят одним глазком, а в любой момент, как только им захочется, уйдут. Но им не хочется уходить. Это волшебство, вот что это такое.

— Нет. Вы когда-нибудь наблюдали за ним? Бьюсь об заклад, стоило ему поговорить с Джаббаром десять минут — и он уже знал про этого д’рыга все. Уверена, он знает по именам всех верблюдов. И будет помнить все это! Люди очень редко испытывают искренний интерес к другим людям. — Она рассеянно чертила пальцем на песке. — Наверное, основной секрет в том, что он помогает людям почувствовать себя значимыми.

— Политики делают то же са… — начал было Ваймс.

— Но не так, как он, поверьте мне. Лорд Витинари, думаю, тоже держит в памяти очень много разных фактов…

— О, в ЭТОМ можно не сомневаться!

— …Но Моркоу — он ИНТЕРЕСУЕТСЯ ИСКРЕННЕ. Ему даже не надо специально прилагать усилия. Просто в голове у него всегда есть место для других людей. Люди ему интересны, от этого они и сами себе начинают казаться интересными. Рядом с Моркоу им… становится лучше.

Ваймс опустил голову. Её пальцы продолжали выводить на песке бесцельные узоры. «В пустыне мы все меняемся, — вдруг подумал он. — Это не как в городе: там невольно заталкиваешь мысли внутрь, чтобы никто не увидел. А здесь ум расширяется до самого горизонта. Ничего удивительного, что все религии зародились именно здесь. И вдруг тут очутился я — в некотором роде незаконно, но я по-прежнему стараюсь как можно лучше делать свою работу. Почему? Потому что слишком глуп, чтобы остановиться и задать себе этот вопрос ДО ТОГО, как броситься в погоню. Даже Моркоу оказался мудрее. Я бы на его месте погнался за кораблем Ахмеда, не задумываясь, а ему хватило ума сначала доложить о происшествии мне. Он поступает так, как пристало ответственному офицеру, я же…»

— Терьер Витинари, — завершил он вслух. — Первым делом — броситься в погоню, а уже потом думать…

Взгляд Ваймса упал на силуэт высящейся вдали Гебры. Вон там клатчская армия, а где-то там — анк-морпоркская, а у него кучка людей и никакого плана, и это понятно, ведь он сначала бросился в погоню, а уже потом начал ду…

— Но у меня не было выбора, — пробормотал он. — Ни один стражник не позволил бы уйти такому подозреваемому, как Ах…

И вновь у него возникло чувство, что проблема, над разрешением которой он сейчас бьется, на самом деле вовсе не проблема. Все так просто. Проблема в НЕМ САМОМ. Это ОН думает неправильно.

Коли уж на то пошло, то вообще НЕ ДУМАЕТ.

Ваймс бросил взгляд вниз, к подножию дюны, на очутившегося в ловушке неприятеля. На вражеских воинах остались только набедренные повязки, и выглядела бывшая армия крайне глупо, как всегда выглядят люди, облаченные в одно нижнее белье.

Лишь белое одеяние Моркоу продолжало хлопать на ветру. И дня здесь не провел, подумалось Ваймсу, а уже носит пустыню точно пару сандалий.

— …Э-э… дзынь-дзынь-подзынь?

— Это ваш бесовской дневник? — поинтересовалась Ангва.

Ваймс закатил глаза.

— Точно. Только он, похоже, с недавних пор начал заговариваться, все время говорит обо мне, как будто о ком-то другом.

— …Э-э… час ноль-ноль… — медленно сообщил бес. — Важных встреч не назначено… Проверить состояние городских стен.

— Вот, опять! Он считает, будто я в Анк-Морпорке! Сибилла выложила за него триста долларов, а он не в состоянии даже отследить моё местонахождение!

Ваймс щелчком отшвырнул окурок и встал.

— Пойду-ка посмотрю, что там происходит, — сказал он. — В конце концов, кто здесь самый главный?

Съехав по дюне, он зашагал к Моркоу, который приветствовал его местным эквивалентом поклона.

— Если бы ты просто отдал честь, капитан, меня бы это вполне устроило. Впрочем, все равно спасибо.

— Простите, сэр. Немного увлекся.

— А зачем ты велел им раздеться?

— Вернувшись к своим, они станут предметом насмешек, сэр. Это будет большим ударом по их гордыне. — Пригнувшись к Ваймсу, Моркоу шепотом добавил: — Но их командиру я позволил оставить одежду. Не стоит выставлять на посмешище офицеров.

— Ты так считаешь?

— А кое-кто выразил желание перейти на нашу сторону. Сын Гориффа, к примеру, и некоторые другие. Они попали в армию не по своей воле, их вчера силой завербовали. Они даже не знают, против кого сражаются. Так что я согласился их принять.

Ваймс отвел капитана в сторону.

— Э-э… что-то не припоминаю, чтобы я предлагал принимать в наши ряды кого-то из пленных, — тихо сказал он.

— Видите ли, сэр… Я подумал, когда ещё придет наша армия, а эти ребята — из самых разных уголков империи и любят клатчцев не больше нашего, так что если мы организуем летучий партизанский отряд, то…

— Но мы не солдаты!

— Э-э, правда?

— Гм, вообще-то, да, мы, разумеется, солдаты. В КАКОМ-ТО СМЫСЛЕ… Но на самом деле мы стражники, ими были, ими же и останемся. Мы не убиваем людей, если только они не…

Ахмед? Стоит ему появиться, как все начинают нервничать. Он вселяет в людей тревогу, получает информацию отовсюду, возникает где захочет и когда захочет. Стоит начаться заварухе, и он тут как тут… Черт черт ЧЕРТ…

Ваймс бегом прорывался сквозь д’рыгов, пока не добрался до Джаббара, который с рассеянной улыбкой (типичная людская реакция) наблюдал за Моркоу.

— Три пня! — выдохнул Ваймс. — То есть три дня. Семьдесят два часа!

— Да, оффенди? — отозвался Джаббар голосом человека, который узнаёт рассвет, полдень и закат, а всему остальному в промежутках предоставляет происходить как тому заблагорассудится.

— Так почему его зовут Ахмед 71-й час? Что такого особенного в следующем часе?

Джаббар нервно заулыбался.

— Это его особенность? Пройдет семьдесят один час — и что дальше?

Джаббар скрестил руки на груди.

— Не могу сказать.

— Это он приказал тебе задержать нас здесь?

— Да.

— Но при этом не убивать нас?

— Разве я могу убить тебя, мой добрый друг, сэр Сэм Муэль Вай…

— И не надо вешать мне на уши овечьи глаза, — оборвал его Ваймс. — Ему надо было куда-то отправиться и что-то там сделать — верно?

— Не могу сказать.

— И не надо, — усмехнулся Ваймс. — Потому что мы УХОДИМ. А если ты попробуешь нас убить… что ж, пожалуй, у ТЕБЯ это даже получится. Только Ахмед 71-й час будет очень недоволен.

Судя по лицу д’рыга, Джаббар находился на пороге принятия трудного решения.

— Он вернется! — сказал он наконец. — Завтра! Нет проблем!

— Да, но только я не собираюсь его ждать! И не думаю, что он хочет, чтобы меня убили, Джаббар. Я ему нужен живым. Моркоу?

Моркоу спешно приблизился.

— Да, сэр.

Ваймс ощущал на себе полный ужаса взгляд Джаббара.

— Мы потеряли Ахмеда; — сказал он. — Даже Ангва не может взять его след из-за вездесущего песка. В общем, надо уходить отсюда. Мы здесь НЕ НУЖНЫ.

— Напротив, сэр, ОЧЕНЬ нужны! — горячо возразил Моркоу. — Мы можем помочь обитающим в пустыне племенам…

— А, так ты хочешь остаться и начать воевать? — усмехнулся Ваймс. — Против клатчцев?

— Против ПЛОХИХ клатчцев, сэр.

— А, вот тут-то и заковыка! Когда один из них налетит на тебя, размахивая мечом, как ты определишь, хороший он или плохой? Что ж, если хочешь, оставайся тут и сражайся за доброе имя Анк-Морпорка. Но это сражение долго не продлится. А я умываю руки. Дженкинс, наверное, ещё не отчалил. Как насчет этого, а, Джаббар?

Д’рыг смотрел себе под ноги, в песок.

— Тебе ведь известно, где он сейчас? — вкрадчиво поинтересовался Ваймс.

— Да.

— Тогда скажи мне.

— Нет. Я обещал. Ему.

— Но д’рыги вероломные клятвоотступники. Широко известный факт.

Джаббар ответил широкой улыбкой.

— Клятвы… Дурацкая вещь. Нет, я дал ему моё СЛОВО.

— Тогда это все, сэр, — покачал головой Моркоу. — В таких вещах д’рыги очень щепетильны. Они только тогда нарушают клятву, когда клянутся всякими богами и прочим в том же роде.

— Я не скажу тебе, где он, — прервал капитана Джаббар. — Однако… — Он опять улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было и тени юмора. — Насколько ты храбр, господин Ваймс?

— Кончай НЫТЬ, Шнобби.

— Я не ною. Я просто говорю, что эти штаны насквозь продувает, вот и все.

— Ты в них неплохо смотришься, однако.

— А для чего эти оловянные чашки?

— Прикрывать места, которых у тебя нет, Шнобби.

— Судя по тому, куда дует ветер, ими придется прикрывать места, которые у меня ЕСТЬ.

— Постарайся вести себя как благородная дама — можешь?

Что будет нелегко, про себя вынужден был признать сержант Колон. Дама, для которой сшили этот костюм, была женщиной высокой и довольно-таки пышной, в то время как Шнобби, когда был без лат, мог без труда спрятаться за шваброй — перевернутой и даже без тряпки. Сейчас вид у Шнобби был как у муслинового аккордеона, увешанного украшениями. Теоретически костюм задумывался как весьма откровенный — если только капрал Шноббс был объектом, который вы желали бы увидеть в подобном виде. Однако теперь материя шла таким количеством складок и воланов, что с уверенностью можно было сказать лишь одно: где-то там, внутри, имеется Шнобби. А ещё Шнобби вел на веревочке ослицу, которой новый хозяин явно нравился. Животные вообще любили Шнобби. От него пахло как от своего.

— И башмаки не смотрятся, — продолжал критиковать сержант Колон.

— Почему это? Сам-то ты тоже в своих остался.

— Но я же не строю из себя цветок пустыни. Звезда чьих-то там восторгов не должна при ходьбе высекать искры, поправь меня, конечно, если я ошибаюсь.

— Эти башмаки достались мне ещё от дедушки, и я не намерен бросать их где попало и дарить ворам. И звездеть ради чьих-то там восторгов я тоже не собираюсь, — огрызнулся Шнобби.

Лорд Витинари шёл во главе процессии. Улицы постепенно наполнялись народом. Жители Аль-Хали любили начинать дневные дела в прохладе раннего утра — до того как раскаленное солнце превратит блюдо пейзажа в истрескавшуюся глиняную миску. На путников никто внимания не обращал, лишь двое-трое прохожих проводили долгим взглядом капрала Шноббса. Встречавшиеся по пути бараны и куры неторопливо освобождали дорогу.

— Остерегайся торговцев всякими грязными открытками, — предупредил Колон. — Мой дядя однажды тут побывал и потом рассказывал, как какой-то тип все хотел втюхать ему за пять долларов пачку откровенных картинок. Мерзость какая.

— Ага, у нас в Тенях за пачку берут всего две монеты, — поддержал Шнобби.

— Во-во. И открытки к тому же были анк-морпоркские. Это надо же так обнаглеть: втюхивать нам наши же открытки за такие деньги! Именно это я и называю настоящей мерзостью!

— Утро доброе, султаны! — раздался бодрый и странно знакомый голос. — Недавно в городе?

Все трое повернулись к фигуре, волшебным образом возникшей в начале переулка.

— Пару дней, — осторожно ответил патриций.

— Сразу видно! Хотя с недавних пор здесь почти все такие. Но сегодня повезло именно ВАМ! Я здесь, чтобы помогать! Вам что-то надо? У меня это есть!

Сержант Колон долго не отрываясь смотрел на незнакомца. Потом немного отстраненно поинтересовался:

— Послушай, добрый человек, а тебя, наверное, зовут что-нибудь навроде… Аль-Достаб?

— А, так вы обо мне наслышаны? — обрадовался торговец.

— Вроде как наслышан, — медленно ответил Колон. — Ты какой-то поразительно… знакомый.

Лорд Витинари оттолкнул его в сторону.

— Мы бродячие артисты, — сообщил он. — Надеемся дать представление во дворце принца… Ты мог бы нам в этом помочь?

Торговец задумчиво погладил бороду. В чашечки, расставленные на его лотке, посыпались частички самого различного происхождения.

— Насчет дворца не знаю, — по некотором размышлении ответил он. — А что вы показываете?

— Мы можем жонглировать, глотать огонь и прочее в том же роде, — сказал Витинари.

— Все вот это? — удивился Колон.

Аль-Достаб кивком указал на Шнобби:

— А что делает…

— …Эта… — подсказал Витинари.

— …Эта девушка?

— Танцует экзотические танцы, — ответил Витинари, игнорируя нахмуренные брови Шнобби.

— Очень, наверное, экзотические, — протянул Аль-Достаб.

— Ты просто поразишься.

Тем временем к собеседникам приблизились двое людей с оружием. Сердце у сержанта Колона упало. В этих бородатых лицах он узнал себя и Шнобби. Дома они вот так же фланируют по улице и встревают во все, что покажется интересным.

— Так вы, значит, жонглеры? — с усмешкой спросил один. — Ну-ка, посмотрим, как вы жонглируете.

Лорд Витинари без всякого выражения посмотрел на вопрошавшего, после чего погрузился в изучение содержимого лотка на шее Аль-Достаба. Одним из наиболее узнаваемых элементов оказались небольшие зеленые дыни.

— Отлично, подойдут.

И с этими словами он взял три дыньки. Сержант Колон закрыл глаза. А через несколько секунд опять открыл, потому как услышал из уст одного из стражей порядка:

— Ха, с тремя кто угодно справится!

— В таком случае, быть может, господин Аль-Достаб бросит мне ещё пару штук? — предложил патриций, не переставая ловко жонглировать дыньками.

Сержант Колон опять закрыл глаза. Через некоторое время стражник произнес:

— Семь, гм-м, неплохо. Но это только дыни.

Колон открыл глаза.

Клатчский стражник отдернул плащ. Сверкнули с полдюжины метательных ножей. А также зубы стражника.

Лорд Витинари кивнул. К вящему удивлению Колона, он даже не смотрел на дыни: те выписывали кульбиты словно бы без его участия.

— Четыре дыни и три ножа, — сказал он. — Будь так любезен, передай ножи моей очаровательной ассистентке Бети…

— КОМУ? — опешил Шнобби.

— А почему бы не попробовать семью ножами?

— Добрые господа, это было бы слишком просто, — ответил лорд Витинари[180]. — Я всего лишь скромный трюкач. Прошу, позвольте мне продемонстрировать все свое искусство.

— БЕТИ? — повторил Шнобби, гневно полыхая из-под своих покровов.

Три плода, выписав изящную дугу, покинули зеленый хоровод и приземлились прямо в лоток Аль-Достаба.

Стражи порядка внимательно и, как показалось Колону, немножко нервно разглядывали обряженного в женские одежды транскапрала.

— Она ведь не будет танцевать? — осторожно поинтересовался один.

— Нет! — огрызнулась Бети.

— Обещаешь?[181]

Согласно одному из второстепенных законов повествовательной вселенной, любой некрасивый мужчина, по той или иной причине переодевшийся в женщину, непременно должен показаться привлекательным другим, во всем остальном абсолютно нормальным и здоровым мужчинам, что обязательно должно повлечь за собой ряд забавных и смешных ситуаций.

В данном случае вселенским законам противостоял непреложный факт капрала Шнобби Шноббса. Законы признали свое полное поражение.

Шнобби схватил три ножа сразу и решительным движением выдернул их из-за пояса стражника.

— Бети, Бети, я передам их его свет… ему, — торопливо вмешался Колон.

Его вдруг осенило, что живой и здоровый патриций — это их практически единственный шанс избежать возможности выкурить сигаретку возле хорошо освещенной стенки. Краем глаза сержант заметил, что к месту бесплатного представления начали подтягиваться зеваки.

— Да… Аль, давай их сюда, — кивнул патриций.

Колон медленно и осторожно перебросил ему ножи. «Он хочет убить стражников, — подумал он. — Это такой УВЛЕКАЮЩИЙ МАНЕВР… А потом нас растерзает толпа».

Летающие в воздухе предметы слились в поблескивающий на солнце круг. Толпа отреагировала одобрительными возгласами.

— Как-то скучно, вам не кажется? — вдруг спросил патриций.

И произвел руками сложный жест, невозможный без того, чтобы его запястья не прошли одно сквозь другое по меньшей мере дважды.

Круг из вертящихся дынь и холодного оружия взлетел высоко в небо.

Три дыни упали на землю, аккуратно разрезанные напополам.

Три ножа с глухим стуком вонзились в песок в нескольких дюймах от сандалий своего хозяина.

А сержант Колон, вскинув голову, таращился на стремительно приближающуюся, на глазах увеличивающуюся зеленую…

Дыня взорвалась, а вместе с ней взорвались аплодисментами зрители, но Колон, выскребающий из ушей перезрелую мякоть, не оценил шутки юмора.

И тут снова сработал инстинкт самосохранения. «Сделай пару шагов так, будто у тебя ноги заплетаются», — посоветовал он. Колон, качаясь и беспорядочно взмахивая руками, сделал несколько шагов. «Шлепнись на задницу», — продолжал командовать инстинкт. Сержант тяжело рухнул на землю, чуть не раздавив курицу. «И утрать достоинство, — добавил инстинкт. — В конце концов, лучше расстаться с этой незначительной штукой, чем со своей жизнью — правда?»

Лорд Витинари помог ему подняться.

— От того, насколько удачно ты притворишься безмозглым жирным идиотом, зависят наши жизни, — шепнул он, нахлобучивая на сержанта фаску.

— Но я не слишком хороший актер, сэр…

— Отлично!

— Так точно, сэр.

Ловко подхватив три дынные половинки, патриций — сержант не верил своим глазам! — ВПРИПРЫЖКУ подлетел к прилавку, только что расставленному какой-то торговкой, и выудил из корзинки яйцо. Сержант Колон растерянно заморгал. Это все… НЕВЗАПРАВДУ. Патриции не ведут себя так…

— Дамы и господа! Видите это яйцо? А здесь у нас половинка дыни! Яйцо, дыня! Дыня, яйцо! Надеваем дыню на яйцо! — Его руки замелькали над тремя половинками, с ошеломляющей скоростью меняя их местами. — Туда, сюда! Сюда, туда! А теперь… где яйцо? Может, ты ответишь, шах?

Аль-Достаб глупо заулыбался.

— В левой, — сказал он. — Как всегда.

Лорд Витинари поднял дыню. Доска под ней была абсолютно лишена яиц.

— Попробуй ты, о, благородный стражник!

— Наверное, посередине, — ответил тот.

— Ну конечно же… Ах, вот незадача! И тут пусто…

Зеваки уставились на оставшуюся дыню. Это были закаленные, заматеревшие на улицах люди. Они знали правила. Если искомое должно находиться под одним из трех предметов и уже ясно, что под двумя его точно нет, то лишь в одном можно быть полностью уверенным: под третьим предметом его тоже не окажется. На подобных штуках попадаются только доверчивые дураки. Ну КОНЕЧНО ЖЕ, тут какой-то фокус. Как всегда. Но ведь за этим вы здесь и собрались: посмотреть на ловкий трюк.

Тем не менее лорд Витинари приподнял дыню, и зрители удовлетворенно закивали. РАЗУМЕЕТСЯ, яйца там не оказалось. Что же это был бы за уличный цирк, если бы предметы оказывались там, где должны были оказаться?

Сержант Колон знал, что последует дальше. Он понял это ещё с минуту назад, когда что-то принялось клевать его в темечко.

Почувствовав, что пришел его час, он приподнял фаску. Взглядам присутствующих предстал крохотный пушистый цыпленок.

— У вас не найдется полотенца, сэр? Мне кажется, он сходил в туалет прямо мне на голову!

Зрители засмеялись, зааплодировали, и Колон, к собственному изумлению, услышал звон монет, бросаемых к его ногам.

— И наконец, — провозгласил патриций, — прекрасная Бети исполнит экзотический танец.

Толпа мигом умолкла.

Потом откуда-то сзади прокричали:

— А во сколько нам обойдется, чтобы она не танцевала?

— Все! С меня хватит! — В разметавшемся муслине, под звон браслетов, злобно растопыривая локти и высекая каблуками искры, красавица Бети угрожающе двинулась на толпу. — Кто из вас это сказал?

Люди попятились и расступились. Это зрелище заставило бы отступить целую армию. И подобно медузе, выброшенной на берег приливной волной, впереди остался маленький человечек, которому и суждено было испытать на себе гнев всекарающего Шноббса.

— Я просто пошутил, о оленеглазая…

— О? Я к тому же ещё и животное, да? — Брякнув браслетами, Шнобби сильным ударом сбил беднягу с ног. — Учись вести себя с женщинами, молодой человек!

А затем, поскольку противиться искушению, которое представлял собой лежачий противник, было выше всяких сил, миниатюрная Бети размахнулась ногой в подбитом железом башмаке и…

— Бети! — предостерегающе рявкнул патриций.

— Ладно, ладно, ВСЕ В ПОРЯДКЕ, — с плохо скрываемым презрением буркнул Шнобби. — Мне же полагается слушаться и беспрекословно следовать приказам! А все почему? Потому что я — женщина!

— Дело совсем не в этом, — прошипел, оттаскивая его в сторону, Колон. — Нельзя же у всех на виду пинать его наследство. Это производит дурное впечатление.

Однако от его внимания не укрылось, что некоторые женщины из числа зевак выразили недовольство внезапной цензурой, внесенной в представление.

— А ещё мы можем рассказать вам множество удивительных историй! — прокричал патриций.

— Бети бы уж точно порассказала, — пробормотал Колон и заработал сильный тычок в бок.

— И показать множество необыкновенных зрелищ!

— Бети бы по… Аргх-х!

— Но сейчас нам должно укрыться в милосердной тени какого-нибудь караван-сарая…

— ЧЕГО-ЧЕГО?

— Он сказал, что мы идём в трактир.

Зрители начали расходиться, периодически бросая на троицу веселые взгляды. Один из стражников кивнул Колону.

— Хорошее представление, — похвалил он. — Особенно мне понравилось то место, где ваша партнерша так ничего с себя и не сняла…

Он поспешно нырнул за спину товарищу, укрываясь от Шнобби, который уже приготовился налететь на него, будто ангел мести.

— Сержант! — прошептал патриций. — Сейчас крайне важно выяснить местонахождение принца Кадрама. Понимаешь? А в тавернах люди любят поболтать. Так что наша задача — лишь внимательно слушать.

Таверна оказалась вовсе не тем питейным заведением, о котором мечталось Колону. Это был всего-навсего дворик, окруженный стенами с множеством арок. Большая часть крыши отсутствовала. Из гигантской надтреснутой урны росла виноградная лоза, щедро увившая стены и свешивающаяся с заменяющей потолок решетки. Слышался нежный звон воды, но вовсе не такой, как в «Залатанном Барабане», стойка которого примыкала к отхожим местам, — здесь посреди белых камней был установлен специальный фонтанчик. И тут было прохладно, куда прохладнее, чем на улице, хотя виноградные листья почти не закрывали от солнечных лучей.

— Не знал, что вы умеете жонглировать, сэр, — прошептал, обращаясь к лорду Витинари, Колон.

— А ты разве этого не умеешь, сержант?

— Никак нет, сэр!

— Странно. Вряд ли это можно назвать умением. Известно, где объекты находятся. Куда они направляются, тоже известно. Остается лишь позволить им занять правильное положение во времени и пространстве.

— У вас чертовски хорошо это получается, сэр. Часто тренируетесь?

— Сегодня первый раз попробовал. — Лорд Витинари спокойно взглянул на Колона, чье лицо выражало удивление и недоверие. — После Анк-Морпорка, сержант, летающие дыни — это цветочки, можешь мне поверить.

— Поразительно, сэр.

— А в политике, сержант, преуспевает лишь тот, кто всегда знает, где спрятан цыпленок.

Колон приподнял фаску.

— Кстати, он все ещё у меня на голове?

— По-моему, он заснул. На твоем месте я бы его не беспокоил.

— …Эй, ты, жонглер… Ей сюда нельзя!

Патриций и Колон оглянулись на голос. Над ними нависал фартук, на котором на семистах языках было вышито слово «бармен». В руках трактирщик держал по винному кувшину.

— Женщинам сюда нельзя, — повторил он.

— Почему это? — взвился Шнобби.

— И вопросов женщины не задают. Нельзя.

— Почему?

— Потому что так написано, вот почему.

— И куда же мне тогда идти?

Трактирщик пожал плечами.

— Кто знает, куда ходят женщины?

— Отправляйся, Бети, — сказал патриций. — И… собирай информацию!

Шнобби, вырвав у Колона чашку с вином, залпом опрокинул её.

— Ну что за жизнь, — простонал он. — Я женщина не больше десяти минут, а вас, сволочных мужиков, уже ненавижу!

— Понятия не имею, что на него нашло, сэр, — прошептал Колон, когда Шнобби, злобно стуча каблуками, удалился. — Обычно он не такой. Я думал, клатчские женщины беспрекословно исполняют все, что им говорят!

— А как насчет ТВОЕЙ жены, сержант? Она беспрекословно тебя слушается?

— Н-ну, да, ведь мужчина должен быть хозяином в доме, я не устаю это повторять…

— Тогда почему ты, по слухам, постоянно покупаешь новую посуду?

— Ну, естественно, приходится прислушиваться к…

— А известно ли тебе, что клатчская история полным-полна рассказами о женщинах, которые даже воевали с собственными мужьями? — спросил патриций.

— Как это? На одной стороне?

— Жена принца Арквена Тистам принимала активное участие в сражениях и, согласно легенде, уложила десять тысяч человек.

— Это очень много мужчин.

— В легендах нередки преувеличения. Однако имеются веские исторические свидетельства, подтверждающие, что за годы правления сумтрийской царицы Чундравондры по её приказу казнили более тридцати тысяч человек. Говорят, она была довольно обидчивой.

— Послушали бы вы мою жену, когда я забуду поставить в раковину тарелку, — мрачно вздохнул Колон.

— Ну, теперь, когда мы благополучно внедрились в город, — сменил тему патриций, — настало время выяснить, что происходит. Планируется вторжение, это очевидно, однако я уверен, что принц Кадрам удерживает некоторую часть сил в резерве — на случай нападения со стороны суши. И неплохо бы узнать, где эти силы, потому что он находится там же.

— Так точно.

— Считаешь, у тебя получится?

— Так точно, сэр. Я знаю клатчцев, сэр. Даже не тревожьтесь, все будет сделано.

— Вот деньги. Угощай собеседников вином. Смешивайся с населением.

— Ясно.

— Но с вином не усердствуй, и со смешиванием тоже. Сообразуйся со своими возможностями.

— Когда доходит до смешивания, тут я мастер.

— В таком случае не будем терять времени. За дело.

— Сэр?

— Да?

— Меня немного беспокоит… Бети, сэр. Ушла неизвестно куда. Мало ли, что может случиться с ни… с ней.

Правда, беспокойству Колона несколько недоставало уверенности. Не то чтобы с капралом Шноббсом ничто не могло случиться, скорее он случался с вещами.

— Не сомневаюсь, если возникнут проблемы, мы о них довольно быстро узнаем, — заверил его патриций.

— Тут вы правы, сэр.

Колон незаметно приблизился к группе посетителей. Образуя неровный круг, они сидели на полу, негромко беседовали и ели из большого блюда.

Он тоже уселся на пол. По обе стороны люди послушно сдвинулись, освобождая для него место.

«Интересно, как… впрочем, это понятно… о чем вообще беседуют между собой эти клатчцы?..»

— Приветствую вас, о пустынные братья, — бодро начал Колон. — Не знаю, как вы, но я лично ничего не имею против хорошей тарелки бараньих глаз. Бьюсь об заклад, вы, парни, ждете не дождетесь, когда можно будет снова залезть на своих верблюдов. Надеюсь, я-то этого точно не дождусь. И вообще, плевал я на вонючих анк-морпоркских псов. Зовите меня просто Аль.

— Прошу прощения, ты та самая госпожа, которая выступает с клоунами?

Капрал Шноббс, до этой секунды мрачно тащившийся неизвестно куда, резко затормозил. К нему обращалась миловидная девушка. Уже одно то, что с ним по собственной воле заговорила женщина, было ему в новинку — а уж тот факт, что она при этом ещё и улыбалась, поверг его в полное изумление.

— Э-э… ага. Верно. Я — это она. — Шнобби сглотнул. — Бети.

— А меня зовут Бана. Ты не против немного с нами поговорить?

Шнобби заглянул ей за спину. Вокруг большого колодца расположились женщины самых разных возрастов. Одна из них робко помахала ему рукой.

Он на мгновение закрыл глаза. Это неведомая территория. Бросил взгляд на свой наряд, уже порядком потрепанный. Одежда на нем приобретала потрепанный вид через пять минут после того, как он её надевал.

— О, не беспокойся, — успокоила его девушка. — Мы все понимаем. Ты выглядела такой потерянной. К тому же, быть может, ты сумеешь помочь нам…

Их со всех сторон окружили женщины. Женщины всех вообразимых форм и размеров, и — вот что странно! — ни одна из них даже не фыркнула, даже не скривилась при виде Шнобби — случай в жизненном опыте капрала беспрецедентный. Шнобби помотал головой. Наверное, он бредит или видит сон, ведь перед ним распахнулись двери самого рая… жаль только, что ему суждено туда проникнуть через черный ход.

— Мы утешаем Нетал, — объяснила девушка. — Мужчина, с которым она помолвлена, не женится на ней завтра.

— Вот свинья, — сказал Шнобби.

Одна из девушек с глазами, покрасневшими от слез, сердито посмотрела на Шнобби.

— Он ХОТЕЛ! — прорыдала она. — Но его забрали на войну, в Гебру! А все из-за какого-то никому не ведомого и ненужного острова! А на свадьбу приехали все мои родственники!

— И кто его забрал? — спросил Шнобби.

— Он сам забрался, — отрезала женщина постарше.

Шнобби показалось, что, если не обращать внимания на национальные одежды, она выглядела очень знакомо… Точь-в-точь теща, вдруг осенило его. Точнее даже целых две, судя по объему.

— О, госпожа Атбар, — возразила Бана, — он сказал, это его ДОЛГ. И потом, у него не было выбора, ведь на войну пошли все юноши.

— Ох уж эти мужчины! — Шнобби закатил глаза.

— Ты ведь, наверное, большая специалистка по мужским удовольствиям? — ехидно осведомилась теща.

— Мама!

— Кто — я? — изумился, на мгновение забывшись, Шнобби. — О да, конечно. Не то слово.

— В САМОМ ДЕЛЕ?

— А почему бы и нет? На первом месте, само собой, пиво, — начал Шнобби. — А лучше хорошей сигары на халяву так и вовсе ничего нет.

— Ха!

Теща, подхватив корзину с бельем, затопала прочь, женщины постарше последовали за ней. Оставшиеся девушки тихонько захихикали. Даже расстроенная Нетал улыбнулась.

— Мне КАЖЕТСЯ, она спрашивала немножко про другое, — сказала Бана.

Под хор новых смешков она зашептала Шнобби на ухо.

Его лицо не изменило выражения, но словно бы слегка отвердело.

— А-а, про это… — протянул он.

На карте человеческой жизнедеятельности существовали некие области, о существовании которых Шнобби знал только из уст опытных путешественников, и все же он догадался, о чем шла речь. Разумеется, в свое время он патрулировал определенные улицы в Тенях — те самые, где юные дамочки разгуливают, ничем, похоже, не занимаясь и подхватывая, весьма вероятно, простуду, — но в нынешнем Анк-Морпорке обязанности полиции нравов (как эта служба называлась бы в иных местах) исполняла Гильдия Белошвеек. Ну а с теми, кто не соблюдал… нет, не закон как таковой — назовем это НЕПИСАНЫМИ ПРАВИЛАМИ… в общем, с теми, кто не соблюдал правила, установленные госпожой Ладой и её комитетом очень опытных дам,[182] проводили разъяснительную беседу Тетушки Милосердия, Дотси и Сади, после чего нарушительница уставов либо снова появлялась на улице, либо не появлялись. Эта схема действий устраивала всех, даже господина Ваймса, поскольку не требовала никакой бумажной работы.

— Да, да-а… — повторил Шнобби, по-прежнему таращась на некий внутренний экран.

Ну конечно ему ИЗВЕСТНО, что…

— Так ты про это, — пробормотал он. — Что ж, мне всякого пришлось повидать, — добавил он, скрыв, однако, что источником его знаний служили в основном некие открытки.

— Наверное, замечательно быть такой свободной? — вежливо поинтересовалась Бана.

— Э-э…

Нетал опять ударилась в слезы. Подруги снова засуетились, утешая её.

— He понимаю, почему мужчины должны вот так поступать, — пожала плечами Бана. — Мой жених тоже отправился на войну.

Со стороны колодца донеслось кряхтенье очень древней старухи.

— А я скажу вам почему, милочки. Потому что это куда интереснее, чем день за днем выращивать дыни. И даже лучше, чем женщины.

— Мужчины предпочитают войну женщинам?

— Она всегда свежа, всегда молода, а хорошая битва может длиться несколько дней кряду.

— Но их же там убивают!

— Говорят, лучше умереть в бою, чем в постели. — Старуха улыбнулась беззубой улыбкой. — Но ведь и в постели можно очень неплохо умереть, а, Бети?

Шнобби осталось лишь надеяться, что его пылающие уши не подожгут муслин. Внезапно он понял, что происходит. Десятипенсовое будущее насмешливо скалилось ему в лицо.

— …Прошу прощения, — запинаясь, выдавил он. — Так вы те самые ню?

— Какие-такие ню? — не поняла Бана.

— Ню — это такая страна где-то в округе, — объяснил Шнобби. И с надеждой в голосе добавил: — Вы ведь оттуда?

Лица девушек не выразили никакого узнавания.

Шнобби вздохнул. Рука непроизвольно потянулась к уху, за окурком, но вернулась ни с чем.

— Вот что я вам скажу, девочки, — пробормотал он. — Надо было соглашаться на десятидолларовую версию. Хочется сесть и разрыдаться — у вас такого не бывает?

— Ты ещё грустнее Нетал. — Бана ласково погладила его по плечу. — Чем тебя развеселить?

Шнобби посмотрел на неё долгим взглядом… и разрыдался.

Все, так и не донеся ложки до губ, разом уставились на Колона.

— Я не ошибся, он правда это сказал, а, Файфель? Он предложил Мне залезть на верблюда? За кого он меня принимает? Я честный водопроводчик!

— Он клоун, ходит с жонглером. По-моему, ещё пара пальм, и бедняга в оазисе.

— Эти гадины плюются, да и попробуй залезть на них с полным ящиком инструментов… Тут и стремянка не поможет.

— Ладно, он же не виноват, что чуть-чуть двинутый. Будем с ним помягче.

Сержант Колон посмотрел на блюдо, после чего сунул в него палец и облизал.

— Э, да это ведь манка! У вас есть МАНКА! Самая обыкновенная ман… — Умолкнув на полуслове, он неловко кашлянул. — Да, конечно. Благодарю. А клубничный джем тут найдется?

Угощающий переглянулся с друзьями. Те в ответ лишь пожали плечами.

— Не знaeМ никакого клубничного джеМa, о кoТopoМ Ты говоришь, — осторожно ответил он. — Мы предпочиТаеМ есТь кускус с барашкoМ.

Он протянул Колону длинный деревянный шампур.

— О, вы обязательно должны попробовать клубничный джем! — весь во власти сладких воспоминаний, воскликнул Колон. — Помню, мальчишкой, вмешаешь, бывало, его в кашу, и… и… — Он посмотрел на слушателей. — Само собой, это было ещё дома, в Уре, — завершил он.

Клатчцы понимающе закивали. Внезапно все встало на свои места.

Колон громко срыгнул.

Судя по тому, как на него посмотрели, он был единственным, кто знал об этом широко распространенном клатчском обычае.

— Итак, — небрежно полюбопытствовал он, — и где же у нас сейчас армия? Хотя бы примерно?

— А почему ты спрашиваешь, о полный газов?

— Да так, мы подумывали немного заработать, выступая перед войсками, — объяснил Колон. Он был чрезвычайно горд собственной изобретательностью. — Сами знаете… поулыбаться, попеть, не станцевать экзотический танец. Но для этого нам надо знать, где они находятся, верно?

— Извини меня, о жирный, но понимаешь ли ты, что я говорю?

— Да, очень вкусно, — наугад ляпнул Колон.

— Ага. Так я и думал. Значит, шпион. Но чей?

— Ну надо же! И кому только может прийти в голову отправлять шпионом такого идиота?

— Может, он из Анк-Морпорка?

— Да ну, брось! Разве что он строит из себя анк-морпорского шпиона. Настоящие анк-морпорцы вовсе не дураки…

— Ты так считаешь? Они готовят карри из какого-то порошка, и после этого мы считаешь из умными?

— Я знаю, откуда он! Из За-Луня! Они вечно за нами шпионят.

— И прикидывается анк-морпорцем?

— Встань на его место. Если бы ты изображал из себя анк-морпорского придурка, который разыгрывает из себя клатца, ты разве не выглядел бы точно так же?

— Но зачем ему притворяться, что он оттуда?

— А-а… это политика.

— Давайте лучше позовем Стражу.

— Ты что, с ума сошел? Мы же с ним РАЗГОВАРИВАЛИ. Они будут очень… ПЫТЛИВЫМИ.

— Это ты верно заметил. Но я знаю, что делать…

Файфель во весь рот улыбнулся Колону.

— По слухам, вся армия отправилась маршем в Эн-аль-Самс-ла-Лайза, — сказал он. — Только никому не говори.

— В самом деле?

Колон обвёл взглядом собеседников. Те со странно-одеревенелым выражением на лицах наблюдали за ним.

— Судя по названию, место довольно крупное, — озадаченно произнес Колон.

— О, просто гигантское, — поддержал сидящий рядом.

Один из сотрапезников издал звук, который можно было принять за сдавленное хихиканье.

— И далеко отсюда?

— Нет, совсем рядом. Практически ты на нем сидишь, — добавил Файфель.

Он толкнул локтем соседа, плечи которого начали сотрясаться.

— О, ЯСНО. И большая армия?

— Большая. И имеет все шансы стать ещё больше.

— Отлично. Просто отлично, — заключил Колон. — Э-э… а у кого-нибудь есть с собой карандаш? Готов поклясться, у меня он был с собой, когда…

С улицы донесся шум. Подобный шум способны создать только женщины, когда их много и все они одновременно смеются.[183] Посетители караван-сарая подозрительно уставились сквозь виноградные лозы.

Колон и сидящие рядом привстали и, выглянув из-за урны с виноградной лозой, увидели собравшуюся у колодца компанию. Какая-то старуха каталась от хохота по земле, а девушки, согнувшись пополам, хватались друг за друга в поисках поддержки.

До Колона донеслось:

— Повтори, что он сказал?

— Он сказал: «Чудно, а у меня он этого не делал!»

— А и правда! — хихикая, согласилась старуха. — С чего бы ему это делать?!

— «Чудно, а у меня он этого не делал», — повторил Шнобби.

Колон скрипнул зубами. Он узнал тон капрала Шноббса — таким голосом Шнобби имел обыкновение рассказывать всякие байки, от которых в радиусе десяти шагов коробилась древесина.

— …Пршу прстить, — прошипел он уже на ходу, пробиваясь к выходу.

— А вот ещё одна история, про коро… про султана, который боялся, что его жена… одна из его жен, когда он уйдет в поход, изменит ему. Не слыхали такой?

— Мы ни слышали НИ ОДНОЙ истории, похожей на твои, Бети! — задыхаясь, откликнулась Бана.

— Неужели? О, у меня их в запасе тысяча и одна. Так вот, про султана: пошел он к мудрому старому кузнецу, а тот ему и говорит…

— Значит, языки тут чешем, а, капр… Бети? — тяжело отдуваясь после марш-броска, перебил его Колон.

Шнобби ощутил, что настроение женской компании изменилось. Теперь его окружали женщины, рядом с которыми оказался мужчина. Мужчина, про которого точно известно, что он мужчина, быстро поправился он.

Некоторые девушки покраснели. До сих пор они не краснели.

— А почему бы и нет? — злобно возразила Бети.

— Но они… оскорбительные, — неуверенно заявил Колон.

— Э-э… мы вовсе не оскорблены, сэр, — уже тихим, робким голоском произнесла Бана. — Наоборот, нам кажется, истории Бети очень… поучительны. Особенно про человека, который зашел в таверну с очень маленьким музыкантом.

— Кстати, перевести было очень непросто, — оживился Шнобби, — Они здесь, в Клатче, понятия не имеют, что такое пианино. По счастью, оказалось, у них играют на таком струнном…

— И про человека, у которого руки и ноги прилипли к штукатурке, тоже было очень интересно, — вставила Нетал.

— Ага, они смеялись до упаду, хотя дверные звонки у них не такие, как у нас, — встрял Шнобби. — Здесь не надо идти…

Потихоньку толпа девушек у колодца редела. Кувшины разбирались и уносились прочь. Лица девушек приняли выражение озабоченной занятости.

Уходящая Бана приветливо кивнула Бети.

— Э-э… спасибо. Было очень… интересно. Но нам пора. Спасибо большое, что согласилась с нами поговорить.

— Э-э, нет, подожди, не уходи…

В воздухе таял легкий намёк на духи. Бети свирепо воззрилась на Колона.

— Знаешь, иной раз меня так и подмывает заехать тебе по уху, — прошипел Шнобби. — Мой первый шанс за многие годы, а ты…

Он резко осекся, увидев за спиной Колона лица посетителей, с недоумением, но в то же время несколько неодобрительно наблюдавших за сценой.

И все могло бы кончиться несколько иначе, если бы откуда-то сверху не донесся ослиный крик.

Украденная ослица, легко справившись с завязанным Шнобби неумелым узлом, пустилась на поиски еды. Которая у ослицы смутно ассоциировалась со входом в конюшню, а потому со всеми входами и дверями вообще, что и побудило ослицу войти в ближайшую открытую дверь.

Внутри её ждала узкая спиральная лестница, но стойло, в котором раньше обитала ослица, тоже было довольно узким, да и лестницы не помеха животному, привыкшему к улочкам Аль-Хали.

Единственное разочарование ждало ослицу в самом конце. Ступеньки кончились, а сено так и не появилось.

— О, только не это, — сказал кто-то за спиной у Колона. — Ещё один осел на минарете.

Ответом были единодушные стоны.

— Ну и что тут такого? Как залез, так и спустится, — заявил Колон.

— Так ты не знаешь? — спросил один из недавних сотрапезников. — У вас в Уре что, нет МИНАРЕТОВ?

— Э-э… — замялся Колон.

— Зато у нас полным-полно ослов, — вступил в разговор появившийся словно из ниоткуда Витинари.

Все рассмеялись, причём было заметно, что по большей части смех предназначался Колону.

Один из посетителей указал на сумрачную внутренность минарета.

— Смотри… Видишь?

— Очень узкая вьющаяся лестница, — подтвердил патриций. — Ну и?

— На самом верху не развернуться, слишком мало места. О, затащить осла на минарет может любой дурак. А вот пробовал ли ты когда-нибудь заставить животное спуститься задом наперед по узкой лестнице, да к тому же в темноте? Это просто невозможно.

— Есть, наверное, в крутых лестницах что-то особенное, — подал голос кто-то ещё. — Недаром они так привлекают ослов. Наверное, они рассчитывают что-то наверху найти.

— А помните, последнего вообще пришлось спихнуть? — сказал один из стражников.

— Ага, он ещё все забрызгал, — подтвердил его товарищ по оружию.

— Валерию никто спихивать не будет. Ниоткуда, — угрожающе заявила Бети. — Только попробуйте — и я вам так впих… — Шнобби умолк на полуслове и под прозрачной чадрой улыбнулся во весь рот леденящей кровь улыбкой. — Скорее, расцелую. Прямо в губы.

Некоторые зеваки из числа тех, что стояли с краю толпы, пустились наутек.

— Только не надо нам угрожать, — буркнул один из стражников.

— Я НЕ ШУЧУ! — Надвигаясь, Бети угрожающе шевельнула бровями.

Стражник поежился от страха.

— Не могли бы вы, господа, как-нибудь её успокоить?

— Мы? — удивился лорд Витинари. — Боюсь, что нет. О боги… чует моё сердце, сейчас начнется то же самое, что тогда, в Джелибейли — помнишь, Аль?

— Ой-ей-ей, — преданно поддержал Колон.

Зрители — по крайней мере те из них, кто стоял достаточно далеко от Бети, — заухмылялись. Уличный театр начал свое очередное представление.

— Не припоминаю, сняли того человека с флагштока или нет? — продолжал Витинари.

— О, большую его часть, — отозвался Колон.

— Знаете что, знаете что, — поспешно вмешался стражник, — а если обвязать его…

— …Её… — мрачно поправила Бети.

— …Ну да, её, обвязать её веревкой, а потом…

— Для этого понадобятся по крайней мере трое человек, а наверху нет места!

— Сэр, есть идея, — шепнул один из стражников.

— Думайте быстрее, — посоветовал Колон. — Если Бети заведется, её уже не остановишь.

Стражники шепотом заспорили.

— Если мы это сделаем, неприятностей не миновать. Забыл, что ли, что нам говорили — ну, про войну и всякое такое? Поэтому их всех и конфисковали!

— Всего-то пять минут, никто и не хватится!

— Ага, а вдруг что? Тебе охота докладывать принцу о пропаже?

— Согласен, но принц там, а она здесь.

Оба стражника посмотрели на Бети.

— В конце концов, говорят, управлять ИМ совсем нетрудно… — шепотом заключил один.

— Валерия? — уточнил сержант Колон.

— А что такое? — вскинулась Бети.

— Ничего! Ничего, просто… отличное имя для ослицы, Шно… Бети.

— Значит так, никто ничего не трогает, — приказал один из стражников. — Мы сейчас вернемся.

— Что все это значит? — Колон проводил стражников взглядом.

— Наверное, за ковром пошли, — объяснил кто-то.

— Это все здорово, но при чем тут ковер? Чем он-то поможет?

— Это ковер-самолет.

— А-а, вот оно что! — протянул Колон. — В Университете был один такой…

— В Уре есть университет?

— Разумеется, — тут же ответил патриций. — Иначе как, по-твоему, Аль научился отличать осла от ослицы?

Очередной взрыв хохота заставил позабыть всех о снова возникших подозрениях. Колон неуверенно улыбнулся.

— Наверное, мне подходит изображать идиота, — сказал он. — Прям само собой получается.

— Великолепная актерская игра, — заверил лорд Витинари.

Сверху донесся ещё один рассерженный ослиный крик.

— Проблема в том, что из-за войны их всех конфисковали и заперли под замок, — произнес кто-то сзади.

Сверху упал кирпич и разбился на мелкие кусочки.

— Н-да. Ещё немного — и она сама свалится.

— А может, мне удастся УБЕДИТЬ её спуститься, — предложил патриций.

— Не получится, оффенди. Мимо неё по лестнице тебе не пролезть. И повернуть её не получится. Как и заставить спуститься задом наперед.

— Я обдумаю ситуацию, — сказал патриций. Легким шагом он скрылся в караван-сарае и буквально через минуту вернулся. Зрители увидели, как он входит в дверь минарета, затем услышали, как он поднимается по лестнице.

— Думаю, у него получится, — сказал кто-то за спиной у Колона.

Через некоторое время ослиные вопли смолкли.

— Ей никак не повернуться. Слишком узко, — прокомментировал специалист по застрявшим на лестнице ослам. — Развернуться не может, задом наперед не пойдет. Против фактов не попрешь.

— Всегда находится такой вот всезнайка, верно, Бети? — усмехнулся Колон.

— Во-во. Всегда.

С башни не доносилось ни звука. Кое-кого из толпы это чрезвычайно заинтриговало.

— Если бы туда забрались человека три-четыре — а уже одно это невозможно, — то они могли бы вроде как переставлять ей ноги одну за другой. Если бы им было плевать, что их тем временем лягают и кусают…

— Все, отлично, отходим от башни!

Это вернулись стражники. Один нес скатанный ковер.

— Расходимся, освобождаем место…

— Копыта стучат, — сказал кто-то.

— Не думаешь же ты, что это наш друг в фаске ведет ослицу вниз по лестнице?

— Подождите-ка, я тоже их слышу! — воскликнул Колон.

Все взгляды устремились на дверь. Показался лорд Витинари с веревкой в руке. За спиной Колона специалист по застрявшим ослам произнес:

— Это всего лишь веревка. А стучат половинки кокоса, он, наверное, хочет над нами посмеяться…

— А откуда он взял кокос? Нашел в минарете?

— Видимо, принес с собой.

— Так, значит, и ходит везде с половинками кокоса в кармане?

— Ослицу там повернуть НЕВОЗМОЖНО… Та-а-ак, а сейчас мы видим поддельную ослиную голову…

— Которая шевелит ушами!

— На нитках, на нитках… Ладно, убедил, это ослица, согласен, но другая. Эту он пронес в минарет в потайном кармане… Что ты на меня так уставился? Я сто раз видел, как из таких карманов достают голубей…

Но потом умолк даже скептик.

— Ослица, минарет, — объявил лорд Витинари. — Минарет, ослица.

— И все? — не выдержал стражник. — Но как тебе это удалось? Опять какой-нибудь фокус?

— Ну конечно.

— Я так и знал.

— Именно что фокус, — подтвердил лорд Витинари.

— И… как же ты это проделал?

— То есть никто не понял?

Толпа дружно наклонилась, разглядывая животное.

— Э-э… ваша ослица, наверное, какая-нибудь надувная…

— Приведи хоть одну причину, по которой я стал бы разгуливать с надувной ослицей в кармане.

— Ну, может, ты…

— Такую причину, о которой ты не постеснялся бы сказать своей матушке.

— Что ж, если так…

— Все просто, — вступил в разговор Аль-Достаб. — В минарете есть потайная комнатка. Должна быть.

— Да нет, ты не понял, это не ослица, а только ИЛЛЮЗИЯ ослицы… Не стану отрицать, хорошо выполненная иллюзия…

К тому времени половина зевак сгрудилась вокруг ослицы, а вторая половина бросилась искать потайные панели в минарете.

— А теперь, Аль и Бети, нам самое время скрыться, — послышался за спиной у Колона голос Витинари. — Вон в том переулке. А когда завернем за угол, мы побежим.

— С чего это нам бежать? — капризно осведомилась Бети.

— С того, что я прихватил ковер-самолет.

Ваймс уже заблудился. Нет, главный ориентир, солнце, никуда не делся, но находился он НЕ ТАМ, где надо. Ваймс чувствовал это своей щекой.

А ещё этот верблюд, переваливающийся с боку на бок. Определить пройденное расстояние можно было разве что по геморрою.

«У меня завязаны глаза, и я на верблюде вместе с д’рыгом, а всем известно: когда имеешь дело с д’рыгом, уверенным нельзя быть ни в чем. Впрочем, убивать меня он, кажется, не собирается».

— Итак, — сказал Ваймс, мягко покачиваясь с боку на бок, — может, наконец откроешь тайну? Почему Ахмед 71-й час?

— Он убил человека, — ответил Джаббар.

— Неужели такой мелочью можно добиться почтения д’рыгов?

— Когда тот находился в собственном шатре! А Ахмед был его гостем в течение почти трех пней! Ему оставался всего час…

— А, ПОНЯТНО. Крайняя невоспитанность. И тот человек, он чем-то заслужил подобную участь?

— Ничем! Хотя…

— Хотя?

— Он убил Эль-Ису.

Судя по тону д’рыга, он упомянул данное обстоятельство не столько потому, что считал его особо отягчающим, сколько из желания создать полную картину.

— А кем была эта Эль-Иса?

— Она была деревней. А он отравил колодец. Возник религиозный спор. Слово за слово… и все равно, так нарушать традиции гостеприимства…

— Да, это ужасно. Почти… невежливо.

— Последний час очень важен. Некоторых вещей нельзя допускать.

— Здесь, по крайней мере, ты прав.

После полудня Джаббар позволил ему снять с глаз повязку. Из песка торчали изгрызенные ветром нагромождения черных скал. Ваймсу показалось, что это самое заброшенное место на свете.

— Говорят, когда-то здесь все цвело, — словно прочитав его мысли, произнес Джаббар. — Земля была напоена водой.

— И что же произошло?

— Изменился ветер.

На закате они достигли высохшего русла реки. Оно вилось у подножий иссеченных ветром скал, и только глубокие тени, скрадывающие недостатки, возвращали камням былую форму.

— Это ведь здания? — спросил Ваймс.

— Раньше, очень давно, здесь был город. Разве ты не знаешь?

— А почему я должен это знать?

— Его построили твои люди. Город назывался Тактикум. В честь одного вашего военачальника.

Ваймс обвёл взглядом осыпавшиеся стены и обрушившиеся колонны.

— В честь него назвали город… — словно размышляя вслух, произнес он.

Джаббар подтолкнул его локтем.

— Ахмед смотрит на тебя, — сказал он.

— Но я его не вижу.

— Конечно не видишь. Слезай. И надеюсь, мы ещё встретимся в том месте, которое ты считаешь раем.

— Ну хорошо, хорошо…

Джаббар развернул верблюда. Удалился он гораздо быстрее, чем прибыл.

Ваймс присел на камень. Ни звука — только свист ветра в скалах да отдаленный птичий крик.

Кажется, можно услышать, как бьется сердце.

— Дзынь… дзынь… подзынь… — тревожно и неуверенно позвал Бес-органайзер.

Ваймс вздохнул.

— Ну что? Встреча с Ахмедом 71-й час?

— Э… нет… — Бесенок замялся. — Э-э… Созерцание клатчского флота…

— Кораблей пустыни, что ли?

— Э-э… пи-ип… ошибка номер 746, дивергентная темпоральная нестабильность…

Ваймс потряс коробочку.

— Ты что, сломался? — осведомился он. — Почему ты все время сообщаешь мне чье-то чужое расписание?

— Э-э… расписание верно для командора Стражи Сэмюеля Ваймса…

— Это я!

— Который из вас? — уточнил бесенок.

— Что?

— …Пи-и-ип…

Больше бес не сказал ни слова. Ваймс подумал, не выбросить ли сломанный Бес-органайзер, но Сибилла, если узнает, обидится… Так что он сунул коробочку обратно в карман и постарался вновь сконцентрироваться на пейзаже.

Камень, на котором он сейчас сидит, раньше, должно быть, был колонной. Чуть подальше высится гора булыжников. А ведь это разрушенная стена. Ваймс поднялся и двинулся вокруг каменной кучи. Шаги эхом отдавались среди остатков древних стен. Он понял, что бродит меж древних зданий, а точнее, там, где эти здания когда-то были. Периодически встречались то обломки лестницы, то источенное ветром основание очередной колонны.

Одно из таких оснований слегка возвышалось над другими. Подтянувшись и оказавшись на плоской площадке, Ваймс обнаружил там две гигантские ноги. Наверное, раньше здесь стояла статуя. И насколько Ваймс знал статуи, стояла она, скорее всего, в какой-нибудь благородной позе. Теперь от позы ничего не осталось, кроме обломанных у щиколоток ног. Вид не особенно благородный.

Спускаясь, он заметил уцелевшую благодаря расположению — с подветренной стороны — надпись. Буквы глубоко врезались в постамент. Напрягая глаза в тусклом вечернем свете, он прочел:

«АБ ХОК ПОССУМ ВИДЕРЕ ДОМУМ ТУУМ».

Так… «домум туум», кажется, «твой дом»… А «видере», помнится, «я вижу»…

— Что? — спросил он вслух. — «Отсюда я вижу твой дом»? Какие возвышенные чувства призвана выразить эта фраза?

— Думаю, похвальбу и угрозу, сэр Сэмюель, — отозвался Ахмед 71-й час. — Чрезвычайно характерно для Анк-Морпорка.

Ваймс замер. Голос шёл прямо из-за спины.

И это действительно голос Ахмеда. Но лишенный привкуса верблюжьей слюны и звука гравия, что были присущи ему в Анк-Морпорке. Нет, теперь это была протяжная речь человека благородных кровей.

— То, что ты слышишь, — эхо, — продолжал Ахмед. — Я могу находиться где угодно. Кто знает, быть может, в эту самую секунду я целюсь в тебя из лука.

— Но ты ведь не спустишь тетиву, не так ли? Для нас обоих на кон поставлено слишком многое.

— О, ты считаешь, у воров имеется честь?

— Насчет этого не знаю, — покачал головой Ваймс. Ладно, была не была. Или больше не будет его. — А у стражников она есть?

Глаза сержанта Колона расширились.

— Переместить вес моего тела вбок? — испуганно переспросил он.

— Так управляются ковры-самолеты, — спокойно объяснил лорд Витинари.

— А что, если я свалюсь?

— Тогда здесь станет гораздо свободнее, — заявила бесчувственная Бети. — Не тяни, сержант, тебе есть что смещать.

— Ничего и никуда я смещать не буду, — твердо заявил Колон. Он всем телом распростерся на ковре, обеими руками вцепившись в кромку. — Это противоестественно, когда между тобой и всем известным мокрым местом нет ничего, кроме жалкой тряпки.

Патриций глянул вниз.

— Мы не над морем летим, сержант.

— Вы прекрасно знаете, что я хотел сказать, сэр!

— А не могли бы мы слегка снизить скорость? — осведомилась Бети. — Ветер вторгается в мою личную жизнь, если вы понимаете, о чем я.

Лорд Витинари вздохнул.

— Мы и так летим не слишком быстро. Думаю, это довольно старый ковер.

— Да уж, обтрепался, — согласилась Бети.

— Заткнись! — рявкнул Колон.

— Смотрите-ка, он такой ветхий, его можно пальцем проткнуть…

— Закрой рот, я сказал!

— Чувствуешь, как он колышется при каждом твоем движении?

— Ты замолчишь или нет?

— Эй, а вот те пальмы отсюда ну совсем крохотные.

— Шнобби, ты ведь боишься высоты, — вдруг вспомнил Колон. — Точно знаю, что боишься.

— Это сексуальный стереотип!

— Ха!

— Вот тебе и ха! Я вижу, как ты на меня смотришь. Словно я вот-вот подверну ногу, а потом замучаю всех своими нытьем и жалобами. Но я докажу тебе, что женщина ничем не хуже мужчины!

— В твоем случае, Шнобби, практически никакого отличия. Ты на солнце перегрелся, вот что я тебе скажу. Ты не женщина, Шнобби!

Бети фыркнула.

— Типичная дискриминация по половому признаку. А чего ещё можно было ожидать от такого типа, как ты?

— Но ты правда не женщина!

— Дело в принципе.

— Что ж, на худой конец у нас теперь есть транспорт. — Своим тоном Витинари ясно дал понять, что представление пора заканчивать. — К сожалению, из-за нехватки времени я так и не выяснил, где расположилась их армия.

— О! Как раз тут я вам помогу, сэр! — Колон попытался отдать честь, но опомнился и вновь судорожно вцепился в ковер. — Чтобы узнать это, я прибегнул к хитрости, сэр!

— Правда?

— Так точно, сэр! Армия находится в местечке под названием… э-э… Эн-аль-Самс-ла-Лайза, сэр.

Некоторое время ковер плыл в полной тишине.

— То есть «Там, Куда Не Светит Солнце»? — наконец перевел патриций.

Опять воцарилась тишина. Колон старался не смотреть своим спутникам в глаза.

— А есть такое место под названием Гебра? — мрачным голосом нарушил молчание Шнобби.

— Да, Бе… капрал.

— Они туда пошли. Я конечно слышал это всего лишь от женщины.

— Отлично, капрал. Направляемся к побережью.

Лорд Витинари расслабился. За всю свою насыщенную и сложную жизнь он ни разу не встречал людей, подобных Шнобби и Колону. Казалось, они без конца трепали языками, и в то же время было в них нечто почти… УМИРОТВОРЯЮЩЕЕ.

Пока ковер выписывал дуги в небе, патриций рассматривал тонущий в пыли горизонт. Под мышкой Витинари держал металлический цилиндр, который смастерил для него Леонард.

Суровые времена требуют суровых мер.

— Сэр? — раздался сквозь ковровый ворс оклик Колона.

— Да, сержант?

— Я… просто обязан узнать… Как вы все-таки умудрились… ну, помните… свести вниз ту ослицу?

— Силой убеждения, сержант.

— Что? Поговорили, и все?

— Да, сержант. Тут сыграла сила убеждения. И, честно говоря, острая палка.

— А! Так я и знал…

— Секрет сведения ослов с минаретов, — промолвил патриций, глядя на разворачивающуюся внизу панораму пустыни, — заключается в том, чтобы найти часть осла, всерьез желающую сойти вниз.

Ветер стих. Птица, надрывавшаяся весь день с вершины скалы, решила объявить перерыв на ночь. Слышно было лишь шуршание крохотных пустынных созданий.

Потом тишину снова нарушил голос Ахмеда:

— Признаться, я очень впечатлен, сэр Сэмюель.

Ваймс набрал полную грудь воздуха.

— Знаешь, тебе и в самом деле удалось обвести меня вокруг пальца, — сказал он. — Обильных плодов мне в чресла… Неплохо сказано. Я и вправду решил, что ты всего лишь…

Он умолк, а Ахмед не без яда в голосе продолжил:

— …Ещё один верблюдопоклонник с полотенцем на голове? Ну нет. И у тебя все так прекрасно получалось, сэр Сэмюель, — до сегодняшнего дня. На принца твои успехи произвели огромное впечатление.

— Послушай, ты только и болтал об этих своих плодах — что я должен был подумать?

— Нет нужды оправдываться, сэр Сэмюель. Я отнесся к твоим словам, как к комплименту. Кстати, можешь повернуться. Я не причиню тебе вреда, если только ты не вздумаешь совершить… какую-нибудь глупость.

Ваймс повернулся. В свете вечерней зари он увидел лишь силуэт.

— Ты восхищался этим городом, — продолжил Ахмед. — Его возвели люди Тактикуса, когда он пытался завоевать Клатч. По нынешним стандартам это, конечно, не город. Но и задача была иная. Задача была сказать: «Мы здесь, и здесь пребудем». А потом ветер переменился.

— Это ведь ты убил Снежного Склонса?

— Я бы назвал это иначе: казнил. Могу продемонстрировать признание, написанное им собственноручно.

— Он правда сам его написал? Добровольно?

— Более-менее.

— Неужели?

— Скажем так, я продемонстрировал ему некие альтернативы. И я был достаточно любезен, чтобы оставить тебе блокнот. Ты ни в коем случае не должен был утратить интерес. И не смотри на меня так, сэр Сэмюель. Ты действительно нужен мне.

— Откуда ты знаешь, как я смотрю?

— Догадываюсь. В конечном счете Гильдия Убийц все равно заключила на Склонса контракт. А я, по счастливой случайности, член Гильдии.

— ТЫ?

Ваймс не мог поверить собственным ушам. Но потом подумал: а почему бы и нет! Детей посылают за тысячи миль, чтобы те получили в Гильдии надлежащее образование…

— О да! То были лучшие годы моей жизни. Я принадлежал дому Гадюки. Мы Лучше Всех! Мы Лучше Всех! Лучше Нас Только Звезды! — Он вздохнул как принц и сплюнул как погонщик верблюдов. — Стоит закрыть глаза — и я ощущаю вкус пудинга, который давали по понедельникам. О боги, как ясно все помнится… А господин Достабль — он что, так и торгует своими кошмарными сосисками в тесте на улице Паточной Шахты?

— Так и торгует.

— Все тот же старик Достабль, а?

— Ага. И те же сосиски.

— Однажды попробовав, не забудешь вовек.

— Что правда, то правда.

— Не делай резких движений, сэр Сэмюель. В противном случае, боюсь, я вынужден буду перерезать тебе глотку. Ты не доверяешь мне, а я не доверяю тебе.

— Зачем ты меня сюда притащил?

— Притащил? Я устроил саботаж на собственном корабле, лишь бы ты случайно не оторвался от меня!

— Это понятно, но… ты… ты ведь предвидел мою реакцию.

Сердце Ваймса неприятно екнуло. О да, реакцию Сэма Ваймса может предсказать кто угодно.

— Предвидел. Не желаешь ли сигару, сэр Сэмюель?

— Я думал, тут у вас жуют гвоздику.

— В Анк-Морпорке — да. Золотое правило: где бы ты ни был, всегда будь чуть-чуть иностранцем, ведь чужеземцев везде считают глуповатыми. Кстати, сигары очень неплохие.

— Только что из пустыни?

— Ха! Ну да, всем ведь известно, сырьем для клатчских сигар служит верблюжье дерьмо. — Вспыхнула спичка, на мгновение озарив крючковатый нос Ахмеда, пока тот прикуривал для Ваймса сигару. — Как ни печально, должен признать: в данном случае предрассудок имеет под собой основания. Но эти — нет, они с самого Суматри. С острова, на котором, как поговаривают, живут женщины, лишенные душ. В чем лично я сомневаюсь.

Во мраке Ваймс разглядел руку, сжимающую пачку сигар. В это мгновение он чуть не поддался искушению рвануться вперед и…

— Ты вообще везучий человек, а, сэр Сэмюель? — вдруг поинтересовался Ахмед.

— Был. Но, похоже, я исчерпал запасы своего счастья.

— Ясно. Человек всегда должен знать, насколько ему везет. Сказать тебе, как я определил, что ты хороший человек, сэр Сэмюель?

Озаряемый светом восходящей луны, Ахмед достал мундштук, вставил в него сигару и утонченно, почти надменно прикурил.

— Ну и как?

— После покушения на принца я подозревал ВСЕХ. Ты же подозревал только своих. Тебе и в голову не приходило, что покушение могло быть делом рук клатчцев. Потому что, подумай ты так, ты тем самым поставил бы себя на одну доску с сержантом Колоном и прочими из серии «клатчские-гады-эти-куски-верблюжьего-дерьма».

— В чьей Страже ты служишь?

— Я получаю зарплату за то, что, скажем так, выполняю обязанности вали принца Кадрама.

— В таком случае вряд ли он сейчас доволен тобой. Это ведь в твои обязанности входило обеспечить охрану его брата?

«И в мои тоже, — подумал Ваймс. — Но какого черта…»

— Ты прав. И мы мыслили в одном и том же направлении, сэр Сэмюель. Ты думал, что виноваты твои люди, а я думал, что мои. Разница лишь в том, что правым оказался я. Гибель Куфуры была спланирована в Клатче.

— Неужели? Но именно на такую мысль и хотели навести Стражу…

— НЕТ, сэр Сэмюель. Не всю Стражу, а лично тебя.

— Правда? В таком случае имел место маленький просчет. Все эти осколки и песок на полу — я сразу… почуял… подвох…

Он умолк.

Спустя несколько секунд Ахмед почти сочувственно произнес:

— Вот именно.

— Проклятье.

— О, в чем-то ты все же был прав. Начать с того, что Осей действительно заплатили долларами. А потом к нему вломились через окно, предусмотрительно выкинули наружу ПОЧТИ все осколки и поменяли деньги. И рассыпали песок. Должен признаться, я был против песка: мне казалось, это немного чересчур. Потому что ТАКИХ дураков, думал я, не бывает. Но они гнули свое — хотели, чтобы взлом выглядел как неудавшаяся попытка ограбления.

— Кто такие они? — спросил Ваймс.

— На самом деле это был он. Всего лишь второсортный воришка — Боб-Боб Жмийойо. Он и понятия не имел, для чего все это, знал только, что получит свои деньги. Должен дать высокую оценку вашему городу, командор. За достаточно большую сумму можно найти исполнителя для чего угодно.

— И ему действительно заплатили?

— Разумеется. Неизвестный господин в таверне.

Ваймс мрачно кивнул. Поразительно, как легко люди идут на контакт со всякими незнакомцами, подсаживающимися к ним в тавернах.

— В это я могу поверить, — сказал он.

— Вот видишь. Даже если грозный командор Ваймс, заслуживший славу честного и добросовестного человека по всему миру, в том числе и среди крупнейших клатчских политиков, пусть не самого проницательного, зато кристально честного… даже если ОН утверждал, что вина за покушение лежит на его людях… Что ж, мир смотрит на нас. И очень скоро мир узнает правду. Развязать войну из-за какого-то обломка скалы? Слишком уж это мелко. Мало ли камней разбросано по морю? Но начать войну потому, что какой-то пес-иностранец убил человека, прибывшего с миссией мира… к этой причине мир отнесётся с пониманием.

— Не самый, значит, проницательный? — уточнил Ваймс.

— О, не стоит так огорчаться, командор. Ты прекрасно себя показал. Взять хотя бы пожар в посольстве. Ты вел себя как настоящий герой.

— Но это ведь чистой воды терроризм!

— Не стану спорить, граница очень тонка. Это была одна из тех деталей, которые невозможно предусмотреть.

На трясущемся, подпрыгивающем бильярдном столе сознания Ваймса черный шар наконец угодил в лузу.

— Стало быть, ты ЖДАЛ пожара?

— По нашим расчетам, людей в здании не должно было оставаться…

Ваймс ринулся вперед. Обе ноги Ахмеда оторвались от земли, а потом его самого грохнули о колонну. Обеими руками Ваймс держал противника за горло.

— Та женщина оказалась запертой в охваченной огнем комнате!

— Это… было… необходимо! — прохрипел Ахмед. — Нужно было… как-то… отвлечь! Его… жизни угрожала… опасность, я должен быть его вывести! Когда я… узнал… про женщину… уже было… слишком поздно… Даю тебе… слово…

Сквозь багровую пелену гнева Ваймс ощутил прикосновение к животу чего-то очень острого. Он посмотрел на нож, возникший, как по волшебству, в руке у противника.

— Послушай… — выдавил Ахмед. — Принц Кадрам приказал убить своего брата… Разве есть лучший способ выставить на всеобщее обозрение… вероломство пожирателей сосисок… нежели убийство миротворца?..

— Он приказал убить собственного брата? Думаешь, я в это поверю?

— В посольство были отправлены… зашифрованные сообщения…

— Старому послу? Вот в это я точно не верю!

На мгновение Ахмед застыл.

— Нет, ну конечно нет, как можно поверить в такое?! — усмехнулся он. — Но прояви же справедливость, сэр Сэмюель. Попробуй ко ВСЕМ подходить с одинаковой меркой. Не отказывай клатчцам в праве быть интриганствующими сволочами. На самом деле посол был обыкновенным надутым идиотом. Анк-Морпорк не единственный город, их производящий. Но прежде посла сообщения всегда прочитывает его заместитель. А он… человек молодой, с амбициями…

Ваймс ослабил хватку.

— Так это ОН? Я сразу подумал, что он жулик, как только его увидел!

— Полагаю, увидев его, ты первым делом подумал, что он клатчец. Но я понял твою мысль.

— И ты знал шифр, которым писались послания?

— О, к чему такой тон? Разве ты, стоя перед столом Витинари, не заглядываешь краешком глаза в его бумаги? Кроме того, я стражник, работающий на принца Кадрама…

— Значит, он твой босс?

— А ТВОЙ босс кто, а, сэр Сэмюель? Если уж смотреть в самую суть.

Противники стояли, сцепившись. Дыхание со свистом вырывалось из горла Ахмеда. Ваймс разжал пальцы и отступил.

— Эти послания… они у тебя с собой?

— О да. И на них его печать, — Ахмед потер шею.

— Силы небесные. Оригиналы? Я думал, их полагается держать под замком.

— Их там и держали. В посольстве. Но во время пожара потребовалось множество рук, чтобы перенести важные документы в безопасное место. Это был очень… ПОЛЕЗНЫЙ пожар.

— Приказ убить брата… в суде этому нечего будет противопоставить…

— В каком суде? Король есть закон. — Ахмед уселся на камень. — У нас не так, как у вас. Вы своих королей убиваете.

— Правильное слово: «казним». И мы это сделали лишь однажды, и то очень давно, — сказал Ваймс. — Так ты притащил меня сюда из-за этого? Но зачем было разыгрывать такое представление? С тем же успехом мы могли встретиться и в Анк-Морпорке!

— Ты подозреваешь всех и вся, командор. И ты бы мне поверил? Кроме того, надо было срочно вывезти оттуда принца Куфуру — до того как он, ах-ах, «трагически скончается от смертельных ран».

— А где принц сейчас?

— Рядом. В безопасном месте. Смею тебя уверить, здесь, в пустыне, он в гораздо большей безопасности, чем в этом вашем Анк-Морпорке.

— И как он себя чувствует?

— Поправляется. За ним ухаживает одна пожилая дама, которой я доверяю.

— Твоя мать?

— О боги, нет конечно! Моя мать — д’рыг! Своим доверием я нанес бы ей страшное оскорбление. Она решила бы, что плохо меня воспитала.

Только теперь он обратил внимание на выражение лица Ваймса.

— В твоих глазах я, наверное, выгляжу этаким образованным варваром?

— Скажем так, Снежный Склонс имел право на снисхождение.

— Правда? Сэр Сэмюель, оглянись по сторонам. Твое… поле деятельности — город, который можно пересечь за полчаса. Моё — два миллиона квадратных миль пустыни и гор. Мои товарищи — меч и верблюд, оба, откровенно говоря, не лучшие собеседники. О, во всех городах и городишках есть своя стража или типа того. Но люди там простые, незамысловатые. А мой долг — гоняться за разбойниками и убийцами по пустыне, и зачастую я оказываюсь в добрых пятистах милях от людей, способных оказать мне поддержку. А потому я должен внушать ужас и первым наносить удар — у нас тут все решается очень быстро. И думаю, в каком-то смысле я честен. Я выживаю. Я ведь выжил, когда целых семь лет провел в привилегированном учебном заведении Анк-Морпорка, патронируемом людьми настоящих благородных кровей. По сравнению с этим жизнь среди д’рыгов — легкая прогулка, уж поверь мне. И я вершу правосудие быстро и недорого.

— Мне известно происхождение твоего имени…

Ахмед пожал плечами.

— Тот человек отравил воду. Единственный колодец на двадцать миль вокруг. В результате скончались пятеро мужчин, семеро женщин, тринадцать детей и тридцать один верблюд. И прошу заметить, некоторые верблюды были весьма выдающимися представителями своего вида. Я опирался на показания человека, продавшего преступнику яд, а также на слова надежного свидетеля, видевшего его в ту роковую ночь у колодца. А как только показания дал его слуга… последний час можно было и не ждать.

— А у нас иногда устраиваются суды, — высказал свежую идею Ваймс.

— Да. И последнее слово остается за вашим лордом Витинари. Но в пятистах милях от ближайшего суда закон — это я. — Ахмед взмахнул рукой. — О, можно не сомневаться, тот человек привел бы массу причин, почему он это сделал: что у него было тяжелое детство, что он страдает Маниакально-Колодезным Синдромом. А я страдаю навязчивым желанием рубить головы всем трусливым убийцам.

Ваймс сдался. Этот человек рубил с плеча. И в прямом, и в переносном смыслах. Но в словах его была правда.

— Каждый кроит по-своему, — сказал он.

— Мой личный опыт показывает, что раскроить человека очень даже легко, — усмехнулся Ахмед. — Ну-ну, я ведь пошутил. Я знал, что принц плетет интриги, и решил, что это неправильно. Если бы он убил какого-нибудь анк-морпоркского лорда, это была бы политика. Но то, что затеял он… Я подумал: какое право я имею гоняться за всякими придурками по горам, когда сам принимаю участие в огромном преступлении? Принц желает объединить Клатч? Лично я предпочитаю маленькие племена и страны вместе с их маленькими войнами. Но я не против, если они вступят в войну с Анк-Морпорком — может, потому что им так захотелось, а может, их раздражают ваша вечная неопрятность или свойственное вам тупое высокомерие… В общем и целом есть масса причин воевать с Анк-Морпорком. Но ложь не относится к их числу.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — кивнул Ваймс.

— Но что я могу сделать в одиночку? Арестовать принца? Я его страж, так же как ты — страж Витинари.

— Нет. Я — офицер на службе закона.

— Тем самым я хочу сказать лишь одно: даже королям нужен стражник.

Ваймс задумчиво окинул взглядом озаренную лунным светом пустыню.

Где-то там, далеко, анк-морпоркская армия, какая бы она ни была. А где-то ждёт клатчская армия. И тысячи мужчин, которые вполне могли бы поладить, встреться они в неофициальной обстановке, бросаются друг на друга и принимаются убивать, и после первой атаки они имеют более чем достаточно оснований убивать снова и снова…

Он вдруг вспомнил, как в детстве слушал рассказы стариков о войне. На его памяти войн было не слишком много. Города-государства равнины Сто свои главные силы направляли на подрыв экономического состояния соседей, а сложные вопросы решались в индивидуальном порядке, через Гильдию Убийц. Все сводилось к сварам и перебранкам, и, как ни досаждало это иной раз, все ж это было лучше, чем вонзающийся в вашу печенку клинок.

Среди прочего, вроде живописных описаний луж крови и летающих в воздухе конечностей, ему запали в память слова одного старика: «А если твоя нога в чем-то застрянет, лучше не вглядываться, в чем именно она застряла, — если хочешь, конечно, чтобы твой ужин остался при тебе». Старик так и не объяснил, что имел в виду. Но никакое объяснение не могло быть хуже тех, что изобрела фантазия Ваймса. А ещё ему запомнилось, что на трех стариков, коротавших дни на скамейке на солнышке, приходилось пять рук, пять глаз, четыре с половиной ноги и два с тремя четвертями лица. А также семнадцать ушей (Сумасшедший Винстон, бывало, выносил свою коллекцию, чтобы продемонстрировать её славному, выказывающему должную степень напуганности мальчугану.).

— Он ЖАЖДЕТ развязать войну… — пробормотал Ваймс просто ради того, чтобы что-то сказать, чтобы открыть рот и выпустить напряжение.

Его голова была неспособна вместить столь безумную идею. Этот человек, про которого все говорили, что он честный, благородный и справедливый, хочет развязать войну…

— О, безусловно, — отозвался Ахмед. — Ничто не объединяет людей так, как хорошая война.

«И вот как иметь дело с человеком, который мыслит подобным образом? — спросил себя Ваймс. — Будь он обыкновенным убийцей, о, тогда все было бы просто. Имеется несколько вариантов, как с такими общаться. Вот преступники, а вот стражники, одни странным образом уравновешивают других, обеспечивая баланс в обществе. Но когда перед тобой человек, который, посидев на досуге и поразмыслив, взял — и РЕШИЛ начать войну, то чем, во имя всех Семи Преисподних, можно уравновесить его безумие? Для этого понадобится стражник величиной с целую страну.

А солдат винить не за что. Их никто не спрашивал, хотят они воевать или нет…»

Об обломок колонны что-то стукнуло. Опустив руку, Ваймс вытащил из кармана блеснувший в лунном свете церемониальный жезл.

Скажем, вот эта штуковина — ну кому она нужна? Пустой символ, означающий, что ему, Ваймсу, позволяется преследовать всяких незначительных преступников, совершивших незначительные преступления. А преступлениям большим, огромным, которых ты даже не видишь, потому что увидеть их можно только с большого расстояния, — таким преступлениям ему нечего противопоставить. Остается только в них ЖИТЬ. Так что… держись-ка лучше своих мелких краж, Сэм Ваймс, — целее будешь.

— ВПЕРЕД ДЕТИ МОИ! СЕЙЧАС МЫ ИМ НАВАЛЯЕМ ПО САМУЮ ГЕОГРАФИЮ!

Из-за поваленных колонн вдруг начали выпрыгивать люди.

С металлическим шелестом Ахмед молниеносно выхватил из ножен меч.

Ваймс увидел, как прямо на него надвигается алебарда — анк-морпоркская алебарда! — и впитанная с молоком матери уличная реакция взяла верх. Он не стал тратить время на то, чтобы посмеяться над дураком, который вздумал использовать это неуклюжее оружие против пешего солдата. Увернувшись от лезвия, он ухватился за древко алебарды и дернул её с такой силой, что противник полетел прямо навстречу поднимающемуся сапогу Ваймса.

Отшвырнув поверженного врага и отскочив в сторону, Ваймс схватился за свой меч, который тут же застрял в складках непривычных пустынных одеяний. Ваймс увернулся от удара сбоку и даже умудрился врезать в ответ локтем по чему-то железному и очень угловатому.

Вскинув голову, он взглянул в лицо человеку с воздетым мечом…

…Послышался звук, как будто рассекли шелк…

…И человек пьяно попятился, а его голова, на вид крайне удивленная, покатилась прочь.

Ваймс сорвал с головы платок.

— Я из Анк-Морпорка, придурки!

Прямо перед ним возникла гигантская фигура. В каждой руке могучий воин сжимал по мечу.

— Я СЕЙ ЖЕ ЧАС ВЫРВУ ТВОЙ ПОГАНЫЙ ЯЗЫК ИЗ ТВОЕЙ МЕРЗКОЙ… О, это вы, сэр Сэмюель?

— Что? Вилликинс?

— Я, сэр! — Дворецкий выпрямился по стойке «смирно».

— Вилликинс?

— Прошу прощения, сэр — ЗАВЯЗЫВАЙТЕ Я СКАЗАЛ БОГОВ В ДУШУ ИХНЮЮ МАТЬ — я не имел ни малейшего понятия, что вы здесь, сэр.

— Эта сволочь отбивается, сержант!

Ахмед стоял спиной к колонне. У его ног уже лежал человек. Трое других пытались приблизиться к вали, одновременно стараясь не угодить в круг из сверкающей стали, созданный его мечом.

— Ахмед! Они на нашей стороне! — заорал Ваймс.

— Да? Тогда прошу прощения.

Ахмед опустил меч и вынул изо рта мундштук с сигарой. Кивнув одному из атаковавших, он поприветствовал того словами:

— Утро доброе, друг.

— Э-э, так ты тоже наш?

— Нет, я не ваш, я…

— Он со мной, — отрезал Ваймс. — Что ты здесь делаешь, Вилликинс? СЕРЖАНТ Вилликинс, как я посмотрю.

— Мы были в дозоре, сэр, и вдруг нас атаковали несколько клатчских господ. После нелицеприятного обмена мне…

— …Видели бы вы его, сэр. Одному из этих сволочей он откусил нос! — захлебываясь, сообщил солдат.

— Я никоим образом не должен был уронить доброе имя Анк-Морпорка, сэр. Одним словом, после…

— …А один мужик как пырнет его прямо в…

— Пожалуйста, рядовой Бурке, я как раз информирую сэра Сэмюеля о ходе событий, — сказал Вилликинс.

— Сержанту полагается медаль, сэр!

— Те немногие из нас, кто уцелел, двинулись обратно, сэр. Но, чтобы скрыться от других клатчских патрулей, мы решили залечь до рассвета и спрятаться в этом вот сооружении, а потом вдруг увидели вас, сэр, и вашего спутника.

Ахмед слушал, разинув рот.

— А какова была численность твоего противника, сержант? — поинтересовался он.

— Девятнадцать человек, сэр.

— На удивление точный подсчет, принимая во внимание, что сейчас ночь.

— Я пересчитывал их одного за другим, сэр.

— Ты хочешь сказать, вы их всех уложили?

— Да, сэр, — спокойно ответил Вилликинс. — Однако мы и сами потеряли пятерых, сэр. Не считая рядовых Гоббли и Уэбба, скончавшихся в результате нынешнего крайне досадного недоразумения. С вашего разрешения, сэр, мы их унесем.

— Бедняги, — произнес Ваймс, понимая, что этого недостаточно, но, с другой стороны, что ещё можно было сказать или сделать?

— Превратности войны, сэр. Рядовому Гоббли, он же Имбирь, только-только исполнилось девятнадцать, и до недавнего времени он жил на Чашелейной улице, где занимался изготовлением шнурков. — Ухватив покойника за руки, Вилликинс потащил его за собой. — Он ухаживал за юной дамой по имени Грейс, чью фотографию со свойственным ему дружелюбием он и продемонстрировал мне вчера вечером. Насколько я понял, она служанка в доме леди Вентурии. Если вы будете столь любезны и передадите мне его голову, сэр, я немедленно приступлю к своим обязанностям — ЛЕНИВЫЙ БОЛВАН ЧЕГО ТЫ ТУТ РАССЕЛСЯ А НУ ПОДНИМАЙ СВОЙ ЗАД И ЗА ЛОПАТУ И ШЛЕМ СЫМИ ВЫКАЖИ ХОТЬ НЕМНОГО УВАЖЕНИЯ ПОКОЙНОМУ РЕЗВЕЕ РОЙ РЕЗВЕЕ!

Мимо уха Ваймса проплыло облачко сигарного дыма.

— Я догадываюсь о твоих мыслях, сэр Сэмюель, — произнес Ахмед. — Но это и есть война. Проснись и вдохни запах крови полной грудью.

— Но… в одну минуту человек жи…

— Твой друг понимает, как все тут работает. А ты — нет.

— Он обычный дворецкий!

— И что с того? Убей, или убьют тебя — это справедливо для всех, даже для дворецких. Ты просто не создан для войны, сэр Сэмюель.

Ваймс сунул ему под нос жезл.

— Да, я не прирожденный убийца! Ты вот это видел? Видел, что здесь написано? Моя обязанность — следить за соблюдением мира и спокойствия! Если ради достижения этой цели я стану убивать людей, значит, я прочел не ту инструкцию!

Беззвучно появился Вилликинс, взвалил на плечи ещё один труп.

— Я удостоился чести близко познакомиться с этим молодым человеком, — произнес он, унося тело за камень. — Мы звали его Пауком, сэр, — продолжал Вилликинс, наклоняясь и снова распрямляясь. — Он играл на губной гармошке, иной раз подолгу, и часто вспоминал о доме. Вы будете чай, сэр? Рядовой Смит как раз его заваривает. Э-э… — Дворецкий вежливо кашлянул.

— Да, Вилликинс?

— Мне бы очень хотелось поднять один вопрос, сэр…

— Так поднимай!

— Не найдется ли у вас при себе… бисквита, сэр? Не должно подавать чай без бисквитов, а мы не ели два дня.

— Как же вы выживали?

— На подножном корму, сэр, — сказал Вилликинс и несколько смутился.

Ваймс почувствовал себя вконец растерянным.

— То есть Ржав даже не позаботился подождать провизию?

— О нет, сэр. Провизия была, но, как оказалось…

— Мы поняли, что что-то не так, когда бочонки с бараниной начали взрываться, — пробормотал рядовой Бурке. — Бисквиты тоже оказались довольно шустрыми. Эта сволочь Ржав накупил такой дряни, которой побрезгует даже нищий со свалки…

— А мы, д’рыги, едим все, — торжественно объявил Ахмед 71-й час.

— РЯДОВОЙ БУРКЕ ТЫ ПОЛНЫЙ ХАМ НЕЛЬЗЯ ГОВОРИТЬ В ТАКОМ ТОНЕ О ВЫШЕСТОЯЩЕМ ОФИЦЕРЕ ДВА НАРЯДА ВНЕ ОЧЕРЕДИ — прошу прощения, сэр, но дисциплина несколько ослабла.

— И как я вижу, не только дисциплина, — усмехнулся Ахмед 71-й час.

— Ха-ха-ха, сэр, — откликнулся Вилликинс.

Ваймс вздохнул.

— Вилликинс… когда закончишь, бери своих людей — отправитесь со мной.

— Очень хорошо, сэр.

Ваймс кивнул Ахмеду.

— И ты тоже, — добавил он. — Нашла коса на камень.

Под горячим ветром хлопали знамена. На солнце сверкали копья. Лорд Ржав окинул взором армию и нашел, что она хороша. Только мала.

Он склонился к адъютанту.

— Не следует забывать, что даже генерал Тактикус столкнулся с численным превосходством противника, когда брал перевал Аль-Иби, — сказал он. — Противника было в десять раз больше, и все же генерал одержал блистательную победу.

— Да, сэр. Только все его люди, если не ошибаюсь, ехали на слонах, — ответил лейтенант Шершень. — И снабжение тоже было налажено, — многозначительно добавил он.

— Возможно, возможно. С другой стороны, кавалерия лорда Пинвоя отважно атаковала гигантскую армию Псевдополиса и прославилась в песнях и сказаниях.

— Но они все до единого погибли, сэр!

— Зато какая славная получилась атака. А ещё каждому ребенку известна история о всего лишь сотне эфебцев, нанесших сокрушительное поражение цортской армии. Полная и окончательная победа, а? А?

— Да, сэр, — мрачно отозвался лейтенант.

— О, так ты признаешь, что я прав?

— Разумеется, сэр. Хотя, согласно мнению некоторых очевидцев, решающую роль в той победе сыграло вовремя случившееся землетрясение.

— Хорошо, но как насчет Семерых Героев Хергена? Которые наголову разбили во сто раз превосходящие силы большненогов? Их победу ты не будешь отрицать?

— Не буду. Но это детская сказка. На самом деле ничего такого не происходило.

— Так ты, юноша, обвиняешь мою престарелую няню во лжи?

— Никак нет, сэр, — поспешил сказать лейтенант Шершень.

— В таком случае ты согласишься и с тем, что барон Мямблядрон В ОДИНОЧКУ побил армию Страны Сливового Пудинга и съел их султаншу!

— Завидую ему, сэр. — Лейтенант вернулся к созерцанию войск. Люди изголодались, хотя лорд Ржав, вероятно, сказал бы, что, наоборот, теперь они выглядят подтянутыми и бодрыми. И все было бы куда хуже, если бы не счастливая случайность — ливень из вареных омаров. — Э-э, сэр… Осмелюсь заметить, в нашем распоряжении не слишком много времени, так, может, стоит определиться с расположением войск, сэр?

— Как по мне, они очень даже неплохо расположены. Храбрецы буквально рвутся в бой!

— Да, сэр. Но я хочу сказать… может… расположить их ещё лучше, сэр?

— С ними и так все в порядке. Какие стройные ряды! Выше нос, лейтенант! Эта стена из клинков готова насквозь пронзить черное сердце клатчского агрессора!

— Конечно, сэр. И все же — разумеется, я отдаю себе отчет в НИЧТОЖНОЙ вероятности такого поворота событий… но что, если, пока мы пронзаем сердце клатчского агрессора…

— …Черное сердце… — поправил Ржав.

— …Черное сердце клатчского агрессора, руки клатчского агрессора, а именно вон те отряды, расположенные с левого и правого флангов, обойдут нас в классическом маневре и зажмут в клещи?

— Пронзающая стена из клинков прекрасно послужила нам во время второй войны с Щеботаном!

— Которую мы проиграли, сэр.

— Но победа была чертовски близка!

— И все равно мы её проиграли.

— Чем ты занимался на гражданке, а, лейтенант?

— Служил землемером. И я умею читать по-клатчски. Именно по этим причинам вы произвели меня в офицеры.

— Значит, в сражениях ты ничего не смыслишь?

— Нет, только в расстояниях.

— Ха! В таком случае наберись мужества, парень! Впрочем, оно тебе вряд ли понадобится. У клатчского джонни кишка тонка для сражений. Как только он отведает нашей стали, сразу пустится наутек!

— Я, безусловно, понимаю, о чем вы, сэр, — отозвался адъютант.

В течение последних нескольких минут он внимательно изучал ряды клатчцев и пришел к собственному мнению касательно физического и нравственного состояния последних.

И мнение это было таково: последние годы главные силы клатчской армии сражались со всем и вся. Из этого он, человек простой и незамысловатый, делал логичный вывод: оставшимся в живых клатчским солдатам присуща упорная привычка доживать до конца сражений. Кроме того, они имеют опыт сражений с самым разнообразным врагом. А все дураки давным-давно погибли.

Нынешняя же анк-морпоркская армия, напротив, ни разу не воевала ни с одним врагом, хотя некоторые её бойцы обладали опытом выживания в отдельных районах города, а это тоже говорит о многом. И вообще, лейтенант Шершень целиком и полностью был согласен с генералом Тактикусом, утверждавшим, что мужество, смелость и неукротимый человеческий дух при всей их совокупной ценности все же уступают мужеству, смелости, неукротимому человеческому духу и ЧИСЛЕННОМУ ПРЕВОСХОДСТВУ ШЕСТЬ К ОДНОМУ.

«В Анк-Морпорке все было так просто и понятно, — подумалось ему. — Мы планировали отплыть в Клатч наутро, а пообедать уже в Аль-Хали, попивая шербет во дворце Рокси в обществе услужливых юных красавиц. Мы считали, что клатчцы, лишь завидев наше оружие, сразу разбегутся. Что ж, сегодня утром клатчцы имели шанс хорошенько его рассмотреть. И пока что не побежали. Совсем напротив, они, похоже, долго хихикали».

Ваймс закатил глаза. Получилось… но КАК?

На своем веку он слышал множество хороших ораторов, и капитан Моркоу к числу таковых не принадлежал. Он запинался, перескакивал с темы на тему, постоянно повторялся и вечно путался.

И все же…

Все же…

Ваймс смотрел на лица людей, обращенные к Моркоу. Среди этих людей были д’рыги, были клатчцы — которые старались держаться позади всех, — а также Вилликинс и его сильно поредевшая рота. И все они слушали.

Это было своего рода волшебство. Моркоу говорил им, что они отличные парни, а они знали, что ничего такого в них нет, но его словам хотелось верить. Наконец-то нашелся хоть кто-то, кто считает тебя благородным, достойным человеком, — и неужели ты его подведешь? Речь Моркоу, будто зеркало, отражала то, что ты всегда хотел услышать. И говорил он совершенно искренне.

Но периодически люди украдкой посматривали на Ваймса и Ахмеда, и он читал на их лицах: «Наверное, все в порядке, раз они тоже принимают в этом участие». Как ни стыдно было это признать, но… вот оно, одно из преимуществ армии. Не ты решаешь, а за тебя решают. И отдают тебе приказы.

— Это какой-то фокус? — спросил Ахмед.

— Нет. Он не умеет показывать фокусы, — покачала головой Ангва. — Совсем не умеет. Ой-ей, похоже, у нас неприятности…

По рядам прошло движение.

Моркоу быстро шагнул вперед и выдернул из плотных рядов рядового Бурке и какого-то д’ры-га. Сильные пальцы Моркоу крепко держали их за воротники.

— Вы, двое, что за беспорядок?

— Он назвал меня братом свиньи, сэр!

— Лжец! Сначала ты обозвал меня вонючим тюрбанщиком!

Моркоу покачал головой.

— А ведь вы оба подавали такие надежды, — с грустью в голосе произнес он. — Однако жизнь продолжается. Я хочу, чтобы ты, Хашель, и ты, Винсент, пожали друг другу руки. И извинились друг перед другом. Нам всем пришлось нелегко, но я знаю: в глубине души вы оба отличные парни…

— О нет, сейчас все начнется заново… — едва слышно пробормотал Ахмед.

— …И если вы просто пожмете руки, все мы сразу забудем об этом печальном происшествии.

Ваймс покосился на Ахмеда 71-й час. На лице у того застыла восковая улыбка.

Забияки опасливо протянули друг другу руки, и пальцы их соприкоснулись — едва-едва, как будто оба боялись, что при этом произойдет нечто ужасное.

— А теперь ты, Винсент, извинись перед господином Хашелем…

Ответом было неохотное «звини».

— А за что именно мы извиняемся? — подсказал Моркоу.

— Извини, что назвал тебя вонючим тюрбанщиком…

— Золотые слова. Теперь твоя очередь, Хашель, извиниться перед рядовым Бурке.

Глаза д’рыга бешено завращались, как будто пытались выпрыгнуть из глазниц, дабы не видеть грядущего позора. Наконец он сдался.

— …Звини…

— За что?

— Звини, что назвал тебя братом свиньи…

Моркоу поставил обоих забияк на землю.

— Прекрасно! Уверен, вы отлично поладите, как только узнаете друг друга получше…

— Эта сцена мне просто привиделась, правда? — воскликнул Ахмед. — Он разговаривал точь-в-точь как строгий учитель. И с кем? С Хашелем! Который, как мне по чистой случайности известно, так врезал одному парню, что у того нос потом торчал из уха.

— Нет, эта сцена тебе не привиделась, — ответила Ангва. — Но смотри, что будет дальше.

Когда взгляды остальных солдат вновь обратились к Моркоу, забияки переглянулись, будто товарищи по несчастью, только что прошедшие крещение в одной и той же огненной купели стыда.

Рядовой Бурке неуверенно протянул Хашелю сигарету.

— Так получается только у него, — сказала Ангва. — Но у него ПОЛУЧАЕТСЯ.

«Главное, чтобы это получалось и дальше», — внутренне взмолился Ваймс.

Моркоу подошел к опустившемуся на колени верблюду и вскарабкался в седло.

— Это ведь Злобный Сват Шакала! — не поверил своим глазам Ахмед. — Верблюд Джаббара! Он до смерти искусает любого, кто попытается оседлать его!

— Но Моркоу не любой.

— Он даже Джаббара периодически кусает!

— А ты обратил внимание, что он знает, как садиться на верблюда, как на нем ездить? — произнес Ваймс. — И как он носит одежду? Он ВПИСЫВАЕТСЯ. При том что вырос в гномьей шахте. Проклятье, ему меньше месяца потребовалось, чтобы начать ориентироваться в моем собственном городе лучше меня!

Верблюд поднялся.

«А теперь флаг, — подумал Ваймс, — дай им флаг. Когда отправляешься на войну, без флага нельзя».

Словно уловив его мысли, констебль Башмак передал капитану копье, обернутое куском материи. Констебля так и раздувало от гордости. Свое произведение он сметал полчаса назад в обстановке полной секретности. Несомненный плюс всех зомби: имея под рукой одного из них, вы всегда будете обеспечены нитками и иголкой.

«Только не разворачивай его, — подумал Ваймс. Им ни к чему видеть его развернутым. Они знают, что флаг есть, и с них этого достаточно».

Моркоу погладил древко.

— И обещаю вам, — прокричал он, — если мы победим, нас никто не помянет! А если проиграем, нас никто не забудет!

«Н-да, — подумал Ваймс, — хуже боевого клича, пожалуй, и не придумаешь. После знаменитого «Вперед, парни, или вы хотите жить вечно с неперерезанными глотками?!» этот наихудший». Однако ряды отозвались громогласным «Ура!». И опять у командора мелькнула мысль, что сейчас у него на глазах творится некий волшебный обряд. Люди следуют за Моркоу из любопытства…

— Стало быть, теперь у тебя есть армия, — сказал Ахмед. — И что дальше?

— Я стражник. Так же как и ты. Назревает преступление. Ну, по верблюдам!

Ахмед склонился в глубоком поклоне.

— Буду счастлив быть ведомым белым офицером, о оффенди.

— Я не имел в ви…

— Ты когда-нибудь ездил верхом на верблюде, сэр Сэмюель?

— Никогда!

— А! — По лицу Ахмеда скользнула тень улыбки. — В таком случае пара советов. Если хочешь, чтобы он пошел, пни его. А когда захочешь остановиться, ударь его что есть силы палкой и крикни «Хутхутхут!».

— А ты, чтобы остановиться, тоже бьешь верблюда палкой?

— А как же иначе? — пожал плечами Ахмед.

Его верблюд посмотрел на Ваймса и плюнул командору прямо в глаз.

Принц Кадрам и его генералы обозревали расположившиеся вдалеке ряды неприятеля. К Гебре были стянуты армии со всего Клатча. Анк-морпоркские полки в сравнении с ними смотрелись словно потерявшая экскурсовода кучка туристов.

— И это все? — не веря своим глазам, произнес Кадрам.

— Да, государь, — ответил генерал Ашаль. — Но, видите ли, они убеждены, что удача благоволит храбрецам.

— И это для них достаточное основание, чтобы вывести на поле брани столь жалкую армию?

— О государь, они убеждены, что стоит нам отведать холодной стали, как мы тут же бросимся наутек.

Принц возобновил созерцание колышущихся вдали знамен.

— Почему?

— Не могу сказать, государь. Мне кажется, это скорее вопрос веры.

— Странно. — Принц кивнул одному телохранителю. — Принеси-ка мне какую-нибудь холодную сталь.

После краткой дискуссии принцу очень осторожно, рукоятью вперед, подали меч. Принц вначале посмотрел на клинок, после чего с театральной осторожностью лизнул его. Солдаты, наблюдавшие эту сцену, рассмеялись.

— Гм-м, — наконец заключил он. — Должен признать, не ощущаю ни малейшего беспокойства. Может, эта сталь недостаточно охлаждена?

— Лорд Ржав, вероятно, имел в виду метафорический смысл высказывания, о государь.

— А! Очень на него похоже. Что ж, поедем и поговорим с ним. В конце концов, мы ведь цивилизованные люди.

Он пришпорил коня. Генералы последовали за ним.

Принц на скаку склонился к генералу Ашалю:

— А мы обязательно должны с ним встречаться?

— Это… это такой жест доброй воли, государь. Когда воины чествуют друг друга.

— Но этот человек совершенно несведущ в военной науке!

— Вы правы, государь.

— И каждый из нас, со своей стороны, готов отдать приказ тысячам солдат броситься в бой!

— Опять же вы правы, государь.

— И о чем этот маньяк намерен со мной беседовать? Хочет сказать, что против меня лично он ничего не имеет?

— В широком смысле, государь… да. Насколько мне известно, девизом людей его школы всегда было: «Важны не победа и не поражение, но участие».

Принц пошевелил губами, про себя повторяя услышанное.

— И, зная это, люди по-прежнему следуют его приказам? — наконец осведомился он.

— Похоже, что да, государь.

Принц Кадрам покачал головой. У Анк-Морпорка есть чему поучиться, говаривал ещё его отец. Ведь иногда стоит поучиться тому, как не следует поступать. Поэтому принц начал впитывать знания.

Первым делом он узнал, что некогда Анк-Морпорк правил значительной частью клатчских территорий. Развалины одной такой колонии принц даже посетил. Там он и узнал имя человека, которому достало дерзости выстроить здесь город. Чтобы раздобыть дополнительную информацию об этом человеке, в Анк-Морпорк были посланы агенты.

Генерал Тактикус, так его звали. Принц Кадрам много читал и почти все запоминал, а потому знал: при расширении границ всякой империи тактика играет первостепенное значение. Ведь у всякой империи есть уязвимые места. К примеру, у вас имеется граница, через которую к вам лазают разбойники. Вы посылаете войска, дабы их утихомирить, и в процессе утихомиривания захватываете соседнюю страну. Таким образом вы обретаете ещё одного вечно недовольного вассала, а границы вашей страны расширяются. А очередные налетчики уже тут как тут, они являются с неотвратимостью восхода. Ваши новые подданные, они же НАЛОГОПЛАТЕЛЬЩИКИ, требуют защиты от своих собратьев-налетчиков. При этом они, во-первых, не платят налоги, а во-вторых, слегка бандитствуют на стороне. И вновь туда приходится посылать войска, распыляя свои силы, хотите вы того или нет…

Он вздохнул. Последний рубеж, говорите? Окончательная граница? О нет, очередная проблема — вот что всегда ждёт серьезного строителя империи. Но кто бы это понимал…

И такого понятия, как игра в войну, тоже не существует. Генерал Тактикус это знал. Выясни численность неприятеля — это да; уважай его, если он того заслуживает, — безусловно. Но не притворяйся, что после битвы вы обязательно встретитесь для дружеского застолья и поэтапного разбора сражения.

— Не исключено, что он не совсем в здравом рассудке, — продолжал генерал.

— А, понятно.

— Однако, по моим сведениям, он недавно отозвался о клатчцах как о лучших воинах в мире, государь.

— В самом деле?

— При этом он добавил, что таковыми они становятся, «когда их ведут белые офицеры», государь.

— О?

— И мы намерены предложить ему вместе позавтракать, государь. Если он откажется, с его стороны это будет проявлением крайней невежливости.

— ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ идея. У нас достаточный запас бараньих глаз?

— Я взял на себя смелость приказать поварам отложить известное количество для этого самого случая, государь.

— Вот и угостим его. В конце концов, он ведь наш почетный гость. Стало быть, все должно быть на высшем уровне. И пожалуйста, постарайся выглядеть так, будто возможность отведать холодной стали пугает тебя до колик.

На открытой площадке между двумя армиями клатчцы установили шатер без бокового полотнища. В вожделенной тени накрыли низкий столик. Лорд Ржав и иже с ним сидели там в ожидании, прибыв на место встречи ещё полчаса назад.

При появлении принца Кадрама все встали и неловко поклонились. Лучшие клатчские и анк-морпоркские телохранители бросали друг на друга подозрительные взгляды, всячески демонстрируя собственное превосходство и ничтожность противной стороны.

— Господа… а кто-нибудь из вас говорит по-клатчски? — поинтересовался Кадрам, после того как закончились долгие вступительные речи.

Взгляд лорда Ржава хранил неподвижность.

— Шершень? — прошипел он.

— Гм, я не совсем разобрал… — нервно откликнулся лейтенант.

— Но ты же утверждал, что хорошо знаешь клатчский!

— Я могу читать, сэр. Но это не значит, что я…

— О, не беспокойтесь, — успокоил его принц. — Как говорят у нас в Клатче, и этот клоун у них самый главный?

Лица клатчских генералов, стоящих возле шатра, внезапно окаменели.

— Шершень?

— Э-э… по-моему… они приглашают нас повеселиться, вроде как устроить дружескую вечеринку… э-э…

Кадрам широко улыбнулся лорду Ржаву.

— Я не очень хорошо знаком с этим обычаем, — сказал он. — Вы часто встречаетесь с противником перед сражением?

— Это считается благородным, — ответил лорд Ржав. — К примеру, накануне знаменитой Псевдополисской битвы офицеры с обеих сторон присутствовали на балу в доме леди Силачии.

Принц бросил вопросительный взгляд на генерала Ашаля. Тот утвердительно кивнул.

— В самом деле? Видно, нам ещё многому предстоит научиться. Как говорит поэт Мошела, да я своим ушам не верю! Что за бред он несёт?

— Воистину, — подхватил лорд Ржав. — Клатчский язык будто создан для поэзии.

— Если позволите, сэр, — вмешался лейтенант Шершень.

— Что такое?

— Там… э-э… не пойму, что там происходит… На горизонте показалось облако пыли. Оно быстро приближалось.

— Минутку.

Генерал Ашаль метнулся к своему коню, достал из седловой сумки украшенную резьбой и покрытую клатчской вязью металлическую трубку и поднес её к правому глазу, одновременно сощурив левый.

— Верховые, — сообщил он. — На верблюдах и лошадях.

— Насколько понимаю, это Устройство, Делающее Вещи Больше? — полюбопытствовал лорд Ржав. — Следует отдать вам должное, вы идете в ногу со временем. Их изобрели только в прошлом году.

— Я его не покупал, милорд. Данное приспособление досталось мне в наследство от дедушки… — Генерал опять заглянул в трубку. — Не меньше сорока человек.

— Вот это да, — покачал головой принц Кадрам. — К вам прибыло подкрепление, лорд Ржав?

— А всадник во главе колонны держит… кажется, знамя, хотя и свернутое…

— Такого не может быть, сэр! — воскликнул лорд Ржав.

Стоящий у него за спиной лорд Силачия закатил глаза.

— … Ага, но вот он его разворачивает… это… БЕЛЫЙ флаг!

— Они желают сдаться?

Генерал опустил увеличительную трубку.

— Это не… Я не… Судя по всему, они очень спешат это сделать, государь.

— Вышлите им на перехват небольшой отряд, — приказал принц Кадрам.

— И мы тоже вышлем своих людей, — поспешно добавил лорд Ржав, сопровождая свои слова кивком лейтенанту.

— Объединим усилия, так сказать, — усмехнулся принц Кадрам.

Несколько секунд спустя от каждой армии отсоединилось по небольшой группке, которая поскакала навстречу приближающимся всадникам.

Когда всадники подъехали ближе, все вдруг заметили некий странный блеск, отбрасываемый облаком. То сверкали обнаженные клинки.

— Драться под белым флагом? Но это… БЕЗНРАВСТВЕННО! — воскликнул лорд Ржав.

— Зато свежо, — заметил принц Кадрам.

Три отряда сближались, сближались… и обязательно встретились бы, если бы не один досадный факт. Дело в том, что даже самый опытный специалист не всегда может определить, какое расстояние и за какое время способен покрыть бегущий верблюд. К моменту, когда оба главнокомандующих сообразили, что происходит, посланные ими отряды уже начали резко поворачивать в сторону и пытаться развернуться.

— Похоже, ваши люди ошиблись в своих расчетах, сэр, — сказал лорд Ржав.

— А я ведь хотел поставить во главе отряда белого офицера, — отозвался принц Кадрам. — Впрочем… вашим людям тоже немножко не повезло…

Он осекся. Возникла небольшая неразбериха. Солдаты получили определенные наставления, но никто не сказал им, что делать, если они столкнутся с передовым отрядом противника. Грязные вероломные тюрбанщики сошлись лицом к лицу с продажными сумасшедшими сосискоедами. И находились они на поле битвы. Каждый был напуган и, как следствие, зол. И вооружен.

Сэм Ваймс услышал сзади стрельбу, но в данный момент голова его была занята другим. Невозможно ехать на идущем рысью верблюде и думать о чем-то ещё, кроме как о собственных печени и почках. Думать и молиться, чтобы из тебя их не вытрясло.

«У этого зверя явно что-то не то с ногами, — думал он. — Ни одно животное, перемещающееся на нормальных ногах, не может так трястись». Горизонт улетал то вверх, то вниз, то вперед, то назад.

Что там говорил Ахмед?

Ваймс что было силы врезал верблюду палкой и крикнул:

— Хутхутхут!

Верблюд прибавил скорости. Отдельные разнонаправленные толчки слились в один, мощный и всесторонний, и теперь командор пребывал в состоянии непрерывной встряхнутости.

Ваймс снова огрел верблюда и попытался ещё раз крикнуть «Хутхутхут!», — но получилось что-то вроде «Хнгнгнгнг!», а верблюд словно бы обрел дополнительные колени.

За спиной опять раздались крики. Собравшись с духом, Ваймс рискнул слегка повернуть голову.

Скакавшие рядом с ним д’рыги значительно отстали. Похоже, что-то кричал Моркоу, но из-за собственных воплей Ваймс его не слышал.

— Да остановись же ты! — заорал он.

Шатер приближался со страшной скоростью.

Ваймс в очередной раз ударил верблюда палкой и натянул поводья. Верблюд, проявив свойственную этим животным чуткость и логично рассудив, что в данный момент остановка создаст максимум неудобств, резко остановился. Ваймса понесло вперед. Обхватив рулон старых половиков, которые заменяли верблюду шею, он полуслетел, полурухнул на песок.

Вокруг, угрожающе вскидывая копыта, тормозили другие верблюды. Моркоу схватил его за руку.

— Вы в порядке, сэр? Это было замечательно! На д’рыгов вы тоже произвели впечатление, когда скакали впереди всех, издавая воинственные кличи! И вы продолжали подгонять верблюда даже тогда, когда он перешел на галоп!

— Гнгн?

Охрана у шатра пребывала в растерянности, но действовать нужно было быстро.

Ветер подхватил белый флаг на копье Моркоу, и тот громко хлопнул.

— Сэр, так и в самом деле НОРМАЛЬНО? Я к тому, что обычно белый флаг…

— Он очень недвусмысленно показывает, за что мы сражаемся. Как думаешь?

— Наверное, вы правы, сэр.

Д’рыги окружили шатер. Воздух полнился пылью и криками.

— А что случилось там, сзади?

— Небольшая заварушка, сэр. Наши… — Моркоу запнулся. — То есть анк-морпоркские солдаты вступили в схватку с клатчскими войсками, сэр. А д’рыги стали драться и с теми, и с другими.

— Они передрались ещё до того, как официально объявили начало сражения? Разве за такое не полагается дисквалификация?

Ваймс опять посмотрел на охрану у шатра и указал на флаг.

— Знаете, что это за флаг? — спросил он. — Да будет вам извест…

— Вы, случаем, не господин Ваймс? — перебил их один из анк-морпоркцев. — И… и… это ведь капитан Моркоу!

— О, рад видеть, господин Худосощ, — поприветствовал Моркоу. — Вас тут хорошо кормят?

— Так точно, сэр!

Ваймс закатил глаза. Моркоу опять в своем репертуаре, ЗНАЕТ всех. А этот человек обратился к нему «сэр»…

— Нам надо бы заглянуть туда, — указал на шатер Моркоу. — На минутку, срочные новости.

— Конечно, сэр, но пропустят ли вас эти гряз… — Худосощ осекся. Когда называемое тобой стоит совсем рядом, к тому же оно большое и вооружено до зубов, приходится следить за своей речью. — Как видите, часть караула состоит из клатчцев, сэр.

Мимо уха Ваймса проплыло облачко сизого дыма.

— Доброе утро, господа, — вступил в разговор Ахмед 71-й час. В обеих руках он держал по д’рыгскому арбалету. — Вы обратили внимание, что солдаты у меня за спиной тоже вооружены? Отлично. Меня зовут Ахмед 71-й час. И кто положит оружие на землю последним, того я застрелю. Можете поверить мне на слово.

Анк-морпоркцы недоумевающе уставились на него. Клатчцы начали взволнованно перешептываться.

— Бросайте оружие, ребята, — посоветовал Ваймс.

Анк-морпоркцы поспешно побросали мечи на землю. Клатчцы не заставили себя долго ждать и последовали их примеру.

— Ничья. Победили сразу двое: господин слева и вон тот, косой. — Ахмед вскинул арбалеты.

— Эй, — попытался протестовать Ваймс. — Но так нельзя…

Курки щелкнули. Два человека, вопя, упали на землю.

— Однако, — продолжал Ахмед, передавая арбалеты д’рыгу у себя за спиной и принимая взамен новую заряженную пару, — из уважения к чувствам присутствующего здесь командора Ваймса я ограничился тем, что одному прострелил бедро, а другому лодыжку. В конце концов, мы явились сюда с миссией мира.

Он повернулся к Ваймсу.

— Мне очень жаль, сэр Сэмюель, но люди, имеющие со мной дело, должны четко понимать, кто я такой.

— Но эти двое видели тебя первый раз в жизни!

— С ними ничего не будет, они выживут.

Ваймс придвинулся к вали.

— Значит, хутхутхут, да? — прошипел он. — Ты сказал, это означает…

— Я счел, если ты всех обгонишь, то послужишь хорошим примером, — в ответ прошептал Ахмед. — Д’рыги без оглядки последуют за человеком, которому не терпится вступить в схватку.

Из шатра, щурясь на солнце, показался лорд Ржав и уставился на Ваймса.

— Ваймс? Какого черта ты здесь делаешь?

— Участвую в событиях, милорд.

Оттолкнув Ржава, Ваймс вошел в шатер. Внутри спокойно сидел принц Кадрам. А ещё там было много вооруженных людей. С виду совсем не походивших на обычных солдат, как чисто по привычке отметил Ваймс. Скорее они были похожи на очень опытных и крайне преданных телохранителей.

— Итак, — обратился к нему принц, — вы явились сюда с оружием в руках и флагом мира над головой?

— Вы принц Кадрам? — осведомился Ваймс.

— И ты, Ахмед? — спросил принц, игнорируя вопрос Ваймса.

Ахмед молча кивнул.

«О нет, — подумал Ваймс. — Дубленый, как кожа, и ядовитый, как оса, сейчас он находится в присутствии своего короля…»

— Вы арестованы, — решительно сказал командор.

Принц издал сдавленный звук — нечто среднее между покашливанием и смешком.

— Я ЧТО? — переспросил он.

— Я арестовываю вас за организацию заговора с целью убийства вашего брата. Возможно, потом будут выдвинуты и другие обвинения.

Принц на мгновение прикрыл руками лицо и с силой провел ими сверху вниз, как будто пытаясь стереть усталость и наконец понять, что происходит.

— Господин?.. — начал он.

— Сэр Сэмюель Ваймс, Городская Стража Анк-Морпорка.

— Что ж, сэр Сэмюель, сейчас я щелкну пальцами, и вот эти люди у меня за спиной перережут всем вам…

— Я убью первого, кто шевельнется, — сказал Ахмед.

— Но второй, кто шевельнется, убьет ТЕБЯ, проклятый предатель! — выкрикнул принц.

— Им придется шевелиться очень быстро, — пожал плечами Моркоу, обнажая меч.

— Есть желающие стать третьим? — осведомился Ваймс.

Генерал Ашаль шевельнулся, но очень осторожно, едва заметно подняв руку. Телохранители слегка расслабились.

— Что это за… ЛОЖЬ вы только что произнесли? Насчет убийства? — поинтересовался генерал.

— Ашаль, вы сошли с ума? — спросил принц.

— О государь, прежде чем с презрением отбросить эти ничтожные домыслы, я должен узнать, в чем они заключаются.

— Ваймс, ты и в самом деле сошел с ума, — вмешался Ржав. — Подумать только, арестовать главнокомандующего армии!

— Кстати, господин Ваймс, полагаю, мы имеем на это полное право, — сказал Моркоу. — Можем арестовать его и всю его армию, вместе взятую. По обвинению в нарушении общественного порядка. Честно говоря, не вижу причин, почему бы нам это не сделать. Разве война не нарушение общественного порядка?

Губы Ваймса растянулись в маньячной улыбочке.

— А мне это НРАВИТСЯ.

— Но если быть справедливыми до конца, наши люди — то есть анк-морпоркская армия — тоже…

— В таком случае арестуем всех, — заключил Ваймс. — Итак, что мы имеем? Заговор с целью вызвать массовые беспорядки, — перечисляя, он принялся загибать пальцы, — подготовка к совершению преступления, создание помех действиям властей, угрожающее поведение, намеренная ХАЛАТНОСТЪ, — он ткнул пальцем в принца, — и злонамеренная нехалатность, — он указал на Ржава, — путешествие в Гебру с целью совершения преступления, коварное планирование и тайное ношение оружия.

— Не совсем уверен насчет последнего… — начал было Моркоу.

— Ты видишь у них оружие? Я — нет, — ответил Ваймс.

— Ваймс, ПРИКАЗЫВАЮ тебе немедленно образумиться! — зарычал лорд Ржав. — Ты что, на солнышке перегрелся?

— Это подпадает под категорию оскорбительного поведения, припишем его лордству, — откликнулся Ваймс.

Принц не отрываясь смотрел на него.

— Вы всерьез полагаете, что можно АРЕСТОВАТЬ целую армию? — произнес он. — Может быть, вы надеетесь на поддержку какой-то другой, большей армии?

— Это совершенно лишнее, — отмахнулся Ваймс. — Тактикус постоянно говорит о силе точечного удара. Именно такой силой мы и обладаем, и заключена она в арбалете Ахмеда. Д’рыга этим не испугаешь, но вы… вы-то не д’рыг. Прикажите вашим людям отступить. И немедленно.

— Даже Ахмед не сможет хладнокровно выстрелить в своего государя, — заявил принц Кадрам.

Ваймс схватился за арбалет.

— А я и не стану его об этом просить! — Ваймс прицелился. — Отдавайте приказ!

Принц уставился на него.

— Считаю до трех! — крикнул Ваймс.

Генерал Ашаль склонился к принцу и зашептал что-то ему на ухо. Когда принц повернулся обратно к Ваймсу, в его глазах отражался страх.

— Все верно, — усмехнулся Ваймс. — У меня дурная наследственность.

— Но это будет убийство!

— В самом деле? В военное-то время? Я из Анк-Морпорка! Разве я не должен с вами воевать? Во время войны убийство не считается за убийство. Так даже где-то написано.

Генерал опять склонился к принцу и что-то зашептал.

— Раз, — начал Ваймс.

Последовал быстрый обмен репликами.

— Два.

— Мойповелительпроситпередать… — затараторил генерал.

— Хорошо, хорошо, только помедленнее, — перебил Ваймс.

— Если вы так настаиваете, я немедленно отправлю приказ всем командирам, — сказал генерал. — Но мне потребуются несколько человек.

Кивнув, Ваймс опустил арбалет. Принц заерзал в своем кресле.

— И армия Анк-Морпорка тоже отойдет на свои позиции, — заявил Ваймс.

— Но, Ваймс, ты ведь на НАШЕЙ стороне… — начал было Ржав.

— Черт возьми, если мне и суждено сегодня кого-то пристрелить, это будешь ты, Ржав, — прорычал Ваймс.

— Сэр? — Лейтенант Шершень подергал главнокомандующего за мундир. — Можно с вами поговорить?

Они зашептались, после чего молодой человек покинул шатер.

— Что ж, мы все разоружены, — констатировал Ржав. — Все «под арестом». Что теперь, командор?

— Я обязан зачитать арестованным их права, сэр, — вставил Моркоу.

— О чем это ты? — не понял Ваймс.

— Всем, кого мы арестовали, сэр, надо зачитать их права.

— А! Ну да. Правильно. Зачитывай.

«О боги, я арестовал все поле битвы сразу, — подумал Ваймс. — Это невозможно. Но я это сделал. А в Ярде у нас всего только шесть камер, и то в одной из них мы держим уголь. Это абсолютно невозможно.»

«Мэм, вы узнаете в этих людях армию, которая напала на вашу страну?» — «Нет, офицер, те были повыше ростом…»

«Тогда, может быть, эти?» — «Гм, не уверена, пусть пройдутся туда-сюда…»

Снаружи доносился громкий голос Моркоу:

— Итак… всем слышно? Господам сзади тоже? Те, кто меня не слышит, просьба поднять… хорошо, здесь найдется рупор? Какой-нибудь кусок картона, который можно свернуть в трубку? Ладно, тогда я постараюсь кричать как можно громче…

— Ну и что дальше? — произнес принц.

— Я доставлю вас в Анк-Морпорк…

— Не думаю. По законам военного времени нас следует судить на месте.

— Ты! — выкрикнул лорд Ржав. — Все вот это, — он сделал широкий жест руками, — ты превратил в посмешище!

— Значит, я действую правильно. — Ваймс кивнул Ахмеду.

— В таком случае, государь, у вас будет возможность ответить за свое преступление прямо здесь, — сказал тот.

— И перед каким же судом? — осведомился принц.

Ахмед склонился к Ваймсу.

— Каков твой дальнейший план? — шепотом спросил он.

— Мне и в голову не приходило, что мы зайдем так далеко!

— А. Понятно… Было очень интересно поучаствовать, сэр Сэмюель.

Принц Кадрам приветливо улыбнулся Ваймсу.

— Может, выпьете кофе, пока будете обдумывать свой следующий шаг?

Он приглашающим жестом указал на украшенный тонкой резьбой серебряный кофейник.

— У нас имеются доказательства, — сказал Ваймс.

Но он уже чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Прежде чем сжигать корабли, убедись, что успел забраться в шлюпку.

— Что вы говорите? Очаровательно. И кому вы намерены представить эти доказательства, сэр Сэмюель?

— Мы найдем суд.

— Весьма занимательно. В Анк-Морпорке? Или здесь?

— Помнится, кто-то говорил, что на нас смотрит весь мир.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь доносящимися издалека криками Моркоу и время от времени жужжанием какой-то настырной мухи.

— …Дзынъ-дзынь-подзынь… — Голосок Бес-органайзера утратил присущие ему бодрые нотки и звучал теперь сонно, растерянно.

Все головы повернулись на звук.

— …Семь ноль-ноль… Организовать работу защитников города на Речных воротах… Семь двадцать пять… Рукопашная на Персиковопирожной улице… Семь сорок восемь восемь восемь… Сбор уцелевших на площади Сатор… Дела На Сегодня: Строить строить строить баррикады…

Ваймс ощутил движение позади, а потом почувствовал легкое прикосновение. Это был Ахмед, они стояли спина к спине.

— О чем эта штуковина говорит?

— Чтоб я знал. Она как будто находится в каком-то ином мире…

Вдруг Ваймс почувствовал, как о далекие городские стены с рокотом бьются волны событий. Глаза заливал пот. Он и не помнил, когда последний раз спал. Ноги подкашивались. Руки, устав держать тяжелый арбалет, нестерпимо ныли.

— …Подзынъ… Восемь ноль два, Смерть капрала Задранец… Восемь ноль три… Смерть сержанта Детрита… восемь ноль тритритри и семь секунд секунд… Смерть констебля Посети… восемь ноль три и девятьдевятьдевять секунд… Смерть смерть смерть…

— Говорят, один из ваших предков убил анк-морпоркского короля, — сказал принц. — Но сам при этом тоже плохо кончил.

Ваймс не слушал.

— …Смерть констебля Дорфла… восемь ноль три и четырнадцатьдцатьдцать секунд…

Фигура принца, восседающего на троне, словно бы заполнила собой весь мир.

— … Смерть капитана Моркоу Железобетонссона… пи-ип…

«А ведь я совершенно случайно здесь очутился, — мелькнуло в голове у Ваймса. — Я ведь вполне мог остаться в Анк-Морпорке».

Он всегда задавался вопросом, что чувствовал Старина Камнелиц, когда в то морозное утро взял топор и вышел на улицу, так и не удостоившись юридического благословения, ведь король не признал бы суда, даже если бы нашлись присяжные. О чем он думал морозным утром, готовясь опустить топор на то звено, которое, как считают люди, связывает человеческое и божественное?..

— …Пи-ип… Дела На Сегодня Сегодня Сегодня: Умереть…

Как будто какие-то затворы открылись внутри, и кровь в жилах закипела. Нечто подобное ощущаешь, когда закон бессилен, а ты смотришь в лицо насмехающемуся врагу и знаешь, что не сможешь продолжать жить, если не перейдешь эту черту, если не сделаешь мир хоть чуть-чуть чище…

Снаружи раздались крики. Ваймс замигал и тыльной стороной ладони вытер со лба пот.

— А… командор Ваймс… — произнес какой-то далекий голос.

Воспаленными глазами Ваймс смотрел прямо перед собой и старался держать арбалет как можно ровнее.

— Да?

Неизвестно откуда вдруг метнулась рука и вырвала стрелу из паза. Ваймс дернулся. Палец автоматически нажал на курок. Тетива издала пружинистое «тан-нг». И выражение лица принца… воспоминание об этом лице будет греть Ваймса долгими холодными ночами, если он, конечно, до них доживет.

Ваймс собственными ушами слышал — они все погибли. Но они ЖИВЫ. И все же проклятая коробка отчитывалась обо всем с такой… точностью.

Лорд Витинари брезгливо, точно дама из высшего общества, случайно прикоснувшаяся к чему-то липкому, отшвырнул арбалетную стрелу в сторону.

— Отличная работа, Ваймс. Вижу, в затаскивании ослов на минареты тебе нет равных. Доброе утро, господа. — Патриций бодро улыбнулся всем присутствующим. — Похоже, я не слишком опоздал.

— Витинари? — Ржав заморгал, точно только что проснулся. — Но что вы здесь делаете? На поле боя?

— Любопытствую. — Патриций одарил собеседника своей характерной улыбочкой. — Снаружи на песке сидят толпы народу. Многие пьют то, что у военных принято называть бормотухой. А капитан Моркоу судит футбольный матч.

— Что?

Ваймс ошалело опустил арбалет. Внезапно мир вновь обрел реальность. Если Моркоу занят чем-то настолько дурацким, значит, все в порядке.

— Матч протекает достаточно напряженно, нарушений много. Но полем боя я бы его не назвал.

— Кто побеждает?

— Кажется, Анк-Морпорк. У него на две ссадины и один сломанный нос меньше.

Впервые за многие годы Ваймс ощутил легкий приступ патриотизма. Пусть все катится в тартарары, но, когда в ход идут кулаки, он всегда знает, на чьей он стороне.

— Кроме того, — продолжал Витинари, — насколько я понял, значительное число присутствующих формально находятся под арестом. Также очевидно, что война как таковая отсутствует. Наличествует футбол. И тут как раз в игру вступаю я. Прошу прощения, господа, это не займет много времени.

Подняв металлический цилиндрик, он принялся откручивать его крышку.

Ваймс ощутил отчетливое желание сделать пару-другую шагов назад.

— Что это?

— Я подумал, это может понадобиться, — сказал Витинари. — Пришлось заранее подготовиться, но оно того стоило. Надеюсь, они читаемы. Мы сделали все от нас зависящее, чтобы уберечь содержимое от влаги.

На пол выпал толстый свиток.

— Командор, у тебя нет никаких срочных дел? — спросил патриций. — Может, ты выступишь НАШИМ рефери?

Ваймс поднял свиток и прочел первые несколько строк.

— Посему… нижеследующим и так далее, и тому подобное… город Анк-Морпорк… КАПИТУЛИРУЕТ?

— Что?! — хором воскликнули Ржав и принц.

— Да, капитулирует, то есть сдается, — жизнерадостно подтвердил Витинари. — Достаточно маленького клочка бумаги, чтобы все закончить. Предлагаю самим убедиться, что документ в полном порядке и составлен по всем правилам.

— Но ведь нельзя… — начал Ржав.

— Но ведь нельзя… — сказал принц.

— А условия? — резко спросил генерал Ашаль.

— Никаких, — ответил Витинари. — Мы отказываемся от всех притязаний на Лешп в пользу Клатча, полностью выводим войска из Клатча и вывозим наших граждан с острова, что же касается репараций… как вы посмотрите на четверть миллиона долларов? Плюс благоприятные условия торговли, статус главного международного партнера и так далее. Здесь все указано. С деталями вы имеете возможность ознакомиться в любое удобное для вас время.

Он передал свиток через голову принца в руки генерала. Тот сразу принялся шуршать бумагой.

— Но у нас же нет столько… — начал было Ваймс и осекся.

«Наверное, я все-таки умер, — подумал он. — И уже пребываю по ту сторону. Или кто-то очень сильно ударил меня по голове, и сейчас у меня что-то вроде видения…»

— Подделка! — закричал принц. — Обман!

— Знаете, государь, этот человек, по-видимому, действительно лорд Витинари, а это — настоящие официальные печати Анк-Морпорка, — возразил генерал. — Сим… нижеследующим… без претензий… ратификация в течение четырех дней… посредством обмена… да, тут все чисто. Никакого обмана.

— Я не приемлю никакой капитуляции!

— Но, государь, в документе рассматриваются все те вопросы, которых вы коснулись в вашей речи на прошлой неделе, и…

— Ни о какой капитуляции даже речи быть не может! — выкрикнул Ржав. Он помахал пальцем перед носом Витинари. — Тебя за это сошлют!

«Но у нас нет столько денег, — повторил Ваймс, на сей раз про себя. — Мы очень богатый город, и при этом свободных денег у нас практически нет. Нам не устают повторять, что богатство Анк-Морпорка — его жители. Вот только в сундуках они лежать отказываются».

Он вдруг ощутил, что ветер переменился.

И что Витинари смотрит на него.

И с генералом Ашалем происходит что-то странное. Его глаза горят…

— Я согласен с Ржавом, — сказал Ваймс. — Поступить в согласии с этим документом — значит вывалять в грязи доброе имя Анк-Морпорка.

К собственному изумлению, он умудрился произнести эту фразу без малейшего намека на улыбку.

— Государь, мы ничего не теряем, — настаивал генерал Ашаль. — Они выводят войска из Клатча, убираются с Лешпа…

— Даже и не думайте! — взвизгнул лорд Ржав.

— Вот именно! — поддержал Ваймс. — Чтобы нас положили на обе лопатки? И весь мир узнал об этом?

Он посмотрел на принца — взгляд последнего перепрыгивал с одного человека на другого, а временами замирал, точно фокусируясь на некоем внутреннем видении, незримом для постороннего глаза.

— Четверти миллиона недостаточно, — вдруг произнес Кадрам.

Лорд Витинари пожал плечами.

— Это можно обсудить.

— У меня большой список трат.

— О да, столько всего ещё нужно купить. Желательно железного и как можно более острого, — усмехнулся лорд Витинари. — Но когда речь заходит не столько о деньгах, сколько о товарах, наш подход характеризуется… гибкостью…

«Так, теперь мы ещё и снабдим его оружием», — подумал Ваймс.

— Максимум через неделю тебя вышвырнут из города! — крикнул Ржав.

Ваймсу показалось, что генерал сдержанно улыбнулся. Анк-Морпорк без Витинари… под управлением людей вроде Ржава? Хорошенькая перспектива, ничего не скажешь.

— Однако акт капитуляции уже будет ратифицирован и формально засвидетельствован, — произнес Ашаль.

— Могу я предложить в качестве места для ратификации Анк-Морпорк? — спросил лорд Витинари.

— Нет. Это должна быть нейтральная территория, — тут же ответил генерал.

— Но разве между Анк-Морпорком и Клатчем есть подобное место? — спросил Витинари.

— Теперь, пожалуй что, есть… — задумчиво протянул генерал. — Это Лешп.

— Замечательная идея, — поддержал патриций. — И как только она не пришла мне в голову!

— Но Лешп принадлежит нам! — резко произнес принц.

— БУДЕТ принадлежать, государь. Будет, — успокаивающим тоном произнес генерал. — Мы примем его в собственность. В совершенно законную собственность. А мир тем временем будет смотреть. Как водится, затаив дыхание.

— И на этом все? А как же арест? — возмутился Ваймс. — Я не намерен…

— Есть государственные дела, — ответил Витинари. — А есть… дипломатические соображения. Что значит жизнь одного человека, когда на чаше весов лежит судьба мирового сообщества?

И опять Ваймсу почудилось, будто он слышит совсем не те слова, которые произносятся вслух.

— Я не…

— Тут решаются куда более масштабные вопросы.

— Но…

— Однако ты свою работу выполнил безукоризненно.

— Это вы к тому, что есть большие преступления, а есть маленькие? — спросил Ваймс.

— Почему бы тебе не отдохнуть немного, а, сэр Сэмюель? Ты это более чем заслужил. Ты, — Витинари улыбнулся одной из своих молниеносных улыбок, — человек действия. И уютно себя чувствуешь в мире мечей, погонь и фактов. Сейчас же, увы, настало время людей, чье главное оружие — слово и чей мир — мир обещаний, вечного недоверия и ненадежных суждений. Для тебя же война окончена. Грейся на солнышке. Думаю, все мы скоро вернемся домой. А тебя, лорд Ржав, я попрошу остаться…

Ваймс понял, что его просто-напросто отложили в сторону, как ненужный прибор. Он выполнил команду «кругом» и покинул шатер.

Вслед за ним вышел Ахмед.

— Это твой хозяин?

— Нет! Это всего лишь человек, который платит мне жалованье!

— Да, иной раз разницу и не увидишь, — сочувственно покачал головой Ахмед.

Ваймс рухнул на песок. Он и сам не знал, какие силы поддерживали его все это время в вертикальном положении. Теперь впереди замаячило призрачное будущее. Правда, он не имеет ни малейшего представления, что это за будущее, но главное, оно есть. А пять минут назад его не было. Очень хотелось с кем-нибудь поговорить. Это отвлечет от мыслей о скорбном списке Бес-органайзера. В своем перечислении тот был так… скрупулезен.

— А что будет с тобой? — спросил он, прогоняя из головы неприятные мысли. — Ну, когда все закончится? Твой-то босс вряд ли тебя похвалит за твое поведение.

— О, меня может поглотить пустыня.

— Он пошлет людей в погоню. С него станется.

— В таком случае пустыня поглотит и их тоже.

— Не пережевывая?

— Представь себе.

— Но это ведь неправильно! — выкрикнул Ваймс, обращаясь к небу в целом. — Знаешь что? Порой мне СНИТСЯ, будто бы мы боремся с крупными преступлениями, будто существует закон для стран, а не только для людей, и таким типам, как он…

Ахмед рывком поднял его на ноги и похлопал по плечу.

— Я тебя понимаю. Я тоже вижу сны.

— Правда?

— Да. Обычно о рыбе.

Толпа вдруг дружно заревела.

— Судя по звуку, кто-то очень убедительно использовал запрещенный прием, — усмехнулся Ваймс.

Спотыкаясь и оскальзываясь, оба вскарабкались на дюну.

Из кучи малы вырвалась фигура и, награждая встречных пинками, устремилась к воротам клатчцев.

— Это не твой ли дворецкий? — спросил Ахмед.

— Он самый.

— Один из твоих солдат сказал, что он откусил врагу нос.

Ваймс пожал плечами.

— Знаю лишь одно: если я не пользуюсь щипчиками для сахара, взгляд у него становится очень неприятным.

Сквозь свалку, свистя в свисток, уверенно прокладывал себе дорогу человек в белом.

— А этот парень, насколько я понимаю, ваш король.

— Нет.

— Нет? В таком случае я Пунжитрум, королева Сумтри.

— Моркоу обыкновенный стражник, такой же, как и я.

— Такой человек, как он, вполне способен с горсткой преданных людей захватить целую страну.

— Я не против. Если только не в рабочее время.

— И он тоже выполняет твои приказы? Ты выдающийся человек, сэр Сэмюель. И все же ты, как мне кажется, не смог бы убить принца.

— Да, не смог бы. Но если бы я его убил, ты убил бы меня.

— О, разумеется. Хладнокровное убийство на глазах у свидетелей. В конце концов, я ведь тоже стражник.

Они дошли до места, где стояли верблюды. Одна зверюга посмотрела на готовящегося вскочить в седло Ахмеда, поразмыслила над возможностью плюнуть в него, передумала и вместо этого плюнула в Ваймса. С большой точностью.

Ахмед оглянулся на футболистов.

— У нас в Клатчистане кочевники играют в очень похожую игру, — сказал он. — Но верхом. Цель — обвести объект вокруг ворот.

— Объект?

— Лучше называть это «объектом», сэр Сэмюель. А теперь, пожалуй, я направлюсь вон в ту сторону. В тех горах скрываются воры. Да и воздух там почище. Сам знаешь, для стражника всегда найдется работа.

— Ты когда-нибудь вернешься в Анк-Морпорк?

— А ты хотел бы там со мной встретиться, сэр Сэмюель?

— Анк-Морпорк — открытый город. Когда приедешь, обязательно загляни в Псевдополис-Ярд.

— Чтобы предаться воспоминаниям о старых добрых временах?

— Нет. Чтобы сдать вот этот меч. Мы выдадим тебе расписку, а когда будешь уезжать, получишь его обратно.

— Я обычно очень несговорчивый человек, сэр Сэмюель.

— А я обычно прошу только один раз.

Ахмед рассмеялся, кивнул Ваймсу и поехал прочь.

Пару минут он был силуэтом в основании столба пыли, затем стал подрагивающей точкой в горячем мареве, а потом пустыня поглотила его.

День клонился к закату. В шатре собрались различные официальные клатчцы и кое-кто из анк-морпоркцев. Ваймс несколько раз приближался к шатру, и каждый раз изнутри доносились возбужденные голоса спорщиков.

Армии тем временем окапывались. Кто-то уже установил грубо сколоченный указательный столб с поперечными планками. Каждая планка указывала в сторону родного дома тех или иных солдат. А поскольку все солдаты были родом из Анк-Морпорка, указатели также смотрели в одну и ту же сторону.

Стражники сидели под дюной, с подветренной стороны, в то время как худая клатчка готовила на костерке какое-то сложное блюдо. Весь личный состав выглядел довольно-таки живым (за исключением, как всегда, Реджа Башмака).

— О, сержант Колон, а ты где был? — поинтересовался Ваймс.

— Я поклялся хранить тайну, сэр. Дал слово его светлости.

— Понятно. — Ваймс не стал давить на него. Выжимать информацию из Колона все равно что выжимать воду из фланели. Успеется. — А Шнобби?

— Здесь, сэр!

Худая клатчка отдала честь. Звякнули браслеты.

— Это ты?

— Так точно, сэр! Такова женская доля, занимаюсь черной работой, а ведь среди стражников есть и помоложе меня, сэр!

— Послушай-ка, Шнобби, — возразил Колон. — Шелли готовить не умеет, Реджу тоже доверять нельзя — потом в котелке неизвестно что плавает, а что до Ангвы…

— …То она готовить не станет, — завершила за него Ангва.

Закинув руки за голову и прикрыв глаза, она лежала на камне. Камень при ближайшем рассмотрении оказался дремлющим Детритом.

— И потом, ты так рьяно взялся за готовку, словно знал, что тебе это предстоит.

— Кебаб, сэр? — предложил Шнобби. — Ешьте, не стесняйтесь.

— Ты, я вижу, где-то раздобыл изрядно еды, — заметил Ваймс.

— У клатчского интенданта, — сообщил, улыбаясь из-под чадры, Шнобби. — Пришлось прибегнуть к некоторым сексуальным секретам.

Кебаб Ваймса замер на полпути ко рту. На колени закапал бараний жир. Глаза Ангвы широко распахнулись. Она в ужасе смотрела на небо.

— Я сказал ему, что, если он не даст мне жрачки, я сорву одежду и начну так вопить, что весь лагерь сбежится.

— Меня бы такая перспектива испугала до потери пульса, можно не сомневаться, — покачал головой Ваймс.

К Ангве вернулась способность дышать.

— Да уж, выпади мне другие карты — и быть бы мне одной из этих, фаталистских дамочек, — продолжал Шнобби. — Стоит мне лишь подмигнуть мужчине, он целую милю бежит не останавливаясь. Такое может пригодиться, в жизни то есть.

— А я ГОВОРИЛ ему, что уже можно переодеться обратно в мундир, но он сказал, что так ему лучше, — шепнул Колон Ваймсу. — И если честно, я начинаю за него беспокоиться.

«Я не знаю, что в таких случаях делать, — подумал Ваймс. — Устав про это ничего не говорит».

— Э-э… Шнобби, как бы тебе сказать… — неловко начал он.

— Только давайте без всяких инсикъниаций, — сказал Шнобби. — Со мной все нормально. Но иной раз очень полезно провести часок в шкуре другого человека.

— Ну, если речь только о шку…

— Я всего-навсего соприкоснулся с мягкой стороной собственной натуры — понятно? Попытался взглянуть на мир с позиции другого мужчины, живущего во мне. Пусть даже этот мужчина — женщина.

По очереди посмотрев на каждого, Шнобби сделал неопределенный жест рукой.

— Ну ладно, ладно, сейчас переоденусь в мундир, только приберу после ужина. Довольны?

— О, что так приятно пахнет?

Подбрасывая мяч, подбежал Моркоу. Он был голый по пояс. На шее у него на шнурке висел свисток.

— Я объявил перерыв, — усаживаясь, сообщил он. — Послал ребят в Гебру за четырьмя тысячами апельсинов. А в ближайшее время соединенный оркестр полков анк-морпоркской армии, исполняя популярные военные мелодии, контрмаршем пройдет мимо всех войск.

— А этот оркестр когда-нибудь тренировался ходить контрмаршем? — спросила Ангва.

— Вряд ли.

— В таком случае зрелище обещает быть любопытным.

— Моркоу, — сказал Ваймс, — не хочу совать нос не в свое дело, но где ты ухитрился найти футбольный мяч? Мы же посреди пустыни.

А в самой глубине сознания голосок все твердил: «Ты сам слышал, он погиб, и все остальные тоже… Где-то в другом месте…»

— О, теперь я все время ношу за поясом спущенный мяч. Знаете, на диво умиротворяющий предмет. Вы в порядке, сэр?

— Э-э? Что? О! Да. Просто чуть-чуть… устал. И… кто выигрывает?

Похлопав по карманам, Ваймс отыскал там последнюю сигару.

— В общем и целом получается ничья, сэр. Но на скамье штрафников уже четыреста семьдесят три игрока. И, как это ни печально, Клатч намного опережает нас по числу карточек.

— Спорт как замена войны — верно? — подмигнул Ваймс.

Порывшись в углях костерка Шнобби, он вытащил тлеющую… не углубляясь в детали, лучше было считать этот предмет головешкой.

Моркоу торжественно посмотрел на него.

— Вы правы, сэр. Зачем нужно это оружие? И вы заметили, клатчская армия уменьшается прямо на глазах! Отдельные племена, те, которым далеко до дому, снимаются с места и уходят. Говорят, какой смысл тут торчать, если войны не будет? Впрочем, скажу вам честно, они и не особо хотели идти сюда. И заставить их вернуться будет очень нелегко…

За спиной у собеседников послышались крики. Из шатра, продолжая спорить, вышли люди. Среди них был лорд Ржав, оглядывающийся по сторонам. Увидев Ваймса, лорд с разъяренным видом устремился к нему.

— Ваймс!

Ваймс поднял голову, так и не успев донести «головешку» до сигары.

— Мы, знаешь ли, могли победить! — прорычал Ржав. — Нет, мы бы точно победили! И когда мы были на волоске от победы, нас предали!

Ваймс непонимающе уставился на него.

— И виноват в этом ты, Ваймс! Мы станем объектом насмешек всего Клатча! Тебе известно, как эти люди ценят лицо, а мы свое потеряли, у нас его больше нет! Витинари КОНЕЦ! И тебе тоже! И всей твоей тупой, помойной, ТРУСЛИВОЙ Страже! Ну, что ты на это скажешь, а, Ваймс?

Стражники сидели будто статуи и ждали, что скажет Ваймс. Или что сделает.

— Эй? Ваймс?

Ржав принюхался.

— Чем это пахнет?

Ваймс медленно перевел взгляд на свои пальцы. От них шёл дым. Слышно было тихое шипение. Встав, Ваймс протянул руку Ржаву.

— ВОЗЬМИ ЭТО, — сказал он.

— Это что? Какой-то фокус?..

— Возьми.

Действуя словно под гипнозом, Ржав облизал пальцы и осторожно взял уголек.

— А не больно…

— Подожди немножко, — посоветовал Ваймс.

— И правда… а-аргх!

Подпрыгнув, Ржав отшвырнул уголек и сунул обожженные пальцы в рот.

— Фокус в том, чтобы научиться принимать боль, — сказал Ваймс. — А теперь пошел прочь.

— Тебе недолго осталось здесь командовать! — рассвирепел Ржав. — Подожди, пока вернемся в город! Тогда увидишь.

Тряся обожженными пальцами, он быстро зашагал прочь.

Ваймс вернулся к погасшему костру. Посидев чуть-чуть, он сказал:

— Интересно, куда он направился?

— Обратно к войскам, сэр. Думаю, отдавать приказы о возвращении.

— Он нас видит?

— Нет.

— Уверен?

— Он далеко, сэр.

— Ты полностью в этом уверен?

— Разве только он умеет видеть сквозь верблюдов, сэр.

— Хорошо. — Ваймс быстрым движением сунул пальцы в рот. По его лицу струился пот. — Черт, черт, черт! Здесь есть где-нибудь холодная вода?

Капитан Дженкинс вновь спустил свое судно на воду. Для этого пришлось изрядно поработать лопатами, и поворочать балки, и обратиться за помощью к клатчскому капитану, который решил, что никакой патриотизм не должен становиться на пути у выгоды.

Дженкинс и его команда отдыхали на берегу, когда до них донеслись громкие приветственные крики.

Капитан прищурился.

— Это… нет, это не Ваймс, не может быть!..

Остальные проследили за направлением его взгляда.

— На борт, БЫСТРО!

Вниз по дюне странными зигзагами спускалась фигура. Она двигалась очень быстро, как если бы человек бежал со всех ног, вот только по песку особо не побегаешь. Когда фигура приблизилась, стало понятно, что она стоит на щите.

В нескольких футах от опешившего Дженкинса щит резко затормозил.

— Хорошо, что дождались нас, капитан! — в качестве приветствия жизнерадостно произнес Моркоу. — Большое, большое спасибо! Остальные прибудут с минуты на минуту.

Дженкинс перевел обреченный взгляд на верхушку дюны. Там мелькали странные смуглые тени…

— Да с вами д’рыги! — крикнул он.

— О да. Чудесные люди. А ты с ними когда-нибудь встречался?

Дженкинс ответил ему безумным взором.

— Вы что, ПОБЕДИЛИ?

— О да. Правда, в самом-самом конце и за счет пенальти.

Сквозь крохотные иллюминаторы Лодки сочился сине-зеленый свет.

Лорд Витинари яростно орудовал рычагами, до тех пор пока не подвел Лодку к более-менее подходящему кораблю, после чего осведомился:

— А чем это пахнет, сержант Колон?

— Это Бе… Шнобби, сэр, — откликнулся Колон, изо всех сил налегая на педали.

— Капрал Шноббс?

Шнобби залился легким румянцем.

— Купил пузырек духов, сэр. Для моей девушки.

Лорд Витинари откашлялся.

— Для чьей девушки? — поинтересовался он.

— Я хотел сказать, ну, рано или поздно она ж у меня появится…

— А! — В голосе лорда Витинари отчетливо прозвучало облегчение.

— Потому как теперь, когда я полностью исследовал свою сексуальную природу и пришел к полному согласию с собой, я думаю, девушка у меня непременно появится, — уточнил Шнобби.

— Значит, тебя в тебе все устраивает?

— Так точно, сэр! — радостно ответил Шнобби.

— И когда ты познакомишься с этой счастливицей, то подаришь ей пузырек ду…

— …Они называются «Ночи Казбаха», сэр.

— Ну разумеется. Они очень… ЦВЕТОЧНЫЕ, да?

— Так точно, сэр. Благодаря жасмину и редким эфирным маслам, сэр.

— И вместе с тем весьма… ПРОНЗИТЕЛЬНЫЕ. Всепроникающие.

Шнобби широко улыбнулся.

— Хорошее вложение денег, сэр. Малыми средствами — а каков результат!

— Ну, его ещё нужно добиться.

Но Шнобби сейчас способен был переварить всю иронию на свете.

— Они продавались в том же магазине, где сержант купил свой горб.

— А… да.

Лодка не отличалась вместительностью, но сейчас большую часть и без того скромного свободного пространства занимали сувениры сержанта Колона. Ему позволили «совершить краткую экспедицию в город с целью купить что-нибудь жене, сэр, иначе она меня напополам распилит».

— А госпоже Колон точно понравится чучело верблюжьего горба? — с сомнением в голосе спросил патриций.

— Да, сэр. На него можно много чего поставить.

— И набор вкладывающихся один в другой медных столиков?

— На них можно много чего поставить, сэр.

— И… — Что-то звякнуло. — Набор колокольчиков для коз, узорный кофейник, миниатюрное верблюжье седло и эта… странная стеклянная трубка с полосками цветного песка внутри… а она для чего?

— Для разговора, сэр.

— В смысле, чтобы все гости спрашивали: «Для чего эта штука?»

По лицу сержанта было видно, что он очень собой доволен.

— Видите, сэр? Мы уже про неё говорим.

— Замечательный предмет.

Сержант Колон кашлянул и кивком указал на скрюченную фигуру Леонарда. Тот сидел, понурившись и обхватив голову руками.

— Что-то он затих, сэр, — шепнул Колон. — Слова из него не вытянешь.

— У него есть о чем подумать, — ответил патриций.

Некоторое время стражники крутили педали, но теснота Лодки будила доверительность, на открытых пространствах недопустимую.

— Жаль, что вас увольняют, сэр, — сказал Колон.

— В самом деле, — ответил Витинари.

— Будь у нас выбор, я бы обязательно за вас проголосовал.

— Великолепно.

— Я считаю, люди НУЖДАЮТСЯ в крепком ногте и железном кулаке…

— Хорошо.

— Ваш предшественник, лорд Капканс… он был немного не того-с. А с лордом Витинари, как я всегда говорил, все ясно, ты точно знаешь, где находишься…

— Замечательно.

— Кое-кому, конечно, может не нравиться, где он находится…

Витинари поднял глаза. Сквозь верхний иллюминатор уже было видно днище корабля, они прочти прибыли. Он снова начал манипулировать рычагами, пока не раздался гулкий удар от столкнувшихся корпусов, после чего принялся крутить бурав.

— Так, значит, меня увольняют, сержант? — спросил он некоторое время спустя, возвращаясь на свой стульчик.

— Ну, я слышал, как люди лорда Ржава говорили, что если вы ра… рат… рать…

— Ратифицирую, — подсказал лорд Витинари.

— Во-во, если на будущей неделе вы РАТИФИЦИРУЕТЕ эту самую капитуляцию, вас тут же сошлют, сэр.

— В политике неделя — долгий срок, сержант.

Губы Колона разошлись в том, что он обычно называл «осведомленной улыбкой». Сержант многозначительно постучал себя по носу.

— А, так тут замешана ПОЛИТИКА, — протянул он. — Так бы сразу и сказали!

— Ага. Как говорится, хорошо смеется тот, кто подставляет другую щеку, — ухмыльнулся Шнобби.

— Ручаюсь, вы разработали секретный план, сэр, — заговорщицки произнес Колон. — Вы-то всегда знаете, где прячется цыпленок.

— Вижу, бесполезно пытаться обмануть людей, столь поднаторевших в наблюдении за карнавалом этой жизни, — кивнул лорд Витинари. — Вы абсолютно правы: у меня действительно есть план действий.

Взбив пуфик из верблюжьего горба, который сильно попахивал козлом, да к тому же из него уже начинал сыпаться песок, Витинари откинулся на свою импровизированную подушку.

— А именно — я ничего не буду делать. Разбудите меня, если произойдет что-нибудь интересное.

Морская жизнь шла своим чередом. Ветер менял направление с такой частотой, что флюгер вполне можно было подсоединить к жернову и молоть зерно. Потом заморосило анчоусами.

Командор Ваймс пытался уснуть. Дженкинс любезно предоставил ему гамак, но Ваймс сразу понял, что ему пытаются втюхать очередной овечий глаз. Нормальный человек в этой сетке спать не может. Моряки, наверное, приберегают их для гостей, чтобы произвести впечатление, а настоящие постели где-нибудь прячут.

Наконец он нашел более-менее приемлемое положение и задремал, сквозь сон ловя обрывки доносящегося из противоположного угла спора. Подчиненные тактично старались лишний раз не показываться на глаза своему командору.

— …светлость не отдаст им остров. За что же тогда мы боролись?

— Одно можно точно сказать: когда все закончится, ему придется здорово поднапрячься, чтобы сохранить должность, и, скорее всего, это ему все равно не удастся. Господин Ваймс правильно сказал: доброе имя Анк-Морпорка было вываляно в грязи.

— Анк-Морпорк и так в ней по самые уши, — заметила Ангва.

— С другой стороны, мы пока дышим. — Это был Детрит.

— Типично виталистское заявление…

— Извини, Редж. Что ты там скребешься?

— Кажется, подхватил какую-то дурную заграничную заразу.

— Прошу прощения? — Опять Ангва. — Какую заразу может подхватить ЗОМБИ?

— Не хотелось бы говорить об этом вслух…

— На всякий случай напомню, Редж: ты говоришь с человеком, который знаком со всеми марками антиблошиного порошка, представленными на анк-морпоркском рынке.

— О, в таком случае… у меня мыши, госпожа. Это очень стыдно. Я слежу за собой, соблюдаю правила гигиены, а они как-то исхитрились и…

— И ты все способы пробовал?

— Кроме дурностаев.

— А если его светлость уйдет, кто будет вместо него? — Это Шелли. — Лорд Ржав?

— Ему и пяти минут не продержаться.

— Ну, тогда, может быть, Гильдии соберутся вместе и…

— Они перегрызутся, как…

— …дурностаи, — закончил Редж. — Порой лекарство хуже болезни.

— Выше нос, Стража все равно останется. — Моркоу.

— Да, но господина Ваймса в ней не будет. Вопрос политики.

Ваймс предпочел не открывать глаза.

Когда судно вошло в доки, на пристани уже поджидала мрачная толпа. Люди молча смотрели, как Ваймс и его люди спускаются по сходням. Пару раз кто-то кашлянул, а потом раздался чей-то крик:

— Господин Ваймс, скажи, что все это неправда!

У сходней их встречал констебль Дорфл. Он глиняно отдал честь.

— Судно Лорда Ржава Причалило Сегодня Утром, — отчеканил голем.

— Витинари кто-нибудь видел?

— Никак Нет, Сэр.

— Боится показаться на люди! — крикнули из толпы.

— Лорд Ржав Сказал, Что Вы, Черт Бы Вас Побрал, Должны Исполнять Свой Долг, — продолжал Дорфл, который, как и всякий голем, страдал от чрезмерного буквализма.

Он вручил Ваймсу лист бумаги. Схватив документ, Ваймс прочел первые несколько строк.

— Что это такое? «Комитет по чрезвычайным ситуациям»? А это? ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА? Речь идёт о Витинари? Я не намерен выполнять подобные приказы!

— Можно взглянуть, сэр? — спросил Моркоу.

Волну заметила Ангва, в то время как остальные рассматривали ордер на арест. Уши вервольфа, даже когда он пребывает в человеческом облике, очень чувствительны.

Она вернулась к пристани и посмотрела на реку.

Вверх по Анку катилась пенящаяся волна в несколько футов высотой. Лодчонки подпрыгивали и взмывали в небо.

Волна с плеском лизнула пристань и покачнула корабль Дженкинса. Раздался звон — где-то на борту грохнулась о пол тарелка.

А потом волна ушла, направляясь к мосту выше по течению. Минуту-другую воздух благоухал не ароматами анкских «мест-куда-порой-отлучаются», но морскими водорослями и солью.

Из рубки показался Дженкинс и перегнулся через борт.

— Что это было? Прилив? — спросила Ангва.

— Прилив был, когда мы причалили. — Дженкинс недоумевающе поскреб в затылке. — Ума не приложу, что это. Наверное, опять какой-нибудь феномен.

Ангва вернулась к остальным. Лицо Ваймса уже раскраснелось.

— Под бумагой ПОСТАВИЛИ свои подписи представители многих крупных Гильдий, сэр, — сказал Моркоу. — Практически всех, за исключением попрошаек и белошвеек.

— В самом деле? Ну так плевать на них! Кто они такие — отдавать мне подобные приказы?

От Ангвы не укрылось, как по лицу Моркоу скользнула тень боли.

— Гм-м… но кто-то ведь должен отдавать нам приказы, сэр. В целом. Не наше дело их себе придумывать. В этом вроде как… идея.

— Да… и все же… не такие приказы….

— И ещё, я полагаю, подписавшие приказ являются выразителями воли народа…

— Эти-то недоумки? Выразители? Не пори чушь! Если бы мы ввязались в войну, нас бы всех ПЕРЕБИЛИ! И в результате мы остались бы с тем же, с чем и были, плюс…

— С правовых позиций ситуация вполне законная, сэр.

— Но это же… нелепо!

— Не то чтобы мы выдвигали против него какое-то обвинение, сэр. Наше дело — просто-напросто проследить, чтобы он явился в Крысиный зал. Послушайте, сэр, в последнее время вам пришлось нелегко…

— Но… арестовать Витинари? Я не могу…

Ваймс осекся на полуслове. До него вдруг дошло.

Ведь в этом весь смысл: если ты служитель закона, значит, ты можешь арестовать кого угодно. При этом нельзя заявить: «А вот его я арестовывать не стану». Ахмед на это презрительно фыркнет. А Старина Камнелиц перевернется во всех пяти своих могилах.

— Ну хорошо, убедили… — печально произнес он. — Распространи его описание среди всех стражников, Дорфл.

— Этого Не Понадобится, Сэр.

Толпа на пристани расступилась. По образовавшемуся проходу шёл лорд Витинари, за которым поспешали Шнобби и Колон. Ну, или не Колон, но сильно смахивающий на сержанта, странно деформированный верблюд.

— Кажется, я уловил суть вашего спора, командор, — произнес лорд Витинари. — И прошу тебя исполнить свой долг.

— Мы всего-навсего обязаны препроводить вас во дворец, сэр. Позвольте, я…

— Надеюсь, ты собираешься надеть на меня наручники?

У Ваймса отвисла челюсть.

— С какой стати?

— Государственная измена едва ли не самое тяжкое преступление, сэр Сэмюель. Я ТРЕБУЮ, чтобы на меня надели наручники!

— Что ж, если вы так настаиваете… — Ваймс кивнул Дорфлу. — Надень на него наручники.

— А кандалов у вас случайно не найдется? — продолжал Лорд Витинари под звон наручников. — Все надо делать как следует.

— Нет. Кандалов у нас случайно не найдется.

— Я всего лишь пытаюсь помочь, сэр Сэмюель. Ну, идём?

Толпа не глумилась над арестованным. Это отчасти пугало. Люди просто ждали, затаив дыхание, как ждут зрители окончания фокуса. Когда патриций двинулся по направлению к центру города, в толпе опять образовался проход. Патриций остановился и обернулся.

— Мы случайно ничего не забыли? Меня ведь не нужно посадить в специальную клетку, чтобы провезти по улицам города?

— Так поступают только с приговоренными к смерти, сэр, — бодро отозвался Моркоу. — По традиции, изменников действительно сажают в клетку и везут к месту казни на подводе. Где вас вешают, рубят вам голову, после чего четвертуют. — Моркоу смутился. — Хотя я не совсем представляю себе весь процесс.

— Что ж, капитан, это очень просто, я сейчас все… — невинно начал лорд Витинари.

— Не надо! — отрубил Ваймс.

— Кстати, у вас клетка-то есть?

— НЕТ! — рявкнул Ваймс.

— Неужели? Могу порекомендовать отличную лавку спортивного инвентаря, что на Чистоводной. На всякий случай, сэр Сэмюель. Вдруг пригодится.

Неподалеку от Гебры по утоптанному песку шла фигура. Внезапно она остановилась. Откуда-то с самой земли донеслось писклявое, но исполненное надежды «Дзынь-дзынь-подзынь?».

Бес-органайзер почувствовал, как его поднимают в воздух.

— ЧТО ТЫ ТАКОЕ?

— Я Бес-органайзер Мк II, оборудованный многочисленными полезными и чрезвычайно трудными в использованиями функциями, господин Введи-Свое-Имя!

— КАКИМИ ЭТО, К ПРИМЕРУ?

Бес-органайзер вдруг почувствовал себя крайне неуютно. Его крошечный мозг как-то странно воспринимал голос собеседника.

— Я способен назвать точное время для любой точки вселенной, — набравшись духу, сообщил он.

— Я ТОЖЕ.

— Э-э… Могу вести список встреч и сообщать о них минута в минуту.

Бес-органайзер ощутил некое вертикальное перемещение, как будто его новый хозяин забрался на лошадь.

— В САМОМ ДЕЛЕ? У МЕНЯ ВСТРЕЧ ОЧЕНЬ МНОГО, ДАЖЕ СЛИШКОМ.

— Отлично, тут я как раз и пригожусь! — воскликнул бесенок, цепляясь за остатки быстро убывающего энтузиазма. — Более того, я их все зафиксирую, и когда ты вновь захочешь связаться с человеком, с которым когда-то встречался…

— КАК ПРАВИЛО, В ЭТОМ НЕ ВОЗНИКАЕТ НЕОБХОДИМОСТИ. В ПОДАВЛЯЮЩЕМ БОЛЬШИНСТВЕ СЛУЧАЕВ НАША ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА СТАНОВИТСЯ ПОСЛЕДНЕЙ.

— Ну… А ещё я умею вести список дел на день…

Копыта стучали по земле все быстрее, быстрее, и вдруг шум стих — слышно было только завывание ветра.

— У МЕНЯ ЭТИХ ДЕЛ СТОЛЬКО, НИКАКОЙ ПАМЯТИ НЕ ХВАТИТ. НЕТ… ДУМАЮ, ТЫ НАЙДЕШЬ ЛУЧШЕЕ ПРИМЕНЕНИЕ СВОИМ ТАЛАНТАМ В КАКОМ-НИБУДЬ ДРУГОМ МЕСТЕ…

Некоторое время выл и бесновался ветер. Потом раздался всплеск.

В Крысином зале яблоку было негде упасть. Здесь собрались главы всех Гильдий, а также куча всякого другого народа, решившего, что он тоже право имеет. То там, то сям над толпой мелькали остроконечные шляпы старших волшебников. Всем хотелось когда-нибудь похвастаться перед своими будущими внуками: «И я при этом тоже присутствовал!»[184]

— Никак не могу отделаться от ощущения, что мне откровенно недостает цепей, — заявил Витинари, останавливаясь в дверном проеме и окидывая взглядом собрание.

— Вы это серьезно, сэр? — спросил Ваймс.

— Абсолютно серьезно, командор, серьезнее не бывает. На тот случай, если благодаря какой-то невероятной хитрости я вдруг выкручусь… Приказываю тебе приобрести кандалы. Нам надлежит освоить правильное исполнение такого рода ритуалов.

— Уверяю вас, отныне кандалы всегда будут под рукой.

— Хорошо.

Патриций кивнул лорду Ржаву, сопровождаемому с одной стороны господином Боггисом, а с другой — лордом Низзом.

— Доброе утро, — поприветствовал он их. — Нельзя ли побыстрее покончить с формальностями? День предстоит длинный.

— Вам так нравится глумиться над родным городом, что никак не можете остановиться, да? — осведомился Ржав. Ваймс ощутил на себе его взгляд; впрочем, лорд Ржав мгновенно вычеркнул командора из списка обитателей вселенной. — Это пока ещё не суд, но его предварительная стадия, в процессе которой будут сформулированы обвинения против вас. По словам господина Кривса, пройдет много недель, прежде чем все необходимые для суда материалы будут собраны.

— Можно не сомневаться, эти недели влетят нам в пенни. Ну так что, начнем? — предложил Витинари.

— Сначала господин Кривс прочтет обвинения, — сказал Ржав. — Но если в двух словах: как вам, без сомнения, известно, вас обвиняют в государственной измене. Вы капитулировали самым постыдным обра…

— …Но я не…

— …А также абсолютно незаконно отказались от всех прав собственности на страну, называемую Лешп, в пользу…

— …Но такого места, как Лешп, не существует.

Лорд Ржав помолчал.

— Вы в здравом уме, ваша светлость?

— Условиям капитуляции предстояло быть ратифицированными на острове Лешп, лорд Ржав. Повторяю, такого места не существует.

— Но мы ПРОПЛЫВАЛИ мимо него по пути сюда!

— А в последнее время его никто не проверял?

Ангва тронула Ваймса за плечо.

— Сразу после нашего прибытия вверх по реке прошла странная волна, сэр…

Волшебники сгрудились для срочного совещания, по окончании которого аркканцлер Чудакулли поднялся.

— Господа, по-видимому, возникло небольшое затруднение. По словам декана, Лешпа на прежнем месте действительно нет.

— Но это же целый остров. Не станете же вы утверждать, будто его украли? Вы точно смотрели там, где надо?

— Мы знаем, где находится Лешп, и сейчас он там отсутствует. Там нет ничего, кроме огромного количества водорослей и всевозможного плавающего на поверхности мусора, — ледяным тоном ответил декан. Он поднялся, держа в руках небольшой хрустальный шар. — Вечерами мы внимательно следили за ходом событий. Всё ждали начала военных действий. Разумеется, при передаче на такое расстояние изображение не вполне отчетливое…

Ржав смерил его презрительным взглядом. Но декан был слишком обширен, чтобы так запросто вычеркнуть его из списка обитателей вселенной.

— Остров не может вдруг взять и исчезнуть, — холодно заявил Ржав.

— Как не может вдруг взять и возникнуть из ниоткуда. Однако с этим так и случилось.

— Может, он опять затонул? — предположил Моркоу.

Теперь Ржав уставился на Витинари.

— Так вы знали? — прошипел он.

— Откуда? Разве такое можно предсказать заранее?

Ваймс обвёл взглядом лица собравшихся.

— Я не верю, вам что-то ИЗВЕСТНО, — выкрикнул Ржав.

В отчаянии он посмотрел на господина Кривса, который торопливо листал толстенный том.

— Все, что мне известно, милорд, это то, что принц Кадрам в очень сложный политический момент отказался от гигантского военного преимущества в обмен на остров, который тут же ушел под воду, — сказал лорд Витинари. — Клатчцы — гордый народ. Интересно, как они на это посмотрят?

Ваймс вспомнил генерала Ашаля: как тот стоял по правую руку от восседающего на троне принца. Клатчцы любят победителей, подумал он. Но интересно, как они поступают с проигравшими? Взять, к примеру, нас. Мы вроде куда более мирные люди, но когда кто-то допускает ошибку…

Он почувствовал у себя в боку чей-то локоть.

— Это мы, сэр, — прошептал Шнобби. — Они говорят, клеток у них нет, зато есть сетки со столбиками, всего по десять долларов. Можно ещё сделать клетку из батута, но сержант считает, это будет выглядеть глупо.

Волоча Шнобби за воротник, Ваймс вышел из зала и уже в коридоре прижал капрала к стенке.

— Капрал, куда вы плавали с Витинари? И помни, я всегда могу определить, когда ты врешь. Ты сразу начинаешь шевелить губами.

— Мы… мы… мы… совершили небольшой вояж, сэр, вот и все. И он велел никому не говорить, что мы побывали под самим островом, сэр!

— Так вы… ПОД Лешпом?

— Никак нет, сэр! Ноги нашей там не было, уж поверьте мне. Никто туда по доброй воле и не полезет, там такая вонь стоит, как будто эта пещерища битком набита тухлыми яйцами!

— Ручаюсь, ты очень рад, что так и не побывал там.

Шнобби облегченно вздохнул.

— Ваша правда, сэр.

Ваймс принюхался.

— Шнобби, ты что, пользуешься лосьоном после… вместо бритья?

— Нет, сэр.

— Пахнет забродившими цветами.

— О, это сувенир из дальних краев, сэр. Очень стоячий аромат… если вы меня понимаете.

Ваймс пожал плечами и вернулся в Крысиный зал.

— …А также выразить свое негодование по поводу предположения, будто я стал бы вести переговоры с его высочеством, зная, что… а, это ты, сэр Сэмюель. Будь любезен, сними с меня эти наручники.

— Вы знали! Знали с самого начала! — выкрикнул Ржав.

— Против лорда Витинари выдвигаются какие-либо обвинения? — спросил Ваймс.

Господин Кривс лихорадочно рылся в очередном фолианте. Для зомби он выглядел необычайно взволнованным. На его серо-зеленых щеках заметно прибавилось зеленого.

— Как таковых обвинений нет… — пробормотал он.

— Но БУДУТ! — пообещал лорд Ржав.

— Что ж, когда выясните, в чем они заключаются, непременно сообщите мне, я тогда приду и арестую его, — сказал Ваймс, снимая с Витинари наручники.

Из-за окон зала, с площади перед дворцом, донеслись ликующие вопли. В Анк-Морпорке новости разносятся очень быстро. Проклятого острова больше нет. И все вдруг разрешилось.

Его взгляд встретился со взглядом Витинари.

— Повезло вам, а?

— О, где-то всегда прячется цыпленок, сэр Сэмюель. Главное — поискать хорошенько.

День выдался столь же напряженным, как целая война. Из Клатча вереницей летели ковры, а между дворцом и клатчским посольством неустанно сновали гонцы. Толпа у дворца наотрез отказывалась расходиться. За его дверями происходило нечто очень интересное — а кто ж согласится пропустить такое, пусть даже не знаешь, что именно происходит? Каждому хочется стать свидетелем того, как творится история.

А Ваймс ушел домой. К его вящему изумлению, на пороге его встретил Вилликинс с закатанными рукавами и в длинном зеленом фартуке.

— Ты? Но как тебе удалось так быстро вернуться? — не поверил своим глазам Ваймс. — О, прости. Не хотел показаться невежливым…

— Когда возникла суматоха, я воспользовался удобной возможностью и сел на корабль лорда Ржава, сэр. Не хотелось бы надолго оставлять дом, сэр, тут без меня все вверх дном. Вот, к примеру, серебряные приборы чуть не пришли в полную негодность, сэр. Садовник не имеет не малейшего представления, как с ними надо обращаться. Позвольте заранее принести извинения за ужасное состояние посуды, сэр.

— Не далее как несколько дней назад ты откусывал врагу носы!

— О, рядовой Бурке иногда мелет невесть что, сэр, — ответил дворецкий, сопровождая Ваймса в прихожую. — Нос был всего один.

— А сейчас тебе не терпится заняться столовым серебром?

— Даже на войне не следует забывать о доме, сэр. — Дворецкий немного помолчал. — Сэр?

— Да?

— Мы победили?

Ваймс посмотрел на круглое розовое лицо.

— Э-э… скажем так, Вилликинс, поражения мы не потерпели.

— Мы не могли допустить, чтобы какой-то чужеземный деспот поднял десницу на Анк-Морпорк! — с легкой дрожью в голосе воскликнул дворецкий.

— Наверное, да…

— Так что мы правильно поступили.

— Очевидно.

— Садовник говорит, лорд Витинари очень лихо, прошу прощения, сэр, поимел этих клатчцев…

— Неудивительно. Это его обычное поведение.

— Очень удовлетворительные новости, сэр. Госпожа Сибилла в Слегка Розовой Гостиной, сэр.

Она вязала, неумело орудуя спицами, но, увидев Ваймса, поднялась и поцеловала его.

— До меня уже дошли слухи, — вместо приветствия произнесла она. — Ты прекрасно себя показал.

Госпожа Сибилла окинула мужа взглядом. Вроде бы вернулся целиком, решила она.

— Сам не знаю, победили мы или нет…

— Ты вернулся живым и невредимым, а это главная победа, Сэм. Не при леди Силачии будет сказано. — Сибилла помахала вязанием. — Она организовала комитет по вязанию носков для наших бравых парней, что отправились на фронт, но я ещё даже и пятку не успела освоить, как ты уже вернулся. Леди Силачия, наверное, очень рассердится.

— Э-э… а какой длины, по-твоему, у меня ноги?

— Гм-м… — Госпожа Сибилла с сомнением посмотрела на вязание. — А может, тебе пригодится шарф?

Он поцеловал её ещё раз.

— Мне надо принять ванну и перекусить.

Вода оказалась чуть теплой. «Может, Сибилла считает, что принимать по-настоящему горячие ванны во время войны — это непатриотично?» — мелькнула мысль в затуманенном мозгу Ваймса. Он долго нежился в ванной, высунув наружу лишь нос, когда до него донеслись голоса, сопровождаемые тем особым «глоинг-глоинг», который возникает, когда вокруг тебя вода. Дверь вдруг распахнулась.

— Фред пришел. С тобой хочет поговорить Витинари, — сказала Сибилла.

— Как, уже? Но мы ведь ещё не успели сесть за стол.

— Я иду с тобой, Сэм. Нельзя же, чтобы он и дальше вот так срывал тебя в любое время дня и ночи.

Ваймс попытался придать себе серьезный вид — насколько это вообще возможно для человека, сжимающего в руке мочалку.

— Сибилла, я командор Городской Стражи, а он — правитель этого города. Это не то что жаловаться на учителя, который чрезмерно нагружает учеников всякими задачками…

— Я сказала, я иду с тобой, Сэм.

Лодка, оставляя за собой пузырящийся след, скользнула по рельсам и ушла под воду.

Леонард вздохнул. Он едва удержался, чтобы не поставить тормозные колодки обратно. Теперь течение может занести Лодку… куда угодно. «Желательно в океанскую впадину поглубже, — подумал он. — А ещё лучше, если она вообще свалится с Краепада».

Затем он брел по улицам — и ровно никто не обращал на него никакого внимания, — пока не добрался до дворца. Отыскав потайную дверцу, Леонард Щеботанский с легкостью одолел установленные в коридорах разнообразные ловушки — с легкостью, потому что устанавливал их сам, лично.

Наконец он отпер замок своей комнаты и, оказавшись внутри, опять повернул ключ, после чего просунул его в щелочку под дверью. А потом вздохнул.

Так вот каков мир. Сумасшедший дом с сумасшедшими же обитателями. Что ж, отныне он будет очень осторожен. Некоторые люди способны сделать оружие из ЧЕГО УГОДНО.

Леонард приготовил себе чашку чаю — правда, процесс этот слегка затянулся, поскольку по ходу дела он разработал ложку новой конструкции и прибор для улучшения циркуляции кипящей воды.

Затем ученый откинулся в специальном кресле и потянул за рычаг. Противовесы упали. В утробе механизма вода начала с хлюпаньем перекачиваться из одного резервуара в другой. Отдельные элементы кресла с скрипом переместились в позицию, обеспечивающую сидящему больший комфорт.

Леонард уныло смотрел на небо. В синем квадрате показались несколько морских птиц. Едва шевеля крыльями, они лениво выписывали круги…

А ещё минут через десять, отставив в сторонку остывший чай, Леонард уже вовсю что-то рисовал.

— Госпожа Сибилла? Воистину неожиданный сюрприз, — удивился лорд Витинари. — Добрый вечер, сэр Сэмюель. Должен заметить, очень симпатичный шарфик. И капитан Моркоу тоже здесь! Прошу садиться. Нам надо завершить кучу дел.

Все уселись.

— Во-первых, — начал лорд Витинари, — я только что набросал черновик заявления, которое нужно передать городским глашатаям. Новости хорошие.

— Что, война официально закончилась, сэр? — подал голос Моркоу.

— Война, капитан, даже не начиналась. Это был о… недоразумение.

— Не начиналась? — воскликнул Ваймс. — Но ведь погибли люди и…

— Разумеется, — согласился лорд Витинари. — Из чего, как мне кажется, следует: нужно учиться лучше понимать друг друга.

— А что с принцем?

— О, уверен, с ним можно будет договориться.

— Очень сомневаюсь!

— Речь ведь о принце Куфуре? А мне казалось, ты этому человеку симпатизируешь.

— Что? Но куда подевался Кадрам?

— По нашим данным, он отправился с долгосрочным визитом в некую страну, — сообщил патриций. — Дело было очень спешным.

— Наверное, настолько спешным, что он даже не успел упаковать вещи?

— Именно. По-видимому, принц вызвал чье-то серьезное недовольство.

— И какую же страну он намерен посетить?

— По-моему, Клатчистан… Что такое? Я сказал что-то смешное?

— Нет, вовсе нет. Просто мелькнула одна мысль, вот и все.

Витинари откинулся на спинку кресла.

— Итак, во всем мире снова воцарился мир.

— Однако вряд ли клатчцы очень довольны сложившейся ситуацией.

— Такова человеческая природа: люди всегда валят все на своих вождей, если тем изменила удача, — с непроницаемым лицом добавил Витинари. — О, проблемы, разумеется, будут. Но, как я уже говорил, их надо будет просто… обсудить. Принц Куфура очень приятный человек. Этим он пошел в своих предков. Бутылка вина, свежий хлеб и приятная компания, во всех отношениях приятная, — и он думать забудет про политику.

— Они не глупее нас, — покачал головой Ваймс.

— В таком случае мы должны быть всегда на шаг впереди.

— Раса мыслителей, — усмехнулся Ваймс.

— Лучше быть расой мыслителей, чем расой воинов. Это и дешевле. — Патриций пошуршал бумажками на столе. — А теперь… о чем бишь я хотел поговорить? Ах да, об уличном движении.

— Об уличном движении? — Мозг Ваймса попытался совершить резкий поворот на сто восемьдесят градусов.

— Совершенно верно. Старые улицы нашего города слишком уж перегружены. Как я слышал, один извозчик, стоя в пробке в Королевском проезде, успел обзавестись семьей и вырастить детей. И ответственность за содержание улиц в порядке — так уж сложилось исторически — с самых древних времён возлагалась на Стражу.

— Возможно, сэр, но сейчас…

— Значит, сформируйте специальное подразделение. Специализирующееся на угнанных повозках и прочем в том же роде. А также для наблюдения за порядком на основных перекрестках. Ответственное за взимание штрафов с извозчиков, подолгу простаивающих на одном месте и препятствующих уличному движению. Полагаю, сержант Колон с капралом Шноббсом идеально подойдут для этой работы, которая, судя по всему, обладает всеми ресурсами, гарантирующими быстрый переход работников на самофинансирование. Твое мнение?

«Возможность перейти на «самофинансирование» — и при этом никакого риска для собственной шкуры? — подумал Ваймс. — Они решат, что умерли и попали в рай».

— Это им что-то вроде вознаграждения, да, сэр?

— Скажем так, Ваймс, квадратной пробке нужно искать квадратное горлышко. В данном случае мы имеем и то и другое.

— Наверное, вы правы, сэр. Но, стало быть, кого-то из них придется повысить в звании…

— Это все детали, с которыми ты и сам разберешься. Небольшая премия каждому также не повредит. Долларов, скажем, по десять. О, и чуть не забыл, Ваймс. И я особенно рад, что это услышит госпожа Сибилла. Я пришел к убеждению, что надо сменить название твоей должности.

— Да?

— «Командор» слишком длинно. И тут мне напомнили одно слово, которое изначально значило «командор». Это слово — дукс.

— Дукс Ваймс? — переспросил Ваймс.

Сибилла на заднем плане ахнула.

Его объяла ожидающая тишина, характерная для тех самых моментов, когда фитиль уже сгорел, а «ба-бах» ещё не прозвучало. Он покрутил слово и так, и сяк.

— Дукс? Дюк? Герцог?! — воскликнул он. — О НЕТ… Сибилла, не могла бы ты подождать снаружи?

— Но почему, Сэм?

— Мне надо обсудить этот вопрос наедине с его светлостью.

— Ты будешь ругаться?

— Мы будем беседовать.

Госпожа Сибилла вздохнула.

— Что ж, ладно. Решение за тобой, Сэм. Ты это знаешь.

— Этот вопрос напрямую завязан… на другие вопросы, — произнес лорд Витинари, когда за ней закрылась дверь.

— Нет!

— Полагаю, тебе стоило бы узнать, что это за другие вопросы.

— Нет! Вы не впервые со мной это проделываете! Мы организовали Стражу, почти полностью укомплектовались, фонд для вдов и сирот увеличился настолько, что мужчины выстраиваются в очередь на брак или усыновление, готовые хватать не глядя, да и мишень для дротиков почти новая! Нам ничего не надо! На этот раз ваш подкуп не сработает!

— Я всегда считал, что Камнелица Ваймса опорочили, — задумчиво протянул Витинари. — Он не заслужил такого отношения.

— Я не принимаю… Что? — Ваймс на полном скаку попытался осадить коня своего гнева.

— Я тоже всегда так считал, — преданно согласился Моркоу.

Витинари подошел к окну и, заложив руки за спину, несколько секунд смотрел на Брод-авеню.

— Думается мне, сейчас самое время пересмотреть… некоторые взгляды на историю, — сказал Витинари.

Когда до Ваймса дошел смысл этих слов, его словно бы накрыло леденящим покровом.

— Вы предлагаете изменить историю? — спросил он. — Так, что ли? Переписать и…

— О, мой дорогой Ваймс, история переписывается постоянно. Её без конца пересматривают и переоценивают, ведь надо же историкам чем-то заниматься. Но мы не должны отдавать историю полностью им на откуп. Председатель Гильдии Историков абсолютно согласен со мной: вопрос о крайне важной роли твоего предка в истории города созрел для… переосмысления.

— И вы с ним уже все обсудили?

— ЕЩЕ НЕТ.

Ваймс то открывал, то закрывал рот, будто рыба, выброшенная на берег. Патриций вернулся к столу и взял лист бумаги.

— И, само собой, придется позаботиться о прочих деталях… — сказал он.

— А именно? — просипел Ваймс.

— Герб Ваймсов должен обрести новую жизнь. Я знаю, госпожу Сибиллу чрезвычайно огорчал тот факт, что ты не имеешь права на герб. Кстати, тебе также полагается венец с такими специальными шишечками…

— Можете взять этот венец вместе со специальными шишечками и засунуть его…

— …Который, полагаю, ты будешь надевать по особо торжественным случаям, навроде открытия некоего памятника, долгое время позорившего город своим отсутствием.

Первый раз за беседу Ваймс предвидел, что дальше скажет патриций.

— Опять Старина Камнелиц? Вы про него? Про памятник Старине Камнелицу?

— Правильная догадка, — кивнул лорд Витинари. — Ты прав, памятник предназначался не тебе. И вообще, установка памятника человеку, сделавшему все возможное, чтобы ОСТАНОВИТЬ войну, — это как-то не совсем, гм-м, в традициях памятникостроения. Разумеется, если бы ты просто взял и из чистого самодурства угробил пятьсот своих соотечественников, мы бы уже плавили бронзу. Но нет. Я действительно думал о самом первом Ваймсе, который хотел творить будущее, а вместо этого делал нашу историю. Думается, где-нибудь на Персиковопирожной улице…

Они смотрели друг на друга как коты, как игроки в дуркер.

— Центр Брод-авеню, — произнес Ваймс сипло. — Перед самым дворцом.

Патриций бросил взгляд в окно.

— Договорились. Я с удовольствием буду на него смотреть.

— И рядом со стеной. С подветренной стороны.

— Разумеется.

Минуту-другую Ваймс словно бы не знал, что сказать дальше.

— Но мы потеряли людей…

— Семнадцать человек во всяких мелких стычках, — уточнил лорд Витинари.

— Я хочу…

— Вдовы и сироты будут финансово обеспечены.

Ваймс наконец сдался.

— Поздравляю вас, сэр! — воскликнул Моркоу.

Новоиспеченный герцог поскреб подбородок.

— Но из этого следует, что я должен быть женат на герцогине, — сказал он. — Что за длинное, жирное слово: «герцогиня». А Сибилла никогда не проявляла особого интереса к таким вещам.

— Снимаю шляпу перед твоим знанием женской психологии, — ответил Витинари. — Я наблюдал за её лицом. Ручаюсь, во время следующего чаепития с подругами, в число которых, кажется, входят герцогиня Щеботанская и леди Силачия, она будет совершенно безразлична к своему новому положению и не проявит ни малейшего признака самодовольства.

Ваймс помедлил. Сибилла, конечно, поразительно здравая, уравновешенная женщина, и такие вещи… Она ведь предоставила ему решать?.. Такое не… Вряд ли она… Или все-таки она… Нет, вряд ли она станет кичиться, просто ей будет приятно знать, что они знают, что она знает, что они знают…

— Ну хорошо, — решился он, — но послушайте, я всегда считал, что в герцоги может произвести только король. Герцог — это не то что рыцарь или барон, с ними все ясно, тут замешана политика, но для производства в герцоги требуется, чтобы…

Умолкнув на полуслове, он посмотрел на Витинари. Потом на Моркоу. Витинари обмолвился, что ему НАПОМНИЛИ…

— Уверен, если когда-нибудь Анк-Морпорком опять станет править король, он ратифицирует моё решение, — успокаивающим тоном произнес Витинари. — А если короля не будет, то что ж, тем более не вижу проблемы.

— Я, стало быть, куплен и продан? — воскликнул, качая головой, Ваймс. — Куплен и продан.

— Вовсе нет, — возразил Витинари.

— Вовсе да. Как и все мы. Даже Ржав. Как и все эти бедняги, которые сами бежали в армию, чтобы стать пушечным мясом. От нас ничего не зависит, верно? Нас просто покупают и продают.

Неожиданно Витинари оказался прямо напротив Ваймса. Его кресло только спустя долю мгновения стукнуло ножками о пол позади стола.

— В самом деле? Люди ушли на войну, Ваймс. И вернулись оттуда. Но какими славными могли бы быть битвы, в которых им так и не довелось поучаствовать! — Секунду помедлив, он пожал плечами. — Значит, куплены и проданы, говоришь? Что ж, пускай так. Зато не растрачены на ерунду. — Патриций улыбнулся одной из своих быстрых, колючих улыбочек, означавших, что некоторые вещи, хоть и не слишком веселые, все же забавляют его. — Вени, вичи… Витинари.

Течения потихоньку растаскивали водоросли. Не считая нескольких бревен, покачивающихся на волнах, ничто больше не напоминало о Лешпе.

Над водой кружили птицы, время от времени издавая пронзительные крики. Но птичьи крики заглушал яростный спор. Спорили чуть выше уровня моря.

— Это наши бревна, ты, шапочный знакомый пса!

— Неужто? Да что ты говоришь? А они на твоей стороне острова? Мне так не кажется!

— Они всплыли на поверхность!

— А откуда ты знаешь, может, эти бревна сначала были на нашей стороне? Кстати, верблюжья жвачка, у нас тут целый бочонок пресной воды!

— Ладно! Поделим бревна поровну! Забирайте половину плота!

— Ага! Угу! Что, как прижало, так сразу за плот переговоров?

— А почему бы, пап, просто не сказать «да»? Ещё немного — и мы пойдем ко дну.

— Ну хорошо, но грести будем по очереди.

— Конечно.

Над водой скользили птицы, белые закорючки на синей бумаге неба.

— Плывем в Анк-Морпорк!

— Нет, в Клатч!

А под их ногами, там, где остров Лешп все глубже оседал в морское ложе, по крайне любопытным улицам носились любопытные кальмары. Они не имели ни малейшего представления, почему их город раз в колоссальный промежуток времени исчезает в небесах, но всякий раз знали, что это ненадолго и их дом обязательно скоро вернется. Так уж устроена жизнь. Иной раз что-то случается, другой раз — нет. Любопытные кальмары исходили из предположения, что все в жизни рано или поздно утрясется.

Мимо проплыла акула. Наберись кто-нибудь смелости приложить ей к боку ухо, этот смельчак непременно был бы вознагражден следующими словами: «Дзынь-дзынь-подзынь! Три ноль-ноль… Есть, Ощущать Голод, Плавать. Дела На Сегодня: Плавать, Ощущать Голод, Есть. Три ноль пять: Обжираловка…»

Это был не самый занимательный распорядок дня, зато с организационных позиций очень легкий.

Вопреки обычаю, сержант Колон включил в расписание нарядов и собственное дежурство. Иной раз неплохо прогуляться по свежему воздуху. Кроме того, по городу прошел слух, будто бы Стража имеет отношению к тому, что в каком-то неведомом своем аспекте считалось победой, а стало быть, мундир стражника в кои-то веки может сослужить неплохую службу — у черного хода какого-нибудь трактира, в качестве контрамарки на получение бесплатной пинты пива.

Колон вышел в дозор в компании капрала Шноббса. Оба вышагивали с самоуверенностью людей, которые кое-где побывали и кое-что повидали.

Инстинкт истинных стражников привел их к «Едальне». Господин Горифф мыл окна. Заметив гостей, он бросил тряпку и метнулся вглубь комнаты.

— И это называется благодарностью? — хмыкнул Колон.

Очень быстро Горифф появился вновь, таща под мышкой две большие коробки.

— Вот, моя жена приготовила специально для вас, — сказал он. И добавил: — Она говорит, что знала, что вы непременно заглянете.

Колон сдернул вощеную бумагу.

— Вот это да, — восхищенно выдохнул он.

— Специальное АНК-МОРПОРКСКОЕ карри, — сказал господин Горифф. — Из желтого порошка карри, с большими кусками брюквы, зеленым горошком и разваренным кишмишем величиной с…

— …С яйцо! — восхищенно завершил Шнобби.

— Большое спасибо, — поблагодарил Колон. — А как поживает твой сын, господин Горифф?

— Он говорит, что вы стали для него примером, и когда он вырастет, то обязательно пойдет в стражники.

— А-а, это хорошо, — довольным голосом произнес Колон. — Господин Ваймс обрадуется. Передай ему…

— Он будет стражником в Аль-Хали, — поспешил уточнить Горифф. — Он сейчас там, у моего брата.

— О-о! Ну что ж… тоже неплохо. Э-э… спасибо за карри.

— А каким, по-твоему, мы стали для него примером? — спросил Шнобби, когда они продолжили свой путь.

— Ясное дело каким. Хорошим, конечно, — прочавкал Колон сквозь полупрожеванную умеренно-пряную брюкву.

— Ну да, разумеется.

Медленно жуя и ещё медленнее переставляя ноги, они двинулись к докам.

— Вот собрался Бане письмо написать, — чуть позже сказал Шнобби.

— Да, но ведь… она думала, что ты женщина, Шнобби.

— Точно. И поэтому она увидела моё внутреннее я без… — Припоминая, Шнобби зашевелил губами. — Ну, без этого, которое наносное. Так Ангва говорит. Жених Баны скоро вернется с войны, ну и я подумал, надо бы проявить благородство, не мешать её счастью.

— …И прально, а то вдруг он здоровенный амбал какой… — кивнул сержан Колон.

— Вот про это я и не думал, сержант.

Какое-то время они шли молча.

— Сейчас я совершаю очень, очень хороший поступок. Гораздо лучше многих моих прошлых поступков, — возобновил разговор Шнобби.

— Ага, — отозвался сержант Колон. И, помолчав, добавил: — Хотя в твоем случае это, конечно, нетрудно.

— Смотри, носовой платок, это она мне подарила.

— Очень мило, Шнобби.

— Настоящий клатчский шелк, вот как.

— Симпатичный.

— Я его никогда не буду стирать, сержант.

— Правильно. А потом поставишь в уголок комнаты, пусть себе стоит.

Капрал шумно высморкался в платочек.

— Может… тебе все-таки перестать его использовать? — с сомнением в голосе спросил Колон.

— С чего бы это? Он же ещё очень даже неплохо гнется. — Шнобби продемонстрировал.

— Ну да, понятно. Глупо было спрашивать.

Флюгера над головой со скрипом завращались.

— Теперь я гораздо лучше понимаю женщин, — задумчиво произнес Шнобби.

Колон, человек сильно женатый, промолчал.

— Я тут встретил Верити Колотушку, — продолжал Шнобби, — встретил и говорю: может, прогуляемся вечерком, ну и что, что ты косая, мне это все равно, лишь бы человек был хороший, а ещё у меня есть дорогие духи, если ты ими побрызгаешься, то никто и не почувствует, как от тебя воняет, а она и говорит: отвали — и как швырнется в меня угрем.

— Н-да, начало не слишком хорошее, — заметил Колон.

— Отличное начало, сержант, ведь раньше при виде меня она сразу начинала ругаться. А к тому же я угрем разжился, будет отличный ужин, так что, по-моему, я сделал большой шаг вперед.

— Может, и так. Кто знает. Главное — чтобы ты эти духи кому-нибудь поскорее подарил. А то, занюхав нас, люди сразу сворачивают в боковые улочки.

Ноги сами собой несли их к реке, так крылышки несут пчелу к манящему цветку. Выйдя туда, Колон и Шнобби одновременно уставились на клатчскую голову, покачивающуюся над мостовой.

— Ну и что, она ведь — деревянная, — сказал Колон.

Шнобби просто промолчал.

— А ещё это часть национального наследия и все такое, — продолжил Колон, но уже как-то неуверенно, как будто не веря собственным словам.

Шнобби опять прочистил нос. На сие действо со всеми его аллегро и длительной кульминацией было затрачено изрядное время.

Сержант задумчиво покачал головой. Как ни крути, а кое-что изменилось. На некоторые вещи теперь смотришь совсем иначе…

— Знаешь, мне это заведение никогда не нравилось. Пойдем лучше в «Виноградную Горсть», а?

Шнобби утвердительно кивнул.

— А пиво здесь так просто моча, — заключил Колон.

Госпожа Сибилла поднесла носовой платок к самому лицу мужа.

— Плюнь! — приказала она.

После чего аккуратно стерла пятно с его щеки.

— Вот так… Теперь ты смотришься вполне…

— …По-герцогски, — мрачным голосом завершил Ваймс. — Что-то мне все это до боли напоминает. Некий мой прошлый жизненный опыт…

— Со всей этой беготней Конвивиум так, собственно, и не состоялся. — Госпожа Сибилла сняла с полы его камзола микроскопическую пылинку. — А его положено проводить.

— Кстати, мне казалось, герцоги вовсе не обязаны носить все эти дурацкие наряды.

— Дорогой, но я же тебе предлагала надеть официальные герцогские регалии.

— Ага, сейчас. Чтобы я да в белых шелковых чулках?

— А почему нет? Ноги у тебя имеются и…

— Пожалуй, я лучше буду придерживаться своего парадного мундира, — поспешил сказать Ваймс.

В комнату вбежал аркканцлер Чудакулли.

— Вы ещё не готовы? Все ждут только тебя, лорд Ва…

— Зови меня сэр Сэмюель, — перебил его Ваймс. — К этому я почти что привык.

— Казначея с чердака уже сняли, так что, в общем, можно начинать. Ты, напоминаю, идешь самым первым…

Ваймс проследовал во главу процессии. Он чувствовал устремленные на него взгляды, слышал перешептывания. Интересно, можно ли вылететь из пэров? Надо бы уточнить. Хотя, судя по поступкам знаменитых лордов прошлого, для этого нужно совершить нечто действительно ужасное.

А памятник даже в набросках смотрится весьма неплохо. И с новыми учебниками истории тоже было интересно ознакомиться. Оказывается, творить историю легко. История — это то, что написано в книжках. Все очень просто.

— Итак, все просто преотличненько! — оглушительно провозгласил Чудакулли, перекрикивая шум толпы. — А теперь если мы все немедленно последуем за лор… за ком… за сэром Сэмюелем, то успеем вернуться прямо к обеду. Хор готов? На мантию никто никому не наступает? Тогда вперед!

Ваймс двинулся церемониально медленным шагом. Позади него раздалось многоногое шебуршание — это тронулась с места вся процессия. Какие-то проблемы обязательно возникнут, иначе и быть не может, когда дело касается публичных мероприятий, в которых принимают участие глухие старцы и глупые юнцы. Наверняка кое-кто уже шагает не в ту сторону.

На площади Сатор процессию встретила толпа — насмешками, кишечными шумами, а также восклицаниями типа: «Зырь, зырь, это чо, типа, он самый?» — традиционной реакцией толпы на подобного рода мероприятия. Правда, раздалась парочка приветственных криков.

Он смотрел прямо перед собой.

Шелковые чулки. С ПОДВЯЗКАМИ. Хоть от этого удалось отделаться. Он на многое готов ради Сибиллы, но если в перспективе их отношений маячат подвязки… в общем, он согласен иметь с ними дело, но только на Сибилле. А ещё все твердят, что он должен носить пурпурный плащ, отороченный дурностаем. Об этом тоже могут забыть.

Целый мучительный час он провел в библиотеке. Весь этот бред насчет позолоченных набалдашников и шелковых чулок — настоящий болотный газ. Традиция? Он им покажет традиции! Насколько ему известно, НАСТОЯЩИЕ герцоги вообще не вылезали из кольчуг, заляпанных кровью, предпочтительно чужой…

В толпе завопили. Дернув головой в сторону крика, Ваймс увидел дородную женщину. Сидя на земле, она размахивала руками и кричала.

— …Спер мою сумочку! А свою воровскую бляху так и не показал!

Процессия остановилась. Ваймс уставился на человечка, быстро пересекающего Саторскую площадь.

— Сидни Карманс? А ну стоять! — заорал он и сорвался с места.

Разумеется, лишь очень немногие знают, как именно свершается Традиция. Самой её природе присуща некая таинственная нелепость: КОГДА-ТО существовала веская причина, почему в мясленицу полагалось гулять именно с букетом розовых примул, теперь же вы их покупаете потому, что… так ПОЛОЖЕНО. Кроме того, интеллектуальный уровень существа, известного под названием «толпа», равняется корню квадратному из числа составляющих её людей.

Ваймс побежал, поэтому университетский хор бросился за ним. А те, кто шёл следом за хором, вдруг оказались перед гигантской прорехой, и их естественной реакцией стало заполнить эту дыру. А дальше все бежали, потому что все бежали.

Время от времени кто-нибудь из тех, чье сердце, легкие или ноги яростно протестовали против подобных испытаний, издавал скорбный стон. Периодически над толпой разносился очередной рев аркканцлера — глава Незримого Университета пытался противостоять людским массам, но его каждый раз роняли головой прямо о булыжную мостовую.

А вор-подмастерье Сидни Карманс бежал, потому что, бросив взгляд через плечо, вдруг увидел, что на него несётся махина всего анк-морпоркского общества. Этого зрелища неокрепшая психика юноши не могла выдержать.

И Сэм Ваймс бежал. Он сорвал плащ, зашвырнул куда-то шляпу с плюмажем и бежал, бежал…

Потом его ждут неприятности. Ему придется отвечать на вопросы. Но все это потом — а сейчас, восхитительная в своей простоте, чудесная в своей чистоте и, хочется надеяться, не имеющая конца, под чистым небом, в юном, незапятнанном мире… сейчас была только погоня.

Книга V Пятый элефант

Добро пожаловать в Убервальд! В страну, славную вековыми традициями, где до сих пор играют в такие замечательные игры, как «попробуй убеги, чтобы тебя не сожрали» и «успей домой до захода солнца». Здесь вас встретят ласково улыбающиеся вампиры, милые игривые вервольфы и радушные, отзывчивые гномы.

А ещё здесь лежит легендарный Пятый Слон, некогда упавший на Плоский мир и устроивший чудовищное дискотрясение. А ещё здесь множество железа, золота и жировых месторождений — в общем, тех самых штук, которые до зарезу нужны такому цивилизованному городу, как Анк-Морпорк.

Так что вперед, сэр Сэмюель Ваймс! Отныне вы — дипломат. Добудьте нам всего побольше и подешевле. Добро пожаловать в гостеприимный и смертоносный Убервальд!

Ну что, Анк-Морпорк, побегаем?

* * *

Говорят, будто бы мир плоский и покоится на спинах четырех слонов, которые, в свою очередь, плывут по вселенной на панцире гигантской черепахи.

Говорят, будто кости этих преогромнейших слонов состоят из камня и железа,[185] а нервы — из чистого золота для обеспечения лучшей проводимости на большие расстояния.

А ещё говорят, что много-много лет назад пятый слон с жутким ревом и трубом ворвался в атмосферу тогда ещё молодого мира и рухнул на землю с такой силой, что вознеслись в небо горы и возникли континенты.

Правда, как падал слон, никто не видел, и тут встает очень интересный философский вопрос: когда миллионы тонн разъяренной слонятины нисходят на землю, но рядом нет никого, кто мог бы услышать данное падение, — производит ли этот слон шум?

И если никто не видел этого падения, то вообще… а падал ли слон?

Иными словами, а может, все это какая-нибудь история для детишек, выдуманная специально, чтобы объяснить необычные природные явления?

Но что касается гномов, которые сочинили эту легенду и которые копают куда глубже, чем кто-либо, — гномы говорят, что в этой истории все же присутствует крупица истины.

В ясный день с вершин Овцепикских гор открывается замечательнейший вид на равнины. В самый разгар лета можно сосчитать все столбы пыли, поднятые воловьими караванами: по два вола на две сцепленные друг с другом повозки, каждая повозка — по четыре тонны весом; итого максимальная скорость — две мили в час. На Плоском мире перемещение из точки А в пункт Б — достаточно длительный процесс, зато когда груз наконец прибывает в нужное место, этого груза хоть завались. Именно при помощи подобных караванов в города, расположенные вдоль побережья Круглого моря, доставлялось основное сырье. Иногда к сырью прилагались искатели приключений, отправившиеся на поиски удачи и горстки-другой алмазов.

Обратно в горы везли промышленные изделия и заокеанские диковинки. А также бывших искателей приключений, обретших мудрость и пару-другую шрамов.

Друг от друга караваны отделял один день пути. Таким образом, равнины превращались в действующую модель машины времени. В ясный день можно было увидеть прошлый четверг.

В зыбком мареве бодро мигали гелиографы, передававшие от каравана к каравану информацию о том, где устроили засаду разбойники, какой груз куда направляется и где можно выгодно поужинать двойной яичницей, тройными чипсами и бифштексом, свисающим за край тарелки.

Воловьими караванами путешествовали многие. Это было, во-первых, дешево; во-вторых, вас не беспокоили мозоли; и в конце концов вы все-таки попадали в нужное вам место.

Но кое-кто умудрялся путешествовать «зайцем».

Волы одной из повозок вели себя слишком уж беспокойно. Подобное поведение вполне объяснимо в горах, где обитают всевозможные дикие животные, рассматривающие волов исключительно как передвижной обед, но на равнинах не водилось ничего опаснее капусты.

За спиной возницы, забившись в узкую щель между штабелями досок, спало какое-то существо.

А в Анк-Морпорке начинался очередной день…

Сержант Колон балансировал на шаткой стремянке, стоявшей на Бронзовом мосту, одной из самых загруженных мостострад города. Правой рукой Колон хватался за высокий столб с закрепленным на его вершине ящиком, а левой держал перед отверстием ящика самодельную книжицу с картинками.

— А это — повозка другого вида, — сказал он. — Понятно?

— ’а, — откликнулся из ящика едва слышный голосок.

— Вот и чудно, — довольным тоном произнес Колон. Бросив книжицу на землю, он указал на мост. — Так, теперь… Видишь вон те две отметины на булыжнике?

— ’а.

— Что они означают?

— Если-возка-ойдет-одной-другой-ньше-за-минуту-начит-она-едет-лишком-ыстро, — повторил заученное голосок из ящика.

— Молодец. И ты что должен сделать?

— Рисовать-картинку.

— Так, чтобы было видно что?

— Лицо-зницы-или-омер-возки.

— А если на улице темная ночь?

— Освещу-возку-помощи-саламандры.

— Молодец, Родни. Один из наших раз в день будет приходить и забирать нарисованные тобой картинки. Тебе там всего хватает?

— ’а.

— А что это такое, сержант?

Колон опустил взгляд на очень большое темнокожее лицо и улыбнулся.

— Привет, Весь, — поздоровался он, неуклюже спускаясь со стремянки. — Ты, господин Джолсон, смотришь сейчас на современную версию, так сказать, часов. Новые часы для нового миллениума…

— Часы, Фред? — переспросил Весь Джолсон, критически рассматривая ящик. — А стрелки вы куда подевали?

— Да нет, Весь, какие стрелки. Слышал выражение «стоять на часах»? Так вот это те самые часы. Только нового вида.

— А, ну да.

— Если кто проедет по мосту слишком быстро, уже на следующее утро лорд Витинари увидит его физиономию. Иконографы никогда не врут, Весь.

— Конечно, Фред. Мозгов-то у них совсем нет, куда уж тут врать?

— Его сиятельству надоело, что повозки носятся по мосту с бешеной скоростью, и он попросил нас что-нибудь придумать. Теперь я — главный по уличному движению.

— Фред, а это хорошо?

— Ну разумеется! — возмущенно воскликнул сержант Колон. — Я отвечаю за то, чтобы эти, ну, артерии не забивались, ведь это может привести к полному упадку торговли и всеобщему разорению. Жизненно важная и необходимая работа, откуда ни посмотри.

— И выполняешь её ты один?

— Ага. В основном. Иногда капрал Шноббс помогает, ну и другие ребята…

Весь Джолсон задумчиво почесал нос.

— Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить, Фред.

— Нет проблем, Весь.

— Рядом с моим рестораном кое-что случилось.

Весь Джолсон двинулся за угол, к своему ресторанчику, и сержант Колон зашагал следом. Рядом с гигантским ресторатором Колон всегда чувствовал себя очень уютно — по сравнению со Всем он выглядел настоящим стройнягой. Весь Джолсон относился к людям, которые способны влиять на орбиты мелких планет и достойны отображения в атласах. Под его шагами подпрыгивали булыжники мостовой. В одном теле соединились лучший в Анк-Морпорке шеф-повар и самый прожорливый в городе едок — союз, заключаемый на небесах картофельного пюре. Настоящего имени Джолсона никто не помнил, а называли его, как правило, по кличке, ибо, впервые сталкиваясь с ресторатором лицом к лицу, люди сначала не верили собственным глазам: неужели все это — Джолсон?

На Брод-авеню стояла огромная повозка. Другие телеги пытались её объехать, вследствие чего возникла огромная пробка.

— Понимаешь ли, Фред, мне доставили свежее мясо, но стоило моему вознице отлучиться, как вдруг…

Весь Джолсон ткнул пальцем в треугольное устройство, установленное на одно из колес телеги. Толстые дубовые доски неведомого приспособления были окованы сталью и обильно политы желтой краской.

Фред осторожно постучал по одной из досок.

— Кажется, Весь, я понимаю, в чем твоя проблема. И как долго твой возница пробыл в ресторане?

— Ну, я накормил его обедом.

— О, твои обеды — это нечто. Всегда так считал и буду считать. И что сегодня на комплексный обед?

— Отбивная под сметанным соусом, пирог с требухой и меренги «черная смерть», — сказал Весь Джолсон.

На некоторое время воцарилась тишина — собеседники представляли себе вышеперечисленные блюда. Наконец Колон едва слышно вздохнул.

— А к требуховому пирогу масло дают?

— Ты хочешь меня оскорбить, предположив, что я могу подать пирог без масла?

— Таким обедом можно долго наслаждаться. Очень долго, — сказал Фред. — Видишь ли, Весь, патриций довольно-таки недвусмысленно выразился насчет повозок, стоящих на улице больше десяти минут и мешающих движению. По словам патриция, это самое настоящее преступление.

— Но съесть мой обед меньше чем за десять минут — это даже не преступление, а самая настоящая трагедия, — парировал Весь. — Вот здесь написано: «Гарадская Стража — $15 шоб снять». Фред, это моя выручка за целых два дня!

— А моя работа? Представляешь, сколько бумаг мне придется заполнить? — отозвался Колон. — Я ведь не могу просто так махнуть рукой и снять эту штуковину — даже если б очень захотел. У меня в кабинете есть такой специальный гвоздик, на который накалываются квитанции за нелегальную парковку. Конечно, если б я командовал Стражей, дело другое… Но пойми правильно, Весь, я ведь человек подневольный.

Сунув руки в карманы, они стояли рядом и как будто не обращали друг на друга внимания. Сержант Колон начал насвистывать какой-то мотивчик.

— Я кое-что знаю, Фред, — осторожно произнес Весь. — Люди считают, что у официантов нет ушей, ну и…

— Я много чего знаю, Весь, — ответил Колон, позвякивая мелочью в кармане.

Джолсон и Колон разглядывали небо ещё где-то с минуту.

— По-моему, у меня со вчерашнего дня осталось немного медового мороженого…

Сержант Колон опустил глаза на телегу.

— Ну надо же, господин Джолсон! — воскликнул он полным удивления голосом. — Какой-то невероятный гад установил на твое колесо «башмак»! Так, сейчас разберемся!

Колон снял с ремня пару выкрашенных белой краской круглых дощечек-ракеток, повернулся к выглядывавшей из-за старой лимонадной фабрики клик-башне и, дождавшись сигнала дежурившей там горгульи, с жаром и пылом попытался изобразить человека, который ведет сеанс одновременной игры в настольный теннис на двух столах сразу и негнущимися руками.

— Наряд прибудет буквально через минуту. Ага, смотри, смотри…

Чуть дальше по улице двое троллей аккуратно «обували» очередную телегу с сеном. Через минуту или две один из троллей бросил взгляд на клик-башню, толкнул приятеля в бок локтем, снял с пояса свой комплект ракеток и послал ответный сигнал (правда, с меньшим, чем у Колона, воодушевлением). Получив от горгульи необходимые указания, тролли огляделись по сторонам, заметили Колона и неуклюже двинулись к нему.

— Та-да! — с гордостью воскликнул Колон.

— Ваша новая техника просто поразительна, — восхитился Весь Джолсон. — До них было ажно пятьдесят шагов!

— Правильно, Весь. В прежние времена мне пришлось бы дуть в свисток. А кроме того, они уже знают, что их вызвал именно я.

— Ну надо же. Им даже не пришлось напрягать зрение, чтобы увидеть, что это именно ты, — сказал Джолсон.

— Ага, — подтвердил Колон, подсознательно понимая, что происшедшее никак нельзя признать ярчайшим лучом света, предваряющим долгожданную революцию в области средств связи. — Но представь: они находятся в нескольких улицах от нас. И знают, что это я их вызвал! Да хоть на другом конце города! И вообще, я мог бы приказать горгулье перекинуть сигнал на «большую» башню на Бугре. И буквально через несколько минут моё сообщение получили бы в Сто Лате. Прикинь?

— А до Сто Лата двадцать миль.

— По меньшей мере.

— Невероятно, Фред.

— Время идёт вперед, Весь, — гордо хмыкнул Колон.

Наконец к ним подошли тролли.

— Констебль Сланец, кто приказал тебе установить «башмак» на повозку моего друга?

— Ну, сержант, ты ж сам сутрева велел: мол, обувайте все теле…

— Все, но не эту, — перебил его Колон. — Сними «башмак» немедленно, и закрыли тему, понял?

Слегка поворочав мозгами, констебль Сланец пришел к заключению, что платят ему вовсе не за мыслительные процессы. Подобного же мнения придерживался и Фред Колон. С точки зрения сержанта, платить троллю за то, чтобы он думал, означало швырять деньги на ветер.

— Как прикажешь, сержант…

— А пока вы тут трудитесь, я пойду поболтаю кое о чем с господином Джолсоном. Верно, Весь?

— Верно, Фред.

— Я сказал «поболтаем», но в основном я буду слушать, поскольку рот мой будет занят.

Снег падал с еловых ветвей. С трудом пробиравшийся сквозь глубокие сугробы человек остановился на мгновение, чтобы перевести дыхание, после чего трусцой пересек полянку.

С противоположной стороны долины донесся первый звук охотничьего рога.

Значит, у него есть час. Возможно, добраться до башни не удастся, но были и другие варианты.

У него имелась пара-другая задумок. Он перехитрит их. Как можно меньше идти по снегу, возвращаться по собственным следам, путая погоню. Использовать ручьи… Это удавалось другим, получится и у него. Человек был уверен в этом.

В нескольких милях от полянки поджарые звери углубились в лес. Охота началась.

А в Анк-Морпорке горела Гильдия Шутовских Дел и Баламутства.

Проблема заключалась в том, что пожарная команда Гильдии состояла большей частью из клоунов.

А проблема этой проблемы заключалась в том, что при виде лестницы и ведра с водой клоун мог действовать лишь определенным образом. Сказывались долгие годы тренировок. Клоун поступал так, как приказывал ему его красный нос. С красным носом особо не поспоришь.

Сэм Ваймс, главнокомандующий Городской Стражей Анк-Морпорка, прислонившись к стене, наблюдал за разворачивающимся представлением.

— Пожалуй, надо бы ещё раз подать патрицию прошение о создании гражданской противопожарной службы, — сказал он.

На противоположной стороне улицы клоун поднял лестницу, повернулся, сбил стоявшего за его спиной клоуна в ведро с водой, снова повернулся, чтобы посмотреть, чем вызван шум, и свалил пытавшуюся встать жертву обратно в ведро. Толпа молча смотрела. Если бы это было смешно, клоуны бы этого не делали.

— Все Гильдии против, — сказал заместитель Ваймса, капитан Моркоу Железобетонссон, когда клоуну с лестницей вылили в штаны ушат воды. — По-ихнему это не что иное, как «вторжение в частные владения».

Огонь охватил комнату на первом этаже.

— Если мы позволим зданию сгореть, по индустрии городских развлечений будет нанесен серьезный удар, — совершенно искренне произнес Моркоу.

Ваймс бросил на него косой взгляд. Впрочем, весьма характерное для Моркоу замечание. Оно звучало вполне невинно, но заключало в себе второй смысл.

— Определенно, — кивнул Ваймс. — Таким образом, предлагаю что-нибудь предпринять. — Он сделал шаг вперед и поднес сложенные ладони к губам. — Слушайте все, говорит Стража! Делаем водяную цепочку!

— А может, не надо? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Надо, — решительно ответил капитан Моркоу. — Давайте пошевеливайтесь. Если организуем две цепочки, с пожаром будет мигом покончено! Ну, чего застыли? Это ведь даже весело!

И многие зеваки, как заметил Ваймс, подчинились. Моркоу искренне считал, что в Анк-Морпорке нет плохих людей, и почему-то горожане испытывали совершенно необъяснимое стремление оправдывать это его отношение.

К вящему разочарованию толпы, как только клоунов разоружили и отвели в сторонку, пожар был быстро потушен.

Ваймс закурил сигару. К нему подошел Моркоу, вытирающий пот со лба.

— Причина пожара — пожиратель огня, — отрапортовал Моркоу. — Видимо, съел что-нибудь.

— За сегодняшнее нам ещё воздастся. Небесная кара постигнет нас, — хмыкнул Ваймс, когда они двинулись дальше, патрулируя городские улицы. — О нет… А там-то что?

Моркоу поднял взгляд на ближайшую клик-башню.

— Беспорядки на Цепной улице, сэр, — сказал он. — Объявлена общая тревога.

Они перешли на бег. Именно так полагалось поступать по сигналу общей тревоги. На месте попавшего в беду вполне мог оказаться ты сам.

На улицах все чаще стали попадаться гномы, и Ваймс начал догадываться, что их ждёт впереди. Гномы выглядели крайне озабоченными, и двигались они в одном и том же направлении.

— Все уже кончилось, — констатировал Ваймс, когда они завернули за угол. — Слишком много подозрительно невинных зевак.

Что бы тут ни случилось, действовали с размахом. Улица была усеяна всевозможными обломками и значительным количеством гномов. Ваймс замедлил шаг.

— Третий раз за неделю, — покачал головой он. — Да что такое на них нашло?

— Трудно сказать, сэр, — ответил Моркоу.

Ваймс бросил на него пронзительный взгляд.

Моркоу был воспитан гномами. Кроме того, в любых ситуациях он старался говорить правду.

— «Трудно сказать»… Это то же самое, что и «не знаю»?

Капитан смущенно потупился.

— Думаю, тут замешаны… политические вопросы, — наконец пробормотал Моркоу.

Ваймс заметил торчащий из стены метательный топорик.

— Да, это я и сам вижу.

Кто-то шагал им навстречу по улице, и, вероятно, этот кто-то и был истинной причиной прекращения беспорядков. Младший констебль Шпат, самый здоровенный тролль из всех, что доводилось видеть Ваймсу. Он нависал над всем и вся. Шпат был настолько большим, что совершенно не выделялся в толпе, поскольку сам по себе был толпой. Люди не замечали его, потому что он загораживал все остальное. А ещё, как и большинство крупных существ, он был инстинктивно добрым и довольно-таки стеснительным, предпочитая выполнять приказы других, нежели решать самому. Приведи его судьба в какую-нибудь уличную банду, он стал бы её мускулами. В Страже он выполнял роль щита, за которым прятались остальные стражники.

— Похоже, все началось в кулинарии Буравчика, — сказал Ваймс, когда подтянулись остальные стражники. — Допросите владельца.

— Не слишком удачная мысль, сэр, — твердо заявил Моркоу. — Он ничего не видел.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь даже не поговорил с ним.

— Просто знаю, сэр. Он ничего не видел. И ничего не слышал тоже.

— Хотя толпа разгромила его закусочную, а потом устроила на улице драку?

— Именно так, сэр.

— Ага, понимаю. Хочешь сказать: не тот глух, кто не слышит, а тот, кто не хочет слышать?

— Нечто в этом роде, сэр. Послушайте, сэр, все уже закончилось. Думаю, никто серьезно не пострадал. Так будет лучше, сэр. Прошу вас.

— То есть… это личное гномье дело, да, капитан?

— Так точно, сэр.

— Но это Анк-Морпорк, капитан, а не какой-нибудь рудник далеко в горах, и я обязан поддерживать в городе порядок! А это, капитан, совсем не похоже на порядок. На улицах творится хаос! Что скажут люди?

— Так и скажут, сэр. Ещё один день в жизни большого города, — с деревянным лицом откликнулся Моркоу.

— Да, полагаю, примерно так они и выразятся. Тем не менее… — Ваймс поднял с земли стонущего гнома. — Кто это сделал? — спросил он. — Я не в настроении играть с тобой в молчанку. Имя! Ну?

— Аги Молотокрад, — пробормотал гном, вяло трепыхаясь в хватке Ваймса.

— Отлично, — сказал Ваймс, отпуская гнома. — Моркоу, запиши.

Гном благоразумно поспешил скрыться за углом.

— Никак нет, сэр.

— Не понял?

— В городе нет никакого Аги Молотокрада, сэр.

— Ты что, всех местных гномов знаешь?

— Многих из них, сэр. Но Аги Молотокрада можно встретить только в рудниках, сэр. Это дух-проказник, сэр. Например, «сунуть туда, куда Аги уголь сует» означает…

— Я уже догадался, — перебил его Ваймс. — Ты хочешь убедить меня в том, что, судя по словам этого гнома, беспорядки возникли без какой-либо причины? На пустом месте?

— Более или менее, сэр. Прошу прощения, сэр. — Моркоу пересек улицу и снял с ремня две белые ракетки. — Я просто переместился в зону видимости башни. Думаю, нам следует послать сигнал.

— Зачем?

— Мы заставляем патриция ждать, сэр. Воспитанные люди должны предупреждать о своем опоздании.

Ваймс достал часы и уставился на циферблат. Похоже, это будет один из тех самых дней… которые случаются каждый день.

Вселенная устроена так, что человек, всегда заставляющий вас ждать как минимум десять минут, в тот день, когда вы опоздаете на десять минут, будет готов к встрече десятью минутами раньше. И постарается подчеркнуть ваше опоздание, ни словом о нем не упомянув.

— Прошу нас извинить, сэр, — сказал Ваймс, когда они вошли в Продолговатый кабинет.

— А вы опоздали? — спросил Витинари, поднимая взгляд от документов. — Я и не заметил. Надеюсь, ничего серьезного?

— Пожар в Гильдии Шутовских Дел и Баламутства, сэр, — отрапортовал Моркоу.

— Много жертв?

— Никак нет, сэр.

— Повезло, — с сомнением произнес лорд Витинари и положил на стол перо. — Итак… что нам предстоит обсудить?

Он придвинул к себе очередной документ и быстро пробежал его глазами.

— Ага… Как вижу, новое отделение уличного движения добилось желаемых результатов. — Он кивнул на огромную кипу бумаг на столе. — Я получил кучу жалоб от Гильдии Возниц и Гуртовщиков. Отличная работа. Передайте мою благодарность сержанту Колону и его команде.

— Обязательно, сэр.

— Всего за один день они установили «башмаки» на семнадцать повозок, десять лошадей, восемнадцать волов и одну утку.

— Она была незаконно припаркована, сэр.

— Разумеется. Тем не менее наблюдается странная закономерность.

— Сэр?

— Многие возницы заявляют, что они не парковались, но были вынуждены стоять, пока крайне старая и крайне безобразная женщина крайне медленно переходила улицу.

— Это их версия, сэр.

— Что женщина старая, они заключили из постоянно повторяемых ею слов «Ах, бедная я, бедная, мои бедные старые ножки» и других подобных выражений.

— Я бы тоже пришел к такому выводу, сэр, — с каменным лицом согласился Ваймс.

— Именно. Странно другое. Некоторые возницы сообщают, что видели, как немногим позже та же самая немощная старуха вприпрыжку неслась по переулку. Я бы не обратил на это внимания, если бы некоторое время спустя данную старуху не увидели медленно переходящей улицу уже в другом районе. Тут кроется какая-то загадка, Ваймс.

Ваймс устало прикрыл глаза рукой.

— Эту загадку, сэр, я разгадаю достаточно быстро.

Патриций кивнул, сделал пометку на лежавшем перед ним листе и отодвинул его в сторону.

Под листком обнаружился другой клочок бумаги — грязный и скомканный. При помощи двух ножей для писем патриций брезгливо расправил его и толкнул по столу к Ваймсу.

— А что Страже известно вот об этом? — спросил он.

Ваймс прочел написанные мелком крупные округлые буквы:

«ДраГУСчий Сёр, ЖысТОКость к БИЗДОМным ПсАм В этам ГОРаде ПаЗЗор, ШТО СшРАжа придПРИНИМат НаЩет ЭТАГО? ЛuuГAHem ЖыСТОкасти К СабАкаМ».

— Абсолютно ничего, — сказал Ваймс.

— Мои писари говорят, что подобные послания подсовывают под двери дворца почти каждую ночь. Автор их, само собой, неизвестен.

— Вы хотите, чтобы я занялся расследованием? — спросил Ваймс. — Думаю, нам не трудно будет отыскать подозреваемого. У него, когда он пишет, течет слюна, а с грамотностью дела обстоят даже хуже, чем у Моркоу.

— Спасибо, сэр, — сказал Моркоу.

— Дворцовые стражники никого не видели, — продолжил патриций. — В Анк-Морпорке существует какая-нибудь группировка, особо заинтересованная в благополучии собак?

— Сомневаюсь, сэр.

— В таком случае я на время забуду об этом, — сказал Витинари и позволил мокрому клочку бумаги шлепнуться в мусорную корзину. — Перейдем же к более безотлагательным делам. Итак… что вам известно о Здеце?

Ваймс вытаращил глаза.

Моркоу вежливо откашлялся.

— О реке или городе, сэр?

Патриций улыбнулся.

— Капитан, я давно перестал удивляться твоим познаниям. Я имел в виду город.

— Один из основных городов Убервальда, сэр? — уточнил Моркоу. — Экспорт: драгоценные металлы, кожа, лес и, конечно, жир из богатейших подземных месторождений Шмальцберга…

— Здец? В смысле… Что, такой город и вправду существует? — запоздало изумился Ваймс. Буквально секунду назад они обсуждали какое-то изжеванное воззвание, а теперь уже разговор переключился на совсем иную тему.

— Строго говоря, сэр, правильнее произносить название города как Задец. «За» — в смысле «за», «по ту сторону».

— Знаешь ли, это не легче…

— А в Задеце, сэр, «морпорк» — это название определенной части дамского туалета, — сообщил Моркоу. — Если вдуматься, букв так мало, а языков так много…

— Но, Моркоу, откуда ты все это знаешь?

— Нахватался знаний, сэр. Чуток там, чуток здесь.

— Правда? И какая же именно часть туалета…

— Через несколько недель в этом городке произойдет чрезвычайно важное событие, — перебил лорд Витинари. — Не могу не добавить, что оно имеет жизненно важное значение для процветания Анк-Морпорка.

— Коронация короля-под-горой, — кивнул Моркоу.

Ваймс ошеломленно переводил взгляд с капитана на патриция и обратно.

— До меня не дошел какой-нибудь циркуляр? — наконец спросил он.

— Уже несколько месяцев гномья община только об этом и говорит, сэр.

— Правда? Ты имеешь в виду беспорядки? Драки, которые происходят каждый вечер в гномьих трактирах?

— Капитан Моркоу абсолютно прав, Ваймс. Это событие чрезвычайной важности, на котором будут присутствовать представители правительств многих стран, не говоря уже о княжествах Убервальда. Король-под-горой правит всеми находящимися под землей областями Убервальда. Его благосклонность ценится очень высоко. Там, несомненно, будут представители Борогравии и Орлей, возможно, даже Клатча.

— Клатча? Но они ещё дальше от Убервальда, чем мы! Им-то что там делать? — Буквально на мгновение Ваймс замолчал, а потом добавил: — Ха, я, похоже, сморозил глупость. Ну и в чем навар?

— Прошу прощения, командор?

— Сэр, данный вопрос всегда задавал мой старый сержант, когда оказывался в затруднительном положении. Как он выражался: определи, в чем навар, и можешь считать, что проблема наполовину решена.

Витинари встал, подошел к огромному окну и повернулся к ним спиной.

— Убервальд — большая страна, — произнес он, обращаясь, по-видимому, к стеклу. — Темная. Таинственная. Древняя…

— Огромные неиспользованные запасы угля и железной руды, — сказал Моркоу. — И конечно, жира. Лучшие свечи, ламповое масло и мыло получаются из жира, добытого на Шмальцбергских месторождениях.

— А при чем тут мы? У нас собственных боен хватает.

— Анк-Морпорк потребляет очень, очень много свечей, сэр.

— Зато мы экономим на мыле, — хмыкнул Ваймс.

— Жир и сало используются во многих областях промышленности, сэр. Мы не способны обеспечивать себя самостоятельно.

— Ага, — многозначительно сказал Ваймс. Патриций вздохнул.

— Я от души надеюсь, что нам удастся наладить прочные торговые связи с проживающими в Убервальде народами. Ситуация в стране крайне взрывоопасна. Но Убервальд… Кто о нем что знает? Вот, к примеру… Командор Ваймс?

Ваймс, который обладал микроскопически детальными познаниями в области географии Анк-Морпорка и просто микроскопическими познаниями в области всей остальной географии, издал некий невнятный звук.

— На самом деле это и не страна вовсе, — сказал Витинари. — Это…

— Скорее Убервальд — то, что появляется перед тем, как возникают страны, — встрял Моркоу. — Убервальд — это укрепленные городки и разрозненные феодальные поместья, разделенные лесами. Там постоянно происходят междоусобные стычки. Не существует законов, кроме насаждаемых местными князьками. И разумеется, процветает бандитизм всех мастей.

— О, как это не похоже на тихую, спокойную жизнь в нашем любимом городке, — буркнул себе под нос Ваймс, но все же недостаточно тихо, а потому удостоился бесстрастного взгляда патриция.

— Убервальдские гномы и тролли до сих пор не уладили свои древние споры, — продолжал Моркоу. — Обширные области контролируются феодальными кланами вампиров и вервольфов. Магический фон в ряде районов невероятно высок. В общем и целом там царит такой хаос, что в это невозможно поверить, ведь на дворе давным-давно век Летучей Мыши. Однако мы не теряем надежды, что вскоре ситуация изменится к лучшему и Убервальд счастливо вольется в содружество наций Плоского мира.

Ваймс и Витинари переглянулись. Иногда Моркоу говорил так, словно бы читал вслух гражданское эссе, написанное обалдевшим от радужных перспектив мальчиком-певчим.

— Хорошо сказано, — произнес наконец патриций. — Но до наступления сего славного дня Убервальд останется настоящей головоломкой, скрытой в шараде, зашифрованной в загадке.

— Если я правильно понял, — вмешался Ваймс, — Убервальд — это большой жирный пудинг, на который все вдруг обратили внимание, и сейчас, воспользовавшись предстоящей коронацией как предлогом, мы должны нестись туда со всех ног с ножом, вилкой и ложкой, чтобы попытаться навалить на свою тарелку как можно больше кусков?

— Ваймс, твоя способность к осмыслению политической действительности достойна восхищения. Не хватает лишь соответствующего словарного запаса. Анк-Морпорк, как вы понимаете, просто обязан послать на коронацию своего представителя. Так сказать, официального посла.

— Надеюсь, сия великая честь выпадет не мне? — с подозрением осведомился Ваймс.

— О нет. Послать в Убервальд командора Городской Стражи? Ни в коем случае, — пожал плечами лорд Витинари. — Тамошние княжества ещё не настолько развиты, чтобы воспринять концепцию гражданских сил, поддерживающих законопорядок.

Ваймс немного успокоился.

— Я пошлю туда герцога Анкского.

Ваймс резко выпрямился.

— Система там в основном феодальная, — продолжал Витинари. — И титулам придается огромное значение.

— Но вы не можете приказать мне отправиться в Убервальд!

— Приказать? А кто говорил о приказе? — Витинари выглядел удивленно-озабоченным. — О боги, видимо, я неправильно понял госпожу Сибиллу… Вчера она сказала мне, что вам обоим не повредил бы отпуск. Где-нибудь подальше от Анк-Морпорка…

— Вы говорили с Сибиллой?

— На приеме в честь нового президента Гильдии Портных. Ты ушел в самом начале. Возникла какая-то чрезвычайная ситуация, насколько мне известно. Тогда-то госпожа Сибилла и упомянула, что ты света белого не видишь из-за этой работы, а затем разговор зашел об Убервальде… Надеюсь, я не стал причиной семейной размолвки?

— Но я не могу сейчас покинуть город! — в отчаянии воскликнул Ваймс. — У меня столько дел!

— Именно поэтому госпожа Сибилла настаивает на том, чтобы ты покинул город, — кивнул Витинари.

— Но новобранцы, их обучение…

— Обучение новых кадров протекает по графику, сэр, — отрапортовал Моркоу.

— И в службе почтовых голубей такой беспо…

— Мы более или менее решили проблему, сэр. Сменили корм, сэр. Кроме того, система клик-башен работает превосходно.

— Но нужно ещё организовать работу Речного Дозора…

— Может подождать пару недель, сэр. Мы откапываем утонувшую лодку.

— Канализация в штаб-квартире на Рубцовой…

— Я все организовал, сэр. Проблему уже устраняют.

Ваймс осознал, что проиграл. Причём проиграл в тот момент, когда в дело вмешалась Сибилла. Его жена была тем самым безотказным осадным орудием, перед которым стены Ваймсовой крепости неизменно пасовали. И все же он не мог сдаться без борьбы.

— Вы же знаете, сэр, я не больно-то силен в дипломатических штучках, — сказал он.

— А вот анк-морпоркский дипломатический корпус считает несколько иначе, — возразил лорд Витинари. — Ты сразил их наповал. Дипломаты не привыкли к простой речи, она приводит их в замешательство. Что ты там сказал истанзийскому послу примерно с месяц назад? — Патриций зашуршал бумагами на столе. — Жалоба должна быть где-то здесь… Да, вот она. По вопросу набегов, совершаемых через реку Скользучую, ты прямо и недвусмысленно заявил, что дальнейшие случаи вторжения на наши территории повлияют непосредственно на его, то бишь посла, судьбу и он, цитирую, «отправится домой в карете «скорой помощи»».

— Прошу меня простить, сэр, но день выдался тяжелым, а этот тип так нагло вел себя…

— После чего вооруженные силы Истанзии отступили настолько далеко, что едва не оказались в соседней стране, — закончил лорд Витинари, откладывая документ в сторону. — Должен заметить, твое высказывание совпадало лишь с общим направлением моих мыслей касательно данного вопроса, но ты выразился кратко и емко. И наверняка сопроводил слова своим фирменным многозначительным взглядом.

— Привычка, сэр.

— Само собой. К счастью, в Убервальде ничего подобного не потребуется. Нам надо лишь заявить о том, что мы настроены дружественно.

— Надеюсь, мне не придется вести переговоры, сэр? — с отчаянием в голосе спросил Ваймс. — «Эй, как насчет того, чтобы продать нам ваш жир подешевле» и всякое такое?

— Нет, Ваймс, тебе не потребуется ничего говорить. Переговорами займется один из моих чиновников, который организует работу временного посольства и обсудит все эти вопросы с послами от Убервальдских графств. Чиновники говорят на одном и том же языке. Ты же просто попытаешься выглядеть как можно больше похожим на герцога. У тебя даже будет свита. Персонал. — Увидев бессмысленный взгляд Ваймса, Витинари вздохнул. — Специальные люди, которые будут сопровождать вас с госпожой Сибиллой. В качестве кандидатур предлагаю сержанта Ангву, сержанта Детрита и капрала Задранец.

— А, — сказал Моркоу и одобрительно закивал.

— Прошу прощения? — переспросил Ваймс. — Кажется, я пропустил очень важную часть разговора.

— Вервольф, тролль и гном, — пояснил Моркоу. — Этнические меньшинства, сэр.

— Зато в Убервальде они составляют этническое большинство, — добавил лорд Витинари. — Кроме того, насколько я знаю, все трое родом из Убервальда. Их присутствие будет говорить красноречивее всяких слов.

— Вы двое что-то знаете? — Ваймс нахмурился. — Лично я лучше бы взял с собой…

— Сэр, это продемонстрирует жителям Убервальда, что общество Анк-Морпорка многокультурно и многонационально. Понимаете? — сказал Моркоу.

— Ах да, конечно. Они как мы. Ура-ура, с ними можно делать бизнес, — с мрачным видом произнес Ваймс.

— Порой у меня создается впечатление, — несколько раздраженно произнес Витинари, — что культура цинизма в Городской Страже развита несколько…

— Недостаточно? — помог Ваймс. Воцарилась тишина. — Ну, хорошо, — наконец сказал он и вздохнул. — Пойду драить шишки на своей герцогской короне…

— Насколько я разбираюсь в геральдике, на герцогской короне нет шишек. Зато на ней бесспорно имеются… шипы, — улыбнулся патриций и подтолкнул в направлении Ваймса небольшую пачку бумаг, на самом верху которой лежала пригласительная карточка с золоченой кромкой. — Вот и прекрасно. А я немедленно прикажу послать через башню соответствующий клик-ответ. Более подробный инструктаж, Ваймс, ты получишь чуть позже. И передавай поклон герцогине. А теперь, умоляю, не позволяйте мне задерживать вас боле.

— Он всегда передает ей поклон. герцогине… — пробормотал Ваймс, сбегая вниз по лестнице. — Знает, что мне это герцогство как собаке пятая нога.

— Но, сэр, я думал, вы и госпожа Сибилла…

— Против Сибиллы я ничего не имею, — торопливо перебил его Ваймс. — Я очень рад, что женился на ней. Правда рад. Мне не нравится лишь то, что она герцогиня. Так… Кто где у нас сегодня?

— Капрал Задранец дежурит у голубей. Детрит — в ночном патруле в паре со Свирсом, Ангва отправилась со спецзаданием в Тени. Ну, вы помните, сэр… Вместе со Шнобби.

— О боги, конечно, конечно. Ладно, когда они завтра вернутся, скажи, я лично жду их доклада. Кстати, отбери у Шнобби этот дурацкий парик и спрячь его куда-нибудь. — Ваймс пролистал бумаги. — Король-под-горой? Никогда о таком не слышал. Я думал, что «король» на гномьем языке означает что-то вроде старшего инженера.

— Ну, король-под-горой — особый случай, — сказал Моркоу.

— Почему?

— Все начинается с Каменной Лепешки, сэр.

— С чего?

— Если не возражаете, на обратном пути мы сделаем небольшой крюк, сэр. Это поможет вам лучше понять то, что происходит.

Некая девушка стояла на углу улицы в Тенях. Её поза на специальном жаргоне данного района недвусмысленно говорила о том, что девушка кое-кого ждёт. Даже не кое-кого, а весьма определенного господина. У которого имеется определенное количество денег.

Девушка рассеянно помахивала сумочкой.

Этот сигнал был понятен даже человеку с голубиными мозгами. Члены Гильдии Воров предпочитали обходить ждущую кого-то дамочку по другой стороне улицы, приветствуя её вежливыми и — что крайне важно — лишенными всякой агрессивности кивками. Даже куда менее культурные свободные воры, промышлявшие в Тенях, несколько раз подумали бы, прежде чем положить глаз на сумочку. Возмездие Гильдии Белошвеек было быстрым и неотвратимым.

Однако тощее тельце Это-Все-Я Дункана не обладало даже голубиными мозгами. Вот уже пять минут воришка, как кот, следил за качающейся сумочкой. Сама мысль о её содержимом действовала гипнотически. Дункан практически чувствовал вкус монет. Приподнявшись на носочки и пригнув голову, он сорвался с места, вылетел из переулка, схватил сумочку и даже успел пробежать ещё несколько дюймов, прежде чем мир взорвался где-то в районе его затылка, а сам он рухнул лицом в грязь.

На ухо закапала чья-то слюна, а затем раздалось протяжное, выверенное ворчание, тон которого не менялся, но весьма доходчиво объяснял, что произойдет, если воришка попытается пошевелиться.

После чего послышались чьи-то шаги, и краем глаза Дункан заметил мелькнувшие кружева.

— А, Это-Все-Ты, — произнес чей-то голос. — Сумочки, значит, рвем? По-моему, совсем уж подло, а? Даже для тебя. Ты ещё легко отделался. Ладно, поднимайся давай, уже можно.

Вес исчез со спины Дункана, и он услышал удалявшийся в тёмный переулок мягкий топоток лап.

— Это все я! Это все я! — отчаянно завопил воришка, пока капрал Шноббс помогал ему встать на ноги.

— Знаю, что ты, собственными глазами видел, — буркнул Шнобби. — Ты вообще понимаешь, что б с тобой было, если бы ты попался на глаза Гильдии Воров? Валялся бы сейчас дохлый где-нибудь в реке, и никакого тебе досрочного условного.

— Меня все ненавидят! За моё мастерство… — пробормотал Дункан сквозь спутанную бороду. — Помнишь ограбление Всего Джолсона в прошлом месяце? Это все я!

— Верно, Дункан. Это все ты.

— А помнишь, на прошлой неделе стибрили сейфы с золотом? Это тоже все я. А вовсе не Углеморд со своими парнями.

— Ага, Дункан, это все ты, кто ж ещё.

— И ту кражу у золотых дел мастера, которую, как все считают, провернул Крипучий Рон…

— На самом деле это все ты, да?

— Ага, — радостно подтвердил Дункан.

— А огонь у богов — это ведь тоже ты, верно, Дункан? — поинтересовался Шнобби, сияя из-под парика мерзкой улыбочкой.

— Точняк, все я! — кивнул Дункан и шмыгнул носом. — Тогда я, конечно, был моложе. — Он близоруко прищурился на Шнобби Шноббса. — Шнобби, а почему на тебе платье?

— Это большой секрет, Дункан.

— Понятно… — Дункан смущенно переступил с ноги на ногу. — Шнобби, у тебя, случаем, нет пары долларов? Не жрал уже два дня.

Мелкие монеты блеснули в полумраке.

— А теперь проваливай, — велел капрал Шноббс.

— Спасибо, Шнобби. Если случатся нераскрытые преступления, ты знаешь, где меня искать.

С этими словами Дункан исчез в ночи. За спиной Шнобби, застегивая нагрудник кирасы, появилась Ангва.

— Бедняга, — покачала головой она.

— А в свое время был хорошим вором, — сказал Шнобби, доставая из сумочки блокнот и делая в нем какую-то пометку.

— Было очень мило с твоей стороны помочь ему, — похвалила Ангва.

— Ну, я всегда могу вернуть деньги из суммы на мелкие расходы, — пожал плечами Шнобби. — Зато теперь мы знаем, кто украл те слитки. И господин Ваймс украсит мой шлем очередным пером.

— Скорее чепец, Шнобби.

— Что?

— Твой чепец, Шнобби. Неплохие цветочки, кстати. Клево смотрятся.

— А… Ну да.

— Не подумай только, что я жалуюсь, Шнобби, — продолжала Ангва, — но когда нам поручили эту работу, я думала, это я буду приманкой, а ты будешь меня прикрывать.

— Да, но ты ведь… — Шнобби наморщил лоб, вторгаясь в неизведанные лингвистические территории. — Мор… фор… логически одаренная…

— То есть вервольф, Шнобби. Я знаю это слово.

— Верно… И тебе удобнее таиться в засаде… Кроме того, я считаю, что в нашей, стражнической, работе женщины не должны работать приманкой…

Ангва нахмурилась, подыскивая подходящие слова, после чего взмахнула перед собой руками, словно бы пытаясь вылепить нечто невидимое из теста своих мыслей. Беседовать со Шнобби на деликатные темы было настоящим испытанием.

— Просто… Я имею в виду… Люди могут… Ну, ты ведь знаешь, как называют мужчин, которые носят просторные платья и парики?

— Так точно, госпожа.

— Правда?

— Конечно, госпожа. Законниками, госпожа.

— А, ну да, — медленно произнесла Ангва. — А ещё как?

— Э… актерами?

Ангва сдалась.

— Ты отлично выглядишь в платье из тафты, Шнобби.

— А тебе не кажется, что оно меня слегка полнит?

Ангва принюхалась.

— О нет, — тихо произнесла она.

— Я подушился. Для вящего сходничества, — быстро объяснил Шнобби.

— Для чего? А… — Ангва покачала головой и снова втянула воздух носом. — Нет, я чувствую запах чего-то… иного.

— Странно, потому что запашок у этой дряни тот ещё, всем запахам запах, хотя, по-моему, ландыши пахнут несколько иначе…

— Это не духи.

— …Но лавандовые духи, которые мне предлагали, скорее сошли бы для чистки доспехов…

— Шнобби, ты сможешь вернуться в штаб-квартиру на Рубцовой без моей помощи? — спросила Ангва.

И, несмотря на возрастающую панику, ехидно добавила про себя: «Хотя чего я спрашиваю? Что с ним может случиться? Во всяком случае, будет большой сюрприз».

— Конечно, госпожа.

— Мне нужно проверить… кое-что.

И Ангва поспешила прочь. Новый запах заполнял ноздри, щекотал нос. Перебить аромат одешнобблона мог лишь очень сильный запах. Невероятно сильный.

«Только не здесь, — подумала она. — Не сейчас. Только не он…»

Убегающий человек со всех сил качнул мокрую от снега ветку и перелетел на ветвь соседнего дерева. Вроде бы хватит. Ручей остался далеко позади. Насколько острое у них чутье? Очень острое, будь они прокляты. Но не настолько же!

Некоторое время он шёл по течению, а потом увидел нависающее над ручьем дерево. Тогда-то у него и возник план. Они наверняка разделятся и пойдут по обоим берегам — они достаточно умны, именно так они и поступят. А он их все равно перехитрит. Подпрыгнув, он ухватился за ветку…

Откуда-то слева донесся далекий вой.

Спрыгнув на землю, человек двинулся направо, в темноту густого леса.

Некоторое время Моркоу шарил руками во мраке. Наконец заскрежетал поворачиваемый в замке ключ.

— По-моему, совсем недавно в этом здании обосновался комитет «Гномы на высоте», — сказал Ваймс.

— Последнее время с добровольцами совсем плохо, — откликнулся Моркоу, проводя командора через низкую дверцу и зажигая свечу. — Я заглядываю сюда каждый день, чтобы проверить, все ли в порядке. Остальным… как-то это неинтересно.

— Ума не приложу почему, — откликнулся Ваймс, окидывая взглядом Музей гномьего хлеба.

Обо всех хлебных продуктах, представленных тут в качестве экспонатов, можно было сказать лишь одно: сейчас они были настолько же съедобными, как и в тот день, когда были выпечены.

Хотя термин «выкованы» будет точнее. Гномий хлеб использовался не только как пища на совсем уж черный день, но также служил оружием и валютой. Особой религиозностью гномы не отличались, однако то, как они относились к своему хлебу, вполне могло сойти за поклонение.

Из темноты донеслось шуршание, за которым раздался звон.

— Крысы, — пояснил Моркоу. — Бедняжки, все зубы себе сточили. Ага, вот и она. Каменная Лепешка. Копия, конечно.

Ваймс уставился на бесформенное нечто, выставленное в покрытой пылью витрине. В экспонате действительно узнавалась лепешка — но только в том случае, если вас об этом предупредили заранее. В противном случае вы могли ошибиться и принять ценный экспонат за обыкновенный кусок камня. Размерами, формой и своей округлостью предмет напоминал подушечку, на которой часто сидели. Кое-где виднелись окаменелые ягодки смуродины.

— Нечто подобное моя жена подкладывает себе под ноги после долгого, утомительного дня, — сообщил Ваймс.

— Каменной Лепешке тысяча пятьсот лет, — сказал Моркоу с некоторым благоговением в голосе.

— Я думал, это копия.

— Да, конечно… Но копия крайне важного по значению предмета, сэр.

Ваймс принюхался. В воздухе пахло чем-то едким.

— Сильно пахнет кошками, или я ошибаюсь?

— Они гоняются здесь за крысами, сэр. Крыса, наевшаяся гномьего хлеба, как правило, бегает не очень быстро.

Ваймс закурил сигару. Моркоу глянул на него с неуверенным неодобрением.

— Сэр, мы заранее благодарны людям за некурение в стенах нашего музея.

— Заранее? А откуда вы знаете, будут они курить или нет? — откликнулся Ваймс и прислонился к пыльной витрине. — Итак, капитан. Зачем я на самом деле отправляюсь в этот ваш… Здец? Я совершенно не разбираюсь в дипломатии, но точно знаю: это очень многоцелевая штуковина. Кто такой король-под-горой? Почему наши гномы постоянно дерутся?

— Понимаете, сэр… Вы знакомы с таким понятием, как крук?

— Это вроде бы горное право гномов?

— Отлично, сэр. Абсолютно правильно. Но касается оно не только поведения в шахтах. Оно касается… образа жизни. Законов собственности, наследования, брачного права, правил разрешения всевозможных споров… Практически всех сторон жизни. А король-под-горой… он в некотором роде суд высшей инстанции. Разумеется, у него масса советников, но последнее слово всегда остается за ним. Понимаете меня?

— Пока все достаточно разумно.

— И коронуется он на Каменной Лепешке, на которой затем и восседает, вынося свои решения, ибо так поступали все короли-под-горой со времён Б’хриана Кровавого Топора, который правил полторы тысячи лет назад. Лепешка… наделяет властью.

Ваймс с мрачным видом кивнул. Это тоже было разумно. Ты поступаешь так потому, что так поступали всегда, и объясняешь свои поступки совершенно логично: «Мы же всегда так поступали». Миллионы давно умерших людей не могут ошибаться, правда ведь?

— Он выбирается, наследует трон или занимает свое положение как-нибудь ещё?

— Полагаю, можно считать, что его выбирают, — сказал Моркоу. — На самом деле гномьи старейшины договариваются между собой. Выслушав мнения других гномов, конечно. В гномьей среде это называется «прозондировать слои». И по традиции король-под-горой должен быть членом одной из главных семей. Но… э…

— Да?

— В этом году события приняли иной оборот. И обстановка сейчас… немного накалена.

«Ага», — подумал Ваймс.

— Победил не тот гном? — спросил он.

— Кое-кто согласился бы с вами. Но тут скорее… поставлен под сомнение весь процесс, — признался Моркоу. — И это сделали гномы самого крупного, за границами Убервальда, города.

— Самый крупный гномий город? Гм, но это ведь… Ну, как его, тот самый, пупстроннее… Вылетело из головы…

— Это Анк-Морпорк, сэр.

— Что? С каких это пор мы принадлежим гномам?!

— Сейчас в нашем городе проживает пятьдесят тысяч гномов, сэр.

— Правда?

— Да, сэр.

— Ты уверен?

— Так точно, сэр.

«Конечно уверен, — подумал Ваймс. — И вероятно, знает всех их по именам».

— Вы должны понять, сэр, сейчас идут серьезные дебаты, — продолжал Моркоу. — По поводу того, кого должно называть гномом.

— Ну, кое-кто считает, что этот народец называют гномами, поскольку все они…

— Нет, сэр. Рост здесь ни при чем. Шнобби Шноббс ростом меньше многих гномов, но его-то мы гномом не называем.

— И человеком тоже, — подметил Ваймс.

— Кроме того, я также гном.

— Знаешь, Моркоу, я давно собирался поговорить с тобой об этом…

— Усыновлен гномами, воспитан гномами. Для гномов я гном, сэр. Я имею право проводить обряд к’закры, посвящен в секреты х’рагны. Умею правильно ха’лкать свою г’ракху… Я — гном.

— Что означают все эти слова?

— Я не имею права рассказывать об этом негному. — Моркоу тактично пытался уклониться от клуба сигарного дыма. — Но, к сожалению, некоторые горные гномы считают, что гном, покинувший свою родину, лишается права называться настоящим гномом. А так уж сложилось, что нынешняя кандидатура короля-под-горой зависит от того, как проголосуют анк-морпоркские гномы. Что, разумеется, очень не нравится нашим горным собратьям. Разногласия растут. Начали распадаться семьи, и все такое прочее. Зафиксированы случаи выдергивания бород.

— Правда? — Ваймс изо всех сил сдерживал улыбку.

— С гномьей точки зрения, это совсем не смешно, сэр.

— Извини.

— Боюсь, с коронацией нового короля-под-горой ситуация лишь осложнится, хотя я от всей души желаю ему добра.

— И ты считаешь, он потянет?

— Сэр, чтобы просто рассматриваться в качестве кандидата на трон короля-под-горой, гном должен добиться весьма и весьма высокого положения в гномьем обществе. Надеюсь, вы и сами догадываетесь, одним распеванием «Хай-хо» и перевязыванием раненых зверюшек в лесах тут не обойдешься. По гномьим стандартам король Рыс Рыссон — выдающийся современный мыслитель, хотя, как я слышал, он крайне невысокого мнения об Анк-Морпорке.

— И правда, похоже, весьма умный гном.

— Так или иначе, его кандидатура вызвала недовольство большого числа… э… традиционно горных гномов, которые считают, что следующим королем должен стать Альбрехт Альбрехтсон.

— Который не считается современным мыслителем?

— Он заявляет, что настоящий гном даже носа не покажет на поверхность.

Ваймс вздохнул.

— Моркоу, я сознаю существующую проблему, но самое главное в ней, ключевой фактор, так сказать… это не моя проблема. И не твоя, гном ты или нет. — Ваймс постучал пальцем по витрине с Лепешкой. — Копия, стало быть? Ты уверен, что эта штуковина не настоящая?

— Сэр, существует только одна Каменная Лепешка. Мы называем её «самой вещью и вещью в себе».

— Но копия может быть очень качественной. Кто отличит оригинал от копии?

— Любой гном, сэр.

— Я просто пошутил.

Внизу, в месте слияния двух рек, располагалась деревушка. В которой наверняка были лодки.

Пока все получалось. Склон за спиной был сплошь белым, никаких темных силуэтов преследователей. Неважно, насколько они хороши, пусть попробуют догнать лодку…

Наст хрустел под его ногами. Он миновал несколько грубо сколоченных хижин, увидел причал, увидел лодки, с трудом развязал обледеневшую веревку, которой было привязано ближайшее суденышко, схватился за весло и выгреб на стремнину.

И по-прежнему ни малейшего движения на склоне.

Теперь, по крайней мере, он мог критически оценить свое положение. Лодка была слишком большой для одного гребца, но ему достаточно было лишь отталкивать её от берегов. Так он переживет ночь, а утром сойдет на берег, бросив лодку. Может, попросит кого-нибудь передать сообщение на башню, потом купит лошадь и…

За его спиной, из-под брезента, раздалось злобное рычание.

Они и в самом деле были очень умны.

В своем замке, неподалеку от места, где происходили описываемые выше события, леди Марголотта тихо перелистывала «Книгу Пэров Твурпа».

В странах, расположенных по эту сторону Овцепикских гор, традиционно использовался «Убервальдский Ежеготник», в котором самой леди Марголотте были посвящены почти четыре страницы,[186] но если нужно было узнать, кто кем себя мнит в Анк-Морпорке, «Книга Пэров» считалась просто незаменимой.

Экземпляр леди Марголотты был сплошь испещрен пометками. Вздохнув, она отодвинула фолиант в сторону.

Рядом стоял наполненный красной жидкостью рифленый бокал. Сделав глоток, леди Марголотта поморщилась. Затем, уставившись на пламя свечи, попыталась думать как лорд Витинари.

О многом ли он догадывается? Много ли новостей доходит до него? Клик-башни добрались до Здеца всего месяц назад и тут же были объявлены «вмешательством во внутренние дела Убервальда». Тем не менее обмен информацией значительно убыстрился — он происходил пусть скрытно, но весьма энергично.

Кого он может послать?

Его выбор скажет о многом. Это будет кто-нибудь навроде лорда Ржава или лорда Силачии?.. В таком случае она будет весьма и весьма разочарована. Судя по тому, что она слышала (а леди Марголотта слышала многое), без подробной карты дипломатический корпус Анк-Морпорка даже собственную задницу неспособен был отыскать. Конечно, хороший дипломат должен и обязан притворяться тупым — до того самого момента, когда придет время слямзить ваши носки, — но леди Марголотте доводилось встречаться с некоторыми представителями анк-морпоркского высшего общества. Настолько хороших дипломатов среди них не было.

Вой за стенами замка становился все громче и уже начинал действовать на нервы. Леди Марголотта вызвала дворецкого.

— Йа, гофпожа, — произнес материализовавшийся из тени Игорь.

— Ступай говорьи этим детям ночи выбрать другое место для исполнения своей прекрасной музыки. У меня ужасная мигрень.

— Флушайт, гофпожа.

Леди Марголотта зевнула. Ночь была долгой и утомительной. После хорошего дневного сна ей всегда думалось лучше.

Прежде чем задуть свечу, она бросила последний взгляд на книгу. И увидела заложенную страницу на букве «В».

Но… патриций определенно не мог знать так много…

Чуть помедлив, она дернула висевший над гробом шнурок. Игорь появился снова — по-игоревому бесшумно.

— Эти энергичные молодые люди на клик-башне ещё не почьивают?

— Нет, госпожа.

— Тогда пошльи срочный клик нашему агенту с просьбой выясньить все возможное о командующем Городской Стражей Сэмюеле Ваймсе.

— Он ефть дипломат, гофпожа?

Леди Марголотта легла на подушечки.

— Нет, Игорь. Но именно такие люди, как он, порьождают необходимость в дипломатах. И, битте, закрывай крышку.

Сэм Ваймс обладал способностью к параллельной обработке информации. Впрочем, данную способность постепенно развивают большинство мужей. Они учатся думать о своем, одновременно слушая то, что говорят их жены. Научиться слушать крайне важно, так как в любой момент от вас могут потребовать повторить последнюю произнесенную фразу да ещё и дословно. Жизненно важным дополнительным искусством является способность сканировать диалог на наличие в нем контрольных фраз, таких как «и представляешь, его/её доставят уже завтра», или «поэтому я пригласила их на ужин», или «все можно исполнить в голубеньких тонах, и это будет очень дешево».

Госпожа Сибилла прекрасно знала об этом его умении. Сэм умел связно поддерживать беседу, думая совершенно о другом.

— Я прикажу Вилликинсу упаковать зимнюю одежду, — сказала она, внимательно наблюдая за мужем. — В это время года там страшно холодно.

— Ага. Хорошая мысль. — Ваймс продолжал смотреть в какую-то точку над камином.

— Полагаю, нам тоже придется устраивать приемы, поэтому придется тащить за собой целый воз типично анк-морпоркских продуктов. Чтобы высоко держать знамя, понимаешь? Как считаешь, а может, и повара с собой прихватить?

— Конечно, дорогая. Очень разумная идея. Только в этом городе умеют правильно готовить сэндвичи со свиными голяшками.

Сибилла была впечатлена. Уши её мужа, работавшие совершенно автономно, заставляли губы двигаться и вносить небольшой, но уместный вклад в разговор.

— А что, если нам, — сказала она, — взять с собой аллигатора?

— О да, это было бы замечательно.

Она внимательно следила за его лицом. Наконец уши подтолкнули мозг, и на лбу Ваймса пролегли неглубокие морщины.

— Какого аллигатора?

— Ты был так далеко, Сэм. В Убервальде, не иначе.

— Извини.

— Какие-то проблемы?

— Сибилла, почему он посылает именно меня?

— Я всегда говорила, в тебе есть скрытые глубины, и наверняка Хэвлок разделяет со мной эту убежденность.

Ваймс с мрачным видом ещё глубже опустился в кресло. Его жена была очень практичным и разумным человеком, и одним из её крайне немногочисленных недостатков была ничем не оправданная вера в то, что он, Сэмюель Ваймс, обладает многими талантами. Скрытые глубины? О да, разумеется. Но лучше бы то, что там таится, никогда не всплывало на поверхность. В этих глубинах скрывались вещи, которым следует лежать на дне. А ещё его снедала мучительная тревога, причину которой он никак не мог понять. На самом же деле причина тревоги была довольно-таки проста: у настоящего стража правопорядка не может быть отпусков. Как любил подмечать лорд Витинари, где стражник, там и преступление. Таким образом, если он отправится в Здец — или как правильно произносится это треклятое место? — там обязательно случится преступление. Мир всегда подкидывает стражнику подобные сюрпризы.

— Будет очень приятно снова повидаться с Серафиной, — заметила Сибилла.

— Да, очень, — подтвердил Ваймс.

Но в Здец он отправляется не как стражник. И это ему совсем не нравилось. Нравилось даже меньше, чем все остальное.

В тех немногих случаях, когда ему приходилось покидать Анк-Морпорк и его пригороды, он либо посещал другие местные города, в которых значок стражника Анк-Морпорка кое-что да значил, либо гнался за преступником по горячим следам — самая древняя и, пожалуй, уважаемая из всех стражнических процедур. Однако если верить Моркоу, в Здеце его бляха в лучшем случае встанет у кого-нибудь посреди горла. Только на это она там и сгодится.

Он снова наморщил лоб.

— С Серафиной?

— С леди Серафиной фон Убервальд, — подтвердила Сибилла. — Это мать сержанта Ангвы. Помнишь, я рассказывала тебе о ней в прошлом году? Мы вместе учились в пансионе для благородных девиц. Конечно, все знали, что она вервольф, но в те времена никому и в голову не могло прийти говорить о подобных вещах вслух. О них просто не говорили, и все тут. Разумеется, был какой-то непонятный инцидент с лыжным инструктором, но лично я всегда считала, что он сам свалился в какую-нибудь расщелину. Потом Серафина вышла замуж за барона, и сейчас они живут рядом со Здецом. Каждый свячельник я пишу ей, поздравляю, сообщаю новости. Очень старый вервольфский род.

— Вот что значит порода, — рассеянно заметил Ваймс.

— Вряд ли ты посмел бы так шутить при Ангве. Сэм, да не волнуйся ты. Это прекрасная возможность отдохнуть и расслабиться. Пойдет тебе на пользу.

— Конечно, дорогая.

— Это словно второй медовый месяц, — сказала Сибилла.

— Да, несомненно, — подтвердил Ваймс, припомнив, что первого медового месяца у них так и не было: то одно, то другое…

— Кстати, — несколько неуверенно произнесла Сибилла. — Помнишь, э-э, я говорила тебе, что хочу повидаться со старой госпожой Контент?

— Да, и как у неё дела? — Ваймс снова уставился в точку над камином.

Дело было не в старых однокашницах. Порой у него создавалось впечатление, что Сибилла поддерживает связь буквально со всеми людьми, когда-либо повстречавшимися ей на жизненном пути. Её список свячельных открыток перевалил на второй том.

— Нормально, насколько мне известно. Так вот, она согласилась со мной, что…

Раздался стук в дверь. Сибилла вздохнула.

— Вилликинс сегодня выходной. Открой дверь, Сэм. Я знаю, тебе этого хочется.

— Я приказал не беспокоить меня. Только если возникнет очень серьезный повод, — вставая с кресла, сказал Ваймс.

— Да, Сэм, но ты все преступления считаешь серьезными.

На пороге стоял Моркоу.

— Сэр, случилось нечто… политическое, — отрапортовал он.

— Какая ещё политика без четверти десять вечера, капитан?

— Музей гномьего хлеба обокрали, сэр, — сказал Моркоу.

Ваймс воззрился в честные голубые глаза Моркоу.

— Капитан, — медленно произнес он, — мне пришла в голову одна мысль. И она заключается в следующем: из музея пропал определенный экспонат.

— Так точно, сэр.

— А именно — копия Лепешки.

— Так точно, сэр. Преступники либо взломали замок сразу после нашего ухода… — Моркоу облизнул губы от волнения, — либо они уже прятались там, когда мы пришли.

— Значит, никакие это были не крысы?

— Так точно, сэр. Простите, сэр.

Ваймс застегнул плащ и снял с крючка шлем.

— Итак, кто-то украл копию Каменной Лепешки за несколько недель до того, как оригинал должен будет использоваться в одной очень важной церемонии, — подвел итог он. — Лично я нахожу это крайне интригующим.

— Я тоже так подумал, сэр.

Ваймс вздохнул.

— Ненавижу политические дела.

Когда они ушли, госпожа Сибилла некоторое время сидела, уставившись на собственные руки. Потом взяла лампу, отправилась в библиотеку и достала с полки тонкий альбом в переплете из белой кожи, на котором золотыми буквами было вытиснено «Наша Сватьба».

Свадьба получилась достаточно странной. Все сливки анк-морпоркского общества («Сливки, да только скисшие, ты на рожи их посмотри», — любил говаривать Ваймс) явились на эту церемонию — правда, скорее из любопытства, чем из уважения. Госпожа Сибилла Овнец была самой выгодной анк-морпоркской невестой (она-то думала, что уже никогда не выйдет замуж!), а он был простым капитаном Стражи, этакая заноза в заднице высшего общества.

В альбоме содержались запечатлевшие свадьбу иконографии. Улыбка на её лице была скорее широкой, чем лучезарной; Сэм с наспех приглаженными волосами смотрел в иконограф с угрюмым видом. Рядом, надув грудь так, что ноги едва ли не отрывались от земли, стоял сержант Колон. Шнобби то ли похабно ухмылялся, то ли строил рожу. С Шнобби никогда точно не скажешь.

Сибилла осторожно листала альбом. Каждую страницу, чтобы иконографии не смазались, она прокладывала бумажной салфеткой.

Она всегда говорила себе, что во многих смыслах ей очень повезло. Она искренне гордилась Сэмом. Он трудился во благо людей, трудился честно и изо всех сил. Причём во благо самых обычных людей, а не каких-нибудь шишек. Множество проблем, множество забот — и никакой личной выгоды. Он был самым цивилизованным человеком из тех, что ей доводилось встречать в своей жизни. Никаких тебе благородных кровей, но благородство было у него в крови.

Она никогда не интересовалась, чем именно он занимается. Конечно, она знала, в чем заключаются его обязанности, но также ей было известно, что он очень мало времени проводит за своим столом. Когда поздно вечером Сэм наконец приходил домой, то старался закопать одежду поглубже в корзину для грязного белья, а она только от прачки узнавала о пятнах крови и грязи на его мундире. До неё доносились лишь отдельные слухи о погонях по городским крышам, о рукопашных и дрыгоножных схватках с людьми, которые носили имена типа Гарри «Болторез» Уимс…

Ваймсов было двое. Был известный ей Сэм Ваймс, который уходил и возвращался домой, но там, на улице, существовал совсем другой Сэм Ваймс, который ей уже не принадлежал и который обитал в том же мире, что и все эти люди с ужасными именами.

Госпожа Сибилла Овнец росла вежливой и доброй девочкой, открытой окружающему миру. Её всегда учили хорошо думать о людях.

В тиши своего дома она снова глянула на альбом с иконографиями, громко высморкалась и отправилась заниматься сборами в дорогу и прочими разумными делами.

Некоторое время назад капрал Шельма Задранец во всеуслышание объявила, что её теперь зовут Шелли. И она нисколечко не стеснялась своей онакости. Редкая птица (вернее, гном, вернее, гномиха) — даже для Анк-Морпорка.

Не то чтобы гномы совсем не интересовались сексом и всем, что с ним связано. Они понимали жизненную необходимость появления на свет новых гномов, которым можно оставить нажитое добро и которые продолжили бы дело предков в семейных рудниках. Просто гномы не видели необходимости в различии полов где-либо, кроме как в интимной обстановке, В их языке местоимение женского рода отсутствовало как класс, и в их обществе не было места женской работе (ну разумеется, после того как дети переходили на твердую пищу).

А потом Шельма Задранец приехала в Анк-Морпорк и обнаружила, что по улицам ходят мужчины, одетые не только в кольчуги и кожаное нижнее белье,[187] но в одежду всяких интересных цветов, и лица их раскрашены специальными волнительными красками. А ещё она узнала, что на самом деле эти мужчины называются «женщинами».[188] И в её маленькой головке поселилась навязчивая мысль: «А чем я-то хуже?»

Вскоре все анк-морпоркские подвалы и гномьи трактиры с презрением заговорили о Шелли Задранец как о первом гноме, надевшем юбку. Юбка была сшита из выдубленной коричневой кожи и объективно была столь же эротичной, как, допустим, обломок доски, но ведь, как логично указывали гномы постарше, где-то там, под этой юбкой, находились его коленки.[189]

Дальше — больше. Довольно быстро те же самые гномы постарше обнаружили, что некоторые из их сыновей и не сыновья вовсе, а самые что ни на есть… «дочери» (этаким словечком и подавиться недолго!). Шелли была лишь пеной на гребне волны. Кое-кто из гномов помоложе тоже начал подкрашивать глаза и даже заявлять, что вообще-то им нисколечко не нравится пиво. Гномье сообщество лихорадило и трясло.

Разумеется, это сообщество совсем не возражало, если заразе, от которой и пошла вся лихорадка, достанется по башке метко брошенным булыжником, но капитан Моркоу распространил по городу заявление, что это будет считаться нападением на офицера Стражи, а у Стражи на сей счет особые взгляды, поэтому, как бы глубоко ни закопались виновные, их все равно отроют и укоротят по самые бороды.

Кстати о бородах. Бороду и круглый железный шлем Шелли, само собой, сохранила. Одно дело объявить себя представительницей женского пола, и совсем другое — отказаться от всего гномьего, что в тебе есть.

— Открыто-неприкрытый взлом, сэр, — отрапортовала она, увидев входившего в музей Ваймса. — Пришли со двора через окно, причём открыв его очень аккуратно, и ушли через переднюю дверь, даже не позаботившись её прикрыть. Витрина, где хранилась Лепешка, была разбита. Вокруг полно осколков стекла. Судя по всему, ничего другого не взяли. Пол пыльный, поэтому осталось много следов. Я сделала несколько иконографий, но почти все следы смазаны. Вот примерно и все.

— Что, и никаких лоскутов одежды? Никаких бумажников, клочков бумаги с адресами? — спросил Ваймс.

— Ничего, сэр. Воры совсем не думали о других людях.

— Это уж точно, — мрачно заметил Моркоу.

— Первый вопрос, который приходит в голову, — сказал Ваймс. — Почему здесь ещё сильнее, чем прежде, воняет кошачьей мочой?

— Запах очень острый, верно? — кивнула Шелли. — К тому же с легким оттенком серы. Констебль Пинг сказал, что, когда он пришел сюда, запах уже присутствовал, а вот кошачьих следов не было.

Ваймс присел на корточки и осмотрел осколки стекла.

— А как мы узнали о преступлении? — спросил он, трогая осколки пальцем.

— Констебль Пинг услышал подозрительный звон, сэр. Он обошел здание со двора и увидел открытое окно. А воры в это время удрали через переднюю дверь.

— Прошу прощения, сэр! — выкрикнул Пинг, выходя вперед и отдавая честь.

Юноша был в Страже новичком — немного дерганый и, казалось бы, всегда готовый ответить на любой вопрос.

— От ошибок никто не застрахован, — отмахнулся Ваймс. — Стало быть, ты услышал звон бьющегося стекла?

— Так точно, сэр. А потом кто-то выругался.

— Правда? И как именно?

— Э… «Вотклятье», — сказал он, сэр.

— Ты обошел дом, увидел разбитое окно и?..

— «Тут есть кто-нибудь?» — крикнул я, сэр.

— Правда? А представь, тебе ответили: «Нет». Как бы ты поступил? Ладно, можешь не отвечать. И что произошло дальше?

— Э… Я услышал, как разбилось другое стекло, а когда снова обошел дом, то увидел, что дверь открыта, а воров и след простыл. После этого я побежал в Ярд и рассказал обо всем капитану Моркоу, сэр, потому что знал, как много значит для него это место.

— Спасибо… Пинг, если не ошибаюсь?

— Так точно, сэр. — И, не услышав дальнейшего вопроса, всегда готовый к ответу Пинг услужливо добавил: — Диалектическое словечко, сэр. Означает «заливной луг», сэр.

— Все, свободен.

Младший констебль заметно обмяк от облегчения и поспешил ретироваться.

Ваймс позволил своим мыслям немного рассредоточиться. Он наслаждался подобными моментами, уютными провалами во времени. Преступление — это своего рода окружающий мир, а стало быть, у всего на свете есть разгадка. Ты стоишь и смотришь, смотришь очень внимательно на то, что находится перед тобой, но, как правило, самым интересным оказывается то, чего ты не видишь.

Лепешка хранилась на постаменте около трех футов высотой, а постамент этот защищала витрина, сделанная из пяти стеклянных листов и привинченная к основанию.

— Стекло было разбито случайно, — наконец сказал он.

— Правда, сэр?

— Взгляни сюда. — Ваймс показал на три вывинченных и аккуратно выложенных в ряд винта. — Воры пытались разобрать витрину. Но, видимо, стекло выскользнуло у них из рук.

— И в чем смысл? — не понял Моркоу. — Сэр, это ведь всего лишь копия! Пара долларов в лучшем случае, так нужно ж ещё и покупателя найти.

— Ну, если копия действительно хороша, её всегда можно выдать за оригинал.

— Это и вправду так, — согласился Моркоу. — Хотя возникнут определенные проблемы.

— Какие именно?

— Гномы не так глупы, сэр. На нижней поверхности копии вырезан огромный крест. Кроме того, она сделана из алебастра.

— О.

— Но мысль была неплохой, сэр, — ободряюще добавил Моркоу. — Вы ж не могли всего этого знать.

— Интересно, а знали ли об этом воры?

— Честно говоря, сэр, я вообще не понимаю, на что они надеялись.

— Настоящая Лепешка очень хорошо охраняется, — пояснила Шелли. — Многие гномы ни разу в жизни не видели её.

— А кроме того, с такой каменюкой по улицам не больно-то побегаешь, — сказал Ваймс, обращаясь скорее к самому себе. — Итак, что мы имеем? С виду наиглупейшее преступление. Но только с виду. К чему, спрашивается, такие сложности? Замок на дверях музея держится на честном слове. Его можно вышибить одним пинком. Вот если б я собирался украсть эту штуковину, то вошел бы сюда и вышел обратно прежде, чем смолк бы звон стекла. На дворе поздний вечер, никто бы даже проснуться не успел.

Шелли тем временем что-то разглядывала под соседней витриной. Потом она сунула туда руку и достала отвертку, на острие которой блеснула засыхающая кровь.

— Вот видите? — сказал Ваймс. — Что-то выскользнуло, кто-то порезался. Моркоу, ну скажи, какой во всем этом смысл? Кошачья моча, сера, отвертки… Ненавижу, когда столько улик. Чем больше улик, тем труднее что-либо раскрыть.

Он со злостью отшвырнул отвертку. Чисто случайно она воткнулась в дощатый пол острым концом и гулко задрожала.

— Так, я иду домой, — объявил Ваймс. — Когда начнет вонять, все само собой прояснится.

Следующее утро Ваймс посвятил тому, чтобы узнать побольше о двух чужеземных державах. Как ни странно, одна из этих держав звалась Анк-Морпорк.

С Убервальдом все было просто. Он был в пять или шесть раз обширнее всей равнины Сто, тянулся до самого Пупа и был настолько густо покрыт лесом, настолько иссечен горными хребтами и реками, что точных карт его не существовало. Кроме того, он был практически не исследован.[190] У обитателей Убервальда и своих дел хватало, а всякие сторонние исследователи, как правило, уходили в местные леса и больше никогда не возвращались. На протяжении многих столетий всем было практически наплевать на Убервальд. Сплошные деревья, ни до кого не докричишься — какая тут торговля?

Данную ситуацию отчасти изменила гужевая дорога, проложенная несколько лет назад до самой Орлей. Все дороги куда-то кого-то ведут. С гор так и тянет сойти вниз, и обитатели Убервальда не стали исключением из правил. Домой потекли сообщения примерно следующего содержания: «В Анк-Морпорке можно сделать кучу денег. Привозите детей. В чесноке нет необходимости, все тутошние вампиры работают на кошерных скотобойнях. И если в Анк-Морпорке тебя кто-нибудь толкнул, ты можешь ответить тем же. Ты никому тут не нужен, а потому убивать тебя никто не станет».

Ваймс немного владел предметом и мог отличить убервальдских гномов от гномов с Медной горы, которые были поменьше ростом, зато куда более шумливыми и поэтому хорошо ладившими с людьми. Убервальдские гномы, напротив, вели себя тихо, предпочитали лишний раз не попадаться на глаза и почти не говорили по-морпоркски. Заглянув в один из темных переулков рядом с улицей Паточной Шахты, ты оказывался словно бы в другой стране. Но эти гномы были мечтой любого стражника. Не доставляли никаких хлопот. В основном работали друг на друга и охотнее, чем кто-либо, платили налоги (хотя справедливости ради следует отметить, что некоторые кучки мышиного помета приносили больше денег, чем большинство жителей Анк-Морпорка). Кроме того, все возникающие проблемы убервальдские гномы, как правило, решали между собой. Если такие горожане и привлекают внимание Стражи, то лишь в виде обведенного мелом силуэта на мостовой.

Но как выяснилось, внутри гномьего сообщества, за неопрятными фасадами всех этих жилых домов и мастерских на Цепной улице и в Корсетном переулке, тоже существовали кровная месть и вражда, начало которым было положено в двух соседних шахтах в пятистах милях отсюда и две тысячи лет назад. Некоторые пивные ты мог посещать только в том случае, если был родом с определенной горы. Твой клан разрабатывает такую-то жилу? Будь добр, на эти улицы не суйся. То, как ты носишь шлем, как расчесываешь бороду, сразу сообщит гномам информацию, которая не поместилась бы и в нескольких томах. Однако никто не удосужился снабдить Ваймса даже клочком инструкций.

— А ещё очень важно то, как ты кразачишь своего Г’ардргха, — добавила капрал Задранец.

— Не осмеливаюсь даже уточнять, — сказал Ваймс.

— Боюсь, я все равно не смогла бы объяснить, — пожала плечами Шелли.

— А этот самый Гаадрергхух у меня вообще есть? — спросил Ваймс.

Шелли слегка поморщилась при неправильном произношении.

— Разумеется, сэр. Он есть у каждого. Но только гном умеет кразачить его надлежащим образом. Ну, или гномиха, — добавила она, подумав.

Ваймс вздохнул и опустил взгляд на пометки в блокноте, сделанные им под заглавием «Убервальд». К географии он безотчетно относился так же, как к преступлениям. («Вы видели, кто проложил эту долину? Узнаете этот ледник, если увидите его ещё раз?»)

— Шельма, я наделаю кучу ошибок, — пожаловался он.

— Об этом можете не волноваться, сэр. Нет такого человека, который бы не ошибся. Но большинство гномов поймут и оценят ваши старания.

— Ты уверена в том, что хочешь поехать?

— Мне все равно пришлось бы столкнуться с этим, сэр. Рано или поздно.

Ваймс печально покачал головой.

— И все же, Шельма, я не понимаю. Столько шума из-за того, что какой-то гном, оказавшийся женщиной, пытается вести себя как… как…

— Настоящая дама?

— Вот именно, спасибо. И в то же время все как будто не замечают Моркоу, который никакой не гном, а самый настоящий человек…

— Никак нет, сэр. Он гном, как и утверждает. Он был усыновлен гномами, исполнил Й’град, соблюдает ж’каргру, насколько это возможно в городе. Следовательно, он — гном.

— Но он почти два метра ростом!

— Он очень высокий гном, сэр. Но если бы он захотел стать человеком, мы бы не стали возражать. Даже с друдак’аками не возникло бы проблем.

— Шельма, пожалей меня. У меня и так уже все горло саднит. Это ещё кто такие?

— Видите ли, сэр, большинство гномов придерживаются достаточно… как вы это называете, либеральных взглядов. В основном все они родом из окрестностей Медной горы. Они прекрасно ладят с людьми. Некоторые даже признают, что у них есть… дочери, сэр. Но многие из более… старомодных… убервальдских гномов не настолько продвинуты. Они ведут себя так, словно Б’хриан Кровавый Топор до сих пор жив. И мы называем их друдак’аками.

Ваймс сделал попытку процитировать соответствующее гномье присловье, хотя для того, чтобы хорошо разговаривать на гномьем (если это вообще возможно), нужно изучать этот язык всю жизнь и одновременно страдать хроническим воспалением горла.

— …«Поверхностно-отрицательно… они вылезать»… — запинаясь, выговорил он.

— «Они недостаточно часто бывают на свежем воздухе», — поправила-подсказала Шелли.

— Ну да, точно. И они считали, что новый король будет выбран из ихних?

— Говорят, Альбрехт никогда в жизни не видел солнечного света. Никто из его клана не бывал на поверхности днем. Убервальдцы были уверены, что королем станет он.

«А все случилось совершенно иначе, — подумал Ваймс. — Некоторые из убервальдских гномов не поддержали его. И мир продолжал двигаться дальше. Многие гномы родились в Анк-Морпорке. Их дети болтаются по улицам в надетых задом наперед шлемах и разговаривают на гномьем только дома. А некоторые не узнают кирку, даже если треснуть ею им по голове.[191] И чтобы этих новогномов учил жить заскорузлый старикашка, восседающий на черствой булке под какой-то далекой горой?»

Ваймс задумчиво постучал карандашом по блокноту. «И из-за всего этого, — подумал он, — гномы лупят друг друга по башке на моих улицах».

— В последнее время мне частенько попадаются на глаза гномьи паланкины, — сказал он. — Как правило, их несёт парочка троллей. Толстые кожаные занавески, все такое…

— Друдак’аки, — кивнула Шелли. — Очень… традиционные гномы. Если им приходится выходить на улицу днем, они всячески избегают солнечного света.

— По-моему, ещё год назад ничего такого у нас не встречалось.

Шелли пожала плечами.

— Сейчас в Анк-Морпорке очень много гномов, сэр. А друдак’аки могут жить только среди гномов. Но теперь им вовсе не обязательно иметь дело с людьми.

— А что, мы им так не нравимся?

— Они не станут даже разговаривать с человеком. Сказать по чести, они и не со всяким гномом заговорят, настолько они разборчивы.

— Но это уже просто глупо! — воскликнул Ваймс. — А где они берут еду? Всю жизнь на одних грибах не проживешь! Как они торгуют рудой, запруживают реки, добывают лес для укрепления своих шахт?

— Ну, за это получают деньги другие гномы. Или нанимаются люди, — ответила Шелли. — Друдак’аки могут себе это позволить. Они очень хорошие рудокопы. По крайней мере, владеют очень богатыми рудниками.

— А по-моему, эти твои друдак’аки — самая обычная шайка… — Ваймс вовремя прикусил язык.

Как любил провозглашать щедрый на доброту Моркоу, мудрый человек должен уважать чужие обычаи. С данной концепцией Ваймс был не совсем согласен. К примеру, в мире существовали племена, в обычаи которых входило потрошить людей, как моллюсков. Подобные привычки не вызывали у Ваймса ну абсолютно никакого уважения.

— Я мыслю не по-дипломатически, да? — спросил он.

Шелли бросила на него нарочито безразличный взгляд.

— В дипломатии я ничего не смыслю, сэр, — сказала она. — Кроме того, вы ведь так и не закончили фразу. Но многие гномы уважают друдак’аков. Они видят их… и на сердце легчает.

Ваймс озадаченно воззрился на неё. А потом до него дошло.

— А, понял, — кивнул он. — Они видят этих своих друдак’аков, возносят очи к небу и провозглашают: «Хвала богам, что есть те, кто ещё поддерживает старые традиции». Я прав?

— Абсолютно, сэр. Наверное, внутри каждого живущего в Анк-Морпорке гнома — или гномихи — существует частичка, которая втайне осознает: место настоящего гнома — под землей.

Ваймс что-то черкнул в блокноте. «Дом… — подумал он. — Моркоу частенько поминает свой «дом» — там, в горах. Горы — вот настоящий гномий дом, как бы далеко эти гномы ни забрались. Поразительно, куда б ты ни отправился, ты считаешь, что люди — везде люди. Хотя, быть может, тот, кто придумал данное выражение, никогда не держал встреченных тобой людей за людей. И все же… пусть даже в собственных глазах ты не так добродетелен, тебе нравится видеть добродетель в своем соседе. Тем более что это тебе ничегошеньки не стоит».

— Тогда зачем эти дур… традиционные гномы заявились сюда? Анк-Морпорк битком набит людьми. Надо очень постараться, чтобы избежать встречи с нами.

— Друдак’аки… необходимы, сэр. Законы гномов достаточно трудны для понимания, и часто возникают споры. Друдак’аки проводят обряды бракосочетания и занимаются решением других подобных вопросов.

— Судя по твоим словам, они являются своего рода жрецами.

— Гномы совсем не религиозны, сэр.

— Конечно. Ну ладно. Спасибо, капрал. Ты свободна. Никаких последствий вчерашних событий? Серные коты, страдающие недержанием мочи, не пришли на явку с повинной?

— Никак нет, сэр. Но комитет «Гномы на высоте» выпустил специальный памфлет с заявлением, что данное ограбление — ещё один пример отношения к гномам как к гражданам второго сорта. Дальше все слово в слово, как и во всех остальных их памфлетах. Плюс прочерки, куда вы можете вписывать те выражения, которые вам больше нравятся.

— Да, Шельма, все как всегда. Что ж, увидимся завтра утром. Вызови ко мне Детрита.

Ну почему именно он? В Анк-Морпорке полным-полно дипломатов. Иначе зачем ещё нужны представители высшего света? Им все дается легче легкого, потому что половина зарубежных шишек — это их старые приятели, с которыми они ещё в школе играли в «А-Ну-Втяни-Ка-Ему-Мокрым-Полотенцем». Они даже со всякими Ахмедами и Фонгами были на «ты». Знали, какими вилками в каком случае следует пользоваться. Увлекались охотой, стрельбой и рыбной ловлей. Вращались в кругах, которые совпадали с кругами их заграничных приятелей и которые были крайне далеки от тех кругов, в которых каждый рабочий день вращался Ваймс. Эти люди знали, когда и как следует кивать, когда и как подмигивать. Какие шансы у него против всех этих гербов и галстуков?

Витинари бросал его на съедение волкам. И гномам. И вампирам. Ваймс поежился. Лорд Витинари никогда ничего не делал без причины.

— Входи, Детрит.

Эта способность Ваймса всегда приводила сержанта Детрита в восторг. Всякий раз Ваймс точно знал, что за дверью именно он, Детрит. А Ваймс никогда не упоминал, что стена кабинета скрипела и прогибалась, когда огромный тролль шагал по коридору.

— Вы звали, сэр?

— Да, присаживайся. Это касается Убервальда.

— Так точно, сэр.

— Ты не против посетить отечество?

Лицо Детрита оставалось бесстрастным — он терпеливо ждал, когда сказанное станет более понятным.

— Я имею в виду Убервальд, — подсказал Ваймс.

— Не знаю, сэр. Я ж был совсем ещё булыжником, когда мы уехали оттуда. Отец отправился в большой город искать лучшей жизни.

— Там будет много гномов, Детрит.

Ваймс не стал упоминать про вампиров и вервольфов. Попытавшись напасть на тролля, любой из них совершит роковую, и последнюю, ошибку в своей карьере. В качестве личного оружия Детрит всегда имел при себе здоровенный арбалет, натянуть который мог только он один.

— Все клево, сэр. Я по-современному отношусь к гномам.

— Эти гномы могут показаться тебе несколько старомодными.

— Они типа глубинные?

— Именно.

— Слыхал.

— Насколько мне известно, в прилегающих к Пупу областях до сих пор идут войны между троллями и гномами. Но нам придется проявлять тактичность и дипломатичность.

— Значица, вы обратились к нужному троллю, сэр, — ухмыльнулся Детрит.

— На прошлой неделе, Детрит, ты пробил одним человеком стену.

— Но сделал это крайне тактично, сэр. Просто стена попалась ненадежная.

Ваймс решил не развивать данную тему. Вышеупомянутый преступник уложил трех стражников, но потом явился Детрит и сломал его дубинку, как спичку, одной рукой. После чего выбрал стену потактичнее.

— Ну, тогда до завтра. Не забудь про парадные доспехи. А сейчас позови-ка сюда Ангву.

— Так её нет тутова, сэр.

— Проклятье. Тогда оставь для неё сообщение, хорошо?

Игорь ковылял по коридору, фирменно приволакивая ноги.

Он был Игорем, сыном Игоря, племянником нескольких Игорей, братом Игорей и кузеном такого числа Игорей, которое и сам не вспомнил бы, не заглянув предварительно в дневник.[192]

Игорям как клану нравилось служить вампирам. Вампиры вели размеренный образ жизни, вежливо относились к своим прислужникам, а также — крайне важный для слуги плюс! — не особо нуждались в застилке постелей и приготовлении пищи. Кроме того, в их замках было полным-полно просторных холодных подвалов, где Игори могли заниматься своим любимым делом. Все это более чем компенсировало хлопоты, связанные с достаточно редкими случаями, когда приходилось убирать оставшийся от хозяина или хозяйки прах.

Он вошел в склеп леди Марголотты и вежливо постучал по крышке гроба. Крышка немного сдвинулась в сторону.

— Да?

— Прошайт прощений, что пробуждайт ваф пофреди дня, гофпожа, но вы фказайт…

— Ладно, ладно. Ну и?..

— Это ефть Ваймф, гофпожа.

Из полуоткрытого гроба появилась элегантная рука и триумфально взмахнула кулачком.

— Да!

— Йа, гофпожа.

— Так. Значьит, Сэмюель Ваймс. Бедняга. А песики уже знают?

— Бароний Игорь тоже забирайт фообщение, гофпожа, — кивнул Игорь.

— А гномы?

— Это ефть официальный назначение, гофпожа. Вфе знавайт. Его фветлофть герцог Анк-Морпоркфкий, фэр Фэмюель Ваймф, главнокомандующий Городфкой Фтражи Анк-Морпорка.

— Стало бьить, Игорь, навозная куча угодьила прямиком в ветряную мельницу, а?

— Очень в цель фказайт, гофпожа. И фкоро проходить неприятный дождичек.

— О да, Сэмюель Ваймс им ещё покажьет.

Давайте рассмотрим замок с точки зрения имеющейся в нем мебели.

В этом замке наличествовали стулья, но вид у них был такой, словно на них никто никогда не сидел. Да, рядом с камином стояла гигантская софа, вся потертая от постоянного использования, но остальная меблировка, казалось, существовала только для внешнего эффекта.

Был длинный дубовый стол, отлично отполированный и выглядевший поразительно новым для столь антикварного предмета. Возможно, это объяснялось большим количеством белых керамических мисок, расставленных вокруг него на полу.

На одной из них было написано: «Отец».

Баронесса Серафина фон Убервальд раздраженно захлопнула «Книгу Пэров Твурпа для Пятнадцати Гор и равнины Сто».

— Этот человек… никто! — воскликнула она. — Существует лишь на бумаге. Подставное лицо. Оскорбление!

— У имени Ваймс очень длинная история, — возразил Вольфганг фон Убервальд, отжимавшийся на одной руке перед камином.

— Как и у имени Смит. Что с того?

Вольфганг переместился на другую руку, зависнув на мгновение в воздухе. Он был абсолютно голым. Ему нравилось, когда мускулы обдувал воздух. Они блестели. Человек с анатомическим атласом определил бы каждую мышцу. А ещё он мог бы заметить, что светлые волосы Вольфганга фон Убервальда росли не только на голове, но также на шее и плечах.

— Он герцог, матушка.

— Ха! В Анк-Морпорке нет даже короля!

— …Девятнадцать, двадцать… Я слышал об этом много историй, матушка…

— Ох уж эти истории. Сибилла каждый год присылает мне свои глупые письма! Сэм то, Сэм сё. Конечно, она должна быть благодарна судьбе за то, что ей удалось заполучить хотя бы его, но… этот человек занимается тем, что гоняется за каким-то жульем! Мне придется отказать ему в приеме.

— Ты так не поступишь, матушка, — прохрипел Вольфганг. — Это может быть… двадцать девять, тридцать… опасно. Что ты рассказывала о нас госпоже Сибилле?

— Ничего! Естественно, я не ответила ни на одно её письмо. Довольно унылая и глупая женщина.

— И она по-прежнему пишет тебе каждый год?.. Тридцать шесть, тридцать семь…

— Да. По четыре страницы. Это говорит о человеке все, что необходимо знать. Где твой отец?

Дверца в нижней части двери откинулась, и в комнату пронырнул огромный волк. Оглядевшись, он принялся энергично отряхиваться. Баронесса пришла в ярость.

— Гай! Ты забыл, что я говорила? Уже седьмой час! И перекидывайся, когда возвращаешься из парка!

Волк бросил на неё укоризненный взгляд и затрусил к массивной дубовой ширме в дальнем конце комнаты. Послышался… шум, тихий и довольно странный, который был даже не звуком, но изменением структуры воздуха.

Барон вышел из-за ширмы, завязывая поясок поношенного халата. Баронесса принюхалась.

— По крайней мере, твой отец хоть иногда ходит одетым, — укоризненно заметила она.

— Одежда вредит здоровью, матушка, — спокойно парировал Вольф. — А в наготе заключается чистота.

Барон сел. Он был крупным краснолицым мужчиной — насколько можно было судить по участкам кожи, не закрытым бородой, волосами, усами и бровями. Эта растительность вела отчаянную четырехстороннюю борьбу за оставшиеся незанятыми части лица.

— Ну? — прорычал он.

— Так называемым послом станет некто Ваймс из Анк-Морпорка, ловец воришек и всякого жулья! — резко произнесла баронесса.

— Гномы?

— Разумеется, они это уже знают.

Некоторое время барон сидел и смотрел в пустоту с выражением, которое, как правило, застывало на лице Детрита, когда тот собирал слова в новую мысль.

— Плохо? — произнес он наконец.

— Гай, я говорила тебе уже тысячу раз! — воскликнула баронесса. — Ты слишком много времени проводишь в ином обличье! Сам знаешь, на кого ты похож после этого. А если к нам пожалуют официальные гости?

— Всех покусаю!

— Вот видишь? Отправляйся в постель и не возвращайся, пока не примешь человеческий облик!

— Ваймс может все погубить, отец, — сказал Вольфганг.

Теперь он делал стойку на руках. Вернее, на одной руке.

— Гай! Лежать!

Барон прекратил попытки почесать ухо ногой.

— Да? — спросил он.

Блестящее тело Вольфганга на мгновение опустилось и снова поднялось, пока он менял руки.

— Городская жизнь делает людей слабыми. Впрочем, надеюсь, с этим Ваймсом будет весело. Говорят, что он любит бегать. — Вольфганг рассмеялся. — Придется проверить, насколько быстро он умеет перебирать ногами.

— Его жена уверяет, что он очень мягкосердечный… Гай! Не смей этого делать! А не можешь сдержаться — ступай наверх!

Запахивая полы халата, барон выглядел лишь чуточку смущенным.

— Разбойники! — рыкнул он.

— Ну да, в это время года они могут представлять некоторую проблему, — подтвердил Вольфганг.

— Не меньше дюжины, — добавила баронесса. — Согласна, это может…

Стоявший вверх ногами Вольфганг презрительно хмыкнул.

— Нет, матушка. Ты говоришь глупости. Его карета должна добраться до нас целой и невредимой. Понятно? Но как только он окажется здесь… это совсем другое дело.

Кустистые брови барона напряженно сдвинулись в приступе мысли.

— План! Король! — рявкнул он.

— Вот именно.

— Не доверяю я этому мелкому пакостнику, — вздохнула баронесса.

Вольф, сделав сальто, встал на ноги.

— Верно. Но доверие, недоверие — другой альтернативы у нас нет. Этот Ваймс должен приехать сюда живым, его мягкое сердце должно биться у него в груди. Возможно, он будет нам полезен. Быть может, нам даже следует… немного пособить ему.

— Почему? — резко спросила баронесса. — Пусть Анк-Морпорк сам заботится о своих людях.

Ваймс как раз завтракал, когда раздался стук в дверь. Вилликинс впустил в дом низкорослого тощего человечка в аккуратной, но поношенной черной одежде. Из-за непропорционально большой головы человечек напоминал дососанный почти до конца леденец на палочке. Свой черный котелок он нес на сгибе руки, по-солдатски, а шагал так, словно у него были серьезные проблемы с коленными суставами.

— Прошу прощения за беспокойство, ваша светлость…

Ваймс положил на стол нож, которым чистил апельсин. Сибилла настаивала на том, чтобы он ел фрукты.

— Только не ваша светлость, — сказал он. — Просто Ваймс. В крайнем случае сэр Сэмюель. Ты человек Витинари?

— Иниго Сепаратор, сэр. Мхм-мхм. Я должен сопровождать вас в Убервальд.

— А, ты тот самый чиновник, который будет заниматься перешептыванием-перемигиванием, пока я буду раздавать бутерброды с огурцами?

— Изо всех сил постараюсь быть вам полезным, сэр, хотя не могу сказать, что являюсь большим мастером перемигивания. Мхм-мхм.

— Не желаешь позавтракать?

— Я уже поел, сэр. Мхм-мхм.

Ваймс внимательно осмотрел человечка. На самом деле его голова была не такой уж и большой, просто она выглядела так, словно кто-то сжал нижнюю её часть, выдавив все содержимое в верхнюю половинку. Иниго Сепаратор уже начинал лысеть и поэтому аккуратно зачесывал оставшиеся жидкие пряди поперек розовой макушки. Возраст его определить было трудно. Он мог быть мучимым треволнениями двадцатипятилетним юношей, или же ему могло быть лет сорок, просто он на диво хорошо сохранился. Сам Ваймс склонялся к первому варианту: чиновник выглядел так, словно всю свою жизнь наблюдал за миром поверх гроссбуха. А ещё это… Что это было? Нервный смешок? Насмешливое пофыркивание? Не совсем удачный способ прочистить горло? И эта странная походка…

— Что, даже бутерброд не хочешь? Кусочек апельсина? Эти апельсины только что привезли из Клатча. Настоятельно рекомендую.

Ваймс метнул один из фруктов чиновнику. Отскочив от руки человечка, апельсин покатился по полу, а Сепаратор сделал шаг назад, очевидно слегка ошеломленный герцогской привычкой швыряться фруктами.

— С вами все в порядке, сэр? Мхм-мхм?

— Прошу меня извинить, — сказал Ваймс. — Меня немного занесло. Наверное, апельсины на меня так действуют.

Отложив салфетку и встав из-за стола, он обнял Сепаратора за плечи.

— Я отведу тебя в Нежно-Желтую гостиную, где ты можешь подождать, — сказал он, подталкивая чиновника к двери и дружески похлопывая его по руке. — Багаж уже погружен в кареты. Сибилла в который раз заливает раствором ванну, учит древнеклатчский и доделывает кучу мелочей, которые женщины всегда доделывают в последнюю минуту. Ты поедешь с нами в большой карете.

Сепаратор отпрянул от него.

— О, я не могу так поступить, сэр! Я предпочитаю ехать с вашей свитой. Мхм-мхм. Мхм-мхм.

— Если ты имеешь в виду Шельму и Детрита, они тоже едут в карете, — сказал Ваймс, подмечая, что уровень ужаса, содержащегося во взгляде чиновника, резко подпрыгнул. — Для игры в карты нужны четверо, а дорога большей своей частью обещает быть очень долгой и очень скучной.

— А ваши, э-э, слуги?

— Вилликинс, повар и служанка Сибиллы едут в другой карете.

— О.

Ваймс улыбнулся про себя. Он вспомнил одну поговорку из своего детства: слишком беден, чтобы красить, слишком горд, чтобы белить…

— Сложный выбор, правда? — спросил он. — Тогда вот что я могу тебе предложить. Ты можешь ехать в нашей карете, но сиденье у тебя будет очень жестким. И мы время от времени будем относиться к тебе снисходительно. Ну, что скажешь?

— Боюсь, вы подшучиваете надо мной, сэр Сэмюель. Мхм-мхм.

— Я ещё даже не начал смеяться. А теперь, если позволишь, мне ещё нужно заскочить в Ярд, чтобы разобраться с парочкой весьма важных проблем…

Через четверть часа Ваймс вошел в дежурку Ярда. Сержант Рукисила поднял на него взгляд, отдал честь и тут же быстро пригнулся, уворачиваясь от брошенного ему прямо в голову апельсина.

— Сэр? — с изумлением вопросил он.

— Просто проверял кое-что.

— И я прошел проверку, сэр?

— О да. Апельсин можешь оставить себе. В нем много витаминов.

— А моя мама всегда говорила, что эти мелкие пакостники очень вредны для здоровья, сэр.

Моркоу терпеливо ждал в кабинете Ваймса. Ваймс покачал головой. Он знал все половицы в коридоре, на которые нельзя было наступать, знал, что ходит совершенно бесшумно, — и тем не менее ему ни разу не удалось застать Моркоу за чтением своих документов, пусть даже вверх ногами. Как приятно было бы поймать его на чем-нибудь хоть разок. Если бы этот человек был ещё прямее, его можно было бы использовать в качестве доски.

Моркоу встал и отдал честь.

— Да, да, но на всю эту ерунду у нас совершенно нет времени, — отмахнулся Ваймс, располагаясь за собственным столом. — За ночь что-нибудь произошло?

— Необъяснимое убийство, сэр. Жертва — ремесленник Уоллес Сонки. Найден в одном из собственных чанов с перерезанным горлом. Никаких печатей Гильдий, никаких записок. Нам это показалось крайне подозрительным.

— Звучит в известной степени подозрительно, — согласился Ваймс. — Разве что он имел обыкновение крайне неаккуратно бриться. А что за чан?

— Э-э, с резиной, сэр.

— В чанах бывает резина? Но она же… резиновая, от неё, как правило, отскакиваешь.

— Нет, сэр. Я имел в виду варево в чане. Он делал… кое-какие резиновые штуки.

— Погоди, кажется, я что-то такое видел… Берешь нужную форму, окунаешь её в резину и получаешь перчатки, башмаки… ну и все прочее?

— Э… Да, сэр, и прочее тоже.

Несколько смущенное поведение Моркоу заставило Ваймса задуматься. Вскоре в самой глубине памяти выдвинулся ящик картотеки и радостно помахал ему карточкой.

— Сонки, Сонки… Моркоу, мы говорим о том самом Сонки, что и на «Пачке Сонки»?

Моркоу густо покраснел от смущения.

— Так точно, сэр!

— О боги, но что именно он опускал в чан?

— Его туда сунули целиком, сэр.

— Да он же национальный герой! В смысле был.

— Сэр?

— Капитан, нехватка жилья в Анк-Морпорке ощущалась бы куда сильнее, если бы не старина Сонки и его превентативы по пенсу за пачку. Но кому он помешал?

— Не все одобрительно относились к тому, что он делал, сэр, — холодно заметил Моркоу.

«В том числе и ты, — подумал Ваймс. — Гномы косо смотрят на подобные вещи».

— Ну хорошо, выдели людей, чтобы занялись этим делом. Что-нибудь ещё?

— Вчера вечером возница напал на констебля Свирса, когда тот пытался обуть его телегу.

— Напал?

— Точнее, пытался затоптать, сэр.

Ваймс представил себе констебля Свирса — лепрекона шести дюймов ростом и с кипучей агрессивностью высотой в милю.

— И как он?

— Ну, говорить возница может, но на телегу ему ещё долго не садиться. Все прочее — обычная текучка.

— Ничего нового о краже Лепешки?

— Ничего. Гномы винят друг дружку, но на самом деле никто ничего не знает. Как вы выразились, сэр, когда дела пойдут совсем плохо, все само собой прояснится.

— Что слышно на улицах?

— Скорее видно, сэр. Слово «стой», сэр. Крупными буквами. Сержант Колон написал его на мостовой в самом начале Нижнего Брода. Теперь возницы ведут себя более внимательно, сэр. Правда, каждый час приходится убирать навоз.

— Вся эта регулировка уличного движения не добавляет нам популярности, капитан.

— Абсолютно согласен, сэр. Но мы и так не больно-то популярны. И по крайней мере, она приносит деньги в городскую казну. Кстати, сэр, вот ещё что…

— Да?

— Вы, случаем, не видели сержанта Ангву?

— Я? Нет. Вообще-то я думал увидеть её здесь. — Потом Ваймс наконец обратил внимание на нотки озабоченности в голосе Моркоу. — Что-нибудь случилось?

— Вчера она не вышла на дежурство. Полнолуние ещё не наступило, и это показалось мне немного… странным. И Шнобби сказал, что на прошлом дежурстве она была чем-то весьма озабочена.

Ваймс понимающе кивнул. Совсем не удивительно. Дежурство со Шнобби — такое дело, есть чем озаботиться. Дежуря с капралом Шноббсом, люди очень часто поглядывали на часы.

— Ты к ней домой заходил?

— Постель застелена, в ней никто не спал, — сказал Моркоу. — И в корзине тоже.

— Ну, здесь я ничем не могу тебе помочь, Моркоу. Она — твоя подружка.

— Последнее время она была очень обеспокоена… будущим, — сообщил Моркоу.

— Гм… То есть ты… она… и эта, как её, вервольфность?.. — Чувствуя себя крайне неудобно, Ваймс замолк.

— Это буквально поедом её ело, — кивнул Моркоу.

— А может, она просто ушла куда-нибудь, чтобы хорошенько все обдумать? — предположил Ваймс.

«Да как вообще она могла встречаться с молодым человеком, который, каким бы идеальным он ни был, краснеет от одной мысли о «Пачке Сонки»?»

— Очень на это надеюсь, сэр, — сказал Моркоу. — Иногда с ней такое случается. Очень тяжело быть вервольфом в большом городе. Знаю, нам наверняка сообщили бы, если бы она попала в беду, но…

С улицы донесся грохот колес по мостовой, и призывно брякнула упряжь. Ваймс был спасен. Вид обеспокоенного Моркоу был настолько необычным, что, по сути дела, приравнивался к природному катаклизму.

— Ну что ж, придется ехать без Ангвы, — подвел итог Ваймс. — Держи меня в курсе, капитан. Кража поддельной Лепешки за неделю или две до важной гномьей коронации — не верю я в подобные совпадения, и мне почему-то кажется, что это дело может касаться меня лично. И кстати, распорядись, чтобы мне сообщали буквально всю информацию по делу Сонки. Терпеть не могу загадок. Насколько мне известно, клик-башни уже докликались до Убервальда?

Моркоу мгновенно оживился.

— Просто чудесно, сэр, не так ли? Говорят, буквально через несколько месяцев мы сможем передавать сообщения из Анк-Морпорка в саму Орлею меньше чем за день!

— Ага, настоящее чудо. Надеюсь, к тому времени мы сможем сказать друг другу хоть что-то разумное.

Лорд Витинари стоял у окна и смотрел на клик-башню на другом берегу реки. Все восемь заслонок, направленные на него, отчаянно мигали — черное, белое, белое, черное, белое…

Информация летела по воздуху. В двадцати милях за его спиной, на другой клик-башне в Сто Дате, кто-то смотрел в телескоп и выкрикивал числа.

«Как быстро навалилось на нас будущее», — подумал патриций.

Поэты описывают время как нескончаемый поток, но лично он, лорд Витинари, всегда с некоторым недоверием относился к данному постулату. Согласно его личному опыту, время больше походило на скалы, ползущие друг к другу, сталкивающиеся, накапливающие силы под землей, чтобы потом одним мощным рывком, от которого задребезжит посуда на полках, целое поле турнепса перескочило в сторону на целых шесть футов.

Принцип семафора был известен на протяжении многих веков, все знали, что знание имеет свою цену, знали, что экспорт товара — это способ делать деньги. А потом, в один прекрасный день, кто-то сложил два и два и понял, сколько деньжищ можно заработать, если экспортировать в Орлею информацию, которая известна в Анк-Морпорке уже сегодня. Некий смышленый молодой человек с улицы Искусных Умельцев проявил необычайную искусность.

Знание, информация, власть, слова… Невидимые, они летели по воздуху…

И вдруг весь мир принялся отбивать чечетку на зыбучем песке.

А кто лучше танцует, того и приз.

Лорд Витинари отвернулся от окна, достал кое-какие бумаги из ящика письменного стола, подошел к стене, прикоснулся к ней в определенном месте и быстро скользнул в бесшумно открывшуюся потайную дверь.

Находившийся за дверью коридор озарялся светом, позаимствованным у высоких окон, и был вымощен небольшими по размеру каменными плитками. Патриций сделал шаг вперед, помедлил, пробормотал: «Нет, сегодня вторник», — и перенес уже готовую опуститься ступню на другую плитку, которая буквально ничем не отличалась от своих сестёр.[193]

Человек, случайно подслушавший перемещение патриция по коридору и лестницам, расслышал бы странные фразы типа «Луна нарастает…» и «Ах да, полдень ещё не наступил». А действительно чуткий слушатель мог уловить едва слышное жужжание и тиканье механизмов, расположенных внутри стен.

А по-настоящему чуткий и параноидальный слушатель пришел бы к выводу, что не всему произнесенному лордом Витинари вслух даже наедине с самим собой следует верить. И это был бы очень правильный вывод.

Наконец патриций добрался до некой дверцы и отпер её.

За ней оказалось просторное мансардное помещение, неожиданно полное воздуха и ярко освещенное солнечным светом, что струился сюда сквозь врезанные в крышу окна. По большому счету мансарда была чем-то средним между мастерской и складом. С потолка свисали скелетики птиц, на верстаках были разложены чьи-то косточки, а также валялись мотки проволоки, металлические пружинки, тюбики с краской и большое количество всевозможных, самых невероятных и уникальных инструментов. И лишь узкая койка, втиснутая между каким-то устройством, похожим на ткацкий станок с крыльями, и большой бронзовой статуей, свидетельствовала о том, что в этой комнате кто-то ещё и жил. Судя по обстановке, местный жилец страдал остроманиакальным интересом буквально ко всему на свете.

Что же касается лорда Витинари, то в данный момент его интерес обратился на прибор, стоявший на столе в центре комнаты. Механизм был похож на несколько поставленных друг на друга медных шаров. Пар с шипением вырывался из-под заклепок, и периодически прибор издавал громкий «бульк»…

— Ваша светлость!

Витинари оглянулся. Из-за перевернутой скамейки ему отчаянно махала чья-то рука.

Что-то заставило его обратить взгляд вверх. Потолок над головой был выпачкан каким-то коричневым веществом, свисавшим на манер сталактитов.

«Бульк».

С поразительной скоростью Витинари метнулся к скамье и спрятался за ней. Леонард Щеботанский радостно улыбнулся ему из-под самодельного защитного шлема.

— Приношу свои извинения, — сказал он. — Боюсь, я не ждал посетителей. Тем не менее я точно знаю: на сей раз все получится.

«Бульк».

— Что это такое? — спросил Витинари.

«Бульк».

— Я не совсем уверен, но надеюсь, что это…

Вдруг стало слишком шумно для разговоров. Леонард Щеботанский ни в коем разе не мнил себя заключенным. Скорее он был благодарен Витинари за то, что патриций предоставил ему для работы это просторное помещение, регулярно кормил, обеспечивал стирку белья и защищал от тех людей, которые по каким-то немыслимым причинам всегда хотели использовать в своих низких целях его невинные изобретения, предназначенные исключительно для улучшения жизни человечества. Просто поразительно, как много их было — и людей, и изобретений. Словно вся гениальность цивилизации сосредоточилась в одной голове, которая посему пребывала в состоянии постоянной изобретательской горячки. «Интересно, — периодически думал Витинари, — как повернулась бы судьба человечества, если бы Леонард Щеботанский уделил какой-нибудь одной теме чуть больше своего внимания? К примеру, час или два?»

Оглушительный шум стих так же внезапно, как и возник.

«Бульк».

Леонард осторожно выглянул из-за скамьи и широко улыбнулся.

— Ага! К счастью, нам, кажется, удалось выделить кофе.

— Кофе?!

Леонард подошел к столу и потянул за маленький рычажок на механизме. С шумом, больше похожим на звук засорившейся канализации, в подставленную чашку потекла светло-коричневая пена.

— Иной кофе, — пояснил он. — Очень быстрый. Думаю, он вам понравится. Я называю это Очень Быстрой Кофейной Машиной.

— Сегодняшнее изобретение, да? — спросил Витинари.

— Ага. Я собирался сделать макет устройства для достижения луны и прочих небесных тел, но вдруг ощутил страшную жажду.

— Как удачно. — Лорд Витинари аккуратно снял со стула экспериментальную педальную машину для чистки башмаков и сел. — Я принес тебе несколько коротких… сообщений.

Леонард едва не захлопал в ладоши.

— Здорово! Я как раз закончил работу над теми, что вы доставили мне вчера.

Лорд Витинари осторожно слизнул с верхней губы усики из кофейной пенки.

— Прошу прощения… Ты обработал все сообщения? Сумел разгадать все убервальдские шифры?

— О, это было совсем просто, особенно после того, как я закончил свое новое изобретение, — откликнулся Леонард. Он покопался в пачке бумаг на верстаке и передал патрицию несколько исписанных мелким почерком листков. — Главное — понять, что у человека может быть лишь ограниченное число дат рождения и что люди, как правило, думают одинаково. И разгадать любой шифр будет совсем не сложно.

— Ты упомянул какое-то новое изобретение, — сказал патриций.

— О да. Это такая… штуковина. Конструкция ещё совсем сырая, но для примитивных кодов вполне сойдет.

Леонард достал нечто, своей формой напоминающее грубый тонкий прямоугольник. Механизм состоял из огромного количества деревянных колесиков и планок, которые, как, приглядевшись, увидел патриций, были испещрены буквами и цифрами. Некоторые колесики были не круглыми, а овальными, или даже сердцевидными, или вообще имели самую странную, замысловатую форму. Когда Леонард повернул ручку, внутренности прибора пришли в движение. Почему-то эта поразительная для простого механического устройства плавность немного тревожила.

— И как ты это назвал?

— О, вы же знаете, милорд, какие трудности я испытываю с названиями. Про себя я называю сей механизм Эрудитом для Нейтрализации Информации через Генерирование Миазматических Алфавитов. Хотя согласен, это немного длинновато. Э-э…

— Да, Леонард?

— Э… А разве это правильно, читать сообщения других людей?

Витинари вздохнул. Этот человек, глядевший на него с неприкрытым беспокойством и настолько трепетно относившийся к жизни, что аккуратно вытирал пыль вокруг пауков, — так вот, этот самый человек однажды изобрел устройство, которое метало свинцовые дробины с потрясающей скоростью и силой. Причём Леонард Щеботанский искренне считал, что данное его изобретение весьма пригодится в борьбе с опасными животными. А ещё он изобрел машину, способную разрушать сами горы. Очень полезный для горного дела механизм…

Перед патрицием сидел человек, который, прервавшись на чашку чая, мог между делом набросать чертеж инструмента для массового и абсолютного уничтожения людей. С подробным списком пронумерованных деталей. И все это на полях рисунка, изображавшего хрупкую красоту человеческой улыбки. А в ответ на ваш упрек Леонард лишь изумился бы: «Но такое устройство сделает войну совершенно невозможной, понимаете? Потому что никто не посмеет использовать его!»

Вдруг в голову изобретателя пришла некая мысль, и Леонард сразу приободрился.

— Но с другой стороны, чем больше мы узнаем друг о друге, тем лучше научимся друг друга понимать. Также вы просили придумать для вас новые шифры. Прошу прощения, мой господин, но я, очевидно, не так понял ваши требования. А чем вас не устраивают те, что я уже придумал?

Витинари опять вздохнул.

— К сожалению, Леонард, их совершенно невозможно разгадать.

— Само собой разумеется…

— Как бы тебе объяснить? — продолжал патриций, прекрасно понимая: в мутных течениях политики, где он, Витинари, чувствовал себя как рыба в воде, Леонард Щеботанский камнем пошел бы ко дну. — Эти твои новые шифры, которые ты, вижу, уже разработал… они всего лишь… дьявольски сложны?

— Когда вы излагали свои требования, милорд, вы сказали, что шифры должны быть «чертовски» сложными, — поправил явно обеспокоенный Леонард.

— Ну да, конечно.

— Так вот, как оказалось, общепринятого стандарта чертей не существует, милорд, но я тщательно изучил все доступные оккультные тексты и пришел к выводу, что мои шифры будут считаться сложными примерно девяносто шестью процентами чертей.

— Отлично.

— И даже некоторым процентом дьяво…

— Да, спасибо, я понял. Ты прекрасно справился с заданием.

Однако Леонарду не давала покоя какая-то мысль.

— Причём мне будет совсем не трудно сделать их архидемонически слож…

— Не надо, Леонард, — перебил его Витинари. — Чертовски сложные шифры вполне подойдут.

— Но, милорд, — Леонард едва не рыдал, — я не могу гарантировать, что достаточно умный человек не прочтет ваши сообщения!

— Вот и славно.

— Почему?! Он ведь узнает то, о чем вы думаете, все ваши мысли!

Витинари похлопал изобретателя по плечу.

— Нет, Леонард, он узнает всего лишь то, что будет написано в моих сообщениях.

— Я действительно вас не понимаю, милорд.

— Это нормально. А я не умею делать взрывчатый кофе. Во что превратился бы мир, если бы все люди были похожи друг на друга?

Лицо Леонарда на мгновение омрачилось.

— Гм, я не совсем уверен… — пробормотал он. — Но если вы хотите, чтобы я поработал над этой проблемой, вероятно, я смогу изобрести прибор…

— Это просто фигура речи, Леонард, успокойся.

Витинари с сожалением покачал головой. Зачастую ему казалось, что Леонард, которому удалось поднять человеческий интеллект на неизведанные высоты, нашел там, на самой вершине, богатейшие залежи особого вида глупости. Ну какой смысл шифровать донесения, если умный противник не сможет разгадать твой шифр? В итоге ты сам не будешь знать, что твой противник думает о том, что ты думаешь, что он думает.

— Да, чуть не забыл, милорд, — спохватился Леонард. — Одно из убервальдских сообщений, из тех, что вы принесли мне вчера утром, было довольно-таки странным.

— И чем же?

— Оно не было зашифровано.

— Что, совсем? Я думал, все используют те или иные коды.

— О, разумеется, отправитель и получатель прибегли к кодовым именам, но само сообщение было совершенно понятным. В нем запрашивалась информация относительно командора Ваймса, о котором вы так часто рассказывали мне.

Лорд Витинари замер.

— И ответное сообщение тоже было достаточно понятным. В нем содержалось некоторое количество… сплетен.

— И все о Ваймсе? Вчера утром? До того как я…

— Милорд?

— Скажи, — промолвил патриций, — а в сообщении из Убервальда… не было ли в нем какого-либо намека на личность отправителя?

Периодически у Леонарда все же случались приступы проницательности, походившие на пробившийся сквозь густые облака луч солнечного света.

— Вы считаете, что отправитель может оказаться вашим знакомым, милорд?

— В юности некоторое время я жил в Убервальде, — признался патриций. — В те времена у богатых молодых людей из Анк-Морпорка было одно любимое развлечение. Оно называлось «гранд-глумеж». Мы отправлялись в далекие страны и города, чтобы лично убедиться в том, насколько они ущербны по сравнению с нами. По крайней мере, нам так казалось, что они ущербны. Да, я бывал в Убервальде.

Леонард Щеботанский крайне редко обращал внимание на окружающих его людей, но сейчас он заметил мечтательный взгляд лорда Витинари.

— Вы вспомнили о чем-то приятном, милорд? — предположил он.

— Гм-м? О, она была очень… необычной женщиной, но, увы, много старше меня, — откликнулся Витинари. — Гораздо старше, смею подчеркнуть. И это было так давно. Жизнь подбрасывает нам уроки, после чего мы продолжаем жить дальше. — Его лицо снова обрело мечтательное выражение. — Так, так, так…

— Но эта женщина наверняка уже умерла, — заметил Леонард, плохо умеющий поддерживать разговоры подобного рода.

— О, лично я в этом сомневаюсь, — покачал головой Витинари. — Вернее, наоборот. Даже не сомневаюсь в том, что она сейчас процветает. — Он улыбнулся. Мир вдруг стал намного… интереснее. — А скажи, Леонард, — продолжил он, — тебе не приходила в голову мысль, что когда-нибудь войны будут вестись не посредством оружия, а посредством человеческих мозгов?

Леонард взял с верстака чашку с кофе.

— Неужели? Ну и грязища тогда начнется.

Витинари снова вздохнул.

— Возможно. Хотя существуют и куда более грязные методы, — сказал он и сделал глоток кофе.

Напиток был действительно хорош.

Герцогская карета, миновав последние, стоявшие на отшибе дома, выкатилась на бескрайние просторы равнины Сто. Шелли и Детрит тактично решили провести утро на крыше кареты, оставив герцога и герцогиню наедине. Иниго Сепаратор из какой-то непонятной классовой солидарности решил часть пути проделать вместе со слугами.

— Кажется, Ангва предпочла на некоторое время спрятаться, — сказал Ваймс, глядя на унылые капустные поля, тянущиеся вдоль дороги.

— Бедняжка, — откликнулась Сибилла. — Ей так неудобно жить в городе.

— А Моркоу не выковырять из Анк-Морпорка даже большой булавкой, — хмыкнул Ваймс. — В этом и проблема, как мне кажется.

— Часть проблемы, — возразила Сибилла. Ваймс кивнул. Другой частью, о которой никто никогда не говорил, были дети.

Иногда Ваймсу казалось, что буквально все знают об этом. Моркоу являлся единственным законным наследником пустующего городского трона. Просто так уж случилось, что он не захотел этот трон занимать, а предпочел стать стражником, и всем эта идея понравилась. Однако королевский сан — это все равно что рояль: его можно укрыть покрывалом, но все сразу догадаются, что под этим покрывалом прячется.

«Интересно, что получится, если человек и вервольф решат завести детей?» — порой гадал Ваймс. Возможно, в итоге на свет появится существо, которому в полнолуние придется бриться два раза в день и у которого периодически будет возникать непреодолимое желание погоняться за телегами. Хотя, если припомнить отдельных правителей Анк-Морпорка, идея о вервольфе на троне казалась не такой уж кошмарной. Куда больше проблем создают всякие сволочи, которые постоянно выглядят людьми. Впрочем, это была его личная точка зрения. Кое-кто мог с ним не согласиться. Не удивительно, что Ангва предпочла спрятаться, чтобы все обдумать.

Ваймс вдруг понял, что смотрит в окно, но ничего не видит.

Чтобы немного отвлечься, он принялся просматривать бумаги, переданные Сепаратором прямо перед отъездом. «Справочные материалы», как он их назвал. Судя по всему, Сепаратор был настоящим экспертом по Убервальду. Интересно, сколько ещё таких чиновников вкалывает во дворце патриция, становясь экспертами? Выбросив из головы мрачные мысли, Ваймс принялся за чтение.

На первой странице был изображен герб Пренесвятой империи, которая когда-то правила большей частью этой огромной страны. Ваймс мало что помнил об этом, за исключением того, что один из тамошних императоров как-то раз приколотил к голове одного из подданных шляпу — так, чисто ради шутки. Убервальд был большой, холодной и унылой страной; возможно, её жители готовы были на все, только бы лишний раз посмеяться.

Герб, венчаемый двухголовой летучей мышью, тоже был чересчур вычурным — с точки зрения Ваймса.

Название первого документа гласило: «Жироносные Залежи Шмальцбергского Региона (он же — Страна Пятого Слона)».

Разумеется, Ваймс знал эту легенду. Когда-то на панцире Великого А’Туина стояли пятеро, а не четверо слонов, но один то ли оступился, то ли был стряхнут в результате некоего катаклизма. В общем, заложив кривую орбиту, он грянулся о Диск всей своей миллиарднотонной разъяренной толстокожестью, да так, что весь мир содрогнулся и разделился на известные сейчас людям континенты. Ссыпавшиеся в глубокую дыру валуны похоронили слоновью тушу глубоко под землей. Дальше потянулись тысячелетия, а там, в глубине, что-то варилось и растапливалось. Такова история происхождения жира земли. Кстати, согласно легенде, золото, железо и все прочие металлы тоже произошли от упавшего слона. В конце концов, если слон настолько силен, чтобы удержать на спине целый мир, то из чего у него сделаны кости?

Записи перед глазами Ваймса заслуживали несколько большего доверия. В них говорилось о неизвестной катастрофе, в результате которой погибли миллионы мамонтов, бизонов и гигантских землероек, сгинув под земными толщами, как и останки легендарного Пятого Слона. Некоторые заметки касались древних тролльих саг и гномьих легенд. Возможно, в случившемся был замешан лед. Или потоп. Тролли считались первым видом, возникшим на Плоском мире, — быть может, они и в самом деле были там и видели отчаянно трубившего, падавшего с неба слона.

Так или иначе, результат был один и тот же. Все (то есть все, за исключением Ваймса) знали, что лучший жир добывается в шахтах и скважинах Шмальцберга. Из него изготавливались самые белые, самые яркие свечи, самое жирное мыло, самое жаркое и чистое осветительное масло. Желтое сало, поставляемое из салотопок Анк-Морпорка, даже рядом не стояло.

Ваймс непонимающе нахмурился. Что за ерунда? Золото… золото имеет значение. Люди ради него готовы умирать. Железо… Анк-Морпорк нуждался в железе. И в лесе. Даже в камне. Что же касается серебра…

Он вернулся к странице, озаглавленной «Природные ресурсы», и в подглавке «Серебро» прочел: «Серебро не добывается в Убервальде со времён Клопского конвента (1880 г.), и владение данным металлом официально считается незаконным».

Никаких объяснений приведено не было. Ваймс сделал пометку, что надо бы расспросить об этом Иниго. Когда живешь рядом с вервольфами, серебро очень даже не помешает. Но дела, видимо, обстояли совсем плохо, раз уж там, в Убервальде, даже клопы устраивают свои конвенты.

Так или иначе, серебру тоже можно было найти применение, но жир… это ведь не более чем жир. Он относился к тому, что, как правило, хранится в буфете. Рядом с печеньем, чаем и сахаром. В нем нет ни стиля, ни романтики. Обычный продукт, распространяется в горшках.

К следующей странице была прикреплена записка. Она гласила: «Как метамфора Пятый Слон присутствует во многих убервальдских языках. В зависимости от контекста существуют следующие значения: «нечто несуществующее» (аналог нашего «напустить клатчского тумана»), «нечто, не соответствующее первому впечатлению» и «нечто, невидимо контролирующее события» (аналог нашего «серого кардинала»)».

«Вашего, — подумал Ваймс. — Вашего, а не нашего. Я подобными словами не пользуюсь».

— Констебль Башмак, — представился констебль Башмак, когда открылась дверь сапожной фабрики. — Убойный отдел.

— Ты по поводу господина Сонки? — осведомился открывший дверь тролль.

На улицу вырвался теплый влажный воздух, пахнувший серой и страдающими моченедержанием кошками.

— Хочу лишь предупредить: я — зомби, — продолжил Редж Башмак. — Я уже давно понял: если сообщить об этом сразу, избежишь массы нежелательных недоразумений. Но о, какое совпадение! Мы действительно пришли по поводу вышеупомянутого покойного.

— Мы? — удивился тролль, ничего не сказав по поводу серой кожи и швов Реджа.

— Опусти морду, верзила!

Тролль опустил голову. Жители Анк-Морпорка крайне неохотно смотрят вниз — порой лучше не знать, в чем ты стоишь.

— О, — удивился тролль и сделал несколько шагов назад.

Некоторые люди считают, что лепреконы не более агрессивны, чем представители других видов, и тут есть большая доля истины. Но агрессивность лепреконов сжата в теле шесть дюймов ростом, а потому, подобно большинству других сжатых материй, так и стремится взорваться. Констебль Свирс служил в Страже всего несколько месяцев, но слухи о нем распространились быстро — он уже вызывал уважение, ну, или вызывающий дрожь в мочевом пузыре ужас, который во многих случаях успешно заменяет уважение.

— Хватит пучить бельма! Где мертвяк? — спросил Свирс, уверенно входя в помещение фабрики.

— В подвал перенесли, — сказал тролль. — У нас полтонны жидкой резины пропадает. Он очень рассердился бы… если бы был жив, конечно.

— Почему пропадает? — поинтересовался Редж.

— Загустела и стала комковатой, вот почему. Придется сливать её куда, а енто дело непростое. Сегодня мы должны были окунать партию Ребристо-Сказочных Услад, но дамочки едва в обморок не хряпнулись, когда я выудил его из чана, ну и разбежались по домам.

Редж Башмак был шокирован. Сам он по различным причинам не являлся пользователем выпускаемых господином Сонки изделий — жизнь после смерти не особо располагает к романтическим отношениям, — но должны же соблюдаться хоть какие-то приличия в мире живых?!

— У вас тут работают женщины? — спросил он.

Тролль явно удивился.

— Ага. А как же? Хорошая постоянная работа. И работают они хорошо. Всегда смеются, шутят, когда занимаются окунанием и упаковкой. Особливо если идёт партия Больших Ухажеров. — Тролль фыркнул. — Но лично я ентих ихних шуточек не понимаю.

— Эти Ухажеры стоят тех денег, что за них просят, — вдруг сказал Сварли Свирс.

Редж Башмак уставился на своего крошечного напарника. Нет, никто и ничто не заставит его задать этот вопрос… Но Свирс уже обратил внимание на выражение его лица.

— Немного поработать ножницами, и лучшего макинтоша днем с огнем не сыщешь, — сказал лепрекон и премерзко захихикал.

Констебль Башмак лишь вздохнул. Он знал, что командор Ваймс придерживается неофициальной политики приема в Стражу представителей этнических меньшинств,[194] но лично Редж не был уверен, что такое решение правильно по отношению к лепреконам, хотя меньшую этническую группу невозможно было даже представить. Дело в том, что лепреконы питали врожденную ненависть к любого рода правилам. Это относилось не только к закону, но и ко всем неписаным правилам, которые почти все люди, не задумываясь, соблюдают, к примеру: «Не пытайся съесть этого жирафа» или «Не пинай людей в лодыжки только потому, что они тебя ничем не угостили». Но констебль Свирс представлял собой этакое мелкое автономное оружие.

— Что ж, пойдем глянем на тр… лицо, недавно лишённое жизни, — обратился к троллю Редж.

Их провели по лестнице в подвал. При виде того, что свисало с балки, любой живой человек легко мог присоединиться к рядам зомби.

— Звиняйте, — сказал тролль, стаскивая с балки жуткое нечто и швыряя в угол, где оно опало бесформенной резиновой кучей.

— А это ещё чё за хрень? — осведомился констебль Свирс.

— Ну, мы ж должны были снять с него резину, — объяснил тролль. — На воздухе она быстро затвердевает, понимашь?

— Эгей, такого большого «сонки» я ещё не видывал, — с гнусным смешком произнес Свирс. — «Сонки», защитися весь! Наверное, именно так он и мечтал уйти из этой жизни, а, чё скажешь?

Редж осмотрел труп. Он ничуточки не возражал, когда его посылали расследовать убийства, пусть даже самые грязные. Умереть — это ведь все равно что сменить карьеру. Был, делал, упокоился… Потом ты восстаешь и продолжаешь спокойненько жить дальше. Да, разумеется, такое случалось далеко не со всеми, но Редж искренне считал, что те, кому не повезло, просто плохо старались.

На шее трупа зияла рваная рана.

— Родственники есть? — спросил Редж.

— Брат в Убервальде, — ответил тролль. — Уже сообщили. По клик-башне. Целых двадцать долларов содрали! Вот где настоящие убивцы окопались!

— А ты, случаем, не знаешь, зачем кому-то понадобилось его убивать?

Тролль задумчиво почесал затылок.

— Ну, ента, я думаю, потому что кому-то нужно было, чтобы он умер. Очень даже весомая причина.

— А кому могло понадобиться, чтобы он умер? — Редж мог быть очень, очень терпеливым. — У него были какие-то неприятности?

— Ну, последнее время дела у нас шли не больно-то хорошо…

— Правда? А я думал, вы здесь чуть ли не в золоте купаетесь.

— Ага, енто всем так кажется. Только ведь не все «сонки» сделаны нами, понимать? Дело все в том, что мы… — Лицо тролля исказилось от напряженной мозговой деятельности. — …Не за-пон-тен-ту-ва-лись. Всякие сволочи так и норовят к нам примазаться. У них и оборудование лучше, и новых идей хоть завались. «Сонки» с ароматом сыра и лука, с бубенцами на кончике, в общем, всяка всячина. А господин Сонки с этим ничего не мог поделать. Вот наши продажи и ёк.

— Да, полагаю, это можно считать неприятностями, — промолвил Редж и ободряюще кивнул, как бы приглашая собеседника продолжить.

— Последнее время он частенько запирался в своем кабинете…

— Да? И почему же?

— Он — босс. У босса не спрашивают, что да как. Но он все обещал какую-то особую работу. Мол, после неё мы действительно встанем на ноги.

— Правда? — переспросил Редж, запоминая услышанное. — И какую же работу он вам обещал?

— Не знаю. У босса…

— …Не спрашивают, что да как, — закончил за него Редж. — Это я уже понял. А кто-нибудь видел, как произошло убийство?

Огромное лицо тролля снова исказилось от умственных усилий.

— Ну, енто, наверное, сам убивец и видел. И может, господин Сонки.

— Посторонних точно не было?

— Не знаю. Посторонним вход воспрещен.

— Стало быть, — уточнил терпеливый как могила Башмак, — вчера вечером, кроме убийцы и господина Сонки, тут никого не было?

— Не знаю, — ответил тролль.

— Спасибо, ты нам очень помог, — сказал Башмак. — Если не возражаешь, мы хотели бы осмотреть помещение.

— Конечно.

Тролль вернулся к своему чану.

Редж Башмак даже не надеялся что-либо найти, и он не был разочарован. Но по своей природе он был очень скрупулезным — впрочем, как и все зомби. Господин Ваймс всегда твердил: «Не слишком-то радуйтесь уликам, это очень коварная штука. Улики способны превращаться в привычку». К примеру, ты находишь на месте преступления деревянную ногу, шелковую балетную тапочку и перышко, и в голове мгновенно выстраивается элегантная теория об одноногом артисте балета и постановке «Куриного озера».

Дверь в кабинет господина Сонки была открыта. Определить, пропало что или нет, не представлялось возможным — у Башмака сложилось впечатление, что беспорядок являлся тут обычным состоянием. Письменный стол был завален бумагами; видимо, господин Сонки придерживался метода регистрации документов, иначе называемого «положи хоть куда-нибудь». На рабочем столе валялись образцы резины, обрывки мешковины, стояли бутылки с химикатами и деревянные формы для будущих изделий. Последние Редж рассматривал не слишком внимательно.

— Сварли, ты слыхал, как капрал Задранец рассказывала о краже из музея? Ну, когда мы заступали на дежурство? — спросил он, открывая банку с желтым порошком и нюхая содержимое.

— Нека.

— А я слыхал.

Башмак закрыл крышкой банку с серой и втянул носом фабричный воздух. Пахло сырой резиной — почти так же, как пахнут кошки, страдающие сильным недержанием мочи.

— И некоторые вещи откладываются в памяти, — сказал Редж. — Особая у нас работа, правда?

Всю эту неделю констебль Посети-Неверующего-С-Разъяснительным-Буклетом дежурил на связи, то есть ухаживал за голубями и следил за клик-башней. Последнее осуществлялось не без помощи констебля Водослея. Констебль Водослей был горгульей. Никто не может сравниться с горгульями в искусстве неотрывно смотреть в одну точку, а поэтому в семафорной индустрии горгульям нашлось самое широкое применение.

Общаться с голубями констеблю Посети нравилось. Он пел им религиозные гимны. Склонив головки набок, они внимательно выслушивали его проповеди. В конце концов, говорил себе Посети, разве епископ Рог не читал свои проповеди моллюскам морским? Свидетельств того, что моллюски его действительно слушали, не было, но голуби чутко внимали — в этом Посети готов был поклясться. Кроме того, их явно заинтересовали буклеты, касающиеся положительных сторон омнианства — правда, пока только в качестве материала для гнезд, но начало было положено.

Когда он чистил насесты, прилетела голубица.

— А, Зебедина, — сказал он, поднимая голубицу и снимая с её лапки капсулу с сообщением. — Молодец. Это от констебля Башмака. Получишь немного зерна, поставляемого местными зерноторговцами «Иосией Кашеваром и сыновьями». Но все это милостью Ома, разумеется.

Захлопав крыльями, ещё одна голубица прилетела на насест. Констебль Посети узнал в ней Вильгельмину, одну из голубиц сержанта Ангвы.

Он взял капсулу с сообщением. Тонкая полоска бумаги была туго скручена, и на ней было написано «Кпт. Моркоу. Лично».

Чуть помедлив, Посети вложил сообщение от Реджа Башмака в пневматическую трубу, и оно со свистом улетело в центральный офис. Второе сообщение, как он решил, заслуживало более аккуратного обращения.

Моркоу работал в кабинете Ваймса, однако сидел он, мысленно подметил Посети, вовсе не за столом командора. Для себя капитан установил складной столик в углу. Груды бумаги на командорском столе выглядели куда менее крутыми и обрывистыми, чем вчера. Кое-где даже проглядывала столешница.

— Личное сообщение, капитан.

— Спасибо.

— А ещё констебль Башмак просит прислать на сапожную фабрику какого-нибудь сержанта.

— Ты передал его сообщение в центральный офис?

— Так точно, сэр, — сказал Посети и добавил: — Пневматическая труба — очень полезная штука.

— Командору Ваймсу это нововведение не слишком-то понравилось, но я уверен, оно позволит нам сэкономить массу времени, — откликнулся Моркоу и развернул записку.

Посети внимательно наблюдал за ним. Моркоу читал, едва заметно шевеля губами.

— Откуда прилетел этот голубь? — спросил он наконец, сворачивая записку.

— Голубица выглядела довольно усталой, сэр. Я почти уверен, она летела откуда-то из-за города.

— А, хорошо. Спасибо.

— Плохие новости, сэр? — спросил Посети.

— Просто новости, констебль. Не смею тебя задерживать.

— Слушаюсь, сэр.

Когда разочарованный Посети удалился, Моркоу встал и выглянул из окна. На улице разыгрывалась типичная анк-морпоркская сценка. Анк-морпоркцы слыли истинными знатоками уличного театра.

Через несколько минут Моркоу вернулся к своему столику, черкнул короткую записку, положил её в небольшую капсулу и сунул в пневматическую трубу.

Ещё через пару минут в коридоре раздался топот сержанта Колона. Моркоу был ярым сторонником модернизации Стражи, и ему казалось куда более современным посылать сообщения по пневмотрубе, вместо того чтобы просто открывать дверь и орать, как обычно поступал командор Ваймс.

Моркоу широко улыбнулся запыхавшемуся Колону.

— А, Фред. Все в порядке?

— Так точно, сэр, — неуверенно ответил Фред Колон.

— Хорошо. Я отбываю на встречу с патрицием, Фред. Как старший сержант, ты будешь командовать Стражей вплоть до возвращения командора Ваймса.

— Есть, сэр. Э… То есть… Ты имел в виду… До твоего возвращения…

— Я не вернусь, Фред. Подаю в отставку.

Патриций внимательно изучал лежавшую на столе бляху.

— …Причём хорошо обученные люди, — говорил находившийся где-то перед ним Моркоу. — Если вспомнить, несколько лет назад нас в Страже было всего четверо. А сейчас она работает как хорошо отлаженная машина.

— Да, хотя некоторые её части иногда выходят из строя, — сказал лорд Витинари, по-прежнему не сводя глаз с бляхи. — Могу я предложить тебе передумать, капитан?

— Я уже передумывал несколько раз, сэр. И я больше не капитан.

— Городская Стража нуждается в вас, господин Железобетонссон.

— Городская Стража больше, чем один человек, сэр, — откликнулся Моркоу, глядя прямо перед собой.

— Даже больше, чем сержант Колон?

— У людей сложилось неправильное мнение о Фреде, сэр. В сущности, он очень неплохой стражник.

— Вот только он об этом не догадывается, кап… господин Железобетонссон.

— Я хотел сказать, в чрезвычайной ситуации он не растеряется, сэр.

— Ну, во-первых, в чрезвычайную ситуацию он даже не попадет, — пожал плечами патриций. — Убежит или просто спрячется. А во-вторых, этот человек сам по себе чрезвычайная ситуация — в наиболее ярком её проявлении.

— Я уже принял решение, сэр.

Лорд Витинари вздохнул, откинулся на спинку кресла и некоторое время смотрел в потолок.

— Тогда мне остается только поблагодарить тебя за службу, капитан, и пожелать удачи в дальнейшей деятельности. Денег хватит?

— Мне удалось кое-что скопить, сэр. Достаточно, сэр.

— Тем не менее путь до Убервальда неблизок.

Молчание.

— Сэр?

— Да?

— А откуда вы знаете?

— О, это расстояние было измерено ещё много лет назад. Землемерами и прочими людьми.

— Сэр!

Витинари вздохнул.

— Кажется, это называется… дедукцией. Не станем загадывать на будущее, капитан, но лично я буду придерживаться мнения, что ты находишься в длительном отпуске по семейным обстоятельствам. Насколько я знаю, у тебя за все время службы не было ни одного выходного. Уверен, город задолжал тебе пару-другую недель.

Моркоу промолчал.

— На твоем месте я бы первым делом отправился к Расхлябанным воротам, — добавил Витинари. — И начал бы поиски сержанта Ангвы оттуда.

— Вы говорите это на основании полученной откуда-то информации, милорд? — через некоторое время спросил Моркоу.

Витинари едва заметно улыбнулся.

— Нет. Но Убервальд переживает сейчас весьма беспокойные времена, а она — представительница одного известного аристократического рода. Могу предположить, что её вызвали на родину, но боюсь, больше ничем не смогу тебе помочь. Тебе, как говорится, придется идти по следу, полагаясь на собственное чутье.

— Я постараюсь привлечь кого-нибудь с более надежным, чем у меня, чутьем, — ответил Моркоу.

— Вот и прекрасно. — Лорд Витинари снова выпрямился в своем кресле. — Желаю всяческих успехов. Почему-то я уверен, что мы видимся не в последний раз. В Анк-Морпорке на тебя рассчитывают многие.

— Так точно, сэр.

— Всего тебе доброго.

Когда Моркоу ушел, лорд Витинари встал и направился в другой конец кабинета, туда, где на столе была разложена карта Убервальда. Она была очень старой, но в этой стране любой составитель карт, хотя бы на шаг отступивший от проторенной тропки, весь остаток своей жизни проводил в попытке отыскать эту самую тропку снова. На карте присутствовало несколько рек (правда, их русла были вычерчены скорее по наитию), кое-где встречались даже города — по крайней мере их названия. Но все это было нарисовано большей частью для того, чтобы избавить художника от неприятной необходимости наносить на карту то, что на картографическом жаргоне называлось ММТУ.[195]

Дверь открылась, и в кабинет тихо, как падающее в соборе перышко, вошел Стукпостук, главный чиновник, секретарь и слуга Витинари.

— Несколько неожиданное развитие событий, милорд, — тихо произнес он.

— Во всяком случае, нетипичное, — подтвердил Витинари.

— Может, передать клик Ваймсу, милорд? Он вернется, и глазом моргнуть не успеете.

Витинари напряженно всматривался в пустую, слепую карту. Она очень напоминала ему будущее — пара-тройка размытых контуров, множество грубых прикидок, но всему остальному только предстоит оформиться.

— Гм-м? — произнес он.

— Я предложил отозвать Ваймса, милорд.

— Нет, нет. Не стоит. Ваймс в Убервальде — это даже забавнее, чем влюбленный броненосец в боулинге. Ну, кого ещё я мог послать, спрашивается? Только Ваймс мог поехать в Убервальд.

— Но ситуация чрезвычайная, милорд.

— Гм-м?

— А как ещё можно назвать ситуацию, милорд, когда столь многообещающий молодой человек бросает службу ради девушки?

Патриций пригладил бородку и чему-то улыбнулся.

На карту была нанесена линия — по ней строились клик-башни. Она была математически прямой — утверждение интеллекта в непроглядной тьме миль и миль треклятого Убервальда.

— Возможно, неожиданным плюсом? — предположил патриций. — Нам ещё многому предстоит научиться у Убервальда. Принеси мне бумаги по вервольфским кланам. Да, кстати, я поклялся никогда этого не делать, но тем не менее подготовь бумаги для сержанта Колона. Увы, грядет повышение по службе.

На мостовой валялась замызганная кепка. Рядом с ней влажным мелом кто-то написал: «ПАжалСта, ПамаГИте ЭТАму МалЕНкому пеСИку».

Рядом сидел тот самый маленький песик.

Природа не наделила его ни дружелюбной внешностью, ни искусством весело махать хвостиком, но пес очень пытался соответствовать. Когда кто-то проходил мимо, он поднимался на задние лапки и жалобно скулил.

Что-то упало в кепку. Это оказался обмылок.

Не успел «щедрый» прохожий сделать и нескольких шагов, как услышал за спиной чей-то голос:

— Чтоб у тебя ноги отсохли, господинчик!

Прохожий оглянулся. Песик внимательно смотрел на него.

— Гав? — спросил пес.

Прохожий озадаченно пожал плечами и продолжил путь.

— Гав тебя через гав, — добавил странный голосок, когда прохожий уже сворачивал за угол.

Тут вниз опустилась чья-то рука и схватила песика за загривок.

— Привет, Гаспод. Кажется, мне удалось разгадать одну загадку.

— О нет… — простонал пес.

— Хорошие песики так не поступают, Гаспод, — продолжал Моркоу, поднимая пса на уровень своих глаз.

— Хорошо, хорошо, отпусти меня. Мне больно, въезжаешь?

— Мне нужна твоя помощь, Гаспод.

— Только не я. Я Страже не помощник. Ничего личного, но может пострадать моя уличная репутация.

— Я говорю не о Страже, Гаспод. У меня личная просьба. Мне нужен твой нос. — Моркоу опустил песика на мостовую и вытер ладонь о рубаху. — К сожалению, это означает, что мне нужно и все остальное, но я всегда подозревал: под этой чесоточной шкурой бьется сердце из чистого золота.

— Ага, само собой, — хмыкнул Гаспод. — Но «мне нужна твоя помощь»? Хорошенькое начало… Что-то запашок мне не нравится.

— Это касается Ангвы.

— Ни фига себе.

— Я хочу, чтобы ты её выследил.

— Ха, не многие собаки способны выследить вервольфа. Вервольфы очень хитры и коварны.

— А ещё я всегда говорил, что за помощью нужно обращаться только к лучшим из лучших, — вкрадчиво промолвил Моркоу.

— О да, лучший нос, известный зверям и людям. — Гаспод сморщил обсуждаемую часть морды. — И куда же она подевалась?

— Думаю, что в Убервальд.

У Моркоу была прекрасная реакция. Попытка бегства Гаспода была немедленно пресечена рукой, схватившей его за хвост.

— Но дотуда несколько сотен миль! А собачьи мили в семь раз длиннее! Нет, это без шансов!

— Правда? Ну что ж, ладно. Зря я, конечно. Даже предлагать не стоило, — пожал плечами Моркоу, отпуская хвост. — Ты прав. Это просто нелепо.

Гаспод, мгновенно почуяв неладное, обернулся.

— Я не сказал, что это нелепо. Я лишь сказал, что до Убервальда несколько сотен миль…

— Верно, но также ты сказал, что у тебя нет никаких шансов.

— Нет, я сказал, что это у тебя нет никаких шансов втянуть меня в эту авантюру.

— Да, но приближается зима, вервольфа, как ты правильно заметил, очень трудно выследить, а кроме того, Ангва — стражник. Она догадается, что я обращусь к тебе, и попытается замести следы.

— Послушай, господин хороший! — взвыл Гаспод. — Знаешь, как трудно добиться уважения в этом городе? Если мой запах исчезнет с фонарных столбов хотя б на несколько недель, я лишусь всего своего капитала, въезжаешь?

— Да, да, конечно въезжаю. Ладно, договорюсь с кем-нибудь другим. Не в курсе, Нервный Найджел сейчас в городе?

— Кто? Этот спаниель? Да он собственную задницу неспособен учуять, даже если она окажется прямо перед его носом!

— А говорят, он очень хорош.

— Ну да, на него только глянешь, а он уже и лужу напустил, — огрызнулся Гаспод.

— А я слышал, что дохлую крысу он за две мили чует.

— Правда? Зато я чую, какого она цвета.

Моркоу вздохнул.

— Ну, боюсь, у меня нет выбора. Ты ведь не можешь мне помочь, а значит, я…

— Я не сказал, что… — Гаспод замолчал, а потом продолжил: — Я сделаю это. Вот так тебе! Ещё как сделаю. Ты ведь все равно меня заставишь — хитростью или шантажом. Верно?

— Да. Кстати, как тебе удалось написать эти слова?

— Просто. Взял в пасть мел и написал.

— А ты смышленый пес. Я всегда это знал. К тому же единственный в своем роде, ведь ты ещё и говорить умеешь…

— Ты, главное, потише! Чё орешь-то? — опасливо озираясь, шикнул Гаспод. — Послушай, а правда, что Убервальд — волчья страна?

— Да.

— Знаешь, я ведь тоже мог стать волком. Если б у меня были другие предки. — Гаспод принюхался и снова украдкой оглядел улицу. — Бифштексы?

— Каждый день.

— Заметано.

Сержант Колон воплощал собой картину вселенского отчаяния, нарисованную плохим мелком в дождливый день на неровной мостовой. Он сидел на стуле и время от времени бросал взгляды на только что доставленное письмо, словно бы надеясь, что написанные там слова каким-то образом растворятся.

— Проклятье, Шнобби, — простонал он.

— Перестань, Фред, да успокойся ты, — увещевал его одетый в кисейное платье Шнобби.

— Не могу я быть повышен по службе! Я не офицер! Я грубый, простой как грабли человек!

— Фред, лично я всегда говорил: в грубости ты по-настоящему преуспел.

— Но это письменный приказ, Шнобби! Посмотри, его светлость лично подписал!

— Ну, по моему мнению, у тебя есть три выбора, — сказал Шнобби.

— Да?

— Можешь пойти к патрицию и лично сообщить, что не собираешься подчиняться его приказам…

Искаженное паникой лицо Колона мгновенно посерело от ужаса.

— Большое тебе спасибо, Шнобби, — с горечью произнес он. — В следующий раз ты, пожалуйста, предупреждай заранее о таких вот предложениях. Теперь мне придется переодевать штаны.

— Во-вторых, ты можешь согласиться и завалить дело — так, чтобы он сам лишил тебя…

— Ты нарочно это говоришь, а, Шнобби?

— А что? Стоит попробовать, Фред.

— Понимаешь ли, Шнобби, вся беда с завалами состоит в том, что здесь нужно быть очень точным. Вот ты думаешь, что заваливаешь дело совсем чуть-чуть, а на самом деле завал становиться таким огромным… И тогда его светлость лишит меня не только должности и звания. Надеюсь, нет необходимости уточнять, чего ещё он меня лишит?

— Да, Фред, в чем-то ты прав.

— Я просто хочу сказать, что завал… Видишь ли, все дело в том, что невозможно предугадать, какие размеры он примет.

— Ну и третий вариант, Фред… Ты просто соглашаешься.

— Ты не слишком-то мне помог, Шнобби.

— Это ведь всего-то на пару недель. Пока не вернется командор Ваймс.

— А если он вообще не вернется? Гнусное место, этот Убервальд. Я слышал, это головоломка внутри загадки, а подо всем этим ещё и шарада. Звучит не очень-то здорово. Сгинуть там — раз плюнуть. И вот тогда я влип. Я ведь понятия не имею, как это, офицерствовать.

— Никто не знает, что такое офицерствовать, Фред. Поэтому и существуют офицеры. А вот если б они это знали, то были бы сержантами.

Лицо Колона снова исказилось от беспросветности. Как человек, всю жизнь проведший в мундире — этакая затычка, нашедшая соответствующую своему сержантскому званию бочку ещё в самом начале своей карьеры, — Фред Колон автоматически и бездумно соглашался с тем, что офицеры как класс даже собственные штаны без подробного руководства неспособны натянуть. Правда, он честно исключал из общеофицерского списка Ваймса и Моркоу, присвоив обоим звание почетных сержантов.

Шнобби наблюдал за своим другом с выражением тревоги, дружелюбия и хищнического умысла.

— Шнобби, и каковы теперь мои обязанности?

— Ну, «капитан»… — сказал Шнобби и откашлялся. — Как ты сам знаешь, офицеры в основном заняты тем, что подписывают всяческие…

Раздался стук в дверь, и в кабинет ворвался взволнованный констебль.

— Сержант, констебль Башмак говорит, ему срочно требуется офицер. Редж сейчас на фабрике Сонки.

— Что, на фабрике этих резиновых причиндалов? — переспросил Колон. — Понятно. Офицер. Скоро будем.

— И кстати, уже не сержант, а капитан, — встрял Шнобби.

— Э… Да… Капитан Колон. Большое спасибо, — сказал Колон. И добавил уже более уверенно: — Заруби себе это на носу!

Констебль изумленно уставился на них, но потом благоразумно решил не пытаться понять происходящее.

— А ещё какой-то тролль внизу хочет встретиться с самым главным…

— Рукисила что, не может с ним справиться?

— Э-э… А сержант Рукисила все ещё сержант? — уточнил констебль.

— Да!

— И в бессознательном состоянии он тоже должен выполнять свои сержантские обязанности?

— Что?

— Сейчас Рукисила валяется на полу, сер… капитан.

— И что этот тролль хочет?

— Ну, в данный момент он хочет кого-нибудь убить. Но главным образом, как мне кажется, он хочет, чтобы кто-нибудь снял с его ноги «башмак».

Гаспод бегал взад-вперед, держа нос в дюйме от земли. Моркоу, сдерживая лошадь, терпеливо ждал. Лошадь была хорошей. Моркоу почти не тратил жалованья. До настоящего момента.

Наконец Гаспод с удрученным видом сел на землю.

— Поведай-ка мне ещё раз о чудесном нюхе патриция, — предложил он.

— Что, ни следочка?

— Твой Витинари такой умный? Тогда пусть сам тут вынюхивает, — огрызнулся Гаспод. — Почему мы начали именно отсюда? С худшего во всем городе места! Насколько мне известно, это ворота, через которые гонят скот. Запахи, говоришь? Попробуй не почувствуй их тут! Вонь впиталась в саму землю. Если б я хотел кого-то найти, то начинал бы всяко не отсюда.

— Я тебя прекрасно понимаю, — осторожно произнес Моркоу. — Скажи, а какой самый сильный запах из тех, что ведут в сторону Пупа?

— Конечно, вонь от навозных повозок. Вчерашняя. Утром в пятницу всегда чистят стойла.

— И ты сможешь идти по этому запаху?

Гаспод закатил глаза.

— Даже если мне на голову наденут ведро.

— Отлично. Тогда вперед.

— Итак, — сказал Гаспод, когда суматоха ворот осталась немного позади, — стало быть, мы гонимся за этой девчонкой?

— Да.

— В смысле, ты один?

— Да.

— И никаких тебе свор из двадцати — тридцати специально натасканных псов?

— Нет.

— А холодной водой нас точно обливать не будут?

— Нет.

Констебль Башмак отдал честь, но в его жесте сквозило раздражение. Ему пришлось слишком долго ждать.

— Добрый день, сержант…

— Капитан, — перебил его капитан Колон. — Ты что, не видишь звездочку на погонах?

Редж наклонился ближе.

— Прости, сержант, я думал, птичка накакала.

— Капитан, — автоматически поправил его Колон. — Я нарисовал её мелом, не было времени сделать все как следует. Так что не наглей тут.

— А что случилось со Шнобби? — спросил Редж.

Капрал Шноббс прижимал к глазу влажную тряпку.

— Немного повздорил с незаконно припаркованным троллем, — объяснил капитан Колон.

— Сразу видно, что он за тролль, — пробормотал Шнобби. — Посметь ударить женщину!..

— Но ты не женщина, Шнобби. То, что на тебе сдерживающий уличное движение костюм, ещё ничего не значит.

— Но он-то этого не знал!

— На тебе шлем. И вообще, зачем вы обули тролля?

— Он был припаркован, Фред.

— Его сбила телега, и он просто валялся на обочине, — поправил капитан Колон. — И называй меня капитаном.

— У них всегда найдутся какие-нибудь отмазки, — угрюмо буркнул Шнобби.

— Ну, Редж, где твой труп? — переключился на другую тему Колон.

Тело в подвале было тщательно осмотрено.

— …И тут я вспоминаю, что Шелли говорила что-то о запахе кошачьей мочи и серы в Музее гномьего хлеба, — завершил свой краткий рассказ Редж.

— Да, тут определенно воняет, — согласился Колон. — Насморк для работающих здесь — чистое благословение.

— И потом я подумал: а что, если кто-то вдруг решил сделать копию копии Лепешки? А, сэр? — сказал Редж.

— Действительно, умная мысль, — кивнул Фред Колон. — После чего незаметно вернул бы настоящую Лепешку обратно в музей. Правильно?

— Э… нет, сержант… то есть капитан. Но мы получаем копию с копии.

— И что с того? Эта твоя копия с копии обладает каким-нибудь влиянием?

— Не могу знать, сэр. Хотя я так не думаю. Любой гном с первого взгляда распознает подделку.

— Но кому понадобилось убивать Сонки?

— Может, какому-нибудь несчастному отцу тринадцати детей? — предположил Шнобби. — Ха-ха.

— Шнобби, хватит воровать товар, — велел Колон. — И не спорь. Я собственными глазами видел, как ты сунул пару дюжин изделий себе в сумку.

— Пущай берет, — пророкотал тролль. — Господин Сонки всегда говорил: стражникам — бесплатно.

— Это весьма… любезно с его стороны, — сказал капитан Колон.

— Ага. Чем меньше в городе чертовых легавых, тем лучше, добавлял он.

В этот щекотливый момент в помещение фабрики влетел голубь, сел на плечо Колона и тут же повысил его в звании. Колон протянул руку, снял с птичьей лапки капсулу с сообщением и развернул записку.

— Это от Посети, — объявил он. — Говорит, что появилась Улика.

— Улика чего? — спросил Шнобби.

— Ничего, Шнобби. Просто Улика.

Сняв шлем, Колон вытер со лба пот. Именно этого он и боялся. Ваймс и Моркоу умели складывать улики воедино и делать из этого какие-то выводы. У них были такие способности. А вот сержант Колон… обладал другими способностями. Он умел находить с людьми общий язык, нагрудник его кирасы всегда был начищен до ослепительного блеска, и даже во сне Колон мог отсержантить кого угодно.

— Ладно, Редж, жду от тебя рапорт, — наконец сказал он. — Молодец, отличная работа. Мы возвращаемся в Ярд.

— Чувствую, мне это икнется, — пожаловался Колон, когда они со Шнобби покинули фабрику. — Вся эта бумажная канитель. Ты ж знаешь, как я к ней отношусь.

— Дело все в том, что ты слишком внимательный читатель, Фред, — возразил Шнобби. — Я часто замечал, что на чтение одной страницы у тебя уходит вечность. Ты вникаешь в суть, так сказать, со всем своим авторитетом.

Колон немного повеселел.

— Ага, что-то вроде, — признал он.

— Даже когда читаешь меню в Клатчской денно-ночной бакалее. Ты на каждую строчку смотришь не меньше минуты.

— Ха, — хмыкнул Колон, раздувая грудь, вернее, раздувая её ещё больше. — Только зазевайся, и тебя мигом надуют.

— В общем, без адъютанта тебе теперь никак, — сказал Шнобби, поднимая платье и перешагивая через лужу.

— Правда?

— Конечно. Ведь ты как образина руководителя должен показывать пример своим подчиненным, — кивнул Шнобби.

— Да, да, разумеется, — согласился Колон, с радостью хватаясь за эту идею. — Нельзя ж, чтобы человек буквально все делал. Да ещё и читал столько длинных слов. Я прав?

— Абсолютно. Кроме того, теперь в Ярде стало на одного сержанта меньше.

— Верно подмечено, Шнобби. Дел будет много.

Некоторое время они шли молча.

— Но ты мог бы кого-нибудь повысить, — подсказал Шнобби.

— В самом деле?

— Иначе какой из тебя начальник? На то он и босс, чтобы повышать — производительность труда, людей…

— А и точно. Кроме того, положение критическое. Гм… И какие у тебя предложения?

Шнобби вздохнул. Монетка проваливалась в жидкий цемент и то быстрее, чем некоторые мысли — в разум Фреда Колона.

— Мне, конечно, пришло в голову одно имя, — сказал он.

— А, понял, понял. Редж Башмак, да? Красиво пишет, трезво мыслит, — закивал Колон. — И как говорится, в холодном теле холодный ум.

— Правда, немного мертвый, — заметил Шнобби.

— Что есть, то есть. Это большой минус.

— В общем и целом от него дурно попахивает, — продолжал Шнобби. — Если ты меня понимаешь.

— Согласен, — кивнул капитан Колон. — И вот уж кого легче легкого разорвать на части. В буквальном смысле слова.

— Может, следует рассмотреть другую кандидатуру, на которую раньше не обращали внимания, хотя она этого… вернее, он этого совсем не заслуживал? — предложил Шнобби, готовый уже идти напролом. — Да, согласен, лицом этот человек не вышел, но его опыт работы в Страже и особенно в отделении уличного движения очень пригодился бы городу. Ну а та парочка упущений, о которых люди болтают… Это ж все болтовня, Фред, не было ничего вовсе.

Рассвет разумности озарил широкие просторы лица Колона.

— Ага, — промолвил новоиспеченный капитан. — Теперь понимаю. Шнобби, что ж ты сразу не сказал?

— Ну, это все-таки твое решение, Фред… то есть капитан, — со всей искренностью отозвался Шнобби.

— А если господин Ваймс не согласится? Он ведь должен вернуться через пару недель.

— Пары недель будет вполне достаточно.

— И ты не станешь возражать?

— Возражать? Я? Только не я. Ты ж меня знаешь, Фред. Долг для меня — святое.

— Шнобби?

— Да, Фред?

— Это платье…

— Да, Фред?

— Я думал, мы больше не… сдерживаем уличное движение?

— Конечно, Фред. Просто решил пока не переодеваться. На всякий случай. Вдруг тебе захочется кого сдержать.

Ледяной ветер дул над капустными полями.

Помимо оглушительного запаха капусты и темно-красной вони навозных телег он нес запахи сосен, гор, снега, пота и застоявшегося сигарного дыма. Почти все возницы беспрестанно дымили большими дешевыми сигарами. Дым помогал отгонять мух.

Это было куда лучше зрения. Целый мир запахов раскинулся перед Гасподом.

— Лапы болят, — пожаловался Гаспод.

— Хороший песик, — отозвался Моркоу.

Дорога разветвлялась. Остановившись, Гаспод принюхался.

— Забавно, — сказал он. — Вот здесь часть навоза спрыгнула с телеги и убежала в поля. Ты был прав.

— Тут где-нибудь поблизости есть вода? Ты ничего не чуешь? — спросил Моркоу.

Гаспод сосредоточенно наморщил пестрый нос.

— Пруд, — наконец сообщил он. — Не очень большой. В миле отсюда.

— Она направилась туда. Ангва очень трепетно относится к чистоте. Что весьма необычно для вервольфов.

— А вот я никогда не любил воду, — сказал Гаспод.

— Правда?

— Подкалываешь, да? Знаешь, однажды я принимал В-А-Н-Н-У. Спасибо большое, я знаю, о чем говорю.

Пруд обнаружился за небольшой открытой всем ветрам рощицей. Шуршала сухая трава. Одинокая лысуха поспешила скрыться в тростнике, увидев приближавшихся Моркоу и Гаспода.

— Вот мы и пришли, — пробормотал Гаспод. — Очень много навоза вошло в воду. — Он обнюхал взбаламученный у берега ил. — А обратно вышла она. Гм.

— Проблемы? — спросил Моркоу.

— Что? А, нет. Совершенно чистый запах. Идёт в направлении гор, как ты и говорил. Гм. — Гаспод сел и принялся отчаянно чесаться задней лапой.

— Есть какие-то проблемы. Я прав? — уточнил Моркоу.

— Ну, предположим, существует нечто весьма скверное, о чем тебе совсем не хотелось бы знать. Видишь ли, мне очень не хочется нарываться, ты ведь можешь по-всякому отреагировать. Некоторые люди предпочитают оставаться в неведении. Это довольно-таки личное.

— Гаспод!

— Она не одна. С ней какой-то волк.

— А. — На лице Моркоу продолжала играть легкая, ничего не выражавшая улыбка.

— Э… Мужского пола, — добавил Гаспод. — Молодой волк. Э… Очень молодой.

— Спасибо, Гаспод.

— В высшей степени мужского пола. Гм. Да, весьма определенно. Несомненно.

— Я уже понял.

— Поверь, я говорю то, что знаю наверняка. С запахом не поспоришь, это штука такая…

— Большое тебе спасибо, Гаспод. И куда они направляются?

— Напрямки в горы, босс, — сказал Гаспод со всей мягкостью, на которую только был способен.

Между людьми существовали сложные сексуальные отношения, и в них Гаспод давно уже отчаялся разобраться, но те немногие подробности, в которые он был посвящен… слегка шокировали. Ясно было одно: в этом плане собачья жизнь намного легче.

— Слушай, а этот вот запах…

— В высшей степени мужской, который я упоминал?

— Ага, он самый, — совершенно спокойно подтвердил Моркоу. — Ты сможешь учуять его с лошади?

— Да я учую его, даже сунув нос в мешок с луком!

— Отлично. Потому что, как мне кажется, нам стоит немного поспешить.

— Я догадывался, что именно это ты и скажешь.

Увидев входящих в Псевдополис-Ярд Шнобби и Колона, констебль Посети бодро отдал честь.

— Сэр, думаю, вам следует знать немедленно! — воскликнул он, размахивая клочком бумаги. — Вот, получил от Родни.

— От кого?

— От бесенка, что дежурит на мосту, сэр. Он рисует повозки, которые едут слишком быстро. Кстати, его забыли покормить, — добавил он слегка порицающим тоном.

— О, кто-то превысил скорость, — сказал Колон. — Ну и что с того? — Он снова посмотрел на иконографию. — В таких паланкинах, как правило, ездят глубинные гномы. Ухты, ну и несутся же эти тролли!

— Это рисунок был сделан сразу после кражи Лепешки, — пояснил Посети. — Видите время в углу. Странно все это, сэр. И очень подозрительно. Похоже на бегство с места преступления.

— Но зачем гному понадобилось воровать ничего не стоящий кусок камня? — спросил Колон. — Особенно одному из темных гномов. Бр-р, от этой их дурацкой одежды мурашки по спине бегают.

Сердитая тишина зазвенела так, как если бы в храме во время молебна вдруг упала железная балка. В данный момент в караулке находилось целых трое гномов.

— Эй, вы двое! — рявкнул сержант Рукисила. — Почему не в патруле? Кстати, мне нужно срочно отбыть на Рубцовую улицу!

Трое гномов поспешили убраться прочь. Их спины недвусмысленно выражали негодование и ярость.

— Что здесь вообще происходит? — осведомился Фред Колон. — Какие-то они сегодня раздражительные. Господин Ваймс постоянно говорит нечто подобное, но на это никто не обращает внимания.

— А все потому, что он — Сэм Ваймс, — пояснил Шнобби.

— О? Ты намекаешь, что я не он? — осведомился капитан Колон.

— Да, Фред. Ты — Фред Колон, — терпеливо подтвердил Шнобби.

— Правда?

— Да, капитан Колон.

— Правильно! И им не стоит об этом забывать, черт подери! — рявкнул Колон. — Я вам не добрая душа! И не потерплю подобного нарушения субординации! Ваймс слишком миндальничал со всеми этими гномами! Я всегда это говорил и сейчас говорю! Они получают такое же жалованье, как мы, а сами в два раза меньше!

— Да, да, разумеется, — замахал руками Шнобби в отчаянной попытке успокоить разъяренного шефа. — Но, Фред, тролли в два раза больше, а получают такое же жалованье, поэтому…

— Зато у них в четыре раза меньше мозгов, а значит…

Звук, который они услышали, был долгим и угрожающим. Это младший констебль Шпат отодвинул свой стул от стола.

Громко скрипя половицами, Шпат прошел мимо Колона, огромной лапищей снял с гвоздя шлем и направился к двери.

— Я в патруль, — буркнул он.

— Но у тебя до патруля ещё целый час, — удивился констебль Посети.

— А я уже, — ответил Шпат.

В комнате на мгновение потемнело, когда дверной проем заслонила широченная спина тролля, после чего младший констебль Шпат отбыл в неизвестном направлении.

— С чего это вдруг все стали такими раздражительными? — спросил Колон.

Оставшиеся в комнате констебли старались не попадаться ему на глаза.

— Кто-то хихикнул или мне показалось? — осведомился Колон.

— Лично я не слышал, чтобы кто-то хихикал, — сказал Шнобби.

— О? Правда? Я тебе не какой-нибудь сержант, капрал Шноббс!

— Конечно, Фред, я вовсе не… О боги…

— А дисциплинка-то у нас хромает, — процедил капитан Колон, злобно посверкивая глазами. — Готов поспорить, все вы сейчас думаете: «Да это же старый жирдяй Фред Колон. С ним всегда можно договориться».

— Никто никогда не называл тебя стариком, Фред… О боги…

— А как насчет жирдяя?

Фред окинул комнату яростным взглядом. Все вдруг принялись энергично перекладывать бумаги с места на место.

— Что ж! Начиная с этого момента здесь все будет по-другому, — объявил капитан Колон. — Мне известны все ваши мелкие уловки… Так, кто это сказал?

— Что сказал, капитан? — уточнил Шнобби. Он тоже слышал, как кто-то прошептал: «И мы научились им от тебя, сержант», но сейчас скорее предпочел бы проглотить раскаленные угли, чем признаться в этом.

— Кто-то что-то сказал. Гнусным таким голоском.

— Я абсолютно уверен, капитан, никто ничего не говорил, — отозвался Шнобби.

— И не смейте на меня глазеть!

— Да никто на тебя даже не смотрит! — взвыл Шнобби.

— Думаешь, я не знаю, как это делается?! — закричал Колон. — Не знаю, как можно глазеть не глядя, капрал?! Вот этот человек! Вот он наставил на меня свои уши!

— По-моему, констебль Пинг всецело занят составлением рапорта, Фре… серж… капитан.

Колон немного успокоился.

— Ну ладно. Сейчас я поднимусь в свой кабинет, понятно? А всех вас ждут большие перемены. И пусть мне принесут чашку чая.

Провожаемый бросаемыми украдкой взглядами, капитан Колон поднялся по лестнице, вошел в кабинет и хлопнул дверью.

— Гм… — начал было констебль Пинг, но Шнобби, который лучше других разбирался в повадках личности по имени Колон, отчаянно замахал одной рукой, а другую поднес к уху нарочито театральным жестом.

Все услышали, как дверь наверху тихонько приоткрылась.

— Что ж, полагаю, перемены нам очень даже не помешают, — объявил констебль Пинг.

— Как сказал пророк Урн, — промолвил констебль Посети, — уж лучше буйвол в гершебской гончарной лавке, чем сандалия в гашской виноградной давилке.

— Я тоже так считаю, — согласился Шнобби. — Пожалуй, отнесу чайку капитану. Хорошая чашка чая ещё никому не мешала.

А через пару минут констебли услышали — даже сквозь закрытую дверь — вопль Колона.

— Что это за кружка, капрал?!

— Обычная, серж… сэр. Это ваша кружка, вы всегда пьете чай именно из неё.

— Но это сержантская кружка, капрал! А из каких кружек пьют чай офицеры?

— Ну, у Моркоу и господина Ваймса есть собственные кружки…

— Это их личное решение — пить из кружек, но, согласно уставу Стражи, офицерам полагаются чашка и блюдце. Об этом говорится вот здесь, в статье триста один подразделе це. Ты меня понимаешь?

— Но по-моему, у нас нет никаких…

— Тебе известно, где хранятся деньги на мелкие расходы. Как правило, только ты это и знаешь. Свободен, капрал.

С побелевшим лицом, бережно неся в руках оскорбляющий достоинство офицера сосуд, Шнобби спустился по лестнице.

Дверь снова приоткрылась.

— И не смейте плевать мне в чай! — заорал Колон. — Знаю я вас! И чай нужно перемешивать ложечкой, понятно?

Дверь захлопнулась.

Констебль Посети вынул кружку из трясущихся рук Шнобби и похлопал его по плечу.

— Насколько мне известно, тролль Мел делает очень неплохую дешевую посуду… — начал было он.

Дверь распахнулась.

— Чашка должна быть фарфоровой!

Дверь захлопнулась.

— Кстати, кто-нибудь последнее время видел деньги на мелкие расходы? — спросил констебль Пинг.

Шнобби с печальным видом сунул руку в карман, достал несколько долларов и отдал монеты Посети.

— Отправляйся в ту роскошную лавку, что в Королевском проезде, — сказал Шнобби. — Купи чашку и блюдце, ну, знаешь, из тех, сквозь которые все видно. И с золотым ободком. — Шнобби перевел взгляд на остальных констеблей. — А вы что здесь делаете?! Тут вы никаких преступников не поймаете!

— Шнобби, а деньги на мелкие расходы кто-нибудь подсчитывает? — спросил Пинг.

— Не шноббничай тут, Пинг! Чего расселся? Иди лучше улицы патрулируй! И вообще, все проваливайте!

Катились дни. Вернее, грохотали. Карета была удобной, насколько вообще удобной может быть карета, однако дорога состояла сплошь из рытвин, а поэтому карету качало из стороны в сторону, будто колыбель. В начале путешествия это успокаивало, но вскоре начало раздражать. Как и окружающая местность.

Ваймс с мрачным видом таращился в окно.

На горизонте показалась очередная семафорная башня. Клик-башни старались ставить рядом с проезжими трактами — пусть сообщение идёт дольше, зато оно гарантированно дойдет. Только дурак стал бы возводить подобные сооружения в дикой местности. В какой-то паре сотен миль от Анк-Морпорка ещё обитали тролли, которые до сих пор закусывали человечинкой. Кроме того, рядом с дорогами располагалось большинство деревень и городков.

Новая Гильдия, должно быть, гребла деньги лопатой. На строительных лесах суетились рабочие, крепя к главной башне заслонки. Скорее всего, первый же ураган разнесёт эту конструкцию в щепки, но к тому времени Гильдия заработает достаточно, чтобы построить целых пять башен. Или пятьдесят.

Как быстро все случилось. Даже не верится. Основные компоненты существовали уже много лет. Семафор был изобретен достаточно давно — ещё век назад Стража пользовалась подобными штуками для передачи сообщений находившимся в патруле офицерам. А горгульи и так ничего не делают — сидят целыми днями и пялятся в одну точку. Кроме того, они напрочь лишены воображения, что практически исключает вероятность ошибки.

Так что же на самом деле случилось? А то, что люди стали иначе относиться к новостям. Раньше с помощью таких вот устройств передавалась информация о передвижении войск или сообщалось о смерти королей и императоров. Людям нужно было узнавать о подобных вещах, но не каждый день. А каждый день им нужно знать, к примеру, почем сегодня скот в Анк-Морпорке. Быть может, стоит отогнать скотину в Щеботан и получить там цену получше? Люди начали интересоваться всякими мелкими подробностями, столь незначительными на первый взгляд. Самыми разными подробностями. Например: «Дошло ли моё судно до гавани и все ли с ним благополучно?» Именно поэтому Гильдия с дьявольским упорством пробивалась сквозь горы к Орлее, до которой было аж четыре тысячи миль. На то, чтобы обогнуть мыс Ужаса, корабль тратил много месяцев. Сколько готов заплатить торговец за быструю весть о том, что его судно благополучно вошло в гавань? И вообще, какова цена груза? Все ли товары проданы? Какая репутация у того или иного торговца в Анк-Морпорке?

Грести деньги лопатой? Ну разумеется.

Семафорное увлечение оказалось заразительным; оно распространилось с безумной скоростью, как и положено для большого города. В новом бизнесе участвовал всякий, кто смог отыскать столб, пару горгулий и подержанный механизм ветряной мельницы. Частенько можно было наблюдать следующую картину: сидит человек в ресторане, спокойненько ужинает, а потом вдруг срывается с места и бежит к ближайшему шесту проверять, не пришли ли ему какие-нибудь клики. И это ещё ладно. Некоторые умудрялись пользоваться семафорами прямо в битком набитых трактирах, нанося сидящим рядом посетителям травмы легкой и средней тяжести…

Ваймс покачал головой. Сообщения без смысла, телепатия без мозгов.

Хотя… на прошлой неделе все очень здорово получилось. Ну, когда Ведать-Не-Ведаю Джек похитил серебро в Сто Лате, а потом поскакал в Анк-Морпорк прятаться в Тенях. Однако сержант Край из Стражи Сто Лата, бывший Ваймсов воспитанник, сразу послал по семафору соответствующий клик, который тут же лег на стол Ваймса. И вот Джек, ничего дурного не подозревая, входит в городские ворота… и оказывается в распростертых объятиях сержанта Детрита. Да, разумеется, с точки зрения закона ситуация была несколько щекотливой, ведь преступление было совершено не на анк-морпоркской земле, а семафорный клик несколько не соответствует определению «погоня по горячим следам», но все проблемы весьма любезно разрешил сам Джек. Ошеломленный такой встречей, он набросился на тролля с кулаками. В результате — арест по обвинению в нападении на офицера Городской Стражи и сломанное запястье…

Рядом тихо похрапывала госпожа Сибилла. Брачный союз заключается между двумя людьми, которые всегда готовы поклясться, что храпит исключительно другой член союза.

Иниго Сепаратор, съежившись в уголке, читал какую-то книжку. Некоторое время Ваймс рассматривал его.

— Поднимусь-ка, пожалуй, на крышу, подышу воздухом, — сказал он наконец, открывая дверь кареты.

Крошечное замкнутое пространство мигом заполнилось грохотом колес вперемешку с клубами пыли.

— Ваша светлость… — Иниго поспешно вскочил на ноги.

Ваймс, уже поднимавшийся по стенке кареты, опустил голову.

— Вряд ли у тебя много друзей. С таким-то отношением… — хмыкнул он и ногой захлопнул дверцу.

Шелли и Детрит удобно устроились на крыше. Здесь было куда просторнее, и отсюда открывался роскошный вид. Иными словами, вы имели роскошь лицезреть капусту во всем её многообразии.

Ваймс протиснулся между двумя тюками и наклонился к Шелли.

— Ты знаешь, что такое семафор?

— Ну, сэр, в некотором роде…

— Отлично. — Ваймс передал ей лист бумаги. — Рядом с тем местом, где мы остановимся на ночлег, должна быть какая-нибудь клик-башня. Зашифруй это и передай в штаб-квартиру Стражи, понятно? Если сразу обратятся к нужным людям, ответ придет в течение часа. Пусть поспрошают Чисто Топси, она там белье стирает. Или Гилберта Гилберта — он всегда в курсе происходящего.

Шелли прочла сообщение и уставилась на Ваймса.

— Вы уверены, сэр? — спросила она.

— Почти. И обязательно пошли описание. Имя тут не поможет, его всегда поменять можно.

— А могу я спросить, что навело вас на такие…

— Его походка. А ещё он не поймал апельсин, — сказал Ваймс. — Мхм. Мхм.

Когда пришел клик, констебль Посети чистил старую голубятню.

В последние дни он все больше времени проводил с голубями. Особой популярностью голубиное дежурство не пользовалось, и претенденты на эту обязанность в очередь не выстраивались. Зато здесь, наверху, было тихо — ни тебе воплей, ни хлопанья дверей.

Насесты буквально сверкали.

Констеблю Посети нравилась эта работа. В Анк-Морпорке у него было мало друзей. Честно говоря, у него и в Страже друзей было не много. Но в Страже с ним хоть разговаривали. А ещё он делал явные успехи в религиозном воспитании голубей.

И вдруг это…

Сообщение было адресовано капитану Моркоу. Вероятно, это означало, что клик следует доставить капитану Колону. Причём лично — капитан Колон подозревал, что сообщения, посланные ему по пневмотрубе, кто-то читает.

До сего момента констебль Посети чувствовал себя в относительной безопасности. Омниане славились тем, что беспрекословно выполняли приказы, даже абсолютно бессмысленные. Воспитанный в соответствующей манере Посети инстинктивно испытывал уважение к начальству, каким бы безумным это начальство ни было. Кроме того, его доспехи были надраены до яростного блеска. Последнее время чистоте стражнических доспехов уделялось особое внимание.

И все равно для посещения кабинета капитана Колона требовалось проявить недюжинную смелость. Наверное, именно такую отвагу в свое время продемонстрировал легендарный епископ Рог, отправившись в град улитов. Улиты славились тем, что крайне нелюбезно обращались со всеми своими гостями.

Посети спустился с голубятни и, печатая нервный шаг, промаршировал в главное здание.

В дежурке практически никого не было. В последние дни здесь почему-то появлялось все меньше и меньше стражников. Как правило, в холода люди всеми правдами и неправдами пытались задержаться в дежурке. Но нынче за всем следило бдительное око капитана Колона.

Посети подошел к кабинету и постучался.

Затем постучался ещё раз.

Не услышав ответа, он распахнул дверь, осторожно приблизился к сияющему чистотой письменному столу и уже собирался было подсунуть сообщение под чернильницу, чтобы бумажку случайно не сдуло сквозняком…

— Ага!

Рука Посети машинально дернулась, подбрасывая чернильницу высоко над столом. Перед его глазами промелькнуло густо-синее облако чернильных капель, а потом он услышал за своей спиной… всплеск.

Посети исполнил механический поворот кругом и увидел перед собой капитана Колона, лицо которого было бы смертельно бледным, если бы не заливающие его чернила.

— Понятненько, — процедил Колон. — Нападение на старшего по званию, да?

— Это произошло случайно, капитан!

— Неужели? Но скажи на милость, зачем ты прокрался в мой кабинет?

— Я думал, вас здесь нет, капитан, — пробормотал Посети.

— Ага!

— Прошу прощения?

— Небось явился читать мои секретные бумаги?

— Никак нет, капитан! — Посети постарался взять себя в руки. — Но, сэр, почему вы прятались за дверью?

— А что? Мне не разрешается прятаться за дверью собственного кабинета?

И тут констебль Посети совершил очередную ошибку. Он попытался улыбнуться.

— Ну, это немного странно, сэр…

— Значит, констебль, ты находишь моё поведение странным? — уточнил капитан Колон. — Быть может, даже смешным?

Посети уставился на испещренное чернильными кляксами лицо.

— Никак нет, сэр!

— Ты вполне прилежно служил, констебль, — сказал Колон, подступая к Посети вплотную. — Поэтому… я не стану наказывать тебя слишком уж сурово. Я строг, но справедлив. Ты разжалован в младшие констебли, понятно? И с начала следующего месяца твое жалованье будет соответственно понижено.

Посети отдал честь. Вероятно, это был единственный способ убраться из капитанского кабинета живым. Глаз Колона уже начинал подергиваться.

— Однако ты можешь восстановить свое положение, — продолжал Колон. — Если честно скажешь, кто ворует у меня сахар. Подчеркиваю, ворует.

— Сэр?

— Вчера вечером было сорок три кусочка сахара. Я лично их пересчитал. А сегодня утром, констебль, остался сорок один. А ведь сахар был заперт в моем письменном столе! И как ты это объяснишь? Итак, кто ворует у меня сахар?

Будь Посети самоубийственно честным, то сказал бы примерно следующее: «Конечно, капитан, я считаю, вы обладаете многими ценными качествами, но я точно знаю: дважды пересчитав собственные пальцы, вы получите два совершенно разных результата».

— Э-э… Мыши? — слабым голосом предположил он.

— Ха! Ты свободен, младший констебль. И не забудь о том, что я тебе сказал.

Когда подавленный Посети ушел, капитан Колон сел за свой огромный и абсолютно чистый письменный стол.

Идущую кругом голову капитана Колона заполнял густой туман, порожденный страхом и ужасом. Лишь изредка на поверхность пробивались сигналы, посылаемые крошечной областью мозга, которая ещё способна была мыслить связно. И в сигналах этих говорилось о том, что он, Фред Колон, заплыл в какие-то чужие, неизведанные воды. Его окружали рыбы, на носах которых горели фонарики.

Да, на столе было чисто, но лишь потому, что Колон сразу выбрасывал все поступающие документы.

И нет, читать он умел. Просто Фреду Колону нужно было немного… разбежаться, чтобы одолеть любой документ длиннее нескольких строчек. И слова, состоящие более чем из трех слогов, давались ему с некоторым трудом. Он был, так сказать, функционально грамотным человеком. То есть к чтению и письму он относился примерно как к башмакам — да, ты в этих штуках нуждаешься, но никакого удовольствия от них не получаешь. Есть, конечно, личности, которым это нравится, однако с такими людьми следует быть осторожным — мало ли что ещё им по вкусу.

Стол командора Ваймса был постоянно завален бумагами, но Колон подозревал, что Ваймс и Моркоу разработали некий хитрый тайный способ видеть документы насквозь, сразу определяя, какие из них важные, а какие — нет. Тогда как у Колона от всех этих загадочных бумажек аж живот скручивало. Тут были и жалобы, и докладные, и приглашения, и письма с просьбой «уделить несколько минут вашего времени», и бланки, требующие заполнения, и рапорты, нуждающиеся в прочтении, и выводы, включающие в себя такие слова, как «извращенно-чудовищный» и «безотлагательно пресечь». Все это грозило обрушиться на его сознание гигантской волной, сметающей на своем пути все и вся.

«Интересно, — гадала частичка Колона, ещё способная мыслить связно, — может, за этим и нужны офицеры? Чтобы отделять сержантов от всего этого де… дермантина? Чтобы сержанты могли честно выполнять свою работу?»

Капитан Колон сделал глубокий, всхлипывающий вдох.

С другой стороны, если сахар пропадает, неудивительно, что в Страже такой беспорядок! Реши проблему с сахаром, и все остальное само собой наладится!

А в этом есть смысл!

Он повернулся, и на глаза ему попалась сваленная в углу осуждающе огромная кипа бумаг.

А ещё — пустой камин.

В этом и заключается работа офицера Стражи, не так ли? В принятии решений.

Младший констебль Посети с подавленным видом вошел в караулку. Народа было много — как раз происходил пересменок.

И все толпились вокруг одного стола, на котором лежала… Каменная Лепешка. Несколько запачкавшаяся, но все же Лепешка.

— Констебль Бедрогрыз нашел её на Зефирной улице. Прямо посреди и валялась, — сказал сержант Рукисила. — Наверное, вора что-то напугало, ну, он её и бросил.

— Далековато от музея, — заметил Редж Башмак. — Зачем было волочь эту тяжесть через весь город? Чтобы бросить в фешенебельном районе, где на неё кто-то обязательно наткнется?

— О, горе мне, ибо втоптан я в землю! — воскликнул констебль Посети, который вдруг понял, что всеобщее внимание приковано к какому-то… языческому символу (конечно, вслух он бы так никогда не выразился, разве что решил бы организовать себе срочную ампутацию ног).

— Под тролля попал, что ли? — уточнил не ведающий сострадания капрал Шноббс.

— Я имел в виду, что меня разжаловали в младшие констебли, — сказал Посети.

— Что? Но почему? — изумился сержант Рукисила.

— Я не совсем… уверен, — пожал плечами Посети.

— Ну все, с меня довольно! — закричал гном. — Вчера он застукал троих парней в «Сестрах Долли» и уволил на месте. Лично я не собираюсь ждать, когда то же самое произойдет со мной. Немедленно убираюсь в Сто Лат. Там всегда требуются хорошие стражники. Я как-никак сержант. И могу сам себе назначать цену.

— Послушайте, Ваймс тоже частенько устраивал нам головомойки. Даже мне, — возразил Шнобби.

— Но это совсем другое дело.

— Почему?

— Да потому, что это господин Ваймс, — сказал Рукисила. — Помнишь прошлогодние беспорядки на Легкой улице? Валяюсь я на земле, и вдруг на меня бросается здоровенный тип с дубиной. А господин Ваймс как схватит его за руку, как даст по башке!

— Во-во, — подтвердил ещё один констебль, гном по имени Коленовал. — Когда тебя прижимают к стене, ты всегда чувствуешь за своей спиной спину господина Ваймса.

— Но старик Фред… Слушайте, парни, вы ж не первый день его знаете, — заюлил Шнобби, снимая с плиты котелок и наливая кипяток в чайник для заварки. — Уж что-что, а стражничество он изведал вдоль и поперек.

— Да уж, всеми возможными способами, — хмыкнул Коленовал.

— Я имел в виду, что в Страже он дольше всех, — поправился Шнобби.

Один из гномов пробормотал что-то на своем языке, и все низкорослые стражники разом заулыбались.

— Что он там сказал? — спросил Шнобби.

— Ну, если приблизительно… — пояснил Рукисила. — «У меня с моей задницей тоже очень давние отношения, но это вовсе не значит, что я должен её слушаться».

— Он оштрафовал меня на полдоллара за вымогательство! — воскликнул Коленовал. — И это Фред Колон! Который ходит на патрулирование с хозяйственной сумкой! А я что? Ну, выпил халявную пинту в «Виноградной Горсти», зато узнал, что последнее время Шикарный Уолли сорит деньгами направо-налево. А это стоило узнать. Кстати, как-то, ещё в начале своей стражнической карьеры, я ходил в патруль с Фредом Колоном. Он мимо жалкой закусочной не мог пройти, не засунув за воротник салфетку. «О нет, сержант, я и подумать не могу о том, чтобы взять с вас деньги…» Фред только выворачивал из-за угла, а ему уже накрывали стол!

— Не он один такой, — буркнул Рукисила.

— Что, и даже капитан Моркоу такой? — осведомился Шнобби.

— Ну, капитан Моркоу… он был особенный.

— А что мне вот с этим делать? — встрял Посети, размахивая залитым чернилами сообщением. — Господину Ваймсу срочно требуется информация.

Рукисила взял у него бумажку и прочел сообщение.

— Ну, это не сложно, — сказал он. — Старина Степенный Вусси с Пиночной улицы боги знают сколько лет работает там уборщиком и кое-чем мне обязан.

— Кстати, раз уж мы будем посылать клик господину Ваймсу… Может, сообщить ему заодно о Лепешке и о Сонки? Да, надо бы это сделать, — сказал Редж Башмак. — Он оставил напоминание. А я уже и рапорт написал.

— Зачем его отвлекать по пустякам? Он в сотнях миль отсюда.

— Так я буду чувствовать себя куда спокойнее, — откликнулся Редж. — Потому что сейчас мне сильно не по себе.

— Но что наш клик изменит?

— Изменит. Это уже будут его тревоги, а не мои, — объяснил Редж.

— Капрал Шноббс!

— Он подслушивал за дверью, готов поклясться, — пробормотал Рукисила. — Все, я отваливаю.

— Уже иду, капитан! — крикнул Шнобби, быстренько открыл нижний ящик своего потертого, сплошь покрытого пятнами письменного стола, достал пакет с шоколадным печеньем и красиво разложил печенюшки на тарелке.

— Даже смотреть на тебя противно, — поморщился Рукисила, одновременно подмигивая другим гномам. — Ты прирожденный плохой стражник, Шнобби. И ты хочешь плюнуть на свой талант, чтобы стать плохой официанткой? У меня буквально сердце разрывается.

— Ха-ха-ха, — сказал Шнобби. — Вы меня ещё не знаете. Попомните мои слова… — Он повысил голос. — Иду-иду, капитан!

Войдя в кабинет капитана Колона, Шнобби мгновенно почувствовал резкий запах горелой бумаги.

— Ну что за жизнь, если в ней нет огонька? Правда, капитан? — жизнерадостно осведомился Шнобби, ставя поднос на столешницу.

Но капитан Колон пропустил его слова мимо ушей. На письменном столе перед Колоном аккуратными рядами были выложены кусочки сахара. Рядом стояла пустая сахарница, всегда хранившаяся в запертом на ключ ящике.

— Капрал, ты ничего странного не замечаешь? — тихо спросил Колон. — В этих кусочках?

— Ну, замызганные немножко, капитан. Но ты их слишком часто перекладываешь, наверное, оттого и…

— Всего тридцать семь, капрал.

— Сочувствую, капитан.

— Наверное, Посети стибрил, когда заглядывал ко мне. Использовал какой-нибудь заморский фокус. Они это умеют… Типа забираются по канату, а потом хлоп — и исчезают.

— У него был с собой канат?

— Ты меня подкалываешь, капрал?

Шнобби стремительно отдал честь.

— Никак нет, сэр! Канат вполне мог быть невидимым, сэр. В конце концов, если они умеют исчезать, забравшись по канату, то заставить исчезнуть и сам канат — это для них раз плюнуть. Точно говорю.

— Правильно мыслишь, капрал.

— Кстати о мыслях, сэр, — сказал, воспользовавшись удобным моментом, Шнобби. — Вы нашли в вашем крайне напряженном графике время поразмыслить над кандидатурой нового сержанта?

— Собственно говоря, я только об этом и думал.

— Отлично, сэр.

— Я принял во внимание все, что ты мне говорил, и мой выбор был очевиден.

— Так точно, сэр! — Шнобби, выпятив грудь, снова отдал честь.

— Очень надеюсь, что он справится. А то ведь повышение по службе по-всякому действует на людей. И не только на людей. Кстати, как только этого подонка, что ворует у меня сахар, поймают — немедленно его ко мне в кабинет, понятно?

— Так точно, сэр! — Ноги Шнобби едва ли не отрывались от земли.

— И на тебя, капрал, я тоже полагаюсь. Если увидишь, что сержант Кремень не справляется, тут же сообщай мне.

— Сержант Кремень? — едва слышно уточнил Шнобби.

— Знаю, знаю, он тролль. Но справедливость превыше всего. Никто не может назвать меня несправедливым.

— Сержант Кремень?

— Я знал, что могу положиться на тебя, капрал.

— Сержант Кремень?

— Можешь быть свободен. Через час я должен явиться к его светлости, а мне ещё многое предстоит обдумать. В этом и заключается моя работа — думать.

— Сержант Кремень?

— Да. И на твоем месте я бы поспешил сообщить ему об этом.

Поле было усеяно белыми куриными перьями. Фермер стоял у дверей курятника и качал головой. Потом он поднял взгляд на приближавшегося всадника.

— Добрый день, господин! У тебя неприятности?

Фермер открыл было рот, чтобы произнести что-нибудь остроумное и, возможно, не слишком любезное, но что-то остановило его. Наверное, меч, видневшийся из-за спины всадника. Или едва заметная улыбка на губах незнакомца. Почему-то эта улыбка пугала даже сильнее, чем меч.

— Э… Кто-то потрепал моих птичек, — наконец ответил фермер. — Видать, лисы.

— А мне кажется, это были волки, — предположил всадник.

Фермер открыл было рот, чтобы сказать: «Не мели ерунды, откуда в наших местах в это время года взяться волкам?» — но уверенная улыбка всадника снова заставила его прикусить язык.

— И много кур задрали? — спросил всадник.

— Шесть.

— И в курятник они пробрались…

— Да, да, именно это и странно, ведь… Эй, что там твой пес делает?

Маленькая дворняжка спрыгнула с лошади и принялась деловито обнюхивать землю вокруг курятника.

— Не волнуйся, он смирный, — сказал всадник.

— На твоем месте, приятель, я бы не искушал судьбу. У него сегодня странное настроение, — услышал фермер чей-то голос за спиной и резко обернулся.

Песик с невинным видом смотрел на него. Ведь любой дурак знает: собаки говорить не умеют.

— Гав! Тяв! Визг-визг!

— Он отлично выдрессирован, — сообщил всадник.

Фермер воззрился на незнакомца.

— Ну да, типа того, — подтвердил тот же самый голос из-за фермерской спины.

Фермер вдруг почувствовал непреодолимое желание поскорее отделаться от незваного гостя. Наверное, причиной всему эта его улыбочка… Вот уже и голоса мерещатся.

— Ума не приложу, и как они пробрались в курятник! Дверь-то была на засове…

— Да и денег волки не оставляют, правда? — усмехнулся всадник.

— А это откуда ты знаешь?!

— О господин, все очень просто. Увидев меня, ты что-то крепко сжал в кулаке. Вот я и сделал вывод, что ты нашел в своем курятнике… сейчас прикинем… ну да, три доллара. За три доллара в Анк-Морпорке можно купить шесть отличных куриц.

Фермер молча разжал кулак. Монеты блеснули на солнце.

— Но… Но у своих ворот я торгую ими всего по десять пенсов! — взвыл фермер. — Можно ж было спросить?

— Вероятно, не хотели тебя беспокоить, — предположил всадник. — Кстати, господин, раз уж я к тебе заглянул, не мог бы ты продать мне цыпленка…

— Гав! Гав! — укоризненно сказал песик за фермерской спиной.

— …Двух цыплят. И я не стану больше отнимать у тебя драгоценное время.

— Гав! Гав! Гав!

— Трех цыплят, — устало поправился всадник. — А если ты будешь столь любезен, что разделаешь их и приготовишь, пока я тут занимаюсь лошадью… В общем, я заплачу тебе по доллару за каждого.

— Гав! Гав!

— Двух цыплят приготовь без чеснока и приправ. Заранее большое спасибо.

Фермер, окончательно лишившись дара речи, кивнул. По доллару за курицу — это вам не курам на смех! От такого предложения нос не воротят. Да и не больно-то откажешь, когда на тебя смотрят с подобной улыбочкой. Улыбка на губах незнакомца держалась как приклеенная — не менялась, не исчезала. К улыбающемуся человеку сразу чувствуешь расположение, но от этой улыбки, наоборот, хотелось бежать со всех ног. Фермер поспешил в курятник, где держал своих самых лучших птиц, уже было наклонился, чтобы выбрать самых жирных, и вдруг… замер. Если человек достаточно безумен, чтобы платить целый доллар за хорошую курицу, значит… он и против приемлемой курицы протестовать не будет, не так ли? Фермер выпрямился.

— И смотри, господин хороший, выбирай птичек пожирнее.

Фермер резко повернулся. Позади никого не было — не считая маленького нечесаного песика, который вошел следом за ним в курятник и сейчас поднимал тучи пыли, яростно скребясь задней лапой.

— Гав? — осведомился песик.

Фермер бросил в него камень, и песик лениво затрусил прочь. А потом фермер выбрал трех самых лучших своих куриц.

Моркоу лежал под деревом, пытаясь поудобнее устроить голову на седельной сумке.

— Она заметала следы, ты заметил? — спросил Гаспод.

— Заметил, — сказал Моркоу и закрыл глаза.

— И что, она всегда платит за куриц?

— Да.

— Почему?

Моркоу повернулся на бок.

— Потому что животные за них не платят.

Гаспод посмотрел на затылок Моркоу. Да, Гаспод обладал редким даром — он умел говорить, но, глядя на покрасневшие уши Моркоу, он вдруг понял, что сейчас, пожалуй, стоит задействовать намного более редкий дар — умение молчать.

Сначала он принял позу, которую про себя (практически бессознательно) классифицировал как Позу Верного Товарища Начеку, но она ему очень быстро надоела. Тогда Гаспод отсутствующе почесался, свернулся в позе, более известной как Поза Верного Товарища, Уткнувшегося Носом в Задницу,[196] и мгновенно уснул.

Через некоторое время его разбудили голоса и едва ощутимый запах жареной курицы, доносящийся со стороны дома.

Повернув голову, Гаспод увидел фермера, разговаривавшего с каким-то мужчиной на повозке. Некоторое время он слушал, потом сел, задумавшись над некой сложной нравственной дилеммой.

Наконец он разбудил Моркоу, лизнув его в ухо.

— Фзвл… Шо такое?

— Сначала ты должен пообещать, что жареных цыплят ты все-таки заберешь, — настойчиво произнес Гаспод.

— Что? — не понял Моркоу, приподнимаясь на локте.

— Ты забираешь цыплят, и мы уезжаем. Обещай мне.

— Хорошо, хорошо. Обещаю. Но что случилось-то?

— Ты когда-нибудь слышал о Скупербурге?

— Кажется, это город. Милях в десяти отсюда.

— Один из соседей нашего господина фермера только что рассказал ему, что в Скупербурге поймали волка.

— Поймали или убили?

— Нет, нет. Никого пока не убивали. Но охотники на волков… Тут имеются специальные охотники, ведь овцы пасутся в горах и… Короче, эти самые охотники тренируют своих собак… Не забудь, ты обещал взять цыплят!

Ровно в одиннадцать часов кто-то браво постучал в дверь лорда Витинари. Патриций смерил дверную филенку озадаченным взглядом.

— Войдите, — наконец разрешил он.

Фред Колон входил долго и мучительно. Некоторое время Витинари молча наблюдал за процессом, но в конце концов даже суровое сердце патриция дрогнуло.

— Исполняющий обязанности капитана, нет никакой необходимости все время находиться по стойке «смирно», — мягко заметил он. — Чтобы удовлетворительно манипулировать дверной ручкой, нужно согнуться. Я разрешаю тебе это.

— Слушаюсь, сэр!

Болезненно поморщившись, лорд Витинари прикрыл ладонью ухо.

— Можешь садиться.

— Слушаюсь, сэр!

— И можешь говорить чуть потише.

— Слушаюсь, сэр!

Лорд Витинари поспешил укрыться за письменным столом.

— Не могу не отметить твои начищенные до блеска доспехи, исполняющий обязанности капитана…

— Плюнь и разотри, сэр! Лучшее средство, сэр! — Пот ручьями стекал по лицу Колона.

— Замечательно. И насколько мне известно, запасы слюны у Стражи никогда не иссякают. Но перейдем к делу. — Пошуршав бумагами, лорд Витинари вытянул из одной аккуратной стопочки какой-то листок. — Итак, исполняю…

— Сэр!

— Разумеется. Итак, я получил очередную жалобу, связанную с последней тенденцией «обувать» всех и вся. Уверен, ты догадываешься, о чем идёт речь.

— Он стал причиной серьезной транспортной пробки, сэр!

— Не сомневаюсь. Но именно этим он и славится. Ведь речь идёт об оперном театре.

— Сэр!

— Владелец считает, что огромные желтые «башмаки» на каждом углу принижают, так сказать, общий стиль здания. Зато, конечно, следует отметить, что теперь владелец никуда на нем не уедет.

— Сэр!

— Само собой. Но иногда следует думать, прежде чем действовать, исполняющий обязанности капитана. И это именно такой случай!

— Должен был так поступить, сэр! Чтоб другим неповадно было, сэр!

— Что ж… — Патриций аккуратно, двумя пальцами поднял ещё один документ, словно держал некое редкое экзотическое существо. — Перейдем к другим жалобам. Они касаются… сейчас точно припомню, некоторые вещи очень сильно врезаются в память… ах да… четырех зданий, шести фонтанов, трех статуй и виселицы на Ничегоподобной улице. Плюс мой дворец.

— Ошибочка вышла, сэр! Я прекрасно понимаю, что вы припарковали его по делу, сэр!

Некоторое время лорд Витинари молчал. Говорить с Фредериком Колоном было трудно. Патриций ежедневно имел дело с людьми, которые относились к разговору как к сложной карточной игре, но в случае с Колоном нужно было постоянно подстраиваться, чтобы не заработать «перебор».

— Должен признать, исполняющий обязанности капитана, я с постоянно растущим интересом наблюдаю за последними событиями в твоей карьере… И разумеется, не могу не спросить: почему на данный момент в Страже служат всего двадцать стражников?

— Сэр?

— Насколько мне известно, совсем недавно их было шестьдесят.

Колон вытер пот с лица.

— Избавляемся от плохих кадров, сэр! Так сказать, выкорчевываем сорняки, сэр! Мобильность прежде всего!

— Понятно. Но количество внутренних дисциплинарных взысканий, которые вы наложили на подчиненных, — патриций поднял со стола довольно увесистую пачку бумаги, — кажется мне несколько чрезмерным. Тут я насчитал не меньше ста семидесяти трех обвинений в подглядывании, подслушивании и поднюхивании.

— Сэр!

— Поднюхивании, исполняющий обязанности капитана?

— Сэр!

— О. Плюс обвинение в «опускании руки в неуважительной по отношению к начальнику манере», выдвинутое против констебля Башмака. Кстати, главнокомандующий Стражей Ваймс весьма хвалил данного стражника.

— Довольно мерзкий тип, сэр! Покойникам нельзя доверять!

— И насколько вижу, живым тоже.

— Сэр! — Колон наклонился вперед, искривив лицо в жуткой заговорщической гримасе. — Строго между нами, сэр. Командор проводил слишком мягкую политику. Слишком многое им позволял. А сейчас даже сахар нельзя оставить без присмотра, сэр!

Витинари прищурился, но телескопы на планете Колон были крайне примитивными, а потому не сумели уловить общей перемены настроения.

— Да, да, сейчас припоминаю… Командор определенно упоминал пару имен. Дисциплина этих стражников, манера себя вести и общая профнепригодность вошли в легенду.

— Именно об этом я и говорю! — ликующе воскликнул Колон. — Одно гнилое яблоко всю бочку портит.

— Уж скорее корзину, — заметил патриций. — Или даже лукошко.

— Ни о чем не беспокойтесь, ваша светлость! Я все исправлю. Скоро я их всех поумнею!

— Уверен, ты ещё сумеешь меня удивить, — сказал Витинари, откидываясь на спинку кресла. — Признаюсь честно, исполняющий обязанности капитана, ты человек, за которым стоит следить. Ну что ж, а как в остальном? Не случилось ли чего ещё, о чем мне следовало бы знать?

— Все тихо и спокойно, сэр!

— Хотелось бы верить, — кивнул Витинари. — Однако… Как поживает человек по имени… — Патриций бросил взгляд ещё на один листок. — …Сонки? С ним, случаем, ничего не произошло?

Капитан Колон едва не проглотил язык.

— Ничего заслуживающего внимания, сэр! — выдавил из себя он.

— Стало быть, Сонки жив-здоров?

— Э… Найден мертвым, сэр!

— Так он убит?

— Сэр!

— Вот те на. И это незаслуживающий внимания факт? Многие бы с тобой не согласились. К примеру, сам Сонки.

— Видите ли, сэр, не все были довольны тем, что он делал, сэр.

— Кстати, речь идёт не об Уоллесе Сонки? Производителе резиновых изделий?

— Сэр!

— Вряд ли сапоги и перчатки относятся к тем товарам, что способны вызвать в обществе серьезные разногласия.

— Речь идёт… э… о других изделиях, сэр! — Колон смущенно откашлялся. — Он делал такие резиновые штуки, сэр.

— А, превентативы.

— И многим это не нравилось, сэр.

— Понимаю.

Колон снова встал по стойке «смирно».

— Как мне кажется, сэр, это неестественно, сэр. А что неестественно, то неправильно, сэр.

— По-твоему, куда правильнее есть мясо сырым и спать на деревьях?

— Сэр?

— Да так, ничего. Совсем недавно кое-кто в Убервальде проявил интерес к Сонки. И вдруг он умирает. Я, конечно, не собираюсь учить Стражу работать…

Замолчав, патриций воззрился на Колона, пытаясь определить, дошел ли намёк.

— То есть… Только вы имеете право решать, какое преступление следует расследовать в этом суматошном городе, — попытался подсказать он.

Очутившись в незнакомых землях, да ещё и без карты, Колон сразу заблудился.

— Большое спасибо, сэр! — наконец рявкнул он.

Витинари вздохнул.

— Что ж, исполняющий обязанности капитана, уверен, у тебя имеются какие-то планы на сегодняшний день. Много важных и наверняка очень срочных дел…

— Сэр! Из планов на сегодняшний день у меня…

— Я хотел сказать, что не смею тебя боле задерживать.

— О, все в порядке, сэр. У меня полным-полно времени…

— До свидания, исполняющий обязанности капитана Колон.

Очутившись в приемной, Фред Колон несколько минут стоял неподвижно, пока сердцебиение не замедлилось с воя идущего в разнос двигателя до ровного урчания.

В целом все прошло хорошо. Очень хорошо. Поразительно хорошо на самом деле. Его светлость практически сделал его, Колона, своим поверенным. Обещал, что будет лично следить за его карьерой.

Ха, офицерство! И стоило его так бояться? Абсолютно ничего страшного, главное — сразу хватать быка за то, что болтается. Давным-давно надо было переходить в офицеры! Конечно, господин Ваймс прекрасно справлялся со своими обязанностями, и сейчас ему очень несладко приходится в опасной, чужой стране… но когда Сэм Ваймс был в Страже ещё желторотым юнцом, Фред Колон уже ходил в сержантах! И лишь врожденное чувство уважения сдерживало его все эти годы… Но теперь, когда Сэм Ваймс вернется, патриций определенно замолвит словечко за Фреда Колона. И карьера его резко пойдет в гору.

«Капитанское звание. Определенно, — думал Колон, гордо глядя вдаль и спускаясь по лестнице, но очень осторожно, ибо спуск по лестнице и глядение вдаль, как правило, несовместимые процессы. — Доберусь до капитана и завязываю».

Ему совсем не хотелось быть старше капитана Моркоу по званию. Это было бы… неправильно.

Эти его мысли доказывали лишь одно. Как бы власть ни туманила человеческую голову, инстинкт самосохранения все равно возьмет свое.

«Он и в самом деле забрал цыплят, — думал Гаспод, петляя между ног столпившихся людей. — Вот уж не думал…»

Впрочем, пообедать так и не удалось. Цыплят сунули в одну сумку, а Гаспода — в другую. Эту поездку он запомнит надолго — целых десять миль бок о бок с жареными курицами…

Народу было словно в базарный день, и, судя по всему, травля волка должна была послужить финальным аккордом этого импровизированного праздника. Из переносных загородок выстроили почти круглый по форме загон. Люди держали собак за ошейники. Псы были огромными, тяжеловесными и очень неприятными с виду тварюгами, озверевшими от возбуждения и природной тупости.

Рядом с загоном стояла клетка. Гаспод пробрался к ней вплотную и уставился сквозь деревянные прутья на бесформенную кучу серой шерсти, видневшуюся в полумраке.

— Похоже, тебе предстоит нешуточный махач, а, приятель? — спросил он.

О волках существует великое множество легенд, хотя большинство из них является легендами о том, что люди думают о волках. Так вот, вопреки этим легендам загнанный волк скорее будет выть и вилять хвостом, чем беситься от ярости.

Но этот волк явно считал, что терять ему уже нечего. У прутьев клетки хищно щелкнули покрытые пеной зубы.

— А где твоя стая? — спросил Гаспод, отпрыгнув.

— У меня нет стаи, коротышка!

— А, волк-одиночка, значит…

«Хуже не придумать», — подумал Гаспод.

— Жареный цыпленок того не стоит, — пробормотал он, а чуть громче прорычал: — Ты тут других волков не видел?

— Видел!

— Отлично. Хочешь выйти отсюда живым?

— Всех разорву!

— Конечно, конечно, но их слишком много, понимаешь? У тебя нет ни малейшего шанса. Это они тебя разорвут. Собаки гораздо коварнее волков.

Волк прищурился в полумраке.

— А почему ты мне об этом говоришь, псина?

— Потому что хочу помочь. Сделаешь так, как я скажу, и через полчаса будешь на свободе. Иначе уже завтра станешь ковриком в чьей-нибудь прихожей. Тебе выбирать. Хотя не знаю… Из того, что от тебя останется, даже коврик не сделаешь.

Волк прислушался к лаю собак. В их намерениях сомневаться не приходилось.

— И что ты задумал?

Через несколько минут толпа расступилась и к загону подъехал Моркоу. Гвалт мгновенно стих. Меч и конь всегда вызывают уважение, тогда как сам всадник зачастую является лишь необходимым придатком. Но не в этом случае. Служба в Страже придала мышцам Моркоу внушительный лоск.

А ещё эта едва заметная улыбка. От такой улыбки хочется попятиться.

— Добрый день. И кто здесь главный?

После некоторого замешательства, пока люди мерялись статусами, один из мужчин осторожно поднял руку.

— Я помощник головы, ваша честь.

— Что здесь происходит?

— Собираемся травить волка, ваша честь.

— Правда? Я и сам являюсь владельцем волкодава, обладающего небывалой силой и отвагой. Могу я проверить его в схватке с этой тварью?

Немного побормотав, зрители пришли к единодушному мнению: а почему бы нет? Учитывая эту его улыбочку…

— Действуй, ваша честь, — разрешил помощник мэра.

Моркоу вставил пальцы в рот и оглушительно свистнул. Из леса людских ног выбрался Гаспод и гордо уселся на небольшом пригорке. Горожане с изумлением оглядели его, а потом раздался дружный хохот.

Который, впрочем, стих достаточно быстро, поскольку едва заметная улыбка странного незнакомца никуда не подевалась.

— Проблемы? — спросил Моркоу.

— Да его ж в клочья разорвут!

— Правда? Вас так заботит судьба волка?

Снова раздался смех. У помощника мэра возникло ощущение, что насмехаются скорее над ним, чем над происходящим.

— Что ж, это твой пес, господин, — пожал он плечами.

Песик гавкнул.

— Кстати, чтобы повысить интерес, мы готовы поставить на кон целый фунт мяса, — предложил Моркоу.

Песик снова гавкнул.

— Даже два фунта.

— Думаю, всем и так будет интересно, — сказал помощник мэра. Эта улыбочка начинала действовать ему на нервы. — Ребята, тащите волка!

Брызжущего слюной, рычащего волка вытащили в центр загона.

— Нет, нет, привязывать не нужно, — попросил Моркоу, увидев, что один из мужчин собирается обмотать веревку вокруг столба.

— Так ведь он убежит.

— Не успеет. Можете мне поверить.

Мужчина посмотрел на улыбку, снял с волка намордник и одним прыжком перемахнул через ограду.

— А сейчас, если ты думаешь кое в чем подправить наш былой договор, — обратился Гаспод к волку, — предлагаю тебе сначала посмотреть на лицо того парня, что на лошади.

Волк поднял взгляд. На лице всадника играла улыбка росомахи.

Гаспод гавкнул. Волк взвизгнул и перевернулся на спину.

Толпа ждала. А потом…

— И это все?

— Да, обычно именно так все и происходит, — кивнул Моркоу. — У него особый лай, понимаете? Вся кровь в теле жертвы мгновенно застывает в жилах. Из-за жуткого ужаса.

— Но псина к нему даже не притронулась!

— А зачем? — пожал плечами Моркоу.

Он слез с лошади, пробился сквозь толпу к загону, схватил волка за загривок и перебросил зверюгу через седло.

— Он захрипел! Я же слышал!.. — крикнул кто-то.

— Это воздух покинул мертвое тело, — объяснил Моркоу. Улыбка так и не исчезла с его губ, и в данный момент она говорила о том, что уж кто-кто, а Моркоу слышал сотни и сотни таких вот предсмертных хрипов.

— Прав мужик-то, — раздался чей-то голос. — Известный факт. И как насчет хорошего бифштекса для храброго песика?

Люди начали озираться, пытаясь понять, кто это сказал. Вниз посмотреть никто так и не догадался, ведь собаки не умеют разговаривать.

— Так уж и быть, мы готовы отказаться от честно заработанного бифштекса, — сказал Моркоу, вспрыгивая в седло.

— А я… вернее, ты не готов, — произнес тот же голос. — Договор есть договор. Кто тут рисковал жизнью, скажи на милость?

— Гаспод, за мной, — велел Моркоу. Повизгивая и недовольно ворча, песик выбрался из толпы и затрусил вслед за лошадью.

Только когда они подъехали к границе городской площади, один из горожан воскликнул: «Вот черт, а что случилось-то?», и чары вдруг рассеялись. Но к тому времени и конь, и песик бежали очень-очень быстро.

Ваймс ненавидел и презирал привилегии высокого положения, но очевидный факт он не мог не признать: высокое положение позволяло презирать и ненавидеть их в комфорте.

Вилликинс прибывал на постоялый двор за час до кареты Ваймса и с высокомерием (которое сам Ваймс никогда и не пытался пускать в ход) занимал несколько комнат. Тем временем личный повар Ваймса захватывал местную кухню. Недовольный действиями дворецкого, Ваймс даже пожаловался Иниго.

— Понимаете, ваша светлость, — ответил тот, — сейчас вы путешествуете не как частное лицо, а как представитель Анк-Морпорка. Люди смотрят на вас, а видят целый город, мхм-мхм.

— Правда? Может, мне перестать умываться?

— Да, конечно, это забавно. Но, сэр, понимаете ли, сейчас вы и город едины. Мхм-мхм. Оскорбляя вас, тем самым оскорбляют Анк-Морпорк. Если же к вам относятся по-дружески, значит, и к Анк-Морпорку относятся по-дружески.

— Ну надо же! А ничего, что я иногда хожу в сортир?

— Это уже ваше личное дело, сэр. Город тут ни при чем. Ммхм-ммф.

«Это даже не я, а сам Анк-Морпорк срезает верхнюю часть яйца, — думал Ваймс на следующее утро за завтраком, срезая верхнюю часть яйца. — А если я сейчас вырежу из тоста солдатиков, вероятно, начнется целая война».

В комнату осторожно заглянула капрал Задранец.

— Пришел ответ на ваше сообщение, сэр, — сказала она, бодро салютуя и передавая Ваймсу клочок бумаги. — От сержанта Рукисила. Я расшифровала. Э… Украденная из музея Лепешка найдена, сэр.

— Ну вот, одной проблемой меньше, — вздохнул Ваймс. — А то я уже начал беспокоиться.

— Должна заметить, сэр, констебль Башмак в этом вас полностью поддерживал. Только он продолжает проявлять беспокойство, — ответила Шелли. — Я не совсем поняла, что он имеет в виду, но… Он считает, что кто-то сделал копию Лепешки, сэр.

— Копию копии? Но какой в этом смысл?

— Не могу знать, сэр. И ваше другое… предположение оказалось правильным.

Ваймс бросил взгляд на клочок бумаги.

— Ха, спасибо, Шельма. Скоро выезжаем.

— Сэм, ты мурлыкаешь, — сказала через некоторое время Сибилла. — А это значит, кому-то сильно не поздоровится.

— Технологии — великая вещь, — откликнулся Ваймс, намазывая кусочек тоста маслом. — Теперь-то я понимаю, насколько полезная штука прогресс.

— А когда ты вот так ухмыляешься, это значит, что кто-то пытается блефовать, даже не догадываясь, что у тебя на руках четыре туза.

— Ума не приложу, что ты имеешь в виду, дорогая. Может, это сельский воздух так благоприятно на меня влияет?

Госпожа Сибилла поставила чашку на стол.

— Сэм?

— Да, дорогая?

— Возможно, сейчас не совсем подходящее время, но помнишь, я рассказывала тебе, что заглядывала к госпоже Контент? Так вот, она сказала…

Тут раздался стук в дверь, и госпожа Сибилла, вздохнув, прервалась.

На сей раз заглянул Иниго.

— Нам пора отправляться в путь, ваша светлость, если не возражаете. Хотелось бы ещё до обеда добраться до Утолежки, чтобы миновать перевал Дичий до наступления темноты, мхм-мхм.

— Нам правда нужно так спешить? — тяжело вздохнув, спросила Сибилла.

— Перевал… слегка небезопасен, — ответил Иниго. — Там в некотором роде… не соблюдают закон. Мхм-мхм.

— В некотором роде? — уточнил Ваймс.

— Я буду чувствовать себя куда спокойнее, когда этот перевал останется позади, ваша светлость, — сказал Иниго. — Пойдем двумя каретами бок о бок, и нужно предупредить людей, чтобы были начеку.

— Что, в офисе лорда Витинари обучают тактике, а, Иниго? — усмехнулся Ваймс.

— Я просто пытаюсь проявлять благоразумие, мхм-мхм, сэр.

— А почему не подождать до завтра? Тогда и минуем перевал.

— Со всем уважением, ваша светлость, я бы не советовал. Во-первых, погода ухудшается. А во-вторых, я уверен, что за нами следят. Мы должны продемонстрировать, что на флаге Анк-Морпорка нет места желтому цвету трусости, мхм-мхм.

— Тем не менее этот цвет там есть, — возразил Ваймс. — На сове и на ошейниках гиппопотамов.

— Я имел в виду, — сказал Иниго, — что знамя Анк-Морпорка всегда гордо реет.

— И особенно хорошо оно развевается, когда бежишь со всех ног, — пробормотал Ваймс. — Ну ладно, ладно. Я тебя понял. Но своими людьми я рисковать не стану, можешь даже не возражать. Они останутся здесь, а завтра нагонят нас на почтовой карете. Почтовые кареты никто не грабит.

— Я предлагаю, сэр, чтобы госпожа Сибилла тоже осталась здесь. Мхм.

— Ни в коем случае, — возмутилась Сибилла. — И слушать не хочу! Куда Сэм, туда и я. Таков порядок.

— На твоем месте я не стал бы с ней спорить, — посоветовал Ваймс Иниго. — Правда не стал бы.

Волк был не в восторге от того, что его привязали к дереву, но, как выразился Гаспод, верить никому нельзя.

Они остановились в лесу, милях в пяти от города. Моркоу сказал, что стоянка будет короткой. Некоторые из собравшихся на площади людей выглядели так, будто на протяжении многих поколений холили и лелеяли свое отсутствие чувства юмора.

После непродолжительного периода перелаивания и перевывания Гаспод сообщил:

— Прежде всего ты должен понять: этот приятель, так скажем, волчина нон грата в местном волчьем сообществе. Поскольку предпочитает быть, хе-хе, одиночкой…

— Правда? — сказал Моркоу, доставая из сумки жареных цыплят.

Гаспод мгновенно устремил на них голодный взгляд.

— Но ночью он слышал вой.

— Стало быть, волки умеют разговаривать?

— В основном волчий вой — это то же самое, что помочиться на дерево, чтоб все знали: мол, эта береза — твоя. Но также он содержит и некоторые новости. Что-то скверное происходит в Убервальде, правда наш приятель не знает, что именно. — Гаспод понизил голос. — Строго между нами, когда раздавали мозги, этот парень где-то шастал. Говоря человеческим языком, этот волчара — наш аналог Старикашки Рона.

— А как его зовут? — спросил после некоторых раздумий Моркоу.

Гаспод удивленно посмотрел на него. Зачем кому-то знать, как зовут волка?

— У волков очень трудные имена, — наконец сообщил он. — Они скорее описывают их натуры, въезжаешь? Никаких тебе Косматиков и Чернышей.

— Понимаю. И как его зовут?

— Ты точно хочешь знать, как его зовут?

— Да, Гаспод.

— То есть ты действительно хочешь знать, как зовут этого волка?

— Именно.

Гаспод неловко переступил с лапы на лапу.

— Жопа, — сказал он.

— О.

К своему немалому удивлению, Гаспод увидел, что Моркоу покраснел.

— На самом деле, это краткий, но достаточно точный перевод. Я не стал бы упоминать об этом, но ты настаивал…

Взвизгнув, Гаспод замолчал, как бы давая понять, что недостаток курятины лишил его сил и дара речи.

— Э… — в конце концов продолжил он, осознав, что намёк до Моркоу не дошел. — В общем, во вчерашнем вое много говорилось об Ангве. Волки считают, что она несёт беду.

— Почему? Она же передвигается в виде волчицы.

— Волки ненавидят вервольфов.

— Что? Этого просто не может быть! Когда она перекидывается, её от волка ни в жизнь не отличишь!

— Ну и что? Когда она в человеческом обличье, её не отличишь от человека. И какое это имеет значение? Люди недолюбливают вервольфов. Вот и волки недолюбливают вервольфов. Людям не нравятся волки, которые способны думать как люди, но также людям не нравятся люди, которые способны поступать как волки. Делаем вывод: люди везде одинаковы, — сказал Гаспод, потом оценил все сказанное и добавил: — Даже когда они волки.

— Знаешь, об этом я никогда не думал…

— И пахнет она по-другому, а волки крайне чувствительны к подобным вещам.

— Расскажи мне побольше о волчьем вое.

— О, это типа клик-башен. Новости распространяются на сотни миль.

— А в этом вое… ничего не говорилось о её… спутнике?

— Нет, но если хочешь, я могу спросить у Жо…

— Я предпочел бы называть его как-нибудь по-другому, если не возражаешь, — перебил его Моркоу. — Такие слова не совсем приличны.

Гаспод закатил глаза.

— Для нас, четвероного-одаренных видов, ваши человеческие слова ничего не значит, — сообщил он. — Вы, люди, судите по словам, а мы — по запахам. — Он вздохнул. — Ну хорошо, а как насчет «задницы»? Вполне пристойно и достаточно презрительно, учитывая то, что в основном он промышляет всякими подлостями типа куроцапства?

Повернувшись к волку, Гаспод перешел на собачий:

— Ну что я могу сказать тебе, Задница? Этот человек — полный псих, уж можешь мне поверить, я в этом спец. Сейчас у него пены полон рот. Попробуешь соврать нам, этот чокнутый мигом сдерет с тебя шкуру и приколотит её к дереву. Даже я его не остановлю.

— Что ты ему сказал? — поинтересовался Моркоу.

— Просто объяснил, что мы — его друзья. — Гаспод повернулся к съежившемуся от страха волку. — О’кей. Скорее всего, он в любом случае так и поступит, но я могу попробовать с ним поговорить. У тебя есть только один шанс — выложить нам все начистоту…

— Но я ничего не знаю! — взвыл волк. — Она была с огромным волчиной из Убервальда! Из Клана, Который Пахнет Вот Так!

— Далековато от дома он забрался, — принюхавшись, подытожил Гаспод.

— Волк, несущий беду!

— Скажи, мы дадим ему жареного цыпленка за беспокойство, — встрял Моркоу.

Гаспод вздохнул. Тяжело быть переводчиком.

— Ну хорошо, — прорычал он. — Я уговорю его отвязать тебя. Поверь, это будет совсем не просто. Но если он предложит тебе цыпленка, не вздумай брать — цыпленок отравлен. Люди… Что с них возьмешь?

Моркоу проводил взглядом улепетывающего со всех ног волка.

— Странно, — пожал плечами он. — Он ведь не ел по меньшей мере пару дней.

Гаспод поднял морду от жареного цыпленка.

— Волки… Что с них возьмешь?

Той ночью в далеких горах снова выли волки. И лишь чуткие уши Гаспода различили в общем хоре одинокий вой, исходивший из оставшегося позади леса.

Клик-башни сопровождали их до самых гор, хотя конструкция семафоров, как заметил Ваймс, несколько изменилась. Внизу, на равнине, клик-башни представляли собой высокие деревянные мачты с небольшим сарайчиком у основания, а здесь, хотя общий принцип оставался прежним, башни были явно временными сооружениями. Зато основание башни выкладывалось из камня — в оборонительных целях, как догадался Ваймс. Что означало одно: в этих местах не было места закону. Разумеется, с технической точки зрения его, Ваймса, закон перестал действовать, как только карета выехала из Анк-Морпорка, но закон — штука такая, он действует везде, где ты можешь его применить, и на равнинах к значку Городской Стражи по крайней мере относились с уважением. Здесь же бляха стражника могла сойти лишь за какую-нибудь уродливую брошку, и не более того.

Утолежка состояла в основном из постоялого двора, окруженного высокой каменной стеной. Окна были забраны очень толстыми и прочными ставнями. Также Ваймс заметил странного вида железное сито и только потом осознал, что это своего рода опускная решетка, которая закрывает дымовую трубу. Постоялый двор мог выдержать кратковременную осаду, причём со стороны врага, который умеет летать.

Выйдя спустя час с постоялого двора, они обнаружили, что на улице идёт дождь со снегом.

— Приближается буря, — сказал Иниго. — Ммф-ммхм. Нужно торопиться.

— Почему? — спросила Сибилла.

— Ещё немного — и через перевал будет не проехать, ваша светлость. А если мы застрянем здесь, то, скорее всего, пропустим коронацию. Кроме того, возможна некоторая активизация бандформирований.

— Некоторая активизация? — уточнил Ваймс.

— Да, сэр.

— И что это означает? Они типа просыпаются, переворачиваются на другой бок и снова засыпают? Или отбирают у путешественников лишь столько денег, чтобы хватило расплатиться за чашечку кофе?

— Очень смешно, сэр. Разбойники, как правило, берут людей в заложники и…

— Я не боюсь разбойников, — сказала Сибилла.

— С вашего позволения, госпожа…

— Господин Сепаратор, — перебила его госпожа Сибилла, выпрямляясь во всю свою ширину, — по-моему, я весьма ясно обрисовала план наших дальнейших действий. Примите соответствующие меры. В противном случае… Насколько мне известно, в консульстве есть слуги?

— Да, один, как мне кажется…

— Вот видите, мы вполне можем подыскать вам замену. Верно, Сэм?

— Определенно, дорогая.

К тому времени, когда они отправились в путь, дождь перешел в сильный снег. Огромные пушистые снежинки тяжело падали на землю, издавая унылое шипение. Ваймс ни за что не догадался бы, что они уже достигли перевала, если бы кареты не остановились.

— Карета с вашими… людьми поедет первой, — сказал Иниго, когда они с Ваймсом, прикрываясь от падающего снега, приблизились к взмыленным лошадям. — Мы следом. На всякий случай я займу место рядом с кучером.

— Чтобы, если на нас будет совершено нападение, кратко изложить разбойникам политическую ситуацию в стране? — спросил Ваймс. — Нет, ты поедешь в карете с госпожой Сибиллой, а я займу место на крыше. Долг стражника — защищать гражданское население, не так ли?

— Ваша светлость, я…

— Но спасибо за предложение, — перебил его Ваймс. — Забирайся в карету, господин Сепаратор.

Тот снова открыл рот. Ваймс приподнял бровь.

— Ну хорошо, ваша светлость, но это крайне…

— Вот и молодчина.

— Я лишь достану кое-что из своего чемоданчика.

— Конечно. Почитай что-нибудь, это тебя отвлечет.

Подойдя ко второй карете, Ваймс сунул голову в окно и сказал:

— Ребята, похоже, впереди нас ждёт засада.

— Енто интересно, — отозвался Детрит и, крякнув, принялся крутить лебедку своего арбалета.

— О, — сказала Шелли.

— Вряд ли нас будут пытаться убить, — продолжил Ваймс.

— Значится, и нам не стоит их убивать? — спросил Детрит.

— Судите по обстановке.

Детрит вставил в арбалет толстую связку стрел. Это была целиком и полностью его идея. Поскольку одна стрела, выпущенная из этого гигантского арбалета, легко пробивала ворота осаждаемого города, Детрит решил, что использовать столь мощное оружие против одного-единственного человека все равно что палить из пушки по воробьям, поэтому внес в конструкцию изменения, позволяющие выпускать несколько дюжин стрел одновременно. Стрелы с огромным ускорением вылетали из арбалета, и связывающая их бечева лопалась. Впрочем, не все стрелы достигали цели — некоторые разлетались в щепки прямо в воздухе, не выдержав чудовищной нагрузки.

Детрит назвал свой арбалет Шматотворцем. Испытал он оружие лишь однажды, на стрельбище. Ваймс сам видел, как исчезла мишень. Кроме того, исчезли мишени по обе стороны от неё, земляной вал позади, зато появилось огромное облако падавших на землю перьев — все, что осталось от пары чаек, которые оказались не в том месте и не в то время. Следует также отметить, что «не то место» находилось непосредственно над Детритом.

С той поры все стражники, которым не повезло попасть в патруль с Детритом, старались держаться по меньшей мере в сотне ярдов за его спиной. Однако испытания Шматотворца возымели и положительный эффект. Знающие все и вся люди быстро разнесли по Анк-Морпорку новость о бесследно исчезнувших мишенях, и сейчас одна весть о том, что Детрит вышел в патруль, очищала улицы от смутьянов гораздо эффективнее любого оружия.

— Енто типа я сам себе суд? — уточнил Детрит.

— Поосторожнее с этой штуковиной, — посоветовал Ваймс. — Так и поранить кого недолго.

Несмотря на усилившийся снегопад, они продолжили путь. Ваймс удобно устроился на сундуках и закурил сигару, а когда грохот колес убедил его в том, что никто ничего не услышит, извлек из-под брезента потертый дешевый кожаный чемоданчик Иниго.

Из своего кармана Ваймс достал небольшой сверток из черной ткани и развернул его на коленях. Замысловатые отмычки сверкнули в тусклом свете каретных ламп.

Хороший стражник должен уметь думать как преступник, а Ваймс был очень хорошим стражником.

Кроме того, он был живым стражником и намеревался оставаться таковым и впредь. Именно поэтому, услышав щелчок замка, он положил чемоданчик на раскачивающуюся крышу кареты так, чтобы тот открывался в противоположную сторону, и осторожно откинул его крышку ногой.

Подобно жалу, выскочило длинное лезвие, способное навсегда расстроить пищеварение любого неосторожного воришки. Кое-кто не больно-то доверял службе безопасности гостиниц, в которых ему предстояло останавливаться.

Преодолевая сопротивление тугой пружины, Ваймс задвинул клинок обратно в потайные ножны, внимательно изучил содержимое чемоданчика, улыбнулся совсем не радостной улыбкой и осторожно достал на свет каретных ламп некий предмет. Это было зло, зло работы настоящего мастера — смертоносное, превосходно исполненное и очень компактное.

«А как приятно было бы хотя бы иногда ошибаться в людях…» — подумал Ваймс.

Насколько мог судить Гаспод, они сейчас приближались к подножию гор. Почти все места, в которых можно было бы купить еду, остались далеко позади. Как бы вежливо ни стучал Моркоу в двери встречавшихся все реже ферм, всякий раз ему приходилось разговаривать со спрятавшимися под кроватями людьми. Местные жители явно не привыкли к визитам вооруженных мечами мускулистых молодых людей, которые изъявляли желание купить еду.

В конце концов Моркоу стал действовать проще. Он входил в дом, шарил в кладовой и оставлял деньги на столе, где их потом могли найти спрятавшиеся в чулане хозяева.

Но последняя ферма, попавшаяся им на пути два дня назад, была настолько бедной, что Моркоу, к вящему неудовольствию Гаспода, просто оставил хозяевам немножко денег и ушел, так ничего и не взяв.

Лес становился все гуще. Ольху сменили сосны. Каждую ночь шёл сильный снег. Звезды превратились в крошечные морозные точки. С каждым закатом волчий вой звучал все громче.

Он обступал со всех сторон — заунывные завывания, насквозь пронзающие скованные стужей леса.

— Они так близко, что я чую их запахи, — сообщил Гаспод. — Они уже несколько дней неотступно следуют за нами.

— На данный момент официально не зарегистрировано ни единого случая неспровоцированного нападения волка на взрослого человека, — сказал Моркоу.

Они сидели под его плащом, прижавшись друг к другу.

— Вот это клево, — спустя некоторое время восхитился Гаспод.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну-у-у, у нас, собак, мозгов, конечно, не ахти как много, но мне показалось, что произнесенная тобой фраза имеет второй смысл: ни один взрослый человек ещё не вернулся из леса, чтобы пожаловаться на такое «неспровоцированное» нападение. То есть этим твоим волкам нужно лишь выбирать для своих убийств места, где их никто не застукает. Согласен?

Плащ постепенно заваливало снегом. Плащ был большим, тяжелым — своего рода напоминание о долгих дождливых анк-морпоркских ночах. Пламя костра плясало и шипело, поглощая снежинки.

— Знаешь, Гаспод, лучше бы ты этого не говорил.

Снежинки были крупными — даже не снежинки, а скорее небольшие комочки снега. С гор быстро спускалась зима.

— По-твоему, это бы что-то изменило?

— Нет, но… Впрочем, думаю, нам нечего бояться.

Плащ уже напоминал сугроб.

— Зря ты обменял коня на снегоступы на последней ферме, — сказал Гаспод.

— Бедный коняга был совсем изможден. Кроме того, это был не совсем обмен. Хозяева так и не вылезли из дымовой трубы. Сказали лишь, что мы можем брать что захотим.

— Они умоляли нас брать все, что захотим. Только бы мы оставили их в живых.

— Да. Не понимаю почему. Я ведь им улыбался.

Гаспод лишь вздохнул.

— Ладно, не важно… — буркнул он. — Но понимаешь, вся беда в том, что на лошади я мог ехать, а в таком глубоком снегу я всего лишь маленький песик. Мои проблемы расположены ближе к земле. Надеюсь, больше ничего объяснять не надо?

— У меня есть запасная одежда в рюкзаке. Возможно, я смогу сшить тебе… пальто.

— Пальто тут не поможет.

Снова раздался вой, уже совсем рядом.

Снег ещё усилился. Костер вдруг издал особо яростный шип, после чего погас.

Гаспод не любил снег. В обычной жизни ему не приходилось сталкиваться с подобными затруднениями. В городе всегда найдется теплое местечко, главное — знать, где искать. Кроме того, городской снег оставался снегом не больше чем на час или два, а потом превращался в коричневатую слякоть и утрамбовывался людскими ногами в привычную уличную корку.

Улицы Анк-Морпорка… Гаспод уже тосковал по ним. На улицах он все понимал. А здесь чувствовал себя полным тупицей.

— Костер погас, — заметил он. Ответа от Моркоу не последовало.

— Я сказал, что костер погас…

На сей раз он услышал в ответ храп.

— Эй, нам нельзя спать! — стонуще взлаял Гаспод. — Сейчас не время! Мы ведь замерзнем!

Следующий вой, как ему показалось, донесся буквально из-за соседнего дерева. А ещё ему показалось, что в снежной пелене проступили темные силуэты.

— …И это в лучшем случае, — пробормотал он.

Гаспод лизнул Моркоу в лицо. Как правило, после такого человек, схватив в руки какую-нибудь дубину, долго гнался за Гасподом по улице. Но на этот раз ответом ему был лишь храп.

Теперь уже Гаспод встревожился не на шутку.

Конечно, он был собакой, а собаки и волки… они ведь почти ничем друг от друга не отличаются, верно? Известный факт. «Ну что-о-о ж, — произнес предательский внутренний голос, — быть может, в беду попали вовсе не Гаспод и Моркоу, а только Моркоу?» — «Да, братья, вперед! Давайте вместе носиться под луной! Но сначала сожрем эту обезьяну!»

А с другой стороны…

Он, Гаспод, был счастливым обладателем мозолей на лапах, не раз опаленной шкуры, блох и чесотки — и ещё чего-то странного на загривке, докуда он никак не мог дотянуться. «Мужики, это ж наш чувак!» — скажут волки. Ну да, конечно.

Кроме того, в его жизни бывало всякое: он попрошайничал, дрался, обманывал и воровал. Но Плохим Псом его нельзя было назвать.

Чтобы доказать последнее, потребовался бы большой опыт в теологических дискуссиях, особенно учитывая огромное количество сосисок и кусков вырезки, исчезнувших с прилавков мясников, после того как мимо пронеслось, оставляя за собой запах туалетного коврика, нечто серое, но тем не менее сам Гаспод считал себя не более чем Простым Озорником. Он никогда не кусал длань, кормившую его[197]. Никогда не делал Этого на ковер. Никогда не увиливал от исполнения Долга.

Положение было дерьмовым, но выходить из него следовало, как подобает настоящему псу.

Гаспод громко взвыл, оглядывая смыкающееся кольцо темных силуэтов.

В ответ из тьмы блеснуло множество глаз.

Он снова взвыл, потом зарычал, встречая невидимую зубастую погибель, что приближалась к нему.

Погибель ничуточки не впечатлилась. Впрочем, как и сам Гаспод.

Тогда Гаспод избрал другую тактику и нервно завилял хвостом.

— Мы простые путники! — объявил он сдавленно-жизнерадостным голосом. — Пройдем мимо, вы нас даже не заметите!

У него возникло стойкое ощущение, что силуэтов, полускрытых снежной пеленой, резко прибавилось.

— Как вы тут поживаете? Как жены? Как детишки? — пропищал он.

Эта реплика тоже не нашла должного отклика.

Что ж, оставалось одно. Последняя Схватка, Финальное Противостояние. Отважный Пес Защищает Своего Хозяина. Какой Хороший Песик… Жаль, некому будет рассказать о его гибели…

— Он мой! Мой! — пролаял Гаспод, прыгая на ближайший силуэт.

Огромная лапа поймала его в воздухе и прижала, распластав, к покрытой снегом земле.

Он оглядел оскаленные белые клыки и длинную морду. Глаза были странно знакомыми…

— Нет, мой! — прорычала волчица. Это была Ангва.

Дорога стала ухабистой, и лошади сбавили ход. Припорошенные снегом глубокие колеи были коварными ловушками, способными переломать все колеса.

Кареты уже углубились в ущелье на несколько миль. Увидев по обе стороны дороги мерцающие огоньки, Ваймс задумчиво кивнул. По бокам тянулись поросшие лесом и покрытые щебнем крутые склоны.

Бесшумно спрыгнув с крыши, он исчез в темноте.

Первая карета остановилась у перегородившего дорогу бревна. Потом последовала какая-то возня, после чего кучер спрыгнул в грязь и со всех ног помчался назад по ущелью.

Из-за деревьев выступили фигуры. Одна из них остановилась у первой кареты и принялась дергать ручку дверцы.

На мгновение мир затаил дыхание. Нападавшие, вероятно, почувствовали это, потому что человек успел отскочить в сторону, когда раздался громкий щелчок и вся дверь вместе с рамой разлетелась тучей щепок.

Как однажды заметил Ваймс, только идиот способен попытаться остановить тролля с двухтысячефунтовым арбалетом. Ад не разверзся. Просто появился Детрит. Хотя с расстояния нескольких футов трудно было заметить разницу.

Ещё одна фигура потянулась к ручке двери второй кареты — буквально за мгновение до того, как Ваймс выстрелил. Стрела вонзилась в плечо разбойника с тошнотворным звуком. Потом из окна выпрыгнул Иниго, упал на землю, перекатился с немыслимой для простого чиновника ловкостью, вскочил на ноги перед одним из разбойников и нанес тому стремительный удар ребром ладони по шее.

Ваймсу уже приходилось видеть этот трюк. Как правило, это лишь злило людей и только иногда лишало противника чувств.

Но чтобы ударом ладони снести с плеч голову?

— Всем стоять!

Сибиллу выволокли из кареты. За её спиной из темноты появился какой-то человек с арбалетом в руках.

— Ваша светлость Ваймс! — крикнул он, и его голос эхом отразился от почти отвесных стен ущелья. — Я знаю, что ты здесь, ваша светлость Ваймс! У меня твоя жена! Нас много! Сопротивление бесполезно, ваша светлость Ваймс!

Снежинки с шипением испарялись, падая на пламя факелов.

Что-то просвистело в воздухе, затем послышался звук вонзающейся в тело стали. Одна из фигур в капюшонах, схватившись за ногу, упала в грязь.

Иниго медленно поднялся на ноги. Человек с арбалетом, казалось, не замечал его.

— Это как игра в шахматы, ваша светлость Ваймс! Тролля и гнома мы разоружили! А ферзь захвачен мной! Ты можешь попытаться убить меня, но ты точно уверен, что я не успею выстрелить?

Факелы озаряли багровым светом искривленные ветви деревьев по обе стороны дороги.

Прошло несколько секунд.

Потом раздался очень громкий стук арбалета, брошенного в освещенный круг.

— Ты поступил правильно, ваша светлость! А будь так любезен, появись сам!

Иниго разглядел возникшую на границе освещенного пятна тень с поднятыми руками.

— Сибилла, ты в порядке? — спросил Ваймс.

— Немного замерзла, Сэм.

— Ты не ранена?

— Нет, Сэм.

— Держи руки так, чтобы я мог их видеть, ваша светлость Ваймс!

— А ты обещаешь отпустить её? — прорычал Ваймс.

Рядом с лицом Ваймса ярким пятном вспыхнул огонь — это Сэм раскуривал сигару.

— Да ну, ваша светлость Ваймс, и с чего бы я стал её отпускать? Анк-Морпорк отвалит за вас двоих кучу денег!

— А. Я так и думал, — сказал Ваймс.

Он тряхнул рукой, чтобы погасить спичку, и теперь только тлеющий конец сигары тускло освещал его лицо.

— Сибилла?

— Да, Сэм?

— Пригнись.

Времени хватило ровно на то, чтобы сделать вздох. Резко пригнувшись, госпожа Сибилла бросилась по направлению к Ваймсу, и в тот же момент рука командора появилась из-за спины, описала широкую дугу, послышался мягкий шелест, и голова разбойника резко откинулась назад.

Прыгнув, Иниго поймал выпавший из руки разбойника арбалет, мягко перекатился, вскочил на ноги и выстрелил. Ещё одна фигура зашаталась и упала.

Не обращая внимания на начавшуюся суматоху, Ваймс схватил Сибиллу за руку и помог ей забраться в карету. Иниго куда-то исчез, но очень скоро из темноты донесся вопль. Голоса кричавшего Ваймс не узнал.

И вдруг… воцарилась тишина, нарушаемая только шипением валяющихся в снегу факелов.

— Мне… кажется, они сбежали, — раздался голос Шелли.

— Далеко не убегут. Детрит?

— Сэр?

— Ты в порядке?

— Я мобилен и мобилизован, сэр.

— Вы двое займитесь этой каретой. Я возьму вторую, и давайте поскорее убираться отсюда, понятно?

— А где господин Сепаратор? — спросила Сибилла.

Из леса снова донесся крик.

— Забудь о нем!

— Но он…

— Я сказал, забудь!

На гребне перевала снег усилился. Колеса карет вязли в глубоком снегу, и Ваймс мог разглядеть лишь темные силуэты лошадей на фоне белого снега. Затем облака расступились на мгновение, но он сразу пожалел об этом, поскольку увидел, что темнота слева от него превратилась из сплошной черной стены в бездонное ущелье.

Впереди замерцали огоньки постоялого двора, стоявшего на самой вершине перевала. Ваймс направил лошадей прямо в приоткрытые ворота.

— Детрит?

— Сэр?

— Я прикрою. Убедись, что нас не ждёт здесь засада.

— Есть, сэр.

Тролль спрыгнул на землю и вложил в арбалет новую связку стрел. Ваймс в последний момент догадался о его намерениях.

— Просто постучи, сержант.

— Так точно, сэр.

Тролль постучал и вошел в здание. Доносившийся оттуда шум мгновенно стих. «Герцог Анк-Морпоркский прибыл, — донесся из-за двери приглушенный голос Детрита. — Возражения есть? Поднимите руку». Ответом было дружное молчание. В абсолютной тишине слышалось лишь тихое гудение натянутой до предела тетивы Шматотворца.

Ваймс помог Сибилле выйти из кареты.

— Как ты себя чувствуешь?

Она едва заметно улыбнулась.

— Думаю, платье придется отправить на тряпки, — сказала она и, увидев выражение его лица, улыбнулась чуть шире. — Сэм, я знала, что ты обязательно что-нибудь придумаешь. У тебя было такое холодное, неподвижное лицо, что я поняла: с этим человеком вот-вот случится что-то очень плохое. Я совсем не боялась.

— Правда? Зато я испугался до усра… очень сильно, — откликнулся Ваймс.

— А что случилось с господином Сепаратором? Помню только, когда все началось, он что-то вытащил из-за пазухи, выругался и прыгнул в окно…

— Подозреваю, Иниго Сепаратор жив и здоров, — мрачно заметил Ваймс. — Чего не скажешь о тех, кто имел неосторожность попасться ему под руку.

В главной комнате постоялого двора было совершенно тихо. Мужчина и женщина, предположительно хозяин и его жена, тщетно пытались слиться с трактирной стойкой. Около дюжины постояльцев жались по стенам. Из пары перевернутых кружек лилось на пол пиво.

— Все тихо-спокойно, — повернувшись лицом к Ваймсу, информировал Детрит.

Ваймс вдруг понял, что все смотрят на него, и опустил взгляд. Рваная рубашка. Заляпанная грязью и кровью одежда. Снег таял, и под ногами уже образовалась лужа. В правой руке он все ещё сжимал арбалет.

— Небольшие неприятности на дороге, — объяснил он. — Ну, вы понимаете, путь долгий, всякое случается…

Никто не пошевелился.

— О боги… Детрит, прошу тебя, опусти эту штуковину!

Тролль послушно опустил арбалет.

Все люди — общим числом дюжины две — снова начали дышать.

Потом из-за стойки вышла тощая женщина, кивнула Ваймсу, осторожно взяла госпожу Сибиллу за руку и повела к широкой деревянной лестнице. Её злобный взгляд несколько озадачил Ваймса.

И только через мгновение он понял, что госпожа Сибилла дрожит. По её щекам текли слезы.

— Э… Моя жена немного взволнована, — едва слышно произнес он и тут же заорал, чтобы скрыть свое смущение: — Капрал Задранец!

В зал вошла Шелли.

— Ступай с госпожой Си…

Поднявшийся гул заставил его замолчать. Кто-то засмеялся. Шелли остановилась и опустила взгляд.

— В чем дело? — прошипел Ваймс.

— Во мне, сэр. Анк-морпоркская мода досюда ещё не добралась, сэр, — сказала Шелли.

— Юбка? — спросил Ваймс.

— Да, сэр.

Ваймс оглядел лица посетителей. Они скорее были шокированными, чем сердитыми, хотя в углу он заметил пару явно недовольных гномов.

— Ступай с госпожой Сибиллой, — повторил он.

— Сэр, мне кажется, это не совсем удачная мы… — начала было Шелли.

— Да будь оно все проклято! — не выдержал Ваймс.

Все мгновенно замолчали. Оборванный, залитый кровью сумасшедший с арбалетом наперевес, как правило, умеет завладеть вниманием аудитории. И вдруг Ваймс задрожал. Больше всего ему хотелось сейчас лечь в постель, но прежде чем лечь и заснуть, ему хотелось — больше всего на свете! — выпить. Но он не мог себе этого позволить. Всего один глоток… но это будет ровно на глоток больше, чем нужно.

— Хорошо, говори.

— Все гномы — мужчины, сэр, — сказала Шелли. — Я имею в виду… традиционно. Здесь все так думают.

— Значит, постой за дверью или… закрой глаза. Или ещё что-нибудь придумай. Понятно?

Ваймс ласково взял госпожу Сибиллу за подбородок и заглянул ей в глаза.

— Ты в порядке, дорогая?

— Прости, что подвела тебя, Сэм, — прошептала она. — Все было так ужасно.

Ваймс относился к тому типу мужчин, которые органически не могут целовать собственных жен на людях. Поэтому он похлопал её по плечу. И это она считает, что подвела его… Просто невыносимо.

— Ты просто… Ну, то есть… Шельма… А я… разберусь здесь и сразу приду. Думаю, нам дадут лучшую спальню.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Чуток… подышу свежим воздухом.

Ваймс вышел на улицу. Снегопад прекратился — по крайней мере на время. Луна была наполовину закрыта облаками, и в воздухе пахло морозом.

Человек, спрыгнувший с карниза, даже глазом не успел моргнуть, как Ваймс крутнулся волчком на месте и прижал его к стене.

Сквозь красную пелену ярости Ваймс рассмотрел озаренное лунным светом лицо Иниго Сепаратора.

— С каким же удовольствием я…

— Ваша светлость, взгляните-ка вниз, — посоветовал Сепаратор. — Мхм-мхм.

Ваймс вдруг почувствовал, что в живот ему упирается очень острый клинок.

— А ты посмотри ещё ниже, — ответил он.

Иниго последовал совету и судорожно сглотнул. У Ваймса тоже был нож.

— А как же честь? Благородство в крови? — спросил Иниго.

— Одно резкое движение — и ты не только потеряешь свою кровь вместе с благородством, но и мужское достоинство, — пообещал Ваймс. — По-моему, мы сейчас в ситуации, которую сержант Колон называет «поповой».

— Уверяю, я не стану убивать вас, — сказал Иниго.

— Сейчас нет, — кивнул Ваймс. — А как насчет потом?

— И потом не стану. Я здесь, чтобы вас защищать, мхм-мхм.

— Тебя ведь Витинари послал?

— Вы знаете, мы никогда не разглашаем имена своих…

— Верно. Вы всегда ведете себя крайне благородно, — последнее слово Ваймс буквально выплюнул. — Но только в этом смысле.

Они немного расслабили мускулы.

— Вы оставили меня одного в окружении врагов, — сказал Иниго, но в его голосе не чувствовалось обвинения.

— А какое мне дело до шайки разбойников? — пожал плечами Ваймс. — Ты ведь наемный убийца.

— Но как вы об этом узнали? Ммф?

— Стражник всегда смотрит на то, как люди ходят. Как говорят клатчцы, ноги — второе лицо человека. Слышал такую пословицу? А эта твоя конторская, словно вопящая о полной безобидности походочка была слишком неестественной.

— Вы хотите сказать, что только по моей походке…

— Не только. Ты не поймал апельсин, — сказал Ваймс.

— И что с того?

— Пойми, человек либо ловит апельсин, либо уклоняется от него. А ты увидел, что никакой опасности нет. И когда я взял тебя за руку, то почувствовал под твоей одеждой металл. Ну а потом я просто послал по семафору клик с твоим описанием.

Он отпустил Иниго и подошел к карете, словно бы нарочито демонстрируя наемному убийце незащищенную спину. Достав что-то из коробки, Ваймс вернулся к Иниго и предъявил ему предмет.

— Я знаю, это принадлежит тебе, — продолжал он. — Нашел в твоем чемоданчике. Поймай я кого-нибудь с такой штуковиной в Анк-Морпорке, бедняге сильно не поздоровилось бы. Уж я бы сумел испортить ему жизнь, недаром я стражник. Я доходчиво выражаюсь?

— Честно говоря, ваша светлость, поймай вы кого-нибудь с такой штуковиной в Анк-Морпорке, мхм, этот человек мог бы считать себя невероятным счастливчиком. Ведь мы, Гильдия Наемных Убийц, не поймали его первыми, ммф. Это находится под запретом даже среди нас. Но сейчас мы далеко от Анк-Морпорка. Ммф-ммф.

Ваймс покрутил предмет в руках. Он немного напоминал молоток с длинной рукояткой или телескоп несколько странной конструкции. Состоял он в основном из пружины. Как и любой другой арбалет.

— Очень трудно взводить, — сказал он. — Я чуть руку не вывихнул, когда взводил пружину. И всего один выстрел.

— Но выстрел, которого никто не ожидает, мхм-мхм.

Ваймс кивнул. Такую штуку можно спрятать даже в штанах, хотя для этого стальными должны быть не только нервы, но и некоторые другие части тела, которым придется находиться рядом с этой скрученной в спираль немыслимой силой.

— Это не оружие, — сказал он. — Оно предназначено для убийства людей.

— Как, впрочем, и все остальное оружие, — возразил Иниго.

— Нет. Оружие предназначено для того, чтобы тебе не пришлось убивать людей. Оружие нужно для того, чтобы ты… имел его. Чтобы его было видно. Для предупреждения. А эта штука к оружию не относится. Ты её прячешь и выжидаешь удобного момента, а потом достаешь её и убиваешь. Из-за угла, в темноте… Кстати, а где вторая похожая штуковина?

— Ваша светлость?

— Потайной кинжал. И не делай такие удивленные глаза.

Иниго пожал плечами, и что-то серебристое выскочило у него из рукава — тщательно подогнанное по форме ладони лезвие с мягкой подушечкой вдоль одной кромки. Из внутренностей одежды Иниго донесся едва слышный щелчок.

— О боги, — едва слышно произнес Ваймс. — Ты знаешь, сколько раз меня пытались убить?

— Знаю, ваша светлость. Девять. Гильдия установила вознаграждение за вашу голову в размере шестисот тысяч долларов. На последнее предложение никто из членов Гильдии не откликнулся. Мхм-мхм.

— Ха!

— Между прочим, не для протокола… Мы бы все-таки хотели знать, где находится тело достопочтенного Юстаса Бассингли-Кровва, мхм-мхм.

Ваймс задумчиво почесал нос.

— Это тот, кто пытался отравить мой крем для бритья?

— Он самый, ваша светлость.

— Ну, если его тело не является исключительно сильным пловцом, оно все ещё пребывает на борту судна, направляющегося в Гат через мыс Ужаса, — ответил Ваймс. — Я заплатил капитану тысячу долларов, чтобы он не снимал цепи аж до Замбинго. Твоего коллегу ждёт приятная и продолжительная прогулка домой через джунгли Клатча. Кстати, познания в области экзотических ядов весьма ему пригодятся, хотя, наверное, куда более полезным был бы опыт в противоядиях.

— Тысячу долларов?!

— Ну, тысячу двести долларов я нашел, так сказать, на его теле. Двести пожертвовал Санаторию Для Тяжело Больных Драконов. Кстати, у меня даже есть квитанция. Насколько я знаю, вы большое значение придаете всяким там распискам.

— Вы украли его деньги? Мхм-мхм.

Ваймс сделал глубокий вдох. Когда он заговорил, голос его был абсолютно спокойным и ровным.

— А по-твоему, я должен был тратить свои собственные средства? Он пытался меня убить. Считай это инвестицией на благо его здоровья. Конечно, если он осмелится ещё раз навестить меня, то сполна получит все, что недополучил.

— Я просто… поражен, ваша светлость. Мхм-мхм. Бассингли-Кровв слыл исключительно искусным фехтовальщиком.

— Правда? Обычно я стараюсь не дожидаться, когда мой противник начнет демонстрацию своих умений.

Иниго растянул тонкие губы в улыбке.

— А два месяца назад сэр Ричард Крышклей был найден привязанным к фонтану на Саторской площади. Его тело было выкрашено розовой краской, а флаг воткнут в…

— Это был порыв великодушия с моей стороны, — ухмыльнулся Ваймс— Извини, но в ваши игры я не играю.

— Заказное убийство — не игра, ваша светлость.

— Это ваши правила игры.

— Да. Должны соблюдаться определенные правила, в противном случае наступит анархия. Мхм-мхм. У вас — свои принципы, у нас — свои.

— И тебя послали, чтобы защищать меня?

— У меня есть и другие таланты, но… Да.

— И почему вы решили, что я нуждаюсь в ваших услугах?

— Понимаете ли, ваша светлость, здесь играют без правил. Мхм-мхм.

— Я большую часть жизни имел дело с людьми, которые играют без правил!

— Да, разумеется. Но мертвый противник уже никогда больше не поднимется.

— Я никогда никого не убивал! — воскликнул Ваймс.

— Вы прострелили разбойнику горло.

— Я целился в плечо.

— Да, эту штуку немного уводит влево, — согласился Иниго. — Вы хотели сказать, что никогда не пытались кого-либо убить. Я, с другой стороны, это делал, и не раз. Сомнения в нашем ремесле только мешают. Ммф.

— Сомнения? По-моему, я ни секунды не колебался!

Иниго вздохнул.

— Не говоря уже о том, что нашей Гильдии… абсолютно чужда показушность.

— Показушность?!

— Этот ваш трюк с сигарой…

— Ты имеешь в виду, когда я закрыл глаза, а они были вынуждены смотреть на горящее в темноте пламя?

— А… — Иниго замялся. — Но вас могли застрелить на месте.

— Ерунда. Я не представлял никакой угрозы. И ты слышал его голос. Мне частенько доводилось слышать такие голоса. Он не собирался стрелять слишком рано, не хотел портить себе веселье. Насколько я понял, у тебя нет на меня контракта?

— Именно.

— И ты можешь в этом поклясться?

— Клянусь честью наемного убийцы.

— Вот, — кивнул Ваймс— Именно это мне и непонятно. Не знаю, как правильнее выразиться, Иниго, но ты ведешь себя совсем не как типичный наемный убийца. Ваша светлость то, сэр это… Кстати о Гильдии, туда ведь набирают только лиц благородного происхождения, но ты… И боги тому свидетели, я не хочу тебя оскорбить… В общем, ты не похож…

Иниго коснулся пальцами пряди волос на лбу.

— Я — стипендиат, ваша светлость.

«О боги, ну конечно, — подумал Ваймс— Обычного убийцу-любителя можно на каждой улице найти. Сюда относятся всякие безумцы, пьяницы или даже какая-нибудь бедная женщина, на которую после тяжелого дня не вовремя поднял руку муж и которая наконец, после двадцати лет унижений, дала волю чувствам. Но способность убить абсолютно незнакомого человека — без всякого злого умысла и удовлетворения, разве что с гордостью мастера за хорошо выполненную работу… Такая способность — очень редкий талант. Армия, к примеру, тратит много месяцев на то, чтобы привить его молодым солдатам. Тогда как обычный человек просто неспособен убить такого же, как он, обычного человека, если они прежде не были представлены друг другу.

В Гильдии непременно должны быть люди, подобные Иниго. Как очень точно выразился один гад-философ, правительство нуждается не только в пастухах, но и в мясниках».

Ваймс протянул Иниго маленький арбалет.

— Забирай. Но передай всем: если я хоть у кого-нибудь в нашем городе увижу эту штуковину… В общем, её владельца ждёт большой сюрприз. Она у него мигом очутится там, где солнце никогда не светит.

— А, — сказал Иниго, — это такое местечко в Ланкре? С замысловатым названием? Всего в пятидесяти милях отсюда, насколько я знаю. Мхм-мхм.

— Уж поверь мне, я найду намного более короткую дорогу.

Гаспод попытался ещё раз подуть Моркоу в ухо.

— Пора вставать, — прорычал он.

Моркоу открыл глаза, часто заморгал, стряхивая с ресниц снег, и попытался пошевелиться.

— Просто лежи спокойно, хорошо? — попросил Гаспод. — Если поможет, думай о них как об очень большом и тяжелом стеганом одеяле.

Моркоу попытался освободиться. Лежавшие на нем волки зашевелились.

— Решили тебя согреть, — сказал Гаспод, нервно улыбаясь. — Волчье одеяло… Конечно, некоторое время будешь вонять, но лучше заработать чесотку, чем отправиться на тот свет, правда? — Он старательно почесал за ухом задней лапой. Один из волков недовольно зарычал. — Извини. Жратва скоро будет готова.

— Еда? — изумился Моркоу.

В поле зрения Моркоу появилась одетая в кожаную рубаху и штаны Ангва. Положив руки на пояс, она долго смотрела на него сверху вниз. К немалому удивлению Гаспода, Моркоу все же удалось сбросить с себя нескольких волков и приподняться на локтях.

— Ты следила за нами? — спросил он.

— Нет, следили они, — ответила Ангва. — И считали тебя полным придурком. Я слышала это в их вое. И ведь они правы! Ты три дня ничего не ел! В здешних местах зима наступает сразу, а не сообщает о своем приходе аж за целый месяц. О нет, она приходит всего за одну ночь! Что за глупости ты творил?!

Гаспод окинул взглядом поляну, на которой Ангва успела развести большой костер. Гаспод ни за что не поверил бы происходящему, если бы собственными глазами не видел, как самые настоящие волки таскают для неё валежник. А потом другой волк приволок молодого оленя, ещё не успевшего сбросить осенний жир. От запаха жарившейся оленины у Гаспода потекли слюни.

Что-то человеческое и очень сложное происходило между Моркоу и Ангвой. Судя по словам, это больше походило на ссору, но запахи утверждали обратное. Впрочем, последние события были вполне понятны для Гаспода. Самка убежала, самец бросился в погоню. Так было и будет. Правда, как правило, в погоне участвовало около двадцати самцов самых разных мастей, но у людей, насколько знал Гаспод, все происходило несколько иначе.

А ещё он знал, что очень скоро Моркоу увидит сидящего у костра крупного волка. И вот тогда мех полетит во все стороны. Ох уж эти люди.

О своих предках Гаспод мог только догадываться. В нем текла самая разная кровь: немного — от терьера, немного — от спаниеля, немного, возможно, от кого-то ещё. Но большая часть крови досталась ему по наследству от дворняг. Тем не менее в любой собаке живет маленькая частичка волка — в это Гаспод верил свято. И сейчас эта самая частичка настойчиво посылала ему сигналы о том, что не стоит особо таращиться на сидевшего у костра самца.

Дело было даже не в том, что этот волк выглядел крайне злобным. Ему не нужно было выглядеть. Даже сидя, он излучал абсолютную уверенность в себе и несокрушимую силу. Гаспод выходил из многих уличных драк если не победителем, то уцелевшим, но он ни за что на свете не выступил бы против такого зверя — даже если бы его поддерживали два льва и человек с топором.

Гаспод предпочел подползти к высокомерно смотревшей на огонь волчице.

— Ио, сука! — поприветствовал он.

— Что ты говорийт?!!

Гаспод мгновенно пересмотрел свою стратегию.

— Привет, лисичка… э… вернее, госпожа волчица, — предпринял он вторую попытку.

Очередное понижение температуры свидетельствовало о том, что и эта попытка оказалась неудачной.

— Хелло, мадам, — с надеждой произнес он.

Волчица повернулась к нему мордой и прищурилась.

— Кто ты таковой? — спросила волчица, и каждый произнесенный ею слог жалил, как острые льдинки.

— Меня зовут Гаспод, — пролаял Гаспод с полубезумной веселостью. — Я — пес. То есть немного волк. А тебя как зовут?

— Проваливайт.

— Ни в коем случае не хочу тебя оскорбить, но я слышал, волки выбирают себе одного партнера на всю жизнь. Это правда?

— Ну и?

— Вот бы и мне так.

Клыки волчицы щелкнули в дюйме от носа остолбеневшего Гаспода.

— Там, откуда я приходийт, таких, как ты, поедайт! — рявкнула она.

— Спасибо за информацию, — поспешно произнес Гаспод и попятился. — Пытаешься быть дружелюбным, и вот что получаешь в ответ…

Разговор между Моркоу и Ангвой становился все сложнее, и Гаспод предпочел незаметно отползти в сторонку.

— Ты могла бы меня предупредить, — говорил Моркоу.

— Я не могла тратить время на долгие разговоры. Ты всегда и во все пытаешься вникнуть. Кроме того, тебя это не касается. Это семейное.

Моркоу махнул рукой в сторону волка.

— А это тоже твой родственник?

— Нет. Он… друг.

Гаспод замотал головой. «Приехали», — подумал он.

— Слишком крупный для волка, — медленно, словно переваривая новую информацию, произнес Моркоу.

— Просто очень большой волк, — сказала Ангва, пожимая плечами.

— Ещё один вервольф?

— Нет.

— Просто волк?

— Да, — с издевкой произнесла Ангва. — Просто волк.

— И как же его зовут?

— Он не возражает, если его называют Гэвином.

— Гэвином?

— Однажды он съел кое-кого по имени Гэвин.

— Что? Целого человека?

— Конечно нет. Но отъел от него порядочную часть, чтобы этот тип больше не мог устанавливать волчьи капканы. — Ангва улыбнулась. — Гэвин… не совсем обычный волк.

Моркоу посмотрел на волка и тоже улыбнулся. Подняв обломок сука, он небрежно бросил палку в сторону Гэвина. Тот совсем по-собачьи поймал её на лету зубами.

— Думаю, мы подружимся, — сказал Моркоу.

— Не спеши с выводами, — вздохнула Ангва.

Гэвин, глядя Моркоу прямо в глаза, очень медленно и с громким хрустом перекусил ветку. Гаспод с ужасом наблюдал за этим.

— Моркоу? — ласково произнесла Ангва. — Только не пытайся проделать что-нибудь такое ещё раз. Гэвин не принадлежит к этому клану, но он стал вожаком стаи, и никто даже не взвизгнул. Он — не собака. Он — убийца, Моркоу. О, не смотри на меня так. Я вовсе не имею в виду, что он охотится на заблудившихся в лесу детей или жрет беспомощных старушек. Но если он решил, что какой-то человек заслуживает смерти, этот человек обязательно умрет. Гэвин будет биться до самого конца. Он очень прямой волк.

— И он твой старый друг… — повторил Моркоу.

— Да.

— Просто… друг.

— Да. — Ангва закатила глаза и монотонным, но полным сарказма голосом произнесла: — Однажды я была в лесу и провалилась в старую ловчую яму под снегом. Какие-то волки нашли меня и собрались было убить, но тут появился Гэвин и прогнал их. Не спрашивай почему. Люди иногда совершают такие поступки. Волки тоже. Конец истории.

— Гаспод рассказывал мне, что волки и вервольфы не больно-то ладят, — припомнил Моркоу.

— И он прав. Меня разорвали бы на куски, если бы не Гэвин. Я могу выглядеть как волк, но я — не волк. Я — вервольф! И я — не человек. Я — вервольф! Понял? Знаешь, что люди говорят о таких, как я? А вот волки даже не говорят ничего. Они сразу вцепляются в горло. Волки обладают отличным чутьем. Их невозможно обмануть. Я могу сойти за человека, но только не за волка.

— Я никогда об этом не задумывался. Мне казалось, что волки и вервольфы…

— Всем так кажется, а все обстоит совершенно иначе, — пожала плечами Ангва.

— Ты сказала, что это семейное, — припомнил Моркоу, словно переходя к очередному пункту составленного в уме списка.

— Я имела в виду, что это моё личное дело. Гэвин добрался до самого Анк-Морпорка, чтобы предупредить меня. Днем он спал в груженных лесом повозках, чтобы время зря не терять. Представляешь, какой храбростью нужно обладать, чтобы проделать такой путь? Так вот, это дело не касается Стражи. И тебя оно тоже не касается.

Моркоу огляделся. Снова повалил снег. Над костром снежинки превращались в дождик.

— Но я уже здесь.

— Уходи, прошу тебя. Я сама разберусь.

— А потом ты вернешься в Анк-Морпорк? Когда все закончится?

— Я… — Ангва замялась.

— Думаю, я должен остаться, — решительно сказал Моркоу.

— Послушай, ты нужен городу, — возразила Ангва. — Ваймс доверяет тебе и…

— Я ушел в отставку.

На мгновение Гасподу почудилось, будто он слышит, как на землю падает каждая снежинка.

— Правда?

— Да.

— И что сказал на это старина Камнелиц?

— Э… Ничего. На тот момент его уже не было в городе. Он уехал. В Убервальд.

— Ваймс поехал в Убервальд?

— Да. На коронацию.

— И он в это впутался? — спросила Ангва.

— Впутался во что?

— О, моя семья повела себя… очень глупо. Не уверена, что мне известны все детали, но волки обеспокоены. Когда вервольфы проворачивают какую-нибудь пакость, больше всего страдают настоящие волки. Люди начинают убивать всех, кто носит волчью шкуру. — Некоторое время Ангва молча смотрела на огонь, а потом чересчур бодрым голосом произнесла: — И кто ж теперь командует Стражей?

— Не знаю. Но самый старший по званию — Фред Колон.

— Ха, так он и согласился. Это ж его вечный кошмар. — Ангва снова помолчала. — Ты в самом деле ушел из Стражи?

— В самом деле.

— О.

Гаспод снова услышал, как снежинки стукаются о землю.

— Ладно, в одиночку вы в этом лесу не выживете, — подвела итог Ангва, поднимаясь на ноги. — Отдохните ещё часок, а потом мы углубимся в настоящую чащобу. Там пока не слишком много снега. Путь предстоит долгий. Надеюсь, вы не отстанете.

На следующее утро, за завтраком, Ваймс подметил, что остальные постояльцы стараются держаться от него как можно дальше — настолько далеко, что его стол обходили, вплотную прижимаясь к стенкам.

— Люди, которые ушли вчера, вернулись около полуночи, сэр, — бодро доложила Шелли.

— Кого-нибудь поймали?

— Гм… В некотором роде, сэр. Нашли семь трупов.

— Семь?

— Они считают, что остальным удалось сбежать по горной тропе.

— Но семь? Детрит убил одного… Я убил одного… Плюс пара раненых… Иниго убил… одного… — Ваймс замолчал.

Он уставился на Иниго, сидевшего рядом с другими постояльцами за общим столом в противоположном конце комнаты. Места вокруг Ваймса и госпожи Сибиллы были свободны. Сибилла объяснила это уважением. Маленький чиновник ел суп в своем обособленном мирке среди размахивающих рук и толкающихся локтей. Он даже заложил салфетку за воротник.

— Они были… совсем мертвые, сэр, — прошептала Шелли.

— Да, весьма… интересно, — сказала Сибилла, аккуратно вытирая губы салфеткой. — Мне ещё не приходилось завтракать супом с колбасой. Шелли, как он называется?

— Жировик, — ответила Шелли. — То есть жирный суп. Шмальцбергские жировые залежи совсем рядом. Суп очень питательный и полезный, особенно в холодную погоду.

— Как интересно… — покачала головой госпожа Сибилла и посмотрела на мужа.

Ваймс не спускал глаз с Иниго. Дверь открылась, и появился Детрит, стряхивающий снег с костяшек пальцев.

— Все не так уж плохо, сэр, — доложил он. — Но все советуют выезжать как можно скорее.

— Не сомневаюсь, — сказал Ваймс.

«Они не хотят, чтобы такой человек, как я, задерживался здесь, — подумал он. — Никому не хочется быть следующим, кто отправится на тот свет».

Ночью народа было куда больше. Некоторые лица отсутствовали. Вероятно, люди отправились в путь ещё засветло, а это означало, что слухи о нем уже разлетелись по округе. «Он ввалился весь в крови, в грязи, с арбалетом в руке, а потом, представляете, в лесу нашли целых семь трупов!» Когда же эта новость преодолеет ещё миль десять, во второй руке у него появится топор, а трупов станет тридцать, не считая собаки.

Неплохое начало дипломатической карьеры, не так ли?

Подойдя к карете, Ваймс сразу заметил торчащую из двери маленькую стрелку. Она была металлической и с металлическим же оперением. В общем и целом стрелка выглядела настолько стремительной, что даже дотрагиваться до неё было страшно — того и гляди обожжешь пальцы.

Ваймс обошел карету сзади и увидел засевшую в крыше стрелу гораздо большего размера.

— Они пытались догнать вас на подъеме, — сообщил подошедший сзади Иниго.

— Ты их убил?

— Некоторым удалось уйти.

— Ну надо же.

— У меня всего одна пара рук, ваша светлость.

Ваймс поднял взгляд на вывеску постоялого двора. На досках красовалось грубое изображение красной головы с хоботом и бивнями.

— «Постояльный Двор Пятаго Элифанта», — прочел за него Иниго. — Когда мы миновали Ланкр, ваша светлость, вместе с ним мы оставили позади закон. А здесь правят традиции. Хранишь что можешь. Имеешь что завоевал. Выживает сильнейший.

— В Анк-Морпорке закон тоже не особо хорошо работает, господин Сепаратор.

— В Анк-Морпорке много законов. Просто люди их не соблюдают. Но тут, ваша светлость, совсем иная, так сказать, миска с жиром, ммхм-ммф.

Они выступили конвоем. Детрит сидел на крыше первой кареты, у которой не хватало двери и большей части боковой стенки. Местность была плоской и белой — невыразительные снежные просторы.

Через некоторое время они проехали мимо клик-башни. Пятна копоти на каменном основании говорили сами за себя. Очевидно, кто-то считал, что отсутствие новостей — хорошие новости. Тем не менее заслонки семафора щелкали и подмигивали на свету.

— Весь мир смотрит на нас, — пробормотал Ваймс.

— Но раньше ему было плевать, — сказал Сепаратор. — А теперь он хочет сорвать крышку с этой страны и выпить все то, что под ней, ммф-ммхм.

«Ага, — подумал Ваймс, — значит, нашего смертоубийственного чиновника волнует не только свое ремесло?»

— Анк-Морпорк всегда пытался ладить с другими странами, — возразила Сибилла. — По крайней мере в последнее время.

— Не думаю, что мы особо пытались, дорогая, — пожал плечами Ваймс. — Просто в определенный момент мы поняли, что… Почему мы останавливаемся?

Он открыл окно.

— В чем дело, сержант?

— Ждем, пока протопают енти гномы, сэр, — ответил с крыши тролль.

Несколько сотен гномов, колонной по четыре, шли по заснеженной равнине прямо на них. Судя по всему, настрой у гномов был самый решительный.

— Детрит?

— Да, сэр?

— Постарайся выглядеть не очень похожим на тролля, хорошо?

— Уже маскируюсь, сэр.

Колонна поравнялась с ними, и кто-то пролаял приказ остановиться. Затем из колонны выступил гном и решительно зашагал к карете.

— Та’грдзк?! — взревел он.

— Позвольте мне все уладить, ваша светлость, — предложил Иниго.

— Слушай, я посол или кто? — огрызнулся Ваймс и вышел из кареты. — Доброе утро, карлик,[198] я — надсмотрщик Ваймс из Городского Погляда.

Госпожа Сибилла услышала, как Иниго застонал.

— Крз? Гр’дазак йад?

— Подожди, подожди, это я понял… Я уверен, что ты карлик без убеждений. Давай потрясем дела, карлик.[199]

— Ну все, по-моему, этого должно хватить, — пробормотал Иниго, — ммф, ммхм.

Лицо старшего гнома побагровело — во всяком случае, в тех его местах, что не были покрыты густой растительностью. Гномий отряд с повышенным вниманием принялся изучать кареты.

Командир сделал глубокий вдох.

— Д’краха?

Тут с крыши спрыгнула Шелли. Её кожаная юбка широко развевалась на ветру.

Вся колонна как один гном уставилась на неожиданное явление. У командира выпучились глаза.

— Б’дан? К’раа! Д’крага «ха’ак»!

Ваймс увидел, какое выражение приобрело маленькое круглое личико Шелли.

Над его головой Детрит со стуком опустил заряженный Шматотворец на край крыши кареты.

— Я знаю, каким словом он её назвал, — провозгласил он всему миру. — Енто плохое слово. Такие слова нельзя говорить.

— Все нормально, все просто замечательно, ммф-ммхм, — поспешно сказал Иниго, выскакивая из кареты. — Но сейчас успокойтесь все немножко, а я постараюсь сделать так, чтобы мы остались в живых, ммф.

Ваймс поднял руку и осторожно сдвинул Шматотворец так, чтобы тот был направлен в менее опасную сторону.

Иниго очень быстро затараторил по-гномьи — причём практически без акцента, правда, как показалось Ваймсу, привычное «ммф» все же проскальзывало в его речи. Затем Иниго открыл свой кожаный чемоданчик и достал несколько документов, скрепленных восковыми печатями. Подозрительные бумаги, весьма смахивающие на подделку, были тщательно изучены. После чего гном указал на Шелли и Детрита. Иниго нетерпеливо взмахнул рукой — универсальным жестом, отбрасывающим в сторону нечто недостойное внимания. Документы были изучены ещё раз.

Наконец, на ещё более универсальном языке жестов гном сообщил, что «я мог бы доставить вам массу неприятностей, но лень на вас время тратить», потом милостивым взмахом руки отпустил Иниго, одарил Ваймса взглядом, ясно говорившим, что, несмотря на все физические доказательства, он, гном, считает Ваймса куда ниже себя ростом, и вернулся к своему войску.

Прозвучал громкий приказ. Гномы, сойдя с дороги, браво зашагали по полю в сторону леса.

— Ну, кажется, пронесло, — сообщил Иниго, забираясь обратно в карету. — Госпожа Задранец едва не поставила нас в безвыходное положение, но гномы с инстинктивным уважением относятся к сложным документам. Что-то назревает. Он не сказал, что именно, но хотел обыскать карету.

— Черта с два мы бы ему позволили. Но зачем?

— Кто знает? Мне удалось убедить его в том, что мы обладаем дипломатической неприкосновенностью.

— А что ты сказал ему обо мне?

— Попытался выставить вас полным идиотом, ваша светлость. Ммф-ммхм.

— Правда?

Ваймс услышал сдавленное хихиканье. Это госпожа Сибилла с трудом сдерживала смех.

— Поверьте, это было необходимо. Не слишком удачная мысль — говорить на уличном гномьем, ваша светлость. Но когда я обратил его внимание на то, что вы аристократ, он…

— Я не… Ну, на самом деле я не совсем…

— Все так, ваша светлость. Но если хотите моего совета, большая часть дипломатии заключается в умении выглядеть более глупым, чем вы есть на самом деле. Начало неплохое, ваша светлость. А сейчас, наверное, нам следует продолжить путь, ммхм.

— Честно говоря, Иниго, я рад, что ты стал вести себя со мной не столь официально, — сказал Ваймс, когда карета тронулась с места.

— О, ваша светлость, я просто узнал вас немного лучше.

Об оставшихся часах той ночи у Гаспода сохранились лишь отрывочные воспоминания. Стая мчалась вперед, и только спустя какое-то время он осознал, что большая часть волков специально бежит впереди Моркоу, утаптывая перед ним снег.

Но для Гаспода снег оставался недостаточно утоптанным. Периодически какой-нибудь волк хватал его за загривок и нес некоторое расстояние, приглушенно жалуясь на противный вкус.

Затем снег прекратился и из-за облаков появился кусочек луны.

И постоянно их окружал волчий вой — то приближающийся, то удаляющийся. Иногда стая останавливалась на опушке или гребне какого-нибудь холма, засыпанного свежим снегом, и присоединялась к вою.

Под аккомпанемент очередных завываний Гаспод подхромал к Ангве.

— Зачем это нужно? — спросил он.

— Политика, — объяснила Ангва. — Переговоры. Мы пересекаем чужие территории.

Гаспод бросил взгляд на Гэвина. Вожак не присоединился к воющим собратьям, но с важным видом сидел поодаль, посматривая то на Моркоу, то на свою стаю.

— И это он должен спрашивать разрешения? — удивился Гаспод.

— Он просит, чтобы пропустили меня.

— О. У него по этому поводу возникают проблемы?

— Так, небольшие. На один клык.

— О. Э… А обо мне в этом вое ничего не говорится?

— Только как о гнусном вонючем песике.

— Понятно…

Через несколько минут они продолжили путь вниз по залитому лунным светом склону. Лес был совсем неподалеку, когда Гаспод заметил приземистые тени, мчавшиеся им наперерез по заснеженному полю. На мгновение он оказался между двух стай, старой и новой, а потом их прежнее сопровождение вдруг осталось позади.

«Итак, у нас появился новый почетный караул, — думал Гаспод, окруженный стремительно работающими серыми лапами. — Из волков, с которыми мы ещё не встречались. Надеюсь, они добавят в свой вой пункт о том, что и на вкус я не больно-то хорош».

А потом Моркоу упал на снег, но буквально через мгновение поднялся, после чего опять упал. Волки нерешительно кружили вокруг, бросая вопросительные взгляды на Гэвина. Гаспод, неуклюже прорываясь сквозь глубокий снег, подпрыгал к Моркоу.

— Ты в порядке?

— Трудно… бежать…

— Мне не хотелось бы тебя расстраивать, — проскулил Гаспод, — но эти волки нам совсем не друзья. Намёк улавливаешь? Наш Гэвин вряд ли может претендовать на звание «самый дружелюбный хвост на свете».

— Когда он в последний раз спал? — спросила, протолкнувшись сквозь волков, Ангва.

— Не знаю, — пожал плечами Гаспод. — Последние несколько дней мы очень быстро двигались.

— Ни сна, ни еды, ни нормальной одежды, — прорычала Ангва. — Идиот!

Волки рядом с Гэвином принялись оживленно перерыкиваться. Гаспод сел у головы Моркоу и стал наблюдать, как Ангва… спорит.

Он не умел разговаривать по-волчьи; кроме того, язык тела и жестов играет у волков куда более важную роль, чем у собак. Но сейчас даже не самый умный пес догадался бы, что ситуация складывалась не в их пользу. Атмосфера была пронизана… Атмосферой. У Гаспода возникло стойкое ощущение, что если события будут развиваться в том же ключе, то шансы на выживание у некоего маленького песика примерно такие же, как у плитки шоколада на горячей плите.

Завывания и порыкивания продолжались довольно долго. Один из волков, которого Гаспод мысленно обозвал Неуклюжим, был чем-то недоволен. Судя по всему, с ним соглашались ещё несколько волков. Один из них оскалил зубы на Ангву.

Но потом встал Гэвин. Стряхнув снег со шкуры и оглянувшись по сторонам отсутствующим взглядом, он направился к Неуклюжему.

Вся шерсть на тельце Гаспода встала дыбом.

Остальные волки, прижимаясь к земле, попятились. Но Гэвин не обращал на них ни малейшего внимания. Когда до Неуклюжего оставалось всего несколько шагов, он склонил голову набок и прорычал:

— Грурррм?

Звук был почти приятным. Но в самых костях Гаспода он отразился гармоникой, явно говорившей: из этой ситуации у нас есть два выхода — простой и очень простой.

О сложном выходе лучше было не думать.

Неуклюжий некоторое время выдерживал взгляд Гэвина, после чего опустил голову.

Гэвин что-то прорычал. С полдюжины волков во главе с Ангвой побежали к лесу.

Минут через двадцать они вернулись. Ангва опять стала человеком (вернее, поправил себя Гаспод, приняла человеческий облик), а волки были запряжены в большие сани.

— Позаимствовала в деревне за холмом, — пояснила она, когда сани, скрипнув полозьями, остановились рядом с Моркоу.

— Ну надо ж, какие отзывчивые люди тут живут, — сказал Гаспод, правда потом решил не продолжать эту тему. — Волки в упряжке? Странное зрелище.

— Это был простой выход, — пожала плечами Ангва.

«Забавно… — размышлял Гаспод, лежа на санях рядом с дремлющим Моркоу. — Он так подробно выспрашивал Задницу насчет волчьего воя… О том, как волки передают сообщения друг другу. Будь я чуть помнительнее, то решил бы, что он знал. Знал, что она придет к нему, если он попадет в беду. Если он рискнет ради неё своей жизнью…»

Гаспод высунул голову из-под одеяла. Глаза мгновенно забило снегом. Рядом с санями, всего в нескольких футах, бежал Гэвин, шкура его серебрилась под лунным светом.

«С одной стороны волки, с другой — люди, — подумал Гаспод. — И я между ними. Собачья жизнь».

«Вот это жизнь», — думал исполняющий обязанности капитана Колон. Со всякими официальными бумажками к нему больше никто не приставал, а с теми бумажными залежами, что скопились до него, он в два счета разобрался. Пару раз плюнуть. Кроме того, стало гораздо тише.

Когда Ваймс был здесь (Фред Колон вдруг поймал себя на том, что думает о Ваймсе просто как о Ваймсе, никаких вам «господ»), в конторе царил такой шум и гам, что даже собственных мыслей не было слышно. И это называется эффективной организацией труда? Вообще непонятно, как Стража работала.

Он ещё раз пересчитал кусочки сахара. Двадцать девять. Впрочем, два он положил в чашку, значит, все правильно. Вот что значит контролировать ситуацию.

Колон подошел к двери и чуть приоткрыл её. Через щелку можно было видеть все, что происходило внизу, в караулке. Все нарушители дисциплины как на ладони.

Но сейчас в караулке было тихо. И чисто. Ни одной бумажки на столах. Гораздо лучше, чем обычный бардак.

Колон вернулся к столу и снова пересчитал сахар. Двадцать семь кусочков.

Ага! Кто-то пытается свести его с ума. Ну что ж, в эту игру можно играть вдвоем…

Он снова пересчитал кусочки. Их оказалось двадцать шесть, а потом раздался стук в дверь.

От этого стука дверь чуть не слетела с петель, а Колон подпрыгнул на месте.

— Ага! — триумфально возопил он. — Уже даже не прячешься, да? Ну иди, иди! О…

«О» было вызвано тем, что стучавшимся оказался констебль Дорфл, голем. Дорфл был значительно выше дверного проема, а его могучие руки могли разорвать на части любого тролля. Правда, он никогда никого не разрывал, поскольку отличался высокой нравственностью и моралью, но даже Колон не рискнул бы затеять свару с созданием, у которого вместо глаз светящиеся красные дырки. Обычные големы не могут причинить вред человеку, потому что в их головы вложены магические слова, запрещающие им это. В голове у Дорфла никаких слов не было, но он все равно воздерживался от насилия как такого, поскольку считал насилие аморальным. Однако в любой момент он ведь мог передумать, правда?

Стоявший рядом с големом констебль Башмак лихо отдал честь.

— Мы за жаловательной ведомостью, сэр, — сообщил он.

— За какой такой ведомостью?

— За жаловательной, сэр. Мы отнесем её во дворец и принесем оттуда жалованье, сэр.

— Ничего об этом не знаю!

— Я ещё вчера положил её вам на стол, сэр. Подписанную лордом Витинари, сэр.

В глазах Колона промелькнул огонек ужаса. Он украдкой бросил взгляд на камин, уже переполненный черным пеплом.

Башмак заметил направление его взгляда.

— Никакой ведомости я не видел, — заявил Колон, и лицо его мгновенно побледнело и обмякло, как растаявшее фруктовое мороженое.

— Но, сэр, я абсолютно уверен в этом. Я положил ведомость вам на стол, — настаивал на своем констебль Башмак. — Точно помню, сэр. Со мной был констебль Посети. Я ещё повернулся к нему и говорю: «Завтра, Горшок, я отнесу эту…»

— Слушай, ты что, не видишь?! Я занят! — оборвал его Колон. — Пусть этим займется кто-нибудь из сержантов!

— Сержантов не осталось, сэр. Один только сержант Кремень, да и тот лишь шатается по штаб-квартирам и выпытывает у всех, чем он должен заниматься, — сказал констебль Башмак. — Так или иначе, сэр, ведомость должен подписать старший офицер…

Вскочив на ноги, Колон оперся о стол костяшками пальцев.

— Ах, значит, я должен?! Какая неслыханная наглость! Должен, да? Да вам просто повезло, что вы получили эту работу! Толпа зомби, идиотов, архитектурных украшений и булыжников! Как вы мне все надоели!

Башмак ловко увернулся от летящих брызг слюны.

— Что ж, сэр, в таком случае мне ничего не остается, кроме как сообщить о происходящем в Гильдию Стражников.

— Куда? В Гильдию Стражников? — переспросил Колон. — Ха! С каких это пор у нас существует такая Гильдия?

— Гильдия Стражников? — уточнил капрал Шноббс, вразвалку заходя в кабинет. — А сколько сейчас времени? Она существует уже пару часов по крайней мере. Доброе утро, капитан.

— Шнобби, а ты что здесь делаешь?

— Не Шнобби, а господин Шноббс, капитан. И я, если угодно, президент Гильдии Стражников.

— Черт возьми, но такой Гильдии не существует!

— Ошибаетесь, капитан. Зарегистрирована во дворце, все по закону. И вы удивитесь, сколько народа жаждет вступить в неё. — Он достал замызганный блокнот. — Кстати, если у вас есть минутка, мне нужно обсудить с вами несколько вопросов. Ну, не совсем несколько, но…

— Я этого не потерплю! — взревел Колон с побагровевшим лицом. — Это государственная измена. Вы все уволены! Вы все…

— Мы все объявляем забастовку, — спокойно произнес Шнобби.

— Вы не можете объявить забастовку, потому что я вас только что уволил!

— Штаб забастовочного комитета находится в задней комнате «Ведра». Это такая таверна на Тусклой улице, если помните, — сказал Шнобби.

— Это же мой родной кабак! Я запрещаю вам бастовать в моей таверне!

— В общем, захотите обсудить условия, милости просим. Идём, братья. Данный спор будут улаживать официальные инстанции.

Они вышли из кабинета.

— И скатертью дорожка! — крикнул им вслед Колон.

Здец был совсем не таким, каким ожидал увидеть его Ваймс. На самом деле, сэр Сэмюель и сам не мог сказать, чего именно он ожидал увидеть, но определенно не это.

Город занимал узкую долину, по которой петляла бурная река, и был обнесен стенами. Впрочем, местные стены нисколечко не походили на городскую стену Анк-Морпорка, которая сначала являлась препятствием для разрастания города, а позднее — источником строительного материала для него. На холмах стояли замки. Здесь почти на каждом холме стоял замок. Дорогу перегораживали высокие ворота.

Детрит постучал по стенке кареты, и Ваймс высунул голову из окна.

— На дороге стоят какие-то парни, — доложил Детрит. — С халябардами.

Ваймс посмотрел вперед и увидел с полдюжины стражников, которые действительно были вооружены алебардами.

— И что они хотят?

— Полагаю, что проверить наши документы и обыскать кареты, — сказал Иниго.

— Одно дело — документы, — буркнул Ваймс, выходя из кареты. — И совсем другое — копаться в личных вещах. Знаю я таких. На самом деле они просто показывают нам, кто здесь главный. Ты пойдешь со мной и будешь работать переводчиком. Не волнуйся, я буду вести себя крайне дипломатично.

Путь им заграждали двое самых настоящих стражников; шлемы, алебарды — все как полагается. Но только не мундиры. Униформа местных стражников была абсолютно не униформной.

«Нельзя одевать стражников в красно-сине-желтые цвета, — подумал Ваймс. — Их же за версту видно…» Сам Ваймс считал, что мундир — это такая штука, которая должна способствовать незаметности.

Он достал свой значок, высоко поднял его и с располагающей улыбкой зашагал к воротам.

— Просто повторяй мои слова, господин Сепаратор, — велел Ваймс и громко крикнул: — Привет, коллеги, как видите, я командор Ва…

Лезвие описало в воздухе большую дугу. Если бы Ваймс вовремя не остановился, эта самая дуга рассекла бы его ровно на две половинки.

Тогда вперед выступил Иниго: кожаный чемоданчик уже открыт, в руке выглядевшие весьма солидно бумаги, а с губ готовы слететь соответствующие ситуации фразы. Навстречу ему вышел, судя по виду, местный капитан. Выхватив из руки Сепаратора один из документов, стражник уставился на кривые строчки.

— Это было умышленное оскорбление, — произнес Иниго, умудряясь говорить краешком рта и одновременно улыбаться. — Кто-то решил проверить вашу реакцию, ммф-ммхм.

— Что?

— За нами наблюдают.

Стражник вернул бумагу. Последовал скупой обмен вопросами и ответами.

— Капитан стражи ссылается на особые обстоятельства. Он должен будет обыскать кареты, — перевел Иниго.

— Я этого не допущу, — ответил Ваймс, внимательно изучая бледное лицо стражника. — Я сразу вижу, когда люди начинают корчить из себя тупых засранцев. Сам частенько так поступаю.

Он ткнул пальцем в дверь кареты.

— Видишь это? Скажи ему, что это герб Анк-Морпорка. А это — анк-морпоркская карета, собственность Анк-Морпорка. Если они хотя бы пальцем дотронутся до неё, это будет расценено как акт враждебности по отношению к Анк-Морпорку. Переведи.

Выслушав Иниго, стражник нервно облизнул губы. «Бедняга, — подумал Ваймс. — Он-то здесь совсем ни причём. Его ждало очередное спокойное дежурство, отстоял — и домой. Но кто-то приказал ему так поступить».

— Он очень извиняется, но он всего-навсего выполняет инструкции, — сообщил Иниго. — Хотя понимает, что ваша светлость имеет полное право подать жалобу в самые высокие инстанции, ммф-ммхм.

Стражник было потянулся к дверце кареты, но Ваймс заградил ему путь.

— Скажи, что война начнется прямо здесь, — процедил он. — А уж потом мы и до высоких инстанций доберемся.

— Ваша светлость!

Стражники воззрились на Детрита. Шматотворец никак не выглядел мирной безделушкой, впрочем, Детрит и не пытался выдать его за таковую.

Ваймс смотрел капитану прямо в глаза. «Надеюсь, в его голове имеется хоть капля мозгов. Ведь если Детрит выстрелит, эта штуковина разнесёт в клочья пол-округи. А потом мы очень-очень быстро поедем домой».

Хоть бы у него хватило мозгов уступить…

Краем уха Ваймс услышал, как один стражник шепчет что-то другому на ухо. Явственно прозвучали лишь два слова — «Дичий перевал».

Сделав шаг назад, капитан отдал честь.

— Он извиняется за причиненные неудобства и надеется, что вы получите удовольствие от пребывания в их прекрасном городе, — перевел Иниго. — Он также надеется, что вы найдете время посетить Музей шоколада, что на площади князя Водорния. В этом музее работает его сестра.

Ваймс тоже отдал честь.

— Скажи ему, что его ждёт большое будущее. И если он хочет дожить до него, то должен немедленно открыть эти треклятые ворота.

Капитан кивнул своим подчиненным, не успел Иниго перевести и половину фразы. Ага…

— Узнай, как его зовут, — попросил Ваймс. На сей раз капитан выждал, пока ему не переведут просьбу Ваймса. Смышленый парень.

— Его зовут капитан Тантони, — сообщил Иниго.

— Я запомню это имя, — кивнул Ваймс. — Кстати, передай, что у него на носу сидит муха.

Надо отдать должное Тантони — его взгляд остался ровным. Лишь чуточку дрогнули веки. Ваймс ухмыльнулся.

Что же касалось города… он был самым обычным. Крыши чуть более крутые, чем в Анк-Морпорке, чуть больше краски на домах. И какой-то маньяк с лобзиком вдоволь порезвился, отражая свои фантазии в деревянных элементах архитектуры. Впрочем, это украшательство ещё ни о чем не говорило. Метафорически выражаясь, настоящее богатство наживают не украшая дом, а экономя на этом.

Кареты загрохотали по булыжной мостовой. А вот камни тут совсем не такие, как дома. Уж Ваймс-то разбирался в булыжных мостовых.

Карета снова остановилась, и Ваймс высунулся из окна. На сей раз дорогу им перегородили два стражника, одетые куда более неряшливо, чем предыдущие.

— О, этих типов я везде узнаю, — мрачно произнес Ваймс. — Полагаю, сейчас мы столкнулись с сержантом Колонным и капралом Шноббски.

Выскочив из кареты, он подошел к стражникам.

— Ну и?

Тот, что пожирнее, на мгновение задумался, но потом решительно вытянул руку.

— Достаньверение, — заявил он.

— Иниго? — тихо произнес Ваймс, не поворачивая головы.

— А, — сказал Иниго после недолгих переговоров. — Теперь проблема заключается в сержанте Детрите. В этой части города троллям запрещено находиться в дневное время без соответствующего паспорта, подписанного их… владельцем. Э-э… Вообще, в Здец допускаются только военнопленные тролли. И у каждого тролля должно быть удостоверение личности.

— Детрит — гражданин Анк-Морпорка и мой сержант, — сказал Ваймс.

— И все же он тролль. Быть может, в интересах дипломатии вы черкнете коротенькую…

— А мне тоже требуется это ихнее достаньверение?

— Удостоверение?.. Нет, ваша светлость.

— Значит, и ему не требуется.

— Тем не менее, ваша светлость…

— Никаких «тем не менее».

— Но я советовал бы…

— Никаких советов.

К парочке присоединились ещё несколько стражников. Ваймс чувствовал на себе их изучающие взгляды.

— Он может быть выдворен из города силой, — предупредил Иниго.

— А вот на это я очень хотел бы посмотреть, — сказал Ваймс.

— Енто… Я ж могу и возвернуться, коли… — пророкотал Детрит.

— Заткнись, сержант. Ты — свободный тролль. Это приказ.

Ваймс позволил себе ещё раз быстренько осмотреть непрерывно увеличивающуюся безмолвную толпу. В глазах людей с алебардами застыл страх. Им вовсе не хотелось приводить закон в исполнение. Как и тому капитану у ворот.

— А теперь слушай меня, Иниго, — продолжил он. — Передай им, что посол из Анк-Морпорка впечатлен их усердием, а также изысканным вкусом в одежде и обещает в дальнейшем неуклонно следовать букве закона. Как думаешь, это сойдет?

— Определенно, ваша светлость.

— Эй, Детрит, разворачивай карету. Иниго, ты с нами?

Выражение лица Иниго мгновенно изменилось.

— В десяти милях отсюда я видел постоялый двор, мы мимо него проезжали, — пояснил Ваймс. — Как считаешь, успеем добраться туда до наступления темноты?

— Но, ваша светлость… Вы не можете просто так развернуться и уехать!

Ваймс очень медленно повернулся к нему.

— Извольте повторить, господин Сепаратор.

— Ну, я имел в виду…

— Мы уезжаем, господин Сепаратор. Ты же можешь поступать, как тебе заблагорассудится.

Он залез обратно в карету. Сидевшая напротив Сибилла решительно сжала кулак.

— Молодец! — похвалила она.

— Прости, дорогая, — сказал Ваймс, пока карета разворачивалась. — Судя по всему, тот постоялый двор, что я видел, не отличается удобствами.

— Так им и надо, мелким задирам, — поддержала его Сибилла. — Ты поступил правильно.

Ваймс выглянул на улицу и увидел стоявшую неподалеку от стражников черную карету с темными окнами. Он даже различил сидевшую в ней фигуру. Несчастные стражники озабоченно поглядывали на черную карету, словно ожидая дальнейших приказаний. Фигура лениво махнула рукой в перчатке.

Ваймс начал считать. Через одиннадцать секунд Иниго догнал их экипаж и прыгнул на подножку.

— Ваша светлость, очевидно, остановившие вас стражники превысили свои полномочия. Они будут строго наказаны и…

— Ничего они не превышали. Я наблюдал за ними. Они получили приказ, — сказал Ваймс.

— Тем не менее с точки зрения дипломатии логичнее было бы принять извинения…

— Чтобы этих ни в чем не повинных бедолаг и вправду наказали? — спросил Ваймс — Ну уж нет. Вернись к этому типу, который тут распоряжается, и скажи, что наши люди могут ходить по этому городу где захотят и в каком угодно виде.

— Гм, сэр, эти требования слишком чрезмерны и…

— Посмотри внимательнее на этих стражников, господин Сепаратор. В руках у них оружие, изготовленное компанией «Коренной-и-Рукисила». Сделано в Анк-Морпорке. Такое же оружие было у стражников у ворот. Торговля, господин Сепаратор. Она ведь часть дипломатии, не так ли? Возвращайся и поговори с тем, кто сидит в черной карете, а потом попроси одолжить тебе лошадь, потому что мы будем уже далеко.

— Но может, вы чуточку подождете…

— Даже не мечтай.

Сепаратор догнал карету, когда она миновала городские ворота.

— Все ваши просьбы будут удовлетворены, — задыхаясь, произнес он, и на мгновение в его взгляде проступило восхищение.

— Молодец. Передай Детриту, чтоб разворачивал карету.

— Сэм, ты ухмыляешься, — заметила Сибилла, когда Ваймс с довольным видом откинулся на спинку дивана.

— Да так, просто подумалось… Быть может, эта дипломатическая жизнь ещё придется мне по вкусу, — сказал Ваймс.

— Кстати, совсем забыл, — сказал Иниго, садясь в карету. — Существует один исторический артефакт, очень важный для гномов, и вдруг стали распространяться слухи…

— Как давно была украдена Каменная Лепешка?

Иниго так и замер с открытым ртом. Потом закрыл его и прищурился.

— Но… Вы-то откуда об этом знаете, ваша светлость? Ммф?

— У меня кончики больших пальцев начало пощипывать, — совершенно бесстрастно объяснил Ваймс. — У меня очень странные большие пальцы. Их периодически пощипывает.

— Правда?

— О да.

Сексуальная жизнь у собак значительно проще, чем у людей. К такому выводу постепенно приходил Гаспод. Для собак секс — это радость, и быть может, его, Гаспода, эта радость тоже когда-нибудь постигнет.

Но только не здесь и не сейчас, тут уж не было никаких сомнений. Волчицы, к которым он пытался подойти, сразу начинали лязгать зубами, и вовсе не острастки ради. В общем и целом Гасподу приходилось следить буквально за каждым своим шагом.

Самым странным в сексуальной жизни людей было то, что она могла происходить, когда они были полностью одеты и сидели у костра друг напротив друга. Эта самая жизнь зависела от того, что они говорили друг другу и о чем умалчивали, как смотрели друг на друга и как отводили взгляды.

Прошлым вечером произошла очередная смена стай. Горы стали выше, снег — свежее. Большая часть волков сидела на некотором расстоянии от разведенного Моркоу костра — достаточно далеко, чтобы демонстрировать: мол, мы — гордые дикие звери и в подобных вещах не нуждаемся, но и достаточно близко, чтобы пользоваться его теплом.

Гэвин сидел немного в сторонке, искоса следя за Моркоу и Ангвой.

— Подданные Гэвина ненавидят мою семью, — говорила Ангва. — Я уже рассказывала: когда вервольфы становятся слишком могущественными, первым делом страдают обычные волки. Вервольфы более коварны, им не составляет труда обмануть охотников. Поэтому волки предпочитают вампиров. Вампирам нет до них никакого дела. А вервольфы иногда и на волков охотятся.

— Неужели? — изумился Моркоу.

Ангва пожала плечами.

— А что тут такого? Они же охотятся на людей, верно? Мы не слишком-то приятные существа, Моркоу. Жестокости в нас хоть отбавляй. Однако мой брат Вольфганг — это нечто особое. Даже отец боится его. И мать тоже, только не хочет в этом признаваться, но она потакает ему, потому что считает его надеждой клана. Вольфганг вынудил моего второго брата уйти из дома и убил мою сестру.

— Но как?..

— Сослался на несчастный случай. Бедная малышка Эльза. Она была йеннорком, как и Андрей. Так называют вервольфов, которые не перекидываются. Я наверняка уже рассказывала тебе об этом. В нашей семье время от времени рождаются йеннорки. В нашем выводке только Вольфганг и я были классическими биморфами. Эльза, с другой стороны, всегда выглядела человеком, даже в полнолуние. А Андрей всегда был волком.

— Ты хочешь сказать, что у тебя была сестра — человек и брат — волк?

— Нет, Моркоу. Они оба были вервольфами. Просто у них… не работал какой-то маленький переключатель внутри. Понимаешь? Они застряли в одном облике. В древние времена кланы расправлялись с йеннорками ещё при рождении, а Вольфганг всегда был ярым приверженцем традиций, особенно когда дело касается какой-нибудь мерзости. Утверждал, мол, они оскверняют нашу кровь. Видишь ли, йеннорки могли уйти из клана, но человек он или волк, в жилах йеннорка все равно течет кровь вервольфа. Он может завести семью, потом у него появятся дети… ну, или щенки… Так и рождаются сказки про всяких чудовищ. Люди, внутри которых живет частичка волка, и волки, проявляющие склонность к насилию… Все это так по-человечески. — Ангва вздохнула и бросила взгляд на Гэвина. — Но Эльза была совсем безобидной. Разумеется, Андрей не стал ждать, когда нечто подобное случится и с ним тоже. Сейчас он служит овчаром в Борогравии. У него все в порядке, насколько мне известно. Выигрывает чемпионаты, — добавила она мрачно.

Ангва отсутствующе поворошила угли.

— Вольфганга нужно остановить. Он сговорился с какими-то гномами, и вместе они что-то затевают. По словам Гэвина, они встречаются на одной полянке в лесу.

— Для волка он хорошо информирован, — заметил Моркоу.

— Знаешь, он совсем не глуп, — чуть ли не прорычала Ангва. — Понимает больше восьмисот слов. Некоторые люди столько слов не знают! А чутье у него почти такое же, как у меня! Волки все видят. Сейчас вервольфы практически не появляются дома. Гоняются за людьми. Мы называем это игрой. А обвиняют во всем волков. Как будто это они нарушают перемирие. А ещё эти тайные встречи прямо здесь, в лесу! Они, наверное, считают, что тут их никто не увидит. Судя по всему, кое-кто из гномов задумал что-то очень мерзкое. И обратился за помощью к Вольфгангу! Да это все равно что просить стервятника вытащить кусочек мяса у тебя между зубов!

— А что можешь сделать ты? — спросил Моркоу. — Если даже твои родители не могут с ним справиться…

— Мы часто дрались, когда были маленькими, из-за того, что он очень любил играть в так называемые «догонялки». Большей частью он убегал от меня с воем. Вольфганг ненавидит саму мысль о том, что кто-то может его победить, поэтому не думаю, что он придет в восторг от моего внезапного возвращения. У него свои планы. В этой части Убервальда всегда было относительно спокойно, но только потому, что никто так и не смог захватить абсолютную власть. Однако если гномы начнут ссориться между собой, то наш милый Вольфганг обязательно этим воспользуется. Мигом нацепит какой-нибудь дурацкий мундир, поднимет флаг и вперед.

— Не уверен, что хочу увидеть тебя дерущейся.

— Так не смотри! Я же не просила тебя идти за мной! Думаешь, я этим горжусь? Мой брат работает овчаром!

— И получает первые призы, — добавил Моркоу.

Гаспод внимательно смотрел на лицо Ангвы. Такое выражение невозможно увидеть на морде собаки.

— А ты ведь действительно так думаешь, — сказала она наконец. — Взаправду. И тебя совсем не волнует, кем он там работает. Для тебя любое существо — личность. Семь ночей в месяц я вынуждена проводить в корзинке для собак, но и это тебя не беспокоит.

— Да, не беспокоит. Ты сама это прекрасно знаешь.

— А должно! Не спрашивай почему, но должно! Ты такой… хороший. Причём не прилагаешь к этому никаких усилий. Но рано или поздно эта твоя хорошесть любую девушку достанет!

— Я вовсе не стараюсь быть хорошим.

— Знаю, знаю. Мне просто хочется… ну, чтобы ты хоть иногда выражал недовольство. Нет, не совсем недовольство. Может, вздыхал или что-нибудь говорил…

— Почему?

— Потому что… потому что мне было бы легче! Очень трудно объяснить. Возможно, это чувствуют только вервольфы.

— Извини…

— И не надо постоянно извиняться!

Подобравшись к костру поближе, Гаспод свернулся калачиком. Да уж, у собак все куда проще.

От шкуры его начал валить пар.

Здание, где должно было располагаться посольство, находилось немного в стороне от главной дороги, на тихой боковой улочке. Карета, грохоча колесами, въехала в небольшой задний двор, в углу которого помещалось несколько конюшен. В целом здание очень напоминало постоялый двор.

— Сейчас здесь находится лишь консульство, — сообщил Иниго, шелестя бумагами. — И нас должен встречать… ага, Чудо Спун. Служит здесь уже несколько лет, мхм.

За каретами с треском захлопнулись огромные ворота. Послышался лязг огромных засовов. Ваймс с изумлением уставился на хромавшее к двери кареты привидение.

— Вот уж действительно чудо… — промолвил он.

— О, по-моему, это не…

— Добрый вечер, герр мафтер, фрау мафтер… — поздоровалась фигура. — Добро пожаловайт в Анк-Морпорк. Меня величайт Игорь.

— Игорь… а дальше? — спросил Иниго.

— Профто Игорь, герр. Вфегда… профто Игорь, — спокойно объяснил Игорь, раскладывая подножку. — Я работайт рафным рабочим.

— Ну, очень разным, — кивнул Ваймс.

— Ты стал жертвой какого-то ужасного несчастного случая? — спросила госпожа Сибилла.

— Фегодня утром проливайт горячий чай на рубашка, — ответил Игорь. — Очень премило ф вашей фторона это замечайт.

— А где господин Спун? — спросил Иниго.

— Увы, я не знавайт, где герр Фпун. Куда-то запропадайт. Я наятьфя, вы знавайт, что ф ним приключатьфя.

— Мы? — переспросил Иниго. — Ммхм-ммф! Но мы полагали, он встретит нас здесь!

— Две недели позади он фрочно куда-то уезжайт, — пожал плечами Игорь. — Не фоизволяйт говорить куда. Но вхождайте же в дом, мило попрошайт, а я озабочен ваш багаж.

Ваймс посмотрел вверх. С неба падали редкие снежинки, но было ещё достаточно светло, чтобы разглядеть железную сетку, натянутую над двором. Эта сетка, прочные засовы и толстые стены — ну да, самая настоящая клетка.

— Офтанки побывавших времён, — жизнерадостным тоном объявил Игорь. — Волновайтьфя решительно не о чем, герр.

— Какой представительный мужчина, — едва слышно произнесла Сибилла, когда они вошли в дом.

— И, судя по виду, не один.

— Сэм!

— Извини. По крайней мере, сердце у него на месте.

— Совершенно согласна.

— Если это его сердце.

— Сэм, перестань!

— Хорошо, хорошо. Но ты не можешь не признать, что выглядит он несколько… странно.

— Мы такие, какие мы есть, Сэм, и никто из нас не в силах что-либо изменить.

— А он, похоже, все-таки попытался… О боги…

— Какой кошмар, — подтвердила госпожа Сибилла.

Ваймс ничего не имел против охоты — хотя бы потому, что в Анк-Морпорке вряд ли можно было найти какую-либо дичь, кроме разве что огромных крыс, обитавших в районе портовых доков. Но при виде стен новоиспеченного посольства даже самый заядлый охотник попятился бы, громко воскликнув: «О, послушайте, доколе!..»

Предыдущий владелец дома был заядлым охотником, стрелком и рыбаком. Причём, судя по количеству покрывавших буквально все стены трофеев, предпочитал заниматься всем перечисленным одновременно.

Сотни стеклянных глаз, непристойно живых из-за мерцающего в огромном камине пламени, смотрели сверху вниз на Ваймса.

— Очень похоже на кабинет моего отца, — сказала госпожа Сибилла. — Там висела голова оленя, которая пугала меня до смерти.

— Кажется, тут есть вообще все. О нет…

— Боги милостивые… — прошептала госпожа Сибилла.

Ваймс затравленно оглянулся. Детрит как раз входил в комнату с несколькими сундуками в лапищах.

— Встань прямо перед ней, — прошептал Ваймс Сибилле.

— Сэм, я не настолько высока! И не настолько широка!

Тролль посмотрел на них, потом на охотничьи трофеи и широко улыбнулся. «Здесь холодно, — подумал Ваймс. — А на холоде он быстрее соображает.[200] Зимой даже Шнобби не рискует играть с ним в покер… Вот ведь проклятье!»

— Что-то не так? — спросил Детрит.

Ваймс вздохнул. Да ладно, чего скрываться-то?

Рано или поздно он все равно увидит её.

— Детрит, мне очень жаль… — сказал он, отступая в сторонку.

Детрит посмотрел на ужасный трофей и вздохнул.

— Да, в былые времена такое частенько можно было увидеть, — спокойно произнес он, опуская на пол сундуки. — А зубы, само собой, не алмазные. Алмазные всегда выдирали и вставляли стеклянные, но больше размером.

— Тебе что, все равно? — изумилась госпожа Сибилла. — Это же голова тролля! Какой-то извращенец прибил к стене голову тролля!

— Но не мою же, — разумно возразил Детрит.

— Но это ведь ужасно!

Детрит на мгновение задумался, а затем полез в покрытый пятнами деревянный ящик, где хранились все его пожитки, которые он посчитал нужным прихватить с собой в дорогу.

— В конце концов, енто древняя страна, — пояснил он. — И если вам от ентого станет легче…

Он достал из ящика коробку поменьше и принялся рыться в каких-то странного вида камешках и тряпицах, пока не откопал нечто желто-коричневое и круглое, похожее на мелкую миску.

— Давно хотел выбросить, — сказал он, — но енто память о бабушке. Она хранила в нем всякую ерунду.

— Это часть человеческого черепа? — наконец нашел в себе силы спросить Ваймс.

— Да.

— И кому этот череп принадлежал?

— Можно подумать, у ентого тролля имя спрашивали! — На мгновение в голосе Детрита проступили раздраженные нотки. Затем он осторожно спрятал череп обратно в коробку. — Раньше все было иначе. Теперь вы не отрубаете нам головы, а мы не натягиваем вашу кожу на барабаны. Все тихо-мирно. А кто старое помянет…

Детрит пожал плечами, поднял сундуки и направился вслед за госпожой Сибиллой к лестнице. Ваймс снова посмотрел на голову тролля. Клыки были очень длинными, таких клыков у троллей не бывает. Охотник, наверное, был настоящим смельчаком, да к тому же ещё и везунчиком. Он не только отважился вступить в схватку с троллем, но и умудрился выйти из неё живым. Куда проще подстеречь какого-нибудь старого тролля, а потом заменить его изношенные зубы новыми сверкающими клыками.

«О боги, что мы порой творим?..» Мимо, горбясь под тяжестью двух баулов, прошаркал местный разнорабочий.

— Игорь? — окликнул его Ваймс.

— Йа, ваше превофходительфтво.

— Я, стало быть, превосходительство? — уточнил Ваймс у Иниго.

— Да, ваша светлость.

— А кроме того, ещё и светлость?

— Да, ваша светлость. Вы — его светлость его превосходительство герцог Анкский и главнокомандующий Стражей сэр Сэмюель Ваймс, ваша светлость.

— Погоди, погоди, я точно знаю. Либо «ваша светлость», либо «сэр». Одно бьет второе. Как в картах.

— Строго говоря, все верно, ваша светлость, но здесь титулам придается огромное значение, поэтому лучше играть полной колодой, ммф.

— Однажды, ещё в школе, я целых полгода отвечал за классную доску. Был главным доскомоем, так сказать, — резко произнес Ваймс. — Может, тебе это тоже пригодится? Наша классная руководительница госпожа Вентиль утверждала, что никто не умеет вытирать доску лучше меня.

— Весьма полезная информация, ваша светлость. Возможно, она понадобится нам во время бесед в укурительной комнате, ммф-ммхм, — ответил Иниго с нарочито бесстрастным лицом.

— А мы, Игори, вфегда предпочитайт обращение «мафтер», — сообщил Игорь. — Вы какие-нибудь новые приказы придумывайт?

Ваймс указал на головы, которыми были увешаны буквально все стены.

— Я хочу, чтобы их сняли, причём как можно скорее. Я ведь могу это сделать, не так ли, господин Сепаратор?

— Вы посол, сэр. Ммф-ммхм.

— В таком случае я приказываю их снять. Все до единой.

Игорь окинул встревоженным взглядом ряды воняющих камфарой голов.

— Даже меченую рыбу?

— Даже рыбу-меч. — Ваймс был непреклонен.

— И фнежного барфа?

— Да, обоих.

— А тролля?

— Особенно тролля. Позаботься об этом.

Игорь выглядел так, словно весь привычный для него мир вдруг рухнул, причём прямо ему на голову. Конечно, это была его обычная внешность, но общее ощущение было примерно таким.

— Что вы хотейт ф ними пофтупайт, герр мафтер?

— Да делай что хочешь. Брось в реку, что ли. Нет, как поступить с троллем, спроси у Детрита. Может, его следует похоронить или ещё что-нибудь. Кстати, когда ужин?

— Ну, мы имейт фвежие гардиньи,[201] ногги,[202] фклот,[203] фвайнфтекф и фофифки, — ответил Игорь, явно расстроенный распоряжением о трофеях. — Завтра я делайт необходимый закупка, ефли герр фветлофть фказайт, что именно герру надобно.

— Швайнстекс… это свиная вырезка? — спросил Ваймс.

Жители пораженных засухой районов отвалили бы кучу денег, чтобы услышать, как Игорь произносит слово «фофифки».

— Йа, — сказал Игорь.

— А из чего сосиски?

— Э… Из мяфа? — неуверенно произнес Игорь, озираясь по сторонам. Судя по всему, он искал пути к отступлению.

— Ну хорошо. Попробуем.

Ваймс поднялся по лестнице, а потом двигался на звук разговора, пока не попал в спальню, где Сибилла раскладывала одежду. Ей помогала Шелли.

Стены были покрыты резными деревянными панелями. Кровать размером с небольшое государство была украшена резными деревянными панелями. Причём маньяк с лобзиком и сюда добрался. Разве что полы не были деревянными. Они были каменными и излучали холод.

— Немного смахивает на внутренности часов с кукушкой, правда? — улыбнулась Сибилла. — Шелли вызвалась на время стать моей личной горничной.

Шелли бодро отдала честь.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Ваймс.

После выдавшегося денька личная горничная с длинной волнистой бородой выглядела вполне нормальной прислугой.

— Полы немного холодные. Завтра я их измерю, чтобы заказать ковры, — твердым голосом заявила Сибилла. — Знаю, мы здесь надолго не задержимся, но ведь нужно оставить что-нибудь тем, кто въедет сюда после нас.

— Да, дорогая. Очень удачная мысль.

— Здесь есть ванна, — сообщила Сибилла, кивком показывая на дверь. — Очевидно, горячие источники совсем рядом, и вода от них подается по трубам. После ванны ты почувствуешь себя гораздо лучше.

Всего через десять минут Ваймс был с ней целиком и полностью согласен. Правда, вода была странного цвета и немного попахивала (мягко скажем, тухлыми яйцами), однако мышцы приятно расслаблялись, напряжение уходило…

Он откинулся на спину и спокойно лежал в клубах пара, пахнущего перебродившими печеными бобами. Кусок пемзы, которым он соскабливал омертвевшую кожу со ступней, бился о противоположный край огромной ванны. Ваймс невидящим взглядом смотрел на него и думал о событиях прожитого дня.

События воняли ничуть не лучше воды в ванне. Каменная Лепешка была украдена, а он не верил в подобные совпадения.

Это было предположением, высказанным наугад. Выстрел вслепую, но в последнее время со слепыми ему везло. Кто-то спер копию Лепешки, а потом пропал оригинал, а один человек в Анк-Морпорке, который мастерски изготавливал из резины всякие штуковины, вдруг взял и умер. Не нужно было обладать мозгами попавшего в зимнюю вьюгу Детрита, чтобы понять: все эти события связаны.

Ваймс мучительно пытался вспомнить что-то и не мог. Кто-то что-то сказал, ему показалось это странным, а потом произошло что-то ещё, и услышанное вылетело у него из головы. Что-то насчет… добро пожаловать в Здец. Вот только…

Он уже сюда пожаловал. В этом сомневаться не приходилось.

Ещё одно подтверждение данного факта он получил через полчаса, за ужином.

Ваймс разрезал сосиску и недоверчиво уставился на тарелку.

— Что это в ней? Такое розовое? — спросил он.

— Э… Мясо, ваша светлость, — ответил с противоположного конца стола Иниго.

— А где структура? Где всякие белые кусочки, желтые кусочки и зеленые кусочки, которые, как ты всегда надеешься, являются пряностями?

— Понимаете ли, ваша светлость, местный гурман никогда не назвал бы анк-морпоркские сосиски сосисками, ммф-ммхм. Ну, или, выражаясь поместному, колбасками.

— Правда? И как бы он их назвал?

— Бумагой, ваша светлость. Возможно, отходом пищеварительного тракта. Но в Убервальде сосиски должны состоять исключительно из мяса, в противном случае мясник может быть повешен. Причём мясо обязано принадлежать носящему кличку одомашненному животному, и кличка эта должна быть качественно иной, нежели Пушок или Рыжик, ммм-ммхм. Впрочем, если ваша светлость предпочитает традиционную анк-морпоркскую кухню, Игорь без труда приготовит какой-нибудь гарнир из черствого хлеба и опилок.

— Спасибо за столь патриотическое замечание, — поблагодарил Ваймс. — Полагаю, я вполне удовлетворен этой едой. Просто немного удивился… Нет!

Он быстро накрыл ладонью кружку, в которую Игорь собирался налить пиво.

— Что-нибудь плохой, герр мафтер?

— Налей простой воды, — попросил Ваймс. — Никакого пива.

— Герр мафтер не пивайт… пива?

— Не пивайт. И будь добр, принеси какую-нибудь кружку без рожи, хорошо? — Он ещё раз посмотрел на свою пивную кружку. — Кстати, а почему она с крышкой? Вы боитесь, что в неё случайно попадет дождь?

— Не могу утверждать с полной уверенностью, — сказал Иниго, когда Игорь зашаркал прочь, — но из некоторых наблюдений можно сделать вывод, что пивная кружка с крышкой нужна для того, чтобы пиво не расплескалось, когда с помощью кружки дирижируют хором, ммм-мхм.

— А. Или для того, чтобы её содержимое не заглатывали залпом, — кивнул Ваймс. — Очень умная мысль.

Сибилла похлопала его по колену.

— Дорогой, ты уже не в Анк-Морпорке.

— Ваша светлость, — промолвил Иниго, наклоняясь поближе к Ваймсу, — пока нет посторонних… Меня очень беспокоит судьба господина Спуна. Исполняющего обязанности консула, помните? Он просто взял и исчез, ммм-мхм. Также исчезли некоторые личные вещи господина Спуна.

— Может, в отпуск подался?

— Только не в это время, сэр! И…

Раздался стук дерева о дерево, и вошел Игорь, многозначительно волоча за собой стремянку. Иниго откинулся на спинку стула.

Ваймс почувствовал, что с трудом сдерживает зевоту.

— Давай поговорим об этом утром, — предложил он, наблюдая, как Игорь подтаскивает стремянку к одной из стен, увешанных кошмарными охотничьими трофеями. — День выдался тяжелым: то одно, то другое…

— Конечно, ваша светлость.

Перина на кровати была настолько мягкой, что Ваймс ложился с некоторой опаской — это болото вполне могло проглотить человека с головой. А ещё эта подушка… Всем известно, что подушка — это мешок, набитый перьями, а не жалкое пуховое нечто.

— Сэм, просто взбей её, — посоветовала Сибилла из глубины перины. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Сэм?..

В ответ Сэм Ваймс захрапел. Сибилла вздохнула и повернулась к нему спиной.

Доносившийся снизу стук несколько раз будил Ваймса.

— Снежный барс, — пробормотал он и опять заснул.

Потом раздался грохот.

— Лось, — буркнула госпожа Сибилла.

— Или олень вапити? — отозвался Ваймс.

— Лось. Определенно.

Через некоторое время до них донесся глухой крик и почти сразу — тяжелый удар, за которым последовал звук, очень похожий на тот, что издает мирная деревянная линейка, если её прижать к столу, потом оттянуть один конец и отпустить.

— Рыба-меч, — одновременно произнесли Сэм и Сибилла и снова заснули.

— Вы должны вручить верительные грамоты правителям Здеца, — сказал утром Иниго.

Ваймс смотрел в окно. У входа в посольство стояли по стойке «смирно» двое стражников в радужной униформе.

— А что они здесь делают? — спросил он.

— Охраняют, — ответил Иниго.

— Кого и от чего?

— Просто охраняют, ммф. Полагаю, это вызвано тем, что особенно важным зданиям стражники придают завершённый вид.

— Что ты там говорил о верительных грамотах?

— Это просто официальные письма от лорда Витинари, подтверждающие ваше назначение. Ммф-ммм… Традиции — весьма путаная штука, но в данный момент — по порядку старшинства — следует в первую очередь посетить будущего короля-под-горой, потом леди Марголотту и барона фон Убервальда. Каждый из них, естественно, сделает вид, что двум другим вы визиты не наносили. Это называется соглашением. Достаточно нелепая система, но она позволяет сохранять мир.

— Если я правильно понял твой инструктаж, — промолвил Ваймс, все ещё разглядывая стражников, — во времена имперского Убервальда балом правили вервольфы и вампиры, а все остальные служили для них обедом.

— Несколько упрощенно, но в целом правильно, — кивнул Иниго, стряхивая пылинку с плеча Ваймса.

— А потом все поменялось, и власть захватили гномы — прежде всего потому, что они жили в Убервальде повсюду и поддерживали друг с другом прочные связи…

— Их система определенно пережила политический переворот.

— А потом… Но что случилось потом? На сходку съехались все местные клопы?

— Клопиный конвент, ммм. Конвент на убервальдском значит «встреча», а Клопы — это существовавший в то время крупный город вверх по течению реки, который славился своим печеньем из льняного полотна. Все пришли к… соглашению. Никто не объявлял никому войну, все сосуществовали в мире. Запрещалось выращивать чеснок и добывать серебро. Вервольфы и вампиры пообещали, что ни в чесноке, ни в серебре необходимости больше не возникнет. Ммм-ммм.

— По-моему, все проявили излишнюю доверчивость.

— Некоторое время соглашение соблюдалось.

— А что обо всем этом думали люди?

— Понимаете ли, ваша светлость, в истории Убервальда люди всегда были лишь фоном.

— Наверное, умертвия скучают по былым временам?

— О, самые сообразительные понимают: прошлого не вернешь.

— В этом вся загвоздка, верно? Вычислить этих сообразительных. — Ваймс надел свой шлем. — А что ты можешь сказать о местных гномах?

— Будущий король-под-горой считается весьма умным гномом, ваша светлость, мхм.

— А как он относится к Анк-Морпорку?

— Он способен принять Анк-Морпорк таким, каков он есть… или оставить в покое, ваша светлость. В завершение могу лишь сказать, что он нас недолюбливает.

— А я думал, что недолюбливает нас как раз Альбрехт?

— Не совсем так, ваша светлость. Альбрехт с удовольствием увидел бы Анк-Морпорк сожженным дотла. А Рыс просто хочет, чтобы нас не существовало.

— Гм, а мне казалось, он из хороших парней!

— Ваша светлость, я слышал, как по пути сюда вы не раз выражали негативные чувства по отношению к Анк-Морпорку, мхм-мхм.

— Да, но я там живу! Я имею право! Это патриотично.

— Ваша светлость, определение «хороший парень» — весьма странная штука. Согласитесь, ммхм-ммхм, в характеристику «хорошего парня» совсем не обязательно входит «любовь к Анк-Морпорку». Впрочем, осмелюсь предположить, вы и сами скоро это поймете. Кстати, та вчерашняя шутка со стражниками — похоже, это дело рук леди Марголотты. По крайней мере, именно она просила меня вернуть вас. И она пригласила вас выпить. «Посидим попьем», — да, в точности так она и выразилась.

— О.

— Она — вампир, ммм-ммм.

— Что?

Иниго вздохнул.

— Ваша светлость, я думал, вы понимаете. Вампиры — неотъемлемая часть Убервальда. Они здесь живут. Боюсь, с этим вам придется смириться. Насколько я знаю, сейчас они получают кровь… по соглашению. На некоторых людей титул производит неизгладимое впечатление, ваша светлость.

— О боги.

— Именно. Так или иначе, вы будете в полной безопасности. Не забывайте, у вас дипломатический иммунитет, ммм-мхм.

— Насколько припоминаю, он не слишком-то нам помог на Дичьем перевале.

— О, это были обычные разбойники.

— Правда? Кстати, этот твой Спун объявился? Может, стоит обратиться за помощью к местной Страже?

— Здесь нет Стражи — по крайней мере в нашем понимании. Да вы же сами их видели. Их можно считать привратниками, исполнителями воли правителей города, мхм-ммм, но только не стражниками. Однако я уже начал наводить справки.

— Сибилла должна участвовать в приемах? — спросил Ваймс и подумал: «Совсем недавно мы в Анк-Морпорке были абсолютно такими же».

— Как правило, в церемонии вручения верительных грамот участвуют только новый посол и его охрана.

— Стало быть, Детрит останется здесь, чтобы присмотреть за Сибиллой. Сегодня утром она заявила, что, если постелить везде ковры, дом станет гораздо уютнее, а когда она берет в руки портновский метр, её уже ничто не остановит. Я прихвачу с собой Шельму и одного из торчащих на улице парней — для солидности. Полагаю, ты тоже едешь со мной?

— В этом нет необходимости, сэр. Ммм. Новый кучер знает дорогу. В конце концов, морпоркский — это язык дипломатии… А я тем временем продолжу наводить справки.

— Деликатно?

— Конечно, ваша светлость.

— А если он убит? Мы должны счесть это объявлением войны?

— И да, и нет, ваша светлость.

— Что? Но Спун служил… служит Анк-Морпорку!

Иниго неловко поежился.

— Все зависит от того… где он был и чем занимался…

Ваймс, ничего не понимая, смотрел на него, но потом его вдруг осенило:

— Он мог шпионить?

— Получать информацию. Все этим занимаются, ммм-мхм.

— Да, но если дипломат заходит слишком далеко, его просто отсылают домой. С весьма резкой по тону нотой.

— На побережье Круглого моря, ваша светлость, все так и происходит. Но у местных жителей несколько иной подход.

— Они режут не только нотами?

— Вот именно. Ммм.

Одним из стражников был капитан Тантони. Сначала возникли некоторые трудности, но в итоге стражник был вынужден согласиться с логичным доводом, что он должен везде находиться рядом с Ваймсом, раз уж он поставлен охранять анк-морпоркского посла. В общем и целом Тантони производил впечатление мучительно логичного человека.

Пока карета грохотала колесами по булыжным мостовым города, капитан Тантони украдкой поглядывал на Ваймса. Рядом со стражником, болтая ногами в воздухе, сидела Шелли. Ваймс про себя подметил (хотя не привык обращать внимание на подобные вещи), что форма её нагрудника была искусно изменена — вероятно, тем же оружейником, услугами которого пользовалась Ангва. Эти усовершенствования преследовали одну цель — показать всем, что грудь под кирасой женской половины Стражи не совсем такой формы, как под кирасой, скажем, у капрала Шноббса, хотя груди такой формы, как у капрала Шноббса, скорее всего, не было ни у кого.

Кроме того, Шелли надела железные башмаки на высоких каблуках.

— Послушай, тебе совсем не обязательно было ехать, — громко произнес Ваймс.

— А я так не считаю, — твердо ответила она.

— Я имею в виду, что мог бы вернуться и взять с собой Детрита. Хотя, если бы я привел тролля в гномью шахту, результат был бы куда более плачевным. Но, с другой стороны, я приведу туда…

— Девушку, — услужливо подсказала Шелли.

— Э… Вот именно.

Ваймс почувствовал, что карета останавливается, и выглянул в окно. Вроде из города они ещё не выехали…

Прямо перед собой, на небольшой площади, он увидел напоминавшее форт сооружение с непропорционально большими воротами, которые у него на глазах распахнулись.

А за ними начинался уклон. Форт представлял собой не более чем четыре стены, защищавшие полого уходящий вниз широкий тоннель.

— Гномы живут прямо под городом? — спросил он, когда дневной свет постепенно сменился тусклым светом редко расположенных факелов.

Впрочем, даже такое освещение позволяло разглядеть, что карета, грохоча колесами, едет мимо длинной вереницы из повозок. Свет факелов выхватывал из темноты лошадей и о чем-то говоривших между собой возниц.

— Не только под городом, но и под большей частью Убервальда, — сказала Шелли. — Это просто ближайший вход, сэр. Вероятно, через минуту-другую мы остановимся, потому что лошади не любят… Ага.

Карета снова притормозила, и кучер громко постучал по стенке, сообщая, что поездка подошла к концу. Вереница из повозок уходила в другой тоннель, а их карета остановилась у небольшой ниши с большой дверью. Дверь охраняли два гнома с топорами за спинами, хотя по гномьим стандартам охранники считались «изысканно одетыми», а не «тяжеловооруженными». Зато их позы на всех языках мира означали лишь одно — так могут стоять только стражники.

— Сэм Ваймс — главнокомандующий Гор… посол Анк-Морпорка, — представился Ваймс, передавая одному из стражников документы.

По крайней мере, рядом с гномами нетрудно выглядеть высокой персоной.

К его немалому удивлению, бумаги были тщательно изучены. Один гном, выглядывая из-за плеча другого, указывал на наиболее интересные подпункты. Официальная печать была внимательно рассмотрена.

Один стражник показал на Шелли.

— Кра’к?

— Мой официальный охранник, — сказал Ваймс. — Включен в пункт «ассоциированные дипломатические сотрудники» на странице два, — вежливо добавил он.

— Должен шмонать твой карета, — сообщил стражник.

— Не выйдет. Дипломатическая неприкосновенность, — возразил Ваймс. — Шельма, объясни.

Шелли бегло затараторила на гномьем. Потом один из стражников, лицо которого недвусмысленно говорило о том, что ему не дает покоя некая мысль, толкнул своего товарища в бок и отвел в сторонку.

Там гномы стали оживленно перешептываться. Ваймс ничего не понимал, лишь уловил слово «Дичий». А чуть позже слово «хр’граг», что на гномьем означало «тридцать».

— О боги, — простонал он. — Не считая собаки?

— Вы все правильно поняли, сэр, — подтвердила Шелли.

Документ был торопливо возвращен. Ваймс отлично понимал язык жестов, даже если слова были написаны более мелким «шрифтом», чем обычно. Проблема оказалась стражникам не по зубам, и они с радостью переложили её решение на плечи того, у кого больше зарплата.

Один из гномов дернул висящий рядом с дверью шнурок. Через некоторое время дверь открылась, и Ваймс увидел за ней маленькую комнату.

— Мы должны войти, сэр, — сказала Шелли.

— Но там нет других дверей!

— Все будет в порядке, сэр.

Ваймс вошел в комнату. Гномы закрыли дверь, и они оказались в глухом помещении, освещаемом единственной свечой.

— Это такая приемная? — спросил Ваймс. Откуда-то издалека донесся глухой металлический звук. Пол задрожал, потом Ваймс с беспокойством почувствовал, что комната пришла в движение.

— Комната двигается? — спросил он.

— Да, опускается на несколько сотен футов. Думаю, это делается при помощи противовесов.

Дальше они стояли молча, и тишину нарушали только скрип и потрескивание стен. Потом что-то задребезжало, в тело вернулось ощущение веса, и комната остановилась.

— Куда бы мы ни попали, — предупредил Ваймс, — держите ушки на макушке. Что-то назревает, я чувствую.

Дверь скользнула в сторону, и Ваймс увидел под землей звездное небо. Звезды были повсюду, вокруг него, над головой… под ногами.

— Кажется, мы спустились слишком глубоко, — сказал он, а потом его мозг наконец осмыслил то, что видели глаза.

Движущаяся комната доставила их к началу огромной пещеры, и сейчас Ваймс смотрел на тысячи свечей, расставленных по дну пещеры и её галереям. Вдруг он заметил, что многие свечи двигаются, и только тогда осознал истинные масштабы раскинувшегося перед ним ландшафта.

Воздух был заполнен гулом, состоящим из тысяч голосов, которые отражались от стен многократным эхом. Иногда в общем шуме выделялся крик или смех, но в основном это было бескрайнее море звука, с грохотом накатывавшееся на берега барабанных перепонок.

— А я думал, вы живете в небольших шахтах, — сказал Ваймс.

— А я думала, люди живут в маленьких домиках, — парировала Шелли. Она взяла с полки у двери свечу и зажгла её. — Но потом я приехала в Анк-Морпорк.

В движении огоньков можно было углядеть некий порядок. Целое созвездие направлялось к невидимой стене, на которой блики света очерчивали вход в огромный тоннель. Перед входом созвездие ждала вереница огоньков.

Ваймс обдумал происходящее. Одна шеренга что-то охраняет, а на неё движется толпа…

— Как-то все… не мирно, — заметил Ваймс. — Похоже, это скопление задумало что-то недоброе. Видно по походке.

— Командор Ваймс?

Он обернулся. В полумраке Ваймс различил нескольких гномов со свечами на шлемах. Чуть впереди, похоже, стоял предводитель.

Он видел подобных гномов в Анк-Морпорке, вернее — их спины, поскольку такие гномы старались не попадаться людям на глаза. Это был глубинный гном.

Надетый на нем плащ был сшит из частично перекрывавших друг друга кожаных пластин. Обычный круглый шлем (иногда Ваймсу казалось, что все гномы рождаются в таких шлемах) заменяла остроконечная кожаная шляпа с кожаными же «ушами» по периметру. Переднее «ухо» было привязано к тулье, дабы владелец шляпы мог смотреть на окружающий мир или, по крайней мере, на подземную его часть. В общем и целом гном представлял собой мобильный конус.

— Э… Да, он самый, — сказал Ваймс.

— Добро пожаловать в Шмальцберг, ваше превосходительство. Я — королевский джар’ ахк’ хага, что на вашем языке означает…

Но Ваймс уже быстро шевелил губами, пытаясь перевести.

— Дегустатор… идей? — спросил он.

— Ха! Можно и так выразиться. Меня зовут Ди. Прошу вас, следуйте за мной. Это не займет много времени.

Фигура скрылась. Один из гномов очень осторожно подтолкнул Ваймса, показывая, что тот должен следовать за дегустатором.

Доносившийся снизу звук усилился. Кто-то истошно заорал.

— Проблемы? — спросил Ваймс, догоняя быстро семенившего Ди.

— У нас нет никаких проблем.

«Ага, он солгал, — подумал Ваймс. — Начинается дипломатия».

Ваймс двинулся за гномом по извилистым пещерам. Или тоннелям — точно сказать было трудно, потому что в темноте сэр Сэмюель мог полагаться только на свое чувство пространства. Пару раз они проходили мимо освещенного входа в другую пещеру или в другой тоннель. У каждого входа дежурили гномы со свечами на шлемах.

Чуткий радар стражника постоянно посылал тревожные сигналы. Происходило что-то скверное. Ваймс чувствовал витающее в воздухе напряжение, словно бы все вокруг было пропитано тихой паникой. Периодически им навстречу попадались другие гномы, которые, никого не замечая вокруг, спешили по своим делам. Что-то очень скверное… Люди не знают, что делать, поэтому пытаются делать все сразу. И сейчас очень важные чиновники должны были бросить все свои дела только ради того, чтобы какой-то идиот из далекого города вручил им несколько клочков бумаги.

Наконец в темноте распахнулась дверь. Она вела в большую овальную пещеру, которая из-за книжных шкафов, сплошь закрывавших стены, и заваленных бумагами письменных столов скорее походила на какую-нибудь контору.

— Присаживайтесь, командор.

Вспыхнула спичка. Потом загорелась свеча — одиноким парусом в море темноты.

— Мы хотим, чтобы наши гости чувствовали себя как дома, — сказал Ди и поспешил занять место за своим столом.

Он снял остроконечную шляпу и нацепил на нос, к немалому удивлению Ваймса, толстые дымчатые очки.

— У вас документы с собой? — спросил он.

Ваймс передал ему бумаги.

— Здесь говорится «его светлость», — подметил гном, пробежав взглядом документы.

— Это я.

— А ещё «сэр».

— И это тоже я.

— И «его превосходительство».

— Боюсь, что так. — Ваймс прищурился. — А ещё я целых полгода был главным по классной доске.

Из-за двери в дальнем конце пещеры донеслись чьи-то сердитые голоса.

— И в чем это главенство выражалось? — поинтересовался, чуть повысив голос, Ди.

— Что? Э… После каждого урока я должен был вытирать классную доску.

Гном кивнул. Голоса стали ещё громче и напряженнее. Гномий язык идеально подходил для выражения недовольства.

— Стало быть, вы удаляли учения после их усвоения! — завопил Ди, перекрикивая гномий гвалт.

— Э…Да!

— Очень ответственное задание! Кому угодно его не поручишь!

— Наверное!

Ди сложил верительную грамоту и вернул её Ваймсу, украдкой бросив взгляд на Шелли.

— Что ж, по-моему, все в порядке, — сказал он. — Не желаете что-нибудь выпить, прежде чем покинуть нас?

— Простите? Но я думал, что должен представиться вашему королю…

Дверь, из-за которой доносились голоса, уже начала прогибаться под напором ругани.

— О, в этом нет никакой необходимости, — пожал плечами Ди. — Пожалуй что, сейчас не стоит его беспокоить по…

— Таким пустякам? — закончил Ваймс. — А как же традиции? Я всегда считал гномов ярыми приверженцами традиций.

— В данный момент это… нецелесообразно! — снова повышая голос, откликнулся Ди. — Надеюсь, вы меня понимаете.

— Предположим, я слишком глуп, — ухмыльнулся Ваймс.

— Уверяю, ваше превосходительство, король видит все, что вижу я, и слышит все, что слышу я.

— Это относится и к тому, что вы видите и слышите сейчас?

Ди забарабанил пальцами по столу.

— Ваше превосходительство, в вашем городе я пробыл очень недолго и смог получить лишь общее представление о ваших обычаях и привычках, но почему-то мне кажется, что вы надо мной насмехаетесь.

— Я могу говорить честно?

— Судя по тому, что я слышал о вас, ваше наблюдательство, вы всегда так и поступаете.

— Вы уже нашли Каменную Лепешку?

Выражение лица Ди сообщило Ваймсу, что этим вопросом он попал в самую точку. Но также оно сообщило, что все сказанное гномом в дальнейшем будет ложью.

— Какие странные и несоответствующие действительности слова вы произнесли! Каменную Лепешку невозможно украсть! Это не подвергается сомнению! И нам не хотелось бы, чтобы эту гнусную ложь в дальнейшем повторяли!

— Вы сказали, что я… — предпринял ещё одну попытку Ваймс.

Судя по шуму, за дверью началась настоящая драка.

— Лепешка будет выставлена на всеобщее обозрение во время коронации! И это наше личное дело, Анк-Морпорка оно не касается! Я выражаю протест по поводу вмешательства в нашу частную жизнь!

— Но я просто…

— Кроме того, мы не обязаны предъявлять Лепешку какому-то чересчур любопытному нарушителю спокойствия. Это наша святыня, и она находится под надежной охраной!

Ваймс молчал. Ди умел врать гораздо лучше Это-Все-Я Дункана.

— Каждое лицо, покидающее Пещеру Лепешки, находится под наблюдением! Лепешку невозможно вынести оттуда! Она в полной безопасности! — Ди перешел на крик.

— Да, да, я все понял, — тихо произнес Ваймс.

— Вот и отлично!

— Значит, её так и не нашли. Пока, во всяком случае.

Ди открыл рот, закрыл его и откинулся на спинку стула.

— Я думаю, ваша светлость, вам будет лучше…

Дальняя дверь распахнулась. В пещеру ворвался конусоподобный гном в плаще, остановился, оглядел всех присутствующих свирепым взглядом, выпрыгнул обратно в дверь, чтобы прокричать что-то, пришедшее в голову в последний момент, влетел обратно и ринулся через пещеру к противоположной двери. Однако тут же остановился, едва не налетев на Ваймса.

Склонив голову набок, гном внимательно осмотрел Ваймса с ног до головы. Между кожаными лоскутами поблескивали сверкающие яростью глаза.

— Арнак-Морпорак?

— Да.

Ваймс не понял слов, которые за этим последовали, но в злобном тоне сомневаться не приходилось. Главное — продолжать улыбаться. В этом вся дипломатия.

— Ну конечно, большое спасибо. Могу лишь сказать…

Тут гном увидел Шелли. Он что-то проворчал, а потом…

— Ха’ак! — вдруг заорал он.

С противоположной стороны пещеры, где толпились проникшие в дверь гномы, донеслись изумленные вздохи. Ваймс бросил взгляд на Шелли. Она стояла, закрыв глаза. Её била дрожь.

— Кто этот гном? — спросил Ваймс у Ди.

— Это Альбрехт Альбрехтсон, — ответил дегустатор идей.

— Один из претендентов?

— Да, — хрипло откликнулся Ди.

— В таком случае скажи этому типу: если он ещё хоть раз произнесёт подобные слова в моем присутствии или в присутствии моих сотрудников, это повлечет за собой, как выражаемся мы, дипломаты, многочисленные последствия. А теперь упакуй все это подипломатичнее и засунь ему куда следует, хорошо?

Ваймс краем уха услышал недовольное перешептывание. Очевидно, кое-кто из присутствующих все же был знаком с морпоркским. Пара гномов с решительным видом направилась к нему.

Ди что-то истерически провизжал на гномьем. Несколько гномов подскочили к застывшему с открытым ртом Альбрехту и спокойно, но решительно вывели его из пещеры. По пути один из уводивших сделал небольшой крюк и успел шепнуть что-то на ухо дегустатору идей.

— Э… Король желает вас видеть, — пробормотал Ди.

Ваймс посмотрел на дверь, откуда продолжали прибывать гномы. На некоторых из них была одежда, которую Ваймс считал нормальной для гномов, но кое-кто был облачен в темные кожаные плащи глубинных кланов. Гномы пересекали пещеру и удалялись в другую дверь, награждая Ваймса сердитыми взглядами.

И вдруг пещера опустела.

— А вы пойдете? — спросил Ваймс.

— Только если он меня вызовет, — сказал Ди. — Желаю удачи, ваше наблюдательство.

За дверью располагалась зала. Книжные полки тянулись аж до самого потолка. Горевшие тут свечи не дарили света, но лишь изменяли плотность темноты. Свечей было много, и они уходили куда-то вдаль. Ваймс не мог не поразиться размерам этой пещеры…

— Здесь хранятся записи о каждом браке, каждом рождении, каждом перемещении гнома с одного рудника на другой. Также мы фиксируем порядок престолонаследия для каждого рудника, продвижение каждого гнома по к’закре, заявки на открытие рудников, легенды о знаменитых топорах и ещё много всякого, — раздался голос за его спиной. — А ещё, что наиболее важно, в этой комнате хранятся все принятые гномами решения за последние полторы тысячи лет.

Ваймс обернулся. Гном, низкорослый даже по гномьим стандартам, стоял за его спиной и, казалось, ждал ответа.

— Э… Что, правда все-все решения?

— Да.

— И все они были справедливыми?

— Справедливые или нет, они были приняты, и это главное, — пожал плечами король. — Благодарю тебя, э-э… гном, можешь выпрямиться.

Шелли стояла, согнувшись в низком поклоне.

— Прошу прощения, но я тоже должен поклониться? — спросил Ваймс. — Ты ведь… король или нет?

— Пока ещё нет.

— Я… Вообще-то я… ожидал увидеть кого-нибудь…

— Продолжай.

— Кого-нибудь более царственного.

Король-под-горой вздохнул.

— То есть… Ну, ты выглядишь… Как самый обычный гном, — неуверенно произнес Ваймс.

На сей раз король улыбнулся. Ростом он был чуть ниже среднего гномьего и одет весьма неприхотливо: в обычный почти-комбинезон из кожи и кольчугу домашней ковки. Король выглядел старым — впрочем, гномы начинали выглядеть старыми в возрасте пяти лет и выглядели такими же старыми лет этак через триста. Музыкальные нотки, звучавшие в его речи, напомнили Ваймсу говор жителей Лламедоса. В общем и целом шахтная кулинария Буравчика была полным-полна таких вот гномов.

— Эта дипломатия… — заговорил король. — Ну и как она тебе? Немножко разобрался?

— Должен признать, дипломатия дается мне не больно-то легко… ваше величество.

— Насколько мне известно, до последнего времени ты служил стражником в Анк-Морпорке?

— Э… да.

— А ещё у тебя есть знаменитый предок — цареубийца?

«Начинается», — подумал Ваймс.

— Да, Камнелиц Ваймс, — ответил он, с трудом сохраняя спокойный вид. — Но я всегда считал такое отношение к нему немного несправедливым. Он убил всего одного короля. Не то чтобы он на этом специализировался.

— Но ты тоже не испытываешь симпатии к королям, — заметил гном.

— Я не много знавал королей, сэр, — сказал Ваймс, надеясь, что его слова сойдут за дипломатичный ответ.

Король удовлетворенно кивнул.

— Однажды, ещё в молодости, мне довелось побывать в Анк-Морпорке, — сказал он, подходя к длинному, заваленному свитками столу.

— Э… Правда?

— Меня называли украшением лужаек. А ещё… как это… ах да… низкожопым. Дети бросали в меня камни.

— Мне очень жаль.

— Я думал, ты скажешь, что подобное в наше время уже невозможно.

— Почему ж? Иногда случается и такое, правда редко. Впрочем, всегда найдутся идиоты, которые не хотят шагать в ногу со временем.

Король едва не пронзил его взглядом.

— Ну да, конечно, со временем… Но сейчас существует лишь анк-морпоркское время. Ты меня понимаешь?

— Прошу прощения?

— Когда люди говорят: «Нужно шагать в ногу со временем», на самом деле они имеют в виду: «Ты должен поступать как я». А ещё есть люди, которые считают Анк-Морпорк своего рода… вампиром. Он кусает и превращает укушенных в копии самого себя. Он сосет кровь. Наши лучшие гномы уезжают в Анк-Морпорк и живут там в нищете. Вы выпиваете нас досуха.

Ваймс не знал, что и ответить. Этот коротышка, сидящий сейчас за длинным столом, был куда умнее его — впрочем, даже не в этом дело. В данный момент мозг Ваймса больше напоминал пламя крошечной, грошовой свечки. А ещё было совершенно очевидно, что король очень давно не спал. И тогда Ваймс решил, что лучше будет говорить напрямоту.

— Я ничего не могу сказать на это, сэр, — промолвил он, выбирая один из вариантов поведения «я-говорю-с-Витинари». — Но…

— Да?

— Я задумался бы… Если бы я стал королем, то задумался бы немного о другом: почему мои подданные чувствуют себя более счастливыми, живя в анк-морпоркской нищете, чем здесь, дома?.. Сэр.

— Ага. Значит, теперь ты решил научить меня думать?

— Ни в коем случае, сэр. Просто рассказываю, как думаю я. По всему Анк-Морпорку разбросаны гномьи бары, там, на стенах, можно увидеть самые разные инструменты для горных работ, и каждый вечер в этих барах собираются гномы, пьют пиво и поют печальные песни о том, как бы им хотелось вернуться домой в горы и добывать золото. Но стоит только сказать: «Отлично, ворота открыты, проваливайте, пишите письма!» — и в ответ ты услышишь: «Ну да, наверное, но сперва мне нужно достроить новую мастерскую… Хотя, может, в будущем году мы и в самом деле вернемся в Убервальд».

— Они возвращаются в горы умирать, — парировал король.

— А живут в Анк-Морпорке.

— И почему же, как тебе кажется?

— Не могу сказать. Скорее всего потому, что им не у кого спросить совета.

— А теперь вы ещё хотите отобрать у нас золото и железо, — пожал плечами король. — Нам что, вообще ничего нельзя иметь?

— Увы, сэр, и здесь я промолчу. Я не обучен этой работе.

Король что-то пробормотал едва слышно и добавил, уже гораздо громче:

— Особых поблажек от нас не ждите, ваше превосходительство. Слишком трудные времена настали.

— Зато моя настоящая работа — узнавать всякие вещи, — сказал Ваймс. — И если я могу хоть чем-нибудь…

Король сунул документы в руки Ваймсу.

— Верительные грамоты, ваше превосходительство. Я ознакомился с их содержанием и все учел.

«То есть типа заткнись», — подумал Ваймс.

— Впрочем, я хотел бы задать ещё один вопрос, — продолжил король.

— Да, сэр?

— Действительно тридцать человек, не считая собаки?

— Нет, всего семь. Одного из них убил я, но только потому, что иначе поступить не мог.

— А как погибли остальные?

— Э… Стали жертвами обстоятельств, сэр.

— Ну хорошо, я не раскрою твою тайну. И тебе доброго утра, госпожа Задранец.

Шелли пораженно воззрилась на него.

— Права личности, — улыбнулся в ответ король. — Знаменитое достижение Анк-Морпорка. Спасибо, Ди, его превосходительство как раз собирался уходить. Можешь приглашать делегацию Медной горы.

Когда Ваймса выпроваживали, он заметил толпившуюся в приемной группу гномов. Один или двое даже кивнули ему, когда он проходил мимо.

Ди повернулся к Ваймсу:

— Надеюсь, вы не слишком утомили его величество?

— Судя по его виду, кто-то уже приложил к этому немало усилий.

— Времени на сон катастрофически не хватает, — сказал дегустатор идей.

— А что, Лепешка так и не нашлась? — с невинным видом спросил Ваймс.

— Ваше превосходительство, если вы не смените свою позицию по этому вопросу, лорду Витинари будет направлена нота протеста!

— Он просто обожает всякие ноты. Выход здесь?

Больше не было произнесено ни слова, пока Ваймс и его спутники не оказались в карете и перед ними не забрезжил дневной свет.

Краем глаза Ваймс заметил, что Шелли все ещё бьет дрожь.

— Когда из теплого подземелья выезжаешь на свежий воздух, никак не можешь согреться, верно? — поинтересовался он.

Шелли облегченно улыбнулась.

— Именно так.

— Кстати, вполне приятный гном, — задумчиво произнес Ваймс. — По крайней мере честный. А что он пробормотал, когда я сказал, что не обучен этой работе?

— Он сказал: «А кто обучен?», сэр.

— Вот и мне так показалось. Все эти споры… Гораздо проще сидеть на троне и приказывать: «Сделайте то, сделайте это».

— Гномы великие спорщики, сэр, хотя, конечно, с этим многие не согласятся. Так или иначе, главные кланы нашего сообщества никак не могут прийти к соглашению. Ну, сами знаете, как бывает: медногорцы не хотят Альбрехта, щмальцбергцы никогда не поддержат кандидата по имени Золтссон, гномы Анк-Морпорка разделились пополам, а Рыс является представителем мелкого угледобывающего клана, живущего рядом с Лламедосом, и клан этот слишком слаб, чтобы встать на чью-либо сторону…

— То есть король — это не тот, кто нравится всем, а тот, кого все более-менее терпят?

— Именно, сэр.

Ваймс взглянул на скомканные верительные грамоты, которые король сунул ему в руку. Только при дневном освещении он заметил появившуюся в уголке мелкую надпись. Всего три слова:

«В ПОЛНОЧЬ, ПОНЯТНО?»

Что-то напевая себе под нос, Ваймс оторвал от документа клочок с посланием и скатал его в мелкий шарик.

— Ну и куда теперь? В гости к кровососам? — предложил он.

— Да не переживайте вы так, сэр, — попыталась помочь Шелли. — Ну, что она вам сделает? Голову, что ли, откусит?

— Спасибо, капрал, успокоила. Послушай, а эти плащи, в которые одеты некоторые гномы… Я так понимаю, на поверхности гномы укрываются ими от солнечного света, но зачем под землей-то их напяливать?

— Традиция, сэр. Их носили особые гномы… Их ещё называли сигнальщиками.

— Правда? И чем они занимались?

— Вы знаете, что такое рудничный газ? Иногда он проникает в шахты и взрывается.

Шелли стала объяснять, а в воображении Ваймса возникали ужасные картины…

Рудокопы, если повезет, успевали выбраться из шахты. А потом туда входил сигнальщик, облаченный в несколько слоев кольчуги и кожи, с мешком плетеных, набитых промасленными тряпками шаров. И с длинным шестом. И с рогаткой.

Далеко внизу, в шахте, в полном одиночестве, он мог слышать стук, своего рода сигналы. Это шумел Аги Молотокрад и другие подобные твари, обитающие глубоко под землей. И никаких тебе ламп, потому что свет означал быструю, жуткую смерть в огне. Сигнальщик на ощупь пробирался в полной темноте, глубоко под землей.

А ещё в шахтах обитал особого вида сверчок, который, почуяв рудничный газ, начинал громко стрекотать. У каждого сигнальщика обязательно был такой сверчок — сидел в привязанной к шляпе коробочке.

Когда сверчок заводил свою песню, сигнальщик, который был либо очень уверенным в себе, либо крайне самоубийственным, отступал назад, зажигал на конце длинного шеста факел и шёл обратно в тоннель, выставив шест перед собой. Более осторожные сигнальщики отходили подальше, вкладывали в рогатку шар горящей промасленной ветоши и выстреливали этим шаром в невидимую смерть. А толстые кожаные одежды должны были защитить сигнальщика от взрыва.

Раньше эта опасная профессия не была наследственной — ну кто, спрашивается, захочет жениться на сигнальщике? Эти гномы считались ходячими мертвецами. Иногда молодые гномы сами вызывались на эту работу. Семьи устраивали им торжественные проводы, очень гордились их самоотверженностью, однако, раз попрощавшись, в дальнейшем говорили о них исключительно в прошедшем времени. Так было проще.

Впрочем, иногда сигнальщики возвращались. И те, кто умудрился раз остаться в живых, жили довольно долго, ведь выживание — это всего лишь дело практики. Порой они рассказывали о том, что слышали в глубоких темных шахтах — стук погибших гномов, пытавшихся вернуться в мир живых, далекий хохот Аги Молотокрада, биение сердца черепахи, на которой покоился мир.

И, как правило, сигнальщики становились королями.

Ваймс слушал с открытым ртом и никак не мог взять в толк: ну почему гномы считают, что у них нет религии? Есть — и религия, и священнослужители. Религией гномов была сама жизнь. Они уходили в темноту ради блага клана, слышали там что-то, перерождались и возвращались к своему народу, чтобы рассказать…

Примерно пятьдесят лет назад один живший в Анк-Морпорке и работавший жестянщиком гном обнаружил, что если закрыть пламя фонаря простой мелкой сеткой, то в присутствии газа пламя окрасится в голубой цвет, но сам газ не взорвется. Данное открытие имело огромную ценность для всего гномьего племени и, как это часто случается с подобными открытиями, немедленно привело к войне.

— А после, — печально произнесла Шелли, — гномы разделились. Те, что живут на Медной горе, начали использовать лампы и патентованные детонаторы газа, ну а шмальцбергцы, наоборот, стали рьяно отстаивать традиции. Конечно, все мы — гномы, но отношения сложились довольно… напряженные.

— Не сомневаюсь.

— О нет, все гномы признают необходимость избрания короля-под-горой, просто…

— …Кое-кто не понимает, почему сигнальщики до сих пор располагают такой властью?

— Все это очень печально, — сказала Шелли. — Мой брат Храпун тоже ушел из дома, чтобы стать сигнальщиком… Я не рассказывала об этом?

— Кажется, нет.

— Он погиб где-то под Борогравией. Внезапный взрыв газа. Зато он делал то, что всегда хотел делать. — Она подумала и в приступе внезапной честности добавила: — По крайней мере пока не рвануло. А после этого… не знаю, вряд ли он так радовался своей работе.

Карета ехала вверх по склону возвышавшейся рядом с городом горы. Ваймс опустил взгляд на маленький круглый шлем сидевшей рядом гномихи. «Иногда мы считаем, будто знаем о человеке все, а на самом деле…» — подумал он.

Колеса загрохотали по деревянному настилу подъемного моста.

Замки бывают разные, но этот выглядел так, словно его могла взять приступом даже маленькая группка самых неумелых солдат. Архитектор, строивший его, никогда не слышал о фортификационных сооружениях. Зато он вдохновлялся сказками и дизайнерскими тортами. Это был замок, которым нужно было любоваться. Что же касается обороны, куда эффективнее было бы просто спрятаться под одеялом.

Карета остановилась во внутреннем дворике. К изумлению Ваймса, ей навстречу, приволакивая ноги, вышла знакомая фигура в потрепанном черном пальто.

— Игорь?

— Йа, герр мафтер?

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Э… Открывайт каретную дверь, герр мафтер, — ответил Игорь.

— Но почему ты не…

И буквально через мгновение до Ваймса дошло, что это был другой Игорь. У этого Игоря глаза были одинакового цвета, и шрамы находились в других местах.

— Извини, — пробормотал он. — Я думал, что ты Игорь.

— Вы, наверное, имейт в виду мой двоюродный родфтвенник? — догадался Игорь. — Он работайт пофольфтво. И как он поживайт?

— Э-э, выглядит… неплохо, — ответил Ваймс. — В принципе… неплохо, да.

— А он не поминайт, как дела у Игоря, герр мафтер? — сказал Игорь и засеменил вперед так быстро, что Ваймсу приходилось поспевать за ним чуть ли не бегом. — Никто из наф не получайт о нем найн вефтей. Даже Игорь, который бывайт ему так близок.

— Прошу прощения? В вашей семье что, всех зовут Игорями?

— Конечно, герр мафтер. Так куда легчей.

— Правда?

— Йа, мафтер. Любой проживатель Убервальда, который хоть что-нибудь из фебя предфтавляйт, и думайт не думайт, чтоб нанимайт к фебе не Игоря. Уже приходийт, герр мафтер. Фрау мафтер готова ваф принимайт.

Они вошли в арку. Игорь услужливо распахнул дверь, которая была усеяна гвоздями со шляпками сверх всех возможных приличий. Дверь вела в коридор.

— Ты уверена, что хочешь идти со мной? — спросил Ваймс у Шелли. — Она ведь вампир.

— Я нормально отношусь к вампирам, сэр.

— Везет тебе, — сказал Ваймс и посмотрел на молчаливого Тантони.

Стражник явно выглядел напряженным.

— Передай нашему приятелю, что мы в нем не нуждаемся и он может подождать нас в карете, чертов счастливчик. Последнюю характеристику можешь не переводить.

Тантони стрелой умчался прочь. Игорь тем временем открыл внутреннюю дверь.

— Его фветлофть его превофходительфтво…

— А, сэр Сэмюель, — улыбнулась леди Марголотта. — Входьите же, очень вас прошью. Я слышьала, вам не нравьится быть его светлостью. Это так утомительно, йа? Но служба есть служба.

Он ожидал увидеть нечто совсем иное. Настоящие вампиры не могут носить жемчуга и розовые джемперы. И ходить по дому в мягких туфлях без каблуков. В их замках не может быть гостиных, в которых вся мебель — буквально вся — обита ситцем.

Леди Марголотта больше смахивала на добрую тетушку, ну, или, скажем, на даму, которая получила дорогое образование и сейчас жила в свое удовольствие вместе с любимым пони по кличке Непоседа. Леди Марголотта двигалась как человек, давно привыкший к своему телу, и в целом выглядела так, как и должна была выглядеть, согласно мнению Ваймса, «женщина определенного возраста» (насколько «определенного» — этого не знал даже сам Ваймс).

Хотя… тут присутствовали некоторые детали, которые не могли не вызвать вопросов. На розовом джемпере были вышиты летучие мыши, и узоры на мебельной обивке определенно напоминали летучих мышей. Маленькая собачка с большим бантом, лежавшая на подушечке, смахивала скорее на крысу, чем на собаку. Правда, в последнем Ваймс был не совсем уверен — собачки подобного типа все до единой напоминали крыс. Общее впечатление от обстановки было довольно сумбурным: кто-то тут явно умел читать ноты, но оригинальных мелодий никогда не слышал.

Вдруг Ваймс осознал, что хозяйка ждёт именно его, и неуклюже поклонился.

— О, милостиво прошью, без церемоний, — сказала леди Марголотта. — Садьитесь, садьитесь. — Она подошла к застекленному шкафчику и открыла его. — Не жьелаете глоток Бычьей Крови?

— Это такой коктейль с водкой? Потому что…

— О нет, — тихо произнесла леди Марголотта. — Боюсь, это несколько иной напиток. Мы с вами очень похьожи друг на друга. Мы оба не пьем… алкоголь. Насколько мне извьестно, вы быльи алкоголиком, да, сэр Сэмюель?

— Нет, — ответил захваченный врасплох Ваймс. — Я быль пьяницей. Чтобы стать алкоголиком, у меня было слишком мало денег.

— Хорошо сказано. Я приньесу лимонад, если жьелаете. А фрау Задранец что будьет пить? Кстати, пива у нас не имьеется.

Шелли удивленно посмотрела на Ваймса.

— Э… Тогда, может, немного хереса?

— Разумьеется. Игорь, ступай. Он просто сокровище, вы так не счьитаете? — добавила она, когда Игорь удалился.

— Он определенно выглядит так, словно его совсем недавно выкопали из земли, — не задумываясь брякнул Ваймс. Данной фразы не было в дипломатическом протоколе встречи.

— О, все Игори так выглядьят. Он служьит моей семье почти двести лет. По крайней мере большая его часть.

— Правда?

— Он почему-то пользуется бешеным успехом у молодых фрау. Как, впрочем, и все Игори. Я прьедпочла не выясньять причин. — Леди Марголотта широко улыбнулась Ваймсу. — Итак, пьем за ваше пребывание здесь, сэр Сэмюель.

— Вы многое обо мне знаете, — слабым голосом произнес Ваймс.

— О, увьеряю, только хорошее, — сказала она. — Вы не любьите канцелярский труд, легко выходьите из себя, слишком сентиментальны, сильно жальеете о том, что не получьили в свое время образования, не доверьяете эрудиции других, весьма гордьитесь своим городом и часто размышляете над тем, не есть ли вы классовый предатель. Мои… друзья в Анк-Морпорке не смьогли найти на вас ничего особо плохого, хотя, повьерьте мне, искать они умьеют. А ещё вы пьитаете отвращение к вампирам.

— Я…

— О, я вполне поньимаю. Мы ужасные люди, в общем и в целом.

— Но вы…

— Я стьараюсь оптимистически глядьеть на вещи, — пожала плечами леди Марголотта. — Кстати, как вам король?

— Он весьма немногословен, — дипломатично ответил Ваймс.

— Скорее коварен. Не сомньеваюсь, о вас он знает много больше, чем вы о нем. Не жьелаете печенья? Я сама его, конечно, не ем, но в городе живьет один человечек, он выпьекает изумительное шоколадное печенье. Игорь?

— Йа, фрау мафтер, — откликнулся Игорь, и Ваймс едва не расплескал лимонад по всей комнате.

— Но его ведь здесь не было! — воскликнул он. — Я сам видел, как он уходил! Слышал, как закрылась дверь!

— Неисповьеданны пути Игоря. Игорь, приньеси сэру Сэмюелю салфетку.

— Вы сказали, что король коварен, — напомнил Ваймс, вытирая лимонад с бриджей.

Игорь поставил на стол блюдо с печеньем и, волоча ноги, вышел из комнаты.

— Правда? Нет, вряд ли я мьогла такое сказать. Ведь это так… недипломатично, — возразила леди Марголотта, даже глазом не моргнув. — Я вьерю, мы все поддьерживаем нового короля-под-горой, уважаем выбор гномов, пусть даже некоторые из них счьитают его ярым привьерженцем традиций и темной лошадкой.

— Я правильно понял вашу последнюю фразу? — спросил Ваймс, чувствуя себя в море дипломатии как рыба в воде, чему немало способствовали мокрые бриджи.

— Конечно нет. Вы слышальи, что их Каменную Лепешку кто-то украл?

— Сами гномы это отрицают, — сказал Ваймс.

— И вы им верьите?

— Нет.

— А вы знаете, что нет Лепешки — нет и коронации?

— И нам придется ждать, пока они выпекут другую? — спросил Ваймс.

— О нет. Но королей-под-горой больше не станет, — ответила леди Марголотта. — Легитимность, поньимаете? Лепешка символьизирует преемственность до самого Б’хриана Кровавого Топора. Легенда гласьит, что он сел на Лепешку, когда она была ещё теплой, и оставьил на ней отпечаток определенной части тела.

— Вы намекаете, что королевский титул передается от жо… от ягодиц к ягодицам?

— Люди верьят в короны, не так ли?

— Да, но корону хотя бы носят на противоположной части тела!

— Ну хорошо, тогда в троны. — Леди Марголотта вздохнула. — Люди прьидают большое значение всяким пустякам. Коронам. Реликвиям. Чесноку. Как бы там ни было, начньется гражданская война за лидерство, в которой Альбрехт, несомненно, одьержит победу, после чего прьервет торговые отношения с Анк-Морпорком. Вы это поньимаете? Он счьитает ваш город источником зла.

— Анк-Морпорк таков и есть, — подтвердил Ваймс. — Уж я-то знаю, поскольку живу там.

— Ещё я слышьала, что он называет всех живущих там гномов д’храраками, — продолжала вампирша. Шелли, стоявшая за спиной Ваймса, громко охнула. — То есть не-гномами.

— Он слишком много на себя берет, — хмыкнул Ваймс. — Кроме того, наших гномов это вряд ли расстроит.

— Гм, — сказала Шелли.

— Вот именно. Молодая фрау выгльядит немного обеспокоенной, и я совьетую вам прислушаться к её словам, сэр Сэмюель.

— Прошу прощения, — перебил Ваймс, — но почему вы проявляете о нас такое беспокойство?

— Вы действительно совсем-совсем не пьете, сэр Сэмюель?

— Совсем-совсем.

— Ни глоточка?

— Ни глоточка, — резко отрубил Ваймс. — Вы бы и сами это знали, если бы…

— Тем не менее вы дьержите бутылку в нижнем ящике своего стола, — заметила леди Марголотта. — Вы себя испытываете? Все равно что носьить вывернутую наизнанку власяницу.

— Я хочу знать, кто сообщил вам все это!

Леди Марголотта вздохнула. У Ваймса сложилось отчетливое впечатление, что он только что провалил ещё одно испытание.

— Я богата, сэр Сэмюель. С вампьирами такое случается. Лорд Витинари, насколько мне извьестно, считает информацию твердой валютой. Но твердая валюта — это всегда информация, известнейший факт. Деньгам не нужно говорьить, деньгам достаточно лишь слушать.

Леди Марголотта неожиданно замолчала и уставилась на Ваймса, как будто ожидая его ответа. Под её пристальным взглядом Ваймс даже заерзал.

— Кстати, как пожьивает Хэвлок Витинари? — поинтересовалось она.

— Патриций? Насколько мне известно, у него все в порядке.

— Он, наверное, очень постарьел.

— Никогда не знал точно, сколько ему лет, — пожал плечами Ваймс. — Но, полагаю, он примерно моего возраста.

Леди Марголотта вдруг резко вскочила на ноги.

— Что ж, сэр Сэмюель, встреча была интьересной. Надьеюсь, госпожа Сибилла чувствует себя хорошо?

— Э…да.

— Отлично. Я очень рада. И увьеряю, мы ещё встретьимся. Игорь вас проводьит. Привет барону. Гладьте его от меня.

— Шельма, что все это значит? — спросил Ваймс, когда карета покатилась вниз по склону горы.

— Что именно, сэр?

— Практически все. Почему гномы в Анк-Морпорке должны взбунтоваться, если кто-то назовет их не-гномами? Они-то знают, что это не так.

— Законы гномов перестанут на них распространяться, сэр.

— Вот уж не знал, что на них распространяются местные законы.

— Я имею в виду… нарушится весь уклад жизни, сэр. Браки, похороны, все остальное. Браки разом станут незаконными. Будет запрещено погребение старых гномов на родной земле. Это ужасно. Нет такого гнома, который не мечтал бы ближе к старости вернуться домой и открыть собственную маленькую шахту.

— Что, даже те, кто родился в Анк-Морпорке, мечтают об этом?

— Дом — это не просто место жительства, сэр, — пояснила Шелли. — Кроме того, возникнут и другие трудности. Все контракты утратят свою силу. Гномы предпочитают жить по старым добрым твердым правилам, сэр.

— У нас в Анк-Морпорке тоже есть законы. Ну, более или менее.

— В сделках между собой гномы предпочитают пользоваться своими законами, сэр.

— Готов поспорить, гномам с Медной горы это совсем не понравится.

— Конечно, сэр. Начнется раскол. А потом ещё одна война. — Шелли вздохнула.

— Интересно, почему она все время поднимала тему выпивки?

— Не знаю, сэр.

— Терпеть не могу вампиров… Никогда их не любил и не полюблю.

— Понимаю вас, сэр.

— Ты заметила ту крысу?

— Да, сэр.

— По-моему, она смеялась надо мной.

Карета снова загрохотала по булыжным мостовым Здеца.

— Война будет кровавой?

— Думаю, куда кровавее, чем та, что случилась пятьдесят лет назад, — ответила Шелли.

— Что-то не припоминаю никакой войны, — нахмурился Ваймс.

— Мало кто из людей слышал о ней, — промолвила Шелли. — Почти все боевые действия происходили под землей. Делались подкопы, прорывались тоннели для вторжения, и так далее. А на поверхности ничего не было. Ну, обрушилась парочка домов, да кое-где вдруг пропал уголь. Вот и все.

— Хочешь сказать, гномы имеют привычку рушить тоннели друг другу на головы?

— Именно.

— А я всегда считал вас весьма законопослушными гражданами.

— И правильно делали, сэр. Мы весьма законопослушны, да только недостаточно милосердны.

«О боги, — думал Ваймс, пока карета переезжала через мост в центре города. — Оказывается, меня послали вовсе не на коронацию, а на самую настоящую войну, которая вот-вот разразится».

Он поднял голову и поймал пристальный взгляд Тантони. Заметив это, капитан быстро отвернулся.

Леди Марголотта следила за каретой, пока та не въехала в городские ворота. Она предусмотрительно заняла позицию чуть сбоку от окна, за занавеской. Небо было затянуто облаками, но инстинкт самосохранения — весьма живучая штука.

— Какой рассерженный человек, правда, Игорь?

— Йа, фрау мафтер.

— Я заметила, как за его терпеливостью проступает ярость. Интересно, когда он дойдет до крайности?

— Я подавай катафалк, фрау мафтер.

— О, уже так поздно. Тогда пора выезжать. Когда я не появляюсь на встрече, все как-то падают духом.

Замок на противоположной стороне долины был гораздо более грубым, чем кондитерское жилище леди Марголотты. Впрочем, ворота были широко распахнуты, и, судя по виду, закрывались они не часто.

Высокая главная дверь выглядела весьма внушительно. Единственной особенностью, свидетельствовавшей о том, что вряд ли эту дверь заказывали по стандартному каталогу для оборудования замков, была вставная маленькая дверца высотой всего несколько футов.

— А это ещё зачем? — спросил Ваймс. — Сюда даже гном с трудом пролезет.

— Ну, некоторые люди возвращаются домой в разных видах… — мрачно сказала Шелли.

Главная дверь распахнулась, едва Ваймс успел коснуться рукой дверного молотка в виде волчьей головы. На этот раз он уже был готов.

— Доброе утро, Игорь.

— День добрый, ваше превофходительфтво, — с поклоном ответил Игорь.

— Игорь и Игорь передают приветы.

— Фпафибо, ваше превофходительфтво. Но коли вы об этом упомянайт, мочь я покладайт ваша карета пофылку к Игорю?

— Ты имеешь в виду посольского Игоря?

— Его фамого, ваше превофходительфтво, — терпеливо подтвердил Игорь. — Он прошайт у меня руку помощи.

— Не вижу никаких проблем.

— Благодафтвовайт. Я хорошо её оборачивайт, а лед не давайт тухнуть. Благоволийте ходить фюда. Мафтер в данный момент перекидаетфя.

Игорь, хромая, вошел в огромный зал, одну стену которого занимал гигантский камин, и откланялся.

— Он сказал то, что я подумал? — спросил Ваймс. — Я имею в виду руку и лед.

— Думаю, вы неправильно его поняли, сэр, — сказала Шелли.

— Надеюсь. О боги, ты только посмотри на это!

Со стропил свисал огромный красный флаг.

В центре его красовалась черная волчья голова с полной пастью стилизованных молний вместо зубов.

— Думаю, это их новый флаг, — сказала Шелли.

— А мне казалось, на нем должен быть изображен герб с двуглавой летучей мышью.

— Может, они решили, что настало время перемен, сэр?

— А, ваше превосходительство! А где же Сибилла?

Вошедшая женщина была Ангвой, только несколько располневшей с годами. На ней было длинное зеленое платье, несколько старомодное по анк-морпоркским стандартам, но некоторые стили никогда не выходят из моды, главное — надевать на правильную фигуру. Шагая через зал, женщина расчесывала волосы.

— Э… Сегодня она решила остаться в посольстве. Поездка была достаточно утомительной. А вы, видимо, баронесса Серафина фон Убервальд?

— Да, а вы Сэм Ваймс. Сибилла писала о вас в каждом своем письме. Барон скоро присоединится к нам. Мы охотились и потеряли счет времени.

— С лошадьми бывает много хлопот, — вежливо заметил Ваймс.

Улыбка Серафины на мгновение стала странной.

— Ха, да, конечно, — согласилась она. — Приказать Игорю принести вам что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

Она села в одно из кресел и лучезарно улыбнулась ему.

— Вы уже познакомились с новым королем, ваше превосходительство?

— Сегодня утром.

— Похоже, у него возникли неприятности.

— Почему вы так решили?

Серафина выглядела удивленной.

— Я думала, все об этом знают.

— Ну, я пробыл здесь не более пяти минут, поэтому вряд ли меня можно отнести ко всем.

Ваймс с удовольствием отметил, что баронесса озадаченно нахмурилась.

— Мы… просто слышали, что возникли какие-то проблемы, — неуверенно произнесла она.

— Да, конечно… Новый король, организация грядущей коронации… Столько хлопот, проблемы неизбежны, — ответил он.

«Так вот что значит дипломатия, — подумал Ваймс про себя. — То же самое, что вранье, только по отношению к людям выше классом».

— Разумеется.

— С Ангвой все в порядке, — сказал Ваймс.

— Вы точно не хотите выпить? — спросила Серафина и вдруг вскочила на ноги. — А, вот и мой муж…

Барон ворвался в комнату, словно смерч, который где-то по пути прихватил несколько щенков. Собаки то вырывались вперед, то возвращались и прыгали вокруг хозяина.

— Привет! Привет! — взревел барон.

Ваймс увидел перед собой огромного мужчину — не слишком толстого, не слишком высокого, но общими масштабами на одну десятую больше среднего человека. Также можно было бы сказать, что у барона было лицо с бородой, на самом же деле это была борода с лицом, которое едва-едва виднелось в узкой полоске между бровями и усами. Барон надвигался на Ваймса в облаке шерсти, прыгающих щенков и запаха старых половиков.

Ваймс был готов к рукопожатию, но не к такому. Он даже поморщился, когда чудовищная сила чуть не смолола в порошок кости его руки.

— Рад, что зашел, эй? Много слышал о тебе!

«Но видимо, все-таки недостаточно», — подумал Ваймс, подозревая, что больше никогда не сможет пользоваться правой рукой. Она все ещё находилась в тисках. Собаки заметили гостя. Ваймс был тщательно обнюхан.

— Огромный привет Анк-Морпорку, эй? — воскликнул барон.

— Э… Да, конечно, — пробормотал Ваймс. Кровь доходила только до запястья.

— Садись! Садись! — пролаял барон. Ваймс пытался подобрать другое слово, но не смог, потому что барон не говорил, а именно лаял — короткими, отрывистыми фразами, заканчивая каждую либо вопросительным, либо восклицательным знаком.

Ваймса подвели к креслу. Наконец барон отпустил его руку и упал на огромный ковер, а возбужденные щенки мгновенно облепили его.

Серафина издала звук, одновременно похожий на рычание и мягкий укор заботливый жены. Барон послушно сбросил с себя собак и переместился на кресло.

— Принимайте нас такими, какие мы есть, — сказала Серафина, улыбаясь одними губами. — В нашей семье принята неформальная обстановка.

— У вас тут очень красиво, — неубедительно произнес Ваймс, окидывая взглядом огромный зал.

Стены были увешаны охотничьими трофеями, но по крайней мере тролльих голов тут не было. Не было и оружия. Никаких вам копий, ржавых старинных мечей или сломанных луков — вопиющее нарушение закона, касающегося внутреннего убранства замков. Ваймс долго смотрел на стену, потом на резную панель над камином. Затем опустил взгляд чуть ниже.

Один из псов — тут следует сразу объяснить: Ваймс использовал термин «псы» только потому, что они находились в помещении, а в таком месте очень редко встретишь волка — наблюдал за ним. Ваймсу ещё не приходилось встречать животных, умеющих смотреть столь оценивающе. Пес именно что рассматривал его.

И что-то знакомое было в бледно-золотистой шерсти, смахивающей на гриву. На самом деле она напоминала гриву Ангвы, но была несколько гуще. И ещё одно отличие… На первый взгляд оно могло показаться мелким и незначительным, но в действительности было страшно важным. В этом псе, как и в Ангве, ощущалось некое едва сдерживаемое движение, но если Ангва всегда выглядела так, словно вот-вот бросится наутек, то этот пес, судя по его виду, готов был кинуться вам в горло.

— Вам понравилось посольство? Знаете, этот дом принадлежал нам, пока мы не продали его лорду В… Be…

— Витинари, — подсказал Ваймс, неохотно отводя взгляд от пса-волка.

— Конечно, ваши люди многое там переделали, — продолжила она.

— Да и мы от себя добавили, — сказал Ваймс, вспомнив о блестящих пятнах на деревянных стенах, где ещё совсем недавно висели охотничьи трофеи. — Но ванна — это поистине… Прошу прощения?

Со стороны барона донеслось едва слышное поскуливание. Серафина смерила своего супруга уничтожающим взглядом.

— Да уж, — резко произнесла она. — Очень неплохой дом. Был.

— Вам так повезло, что в городе есть теплые источники, — сказал Ваймс.

«В этом тоже заключается дипломатия, — подумал он. — Твой рот болтает без умолку, а ты следишь за глазами собеседников. Все как у стражников».

— Сибилла как раз собиралась поехать на воды в Бад-Хайсс-Бад…

Он услышал за спиной тихое рычание барона и заметил, как на лице Серафины буквально на мгновение проступило выражение недовольства.

— Я говорю что-то не то? — спросил он с невинным видом.

— Мой супруг сейчас неважно себя чувствует, — произнесла Серафина особым голосом жены, и Ваймс мгновенно понял смысл её слов: «Сам-то он считает, что все хорошо, но погоди, муженек, вот останемся мы наедине…»

— Думаю, будет лучше, если я все-таки вручу свои верительные грамоты, — сказал Ваймс, доставая бумаги.

Серафина протянула руку и быстро выхватила у него документ.

— Я его прочту, — пообещала она. — Конечно, это не более чем формальность. Командора Ваймса все знают. Не хочу вас обидеть, но мы были несколько удивлены, когда патриций В…

— Лорд Витинари, — услужливо подсказал Ваймс, сделав ударение на первом слоге.

В ответ ему раздалось тихое рычание.

— Ну да, конечно… Сказал, что приедете именно вы. Хотя мы ожидали увидеть кого-нибудь из более… опытных… дипломатов.

— О, я ничуть не хуже других разношу бутербродики с огурцами, — успокоил её Ваймс. — А если нужно сложить горкой золотистые кругленькие конфетки, лучшего человека вы днем с огнем не сыщете.

Баронесса долго смотрела на него ничего не выражающим взглядом.

— Прошу прощения, ваше превосходительство. Морпоркский — не мой родной язык, боюсь, мы случайно могли понять друг друга неправильно. Насколько я знаю, в реальной жизни вы стражник?

— В реальной жизни — да.

— Мы всегда выступали против организации стражи в Здеце, — заявила баронесса. — Всякая стража ограничивает свободу личности.

— Да, да, мне приходилось слышать подобные доводы, — согласился Ваймс. — Но все зависит от того, является ли личность, о которой вы так печетесь, вами самими либо кем-то, вылезающим из окна вашей ванной комнаты, — он заметил, как баронесса поморщилась, — с мешком фамильного серебра за плечами.

— К счастью, с личной безопасностью у нас никогда не было проблем, — пожала плечами Серафина.

— Неудивительно, — заметил Ваймс. — Учитывая стены, ворота и все такое прочее.

— Надеюсь, Сибилла сможет присутствовать на приеме сегодня вечером. Но мы, кажется, вас задерживаем, я знаю, у вас столько дел… Игорь вас проводит.

— Йа, фрау мафтер, — откликнулся появившийся за спиной Ваймса Игорь.

Ваймс почувствовал, что река ярости вот-вот прорвет плотину собранности.

— Я передам сержанту Ангве, что вы справлялись о её здоровье, — пообещал он.

— Конечно, — кивнула Серафина.

— Но сейчас мне так не терпится принять приятную, расслабляющую ванну, — сказал Ваймс и с удовольствием отметил, что барон и его супруга дружно вздрогнули. — Что ж, удачного вам дня.

Шелли браво шагала рядом с ним по длинному коридору.

— Пока мы отсюда не уберемся, ни слова, — прошипел Ваймс.

— Сэр?

— Потому что я хочу убраться отсюда живым.

Несколько псов провожали их до порога. Они не рычали, не скалили зубы, но двигались с куда большей целеустремленностью, чем та, которая, как правило, свойственна животным, склонным нюхать друг у друга под хвостами.

— Я покладайт пофылку в карету, ваша фветлофть, — сказал Игорь, открыв дверь кареты и постучав себя костяшками пальцев по лбу.

— Я обязательно передам её Игорю, — пообещал Ваймс.

— О, не Игорю, герр мафтер. Нужно отдавайт её Игорю.

— Разумеется.

Когда лошади пошли рысью, Ваймс выглянул в окно. Волк с золотистой шкурой сидел на ступенях лестницы и смотрел им вслед.

Наконец карета выехала из внутреннего двора замка. Откинувшись на спинку дивана, Ваймс закрыл глаза. Шелли была достаточно умна, чтобы хранить молчание.

— И никакого оружия на стенах, ты заметила? — спросил Ваймс через некоторое время. Его глаза по-прежнему были закрыты, словно он разглядывал запечатленную на веках картинку. — Почти во всех замках стены буквально увешаны подобным хламом.

— Но они же вервольфы, сэр.

— Ангва что-нибудь рассказывала о своих родителях?

— Нет, сэр.

— Они не пожелали говорить о ней, и это факт. — Ваймс открыл глаза. — Гномы? — пожал плечами он. — С гномами я всегда ладил. И с вервольфами… С ними у меня тоже не возникало никаких проблем. Но сегодня мне досталось от всех. От всех, кроме этой поганой вампирши. Почему?

— Понятия не имею, сэр.

— У них очень большой камин.

— Вервольфы любят спать у огня, сэр, — сказала Шелли.

— Да, я заметил. Барон крайне неудобно чувствовал себя в кресле. А что там за девиз выгравирован на огромной каминной доске? «Хомими…»

— «Хомо Хомини Люпус», сэр, — поправила Шелли. — Это значит: «Человек человеку — волк».

— Ха! Шельма, почему я до сих пор не повысил тебя в звании?

— Потому что я стесняюсь кричать на других, сэр. Сэр, кстати, вы не заметили ничего странного в развешанных на стенах трофеях?

Ваймс снова закрыл глаза.

— Олень, медведи, какой-то зверь, похожий на пуму… Почему ты спрашиваешь, капрал?

— А под ними?

— Дай-ка вспомнить… По-моему, под ними ничего не было.

— Вот именно, сэр. Пустое место с тремя крюками. Как-то… неаккуратненько.

Ваймс задумался.

— Ты имеешь в виду, — осторожно произнес он, — что на этих трех крюках тоже висели трофеи, но по какой-то неведомой нам причине их сняли?

— Похоже на то, сэр. Или, может, трофеи не сняли, а просто ещё не успели повесить?

— Головы троллей?

— Кто знает, сэр?

Карета въехала в город.

— Шельма, у тебя сохранилась серебряная кольчуга?

— Э… Нет, сэр. Я перестала её надевать, потому что мне это показалось немного предательским по отношению к Ангве, сэр. А что?

— Да так, пришла в голову одна мысль. О боги, под сиденьем… Это посылка для Игоря?

— Думаю, да, сэр. Послушайте, я немного знаю об Игорях. Если это и настоящая рука, поверьте, прошлому владельцу она уже не пригодится.

— Что? Они отрезают себе запчасти от мертвецов?

— По-моему, лучше так, чем отрезать их от живых, сэр.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Сэр, есть такое правило хорошего тона. Если один из Игорей чем-то помог вам, вы должны указать в своем завещании, что они вправе воспользоваться любой частью вашего тела, если это поможет кому-то ещё. Деньги Игори никогда не берут. Просто носят с собой небольшие карточки. И пользуются большим уважением в Убервальде. Игори мастерски владеют скальпелем и иглой. На самом деле, это настоящая профессия.

— Но они с головы до ног покрыты шрамами и швами!

— Это естественно. Они сначала пробуют все на себе, а уж потом помогают другим.

Ваймс решил разобраться в этом кошмаре до конца. Это отвлекало его от мыслей об отсутствующих на стене трофеях.

— А существуют Игорины? Или Игоретты?

— Понимаете ли, любая молодая девушка только и мечтает о том, чтобы залучить себе в женихи какого-нибудь Игоря…

— Правда?

— Обычно от Игорей рождаются очень красивые дочери.

— Все такие из себя ладно скроенные?

— О да.

Когда дверь в ответ на долгий стук наконец открылась, их встретило не лицо Игоря, ставшее уже почти родным, а рабочий конец арбалета Детрита, что было значительно хуже.

— Это мы, сержант, — сказал Ваймс. Арбалет исчез, и дверь отворилась немного шире.

— Извините, сэр, но вы ж сами велели быть начеку.

— Нет никакой необходимости…

— Игорь ранен, сэр.

Игорь с забинтованной головой сидел в огромной кухне. Вокруг хлопотала госпожа Сибилла.

— Я отправилась на его поиски пару часов назад и нашла Игоря лежащим на снегу, — сказала она и наклонилась к Ваймсу чуть ближе. — Он почти ничего не помнит.

— Эй, старина, ты помнишь, что тогда делал? — спросил Ваймс, присев рядом с Игорем.

Игорь посмотрел на него мутным взором.

— Герр мафтер, я ходийт разгружайт продукты другая карета, взяйт в руки какой-то пакет, и фвет мерк-мерк перед глазами. Вероятнофтно, я пофкользийт.

— Или кто-то ударил тебя?

Игорь пожал плечами. На мгновение оба его плеча оказались на одном уровне.

— Но что там было воровать?! — воскликнула госпожа Сибилла.

— Может, кому-то до смерти захотелось сэндвича со свиными голяшками, — предположил Ваймс. — Что-нибудь пропало?

— Я проверил все по списку, который мне дала её светлость, сэр, — отрапортовал Детрит, многозначительно посмотрев на Ваймса. — Ничего не пропало, сэр.

— Пойду проверю лично, — сказал Ваймс.

Выйдя на улицу, он подошел к карете и внимательно осмотрел снег вокруг. Кое-где из-под снега выглядывали булыжники. Потом Ваймс поднял взгляд на сетку, растянутую над двором.

— Все в порядке, Детрит, — сказал он. — Можешь говорить.

— Сэр, у меня возникло странное чувство, — пророкотал тролль. — Я знаю, что «тупой» — енто моё отчество…

— Вот уж не думал, что у тебя есть ещё и фамилия, сержант.

— Но вряд ли все это было случайно случившейся случайностью.

— Он мог свалиться с кареты, когда её разгружал, — намекнул Ваймс.

— В таком случае я — фея Брякбряк, сэр.

Ваймс был поражен. Детрит в который раз демонстрировал свои низкотемпературные умственные способности.

— Дверь на улицу была открыта, — продолжил Детрит. — Я полагаю, Игорь спугнул когой-то, кто пытался выкрасть наши вещи.

— Но ты сам сказал, что ничего не пропало.

— Видимо, вор испугался, сэр.

— Увидел Игоря и испугался? А что, вполне возможно…

Ваймс осмотрел сумки и коробки. Потом осмотрел их ещё раз. Они были разбросаны вокруг как попало. Так кареты не разгружают, разве что ты ищешь что-то определенное и очень торопишься. Кто мог пойти на такой риск? И ради каких-то продуктов?

— Гм, стало быть, ничего не пропало… — сказал он и задумчиво потер подбородок. — Кто грузил вещи в карету, Детрит?

— Не знаю, сэр. Кажется, её светлость. Велела грузить все подряд.

— И уезжали мы в некоторой спешке…

Ваймс замолчал. Сейчас лучше помолчать. Есть одна идея, но где доказательства? Логика простая. Из того, что должно было здесь находиться, ничего не пропало. Значит, взяли то, что не должно было здесь находиться. Да. Пока запомним, а дальше…

Вернувшись в дом, Ваймс заметил пачку визитных карточек на стоявшем у дверей столике.

— Было много посетителей, — пояснил Детрит.

Ваймс взял несколько карточек. Некоторые из них были с золотым обрезом.

— Приходили разные, ну, как их, чемоданы…

— Дипломаты.

— …Дипломаты и звали вас на форшмак…

— На фуршет.

— …На фуршет херес гонять, — наконец завершил свой рассказ тролль.

— На рюмку хереса, значит… — рассеянно произнес Ваймс, перебирая карточки. — Гм-м… Клатч… За-Лунь… Орлея… Ланкр… Ланкр? Да это королевство переплюнуть можно! И у них тоже имеется посольство?

— Нет, сэр, только почтовый ящик.

— И мы все в него поместимся?

— На время коронации они сняли дом, сэр.

Ваймс бросил приглашения на столик.

— Вряд ли я все это выдержу, — сказал он. — Человек может выпить лишь определенное количество стаканов фруктового сока и выслушать определенное количество плоских шуток. Детрит, где находится ближайшая клик-башня?

— Милях в пятнадцати в сторону Пупа, сэр.

— Хочу узнать, что происходит дома. Думаю, сегодня мы совершим с госпожой Сибиллой приятную прогулку по окрестностям. Это немного отвлечет её от грустных мыслей.

«Теперь главное — дождаться полуночи, понятно?» — добавил про себя он. А сейчас ещё чуть за полдень…

В конце концов Ваймс остановился на следующих кандидатурах: Игорь в качестве кучера и гида, плюс два стражника — Тантони и ещё один, «сержант Колонный». Сепаратор так и не показывался — очевидно, где-то проворачивал свои гнусные делишки, — а Ваймсу очень не хотелось покидать посольство без охраны.

«Кстати, вот ещё один синоним для дипломата, — размышлял он. — Шпион. Единственное отличие состоит в том, что принимающее правительство прекрасно знает, чем ты занимаешься. А дальше начинается игра в «кто кого перехитрит»…»

Солнце было теплым, дул прохладный ветерок, и в прозрачном воздухе горные вершины выглядели так, словно до них можно было дотянуться рукой. На выезде из города заснеженные виноградники и фермы цеплялись за крутые склоны (вообще-то в Анк-Морпорке склоны такой крутизны называли стенами), но через некоторое время горы немного расступились, и они въехали в сосновый лес. На поворотах можно было увидеть петлявшую далеко внизу реку.

Сидевший на козлах Игорь что-то тихо напевал.

— Он утверждает, что все Игори очень быстро поправляются, — сказала госпожа Сибилла.

— Иначе и быть не может.

— Сэм, господин Сепаратор говорил, что все они очень одаренные хирурги.

— Судя по всему, пластическая хирургия тут совсем не развита.

Лошади замедлили ход.

— Игорь, а тебе часто приходилось здесь бывать? — спросил Ваймс.

— Я вывозийт фюда гофподина Фпуна раз неделя, герр мафтер, забирайт фообщения.

— Гораздо проще было бы построить приемную башню прямо в Здеце.

— Городфкой фовет протефтовайт, герр мафтер.

— А ты?

— Я вфегда приветфтвовайт перемены, герр мафтер.

Из-за очередного поворота показалась клик-башня. Её первые двадцать футов или около того были каменными, с узкими зарешеченными оконцами. На этих каменных стенах располагалась широкая площадка, из которой, собственно, и вырастала сама башня. Из-за высокого каменного основания врагу было труднее добраться до башни или поджечь её. Внутри каменного домика было достаточно места для хранения припасов, там можно было переждать осаду, а кроме того, враг должен был отлично понимать, что находящиеся внутри вызовут подмогу буквально через тридцать секунд после начала атаки. У семафорных компаний были деньги, и устроены они были по принципу всех транспортных компаний. Если башня прекращала работу, обязательно появлялся человек, задававший неприятные, острые вопросы. Закона тут не было, поэтому люди, являвшиеся от семафорных компаний, всегда старались оставить ясное и недвусмысленное послание: клик-башни лучше не трогать.

Некоторые уроки народ усваивает очень быстро, поэтому Ваймс весьма удивился, увидев, что огромные сигнальные заслонки стоят без движения.

Волосы у него на загривке зашевелились.

— Сибилла, не выходи из кареты, — велел он.

— Что-то не так?

— Пока не знаю, — ответил Ваймс, хотя на самом деле все уже знал.

Выскочив из кареты, он кивнул Игорю.

— Я посмотрю, что происходит внутри. Если возникнут… неприятности, немедленно вези госпожу Сибиллу назад в посольство, понял?

Затем Ваймс снова сунулся в карету и, стараясь не смотреть на Сибиллу, поднял одно из сидений. Из потайного отделения он достал предусмотрительно спрятанный там меч.

— Сэм! — осуждающе воскликнула Сибилла.

— Извини, дорогая. Я подумал, лишний меч нам никогда не помешает.

Приблизившись к башне, Ваймс увидел рядом с дверью шнурок звонка и дернул за него. Откуда-то сверху донесся звон.

Когда ответа не последовало, он осторожно потянул за дверную ручку. Дверь распахнулась.

— Всем привет!

Тишина.

— Это Стра…

Ваймс замолчал. Какая Стража? Только не здесь. Здесь бляха стражника не поможет. Кто он вообще такой? Любопытный, сующий нос не в свои дела сукин сын, вторгнувшийся на чужую территорию.

— Эй, тут есть кто-нибудь?

Комната была завалена мешками, ящиками и бочками. Куда-то вверх вела деревянная лестница. Ваймс поднялся и обнаружил на втором этаже совмещенную со столовой спальню. Две койки, неубранные.

На полу валялся стул. Стол был накрыт — даже столовые приборы аккуратно разложены. На плите в чугунном котелке что-то варилось, но уже почти выкипело. Ваймс приоткрыл дверцу печки и услышал глухой хлопок, когда ворвавшийся в топку поток воздуха заставил вспыхнуть обуглившиеся дрова.

А ещё он услышал металлический звон наверху.

Ваймс задумчиво посмотрел на лестницу, которая вела к люку в потолке. Любой поднявшийся по ней и сунувший голову в люк моментально заработает нож в горло или пинок сапогом в висок…

— Коварная лестница, не так ли, ваша светлость? — услышал он голос сверху. — Думаю, вам стоит сюда подняться. Ммм-ммхм.

— Иниго?

— Здесь достаточно безопасно, ваша светлость. Кроме меня, никого. Ммм.

— С каких это пор ты стал считать себя безопасным?

Ваймс поднялся по лестнице. Иниго сидел за столом и просматривал какие-то бумаги.

— А где бригада?

— Это, ваша светлость, — сказал Иниго, — большая загадка, ммм-ммм. Одна из.

— А что, есть и другие?

Иниго кивнул на лестницу, которая вела на следующий этаж.

— Посмотрите сами.

Система управления заслонками была полностью разрушена. Рама замысловатой конструкции превратилась в груду планок и обрывков проволоки.

— Думаю, на ремонт уйдет несколько часов. И то, если будут работать специалисты, — сообщил Иниго, когда Ваймс вернулся.

— Иниго, что здесь произошло?

— Могу сказать только одно: работавшие тут люди вынуждены были покинуть свои рабочие места, ммф-ммхм. Причём в срочном порядке.

— Но это ведь хорошо укрепленная башня!

— И что с того? Им все равно нужно выходить за дровами. О, у компании строгие правила. Она помещает троих молодых парней в башню вдали от цивилизации, каждая смена — по десять недель, и ждёт от них, что они будут работать как часы. Видите люк, который ведет к пульту управления? Он должен быть все время заперт. А теперь, ваша светлость, представим вас и меня на месте этих… этих…

— Паскудников? — подсказал Ваймс.

— Ну… в принципе… ммм… В общем, мы с вами разрабатываем систему, которая не позволит оперировать заслонками при открытом люке. Так?

— Ну, допустим.

— И пишем правила, согласно которым вменяется, ммхм, в случае появления в башне постороннего немедленно посылать клик на соседние башни. Успеваете следить?

— Вполне.

— В существующей ситуации, как я подозреваю, любой с виду безвредный гость, принесший для ребят, скажем, яблочный пирог, будет встречен с распростертыми объятиями, — вздохнул Иниго. — Парни сменяются раз в два месяца. Вокруг них одни деревья.

— Никакой крови, никаких следов борьбы, — сказал Ваймс— Ты снаружи проверил?

— В конюшне должна стоять лошадь. Её там нет. Башня построена на скале. Вокруг я обнаружил отпечатки волчьих лап, но они в этих лесах повсюду. Кроме того, шёл снег, который мог замести следы. Местные дежурные… исчезли, ваша светлость.

— А ты уверен, что этот твой гость вошел в дверь? — спросил Ваймс. — Можно приземлиться на площадке, и вот тебе окно, добро пожаловать.

— Вампир? Ммм?

— Об этом стоит подумать, не так ли?

— Но следов крови я не нашел…

— Разумеется. Зачем тратить понапрасну хорошую еду? — пожал плечами Ваймс. — Подумай о детишках, голодающих в За-Луне. А это что такое?

Он вытащил из-под нижней койки ящик. Внутри лежало несколько открытых с одного конца трубок примерно фут длиной.

— «Барсук-и-Нормаль, Анк-Морпорк», — прочел он. — «Ракетный осветительный патрон (красный). С огнепроводным шнуром. В пищу не употреблять». Это фейерверк, господин Сепаратор. Я видел такие на кораблях.

— А, тут что-то такое было… — Иниго быстро пролистал лежавшую на столе книгу. — Вот. В случае серьезной опасности они могли запустить предупреждающую ракету. И все бросаются им на выручку: из специального депо на равнине высылается отряд быстрого реагирования, а ближайшая к Анк-Морпорку клик-башня отправляет пару специалистов. Все башни должны работать. Компания очень серьезно относится к подобным происшествиям.

— Конечно. Потому что теряет деньги, — сказал Ваймс, заглядывая в трубку. — Иниго, эта башня должна заработать. Я не хочу застрять тут в полной безвестности.

— Дороги ещё не замело. Возможно, они прибудут сюда завтра, ближе к вечеру. Сэр, на вашем месте я не стал бы этого делать!

Ваймс, достав из трубки ракету, недоумевающе посмотрел на Иниго.

— Тут требуется огонь, иначе ничего не выйдет, — пояснил он. — Эти штуки абсолютно безопасны. Их даже в качестве оружия не используешь — прицелиться нельзя, а по башке не треснешь, потому что картонные. Пошли посмотрим, что там на крыше.

— Ваша светлость, наверное, лучше дождаться темноты, ммм. Так нашу ракету увидят две-три башни с каждой стороны. А сейчас… В лучшем случае — те, что совсем близко.

— Что ж, и это тоже хлеб.

— Но, сэр, мы даже не знаем, есть ли на этих башнях кто живой. А что, если там случилось то же самое? Ммм?

— Ты думаешь…

— Я не думаю, сэр. Я государственный служащий. Просто даю людям советы, ммм-ммф. А думать — это уже их дело. Так вот, сэр, я советую подождать пару часов. А ещё советую, сэр, вернуться в город с госпожой Сибиллой немедленно. Как только стемнеет, я запущу ракету, после чего тоже вернусь в посольство.

— Подожди, командующий здесь…

— Нет, ваша светлость, только не здесь. Или вы забыли? Здесь вы гражданское, в некотором смысле, лицо, ммхм-ммм. Не волнуйтесь, мне ничего не угрожает…

— Местная бригада тоже так считала.

— Они не я, ммхм-ммхм. Ваша светлость, ради безопасности госпожи Сибиллы я советую вам немедленно уехать.

Ваймс медлил. Ему не нравилось сразу несколько вещей. Во-первых, то, что Иниго было абсолютно прав. А во-вторых, то, что этот чиновник, несмотря на все уверения в собственной бездумности, думал за него. Вообще-то он, Ваймс, в данный момент совершал со своей женой увеселительную поездку по сельской местности.

— Ну хорошо. Но вот что ещё я хотел спросить. Как ты здесь оказался?

— Спуна в последний раз видели, когда он ехал сюда отправлять сообщение.

— А… Значит, твой господин Спун был не из тех дипломатов, что разносят бутербродики с огурцами. Я прав?

Иниго кисло улыбнулся.

— Абсолютно прав, сэр. Он был дипломатом несколько иного сорта. Ммм.

— Твоего?

— Ммм. Вам пора, ваша светлость. Солнце клонится к закату. Ммм-ммм.

Капрал Шноббс, президент и глава Гильдии Стражников, проводил строевой смотр.

— Отлично. А теперь ещё раз. Наши требования?

Заседание забастовочного комитета началось давно и проходило в баре. Стражники уже начинали страдать легкой потерей памяти.

Руку поднял констебль Пинг.

— Э… Надлежащий порядок рассмотрения жалоб, создание комитета по жалобам, пересмотр порядка повышения по службе… Э…

— …Хорошая посуда в столовой, — подсказал кто-то.

— …Ограждение от необоснованных обвинений в краже сахарозы, — сказал кто-то ещё.

— …Не более семи ночных смен подряд…

— …Повышение нормы выдачи башмаков…

— …Трехдневный отпуск каждый год на похороны бабушки…

— …Невыплата за голубиный корм из собственного кармана…

— …И по кружке пива всем.

Последнее требование получило всеобщее одобрение.

На ноги поднялся констебль Башмак. В свободное от работы время он по-прежнему являлся идейным вдохновителем Движения В Защиту Прав Мертвецов, а поэтому изрядно поднаторел в подобных заседаниях.

— Нет, нет, нет, нет, нет, — сказал он. — Требования должны быть проще. Они должны отскакивать от зубов. Обладать ритмом. Например: «Чего мы хотим? Дзда-ди-дуж-ди. Когда мы хотим? Прямо сейчас!» Понятно? Требование должно быть простым. Попробуем ещё раз. Чего мы хотим?

Стражники переглянулись. Никому не хотелось быть первым.

— Ещё выпить? — неуверенно предложил кто-то.

— Да! — поддержали из задних рядов. — Когда мы хотим? ПРЯМО СЕЙЧАС!

— Ну вот, кажись, получилось, — сказал Шноббс, когда стражники столпились у стойки. — Редж, а что нам ещё нужно?

— Плакаты для пикета, — ответил констебль Башмак.

— Мы устроим пикет?

— Конечно.

— В таком случае, — твердо заявил Шнобби, — нам понадобится большая железная бочка. В которой мы будем жечь всякий хлам.

— Зачем? — удивился Редж.

— Мы будем стоять вокруг большой бочки и греть руки, — пояснил Шнобби. — Чтобы люди видели: мы — официальный пикет, а не толпа каких-нибудь отморозков.

— Но мы и есть отморозки, Шнобби. Во всяком случае, нас частенько так называют.

— Все правильно. Затем и бочка. Мы будем вокруг неё греться, и отморозками нас уже никто не назовет.

Когда карета Ваймса отъехала от клик-башни, солнце уже висело над самым Краем. Игорь подстегнул лошадей. Ваймс глянул в окно на обочину, которая мелькала всего в нескольких футах от колес кареты и в нескольких сотнях футов над текущей внизу рекой.

— Куда мы так торопимся? — крикнул он.

— Должены вовзращайт домой до закат! — крикнул в ответ Игорь. — Такой традиция!

Огромное красное солнце нырнуло в густую гряду облаков.

— Не мешай ему, дорогой. Традиция так традиция, — сказала госпожа Сибилла, закрывая окно. — Лучше расскажи, что там в башне случилось.

— Сибилла, мне не хотелось бы тебя волновать…

— Вот теперь я действительно разволновалась, так что выкладывай.

Обреченно вздохнув, Ваймс рассказал ей то немногое, что было известно ему самому.

— Их кто-то убил?

— Возможно.

— Те же люди, что напали на нас в ущелье?

— Гм, вряд ли.

— Не слишком-то приятный получается отпуск, правда, Сэм?

— Я абсолютно бессилен, и это меня бесит, — пожаловался Ваймс. — В Анк-Морпорке… у меня есть связи, контакты, можно было бы разработать хоть какой-нибудь план! А здесь буквально все что-то скрывают. Новый король считает меня дураком, вервольфы смотрят как на какую-нибудь пакость, притащенную в дом кошкой. Единственным существом, которое отнеслось ко мне хоть как-то по-человечески, была эта клятая вампирша!

— Только не кошкой, — вдруг сказала Сибилла.

— Что? — озадаченно спросил Ваймс.

— Вервольфы ненавидят кошек, — пояснила Сибилла. — Я это точно помню. О да, кошатниками их никак не назовешь.

— Ха. Неудивительно. Они предпочитают псов. Кроме того, они терпеть не могут слова «ванна». Интересно, барон умеет приносить палку?..

Карета, резко накренившись, пролетела крутой поворот.

— Наверное… мне стоит рассказать тебе о коврах, — задумчиво промолвила Сибилла.

— Что? Барона в детстве не приучили ходить в туалет?

— Я имею в виду посольские ковры. Помнишь, я говорила, что собираюсь измерить полы? Так вот, на первом этаже измерения не сошлись…

— Не хочу показаться невежливым, дорогая, но сейчас не совсем подходящий момент для обсуждения ковров.

— Сэм?

— Да, дорогая?

— Перестань думать как муж и начинай думать как… стражник, хорошо?

Ваймс бодрым шагом вошел в посольство и сразу же вызвал к себе Детрита и Шелли.

— Сегодня вечером вы идете с нами на бал, — сказал он. — Бал будет шикарным. Сержант, у тебя есть что надеть, кроме униформы?

— Никак нет, сэр.

— Отправляйся к Игорю. Мне говорили, он мастерски владеет иглой. А у тебя, Шельма?

— У меня есть… э… платье, — ответила Шелли, застенчиво потупив взор.

— Правда?

— Так точно, сэр.

— Гм. Отлично. Я присваиваю вам ранг сотрудников посольства. Шельма, ты будешь… военным атташе.

— О! — воскликнул разочарованный Детрит.

— А ты, Детрит, будешь атташе по культуре.

Тролль заметно повеселел.

— Сэр, вы не пожалеете об ентом, сэр!

— Очень хотелось бы надеяться, — кивнул Ваймс. — А сейчас иди за мной.

— Енто касается культуры, сэр?

— Возможно. В самом широком смысле этого слова.

Ваймс, сопровождаемый Сибиллой и троллем, поднялся по лестнице в кабинет и остановился у одной из стен.

— Эта? — спросил он.

— Да, — ответила госпожа Сибилла. — Она сразу показалось мне чересчур толстой, но пока я не сделала замеры…

Ваймс провел ладонью по деревянной панели, пытаясь отыскать что-нибудь, готовое сделать «щелк». Потом отступил на несколько шагов.

— Сержант, дай-ка мне свой арбалет.

— Пожалуйста, сэр.

Взяв тяжеленное оружие, Ваймс чуть пошатнулся, но потом все же сумел навести его на стену.

— Сэм, а это разумно? — спросила Сибилла.

Ваймс сделал ещё один шаг назад, прицеливаясь… И вдруг под его ногой шевельнулась половица. Стенная панель плавно скользнула в сторону.

— Вы её до смерти напугали, сэр, — похвалил преданный Детрит.

Ваймс осторожно вернул ему арбалет и попытался сделать вид, будто все изначально так и планировалось.

Он ожидал обнаружить за панелью какой-нибудь потайной ход, а увидел крошечную мастерскую. На полках стояли банки с наклейками, на которых было написано: «Пласт Новаво Местараждения, зона 21», «Жыр, Первый Сорт, Бальшая Дыра». На кусках породы были наклеены аккуратные картонные ярлычки типа «Штольня № 3, Шахта 9, Рутник Двуручной Керки».

Рядом с полками стоял комод, один ящик которого был доверху забит всякими принадлежностями для грима. Одних накладных усов здесь было не меньше десятка разновидностей.

Ваймс молча открыл лежащую на столе тетрадь. На первых страницах он увидел исполненный карандашом план городских улиц. Карта была вся испещрена какими-то красными линиями.

— Вы только посмотрите, — выдохнул он, листая блокнот. — Карты. Планы. Целые страницы, посвященные исследованиям жировых залежей. Ха, вот послушайте-ка: «Как выясняется, новые месторождения нутряного жира, которые считались перспективными, могут содержать высокое количество ГХТ и, весьма вероятно, скоро истощатся». А вот ещё: «За хаосом, спровоцированным пропажей Лепешки, должен последовать тщательно спланированный путч вервольфов… К. сообщает, что многие молодые вервольфы присоединяются к В., который сейчас ведет очень тонкую игру…» Это же… это же самый настоящий шпионаж! А я-то ломал голову, и откуда Витинари столько знает?!

— На самом деле ему являются видения. Дорогой, ты бываешь таким наивным…

— Но здесь столько всякой информации… Ссылки на людей, цифры о производительности гномьих рудников, политические сплетни… Я понятия не имел, что мы занимаемся… этим!

— Дорогой, ты и сам постоянно прибегаешь к услугам шпионов, — напомнила Сибилла.

— Я? Никогда!

— Правда? А как насчет Старикашки Рона? Хосе Фигвама? Хромоногого Майкла?

— Это не шпионаж! Ну какой это шпионаж?! Это называется «собирать информацию». Мы ведь должны знать, что происходит на улицах, иначе не сможем выполнять свою работу.

— Ну, может, Хэвлок думает точно так же, только в более крупных масштабах.

— Да здесь просто залежи! Сама посмотри: эскизы, чертежи, образцы руды… А это что такое?

Предмет был продолговатым, размером с пачку сигарет. На лицевой поверхности располагался стеклянный диск, по бокам торчали два рычажка.

Ваймс нажал на один из них. Сбоку откинулся крошечный люк, из которого высунулась малюсенькая голова.

— Ага! — воскликнул бесенок.

Таких мелких демонов Ваймс видел впервые.

— Я знаю, что енто такое! — воскликнул Детрит. — Это нанодемон! Они больше ста баксов стоят!

— И куда вы все запропастились?! Я уже целых две недели ничего не жрал! — пропищал демон.

— Этот иконограф такой маленький, что его можно спрятать в кармане, — сказал Ваймс. — Для шпиона самое то… Штука из того же разряда, что и однозарядный арбалет Иниго. И гляньте-ка туда…

В углу потайного кабинета обнаружилась небольшая лестница. Ваймс осторожно спустился по ступенькам и открыл маленькую дверцу.

На него накатила волна теплого влажного воздуха.

— Дорогая, подай мне свечу, — попросил он. За дверью он увидел длинный тёмный коридор.

Вдоль дальней стены тянулись ржавые трубы, из каждого соединения которых струился пар.

— Он мог входить и выходить. Незаметно, — пробормотал Ваймс. — В каком же грязном мире мы живем…

Когда Иниго установил ракету на площадке под огромными квадратными заслонками, небо совсем затянулось тучами, а поднявшийся ветер стегал клик-башню крупными, тяжелыми снежинками.

Он попытался зажечь пару спичек, но ветер задувал их, прежде чем он успевал защитить пламя ладонями.

— Проклятье. Мхм-ммм.

Иниго спустился по лестнице в приятное тепло башни. «Наверное, стоит провести ночь здесь», — подумал он, копаясь в ящиках. Не то чтобы он чего-то боялся, но ветер мог принести очередной буран, а в такую погоду горные дороги — предательская штука.

Вдруг его осенило, и он, открыв печную дверцу, достал из топки щипцами тлеющую головешку.

Когда он вынес её на верхнюю площадку, угли ярко вспыхнули, и он поднес пламя к запальному отверстию в нижней части картонной трубки.

Трубка выстрелила с хлопком, почти не слышным из-за завывания ветра. Невидимая ракета исчезла за пеленой снега и через несколько секунд взорвалась в сотне футов над головой, на мгновение озарив лес зловещим красным светом.

Иниго едва успел спуститься обратно в комнату, когда кто-то постучал во входную дверь.

Он замер. На этом этаже имелось окошко — по крайней мере, конструкторы башни предусмотрели подобную ситуацию: из окошка можно было рассмотреть, кто стучит в дверь.

На улице никого не было.

Стук раздался снова.

После ухода Ваймса он так и не удосужился запереть дверь, но сожалеть об этом было уже поздно. Однако Иниго Сепаратор прошел обучение в академии, по сравнению с которой любой монастырь, где обучают боевым искусствам, выглядел детским садиком.

Иниго зажег свечу и пополз по лестнице вниз, в темноту. Тени заплясали на мешках с провиантом.

Поставив свечу на один из ящиков, он достал из-под пальто однозарядный арбалет и, уперев его в стену, с трудом взвел тетиву. Потом шевельнул левой рукой — клинок привычно скользнул в ладонь.

При щелчке каблуками из носков туфель выскочили тонкие лезвия.

Вроде бы все в порядке. Устроившись поудобнее, Иниго стал ждать.

Горевшая за его спиной свеча вдруг погасла, словно её кто-то задул.

Он резко повернулся, арбалетная стрела со свистом умчалась в темноту, а клинок рубанул по пустоте… И только тогда до Иниго Сепаратора дошло, что стучать в дверь можно с любой стороны.

А они действительно очень умны.

Мхм-м…

Шелли крутнулась на месте, хотя точнее будет сказать — «переместилась вокруг собственной оси». Такие па даются гномам нелегко.

— Ты выглядишь очень… мило, — признала госпожа Сибилла. — Кроме того, платье полностью закрывает твои ноги. Не вижу ни единого повода для жалоб.

«Разве что среди гостей найдутся особо модочувствительные люди», — мысленно добавила она. Проблема состояла в том, что гномодницы, как она их про себя называла, все ещё находились в творческом поиске.

Сама госпожа Сибилла предпочитала носить вечерние платья голубого цвета — этот оттенок частенько выбирали дамы определенного возраста и комплекции, чтобы совместить максимум стиля с минимумом обнаженности. Но гномодницы открыли такую штуку, как блестки, и, очевидно, решили про себя: раз уж ниспровергать тысячелетние подземные традиции, то действовать надо жестко и непримиримо, а не какими-нибудь там золотыми побрякушками и жемчугами.

— И красный цвет выбран правильно, — искренне похвалила госпожа Сибилла. — Красный — очень приятный цвет. У тебя красивое красное платье. Э… И перья. Э… Сумочка для топора… Э…

— Что, недостаточно блестит? — спросила Шелли.

— О нет! Нет… Если бы мне предстояло отправиться на дипломатический прием с топором за спиной, не думаю, что я захотела бы привлекать к нему внимание излишним блеском. Э… Просто… Это очень большой топор, — закончила она нескладно.

— Вы считаете, что маленький топор был бы мне больше к лицу?

— Ну, в принципе да.

— Может, с несколькими рубинами в топорище?

— Может, — слабым голосом откликнулась госпожа Сибилла. — Почему бы и нет, в конце концов?

— А как вам я, а, ваша светлость? — пророкотал Детрит.

Игорь поработал на славу, применив к нескольким найденным в гардеробе посольства костюмам все свое новаторское мастерство хирурга — то же самое, что, как правило, применял к несчастливым лесорубам и другим неудачникам, которые неосмотрительно подошли к ленточной пиле слишком близко. Ему понадобилось всего девяносто минут, чтобы соорудить вокруг Детрита некое подобие фрака для торжественных мероприятий. Со всей определенностью можно было сказать лишь одно: это был совершенно точно вечерний фрак. В дневное время такие штуки не проходят. Тролль выглядел как каменная стена, которую обрядили в костюм и снабдили «бабочкой».

— Как ты себя чувствуешь? — спросила госпожа Сибилла, решив не рисковать.

— Немножко жмет вот здесь, вокруг… Как енто место называется?

— Честно говоря, понятия не имею, — ответила госпожа Сибилла.

— И немного кренит набок, — сказал Детрит. — Но чувствую себя весьма чемоданно.

— И положи арбалет. Он останется в посольстве, — решительно заявила госпожа Сибилла.

— Ага-а, ей-то топор можно… — с обидой протянул Детрит.

— Топоры гномов давно признаны традиционным национальным оружием, — возразила госпожа Сибилла. — Я не очень хорошо знакома с местными правилами поведения в обществе, но полагаю, ты мог бы взять с собой дубину.

«В конце концов, — добавила она про себя, — хотела бы я посмотреть на того, кто попытается её у тебя отобрать».

— А арбалет — енто нетрадиционное оружие?

— Нет. Боюсь, что нет.

— Я могу его, ну, типа начистить.

— К сожалению, этого мало… О Сэм…

— Да, дорогая? — сказал Ваймс, спускаясь по лестнице.

— Это же твой парадный мундир! А где твои герцогские регалии?

— Куда-то запропастились, — с невинным видом откликнулся Ваймс. — Наверное, мы все-таки потеряли на перевале пару-другую чемоданов. Зато у меня шлем с перьями. А кроме того, Игорь начищал нагрудник моей кирасы, пока не увидел в нем свое отражение — не знаю, правда, зачем, но… — Посмотрев на жену, он запнулся. — Дорогая, пойми, герцог — это чисто военный термин. Ни один солдат не отправится в бой в трико. Он ведь может и в плен попасть.

— Сэм, я нахожу твои объяснения крайне подозрительными.

— Не веришь мне, спроси хотя бы у Детрита, — предложил Ваймс. — Он подтвердит.

— Так точно, сэр! — выпалил Детрит. — Вами был отдан четкий приказ: поддерживать вас в любой…

— Кстати, мы уже опаздываем… — всполошился Ваймс. — О боги… Неужели это Шельма?

— Так точно, сэр, — смущенно ответила Шелли.

«В конце концов, — подумал Ваймс, — на протяжении многих веков её родственники, одеваясь в кожу и кольчуги, ходили навстречу подземным взрывам…»

— Очень мило, — кивнул он.

Яркие лампы освещали тоннель, ведущий к подземному городу, который Ваймс про себя называл Нижним Здецом. Охранявшие тоннель гномы, едва завидев герб Анк-Морпорка, взмахом руки пропускали карету. Стражники, дежурившие рядом с гигантским лифтом, повели себя менее уверенно. Но Сэм Ваймс многому научился, наблюдая за госпожой Сибиллой. Она шла по миру так, словно не существовало ни малейшей возможности того, что кто-то её остановит и начнет задавать вопросы, и в большинстве случаев именно так и происходило. Причём это её поведение было абсолютно неумышленным. Такой уж она была рождена, именно так всегда поступали представители её класса.

В лифте кроме них были и другие люди. В основном дипломаты, которых Ваймс не знал, а ещё — гномы-музыканты. В специально огороженном веревкой углу они играли приятную, но слегка назойливую музыку, сверлившую мозг Ваймса на протяжении всего мучительно долгого путешествия вниз.

Когда двери наконец открылись, он услышал, как охнула от изумления госпожа Сибилла.

— Ты, кажется, говорил, что здесь все похоже на звездную ночь, Сэм?

— Э… Они явно подкрутили фитиль…

Тысячи свечей горели в расставленных вдоль стен огромной пещеры канделябрах. Именно канделябры первым делом привлекали к себе внимание: во-первых, их было очень много, а во-вторых, каждый из них был высотой с четырехэтажный дом. Ваймс, который в любой иллюзии первым делом искал какой-нибудь потайной механизм, приводящий все в действие, внимательно оглядел пещеру. На специальных козлах в полутьме лихорадочно трудились сотни гномов. Сквозь специальные отверстия в потолке то и дело прибывали корзины с новыми свечами. Если Пятый Слон — это не миф, то сегодня должен был сгореть по меньшей мере один его палец.

— Ваша светлость! — донесся чей-то оклик. Сквозь толпу по направлению к лифту пробирался Ди.

— А, дегустатор идей, — кивнул Ваймс подошедшему гному. — Позвольте представить вам герцогиню Анкскую… Это госпожа Сибилла.

— У… Э… Да… Конечно… Я чрезвычайно рад возможности познакомиться с вами, — пробормотал гном, явно не ожидавший столкнуться со столь внушительным очарованием. — Но… Э…

Сибилла мгновенно поняла тайный умысел Ваймса. Слово «герцогиня» он просто ненавидел и употреблял его только в тех случаях, когда хотел кого-то как следует отгерцожить, поэтому Сибилла направила на остроконечную шляпу Ди все свое герцогиньство, которым только обладала.

— О господин Ди, Сэм так много рассказывал о вас, — защебетала Сибилла. — Как я понимаю, вы самый близкий к его величеству человек…

— …Гном, — прошипел Ваймс.

— …Гном! Вы обязательно должны открыть мне один секрет. Как вам удалось добиться здесь столь восхитительного освещения?

— Э… Просто зажгли много свечей, — пробормотал Ди, свирепо глядя на Ваймса.

— Дорогая, Ди нужно обсудить со мной ряд политических вопросов, — произнес Ваймс, непринужденно опуская руку на гномье плечо. — Ты со свитой иди вниз, а я скоро к вам присоединюсь.

Он знал, нет в мире силы, которая смогла бы помешать Сибилле величаво прошествовать через всю пещеру. Эта женщина умела шествовать. Люди, мимо которых она шествовала, ещё долго приходили в себя.

— Вы привели сюда тролля, привели сюда тролля! — завопил Ди.

— Он ещё и гражданин Анк-Морпорка, если вы забыли, — напомнил Ваймс. — К тому же защищен дипломатической неприкосновенностью и скверно пошитым фраком.

— Тем не менее…

— Никаких «тем не менее», — отрубил Ваймс.

— Но мы с троллями находимся в состоянии войны!

— Для того и нужна дипломатия, не правда ли? Чтобы останавливать войны. Кстати, насколько я знаю, эта война продолжается целых пятьсот лет. По-моему, никто уже и не пытается в ней победить.

— Предупреждаю, мы подадим жалобу на самом высоком уровне!

— Опять вы об этих своих жалобах… — вздохнул Ваймс.

— Кое-кто считает, что Анк-Морпорк сознательно выставляет напоказ всю свою знаменитую порочность! Чтобы наш король знал!

— Король? — ласковым тоном переспросил Ваймс. — Но он ведь ещё не совсем король. Пока во всяком случае. По крайней мере до коронации, которая связана с определенным… предметом.

— Простая формальность, не более.

Ваймс подошел ближе.

— Но на самом деле это ведь не так, — тихо произнес он. — Это сама вещь и вещь в себе. В короле должна присутствовать толика волшебства. Иначе это будет не король, а кто-то похожий на тебя, помыкающий людьми и отдающий безответственные приказы.

— Человек по имени Ваймс решил мне объяснить, что такое королевская власть? — пробормотал Ди.

— Без этого предмета все возможные традиции будут нарушены, — сказал Ваймс. — Начнется война. Под землей загремят взрывы.

Раздался едва слышный металлический звук, Ваймс достал из кармана часы и открыл крышку.

— Ничего себе, уже полночь.

— Следуйте за мной, — буркнул Ди.

— Вы хотите что-то мне показать? — спросил Ваймс.

— Не совсем, ваше превосходительство. Я собираюсь показать вам то, чего нет.

— А. Тогда я хотел бы взять с собой капрала Задранец.

— Эту… Абсолютно исключено! Это будет расценено как осквернение…

— Ничего подобного, — возразил Ваймс. — Ведь в действительности она никуда не пойдет, как и мы с вами. Вы определенно не собираетесь посвящать в свои секреты представителя потенциально враждебной страны и говорить ему, что в вашем карточном домике не хватает карты, причём в самом низу. О нет, ни за что на свете! И этого разговора никогда не было. В течение следующего часа или около того мы будем болтать о всякой ерунде и закусывать какими-нибудь бутербродиками. И сейчас я не говорю то, что говорю, а вы меня не слушаете. Но капрал Задранец лучше всех умеет работать на месте преступления, и я хочу, чтобы она пошла с нами.

— А вы умеете убеждать, ваше превосходительство. Вы нарисовали очень… зрительную картинку. Что ж, зовите своего капрала.

Ваймс нашел Шелли стоящей спина к спине, вернее, спина к коленям с Детритом. Их окружала толпа любопытствующих. Всякий раз, когда Детрит поднимал руку, чтобы сделать глоток, стоявшие рядом гномы торопливо отпрыгивали.

— Куда мы направляемся, сэр?

— Никуда.

— А, давненько я там не бывала.

— Но положение уже улучшается, — сказал Ваймс. — Ди открыл для себя новое местоимение. Хоть он и плюется, произнося его.

— Сэм! — окликнула госпожа Сибилла, шествуя сквозь толпу. — Тут будут давать «Кровавый Топор и Железный Молот»! Чудесно, правда?

— Э…

— Это опера, сэр, — прошептала Шелли. — Часть Кобольдского цикла. Наша история. Каждый гном знает её наизусть. В ней рассказывается о том, как у нас появились законы, короли и… Лепешка, сэр.

— В пансионе для благородных девиц я исполняла партию Железного Молота, — поведала госпожа Сибилла. — Конечно, мы давали не полную, пятинедельную версию, а сокращенную… И все же я так рада возможности увидеть эту оперу здесь. Это одна из самых захватывающих романтических историй.

— Романтических? — переспросил Ваймс. — Типа… про любовь?

— Ну да, разумеется.

— А Кровавый Топор и Железный Молот оба были… Ну, то есть… Разве они не были…

— Они оба были гномами, сэр, — сказала Шелли.

— Да, да, конечно, — мгновенно согласился Ваймс. Все гномы — гномы. Лучше даже не пытаться понять их мир с человеческой точки зрения. — Надеюсь, ты получишь удовольствие, дорогая. А мне предстоит… Король хочет, чтобы я… В общем, некоторое время меня не будет. Политика, сама понимаешь.

Он поспешил удалиться. Шелли вприпрыжку едва поспевала за ним.

Затем Ди повел их длинными темными тоннелями. Издалека, подобно шуму прибоя в ракушке, донеслись звуки начавшейся оперы.

Наконец они добрались до какого-то канала. В темноте раздавался плеск воды. У берега стояла небольшая лодка, в которой сидел стражник, явно ожидавший их прихода. Ди жестом предложил сесть в лодку.

— Крайне важно, чтобы вы в полной мере осознавали увиденное, ваша светлость, — сказал он.

— Хорошо. Но сейчас я практически ничего не вижу, — признался Ваймс. — А я-то считал, что у меня неплохое ночное зрение.

Что-то звякнуло, и через мгновение загорелась лампа. Стражник вывел лодку через арку в небольшое озерцо. Ввысь уходили отвесные стены.

— Мы находимся на дне колодца? — спросил Ваймс.

— Вы дали неплохое определение, — усмехнулся Ди и пошарил под сиденьем.

Достав оттуда изогнутый металлический рог, он дунул. Единственная нота эхом отразилась от каменных стен.

Через несколько секунд в ответ донесся похожий звук сверху. Потом загремели тяжелые древние цепи.

— Подниматься невысоко, мы все-таки под землей, а не в горах, — сообщил Ди, когда железная плита со скрежетом опустилась, плотно запечатывая вход в колодец. — Всего-то полмили. Несколько барж легко справляются.

Вода вокруг лодки забурлила. Стены начали погружаться.

— Это единственный способ добраться до Лепешки, — пояснил сидевший за спиной Ваймса Ди.

Вода как будто кипела, в воздухе повисла мутная завеса из водяного тумана.

— Рядом с горными вершинами размещены специальные резервуары, оттуда подается вода и туда же откачивается. Тут у нас построена целая система шлюзов. Понимаете?

— Само собой, — пробормотал позеленевший Ваймс. К горлу подкатывала тошнота, а голова кружилась.

Наконец стены стали тонуть медленнее. Лодка перестала раскачиваться. Вода плавно подняла лодку и перенесла её через край колодца в небольшой тоннель, к краю причала.

— Внизу дежурят стражники? — едва выговорил Ваймс, ступая на благословенно твердую землю.

— Обычно четверо, — ответил Ди. — Но сегодня я несколько изменил… установленный порядок. Стражники отлично все понимают. Тут нечем гордиться. И должен заявить, что лично я крайне неодобрительно отношусь ко всему этому… предприятию.

Ваймс окинул взглядом пещеру. На каменном выступе над успокоившимся озерцом стояла пара гномов. Судя по всему, именно они приводили в действие насосы.

— Ну что, идём? — спросил Ди.

От пещеры отходил быстро сужающийся проход. Отдельные места Ваймсу пришлось преодолевать, сложившись пополам. Один раз железные плиты, устилавшие пол, звякнули и чуть сдвинулись под его ногами. Дальше проход снова стал выше, Ваймс поднырнул под очередную арку, а потом…

Гномы либо наткнулись на огромную друзовую полость, либо тщательно выложили стены пещеры кристаллами кварца, так чтобы каждая грань отражала свет двух свечей, стоявших на каменных постаментах в центре небольшого зала. После полумрака тоннеля Ваймс едва не ослеп.

— Поразитесь же, — мрачно произнес Ди, — величию пропавшей Лепешки.

На плоском круглом камне высотой всего несколько дюймов, возлежащем меж свечей, было абсолютно пусто.

Сразу за камнем располагалась естественная чаша. Вода, вытекающая из неё, двумя ручейками огибала камень и исчезала в каменной воронке.

— Ну хорошо, — сказал Ваймс. — А теперь выкладывайте все начистоту, без утайки.

— О краже сообщили три дня назад, — сказал Ди. — Дрема Длиннопал заметил пропажу, когда пришел сюда менять свечи.

— И он занимает должность…

— Свечного капитана.

— А.

— Очень ответственная должность.

— Да, я видел канделябры. И как часто он сюда приходит?

— Он приходил сюда каждый день.

— Приходил?

— Больше он не занимает эту должность.

— Потому что стал главным подозреваемым?

— Потому что умер.

— И как это произошло? — медленно и отчетливо произнес Ваймс.

— Он… сам лишил себя жизни. Мы уверены в этом, потому что дверь в его пещеру нам пришлось взламывать. Шестьдесят лет он служил свечным капитаном. Думаю, он не вынес мысли о том, что подозрение может пасть на него.

— Лично мне он кажется самым логичным подозреваемым.

— Он не похищал Лепешку! Мы это точно знаем.

— Но под этими вашими накидками можно спрятать все, что угодно. Его обыскивали?

— Конечно нет! Я сейчас… продемонстрирую. — Он пошел по длинному, устланному металлическими плитами тоннелю. — Вы меня видите, ваше превосходительство?

— Да, вижу.

Грохоча плитами, Ди вернулся.

— Сейчас я возьму что-нибудь, например ваш шлем… Только для демонстрации. Вы не против?

Ваймс передал ему шлем. Дегустатор идей снова зашел в тоннель. Однако не успел он сделать и пяти шагов, как раздался звон колокола и с потолка упали две металлические решетки. Через несколько секунд к дальней решетке прижались встревоженные лица стражников.

Ди что-то сказал им. Лица исчезли. Через некоторое время решетки медленно поднялись.

— Механизм очень сложный и достаточно древний, но мы поддерживаем его в исправном состоянии, — пояснил Ди, отдавая Ваймсу шлем. — Если на выходе вы будете весить больше, чем весили на входе, стражники поинтересуются, почему так произошло. Механизм невозможно обмануть, он измеряет ваш вес с точностью до нескольких унций и тем самым исключает процедуру унизительных досмотров. Обмануть систему можно только в том случае, если ты умеешь летать. Воры умеют летать, ваше превосходительство?

— В зависимости от того, какого они вида, — рассеянно произнес Ваймс. — А у кого ещё имеется сюда доступ?

— Каждые шесть дней помещение проверяется мной лично, и каждый раз меня сопровождают двое стражников. Последняя проверка была пять дней назад.

— А кто-нибудь ещё сюда заходил? — спросил Ваймс.

Краем глаза он заметил, что Шелли взяла с пола горсть желтоватого песка и принялась пропускать песчинки сквозь пальцы.

— В последнее время нет. Конечно, когда новый король будет коронован, Лепешку придется часто выносить отсюда. Она задействована во многих церемониях.

— Песок, которым посыпан пол пещеры… Вы используете тут только один вид песка?

— Да. А это важно?

Шелли едва заметно кивнула.

— Честно говоря… не уверен, — медленно произнес Ваймс. — Скажите, а какова действительная ценность Лепешки?

— Что это значит? Она бесценна!

— Согласен. Как символ Лепешка имеет очень большую ценность, но какова её истинная стоимость?

— У неё нет цены!

— Я просто пытаюсь понять, зачем кому-то понадобилось воровать её, — теряя терпение, пояснил Ваймс.

Шелли приподняла круглый плоский камень, на котором когда-то покоилась Лепешка, и заглянула под него. Ваймс поджал губы.

— Что… что… она делает? — спросил Ди, вложив в это местоимение все отвращение, на какое только был способен.

— Капрал Задранец ищет улики, — ответил Ваймс. — Так мы называем следы, которые могут помочь нам в расследовании. О, это великое искусство.

— А вот это письмо вам ничем не поможет? — язвительно осведомился Ди. — На нем есть надписи. Так мы называем… следы, которые могут помочь вам в расследовании.

Ваймс взглянул на протянутый лист бумаги. Коричневатая и жесткая бумага была испещрена рунами.

— Я не умею… читать руны, — сказал он.

— О, это великое искусство, — мрачно заметил Ди.

— Зато я умею, сэр, — встряла Шелли. — Позвольте-ка.

Она взяла лист бумаги и про себя прочла написанное.

— Это очень похоже на требование выкупа, сэр, — наконец сказала она. — От… Сыновей Аги Молотокрада. Они заявляют, будто бы Каменная Лепешка у них и они её… Они её уничтожат, сэр.

— Ну и в чем навар? — поинтересовался Ваймс.

— Ни в чем. Они требуют, чтобы Рыс отказался от своих намерений стать королем-под-горой, — ответил Ди. — Только и всего. Я нашел письмо на своем столе. Впрочем, в последнее время кто ни попадя подсовывает мне на стол всякие бумажки.

— А кто такие эти Сыновья Аги Молотокрада? — спросил Ваймс, глядя Ди прямо в глаза. — И почему вы не сообщили мне об этом раньше?

— Мы не знаем. Это вымышленное название. Какие-то мятежники, как мы полагаем. А ещё мне сказали, что вы будете задавать мне вопросы.

— Значит, это уже не обычное преступление, — сделал вывод Ваймс. — А политика. Но почему король не может отказаться от претензий на трон, вернуть Лепешку, а потом объявить, что, мол, держал пальцы скрещенными? Это ведь было принуждение, так что…

— Мы очень серьезно относимся к клятвам, ваше превосходительство. Отказавшись от притязаний на трон, Рыс не сможет на следующий день передумать. А если он допустит, чтобы Лепешка была уничтожена, королевская власть потеряет легитимность и начнутся…

— Волнения, — закончил за него Ваймс.

«И они непременно докатятся до Анк-Морпорка, — добавил он про себя. — А пока что мы имеем дело всего-навсего с легкими уличными беспорядками».

— И кто станет королем в случае его отречения?

— Альбрехт Альбрехтссон, кто ж ещё.

— И это тоже вызовет волнения, — кивнул Ваймс. — А возможно, и гражданскую войну, насколько я слышал.

— Король собирается отречься. Он уже принял решение, — тихо произнес Ди. — Нет ничего хуже хаоса. Гномы не любят хаос.

— Но вас так или иначе ждёт хаос, — сказал Ваймс.

— Бунты против королей случались и раньше. Зато гномий народ выживет. Королевская власть продолжится. Традиции будут соблюдены. Лепешка возвратится на свое место. В нашу жизнь вернется… смысл.

«О боги, — подумал Ваймс. — Могут погибнуть тысячи гномов, но это никого не волнует, только бы уцелел какой-то кусок камня. Здесь я не страж порядка. Чем я могу помочь?»

— В общем и целом ничего страшного не произошло! — вдруг завопил Ди, неожиданно теряя самообладание. — Но нет, Анк-Морпорку обязательно нужно сунуть свой нос в наши дела!

— А, стало быть… Вы не хотите, чтобы люди узнали о случившемся… А поэтому сохраняете спокойствие, будто все идёт как надо. Но если какой-нибудь тупой чужеземец вдруг сунет нос не в свои дела, вы сделаете вид, что совсем тут ни при чем. Чистенькими хотите уйти?

Ди замахал руками.

— Это все не моя затея!

— Послушайте, лично я вашим стражникам даже детскую копилку не доверю. Я уже придумал два или три способа незаметно вынести отсюда Лепешку. К примеру… Как насчет какого-нибудь потайного хода, ведущего сюда?

— Нет тут никакого потайного хода!

— Что ж, хорошо. Вы хотя бы иногда даете честные ответы. А теперь подождите нас у лодки. Мне нужно поговорить с капралом Задранец.

Ди неохотно ушел. Ваймс выждал, пока его шаги не стихнут в тоннеле.

— Ну и дела, — пробормотал он. — Тайна закрытой комнаты. Да только дверь нараспашку. Это значительно все усложняет.

— Сэр, вы предполагаете, что Дрема носил под плащом мешки с песком? — спросила Шелли.

«Ничего подобного я не предполагал, — сказал про себя Ваймс. — Но теперь я, похоже, знаю, как гном справился бы с этой загадкой».

— Возможно, — ответил он вслух. — Такой песок встречается повсюду. Каждый день ты добавляешь к своему весу горстку песка, но очень осторожно, чтобы весы не сработали. И в итоге ты… Сколько весит Лепешка?

— Около шестнадцати фунтов, сэр.

— В итоге ты набираешь шестнадцать фунтов, а потом просто рассыпаешь песок по полу, прячешь Лепешку под плащом и… В общем, могло получиться.

— Рискованно, сэр.

— Но никто и не предполагал, что Лепешку попытаются украсть. Хочешь убедить меня в том, что четверо стражников, торчащих тут двадцать четыре часа кряду, постоянно находятся начеку? Зачем время зря терять, если можно поиграть в покер?!

— Я думаю, они полагаются на то, что всегда знают, когда поднимется лодка, сэр.

— Правильно. Серьезная ошибка. И вот ещё что. Готов поспорить, что бдительность они теряют в тот самый момент, когда лодка опускается обратно. Главное — добраться досюда, а уж украсть Лепешку совсем не трудно. Это вполне возможно, просто нужно обладать некой ловкостью и уметь хорошо плавать.

— Вообще, сэр, встречавшие нас стражники показались мне достаточно бдительными.

— Согласен. Особую бдительность стражники демонстрируют именно после кражи. Хитрые, как лисы, острые, как ножи… Мы спали?! Да никогда, чтоб мы да глаза сомкнули?! Я — стражник, Шельма. И знаю, насколько скучно бывает что-нибудь охранять.

Ваймс шаркнул ногой по песку.

— Сегодня они тщательно проверяли все кареты и повозки, которые въезжали в пещеру или выезжали из неё, но только потому, что Лепешка уже была украдена. Именно в такое время ты вдруг становишься очень официальным, очень умелым и очень деятельным. Хочешь сказать, на прошлой неделе они открывали каждую бочку и тыкали вилами в каждый воз с сеном? А то, что сюда ввозили, они тоже проверяли? Кстати, где там Ди? Его не слышно?

Шелли прислушалась.

— Никак нет, сэр.

— Хорошо.

Ваймс вошел в тоннель, прижался к стене, сделал глубокий вдох и уперся ногами в противоположную стену. Потом он пробрался над плитами весов, дюйм за дюймом передвигая ноги и лопатки и морщась при каждом движении, пока наконец не спустился на пол с другой стороны. Скоро он подошел к разговаривающему со стражниками Ди.

— Но как вы…

— Не имеет значения, — перебил Ваймс. — Скажем просто: я несколько длиннее гнома.

— Вы раскрыли преступление?

— Нет, но некоторые идеи появились.

— Правда? Так быстро? — недоверчиво спросил Ди. — И какие же?

— Я все ещё сортирую их, — ответил Ваймс. — Вам очень повезло, что король попросил вас обратиться именно ко мне. Но на данный момент лишь одно я знаю наверняка — от гномов никогда не получишь правдивого ответа.

Когда Ваймс, стараясь двигаться как можно незаметнее, занял место рядом с Сибиллой, опера уже близилась к финалу.

— Я ничего не пропустил? — спросил он.

— Они поют просто прекрасно. А ты где был?

— Все равно ты не поверишь.

Невидящим взглядом он уставился на сцену, на которой пара гномов очень осторожно изображала показную схватку.

Ну хорошо. Если это политика, значит, это… политика. В политике он плохо разбирался. Тогда попробуем представить, что это обычное преступление…

Итак, прежде всего отсеиваем самые простые версии. И начать лучше с главного правила всякого стражника: первым делом подозревай жертву. Но кто тут жертва? Неясно. Переходим ко второму правилу: подозревай свидетеля. Преступник — покойный Дрема? Он спокойно мог вынести Лепешку за несколько дней до того, как «обнаружил» пропажу. Да он вообще мог творить тут что угодно — учитывая, как эта штука охранялась. Даже Шнобби и Колон справились бы с охраной лучше. Гораздо лучше, мысленно поправил себя Ваймс. Потому что они обладали хитростью, свойственной настоящим стражникам. Лепешку охраняли почетные гномы, а именно таким и нельзя доверять охрану. Нет, на такую работу следует нанимать хитрых людей.

Но какой смысл Дреме похищать Лепешку? Он мгновенно стал бы главным подозреваемым. Ваймс не слишком хорошо разбирался в гномьих законах, но догадывался, что главного подозреваемого вряд ли ждало радужное будущее, тем более что другого кандидата в козлы отпущения могло и не найтись.

А может, он просто сбрендил? Шестьдесят лет менять свечи — всякий свихнется. Впрочем, нет, и эта версия не проходит. Тут главное — выдержать первые десять лет, а дальше уже катишься по накатанной… Как бы то ни было, некоторое время назад Дрема отправился на небесные — или подземные — золотые рудники. Ну, или во что там верят гномы? А значит, на вопросы он ответить не сможет.

«Ты сумеешь раскрыть это преступление, — говорил себе Ваймс. — У тебя есть для этого все необходимое. Теперь осталось задать нужные вопросы и сделать правильные выводы».

Однако знаменитые Ваймсовы инстинкты отчаянно пытались подсказать ему что-то.

С формальной точки зрения похищение чужого имущества и требование за него выкупа (ну, или выполнения каких-то условий) — все это преступные деяния. Но в данном случае это не главное преступление.

О нет, тут было совершено ещё одно преступление. Он чувствовал это — так рыбак по водной ряби определяет приближение рыбного косяка.

Схватка на сцене продолжалась. Периодически участники прерывались на то, чтобы спеть песню — предположительно о золоте.

— Э… А в чем здесь дело? — спросил он.

— Уже финал, — прошептала Сибилла. — Показали только часть оперы, которая касается выпекания Лепешки, но, к счастью, включили Арию Выкупа. Железный Топор с помощью Скальта сбежал из темницы, украл спрятанную Аги истину, запек её в Лепешку, после чего уговорил охранявших лагерь Кровавого Топора стражников пропустить его. Гномы верят, что когда-то истина была осязаемой, как исключительно редкий металл, и последняя её частица заключена в Лепешке. Стражники не могли отказать Железному Топору из-за абсолютной власти истины. Сейчас они поют о том, как любовь, подобно истине, всегда проявит себя так, как проявила частица истины, сделав истинной всю Лепешку. На самом деле это одно из самых гениальных музыкальных произведений. Золото тут почти не упоминается.

Ваймс уставился на сцену. Он не понимал песен, текст которых был сложнее, чем в песнях типа «Ах, куда подевалась перчица (и студень уж совсем не тот)».

— Кровавый Топор и Железный Молот… — пробормотал он.

Сидящие рядом гномы принялись бросать на него раздраженные взгляды.

— А кто из них…

— Шелли уже говорила тебе. Они оба были гномами, — резко ответила Сибилла.

— А, — мрачно произнес Ваймс.

Все эти вопросы были выше его понимания. Есть мужчины, и есть женщины. Все просто и понятно. Сэм Ваймс был незамысловатым человеком, когда дело касалось того, что поэты громко величали «списками любви».[204] Он знал, что на некоторых улицах Теней можно найти самые экзотические удовольствия, однако смотрел на все это как на далекие страны — он в них никогда не бывал, а значит, это не его проблемы. Правда, иногда он диву давался: и до чего только не додумаются люди, если им предоставить побольше свободного времени!

Однако с гномами… Это было так же трудно вообразить, как пытаться нарисовать себе мир, не глядя на его карту. Гномы не то чтобы игнорировали секс, просто… не считали его важным. Вот бы и с людьми было так. Работать стало бы намного проще.

На сцене дело дошло до смертного ложа. Ваймсу с его поверхностными знаниями уличного гномьего было трудно разобраться, что именно происходит. Кто-то умирал, кто-то другой сильно сожалел о происходящем. У обоих главных певцов были бороды, в которых можно было спрятать целый курятник. Что же касается актерской игры, то выражалась она большей частью в периодическом взмахе рукой.

Впрочем, вокруг него периодически раздавались сдавленные всхлипы, иногда кто-то сморкался. Даже у Сибиллы дрожала нижняя губа.

«Это ведь всего лишь песня! — хотелось воскликнуть ему. — Она далека от реальности. Реальны преступления, улицы и погони… Песня не поможет тебе выбраться из трудного положения. Попробуй спеть перед вооруженным стражником в Анк-Морпорке, увидишь, к чему это приведет…»

После представления зрители долго и тепло аплодировали — как всегда бывает, когда аудитория не совсем поняла, о чем ей пытались рассказать, но инстинктивно осознает, что надо бы показать обратное. Затем Ваймс принялся пробиваться сквозь толпу на выход.

Ди разговаривал с каким-то юношей крепкого телосложения и в черных одеждах. Молодой человек показался Ваймсу знакомым. Очевидно, как и Ваймс ему, поскольку юноша резко, почти вызывающе кивнул, приветствуя его.

— А, ваша светлость Ваймс, — сказал он. — И как вам опера?

— Особенно понравился эпизод, в котором пелось о золоте, — ответил Ваймс. — А вы?..

Молодой человек щелкнул каблуками.

— Вольф фон Убервальд.

Что-то переключилось в голове Ваймса, и глаза сразу начали отмечать детали: немного удлиненные резцы, слишком густые светлые волосы на шее…

— Брат Ангвы? — уточнил он.

— Именно, ваша светлость.

— Стало быть, ты, так сказать, волковольф?

— Благодарю вас, ваша светлость, — торжественно кивнул Вольф. — Очень смешно. Честное слово! Давненько не слышал столь смешных шуток! Знаменитое анк-морпоркское чувство юмора!

— Я вижу серебро на твоем… мундире. Эти… эмблемы. Волчьи головы с молниями вместо клыков…

Вольф пожал плечами.

— Сразу видно стражника. Ничто не ускользнет от вашего внимания, да? Но это не серебро, а никель!

— Что-то я не припомню эту эмблему. И какого она полка?

— Нас скорее можно назвать… движением, — поправил Вольф.

Он и повадками напоминал Ангву. Выглядел так, словно в любой момент готов был броситься в бой, словно все тело его представляло собой готовую распрямиться пружину, и вариант отступления здесь даже не рассматривался. Когда у Ангвы было плохое настроение, люди при встрече с ней ежились и поднимали воротники, сами не отдавая себе отчета почему.

Брат и сестра отличались только глазами. У Вольфа были глаза… Нет, даже не волка. Ни у одного животного не могло быть таких глаз, но Ваймсу приходилось видеть подобный взор в некоторых не очень благоприятных для здоровья анк-морпоркских питейных заведениях, из которых, если повезет, ты успевал уйти, прежде чем ослепнешь от выпитого.

Колон называл таких людей «бутылочниками», Шнобби предпочитал термин «психи долбаные». Как их ни называй, тупоголового, злобного и подлого скота Ваймс узнавал сразу. Победить в схватке с таким человеком можно, только вырубив его или серьезно ранив, потому что в противном случае он приложит все силы, чтобы отправить тебя на тот свет. В обычных питейных заведениях драчуны настолько далеко не заходили, ведь убийство стражника грозило большими неприятностями как для убийцы, так и для всего его окружения, но подлинного психа подобные мелочи не волнуют, потому что, когда он дерется, его мозги находятся совсем в другом месте.

— Что, ваша светлость, какие-то проблемы? — улыбнулся Вольф.

— А? Да нет, просто… задумался. Мне почему-то кажется, что мы уже встречались.

— Сегодня утром вы заезжали к моему отцу.

— Ах да.

— Мы не всегда перекидываемся к приезду гостей, — пояснил Вольф.

И в его глазах зажглись оранжевые огоньки. До сегодняшнего дня Ваймс считал, что «горящие глаза» — это не более чем фигура речи.

— Прошу меня извинить, но я должен переговорить с дегустатором идей, — сказал Ваймс. — Политика, ну что тут поделаешь…

Он отвел Ди в сторонку.

— Дрема посещал Пещеру Лепешки каждый день в одно и то же время?

— Думаю, да. Впрочем, это зависело от других его обязанностей.

— Значит, он необязательно посещал пещеру каждый день в одно и то же время? Как часто происходила смена караула?

— Каждые три часа.

— Он приходил до смены караула или после?

— Это зависело от…

— О боги! Стражники что, ничего не фиксировали?

Ди изумленно уставился на Ваймса.

— Вы хотите сказать, что он мог прийти и два раза в день?

— Отличная догадка. Но я хочу сказать немного другое. Кто-то ещё мог прийти туда. Некий гном приплывает на лодке с двумя свечами… Мог ли он вызвать у стражников повышенный интерес? А если бы другой гном с двумя свечами приплыл на лодке через час или чуть позже, когда караул сменился?.. Чем он рисковал? Даже в том случае, если бы нашего мошенника остановили, ему достаточно было бы пробормотать что-нибудь о… скажем, плохих свечах или отсыревших фитилях. На самом деле он мог чем угодно отговориться.

Ди задумался.

— Нет, очень рискованно, — заявил он наконец.

— Но если наш вор следил за сменой караула и знал, где находился настоящий Дрема, он ведь мог рискнуть? Ради Лепешки-то?

Ди содрогнулся от одной мысли об этом, но потом все же кивнул:

— Утром стражники будут допрошены с пристрастием.

— Мной.

— Почему?

— Потому что я знаю, как правильно поставить вопрос, чтобы получить ответ. Начнем расследование. Выясним, кто куда ходил, побеседуем буквально со всеми стражниками, договорились? Даже с тем, кто дежурил внизу. Нужно точно выяснить, кто входил и кто выходил.

— Вы правда думаете, что наткнулись на след?

— Скажем так, некоторые идеи начали формироваться.

— Я обо всем… позабочусь.

Ваймс выпрямился и подошел к госпоже Сибилле, которая была похожа на остров в море гномов. Она о чем-то оживленно разговаривала с несколькими из них, и Ваймс, присмотревшись, узнал в них исполнителей оперы.

— Сэм, чем ты занимался? — спросила она.

— Политикой, дорогая, — ответил Ваймс. — А также проверял, можно ли ещё верить собственным инстинктам. Ты не видишь, за нами кто-нибудь наблюдает?

— Ах вот в какие игры ты играешь… — поняла Сибилла. Улыбнувшись, она напустила на себя беззаботный вид, словно речь шла о каких-то пустяках. — Да практически все. Но если бы я раздавала призы, то первое место наверняка дала бы довольно грустной даме, которая стоит слева от тебя рядом с небольшой группкой гномов. Сэм, у неё клыки. И жемчуга. Как правило, они плохо сочетаются.

— А Вольфганга ты не видишь?

— Честно говоря, нет. Странно. Буквально пару минут назад он крутился неподалеку. Ты что, занимался любимым делом — нервировал людей?

— Не совсем. Скорее, позволял людям самим нервировать себя, — ответил Ваймс.

— Как правило, у тебя и то и другое неплохо получается.

Ваймс повернулся немного, словно хотел на что-то посмотреть. Гномы сновали и собирались в группки среди гостей-людей. Пятеро или шестеро гномов кучковались и что-то оживленно обсуждали. Потом один из них отходил и присоединялся к другой группке. Иногда кто-то приходил ему на замену. А иногда вся группка будто взрывалась и её члены разлетались к другим группкам.

У Ваймса создалось впечатление, что за всем этим существовала какая-то структура, он словно бы наблюдал за медленным и полным значения танцем распространения информации. «Встречи в шахтах… — подумал он. — Небольшие группки — это из-за недостатка места. И все говорят тихо. А потом, когда группа принимает решение, каждый её член становится распространителем этого решения. Новости расходятся кругами. Общество управляется слухами».

Любой результат тщательно рассматривался, взвешивался и обсуждался. Итог мог получиться каким угодно; к примеру, два плюс два могло составить четыре с небольшим, а возможно, даже ноль.[205]

Периодически какой-нибудь гном вдруг вставал как вкопанный, некоторое время таращился в пол, после чего торопливо продолжал свой путь.

— Дорогой, мы должны присутствовать на торжественном ужине, — напомнила Сибилла, привлекая его внимание к общему перемещению в сторону ярко освещенной пещеры.

— О боги… Нам придется пить пиво? Закусывать крысами на вертеле? А где, кстати, Детрит?

— Вон там. О чем-то беседует с атташе по культуре из Орлей. Видишь человека с остекленевшим взглядом?

Они подошли ближе, и Ваймс услышал, как Детрит настойчиво втолковывал своему собеседнику:

— …Так вот, в ентой большой комнате везде расставлены сиденья, а стены красные, и большие золотые дети карабкаются на колонны, но вы не волнуйтесь, потому что енто не настоящие золотые дети, а сделанные из гипса или чего-то там ещё… — Тут Детрит замолчал, явно задумавшись. — Да и золото не настоящее, в противном случае его бы давно кто-нибудь стибрил. А напротив сцены — огромная яма, в которой сидят музыканты. На ентом с ентой комнатой все. А в следующей комнате везде стоят мраморные колонны и на полу валяется красный ковер…

— Детрит? — окликнула госпожа Сибилла. — Надеюсь, ты не слишком утомляешь этого господина?

— Нет, я просто рассказываю ему о культуре, которая есть у нас в Анк-Морпорке, — весело ответил Детрит. — Я знаю каждый дюйм нашенской Оперы.

— Да уж, — замороженным голосом поддакнул атташе по культуре. — А особо мне понравилось описание картинной галереи. Мне теперь самому хочется увидеть, — он содрогнулся, — «картину ентой женщины. Улыбку художник ни хрена рисовать не умеет, а формы очень даже ничегошные». Сегодня я пережил опыт, который запомню на всю жизнь. Приятного вам вечера.

— Знаете, — сказал Детрит, провожая коллегу взглядом, — по-моему, он ваще не разбирается в культуре.

— Как ты думаешь, кто-нибудь заметит, если мы попытаемся улизнуть? — спросил Ваймс, озираясь по сторонам. — День выдался тяжелым, а мне ещё нужно кое-что обдумать…

— Сэм, ты посол, а Анк-Морпорк — великая держава, — укорила Сибилла. — Мы не можем просто так взять и смыться. Что люди-то скажут?

Ваймс застонал. Значит, Иниго все же был прав: стоит ему, Ваймсу, чихнуть, Анк-Морпорк потом будет долго отсмаркиваться.

— Ваше превосходительство?

Он опустил взгляд и увидел двух гномов.

— Король-под-горой желает вас видеть, — сказал один из них.

— Э…

— Мы должны быть официально представлены, — прошипела госпожа Сибилла.

— Что, даже Детрит?

— Да!

— Но он же тролль!

Совсем недавно это казалось ему забавным.

Сейчас вся толпа, как заметил Ваймс, дружно двигалась в одном направлении. Бурный поток людей и других существ стремился попасть в некую определенную часть пещеры. Оставалось только влиться в этот поток.

Король-под-горой восседал на маленьком троне под одним из канделябров. Сверху царственную персону закрывал железный навес, на котором уже успели вырасти причудливые по форме сталактиты из воска.

Вокруг короля стояли четыре очень высоких (по гномьим стандартам, разумеется) и очень грозных гнома. На каждом из них были темные очки, и каждый был вооружен топором. Все, кто проходил мимо, удостаивались сурового и пристального изучения.

В данный момент король беседовал с послом Орлей. Ваймс бросил взгляд на Шельму и Детрита. Ну вот, притащил он их сюда, и что? Ничего не скажешь, удачная идея… В официальной мантии король выглядел каким-то недосягаемым и недовольным.

«А ну-ка, соберись, — мысленно приказал Ваймс самому себе. — Они граждане Анк-Морпорка. И не совершают ничего предосудительного. Вернее, — тут же поправил он себя, — не совершают ничего предосудительного по анк-морпоркским стандартам».

Очередь медленно двигалась, и Ваймс со свитой почти уже добрался до короля. Перехватив топоры поудобнее, гномы-охранники воззрились на Детрита. Однако тролль как будто не заметил этого.

— А енто место даже покультурнее Оперы будет, — произнес он, почтительно оглядывая пещеру. — Енти канделябры весят не меньше тонны.

Он поднял руку, провел ладонью по шее, потом посмотрел на свои пальцы.

Ваймс задрал голову. Что-то теплое, похожее на маслянистую каплю дождя, упало ему на щеку. Смахивая её, он вдруг заметил, как мелькнула какая-то тень…

Далее все происходило в замедленном темпе. Время текло как патока, и Ваймс словно бы наблюдал за самим собой со стороны. Вот он увидел, как грубо отталкивает Шельму и Сибиллу, как что-то кричит хрипло, потом бросается к королю, подхватывает гнома на руки, а чей-то топор наносит звонкий удар по его кирасе.

Затем он катится по полу с разъяренным гномом в объятиях, а канделябр продолжает падать в облаке свечного пламени, но вдруг появляется Детрит и вскидывает вверх свои лапищи. Глазами тролль меряет расстояние: все ли правильно…

На краткий миг воцарилась полная тишина, и все присутствующие как будто замерли, глядя на тролля, который пытался поймать падающую гору огня. А потом законы физики начали действовать снова, и все исчезло в облаке гномов, обломков, расплавленного воска и горящих, летящих во все стороны свечей.

Очнулся Ваймс в темноте. Чуть поморгав, он коснулся пальцами глаз, убеждаясь в том, что они действительно открыты.

Он резко сел, жахнулся головой о какой-то камень и тут же увидел долгожданный свет — в глазах заплясали желтые и лиловые злобные огоньки, заполнившие все поле зрения. Он даже вынужден был снова прилечь, чтобы огоньки пропали.

Слегка отдышавшись, он произвел инспекцию личного имущества. Плащ, шлем, меч и доспехи исчезли. Он лежал в рубашке и бриджах. Холодно не было, но воздух обладал какой-то липкой влажностью, которая пробирала до костей.

Итак…

Он не знал, сколько времени ушло на ощупывание камеры, потому что её пришлось именно ощупывать. Он двигался дюйм за дюймом, размахивал руками перед собой, как человек, овладевающий очень медленными приемами боя с темнотой.

Полагаться на органы чувств он не мог. Ваймс очень осторожно прошел вдоль одной стены, затем — вдоль другой, за которой последовала стена, в которой обнаружилась небольшая дверь с ручкой, и наконец он вернулся к стене с каменным ложем, на котором он некоторое время назад очнулся.

Задача усложнялась тем, что все это Ваймс вынужден был проделывать, опустив голову на грудь. Он был не очень высоким человеком, в противном случае проломил бы себе череп, когда попытался спросонья сесть.

Не имея ничего под рукой, Ваймс измерил камеру патрульными шагами. Он совершенно точно знал, сколько времени уходит на то, чтобы дойти таким шагом от Бронзового моста до дома. Сначала он немного запутался в расчетах, но в итоге все же определил, что площадь камеры составляет примерно десять квадратных футов.

Вопить и звать на помощь Ваймс не стал. Он был в камере. Значит, кто-то посадил его в эту камеру. И кто бы это ни был, вряд ли его интересовала точка зрения Ваймса на сей счет.

Добравшись на ощупь до каменной плиты, он опять лег. В кармане что-то брякнуло.

Похлопав по бокам руками, Ваймс достал то, что на ощупь и на звук очень напоминало коробок спичек. Спичек оставалось только три.

Таким образом, ресурсы: одежда, которая была на нем, и три спички. Теперь нужно выяснить, что происходит.

Он помнил падающий канделябр. А ещё ему казалось, что он помнит, как Детрит поймал этот канделябр. Затем последовали какие-то вопли и крики, кто-то бегал вокруг, а король в его объятиях ругался так, как умеют ругаться только гномы. А потом кто-то ударил его, Ваймса, по голове.

Сейчас у него болела не только голова, но и спина, там, где кираса отразила удар топора. Вспомнив об этом, Ваймс пережил прилив национальной гордости. Анк-морпоркские доспехи выдержали удар! Да, конечно, скорее всего, эти самые доспехи были выкованы в Анк-Морпорке убервальдскими гномами из убервальдской же стали. И тем не менее доспехи были анк-морпоркскими.

На сделанной в Убервальде плите лежала подушечка, которая едва слышно звякнула, когда Ваймс повернул голову. Очень странный звук, как-то не ассоциирующийся с перьями…

Ваймс нащупал в темноте подушку и, прибегнув к помощи зубов, наконец разорвал плотную ткань наволочки.

Если то, что он вытащил из наволочки, некогда было частью птицы… в общем, не хотел бы он повстречаться с такой пичужкой. На ощупь предмет очень напоминал однозарядный арбалет Иниго. Палец, крайне осторожно всунутый в трубку, подсказал, что арбалет взведен.

«Всего один выстрел, — вспомнил Ваймс. — Но о том, что он у тебя есть, противник даже не подозревает… С другой стороны, вряд ли эту штуку в подушку засунула зубная фея, разве что в последнее время ей попадались особо непослушные детишки».

Ваймс спрятал арбалет обратно в наволочку и вдруг заметил приближавшийся свет. Он был очень тусклым, но позволил различить, что в двери имеется забранное решеткой окошко. За окошком возникли какие-то неясные силуэты.

— Вы очнулись, ваша светлость? Весьма своевременно.

— Ди?

— Он самый.

— Вы пришли сообщить мне, что произошла ужасная ошибка?

— Увы, нет. Хотя лично я убежден в вашей полной невиновности.

— Правда? Я тоже, — пробурчал Ваймс. — На самом деле, я настолько убежден в собственной невиновности, что даже не подозреваю, в чем меня обвиняют! Выпустите меня, а не то…

— …А не то, боюсь, вам придется остаться здесь, — перебил Ди. — Это очень крепкая дверь, и вы не в Анк-Морпорке, ваша светлость. Конечно, я при первой же возможности сообщу вашему лорду Витинари о том, что вы попали в затруднительное положение, но, насколько я знаю, клик-башня была сильно повреждена…

— Моё затруднительное положение заключается только в том, что вы заперли меня тут! Почему?! Я же спас вашего короля!

— Имеются некоторые… противоречия.

— Кто-то умышленно уронил канделябр!

— Да, несомненно. Как оказалось, это был один из сотрудников вашего посольства.

— Вы сами знаете, что это ерунда! Детрит и Задранец находились рядом со мной, когда…

— Господин Сепаратор относится к вашим сотрудникам?

— Он… Да, но… Я… Он не стал бы…

— Насколько мне известно, в Анк-Морпорке существует некая Гильдия Наемных Убийц, — спокойно сказал Ди. — Поправьте меня, если я не прав.

— Он находился в клик-башне!

— В выведенной из строя клик-башне?

— Она была выведена из строя, до того как он… — Ваймс замолчал. — И вообще, зачем ему выводить из строя клик-башню?

— А я и не утверждал, что это был он, — промолвил Ди все так же спокойно. — Кроме того, есть серьезные основания считать, что буквально за мгновение до падения вы подали сигнал…

— Что?!

— Коснулись щеки рукой или что-то вроде. Возможно, вы предвидели такое развитие событий.

— Эта штука раскачивалась! Послушайте, дайте мне поговорить с Сепаратором.

— Вы обладаете сверхъестественными возможностями, ваша светлость?

Ваймс запнулся, но потом все же выдавил из себя этот вопрос:

— Он мертв?

— Мы считаем, что в процессе отсоединения канделябра он запутался в механизме лебедки. Кстати, на месте происшествия нашли трупы трех гномов.

— Но зачем ему…

Ваймс снова замолчал. А затем. Просто затем. Он ведь член соответствующей Гильдии, и Ди об этом прекрасно знает…

Ди, вероятно, увидел выражение его лица.

— Вот именно, вот именно. Нами будет проведено тщательное расследование. Если вы невиновны, вам нечего опасаться.

Эта новость, сообщающая о том, что невиновным нечего опасаться, гарантированно заставила бы трястись от ужаса любого невинного человека.

— А что вы сделали с Сибиллой?

— Сделали, ваша светлость? Ничего, разумеется. Мы ведь не варвары. О вашей супруге мы слышали только хорошее. Она, конечно, расстроена.

Ваймс застонал.

— А с Детритом и Задранец?

— Они же были вашими подчиненными, ваша светлость. Один из них — тролль, другой… опасно отличается от всех. Именно поэтому и ни по какой другой причине они находятся под домашним арестом в посольстве. Мы неукоснительно соблюдаем традиции дипломатии и не допустим, чтобы нас обвинили в злом умысле. — Ди вздохнул. — Но есть ещё одна проблема…

— Вы собираетесь обвинить меня в краже Лепешки?

— Вы подняли руку на короля.

Ваймс изумленно уставился на него.

— Ха! На него должен был упасть канделябр в тонну весом!

— Это будет принято во внимание.

— И я заключен под стражу за то, что спас его от гибели, которую сам же и спланировал?

— Так значит, это вы её спланировали?

— Нет! Послушайте, эта штука падала, и как, по-вашему, я должен был поступить? Дернуть ковер и попытаться вытащить его величество вместе с троном?

— Да, да, я все понимаю. Однако существует очень известный прецедент. В тысяча триста сорок пятом году, когда правящий в то время король упал в озеро, никто из свиты даже пальцем не посмел его коснуться. Этого требовал закон, и проведенное в дальнейшем расследование показало, что свита поступила правильно. К королю категорически запрещается прикасаться. В любом случае. Я, конечно, пытался объяснить конклаву, что в Анк-Морпорке не существует подобных традиций, но здесь не Анк-Морпорк.

— Да вы постоянно напоминаете мне об этом!

— Вы останетесь нашим… гостем, пока длится следствие. Вы будете обеспечены едой и питьем.

— А светом?

— Конечно. Прошу простить нашу небрежность. Пожалуйста, отойдите от двери. Меня сопровождают вооруженные стражники, а они простые и незамысловатые гномы.

Решетка в двери открылась, на полочке появилась светящаяся клетка.

— Что это? Полудохлый червь-светляк?

— Это такой жук. И очень скоро вы узнаете, что света он дает более чем достаточно. Мы-то давно привыкли к темноте…

— Послушайте! — воскликнул Ваймс, когда решетка захлопнулась. — Вы же понимаете, что эти обвинения нелепы! Я не знаю, как обстоит дело с господином Сепаратором, но, клянусь, скоро выясню это! И насчет кражи Лепешки тоже! Я очень близок к разгадке. Позвольте мне вернуться в посольство, ну куда я оттуда денусь?

— Нам не хотелось бы выяснять, куда вы можете оттуда деться. Допустим, вы вдруг посчитаете, что жить в Анк-Морпорке гораздо приятнее.

— Правда? И как мы туда попадем?

— У вас могут оказаться друзья в самых неожиданных местах.

Ваймс вспомнил о смертоносном оружии в подушке.

— К вам будут хорошо относиться. Таковы наши традиции, — сказал Ди. — Я навещу вас, когда появятся новости.

— Эй…

Но силуэт Ди мелькнул в тусклом, почти отсутствующем свете и пропал.

Жук, оставленный в камере Ваймса, старался изо всех сил, однако с темнотой ему так и не удалось справиться — он смог лишь превратить её в наслоения зеленоватых теней. Теперь можно было ходить по камере, не боясь врезаться в стену, но не более того.

Один выстрел, о наличии которого никто не знает.

Он, вероятно, помог бы выбраться в коридор. Подземный. Кишмя кишащий гномами.

С другой стороны, просто поразительно, сколько доказательств можно накопать на человека, было бы желание.

Но в конце концов, посол Ваймс или нет?! Куда подевалась хваленая дипломатическая неприкосновенность? Впрочем, тяжело настаивать на справедливости, когда тебя окружают незамысловатые гномы с оружием. Всегда есть риск, что они захотят испытать собственную незамысловатость.

Один выстрел, которого никто не ожидает…

Через некоторое время в замке загремел ключ и дверь распахнулась. Ваймс сумел разглядеть двух гномов. Один держал в руках топор, другой нес поднос.

Гном с топором взмахом руки приказал Ваймсу отойти назад.

«Охранник с топором? Вот уж неудачная идея…» — подумал Ваймс. Топор, как всем известно, любимое оружие гномов, но в тесном помещении от него очень мало толку.

Ваймс поднял руки и сложил их на затылке. Гном с подносом осторожными шажками начал приближаться к каменной плите.

Эти гномы явно его боялись. Возможно, им редко приходилось встречаться с людьми. Что ж, этого человека они запомнят надолго.

— Хотите, фокус покажу? — спросил Ваймс.

— Грз’дак?

— Смотрите, — сказал Ваймс, выбросил руки вперед и закрыл глаза, прежде чем чиркнуть спичкой.

Он услышал, как упал на пол топор, когда его владелец попытался закрыть глаза руками. Это было случайностью, неожиданным даром с небес, но у Ваймса не было времени благодарить бога отчаявшихся людей. Он бросился вперед, нанес изо всех сил удар ногой и услышал, как кто-то резко охнул от боли. Потом прыгнул в темноту, где прятался второй гном, нащупал его голову, резко развернулся и вогнал эту голову на манер тарана в невидимую стену.

Первый гном пытался подняться на ноги. Ваймс нащупал его в полумраке, схватил за шиворот, поднял на уровень своего лица и прохрипел:

— Кто-то оставил мне оружие. Чтобы убить вас. Не забывайте о том, что я мог вас убить.

Он ударил гнома в живот. Сейчас был не самый подходящий момент играть по правилам маркиза Пышнохвоста.[206]

Потом Ваймс повернулся, схватил клетку с жучком-светлячком и метнулся к двери.

Он скорее почувствовал, чем увидел, уходящий в обе стороны коридор. Ваймс остановился буквально на мгновение, чтобы поймать щекой легкое дуновение ветерка, после чего побежал туда, откуда дул воздух.

Спустя некоторое время он увидел висевшую на стене клетку с очередным жучком. Светлячок освещал (ну а точнее, делал окружающую темноту менее черной) огромное круглое отверстие, в котором лениво вращался вентилятор.

Лопасти крутились так медленно, что Ваймс без труда проскочил между ними в бархатно-черный грот.

«Кто-то страстно желает моей смерти, — думал он, пробираясь вдоль невидимой стены туда, откуда дул ветерок. — Один выстрел, которого никто не ждёт… Никто? Или все-таки кто-то ждёт?»

Если ты хочешь освободить узника из тюрьмы, то даешь ему ключ или напильник. Только не оружие. С помощью ключа узник может вернуть себе свободу, а с помощью оружия он может только одно — умереть.

Ваймс вовремя остановился, одна его нога уже была занесена над бездной. Жучок осветил громадную дыру в полу. Её глубина притягивала, манила к себе.

Сжав в зубах кольцо жучиной клетки, Ваймс отступил на несколько шагов… и неточно рассчитал расстояние. Он ударился о противоположный край дыры всеми ребрами и замер, едва успев впиться ногтями в какую-то трещинку.

Часть знаменитого анк-морпоркского чувства юмора с шипением вырвалась из груди сквозь стиснутые зубы.

Наконец Ваймс с трудом вылез из ямы и перевел дыхание. Потом достал из кармана однозарядный арбалет, разрядил его в пол, бросил оружие в яму, прислушался, услышал через несколько долгих секунд металлический «бряк» и двинулся дальше, навстречу ветерку.

Добравшись до конца тоннеля, он оказался на дне шахты. Зеленоватый свет выявил небольшой сугроб посредине открытого пространства.

Ваймс зачерпнул горсть снега, а когда поднял лицо, снежинка опустилась и растаяла на его щеке. Он улыбнулся. Жучиный свет выхватил из темноты уходившую вверх спиралевидную лестницу.

Впрочем, лестницей это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Когда прокладывалась шахта, гномы сделали отверстия в скале и вбили в них обрезки бревен. Он испытал пару ступенек на прочность. Вроде бы должны выдержать. Если продвигаться вперед осторожно, он сможет вскарабкаться…

Ваймс успел подняться достаточно высоко, когда сломалось первое бревно. Правда, он тут же вскинул вверх руки и ухватился за следующее бревно, но сразу же почувствовал, что пальцы соскальзывают с мокрого дерева. Жук-светлячок полетел вниз. Беспомощно раскачиваясь взад-вперед, Ваймс увидел, как круг зеленоватого света сначала сократился до точки, а потом и вовсе исчез.

Он с ужасом понял, что подтянуться не сможет. Пальцы уже онемели, и остаток жизни по своей продолжительности равнялся времени, в течение которого они ещё смогут цепляться за отсыревшее дерево.

То есть не больше минуты.

В течение минуты можно сделать многое, но только если у тебя свободны обе руки и ты не болтаешься в темноте над бездной.

Пальцы разжались. Буквально через мгновение он шмякнулся на бревна-ступеньки ярусом ниже, которые мгновенно сломались.

Человек и бревна упали на следующий ярус. Ваймс ударился боком с такой силой, что у него даже ребра затрещали. Покачиваясь на бревне, которое почему-то выдержало, а не сломалось, он слушал грохот падавших на дно шахты обломков.

— !.. — Ваймс хотел выругаться, но после падения никак не мог набрать в грудь воздуха. Он просто висел на бревне, будто сложенные штаны.

Он давно не спал. То состояние, в котором он пребывал на каменной плите в камере, нельзя было назвать сном. После нормального сна во рту не возникает ощущения, словно его залили клеем.

А ведь ещё сегодня утром новый посол Анк-Морпорка вручал свои верительные грамоты. А вечером главнокомандующий Стражей Анк-Морпорка собирался раскрыть кражу, казавшуюся такой простой. А сейчас он болтается в какой-то ледяной шахте, и лишь несколько дюймов прогнившей, ненадежной древесины отделяют его от короткого путешествия в мир иной.

Он надеялся только на одно — на то, что вся его жизнь не промелькнет перед глазами. Были в ней определенные эпизоды, которые очень не хотелось вспоминать.

— А… сэр Сэмюель. Какая неудача. А ваши дела шльи так успешно.

Он открыл глаза и в тусклом лиловом ореоле увидел леди Марголотту. Она сидела в пустоте.

— Вам чьем-нибудь помочь? — спросила она.

Совершенно одуревший Ваймс покачал головой.

— Если хотьите знать, мне совсем не нравьится то, чем я сейчас заньимаюсь, — сказала вампирша. — Все так… предсказуемо. О, а это старое гнилое бревно выглядьит не больно-то…

Бревно сломалось. Ваймс, раскинув руки и ноги, приземлился одним витком спирали ниже и начал было падать дальше, но успел схватиться за одну из ступеней и повиснуть.

Леди Марголотта величественно спустилась к нему.

Снизу донесся грохот упавших бревен.

— Теоретически это вполне приемлемый способ спуска. Вы могли бы даже выжьить, — пожала плечами вампирша. — Но, увы, к превельикому сожалению, падавшие бревна сломальи большую часть ступеней из тех, что идут ниже.

Ваймс перенес вес с руки на руку. Ему показалось, что он более или менее крепко держится за бревно. Вполне возможно, ему удастся подтянуться…

— Я знал, что за всем этим стоишь ты, — пробормотал он, пытаясь усилием воли вдохнуть жизнь в плечевые мышцы.

— Ничего вы не знальи. Впрочем, нет. Вы знальи, что Лепешка не была украдена.

Ваймс уставился на спокойно парящую в воздухе фигуру.

— Гномы никогда не догадались бы… — начал было он, но бревно как-то противно дернулось под его весом, словно сообщая всем незадачливым пассажирам, что их вот-вот ожидает приземление.

Леди Марголотта подлетела поближе.

— Мне известно, что вы ненавьидите вампиров, — сказала она. — Это вполне обычно для вашего типа льичности. Вы личность… так сказать, проникающая, стремящаяся вовне. Но на вашем месте я задала бы себе одьин вопрос… Неужели я не льюблю вампиров настолько, что готов расстаться с жизнью?

Она протянула ему руку.

— Всего один укус, и мои мучения закончатся, да? — прорычал Ваймс.

— Всего один укус… Но это ровно на одьин укус больше, чем нужно, Сэм Ваймс.

Дерево затрещало. Она схватила его за запястье.

Ваймс, если бы он мог сейчас думать, предположил бы, что повиснет на вампирше. Вместо этого он просто завис в воздухе.

— Даже не думайте отпустьить мою руку, — приказала Марголотта, когда они стали плавно подниматься вверх по стволу шахты.

— Ровно на один укус больше, чем нужно? — переспросил Ваймс, вдруг поняв смысл произнесенной фразы. — Так ты… завязала?

— Да. Вот уже почтьи четыре года как.

— Что, ни капли?

— Только кровь животных. Я считаю, это добрее, чем убьивать их на бойне. Конечно, они становятся туповатыми, но, честно говоря, нье думаю, что какая-нибудь корова способна получьить приз как Лучший Мыслитель Года. Да, господин Ваймс, я повязала.

— Завязала… Мы говорим «завязала», — промолвил Ваймс слабым голосом. — И что… Кровь животных способна заменить человеческую?

— Примьерно настолько же, насколько лимонад способен замьенить виски. Тем не менее существо мыслящее всегда можьет найти достойную… замену.

Стены шахты остались внизу, и они уже парили в чистом морозном воздухе, который мгновенно пробрался под тонкую рубашку Ваймса. Затем леди Марголотта отлетела немного в сторону, и Ваймс упал в доходящий до колен снег.

— У наших гномов есть одна хорошая черта — они редко придумывают что-то новое и всегда придьерживаются старых методов, — сказала вампирша, паря над снегом. — Найти вас было совсьем не трудно.

— Где мы сейчас? — спросил Ваймс, окидывая взглядом засыпанные снегом камни и деревья.

— В горах, господин Ваймс. Достаточно далеко от города. Он в той стороне, против вращения. А теперь прощайтье.

— И ты бросишь меня здесь?

— Извьините? Это ведь вы сбьежали из тюрьмы. Меня даже и близко не было. Чтобы я, вампир, вмьешивалась в дела гномов? Это немыслимо! Могу лишь сказать… я люблю, когда людям дают равные шансы.

— Но здесь холодно! У меня даже куртки нет! Чего ты добиваешься?

— Зато у вас есть свобода, господин Ваймс. Самая жьеланная вещь на свете. Разве свобода не греет вас?

И леди Марголотта исчезла за стеной снега.

Ваймса начала бить дрожь. Он только сейчас понял, как тепло было под землей. Он попытался прикинуть, сколько сейчас времени. Горы озарялись тусклым, очень тусклым светом. Солнце только что закатилось? Или ещё не взошло?

Снежинки налипали на влажную одежду.

Свобода может и убивать.

Убежище… Надо срочно найти какое-нибудь убежище. Какая разница мертвецу, сколько сейчас времени и где он находится? Мертвые всегда находятся здесь и сейчас.

Ваймс отошел подальше от жерла шахты и углубился в лес — туда, где было поменьше снега. Падающие снежинки напоминали жуков-светлячков, они тоже излучали свет, только более тусклый, словно, падая, поглощали его из воздуха.

Ваймс не умел ориентироваться в лесу. Обычно он видел лес только на горизонте. Если он когда-нибудь и думал о лесе, то представлял себе много-много деревьев, коричневых внизу и зеленых наверху.

А здесь были кочки и ямы, темные ветви, трещавшие под весом снега. Иногда что-то с легким шелестом осыпалось. Периодически откуда-то сверху падали целые сугробы, освобождая ветви и осыпая Ваймса градом колючих ледяных кристалликов.

Наконец он набрел на какую-то дорогу — или просто на открытое пространство, покрытое гладким слоем снега, — и двинулся вдоль неё. Особого выбора у Ваймса не было. Свобода, конечно, греет, но недолго.

Ваймс обладал так называемым городским зрением. У стражников оно развивалось очень быстро. Стражника-стажера сразу было видно — он просто смотрел на улицу. Он учился, и если он учился плохо, его ждал незачет в виде Смерти. Стражник, который провел на улицах какое-то время, на все обращал внимание: фиксировал мельчайшие детали, вглядывался в тени, видел как задний, так и передний планы, людей, которые стремились остаться незамеченными на любом из планов. Ангва так смотрела на улицы. Работала над собой.

Опытному стражнику (а в хорошие дни — даже Шнобби) достаточно было бросить на улицу один-единственный взгляд, потому что он видел все и сразу.

Таким образом, может, существует и… сельское зрение? Лесное зрение? Ваймс видел лишь деревья, сугробы и снег, ничего больше.

Ветер усиливался, начинал завывать между деревьями. Снежинки жалили.

Деревья. Ветки. Снег.

Ваймс пнул сугроб рядом с дорогой. Снег соскользнул, открыв путаницу из темных сосновых ветвей. Ага…

Ваймс опустился на карачки и стал копать.

Здесь тоже было холодно и снег лежал на опавших иголках, но ветви под весом снега опустились до самой земли, образовав вокруг ствола некое подобие шатра. Ваймс, не забыв поздравить себя с этой маленькой победой, подполз поближе к стволу. Здесь не было ветра, и, вопреки всякому здравому смыслу, толстый слой снега на ветках создавал ощущение тепла. Тут даже пахло теплом… и какими-то животными…

Три волка, свернувшиеся вокруг ствола, с интересом смотрели на него.

К нормальному ознобу Ваймса добавился метафорический. Звери не выглядели испуганными.

Волки!

Больше сказать было нечего. С тем же успехом можно было заорать: «Снег!» Или: «Ветер!» Но в данный момент бесспорными убийцами были волки.

Ваймс где-то слышал, что волки нападают, только если ты показываешь, что боишься их.

Вся беда состояла в том, что очень скоро он должен был уснуть. Он чувствовал, как сон постепенно овладевает телом. Он терял способность мыслить здраво, у него болели все мышцы…

Снаружи завывал ветер. И его светлость герцог Анкский действительно уснул.

Проснулся Ваймс от собственного храпа и, к превеликому удивлению, обнаружил, что все его руки-ноги были на месте. Прямо над его головой лежащий на ветвях снег чуть подтаял — на его щеку упала капля холодной воды и скатилась вниз по шее. Мышцы уже не болели. Он просто не чувствовал их.

Волки исчезли. У дальнего конца соснового шатра снег был утоптан, и оттуда струился такой яркий свет, что Ваймс даже застонал.

Как оказалось, свет был дневным, а излучало его ясное небо. Настолько синего неба Ваймсу видеть не доводилось, оно было таким синим, что в зените обретало лиловый оттенок. Ваймс вылез наружу, сделал пару шагов по скрипучему снегу и увидел мир, весь покрытый инеем, как сахарной глазурью.

Меж деревьев петляли волчьи следы. Ваймс сразу понял, что по следам идти не стоит — вряд ли он тем самым увеличит продолжительность своей жизни. Вчера волки, так сказать, отдыхали, но сейчас наступил новый день, и они отправились на поиски завтрака.

Солнце выглядело теплым, воздух был холодным, и дыхание застывало морозными облачками, едва успев покинуть рот.

Неужели здесь совсем нет людей? Ваймс плохо разбирался в сельской жизни, но разве в лесу не должно быть всяких углежогов, лесорубов и… он напряг память… маленьких девочек, относящих пирожки бабушкам? Все истории, слышанные Ваймсом в детстве, предполагали, что в любом лесу жизнь буквально ключом бьет: всякий шум, гам, крики… А здесь царила абсолютная тишина.

Он направился — как ему показалось — вниз, под уклон, сам не зная почему, просто по привычке. Другой важной проблемой была еда. У него оставалась пара спичек, и, вероятно, если придется провести ещё одну ночь в лесу, он сможет развести костер, но с тех пор, когда он последний раз что-то ел… когда это было? ах да, на приеме… прошло слишком много времени.

Сам Анк-Морпорк, собственной персоной, шёл вперед, с трудом пробираясь сквозь снег…

Примерно через полчаса Ваймс достиг дна неглубокой долины, по которому между обледеневших берегов бежал ручей. От ручья клубами валил пар.

Вода была теплой на ощупь.

Некоторое время Ваймс шёл вдоль берега, испещренного следами животных. Периодически ручей разливался глубокими заводями, от которых пахло тухлыми яйцами. Вокруг заводей росли кусты с голыми, поникшими и покрытыми льдом ветвями.

Впрочем, еда может и подождать. Ваймс сорвал с себя одежду, вошел в одну из заводей, вскрикнул, когда вода едва не обожгла ноги, и лег на спину.

Кажется, именно так поступают туристы в Пустофьорде? Он где-то слышал об этом. Принимают горячие паровые ванны, а потом носятся по снегу и стегают друг друга березовыми ветками. Или ещё чем-то. Нет такой глупости, которую уже не совершил бы какой-нибудь иностранец.

О боги, как приятно. Горячая вода — это цивилизация. Ваймс чувствовал, как тепло расслабляет окоченевшие мышцы.

Полежав ещё немного, он, шлепая по воде, прошел к берегу, порылся в карманах и достал расплющенную пачку сигар, в которой обнаружил нечто напоминающее окаменевшие веточки. Да уж, прошедшие сутки были бурными…

И всего две спички.

Ну и ладно, любой дурак может развести костер одной спичкой.

Он снова лег в воду. Это было правильным решением. Он чувствовал, что окончательно приходит в себя, благодаря теплу внутри и снаружи обретает привычную форму…

— А, ваша светлость…

На противоположном берегу сидел Вольф фон Убервальд. Совершенно голый. От его тела поднимался пар, словно он только что напряженно трудился. Мышцы блестели как намасленные. Вероятно, так оно и было.

— Приятно пробежаться по снегу, не так ли? — любезно осведомился Вольф. — Вы неплохо усваиваете традиции Убервальда, ваша светлость. Госпожа Сибилла жива-здорова и сможет выехать домой, как только перевал немного очистится от снега. Думаю, вам приятно будет об этом услышать.

К Вольфу подтягивались другие вервольфы — мужчины и женщины, все столь же раскованно обнаженные, как и их вожак.

Есть люди, которые уже мертвы, но ещё ходят. Ваймс тоже был уже мертв, но ещё плавал. Его будущее ясно читалось во взгляде Вольфа.

— Ничто не сравнится с хорошей горячей ванной перед завтраком, — сообщил он.

— Да, конечно. Кстати, мы тоже ещё не завтракали, — улыбнулся Вольф.

Он встал, потянулся и одним гигантским прыжком перемахнул через заводь. Тщательно обыскал бриджи и рубашку Ваймса.

— Эту штуковину Иниго я выбросил, — пожал плечами Ваймс. — Вряд ли её мог подложить какой-нибудь неведомый мне друг.

— Все это большая игра, ваша светлость, — сказал Вольф. — Не упрекайте себя! Выживает сильнейший, как и должно быть!

— Все это спланировал Ди, не так ли?

Вольф рассмеялся.

— Наш маленький добрый Ди? О да, у него был план. Неплохой план, хотя и слегка безумный. К счастью, этот план нам уже не нужен.

— Ты хочешь развязать войну между гномами?

— Сила — это хорошо, — сказал Вольф, аккуратно складывая одежду Ваймса. — Но, подобно многим хорошим вещам, сила хороша, пока принадлежит кому-то одному, а не многим.

Он отбросил одежду Ваймса как можно дальше.

— Что вы хотите от меня услышать, а, ваша светлость? — продолжал Вольф. — Что-нибудь вроде: «Вы все равно умрете, так почему бы мне все вам не рассказать?»

— Ну, послушать бы не отказался.

— Вы все равно умрете, — с улыбкой произнес Вольф. — Тогда почему бы вам все мне не рассказать?

Разговоры помогали выиграть время. Может, буквально через минуту подтянутся местные лесорубы и углежоги? Но если они оставили свои топоры дома, всем грозят большие неприятности.

— У меня практически нет сомнений в том, зачем в Анк-Морпорке была украдена копия Лепешки, — сказал Ваймс. — Я уже давно заподозрил, что с неё была сделана ещё одна копия, которая и была тайно провезена сюда в одной из наших карет. Ведь багаж дипломатов не досматривается.

— Умница!

— Жаль только, что Игорь решил разгрузить багаж именно тогда, когда по карете лазал один из твоих подручных.

— О, Игорям крайне трудно причинить вред.

— Тебе просто все равно, да? Кучка гномов, цепляющихся за древние обычаи, хочет усадить на тро… на Лепешку Альбрехта, но тебе нужно лишь одно: чтобы гномы передрались между собой. И неужели старина Альбрехт получит назад настоящую Лепешку? Что-то я сомневаюсь.

— Могу заявить одно: в данный момент наши интересы совпадают, — сказал Вольф.

Краем глаза Ваймс заметил, что остальные вервольфы начали окружать заводь.

— А потом ты подставил меня, — продолжил он. — Достаточно непрофессионально, честно говоря. Но убедительно. Вам пришлось срочно действовать, ведь я был близок к разгадке и мог раскрыть Ди. Кстати, это бы сошло вам с рук. Люди — плохие свидетели-очевидцы, уж я-то знаю. Они верят в то, что хотели бы увидеть, а также в то, что, по словам других людей, они видели. И подкинуть мне этот чертов арбалет — довольно милый штрих. Ди явно надеялся, что при попытке к бегству я кого-нибудь убью…

— Кстати, не пора ли вам вылезать из этой… заводи? — спросил Вольфганг.

— Ты хотел сказать «ванны»?

Ну точно, он поморщился, и это не ускользнуло от внимания Ваймса. «О мой мальчик, ты ходишь на двух ногах и умеешь разговаривать, ты силен как бык, но в существе, застрявшем между человеком и волком, есть что-то собачье».

— У нас существует древний обычай, — сказал Вольф, отворачиваясь от Ваймса. — Очень хороший. Любой может бросить нам вызов. А потом начинается… погоня. Большая игра! Состязание, если угодно. Если человеку удается от нас улизнуть, он получает четыреста крон. Это очень большая сумма! Человек может начать собственное дело. Конечно, вы понимаете, что, если человеку не удается от нас улизнуть, вопрос о деньгах уже не поднимается!

— А в этой игре кто-нибудь когда-нибудь побеждал? — спросил Ваймс.

«Ну, где же вы, лесорубы, людям так нужны дрова!»

— Конечно. Ловкие, физически сильные и знакомые с местностью люди. Многие предприниматели Здеца обязаны своим успехом нашему древнему обычаю. Вам же мы дадим… скажем, час форы. Забавы ради! — Он махнул рукой. — Здец находится вон там, в пяти милях отсюда. Согласно правилам, вы не имеете права заходить в жилища других людей, пока не доберетесь до города.

— А если я не побегу?

— Тогда все закончится быстро и неинтересно. Нам не нравится Анк-Морпорк. И здесь вы нам совсем не нужны!

— Странно, — пробормотал Ваймс.

Вольф наморщил лоб.

— Что вы имеете в виду?

— Просто куда бы в Анк-Морпорке я ни пошел, постоянно натыкаюсь на выходцев из Убервальда, понимаешь? Гномов, троллей, людей… Все они с удовольствием работают и пишут письма домой типа: «Приезжайте, тут просто здорово, и никто вас здесь живьем не сожрет».

Верхняя губа Вольфа презрительно загнулась, обнажив клыки. Ваймсу часто приходилось видеть такое выражение на лице Ангвы. На её жаргоне это означало, что день выдался волосатым, то есть плохим. А у вервольфа волосатым может быть любой день.

Ваймс решил ещё раз попытать удачу. Раз уж эта негодница совсем от него отвернулась, что ж, ей же хуже. Сейчас он из неё все жилы вытянет.

— Кстати, у Ангвы все в порядке…

— Ваймс! Господин Цивилизованный! Анк-Морпорк! Ты побежишь!

Надеясь, что ноги его не подведут, Ваймс медленно вышел из воды на заснеженный берег. Вервольфы встретили его дружным хохотом.

— Ты что, в одежде купаешься?

Ваймс опустил глаза на прилипшие к телу мокрые кальсоны.

— А вы никогда не видели кальсон?

Вольф снова усмехнулся и с триумфальным видом посмотрел на свою стаю.

— Вот она… цивилизация!

Раскурив новую сигару, Ваймс окинул заснеженную равнину как можно более высокомерным взглядом.

— Четыреста крон, говоришь? — уточнил он.

— Да!

Ваймс с презрением глянул на лес.

— И сколько это в анк-морпоркских деньгах? Около полутора долларов?

— Вопрос денег даже не возникнет! — взревел Вольф.

— Понимаешь, мне не хотелось бы истратить весь приз здесь…

— Беги!

— Учитывая обстоятельства, я даже не буду спрашивать, есть ли у тебя с собой деньги.

Ваймс повернулся к вервольфам спиной и двинулся прочь по заснеженному полю, радуясь про себя, что его лица сейчас им не видно. Кожа со спины так и норовила переползти на грудь.

Он шагал размеренным, спокойным шагом, потрескивая мокрыми кальсонами на морозном воздухе, пока не убедился в том, что стая скрылась из виду.

Итак, разберемся… Они гораздо сильнее тебя, прекрасно знают местность, и если они настолько же хороши, как Ангва, то учуют твой пук, даже если рядом с тобой прыгает разъяренный скунс. Кроме того, у тебя уже начинают болеть ноги.

А плюсы есть? Есть. Ты очень сильно разозлил Вольфа.

Ваймс перешел на бег.

Не больно-то весомый плюс, учитывая сложившуюся ситуацию.

Ваймс побежал быстрее.

Где-то далеко позади раздался волчий вой.

Есть такая пословица: «Семь бед — один пикет».

Как раз сейчас капрал Шноббс, вернее президент Гильдии Стражников С. В. Сн. Дж. Шноббс, размышлял над её двусмысленностью. Легкий ранний снежок с легким шипением испарялся над раскаленной докрасна огромной бочкой (все как велят традиции), установленной перед зданием Городской Стражи.

Главная проблема заключалась в следующем: они пикетировали одно из самых непопулярных зданий в городе. Никто, кроме стражников, по своей воле туда не ходил. Есть в этом что-то философски неправильное… Нельзя преградить людям путь туда, куда они и так идти не хотят. Просто невозможно.

Хоровое пение тоже не возымело действия. Правда, одна старушка подала им пару пенсов.

— Долой, Колон! Долой, Колон! Долой, Колон! — завопил Редж Башмак, весело размахивая плакатом.

— Звучит как-то странно, Редж, — сказал Шнобби. — У тебя «долойколон» получается. Могут подумать, что мы рекламируем какой-нибудь новый одеколон.

Он посмотрел на другие транспаранты. Дорфл держал огромный плакат, на котором мелкими буковками излагались все их жалобы до единой со ссылками на устав Городской Стражи и цитатами из ряда философских трактатов. Но цитаты — это ещё что… Вопрос, запечатленный на щитах констебля Посети, мог кого угодно поставить в тупик. «Что за польза царствию, коли бык дефлорирован был? Шарады II, стих 3» — вопрошали щиты, а вместе с ними и констебль.

Несмотря на столь весомые аргументы, город пока что категорически отказывался вставать на колени.

Заслышав грохот колес по мостовой, Шнобби обернулся. К ним приближалась карета, на двери которой красовался герб, состоявший большей частью из черного щита. Из окна над щитом выглядывало лицо лорда Витинари.

— А, не кто иной, как капрал Шноббс… — поприветствовал лорд Витинари.

Сейчас Шнобби многое отдал бы, чтобы оказаться кем угодно, но только не капралом Шноббсом.

Он не был уверен, должен ли забастовщик отдавать честь, но на всякий случай взял под козырек, ведь это ещё никому не вредило.

— Как я понимаю, вы самоустранились от своих обязанностей, — продолжил лорд Витинари. — Думаю, что в твоем случае, капрал, это был особо нелегкий выбор.

Шнобби не совсем понял смысл произнесенной фразы, но тон патриция показался ему дружелюбным.

— Не могу оставаться равнодушным, когда дело касается безопасности города, сэр, — отрапортовал он, сочась оскорбленной преданностью из каждой поры.

Лорд Витинари молчал достаточно долго, чтобы в сознание Шнобби проник обычный, мирный шум города, находящегося, по мнению капрала, на грани катастрофы.

— Впрочем, мне даже в голову не приходило вмешиваться в ваши дела, — сказал он наконец. — Это дело Гильдии. Уверен, его светлость поймет вас, когда вернется в город. — Патриций постучал по стенке кареты. — Едем!

Карета отбыла.

Мысль, которая уже давно не давала Шнобби покоя, выбрала именно этот момент, чтобы завладеть его разумом.

«Господин Ваймс будет страшно зол. Просто безумно зол…»

Лорд Витинари откинулся на спинку сиденья и улыбнулся чему-то, известному только ему одному.

— Э… Вы говорили серьезно, сэр? — спросил сидевший напротив Стукпостук.

— Конечно. Не забудь распорядиться на кухне, чтобы в три часа им доставили какао и булочки. Анонимно, разумеется. Сегодня не было совершено ни одного преступления, Стукпостук. Что весьма необычно. Даже Гильдия Воров залегла на дно.

— Да, мой господин, не могу представить почему. Когда кошки нет…

— Конечно, Стукпостук, но мыши, в отличие от людей, не отягощены мыслями о будущем. А люди как раз знают, что примерно через неделю вернется Ваймс. И будет крайне недоволен. В этом сомневаться не приходится. А когда главнокомандующий Городской Стражей недоволен, он начинает разбрасывать свое недовольство большой лопатой.

Патриций снова улыбнулся.

— В такие времена, Стукпостук, разумные люди предпочитают быть честными. Очень надеюсь, что Колон не станет пытаться исправить положение. Сейчас его глупость нам очень помогает.

Снег усилился.

— Какой красивый снег, сёстры…

Три женщины сидели у окна своего домика в самой глуши и смотрели на белую убервальдскую зиму.

— А ветер такой холодный, — сказала вторая сестра.

Третья сестра, младшая, грустно вздохнула.

— Ну почему мы всегда говорим только о погоде?

— А о чем ещё здесь можно говорить?

— На улице либо жуткий холод, либо палящий зной. Другой погоды тут не бывает.

— Что поделать, таков уж наш родной Убервальд, — медленно и сурово произнесла старшая сестра. — Ветер и снег зимой, палящий зной летом…

— Знаете, а если бы мы вырубили вишневый сад, то могли бы устроить площадку для катания на роликах…

— Нет.

— Или оранжерею, где выращивали бы ананасы.

— Нет.

— А если б мы переехали в Здец, то могли бы купить большую квартиру на вырученные от продажи усадьбы деньги…

— Это наш дом, Ирина, — сказала старшая сестра. — Дом утраченных иллюзий и несбывшихся надежд…

— Мы могли бы каждый вечер ходить на танцы.

— А вот я хорошо помню времена, когда мы жили в Здеце, — мечтательно промолвила средняя сестра. — Хорошие были времена…

— Тогда все было лучше, — подтвердила старшая сестра.

Младшая сестра опять вздохнула и уставилась в окно, а потом вдруг охнула от удивления.

— Какой-то мужчина бежит по нашему вишневому саду!

— Мужчина! Интересно, чего он тут ищет?

Младшая сестра прищурилась.

— Похоже… он ищет… штаны…

— Ах, — мечтательно произнесла средняя сестра. — Раньше и штаны были куда лучше.

Когда в воздухе разнесся волчий вой, стая слегка замедлила свой бег через промерзше-синюю долину и остановилась. Ангва прыгнула на сани, схватила зубами мешок с одеждой, бросила на Моркоу настороженный взгляд и скрылась среди сугробов. Через несколько минут она появилась обратно, заправляя в штаны рубашку.

— Вольфганг опять устроил свои любимые «догонялки», — сказала она. — Это нужно прекратить. Достаточно того, что мой отец поддерживал эту традицию, но он по крайней мере играл честно. А Вольфганг жульничает. У него нельзя выиграть.

— Ты имеешь в виду ту игру, о которой рассказывала?

— Да. Но отец играл по правилам. Если противник был умным и ловким, то получал четыреста крон, и отец даже приглашал его на ужин в свой замок.

— А если он проигрывал, отец ужинал им в лесу?

— Спасибо, что напомнил.

— Я просто пытаюсь не быть любезным.

— Оказывается, у тебя к этому талант. Только прежде он не раскрывался, — фыркнула Ангва. — Но я хотела сказать совсем другое: гоняться за людьми — это плохо, это неправильно. Я служила в Страже Анк-Морпорка. Каков девиз нашего города? «Каждый Имеет Право Не Быть Убитым».

— На самом деле этот девиз…

— Моркоу! Я знаю! А девиз нашего рода— «Хомо Хомини Люпус», «Человек человеку — волк»!

Какой бред. Думаешь, этим девизом хотели сказать, что человек робок, застенчив, лоялен и убивает только для того, чтобы добыть себе пропитание? Конечно нет! Этот девиз значит, что человек относится к человеку, как к человеку, и чем человек хуже, тем больше ему хочется стать похожим на волка! Люди ненавидят вервольфов, потому что видят в нас волков, а волки ненавидят нас, потому что видят в нас людей. И я их за это совсем не осуждаю!

Ваймс шарахнулся от дома и быстро метнулся к стоявшему рядом амбару. Наверняка там что-то найдется. Какие-нибудь мешки… Раздражающие свойства обледеневшего нижнего белья сильно недооценивались.

Он бежал уже целых полчаса. Ну хорошо, на самом деле чуть меньше — двадцать пять минут, а ещё пять минут он прихрамывал, боролся с одышкой, хватался за грудь и пытался вспомнить, каковы первые симптомы сердечного приступа.

Внутри амбар был похож на… амбар. Там хранилось сено, валялась самая разная запыленная сельскохозяйственная утварь… и на гвозде висели два потрепанных пустых мешка. Ваймс с облегчением сорвал один из них.

За его спиной со скрипом приоткрылась дверь. Прижав к себе мешок, он резко развернулся и увидел трех женщин в очень мрачных платьях. Женщины с интересом разглядывали пришельца. Одна из них сжимала в дрожащей руке кухонный нож.

— Ты пришел изнасиловать нас? — спросила та, что с ножом.

— Мадам! Меня преследуют вервольфы!

Женщины переглянулись. Мешок вдруг показался Ваймсу таким маленьким…

— Э… И ты весь день будешь этим занят? — спросила одна из женщин.

Ваймс ещё крепче прижал к себе мешок.

— Дамы! Умоляю! Мне нужны штаны!

— Мы это видим.

— А ещё оружие и ботинки, если у вас они есть! Умоляю!

Женщины зашептались.

— У нас есть тоскливые и совершенно бесполезные штаны дяди Вани, — наконец промолвила одна из них нерешительным голосом.

— Он редко их носил, — добавила другая.

— А у меня в комоде спрятан топор, — сообщила самая молодая и виновато посмотрела на своих товарок. — Только ничего не подумайте, я положила его туда так, на всякий случай. Я вовсе не собиралась ничего вырубать.

— Я буду очень вам признателен, — сказал Ваймс.

Он снова бросил взгляд на старые, но добротные платья, ещё хранившие побитую молью элегантность, и открыл единственную свою козырную карту.

— Я — его светлость герцог Анкский, хотя понимаю, в сложившейся ситуации в это трудно поверить…

— Анк-Морпорк! — раздался в ответ трехсложный восторженный вздох.

— У вас такая восхитительная Опера и много-много картинных галерей!

— Такие чудесные улочки!

— Истинный рай на земле! Средоточие культуры и утонченных вкусов, обитель утонченных и нетронутых мужчин!

— Э… Вообще-то я говорил об Анк-Морпорке, — осторожно намекнул Ваймс. — «А» — Анк, «М» — Морпорк.

— Мы всегда мечтали побывать там!

— Как только вернусь домой, немедленно вышлю вам три билета на почтовый дилижанс, — пообещал Ваймс, каждую секунду ожидая услышать хруст снега под лапами. — Но, дорогие дамы, будьте так любезны, не могли бы вы одолжить мне те самые штаны…

Женщины поспешили прочь, однако самая молодая задержалась у дверей.

— А в Анк-Морпорке есть долгие и холодные зимы? — спросила она.

— Как правило, они весьма краткие и слякотные.

— А вишневые сады?

— Боюсь, ни одного.

Девушка триумфально выбросила вверх сжатую в кулак руку.

— Йес-с-с!

Буквально несколькими минутами спустя Ваймс снова остался в одиночестве. Но теперь он стоял в древних черных шароварах, которые пришлось затянуть на поясе веревкой, а в руках сжимал на диво острый, судя по всему недавно наточенный, топор.

Итак, сколько у него форы? Волкам не приходится постоянно останавливаться, чтобы обследовать себя на предмет надвигающегося инфаркта.

То есть бежать бессмысленно. Волки бегают куда быстрее. Стало быть, следует держаться поближе к цивилизации и к таким её отличительным признакам, как штаны.

Хотя, возможно, время играет на стороне Ваймса. Ангва крайне неохотно рассказывала о своем мирке, однако как-то раз она вскользь упомянула, что вервольфы, приняв какой-то облик, медленно, но верно теряют качества, свойственные другому их облику. После нескольких часов, проведенных на двух ногах, обоняние из сверхъестественного становится просто хорошим. А если слишком долго находиться в облике волка, ты становишься как будто… пьяным (по крайней мере, Ваймс именно так определил для себя это состояние): мозг ещё пытается отдавать приказы, но все тело ведет себя очень глупо. Человеческая половина начинает терять контроль.

Он снова окинул взглядом амбар. На верхний ярус вела лестница. Ваймс поднялся по ней и выглянул из незастеклённого окошка на заснеженный луг. Неподалеку виднелась река, на берегу которой стояло некое сооружение, похожее на лодочный сарай.

Что ж, попробуем мыслить как вервольф…

У амбара вервольфы замедлили бег. Их вожак посмотрел на своего заместителя и кивнул. Тот вприпрыжку поскакал к лодочному сараю, все прочие последовали за Вольфом. Последний на мгновение перекинулся в человека — чтобы закрыть дверь и задвинуть засов.

Однако, чуть углубившись в амбар, Вольф вдруг остановился. Вокруг высились беспорядочно разбросанные стожки сена.

Вольф легонько провел перед собой лапой, и с туго натянутого каната, обнаружившегося под сеном, полетели клочья пеньки.

Вольф набрал полную грудь воздуха, и остальные вервольфы, поняв, что сейчас произойдет, тактично отвели глаза. На месте волка возникла борющаяся сама с собой бесформенная масса, но буквально сразу же эта масса слепилась в человека. Недоуменно моргая, Вольф распрямился. Все выглядело так, будто какое-то первобытное существо встречало рассвет разума.

«Забавненько… — подумал Ваймс, наблюдая за происходящим с верхнего яруса. — Значит, первые пару секунд после смены облика они не понимают, где находятся и что такое с ними случилось».

— О, ваша светлость, — сказал Вольф, внимательно оглядывая амбар. — Ловушка? Как… цивилизованно.

Он наконец заметил стоявшего на верхнем ярусе Ваймса.

— И каково было её назначение, ваша светлость?

— Отвлечь противника, — сообщил Ваймс, наклоняясь, чтобы поднять масляную лампу.

Бросив лампу на сухое сено, он сильным щелчком послал следом за ней сигару, схватил топор и выпрыгнул в окно как раз в тот момент, когда масло с глухим гулом воспламенилось.

Ваймс упал в сугроб, кое-как выбрался и побежал к лодочному сараю.

Туда вели следы — не человеческие. Приблизившись к двери, Ваймс широко размахнулся и нанес удар по темноте внутри сарая. В ответ раздался громкий, резко захлебнувшийся взвизг.

Хранившийся в полуразрушенном сарае челн был наполовину залит темной водой, но Ваймс даже не позаботился её вычерпать. Приладив пыльные весла, он ценой больших усилий и малой скорости вывел суденышко в реку.

Затем Ваймс обернулся и издал громкий стон. Вольф бежал по снегу в сопровождении своей стаи. Похоже, ряды вервольфов нисколечко не поредели.

— Очень цивилизованно, ваша светлость! — крикнул Вольф, приложив ладони к губам. — Одна лишь ошибочка вышла. Когда вы, ваша светлость, поджигаете амбар с волками, они начинают паниковать! Но если это вервольфы, один из них просто открывает дверь! Вервольфов невозможно убить, господин Ваймс!

— Скажи это тому, кто валяется в лодочном сарае! — крикнул Ваймс в ответ и почувствовал рывок: течение подхватило челн.

Вольф оглянулся на сарай, после чего снова поднес ладони к губам:

— Он поправится, господин Ваймс!

Ваймс едва слышно выругался, потому что, вопреки его надеждам, два вервольфа прыгнули в реку и, мощно рассекая воду, устремились к противоположному берегу. Откуда? Почему? Это ведь чисто собачье поведение! С радостью нырять в любую уличную лужу и отчаянно сопротивляться, когда ты пытаешься запихнуть их в ванну.

Вольфганг бежал легкой трусцой вдоль реки. Два вервольфа добрались до противоположного берега и уже вылезали из воды. Волчьи клещи вот-вот готовы были сомкнуться.

Но течение несло суденышко все быстрее. Ваймс обеими руками принялся вычерпывать воду.

— Вольф, в состязании с рекой вы рано или поздно все равно проиграете! — крикнул он.

— Спасибо за заботу, господин Ваймс! Но тут вопрос стоит несколько иначе: кто выиграет в другом состязании — вы или водопад? До скорой встречи, Цивилизованный!

Ваймс посмотрел вперед. Река ниже по течению выглядела какой-то… укороченной. Он прислушался, и его чуткий на неприятности слух уловил далекий грохот.

Схватив весла, Ваймс принялся грести против течения, и ему даже удалось проплыть пару десятков метров. Но он не мог грести быстрее, чем бежали волки, а высаживаться на берег, где его ждёт весьма неласковый прием, — нет, это тоже не слишком удачное решение.

Зато если он рискнет пройти водопад, возможно, ему удастся вырваться вперед…

Звучало не слишком привлекательно, но он решил попробовать.

Ваймс выпустил из рук весла и подтянул к себе веревку, которую бывший хозяин лодки использовал вместо швартовов. «Возможно, если я привяжу к спине топор, то не потеряю его», — подумал он.

В его воображении сразу возникла отчетливая картинка, повествующая о том, что ждёт человека, падающего в водопад с привязанным к телу очень острым куском металла…

— ДОБРОЕ УТРО.

Ваймс изумленно заморгал. В лодке появилась высокая фигура в черном балахоне.

— Ты — Смерть?

— ЭТО ВЕДЬ КОСА, НЕ ТАК ЛИ? ПО-МОЕМУ, ЕЕ ОЧЕНЬ ТРУДНО НЕ ЗАМЕТИТЬ.

— Значит, я умру?

— ВОЗМОЖНО.

— Возможно?! Ты что, теперь стал появляться, когда люди, возможно, умрут?

— ГМ, С НЕДАВНИХ ПОР — ДА. НОВЫЕ ВЕЯНИЯ. А ВСЕ ИЗ-ЗА ЭТОГО ПРИНЦИПА НЕУВЕРЕННОСТИ.

— А это что такое?

— Я НЕ СОВСЕМ УВЕРЕН.

— Исчерпывающее объяснение.

— МНЕ КАЖЕТСЯ, ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО ЛЮДИ МОГУТ ЛИБО УМЕРЕТЬ, ЛИБО НЕ УМЕРЕТЬ. ТЕПЕРЬ МОЙ РАБОЧИЙ ГРАФИК ТРЕЩИТ ПО ШВАМ, НО Я ВСЕГДА СТАРАЛСЯ ИДТИ В НОГУ СО ВРЕМЕНЕМ.

Грохот стал громче. Ваймс лег на дно челна и схватился за борта.

«Я разговариваю со Смертью, чтобы отвлечься от того, что ждёт меня впереди», — подумал он.

— Кстати, в прошлом месяце мы, случаем, не встречались? Я тогда гнался за Больше-Чем-Малый-Дэйв Дэйвом по Персиковопирожной улице и свалился с карниза.

— ВСЕ ПРАВИЛЬНО.

— Но я упал на телегу. И не умер!

— НО ВЕДЬ МОГ.

— Я думал, у каждого из нас есть похожая на песочные часы штуковина, которая сообщает, когда наше время подходит к концу.

Грохот стал почти осязаемым. Ваймс ещё крепче вцепился в борта лодки.

— О ДА. ТЫ АБСОЛЮТНО ПРАВ, — подтвердил Смерть.

— Значит, она может ошибаться?

— НЕТ. НЕ МОЖЕТ. ТУТ НЕТ НИКАКИХ СОМНЕНИЙ.

— Но ты же сказал…

— ДА, ПОНЯТЬ ЭТО ДОСТАТОЧНО СЛОЖНО. НО ЕСТЬ ТАКАЯ ШТУКОВИНА, КАК ШТАНЫ ВРЕМЕНИ, И ЭТО УЖЕ ДОСТАТОЧНО СТРАННО, ПОСКОЛЬКУ ВРЕМЯ НИКОГДА НЕ…

Челн свалился в водопад.

Ваймс оказался во власти клокотавшей, немилосердно швырявшей его воды, а затем к общему сумбуру добавился ещё и звон в ушах, когда челн упал в заводь под водопадом. Ваймс попытался было направиться туда, где, согласно его прикидкам, находилась поверхность, но его подхватило течение, шмякнуло о валун и понесло дальше в пенистых бурунах.

Некоторое время он вслепую размахивал руками. Наконец ему посчастливилось зацепиться за камень, и, совершив оборот, Ваймс оказался в сравнительно тихой заводи. Однако не успел он толком перевести дыхание, как увидел, что к нему, прыгая с камня на камень, направляется серая тень. Приземлившись прямо перед Ваймсом, серый кошмар злобно ощерил клыки.

В отчаянии Ваймс рванулся вперед и крепко схватил тварь, пытаясь не думать о лязгающих рядом с рукой челюстях. Затем мохнатая лапа соскользнула с мокрого камня, и вдруг, оказавшись в сложной ситуации и отреагировав чисто автоматически, тварь… перекинулась.

Два облика как будто прошли сквозь друг друга. В одном и том же пространстве в одно и то же время, на краткий, чудовищно искаженный миг волк стал меньше, а человек — больше.

А потом случилось то, чего он и ожидал. Секундное замешательство после смены облика…

Впрочем, этот миг длился достаточно долго, чтобы Ваймс, собрав все силы до последней крупицы, ударил ставшую человеческой голову о камень. Ему показалось, что послышался треск.

После чего Ваймс выплыл на середину реки и позволил течению подхватить его тело, лишь изредка подгребая руками, чтобы оставаться на поверхности. Рядом по реке струилась кровь. Ваймс впервые собственными руками убил живое существо. Честно говоря, он никогда никого не убивал. То есть специально. Хотя, конечно, Смерть всегда был рядом, ведь когда люди скатываются с крыши, пытаясь задушить друг друга, только от везения зависит, кто окажется сверху в момент удара о землю. Но тогда все было иначе. И каждую ночь он засыпал, искренне веря в это.

А сейчас… Зубы стучали от холода, и от яркого солнечного света болели глаза, но он чувствовал себя… хорошо.

На самом деле, ему хотелось бить себя в грудь и вопить во все горло.

Они пытались убить его!

«Пусть они остаются волками, — сказал тоненький внутренний голос. — Чем больше времени они проведут на четырех лапах, тем глупее станут».

А другой голос, низкий, полный первобытной кровавой ярости, твердил из самой глубины души: «Убей их! Убей их всех!»

Ярость кипела, прогоняя из тела холод.

Ноги Ваймса коснулись дна.

В этом месте река растекалась в стороны, превращаясь в нечто достаточно широкое и весьма похожее на озеро. От берега почти до середины озерца тянулся большой ледяной язык, кое-где присыпанный снегом. Вдоль льдины стелился туман — туман с отчетливым запахом серы.

Дальний берег был весьма обрывистым, но с ближнего берега за Ваймсом наблюдал одинокий вервольф, очевидно приятель той самой твари, что дрейфовала сейчас вниз по течению кверху лапами. Ваймс ощутил на лице крупные грубые снежинки — это набежавшие на солнце облака принесли с собой снег.

Ваймс с трудом добрел до ледяного языка и попытался выбраться на него. Лед под его весом угрожающе затрещал и дал длинную извилистую трещину.

Волк, осторожно ступая, подошел ближе. Ваймс предпринял ещё одну отчаянную попытку, но тут край льдины откололся и встал на ребро, утаскивая человека за собой. Вервольф немного постоял в нерешительности, после чего тихонько двинулся дальше, раздраженно рыча всякий раз, когда под лапами возникала паутина из трещинок.

Вдруг некая тень скользнула по мелководью, и уже в следующее мгновение Ваймс взметнулся вверх, проламывая лед и поднимая тучи брызг. Руки его сомкнулись на вервольфе и утащили за собой, обратно под воду.

Когтистая лапа чуть не вспорола ему бок, но Ваймс изо всех сил держал вервольфа, обхватив его руками и ногами. Это было чистым безумием, ведь сейчас все зависело лишь от емкости легких. Но это не у Ваймса только что выдавили из груди весь воздух. В ушах нарастал гул, мерзкая тварь отчаянно сопротивлялась, щелкала челюстями, пыталась драть когтями, и вот уже сил совсем не осталось, и нужно было выбирать: либо тонуть, либо отпускать… И он, оттолкнувшись ногами, вынырнул на поверхность.

Никто не бросился на него. По угрожающе потрескивающему льду Ваймс дошел до берега, упал на колени, и его тут же вырвало.

И вдруг с горных вершин — как ему показалось, отовсюду — донесся вой.

Ваймс поднял голову. По рукам текла кровь. В воздухе воняло тухлыми яйцами. А на холме, всего в какой-то миле, возвышалась клик-башня.

…С каменными стенами и дверью, которую можно было запереть на засов.

Он побрел вперед. Снег под ногами постепенно сменился грубой травой вперемешку со мхом. Воздух стал теплее, но тепло это было скорее похоже на липкий жар больного лихорадкой. Ваймс огляделся по сторонам — и наконец понял, где оказался.

Впереди он видел только голую землю, усеянную камнями, но большей частью земля эта двигалась и пузырилась.

Везде, куда ни кинь взгляд, бурлили жировые гейзеры. Кипящие лужи были окружены кольцами древнего затвердевшего сала, такого старого и прогорклого, что даже Сэм Ваймс окунул бы в него тост, только если бы очень уж проголодался. В лужах плавали какие-то черные точки, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся насекомыми, которые, очевидно, слишком туго соображали, чтобы осознать — ситуация пахнет паленым.

Ваймс припомнил один из Игоревых рассказов. Иногда гномы, разрабатывающие верхние пласты, жир в которых превратился в сало ещё несколько тысячелетий назад, — иногда эти гномы находили странных древних животных, прекрасно сохранившихся, но полностью изжаренных, с хрустящей корочкой.

Такой вот, понимаешь ли… Ваймс вдруг понял, что сгибается от хохота, порожденного полной, абсолютной усталостью… коптец.

Мва-ха-ха.

Начался сильный снегопад. Лужи сразу принялись плеваться жиром.

Он бессильно опустился на колени. Болело буквально все. Дело было даже не в том, что мозг продолжал выписывать чеки, которые тело уже не могло оплатить. Это состояние он давным-давно миновал. Но сейчас его ступни брали кредиты у обанкротившихся ног, а мышцы спины пытались искать мелочь, затерявшуюся между диванных подушек.

И за ним по-прежнему никто не гнался. Они ведь должны были переправиться через реку.

А потом он увидел вервольфа — там, где буквально мгновение назад никого не было. Затем из-за ближайшего сугроба вынырнул ещё один вервольф.

Твари преспокойненько уселись и принялись наблюдать за ним.

— Ну давайте же! — завопил Ваймс. — Чего вы ждете?

Вокруг шипели и пузырились жировые лужи. Впрочем, здесь хотя б тепло. Что ж, раз они ничего не предпринимают, он тоже не сдвинется с места.

На самом краю долинки жировых гейзеров Ваймс заметил дерево. Оно влачило жалкое существование, с концов ветвей, что подлиннее, свисали сосульки жира, но забраться на него не представляло труда. Ваймс сосредоточился — примерно прикинул расстояние до цели, соотнес полученный результат со скоростью, которую он сможет развить…

Вервольфы тоже уставились на дерево.

Ещё один вервольф появился на противоположной стороне долинки. Теперь уже три вервольфа не спускали с него глаз.

«Они бросятся на меня, только когда я побегу, — понял Ваймс. — Иначе ведь будет неинтересно».

Он пожал плечами, равнодушно отвернулся от дерева, сделал пару шагов, а потом резко повернулся и побежал. Не преодолев и половины пути, он почувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди через горло, но все равно продолжал бежать, потом неуклюже подпрыгнул, схватился за нижнюю ветку, сорвался, задыхаясь, поднялся на ноги, снова схватился за ветку и наконец смог подтянуться, ожидая, что буквально через секунду почувствует, как острые зубы пронзают кожу…

Он качался на покрытом жиром дереве. Вервольфы даже лапой не шевельнули, просто с интересом наблюдали за ним.

— Вот сволочи… — прохрипел Ваймс.

Осторожно ступая меж гейзеров, вервольфы не торопясь подошли к дереву. Ваймс вскарабкался повыше.

— Эй, Анк-Морпорк! Господин Цивилизованный! Где ж твое оружие, Анк-Морпорк?

Это был голос Вольфганга. Ваймс прищурился, вглядываясь в сугробы, испещренные фиолетовыми тенями уходящего дня.

— Я убил двоих из вас!

— Ага, некоторое время им придется помучиться головной болью. Мы — вервольфы, Анк-Морпорк! Нас так просто не остановишь!

— Ты сказал, что…

— А ваш господин Спун умел бегать быстрее, чем ты, Анк-Морпорк!

— Так-таки быстрее?

— Да, но ненамного! И тот человечек в маленькой черной шляпе дрался куда лучше тебя!

— Так-таки лучше?

— Да, но ненамного! — весело прокричал Вольфганг.

Ваймс зарычал от ярости. Даже наемный убийца не заслуживает такого вот конца.

— Скоро закат! — крикнул он.

— Да! И это не имеет никакого значения! Я тебе солгал!

— Тогда разбудите меня на рассвете. Хороший сон мне сейчас не повредит!

— Ты замерзнешь, Цивилизованный Человек!

— Вот и здорово!

Ваймс посмотрел на другие деревья, растущие в долинке. Даже если он сможет допрыгнуть до какого-то из них, все они относились к хвойным породам, на которые больно падать и с которых легко упасть.

— Ты пытаешься шутить, да? Знаменитое анк-морпоркское чувство юмора?

— Да нет, самая обычная ирония! — рявкнул Ваймс в ответ, продолжая высматривать древесно-воздушные пути отступления. — Ты поймешь, что такое знаменитое анк-морпоркское чувство юмора, когда я начну рассказывать анекдоты о грудях и задницах, самодовольный гаденыш!

Итак, проанализируем все варианты. Можно остаться на дереве и умереть, а можно попытаться удрать и тоже умереть. Из двух вариантов погибель единым куском выглядела несколько более привлекательной.

— А ТЫ НЕПЛОХО СПРАВЛЯЕШЬСЯ. ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА ТВОЕГО ВОЗРАСТА.

На расположенной чуть выше ветке сидел Смерть.

— Ты что, преследуешь меня?

— ТЕБЕ ЗНАКОМО ВЫРАЖЕНИЕ: «И СМЕРТЬ СЛЕДОВАЛ ЗА НИМ»?

— Но обычно я тебя не вижу!

— МОЖЕТ, ТЫ СЕЙЧАС НАХОДИШЬСЯ В СОСТОЯНИИ, ТАК СКАЗАТЬ, ПОВЫШЕННОЙ БДИТЕЛЬНОСТИ? НУ ТАМ, НЕДОСТАТОК ПИЩИ, СНА, КРОВИ?

— Ты мне поможешь?

— СКОРЕЕ ВСЕГО.

— И когда?

— КОГДА БОЛЬ СТАНЕТ ОСОБО НЕСТЕРПИМОЙ. — Смерть немного помолчал и добавил: — ИЗВИНИ. Я ВДРУГ ПОНЯЛ, ЧТО ТЫ ЖДАЛ НЕСКОЛЬКО ИНОГО ОТВЕТА.

Солнце, казавшееся огромным и красным, уже касалось горизонта.

Бег наперегонки с солнцем… Ещё одна традиционная убервальдская забава, да? Добраться домой до захода солнца…

Ваймс почувствовал, что дерево закачалось, и опустил глаза. В холодном синем полумраке кто-то быстро карабкался вверх по веткам.

«Но это неправильно! — взъярился Ваймс. — Нечестно!»

Снизу донеслось недовольное ворчание — вервольф поскользнулся на покрытой жиром ветке и с трудом удержал равновесие.

— НУ И КАК ТЫ СЕБЯ ОЩУЩАЕШЬ? ЧТО ЧУВСТВУЕШЬ?

— Заткнись! Видимо, у меня и в самом деле галлюцинации…

Что он может противопоставить вервольфам? Должен же быть хоть какой-то выход.

Преимущество только одно: тот самый момент сразу после смены облика. Но они знают, что он знает.

Никакого оружия. Это он заметил ещё в замке. В замке всегда есть оружие. Копья, боевые топоры, нелепые доспехи, огромные ржавые мечи… Даже у вампиров на стенах висят шпаги. А все потому, что даже вампирам иногда приходится прибегать к помощи оружия.

Но только не вервольфам. Вот и Ангва всегда медлит, прежде чем обнажить меч. Для вервольфа материальное оружие имеет второстепенное значение.

Ваймс переплел ноги и стремительно качнулся на ветви, навстречу поднимающемуся противнику. Один удар пришелся вервольфу по уху, но второй удар, когда тот поднял голову, угодил прямо в нос.

Однако вервольф тоже достал его, да так, что у Ваймса зазвенело в ушах. На этом все могло бы и закончиться, но вервольф, нанося ответный удар, немного подтянулся вверх — и оказался в пределах досягаемости Локтя Ваймса.

Локоть заслуживал заглавной буквы. Он побеждал во многих уличных драках. Ещё в самом начале своей стражнической карьеры Ваймс узнал, что на кладбищах полным-полно людей, которые тщательно следовали правилам маркиза Пышнохвоста. Тогда как сама идея драки очень и очень проста: нужно как можно быстрее сделать так, чтобы противник перестал тебя бить. Никаких очков, никаких баллов ты в драке не заработаешь. Ваймсу частенько приходилось драться в обстоятельствах, когда всякое размахивание руками — роскошь, о которой можно только мечтать. И в таких вот драках хорошо поставленным ударом локтя, особенно если немножко помочь коленом, можно добиться поразительных результатов.

Он буквально вогнал локоть в горло вервольфа, за что был награжден очень неприятным хрустящим звуком. Потом Ваймс схватил противника за волосы, изо всех сил дернул, отпустил и тут же нанес удар ладонью в лицо — так, чтобы у врага не было ни секунды на размышления. Он просто не мог этого допустить, потому что видел размеры его мускулов.

И вервольф отреагировал не думая.

Дальше последовал миг морфологической несогласованности. Нос превратился в морду, чтобы перехватить приближающийся кулак Ваймса, но когда волк открыл пасть, чтобы вонзить в него зубы, помешали этому сразу две вещи.

Во-первых, вервольф находился высоко на дереве, то есть в крайне нестабильном положении для существа, предназначенного для быстрого бега по земле. Во-вторых, он не учел силы тяжести.

— Там, внизу, правят традиции, — тяжело дыша, произнес Ваймс, когда вервольф принялся царапать когтями промасленную ветку, отчаянно пытаясь удержаться. — А здесь, наверху, — я.

Он поднял руки, схватился за верхнюю ветку и нанес удар обеими ногами сразу.

Вервольф взвизгнул, потом взвизгнул ещё раз, когда упал на ветку ниже.

Пролетев примерно половину пути, он попытался изменить облик, но в итоге превратился в падающую массу, в которой сочетались черты существа, не способного удержаться на дереве, и существа, очень плохо переносящего падение на землю.

— Вот так тебе! — завопил Ваймс.

В ответ окружающие долинку леса наполнились громким волчьим воем.

И в этот же самый момент ветка, на которой сидел Ваймс, с оглушительным треском сломалась. На мгновение он повис, зацепившись за сук тоскливыми шароварами дяди Вани, но потом ветхая ткань затрещала, штаны разошлись по швам, и Ваймс полетел вниз.

Падал он несколько быстрее, чем вервольф, потому что тот сломал почти все ветки, зато падение было более мягким, поскольку вервольф как раз пытался подняться на лапы.

Откатившись в сторону, Ваймс зашарил по земле руками и случайно нащупал сломанный сук.

Оружие.

Стоило пальцам сжаться, как мыслительный процесс словно бы остановился. На смену ему по извилистым тропам мозга неудержимым потоком хлынуло нечто иное, нечто очень древнее, прятавшееся где-то глубоко внутри.

Вервольф снова поднялся на лапы и уже собирался броситься на Ваймса. Удар суком пришелся твари прямо в висок.

Пар валил от сэра Сэмюеля Ваймса, когда тот бросился вперед, вопя что-то нечленораздельное. Он наносил удар за ударом своей дубиной. Он ревел. Слов не было. То был звук, возникший задолго до слов, — бессловесный, бессмысленный. Этот рев нес в себе лишь сожаление о том, что Ваймс не может причинить ещё больше боли…

Волк заскулил, упал, перевернулся и… изменил облик.

Человек протянул к нему окровавленную руку и жалобно простонал:

— Умоляю…

Ваймс замер с поднятой дубиной в руках.

Слепящая ярость куда-то испарилась. Он стоял на скованном льдом склоне, сзади садилось холодное солнце, очень скоро его, Ваймса, оставят в покое, он доберется до башни и…

Мгновенно превратившись из человека в волка, вервольф прыгнул. Ваймс упал на спину в снег. Он ощутил дыхание волка, запах крови, но странно, никакой боли он не почувствовал…

Никто не драл его когтями, не рвал клыками.

А потом тяжесть исчезла с его груди. Кто-то снял с него безжизненное тело вервольфа.

— Ещё немного — и вы могли погибнуть, сэр, — услышал он чей-то бодрый голос. — Этим тварям нельзя давать спуску.

Вервольф был насквозь проткнут копьем.

— Моркоу?

— Сейчас мы разведем костер. Дрова отлично горят, если их обмакнуть в жировой источник.

— Моркоу?

— И, похоже, вы давно не ели, сэр. Дичи здесь мало — город слишком близко, но у нас осталось немного…

— Моркоу?

— Э… да, сэр?

— Какого дьявола ты здесь делаешь?

— Это немного сложно объяснить, сэр. Позвольте помочь вам подняться…

Ваймс оттолкнул руку Моркоу, когда тот попытался поддержать его.

— Спасибо. Если уж мне удалось проделать такой путь, думаю, удастся и встать на ноги без чьей-либо помощи, — огрызнулся Ваймс, усилием воли заставляя ноги не дрожать.

— Похоже, вы потеряли штаны, сэр.

— Вот оно, знаменитое анк-морпоркское чувство юмора, — проворчал Ваймс.

— Понимаете… скоро вернется Ангва, и… и…

— Родственники сержанта Анвы, капитан, привыкли бегать по лесам и полям с голой жо… совершенно обнаженными.

— Да, сэр, но… я хотел сказать… ну, вы понимаете… это не совсем…

— Даю тебе пять минут на поиски одежной лавки, понятно? В противном случае… Послушай, а куда подевались все вервольфы, а? Я думал, что упаду прямо в оскаленные пасти, но тут появился ты, большое спасибо, конечно, а вервольфы словно сквозь землю провалились!

— Их прогнали подданные Гэвина, сэр. Вы должны были слышать вой.

— Подданные Гэвина, да? Это хорошо! Очень хорошо! Я очень этим доволен! Молодец, Гэвин. Кстати, а кто такой Гэвин?

С далекого холма донесся волчий вой.

— Вот это — Гэвин, — сказал Моркоу.

— Волк? Гэвин — волк? Волки спасли меня от вервольфов?

— Именно так, сэр. Если подумать, то какая разница, кто спас вас от вервольфов — волки или люди?

— Если подумать, то думаю… мне лучше прилечь, — пробормотал Ваймс слабым голосом.

— Сэр, позвольте проводить вас до саней. Я пытался сказать, что мы нашли вашу одежду. Именно благодаря ей Ангве и удалось напасть на ваш след.

Всего через десять минут завернутый в одеяло Ваймс уже сидел у костра. Мир потихоньку стал приобретать некоторый смысл. Кусок оленины пришелся как раз кстати, и Ваймс был настолько голоден, что его сейчас совершенно не волновала личность мясника, который, похоже, предпочитал пользоваться не ножом, а зубами.

— Волки шпионят за вервольфами? — спросил он.

— В некотором смысле, сэр. Гэвин следит за развитием событий и держит в курсе Ангву. Они… старые друзья.

Молчание несколько затянулось.

— М-да, похоже, очень неглупый волк, — наконец заметил Ваймс, так и не придумав более дипломатичного ответа.

— Это мягко сказано, сэр. Ангва считает, что его далекие предки были вервольфами.

— А такое возможно?

— Она говорит, что да. Я вам не рассказывал, что он добрался до самого Анк-Морпорка? До большого города. Представляете, что ему пришлось пережить?

Услышав какой-то звук за спиной, Ваймс обернулся.

Большой волк стоял на границе освещенного костром участка и внимательно разглядывал Ваймса. Причём не как какое-нибудь животное, пытающееся определить, что ты из себя представляешь — пищу, угрозу или предмет. О нет, за этим взглядом вращались колесики. А рядом с волком Ваймс увидел маленькую, но гордую дворнягу, яростно гоняющую блох задней лапой.

— Это что? Гаспод? — изумился Ваймс. — Та псина, которая вечно ошивается у здания Стражи?

— Да, он… помог мне добраться досюда, — сказал Моркоу.

— Я уже боюсь что-либо спрашивать, — покачал головой Ваймс. — В любую минуту откроется дверца в стволе дерева, и из неё выйдут Фред и Шнобби, я прав?

— Надеюсь, что нет, сэр.

Гэвин лег подальше от костра и стал наблюдать за Моркоу.

— Капитан? — окликнул Ваймс.

— Да, сэр?

— Как ты мог заметить, я не настаиваю на объяснениях, как ты и Ангва здесь оказались.

— Да, сэр.

— Ну и? — сказал Ваймс.

Ему вдруг показалось, что он узнал выражение, застывшее на лице у Гэвина, хотя это лицо скорее относилось к разряду морд. Подобное выражение можно увидеть на лице какого-нибудь господина, который живет на углу рядом с банком, наблюдает за приездами и отъездами карет — в общем, видит, как работает мир.

— Не могу не восхититься вашей дипломатичностью, сэр.

— Гм-м? Что? — переспросил Ваймс, по-прежнему глядя на волка.

— Особенно высоко я ценю то, что вы умеете не задавать вопросов, сэр.

К костру подошла Ангва. Ваймс подметил, каким взглядом она окинула всех собравшихся. Затем Ангва присела на корточки точно между Гэвином и Моркоу.

— Они уже за много миль отсюда, — сообщила она. — О, здравствуйте, господин Ваймс.

Снова воцарилось молчание.

— Никто ничего сказать не хочет? — наконец осведомился Ваймс.

— Моя семья пытается сорвать коронацию, — сообщила Ангва. — Вступила в сговор с гномами, которые не хотят… которые хотят, чтобы Убервальд и дальше оставался в изоляции.

— Об этом я уже догадался. Ничто так не способствует проникновению в суть проблемы, как пробежка по зимнему лесу.

— Я должна признаться вам, сэр, что именно мой брат убил сигнальщиков с клик-башни. Его запахом пропитаны буквально все комнаты.

Гэвин издал какой-то странный горловой звук.

— Также он убил ещё одного человека, которого Гэвин не знал, но который много времени проводил в лесу, наблюдая за нашим замком.

— Думаю, этим человеком был Спун. Один из наших… агентов, — сказал Ваймс.

— Он был хорошим агентом, сэр. Смог добраться до лодки, в нескольких милях отсюда вниз по течению. К сожалению, там его поджидал вервольф.

— А мне помог водопад, — признался Ваймс.

— Сэр, разрешите говорить начистоту, — попросила Ангва.

— А ты умеешь говорить как-то иначе?

— Они могли схватить вас в любой момент, сэр. Правда могли. Но хотели, чтобы вы добрались до башни. Полагаю, для Вольфганга это имело какое-то символическое значение.

— Я победил троих из них!

— Да, сэр. Но вы не смогли бы победить троих одновременно. Вольфганг просто забавлялся. Он всегда так играет. Умеет предвидеть все заранее. Обожает устраивать засады. Любит набрасываться на беднягу, когда тому остается буквально несколько ярдов до финиша. — Ангва вздохнула. — Послушайте, сэр, я не хочу, чтобы возникли какие-то неприятности…

— Он убивал людей!

— Да, сэр. Но моя мать — невоспитанная выскочка, а на отца особо рассчитывать не приходится. Он столько времени проводит в облике волка, что почти забыл, как ведут себя нормальные люди. Моя семья живет в выдуманном мире. Они действительно считают, что Убервальд может остаться прежним. Богатств тут не так много, но все это — наше. А Вольфганг — кровожадный идиот, который вбил себе в голову, что вервольфы созданы для того, чтобы править. Вся беда в том, сэр, что он точно следовал традициям.

— Да ладно!

— Готова поспорить, в его пользу выступит много свидетелей, которые заявят, что он всем давал фору, как того требуют традиции. Таковы правила игры.

— А вмешательство в дела гномов? Он украл Лепешку, ну, или подменил её, или ещё что-то сделал. Я до конца пока что не разобрался, но один бедный гном уже лишился жизни! Шельма и Детрит — под домашним арестом! Иниго погиб! Сибилла сидит взаперти! И ты утверждаешь, что все в порядке?

— Здесь все не так, как у нас, сэр, — вступился Моркоу. — Всего десять лет назад суд физическим испытанием заменили здесь судом юристов. И то лишь потому, что суд юристов зарекомендовал себя более беспощадным.

— Мне нужно вернуться в Здец. Если они что-то сделали Сибилле, я наплюю на все традиции и…

— Господин Ваймс! — воскликнул Моркоу. — Вы выглядите совершенно изможденным!

— Ничего, как-нибудь справлюсь. Давайте приказывайте своим волкам впрягаться в сани…

— Им никто ничего не приказывает, сэр. Сначала следует спросить Гэвина, согласны ли они нам помочь, — объяснил Моркоу.

— О. Гм, а вы можете объяснить ему сложившуюся ситуацию?

«Я стою на морозе посреди леса, — подумал Ваймс буквально через мгновение, — и смотрю, как красивая девушка рыками и визгами общается с внимательно слушающим её волком. Такое не часто увидишь. По крайней мере в Анк-Морпорке. А здесь, вероятно, и дня без этого не проходит».

Наконец шесть волков позволили запрячь себя в сани и вывезли Ваймса по склону холма на дорогу.

— Стоп! — вдруг закричал он.

— Сэр? — не понял Моркоу.

— Мне нужно оружие! В башне должно найтись что-нибудь подходящее!

— Сэр, вы можете взять мой меч! А ещё у меня есть… охотничьи копья.

— Знаешь, куда можешь засунуть свои охотничьи копья, или подсказать?

Ваймс пинком открыл входную дверь, ведущую в основание башни. В помещение надуло свежего снега, сгладив острые кромки волчьих и человечьих следов.

Он чувствовал себя пьяным. Часть мозга то включалась, то отключалась. Глазные яблоки были словно обернуты полотенцем. Ноги почти не слушались.

У сигнальщиков определенно было хоть что-то.

Исчезли даже мешки и ящики. Ну, в горах живет много крестьян, надвигается зима, а людям, которые прежде здесь работали, еда уже не понадобится. Даже Ваймс не назвал бы это воровством.

Он поднялся на следующий этаж. Здесь также побывали хозяйственные лесные жители. Правда, они не забрали с собой пятна крови на полу и маленький котелок Иниго. Котелок необъяснимым образом торчал из деревянной стены.

Он высвободил котелок и увидел выглядывающее из-под тонкого ветра полей острое как бритва лезвие.

«Головной убор наемного убийцы, — подумал он. — Впрочем, нет, совсем не обязательно». Он вспомнил, как ещё мальчишкой смотрел на уличные драки между любящими выпить мужиками, которые даже драку голыми кулаками считали бессмысленным понтярством. Кое-кто вшивал в козырек кепки бритвенные лезвия, чтобы получить дополнительное преимущество в рукопашной схватке. Сейчас Ваймс держал в руках шляпу человека, который всегда хотел иметь дополнительное преимущество.

Однако это ему не пригодилось.

Ваймс бросил котелок на пол, задумчиво оглядел комнату, и вдруг его глаза остановились на ящике из-под ракет. Там тоже порылись, но ракеты были просто разбросаны по полу. Одни боги знали, за что их приняли мародеры.

Ваймс сложил ракеты в ящик. По крайней мере тут Иниго был прав. Крайне неточное оружие. Из него даже в амбарную стену не попадешь, разве что будешь стрелять изнутри амбара, и то твои шансы весьма невелики. Но помимо ракет по полу были разбросаны и другие вещи. Люди, тянувшие здесь лямку, оставили после себя кое-что. Картинки, пришпиленные кнопками к стенам. Чей-то дневник, курительная трубка, бритвенный прибор… Содержимое всех ящиков было высыпано на пол.

— Сэр, нам пора, — позвал поднявшийся по лестнице Моркоу.

Их убили. Заставили убегать по темному лесу от злобных чудовищ, а потом какие-то крестьяне с пустыми лицами — эти гады пальцем о палец не ударили, чтобы им помочь! — явились сюда и принялись копаться в их личных вещах.

Проклятье! Ваймс зарычал, сложил все разбросанные пожитки в ящик и потащил его к лестнице.

— Отвезем это в посольство, — заявил он. — Я не собираюсь ничего здесь оставлять. Чертовы мародеры… И не вздумай спорить со мной.

— Даже в голову не приходило, сэр. Даже не мечтал.

Ваймс остановился.

— Моркоу? Этот волк и Ангва… — Он замолчал. Да и как можно было продолжить такую фразу?

— Они старые друзья, сэр.

— Правда?

Лицо Моркоу не выражало ничего, кроме привычной честности и искренности.

— О… мы… Что ж, это хорошо, — сбивчиво ответил Ваймс.

Через минуту они продолжили путь. Ангва в облике волчицы бежала далеко впереди саней рядом с Гэвином. Гаспод спал, свернувшись в клубок под одеялом.

«Я снова пытаюсь опередить закат, — подумал Ваймс. — Только небесам известно, что я тут делаю. В компании с вервольфом и волком, который выглядит куда страшнее вервольфа. А ещё я сижу в санях, запряженных волками. Эй, кто-нибудь, дайте мне вожжи! Интересно, что говорит по этому поводу устав?»

Он задремал под одеялом, наблюдая полузакрытыми глазами за мелькавшим среди сосен солнечным диском.

Как можно было выкрасть Лепешку из пещеры?

«Ну, — ответил бы он, — способов много…» И их действительно было много, но все они были довольно рискованными. Тут слишком многое зависело от удачи и сонных стражников. А тот, кто совершил это преступление, не имел права рассчитывать на удачу. Провал был абсолютно недопустим.

Сама Лепешка не так уж важна… Куда важнее та неразбериха, что охватит все гномье сообщество — короля нет, сразу начнутся яростные споры, которые закончатся драками в кромешной темноте. И темнота эта на долгие века вновь воцарится над Убервальдом. Почему-то очень важно свалить всю вину на короля. Типа это он потерял Лепешку.

Каков бы ни был план, все нужно было делать очень быстро. Значит, без семафора не обошлось…

Резиновый Сонки, плавающий в чане…

Ты опускаешь деревянную руку в чан и получаешь перчатку. Рука в перчатке…

Главное не то, куда прятать, главное, чтобы люди думали, будто знают, куда ты это спрятал.

Только это имеет значение. Именно в этом главный секрет любого волшебства.

Ваймс вдруг вспомнил, какая мысль первой пришла ему в голову, когда он увидел Шельму, разглядывающую пол Пещеры Лепешки. Маленький стражник в его голове тут же принялся бить в колокол.

— Что, сэр? — спросил Моркоу.

— Гм-м? — Ваймс заставил себя открыть глаза.

— Вы только что кричали, сэр.

— И что же я кричал?

— Вы кричали: «Эту, треклятье, штуку никто, треклятье, не воровал!», сэр.

— Сволочи! Я знал, что близок к разгадке! Главное — думать не по-гномьи, и все сразу становится понятным! Капитан, сначала мы убедимся, что Сибилла в полном порядке, а потом…

— Надерем кое-кому задницу, сэр?

— Вот именно.

— Но есть одна проблема, сэр…

— Какая же?

— Вы беглый преступник, сэр.

Только скрип полозьев по снегу нарушал тишину.

— Что-о-о ж, — наконец протянул Ваймс. — Здесь не Анк-Морпорк, я это уже знаю. Мне почему-то постоянно напоминают об этом. Но, капитан, где бы ты ни был, куда бы тебя ни занесло, стражник всегда остается стражником.

Свет горел только в одном окне. Капитан Колон сидел рядом со свечой и смотрел в пустоту.

Правила требовали, чтобы в штаб-квартире Стражи всегда кто-нибудь находился, и сейчас он обеспечивал соблюдение правил.

Половицы в помещении этажом ниже поскрипывали, принимая новую форму. Много месяцев подряд по ним круглосуточно ходили, потому что в караулке постоянно пребывало не менее полудюжины стражников. Стулья, привыкшие к теплу постоянно менявшихся задов, тоже поскрипывали, остывая.

Только одна мысль назойливо зудела в голове Фреда Колона.

«Господин Ваймс казначнётся от ярости. Он нас всех убиблиотекарит».

Его рука опустилась на стол, но снова вскинулась. Фред Колон продолжал смотреть в пустоту.

В столе кто-то с хрустом грыз кусочек сахара.

Снова пошел снег. Стражник, которого Ваймс прозвал Колонным, стоял, привалившись к стене своей будки, что находилась рядом с пупсторонними воротами Здеца. Следует признать, он был настоящим мастером в данном виде искусства — а это именно искусство, спать стоя и с открытыми глазами. Впрочем, долгие скучные ночи — лучшие учителя.

— У нас есть два варианта, — раздался женский голос у него над ухом.

Поза Колонного не изменилась. Он продолжал смотреть прямо перед собой.

— Ты ничего не видел. И это чистая правда. Просто кивни.

Он кивнул.

— Молодец. Ты не слышал, как я подошла, верно? Просто кивни.

Кивок.

— Значит, ты не услышишь, как я уйду, правильно? Просто кивни.

Кивок.

— Тебе не нужны неприятности. Просто кивни.

Кивок.

— Тебе слишком мало платят за такую работу.

На сей раз кивок получился особенно выразительным.

— Тебе и так слишком часто приходится дежурить по ночам.

У Колонного отвисла челюсть. Незнакомка словно бы читала его мысли.

— Молодец. Оставайся здесь и следи за тем, чтобы ворота никто не украл.

Колонный старательно смотрел прямо перед собой. Он услышал, как ворота со скрипом открылись и закрылись.

Потом до него дошло, что разговаривавшая с ним незнакомка ни словом не обмолвилась о втором варианте. И это очень хорошо.

— А каким был второй вариант? — спросил Ваймс, пока они торопливо шагали по заснеженным улицам.

— Мы нашли бы другой способ проникнуть в город, — пожала плечами Ангва.

Людей почти не было, улицы покрывал густой свежий снег — за исключением редких мест, где из вмурованных в тротуар решеток струился пар. Могло создаться впечатление, что в Убервальде сразу после заката наступал комендантский час. Что ж, это было только на руку, поскольку Гэвин постоянно тихонько порыкивал.

Из-за угла появился Моркоу.

— Гномы выставили посты вокруг посольства, — сообщил он. — И судя по всему, на переговоры они не пойдут, сэр.

Ваймс опустил взгляд. Они стояли на решетке.

Капитан Тантони из Городской Стражи Здеца был не больно-то доволен возложенным на него заданием. Вечером он побывал на опере, а потом у него на глазах произошли некие события, которые, согласно указаниям бургомистра, никогда не происходили. Конечно, приказам всегда следует подчиняться. Главное — подчиняться приказам, и тебе ничто не угрожает. Это известно любому стражнику. Но в полученных им приказах было что-то не то, что-то небезопасное.

Он слышал, будто в Анк-Морпорке все совсем иначе. Поговаривали, что его светлость Ваймс мог упрятать за решетку кого угодно.

Тантони поставил стол в главном зале посольства, чтобы иметь возможность наблюдать за входной дверью. Он даже взял на себя труд расставить своих людей внутри здания — не доверял дежурившим снаружи гномам. Им был отдан приказ при виде Ваймса стрелять на поражение. Что за ерунда! А как же судебное разбирательство, все такое?

Какой-то странный шум донесся до него сверху. Он осторожно встал и потянулся за арбалетом.

— Капрал Швельц?

Опять странный шум. Тантони подошел к нижним ступеням лестницы.

На самом верху вдруг появился Ваймс. Рубашка его была заляпана кровью. На щеке засох кровавый потек. К превеликому ужасу капитана, Ваймс стал медленно спускаться по лестнице.

— Я буду стрелять!

— Таков приказ, да? — спросил Ваймс.

— Да! Ни с места!

— Но если меня все равно застрелят, какая разница? — пожал плечами Ваймс. — Хотя вряд ли ты будешь стрелять, капитан. У тебя есть мозги. — Ваймс прислонился к перилам. — Кстати, почему ты не зовешь на помощь остальных стражников?

— Я приказываю: ни с места!

— Ты прекрасно знаешь, кто я такой. Хочешь стрелять — стреляй. Однако… ты совершишь очень умный ход, если дернешь за шнурок звонка. Твоей карьере это пойдет только на пользу. Кроме того, твой арбалет по-прежнему будет направлен на меня. Зато ты кое-что узнаешь.

Тантони посмотрел на него с подозрением, потом сделал несколько шагов в сторону и дернул за шнурок.

Из-за колонны мгновенно появился Игорь.

— Флушайт, герр мафтер?

— Скажи этому молодому человеку, где он находится.

— Он нахожайтфя в Анк-Морпорк, герр мафтер, — спокойным тоном информировал Игорь.

— Видишь? И не сверли Игоря таким свирепым взглядом. Я и сам забыл об этом, но он напомнил мне, поприветствовав. Это сущая правда, сынок. Это посольство, — подчеркнул Ваймс, спускаясь ещё на пару ступенек. — А значит, официально ты находишься на территории страны, которой принадлежит посольство. Тысячи выходцев из Убервальда живут в нашем городе. Ты же не хочешь, чтобы началась война, верно?

— Но… но… мне сказали… мне приказали… вы — преступник!

— Правильнее, обвиняемый, капитан. Убить человека за то, что он обвиняемый? Нет, мы в Анк-Морпорке так не поступаем. Разве что случайно. Но никто не может приказать нам стрелять в невинных людей.

Ваймс взял арбалет из безвольных рук Тантони и выпустил стрелу в потолок.

— А теперь отошли своих людей, — велел он.

— Я что, правда в Анк-Морпорке? — спросил капитан.

Даже сквозь пелену, окутывающую сознание, Ваймс уловил в голосе юноши знакомые гармоники.

— Именно, — кивнул он, приобнимая стражника за плечи. — В городе, в Страже которого всегда найдется место для столь способного молодого…

Тело Тантони напряглось. Он сбросил с себя руку Ваймса.

— Вы меня оскорбили, господин. Это моя страна!

— А, — задумчиво произнес Ваймс, чувствуя на своей спине взгляды Моркоу и Ангвы, которые наблюдали за происходящим с лестничной площадки.

— Но я не допущу, чтобы она оказалась опозоренной, — продолжал капитан. — Так нельзя. Я видел, что произошло вчера вечером. Вы бросились к королю, а ваш тролль поймал падающий канделябр! А потом объявили, будто бы вы пытались убить короля и убили нескольких гномов, бежав из тюрьмы…

— Ты командуешь здешней Стражей?

— Нет. Это обязанность бургомистра.

— А кто отдает приказы ему?

— Да кто угодно, — с горечью ответил Тантони.

Ваймс кивнул. «Видали, — подумал он. — Видали, слыхали, мирились…»

— Значит, ты помешаешь мне вывести отсюда моих людей?

— Но как вы надеетесь это осуществить? Дом окружен гномами!

— Мы задействуем… дипломатические каналы. Просто покажи, где кто содержится, после чего мы исчезнем. Если хочешь, перед этим могу дать тебе по голове и связать.

— В этом нет необходимости. Гном и тролль содержатся в подвале. А её светлость… её светлость, полагаю, находится там, куда её увез барон.

Ваймс почувствовал, как по позвоночнику потекла струйка раскаленного льда.

— Барон? — прохрипел он.

— Ну да. — Увидев выражение лица Ваймса, Тантони машинально отступил на шаг. — Она знакома с баронессой, сэр! Сказала, что они — старые подруги! А ещё сказала, что они во всем разберутся! Ну вот и…

Голос Тантони перешел в бормотание, а потом и вовсе стих под взглядом Ваймса.

Зато голос заговорившего Ваймса был монотонно-неотвратимым, как летящее в цель копье:

— И ты стоишь здесь в своей блестящей кирасе, дурацком шлеме, с мечом без единой зазубрины, в идиотских панталонах и говоришь мне, что позволил вервольфам увезти мою жену?

Тантони отступил ещё на шаг.

— Но это был барон…

— Ага, а с баронами ты не споришь. Верно? Ты ни с кем не споришь. Знаешь что? Мне стыдно, просто стыдно даже подумать о том, что такой человек, как ты, смеет называться стражником. Давай ключи.

Щеки капитана залились густым румянцем.

— Ты подчиняешься любым приказам, — медленно промолвил Ваймс. — Даже… не думай… о том… чтобы… не… подчиниться… моему.

Быстро спустившись по лестнице, Моркоу положил руку на плечо Ваймса.

— Спокойно, господин Ваймс.

Тантони перевел взгляд с Ваймса на Моркоу и принял самое главное в своей жизни решение.

— Надеюсь, вы… найдете свою жену, господин, — сказал он, протягивая связку ключей. — Искренне надеюсь.

Ваймс, тяжело дыша, передал ключи Моркоу.

— Освободи их.

— Вы собираетесь отправиться в замок вервольфов? — спросил Тантони.

— Да.

— У вас нет ни единого шанса, господин. Они делают все, что пожелают.

— Значит, их надо остановить.

— Вы не сможете. Старый барон соблюдает традиции, но Вольфганг… Для него никаких правил не существует!

— Значит, его обязательно нужно остановить. А, Детрит. — Тролль отдал честь. — Вижу, арбалет при тебе. С тобой тут хорошо обращались?

— Называли меня тупым троллем, — пожаловался Детрит. — А ещё один из них ударил мне ногой прямо по камешкам.

— Этот?

— Нет.

— Но он их капитан, — пожал плечами Ваймс, отходя от Тантони. — Сержант, я приказываю, застрели его.

Тролль одним движением вскинул арбалет к плечу и прицелился вдоль огромного пучка стрел. Тантони побледнел.

— Стреляй, — повторил Ваймс. — Это был приказ.

Детрит опустил арбалет.

— Я не настолько туп, сэр.

— Я тебе приказал!

— Тогда засуньте свой приказ, куда Валун из Косяка засунул мешок с гравием, сэр. Со всем уважением, конечно.

Ваймс подошел к трясущемуся Тантони и похлопал его по плечу.

— Просто хотел показать тебе, как нужно относиться к приказам, — ухмыльнулся он.

— Однако, — сказал Детрит, — если ты найдешь того, кто ударил меня по камешкам, я с удовольствием заеду ему в ухо. Его легко узнать. Он прихрамывает.

Госпожа Сибилла пила вино крайне осторожно. Оно было не слишком-то приятным на вкус. На самом деле многое тут было не слишком приятным.

Она никогда не умела готовить. Кулинария так и осталась для неё неведомым зверем. В школе, где училась госпожа Сибилла, считалось само собой разумеющимся, что пищу будут готовить другие люди, причём не меньше чем на пятьдесят персон, которые пользуются вилками по крайней мере четырех типов. Поэтому госпожа Сибилла овладела лишь базовой кулинарией, а именно — приготовлением изысканных блюд на салфеточках.

Впрочем, для Сэма она все равно готовила, поскольку инстинктивно чувствовала: жена должна этим заниматься. Кроме того, его вкусы полностью соответствовали её кулинарному искусству. Ему нравились подгоревшие сосиски и яичница, которая пружинила при попытке вонзить в неё вилку. Если на стол подавали икру, он предпочитал сделать из неё липкую кашу. Сэм Ваймс относился к тому типу людей, которых очень легко накормить, главное — чтобы в доме было сало.

Но местные блюда… Их готовил тот, кто сегодня впервые увидел плиту. Во время экскурсии по замку госпожа Сибилла заглядывала на кухню — такой кухни в самый раз хватило бы на маленький домик. Кладовые для дичи, напротив, скорее напоминали амбары. Никогда в жизни она не видела столько мертвых животных сразу.

И все же… Госпожа Сибилла была абсолютно уверена в том, что оленину нельзя подавать вареной, тем более с хрустящим картофелем. Если, конечно, это был картофель. Картофель, как правило, белый или желтоватый, но никак не серый. Даже Сэм, которому нравятся черные комочки в пюре, обязательно прокомментировал бы сей факт. Но Сибилла была слишком хорошо воспитана. Не можешь сказать ничего хорошего о еде, похвали что-нибудь другое.

— Какие… интересные у вас тарелки, — промолвила она, следуя правилам приличия. — Э… Ты уверена, что больше новостей не было?

Она старалась не смотреть на барона. Полностью игнорируя всех и вся, он хватал мясо с тарелки так, словно никогда не слышал ни про вилку, ни про нож.

— Вольфганг с друзьями продолжают поиски, — ответила Серафина. — Но погода такая ужасная, особенно для человека в бегах.

— Он не в бегах! — обрубила Сибилла. — Сэм ни в чем не виноват!

— Конечно, конечно. Все улики косвенные, — успокаивающим тоном произнесла баронесса. — Но, полагаю, как только перевал немного расчистится, тебе вместе с, э-э, сотрудниками лучше будет вернуться в Анк-Морпорк, пока не наступила настоящая зима. Мы знаем нашу страну, дорогая. Если твой муж жив, мы о нем позаботимся.

— Я не позволю позорить его доброе имя! Ты же сама видела, он спас короля!

— Сибилла, я уверена, так оно и было. Боюсь, правда, в тот момент я разговаривала с мужем, но в твоих словах я ни на минуту не сомневаюсь. Кстати, а он действительно убил всех тех людей на Дичьем перевале?

— Что? Но они же были разбойниками!

Барон на противоположном конце стола сграбастал очередной кусок мяса и попытался разорвать его зубами.

— Разумеется. Ну разумеется.

Сибилла, задумавшись, сжала пальцами переносицу. Она никогда не признала бы Сэма Ваймса виновным в убийстве, в настоящем убийстве, даже если бы в небе вдруг возникло послание и свидетелями выступили сразу три бога. Но иногда до неё доходили слухи. В Сэме постоянно копилось напряжение. Иногда оно разом выплескивалось наружу. Однажды какие-то мужики весьма гнусно обошлись с юной девчушкой в «Сестрах Долли», и Сэм, ворвавшись к ним домой, обнаружил там её туфельку. Она слышала, как Детрит рассказывал, что, если б не он, из комнаты живым вышел бы только Сэм.

Госпожа Сибилла покачала головой.

— Сейчас я бы не отказалась от хорошей ванны… — задумчиво проговорила она и тут же услышала громкий звон посуды с противоположного конца стола.

— Дорогой, ужинать тебе придется в гардеробной, — сказала баронесса, даже не посмотрев на мужа и раздраженно улыбнувшись госпоже Сибилле. — Боюсь, у нас нет такого… устройства в замке. — Вдруг ей в голову пришла одна мысль. — Но мы пользуемся горячими источниками. Это гораздо гигиеничнее.

— Что, в лесу?

— О, совсем рядом. Кроме того, пробежка по свежему снегу помогает поддерживать тело в тонусе.

— Наверное, мне лучше прилечь, — твердо заявила госпожа Сибилла. — И тем не менее благодарю за предложение.

Кипя благородной яростью, она прошествовала в пахнувшую плесенью спальню.

Госпожа Сибилла никак не могла заставить себя относиться к Серафине с любовью, и это было очень необычно, потому что даже Шнобби Шноббс ей нравился, а для этого требуется ну очень много воспитанности. Но вервольфы действовали ей на нервы, как скрежет напильника по стеклу. Она вдруг вспомнила, что даже в пансионе не испытывала к Серафине расположения.

А ещё ей очень не нравилось, как Серафина отзывалась о гномах. Она называла их недолюдками. Да, гномы действительно представляли собой миниатюрную пародию на человека, но Сибилла относилась к ним с симпатией. А ещё Серафина говорила о троллях исключительно как о неодушевленных предметах. Среди знакомых Сибиллы было немного троллей, но те, которых она знала, растили детей и пытались зарабатывать на жизнь. Все как у людей.

Хуже того, самим своим тоном Серафина подразумевала, что госпожа Сибилла во всем её поддерживает — ну конечно, ведь они одного класса. Сибилла Овнец не получила надлежащего образования по данному вопросу, поскольку в школьном расписании, делающем упор на составлении букетов, этике просто-напросто не нашлось места, но со свойственной ей проницательностью госпожа Сибилла подозревала, что в любом возможном споре правда будет не на стороне Серафины.

И письма она писала ей лишь потому, что так положено. Ты всегда пишешь письма старым подругам, даже если не поддерживаешь с ними дружеских отношений.

Она сидела на кровати и смотрела в стену, пока не услышала вопли. Когда раздавались такие вопли, это означало лишь одно — Сэм жив-здоров и в полном порядке. Только он умел так разозлить людей.

Затем она услышала, как в замке повернулся ключ, запирая её дверь.

И вдруг Сибилла взбунтовалась.

Она была крупной и доброй женщиной. Учиться в пансионе ей не нравилось. Девичья компания — не то общество, в котором можно быть крупной и доброй, поскольку все интерпретируют это как «глупая» или, того хуже, «лишенная вкуса».

Госпожа Сибилла посмотрела в окно. Её комната находилась на втором этаже.

Окно было зарешечено, но решетки защищали от незваных гостей извне, тогда как изнутри прутья можно было легко извлечь из пазов. А на кровати лежали заплесневевшие, но крепкие простыни и одеяла. Обычному человеку это ничем не помогло бы, но долгая жизнь в отличавшемся строгостью правил пансионе для благородных девиц способствовала развитию изобретательности в том, что касалось способов бегства.

Буквально через пять минут после того, как в замке провернулся ключ, в окне оставался только один прут, да и тот периодически дергался и натужно скрежетал в каменных пазах, из чего можно было сделать следующий вывод: на крепко привязанных к нему простынях раскачивался солидный груз.

Свет факелов озарял стены замка. Мрачный красно-черный флаг полоскался на ветру. Ваймс посмотрел с моста. Текущая далеко внизу вода пенилась бурунами, прежде чем достичь водопада. Значит, пути только два: либо вперед, либо назад.

Он проинспектировал свое войско. К сожалению, это не заняло много времени. Любой стражник умеет считать до пяти. Правда, был ещё Гэвин со своими волками, которые притаились среди деревьев. Ну и на худой конец — совсем уж на худой — был Гаспод, капрал Шноббс собачьего мира, присоединившийся к группе без приглашения.

Так, какие ещё преимущества? Противник предпочитает не пользоваться оружием. Весьма сомнительный плюс, учитывая, что враг в любой момент может пустить в дело весьма грозные зубы и когти.

Вздохнув, Ваймс повернулся к Ангве.

— Я знаю, они твои родственники, поэтому не буду тебя винить, если ты откажешься принимать во всем этом участие.

— Посмотрим, сэр. Хорошо?

— А как мы проберемся в замок, сэр? — спросил Моркоу.

— А как поступил бы ты, Моркоу?

— Я попытался бы постучать в дверь, сэр.

— Правда? Сержант Детрит, за дело!

— Сэр!

— Разнеси эти чертовы ворота!

— Есть, сэр!

Ваймс повернулся к Моркоу, а тролль смерил ворота оценивающим взглядом и принялся вращать лебедку арбалета, с кряхтением преодолевая сопротивление мощных пружин. Впрочем, в случае Детрита любое сопротивление было бесполезно.

— Здесь вам не Анк-Морпорк, — сказал Ваймс. — Понятно?

Детрит прижал приклад арбалета к плечу и сделал шаг вперед.

Потом что-то щелкнуло. Ваймс не видел, как пучок стрел вылетел из арбалета. Вероятно, они превратились в щепки, пролетев всего несколько футов. Не одолев и половины пути до цели, облако щепок вспыхнуло от трения о воздух.

Таким образом в ворота ударило нечто вроде шаровой молнии, разъяренной и неудержимой, аки Пятый Слон. Огненный шар почти достиг местной скорости света.

— О боги, Детрит, — пробормотал Ваймс. — Это не арбалет, а какое-то стихийное бедствие.

Несколько обугленных обломков бывших ворот с грохотом упали на булыжную мостовую.

— Волки туда не пойдут, господин Ваймс, — предупредила Ангва. — Гэвин нас поддержит, но они — нет. Даже ради него.

— Почему?

— Потому что они волки, сэр. Это мы в домах как дома, сэр, но не они.

Тишину нарушал только скрип лебедки — это Детрит снова взводил свой арбалет.

— Плевать, сами справимся, — буркнул Ваймс, обнажая меч и делая шаг вперед.

Госпожа Сибилла вытащила платье из панталон и осторожно пересекла маленький дворик. Судя по всему, она находилась где-то в задней части замка.

Услышав шум, она прижалась к стене — насколько это было вообще возможно — и покрепче перехватила железный прут, один из тех, что совсем недавно украшали окно.

Из-за угла выскочил огромный волк с костью в зубах. Судя по его вытянувшейся морде, он никак не ожидал встретить здесь госпожу Сибиллу, но ещё меньше ожидал увидеть в её руках железный прут.

— Прошу прощения… — машинально пробормотала Сибилла, когда волк без сознания брякнулся на булыжники.

В другой части замка прогремел взрыв. Сэм славился своим взрывным характером.

— Сэр, как вы думаете, нас услышали? — спросил Моркоу.

— Капитан, думаю, нас услышали даже в Анк-Морпорке. Ну и где все вервольфы?

Вперед выступила Ангва.

— Сюда, — сказала она.

Она провела их вверх по лестнице с низкими ступенями и дернула ручку одной из дверей главной башни. Дверь со скрипом распахнулась.

В зале тоже горели факела.

— Они оставят нам пути к отступлению, — произнесла она. — Мы всегда так поступаем. Мы любим, когда люди убегают.

Пара небольших дверей в конце зала были открыты. Ваймс заметил, что на них нет ручек. Что ж, лапам ручки без надобности.

В зал вошел Вольфганг, сопровождаемый двумя дюжинами вервольфов, которые веером рассыпались в разные стороны. Кто-то сел, кто-то лег, но все без исключения вервольфы принялись с интересом наблюдать за незваными гостями.

— А, Цивилизованный, — весело произнес Вольфганг. — Ты победил! Не хочешь ещё раз попробовать? Тем, кто соглашается на вторую попытку, мы всегда позволяем унести ноги. С собой в мешке! Ха-ха-ха! Хорошая шутка, да?

— Я предпочитаю анк-морпоркское чувство юмора, — сказал Ваймс. — Где моя жена, гаденыш?

Он слышал, что Детрит все ещё взводит свой арбалет. В этом и заключается недостаток большого оружия. Его можно было считать скорострельным только согласно геологическим стандартам.

— О, милая Дельфина! Смотрите-ка, что собака в дом притащила! — воскликнул Вольфганг, не обращая внимания на Ваймса.

Он сделал ещё шаг вперед, и Ваймс услышал, как зарычала Ангва. Этому рыку беспрекословно повиновались почти все уголовные элементы Анк-Морпорка, особенно если слышали его в темном переулке. Гэвин зарычал ещё громче.

Вольфганг остановился.

— Вольфи, у тебя на это не хватило бы мозгов, — сказала Ангва. — Без посторонней помощи ты даже из мокрого бумажного мешка не выберешься. Где мать? — Она окинула взглядом развалившихся на полу вервольфов. — Привет, дядя Ульф… тетя Хильда… Магвен… Нэнси… Юнити. Вся стая в сборе, да? Кроме отца, который, как я подозреваю, катается в какой-нибудь пакости на улице. Ну и семейка…

— Я хочу, чтобы все эти гадкие людишки немедленно покинули наш замок, — сказала вошедшая в зал баронесса. Она посмотрела гневным взглядом на Детрита. — И как вы посмели привести в мой дом тролля!

— Ента, сэр… Все, натянул, — довольным голосом сообщил Детрит, вскидывая на плечо гудящий от напряжения арбалет. — Только скажите, и я сразу стрельну.

— О боги, только не здесь. Мы же в замкнутом помещении!

— Когда я спущу курок, сэр, оно мигом разомкнётся.

— Как цивилизованно, — фыркнула баронесса. — Как по-анк-морпоркски! Вы всегда считали нас низшими видами. Думаете, вам достаточно цыкнуть и мы сразу разбежимся, поджав хвосты?

— Вы давно видели свои ворота? — осведомился Ваймс.

— Мы — вервольфы! — огрызнулась баронесса. Именно огрызнулась, потому что слова были острыми и четкими, она как будто не произнесла их, а пролаяла. — Всякими дурацкими игрушками нас не испугать!

— Но можно задержать. По крайней мере на время. А сейчас приведите сюда госпожу Сибиллу!

— Госпожа Сибилла отдыхает. И вы не в том положении, чтобы выдвигать требования, господин Ваймс. Мы в отличие от вас не совершали никаких преступных деяний.

У Ваймса отвисла челюсть, а баронесса продолжала:

— Игра не противоречит традициям. В неё играют многие тысячи лет. И какое ещё преступление мы, по-вашему, совершили? Украли у гномов любимый булыжник? Мы…

— Я знаю, что он не был украден, — перебил Ваймс. — И я знаю…

— Ничего вы не знаете! Зато всех подозреваете. Впрочем, у вас такой склад ума.

— Но ваш сын сам сказал…

— К сожалению, мой сын довел до совершенства все мышцы своего тела, за исключением тех, которыми думают, — пожала плечами баронесса. — Это, наверное, в цивилизованном Анк-Морпорке можно врываться в мирные дома, гневно топать ногами, потрясать оружием, но здесь, в соблюдающем традиции варварском захолустье, для этого требуется нечто большее, чем простые умозаключения.

— Я чую запах страха, — сообщила Ангва. — Мама, он струится из каждой поры твоего тела.

— Сэм?

Все посмотрели вверх. Госпожа Сибилла, выглядевшая смущенной и разгневанной одновременно, стояла на ступенях каменной лестницы, ведущей в зал. В руке она держала изогнутый железный прут.

— Сибилла!

— Она сказала мне, что ты в бегах и что все они пытаются тебя спасти. Но это ведь неправда, да?

Мало кто способен честно признаться себе в этом, но когда ты прижат лопатками к стене… все средства хороши. Ваймс видел, что Сибилла заряжена и готова открыть огонь.

Она всегда ладила с людьми. Её научили слушать, как только она научилась говорить. А когда Сибилла слушала, у людей поднималось настроение. Вероятно, это частично объяснялось тем, что она была… крупной девушкой. Однако она старалась выглядеть меньше, поэтому окружавшие её люди сразу начинали ощущать себя большими, значительными. Она ладила с людьми не хуже Моркоу. Неудивительно, что даже гномы чувствовали к ней расположение.

Кроме того, в «Книге Пэров Твурпа» ей посвятили целых несколько страниц. Это были своего рода наследственные якоря, уходившие глубоко в прошлое, а гномы уважают того, кто может вспомнить полное имя своего прапрапрадедушки. А ещё Сибилла совсем не умела врать — сразу краснела как помидор. Она была цельной, как скала. По сравнению с ней даже Детрит выглядел сущей губкой.

— Дорогая, мы просто совершили приятную пробежку по местным лесам, — сказал Ваймс. — А сейчас иди сюда. Мы уходим, нам ещё предстоит встреча с королем. Я расскажу ему все. Наконец-то я во всем разобрался.

— Гномы убьют вас, — хмыкнула баронесса.

— Уж от кого-кого, а от гномов я точно убегу, — пожал плечами Ваймс. — Ну все, нам пора. Ангва?

Ангва не пошевелилась. Он по-прежнему смотрела на мать и тихо рычала.

Ваймс сразу узнал симптомы. Нечто подобное происходило в анк-морпоркских трактирах каждый субботний вечер. Люди постепенно доходили до белого каления, а потом достаточно было, чтобы кто-нибудь всего-навсего уронил стакан. Или просто мигнул.

— Ангва, мы уходим, — повторил он. Вервольфы поднялись на лапы и принялись потягиваться.

Моркоу взял её за руку. Она резко повернулась и оскалилась. Буквально на долю секунды — на самом деле она взяла себя в руки, прежде чем успела дернуть головой. Но все же она оскалилась.

— Ахрр, это оун? — прорычала баронесса. — Ты пррредала свой нарррроуд ррррради негоу?

Ваймс готов был поклясться, что уши баронессы принялись вытягиваться. И мышцы её лица вели себя очень странно.

— Чему ещеу наууучил тебя Анк-Моррррпорррк?

Ангва вздрогнула.

— Умению владеть собой, — сказала она. — Я иду, господин Ваймс.

Вервольфы тихонько двинулись вперед.

— Не поворачивайтесь к ним спиной, — спокойно предупредила Ангва. — И не бегите.

— Вот уж и не думали, — огрызнулся Ваймс. Он смотрел на Вольфганга, который пересекал зал наискосок, не сводя глаз с отступавших.

«Им придется сбиться в кучу, чтобы выйти за нами через дверь», — подумал Ваймс и глянул на Детрита. Тролль водил гигантским арбалетом из стороны в сторону, пытаясь держать всех вервольфов в зоне обстрела.

— Стреляй, — приказала Ангва.

— Но это же твоя семья! — ужаснулась Сибилла.

— Можете мне поверить, на них все заживает как на собаках!

— Детрит, стреляй только в случае крайней необходимости, — велел Ваймс, пятясь к подвесному мосту.

— Лучше выстрелить сейчас, — возразила Ангва. — Рано или поздно Вольфганг бросится на нас, а остальные…

— Сэр, вам необходимо кое-что знать, — перебила её Шелли. — Действительно необходимо, сэр. Это очень важно.

Ваймс обернулся и посмотрел на противоположный берег. В темноте толпились фигуры. В свете факелов поблескивали доспехи и преграждавшее дальнейший путь оружие.

— Да, хуже и быть не может, — согласился он.

— Может, — не согласилась госпожа Сибилла. — Это могли бы быть змеи.

Услышав сдавленный смех своего командора, Моркоу непонимающе повернулся к Ваймсу.

— Сэр?

— Да так, капитан, ничего. Не спускай глаз с этих паскудников. С солдатами потом разберемся.

— Только скажите, сэр, — пророкотал Детрит.

— Вы в лоувууушке! — прорычала баронесса. — Стрррража! Взять их!

На мосту появилась фигура с факелом. Свирепо сверкая глазами, капитан Тантони подошел к Ваймсу.

— Отойдите в сторону, сэр, — велел он. — Отойдите, а не то, клянусь богами, мне придется вас арестовать, посол вы или нет!

Они встретились взглядами. Чуть погодя Ваймс отвел глаза.

— Пропустите его, — сказал он. — Человек решил выполнить свой долг.

Тантони едва заметно кивнул, строевым шагом пересек подвесной мост и остановился в нескольких футах от баронессы. Он отдал честь.

— Арестуйте этих людей! — приказала баронесса.

— Госпожа Серафина фон Убервальд? — лишенным выражения голосом осведомился Тантони.

— Ты знаешь, кто я такая, вассал!

— Я хотел бы поговорить с вами о некоторых обвинениях, предъявленных в моем присутствии.

Ваймс закатил глаза. «Идиот несчастный… Я же не имел в виду, что ты действительно должен…»

— Чтоу? — изумилась баронесса.

— Госпожа, мне сообщили, что член или члены вашей семьи замешаны в заговоре с целью…

— Дау каук ты смеешь? — взвыла Серафина. И тут Вольфганг прыгнул, и будущее превратилось в серию быстро меняющихся изображений.

В воздухе он превратился в волка.

Ваймс схватился за нижнюю часть арбалета Детрита и направил стрелы вверх, и в тот же момент тролль спустил курок.

Моркоу ринулся вперед, прежде чем Вольфганг приземлился на грудь Тантони.

Звук выстрела из арбалета эхом отразился от стен замка, заглушив свист тысяч обломков стрел.

Моркоу перехватил Вольфганга в пологом пике. Он врезался в Вольфа плечом, и они оба покатились по мосту.

Потом движущиеся картинки из волшебного фонаря замелькали ещё быстрее. Вся сцена словно взорвалась.

Моркоу вскочил на ноги и…

«Вероятно, он так действует потому, что мы за границей, — успел подумать Ваймс. — Пытается все делать по правилам».

Моркоу подскочил к вервольфу, сжал кулаки и принял позу, запечатленную на рисунке номер 1 из «Искусства Благородного Кулачного Боя». Надо отдать должное, эта поза выглядела весьма впечатляющей, пока противник не ломал тебе нос пивной кружкой.

По своему воздействию удар Моркоу можно было сравнить с ударом лома, и ему удалось нанести пару таких ударов, прежде чем Вольфганг поднялся на ноги.

Но вервольф, судя по его виду, просто удивился. Никакой боли он не почувствовал. Вольфганг быстренько сменил облик, поймал обеими руками кулак Моркоу и крепко сжал, после чего, к ужасу Ваймса, сделал шаг вперед и без всякого видимого усилия заставил Моркоу отступить.

— Ангва, даже не пытайся вмешаться, — с довольной ухмылкой сказал Вольфганг. — А не то я сломаю ему руку. Впрочем, я все равно её сломаю!

Ваймс услышал характерный хруст. Моркоу побелел. Тот, кто держит тебя за сломанную руку, обладает над тобой абсолютной властью. «Ещё один идиот, — подумал Ваймс. — Если твой противник валяется на земле, ни в коем случае не давай ему вставать! Чертов маркиз Пышнохвост! Всякие должностные инструкции и правила поведения — это отлично, но сначала сделай так, чтобы твой противник лежал и не рыпался».

— Ага! У него есть ещё косточки! — воскликнул Вольфганг, чуть отстраняя от себя Моркоу. Он бросил взгляд на Ангву. — Не подходи, только не подходи! Не то я сделаю ему больно. Нет, все равно сделаю!

И тут Моркоу ударил его ногой в живот.

Вольфганг начал падать, потом исполнил в воздухе пируэт, перевернулся, легко приземлился на ноги, одним прыжком подскочил к Моркоу и нанес два стремительных удара в грудь.

Звук напоминал удары лопатой по мокрому бетону.

Вольфганг подхватил падающего человека, поднял его над головой и швырнул на мост к ногам Ангвы.

— Цивилизованный человек! — крикнул он. — Получай, сестричка!

Откуда-то снизу до Ваймса донесся странный звук. Гэвин внимательно наблюдал за происходящим и издавал горлом какие-то клокочущие звуки. «Что, волчок, нравится?» — подумала крошечная часть Ваймса, маленькое, но очень крепкое ядрышко цинизма.

От тела Вольфганга валил пар. Мышцы блестели в свете факелов. Рассыпавшиеся по плечам светлые волосы светились как ореол.

Ангва с бесстрастным лицом упала на колени рядом с телом Моркоу. Ваймс ожидал услышать крик ярости.

Но вместо этого услышал плач.

Рядом завыл Гэвин. Ваймс опустил взгляд на волка. Посмотрел на пытавшуюся поднять Моркоу Ангву, потом — на Вольфганга, потом — снова на Ангву.

— Ну, кто-нибудь ещё хочет? — осведомился Вольфганг, пританцовывая на плитах моста. — Может, ты, Цивилизованный?

— Сэм! — прошипела Сибилла. — Только не это…

Ваймс вытащил меч из ножен. Какая разница…

Игры закончились. Вольфганг настроен серьезно, он не будет наносить притворные удары и отскакивать. Эти пальцы могли пронзить грудную клетку Ваймса насквозь.

Что-то мелькнуло на уровне его плеча. Гэвин вцепился Вольфгангу в горло и сбил его с ног. Они вместе покатились по мосту. Вольфганг быстро перекинулся в волка, чтобы сражаться на равных — клыками. Затем они расцепились, покружились немного и снова бросились в драку.

Ваймс будто во сне услышал чей-то тихий голос:

— Если бы он дрался так дома, то не продержался бы и пяти минут. Его размазали бы по стене! Чертов Пышно-мать-его-хвост!

Гаспод сидел рядом с Ваймсом и яростно переступал с лапы на лапу.

— Тупица! Смотри, как выигрывают в собачьих боях!

Волки катались по мосту, Вольфганг уже подбирался к брюху Гэвина, но вдруг на него налетел рычащий и отчаянно тявкающий Гаспод. Его маленькая морда сделала стремительный «клац» и скрылась между задних лап вервольфа. Рычание Гаспода стало чуть приглушенным.

Воздух прорезал жуткий визг, и Вольфганг подпрыгнул вертикально вверх, но его тут же перехватил Гэвин. Все трое рухнули на парапет моста, древняя кладка не выдержала, и волк, вервольф и пес, представляющие собой единый рычащий клубок, зависли на мгновение на краю пропасти, после чего упали в далекую пенящуюся реку.

Все вышеперечисленное, начиная с момента появления Тантони, произошло меньше чем за минуту.

Баронесса неверяще смотрела в ущелье. Ваймс, не спуская с неё глаз, спросил у Детрита:

— Сержант, ты точно вервольфоустойчив?

— Точно, сэр. И я уже зарядил арбалет.

— Тогда ступай в замок и приведи местного Игоря, — спокойным тоном приказал Ваймс. — Если кто попытается тебя остановить, стреляй. И постарайся уложить как можно больше, гм, зверья.

— Никаких проблем, сэр.

— Хватит нам цацкаться.

— Да и, енто, нету тут никаких цац, сэр.

— Все, иди. Сержант Ангва?

Она даже не обернулась.

— Сержант Ангва!

Ну вот, услышала.

— Как вы можете быть таким… холодным? — прорычала она. — Ему же больно.

— Я знаю. Ступай, поговори со стражниками, которые толпятся у моста. Они выглядят испуганными. Я не хочу, чтобы кто-нибудь ещё пострадал. Их помощь может прийтись весьма кстати. Шельма, накрой чем-нибудь Моркоу и этого парня. Нужно их согреть.

«Жаль, мне самому нечем согреться», — подумал Ваймс. Мысли текли медленно, как замерзающая вода. Он чувствовал себя так, словно от него при каждом движении откалывались льдинки, словно после каждого его шага оставался сверкающий инеем след, словно голова была набита свежим снегом.

— А теперь, мадам, — сказал он, поворачиваясь к баронессе, — вы отдадите мне Каменную Лепешку.

— Он вернется! — прошипела баронесса. — Вот увидишь! Он найдет тебя!

— Последний раз повторяю… верните камень гномов. В лесу ждут волки, а в городе — гномы. Верните камень, и все мы, возможно, выживем. Пока что это дипломатия. Не заставляйте меня прибегать к иным методам.

— Да стоит мне только слово сказать…

Ангва зарычала.

Сибилла решительно подошла к баронессе и схватила её за грудки.

— Ты не ответила ни на одно моё письмо! Я столько лет тебе писала!

Баронесса с изумлением таращилась на неё — типичная реакция людей, столкнувшихся с абсолютно нелогичным гневом госпожи Сибиллы.

— Если ты знаешь, что Лепешка у нас, — повернулась баронесса обратно к Ваймсу, — то не можешь не знать, что она не настоящая. И какая от неё польза гномам?

— Да, вы сделали её в Анк-Морпорке. Сделано в Анк-Морпорке! Нужно было выбить эти слова на её основании. Но кто-то убил человека, который изготовил Лепешку. Произошло убийство. Кто-то нарушил закон. — Ваймс ухмыльнулся баронессе. — Это такая типично анк-морпоркская штука.

Гаспод вылез из воды и, дрожа всем телом, остановился на гальке. У него болело буквально все. В ушах противно звенело. По одной лапе текла кровь.

Последние несколько минут прошли как в тумане, но Гаспод помнил, что в тумане этом было очень много воды, которая лупила будто кувалдами.

Он отряхнулся. Там, где вода уже успела превратиться в сосульки, шкура зазвенела.

Чисто по привычке он подошел к ближайшему дереву и, поморщившись, поднял лапу.

— Э-Э, ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ.

Дальше последовала напряженная, исполненная размышлений тишина.

— Это было очень глупо, — наконец сказал Гаспод.

— ИЗВИНИ. ВОЗМОЖНО, ЭТО НЕ САМЫЙ УДАЧНЫЙ МОМЕНТ.

— Для меня определенно. Могли последовать травмы.

— ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, КАК И ОПРАВДАТЬСЯ.

— Первый раз слышал, как дерево высказывает возражения. — Гаспод вздохнул. — Ну и? Что дальше?

— НЕ ПОНЯЛ?

— Я же умер, верно?

— НЕТ. Я И САМ КРАЙНЕ УДИВЛЕН, НО ПОХОЖЕ, ТВОЕ ВРЕМЯ ЕЩЕ НЕ ПРИШЛО.

Смерть достал песочные часы, посмотрел сквозь них на холодные звезды и зашагал прочь по берегу.

— Слушай, ты меня не подкинешь, а? — заскулил Гаспод, с трудом пытаясь догнать высокую фигуру и увязая в сугробах.

— К СОЖАЛЕНИЮ, НЕ МОГУ.

— Просто… Когда маленький песик вынужден пробираться по глубокому снегу, это чревато жестоким обморожением этих, ну, сам понимаешь… Хозяйство страдает!

Смерть остановился у небольшой заводи. В нескольких дюймах от берега лежало что-то бесформенное.

— О, — сказал Гаспод.

Смерть наклонился. Гаспод увидел синюю вспышку, потом фигура в плаще исчезла.

Гаспод задрожал. Он вошел в воду и уткнулся носом в мокрую шкуру Гэвина.

— Так неправильно… — проскулил он. — Если бы ты был человеком, тебя положили бы в большую лодку и подожгли. И все бы это видели. А тут только я один. Это неправильно…

Нужно было сделать кое-что ещё. Он чувствовал это костями. Поднявшись на берег, Гаспод забрался на ствол поваленной ивы.

Он откашлялся. И завыл.

Начало было плохим, каким-то неуверенным, но постепенно звук нарастал, становился сильнее, богаче… а потом, когда он замолчал, чтобы перевести дух, вой продолжился, покатился через весь лес, от глотки к глотке.

Этот вой окутал спустившегося с поваленного дерева Гаспода, помог ему взобраться на обрывистый берег. Он поднимал его над глубоким снегом. Разносился между деревьями, сплетаясь из сотен голосов, становясь чем-то живым. «А может, он долетит до самого Анк-Морпорка?» — вдруг подумал Гаспод.

Или ещё дальше.

Ваймс был впечатлен. Баронесса, даже загнанная в угол, продолжала сражаться.

— Ничего не знаю ни о каком убийстве…

Из леса донесся вой. Сколько волков там собралось? Они всегда оставались невидимыми, но, когда подавали голос, казалось, что за каждым деревом прячется по волку. Этот вой не смолкал, он был похож на плач, брошенный в огромное воздушное озеро. И круги от этого плача разбегались по всем окрестным горам.

Закинув голову, Ангва закричала. После чего, сжимая и разжимая пальцы, хрипло дыша сквозь сжатые зубы, двинулась на баронессу.

— Верни ему этот… чертов камень, — прошипела она. — Кто-нибудь из вас хочет сразиться со мной? Сейчас? Тогда отдай ему камень!

— В чем ефть проблемы?

Через останки ворот проковылял Игорь, сопровождаемый Детритом. Увидев два тела, он накинулся на них подобно огромному пауку.

— Неси камень, — прорычала Ангва. — Тогда… тогда мы уйдем. Я чувствую его запах. Или ты хочешь, чтобы я сама забрала его?

Серафина наградила её испепеляющим взглядом, потом развернулась на каблуках и зашагала в сторону замка. Остальные вервольфы попятились от Ангвы, словно её взгляд бил как кнут.

— Если не сможешь помочь этим людям, — сказал Ваймс опустившемуся на колени Игорю, — тебя ждёт весьма короткое и не слишком приятное будущее.

Игорь кивнул.

— У этот, — он ткнул пальцем в Тантони, — поверхнофтный ранение. Зашивайт беф проблем. А у этот, — он постучал Моркоу по груди, — плохо поломанный рука. — Игорь поднял взгляд на Ваймса. — Молодой Вольфганг фнова решайт поиграйт?

— Ты можешь сделать так, чтобы он чувствовал себя хорошо? — резко осведомился Ваймс.

— Наин. Фегодня его фчафтливый день. Я могу фделайт так, чтобы он чувфтвовал фебя лучше. Мне только что дофтавляйт фвежий почка, отличный почка, принадлежайт молодому гофподину Крапанфи, не пивайт ни капля крепкий напитков, но вот попадайт под лавину…

— А они ему нужны? — спросила Ангва.

— Наин, но когда мочь фделайт лучше, лучше фделайт лучше! Я вфегда так говорийт!

Игорь улыбнулся. Зрелище было странным. Шрамы и швы расползлись по его лицу, будто сороконожки.

— Просто вылечи его руку, — твердым тоном сказал Ваймс.

Появилась баронесса в окружении нескольких вервольфов. Когда Ангва резко повернулась, вервольфы поджали хвосты.

— Забирайте, — фыркнула Серафина. — Забирайте эту дрянь. Это подделка. Никакого преступления не было!

— Я стражник, — возразил Ваймс. — И я всегда найду преступление.

Сани, подгоняемые собственным весом, неслись по дороге к Здецу, а городские стражники бежали рядом и лишь иногда направляли их. Капитан был ранен, и стражники выглядели растерянными и подавленными. Они весьма неохотно слушались Ваймса, но прилежно исполняли все, что приказывала Ангва, поскольку она принадлежала к классу, который традиционно отдавал им приказы. Раненые лежали на одеялах.

— Ангва? — позвал Ваймс.

— Да, сэр?

— Волки всё не отстают. Я видел, как они мелькают за деревьями.

— Знаю.

— Они на нашей стороне?

— Точно могу сказать лишь одно: ничью другую сторону они не занимали. Я им не сильно нравлюсь, но они знают, что я… нравилась Гэвину. Сейчас важно только это. Некоторые из них отправились на поиски моего брата.

— Он что, остался в живых? После падения с такой высоты?

— Его могут взять только огонь или серебро. А здесь… бурная вода на много миль. Он наверняка ранен, но уверяю вас, сэр, его раны заживают невероятно быстро.

— Послушай, я весьма сожалею…

— Не стоит, господин Ваймс. Вольфганг этого недостоин. Моркоу просто не понимал, на что способен мой брат. Победить в честном бою такого, как он… Это попросту невозможно. Да, он мой родственник, но… личное ещё не значит важное. Моркоу всегда так говорил.

— Говорит! — резко поправила её Сибилла.

— Да.

Моркоу открыл глаза.

— Что… там произошло? — спросил он.

— Вольфганг ударил тебя, — ответила Ангва и вытерла ему лоб.

— Чем? — Моркоу попытался подняться, но застонал и лег.

— Что я тебе говорил о маркизе Пышнохвосте? — мрачно осведомился Ваймс.

— Простите, сэр.

Какая-то искорка мелькнула над лесом. Потом исчезла, и на её месте расцвела зеленая вспышка. Через мгновение до них донесся глухой хлопок.

— Сигнальщики наконец добрались до клик-башни, — догадался Ваймс.

— Ну, что мы так тащимся?.. — под нос буркнула Ангва.

— А значит, теперь мы можем связаться с Анк-Морпорком, — сказал Ваймс.

Сейчас он чувствовал себя странно веселым. Как будто до него донесся далекий человеческий вой. Раньше он бесцельно болтался в пространстве, а теперь был подвешен в воздухе. А это уже совсем другое дело.

Это была небольшая общая комната над одной из местных лавок, и поскольку комната принадлежала сразу всем, выглядела она так, словно не принадлежала никому. Пыль скопилась в углах. А стулья, расставленные сейчас по неровной окружности, предназначались для того, чтобы их складывали и хранили в кладовке, но не для того, чтобы на них сидели.

Леди Марголотта улыбнулась окружающим её вампирам. Ей очень нравились эти собрания.

Среди собравшихся кого только не было, и мотивы некоторых присутствующих были выше её понимания. Впрочем, все вампиры в комнате разделяли одно убеждение: ты такой как есть, но это не значит, что ты должен оставаться таким и дальше, ведь ты можешь измениться.

Начинать нужно с малого. Сосать, но не вонзать клыки глубоко. И так потихоньку, крошечными шажками… Потом выяснялось, что на самом деле ты жаждешь власти, но добиться её можно гораздо менее кровожадными способами. А затем ты понимал, что всякая власть — это суета. Любой головорез может захватить власть. Настоящее сокровище — это контроль. Вот лорд Витинари понимал это. Уметь правильно отмерять усилия. Это как с весами, чьи чаши ты пытаешься уравновесить касанием пальца.

Всякий контроль начинается с самого себя.

— Меня зовьют, если кратко, леди Марголотта Амайя Катерина Ассумпта Крассина фон Убервальд, и я — вампир.

— Приветствуем тебя, леди Марголотта Амайя Катерина Ассумпта Крассина фон Убервальд! — хором произнесли все собравшиеся.

— Прошло уже почти четыре года, — продолжала леди Марголотта, — но я по-прежнему посьещаю эти ночные встречи. Всего одно горло… это ровно на одно горло больше, чем нужно. Однако всегда можно найти замену…

Городские ворота Здеца никем не охранялись, но у посольства толпились гномы. Запряженные в сани волки с тревогой посмотрели на Ангву и заскулили.

— Я должна их отпустить, — сказала она, подходя к волкам. — Они согласились войти в город только потому, что боятся меня.

Ваймс ничуть не удивился. Сейчас Ангву кто угодно испугался бы.

Несмотря на это, отряд гномов уже спешил к саням.

Ваймс понял, что им потребуется несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Они видели перед собой городских стражников, Игоря и вервольфа. Естественно, это вызывало не только удивление, но и подозрение. Открывало едва заметную трещинку, которую он и должен был расширить. И как ни стыдно было в этом признаваться, народ, как правило, слушается всяких высокомерных сволочей.

Он свирепо посмотрел на первого гнома и грозно осведомился:

— Имя!

— Вы аресто…

— Ты знаешь, что Каменная Лепешка была украдена?

— Вы… Что?

Ваймс повернулся и взял лежавший в санях мешок.

— А ну, факел сюда! — крикнул он, и поскольку слова были произнесены человеком, который даже мысли не допускал о том, что его приказ будет не выполнен, этот приказ, разумеется, был выполнен.

«У меня есть секунд двадцать, — подумал он. — А потом чары рассеются».

— А теперь смотрите сюда, — сказал он, доставая из мешка гномью святыню.

Некоторые гномы упали на колени. По толпе прокатился шепоток. Так распространяются слухи. Так летит через леса волчий вой. Его воспаленные глаза без труда увидели картинку, услужливо предоставленную измученным мозгом: клик-башни в ночи, отчаянно щелкая заслонками, несут в Орлею полученное из Анк-Морпорка сообщение. Буква в букву, слово в слово.

— Я хочу лично доставить её королю, — промолвил он в полной тишине.

— Мы отнесем… — произнес какой-то гном, делая шаг вперед.

Ваймс отошел в сторонку.

— Вечер добрый, парни, — поздоровался Детрит, поднимаясь из саней во весь свой громадный рост.

Жалобные звуки, которые издавала натянутая со сверхъестественной силой тетива, напоминали стоны железного зверя, страдающего от чрезвычайно сильной боли. Гном находился всего в паре футов от нескольких дюжин наконечников стрел.

— С другой стороны, — продолжил Ваймс, — мы можем, конечно, поговорить. Похоже, ты из гномов, что любят поговорить.

Гном кивнул.

— Во-первых, существуют ли причины, по которым я не могу поместить двух раненых людей в дом, прежде чем они скончаются от полученных ран?

Арбалет в руках Детрита дрогнул. Гном помотал головой.

— Значит, их можно внести в дом, где им будет оказана соответствующая помощь? — уточнил Ваймс.

Не спуская глаз с громадного пучка стрел, гном согласно закивал.

— Замечательно. Видишь, сколького можно добиться простым разговором? А теперь можешь меня арестовать.

— Вы хотите, чтобы я вас арестовал?

— Да. И госпожу Сибиллу. Мы помещаем себя под твою личную юрисдикцию.

— Вот именно, — подтвердила госпожа Сибилла. — Я требую, чтобы меня арестовали.

Она выпрямилась во весь рост и расширилась во всю ширь, распространяя во все стороны цунами праведного негодования. Услышав треск платья, едва сдерживающего готовые взорваться формы, гномы испуганно попятились.

— И в связи с тем, что арест посла определенно приведет к… серьезным трениям в отношениях с Анк-Морпорком, — добавил Ваймс, — я настоятельно рекомендую вам доставить нас прямо к королю.

По счастливой случайности, именно в этот момент с далекой башни в небо взмыла ещё одна ракета, залив на мгновение снег зеленым светом.

— Что это значит? — спросил командир гномов.

— Это значит, что Анк-Морпорк уже знает о происходящем, — ответил Ваймс, надеясь в душе, что это действительно так. — Вряд ли тебе хочется стать тем гномом, который развяжет межвидовую войну.

Гном что-то сказал стоявшему рядом товарищу. Потом к ним присоединился ещё один гном. Ваймс понимал далеко не все, поскольку говорили гномы быстро, но стоявшая за его спиной Шелли прошептала:

— Это за пределами его компетенции. Однако он очень боится за Лепешку.

— Отлично.

Гном повернулся обратно к Ваймсу.

— А как быть с троллем?

— О, Детрит останется в посольстве, — милостиво сообщил Ваймс.

Гномы немножко подуспокоились, но спор все продолжался.

— А что они обсуждают сейчас? — шепотом спросил Ваймс.

— Нет прецедента, — пробормотала Шелли. — Предполагается, что вы — наемный убийца. Однако вы добиваетесь аудиенции у короля. С другой стороны, у вас Лепешка…

— Нет прецедента? — переспросила Сибилла. — Что за пижню они несут, простите мой клатчский!

Набрав полную грудь воздуха, она вдруг запела.

— Ого! — пораженно воскликнула Шелли.

— Что?

Гномы уставились на Сибиллу, а её голос становился все сильнее, пока не достиг полной оперной глубины. Для непрофессиональной певицы у неё были вполне впечатляющее сопрано и хороший диапазон. По оперным меркам её голос слегка дребезжал, но он обладал именно той колоратурой, которая требовалась, чтобы произвести на гномов должное впечатление.

Снег скатывался с крыш, дрожали сосульки. «Ничего себе, — удивленно подумал Ваймс. — В утыканном шипами корсете и шлеме с крылышками она вполне может уносить с поля боя павших воинов…»

— Это Ария Выкупа, исполняемая Железным Молотом, — пояснила Шелли. — Её знает каждый гном! Э… Не ручаюсь за точность перевода, но в ней говорится примерно следующее: «Я пришел заплатить выкуп за мою любовь, принес подарок огромной ценности, и только король обладает властью надо мной, стоять на моем пути противоречит всем законам мира, ведь истина дороже золота». Э… Вокруг последней строки было немало споров, сэр, но потом все признали её приемлемой, учитывая, конечно, что истина ну очень большая…

Ваймс перевел взгляд на гномов. Они были просто зачарованы. Некоторые губами проговаривали слова арии.

— А это сработает? — шепнул Ваймс.

— Невозможно представить более соответствующий ситуации прецедент, сэр. Это ведь песнь песней! Абсолютная мольба! Она является неотъемлемой частью гномьих законов, почти неотъемлемой! Они не могут ответить отказом! Тот, кто так поступит… не истинный гном, сэр!

На глазах у Ваймса один из гномов достал из кармана маленький кольчужный носовой платочек и, звякнув им, с чувством высморкался. У кое-кого текли по щекам слезы.

Когда стихла последняя нота, воцарилась тишина, а потом гномы принялись лупить топорами по щитам.

— Все в порядке! — улыбнулась Шелли. — Они аплодируют!

Сибилла, с трудом переводя дыхание, повернулась к мужу. Её лицо блестело в свете факелов.

— Как по-твоему? Подействовало? — спросила она.

— Судя по этому грохоту, тебя избрали почетным гномом, — хмыкнул Ваймс и протянул ей руку. — Ну что, идём?

Новость быстро разнеслась по городу. Когда герцог и герцогиня прибыли к входу в Нижний Здец, их сопровождала толпа гномов.

И навстречу им вывалила ещё одна толпа. Гномы подхватили их, к Ваймсу и Сибилле со всех сторон тянулись руки, чтобы коснуться Лепешки.

Гномы даже набились вместе с ними в лифт. А когда Ваймс вышел из опустившегося вниз лифта и поднял Лепешку над головой, все голоса разом стихли. После чего по огромной пещере разнесся многократно усиленный эхом восторженный вопль.

«А ведь они даже не видят её, — подумал Ваймс. — Для большинства она не более чем крошечная серая точка. И заговорщики прекрасно это понимали. Главное — не кража, главное — объект».

— Они должны быть арестованы! — В сопровождении стражников к ним спешил Ди.

— Что, опять? — пробурчал Ваймс, держа Лепешку над головой.

— Вы пытались убить короля! Совершили побег из тюрьмы!

— Ну, в этом нам ещё предстоит разобраться, — ответил Ваймс, стараясь говорить ровно. Лепешка была тяжелой. — Ди, вы не сможете и дальше держать гномов в потемках.

— Я не допущу вашей встречи с королем!

— Тогда я брошу Лепешку!

— Бросайте! Это все равно…

Ваймс услышал, как гномы охнули от ужаса.

— Это все равно… что? — тихо переспросил он. — Это все равно не имеет значения? Но это ведь Лепешка!

Один из гномов, который сопровождал их от самого посольства, что-то закричал. Его крик подхватили другие.

— Прецедент свидетельствует в вашу пользу, — перевела Шелли. — Они говорят, что ещё успеют убить вас. После вашей встречи с королем.

— Ну, не совсем то, что я надеялся услышать, но придется удовлетвориться. — Ваймс снова посмотрел на Ди. — Вы сказали, что хотели бы, чтобы я нашел пропажу, не так ли? Думаю, именно мне следует вернуть её законному владельцу…

— Вы… Король… Вы можете передать её мне, — сказал Ди, вытягиваясь до уровня груди Ваймса.

— Исключено! — отрезала госпожа Сибилла. — Когда Железный Молот возвращал Лепешку Кровавому Топору, разве он доверил бы её Слограму?

Хор голосов подтвердил, что нет.

— Конечно нет, — возмутился Ди. — Ведь Слограм был предате…

Он замолчал.

— Наверное, нам все-таки стоит увидеться с королем, — повторил Ваймс.

— Вы не можете этого требовать!

Ваймс указал на толпившихся вокруг гномов.

— Попробуй объяснить это им, — ухмыльнулся он.

Они удостоились королевской аудиенции только через полчаса. Короля нужно было разбудить. Его нужно было одеть. Король не любил торопиться.

Все это время Ваймс с Сибиллой сидели в приемной на слишком маленьких для человека стульях в окружении гномов, которые и сами не знали, что за функции выполняют — то ли конвоя, то ли почетного караула. Периодически в дверь просовывалась голова очередного гнома. До Ваймса доносились обрывки оживленных разговоров.

На Ваймса практически никто не смотрел. Все гномье внимание было приковано к лежавшей у него на коленях Лепешке. Сразу становилось понятно, что Лепешку гномы видят впервые.

«Маленькие доверчивые человечки, — думал он. — Вы так в неё верили, а очень скоро вам предстоит узнать, что это плохая подделка. Фальшивка. И это окажется страшным ударом по вашему замкнутому мирку. Я собирался раскрыть кражу, а в итоге совершу куда более тяжкое преступление.

И мне ещё повезет, если я выберусь отсюда живым».

Дверь откатилась в сторону. Появились два гнома, которых Ваймс про себя тут же обозвал тяжеловесами. Они окинули всех присутствующих официальным, профессиональным взглядом, который словно бы говорил: «Ради вашего удобства и пользы мы убьем вас чуточку позже». Затем вошел, потирая руки, король.

— А, ваше превосходительство, — сказал он так, словно титул был констатацией факта, а не приветствием. — Как вижу, у тебя есть нечто, принадлежащее нам.

От стоявшей у двери толпы отделился Ди.

— Ваше величество, я должен предъявить серьезное обвинение! — воскликнул он.

— Правда? Тогда препроводи этих людей в законную комнату. Под охраной, конечно.

Король быстро отбыл. Ваймс посмотрел на Сибиллу и пожал плечами. Они последовали за королем, оставив позади гул собравшейся в главной пещере толпы.

Ваймс снова оказался в комнате, где было слишком много книжных полок и слишком мало свечей. Король расположился за столом.

— Лепешка тяжелая, ваше превосходительство?

— О да.

— Её гнетет сама история. Вот, положи-ка на стол, но только крайне осторожно. И… Ди?

— Этот… предмет! — закричал Ди, тыкая в Лепешку пальцем. — Это подделка, копия, фальшивка! Она сделана в Анк-Морпорке! Все это часть заговора, в котором замешан господин Ваймс! И я это докажу! Это не настоящая Лепешка!

Король поднес свечу ближе к Лепешке и критически осмотрел святыню под разными углами.

— Я много раз видел Лепешку, — заявил он наконец, — и могу заверить, что это сама вещь и вещь в себе.

— Ваше величество, я требую… то есть советую вам настоять на более тщательной проверке.

— Правда? — мягко уточнил король. — Я, конечно, не эксперт, это всем известно. Но нам очень повезло, ибо на коронацию прибыл сам Альбрехт Альбрехтсон, непререкаемый авторитет во всем, что касается Лепешки и её истории. Так что позови его. Он должен быть где-то неподалеку. К примеру, за этой дверью. Там сейчас собрались чуть ли не все гномы.

— Конечно, ваше величество.

Ди триумфально прошествовал мимо Ваймса, чуть ли не приплясывая от радости.

— Дорогая, боюсь, чтобы уйти отсюда живыми, нам понадобится ещё одна песня, — пробормотал Ваймс.

— Сэм, к сожалению, я помню только эту. В остальных, как правило, поется о золоте.

Ди быстро вернулся с Альбрехтом. Следом за ними увязались несколько авторитетных гномьих старейшин.

— А, Альбрехт, — кивнул король. — Ты видишь, что лежит на столе? Кое-кто утверждает, что будто бы это не сама вещь и вещь в себе. Я хотел бы услышать твое мнение. — Король повернулся к Ваймсу. — Мой друг понимает морпоркский, ваше превосходительство, но предпочитает лишний раз не портить воздух. Таков уж он есть, наш Альбрехт.

Альбрехт, опалив Ваймса жгучим взглядом, подошел к столу.

Он долго рассматривал Лепешку под разными углами. Отодвинул свечи и наклонился, чтобы повнимательнее изучить корочку.

Сняв с ремня нож, постучал по Лепешке и со свирепым видом прислушался к получившемуся звуку. Потом перевернул Лепешку и обнюхал её.

Наконец Альбрехт, презрительно скривившись, отступил от стола.

— Х’градз? — спросил он.

После недолгих переговоров гномы по очереди кивнули.

А затем, к вящему ужасу Ваймса, Альбрехт отколол от Лепешки маленький кусочек и положил его себе в рот.

«Гипс, — подумал Ваймс. — Свежий гипс, прямиком из Анк-Морпорка. Кто-кто, а Ди как-нибудь отбрешется…»

Альбрехт выплюнул кусочек на ладонь и уставился в потолок. Его челюсти продолжали что-то жевать.

Потом он и король обменялись многозначительными взглядами.

— П’акга, — констатировал Альбрехт, — а п’ акага-ад…

Вдруг все одновременно заговорили, и Шелли торопливо перевела лишь суть:

— Это сама вещь и вещь в себе…

— Ну а я что говорил? — буркнул Ваймс, а про себя подумал: «Клянусь богами, какие мы мастера. Я горжусь тобой, Анк-Морпорк. Наши копии лучше оригиналов. Если, конечно… я ничего не упустил…»

— Что ж, господа, благодарю, — взмахнул рукой король.

Гномы неохотно потянулись на выход, бросая на Ваймса злобные взгляды.

— Ди? Прошу тебя, принеси из покоев мой топор, — велел король. — Лично. Не хочу, чтобы к нему прикасался кто-то ещё. А ты, ваше превосходительство, останься здесь, вместе с супругой. Твоя… гном, однако, должен уйти. У двери будет выставлена стража. Ди?

Дегустатор идей словно окаменел.

— Что?.. Да, ваше величество?

— Исполняй!

— Ваше величество, предок этого человека однажды убил короля!

— По-моему, его семья уже изжила этот порок. Я велел исполнять!

Гном поспешил удалиться, но у дверей он все же задержался, чтобы пристально глянуть на Ваймса. Король откинулся на спинку кресла.

— Присаживайся, ваше старейшество. И дама тоже. — Он положил руку на подлокотник, подперев подбородок ладонью. — А теперь, господин Ваймс, расскажи мне правду. Выкладывай все начистоту. Я хочу знать истину, которая ценнее небольшого количества золота.

— Не уверен, что она мне известна, — признался Ваймс.

— А, хорошее начало, — улыбнулся король. — Тогда расскажи мне о своих подозрениях.

— Ваше величество, я готов поклясться, эта штука фальшива, как оловянный шиллинг.

— Правда?

— Настоящую Лепешку никто не крал. Её уничтожили. Полагаю, она была разбита, измельчена и смешана с песком в пещере. Все очень просто, ваше величество. Если что-то пропадает, а потом появляется нечто похожее на пропавшее, люди начинают рассуждать: «Это оно, иначе и быть не может, потому что оно оказалось совсем не там, где мы думали». Люди всегда так рассуждают. Что-то исчезает, что-то похожее появляется совсем в другом месте, а они считают, что это какой-то фокус. Магия… — Ваймс ущипнул себя за нос. — Прошу прощения, давно не спал…

— Ты неплохо держишься для спящего на ходу человека.

— Вор работал вместе с вервольфами, как мне кажется. Именно они стояли за пресловутыми Сыновьями Аги Молотокрада. И хотели шантажом свергнуть вас с трона. Чтобы Убервальд и дальше оставался тёмным и невежественным. Если бы вы не согласились отречься от престола, началась бы война, а если бы согласились, Альбрехт получил бы поддельную Лепешку.

— Что ещё тебе известно?

— Подделка была сделана в Анк-Морпорке. Мы на это большие мастера. Я думаю, кто-то приказал убить изготовителя, но остальное я выясню, только когда вернусь. А я ведь выясню.

— Вероятно, в твоем городе работают действительно хорошие мастера, если им удалось обмануть Альбрехта. И как, по-твоему, у них это получилось?

— Вы хотите знать правду, ваше величество?

— Несомненно.

— Возможно, в этом был замешан сам Альбрехт. Мой старый сержант всегда повторял: «Ищи, в чем навар».

— Ха! А кто сказал: «Где стражник, там и преступление»?

— Я, ваше величество, но…

— Давай же поточнее выясним, в чем преступление. По-моему, у Ди было достаточно времени на раздумья.

Дверь открылась. В комнату вошел дегустатор идей с гномьим топором. Это был горный топор, острый конец которого предназначался для изысканий, а обычное лезвие — для тех, кто пытался этому помешать.

— Ди, прикажи стражникам войти, — сказал король. — И пригласи молодого гнома его превосходительства. Это должны увидеть все.

«О боги, — подумал Ваймс, заметив, как изменилось лицо Ди, когда остальные вошли в комнату. — Прям как по уставу. Каждый стражник сталкивался с подобными ситуациями. Ты даешь понять, что знаешь о провинности, но не уточняешь, о какой именно. И не показываешь, как много ты знаешь, а чтобы вывести из равновесия, говоришь нарочно тихим голосом…»

— Ди, положи руки на Лепешку.

Ди быстро развернулся.

— Ваше величество?

— Положи руки на Лепешку. Выполняй. Немедленно.

«…Угроза должна находиться на виду, но ты её как будто игнорируешь. Потому что за тебя уже работает их воображение. Оно вовсю измывается над своими хозяевами. А ты лишь нагнетаешь обстановку, пока они не сломаются или, как выражалась моя классная руководительница, пока не почувствуют, что в башмаках стало мокро».

И самое главное, на теле подопытного не остается никаких следов пыток.

— А теперь расскажи мне о смерти свечного капитана Длиннопала, — велел король, после того как Ди, предчувствуя дурное, опасливо коснулся Лепешки.

— О, как я уже сообщал, ваше величество, он… — торопливо заговорил дегустатор идей.

— Ди, если ты не будешь держать руки прижатыми к Лепешке, их прижмут. Начинай сначала.

— Я… он… покончил с собой, ваше величество. Не вынес позора.

Король взял в руки топор и повернул его острым концом вверх.

— Ещё раз.

Ваймс услышал частое дыхание Ди.

— Он покончил с собой, ваше величество!

Король улыбнулся Ваймсу.

— Существует старый предрассудок, ваше превосходительство, будто бы Лепешка, содержащая, как считается, частицу истины, раскаляется докрасна, если человек, касающийся её, врет. Сомневаюсь, конечно, что в наше время кто-то верит в подобную чепуху.

Он повернулся к Ди.

— А ну-ка, ещё раз… — прошептал король. Топор дрогнул в его руке, и на острой кромке заплясал отраженный свет свечей.

— Он покончил с собой! Правда!

— О да. Спасибо, — кивнул король. — Кстати, Ди, ты помнишь тот эпизод, когда Слограм послал Железному Молоту ложную весть о смерти Кровавого Топора в бою? После чего Железный Молот от горя покончил с собой? Кто был в этом виноват?

— Слограм, ваше величество, — мгновенно ответил Ди.

Дегустатор идей не раздумывал ни секунды — судя по всему, этот ответ вдолбили в его голову ещё в детстве, на школьных уроках.

— Именно.

Король позволил этому слову немного повисеть в воздухе и только потом продолжил:

— А кто приказал убить ремесленника в Анк-Морпорке?

— Ваше величество? — сказал Ди.

— Кто приказал убить ремесленника в Анк-Морпорке? — Голос короля не изменился. Остался утешающе-певучим. Король говорил так, словно мог вечно повторять один и тот же вопрос.

— Я ничего не знаю…

— Стража, прижать его руки к Лепешке, да поплотнее.

Стражники подошли ближе. Каждый схватил Ди за руку.

— Ещё раз, Ди. Кто приказал убить ремесленника?

Ди стал извиваться так, словно его ладони жгло жаркое пламя.

— Я… Я…

Ваймс заметил, как побелела кожа на руках гнома, когда тот попытался оторвать ладони от Лепешки.

«Но это же подделка! Я готов поклясться, что настоящую Лепешку он уничтожил. Он не может не знать, что это подделка. Просто кусок гипса, внутри, наверное, ещё влажный! — Ваймс заставил себя думать быстрее. — Настоящая Лепешка хранилась в пещере, верно? А хранилась ли? Если нет, то где она находилась? Вервольфы считали, что у них подделка, и я ни на секунду не спускал с неё глаз…» Думать мешал плавающий в голове туман, вызванный страшной усталостью.

Однажды Ваймс почти поверил в то, что настоящая Лепешка содержится в Музее гномьего хлеба. По крайней мере, там она была в безопасности. Никто не станет воровать то, что все считают подделкой. Все это дело было одним большим Пятым Слоном. Сплошной туман. Все не то, чем кажется.

Какая же Лепешка настоящая?

— Кто приказал убить ремесленника, Ди? — повторил король.

— Не я! Я лишь сказал, что нужно принять меры! Для сохранения нашей тайны!

— И кому ты это сказал?

— Я могу назвать имена!

— Потом назовешь. Уж это я тебе обещаю, мой мальчик, — улыбнулся король. — А вервольфы как отреагировали?

— Это баронесса предложила убить его. Я правду говорю!

— Убервальд — для вервольфов. Ну да, конечно… «Радость через силу», так сказать. Полагаю, они тебе много обещаний надавали. Можешь снять руки с Лепешки. Не хочу тебя больше мучить. Но почему? Мои предшественники так хорошо отзывались о тебе, у тебя была власть, было влияние… И вдруг ты становишься пешкой в лапах вервольфов. Как ты мог?

— А как они могут? — вопросил Ди дрожащим от напряжения голосом.

Король бросил взгляд на Ваймса.

— Они? Полагаю, вервольфы ещё горько пожалеют о том, что…

— Да не они! А эти… в Анк-Морпорке! В косметике, платьях и… и всяких отвратительных вещах! — Ди показал пальцем на Шелли. — Ха’ак! Глаза б мои не видели! И вы позволили ей… — Ваймсу не приходилось слышать, чтобы это слово произносили с такой злобой, — выставлять себя напоказ здесь! И это происходит повсюду, потому что гномы потеряли свою силу, утратили способность подчиняться, начали нарушать традиции! Отовсюду поступают донесения. Они уничтожают все гномье своими… своими мягкими одеждами, своей краской, своим непристойным образом жизни. Как вы, король, можете допускать все это? Они занимаются этим повсюду, а вы ничего не предпринимаете! Почему им все дозволено? — Ди разрыдался. — А мне — нет.

Ваймс, к своему немалому удивлению, заметил, что Шелли украдкой смахивает слезы.

— Понятно, — промолвил король. — Полагаю, это вполне сойдет за объяснение. — Он кивнул стражникам. — Уведите… её. Эта проблема может подождать пару дней.

Шелли вдруг отдала честь.

— Разрешите уйти с ней, ваше величество?

— Скажи на милость, ради чего, юная… гном?

— Я думаю, ей захочется с кем-нибудь поговорить, ваше величество. Мне бы точно захотелось.

— Правда? Что ж, по-моему, у твоего командира нет возражений. Ступай.

Когда стражники увели нового арестанта с его новым консультантом, король устало откинулся на спинку кресла.

— Ну, ваше превосходительство?

— Это настоящая Лепешка?

— А ты сомневаешься?

— Ди сомнева… лась!

— Ди находится в несколько сложном душевном состоянии. — Король задумчиво посмотрел на потолок. — Наверное, мне стоит сказать тебе это хотя бы для того, ваше превосходительство, чтобы ты больше не тратил время на бессмысленные расспросы. Да, это настоящая Лепешка.

— Но как…

— Не перебивай! Как и та, которую измельчила в пещере обезумевшая Ди, — продолжал король. — Как и те… сейчас подсчитаю… пять Лепешек, которые существовали до того. Полторы тысячи лет прошло, а она все как новая? Гномы — такие романтики! Даже самый качественный гномий хлеб живет максимум несколько сотен лет.

— Подделки? — удивился Ваймс. — Все они были подделками?

Король вдруг схватил свой топор.

— Господин Ваймс, это мой фамильный топор. Он принадлежит моей семье почти девятьсот лет, понятно? Конечно, пару раз меняли лезвие. Несколько раз — топорище. Меняли конструкцию металлических частей, подновляли узоры… но разве от этого он перестал быть девятисотлетним фамильным топором? Лишь благодаря тому, что он изменялся вместе со временем, он все ещё остается хорошим топором. Понимаешь? Очень хорошим. Хочешь сказать, этот топор — тоже подделка? — Король снова откинулся на спинку кресла. Ваймс вспомнил выражение лица Альбрехта.

— Так он знал.

— Да, конечно. Как и… верхушка гномьих старейшин. Это знание передается по наследству. Первая Лепешка рассыпалась в пыль через пятьсот лет, когда правивший в то время король коснулся её. Мой предок был стражником, который стал свидетелем этого события. Можно сказать, он получил крайне ускоренное продвижение по службе. Уверен, ты меня понимаешь. После этого… мы уже были готовы. А эта пропажа Лепешки… Так или иначе, лет через пятьдесят нам пришлось бы искать новую Лепешку. Я даже рад, что эта Лепешка была изготовлена в великом гномьем городе Анк-Морпорке, и не удивлюсь, если она прослужит нам долго. Посмотри, как хорошо получились эти ягодки.

— Но Альбрехт мог вас разоблачить!

— А что именно тут разоблачать? Он ведь не король, но я очень удивлюсь, если по прошествии некоторого времени кто-нибудь из его рода не сядет на трон. Как выражаются Игори: «Что посеешь, то и пришьешь».

Король наклонился к Ваймсу поближе.

— Полагаю, тебя ввели в некоторое заблуждение. Ты считаешь Альбрехта плохим гномом только потому, что ему не нравится Анк-Морпорк и он придерживается… старомодных взглядов. Но я знаю его уже двести лет. Он честен и благороден… чего не скажешь обо мне. Пятьсот лет назад он стал бы превосходным королем. Сегодня, возможно, нет. Возможно, ха, топору моих предков требуется иное топорище. И сейчас король — я, и он принимает это всем своим сердцем, потому что иначе не смог бы считать себя гномом. Конечно, он будет осуждать каждое моё действие. Должность короля-под-горой — непростая работа. Но если прибегнуть к помощи одной из ваших метафор, все мы плывем в одной лодке. Мы можем иногда пытаться столкнуть друг друга за борт, но только такому маньяку, как Ди, может прийти в голову проделать в днище дыру.

— А капрал Задранец считала, что вы находитесь на пороге войны, — неуверенно произнес Ваймс.

— Ну, горячие головы всегда найдутся. Мы можем спорить, кто должен сидеть у руля лодки, но не можем отрицать, что отправились в очень важное плавание. Что ж, вижу, ты устал. Пусть же твоя добрая супруга отвезет тебя домой. Один лишь вопрос на дорожку. Что хочет Анк-Морпорк, ваше превосходительство?

— Анк-Морпорк хочет знать имена убийц, — откликнулся Ваймс.

— Нет, этого хочет командор Ваймс. А что хочет Анк-Морпорк? Золота? Зачастую все сводится именно к золоту. Или, может, вы нуждаетесь в железе? Вы используете много железа.

Ваймс заморгал. Его мозг как будто взял и отключился. Сил совсем не осталось. Он даже сомневался, что сумеет встать.

И тут он вспомнил слово.

— Жир, — тупо произнес он.

— Ага, так вам нужен Пятый Слон. Ты уверен? У нас есть хорошее железо. Железо делает тебя сильным, а жир — всего лишь скользким.

— Жир, — настаивал на своем Ваймс, чувствуя, как вокруг смыкается тьма. — Много жира.

— Хорошо, согласен. Цена — десять анк-морпоркских центов за баррель. А теперь, ваше превосходительство, когда я узнал тебя поближе, думаю…

— Пять центов за баррель топленого жира первого сорта, три цента за баррель жира второго сорта, десять центов за баррель твердого жира. Плюс ваша доставка до Анк-Морпорка, — протараторила Сибилла. — Весь жир должен происходить из штолен в Шмальцбергской излучине, вес — по шкале Ломозуба. У меня имеются некоторые сомнения по поводу сроков хранения жира из месторождений Большого Бивня.

Ваймс пытался сосредоточить взгляд на жене. Она почему-то выглядела очень далекой.

— Что?

— Изучила кое-какие материалы, пока торчала в посольстве. Я имею в виду те блокноты. Извини.

— Мадам, вы хотите нас разорить? — воскликнул король, вскидывая руки.

— Хорошо. Мы готовы частично взять доставку на себя, — согласилась госпожа Сибилла.

— Клатч готов платить за первый сорт не меньше девяти центов, — возразил король.

— Да, но где этот клатчский посол? Почему-то я его здесь не вижу, — парировала Сибилла.

Король улыбнулся.

— К его превеликому сожалению, госпожа, он не женат на вас. Шесть, пять и пятнадцать.

— Шесть с понижением до пяти после двадцати тысяч. Три с половиной и не больше за второй сорт. За твердый жир могу предложить тринадцать.

— Приемлемо, но предложите четырнадцать за белый твердый жир, и я соглашусь на семь за светлый нутряной жир, который мы только начали разрабатывать. Из него получаются вполне приличные свечи, уверяю вас.

— Увы, могу дать только шесть. До конца вы эти месторождения не проверили, и было бы разумным предполагать в них высокое содержание воска и ГХТ, особенно на нижних уровнях. Кроме того, я думаю, что ваш прогноз, касающийся этих месторождений, чересчур оптимистичен.

— Что ещё за ГХТ? — пробормотал Ваймс.

— Горелые Хрусткие Твари, — расшифровала Сибилла. — В основном невероятно огромные древние животные. Хорошо прожаренные.

— Вы меня поражаете, госпожа Сибилла, — покачал головой король. — Вот уж не подозревал, что вы прошли курс обучения по добыче жира.

— Приготовление завтраков для Сэма способно многому научить, ваше величество.

— Ну, что на это может возразить простой король… Значит, шесть. Цена не подлежит пересмотру в течение двух лет… — Король заметил, что Сибилла собирается открыть рот. — Хорошо, согласен, в течение трех лет. Я благоразумный король.

— Оплата по доставке?

— Разве я могу вам отказать?

— Тогда договорились.

— Все бумаги будут подготовлены к утру и немедленно присланы вам. А теперь нам действительно пора расходиться, — сказал король. — Вижу, у его превосходительства выдался очень трудный денек. Зато очень скоро Анк-Морпорк будет буквально купаться в жире. Ума не приложу, зачем вам столько.

— Чтоб делать свет… — попытался было объяснить Ваймс, но темнота наконец одолела его, и он тихо провалился в радушные объятия сна.

Сэм Ваймс проснулся от запаха горячего жира.

Он весь был окутан чем-то мягким. Практически пленен.

Сначала он решил, что это снег, но снег не бывает таким теплым. Наконец он понял, что лежит на роскошных перинах посольской кровати, напоминающих по своей консистенции облака.

Разобравшись с этим, он снова принюхался. Запах обладал… некоторыми интересными оттенками. В нем определенно присутствовал компонент подгорелости. Учитывая то, что гастрономические пристрастия Ваймса колебались от «хорошо прожаренного» до «кремированного», запах был весьма многообещающим.

Ваймс перевернулся на бок и немедленно об этом пожалел. Каждая мышца принялась выражать бурные протесты. Он замер и стал ждать, когда погаснет разгоревшееся в спине пламя.

Обрывочные воспоминания о последних двух днях постепенно соединялись в общую картину. Пару раз он поморщился. Неужели он и в самом деле вот так вот выскочил из-подо льда? Неужели Сэм Ваймс и вправду вступил в схватку с вервольфом, который способен был завязать его меч узлом? Неужели Сибилла действительно выторговала столько жира у короля? И…

Ладно, главное — сейчас он лежит в мягкой теплой постели и, судя по запахам, завтрак вот-вот будет готов.

Ещё одна часть воспоминаний заняла в голове надлежащее место. Ваймс застонал и заставил себя спустить ноги с кровати. Нет, Вольфганг никак не мог остаться в живых.

Не одеваясь, он прошлепал босыми ногами в ванную комнату и крутанул огромные краны. В ванну хлынула горячая пахучая вода.

Буквально через минуту он вытянулся в ванне в полный рост. Вода была чересчур горячей, но он слишком хорошо помнил снег. Наверное, он теперь будет мерзнуть до конца дней своих…

Вода смыла боль с тела.

Кто-то постучал в дверь.

— Сэм, это я.

— Сибилла?

Она вошла с двумя очень большими полотенцами и чистой одеждой.

— Приятно видеть тебя бодрым. Игорь жарит сосиски, хотя ему это очень не нравится — он убежден, что сосиски нужно варить. А ещё он решил приготовить паровой пирог, фиккун из морского окуня и Сдавленный Пудинг. Мне не хотелось, чтобы продукты пропадали. Вряд ли мы задержимся тут до окончания празднования.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Как Моркоу?

— Он отказался есть сосиски.

— Что? Он ведь… Он уже встает?

— По крайней мере, сидит. Игорь — просто чудо. Ангва говорила, что перелом очень сложный, но Игорь соорудил какой-то механизм, и… Моркоу даже не пришлось подвязывать руку!

— Судя по всему, такого человека очень полезно иметь рядом, — согласился Ваймс, натягивая свои цивилизованные штаны.

— По словам Ангвы, Игорь устроил в подвале ледник, где хранит в банках всякие… Скажем так. Он спросил, не желаешь ли ты на завтрак жареную печенку с луком, и я ответила, что нет.

— Но я люблю жареную печенку с луком, — запротестовал Ваймс, потом немножко подумал и добавил: — По крайней мере, любил. Раньше.

— По-моему, король тоже хочет, чтобы мы уехали. Но из вежливости не говорит об этом. Рано утром приходили очень вежливые гномы с кучей документов.

Ваймс мрачно кивнул. Все правильно. Будь он на месте короля, то постарался бы, чтобы этот Ваймс поскорее убрался отсюда. «Примите мою искреннюю благодарность, мы заключили выгодный торговый договор, очень жаль, что вам пора уезжать, обязательно приезжайте ещё, только не слишком спешите…»

Именно о таком завтраке он и мечтал. С аппетитом поев, Ваймс пошел навестить больного.

Моркоу был бледным, с серыми мешками под глазами, но с улыбкой на губах. Он сидел на кровати и пил жировик.

— Приветствую вас, господин Ваймс. Значит, мы победили?

— А Ангва тебе ничего не рассказывала?

— Госпожа Сибилла сказала, что она ушла куда-то с волками, когда я ещё спал.

Ваймс поведал ему о событиях прошлой ночи со всеми подробностями, какие только смог вспомнить.

Выслушав его, Моркоу покачал головой:

— Гэвин был очень благородным животным. Мне очень жаль, что он погиб. Думаю, мы стали бы хорошими друзьями.

«И ты говоришь это совершенно искренне, — подумал Ваймс. — Уж я-то знаю. Но для тебя все закончилось благополучно, не так ли? А если бы все повернулось по-другому? Если бы Гэвин первым бросился на Вольфганга? Тогда вместе с этим гадом в пропасть улетел бы ты. И все же… погиб именно Гэвин. Если бы ты был игральной костью, то всегда выкидывал бы шестерку».

Хотя игральные кости сами себя не бросают. Если бы это не противоречило всему тому, что Ваймс хотел считать истинным в этом мире, он бы сейчас уверовал, что людьми руководит некая судьба. И боги всегда помогают людям. На самом же деле эти боги где-то шлялись, пока злая судьба бродила по миру и ломала всяких бедняг о свое колено…

Вслух же он произнес:

— Бедняга Гаспод тоже свалился в пропасть.

— Что? Он-то как влез в эту драку?

— Э… Скажем так. Благодаря Гасподу достоинство нашего врага сильно пострадало. Настоящий уличный боец.

— Бедняга… В душе он был очень добрым песиком.

Ну вот опять. Произнеси эти слова кто-то другой, они показались бы банальными и глупыми. Но Моркоу сказал их правильно, так, как нужно.

— А как дела у Тантони? — поинтересовался Ваймс.

— По словам госпожи Сибиллы, он ушел рано утром.

— Ничего себе! А ведь Вольфганг играл в «крестики и нолики» на его груди!

— Игорь мастерски работает иглой, сэр.

Через некоторое время погруженный в мысли Ваймс вышел в каретный двор. Игорь уже грузил багаж.

— Э… Ты который из них? — уточнил Ваймс.

— Игорь, герр мафтер.

— А, понятно. Э… Игорь, ты доволен своей жизнью здесь? Нам такой человек, как ты, очень пригодился бы в Страже. Честно говорю.

Игорь воззрился на него с крыши кареты.

— В Анк-Морпорке, герр мафтер? Ничегойт фебе. Да вфе только мечтайт езжать Анк-Морпорк, герр мафтер. Очень манящее предложение. Но здефь я нужней, ваше превофходительфтво. Должен готовийт дом к приезду фледующего превофходительфтва.

— О, конечно…

— Тем не менее фовершенно по флучаю мой племянник Игорь ифкайт работу, герр мафтер. В Анк-Морпорке он будет чувфтвовайт фебя хорошо. Флишком модный для Убервальда, найн фомнений.

— А хороший парень-то?

— Фердце у него нужный мефто. Это я точно знавайт, герр мафтер.

— Вот и здорово. Тогда сообщи ему об этом. Мы хотим уехать как можно скорее.

— Он будет так радовайтфя, герр мафтер! Я флыхайт, в Анк-Морпорке тела буквально улица валяйтфя. Любой, кто хочет, забирайт!

— Ну, ну. Не настолько там все плохо.

— Правда? Что поделайт, невозможно получайт вфе и фразу. Я быфтро-быфтро фообщайт ему. — И Игорь, несмотря на свою хромоту, как будто испарился в воздухе.

«Интересно, почему они все хромают? — подумал Ваймс. — Может, у них одна нога короче другой? Либо это, либо они совершенно не умеют выбирать обувь».

Он присел на ступени дома и выудил из кармана сигару. Вот, значит, как… Опять треклятая политика. Всегда либо треклятая политика, либо треклятая дипломатия. Треклятая ложь в ладно пошитой одежке. Стоит только на пару дней уйти с улиц, как преступники начинают просачиваться сквозь пальцы. Король, леди Марголотта и Витинари… они каким-то образом умели видеть всю картину целиком. На свой счет Ваймс особо не обольщался: он всегда был и останется человеком, способным видеть только маленькие картинки. Ди была очень нужной гномихой, поэтому она отделается каким-нибудь легким наказанием, пара недель на хлеболомнях — или куда их там ссылают за плохое поведение? Кроме того, она ведь уничтожила всего-навсего очередную подделку. А значит, ни в чем не виновата.

Или виновата?

Она-то считала, что совершает гораздо более тяжкое преступление. А в личной галерее маленьких картинок Сэма Ваймса это кое-что да значило.

Тогда как насчет баронессы никаких сомнений нет. Из-за неё погибли люди. Что же касается Вольфганга… Некоторые рождаются преступниками. Это вовсе не преувеличение. Что бы они ни делали, все становится преступлением — только потому, что это делают они.

Ваймс выпустил струю дыма.

Смерть для таких вот тварей слишком простой выход. Нельзя позволять им выкручиваться так легко.

Интересно, он все-таки погиб… или нет?

Сибилла сказала, что волки осмотрели оба берега на много миль вниз по течению. Не обнаружили даже запаха. А дальше начинались пороги, за которыми находился ещё один водопад. Если Вольфганг не погиб сразу, то потом он должен был сильно пожалеть об этом.

Если, конечно, он поплыл вниз по течению… А если вверх?

Нет, он не мог. Никто не способен заплыть вверх по водопаду…

Неприятный холодок пробежал по спине Ваймса. Любое разумное существо немедленно постаралось бы покинуть эту страну. Вольфганга искали волки. И Тантони вряд ли вспоминал о нем с любовью. И если Ваймс правильно понял короля, гномы тоже готовили вервольфам пару сюрпризов.

Вся беда заключалась в том, что если представить себе человека разумного, а потом попытаться наложить этот образ на Вольфганга… ты не получишь ни единого совпадения.

Есть одна старая пословица: пес всегда возвращается к своей блевотине, а дурак — к своей глупости. Значит, и Вольфганг, совершив круг, обязательно вернется.

Ваймс встал и осторожно огляделся по сторонам. Никого. С улицы доносились обычные звуки: чей-то смех, звон сбруи, стук лопаты по булыжникам, сгребающей выпавший за ночь снег.

Прижимаясь к стене, Ваймс вернулся в посольство и прокрался к лестнице, заглядывая по пути в каждый дверной проем. Потом он рысцой пересек широкую прихожую, исполнил кувырок-перекат и оказался у дальней стены.

— Что-нибудь случилось, сэр? — спросила Шелли, с удивлением наблюдавшая за ним с лестницы.

— Э… Ты ничего необычного не замечала? — в ответ спросил Ваймс, машинально отряхиваясь. — Учти, я понимаю свой вопрос. Мы сейчас говорим о доме, в котором обитает Игорь.

— Не могли бы вы хотя бы намекнуть, сэр?

— Я говорю о Вольфганге, неужели не понятно?

— Но он ведь погиб, сэр! Или нет?

— Не совсем!

— Э… И что я должна сделать?

— Где Детрит?

— Начищает шлем, сэр, — отрапортовала Шелли, уже начиная паниковать.

— Почему он тратит время на всякую ерунду?

— Э-э… Потому что через десять минут мы должны выезжать на коронацию, сэр.

— Ах да…

— Госпожа Сибилла приказала мне найти вас, сэр. Весьма характерным тоном, сэр.

В этот момент из коридора донесся громовой голос госпожи Сибиллы:

— Сэм Ваймс! А ну, немедленно иди сюда!

— Вот таким, — услужливо подсказала Шелли.

Ваймс поплелся в спальню, где обнаружил госпожу Сибиллу в очередном голубом платье, тиаре и с решительным выражением на лице.

— А нам обязательно так наряжаться? — спросил он. — Я думал просто надеть чистую рубашку…

— Твой парадный мундир висит в гардеробной, — сказала Сибилла.

— Вчера был такой утомительный день…

— Это коронация, Сэмюель Ваймс, на неё в чем попало не приходят. Одевайся, и побыстрее. Не забудь шлем с плюмажем. Шлем. С плюмажем. Запомнил?

— Только не красные рейтузы, — взмолился Ваймс, надеясь на чудо. — Умоляю.

— Даже слушать не хочу.

— Они топорщатся на коленях… — пробормотал Ваймс, но это был последний стон побежденного.

— Я позову Игоря, чтобы он тебе помог.

— Большое спасибо, дорогая. Если я не смогу самостоятельно надеть штаны, значит, я уже мертв.

Ваймс торопливо одевался, прислушиваясь… ко всему. Вдруг откуда-то не оттуда донесётся подозрительный скрип?

По крайней мере, это был мундир стражника, пусть даже в его комплект входили башмаки с пряжками. Самое главное, в этот же комплект входил меч. А вот герцогу, согласно этикету, меч не полагался, что всегда казалось Ваймсу поразительно глупым. Ты всю жизнь сражаешься на войнах, наконец получаешь герцогское звание, а потом у тебя отбирают то, чем ты сражался.

Из спальни донесся звон стекла, и уже в следующее мгновение в комнату ворвался Ваймс с обнаженным мечом. Сибилла с удивлением воззрилась на своего мужа.

— Я просто уронила пробку от флакона с духами. Сэм, что с тобой происходит? Его тут нет и быть не может. Даже Ангва это говорит. Он, наверное, за много миль отсюда и в таком состоянии, что ему сейчас не до нас! С чего ты так нервничаешь?

Ваймс опустил меч и попытался успокоиться.

— Потому что наш милый Вольфганг — тот ещё шалунишка, дорогая. Уж я-то навидался подобных типов. Любой нормальный человек, получив взбучку, предпочитает скрыться. Или, по крайней мере, ему хватает ума затаиться. Но иногда ты сталкиваешься с людьми, которые не умеют признавать свое поражение. Какой-то слабак вдруг бесстрашно бросается на Детрита. Злобные мелкие мерзавцы делают «розочку» о край трактирной стойки и пытаются атаковать пятерых стражников сразу. Ты понимаешь, о ком я говорю? Об идиотах, которые продолжают драться, хотя уже давно пора остановиться, И единственный способ вывести их из игры — это убить.

— По-моему, я понимаю, каких людей ты имеешь в виду, — сказала госпожа Сибилла с легкой иронией, смысл которой Сэм Ваймс понял только через несколько дней.

Она сняла пушинку с его плаща.

— Он вернется, — пробормотал Ваймс. — Я это нутром чую.

— Сэм?

— Да?

— Ты уделишь мне пару минут своего внимания? Пусть Ангва беспокоится о Вольфганге, а мне очень нужно поговорить с тобой спокойно, пока ты не гоняешься за вервольфами.

Она произнесла это так, словно журила его за какой-то мелкий недостаток, как журила за то, что он часто оставлял свои башмаки на самом проходе, где о них постоянно спотыкались.

— Вообще-то… Это они гонялись за мной, — уточнил Ваймс.

— Всегда найдутся люди, которых вдруг обнаружат мертвыми или которые попытаются тебя убить…

— Знаешь, дорогая, я их об этом не прошу.

— Сэм, у меня будет ребенок.

Мысли Ваймса были заняты вервольфами, и автоматическая цепь уже готова была замкнуться и выдать нечто вроде: «Ну конечно, дорогая», или «Выбери тот цвет, который тебе нравится», или «Я попрошу кого-нибудь с этим разобраться». К счастью, его мозг обладал мощным инстинктом самосохранения и вовсе не хотел оказаться в черепе, проломленном прикроватной лампой. Поэтому он написал слова Сибиллы перед внутренними глазами Ваймса раскаленными добела словами, а сам поспешил ретироваться.

— Что? Как? — слабым голосом вякнул командор Сэмюель Ваймс.

— Нормальным способом, я надеюсь.

Ваймс тяжело опустился на кровать.

— Но… не прямо сейчас?

— Нет, чуточку погодя. Ошибки быть не может. Госпожа Контент твердо в этом уверена, а она работает повитухой вот уже пятьдесят лет.

— О. — Некоторые функции мозга начинали восстанавливаться. — Хорошо. Просто… здорово.

— Вероятно, тебе нужно время, чтобы подумать над этим.

— Да. — Вспыхнул ещё один нейрон. — Э… Но все будет в порядке, правда?

— Что ты имеешь в виду?

— Э… Ты слегка… Ты же не… Ты…

— Сэм, моя семья долгие века плодилась, чтобы плодиться. Это аристократическая традиция. Ну конечно, все будет в порядке.

— О. Здорово.

Ваймс сидел и смотрел в пустоту. Его голова казалась морем, которое только что расступилось в стороны перед каким-то пророком. На месте бывшей кипучей деятельности остался лишь голый песок, на котором трепыхались рыбки. Но огромные крутые волны по обе стороны уже готовы были обрушиться и затопить города на сотни миль вокруг.

Снова зазвенело стекло, теперь уже на нижнем этаже.

— Сэм, там Игорь. Он, наверное, что-то уронил, — объяснила Сибилла, заметив встревоженное лицо Ваймса. — И нечего так беспокоиться. Просто разбился какой-нибудь бокал.

Вдруг до них донеслось рычание, а потом — резко оборвавшийся крик. Ваймс вскочил на ноги.

— Запри за мной дверь и придвинь к ней кровать! — У двери он на мгновение задержался. — Главное, не перенапрягайся! — добавил он и бросился к лестнице.

Вольфганг уже пересекал прихожую.

На сей раз он выглядел иначе. Волчьи уши торчали из сохранившей человеческую форму головы. На шее и плечах появились похожие на гриву полосы. Голая, заляпанная кровью кожа периодически сменялась облезлой шкурой.

Остальные его части… словно бы никак не могли решить, во что им превратиться. Одна рука, например, пыталась стать лапой.

Ваймс потянулся за мечом, но вспомнил, что оставил его на кровати. Он принялся лихорадочно шарить в карманах. Там должна быть одна штуковина — он точно брал её с туалетного столика…

Наконец его пальцы наткнулись на искомое, и он стремительным движением выхватил значок из кармана.

— Стоять! Именем закона!

Вольфганг уставился на него одним желтым глазом. Второй глаз вервольфа представлял из себя кровавое месиво.

— Привет, Цивилизованный, — прорычал он. — Ты ждал меня, да?

Он нырнул в коридор, ведущий к комнате, где лежал раненый Моркоу. Ваймс бросился следом и успел заметить, как когтистые пальцы вонзились в дверь и мгновенно сорвали её с петель.

Моркоу потянулся к мечу…

А потом Вольфганг отлетел назад — в него всем своим весом врезалась Ангва. Они упали на пол коридора и покатились прочь комом шерсти, когтей и зубов.

Когда вервольф дерется с вервольфом, любой облик обладает своими преимуществами. Извечное соревнование — кто победит: руки или когти? И каждый облик живет собственной жизнью — очень опасная черта, ведь чуть ослабишь контроль, и это может привести к непредвиденным последствиям. К примеру, кошка инстинктивно прыгает на все, что шевелится, но эту её реакцию едва ли можно назвать правильной, поскольку из движущегося объекта может торчать дымящийся фитиль. Разум вынужден бороться сразу с двумя телами: с собственным — за контроль и с телом врага — за выживание. Смешай все вместе и получишь, судя по шуму, четыре существа, которые сплелись в яростный клубок. Причём каждое существо не забыло привести с собой друзей. Ни один из которых не испытывал ко всем остальным участникам драки ни малейшего расположения.

Чья-то тень заставила Ваймса резко повернуться. Детрит, облаченный в до блеска надраенные доспехи, положил Шматотворца на перила лестницы и начал прицеливаться.

— Сержант! Нет! Попадешь в Ангву!

— Никаких проблем, сэр, — откликнулся Детрит. — Енто их не убьет. А потом мы соберем куски, которые были Вольфгангом, подождем, пока они срастутся, дадим ему как следует по башке и…

— Если ты выстрелишь, его куски перемешаются с нашими. И это будут очень маленькие кусочки! Опусти свой треклятый арбалет!

Ваймс видел, что Вольфганг с трудом контролирует свой облик. Он застрял между волком и человеком, и Ангва успешно этим пользовалась. Она уворачивалась, извивалась… кусала в ответ.

Но все впустую. Его можно было только бить, а нужно было — убивать.

— Господин Ваймс! — Шелли отчаянно махала ему рукой из коридора, ведущего в кухню. — Идите сюда, быстрее!

Её лицо было белым как мел. Ваймс толкнул в бок Детрита.

— Если они расцепятся, просто хватай его и держи, понял? Попробуй загнать его в угол.

Игорь лежал на полу кухни среди осколков стекла. Вольфганг, должно быть, сбил его с ног, а потом выместил на беспомощной жертве всю свою злобу. Лоскутный человек истекал кровью и был похож на разбитую о стену куклу.

— Мафтер… — простонал он.

— Шельма, ты можешь чем-нибудь ему помочь?

— Даже не представляю, с чего начать, сэр!

— Герр мафтер, не забывайт, что я говорить, хорошо?

— Э… Да… Что?

— Вы должны покладайт меня в подвальный ледник и фообщайт Игорю. Понимайт?

— Которому Игорю? — в отчаянии спросил Ваймс.

— Любому! — Игорь схватил Ваймса за рукав. — Передавайт: фердце у меня шалийт, но печень лучше не бывайт. Хороший разряд молнии приводийт мой мозг в работу. Игорь может забирайт моя правая рука, у него уже ефть кто хотейт её. Толфтая кишка флужийт ещё нефколько лет. Левый глаз не очень зорковатый, но какой-нибудь бедняга удовлетворяйт. Правое колено фовфем недавно вфтавляйт, оно новый. Фтарая госпожа Продзки, которая проживайт окраина, давно поджидайт моё тазобедро. Вы вфе запомнайт?

— Да, да, думаю, что все.

— Гут. И ещё запоминайт… Что пофевайт, то и пришивайт…

Игорь обмяк.

— Он умер, сэр, — сообщила Шелли.

«Но скоро воскреснет и снова пойдет. Правда, на чужих ногах», — цинично подумал Ваймс, но вслух этого не произнес. Решил поберечь слишком мягкосердечную Шельму. Вместо этого он сказал:

— Можешь оттащить его в ледник? Судя по звукам, Ангва одерживает верх…

Он бегом вернулся в прихожую и застал там настоящий кавардак. Он с изумлением смотрел на происходящее. Ангва ухитрилась зажать голову Вольфганга под мышкой, разбежалась и со всей скорости воткнула его в деревянную колонну. Вольфганг закачался, а она сделала подсечку и сбила его с ног.

«Это я её научил, — подумал Ваймс, увидев, как брат Ангвы тяжело рухнул на пол. — Научил драться грязно, вернее — по-анк-морпоркски».

Но Вольфганг тут же подпрыгнул, как резиновый мячик, перевернулся через голову и оказался у входной двери. Распахнув её мощным пинком, он выскочил на улицу.

И… все. На некоторое время сцена замерла. Заваленная обломками мебели прихожая, влетающие в открытую дверь снежинки и рыдающая на полу Ангва.

Ваймс поднял её. Кровь текла из дюжины ран. Ваймс как-то не привык рассматривать обнаженных девушек в непосредственной близи, поэтому лучшего диагноза он вынести не мог.

— Все в порядке, он ушел, — сказал Ваймс, поскольку надо было что-то сказать.

— Нет, не в порядке! Он заляжет на время, а потом вернется! Я его знаю! Куда бы мы ни уехали! Вы видели его! Он выследит нас и будет преследовать, пока не убьет Моркоу!

— Почему?

— Потому что Моркоу — мой!

По лестнице, с арбалетом Ваймса в руках, спустилась Сибилла.

— Бедняжка, — покачала головой она. — Иди-ка сюда. Сейчас мы найдем чем прикрыть тебя. Ваймс, неужели ты ничего не можешь сделать?

Ваймс изумленно уставился на неё. Весь вид Сибиллы выражал абсолютную уверенность в том, что он может что-то сделать.

Всего час назад он спокойно завтракал. Десять минут назад напяливал этот дурацкий мундир. В нормальной комнате рядом с женой. Это был реальный мир с реальным будущим. И вдруг вернулась тьма, покрытая кровавыми пятнами ярости.

И он проиграет, если позволит себе дать слабину. Внутри его пронзительно визжал зверь, но Вольфганг был более свирепым зверем. Ваймс знал: ему, Ваймсу, недоставало ловкости, безумной, неистовой злобы; рано или поздно его мозг встрянет в драку, и это убьет его.

«Но может, — предложил мозг, — меня стоит задействовать с самого начала?»

— Да-а, — протянул Ваймс. — Да, может, и стоит…

«Огонь и серебро, — подумал он. — Но серебро найти в Убервальде достаточно трудно».

— Мне идти с вами, сэр? — спросил Детрит, умеющий чувствовать порывы начальства.

— Нет. Я… я всего-навсего собираюсь провести один арест. Никаких войн. В любом случае тебе лучше остаться здесь, если он вдруг надумает вернуться. Но ты можешь одолжить мне свой перочинный ножик.

Ваймс нашел в одном из разбитых ящиков простыню и оторвал длинную полосу. После чего взял у жены свой арбалет.

— Видишь ли, он только что совершил преступление. В Анк-Морпорке. Значит, он мой.

— Сэм, но мы не…

— Знаешь, мне так часто повторяли: ты не в Анк-Морпорке, ты не в Анк-Морпорке… Я даже поверил в это. Но это посольство и есть Анк-Морпорк, и в данный момент, — взмахнул арбалетом Ваймс, — я здесь закон.

— Сэм?

— Да, дорогая?

— Мне знаком это взгляд. Постарайся, чтобы никто больше не пострадал, хорошо?

— Не волнуйся, дорогая. Я буду вести себя очень цивилизованно.

На улице он увидел гномов, которые обступили своего товарища, валявшегося в луже крови.

— Куда? — спросил Ваймс, и они, пусть даже не поняли его, поняли сам вопрос.

Сразу несколько гномов показали вдоль улицы.

Ваймс прижал к груди арбалет и на ходу раскурил тонкую сигару.

Сейчас ему было понятно, что делать. Он всегда чувствовал себя скованно, когда дело касалось политики, в которой хорошее от плохого отличалось лишь точкой зрения на один и тот же предмет — по крайней мере, так уверяли люди, занимавшие сторону, которую Ваймс неизменно считал плохой.

В политике вечно все так запутанно… А если ты чувствуешь себя запутанным, значит, кто-то пытается тебя обдурить. Но на улицах, во время погони по горячим следам, все ясно и понятно. В конце погони кто-то один останется в живых, и главное — приложить все усилия к тому, чтобы этим кем-то оказался ты.

На углу он увидел перевернутую телегу и возницу, стоявшего на коленях у лошади с распоротым брюхом.

— Куда?

Кучер показал.

Ваймс выскочил на улицу, которая была широкой и оживленной, сквозь толпу медленно ехали элегантные кареты. Ну разумеется… коронация.

Но все это принадлежало миру герцога Анкского, а его в данный момент здесь не было. Был только Сэм Ваймс, который очень не любил коронации.

Впереди раздались крики, и вдруг навстречу Ваймсу устремился поток людей, поэтому он вынужден был, как лосось, двигаться против течения.

Улица привела его на широкую площадь, по которой в панике метались люди. Это подсказало Ваймсу, что он следует в правильном направлении. Вольфганга можно было найти именно там, где больше никто не хотел оставаться.

Сбоку возникло какое-то движение, и мимо Ваймса пробежал отряд городских стражников. Вдруг отряд остановился, и один из стражников вернулся чуть назад. Это был Тантони.

Он оглядел Ваймса с головы до ног.

— Наверное, я должен поблагодарить вас за то, что вы сделали для меня прошлой ночью? — спросил он.

На его лице были видны свежие царапины, но они уже заживали.

«Нам обязательно нужен такой Игорь», — напомнил себе Ваймс.

— Да, — кивнул Ваймс. — Было хорошее, было и плохое.

— Теперь вы понимаете, что может случиться, если вы попытаетесь выступить против вервольфа?

Ваймс открыл было рот, чтобы сказать: «Капитан, на тебе вообще мундир или маскарадный костюм?», но вовремя прикусил язык.

— Немного не согласен. Такое, как правило, происходит, если ты идешь против вервольфа один на один. Без подмоги и огневой поддержки, — возразил он. — Рано или поздно все мы извлекаем этот урок. Из честности получаются неважные доспехи.

Стражник покраснел.

— Кстати, что вы здесь делаете? — спросил Тантони.

— Наш лохматый приятель только что совершил убийство в посольстве, которое…

— Да, да, знаю… Является территорией Анк-Морпорка. Но здесь не ваша территория. Здесь стражник — я!

— Я преследую преступника по горячим следам, капитан. А… Насколько я вижу, тебе знаком этот термин.

— Я… я… К данной ситуации он неприменим!

— Правда? Каждому стражнику известны правила погони по горячим следам. В преследовании по горячим следам допускается пересечение границ юрисдикции. Конечно, уже после поимки преступника могут возникнуть всякие юридические заморочки, но давай поговорим об этом позже.

— Я арестую его сам! За совершенные сегодня преступления!

— Ты слишком молод, чтобы умирать. Кроме того, я первым его заметил. И вот что я скажу… После того как он меня убьет, у тебя будет возможность рискнуть. Это честно? — Он посмотрел Тантони прямо в глаза. — А теперь не мешай мне.

— Я могу вас арестовать.

— Вероятно, но до этого момента ты казался мне вполне разумным молодым человеком.

Тантони кивнул, чем и доказал правоту Ваймса.

— Хорошо. Как мы можем помочь?

— Вы очень мне поможете, если не будете путаться под ногами. Да вот ещё что… Буду весьма признателен, если вы потом отскоблите меня от мостовой. Ну, если у меня ничего не получится.

Ваймс развернулся и двинулся прочь, чувствуя на своей спине пристальный взгляд Тантони.

В центре площади стояла скульптура, изображающая Пятого Слона. Древние мастера попытались запечатлеть в бронзе и камне именно тот момент, когда аллегорическое существо с грохотом рухнуло с неба, наградив страну богатейшими залежами полезных ископаемых. Вокруг стояли идеализированные и несколько грузные фигуры гномов и людей, которые, приняв величавые позы, сжимали в руках молоты и мечи. Вероятно, они олицетворяли Истину, Индустрию, Справедливость и, насколько понял Ваймс, Матушкины Домашние Жирные Блины. Вдруг он ещё раз почувствовал, что находится очень далеко от дома — в стране, где никто не покрывает стоящие в общественных местах статуи непристойными надписями.

На булыжниках, неуклюже раскинув в стороны руки и ноги, лежал какой-то мужчина, рядом на коленях стояла женщина. Она посмотрела на Ваймса полными слез глазами и что-то сказала по-убервальдски. Он смог лишь кивнуть в ответ.

Вольфганг спрыгнул с памятника Бездарному Ваятелю, приземлился в нескольких ярдах от Ваймса и усмехнулся.

— А, Господин Цивилизованный! Хочешь ещё поиграть?

— Ты видишь значок, который я держу в руке?

— Слишком маленький!

— Но ты видишь его?

— Да, я вижу твой маленький значок! — Расслабленно болтая руками, Вольфганг начал прыгать из стороны в сторону.

— И я вооружен. Ты слышал? Я сказал, что вооружен.

— Этим-то жалким арбалетом?

— Но ты слышал, как я только что предупредил тебя, что вооружен, верно? — уточнил Ваймс, поворачиваясь, чтобы все время находиться лицом к вервольфу.

Он пару раз пыхнул сигарой, раскуривая её получше.

— Да! И это ты называешь цивилизованным?

Ваймс усмехнулся.

— Да. Это наш образ жизни.

— Мой лучше!

— В общем, ты арестован, — заключил Ваймс. — Пошли, и не вздумай сопротивляться. Мы тебя надежно свяжем и передадим в руки того, что тут сходит за правосудие. Понимаю, звучит смешно, но будем обходиться тем, что есть.

— Ха! Опять твое анк-морпоркское чувство юмора!

— Ага, и я уже вот-вот спущу штаны, чтобы показать тебе задницу. Итак, ты оказываешь сопротивление при аресте?

— К чему все эти глупые вопросы? — Вольфганг уже пританцовывал от нетерпения.

— Ты оказываешь сопротивление при аресте?

— Да, конечно! О да! Удачная шутка!

— В таком случае посмеемся вместе.

Ваймс отбросил арбалет в сторону и одним движением выхватил из-под плаща трубку. Она была сделана из картона, и из одного её конца торчал красный конус.

— Это ж какой-то дурацкий фейерверк! — закричал Вольфганг и бросился на Ваймса.

— Сейчас увидим… — пробормотал Ваймс. Он даже не попытался прицелиться. Эти штуки никогда не славились ни своей точностью, ни своей скоростью. Ваймс просто вынул изо рта сигару, прищурившись, глянул на стремительно приближающегося Вольфганга и сунул её в запальное отверстие.

Заряд вспыхнул, трубка дернулась, и ракета медленно, как-то лениво, закладывая большую дымную дугу, устремилась вперед. Самое глупое оружие на свете — после карамельного копья, разумеется.

Вольфганг с усмешкой плясал под ракетой, а когда она пролетала над ним всего в нескольких футах, грациозно подпрыгнул и поймал её зубами.

А потом ракета взорвалась.

Ракеты были устроены так, чтобы их вспышка была видна с расстояния двадцати миль. И Ваймс увидел её даже сквозь плотно сжатые веки.

Когда тело, катящееся по булыжникам, остановилось, Ваймс окинул взглядом площадь. На него из карет смотрели люди. Толпа молчала.

Он мог бы многое сказать. Уместно было бы крикнуть: «Вот так тебе, сукин сын!» А ещё: «Добро пожаловать в цивилизацию!» Или: «Ну что, вкусно?» И в конце концов просто: «Фас!»

Но Ваймс ничего такого не сказал. Ведь тогда он признался бы себе, что совершил… убийство.

Ваймс отвернулся, швырнул через плечо пустую трубку фейерверка и небрежно промолвил:

— Ну вот и все.

В такие моменты он особо жалел, что бросил пить.

Тантони смотрел на него.

— Лучше молчи, — предупредил Ваймс, не замедляя шага. — Иначе можешь сказать лишнее.

— Я думал, эти штуки летают гораздо быстрее.

— Я немножко подправил заряд, — пояснил Ваймс, подбрасывая и ловя перочинный нож Детрита. — Не хотел, чтобы кто-нибудь пострадал.

— Я слышал, как вы предупредили его о том, что вооружены. Я слышал, как он дважды отказался сдаться. Я все слышал. Я слышал все, что, по вашему мнению, должен был услышать.

— Да.

— Конечно, он мог не знать, что есть такой закон.

— Правда? А я не знал, что законы этой страны разрешают гонять по полям и лесам какого-нибудь бедолагу, измываться над ним. Можно даже лишить его жизни… Только моё незнание никого не остановило. — Ваймс покачал головой. — И не смотри на меня таким обиженным взглядом. Да, теперь ты можешь сказать, что я поступил неправильно. Можешь заявить, что я должен был действовать иначе. Такие слова легко говорить после. Может, я и сам в будущем не раз их произнесу.

«К примеру, посреди ночи, — добавил он про себя. — Буду повторять всякий раз, когда проснусь, увидев в кошмарном сне эти безумные глаза».

— Но ты не меньше меня хотел его остановить. Да, да, хотел. Но не мог, потому что у тебя не было средств. А у меня были, и я смог. И сейчас ты можешь позволить себе роскошь судить меня только потому, что до сих пор жив. Вот тебе твоя истина, в красивой такой упаковочке. Наслаждайся.

Толпа расступалась перед Ваймсом. Он слышал, как люди настороженно перешептывались.

— С другой стороны, — сдержанно произнес Тантони, словно бы не слышал всего сказанного, — вы выстрелили из этой штуки, как бы предупреждая его…

— Что?

— Совершенно очевидный факт. Вы никак не могли предположить, что он инстинктивно попытается поймать… взрывчатку, — продолжал Тантони, как будто проговаривал вслух некую будущую речь. — Человек, приехавший из большого города, не мог знать о том, что вервольфам присущи некоторые собачьи повадки.

Ваймс долго смотрел ему в глаза, а потом похлопал по плечу.

— Ты абсолютно прав, парень.

Он двинулся дальше, но очень скоро вынужден был остановиться, когда прямо перед ним затормозила карета. Совершенно бесшумно, ни тебе звона сбруи, ни ударов копытами по булыжникам — Ваймс даже отпрыгнул в сторону.

Лошади были черными с черными султанами на головах, а карета на самом деле была катафалком с традиционными длинными окнами из черного дымчатого стекла. Кучер на катафалке отсутствовал как класс, а вожжи были небрежно завязаны на бронзовом поручне.

Дверь распахнулась. Из кареты выглянула закрытая вуалью голова.

— Ваше превосходительство? Позвольте подвьести вас до посольства. Вы выглядьите таким уставшим.

— Нет уж, спасибо, — мрачно ответил Ваймс.

— Приношу извьинения за излишнюю мрачность, — сказала леди Марголотта. — Но, думаю, в светье некоторых последних событий мой выбор вполнье оправдан…

Ваймс вскочил на подножку и буквально ворвался в катафалк.

— Сейчас ты все мне расскажешь! — закричал он, потрясая пальцем у неё перед носом. — Как ему удалось взобраться вверх по водопаду? Насчет этого паскудника я готов поверить во что угодно, но даже он не был способен на такое!

— Это опредьеленно загадка, — спокойным голосом ответила вампирша, когда карета без кучера двинулась с места. — Возможно, благодаря сверхчьеловеческой силе?

— А теперь его нет, и счет стал один ноль в пользу вампиров, да?

— Лично я придьерживаюсь мнения, что его смерть станет благом для всей страны. — Леди Марголотта откинулась на спинку дивана. Её крыса с бантиком, сидящая на розовой подушечке, с подозрением смотрела на Ваймса. — Вольфганг был садьистом и убийцей, атавьизмом, приводящим в ужас даже собственную семью. Наконец-то Дельфина… извиньите, Ангва сможет обрести душевный покой. Я всегда счьитала её очень умной дьевушкой. Она правильно поступьила, когда решила покьинуть эту страну. Теперь темнота станет менее пугающей. А мир — ньемного безопаснее.

— А все я, да? Преподнес вам Убервальд на блюдечке? — буркнул Ваймс.

— Не говорьите глупости. Убервальд — огромная страна, а это лишь его малая часть. Но имьенно отсюда начнутся перьемены. Мы словно бы сдьелали глоток свежего воздуха.

Леди Марголотта достала из сумочки длинный мундштук и вставила в него черную сигарету. Сигарета зажглась сама собой.

— Подобно вам я нахожу утьешение в… другом грехе, — сказала она. — Черный Скопани. Этот табак выращивают в полной тьемноте. Попробуйте как-ньибудь. Его листьями можно крыть крыши. Насколько мне извьестно, Игори делают из ньего сигары, раскатывая листья на собственных ляжках. — Леди Марголотта выпустила струйку дыма. — Ну, или ещё на чьих-то. Конечно, я глубоко собольезную баронессе. Иногда мы не поньимаем, что воспитываем чудовьище, пусть даже это чудовьище изначально вервольф. Что же касается барона, ему достаточно бросьить косточку, и он ньесколько часов будьет счастлив. — Ещё одна струйка дыма. — Позаботьтесь об Ангве. Среди умертвий счастливые браки так редки…

— Вы помогли ему! Как помогли мне!

— О, он все равно вьернулся бы. Рано или поздно. И вьернулся бы, когда вы мьеньше всего ожидали бы этого. Он выследьил бы Ангву как росомаха. К счастью, все закончьилось здесь и сейчас. — Она оценивающе посмотрела на него сквозь клубы дыма. — А вы хорошо умеете сдьерживать ярость, ваша светлость. Копите её до нужного момьента, а потом разом выплескиваете.

— Но вы не могли знать, кто из нас победит! Вы бросили меня посреди леса! Я даже не был вооружен!

— Хэвлок Витинари не послал бы в Убьервальд дурака. — Дым клубился в воздухе. — По крайней мьере, глупого дурака.

Ваймс прищурился.

— Вы с ним когда-то встречались, да?

— Да.

— И именно вы научили его всему тому, что он сейчас знает.

Леди Марголотта выпустила дым из ноздрей и одарила его сияющей улыбкой.

— Прошу прощьения? Вы думаете, это я научьила его? Мой дорогой сэр… Вы интьересовались моей выгодой, тем, что я получу в рьезультате происшедших событий. Так вот, моя выгода — это… ньемного свободного пространства. Ньемного влияния. Политика куда интерьеснее крови, ваша светлость. И гораздо забавнее. Бойтесь переродьившегося вампира, сэр, жажда крови — это всьего лишь жажда, но при желании эту жажду можно направьить в нужное русло. Убьервальду понадобятся политики. А, кажьется, мы уже приехали, — вдруг заявила леди Марголотта, хотя Ваймс готов был поклясться, что она даже не пыталась выглянуть в окно.

Дверь открылась.

— Если мой Игорь ещё здесь, перьедайте ему, пожалуйста, что я буду ждать его в Ньижнем Здеце. Было так приятно повьидаться с вами. Уверена, мы ещё встретьимся. И… сердьечный привьет лорду Витинари.

Дверь захлопнулась за Ваймсом. Карета отъехала.

Он тихо, но витиевато выругался.

В прихожей посольства Ваймс увидел толпу Игорей. Кое-кто почтительно приветствовал его, поднося ладони к… тому, что у многих из них заменяло лоб. Игори выносили из дома тяжелые железные контейнеры разных размеров, на крышках которых проступал иней.

— Что здесь происходит? — поинтересовался Ваймс. — Похороны Игоря? — А потом до него дошло. — О боги… Никто не уйдет обиженным, да? Каждый унесёт с собой его частичку? Если не в сердце, то в мешке.

— Можно выражайтьфя и так, герр мафтер. В некоторый род это дейфтвительно похороны, — подтвердил один из Игорей. — Но мы фчитайт, хоронить тела земля — это отвращайтельно. Вфякие черви, личинки… — Игорь постучал по жестяной банке, которую держал под мышкой. — А так, вы и глазом не уфпевайт моргайт, как он уже фнова бегайт, — бодро сообщил он.

— Перевоплощение в рассрочку, да? — неуверенно произнес Ваймс.

— Очень фмешно, герр мафтер, — укоризненно произнес помрачневший Игорь. — Вы поражайт, фколько вфего нужно для людей. Фердце, печень, руки… Мы заводийт целый фпифок, в котором перечифляйт фамый важный флучай. Уже к вечеру в этих частях фтраны появляйтфя много-много фчафтливых людей…

— Счастливых потому, что в них много-много этих вот частей?

— Правильно, герр мафтер. А вы имейт офтрый мозг, как наблюдайт. И ефли когда-нибудь какой-нибудь бедный человек зарабатывайт тяжелую травму в голове… — Игорь многозначительно постучал по замороженной банке. — Что пофевайт, то и пришивайт.

Он кивнул Шелли, потом Ваймсу.

— Что ж, мне пора ходийт, герр мафтер. Фтолько дел, впрочем, вам ли объяфняйт.

— Могу себе представить… — кивнул Ваймс.

«Дедушкин топор… — подумал он. — И круговорот частей в природе. Всегда найдется какой-нибудь Игорь».

— На самом деле они абсолютно бескорыстны, сэр, — промолвила Шелли, когда, прихрамывая, удалился последний Игорь. — Делают много хороших дел. Э… Они унесли даже его костюм и башмаки. Сказали: может, кому пригодятся.

— Да я понимаю, но…

— А я понимаю вас, сэр. Все собрались в гостиной. Госпожа Сибилла была уверена, что вы обязательно вернетесь. Как она выразилась, человек с таким взглядом не может не вернуться.

— Мы все отправляемся на коронацию. Нужно довести дело до конца. Шельма, ты собралась идти вот в этом?

— Да, сэр.

— Но это же… обычная гномья одежда. Штаны и все прочее.

— Да, сэр.

— Ты можешь носить все, что хочешь.

— Да, сэр. Но я подумала о Ди. И я наблюдала за королем, когда он разговаривал с вами… Да, я могу носить все, что захочу, сэр. В этом-то все и дело. Я не обязана надевать платье, и я не должна носить его только потому, что кто-то там не хочет, чтобы я это делала. Кроме того, в этом платье я похожа на пучок салата.

— Шельма, это слишком сложно для моего понимания.

— Возможно, это понятно только гномам, сэр.

Ваймс распахнул двери в гостиную.

— Все закончилось.

— Никто больше не пострадал? — спросила Сибилла.

— Только Вольфганг.

— Он вернется, — уверенно сказала Ангва.

— Нет.

— Вы убили его?

— Я вывел его из игры. А, ты уже почти поправился, капитан?

Моркоу неуверенно поднялся на ноги и отдал честь.

— Извините, что от меня было мало толку, сэр.

— Ты просто выбрал не самое удачное время для честной игры. Ну, как ты себя чувствуешь? Поедешь с нами на коронацию?

— Э… Я хотел бы остаться здесь с Ангвой, если не возражаете, сэр. Нам надо о многом поговорить. Многое… э… сделать.

Это была первая коронация, на которой присутствовал Ваймс. Он ожидал, что она будет… несколько более необычной. Больше похожей на триумф.

На самом деле церемония была весьма унылой, правда масштабно-унылой. Унылость была доведена тысячелетней историей до совершенства; у неё даже появился какой-то торжественный лоск, который, как правило, появляется даже на глубоко въевшейся грязи, если её долго-долго полировать. Потом эту унылость чуть обстучали молотом и придали форму церемонии.

А ещё всякая коронация — это серьезное испытание на емкость вашего мочевого пузыря.

Гномы по очереди зачитывали пассажи из древних свитков. Потом зазвучали отрывки, чем-то напоминающие Кобольдский цикл, и Ваймс уже было подумал, что их ждёт очередная опера, но, к счастью, чтение продолжалось не более часа. Затем другие гномы что-то читали. В определенный момент королю, который одиноко стоял в озаренном свечами круге, поднесли кожаный мешок, небольшой горный топор и рубин. Ваймс не уловил смысла подношений, но, судя по дружному шуму, все они имели огромное значение для тысяч стоявших за королевской спиной гномов. Тысяч? Да что там, десятков тысяч! Амфитеатр был битком набит гномами, вплоть до самых верхних ярусов. А может, их были сотни тысяч…

…Тогда как сам Ваймс сидел в первом ряду. Их, четверых, просто привели сюда и усадили. Никто при этом не произнес ни слова, хотя личность Детрита явно привлекла некоторое внимание. Со всех сторон их окружали длиннобородые и богато одетые гномьи старейшины.

«Кого-то чему-то пытаются научить, — подумал Ваймс. — Интересно, кому предназначается этот урок?»

Наконец внесли Лепешку, маленькую и серую. Тем не менее огромные носилки, на которых она покоилась, несли двадцать четыре гнома. Затем Лепешку с величайшим почтением водрузили на табурет.

Ваймс почувствовал, что атмосфера в пещере разом изменилась. «В ней нет никакой магии, никакой истории, — подумал он. — Готов поставить все свое жалованье, её отлили из той же самой резины, что шла на изготовление «Сонки-Сверхзащита-Для-Всей-Семьи». Вот такое почтение было оказано вашей святой реликвии…»

Снова начались чтения, но на сей раз докладчики закруглились довольно быстро.

Затем гномы, принимавшие участие в бесконечной и совершенно загадочной церемонии, ушли, оставив в центре пещеры короля, выглядевшего маленьким и одиноким, как сама Лепешка.

Гном окинул взглядом толпу. Естественно, он никак не мог разглядеть Ваймса — в таком полумраке да ещё среди тысяч собравшихся, — хотя могло показаться, что на какой-то миг внимание короля задержалось на гостях из Анк-Морпорка.

А затем король сел.

Раздался вздох. Он становился все громче и громче, пока не превратился в ураган, составленный из дыхания целого вида. Он отражался эхом от каменных стен, пока не заглушил все остальные звуки.

Даже Ваймс проникся торжественностью ситуации. Он с некоторым страхом ждал, что Лепешка с секунды на секунду взорвется, развалится или раскалится докрасна. «Вот уж глупость, — возмущалась циничная, но заметно уменьшившаяся часть его «я». — Ведь это же подделка, липа, нечто сделанное в Анк-Морпорке на заказ и уже стоившее жизни нескольким людям. Эта Лепешка ненастоящая! Она никак не может быть настоящей!»

Но, услышав всеобщий вздох, Ваймс вдруг понял: и все-таки она настоящая — для всех тех, кому необходимо было верить и чья вера была настолько сильна, что делала истину отличной от факта. Для всех собравшихся здесь гномов вчера, сегодня и завтра Лепешка была самой вещью и вещью в себе.

Уже почти добравшись до леска, что под водопадом, Ангва заметила, что шаг Моркоу стал увереннее и крепче. Моркоу шагал быстро и легко, как будто не замечая веса лежащей на плече лопаты.

Снег был испещрен волчьими следами.

— Они не захотели оставаться, — сказала Ангва, углубляясь в лесок. — Его смерть потрясла их, но… волки всегда думают о будущем. Они стараются не помнить того, что осталось в прошлом.

— Везет же им, — заметил Моркоу.

— Просто они реально смотрят на вещи. Будущее для них заключается в следующей возможности поесть, в следующей встрече с опасностью. Твоя рука как, не болит?

— Ничуточки. Как новенькая.

Они нашли окоченевшее лохматое тело Гэвина у кромки реки. Моркоу вытащил его из воды, разгреб снег на покрытом галькой берегу и начал копать.

Через некоторое время он снял рубашку. Синяки на его теле уже почти прошли.

Ангва сидела, смотрела на воду и слушала удары лопаты о землю. Периодически, когда лопата натыкалась на корень дерева, Моркоу недовольно кряхтел. Потом она услышала, как что-то протащили по снегу, на некоторое время воцарилась тишина, после чего раздался шум песка и камней, сыпавшихся обратно в яму.

— Не хочешь сказать пару слов? — окликнул её Моркоу.

— Ты слышал вой прошлой ночью. В подобных случаях волки воют, — ответила Ангва, по-прежнему глядя на воду. — Никаких слов тут не нужно.

— Тогда, может, просто помолчим?

Она резко повернулась.

— Моркоу! Ты не помнишь, что произошло прошлой ночью? Неужели тебя не волнует, кем я могу стать? Тебя что, совсем не беспокоит будущее?

— Нет.

— Но почему, черт возьми?

— Потому что оно ещё не наступило. Нам пора возвращаться. Скоро стемнеет.

— А завтра что?

— Я хотел бы, чтобы ты вернулась в Анк-Морпорк.

— Зачем? У меня там нет будущего.

Моркоу пригладил землю на могиле.

— А здесь есть? Кроме того, я…

«Не смей говорить эти слова, — подумала Ангва. — Только не сейчас».

И вдруг они почувствовали присутствие волков. Волки крались, прячась за деревьями. Темные тени в тусклом вечернем свете.

— Они охотятся, — сказала Ангва, схватив Моркоу за руку.

— О, не волнуйся, на людей они не нападают. Если их не спровоцируешь.

— Моркоу?

— Да?

Волки подошли ещё ближе.

— Я — не человек.

— Но вчера…

— Вчера все было иначе. Они помнили Гэвина. А сейчас я для них обычный вервольф…

Она увидела, что Моркоу внимательно следит за приближающимися хищниками. Шерсть у волков стояла дыбом. Они рычали. Шли как-то странно, боком, словно существа, чья ненависть с трудом пересиливала страх. В любой момент кто-то из них мог не выдержать, хрупкое равновесие нарушится, и тогда все будет кончено.

Но первым напал Моркоу. Он мертвой хваткой схватил первого волка за шею и хвост и начал трепать, пока тот пытался вырваться и щелкал зубами. Все эти отчаянные попытки вырваться привели лишь к тому, что Моркоу и волк клубком покатились по земле. Остальные волки предпочли отступить в сторонку. Наконец Моркоу удалось вцепиться волку в загривок. Тот жалобно взвыл.

Моркоу отпустил его, поднялся на ноги и обвёл взглядом кольцо серых зверей. Волки опускали головы под его взглядом.

— Гм-м-м? — вопросил он.

Лежавший на земле волк заскулил и с трудом встал на лапы.

— Гм-м-м?

Волк, поджав хвост, принялся пятиться, но потом остановился. Его с Моркоу словно бы связывала какая-то невидимая нить.

— Ангва? — позвал Моркоу, не спуская с волка глаз.

— Да?

— Ты умеешь говорить по-волчьи? Я имею в виду… в этом облике.

— Немного. Послушай, а как ты понял, что нужно поступить именно так?

— О, я часто наблюдаю за животными, — пояснил Моркоу. Видимо, он считал это достаточным объяснением. — Пожалуйста, скажи им… Скажи им, что, если они уйдут, я не причиню им вреда.

Ей удалось пролаять несколько слов. За прошедшие полминуты или даже меньше все изменилось. Теперь Моркоу писал сценарий.

— А сейчас скажи им, что я ухожу, но могу вернуться. Как зовут вот этого? — Он кивнул на съежившегося от страха волка.

— Тот-Кто-Ест-Не-То-Мясо, — шепотом ответила Ангва. — Он был… стал вожаком после смерти Гэвина.

— Передай им, что я не возражаю, если вожаком останется он.

Волки внимательно наблюдали за Ангвой. Она знала, что они думают. Моркоу победил вожака. Значит, Все Улажено. У волков слишком мало умственного пространства, и там нет места неопределенности. Роскошь сомнения могут позволить себе только те виды, которые питаются когда хотят и где хотят. А волков от гибели отделяет ровно один прием пищи. В головах этих волков ещё оставалась гэвиноподобная дыра, которую сейчас заполнил собой Моркоу. Конечно, это ненадолго. Но больше и не требуется.

«Он найдет выход из любого положения, — подумала Ангва. — Он не тратит времени на размышления, ничего не планирует… просто находит выход. Я спасла его, потому что он не мог спастись сам, а Гэвин спас его, потому что… потому что… у него были какие-то причины. И я почти уверена, Моркоу сам не понимает, почему весь остальной мир так заботится о нем. Почти уверена. Как бы Моркоу ни старался, его ум неспособен породить ни единой циничной мысли. Он добр и справедлив, он рожден быть древним королем, который носит дубовый венок на голове и, сидя на древесном троне, милостиво правит своими подданными. Я почти уверена…»

— Нам пора, — сказал Моркоу. — Церемония коронации скоро закончится, и я не хочу, чтобы господин Ваймс волновался.

— Моркоу! Мне нужно кое-что знать. Прямо сейчас.

— Да?

— Такое может случиться и со мной. Неужели ты никогда об этом не думал? В конце концов, он был моим братом. Быть двумя существами одновременно, вечно метаться между одним обликом и другим… Мы не самые уравновешенные существа на свете.

— Золото и грязь добываются из одного рудника, — заметил Моркоу.

— Но это же гномья пословица!

— Тем не менее она очень верна. Ты — не он.

— А если бы это случилось… если бы я… ты бы поступил так же, как Ваймс? А, Моркоу?.. Ты бы взял оружие и отправился меня убивать? Я знаю, ты не умеешь врать. Но мне очень нужно знать… Ты бы так поступил?

Снег падал с деревьев. Волки не сводили с него глаз. Моркоу посмотрел на серое небо и кивнул.

— Да.

Она облегченно вздохнула.

— Обещаешь?

Ваймс был поражен, насколько быстро коронация превратилась в обычный рабочий день. Не успело стихнуть эхо фанфар, как толпа зашевелилась и перед королем выстроилась длинная очередь.

— Он даже не успел усесться поудобнее! — негодовала госпожа Сибилла, когда они направились к выходу.

— Наши короли — это… работающие короли, — отозвалась Шелли с нотками гордости в голосе. — Кроме того, сейчас король будет раздавать подарки.

К Ваймсу подбежал гном и почтительно подергал его за плащ.

— Король желает видеть вас прямо сейчас, ваше превосходительство, — сказал он.

— Что? Но там такая безумная очередь!

— И тем не менее, — вежливо откашлялся гном. — Король желает видеть вас прямо сейчас. Вас всех.

Их проводили в голову очереди. Ваймс неловко ежился, чувствуя, как его спину сверлят недоброжелательные взгляды.

Король царственным кивком отпустил очередного просителя, и почетных гостей из Анк-Морпорка бесцеремонно втолкнули в самое начало очереди, оттеснив в сторону какого-то гномьего старейшину с бородой почти до колен.

Некоторое время король смотрел на них, а потом внутренняя система регистрации наконец вытащила нужную карточку.

— Правильно, это же вы собственными персонами… — пробормотал он. — Что же я хотел? Ах да, вспомнил… Госпожа Сибилла?

Она сделала реверанс.

— Традиционно после коронации мы всем дарим кольца, — продолжал король. — Но, сказать по секрету, многие гномы считают такие подарки, э-э… немного дешевыми, типа соли для ванны, понимаете? Хотя я считаю, любой подарок приятен, поэтому, госпожа Сибилла, прошу расценить это как символ развития наших отношений.

И король протянул ей тоненькое серебряное колечко. Ваймс был ошеломлен подобным проявлением скупости, но госпожа Сибилла смогла бы грациозно принять даже связку дохлых крыс.

— О, какая пре…

— Обычно мы делаем кольца из золота, — перебил король. — Самый популярный вид металла, а кроме того, о нем можно петь песни. Но это кольцо — настоящий раритет. Оно выковано из серебра, добытого в Убервальде после многовекового перерыва.

— А как же запрет на… — начал было Ваймс.

— Ещё вчера я приказал возобновить работу на серебряных рудниках, — с любезной улыбкой откликнулся король. — Мне показалось, что удачнее момента не найти. Скоро мы сможем выставить нашу руду на продажу, ваше превосходительство, но я буду весьма признателен, если на этот раз госпожа Сибилла не будет участвовать в переговорах. Иначе мы совсем обанкротимся. А госпожа Задранец, как вижу, — добавил король, — решила пожалеть нас сегодня и не особо кутюрить.

Шелли испуганно уставилась на него.

— В смысле, ты сегодня не в платье, — пояснил король.

— Вы совершенно правы, ваше величество.

— Хотя я заметил, ты все же прибегла к ненавязчивой помощи пудры и губной помады.

— Да, ваше величество, — пропищала Шелли, пребывающая на грани инфаркта.

— Очень мило. Не забудь оставить мне адресок своей портнихи, — продолжил король. — Возможно, через некоторое время у меня будет для неё заказ. Я очень серьезно над этим размышлял.

Шелли побледнела.

Ваймс заморгал. Кто-нибудь это слышал? В смысле, кроме него?

Сибилла ткнула его под ребра.

— Сэм, у тебя открыт рот, — прошептала она.

Значит, он действительно это слышал…

— …Подарок в виде мешочка с золотом всегда принимается с радостью, — снова донесся до него голос короля.

Шелли, по-прежнему выпучив глаза, смотрела на его величество.

Ваймс осторожно потряс её за плечо.

— Сп-пасибо, ваше величество.

Король протянул руку. Ваймс ещё раз встряхнул Шелли. Как будто загипнотизированная, она тоже вытянула руку. Король пожал её.

Ваймс услышал за спиной взволнованное перешептывание. Король пожал руку самопровозглашённой гномихи…

— Значит, остался… Детрит, — улыбнулся король. — Ну что, спрашивается, гном может подарить троллю? Я долго думал, а потом решил подарить тебе то же самое, что подарил бы любому гному. Мешочек золота, который ты можешь использовать, как тебе вздумается, а также…

Король встал и протянул руку.

Ваймс знал, что в отдаленных районах Убервальда гномы и тролли все ещё воюют. В остальных же районах царил мир — того самого типа, когда воюющие стороны делают перерыв, чтобы перевооружиться.

Шепот стих. Тишина большими кругами стала распространяться по пещере.

Детрит заморгал. Потом взял руку гнома в свою и осторожно, чтобы случаем не сломать, пожал.

Снова раздался шепот. И этот шепот, сказал себе Ваймс, распространится на многие мили.

Вдруг он понял, что какими-то двумя рукопожатиями этот седобородый почтенный гном сделал то, чего не добьешься целой дюжиной хитроумно спланированных заговоров. Когда эта рябь докатится до границ Убервальда, она превратится в цунами. Тридцать человек, не считая собаки, меркли по сравнению с такими новостями.

— Гм-м?

— Я спросил, но чем я могу отблагодарить Ваймса? — повторил король.

— Э… Ничем, как мне кажется, — рассеянно ответил Ваймс.

Два рукопожатия! Очень тихо, с улыбкой на лице, король перевернул с ног на голову все вековые гномьи обычаи. И проделал это так ловко, так аккуратно, что гномы ещё много веков будут спорить о происшедшем…

— Сэм! — резко произнесла Сибилла.

— Ну хорошо, тогда я сделаю подарок твоим потомкам, — с совершенно невозмутимым видом заявил король.

Ему принесли длинную плоскую коробку. Он открыл её и продемонстрировал всем гномий топор, новенькое лезвие которого ярко сверкнуло на фоне черной ткани.

— Со временем он станет дедушкиным топором, — продолжил король. — Не сомневаюсь, что пройдут годы и потребуется заменить лезвие или топорище. И форма его чуть-чуть изменится, ведь нужно следовать моде, но он всегда во всех деталях и отношениях останется топором, который я подарил тебе сегодня. И он всегда будет острым, поскольку изменялся вместе со временем. В этом есть зерно истины, ты согласен? Надеюсь, возвращение домой будет приятным, ваше превосходительство.

Все четверо молчали почти до самого посольства. Первой тишину нарушила Шелли:

— Король сказал…

— Я слышал, — оборвал её Ваймс.

— Он практически признался в том, что на самом деле он — это…

— Грядут перемены, — вздохнула госпожа Сибилла. — Вот что хотел сказать король.

— Я никогда раньше не пожимал руку королю, — похвастался Детрит. — И гному тоже, если на то пошло.

— Однажды ты пожал руку мне, — напомнила Шелли.

— Стражники не в счет, — твердо заявил Детрит. — Стражники — енто стражники.

— Интересно, изменится ли хоть что-нибудь? — спросила госпожа Сибилла.

Ваймс смотрел в окно. «Возможно, все станут жить чуточку лучше, — подумал он. — Но тролли и гномы воевали на протяжении многих веков. Чтобы закончить такую войну, одного рукопожатия мало. Рукопожатие всего лишь символ».

С другой стороны… мир приводится в движение не героями и не злодеями. И даже не стражниками. С равным успехом можно пытаться воздействовать на него символами — ничего у вас не получится. Ваймс знал лишь одно: глупо надеяться совершить что-то глобальное, например установить мир во всем мире, устроить счастье для всех, но каждый может сделать какое-нибудь маленькое дело, благодаря которому мир станет хоть чуточку лучше.

К примеру, застрелить кого-нибудь.

— Ой, совсем забыла сказать, — спохватилась госпожа Сибилла. — Шелли, вчера ты поступила очень хорошо, когда пошла поговорить с Ди.

— Благодаря этой… гномихе я едва не погиб от зубов вервольфов, — процедил Ваймс. Ему показалось необходимым напомнить об этом.

— Ну да, конечно. Но все равно… Шелли поступила очень по-доброму, — сказала Сибилла.

Шелли уставилась себе под ноги, избегая взгляда Сибиллы. Потом она нервно прокашлялась, достала из рукава клочок бумаги и, ни слова не говоря, протянула Ваймсу.

Он развернул записку.

— Она сообщила тебе все эти имена? — изумился он. — Но здесь перечислены весьма влиятельные гномы, живущие в Анк-Морпорке…

— Да, сэр, — подтвердила Шелли и снова откашлялась. — Я знала, что она хочет с кем-то поговорить, и… э… подумала: вдруг она захочет поговорить именно об этом? Извините, госпожа Сибилла. Очень трудно перестать быть стражником.

— Я поняла это давным-давно, — кивнула Сибилла.

— Знаешь, — радостно объявил Ваймс, пытаясь снять возникшее напряжение, — если отправимся в путь завтра на рассвете, то одолеем перевал ещё до заката.

Ночь прошла довольно спокойно, правда пару раз Ваймс просыпался и поднимал голову из глубин пуховой перины, потому что ему мерещились голоса. Потом он снова проваливался в пуховую бездну. Большей частью ему снился теплый снег. Наутро его растолкал Детрит.

— Уже светает, сэр.

— М-м?

— А в зале ждёт Игорь и ещё… какой-то вьюноша, — сказал Детрит. — У него полная банка носов и заяц, весь покрытый ушами.

Ваймс попытался было снова уснуть, но потом вдруг резко сел на кровати.

— Что?

— Весь покрытый ушами, сэр.

— Ты имеешь в виду кролика с такими большими обвислыми ушами?

— Вы б лучше вылезли из постели и сами глянули на ентого кролика, — обиженно засопев, буркнул тролль.

Осторожно, пытаясь не разбудить Сибиллу, Ваймс накинул халат и зашлепал босыми ногами по холодному полу.

Игорь, переминаясь с ноги на ногу, ждал его в центре прихожей. Ваймс уже потихоньку начинал постигать основы игореведения.[207] Этого Игоря он видел впервые. Рядом с ним стоял совсем молодой… э… человек, почти юноша, по крайней мере в отдельных местах, но многочисленные швы и шрамы указывали на его постоянное стремление к самосовершенствованию, которое было отличительным признаком всякого хорошего Игоря. Похоже, лишь одного Игори никак не могли добиться: чтобы их глаза располагались на одном уровне.

— Ваше превофходительфтво?

— Ты… Игорь, да?

— Но как вы догадайтфя, герр мафтер? Мы ведь ещё не вфтречайтфя! Но позволяйте предфтавлятьфя: я работай на доктор Чар, что проживай противоположный фклон горы, а это мой фын Игорь. — Игорь треснул юношу по затылку. — Игорь, здоровай его фветлофть!

— Для меня титулы не играют роли, — угрюмо проинформировал Игорь-младший. — И никто не заставит меня называть первого встречного «мафтер».

— Вы флыхайт? — спросил его отец. — Прошайт его извиняйт, ваша фветлофть, ну что можно побирайт ф молодой поколение? Надееватьфя, вы помогайт ему ф работа большой город, пофкольку в Убервальде для него работа найн. Он зер гут хирург, правда иногда у него возникайт очень фтранный идея. По тайне фообщайт, он унафледывайт руки дедушки.

— Да, да, я заметил шрамы, — кивнул Ваймс.

— Везучий порванец, по нафледфтву они должны дофтавайтьфя мне, но он уже бывайт дофтаточно взрофлый, чтоб учафтвовайт лотерея.

— Игорь, ты действительно хочешь вступить в Стражу? — спросил Ваймс.

— Так точно, сэр. Я считаю, будущее сейчас делается именно в Анк-Морпорке, сэр.

Его отец наклонился в Ваймсу.

— Мы не упоминайт о небольших фефектах фикции, герр мафтер, — брызгая слюной, прошептал он. — Конечно, это играйт не на его польза — в мефтных мефтах, если учитывайт флаву Игорей, — но надееватьфя, в Анк-Морпорке люди отнофийтфя к нему доброжелательно.

— Э-э, да, конечно, — согласился Ваймс, машинально доставая носовой платок и вытирая ухо. — А это, э… кролик?

— Его зовут Кошмарик, сэр.

— Хорошее имя. Прекрасное имя. А почему у него по всей спине уши?

— Один из первых моих экспериментов, сэр.

— А это, значит… носы?

В большой банке с завинчивающейся крышкой их было порядка дюжины. Это были… просто носы. Насколько Ваймс мог видеть, их ни у кого не отрезали. У носов имелись маленькие ножки, на которых они подпрыгивали в надежде вылезти из банки, как щенки в витрине зоомагазина. Ему даже показалось, что носы тихонько повизгивают.

— В них наше будущее, сэр, — пояснил Игорь-младший. — Я выращиваю их в специальных ваннах. А ещё я выращиваю глаза и пальцы!

— Но у этих носов ножки!

— Они отсыхают через несколько часов после пересадки, сэр. Они очень хотят быть нам полезными, мои маленькие носики. Следующий век станет веком биомахинаций, сэр. Скоро уже не придется кромсать старые тела, это просто станет немодным…

Отец снова треснул его по затылку.

— Вы видайт? Видайт? Ну какой в этом фмыфл? Рафточительфтво! Надееватьфя, вам удавайтфя на него повлиять, герр мафтер, потому что я руки уже опуфкайт! Как говоряйт, он даже на запчафти не пригождаетфя!

Ваймс вздохнул. Однако Стража постоянно несла какие-нибудь потери, причём в самом прямом смысле, а этот парень… в конце концов, он из Игорей. Кроме того, нельзя сказать, что в Страже служат сплошь нормальные люди. Да, он разводит носы, зато Стража обеспечит себя нормальной хирургией, никак не связанной с жуткими воплями и ведрами кипящего дегтя.

Ваймс показал на стоявшую рядом с юношей коробку, которая раскачивалась из стороны в сторону и рычала.

— У тебя что, и собачка есть? — спросил он, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал полушутливо.

— Это мои помидоры, — объяснил молодой Игорь. — Триумф современной игоретики. Они вырастают до гигантских размеров.

— Только потому, что пожирайт другой овощ! — воскликнул его отец. — Но, герр мафтер, какие аккуратные, крошечные швы он накладывает — неналюбовайтьфя!

— Хорошо, хорошо, судя по всему, он — тот, кто мне нужен, — согласился Ваймс. — Или по крайней мере почти тот. Надеюсь, для него найдется местечко в одной из карет…

Дверь во двор распахнулась, в неё влетели снежинки и Моркоу, который тут же затопал ногами, стряхивая снег с башмаков.

— Ночью выпал снег, но дороги, кажется, ещё открыты, — сообщил он. — Говорят, следующей ночью будет сильная буря, поэтому нам… О, доброе утро, сэр.

— Ты достаточно выздоровел, чтобы отправиться в путь? — спросил Ваймс.

— Да, мы готовы, — сказала Ангва, пересекла прихожую и встала рядом с Моркоу.

Ваймс понял все без слов. В такие моменты мудрый человек не задает вопросов. Кроме того, его босые ноги уже совсем оледенели.

Он быстро принял решение.

— Капитан, дай-ка мне свой блокнот.

Ваймс набросал несколько строчек.

— Остановись у ближайшей клик-башни и пошли сообщение в Ярд, — велел он, возвращая блокнот Моркоу. — Сообщи, что ты уже в пути. Возьми с собой молодого Игоря, позаботься о том, чтобы он нормально устроился в городе. Понял? И сразу по приезду доложи обо всем лорду Витинари.

— Э-э… А вы что, не едете? — удивился Моркоу.

— Её светлость и я поедем в другой карете, — ответил Ваймс. — Или купим сани. Такая удобная вещь, эти сани. И мы… Мы не будем торопиться. Осмотрим местные достопримечательности. Погуляем… Понятно?

Он заметил хитрую улыбочку Ангвы и подумал: не рассказала ли ей Сибилла о своем маленьком секрете?

— Конечно, сэр, — отсалютовал Моркоу.

— В Анк-Морпорке зайдешь в лавку «Коренной-и-Рукисила», закажешь пару дюжин лучших образцов ручного оружия по каталогу и пошлешь их со следующей почтовой каретой в Здец. Лично капитану Тантони.

— Но почтовая карета обойдется недешево, сэр… — начал было Моркоу.

— Я не хочу, чтобы ты говорил мне об этом, капитан. Я хочу, чтобы ты просто ответил: «Есть, сэр».

— Есть, сэр.

— И ещё. Справься у ворот о трех печальных девушках, которые живут в большом доме неподалеку от города. У них ещё вишневый сад. Выясни адрес, а когда вернешься в город, вышли им три билета на почтовую карету до Анк-Морпорка.

— Слушаюсь, сэр.

— Молодец. Ну, благополучно вам доехать. Увидимся через неделю. Или через две. В крайнем случае через три. Хорошо?

Через несколько минут он, дрожа, стоял на ступенях и провожал взглядом исчезающую в утренней морозной дымке карету.

Чувство вины, конечно, присутствовало, но в самой легкой форме. Он отдавал Страже каждый день своей жизни, и теперь настало время, чтобы она отдала ему неделю своей. Или две. В крайнем случае три.

На самом деле и виной это не назовешь — так, надоедливое жужжание, на которое не стоит обращать внимания. Сейчас он отчетливо видел будущее. Впервые в жизни.

Ваймс запер дверь, поднялся наверх и завалился спать.

В ясный день с вершин Овцепикских гор открывается замечательнейший вид на равнины.

Гномы обуздали горные потоки и построили целую вереницу шлюзов, которая наподобие лестницы поднималась в горы на целую милю. Чтобы подняться по этой «лесенке», каждый должен был платить копеечку, а если точнее — весьма круглую сумму в анк-морпоркских долларах. Баржи так и сновали вверх-вниз по этой переправе. Сначала они попадали в реку Смарл, а оттуда расплывались по равнинным городам. Баржи везли уголь, руду, огнеупорную глину, паточные чушки[208] и жир — словом, все самые невкусные ингредиенты пудинга цивилизации.

В холодном разряженном воздухе видно далеко, и все подходящие к горам баржи были как на ладони. В ясную погоду можно было разглядеть следующую среду.

Капитан одной из барж ждал, когда откроется верхний шлюз. Он выплеснул осадок из чайника за борт и вдруг увидел маленького песика, сидевшего на покрытом снегом берегу. Песик встал на задние лапки и посмотрел на него так жалобно-жалобно.

Капитан уже собирался было вернуться в каюту, но вдруг подумал: «Какой милый песик».

Мысль эта была настолько отчетливой, что на мгновение капитану показалось, будто он её услышал. Капитан оглянулся по сторонам — рядом никого не было, а собаки, как всем известно, разговаривать не умеют.

Тогда он услышал следующую свою мысль: «Этот маленький песик может очень пригодиться. Типа защищать всякие ценные грузы от нашествия крыс».

И снова капитан решил, что это его мысль, потому что рядом никого не было, а собаки — и об этом все знают — разговаривать не умеют.

— Но крысы ведь не едят уголь? — спросил он вслух самого себя.

И тут же ему в голову пришла следующая мысль, ясная как день: «А ты это точно знаешь? А вдруг едят? Кроме того, это такой милый песик, он столько дней пробирался по глубокому снегу. Да только, похоже, всем пофигу».

Хозяин баржи наконец сдался. Нельзя же так долго спорить с самим собой.

Через десять минут баржа начала долгий спуск на равнину, а на носу её, наслаждаясь свежим ветерком, сидел маленький песик.

«Как ни крути, — подумал Гаспод, — а будущее такая штука, смотреть в которую очень даже приятно».

Шнобби Шноббс прятался в построенном у здания Городской Стражи шалаше и с мрачным видом грел руки, когда над ним нависла чья-то тень.

— Ты чем тут занимаешься, а, Шнобби? — спросил Моркоу.

— Ха? Капитан?

— Никого у ворот, никого в патруле. И, похоже, никто не получал моё сообщение… Что тут происходит?

Шнобби облизал губы.

— Ну-у, — произнес он. — В данный момент… Ну… В данный момент Стражи нет. Как таковой. — Он вздрогнул, увидев за спиной Моркоу Ангву. — А господин Ваймс вообще с вами?

— Что происходит, Шнобби?

— Ну, вы понимаете… Фред типа… А потом он в некотором роде… А затем он вдруг решил… Ну а мы… А он перестал выходить… А мы… А он заколотил дверь… И пришла госпожа Колон, принялась кричать на него через почтовый ящик… А почти все ребята разбежались и нашли другую работу… И остались только я, Дорфл, Редж и Горшок, и вот мы приходим сюда по очереди, пихаем пищу для него в щель почтового ящика… И… Вот, собственно, и все…

— Не мог бы ты повторить ещё раз, но заполнить промежутки? — попросил Моркоу.

На это потребовалось гораздо больше времени. Во второй версии тоже присутствовали дыры, но Моркоу довольно быстро их залатал.

— Вот теперь я понимаю, — сказал он наконец.

— Господин Ваймс сойдет с ума от ярости, да? — с несчастным видом спросил Шнобби.

— Ну, о господине Ваймсе я не стала бы так волноваться, — пожала плечами Ангва. — По крайней мере сейчас.

Моркоу смотрел на входную дверь. Она была толстой и дубовой. Окна были закрыты решетками.

— Шнобби, ступай и позови констебля Дорфла.

Через десять минут в стене появился новый дверной проем. Моркоу перешагнул через обломки камней и стал подниматься по лестнице.

Фред Колон, сгорбившись, сидел на стуле и в упор смотрел на одинокий кусочек сахара на столе.

— Осторожно, — прошептала Ангва. — Он может находиться в очень неустойчивом психическом состоянии.

— Вполне может, — согласился Моркоу. Он наклонился и прошептал на ухо Колону: — Фред?

— М-м? — пробормотал Колон.

— Встать, сержант! Тебе больно? Тебе должно быть больно, потому что я стою на твоей бороде! Пять минут на то, чтобы помыться, побриться и вернуться сюда с сияющей рожей! Встать, я сказал! Марш в умывальню! Кругом! Бегом марш! Раз, два, раз, два!

Ангве показалось, что ни одна из частей тела Фреда Колона, за исключением, возможно, ушей, не была занята в том, что произошло дальше. Фред Колон встал по стойке «смирно», щелкнув каблуками, исполнил поворот кругом и выбежал в коридор.

Моркоу резко повернулся к Шнобби.

— Это и тебя касается, капрал!

Шнобби, дрожа от страха, отдал честь обеими руками сразу и бросился догонять Колона.

Моркоу подошел к камину и поковырял кочергой золу.

— О боги… — покачал головой он.

— Все сгорело? — спросила Ангва.

— Боюсь, что да.

— С некоторыми кипами я уже успела подружиться.

— Ладно, когда начнет вонять, тогда и узнаем: было там что-то действительно важное или нет, — сказал Моркоу.

В дверях опять возникли Шнобби и Колон, запыхавшиеся и розовощекие. Лицо Колона в тех местах, которые он брил особо энергично, было залеплено кусочками бумаги, но он тем не менее выглядел гораздо лучше. Он снова был сержантом. Кто-то отдавал ему приказы. Его мозг работал. Перевернутый мир снова встал с головы на ноги.

— Фред? — окликнул Моркоу.

— Слушаю, сэр?

— У тебя птичий помет на плече.

— Я сейчас уберу, сэр! — воскликнул Шнобби, прыгнув к своему другу. Он вытащил носовой платок из кармана, плюнул на него и торопливо стер с плеча Колона временную звездочку. — Уже ничего нет, Фред! — сообщил он.

— Молодец, — похвалил его Моркоу.

Затем Моркоу встал и подошел к окну. На самом деле смотреть было особо не на что. Но он смотрел так, словно мог видеть самый Край света.

Колон и Шнобби с тревогой переминались с ноги на ногу. Звук этой тишины им совсем не нравился. И когда Моркоу заговорил, они отшатнулись, словно от удара мокрой тряпкой.

— Все, что здесь произошло, — промолвил Моркоу, — я бы назвал очень запутанной ситуацией.

— Вы правы, сэр, вы абсолютно правы, — затараторил Шнобби. — Мы запутались по самое небалуйся, верно, Фред?

Чтобы вывести Колона из вызванного ужасом ступора, Шнобби пришлось врезать ему локтем под ребра.

— У-у? О. Правильно. Да. По самое, — пробормотал Колон.

— И боюсь, я знаю, кого в конечном счете следует винить, — продолжил Моркоу, все ещё поглощенный наблюдением за дворником, который подметал лестницу Оперного театра.

Шнобби шевелил губами, беззвучно вознося молитву. У Фреда Колона были видны только белки глаз.

— Это моя вина, — заявил Моркоу. — Виноват только я один. Господин Ваймс назначил меня старшим, а я покинул пост, забыв о своем долге, чем поставил всех в немыслимо сложное положение.

Застывшие лица Шнобби и Фреда выражали абсолютно одно и то же. Эти люди только что увидели свет в конце тоннеля — оттуда им подмигивала сама фея надежды.

— Мне очень неловко просить вас двоих помочь мне выбраться из ямы, которую я сам себе вырыл, — признался Моркоу. — Не могу даже представить, что скажет обо всем этом господин Ваймс.

Свет в конце тоннеля мигнул и погас. Шнобби и Колон прекрасно представляли, что скажет господин Ваймс.

— И тем не менее, — промолвил Моркоу. Он вернулся к столу и достал из нижнего ящика пачку замызганных, скрепленных между собой листов бумаги.

Комната затаила дыхание.

— И тем не менее все эти люди приняли Королевский Шиллинг и принесли клятву охранять Королевский Покой. — Моркоу постучал пальцем по бумагам. — То есть присягнули на верность королю.

— Да, но это всего лишь… Аргх! — воскликнул Фред Колон.

— Прошу прощения, сэр, — извинился Шнобби. — Вставая по стойке «смирно», я со всей неумышленной силы наступил Фреду на палец.

Раздался растянутый до бесконечности шелестящий звук — это Моркоу извлек свой меч из ножен. Он положил его на стол. Шнобби и Колон отшатнулись от угрожающе направленного на них острия.

— Все они отличные ребята, — мягко произнес Моркоу. — Я уверен, если вы двое зайдете к каждому из них и объясните ситуацию, они поймут, в чем заключается их истинный долг. Передайте им… скажите им, что всегда есть простой выход, нужно только знать, куда смотреть. А потом мы продолжим выполнять свою работу, а когда господин Ваймс вернется из заслуженного отпуска, о несколько запутанных событиях недавнего прошлого можно будет просто…

— Забыть? — с надеждой в голосе предположил Шнобби.

— Именно, — подтвердил Моркоу. — Кстати, Фред, спасибо, что так здорово разобрался с бумагами.

Колон стоял как вкопанный, пока Шнобби не схватил его за шиворот и не выволок в коридор. Второй рукой капрал Шноббс не забывал отдавать честь.

На лестнице Колон и Шноббс принялись спорить. Ангва улыбнулась.

Моркоу встал, смахнул пыль со стула и аккуратно придвинул его к столу.

— Ну вот мы и дома, — сказал он.

— Да, — кивнула Ангва, а сама подумала: «Ты ведь умеешь сердиться, умеешь угрожать. Но используешь это свое умение как когтистую лапу — выпускаешь когти, только когда это необходимо. А когда когти не нужны, их как будто бы и нет вовсе…»

Он потянулся к ней и взял её за руку.

— Волки никогда не оглядываются назад, — прошептал Моркоу.

Книга VI Ночная стража

Это подлинная история самого Ночного из всех Ночных Дозоров. История анк-морпоркской Ночной Стражи. Вот только нашего героя зовут Сэм Ваймс, а не сами знаете, как. Но про «треснул мир напополам» — это сущая правда. Ведьм не будет, но будут монахи. Вампиров не будет, но будут убийцы. И будут убитые. И будут Свобода — Равенство — Братство, а когда возникает эта троица, жди беды и, самое главное, — крови.

И будет смешно. И будет грустно. Ведь это абсолютно правдивая история, которая просто обязана была где-то произойти.

Да, а ещё не будет… Рембрандта, а будет самый настоящий Терри Пратчетт!!!

* * *

Когда снаружи раздался душераздирающий крик, Сэм Ваймс вздохнул, но продолжил бриться.

Закончив, он накинул куртку и вышел в восхитительное сверкающее утро. Стояла поздняя весна. В кронах деревьев пели птицы, над распустившимися цветами жужжали пчелы. Впрочем, в небе витало марево, и тучи на горизонте обещали разразиться грозой. Но сейчас воздух был горячим и густым. И в старой выгребной яме за сараем садовника кто-то плескался, старательно держа голову над водой.

Ну хорошо, не над водой. Над тем, в чем он плескался.

Остановившись чуть поодаль, Ваймс раскурил сигару. Пользоваться открытым огнем рядом с выгребной ямой, пожалуй, было бы опрометчиво: юноша, рухнув с крыши сарая, проломил корку на её поверхности.

— Доброе утро! — жизнерадостно поздоровался Ваймс.

— Доброе утро, ваша светлость, — откликнулся купальщик, отчаянно пытающийся удержаться на поверхности.

Голос его оказался неожиданно высоким, и Ваймс с удивлением понял, что барахтающийся в яме юнец на самом деле девица. Это не было чем-то из ряда вон выходящим — в Гильдии Наемных Убийц прекрасно знали, что, когда речь заходит о всякого рода хитроумных убийствах, женщины как минимум не уступают мужчинам. И все же это несколько меняло дело.

— Мы ведь, кажется, не знакомы, — сказал Ваймс. — Тем не менее ты меня знаешь. А ты?..

— Кудли, сэр, — представилась купальщица, — Йокаста Кудли. Большая честь познакомиться с вами, ваша светлость.

— Кудли? — переспросил Ваймс. — Известная в Гильдии фамилия. Кстати, простого «сэр» будет достаточно. Если мне не изменяет память, я как-то сломал твоему батюшке ногу?

— Да, сэр. Он передает вам привет, — сказала Йокаста.

— А ты не слишком ли молода для такого заказа? — спросил Ваймс.

— Это не заказ, сэр, — возразила Йокаста, загребая руками.

— Да неужели? За мою голову назначена цена по меньшей мере в…

— Совет Гильдии временно наложил запрет на этот контракт, сэр, — объяснила девушка, по-собачьи работая конечностями. — Вы исключены из списка. В настоящее время заказы на вас не принимаются.

— Ну и ну! И с какой же вдруг стати?

— Не могу знать, сэр, — сказала Йокаста Кудли.

Благодаря своему упорству она все-таки добралась до края ямы, где обнаружила идеально гладкую кирпичную кладку, уцепиться за которую не представлялось никакой возможности. Ваймс знал об этом, потому что в один прекрасный день лично потратил несколько часов, чтобы добиться именно такого результата.

— Тогда зачем тебя направили ко мне?

— Госпожа Банда послала меня сюда в качестве тренировки, — объяснила Йокаста. — Однако это у вас весьма коварно придумано, с кирпичной облицовкой-то.

— Верно, — согласился Ваймс. — Ты чем-то досадила госпоже Банде? Как-то её расстроила?

— О нет, ваша светлость. Но она сказала, что я стала слишком самоуверенной и работа в условиях, приближенных к боевым, пойдет мне на пользу.

— А, понятно.

Насколько припоминал Ваймс, Элис Банда слыла одной из самых строгих преподавательниц Гильдии. И ярой сторонницей практических занятий.

— Значит… она послала тебя за моей головой? — спросил он.

— Никак нет, сэр! У меня с собой даже стрел для арбалета нет, можете проверить! Я просто должна была найти позицию, чтобы взять вас на прицел, и описать её в своем отчете!

— И госпожа Банда поверила бы тебе?

— Конечно, сэр, — заметно оскорбившись, ответила Йокаста. — Честь Гильдии, сэр.

Ваймс тяжело вздохнул.

— Видишь ли, сударыня, за последние несколько лет твои коллеги-приятели неоднократно пытались убить меня в моем же доме. Как ты догадываешься, я изрядно подустал от этого.

— Отлично вас понимаю, сэр, — сказала Йокаста голосом человека, также понимающего, что выбраться из затруднительного положения он может только благодаря доброму расположению своего собеседника, не имеющего ровным счетом никаких причин оное расположение испытывать.

— Ты удивишься, узнав, какое количество ловушек расставлено вокруг дома, — продолжил Ваймс. — Некоторые из них весьма изощренны, поверь мне на слово.

— Эта черепица на крыше сарая крайне коварно ушла у меня из-под ног, сэр.

— Я уложил её на хорошо смазанные полозья, — пояснил Ваймс.

— Здорово придумано, сэр!

— И некоторые ловушки могут быть смертельны, — сказал Ваймс.

— Значит, мне повезло, что я угодила именно в эту, да, сэр?

— О, эта тоже смертельна, — сказал Ваймс. — Она, как бы это выразиться, отложенного действия. — Он снова вздохнул.

Он и правда пытался отбить всякую охоту у членов Гильдии являться сюда, но… его исключили из списков? Не то чтобы ему нравилось, когда на него охотятся люди в капюшонах, нанятые его многочисленными врагами, но это было своего рода вотумом доверия. Свидетельствовало о том, что он по-прежнему раздражает богатых и высокомерных типов, которых и нужно раздражать.

Кроме того, Гильдию Убийц было достаточно легко перехитрить. Наемные убийцы придерживались строгих правил, собственного кодекса чести, и это вполне устраивало Ваймса, который в отдельных практических областях не придерживался никаких правил.

Исключен из списков, значит? До сих пор он слышал только об одном человеке, удостоившемся подобной чести, — лорд Витинари, патриций, по слухам, с некоторых пор тоже не значился в этих списках. Убийцы разбирались в тонкостях городских политических игр как никто другой, и если уж они исключили тебя из списка, значит, почувствовали, что твоя кончина не только спутает игру, но и разнесёт в щепки всю доску…

— Я была бы весьма признательна, сэр, если бы вы вытащили меня отсюда, — окликнула его Йокаста.

— Что? Ах да. Извини, не хочется пачкать одежду, — сказал Ваймс. — Но я пришлю сюда дворецкого с лестницей, как только вернусь в дом. Хорошо?

— Большое спасибо, сэр. Приятно было с вами познакомиться, сэр.

Ваймс направился к дому. Исключен из списков? А жалобу подать можно? Может, они думают…

Его с головой накрыл очень мощный запах.

Он поднял взгляд.

И увидел куст сирени в цвету.

Ваймс долго смотрел на него.

Проклятье! Проклятье! Проклятье! Каждый год он забывает. Впрочем, нет. Он никогда ничего не забывал. Просто убирал воспоминания подальше, как старое столовое серебро, чтобы не потускнели. И каждый год они возвращались, острые и сверкающие, ранящие в самое сердце. И надо же было такому случиться, чтобы именно сегодня…

Он поднял руку и дрожащими пальцами переломил веточку. Понюхал цветы. Постоял немного, глядя в пустоту. А потом, осторожно держа веточку в руке, вернулся в свою гардеробную.

Вилликинс приготовил для него парадную форму. Сэм Ваймс непонимающе уставился на мундир и лишь через несколько мгновений вспомнил. Ах да, заседание Комитета по делам Стражи. Ну конечно. Старая мятая кираса для такого случая вряд ли подойдет. Ведь он теперь его светлость герцог Анкский, командующий Городской Стражей сэр Сэмюель Ваймс. Лорд Витинари выразился по этому поводу чертовски недвусмысленно, будь оно все проклято.

И будь оно проклято ещё больше, но Сэм Ваймс прекрасно понимал, что эти требования по-своему обоснованны. Как бы он ни ненавидел парадную форму, с некоторых пор он представляет не только самого себя. Сэм Ваймс мог являться на важные встречи в грязных доспехах, даже сэр Сэмюель Ваймс мог изловчиться и придумать оправдание тому, чтобы везде и всюду ходить в повседневной форме, но герцог… герцогу необходима некоторая доля лоска. Герцог не может позволить себе заявиться на встречу с иностранными дипломатами, сияя голым задом. Честно говоря, и Сэм Ваймс в своем неблагородном прошлом никогда не опускался до такого, но, даже если б и опустился, никакой войны из-за этого не случилось бы.

Прежний Сэм Ваймс — старый, добрый, простой Сэм Ваймс — сопротивлялся изо всех сил. Ему удалось избавиться от перьев на шлеме и нелепых трико и добиться того, что парадный мундир, по крайней мере, стал похож на нечто мужское. Но с позолотой на шлеме пришлось смириться, и оружейники выковали новую сверкающую нагрудную пластину с бесполезными золотыми завитушками. Всякий раз, надевая её, Ваймс чувствовал себя классовым предателем. Кто-то ведь может решить, что он теперь ничем не отличается от тех, кто по всякому удобному случаю цепляет на себя эти цацки. Похож? Похож. Значит, виновен.

Он покрутил веточку сирени в руке и ещё раз вдохнул опьяняющий аромат. Да… конечно, так было не всегда…

Кто-то заговорил с ним, заставив вынырнуть из воспоминаний.

— Что? — огрызнулся Ваймс.

— Я спросил, хорошо ли чувствует себя госпожа, ваша светлость, — повторил слегка напуганный дворецкий. — А вы, ваша светлость, хорошо себя чувствуете?

— Что? Ах да. Я в порядке. Как и госпожа, спасибо. Я заходил к ней, прежде чем выйти из дома. Там с ней госпожа Контент. По её словам, это случится не прямо сейчас.

— Тем не менее я распорядился на кухне, чтобы приготовили побольше теплой воды, ваша светлость, — сказал Вилликинс, помогая Ваймсу надеть позолоченный нагрудник.

— Да, конечно. Интересно, зачем нужно столько воды?

— Не могу сказать, ваша светлость. Думаю, лучше и не знать, — откликнулся Вилликинс.

Ваймс кивнул. Сибилла с присущим ей тактом уже объяснила, что в данном случае в его помощи она не нуждается. И честно говоря, оно и к лучшему.

Он передал Вилликинсу веточку сирени. Дворецкий, не сказав ни слова, вставил веточку в маленькую серебряную трубку с водой, благодаря которой цветы не завянут несколько часов, и прикрепил её к одному из ремней кирасы.

— Как быстро бежит время, не правда ли, ваша светлость? — спросил он, обметая доспехи метелкой для пыли.

Ваймс достал свои часы.

— Вот именно. Послушай, по пути во дворец я заскочу в Ярд, чтобы подписать то, что нужно подписать, и вернусь домой, как только освобожусь, хорошо?

Вилликинс посмотрел на него с почти недворецким участием.

— Ваша светлость, уверен, с госпожой все будет в порядке, — ответил он. — Она, конечно, не слишком, гм…

— …молода, — подсказал Ваймс.

— Я сказал бы, что она может похвастаться большим жизненным опытом, нежели другие первороженицы, — с честью вышел из положения Вилликинс. — Но осмелюсь заметить, она весьма, что называется, крепко сбита, и в её роду испокон веков не было особых трудностей с родоразрешением…

— С на что разрешением?

— С рождением детей, ваша светлость. Уверен, её светлость предпочла бы знать, что вы преследуете злодеев, а не протаптываете дыру в ковре под дверьми.

— Пожалуй, ты прав, Вилликинс. Ах да, Вилликинс, в выгребной яме барахтается юная девушка.

— Ясно, ваша светлость. Немедленно отправлю туда поваренка с лестницей. Послать сообщение в Гильдию Убийц?

— Удачная мысль. Девушке потребуется чистая одежда и ванна.

— Думаю, лучше использовать шланг в старой прачечной, ваша светлость. По крайней мере, для начала.

— Разумно. Позаботься об этом. Ну, мне пора.

* * *

Сидевший за столом в набитой стражниками дежурке Псевдополис-Ярда сержант Колон рассеянно поправил веточку сирени, которую пристроил на шлем наподобие пера.

— Люди меняются, Шнобби. Странно так меняются, — сказал он, рассеянно перебирая скопившиеся за ночь документы. — Это чисто стражническое. И со мной так было, когда появились дети. Ты матереешь.

— Начинаешь больше материться? — уточнил капрал Шноббс, возможно, наилучшее ходячее доказательство того, что человек эволюционировал из животного постепенно.

— Ну-у, — протянул Колон, откинувшись на спинку стула, — это типа… Вот когда ты доживешь до наших лет…

Замолчав, он задумчиво поглядел на Шнобби. Шнобби уже много лет утверждал, что ему «где-то тридцать четыре». В семье Шноббсов всегда было плохо со счетом.

— Я хотел сказать, когда человек доживает до определенного возраста, — поправился сержант, — он начинает понимать, что такой штуки, как идеальный мир, никогда не существовало и не будет существовать. Этот мир всегда будет немного, немного…

— Фиговым? — попытался подсказать Шнобби.

За ухом у него вместо традиционного окурка торчала увядшая веточка сирени.

— Вот именно, — подтвердил Колон. — Идеальным он никогда не станет, и тебе остается просто делать то, что ты можешь делать. Понял? Но как только речь заходит о детях, мужчина сразу меняется. «Слушайте, — думает он, — моему ребенку вот в этом расти. Э, нет, пора наводить порядок. Создавать Лучший Мир». И с той поры он воспринимает все малость… обостренно. Будто у него шило в заду появляется. Поэтому, когда наш босс узнает о том, что случилось с Рукисилой, здесь такое начне… Доброе утро, господин Ваймс!

— Обо мне треплетесь, да? — пробурчал Ваймс, проходя мимо вытянувшихся по стойке «смирно» стражников.

На самом деле он не расслышал ни слова из их разговора, но лицо сержанта Колона было для него не только открытой книгой, но книгой, все страницы которой он давным-давно выучил наизусть.

— Просто гадали, случилась ли радость… — забубнил Колон, едва поспевая за Ваймсом, который через две ступени шагал по лестнице.

— Не случилась, — отрезал Ваймс и распахнул дверь в свой кабинет. — Доброе утро, Моркоу.

Капитан Моркоу вскочил на ноги и отдал честь.

— Доброе утро, сэр! Её светлость…

— Нет, Моркоу. Ещё нет. Что произошло за ночь?

Взгляд Моркоу скользнул к веточке сирени и вернулся на лицо Ваймса.

— Ничего хорошего, сэр, — сказал он. — Ещё один стражник убит.

Ваймс замер.

— Кто? — спросил он.

— Сержант Рукисила. Его нашли на улице Паточной Шахты. Опять дело рук Карцера.

Ваймс взглянул на часы. У них оставалось десять минут, чтобы добраться до дворца. Но вдруг время перестало что-либо значить.

Он сел за свой стол.

— Свидетели?

— На сей раз трое, сэр.

— Так много?

— Все — гномы. Сэр, Рукисила даже не был на службе. Закончил дежурство, зашел в лавку купить крысиный пирог и жареной картошки и наткнулся на Карцера. Этот гаденыш полоснул его ножом по горлу и скрылся. Вероятно, решил, что мы его выследили.

— Мы гоняемся за ним уже несколько недель! А он натыкается на беднягу Рукисилу, когда тот способен думать только о завтраке! Ангва идёт по следу?

— Честно пыталась, сэр, — сказал Моркоу.

— Но?

— Но он… кто-то бросил анисовую бомбу на Саторской площади, мы думаем, это был Карцер. Почти чистое анисовое масло.

Ваймс вздохнул. Поразительно, с какой легкостью люди адаптируются. В Страже появился вервольф. Весть об этом мгновенно разнеслась по улицам, точнее, по тёмным переулкам. И чтобы выжить в обществе, где у закона вдруг обострился нюх, нарушителям пришлось срочно эволюционировать. И появились бомбы-вонючки. О, ничего особо драматичного, никаких спецэффектов. Надо было просто бросить на оживленном перекрестке пузырек с анисовым или мятным маслом, чтобы люди разнесли запах во все стороны. Это сотни, тысячи пересекающихся следов! Единственное, на что сержант Ангва была способна после такого, — это вернуться домой и свалиться в постель с жуткой головной болью.

Ваймс мрачно слушал, как Моркоу докладывает о том, кого он вызвал из отпуска, а кого перевел на две смены; стукачи уже стучат, доносчики доносят, наводчики наводят, нос по ветру, ухо к земле, мышь не прошмыгнет, не волнуйтесь, сэр. Но Ваймс слишком хорошо понимал, как мало от всего этого проку. Стражников по-прежнему чуть больше сотни, считая буфетчицу, а в городе — миллион с лишним жителей и миллиард мест, где можно спрятаться. Анк-Морпорк — одна большая нора. А этот Карцер — настоящее бедствие, сущий кошмар.

Ваймс давно привык к придуркам всех мастей, которые живут себе вполне по-человечески, но в один прекрасный день вдруг слетают с катушек и бьют кого-нибудь кочергой по голове за то, что тот слишком громко высморкался. Но Карцер был не из таких. Он страдал раздвоением личности, причём его личности, вместо того чтобы постоянно ссориться, просто соревновались. Демоны сидели на обоих его плечах, подзуживая и подкалывая друг дружку.

И вместе с тем… Карцер постоянно улыбался — веселой такой, непринужденной улыбочкой. Он обладал наглостью пройдохи, толкающего золотые часы, которые позеленеют буквально через неделю. Выглядел так, словно был убежден, совершенно убежден в том, что не совершил и не совершает ничего плохого. Стоял после бойни, руки в крови по локоть, карманы битком набиты украденными драгоценностями, а на лице — оскорбленная невинность: «Кто? Я? А что я такого сделал?»

И ты ему верил — верил, если не догадывался заглянуть поглубже в эти нахальные смеющиеся глаза. Ведь оттуда, из самой глубины, на тебя смотрели демоны.

Но было бы ошибкой вглядываться в его глаза слишком долго: стоит лишь на секунду выпустить из виду руки Карцера, как в следующий миг в одной из этих рук появится нож.

Обычному стражнику такой тип не по зубам. Обычный стражник думает, что преступник, оказавшись в численном меньшинстве, сдастся, попытается договориться или, по крайней мере, перестанет двигаться. Большинство стражников не ожидают, что кто-то может убить из-за каких-то пятидолларовых часов. (Вот если бы это были стодолларовые часы — совсем другое дело. В конце концов, это же Анк-Морпорк.)

— Рукисила был женат?

— Нет, сэр. Жил на улице Новых Сапожников с родителями.

«С родителями, — подумал Ваймс. — Совсем плохо».

— Им уже сообщили? — спросил он. — Только не говори, что это сделал Шнобби. Не хватало ещё, чтобы он опять устроил безобразие вроде: «Спорю на доллар, ты вдова Джексона!»

— Я сам посетил их, сэр. Как только узнал о случившемся.

— Спасибо. И как они встретили новость? Скверно, да?

— Они встретили её… серьезно, сэр.

Ваймс застонал. Он как наяву видел их лица.

— Я напишу им официальное письмо, — сказал Ваймс, открывая ящик стола. — Попроси кого-нибудь доставить его, хорошо? Пусть передаст, что чуть позже я зайду лично. Может, сейчас не время… — Хотя нет, они же гномы, а для гномов разговор о деньгах всегда уместен. — В общем, передай, что о пенсии мы позаботимся. И обо всем прочем. Он погиб при исполнении служебных обязанностей. Ну, почти. Значит, будет прибавка. Да, так и сделаем. — Он порылся в ящиках. — А где его дело?

— Здесь, сэр, — ответил Моркоу, ловким движением передавая папку. — Сэр, в десять мы должны быть во дворце. Заседание Комитета по делам Стражи… но я уверен, что нас поймут, — добавил он, увидев выражение лица Ваймса. — Я достану вещи из шкафчика Рукисилы, сэр, наверное, ребята сбросятся на цветы и все остальное…

Потом Моркоу вышел, и Ваймс склонился над фирменным бланком. Затем в ярости отшвырнул перо. Личное дело! Все-таки придется залезть в личное дело! В последнее время стражников стало так много…

«Сбросятся на цветы. И на гроб. О своих надо заботиться, как когда-то, давным-давно, говаривал сержант Дикинс…»

Ваймс плохо ладил со словами, особенно на бумаге, но, несколько раз заглянув в дело, чтобы освежить память, постарался написать только самое лучшее.

Все слова были добрыми и более или менее правильными. Но на самом деле Рукисила был просто порядочным гномом, зарабатывавшим на жизнь службой в Страже. Он решил стать стражником потому, что в последнее время это была многообещающая работа. Неплохое жалованье, приличная пенсия, замечательное медицинское обслуживание (если у тебя, конечно, хватало мужества спуститься к Игорю в подвал), а примерно через год, поднабравшись опыта, анк-морпоркский стражник мог отправиться в любой город на равнине, вступить в тамошнюю Стражу и сразу получить повышение по службе. Такое случалось постоянно. Их называли сэмми — даже в городах, где слыхом не слыхивали о Сэмюеле Ваймсе. Ваймс немного гордился этим. Сэмми — это стражники, которые умели думать, не шевеля губами, которые не брали взяток, по крайней мере крупных, только в виде пива и пончиков, а такого рода взятки даже сам Ваймс считал смазкой, помогающей колесам лучше крутиться. Сэмми — это стражники, которым можно доверять. В разумных пределах, конечно.

Громовой топот сообщил о том, что сержант Детрит привел последних новобранцев с утренней пробежки. До Ваймса донеслась песня, которой их обучил Детрит. Каким-то образом сразу становилось понятно, что сочинил её именно тролль.

Песню глупую я петь! Песню петь, нога бежать! Почему я петь не знать! У меня вообще со стихами фигово! Труби труба! Раз! Два! Труби труба! Много! Тьма! Труби труба! Э… чо?

Ваймса по-прежнему слегка раздражало, что многие новоиспеченные стражники, окончившие курсы в здании бывшей лимонадной фабрики, сбегали из города, едва дождавшись окончания стажировки. Но в этом были и свои преимущества. Сэмми служили почти во всех городах, вплоть до Убервальда, и не просто служили, а быстро поднимались по служебной лестнице. Ты знал все их имена, а они знали твое имя, ведь ещё в учебке их научили отдавать тебе честь. Это было большим подспорьем. Приливы и отливы в политике часто приводили к тому, что местные правители разрывали связи с соседями, но сэмми поддерживали связь друг с другом постоянно, через семафорные башни.

Он вдруг понял, что едва слышно напевает совсем другую песню. Ту, которую много лет пытался забыть. Мотив пришел вслед за запахом сирени. Ваймс почувствовал укол вины и умолк.

Когда постучали в дверь, он дописывал письмо.

— Почти закончил! — крикнул он.

— Это я, мафтер, — сказал, заглядывая в кабинет, констебль Игорь. — Игорь, сэр, — добавил он.

— Да, Игорь? — сказал Ваймс, в который раз удивившись: зачем тому, у кого голова вся смётана грубыми швами, постоянно напоминать окружающим, кто он такой и как его зовут?[209]

— Я просто хотел сказать, что мог бы пофтавить юного Рукисилу обратно на ноги, мафтер, — с некоторой укоризной сообщил Игорь.

Ваймс вздохнул. Лицо Игоря выражало тревогу с примесью разочарования. Ему не позволили продемонстрировать свое… мафтерство. Естественно, он был раздосадован и обижен.

— Игорь, мы это уже обсуждали. Пришить оторванную ногу — это одно дело, но тут совсем другое. Все гномы решительно против таких штук.

— В этом ведь нет ничего сверхъестественного, мафтер. Я же ярый сторонник натурфилофофии! И когда его принесли, он был ещё тепленьким…

— Таковы правила, Игорь. Но все равно спасибо. Мы все знаем, что у тебя в груди бьется доброе сердце…

— Бьются, сэр. Фердца, сэр, — с упреком поправил Игорь.

— Именно это я и имел в виду, — откликнулся Ваймс, даже глазом не моргнув.

Впрочем, Игорь тоже не моргнул. Мешали чудовищные швы, перепоясывающие голову.

— Ну хорошо, сэр, — наконец уступил он. И, помолчав немного, спросил: — А как дела у её светлости?

Ваймс ждал этого вопроса. Воображение повело себя крайне подло, моментально подсунув ему ситуацию, в которой фигурировали и Сибилла, и Игорь. Не то чтобы Ваймс недолюбливал Игоря. Как раз наоборот. Многие стражники расхаживали сейчас по городу на своих двоих только благодаря гению Игоря в обращении с иглой и нитью. Но…

— Отлично. Просто отлично, — резким тоном произнес Ваймс.

— Я флышал, госпожа Контент немного обеспоко…

— Игорь, есть области, в которых… Послушай, ты хоть что-нибудь знаешь о… женщинах и детях?

— Не слишком много, сэр, но я давно понял: фтоит уложить кого-нибудь на плиту и хорошенько покопаться, так фказать, в вопросе, как все сразу…

Воображение Ваймса очень вовремя отключилось.

— Спасибо, Игорь, — перебил он, чудом не допустив дрожи в голосе. — Но госпожа Контент весьма опытная повитуха.

— Как фкажете, сэр, — отступил Игорь, правда в его словах проскользнуло некоторое сомнение.

— А теперь мне пора, — сказал Ваймс. — Впереди долгий и нелегкий день.

Он сбежал вниз по лестнице, бросил письмо сержанту Колону, кивнул Моркоу, и они быстрым шагом направились во дворец.

Когда дверь захлопнулась, один из стражников поднял голову, прервав свою неравную битву с рапортом, в котором всякий страж правопорядка должен четко и ясно описать все то, чему на самом деле следовало бы произойти.

— Сержант?

— Да, капрал Пинг?

— Сержант, а почему некоторые из вас носят лиловые цветочки?

Атмосфера в комнате неуловимо изменилась, множество мигом навострившихся ушей всосало все звуки без остатка. Все, кто трудился над рапортами, разом перестали писать.

— Я к тому, что ты, Редж и Шнобби в прошлом году тоже пришли с цветами, вот я и подумал, что, может, мы все должны были…

Пинг осекся: обычно излучавшие дружелюбие глаза Колона превратились в узкие щели, и в них отчетливо читалось: «Ты вышел на тонкий лед, приятель, и он уже трещит под тобой…»

— Я хочу сказать, у моей хозяйки есть сад, и я могу сходить и тоже срезать… — затем продолжил Пинг, похоже вознамерившись покончить со своей никчемной жизнью.

— То есть ты тоже хотел бы сегодня прийти с сиренью? — негромко спросил сержант Колон.

— Я просто говорю: если нужно, я мог бы…

— А ты вообще там был? — рявкнул сержант, вскочив на ноги так резко, что стул опрокинулся.

— Спокойно, Фред, спокойно… — пробормотал Шнобби.

— Я вовсе не… — начал было Пинг. — То есть я… Был где, сержант?

Колон облокотился на стол так, что его круглое багровое лицо оказалось в дюйме от носа Пинга.

— Если ты не знаешь, где это было, значит, тебя там не было, — произнес он прежним тихим голосом и выпрямился. — Так, у нас со Шнобби дела, — объявил он. — Вольно, Пинг. Мы отбываем.

— Э…

День для Пинга явно не задался.

— Да? — отозвался сержант Колон.

— Э… Правила внутреннего распорядка, сержант… Ты, ну, типа старший по званию, а я дежурный офицер, так-то я б не стал спрашивать, но… если ты покидаешь караулку, то должен сообщить мне, куда направляешься. На всякий случай, если кто-то будет тебя искать, понимаешь? И я должен внести это в журнал. Ручкой. Чернилами. Все такое, — добавил он.

— Пинг, ты хоть знаешь, что сегодня за день? — спросил Колон.

— Э… двадцать пятое мая, сержант.

— А знаешь, что это значит, Пинг?

— Ну…

— Это значит, — сказал Шнобби, — что все, кто имеет право спрашивать, куда мы идём…

— …знают, куда мы пошли, — закончил Фред Колон.

Дверь за ними громко захлопнулась.

* * *

На кладбище Мелких Богов, как правило, хоронили людей, не знающих, что с ними случится далее. Они ни во что особо не верили, не задумывались, существует ли жизнь после смерти, и частенько даже понятия не имели, что с ними в итоге приключилось. Они шагали по жизни в добродушной неопределенности, пока абсолютная определенность в конце концов не настигала их. Среди городских мест упокоения данное кладбище являлось эквивалентом ящика с пометкой «прочее». Тут хоронили людей, не ожидавших после смерти ничего особенного.

Именно здесь находили свой последний приют почти все стражники. После нескольких лет службы даже в людей и в тех перестаешь верить, не говоря уж о ком-то там невидимом и неосязаемом.

На этот раз дождя не было. Ветер, шелестя листвой, раскачивал замызганные тополя вдоль кладбищенской стены.

— Нужно было принести цветы, — заметил Колон, пробираясь через густую высокую траву.

— Могу позаимствовать со свежих могил, сержант, — предложил Шнобби.

— Лично я предпочел бы услышать от тебя совсем другие слова, учитывая обстоятельства, — укоризненно произнес Колон.

— Виноват, сержант.

— В такие минуты человек должен думать о своей бессмертной душе, так сказать, визавизирующей с бескрайней могучей рекой по имени История. На твоем месте, Шнобби, я бы занялся именно этим.

— Конечно, сержант. Несомненно. Кстати, как я вижу, кто-то там уже визирует.

У одной из стен росли кусты сирени. То есть кто-то когда-то посадил здесь сирень, и она разрослась, как это свойственно сирени, сотнями гибких боковых побегов, так что на месте каждого стебелька появились почти непролазные заросли. Ветки были густо усеяны бледными розовато-лиловыми цветами.

Но в густой зелени ещё можно было разглядеть надгробия. У могил стоял Себя-Режу-Без-Ножа Достабль — самый безуспешный анк-морпоркский бизнесмен. На шляпе у него была веточка сирени.

Заметив стражников, он кивнул. Стражники кивнули в ответ и остановились рядом перед семью могилами. Только одна из них была ухоженной: блестящая мраморная плита без следа мха, травка подстрижена, каменный бордюр сияет чистотой.

Деревянные надгробия остальных шести могил поросли мхом, но каменную, ту, что в центре, кто-то очистил, так чтобы можно было разглядеть имя:

ДЖОН КИЛЬ

А чуть ниже чья-то старательная рука вырезала:

КАК ОНИ ВЗМЫВАЮТ

На могиле покоился огромный, перевязанный лиловой лентой венок из сирени. На нем, также перевязанное лиловой лентой, лежало яйцо.

— Госпожа Лада и госпожа Батье с девушками приходили чуть раньше, — сообщил Достабль. — Мадам, как всегда, позаботилась о том, чтобы на могиле лежало яйцо.

— Приятно, что они не забывают, — сказал сержант Колон.

Они помолчали. Никто из них, положа руку на сердце, не обладал подходящим подобному случаю запасом слов. Однако через некоторое время Шнобби почувствовал, что не может больше молчать.

— Однажды он подарил мне ложку, — поведал он.

— Да, я знаю, — кивнул Колон.

— Папаша отобрал её у меня, сразу как вышел из тюрьмы, но это была моя ложка, — упрямо продолжал Шнобби. — Своя ложка так много значит для ребенка.

— Если на то пошло, он был первым, кто произвел меня в сержанты, — сказал Колон. — Меня потом разжаловали, конечно, но я уже знал, что снова смогу подняться. Он был хорошим стражником.

— Он купил у меня пирог, — ответил Достабль. — Когда я только-только начал работать. На первой же неделе. И весь съел. Ничегошеньки не выплюнул.

Они снова замолчали.

Через некоторое время сержант Колон откашлялся, и его кашель послужил остальным сигналом, что торжественная минута истекла. Можно было расслабить мускулы.

— Знаете, надо будет как-нибудь прийти сюда с садовыми ножницами и немного подстричь эти заросли, — сказал сержант.

— Ты каждый год говоришь это, сержант, — заметил Шнобби, когда они двинулись прочь от могил. — Но до дела так и не доходит.

— Если б мне давали доллар за каждые похороны стражника, на которых я тут присутствовал, — сказал Колон, — у меня уже было бы девятнадцать долларов и пятьдесят пенсов.

— Пятьдесят пенсов? — переспросил Шнобби.

— Капрал Хильдебидль вовремя очухался и принялся колотить в крышку гроба, — пояснил Колон. — Это было задолго до тебя, конечно. Все тогда сошлись во мнении, что это было настоящее чудо.

— Господин сержант?

Все трое обернулись. К ним шустро ковыляла костлявая, закутанная во все черное фигура. Это был Первый Законней-Некуда, местный могильщик, тут же и живущий.

Колон вздохнул.

— Да, Закки?

— Добренькое утро, милейш… — начал было могильщик, но сержант Колон погрозил ему пальцем.

— Прекрати немедленно, — сказал он. — Тебя уже предупреждали. Нечего тут разыгрывать веселого могильщика. Во-первых, не смешно, во-вторых, глупо. Просто выкладывай, что у тебя. Без всяких своих прибауток.

Закки совсем упал духом.

— Что ж, наилюбезней…

— Закки, — устало перебил его Колон. — Я знаю тебя много лет. Просто постарайся, хорошо?

— Дьякон хочет раскопать эти могилы, Фред, — мрачно буркнул Закки. — Прошло больше тридцати лет. Их давно пора было перенести в склепы…

— Ни за что, — отрезал Фред Колон.

— Я приготовил для них такую прекрасную полочку! — взмолился Закки. — Прямо у двери. Фред, нам ведь не хватает места! Здесь людей можно хоронить только стоя! Черви уже гуськом ползают! Отличное место, Фред, прямо у входа, где я всегда смогу поболтать с ними за чашечкой чая… Ну, что скажешь?

Стражники и Достабль переглянулись. Почти все жители города побывали в склепах Закки, хотя бы ради того, чтобы испытать себя на смелость. И большинство уходили оттуда, глубоко потрясенные открытием, что, вопреки общему мнению, похороны вовсе не даруют тебе вечный покой. На самом деле это лишь передышка в несколько лет, чтобы, как их называл Закки, «мои маленькие козявные помощнички» сделали свое дело. После чего по-настоящему последним пристанищем покойного становятся склеп и запись в огромных учетных книгах.

Закки в этих склепах жил. Согласно его заверениям, он единственный там именно что жил, ну а тамошняя компания ему даже нравилась.

Закки слыл весьма чудным. «Вот и чудно, что он нашел свое место», — заключали все.

— Это ведь не ты придумал, а? — спросил Фред Колон.

Закки потупился.

— Новый дьякон, он немного… слишком новый, — сказал он. — Очень уж энергичный, понимаешь? Переменчатый.

— Но ты же объяснил ему, почему эти могилы никто не трогает? — уточнил Шнобби.

— Он ответил, что все это древняя история, — пожал плечами Закки. — А ещё заявил, что прошлое должно оставаться позади.

— А ты сказал, что ему придется утвердить эту идею у Витинари? — спросил Шнобби.

— Да, но он ответил, что его светлость — прогрессивно мыслящий человек, который вряд ли будет цепляться за пережитки прошлого, — сказал Закки.

— Судя по этим его словам, дьякон действительно новичок, — заметил Достабль.

— Ага, — согласился Шнобби. — И стать старичком у него вряд ли получится. Все в порядке, Закки, можешь передать ему, что поговорил с нами.

Могильщик не скрывал облегчения.

— Спасибо, Шнобби. Хочу заверить вас, господа, что, когда настанет ваше время, я приготовлю вам полочку с чудесным видом. Я и ваши имена в учетные книги уже внес. На всякий случай.

— Что ж, Закки, мы тебе очень благодарны, — сказал Колон, хотя был не совсем уверен в этом.

Из-за недостатка места кости в склепах сортировались не по владельцам, а по размеру. Там были комнаты ребер. Коридоры бедренных костей. И конечно, у входа располагались стеллажи с черепами — какой же это склеп, если там нет черепов? Если когда-нибудь некоторые религиозные учения окажутся верны и всеобщее воскрешение все-таки наступит, неразбериха будет та ещё.

— А также удачное местечко… — начал было Закки, но вдруг замолчал и показал в сторону входа на кладбище. — Вы же знаете, как я не люблю, когда он сюда является!

Они обернулись. По кладбищенской дорожке торжественно шагал капрал Редж Башмак с целым букетом сирени на шлеме. На плече он нес лопату с длинным черенком.

— Это всего-навсего Редж, — сказал Фред. — Закки, он имеет право приходить сюда. Ты прекрасно это знаешь.

— Он — мертвец! Я не потерплю на своем кладбище мертвецов!

— Закки, их же здесь полным-полно, — попытался утихомирить могильщика Достабль.

— Да, но они не разгуливают туда-сюда!

— Перестань, Закки, каждый год одно и то же, — перебил его Фред Колон. — Разве он виноват в том, как его убили? Нельзя относиться к нему плохо только потому, что он зомби. Очень трудолюбивый парень, этот Редж. Если б все следили за своими могилами так, как он, этот мир был бы куда чище. Доброе утро, Редж.

Редж Башмак с улыбкой на сером лице кивнул всем четверым и прошагал дальше.

— Ещё и свою лопату притащил, — пробормотал Закки. — Мерзость какая!

— А по-моему, с его стороны очень мило делать то, что он делает, — заметил Фред. — Оставь его в покое, Закки. А будешь, как в прошлом году, бросаться в него камнями, об этом узнает командор Ваймс и у тебя будут большие неприятности. Я тебя предупредил. Ты, конечно, переживаешь за мерт… ну, за этих, как их…

— …за жмуров, — услужливо подсказал Шнобби.

— …но тебя-то там не было, — продолжал Колон. — А Редж был. И хватит об этом. Раз тебя там не было, ты все равно не поймешь. А теперь беги считай черепа. Я знаю, это твое любимое занятие. И выше нос, Закки!

Первый Законней-Некуда долго смотрел им вслед. Сержант Колон почувствовал себя взвешенным и измеренным.

— Интересно, почему его так назвали, — сказал Шнобби, оборачиваясь, чтобы помахать могильщику рукой. — Ну, то есть… Первый? Законней-Некуда?

— Материнская гордость, Шнобби, это такая штука… — ответил Колон.

* * *

— Что ещё мне сегодня стоит знать? — спросил Ваймс, пробираясь вместе с Моркоу по запруженным народом улицам.

— Мы получили письмо от черноленточников,[210] сэр. Они пишут, что большим шагом на пути к обеспечению гармоничного сосуществования видов в нашем городе стало бы ваше согласие…

— Они хотят, чтобы мы приняли в Стражу вампира?

— Так точно, сэр. Насколько я знаю, многие члены Комитета по делам Стражи считают это неплохой идеей, несмотря на сомнения, которые вы высказываете.

— Посмотри на меня. Как я тебе? Похож на труп?

— Нет, сэр.

— Значит, мой ответ — нет. Что ещё?

Моркоу, едва поспевая за ним, порылся в набитой бумагами папке.

— В «Правде» пишут, что Борогравия вторглась в Гробдавию, — сообщил он.

— Это хорошо или нет? Честно говоря, вообще не помню, где эти страны находятся.

— Обе были раньше частью Темной империи, сэр. Это соседи Убервальда.

— А мы на чьей стороне?

— «Правда» утверждает, что мы должны поддержать маленькую Гробдавию и защитить её от агрессора, сэр.

— Мне уже нравится Борогравия, — прорычал Ваймс. На прошлой неделе «Правда» напечатала особенно нелестную карикатуру на него самого. Но что ещё хуже, Сибилла приобрела оригинал и поместила его в рамочку. — И что все это значит для нас?

— Вероятно, новых беженцев, сэр.

— О боги, у нас и так нет места! Почему все они едут сюда?

— Думаю, в поисках лучшей жизни, сэр.

— Лучшей жизни?! — воскликнул Ваймс. — Здесь?!

— Думаю, жизнь там, откуда они уезжают, ещё хуже, сэр, — сказал Моркоу.

— О беженцах какого сорта речь?

— Ну, по большей части они люди, сэр.

— Ты имеешь в виду, что среди них больше людей или что каждый из них большей частью человек? — уточнил Ваймс. Прожив некоторое время в Анк-Морпорке, учишься правильно формулировать подобного рода вопросы.

— Э… Насколько мне удалось выяснить, кроме людей в тех местах обитает только один достаточно многочисленный вид — шлемазлы, сэр. Они живут в лесных чащах и отличаются густым волосяным покровом.

— Правда? Ладно, узнаем о них больше, когда они обратятся с просьбой принять своего представителя в Стражу, — кисло констатировал Ваймс. — Что-нибудь ещё?

— Достаточно обнадеживающие новости, сэр, — с улыбкой произнес Моркоу. — Помните гумов? Уличную банду?

— Они опять чем-то отличились?

— Приняли в свои ряды первого тролля.

— Что? Но я думал, они бьют троллей! Что именно для этого они и собрались в банду!

— Очевидно, юному Кальциту тоже нравится бить троллей.

— И это хорошо?

— В некотором смысле, сэр. Полагаю, это шаг вперед.

— Имеешь в виду, ненависть объединяет?

— Думаю, да, сэр, — сказал Моркоу, перелистывая бумаги в папке. — Так, что ещё у нас есть… Ах да, патрульная лодка снова потонула…

«В чем я ошибся? — думал Ваймс, слушая перечисляемые жалобы. — Когда-то я был стражником. Настоящим стражником. Гонялся за преступниками. Был легавым. Занимался тем, что умел делать хорошо. Мог определить, на какой я улице, просто по форме камней под подошвами башмаков. А теперь посмотрите на меня! Герцог! Главнокомандующий Стражей! Политическое животное! Должен знать, кто и с кем дерется за тысячи миль отсюда, на тот случай если беспорядки вдруг перекинутся сюда!

Когда я в последний раз патрулировал улицы? Неделю назад? Месяц? Да сейчас это и патрулированием-то не назовешь: сержанты сразу оповещают всех, что я покинул штаб-квартиру, и куда б я ни направился, в какой бы глухой уголок ни залез, все констебли у меня на пути почему-то чисто выбриты и от каждого несёт средством для чистки доспехов.

(Эта мысль, по крайней мере, вызывала чувство гордости, так как свидетельствовала о том, что в сержантах дураков не держим.)

Я больше не мокну ночами напролет под дождем, не борюсь за собственную жизнь в сточной канаве с каким-нибудь бандитом, не передвигаюсь быстрее, чем шагом. Все это у меня отобрали. Ради чего?

Комфорта, власти, денег и прекрасной жены.

…гм…

…что, конечно, совсем не плохо, но… тем не менее…

Проклятье. Но я больше не стражник, я… управленец. Вынужден нянчиться с членами этого треклятого комитета, словно они дети малые. Хожу на приемы в нелепых игрушечных доспехах. Сплошь политика и бумажная работа. Все это как-то чересчур раздулось…

Куда подевалось то время, когда все было просто?

Рассыпалось прахом, как отцветшая сирень».

Добравшись до дворца, они сразу поднялись по главной лестнице в Продолговатый кабинет.

Когда они вошли, патриций Анк-Морпорка смотрел в окно. Кроме него, в кабинете никого не было.

— А, Ваймс, — сказал патриций, не оборачиваясь. — Мне показалось, ты можешь опоздать. Учитывая недавние события, я отменил заседание. Члены комитета, как и я сам, весьма сожалеют по поводу случившегося с Рукисилой. И тебе ведь пришлось писать официальное письмо.

Ваймс вопросительно посмотрел на Моркоу, тот закатил глаза и пожал плечами. Витинари узнавал обо всем исключительно быстро.

— Вы абсолютно правы, — признал Ваймс.

— Да ещё в такой прекрасный день, — продолжал Витинари. — Впрочем, я вижу, на город надвигается буря.

Он повернулся к стражникам. К его лацкану была приколота веточка сирени.

— Леди Сибилла хорошо себя чувствует? — спросил он, садясь за стол.

— Ещё бы.

— Бывают обстоятельства, когда остается только ждать, — непринужденным тоном заметил Витинари, перебирая бумаги на столе. — Так, посмотрим, посмотрим… Я хотел обсудить с тобой ряд вопросов… Ага… Очередное письмо от наших религиозных друзей из Храма Мелких Богов. — Он аккуратно извлек письмо из пачки и отложил его в сторону. — Думаю, мне стоит пригласить нового дьякона на чашку чая и объяснить ему, что к чему. Так, на чем я остановился… Политическая ситуация… Да?

Дверь открылась, вошел Стукпостук, секретарь Витинари.

— Сообщение для его светлости, — сказал он, но лист бумаги вручил лорду Витинари.

Патриций, соблюдая этикет, протянул руку через стол и передал послание Ваймсу. Тот развернул лист.

— Прямиком с семафора! — воскликнул он. — Карцера обложили в Новом Зале! Я должен немедленно отправиться туда!

— Как волнительно, — ответил патриций, резко поднимаясь из-за стола. — Погоня не ждёт. Но, ваша светлость, разве твое личное присутствие обязательно?

Ваймс мрачно посмотрел на него.

— Обязательно, — подтвердил он. — Потому что, если меня там не будет, какой-нибудь дуралей, которого я сам научил поступать по закону, попытается арестовать этого гаденыша. — Он повернулся к Моркоу. — Капитан, немедленно займись! Семафор, голуби, гонцы, кто угодно. Я хочу, чтобы на призыв слетелись все до единого. Но никто, повторяю, никто не должен пытаться арестовать его без подкрепления, причём серьезного подкрепления! Понятно? Вот ещё что, поднимай в воздух Свирса! О, проклятье…

— В чем дело, сэр? — спросил Моркоу.

— Сообщение передала Задранец. Прямо сюда, во дворец. Как она там оказалась? Ведь её дело сидеть в лаборатории. Она не умеет работать на улице! Все делает по уставу!

— А как нужно? — поинтересовался Витинари.

— Иначе. Первым делом Карцеру следует всадить стрелу в ногу. Просто чтобы привлечь его внимание. Сначала стреляешь…

— …а уж потом задаешь вопросы? — уточнил Витинари.

Ваймс задержался на пороге.

— У меня нет к нему вопросов.

* * *

На Саторской площади Ваймсу пришлось сбавить шаг, чтобы отдышаться, и это было отвратительно. Всего несколько лет назад он бы ещё только разгонялся! Но надвигающаяся с равнин буря гнала перед собой волну жара, а командующему Стражей не подобает прибывать на место преступления запыхавшимся. Ваймс спрятался за уличным ларьком и сделал несколько глубоких вдохов, но даже после этого он сомневался, что ему хватит дыхания на фразу длиннее чем из трех слов.

У стен Университета он, к своему огромному облегчению, обнаружил капрала Шельму Задранец, целую и не раненую. Она отдала ему честь.

— Докладываю, сэр, — объявила она.

— Ммм, — промычал Ваймс.

— Пара троллей регулировала уличное движение неподалеку, — начала Шельма, — я направила их к Шлюзовому мосту. Потом появился сержант Детрит, и я приказала… посоветовала ему войти в Университет через главные ворота и забраться куда-нибудь повыше. Потом прибыли сержант Колон и Шнобби, их я послала к мосту Возможностей…

— Зачем? — спросил Ваймс.

— Затем, что вряд ли он попытается прорваться там, — с невинным видом ответила Шельма. Ваймс едва удержался, чтобы не кивнуть. — Когда подошли ещё люди, я расставила их по периметру. Но я думаю, он забрался на крыши и оттуда не слезет.

— Почему?

— Потому что иначе ему придется прорываться сквозь целую толпу волшебников, сэр. Нет, он предпочтет уйти поверху и спуститься где-нибудь в тихом местечке. В городе достаточно убежищ, а по крышам он сможет добраться до самой Персиковопирожной.

«Лабораторная крыса? — подумал Ваймс. — Ха! Остается надеяться, что про Сварли он не знает».

— Достойно придумано.

— Спасибо, сэр. Не могли бы вы встать поближе к стене, сэр?

— Зачем?

Что-то со звоном отскочило от булыжников. Ваймс вдруг распластался по стене.

— У него арбалет, сэр, — доложила Шельма. — Мы думаем, он забрал его у Рукисилы. Но он плохо умеет с ним обращаться.

— Хвалю, капрал, — только и смог выдавить Ваймс. — Отличная работа.

Он оглянулся на площадь за спиной. Ветер вовсю трепал маркизы уличных лотков, и торговцы, с тревогой поглядывая на небо, торопливо убирали свой товар.

— Но мы ведь не можем позволить, чтобы он и дальше сидел там, — продолжил Ваймс. — Начнет палить в белый свет, в кого-нибудь да попадет.

— Зачем ему это делать, сэр?

— Карцер не нуждается в причинах, — пожал плечами Ваймс. — Ему вполне хватает повода.

Его внимание привлекло движение высоко над головой, и он широко ухмыльнулся.

Большая птица взмыла над городом.

Цапля, недовольно клекоча, набирала высоту огромными пологими кругами. Глядя, как вертится внизу город, капрал Сварли Свирс ещё сильнее сдавил шею птицы коленями и направил цаплю по ветру. Через мгновение птица уже бежала вперевалку по крыше Башни Искусства, самого высокого здания в городе.

Отточенным движением лепрекон перерезал стропу, которой был привязан портативный семафор, и спрыгнул на толстый слой компоста из листьев плюща и старых вороньих гнезд, устилавших крышу башни.

Цапля наблюдала за ним глупыми круглыми глазами. Сварли приручил её традиционным лепреконьим способом: красишь себя в зелено-лягушачий цвет, торчишь на болоте, квакаешь, а когда цапля пытается тебя съесть, взбегаешь по её клюву и вырубаешь ударом по башке. Пока она не пришла в себя, вдуваешь в ноздри специальное масло (на изготовление его ушел целый день, а воняло так, что все стражники мигом разбежались из караулки), и птица, едва открыв глаза, признает в тебе свою мамочку.

Цапля часто выручала. Она могла перевозить снаряжение. Но для наблюдения за уличным движением Сварли предпочитал ястреба-перепелятника — он лучше умел парить.

Лепрекон вставил рычаги портативного семафора в пазы столба, который тайно установил на башне ещё несколько недель назад. Затем достал из седельных сумок цапли крошечный телескоп и привязал его к каменному бордюру, направив почти строго вниз. Сварли любил подобные минуты в своей работе, — минуты, когда он был выше всех.

— Что ж… Посмотрим, что нам видно, — пробормотал он.

Он видел здания Университета. Колокольню Старого Тома и легко узнаваемую глыбу сержанта Детрита среди печных труб. Желтый свет надвигающейся грозы играл бликами на шлемах снующих по улицам стражников. А ещё там, внизу, вдоль парапета крался…

— Ага, вот и ты, — прошептал Сварли и потянулся к рукоятям семафора.

* * *

— Д… Т… Р… Т… пробел… П… Р… Ч… Т… С… пробел… С… Т… Р… пробел… Т… М… — произнесла Шельма.

Ваймс кивнул. Детрит на крыше рядом со Старым Томом. А его оружие — это осадный арбалет, который даже троим взрослым мужикам не поднять. Кроме того, Детрит приспособил эту махину для стрельбы толстым пучком стрел. Почти все стрелы, не выдерживая напора воздуха и трения, превращались в щепки ещё в полете, так что цель накрывало огромное облако острых горящих лучин. Ваймс запретил использовать арбалет против людей, но для проникновения в здания он был незаменим. Этот арбалет открывал переднюю и заднюю двери одновременно.

— Передай, чтобы Детрит сделал предупредительный выстрел, — сказал Ваймс. — Если он попадет в Карцера, мы даже тело не найдем.

«Хотя как раз это я был бы очень не против найти», — добавил он про себя.

— Есть, сэр!

Шельма сняла с ремня выкрашенные в белый цвет лопатки, повернулась в сторону башни и передала короткий сигнал. Далеко наверху Сварли ответил.

— Д… Т… Р… Т… пробел… П… Р… Д… П… Р… Д… Т… пробел… В… С… Т… Р… Л… — пробормотала едва слышно Шельма, передавая сообщение.

С башни отсемафорили подтверждение. Через мгновение оттуда взлетела и взорвалась высоко в небе красная ракета. Это был верный способ привлечь внимание. Затем Ваймс увидел, как лепрекон передает сообщение. Окружавшие Университет стражники, прочитав, какой приказ получил Детрит, поспешно юркнули в дверные проемы. Все прекрасно знали, на что способен арбалет.

Троллю потребовалось несколько секунд, чтобы перевести сигналы в буквы и сложить их вместе. Затем раздался далекий глухой удар, за которым последовал гул, словно над городом пролетел рой адских пчел, а потом послышался грохот осыпающихся черепицы и штукатурки. На площадь обрушился целый град из черепичных обломков. В нескольких ярдах от Ваймса на мостовую упала дымящаяся печная труба.

Следом посыпались пыль, щепки и пролился ласковый ливень из голубиных перьев.

Ваймс стряхнул штукатурку со шлема.

— Ну что ж, пожалуй, предупреждение он получил.

Рядом с трубой на землю упала половина флюгера.

Шельма сдула перья с телескопа и снова навела его на крышу башни.

— Сварли передает, преступник перестал двигаться, сэр, — доложила она.

— Правда? Ну надо же, — Ваймс поправил ремень. — А теперь можешь отдать мне свой арбалет. Я лезу туда.

— Но, сэр, вы же говорили, что никто не должен пытаться его арестовать! Вот почему, когда мы его обложили, я немедленно связалась с вами!

— Все верно. Его арестую я. Прямо сейчас. Пока он пересчитывает свои части тела, чтобы убедиться, все ли на месте. Кстати, передай Детриту, что я поднимаюсь, — мне не хочется закончить жизнь в виде ста шестидесяти фунтов субпродуктов. И перестань открывать рот. Пока подойдет тяжеловооруженное подкрепление, пока мы всех расставим по местам, он успеет где-нибудь спрятаться.

Последние слова он произнес уже на бегу.

Ваймс распахнул дверь и нырнул в здание. В Новом Зале жили студенты, но в половине одиннадцатого почти все они ещё валялись в постелях. Несколько голов высунулись из дверей, пока Ваймс трусцой бежал по коридору, направляясь к лестнице в дальнем его конце. На верхний этаж он поднялся уже шагом и с куда меньшей уверенностью в своем будущем. Так, кажется, ему уже приходилось здесь бывать… Верно, вон за той приоткрытой дверью виднеются швабры и ведра — там чулан уборщицы.

А из него на крышу ведет приставная лестница.

Ваймс аккуратно взвел арбалет.

Итак, у Карцера тоже арбалет стражника. Надежная классическая однозарядная модель, на перезарядку которой требуется немало времени. Если Карцер выстрелит в Ваймса и промахнется, на второй выстрел времени у него не останется. И после этого… все будет как будет.

Ваймс начал подниматься по лестнице, и тут в ушах у него снова зазвучала старая песенка.

— Поднимают ноги и летят, и летят, и летят… — прошептал он себе под нос.

Ваймс остановился так, чтобы его голова была чуть ниже кромки люка, ведущего на плоский участок крыши. Не стоит и надеяться обмануть Карцера старым, как мир, трюком под названием «шлем на палочке», особенно учитывая то, что у него есть всего один выстрел. Придется рисковать.

Ваймс высунул голову, быстро огляделся и, на мгновение вновь скрывшись в проеме, стремительно выскочил из люка, неуклюже перекатился и поднялся на корточки. На крыше никого не было. Ваймс все ещё был жив. Он вздохнул с облегчением.

Чуть в стороне над плоским участком, где сидел Ваймс, круто вздымалась остроконечная крыша. Ваймс подполз к ней, прижался к густо посыпанной щепками дымовой трубе и поднял взгляд на башню.

Небо над головой было иссиня-черным. Катясь через равнины, бури обретали немало индивидуальности, но нынешняя, похоже, грозила побить все рекорды. И все же ослепительные солнечные лучи ещё падали на Башню Искусства, высвечивая отчаянные сигналы Сварли… О… О… О…

Офицер в беде. Брат в опасности.

Ваймс резко обернулся — нет, никто не пытался подобраться к нему со спины. Тогда он крадучись обогнул дымоход и в рощице печных труб обнаружил того, кого искал. Карцер спрятался так, что его не мог видеть никто, кроме Ваймса и поднебесного Сварли.

Карцер прицеливался.

Ваймс отыскал взглядом цель.

В ста шагах от него по крыше факультета высокоэнергетической магии пробирался Моркоу.

Этот идиот так и не овладел искусством маскировки. Да, он вроде бы сгибался в три погибели, но, вопреки всякой логике, от этого делался лишь более заметным. Он так и не научился становиться невидимым. И сейчас, ковыляя по заваленной мусором крыше, он бросался в глаза, как здоровенная утка в крошечной ванне. А кроме того, он заявился сюда без подкрепления.

Болван…

Карцер тщательно прицеливался. Крыша факультета высокоэнергетической магии представляла собой лабиринт из всевозможных, порой уже ненужных механизмов, и как раз в эти мгновения Моркоу пересекал площадку, где были установлены бронзовые яйцевидные шары, прозванные в народе «яйцами волшебников». Эти самые «яйца» отвечали за сброс избыточной магии, если, вернее, когда опыты в зале этажом ниже заканчивались неудачно. Заслоняемый «яйцами» Моркоу представлял собой не самую легкую мишень.

Ваймс вскинул арбалет.

Над городом прокатился гром. Именно прокатился. Словно некий гигантский металлический куб слетел вниз по лестнице богов, и каждый его глухой удар о ступени разрывал небо пополам и сотрясал здание.

Карцер поднял взгляд и увидел Ваймса.

* * *

— И шо там такое, а, шударь?

Сварли не стал оглядываться. В эту минуту никому не удалось бы оторвать его от телескопа, даже при помощи лома.

— Заткнитесь, глупые птицы! — отмахнулся он.

Оба человека внизу выстрелили, и оба промахнулись, потому что пытались стрелять и уклоняться одновременно.

— Не, ну шо там такое, а, шударь? — не сдавался настойчивый голос.

Сварли обернулся. Оказалось, за его спиной собралась дюжина потрепанных воронов, похожих на стариков в мешковатых плащах. Вороны были коренным населением крыши. Воздух тут насквозь пропитался магией, и жизнь в подобной среде на протяжении сотни поколений подняла интеллектуальный уровень этих и без того разумных птиц до небывалых высот. Но это ещё не означало, что они стали умными. Просто их дурость приобрела некую настырность, поскольку происходящее в городе стало для этих птиц своего рода эквивалентом развлекательного телевидения.

— Да отвалите вы! — рявкнул Сварли и снова прильнул к телескопу.

Карцер бежал по крыше, Ваймс преследовал его, и тут с неба обрушился град…

Весь мир стал белым. Град молотил по крыше, от ударов звенел шлем. Градины размером с его голову отскакивали от каменной кладки и рикошетом били Сварли в живот. Отчаянно ругаясь и прикрывая лицо руками от нескончаемого потока ледяных шариков, каждый из которых обещал наполнить ближайшее будущее невыносимой болью, он скользя покатился по ледяной корке. Кое-как Сварли удалось добраться до увитой плющом арки между двумя башенками, где уже нашла укрытие цапля. Там ледяная шрапнель по-прежнему жалила его, но он, по крайней мере, мог дышать и видеть.

Острый клюв клюнул его в спину.

— И шо вше это такое, а, шударь?

* * *

Карцер тяжело приземлился на арочное перекрытие между студенческим залом и главным зданием, едва не потерял равновесие на скользкой черепице и на мгновение замер. Арбалетная стрела, выпущенная стоящим внизу стражником, оцарапала ему ногу.

Ваймс рухнул на крышу за его спиной точно в тот миг, когда налетел град.

Ругаясь и оскальзываясь, преследующий и преследуемый побежали по перекрытию. Карцер первым добрался до зарослей плюща, поднимавшихся по стене к крыше Библиотеки, и начал отчаянно карабкаться вверх, рассыпая во все стороны льдинки.

Ваймс схватился за стебли плюща, когда Карцер уже перевалился на плоскую крышу. Услышав грохот, он оглянулся и увидел, как Моркоу пробирается к нему вдоль стены факультета высокоэнергетической магии. Градины разбивались о него на ледяные осколки, и Моркоу шёл в сверкающем облаке.

— Оставайся там! — закричал Ваймс.

Ответ Моркоу потонул в ужасающем грохоте.

Ваймс отчаянно замахал руками, но, чуть не свалившись, вынужден был снова схватиться за плющ.

— Стой на месте, мать-перемать! — заорал он. — Это приказ! Сгинешь ни за что!

После чего Ваймс повернулся и полез вверх по мокрым, скользким стеблям.

Ветер стих, на крышу упали последние градины.

Ваймс остановился в нескольких футах от кромки библиотечной крыши, уперся ногами в переплетение древних стеблей и постарался как можно крепче уцепиться правой рукой.

Затем он резко выбросил тело вверх, перехватил левой рукой нацеленный в голову удар башмаком и толкнул ногу Карцера назад, лишая его равновесия. Преступник упал, поскользнувшись на ледяных шариках, попытался встать, но снова упал. Ваймс к тому времени полностью вылез на крышу, встал, сделал шаг и понял, что ноги его разъезжаются в разные стороны. Потом они с Карцером опять поднялись, опять сделали по шагу и опять рухнули как подкошенные.

Карцер лежа пнул Ваймса в плечо, отчего они заскользили по льду в противоположных направлениях, потом развернулся и на четвереньках уковылял за огромный библиотечный купол из стекла и металла. Схватившись за ржавую раму, он встал на ноги и достал нож.

— Ну, иди и возьми меня, — предложил он, и вслед его словам раздался очередной раскат грома.

— А зачем? — откликнулся Ваймс. — Мне-то спешить некуда.

«По крайней мере, пока не переведу дыхание», — мысленно добавил он.

— Почему ты преследуешь меня? Что такого я сделал?

— Пара-другая убийств? Не? Ничего не припоминаешь? — спросил Ваймс.

Если бы оскорбленная невиновность была валютой, лицо Карцера стоило бы бешеных денег.

— Ничего не знаю ни о каких…

— Не надейся, Карцер, я с тобой в эти игры играть не буду. Так что завязывай.

— Хочешь взять меня живым, а, ваша светлость?

— Сам знаешь, что не хочу. Но люди считают, что так будет правильнее.

Слева донеслись грохот черепицы и стук, когда огромный осадный арбалет опустился на край крыши. Через мгновение над ним появилась голова Детрита.

— Прощевайте меня, господин Ваймс. Уж больно под ентим градом трудно лазить. Так, а теперь чуток в сторонку…

— И ты позволишь ему выстрелить в меня? — воскликнул Карцер, отбросив нож. — В безоружного человека?

— Который пытался бежать, — парировал Ваймс.

Но дело начинало принимать дурной оборот. Он чувствовал это своей шкурой.

— Кто? Я? Да я ж стою на месте. Ха-ха!

Вот оно. Треклятый смех в довесок к треклятой ухмылке. Он всегда был совсем рядом, этот мерзкий смешок. Простым «ха-ха» его не передать, не выразить всю его гадостность. Тут все дело было в интонации: это покровительственное хихиканье как бы говорило, что на самом деле все очень смешно, просто ты не уловил соль шутки.

Но ведь нельзя же стрелять в человека только потому, что его смех тебя бесит. А Карцер стоял на месте. Вот если бы он убегал, можно было бы выстрелить. И хотя теоретически Детрит мог целиться в ноги, от его оружия пострадают и ноги всех тех, кому случится быть в округе.

Так или иначе, Карцер просто стоял и ждал, оскорбляя весь мир своим существованием.

Нет, он не просто стоял. Одним движением он вдруг запрыгнул на нижний железный обод, опоясывающий купол Библиотеки. Стекла — те, что уцелели после внезапной атаки града, — заскрипели в своей раме.

— Стой на месте! — взревел Ваймс. — И немедленно спускайся!

— Да куда я отсюда денусь? — с ухмылкой спросил Карцер. — Просто жду, когда ты меня арестуешь. Слушай, а отсюда твой дом видно!

«Что находится под куполом? — лихорадочно думал Ваймс. — Как высоко вздымаются стеллажи? В Библиотеке ведь несколько этажей? И галереи, заставленные стеллажами? Но купол виден с самого нижнего этажа, верно? Впрочем, с купола можно запрыгнуть на галерею. Рискованно, конечно, но если человек собрался прыгать…»

Он очень осторожно подошел к краю купола. Карцер залез чуть выше.

— Предупреждаю, Карцер…

— Только для поднятия духа, ваша светлость, ха-ха! Нельзя мешать человеку наслаждаться последними мгновениями свободы, верно ведь?

«Отсюда твой дом видно…»

Ваймс прыгнул на купол. Карцер восторженно завопил.

— Молодец, господин Ваймс! — воскликнул он, карабкаясь к вершине.

— Не шути со мной, Карцер. Тебе же хуже будет!

— А куда хуже-то? — Карцер посмотрел вниз сквозь разбитое стекло. — Высоко, господин Ваймс. Думаю, если кто грохнется с такой высоты, сразу окочурится.

Ваймс опустил взгляд, и тут Карцер прыгнул.

Но он просчитался. Ваймс предвидел этот трюк. После короткой схватки Карцер оказался распростертым на решетке купола, а сверху на нем восседал Ваймс, не давая вытащить одну руку и ожесточенно колотя по раме второй его рукой. Наконец по поверхности купола покатился нож.

— За дурака меня держишь? — прорычал Ваймс. — Ты бы ни за что не выбросил нож, если бы у тебя не было в запасе другого!

Их лица были так близко, что Ваймс мог видеть, как демоны в глазах Карцера приветственно машут ему. Карцер широко ухмылялся.

— Ты делаешь мне больно, а это запрещено!

— Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Карцер, — пояснил Ваймс. — Хочу, чтобы ты предстал перед его сиятельством. Хочу, чтобы ты сознался хоть в одном преступлении. Хочу увидеть, как эта идиотская ухмылка будет стерта с твоего лица. Сержант Детрит!

— Сэр! — откликнулся с далекого конька крыши тролль.

— Передай сигнал. Пусть стражники поднимутся сюда. Мы с Карцером тихонечко дождемся их. Он обещал не шалить.

— Есть, сэр. — Тролль исчез из виду, сопровождаемый грохотом гибнущей черепицы.

— Жаль, ты прогнал капитана Моркоу, — пробормотал Карцер. — Ему не нравится, когда обижают невинных горожан…

— Все верно, ему ещё предстоит освоить все тонкости уличной работы как таковой, — ответил Ваймс, не ослабляя хватки. — Кстати, я не делаю тебе больно. Я тебе жизнь спасаю. А то ещё упадешь с такой высоты и расшибешься.

Снова прогремел гром. Небо уже не было по-грозовому черным. На тучах появились розовые и лиловые, как синяки, пятна. На глазах у Ваймса облака принялись сплетаться и извиваться, будто змеи в мешке, под непрерывные мрачные раскаты. Волшебники, что ли, с погодой балуются, подумал Ваймс.

Что-то произошло с самим воздухом. Он приобрел вкус перекаленного металла и кремня. На шпиле купола бешено завращался флюгер.

— Никогда не держал тебя за дурака, господин Ваймс.

— Что? — переспросил Ваймс, резко опуская взгляд.

Карцер жизнерадостно улыбался.

— Я сказал, что никогда не держал тебя за дурака, господин Ваймс. Знал, что такого умного стражника, как ты, фокусом с двумя ножами не проведешь.

— Ну да, ну да… — пробормотал Ваймс, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом.

По раме купола, даже по доспехам пробежали похожие на голубых многоножек искры.

— Господин Ваймс?

— Ну что тебе?! — рявкнул Ваймс.

Подшипники флюгера начали дымиться.

— На самом деле, господин Ваймс, у меня три ножа, — сказал Карцер, вскидывая руку.

Ударила молния.

* * *

Окна вылетели, железные водосточные трубы расплавились. Крыши поднялись в воздух и опустились на место. Здания содрогнулись.

Буря проделала долгий путь по равнинам, толкая перед собой волну естественной фоновой магии. А теперь взяла и разом все это сбросила.

Потом говорили, что молния угодила в часовую мастерскую на улице Искусных Умельцев, из-за чего там остановились все часы. Но это были ещё пустяки. На Пекарной улице двое молодых людей, увидевших друг друга впервые в жизни, вдруг почувствовали такое электрическое притяжение, что спустя пару дней им пришлось пожениться.

В Гильдии Наемных Убийц главный оружейник сделался невероятно и, поскольку в тот момент он находился в оружейной, трагически притягателен для металлов. Яйца сварились в корзинах, яблоки запеклись на лотках зеленщиков. Самовольно вспыхнули свечи. Принялись рваться фейерверки. А изысканно украшенная оловянная ванна аркканцлера Незримого Университета аккуратно оторвалась от пола, пролетела через кабинет на балкон, выпорхнула наружу и опустилась на восьмиугольную лужайку несколькими этажами ниже, расплескав не больше горсти пенной воды.

Аркканцлер Наверн Чудакулли замер — банная щетка на длинной ручке тоже замерла, так и не коснувшись спины, — и настороженно огляделся.

Черепица сыпалась на землю. В декоративном фонтане рядом закипела вода.

Чудакулли едва успел пригнуться, когда над лужайкой просвистело и влетело в окно, брызнув осколками, чучело барсука неизвестного происхождения.

Потом аркканцлер слегка поморщился, когда на него обрушилась совершенно необъяснимая порция звонкого града из маленьких шестеренок.

Затем, сопровождаемый аркканцлеровым взором, через восьмигранник лужайки пробежал отряд стражников и скрылся в Библиотеке.

И вот уже после этого аркканцлер оперся на края ванны и встал. Мыльная вода хлынула с него потоками, аки пена с древнего левиафана, восставшего из бездны морской.

— Господин Тупс! — взревел Чудакулли, и голос его громовым эхом отразился от каменных стен, раскатившись далеко вокруг. — Где, вашу моя шляпа?

Аркканцлер снова сел и стал ждать.

Через несколько минут полной тишины из главной двери выбежал запыхавшийся глава факультета нецелесообразной магии и почетный лектор Незримого Университета Думминг Тупс с остроконечной шляпой аркканцлера в руках.

Чудакулли выхватил из его рук шляпу и нахлобучил её на голову. После чего снова встал.

— Отли А теп будь любез объяс что исходи возьми? И почему Старый Том непреры нит? — магия ая-то, сэр! Я кого-нибудь рить механизм! — закричал в ответ Думминг сквозь периодически накатывающие приливы тишины, поглощающие все звуки в округе.[211]

Со стороны часовой башни донесся затихающий металлический звон. Думминг и Чудакулли подождали немного, но не услышали ничего, кроме обычного городского шума типа грохота рушащихся стен и далеких пронзительных воплей.

— Ну хорошо, — констатировал Чудакулли, с неохотой выставляя миру сносную оценку за проявленное усердие. — Тупс, что происходит? И почему в Библиотеке стражники?

— Мощная магическая буря, сэр. Несколько тысяч гигачар. Мне кажется, Стража преследует преступника.

— Но это ещё не значит, что они могут без разрешения бегать тут повсюду, — заявил Чудакулли, вылезая из ванны и решительно направляясь в сторону Библиотеки. — В конце концов, за что мы платим налоги?

— Э… Мы не платим налоги, сэр, — заметил Думминг, с трудом поспевая за ним. — Вся фишка в том, что мы обещаем заплатить налоги, если город попросит, при условии, что город никогда не попросит сэр. Мы лишь делаем добровольные…

— Ну, по крайней мере, существует договоренность, Тупс.

— Конечно, сэр. Позвольте заметить, вы…

— А это значит, что они должны спрашивать разрешения! Приличия нужно соблюдать, — непререкаемым тоном заявил Чудакулли. — А я — глава этого учебного заведения.

— Кстати о приличиях, сэр, по существу, на вас нет…

Чудакулли решительно вошел в распахнутые двери Библиотеки.

— Итак, что здесь происходит? — громогласно вопросил он.

Стражники обернулись — и застыли, разинув рты. Большой комок пены, до этого мгновения отважно стоявший на страже тех самых приличий, медленно сполз на пол.

— Что? — рявкнул аркканцлер. — Волшебника никогда не видели?

Один из стражников вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь.

— Капитан Моркоу, сэр. Столько волшебника — никогда, сэр.

Чудакулли ответил ему лишенным выражения взглядом, который, как правило, применяют люди, страдающие острой недостаточностью сообразительности.

— Тупс, что он имеет в виду? — спросил он, едва шевеля губами.

— Вы… э… не вполне одеты, сэр.

— Что? Но моя шляпа, она у меня на голове?

— Да, сэр, но…

— Шляпа = волшебник, волшебник = шляпа. Все остальное — наносная мишура. Кроме того, я уверен, что все мы человеки, — добавил Чудакулли и только после этого удосужился оглядеться и заметить некоторые подробности в облике стражников. — Ну и… гномы… А ещё тролли… И, как вижу, женщины… — Аркканцлер замолчал на мгновение и произнес: — Господин Тупс?

— Да, сэр?

— Будь добр, поднимись в мои покои и принеси мою мантию.

— Конечно, сэр.

— А пока, будь добр, одолжи мне на время свою шляпу.

— Но у вас ведь уже есть шляпа. На голове, сэр, — заметил Думминг.

— Именно так, именно так, — произнес Чудакулли медленно и отчетливо сквозь застывшую на губах улыбку. — Тем не менее, господин Тупс, дополнительно к моей я хочу у чтобы ты одолжил мне свою шляпу. Пожалуйста.

— О! — воскликнул Думминг. — Э… Конечно…

Через несколько минут совершенно чистый и благопристойно одетый аркканцлер стоял в самом центре Библиотеки и смотрел на поврежденный купол. Рядом с ним Думминг Тупс, который по какой-то неведомой причине предпочел остаться с непокрытой головой, хотя давным-давно получил назад свою шляпу, с мрачным видом таращился на магические приборы.

— Совсем ничего? — спросил Чудакулли.

— У-ук, — ответил библиотекарь.[212]

— Везде посмотрел?

— Он не мог посмотреть везде в этой Библиотеке, сэр, — сказал Думминг. — На это, вероятно, потребуется больше времени, чем его вообще существует. Но библиотекарь определенно осмотрел все стеллажи, относящиеся к данной вселенной. Гм.

Моркоу повернулся к Думмингу.

— Что означает это «гм», сэр?

— Видишь ли, это волшебная библиотека. А это значит, что даже при нормальных обстоятельствах книжные стеллажи обладают высоким магическим потенциалом.

— Мне уже приходилось здесь бывать, — заметил Моркоу.

— Тогда ты должен знать, что время в библиотеках… в некотором роде более гибкое, чем обычно, — продолжал Думминг. — С учетом дополнительной мощности бури вполне возможно, что…

— Вы хотите сказать, он переместился во времени? — спросил стражник.

Думминг был потрясен до глубины души. Прожитые годы и полученное образование не позволяли ему поверить в существование умного стражника. Впрочем, он приложил все усилия, чтобы ничем не выдать своего удивления.

— Если бы все было так просто, — откликнулся он. — Судя по всему, молния добавила случайную латеральную переменную…

— Что? — спросил Чудакулли.

— То есть не только во времени, но и в пространстве? — уточнил Моркоу.

Этот вопрос добил Думминга. Неволшебники не должны соображать так быстро.

— Не… совсем, — произнес он и сдался. — Мне нужно поработать над этим, аркканцлер. Некоторые показания приборов не могут, не должны соответствовать действительности!

* * *

Ваймс понимал, что пришел в себя. Он видел темноту, слышал шум дождя, чувствовал жуткую боль — нестерпимо болела половина лица.

Ещё один очаг усиливающейся боли находился в затылке. А ещё, судя по всему, Ваймса болтало из стороны в сторону.

А потом появился свет.

Он видел его сквозь веки. По крайней мере, сквозь левое веко. Справа не было ничего, кроме боли. Сочтя за лучшее не открывать пока глаза, он напряг слух.

Кто-то ходил рядом. Зазвенело что-то металлическое. А потом женский голос произнес:

— Он очнулся.

— Ты уверена? — спросил мужской голос. — Откуда ты знаешь?

— Я всегда чувствую, спит мужчина или нет, — сказала женщина.

Ваймс открыл глаз. Он лежал на скамье или каком-то столе. Рядом, прислонившись к стене, стояла молодая женщина. По её платью, осанке и манере стоять стражнический мозг Ваймса мгновенно определил: белошвейка, но из сообразительных. Мужчина был одет в длинный черный балахон и дурацкую шляпу с обвисшими полями, что вызвало в голове Ваймса отчаянный сигнал тревоги: «Помогите, я в лапах у лечилы!»

Ваймс резко сел.

— Посмеешь до меня дотронуться — врежу! — рявкнул он, пытаясь спустить ноги со стола.

Половину головы мгновенно объяло пламя.

— На твоем месте я бы не стал так спешить, — сказал лекарь, осторожно укладывая его обратно на стол. — Порез скверный, и не притрагивайся к повязке на глазу!

— Порез? — переспросил Ваймс, касаясь пальцами грубой ткани повязки. Воспоминания сложились в единую картину. — Карцер! Его удалось задержать?

— Кто бы на тебя ни напал, его уже и след простыл, — ответил лекарь.

— После падения с такой высоты? — спросил Ваймс. — По меньшей мере, он должен хромать. Послушай, мне нужно…

Потом он обратил внимание на остальное. Подсознание и прежде подмечало детали, но только сейчас представило весь список.

На нем была чужая одежда.

— Куда подевался мой мундир? — спросил он и заметил, как девушка посмотрела на лекаря с выражением «ну, я же говорила».

— Тебя раздели до подштанников и оставили валяться на улице, — пояснила она. — Дома я нашла тебе подходящие шмотки. И чего только мужики не забывают…

— А кто взял мои доспехи?

— Имен не знаю, так проще живется, — откликнулась девушка. — Видела лишь, как какая-то шайка убегала с твоими вещами.

— Обычные воры? А квитанцию они не оставили?

— Нет! — засмеялась она. — А должны были?

— А нам разрешено задавать вопросы? — спросил лекарь, раскладывая свои инструменты.

Все было как-то неправильно…

— Ну, это… Спасибо, конечно, — пробормотал Ваймс.

— Как тебя зовут?

Рука Ваймса замерла на полпути к лицу.

— Вы что, меня не знаете? — спросил он.

— А должны? — удивился лекарь.

И впрямь, все очень даже неправильно…

— Но мы же в Анк-Морпорке, да? — уточнил Ваймс.

— Э… Да, — ответил лекарь и повернулся к девушке. — Удар по голове, — сказал он, — но я не думал, что будет настолько плохо…

— Слышьте, моё время денег стоит, — буркнула девушка. — Ты кто такой, господинчик?

Каждый человек в городе знал Ваймса. Уж Гильдия-то Белошвеек определенно знала. И лекарь не выглядел непроходимым тупицей. Может, сейчас не время быть абсолютно правдивым. Может, Ваймс оказался в таком месте, где быть стражником не совсем разумно. Где быть Ваймсом опасно, а он не совсем хорошо себя чувствовал, чтобы выкручиваться из трудных положений.

— Киль, — сказал он.

Имя просто пришло ему в голову, оно пузырилось под поверхностью мыслей весь день, с тех пор как он увидел сирень.

— Молодец, — с улыбкой произнесла девушка. — Фамилию придумал, осталось придумать имя.

— Джон, — сказал Ваймс.

— Сойдет. Ладно… Джон, такое дело… Валяющиеся на улице голые мужики — не такая уж большая редкость в этих местах. Забавно, но мало кто из них рвется назвать свое настоящее имя или адрес. Ты не первый, кого заштопал доктор Газон. Меня зовут Рози. Кстати, неплохо бы обсудить гонорар. Ну, нам обоим, сечешь?

— Хорошо, хорошо, я все понял, — откликнулся Ваймс, поднимая руки. — Мы в Тенях, верно?

Оба кивнули.

— Ладно. Спасибо вам. Как видите, у меня нет денег, но как только я вернусь домой…

— Я тебя провожу, не возражаешь? — вызвалась девушка, передавая ему сюртук нелепого покроя и пару древних башмаков. — А то вдруг ты опять чего лишишься. Памяти, например.

Ваймс огрызнулся, но очень осторожно. Лицо болело, все тело ныло от ушибов, обноски, что были на нем, воняли сортиром. Он собирался заскочить в штаб-квартиру, помыться, переодеться, написать короткий рапорт о случившемся и направиться домой. А эта молодая дамочка проведет ночь в камере, а утром её передадут Гильдии Белошвеек. Там весьма строго относятся к тем, кого ловят на подобном вымогательстве. Это скверно влияет на репутацию.

— Ладно, ладно… — пробурчал он.

И надел башмаки. Подошвы были сделаны из тонкого влажного картона, и башмаки жали.

Доктор Газон махнул рукой, словно отправляя их в путь.

— Поступай как знаешь, Рози. А тебе, господин Киль, советую не снимать повязку ещё несколько дней. Если повезет, глаз будет в полном порядке. Кто-то полоснул тебя по лицу острым ножом. Я сделал все, что мог, заштопал в лучшем виде, но шрам останется.

Ваймс снова вскинул руку к щеке.

— И лапами не хватай! — рявкнул Газон.

— Пошли… Джон, — потянула его Рози. — Доставлю тебя домой в наилучшем виде.

Они вышли на улицу. Вода капала с карнизов, хотя дождь уже прекратился.

— Я живу рядом с Псевдополис-Ярдом, — сообщил Ваймс.

— Показывай дорогу, — ответила Рози.

Они не дошли и до конца улицы, когда Ваймс заметил две темные фигуры, пристроившиеся за ними. Он хотел обернуться, но Рози схватила его за руку.

— Не трогай их, и они не тронут тебя, — прошипела она. — Они просто защищают.

— Кого? Тебя или меня?

Рози рассмеялась.

— Обоих.

— Да, просто будь паинькой и шагай куда надо, а мы будем вести себя тихо, как мышки, — раздался за его спиной пронзительно-скрипучий голос.

Другой голос, более низкий, добавил:

— Все верно, миленок. Просто веди себя хорошо, и тетушка Дотси не станет открывать свою сумочку.

— Это же Дотси и Сади! — воскликнул Ваймс. — Тетушки Милосердия. Уж они-то знают, кто я такой!

Он обернулся.

Темные фигуры, обе в старомодных черных соломенных капорах, отступили на шаг. Из темноты донесся приглушенный металлический лязг, и Ваймс усилием воли заставил себя не делать резких движений. Никогда нельзя быть уверенным в том, чем именно закончится встреча с Тетушками Милосердия, хотя они и выступали, более или менее, на стороне Стражи. Конечно, именно поэтому их услуги было трудно переоценить. Любой клиент, нарушивший покой в одном из местных домов с солидной репутацией, боялся Тетушек гораздо больше, чем Стражу. Стража действовала по правилам. И у Стражи не было сумки тетушки Дотси. А какие кошмарные вещи творила Сади своим зонтиком, украшенным головой попугая…

— Привет, — поздоровался он. — Дотси? Сади? Хватит валять дурака.

Что-то уперлось ему в грудь. Он опустил взгляд и увидел резное украшение в виде головы попугая.

— Просто иди, дорогуша, — раздался голос.

— Пока у тебя есть пальцы на ногах, миленок, — добавил другой голос.

— А что, хорошая мысль, — встряла Рози, хватая Ваймса за руку. — Впрочем, тебе удалось произвести на них впечатление.

— С чего ты взяла?

— Ну, ты не валяешься на земле и не издаешь булькающие звуки. Пошли дальше, таинственный незнакомец.

Ваймс уставился вперед, выискивая взглядом синий огонек Псевдополис-Ярда. Сейчас он его увидит, и все станет хорошо, все наладится.

Но, подойдя к дому, он увидел, что никакого синего фонаря над аркой нет. Свет горел лишь в нескольких окнах верхнего этажа.

Ваймс принялся барабанить в дверь, пока та не приоткрылась.

— Что здесь происходит? — спросил он у носа и одного глаза, которые являли собой всю видимую составляющую человека за дверью. — Прочь с дороги!

Он распахнул дверь и вошел.

Это была совсем не штаб-квартира. По крайней мере, внутри. Лестница оказалась на прежнем месте, все верно, но комнату для задержанных зачем-то перегородили стенкой, на полу постелили ковры, а на стенах развесили гобелены… А ещё тут была служанка с подносом в руках, которая сразу выронила поднос и громко заверещала.

— Где все мои стражники?! — заорал Ваймс.

— Убирайтесь немедленно, слышите? Вы не имеете права так врываться в дом! Выметайтесь!

Ваймс повернулся лицом к старику, который открыл ему дверь. Старик был похож на дворецкого, и где-то он взял дубину. Конец дубины ходил ходуном — возможно, от волнения или из-за свойственной почтенному возрасту дрожи. Ваймс выхватил оружие из его рук и швырнул на пол.

— Да что тут вообще происходит? — рявкнул он.

На лице старика была написана та же растерянность, которую ощущал сам Ваймс.

Вдруг он почувствовал, как все его естество захлестывает ужас. Ваймс рванулся к открытой двери и выбежал в мокрую ночь. Рози и Тетушки растворились во мраке, как и полагается ночным обитателям города при первых признаках опасности, и Ваймс, расталкивая пешеходов и периодически натыкаясь на случайные телеги, побежал в сторону Королевского проезда.

На Лепешечной улице у него открылось второе дыхание, и совсем скоро он свернул на дорожку, ведущую к дому. Ваймс не знал, что его ждёт, заметил только, что дом выглядит нормально и по обе стороны от стены горят факелы. Гравий привычно захрустел под ногами.

Он хотел было забарабанить в дверь, но заставил себя сдержаться и позвонил.

Через мгновение дверь открыл дворецкий.

— Хвала богам! — воскликнул Ваймс. — Это я, старина. Попал в переделку. Волноваться не о чем. Как дела у…

— Что вам нужно? — холодно осведомился дворецкий и отошел на шаг, отчего свет из холла упал на его лицо.

Ваймс никогда прежде не видел этого человека.

— А что случилось с Вилликинсом? — спросил он.

— С посудомойщиком? — Тон дворецкого стал и вовсе ледяным. — Если ты его родственник, советую пройти к черному входу. Следовало бы знать, что парадный вход не для тебя.

Пока Ваймс пытался понять, что делать дальше, его кулак решил не ждать своего хозяина и одним ударом свалил дворецкого с ног.

— Извини, нет времени на всякую ерунду, — сказал Ваймс, переступая через его тело.

Выйдя на середину залы, он сложил ладони в воронку и поднес ко рту.

— Госпожа Контент? Сибилла? — завопил он, чувствуя, как внутренности завязываются узлом от ужаса.

— Да? — донесся голос из комнаты, которую Ваймс всегда называл Кошмарно-Розовой гостиной, и на пороге появилась Сибилла.

Это действительно была Сибилла. Её голос, её глаза, её манера держаться. Вот только годы не её. Эта девушка была слишком молода, чтобы быть Сибиллой…

Она перевела взгляд с него на распростертого на полу дворецкого.

— Это вы так обошлись с Форсайтом?

— Я… э… я… Произошла ошибка, — пробормотал Ваймс и попятился к двери.

Но Сибилла уже снимала со стены меч. Этот меч был не просто украшением холла. Ваймс не помнил, училась ли его жена фехтованию, но несколько футов острой стали представляют значительную угрозу даже в руках рассерженного любителя. Кроме того, иногда любителям везет.

Он поспешил отступить.

— Произошла ошибка… Не тот дом… Не тот дворецкий… — Ваймс споткнулся о поверженного слугу, едва не упал, перешел на неуверенную трусцу и кубарем скатился с крыльца.

Мокрые листья хлестали его по лицу, пока он продирался сквозь заросли к воротам, и, только оказавшись на улице, он позволил себе прислониться к стене и перевести дух.

Проклятая Библиотека! Он ведь слышал как-то раз, что в ней можно пройти сквозь время, ну или что там ещё! Все эти волшебные книги, собранные в одном месте, творят всякую дрянь.

Сибилла была такой молодой… Выглядела лет на шестнадцать! Неудивительно, что он не нашел свою штаб-квартиру в Псевдополис-Ярде! Они переехали туда всего несколько лет назад!

Дешевые обноски, что были на нем, насквозь промокли. А где-то дома висел его огромный кожаный плащ, пропитанный маслом, теплый, как тост…

Думай, думай, не давай ужасу овладеть тобой…

Может быть, стоит вернуться и попытаться все объяснить Сибилле? В конце концов, она ведь настоящая Сибилла? А Сибилла всегда отличалась добротой к несчастным, побитым жизнью существам. Но даже самое мягкое сердце не может не ожесточиться, если в дом врывается гнусный тип со свежим шрамом на морде и в грязных лохмотьях и заявляет, что станет твоим мужем. Молодая женщина может истолковать все происходящее несколько превратно, а это было бы нежелательно, особенно когда у неё в руках меч. Кроме того, лорд Овнец, скорее всего, ещё жив, а он, насколько мог припомнить Ваймс, всегда был кровожадной сволочью.

Ваймс обессиленно прислонился к стене, потянулся в карман за сигарой, и тут его охватил очередной приступ ужаса.

В кармане ничего не было. Совсем ничего. Не только «Тонких Цыгарок Горлодера», но и, что куда хуже, портсигара…

Портсигар был изготовлен на заказ. С изящным изгибом. Всегда уютно лежал в кармане — с того самого дня, как Сибилла подарила его. Стал почти частью тела Ваймса.

«Мы — здесь и сейчас». Констебль Посети, ярый приверженец омнианской веры, часто цитировал это изречение из своего священного писания. Но Ваймс всегда трактовал эти его слова, пользуясь менее высокопарным стражническим языком, а именно: «Ты делаешь ту работу, которая прямо перед тобой».

«Я здесь, — подумал Ваймс. — И тогда». А менее сознательная часть мозга добавила: «И у тебя здесь нет друзей. Нет дома. Нет цели. Ты здесь совсем один».

«Нет… не один», — возразила другая часть, которая залегала гораздо, гораздо глубже ужаса и всегда была начеку.

Кто-то следил за ним.

Темный силуэт отделился от влажных теней улицы и направился к Ваймсу. Лица было не разглядеть, но это не имело значения. Ваймс знал, что на этом лице застыла улыбка, особая улыбка хищника, знающего, что жертве уже не спастись и что жертва понимает это и в отчаянии станет делать вид, будто между ними происходит совершенно дружеский разговор, потому что больше всего на свете ей хочется, чтобы это было именно так…

«Ты не хочешь умереть здесь и сейчас», — сказала глубинная, темная часть души Ваймса.

— Огоньку не найдется? — поинтересовался хищник, даже не удосужившись помахать незажженной сигаретой.

— Почему же, конечно найдется, — ответил Ваймс.

Сделав вид, что хлопает себя по карманам, он резко развернулся и, выбросив вперед руку, врезал по уху второму головорезу, подкрадывавшемуся со спины. Затем, не медля ни секунды, Ваймс прыгнул на того, кто спросил огоньку, и повалил его на землю, вцепившись руками в горло.

Это должно было сработать. Потом, задним числом, он понял, что у него все получилось бы… если бы в темноте не прятались ещё двое. А так ему удалось только лягнуть одного из них в коленную чашечку, прежде чем на его горле затянулась удавка.

Его подняли на ноги, и порез на лице взорвался вспышкой боли. Ваймс обеими руками отчаянно пытался зацепиться за веревку.

— Держи так, — раздался голос. — Посмотри, что он с Джезом сотворил. Сволочь, сейчас он получит по…

Тени сместились. Ваймс задыхался и видеть мог только одним слезящимся глазом, так что толком не разглядел, что произошло. Вдруг раздались хрипы, последовала некая невнятная возня, и удавка на его горле неожиданно ослабла.

Он упал вперед, но затем сумел-таки подняться на подгибающиеся ноги. Двое мужчин валялись на земле. Один, скорчившись, издавал странные булькающие звуки. Вдали быстро затихал топот.

— Повезло, что мы нашли тебя вовремя, дорогуша, — раздался голос прямо за его спиной.

— Зато другим не повезло, миленок, — добавил другой голос рядом.

Из темноты появилась Рози.

— Думаю, тебе лучше вернуться с нами, — сказала она. — Если будешь и дальше так носиться по городу, добром для тебя это точно не кончится. Пошли. К себе я тебя, конечно, пригласить не могу…

— Ещё бы, — пробормотал Ваймс.

— …Но у Лишая найдется место, где ты сможешь передохнуть.

— Лишай Газон! — воскликнул Ваймс, вдруг ощутив приятное, легкое головокружение. — Это он! Трипперный доктор! Я вспомнил! — Превозмогая усталость, он попытался сосредоточить взгляд на девушке. Да, знакомая форма черепа. Подбородок. Подбородок, который не потерпит всяких шалостей. Подбородок, который имеет над людьми власть. — Рози… ты ведь госпожа Лада!

— Госпожа? — Её тон стал холодным, а Тетушки Милосердия пронзительно захихикали. — Да вроде пока нет.

— Я хотел сказать… — запинаясь, произнес Ваймс.

Конечно, только старшие представительницы этой профессии относились к обращению «госпожа» как к заслуживающему уважение. Она ещё не была старшей. Даже Гильдии как таковой ещё не было.

— Я никогда раньше тебя не видела, — сказала Рози. — Дотси и Сади тоже тебя не знают, а у них поразительная память на лица. Но ты, Джон Киль, нас знаешь и ведешь себя так, словно весь город принадлежит тебе.

— Правда?

— Правда. Видно по тому, как ты стоишь. У тебя армейская выправка. Хорошо питаешься. Возможно, слишком хорошо. На твоем месте я бы сбросила несколько фунтов. Все тело покрыто шрамами. Я видела, когда ты лежал на столе у Лишая. Ноги загорели ниже колен, значит ты — стражник, только они ходят с голыми ногами. Но я знаю всех до одного стражников, и ты не из них. Возможно, ты военный. Дерешься ты, полагаясь на свое чутье и не гнушаясь грязными приемчиками. Значит, ты привык сражаться за свою жизнь в рукопашном бою, и это странно, потому что тогда выходит: ты рядовой солдат, а не офицер. Но по слухам, с тебя сняли богатые доспехи. Значит, все-таки офицер. Однако ты не носишь перстней. Значит, солдат, потому что кольца и перстни цепляются и застревают, из-за них можно лишиться пальца, если вести себя неосторожно. И ты женат.

— А это из чего следует?

— Женщины видят это с первого взгляда, — невозмутимо ответила Рози. — А теперь пошевеливайся. Мы уже нарушаем комендантский час. На нас Страже наплевать, а вот тобой могут заинтересоваться.

«Комендантский час, — подумал Ваймс. — Как давно это было. Витинари никогда не прибегал к таким мерам. Комендантский час мешает бизнесу».

— Наверно, я потерял память, когда на меня напали, — сказал он.

Такое объяснение показалось ему убедительным. Сейчас он нуждался только в одном — очутиться в каком-нибудь тихом месте, где можно спокойно все обдумать.

— Правда? Тогда я царица Гершебская, — фыркнула Рози. — Но запомни, дорогуша: я делаю это не ради тебя; наоборот, должна признаться, мне смертельно любопытно, сколько ты протянул бы в этом городе. Если б ночь не была такой холодной, если бы не шёл дождь, я бросила бы тебя на улице. Я девушка работящая, и неприятности мне не нужны. Но ты похож на человека, у которого могут найтись пара-другая долларов, и уж поверь, счет не замедлит себя ждать.

— Я оставлю деньги на туалетном столике, — пробормотал Ваймс.

Мощная пощечина отбросила его к стене.

— Расценивай это как полное отсутствие у меня чувства юмора, — произнесла Рози, потряхивая онемевшей рукой.

— Извини, — сказал Ваймс. — Я вовсе не хотел… Послушай, спасибо тебе за все, просто пойми, ночка выдалась не из легких.

— Вижу.

— Все хуже, чем ты думаешь. Можешь мне поверить.

— У каждого хватает своих неприятностей. Можешь мне поверить, — парировала Рози.

Возвращаясь в Тени, Ваймс уже нисколечко не жалел о том, что их сопровождают Тетушки Милосердия. Это были старые Тени, и Газон жил всего в одном квартале от них. Стража боялась совать сюда нос. Честно говоря, новые Тени были ненамного лучше, но в конце концов до тамошних обитателей дошло, какие последствия могут быть, если кто-то вдруг нападет на стражника. А вот Тетушки — совсем другое дело. Никто никогда не нападал на Тетушек.

«Нормально поспать, — подумал Ваймс. — Всего одну ночь. И может, утром все вернется на круги своя».

— Её там не было, да? — спросила через некоторое время Рози. — Ну, в смысле, твоей жены? Это ведь был дом лорда Овнеца. Какие у тебя с ним дела?

— Никогда с ним не встречался, — рассеянно ответил Ваймс.

— Тебе повезло, что нам сказали, куда ты пошел. Эти типы, скорее всего, состоят на службе у какого-нибудь местного воротилы. Они сами себе закон, и так по всему Анку. Появляется какой-то бродяга, на торговца или ремесленника не похож… Значит, его нужно прогнать, и кому какое дело, если его при этом ограбят до нитки?

«Да, — подумал Ваймс. — Все правильно. Привилегии, приравненные к местным законам. Лишь два типа людей могут насмехаться над законом: те, кто его нарушают, и те, кто его устанавливают. Ну конечно, сейчас положение дел немного изменилось…

…Но сейчас — это не сейчас. Будь прокляты эти волшебники…

Волшебники. Точно! Утром пойду к ним и все объясню! Как просто! Уж они-то поймут! Готов поспорить, они смогут вернуть меня обратно! У них там целый университет народу, способного справиться с этой задачей. Уф, прямо гора с плеч!»

Облегчение окутало его тело теплым розовым туманом. Осталось только пережить эту ночь…

Но зачем ждать? Университет ведь всегда открыт. Магия не закрывается. Ваймс вспомнил, как иногда, патрулируя улицы поздней ночью, видел в некоторых университетских окнах свет. Можно просто…

Стоп, стоп… Ему не давала покоя мысль, которая могла прийти в голову только стражнику. Тетушки никогда не бегали. Они славились тем, что никогда не бегают. Они настигают тебя медленно, но неотвратимо. Любой, кого они называли «скверным мальчишкой», спал крайне плохо, узнав, что Тетушки идут по его следу и медленно приближаются, останавливаясь только для того, чтобы выпить чайку со сливками и вареньем или посетить какую-нибудь интересную барахолку. Но Ваймс бежал, несся как ошалелый до самой Лепешечной улицы, в темноте, несмотря на множество повозок и людей, торопившихся добраться до дома, прежде чем начнется комендантский час. Никто не обращал на него ни малейшего внимания, да и кто стал бы запоминать его лицо? С чего бы? Он, Ваймс, никого здесь не знал. Вернее, не так. Его, Ваймса, тут не знали.

— Ну ладно, выкладывайте, — как бы небрежно произнес он. — Кто рассказал вам, куда именно я направился?

— Да так. Один из этих, монахов, — ответила Рози.

— Который из них?

— А кто его знает! Сухонький, лысенький, в рясе, с метлой. Эти монахи повсюду шляются, бубнят что-то и просят подаяние. Мы встретили его на Федрской улице.

— И спросили, куда я направился?

— Что? Нет. Он просто оглянулся и говорит: «Господин Киль побежал в сторону Лепешечной улицы». И давай себе дальше подметать улицу.

— Подметать?

— Наверное, это у них типа как ритуал. Чтобы на муравьев не наступать, потому как это грех. А может, они просто любят чистоту. Кому какое дело, чем заняты монахи?

— И тебе не показалось это странным?

— Что именно? Откуда ж я тебя знаю?! Вдруг ты мимо нищего пройти спокойно не можешь? — отрезала Рози. — Мне-то что с того? Дотси вон, тоже что-то бросила в его миску.

— Правда? И что же?

— А тебе-то зачем знать?

«И в самом деле, кому какое дело, чем заняты монахи? — подумала главная часть Ваймса. — Они монахи. Именно поэтому и кажутся странноватыми. Ну явилось одному из них откровение, с ними такое частенько бывает. И что с того? Разыщи волшебников, расскажи им, что произошло, пускай сами разбираются».

Но стражническая часть его разума возразила: «А откуда этому монаху знать, что меня зовут Киль? Чую, тут зарыта какая-то собака».

«Ага. Легавая», — заметила главенствующая часть.

«Да, — ответил ей стражник, — потому-то оно так и смердит».

— Послушайте, мне нужно уйти и проверить кое-что, — сказал он. — Я вернусь… Почти наверняка.

— Ладно, не могу же я посадить тебя на цепь, — хмыкнула Рози. И с мрачной улыбочкой добавила: — За такое я беру дополнительно. Но если ты не вернешься и все же решишь задержаться в этом городе, Тетушки…

— Уверяю, меньше всего мне сейчас хочется покидать Анк-Морпорк, — покачал головой Ваймс.

— Звучит достаточно убедительно, — заметила Рози. — Проваливай. Комендантский час уже начался, но мне почему-то кажется, тебя это мало беспокоит.

Как только он исчез в сумерках, к Рози бочком подступила Дотси.

— Нам проследить за ним, дорогуша?

— Не стоит.

— Тебе следовало разрешить Сади немного с ним поработать. После этого всякие нахалы ведут себя куда сдержаннее.

— Думаю, этого человека будет трудно сдержать. А неприятности нам не нужны. По крайней мере, сейчас. Мы уже слишком близко.

* * *

— Зря ты покинул свой дом в такое время, господин.

Ваймс перестал барабанить в закрытые университетские ворота и оглянулся.

За его спиной стояли трое стражников. Один из них держал факел. Другой — арбалет. Третий, похоже, считал, что подъем тяжелых предметов не входит в сегодняшнюю ночную программу.

Ваймс, стараясь не делать резких движений, повернулся.

— По-моему, он уже мечтает провести остаток ночи в приятной прохладе наших темниц, — заметил стражник с факелом.

«Ничего себе, — подумал Ваймс. — Ну прямо конкурс на лучшего шутника года. У тех, кто стоит на страже закона, никогда не было чувство юмора, однако они все равно пытаются шутить».

— Я просто хотел посетить Университет, — сказал он.

— Правда? — удивился стражник без факела и арбалета. Он был довольно тучным, и Ваймс сумел различить тусклый блеск сержантских нашивок. — А где ты живешь?

— Нигде, — ответил Ваймс. — Только что приехал в город. Продолжим по списку? Работы у меня нет, денег тоже. Но это не является преступлением.

— Стало быть, ты решил прогуляться? Во время комендантского часа? Вот так, налегке? — спросил сержант.

— Когда на душе легко, и дышится легче, — пожал плечами Ваймс.

— Ну, дышать-то тебе недолго осталось, гы-гы, — встрял один из стражников, однако, наткнувшись на взгляд Ваймса, тут же замолчал.

— Сержант, я хочу подать жалобу, — сказал Ваймс.

— По поводу?

— Тебя, — сказал Ваймс. — И присутствующих здесь братьев Гы. Вы действуете неправильно. Если хочешь кого-то арестовать, делай это немедленно. У тебя есть значок и оружие, правильно? А у него только поднятые вверх руки и нечистая совесть. Совесть нечиста у всех без исключения. Поэтому, пока он размышляет о том, что именно тебе известно и как ты дальше поступишь, ты должен начать задавать вопросы. Причём с ходу, без остановки. Вместо того чтобы отпускать всякие глупые шуточки, которые делают тебя слишком человечным в его глазах, нужно поддерживать в нем состояние сомнения, чтобы потенциальный задержанный не шагнул вот так, не схватил тебя за руку, едва не сломав её, не выхватил у тебя меч и не приставил его к твоему горлу. А теперь прикажи своим подчиненным опустить оружие, хорошо? Они так размахивают клинками, что могут кого-нибудь поранить.

Сержант что-то неразборчиво пробулькал.

— Вот именно, — согласился Ваймс. — Сержант… И разве это меч? Ты когда-нибудь точил его? Что ты им делал, использовал его как дубинку? Итак, поступаем следующим образом. Вы все кладете оружие на землю, потом я отпускаю сержанта и убегаю вот по этому переулку, договорились? А когда вы снова возьмете в руки свое оружие, — а я очень советую сделать это, прежде чем отправляться за мной в погоню, — я буду уже далеко. Нет человека — нет проблемы. Вопросы?

Стражники промолчали. Но затем Ваймс услышал тихий звук, раздавшийся очень-очень близко. Это был шорох волосинок в его ушах, когда наконечник арбалетной стрелы крайне осторожно проник в его ушную раковину.

— Да, сэр, у меня есть один вопрос, — раздался голос за его спиной. — Ты когда-нибудь прислушиваешься к внутреннему голосу?

Давление в ухе чуть усилилось. Интересно, подумал Ваймс, насколько глубоко проникнет стрела, если нажать на спуск? Впрочем, одного дюйма будет более чем достаточно.

Что ж, иногда приходится проигрывать. Он нарочито аккуратно опустил меч на землю, выпустил из объятий сержанта и покорно отошел в сторону. Четвертый стражник проводил его арбалетом.

— Ноги расставить? — спросил Ваймс.

— А как же… — прорычал, обернувшись, сержант. — Раньше начнем, раньше закончим. Впрочем, для тебя, господин, у нас впереди вся ночь. Молодец, младший констебль. Мы ещё сделаем из тебя настоящего стражника!

— И правда, отличная работа, — согласился Ваймс, не спуская глаз с юноши с арбалетом в руках.

А сержант уже начинал разбег.

* * *

Прошло время. Пришла боль.

Ваймс лежал на жесткой койке в камере и пытался не думать о боли. Впрочем, могло быть куда хуже. Полные тупицы. Не способны даже намять бока как следует. Большую часть времени они мешали друг другу, а о такой увертке, как перекат в момент удара, похоже, и вовсе не слышали.

Почему это было так приятно? Не боль, нет. Боль он переносил легко. Вернее, это она его переносила — прочь из реальности, в блаженное забытье. Но где-то внутри прятался другой Ваймс, который подавал голос, когда после долгой погони настигаешь преступника, и который подзуживал: дай ему ещё, ну дай, — хотя в этом уже не было никакой необходимости. Эта часть его наслаждалась, избивая врага. Он называл эту часть себя зверем. Обычно зверь прятался в своем логове, но стоило возникнуть необходимости, он сразу был тут как тут. Чтобы призвать его, нужна была боль, а ещё — страх. Ваймс убивал вервольфов голыми руками, обезумев от ярости и ужаса, чувствуя, как кровь зверя течет по жилам, наслаждаясь этим ощущением… И вот сейчас зверь принюхивался.

— Привет, господин Ваймс, ха-ха. Я все ждал, когда ж ты очухаешься.

Он резко сел. Камеры были отделены решетками не только от коридора, но и друг от друга, чтобы те, кто внутри, сразу понимали, где их место. В клетке. И в соседней клетке, заложив руки за голову, лежал на койке Карцер.

— Ага, вперед, — бодрым тоном продолжил Карцер. — Валяй, попробуй дотянуться до меня. Проверим, быстро ли прибегут стражники.

— По крайней мере, ты тоже попался, — сказал Ваймс.

— Ненадолго, ненадолго. Уже чую запах свободы, ха-ха. Гость города, заблудился, оказал всяческое содействие Страже, извинился за причиненное беспокойство, пожелал отблагодарить за помощь… Зря ты запретил Страже брать взятки, господин Ваймс. Жизнь была намного проще, ха-ха.

— Значит, я арестую тебя в другой раз, Карцер.

Карцер поковырялся в носу, извлек палец, критически осмотрел добычу и щелчком отправил её к потолку.

— А вот здесь могут возникнуть трудности, господин Ваймс. Это не меня приволокли сюда четверо стражников, не я напал на Стражу, и не я пытался незаконно проникнуть на территорию Университета…

— Но я же просто стучал в ворота!

— О, господин Ваймс, я-то тебе верю. Но ты же знаешь, какими вредными бывают эти стражники. Стоит только косо на них взглянуть, и тебя обвинят во всех преступлениях сразу. Просто ужас, какие грехи они способны повесить на невинного человека, ха-ха.

Да, Ваймс это знал.

— Стало быть, у тебя есть деньги.

— Конечно, господин Ваймс. Я же мошенник. Кстати, гораздо проще быть мошенником, если никто не подозревает, что ты мошенник, ха-ха. Но стражник только тогда стражник, когда люди считают его стражником. Стоит занести в учебники, правда? Ты ведь уже понял, что мы попали в старые добрые времена, ха-ха?

— Похоже на то, — согласился Ваймс.

Ему не нравилось разговаривать с Карцером, но с кем ещё можно было поговорить не таясь?

— Позволь спросить, где именно ты приземлился?

— В Тенях.

— И я тоже. И пара громил тут же попыталась меня ограбить. Меня! Нет, ты только подумай, господин Ваймс! Впрочем, они оказались при деньгах, и все прошло гладко. Кстати, у меня создается ощущение, что здесь я буду действительно счастлив. Ага, а вот и наши бравые ребята…

По коридору, помахивая ключами, прошел стражник. Он был пожилым, то есть в том возрасте, когда стражнику охотнее доверяют размахивать ключами, нежели дубинкой, и самой главной его отличительной чертой был нос — вдвое шире и вполовину короче среднестатистического носа. Бросив взгляд на Ваймса, стражник проследовал к камере Карцера и отпер дверь.

— Ты, — сказал он. — Проваливай!

— Да, сэр. Благодарствуйте, сэр, — пробубнил Карцер, поспешив на выход. Он показал пальцем на Ваймса. — На вашем месте, сэр, я не спускал бы с него глаз. Просто животное. Таких нельзя сажать в камеры с приличными людьми.

— Я сказал, вали отсюда!

— Уже валю, сэр. Спасибочки, сэр. — И Карцер, издевательски подмигнув Ваймсу, свалил.

Тюремщик повернулся к Ваймсу.

— И как тебя, х-на, зовут, а, господин?

— Джон Киль, — ответил Ваймс.

— Ну да?

— Ну да. И у меня есть деньги. Все по-честному. Я тоже хотел бы свалить.

— Правда, что ль? Х-на! То есть отдать тебе, х-на, ключи да ещё и пять центов на дорожку за доставленное, х-на, беспокойство?

Тюремщик стоял слишком рядом с решеткой и, судя по ухмылке на лице, считал себя умнее всех. На самом же деле он был безумнее некуда, ведь даже при нынешних рефлексах Ваймсу хватило бы секунды, чтобы допрыгнуть с койки до решетки и так впечатать старого придурка в прутья, что его нос размажется по лицу ещё больше. Да, в местной темнице настоящему психу есть где разгуляться.

— Достаточно просто помахать ручкой вслед, — произнес Ваймс, с трудом поборов искушение.

— Ничо, скоро тебе наш капитан, х-на, ручкой, х-на, помашет, — пообещал тюремщик.

— Это капитан Мякиш, правильно? — уточнил Ваймс. — Тот, что дымит, как печная труба? С бронзовым ухом и деревянной ногой?

— Ага, он самый, х-на. Ты с ним позвени, он твои, х-на, бубенцы на фиг открутит.

Память Ваймса, представляющая собой заваленный всякой дребеденью стол, откинула в сторону салфетку забывчивости, и под нею вдруг обнаружилось блюдце, полное воспоминаний.

— Ты ведь Пятак! — воскликнул он. — Тебе нос сломали, и он потом сросся неправильно! А ещё у тебя постоянно слезятся глаза, поэтому тебя и перевели охранять задержанных…

— Господин, мы чо, знакомы? — спросил Пятак, подозрительно вглядываясь в лицо Ваймса слезящимися глазами.

— Мы? Нет, конечно. Нет! — торопливо произнес Ваймс. — Но я слышал, как о тебе рассказывали. Говорят, на самом деле ты в Страже практически главный. И типа очень справедливый. Жестокий, но справедливый. Никогда не плюнешь в овсянку, не отольешь в чай. И всегда знаешь, чья сосиска длиннее.

Видимые части лица стражника сложились в угрюмую гримасу, которая свидетельствовала, что её обладатель не совсем поспевает за нитью беседы.

— Чо, правда? — наконец выдавил Пятак. — Ну, х-на, я всегда содержал камеры в чистоте, это точняк. — Невзирая на некоторую растерянность, вызванную неожиданным поворотом событий, он снова мрачно свел брови. — Оставайся здесь, господин, а я доложу капитану, что ты очухался.

Ваймс лег на койку и принялся разглядывать грешившие грамматическими и анатомическими ошибками граффити на потолке. Иногда снизу доносился визгливый голос, прерываемый смущенным «х-на!» со стороны Пятака.

Потом он услышал шаги тюремщика на лестнице.

— Ну чо? — произнес Пятак тоном человека, которому не терпелось, чтобы третья сторона побыстрее получила то, на что очень напрашивалась. — Случилось так, что капитан хочет видеть тебя прям щас. Дашь надеть наручники или позвать, х-на, ребят?

«Да хранят тебя боги, — подумал Ваймс. — Может, не зря болтали, что у Пятака извилины смялись от того удара, который размазал ему нос по физиономии? Нужно быть редкостным идиотом, чтобы попытаться в одиночку заковать особо опасного преступника. Если бы он попробовал выкинуть подобный фокус, к примеру, с Карцером, то стал бы мертвым идиотом ещё пять минут назад».

Тюремщик открыл дверь. Ваймс встал и протянул руки. Чуть помедлив, Пятак надел на него наручники. С тюремщиками вежливость всегда окупается — по крайней мере, тебе не будут сковывать руки за спиной. А человек, обе руки которого находятся впереди, обладает достаточной степенью свободы.

— По лестнице поднимаешься первым, — приказал Пятак, наклоняясь, чтобы подобрать с пола весьма убедительный арбалет. — Попробуешь чо выкинуть, я, х-на, как шмальну в тебя, будешь потом дохнуть медленно.

— Все честно, — согласился Ваймс. — Я понял.

Он поднимался по ступеням очень осторожно, слыша за спиной тяжелое дыхание Пятака. Подобно большинству людей с ограниченными умственными способностями, Пятак крайне серьезно относился к тем немногим обязанностям, которые все же способен был исполнять. В частности, нажав на курок, он испытал бы освежающее отсутствие каких-либо угрызений совести.

Ваймс поднялся на верхнюю площадку и вовремя вспомнил, что нужно остановиться.

— Теперь, х-на, налево, — велел Пятак за его спиной.

Ваймс кивнул, в основном для себя. Да, а потом — направо. Воспоминания возвращались всесокрушающей волной. Он находился на улице Паточной Шахты. В штаб-квартире Стражи, куда когда-то пришел устраиваться на службу. Именно здесь все начиналось.

Дверь в кабинет капитана была открыта. Сидевший за столом немолодой и явно уставший человек поднял голову.

— Садись, — холодно приказал Мякиш. — Спасибо, Пятак.

В голове Ваймса о капитане Мякише сохранились лишь смутные воспоминания. Раньше он был военным, а эту должность ему предложили как синекуру, и это было скверно. Потому что он ждал Указаний Сверху и слепо выполнял их, в то время как Ваймс давно уже действовал иначе: ждал Указаний Сверху, после чего пропускал их через мелкое сито здравого смысла, привнося туда изрядную толику созидательного недопонимания и, возможно, даже зачаточной глухоты, так как Верхи крайне редко снисходят до уровня улицы. Мякиш особое внимание уделял надраенным нагрудникам и удалому виду на парадах. В чем-то он был прав, о таких вещах нельзя забывать. Нельзя позволять людям распускаться. Но Ваймс, хотя никогда и не говорил об этом вслух, предпочитал, придя в штаб-квартиру, увидеть в дежурке доспехи с вмятинами от ударов. Они означали, что кто-то оставил эти вмятины. Кроме того, не очень-то сподручно сидеть в засаде, когда ты весь сверкаешь, словно начищенный пятак.

На одной стене висел флаг Анк-Морпорка — некогда красный, а теперь вылинявший до невнятного оранжевого. По слухам, Мякиш ежедневно отдавал флагу честь. Большую часть письменного стола занимал огромный серебряный письменный прибор, украшенный позолоченным полковым крестом, который Пятак надраивал каждое утро до зеркального блеска. Мякиш так и не сумел навсегда распроститься с армией.

И все же старик был чем-то симпатичен Ваймсу. Он был успешным солдатом и, как правило, оказывался на стороне победителей, а хорошая, хотя и достаточно тупая тактика помогла ему прикончить больше врагов, чем удалось убить его подчиненным при помощи тактики плохой, хотя и весьма похвальной. Мякиш был по-своему добрым и в разумной степени честным. Стражники постоянно водили его за нос, а он ничего не замечал.

В данный момент Мякиш решил наградить новоприбывшего Тяжелым Взглядом Поверх Горы Важных Бумаг. Этот взгляд должен был сообщить задержанному: «Мы о тебе все знаем, так почему бы тебе самому не рассказать все о себе?» Но Мякиш не очень хорошо владел этим трюком.

Ваймс в ответ посмотрел на него без всякого выражения.

— Итак, — сказал Мякиш, сообразив наконец, что в этой игре ему победа не светит. — Назови-ка ещё раз свое имя.

— Киль, — ответил Ваймс. — Джон Киль.

Да и вообще… какого черта…

— Слушай, — сказал он, — все упирается в один клочок бумаги, а именно в рапорт сержанта, если, конечно, тот сержант умеет писать. Давай разорвем его и…

— Честно говоря, в два клочка, — перебил его капитан. — И второй касается кончины некоего Джона Киля, агась?

— Что? Из-за мелкой стычки со стражниками?

— Учитывая чрезвычайные обстоятельства, этой стычки тебе вполне хватит для смертного приговора, — сказал, наклонившись вперед, Мякиш. — Впрочем, может, исполнять его и не потребуется, ха-ха, потому что Джон Киль умер ещё вчера. Ты избил и ограбил его, агась? Деньги, конечно, забрал, а вот на письма не обратил внимания, потому что вряд ли такое отребье, как ты, умеет читать, агась? Поэтому ты не понял, что Джон Киль был стражником, агась?

— Что?!

Ваймс недоуменно уставился на тощую физиономию с триумфально встопорщившимися усами и тусклыми голубыми глазами.

А потом раздался звук, словно кто-то принялся прилежно подметать коридор за дверью кабинета. Капитан посмотрел поверх Ваймса, зарычал и бросил перо.

— Уберите его отсюда! — рявкнул он. — И вообще, какого дьявола он тут делает среди ночи?

Ваймс повернулся.

В дверях стоял тощий старик с испещренным морщинами лицом, лысый как младенец. Тупо улыбаясь, он держал метлу.

— Он, х-на, очень мало берет, сэр, и, как правило, работает, когда никого нет, — пробормотал Пятак, хватая старика чуть выше иссохшего локтя. — Давай, Лютик, проваливай…

Арбалет больше не смотрел в затылок Ваймса. А на запястьях у него висело несколько фунтов металла, что позволяло ему использовать руки как кувалду. Он начал незаметно подниматься…

* * *

Ваймс очнулся и уставился на потолок. Где-то рядом раздавался глухой грохот. Ветряная мельница? Или водяная?

Вопрос, который вертелся у него на языке, грозил прозвучать банально, но некоторые вещи нужно знать.

— Где я? — спросил он и добавил: — На этот раз?

— Молодец, — услышал он чей-то голос. — Всего пять секунд как очнулся, а к тебе уже вернулось чувство юмора…

Судя по ощущению в воздухе, комната была довольно просторной. На стене плясали тени — должно быть, где-то горели свечи, которых Ваймс не мог видеть со своего места.

— Я хотел бы, чтобы ты считал меня своим другом, — продолжил голос.

— Другом? С какой стати? — спросил Ваймс.

В воздухе витал запах сигаретного дыма.

— У каждого человека должен быть друг, — произнес голос. — А, похоже, ты понял, что все ещё закован в наручники…

Голос произнес эти слова потому, что Ваймс одним движением слетел со стола и бросился вперед…

Ваймс очнулся и уставился на потолок. Где-то рядом раздавался глухой грохот. Ветряная мельница? Или водяная? Дальше мысли пренеприятнейшим образом свивались в тугой клубок.

— Что, — спросил Ваймс, — это было?

— Я знал, молодой человек, что ты просто так не уймешься, — сказал его невидимый друг. — Но у нас в запасе много фокусов. Попробуй просто сесть. Понимаю, тебе многое пришлось пережить, но у нас нет времени на всякую чепуху. Я бы предпочел, чтобы все развивалось немного медленнее, но решил: лучше уж забрать тебя оттуда, пока дела не обернулись по-настоящему прискорбным образом… господин Ваймс.

Ваймс замер.

— Кто ты? — спросил он.

— Официально меня зовут Лю-Цзе, господин Ваймс. Но ты можешь называть меня Метельщиком, мы ведь друзья.

Ваймс осторожно сел и огляделся.

Тускло освещенные стены были покрыты… наверное, все-таки письменами, но письменами, которые используются только в Пупземелье и которые недалеко ушли от самых обычных картинок.

Свеча стояла на блюдце. Чуть дальше, куда едва доходил её свет, виднелись один над другим два гигантских цилиндра, толщиной с человека и вдвое его выше, установленные на массивных горизонтальных подшипниках. Оба медленно вращались, и оба казались значительно больше, чем были на самом деле. Их глухой грохот заполнял комнату. Цилиндры окружал странный лиловый ореол.

Двое монахов в желтых рясах суетились рядом с цилиндрами, но внимание Ваймса привлек тощий лысый старик, сидевший на перевернутом ящике рядом со свечкой. Он курил небрежно скрученную самокрутку вроде тех, что любил Шнобби, и выглядел как монах из какой-то далекой страны. Точнее, как один из монахов, которых Ваймс иногда видел на улицах города с мисками для подаяния.

— Выглядишь совсем неплохо, господин Ваймс, — заметил Метельщик.

— Это ты был в караулке, верно? — спросил Ваймс. — Лютик. Кажется, так назвал тебя Пятак.

— Да, господин Ваймс, но на самом деле меня зовут Лю-Цзе. Я подметал там каждый вечер последние десять дней кряду. Всего за два пенса и столько пинков, сколько мог вынести. Ждал тебя.

— И это ты сказал Рози, куда я направился? Ты был тем монахом на мосту?

— Ещё раз да. Не был уверен, что она тебя догонит.

— Но откуда ты знаешь, кто я?

— Не надо так волноваться, господин Ваймс, — безмятежно сказал Метельщик. — Я здесь, чтобы помочь тебе… ваша светлость, а ещё я твой друг, потому что нет другого человека во всем мире, который поверил бы в твой рассказ о непонятных грозах и мистических падениях. По крайней мере, вменяемого человека, не сумасшедшего.

С полминуты Ваймс сидел молча, а Метельщик также молча смотрел на него.

— Отлично, господин Ваймс, — наконец произнес Метельщик. — Ты задумался. Люблю, когда люди думают.

— Это все магия, да? — наконец спросил Ваймс.

— Что-то вроде, — согласился Метельщик. — Например, недавно мы переместили тебя немного назад во времени. Всего на несколько секунд. Чтобы ты не совершил то, о чем потом сожалел бы. Ты столько пережил, поэтому, вполне естественно, бросаешься на всех подряд. Но нам не хотелось бы, чтобы ты пострадал…

— Ха! Я почти вцепился тебе в горло!

Метельщик улыбнулся — едва заметной, обезоруживающей улыбкой.

— Покурим? — спросил он и, пошарив под рясой, достал помятую самокрутку.

— Спасибо, предпочитаю свои… — машинально ответил Ваймс, но его рука замерла на полпути к карману.

— Ах да, — кивнул Метельщик. — Серебряный портсигар. Свадебный подарок леди Сибиллы, если не ошибаюсь. Мне очень жаль, что так вышло.

— Я хочу вернуться домой, — сказал Ваймс. Вернее, прошептал.

Он не спал уже часов двенадцать, хотя несколько раз за это время ему приходилось просыпаться.

Метельщик промолчал, и некоторое время тишину нарушал лишь глухой рокот цилиндров.

— Ты стражник, господин Ваймс, — промолвил наконец старик. — И я тоже. Хочу, чтобы ты считал так, по крайней мере до поры до времени. Я и мои коллеги… мы приглядываем за тем, чтобы… события происходили. Или не происходили. Не задавай вопросов, просто кивни.

Ваймс кивать не стал, но пожал плечами.

— Хорошо. Так вот, представим ситуацию метафорически. Субботний вечер, мы патрулируем территорию и вдруг натыкаемся на тебя, валяющегося в канаве и распевающего непристойную песенку про садовые тачки.

— Непристойную песенку? Про садовые тачки?

Метельщик вздохнул.

— Ну, про ежика? Про заварной крем? Однострунную скрипку? Не важно. Главное — мы нашли тебя очень далеко от того места, где тебе полагалось быть, и хотели бы вернуть тебя домой, но это не так-то просто.

— Я переместился назад во времени, да? Во всем виновата эта проклятая Библиотека! Её все стороной обходят, поскольку тамошняя магия может сотворить с тобой что угодно!

— Верно. В общем смысле ты прав. Но точнее было бы сказать, что тебя затянуло в одно весьма значительное событие.

— И кто-нибудь может вернуть меня назад? Ты можешь вернуть меня назад?

— Ну-у-у… — Метельщик явно смутился.

— Если не ты, то волшебники наверняка! — заявил Ваймс. — Навещу-ка их утром.

— Правда? Ни за что на свете не пропущу это зрелище. Здесь нет старины Чудакулли, и его волшебников тоже. В лучшем случае тебя поднимут на смех. И даже если они захотят помочь тебе, то столкнутся с тем же самым затруднением.

— Каким ещё затруднением?

— Вернуть тебя невозможно. По крайней мере, пока. — Метельщик впервые за все время разговора потерял самоуверенный вид. — Главная трудность, господин Ваймс, заключается в том, что… В общем, я должен сказать тебе пару вещей, которые мне категорически запрещено тебе говорить. Но ты из тех людей, кто не успокоится, пока не узнает все факты. Я уважаю такой подход. Таким образом… Удели мне минут двадцать своего времени, и я тебе расскажу все начистоту. Ладно? Возможно, это знание спасет тебе жизнь.

— Ладно, — согласился Ваймс. — Но что…

— Значит, договорились, — перебил его Метельщик. — Ребята, крутите.

Издаваемый цилиндрами шум на мгновение изменился, и Ваймс почувствовал что-то странное. Как будто в этот миг его тело сделало плюм.

— Двадцать минут, — повторил Метельщик. — Я отвечу на все твои вопросы. А потом, господин Ваймс, мы вернемся на двадцать минут назад, в сейчас, и ты расскажешь самому себе все, что, как мы выяснили, тебе следует знать. Такой вот план. Ты же умеешь хранить тайны, верно?

— Да, но… — начал было Ваймс.

Издаваемый цилиндрами звук едва заметно изменился.

Сэм Ваймс увидел посреди комнаты себя.

— Это же я! — воскликнул он.

— Ага, — кивнул Метельщик. — А теперь внимательно его послушай.

— Привет, Сэм, — произнес другой Ваймс, глядя в его сторону, но куда-то чуть выше. — Я тебя не вижу, хотя мне сказали, что ты видишь меня. Помнишь запах сирени? Ты думал о тех, кто умер. А потом приказал Вилликинсу отмыть ту девицу. И, гм… у тебя болит грудь, тебя это беспокоит, но ты никому об этом не говорил… По-моему, достаточно доказательств. Теперь ты знаешь, что я — это ты. Детали опустим, я не могу в них вдаваться. Сейчас я нахожусь в… — Говоривший замолчал и повернулся в другую сторону, словно обращаясь за подсказкой к кому-то невидимому. — Во временной петле. Я — двадцать минут твоей жизни, которых как будто не было. Так вот, помнишь, когда ты…

* * *

…Как будто в этот миг его тело сделало плюм.

Метельщик встал.

— Терпеть не могу прибегать к таким штукам, — поморщился он, — но мы в храме, и мы умеем сглаживать парадоксы. Вставай, господин Ваймс. Я расскажу тебе обо всем.

— Но ты только что сказал, что тебе это запрещено!

Метельщик улыбнулся.

— Помочь снять наручники?

— Что? Эти примитивные «чашепалы» первой модели? Дай мне гвоздь и пару минут. А как я оказался в храме?

— С моей помощью.

— Ты принес меня сюда?

— Нет. Ты шёл самостоятельно. С завязанными глазами, конечно. А когда мы здесь оказались, я дал тебе кое-что выпить…

— Ничего не помню!

— Конечно. Потому что питье подействовало. В нем нет ничего мистического, но оно отлично делает свое дело. Нам не хотелось бы, чтобы ты вернулся сюда. Это место считается тайным…

— Ты подчистил мне память? Слушай, знаешь что… — Ваймс привстал, но Метельщик остановил его умиротворяющим жестом руки.

— Спокойно, спокойно, ты забыл всего несколько минут.

— Сколько?

— Совсем немного, совсем немного. К тому же в напитке были травы. Травы полезны для здоровья. А потом мы дали тебе поспать. Не волнуйся, никто нас не преследует. Никто не заметил твоего исчезновения. Посмотри на это.

Метельщик поднял замысловатую коробку, стоявшую на полу. У неё были лямки, как у рюкзака, а внутри виднелся цилиндр.

— Эта штука называется Ингибитор, — сказал монах. — Переносное подобие вон тех устройств, похожих на бабушкины катки для белья. Не хочу углубляться в подробности, но, когда Ингибитор вертится, время вокруг тебя сдвигается. Понимаешь меня?

— Нет!

— Ладно. Это волшебная шкатулка. Так лучше?

— Продолжай, — мрачно буркнул Ваймс.

— Такой же Ингибитор был на тебе, когда я провожал тебя сюда из участка. Благодаря ему ты, скажем так, находился вне времени. Потом, когда мы закончим нашу недолгую беседу, я провожу тебя обратно, и старый капитан ничего не заметит. Когда мы находимся в храме, время во внешнем мире стоит. Благодаря Ингибиторам. Как я уже говорил, они сдвигают время. В действительности они сдвигают нас назад во времени, в то время как время движет нас вперед. Тут есть ещё Ингибиторы. Благодаря им у нас продукты всегда свежие. Что ещё рассказать… Ах да. А ещё Ингибиторы помогают отслеживать события, если, конечно, считать, что они происходят одно за другим.

— Это очень похоже на сон, — сказал Ваймс.

Наручники с легким щелчком расстегнулись на его запястьях.

— Точно, — спокойно согласился Метельщик.

— А твоя волшебная шкатулка не может вернуть меня домой? Сдвинуть по времени туда, где я должен находиться?

— Эта? Ха! Нет, она слишком маломощная, чтобы…

— Послушай, господин Метельщик. У меня был очень насыщенный день: я сражался на крыше с одной законченной сволочью, потом меня дважды поколотили, один раз заштопали и — ха! — один раз пришили дело. У меня такое ощущение, что я должен быть тебе благодарен, но будь я проклят, если понимаю за что. Я хочу получить прямые ответы, господин. В конце концов, я командующий Стражей в этом городе!

— Может, ты хотел сказать, будущий командующий?

— Нет. Ты сам сказал, что нужно относиться к событиям так, словно они происходят одно за другим! Так вот, согласно моему личному времени, вчера я был командующим Стражей, а значит, остаюсь им до сих пор. Мне наплевать, что по этому поводу думают другие. Они просто не обладают всей полнотой информации.

— Эта фраза. Запомни её, — хмыкнул Метельщик, поднимаясь со стула. — Ладно, командующий Стражей. Тебе нужна информация. Что ж, предлагаю тебе прогуляться по садику.

— Ты можешь вернуть меня домой?

— Пока нет. Но могу высказать профессиональную точку зрения: ты оказался здесь неспроста.

— Неспроста? Я провалился сквозь треклятый купол!

— И это тоже. Успокойся, господин Ваймс. Ты немножко переутомился.

Метельщик вывел его из зала. Рядом оказалось конторское помещение, в котором царила напряженная, но тихая деятельность. На поцарапанных и потрепанных столах Ваймс увидел цилиндры, подобные тем, что были в зале. Некоторые из них медленно вращались.

— В нашем анк-морпоркском отделении всегда дел невпроворот, — пояснил Метельщик. — Пришлось скупить лавки по обеим сторонам улицы. — Он взял свиток с одного из столов, бегло просмотрел содержимое и, грустно вздохнув, бросил его обратно. — И все работают сверхурочно, — добавил он. — Мы сидим тут круглые сутки, а когда мы говорим «круглые сутки», уж поверь, так оно и есть.

— Но чем именно вы занимаетесь? — спросил Ваймс.

— Мы заботимся о том, чтобы события случались.

— А без вас они не случаются?

— Смотря какие. Мы исторические монахи, господин Ваймс. Мы приглядываем за тем, чтобы все происходило.

— Никогда не слышал о вас, хотя знаю город как свои пять пальцев, — заметил Ваймс.

— Верно, а как часто ты разглядываешь свои пять пальцев, господин Ваймс? Перестань ломать голову, мы в Глиняном переулке.

— Что? Вы те самые чокнутые монахи из странного, чужеземного вида здания между конторой ростовщика и дешевой лавчонкой? Те самые монахи, которые пляшут на улицах, стучат в барабаны и вопят всякую чушь?

— Молодец, господин Ваймс. Ты не поверишь, как незаметен может быть полоумный монах, вопящий всякую чушь и пляшущий под бой барабанов.

— Когда я был маленьким, почти вся моя одежда покупалась в той дешевой лавчонке в Глиняном переулке, — сказал Ваймс. — Все наши знакомые там одевались. А заправлял этой торговлей какой-то чужеземец с очень смешным именем…

— Брат Пей Мой Чай, — ответил Метельщик. — Не слишком просвещенный агент, но настоящий гений, когда дело касается третьесортного барахла.

— Рубашки, заношенные настолько, что просвечивают насквозь, и лоснящиеся, как стекло, штаны… — кивнул Ваймс. — К концу недели половина этих вещей возвращалась обратно к ростовщикам.

— Правильно, — согласился Метельщик. — Ты закладываешь свою одежду ростовщику, но никогда не покупаешь у него вещи, потому что существует Черта, которую нельзя переступать.

Ваймс кивнул. Чем ниже по лестнице, тем ближе ступени, тем условнее граница между ними, и боги знают, как женщины трясутся над тем, чтобы ненароком не очутиться ступенькой ниже. Простолюдинки в этом смысле ничуть не лучше герцогинь. Пусть у тебя почти ничего нет, но Черта есть всегда. Пусть одежда дешевая и старая, её можно хотя бы выстирать. Пусть за твоей дверью нет ничего, на что могли бы позариться воры, зато твое крыльцо будет настолько чистым, что с него можно есть — если, конечно, у тебя вдруг появится что есть. И никто никогда не покупал одежду в ломбарде. Отступить от этого правила означало опуститься до самого дна. Нет, ты покупал одежду в сомнительной лавке господина Чая и никогда не спрашивал, где тот её взял.

— На свою первую работу я пошел в костюме, купленном именно там, — сказал Ваймс. — Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

— Нет, — возразил Метельщик. — Это случилось всего на прошлой неделе.

Тишина раздулась на всю комнату. Её нарушало только тихое жужжание вращающихся цилиндров.

— Ты уже должен был сам обо всем догадаться, — наконец промолвил Метельщик.

— С чего бы? Большую часть времени я либо дрался, либо валялся в отключке, либо пытался вернуться домой! Хочешь сказать, я где-то там?!

— О да. И прошлой ночью ты стал героем, взяв на прицел опасного злодея, который напал на твоего сержанта.

— Ерунда, — помолчав, ответил Ваймс. — Не было такого. Я бы запомнил. Первую неделю службы я до сих пор помню во всех подробностях.

— Занятно, верно? — усмехнулся Метельщик. — Но разве не говорится в писании: «Есть многое на свете, о чем нам забыли сказать»? Господин Ваймс, тебе стоит недолго отдохнуть в Саду Безмятежности Внутреннего Города.

* * *

Это и правда был сад, похожий на большинство садов и парков в районе Глиняного переулка. Серая почва представляла собой старую кирпичную крошку, смешанную с кошачьим пометом и полусгнившим мусором. В дальнем конце находился общественный сортир на три кабинки. Он был традиционно расположен рядом с калиткой, ведущей в задний проулок, чтобы собирателям нечистот не приходилось далеко ходить, но данный сортир отличался от собратьев тем, что рядом с ним был установлен небольшой, медленно вращающийся каменный цилиндр, да и калитка была заперта.

Сад тонул в полумраке, как и другие подобные сады. Освещение появится, только если в домах по соседству поселятся люди побогаче, — тогда и саду перепадут остатки попользованного света. Некоторые пытались разводить на своих клочках земли голубей или кроликов; другие, игнорируя очевидное, выращивали овощи. Но дотянуться до настоящего солнечного света в подобных садах могли разве что волшебные бобы.

Тем не менее кто-то здесь очень постарался. Большая часть свободного пространства была засыпана гравием различного калибра, на котором вывели граблями плавные волны и завитки. Тут и там виднелись внушительные валуны, расположенные явно с каким-то умыслом.

Пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, Ваймс уставился на сад камней.

Он понимал, чего тут хотели добиться, но, похоже, все усилия садовника пропали даром. В конце концов, это же большой город. Тут повсюду царит мусор. Наиболее распространенный способ от него избавиться — это перекинуть через соседнюю стену. Рано или поздно кто-нибудь его продаст или, возможно, съест.

Молодой монах прилежно разравнивал гравий граблями. Заметив Метельщика, он поклонился.

Старик присел на каменную скамью.

— Юноша, прекрати заниматься всякой ерундой и принеси-ка лучше нам две чашки чая, — велел он. — Мне — зеленый с ячьим маслом, а господин Ваймс, насколько я знаю, любит чай, заваренный в котелке так, чтобы ложка стояла, с двумя кусочками сахара и вчерашним молоком.

— Именно такой и люблю, — подтвердил Ваймс, садясь за стол.

Метельщик вздохнул тяжело и протяжно.

— А я люблю разбивать сады, — сказал он. — Жизнь должна быть похожа на сад.

Ваймс тупо смотрел на то, что находилось прямо перед ним.

— Ладно, — сказал он. — Гравий, камни — это я могу понять. И жаль, что все завалено мусором. Но ведь без него никуда, верно?

— Да, — согласился Лю-Цзе. — Все — часть замысла.

— Что? И пустая сигаретная пачка?

— Конечно. Она взывает к стихии воздуха.

— А кошачий помет?

— Напоминает нам о дисгармонии, которая, подобно кошке, проникает во все сферы.

— А капустные кочерыжки? Использованные сонки?[213]

— На свою беду, мы забыли о роли органики во всеобщей гармонии. То, что кажется нам случайным вмешательством, на самом деле часть высшего замысла, постичь который мы можем лишь отчасти. Этот важнейший факт как раз относится к твоему случаю.

— А пивная бутылка?

Впервые Ваймс увидел, как монах хмурится.

— Знаешь, какая-нибудь сволочь обязательно перекинет её через стену, возвращаясь в пятницу с дружеской попойки. И если бы это не было запрещено, я бы дал ему ощутить хлопок моей ладони, уж не сомневайся.

— То есть бутылка не является частью высшего замысла?

— Может, да, может, нет. Кому какое дело? Такие вопросы крайне неблагоприятно влияют на мои тунги, — сказал Метельщик. Он откинулся на спинку, положив руки на колени. Снова воцарилось спокойствие. — Итак, господин Ваймс… Начнем с самого начала. Наша вселенная состоит из очень маленьких частиц.

— А?

— Мы должны двигаться постепенно. Ты сообразительный человек, господин Ваймс, и все поймешь. Я не могу и дальше говорить, будто все происходит по волшебству.

— Слушай, я что, правда сейчас здесь? Ну, в городе? В смысле, я, но молодой?

— Конечно. А почему бы и нет? Так, о чем я… Ах да. Вселенная состоит из очень маленьких частиц и…

— Не лучшее время для службы в Страже. Я вспомнил! Комендантский час! И это только начало!

— Из маленьких частиц, господин Ваймс, — уже резче произнес Метельщик. — Ты должен это понять.

— Да-да, конечно. И насколько маленьких?

— Очень, очень маленьких. Настолько крошечных, что иногда они ведут себя крайне странно.

Ваймс вздохнул.

— Теперь я должен спросить, насколько странно, да?

— Я рад, что ты задал этот вопрос. Во-первых, они могут находиться в разных местах одновременно. Думай, господин Ваймс, думай.

Ваймс попытался сосредоточиться на том, что смахивало на грязный кулек, символизирующий, возможно, Бесконечность. Сейчас множество тревожных мыслей требовали его внимания, но ради вопроса монаха он отодвинул их в сторону — и, как ни странно, почувствовал большое облегчение. Разум иногда выкидывает подобные фортели. Ваймс вспомнил, как однажды с интересом рассматривал узоры на ковре, хотя был серьезно ранен и мог истечь кровью, если бы сержант Ангва не подоспела вовремя. А его чувства тем временем говорили: «У нас осталось всего несколько мгновений, так давайте запечатлеем все, в мельчайших подробностях…»

— Такого не может быть, — отозвался Ваймс. — Если эта скамейка сделана из мельчайших частиц, которые могут находиться в разных местах одновременно, как она вообще стоит?

— Молодец, возьми с полки сигарку! — торжествующе воскликнул Метельщик. — В этом-то вся и сложность, господин Ваймс. И ответ на твой вопрос, как говорит наш настоятель, заключается в том, что эта скамейка тоже находится в разных местах одновременно. А, вот и чай… А для того, чтобы она могла находиться в разных местах одновременно, множественная вселенная должна состоять из множества альтернативных вселенных. Из мириад мириад. Самого большого числа, которое только можно вообразить. Только так вселенная может вместить в себя все кванты. Ты меня понимаешь или я слишком спешу?

— А, ты об этом, — сказал Ваймс. — Да-да, слышал. Типа ты принимаешь одно решение в этой вселенной и совсем другое — в другой. Помнится, волшебники спорили об этом на одном помпезном приеме. Они обсуждали… Славное Двадцать Пятое Мая.

— И что именно они говорили?

— Обычную чепуху… Что все было бы иначе, если бы мятежники как следует защищали ворота и мосты, что осаду лобовой атакой не прорвешь… Мол, все именно так и случилось, но не здесь, а где-то ещё.

— И ты им поверил?

— По мне, так все это полная тунга. Но иногда сам невольно гадаешь: а как бы все сложилось, если бы я поступил иначе?..

— Как в том варианте, когда ты убил свою жену?

Отсутствие какой-либо реакции со стороны Ваймса явно произвело впечатление на Метельщика.

— Это типа проверка?

— Ты способный ученик, господин Ваймс.

— Но в другой вселенной, можешь мне поверить, ты бы получил по морде.

Метельщик опять улыбнулся едва заметной, действующей на нервы улыбкой, словно не поверил ни единому слову.

— Ты не убивал свою жену, — сказал он. — Ни в одном из вариантов. Нет ни одного места во всей бесконечно огромной множественной вселенной, где Сэм Ваймс, такой, какой он сейчас, убил бы леди Сибиллу. Хотя теория говорит о другом. А именно: если что-то может произойти, оно должно произойти. Разумеется, если законы физики не нарушены. Пусть в твоем случае этого не произошло, тем не менее теория множества вселенных работает. Не будь её, мы бы не могли принимать решения.

— Ну и что?

— А то, что все наши поступки очень важны! — воскликнул Метельщик. — Люди изобретают другие законы. То, что они делают, имеет большое значение! Наш настоятель пришел в подлинный восторг от этой теории. Чуть сухариком не подавился. Ведь это означает, что множественная вселенная не бесконечна и выбор людей значит куда больше, чем им кажется. Своими поступками они способны изменять вселенную.

Метельщик пристально посмотрел на Ваймса.

— Господин Ваймс, ты сейчас думаешь, что переместился назад во времени и можешь оказаться тем самым сержантом, который научил тебя всему, что ты сейчас знаешь?

— Была такая мысль. Стража в эти дни принимала всех подряд. Смутные времена были: комендантский час, все друг на друга стучали… Но послушай, я помню Киля. Да, у него определенно был шрам, была и повязка на глазу, но я точно уверен: это был не я.

— Верно. Вселенная работает несколько иначе. Тебя действительно взял под крыло некий Джон Киль, стражник, который перебрался в Анк-Морпорк из Псевдополиса, потому что тут больше платят. Это был вполне реальный человек. И притом не ты. Кстати, он говорил тебе, что сразу по приезде, едва он вылез из повозки, на него напали двое грабителей?

— Да, говорил, — подтвердил Ваймс. — Точно, грабители. Они-то и оставили ему на память шрам. Обычное приветствие Анк-Морпорка. Но он был силен. Без проблем уложил обоих.

— А тут их было трое, — вставил Метельщик.

— Да, с тремя справиться сложнее, но…

— Ты стражник. Сам догадайся, как звали третьего.

Ваймсу даже не пришлось задумываться. Ответ пробкой вылетел на поверхность из глубин самых мрачных подозрений.

— Карцер?

— Да, он быстро освоился здесь.

— Этот гад сидел в соседней камере! Да ещё хвастался, что ограбил кого-то.

— И вы оба застряли здесь, господин Ваймс. Это больше не твое прошлое. Нет, не так. Это просто прошлое. А выше находится просто будущее. Которое может оказаться твоим. А может, и не оказаться. Ты хочешь сейчас вернуться домой, оставив Карцера здесь, а Джона Киля — мертвым? Но если ты поступишь так, у тебя больше не будет дома. Потому что не будет порядочного человека, который обучит молодого Сэма Ваймса работе стражника. Он научится всему у людей типа сержанта Тука, капрала Квирка и младшего капрала Колона. И это ещё не самое плохое. Дальше может быть куда хуже.

Ваймс закрыл глаза. Вспомнил, каким зеленым был. А Фред, ну что Фред… Фред Колон не так уж плох, если не брать в зачет его сердечную трусоватость и отсутствие воображения, зато Квирк… Квирк всегда был сукиным сыном, что же касается Тука, н-да, он был наставником Фреда, а яблоко от яблони недалеко падает. Ну а чему научился Сэм Ваймс у Джона Киля? Всегда быть начеку, жить своим умом, не брать в голову квирков и туков — и плевать в сегодняшней драке на все правила, если от этого зависит твоя способность драться завтра.

Он часто думал, что давно бы погиб, если бы не…

Он резко поднял взгляд на монаха.

— Увы, господин Ваймс, я не знаю, — покачал головой Лю-Цзе. — Сейчас все абсолютно неопределенно. Это все кванты.

— Зато я знаю! Моё будущее уже свершилось, потому что я был в нем!

— Увы, мой друг. Тут все упирается в квантовые помехи. Понятно? Вижу, что нет… Скажем так… Существует одно прошлое и одно будущее. Но есть два настоящих. Одно, в котором оказался ты и твой злобный приятель, и второе, в котором вас нет. Мы можем заставить эти два настоящих сосуществовать в течение нескольких дней. На это уйдет много человеко-часов, но мы на это способны. Однако потом два настоящих все равно сольются в одно целое. Какое будущее настанет — зависит от тебя. Нам нужно будущее, в котором Ваймс будет хорошим стражником. А не то, другое.

— Но оно и так должно было настать! — рявкнул Ваймс. — Я же говорил, я помню его. Я лично там был! Ещё вчера!

— Хорошая попытка, но это уже ничего не значит, — возразил монах. — Поверь мне. Это случилось с тобой, но могло и не случиться. Это все кванты. Сейчас в грядущем будущем не существует дырки, в которую мог бы втиснуться командор Ваймс. Это так называемое Неопределенное будущее. Но если ты все сделаешь правильно, оно обретет определенность. Сейчас Сэм Ваймс учится быть крайне скверным стражником. И он способный ученик.

Тощий монах встал.

— Я дам тебе время подумать, — сказал он.

Ваймс кивнул, разглядывая гравиевый садик.

Метельщик тихо отошел и скрылся в храме. Там он пересек конторское помещение, снял висевший на груди ключ странной формы и вставил его в замочную скважину небольшой двери. Дверь открылась, из-за неё хлынул яркий солнечный свет. Монах шагнул через порог, подошвы его сандалий, покинув холодные каменные плиты, коснулись утоптанной, теплой от солнца земли.

В этом глубоком прошлом река протекала по другому руслу, и современные жители Анк-Морпорка весьма удивились бы, узнав, как мило она выглядела семьсот тысяч лет тому назад. На отмелях посреди реки нежились на солнышке гиппопотамы. Ку жаловался, что последнее время они стали доставлять много беспокойства и ему теперь приходится по ночам заключать свой лагерь в кольцо времени, благодаря которому животные, вздумавшие побродить среди палаток, вдруг снова оказывались в реке, обзаведясь по пути сильной головной болью.

Сам Ку в соломенной шляпе, защищавшей его от палящих лучей, наблюдал за действиями своих помощников на расчищенном от лиан участке. Лю-Цзе, тяжело вздохнув, направился туда.

Он знал, что без взрывов не обойдется.

Не то чтобы он недолюбливал Ку, отвечавшего в ордене за всевозможные механизмы. В некотором роде этот человек занимался почти тем же самым, что и настоятель. Настоятель брал идеи тысячелетней давности и перерабатывал их совершенно новым образом, так что в результате множественная вселенная раскрывалась, словно цветок. Ку, со своей стороны, брал древнюю технологию Ингибиторов, позволяющую хранить и восстанавливать время, и приспосабливал её для рутинных повседневных нужд — например, чтобы отрывать людям головы. А Лю-Цзе всегда старался избегать подобных мер. Людским головам можно найти куда более достойное применение.

Перед Лю-Цзе простиралась бамбуковая декорация улицы, по которой шла шеренга монахов, весело приплясывая под грохот петард и бой барабанов. Прежде чем скрыться за углом, последний монах обернулся и как бы случайно сунул в протянутые руки соломенного чучела маленький барабанчик.

Воздух замерцал, и чучело с легким хлопком исчезло.

— Приятно видеть, что на сей раз ты обошелся без отрывания голов, — заметил Лю-Цзе, присаживаясь на натянутую лиану.

— Привет, Метельщик, — поздоровался Ку. — Не могу взять в толк, в чем я ошибся. Понимаешь, тело должно было переместиться на микросекунду вперед, оставив голову позади. — Он поднял мегафон. — Всем спасибо! Ещё разок, покорнейше прошу! Сото, командуй!

Он повернулся к Лю-Цзе.

— Итак?

— Он обдумывает, — сказал Лю-Цзе.

— Я тебя умоляю, Лю-Цзе! Сам знаешь, это совершенно против правил! Наша задача — искоренять инородные витки истории, а не тратить прорву времени на их поддержание!

— Но данный виток важен. Мы перед этим человеком в долгу. Ведь он не виноват, что, как раз когда он провалился сквозь купол, у нас тут произошло глобальное времятрясение.

— Две временные линии разворачиваются параллельно! — простонал Ку. — Это совершенно неприемлемо, знаешь ли. Мне приходится прибегать к ещё не опробованным техникам.

— Да, но это всего несколько дней.

— А Ваймс? Он выдержит? Он же необучен!

— Как бы там ни было, он прежде всего стражник. Стражник остается стражником при любых обстоятельствах.

— Не понимаю, почему я слушаю тебя, Лю-Цзе, правда не понимаю, — покачал головой Ку. Бросив взгляд на арену, он поспешно вскинул рупор. — Не держи её так! Я сказал, не держи её тем концом вве…

Воздух вздрогнул от громового раската. Лю-Цзе даже не обернулся.

Ку снова поднес рупор ко рту и устало произнес:

— Ладно, кто-нибудь, позовите брата Кая! Начните поиски, гм, скажем, с позапрошлого века. Ты даже не пользуешься моими изобретениями, а ведь они такие, э, изобретательные, — добавил он, укоризненно посмотрев на Лю-Цзе.

— Нет нужды, — ответил Лю-Цзе. — Мне своих мозгов хватает. И вообще, я ведь пользуюсь темпоральным туалетом, верно?

— Сортир, сливающий нечистоты на десять миллионов лет в прошлое? Не самая лучшая идея, Метельщик. До сих пор не понимаю, как тебе удалось меня уговорить.

— Он позволяет нам экономить четыре пенса в неделю на услугах Короля Гарри и его ведрочерпиев, а четыре пенса, Ку, — это не пустяк, ибо разве не говорится: «Сэкономленный пенни — заработанный пенни»? Кроме того, все падает прямо в кратер вулкана. Абсолютно гигиенично.

Снова прогремел взрыв. Ку обернулся и вскинул рупор.

— В бубен больше двух раз не стучать! — взревел он. — Бум-бум-бросили-пригнулись! Зарубите себе на носу, покорнейше прошу!

Он снова повернулся к Метельщику.

— Не больше четырех дней, Лю-Цзе. Извини, но после этого я обязан буду отразить все в отчетах. И если твой человек выдержит, я буду сильно удивлен. Каким бы, по-твоему, крутым он ни был, рано или поздно его рассудок окажется под угрозой. Это не его время.

— Но мы ведь узнаем столько нового! — настаивал Лю-Цзе. — Получается идеальная логическая цепочка: Ваймс появился точно в нужное время и даже выглядит как Джон Киль! Повязка на глазу и шрам! Что это — Повествовательная Причинность, Историческая Неотвратимость или просто странное совпадение? А может, придется вернуться к теории о том, что история сама себя восстанавливает? Или случайностей вообще не бывает, как и говорит настоятель? Любая случайность — всего лишь часть замысла более высокого порядка? Как бы мне хотелось узнать все это!

— Четыре дня, — упрямо повторил Ку. — Потом эта маленькая авантюра выплывет наружу и настоятель будет нами очень, очень недоволен.

— Ты прав, о Ку, — смиренно согласился Лю-Цзе.

«О да, настоятель будет очень недоволен. Если узнает, конечно», — мысленно добавил он, пока шёл назад к двери, маячившей в чистом поле. На сей счет настоятель выражался весьма недвусмысленно. Глава исторических монахов (Людей в Шафрановом, Монастыря-Которого-Нет… имен у них много) никогда бы не разрешил ничего подобного, и он приложил немало усилий, вдалбливая это в голову Лю-Цзе. «Но если ты все же решишься на такое, — добавил тогда настоятель, — очень надеюсь, что Историческая Неотвратимость победит».

* * *

Вернувшись в сад, Метельщик обнаружил, что Ваймс таращится невидящим взглядом на пустую консервную банку из-под бобов, воплощающую Вселенское Единство.

— Итак, командор, — сказал Лю-Цзе.

— Вы что-то типа… патруля времени? — спросил Ваймс.

— В некотором роде, — ответил Метельщик.

— Приглядываете за тем, чтобы… ну, все происходило хорошо?

— Не хорошо, а правильно, — уточнил Метельщик. — Но, честно говоря, в последнее время мы успеваем заботиться только о том, чтобы хоть что-то происходило. Раньше мы считали, что время похоже на реку, по которой можно грести и взад и вперед и возвращаться туда, откуда отчалил. Потом мы поняли, что оно больше похоже на море, по которому можно плавать не только взад и вперед, но и в стороны. Ещё позже мы предположили, что время — это скорее водяной шар, в котором можно плыть ещё и вверх и вниз. А сейчас… сейчас нам кажется, что время — это великое множество пространств, скатанных в единое целое. Кроме того, бывают ещё временные скачки и временные сдвиги, да и люди добавляют путаницы, когда убивают или выигрывают время. Ну и кванты, конечно, куда без них… — Монах тяжело вздохнул. — Без треклятых квантов никуда. Таким образом, честно говоря, мы рады уже тому, что вчера наступает прежде, чем завтра. Ты, господин Ваймс, оказался втянутым в определенное… событие. Мы не можем его исправить, чтобы вышло так, как надо. Но ты — можешь.

Ваймс откинулся на спинку скамейки.

— А у меня есть выбор? Как говорил мой старый сержант, делай ту работу, что прямо перед тобой. — Он осекся. — Так выходит, это был я, да? Это я научил себя всему тому, что знаю…

— Нет. Я же объяснял.

— А я не понял. Впрочем, возможно, мне это и не нужно.

Метельщик сел.

— Отлично. Итак, господин Ваймс, теперь я провожу тебя обратно в храм, расскажу, что знаю, о сержанте, мы попытаемся разобраться, что из этого тебе пригодится, а потом сделаем небольшой прыжок назад, чтобы ты сам сообщил себе все, что тебе необходимо знать. Только никаких имен!

— А что случится со мной? — спросил Ваймс. — Со мной, который сидит здесь и сейчас? Ну то есть… другой я пойдет себе дальше, а что будет со мной?

Метельщик долго и задумчиво смотрел на него.

— Знаешь, — произнес он наконец, — очень трудно говорить о квантах на языке, изначально предназначенном для того, чтобы одна обезьяна могла сообщить другой, где висит спелый фрукт. Что будет потом? Ну, будешь ты. Примерно такой же, как сейчас, поэтому никто не сможет сказать, что это не ты. Эта встреча будет своего рода витком во времени. В некотором смысле она никогда не закончится. Это, ну…

— Как сон, — устало закончил Ваймс.

Метельщик просиял.

— Очень хорошо! Замечательно! Не правда, но очень, очень хорошая ложь.

— А нельзя было взять и все мне просто рассказать? — спросил Ваймс.

— Нельзя. Все я бы рассказать не смог, да и ты, господин Ваймс, сейчас не в настроении для всяких словесных игрищ. Я хочу, чтобы человек, которому ты доверяешь, то есть ты сам, рассказал тебе всю правду, которую тебе необходимо знать. А потом мы займемся тем, что послушники называют «нарезкой и склейкой», и господин Ваймс вернется на улицу Паточной Шахты немного помудревшим.

— А как ты собираешься вернуть его… меня в участок? Никакую гадость я пить больше не буду, даже не думай.

— Хорошо. Мы завяжем тебе глаза, крутанем несколько раз, проведем окольными путями и вернем туда, откуда взяли. Обещаю.

— Другие советы есть? — мрачным тоном спросил Ваймс.

— Просто будь самим собой, — посоветовал Метельщик. — Дождись итога. Настанет время, когда ты вспомнишь произошедшее и поймешь, что оно имело смысл.

— Правда?

— Я не стал бы обманывать тебя. Идеальный миг придет. Верь мне.

— Но… — Ваймс замолчал.

— Да?

— Ты же понимаешь, тут есть ещё одна небольшая загвоздка. Допустим, я стану сержантом Килем. Но я помню, какой сейчас день, и знаю, что должно произойти.

— Да, — сказал Метельщик. — Я тоже знаю. Ты хочешь об этом поговорить?

* * *

Капитан Мякиш прищурился.

— Что здесь происходит?

— Где именно? — спросил Ваймс, борясь с приступом тошноты.

После путешествия назад во времени его преследовало отвратительное ощущение: будто он теперь не один, а целых два человека, причём оба чувствуют себя прескверно.

— Ты двоишься.

— Наверное, от усталости, — буркнул Ваймс, неимоверным усилием воли приходя в себя. — Послушай, капитан. Я — Джон Киль и могу это доказать, понятно? Задавай вопросы. Мои документы и так у тебя. У меня их украли!

Мякиш замялся на мгновение. Он был из тех людей, чьи мысли, придя в движение, крайне неохотно меняли направление.

— Ладно, тогда скажи, кто командует Стражей Псевдополиса? — спросил он.

— Шериф Ураклякс, — без запинки ответил Ваймс.

— Ага! Ошибся. На первом же вопросе, да? На самом деле, дурень, это шериф Пер…

— Х-на, сэр, прошу прощения, — вмешался Пятак.

— Да? Что?

— Уже Ураклякс, сэр. Перли умер на прошлой неделе, я в пивной, х-на, слышал.

— Напился и упал в реку, — подсказал Ваймс.

— Так я, х-на, и слышал, — подтвердил Пятак.

Мякиш вдруг озверел.

— Но ты ведь тоже мог об этом слышать! Что это доказывает?!

— Спроси что-нибудь ещё, — предложил Ваймс. — Спроси, что Ураклякс говорил обо мне.

«Надеюсь, я дам правильные ответы…» — подумал он про себя.

— И что же?

— Он говорил, что я был лучшим стражником под его началом и ему очень жаль меня отпускать. Говорил, я мужик что надо. Жалел, что не может платить мне двадцать пять долларов в месяц, которые я получу тут…

— Я не предлагал тебе…

— Нет, ты предложил мне двадцать долларов, но теперь, когда я вижу, какой у вас тут бардак, они меня уже не устраивают! — рявкнул Ваймс. Мякиш абсолютно не умел управлять беседой, и Ваймс не замедлил этим воспользоваться. — Если ты платишь Туку двадцать долларов, он должен давать тебе девятнадцать сдачи. Ему даже не по силам одновременно говорить и жевать жвачку. И кстати, взгляни-ка сюда.

Ваймс бросил на стол наручники. Мякиш и Пятак уставились на них как завороженные.

«Да уж…» — подумал Ваймс, поднимаясь и выхватывая арбалет из рук Пятака. Тут главное — правильно двигаться. Если двигаешься уверенно, можешь выиграть пару секунд. Уверенность — это всё. Он выпустил стрелу в пол и передал арбалет стражнику.

— Даже ребенок мог бы избавиться от этих наручников, а Пятак, хотя и содержит камеры в чистоте, надзиратель никудышный, — сказал Ваймс и навис над столом. — Это ваше заведение нуждается в хорошей встряске.

Костяшки его пальцев упирались в стол капитана, а лицо находилось всего в нескольких дюймах от дрожащих усов и мутных глаз Мякиша.

— Двадцать пять долларов, или я ухожу, — произнес он слова, которых, вероятно, не произносил ещё ни один заключенный во всем мире.

— Двадцать пять долларов… — как загипнотизированный, повторил Мякиш.

— И звание сержанта при оружии, — добавил Ваймс. — Не просто сержанта. Не хочу, чтобы мной командовали люди типа Тука.

— Сержант при оружии… — рассеянно повторил Мякиш, но Ваймс расслышал в его голосе едва заметные нотки одобрения.

Должно быть, Мякишу понравилось, как звучит это звание — по-военному. Хотя на самом деле оно пришло из тех времён, когда Стражи ещё не существовало и суд, чтобы доставить в зал обвиняемого, нанимал здоровяка с дубиной, которого звали приставом или сержантом при оружии. Простота и изящность этого решения проблем всегда восхищала Ваймса.

— Ну… э… шериф Ураклякс… э… определенно дал тебе блестящие рекомендации, — наконец пробормотал капитан, зашуршав бумагами. — Действительно блестящие. Мы столкнулись с определенными трудностями, потеряв сержанта Ви…

— Я хочу получить жалованье за первый месяц авансом, сэр. Нуждаюсь в одежде, приличном питании и жилье.

Мякиш откашлялся.

— Многие неженатые стражники живут в казармах на Халявной стороне…

— Но не я, — перебил его Ваймс. — Я остановлюсь у доктора Газона на Мерцающей улице.

«Ну, Рози ведь намекала, что у него есть свободная комната…»

— У этого трипперного, х-на, докторишки? — изумился Пятак.

— Я очень разборчив в своих знакомствах, — сказал Ваймс. — Кстати, доктор живет буквально в двух шагах отсюда.

Он убрал руки со стола, отошел на шаг и отдал честь с до смешного преувеличенной лихостью, как всегда нравилось Мякишу.

— Прибуду на службу ровно в три завт… сегодня, сэр! — рявкнул он. — Благодарю вас, сэр!

Мякиш завороженно смотрел на него.

— Двадцать пять долларов, сэр, — напомнил Ваймс, не опуская руки.

Капитан встал и шагнул к древнему зеленому сейфу в углу. Мякиш приложил все усилия, чтобы Ваймс не увидел, какую комбинацию он набирает на диске, но его потуги были совершенно излишни. Когда Ваймса произвели в капитаны, сейф стоял в том же углу, и всем была известна не только комбинация 4-4-7-8, но и то, что никто не знает, как её изменить. Хранили в сейфе лишь чай и сахар, а также те бумаги, которые надо было подсунуть прочитать Шнобби.

Мякиш вернулся к столу с небольшим кожаным кошельком, отсчитал нужную сумму, но, все ещё пребывая в потрясении, даже не попросил Ваймса расписаться.

Ваймс взял деньги, ещё раз отдал честь и протянул другую руку.

— Значок, сэр, — сказал он.

— А? Ах да, конечно…

Окончательно сломленный капитан пошарил в верхнем ящике письменного стола и достал тусклый значок стражника. Будь Мякиш более наблюдателен, он заметил бы, с какой жадностью Ваймс уставился на бляху.

Новоиспеченный сержант при оружии аккуратно взял значок и снова отдал честь.

— Присяга, сэр, — сказал он.

— Ах, это? Кажется, она где-то у меня записана…

Ваймс набрал полную грудь воздуха. Возможно, мысль была не слишком удачная, но его несло. И он уже не мог остановиться.

— Я, запятая, квадратная скобка, имя новобранца, квадратная скобка, запятая, торжественно клянусь, квадратная скобка, имя божества, выбранного новобранцем, квадратная скобка, поддерживать Законы и Постановления города Анк-Морпорк, запятая, оправдывать доверие общества и защищать подданных Его, косая черта, Её, скобка, зачеркните несоответствующее, скобка, величества, скобка, имя правящего монарха, скобка, без страха, запятая, упрека или мыслей о собственной безопасности преследовать злодеев и защищать невиновных, запятая, не щадя своей жизни, скобка, при необходимости, скобка, для исполнения вышеупомянутого долга, запятая, и да поможет мне, скобка, вышеуказанное божество, скобка, точка, боги, запятая, храните короля, косая черта, королеву, скобка, зачеркните несоответствующее, скобка, точка.

— Ну ничего себе, просто молодец! — воскликнул Мякиш. — Ты отлично подготовился.

— А теперь Королевский Шиллинг, сэр, — заявил Ваймс, паря на крыльях дерзости.

— Что?

— Я должен получить Королевский Шиллинг, сэр.

— Э… А у нас есть?..

— Лежит, х-на, в нижнем ящике, сэр, — подсказал Пятак. — Такой, х-на, на веревочке.

— Ах да! — просияв, воскликнул Мякиш. — Давненько мы им не пользовались…

— Правда? — спросил Ваймс.

Покопавшись в столе, Мякиш достал монетку. Это был настоящий старинный шиллинг, который благодаря содержанию в нем серебра в эти дни стоил, должно быть, добрых полдоллара, а поскольку стражники во все времена одинаковы, монетку следовало опустить на ладонь новобранца и сдернуть её за шнурок, прежде чем тот успеет её схватить.

Ваймс однажды уже приносил присягу. А что, если повторная присяга отменяет первую? Но никуда не денешься, нужно было по крайней мере коснуться шиллинга. Он почувствовал вес монетки ладонью и успел с недостойным чувством радости схватить её прежде, чем капитан дернул за шнурок. Но, показав себя, Ваймс тут же разжал пальцы.

Отдав честь ещё раз, Ваймс повернулся и похлопал Пятака по плечу.

— Я хотел бы поговорить с тобой на улице, с разрешения капитана, конечно.

Он вышел из кабинета.

Пятак посмотрел на Мякиша, который загипнотизировано таращился на шиллинг, раскачивающийся на шнурке как маятник.

— Хороший парень, — произнес наконец капитан. — Очень хороший… э… волевой такой…

— Тогда пойду узнаю, чего он, х-на, хочет, — сказал Пятак и вылетел из кабинета.

Он дошел почти до конца коридора, когда внезапно метнувшаяся из темноты рука схватила его за горло.

— Очень полезно водить знакомство с таким человеком, как ты, Пятак, — прошипел Ваймс.

— Так точно, сэр, — выдавил Пятак, стоя почти на цыпочках.

— Ты ведь держишь ушки востро, а?

— Так точно, сэр!

— В каждой страже, Пятак, есть человек, который всегда знает, что происходит, и может достать все, что угодно. И здесь, как мне кажется, такой человек — это ты.

— Х-на, так точно, сэр!

— Тогда слушай меня внимательно, — продолжал Ваймс. — Нужны башмаки восьмого размера, шлем семь с четвертью, хорошая кожаная накидка с капюшоном. Башмаки должны быть добротными, но изрядно поношенными. Усек?

— Поношенными?

— Да. Подошвы должны быть протертыми почти до дыр.

— Протертыми почти до дыр, усек, — кивнул Пятак.

— Нагрудник без намека на ржавчину, но можно слегка помятый. Хороший клинок — уж поверь, Пятак, когда я возьму его в руки, то сразу пойму, хорош он или нет. Что до всего остального, не сомневаюсь, такой человек, как ты, достанет самое лучшее и доставит к десяти часам в дом доктора Газона, что на Мерцающей улице. Поверь, Пятак, ты в накладе не останешься. Я тебя отблагодарю.

— И как же? — спросил Пятак, страдая в крепкой хватке Ваймса.

— Своей вечной дружбой, Пятак, — ответил Ваймс. — А это очень редкий товар в здешних местах, можешь мне поверить.

— Так точно, сержант при оружии, сэр, — отозвался Пятак. — Сэр, а колокольчик вам разве не понадобится?

— Колокольчик?

— Чтобы звенеть и кричать «Все, х-на, спокойно!», сержант, сэр.

Ваймс обдумал предложение. Колокольчик. У каждого стражника был колокольчик, потому что так было написано в уставе, но Ваймс запретил его использование, кроме как на всяких церемониях.

— Лично мне колокольчик не нужен, Пятак, — наконец сказал он. — А сам-то ты как считаешь? Все спокойно?

Пятак попытался сглотнуть.

— Это как посмотреть, сэр, — прохрипел он.

— Молодец. До встречи.

Когда Ваймс вышел на улицу, край неба уже розовел в предчувствии рассвета, но город по-прежнему оставался переплетением теней.

Карман приятно оттягивала успокаивающая тяжесть значка. А в душе пела необъятная свобода, которую дала присяга. Ни один из правителей так и не заметил, сколько в этой самой присяге лазеек…

Ваймс направился к Мерцающей улице уверенным и неспешным шагом. Пара стражников попыталась остановить его, но выручил выданный значок. И самое главное, к нему вернулся голос. Была ночь, Ваймс шагал по улицам, которые, черт возьми, снова принадлежали ему, и это сразу проявилось в его манере речи. В общем, стражники сочли за благо удалиться. Ваймс не был уверен, что ему поверили, но, по крайней мере, они сделали вид, что поверили. Голос сулил им неприятности, несоразмерно большие по сравнению с их жалованьем.

Один раз ему пришлось отойти в сторону, чтобы пропустить тощую клячу, волочившую по булыжной мостовой недоброй памяти громадную четырехколесную повозку. Испуганные лица уставились на него сквозь широкие металлические прутья повозки, но уже через мгновение унылый экипаж исчез в полумраке. Ночная жатва комендантского часа.

Ваймс попал в недобрые времена. Все знали, что лорд Ветрун просто чокнутый. Один не менее безумный юноша как-то раз попытался прикончить его и непременно преуспел бы, если бы лорд в самый последний момент не шевельнулся. Стрела попала его сиятельству в руку, и люди — люди, эти безымянные горожане, которых можно встретить в любой пивной, — начали поговаривать, что стрела была отравлена и от этого разум правителя ещё больше помутнел. Лорд Ветрун стал подозревать всех и вся, в любом темном углу ему мерещились коварные наемные убийцы. По слухам, каждое утро он просыпался в поту, потому что убийцы преследовали его и во сне.

Он всюду видел шпионов и заговоры, поэтому создал специальную службу по их искоренению. Но в искоренении заговоров и шпионов во все времена и повсюду есть одна главная беда: даже если поначалу никаких заговоров и шпионов нет и в помине, стоит начать их искоренять, и вот уже в заговорах и заговорщиках нет недостатка.

Хорошо хоть, Ночная Стража не имела к этому никакого отношения. Она просто брала под стражу тех, кого велели. Зато на Цепной улице работал целый специальный отдел, карающая длань его параноидального сиятельства. Официально отдел назывался Особым, но, насколько помнил Ваймс, его сотрудники обожали, когда их звали «непоминаемыми». Это они прятались в каждой тени, подслушивая разговоры; это они заглядывали в каждое окно. Ну, то есть, наверное, они. По крайней мере, если в твою дверь посреди ночи раздавался стук, это были точно они.

Ваймс остановился. Дешевая одежда промокла до нитки, в башмаках хлюпала вода, капли дождя стекали по подбородку, и он был так далеко от дома. Впрочем, в некотором предательском смысле он был как раз дома. Большую часть своего рабочего дня он проводил ночью на улице. Шагать по мокрым улицам спящего города означало для него быть живым.

Природа ночи изменилась, но природа зверя осталась прежней.

Он сунул руку в заштопанный карман и ещё раз коснулся пальцами значка.

В темноте, с которой не могли бороться редкие фонари, Ваймс постучал в дверь. В одном из окон первого этажа горел свет, значит, Газон, скорее всего, ещё не спал.

Через некоторое время в двери открылось маленькое окошко, и он услышал голос:

— А… Это ты.

Загромыхали отодвигаемые засовы.

Лекарь распахнул дверь. В руке он держал очень длинный шприц. Ваймс невольно уставился на это орудие. Капля лиловой жидкости упала с кончика иголки на пол.

— Ты что, собирался заколоть меня насмерть? — спросил он.

— Мм? — Газон посмотрел на шприц так, словно только сейчас вспомнил о нем. — А… Да нет, помогаю кое-кому решить небольшую проблему. Пациенты приходят в любое время.

— Не сомневаюсь. Э… Рози говорила, у тебя есть свободная комната, — сказал Ваймс. — Я заплачу, — добавил он быстро. — Нашел работу. Пять долларов в месяц, идёт? Мне ненадолго.

— Вверх по лестнице, налево, — кивнул Газон. — Утром поговорим.

— Я не какой-нибудь чокнутый головорез, — добавил Ваймс.

Он сам не знал, зачем сказал это и кого пытался убедить.

— Ничего страшного, скоро приживешься, — успокоил его Газон. Из дверей его кабинета донесся жалобный стон. — Постель не просушена, но вряд ли это тебя волнует. А теперь, если позволишь…

Постель действительно не была просушена, и это ничуть не волновало Ваймса. Он не помнил, как лег на неё.

Один раз он проснулся в панике, когда под окнами прогрохотал огромный черный фургон. Этот звук органично вписался в его кошмар.

* * *

В десять часов утра Ваймс увидел чашку холодного чая у кровати и аккуратно сложенные стопкой доспехи и одежду на полу у двери. Он стал пить чай и разглядывать доставленное.

Он не ошибся в Пятаке. Тот выжил именно благодаря умению чуять, откуда ветер дует, и мигом поворачиваться, точно флюгер. Сейчас ветер дул в сторону Ваймса. Пятак приложил даже пару чистых носков и кальсоны, хотя они не входили в заказ. Весьма заботливо с его стороны. Вряд ли ему пришлось за них заплатить. Скорее, он их просто «достал». Старая добрая Ночная Стража…

Но, черт возьми, кальсонами этот мелкий подхалим не ограничился. На каждой из нашивок над тремя сержантскими лычками красовалась маленькая золотая корона. Ваймс питал инстинктивное отвращение к коронам, но этой он даже обрадовался.

Затягивая пояс, он спустился вниз, где столкнулся с Газоном, выходившим из кабинета. Лекарь рассеянно улыбнулся, вытирая руки тряпицей, потом заметил форму. Улыбка не столько поблекла, сколько стекла с его лица.

— Шокирован? — спросил Ваймс.

— Удивлен, — ответил доктор. — Зато не удивлюсь, если Рози воспримет все как должное. Кстати сказать, я абсолютно чист. Ничего противозаконного.

— Значит, тебе нечего бояться, — пожал плечами Ваймс.

— Правда? Это только ещё раз доказывает, что ты не местный, — хмыкнул Газон. — Позавтракать не хочешь? Есть почки.

На этот раз улыбка стекла с лица Ваймса.

— Ягненка, — добавил доктор.

В крохотной кухне он снял крышку с высокого глиняного горшка и достал оттуда банку. Из горшка повалил пар.

— Лед, — пояснил лекарь. — Беру напротив. Зато еда всегда свежая.

Ваймс нахмурился.

— Напротив? В покойницкой, то бишь?

— Не волнуйся, его не использовали, — успокоил Газон, ставя на плиту сковороду. — Один из моих пациентов, господин Гарнир, оставляет мне несколько раз в неделю по куску примерно того же размера, что его опухоль.

— Но в основном ты пользуешь дамочек, работающих, скажем так, на договорной основе? — уточнил Ваймс.

Газон резко посмотрел на него, словно проверяя, шутит ли он, но выражение лица Ваймса нисколько не изменилось.

— Не только их, — ответил лекарь. — Есть и другие.

— Люди, которые входят через заднюю дверь, — подсказал Ваймс, окидывая взглядом тесную кухню. — Люди, которые по той или иной причине не могут обратиться… к более известным докторам?

— Или не могут себе этого позволить, — уточнил Газон. — Люди, которые вдруг лишились документов. Куда ты клонишь… Джон?

— Просто спрашиваю, — ответил Ваймс, проклиная себя за то, что попался в ловушку. — Просто мне стало интересно, где тебя учили.

— С чего бы это?

— Те, кто входит через заднюю дверь, обычно относятся к категории людей, которым нужны результаты.

— Ха. Я учился в Клатче. У них там много новаторских идей в области медицины. Например, они считают, что в результате лечения пациентам должно становиться лучше. — Он перевернул почку вилкой. — Честно говоря, сержант, ты мне нравишься. Мы оба делаем то, что должны, работу нашу трудно назвать, э-э, популярной, и думаю, у тебя, как и у меня, есть черта. Я не мясник. Рози уверяет, что ты тоже. Ты… Ты делаешь работу, которая прямо перед тобой; в противном случае кто-то умрет.

— Я это запомню, — сказал Ваймс.

— В конечном счете, — добавил Газон, — на свете существуют и куда более неприятные занятия, чем щупать пульс у женщин.

После завтрака сержант при оружии Джон Киль вышел на улицу в первый день оставшейся ему жизни.

Постояв неподвижно, он закрыл глаза и слегка крутнулся туда-сюда на пятках, словно пытаясь погасить два окурка одновременно. Широкая улыбка медленно расплылась на его лице. Пятак нашел-таки правильные башмаки. В последние… то есть в грядущие годы Вилликинс и Сибилла вошли в тайный сговор с целью помешать Ваймсу носить старые, хорошо изношенные башмаки — тайком похищали их и отдавали башмачнику сменить подошвы. Как же приятно снова ощущать улицу под ногами, да ещё и когда в башмаках ничего не хлюпает. Проведя целую жизнь в дозоре, он научился чувствовать улицы. Взять, к примеру, булыжник — он бывает множества видов: «кошачьи головы», «тролльи головы», «буханки», длинная и короткая брусчатка, «кругляки», «морпоркские шестерики», восемьдесят семь типов дорожных кирпичей и четырнадцать типов каменных плит, а ещё двенадцать типов камня, не предназначенного для мощения, но тем не менее использованного для него, и все со своими узорами износа, а ещё щебень и гравий, и следы ремонта, и тринадцать разных типов подвальных люков, и двадцать типов сливных лю…

Ваймс попрыгал, словно проверяя твердость земли под ногами.

— Улица Вязов, — сказал он и подпрыгнул ещё раз. — На пересечении с Мерцающей. Точно.

Он вернулся!

От улицы Паточной Шахты его отделяло не так много шагов, и когда Ваймс свернул к зданию Стражи, его взгляд привлекло яркое пятно.

Да, вот она, торчит из-за садовой ограды. В городе было много сирени. Она живучая, её так просто не изведешь, и это правильно. Бутоны уже набухли, готовые вот-вот раскрыться.

Он стоял и смотрел, как ветеран на поле старой битвы.

…поднимают руки и летят, и летят, и летят…

«И что дальше? Думай о событиях так, словно они происходят по порядку. Не делай вид, будто ты знаешь, что произойдет, потому что этого может и не произойти. Будь самим собой. Будь верен себе».

Верный себе, Ваймс сделал несколько мелких покупок в лавках, приткнувшихся в темных переулках, и направился на службу.

Днем в здании Ночной Стражи на улице Паточной Шахты обычно никого не было, но Ваймс был уверен, что застанет по крайней мере Пятака. Тот был Бессменной Сменой, как Шнобби, Колон и Моркоу и, если разобраться, сам Ваймс. Пребывание на службе было их постоянным состоянием. Они оставались торчать в караулке, даже когда сменялись с дежурства, потому что именно здесь проходила их жизнь. Настоящий стражник не вешает службу на крюк у двери, отправляясь домой.

«Но я научусь этому, обещаю, — подумал Ваймс. — Когда я вернусь, все будет иначе».

Он обошел штаб-квартиру и вошел во двор со стороны конюшен. Дверь даже не заперта. Это тоже запишем вам в минус, ребята.

Железная громадина фургона стояла пустой.

А позади находилось то, что теперь называли конюшнями. На самом же деле это был редкий образец первичного промышленного наследия Анк-Морпорка, хотя вряд ли кто-то считал его таковым. В действительности все относились к нему как к мусору, слишком тяжелому, чтобы увезти его прочь и выбросить. Это была часть подъемного механизма давно заброшенной паточной шахты. Одна из бадей намертво приклеилась к полу остатками последнего груза — густой, липкой, неочищенной патоки, которая после застывания держала крепче цемента и защищала от воды лучше, чем смола. Ваймс помнил, как пацаном выпрашивал у шахтеров кусочки свиной патоки: всего один комочек, сочащийся сладостью доисторического тростника, заставлял замолчать на неделю самого говорливого ребенка.[214]

Под залитой патокой крышей конюшни лошадь уныло жевала клочок исключительно скверного сена.

Ваймс понял, что это лошадь, потому что у неё было все, что положено иметь лошади: четыре копыта, хвост, голова с гривой, потрепанная гнедая шкура. Хотя вообще-то кляча больше напоминала полтонны костей, связанных вместе конским волосом.

Ваймс с опаской похлопал её по шее — как прирожденный горожанин, он всегда чувствовал себя неловко в присутствии лошадей. Затем снял с гвоздя засаленную папку и перелистал страницы. Потом ещё раз окинул взглядом двор. Мякиш никогда этого не делал. Ваймс увидел хлев в углу, где Тук держал свою свинью, загон для кур, голубятню и кривобокие клетки для кроликов и кое-что прикинул в уме.

Старая штаб-квартира! Все здесь было так, как в тот день, когда он впервые сюда пришел. Когда-то на этом месте стояли два дома, один из которых был конторой паточной шахты. Любое здание в городе когда-то было чем-то иным. Поэтому штаб-квартира представляла собой лабиринт из заложенных кирпичом дверей, древних окон и убогих комнатенок.

Он бродил по двору, как по музею. Посмотрите направо, этот шлем на палке — мишень для стрельбы из лука! А теперь слева вы можете полюбоваться на вылезшие сквозь дыры в обивке пружины кресла, в котором сержант Тук так любил коротать солнечные дни!

А внутри запахи: запах мастики для полов, застарелого пота, политуры для доспехов, нестираной одежды, чернил, жареной рыбы и, конечно, всепроникающий запах патоки.

Ночная Стража. Он вернулся.

Когда первые стражники пришли на дежурство, они увидели незнакомца, непринужденно развалившегося в кресле, закинувшего ноги на стол и лениво перебиравшего документы. На плечах у него были сержантские нашивки, и всем своим видом он напоминал взведенный капкан. Новичок не обратил ни малейшего внимания на пришедших. И особое внимание он не обратил на нескладного младшего констебля, который ещё был очень и очень зелен, судя по попытке начистить нагрудник…

Недовольно ворча, стражники разошлись по караулке и расселись за столами.

Ваймс видел их насквозь. Они оказались в Ночной Страже, потому что были слишком неряшливыми, уродливыми, неумелыми, неуклюжими или жестокими, чтобы служить в Дневной. Они были честны в особом, стражническом смысле. То есть не крали то, что слишком тяжело тащить. Их совесть напоминала черствый имбирный пряник.

Прошлой ночью он размышлял о том, а не произнести ли перед ними какую-нибудь зажигательную речь, чтобы представиться, но потом передумал. Может, они и скверные люди, но они стражники, а стражники не любят заигрываний типа: «Мы все — большая дружная семья» или: «Привет, парни, зовите меня просто Кристофер, моя дверь всегда открыта для вас. Уверен, если будем действовать сообща, все у нас получится и мы станем одной большой счастливой семьей». Они видели слишком много семей, чтобы поверить в подобную чушь.

Рядом раздалось злобное покашливание. Ваймс поднял взгляд на сержанта Тука по прозвищу Затык и поймал себя на желании отдать честь. Затем он вспомнил, кем был Тук.

— Что?

— Ты сидишь за моим столом, сержант, — сказал Тук.

Ваймс вздохнул и показал на крошечную корону на рукаве.

— Это видишь, сержант? — спросил он. — Это обычно называют «шапкой власти».

Бегающий взгляд Тука остановился на короне, потом снова переполз на лицо Ваймса. И похоже, на сержанта снизошло понимание, поскольку глаза его полезли на лоб.

— Будь я проклят, — прошептал Тук.

— «Будь я проклят, сэр», — поправил Ваймс. — Впрочем, можешь называть меня «сержант». Большую часть времени. Это твои парни, да? Ну и ну. Ладно, начнем.

Он скинул ноги со стола и встал.

— Я просмотрел счета на корм для Мэрилин, — сказал он. — Занятное чтение, ребята. По моим грубым расчетам, лошадь, которая столько жрет, должна быть круглой, как шарик. Она же, напротив, настолько тощая, что, если вы дадите мне две палочки и ноты, я сыграю вам на ней веселую мелодию.

Ваймс бросил бумаги на стол.

— Не думайте, будто я не знаю, куда девается зерно. Спорим, я запросто догадаюсь, кто держит кур, кроликов и голубей. И свинью. И готов побиться об заклад, капитан уверен, будто вся эта живность жиреет на объедках.

— Да, но… — произнес чей-то неуверенный голос.

Ваймс ударил кулаком по столу.

— Вы морите голодом бедную лошадь! — закричал он. — Это прекратится немедленно! Как и многое другое. Я все понимаю. Лакать пиво и жрать пончики на халяву — ничего не имею против, это часть службы. И кто знает, быть может, в этом городишке найдется пара грязных забегаловок, где будут так счастливы увидеть стражника, что на радостях накормят его задаром. И не такое случалось. Но вы немедленно прекратите воровать овес у Мэрилин. И вот ещё что. Здесь говорится, что прошлой ночью в фургоне было восемь пассажиров. О двоих я знаю, потому что одним был я, а второй мне знаком. А утром камеры оказались пустыми. Куда делись остальные шестеро? Сержант Тук?

Сержант нервно облизал губы.

— Куда-куда, ясно дело, выгрузили на Цепной для допроса, — сказал он. — Согласно инструкции.

— Расписку взяли?

— Что?

— Твои люди арестовали шесть человек, которые не успели домой дотемна, и передали их «непоминаемым», — произнес Ваймс с тем абсолютным спокойствием, которое, как правило, предвещает бурю. — А те за них расписались? Вы хотя бы их имена позаботились узнать?

— Согласно приказу мы должны просто сдавать их, — с робким вызовом ответил Тук. — Сдал и свободен.

Ваймс запомнил это на будущее.

— Меня отвезли сюда, а не туда, потому что мы немного… недопоняли друг друга, — продолжил он. — А теперь, как видишь, выясняется, что мы друг друга крепко не поняли. Ты думал, я уже в Танти, считаю тараканов? Ни в коем случае. — Он сделал несколько шагов вперед. — Я стою здесь, перед тобой. Видишь меня?

— Так точно, сержант, — пробормотал Тук, побледнев от страха и злости.

— Так точно, сержант… — эхом повторил Ваймс. — Но в камере был ещё один человек, и он исчез. Я хочу знать, сколько и кому. И нечего смотреть на меня с херувимской невинностью. Никаких мне «не-понимаю-что-вы-имеете-в-виду-сэр». Сколько? И кому?

Обиженная солидарность красным облаком заволокла лица стоявших перед ним стражников. Но Ваймс и так все знал. Он помнил. Капрал Квирк всегда жил тем, что брал на лапу. Он смахивал на Шнобби Шноббса, только без добродушной некомпетентности последнего. Представьте себе успешного Шнобби и добавьте склонность к запугиванию, подхалимажу и мелким пакостям.

Взгляд Ваймса упал на Квирка и остановился на нем.

— Капрал, я знаю, что прошлой ночью ты управлял фургоном, — заявил он. — Здесь сказано, что твоим напарником был младший констебль, э… Ваймс.

— Тех, что приличные, мы особо не беспокоим. Иначе потом проблем не оберешься, — сказал Квирк.

А он спросил:

— И как же узнать, приличные они или нет, капрал?

— А ты прикидывай, сколько они могут себе позволить.

— То есть тех, у кого водятся деньги, мы отпускаем?

— Так устроен мир, юноша, так устроен мир. Не вижу причин не получить свою долю. Видишь его кошелек? Думаю, пяти долларов будет достаточно. Четыре — мне, один — тебе, потому что ты ещё учишься. Почти трехдневное жалованье, порадуешь свою старую мамулю, и кому от этого плохо?

— Но, капрал, что, если он украл эти деньги?

— А что, если луна сделана из сыра? Откажешься от ломтика?

— Думаю, ты взял с него пять долларов, капрал, — предположил Ваймс.

Скользкий взгляд капрала украдкой метнулся к юному младшему констеблю.

— Это арестованный проболтался, — соврал Ваймс. — Сказал, мол, я идиот, если не смог откупиться. Вот так, господин Квирк. В Дневной Страже очень не хватает достойных людей — может, тебя и возьмут, только не становись слишком близко к свету, когда придешь проситься. А теперь проваливай!

— Но ведь все так делают! — выпалил Квирк. — Обычный навар!

— Все? — переспросил Ваймс и обвёл взглядом стражников. — Кто-нибудь ещё берет взятки?

Его свирепый взгляд переходил с лица на лицо, и почти все стражники разом превратились в Объединенную Исследовательскую Группу По Изучению Пола и Потолка. Только трое посмотрели ему в глаза. Одним был младший констебль Колон, никогда не отличавшийся сообразительностью. Вторым — знакомый младший констебль с искаженным от ужаса лицом. И ещё темноволосый круглолицый констебль — он выглядел озадаченным, словно отчаянно пытался что-то вспомнить, но тем не менее смотрел прямо в глаза спокойным взглядом настоящего враля.

— Похоже, что нет, — хмыкнул Ваймс.

Квирк вытянул руку, тыча дрожащим пальцем в сторону молодого Сэма Ваймса.

— Он взял долю! Долю взял! — завопил он. — Спроси у него!

Ваймс почувствовал, как волна отвращения прокатилась по стражникам. Квирк только что совершил самоубийство. Не выдавать друг друга офицерам — это было честно, но, когда игры кончены, Нельзя Толкать Товарища В Дерьмо. Да, слова «честь стражника» давно стали поводом для насмешек, но свой кодекс чести у них все же был, пусть и извращенный. Нельзя Толкать Товарищей В Дерьмо. Особенно зеленых, толком ещё не успевших ничего понять новобранцев.

Ваймс первый раз повернулся к молодому человеку, на которого до этой минуты старался особо не смотреть.

«О боги, неужели я был таким тощим? — подумал он. — Неужели у меня был такой огромный кадык? И неужели я действительно пытался счистить ржавчину с нагрудника?»

Глаза юноши закатились, были видны только белки.

— Младший констебль Ваймс, не так ли? — тихим голосом спросил Ваймс.

— Так точно, сэр! — прохрипел Сэм.

— Вольно, младший констебль. Ты действительно взял свою долю?

— Так точно, сэр. Один доллар, сэр.

— По наущению капрала Квирка?

— Э… сэр?

— Он сам тебе предложил? — перевел Ваймс.

Он спокойно наблюдал за собственными мучениями. Нельзя Толкать В Дерьмо Своего Товарища.

— Хорошо, — промолвил он наконец. — С тобой я поговорю позже. Ты ещё здесь, Квирк? Хочешь пожаловаться капитану — я не против. Но если через десять минут ты не заберешь из шкафчика свои пожитки, будешь платить аренду!

Квирк затравленно оглянулся в поисках аморальной поддержки, но так и не обрел её. Он зашел слишком далеко. Кроме того, стражники всегда чуют, когда над головой сгущаются тучи дерьма, и никому не хотелось лезть под ливень ради такого человека, как Квирк.

— А я и пожалуюсь, — пообещал он. — Пожалуюсь капитану. Вот увидишь. Сам увидишь. Четыре года беспорочной службы, и я…

— Четыре года неловленной службы, — возразил Ваймс. — Пшел вон.

Когда шаги Квирка стихли, Ваймс обвёл стражников испепеляющим взглядом.

— Добрый день, парни, я — Джон Киль, — представился он. — Нам лучше ладить. А теперь приведите себя в порядок, капитанский смотр через две минуты… Разойдись! Сержант Тук, можно тебя на пару слов?

Стражники поспешно разошлись. Тук подошел ближе, с трудом скрывая волнение. В конце концов, его непосредственным начальником стал человек, которому он прошлой ночью врезал ногой по яйцам. За такое ведь можно и злобу затаить. Кроме того, у сержанта Тука было время все взвесить.

— Я просто хотел сказать, сэр, прошлой ночью… — начал он.

— Меня не интересует прошлая ночь, — перебил его Ваймс.

— Правда?

— Ты рекомендовал бы произвести Фреда Колона в капралы? Мне было бы интересно твое мнение.

— Правда?

— Определенно. Он производит впечатление надежного парня.

— Он? Да, конечно. Очень дотошный. — Облегчение валило от Тука волнами, словно клубы пара. — Никогда не спешит. Хочет вступить в один из полков.

— Стало быть, проверим его, пока он служит у нас. Это значит, что нам потребуется другой младший капрал. Что за парень стоял рядом с Колоном?

— Тренч, сэр. Нед Тренч. Смышленый парень, иногда думает, что умнее всех, но все мы были такими, верно?

Ваймс кивнул. Выражение его лица ничем не выдавало тот факт, что, по его мнению, некоторые существа, цепляющиеся за верхние ветви деревьев, прогрессировали куда дальше сержанта Тука.

— Значит, ему не повредит почувствовать некоторую ответственность, — сказал он.

Тук кивнул. В эту минуту он готов был согласиться абсолютно со всем. Даже его поза явственно говорила: «Мы, сержанты, должны держаться вместе, верно? Мы тут толкуем о своих, сержантских вещах. Нас не волнует, что кто-то кому-то заехал ногой прям в расселину. Только не нас! Потому что мы — сержанты».

Тут в комнату вошел Мякиш, Тук выпучил глаза и отдал честь. Другие стражники как-то нерешительно последовали его примеру. Капитан церемонно ответил на приветствия и с некоторым беспокойством посмотрел на Ваймса.

— А, сержант, — сказал он. — Осваиваешься?

— Так точно, сэр. Никаких проблем.

— Молодец. Так держать.

Когда командир поднялся по скрипящим ступеням, Ваймс снова повернулся к Туку.

— Сержант, мы не отдаем своих задержанных без расписки, понятно? Никогда! Что с ними происходит потом? Ты знаешь?

— Их допрашивают, — ответил Тук. — Мы доставляем их туда на допрос.

— А какие вопросы им задают? Сколько времени требуется двум мужчинам, чтобы выкопать половину ямы? Типа того?

— Что? — Тук озадаченно сдвинул брови.

— Начиная с сегодняшнего дня кто-нибудь на Цепной улице будет расписываться за арестованных, или мы будем привозить их сюда, — заявил Ваймс. — Чертовски элементарно, сержант. Передаешь арестованных, получаешь квитанцию. Разве в Танти ты поступаешь иначе?

— Да, конечно, но… Цепная улица… То есть, сэр, вы, конечно, не знаете, что там происходит, но с «непоминаемыми» с Цепной лучше не…

— Послушай, я же не приказываю тебе вышибать там двери и орать: «А ну-ка, все, резко бросили тиски для пальцев!» — пояснил Ваймс. — Я говорю, что мы должны следить за судьбой арестованных. Когда ты арестовываешь человека, то передаешь его под расписку Пятаку, верно? Когда он уходит, Пятак или дневальный отмечают это в журнале, не так ли? Обычная процедура содержания под стражей! Таким образом, если передаешь арестованного в контору на Цепной, кто-то должен расписаться в получении. Понятно? Нельзя, чтобы человек просто исчезал.

Выражение лица Тука выдавало тяжелые раздумья о его, Тука, ближайшем будущем. Точнее, о том, что возможностей подзаработать теперь станет гораздо меньше, зато риск получить выволочку — куда больше.

— И чтобы не было никаких сомнений в том, что все меня правильно поняли, сегодня я сам поеду на фургоне, — сказал Ваймс. — Но сначала прогуляюсь с этим пареньком Ваймсом. Хочу немного встряхнуть его.

— Это ему не помешает, — одобрил Тук. — Никак не может настроиться. Руками работает хорошо, но всё ему приходится повторять дважды.

— Тогда я буду говорить один раз, но громко, — ответил Ваймс. — Ваймс!

Младший констебль Ваймс задрожал и вытянулся по стойке «смирно».

— Мы идём в дозор, юноша, — сказал Ваймс. — Пора тебе узнать, что к чему.

Он кивнул Туку, взял себя молодого за плечо и вышел из штаб-квартиры.

— Ну, сержант, что скажешь? — спросил Тренч, подойдя сзади к Туку, который яростно уставился вслед удалявшейся спине Ваймса.

— Ты ему нравишься, — с горечью в голосе произнес Тук. — В тебе он просто души не чает. Как в старом приятеле. Кстати, тебя произвели в младшие капралы.

— Долго протянет?

— Думаю, пару недель, — пожал плечами Тук. — Видал я таких. Большие люди из маленьких городишек, заявляются сюда и начинают задирать нос. Но мы им носы быстро подрезаем по размеру. Как считаешь?

— Не знаю, сержант, — ответил Тренч. — Ещё считаю.

— Службу-то он знает, можешь мне поверить, — сказал Тук. — Но слишком уж хвост распускает. Ничего, скоро узнает. Узнает… Мы ему покажем. Собьем спесь. Покажем, как здесь дела делаются…

* * *

Обычно Ваймс предпочитал обходить улицы один, чтобы рядом никого не было. А сейчас его было двое, но рядом не было никого, кроме него, Ваймса. Странное было чувство, будто смотришь на мир через маску.

— Нет, не так, — буркнул он. — Вечно приходится учить людей ходить. Ступни высоко не поднимай, да-да, типа того. Если освоишь, сможешь ходить весь день не уставая. Ты никуда не торопишься. И должен все подмечать.

— Так точно, сержант, — отозвался молодой Сэм.

Это называлось «следовать». Ваймс следовал по улице Паточной Шахты и чувствовал себя… великолепно. Конечно, ему хватало поводов для головной боли, но здесь и сейчас от него требовалось всего лишь обходить дозором улицы, и он наслаждался этим. В старой Страже было мало бумажной работы, и, если вдуматься, в будущем её станет так много именно благодаря ему. А сейчас нужно было просто выполнять свой долг, как его учили. Просто быть самим собой.

Молодой Сэм почти все время молчал. То есть вел себя разумно.

— Вижу, тебе выдали колокольчик, юноша, — заметил через некоторое время Ваймс.

— Так точно, сержант.

— Уставной?

— Так точно, сержант. Сержант Тук выдал.

«Не сомневаюсь», — подумал Ваймс.

— Когда вернемся, поменяйся с кем-нибудь. Неважно с кем. Никто ничего не скажет.

— Хорошо, сержант.

Ваймс ждал.

— Но зачем, сержант? Все колокольчики одинаковы.

— Только не этот, — сказал Ваймс. — Он в три раза тяжелее обычного. Его выдают новичкам, чтобы посмотреть, как они себя поведут. Ты не жаловался?

— Никак нет, сержант.

— Правильно. Ничего не говори, просто передай его другому молокососу, когда вернемся. Так поступают настоящие стражники. Кстати, почему ты пошел в Стражу?

— Мой приятель Иффи записался в стражники в прошлом году. Сказал, что кормят бесплатно, выдают форму и всегда есть возможность зашибить лишний доллар.

— Ага, Иффи Суматошкинс, что живет неподалеку, в районе Сестер Долли, — кивнул Ваймс. — И часто тебе приходилось зашибать лишний доллар?

Некоторое время они шли молча. Потом Сэм спросил:

— Сержант, я должен вернуть тот доллар?

— Ты сам себя как оцениваешь? В доллар?

— Я отдал его матери, сержант.

— А ты рассказал, как он тебе достался?

— Я не хотел! — выпалил Сэм. — Но капрал Квирк сказал…

— А его стоило слушать?

— Не знаю, сержант.

— Не знаешь? Уверен, твоя матушка воспитывала тебя иначе, — хмыкнул Ваймс.

«Конечно иначе, — подумал он. — Узнай она, что доллар заработан нечестно, мигом разукрасила бы твою задницу, стражник ты или нет».

— Так точно, сержант. Но все этим занимаются. Я не говорю о стражниках, но посмотрите на город. За жилье дерут все больше, налоги растут, да ещё новые налоги постоянно вводят, и все это так бесчеловечно, сержант, жестоко. Ветрун продал нас всех своим приятелям, это факт, сэр.

— Гмм, — промычал Ваймс.

Ну да, точно. Налоговые поборы. Хитроумное изобретение. Старый добрый Ветрун. Передал права на сбор налогов тем, кто предложил самую высокую цену. Отличная идея, почти такая же блестящая, как запрет носить оружие после наступления темноты. Потому что а) тебе не надо больше тратиться на сборщиков налогов и всю систему пополнения казны; б) ты получаешь вагон наличных, причём сразу. И в) весь процесс сбора налогов становится делом могущественных людей, которые, невзирая на свое могущество, предпочитают держаться в тени. Зато те, кого они нанимают, не только выходят из тени, но и запросто заслоняют собой любой источник света. О, эти работнички великолепно владеют ремеслом сбора дани, особенно им удается прием «На Меня Смотри, Кому Г-рю!». Как сказал об этом Витинари? «Взимание налогов не более чем ловко замаскированное вымогательство»? Что ж, откупщики не очень-то маскировались в своем стремлении окупить вложения.

Ваймс помнил те… эти дни. Город никогда не выглядел более нищим, хотя, боги свидетели, налоги собирались, и в огромных количествах.

Трудно объяснить такому юноше, как Сэм, почему присваивать доллар при первой же возможности — это плохо.

— Давай взглянем на происходящее с другой стороны, младший констебль, — предложил он, когда они повернули за угол. — Ты отпустил бы убийцу за тысячу долларов?

— Никак нет, сэр!

— Но за тысячу ты смог бы купить своей матери красивый дом в хорошем районе.

— Перестаньте, сержант. Я не из таковых.

— Ты стал таким, когда взял тот доллар. Все остальное — просто вопрос цены.

Они долго шли молча. А потом…

— Сержант, меня уволят? — спросил младший констебль.

— Из-за одного доллара? Нет.

— Спасибо, конечно, но лучше бы меня уволили, — несколько вызывающе произнес молодой Сэм. — В прошлую пятницу нас послали разогнать митинг у Университета. Люди просто разговаривали! И мы должны были выполнять приказы какого-то штатского, ну а парни с Цепной улицы малость грубоваты… И не то чтобы у людей было оружие или что-то такое! Только не говорите, что это правильно, сержант. А потом мы загрузили несколько человек в фургон, просто для разговора. Элсон, сын госпожи Филлин, так домой и не вернулся. Говорят, его отволокли во дворец только потому, что он назвал его светлость чокнутым. А теперь люди с моей улицы смотрят на меня как-то странно.

«О боги, я помню, — простонал про себя Ваймс. — Я-то думал, мне придется гоняться за людьми, которые в конце улицы всегда будут останавливаться и говорить: «Все, начальник, ты меня поймал». Думал, уже к концу недели меня наградят медалью».

— В наше время нужно быть осторожнее со словами, приятель, — сказал он.

— Да, но мама говорит, пускай сажают всяких смутьянов и психов, лишь бы нормальных людей не трогали.

«И это я? — подумал Ваймс. — Вот этот тип, у которого понимания, что происходит в обществе, как у вши?»

— Кстати, он ведь действительно чокнутый. Нам нужен такой человек, как Капканс…

«И инстинкт самосохранения, как у лемминга».

— Юноша, послушай совет. В этом городе и в это время, если не знаешь, с кем разговариваешь, лучше молчи.

— Понятно, но Капканс говорит…

— Послушай. Стражник никогда не треплется. Не говорит то, что знает. Не говорит то, что думает. Нет. Он наблюдает и слушает, учится и выжидает. Его ум лихорадочно работает, но лицо ничего не выражает. Пока не настанет момент. Понятно?

— Понятно, сержант.

— Хорошо. Кстати, приятель, ты мечом владеешь?

— Да, я ходил на тренировки.

— Отлично. Отлично. На тренировки. Просто здорово. Значит, если на нас вдруг нападут мешки с соломой, я могу на тебя положиться. А пока заткнись, держи ушки на макушке, смотри в оба и учись.

«Капканс — вот кто нас спасет, — мрачно подумал он. — Да, я в это верил. Многие верили. Только потому, что он иногда проносился по городу в открытой повозке, останавливался, подзывал к себе людей и разговаривал с ними, причём разговоры чаще всего были типа: «Так ты плотник? Чудесно! И чем ты занимаешься на своей работе?» Только потому, что он публично заявлял: мол, налоги несколько завышены. Только потому, что он махал рукой».

— Вы здесь уже бывали, сержант? — спросил Сэм, когда они повернули за угол.

— Все когда-нибудь бывали в Анк-Морпорке, юноша, — весело ответил Ваймс.

— Согласен, но мы обошли улицу Вязов по самому короткому маршруту, а я позволял вам идти впереди.

Проклятье. Вот куда могут завести ноги. Один волшебник как-то рассказывал Ваймсу о чудовищах из Пупземелья, настолько громадных, что у них в лапах имеются дополнительные мозги, «потому что команды от головы так далеко не доходят». Вот и у стражника со временем заводятся дополнительные мозги в ступнях, это уж точно.

Улица Вязов, налево к Ямам, затем снова налево на Поносную… Таким был маршрут его первого в жизни дозора, и Ваймс мог пройти по нему не глядя. Что он и сделал.

— Я хорошо подготовился, — соврал он.

— Вы узнали Неда? — спросил Сэм.

Тут Ваймс порадовался, что его ноги сами знают, куда идти, потому что мозг вдруг заполнился тревожным звоном.

— Неда? — переспросил он.

— Как раз перед тем, как вы пришли, он сказал, что помнит вас по Псевдополису, — ответил Сэм, не замечая тревоги Ваймса. — Он служил в тамошней Дневной Страже, потом перевелся к нам, решив, что здесь больше шансов продвинуться по службе. Сказал, что вы большой человек.

— Что-то не припоминаю, — осторожно произнес Ваймс.

— А вы не такой уж и большой, сержант.

— Ну, возможно, в те времена Нед был меньше ростом, — пожал плечами Ваймс, хотя больше всего ему хотелось рявкнуть: «Слушай, парень, заткнись, а!»

Но парень был не кем иным, как им самим… Тем, кто замечает малейшие детали. Обращает внимание на несоответствия. То есть он был настоящим стражником. Вероятно, Ваймс должен был гордиться собой в юности, но почему-то не мог.

«Ты — не я, — подумал он. — Вряд ли я когда-то был таким молодым. Если ты собираешься стать мной, тебе придется серьезно поработать над собой. Тридцать проклятых лет на наковальне жизни. Тебе ещё предстоит их пережить».

* * *

Вернувшись в штаб-квартиру, Ваймс лениво подошел к шкафу Улик и Потерянного Имущества. На дверце висел замок, но его никогда не запирали. Ваймс быстро нашел то, что искал. Непопулярному стражнику нужно быть ко всему готовым, а он собирался стать непопулярным.

Затем он поужинал, выпил кружку густого коричневого какао, на котором работала Ночная Стража, и направился с Сэмом к тюремному фургону.

Он уже просчитал метод действия своих нынешних товарищей по Страже и нисколько не удивился, обнаружив, что те решили прибегнуть к старому трюку злорадно-неукоснительного исполнения приказов. Подъехав к первому месту сбора, он увидел младшего капрала Тренча и констебля Дрынна в компании с четырьмя угрюмыми и вяло протестующими полуночниками.

— Четверо, сержант, — доложил Тренч, лихо отдав положенную по уставу честь. — Все арестованы, сэр! Все записаны в протоколе, который я передаю вам в эту минуту, сэр!

— Отличная работа, младший капрал, — сухо похвалил его Ваймс, взяв документ. Он подписал один экземпляр и вернул его капралу. — Получишь полдня отгула на Свячельник, передавай от меня привет своей бабушке. Сэм, грузи их в фургон.

— Обычно мы задерживаем не больше четырех-пяти человек зараз, сержант, — прошептал Сэм, когда фургон покатился дальше. — Что будем делать?

— Сделаем несколько ездок, — ответил Сэм.

— Но ребята прика… подшучивают, сэр! Они смеялись!

— Наступил комендантский час, — отрезал Ваймс. — Таков закон.

Капрал Колон и констебль Букли ждали их на своем посту с ещё тремя злодеями.

Одним из которых была Рози Лада.

Ваймс передал поводья Сэму, спрыгнул на землю, открыл дверь фургона и разложил ступени.

— Жаль видеть тебя здесь, сударыня, — сказал он.

— Похоже, один сержант-новичок решил показать, как он крут, — откликнулась Рози Лада голосом холодным, как айсберг.

Презрительно отказавшись от помощи, она сама забралась в повозку.

Среди задержанных была ещё одна женщина, ростом пониже Рози. Она уставилась на Ваймса с отчаянной задиристостью. В руках она держала огромную корзину с рукоделием, обшитую стеганой тканью. Ваймс по привычной галантности взял корзину, помогая женщине подняться по ступенькам.

— Мне очень жаль, госпожа, но… — начал было он.

— Убери свои поганые лапы! — Она вырвала корзину из его рук и скрылась в темноте фургона.

— Э-э, ну прости, — только и мог промолвить Ваймс.

— Это Сандра Батье, — пояснила уже устроившаяся на скамье Рози. — Она белошвейка.

— Но я думал…

— Я сказала «белошвейка», — повторила Рози. — С иголками и нитками. Её конек — макраме.

— Гм… Это типа… — хотел спросить Ваймс.

— Это типа вязания, — встряла из темноты фургона Сандра Батье. — Странно, что ты этого не знаешь.

— То есть она самая настоящая… — начал было Ваймс, но Рози захлопнула железную дверь.

— Поехали, Джон Киль. Потом поговорим.

Из темноты фургона донеслось хихиканье, тут же оборвавшееся воплем. А буквально за миг до крика раздался характерный звук, с которым острый каблучок вонзается в подъем стопы.

Ваймс с каменным лицом подписал замызганный протокол и вернул его Фреду Колону. Капрал слегка забеспокоился.

— Куда теперь, сержант? — спросил Сэм, когда фургон поехал дальше.

— На Цепную, — ответил Ваймс.

В клетке у него за спиной поднялся испуганный ропот.

— Но так же нельзя… — пробормотал Сэм.

— Таковы правила, — обрубил Ваймс. — Тебе ещё предстоит узнать, зачем нужны правила, младший констебль. И нечего сверлить меня взглядом. Меня сверлили взглядом настоящие мастера этого дела, а у тебя сейчас такое лицо, словно тебе приспичило в сортир.

— Но ведь всем известно: там людей пытают, — пробормотал Сэм.

— Правда? — удивился Ваймс. — Тогда почему никто ничего не делает по этому поводу?

— Потому что там пытают.

«Ага, — подумал Ваймс. — Кажется, я наконец начинаю понимать основные движущие силы этого общества».

Фургон громыхал по улицам, с соседнего места на козлах не доносилось ничего, кроме мрачного молчания, но за спиной Ваймса слышался шепоток. Среди прочего ему удалось разобрать, как Рози Лада едва слышно прошипела: «Не, с ним это не пройдет, на что угодно могу поспорить».

А ещё через несколько секунд раздался мужской голос, несколько искаженный от выпивки, а ещё больше — от страха, сводящего судорогой мочевой пузырь:

— Э… сержант, нам… э… кажется, мы должны заплатить штраф… э… пять долларов?

— А мне так не кажется, сэр, — ответил Ваймс, не сводя глаз с залитой дождем мостовой.

Снова донеслось отчаянное перешептывание. Потом тот же голос произнес:

— А ещё у меня… э… есть красивое золотое колечко…

— Очень рад за вас, сэр, — сказал Ваймс. — У каждого человека должно быть что-нибудь красивое.

Он похлопал по карману в поисках серебряного портсигара и на мгновение ощутил скорее гнев, чем отчаяние, и скорее грусть, чем гнев. Будущее есть. Должно быть. Он помнил его. Но оно существует только в воспоминаниях, ненадежных, как мыльный пузырь, и, вероятно, столь же недолговечных.

— Э… А также я мог бы добавить…

— Сэр, если вы ещё раз попробуете предложить мне взятку, — перебил его Ваймс, когда фургон повернул на Цепную улицу, — я вас сам отметелю. Считайте это предупреждением.

— Может, есть другой способ… — произнесла Рози Лада, когда впереди замаячили огни конторы на Цепной.

— Для двухпенсовой перепышки место также неподходящее, — отрезал Ваймс и тут же услышал коллективный вздох. — Замолчите, все.

Он остановил Мэрилин, спрыгнул на землю и достал из-под сиденья папку.

— Семеро для вас, — сказал он стоявшему у дверей охраннику.

— Чо, правда? — хмыкнул охранник. — Ну, открывай, пускай выгружаются.

— Хорошо, — Ваймс полистал бумаги. — Нет проблем. — Он сунул папку стражнику под нос. — Распишись здесь.

Охранник отшатнулся, словно Ваймс протянул ему змею.

— Чо значит «распишись»? — изумился он. — Выгружай давай!

— Распишись, — упрямо повторил Ваймс. — Таковы правила. Задержанные передаются под охрану другого лица только под расписку. Если не получу твою подпись, это может стоить мне службы.

— Да твоя служба и плевка не стоит, — прорычал охранник, вырывая из его рук папку.

Он тупо уставился на неё, а Ваймс протянул карандаш.

— Если возникнут проблемы с трудными буквами, дай знать, — с готовностью вызвался он.

Недовольно ворча, охранник накарябал что-то на бумаге и вернул папку Ваймсу.

— А теперь отворяй, дорогуша.

— Конечно, — сказал Ваймс, бросив взгляд на расписку. — Но сначала я хотел бы увидеть твои документы, будь добр.

— Чо?

— Дело не во мне, понимаешь? — пояснил Ваймс. — Но когда я вернусь и покажу своему капитану этот клочок бумаги, он скажет мне: «Послушай Ва… Киль, откуда ты знаешь, что это был именно Генри-Хомяк?» — и этот вопрос поставит меня… в крайне затруднительное положение. Возможно, я даже приду в замешательство.

— Слышь, мы не расписываемся за арестованных!

— Зато мы расписываемся, Генри, — сказал Ваймс. — Нет подписи — нет арестованных.

— И ты чо, помешаешь нам их забрать? — осведомился Генри-Хомяк, делая несколько шагов вперед.

— Если ты коснешься рукой этой двери, — предупредил Ваймс, — я буду вынужден…

— Отрубить её, да?

— Арестовать тебя, — поправил Ваймс. — Для начала, за создание помех правосудию, а в участке придумаю ещё несколько обвинений.

— Арестовать? Меня? Но я такой же стражник, как ты!

— Опять ошибаешься, — сказал Ваймс.

— Так, что здесь происходит?

Маленький тощенький человечек появился в свете факелов. Генри-Хомяк отступил на шаг и принял позу величайшего подобострастия.

— Сэр, этот офицер отказывается передавать нам нарушителей комендантского часа, — отрапортовал он.

— Этот самый? — спросил человечек, подскакивая к Ваймсу странно дерганым манером.

— Так точно, сэр.

Ваймс почувствовал на себе холодный и неприкрыто враждебный взгляд отмороженных, как у ручной крысы, глаз бледного человечка.

— А, — сказал человечек, открывая маленькую жестянку и доставая зеленую пастилку для горла. — Ты совершенно случайно не… Киль? Я уже… слышал о тебе.

Голос человечка был таким же нетвердым, как походка. Паузы возникали в совершенно неуместных местах.

— До вас быстро доходят вести, сэр.

— В таких случаях принято отдавать честь, сержант.

— Не вижу кому или чему, сэр, — сказал Ваймс.

— Верно подмечено. Верно подмечено. Ты — новичок, конечно. Но, понимаешь ли, мы, особисты… часто находим необходимым ходить… в штатском.

«Как же, помню… В резиновом фартуке, например», — подумал Ваймс, а вслух произнес:

— Так точно, сэр.

Хорошая фраза. Может означать все, что угодно, или совсем ничего. Если больше ничего не говорить, она остается не более чем знаком препинания.

— Я — капитан Загорло, — представился человечек. — Цоп Загорло. Если имя кажется тебе забавным, ухмыльнись… и покончим с этим. Теперь можешь отдать честь.

Ваймс отдал честь. Уголки рта Загорло на мгновение поднялись.

— Хорошо. Твое первое дежурство на тюремном фургоне, сержант?

— Сэр.

— Ты приехал так рано. С полным фургоном. Может быть… взглянем на твоих пассажиров? — Он заглянул в фургон сквозь прутья решетки. — А, добрый вечер, Лада. С подружкой, как я вижу…

— Я занимаюсь макраме!

— …А это, похоже, ночные гуляки. Так-так. — Загорло отошел. — Эти твои патрульные такие проказники, сержант. Они и вправду прочесали улицы. А уж как они любят… пошутить.

Загорло положил ладонь на ручку двери фургона, и тут раздался звук — едва слышный, но в повисшей тишине он прогремел, как раскат грома. Звук меча, который частично достали из ножен.

Загорло на мгновение замер как вкопанный, после чего ловко закинул в рот очередную пастилку.

— Ага. Я думаю, эту мелкую рыбешку можно отпустить… обратно в реку, что скажешь, сержант? Не стоит делать из закона… посмешище. Увози их, увози.

— Так точно, сэр.

— Одну минуту, сержант. Сделай одолжение… У меня есть… маленькое хобби…

— Сэр?

Загорло пошарил в кармане своего слишком длинного пальто и достал очень большой стальной циркуль. Ваймс поморщился, когда Загорло принялся измерять циркулем ширину его черепа, переносицы и длину бровей. Потом капитан прижал к его уху стальную линейку.

Производя измерения, Загорло что-то бормотал себе под нос. Закончив, он со щелчком сложил циркуль и убрал его в карман.

— Должен тебя поздравить, сержант, — объявил он, — с успешным преодолением врожденных пороков. Ты знаешь, что у тебя глаза серийного убийцы? В таких вопросах я никогда… не ошибаюсь.

— Никак нет, сэр. Не знаю, сэр. Но впредь постараюсь никогда ими не пользоваться, сэр, — отозвался Ваймс.

Загорло даже не улыбнулся.

— Уверен, когда ты освоишься, твоя дружба с капралом, ага, Хомяком, будет крепнуть не по дням а по часам.

— Не по дням, а по часам. Так точно, сэр.

— Не смею… больше задерживать, сержант Киль.

Ваймс отдал честь. Загорло кивнул, развернулся почти без участия ног, словно на шарнирах, и зашагал в контору. Или, точнее, задрыгал, поправился Ваймс. Человечек двигался так же, как говорил: с неестественно переменной быстротой. Он был весь словно на пружинах — когда он шевелил рукой, первые несколько дюймов были стремительными, едва уловимыми глазом, но по мере того, как рука приближалась к намеченной цели, она двигалась все медленнее. Его речь состояла из скороговорок и пауз. Ему был абсолютно чужд какой-либо ритм.

Не обращая внимания на разъяренного капрала, Ваймс забрался на козлы.

— Разворачивайся, младший констебль, — приказал он. — Спокойной ночи, Генри.

Сэм дождался, пока колеса фургона не загрохочут по булыжникам, после чего обернулся к Ваймсу. Глаза у него были большими, как блюдца.

— Вы были готовы обнажить клинок, сэр? — спросил он. — Против него?

— Следи за дорогой, младший констебль.

— Но это же был сам капитан Загорло! А когда вы попросили у охранника доказать, что он действительно Генри-Хомяк, я едва не обо… поперхнулся! Сержант, вы ведь знали, что они не станут расписываться! Потому что иначе появится документ, согласно которому они получили людей. И когда кто-нибудь захочет выяснить…

— Просто держи вожжи, младший констебль, — перебил его Ваймс.

Впрочем, юноша был прав. «Непоминаемые» одновременно и любили, и ненавидели бумаги. Они плодили их во множестве. Всё записывали. Однако терпеть не могли значиться в документах, составленных другими. Это их нервировало.

— Не могу поверить, что такое сошло нам с рук, сержант!

«Может, и не сошло, — подумал Ваймс. — Впрочем, у Загорло своих проблем хватает. Вряд ли ему есть дело до очередного тупого сержанта».

Он повернулся и постучал по решетке.

— Прошу прощения за доставленные неудобства, дамы и господа, но, судя по всему, «непоминаемые» не желают сегодня работать. Придется нам самим допросить вас. Мы в этом деле не слишком большие мастера, поэтому остается только надеяться, что я как-нибудь уж управлюсь. Слушайте меня внимательно. Среди вас есть серьезные заговорщики, задумавшие свергнуть правительство?

Сидевшие в фургоне люди ошеломленно промолчали.

— Ну давайте, давайте, — подбодрил их Ваймс. — Я не собираюсь тратить на вас всю ночь. Кто-нибудь из вас замышлял свергнуть лорда Ветруна?

— Да вроде… нет? — раздался голос Рози Лады.

— А может, кто-нибудь замышлял его пришить?

— Я все слышу! — взвизгнул другой пронзительный женский голосок.

— Что, никто? Какая досада, — сказал Ваймс. — Меня это вполне устраивает. А тебя, младший констебль?

— Э… Конечно, сержант.

— Ну, раз такое дело, мы высадим вас по пути домой, и мой обаятельный помощник Ваймс взыщет с каждого из вас, скажем, по полдоллара за проезд, причём каждому выпишет квитанцию. Спасибо за то, что были с нами, надеюсь, вы вспомните про тюремный фургон, когда решите в очередной раз нарушить комендантский час.

Ваймс услышал за спиной удивленное перешептывание. То, что он собирался сделать, в эти дни считалось совершенно невозможным.

— Сержант, — позвал младший констебль Ваймс.

— Да?

— У вас действительно глаза серийного убийцы?

— Да, только я их забыл в кармане другого костюма.

— Ха. — Сэм помолчал, а когда заговорил, стало ясно, что у него в голове возникли новые мысли. — Э… сержант?

— Да, юноша?

— А что такой двухпенсовая перепышка?

— Это такой особенный пончик с джемом, юноша. Разве твоя мама никогда не делала такие?

— Делала… Сержант?

— Да, юноша?

— Думаю, это означает ещё и кое-что другое, — сказал Сэм и хихикнул. — Что-то более неприличное…

— Век живи — век учись, младший констебль.

Через десять минут они остановили фургон во дворе, и к этому времени Ваймс уже знал, что по городу стремительно распространяется новый слух. Молодой Сэм успел шепотом сообщить обо всем другим офицерам, когда высаживал нарушителей комендантского часа, а по части сплетен стражникам нет равных. Им не нравились «непоминаемые». Подобно всем мелким жуликам, стражники гордились тем, что у их падения хотя бы были пределы. Должен же быть кто-то ниже тебя, пусть даже копошащиеся в придонном иле черви.

* * *

Рози Лада заперла дверь в свою комнатку, прислонилась к стене и пристально посмотрела на Сандру.

— Кто он такой? — спросила Сандра, бросив корзинку на стол. Внутри что-то звякнуло. — Он на нашей стороне?

— Ты сама все слышала! — рявкнула Рози. — Никаких взяток! А потом он притаскивает нас к подонкам Загорло, после чего не сдает нас! Ух, так бы и убила его! Вытащила из канавы, уговорила Лишая заштопать, а теперь он затеял играть со мной во всякие дурацкие игры!

— Кстати, а что такое двухпенсовая перепышка? — вдруг вспомнила Сандра.

Рози помолчала. Ей нравилось общество Сандры; кроме того, та платила за комнату, а деньги лишними не бывают. Но иногда Рози задумывалась о том, не пора ли а) серьезно поговорить с девушкой или б) потихоньку-полегоньку наладить её. Честно говоря, она склонялась ко второму варианту, потому что Сандра последнее время зарабатывала больше, чем она сама. Это начинало действовать на нервы.

— Пончик с джемом, — ответила Рози. — А теперь ступай и спрячь…

Кто-то постучался в дверь за её спиной. Она жестом приказала Сандре спрятаться за шторой из бус, помедлила, собираясь с мыслями, и приоткрыла дверь.

В коридоре стоял очень маленький старичок.

Все в нем безнадежно клонилось вниз. Седые усы он словно одолжил у моржа или гончей, которой сообщили очень плохие новости. Плечи были безвольно опущены. Даже некоторые части лица, казалось, проигрывали битву с силой притяжения.

Старик нервно мял в руках кепку.

— Да? — сказала Рози.

— Э… На вывеске написано «белошвейка», — пробормотал старик. — Понимаешь, с тех пор, как умерла жена, то одно, то другое, а я так и не научился делать это сам…

Он наградил Рози взглядом, полным беспомощного смущения.

Она опустила глаза на мешок у ног, после чего наклонилась и подняла его. Мешок был набит очень чистыми, но очень старыми носками. На каждом зияли дыры — на носке и пятке.

— Сандра, — окликнула она. — Твой клиент…

* * *

Было так рано-рано утром, что «поздно-поздно ночью» ещё даже не вполне закончилось. Белый туман окутывал улицы и оседал перламутровыми капельками на рубашке Ваймса, который как раз собирался нарушить закон.

Если встать на крышу сортира за штаб-квартирой и подтянуться на водосточной трубе, можно открыть одно из окон верхнего этажа, ударив по стеклу ладонью в правильном месте.

Весьма полезная информация, возможно, её стоит передать молодому Сэму. Каждый честный стражник должен знать, как тайно проникнуть в собственную штаб-квартиру.

Мякиш давно уковылял домой, так что Ваймс быстро обыскал его кабинет и, к своему глубокому удовлетворению, не обнаружил именно того, чего и не ожидал найти. На нижнем этаже несколько самых добросовестных стражников расписывались в журнале, прежде чем отправиться восвояси. Он подождал в темноте, пока в последний раз дверь не хлопнула, потом выждал ещё несколько минут, чтобы уж наверняка. Ничьих шагов не было слышно. Тогда Ваймс спустился по лестнице и вошел в раздевалку.

Ему выдали ключ от шкафчика, но прежде чем открыть дверцу, Ваймс смазал её петли маслом из небольшой масленки. Сам он не успел ничего положить в свой шкафчик, однако на нижней полке обнаружился помятый мешок. Ваймс поднял его…

Ай, молодцы.

Внутри лежала серебряная чернильница капитана Мякиша.

Ваймс выпрямился, окинул взглядом шкафчики с вырезанными древними инициалами и редкими отметинами от ударов ножом. Достал из кармана небольшой сверток черной ткани, который чуть раньше изъял из шкафа с уликами. Когда он развернул ткань, в тусклом свете блеснули стальные отмычки. Ваймс не был специалистом по взлому, но открыть дешевые расхлябанные замки на дверях ему не составило труда.

Все просто, главное — выбрать правильный инструмент.

Ещё чуть позже он шагал домой по окутанным туманом улицам.

И вдруг он с ужасом осознал, что так хорошо ему давно не было. Тем самым он как будто предавал Сибиллу, будущую Стражу и даже себя самого, его светлость сэра Сэмюеля Ваймса, обязанного думать о политике в далеких странах, о нехватке личного состава и о том, как поднять со дна реки эту треклятую лодку, которую вечно топят олухи из Речной Стражи. При этом он хотел вернуться назад… или вперед, или вбок, или как там его. Действительно хотел. Так хотел снова очутиться в своем времени, что почти ощущал его вкус. Конечно хотел. Но не мог, по крайней мере пока, и потому вынужден был оставаться здесь и, как сказал доктор Газон, делать ту работу, что была прямо перед его носом. В настоящий момент эта работа заключалась в том, чтобы остаться в живых и выйти победителем из игры с Тупыми Подлюгами, а Ваймс умел выходить победителем из таких игр, ещё как умел. Он любил эти игры. Такова уж природа зверя.

От раздумий его отвлекли какие-то люди, выскочившие из темного переулка.

Первый получил удар ногой в живот, потому что зверь не привык драться честно. Ваймс отскочил в сторону и схватил второго. Почувствовал, как нож скользнул по нагруднику, наклонил голову и нанес удар шлемом.

Нападавший аккуратно свернулся калачиком на мостовой.

Ваймс быстро повернулся к первому драчуну, который корчился от боли и задыхался, но тем не менее не выпустил из рук нож и размахивал им перед собой, будто талисманом. Острие описывало в воздухе неровные восьмерки.

— Бросай нож, — велел Ваймс. — Повторять не буду.

Вздохнув, он сунул руку в задний карман. Достал кожаный чулок, набитый дробью. Он запретил офицерам своей Стражи носить такое оружие, но знал, что некоторые все равно его не послушались. Что ж, если у стражника есть голова на плечах, на подобное ослушание можно и сквозь пальцы посмотреть. Иногда нужно закончить спор быстро, а чулок с дробью далеко не самый плохой аргумент.

Он опустил кистень на руку нападавшего, тщательно рассчитав силу удара, чтобы не переборщить. Человек взвыл, и нож со звоном упал на булыжники.

— Твоего приятеля оставим здесь, сам очухается, — сказал Ваймс. — А тебе, Генри, придется обратиться к врачу. Пойдешь сам или как?

Через несколько минут доктор Газон открыл заднюю дверь и впустил в дом Ваймса с телом на плече.

— Ты оказываешь помощь всем, верно? — спросил Ваймс.

— В разумных пределах, но…

— Это один из «непоминаемых», — перебил его Ваймс. — Пытался убить меня. Нуждается в помощи.

— А почему он без сознания? — поинтересовался лекарь.

На нем был огромный резиновый фартук и резиновые же сапоги.

— Лечиться не хотел.

Газон вздохнул и махнул шваброй, приглашая Ваймса пройти.

— Неси его прямо в операционную, — сказал он. — Боюсь, приемную после господина Каустика мне ещё долго убирать.

— А что он натворил?

— Взорвался.

Ваймс, подавив природную любознательность, потащил тело в святилище Газона. Ему показалось, что с прошлого раза комната несколько изменилась; впрочем, тогда ему было не до деталей. Здесь стоял стол, рядом — верстак; вдоль одной стены протянулся стеллаж с бутылками, среди которых не нашлось бы и двух одинаковых. В паре бутылок что-то плавало.

Вдоль противоположной стены были разложены инструменты.

— Когда я умру, — сказал Газон, осматривая пациента, — повесь на моей могильной плите колокольчик. В кои-то веки смогу с чистой совестью лежать и не дергаться, когда звонят. Опусти его. Похоже на сотрясение мозга.

— Это я, — услужливо подсказал Ваймс.

— А руку сломал тоже ты?

— Верно.

— И сделал это очень аккуратно. Легко вправить и наложить гипс. Что-нибудь не так?

Ваймс разглядывал инструменты.

— Ты всем этим орудуешь, когда лечишь? — спросил он.

— Да. Хотя некоторые из них ещё не прошли апробацию, — ответил Газон, подготавливая стол.

— Да, не хотелось бы мне, чтобы ты использовал на мне вот это, — хмыкнул Ваймс, взяв в руки странный инструмент, похожий на две соединенные струной лопатки.

Газон вздохнул.

— Сержант, не могу представить себе обстоятельства, в которых мне пришлось бы применять сие приспособление на тебе, — сказал он, быстро работая руками. — Это для… женщин.

— Для белошвеек? — поинтересовался Ваймс, поспешно бросая щипцы на стол.

— Эти? Нет, в наше время ночные дамы гордятся тем, что никогда не прибегают к подобным услугам. Я с ними все больше профилактикой занимаюсь.

— Учишь их пользоваться наперстками и все такое? — спросил Ваймс.

— Что-то вроде. Поразительно, до каких пределов можно развить метафору, не правда ли?

Ваймс потрогал пальцем лопатки. Почему-то они вызывали у него чувство тревоги.

— Ты женат, сержант? — спросил Газон. — Рози была права?

— Э… Да. Хотя моя жена далеко отсюда.

Он снова взял инструмент в руки, но тут же выронил его. Лопатки со звоном упали на стол.

— Что ж, ты все равно должен понимать: ребенка родить — это тебе не горох лущить.

— Да уж надеюсь, черт возьми!

— Кстати, повитухи крайне неохотно посвящают меня в свои тайны. Говорят, мужчина не должен совать нос не в свое дело. Словно мы до сих пор живем в пещерах.

Газон посмотрел на пациента.

— Итак, как говорил прародитель нашего ремесла, великий философ Скептий: «А мне за это заплатят?»

Ваймс проверил содержимое кошелька на поясе жертвы.

— Шести долларов хватит?

— Зачем «непоминаемым» понадобилось нападать на тебя, сержант? Ты ведь стражник.

— Я-то стражник, а вот они — нет. Знаешь, кто они такие?

— Приходилось заштопывать некоторых их гостей, — ответил Газон, и Ваймс уловил нотки тревоги в его голосе. В этом городе вредно знать слишком много. — У одних были занятные вывихи, у других — ожоги от горячего воска… Всякое такое…

— Ночью я немного повздорил с капитаном Загорло, — пояснил Ваймс. — Он вел себя подчеркнуто вежливо, но я готов поспорить на собственные башмаки, он знает, что этот парень с приятелем отправились проучить меня. Это было бы вполне в его стиле. Вероятно, решил посмотреть, как я справлюсь.

— Не только он тобой интересуется, — сказал Газон. — Мне сообщили, что Рози Лада хочет с тобой поговорить. То есть я думаю, что под «неблагодарной сволочью» она подразумевала именно тебя.

— Похоже, я ей должен, — кивнул Ваймс. — Но понятия не имею сколько.

— Меня не спрашивай, — пожал плечами Газон, разглаживая ладонью гипс. — Обычно она сама называет цену.

— Я имел в виду вознаграждение нашедшему, или как оно там называется!

— Понимаю, но, боюсь, ничем не могу помочь, — сказал Газон.

Ваймс наблюдал за тем, как работает лекарь.

— Что можешь сказать об этой девице, Батье? — спросил он.

— Белошвейке? Она недавно здесь появилась.

— Она и в правду белошвейка?

— Лучше называть её рукодельницей, во избежание путаницы. Хотя признаю, звучит тоже достаточно двусмысленно. Услышала, наверное, что в большом городе много работы для белошвеек, приехала сюда. Пару раз попала в неловкое положение, прежде чем кто-то объяснил ей, что к чему. На прошлой неделе, к примеру, мне пришлось извлекать вязальный крючок из уха одного бедолаги. Но ничего, прижилась. Общается с остальными девушками.

— Прижилась? Как это?

— Благодаря бешеным деньгам, которые стала зарабатывать, — усмехнулся лекарь. — Сержант, тебе никогда не приходило в голову, что иногда люди приходят в массажный салон только ради массажа? В городе масса дамочек работает под скромными вывесками типа «Ремонт штанов в присутствии клиента», и иногда, хотя не так уж и редко, к ним стучатся клиенты, совершившие ту же ошибку, что и Сандра. Множество мужчин приехали сюда на заработки, оставив своих жен дома, и порой у них возникают… желания. Например, надеть носки без дырок или рубашку, на которой больше одной пуговицы. Дамы передают работу ей. Очевидно, в этом городе крайне трудно найти хорошую рукодельницу. Многих отпугивает то, что их постоянно путают с, э-э, белошвейками.

— Просто интересно, зачем она болталась по улицам после наступления комендантского часа с огромной корзиной для рукоделия…

Газон пожал плечами.

— Здесь я ничем не могу помочь. Все, с этим господином я закончил. Будет лучше, если некоторое время он полежит неподвижно. — Он кивнул на стеллажи с бутылками. — На какое время мне его отключить?

— А ты и это можешь?

— Конечно. Официальная медицина Анк-Морпорка считает такой метод ненаучным, но, думаю, он не будет возражать, потому что официально признанный местный способ — это треснуть его по голове киянкой.

— Но ведь лекарь вроде не должен причинять вред пациенту?

— Разве что в результате естественной некомпетентности. Однако я с удовольствием отправлю твоего друга в страну снов минут на двадцать. Конечно, я не смогу тебя остановить, если ты решишь треснуть его по башке киянкой. У последнего гостя Загорло, которого я лечил, некоторые пальцы на руках смотрели не в ту сторону. Поэтому, если ты возжелаешь хорошенько отдубасить его на дорожку, я могу показать наиболее чувствительные места на теле…

— Нет, спасибо. Я просто вынесу его через заднюю дверь и брошу в каком-нибудь темном переулке.

— И все?

— Нет. Потом… я напишу свое имя на гипсе. Чтобы он увидел его, когда очнется. Огромными буквами, чтобы не стерлись.

— Вот это я и называю чувствительным местом, — одобрил Газон. — Интересный ты человек, сержант. Настоящий мастер по части наживания врагов.

— Знаешь, я никогда не увлекался рукоделием… — прокряхтел Ваймс, взваливая тело на плечо. — Что носят рукодельницы в корзинах, как ты думаешь?

— Ну, не знаю… Иголки, нитки, ножницы, пряжу… Все такое прочее, — ответил Лишай Газон.

— То есть ничего тяжелого?

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Так просто, — ответил Ваймс, намотав услышанное на ус. — Интересно… Ладно, вынесу-ка я нашего приятеля, пока туман не рассеялся.

— Отлично. А к тому времени, как ты вернешься, я как раз разогрею завтрак. Сегодня печенка. Телячья.

* * *

Зверь помнит. На этот раз Ваймс спал крепко.

Он всегда считал, что днем спать лучше. Двадцать пять лет ночных дежурств приучили мозг к ночному образу жизни. В темноте ему почему-то было проще. Он мог стоять совершенно неподвижно, — а таким талантом обладают немногие, — умел растворяться во мраке. Умел сидеть в засаде и все видеть, оставаясь невидимым.

Он помнил Цопа Загорло. Многое вошло в историю. Люди все равно взбунтовались бы, с ним или без него, но он был, если угодно, гноем на верхушке нарыва.

Обучение он прошел в Гильдии Наемных Убийц, и его ни в коем случае нельзя было принимать в Стражу. Для стражника он был слишком башковитым. Точнее, в башке у него было не совсем то, что требуется для стражника. Но своими теориями Загорло произвел впечатление на Ветруна, был принят в Стражу в звании сержанта и немедленно повышен до капитана. Ваймс так и не узнал, почему; возможно, чувства остальных офицеров оскорбляла его, гм, утонченность, рядом с которой они себя чувствовали тупыми амбалами. Кроме того, у него были слабые легкие или ещё какой-то недуг.

Ваймс ничего не имел против интеллекта. В старые времена любой, у кого хватало сообразительности повернуть дверную ручку, мог стать грозой улиц, но, чтобы получить звание выше сержанта, требовался мешок хитрости, коварства и уличной смекалки, что, впрочем, при плохом освещении вполне могло сойти за интеллект.

Загорло начал свою службу иначе. Не стал присматриваться, наблюдать и учиться, чтобы потом сказать: «Ага, значит, вот люди какие, ну и как нам с ними быть?» Нет, он сел и решил: «Итак, люди должны быть вот такими, ну и как нам их изменить?» Мысль, достаточно разумная для священнослужителя, но отнюдь не для стражника. Загорло взялся за работу с редкой въедливостью и упорством, но перевернул её с ног на голову.

Например, этот закон об оружии. Оружие замешано в подавляющем большинстве преступлений, и Загорло логично предположил, что если оружия станет меньше, то и преступления будут совершаться не столь часто.

Интересно, порой размышлял Ваймс, как все было? Он проснулся среди ночи и поздравил себя с гениальной идеей, пришедшей ему во сне? Конфисковать все оружие, и уровень преступности снизится. Да, логично. Так бы и произошло, будь стражников побольше. Скажем, по трое на каждого штатского.

Как ни странно, жители не торопились сдавать оружие. Загорло не учел одну маленькую тонкость: преступники законам не подчиняются. Это в некотором роде одна из их профессиональных характеристик. Они не заинтересованы в том, чтобы сделать улицы города более безопасными, их интересуют только собственные шкуры. Поэтому, когда вышел закон, они поверить не могли своему счастью. Прям Свячельник каждый день.

Похоже, что-то пошло не так, — вполне разумно заподозрили некоторые горожане, — раз теперь вооруженными остались только плохие парни. При этом честной народ постоянно хватали и бросали за решетку. Средний стражник, которому надоело постоянно получать промеж, кхм, глаз и который имеет веские основания считать, что начальству по большому счету все равно, по вполне понятным причинам предпочитает арестовывать людей, не пытающихся его прирезать, особенно если они ведут себя по-хамски и одеты более богато, чем он сам может себе позволить. Кривая арестов резко пошла вверх, и Загорло был очень доволен.

Большинство задержанных были виновны только в ношении оружия после наступления темноты. Впрочем, кое-кто оказывался за решеткой по другой причине: разгневанные горожане начали в ответ нападать на стражников. Однако это считалось Оскорблением При Исполнении, наиболее гнусным и подлым преступлением — очень, очень тяжелым, не то что какие-то заурядные кражи, которые происходят каждый день.

И нельзя сказать, что в городе царило беззаконие. Законов было много. Мало было возможностей не нарушать их. Загорло так и не смог уяснить идею, что система должна ловить преступников и при помощи достаточно грубых, но действенных способов заставлять их становиться честными людьми. Вместо этого он ловил честных людей и превращал их в преступников. А Стражу — в ещё одну банду.

А потом, когда дела приняли совсем дурной оборот, он изобрел краниометрию.

У плохих стражников всегда были свои методы выяснить, виновен человек или нет. В те далекие старые времена, то есть, ха-ха, сейчас, тиски для пальцев, молотки, маленькие заостренные палочки и, конечно, обычный ящик письменного стола всегда были к услугам стражника, спешащего закрыть дело. Загорло ни в чем подобном не нуждался. Он мог определить твою виновность, просто посмотрев на твои брови.

Он измерял людей. Использовал для этого циркуль и стальную линейку. Тихо записывал результаты и производил расчеты, например, делил длину носа на окружность головы и умножал полученное число на расстояние между глазами. На основании полученных значений он мог с абсолютной точностью заключить, что ты изворотливый, неблагонадежный тип или даже прирожденный преступник. И что поразительно, подчиненные Загорло всякий раз подтверждали его правоту. Все, что им требовалось, — это двадцать минут наедине с подозреваемым и некоторые простейшие инструменты.

Каждый в чем-то виновен. Ваймс знал это. Все стражники это знают. Это позволяло поддерживать авторитет власти — любой человек, разговаривая со стражником, в душе боялся, что доказательства его вины написаны прямо у него лбу, открытые взгляду закона. Конечно, ничего там не написано. Но это ещё не повод хватать человека на улице и плющить ему пальцы молотком до тех пор, пока он не скажет, в чем состоит его преступление.

Загорло, скорее всего, закончил бы свои дни в каком-нибудь темном переулке, если бы Ветрун не считал его весьма полезным орудием. Загорло обладал несравненным чутьем на заговорщиков. Поэтому его сделали начальником особистов, рядом с которыми сержант Тук выглядел Лучшим Стражником Месяца. Ваймс давно ломал голову над тем, как Загорло удавалось держать своих живодеров в узде. Должно быть, эти кровожадные звери нутром чуяли в нем существо, пришедшее к кровожадности долгим кружным путем и потому во имя здравости способное изобрести такое издевательство, какое не снилось даже самому сумасшедшему психу.

Жить в прошлом оказалось совсем не просто. Нельзя же избить человека за то, что он совершит в будущем, или за то, о чем пока ещё никто не знает. И предупредить никого нельзя. Совершенно непонятно, как может измениться будущее, но, насколько понял Ваймс, история всегда стремится вернуться в старое русло. Изменить можно лишь мелкие детали берегового рельефа. Важные события не отменить. Сирень все равно зацветет. Революция неминуемо свершится.

Ну то есть… что-то вроде революции. Не очень-то подходящее к случаю слово. Народная Республика Улицы Паточной Шахты (Свобода! Равенство! Братство! Любовь по разумным расценкам! И яйцо вкрутую!), просуществовала всего несколько часов, она была подобна странной свече, которая моментально сгорела и тут же погасла, как фейерверк. А потом последовала чистка этого дома боли, и…

Впрочем… делай ту работу, что прямо перед тобой, и, как полагается нормальному стражнику, не включая воображение.

Он встал около часа пополудни. Газон заперся в операционной, откуда доносился жалобный вой второго участника врачебного действа. Ваймс постучал в дверь.

Через мгновение она приоткрылась. Лицо доктора Газона было закрыто маской, в руке он держал очень длинные щипцы.

— Да?

— Я ухожу, — сказал Ваймс. — Проблемы?

— Не слишком серьезные. Шнырри Харрису вечером не повезло за карточным столом. У него вдруг появился туз.

— Разве это плохая карта?

— Да, если Большой Тони знает, что он её тебе не сдавал. Впрочем, я её уже почти извлек. Кстати, если собираешься нанести сегодня травму кому-нибудь, постарайся сделать это до того, как я лягу спать. Заранее спасибо. — Газон закрыл дверь.

Ваймс кивнул дверным доскам и направился поразмять ноги и пообедать. Обед ждал его на переносном лотке, висевшем на груди торговца.

Торговец был молод, но было что-то знакомое в выражении его лица, во взгляде крысы, уверенной, что прямо за углом её ждёт сыр. Та же уверенность имелась у неё и насчет угла, который крыса только что миновала, и насчет всех предыдущих углов, и хотя мир оказался полон углов, но крайне беден сыром, крыса все равно верила, что вот за этим углом сыр уж точно есть.

Ваймс уставился на торговца. Что тут странного? Насколько он помнил, в этом городе всегда был кто-то, торговавший весьма сомнительного качества едой из химически восстановленной свинины. Торговец был явно знакомый. Просто… молодой.

Лоточник заметно оживился, увидев новое лицо. Он всегда был рад встретить человека, который ещё не покупал один из его пирогов.

— А, сержант… Слушай, а что означает эта маленькая корона?

— Сержант при оружии, — пояснил Ваймс. — Скажем так, отборный сержант.

— Отлично, сержант, итак, не заинтересует ли тебя весьма особая сосиска в тесте? Гарантированно без содержания крысы? Органическая на сто процентов? Из свинины, побритой перед переработкой?

«А почему бы и нет?» — подумал Ваймс. Его желудок, печень, почки и кишечник немедленно объяснили почему, но он все же принялся шарить в карманах в поисках мелочи.

— И сколько она стоит, господин… э… — Ваймс вовремя спохватился и сделал вид, что пытается прочесть имя на лотке, — Достабль?

— Четыре пенса, сержант.

— И ты себя без ножа режешь, да? — развеселившись, добавил Ваймс.

— Прошу прощения? — переспросил озадаченный Достабль.

— Я сказал, что, отдавая по такой цене, ты себя режешь без ножа.

— Себя режу?..

— Без ножа, — подсказал Ваймс.

— О. — Достабль явно задумался. — Верно. Да. Именно так. Как точно подмечено. Значит, купишь сосиску?

— Я заметил, что на твоем лотке написано: «Предприятие Достабля, осн.», — сказал Ваймс. — А разве там не должно дальше стоять, когда оно было основано?

— А что, должно? — Достабль опустил взгляд на лоток.

— Как долго ты этим занимаешься? — спросил Ваймс, выбирая пирожок.

— Сейчас подумаю… А какой сейчас год?

— Э… кажется, Пляшущей Собаки.

— Значит, с прошлого вторника, — сказал Достабль и вдруг просиял. — Но это только начало, господин. Чтобы застолбить участок. Через пару лет я стану заметной фигурой в этом городе.

— Я тебе верю, — ответил Ваймс. — Правда верю.

Когда Ваймс отошел, Достабль снова опустил взгляд на лоток.

— Себя режу без ножа, себя режу без ножа… — пробормотал он и, судя по всему, остался доволен. Потом он вгляделся в свой лоток и вдруг побледнел. — Сержант! — закричал он. — Не ешь эту сосиску!

Ваймс замер в нескольких ярдах от него, не успев донести сосиску в тесте до рта.

— А в чем дело? — спросил он. — Что не так с этой сосиской?

— Ничего! Просто вот эти… лучше!

Ваймс рискнул бросить на лоток ещё один взгляд. Все сосиски казались ему одинаковыми. Продукция Достабля часто выглядела весьма аппетитно. Это был её первый и единственный плюс.

— Не вижу разницы, — сказал он.

— Разница есть, есть! — затараторил Достабль, обливаясь потом. — Смотри! На той сосиске, что ты взял, сделаны узоры из теста в виде свинок. А на других — в виде колбасок. Видишь? Мне совсем не хочется, чтобы ты подумал, будто я считаю тебя свиньей и все такое, поэтому, если ты вернешь мне сосиску, я с радостью заменю её правильной, не то чтобы эта была неправильной, но на ней как бы свинья, и поэтому…

Ваймс посмотрел ему прямо в глаза. Достаблю ещё предстояло овладеть своим фирменным дружелюбно-смущенным взглядом. Нужно тридцать лет торговать пирожками воистину органического происхождения, чтобы обрести этот взгляд.

И прямо на глазах у обомлевшего от ужаса Достабля Ваймс впился зубами в сосиску.

Там было все, чего он ожидал, и ничего, что он мог бы опознать.

— Гм, — задумчиво произнес Ваймс и сосредоточенно, продолжая сверлить взглядом беднягу-торговца, доел свою сосиску в тесте. — Думаю, твои пирожки единственные в своем роде, господин Достабль, — продолжал он, облизывая пальцы на тот случай, если придется кому-нибудь пожимать руку.

— Ты её правда съел? — спросил Достабль.

— А в чем дело? — осведомился Ваймс.

Облегчение валило от торговца, будто дым от сырых дров.

— Что? Нет, все в порядке! Ничего себе! Не хочешь заесть ещё одной? За полцены?

— Нет, одной сосиски более чем достаточно, — невольно попятившись, отказался Ваймс.

— Ты правда её съел? До последней крошки? — уточнил Достабль.

— А что?

— Ничего. Все правильно! Просто замечательно!

— Ну, мне пора, — сказал Ваймс и пошел дальше по переулку. — Надеюсь, мы ещё встретимся, когда я буду не так голоден.

Отойдя подальше и немного покрутившись по лабиринту тесных переулков, он спрятался в темной дверной нише и нащупал во рту кусок пирожка, который оказался не разгрызаемым даже по пирожковым стандартам.

Обычно, обнаружив нечто странно твердое или хрустящее в одном из Знаменитых Пирожков со Свининой Достабля, ты либо глотал это нечто в надежде на лучшее, либо выплевывал, причём непременно с закрытыми глазами. Но Ваймс нащупал между деснами и щекой сложенный в несколько раз клочок бумаги, пропитанный соусами неизвестного происхождения.

Развернув его, он обнаружил расплывшуюся, но ещё читаемую надпись карандашом: «Морфическая улица, сегодня в девять вечера. Пароль: рыба-меч».

«Рыба-меч»? Почему пароль всегда «рыба-меч»? Каждый раз, когда кто-то пытается придумать слово, которое, как ему кажется, никому не придет в голову, он обязательно выбирает рыбу-меч. Ещё одна причуда человеческого разума.

По крайней мере, это объясняло виноватый вид Достабля. Заговор. Очередной треклятый заговор в кишащем заговорами городе. А оно мне надо, знать о заговорах? Впрочем, об этом заговоре Ваймс и так знал. Морфическая улица. Знаменитый Заговор с Морфической. Ха.

Он убрал замызганный клочок бумаги в карман и задумался.

Кто-то пытался оставаться неслышимым. На фоне далекого городского шума выделялась брешь в звуках, заполненная очень осторожным дыханием. А ещё волосы на загривке предупреждающе зашевелились.

Почти беззвучно Ваймс достал из заднего кармана кистень.

Итак, какие могут быть варианты? Он стражник, и на него пытаются напасть. Если это не стражники, они не правы (потому что он как раз стражник). Если это стражники, значит, они из команды Загорло и, следовательно, тоже зря это затеяли (потому что Ваймс по определению лучший стражник, чем они; любая мерзость, плавающая в сточной канаве, и то лучше). Так что в любом случае не будет ничего предосудительного в том, чтобы обеспечить им ведерочко темноты.

С другой стороны, всем известно, что воры, наемные убийцы и головорезы Загорло привыкли подкрадываться к людям, так что неплохо владеют этим ремеслом. А тот, кто пытался незаметно подобраться к Ваймсу, так истово прижимался к стене, что был слышен шорох. Значит, скорее всего, это рядовой гражданин, которому что-то взбрело в голову, и Ваймс, подумав, решил не добавлять этой самой голове несколько унций свинцовой дроби (поскольку ему нравилось думать, что он не из таких стражников).

Он уже собирался шагнуть из ниши и сказать: «Да?»…

…и тут встретился взглядом со своим преследователем. Это был мальчик. То есть Ваймс надеялся, что это мальчик. Не хотелось бы верить, что природа может обойтись с девочкой настолько жестоко. Отдельные черты лица представшего перед ним создания сами по себе выглядели ещё терпимо безобразными, но все вместе… Это был как раз тот случай, когда целое намного больше суммы своих составляющих. А ещё запах. Он был не то чтобы скверным. Просто не вполне человеческим. В нем присутствовало что-то дикое, далекое от цивилизации.

— Э… — произнесло существо, вздернув сужающуюся к носу мордочку. — Знаешь чо, господин, давай ты скажешь, куда идешь, а я за это перестану следить за тобой, ну, по рукам? Со скидкой это обойдется тебе не больше пенни. Другие платили гораздо больше, чтоб я перестал за ними таскаться.

Ваймс молча смотрел на говорящего. Существо было одето в смокинг не по размеру, блестящий от жира и зеленоватый от старости, и цилиндр, который, похоже, побывал под копытами лошади. Но все, что не могли скрыть эти предметы гардероба, выглядело, к сожалению, весьма и весьма знакомым.

— О нет… — простонал Ваймс. — Нет, нет, нет…

— Господин, ты в порядке?

— Нет, нет, нет… Но, о боги, это ведь должно было случиться…

— Может, сбегать за Лишаем, господин?

Ваймс наставил на него обвиняющий палец.

— Ты Шнобби Шноббс, верно?

Сорванец попятился.

— Возможно. И чо? Это чо, преступление? — Он попытался развернуться и убежать, но рука Ваймса тяжело опустилась на его плечо.

— Некоторые считают именно так. Ты Шнобби Шноббс, сын Мэйси и Сконнера Шноббсов?

— Мож-быть, мож-быть! Но я ж ничо не сделал, господин!

Ваймс наклонился, чтобы заглянуть в глаза, смотревшие на мир сквозь дырочки в маске из грязи.

— Неужели тебе не доводилось щипать зелень, тырить из хохольника, циперничать? Или, скажем, расцокать дурку и подыбить скок?

Шнобби наморщил лоб в искреннем недоумении.

— А что такое тырить из хохольника?

Теперь уже Ваймс уставился на него озадаченно.

Должно быть, за тридцать лет уличный жаргон сильно изменился.

— Ну это… красть всякие мелочи?

— Не, господин. Это называется «ходить по верхам», — ответил, успокоившись, Шнобби. — Впрочем, для новичка ты неплохо разбираешься. Что такое… «ангельское масло»?

В памяти что-то щелкнуло.

— Взятка, — сказал Ваймс.

— А фанфарон?

— Это просто, — пожал плечами Ваймс. — Так называют либо главного нищего, либо просто красивого мужчину.

— Круто. А спорим, ты не знаешь, как воскресить клячу.

И снова ответ явился на свет из пыльных тайников памяти. Такое не забывается.

— Ничего себе, — покачал головой Ваймс. — Ты и это знаешь? Как не стыдно в таком юном возрасте. Если тебе нужно сбыть с рук заезженную лошадь и сделать так, чтобы перед покупателями она выглядела резвушкой, берешь свежий жгучий имбирный корень, поднимаешь кляче хвост и засовываешь имбирь прямо в…

— Ух ты, — выдохнул потрясенный Шнобби. — Все говорят, мол, ты подметки на ходу режешь, вот теперь и я вижу, что не врут. Ты прям как будто здесь родился.

— Почему ты следишь за мной, Шнобби Шноббс? — спросил Ваймс.

Сорванец протянул замызганную ладошку. Кое в чем язык улиц не меняется никогда.

Ваймс дал ему шестипенсовик. На ладони Шнобби монетка сияла, как бриллиант в ухе трубочиста.

— Есть одна дамочка, — сказал Шнобби и ухмыльнулся. Его рука осталась протянутой.

— Я дал тебе целых шесть пенсов, сопляк, — прорычал Ваймс.

— Да, но я ведь должен думать о…

Ваймс схватил его за лацканы засаленного смокинга и оторвал от земли, слегка поразившись тому, что не почувствовал ровно никакого веса.

«Уличный сопляк, — подумал он. — Вот именно, сопляк. Скользкий, как угорь, и колючий, как морской еж, с легким запашком гнилых водорослей. Но в этом городе сотни таких, цепляющихся за жизнь на самой грани, и Шнобби, насколько я помню, был одним из самых пронырливых. И столь же надежным, как шоколадный молоток. Впрочем, это не страшно. С этим можно справиться».

— Сколько? — спросил он. — Сколько за то, чтобы ты работал на меня постоянно?

— Но мои клиенты… Как же я их… — начал было сорванец.

— Легко и просто, — перебил его Ваймс. — Потому что я держу тебя сейчас за шиворот.

Шнобби обдумал свое положение, покачивая огромными не по размеру башмаками в футе над землей.

— Чо, ты меня на постоянку хочешь?

— Да!

— Ну… На такое я соглашусь, только если каждый день буду видеть его сиятельство…

— Целый доллар? Подумай ещё раз!

— Э… полдоллара?

— Никаких шансов. Доллар в неделю, и я не стану превращать твою жизнь, Шнобби, в сущий ад, хотя, можешь мне поверить, у меня есть масса способов тебе это обеспечить.

По-прежнему болтаясь над землей, Шнобби попытался все тщательно взвесить.

— Значит… я буду, типа, стражником, да? — спросил он, хитро усмехаясь.

— Типа.

— Подозреваемый Номер Один говорит, стражникам хорошо живется — они ведь могут тырить, не боясь, что их сцапают.

— Не врет, — подтвердил Ваймс.

— А ещё он говорит, что если тебе будут хамить, то можно треснуть гада по башке и отправить в Танти, — продолжил Шнобби. — Когда-нибудь я тоже стану стражником.

— А кто он такой, это Подозреваемый Номер Один?

— Так наша мама называет Сконнера, нашего папочку. Э… А плата вперед? — добавил он с надеждой в голосе.

— А ты как думаешь?

— Ага, понятно. Значит, нет?

— Нет. Знаешь что… — Он опустил Шнобби на землю, ещё раз отметив про себя, что мальчишка легок как перышко. — Ступай за мной.

Многие люди в Анк-Морпорке жили в съемных комнатах. Все, у кого был свободный угол, сдавали его. Помимо вязания и штопки, которые сделали Сандру Батье самой высокооплачиваемой белошвейкой в городе, мужчины нуждаются ещё кое в чем, что могут предоставить только женщины. А именно — в еде.

В городе было много харчевен быстрого питания, подобных той, к которой сейчас направлялся Ваймс. В ней продавалась простая еда для простых людей. Меню не было. Ты ел то, что ставили перед тобой, ел быстро и радовался, что у тебя есть хотя бы это. Если тебе не нравилась еда, на твою порцию всегда находилось много желающих. Блюда носили названия типа «трущобный зев», «вареные концы», «лобгуст», «мокрые коврижки», «расстегай-до-кучи» и «паточный козел». Хорошая, серьезная еда, после которой ты долго не захочешь есть и не сможешь встать. Во многих блюдах было слишком много турнепса, даже в тех, где его не должно было быть вовсе.

Ваймс локтями проложил дорогу к стойке, волоча за собой Шнобби. Надпись мелом на доске дежурных блюд гласила: «Все, что успеешь сожрать за десять минут, за десять пенсов».

Под надписью булькала гигантская кастрюля, где в серой жиже плавали куски неизвестного происхождения. Тучная особа в платье с засученными рукавами, надзирающая за кастрюлей, смерила Ваймса оценивающим взглядом и пригляделась к нашивкам.

— Что угодно, сержант? — спросила женщина. — Кстати, что случилось с сержантом Туком?

— Часто сюда заходит, да? — поинтересовался Ваймс.

— Обедать и ужинать. — Её взгляд сообщил все остальное: всегда берет добавку и никогда не платит.

Ваймс поднял над стойкой Шнобби.

— Видишь? — спросил он.

— Эту обезьянку? — уточнила женщина.

— Ха-ха, как смешно, — буркнул Шнобби, когда Ваймс опустил его на пол.

— Он будет приходить сюда каждый день, чтобы нормально питаться, — сказал Ваймс. — Все, что сможет съесть на десять пенсов.

— Да? А кто будет платить, позволь спросить?

— Я. — Ваймс бросил на стойку полдоллара. — За пять дней вперед. Чем кормят сегодня? Трущобным зевом? О, от такого питания у него вырастут волосы на груди, когда, конечно, эта самая грудь появится. Дай ему большую миску. За десять пенсов он сожрет столько, сколько вам и не снилось.

Он усадил Шнобби на скамью, грохнул на стол перед ним жирную миску, а сам сел напротив.

— Ты упомянул некую даму, — напомнил он. — Ты со мной, Шнобби, лучше не шути.

— Сержант, я должен этим с кем-то поделиться? — спросил Шнобби, схватив деревянную ложку.

— Все твое. И смотри съешь все, до последнего кусочка. Возможно, в конце даже вкус почувствуешь, — сказал Ваймс. — Итак, ты говорил о женщине.

— Леди Мизероль, сэр, — прочавкал Шнобби сквозь овощи и жир. — Шикарная дама. Все называют её Мадам. Приехала из Орлеи несколько месяцев назад.

— Когда она поручила тебе следить за мной?

— Сегодня утром, сержант.

— Что? Просто взяла и остановила тебя на улице?

— Э… У меня с ней заключено типа как генеральное соглашение, сержант.

Ваймс молча смотрел на него. Суровый взгляд всегда действует лучше слов. Шнобби заерзал на скамье.

— Честно говоря, сержант… Где-то месяц назад она поймала меня, когда я пытался обчистить её хохольник. Просто очуметь, сержант, она бьет, как осел лягается! Когда я очнулся, мы поговорили, и она сказала, что такой проворный юноша может оказаться ей полезным: она, дескать, хочет знать, что творится в городе.

Ваймс был весьма впечатлен, хотя ничем не выдал этого. Юный Шнобби был прирожденным карманником. Чтобы схватить его за руку, надо было обладать неслыханным проворством. Ваймс ещё немного прибавил суровости своему взгляду.

— Ну ладно, сержант, она сказала, что сдаст меня в Дневную Стражу, если я откажусь, — признался Шнобби. — А если жалобу подает знатный человек, это прямая дорога в Танти.

«Все верно, — подумал Ваймс. — Снова частный закон».

— Я не хочу в Танти, сержант. Там сейчас Сконнер сидит.

«Который не раз ломал тебе руки», — припомнил Ваймс.

— Ну и чем же я заинтересовал такую знатную даму? — спросил он.

— Я не спрашивал. Я рассказал ей о тебе, о тюремном фургоне, о «непоминаемых». Она назвала тебя интересным человеком. И ещё Рози Лада платит мне жалкий пенс в день, чтобы я следил за тобой. Ну, капрал Гавкс с Цепной платит мне полпенса, но что такое полпенса в наше время?.. Я за такие деньги не особенно и стараюсь. Да, а ещё один пенс я получаю от младшего капрала Тренча.

— Почему?

— Не знаю. Тоже нанял меня сегодня утром. Дешевая работа. — Шнобби громко рыгнул. — Не стоит держать в себе, верно? Сержант, а для тебя я кого должен пасти?

— Меня, — ответил Ваймс. — Если, конечно, для меня найдется место в твоем напряженном графике.

— Ты хочешь, чтобы я следил за тобой?

— Нет, просто сообщай, что обо мне говорят люди. Наблюдай за теми, кто следит за мной. Прикрывай меня. Что-то вроде того.

— Понял!

— Отлично. И вот ещё что, Шнобби…

— Да, сержант? — прохрюкал Шнобби, отчаянно работая ложкой.

— Верни блокнот, носовой платок и четыре пенса, которые ты вытащил из моих карманов. Понял?

Чуть не захлебнувшись трущобным зевом, Шнобби открыл было рот, чтобы выразить протест, но, встретившись глазами с Ваймсом, мальчишка резко передумал отпираться и молча достал все украденное из своих многочисленных и жутких карманов.

— Молодец, — похвалил его Ваймс и встал. — Уверен, ты сам понимаешь, что с тобой будет, если попытаешься ещё раз выкинуть подобный фокус, верно, Шнобби?

— Понимаю, сержант, — пробормотал, опустив взгляд, Шнобби.

— Хочешь ещё миску? Не стесняйся. А мне пора на службу.

— Можешь на меня положиться, сержант!

«Странно, — подумал Ваймс, возвращаясь в караулку, — но я, скорее всего, правда могу на него положиться. Шнобби может спереть что угодно или выкинуть ещё какой-нибудь фортель, однако он не плохой. Ему можно доверить собственную жизнь, но только дурак доверит ему хотя бы доллар».

У уличного торговца он купил пачку «Тонких Цыгарок Горлодера». Было непривычно таскать сигары в картонной пачке.

В штаб-квартире, когда он вошел, царило оживление. Стражники стояли маленькими группками. Сержант Тук, заметив Ваймса, тут же подскочил к нему.

— Кое-что случилось, сэр. К нам вломились, сэр. Прошлой ночью, — доложил он с легкой ухмылкой.

— Правда? — сказал Ваймс. — И что украли?

— А разве я говорил, что что-нибудь украли, сэр? — с невинным видом спросил сержант.

— Нет, не говорил, — кивнул Ваймс. — Это я сделал то, что мы называем поспешным выводом. Итак, что-нибудь украли, или к нам вломились лишь за тем, чтобы доставить коробку шоколада или поздравительную корзинку с фруктами?

— Похитили серебряный чернильный набор капитана, — доложил невосприимчивый к сарказму Тук. — И если хотите знать моё мнение, работал свой. Дверь на верхнем этаже была взломана, а входные двери — нет. Преступление совершил стражник!

Ваймс поразился такой глубине дедуктивной мысли.

— Подумать только, стражник — вор!

— Да, просто ужасно, — горячо подхватил Тук. — Особенно после того, как вы вчера объяснили нам, как важно быть честным и все такое. — Он бросил взгляд поверх плеча Ваймса. — Смирно! На караул!

По лестнице спускался Мякиш. Тишину в комнате нарушали только его неуверенные шаги.

— Что-нибудь удалось выяснить, сержант?

— Пока нет, сэр, — ответил Тук. — Я как раз рассказывал сержанту Килю об этом ужасном происшествии.

— На нем ведь были гравировки. Ну, в смысле, на наборе, — печально сообщил Мякиш. — Все в полку скинулись, кто сколько смог. Происшедшее… просто ужасно.

— Только настоящий мерзавец способен совершить такую подлость, да, сержант? — спросил Тук.

— Полностью согласен, — кивнул Ваймс. — Я вижу, у тебя все под контролем, сержант. Везде посмотрели?

— Везде, кроме шкафчиков, — ответил Тук. — Мы слишком серьезно относимся к обыску личных шкафчиков, но сейчас присутствуют все, и пусть капитан Мякиш будет свидетелем, что все по-честному. Хотя мне крайне неприятно, прошу вашего разрешения произвести обыск, капитан.

— Да-да, конечно, если это необходимо, — сказал Мякиш. — Но я не в восторге от этой идеи. В этом есть что-то постыдное.

— В таком случае, сэр, чтобы показать добрые намерения, — сказал Тук, — предлагаю в первую очередь обыскать шкафчики сержантов. Тогда никто не посмеет сказать, что мы отнеслись к происшествию несерьезно.

— Перестань, сержант, — едва заметно улыбнувшись, произнес Мякиш. — Уж вас-то никто не подозревает.

— Не надо, сэр! — горячо возразил Тук. — Будем поступать строго по правилам. Подадим пример, да, сержант Киль?

Ваймс пожал плечами. Тук усмехнулся, достал огромную связку ключей и позвал младшего капрала Тренча.

— Окажи нам честь, Нед, — широко улыбнувшись, сказал сержант. — Мой первым, конечно.

Дверь оказалась незапертой. В шкафчике Тука царил обычный для стражников бардак, но серебряного чернильного прибора не было. А если бы и был, то за день успел бы зарасти грязью дочерна.

— Отлично. Теперь, Нед, очередь сержанта Киля.

Пока стражник возился с замком, Тук преданно смотрел Ваймсу в глаза, сияя дружеской улыбкой. Лицо Ваймса оставалось невыразительным, как чистая грифельная доска, но взгляда он не отводил. Дверца со скрипом отворилась.

— Так, что у нас здесь? — спросил Тук, не удосужившись даже заглянуть в шкафчик.

— Мешок, сержант, — доложил Тренч. — А в нем что-то тяжелое.

— Ну и ну! — воскликнул Тук, по-прежнему глядя на Ваймса. — Развяжи его, приятель, только осторожно, чтобы ничего не повредить, хорошо?

Послышался шорох мешковины, а потом:

— Гм… Это полкирпича, — доложил Нед.

— Что?

— Половина кирпича, сэр.

— Коплю на дом, — пояснил Ваймс.

В толпе кто-то пару раз хихикнул, но наиболее сообразительные из стражников явно встревожились.

«Они знают, — подумал Ваймс. — Добро пожаловать в игорный дом Ваймса, ребята. Вращайте рулетку, посмотрим, куда упадет шарик…»

— Ты уверен? — спросил Тук, поворачиваясь к открытому шкафчику.

— Только мешок, сержант, — подтвердил Нед. — А в нем полкирпича.

— Может быть, там есть какое-нибудь двойное дно или ещё что? — Тук был в отчаянии.

— В мешке, сержант?

— Итак, с нашими шкафчиками покончено, — сказал, потирая руки, Ваймс. — Кто следующий, сержант Тук?

Шарик — прыг, шарик — скок, в чей, в чей упадет он лоток?..

— Знаете, лично мне кажется, что капитан прав. Вряд ли кто-то из наших… — начал было Тук, но осекся.

Взглядом Ваймса можно было плющить заклепки.

— А мне кажется, сержант, нужно закончить то, что начали, — ответил Мякиш. — Так будет справедливо.

Ваймс подошел на пару шагов к Тренчу и протянул руку.

— Ключи, — велел он.

Тренч посмотрел на него испепеляющим взглядом.

— Ключи, младший капрал, — повторил Ваймс.

Он выхватил связку из руки Тренча и повернулся к ряду шкафчиков.

— Итак, — продолжил он, — начнем с отъявленного преступника младшего констебля Ваймса…

Они открывали дверцу за дверцей. В шкафчиках, содержимое которых могло бы весьма заинтересовать исследователя запахов нестираного белья и всего того, что способно вырасти на давно забытых носках, не оказалось ни одного серебряного чернильного прибора.

Зато в шкафчике капрала Колона обнаружился экземпляр «Амурных Похождений Молли Трещотки». Ваймс смотрел на пошлые гравюры, как на давно потерянного друга. Он помнил эту книгу, она много лет переходила из рук в руки стражников, и он в юности многое узнал из её иллюстраций, хотя, как выяснилось потом, далеко не все было правдой.

К счастью, капитан Мякиш ничего не успел заметить, и Ваймс положил засаленную книгу обратно на полку и повернулся к Колону, уши которого приобрели багровый оттенок.

— Изучаешь теорию, Фред? Молодец. Навык мастера ставит.

Затем он повернулся к шкафчику Тренча. Младший капрал Тренч следил за Ваймсом, как ястреб.

Поцарапанная дверь со скрипом распахнулась. Все вытянули шеи, чтобы заглянуть в шкафчик. В нем лежала пачка старых блокнотов, висела гражданская одежда и валялся небольшой мешок. Его содержимое вывалили на пол — это оказалось белье.

— Удивлены? — спросил младший капрал.

«Не настолько, как ты», — подумал Ваймс.

Он подмигнул Тренчу и отвернулся.

— Капитан, я могу поговорить с вами в вашем кабинете?

— Да, сержант, пожалуй, — ответил Мякиш и окинул взглядом стражников. — Ну и дела…

Ваймс дал старику время подняться по ступеням, затем последовал за ним в кабинет и тактично закрыл за собой дверь.

— Итак, сержант? — сказал Мякиш, тяжело опускаясь в кресло.

— Вы везде посмотрели, сэр? — спросил Ваймс.

— Конечно, а ты как думал?

— Я думаю, может, вы случайно убрали его в ящик стола или в сейф, сэр?

— Конечно нет! Иногда я прячу его в сейф на выходные, но… вчера вечером я его точно никуда не убирал.

Ваймс заметил едва уловимую неуверенность в голосе. Он знал, что поступает скверно. Мякишу было почти семьдесят. В таком возрасте человек начинает понимать, что к собственной памяти следует относиться только как к весьма приблизительному путеводителю по событиям.

— Знаете, сэр, когда у человека дел по горло, бывает так, что он сделает что-нибудь, а потом оно у него начисто вылетит из головы, — сказал Ваймс.

«Вот я, например, — добавил он про себя. — Бывало, положу ключи от дома в совершенно пустой комнате, а уже через тридцать секунд никак не могу их найти».

— В последнее время приходится работать на износ, — продолжал Ваймс, зная, что Мякиш иногда засыпает днем прямо за столом и просыпается только после того, как Пятак громко раскашляется под дверью, прежде войти с кружкой какао.

— Да, это верно, — согласился Мякиш, поднимая на него полные отчаяния глаза. — Этот комендантский час… выбивает меня из колеи. Я давно потерял бы собственную голову, если бы она не была так крепко приделана…

Он повернулся и посмотрел на зеленый сейф.

— А его и ввели-то всего месяца два как, — пробормотал он. — Наверное, я… Слушай, сержант, отвернись, пожалуйста. Я тут поищу на всякий случай…

Ваймс послушно повернулся к нему спиной. Послышался звон ключей, скрип двери, потом — громкий вздох.

Мякиш поднялся на ноги, держа в руках серебряный чернильный прибор.

— Кажется, я выставил себя дураком, сержант, — сказал он.

«Нет, это я выставил тебя дураком, — подумал Ваймс, жутко раскаиваясь в душе. — Я намеревался подложить его в шкафчик Тренча, но не смог…

…Особенно после того, что обнаружил там».

— Знаете, сэр, — начал он, — мы можем сказать, что все это было проверкой…

— Киль, обычно я говорю только правду! — возмутился было капитан, но тут же добавил: — Тем не менее весьма признателен за предложение. Да, годы берут свое, признаю. Возможно, пора уже и в отставку. — Он вздохнул. — Последнее время я часто подумываю об этом.

— Не надо так говорить, сэр, — возразил Ваймс. Он старался, чтобы его голос звучал жизнерадостно, хотя на самом деле никакой радости не ощущал. — Не могу даже представить вас в отставке.

— Да, наверное, мне все ж придется ещё задержаться… — пробормотал Мякиш, возвращаясь к своему столу. — Сержант, ты знаешь, что некоторые стражники считают тебя шпионом?

— Чьим? — поинтересовался Ваймс.

Он знал, что Пятак приносит капитану не только какао.

— Лорда Ветруна, полагаю, — ответил Мякиш.

— Мы все работаем на него, сэр. Но отчитываюсь я только перед вами, если хотите знать.

Мякиш поднял на него взгляд и печально покачал головой.

— Шпион ты или нет, Киль, признаюсь как на духу: некоторые последние приказы, которые мы получаем… не совсем обдуманны, на мой взгляд… Агась?

Он посмотрел на него свирепым взглядом, словно предлагая немедленно достать раскаленные докрасна тиски.

Ваймс понимал, как нелегко было старику признать, что похищения и пытки, а также выставление честных граждан закоренелыми преступниками… возможно, не совсем правильная правительственная политика. Мякиш был иначе воспитан. Он выступал под знаменем Анк-Морпорка на борьбу с щеботанскими сыроедами, клатчскими джонни или другими людьми, которых почему-то признавали врагами те, кто находился выше по командной цепочке. Он шёл на войну, не задумываясь о том, за правое дело он сражается или нет, ведь подобные мысли не пристали истинному солдату, они остужают его пыл.

Мякиш с детства верил, что те, кто наверху, всегда правы, — иначе как бы они оказались наверху? Ему элементарно не хватало мыслей, чтобы мыслить как предатель, ведь только предатели могут помыслить об этом.

— Я тут слишком недолго, чтобы что-то говорить, сэр, — пожал плечами Ваймс. — Не знаю, как у вас тут заведено.

— Как заведено? Всяко не так, как раньше, — пробормотал Мякиш.

— Вполне возможно, сэр.

— Пятак говорит, ты поразительно хорошо знаешь город, сержант. По крайней мере, для новичка.

На конце утверждения покачивался крючок с наживкой, но из Мякиша был плохой удильщик.

— Все участки в мире чем-то похожи, сэр, — откликнулся Ваймс. — Кроме того, мне приходилось бывать в этом городе.

— Конечно, конечно, — торопливо согласился Мякиш. — Ну… спасибо тебе, сержант. Может, ты все сам объяснишь моим подчиненным? Я был бы весьма признателен…

— Да, сэр. Конечно.

Тщательно закрыв за собой дверь, Ваймс сбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Стражники, похоже, за все это время не сдвинулись с места. Он хлопнул в ладоши, как школьный учитель.

— За дело, за дело! Улицы кто будет патрулировать, а? Шевелитесь! А ты, сержант Тук, выйди-ка со мной во двор на два слова!

Ваймс не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, идёт за ним сержант или нет. Просто вышел во двор, озаренный косыми лучами вечернего солнца, прислонился к стене и стал ждать.

Будь Ваймс на десять лет моложе… нет, не так. Будь Ваймс на десять лет моложе да ещё и трезвый к тому же, ему хватило бы нескольких точных ударов, чтобы объяснить Туку, кто здесь главный. В нынешние деньки никто бы не удивился, если бы Ваймс решил преподать Туку урок. Когда Ваймс был констеблем, стражники нередко чистили друг другу лица. Но сержант Киль не стал бы драться.

Вышел Тук. Сержант чуть не лопался от задиристой храбрости и плохо скрываемого ужаса. Когда Ваймс вскинул руку, он испуганно шарахнулся в сторону.

— Сигару? — спросил Ваймс.

— Э…

— Я не пью, — сказал Ваймс, — но что может быть лучше хорошей сигары?

— Я… э… не курю, — пробормотал Тук. — Слушай, по поводу этой чернильницы…

— Представляешь, он сам убрал её в сейф, — с улыбкой перебил его Ваймс.

— Правда?

— И забыл, — продолжал Ваймс. — С каждым может случиться, а, Уинсборо? Мысли человека начинают путаться, он толком не помнит, что делал вот прямо только что.

Все это время Ваймс дружески скалился. Слова работали не хуже кулаков. Ко всему прочему он ещё и назвал Тука по имени, которое тот отчаянно скрывал, боясь насмешек.

— Просто подумал, надо сообщить тебе об этом, чтобы ты не беспокоился, — сказал Ваймс.

Сержант Уинсборо Тук неловко переступил с ноги на ногу. Он не был уверен, выбрался ли он на твердую почву или, наоборот, увяз пуще прежнего.

— Расскажи-ка мне о младшем констебле Тренче, — предложил Ваймс.

Лицо Тука перекосилось от усилий — сержант мучительно искал выход. В конце концов он остановился на проверенной тактике: если по твоему следу идут волки, нужно кого-нибудь сбросить с саней.

— О Неде, сэр? — уточнил он. — Прилежный работник, с работой справляется, но, между нами, сэр, с ним надо держать ухо востро.

— Правда? Кстати, совсем не обязательно обращаться ко мне «сэр», Уинсборо. По крайней мере, здесь.

— Считает, что работники ничем не хуже хозяев, если понимаете, о чем я. Ну, что он сам ничуть не хуже других. В этом смысле он немного смутьян.

— Философ-самоучка?

— Да, что-то вроде.

— Сочувствует мятежникам?

Тук поднял на него невинные глаза.

— Возможно, сэр. Хотя мне не хотелось бы, чтобы у парня были неприятности.

«Ты считаешь, что я шпионю для «непоминаемых», — подумал Ваймс. — И решил бросить Тренча на съедение. А совсем недавно поддержал идею его повысить. Ты, жалкий червяк…»

— Значит, следует за ним присмотреть, да? — спросил он.

— Так точно, сэр.

— Интересненько… — обронил Ваймс.

На всех, кто ходил по тонкому льду, это слово всегда действовало одинаково: они начинали нервничать. Тук определенно занервничал. Ваймса вдруг осенило: «О боги, а ведь Витинари играет в эти игры все время…»

— Некоторые из нас после дежурства ходят… э… в «Порванный Барабан», — сказал Тук. — Открыт круглые сутки. Может, вы с нами, тогось…

— Я не пью, — перебил его Ваймс.

— Ну да, вы говорили.

— Что ж, думаю, мне пора. Надо отправляться с молодым Сэмом в обход, — сказал Ваймс. — Приятно было поболтать с тобой, Уинсборо.

И он направился прочь, с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться. Сэм покорно ждал его в штаб-квартире, но Ваймс-старший прошагал мимо так решительно, что юношу подхватило порывом ветра и понесло следом.

* * *

— Слушайте, а что это за баба там, рядом со стариной Фолли?

Старшие ученики подняли глаза. И вправду, на возвышении в конце шумного зала доктор Фоллетт — глава Гильдии Наемных Убийц и, по долгу службы, директор школы Гильдии — о чем-то оживленно разговаривал с какой-то дамой. В интерьере огромного зала доминировал черный цвет, отчего лиловое платье незнакомки сразу бросалось в глаза, а элегантная белизна её волос казалась огнем маяка в непроглядной тьме.

В конце концов, это была Гильдия Убийц. Почти все носили черное. Ночь черна, и ты должен с ней сливаться. Кроме того, черный цвет выглядит стильно, и все сходились во мнении, что наемный убийца без стиля не более чем высокооплачиваемый головорез.

С тех пор как старшим ученикам исполнилось восемнадцать, им разрешили посещать те районы города, о существовании которых младшие ученики не должны были даже подозревать. Так что у них уже не вскакивали прыщи при одном только виде женщины. Когда прозвучал вопрос, все они посмотрели на упомянутую даму с хищным прищуром. Почти все начинающие убийцы давно поняли, что мир — это устрица, которую можно открыть золотом, если клинка оказалось недостаточно.

— Наверное, чья-то родительница.

— И кто же этот счастливчик?

— А я знаю, кто это такая, — заявил глава дома Гадюки Людорум, которого все звали Людо. — Слышал, как о ней говорили учителя. Это мадам Роберта Мизероль. Купила старый дом на Легкой улице. Говорят, сорвала хороший куш у себя в Орлее и решила поселиться здесь. Должно быть, ищет, куда вложить деньги.

— Мадам? — переспросил Низз. — Это почтительное обращение или название профессии?

— В Орлее? Вероятно, и то и другое, — ответил кто-то под общий смех.

— Фолли определенно решил накачать её шампанским, — заметил Низз. — Приступили к третьей бутылке. Интересно, о чем они говорят?

— О политике, — сказал Людо. — Все знают, что Ветрун ни за что не уйдет по-человечески, поэтому нам придется о нем позаботиться. А Фолли обеспокоен, потому что мы уже потеряли троих ребят. Ветрун — хитрая бестия. Куда ни сунься, везде стражники или солдаты.

— Ветрун — балбес, — заявил Низз.

— Конечно, Низз. У тебя все балбесы, — невозмутимо отозвался Людо.

— Конечно все.

Низз повернулся к столу, и его внимание привлекло… нет, не движение, а его отсутствие. Один молодой убийца на дальнем конце стола пристроил перед тарелкой подставку для книги и с головой ушел в чтение. Он так увлекся, что замер, не донеся до рта пустую вилку.

Подмигнув приятелям, Низз взял из вазы яблоко, незаметно размахнулся и бросил яблоко со злонамеренной точностью.

Вилка метнулась быстро и прицельно, как змеиный язык, пронзив яблоко на лету.

Книгочей перевернул страницу, не глядя поднес вилку ко рту и откусил от яблока.

Сидевшие за столом посмотрели на Низза, кто-то захихикал. Низз нахмурился. Нападение закончилось полным провалом, оставалось только прибегнуть к язвительному остроумию, которым он не обладал.

— Вот ты точно балбес, Коновал.

— Конечно, Низз, — спокойно ответил книгочей, не отрывая взгляда от страницы.

— Как ты будешь сдавать экзамены, а, Коновал?

— Честно говоря, не знаю, Низз.

— Ты ведь ещё никого не убил, а, Коновал?

— Насколько я знаю, нет, Низз.

Юноша перевернул страницу. Тихий шорох бумаги окончательно вывел Низза из себя.

— Что это ты читаешь? — рявкнул он. — Робертсон, будь добр, покажи, что читает Коновал. Передай мне книгу.

Мальчишка, сидевший рядом с тем, кого называли Коновалом, схватил книгу с подставки и с силой толкнул её, запустив по столу.

Книгочей со вздохом откинулся на спинку стула и стал смотреть, как Низз торопливо листает страницы.

— Вы только посмотрите, ребята! — воскликнул тот. — Коновал читает книжку с картинками. — Он показал открытую книгу остальным. — Сам раскрасил красками или карандашами, да, Коновал?

Лишившийся книги читатель уставился в потолок.

— Нет, Низз. Книга была раскрашена по указанию автора, лорда Уинстэнли Гревиля-Дуду, его сестрой, леди Эмилией Джейн. Так написано на фронтисписе, если угодно.

— О, надо же, какой тут тигр красивый нарисован, — гнул свое Низз. — А на что тебе сдались эти картинки, а, Коновал?

— Потому что лорд Уинстэнли разработал ряд очень интересных теорий по искусству маскировки, Низз, — ответил юноша.

— Ха! Черно-оранжевый тигр среди зеленых деревьев? — фыркнул Низз, безжалостно пролистывая страницы. — Огромный красный примат в зеленом лесу? Черно-белая зебра на желтой траве? Это что, руководство по тому, как не стоит прятаться?

Кто-то снова захихикал, но на этот раз как-то вымученно. У Низза были друзья, потому что он был сильным и богатым, но иногда находиться рядом с ним было неловко.

— Кстати, лорд Уинстэнли сделал несколько крайне интересных замечаний, касающихся опасности интуитивного…

— Это книга Гильдии, Коновал?

— Нет, Низз. Несколько лет назад гравюры были изготовлены по частному заказу, и мне удалось отыскать экземпляр в…

Низз резко взмахнул рукой. Книга стремительно пролетела по воздуху, заставив сидевших на её пути младших учеников шарахнуться в стороны, и приземлилась прямо в камине, у самой дальней стенки. Старшие члены Гильдии и гости за почетным столом обернулись, но ничуть не заинтересовались увиденным. Пламя лизало страницы. Тигр светло горел.

— Значит, редкая книга, да? — с ухмылкой спросил Низз.

— Думаю, теперь её можно назвать несуществующей, — ответил тот, кого называли Коновалом. — Это был единственный сохранившийся экземпляр. А формы, с которых её печатали, пошли на переплавку.

— Ты никогда не выходишь из себя, а, Коновал?

— Никогда, Низз. — Книгочей отодвинул стул и поднялся из-за стола. — А теперь, если позволите, я хотел бы пораньше лечь спать. — Он кивнул сидевшим за столом. — Доброй ночи, Низз, господа…

— Ты полный балбес, Витинари.

— Как скажешь, Низз.

* * *

На ходу Ваймсу всегда думалось лучше. Это простое движение успокаивало его и приводило мысли в порядок.

Помимо охраны ворот и надзора за соблюдением комендантского часа Ночная Стража мало чем занималась. Отчасти потому, что ни на что больше стражники и не были способны, а отчасти потому, что ничего другого никто от них и не ждал. Они ходили по улицам достаточно медленно, чтобы по-настоящему опасные личности успели не спеша раствориться во тьме. Они звонили в колокольчик, сообщая спящему, а точнее, только что разбуженному миру вокруг, что все спокойно (хоть с виду и не скажешь). А ещё они ловили безобидных пьяниц и отбившуюся от стада скотину (но только в том случае, если она не вела себя совсем по-скотски).

«Они решили, что я шпионю для Ветруна? — думал Ваймс. — Шпионю за Стражей с улицы Паточной Шахты? С таким же успехом можно шпионить за тестом».

Ваймс наотрез отказался носить колокольчик. Молодой Сэм нашел колокольчик полегче, но из уважения к недвусмысленно выраженным желаниям Ваймса обернул язык колокольчика тряпицей.

— Сержант, а фургон будет сегодня ездить по городу? — спросил молодой Сэм, когда сумерки уже начали сменяться ночью.

— Да, сегодня на нем дежурят Колон и Дрынн.

— Задержанных отвезут на Цепную улицу?

— Нет, — ответил Ваймс. — Я приказал им доставлять всех в штаб-квартиру, там Пятак оштрафует их на полдоллара, запишет фамилии и адреса. Может, устроим лотерею.

— У нас будут неприятности, сержант.

— Комендантский час введен для того, чтобы запугать людей. Это почти ничего не значит.

— Мама говорит, скоро начнутся беспорядки, — сказал Сэм. — В рыбной лавке об этом судачили. Все говорят, что скоро во дворце будет сидеть Капканс. Он прислушивается к людям.

— Да, конечно, — откликнулся Ваймс. «А я прислушиваюсь к грому, — добавил он про себя, — но это ещё не значит, что я поспешу ему на помощь».

— А мама сказала, когда Капканс станет патрицием, каждый сможет говорить что хочет, — продолжил Сэм.

— Да, да, только ты, юноша, пожалуйста, говори тише.

— И торговец рыбой говорит, что настанет день, когда разгневанные массы восстанут и сбросят свои подковы, — заявил Сэм.

«Если бы я был шпионом Загорло, этого торговца бы уже выпотрошили, — подумал Ваймс. — Да и наша мамочка — настоящая революционерка.

Может, преподать этому идиоту несколько уроков по основам политики? Кто же не мечтал о таком шансе… «Ах, если бы я уже тогда знал то, что знаю сейчас…» Но с возрастом понимаешь, что ты-нынешний и ты-молодой — два совершенно разных человека. Тогда ты был простодушным идиотом. Ты был тем, кем и должен был быть, чтобы совершить восхождение по тернистой тропе к себе-нынешнему. И простодушный идиотизм — один из участков этой тропы.

Уж лучше иная мечта: «Ах если бы я никогда не узнал того, что знаю сейчас…» По крайней мере, спал бы крепче».

— А чем занимается твой отец? — спросил Ваймс, будто сам не знал ответа.

— Он скончался очень давно, сержант, — ответил Сэм. — Когда я был совсем маленьким. Его сбила повозка, когда он переходил улицу, мама рассказывала.

«Она ещё и непревзойденная лгунья».

— Жаль это слышать, — сказал Ваймс.

— Э… Мама говорит, что с радостью угостила бы вас чаем. Вы ведь тут почти никого не знаете…

— Юноша, дать тебе ещё один совет? — спросил Ваймс.

— Конечно, сержант, ваши советы такие полезные.

— Младшие констебли не приглашают своих сержантов на чай. Не спрашивай почему. Просто не принято.

— Вы не знаете нашу маму, сержант.

Ваймс закашлялся.

— Все мамы одинаковы, младший констебль. Им не нравится, когда мужчины начинают жить самостоятельно — вдруг их милые мальчики нацепляют всякого разного?

«Кроме того, я знаю, что последние десять лет она живет в районе Мелких Богов, так что я скорее положу руку на стол и сам дам Загорло молоток, чем покажусь на Заводильной».

— Она сказала, что приготовит для вас сдавленный пудинг, сержант. Наша мама готовит замечательный сдавленный пудинг.

«Самый лучший, — подумал Ваймс, глядя перед собой. — О боги. Самый лучший. В этом никто не может с ней сравниться».

— Очень… любезно с её стороны, — пробормотал он.

— Сержант, — сказал Сэм через некоторое время, — а почему мы патрулируем Морфическую улицу? Это ведь не наш участок.

— Я изменил маршрут. Хочу увидеть как можно больше, — ответил Ваймс.

— На Морфической улице и смотреть-то не на что, сержант.

Ваймс пристально вгляделся в темноту.

— Не знаю, не знаю… — пробормотал он. — Поразительно, и что только не заметишь, если как следует приглядеться? — Он резко затащил Сэма в дверную нишу. — Говори шепотом. А теперь посмотри на дом напротив. Видишь дверь, которая темнее остальных?

— Да, сержант, — прошептал Сэм.

— А почему она темнее, как ты думаешь?

— Не знаю, сержант.

— Потому что в ней стоит кто-то в черном, вот почему. Значит так: пройдем чуть дальше по улице, потом свернем за угол, там развернемся и снова сюда. Мы направляемся в штаб-квартиру, как порядочные парни, у нас какао уже остывает, понятно?

— Так точно, сержант.

Они неторопливо проследовали за угол и продолжали идти ещё некоторое время, пока на Морфической улице были слышны их шаги. Наконец Ваймс решил, что они отошли достаточно далеко.

— Хорошо, теперь можем остановиться.

«Нужно отдать Сэму должное, — подумал он. — Он умеет стоять неподвижно. Надо ещё научить его рассредоточиваться так, чтобы становиться почти невидимым, по крайней мере в пасмурный день. Это ведь Киль научил меня этому? Да уж, после определенного возраста на память действительно нельзя полагаться…»

Городские часы отбили четверть.

— Когда начинается комендантский час? — шепотом спросил Ваймс.

— В девять часов, сержант.

— Значит, почти наступил, — сказал Ваймс.

— Нет, сейчас только без четверти девять, сержант.

— И ещё несколько минут мне понадобится на то, чтобы вернуться. А ты без шума следуй за мной и спрячься за углом. Когда начнется, беги ко мне, изо всех сил звоня в колокольчик.

— Начнется что, сержант? Сержант?

Но Ваймс уже неслышно скользил по улице. Надо будет дать Пятаку доллар, мельком подумал он, — башмаки сидели на ногах как перчатки.

На перекрестке шипели факелы, временно ослепляя любого, кто посмотрит в их направлении. Держась на границе полумрака, Ваймс боком прокрался вдоль стен до самой двери. И, только очутившись рядом, он прыгнул вперед, рявкнув:

— Попался, приятель!

— _________! — ответила тень.

— Это оскорбительные выражения, сэр, жаль, если мой молодой младший констебль их услышал.

Младший констебль Ваймс уже бежал к ним со всех ног, отчаянно звоня в колокольчик и вопя:

— Уже девять часов, и все совсем не спокойно!

Были и другие звуки — захлопывавшихся дверей и торопливо удалявшихся шагов, — к которым Ваймс почти не прислушивался.

— Идиот! — завизжала фигура в черном, отчаянно пытаясь вырваться из хватки Ваймса. — Это что ещё за игры?

Задержанный толкнул Ваймса, но тот только сильнее сжал руки.

— А это, сэр, нападение на офицера Стражи, — сообщил Ваймс.

— Я сам офицер Стражи, чертов легавый! С Цепной улицы!

— А где твоя форма?

— Мы не ходим в форме!

— А твой значок?

— Мы не носим значки!

— Не понимаю, почему я не должен считать тебя обычным вором. Ты присматривался к дому напротив, — сказал Ваймс, наслаждаясь ролью огромного, туповатого и абсолютно непрошибаемого стражника. — Мы тебя видели.

— Там должно состояться собрание опасных анархистов!

— Это ещё что за религия, сэр? — Ваймс ощупал пояс задержанного. — А что у нас здесь? О, кинжал весьма зловещего вида. А ну-ка, засвидетельствуй, младший констебль Ваймс. Оружие, никаких сомнений! А это незаконно. Ношение оружия после наступления темноты ещё более незаконно! Да ещё и скрытое ношение.

— Что значит скрытое? — завопил извивающийся задержанный. — Кинжал ведь в ножнах, чтоб мне сдохнуть!

— Желаешь покончить жизнь самоубийством? Не выйдет! — Ваймс сунул руку в карман черного плаща. — А это что? Маленький сверток из черного бархата, а в нем набор отмычек? Ага, похоже, тут готовились к краже со взломом…

— Они не мои, и ты это знаешь! — огрызнулся мужчина.

— Ты уверен? — спросил Ваймс.

— Да! Потому что свои я ношу во внутреннем кармане, скотина.

— А это — Использование Выражений, Нарушающих Общественный Порядок, — сообщил Ваймс.

— Ха! Да из-за вас, идиоты, все давно разбежались. Кого я могу оскорбить?

— Меня, например. Уверен, ты этого не хочешь, господин.

— Ты ведь тот тупой сержант, о котором нам рассказывали, да? — прорычал мужчина. — Слишком глупый, чтобы понять, что происходит? Но сейчас ты все у меня поймешь, господин…

Он вывернулся из рук Ваймса, и из темноты донеслись металлические щелчки. «Запястные ножи, — подумал Ваймс. — Даже наемные убийцы считают их оружием идиотов».

Он отступил на пару шагов от приплясывающего и размахивающего клинками человека.

— Ну что, солдафон? Какой тупой ответ ты придумаешь на это?

И тут Ваймс увидел Сэма. К его ужасу, юнец подобрался к противнику со спины и медленно заносил свой колокольчик, целясь прямо в темечко.

— Не надо! — закричал он.

Особист обернулся, и Ваймс тут же врезал ему ногой.

— Если собираешься драться, дерись, — сказал он поверженному телу. — Если собираешься говорить, говори. Не пытайся драться и говорить одновременно. А сейчас не советую тебе делать ни того ни другого.

— Я легко мог с ним справиться, сержант, — обиженно проворчал Сэм, когда Ваймс достал наручники и опустился на колени рядом с задержанным. — Загасил бы его, что вашу свечу.

— Травма головы может быть смертельной, младший констебль. Мы должны оправдывать доверие общества.

— Но вы врезали ему прямо по, гм, причиндалам, сержант!

«Потому что не хотел, чтобы они объявили охоту на тебя, — подумал Ваймс, застегивая наручники. — А чтобы её не объявили, ты не должен бить их по головам. Если будешь маячить на заднем плане как бестолковый сообщник, останешься в живых. И возможно, я тоже».

— Нельзя драться так, как ждёт от тебя противник, — сказал он, взваливая человека в черном на плечи. — Помоги-ка мне… Оп-па, пошли отсюда. Я несу его, ты показываешь дорогу.

— Назад в штаб-квартиру? — изумился Сэм. — Вы решили арестовать «непоминаемого»?

— Да. Надеюсь, мы встретим по пути кого-нибудь из наших. Пусть это будет тебе уроком. Правил не существует. Как только ножи вынуты из ножен, правил больше нет. Ты просто вырубаешь противника. По возможности тихо и по возможности не причиняя ему серьезного вреда, но все равно вырубаешь. Он идёт на тебя с ножом, ты лупишь его по руке дубинкой. Он идёт на тебя с голыми руками, ты бьешь коленом, башмаком или шлемом. Твоя задача — мирные улицы. Ты должен умиротворять все окружающее как можно быстрее.

— Да, сэр. Но нас ждут большие неприятности.

— Это самое обыкновенное задержание. Даже стражники должны соблюдать закон, каким бы он ни был…

— Да, сержант, но я имел в виду, что неприятности нас ждут прямо сейчас.

В конце улицы, куда они уже почти подошли, маячили несколько темных силуэтов. Похоже, встречающие были настроены решительно — на такую мысль наводили их угрожающие позы да и тусклый блеск оружия в руках. Захлопали маленькие заслонки, улица осветилась светом потайных фонарей.

«Ну конечно, он был не один, — пожурил себя за несообразительность Ваймс. — Его дело было подождать, пока все не соберутся, и по-тихому смотаться за головорезами. Их не меньше дюжины. Ну, щас из нас шницель[215] сделают».

— Что будем делать, сержант? — шепотом спросил Сэм.

— Звони в колокольчик.

— Но они нас заметили!

— Звони в чертов колокольчик! Иди вперед, не останавливайся! И не переставай звонить!

«Непоминаемые» рассредоточились, и, подойдя поближе, Ваймс заметил, как несколько человек с обеих сторон прошмыгнули ему за спину. Значит, вот как это будет. Как с грабителями с Лепешечной. Они начнут непринужденную беседу, а их глаза скажут тебе: «Эй, ты знаешь, что наши приятели у тебя за спиной, и мы знаем, что ты это знаешь, и нам весело смотреть, как ты притворяешься, будто бы мы просто мило беседуем, хотя понимаешь, что в любую минуту можешь получить по почкам. Мы чувствуем твою боль. И нам это нравится…»

Он остановился. Пришлось остановиться, чтобы не воткнуться в кого-нибудь из них. А по всей улице горожане, разбуженные звоном колокольчика, открывали окна и двери.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый вечер, ваша светлость, — раздался голос из прошлого. — Приятно встретить старого друга, верно?

Ваймс застонал. Случилось самое худшее из того, что могло случиться.

— Карцер?

— Сержант Карцер, если угодно. Странные вещи случаются в этом мире, верно? Как оказалось, я прирожденный стражник, ха-ха. Мне выдали новый костюм, меч и назначили денежное содержание двадцать пять долларов в месяц, вот так-то. Парни, это тот самый тип, о котором я вам рассказывал.

— Эй, слышь, а почему ты назвал его «ваша светлость»? — спросил один из темных силуэтов.

Карцер не спускал глаз с лица Ваймса.

— Мы так шутим. Там, откуда мы приехали, все звали его Герцогом. — Карцер сунул руку в карман и достал какой-то предмет. Ваймс заметил тусклый латунный блеск. — Кличка у него была такая… Эй, Герцог! Прикажи-ка своему сопляку перестать звонить.

— Хватит, младший констебль, — тихо сказал Ваймс.

Шум уже сделал свое дело. У предстоящей сцены появились безмолвные зрители. Впрочем, присутствие зрителей не имело для Карцера никакого значения. Он мог запросто зарезать тебя на арене под взглядами сотен людей и невинно спросить: «Кто? Я?» Но громилы за его спиной стали нервничать, как тараканы, ожидающие, что вот-вот вспыхнет свет.

— Не волнуйся, Герцог, — успокоил Карцер, надевая на пальцы латунный кастет. — Я рассказал ребятам о нас с тобой. О том, как давно мы друг друга знаем, ха-ха.

— Неужели? — откликнулся Ваймс. Это был не суперостроумный ответ, но Карцеру явно хотелось поговорить. — А как тебе удалось стать сержантом, Карцер?

— Я услышал, что кое-где нужны стражники со свежими идеями, — пожал плечами Карцер. — Милейший капитан Загорло лично побеседовал со мной и понял, что я честный человек, которому в жизни просто чуть-чуть не повезло. Он измерил меня своими циркулями, линейками и прочей гёметрией, и они подтвердили, что я не могу быть преступником. А ещё он сказал, что во всем виновата окружающая среда.

— Ты имеешь в виду трупы, которые появляются повсюду, где бы ты ни оказался?

— Здорово сказано, Герцог, ха-ха.

— И у тебя действительно есть свежие идеи?

— Ну, одна из них ему особенно приглянулась, — произнес Карцер, прищуриваясь. — Как оказалось, он никогда слыхом не слыхивал про фокус с имбирным пивом.

Фокус с имбирным пивом. Это превзошло самые худшие ожидания. Пыточных дел мастера много веков бились над секретом фокуса с имбирным пивом, а Карцер раскрыл его такому маньяку, как капитан Загорло.

— Фокус с имбирным пивом, — повторил Ваймс. — Молодец, Карцер. Именно такого человека искал Загорло. Настоящую сволочь.

Карцер улыбнулся, словно только что выиграл небольшой приз.

— Да, и я уже рассказал ему, как ты набросился на меня за то, что я украл всего-навсего буханку хлеба.

— Перестань, Карцер, — поморщился Ваймс. — Ты в жизни не крал хлеб. Ты предпочитал убить пекаря и присвоить всю пекарню.

— Ещё тот пройдоха, да? — сказал Карцер, полуобернувшись к своим людям, чтобы подмигнуть и кивком указать на Ваймса.

И закончил разворот, сильно ударив в живот человека, стоявшего рядом.

— Никогда не смей звать меня «эй-слышь», — прошипел он. — Я — сержант, понятно?

Особист застонал в ответ, корчась на мостовой.

— Будем считать, это значит «да», ха-ха, — кивнул Карцер, убирая кастет в карман. — Теперь к делу… Герцог, так получилось, что у тебя мой человек. Как насчет того, чтобы ты передал его мне и мы тихо-мирно разошлись?

— Что тут происходит, сержант?

Голос донесся откуда-то из-за спины Ваймса. Он обернулся и увидел Букли и Зайтса. Они шагали не спеша, напустив на себя самодовольный и беспечный вид, но было заметно, что они только что бежали. А когда они узрели особистов, то мигом растеряли большую часть беспечности и ещё более значительную часть самодовольства.

Отчаянный звон колокольчика. Он означал: «Офицер В Беде», и все стражники, заслышав его, спешили на этот призыв.

Разумеется, далеко не всегда офицер мог рассчитывать, что ему действительно помогут. Особенно когда перевес был на другой стороне. В конце концов, это ведь старая Ночная Стража. Но по крайней мере, из реки тебя выловят, из петли достанут и о достойных похоронах позаботятся.

С другого конца улицы послышался грохот, и из-за угла вывернула громадина тюремного фургона с Фредом Колоном на козлах и констеблем Дрынном у задней двери.

— В чем там дело, Билл? — донесся до Ваймса крик.

— Это Киль и Ваймси! — крикнул Букли в ответ. — Давайте сюда, живее.

Ваймс старался не смотреть Карцеру в глаза, старался делать вид, будто ничего не произошло, будто мир не раскололся вдруг, как хрустальный шар, впустив в себя ледяной ветер бесконечности. Но Карцер был не дурак.

Он бросил взгляд на Ваймса, потом пригляделся к Сэму.

— Ваймси? — переспросил он. — Значит, тебя зовут Сэм Ваймс?

— Я ничего не говорил, — упрямо заявил младший констебль Ваймс.

— Так-так-так, — с довольным видом произнес Карцер. — Ну и поворот, да? Есть о чем подумать. И никаких ошибок, ха-ха.

Тюремный фургон со скрипом остановился. Карцер поднял глаза на круглое бледное лицо капрала Колона.

— Займись своими делами, капрал, — велел он. — Проваливай.

Колон нервно сглотнул. Ваймс заметил, как дернулся, словно пытаясь спрятаться, его кадык.

— Э… Мы услышали звон, — промямлил Фред.

— Просто кое-кто слегка переволновался, — объяснил Карцер. — Но это напрасные тревоги. Все мы стражники, верно? Я не хочу неприятностей. Это всего лишь небольшое недоразумение. Сейчас сержант Киль передаст мне моего друга, верно, сержант? И никто не будет в обиде, ага? Ты просто сорвал нам небольшую операцию, сущие пустяки. Передай его нам, и покончим с этим.

Все посмотрели на Ваймса.

Он прекрасно понимал, что самым благоразумным было бы подчиниться. И тогда Карцер, скорее всего, уйдет, а Ваймсу отчаянно хотелось, чтобы он оказался где-нибудь подальше от молодого Сэма.

Но Карцер вернется. Точно вернется. Такие твари, как Карцер, всегда возвращаются, особенно если знают, что нашли уязвимое место.

И это ещё не самое страшное. Хуже всего то, что Ваймс изменил ход истории.

Заговор с Морфической действительно существовал. Особисты накрыли заговорщиков. Несколько человек погибли, но некоторым удалось сбежать, беспорядки продолжались несколько дней и закончились, только когда…

Однако той ночью молодого Сэма Ваймса не было рядом с Морфической улицей. Киль учил его обмениваться рукопожатием с дверными ручками далеко отсюда, в Тенях.

Но ты решил, что умнее всех, Герцог. Решил, что можешь вставлять палки в колеса и лупить по головам, да?

Плюс ещё вмешался Карцер, и вот ты далеко за пределами учебников истории, на незнакомой местности и без карты…

Карцер по-прежнему весело улыбался. Здесь и сейчас Ваймс больше всего на свете хотел стереть с его лица эту улыбку, стереть навсегда.

— Эй, слышь, я был бы рад услужить, — сказал он. — Честное слово. Но мы его взяли, и я обязан доставить его в штаб-квартиру и оформить бумаги. Надо его допросить, вдруг он поможет разобраться с некоторыми нераскрытыми преступлениями.

— Например? — спросил Карцер.

— Не знаю, — пожал плечами Ваймс. — Смотря что у нас сейчас есть нераскрытого. Мы посадим его в камеру, напоим чаем, поболтаем о том о сем… сам знаешь, как это бывает. Часто у человека развязывается язык после чашечки чая. Ну, или газировки, если он не любит чай.

Некоторые стражники захихикали, хотя Ваймс искренне надеялся, что никто из них не понял истинного смысла его последних слов.

Улыбка исчезла с лица Карцера.

— Я сказал: он — мой человек при исполнении, а я — сержант.

— А я — старший сержант, и я сказал, что мы передадим его тебе в штаб-квартире, сержант Карцер. Официально.

Карцер кивнул в сторону младшего констебля, настолько неуловимо, что только Ваймс заметил это. И понизил голос:

— Зато мне чисто случайно достались все тузы, Герцог.

— Зато я чисто случайно не играю в карты, Карцер. Мы можем устроить драку прямо здесь и сейчас, и я, честно говоря, не знаю, чем она закончится. Я уверен только в том, что завтра ты уже не будешь сержантом. Но если ты думаешь, что все тузы у тебя, можешь повысить ставки.

Карцер пристально посмотрел на него, потом подмигнул и повернулся к своим.

— Я же говорил, он ещё тот пройдоха, — сообщил он, ни к кому в особенности не обращаясь, и заговорщицки ткнул Ваймса под ребра. — Вечно блефует! Ну ладно, сержант… при оружии, будь по-твоему. Нужно же и вам, обычным солдафонам, иногда чем-то заняться, ха-ха! Я пришлю за ним пару своих ребят через часок-другой.

«Правильно, дай мне время попотеть при мысли о том, что я могу кануть в небытие, если ты перережешь этому парню горло, — подумал Ваймс. — Основная беда в том, что меня действительно бросает в пот».

Он выпрямился и жестом приказал тюремному фургону подъехать ближе.

— Мы все вместе проводим его в участок, понятно? — сказал он. — Пора выпить по кружке какао. Дрынн, помоги мне его загрузить. Фред, другие пассажиры есть?

— Всего один пьяница, сержант. Заблевал всю округу.

— Ладно. Задержанного поместим в фургон, сами поедем на подножке. — Ваймс кивнул Карцеру. — Уверен, мы скоро встретимся, сержант.

— Ага, — отозвался Карцер, на лице которого снова появилась проказливая улыбочка. — Береги себя!

Ваймс вскочил на подножку подоспевшего фургона. Оборачиваться он не стал. Карцеру следовало отдать должное в одном: он никогда не станет стрелять в спину, если уверен, что в скором времени ему представится возможность перерезать тебе горло.

Фургон оглушительно громыхал по булыжникам. Рядом с Ваймсом на подножке ехал констебль Букли. Через некоторое время он отважился спросить:

— А что там произошло, сержант? Ты знаешь этого типа?

— Да. Он убил двоих стражников. Один пытался его арестовать, а второй, сменившись с дежурства, просто ел пирог. Он много кого убил.

— Но он же сам стражник!

— Загорло взял его на службу, Букли.

Грохот колес по булыжной мостовой вдруг стал значительно громче. Все стражники внимательно слушали.

— Ты давно в Страже, констебль? — спросил Ваймс.

— Уже два года, сержант, — ответил Букли. — Раньше таскал фрукты на рынке, но эти утренние заморозки… У меня из-за них и спину стало ломить, и в груди колоть…

— А я ничего не слышал об убийствах стражников, — сказал младший констебль Ваймс.

— Это случилось не здесь, юноша. Это случилось очень далеко.

— И вы там были?

— Тех стражников я знал.

И снова атмосфера вокруг фургона изменилась. Никто из стражников не издал ни звука, но незримое «Вот оно что!», казалось, повисло у них над головами.

— И ты приехал сюда, чтобы выследить его? — спросил Букли.

— Вроде того.

— Мы слышали, вы приехали сюда из Псевдополиса, сержант, — сказал Сэм.

— Я много откуда приехал.

— Здорово! — воскликнул Сэм.

— Он убил стражника, который ел пирог? — спросил Фред Колон.

— Да.

— Вот сволочь! А с чем был пирог?

— Свидетели не сказали, — соврал Ваймс.

Это же был старый Анк-Морпорк. Здесь и сейчас гномы были видовым меньшинством и старались не привлекать к себе внимания и не высовываться… ну, хотя не высовываться-то им было совсем не трудно. И в этом Анк-Морпорке уж точно не было забегаловок, круглосуточно торгующих пирогами с крысятиной.

Какая-то мысль явно не давала Букли покоя.

— Они ведь придут за этим типом, которого ты арестовал, — сказал он.

— Хочешь взять отгул на оставшуюся часть ночи, констебль? — спросил Ваймс.

Остальные стражники несколько нервно захихикали.

«Прохвосты, — подумал Ваймс. — Записались в Стражу, потому что жалованье хорошее, работенка не бей лежачего, а тут вдруг трудности, понимаете ли».

— Сержант, а какие обвинения вы собираетесь предъявить задержанному? — спросил Сэм.

— Попытка нападения на стражника. Ты же сам видел его ножи.

— Но ведь это вы ударили его ногой.

— Верно, совсем забыл. Значит, обвиним и в сопротивлении при аресте.

Снова раздался смех. Перед смертью люди готовы смеяться над чем угодно.

«В славную компанию я попал. Я отлично вас знаю, ребята. Предел ваших мечтаний — тихая жизнь и хорошая пенсия. Вы никогда не торопитесь на место происшествия, чтобы к вашему появлению там уже точно ничего не происходило. А самая грозная опасность, которую вы готовы встретить лицом к лицу, — это буйный пьяница или бодливая корова. Большинство из вас даже стражниками-то не назовешь, невзирая на форму. В бескрайнем море приключений вы придонные падальщики, подбирающие то, что больше никому не нужно.

А сейчас идёт война, и вы на острие событий. Не примкнули ни к одной из сторон. Банда тупых солдафонов, вот вы кто. Как низко вы пали. Но поверьте, ребята, вы ещё подниметесь».

* * *

Минуту или две на Морфической улице было тихо — ни движения, ни звука.

Потом из-за угла появилась карета. Шикарная, запряженная парой лошадей. Вместо фонарей на ней были закреплены факелы, и, когда карета подпрыгивала на булыжниках, языки пламени, казалось, на мгновение повисали в воздухе, окутанные полупризрачной дымкой.

И поскольку от света факелов ничто не могло укрыться, случайный наблюдатель, если бы он там был, мог бы предположить, что богатая обивка кареты имеет глубокий пурпурный цвет. А ещё он мог бы заметить, что экипаж слишком уж тяжело оседает на рессорах, будто перегруженный.

Карета остановилась у дверного проема рядом с тем, где совсем недавно произошел арест. Ваймс бы очень удивился, увидев, как из темноты проема на свет факелов вышли две темные фигуры, — он-то полагал, что знает об искусстве оставаться невидимым почти все.

Дверца кареты распахнулась.

— Удивительные новости, милочка, — сказала одна из теней.

— Просто поразительные, дорогуша, — поддержала вторая.

Они скрылись в карете, и та сразу сорвалась с места.

* * *

Когда они подъехали к штаб-квартире, Ваймса ждал сюрприз: как только фургон оказался во дворе, Букли и Зайтс спрыгнули с подножки и мгновенно заперли ворота. Сами, не дожидаясь указаний.

Внутри Колон и Дрынн закрыли ставни на окнах, Дрынн принес из арсенала охапку арбалетов. Все было сделано быстро и очень аккуратно. Просто невероятно аккуратно и быстро, учитывая, о ком шла речь.

Ваймс подтолкнул молодого себя.

— Свари какао, юноша, — велел он. — Не хочу опоздать на представление.

Он сел на свое место и закинул ноги на стол, Колон тем временем провернул ключ в дверном замке, а Дрынн задвинул тяжелый засов.

«Это происходит прямо сейчас, — подумал он. — Хотя ничего такого не было. Вернее, было, но не совсем так. На этот раз заговорщикам с Морфической улицы удалось улизнуть. Их собрание не накрыли. Им не пришлось драться. Когда за окном собралась толпа стражников, они, должно быть, перепугались до оцепенения. Впрочем, они и до этого не слишком-то шевелились. Это же всего лишь обычные горлопаны и бездельники. Из тех, кто толпится вокруг недотепы-оратора и разбегается по переулкам, едва запахнет жареным. Но когда к ним заявились особисты, некоторые погибли, другие пытались отбиваться, и, как всегда, одно потянуло за собой другое… Однако здесь и сейчас никто их не накрыл, потому что один тупой сержант поднял слишком большой шум…

Два разных настоящих. Одно прошлое, одно будущее…

И я не знаю, что произойдет дальше.

Хотя могу догадаться».

— Молодцы, — сказал он, вставая из-за стола. — Продолжайте запирать нас в ловушке, а я пойду доложу старику, что происходит.

Поднимаясь по лестнице, он услышал озадаченное бормотание стражников за спиной.

Капитан Мякиш сидел за столом, тупо уставившись в стену. Ваймс откашлялся и отдал честь.

— Возникли некоторые… — начал было он, но осекся, увидев пепельно-серое лицо Мякиша.

Капитан выглядел так, словно увидел призрака, причём в зеркале.

— Ты тоже слышал новости?

— Сэр?

— Беспорядки в Сестрах Долли, — сообщил Мякиш. — Всего пару часов назад.

«Да, все уже почти началось, — подумал Ваймс, когда до него дошел смысл слов. — Раньше для меня это были лишь названия и без разницы, что когда случилось, — все происходило как будто одновременно. Сестры Долли, ну конечно. Там собрались горячие головы и…»

— Лейтенант Дневной Стражи вызвал один из полков, — сообщил Мякиш. — На что, разумеется, имел полное право.

— Какой конкретно полк? — спросил Ваймс, чтобы хоть что-то спросить. Это название упоминалось во всех учебниках истории.

— Драгунский средней тяжести полк лорда Вентурии, сержант. Полк, в котором я служил.

«Все правильно, — подумал Ваймс. — Кавалерия обладает всеми нужными навыками для разгона толпы гражданских лиц. И все это знают».

— Было несколько… э… случайных жертв…

Ваймсу стало жаль старика. На самом деле так и не выяснили, был приказ топтать толпу или не было, но разве это имеет значение? Лошади шли вперед, люди не могли отскочить из-за напиравшей сзади людской массы… а детская ладошка так легко выскальзывает из родительской руки…

— Но надо признать, в офицеров летели метательные снаряды, и один солдат был тяжело ранен, — произнес Мякиш, словно читая по бумажке.

«И что, значит, можно давить людей?» — подумал Ваймс.

— Какие именно метательные снаряды, сэр?

— Фрукты, насколько я знаю. Хотя могли быть и камни. — Ваймс увидел, что у Мякиша трясутся руки. — Бунт начался из-за цен на хлеб, как я понимаю.

«Нет. Из-за цен на хлеб началось недовольство, — подсказал Ваймсу внутренний голос. — Бунты начинаются, когда люди попадают в ловушку между идиотами на лошадях и другими идиотами, орущими «Правильно!» и пытающимися пробиться вперед, а городом командует придурок, прислушивающийся к советам маньяка со стальной линейкой».

— Во дворце полагают, — медленно произнес Мякиш, — что революционно настроенные элементы могут предпринять нападения на участки городской Стражи.

— Правда, сэр? Зачем?

— Ну, они ж революционно настроены. Всегда себя так ведут, — ответил Мякиш.

— Собственно говоря, сэр, стражники уже закрывают ставни и…

— Делай все, что считаешь нужным, сержант, — перебил его Мякиш, помахав листочком, который держал в руке. Это было какое-то письмо, написанное кривым почерком. — Но мы должны с удвоенным рвением следить за соблюдением комендантского часа. Это здесь особо подчеркивается.

Ваймс ответил не сразу. Первый, едва не сорвавшийся с языка ответ он проглотил. Заставив себя ограничиться простым «Так точно, сэр», он вышел из кабинета.

Он знал, что капитан вовсе не был подонком. Видимо, он был очень потрясен новостями, раз отдал такой глупый, опасный приказ. «Делай все, что считаешь нужным». Отдай такой приказ человеку, который может впасть в панику при виде толпы потрясающих кулаками людей, и получишь Резню в Сестрах Долли.

Ваймс спустился по лестнице. Стражники переминались с ноги на ногу и явно нервничали.

— Задержанный в камере? — спросил он.

— Так точно, сэр. Сержант, Пятак говорит, что в Сестрах Долли…

— Я знаю. Итак, вот что я считаю нужным. Откройте ставни, отоприте дверь, оставьте её открытой и зажгите все лампы. Почему синий фонарь над дверью не горит?

— Не знаю, сержант, но что, если…

— Зажги фонарь, капрал. Потом встань на часах у двери вместе с Дрынном, так, чтобы вас было видно. Вы дружелюбные местные парни, всегда рады помочь. Колокольчики возьмите, но никаких мечей! Все поняли?

— Никаких мечей?! — выпалил Колон. — А если из-за угла вывалит огромная разъяренная толпа? Что я буду делать без меча-то?

Ваймс двумя быстрыми шагами пересек разделявшее их расстояние и встал вплотную, глядя Колону прямо в глаза.

— А что ты будешь делать с мечом? Против огромной разъяренной толпы? Что ты им покажешь, а? Лично я хочу показать им вот что: о, да это же толстяк Колон, нормальный парень, хотя умом не блещет, кстати, я знаю его папашу, а тот — старина Дрынн, он в каждой окрестной пивнушке за своего… Потому что если они увидят двух стражников в форме и с мечами — всё, вы влипли; а если вы обнажите мечи, то влипнете по уши; а если, капрал, ты или кто-то из вас сегодня ночью обнажит меч без моего приказа и останется в живых, он пожалеет и о том, и о другом, потому что ему придется иметь дело со мной, понятно? Только попробуй — и узнаешь, что значит влипнуть по-настоящему, потому что все, что тебе довелось пережить до этого, покажется тебе, мать-перемать, пикником на туда-его-конем пляже. Уяснил?

Глаза Фреда Колона полезли на лоб. Почти буквально.

— И пусть мой приторно-ласковый тон не вводит тебя в заблуждение. Это была вовсе не дружеская просьба. Это, всем чертям в очко, приказ! — рявкнул Ваймс и повернулся. — Ваймс?

— Да, сержант? — откликнулся молодой Сэм.

— У нас есть пила?

Пятак шагнул вперед.

— У меня есть ящик с инструментами, сержант.

— А гвозди тоже имеются?

— Так точно, сэр!

— Отлично. Сорви дверцу с моего шкафчика и вбей в неё как можно больше гвоздей. Потом положи её гвоздями вверх на верхней площадке лестницы. А я возьму пилу и пойду в сортир.

В наступившей тишине капрал Колон неожиданно решил, что у него есть шанс вернуть расположение начальства.

— Сержант, если у тебя с этим проблемы, — начал он, откашлявшись, — у госпожи Колон есть отличное лекарство…

— Я скоро вернусь, — перебил его Ваймс.

И сдержал слово: уже через четыре минуты он снова был в караулке.

— Готово, — сообщил он, перекрикивая стук молотка, доносящийся из раздевалки. — Пошли, младший констебль, пора показать тебе, как следует проводить допрос. Да, и ящик с инструментами захвати.

— Фреду и Дрынну не нравится торчать на улице, — сообщил Сэм, когда они спускались по каменным ступеням. — Они боятся, что с минуты на минуту явится толпа «непоминаемых».

— Зря беспокоятся. Наши приятели с Цепной через главную дверь не ходят.

Он открыл дверь, ведущую в помещение для задержанных. Арестованный мгновенно вскочил на ноги и схватился за прутья решетки.

— Ага, они пришли, и сейчас ты меня выпустишь, — ухмыльнулся он. — Давай пошевеливайся, и, быть может, я замолвлю за тебя словечко.

— Никто за тобой не пришел, господин, — сказал Ваймс.

Прежде чем открыть камеру, он запер за собой дверь.

— Наверное, сильно заняты, — добавил он. — Какие-то беспорядки в Сестрах Долли. Есть жертвы. Сейчас им не до тебя.

Задержанный бросил взгляд на ящик с инструментами в руках младшего констебля. Лишь на мгновение, но Ваймс успел заметить неуверенность.

— Понятно, — кивнул арестованный. — Хороший стражник и плохой стражник, да?

— Если угодно, — ответил Ваймс. — Но людей не хватает, поэтому, может, сам дашь себе по зубам, а я угощу тебя сигареткой?

— Слушай, ты ведь уже понял суть игры, да? — спросил арестант. — Ты знаешь, что я из Особого отдела. Ты недавно в городе, хотел произвести на нас впечатление. Что ж, тебе это удалось. Все смеются, ха-ха. Да я ведь просто следил за тем домом!

— Не, все не совсем так, — заметил Ваймс. — Мы тебя арестовали, и теперь мы будем решать, в чем ты виновен, а в чем нет. Сам знаешь, как это делается. Имбирного пива не желаешь?

Лицо арестанта окаменело.

— Знаешь, — сказал Ваймс, — нас тут предупредили, что после сегодняшних беспорядков революционно настроенные элементы могут напасть на участки городской Стражи. Лично я не думаю, что это произойдет. Лично я думаю, что сюда придут самые обыкновенные люди, и то только потому, что узнали о происшествии в Сестрах Долли. Но, можешь считать меня капитаном Подозрительность, мне почему-то кажется, что все может выйти гораздо хуже. Видишь ли, мы обязаны следить за соблюдением комендантского часа. И вот представь, к нам приходят граждане и жалуются, что солдаты бьют безоружных людей. Что это, как не нападение с применением смертельного оружия, по-твоему? А значит, нам придется арестовать нападавших. Я нахожу это несколько…

Сверху послышался шум. Ваймс кивнул молодому Сэму, и тот птицей взлетел вверх по лестнице.

— А теперь, когда мой чересчур впечатлительный помощник ушел, — тихо проговорил Ваймс, — позволь добавить, что, если сегодня кто-нибудь из моих людей пострадает, я позабочусь о том, чтобы всю оставшуюся жизнь при одном только виде самой обычной бутылки ты орал как резаный.

— Но я ничего тебе не сделал! Ты ведь меня совсем не знаешь!

— Да, как я уже говорил, твоя судьба в твоих руках.

Вернулся запыхавшийся Сэм.

— Кто-то свалился в сортир! — доложил он. — Забрался на крышу, но стропила оказались подпиленными и не выдержали!

— Должно быть, один из революционных элементов, — предположил Ваймс, не отрывая взгляда от лица задержанного. — Нас о них предупреждали.

— Он говорит, что работает на Цепной улице, сержант!

— Будь я революционно настроенным элементом, именно так я бы и выкручивался, — сказал Ваймс. — Ну хорошо, пойдем глянем на него.

Входная дверь по-прежнему была открыта. На улице стояли люди, едва видимые в свете фонарей. По караулке ходил встревоженный сержант Тук.

— Кто приказал открыть двери? — бурчал он. — На улицах неспокойно. Очень опасно…

— Я приказал, — ответил Ваймс, поднимаясь по ступеням. — Проблемы, сержант?

— Послушай, сержант, по пути сюда я слышал, что участок на Колиглазной улице забросали камнями, — нервно заявил Тук. — Народ вышел на улицы! Банды! Я даже думать боюсь о том, что творится в центре.

— И что?

— Мы — стражники! И должны готовиться к худшему!

— И что нам делать? Запереть двери и слушать стук камней по крыше? — спросил Ваймс. — Или выскочить на улицу и всех арестовать? Добровольцы есть? Нет? Послушай меня, сержант, если хочешь кого-нибудь арестовать, займись человеком в сортире. Предъяви ему обвинение в проникновении со взломом…

С верхнего этажа донесся отчаянный вопль.

Ваймс поднял глаза.

— Да, и ещё. Полагаю, если ты поднимешься на площадку перед чердаком, то найдешь там человека, который провалился в световой люк и упал прямо на утыканную гвоздями дверь от шкафчика — её там кто-то случайно оставил, — продолжил он, глядя прямо в глаза озадаченного Тука. — Эти ребята явились сюда с Цепной улицы, сержант. Решили, что смогут подкрасться по крышам и как следует пугануть тупых солдафонов. Посади-ка обоих в камеру.

— Арестовать «непоминаемых»?

— Формы нет. Значков нет. Они вооружены до зубов. Пусть хотя бы здесь все будет по закону, — пожал плечами Ваймс. — Пятак, где какао?

— Мы все будем по уши в беде! — заорал Тук.

Ваймс неспешно раскурил сигару, заставив сержанта дожидаться ответа.

— Мы уже в беде, Уинсборо, — сказал он, помахав спичкой. — Нужно просто решить, в какой именно. Спасибо, Пятак.

Он взял кружку какао из рук тюремщика и кивнул Сэму.

— Выйдем-ка на улицу.

В караулке воцарилась тишина, которую нарушали только жалобные стоны с верхней площадки и отчаянные вопли из сортира.

— Ну, чего же вы ждете, господа? — спросил он. — Не хотите позвонить в свои колокольчики? Все спокойно и так далее? А?

Оставив эти слова висеть в воздухе, подобно розовому элефанту, Ваймс вышел на свежий вечерний воздух.

Перед штаб-квартирой группками по трое-четверо толпились люди, о чем-то переговариваясь между собой и поглядывая на здание участка.

Ваймс присел на ступени и стал прихлебывать какао из кружки.

С таким же успехом он мог бы снять с себя штаны. Группки моментально слились в единое целое и превратились в публику. Никогда ещё человек, пьющий безалкогольный шоколадный напиток, не привлекал к себе столько внимания.

Это был верный расчет. Закрытая дверь провоцирует набраться храбрости и выбить её. А человек, который прихлебывает из кружки, сидя под фонарем и наслаждаясь ночной прохладой, провоцирует немного притормозить и задуматься.

— Эй, слышь, а мы ведь тут комендантский час нарушаем! — выпалил какой-то паренек, быстро выскочивший вперед и так же стремительно скакнувший назад.

— Что, правда? — удивился Ваймс.

— И чо теперь, ты нас арестуешь?

— Не, только не я, — весело ответил Ваймс. — У меня перерыв.

— Неужели? — продолжал паренек, показывая на Колона и Дрынна. — А у них тоже?

— Только что начался, — кивнул Ваймс и повернулся к стражникам. — Пойло готово, ребята. Можете идти. Только не спешите, всем хватит. Но не забудьте вернуться…

Когда топот ног стих, Ваймс повернулся к толпе и улыбнулся.

— И когда же твой перерыв закончится? — поинтересовался бузотер.

Ваймс решил рассмотреть его повнимательней. То, как он стоял, выдавало его с головой. Он был готов ринуться в драку, хотя настоящим бойцом вовсе не выглядел. Если бы они находились в каком-нибудь питейном заведении, хозяин бы поспешил убрать с полок самые дорогие бутылки, потому что после таких вот непрофессионалов всегда остаются горы битого стекла. Да… Ваймс вдруг понял, почему ему в голову пришла мысль о питейном заведении. Из кармана задиры торчала бутылка. Дух его неповиновения был жидким и горючим.

— По-моему, в четверг, — ответил Ваймс, не спуская глаз с бутылки.

Из непрерывно растущей толпы донесся смех.

— Почему в четверг? — спросил пьяница.

— В четверг у меня выходной.

Смех стал ещё громче. Когда напряжение висит слишком долго, разрядить его нетрудно.

— А я требую, чтобы ты меня арестовал! — заявил пьяница. — Валяй, попробуй!

— Ты недостаточно пьян, — сказал Ваймс. — На твоем месте я бы отправился домой и проспался как следует.

Парень схватил бутылку за горлышко. «Начинается, — подумал Ваймс. — По виду, у него один шанс из пяти…»

К счастью, толпа ещё не успела слишком разрастись. Меньше всего в такой истории нужны люди, которые подходят и, вытягивая шеи, начинают спрашивать, что происходит. К тому же качающийся под ветерком фонарь караулки ярко освещал такого же покачивающегося парня.

— Друг, послушай мой совет, забудь обо всем этом, — продолжал Ваймс, отхлебывая ещё какао.

Пойло почти остыло, но вместе с сигарой помогало продемонстрировать, что обе руки у Ваймса заняты. Это очень важно. В руках у него не было никакого оружия. Никто не сможет сказать, что у него было оружие.

— Я тебе не друг, свинья! — воскликнул бузотер и разбил бутылку об стену возле крыльца.

Осколки со звоном посыпались на землю. Ваймс внимательно следил, как меняется выражение лица пьяницы от подогретого спиртным гнева до гримасы боли, как широко открывается рот…

Парень зашатался. Сквозь сжатые зубы вырвался низкий, звериный стон, между пальцами сжатого кулака проступила кровь.

В этот момент Ваймс и бузотер являли собой яркую и запоминающуюся сцену: Ваймс сидел с занятыми руками, в нескольких футах от него стоял истекающий кровью человек, оба ярко освещены фонарем. Никакой драки, никто никого и пальцем не тронул… Ваймс знал, как разносятся слухи по городу, и хотел, чтобы эта картина накрепко запечатлелась у людей в головах. Он даже не стал стряхивать пепел с сигары.

Несколько секунд он не шевелился, потом резко встал, всем видом выражая тревогу.

— Помогите мне, быстрее! — воскликнул он, сбрасывая с себя нагрудник и кольчужную рубашку.

Схватившись за рукав сорочки, он оторвал длинную полосу.

Двое зевак, услышав командный голос, встрепенулись и бросились поддержать истекающего кровью задиру. Один из них потянулся к руке.

— Отставить! — рявкнул Ваймс, затягивая петлю из полоски ткани на вялом запястье пьяницы. — У него в руке целая горсть битого стекла. Осторожно положите его на землю, пока он сам не упал, но ничего не трогайте, пока я не наложу жгут. Сэм, сбегай в конюшню, принеси юноше попону Мэрилин. Кто-нибудь знает доктора Газона? Ну!

Кто-то из толпы крикнул, что знает, и Ваймс отправил его за лекарем.

Ваймс знал, что толпа внимательно за ним наблюдает, так же как и стражники, высунувшиеся из дверей.

— Видел я такое, — громко произнес он, добавив про себя: «…лет этак десять вперед». — В пивной завязалась драка. Один парень схватил бутылку, а разбить её нормально не сумел. Стоит он с полной горстью осколков, а тут второй хвать его за руку — и сжал.

Толпа сочувственно застонала.

— Кто-нибудь знает этого парня? — спросил Ваймс. — Ну же, кто-то ведь должен…

Голос из толпы сообщил, что парня вроде зовут Джосс Щербини и он ходит в учениках сапожника с улицы Новых Сапожников.

— В таком случае будем надеяться, нам удастся спасти его руку, — сказал Ваймс. — Мне как раз нужна пара башмаков.

Шутка была так себе, но в ответ раздался дружный смех — так охотно смеются только напуганные и встревоженные люди. Толпа расступилась, пропуская Газона.

— Ага, — пробормотал он, опускаясь на колени рядом с Щербини. — Знаешь, никак не могу взять в толк, и зачем я купил себе кровать… Ну, что тут у нас? Неумелый боец на бутылках?

— Да.

— Похоже, ты все сделал правильно, но мне нужен свет и стол, — сказал Газон. — Твои люди могут перенести его в караулку?

Ваймс надеялся, что до этого не дойдет. Что ж, надо извлечь из ситуации все возможное…

Он наугад ткнул пальцем в толпу.

— Ты, ты, ты и ты, а ещё вы, госпожа, — произнес он. — Поможете Фреду и Дрынну перенести юношу в дом. Останетесь рядом с ним, двери будут открыты, понятно? И вы все будете знать, что там происходит. У нас секретов нет. Всё поняли?

— Да, но ты ведь стражник… — раздался чей-то голос.

Ваймс рванулся вперед и, схватив за грудки, выволок из толпы испуганного юнца.

— Да, стражник, — прорычал он. — А этого парня видишь? Он — тоже стражник. Его зовут Сэм Ваймс. Живет на Заводильной улице со своей матушкой. А это Фред Колон, он только что женился, занимает пару комнат на улице Старых Сапожников. А присутствующий здесь Экспонат Номер Три — это Дрынн, его знает каждый. А Билли Букли даже родился на этой улице. А как тебя зовут, я спрашивал?

— Не-е-ет, — проблеял юнец.

— Потому что мне наплевать, кто ты такой. — Ваймс отпустил бедолагу и окинул взглядом толпу. — Слушайте все! Меня зовут Джон Киль! И без моего ведома никто в эту караулку не попадает! А сейчас вы все свидетели! Те, на кого я указал, войдут туда и убедятся в том, что мы играем честно. Остальные хотят остаться и узнать, что будет со Щербини? Отлично. Я велю, чтобы Пятак напоил вас какао. Или можете разойтись по домам. Ночь холодная. Давно пора в теплые постели. Лично я с радостью отправился бы сейчас домой. Да, мы знаем, что произошло в Сестрах Долли, и нам это нравится ничуть не больше, чем вам. И мы знаем, что произошло на Колиглазной улице, и это нам тоже не нравится. Вот все, что я могу сказать. А теперь… если кто-нибудь из вас по-прежнему хочет подраться со стражником, пусть выйдет вперед. Форму я снял. Сразимся здесь и сейчас, открыто и честно, на глазах у всех. Есть желающие?

Что-то скользнуло по его плечу и с легким стуком упало на крыльцо штаб-квартиры.

С другой стороны улицы раздался грохот осыпающейся черепицы, и через мгновение на залитую светом фонарей мостовую рухнуло тело. Толпа охнула от изумления, пара человек даже вскрикнула.

— Похоже, появился желающий! — крикнул кто-то, и снова раздались нервные смешки.

Толпа расступилась, и Ваймс смог рассмотреть нежданного гостя.

Он был мертв. Если он и был живым, когда падал с крыши, то падение на мостовую определенно его доконало, потому что шея живого человека не может изгибаться под таким углом. Вместе с ним с крыши свалился арбалет.

Ваймс вспомнил, как что-то скользнуло по его плечу, и вернулся к ступеням. На поиски сломавшейся в нескольких местах стрелы не ушло много времени.

— Кто-нибудь знает этого человека? — спросил он.

Собравшиеся, даже те, кто не имел возможности толком рассмотреть арбалетчика, всем своим видом выразили полную неосведомленность.

Ваймс обшарил карманы трупа. Все они оказались пустыми, что недвусмысленно указывало на его личность.

— Похоже, ночь будет долгой, — заметил Ваймс, жестом приказав Колону унести труп в караулку. — Итак, дамы и господа, я вынужден вернуться к исполнению своих обязанностей. Если пожелаете остаться, а я, честно говоря, был бы весьма признателен за это, я попрошу кого-нибудь из наших развести костер. Не смею больше испытывать ваше терпение.

Он поднял с земли кольчугу и нагрудник и вошел в здание.

— Что они делают? — не оборачиваясь, спросил он у Сэма.

— Некоторые расходятся, но большая часть решила остаться, сержант, — доложил, выглянув на улицу, Сэм. — Сержант, один из них выстрелил в вас!

— Правда? А кто сказал, что тип, упавший с крыши, был одним из них? Арбалет не из дешевых. В карманах ничего нет. Совсем ничего. Даже засморканного носового платка.

— Очень странно, — послушно согласился Сэм.

— Да уж, а я так надеялся найти записку вроде: «Не сомневайтесь, я закоренелый и злостный революционер», — сказал Ваймс, внимательно рассматривая труп.

— Ага. Тогда бы нам сразу стало понятно, что он революционер, — радостно подтвердил Сэм.

Ваймс вздохнул и уставился на стену.

— Никто не заметил ничего странного в арбалете? — спросил он через некоторое время.

— Новый «Болсовер А7», — пожал плечами Фред Колон. — Неплохая машинка, сержант, хотя наемные убийцы такими не пользуются.

— Вот именно, — кивнул Ваймс и повернул голову трупа так, чтобы все увидели наконечник стальной стрелы, торчащий из черепа за ухом. — А такими — пользуются. Фред, ты знаешь всех в округе. В это время можно у кого-нибудь купить имбирное пиво?

— Имбирное пиво, сержант?

— Да, Фред.

— Зачем вам… — начал было Колон.

— Лучше не спрашивай, Фред. Просто добудь полдюжины бутылок, хорошо?

Ваймс повернулся к столу, на котором, в окружении зачарованных зрителей, Газон оперировал раненого Щербини.

— Ну, как дела? — поинтересовался Ваймс, пробившись к столу.

— Я работал бы гораздо быстрее, если бы никто не загораживал свет, — пробурчал Газон, аккуратно кладя пинцетом очередной окровавленный осколок в кружку возле руки пациента. — По пятницам, ближе к ночи, бывает и хуже. Пальцы будут работать, если это тебя интересует. Правда, некоторое время тачать сапоги он не сможет. Ты все правильно сделал.

Толпа тоже выразила свое одобрение. Ваймс окинул взглядом горожан и стражников. Некоторые о чем-то тихо переговаривались, и он уловил среди общего шума несколько фраз типа «дело дрянь» и «говорят, что…».

Его расчет оказался верным. Почти все его ребята жили на соседних улицах. Одно дело — наброситься на безликих гадов в форме, и совсем другое — швырять камнями в старину Фреда Колона, в старину Дрынна или Билли Букли, в тех, кого ты знаешь с двухлетнего возраста, с кем вместе играл в «каштаны дохлой крысы» в сточной канаве.

Газон отложил пинцет в сторону и задумчиво потер переносицу.

— Все, — устало промолвил он. — Осталось наложить несколько швов, и он в полном порядке.

— Я хотел бы, чтобы ты осмотрел ещё кое-кого, — сказал Ваймс.

— Почему меня это не удивляет?.. — вздохнул лекарь.

— У одного множественные колотые раны на ступнях, другой провалился сквозь крышу в сортир и подвернул ногу, а третий помер.

— Вряд ли я чем-то смогу помочь третьему, — сказал Газон. — Кстати, а как ты определил, что он помер? Понимаю, возможно, я ещё пожалею о том, что спросил…

— Сломал шею, когда упал с крыши. А с крыши упал потому, что кто-то всадил ему арбалетный болт прямо в мозг.

— Ясно. Да, он действительно должен был помереть, если тебе интересно моё мнение как врача. Твоя работа?

— Нет!

— Понимаю, сержант, ты занятой человек. Повсюду даже тебе не успеть.

Лекарь криво усмехнулся, заметив, как побагровело лицо Ваймса, и подошел к трупу.

— Да, определенно покойник, — констатировал он. — И?

— Я хочу, чтобы ты все записал. На бумаге. Официальным языком, со всякими вашими словечками типа «закрытый перелом» и «проникающее ранение». Запиши и укажи время, когда ты констатировал его смерть. Потом, если ты, конечно, не против, ребята проводят тебя к двум живым пациентам. А когда ты о них позаботишься, за что я заранее благодарен, я хочу, чтобы ты подписал ещё одну бумагу, где будет сказано, что это я тебя вызвал. В двух экземплярах, пожалуйста.

— Хорошо. Можно узнать, зачем?

— Не хочу, чтобы пошла молва, будто это я его убил.

— С какой стати? Ты сам говоришь, что он свалился с крыши!

— В наше время все такие подозрительные. Ага, вот и Фред. Как успехи?

Капрал Колон принес ящик. Тяжело кряхтя, он водрузил его на стол.

— Старой госпоже Рассуди не нравится, когда среди ночи начинают колотить в дверь, — пожаловался он. — Пришлось заплатить целый доллар!

Ваймс не смел посмотреть доктору Газону в глаза.

— Правда? — спросил он с невинным видом. — Ты принес имбирное пиво?

— Шесть пинт её самого лучшего пойла, — с гордостью произнес Колон. — Кстати, три пенса можно вернуть, если сдать бутылки. И… э… — Он беспокойно зашаркал ногами. — Сержант, я слышал, участок в Сестрах Долли сожгли. И на Сонном холме все закончилось скверно. В участке на Тряпичной выбили все стекла, а несколько стражников из караулки у Сточных ворот вышли сказать, чтобы пацаны перестали бросать камни, потом один из наших парней обнажил меч…

— И?

— Говорят, будет жить, сержант.

Доктор Газон окинул взглядом комнату, в которой по-прежнему оставалось несколько горожан-добровольцев, оживленно болтающих, будто на вечеринке. Между ними ходил Пятак с подносом, нагруженным кружками с какао. Некоторые стражники вышли на улицу постоять вокруг костра вместе с зеваками, так и не разошедшимися по домам.

— Должен признаться, я приятно удивлен, — сказал лекарь. — Судя по всему, только твой участок не попал в осаду сегодня ночью. Но я не хочу знать, как тебе это удалось.

— Немного повезло, — ответил Ваймс. — Впрочем, у меня в камерах сидят три неопознанных субъекта, а тут валяется неопознанный труп, в планы которого при жизни входило сделать трупом кое-кого ещё.

— Нелегко тебе живется, — согласился Газон. — Хорошо, что в моей работе загадки попроще, типа: «Откуда эта сыпь?»

— Я собираюсь разгадать свои достаточно быстро, — сказал Ваймс.

* * *

Убийца неслышно уходил по крышам, пока не оказался достаточно далеко от окруженного шумной толпой здания Стражи.

Можно было бы сказать, что он шёл по крышам, как кот, разве что не останавливался по дороге, чтобы побрызгать туда-сюда мочой.

Наконец он добрался до одного из многих потайных убежищ в верхнем мире Анк-Морпорка — благодаря густым зарослям печных труб это место было невидимо не только с земли, но и с большинства соседних крыш. Прежде чем скрыться в убежище, он несколько раз бесшумно обошел вокруг него, внимательно изучив окрестности.

Даже наблюдателя, знакомого с методами Гильдии Наемных Убийц Анк-Морпорка, заинтриговала бы невидимость этого мастера своего дела. Когда он двигался, ещё можно было заметить движение, но когда он останавливался, то попросту исчезал. Заподозрив использование волшебства, наблюдатель был бы по-своему прав. Ведь в девяти случаях из десяти волшебство — это всего лишь знание некоего факта, неизвестного остальным.

Убедившись наконец в том, что его никто не видит, убийца нырнул в убежище. Между дымящихся зонтов печных труб был спрятан мешок. Через некоторое время из-за труб донеслись тихий шорох и напряженное дыхание, так что наблюдатель, если бы таковой нашелся, мог бы предположить, что убийца переодевается.

Когда минуту спустя убийца выбрался из потайной ниши, он был уже видимым. Почти незаметным, как тень среди других теней, но все же видимым, тогда как прежде различить его во тьме было не легче, чем разглядеть вечерний бриз.

Он легко спрыгнул на односкатную крышу пристройки, с неё — на землю и тут же скрылся в весьма кстати оказавшейся рядом темной нише, где с ним произошли дальнейшие превращения.

Последняя часть преображения не потребовала от него много времени и сил. Маленький, но смертоносный арбалет был разобран, детали спрятаны в карманы бархатной сумки, где они не смогут зазвенеть друг о друга. Мягкие кожаные туфли сменила пара более тяжелых башмаков, до сей поры спрятанная в темноте; черный капюшон был откинут на спину.

Легкой походкой убийца дошел до угла и подождал несколько минут.

Чадящая факелами карета на перекрестке замедлила ход, дверца открылась и тут же закрылась.

Наемный убийца откинулся на спинку сиденья, возница подстегнул лошадей.

Внутренность кареты была освещена очень тусклым светом единственного фонаря. Женщина, вольготно устроившаяся на сиденье, почти тонула во мраке. Только когда карета проезжала мимо уличных фонарей, можно было догадаться, что её платье сшито из сиреневого шелка.

— Ты кое-что забыл, — произнесла женщина. Она достала носовой платок, тоже сиреневый, и поднесла его к лицу молодого человека. — Плюнь, — приказала она.

Убийца неохотно подчинился. Рука потерла ему щеку и поднесла платок к лампе.

— Темно-зеленый, — сказала женщина. — Очень странно. Насколько я знаю, Хэвлок, ты с треском завалил экзамен по скрытному перемещению.

— Мадам, могу я поинтересоваться, как вы это узнали?

— Где-то услышала, — небрежно ответила женщина. — Иногда достаточно поднести деньги к уху.

— Это верно, — подтвердил убийца.

— Так почему же ты его завалил?

— Экзаменатор решил, что я пытался его обмануть.

— Он ошибся?

— Нет, конечно. Я думал, в этом весь смысл.

— Он говорит, ты не посещал его занятия.

— О, посещал. Весьма прилежно.

— Он говорит, что ни разу тебя не видел.

Хэвлок улыбнулся.

— И что из этого следует, Мадам?

Знатная дама рассмеялась.

— Хочешь шампанского?

Раздался шорох — бутылку вытащили из ведерка со льдом.

— Благодарю, мадам, но нет.

— Как хочешь. А я выпью. А теперь… твой доклад.

— Я не верил собственным глазам. Я-то думал, это обычный дуболом. Впрочем, он и есть дуболом. Прямо видно, как мышцы принимают решение за него. Но он постоянно берет над ними верх! Мне даже показалось, что я наблюдаю за работой истинного гения, вот только…

— Что?

— Он всего лишь сержант, мадам.

— Не следует недооценивать его только по этой причине. Весьма удобное звание для умного человека. Оптимальный баланс власти и ответственности. Кстати, говорят, он умеет читать улицу сквозь подошвы башмаков и потому предпочитает, чтобы подошвы были очень тонкими.

— Гм. В городе действительно много разных поверхностей, но…

— Ты мыслишь чересчур формально, Хэвлок. Не то что твой покойный отец. Попробуй мыслить… мифологически. Он умеет читать улицу. Способен услышать её голос, почувствовать её температуру, считать её мысли, разговаривать с ней через башмаки. Стражники суеверны. В этом они ничем не отличаются от других людей. Этой ночью на все участки Стражи в городе были совершены нападения. Распалили толпу, конечно, люди Загорло, а людская глупость и злоба сделали остальное. Но только не на улице Паточной Шахты. Киль открыл двери и впустил улицу в дом. Жаль, что я так мало знаю о нем. Мне сообщили, что в Псевдополисе его считали медлительным, задумчивым и чересчур благоразумным. А здесь он словно расцвел…

— Я прервал земной путь человека, что пытался срезать этот нераспустившийся бутон.

— Правда? Не похоже на Загорло. Сколько я тебе должна?

Тот, кого назвали Хэвлоком, пожал плечами.

— Допустим, доллар, — сказал он.

— Очень дешево.

— Он большего не стоил. Должен вас предупредить, скоро вы захотите, чтобы я занялся Килем.

— Но ведь такой человек, как он, никогда не встанет на сторону Ветруна и Загорло, верно?

— Он стоит на своей собственной стороне. И он осложняет ситуацию. Вы можете решить, что осложнения лучше… устранить.

Грохот колес по булыжникам лишь подчеркнул воцарившуюся после этого замечания тишину. Карета въехала в фешенебельную часть города, здесь было светлее и предназначенный для бедняков комендантский час соблюдался не слишком строго. Мадам гладила кота, развалившегося у неё на коленях.

— Нет. Он может нам пригодиться, — сказала она. — Все говорят мне о Киле. В мире, где мы все движемся окольными путями, он шествует прямо. А движение по прямой в мире кривых не может не иметь последствий.

Она почесала кота за ухом. Тот тихо замурлыкал. Это был рыжий котяра с редкостно самодовольной мордой. Время от времени он пытался сорвать с себя ошейник.

— Сменим тему, — сказала Мадам. — Что это за глупая история с книгой? Я не люблю привлекать к себе излишнее внимание.

— О, это был чрезвычайно редкий экземпляр, мне стоило большого труда его найти. Книга по искусству маскировки.

— И тот увалень сжег её!

— Да. Большая удача. Я боялся, что он попытается её прочесть. — Хэвлок едва заметно улыбнулся. — Правда, ему пришлось бы просить кого-нибудь растолковать слишком длинные слова.

— Ценная книга?

— Бесценная. Особенно после того, как сгорела.

— Понятно. В ней содержались полезные сведения, например насчет темно-зеленого цвета. Не хочешь поделиться ими?

— Я мог бы. — Хэвлок снова улыбнулся. — Но потом мне пришлось бы найти того, кто заплатит за ваше убийство.

— Тогда лучше молчи. Но мне действительно не нравится кличка «Коновал».

— Мадам, когда твоя фамилия Витинари, остается радоваться, если тебя называют всего лишь Коновалом. Вы не могли бы высадить меня на некотором расстоянии от Гильдии? Я войду через крышу. Мне ещё нужно позаботиться о тигре, прежде чем… ну, вы сами знаете.

— О тигре… Как интересно. — Она снова погладила кота. — Ты придумал, как проникнуть во дворец?

Витинари пожал плечами.

— Ещё много лет назад, мадам. Но сейчас дворец окружает половина полка. Четыре или пять стражников у каждой двери плюс патрули, которые не подчиняются никакому графику, и внезапные проверки. Со всеми я не справлюсь. Но если вы поможете мне пробраться внутрь, проблем не будет.

Кот опять принялся сдирать с себя ошейник.

— Может, у него аллергия на бриллианты? — задумчиво произнесла Мадам и поднесла кота к лицу. — У тебя аллергия на бриллианты, да, мусик?

Хэвлок вздохнул, но про себя, потому что уважал свою тетушку. Если бы она ещё была более благоразумна, когда дело касается кошек… Что-то в душе молодого человека подсказывало, что если уж гладить кота во время плетения интриг, то кот должен быть длинношерстным и белым. А престарелый помоечный кот, подверженный нерегулярным приступам метеоризма, для этого никак не годится.

— Ну и что будем делать с сержантом? — спросил он, по возможности незаметно отодвигаясь от кота.

Дама в сиреневом осторожно опустила животное на сиденье. Карета наполнилась запахом, невыносимым, как пытка.

— Думаю, мне стоит как можно скорее познакомиться с этим Джоном Килем, — сказала она. — Возможно, мы сумеем его укротить. Прием состоится завтра вечером. И… будь добр, открой окно.

* * *

Чуть позже той же ночью Низз нетвердой походкой возвращался в свою спальню с попойки в комнате отдыха для старших учеников. Один из факелов в коридоре вдруг потух.

С быстротой, которая могла бы удивить любого, не видевшего ничего, кроме его раскрасневшегося лица и заплетающихся ног, Низз выхватил кинжал и окинул взглядом коридор. Не забыл осмотреть потолок. Ничего, кроме серых теней. А факелы иногда гаснут сами по себе.

Он сделал ещё один шаг.

Очнувшись на следующее утро в своей постели, он объяснил страшную головную боль плохим бренди. А ещё какой-то придурок раскрасил его лицо в оранжево-черную полоску.

* * *

Снова пошел дождь. Ваймсу всегда нравился дождь. В дождливую погоду на улицах совершается меньше преступлений. Люди предпочитают оставаться дома. Лучшие ночи за все время, что он служил в Страже, были дождливыми, когда он стоял в темноте под защитой какого-нибудь дома, втянув голову в плечи так, что края шлема почти касались поднятого воротника, и слушал серебристый звон дождя.

Как-то раз он стоял так неподвижно, так тихо, настолько был погружен в собственные мысли, будто его совсем не существовало, что грабитель, которому удалось ускользнуть от преследователей, прислонился к нему, переводя дыхание. А когда Ваймс крепко обнял его и прошептал на ухо: «Попался!» — грабитель сделал в штаны то, от чего его ещё сорок лет тому назад с ангельским терпением отучала любимая матушка.

Люди разошлись по домам. Заштопанного Щербини Фред Колон проводил до дома на улице Новых Сапожников, где, всей своей красной круглой рожей излучая искренность, объяснил родителям юноши, что произошло. Газон, скорее всего, добрался наконец до постели.

А дождь весело журчал в водосточных трубах, бурными потоками вырывался из глоток горгулий, кружился водоворотами в сточных канавах и заглушал все звуки.

Полезная штука этот дождь.

Ваймс взял в руку бутылку имбирного пива госпожи Рассуди. Он помнил его. Шипучка была до предела насыщена газом и потому пользовалась бешеной популярностью. Способный юноша, при наличии воодушевления и надлежащей подготовки, мог прорыгать первый куплет национального гимна после всего одного глотка. Когда тебе только восемь, столь ценный навык может серьезно увеличить твой вес в обществе.

Для предстоящей работы он выбрал Колона и Дрынна, чтобы не впутывать Сэма. Не то чтобы Ваймс задумал нечто противозаконное. Но на вкус и запах это почти не отличалось от того, что противозаконно, а пускаться в объяснения Ваймсу сейчас не хотелось.

Подвал, где содержали арестованных, был старый, гораздо старше построенного над ним здания. Железные решетки, отгораживающие камеры, были сделаны гораздо позже. Камеры занимали не весь подвал, за сводчатым проемом находились и другие помещения. Там не было ничего, кроме крыс и мусора, но важно то, что они не просматривались из камер.

Ваймс приказал своим людям спустить мертвого арбалетчика в подвал. В этом не было ничего предосудительного. Зачем же посреди ненастной ночи будить из-за подобного пустяка служителей морга, если в здании есть такое удобное холодное помещение?

Через дверной глазок он проследил, как тело пронесли мимо камер. Появление трупа вызвало некоторое волнение, особенно у первого задержанного. Двое других держались спокойно — похоже, они повидали на своем веку достаточно дурных дел, совершенных ради денег. И когда их нанимали воровать, убивать или изображать стражников, эти двое знали, во что ввязываются. К смерти, если только это не происходило с ними самими, они относились с философским спокойствием.

Однако первый арестант явно занервничал.

Ваймс дал ему прозвище Хорек. Из них троих он был лучше всех одет, у него был достаточно дорогой кинжал, а ещё, как успел заметить Ваймс, он носил перстень в виде черепа. Одежда двоих других была невзрачной, оружие — стандартным, ничем не примечательным, зато со следами частого использования.

Настоящий наемный убийца никогда не наденет украшения, собираясь на дело. Это опасно, да и лишний блеск совершенно ни к чему. Но Хорек явно хотел казаться важной шишкой. Вероятно, прежде чем выйти из дома, он долго рассматривал себя в зеркале, чтобы убедиться в собственной крутости. Такие вот недоноски часто хвастаются своими кинжалами перед шлюхами в трактире.

У Хорька были большие планы на будущее. У него отлично работало воображение.

И это было хорошо.

Стражники вернулись, и Ваймс вручил им приготовленные пакеты.

— Помните, действуем очень быстро, — сказал он. — Они волнуются, они устали, никто за ними не пришел, и только что мимо них пронесли очень мертвого коллегу. У первых двоих не должно быть времени на раздумья. Понятно?

Стражники кивнули.

— Коротышку оставим напоследок. Я хочу, чтобы как раз у него было много времени…

* * *

Хорек прикидывал свои перспективы. К сожалению, прикидывать было особо нечего.

Он уже успел полаяться с двумя другими арестантами. Хороши спасатели. Даже одеться нормально не могли. Впрочем, и легавые вели себя не как положено. Всем известно, что они всегда сразу дают деру. Они не должны сопротивляться и вообще вести себя разумно. Они…

Дверь в подвал распахнулась.

— Ну что ж, пора тяпнуть имбирчику! — заорал кто-то.

Мимо пробежал стражник с ящиком бутылок и скрылся где-то в задних помещениях.

Света в подвале почти не было. Хорек забился в угол и оттуда увидел, как двое стражников открыли соседнюю камеру, выволокли арестанта в кандалах и утащили его куда-то за угол.

Голоса тихим эхом разносились по подземелью.

— Держи его крепче. Про ноги не забудь!

— Отлично! Давай сюда бутылку! Потряси хорошенько, иначе ничего не получится!

— Итак, дружище. Ничего не хочешь сказать? Имя? Нет? Тогда ладно. Нам-то глубоко наплевать, сейчас ты заговоришь или потом…

Раздался громкий хлопок, шипение, и по темнице разнесся душераздирающий вопль.

Когда он наконец стих, кто-то сказал:

— Лады, тащи другого, пока капитан не пришел.

Хорек ещё глубже вжался в угол, когда двое стражников ворвались в следующую камеру, вытащили из неё отчаянно сопротивлявшегося узника и скрылись в темноте.

— Вот так. Последний шанс. Будешь говорить? Да? Нет? Поздно!

Снова хлопок, снова шипение и снова крик. На этот раз более громкий и продолжительный, закончившийся каким-то странным бульканьем.

Хорек скорчился в маленький комочек, прикусив пальцы, чтобы не завизжать от ужаса.

За углом, в скудно освещенном единственным фонарем помещении, Колон ткнул локтем Ваймса под ребра и, наморщив нос, многозначительно глянул вниз. Между камерами в качестве жалкой подачки гигиене была проделана неглубокая канавка. Сейчас по ней тек тонкий ручеек. Хорек явно очень нервничал.

«Попался, — подумал Ваймс. — Ну, пусть твое воображение поработает ещё чуть-чуть». Он наклонился вперед, и двое стражников тут же подошли ближе, ожидая дальнейших указаний.

— Ну что, — произнес он громким шепотом, — хорошо повеселились?

Поболтав со стражниками несколько минут, он встал, направился к последней занятой камере, отпер дверь и схватил за плечо забившегося в угол Хорька.

— Нет! Прошу вас! Я все скажу! — завопил арестант.

— Правда? — обрадовался Ваймс. — Какова орбитальная скорость луны?

— Что?

— Хочешь, чтобы я спросил что-нибудь попроще? — осведомился Ваймс, выволакивая узника из камеры. — Фред! Дрынн! Он будет говорить. Тащите блокнот!

Допрос длился около получаса. Фред Колон не умел быстро писать. А когда звуки его мучительных усилий завершились стуком последней поставленной точки, Ваймс сказал:

— Вот так, господин. А теперь напиши внизу: «Я, Джеральд Шерстиклокк, член Языческой Ассоциации Молодежи, даю эти показания по доброй воле и без малейшего принуждения». Поставь подпись. А иначе… Все понял?

— Да, сэр.

Инициалы «ДШ» были выгравированы на кинжале. Похоже, парень не соврал насчет имени. Ваймс повидал немало Шерстиклокков, которые колются при одной мысли о том, что их начнут колоть. А когда у них развязывается язык, они выкладывают всю свою подноготную. Всякий, кто хотя бы раз видел, как над кем-нибудь проделывают фокус с имбирным пивом, сознается в чем угодно.

— Отлично, — произнес он довольным тоном и встал. — Благодарю за сотрудничество. Тебя на Цепную подвезти?

— Ы? — сказали глаза Хорька — язык ему пока не подчинялся.

— Нам все равно придется забросить туда твоих друзей, — продолжил Ваймс, немного повысив голос. — Тодзи и Кляпса. Труп завезем в покойницкую. Кстати, вот необходимые документы. — Он кивнул на Колона. — Твои оказавшие нам неоценимую помощь показания, один экземпляр. Свидетельство о смерти на покойного незнакомца — уверяю, мы обязательно постараемся найти его убийцу. Счет за мазь, которую Газон наложил на ступни Кляпса. О… И счет за шесть бутылок имбирного пива.

Положив руку на плечо Хорька, он вежливо провел его в соседнюю комнату. Там глазам Джеральда предстали багровые от ярости Тодзи и Кляпс — рты их были надежно заткнуты, руки и ноги крепко привязаны к стульям. На столе рядом с ними стоял ящик с шестью бутылками имбирного пива. Пробки на всех бутылках были надежно закреплены проволокой.

Хорек непонимающе уставился на Ваймса. Старший сержант сунул палец в рот, надул щеки и быстро вытащил палец, издав громкий хлопок.

Дрынн громко зашипел сквозь зубы.

Фред Колон открыл было рот, но Ваймс успел зажать его ладонью.

— Не надо, — сказал он. — Знаешь, Джеральд, наш Фред слегка странноватый. Иногда как заорет…

— Вы меня обманули! — завопил Хорек.

Ваймс похлопал его по плечу.

— Обманули? — прорычал он. — И каким же образом, а, Джеральд?

— Заставили меня подумать, что устраиваете тут фокус с имбирным пивом!

— Фокус с имбирным пивом? — Ваймс озадаченно свел брови. — Что ещё за фокус?

— Сам знаешь!

— Мы не пьем на службе, Джеральд, — строгим тоном произнес Ваймс. — Но не пойму, что плохого в глотке доброго имбирного пива? И фокусы показывать мы не умеем. А ты? Или недавно ты поприсутствовал на паре-другой представлений? Расскажи же нам, Джеральд!

До Хорька наконец дошло, что ему давно пора было заткнуться. Ещё где-то с полчаса назад. Судя по выражению лиц Тодзи и Кляпса, им страстно хотелось побеседовать с Хорьком наедине.

— Я требую, чтобы меня взяли под стражу! В целях защиты важного свидетеля! — пробормотал он.

— После того как я тебя отпустил? — удивился Ваймс. — Ты ведь дал честные и искренние показания… Гм, напомни-ка, Фред, что он там говорил? Типа он просто выполнял приказ… И ему совсем не хотелось бродить с толпой по городу, швырять камни в стражников и солдат. Так ведь? Из чего я сделал вывод, что тебе не нравится торчать на Цепной улице, смотреть, как людей избивают и заставляют сознаваться в том, чего они не совершали. Ведь ты совсем не такой. Ты мелкая сошка, я это понимаю. И я предпочел бы закончить на этом, а ты?

— Пожалуйста! Я расскажу все, что знаю!

— Ах, так ты ещё не все рассказал?! — взревел Ваймс, резко повернувшись и хватая бутылку.

— Да! Нет! Ну, то есть я наверняка вспомню что-нибудь ещё, если посижу тут немного в тишине!

Ваймс некоторое время смотрел ему прямо в глаза, потом опустил бутылку обратно в ящик.

— Хорошо, — кивнул он. — Это будет тебе стоить доллар в день, не считая питания.

— Так точно, сэр!

Хорек юркнул обратно в камеру и закрыл за собой дверь, а Ваймс повернулся к Фреду и Дрынну.

— Разбудите Мэрилин, — приказал он. — Развезем оставшихся троих.

* * *

Дождь лил и лил, и Цепная улица заполнялась туманом.

Фургон появился словно из-под земли. Фреду удалось разогнать Мэрилин по улице до аллюра, несколько напоминающего легкий галоп, и теперь кляча мчалась со всех ног, чтобы её случайно не нагнал набравший скорость тяжелый фургон.

Когда фургон проносился мимо Особого отдела, задняя дверь распахнулась и на мокрые булыжники шлепнулись два тела.

Стражники рванулись вперед. Один или двое выстрелили в быстро удалявшийся фургон, но стрелы отскочили от толстых железных полос, которыми была окована повозка, не причинив никому ни малейшего вреда.

Другие стражники с легкой опаской приблизились к связанным телам. Над улицей разнеслись перемежающиеся крепкими ругательствами стоны. К груди одного из связанных были приколоты документы.

Стражники прочли их. И вдруг им стало не до смеха.

Ваймс распряг старую клячу, почистил её, проверил, есть ли корм. Может, это было лишь его воображение, но кормушки выглядели более полными, чем обычно. А возможно, причиной тому была проснувшаяся совесть некоторых стражников.

Потом он вышел на улицу, окунувшись в ночную прохладу. Свет горел только в окнах штаб-квартиры. Она была словно маяк, особенно сейчас, когда уличные фонари уже погасили. А за стенами дворика начиналась настоящая ночь, старая добрая ночь с её туманными щупальцами и крадущимися тенями. Он расслабился и закутался в неё, словно в плащ.

Тень рядом с воротами была более глубокой, чем положено.

Ваймс пошарил в кармане в поисках портсигара, выругался и достал сигару из рукава рубашки. Прикуривая, прикрыл ладонями огонь и плотно зажмурился, чтобы не нарушить ночное зрение.

Потом поднял голову и пустил кольцо из дыма. «Все думают, что черное незаметно в темноте. Ошибаются».

Он подошел к створке ворот, чтобы закрыть её, и одним быстрым движением выхватил меч из ножен.

Сади подняла голову, и Ваймс увидел в глубине капора бледный овал лица.

— Доброе утро, уважаемый сэр, — сказала она.

— Доброе утро, Сади, — усталым тоном произнес Ваймс. — Чему обязан таким удовольствием?

— Мадам желает вас видеть, уважаемый сэр.

— Если ты про Рози, то я был немного занят…

Дотси треснула его сумочкой по затылку.

— Мадам не привыкла ждать, дорогуша.

Это были последние слова, которые он услышал, прежде чем ночь полностью поглотила его.

* * *

Тетушки были настоящими мастерицами своего дела. Наверное, даже Лишай Газон не мог так точно вырубить человека на нужный срок.

Ваймс постепенно приплыл в себя. Он сидел в кресле. Исключительно удобном. И кто-то тряс его за плечи.

Это была Сандра, Настоящая Белошвейка. Она внимательно вгляделась в его лицо.

— Кажется, с ним все в порядке… — Она отошла на шаг, села на стул и наставила на него арбалет.

— Знаешь… — выдавил Ваймс. Кресло действительно было удобным, оно напоминало о мягкости и тепле, которых ему, Ваймсу, так не хватало в последние дни. — Чтобы поговорить со мной, достаточно меня просто позвать.

— Сади сказала, ты будешь без сознания всего минут десять, но потом ты захрапел, и мы решили дать тебе немного поспать, — объяснила Рози Лада, шагнув ближе так, чтобы он мог её видеть.

На ней было красное вечернее платье с открытыми плечами, внушительных размеров парик и очень много украшений.

— Ты прав, сержант, выглядеть дешевкой обходится недешево, — фыркнула она, заметив его удивленный взгляд. — Но я не могу задерживаться, люди ждут. А теперь, если ты…

— Милые дамы, Капканс, должно быть, пообещал, что разрешит вам основать свою Гильдию? — спросил Ваймс. Ход был жульническим, но ему уже порядком надоело просыпаться в совершенно незнакомых местах. — Ага, я так и думал. И вы ему поверили? Напрасно. Став патрицием, он сразу перестанет вас замечать.

«Он всех перестанет замечать, — добавил он про себя. — Лорд Капканс Психопатический. Очередной Ветрун, просто камзолы моднее и подбородков больше. То же самое кумовство, то же самое свинство, то же самое тупое высокомерие, ещё один кровосос в череде кровососов, по сравнению с которым Витинари — глоток чистого воздуха. Ха… Витинари. Да, он тоже где-то рядом, это уж точно. Должно быть, как раз сейчас он тренирует свою фирменную гримасу, по которой никогда не скажешь, о чем он думает. Но именно Витинари разрешит вам основать желанную Гильдию. Он где-то здесь. Я знаю».

— Не надейтесь на Капканса, — сказал он вслух. — Вспомните, когда-то кое-кому казалось, что с Ветруном нас всех ждёт светлое будущее.

Он получил легкое удовольствие, увидев, как изменилось лицо Рози Лады.

— Сандра, дай ему выпить, — помолчав, произнесла она. — А если пошевелится, стреляй прямо в глаз. Я схожу позову Мадам.

— Думаешь, я поверю, что она способна выстрелить? — спросил Ваймс.

— В характере Сандры есть некоторая воинственность. Иногда это оказывается полезным, — ответила Рози. — К примеру, вчера один джентльмен стал вести себя… невежливо. Так вот, она прибежала и… Ты не поверишь, какие штуки она умеет вытворять своим «грибком».

Ваймс уставился на арбалет. Девушка держала его весьма уверенно.

— Чем-чем? Я не совсем в курсе вашей термино…

— Это такая деревянная штука, на которой удобно штопать носки, — перебила его Сандра. — Я врезала тому типу «грибком» по уху.

Некоторое время Ваймс молча смотрел на неё.

— Что ж, прекрасно, — промолвил он наконец. — Можешь поверить, я буду сидеть смирно.

— Хорошо, — сказала Рози.

И она величаво выплыла из комнаты, подметая подолом платья пол. Двери были двустворчатыми и дорогими. Когда Рози открыла их, шум вечеринки ворвался в комнату. Стали слышны обрывки разговоров, донесся запах сигарного дыма и алкоголя, а чей-то голос произнес: «…изменить доминирующую теорию познания…» — но потом двери плавно закрылись, снова отрезав все звуки.

Ваймс остался сидеть. Он не имел возможности покинуть кресло, и, судя по всему, в ближайшем будущем ему светил ещё один удар по голове.

Сандра, не опуская арбалет, принесла ему большой стакан виски.

— Знаешь, — сказал Ваймс, — очень скоро люди все головы себе сломают над одной простой загадкой: откуда в городе в одночасье взялось столько оружия?

— Не понимаю, о чем ты.

— А ведь ребята из Стражи никогда не обыскивали белошвеек, даже в комендантский час, — продолжал Ваймс, пожирая виски взглядом. — Или шикарные кареты, — добавил он. — Стражнику грозят большие неприятности, если он попытается обыскать такую карету.

Он ощущал запах. Запах настоящего горного зелья, а не местной дряни.

— Ты никому не рассказал о корзине, — ответила Сандра. — И не сдал нас «непоминаемым». Ты один из нас?

— Не уверен.

— Но ты ведь не знаешь, кто такие мы!

— Ты уверена?

Он услышал, как двери открылись и закрылись, раздался шелест длинного платья.

— Сержант Киль? Весьма наслышана о тебе! Сандра, оставь нас. Думаю, сержант знает, как следует вести себя в обществе дамы.

Мадам была почти такой же высокой, как сам Ваймс.

«Возможно, она из Орлеи, — предположил он. — Или прожила там достаточно долго. Чувствуется по акценту. Карие глаза, каштановые волосы (впрочем, женские волосы могут быть сегодня одного цвета, а завтра — другого) и лиловое платье, весьма и весьма дорогое. А ещё выражение лица, которое ясно говорит: его владелица знает, что будет дальше, и лишь приглядывает за развитием событий, чтобы убедиться…»

— Не забудь обратить внимание на причудливо расписанные ногти, — прервала она его размышления. — Но если попытаешься на глаз определить мой вес, тут я тебе не помощница. И можешь называть меня Мадам.

Она села на стул напротив него, сложила руки перед лицом — ладонь к ладони — и посмотрела на него поверх кончиков пальцев.

— На кого ты работаешь?

— Я офицер Городской Стражи, — ответил Ваймс. — Меня доставили сюда силой… мадам.

Женщина небрежно взмахнула рукой.

— Ты волен уйти, когда пожелаешь.

— Кресло уж больно удобное, — заметил Ваймс. Фигушки, просто так его не выставить. — А вы правда из Орлеи?

— А ты правда из Псевдополиса? — Мадам улыбнулась. — Лично я считаю, не стоит происходить из мест, которые расположены слишком близко. Далекая родина значительно упрощает жизнь. Но я провела в Орлее достаточно много времени, у меня там… деловые интересы. — Она снова улыбнулась. — А теперь ты, конечно, подумал обо мне как о «старой белошвейке».

— На самом деле я думал об индивидуальном пошиве, — возразил Ваймс, и она расхохоталась. — А ещё о революции.

— Продолжай, сержант. — Мадам встала. — Не возражаешь, если я выпью шампанского? Я бы и тебе предложила, но ты, насколько я знаю, не пьешь.

Ваймс бросил взгляд на полный до краев стакан виски.

— Мы просто решили тебя проверить, — продолжала Мадам, доставая из промышленных масштабов ведерка со льдом огромную бутылку. — Рози была права, ты не сержант. Ты был офицером. Причём не простым офицером. Ты на диво хорошо владеешь собой, сержант Киль. Очнулся в женском будуаре огромного особняка, в обществе дамы нелегкого поведения… — Мадам опорожнила бутылку в сосуд, напоминающий большую синюю кружку с изображением плюшевого мишки. — И даже глазом не моргнул. Откуда ты такой взялся? Кстати, можешь курить.

— Издалека, — коротко ответил Ваймс.

— Из Убервальда?

— Нет.

— В Убервальде у меня тоже… деловые интересы, — сообщила Мадам. — Увы, ситуация там становится крайне нестабильной.

— Я все понимаю, — сказал Ваймс. — И вы решили на время переключить свои деловые интересы на Анк-Морпорк. И посмотреть, можно ли стабилизировать ситуацию здесь.

— В самое яблочко. Скажем так, я считаю, что у этого города прекрасное будущее, и хотела бы стать его частью. Ты чрезвычайно проницателен.

— Наоборот, — возразил Ваймс. — Я чрезвычайно прямолинеен. Просто знаю, как бывает. Смотрю, куда текут деньги. Ветрун — безумец, и это очень плохо для бизнеса. Его закадычные друзья — преступники, и это тоже плохо для бизнеса. Новому патрицию потребуются новые друзья, дальновидные люди, желающие стать частью прекрасного будущего. И это хорошо для бизнеса. Все как всегда. Встречи в залах. Немного дипломатии, незначительные взаимные уступки, взаимопонимание. Так и происходят настоящие революции. А вся эта возня на улицах не более чем пена… — Ваймс кивнул на двери. — Гости заглянули на поздний ужин? Я слышал голос доктора Фоллетта. Его считали… считают мудрым человеком. Он выберет правильную сторону. Если вас поддержат крупные Гильдии, Ветрун может считать себя покойником. Но от Капканса не стоит ждать ничего хорошего.

— Многие возлагают на него большие надежды.

— А вы что думаете?

— А я думаю, что он коварный своекорыстный идиот. Но в данный момент лучше никого нет. А как в происходящее вписываешься ты, сержант?

— Я? Никак. Моё дело — сторона. Вам нечего мне предложить.

— Разве тебе ничего не нужно?

— Мне нужно многое, моя госпожа. Но дать мне это не в ваших силах.

— Хочешь снова стать командором?

Вопрос обрушился на Ваймса, как удар кувалдой по голове. Это же история! Она не может знать! Откуда ей известно?!

— А-а, — улыбнулась Мадам, заметив, как изменилось выражение его лица. — Розмари рассказала, что грабители сняли с тебя очень дорогие доспехи. Достойные генерала, как я слышала.

Она открыла ещё одну бутылку шампанского. Ваймс, ещё не вполне опомнившийся от потрясения, все же заметил, что и это Мадам проделала весьма грамотно. Никаких пробок в потолок или фонтанов пены, присущих дилетантам.

— Ну разве не странно, если это окажется правдой? — задумчиво произнесла Мадам. — Чтобы кто-то дрался, как уличный грабитель, но при этом имел замашки командора и кирасу полководца…

Ваймс смотрел прямо перед собой.

— И кого интересует, откуда он здесь взялся? — продолжала Мадам, ни к кому в частности не обращаясь. — Достаточно того, что наконец-то появился человек, который действительно способен возглавить Городскую Стражу.

«Ещё как способен, черт возьми! — Мысль ударила в голову Ваймса, словно шампанское. — Выгнать Загорло пинком под зад, повысить в должности нескольких приличных сержантов…»

Но за ней последовала и другая мысль: «В этом городе? Которым будет править Капканс? Сейчас? Мы станем всего лишь очередной бандой». А потом и третья: «Безумие. Этого не может быть. Никогда не было. Ты хочешь вернуться домой к Сибилле».

Мысли за номером один и два пристыженно убрались прочь, бормоча нечто вроде: «Да, конечно… Сибилла… Ясное дело… Все верно… Извиняйте…» — пока не стихли вдали.

— Я всегда умела находить многообещающих людей, — промолвила Мадам, пока он смотрел в пустоту.

Четвертая мысль вынырнула из темноты, словно какая-то мерзкая тварь из пучины.

«Ты вспомнил о Сибилле только на третьей мысли», — прошептала она.

Ваймс заморгал.

— Знаешь, город нуждается в… — начала было Мадам.

— Я хочу вернуться домой, — перебил её Ваймс. — Сделать, что должен, и вернуться домой. Больше мне ничего не надо.

— Есть те, которые скажут, что если ты не с нами, то против нас, — предупредила Мадам.

— С вами? Чего ради? Ради того, чтобы просто быть на чьей-то стороне? Нет! Но я и не на стороне Ветруна. Я вообще ни за кого. И взяток я не возьму. Даже если Сандра будет угрожать мне своим «мухомором»!

— Это был «грибок», насколько я знаю. Ну и ну… — Мадам улыбнулась. — То есть ты неподкупен?

«Ну вот опять, — подумал Ваймс. — И почему я начал нравиться влиятельным дамам только после того, как женился? Где эти хищницы были в мои шестнадцать? Тогда я, может, и согласился бы».

Он попытался испепелить Мадам взглядом, но это ничуть не исправило ситуацию. Наоборот, все стало только хуже.

— Мне приходилось встречаться с несколькими неподкупными людьми, — обронила мадам Мизероль. — Почему-то все они умерли воистину жуткой смертью. В этом мире все уравновешено. Продажный человек в честном мире или честный в продажном — итог один. Мир плохо относится к тем, кто не принимает сторон.

— Лично я предпочитаю середину, — сказал Ваймс.

— Значит, врагов у тебя становится вдвое больше. Слишком много, чтобы ты мог себе это позволить на сержантское жалованье. Подумай, от чего ты отказываешься.

— Уже подумал. Я не собираюсь помогать людям умирать только ради того, чтобы сменить одного дурака другим.

— Раз так, дверь у тебя за спиной, сержант. Мне очень жаль, что мы не смогли…

— …сойтись в деловых интересах?

— Я собиралась сказать: «…достичь взаимовыгодного соглашения». До штаб-квартиры Стражи отсюда совсем недалеко. Желаю тебе… удачи.

Она кивнула на дверь.

— Какая жалость… — вздохнула Мадам.

* * *

Ваймс вышел в дождливую ночь, потоптался секунду на месте и сделал несколько шагов, прислушиваясь к своим ощущениям.

Угол Легкой и Паточной Шахты. Смесь плоских булыжников и старых кирпичей. Да.

И он пошел домой.

* * *

Мадам некоторое время пристально смотрела на дверь. Пламя свечей чуть дрогнуло, и она обернулась.

— А ты действительно очень хорош, — констатировала она. — Как давно ты здесь?

Хэвлок Витинари вышел из темного угла. Вместо официального черного костюма наемных убийц на нем было просторное одеяние неопределенного цвета, словно сотканное из различной густоты серых теней.

— Достаточно давно, — сказал он, устроившись в кресле, где несколько минут назад сидел Ваймс.

— Даже Тетушки тебя не заметили?

— Люди смотрят, но не видят. Фокус в том, чтобы помочь им видеть… ничто. Но Киль наверняка заметил бы меня, спрячься я в другом месте. Он всматривался в тени. Интересно.

— Он очень сердитый человек, — заметила Мадам.

— И вы рассердили его ещё больше.

— Полагаю, твой отвлекающий маневр удастся, — сказала Мадам.

— Да, я тоже.

Мадам наклонилась и похлопала его по колену.

— Вот видишь. Твоя тетушка обо всем позаботилась… — Она выпрямилась. — Думаю, мне следует вернуться к гостям, развлечь их немного. Я так люблю всякие развлечения. К вечеру следующего дня у лорда Ветруна почти не останется друзей. — Она допила шампанское из кружки. — Доктор Фоллетт — просто душка, тебе не кажется? Кстати, как ты думаешь, у него свои волосы?

— Никогда не хотел это выяснить, — ответил Хэвлок. — Он пытается вас напоить?

— Да, — ответила Мадам. — Им можно только восхищаться.

— Говорят, он играет на средней лютне, — сказал Хэвлок.

— Поразительно, — откликнулась Мадам.

Она изобразила на лице улыбку нескрываемого удовольствия и распахнула огромные двустворчатые двери в дальнем конце комнаты.

— О, доктор! — проворковала Мадам, ступая в клубы сигарного дыма. — Ещё по капельке шампанского?

* * *

Ваймс спал в углу стоя. Этим старым фокусом стражники владеют не хуже лошадей. Это не то чтобы полноценный сон — если спать стоя больше нескольких ночей кряду, недолго и концы отдать, — но усталость отчасти снимает.

Некоторые стражники последовали его примеру. Другие предпочли устроиться на скамейках и столах. Никто не захотел идти домой, даже когда дождевая пелена за окном окрасилась в рассветные тона и появился Пятак с угрожающего вида котлом каши.

Ваймс открыл глаза.

— Кружку чая, сержант? — спросил Пятак. — Томился на плите целый час, с двумя кусочками сахара.

— Пятак, ты мне жизнь спасаешь! — воскликнул Ваймс, схватив кружку с такой жадностью, словно она была наполнена эликсиром жизни.

— Кстати, х-на, какой-то пацан говорит, что пришел сюда специально, чтобы поговорить с вами, — продолжил Пятак. — Дать ему, х-на, по ушам?

— А как от него пахнет? — поинтересовался Ваймс, делая глоток обжигающе горячего едкого чая.

— Как от днища клетки с бабуинами, сержант.

— А, Шнобби Шноббс. Я поговорю с ним. Кстати, вынеси ему большую миску каши, хорошо?

Последнее явно пришлось Пятаку не по нутру.

— Послушайте, х-на, мой совет, сержант, таких пацанов приваживать не стоит…

— Пятак, видишь лычки у меня на погонах? Вот и молодец. Большую миску.

Ваймс вышел с кружкой в унылый внутренний двор. К стене жался Шнобби.

Что-то в воздухе предвещало, что день будет солнечным. После ночного дождя все наверняка расцветет. Сирень, например…

— Как дела, Шнобби?

Прежде чем ответить, мальчик подождал, не блеснет ли монетка.

— Везде дела паршивые, сержант, — доложил он, сдавшись, но не потеряв надежды. — На Кассовой констебля убили. Говорят, камнем зашибли. В драчке на Сонном холме кому-то ухо отрезали. Атака по всем фронтам, сержант. Повсеместно отступления с боями. На все участки напали…

Ваймс с мрачным видом дослушал до конца. Как всегда, кровавая бойня. С обеих сторон — толпы людей, перепуганных, разозленных. И дальше будет только хуже. Сонный холм и Сестры Долли уже превратились в районы ожесточенных боев.

…Как взмывают ангелы дружно в ряд, дружно в ряд, дружно в ряд…

— А на Цепной что-нибудь происходило? — спросил он.

— Там мало народу собралось, — ответил Шнобби. — Покричали немного и разбежались. На том все и кончилось.

— Понятно, — сказал Ваймс.

Даже толпа не настолько глупа. Да, она по-прежнему состоит по большей части из юнцов, горячих голов и пьяниц. И будет только хуже. Но нужно быть полным безумцем, чтобы напасть на особистов.

— Кругом все скверно, — продолжил Шнобби. — Только не здесь, конечно. Мы в полном порядке.

«Нет, — подумал Ваймс. — В итоге все вернется сюда».

Из задней двери появился Пятак с большой миской каши и ложкой. Ваймс кивнул на Шнобби, и стражник с крайней неохотой передал миску мальчишке.

— Сержант? — произнес Пятак, зорко наблюдая, как Шнобби пожирает варево — ложка мелькала с головокружительной быстротой.

— Да, Пятак?

— У нас есть хоть какие-нибудь приказы?

— Не знаю. Капитан на месте?

— В том-то все и дело, сержант, — сказал Пятак. — Прошлой ночью примчался посыльный с конвертом для капитана. Я поднялся наверх — капитан на месте, и я подумал, как странно, ха-ха, обычно он так рано не… — Он умолк, снова уставившись на мелькающую ложку.

— Пятак, не отвлекайся, — одернул его Ваймс.

— А? Ну вот, а когда я принес ему какао чуть позже, он просто сидел, х-на, и смотрел в пустоту. Правда, сказал: «Спасибо, Пятак», когда я поставил перед ним, х-на, кружку. Он всегда очень вежливый в таких, х-на, делах. А только что я поднялся туда снова, а его нет.

— Пятак, капитан пожилой человек, он не может торчать здесь все…

— Его чернильница пропала, сержант, а раньше он никогда не уносил её домой.

И тут Ваймс заметил, что глазки Пятака почему-то краснее обычного. Он вздохнул.

— А куда подевался конверт?

— Не знаю, сержант.

Пятак снова уставился на ложку в руке Шнобби. Это была крайне дешевая ложка из какого-то низкосортного металла.

— Раз так, нам остается только поддерживать порядок, — сказал Ваймс.

— Его-то как раз и не хватает, сержант.

— Посмотрим. Может, где-нибудь раздобудем. Ступай за мной.

Пятак не спешил выполнять приказ.

— Сержант, мне не хотелось бы выпускать из виду ложку, у нас всего пять осталось, а такие сорванцы так и норовят спереть…

— Да пусть забирает её себе! — взревел Ваймс. — Мне сейчас не до ложек!

Шнобби дочиста доел обжигающее варево, спрятал подарок в карман, показал Пятаку испачканный кашей язык, бросил миску на землю и дал стрекача.

Ваймс вернулся в караулку, схватил черпак для каши и погремел им в пустом котле. Все мгновенно очнулись и посмотрели на него.

— Итак, сыны мои! Вот что мы сделаем! Всем женатым разрешаю вернуться по домам на часок и успокоить жен, чтоб не волновались! Остальные остаются на сверхурочное дежурство без дополнительного содержания! Вопросы есть?

Руку поднял Букли.

— У нас у всех есть семьи, сержант.

— И самое лучшее, что вы можете сделать для своих семей, — это показать, что закон и порядок существуют, — продолжил Ваймс. — Мы не знаем в точности, что происходило в других участках, но, судя по донесениям, дела там плохи. Поэтому наш участок остается открытым круглосуточно, понятно? День и ночь! Да, младший констебль?

— У меня мама будет волноваться, сержант, — пробормотал молодой Сэм.

Ваймс задумался, но только на мгновение.

— Пятак передаст, что с тобой все в порядке. Это касается всех. Скоро выходим в патруль. Да, я знаю, что мы Ночная Стража. Ну и что? По мне, так сейчас на улице темнее не бывает! Младший констебль, жду тебя во дворе.

Теоретически двор предназначался в том числе и для тренировок по обращению с оружием. В последнее время тренировки случались крайне редко. Ночная Стража старалась избегать насилия. Если угрозы и численное превосходство не пугали нарушителей, стражники предпочитали сделать ноги.

В сарае рядом с соломенными чучелами для отработки колющих ударов валялись покрытые плесенью мишени. Ваймс как раз вытаскивал их на булыжники двора, когда за его спиной появился младший констебль.

— Сержант, вы же сами говорили, что это бесполезное занятие.

— И могу повторить ещё раз, — сказал Ваймс. — Я вытащил их ради тебя. Сэм, ты ходишь по городу с оружием, которым не умеешь пользоваться. А это ещё хуже, чем уметь пользоваться оружием, но ходить без него. Если человек разгуливает с оружием, с которым не умеет обращаться, рано или поздно это оружие ему засунут туда, где солнце не светит.

Он снял шлем и нагрудник и отбросил портупею в угол.

— Давай нападай на меня, — велел он.

Краем глаза Ваймс заметил, что некоторые стражники вышли во двор и внимательно наблюдают за ним.

— Но я не могу просто так ударить вас, сержант! — воскликнул Сэм.

— Конечно не можешь, но я хочу, чтобы ты попытался.

Сэм по-прежнему медлил. «А все-таки я был не такой уж и дурак», — подумал Ваймс.

— Сержант, вы усмехаетесь, — заметил Сэм.

— Ну и что?..

— Стоите и усмехаетесь, сержант, — заметил Сэм. — У вас нет меча, и вы усмехаетесь. Значит, вы меня вздуете.

— Боишься замарать кровью свой красивый меч, юноша? Хорошо, брось его на землю. Так лучше? Ты ведь был в банде, верно? Конечно был. Все там были. Но ты выжил. Значит, научился драться.

— Да, сержант, научился, только грязно…

— Никто из нас не может похвастаться чистотой. Покажи самое худшее, на что ты способен.

— Я не хочу сделать вам больно, сержант.

— И это твоя первая ошибка…

Сэм крутнулся и попытался нанести удар ногой.

Ваймс отошел на шаг, поймал ступню и помог ей продолжить взлет.

«Да, я был не дурак, и притом довольно ловкий, — подумал Ваймс, когда Сэм шлепнулся на спину. — И хитрый. Но с тех пор я отточил свое мастерство».

— Все было видно по твоим глазам, — пояснил он валявшемуся на земле Сэму. — Однако основную идею ты понял. Правил нет. Никаких.

Он почувствовал, что за его спиной что-то происходит. Кто-то почти беззвучно хихикнул. Ваймс взглянул на Сэма — тот смотрел поверх его плеча.

Удар был очень точным и угодил бы Ваймсу в затылок, если бы он не успел сделать шаг в сторону. Перехватив руку нападавшего, Ваймс увидел перед собой лицо Неда Тренча.

— Хорошо отдохнул, Нед?

— Да, сержант, спасибо. Просто хотел проверить, насколько ты хорош.

Он ударил Ваймса локтем в живот и ловко вывернулся из захвата. Зрители оживленно зашептались, а у Ваймса от боли из глаз брызнули слезы, его согнуло пополам, но он поспешно поднял руку.

— Все честно, все честно… — задыхаясь, пробормотал он. — Нам всем есть чему поучиться.

Он стоял, опираясь руками о колени и дыша несколько более преувеличенно, чем вынуждала боль.

Нед не попался на эту удочку — он медленно обходил Ваймса на уважительном расстоянии, держа дубинку наготове. Менее опытный боец бросился бы проверять, все ли в порядке со стариком сержантом, и неминуемо поплатился за это.

— Верно, сержант, — кивнул Нед. — И мне захотелось узнать, чему ты можешь научить меня. Сэм слишком доверчив.

Ваймс лихорадочно перебирал возможные варианты.

— Итак, сержант, — продолжил Нед, не останавливаясь ни на мгновение, — как бы ты поступил, если бы на тебя, безоружного, напал человек с дубинкой?

«Побыстрее постарался бы вооружиться, — подумал Ваймс, — если бы решил, что он так же опасен, как ты».

Он нырнул вперед и ушел в кувырок. Нед совершил ошибку. Когда Ваймс стал двигаться вправо, он обратил все свое внимание налево, посчитав, что первый ход такого человека, как Ваймс, будет ложным. Прежде чем он все понял и успел повернуться, Ваймс схватил ножны и вскочил на ноги, обнажая свой меч.

— А, ставки повышаются. Хороший урок, сержант, — ухмыльнулся Нед и тоже обнажил клинок. Сверкнуло ухоженное лезвие. А ведь мечами большинства стражников трудно было бы разрубить даже кусок масла. — Мы снова на равных. Что дальше, сержант?

Они принялись кружить по двору.

«Проклятье, — думал Ваймс. — У кого он учился? Да ещё ухмыляется, что неудивительно. Это не поединок. Он знает, что я не могу ранить его на глазах у всех. А он меня может, якобы случайно, и это сойдет ему с рук, но сержант-то обязан быть по-настоящему умелым бойцом. И выше ставки поднимать нельзя.

Что ж, а если так…»

Он бросил меч в сторону. По чистой случайности клинок вонзился в стену. Получилось весьма эффектно.

— Хочу дать тебе шанс, Нед, — сказал Ваймс.

«Учиться никогда не поздно», — подумал он. Он вспомнил Гасси Два Ха-Ха. Сэм встретится с ним лет через пять, не раньше. Вот это было настоящее образование. Два Ха-Ха был самым нечестным бойцом из тех, с кем доводилось драться Ваймсу. Он бил кого угодно чем угодно. По этой части Два Ха-Ха был настоящим гением. Он видел оружие буквально во всем — в стене, тряпке, ломтике фрукта…

Он даже не был высоким или крупным. Он был маленьким и жилистым. Но любил драться со здоровяками — говорил, что от них можно больше откусить. Впрочем, после пары порций спиртного уже никто не мог предсказать, с кем подерется Два Ха-Ха. Он готов был ввязаться в драку с любым, кто сидел поблизости, — просто ради возможности ещё раз пнуть вселенную по яйцам.

Кличку «Два Ха-Ха» он получил после того, как кто-то ткнул его битой бутылкой в лицо, — Гасси тогда так вошел в раж, что не обратил на этот пустяк внимания. С тех пор у него на лице красовался шрам в виде маленькой, счастливо ухмыляющейся физиономии. Сэм многому научился у Гасси Два Ха-Ха.

— К чему все это? — пробормотал Ваймс достаточно громко, чтобы его услышали все.

— Мне просто захотелось выяснить, как много ты знаешь, сержант, — сказал Нед, не переставая кружить. — Кажется, слишком много.

Он бросился вперед. Ваймс попятился, отчаянно размахивая ножнами и как бы уже смирившись с будущим поражением. Нед засмеялся, легко увернувшись от его якобы неловких ударов. Ваймс, воспользовавшись тем, что его противник отвернулся, перехватил ножны поудобнее.

— На мне шлем, — сказал Нед. — Как положено по уставу. И доспехи. Меня простым тычком не вырубишь, сержант.

Сколько бы Детрит ни орал на новобранцев, лишь один из семи в результате кое-как владел мечом. Нед фехтовал отлично. Он почти не оставлял противнику возможности нанести удар.

Ладно… Пора проявить мастерство.

Ваймс отступил на шаг — и вдруг заметил нечто за спиной Тренча. Он постарался ничем не выдать себя, но на миг его глаза победно сверкнули.

Тренч, в свою очередь, не хотел попадаться на эту уловку и все же против воли на мгновение отвлекся.

Ваймс нанес удар снизу, превратив ножны в продолжение руки. Твердый кожаный кончик угодил констеблю точно в подбородок, отбросив его голову назад. На обратном пути ножны ударили по руке с мечом, а чтобы уж наверняка поставить точку, Ваймс от души пнул Неда по голени, так что тот рухнул на землю. У Ваймса всегда была аллергия на мелькающие перед носом острые клинки.

— Молодец, неплохая попытка, — похвалил он и повернулся к немым зрителям. — Все может стать оружием в умелых руках, — продолжил он, вторя булькающим хрипам за спиной. — Колокольчик ничем не хуже дубинки. Пригодится любой предмет, которым можно треснуть достаточно сильно и тем самым выиграть время. Никогда, слышите, никогда не угрожайте кому-либо мечом, если вы не намерены пустить клинок в дело. Потому что противник может разгадать ваш блеф, и у вас почти не останется вариантов, а те, что останутся, все неправильные. Не бойтесь применять то, чему научились в детстве. Никто не скажет нам: «Молодец, ты играл честно, возьми с полки пирожок». Что касается рукопашного боя, то я, как старший по званию, настоятельно запрещаю вам даже думать о приобретении различных свинчаток, кистеней и бронзовых кастетов в лавке госпожи Пособи, что в доме восемь по Легкой, оружие по любой руке и на любой кошелек. А если кто-нибудь подойдет ко мне вне службы, я категорически откажусь показать ряд особых приемов обращения с этим удобным, хотя и недостойным оружием. Все, пора размяться. Через две минуты хочу всех видеть здесь с дубинками. Вы считаете их дурацкими, и я постараюсь вас в этом разубедить. Выполнять!

Он повернулся к Неду, который к этому времени уже смог сесть.

— Неплохо дерешься, господин Тренч. Уверен, ты научился этому не в Страже. Может, нам пора поговорить? Не хочешь рассказать, где ты был вчера вечером? Случайно, не на Морфической улице?

— У мня бл выхдной, — промямлил Нед, потирая челюсть.

— Правильно, не моё дело. Судя по всему, мы так и не смогли понравиться друг другу.

— Не смгли.

— Думаешь, я шпик?

— Я знаю, что ты не Джон Киль.

Ваймс встретил это заявление с каменным лицом и запоздало понял, что этим-то и выдал себя с головой.

— И почему же ты так решил? — спросил он.

— Не твое дело. Я не обязан перед тобой отчитываться, ведь ты к тому же никакой не сержант. Сейчас тебе просто повезло, и это все, что я хочу тебе рассказать.

Нед поднялся на ноги. Тем временем стражники как раз начали возвращаться во двор. Ваймс позволил Тренчу уйти и повернулся к своим подчиненным.

Их никогда ничему не обучали. Они просто учились друг у друга — с большим или, как правило, меньшим успехом. И Ваймс прекрасно знал, куда ведет этот путь. Стражники, которые пошли по нему, вскоре начинают отбирать у пьяниц мелочь и убеждать друг друга, что мзда всего лишь законная прибавка к жалованью. И чем дальше, тем хуже.

Сам он был всем сердцем за то, чтобы набирать новобранцев с улицы, но перво-наперво их следует обучить. Необходимо, чтобы хотя бы шесть недель на них непрерывно орал кто-нибудь вроде Детрита, а кто-нибудь ещё читал лекции о долге, правах арестованных и «служении обществу». А потом можно переходить к следующему этапу образования, передавать их в руки уличных акул, которые научат совсем другому: например, как избить человека, не оставив следов, или что, прежде чем ввязываться в пьяную драку, стоит засунуть в штаны металлическую суповую миску.

Если повезет и новобранец окажется не совсем тупым, в результате ты получишь нечто среднее между недостижимым идеалом и полным подонком, то есть настоящего стражника. Конечно, на улицах у них будет довольно-таки дурная слава, в этом деле без неё никуда, но это будут стражники, а не прогнившие изнутри паразиты.

Ваймс разбил своих людей на пары и приказал нападать и обороняться. Зрелище было удручающим, и он выдержал всего пять минут.

— Ладно, хватит! — крикнул он, хлопнув в ладоши. — Очень даже недурно. Обязательно порекомендую вас в клоуны, когда в город приедет цирк.

Стражники расслабились и тупо заулыбались.

— Вы что, совсем никаких ударов не знаете? — спросил Ваймс. — Ни «горловой хлоп», ни «раскаленную кочергу», ни «грудобой»? Скажем, я иду на вас с огромной дубиной… что вы будете делать?

— Убегать, сержант, — ответил под общий хохот Букли.

— Далеко? — поинтересовался Ваймс. — Все равно когда-нибудь придется драться. Младший капрал Тренч?

Нед Тренч не принимал участия в тренировке. Он с отвращением наблюдал за унылыми потугами коллег, высокомерно подпирая стенку.

— Сержант? — откликнулся он, экономным движением отлепившись от стены и встав прямо.

— Покажи Букли, как это делается.

Тренч снял с пояса дубинку. Ваймс заметил, что она изготовлена на заказ и чуть длиннее, чем казенная. Нед занял позицию перед констеблем, многозначительно повернувшись к Ваймсу спиной.

— Что я должен делать, сержант? — спросил он через плечо.

— Покажи ему пару приличных ударов. Таких, которых он не ждёт.

— Слушаюсь, сержант.

Ваймс наблюдал за беспорядочными ударами палками. Один, два, три…

…и Нед резко развернулся. Его дубинка засвистела, разрезая воздух.

Уклонившись от удара, Ваймс перехватил руку стражника и заломил её за спину. Ухо Неда оказалось в непосредственной близости от его рта.

— Этого-то я как раз и ждал, солнышко, — прошептал Ваймс. — Не забывай улыбаться — видишь, как ребята смеются над чудаком Недом, который снова попытался треснуть по башке старика сержанта. Ты ведь не хочешь испортить им веселье? Сейчас я тебя отпущу, но если ты попробуешь ещё хоть раз выкинуть нечто подобное, ложку ко рту будешь подносить обеими руками, а тебе понадобится ложка, Нед, потому что до конца жизни тебе придется питаться жидкими супчиками! — Он немного ослабил хватку. — Кстати, кто тебя всему этому научил?

— Сержант Киль, сержант, — ответил Нед.

— А ты неплохо справляешься, сержант Киль!

Ваймс обернулся — к ним через двор шёл капитан Загорло.

Сейчас при свете дня он казался ещё более маленьким и тщедушным. Ни дать ни взять конторский чинуша, причём чинуша, вспоминающий о своей внешности лишь от случая к случаю. Сальные черные волосы он зачесывал поперек лысины на макушке, как человек, которому остро не хватает либо зеркала, либо чувства юмора.

Его пальто оказалось старомодным, но чистым, зато башмаки с пряжками имели вид обшарпанный и неухоженный. Мать Ваймса вряд ли одобрила бы такое. Она всегда говорила, что мужчина обязан следить за своей обувью. Истинного мужчину всегда отличишь по начищенным до блеска башмакам.

В руке Загорло держал палку, вернее, театральную трость. Должно быть, он считал, что с тростью выглядит щеголем, а не идиотом, зачем-то таскающим повсюду бесполезный кусок дерева. В трости определенно было спрятано выкидное лезвие, потому что каждый раз, когда Загорло опускал её на булыжники, надменно обходя старые мишени и соломенные чучела, раздавался характерный лязг.

— Готовишь подчиненных к боям, как вижу. Похвально. Капитан на месте?

— Кажется, нет, — ответил Ваймс, отпуская Тренча. — Сэр.

— Да? Что ж, передай ему это, сержант Киль. — Загорло едва заметно улыбнулся. — Смотрю, ночь у вас прошла тихо.

— Было несколько гостей, — ответил Ваймс. — Сэр.

— Ах да. Неуместное рвение… Не стоит… недооценивать тебя, сержант. Ты весьма находчивый человек. Увы, другие участки не могут похвастаться такой…

— …находчивостью?

— Да, конечно. Боюсь, сержант, некоторые из моих наиболее преданных делу людей считают тебя… помехой в нашем важном для города деле. Однако я… полагаю, что ты всего лишь… склонен соблюдать букву закона. И несмотря на то, что ты не вполне понимаешь, насколько опасно нынешнее положение… и на трения, возникшие между нами из-за этого, должен сказать… ты пришелся мне по сердцу.

«Я бы охотнее прошелся тебе по почкам или печени», — подумал Ваймс.

— Уверяю вас, сэр, я вовсе не метил так высоко, — ответил он вслух.

— Грандиозно. Предвкушаю наше дальнейшее… сотрудничество, сержант. Ваш новый капитан непременно… сообщит вам остальное, если сочтет необходимым. Всего хорошего.

Загорло развернулся и дрыгающейся походкой зашагал к воротам. Его люди последовали за ним, но один, с гипсом на руке, задержался, чтобы сделать непристойный жест.

— И тебе доброе утро, Генри, — сказал Ваймс.

Он осмотрел письмо. Толстый конверт был скреплен огромной печатью. Но Ваймс провел слишком много времени в компании скверных людей и знал, как обращаться с запечатанными конвертами.

Кроме того, он умел слушать. Новый капитан. Значит… началось.

Стражники смотрели на него.

— Они решили вызвать больше, х-на, солдат? — спросил Пятак.

— Полагаю, что да.

— А капитана Мякиша отправили в отставку?

— Да.

— Но он был хорошим капитаном! — громко выразил свой протест Пятак.

— Да, — сказал Ваймс.

«Нет. Не был, — мысленно возразил он. — Он был приличным человеком и делал все, что мог, но и только. Теперь он вне игры».

— И как нам теперь себя вести, сержант? — спросил младший констебль Ваймс.

— Продолжать патрулировать, — ответил Ваймс. — Но только ближайшие улицы.

— А много ли с этого будет толку?

— Больше, чем если мы не будем выполнять свои прямые обязанности, юноша. Ты давал присягу, когда вступал в Стражу?

— Какую присягу, сержант?

«Не давал, — вспомнил Ваймс. — Как и многие другие. Тебе выдали мундир и колокольчик — вот и все, можешь считать себя стражником».

Всего несколько лет назад Ваймс не придал бы этому никакого значения. Текст присяги давно устарел, и шиллинг на веревочке стал не более чем шуткой. Но даже в нынешней Ночной Страже человеку нужно нечто большее, чем жалованье. Что-то такое, что заставляет тебя чувствовать, что это не просто работа.

— Пятак, сбегай в кабинет капитана и возьми там шиллинг, — приказал Ваймс. — Пусть вся эта толпа принесёт присягу. Кстати, где сержант Тук?

— Отвалил, сержант, — доложил Букли. — Не знаю, важно ли это, но он крикнул: «Пошло оно все на хрен» — и хлопнул дверью.

Ваймс пересчитал подчиненных.

Потом скажут, что присутствовали все стражники до единого. Конечно, это было не так. Некоторые ушли, другие не явились на дежурство, но все, что рассказывают о Киле и проведенной им Черте, — чистая правда.

— Ладно, ребята, — промолвил Ваймс. — Вот что я вам скажу. Мы все понимаем, что происходит. Не знаю, как вам, а мне все это не нравится. Если на улицах появились войска, значит, скоро станет совсем скверно. Какой-нибудь сопляк бросит камень, потом запылают дома и начнут умирать люди. А мы должны обеспечить спокойствие и порядок. Это наш долг. Нам ни к чему геройствовать, просто… будем работать нормально. И ещё… — Он переступил с ноги на ногу. — Может, кто-то скажет, что мы поступаем неправильно. Так что приказывать вам я не стану.

Он обнажил меч и провел им по земле черту.

— Тот, кто шагнет вперед и станет по эту сторону черты, остается. К остальным у меня не будет никаких претензий. Вы на это не подписывались, и чем бы ни закончилась заваруха, вряд ли нас потом наградят медалями. Так что вперед и удачи вам.

С чувством, близким к унынию, он смотрел, как младший констебль Ваймс без раздумий первым переступил черту. За ним последовал Фред Колон, потом Дрынн и Билли Букли. А ещё Гриль, Хлюпп и Зябни, и Долговязый Гаскин, и Гораций Масхерад, и этот, как его… Карри? И Эванс, и Тыч…

Всего с десяток стражников шагнуло за черту, последние делали это с явной неохотой, разрываясь между страхом, что их потом будут презирать, и здоровым беспокойством за собственную шкуру. Остальные — их все же оказалось больше, чем надеялся Ваймс, — быстро испарились за воротами.

Нед Тренч остался. Он скрестил руки на груди.

— Ты окончательно сбрендил, — сказал он.

— Ты мог бы нам помочь, Нед, — ответил Ваймс.

— Не хочу умирать, — сказал Нед. — И не собираюсь. Это глупо. Вас не больше дюжины. Чего вы добьетесь? Вся эта болтовня о том, что ваш долг — обеспечивать покой и порядок, полная чушь, ребята. Стражники выполняют приказы начальства. Так было всегда. И что вы будете делать, когда появится новый капитан, а? И ради кого? Ради людей? Эти люди разгромили другие участки, а что им сделала Ночная Стража?

— Ничего, — пожал плечами Ваймс.

— Вот именно.

— Я имею в виду, что Стража ничего не делала, поэтому они и разозлились, — пояснил Ваймс.

— И что ты задумал? Арестовать Ветруна?

Ваймс чувствовал себя так, словно строил из спичек мост над зияющей пропастью и уже ощущал дуновения леденящего ветра снизу.

Когда-то он арестовал, точнее, ещё арестует Витинари. Правда, потом патриция отпустят, но только после того, как будет завершено следствие. И все же Городская Стража бы… будет достаточно многочисленной и сильной, и благодаря поддержке влиятельных людей она сможет арестовать правителя города. Как они сумели добиться такого положения? Разве он мог даже мечтать о дне, когда горстка стражников захлопнет двери камеры за самым могущественным в городе человеком?

Что ж, возможно, первый шаг к этому был сделан именно здесь. Младший констебль Ваймс не сводил глаз со своего командира.

— Конечно нет, — ответил Ваймс. — Но мы должны иметь на это право. Быть может, настанет день, когда мы такое право получим. Потому что, когда дело обстоит иначе, закон уже не закон, а просто средство, чтобы держать народ в узде.

— Похоже, ты очнулся и почувствовал запах дерьма, — сказал Нед. — Потому что влез в него по самые уши. Простите, ребята, но вы все умрете. Против настоящих солдат не попрешь. Слышали, что было вчера в Сестрах Долли? Три трупа, а солдаты даже особо не напрягались.

— Перестань, Нед, если мы будем просто патрулировать улицы, никто нас не тронет, — промямлил Колон.

— А чего их патрулировать? — спросил Тренч. — Чтобы поддерживать порядок? А когда будет нечего поддерживать? Я не собираюсь торчать здесь и смотреть, как вас убивают. Я в этом не участвую.

Он повернулся и зашагал по двору в сторону караулки. «Дурак дураком, а прав, — подумал Ваймс. — Просто жаль, что настолько».

— Ещё не передумали? — спросил он у стоящих за чертой стражников.

— Никак нет, сержант! — ответил младший констебль Ваймс.

Остальные добровольцы явно не разделяли его уверенности.

— Мы правда погибнем? — уточнил Букли.

— А кто вообще сказал, что до сражения дойдет дело? — спросил Ваймс, глядя в спину уходящего Тренча. — Подождите, я должен поговорить с Недом…

— Я принес шиллинг, — доложил появившийся во дворе Пятак. — И капитан хочет с вами поговорить.

— Передай, что я поднимусь буквально через несколько…

— Это новый капитан, — быстро произнес Пятак. — Уже прибыл, х-на. Въедливый такой, главное. Военный. Такие ждать не привыкли, сержант.

«Для этого у меня были Моркоу и Детрит, Ангва и Шелли, — с горечью подумал Ваймс. — Я приказывал сделать то или это, а самому оставалось только переживать за них и заниматься постылой политикой…»

— Пусть Фред приведет людей к присяге, — велел он. — А капитану передай, что я скоро буду.

Он вошел в караулку, бегом пересек её и выскочил через главный вход. На улице оказалось много людей, больше, чем обычно. Это была ещё не толпа, но знаменитая анк-морпоркская прототолпа, та особая запруженность улиц, из которой образуется настоящее столпотворение. Она накрывала улицы подобно паутине, и стоило только чему-то случиться, новость распространялась по этой паутине, как пожар, и люди мгновенно стягивались к месту событий. Слухи о бойне в Сестрах Долли уже циркулировали по городу, и с каждым пересказом число жертв росло. Ваймс чувствовал напряжение паутины. Она ждёт. Осталось только, чтобы какой-нибудь идиот сделал глупость. Ну, за этим дело не станет. Природа на идиотов всегда щедра.

— Тренч! — крикнул Ваймс.

К его немалому удивлению, Нед остановился и обернулся.

— Да?

— Я знаю, что ты связан с революционерами.

— Это лишь твои догадки.

— У тебя в блокноте был записан пароль, — возразил Ваймс. — Такой же пароль Достабль передавал другим в своих пирожках. Ты же знал, что замки на шкафчиках для меня не помеха. Послушай, неужели ты думаешь, что ты и Достабль сейчас разгуливали бы на свободе, если бы я шпионил для Загорло?

— Конечно. Мы тебя не интересуем, с нами можно разделаться и позже. Загорло нужны те, кто все организовал.

Ваймс отошел на шаг.

— Так-так… А почему ребятам не сказал?

— Потому что все уже началось, — пожал плечами Нед. — Кто ты такой, больше не имеет значения. Но ты пошлешь парней на верную смерть. А они должны были перейти на нашу сторону, если бы не ты. Я работал над этим. Ты знаешь, что Гриль постоянно роняет свой меч себе на ноги, Масхерад мочится в штаны, когда ему угрожают, а Ваймси просто недотепа? И таких людей ты собираешься бросить в самое пекло, на верную смерть. Причём ни за ломаный грош!

— Почему ты ничего им не сказал? — повторил вопрос Ваймс.

— А вдруг у тебя есть друзья наверху? — огрызнулся Нед.

Ваймс бросил взгляд на крышу.

— Мы закончили? — спросил Нед.

— Отдай свой значок, — велел Ваймс.

— Что?

— Ты решил уйти. Твое право. Отдай значок.

Тренч отшатнулся, словно увидел змею.

— Да пошел ты!

— Тогда уезжай из города, — посоветовал Ваймс. — Ради своего же блага.

— Ты что, угрожаешь?

— Не я. Но выслушай совет, мой мальчик. Никогда не доверяй революциям. Революция всего лишь замыкает круг. Поэтому их и называют революциями. Люди умирают, и никаких перемен. Ещё увидимся.

Он развернулся и быстро ушел, чтобы Тренч не видел его лица.

Ладно. Пора. Ваймс чувствовал, что если не сделает это сейчас, то взорвется, как господин Каустик. Мысль возникла у него давно, но он гнал её, ведь эти монахи могут такое сотворить с тем, кто попытается их обхитрить… Но сейчас все зашло слишком далеко.

Чувство долга напомнило, что его ждёт вышестоящий офицер. Усилием воли Ваймс преодолел должностные позывы. Просто его чувство долга не знало всех фактов.

Ваймс остановился у порога штаб-квартиры. Закрыл глаза. Если кто-нибудь посмотрел бы на него, то решил бы, что он пытается погасить два окурка одновременно. Спасибо тебе, Рози, за картонные подметки. Ваймс улыбнулся.

Он отключил мозг, позволив ногам думать самим. Как заметил молодой Сэм, ноги сами помнят, куда шли…

Круглые «кошачьи головы», каких много. В этой части города улицы были вымощены скверно, и булыжники под ногами ходили ходуном… Дважды на обратном пути в штаб-квартиру Ваймс ощущал ступнями более крупные булыжники, уложенные узкими полосами там, где мостовую обновляли после прокладки дренажных труб. А перед этим попадались глубокие колеи, оставленные в мягком битом кирпиче колесами многочисленных повозок.

За несколько дюжин шагов до колеи его крутнули несколько раз, но перед этим он чувствовал под ногами… землю.

Ваймс наткнулся на тележку — он шёл по улице с закрытыми глазами.

«Земля, — подумал он, поднимаясь на ноги под взглядами прохожих. — Значит, переулок. Посмотрим… Ага, вон там».

На все про все у него ушло минут двадцать.

Он шагал по улицам, то и дело, к удивлению прохожих, закрывая глаза, чтобы прислушаться к своим ногам. Когда же он открывал глаза, чтобы оглядеться, его охватывало тревожное чувство, как перед грозой. Напряжение росло с каждой минутой, и достаточно было легчайшего толчка, чтобы все завертелось. Стадо беспокоилось — люди нервничали, сами не понимая почему. Все, с кем Ваймс встречался взглядом, делали непроницаемые лица.

Он упрямо шёл вперед. Грубые плиты между двумя рядами древних булыжников, прозванных «тролльими головами»… Такое есть только здесь, на пересечении Оловянной и Вязовой, а перед этим он чувствовал… да, большие камни, одни из самых древних в городе, в которых за сотни лет окованные железом колеса оставили глубокие колеи — когда-то эта улица была дорогой, начинавшейся сразу за городской стеной… Так, значит, дальше по улице Вязов, пересечь Ямы… Тут Ваймс сбился со следа, но металлическая решетка под ногами помогла на него вернуться. Решетка подвала. Вернее, погреба. С почти истертым гербом. Масляный рынок. Ведите дальше, ноги!

Здесь монахи крутанули его ещё раз, но… длинные кирпичи, сильно обожженные в печи, и участок современных плит, хорошо отшлифованных и аккуратно уложенных. Они могут сбить с толку, если не знать, что такие плиты есть на… да, на улице Каменщиков… Там живут каменщики, которые, понятное дело, заботятся о своей мостовой. А теперь немощеный переулок с большим количеством гравия, — переулок, куда каменщики сбрасывают щебень после работ. И ещё в этом переулке чувствуются бугры после прокладки труб. Так, вот они. Осталось найти четырехгранные булыжники…

Он открыл глаза.

Да.

Слева, на Глиняной аллее, он увидел квартал из трех зданий. Храм, зажатый между дешевыми лавчонками. Это был… просто храм. Да, он выглядел довольно-таки чужеземным, но ведь все храмы такие. Судя по архитектуре, его основали жители Пупземельных гор. Заводчики иаков, или как там ихний скот зовут?

Двери храма были заперты. Ваймс в бессильной ярости подергал за ручку, потом принялся колотить в дверь мечом. Бесполезно. На крепких досках даже вмятин не осталось.

Но дверь сомнительной лавки в соседнем доме оказалась открыта. Ваймс помнил эту лавчонку. Когда-то она заменяла ему мастерские портного и сапожника. Эта лавка, как и лавка ростовщика, была открыта всегда. Ваймс вошел, и его мгновенно окутала пыльная темнота.

Бывают пещеры с сокровищами, а это была пещера с одеждой. С потолка свисали сталагмиты вешалок со старыми костюмами. Древние полки прогибались под грузом сорочек, жилетов и носков, сложенных аккуратными стопками. Старые коробки выпирали из полумрака в самых неожиданных местах, так и норовя подвернуться под ноги, чтобы неосторожный посетитель ушиб колено. Груды выброшенных за негодностью башмаков шевелились под ногами как живые. А ещё запах. Если бы у бедности был запах, он был бы именно таким. Если бы у униженной гордости был запах, он был бы именно таким. Ну, плюс легкий аромат средства от моли.

Сделав всего несколько шагов в глубь зала, Ваймс понял, что безнадежно заблудился. В легкой панике он повернулся и стал пробиваться назад к свету сквозь лес удушающей одежды. Интересно, подумал он, случалось ли кому-нибудь вот так потеряться здесь и умереть? Да и нашли ли когда-нибудь тело этого бедолаги? Ваймс протянул руку, чтобы отвести в сторону заношенный до дыр лоснящийся костюм, и…

— Твоя хотеть?

Ваймс обернулся.

И никого не увидел, пока не догадался опустить взгляд. Перед ним стоял совершенно лысый, очень маленький и тщедушный человечек в костюме неопределенного вида, который, должно быть, не удалось всучить даже клиентам этой сомнительной лавки. Кто это? Как же его?.. Имя возникло в памяти быстро, словно он уже слышал его совсем недавно.

— А, э… да… Господин Мой…

— Пей Мой Чай, — подтвердил господин Пей и подхватил костюм, который Ваймс не успел выпустить из рук. — Холосая вкуса. Ткань класивый. Жлец носил, очень холосая костюма, только для вас — пийсят пенс, жалько отдавать, но влемя тяжелая.

Ваймс поспешно повесил костюм на вешалку и достал свой значок. Пей сердито уставился на бляху.

— Узе платить стлазник, — сказал он. — Одиндолла, один месяц, полядок. Узе платить стлазник.

— Платить? — переспросил Ваймс.

— Стлазник две-полоски, узе платить. Один долла, один месяц, полядок!

— Капрал Квирк… — пробормотал Ваймс. — Ты не должен платить стражникам, господин Пей. Защищать тебя — наша работа.

Господину Пею, возможно, не хватило бы знания языка, чтобы выразить свою мысль, но эта мысль была отчетливо написана у него на лице: по мнению господина Пея, стоящий перед ним стражник тли-полоска-одна-колона явно упал с какой-то планеты Дураков.

— Послушай, у меня нет времени, — сказал Ваймс. — Где запасной выход? Я из Городской Стражи!

— Я платить. Платить защита! Один месяц, полядок!

Скрипнув зубами, Ваймс решительно зашагал по узкому тряпичному тоннелю.

Заметив в стороне блеск стекла, он протиснулся в боковой проход и обнаружил там прилавок. По ту сторону прилавка, за грудами очередных никому не нужных товаров, оказался дверной проем с бисерным занавесом. Преодолев почти вплавь гору тряпья на прилавке, Ваймс ввалился в проем и оказался в крохотном чулане.

Господин Пей подошел к старому манекену — такому обшарпанному и покореженному, словно его выкопали из засыпанного вулканическим пеплом древнего города.

Монах дернул истукана за руку, глаза манекена вспыхнули.

— Докладывает Номер Третий, — прошептал господин Пей на ухо манекену. — Он только что вошел. И он очень-очень зол…

Дверь, ведущая из каморки дальше, была заперта, но не выдержала напора Ваймса, и он оказался во внутреннем дворике. Мерзопакостную лавку от храмового сада отделяла не слишком высокая стена. Ваймс подпрыгнул, подтянулся и, царапая башмаками кирпичную кладку, почти залез на стену… Пара кирпичей предательски вывернулась у него из-под рук.

Тяжело рухнув на спину по другую сторону стены, он сердито уставился на тощую фигуру в рясе, сидящую на каменной скамейке.

— Чайку, командор? — предложил Метельщик.

— Не хочу я никакого чая! — огрызнулся Ваймс, с трудом поднимаясь на ноги.

Метельщик бросил в свою чашку кусочек прогорклого ячьего масла.

— А чего же ты хочешь, господин Ваймс Чудесные Ноги?

— Мне не под силу с этим справиться! И ты прекрасно это знаешь!

— Я знаю, что чашка чая несомненно поможет тебе успокоиться, — улыбнулся Метельщик.

— Не надо меня успокаивать! Когда ты вернешь меня домой?

Из храма вышел ещё один человек. Это был седой монах выше ростом и более крепкого телосложения, чем Метельщик. Было в нем что-то от добродушного банковского управляющего. Монах протянул Ваймсу кружку.

Ваймс, помедлив, взял её и вылил чай на землю.

— Я вам не верю, — сказал он. — Кто знает, что вы туда положили.

— Даже представить себе не могу, что можно положить в чай, чтобы он стал хуже того чая, который вы обычно пьете, — невозмутимо ответил Метельщик. — Присаживайся, ваша светлость. Пожалуйста?

Ваймс устало опустился на скамью. Ярость, двигавшая им до этой минуты, немного ослабла, но по-прежнему клокотала внутри. Он машинально достал из кармана окурок сигары и сунул его в рот.

— Метельщик говорил, что, так или иначе, ты все равно нас найдешь, — промолвил второй монах. — Секретность называется.

— И что с того? — спросил Ваймс, закуривая. — Вы же всегда можете подкрутить время так, чтобы этого не случилось, верно?

— Это не входит в наши планы, — ответил монах.

— Да и чем я могу вам навредить? Не стану же я бегать по улицам и рассказывать всем подряд, что эти придурочные монахи, которых все привыкли видеть каждый день, на самом деле повелители времени. Меня тут же упекут куда следует. Кстати, кто ты такой?

— Это Ку, — представил Метельщик. — Он вернет тебя обратно в твое время, когда наступит подходящий момент. Но не сейчас.

Ваймс вздохнул. Гнев прошел, оставив безнадежную пустоту внутри. Ваймс бездумно смотрел на необычные каменные горки, занимавшие большую часть сада. Они выглядели странно знакомыми. Он прищурился.

— Сегодня я разговаривал с людьми, которые скоро умрут, — сказал он. — Вы хоть понимаете, каково мне было? Вы вообще можете это понять?

Монахи озадаченно посмотрели на него.

— Э… да, — ответил Ку.

— Конечно можем, — подтвердил Метельщик. — Все, с кем мы разговариваем, когда-нибудь умрут. Как и все, с кем разговаривал ты. Все умирают.

— Я вмешивался в ход истории, — сказал Ваймс. — Как я мог не вмешаться! — попытался оправдаться он. — Карцер же вмешивается! И что теперь будет? Даже если раздавить какого-то муравьишку, история и то изменится!

— Определенно изменится, — согласился Ку. — Для муравьишки.

Метельщик махнул рукой.

— Я уже говорил, господин Ваймс. История сама разберется. Это как кораблекрушение. Ты плывешь к берегу. А волны бросают тебя из стороны в сторону, что бы ты ни делал. Ибо сказано: «Большому морю все равно, куда плывет маленькая рыбка». Все люди умирают, когда приходит их срок…

— Срок Киля ещё не подошел! Его убил Карцер!

— В этом настоящем его срок подошел, командор, — ответил Ку. — Но свою роль в другом настоящем он ещё сыграет. В конце концов сыграет. Ты доплывешь до берега. Должен доплыть. Иначе…

— Берега не будет, — закончил Метельщик.

— Нет, — покачал головой Ваймс. — Дело не только в этом. Я не плыву. Я тону. Знаете, сначала было даже весело… Прям как будто на дружескую попойку сбежал… Снова почувствовал улицы под своими ногами… Но теперь… Как же Сибилла? Мои воспоминания реальны? Я знаю только, что сейчас она ещё девушка и живет с отцом. А время, в котором она моя жена, мать моего ребенка, оно существует? В действительности — существует? Или только в моей голове? Вы можете это доказать? Все это где-то происходит? Будет происходить? Что сейчас реально?

Монахи молчали. Метельщик посмотрел на Ку. Тот пожал плечами. Лю-Цзе посмотрел более многозначительно, и на сей раз Ку махнул рукой, словно говоря: «Ну ладно, ладно, хоть это и сущее безумие, можешь попробовать…»

— Да-а-а, — нараспев произнес Метельщик. — Думаю, мы можем тебе помочь, командор. Ты хочешь убедиться, что тебя ждёт будущее… Хочешь подержать его в руке. Почувствовать его вес. Хочешь получить точку, по которой можно сверять курс, к которой нужно стремиться. Да, думаю, в этом мы можем тебе помочь, но…

— Да?

— Но ты перелезешь через эту стену обратно, и Джон Киль доиграет свою роль. До самого конца. Отдаст приказы, которые считает правильными, и это будут правильные приказы. Будет держать оборону. Делать свою работу.

— Не он один, — заметил Ваймс.

— Верно, командору Ваймсу тоже предстоит потрудиться.

— Не волнуйтесь. Карцера я здесь не оставлю, — прорычал Ваймс.

— Отлично. Мы с тобой свяжемся.

Ваймс отбросил окурок сигары и посмотрел на стену.

— Хорошо. Я доведу дело до конца. Но когда настанет время…

— Мы будем готовы, — пообещал Метельщик. — Но только при условии, что ты…

Он замолчал. Раздался едва уловимый звук, словно терлись друг о друга чешуйки кремния.

— Силы небесные, — пробормотал Ку.

Ваймс опустил взгляд.

Окурок сигары ещё дымился. Но Сад Безмятежности Внутреннего Города пришел в движение; весь, вплоть до самого крохотного камешка, он закружился вокруг окурка. Вращаясь, проплыл мимо огромный, обточенный водой валун, и вот уже весь сад вертится на тончайшей струйке дыма, будто на оси. Обугленная спичка проскакала с камня на камень, словно невидимые муравьи перебрасывали её по цепочке.

— Это все мой окурок? Такое вообще возможно? — спросил Ваймс.

— Теоретически, да, — ответил Метельщик. — Я вынужден тебя оставить, господин Ваймс.

Ваймс бросил последний взгляд на пришедший в движение сад, пожал плечами и стал карабкаться на стену.

Монахи наблюдали за происходящим. Волна крошечных камешков подхватила окурок и стала медленно подталкивать его к центру.

— Поразительно, — покачал головой Ку. — Он стал частью миропорядка. Не понимаю, как тебе это удалось.

— Я здесь ни при чем, — сказал Метельщик. — Ку, а мы можем…

— Никаких больше временных сдвигов, — отрезал Ку. — У нас и так достаточно неприятностей.

— Согласен, — кивнул Метельщик. — Что ж, придется выслать поисковые отряды. Скупщики краденого, жуликоватые ювелиры, лавки ростовщиков… мы найдем его. Я понимаю нашего друга. Одной работы недостаточно. Ему нужно нечто вещественное. И я знаю, что именно.

Они смотрели на вращающийся, беспрестанно меняющийся сад, чувствуя, как пальцы истории проникают в мир.

* * *

Весь обратный путь в штаб-квартиру Ваймс проделал шагом. Ему очень хотелось перейти на бег, однако люди на улицах уже стали сбиваться в нервные группки. А он был в форме, так что бежать означало искушать судьбу.

Кроме того, сержанты не бегают, а шествуют размеренной походкой, пусть даже их ждёт вышестоящий офицер.

К своему легкому удивлению, он обнаружил, что стражники все ещё во дворе. Кто-то даже развесил несколько мишеней для фехтования — несомненно, очень полезных приспособлений, если придется сражаться с безоружным и привязанным к столбу врагом.

Ваймс поднялся по лестнице. Дверь в кабинет капитана оказалась открытой, а стол новый командир переставил так, чтобы видеть лестничную площадку и пролет лестницы. Не очень хороший знак, вернее, совсем плохой. Офицер не должен видеть, что происходит, он должен полагаться на доклады сержантов. Только тогда машина работает как надо.

Въедливый, значит. Ну и дела…

Новый капитан поднял голову. «Черт возьми, — подумал Ваймс. — Опять этот мерзавец Ржав!» И действительно, это был сиятельный Рональд Ржав собственной персоной — дар божий для врага, причём врага любого, и ходячее средство воодушевления всех дезертиров.

Семейство Ржавов породило много великих воинов, вполне соответствующих нетребовательным стандартам прикладного военного искусства: «Вычти свои потери из потерь врага и, если результат будет положительным, можешь говорить, что одержал славную победу». Но Рональд Ржав стоял особняком в этом ряду. Полное отсутствие у него каких-либо способностей к военному делу уступало только его полководческому самомнению. Впрочем, его высочайшая оценка собственного таланта была бы вполне справедлива, если бы он не забывал добавить перед ней минус.

В прошлый раз был не Ржав. Ваймс смутно помнил какого-то другого бестолкового капитана. Все эти изменения кажутся незначительными… но к чему они приведут в итоге?

«Готов поспорить, его только что произвели в капитаны, — мысленно хмыкнул Ваймс. — Подумать только, сколько жизней я смогу спасти, чисто случайно отрубив ему голову прямо сейчас. Только посмотрите в эти голубые глаза, на эти дурацкие подкрученные усы… И это только начало».

— Ты — Киль? — рявкнул капитан.

— Так точно, сэр.

— Я передал приказ прибыть сюда ещё час назад.

— Так точно, сэр. Но я дежурил всю ночь и утро, и было слишком много неотложных дел…

— Я хочу, чтобы мои приказы выполнялись без промедления, сержант.

— Так точно, сэр. Я тоже. Именно поэтому…

— Дисциплина начинается сверху, сержант. Стражники подчиняются тебе, ты подчиняешься мне, я подчиняюсь своему начальству.

— Очень рад слышать это, сэр.

В повседневном общении Ржав был столь же гениален, как на поле боя.

— Что происходит у нас во дворе?

Ваймс резко крутнул штурвал, подстраиваясь под изменившийся ветер…

— Пытаюсь укрепить моральный дух людей, сэр. Слегка сплотить их, — сказал он… и наткнулся на риф.

Ржав удивленно поднял брови.

— Зачем? — спросил он. — Люди должны делать то, что им приказывают. Как и ты, кстати. Групповые объятия в их служебные обязанности не входят.

— Дух товарищества иногда помогает нести службу, сэр. По опыту знаю.

— Киль, ты что, смотришь на меня как на сумасшедшего?

— Никак нет, сэр. Всем своим видом выражаю искреннее сомнение, сэр. «Смотрение как на сумасшедшего» находится на четыре ступени выше, сразу за «награждением странным взглядом», сэр. В соответствии со стандартными воинскими нормами и правилами, сэр, сержантам разрешается доходить лишь до выражения резкого…

— Кстати, что за ерунда у тебя на погонах помимо лычек?

— Она означает, что я сержант при оружии, сэр. Есть такое особое звание.

Капитан недовольно заворчал и посмотрел на лежащие перед ним бумаги.

— Лорд Ветрун получил необычную просьбу о том, чтобы тебя произвели в лейтенанты, сержант. Она поступила от капитана Загорло из Особого отдела, а его светлость всегда прислушивается к мнению капитана Загорло. Кстати, он настаивает на твоем переводе в Особый отдел. Лично я считаю, что он просто сбрендил.

— Совершенно с вами согласен, сэр.

— Не хочешь стать лейтенантом?

— Никак нет, сэр. Слишком длинно для Дика и слишком коротко для Ричарда, сэр, — сказал Ваймс, уставившись на точку в нескольких дюймах над головой Ржава.

— Что?

— Ни то ни се, сэр.

— Ага, значит, хочешь сразу стать капитаном, да? — спросил, злобно усмехнувшись, Ржав.

— Никак нет, сэр. Вообще не хочу быть офицером, сэр. Начинаю путаться, когда на столе больше одной вилки и ножа, сэр.

— Лично мне кажется, ты и не способен стать офицером, сержант.

— Так точно, сэр. Спасибо, сэр.

Старый добрый Ржав. Молодой Ржав. Та же тупая грубость, выдаваемая за откровенность, то же высокомерие, та же мелочная вредность. Только совсем никчемный сержант не сумел бы этим воспользоваться.

— Однако я не стал бы возражать по поводу перевода в Особый отдел, сэр, — высказал свое мнение Ваймс.

Он рисковал, но совсем немного. На здравый смысл Ржава можно было положиться.

— Не сомневаюсь, — фыркнул Ржав. — Ты ведь вил кольца из старика Мякиша, поэтому новый капитан, который держит руку на пульсе, тебе совсем не по нутру. Хрен тебе, останешься здесь, понятно?

«Чудесно, — подумал Ваймс. — Это как смотреть на то, как оса садится на жгучую крапиву — кого-то скоро ужалят, а тебе совершенно наплевать».

— Так точно, сэр, — произнес он, по-прежнему глядя прямо перед собой.

— Ты хотя бы брился сегодня?

— Освобожден от бритья, сэр, — соврал Ваймс. — По медицинским показаниям, сэр. Вся рожа заштопана, сэр. Могу брить только одну половину, сэр.

Он все так же стоял по стойке смирно, пока Ржав неприязненно его рассматривал. Ссадина ещё не побледнела, а под повязку Ваймс вообще боялся заглядывать.

— Что, треснул себя по морде колокольчиком? — буркнул капитан.

У Ваймса дернулись пальцы.

— Очень смешно, сэр.

— Ступай построй людей, Киль. Да поживее. Смотр произведу незамедлительно. Да, скажи этому идиоту с носом как свиное рыло, чтобы освободил конюшню.

— Сэр?

— Скоро прибудет моя лошадь, так что уберите эту омерзительную клячу с глаз моих.

— Что, выгнать Мэрилин, сэр? — Ваймс не поверил своим ушам и не смог скрыть потрясения.

— Это приказ. И передай, что он должен быть выполнен сейчас же.

— И куда же нам её девать, сэр?

— Не моя забота! Ты сержант, ты получил приказ. Наверное, в городе есть живодеры. Должны же люди чем-то питаться!

Мгновение подумав, Ваймс снова отдал честь.

— Вы абсолютно правы, сэр.

— Знаешь, что я видел по пути сюда, сержант?

— Не могу знать, сэр, — ответил Ваймс, по-прежнему глядя только перед собой.

— Люди строили баррикады, сержант.

— Сэр?

— Ты отлично меня расслышал!

— Другого и не следовало ожидать, сэр. Такое случалось и раньше. Люди взбудоражены. До них доходят слухи о бандах и озверевших солдатах. Граждане пытаются защитить свои улицы…

— Это возмутительный вызов власти! Люди не имеют право брать закон в свои руки!

— Конечно, но это естественный ход событий, и…

— О боги, как тебя вообще произвели в сержанты?!

Ваймс знал, что зря начал этот разговор. Разумеется, Ржав — дурак, но на сегодняшний день он ещё молодой дурак, что простительно. И пока ещё есть шанс, что, если ему своевременно прочистить мозги, он когда-нибудь заслужит право называться всего лишь полудурком.

— Иногда имеет смысл… — начал было Ваймс.

— Прошлой ночью все участки в городе подверглись нападению, — перебил его Ржав. — За исключением этого. Как ты это объяснишь?

У него ощетинились усы. То, что участок не подвергся нападению, было явным доказательством моральной неустойчивости Ваймса.

— Просто…

— Какой-то человек пытался тебя убить. Где он сейчас?

— Не знаю, сэр. Мы перебинтовали его и отвезли домой.

— Ты его отпустил?

— Так точно, сэр. Он был…

Но Ржав имел привычку прерывать ответ требованием того самого ответа, который он прерывал.

— Почему?

— Сэр, в тот момент мне показалось благоразумным…

— Ты знаешь, что прошлой ночью погибли три стражника? По улицам шатаются преступные толпы! В городе введено военное положение! Сегодня мы всем покажем, что значит твердая рука! Собирай людей! Немедленно!

Ваймс отдал честь, сделал поворот кругом и медленно спустился по лестнице. Спешить он не собирался.

Твердая рука. Преступные толпы. Когда по улицам шатались обычные преступные банды, мы палец о палец ленились ударить. А когда и с той и с другой стороны сплошь безумцы и идиоты и все держится только на том, что эти стороны друг друга уравновешивают… Чем больше людей ищут себе на задницы неприятностей, тем больше вероятность, что они их все-таки найдут.

Один из самых жестоких уроков в жизни молодой Сэм получил, когда понял, что люди, которые якобы отвечают за все, на самом деле ни за что не отвечают. Что те, кто стоит у власти, этой самой власти совсем не заслуживают. И что люди куда чаще планируют, чем думают.

Почти все стражники толпились у лестницы. Пятак умел доводить до сведения личного состава тревожные новости.

— Приведите себя в порядок, ребята, — сказал Ваймс. — Через несколько минут к нам спустится капитан. Очевидно, пришло время продемонстрировать силу.

— Какую силу? — тут же поинтересовался Билли Букли.

— Ну, Билли, план такой: как только злобные революционеры нас увидят, сразу попрячутся по щелям, и дело в шляпе, — сказал Ваймс, но сразу пожалел об этом. Билли ещё не научился понимать иронию. — Я имею в виду, приводим в порядок форму и идём на улицы, — перевел он.

— Нас побьют, — заявил Фред Колон.

— Нет, если будем держаться вместе, — возразил Сэм.

— Вот именно, — согласился Ваймс. — В конце концов, мы вооруженные до зубов стражники, патрулирующие улицы, заполненные гражданскими лицами, которые, согласно закону, вооружены быть не должны. Если будем осторожны, может, пострадаем не слишком сильно.

Ещё один неверный ход. «Мрачному сарказму нужно учить в школе, — подумал он. — Кроме того, вооруженные стражники запросто могут попасть в беду, если невооруженные гражданские лица достаточно разозлятся и вспомнят, что улицы вымощены булыжниками».

Издалека до него донеслись три удара часов. Сегодня вечером улицы взорвутся.

В учебниках истории напишут, что все началось из-за выстрела на закате. Солдаты одного из пехотных полков стояли на Несушьем поле в ожидании дальнейших приказов. Тут же вокруг собрались зеваки. Войска всегда привлекали зрителей: впечатлительных юношей, вездесущую блуждающую уличную толпу Анк-Морпорка и, конечно, дамочек, чье внимание выражается в денежном эквиваленте.

Потом кто-то высказал мнение: толпе, дескать, вообще не положено было там собираться. А где положено? Люди любили там гулять. В той части города Несушье поле — единственный островок чахлой зелени. Многие приходили туда поиграть на свежем воздухе, посмотреть, как поживает очередной труп на виселице. А солдаты, которые стояли там, были обычные пехотинцы, чьи-то сыновья и мужья; они хотели немного отдохнуть и, конечно, выпить.

Да, все верно, потом многие говорили, что солдаты были пьяны. Что они вообще не должны были находиться на поле. Точно, вот в чем главная причина, вспомнил Ваймс. На этом поле вообще никто не должен был находиться.

Так или иначе, люди там собрались, а потом капитан получил стрелу в живот и со стоном рухнул на землю, и кто-то из арбалетчиков ответил на выстрел. Так написано в книгах по истории. Они стреляли по окнам, откуда на них глазели зеваки. Может, в капитана и правда выстрелили из окна.

Некоторые стрелы не долетели, другие достигли цели. И кто-то из толпы начал стрелять в ответ.

И вот после этого кошмар следовал за кошмаром, потому что остановить их уже было невозможно. Напряжение стало раскручиваться, как гигантская пружина, выкашивая весь город.

Заговорщики существовали в действительности, это несомненно. Среди них были простые горожане, решившие, что с них довольно. И безденежные юнцы, возражавшие против того, что миром правят старые денежные мешки. Некоторые присоединились к заварушке только ради того, чтобы познакомиться с девушками. И конечно, хватало идиотов, безумцев вроде Загорло, имеющих свое собственное, нереальное, но непоколебимое представление о мире и выступающих на стороне тех, кого они называли Народом. Ваймс провел на улице почти всю свою жизнь; ему довелось встречаться и с приличными людьми, и с дураками, и с мерзавцами, готовыми украсть пенни у слепого нищего, и с теми, кто тихонько совершал чудеса или творил немыслимые преступления за закопченными окошками маленьких домов… Всяких людей он встречал, но с Народом ему так и не удалось познакомиться.

Народ, радеющий о благе Народа, всегда ждёт разочарование. Очень скоро выяснится, что Народу вовсе не свойственно испытывать признательность к своим благодетелям, равно как не свойственны ему дальновидность и послушание. Зато Народу присущи глупость и нежелание что-либо менять, а любые проявления разума его пугают. Таким образом, дети революции всегда сталкиваются со старой, как мир, проблемой: сменив правительство, они обнаруживают, что менять надо было не только правительство (это-то само собой), но и народ.

Стоит лишь подойти к народу с теми или иными мерками, как выясняется, что мерить-то и некого. Только что по улицам победно шествовала революция — и вот уже никто не шествует, а просто мечутся напуганные люди. Так всегда происходит, когда механизм города дает сбой, колеса перестают вращаться и нарушаются мелкие повседневные правила. Тогда люди становятся хуже баранов. Бараны просто бегут, они не пытаются укусить других баранов, мчащихся с ними бок о бок.

К закату любой человек в мундире станет мишенью. И уже будет не важно, кому сочувствует стражник: восставшим или власти. Он станет просто человеком в доспехах…

— Что? — спросил Ваймс, рывком возвращаясь к действительности.

— Ты в порядке, сержант? — спросил капрал Колон.

— Гмм? — пробормотал Ваймс.

Реальный мир вокруг постепенно обретал очертания.

— Ты был какой-то странный, — пояснил Фред. — Смотрел в пустоту. Зря ты не поспал нормально, сержант.

— В гробу отосплюсь, — огрызнулся Ваймс, осматривая строй стражников.

— Да, я слышал, сержант. Вот только там тебя никто не разбудит и не принесёт чашечку чая. Я построил людей, сержант.

Фред сделал все. Как и сами стражники. Впервые в жизни Ваймс видел таких… форменных стражников. Обычно стражник надевал шлем или нагрудник. Остальное обмундирование представляло собой повседневную одежду, подобранную в соответствии с личными вкусами. Но сегодня стражники, по крайней мере, оделись опрятно.

Жаль только, стражники так сильно отличались ростом. Никому не под силу было бы одним взглядом охватить строй, на одном фланге которого стоял Букли, а на другом — Масхерад. Коротышка Букли однажды даже получил выговор за то, что, стоя навытяжку, смотрел сержанту в пупок, а не в глаза, смотреть в которые ему было не под силу. Масхерад, напротив, всегда первым из патрульных узнавал, что начался дождь. Чтобы видеть эту парочку одновременно, не рискуя заработать сложную форму косоглазия, нужно было стоять очень далеко от строя.

— Молодцы, ребята, — скупо похвалил Ваймс стражников, но больше ничего сказать не успел: на лестнице уже послышались шаги Ржава.

Очевидно, капитан впервые увидел подчиненных в полном составе. Надо признать, он оказался крепким орешком, потому что всего лишь вздохнул.

— Мне нужно на что-нибудь встать, — сообщил он, повернувшись к Ваймсу.

Ваймс сделал вид, что не понял.

— Сэр?

— Я хочу обратиться к подчиненным, чтобы воодушевить их и подбодрить. Необходимо, чтобы они осознали политические предпосылки возникновения кризиса.

— О, мы все и так знаем, что лорд Ветрун полный псих, — радостно сообщил Букли.

Лоб Ржава едва не покрылся изморозью.

Ваймс вытянулся во весь рост.

— Ра-а-азойдись! — рявкнул он и наклонился к Ржаву, когда стражники бросились врассыпную. — Мы можем поговорить наедине, сэр?

— Этот человек действительно сказал, что… — промямлил Ржав.

— Так точно, сэр. Это ведь простые люди, сэр, — произнес Ваймс, лихорадочно ища выход из положения. — Лучше понапрасну не смущать их умы, сэр, если понимаете, о чем я.

Ржав добавил предложенную версию к тем, что у него ранее имелись. Ваймс почти воочию мог наблюдать за ходом его мысли. Точка зрения, подброшенная Ваймсом, вполне соответствовала общему мнению Ржава о Страже. Констебль вовсе не собирался дерзить, он был всего лишь обычным простофилей.

— Они знают, в чем состоит их долг, сэр, — добавил Ваймс, чтобы закрепить успех.

— Их долг, сержант, состоит в выполнении приказов.

— Так точно, сэр.

Ржав подкрутил усы.

— В твоих словах что-то есть, сержант. Ты этим людям доверяешь?

— Честно говоря, да, сэр.

— Гмм. Через десять минут начинаем обход ближайших улиц. Пора действовать. Донесения поступают тревожные. Мы должны держать фронт, сержант.

«И он в это верит, — подумал Ваймс. — Действительно верит».

* * *

Стражники строем вышли на залитые полуденным солнцем улицы, и выглядело это кошмарно. Они не привыкли маршировать, обычно они передвигались по улицам одним из двух способов: прогулочным шагом, вряд ли входившим в общепринятый перечень военных маневров, или бегом, что значилось в этом перечне как поспешное отступление.

Кроме того, шеренги неуклонно сжимались под давлением разумных опасений стражников за собственные шкуры. В движении колонны присутствовала боковая составляющая — каждый стремился оказаться в центре строя. У них были щиты, но легкие, сплетенные из прутьев, предназначенные для отражения несильных ударов и летящих камней; если в такой щит вонзится что-то острое, толку от него не будет. Таким образом, по мере продвижения строй превращался в удлиняющуюся толпу.

Ржав этого не замечал. У него был особый дар не видеть то, чего он не хотел видеть, и не слышать то, чего не хотел слышать. Но не заметить баррикаду было не под силу даже ему.

Анк-Морпорк ведь, по существу, не был единым городом, и особенно это становилось заметно, когда начинало пахнуть жареным. Такие известные всем места, как Сестры Долли, Сонный холм и Семь Лежней, когда-то были деревнями, которые просто оказались на пути беспорядочно растущего города. Они по-прежнему держались обособленно. Да и не только они… Стоило свернуть с одной из главных улиц, и ты попадал в скопление отдельных мирков. Люди почти не покидали их. Если что-то случится, ты мог рассчитывать только на свою семью и соседей. Что бы ни происходило, ты делал все, лишь бы это не происходило на твоей улице. Это не значило, что люди поднимались на революционную борьбу. Как раз наоборот. Они садились на порогах своих домов, чтобы защищать их от любых революций.

В Корсетном переулке возводили баррикаду. Не слишком прочную, потому что в дело шли в основном перевернутые рыночные палатки, небольшая повозка и очень много обычной мебели, но это был Символ.

Усы Ржава встопорщились.

— Прямо на наших глазах! — рявкнул он. — Абсолютное пренебрежение к законной власти, сержант. Выполняй свой долг!

— В чем именно он заключается в данный момент, сэр? — поинтересовался Ваймс.

— Арестуй зачинщиков! И пусть твои люди разберут баррикаду!

Ваймс вздохнул.

— Хорошо, сэр. Сейчас я их поищу, если отойдете в сторону и пропустите меня.

Чувствуя взгляды, направленные на него с обеих сторон, он двинулся к груде скарба. Когда до баррикады оставалось всего несколько шагов, Ваймс поднес ко рту ладони.

— Так-так, что здесь происходит? — прокричал он.

Он знал, что за баррикадой началось перешептывание. И был готов к тому, что должно было случиться. Когда из-за нагромождения табуреток вылетел камень, Ваймс ловко поймал его.

— Я задал вполне невинный вопрос! — крикнул он. — Отвечайте.

Снова шепот. Ваймсу удалось расслышать: «Это тот самый сержант, который прошлой ночью…» — что встретило горячие возражения среди шепчущихся. Потом кто-то проорал:

— Смерть тиранам!

Спор разгорелся с новой силой. Наконец кто-то сказал: «Ну ладно» — и крикнул:

— Смерть тиранам, за исключением тут присутствующих! Вот так, теперь все довольны?

Ваймс узнал голос.

— Господин Реджинальд Башмак? — спросил Ваймс.

— Да, и я жалею, что у меня только одна жизнь, которую я могу положить за Корсетный переулок! — донесся голос откуда-то из-за платяного шкафа.

«Если бы ты только знал…» — подумал Ваймс.

— Вряд ли до этого дойдет, — крикнул в ответ он. — Дамы и господа, разве можно так себя вести? Вы не можете… брать закон… в свои… руки. — Он смешался и умолк.

Иногда мозгу требуется некоторое время на то, чтобы поспеть за языком.

Ваймс повернулся и посмотрел на стражников. Им не нужна была подсказка, чтобы держаться от происходящего как можно дальше. Потом он снова посмотрел на баррикаду.

А где, собственно, закон? Где он в эту минуту?

Что он, Сэм Ваймс, сейчас делает?

Свою Работу, конечно. Которая прямо перед ним. И которую он делал всегда. И закон всегда был… где-то рядом. Ваймс никогда в этом не сомневался. Очень может быть, к этому имел отношение значок стражника.

Значок крайне важен. Да. Недаром он сделан в форме щита. Он защищает. Ваймс часто размышлял об этом длинными темными ночами. Значок защищал от зверя, притаившегося в темноте его разума.

Он убивал вервольфов голыми руками. Сам он тогда едва мог пошевелиться от ужаса, но зверь внутри придавал ему сил…

Кто знает, какое зло таится в сердцах людей? Стражник, вот кто. Прослужив десять лет, ты думаешь, что все повидал, но мрак продолжает извергать из себя новые сюрпризы. Ты видишь, как близко к зверю живут люди. И начинаешь понимать, что люди вроде Карцера далеко не безумцы. Напротив, они нормальны, как никто другой. Просто у них нет значка. Они смотрят на мир и понимают, что им не обязательно подчиняться его правилам, поскольку им этого не хочется. Их не собьешь с толку душеспасительными историями. Они уже побратались со зверем.

Но у него, Сэма Ваймса, был талисман, защищающий от этого соблазна, — значок. Если не считать тех времён, когда силы этого талисмана оказалось недостаточно и пришлось положиться на магию бутылки…

Сейчас ему казалось, будто он снова попал под действие этой магии. Мир бешено вращался. Где закон? Поперек улицы возведена баррикада. Кого она призвана защитить и от чего? Городом правит безумец и его держащиеся в тени дружки, так где же закон?

Стражники любят повторять, что люди не должны брать закон в свои руки. Стражникам кажется, будто они понимают смысл этих слов. Но при этом они подразумевают мирное время и людей вроде тех, кто идёт с дубиной на соседа, потому что соседская собака слишком часто гадит у них на пороге. А когда наступают такие времена, как сейчас, в чьих руках оказывается закон? Если люди не должны брать его в свои руки, то кто должен? Те, кто лучше знает, что происходит? Выходит, надо вручить закон в руки Ветруну и компании, а что в этом будет хорошего?

Так… ну и что теперь? Ах да, у Сэма Ваймса есть значок… только на самом деле это не его значок. Сэм Ваймс получил приказ… неправильный приказ. У Сэма Ваймса есть враги… но эти люди не должны быть его врагами. И ко всему прочему у него, возможно, нет будущего. Будущего больше не существует. Не осталось ничего реального, никакой надежной опоры, только Сэм Ваймс, у которого нет права быть здесь…

Похоже, в попытке разрешить неразрешимые вопросы его мозг высосал из тела все силы. В глазах темнело. Ноги подкашивались.

Не осталось ничего. Только ошеломленное отчаяние.

И грохот взрывов.

* * *

Хэвлок Витинари вежливо постучал в окошко крошечной конторы возле главных ворот Гильдии Наемных Убийц.

Дежурный привратник поднял заслонку.

— Хотелось бы отметиться в книге ухода, господин Бордо, — сказал убийца.

— Конечно, сэр, — откликнулся Бордо, передавая ему пухлый журнал. — Куда направляетесь сегодня, сэр?

— На общую рекогносцировку, господин Бордо. Просто хочу посмотреть, что происходит в городе.

— Ага, как раз вчера вечером я сказал госпоже Бордо, что смотреть вы умеете лучше всех, сэр.

— Мы смотрим и учимся, господин Бордо, смотрим и учимся, — кивнул Витинари, вписал свое имя в журнал и аккуратно вставил ручку в подставку. — Как ваш сынишка?

— Спасибо, что спросили, сэр, ему значительно лучше, — просиял привратник.

— Рад это слышать. О, как я вижу, достопочтенный Джон Кровопуск выполняет особое поручение. Во дворце?

— Перестаньте, сэр. — Бордо добродушно погрозил ему пальцем. — Вы же знаете, я ничего не сказал бы, даже если б знал.

— Конечно.

Витинари бросил взгляд на дальнюю стенку конторы, где на полках древнего бронзового стеллажа лежало множество конвертов. На верхней части стеллажа была выгравирована надпись «На задании».

— Доброго вам дня, господин Бордо.

— И вам того же, сэр. Приятно, э… осмотреться.

Он проводил юношу взглядом. Затем вошел в тесную комнатушку рядом с конторой и поставил на плиту чайник.

Господину Бордо, пожалуй, нравился молодой Витинари — спокойный, прилежный юноша и, что немаловажно, не упускающий случая проявить щедрость. И все же этот Витинари был со странностями. Однажды Бордо видел его в фойе Гильдии — юноша стоял неподвижно. Больше ничего не делал, просто стоял. Даже не пытался спрятаться. Примерно через полчаса Бордо подошел к нему и спросил: «Чем могу помочь, сэр?» А Витинари ответил: «Благодарю вас, господин Бордо. Просто пытаюсь научиться стоять неподвижно».

Привратник не нашелся что на это сказать. А через некоторое время юноша, должно быть, ушел, потому что в тот день господин Бордо больше его не видел.

В конторе раздался тихий скрип. Привратник заглянул в неё через дверь, но никого не увидел.

Когда он заваривал чай, за стенкой вроде бы раздался негромкий шорох. Господин Бордо пошел проверить и убедился, что контора абсолютна пуста. Потом задним числом он понял, что она была поразительно пуста, гораздо более пуста, чем если бы в ней никого не было.

Он вернулся в комнатку и развалился в удобном кресле.

На древнем бронзовом стеллаже конверт с надписью «Кровопуск Дж.» едва заметно скользнул на свое место.

* * *

Взрывы грохотали почти непрерывно. Фейерверки разлетались по улице. Гремели тамбурины, трубы выдували неизвестные в природе аккорды, пронзительные, рвущие барабанные перепонки голоса распевали священные песнопения. Из-за угла появилась колонна извивающихся в диком танце монахов.

Ваймс стоял на коленях, вокруг него топали по булыжникам десятки обутых в сандалии ног. Как будто сквозь туман он видел развевающиеся грязные рясы. Ржав что-то кричал танцорам, но те лишь улыбались и махали руками в ответ.

Что-то прямоугольное и серебристое упало на землю.

Монахи, не переставая вопить, кружиться и потрясать бубнами, завернули за угол и скрылись в переулке.

— Презренные язычники! — воскликнул подошедший решительным шагом Ржав. — Сержант, ты не ранен?

Ваймс протянул руку и поднял серебристый прямоугольник.

Камень со звоном отскочил от нагрудника Ржава. Кочан капусты угодил ему в колено, когда капитан поднес к губам рупор.

Ваймс уставился на предмет у себя на ладони. Это был портсигар, тонкий и немного погнутый.

Дрожащими пальцами он открыл его и прочел гравировку:

Сэму от твоей Сибиллы с любовью

Мир содрогнулся. Но Ваймс больше не был беспомощно дрейфующим кораблем посреди бурного моря. Он чувствовал натяжение якорной цепи, которая разворачивала его носом к набегающим волнам.

Из-за баррикады на них сыпался град метательных снарядов. Метание камней и прочих предметов было анк-морпоркским национальным видом спорта, и что-то в облике Ржава делало его главной мишенью. Собрав все свое достоинство, капитан снова вскинул рупор и едва успел произнести: «Предупреждаю вас…», как метко брошенный камень выбил рупор из его рук.

— Ну хорошо, — прошипел Ржав, развернулся и с надменным видом зашагал к стражникам. — Сержант Киль, прикажи своим людям стрелять. Дать залп поверх баррикады.

— Нет, — ответил, поднимаясь на ноги, Ваймс.

— Тебя, вероятно, контузило, сержант, — нахмурился Ржав. — Стражники, приготовьтесь выполнить приказ.

— Первого, кто выстрелит, зарублю лично, — пообещал Ваймс.

Он не кричал. Просто доводил до сведения людей перспективы на ближайшее будущее.

Выражение лица Ржава не изменилось. Он оглядел Ваймса с головы до ног.

— Вооруженный мятеж, сержант?

— Никак нет, сэр. Я не солдат. К мятежу никак не способен.

— В городе военное положение, сержант! — рявкнул Ржав. — Официально!

— Да неужели? — спросил Ваймс. На них обрушился очередной шквал камней и гнилых овощей. — Эй, парни, поднять щиты!

Ржав повернулся к Фреду Колону.

— Капрал, взять под арест этого человека!

Колон проглотил комок в горле.

— Это вы мне, сэр?

— Да, капрал. Выполнять!

Розовое лицо Колона покрылось белыми пятнами из-за стремительно отхлынувшей крови.

— Но он…

— Ты тоже отказываешься подчиниться? Что ж, придется все сделать самому! — рявкнул капитан, обнажая меч.

В этот же момент раздался щелчок снимаемого с предохранителя арбалета. Ваймс мысленно застонал. Такого не должно было произойти, он этого не помнил.

— Сэр, прошу, уберите меч в ножны, — раздался голос младшего констебля Ваймса.

— Идиот, ты не выстрелишь в меня. Это будет убийством, — невозмутимо заявил капитан.

— Не будет. Я хорошо стреляю.

«Черт тебя дери, — подумал Ваймс. — Да ты, парень, и правда лопоухий балбес. Потому что Ржав кто угодно, только не трус. Просто путает храбрость и идиотское упрямство. Он ни за что не отступит на глазах у дюжины вооруженных стражников».

— Кажется, я понял, в чем загвоздка, капитан, — бодрым тоном произнес Ваймс. — Отставить, младший констебль. Возникло легкое недопонимание, сэр, но мне кажется, сейчас все уладится…

Этот удар юный Ваймс запомнит надолго. Классный удар. Как по учебнику. Ржав рухнул на мостовую, словно бревно.

В свете догорающих мостов, которые только что сжег, Ваймс сунул руку в задний карман. Спасибо госпоже Пособи и её широкому ассортименту уравнителей.

Он повернулся к замершим в немом ужасе стражникам.

— Для протокола: это сделал сержант при оружии Джон Киль, — сообщил он. — Ваймс, я говорил о том, что не стоит размахивать оружием, если не собираешься пустить его в ход?

— Вы его вырубили, сержант! — пискнул Сэм, не спуская глаз с распластанного на мостовой капитана.

Ваймс потряс онемевшей рукой.

— Для протокола: капитан внезапно лишился рассудка, и мне пришлось взять командование на себя, — сказал он. — Дрынн, Букли… оттащите его в участок и заприте.

— Но что мы будем делать дальше, сержант?! — взвыл Фред Колон.

Гм…

Стоять на страже мира и порядка. И только. Люди часто недопонимают, что это значит. Тебе докладывают, что в твоем районе вот-вот случится смертоубийство: пара соседей сцепилась на улице по поводу того, кому именно принадлежит забор между землевладениями. Ты несешься туда и видишь: исполненные праведного негодования спорщики вдохновенно орут друг на друга, а их жены тем временем либо затеяли отдельную склоку чуть в стороне, либо удалились на кухню попить чайку и поболтать. И все ждут, что ты возьмешь и не сходя с места во всем разберешься.

И не могут понять, что это вовсе не твое дело. Разобраться тут может только хороший землемер или адвокат. А тебе прежде всего нужно подавить в себе желание столкнуть их тупыми жирными башками, затем пропустить все их страстные доказательства собственной правоты мимо ушей, после чего заставить их заткнуться и побыстрее убраться с улицы. Если это удалось, дело сделано. Ты не живой бог, шагающий по земле и раздающий природную справедливость, подогнанную под текущие обстоятельства. Твоя работа — просто восстановить мир и порядок.

Конечно, если твои слова не возымели действия и господин Смит, перебравшись через предмет спора, закалывает господина Джонса насмерть садовыми ножницами, у тебя появляется другая работа: расследование Убийства Из-За Спорного Забора. Впрочем, ты этой работе обучен.

Люди ожидают от стражников всякого, но так или иначе все их желания сводятся к одному: пожалуйста, сделайте так, чтобы этого не случилось.

Сделайте так, чтобы этого не случилось…

— А? — Ваймс только сейчас понял, что кто-то все это время о чем-то ему говорил.

— Я спросил: он что, правда обезумел, сержант?

Когда падаешь в пропасть, поздно думать о том, был ли более безопасный способ подняться на гору…

— Он приказал вам стрелять в людей, которые в вас не стреляли, — прорычал Ваймс, решительно шагая к баррикаде. — А так поступить мог только безумец!

— Но они бросали в нас камни, сержант, — напомнил Колон.

— И что? Держись подальше, делов-то. Очень быстро они устанут.

Впрочем, град метательных снарядов из-за баррикады и так почти прекратился — даже в самые тяжелые времена жители Анк-Морпорка ни за что не откажут себе в удовольствии понаблюдать за хорошим уличным представлением. Ваймс остановился лишь для того, чтобы подобрать помятый рупор Ржава.

Подходя, он украдкой рассматривал лица, видневшиеся между ножек стульев и прочего хлама. Особисты почти наверняка где-то рядом, управляют событиями. Если повезет, они не обратят внимания на Корсетный переулок.

Защитники о чем-то переговаривались между собой. Выражение некоторых лиц было хорошо знакомо Ваймсу. Ему сейчас приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы самому не выглядеть так же. Такое выражение бывает на лице человека, который вынужден отплясывать чечетку на зыбучем песке, потому что мир вдруг взял да и ушел у него из-под ног.

Ваймс отбросил в сторону дурацкий и совершенно ненужный рупор и поднес ко рту сложенные ладони.

— Кое-кто из вас меня знает! — крикнул он. — Я сержант Киль, в настоящее время главный в участке Стражи, что на улице Паточной Шахты! Я приказываю разобрать эту баррикаду…

Его прервали хор насмешек и пара неточно брошенных камней. Ваймс не двинулся с места, подождал, пока крики не стихнут, и снова поднес ладони ко рту.

— Повторяю, приказываю разобрать эту баррикаду. — Он набрал полную грудь воздуха. — И построить её на другом углу, рядом с Цепной! А ещё одну в начале Чистоводной! Только построить нормально. Черт возьми, кто вам сказал, что можно просто свалить посреди улицы груду хлама! Баррикады возводятся! Кто здесь главный?

Некоторое время из-за мебельных ножек не доносилось ничего — похоже, вопрос лишил защитников дара речи. Потом кто-то крикнул:

— Ты?

Послышались нервные смешки.

— Очень остроумно! А теперь посмейтесь вот над этим! Пока мы никого не интересуем! Сейчас в этой части города все спокойно! Но когда начнется заваруха, будете иметь дело с кавалерией! И её саблями! Долго вы продержитесь? А вот если вы запрете улицу Паточной Шахты с одного конца, у Цепной, и с другого конца, у Чистоводной, останутся только узкие переулки, где кавалерии не разгуляться! Вам решать! Мы хотели бы вас защитить, но я со своими людьми буду вот на этой баррикаде…

Он развернулся на каблуках и зашагал к замершим в ожидании стражникам.

— Итак, ребята, — сказал он. — Вы слышали. Тыч и Гаскин, берите тюремный фургон и переверните его на мосту. Дрынн и Масхерад, и ты тоже, Фред… угоните несколько повозок. Вы здесь выросли, и не надо мне заливать, что никогда этого не делали. Парой повозок перекройте улицы вон там, а остальные загоните в переулки и разверните так, чтобы их заклинило. Вы знаете эту часть города лучше меня. Перекройте все подходы.

Колон задумчиво потер нос.

— Со стороны реки все получится, сержант, но со стороны Теней — сплошные переулки. Все дыры не заткнешь.

— Не страшно, — отмахнулся Ваймс. — Кавалерия туда не сунется. Знаете, как называют в Тенях лошадь?

Колон усмехнулся.

— Конечно, сержант. Закуска.

— Вот именно. Остальным вынести все столы и скамейки из участка…

До него вдруг дошло, что ни один из стражников так и не пошевелился. В воздухе витало… сомнение.

— В чем дело?

Билли Букли снял шлем и вытер пот со лба.

— Э… И как далеко это зайдет, сержант?

— До самого конца, Билли.

— Но мы давали присягу, сержант, а теперь мы не подчиняемся приказам и помогаем мятежникам. Мне кажется, это неправильно, сержант, — пробормотал Букли с несчастным видом.

— Вы давали присягу поддерживать закон и защищать граждан не за страх, а за совесть, — напомнил Ваймс. — А ещё защищать невинных. Больше там ничего не написано. Должно быть, когда её писали, только это и считалось важным. Там нет ни слова о приказах, даже моих. Вы представители закона, а не солдаты правительства.

Один или два стражника с тоской посмотрели в дальний конец улицы, пустой и такой притягательный.

— Но я не собираюсь останавливать тех, кто решит уйти, — добавил Ваймс.

Стражники тут же опустили глаза.

— Приветики, господин Киль, — раздался нерешительный голос за его спиной.

— Да, Шнобби, — произнес он, не оборачиваясь.

— А как ты узнал, что это я, сержант?

— Я догадливый, — ответил Ваймс и, вопреки советам здравого смысла, обернулся, чтобы посмотреть на сорванца. — Что происходит?

— Серьезный бунт на Саторской площади, сержант. А ещё говорят, люди ворвались в участок, что в Сестрах Долли, и выбросили из окна тамошнего лейтенанта. И на улицах полно мародеров, а Дневная Стража гоняется за людьми, да только все уже попрятались…

— Да, кажется, я уловил общую картину, — вздохнул Ваймс.

Карцер был прав. Стражники всегда в меньшинстве, поэтому могут быть стражниками, только когда люди этого сами захотят. А когда расклад меняется, ты становишься для них просто одним из безликих болванов в железных шапках и легко можешь закончить жизнь мокрым пятном на мостовой.

Уже слышались крики, хотя пока ещё довольно далеко.

Он окинул взглядом замерших в нерешительности стражников.

— С другой стороны, господа, — сказал он, — если вы решите вдруг уйти, то куда вы пойдете?

Та же самая мысль посетила Колона и остальных стражников.

— Мы найдем повозки! — крикнул он уже на бегу.

— А я хочу свой пенни, — заявил Шнобби, протягивая грязную ладошку.

К его немалому удивлению, Ваймс дал ему целый доллар, прибавив:

— Только держи меня в курсе всего происходящего, хорошо?

Столы и скамейки уже выволокли из участка, а буквально минуты через две Дрынн пригнал повозку, нагруженную пустыми бочками. Возводить баррикады на этих улицах было легко; куда труднее тут было поддерживать чистоту.

Стражники взялись за работу. Это было простое и хорошо знакомое им дело. Когда-то в детстве им уже приходилось строить баррикады. Возможно, они думали: «Хей, но на этот раз у нас есть значки. Не может быть, чтобы мы были не правы».

Ваймс как раз пытался водрузить скамью на гребень быстро растущего заграждения, когда почувствовал чье-то присутствие за спиной. Он продолжал работать, пока не услышал вежливое покашливание. Только тогда Ваймс оглянулся.

— Да? Чем могу помочь?

Люди стояли, сбившись плотной группой. С первого взгляда было понятно, что сплотиться их заставил только страх. При обычных обстоятельствах они вряд ли стали бы иметь друг с другом что-то общее.

Тот, кто собирался говорить от имени собравшихся, — ну или, по крайней мере, тот, кто стоял чуть впереди остальных, — выглядел в точности как типичный участник Убийства Из-За Спорного Забора.

— Э-э, офицер…

— Да, сэр?

— Что вы тут делаете?

— Пытаемся поддержать мир. Тот мир, что вокруг, если быть точным.

— Но вы говорили, что в городе бунт и скоро должны подойти солдаты…

— Весьма вероятно, сэр.

— Резерфорд, прекрати заискивать, защищать нас — его долг, — вмешалась женщина, стоявшая рядом.

Всем видом она излучала уверенность в своем праве собственности, и Ваймс тут же перенес мужчину в другую категорию потенциальных клиентов. У этого типа был характерный бегающий взгляд домашнего отравителя, то есть мужа, который приходит в ужас от одной мысли о разводе, но вынашивает коварные планы женоубийства. И его можно понять.

Ваймс тепло улыбнулся даме. В руках она держала синюю вазу.

— Чем могу помочь, мэм?

— Что вы собираетесь делать для того, чтобы нас не зарезали в собственных же постелях? — резко вопросила она.

— Ещё нет и четырех часов, мэм, но если вы соблаговолите сообщить, когда соберетесь ложиться спать…

Женщина выпрямилась с такой величавой надменностью, что Ваймс слегка опешил. Сибилла с её двадцатью поколениями высокомерных предков за спиной и то не смогла бы с ней сравниться, даже включив свое герцогиньство на полную мощность.

— Резерфорд, сделай же уже что-нибудь с этим типом!

Резерфорд посмотрел на Ваймса. Ваймс представил себя со стороны: злодейски небритый, растрепанный, грязный и, возможно, слегка пованивающий. Он решил снять часть бремени с согбенной спины бедолаги.

— Может, вы с вашей дамой желаете присоединиться к нам и помочь с возведением баррикады? — поинтересовался он.

— О да, конечно, благодарю… — начал было Резерфорд, но его снова заткнули.

— Эта мебель выглядит грязной, — заявила госпожа Резерфорд. — А эти бочки, случаем, не из-под пива?

— Вы правы, мэм, но они пусты, — ответил Ваймс.

— Ты уверен? Я категорически отказываюсь прятаться за алкоголем! Никогда не одобряла алкоголь и Резерфорду не позволяла!

— Мэм, уверяю, рядом с моими людьми ни одна пивная бочка не останется полной, — сказал Ваймс. — По этому поводу точно не беспокойтесь.

— А твои люди трезвы и опрятны? — с подозрением спросила женщина.

— Когда без вариантов, то да, мэм, — уверил Ваймс.

Ответ, очевидно, удовлетворил женщину. В этом смысле госпожа Резерфорд очень походила на Ржава. Ей было важно, как говорят, а не что.

— Дорогая, думаю, будет лучше, если мы поспешим… — неуверенно начал Резерфорд.

— Без папы я никуда не пойду! — отрезала его супружница.

— Очень хорошо, мэм, — сказал Ваймс. — И где же он?

— На нашей баррикаде, конечно! Которая, позвольте заметить, гораздо лучше вашей.

— Весьма рад за вас и за неё, мэм, — сказал Ваймс. — Если ваш батюшка соблаговолит подойти к нам, мы будем…

— Э-э… Вы не совсем правильно поняли нас, сэр, — промямлил Резерфорд. — Он, э-э… именно что на баррикаде.

Ваймс покосился на стихийную баррикаду, потом присмотрелся внимательнее. На самой вершине горы перевернутой мебели виднелось мягкое кресло. Более пристальный взгляд мог разглядеть в нем спящую фигуру.

— Он очень привязан к своему креслу, — вздохнул Резерфорд.

— Когда-нибудь оно станет фамильной ценностью, — заявила его супружница. — Будь так добр, пошли людей за нашей мебелью. Только пусть обращаются осторожно и сложат там, где она не попадет под обстрел.

Ваймс кивнул Сэму и паре стражников, а госпожа Резерфорд, осторожно переступая через мусор, направилась к участку.

— Будет драка, да? — с беспокойством спросил господин Резерфорд.

— Возможно, сэр.

— Боюсь, в этом деле от меня мало проку.

— Не стоит об этом беспокоиться, сэр.

Ваймс подтолкнул мужчину за баррикаду и повернулся к остальным собравшимся. Он давно чувствовал на себе чей-то жгучий взгляд и теперь наконец определил источник жара. Это был молодой длинноволосый брюнет в черных брюках и сорочке с оборками.

— Это ведь ловушка, да? — спросил юноша. — Мы попадаем в твои лапы и нас никто никогда больше не увидит?

— Тебя никто ни к чему не принуждает, Редж, — сказал Ваймс. Он поднес сложенные рупором ладони ко рту и крикнул в сторону баррикады на Корсетном переулке: — Если кто-нибудь хочет к нам присоединиться, советую поторопиться!

— Но откуда ты знаешь, как меня зовут?! — воскликнул Редж Башмак.

Ваймс посмотрел в огромные выпученные глаза. Единственным отличием Реджа нынешнего от Реджа, оставшегося в будущем, было то, что констебль Башмак был несколько более сер и вдобавок сметан на живую нитку. Редж перешел в состояние зомби легко и естественно. Он был прирожденный мертвец. В некоторые вещи он верил так свято, что вечно был на взводе, словно пружина. Из него получился хороший стражник. А вот революционер вышел неважнецкий. Такие дотошно пламенные люди, как Редж, внушают настоящим революционерам беспокойство. Особенно его глаза.

— Ты Редж Башмак, — сказал Ваймс. — С Корсетного переулка.

— Ага, значит, на меня заведено секретное дело, да? — вскричал Редж с поистине жутким восторгом.

— Нет, не совсем так, А пока, будь добр…

— Готов поспорить, на меня заведено огромное дело с целый дом толщиной! — не унимался Редж.

— Ну, не то чтобы с дом, — ответил Ваймс. — Послушай, Редж, мы…

— Я хочу его видеть! Я настаиваю!

Ваймс вздохнул.

— Господин Башмак, мы не заводили на тебя дело. Мы вообще ни на кого не заводим дел, понятно? Добрая половина из нас умеет читать, лишь водя пальцем по строчкам. Редж, ты нам нисколечко не интересен.

Бегающие глазки Реджа на мгновение задержались на лице Ваймса, но, видимо, потом мозг юного революционера отверг полученную информацию как полностью не соответствующую его фантастическому представлению о действительности.

— Пытать меня все равно без толку, я ничего не скажу о моих товарищах по революционной ячейке! — заявил Редж.

— Хорошо, значит, пытать тебя не будем. Но может, ты…

— Мы так работаем, понимаешь? Никто из кадровых революционеров не знает ничего о других!

— Правда? А о тебе они знают? — спросил Ваймс.

Лицо Реджа на мгновение омрачилось.

— Прошу прощения?

— Ну, ты сказал, что ничего о них не знаешь, — напомнил Ваймс. — А они о тебе знают?

Он хотел добавить: «В твоей ячейке никого нет, Редж. Настоящие революционеры, молчаливые типы со взглядом профессиональных игроков в покер, знать не знают о твоем существовании, либо им на тебя совершенно наплевать. У тебя есть рубашка, пояс и подобающая прическа, ты знаешь все песни, но городским партизаном ты так и не стал. Ты — городской мечтатель. Опрокидываешь мусорные баки, пишешь всякую чушь на стенах от имени Народа, который с удовольствием дал бы тебе по ушам, если бы застал за этим занятием. Но ты веришь».

— Или ты тайный агент? — предположил Ваймс, бросая бедняге спасительную соломинку.

Редж тут же ухватился за неё и повеселел.

— Вот именно! — воскликнул он. — Народ — это море, в котором плавают революционеры!

— Типа как рыба-меч? — подсказал Ваймс.

— Прошу прощения?

«Камбала ты, вот кто, — подумал Ваймс. — А вот Нед — революционер. Знает, как драться, умеет думать, пусть и заблуждается. А ты, Редж, лучше сидел бы дома…»

— Да, теперь я понимаю, что ты опасный человек, — произнес он вслух. — Лучше держать тебя под присмотром. О да. Ты способен подточить врага изнутри.

Просияв от облегчения, Редж торжествующе вскинул кулак и с революционным рвением потащил стол на новую баррикаду. За старой баррикадой, уже лишившейся мебели госпожи Резерфорд, разгорался какой-то оживленный спор, но топот копыт с дальнего конца улицы Паточной Шахты мигом положил конец сомнениям оставшихся защитников Корсетного переулка.

Они хлынули в сторону новой, официальной баррикады. Последним, сгибаясь под тяжестью массивного стула, спешил младший констебль Ваймс.

— Поосторожнее с ним! — раздался пронзительный крик. — Он из столового гарнитура!

Ваймс положил руку молодому стражнику на плечо.

— Отдай мне свой арбалет, хорошо?

* * *

Всадники приближались.

Ваймс всегда недолюбливал кавалерию. Как-то унизительно иметь дело с человеком, который обращается к тебе с высоты добрых восьми футов. Неприятно разговаривать, глядя в лошадиные ноздри. Ваймс вообще не любил, когда на него смотрели сверху вниз.

Пока всадники подъезжали, он успел спуститься по внешней стороне баррикады и выйти на середину улицы.

Лошади замедлили шаг. Возможно, это объяснялось тем, что Ваймс стоял неподвижно и держал арбалет с небрежностью человека, который умеет им пользоваться, но решил не пускать в ход. По крайней мере, пока.

— Эй, ты! — крикнул один из кавалеристов.

— Да? — ответил Ваймс.

— Ты здесь главный?

— Да, чем могу помочь?

— Где твои люди?

Ваймс показал большим пальцем себе за спину, где продолжала расти баррикада. На вершине горы хлама мирно посапывал отец госпожи Резерфорд.

— Но это же баррикада! — воскликнул кавалерист.

— Отличная догадка.

— И на ней какой-то человек размахивает флагом!

Ваймс обернулся. Как ни поразительно, но это был Редж. Кто-то принес старый флаг из кабинета Мякиша и воткнул его в баррикаду, а Реджу было все равно каким флагом размахивать.

— Должно быть, это от переизбытка чувств, сэр, — пояснил Ваймс. — Не беспокойся. У нас все отлично.

— Но это же баррикада. Баррикада мятежников! — воскликнул второй всадник.

«Ой-ей», — подумал Ваймс. У кавалеристов были очень, очень блестящие нагрудники. И невероятно свежие розовые лица.

— Не совсем, на самом деле это…

— Ты сбрендил, приятель? Не знаешь, что патриций приказал снести все баррикады?

Третий всадник, все это время не сводивший глаз с Ваймса, тронул поводья и подъехал ближе.

— Офицер, а что за пятнышко у тебя на плече? — поинтересовался он.

— Оно означает, что я сержант при оружии. Особое звание. А ты кто такой?

— Он не обязан отвечать тебе! — отрезал первый всадник.

— Да неужели? — спросил Ваймс. Этот кавалерист начинал действовать ему на нервы. — Так вот, ты простой солдат, а я, черт подери, сержант, и если ты ещё раз посмеешь заговорить со мной таким тоном, я сдерну тебя с твоей клячи и накидаю по ушам, понятно?

Даже лошадь попятилась от него. Кавалерист открыл было рот, но третий всадник вскинул руку в белой перчатке.

«Проклятье, — подумал Ваймс, приглядевшись к рукаву красного мундира. — Капитан. И не просто капитан, а умный капитан, сразу видно. Не произнес ни слова, пока не оценил положение. Иногда такие попадаются. Опасно сообразительные».

— Я не мог не заметить, сержант при оружии, — промолвил капитан, полностью и без видимого сарказма назвав его по званию, — что над баррикадой развивается флаг Анк-Морпорка.

— Принесли из нашего участка, — подтвердил Ваймс и добавил: — Сэр.

— А тебе известно, что патриций объявил возведение баррикад актом открытого неповиновения и мятежа?

— Так точно, сэр.

— И? — Капитан терпеливо ждал объяснений.

— Ну, патриций иначе и не мог поступить… Сэр.

Едва заметный намёк на улыбку скользнул по лицу капитана.

— Нельзя допускать беззакония, сержант при оружии. Где мы все окажемся, если вдруг начнем нарушать закон?

— Сэр, за этой баррикадой больше стражников на душу населения, чем где-либо ещё, — сказал Ваймс. — Смею заметить, это самое законопослушное место в городе.

И в этот самый момент из-за баррикады донесся нестройный хор голосов:

— …Все ваши шлемы — наши, и ваши башмаки, и ваши генералы, и ваши котелки! Кто сунется сюда — исчезнет навсегда… в Морпоркии, Морпоркии, Мор-по-о-о-р-о-о-о-р-о-о-о-о-р-р-р…

— Мятежные песни, сэр! — воскликнул всадник номер один.

Капитан тяжело вздохнул.

— Геплвайт, если ты прислушаешься, то поймешь, что это национальный гимн, пусть и в очень скверном исполнении.

— Но мятежники не имеют права его петь, сэр!

Ваймс заметил, как изменилось выражение лица капитана. Теперь на нем было написано все, что капитан думает об идиотах.

— Поднятие флага и исполнение национального гимна, Геплвайт, даже если они и кажутся подозрительными, нельзя приравнивать к измене, — ответил капитан. — Наше присутствие остро необходимо в другом месте. — Он отдал честь Ваймсу, и тот машинально ответил тем же. — Мы вынуждены оставить тебя, сержант при оружии. Надеюсь, тебя ждёт весьма насыщенный день. На самом деле даже не сомневаюсь в этом.

— Но это баррикада, сэр, — уперся первый всадник, не оставляя попыток испепелить Ваймса взглядом.

— Это просто куча старой мебели. Полагаю, люди затеяли весеннюю генеральную уборку. Ты никогда не станешь офицером, если не научишься замечать очевидное. Так, все за мной.

Кивнув Ваймсу, капитан увел своих людей рысью.

Ваймс прислонился к баррикаде, опустил арбалет на землю и вытащил портсигар. Пошарив в кармане, он достал помятую пачку тонких сигар и, обращаясь с ними крайне деликатно, набил портсигар.

Та-ак. Цепная улица — налево. Впереди до самой Легкой улицы продолжается улица Паточной Шахты.

Итак, если понастроить баррикад до самой Легкой улицы, можно отрезать солидный ломоть Нижнего Краесайда, который будет сравнительно легко оборонять…

У нас получится. В конце концов, у нас ведь уже получилось…

С другой стороны, на нашей территории окажется штаб-квартира «непоминаемых». А это все равно что разбить палатку прямо над гнездом гадюк.

Мы справимся. Мы справились.

К баррикаде приблизилась престарелая пара с тележкой, нагруженной всяким хламом. Они подошли к Ваймсу с немой мольбой во взоре. Он кивком разрешил им ковылять дальше.

А теперь нам остается только…

— Сержант?

Фред Колон перегнулся через гребень баррикады. Он выглядел запыхавшимся, причём сильнее, чем обычно.

— Да, Фред?

— С Понского моста к нам направляется целая толпа. Говорят, по всему городу начались беспорядки. Пустим этих людей?

— Солдаты среди них есть?

— Не думаю, сержант. В основном старики и дети. Плюс моя бабка.

— Доверять можно?

— Если выпьет лишнюю пинту — нет, не стоит.

— Тогда пропускай.

— Э… — сказал Колон.

— Да, Фред?

— Стражники тоже идут. Несколько человек с Колиглазной, а с Королевского проезда так просто толпа. Я знаю почти всех, а тех, кого не знаю, знают те, кого знаю я.

— Много их?

— Около двадцати. Один из них — Дей Дикинс, сержант с Колиглазной улицы. Говорит, почти все тамошние стражники решили дезертировать, когда им приказали стрелять в людей.

— Ты это, Фред, кончай, — строго сказал Ваймс. — Мы не дезертируем. Мы же не военные. Так, я хочу, чтобы молодой Сэм, ты, Дрынн и ещё с полдюжины стражников были здесь в полном обмундировании через две минуты, ясно? И передай Букли, пусть наберет людей и готовится двинуть баррикады вперед по моему сигналу.

— Двинуть, сержант? Я думал, баррикада — это, так сказать, недвижимое имущество!

— А ещё передай Пятаку, что у него есть две минуты на то, чтобы найти мне бутылку бренди, — продолжал Ваймс, не обращая внимания на его слова. — Большую.

— Значит, снова берем закон в свои руки, да, сержант? — ухмыльнулся Колон.

Ваймс пристально смотрел в начало Цепной улицы и чувствовал приятную тяжесть портсигара в кармане.

— Да, Фред, — кивнул он. — И на этот раз мы будем держать его мертвой хваткой.

* * *

Двое охранников штаб-квартиры особистов с интересом наблюдали, как небольшой отряд стражников строевым шагом промаршировал по улице и остановился прямо перед ними.

— Не, ты только глянь, — восхитился один из охранников. — Целая армия. Че надо?

— Ничего, сэр, — ответил капрал Колон.

— Тогда шагай дальше!

— Не могу, сэр. У меня приказ.

Охранники чуток приблизились. Фред Колон обильно потел, и это было зрелище как раз в их вкусе. Они скучали на дежурстве, завидуя другим «непоминаемым», которым сегодня досталась работенка куда интереснее. Мягких шагов за спиной они не услышали.

— Какой такой приказ? — спросил второй охранник, угрожающе нависнув над Колоном.

За спиной охранника раздался глухой удар и вздох.

— Работать приманкой?.. — пролепетал Колон.

Уцелевший охранник оглянулся и тут же встретился с «Переговорщиком № 5» из лавки госпожи Пособи.

Он рухнул на землю, а Ваймс, морщась, потер ушибленные костяшки пальцев.

— Важный урок, ребята, — сказал он. — Это всегда очень больно, что бы ты ни делал. Вы двое, оттащите этих в какое-нибудь темное местечко, пускай отдохнут. Ваймс и Масхерад, за мной.

Как всегда, ключ к победе — это умение сделать вид, будто ты имеешь полное право, нет, просто обязан быть там, где ты есть. Дополнительный плюс, если каждый твой жест говорит, что больше никто не имеет этого самого права — ни на что, нигде, никогда. Для опытного стражника это не так уж и трудно.

Ваймс первым вошел в здание. За каменным барьером, расположенным так, чтобы непрошеные гости сразу попадали в засаду, стояли двое вооруженных до зубов охранников. Увидев Ваймса, они положили руки на эфесы мечей.

— Что там происходит? — спросил один.

— Люди начинают волноваться, — ответил Ваймс. — Говорят, за рекой дела совсем плохи. Поэтому мы пришли за арестантами в камерах.

— Да? И кто вам дал такой приказ?

Ваймс резко поднял арбалет.

— Господа Коренной и Рукисила, — ухмыльнулся он.

Охранники переглянулись.

— А это ещё кто такие? — спросил один из них.

Воцарилось молчание. Наконец Ваймс тихо спросил:

— Младший констебль Ваймс?

— Да, сэр?

— Что это за арбалеты?

— Э… «Братья Хайнс», третья модель.

— Не «Коренной-и-Рукисила»?

— Никогда о таких не слышал, сэр.

«Проклятье. Поторопился лет на пять, — подумал Ваймс. — А могло ведь получиться так остроумно…»

— Ладно, объясню иначе, — обратился Ваймс к охранникам. — Попытаетесь мне помешать — прострелю башку каждому.

Это прозвучало не столь остроумно, зато убедительно, а главное — достаточно доходчиво даже для «непоминаемых».

— Но у тебя только одна стрела, — заметил один из охранников.

Раздался щелчок, и стоявший рядом с Ваймсом Сэм поднял арбалет.

— Теперь две, а учитывая, что мой приятель только учится, его стрела может угодить вам куда угодно, — сказал Ваймс. — Мечи на пол! Выходите через эту дверь и бегите! И никогда не возвращайтесь! Вы-пол-нять!

После быстрых, прямо-таки стремительных раздумий охранники бросились бежать.

— Фред прикроет нас с тыла, — сказал Ваймс. — Пошли…

Все штаб-квартиры и участки Стражи похожи друг на друга. Каменные ступени вели в подвал. Ваймс бегом спустился по ним, распахнул дверь…

И замер.

Даже в старые добрые времена в подвалах Стражи так не воняло. Даже в старые добрые времена на каждую камеру полагалось ведро, которое выносилось с частотой, зависящей от настроения Пятака. И даже в самые худшие времена подвалы Стражи никогда не пахли кровью.

Зверь зашевелился.

Здесь стоял большой деревянный стул. Здесь рядом со стулом стоял стеллаж. Стул привинчен к полу. К нему прибиты широкие кожаные ремни. На стеллаже разложены дубинки и молотки. Вот и вся обстановка.

Пол был тёмным и липким. По всей его длине проходила канавка, ведущая в канализацию.

Маленькое оконце под потолком было заколочено досками. Свет в таком месте считался неуместным. Все стены, как и потолок, были обиты мешками с соломой. И дверь тоже. Очень тщательно оборудованная камера. Отсюда даже звуку было некуда бежать.

Пара факелов не столько разгоняла темноту, сколько пятнала её мазками света.

Ваймс услышал, за спиной у него вырвало Масхерада.

На полу в свете факелов что-то блестело. Как во сне Ваймс пересек камеру и поднял это. Зуб.

Ваймс выпрямился.

Из комнаты дальше вела деревянная дверь, сейчас закрытая, и более широкий коридор, за которым наверняка были камеры. Ваймс снял факел со стены, передал его Сэму и указал на коридор…

За закрытой дверью послышались шаги, звон ключей, снизу стал пробиваться свет.

Зверь насторожился…

Ваймс схватил со стеллажа самую большую дубину и быстро прижался спиной к стене рядом с дверью. Кто-то приближался, кто-то, знающий о существовании этой комнаты и называющий себя стражником…

Крепко сжав дубину обеими руками, Ваймс размахнулся…

И взгляд его упал на молодого Сэма, стоявшего у дальней стены с блестящим значком на груди и выражением… со странным выражением в глазах.

Ваймс опустил дубину, аккуратно прислонил её к стене и достал из кармана кистень.

Закованного в кандалы, ничего не понимающего зверя утащили в темноту…

Какой-то человек, тихонько насвистывая, вошел в камеру, сделал несколько шагов, увидел молодого Сэма и открыл было рот, чтобы закричать, но вдруг уснул. Мужчина он был крупный, поэтому рухнул на каменный пол, словно набитый куль. Из одежды на нем были только штаны, фартук и наброшенный на голову кожаный капюшон. На поясе висела связка ключей.

Ваймс метнулся за дверь. За поворотом коридора оказалась небольшая, ярко освещенная комната. Ваймс ворвался туда и схватил за грудки сидевшего за столом человечка.

Человечек с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть.

* * *

— И что наш папочка делает весь день на работе? — взревел Ваймс.

Коротышка вдруг обрел дар предвидения. Одного взгляда в глаза Ваймса было достаточно для того, чтобы понять, насколько коротким может оказаться его будущее.

— Я простой писарь! Писарь! Только записываю! — заверещал он и показал ручку в подтверждение своих слов.

Ваймс посмотрел на стол. Там были разложены циркули, измерительные приборы геометра — символы безумного здравомыслия Загорло. Также были книги и пухлые от бумаг папки. А ещё металлическая линейка длиною в ярд. Ваймс схватил её свободной рукой и с размаху шлепнул по столу. Звук, изданный тяжелой полосой стали, вполне удовлетворил его.

— И? — Он наклонился так, чтобы его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от глаз отчаянно извивающегося писаря.

— И измеряю людей! По инструкциям капитана! Просто измеряю людей! Я не делал ничего плохого! Я не злой человек!

Ещё один удар линейкой по столу. Но на этот раз Ваймс повернул её так, чтобы кромка вонзилась в дерево.

— Подравнять тебя, а, господин?

У коротышки закатились глаза.

— Не надо!

— Отсюда есть другой выход? — Ваймс снова ударил линейкой по столу.

Писарь промолчал, но его быстрый взгляд сообщил Ваймсу достаточно. В обитой деревянными панелями стене, только тщательно присмотревшись, можно было разглядеть хорошо замаскированную дверь.

— Так. Куда эта дверь ведет?

— Э…

Ваймс чуть не ткнулся носом в нос коротышки, который, выражаясь на стражническом жаргоне, пытался оказать помощь следствию.

— Ты здесь совсем один, — сказал Ваймс. — У тебя нет друзей. Ты сидишь тут и делаешь записи для палача, кровавого палача! Но что я вижу? Стол. А в нем выдвигающийся и задвигающийся ящик. Так вот, если ты не хочешь навсегда разучиться держать перо, то немедленно скажешь все, что мне нужно…

— В пакгауз! — прошептал писарь. — В пакгауз по соседству!

— Правильно, сэр. Спасибо, сэр. Вы мне очень помогли, — произнес Ваймс, опуская обмякшее тело на пол. — А теперь, сэр, я пристегну вас к письменному столу. Ради вашей же безопасности.

— От кого?

— От меня. Я убью тебя, если попытаешься сбежать.

Ваймс поспешил вернуться в камеру пыток. Палач ещё не пришел в себя. Чтобы поднять его и усадить на стул, пришлось попотеть. Ваймс сдернул капюшон. Лицо оказалось знакомым. Лицо, но не человек. Подобных лиц в Анк-Морпорке хватало — круглых, обрюзгших рыл, чьи обладатели никак не могли взять в толк, почему нельзя бить лежащего на земле человека. И не обязательно, что этому палачу нравилось забивать людей до смерти. Такие типы зачастую вообще ни о чем не задумываются. Для них это просто работа.

Ладно, не спрашивать же его об этом. Ваймс привязал палача к стулу, тщательно обездвижив его конечности и голову, и как раз затягивал последний кожаный ремень, когда пыточных дел мастер начал приходить в себя. Он открыл было рот, и Ваймс тут же заткнул его капюшоном.

Взяв связку ключей, запер входную дверь. Это на некоторое время продлит их уединение.

Направившись по тоннелю в сторону камер, он встретил молодого Сэма. Бледность на лице юноши была заметна даже в полумраке.

— Кого-нибудь нашел? — спросил Ваймс.

— Ох, сержант…

— Да?

— Ох, сержант… сержант… — Слезы текли по лицу младшего констебля.

Ваймс протянул руку и поддержал самого себя за плечо. Сэм весь обмяк, словно в нем не осталось ни единой косточки. Его трясло.

— Там, в последней камере, женщина, сержант… Ох, сержант…

— Попробуй сделать несколько глубоких вдохов, — посоветовал Ваймс. — Правда, воздух здесь не слишком пригоден для дыхания.

— А в конце есть ещё одна комната, сержант… Ох, сержант… Масхерад снова потерял сознание, сержант…

— А ты — нет, — сказал Ваймс, похлопав его по спине.

— Но там…

— Давай спасем тех, кого ещё можно спасти.

— Мы ездили на тюремном фургоне, сержант!

— Что? — И тут до него дошло. Ну да, конечно. — Но мы ведь им никого не передавали, или забыл?

— Да, только я ездил на нем и раньше, сержант! Все ребята ездили! Сдавали сюда людей и возвращались в участок выпить какао!

— Ну, вы просто выполняли приказы… — сказал Ваймс, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Мы не знали!

«Не совсем так, — подумал Ваймс. — Мы не спрашивали. Запрещали себе думать об этом. Люди попадали сюда через эту дверь, а потом некоторые бедолаги покидали здание через ту потайную дверь, и не всегда в одном ящике…

Те, кто не оправдал ожиданий.

Как и мы».

Сэм вдруг издал низкий утробный звук — заметил палача, привязанного к стулу. Вырвавшись из рук Ваймса, юноша подбежал к полкам и схватил дубину.

Ваймс ждал этого. Он поймал Сэма, развернул лицом к себе и вырвал оружие из его рук, прежде чем совершилось убийство.

— Нет! Только не так! Сейчас не время! Сдерживай себя! Держись! Не трать силы! Отзови своего зверя! Он вернется, когда будет нужно!

— Это ведь все он! — закричал Сэм, лягая Ваймса в лодыжки. — Ты говорил, мы должны взять закон в свои руки!

«Да, — подумал Ваймс. — Но сейчас не самое подходящее время читать длинную лекцию по теории и практике правосудия. Придется прибегнуть к сокращенному варианту».

— Нельзя просто так взять и вышибить мозги человеку, привязанному к стулу!

— Правда? А чем он тут занимался?!

— Ты — не он!

— Но они…

— Младший констебль, смир-на! — рявкнул Ваймс.

Обитый соломой потолок впитал и приглушил его крик. Сэм заморгал покрасневшими глазами.

— Ладно, сержант, но…

— Весь день будешь сопли распускать? Забудь и соберись. Надо спасать живых!

— Живых? Будет нелегко определить, кто из них… — промямлил Сэм, вытирая нос.

— За дело! Следуй за мной!

Ваймс знал, что увидит в темных тоннелях темницы, но легче от этого не становилось. Некоторые ещё могли ходить, ну, или прыгать. Другие были сильно избиты, но не настолько, чтобы не воспринимать доносящиеся извне звуки. Они сжимались от страха, когда открывалась дверь, и хныкали при прикосновении. Неудивительно, что Загорло всегда получал те свидетельства, которые ему требовались.

И были мертвые. И были… остальные. Пусть не мертвые, но спрятавшиеся где-то в собственных головах, потому что возвращаться им было некуда. Пыточное кресло ломало их снова и снова. Им уже никто и ничто не поможет.

Не ощущая ни малейшей вины, Ваймс достал нож и… сделал то единственное, что мог сделать. Никто даже не дернулся, не вздохнул.

Он поднялся на ноги. В голове клубились черно-красные тучи.

Он ещё мог в чем-то понять грабителя или убийцу, простого, как кулак, уличного разбойника, который делает то, что считает нормальным, потому что это приносит деньги. Но Загорло не был ни глупым, ни ограниченным…

Кто на самом деле знает, какое зло таится в сердцах людей?

— Я.

Кто вообще знает, на что способен человек в здравом уме и твердой памяти?

— БОЮСЬ, ТОЖЕ Я.

Ваймс посмотрел на дверь последней камеры. Нет, он не войдет туда ещё раз. Неудивительно, что там жутко воняло.

— ТЫ НЕ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ДА? ГМ, ЗНАЧИТ, ПРОСТО ПОКАЗАЛОСЬ, — сказал Смерть и стал ждать.

Ваймс помог молодому Сэму привести Масхерада в чувство. Потом они занялись оставшимися в живых арестантами — кого вывели, кого вынесли по коридору в пакгауз. Аккуратно разложив их на полу, они вернулись и выволокли из подвала писаря, фамилия которого, как выяснилось, была Требилкок. Ваймс популярно объяснил ему, какую выгоду он сможет получить, изобличив своих сообщников. Выгода была, прямо скажем, никакая, но по сравнению с тем, что ждало писаря в случае отказа, выглядела весьма соблазнительно.

Затем Ваймс вышел на улицу. Вечер только начинался. Колон и остальные стражники замерли в ожидании. На все про все ушло не больше двадцати минут.

Капрал отдал честь и тут же поморщился.

— Да, от нас воняет, — согласился Ваймс, расстегнул пояс с мечом, сбросил нагрудник и снял кольчужную рубашку.

Грязь, казалось, пропитала его насквозь.

— Так, — сказал он, когда ощущение, будто он стоит в сточной канаве, чуть рассеялось. — Двое охраняют вход в пакгауз, двое с дубинками заходят сзади, остальные остаются здесь в полной боевой готовности. Как учили, понятно? Сначала дубиной по башке, потом уже арестовываешь.

— Понятно, сэр, — кивнул Колон.

Стражники разошлись в стороны.

— А теперь дай мне бренди, — попросил Ваймс.

Сняв шейный платок, он пропитал его алкоголем и обернул вокруг горлышка бутылки. Рядом мрачно ворчали стражники, глядя, как Сэм и Масхерад выводят арестантов.

— Остальные ещё хуже, поверьте, — сказал Ваймс. — Фред, верхнее окно посредине.

— Есть, сержант, — отозвался Фред Колон, с трудом отрываясь от жуткого зрелища.

Вскинув арбалет, он аккуратно выбил два стекла и горбылёк оконного переплета.

Ваймс нащупал свой портсигар, извлек сигару и прикурил. Поднеся спичку к пропитанному бренди платку, он подождал, пока огонь разгорится, и швырнул бутылку в окно.

Раздался звон, с глухим хлопком вспыхнул спирт, в окне появились и стали быстро расти языки пламени.

— Точный бросок, сержант, — похвалил Фред. — Не знаю, может, я лезу не в свое дело, сержант, но мы захватили ещё одну бутылку…

— Правда, Фред? И как ты предлагаешь с ней поступить?

Фред Колон бросил взгляд на арестантов.

— Использовать по назначению, — сказал он.

Эта бутылка отправилась в одно из окон первого этажа. Из-под свеса крыши уже валил клубами дым.

— Никто не входил и не выходил. Те первые охранники были единственными, кого мы видели, — доложил Фред, глядя на пламя. — Вряд ли в здании сейчас много людей.

— Ну хоть гнездо уничтожим… — откликнулся Ваймс.

Входная дверь приоткрылась, пламя на сквозняке заплясало веселее. Кто-то проверял, что происходит на улице.

— Дождутся последней минуты, а потом станут прорываться с боем, — предупредил Ваймс.

— Отлично, сержант, — мрачно откликнулся Колон. — Как раз темнеет.

Он снял с ремня дубинку.

Ваймс обошел дом сзади, кивнул стоявшим там стражникам и воспользовался ключами палача, чтобы запереть дверь. Да и все равно она была очень узкой. Те, кто оставался внутри, наверняка предпочтут воспользоваться более широкой парадной дверью, чтобы быстрее рассредоточиться и начать отбиваться.

Он проверил пакгауз. Этим выходом они вряд ли воспользуются по тем же причинам. Кроме того, он ведь запер дверь в подвал, верно?

Молодой Сэм широко ухмыльнулся ему.

— Вы поэтому оставили палача связанным, да, сержант?

Проклятье! О палаче он и не подумал. Так разозлился на писаря, что совсем забыл о том мерзавце, привязанном к стулу.

Ваймс решился не сразу. Но смерть в огне слишком страшна и мучительна. Он потянулся было к ножу, но потом вспомнил, что тот, как и меч, остался на перевязи. Дым уже валил по коридору в пакгауз.

— Сэм, дай-ка мне свой кинжал, — велел Ваймс. — Пойду… проверю, как там он.

Младший констебль неохотно протянул ему нож.

— Что вы задумали, сержант?

— Просто делай свою работу, младший констебль, а я буду делать свою…

Ваймс проскользнул в коридор. «Перережу один ремень, — подумал он. — Расстегивать пряжки слишком канительно. У него будет шанс, даже несмотря на дым. У тех, в подвале, и такого шанса не было».

Через контору писаря он пробрался в камеру пыток.

Один факел все ещё горел, но его пламя было не более чем ореолом в желтоватой полумгле. Палач пытался раскачать стул, однако тот был слишком крепко привинчен к полу.

Стул был сделан весьма хитроумно, чтобы было почти невозможно дотянуться до пряжек на ремнях. Даже если бы жертва высвободила одну руку, причём ещё не испытавшую на себе профессионализм палача, быстро покинуть стул все равно не удалось бы.

Ваймс наклонился перерезать ремень, но тут в замке лязгнул ключ, и ему пришлось спешно отступить в тёмный угол.

Дверь открылась, впустив в пыточную камеру далекие крики и треск горящего дерева. Судя по шуму, «непоминаемые» предприняли попытку вырваться на свежий воздух.

Цоп Загорло осторожно вошел в камеру и закрыл за собой дверь. Увидев привязанного к стулу палача, он остановился и внимательно оглядел его. Потом прошел по коридору и заглянул в контору писаря. Прищурившись, бросил взгляд в сторону камер, но Ваймс уже успел бесшумно спрятаться за углом.

Он услышал, как капитан вздохнул. Потом раздался знакомый звук клинка, выскальзывающего из ножен, за которым последовал шум явно органического происхождения и кашель.

Ваймс машинально потянулся за своим мечом. Ах да, меч ведь тоже остался на улице…

В его голове снова зазвучала песня, ещё громче прежнего… Аккомпанементом ей, как всегда, служил ритмичный лязг металла. Как взмывают ангелы дружно в ряд, дружно в ряд, дружно в ряд…

Он тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Нужно сосредоточиться. Ваймс ворвался в комнату и прыгнул.

Такое впечатление, что летел он целую вечность. Он успел увидеть палача с окровавленной грудью. Загорло, убирающего клинок в трость. Себя со стороны, зависшего в воздухе и вооруженного одним ножом.

«Я должен остаться в живых, — подумал он. — Потому что помню. Помню, как Киль вышел и объявил, что все закончилось.

Но это был настоящий Киль. Не я. Со мной все может быть иначе».

Продемонстрировав поразительную прыть, Загорло отскочил в сторону и вновь обнажил лезвие. Ваймс по инерции влетел в обитую мешками стену, но тут же предусмотрительно откатился в сторону. Там, где он только что был, лезвие вспороло мешковину, на пол посыпалась солома.

Он считал Загорло плохим фехтовальщиком. На эту мысль наводила дурацкая трость. Но, как оказалось, Загорло в совершенстве владел навыками уличного фехтования: никаких изящных движений, никаких хитроумных финтов, просто умение быстро и точно вонзить клинок туда, где ему меньше всего обрадуются.

Потолок в углу затрещал и вспыхнул. Горящий спирт или просто жар наконец проникли сквозь толстые доски. Пара мешков тут же расцвела клубами густого белого дыма, над головами Ваймса и Загорло поплыли волнистые облака.

Ваймс стал обходить стул, не сводя глаз с противника.

— Мне кажется, ты совершаешь непростительную ошибку, — сказал Загорло.

Ваймс сосредоточился на том, чтобы не попасть под удар клинка.

— Тяжелые времена требуют не менее тяжелых мер. Каждый вождь знает это… — продолжал Загорло.

Ваймс уклонился от удара, продолжая двигаться в обход пыточного стула.

— История нуждается не только в пастырях, но и в мясниках, сержант.

Загорло сделал выпад, но Ваймс смотрел ему в глаза и успел увернуться. Этот человек не пытался оправдать свои поступки. Он даже не понимал, в чем нужно оправдываться. Но он видел лицо Ваймса. Лицо, на котором не отражалось ни гнева, ни ненависти — ровным счетом ничего.

— Ты ведь понимаешь, когда положение становится угрожающим, нет времени соблюдать так называемые права.

Ваймс метнулся в сторону и кинулся по коридору, где уже вовсю клубился дым, в контору писаря. Загорло побежал за ним, двигаясь все в той же своей дерганой манере. Лезвие полоснуло Ваймса по ноге; он споткнулся, повалился спиной на стол и выронил нож.

Загорло стал обходить его, чтобы нанести последний удар. Он взмахнул тростью, лезвие метнулось вниз…

И встретилось с железной линейкой, взлетевшей ему навстречу. Прочная стальная полоса плашмя ударила по трости, выбив её из рук Загорло.

Словно во сне, Ваймс приподнялся на столе, продолжая замах.

Отошли его назад, в темноту, до тех пор, пока в нем не появится нужда…

Он рубанул линейкой под углом и вниз, повернув её узкой кромкой. Сталь со свистом рассекла воздух, оставляя за собой крошечные дымные вихри, угол линейки полоснул Загорло точно по шее.

За спиной Ваймса из коридора вырвались густые клубы белого дыма — в пыточной камере обвалился потолок.

Ваймс не двинулся с места, внимательно глядя на Загорло и не позволяя ни одному чувству отразиться у себя на лице. Капитан вскинул руки вверх, кровь хлынула между пальцами. Он пошатнулся, попытался сделать вдох, но безуспешно и упал навзничь.

Ваймс швырнул линейку на труп и захромал прочь.

С улицы доносился грохот двигающихся баррикад.

* * *

Загорло открыл глаза. Мир вокруг был сплошь серым, если не считать стоявшей перед ним фигуры в черном плаще.

По привычке он попытался применить свой любимый метод.

— Гм… твои глаза… э… нос… подбородок… — Загорло наконец понял, что задача ему не по плечу.

— ДА, — сказал Смерть. — Я НАСТОЯЩАЯ ЗАГАДКА. ПРОШУ СЮДА, ГОСПОДИН ЗАГОРЛО.

* * *

«Лорд Ветрун, — думал Витинари, — впечатляющий параноик. Он выставил охранника даже на крыше винокурни, возвышающейся над дворцовым парком. Точнее, двух охранников».

Один из них сразу бросался в глаза любому, кто, прежде чем залезть на крышу, дал бы себе труд осмотреть её, выглянув из-за парапета. А вот второй притаился в тени, между печных труб.

Покойный Кровопуск заметил только первого.

Витинари равнодушно наблюдал за тем, как уносят тело юноши. Для того, кто выбрал ремесло наемного убийцы, смерть становится неотъемлемой, а точнее, самой последней частью работы. Так что никаких сожалений быть не может. Зато благодаря Кровопуску остался всего один охранник, потому что второй спускал вниз тело незадачливого убийцы, с которым обошлись в полном соответствии с его фамилией.

Кровопуск был весь в черном. Все наемные убийцы так одевались. Черный цвет считался модным; кроме того, это уже стало традицией. Но черная одежда уместна только в темном подвале в полночь. В других случаях Витинари предпочитал темно-зеленый цвет или различные оттенки темно-серого. Если одеться правильно и замереть в верной позе, можно стать по-настоящему невидимым. И людские глаза тебе в этом только помогут. Смотрящий сам вычеркнет тебя из списка видимых объектов, причислив к фону.

Если бы в Гильдии узнали, как Витинари одевается, ему грозило бы неминуемое исключение. Но он предпочитал рисковать быть исключенным из Гильдии, чем из мира дышащих и прямоходящих. Лучше прикрыть глаза на традиции, чем зажмуриться навсегда.

Охранник, стоящий всего в трех футах от него, беспечно закурил сигаретку.

Этот лорд Уинстэнли Гревиль-Дуду был настоящий гений. Какая наблюдательность! Хэвлок с удовольствием познакомился бы с ним лично или хотя бы посетил место его последнего упокоения, однако, к несчастью, Гревиль-Дуду упокоился, по всей видимости, в желудке тигра, которого, невзирая на свою знаменитую наблюдательность, заметил слишком поздно.

Впрочем, Витинари все же нашел способ воздать лорду должное: он отыскал и расплавил печатные формы «Заметок об искусстве маскировки».

Кроме того, он разыскал все четыре сохранившихся экземпляра самой книги, однако сжечь их у него рука не поднялась. Вместо этого Витинари переплел четыре тонких томика вместе и вытиснил на обложке название «Анекдоты великих счетоводов, том 3». Он полагал, что лорд Уинстэнли Гревиль-Дуду одобрил бы такой выбор.

Витинари лежал на плоской крыше, терпеливо, как кошка, наблюдая за дворцовым парком внизу.

* * *

А Ваймс лежал лицом вниз на столе в караулке, вздрагивая от боли.

— Прошу тебя, не дергайся, — сказал доктор Газон. — Я почти закончил. Я бы посоветовал тебе расслабиться, но, думаю, ты на это только рассмеешься.

— Ха. Ха. Ой!

— Всего лишь поверхностная царапина, но пару дней тебе стоит провести вне работы.

— Ха. Ха.

— Да, понимаю, тебе предстоит трудная ночь. Впрочем, как и мне, вероятно.

— Все будет в порядке, если мы перенесли баррикады на перекресток с Легкой улицей, — пробормотал Ваймс.

В ответ раздалась весьма выразительная тишина.

Он сел на столе, который Газон использовал в качестве операционного.

— Их ведь перенесли? — уточнил он.

— Если верить последнему, что я слышал, да, — ответил лекарь.

— Последнему?

— Ну, строго говоря, не совсем последнему, — признался Газон. — Все, так сказать, зашло немного дальше, Джон. На самом деле последнее, что я слышал, это: «А зачем останавливаться на Легкой?»

— Черт возьми…

— Да, я тоже так подумал.

Ваймс натянул штаны, застегнул ремень и, прихрамывая, вышел на улицу, где как раз кипели дебаты.

Участвовали Рози Лада, Сандра, Редж Башмак и ещё с полдюжины горожан, рассевшихся вокруг стола, который кто-то поставил прямо посреди улицы. Когда Ваймс перешагнул порог участка и вдохнул свежий вечерний воздух, чей-то жалобный голос как раз произнес:

— «Любовь по разумным расценкам»? Почему нельзя написать просто «Любовь»?

— Потому что если первые три пункта будут распределяться даром, того же самого потребуют и от четвертого! — ответила Рози. — Записывай так, как сказала, если хочешь, чтобы я и остальные девушки к вам присоединились.

— Ну хорошо, — согласился Редж, сделав пометку на клочке бумаги. — Против Свободы, Равенства, Братства никто ничего не имеет?

— Добавь Нормальную Канализацию. — Это был голос госпожи Резерфорд. — И чтоб крыс протравили.

— Мне кажется, мы должны думать о более возвышенных материях, товарищ госпожа Резерфорд, — сказал Редж.

— Я тебе не товарищ, господин Башмак, и господин Резерфорд — тоже, — отрезала госпожа Резерфорд. — Мы с кем попало не приятельствуем. Верно, Сидни?

— У меня есть вопрос, — сказал кто-то из толпы. — Меня зовут Гарри Робки. У меня сапожная мастерская на улице Новых Сапожников…

Редж воспользовался удобной возможностью, чтобы свернуть дискуссию с госпожой Резерфорд. Молодой революции очень вредно встречаться с такими людьми, как госпожа Резерфорд.

— Да, товарищ Робки?

— И никакая мы не бомжуазия, — гнула свое госпожа Резерфорд.

— Э… буржуазия, — поправил её Редж. — Наш манифест относится к буржуазии. Говорю по слогам. Бур… э… жуа… э… зия.

— Буржуазия, буржуазия, — повертела на языке новое слово госпожа Резерфорд. — Звучит неплохо. А чем она занимается?

— Здесь, в статье семь на этой вашей бумажке… — попытался снова привлечь к себе внимание господин Робки.

— То есть в Народной Декларации Победоносного Двадцать Четвертого Мая, — подсказал Редж.

— Да-да, верно… Так вот, здесь говорится, что мы завладеем средствами производства, типа того… Я хотел бы знать, а как будет с моей сапожной мастерской? Ну, то есть она же и так моя, верно? Да и не влезут туда все. Там места только мне, моему сынку Гарбуту и, ну, может, ещё клиенту…

Ваймс улыбнулся в темноте. Редж ещё не понял, какую кашу заварил.

— Да, однако после революции все имущество будет принадлежать народу… То есть не только тебе, но и всем остальным тоже, понимаешь?

Товарищ Робки выглядел озадаченным.

— А башмаки кто делать будет? Я?

— Конечно, но все будет принадлежать народу.

— А кто будет платить? — не унимался господин Робки.

— Все будут платить разумную цену. А тебя перестанут мучить угрызения совести из-за того, что ты наживаешься за счет пота и крови пролетариата, — коротко объяснил Редж. — Ну а теперь…

— Это ты про коров, что ли? — уточнил Робки.

— А?

— У нас только коровы да парни в сыромятне… Честно говоря, они просто торчат на лугу весь день, не парни из сыромятни, конечно, но…

— Послушай, — перебил его Редж. — Все будет принадлежать народу, и все сразу заживут куда лучше. Ты понял?

Морщины на лбу башмачника стали ещё глубже. Ему явно недоставало уверенности, что он является частью народа.

— Я думал, мы просто не хотим, чтобы на нашу улицу заявились солдаты, всякие погромщики и прочие смутьяны, — пробормотал он.

На лице Реджа проступило затравленное выражение. Он решил поскорее вернуться на проверенную почву.

— Ладно, по крайней мере, со Свободой, Равенством и Братством все согласны.

Присутствующие дружно закивали. Эти три вещи всегда пригодятся. Тем более они ничегошеньки не стоят.

В темноте вспыхнула спичка. Все обернулись и увидели раскуривающего сигару Ваймса.

— Вот скажи, товарищ сержант, тебе бы хотелось Свободы, Равенства, Братства? — воодушевленно вопросил Редж.

— Мне бы сейчас куда больше хотелось яйца вкрутую, — ответил Ваймс, погасив спичку.

Некоторые натянуто засмеялись, а Редж оскорбился.

— В сложившихся обстоятельствах, сержант, мы, как мне кажется, могли бы выше поднять планку требований…

— Конечно могли бы, — согласился Ваймс, спускаясь по ступеням. Он бросил взгляд на лежащие перед Реджем листы бумаги. А этому парню не все равно. Действительно не все равно. И настроен он серьезно. Действительно серьезно. — Послушай, Редж, завтра обязательно взойдет солнце, и, что бы ни случилось, Свободу мы вряд ли обретем. В этом я практически уверен. Никакое Равенство нам тоже не светит, да и брататься друг с другом никто не станет. Но вполне возможно, я получу яйцо вкрутую. Редж, что здесь вообще происходит?

— Народная Республика Улицы Паточной Шахты! — с гордостью объявил Редж. — Мы формируем правительство!

— Здорово, — похвалил Ваймс. — Ещё одно правительство. Только его нам и не хватало. А теперь скажите, кто-нибудь знает, куда подевались треклятые баррикады?

— Приветики, господин Киль, — раздался вкрадчивый голосок.

Он опустил взгляд и увидел необъятную куртку и не менее огромный шлем. Где-то там, в недрах, угадывался Шнобби Шноббс.

— Шнобби, ты как здесь оказался?

— Мама говорит, я тот ещё пролаза, — ухмыльнулся Шнобби.

Гофрированный рукав ткнулся в шлем и опустился, и Ваймс догадался, что Шнобби таким образом отдал ему честь.

— Твоя мама абсолютно права, — сказал Ваймс. — Итак, куда…

— Теперь я исполняю обязанности констебля, сержант, — доложил Шнобби. — Господин Колон меня назначил. Дал мне запасной шлем. А ещё я вырезаю себе значок из… как называется эта восковая штука, похожая на свечи? Ни фига не съедобная?

— Мыло, Шнобби. Постарайся запомнить это слово.

— Так точно, сержант. Так вот, я вырежу…

— Куда подевались баррикады, Шнобби?

— Это будет стоить…

— Я твой сержант, Шнобби. Все расчеты в прошлом. Просто скажи, куда подевались эти треклятые баррикады!

— Гм… Сейчас они, скорее всего, приближаются к Короткой улице, сержант. Тут такая ментафизика, сержант, творится…

* * *

Майор Клайв Маунтджой-Дубс тупо смотрел на карту, пытаясь высмотреть в ней хоть что-то утешительное. Сегодня ему выпала честь остаться за старшего офицера. Командование в полном составе отправилось во дворец на какой-то бал, и вся ответственность свалилась на него.

Ваймс допускал возможность того, что некоторые офицеры анк-морпоркской армии не совсем дураки. Причём чем выше звание, тем меньше вероятность, что офицер не дурак. Так или иначе, в любой армии есть важные, хотя и не слишком престижные должности, и по какой-то странной случайности или же в силу устройства вселенной на этих постах нужны люди, способные думать, составлять списки, договариваться о поставке провианта и поклажи — словом, люди, способные удержать в голове несколько больше, чем может удержаться в голове, допустим, утки. Именно такие люди на самом деле и командуют войсками, оставляя более возвышенные материи на долю высших чинов.

Данный майор был не совсем дураком, хотя и производил противоположное впечатление. Да, он был идеалистом и считал своих подчиненных «славными малыми», несмотря на частые свидетельства обратного, но он хотя бы на полную катушку использовал все свои посредственные умственные способности. В детстве он читал книги о великих военных кампаниях, посещал музеи и с чувством патриотической гордости разглядывал живописные полотна, изображавшие знаменитые кавалерийские атаки, героические обороны или славные победы. Впоследствии, поучаствовав в некоторых из них, он с удивлением обнаружил, что художники почему-то забывают изображать внутренности. Может, просто не умеют их рисовать.

Майор ненавидел лежащую перед ним карту. Ради всех богов, это ведь карта города! В городе кавалерии не место. Ничего удивительного, что были понесены потери. Куча раненых и трое убитых. Каска — плохая защита от баллистического булыжника. А одного кавалериста в Сестрах Долли толпа сдернула с лошади и забила до смерти. Все это было трагическими, ужасными и, к сожалению, неминуемыми последствиями дурацкого решения использовать кавалерию в Анк-Морпорке, который не город даже, а лабиринт узких переулков.

Майор никогда не считал вышестоящих офицеров дураками, иначе получалось бы, что тот, кто выполняет их приказы, тоже дурак. Он предпочитал уклончивое словечко «неблагоразумность», да и то испытывал угрызения совести всякий раз, когда пользовался им.

Были в войсках и другие, не столь трагические потери. Трое кавалеристов потеряли сознание, ударившись головой о лавочные вывески во время преследования… ну, каких-то людей. Кого ж ещё? Как в этом дыму и темноте разберешь, противник перед тобой или кто? А эти трое идиотов, очевидно, решили: кто бежит, тот и есть противник. И это были ещё не самые невезучие идиоты. Были и те, кто углубился в темные извилистые переулки, которые становились все уже и уже, пока незадачливый всадник не понимал, что вокруг как-то подозрительно темно и тихо, а лошади в обратную сторону не развернуться… В общем, этим людям пришлось на собственном опыте выяснить, насколько быстро можно бегать в кавалерийских сапогах.

Майор изучил все рапорты и подвел итоги. Сломанные кости, синяки, один человек пострадал от «дружественного колющего удара» сабли сослуживца…

Он посмотрел поверх походного стола на капитана Тома Препиракля из легкого пехотного полка лорда Силачии. Тот оторвал взгляд от своих бумаг и едва заметно улыбнулся. Они вместе учились в военном училище, и майор знал, что Препиракль намного превосходит его умом.

— А у тебя как дела, Том? — спросил майор.

— Потеряли почти восемьдесят человек, — ответил капитан.

— Что? Какой ужас!

— Ну, по моим подсчетам, порядка шестидесяти из них — дезертиры. В подобной обстановке обычное дело. Некоторые решили воспользоваться случаем и заскочить повидаться со своей девушкой или матушкой.

— А, дезертиры. У нас тоже несколько человек сбежали. В кавалерии! Как можно назвать человека, который бросил своего боевого коня?

— Пехотинцем? Что же касается остальных, я считаю, только шестерых или семерых из них можно назвать жертвами действий противника. А так… Троих, например, зарезали в темных переулках.

— По-моему, вполне так действия противника.

— Конечно, Клайв. Но ты родился в Щеботане.

— Только потому, что моя мать ездила туда навещать тетушку и дилижанс опоздал! — воскликнул, побагровев, майор. — Разруби мою грудь, и ты увидишь там сердце настоящего анкморпоркца!

— Правда? Спасибо, проверять не буду, — усмехнулся Том. — Как бы то ни было, быть убитым в темном переулке — это часть жизни большого города.

— Но они были вооружены! У них были мечи, шлемы…

— Весьма ценные штуковины, Клайв.

— Но я думал, с грабителями должна разбираться Городская Стража…

Том посмотрел на своего друга поверх бумаг.

— Предлагаешь пожаловаться в Стражу? Кстати, от неё мало что осталось. Некоторые стражники примкнули к нам, уж не знаю, на что они надеялись; других разогнали бунтовщики, а прочие сами разбежались.

— Снова дезертирство?

— Клайв, честно говоря, все разбегаются так быстро, что завтра мы можем остаться в горьком одиночестве.

Капрал принес очередную пачку рапортов, и офицеры начали мрачно их просматривать.

— Кажется, стало спокойней, — заметил майор.

— Перерыв на ужин, — предположил капитан.

Майор вскинул руки.

— Это не война! Человек швыряет камень, заходит за угол и превращается в законопослушного гражданина. Тут нет никаких правил!

Капитан кивнул. Этому их действительно не учили. Они изучали карты кампаний на широких простреливающихся равнинах с редкими высотами, которые необходимо было захватывать. Города полагалось либо брать в осаду, либо оборонять. Но не сражаться внутри, где ничего не видно, невозможно перегруппировать войска и нельзя маневрировать, зато твой противник ориентируется на местности, как на собственной кухне. И что вообще хуже всего, он не носит мундиры.

— А чем сейчас занимается твоя светлость?

— Танцует на балу, так же как и твоя.

— И какие приказы ты получил, если не секрет?

— Делать то, что считаю необходимым для достижения исходных целей.

— В письменном виде?

— Нет.

— Жалко. Вот и со мной обошлись точно так же.

Они посмотрели друг на друга.

— Ну… В данный момент никаких волнений нет, — с надеждой сказал Препиракль. — То есть как таковых — нет. Отец рассказывал, в его время тоже случались волнения. Главное, по его словам, не терять самообладания. А ещё он говорил, что булыжники тоже когда-нибудь кончаются.

— Уже почти десять, — откликнулся майор. — Людям пора ложиться спать, правда?

Лица обоих выражали страстную надежду на то, что все успокоилось. Ни одному человеку в здравом уме не хочется оказаться в положении, когда от него потребуется сделать «все, что он считает необходимым».

— Итак, Клайв, учитывая, что… — начал было капитан.

Снаружи послышался какой-то шум, и в палатку вошел человек. Он был основательно перемазан в крови и копоти, лишь струи пота, стекавшие со лба, оставили на его лице несколько относительно чистых полосок. За спиной болтался арбалет, грудь пересекала полная перевязь ножей.

И он был безумен. Майор сразу же это понял. Глаза незнакомца блестели слишком ярко, ухмылка была слишком неподвижной.

— А, вот и вы, — сказал вошедший, снимая с правой руки бронзовый кастет. — Извиняюсь за часового, господа, но он не хотел меня пропускать, хотя я назвал пароль. Вы здесь главные?

— А ты кто такой? — спросил майор, грозно поднимаясь из-за стола.

Незваного гостя это ничуть не смутило.

— Карцер. Сержант Карцер, — представился он.

— Сержант? В таком случае тебе лучше…

— С Цепной улицы, — добавил Карцер.

Майор задумался. Оба армейских офицера знали, кто такие «непоминаемые», хотя, если бы их спросили, они вряд ли смогли бы внятно объяснить, что именно им известно. «Непоминаемые» работают тайно, так сказать, за сценой. Они больше чем стражники. Отчитываются только перед самим патрицием, обладают большим влиянием. С ними лучше не связываться. И противоречить им не стоит. Не важно, что этот человек всего лишь сержант. Он — «непоминаемый».

И что самое гадкое, это существо знало, о чем сейчас думает майор. Знало и наслаждалось произведенным впечатлением.

— Да, — кивнул Карцер. — Все правильно. И тебе повезло, что я здесь оказался, мой маленький солдат.

«Мой маленький солдат… — повторил про себя майор. — Подчиненные обязательно услышат это и запомнят. Маленький солдат».

— В чем же моё везение? — спросил он.

— Пока ты и твои надраенные до блеска парни гарцевали и гонялись за прачками, — сказал Карцер, придвигая к себе единственный свободный стул в палатке и опускаясь на него, — на улице Паточной Шахты случилась настоящая беда. Тебе об этом известно?

— О чем ты говоришь? У нас нет ни одного рапорта о беспорядках на этой улице!

— Правильно, нет. А тебе это не показалось странным?

Майор медлил с ответом. Улица Паточной Шахты… Он что-то слышал о ней недавно, но вспомнить никак не удавалось. Капитан хмыкнул и передал ему через стол лист бумаги. Маунтджой-Дубс взглянул на документ и сразу все вспомнил.

— Один из моих капитанов был там сегодня и доложил, что все под контролем.

— Правда? Под чьим же? — спросил Карцер.

Он откинулся на спинку стула и забросил ноги на стол.

Майор гневно уставился на его грязные башмаки, но те ничуть не смутились.

— Убери ноги с моего стола, — велел Маунтджой-Дубс.

Глаза Карцера сузились.

— Это кто говорит? — спросил он.

— Моё оружие, если угодно…

Майор посмотрел Карцеру в глаза и пожалел об этом. Ему приходилось видеть такие глаза на поле боя.

Очень медленно и с подчеркнутой осторожностью Карцер убрал ноги со стола. Потом достал заскорузлый от неведомых телесных жидкостей платок, театрально плюнул на стол и принялся усердно его вытирать.

— Прошу извинить меня, препокорнейше прошу, — сказал он. — Но пока вы, господа, печетесь тут о чистоте своего стола, язва, как говорится, разъедает самое сердце города. Кто-нибудь говорил вам, что участок на Цепной улице сожжен дотла? При пожаре, как мы предполагаем, погиб бедный капитан Загорло и по меньшей мере один из наших… технических специалистов.

— Загорло?! Не может быть… — покачал головой капитан Препиракль.

— Вот прямо так я тогда и сказал. На улице Паточной Шахты собрались все подонки, которых вы, парни, вышвырнули из Сестер Долли и прочих змеиных гнезд.

Майор посмотрел на рапорт.

— Но наш патруль сообщает, что никаких беспорядков нет, присутствие Стражи заметно на улицах, люди размахивают флагами и распевают национальный гимн.

— И до вас по-прежнему не доходит? — ухмыльнулся Карцер. — Майор, ты когда-нибудь распевал на улице национальный гимн?

— Ну, нет…

— Кого туда назначил его сиятельство? — спросил Препиракль.

Майор Клайв Маунтджой-Дубс перебрал лежащие на столе бумаги. Обнаружив нужную запись, он даже побледнел.

— Ржава, — ответил он.

— Ну и ну, какой удар.

— Думаю, он уже мертв, — сказал Карцер, и майор с трудом сдержался, чтобы ничем не выдать свою радость. — Человек, взявший на себя командование, называет себя Джоном Килем. Но он самозванец. Настоящий Киль лежит в покойницкой.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил майор.

— Мы в Особом отделе умеем добывать сведения, — хмыкнул Карцер.

— Да уж, я слышал, — пробормотал капитан.

— В городе военное положение, господа, а значит, военные должны оказывать содействие гражданской власти, — продолжал Карцер. — То есть мне. И вы окажете его мне немедленно. Конечно, вы можете послать на бал пару гонцов, но вряд ли это будет мудро с точки зрения карьеры. Поэтому я прошу, чтобы ваши люди помогли нам осуществить… небольшое хирургическое вмешательство.

Майор молча смотрел на него. Карцер вызывал у него беспредельное отвращение. Но Маунтджой-Дубс совсем недавно стал майором и, как все только что произведенные в чин офицеры, надеялся оставаться в своем нынешнем положении достаточно долго для того, чтобы нашивки потускнели.

Он заставил себя улыбнуться.

— У тебя и твоих людей был трудный день, сержант, — промолвил он. — Почему бы тебе не пройти в палатку офицерской столовой, пока я переговорю с другими офицерами?

Карцер встал так резко, что майор даже вздрогнул. Потом наклонился, опершись костяшками пальцев на стол.

— Да, сынок, ты уж с ними переговори… — сказал он.

И, одарив майора ухмылкой столь же малоприятной, как зубья ржавой пилы, развернулся и вышел из палатки.

Тишину нарушил Препиракль.

— Он есть в списке офицеров, который Загорло прислал нам вчера, и, боюсь, формально он прав.

— Хочешь сказать, мы должны выполнять его приказы?

— Нет. Но он имеет права попросить у тебя помощи.

— А я имею право ему отказать?

— Да, конечно, но…

— …мне придется объяснить его светлости, почему я это сделал?

— Вот именно.

— Но этот человек — злобная тварь! Ты не раз видел таких, как он. Мародеров, подонков, убийц. Таких, как он, мы вешаем, чтоб другим неповадно было.

— Гм…

— Что ещё?

— Он прав в одном. Я просмотрел рапорты, и это действительно странно. Слишком спокойно на этой улице Паточной Шахты.

— А разве это плохо?

— Это невозможно, Клайв. Учитывая все факты. Сам посмотри, вот тут написано, что на тамошний участок Стражи никто даже не нападал. Э… Кстати, твой капитан Бернс, который видел этого Киля или того, кто называется себя Килем, говорит, что если этот человек — сержант Стражи, то он, Бернс, — дядя обезьяны. По его словам, этот человек привык командовать всерьез. И сказать по чести, мне даже показалось, что тот тип глянулся твоему Бернсу.

— О боги, Том, помоги мне выкрутиться! — взмолился майор.

— Немедленно пошли туда несколько человек. Как бы в неофициальный патруль. Попытайся добыть достоверную информацию. Полчаса мы можем себе позволить.

— Правильно! Правильно! Отличная идея! — воскликнул майор, сияя от облегчения. — Займешься этим?

Торопливо отдав необходимые приказы, он откинулся на спинку стула и снова уставился на карту. По крайней мере, в общей картине наблюдалась некая закономерность. Все баррикады строились от центра. Люди как будто отгораживались от дворца и центра города. Нападения извне никто не опасался. Если бы возникла необходимость захватить окраины города, это можно было бы сделать, просто войдя через городские ворота. Скорее всего, они не охранялись совсем.

— Том?

— Да, Клайв?

— Ты когда-нибудь пел национальный гимн?

— О, много раз.

— Я имею в виду, неофициально.

— Из патриотизма? Хвала богам, нет. Все бы решили, что я сбрендил, — усмехнулся капитан.

— А как насчет флага?

— Я каждый день отдаю ему честь.

— Но ты им не размахиваешь, верно? — не сдавался майор.

— В детстве размахивал бумажным, причём частенько. В дни рождения патриция, кажется. Стояли на улицах, он проезжал мимо, и мы кричали «Ура!».

— А с тех пор?

— Ни разу, Клайв, — несколько смущенно признался капитан. — И вообще я бы заподозрил неладное, увидев человека, размахивающего флагом и распевающего национальный гимн. Так обычно поступают только какие-нибудь иноземцы.

— Правда? Почему?

— Ну, нам ведь нет нужды доказывать свой патриотизм. Это же Анк-Морпорк. Зачем нам кричать о том, что мы лучшие? Это и ежу понятно.

* * *

Эта соблазнительная теория легко могла возникнуть в голове Букли или Дрынна и даже в не особо тренированном мозгу Фреда Колона. И насколько понимал Ваймс, заключалась теория примерно в следующем:

1. Предположим, за баррикадами оказалась большая область, чем перед баррикадами. Так?

2. Типа за ними куда больше людей и самого города, чем перед ними. Понимаешь, о чем я?

3. Тогда поправь меня, сержант, если я ошибаюсь, но выходит, что мы как бы стоим перед баррикадами, ну типа напротив них, верно?

4. Тогда нас уже нельзя назвать бунтовщиками, правильно? Потому что нас больше, а большинство не может бунтовать, это же логично.

5. Таким образом получается, что мы — хорошие парни. Конечно, хорошими мы были всегда, а сейчас стали официально. Типа математически, да?

6. Поэтому мы тут подумали: можно продвинуться до Короткой улицы, потом, тихонько так, по Колиглазной, перебраться на тот берег и…

7. Сержант, у нас что, из-за этого будут неприятности?

8. Ты как-то странно на меня смотришь, сержант.

9. Извини, сержант.

Вот над этим Ваймс и размышлял. Перед ним стоял все больше беспокоящийся Фред Колон, а вокруг застыли остальные защитники баррикад, имевшие такой вид, словно их застали за незаконной игрой «Постучи в дверь и дай деру». И все смотрели на Ваймса с опаской, словно боялись, что он вот-вот взорвется.

Во всей идее просматривалась некая странная логика, правда исключающая такие факторы, как «реальная жизнь» и «здравый смысл».

Они потрудились на славу. Перегородить городскую улицу нетрудно. Достаточно сколотить две повозки и набросать на них побольше мебели и прочего хлама. Именно так они обходились с главными улицами. А если навалиться всем скопом, такие баррикады можно перемещать с места на место.

Остальное ещё проще. По городу было настроено великое множество мелких баррикад, и их защитники начали потихоньку присоединяться. Так, почти незаметно для всех, Народная Республика Улицы Паточной Шахты заняла почти четверть города.

Ваймс сделал несколько глубоких вдохов.

— Фред? — позвал он.

— Да, сержант?

— Я приказывал это делать?

— Никак нет, сержант.

— Слишком много переулков, Фред. Слишком много людей.

Колон повеселел.

— Но и стражников тоже больше, сержант. Многим ребятам удалось добраться до нас. Хорошим парням. А сержант Дикинс, он ещё помнит, как все было в прошлый раз, и знает, что делать. И он уже попросил собраться всех крепких мужчин, способных держать в руках оружие. Их оказалось до черта, сержант. У нас есть армия!

«Вот так и рушится мир, — подумал Ваймс. — Я был молодым и глупым и не понимал, что происходит. Я думал, Киль был вождем революции. А что думал об этом он сам?

Я всего-то хотел уберечь несколько улиц от беспорядков. Защитить горстку глупых добропорядочных обывателей от озверевших толп и фанатичных мятежников, от тупой солдатни. И я ведь правда надеялся, что все обойдется.

Может, правы монахи. Пытаться изменить историю — все равно что строить запруду на реке. Вода всегда найдет выход».

Среди людей он заметил Сэма — тот так и сиял от восторга. Блеск геройской славы, подумал Ваймс. Стоит им залюбоваться, и ничего больше уже не замечаешь.

— Проблемы есть? — спросил он у Колона.

— Вряд ли вообще кто-то понимает, что сейчас творится в городе, сержант. В Сестрах Долли дела совсем плохи, да и в других местах тоже. Людей штурмует кавалерия, а ещё… Стоп, кажется, есть новости.

Стражник, дежуривший на гребне баррикады, махал рукой, стараясь привлечь их внимание. По ту сторону заграждения что-то происходило.

— Похоже, ещё народ из Сестер Долли подтянулся, — сообщил Колон. — Что с ними делать, сержант?

«Не пускать, — подумал Ваймс. — Мы не знаем, что это за люди. Нельзя пропускать всех подряд, иначе сюда обязательно просочатся какие-нибудь подонки.

Но я-то как раз знаю, что там творится. Город превратился в маленький филиал ада, и безопасных мест не осталось.

И я знаю, какое решение сейчас приму, потому что я принимал его на своих собственных глазах.

Свихнуться можно. Вот он я, стою рядом — пацан с чистым, розовым лицом, ещё не растерявший веру в идеалы. Стою и смотрю на себя как на героя. И у меня не хватит духу не стать этим героем. Я сделаю глупость, потому что не хочу, чтобы я во мне разочаровался. Поди попробуй объяснить это кому-нибудь без стакана-другого».

— Ладно, пропусти их, — велел он. — Но никакого оружия. Это приказ.

— Мы должны отбирать у людей оружие? — изумился Колон.

— Подумай сам, Фред. Нам не нужны здесь «непоминаемые» или переодетые солдаты, верно? Прежде чем человек получит право носить оружие, надо, чтобы кто-нибудь из наших за него поручился. Не хватало ещё, чтобы нас били и спереди, и в спину. Да, Фред… Не знаю, имею ли я на это право и надолго ли это, но отныне считай себя произведенным в сержанты. Если у кого-то появятся вопросы по поводу твоей лишней нашивки, пусть идёт ко мне.

Фред Колон сразу выпятил грудь. Это было бы более впечатляюще, если бы она уже не начала заплывать жирком.

— Слушаюсь, сержант… Э… Но подчиняюсь я по-прежнему тебе? Понял. Ну да. Понял. Я по-прежнему выполняю твои приказы. Все понял.

— Не двигайте больше баррикады. Перегородите переулки. Будем держаться здесь. Ваймс, пойдешь со мной, мне нужен посыльный.

— Я хороший посыльный, сержант, — вызвался Шнобби откуда-то из-за спины Ваймса.

— Раз так, тогда вот что, Шнобби: тайком проберись на ту сторону и выясни, что там сейчас творится.

Сержант Дикинс выглядел моложе, чем помнилось Ваймсу. Хотя все равно было заметно, что до пенсии ему осталось недолго. Однако он по-прежнему щеголял пышными сержантскими усами, нафабренными на концах и явно подкрашенными, а также соответствующей званию осанкой, из-за которой казалось, будто он носит невидимый корсет. Ваймс вспомнил, что Дикинс долгое время служил в анк-морпоркской армии, хотя и был уроженцем Лламедоса. Слухи об этом разошлись среди стражников, потому что он был приверженцем какой-то друидской религии, настолько строгой и серьезной, что они даже свои друидские камни в полях не ставили. И ещё эта вера категорически запрещала Дикинсу ругаться, что могло бы стать серьезной помехой в его сержантском деле. Но сержанты на то и сержанты, чтобы выкручиваться в любых обстоятельствах.

В настоящее время сержант Дикинс находился на Желанно-Мыльной улице, представлявшей собой продолжение Цепной. Там же была и его армия.

Так себе армия, кстати. Все были вооружены чем попало, причём не все из того, что попало, было оружием. При виде этих людей перед внутренним взором Ваймса пронеслись все бытовые драки, которые ему довелось (или ещё доведется) видеть за годы службы. Когда на тебя наступают с как бы оружием, ты знаешь, чего ждать. Но страшнее всего «как бы не оружие». Именно оно способно испугать неопытного стражника до нервного поноса. Например, мясницкие топоры, привязанные к шестам. Или длинные заостренные колья. Или крюки для туш.

В этой части города жили в основном мелкие лавочники, грузчики, мясники и докеры. И сейчас в неровном строю перед Ваймсом стояли люди, привыкшие каждый день мирно и законно орудовать тесаками и кольями, по сравнению с которыми настоящий меч кажется шляпной булавкой.

Конечно, было тут и оружие в традиционном понимании. Уволившись из армии, люди частенько привозили домой трофейные мечи и алебарды. Оружие? О боги, сэр, конечно нет! Это же сувенир! Меч потом использовали вместо кочерги, чтобы мешать уголь в очаге, а алебарда торчала, воткнутая в землю посреди двора, и хозяйка привязывала к ней бельевые веревки. Постепенно изначальное предназначение этих вещей забывалось…

Но только до поры до времени.

Повсюду, куда ни глянь, блестел металл. Чтобы победить, этому войску достаточно было стоять на месте. Если враг бросится в лобовую атаку, то вылетит с другой стороны строя в виде фарша.

— Некоторые из них стражники в отставке, шеф, — прошептал Дикинс. — Многие в свое время в армии служили. Есть, конечно, и молодые, которым не терпится в бой, сам знаешь, как это бывает. Ну, что думаешь?

— Честно говоря, это страшное зрелище, — как на духу признался Ваймс. По крайней мере у каждого четвертого были седые волосы, и для многих из собравшихся тут воинов зловещее оружие служило элементарным средством опоры. — Не хотел бы я вести их в бой. Если скомандовать этой толпе «Кругом!», на землю градом посыплются конечности.

— Они полны решимости, шеф.

— Понимаю, но война мне не нужна.

— О, до этого не дойдет, шеф, — заверил его Дикинс. — Мне уже доводилось стоять на баррикадах. Обычно все заканчивается мирно. К власти приходит новый человек, людям становится скучно, и все расходятся по домам, понимаешь?

— Но Ветрун — псих, — напомнил Ваймс.

— Назови хотя бы одного, который им не был, шеф, — ухмыльнулся Дикинс.

«Если не «сэр», то хотя бы «шеф», — отметил Ваймс. — А ведь он старше меня. Что же, придется соответствовать».

— Сержант, — сказал он, — я хочу, чтобы ты отобрал лучших из тех, кто участвовал в боях. Двадцать человек. Кому доверяешь как себе. Пусть идут к Расхлябанным воротам и будут наготове.

Дикинс непонимающе уставился на него.

— Но те ворота заперты, шеф. И они ж прямо за нами. Я думал, может…

— К воротам, сержант, — повторил Ваймс. — И пусть следят за тем, чтобы никто не подкрался и не отпер их. И надо усилить охрану мостов. Установить противоконные ежи, натянуть проволоку… Я хочу, чтобы любой, кто попытается атаковать нас со стороны моста, получил хорошую трепку, понятно?

— Ты что-то знаешь, шеф? — спросил Дикинс, склонив голову набок.

— Скажем так: я пытаюсь рассуждать как противник. Ясно? — Ваймс подошел ближе и понизил голос: — Ты знаешь историю, Дей. Никто, у кого есть хотя бы капля здравого смысла, не пойдет в лоб на баррикады. Значит, они будут искать наше слабое место.

— Но есть и другие ворота, шеф, — с сомнением в голосе промолвил Дикинс.

— Верно, но если они захватят Расхлябанные, то попадут на улицу Вязов и по ней галопом примчатся прямо туда, где мы их меньше всего ждем, — сказал Ваймс.

— Но ведь ты… как раз там их и ждешь, шеф.

Ваймс наградил его пустым взглядом, смысл которого понятен любому сержанту.

— Считай, уже сделано, шеф! — с энтузиазмом рявкнул Дикинс.

— Но на всех баррикадах должно остаться достаточно защитников, — добавил Ваймс. — И нужна пара патрулей, чтобы могли быстро добраться туда, где станет жарко. Сержант, ты знаешь, как это делается.

— Так точно, шеф. — Дикинс лихо отдал честь и усмехнулся.

Он повернулся к строю.

— А ну, слушайте меня, вы, сборище! — закричал он. — Я знаю, что многие из вас служили в армии! Кто помнит «Как взмывают ангелы»?

Несколько наиболее внушительных сувениров приподнялись над строем.

— Отлично! Так, хор у нас есть! Это солдатская песня, понятно? На солдат вы мало похожи, но клянусь богами, я заставлю вас петь по-солдатски! Подхватывайте за мной. Правое плечо вперед! Шагом марш! Как взмывают ангелы дружно в ряд! Дружно в ряд! Дружно в ряд! Пойте, мамины дети!

Марширующие подхватили за теми, кто знал слова.

— Как взмывают ангелы дружно в ряд! Дружно в ряд! Дружно в ряд!

— Поднимают головы — и летят! И летят! И летят! — пел Дикинс, когда колонна завернула за угол.

Ваймс стоял и слушал, пока голоса не стихли в отдалении.

— Хорошая песенка, — похвалил молодой Сэм, и Ваймс вспомнил, что он сейчас слышит её впервые в жизни.

— Это старая солдатская песня, — сказал он.

— Правда, сержант? А почему в ней поется об ангелах?

«Да, — подумал Ваймс, — просто поразительно, какие чувства взмывают на поверхность вслед за этими ангелами. Настоящая солдатская песня, сентиментальная и немного похабная».

— Я помню, обычно её пели после боя, — ответил он. — Старики плакали, когда её пели.

— Почему? Вроде такая веселая песенка…

«Они вспоминали тех, с кем её уже никогда больше не споют, — подумал он. — Но ты сам все поймешь. Уж я-то знаю».

* * *

Через некоторое время патрули вернулись. У майора Маунтджой-Дубса хватило ума не требовать письменных рапортов. У солдат уходила на них целая прорва времени, и все равно читать эту безграмотную писанину было невозможно. Подчиненные докладывали по очереди и устно. Капитан Препиракль, намечавший на карте план операции, иногда тихонько присвистывал.

— Ух ты, вот это размерчики. Чес-слово. Почти четверть города оказалась за баррикадами!

Майор потер лоб и повернулся к рядовому Габитассу, который прибыл последним и, судя по всему, собирал сведения с большим рвением, чем все остальные.

— У них там что-то вроде границы, сэр. Я подъехал к посту на улице Героев, снял шлем, чтоб показать, что я, типа, не на службе, и спросил, что происходит. Человек сверху крикнул, что все в порядке, большое спасибо, все баррикады уже готовы. Я спросил, а как насчет закона и порядка, а он ответил, что у них этого добра навалом.

— Никто в тебя не стрелял?

— Никак нет, сэр. Но вот на других улицах, с нашей стороны… Люди кидали в меня камни, а какая-то старуха опрокинула из окна на меня горшок с мо… ночную вазу. Э… И есть ещё кое-что, сэр. Э…

— Говори.

— Мне, э… показалось, что я узнал некоторых, сэр. Там, на баррикадах. Гм… Это наши люди, сэр…

* * *

Ваймс закрыл глаза в надежде, что, когда они откроются, мир станет лучше. Но когда он их открыл, то снова увидел розовое лицо новоиспеченного сержанта Колона.

— Фред, — вздохнул он, — по-моему, ты не до конца уловил саму идею. Есть мы, есть они, так? Солдаты, то есть они, Фред, должны быть по ту сторону баррикад. Если они находятся по нашу сторону, значит, баррикад у нас, считай, нет. Понимаешь?

— Так точно, сэр, но…

— Вот ты собираешься записаться в армию, Фред. Думаю, очутившись там, ты сразу поймешь, что армейские очень серьезно относятся к тому, кто на какой стороне.

— Но, сэр, они…

— Фред, как долго мы знаем друг друга?

— Два или три дня, сэр.

— Э… Правильно. Да, конечно. А кажется, что дольше. Ладно, неважно. Но почему, скажи мне, я прихожу сюда и узнаю, что ты опять напропускал людей с целый взвод? Или ты опять думал метафизически?

— Все началось с брата Билли Букли, сэр, — начал оправдываться Колон. — Он привел с собой дружков. Все местные ребята. А потом пришли друг детства Масхерада и ещё один тип, сказался сыном соседа Дрыннов, они с Дрынном часто выпивали вместе…

— Сколько, Фред? — устало спросил Ваймс.

— Шестьдесят, сэр. Может, сейчас уже больше.

— А тебе не приходило в голову, что все это может быть частью хитроумного замысла противника?

— Никак нет, сержант, не приходило. Не могу представить, как Уолли Букли может быть частью умного плана — его ни хитрым, ни умным ну никак не назовешь. Его и в полк-то зачислили только после того, как кто-то написал краской буквы «П» и «Л» на его башмаках. Мы их знаем, сержант. Большинство из этих людей вовсе не собирались задерживаться в армии, просто хотели мир посмотреть ну и, может, показать этим, ненашенским, кто тут главный. Они и подумать не могли, что старушки в родном городе будут плевать им вслед, сержант. Такое любого может подкосить. А уж булыжник в голову тем более! В них ведь и булыжниками кидались.

Ваймс сдался. Ну да, все верно…

— Хорошо, — сказал он. — Но если это будет продолжаться, очень скоро с нашей стороны баррикад окажется весь город.

«Хотя все может закончиться намного, намного хуже», — подумал он.

Люди развели на улице костры, кто-то принес котелки. Но большинство предпочли традиционный анк-морпоркский способ убивать время — то есть околачивались поблизости, ожидая, а что будет дальше.

— Кстати, сержант, а дальше-то что? — спросил Сэм.

— Они нападут с двух сторон, — ответил Ваймс. — Кавалерия обойдет город снаружи и попытается ворваться через Расхлябанные ворота. Это как бы самый легкий путь. А солдаты и стражники… ну, те, кто ещё не перешел на нашу сторону, подкрадутся к нам со стороны моста Призрения.

— Вы уверены, сэр?

— Конечно, — сказал Ваймс.

В конце концов, именно так все и было. Ну или почти так.

Он сжал пальцами переносицу. Когда он в последний раз спал? Спал, а не дремал или валялся без сознания.

От усталости мысли начинали путаться. Но он знал, как будет прорвана баррикада на улице Паточной Шахты. Всего одна фраза в учебнике истории, но он помнил её. Крепости берут двумя способами: либо с помощью предателей, либо через какую-нибудь заднюю дверцу. Исторический факт.

— Но это случится через час или два, — сказал он. — Мы не такие уж важные птицы. Здесь все тихо и спокойно. А вот когда они задумаются над этим, тут-то и полетит навоз в ветряную мельницу.

— К нам все время подтягиваются люди, сержант. Некоторые говорят, что отовсюду доносятся вопли и крики. Везде сплошные грабежи и много чего дурного…

— Младший констебль?

— Да, сержант?

— Помнишь, ты хотел треснуть дубиной по башке того подонка-палача, а я остановил тебя?

— Да, сержант?

— Теперь понимаешь почему? Ломаешься ты, ломается все.

— Да, сержант, но я видел, как вы бьете людей по головам, и ничего.

— Интересное замечание, младший констебль. Логичное, к месту и произнесенное громко и четко, не без хамовитости, но в рамках субординации. Однако существует огромная разница.

— Какая, сержант?

— Сам поймешь, — огрызнулся Ваймс.

Но про себя добавил: «А такая, что Я — Это Совсем Другое Дело. Согласен, не слишком хороший ответ, потому что примерно так же рассуждают люди типа Карцера, однако точнее не скажешь. А ещё я бью людей по головам, чтобы не пришлось их накалывать на меч или чтобы они не накололи на меч меня. Это тоже очень важно».

Они подошли к большому костру посреди улицы. На нем весело булькал огромный котел, и люди с мисками в руках уже выстраивались в очередь.

— Пахнет неплохо, — сказал Ваймс кому-то ворочавшему в котле поварешкой. — А, это ты, господин Достабль…

— Блюдо называется «Похлебка Победы», — возвестил Достабль. — Два пенса за миску, и это я себя без ножа режу!

— Хорошо сказано, — заметил Ваймс, глядя на странные (и что ещё хуже, иногда навязчиво знакомые) куски, медленно переворачивающиеся в кипящем вареве. — А что ты туда положил?

— Это похлебка, — объяснил Достабль. — Такая наваристая, что от неё вмиг волосы на груди вырастут.

— Да, вижу, некоторые куски мяса уже покрылись щетиной, — признал Ваймс.

— Во-во! Похлебка работает!

— Выглядит… аппетитно, — слабым голосом произнес Сэм.

— Господин Достабль, тебе придется извинить младшего констебля, — сказал Ваймс. — Бедняге ещё не доводилось есть похлебку, которая в ответ подмигивает.

Он взял миску, сел у стены и посмотрел на баррикаду. Люди неплохо потрудились. Честно говоря, лучшего и желать было нельзя. Баррикада, перегородившая улицу Героев, была четырнадцать футов высотой, и наверху по ней даже проложили грубые мостки. Выглядело весьма солидно.

Он прислонился к стене и закрыл глаза.

Рядом раздалось осторожное чавканье — молодой Сэм все-таки решил попробовать похлебку.

— Сержант, нам придется драться?

— Да, — не открывая глаза, ответил Ваймс.

— По-настоящему?

— Да.

— А как же переговоры? Сначала ведь всегда садятся за круглый стол, ведут всякие разговоры.

— Их не будет, — ответил Ваймс, устраиваясь поудобнее. — Может быть, потом разговоры и будут, но не сейчас.

— Но ведь должно быть наоборот!

— Да, парень, но так устроена жизнь.

Ответа не последовало. И Ваймс, убаюканный ровным шумом улицы, провалился в сон.

* * *

Майор Маунтджой-Дубс знал, что будет, если он пошлет донесение во дворец. Его светлость нисколько не обрадуется вопросу: «Что мне делать дальше, сэр?» Майору не полагалось обращаться к начальству с такими вопросами, ведь ему были даны ясные и четкие указания. Разрушить баррикады и разбить силы мятежников. Вырвать сорняк предательства твердой рукой и все такое прочее. В детстве он как-то попытался вырвать один подлый сорняк твердой рукой, и эта рука ещё долго была размером с поросенка.

И за баррикадами прятались дезертиры. Дезертиры! Как такое могло случиться?

Баррикада была большой, её защищали вооруженные люди, за ней прятались дезертиры, и у него был приказ. Все как по полочкам.

Но бунтари не бунтовали… Майор ещё раз заслал туда рядового Габитасса, и тот доложил, что там все тихо и спокойно. За баррикадами продолжалась мирная городская жизнь, чего нельзя было сказать об остальной части города, где царил хаос. Вот если бы мятежники принялись стрелять в Габитасса или швырять в него камни, все было бы гораздо проще. Но они вели себя… прилично. Враги государства не имеют права вести себя прилично!

Один из врагов государства сейчас стоял перед майором. Габитасс вернулся не с пустыми руками.

— Пытался за мной следить, — доложил он и повернулся к пленнику. — Ты ведь был за баррикадами, верно, паренек?

— Оно что, умеет говорить? — спросил майор, с сомнением глядя на представшее перед ним существо.

— Эй, эй, повежливее! — обиделся Шнобби Шноббс.

— Типичная уличная шпана, — пояснил кавалерист.

Майор попытался получше разглядеть пленника. Из-под огромного шлема торчал только нос, да и то лишь потому, что, как и шлем, нос был на несколько размеров больше, чем нужно.

— Капитан, на что бы его поставить? — спросил Маунтджой-Дубс.

Он дождался, пока принесут табуретку. На табуретке пленника стало лучше видно, однако недоумение майора лишь усилилось.

— Рядовой, на нем значок Городской Стражи. Это какой-то талисман?

— Сам вырезал из мыла, — похвастался Шнобби. — Чтоб стражником стать.

— Зачем? — удивился майор.

У него было очень мало времени, однако данное явление природы вызывало одновременно ужас и жгучее любопытство.

— Хочу в солдаты пойти, когда вырасту, — продолжал Шнобби, счастливо улыбаясь майору. — Солдат всегда найдет чем разжиться.

— Боюсь, для службы ты ростом не вышел, — заметил майор.

— Враг начинается с земли, — возразил Шнобби. — И кстати, башмаки-то снимаешь, когда люди уже валяются. Папаша Сконнер говорит, главные деньжата — это зубы и серьги, а я говорю: зубы, серьги… Башмаки! Вот что есть у всех! В наше время гнилые зубы у каждого второго, а тем зубодерам, что вставные зубы делают, только качественный товар подавай…

— Хочешь сказать, что решил поступить на военную службу для того, чтобы мародерствовать? — потрясенно спросил майор. — Такой маленький… мальчик?

— Папаша Сконнер как-то раз не пил два дня кряду и сделал мне солдатиков, — сообщил Шнобби. — На всех были маленькие башмачки, которые можно было…

— Замолчи, — велел майор.

— …снять, и крошечные деревянные зубки, которые можно было…

— Заткнись! — взревел майор. — Тебя что, совсем не волнует честь? Слава? Любовь к родному городу?

— Не знаю. А сколько за них можно выручить? — оживился Шнобби.

— Они бесценны!

— Ну, тогда по мне лучше башмаки, — пожал плечами Шнобби. — За них дадут по десять пенсов, хотя, конечно, не везде, места знать надо…

— Посмотри на кавалериста Габитасса! — воскликнул майор, окончательно теряя самообладание. — Двадцать лет безупречной службы, отличный солдат! Он ни за что не унизился бы до того, чтобы снимать с поверженного врага башмаки! Верно, рядовой?

— Так точно, сэр. Только полные дураки этим занимаются, сэр! — гаркнул рядовой Габитасс.[216]

— Э… Да, верно, — пробормотал майор. — У таких бравых солдат, как рядовой Габитасс, многому можно научиться. Похоже, эти мятежники успели сбить тебя с пути истинного…

— Я не мятежник! — взвизгнул Шнобби. — Не смей называть меня мятежником! Я тебе не какой-нибудь мятежник, я настоящий анк-морпоркский пацан и горжусь этим! Ха, да как ты можешь говорить такое! Будто я мятежник! Ты, наверное, обидеть меня хотел? Я честный парень, вот так!

Крупные слезы бурным потоком хлынули по его щекам, смывая копоть и гарь и обнажая нижние грязевые слои.

Майор запаниковал. Он понятия не имел, как себя вести в подобных обстоятельствах. Казалось, слезы хлещут буквально из каждого отверстия на лице мальчишки. Тогда майор решил обратиться за помощью к Габитассу.

— Рядовой, ты, кажется, человек семейный. Что тут можно сделать?

— Я могу треснуть его по уху, сэр, — предложил рядовой Габитасс.

— Как жестоко, рядовой! Послушай, у меня где-то был носовой платок…

— Ха, у самих имеется, большое спасибо, не нужно мне ваших подачек!

Шнобби шмыгнул носом и вытянул из кармана платок. Скорее, даже несколько дюжин платков, причём один с инициалами «К. М. Д». Платки были связаны вместе, как в шляпе у фокусника, и в эту гирлянду затесалось несколько кошельков и полдюжины ложек.

Шнобби вытер лицо первым платком и убрал всю коллекцию обратно в карман. Потом он понял, что все почему-то смотрят на него.

— Чего? В чем дело-то? — задиристо спросил он.

— Расскажи-ка нам о человеке по имени Киль, — велел майор.

— Ничегошеньки о таком не знаю, — протараторил Шнобби по давней привычке.

— Ага, раз ничего ты не знаешь, значит, что-то да знаешь! — воскликнул майор. Он был из тех людей, кто получал истинное наслаждение, ловя других на слове.

Шнобби и глазом не моргнул. Капитан наклонился к уху майора.

— Это только по правилам математики, Клайв, — сказал он. — А в грамматике это означает категорическое…

— Рассказывай нам о Киле! — заорал майор.

— Послушай, майор, — раздался голос, — почему бы тебе не поручить это настоящим специалистам?

Майор поднял голову. В палатку вошел Карцер со своими людьми. На лице сержанта играла прежняя безумная ухмылка.

— Пленного захватили, да? — спросил он, подходя ближе и разглядывая Шнобби. — О, похоже, это главарь. Много он вам рассказал? Вряд ли. Нужно обладать особыми навыками, чтобы вытрясти что-нибудь полезное из таких шельмецов, ха-ха.

Он сунул руку в карман. Когда же он её достал, на его пальцах блестел бронзовый кастет.

— Ну, приятель, — продолжал Карцер, не обращая внимания на отпрянувших в ужасе военных, — ты ведь знаешь, кто я такой, верно? Я из Особого отдела. И я вижу перед собой двух сорванцов. Один из них — сообразительный малый, который собирается помочь властям в их нелегком деле, а второй — наглый шельмец, пытающийся умничать. У одного из них есть будущее и все зубы. Но что мы все о тебе? Давай немножко обо мне. Так вот, у меня есть странная особенность, вернее, привычка: я никогда не задаю вопрос дважды. Итак… ты ведь никакой не преступник, правда?

Шнобби, не спуская вытаращенных глаз с кастета, яростно закивал.

— Просто крутишься, как можешь, чтобы не сдохнуть?

Шнобби опять кивнул.

— На самом деле ты, наверное, был приличным малым, ну, до того как связался с мятежниками. Пел гимны и все такое прочее.

Шнобби ещё раз кивнул.

— Этот человек, который называет себя сержантом Килем, — главарь бунтарей, верно?

Чуть помедлив, Шнобби поднял руку.

— Гм… Все делают то, что он скажет. Это одно и то же?

— Да. А как у него с харизмой?

Шнобби по-прежнему не спускал глаз с бронзового кастета.

— Э-э… Понятия не имею. Вроде особо не харкает.

— А о чем говорят за баррикадами, мой юный друг?

— Гм… ну, о свободе, равенстве и братстве, всяком таком, — ответил Шнобби.

— Ага! Мятежные разговоры! — воскликнул Карцер и выпрямился.

— Правда? — нахмурился майор.

— Уж поверь мне, майор, — сказал Карцер, — если люди собираются вместе, чтобы поговорить о свободе, равенстве и братстве, ничем хорошим это не кончится. — Он опустил взгляд на Шнобби. — Так, интересно, что у меня есть в кармане для хорошего мальчика? Ага… Чье-то ухо. Ещё тепленькое. Получай, приятель.

— Ух ты! Спасибо, господин!

— А теперь беги и больше не попадайся мне на глаза. Не то выпотрошу.

Шнобби моментально сделал ноги. Карцер бросил взгляд на разложенную на столе карту.

— О, планируете тайную вылазку? Как это мило. Не хотите кровопролития, да? Майор, почему, черт возьми, вы не идете в атаку?

— Ну, они…

— Вы теряете своих солдат! Мятежники уже захватили четверть города! А вы собрались подкрадываться к ним с тыла? По мосту и улице Вязов, как я вижу! Тихонечко-тихонечко… Как настоящие трусы! — Карцер хлопнул ладонью по столу так, что майор подпрыгнул.

— Неправда! Я никого не боюсь! — соврал Маунтджой-Дубс.

— Сейчас город — это ты! — рявкнул Карцер. В углах его рта запузырилась белая пена. — Это они подкрадываются и таятся, но тебе это не пристало! Ты идешь в лобовую атаку, отправляешь всех в преисподнюю, вот что ты делаешь! Они воруют у тебя улицы — ты их отвоевываешь назад! Они ставят себя вне закона — ты возвращаешь им закон!

Карцер отошел на шаг, и его маниакальная ярость унялась так же быстро, как и вскипела.

— Таков мой совет, — сказал он. — Конечно, ты свое дело знаешь лучше. Но лично я беру своих парней, тех, кто остался в живых, и иду сражаться. Уверен, его светлость по достоинству оценит твои усилия. Ведь ты делал все, что в твоих силах.

Он с гордым видом вышел из палатки, и горстка особистов последовала за ним.

— Э… Клайв, ты в порядке? — спросил капитан, заметив, что у майора закатились глаза.

— Какой ужасный человек, — пробормотал майор.

— Э… Да, конечно. С другой стороны…

— Да-да, я понимаю. У нас нет выбора. Нам отдали приказ. Этот… хорек прав. Если утром треклятая баррикада все ещё будет на месте, мне можно будет забыть о карьере, да и тебе тоже. Демонстрация силы, без страха в бой, пленных не брать — вот наши приказы. Глупые, глупые приказы… — Он вздохнул.

— Ну, мы можем им не подчиниться… — осторожно заметил капитан.

— С ума сошел? А потом что будем делать? Не будь дураком, Том. Строй людей, вели возничим запрягать волов, устроим представление на славу. И покончим наконец со всем этим!

* * *

Ваймс открыл глаза и увидел собственное лицо. Лицо было молодое, почти без морщин. Но сейчас на этом лице был написан ужас.

— Чё?.. Чё случилось?

— Сержант, они притащили осадные орудия! Наступают на нас по улице!

— Что? Какая глупость! Здесь самая высокая баррикада! Пары человек достаточно, чтобы оборонять её!

Ваймс вскочил на ноги. Скорее всего, отвлекающий маневр. К тому же глупый.

Именно здесь Дрынн с приятелями перегородили дорогу двумя огромными повозками, на которых потом выросла сплошная стена из дерева и хлама. В стене был предусмотрительно оставлен проход — достаточно низкий, так чтобы тот, кто желал попасть на территорию Республики, входил туда согнувшись. Если вошедший оказывался солдатом, было очень удобно сразу слегонца стукнуть его по голове. Сейчас люди появлялись из лаза один за другим, как крысы.

Ваймс вскарабкался на баррикаду и оглядел улицу. С дальнего конца на них надвигалась металлическая стена, окруженная пылающими факелами. В неосвещенном городе было видно только её. Но сразу он понял, что это такое.

Эта стена была установлена на тяжелой повозке, и называлась она Большая Мэри. Ваймсу приходилось видеть такие раньше. Повозку тащила пара волов. Стена на самом деле была деревянной, металл её покрывал только снаружи, чтобы противник не поджег доски. И вся конструкция предназначалась для защиты притаившихся за надежной стеной людей с большими крюками на длинных цепях…

Они забрасывали крючья на баррикаду, потом быков разворачивали, возможно, впрягали ещё четырех животных, и не существовало в мире деревянной конструкции, которая устояла бы против такого.

Прямо перед повозкой к баррикаде катилась испуганная толпа. Люди спешили изо всех сил, чтобы не оказаться раздавленными.

— Какие будут приказы, сержант? — спросил подоспевший Фред Колон. Он посмотрел на улицу. — Ох ты…

— Да, в такие минуты начинаешь жалеть, что в Страже не служат тролли, — сказал Ваймс. — Думаю, Детр…

— Тролли? Вот ещё не хватало, служить вместе с троллями… — фыркнул Колон. — Слишком долго думают, прежде чем выполнить приказ.

«Ну-ну, пройдет какое-то время, и ты запоешь совсем по-другому…» — подумал Ваймс, но вслух сказал:

— Так. Все, кто не может или не должен держать оружие, отойдите как можно дальше, понятно? И передайте Дикинсу, что нам потребуются все свободные люди, хотя… Проклятье!

Разве так было в прошлый раз? Тогда баррикады тоже атаковали, но это был лишь отвлекающий маневр, чтобы дать кавалерии подобраться с другой стороны. А такого Ваймс не помнил.

Он бросил взгляд на осадную машину. В верхней части раскачивающейся стены, за металлической броней, был предусмотрен узкий карниз, на котором стояли лучники, стрелявшие во всех, кто пытался помешать продвижению Большой Мэри.

Ваймс был почти уверен, что в предательском свете факелов разглядел лицо Карцера. Даже на таком расстоянии это его жуткое выражение лица сразу узнавалось.

Загорло мертв. А когда все бегают взад и вперед в полном смятении, целеустремленный человек, если не потеряет голову, легко может добиться своего. «В конце концов, — подумал Ваймс, — я же добился».

Он спустился с баррикады и окинул взглядом подчиненных.

— Мне нужен доброволец, нет, только не ты, Сэм. Букли, ты подойдешь. Твой отец — плотник, правильно? Тут за углом есть мастерская. Сбегай туда и принеси пару киянок и деревянные клинья или гвозди подлиннее… В общем, что-нибудь острое. Бегом, бегом, бегом!

Букли кивнул и умчался прочь.

— И… Сейчас подумаю… Да, мне нужен свежий имбирь. Примерно на два пенса. Масхерад, сгоняй в аптеку за углом, хорошо?

— Для чего все это нужно, сержант? — спросил Сэм.

— Пора добавить заварухе немного остроты.

Ваймс снял шлем и доспехи и кивнул на лаз в баррикаде, из которого продолжали лезть люди.

— Фред, мы с тобой попробуем выйти здесь. Сможешь проложить нам путь?

— Попытаюсь, сержант. — Фред расправил плечи.

— Мы остановим эту повозку. Быстро передвигаться она не может, а вокруг такой шум и гам, никто ничего не успеет заметить… Ух ты, это было быстро. Спасибо, Билли.

— Похватал все, что попалось под руку, сержант, — задыхаясь, сообщил подбежавший с небольшим мешком Букли. — Я догадался, что ты задумал, сержант, сам проделывал в детстве подобные штуки… Это мы так развлекались.

— Вот и мы тоже, — сказал Ваймс. — Ага, имбирь, чудесно. Аж глаза слезятся. Пойдешь с нами, Билли? Приготовься, Фред.

Чтобы пробиться сквозь толпу перепуганных людей на другую сторону баррикады, потребовалась вся масса Колона и все силы толкавшего его Ваймса. Затем в темноте Ваймс локтями проложил себе дорогу к осадной машине. Она была похожа на огромный таран, неуклонно продвигающийся вперед по улице, но на ней сидело столько людей, что повозка двигалась рывками и ползла медленнее пешехода. Карцер, подумал Ваймс, наверняка получает огромное удовольствие от этой поездки.

Благодаря толпе он незаметно подобрался к повозке и, нырнув под неё, вытащил киянку и клин из мешка Букли.

— Билли, займись левым задним колесом, а потом убегай, — велел Ваймс.

— Но, сержант…

— Это приказ! Убирайся отсюда, возвращайся за баррикаду и уводи с улицы людей, чем быстрее, тем лучше. Выполняй!

Ваймс подполз к одному из передних колес и приложил клин к зазору между колесом и осью. Повозка остановилась на мгновение, он тут же вставил клин и ударил по нему молотком. Он успел сделать ещё один удар, прежде чем повозка заскрипела от усилий волов, чтобы рывком сдвинуться ещё немного вперед. Ваймс быстро вернулся назад и отобрал у Билли мешок. Коротышка Букли, одарив его на прощанье упрекающим взглядом, скрылся в лесу людских ног.

Ваймс вбил третий клин, когда громкие крики где-то сзади сообщили ему о том, что отсутствие движения не осталось незамеченным. Колеса раскачивались, и клинья застревали ещё прочнее. Теперь освободить колеса можно было, только сняв их с осей.

Однако волам силы не занимать. Будь их побольше, они столкнули бы с места и повозку, и баррикаду. Но самое замечательное состояло в том, что все стремились в сторону баррикады. И никому не пришло в голову, что кто-то может явиться как раз с противоположной стороны…

Ваймс опять растворился в шумной неразберихе ночи. Вокруг сновали солдаты, стражники, беженцы, все куда-то спешили, и все громко ругались. В неверном полумраке Ваймс был всего лишь ещё одной тенью. Он решительно обогнул повозку и приблизился к вознице, который охаживал палкой волов, хотя те и без того напрягали все силы. Возница явно принадлежал к типу людей, которые в викторине «Как тебя зовут?» выбивали шесть очков из десяти. Это обнадеживало.

Ваймс даже не стал замедлять шаг. Главное — не дать сказать ни слова. Никаких «Но…» и тем более «А ты кто такой?». Оттолкнув возницу в сторону, он окинул потных животных свирепым взглядом.

— Так, понятно, в чем загвоздка, — произнес он голосом человека, который знает о волах вообще все на свете. — Ого, да у них же пролипы! Ну, это дело поправимое. Подними-ка хвост этому волу. Живо!

Возничий подчинился властному голосу. Ваймс сжал в ладони кусочек имбиря. «Ну что ж, — подумал Ваймс. — Добавим этой холодной ночке чуточку тепла…»

— Так. Переходим к следующему… Отлично. А теперь я пойду огляжусь и… В общем, огляжусь, — закончил Ваймс и поспешил снова скрыться в темноте.

Пробившись сквозь толпу, он нырнул в узкий проход.

— Все в порядке, сержант, я заметил, как ты пробираешься сквозь стулья из гарнитура госпожи Резерфорд, — обрадованно затараторил Фред Колон, помогая ему подняться на ноги. — Ты остановил её, сержант, будь уверен. Ты действительно… Урргх…

— Да, не стоит жать мне руку, пока я её как следует не вымою, — сказал Ваймс, направляясь к колонке.

Он напряженно прислушивался к звукам с той стороны баррикады. Сначала все было тихо. Зато потом…

Некоторое время после его визита к волам особо ничего не происходило. Ну, если не считать того, что глаза животных сначала медленно-медленно сошлись к переносицам, после чего принялись наливаться кровью. Требуется немало времени, чтобы в голове вола начался какой-то процесс. Зато когда процесс пошел, его уже не остановить.

Мычание взяло старт с самой низкой ноты. Это был тот самый утробный, постепенно повышающийся звук, который разносился по древней тундре, сообщая первобытному человеку, что приближается обед или, быть может, смерть. Неважно, что именно, главное — оно охренеть какое злое. Это был крик души крупного зверя, который вдруг понял, что, невзирая на свои размеры, он слишком мал, чтобы вместить все переполняющие его чувства. И сейчас этот крик звучал дуэтом.

Поднявшись на баррикаду, Ваймс увидел, как люди со всех ног мчатся во все стороны. Потом вся Большая Мэри резко дернулась. Это выглядело не особенно впечатляюще — если не знать, что прямо сейчас туда-сюда прыгают целых две тонны дерева и железа. Затем раздался хруст, два заклиненных колеса Большой Мэри треснули, и в туче огня, щепок, дыма и пыли огромная махина повалилась набок.

Ваймс начал считать про себя и успел досчитать до двух, когда из клубов дыма выкатилось тележное колесо и покатилось прочь по дороге. Типичнейшая концовка любой аварии.

Впрочем, главное представление только начиналось. Волы, безнадежно запутавшиеся в обломках повозки и обрывках сбруи, превратились в одно разъяренное существо, лишь шесть из восьми ног которого могли нащупать под собой опору. Так вот, используя все доступные конечности, существо сумело развить поразительную скорость, стремительно удаляясь в противоположном от баррикады направлении.

А дальше по улице стояли другие волы, которых собирались использовать для решающего рывка. Теперь же эти животные с тревогой наблюдали за приближением двоих своих собратьев. Грохот рухнувшей Большой Мэри и без того перепугал их, а когда они к тому же ощутили надвигающийся на них запах страха и ярости, терпению волов пришел конец и они дружно затопали назад по улице — как раз туда, где выстроились лучники. Те, в свою очередь, обратились в бегство, налетев на подпиравшую их сзади кавалерию. Лошади никогда не испытывали особого расположения к вооруженным людям, а в последние минуты к тому же нервничали. И теперь они решили сбросить напряжение, вышибая дух из всех, кто подворачивался им под копыта.

Дальнейшее с баррикады было не видно, но всякие интересные звуки доносились ещё достаточно долго.

Сержант Колон наконец захлопнул рот.

— Ну ни хрена себе… — пробормотал он с восхищением.

Где-то далеко разбилось стекло.

— Они вернутся, — сказал Ваймс.

— Да, но не все, — заметил Букли. — Отличная работа, сержант.

Ваймс обернулся и увидел, что Сэм смотрит на него широко открытыми, обожающими глазами. В этих глазах сержант Киль выглядел настоящим героем.

— Да ладно тебе, парень. Мне просто повезло, — отмахнулся Ваймс. — Но всякие маленькие хитрости действительно могут оказаться полезными. И никогда не бойся замарать руки.

— Но, сержант, мы ведь теперь можем победить! — воскликнул Сэм.

— Нет, не можем. Но можем оттянуть поражение до тех пор, когда будет уже не слишком больно. — Ваймс повернулся к остальным стражникам. — Все, ребята, за дело. Повеселились немного, но до рассвета ещё далеко.

Новости разнеслись прежде, чем он успел спуститься с баррикады. Толпа встретила его ликующими криками и презрительными шуточками в адрес солдат. Мы им показали, да? Не понравился вкус холодной стали этим… другим анк-морпоркцам! И мы ещё им покажем, верно?

И все это благодаря нескольким деревянным клиньям, свежему имбирю и огромной удаче. Второй раз такое уже не пройдет.

Хотя, может, этого и не понадобится. Ваймс попытался припомнить все, что знал о том заказном убийстве. Оно так и осталось неразгаданным. Ветруна убили в зале, полном людей, и никто ничего не заметил. Кто-то предположил, что без магии дело явно не обошлось, но волшебники горячо отрицали свое участие. Некоторые историки потом стали утверждать: мол, убийца смог подобраться к патрицию лишь потому, что окружавшие дворец войска были посланы против баррикад, но это все равно не давало ответа на вопрос. Того, кто сумел зарезать человека в ярко освещенной, полной народа комнате, вряд ли остановила бы охрана, болтавшаяся где-то на темных улицах.

Конечно, когда новым патрицием стал Капканс, никто уже не пытался докопаться до истины. Люди стали говорить нечто вроде: «Вероятно, правду мы так никогда и не узнаем», что в переводе Ваймса звучало как: «Я знаю или думаю, что знаю, правду, и надеюсь, что она никогда не станет известной, потому что все успокоилось, и хвала богам».

А что, если мы не проиграем?

Киль не убивал Большую Мэри. В том, другом настоящем её не использовали. У армейских тогда хватило ума обойтись без неё. От этой машины мог бы быть прок в мелкой стычке с мирными жителями, но только полный дурак мог применить Большую Мэри против укреплений, обороняемых профессионально. Теперь машина превратилась в обломки, и атакующим придется придумывать новый план, причём быстро, потому что время не стоит на месте…

А что, если мы не проиграем?

Достаточно было просто держаться. У людей наверху очень короткая память. Ветрун таинственно погиб, да здравствует лорд Капканс! И все мятежники вдруг преображаются в борцов за свободу. А на кладбище появляются семь пустых могил…

Но тогда… сможет ли он, Сэмюель Ваймс, вернуться домой? А если Мадам права и ему предложат должность командора не в качестве взятки, а потому что он её заслужил? Это ведь изменит всю историю!

Он достал портсигар и внимательно оглядел надпись.

«Так, давай прикинем, — думал он. — Если бы я не познакомился с Сибиллой, то мы бы не поженились и она не купила бы мне этот портсигар. Но ведь вот он, я вижу его…»

Он долго вглядывался в причудливую гравировку, ему уже почти хотелось, чтобы она исчезла. Но она и не думала исчезать.

С другой стороны, тот старый монах говорил, что случившееся остается случившимся. Перед мысленным взором Ваймса возникли Сибилла, Моркоу, Детрит и остальные, застывшие в некоем мгновении, у которого никогда не будет продолжения.

Он хотел вернуться домой. Хотел до дрожи. Но если ради этого придется отдать хороших людей на съедение тьме и заполнить те могилы, если для этого придется сражаться не в полную силу… Нет, такую цену он не готов заплатить.

Ваймс понимал, что на самом деле сам он ничего не решает. Решение родилось значительно глубже тех областей разума, где принимаются решения. Оно было его неотъемлемой частью, его сутью. Нет такой вселенной, где Сэм Ваймс в подобных обстоятельствах отказался бы сражаться. Потому что это был бы уже не Сэм Ваймс.

Надпись на серебре не исчезла, но расплылась — ему на глаза навернулись слезы. Ваймс плакал от злости, а злился по большей части на себя самого. Он ничего не мог поделать. Он не покупал билет, он вообще не хотел никуда ехать, но сейчас он отправился в путь, и до конечной остановки ему не сойти.

Что там ещё говорил тот старый монах? Что история всегда найдет выход? Ну, раз так, ей придется здорово поломать голову, потому что теперь на её пути встал Сэм Ваймс.

Он поднял голову и заметил, что молодой Сэм наблюдает за ним.

— Сержант, с вами все в порядке?

— В порядке, в порядке.

— Вы добрых двадцать минут сидели и рассматривали свои сигары.

Ваймс закашлялся, убрал портсигар и попытался сосредоточиться.

— Предвкушение — это часть удовольствия, — сказал он.

Ночь тянулась мучительно медленно. С баррикад у ворот и мостов поступали донесения о мелких стычках. Похоже, военные испытывали оборону на прочность, но всерьез атаковать не пытались. И все больше солдат дезертировали и присоединялись к защитникам.

Дезертиры продолжали прибывать ещё и потому, что люди с практическим складом ума интуитивно сразу просчитывают складывающуюся экономическую ситуацию. На территорию Народной Республики Улицы Паточной Шахты не попало ни одно из важных строений города. Здесь не было ничего из того, что в первую очередь стараются захватить традиционные революционеры: ни чиновничьих контор, ни банков… Разве что несколько храмов. Республика была почти начисто лишена управленческих зданий.

На территории Республики сосредоточились исключительно маловажные и незначительные объекты. Например, весь район скотобоен, а также масляный и сырный рынки. Здесь находились табачные лавки, свечные заводики, большая часть фруктовых и овощных складов, хранилища зерна и муки. Таким образом, республиканцы, лишенные столь важных вещей, как правительство, банковские услуги и средства спасения души, были прекрасно обеспечены всякой не стоящей упоминания ерундой типа еды и питья.

Люди, как правило, готовы сколько угодно ждать спасения своей души, но обед, будьте любезны, подайте в течение часа.

— Подарок от одних ребят, которые хотели проехать через Расхлябанные ворота, сержант, — доложил сержант Дикинс, пригнав груженую повозку. — Сказали, забирайте, мол, а то все равно придется выкинуть, испортится ведь. Я передам все на полевые кухни?

— А что у тебя там? — спросил Ваймс.

— В основном бифштексы, — с усмешкой ответил старый сержант. — Но мне удалось именем революции вернуть свободу мешку лука! — Он заметил, как изменилось лицо Ваймса. — Нет, сержант, тот человек сам отдал мне его. Сказал, мол, всем есть хочется.

— А что я вам говорил?! В Народной Республике каждый день будет пир горой! — заявил подошедший Редж Башмак. При нем был планшет с бумагами; такие люди, как Редж, никогда не выпускают планшета из рук. — Ты должен сдать все продукты на официальный склад, сержант.

— На какой такой склад?

Редж вздохнул.

— Все продукты должны поступать на общий склад, где мои подчиненные будут распределять их в соответствии с…

— Господин Башмак, — перебил его Дикинс, — за мной следует повозка с пятьюстами куриными тушками и ещё одна, полная яиц. Их некуда распределять, понятно? Мясники уже забили все ледники и коптильни, и все эти харчи мы можем распределить только по собственным желудкам. Лично я не стал бы привлекать к этому никаких клерков.

— Именем революции, приказываю… — начал было Редж, но Ваймс положил руку ему на плечо.

— Проезжай, сержант, — сказал он, кивнув Дикинсу. — Надо кой о чем пошептаться, Редж.

— Вы предлагаете ввести военную кооперацию? — неуверенно спросил Редж, вцепившись в свою папку.

— Нет, Редж, ни в коем случае. Видишь ли, мы тут в настоящей осаде. Сейчас не время. Пусть сержант Дикинс сам во всем разберется. Он справедливый человек, только вот планшетов с бумажками не любит.

— А если кого-нибудь обделят?

— Еды столько, что все смогут нажраться до отвала, Редж.

Редж Башмак выглядел весьма разочарованным. Похоже, его такая перспектива привлекала куда меньше, чем тщательно нормированный, скудный паек, выдаваемый строго по списку.

— И вот ещё что, — сказал Ваймс. — Если все затянется, город позаботится о том, чтобы еду начали доставлять через другие ворота. Вот тогда мы начнем недоедать. И тогда нам очень понадобятся твои организационные способности.

— То есть будет голод? — спросил Редж, и в глазах его вспыхнул огонек надежды.

— Если его и не будет, не сомневаюсь, Редж, ты нам его без труда организуешь, — хмыкнул Ваймс и тут же понял, что перегнул палку.

Редж вовсе не был идиотом. Просто его глупость имела строго ограниченное применение, и при последних словах Ваймса он чуть не расплакался.

— Я просто думал, что очень важно быть справедливым… — пробормотал он.

— Да, Редж, понимаю. Но всему свое время и место, понимаешь? Может, не нужно с нуля строить чудесный новый мир, а стоит немного подчистить старый? Ну все, ступай. А ты, младший констебль Ваймс, проводи его и помоги, если что…

Ваймс забрался на баррикаду. Город по ту сторону снова окутала тьма, лишь редкие лучики фонарей отражались в разбитых стеклах. По сравнению с этой картиной улицы Республики буквально купались в свете.

Через несколько часов лавки откроются, чтобы принять товар, который так и не доставят. Тут уж властям отмолчаться не удастся. Даже в самые лучшие времена такие города, как Анк-Морпорк, от хаоса отделяют всего-навсего две кормежки.

Каждый день около сотни коров умирают ради Анк-Морпорка. А также отара овец, стадо свиней и одни только боги знают сколько уток, кур и гусей. Мука? Ваймс слышал, что город потребляет в день восемьдесят тонн муки, примерно столько же картофеля и порядка двадцати тонн селедки. Не то чтобы он специально интересовался этим, но с тех пор, как Стража взялась разрешить извечную проблему дорожного движения, ему пришлось выучить множество всяких цифр.

Каждый день курицы несут для города сорок тысяч яиц. Каждый день сотни, тысячи повозок, лодок и барж со всех сторон привозят рыбу, мед, устриц, маслины, угрей и лобстеров. И не надо забывать о лошадях, которые все это везут, о мельницах, которые мелют… А ещё в город доставляют шерсть, ткани, табак, пряности, руду, лес, сыр, уголь, жир, сало, сено. И ТАК КАЖДЫЙ ДЕНЬ…

И это сейчас. В будущем, которое Ваймс привык считать своим домом, город стал в два раза больше.

Ваймс смотрел вдаль, и ему представилась картина Анк-Морпорка целиком — она словно проступила на черной ночной доске. Анк-Морпорк — не город, а процесс, тяжелым бременем лежащий на ткани мира, заставляя её прогибаться на сотни миль вокруг. Множество людей, которые ни разу не были в Анк-Морпорке, тем не менее всю жизнь работали на него. Тысячи и тысячи акров полей и лесов были всего лишь его придатками. Он всасывал их в себя и поглощал…

…и возвращал в виде навоза из загонов для скота, в виде сажи из труб, в виде стали, в виде кастрюль и прочих инструментов, необходимых, чтобы готовить ему пищу. А ещё в виде одежды, моды, идей, странных пороков, песен, знаний и того, что при нормальном освещении принято называть цивилизацией. Это и есть цивилизация. Цивилизация значит большой город.

Интересно, кто-нибудь там, в ночном городе, думает сейчас об этом?

Огромная часть товара поступает в Анк-Морпорк через Луковые и Расхлябанные ворота, которые в данный момент надежно заблокированы республиканцами. Несомненно, власти попытаются перехватить грузы, выставив армейские караулы с внешней стороны стен. И те повозки, что сейчас к ним направляются, не смогут проехать через эти ворота. Однако из яиц выводятся цыплята, и молоко скисает независимо от политической воли, а скот необходимо где-то размещать, кормить и поить. Смогут ли военные разобраться, кого и куда направить? Да и будут ли разбираться? С кучей сгрудившихся телег, подпираемых сзади другими телегами, тогда как свиньи и коровы разбегаются в разные стороны?..

Кто-нибудь об этом подумал? Кто-нибудь из шишек? Машина дала сбой и встала, но Ветруна и его закадычных друзей мало интересует машина, их интересуют только деньги. Мясо и выпивка? Их приносят слуги. Еда просто случается.

Вот Витинари, тот никогда не упускал таких вещей из виду. Тот Анк-Морпорк, который Ваймс звал своим домом, был в два раза больше и в четыре раза уязвимее нынешнего. Витинари никогда не допустил бы такого сбоя. «Маленькие колесики должны вращаться, — сказал бы он, — чтобы вся машина продолжала работать».

Но сейчас, в темноте, все это бремя легло на плечи Ваймса. Ты ломаешься, все ломается, подумал он. Вся машина ломается. Одна поломка будет вызывать другую. И ломать людей.

За спиной у него маршировала по улице Героев смена караула.

— …Как взмывают ангелы дружно в ряд! Дружно в ряд! Дружно в ряд! Поднимают локти и летят! И летят! И летят!..

Ваймс стоял, глядя на улицу по ту сторону баррикады сквозь зазор в груде старой мебели. А может, Фред был в чем-то прав, подумалось ему. Может, и правда стоило продолжать двигать баррикады все дальше и дальше, просеивая улицы, как сквозь сито? Пропускать приличных людей, оставляя снаружи негодяев, разбогатевших сутенеров, умельцев крутить и вертеть человеческими судьбами, вымогателей, дармоедов, подлиз и льстецов, сладкоречивых жирных подонков в богатых одеждах — всех тех, кому наплевать на машину, кто просто ворует её смазку… Неуклонно продвигаться по улицам, отсеивая всю эту шушеру, пока она не окажется заперта в маленьком кружке посредине, да там её и оставить. Раз в два дня можно бросать им туда пищу, или пусть они выживают так, как привыкли, то есть за счет тех, кто рядом…

На темных улицах было тихо. Интересно, что там сейчас происходит? Хоть кто-нибудь там делом занимается?

* * *

Майор Маунтджой-Дубс тупо таращился на треклятую карту.

— Сколько? — спросил он.

— Тридцать два раненых, ещё двадцать человек, вероятно, дезертировали, — доложил капитан Препиракль. — Ну и Большая Мэри превратилась в головешки, конечно.

— О боги…

— Хочешь услышать остальное?

— Ещё не все?

— Боюсь, что нет. Прежде чем покинуть улицу Героев, Большая Мэри разбила витрины в двадцати лавках и в щепки разнесла несколько повозок. Ущерб составляет приблизительно…

— Превратности войны, капитан. Мы здесь бессильны!

— Конечно. — Капитан откашлялся. — А рассказать, что случилось потом?

— Потом? Было ещё и потом? — Майор начал впадать в панику.

— Гм… ну да. Честно говоря, потом было много чего. Гм. Все ворота, через которые обычно в город ввозятся продукты, по твоему приказу были перекрыты. Извозчики и погонщики скота пытались доставлять свой товар по Короткой улице. К счастью, ночью животных было не слишком много, но на улице в тот момент присутствовали шесть повозок с мукой и одна повозка с сухофруктами и пряностями, а также четыре повозки с молочными продуктами и три повозки шаробейников. Ну, волы там и устроили. Очень темпераментные звери попались.

— Шаробейники? А это ещё кто такие? — спросил совершенно сбитый с толку майор.

— Торговцы яйцами. Они ездят по фермам, скупают яйца…

— Все, понял! И что нам с этим делать?

— Можно испечь огромный торт.

— Том!

— Извини. Но город никогда не останавливается, понимаешь? Он не похож на поле боя. А для городских сражений лучше всего подходят поля сразу за стенами, где ничего не мешает.

— Это слишком большая баррикада, Том. И слишком защищенная. Мы даже не можем поджечь её, потому что вслед за ней запылает весь город!

— Конечно. А ещё наши трудности состоят в том, что мятежники ничего не делают. Просто сидят за ней, и все.

— Что ты имеешь в виду?

— Они поднимают на баррикады старушек, чтобы те кричали на наших ребят. Бедный сержант Франклин… Бабушка увидела его с баррикады и сказала, что, если он немедленно не прекратит, она всем расскажет, что с ним произошло, когда ему было всего одиннадцать.

— Но ведь наши люди вооружены, разве нет? — осведомился майор, вытирая пот со лба.

— Да, конечно. Однако мы настойчиво рекомендовали им не стрелять в невооруженных старушек. Мы же не хотим повторения Сестер Долли, верно?

Майор снова уставился на карту. Должен же быть какой-то выход…

— Кстати, а что случилось с сержантом Франклином, когда ему было всего одиннадцать? — спросил он машинально.

— Она так и не сказала.

Чувство величайшего облегчения вдруг нахлынуло на майора.

— Капитан, ты вообще понимаешь, с чем мы столкнулись?

— Уверен, ты сейчас со мной этим поделишься.

— Конечно же, Том, конечно! Это политика, Том. А мы — солдаты. А политика — дело тех, кто стоит над нами.

— Правильно. Отличная догадка!

— Найди какого-нибудь нерадивого лейтенанта и пошли его с донесением к их светлостям, — велел майор.

— Не слишком ли это жестоко, сэр?

— Конечно жестоко. Это ведь политика.

* * *

Лорд Альберт Силачия недолюбливал балы. Слишком много политики. А уж этот бал раздражал его даже больше прочих, потому что приходилось пребывать в одном помещении с лордом Ветруном, которого он в глубине души считал Дурным Типом. В личном словаре лорда Силачии не было более сурового порицания. К тому же, избегая встречи с Ветруном, он пытался одновременно избегать лорда Вентурии. Их семьи уже много лет сердечно ненавидели друг друга. Что за историческое событие положило начало вражде, лорд Альберт точно не знал. Но это определенно было нечто значительное, потому что только идиоты могут веками ненавидеть друг друга из-за какого-то пустяка. Если бы Силачии и Вентурии были горными кланами, они враждовали бы не на жизнь, а на смерть: кровная месть, похищение скота, все дела. Однако отпрыски двух наиболее влиятельных аристократических семейств в городе не могут себе такого позволить, им приходится всего лишь проявлять подчеркнуто ледяную, полную злобы вежливость в тех случаях, когда бурление сливок общества сталкивает их друг с другом.

И вот сейчас, двигаясь по тщательно просчитанной орбите, которая позволяла ему миновать наиболее опасные политические зоны этого гнусного бала, лорд Альберт Силачия вдруг столкнулся нос к носу с лордом Чарльзом Вентурией. Лорду Альберту была неприятна сама мысль о том, что где-то тут ходит лорд Вентурия, не говоря уже о том, чтобы вести с ним светскую беседу за бокалом довольно посредственного вина. Однако скрытые бальные течения не оставили ему никакой возможности избежать разговора без того, чтобы не показаться невежливым. Согласно этикету, принятому в высшем обществе Анк-Морпорка, позволительно унижать друзей, как и когда вздумается, но проявить невежливость по отношению к своему злейшему врагу есть верх неприличия.

— Вентурия… — произнес лорд Альберт, поднимая бокал на точно отмеренную долю дюйма.

— Силачия… — ответил лорд Вентурия, делая то же самое.

— Мы на балу, — сказал Альберт.

— Несомненно. Вижу, ты стоишь.

— Несомненно. Ты, как я вижу, тоже.

— Несомненно. Несомненно. К слову, я заметил, тут это весьма распространенная позиция.

— Несомненно. Однако нельзя не признать, что горизонтальное положение не лишено определенных преимуществ, когда речь идёт, скажем, о сне, — отозвался Альберт.

— Именно так. Тем не менее здесь это невозможно.

— О, несомненно. Несомненно.[217]

С другого конца бального зала к ним быстрым шагом направилась дама в платье глубочайшего лилового оттенка, улыбкой прокладывая себе дорогу.

— Лорд Силачия? — вопросила незнакомка, протягивая ручку. — Я слышала, вы блистательно выполняете свой славный долг, защищая нас от толпы!

Его светлость, будучи поставленным на светский автопилот, напряженно поклонился. Он не привык общаться с напористыми женщинами, а перед напором этой дамочки отступил бы кто угодно. Однако все безопасные темы разговора с Вентурией были исчерпаны.

— Боюсь, вы слишком любезны со мной, сударыня, и я вряд ли смогу ответить вам тем же… — пробормотал он.

— О, конечно же сможете! — воскликнула Мадам, одарив лорда Силачию такой лучезарной улыбкой, что он забыл вникнуть в смысл её ответных слов. — А кто этот импозантный военный? Ваш товарищ по оружию?

Лорд Силачия оказался в крайне затруднительном положении. Его воспитание требовало сначала представить мужчину даме, а эта улыбчивая особа не сообщила своего…

— Леди Роберта Мизероль, — представилась она. — Все называют меня Мадам, но моим близким друзьям позволено звать меня Бобби.

Лорд Вентурия щелкнул каблуками. Он соображал несколько быстрее, чем его «товарищ по оружию»; кроме того, жена держала его в курсе последних сплетен.

— Должно быть, вы и есть та загадочная гостья из Орлеи, — промолвил он, принимая протянутую для поцелуя ручку. — Я столько о вас наслышан.

— Надеюсь, только хорошего? — спросила Мадам.

Его светлость окинул взглядом зал и убедился, что его жена с кем-то оживленно болтает. По собственному горькому опыту он знал, что её супружеский радар способен зажарить яйцо на расстоянии в полумилю. Но шампанское было такое вкусное.

— По большей части дорогого, — сказал он.

Вышло не так остроумно, как хотелось бы, однако Мадам засмеялась. «Может, острота все же удалась, — подумал лорд Вентурия. — Да, шампанское действительно превосходное…»

— Женщине приходится добиваться своего любыми средствами, — улыбнулась она.

— Осмелюсь спросить, а лорд Мизероль в природе существует? — поинтересовался он.

— О, так скоро? Вечер ведь только начинается, — сказала Мадам и снова засмеялась.

Лорд Вентурия почему-то засмеялся вместе с ней. «Ну и ну, — подумал он. — Быть остроумным гораздо легче, чем я думал».

— Нет, я имел в виду… — начал было он.

— Не сомневаюсь, — перебила Мадам, легонько стукнув его веером. — Не хотелось бы злоупотреблять вашим вниманием, но я обязательно должна познакомить вас обоих с моими друзьями…

Она взяла совершенно размякшего лорда Вентурию под руку и повела куда-то через весь зал. Лорд Силачия с мрачным видом поплелся следом, размышляя о судьбе мира, который, судя по всему, катится в пропасть (и поделом!), раз приличные дамы позволяют называть себя Бобби.

— У господина Возчика обширные деловые интересы в медной промышленности, а господина Джонса весьма интересует резина, — шепнула Мадам, когда они приблизились к небольшому, человек на шесть, кружку гостей.

Их светлости, присоединившись к беседующим, услышали конец чьей-то фразы:

— …в такие времена человек просто обязан задаться вопросом, кому на самом деле принадлежит его верность… О, добрый вечер, мадам…

Мадам направилась было к буфетной стойке, но по пути совершенно случайно успела завязать знакомство ещё с несколькими гостями, которых, как хорошая хозяйка, тут же препроводила к другим группкам. Возможно, наблюдатель, занявший позицию на одной из толстых потолочных балок, и мог бы заметить в её действиях некую систему, да и то только в том случае, если бы знал соответствующий код. Если бы он мог пометить красными точками головы людей, которые совсем не симпатизировали патрицию, белыми точками — его закадычных друзей, а розовыми точками — тех, кто так и не определился, его глазам предстал бы весьма сложный танец.

Белых точек было немного.

Зато было несколько групп красных точек. Когда такая группа становилась достаточно многочисленной, в неё внедряли одну-две белые точки. Если после этого белый покидал группу, его или её без особых проблем подбирали и включали в другую группу, в составе которой была парочка розовых, но преобладал красный цвет.

Любой разговор между белыми немедленно, но вежливо прерывался улыбкой и восклицанием: «О, вы обязательно должны познакомиться с…» — либо же к этой белой группе присоединялись несколько красных точек. Розовые тем временем передавались из одной красной группы в другую, пока не становились темно-розовыми, после чего им разрешалось смешиваться с другими розовыми такого же насыщенного оттенка, а кто-то из красных продолжал за ними присматривать.

Словом, розовые так часто встречались с красными и так редко — с белыми, что скоро, вероятно, вообще забывали о существовании белых; белые же пребывали либо в одиночестве, либо в группе, где преобладали красные и темно-розовые, и скоро тоже начинали краснеть от смущения или нежелания выделяться.

Лорд Ветрун оказался со всех сторон окружен красными, а немногочисленные оставшиеся белые были предоставлены самим себе. Он выглядел так, как выглядел любой патриций после достаточно долгого пребывания на этом посту: неприятно пухлым и краснолицым, с дряблыми брылями и подбородками, какие свойственны людям нормального телосложения, злоупотребляющим жирной пищей. Он потел, хотя в зале было прохладно; глазки его бегали из стороны в сторону, словно в поисках интриг, улик или подвохов.

Мадам наконец добралась до буфетной стойки, где доктор Фоллетт угощался яйцами со специями, а Розмари Лада пыталась решить для себя вопрос, должно ли её ближайшее будущее содержать в себе странные пирожные с зеленой начинкой, которая почему-то пахла креветками.

— И как, по нашему мнению, обстоят дела? — спросил доктор Фоллетт, обращаясь, как могло показаться, к ледяной фигуре лебедя на столе.

— Неплохо, — ответила Мадам корзине с фруктами. — Однако четверо ещё упорствуют.

— Уверен, что знаю, кто именно, — хмыкнул доктор. — Поверь, в конце концов они поймут, что к чему. А что ещё им остается? Такие игры для нас дело привычное. Все знают, что проигравшего, который слишком громко выражает свое недовольство, могут и вовсе выгнать из игры. Но мне придется приставить к ним надежных друзей, на тот случай если необходимо будет… подкрепить их решимость.

— Он, кажется, начинает что-то подозревать, — заметила Рози Лада.

— А разве когда-то бывало иначе? — усмехнулся доктор Фоллетт. — Ступай поговори с ним.

— А где наш новый лучший друг, доктор? — спросила мадам.

— Господин Капканс ужинает в обществе безупречно надежных людей на некотором удалении отсюда. Не на слуху, но на виду, так сказать.

Двери, ведущие в зал, распахнулись, и беседующие, как и многие гости, обернулись в ту сторону. Впрочем, разговоры тут же возобновились, поскольку это оказался всего лишь слуга. Он торопливо подошел к Мадам и что-то прошептал ей на ухо. Она указала на двоих командующих, слуга направился к ним и выжидающе замер рядом. Последовал короткий разговор, и их светлости, даже не поклонившись на прощанье лорду Ветруну, быстрым шагом вышли из зала вместе со слугой.

— Я вынуждена оставить вас. Нужно проверить, все ли в порядке, — сказала Мадам и, всем своим видом демонстрируя, что её совершенно не интересует, куда пошли военные, направилась к дверям.

Когда она вышла в прихожую, двое слуг, стоявших у торта, тут же вытянулись по стойке «смирно», а охранявший холл стражник бросил на неё быстрый вопросительный взгляд.

— Пора, мадам? — спросил один из слуг.

— Что? О нет! Ждите. — Она летящей походкой приблизилась к командующим, о чем-то оживленно разговаривающим с двумя младшими офицерами, и взяла лорда Вентурию за руку.

— Милый Чарльз, вы так быстро нас покидаете?

Лорд Вентурия даже не удивился, откуда она знает его имя. После всего шампанского, поглощенного им за вечер, он не видел ровно никаких причин, по которым привлекательная женщина определенного возраста может не знать, как его зовут.

— О, осталась пара-другая очагов сопротивления, — бросил он небрежно. — Вам не о чем беспокоиться, мадам.

— А точнее один, но чертовски большой, — пробормотал в усы лорд Силачия.

— Они разрушили Большую Мэри, сэр, — доложил несчастный посыльный. — А ещё они…

— Неужели майор Маунтджой-Дубс не может справиться с горсткой гражданских, несколькими бестолковыми стражниками и парочкой ветеранов, вооруженных садовыми вилами?! — возмутился лорд Вентурия, который понятия не имел, сколь грозным оружием становятся садовые вилы, если их метнуть откуда-нибудь сверху.

— В этом все и дело, сэр, они ветераны и знают…

— А гражданские? Безоружные горожане? — спросил Вентурия.

Посыльный, вусмерть перепуганный младший лейтенант, никак не мог подыскать нужных слов, чтобы объяснить, что «безоружный горожанин» — это все-таки не самое точное описание здоровенного мясника с длинным крюком в одной руке и разделочным ножом в другой. Многие молодые люди записывались в армию только потому, что там давали мундир и отдельную койку. Такого обращения они никак не ожидали.

— Разрешите быть откровенным, сэр, — рискнул лейтенант.

— Разрешаю.

— Солдаты пали духом, сэр. Они готовы убить клатчца, не моргнув и глазом, сэр, но… некоторые ветераны служили в нашем полку, и они кричат такие слова, сэр… В полку много местных ребят, можете представить, что они чувствуют. А что кричат некоторые старушки, сэр!.. Некоторых слов я раньше и не слышал. В Сестрах Долли все было очень скверно, но здесь ещё хуже. Простите, сэр.

Их светлости посмотрели в окно. Половина полка охраняла дворцовый парк. Все последние нескольких дней эти солдаты несли только караульную службу.

— Немного твердости и быстрый натиск! — сказал Силачия. — Вот что нам нужно, клянусь Ио! Вскрыть нарыв! Для такой операции кавалерия не нужна, Вентурия. Я забираю этих людей. Свежая кровь.

— Но, Силачия, у нас есть приказ…

— Каких только приказов у нас нет, — перебил его Силачия. — Однако мы точно знаем, кто наш враг и где он находится. Не слишком ли здесь много охранников? Сколько людей требуется для защиты одного идиота?

— Мы не можем просто взять и… — начал было лорд Вентурия, но тут вмешалась Мадам:

— Я уверена, пока Чарльз здесь, его светлости ничто не грозит. — Она взяла его под руку. — В конце концов, у него тоже есть меч…

Выглянув в окно через несколько минут, Мадам убедилась, что солдаты тихо уходят из парка.

А ещё через некоторое время она заметила, что стражник, охранявший холл, словно бы растворился в воздухе.

* * *

Есть определенные правила. Раз есть Гильдия Наемных Убийц, значит, должны быть и правила, которые известны всем и которые никогда, ни при каких условиях не нарушаются.[218]

Наемный убийца — настоящий наемный убийца — должен одеваться надлежащим образом: черный плащ, капюшон, закрывающий лицо, мягкие башмаки и так далее. Если бы убийцы одевались во что попало и маскировались под кого попало, что оставалось бы людям? Сидеть в маленьких комнатах, нацелив на двери заряженный арбалет?

Также наемный убийца не имеет права убивать человека, не способного себя защитить (хотя человек, зарабатывающий больше 10 000 анк-морпоркских долларов в год, автоматически признавался способным себя защитить или, по крайней мере, нанять людей, которые могут его защитить).

А ещё настоящий наемный убийца должен предоставить своей жертве шанс.

Правда, некоторых ничто не спасет. Вы даже не представляете, сколько могущественных людей сошли в могилу только потому, что не воспользовались предоставленным им шансом, не почувствовали, что зашли слишком далеко и приобрели слишком много врагов. А ведь могли бы прислушаться к намекам и благополучно оставить свой пост, присвоив скромную, но вполне достаточную сумму. Могли бы понять, что машина уже остановилась, мир созрел для перемен и пора начать больше времени проводить с женой и детьми, чтобы не пришлось проводить его с более старшими родственниками, которые уже лежат в могилах.

Гильдия, разумеется, никогда не действовала от своего имени. На этот счет тоже было правило. Но когда в её услугах возникала надобность, она всегда готова была помочь.

В далеком прошлом существовала традиция. В определенный день всем членам клана подносили особое блюдо. В нем содержался один сухой боб, и тот, кому он доставался, провозглашался Бобовым королем (возможно, сразу после посещения зубного лекаря). Система не требовала особых затрат и работала безотказно — должно быть, потому, что маленькие лысые умники, которые на самом деле всем заправляли, тщательно отбирали возможных кандидатов и в совершенстве владели трюком подкладывания боба в нужную миску.

Итак, урожаи созревали, племя процветало, земля родила, и процветал сам Король. Но когда случался неурожай, вдруг приходили ледники или скот необъяснимым образом терял в весе, маленькие лысые умники начинали точить свои длинные ножи, которыми обычно срезали омелу.

И в надлежащий день один из них уединялся в своей пещере, чтобы тщательно высушить боб.

Конечно, все это происходило задолго до того, как люди стали цивилизованными. В наше время бобы никого есть не заставишь.

* * *

Люди продолжали улучшать баррикаду. Это стало своего рода повальным увлечением, кружком по обустройству общего дома. Появились пожарные ведра, одни с песком, другие с водой. В некоторых местах баррикада стала неприступнее городской стены, учитывая то, как часто последнюю растаскивали на камни.

Со стороны центра города иногда доносился барабанный бой — кто-то перемещал войска.

— Сержант?

Ваймс опустил взгляд. Над верхней ступенькой лестницы, ведущей на баррикаду, появилось лицо.

— А, Сандра! Не знал, что ты к нам присоединилась.

— Я вовсе и не собиралась, но потом вдруг появилась эта огромная стена…

Девушка поднялась на баррикаду. В руке она держала маленькое ведерко.

— Доктор Газон посылает вам привет. А ещё он очень просил поинтересоваться: как так получилось, что вы до сих пор никого не избили? — сообщила она, поставив ведро. — Он надраил три стола, вскипятил два ведра дегтя, нанял шесть женщин, чтобы те скатывали бинты… А единственный пациент, которого ему пока пришлось врачевать, страдал кровотечением из носа. Доктор говорит, вы его очень сильно подвели.

— Передай ему в ответ сердечное «ха-ха-ха», — ответил Ваймс.

— Я принесла вам завтрак, — сказала Сандра, и Ваймс заметил, что снизу, не особенно скрываясь и гнусно хихикая, за ним наблюдают подчиненные.

— Грибы? — спросил он.

— Нет, — ответила девушка. — Меня просили передать, что, поскольку завтрашний день уже наступил, вы можете получить все, чего так желали…

Ваймс на мгновение напрягся, не до конца понимая, что ещё приготовила ему жизнь.

— Яйцо вкрутую, — объяснила Сандра. — Но Сэм Ваймс сказал, что, должно быть, вы любите, чтобы желток был жидким, а тосты нарезаны палочками-«солдатиками», чтобы макать в желток.

— В точности как он, — едва слышно произнес Ваймс. — Да, Сэм правильно догадался.

Ваймс подбросил яйцо высоко в воздух, надеясь его тут же поймать. Но вдруг услышал звук, словно кто-то щелкнул ножницами, и через мгновение на него упал действительно жидкий желток и осколки скорлупы. А потом градом посыпались стрелы.

* * *

Шум разговоров становился все громче. Мадам подошла к группе людей, окружавших Ветруна. Но через несколько секунд они как по волшебству остались вдвоем; все недавние собеседники патриция вдруг увидели кого-то, с кем им срочно требовалось поговорить.

— Ты кто такая? — осведомился Ветрун, награждая её ощупывающим взглядом. Ничего предосудительного — именно так мужчины смотрят на женщину, которая подозревается в ношении скрытого оружия.

— Мадам Роберта Мизероль, милорд.

— А, которая из Орлеи? — ответил Ветрун и фыркнул, что на его языке означало улыбку. — Я много интересного слышал об Орлее.

— Думаю, я могу вам рассказать о ней ещё больше, милорд, — сказала Мадам. — Но сейчас нам пора приступать к торту.

— Да, конечно, — согласился Ветрун. — Знаешь, сегодня меня снова пытались убить. Постоянно пытаются убить, представляешь? Одиннадцать лет прошло, а они все пытаются и пытаются. Но каждый раз я их ловлю, какими бы хитрыми они ни были.

— Браво, милорд, — откликнулась Мадам.

К счастью, он был неприятным человеком, безобразным до крайности. В некотором смысле это упрощало задачу. Она повернулась и хлопнула в ладоши. Поразительно, но этот достаточно тихий звук заставил смолкнуть все разговоры.

Огромные двустворчатые двери в конце зала распахнулись, появились два герольда. Они встали по обе стороны от дверей…

— Взять их! — завопил Ветрун и пригнулся.

Его телохранители пронеслись через зал и, вырвав музыкальные инструменты из рук испуганных герольдов, принялись опасливо изучать трубы, так, словно те могли взорваться или начать испускать неведомый газ.

— Отравленные дротики, — пояснил Ветрун, очень довольный собой. — Осторожность никогда не бывает лишней, мадам. Находясь на этом посту, приходится опасаться каждой тени. Хорошо, пусть играют, но без труб. Ненавижу, когда на меня направлены трубы.

Лишенные инструментов, изумленные герольды посовещались, отступили на шаг и изо всех сил свистнули.

В зал вкатили торт, и лорд Ветрун засмеялся. Огромный, в рост человека, многоярусный торт был покрыт толстым слоем глазури.

— Красиво, — признал патриций под аплодисменты гостей. — Люблю, когда на балу есть чем развлечься. Я должен буду его разрезать, да?

Он отошел на несколько шагов и кивнул своим телохранителям.

— Приступайте, ребята.

Мечи пронзили верхний ярус торта в нескольких местах. Охранники посмотрели на Ветруна и покачали головами.

— Бывают ещё такие мелкие, гномы, — сказал тот.

Охранники принялись наносить колющие удары по второму ярусу и снова не встретили сопротивления, отличного от того, что оказывали сухофрукты, нутряное сало и марципановая корка с сахарной глазурью.

— Он может стоять на коленях, — заметил Ветрун.

Гости наблюдали за происходящим с застывшими улыбками на лицах. Когда стало ясно, что торт состоит лишь из торта и никем не обитаем, послали за дегустатором. Многие гости хорошо знали его. Звали этого человека Суйнос. Про него поговаривали, будто бы он проглотил столько отравы, что стал невосприимчивым ко всем существующим ядам и что каждый день для поддержания формы он съедает жабу. А ещё ходили слухи, что от его дыхания чернеет серебро.

Выбрав кусочек торта, Суйнос с задумчивым видом принялся жевать его, устремив сосредоточенный взгляд вверх.

— Гмм, — произнес он через некоторое время.

— Ну? — спросил Ветрун.

— Прошу прощения, милорд, — развел руками Суйнос. — Ничего. Мне показалось, что я почувствовал привкус цианида, но увы, это всего лишь миндаль.

— Что, совсем нет никакого яда? — спросил патриций. — Хочешь сказать, это можно есть?

— Да, конечно. Не помешало бы добавить немного жабьего мяса, но это дело вкуса.

— Милорд, может, разрешим слугам подавать? — встряла Мадам.

— Никогда не доверяй подавальщикам, — отрезал Ветрун. — Такие пройдохи. Могут подсыпать что-нибудь.

— Тогда не возражаете, если я сама этим займусь, милорд?

— Не возражаю, — сказал Ветрун, не спуская глаз с торта. — Я возьму девятый кусок.

Но цапнул пятый, причём с таким торжествующим видом, словно спас нечто ценное от неминуемой гибели.

Торт быстро разобрали. Лорд Ветрун, ухватив свой кусок торта, больше не возражал против того, чтобы еду подавали слуги. Гости разошлись по углам решать древнейшую загадку: как удержать тарелку и бокал и при этом есть без использования таких маленьких колец для бокалов, которые крепятся к краю тарелки и заставляют взрослого, серьезного человека выглядеть четырехлетним ребенком. Загадка эта требовала высшей степени сосредоточения, и, возможно, поэтому все совершенно перестали обращать внимание на происходящее в зале.

Открылась дверь. В зал скользнула фигура. Ветрун посмотрел на неё поверх тарелки.

Фигура была стройной, в капюшоне и маске, вся в черном.

Ветрун оторопело уставился на вошедшего. По какой-то случайности именно в этот момент разговоры вокруг вдруг оживились, и наблюдатель, расположившийся сверху, мог бы заметить, что волны в море гостей разошлись таким образом, что от двери до Ветруна, у которого ноги словно приросли к полу, протянулся широкий проход.

Фигура неторопливым шагом направилась прямиком к патрицию, на ходу доставая из-за спины два арбалета с пистолетными рукоятками. Раздались два щелчка, и оба телохранителя мягко осели на пол. Фигура, не останавливаясь, отшвырнула арбалеты за спину. Её шаги были совершенно бесшумны.

— Брв? — спросил Ветрун, не спуская с неё глаз. Рот его был открыт и забит тортом.

Люди продолжали непринужденно беседовать. Кто-то где-то пошутил. Раздался смех, может, немного чересчур громкий. Шум снова усилился.

Ветрун недоверчиво прищурился. Наемные убийцы так не поступают. Они подкрадываются. Прячутся в темноте. То, что происходило сейчас, не могло происходить в реальности. Только во сне.

Но незнакомец стоял прямо перед ним. Ветрун выронил ложку, она со звоном упала на пол, и в зале воцарилась гробовая тишина.

Существовало ещё одно правило. Убийца должен по возможности сообщить жертве свое имя и имя своего нанимателя. Гильдия считала это справедливым, но не считала нужным кричать об этом правиле на всех углах, так что Ветрун о нем даже не подозревал. Однако, пусть и парализованный ужасом, он умудрился задать правильный вопрос:

— Кто тебя послал?

— Я действую от имени города, — ответила фигура, доставая тонкий серебристый клинок.

— Кто ты?

— Считай меня своим… будущим.

Фигура занесла руку с клинком, но слишком поздно. Её опередил другой убийца, гораздо более изощренный, — страх. Лицо Ветруна побагровело, невидящие глаза полезли из орбит, из горла сквозь крошки торта вырвался хрип, больше похожий на скрип.

Убийца опустил клинок, немного выждал в звенящей тишине, а потом…

— У! — тихонько произнес он.

И, вытянув руку в перчатке, толкнул патриция. Ветрун упал на спину; тарелка, вылетев из руки, разбилась о каменные плиты.

Человек в черном разжал пальцы, и клинок покатился по полу рядом с трупом. После чего убийца развернулся и медленно зашагал прочь по мраморному полу. Закрыл за собой двойные двери, как будто ставя точку в эхе своих шагов.

Мадам не торопясь досчитала до десяти и пронзительно закричала. Главное — выдержать правильную паузу.

Лорд Ветрун поднялся на ноги и взглянул на фигуру в черном.

— Ещё один? А ты откуда подкрался?

— Я НЕ ПОДКРАДЫВАЮСЬ.

Последние несколько лет Ветрун не мог похвастаться ясностью рассудка, а сейчас его мозг кипел ещё сильнее, но торт он помнил четко. Он ел торт, а теперь торта не было. Точнее, торт был, и совсем близко, Ветрун видел его сквозь какую-то странную пелену, но никак не мог до него дотянуться.

И вдруг он все понял.

— О, — сказал он.

— ДА, — сказал Смерть.

— И я не могу даже доесть торт?

— НЕТ. ВРЕМЕНИ НЕТ, ДАЖЕ НА ТО, ЧТОБЫ ДОЕСТЬ ТОРТ. ТВОЙ ТОРТ ОКОНЧЕН. КОНЕЦ ТОРТА.

* * *

Рядом с Ваймсом в стену с глухим стуком воткнулся крюк. Раздались отчаянные крики по всей баррикаде. Высоко взмывая вверх, в дерево тут и там вонзались острые крючья.

Новый град стрел застучал по крышам домов. Вражеские лучники боялись задеть своих, поэтому стреляли через баррикаду. Ваймс услышал крики и звон наконечников, отскакивающих от доспехов.

Какой-то шум заставил его обернуться. Над гребнем баррикады высунулась голова в шлеме. Солдат увидел Ваймса и побледнел.

— Это было моё яйцо, сволочь! — зарычал Ваймс и врезал ему по носу. — С «солдатиками»!

Солдат упал, судя по звуку, на других верхолазов. Со всех сторон доносились вопли.

Ваймс снял с ремня дубинку.

— Бей их, ребята! — закричал он. — Дубинками! Без затей! Лупите по пальцам, а сила тяжести закончит! Пусть падают!

Он пригнулся, прижался лицом к дереву и попытался найти щель, чтобы выглянуть наружу…

— Они приволокли катапульты! — крикнула Сандра, которая отыскала бойницу в нескольких футах от него. — А ещё…

Ваймс оттащил её назад.

— Почему ты ещё здесь? — взревел он.

— Потому что здесь безопаснее, чем на улице! — закричала она ему в лицо.

— Нет, если тебя зацепит крюком! — Он выхватил нож. — Возьми! Увидишь веревку — режь!

Он пробежал, пригнувшись, вдоль раскачивающегося гребня, но быстро убедился в том, что защитники вполне успешно отражают атаку. Впрочем, ничего сложного в этом не было. Те люди, что обороняли баррикаду на уровне земли, просто выбирали первую попавшуюся щель и стреляли сквозь неё. Точность, конечно, была никакая, но её и не требовалось. Ничто так не нервирует противника, как свист и звон стрел вокруг.

А нападающие лезли наверх беспорядочной толпой. Впрочем, другого выхода у них не было. Если бы они рассредоточились, то каждого солдата встречали бы наверху три защитника. Поэтому атакующие мешали друг другу, и каждый валившийся вниз увлекал за собой ещё нескольких. Кроме того, в баррикаде было достаточно дыр и щелей, через которые защитник с пикой мог серьезно поранить тех, кто пытался влезть наверх.

«Полный идиотизм, — подумал Ваймс. — Чтобы взять баррикаду, потребуется не меньше тысячи солдат, и девятьсот пятьдесят уйдут на то, чтобы сложить гору трупов, по которой заберутся оставшиеся. Кто-то там явно использует старую добрую тактику «нанесем удар в самом защищенном месте, чтобы показать, что мы не шутим». О боги, неужели так мы выигрывали все войны?

А как бы поступил на их месте я? Да просто приказал бы: «Детрит, ну-ка, убери эту баррикаду», причём так, чтобы все её защитники меня услышали. И нет проблем».

На другом краю баррикады раздался пронзительный вопль, и Ваймс кинулся туда. Одного из стражников прижало к деревянной стене метко брошенной «кошкой». Когда Ваймс подбежал, крюк, проткнув нагрудник и кольчугу, уже вонзился в тело бедняги. И как раз в этот момент солдат, который карабкался по привязанной к «кошке» веревке, перелез через гребень…

Рукой отбив меч, Ваймс врезал солдату так, что тот перевалился обратно на ту сторону и рухнул в толпу у подножия.

Раненым оказался Масхерад. Его лицо стало иссиня-белым, рот открылся в беззвучном крике. Кровь собиралась в лужу у его ног и стекала вниз сквозь щели в досках.

— Давай-ка вытащим эту штуку… — предложил Букли, схватившись за крюк, но Ваймс, пригибаясь под свистящими над головой стрелами, оттолкнул его.

— Там мы сделаем только хуже. Позови ребят, пусть осторожно спустят его вниз и отнесут к Газону.

Ваймс подобрал дубинку Масхерада и тяжело опустил её на шлем очередного атакующего.

— Он ещё дышит, сержант! — воскликнул Букли.

— Это отлично, отлично… — пробормотал Ваймс. Люди радуются малейшим признакам жизни в телах своих друзей. — Займись делом, доставь его к лекарю.

Но на своем веку он повидал немало раненых, поэтому про себя добавил: «Если Газон его вылечит, то получит полное право основать религию имени себя».

Некий удачливый солдат, забравшийся на вершину баррикады и вдруг обнаруживший себя в страшном одиночестве, замахнулся на Ваймса мечом, и тот снова принялся за работу.

* * *

Анк-Морпорк это здорово умеет, всегда умел, и ничьих советов ему не требовалось. События здесь не столько происходят, сколько проистекают одно из другого. То есть порой почти невозможно поймать момент, когда «ещё ничего не произошло» превращается в «обо всем уже позаботились, старина». Так было и на этот раз. Обо всем позаботились.

Это случилось за двадцать минут до прибытия во дворец господина Капканса и за двадцать пять минут до того, как он был приведен к присяге в качестве патриция и, словно по волшебству став лордом Капкансом, занял Продолговатый кабинет. Причём минута молчания в честь покойного лорда Ветруна, о теле которого тоже успели позаботиться, входила в отпущенное время.

Некоторым слугам, не поднимая шума, указали на дверь; Суйносу даже разрешили вывезти свою жабью ферму. Тем же, кто закладывал дрова в камины, вытирал пыль с мебели и мыл полы, разрешили остаться; впрочем, так бывало всегда. Все равно эти слуги крайне редко обращали внимание на то, кто у них сейчас хозяин, а частенько этого и вовсе не знали. Кроме того, без них было не обойтись, ведь только им было известно, где хранятся швабры. Лорды приходят и уходят, а пыль остается.

Настал рассвет нового дня, который — особенно снизу — ничем не отличался от рассветов старых дней.

Но потом кто-то вспомнил, что в городе идёт бой. Об этом тоже следовало позаботиться.

* * *

Стычки уже завязывались по всей длине баррикады, но пока все они заканчивались одинаково. Атакующие принесли осадные лестницы; в некоторых местах им удавалось перебраться через гребень, однако собраться в одном месте, чтобы нанести удар, у них так и не получилось. Защитников было гораздо больше, пусть даже у них не хватало оружия. Одним из первых полезных уроков, усвоенных Ваймсом в этом бою, было: никогда не стоит недооценивать природную мстительность бабулек. Когда дело доходит до драки с солдатами, любая бабулька плевать хотела на всякие там правила. Дай такой бабушке пику и покажи дыру, через которую можно колоть, — и молодых людей по другую сторону баррикады ждут серьезные неприятности.

А ещё оказалась очень полезной идея Реджа Башмака использовать в бою горячие мясные обеды. Многие из тех, кто сражался против Республики, о стейке только слышали, но никогда не видели. В их семьях мясо считалось скорее приправой, чем блюдом. И вот преодолевает один из таких солдат последние ступени лестницы — вокруг темнота, снизу доносятся стоны и вопли его менее удачливых товарищей, а наверху его встречают отъевшиеся бывшие соратники. Вежливо забирают из рук оружие и предлагают спуститься вниз на другую сторону, чтобы отведать бифштексов, яиц и жареной курятинки. Причём такое изобилие обещается каждый день — да здравствует революция!

Ваймс даже боялся, как бы эта новость не распространилась слишком быстро, иначе с таким притоком людей им будет не справиться.

Но бабульки… Ох уж эти бабульки… Так уж получилось, что Республика расположилась на улицах, которые издавна служили источником пополнения для армии. Кроме того, люди здесь жили большими семьями, в которых слово матриарха было законом. Выставляя на гребень баррикады бабулек с рупорами (в периоды затишья, конечно), Ваймс чувствовал себя почти мошенником.

— Я знаю, что ты здесь, Рончик! Говорит твоя нянюшка! Если ещё хоть разочек сюда взберешься, я сама тебе уши надеру! Рита передает привет и ждёт дома. Дедуле очень помогла новая мазь, ему уже полегчало! И кончай валять дурака!

Это было очень грязно, но Ваймс этой своей придумкой весьма гордился. Речи бабулек подрывали боевой дух противника не хуже свиста стрел.

А потом вдруг Ваймс понял, что на лестницах и веревках больше нет людей. Снизу по-прежнему раздавались крики и стоны, но те солдаты, кто ещё держался на ногах, спешили убраться подальше от баррикады.

«Как поступил бы я? — подумал Ваймс. — Я бы спустился в подвалы домов поблизости. Анк-Морпорк — это же сплошные подвалы. Пробился бы сквозь полусгнившие стены, и к нынешнему моменту все подвалы по эту сторону баррикады уже кишмя кишели бы моими людьми.

Правда, прошлой ночью я послал специальную команду, чтобы заколотить все подвальные лазы, какие только удастся найти, но против себя самого я бы вообще не стал сражаться».

Он выглянул в щель между досками и с удивлением узрел, что по улице, осторожно переступая через поверженных солдат, идёт человек. Он нес белый флаг, иногда останавливался, чтобы помахать им, но «Ура!» не кричал.

Подойдя к баррикаде как можно ближе, он запрокинул голову:

— Эй! Послушайте!

Спрятавшись за бруствером, Ваймс закрыл глаза. О боги…

— Да? Чем могу помочь? — крикнул он вниз.

— Кто вы такой?

— Сержант Киль, Ночная Стража. А вы?

— Младший лейтенант Харрап. Э… Мы просим небольшого перемирия.

— Зачем?

— Э… Чтобы вынести раненых.

«Правила войны, — подумал Ваймс. — Поле чести. Ну и ну…»

— А потом?

— Прошу прощения?

— Что будет потом? Снова будем драться?

— Гм… Разве вам никто не сказал? — спросил младший лейтенант.

— Не сказал чего?

— Мы только что узнали. Лорд Ветрун умер. Гм. Патрицием стал лорд Капканс.

Те защитники баррикады, что стояли ближе всего, возликовали, и очень скоро их ликование распространилось на улицу внизу. А Ваймса охватило облегчение. Но он не был бы Ваймсом, если бы отступил просто так.

— А может, махнёмся? — крикнул он.

— Э… Прошу прощения?

— Ну, может, твои ребята встанут на баррикаду, а мы попробуем её захватить?

Защитники баррикады засмеялись.

— Гм… — сказал молодой офицер после паузы. — А зачем?

— А затем — поправь меня, если я ошибаюсь, — что мы теперь являемся верными сторонниками официального правительства, а вы стали мятежными останками войск, поддерживающих предыдущего диктатора. Я прав?

— Гм… Я думаю, мы выполняли вполне законные приказы…

— Слышал о таком капитане Загорло?

— Гм… Да…

— Он тоже думал, что выполняет законные приказы, — крикнул Ваймс.

— Гм… Да?

— Знаешь, он так удивился… Ну хорошо, хорошо. Перемирие. Мы согласны. Может, мои ребята помогут вам? У нас есть лекарь. Очень хороший. У него ещё не так вопят.

— Гм… Спасибо, сэр. — Молодой офицер отдал честь.

Ваймс отдал честь в ответ.

Он немного расслабился и повернулся к защитникам баррикады.

— Так, ребята. Отбой. Не мытьем, так катаньем мы своего добились.

Он спустился по лестнице. Значит, все. Все кончилось. Пора бить в колокола, плясать на улицах…

— Сержант, вы серьезно говорили, когда предлагали помочь им с ранеными? — спросил Сэм, поджидавший его у подножия лестницы.

— В этом не меньше смысла, чем во всем остальном, что до сей поры происходило, — ответил Ваймс. — Они такие же городские парни, как мы, и не их вина в том, что им отдавали неправильные приказы.

«И головы у них теперь идут кругом, так что, быть может, они все-таки задумаются о том, почему все это произошло…»

— Но… Масхерад умер, сержант.

Ваймс тяжело вздохнул. Ещё там, на шатком гребне баррикады, он знал, что парень не выживет. И все же услышать об этом было больно.

— Что ж, среди них наверняка тоже не все доживут до утра, — сказал он.

— Да, но они были врагами, сержант.

— Никогда не лишне ещё раз хорошенько подумать, кто же твой враг на самом деле, — хмыкнул Ваймс, дергая один из столов, составляющих баррикаду.

— Человек, который пытается проткнуть тебя мечом. Как насчет такого ответа? — спросил Сэм.

— Правильно мыслишь, — похвалил его Ваймс. — Но иногда стоит посмотреть на вещи немного шире.

* * *

В Продолговатом кабинете Капканс сложил руки домиком и принялся постукивать указательными пальцами по зубам. Перед ним на столе лежала груда документов.

— Что делать, что делать?.. — произнес он задумчиво.

— Обычно объявляется всеобщая амнистия, милорд, — подсказал господин Кривс.

Господин Кривс как глава Гильдии Законников был советником многих правителей города. Кроме того, он был зомби, что лишь способствовало развитию его карьеры. Он был ходячим прецедентом. Всегда знал, как именно следует поступать.

— Да-да, конечно, — откликнулся Капканс. — Начать все с чистого листа. Разумеется. Для этого, наверное, даже предусмотрена соответствующая формулировка?

— Честно говоря, милорд, я случайно захватил с собой экземпляр…

— Да-да. Но лучше расскажите мне о баррикаде. О той, что так и не сдалась… — Он окинул взглядом многочисленных людей, собравшихся в кабинете.

— Вы знаете о ней, сир? — спросил Фоллетт.

— У меня есть собственные источники, — ответил Капканс. — Эта баррикада наделала шума, верно? Один человек создал весьма продуманную систему обороны, отрезал нас от жизненно важных точек города, разрушил организацию капитана Загорло и отразил все атаки, несмотря на старания солдат. И он всего лишь сержант, как я слышал.

— Возможно, его следует повысить? — предложила Мадам.

— Да-да, я тоже об этом подумал, — кивнул Капканс, и его маленькие глазки заблестели. — Но вот вопрос: как поступить с его людьми. Они нам лояльны?

— Очевидно, сэр, — сказала Мадам и обменялась озадаченными взглядами с доктором Фоллеттом.

Капканс вздохнул.

— С другой стороны, солдата вряд ли следует наказывать за верность старшему офицеру, особенно в такое тяжелое время. Не вижу причин преследовать их официально.

Взгляды снова встретились. Все вдруг почувствовали, как мир уходит из-под ног.

— Однако Киль — это совсем другое дело, — продолжал Капканс, вставая из-за стола и доставая из кармана жилета табакерку. — Умоляю, задумайтесь. Какой правитель может допустить существование такого человека? Всего за несколько дней он столько всего успел натворить! Страшно подумать, что взбредет ему в голову завтра. Положение весьма щекотливое. Стать заложниками прихоти какого-то сержанта? Мы не можем допустить, чтобы такой человек, как Киль, поступал как ему заблагорассудится. Кроме того, надеюсь, все присутствующие понимают, что особисты могли бы нам пригодиться. После соответствующего переобучения, конечно.

— Но, сир, мне сначала показалось, что вы собирались повысить его… — посмел встрять доктор Фоллетт.

Лорд Капканс взял понюшку табаку и пару раз моргнул.

— Повысить? — удивился он. — Ну что вы! Мне показалось, вы сказали «повесить»!

Собравшиеся промолчали. Один или двое пришли в ужас. Другие были приятно удивлены. В Анк-Морпорке нельзя удержаться на самом верху, не выработав определенный прагматичный подход к жизни, и Капканс, похоже, выучил этот урок с похвальной быстротой.

— Баррикаду разбирают? — спросил патриций, защелкнув крышку табакерки.

— Да, милорд, — заверил его доктор Фоллетт. — Благодаря всеобщей амнистии, — добавил он, лишний раз подчеркивая это важное слово.

У наемных убийц были не только правила, но и свой кодекс чести. Весьма своеобразный, тщательно подогнанный под их нужды, но все же кодекс. Нельзя убивать беззащитных. Нельзя убивать слуг. Нельзя убивать на расстоянии. Нельзя нарушать слово. Замысел патриция привел доктора в ужас.

— Грандиозно, — сказал Капканс. — Сейчас самый удачный момент. Сплошная неразбериха. Непримирившиеся элементы, не доставленные вовремя важные сообщения, левая рука не знает, что делает правая, прискорбные трудности начала новой эры. Конечно, я его не повешу. Есть другие методы. И нет, мой милый доктор, к твоей Гильдии я тоже обращаться не буду. К счастью, есть люди, чья верность городу более… безусловна. Да. А теперь прошу меня извинить, у меня впереди много работы. С радостью предвкушаю нашу следующую встречу.

Гостей вежливо, но твердо выпроводили из кабинета и закрыли двери.

— Мы как будто снова вернулись в школу, — пробормотал, шагая по коридору, доктор Фоллетт.

— Ave! Duci novo, similis duci seneci, — пробормотал господин Кривс так сухо, как может произносить слова только зомби. — Или, как мы говорили в школе: «Ave! Bossa nova, similis bossa seneca!» — Он коротко хохотнул на манер всех школьных директоров. С мертвыми языками он был на ты. — Конечно, с точки зрения грамматики это абсолютно…

— И это значит?.. — перебила его Мадам.

— Сё! Наш новый босс, точь-в-точь как старый, — пробормотал доктор Фоллетт.

— Советую запастись терпением, — ответил Кривс. — Он пока новичок на этой должности. Пусть освоится. Город сам со всем разберется. Нужно дать Капкансу время.

— Но нам необходим человек, умеющий принимать решения, — сказал кто-то из толпы.

— Нам необходим человек, умеющий принимать нужные решения, — возразила Мадам.

Локтями проложив себе дорогу, она протолкалась вперед, поспешно сбежала по главной лестнице и ворвалась в приемную.

Рози Лада, увидев её, порывисто встала.

— Они… — начала было она.

— Где Хэвлок? — перебила её Мадам.

— Здесь, — сказал Витинари, проступая из теней на портьере.

— Возьми мою карету. Найди Киля. Предупреди его. Капканс хочет его убить!

— Но где…

Мадам наставила на него угрожающе подрагивающий палец.

— Живо, иначе тетушка проклянет тебя!

* * *

Когда двери закрылись, лорд Капканс некоторое время смотрел на них, потом нажал кнопку звонка, чтобы вызвать главного секретаря. Тот проник в кабинет через потайную дверь.

— Все устроились? — спросил Капканс.

— Да, милорд. И есть ряд дел, которые требуют вашего личного внимания.

— О да, для того я здесь и нахожусь, — улыбнулся Капканс, откидываясь на спинку кресла. Он поерзал из стороны в сторону. — Эта штука поворачивается?

— Кажется, нет, сэр, но я вызову сюда самого умелого мастера по шарнирам, и не более, чем через час, все будет сделано.

— Хорошо. Что ещё я хотел сказать… Ах да. Скажи, в Гильдии Убийц есть люди с прогрессивными взглядами?

— Уверен, что есть, милорд. Может, подготовить для вас досье, к примеру, на троих таких?

— Займись этим.

— Слушаюсь, милорд. И ещё, милорд, многие сейчас добиваются аудиенции с…

— Пусть подождут. Мы желаем насладиться обретенным патрицианством. — Капканс постучал пальцами по краю стола, не спуская глаз с дверей. — Моя речь для инаугурации готова? Скорбим о безвременной кончине Ветруна, прямо на рабочем месте, новое направление развития, сохранить лучшее из старого, принимая лучшее из нового, остерегаться опасных элементов, придется затянуть пояса, совместные усилия, благо города?

— Именно так, сир.

— Добавь, что также я очень сожалею о трагической гибели сержанта Киля, надеюсь, что достойный памятник послужит делу объединения, во имя и на благо… И так далее, и тому подобное.

Секретарь сделал несколько пометок.

— Безусловно, сир.

Капканс улыбнулся.

— Наверное, ты удивлен, что я нанял тебя, хотя ты работал на моего предшественника?

— Нет, сир, — ответил секретарь, не поднимая глаз.

Он не был удивлен, во-первых, потому что догадывался о причинах такого решения, а во-вторых, потому что понимал: некоторым вещам удивляться не стоит, так будет полезнее для здоровья.

— Я поступил так потому, что умею распознавать талант, в чем бы он ни выражался, — пояснил Капканс.

— Благодарю вас, сир, — без запинки произнес секретарь.

— Из грубых камней иногда получаются настоящие бриллианты.

— Именно так, милорд, — сказал секретарь.

Что интересно, он действительно так подумал, потому что думать некоторые вещи, к примеру: «Да ты жалкий позер», тоже не вполне безопасно для здоровья.

— Кстати, где мой новый капитан Дворцовой Стражи?

— Кажется, капитан Карцер сейчас находится на заднем дворе, милорд, наставляет своих подчиненных на путь истинный.

— Передай, что я хочу его видеть здесь и сейчас, — сказал Капканс.

— Непременно, сир.

* * *

На разборку баррикады ушло немало времени. Ножки стульев, доски, рамы кроватей, двери и бревна осели и сплелись воедино. Поскольку каждый обломок кому-то принадлежал, а жители Анк-Морпорка весьма серьезно относятся к вопросам собственности, работа сопровождалась групповыми перепалками. Что совсем не удивительно, ведь сплошь и рядом какое-нибудь семейство, пожертвовавшее на общее благо трехногий табурет, делало попытку унести столовый гарнитур.

Добавляло головной боли и уличное движение. Телеги, задержавшиеся у стен города, пытались пробиться к пункту назначения, прежде чем цыплята вылупятся из яиц, а молоко прокиснет настолько, что обретет полную самостоятельность и отправится дальше своим ходом. Повсеместный затор можно было бы назвать пробкой, но с пробкой куда легче справиться, достаточно взять штопор. Поэтому все называли происходящее по-разному; сержант Колон, к примеру, выражался по-простому: «Никто не может сдвинуться с места, потому что все стоят». Не так звучно, зато правдиво.

Кое-кто из стражников участвовал в разборке баррикады, помогая разнимать постоянно цапающихся домовладельцев. Другие собрались в конце улицы Героев, где Пятак развернул полевую кухню и поставил бак с какао. Делать было толком нечего. Всего несколько часов назад они сражались. А теперь на улицы вывалило разом столько народу, что даже патрулировать их стало невозможно. Всякий хороший стражник знает, что иногда лучше постоять в сторонке. Так что разговоры, совершенно естественно, свелись к тому, что всегда обсуждают после победы: 1) интересно, доплатят ли нам за эти дни? А также: 2) может, даже медали дадут? Впрочем, был и другой вариант: 3) а если нам надерут задницы за все, что мы тут натворили?

— Амнистия — это когда никто никому ничего не дерет, — заявил Дикинс. — Амнистия — это когда все делают вид, будто ничего не произошло.

— Вот и ладно, — отозвался Букли. — А медалями-то наградят? Я хочу сказать, мы ведь так… — он сосредоточился, — са-мо-от-вер-жи-мо защищали свободу. Лично я бы дал нам медаль.

— А я вот думаю, надо было весь город обаррикадить, — встрял Колон.

— Угу, Фред, — хмыкнул Пятак. — Но тогда, хна, мы б и всяких плохих людей обаррикадили.

— Да. Но командовали бы все равно мы! — возразил Фред.

— Парни, чего зря молоть языками, — вмешался, попыхивая трубкой, сержант Дикинс. — Мы сражались, остались с руками и ногами и сейчас нежимся на посланном богами солнышке. Мы победили, вот и все. Вы победили, понятно? Все остальное — чепуха.

Некоторое время все молчали.

— А вот Масхерад не победил, — наконец сказал молодой Сэм.

— Мы потеряли пять человек, — отозвался Дикинс. — Масхерад сами знаете как погиб, ещё двоих застрелили из арбалетов, один свалился с баррикады, один случайно перерезал себе горло. Бывает.

Все уставились на него.

— Думаете, нет? — фыркнул Дикинс. — Куча взвинченного до предела народу, всякие острые штуковины, суета. Хотите — верьте, хотите — нет, но кровь начинает литься, ещё когда до врага остается добрых миль пятьдесят. Люди мрут как мухи.

— A y Масхерада была мать? — спросил Сэм.

— Его вырастила бабушка, но она давно умерла, — сказал Букли.

— И что, больше никого у него не было?

— Не знаю. Он никогда не рассказывал. Он вообще был неразговорчивым, — ответил Букли.

— Надо скинуться, — решительно произнес Дикинс. — На катафалк, гроб, все остальное. Кроме нас, об этом некому позаботиться. И вот ещё что…

Ваймс сидел чуть в сторонке, глядя на улицу. Ветераны, стражники, просто люди, ещё недавно защищавшие баррикаду, тут и там сбивались в группки, чтобы поговорить. Вот какой-то человек купил у Достабля пирог. Ваймс покачал головой и усмехнулся. Дармовые бифштексы рано или поздно кончатся, а пироги Достабля останутся. Мелкая торговля и окончательно атрофировавшиеся вкусовые сосочки всегда торжествуют.

Стражники вдруг грянули песню — то ли за здравие, то ли за упокой. Первым запел Дикинс, другие подхватили, причём каждый пел как будто сам по себе, не обращая внимания на остальных.

— Как взмывают ангелы дружно в ряд…

Редж Башмак сидел в одиночестве на фрагменте баррикады, на который в данный момент никто не претендовал. Юноша по-прежнему сжимал в руках древко флага и выглядел таким несчастным, что Ваймс почувствовал, что должен подойти и поговорить с ним.

— Дружно в ряд, дружно в ряд…

— Все могло закончиться иначе, сержант, — подняв голову, промолвил Редж. — Правда. Мог бы родиться новый город, город, в котором люди дышали бы свободно.

— Поднимают задницы и летят! И летят! И летят!..

— Сипели бы свободно, Редж, — поправил Ваймс, присаживаясь рядом. — Мы — в Анк-Морпорке.

«Надо же, и эту строку все пропели хором, — подумала та часть Ваймса, которая слушала другим ухом. — Странно, откуда некоторые из них знают слова? Хотя, может, ничего странного в этом и нет…»

— Да, конечно, сведите все к шутке. Все надо мной смеются, — буркнул Редж, разглядывая носки своих башмаков.

— Не знаю, Редж, станет ли тебе от этого легче, но свое яйцо вкрутую я так и не получил, — сказал Ваймс.

— И что теперь будет? — спросил Редж.

Он был слишком занят своими горестными мыслями, чтобы сочувствовать Ваймсу. Он его даже не слышал.

— Как взмывают ангелы дружно в ряд…

— Честно говоря, не знаю. Думаю, какое-то время будет лучше. Но что будет лично со мной, я…

Ваймс осекся. В самом конце улицы, не обращая ни малейшего внимания на повозки и толпу, маленький худенький старичок подметал тротуар.

Ваймс встал, не спуская с него глаз. Старичок заметил его и помахал рукой, но тут очередная телега, нагруженная останками баррикады, заслонила его.

Ваймс мгновенно упал на живот, вглядываясь в мешанину колес и ног. Кривоватые ноги и стоптанные сандалии монаха никуда не делись. Они были на месте даже после того, как телега проехала. И после того, как Ваймс бросился через улицу; и, скорее всего, стояли там даже тогда, когда ещё одна телега чуть не переехала Ваймса… Но когда Ваймс пришел в себя после столкновения с нею, их уже не было.

Ваймс стоял там, где только что стоял старик, на многолюдной, залитой утренним солнцем улице, и чувствовал, как вокруг сгущается ночь. Волосы на его загривке встали дыбом. Разговоры вокруг зазвучали громче, отдаваясь в ушах оглушительным лязгом. И свет сделался слишком ярким. Ни одной тени вокруг не осталось, а Ваймс пытался высмотреть именно что тени…

Он нырнул вперед и, лавируя среди прохожих, кинулся назад, туда, где сидели и пели стражники. Подбежав, Ваймс резко махнул рукой. Все сразу замолчали.

— Готовьтесь, — прорычал он. — Сейчас что-то произойдет…

— Но что именно, сержант? — спросил Сэм.

— Думаю, что-то не слишком хорошее. Возможно, на нас нападут.

Ваймс окинул взглядом улицу в поисках… чего? Маленьких старичков с метлами? Если на то пошло, все выглядело даже более мирно, чем до волнений, потому что лед наконец тронулся. Люди не стояли, не ждали неизвестно чего; город снова торжествующе бурлил.

— Не хочу тебя обидеть, сержант, — сказал Дикинс, — но, по-моему, все спокойно. Амнистия ведь, сержант. Никто ни с кем не сражается.

— Сержант! Сержант!

Все обернулись. По улице, поскальзываясь и спотыкаясь, бежал Шнобби Шноббс. Губы его шевелились, но что именно он прокричал, никто не услышал — все заглушил визг свиней из проезжавшей повозки.

Младший констебль Ваймс вдруг вгляделся в лицо своего сержанта.

— Что-то не так, — сказал он. — Посмотрите-ка на сержанта!

— А что не так-то? — спросил Фред Колон. — Гигантская птица вот-вот свалится на нас с неба или что-нибудь в том же роде?

Послышался глухой удар, и Букли вдруг захрипел, как от удушья. Стрела угодила ему прямо в грудь и прошла насквозь.

Следующая ударила в стену над головой Ваймса, осыпав его штукатуркой.

— Все сюда! — заорал он.

Дверь в лавку за его спиной оказалась открытой, и он ввалился внутрь. Остальные толпой бросились за ним. Снаружи продолжали свистеть стрелы, кто-то закричал от боли.

— Амнистия, говоришь? — пробормотал он.

Грохот телег стих — повозки встали, очень удачно заслонив круглые окна лавки и по крайней мере на время обеспечив стражникам защиту.

— Это какие-нибудь идиоты, — сказал Дикинс. — Может, мятежники.

— Да неужели? Мы отлично знаем, что мятежников было не так уж и много! И кстати, они победили!

С улицы донеслись возмущенные вопли участников движения. Ничто так хорошо не перекрывает улицу, как вставшая поперек телега…

— Может, контрреволюционеры? — предположил Дикинс.

— Что? Думаешь, кто-то хочет вернуть на должность Ветруна? — спросил Ваймс. — Не знаю, как ты, а я бы присоединился. — Он огляделся и понял, что в лавке яблоку негде упасть. — Кто все эти люди?

— Вы крикнули «все сюда», сержант, — пояснил один солдат.

— Хотя мы и так поняли, что надо убираться, стрелы-то сыпались градом, — ответил другой.

— Я и не собирался прятаться здесь, меня просто внесло течением, — отозвался Достабль.

— А я поспешил за всеми из солидарности, — сказал Редж.

— Сержант, сержант, это я! Сержант! — отчаянно размахивая руками, закричал Шнобби.

«Командный тон и громкий голос, — подумал Ваймс. — Поразительно, как они, оказываются, могут осложнить жизнь». В лавку набилось добрых три десятка человек, а он не знал и половины из них.

— Господа, чем могу помочь? — раздался недовольный дребезжащий голосок за спиной Ваймса.

Обернувшись, он увидел крошечную, почти кукольных размеров старушку. Похоже, раньше она пряталась за прилавком и только сейчас решилась выглянуть.

Ваймс с надеждой окинул взглядом полки за её спиной, но увидел на них только мотки шерсти.

— Э… Думаю, ничем, — сказал он.

— Тогда, надеюсь, вы не будете возражать, если я закончу обслуживать госпожу Супсон? Четыре унции серой двухниточной пряжи, верно, госпожа Супсон?

— Совершенно верно, Этель! — донесся дрожащий от страха голосок откуда-то из толпы вооруженных мужчин.

— Кажется, пора выметаться отсюда, — пробормотал Ваймс. Он повернулся к своим людям и отчаянно замахал руками, призывая по возможности не огорчать пожилых дам. — Прости, госпожа, тут есть запасной выход?

Лавочница уставилась на него старческими невинными глазами.

— Не помешало бы что-нибудь купить, сержант, — многозначительно произнесла она.

— Э… Мы, гм… — Ваймс в отчаянии огляделся, и тут его осенило. — Ах да, разумеется, мне нужен «грибок», — сказал он. — Ну, такая деревянная штуковина…

— Да, сержант, конечно знаю. Это будет стоить шесть пенсов. Спасибо, сержант. Должна заметить, мне всегда нравились мужчины, которые сами этим занимаются. А могу я предложить тебе…

— Пожалуйста, я очень спешу, — перебил её Ваймс. — Нужно успеть заштопать все носки.

Он кивнул подчиненным, и те героически поддержали его:

— Мне тоже…

— Сплошные дыры, аж ходить неудобно!

— Умру, если прямо сейчас не заштопаю!

— Это я, сержант. Шнобби, сержант!

— А моими можно ловить рыбу, как сачком!

Старушка сняла с крюка огромную связку ключей.

— Кажется, этот, ой, нет, обманула. Думаю… Нет, подождите… Ах да, вот этот…

— Послушай, сержант, — доложил стоявший у окна Фред Колон. — На улице толпа людей с арбалетами. Человек пятьдесят!

— …Нет, вот этот… Ох, этот от замка, который стоял раньше… А этот не подойдет? Да, давайте его попробуем…

Очень осторожно, очень медленно она отперла замок и отодвинула засов.

Ваймс выглянул. За дверью оказался переулок, плотно забитый мусором, старыми ящиками и ужасной вонью, которая свойственна таким вот переулкам. Зато людей в нем не было.

— Так, все выходим, — велел Ваймс. — Там хотя бы немного просторнее. У кого есть арбалеты?

— Только у меня, сержант, — отозвался Дикинс. — Понимаешь, мы ж не думали, что возникнут неприятности.

— Один арбалет против пятидесяти. Шансы невелики, — прикинул Ваймс. — Всё, выматываемся!

— Они за нами пришли, сержант?

— Думаете, иначе они стали бы убивать Букли? Шевелитесь! Шевелитесь!

Они бросились наутек по переулку.

Пересекая другой, более широкий проулок, они услышали позади треск выбитой двери лавки и ликующий крик:

— Ага, Герцог, попался!

Карцер…

Стрела отскочила от стены и, закрутившись, полетела дальше по переулку.

Ваймсу было не впервой убегать. Каждый стражник знает толк в беге. Это называлось Отступным Гандикапом. Ваймс неоднократно участвовал в этом беге с препятствиями, ныряя в темные переулки, перепрыгивая на крыльях ужаса через стены между дворами, спасаясь от собачьих свор, проваливаясь в курятники, съезжая на заднице по крышам сортиров в поисках безопасного местечка, товарищей, которые могли прийти на помощь, или хотя бы уголка, в который можно было забиться. Иногда тебе приходится бежать.

Но когда случается бежать не в одиночку, животный инстинкт заставляет людей держаться вместе. В толпе в тебя труднее попасть.

К счастью, Дикинс вырвался вперед. Старый сержант хорошо бегал. Чем старше стражник, тем лучше он бегает, успевает научиться за годы службы. А в Страже, как на поле боя, выживают самые быстрые и хитрые.

Поэтому, когда в конце переулка показалась повозка, Дикинс даже не сбавил ход. Это была телега шаробейника — должно быть, возница свернул с улицы в надежде объехать всеобщее «никто не может сдвинуться с места, потому что все стоят». Борта телеги задевали стены домов, гора ящиков возвышалась футов на десять над бортами. Человек на козлах в ужасе уставился на несущуюся прямо на него толпу. Тормозов ни у кого не было, и давать задний ход никто не собирался.

Ваймс бежал одним из последних. Стражники и солдаты впереди подныривали под повозку или перебирались через неё, трещали ящики, смачно чпокали по земле яйца. Лошадь плясала между оглоблями, напуганная тем, что абсолютно незнакомые люди проскакивают у неё под брюхом или перепрыгивают через спину.

В тот самый миг, когда Ваймс, подбежав к телеге, вскочил на козлы, в доски рядом с ним вонзилась стрела.

С дикой ухмылкой он повернулся к вознице.

— Прыгай! — предложил Ваймс и плашмя ударил по крупу лошади мечом.

Лошадь взвилась на дыбы, Ваймса и возницу отбросило назад, оставшиеся ящики свалились на мостовую и разбились.

Едва обломки перестали падать, Ваймс вздернул возницу на ноги. Тот был весь в яйце.

— Извините, что так вышло, сэр. Обратитесь в Стражу. Спросите сержанта Киля. А мне надо спешить!

Он бросился дальше по переулку, а телега, высекая колесами искры из стен, тем временем помчалась в строго противоположном направлении. Конечно, можно нырнуть в нишу или боковой переулок, чтобы уклониться от столкновения с ней, но все же на какое-то время Карцера и его людей она задержит.

Люди Ваймса, заслышав шум, тоже замешкались, но он быстро поравнялся с ними и погнал дальше, пока они наконец не выскочили на широкую улицу, запруженную людьми и повозками.

— Ну вот, сержант, ты все-таки обмакнул своих солдатиков в яйцо, — нервно ухмыльнулся Сэм. — Что это было, а?

— Остатки «непоминаемых», — ответил Ваймс. — Должно быть, хотят свести счеты.

Ну, он сказал почти правду.

— Но я видел с ними солдат и стражников! — воскликнул Фред Колон.

— Сержант! Это я, сержант! Пожалуйста, сержант! — К нему, растолкав локтями стражников, пробился Шнобби.

— Шнобби, сейчас не время, — отрезал Ваймс.

— Но, сержант, за тобой охотятся!

— Спасибо, Шнобби! Ты молодец!

— Карцер, сержант! Капканс взял его на службу! Капитаном Дворцовой Стражи! Они тебя достанут, сержант! Капканс им приказал! Мой приятель Ковыршмыг работает помощником коридорного во дворце, он был во дворе и все слышал, сержант!

«Я должен был догадаться, — подумал Ваймс. — Капканс хитер. А Карцер спелся с очередной сволочью. Капитан Дворцовой Стражи…»

— В последнее время люди не больно-то стремятся дружить со мной, — сказал Ваймс. — Ладно, господа, я побегу дальше. А вы смешайтесь с толпой. Думаю, вам ничего не грозит.

— Вот уж нет, сержант, — возразил Сэм, и остальные нестройным хором поддержали его.

— У нас ведь амнистия, — пробормотал Дикинс. — Они не имеют права!

— И вообще, они же палят во всех подряд, — возмутился один из солдат. — Сволочи! Их надо хорошенько проучить!

— У них арбалеты, — напомнил Ваймс.

— Значит, устроим засаду, — ответил Дикинс. — Надо выбрать местечко получше и вступить в ближний бой. Тогда от их арбалетов будет не больше проку, чем от простой деревяшки.

— Вы что, не слышали меня? — рявкнул Ваймс. — Им нужен я. А не вы. Не стоит связываться с Карцером. Особенно тебе, Пятак, в твоем-то возрасте.

Старый тюремщик свирепо посмотрел на него слезящимися глазами.

— Следи, х-на, за языком, сержант.

— Кроме того, а вдруг он потом и на нас начнет охотиться? — спросил Дикинс. — Амнистия, она для всех амнистия. Не дело это!

— Во-во, прально грит! — раздалось со всех сторон.

«Ну пошло-поехало, — подумал Ваймс. — Сейчас они сами себя уговаривают влипнуть в это. И что я могу поделать? Мы должны дать бой этим типам. Я должен дать им бой. Прежде всего Карцеру. Нечего и думать оставить его здесь, учитывая, сколько он знает…»

— А что, если рвануть к Цепной улице? — предложил Дикинс. — Там много узких переулков. Они решат, что мы бежим в участок, и бросятся за нами. Тут-то мы их и отделаем! Им это просто так с рук не сойдет, сержант!

Ваймс вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо. Вы точно решили?

В ответ послышались дружные крики.

— Ну, раз так, обойдемся без речей, — пожал плечами Ваймс. — Нет времени. Скажу только вот что. Если мы не победим, если не вышвырнем их из города… В общем, мы должны их вышвырнуть. Иначе… будет очень плохо. Очень-очень.

— Правильно! — встрял Дикинс. — Амнистия ведь, она для всех!

— Но послушайте, — вдруг сказал один из солдат. — Я вот, например, и половины из вас не знаю. А как я отличу, кто на нашей стороне, если мы собираемся сойтись с ними в рукопашной?

— А и верно, х-на, — подтвердил Пятак. — Среди тех, кто за нами гонится, тоже есть стражники!

Ваймс поднял глаза. Прямо перед ними начинался широкий бульвар, который значился на картах как Кассовая улица и выводил как раз к Цепной. Проезжая часть была с двух сторон обсажена цветущими кустами.

Утренний воздух благоухал сиренью.

— Помню один бой, — сказал Дикинс, тоже задумчиво глядя на кусты. — Дело прошлое, конечно. Так вот, собрали роту из остатков разных подразделений, все были грязные, как черти, а прятаться пришлось на морковном поле. Вот и решили прикрепить на шлемы морковки, ну, чтобы знать, кто друг, а кто враг. Между прочим, очень питательная закуска, а такими полезными штуками на войне не разбрасываются.

— Да? Ну и что? — спросил Достабль.

— А чем сирень хуже? — отозвался Дикинс, потянувшись к склонившейся под тяжестью цветов ветке. — Отличные получатся плюмажи, жаль, несъедобные…

«Все идёт к развязке», — подумал Ваймс.

— Это очень, очень скверные люди, вот что я думаю! — раздался вдруг из толпы солдат и стражников пронзительный, по-старчески дребезжащий, но полный решимости голосок.

Солнце блеснуло на вязальной спице в сухонькой ручке, гневно воздетой к небу.

— А ещё мне нужен доброволец проводить госпожу Супсон домой, — вздохнул Ваймс.

* * *

Карцер внимательно осмотрел Кассовую улицу до самого конца.

— Идём по яичному следу, — сказал он. — Тоже желтый, тоже липкий — ничего не напоминает? Ха-ха.

В ответ раздалось несколько неуверенных смешков, и только. Большинство из тех, кого ему удалось собрать, обладали ещё более физическим чувством юмора. Но Карцер умел вести людей за собой не хуже Ваймса, вот только вел их в прямо противоположном направлении. Всегда найдутся люди определенного сорта, готовые восхищаться человеком, у которого хватает духу быть по-настоящему плохим.

— Капитан, а у нас не будет неприятностей?

Но и без случайных прилипал никогда не обходится. Он повернулся к сержанту Туку, из-за спины которого выглядывал капрал Квирк. Карцер составил о них точно такое же мнение, что и Ваймс, только со своей стороны. На этих людей нельзя было положиться. Но они ненавидели Киля той грызущей, всепожирающей ненавистью, на какую способны только абсолютные бездари, и это было как раз то, что нужно.

— Какие неприятности ты имеешь в виду, сержант? — осведомился Карцер. — Мы работаем на правительство.

— Он коварный дьявол, сэр! — гневно воскликнул Тук, как будто для стражника это было недостатком.

— А теперь послушайте меня, хорошо? — прорычал Карцер. — Ничего не перепутайте! Киль нужен мне живым, понятно? И этот парнишка Ваймс тоже. С остальными можете делать, что хотите.

— А чего он тебе живым-то сдался? — раздался спокойный голос за спиной Карцера. — Кажется, Капканс приказал его убить. И парнишка в чем провинился?

Карцер обернулся. К его легкому удивлению, стражник, задавший вопрос, выдержал его взгляд, даже не моргнув.

— Как тебя зовут, господин хороший?

— Тренч.

— Это о нем я вам говорил, сэр, — затараторил Тук, склонившись к уху Карцера. — Киль вышвырнул его, сэр, после того…

— Заткнись, — перебил его Карцер, не спуская глаз с Тренча.

Ни намека на страх, ни проблеска напускной бравады. Тренч просто стоял и молча смотрел на него.

— Тренч, ты решил присоединиться к нам просто забавы ради? — спросил он.

— Никак нет, капитан. Мне не нравится Киль. Но Ваймси — несмышленый мальчишка, который влип во все это случайно. Зачем он тебе?

Карцер навис над ним, но Тренч и не подумал отшатнуться.

— Ты ведь участвовал в мятеже, верно? — спросил Карцер. — Не любишь подчиняться приказам?

— Эти мятежники заслуживают по большой бутылке имбирного пива каждый! — вскричал кто-то, пьяный от кровожадного предвкушения.

Карцер повернулся к говорившему. Тощий Хорек был по-прежнему одет во все черное, но изрядно помят — частично оттого, что отчаянно сопротивлялся, когда стражники выволакивали его из камеры, но по большей части из-за Тодзи и Кляппса, которые поджидали его на улице. Жив он остался только потому, что эти двое побрезговали забить его до смерти. Они слишком уважали свои кулаки, чтобы пачкать их об этого червяка.

В отличие от Тренча Хорек, встретив взгляд Карцера, вздрогнул. Точнее, весь затрясся мелкой дрожью.

— Я разрешал тебе открывать рот, ты, песий хрен? — спросил Карцер.

— Никак нет, сэр!

— Вот именно. Помни об этом. Возможно, когда-нибудь это спасет тебе жизнь. — Карцер снова повернулся к Неду. — Итак, золотце, ты хотел, чтобы наступил новый светлый день. Просили? Получите. Осталось только очистить город от пережитков прошлого. Так приказал лорд Капканс, твой дружок и соратник. И не тебе обсуждать его приказы. А молодой Ваймси? Что ж, он храбрый паренек, город ещё будет им гордиться. Главное — избавить его от дурного влияния. Тук говорит, у тебя неплохо варят мозги. Скажи, что, по-твоему, затевает сейчас Киль?

Нед посмотрел ему в глаза и достаточно долго не отводил взгляда. Карцеру это не понравилось.

— Он будет защищаться, — проговорил наконец Тренч. — Вернется в участок. Расставит несколько ловушек, вооружит стражников и будет ждать тебя.

— Да ну?

— Ему очень не нравится, когда гибнут его люди, — сказал Нед.

— Что ж, значит, его ждёт разочарование, — ухмыльнулся Карцер.

* * *

Баррикада делила Цепную улицу на две примерно равные части. Впрочем, назвать это сооружение баррикадой можно было лишь с большой натяжкой. Несколько дверей, пара столов… По сравнению с громадиной, которая до сих пор никак не могла вернуться к мирному существованию в виде домашней мебели, её, можно сказать, и не было вовсе.

Карцер и его неофициальные сподвижники медленно шли по улице, зорко присматриваясь к крышам домов и заглядывая в боковые переулки. Прохожие спешили убраться восвояси. Это особое умение — идти так, чтобы весть о тебе бежала впереди.

Ваймс следил за приближением врага сквозь щель в баррикаде. По пути сюда им удалось разжиться несколькими арбалетами, отобрав их у слонявшихся без дела солдат. Но у людей Карцера арбалетов было не меньше пятнадцати. И численно они превосходили «сиреневых» солдат два к одному.

Ваймс мог убить Карцера прямо сейчас, но это было бы неправильно. Он хотел, чтобы люди увидели его на виселице, хотел, чтобы город привел приговор в исполнение. Вернуться с пустыми руками означало бы оставить за спиной неоконченное дело.

На другом конце баррикады кто-то тихо всхлипнул. Нет, это был не Сэм и не Шнобби Шноббс — тот давно выжал весь слезный запас своего щуплого тела. Плакал Редж. Он сидел, прислонившись спиной к ненадежному укреплению, положив потрепанный флаг на колени, и слезы капали с его подбородка.

— Редж, тебе лучше уйти, — прошептал Ваймс. — У тебя даже нет оружия.

— Чего мы добились, а? — вопросил Редж. — Вы были правы, сержант! Все возвращается на круги своя! Едва вы успели избавиться от этих проклятых «непоминаемых», как они появились снова! Тогда зачем все это, а? Этот город мог стать таким чудесным местом, но нет, к власти всегда приходят мерзавцы! Ничего никогда не меняется! Деньги расходятся по карманам, а мы получаем пинок под зад!

Карцер остановился шагах в тридцати от баррикады и стал внимательно изучать укрепление.

— Так устроен мир, Редж, — пробормотал Ваймс, считая про себя врагов.

Из-за угла, тяжело переваливаясь на булыжниках, выскочила огромная крытая повозка и резко затормозила позади людей Карцера — отчасти из-за препятствия впереди, но в основном из-за того, что вознице в лоб нацелили арбалет.

— А теперь эти гады победили… — простонал Редж.

— Они побеждают семь дней в неделю, Редж, — рассеянно ответил Ваймс, пытаясь никого не потерять из виду, хотя людей было слишком много.

Их преследователи рассыпались в стороны. В конце концов, у них было превосходство в огневой мощи.

Но тот, кто взял на прицел господина Достабля, управлявшего повозкой, не обращал внимания ни на что вокруг. Ваймс пожалел, что сам не залез в фургон. Если бы только кто-нибудь отвлек их…

— Что? Пострелять захотелось? Сволочи!

Все посмотрели на смельчака, даже Карцер. На баррикаду, размахивая флагом, поднимался Редж…

Флаг он держал с таким вызовом, будто это было его личное знамя непокорности.

— Вы можете отнять у нас жизнь, но не свободу! — закричал он.

Люди Карцера озадаченно переглянулись, услышав этот, возможно, наихудший боевой клич за всю историю вселенной. Ваймс видел, как те беззвучно шевелят губами, потея от умственных усилий.

Карцер ткнул арбалетом в Реджа:

— Неверный ответ!

Сразу пять стрел вонзились в Реджа, и он задергался от ударов, как тряпичная кукла, и упал на колени. Все заняло не больше пары секунд.

Ваймс открыл было рот, чтобы крикнуть своим: «Вперед!» — но тут Редж поднял голову. В полной тишине юноша оперся на древко флага, как на костыль, и поднялся на ноги.

Ещё три стрелы пронзили его тело. Он посмотрел на свою тощую, ощетинившуюся оперением грудь и сделал шаг вперед. Потом ещё один.

Один из арбалетчиков обнажил клинок и кинулся добивать раненого, но Редж швырнул его в воздух таким мощным ударом, словно его рука превратилась в кувалду. Тем временем среди людей Карцера разгорелся бой. Какой-то стражник вдруг достал меч и уложил двоих арбалетчиков. Особист, державший на прицеле возницу, уже разворачивался, готовый спустить курок…

— Бей их! — заорал Ваймс и перепрыгнул через баррикаду.

Что делать дальше, они заранее не продумывали. Дикинс со своими людьми выскочил из повозки. Арбалеты некоторых противников ещё были заряжены, но арбалет не совсем та вещь, которую хочется иметь под рукой, когда на тебя с двух сторон несутся разъяренные клинки.

Зверь придет, когда позовешь…

Планы, будущее, политика… все это осталось где-то там, далеко. Подобрав оброненный кем-то меч, Ваймс открыл рот в вопле беззвучной ярости и кинулся на ближайшего врага, размахивая двумя клинками сразу. Обезглавленный труп особиста повалился на мостовую.

Ваймс увидел, как упал Пятак, перепрыгнул через него, обрушил на его убийцу оба клинка, вращая ими, как мельница — своими крыльями, и тут же повернулся к следующему врагу. Это оказался Тук — он задрожал, выронил меч и бросился наутек. А Ваймс побежал дальше. Он не фехтовал, а рубил и кромсал, не глядя уклонялся от ударов, отражал атаки, не поворачивая головы, — он позволил древним инстинктам делать за него всю работу. Кто-то попытался ударить молодого Сэма, и Ваймс в порядке самообороны отсек нападавшему руку. Враги вокруг него падали или спешили убраться подальше, за границы воображаемого круга, центром которого был Ваймс, и круг этот постоянно ширился. Ваймс был уже не просто бойцом, он был воплощением возмездия.

И вдруг зверь ушел, так же быстро, как и появился, остался только разъяренный человек с мечами в обеих руках.

Карцер со своими людьми, которых стало значительно меньше, отступил на другую сторону улицы.

Колон стоял на коленях, его рвало. Дикинс лежал, и Ваймс знал, что он мертв. Шнобби тоже валялся на земле, но только потому, что кто-то сильно пнул его и мальчишка решил, что самым лучшим будет отлежаться. Больше половины людей Карцера были убиты. Некоторые бежали прочь от маньяка с двумя мечами. А кое-кто удрал и от Реджа Башмака, который сидел сейчас на баррикаде, изумленно таращась на свое нашпигованное стрелами тело. Но тут его разум, видимо, все же признал неоспоримые доказательства смерти, и Редж повалился на спину. Правда, ещё через несколько часов его мозг ждал большой сюрприз.

Никто не знает, почему некоторые люди становятся зомби, причём без всякой посторонней помощи. Должно быть, им каким-то образом удается заменить жизненную силу силой воли, а для этого, несомненно, нужно, чтобы человек эту силу воли имел. Для Реджа Башмака жизнь только начиналась…

Молодой Сэм стоял на ногах. Похоже, его тоже недавно стошнило, но все же из первого в своей жизни серьезного боя он вышел с честью. Юноша слабо улыбнулся Ваймсу.

— Что дальше, сержант? — спросил он, снимая шлем и вытирая пот со лба.

Ваймс вложил меч в ножны и незаметно достал из кармана одного из маленьких помощников госпожи Пособи.

— Все зависит от того, что произойдет вон там, — сказал он, кивнув на противоположный конец улицы.

Сэм послушно повернулся, чтобы посмотреть в указанном направлении, и тут же уснул крепким сном.

Ваймс убрал кистень в карман и заметил, что за ним внимательно наблюдает Тренч.

— Ты на чьей стороне, Нед?

— Зачем ты ударил мальчишку? — вместо ответа спросил тот.

— Чтобы он не участвовал в том, что будет дальше. Хочешь что-нибудь сказать?

— Почти ничего, сержант. — Нед усмехнулся. — Сегодня мы все многое поняли, верно?

— Да уж, — покачал головой Ваймс.

— Я вот, например, узнал, что есть сволочи похуже тебя.

На этот раз усмехнулся Ваймс.

— Я старался, Нед.

— Ты знаешь Карцера?

— Он убийца. И подонок из подонков. И все остальное тоже. Хладнокровный гад. С мозгами, — сказал Ваймс.

— И надо довести дело до конца?

— Боюсь, иначе нельзя. Мы должны положить этому конец, Нед. Это наш единственный шанс. Все должно закончиться здесь и сейчас, иначе это не закончится никогда. Можешь представить, что он натворит, если подружится с Капкансом?

— Честно говоря, могу, — кивнул Нед. — И кстати, сегодня вечером я совершенно свободен. Но ответь мне на один вопрос, сержант. Откуда ты все это знаешь?

Ваймс помедлил с ответом. А впрочем, решил он, хуже уже не будет…

— Я жил в этом городе, — сказал он. — Потом случилась дыра во времени или что-то такое. Ты правда хочешь знать? Я попал сюда из другого времени, Нед, и это чистая правда.

Нед Тренч осмотрел его с головы до ног. Кровь покрывала доспехи Ваймса, текла по его пальцам, залила половину лица. И в руках он держал окровавленный меч.

— И сколько веков назад ты жил? — спросил Нед.

* * *

Время остановилось. Тренч замер, потускнел и стал частью мира, состоящего сплошь из оттенков серого.

— Осталось совсем немного, ваша светлость, — раздался за спиной Ваймса голос Метельщика.

— О боги! — закричал Ваймс, с досады отшвырнув меч. — Знаешь, за такое вообще морду бьют!

Меч не упал на мостовую. Клинок повис в нескольких дюймах от его руки и тоже слился с общей серостью.

— Мы должны сообщить тебе кое-что, — продолжал Метельщик, не обратив на зависший в воздухе меч ровно никакого внимания, словно видел такое каждый день.

— Что это с ним, черт подери? — спросил Ваймс, который отнюдь не каждый день сталкивался с подобным.

— Время остановилось для всех, кроме тебя, — терпеливо объяснил Метельщик. — На самом деле это, конечно, ложь от первого до последнего слова, но весьма полезная ложь. Она позволит нам выгадать несколько драгоценных мгновений…

Ваймс огляделся по сторонам — теперь у него появилось на это время, ну или что-то вроде. На улице потемнело, будто схватка происходила в предрассветных сумерках. Цветными были только рясы и лица Метельщика и Ку, выкатывавших из переулка небольшую тачку. На ней стояли два каменных цилиндра и лежало закутанное в саван тело Джона Киля.

— У нас для тебя хорошие новости, — сообщил Метельщик.

— Правда? — только и смог выдавить Ваймс.

Он подошел к телу.

— Ага, — откликнулся Ку, снимая с тележки каменные цилиндры. — Мы думали, нам придется уговаривать тебя снять доспехи, но оказалось, в этом нет нужды.

— Потому что они все равно останутся здесь, — сказал Лю-Цзе. — Они ведь отсюда, понимаешь?

— Нет, — ответил Ваймс. — Ни слова не понял из всей вашей болтовни. — Он прикоснулся к телу. — Холодный. Это я хорошо помню. Он был ужасно холодным…

— Да уж, в морге не тепло, — как ни в чем не бывало заметил Метельщик.

— Командор, сосредоточься, прошу тебя, — вмешался Ку. — Когда мы приведем в действие…

Ваймс с ненавистью уставился на монахов. Метельщик положил ладонь на плечо Ку.

— Нам с тобой надо отойти по одному важному делу. На пару минут, — сказал он.

— Да, но я должен объяснить ему, что…

— Нам с тобой надо отойти по одному очень важному делу. На пару минут, — повторил Метельщик, скорчив страшную рожу.

— О? Что? Да. Э… дело… Да. Важно нужное дело сделать. Нужно… важное…

Они отошли. Краем глаза Ваймс следил за тем, как они ходят взад-вперед по улице, как будто замеряют её.

Тело Джона Киля лежало перед ним. Что тут можно сказать? Мне очень жаль, что ты умер? В той, прежней истории Киля не зарезали в темном переулке, он погиб на баррикаде. Впрочем, какая разница, как он умер? Так или иначе, он был мертв.

Ваймс был не особо силен в религиях. Он ходил на похороны стражников и присутствовал на всяких религиозных церемониях, когда того требовали обязанности командора Стражи, но что до остального… За свою жизнь он повидал немало такого, после чего пропадает всякое желание верить не только в богов, но и в людей. Даже собственным глазам перестаешь верить. Насколько он помнил, Киль рассуждал примерно так же. Ты просто живешь и решаешь задачи по мере их поступления. Если боги и существуют, наверное, они тоже… просто трудятся себе, и все. И не стоит отвлекать их по всяким пустякам.

Что сказать мертвому стражнику? Что бы ему сейчас хотелось услышать?

А, точно!

Ваймс склонился над телом.

— Будь уверен, за это Карцер будет болтаться на виселице, — сказал он и отошел.

Метельщик за его спиной вежливо кашлянул.

— Готов, ваша светлость?

— Вполне, — ответил Ваймс.

— Мы говорили о твоих доспехах, — напомнил Метельщик. — Они…

— Дело в том, командор, — перебил его Ку, — что ты и этот парень Карцер, равно как вся одежда и прочие вещи, с которыми вы прибыли сюда, привели к образованию протяженной трансвременной аномалии. И эта аномалия сейчас находится под значительным напряжением.

Ваймс посмотрел на Метельщика.

— Крайне, крайне сложно извлечь нечто из времени, которому оно принадлежит, зато вернуть его обратно гораздо проще, — перевел Лю-Цзе.

Ваймс по-прежнему молча смотрел на него.

— Вещи очень не любят сниматься с насиженных мест, — сделал ещё одну попытку Метельщик.

— В чем-то ты прав, — согласился Ваймс.

— Все, что мы тут сделаем, — это… так сказать, смажем путь. И тогда достаточно будет легкого толчка, чтобы все вернулось на свои места. И ты отправишься домой. Ты сегодня завтракал?

— Нет!

— Это хорошо, так будет куда чище, — обрадовался Метельщик и добавил, заметив озадаченный взгляд Ваймса: — Непереваренная пища. Она останется здесь, понимаешь?

— То есть она как бы вырвется из моего…

— Нет-нет-нет, — быстро произнес Ку. — Ты даже ничего не заметишь. Но после возращения я посоветовал бы тебе плотно поесть. Полезно для здоровья.

— И доспехи здесь останутся?

Ку просиял.

— Конечно, ваша светлость. Все останется. Повязка с глаза, носки, все-все.

— И башмаки?

— Да. Все.

— А как насчет подштанников?

— Они тоже. Все.

— Значит, я появлюсь там голышом?

— В костюме, который никогда не выходит из моды, — ухмыльнулся Метельщик.

— Тогда почему все доспехи остались на мне, когда я перенесся сюда? — спросил Ваймс. — И все ножи этого мерзавца Карцера были при нем!

Ку открыл было рот, но Метельщик опередил его.

— Нужно сделать тысячу шагов, дабы взойти на вершину горы, но достаточно одного прыжка, чтобы оказаться у её подножия, — важно сказал он. — Понял?

— Ну, какой-то смысл в этом…

— Но, Лю-Цзе, все же совсем не так! — возопил Ку.

— Конечно не так, — согласился Метельщик. — Это очередная полезная ложь. Послушай, командор, нам очень не хватает хорошей грозы, да и времени удалось запасти не так уж много. Приходится работать в полевых условиях, так что мы просто сделаем все, что можно сделать. Вернем тебя и Карцера в ваше время, но из-за квантов вы почти наверняка окажетесь в разных местах. Поверь, устроить все так, чтобы ты не появился в двухстах футах над землей, достаточно сложно. А уж для того, чтобы ты смог прихватить с собой одежду и оружие из этого времени, понадобилась бы целая прорва энергии. Ну, ты готов? Тебе придется вернуться туда, где ты стоял. И как только сможешь, сразу хватай Карцера. Ты должен схватить его, иначе он останется здесь.

— Но я многое изменил в этом времени! — воскликнул Ваймс.

— Предоставь это нам, мы обо всем позаботимся, — успокоил его Метельщик.

— А что будет с Килем? — спросил Ваймс, неохотно отходя от них.

— Не волнуйся. Мы уже говорили об этом там, в храме. Мы наденем на него твои доспехи. Он погибнет в бою.

— И проследите, чтобы с молодым Сэмом ничего не случилось! — крикнул Ваймс, когда Ку осторожно подтолкнул его к нужному месту.

Маленькие каменные цилиндры начали вращаться.

— Непременно!

— И чтобы Реджа Башмака похоронили как надо!

— Обязательно!

— Главное — не слишком глубоко, ведь через несколько часов ему захочется вылезти оттуда!

Ку подтолкнул его в последний раз.

— Всего хорошего, командор!

И время вернулось.

* * *

На него пристально смотрел Нед.

— Что это было, сержант? Ты двоился.

— Ты обещал только один вопрос, Нед, — буркнул Ваймс, сражаясь с приступом тошноты. — Ладно, давай покажем Капкансу, что есть черта, переступать которую не стоит. Пора покончить со всем этим.

И они бросились в атаку вдвоем, прежде чем остальные поняли, что происходит.

Ваймсу вдруг показалось, что время опять замедлилось. Кто-то из людей Карцера кинулся наутек, едва увидев их; кто-то успел подобрать с земли оружие, а Карцер… Карцер просто стоял и ухмылялся. Уклоняясь от ударов и отвечая такими же ударами, Ваймс направился к нему.

По мере того как он набирал скорость, расшвыривая врагов направо и налево, самодовольная усмешка сползала с лица Карцера. Тот успел вскинуть меч и принять стойку, но было уже поздно: расстояние между ними сократилось настолько, что места для фехтования не осталось. Ваймс налетел на него, как бык, мощным ударом подбросив его клинок вверх, и вцепился Карцеру в глотку.

— Ты арестован, приятель, — сказал он, и в следующее мгновение мир вокруг поглотила тьма.

* * *

Ничего особо впечатляющего не последовало. Где стремительный полет через голубой тоннель, например, или солнце, нарезающее бешеные круги по небу? На худой конец, стремительно уносящиеся прочь листки отрывного календаря! Было даже обидно отчасти, как позднее вспоминал он.

Но ему досталась лишь чернота глубочайшего сна. А потом он со всей дури грянулся об пол.

Кто-то подхватил Ваймса и поставил на ноги. Восстановив равновесие, он тут же отпихнул от себя чужие руки. Сквозь густой туман, висевший перед глазами, медленно проступало лицо капитана Моркоу.

— Рад вас видеть, сэр. О…

— Я в порядке, — прохрипел Ваймс. В горло будто песка насыпали. — Где Карцер?

— У вас опасный порез на…

— Правда? Ну надо же, — прорычал Ваймс. — Где Карцер, черт возьми?

— Мы не знаем, сэр. Вы просто возникли в воздухе и упали на пол. Весь в синем сиянии, сэр!

— Ага, — пробормотал Ваймс. — Он где-то здесь. Возможно, где-то рядом.

— Хорошо, сэр, я пошлю людей, чтобы…

— Нет, отставить, — приказал Ваймс. — Он подождет. В конце концов, куда он денется?

Ноги не очень-то держали его. Как будто ему по ошибке достались чужие конечности, причём их прежний владелец не больно-то умел с ними обращаться.

— Как долго я… отсутствовал? — спросил Ваймс.

Думминг Тупс шагнул вперед.

— Примерно полчаса, ваша светлость. Э… Мы выдвинули, э… гипотезу, что возникло некоторое временное нарушение, которое, совместно с ударом молнии и резонансом в стационарной волне Библиотеки, вызвало пространственно-временной разрыв…

— Да-да, примерно так я это и понял, — торопливо перебил его Ваймс. — Полчаса, говоришь?

— А по-вашему, дольше? — спросил Думминг.

— Немного, — ответил Ваймс. — Кстати, ни у кого нет лишней пары подштанников?

Отсюда виден твой дом…

В этом весь Карцер. Любит, чтобы ты помучился, чтобы заработало твое воображение…

Куда он денется? Ну в самом деле, куда…

— Капитан, я хочу, чтобы ты и все свободные стражники, все до единого, немедленно направились ко мне домой, понятно? — велел он. — Выполняй. Выполняй немедленно. — Он повернулся к Чудакулли. — Аркканцлер, можно доставить меня туда как можно быстрее?

— Стража просит помощи волшебников? — спросил аркканцлер, потрясенный до глубины души.

— Пожалуйста, — добавил Ваймс.

— Конечно можно, но, видишь ли, на тебе совсем нет одежды…

Ваймс сдался. Вечно им подавай объяснения… Он сорвался с места и побежал, хотя ноги по-прежнему были как из желе. Промчался по университетским лужайкам к мосту Возможностей. Шнобби и Колон, дежурившие у моста, так ничего и не поняли, когда их подхватило и понесло следом за Ваймсом толпой набежавших стражников.

Перебежав через мост, Ваймс очутился в садике под названием Услада Волшебника. Ветви кустарника хлестали его по голым ногам, но он, не сбавляя скорости, пересек сад, выскочил на старую дорожку вдоль реки и побежал дальше. После грозы дорожку развезло, и к корке запекшейся крови на теле Ваймса быстро добавилась корка грязи. Так, теперь направо, здесь налево, мимо остолбеневших прохожих, и вот наконец под ногами «кошачьи головы» Лепешечной улицы.

От ощущения уже почти родных булыжников под голыми ступнями у Ваймса открылось второе дыхание, и он ещё прибавил ходу. Так, на всем скаку, он пронесся по посыпанной гравием дорожке и едва не рухнул на пороге дома, едва успев схватиться за шнурок колокольчика.

Послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась.

— Если ты не Вилликинс, — прорычал Ваймс, пытаясь восстановить дыхание после бешеной гонки, — ты об этом сильно пожалеешь!

— Ваша светлость! Что с вами произошло? — воскликнул дворецкий, втаскивая его в прихожую.

— Ничего! — рявкнул Ваймс. — Просто принеси чистую форму, тихо и спокойно, и ничего не говори Сибилле…

При этих словах дворецкий так изменился в лице, что Ваймс все понял без слов.

— Что с Сибиллой?

Вилликинс попятился. От Ваймса сейчас попятился бы даже медведь.

— Не стоит подниматься туда, сэр! Госпожа Контент говорит… все достаточно сложно, сэр. Не совсем должным образом…

— Ребенок родился?

— Нет, сэр, очевидно, нет, сэр. Все очень… Госпожа Контент говорит, что испробовала все возможное, но, быть может… стоит послать за лекарями, сэр?

— За лекарями? Чтобы принимать роды?

Вилликинс вконец стушевался. Двадцать лет он был безупречно невозмутимым дворецким, но сейчас его трясло. Никто не заслуживал встречи с Сэмом Ваймсом в его нынешнем состоянии.

— Простите, сэр…

— Нет! — рявкнул Ваймс. — Не посылай за лекарем. Я сам! Есть один лекарь, он все знает про… про такие вещи. Пусть только попробует не знать!

Когда он вылетел за дверь, на лужайке перед домом как раз опустилась метла под управлением самого аркканцлера.

— Я подумал, поеду-ка на всякий случай следом… — сказал Чудакулли. — Вдруг чем-нибудь смогу…

Ваймс оседлал метлу, прежде чем волшебник успел слезть.

— Отвези меня на Мерцающую улицу! — гаркнул он. — Это очень важно!

— Держись крепче, ваша светлость, — сказал Чудакулли, и метла свечкой взмыла в небо.

Желудок Ваймса попытался уйти в пятки. Надо будет обязательно повысить жалованье Сварли Свирсу и купить ему наконец канюка, о котором он так давно просил, решил Ваймс. Любому, кто каждый день на благо города выделывает такие трюки, платят слишком мало.

— Пошарь у меня в левом кармане, — сказал Чудакулли, когда они перешли в горизонтальный полет. — Кажется, это твое.

С величайшей осторожностью, поскольку прекрасно знал, что иногда может обнаружиться в кармане у волшебника, Ваймс выудил оттуда букет бумажных цветов, гирлянду с флагами всех наций и… серебряный портсигар.

— Упал казначею на голову, — объяснил аркканцлер, взяв чуть в сторону, чтобы не врезаться в чайку. — Надеюсь, цел?

— Все в порядке, — сказал Ваймс. — Э… спасибо. Я пока положу его назад? Так уж вышло, что я сегодня без карманов.

«Он тоже нашел способ вернуться, — подумал Ваймс. — Мы снова дома».

— А твои парадные доспехи упали на здание факультета высокоэнергетической магии, — продолжил Чудакулли. — И я должен сообщить, что они…

— Сильно покорежены? — закончил Ваймс.

Чудакулли немного помедлил с ответом. Он понимал, как Ваймс чувствует себя сейчас.

— Чрезвычайно сильно, ваша светлость. Просто непоправимо. Думаю, это все из-за той квантовой свистопляски.

Ваймс поежился — он ведь был по-прежнему нагишом. Сейчас он согласился бы даже на ненавистную парадную форму. А впрочем, плевать. Позолота и перья, значки, чувство холода… Есть вещи куда важнее. И всегда будут.

Он спрыгнул с метлы ещё до полной остановки, покачнулся, закружился на месте, повалился на дверь Газона и забарабанил в неё кулаками.

Через некоторое время дверь приоткрылась, и знакомый голос, лишь немного изменившийся с возрастом, осторожно спросил:

— Да?

Ваймс распахнул дверь.

— Посмотри на меня, доктор Газон, — сказал он.

Газон посмотрел.

— Киль? — удивился он. В руке он держал самый большой шприц в мире.

— Вряд ли. Джона Киля похоронили. И тебе это прекрасно известно, — ответил Ваймс, глядя на огромный инструмент в руке лекаря. — А зачем тебе эта штуковина? Что ты с ней собрался делать?

— Честно говоря, поливать жиром индейку. Но тогда кто вы такой, вы ведь так похожи на…

— Хватай все свои повитушные орудия и ступай за мной, — скомандовал Ваймс. — Все эти занятные штуковины, которые, по твоим же словам, отлично работают. Все бери. Прямо сейчас. И я сделаю тебя самым богатым лекарем всех времён и народов, — пообещал Ваймс, человек, чью наготу прикрывала исключительно корка грязи и крови.

Газон неуверенно кивнул в сторону кухни.

— Да, конечно, я только вытащу индейку из…

— Забудь про индейку!

— Но я уже…

— Пошли!

С тремя пассажирами метла летела не слишком уверенно, но так было все равно быстрее, чем пешком. Кроме того, Ваймс понимал, что сам он никуда не дойдет. Ещё там, на крыльце своего дома, он почувствовал, что исчерпал запас сил до самого донышка. Сейчас даже простое пребывание в вертикальном положении было для него настоящим испытанием на выносливость. Либо на метле, либо ползком.

Заложив неуклюжий вираж, метла тяжело опустилась на лужайку перед особняком.

— Она наверху. Большая спальня слева, — сказал Ваймс, подталкивая лекаря ослабевшей рукой. — Там повитуха, ни черта не понимает. Заплачу, сколько захочешь. Ступай.

Газон метнулся прочь. Ваймс оперся на плечо Чудакулли и на негнущихся ногах поковылял за ним, но, когда они подошли к дому, лекарь уже выходил оттуда. Газон пятился задом, очень медленно. Наверное потому, что к его носу был приставлен огромный арбалет Детрита.

— Опусти арбалет, сержант, — велел Ваймс несколько сдавленно, поскольку вдруг прямо перед его носом оказалась земля.

— Он ворвался в дом, господин Ваймс, — прогрохотал Детрит.

— Он лекарь, сержант. Пропусти его наверх. Это приказ. Спасибо.

— Слушаюсь, господин Ваймс. — Детрит шагнул в сторону и неохотно положил арбалет на плечо.

Арбалет выстрелил.

Когда грохот стих, Ваймс поднялся на ноги и огляделся. На самом деле ему никогда не нравились эти как бы декоративные кусты. Так гораздо лучше. Осталась только парочка деревьев, да и та изрядно потрепанная. Над кучками листьев вился дымок.

— Простите за енто дело, господин Ваймс, — извинился тролль.

— Что я тебе говорил о господине Предохранителе? — слабым голосом спросил Ваймс.

— Господин Арбалет Только Тогда Друг Тебе, Когда Стоит На Господине Предохранителе, — отчеканил Детрит и отдал честь. — Извините, сэр, мы все нынче слегка дерганые.

— И думаю, я ещё долго буду дергаться, — сказал Чудакулли, поднимаясь на ноги и вытряхивая из бороды щепки. — До конца дня буду ходить подпрыгивая. Сержант, я предлагаю поднять доктора, отнести к колонке, привести его в себя и проводить наверх…

Все дальнейшее Ваймс видел и слышал как сквозь сон. Неприкаянным призраком он бродил по собственному дому, битком набитому стражниками. Никто не хотел уходить.

Очень медленно, концентрируясь на каждом движении, он побрился. Сквозь розовые облака, заполнившие весь мозг, до него доносились голоса.

— …велел сварить их в кастрюле! Он думал, эти кошмарные штуковины станут мягче?

— …до утра дежурят тролли и гномы и пусть следят за каждой дверью и каждым окном, следят в оба, я сказал…

— …вот прицепился, говорит, кипятить целых двадцать минут! Можно подумать, это капуста…

— …а теперь ему захотелось бренди, видите ли…

— …госпожа Контент как выскочит из спальни, а этот и говорит: да чтоб ноги её тут не было…

— …пришел Игорь, предложил помочь, а Газон только глянул на него и говорит: сначала пусть его, Игоря, тоже прокипятят этак минут двадцать…

— …трипперный докторишка, что тут скажешь…

— …старина Камнелиц осыплет его золотом, если все будет в порядке…

— …ага, а если не в порядке?

Чтобы просто заставить какую-либо часть тела пошевелиться, приходилось прикладывать невероятные усилия воли, однако Ваймс кое-как натянул на себя повседневную форму. Причесался. Вышел в зал. Сел на неудобный стул, положив шлем на колени, и замер. Вокруг мельтешили призраки живых и погибших.

Обычно — на самом деле всегда — часть Ваймса наблюдала за остальными его частями будто со стороны, потому что он был стражником до мозга костей. Но сейчас эта часть не работала. Присоединившись к остальному рассудку, она тупо смотрела в пустоту и ждала.

— …кто-нибудь, принесите ещё полотенца…

— …он снова попросил бренди, на этот раз двойной!

— …сказал, чтобы пришел господин Ваймс!

При этих словах запальный фитиль, тлевший где-то в той части мозга, где живут самые простейшие функции, сразу сработал, приведя в действие разум. Ваймс поднялся по ступеням, продолжая сжимать под мышкой шлем, как будто шёл снимать показания. Постучал в дверь.

Её открыл Газон. В руке он держал бокал с бренди. Улыбнувшись Ваймсу, лекарь отошел в сторону.

Сибилла сидела на кровати.

От изнеможения Ваймс видел все как в тумане, но все же разглядел у неё на руках нечто завернутое в шаль.

— Его зовут Сэм, Сэм, — сказала Сибилла. — И даже не вздумай спорить.

На улице выглянуло солнце.

— Я научу его ходить! — просияв, воскликнул Ваймс. — Я кого хочешь научу ходить!

И он уснул, даже не долетев до ковра.

* * *

Он шёл по городу, наслаждаясь прохладой раннего вечера. Оставляя за собой след сигарного дыма, Ваймс не спеша добрался до Псевдополис-Ярда, где его встретил гром восторженных криков и поздравлений, и поблагодарил всех за чудесные букеты.

Потом заглянул к доктору Газону. Они посидели немного, поговорили о памяти и о том, какие шутки она иногда выкидывает, а также о забывчивости и о том, как выгодна она порой бывает.

Вдвоем они отправились в банк, где лежали деньги Ваймса. Это почтенное заведение любезно согласилось открыться в нерабочее время, поскольку его попросил об этом любимый клиент, герцог, самый богатый человек в городе, командор Стражи и, что немаловажно, человек, всегда готовый вышибить дверь ногой. Здесь сэр Ваймс передал сто тысяч долларов и право собственности на большой угловой участок у Гусиных ворот некоему доктору Газону.

А после, уже в одиночестве, он направился к кладбищу Мелких Богов. Первому Законней-Некуда, что бы он там себе ни думал, хватило ума оставить ворота открытыми этим вечером и даже долить масло в фонари.

Ваймс неторопливо шёл по поросшим мхом дорожкам. Цветы сирени, казалось, светились в темноте. Их запах висел в воздухе подобно туману.

Путаясь в высокой траве, он подошел к могиле Джона Киля и осторожно, чтобы не потревожить венки, присел на могильный камень. Ничего, сержант наверняка не обиделся — он ведь знает, как устают иногда ноги стражника. Ваймс докурил сигару и стал смотреть на закат.

Через некоторое время слева раздался шорох и земля над одной из могил начала оседать. Из-под земли появилась серая рука, сжимающая лопату. Она с усилием отбросила прочь комья глины, и из могилы восстал Редж Башмак. Он уже наполовину вылез на свет, но тут заметил Ваймса и едва не свалился обратно.

— О, ты напугал меня до смерти, господин Ваймс.

— Извини, Редж, — ответил Ваймс.

— Конечно, когда я сказал, что ты напугал меня до смерти… — начал зомби с мрачным видом.

— Да, Редж, я понимаю. Там внизу все тихо и спокойно, да?

— Очень спокойно, сэр, очень спокойно. Впрочем, к началу следующего года придется обзавестись новым гробом. Нынешние так недолговечны.

— Вряд ли кто-то из похороненных задумывается о долговечности, Редж, — заметил Ваймс.

Редж принялся аккуратно закапывать могилу.

— Знаю, все считают это странным, но мне кажется, я действительно многим им обязан, — сказал он. — Всего один день в году, но это своего рода… солидарность.

— Типа как лежишь заупокой? — спросил Ваймс.

— Что, сэр?

— Да я-то не против, — весело сказал Ваймс.

Вот он и наступил, идеальный момент. Даже Редж, хлопотавший вокруг могилы, тщательно разравнивая и приглаживая грунт, не мог испортить эту минуту.

Метельщик сказал, что придет время, когда все станет ясно. Идеальный момент.

Те, кто лежал в этих могилах, умерли не напрасно. Все говорило сейчас Ваймсу об этом: лучи заката, восходящая луна, аромат сигары, тепло, разливающееся по обессиленному телу.

История всегда найдет выход. События изменились, но мертвые остались прежними. Их жизнь закончилась в подлом, бесчестном бою, который стал крошечным пятнышком на исторической картине, но сами они не были ни подлыми, ни бесчестными. Они не сбежали, хотя могли, и никто бы не упрекнул их за это. Они остались, и, может быть, они видели свой путь так же ясно, как Ваймс сейчас. Они остались не потому, что хотели стать героями, это просто была их работа, которую они делали…

— Ну, я пойду, сэр, — сказал Редж, положив лопату на плечо. Его голос прозвучал словно откуда-то издалека. — Сэр?

— Да, Редж, хорошо. Спасибо тебе, — пробормотал Ваймс.

Сквозь розовую пелену идеального момента он видел, как капрал зашагал по темнеющей дорожке к городу.

Джон Киль, Билли Букли, Гораций Масхерад, Дэй Дикинс, Сесил Хлопман по прозвищу Пятак, Нед Тренч и, формально, Редж Башмак. Вероятно, не больше двадцати человек во всем городе наберется таких, кто знал их по именам. Никто так и не поставил им памятников, не развесил мемориальных досок. Чтобы знать их, нужно было быть там.

И уж кто-кто, а Сэм Ваймс там был. Даже в двух экземплярах.

Солнце садилось, наступала ночь. Она медленно выходила из теней, где пряталась от дневного света, растекалась лужицами, которые сливались в озера мрака. И чувства Ваймса обострялись и ширились по мере того, как вокруг разливалась тьма, словно гигантский тёмный кот расправлял длинные усы.

За воротами кладбища постепенно стихал городской шум, хотя Анк-Морпорк никогда по-настоящему не спал. Вероятно, боялся.

В странном умиротворении, охватившем Ваймса, ему казалось, что он слышит все-все, как в ту страшную минуту на улице Героев, когда история пришла взять свое. Слабое потрескивание остывающих камней в стене, шорох оседающей земли в опустевшей могиле Реджа, легкий шелест высокой травы вокруг могил… тысячи едва различимых звуков, составляющих ограниченный в пространстве хитросплетенный островок тишины. Это была песня тьмы, и в ней, на пределе восприятия, возник диссонансный аккорд.

Так… Он выставил охрану у дома, поручив её самым надежным своим людям, тем, кому можно доверять, кто не заскучает на посту, а сохранит бдительность всю ночь напролет. Ему даже не пришлось объяснять, насколько это важно. Значит, о доме можно не беспокоиться. Охрана участков тоже удвоена…

Что-то было не так с могилой Киля. На ней всегда лежало яйцо, каждую годовщину, словно шутливый привет из далекого прошлого. А сейчас виднелись лишь осколки скорлупы…

Ваймс наклонился вперед, и клинок просвистел над его головой.

Но зверь был настороже. Зверь не задумывался о стойках и защите. Зверь вообще не думал. Он всегда нюхал воздух, всматривался в темноту и пробовал на вкус ночь, и это зверь заставил Ваймса сунуть руку в карман, прежде чем наклониться.

Пригнувшись, он развернулся и ударил Карцера по коленной чашечке одним из лучших изделий госпожи Пособи. Раздался хруст, Ваймс выпрямился, бросился вперед и повалил Карцера на землю.

Он дрался бездумно и свирепо. Зверь сорвался с цепи и хотел только убивать. Нечасто Ваймсу казалось, что ему выпал шанс сделать мир лучше, но сейчас он не сомневался в этом. Наконец-то все было предельно ясно.

И предельно трудно. Когда Карцер упал, его меч отлетел в густую траву. Но Карцер был крепок, как тиковое дерево, и сдаваться не собирался. Очень трудно голыми руками убить человека, который не хочет, чтобы его убили.

Ваймс сбросил с руки кастет, потому что кастет мешал ему вцепиться Карцеру в глотку. Хотя задушить мерзавца тоже не удалось — Карцер попытался большим пальцем выдавить Ваймсу глаз.

* * *

Они покатились среди могил, царапаясь и извиваясь в тщетных попытках заполучить преимущество. Кровь заливала левый глаз Ваймса. Его ярости достаточно было бы и секунды, чтобы взять верх, но в этой секунде ему было отказано.

Он перекатился ещё раз и, вытянув руку, нащупал на земле брошенный меч. И когда Ваймс снова вскочил на ноги, он уже был вооружен.

Откатившись в сторону, Карцер тоже поднялся — удивительно проворно для человека, у которого только одно здоровое колено. Ваймс увидел, что он схватился за ветвь цветущей сирени, на темную землю посыпались благоухающие лепестки.

Шорох металла, блеск лезвия в темноте. Карцер захихикал, словно говоря: «Неплохо веселимся, да?»

— И кто же меня сегодня арестует? — спросил он, когда оба немного отдышались. — Сержант Киль или командор Ваймс?

— А кто сказал, что тебя арестуют? — откликнулся Ваймс. — Я имею право на самооборону, Карцер.

— О да, ещё недавно ты имел на неё право, господин Ваймс, — хмыкнула тень. — А теперь я стою перед тобой. — Что-то со звоном упало на гравийную дорожку. — И я не вооружен, ха-ха. Бросил на землю последнее оружие. А безоружного убивать нельзя, господин Ваймс. Ты должен меня арестовать, притащить к Витинари. Чтобы тот выслушал меня, ха-ха. Ты не можешь убить меня прямо здесь.

— Мне все равно, что ты болтаешь, Карцер.

— Тогда лучше убей меня, господин Ваймс. У меня нет оружия. И бежать я не могу.

— У тебя всегда есть ещё один нож, Карцер, — сказал Ваймс, пытаясь заглушить в себе рев зверя.

— На этот раз нет, господин Ваймс. Да ладно тебе, господин Ваймс. Попытка не пытка, верно? Каждому надо дать шанс, а? Никаких обид?

В этом был весь Карцер. Никаких обид. Дать шанс. Попытка не пытка.

В его устах правильные слова превращались в грязные ругательства.

Ваймс подступил на шаг.

— У тебя есть прекрасный дом, где тебя ждут, господин Ваймс. А что есть у меня?

Он умел говорить убедительно. Такой кому хочешь мозги запудрит. И ты даже забудешь о тех, кого он убил.

Ваймс многозначительно посмотрел ему под ноги.

— Ой, извини, я прошел по твоей могиле, — сказал Карцер. — Не хотел тебя обидеть.

Ваймс промолчал. Зверь завыл. Зверь хотел заставить этот рот умолкнуть навсегда.

— Ты не станешь меня убивать, господин Ваймс. Только не ты. У тебя есть значок. Ты ведь не такой, господин Ваймс.

Ваймс не глядя сорвал с себя значок.

— Да, я понимаю, ты хочешь меня напугать, господин Ваймс, и многие сказали бы, что ты имеешь на это полное право. И догадайся, что я сейчас сделаю? Брошу на землю ещё один нож, ха-ха, ты ведь знал, что у меня есть ещё один, верно?

Все дело в голосе. Из-за этого голоса начинало казаться, будто все, что ты знаешь, не более чем ложь.

— Ладно, ладно, я вижу, что ты расстроен, ха-ха, неудивительно, и тебе известно, что у меня всегда есть третий нож, смотри, его я тоже бросаю на землю…

Ваймсу оставалось сделать всего пару шагов.

— Вот так, господин Ваймс. Больше никаких ножей. Сбежать я не могу. Сдаюсь. На этот раз без подвоха. Сдаюсь, понятно? Просто арестуй меня. В память о прошлом, а?

Зверь внутри Ваймса истошно завопил. Никто не скажет Ваймсу дурного слова, если он лишит палача десяти долларов и бесплатного завтрака, вопил зверь. И да, убить Карцера сейчас одним ударом меча значит подарить ему легкую смерть, ведь любой палач знает, что казнь может быть разной, и во всей стране не найдется палача, который позволит такому подонку умереть без мучений. Боги тому свидетели, он заслуживает…

…но молодой Сэм смотрел на Ваймса через тридцать разделявших их лет.

Стоит человеку сломаться, ломается все. Так устроен мир. Да, обстоятельства могут тебя согнуть, а если хорошенько припечет, то и скрутить в бараний рог. Но нельзя, чтобы они тебя сломали. Потому что сломаешься ты — и начнет рушиться все, пока вообще ничего не останется. Все решается здесь и сейчас.

Ваймс опустил меч.

Карцер вскинул на него глаза и произнес с усмешкой:

— Знаешь, ха-ха, терпеть не могу яйца без соли…

Ваймс почувствовал, как рука помимо его воли поднимает меч…

И останавливается. Кроваво-красная ярость заледенела.

Зверь был вокруг него. Он не был другом, только зверем. Полезным, но тем не менее зверем. Можно держать его на цепи, заставлять плясать или жонглировать мячиками. Зверь не способен думать. Он глуп. Но ты, ты сам и зверь — не одно и то же.

Ты не обязан делать то, что ему хочется. В противном случае Карцер победит.

Ваймс разжал пальцы, меч упал на землю.

Карцер не сводил с него глаз. Ваймс улыбался, и эта улыбка была куда более зловещей, чем гримаса ярости. В руке Карцера блеснул металл. Но Ваймс уже налетел на него, повалил, перехватил запястье и стал колотить его рукой по надгробию Джона Киля, пока четвертый нож не выпал из окровавленных пальцев. Подняв Карцера на ноги, Ваймс заломил ему обе руки за спину и вдавил грудью в каменную плиту.

— Посмотри на небо, Карцер, — сказал он, прижавшись губами к его уху. — Видишь закат? А звезды? Завтра для моего сына Сэма они будут светить ярче, потому что не будут больше светить тебе, Карцер. Ещё не высохнет утренняя роса, как я притащу тебя к Витинари, и у нас будут свидетели, много свидетелей и, возможно, адвокат для тебя, если найдется хоть один, у кого хватит лживости просить за тебя, не меняясь в лице. И тогда, Карцер, тебя отвезут в Танти, на виселицу, без промедления, чтобы ты смог сплясать пеньковый фанданго. А потом, не сомневайся, я пойду домой и, быть может, съем яйцо вкрутую.

— Мне больно!

— Да ну? А ведь и ты говоришь правду, Карцер! — Ваймсу удалось сжать оба запястья убийцы стальной хваткой и свободной рукой оторвать рукав от своей рубашки. — Я действительно делаю тебе больно, но я делаю это по уставу. — Обернув пару раз запястья Карцера рукавом, он крепко затянул узел. — Я позабочусь, чтобы у тебя в камере была вода. Позабочусь о том, чтобы тебе принесли завтрак, все, что пожелаешь. А ещё позабочусь, чтобы палач сделал свою работу как надо и ты болтался на виселице, пока не задохнешься. Может, я даже проверю, хорошо ли смазаны петли люка.

Он ослабил хватку, Карцер пошатнулся, и Ваймс подсек ему ноги так, что тот упал, как куль.

— Машина не сломалась, Карцер. Она ждёт тебя, — сказал он, отрывая рукав от рубашки арестованного и связывая ему лодыжки. — Город убьет тебя. Нужные шестеренки повернутся, и ты умрешь. Все будет справедливо, я лично прослежу за этим. Чтобы потом ты не мог сказать, что суд над тобой был несправедливым. Чтобы ты ничего больше не мог сказать, ха-ха. Об этом я тоже позабочусь…

Он отошел на шаг.

— Добрый вечер, ваша светлость, — сказал лорд Витинари.

Ваймс развернулся, как ужаленный. Во тьме соткался мрак, чем-то похожий на человеческий силуэт. Ваймс быстро подобрал свой меч, всматриваясь в темноту. Силуэт приблизился, теперь его можно было узнать…

— Как давно вы здесь? — спросил Ваймс.

— Ну… какое-то время, — ответил патриций. — Как и ты, я предпочитаю приходить сюда один, чтобы… поразмыслить.

— Вы не издали ни звука! — с упреком сказал Ваймс.

— Это преступление, ваша светлость?

— И вы слышали?..

— Как ты безупречно произвел арест, — закончил Витинари. — Мои поздравления, ваша светлость.

Ваймс опустил взгляд на незапятнанный кровью клинок.

— Да, возможно, — сказал он, временно перестав поспевать за мыслью собеседника.

— Я имел в виду рождение сына.

— Ах… да. Конечно. Да, спасибо.

— Здоровый мальчик, как мне сообщили.

— Мы были бы не менее счастливы, если бы родилась дочь, — резко произнес Ваймс.

— Несомненно. В конце концов, какая разница, в нынешнее-то время? О, кажется, ты где-то потерял свой значок…

Ваймс бросил взгляд на высокую траву.

— Вернусь и найду утром, — сказал он. — А вот это, — он поднял с земли стонущего Карцера и кряхтя взвалил его на плечо, — попадет в Псевдополис-Ярд ещё сегодня.

Оставляя позади аромат сирени, они неспешно двинулись прочь по посыпанной гравием дорожке навстречу привычному смраду живого мира.

— Честно говоря, — сказал Витинари после долгого молчания, — мне неоднократно приходила в голову мысль, что эти люди заслуживают памятника.

— В самом деле? — рассеянно спросил Ваймс. Кровь в ушах все ещё стучала. — Может быть, на одной из главных площадей?

— Да, неплохая мысль.

— Этакой картины в бронзе? — с насмешкой уточнил Ваймс. — Все семеро поднимают флаг?

— В бронзе, да, — согласился Витинари.

— И с каким-нибудь вдохновляющим на подвиги призывом? — не успокаивался Ваймс.

— Да, несомненно. Может, что-нибудь вроде: «Они просто делали свою работу»?

— Нет. — Достигнув фонаря у склепа, Ваймс вдруг остановился. — Да как вы смеете? Как вы вообще смеете! В такое время! В таком месте! Они делали работу, которую не должны были делать, и погибли из-за неё, и вы ничего не можете им дать. Понимаете? Они сражались за тех, кого все бросили, сражались друг за друга, а их предали. Таких людей всегда предают. Какой прок от этой вашей статуи? Она лишь заставит новых дураков поверить в то, что они могут стать героями. Им, покойным, это бы не понравилось. Оставьте их в покое. В вечном покое.

Они продолжали путь в тяжелом молчании.

— Кстати, — сказал Витинари как ни в чем не бывало, — один новый священнослужитель, дьякон, неожиданно услышал зов.

— Да, и кто же его позвал? — спросил Ваймс, все ещё злой из-за памятника.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в вопросах религии, но, по-моему, у него возникло непреодолимое желание распространять слово божье среди закоснелых язычников.

— Где?

— Я предложил Тинлин.

— Но это же на другом конце света!

— Доброе слово не знает преград, сержант.

— Что ж, по крайней мере, это положит…

Ваймс остановился у главных ворот, под следующим фонарем, и бросил Карцера на землю.

— Вы знали? Черт возьми, вы все знали, да?

— Ещё секунду назад нет, не знал, — ответил Витинари. — Командор, скажи откровенно, ты никогда не задумывался над тем, почему я тоже ношу веточку сирени?

— Задумывался, — признался Ваймс.

— Но никогда не спрашивал.

— Никогда, — отрубил Ваймс. — Это просто цветок. Все имеют право носить цветы.

— В такое время? В таком месте?

— Ну хорошо. И почему же вы её носите?

— Я помню день, когда выполнял срочное поручение, — сказал Витинари. — Должен был спасти одного человека. Честно говоря, не совсем обычное поручение для наемного убийцы. Незадолго до этого я уже спас его.

Он выжидающе посмотрел на Ваймса.

— Застрелив того типа, что целился из арбалета? — уточнил Ваймс.

— Удачная догадка, командор! Да. У меня наметан глаз на… все уникальное. Но тогда моим главным врагом было время. Улицы были заблокированы. Кругом царил хаос и неразбериха, а я даже не знал, где смогу найти того, кого должен защитить. В конце концов мне пришлось воспользоваться крышами. Я добрался до Цепной улицы и увидел там неразбериху совсем другого рода.

— И что же вы там увидели?

— Увидел, как человек, которого звали Карцером… исчез. А ещё увидел, как погиб Джон Киль. По крайней мере, я своими глазами видел его тело.

— Ну да… — пробормотал Ваймс.

— И тогда я вступил в бой. Взял веточку сирени у павшего бойца и, признаюсь, зажал её в зубах. Смею надеяться, мне удалось повлиять на исход схватки, я лично убил четверых, хотя гордиться тут нечем. Они были бандитами, громилами. Вряд ли можно назвать их искусными бойцами. Кроме того, их предводитель бежал, очевидно захватив с собой весь их боевой дух. Должен сказать, что люди с сиренью сражались как тигры. Да, им недоставало мастерства, но когда они увидели, что их командир погиб, то просто разорвали врагов в клочья. Поразительно. Позже я осмотрел тело Джона Киля. Это действительно был Джон Киль. В этом не могло быть никаких сомнений. Он был весь в крови. Впрочем, крови везде хватало. Но его раны мне показались несколько… старыми. Смерть, как мы знаем, меняет людей. Но я помню, что подумал тогда: «Неужели настолько?» В тот день я решил, что столкнулся с частью головоломки, а сегодня… сержант… мы нашли оставшуюся часть. Поразительно, как люди могут быть похожи друг на друга, не правда ли? Наверное, даже твой сержант Колон ни о чем не заподозрит. В конце концов, Джон Киль погиб у него на глазах, а ты, наоборот, вырос…

— К чему вы клоните? — спросил Ваймс.

— Ни к чему, командор. Что я могу доказать? И главное, зачем мне что-то доказывать?

— В таком случае я промолчу.

— Честно говоря, даже не представляю, что именно ты мог бы сказать, — пожал плечами Витинари. — Да. Я согласен. Давай оставим мертвых в покое. Но что касается тебя, командор, в качестве небольшого подарка по случаю рождения…

— Мне ничего не надо, — перебил его Ваймс. — Повышать по службе меня некуда. Подкупить ничем нельзя. Я и так получил больше, чем заслуживаю. Стража работает нормально. Нам не нужна даже новая мишень для дротиков…

— В память о покойном Джоне Киле… — произнес Витинари.

— Я вас предупредил…

— …я могу вернуть тебе улицу Паточной Шахты.

Повисшую тишину нарушал только пронзительный писк охотившихся в тополях летучих мышей.

— Дракон сжег то здание, — пробормотал Ваймс. — А в подвалах поселились гномы…

— Да, командор. Но гномы… с такой милой непосредственностью относятся к деньгам. Чем больше денег город предлагает, тем меньше становится гномов. Конюшня сохранилась, и старая башня шахты тоже. Обнесенная крепкой каменной стеной. Все можно восстановить, командор. В память о Джоне Киле, человеке, который за несколько коротких дней изменил судьбы многих и, возможно, помог сохранить частицу здравомыслия в обезумевшем мире. Думаю, уже через несколько месяцев можно будет зажечь над дверью фонарь…

И снова стал слышен только писк летучих мышей.

«Может, даже запах вернется, — подумал Ваймс. — И над уборной снова будет окно, которое можно открыть, стукнув в нужном месте. Новые стражники, но старые фокусы…»

— Все верно, ещё один участок нам не помешает, — с некоторым усилием согласился он.

— Вижу, тебе понравилось моё предложение, — сказал Витинари. — И если завтра утром ты соблаговолишь заглянуть ко мне в кабинет, мы утрясем…

— Завтра будет суд, — резким тоном перебил его Ваймс.

— Ах да, конечно. Справедливый суд, — подчеркнул патриций.

— Иного не допущу, — сказал Ваймс. — Я хочу, чтобы эту сволочь наконец повесили.

— Хорошо, — согласился Витинари. — А потом мы могли бы…

— А потом я пойду домой, к своей семье, — снова перебил его Ваймс.

— Отлично сказано! — произнес Витинари, не смутившись ни на мгновение. — Не могу не оценить твой ораторский дар. — И Ваймс услышал в его голосе едва различимые нотки вежливого предупреждения, когда он добавил: — Здесь и сейчас, командор.

— Можете называть меня сержантом при оружии, — сказал Ваймс. — Здесь и сейчас.

Он схватил Карцера за шиворот и поволок навстречу справедливости.

* * *

Была уже глубокая ночь, когда Ваймс возвращался домой на Лепешечную улицу. Неожиданно он остановился. Это же те самые задворки! Там сидит ростовщик, а вот та сомнительная лавчонка, что выходит на Глиняный переулок. И раз он стоит примерно посредине между ними, значит, вот за этой стеной — двор храма.

Ваймс перебросил через стену окурок сигары. Раздался тихий стук, а потом едва слышный шорох гравия.

И тогда Ваймс пошел домой. А мир повернулся навстречу утру.

Книга VII Шмяк!

В самом блистательном городе Плоского мира — Анк-Морпорке — снова неспокойно: близится 200-летняя годовщина Кумской битвы.

Именно в Кумской долине в один злополучный день то ли гномы исподтишка напали на троллей, то ли тролли исподтишка напали на гномов. Нет, враждовали они с сотворения мира, но именно эта битва придала обоюдной ненависти официальный статус. Она сделалась историческим объяснением того, почему нельзя доверять этим мелким бородатым/здоровенным бугристым ублюдкам. А это значит, что на улицах Анк-Морпорка надо вводить дополнительные патрули.

Впрочем, спасение мира и поддержание порядка — это обычная работа для неподражаемого герцога Анкского. Ах да, надо же ещё расследовать убийство глубинного гнома, разобраться с новой наркотой на улицах города и, самое главное, ровно в шесть вечера прочитать Юному Сэму «Где моя корова?». Последнее пропустить никак нельзя.

* * *

Первое, что сделал Так, — он написал себя.

Второе, что сделал Так, — он написал Законы.

Третье, что сделал Так, — он написал Мир.

Четвертое, что сделал Так, — он написал пещеру.

Пятое, что сделал Так, — он написал жеоду, каменное яйцо.

И в сумеречном чреве пещеры из жеоды вылупились Братья.

Первый Брат пошел на свет и встал под открытым небом. Поэтому он вырос слишком высоким и стал первым Человеком. Он не нашел Законов и просветился.

Второй Брат пошел во мрак и встал под каменной кровлей. Поэтому он достиг нужного роста и стал первым Гномом. Он нашел Законы, которые написал Так, и погрузился во тьму.

Но часть живой души Така осталась в разбитом каменном яйце и превратилась в первого Тролля, который бродит по миру незваным и нежеланным, без души и без цели, не учась и не понимая. Опасаясь и света и тьмы, он вечно ковыляет в полумраке, ничего не зная, ничего не постигая, ничего не творя и будучи ничем…

Из книги «Гд Так’ Гар» («Что написал Так»), в пер. проф. У. У. У. Уайлдблада, изд-во Незримого Университета, цена 8 AM долларов. В оригинале последний абзац цитаты, судя по всему, позднейшая интерполяция.

Тот кого гора не сокрушить Тот кого солнце не остановить Тот кого молот не разбить Тот кого огонь не устрашить Тот кого ум выше сердца Тот алмаз

Перевод тролльей пиктограммы, вырезанной на куске базальта и найденной на нижнем уровне анк-морпорской паточной шахты. Созд. примерно 500 000 лет назад.

Шмяк.

Именно такой звук издала дубина, войдя в соприкосновение с черепом. Тело дернулось и рухнуло навзничь.

Дело было сделано — неслышно, незримо. Идеальный финал, идеальное решение, идеальная история.

Но, как говорят гномы, там, где случаются неприятности, всегда ищи тролля.

Тролль видел.

День начался идеально. Сэм Ваймс знал, что вскоре от удачного начала не останется и следа, но хотя бы на несколько минут можно было представить, что неизбежное не произойдет.

Сэм Ваймс брился. Ежедневный акт неповиновения, напоминающий о том, что он… просто Сэм Ваймс.

Конечно, он брился в особняке, и во время процедуры дворецкий читал ему выдержки из «Таймс», но все это были… не более чем сопутствующие обстоятельства. Из зеркала по-прежнему глядел Сэм Ваймс. Если бы оттуда взглянул герцог Анкский, Ваймс счел бы это дурным знаком. «Герцог» — лишь название должности, и точка.

— Преимущественно новости касаются текущей… ситуации с гномами, сэр, — произнес Вилликинс, пока Ваймс обрабатывал область под носом, требующую особого внимания. Он до сих пор пользовался дедушкиной опасной бритвой. Ещё один островок реальности. И потом, тогдашняя сталь была намного лучше теперешней. Сибилла, которая с непонятным восторгом относилась к новейшим техническим штучкам, предложила мужу приобрести самую современную бритву, в которой сидел маленький бесенок с индивидуальными ножницами и быстренько срезал все волоски, но Ваймс настоял на своем. Если кто-нибудь и будет орудовать лезвием по его лицу, то исключительно он сам.

— Кумская долина, Кумская долина, — пробормотал он, глядя на отражение в зеркале. — Что-нибудь новенькое?

— В общем, нет, сэр, — сказал Вилликинс, вновь открывая первую страницу. — Опубликован отчет о речи, которую произнес граг Бедролом. Пишут, что после неё начались беспорядки. Несколько гномов и троллей получили ранения. Главы диаспор призывают к спокойствию.

Ваймс стряхнул с лезвия пену.

— Ха! Неудивительно. Скажи, Вилликинс, ты часто дрался в детстве? Состоял в уличной банде или вроде того?

— Я имел честь принадлежать к Грубиянам с Поддельнображной улицы, сэр, — ответил дворецкий.

— Правда? — Ваймс искренне впечатлился. — Помнится, это были крепкие орешки.

— Спасибо, сэр, — невозмутимо отозвался Вилликинс. — Я горжусь тем, что обыкновенно мне доводилось нанести противнику больше ущерба, нежели пострадать самому, если вдруг молодые люди с Канатной улицы испытывали необходимость вновь обсудить больной вопрос относительно спорной территории. Их излюбленным оружием, насколько я помню, были крючья, которыми пользуются грузчики.

— А вашим? — с любопытством спросил Ваймс.

— Заточенные монетки, зашитые в поля шляпы, сэр. Всегда под рукой в трудной ситуации.

— Черт возьми, старина. Да ведь такой штукой ничего не стоит выбить глаз.

— Если постараться — да, сэр, — ответил Вилликинс, тщательно сворачивая полотенце.

«А теперь ты стоишь здесь в полосатых брюках и форменной куртке, сияющий, как солнечный зайчик, и упитанный, как поросенок, — подумал Ваймс, вытирая под ушами. — А я стал герцогом. Вот оно как бывает».

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-то предлагал: «А давайте-ка устроим беспорядки?» — поинтересовался он.

— Никогда, сэр, — сказал Вилликинс, снова беря «Таймс».

— Я тоже. Такое случается только в газетах. — Ваймс мельком взглянул на повязку на руке. Рана до сих пор давала о себе знать.

— Там случайно не написано, что я взял ситуацию под контроль?

— Нет, сэр. Зато сказано, что враждующие стороны удалось развести благодаря героическим действиям Стражи, сэр.

— Так и сказано — героическим?

— Да, сэр.

— Ну ладно, — проворчал Ваймс. — А они не пишут, что двух полисменов пришлось отправить в Бесплатную больницу, причём один пострадал довольно серьезно?

— Как ни странно, нет, сэр, — ответил дворецкий.

— Хм. Как обычно. Продолжай.

Вилликинс многозначительно кашлянул.

— Я бы посоветовал вам прослушать следующий абзац, предварительно опустив бритву, сэр. Из-за маленького пореза на прошлой неделе мне досталось от её светлости.

Ваймс увидел, как его отражение вздохнуло, и опустил бритву.

— Ну ладно, Вилликинс. Выкладывай худшее.

За спиной профессионально зашелестела газета.

— Заголовок на третьей странице гласит: «Констебль-вампир в Страже?», сэр, — объявил дворецкий и осторожно отступил на шаг.

— Проклятье! Кто им сболтнул?

— Честное слово, не знаю, сэр. Здесь сказано, что в принципе вы возражаете против вампиров в Страже, но сегодня побеседуете с кандидатом. По этому вопросу идёт оживленная полемика.

— Открой-ка восьмую страницу, — попросил Ваймс.

Бумага снова зашелестела.

— Ну? — потребовал он. — Именно там, если не ошибаюсь, обычно помещают дурацкую политическую карикатуру.

— Вы ведь опустили бритву, не так ли, сэр? — поинтересовался Вилликинс.

— Да!

— Также я посоветовал бы вам отойти от раковины, сэр.

— Там нарисовали меня, да? — мрачно уточнил Ваймс.

— Именно, сэр. Здесь изображен маленький перепуганный вампир и ваша светлость, если можно так выразиться, в величину гораздо крупнее натуральной. Вы опираетесь на конторку и держите в правой руке деревянный кол. Подпись гласит: «Как насчет протоКОЛа?», сэр. Это забавная игра слов, которая, с одной стороны, намекает на стандартную полицейскую процедуру…

— Да, да, я понял, — устало отозвался Ваймс. — Ты не мог бы сбегать и выкупить оригинал, прежде чем это сделает Сибилла? Каждый раз, когда на меня рисуют карикатуру, она добывает оригинал и вешает его в библиотеке!

— Э… мистер Физз весьма правдоподобно передает выражение лица, сэр, — подтвердил дворецкий. — С прискорбием вынужден признать, что её светлость уже приказала мне сходить в редакцию «Таймс» от её имени.

Ваймс застонал.

— Более того, — продолжал Вилликинс, — её светлость настоятельно просила напомнить вам, что они с Юным Сэмом будут ждать в студии сэра Джошуа ровно в одиннадцать, сэр. Работа над портретом вступила в решающую фазу, насколько я понимаю.

— Но я…

— Она выразилась недвусмысленно, сэр. Её светлость сказала: если даже командор не может взять отгул, то кто же тогда может?

В этот самый день в 1802 году художник Методия Плут проснулся посреди ночи, потому что из ящика ночного столика слышались поскребывающие звуки битвы.

Опять.

Маленький фонарик освещал подвал — то есть придавал темноте различную фактуру и отделял менее густую тень от более густой.

Фигуры едва виднелись во мраке. Обычными глазами было почти невозможно различить, кто говорит.

— Держите язык за зубами, поняли?

— Держать язык за зубами? Здесь же труп!

— Гномы сами разберутся. Лишь бы городская стража не пронюхала. Им тут делать нечего. Или кто-нибудь из нас хочет, чтобы они явились сюда?

— Но среди стражников тоже есть гномы…

— Хха. Д’ркза. Слишком много времени проводят на солнце. Теперь они просто люди-недоростки. Разве они думают по-гномьи? А Ваймс будет докапываться и размахивать дурацкими бумажками, которые у них зовутся законом. С какой стати нам допускать такое насилие? И потом, что тут расследовать? Преступление мог совершить только тролль. Вы согласны? Я спрашиваю: все согласны?

— Именно, именно, — ответила одна из фигур. Голос был тонкий, старческий и, сказать по правде, неуверенный.

— Конечно, тролль, — отозвался другой голос, почти двойник предыдущего, но уверенности в нем звучало чуть больше.

Наступившую тишину подчеркивал неумолкающий звук насосов.

— Это мог быть только тролль, — подытожил первый голос. — Недаром говорится: если случилось преступление, ищи тролля.

Когда командор Сэм Ваймс прибыл на службу, перед Псевдополис-Ярдом уже собралась небольшая толпа. До тех пор стояло ясное солнечное утро. Теперь солнечно было по-прежнему, но далеко не так ясно.

Люди держали плакаты. Ваймс прочитал: «Долой кровопийц!» и «Никаких клыков!». Лица, исполненные угрюмого полуиспуганного вызова, повернулись к нему.

Он тихонько выругался, но не более того.

Отто Шрик, иконограф из «Таймс», стоял неподалеку с зонтиком в руках, и вид у него был подавленный. Он перехватил взгляд Ваймса и неторопливо подошел.

— Чего тебе тут надо, Отто? — спросил Ваймс. — Пришел зарисовать классический мятеж?

— Нофости есть нофости, командор, — сказал Отто, разглядывая начищенные ботинки.

— Кто тебе проболтался?

— Я просто делайт картинки, командор, — ответил Отто, уязвлено глядя на Ваймса. — Так или иначе, я не сказаль бы фам, даже если бы зналь, потому что у нас свобода слофа…

— Свобода подливать масла в огонь, ты это имеешь в виду? — уточнил Ваймс.

— Для фас это свобода, — сказал Отто. — Никто не гофорит, что это хорошо.

— Но… ты ведь тоже вампир, — заметил Ваймс, махнув рукой в сторону протестующих. — Неужели тебе по душе то, что тут творится?

— Нофости есть нофости, командор, — смиренно повторил Отто.

Ваймс вновь сердито взглянул на толпу. По большей части она состояла из людей. Плюс один тролль, хотя, скорее всего, он присоединился по самой очевидной причине — просто потому, что тут что-то происходило. Любому вампиру понадобились бы внушительный бурав и уйма терпения, чтобы причинить троллю хоть какой-то ощутимый вред. И все же в происходящем было нечто положительное, если подумать: небольшое уличное шоу отвлекало мысли от Кумской долины.

— Странно, что они не возражают против тебя, Отто, — сказал Ваймс, немного успокоившись.

— Ну, я не официальное лицо, — ответил тот. — У меня нет меча и знашка. Я не угрожайт. Я просто работайт. И люди смеются, когда смотрят на меня.

Ваймс уставился на него. Он никогда раньше об этом не задумывался. И все-таки… Маленький суетливый Отто, в театральном черном плаще на красной подкладке, с многочисленными карманами для всякого барахла, в начищенных черных ботинках, с аккуратно подстриженным треугольным чубчиком, а главное — с нелепым акцентом, который ослабевал или усиливался в зависимости от того, с кем Отто разговаривал… нет, он никому не казался угрожающим. Ходячий анекдот, вампир из мюзик-холла. Раньше Ваймсу не приходило в голову, что, возможно, Отто в данном случае смеется последним. Развесели людей — и они перестанут бояться.

Он кивнул Отто и вошел. Сержант Шелли Задранец стояла за чересчур высоким столиком — взобравшись на ящик, — и на рукаве у неё сияли новенькие нашивки. Ваймс решил, что пора уже принять кое-какие меры. Некоторые гномы-стражники обижались из-за того, что были вынуждены пользоваться ящиком.

— Думаю, поставим снаружи парочку парней, Шелли, и хватит, — сказал он. — Никаких провокаций. Всего лишь небольшое напоминание о том, что за порядком тут следим мы.

— Вряд ли нам это понадобится, мистер Ваймс, — ответила Шелли.

— Я не хочу увидеть в «Таймс» карикатуру, где будет нарисовано, как толпа протестующих нападает на нашего первого новобранца-вампира, капра… сержант, — строго предупредил Ваймс.

— Я так и подумала, сэр, — сказала Шелли. Поэтому я попросила сержанта Ангву встретить её. Они прошли через заднюю дверь полчаса назад. Ангва показывает ей Ярд. Если не ошибаюсь, сейчас они в раздевалке.

— Ты попросила Ангву? — уточнил Ваймс, и сердце у него замерло.

— Да, сэр, — сказала Шелли и вдруг забеспокоилась. — Э… что-то не так?

Ваймс уставился на неё. Он подумал: «Шелли отличный, дисциплинированный стражник. Хотел бы я иметь ещё парочку таких же. И, честное слово, повышение она получила по праву. Но ведь она из Убервальда, — напомнил себе Ваймс. — Шелли должна бы знать о… трениях между вампирами и вервольфами. Может быть, это моя вина. Я сам всегда твержу, что все стражники одинаковы».

— Что? Нет, нет, — ответил он. — Все в порядке.

«Вампир и вервольф в одном помещении, — думал Ваймс, шагая вверх по лестнице в кабинет. — Что ж, им придется как-нибудь поладить. И это — лишь первая проблема».

— А ещё я проводила мистера Пессимала в кабинет! — крикнула вдогонку Шелли.

Ваймс остановился на полпути.

— Мистера Пессимала?

— Правительственный инспектор, сэр, — напомнила Шелли. — Тот, о котором вы мне говорили.

«Ах да, — подумал Ваймс. — И это вторая проблема».

…Это все политика. Ваймс никогда не мог ухватить её суть, потому что для честного человека политика представляла собой сплошные ловушки. В одну из них он угодил на прошлой неделе, в кабинете Ветинари, на самом обыкновенном совещании…

— А, Ваймс, — сказал его светлость, когда тот вошел. — Очень любезно с вашей стороны прийти. Сегодня чудесный день, не правда ли?

«Да — был до сих пор», — подумал Ваймс, заметив в кабинете ещё двоих.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — спросил он, повернувшись к патрицию. — «Силиконовая лига противников клеветы» устроила марш протеста на Водяной улице, и вплоть до Малых ворот тянется длиннющий затор…

— Не сомневаюсь, затор может подождать, командор.

— Да, сэр. В том-то и проблема, сэр. Именно это он и делает.

Ветинари томно отмахнулся.

— Улицы, забитые гружеными телегами, — признак прогресса, Ваймс.

— Только в переносном смысле, сэр.

— Во всяком случае, я уверен, что ваши стражники справятся, — сказал Ветинари, кивком указывая на пустое кресло. — У вас их теперь так много. Столько расходов. Садитесь же, командор. Вы знакомы с мистером Джоном Смитом?

Мужчина за столом вынул трубку изо рта и взглянул на Ваймса с улыбкой дружелюбного маньяка.

— Кажется, до сих пор не имел удо’ольствия… — сказал он, протягивая руку. Невозможно, казалось бы, картавить на букву «в», но Джону Смиту это как-то удавалось.

«Жать руку вампиру? Черта с два, — подумал Ваймс. — Даже вампиру в безобразном свитере домашней вязки». — Вместо рукопожатия он отсалютовал.

— Рад познакомиться, сэр, — отрывисто сказал он, становясь по стойке «смирно». Свитер, связанный из шерсти несочетающихся оттенков, с тошнотворным зигзагообразным узором, действительно был ужасен. Больше всего он смахивал на подарок от тетушки, страдающей дальтонизмом, вещь, которую ты не смеешь выбросить из опасения, что мусорщики посмеются и пинком перевернут бак.

— Ваймс, мистер Смит… — начал Ветинари.

— …председатель анк-морпоркского представительства убервальдской Лиги воздержания, — сказал Ваймс. — Насколько я знаю, дама рядом с ним — миссис Дорин Подмиггинс, казначей упомянутого учреждения. Речь пойдет о том, чтобы я взял в Стражу вампира, не так ли? Опять.

— Да, Ваймс, именно так, — ответил Ветинари. — И — да, опять. Может быть, все мы сядем? Ваймс?..

Ваймс понял, что выхода нет. Он обреченно опустился в кресло. На сей раз предстояло потерпеть поражение. Ветинари загнал его в угол.

Ваймс хорошо знал все аргументы сторонников того, чтобы в городской Страже служили представители различных видов. Аргументы были веские, тогда как некоторые доводы противной стороны никуда не годились. В Страже наличествовали тролли, множество гномов, один вервольф, три голема, Игорь и, наконец, капрал Шноббс…[219] так почему бы и не вампир? Лига воздержания была признанным фактом. Члены Лиги, носившие черную ленточку с надписью «Ни капли!», — тоже. По общему мнению, вампиры, отказавшиеся от крови, отличались некоторыми странностями, но зато славились умом и сообразительностью и, следовательно, являлись полезными членами общества. А Стража была самым наглядным в городе воплощением власти. Почему бы не установить прецедент?

«Потому что, — отозвался потрепанный, но ещё не побежденный дух Ваймса, — ты ненавидишь проклятых вампиров. Довольно обиняков, лицемерия, уклончивых фраз типа «общественное мнение этого не потерпит» и «сейчас неподходящее время». Ты, черт возьми, ненавидишь вампиров, и речь, черт возьми, о твоей Страже».

Остальные трое внимательно смотрели на него.

— Мистер Файмс, — сказала госпожа Подмиггинс, — мы нефольно замечайт, что фы до сих пор не приняли в Стражу ни однофо из членов Лиги…

«Меня зовут Ваймс, ради всего святого. Я ведь знаю, что ты в состоянии правильно выговорить мою фамилию. Впусти букву «в» в свою жизнь. Так или иначе, у меня есть ещё один аргумент, и он воистину железобетонный».

— Госпожа Подмиггинс, — сказал Ваймс, — до сих пор ни один вампир и не собирался вступать в Стражу. У них просто голова не так устроена, чтоб быть стражниками. И, с вашего позволения, я командор Ваймс.

Маленькие глазки госпожи Подмиггинс сверкнули праведным гневом.

— Фы хотите сказать, что фампиры… глюпы?

— Нет, госпожа Подмиггинс. Я хочу сказать, что они слишком умны. В том-то и проблема. Зачем умному существу каждый день рисковать тем, что ему оторвут яй… в смысле, голову, и все это за тридцать восемь долларов в месяц плюс покрытие расходов? Вампиры полны собственного достоинства, образованны, и перед фамилией у них стоит «фон». Для вампира найдется сотня занятий получше, чем патрулировать улицы. Что вы от меня хотите — чтобы я силой загонял их служить в Страже?

— Может быть, сразу по’ышать их в чине? — намекнул Джон Смит. На лице у него выступил пот, неизменная улыбка казалась безумной. Ходили слухи, что исполнение обета воздержания дается ему нелегко.

— Нет. Все начинают с улицы, — отрезал Ваймс. Он слегка покривил душой, но предложение Смита его оскорбило. — В том числе в ночной смене. Хорошая подготовка. Лучшее, что только может быть. Целая неделя дождливых ночей, когда клубится туман, по шее течет вода и в темноте слышатся странные звуки… Вот тогда мы понимаем, достался ли нам хороший стражник.

Как только Ваймс закончил фразу, до него дошло: он сам загнал себя в ловушку.

Разумеется, они уже нашли кандидата.

— Да, это хороший нофость, — заметила госпожа Подмиггинс, откинувшись на спинку кресла.

Ваймсу захотелось встряхнуть её и крикнуть: «Дорин, ты не вампир! Да, ты вышла замуж за вампира, но никакой нормальный человек не в силах представить, чтобы ему вдруг захотелось тебя укусить! Настоящие абстиненты по мере сил держатся спокойно и ненавязчиво. Никаких развевающихся плащей, никакого причмокивания. Никто из них не срывает декольтированные ночные сорочки с юных девушек. Все знают, что Джон Никакой-Не-Вампир Смит на самом деле — граф Варго Сент-Груэт фон Вилинус. Но теперь он курит трубку, носит ужасные свитера, коллекционирует бананы и делает из спичек модели человеческих органов, поскольку считает, что хобби делает его человечнее. Но ты, Дорин? Ты родилась на Петушиной улице, и твоя матушка была прачкой! Никому бы и в голову не пришло срывать с тебя ночнушку, разве что в исследовательских целях. Но ты… кажется, всерьез увлеклась. Это, черт возьми, тоже хобби. Ты пытаешься выглядеть вампиристее, чем настоящие вампиры! И, кстати, твои вставные клыки прыгают, когда ты говоришь!»

— Ваймс?

— Да?.. — Он понял, что все это время остальные что-то обсуждали.

— У мистера Смита хорошие новости, — сказал Ветинари.

— Дейст’ительно, — подтвердил Джон Смит с безумной улыбкой. — У нас есть для ’ас кандидат, командор, ’ампир, который хочет служить ’Страже.

— И, конечно, ночное фремя не представляйт никаких проблем, — торжествующе подхватила Дорин. — Мы и есть ночь!

— Вы хотите сказать, что я должен… — начал Ваймс.

— О нет, командор, — быстро перебил патриций. — Мы, несомненно, признаем вашу независимость в качестве командира Стражи. Разумеется, вы вправе принять любого, кого сочтете подходящим. Я прошу лишь справедливости ради побеседовать с новым кандидатом.

«Да, конечно, — подумал Ваймс. — Отношения с Убервальдом немного упростятся, не так ли, если вы похвалитесь, что в Страже у вас служит вампир с черной ленточкой. А если я его прогоню, мне придется назвать причину. «Я, понимаете ли, не терплю вампиров» вряд ли послужит удовлетворительным объяснением».

— Конечно, — сказал он вслух. — Присылайте его.

— На самом деле её. — Ветинари заглянул в бумаги. — Салация Делорезиста Аманита Тригестатра Зелдана Малефи… — Он запнулся и перевернул несколько страниц. — Думаю, часть имен можно пропустить, но в конце стоит «фон Хампединг». Ей пятьдесят один год. Но, — быстро добавил патриций, прежде чем Ваймс успел ухватиться за соломинку, — возраст для вампира ничего не значит. Кстати, она предпочитает, чтобы её называли просто Салли.

Раздевалка казалась слишком маленькой. Как и все остальные помещения. Сержант Ангва пыталась затаить дыхание.

Выйти в просторный коридор. Ещё лучше — на свежий воздух. Ей нечем было дышать. Точнее сказать, нечем, кроме запаха вампира.

Дура Шелли! Но Ангва не могла отказаться, потому что это выглядело бы нехорошо. Оставалось лишь улыбаться и терпеть, подавляя сильнейшее желание перекусить вампирше горло.

«Она, разумеется, понимает, что происходит, — подумала Ангва. — Вампиры прекрасно знают, что источают ауру безыскусной непринужденности. Они не теряют уверенности в любой компании, повсюду как дома, и остальные в их присутствии чувствуют себя неуклюжими, второсортными созданиями. О, Господи. «Зовите меня Салли!»».

— Извини, — сказала она, усилием воли стараясь не щетиниться. — Здесь немного тесновато… — Ангва кашлянула. — В любом случае делать нечего. Не беспокойся, здесь всегда так пахнет. И можешь даже не трудиться запирать свой шкафчик, потому что все ключи одинаковые, и потом, дверца, как правило, открывается, если правильно надавить. Не храни в шкафчике ничего ценного, здесь слишком много стражников. И не расстраивайся, если однажды обнаружишь святую воду или деревянный кол.

— А такое возможно? — спросила Салли.

— Не просто возможно, — заверила Ангва. — Это обязательно произойдет. Я, например, постоянно находила в шкафчике ошейники и собачье печенье.

— Ты не жаловалась?

— Что? Нет! Исключено! — огрызнулась Ангва. Она жалела, что нельзя перестать дышать. Волосы наверняка уже пришли в полный беспорядок.

— Но я думала, что Стража…

— Послушай, стражникам все равно, кто ты… кто мы такие, — перебила Ангва. — Будь ты гномом, тебе подсунули бы башмаки на платформе или стремянку, ну и так далее, хотя в последнее время шуточек стало меньше. Разыгрывают всех, у стражников такой обычай. Им интересно, как ты себя поведешь. Понятно? Никому нет дела до того, кто ты — тролль, гном, зомби или вампир…

«Ну, почти никакого дела», — подумала Ангва.

— Главное — не будь нытиком и ябедой. И, по правде говоря, то печенье было вкусное. Кстати, ты видела Игоря?

— И не раз, — сказала Салли. Ангва натянуто улыбнулась. В Убервальде Игори встречаются на каждом шагу. Особенно если ты вампир.

— Нашего Игоря, я имею в виду.

— Кажется, нет.

Ага. Прекрасно. Обычно Ангва избегала заходить в лабораторию, потому что витавшие там запахи были либо до жути искусственными, либо, напротив, вызывающе органическими, но теперь она бы с наслаждением их понюхала. Ангва устремилась к двери быстрее, чем дозволяется приличиями, и постучала.

Дверь со скрипом отворилась. Всякая дверь, которую открывает Игорь, обязательно скрипит. Это особый шик.

— Привет, Игорь, — жизнерадостно воскликнула Салли. — Дай шесть!

Ангва оставила их болтать. Игори по природе своей раболепны — а вампиры нет. Идеальное сочетание. По крайней мере, теперь-то она пойдет и подышит свежим воздухом.

Дверь открылась.

— Мистер Пессимал, сэр, — сказала Шелли, вводя в кабинет человечка едва ли выше себя ростом. — А вот и редакционный экземпляр «Таймс»…

Мистер Пессимал был очень аккуратным. Даже слишком. Он казался складн ым. Дешевый, но очень чистый костюм, маленькие сверкающие ботинки. Волосы тоже сверкали, даже ярче ботинок. По центру головы шёл пробор, столь старательно разглаженный на обе стороны, что казался нарисованным.

Все городские учреждения время от времени подвергаются проверке — так сказал Ветинари. С какой стати Ваймс должен оставаться в стороне? В конце концов, Стража — главная «дыра» в городском бюджете.

Ваймс намекнул, что «дыра» предполагает пустую трату денег.

«И все-таки», — сказал Ветинари. Этого оказалось достаточно. Нельзя спорить с «и все-таки».

Итогом оказался мистер Пессимал.

Он шёл к Ваймсу и буквально мерцал на ходу. Ваймс вряд ли смог бы обозначить это каким-нибудь другим словом. Каждое движение было… аккуратным. «Держу пари, что у него складной бумажник и очки на ленточке», — подумал Ваймс.

Мистер Пессимал, сложившись в поясе, уселся на стул перед столом Ваймса и расстегнул портфель. Два негромких щелчка прозвучали как смертный приговор. Затем он торжественно надел очки. На черной ленточке.

— Удостоверение от лорда Ветинари, ваша светлость, — сказал он, протягивая бумагу.

— Спасибо, мистер… Э. И. Пессимал, — ответил Ваймс, взглянул на письмо и отложил в сторону. — Чем могу помочь? Кстати, в служебное время я — командор Ваймс.

— Мне понадобится свободный кабинет, ваша светлость. И доступ ко всем документам. Как вам известно, я обязан представить его милости полный отчет и расходно-доходный анализ в отношении Стражи, а также изложить свои идеи касательно улучшений в различных сферах её деятельности. Ваше сотрудничество приветствуется, но не обязательно.

— Идеи касательно улучшений? — бодро переспросил Ваймс. Стоявшая за спиной Э. И. Пессимала сержант Задранец в ужасе закрыла глаза. — Прекрасно. Я славлюсь любовью к сотрудничеству. Если не ошибаюсь, насчет герцога вы в курсе?

— Да, ваша светлость, — сдержанно отозвался Э. И. Пессимал. — Так или иначе, вы — герцог Анкский, и было бы неуместным обращаться к вам как-то иначе. Это значило бы проявить неуважение.

— Понимаю. А как обращаться к вам, мистер Пессимал? — спросил Ваймс. Краем глаза он заметил, как половица в дальнем углу чуть заметно приподнялась.

— Э. И. Пессимал — этого вполне достаточно, ваша светлость, — ответил инспектор.

— Что значит «Э»? — поинтересовался Ваймс, на мгновение отводя взгляд от половицы.

— Просто «Э», ваша светлость, — терпеливо повторил Э. И. Пессимал. — Э. И. Пессимал.

— Вы хотите сказать, что вместо имени вам дали инициалы?

— Именно так, ваша светлость, — подтвердил инспектор.

— А как вас называют друзья?

Судя по лицу Э. И. Пессимала, он не понял основного тезиса. Ваймсу даже стало его немного жаль.

— Сержант Задранец за вами присмотрит, — сказал он с наигранной бодростью. — Найди для мистера Э. И. Пессимала помещение, сержант, и покажи все документы, какие он попросит.

И побольше, подумал Ваймс. Засыпь его бумагами, лишь бы он держался подальше от меня.

— Спасибо, ваша светлость, — сказал Э. И. Пессимал. — Но, кроме того, я буду должен опросить нескольких стражников.

— Зачем? — удивился Ваймс.

— Чтобы отчет получился исчерпывающим, ваша светлость, — спокойно объяснил мистер Э. И. Пессимал.

— Все, что вам нужно знать, расскажу я.

— Да, ваша светлость, но у ревизии свои правила. Я должен действовать совершенно независимо. Quis custodiet ipsos custodes, ваша светлость.

— Я знаю, как это переводится, — сказал Ваймс. — «Кто сторожит стражников?» Я, мистер Пессимал.

— Допустим, но кто сторожит вас, ваша светлость? — с легкой улыбкой заметил инспектор.

— Опять-таки я. Постоянно, — ответил Ваймс. — Поверьте.

— Предположим, ваша светлость. Тем не менее, я представляю общественные интересы. Постараюсь не быть назойливым.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Пессимал, — сказал Ваймс, сдаваясь. Он и не подозревал, что в последнее время Ветинари отрастил на него такой зуб. Визит инспектора очень уж походил на очередной фокус его милости. — Ладно. Желаю приятно провести время в Псевдополис-Ярде… надеюсь, вы тут не задержитесь. Извините, я очень занят, проклятая Кумская долина и все такое. Зайди, Фред!

Этому трюку он научился у Ветинари. У посетителя пропадает желание задерживаться, когда уже вошел следующий. Вдобавок в жаркую погоду Фред сильно потел — он был просто чемпионом по потению. И за столько лет он так и не понял, что, если стоять в коридоре за дверью, то определенная половица слегка приподнимается — именно в том месте, где видно Ваймсу.

Половица опустилась, и сержант Колон вошел.

— Не знаю, как вы это проделываете, мистер Ваймс, — бодро сказал он. — Я только-только собирался постучать!

«Но сначала побольше подслушать», — подумал Ваймс. Впрочем, он с удовольствием отметил, что Э. И. Пессимал принюхался и поморщился.

— Что стряслось, Фред? — спросил он. — Не беспокойся, мистер Пессимал уже уходит. Займитесь делом, сержант Задранец. Приятного вам утра, мистер Пессимал.

Фред Колон снял шлем, как только Шелли увела инспектора, и вытер лоб.

— Там становится все жарче, — сказал он. — Похоже, собирается гроза.

— Да, Фред. Чего конкретно ты хотел? — Хотя Ваймс всегда был рад видеть Колона, он постарался намекнуть, что сейчас не лучшее время для визита.

— Э… в городе назревает кое-что серьезное, сэр, — сказал Фред с видом человека, который заучил эту фразу наизусть.

Ваймс вздохнул.

— Фред, ты хочешь сказать — что-то случилось?

— Да, сэр. Гномы, сэр. Я имею в виду, наши. Все хуже и хуже. Они собираются кучками. Всюду, куда ни глянь, сэр, шепчутся гномы. Замолкают, как только кто-нибудь подходит ближе. Даже сержанты. Они замолкают и странно смотрят, сэр. Тролли просто с ума сходят, и ничего удивительного.

— Повторения Кумской долины не будет, Фред, — предупредил Ваймс. — Я знаю, в городе сейчас только об этом и говорят, тем более что приближается годовщина, но я вывалю тонну кирпичей на голову любого стражника, который попытается устроить в раздевалке историческую реконструкцию. Он получит под зад, прежде чем успеет сообразить, в чем дело. Донеси эту мысль до каждого.

— Да, сэр. Но я не о том говорю, сэр. Про долину мы все в курсе. А сегодня появилось нечто новенькое. Неприятное ощущение, сэр, у меня прямо шея чешется. Гномы что-то знают. Но не говорят.

Ваймс помедлил. Фред Колон в служебном отношении был не подарок — медлительный, вялый, без особого воображения. Но он так долго патрулировал улицы, что буквально протер в мостовой желоб, и где-то в недрах этого толстого туповатого сержанта сформировалось наблюдательное существо, которое держало нос по ветру, внимательно слушало городские сплетни и читало свежие надписи на стенах, пусть даже ему и приходилось водить по ним пальцем.

— Наверное, проклятый Бедролом снова их взбудоражил, Фред, — сказал Ваймс.

— Я слышал, они упоминали его на своем жаргоне, сэр, но дело не только в нем, честное слово. Гномы по-настоящему встревожены, сэр. Творится что-то серьезное. Я прямо-таки вижу это, как в воде.

Ваймс догадался, что в данном случае речь идёт не об анкских водах с их консистенцией. Хотя интуицию не отнесешь к доказательствам, которые можно без опаски предъявить в суде, но предчувствия городского динозавра вроде Фреда имели немалый вес, особенно для стражника.

— Где Моркоу? — спросил Ваймс.

— В городе, сэр. Он двинул обе смены на улицу Паточной шахты. Все работают по две смены, сэр, — с упреком закончил Фред Колон.

— Прости, Фред, сам знаешь, что творится. Я поговорю с ним, когда он вернется. Моркоу — гном, он разузнает, о чем говорят.

— Я бы сказал, что Моркоу для этого малость высоковат, — странным тоном произнес Колон.

Ваймс глянул на него искоса.

— С чего ты взял, Фред?

Колон покачал головой.

— Просто ощущение, сэр, — ответил он и добавил, с ноткой страдальческой ностальгии: — Было гораздо лучше, когда в Страже служили только мы с вами, Шнобби и Моркоу. В те дни мы знали, кто есть кто… и каждый знал, о чем думают другие…

— Да, потому что все думали об одном и том же, Фред: «Пусть хотя бы раз перевес будет на нашей стороне», — заметил Ваймс. — Слушай, я в курсе, что стражники устали. Но мне нужно, чтобы старшие офицеры не падали духом. Как тебе нравится твой новый кабинет?

Колон просиял.

— Очень мило, сэр. Не считая двери, конечно.

Найти нишу для Фреда Колона было нелегко. Если судить по первому взгляду — перед вами стоял человек, который, падая с отвесной скалы, непременно завис бы в воздухе и спросил дорогу. Новички обычно не удосуживались узнать сержанта Колона поближе. Они видели трусливого глупого толстяка — по правде говоря, Фред таким и был. Но дело тем не ограничивалось.

Колон приближался к пенсионному возрасту, но отнюдь не хотел уходить на покой. Ваймс обошел проблему, назначив его на пост начальника охраны, к всеобщему изумлению,[220] и выделив Фреду кабинет в Тренировочной школе на противоположной стороне переулка. Это здание давно — и, скорее всего, навсегда — вошло в городскую историю как «старая лимонадная фабрика». Вдобавок Ваймс придумал должность «офицера связи», потому что она внушительно звучала и никто не знал, что это значит. Ещё он дал в помощь Фреду капрала Шноббса — ещё одного динозавра Стражи.

Тем не менее, система работала. Шнобби и Колон так хорошо знали город, что могли посостязаться с Ваймсом. На первый взгляд совершенно безвредные, они слонялись по улицам как будто бесцельно, наблюдая и прислушиваясь к городскому эквиваленту сигнального барабана. И иногда барабан звучал.

Некогда на том месте, где находился маленький душный кабинет Фреда, трудились женщины — засучив рукава, они мешали в огромных котлах «Сарсапариллу», «Малиновую лаву» и «Имбирный хлоп». А сейчас там всегда стоял наготове чайник, и к Фреду сходились давние приятели, бывшие стражники и старые жулики — иногда в одном лице. Ваймс охотно подписывал счета на пончики, которые поглощала вся эта публика, когда ей удавалось ненадолго вырваться из-под присмотра жен. Оно того стоило. Старые стражники держали глаза открытыми и сплетничали, как торговки.

Фактически единственной проблемой в нынешней жизни Фреда была дверь.

— Гильдия историков требует сохранить старую фабрику в том виде, как она есть, сержант, — сказал Ваймс.

— Знаю, сэр, но… на моей двери написано «Старые мешалки»!

— Красивая латунная табличка, Фред. Нужно же было где-то хранить запчасти. Важный исторический факт. Можешь наклеить сверху лист бумаги.

— Мы так и делаем, сэр, но парни всякий раз его срывают и гнусно хихикают.

Ваймс вздохнул.

— Уж разберись как-нибудь, Фред. Если старый сержант не в состоянии уладить такую мелочь, значит, мир стал очень странным местом. У тебя все?

— В общем, все, сэр, но…

— Ну же, Фред. День предстоит трудный.

— Вам никогда не попадался мистер Блеск, сэр?

— Чистящее средство для неровных поверхностей? — уточнил Ваймс.

— Э… Что, сэр?

Сержанта Колона было легко сбить с толку. Ваймс устыдился.

— Прости, Фред. Нет, мне никогда не попадался мистер Блеск. А что?

— Э… да, в общем, ничего. «Мистер Блеск, он алмаз!» Я в последнее время несколько раз видел эту надпись на стенах. Тролльи граффити, сами знаете, обычно врезаны глубоко. И, похоже, тролли по этому поводу изрядно волнуются. Может, что-то важное.

Ваймс кивнул. Не обращать внимания на граффити можно только на свой страх и риск. Иногда таким образом город предупреждает о том, что у него на сердце, если не на уме.

— Значит, держи ухо востро, Фред. Я на тебя полагаюсь — пусть гудят, лишь бы не жалили, — сказал Ваймс с наигранной бодростью, рассчитывая воодушевить сержанта. — А я сейчас пойду взглянуть на нашего вампира.

— Удачи, Сэм. Похоже, нас ждёт долгий день.

«Сэм, — подумал Ваймс, когда старый сержант вышел. — Ей-богу, он это заслужил, но Фред зовет меня Сэмом, лишь когда всерьез обеспокоен. Впрочем, все мы на нервах. Ждем первого взрыва…»

Ваймс развернул газету, которую Шелли оставила на столе. Он всегда читал на работе «Таймс», чтобы узнать новости, которые, по мнению Вилликинса, небезопасно было слушать во время бритья.

Кумская долина, Кумская долина. Ваймс перелистал газету и обнаружил Кумскую долину повсюду. Провались она, эта долина, чтоб её боги разразили, хотя, судя по всему, они уже это сделали, прокляли и забыли. При близком рассмотрении долина была всего лишь очередной каменистой пустошью в горах. С точки зрения географии она находилась далеко, но в последнее время, казалось, изрядно приблизилась к Анк-Морпорку. Кумская долина перестала быть просто местом — во всяком случае, теперь. Она превратились в образ мыслей.

Факты были таковы: именно там в один злополучный день, под недобрыми звездами, то ли гномы исподтишка напали на троллей, то ли тролли исподтишка напали на гномов. Насколько понимал Ваймс, они враждовали с сотворения мира, но в Кумской долине обоюдная ненависть обрела, так сказать, официальный статус и стала географически подвижной: Кумская долина была везде, где бы гном ни дрался с троллем. Даже если они спьяну сцепились в пабе — все равно это была Кумская долина. Она сделалась частью мифологии обеих рас, боевым кличем, историческим объяснением того, почему нельзя доверять этим мелким бородатым/здоровенным бугристым ублюдкам.

Со времён той, первой Кумской битвы случалось ещё много других. Война между гномами и троллями была столкновением природных сил, наподобие вражды ветра и волн. Она катилась по инерции.

В субботу предстояла годовщина Кумской битвы, Анк-Морпорк кишел троллями и гномами — и знаете что? Чем больше тролли и гномы отдалялись от родных гор, тем важнее становилась проклятая Кумская долина. Черт с ними, с парадами, — городская стража ловко их разделяла, и в любом случае они проходили с утра, когда, по большей части, все ещё были трезвы. Но когда по вечерам гномьи и тролльи бары пустели, разверзался ад.

В недобрые старые времена Стража находила себе ещё какие-нибудь дела и возвращалась на улицы, лишь когда горячие головы остывали. После чего стражники выкатывали фургон и арестовывали всех троллей и гномов, слишком пьяных, избитых, чтобы двигаться, или мертвых. Проще некуда.

Так было раньше. А теперь город кишел троллями и гномами — нет, мысленно поправил себя Ваймс, город обогатился энергичными, быстро растущими диаспорами троллей и гномов, так что стало ещё больше… скажем, разлитой в воздухе злобы. Слишком много древней политики, слишком много подначек. Ну и слишком много спиртного.

А когда начинаешь думать, что хуже уже некуда, вдруг появляется Бедролом и его дружки. Глубинные гномы, как их называют. Фундаментальные, что твой гранит. Они пришли этак с месяц назад, поселились в старом доме на Паточной улице и наняли местных парней, чтобы размуровать подвалы. Бедролом был грагом. Ваймс знал гномий язык достаточно, чтобы понять, что граг значит «уважаемый знаток гномьей мудрости». Бедролом, впрочем, трактовал её каким-то особым образом. Он проповедовал превосходство гномов над троллями и утверждал, что долг каждого гнома — идти по стопам предков и стереть троллий род с лица земли. Так, вероятно, гласила какая-то священная книга, а значит, все законно и даже обязательно для исполнения…

Молодые гномы слушали его, потому что Бедролом говорил об истории и предназначении и употреблял другие слова, которыми обычно пользуются, чтобы навести глянец на убийство. От них шли кругом головы… правда, преимущественно пустые. Злобные идиоты вроде Бедролома и были причиной того, что теперь гномы расхаживали повсюду не только с традиционными боевыми топорами, но и в тяжелых кольчугах, с кистенями, моргенштернами, секирами… Тупая показная чванливость, обычно сопровождаемая бряцанием и лязгом.

Тролли тоже прислушивались. Появилось больше лишайников, больше клановых граффити, больше татуировок — и дубины тоже стали намного, намного больше.

Так было не всегда. В последние десять лет, ну или около того, напряжение немного спало. Гномы и тролли никогда не станут друзьями, но город их перемешал и сплавил, и Ваймсу казалось, что обе расы умудрялись уживаться бок о бок, обходясь, так сказать, поверхностным трением.

И теперь в плавильном котле вновь образовались комья.

Проклятый Бедролом. У Ваймса руки чесались арестовать его. Теоретически Бедролом не сделал ничего дурного, но для стражника, который знает свое дело, не существует преград. Разумеется, ничего не стоило пришить грагу «поведение, грозящее нарушением общественного порядка». Хотя Ветинари возразил бы. Он бы сказал, что арест Бедролома лишь накалит ситуацию, но куда ещё хуже?!

Ваймс закрыл глаза и вспомнил маленькую фигурку в сплошном черном кожаном одеянии с капюшоном, который не позволял грагу совершить тяжкое преступление — увидеть дневной свет. Маленькая фигурка, большие слова. Ваймс их хорошо запомнил. «Берегитесь тролля. Не доверяйте ему. Гоните его от своих дверей. Тролль есть ничто, случайное порождение природы, он никем не написан, нечист, он — бледное, ревнивое каменное эхо живых, мыслящих созданий. В его черепе камень, в сердце камень. Он не строит, не копает, не сажает и не собирает урожай. Его рождение есть кража. Всюду, куда тролль приходит со своей дубиной, он крадет. Если он не крадет, то замышляет украсть. Единственная цель его злополучной жизни — приблизиться к концу, освободиться от непомерно тяжелой ноши — собственных окаменелых мыслей. Я говорю это с грустью. Убить тролля — не преступление. Даже в худшем случае это акт милосердия».

И в ту самую минуту толпа ворвалась в зал…

Куда ещё хуже? Вот куда. Ваймс, моргнув, вновь уставился в газету, на сей раз ища что-нибудь, хоть в малейшей степени указывающее на то, что обитатели Анк-Морпорка по-прежнему живут в реальном мире…

— Ах, чтоб тебе! — он встал и заспешил вниз по лестнице. Шелли буквально съежилась, заслышав его гневные шаги.

— Мы об этом знали? — спросил Ваймс, швыряя газету на «Отчет о происшествиях».

— Знали о чем, сэр? — уточнила Шелли.

Ваймс ткнул в короткую иллюстрированную статью на четвертой странице, пронзив пальцем бумагу.

— Видишь? — прорычал он. — Какой-то безмозглый идиот из Почтового управления взял и выпустил марку с изображением Кумской битвы!

Гномиха нервно взглянула на статью.

— Э… две марки, сэр, — поправила она.

Ваймс пригляделся. Алый туман накрыл его так быстро, что он не успел разобрать подробности. Действительно, две марки. Почти одинаковые. Обе изображали Кумскую долину — каменистую чашу в кольце гор. Обе изображали битву. Но на одной маленькие фигурки троллей преследовали гномов справа налево, а на другой — гномы гнали троллей слева направо. Кумская долина, где тролли напали на гномов из засады, и наоборот. Ваймс застонал. Выбери свой вариант истории, по дешевке, за десять пенсов, ценный образец для коллекции.

— «Кумская долина, юбилейный выпуск», — прочел он. — Но мы не хотим, чтобы они её вспоминали! Мы хотим, чтобы её забыли!

— Это всего лишь марки, сэр, — сказала Шелли. — Нет закона против марок…

— Значит, должен быть закон против идиотов!

— Если бы он был, сэр, мы бы каждый день работали сверхурочно. — Шелли ухмыльнулась.

Ваймс слегка расслабился.

— Да, да, и не успели бы понастроить достаточно камер. Помнишь ту марку с запахом капусты? «Пошли эмигрировавшим детям знакомый запах родины!» Они буквально самовозгорались, если сложить кучку побольше!

— Я до сих пор не могу вывести запах с одежды, сэр.

— Думаю, точно такая же проблема у целого ряда людей, живущих в сотне миль отсюда. Что мы, в конце концов, сделали с теми проклятыми марками?

— Я сложила их в шкафчик номер четыре и оставила ключ в замке, — ответила Шелли.

— Но Шнобби всегда ворует все, что не… — начал Ваймс.

— Вот именно, сэр, — радостно откликнулась Шелли. — Я их уже несколько недель не видела.

Со стороны столовой донесся грохот, а потом крик. Какая-то часть души Ваймса — притом немалая, — которая жила в ожидании первого взрыва, заставила его бегом пересечь кабинет, пронестись по коридору и ворваться в столовую с такой скоростью, что пыль за спиной встала столбом.

Взгляду командора предстала живая картина, участники которой воплощали различную степень вины. Один из деревянных столов был перевернут, еда и дешевая посуда валялись на полу. С одной стороны стоял констебль Слюда (тролль), стиснутый между констеблями Флюоритом и Сланцем (троллями же), с другой — констебль Треснувщит (гном), которого удерживали, оторвав от земли, капрал Шнобби (предположительно человек) и констебль Хэддок (несомненно человек).

За другими столами тоже находились стражники, застигнутые в тот момент, когда они начали приподниматься. В тишине слышался звук, который можно было различить, лишь специально навострив уши, — это руки, застывшие в дюйме от оружия, медленно опускались обратно.

— Так, — в звенящей пустоте произнес Ваймс. — И кто бессовестно соврет первым? Капрал Шноббс?

— Ну, это, мистер Ваймс, — сказал Шнобби Шноббс, опуская онемевшего Треснувщита наземь. — Э… Треснувщит взял… э… ну да, взял по ошибке кружку Слюды… и… мы все заметили и вскочили… ну да… — успешно преодолев наиболее неловкий момент, Шнобби набирал обороты. — И кто-то опрокинул стол… потому что… — на лице капрала застыло выражение добродетельного идиотизма, — потому что он бы ведь обжегся, если бы хлебнул тролльего кофе, сэр.

Ваймс мысленно вздохнул. Глупая, нелепая отговорка, впрочем, не из худших. Для начала, в неё невозможно было поверить. Никакой гном по доброй воле не притронется к тролльему эспрессо, который представляет собой расплавленную химическую бурду, посыпанную сверху ржавчиной. Все это знали — точно так же, как знали, что Ваймс заметил в руках у Треснувщита занесенный топор, а у констебля Сланца — дубину, которую тот выкручивал у Слюды.

И все знали, что Ваймс вполне способен уволить первого же чертова идиота, который не вовремя шелохнется, а заодно, возможно, того, кто просто стоит рядом.

— Значит, вот как было дело? — уточнил Ваймс. — Значит, никто, например, не отпустил дурацкую шуточку в адрес коллеги-констебля и его собратьев по крови? Никто не совершил маленькую глупость вдобавок к большому бардаку, который сейчас творится на улицах?

— Ничего такого, сэр, — ответил Шнобби. Просто небольшая… неприятность.

— Чуть не произошел несчастный случай, да?

— Дасэр!

— Нам тут не нужны несчастные случаи, не так ли, Шнобби?

— Нетсэр!

— Никому из нас не нужны несчастные случаи, я так полагаю, — добавил Ваймс, обводя взглядом комнату, и с мрачной радостью отметил, что некоторые констебли буквально вспотели, отчаянно стараясь не двигаться. — Они с такой легкостью случаются, если думать о чем-то, кроме работы… Всем понятно?

Послышалось общее бормотание.

— Не слышу!

На сей раз зазвучали вариации на тему «дасэр».

— Так, — подытожил Ваймс. — Теперь убирайтесь отсюда и поддерживайте порядок, потому что, черт возьми, здесь вы уж точно не этим занимаетесь.

Он с особой яростью уставился на Треснувщита и Слюду и зашагал обратно в кабинет, где чуть не столкнулся с сержантом Ангвой.

— Простите, сэр, я только что узнала… — начала она.

— Я все уладил, не беспокойся, — ответил Ваймс. — Но подступило уже близко.

— Некоторые гномы дошли до ручки, сэр. Я чую.

— Фред Колон тоже, — сказал Ваймс.

— Не думаю, что дело только в Бедроломе, сэр. Тут что-то… гномье.

— Да уж, это никак из них не выбьешь. И теперь, когда хуже уже некуда, изволь общаться с чертовым вампиром!

Ваймс слишком поздно заметил настойчивый взгляд Ангвы.

— Я так понимаю, речь обо мне, — негромко произнес кто-то позади него.

Фред Колон и Шнобби Шноббс, которым наскучил продолжительный обеденный перерыв, неторопливо шагали по Главной улице — так сказать, проветривали униформу. Случилось столько всего, что, возможно, не стоило торопиться обратно в Ярд.

Они шли как люди, в чьем распоряжении все время мира. Это и вправду было так. Они выбрали Главную улицу, потому что она была широкой и людной и на ней попадалось не слишком много гномов и троллей. Расчет безошибочный — во многих районах гномы и тролли сейчас слонялись или, как вариант, стояли компаниями, на тот случай, если кто-нибудь из этих бродячих ублюдков попытается поднять бучу в их квартале. Что ни день случались небольшие вспышки. В таких местах, с точки зрения Шнобби и Фреда, порядка было мало, поэтому какой толк стараться поддерживать то немногое, что ещё осталось, не правда ли? Никто не станет сторожить овец там, где резвятся волки, ведь так? Само собой разумеется. Это просто глупо. В то время как на Главной улице — масса порядка, который, самоочевидно, нужно охранять. Здравый смысл подсказывал, что так оно и есть. Элементарно, как дважды два, хотя, впрочем, у Шнобби всегда были трудности с арифметикой.

— Дело скверное, — на ходу сказал Колон. — Я ещё никогда не видел гномов такими.

— Ну, перед годовщиной Кумской битвы всегда нелегко, — заметил Шнобби.

— Да, но Бедролом их здорово взбудоражил, ей-богу. — Колон снял шлем и вытер лоб. — Я сказал Сэму, что, мол, вижу это в воде, и он впечатлился.

— Да уж, — согласился Шнобби. — Такое кого угодно впечатлит.

Колон постучал по переносице.

— Будет буря, Шнобби.

— На небе ни облачка, сержант.

— Фигура речи, Шнобби, фигура речи… — Колон вздохнул, искоса взглянув на приятеля, и продолжал уклончивым тоном человека, у которого что-то на уме: — Кстати говоря, Шнобби, ещё одно дело, о котором я хотел с тобой поговорить как мужчина… — последовала чуть заметная пауза, — с мужчиной.

— Что, сержант?

— Знаешь, Шнобби, я всегда был лично заинтересован в твоем моральном благополучии, раз уж ты вырос без отца и некому направить тебя на путь истинный…

— Точно, сержант. Я бы совсем сбился с пути, если б не ты, — благонравно отозвался Шнобби.

— Помнишь, ты рассказывал мне про девушку, с которой ты встречаешься, как её там…

— Беллочка, сержант?

— Ну да. Та, которая, ты сказал, работает в клубе.

— Она самая, сержант. Так в чем проблема? — тревожно спросил Шнобби.

— В общем, ни в чем… но когда на прошлой неделе у тебя был выходной, мы с констеблем Джолсоном зашли по делу в клуб «Розовая киска», Шнобби. Там, где танцуют на шесте и на столах, ну и все такое. Знаешь старую миссис Спуддинг, которая живет на Новой Булыжной улице?

— Старую миссис Спуддинг, у которой деревянные зубы, сержант?

— Точно, Шнобби, — авторитетно подтвердил Колон. — Она в том клубе моет полы. Так вот, когда она в восемь утра пришла на работу и больше там никого не было… Короче, Шнобби, прямо неловко сказать, но, судя по всему, ей пришло в голову взобраться на шест.

Оба помолчали. Шнобби прокрутил эту картинку на экране своего воображения и поспешно решил воспользоваться цензорскими ножницами.

— Но ей же не меньше семидесяти пяти, сержант! — воскликнул он, с ужасом и трепетом глядя в никуда.

— Что поделать, Шнобби, всякая женщина имеет право помечтать. Разумеется, миссис Спуддинг позабыла, что она уже не такая гибкая, как раньше, и вдобавок запуталась ногой в собственных кальсонах и перепугалась, когда платье задралось на голову. Ей было уже совсем скверно, когда пришел управляющий. Бедняжка провисела вниз головой три часа, и вставные зубы у неё вывалились на пол. Шеста она, впрочем, так и не выпустила. Жуткая картина — с твоего позволения, без подробностей. Короче говоря, Джолсону пришлось оторвать шест от пола, и только тогда мы её сняли. У этой старушки мускулы как у тролля, Шнобби, ей-богу. А потом, Шнобби, когда мы за сценой приводили миссис Спуддинг в чувство, пришла молодая особа, на которой из одежды были две блестки и шнурок, и сказала, что она твоя подружка! Я прямо не знал куда смотреть!

— Смотреть можно куда угодно, главное — не трогать, сержант. За такое вышвыривают из клуба.

— Ты не сказал, что она танцует стриптиз, Шнобби! — возопил Фред.

— Не говори таким тоном, сержант, — обиженно отозвался тот. — Теперь другие времена. Беллочка — танцовщица высокого класса. Она даже ходит в клуб со своим шестом. И никаких шашней на рабочем месте.

— Но… демонстрировать свое тело непристойным образом, Шнобби? Танцевать без лифчика и практически без трусов? Разве так должна вести себя девушка?

Шнобби обдумал этот серьезный метафизический вопрос с разных сторон.

— Э… да, — предположил он.

— А я-то думал, ты по-прежнему встречаешься с Верити Тянитолкай. У неё отличный ларек с морепродуктами, — сказал Колон таким тоном, как будто выступал адвокатом в суде.

— Верити — славная девушка, если застать её в хорошем настроении, — подтвердил Шнобби.

— То есть в те дни, когда она не велит тебе отвалить и не гоняется за тобой по улице, швыряясь крабами?

— Точно, сержант. Но, к сожалению, от неё всегда пахнет рыбой. И глаза слишком широко расставлены. Трудно встречаться с девушкой, которая не заметит тебя, если ты встанешь прямо перед ней.

— Сомневаюсь, что твоя Беллочка тебя заметит, если ты встанешь прямо перед ней! — взорвался Колон. — В ней почти шесть футов росту, а грудь… короче, она крупная девушка, Шнобби.

Фред Колон растерялся. Шнобби Шноббс — и танцовщица с пышными волосами, широкой улыбкой и… и так далее? Вы только вообразите. Тут у всякого зайдет ум за разум.

Он с усилием продолжал:

— Она мне сказала, Шнобби, что в мае её выбрали девушкой месяца в журнале «Красотки и купальники». Это ж надо!..

— Ну и что, сержант? И не только в мае, но и в начале июня, — поправил Шнобби. — Для некоторых это единственный способ к ней приблизиться!

— Э… но все-таки я тебя спрашиваю, — барахтался Фред, — разве из девушки, которая показывает свое тело за деньги, получится подходящая жена для стражника? Подумай хорошенько!

Второй раз за пять минут так называемое лицо Шнобби сморщилось в тяжком раздумье.

— Это был вопрос на засыпку, сержант? — наконец поинтересовался он. — Потому как я точно знаю, что у Хэддока в шкафчике пришпилена одна картинка, и он всякий раз, когда открывает дверцу, говорит: «Ого, ну ты посмотри, какие у неё…»

— И вообще, как вы познакомились? — поспешно перебил Колон.

— Что? А. Наши взгляды встретились, когда я засовывал ей за подвязку долговую расписку, — радостно ответил Шнобби.

— Её случайно не били по голове незадолго до того?

— Вряд ли, сержант.

— Она… ничем не больна? — Фред Колон исследовал все возможности.

— Нет, сержант!

— Ты уверен?

— Она говорит, что, возможно, мы — две половинки одной души, сержант, — мечтательно произнес Шнобби.

Колон застыл с поднятой ногой. Он смотрел в пустоту, и губы у него шевелились.

— Сержант?.. — озадаченно позвал Шнобби.

— Ну да… ну да… — сказал Фред, обращаясь, по большей части, к самому себе. — Да. Понимаю. Каждая половинка — со своим содержимым. Вроде как прошло через фильтр…

Нога опустилась на мостовую.

— Подождите!

Это было скорее блеяние, чем крик, и исходило оно из дверей Королевского музея искусств. Высокая худая фигура подзывала стражников. Те неторопливо подошли.

— Да, сэр? — спросил Колон, притронувшись к шлему.

— У нас кра-ажа! Не-екоторое время-я на-азад…

— Какой-какой зад? — переспросил Шнобби, который больше ничего не разобрал.

— Ох, боги. — Колон предостерегающе положил руку на плечо капрала. — Что-нибудь пропало?

— О, да-а, о, да-а. Строго говоря, потому-то я и ду-умаю, что имела место кра-ажа, — ответил незнакомец. У него был вид озадаченного цыпленка, но Фред Колон впечатлился. Этого человека с трудом можно было понять, с таким аристократизмом он выговаривал слова. Не столько речь, сколько музыкальные зевки.

— Я сэр Рейнольд Сшитт, куратор Музея изящных искусств. Я ше-ел по Длинной га-алере-е, и… воры украли Плута!

Он взглянул на бесстрастные лица двух стражей порядка.

— Методия Плут, — пояснил он. — Картина «Кумская битва». Бесценное произведение искусства.

Колон подтянулся.

— А. Это серьезно. Мы бы хотели посмотреть на неё. Э… то есть на то место, где она раньше висела.

— Да-а, да-а, конечно, — сказал сэр Рейнольд. — Сюда-а, пожа-алуйста. Насколько я знаю, современная стра-ажа способна узнать многое, всего лишь взглянув туда, где находилась пропавшая вещь. Не правда ли?

— Типа, узнать, что вещь пропала? — уточнил Шнобби. — Ну да. У нас это здорово получается.

— Э… да, например, — отозвался сэр Рейнольд. — Пройдемте.

Стражники последовали за ним. Разумеется, они и раньше захаживали в музей, как и большинство горожан, когда не намечалось развлечения получше. В эпоху патриция Ветинари в музее стало меньше современных экспозиций, поскольку его светлость придерживался Определенных Взглядов, но неторопливая прогулка среди старинных гобеленов и пыльных потемневших полотен считалась неплохим способом провести вечер. И потом, всегда приятно посмотреть на изображения полных розовых женщин без одежды.

У Шнобби явно возникла проблема.

— Слушай, сержант, о чем вообще речь? — шепнул он. — Такое ощущение, что он все время зевает. Что такое га… гаре… «га-алере-ея»?

— Просто коридор, Шнобби. Так разговаривают настоящие аристократы.

— Да я его почти не понимаю!

— Потому что это высший класс, Шнобби. Им и не надо, чтоб люди вроде нас с тобой их понимали.

— Здорово подмечено, сержант, сказал Шнобби. — Я бы не догадался.

— Вы обнаружили пропажу утром, сэр? — спросил Колон, пока они шагали вслед за куратором по галерее, все ещё заставленной стремянками и чехлами.

— Да-а, да-а!

— Значит, картину украли ночью?

Сэр Рейнольд помедлил.

— Э… боюсь, де-ело не обяза-ательно обстояло именно так. Мы перестраиваем Длинную га-алере-ею. Картина слишком велика, чтобы её переносить, разумеется, поэтому месяц назад мы-ы накрыли её чехлами. Но когда сего-одня утром их сняли, то обнаружили пустую раму! Вот, полюбуйтесь!

Картина Плута занимала — точнее, некогда занимала — раму в десять футов высотой и пятьдесят длиной, которая сама по себе была произведением искусства. Хоть она и осталась на месте, но не обрамляла ничего, кроме неровной пыльной штукатурки.

— Подозреваю, теперь картина находится у какого-нибудь богатого частного коллекционера, — простонал сэр Рейнольд. — Но разве он сможет сохранить её в тайне? Полотно Плута — одно из самых известных в мире! Каждый цивилизованный человек опознает его в одно мгновение!

— А как оно выглядело? — спросил Фред Колон.

Сэр Рейнольд немедленно снизил планку — естественная реакция при разговоре с анк-морпорскими «лучшими из лучших».

— Я, ве-ероятно, смогу найти репродукцию, — вздохнув, ответил он. — Но оригинал имеет пятьдесят футов длины! Вы что, никогда его не видели?

— Помнится, меня приводили сюда посмотреть на картину, когда я был мальчишкой. Она длинная, это точно. На неё даже толком не посмотришь. Пока доберешься до другого конца, уже забудешь, что случилось в начале.

— Увы! Как ни приско-орбно, вы правы, сержант, — ответил сэр Рейнольд. — А доса-аднее всего то, что целью текущего ремо-онта было выстроить специальный круглый за-ал для картины Плута. Идея художника заключалась в том, чтобы изображение по-олностью окружало зрителя. Чтобы он чу-увствовал себя в центре событий. Прямо в Ку-умской долине! Мастер называл это паноскопическим искусством. Говори-ите что угодно про злободневный интерес, но лишние посетители помогли-и бы осуществить демонстрацию великой картины в тако-ом виде, как, по нашему мнению, мечта-ал сам художник. И теперь такое несчастье!

— Если вы все равно собирались перенести картину, то почему же не сняли её и не убрали в безопасное место, сэр?

— То есть почему мы её не скатали? — в ужасе уточнил сэр Рейнольд. — Это нанесло бы шедевру страшный вред! О, ужас, ужас, ужас! Не-ет, на следующей неделе у нас было запланировано осторожное перенесе-ение картины, с величайшей аккуратностью… — Он содрогнулся. — Как только поду-умаю, что кто-то просто вырезал её из рамы, мне становится дурно…

— Эй, а вот, похоже, и улика, сержант, — сказал Шнобби, который вернулся к привычному занятию — слоняться вокруг и тыкать во все подряд, чтобы проверить, не ценная ли вещь. — Гляньте-ка, кто-то свалил здесь целую кучу вонючего старого барахла.

Он подошел к постаменту, который действительно был завален какими-то тряпками.

— Пожалуйста, не трогайте! — воскликнул сэр Рейнольд, бросаясь к стражнику. — Это же «Не говори мне о понедельниках»! Самая противоречивая рабо-ота Даниэлларины Паутер! Вы ведь ничего не сдвинули с места? — нервно добавил он. — Вещь буква-ально бесценная, и у Паутер вдобавок острый язычок.

— Это всего лишь груда старого тряпья, — буркнул Шнобби, отходя.

— Искусство — нечто большее, чем сумма материальных компонентов, капрал, — сказал куратор. — Не скажете же вы, что картина Каравати «Три огромных розовых женщины и кусок шифона» — «всего лишь старая краска»?

— А здесь тогда что? — поинтересовался Шнобби, указывая на соседний постамент. — По-моему, просто столб с гвоздем! Тоже искусство?

— Это на-азывается «Свобода»! На аукционе она принесёт не меньше тридцати тысяч долларов!

— За кусок дерева с гвоздем? — уточнил Фред Колон. — И кто это придумал?

— Увидев «Не говорите мне о понедельниках», господин Ветинари любе-езно велел прибить мисс Паутер за ухо к столбу, — ответил сэр Рейнольд. — Впрочем, к вечеру она уже высвободилась.

— По-моему, она ненормальная, — сказал Шнобби.

— Нет, поскольку за эту рабо-оту она получила несколько наград. Если не ошиба-аюсь, мисс Паутер собирается прибить себя ещё куда-то. Вероятно, нас ожидает новая волнующая экспозиция.

— Тогда вот что я вам скажу, сэр, — охотно предложил Шнобби. — Почему бы не оставить эту здоровенную старую раму на месте и не дать ей новое название, например «Украденная картина»?

— Нет, — холодно ответил сэр Рейнольд. — Это глупо.

Качая головой и удивляясь людям, Фред Колон подошел к стене, которая столь жестоким «же-сто-о-оким» — образом была лишена покровов. Картину грубо вырвали из рамы. Сержант Колон не относился к тем, кто соображает быстро, но все-таки кое-что показалось ему странным. Если у тебя есть месяц на то, чтобы стащить картину, зачем действовать впопыхах? Фред смотрел на человечество с точки зрения стражника, которая в некоторых отношениях отличалась от точки зрения куратора музея. Никогда не утверждай, что того-то и того-то не может случиться, каким бы странным ни было это «то-то». Возможно, есть богатые безумцы, готовые купить картину, даже если придется рассматривать её в уединении собственного особняка. Люди на такое вполне способны. Более того, сознание страшной тайны наверняка вселит в них приятный легкий трепет.

Но воры вырезали картину из рамы, как будто не заботясь о товарном виде. Повсюду остались разлохмаченные клочки… погодите-ка…

Фред отступил на шаг. Улика. Вот она, прямо перед ним. Он тоже ощутил приятный легкий трепет.

— Картину… — начал он. — Картину украл тролль!

— О господи, откуда вы знаете? — спросил сэр Рейнольд.

— Я очень рад, что вы задали этот вопрос, сэр, — сказал, не покривив душой, Фред Колон. — Я заметил, что сверху картину вырезали по всей длине почти вплотную к раме. — Он показал пальцем. — Тролль, разумеется, с легкостью дотянется туда с ножом и вырежет картину вдоль самого края сверху и ещё немного по краям. Видите? Но среднестатистический тролль не станет низко нагибаться, поэтому, когда пришлось резать внизу, он напортачил и оставил кучу клочков. И потом, только тролль смог бы её унести. Ковер с лестницы — и то здоровая штука, ну а скатанная в трубку картина наверняка ещё тяжелее.

Он просиял.

— Отличная работа, сержант, — сказал куратор.

— Соображаешь, Фред, — заметил Шнобби.

— Спасибо, капрал, — великодушно отозвался Фред Колон.

— Ну, или это были два гнома со стремянкой, — бодро продолжал Шнобби. — Рабочие оставили несколько стремянок. Гляди, они даже тут стоят.

Фред Колон вздохнул.

— Знаешь, Шнобби, почему я сержант, а ты нет? Из-за таких вот слов, сказанных в присутствии частных лиц. Будь это гномы, разумеется, они бы вырезали картину аккуратно со всех сторон. Музей запирается на ночь, мистер сэр Рейнольд?

— Конечно! Не только на замок, но и на засов. Старый Джон крайне аккуратен. Сам он живет на чердаке, так что на ночь музей превращается в настоящую крепость.

— Он, должно быть, смотритель? — уточнил Фред. — Надо будет с ним поговорить.

— Разумеется, — нервно ответил сэр Рейнольд. — Кстати, я думаю, что у на-ас на складе должны быть материалы, посвященные этой картине. Я сейчас… э… схожу и… э… поищу…

Он заспешил к маленькой дверце.

— Интересно, как воры её вынесли? — спросил Шнобби, когда они остались одни.

— А кто сказал, что вынесли? — ответил Фред Колон. — Большое помещение, где полно чердаков, погребов и потайных уголков… почему бы просто не спрятать картину подальше и не подождать? В один прекрасный день заходишь под видом посетителя, прячешься под чехол, ночью снимаешь картину и суешь куда-нибудь, а на следующий день выходишь вместе с остальными. Все просто! — он широко улыбнулся. — Главное, капрал, мыслить как преступник.

— Ну, или можно просто выбить дверь и убраться вместе с картиной посреди ночи, — сказал Шнобби. — Зачем возиться с мудреным планом, если сойдет и простой?

Фред вздохнул.

— Я предчувствую, что дело будет запутанное, Шнобби.

— Тогда спроси у Ваймси, можно ли нам им заняться, — сказал Шнобби. — То есть мы ведь уже знаем факты.

В воздухе витали невысказанные слова: «Где бы вы предпочли провести следующие несколько дней? На улицах, где, с вероятностью, будут мелькать топоры и дубины, или здесь, за тщательным, очень тщательным обыском чердаков и подвалов? Подумайте хорошенько. Ведь это не будет трусостью, не так ли? Потому что любая знаменитая картина — часть национального достояния, правильно? Пусть даже на ней нарисована всего лишь толпа гномов и троллей, устроивших потасовку».

— Я составлю подобающий рапорт и попрошу мистера Ваймса поручить это дело нам, — медленно сказал Фред Колон. — Оно требует внимания опытных стражников. Ты хорошо разбираешься в искусстве, Шнобби?

— Если надо, сержант.

— Да ладно!

— А что? Беллочка говорит, что её работа — тоже искусство, сержант. И одежды на ней побольше, чем на иных женщинах, которые тут нарисованы. Так что незачем задирать нос.

— Да, но… — Фред Колон помедлил. В глубине души он понимал, что, когда тебя рисуют лежащим на постели, причём на тебе нет ничего, кроме грозди винограда и улыбки, — это настоящее, подлинное искусство, а когда ты вертишься вниз головой на шесте, в костюме, которым при случае можно воспользоваться как зубной нитью, — нет. Но обозначить разницу Колон не мог.

— У Беллочки нет амфоры, — наконец сказал он.

— Чего-чего нет?

— Обнаженная женщина — это искусство, только если где-нибудь рядом стоит амфора, — сообщил Фред Колон. Даже ему объяснение показалось неубедительным, поэтому он добавил: — Ну, или постамент. Лучше всего, конечно, то и другое. Так сказать, тайный знак, который гласит: это искусство, ребята, смотрите спокойно.

— А пальма в горшке?

— Тоже сойдет. Но лучше в амфоре.

— А если нет ни амфоры, ни постамента, ни пальмы в горшке? — настаивал Шнобби.

— У тебя что-то на уме, капрал? — подозрительно спросил Колон.

— Да. «Богиня Анойя, восстающая из серванта»,[221] — сказал Шнобби. — Вон она висит. Её нарисовал какой-то тип, у которого три буквы «и» в фамилии. По-моему, вот это искусство так искусство.

— Количество «и» очень важно, Шнобби, — серьезно заявил сержант Колон, — но в таких ситуациях надлежит спрашивать себя: а где тут херувим? Если на картине есть толстозадый розовый мальчишка, который держит зеркало, или веер, или что-нибудь такое, то все нормально. Даже если он при этом ухмыляется. Нельзя же, в конце концов, везде рисовать амфоры.

— Да-а, но, предположим… — начал Шнобби.

Дальняя дверь отворилась, и сэр Рейнольд заспешил к ним по мраморному полу с книгой под мышкой.

— Боюсь, репродукции картины нет, — сказал он. — Копию, которая по-олностью отражала бы оригинал, слишком трудно сделать. Но в этом сенсационном труде, по крайней мере, множество подробных набросков. В наши дни, конечно, почти у каждого посетителя есть копия. Вы знаете, что на картине можно различить более двух тысяч четырехсот девяноста отдельных гномов и троллей — по типу оружия и меткам на теле? Плут, бедолага, сошел с ума за работой. У него ушло шестнадцать лет, чтобы закончить картину!

— Это ещё ничего, — бодро ответил Шнобби. — Фред ещё не закончил красить свою кухню, а ведь он начал двадцать лет назад!

— Спасибо, Шнобби, — холодно отозвался Колон, беря у куратора книгу. Она называлась «Энциклопедия «Кумской битвы»».

— В смысле — сошел с ума? — спросил он.

— Он пренебрегал всей остальной работой. То и дело менял место жительства, потому что не мог заплатить, и вынужден был таскать огромный холст с собой. Только вообразите! Ему приходилось выпрашивать краски на улице, и на это уходило много времени, потому что не у каждого встречного с собой тюбик со жженой умброй. Плут утверждал, что картина с ним разговаривает. Здесь обо всем этом написано, хотя, боюсь, слишком драматизировано.

— Картина с ним разговаривала?!

Сэр Рейнольд поморщился.

— Да, именно так он утверждал. Никто не знает, как было на самом деле. У Методии Плута не было друзей. Он считал, что превратится в цыпленка, если заснет ночью. Он повсюду оставлял записочки, которые гласили: «Ты не цыпленок», хотя порой не доверял самому себе. Считается, что он настолько сосредоточился на картине, что заработал нечто вроде воспаления мозга. Ближе к концу работы он был уве-ерен, что лишается рассудка. Он говорил, что слы-ышит звуки битвы.

— А вы откуда знаете, сэр? — спросил Фред Колон. — Вы же сказали, у него не было друзей.

— Ох уж этот острый ум полисмена! — с улыбкой воскликнул сэр Рейнольд. — Он писал записки самому себе, сержант. Постоянно. Когда-а его последняя хозяйка вошла в комнату, то нашла сотни бумажек, засунутых в старые мешки для цыплячьего корма. К счастью, она не умела читать. Поскольку она пола-агала, что её жилец — некоторым образом гений, а, следовательно, у него может быть что-то, что она сумеет продать, хозяйка позвала соседку, некую мисс Аделину Радда, ко-оторая писала акварели. Мисс Радда позвала своего знакомого, ко-оторый изготовлял рамы для картин, а тот поспешно вызвал Эфраима Даустера, знаменитого пейзажиста. Ученые до сих пор бьются над записками Плута и пытаются проникнуть в тайны этого несчастного ума. Записки расположены не в хронологическом порядке. Некоторые из них очень… странные.

— Ещё хуже, чем «Ты не цыпленок»? — спросил Фред.

— О да, — сказал сэр Рейнольд. — Плут писал о голосах, предзнаменованиях, призраках… Ещё он вел дневник на разрозненных клочках бумаги и никогда не ставил дату и не оста-авлял никаких намеков на то, где он жи-ил, чтобы его не нашел цыпленок. Он пользовался массой иносказаний, потому что не хо-отел, чтобы цыпленок понял…

— Простите, я думал, вы сказали, что это он считал себя цып… — начал Колон.

— Кто способен постичь мыслительные процессы человека, чей разум столь прискорбным образом поколеблен? — устало произнес сэр Рейнольд.

— Э… а картина правда говорит? — спросил Шнобби Шнобс. — Оно, конечно, бывало и не такое…

— К сожалению, нет, — ответил сэр Рейнольд. — По крайней мере, не в наше время. С тех пор как книга была переиздана, в часы работы музея в зале всегда стоит охранник. Он утверждает, что картина не произнесла ни единого слова. Разумеется, она всегда привлекала внимание. Издавна ходят истории о том, что на ней указан путь к сокровищам. Вот почему, в частности, кни-игу переиздали. Люди любят та-айны, не правда ли?

— Только не мы, — сказал Фред Колон.

— Кстати, я слышал про эту книжку, — сказал Шнобби, листая «Энциклопедию». — Мой приятель Дэйв, который держит магазинчик марок, говорит, что есть, типа, история про гнома, который появился в каком-то городе вблизи Кумской долины спустя две недели после битвы, и он был ранен, потому как тролли на них напали из засады, и умирал от голода, ну и вот, типа, никто там толком не знал по-гномьи, а он хотел их куда-то отвести и твердил все время одно и то же слово, и оказалось, что оно по-гномьи значит «сокровище», ну и вот, когда люди пошли с ним обратно в долину, он умер по пути, и они ничего не нашли, а потом этот художник наткнулся в долине на что-то такое и указал на картине место, только эта штука свела его с ума, потому что она вроде как была заколдованная. Дэйв сказал, правительство всем велело молчать.

— Дэйв всегда так говорит, Шнобби, — сказал сержант.

— И он прав.

— Только сам он почему-то всегда в курсе, и никто ему не велит молчать, — продолжал Фред.

— Да, да, смейся, сколько хочешь, сержант, но все-таки происходит много такого, о чем мы и не знаем.

— Что, например? — поинтересовался Колон. — Назови мне хоть одну вещь, о которой ты не знаешь. Что, не можешь?

Сэр Рейнольд кашлянул.

— Разумеется, это одна из те-еорий, — сказал он, тщательно подбирая слова, как всегда делали собеседники, послушав обмен шпильками в исполнении мозгового треста «Колон-Шноббс». — К сожале-ению, в записках Методии Плута можно найти подтверждение буквально любой те-еории, какой только вздумается. Честно говоря, нынешней популя-ярностью картина обязана тому, что автор книги поддерживает давнюю легенду о некоем секрете, зашифрованном на полотне.

— Да? — Фред Колон навострил уши. — И что за секрет?

— Понятия не имею. Пейзаж изо-ображен во всех подробностях. Может быть, поза одного из участников битвы указывает на тайную пещеру. Теории есть на любой вкус. Разные странные люди, с довольно неприятным, очень целеустре-емленным, выражением лица, приходят сюда с рулетками, но вряд ли они хоть что-нибудь обнаружат.

— Может, один из таких и спер картину? — предположил Шнобби.

— Сомневаюсь. Это довольно замкнутые личности, которые приносят с собой сэндвичи и фляжку и торчат в музее целый день. Они обожают анаграммы и тайные знаки, и у каждого — своя те-еория и уйма прыщей. Вред они причиняют разве что друг другу. И потом, за-ачем им красть картину? Нам приятно, что ею интересуются. Сомневаюсь, что кто-нибудь из подобных индивидуумов пожелал бы забрать её домой, поскольку она слишком велика, чтобы поместиться под кроватью. Знаете, Плут писал, что иногда ночью слышал крики. Предположительно, шум битвы. Очень, очень печально…

— Такую картину точно не захочешь вешать над камином, — согласился Фред Колон.

— Вот именно, сержант. Даже е-если у кого-нибудь найдется камин длиной в пятьдесят футов.

— Спасибо, сэр. А, ещё кое-что. Сколько в музее входов?

— Три, — подумав, ответил сэр Рейнольд. — Но два всегда заперты.

— Но если бы тролль…

— Или гномы, — подсказал Шнобби.

— …или, как указывает мой младший коллега, если бы гномы попытались вынести картину…

— Горгульи, — с гордостью сказал сэр Рейнольд. — Две горгульи постоя-анно наблюдают за главным входом, сидя на крыше до-ома напротив, и ещё по одной охраняют боковые двери. А днем здесь везде сотрудники, разумеется.

— Может, вам это покажется глупым вопросом, сэр, но вы везде поискали?

— Персонал искал все утро, сержант. Сверток должен быть очень большим и тяжелым. В музее полно скрытых закоулков, но картину непременно заметили бы.

Колон отсалютовал.

— Спасибо, сэр. Мы тут немножко оглядимся, если вы не против.

— Ага… поищем амфоры, — добавил Шнобби Шноббс.

Ваймс поудобнее устроился в кресле и посмотрел на проклятого вампира.

Салли выглядела лет на шестнадцать — с трудом верилось, что она не намного младше Ваймса. У неё были короткие волосы (раньше Ваймс у вампиров такого не видел); она походила если не на мальчика, то, во всяком случае, на девушку, которая не прочь сойти за мальчика.

— Прошу прощения за это… замечание, — сказал он. — Неделя выдалась тяжелая, и с каждым часом легче не становится.

— Не надо так пугаться, — произнесла Салли. — Если угодно, происходящее нравится мне ничуть не больше, чем вам.

— Я и не пугаюсь, — отрезал Ваймс.

— Извините, мистер Ваймс. Но от вас пахнет страхом. Не слишком сильно, — добавила Салли. — Так, чуть-чуть. И ваше сердце забилось быстрее. Прошу прощения, если обидела. Я просто хотела, чтоб вы успокоились.

Ваймс откинулся на спинку стула.

— Лучше не пытайтесь меня успокоить, мисс фон Хампединг, — сказал он. — Когда кто-то это делает, я начинаю нервничать. Покой, видимо, мне просто не завезли. И попрошу не обсуждать мои запахи. Кстати, я — командор Ваймс либо — сэр. Но не «мистер Ваймс».

— А я предпочитаю, чтобы меня называли Салли, — сказала вампирша.

Они посмотрели друг на друга, в равной мере сознавая, что дело не клеится, и сомневаясь, что ситуацию можно как-то исправить.

— Итак… Салли… вы хотите стать копом? — начал Ваймс.

— То есть стражником? Да.

— В вашем роду были стражники?

Стандартный первый вопрос. Всегда полезно узнать, не впитал ли новобранец, так сказать, с молоком матери каких-нибудь представлений об обязанностях стражника.

— Нет, только кровопийцы, — ответила Салли.

Вновь последовала пауза.

Ваймс вздохнул.

— Слушайте, я хочу знать ровно одну вещь, — сказал он. — Вас уломали Джон Никакой-Не-Вампир Смит и Дорин Подмиггинс?

— Нет, — возразила Салли. — Я сама к ним обратилась. Между прочим, я тоже не думала, что будет столько шуму.

Ваймс удивился.

— Вы подали заявление в Стражу!

— Да, но я не понимаю, почему ко мне… такой интерес.

— Я тут ни при чем. Это все ваша Лига воздержания.

— Правда? Но это вашего патриция Ветинари цитируют газеты, — отрезала Салли. — Якобы в славные традиции городской Стражи входит дискриминация по видовому признаку.

— Ха! Да, да, на мой взгляд, все стражники равны, но славные традиции Стражи, мисс фон Хампединг, преимущественно заключаются в том, чтобы укрываться от дождя, клянчить дармовое пиво с черного хода и вести двойную бухгалтерию!

— То есть вы меня не примете? — уточнила Салли. — А я думала, вы не отказываетесь от кандидатов. Послушайте, я, вероятно, сильнее любого из ваших стражников, исключая троллей, я неглупа, готова работать как вол, и у меня идеальное ночное зрение. Я могу быть полезна. Я хочу быть полезна.

— А вы умеете превращаться в летучую мышь?

Салли, казалось, была шокирована.

— Что? Ну и вопрос.

— Не исключено, что наименее сложный, — сказал Ваймс. — И потом, это уж точно может оказаться полезным. Так умеете или нет?

— Нет.

— Ладно, проехали…

— Я умею превращаться в стаю летучих мышей, — продолжала Салли. — В одну-единственную мышь — слишком трудно, потому что резко меняется масса тела, и, кстати, все равно не получится, если ты воздерживаешься. Лично у меня от этого болит голова.

— Каково было ваше последнее место работы?

— Я нигде не работала. Я занималась музыкой.

Ваймс просветлел.

— Правда? У наших ребят была идея устроить сводный оркестр…

— Кто-нибудь здесь играет на виолончели?

— Боюсь, что нет.

Ваймс побарабанил пальцами по столу. В любом случае она ещё не схватила его за горло, не правда ли? В том-то, конечно, и проблема. Вампиры просто душки… до той самой секунды, когда они внезапно перестают ими быть. Но, по правде говоря, сейчас Ваймс вынужден был признать: ему недоставало стражников, способных твердо держаться на ногах и договаривать фразы до конца. Проклятая усталость брала свое. Он постоянно держал патрули на улицах, просто чтобы приглушать кипение. Пока, конечно, обходилось случайными потасовками, камнями, разбитыми окнами и беготней, но снежный ком рос и рос, уподобляясь лавине на склоне. В такое время горожанам необходимо видеть стражников. Стража создает иллюзию того, что мир не сошел с ума.

А Лига всячески поддерживала своих адептов. В их общих интересах было, чтобы никто из обладателей Черной ленточки не очнулся в незнакомой спальне с неприятным чувством сытости. Они будут присматривать за Салли…

— В Страже нет места для случайных визитеров, — сказал Ваймс. — Сейчас мы слишком заняты, чтобы обеспечить вам нечто большее, нежели так называемая практика на рабочем месте, ха-ха. Вы с первого же дня окажетесь на улице. Э… а как у вас обстоят дела с дневным светом?

— Ничего страшного, если на мне одежда с длинными рукавами и шляпа с широкими полями. В любом случае я ношу с собой набор.

Ваймс кивнул. Набор включал совочек, щетку, пузырек с кровью и карточку с надписью:

«Помогите, я рассыпался прахом и не могу восстать. Пожалуйста, соберите меня в кучку и разбейте пузырек. Я ношу Черную ленточку и не причиню вам вреда. Заранее благодарю».

Командор снова побарабанил пальцами по столу. Салли смотрела на него.

— Ладно, вы приняты, — наконец сказал Ваймс. — Для начала — на испытательный срок. Так уж положено. С документами разберитесь внизу с сержантом Задранец, за снаряжением и напутственным словом обратитесь к сержанту Детриту, только постарайтесь не смеяться. А теперь, когда вы добились чего хотели и мы уже разговариваем неофициально… объясните мне зачем.

— Простите?

— Вампир хочет стать стражником? — Ваймс откинулся на спинку кресла. — Честное слово, не понимаю… Салли.

— Это интересная работа на свежем воздухе, которая позволяет служить обществу, командор Ваймс.

— Хм… Если вы способны сказать это без улыбки, возможно, из вас все-таки получится стражник. Добро пожаловать в Стражу, младший констебль. Надеюсь, вы…

Дверь хлопнула. Капитан Моркоу зашел в кабинет, увидел Салли и замялся.

— Младший констебль фон Хампединг только что вступила в Стражу, капитан, — объяснил Ваймс.

— Э… прекрасно… добрый день, мисс, — быстро сказал Моркоу и обернулся к Ваймсу. — Сэр, Бедролома убили.

Анк-морпорские «лучшие из лучших» неторопливо шагали в сторону Ярда.

— Что бы лично я сделал, — сказал Шнобби, — так это разрезал картину на маленькие кусочки, по несколько дюймов в длину.

— Нет, Шнобби. Так избавляются от краденых бриллиантов.

— Допустим. А как тебе такой вариант? Режешь эту махину на куски, размером примерно с обычную картину. Так? Потом на другой стороне каждого куска что-нибудь рисуешь, вставляешь в раму и оставляешь в музее. Несколько лишних картин в таком огроменном месте никто даже не заметит. А потом можно прийти и забрать, когда шум уляжется.

— И как ты их вынесешь, Шнобби?

— Ну, сначала надо раздобыть клей и длинную-длинную палку…

Фред Колон покачал головой.

— Представить себе не могу, Шнобби.

— Ладно, тогда берешь краску того же цвета, что и стены, приклеиваешь картину к стене, где есть свободное место, а потом красишь сверху, чтоб оно выглядело как стена…

— Ты где-нибудь там видел подходящий кусок стены, а?

— Может, под рамой, которая осталась там висеть, сержант?

— Черт возьми, Шнобби, а вот это умно, — сказал Фред, резко останавливаясь.

— Спасибо, сержант. От тебя особенно приятно слышать.

— Но все-таки картину ещё нужно вынести, Шнобби.

— Видал чехлы, сержант? Ей-богу, через пару недель оттуда спокойно выйдут несколько рабочих в комбинезонах, с большим белым свертком под мышкой, и никто ничего не заподозрит, потому что все будут думать, что картину сперли уже давным-давно.

Несколько секунд висела тишина, а затем сержант Колон приглушенно сказал:

— У тебя прямо-таки опасный ум, Шнобби. Очень опасный. А как же смыть с картины свежую краску?

— Да запросто, — ответил Шнобби. — И я знаю, где раздобыть фартуки, как у маляров…

— Шнобби! — в шоке воскликнул Фред.

— Ладно, ладно, сержант. Уж и помечтать нельзя.

— Мы получим премию, Шнобби. И уж мы ею распорядимся…

— Снова как в воду глядишь, сержант?

— Смейся, Шнобби, если угодно, но лучше посмотри по сторонам, — мрачно ответил Фред. — Сейчас всего-навсего дерутся шайки, но будет хуже, помяни моё слово. Ох уж мне эти свары из-за того, что стряслось тысячу лет назад! Не знаю, почему гномы и тролли не уберутся туда, откуда взялись, раз уж им не терпится!

— Потому что большинство родились здесь, — заметил Шнобби.

Фред презрительным смешком отмел географический фактор.

— Война, Шнобби… хэх!.. Зачем она вообще нужна?

— Не знаю, сержант. Чтобы освободить рабов?

— Чепу… хм. Ну, допустим.

— Чтобы защититься от тирана-агрессора?

— Хорошо, допустим, но…

— Спасти цивилизацию от орд…

— В перспективе все равно никакого толку, вот что я тебе скажу, Шнобби, если ты замолкнешь на пять секунд, — перебил Фред Колон.

— Да-а, но в перспективе хоть от чего-то есть толк?

— Повтори ещё раз, взвешивая каждое слово, пожалуйста, — попросил Ваймс.

— Он мертв, сэр. Бедролом мертв. Гномы в этом уверены.

Ваймс уставился на капитана. Потом на Салли. И сказал:

— Я отдал приказ, младший констебль Хампединг. Ступай и займись делом.

Когда девушка поспешно вышла, он сказал:

— Надеюсь, ты тоже уверен, капитан…

— Новость распространяется среди гномов, как… как… — начал Моркоу.

— Спиртное? — подсказал Ваймс.

— В общем, очень быстро. Говорят, он погиб вчера ночью. В дом Бедролома на Паточной улице забрался тролль и забил его насмерть. Я слышал, как наши гномы об этом говорили.

— Моркоу, но если это правда, разве мы не знали бы? — поинтересовался Ваймс, и перед его мысленным взором предстали Ангва и Фред Колон со своими пророческими предупреждениями. «Гномам что-то известно. Гномы встревожились».

— А разве мы не знаем, сэр? — спросил Моркоу. — Я ведь только что вам рассказал.

— Я имею в виду — почему об этом не кричат на улицах? Почему не твердят о заказном политическом убийстве, о подлом преступлении? Кто тебе сказал?

— Констебль Сталькрутссон и капрал Кольцедел. Надежные ребята. Кольцедела скоро повысят до сержанта. Э… и ещё кое-что, сэр. Я спросил у них, почему мы не получили официального извещения, и Сталькрутссон сказал… вам не понравится, сэр… он сказал, что городским гномам запретили обращаться к Страже.

Моркоу внимательно наблюдал за Ваймсом. Трудно было заметить смену выражения на лице командора, но отдельные крошечные мускулы вдруг напряглись.

— Кто распорядился? — поинтересовался Ваймс.

— Насколько я знаю, гном по имени Пламен. Это… можно сказать, переводчик Бедролома. Он говорит, гномы сами разберутся.

— Но мы в Анк-Морпорке, капитан. И убийство есть убийство.

— Да, сэр.

— А мы — городская Стража, — продолжал Ваймс. — Так даже у нас на двери написано.

— Честно говоря, сейчас там написано «Копы при дурки», но я кого-нибудь пошлю оттереть, — сказал Моркоу. — А я…

— И если кого-нибудь убивают, отвечаем мы, — продолжал Ваймс.

— Я понимаю, сэр, — осторожно отозвался Моркоу.

— Ветинари знает?

— По-моему, он не может не знать.

— По-моему, тоже… — Ваймс ненадолго задумался. — А как насчет «Таймс»? Там работает уйма гномов.

— Я бы удивился, если бы они вдруг проболтались людям, сэр. Я сам узнал только потому, что я гном, ну и потому, что Кольцедел очень хочет получить повышение. Если честно, я случайно услышал разговор. Поэтому сомневаюсь, чтобы гномы-печатники стали делиться с редактором.

— Ты хочешь сказать, капитан, что даже гномы-стражники держат убийство в секрете?

Моркоу явно пришел в ужас.

— Нет, сэр!

— Тогда…

— Они просто не рассказывают об этом людям. Простите, сэр.

«Главное — не орать, — внушал себе Ваймс. — Не лезть, что называется, в бутылку. Рассматривай случившееся как учебное упражнение. Выясни, почему мир не таков, как ты думал. Собери факты, усвой информацию, обдумай выводы. А потом уже лезь в бутылку. Но прицельно».

— Гномы всегда были законопослушными гражданами, капитан, — сказал он. — Они даже платят налоги. И вдруг они решили не сообщать об убийстве?

Моркоу увидел стальной блеск в глазах Ваймса.

— На самом деле… — начал он.

— Что?

— Бедролом — глубинный гном, сэр. Настоящий. Он терпеть не может подниматься на поверхность. Говорят, он живет гораздо ниже подвального уровня…

— Я в курсе. Дальше.

— Как глубоко простираются наши полномочия, сэр? — спросил Моркоу.

— Что? Так глубоко, как надо!

— Э… то есть буквально всюду, сэр? Большинство городских гномов родом из Медянки, Лламедоса и Убервальда, — сказал Моркоу. — Там есть законы поверхности — и законы подземья. Конечно, здесь все по-другому… но так они смотрят на мир. И, разумеется, друзья Бедролома — тоже глубинные, а вы же знаете, как обычные гномы к ним относятся.

«Да, они, черт возьми, обожествляют их, — подумал Ваймс, пощипывая себя за переносицу и закрывая глаза. — Кажется, хуже некуда…»

— Допустим, — сказал он. — Но мы в Анк-Морпорке, и у нас свои законы. Что плохого, если мы просто справимся о здоровье уважаемого Бедролома? Мы имеем право постучать в дверь, ведь так? У Стражи есть веские причины нанести визит. Конечно, это только слухи, но если им поверят слишком многие, мы уже не сможем удержать толпу…

— Отличная идея, сэр.

— Ступай и скажи Ангве, что она пойдет со мной. И… Хэддок. И, например, Кольцедел. Ты, разумеется, тоже.

— Э… боюсь, это не очень хорошая идея, сэр. Я знаю, что большинство глубинных гномов меня недолюбливают. Они полагают, что я слишком человек для того, чтобы быть гномом.

— Правда?

«Рост шесть футов три дюйма, — подумал Ваймс. — Усыновлен и воспитан гномами в маленькой горной шахте. Гномье имя Моркоу — Кзадбхат, что означает «Головостук»…»

Он кашлянул.

— Интересно, и с чего бы это?

— Да, да, я знаю, что я… теоретически человек, сэр, но для гномов рост никогда не был главным критерием. Тем не менее, Бедролом и его друзья меня не любят.

— Очень жаль это слышать. Тогда я возьму с собой Шелли.

— Вы с ума сошли, сэр? Вы же знаете, как они относятся к гномам, которые открыто признают свой пол!

— Ладно, ладно, значит, пойдет сержант Детрит. В него-то они поверят?

— Возможно, это сочтут провокацией, сэр… — с сомнением начал Моркоу.

— Детрит — анк-морпорский стражник, капитан, точь-в-точь как ты и я! — перебил Ваймс. — Надеюсь, я-то вполне приемлем?

— Да, сэр, конечно. Хотя они наверняка встревожатся.

— Да? — Ваймс задумался. — Ну и хорошо. Детрит — слуга закона. У нас, знаешь ли, тут ещё остались законы. И, насколько мне известно, их действие распространяется очень далеко… и глубоко. До самого низа.

«Ну и чертову глупость я сморозил», — подумал Ваймс через пять минут, шагая по улицам во главе маленького отряда. Он сам себя клял за свои слова.

Стража выживала благодаря хитрости. Именно так, и никак иначе. Ты строишь полицейское управление, вешаешь большие синие фонари, ставишь на виду в общественных местах здоровяков-констеблей и ходишь по городу, словно он принадлежит тебе. Но он тебе не принадлежит. Это все — дымовая завеса. Ты хитрость внедряешь в каждую голову этакого маленького стражника и полагаешься на то, что люди уступят, что они знают правила. На самом деле сотне хорошо вооруженных бойцов ничего не стоит стереть Стражу с лица земли, если знать, как правильно взяться за дело. Однажды какой-нибудь безумец поймет, что захваченный врасплох стражник умирает как самый обыкновенный человек — и тогда чары рухнут…

Гномы Бедролома не верят в городскую Стражу? Это чревато. Возможно, привести с собой тролля — и впрямь провокация, но Детрит — гражданин Анк-Морпорка, черт побери, как и все остальные. Если…

— Динь-дилинь-динь!

Ах да. Неважно, насколько плохи дела, — всегда есть шанс, что станет ещё хуже.

Ваймс вытащил из кармана красивую коричневую коробочку и открыл крышку. Остроухая мордочка маленького зеленого бесенка уставилась на него с тоскливой, безнадежной улыбкой, которую, в её различных вариациях, он уже привык побаиваться.

— Доброе утро, Введи-Свое-Имя. Тебя приветствует бес-органайзер «Груша^TM» пятой модели. Чем могу… — начал бесенок очень быстро, в попытке сказать как можно больше, прежде чем его неизбежно перебьют.

— Ей-богу, я ведь тебя выключил, — сказал Ваймс.

— Ты грозил мне молотком, — с упреком произнес бесенок. Он со стуком задвигал крохотными рычажками и вдруг завопил: — Эй, слушайте, слушайте! Он угрожает молотком новейшему произведению науки и техники! Он даже не заполнил регистрационную карточку! Поэтому я зову его «Введи-Свое…»…

— А я думала, вы избавились от этой штуки, сэр, — сказала Ангва, когда Ваймс захлопнул крышку. — Я думала, она… случайно сломалась.

— Х-ха!.. — приглушенно донеслось из-под крышки.

— Сибилла каждый раз покупает новый, — поморщившись, ответил Ваймс. — Притом усовершенствованной модели. Но на сей раз я его точно выключил!

Крышка снова отскочила.

— Я просыпаюсь, когда нужно о чем-нибудь напомнить! — провизжал бесенок. — Десять сорок пять, «позировать для проклятого портрета»!!!

Ваймс застонал. Сэр Джошуа и портрет. Ему грозили неприятности. Он уже пропустил два сеанса. Но убийство гнома… это же очень важно.

— Я не смогу, — пробормотал он.

— Не хочешь ли воспользоваться удобной встроенной функцией передачи сообщений?

— А что она дает? — с сильнейшим подозрением спросил Ваймс. Бес-органайзеры, которые покупала Сибилла, один за другим с успехом устраняли проблемы, которые проистекали исключительно от пользования ими.

— Э… короче говоря, я очень быстро сбегаю с сообщением в ближайшую клик-башню, — с надеждой сказал бесенок.

— И вернешься? — с не меньшей надеждой спросил Ваймс.

— Разумеется!

— Нет, спасибо.

— Тогда, может быть, сыграешь в «Сплонг^TM»? Игра, специально разработанная для пятой модели, — взмолился бесенок. — Биты у меня прямо здесь. Нет? А как насчет суперпопулярной игры «Угадай, сколько ты весишь в свиньях»? Ну, или я могу насвистеть твой любимый мотивчик. Встроенная функция дает возможность запомнить полторы тысячи самых…

— Научитесь наконец им пользоваться, сэр, — предложила Ангва, когда Ваймс вновь захлопнул крышку, заглушив протестующий голосок.

— Одним я уже попользовался, — ответил Ваймс.

— Да, подложили под дверь, — пробурчал за спиной Детрит.

— Я просто не люблю технику! Все, конец дискуссии. Хэддок, сгоняй на Луннопрудную улицу. Передай мои извинения леди Сибилле, которая сидит в студии сэра Джошуа, и скажи, что мне очень жаль, но у нас тут дела, которые требуют максимального внимания.

«И это правда, — подумал Ваймс, когда отряд двинулся дальше. — Возможно, они требуют даже больше внимания, чем я в состоянии им уделить. Ну и плевать. Непременно что-то будет, раз уж требуется так осторожничать лишь для того, чтобы выяснить, было ли убийство».

Паточная улица принадлежала к числу тех мест, которые обычно колонизировали гномы — она граничила с наименее приятными частями города, но все-таки не относилась к ним. Пришелец немедленно замечал приметы гномьего быта: многочисленные окошки свидетельствовали о том, что двухэтажный дом превратили в трехэтажный без наращивания его в высоту, множество маленьких пони были запряжены в крошечные тележки, и, разумеется, уйма человечков-малоросликов с бородами и в шлемах, что также наводило на мысль.

Гномы всегда копают. Это… гномий образ жизни. Здесь, подальше от реки, они добирались до подвального уровня, не рискуя оказаться по шею в воде.

Тем утром они толпились повсюду. Они не то чтобы злились (насколько мог распознать Ваймс, поскольку открытая взгляду область между бровями и усами занимала всего несколько дюймов). Но он не привык видеть гномов просто стоящими на улице. Обычно они занимались тем, что работали, не покладая рук. Нет, они не злились… но беспокоились. Чтобы это понять, не нужно было видеть лиц. Гномы в целом недолюбливали газеты, относясь к газетным новостям точно так же, как любитель сочного винограда относится к изюму. Новости они получали от сородичей — горячие, свежие, полные индивидуальных черточек и, несомненно, обрастающие в пересказе все новыми и новыми подробностями.

Толпа на Паточной улице неуверенно ожидала слухов о предстоящем мятеже.

Но все-таки она расступилась, чтобы пропустить Стражу. Присутствие Детрита вызвало прилив бормотаний, но тролль рассудительно предпочел пропустить их мимо ушей.

— Чувствуете? — спросила Ангва, пока они шли по улице. — Вы чувствуете что-нибудь под ногами?

— У меня не так развиты чувства, как у тебя, сержант, — напомнил Ваймс.

— Под землей что-то непрерывно стучит, — сказала Ангва. — Я ощущаю, как дрожит мостовая. Как будто работает насос.

— Наверное, осушают подвалы, — предположил Ваймс.

«Нешуточное дело. Интересно, как далеко способны прорыться гномы? Анк-Морпорк преимущественно выстроен на Анк-Морпорке. Город стоял всегда».

Если приглядеться повнимательнее, это была не случайная толпа, а очередь, которая вытянулась вдоль одной стороны улицы и медленно двигалась к боковой двери дома. Гномы хотели видеть грагов. «Пожалуйста, произнесите последнее напутствие над моим отцом. Пожалуйста, посоветуйте, продавать ли магазин. Пожалуйста, наставьте меня в моем ремесле. Я далеко от тех мест, где покоятся кости моих предков, пожалуйста, помогите мне остаться гномом…»

В тревожные времена никто не хочет быть д’ркза. Строго говоря, большинство анк-морпорских гномов были д’ркза, что означало примерно — «ненастоящий гном». Они не жили глубоко под землей, не выходили исключительно по ночам, не добывали в шахтах металлы, позволяли дочерям демонстрировать хотя бы некоторые признаки своего пола и в ряде церемоний допускали небольшие небрежности. Но в воздухе витал запах Кумской долины. Неподходящее время, чтобы быть «почти гномом». Поэтому гномы прислушивались к грагам.

Граги наставляли их на путь истинный.

До сих пор Ваймс с этим мирился. До сих пор, впрочем, городские граги не одобряли убийств.

Ваймсу нравились гномы. Из них получались надежные офицеры, и вдобавок гномы по природе отличались законопослушностью, по крайней мере, в трезвом виде. Но теперь все они наблюдали за ним. Он буквально ощущал на себе их взгляды.

Разумеется, испокон веков жители Анк-Морпорка охотнее всего торчали на улице, наблюдая за прохожими. Анк-Морпорк был мировым экспортером пронизывающих взглядов. Но сегодняшние взгляды казались Ваймсу не такими, как обычно. Улица стала если не враждебной, то чуждой. И все-таки это была анк-морпоркская улица. Разве Ваймс мог превратиться в чужака в родном городе?

«Может быть, я все-таки зря привел тролля, — подумал он. — Но к чему мы этак придем? «Выбери себе стражника из списка»?»

Двое гномов несли караул возле дома Бедролома. Они были вооружены серьезнее среднестатистического гнома, насколько такое возможно, но главным образом толпу усмиряли их черные кожаные пояса. Эти пояса говорили всякому посвященному, что их обладатели служат глубинным гномам, и, следовательно, на них распространяются волшебство и харизма, которыми обладают граги, в отличие от рядового гнома, погрязшего в пороках.

Гномы смотрели на Ваймса как испокон веков смотрит охрана. Этот взгляд говорит примерно следующее: считай, что ты уже труп; между тобой и смертью стоит только моё долготерпение. Но Ваймс не дрогнул. Свидетели ему все пять преисподних, он и сам достаточно часто прибегал к этому приему! Он ответил равнодушным взглядом человека, который попросту не замечает никаких охранников.

— Командор Ваймс, городская Стража, — объявил он, показывая значок. — Мне нужно немедленно видеть грага Бедролома.

— Он никого не принимает, — сказал один из стражников.

— Ага. То есть он мертв? — уточнил Ваймс.

Он почувствовал ответ. Излишним был даже чуть заметный кивок Ангвы. Гномы боялись этого вопроса. Так, что даже вспотели.

К ужасу и изумлению караульных — и отчасти к удивлению самого Ваймса, — он присел на ступеньку между ними и вытащил из кармана пачку дешевых сигарет.

— Вам я не предлагаю, парни, потому что знаю, что на посту курить не разрешается, — добродушно сказал он. — Лично я своим парням не разрешаю. Сейчас я курю исключительно потому, что никто мне не запретит, ха-ха… — Ваймс выпустил струйку синего дыма. — Итак, я, как вам известно, глава городской Стражи. Так?

Гномы, глядя прямо перед собой, чуть заметно кивнули.

— Прекрасно, — сказал Ваймс. — А значит, вы — вы оба — препятствуете мне в исполнении моих обязанностей. О-о, сколько вариантов разом открывается передо мной. В данный момент, например, я подумываю о том, чтобы вызвать констебля Дорфла. Он голем. Поверьте, ему-то никто не воспрепятствует. Вы несколько недель будете выметать щепочки, в которые превратится ваша дверь. И я бы на вашем месте не становился у него на пути. Он будет действовать строго по закону, то есть, если кто-нибудь затеет драку, начнется самое интересное. Я вам это говорю потому только, что сам немало прослужил стражником. Иногда сурового вида достаточно. Но в некоторых случаях и я полагаю, что сейчас именно такой случай, самым разумным решением будет сходить внутрь и спросить, что вам делать дальше.

— Мы не можем бросить пост, — сказал один из гномов.

— Не беспокойся, — Ваймс встал. — Я за тебя посторожу.

— Нельзя!

Ваймс нагнулся к уху охранника.

— Я командор Стражи, — прошипел он. Все дружелюбие как рукой сняло. Ваймс указал на булыжники мостовой. — Это моя улица. Я могу стоять где захочу. Ты стоишь на моей улице. Это общественное место. Иными словами, есть с десяток поводов, по которым я могу арестовать тебя сию же секунду. Да, у меня, несомненно, будут неприятности, но ты в любом случае окажешься в самом эпицентре. И я тебе скажу как стражник стражнику — лучше бери ноги в руки и сбегай доложись кому-нибудь повыш… в смысле, подальше по служебной лестнице. Ясно?

Увидев встревоженные глаза, смотревшие на него в щелочку между кустистыми бровями и роскошными усами, Ваймс заметил скрытые знаки, которые уже научился распознавать, и добавил:

— Ступайте, мисс.

Гном застучал в дверь. Щеколда отодвинулась, послышался шепот. Дверь открылась, и гном поспешно шмыгнул внутрь. Дверь закрылась. Ваймс развернулся, встал на пороге и вытянулся по стойке смирно чуть эффектнее необходимого.

Кое-где прокатился смех. Жители Анк-Морпорка — даже гномы — всегда не прочь посмотреть, что будет дальше.

Оставшийся стражник прошипел:

— Нам запрещено курить на посту!

— Ох, прости, — сказал Ваймс, вынул сигару и сунул её за ухо. Вновь послышались смешки. «Пускай посмеются, — сказал себе Ваймс. — По крайней мере, они ничем не швыряются».

Солнце припекало. Толпа не думала расходиться. Сержант Ангва, с подчеркнуто равнодушным видом, смотрела на небо. Детрит перешел в состояние абсолютной, каменной неподвижности, характерной для тролля, которому нечем заняться. Только Кольцедел явно нервничал. «Возможно, — подумал Ваймс, — здесь и сейчас не лучшее время и место для гнома со значком. Но отчего же? В последние несколько недель мы только тем и занимались, что мешали двум толпам идиотов перебить друг друга».

А теперь ещё сэр Джошуа. Это будет стоить ему головомойки, признал Ваймс. Сибилла, впрочем, никогда не кричала, когда отчитывала мужа. Она всего лишь говорила печальным тоном, что было намного хуже.

Проклятый семейный портрет представлял огромную проблему. Для него, как оказалось, требовалась масса сеансов, но портреты были традицией в семье Сибиллы, и точка. Поколение за поколением портрет более или менее оставался неизменным — счастливая семья на фоне бесконечных акров пейзажа. Прежде Ваймс не мог похвалиться акрами — разве что больными икрами, — но, женившись на Сибилле Овнец, он заодно стал владельцем Кранделла, огромного красивого загородного поместья. Ваймс его ещё даже не видел. Он ничего не имел против сельской местности, если та находилась подальше и не вторгалась в его жизненный уклад, но предпочитал булыжную мостовую под ногами. Ваймса, в общем, не волновало, нарисуют его в обличье сельского землевладельца или нет. До сих пор поводы, позволявшие отсутствовать на бесконечных сеансах, были довольно вескими, но все-таки он едва избегал столкновения…

Время шло. Толпа частично разбрелась. Ваймс не двигался с места — даже когда услышал, как щеколда на мгновение отодвинулась и тут же скользнула обратно. Они надеялись его пересидеть.

— Динь-дилинь-дилинь-динь-динь-дилинь!

Ваймс, не опуская глаз, уставился столь типичным для стражника взглядом, устремленным за тысячу миль в пространство; он вытащил из кармана бес-органайзер и поднес к губам.

— Я помню, что выключил тебя, — прорычал он.

— Я включаюсь, если есть срочное дело, — напомнил бесенок.

— И как тебя заткнуть?

— Необходимая комбинация слов указана в инструкции, Введи-Свое-Имя, — хладнокровно ответил бесенок.

— Где проклятая инструкция?!

— Ты её выбросил, — сказал бесенок с упреком. — Ты всегда выбрасываешь инструкцию. Поэтому ты неправильно вводишь команды. Поэтому я вчера не пошел и не «сунул голову утке в зад». Через полчаса у тебя назначена встреча с патрицием Ветинари.

— Я занят, — пробормотал Ваймс.

— Хочешь, чтобы я снова тебе напомнил через десять минут?

— Скажи на милость, что конкретно в словах «иди и засунь голову утке в зад» тебе непонятно? — поинтересовался Ваймс и убрал органайзер обратно в карман.

Итак, полчаса. Времени вполне достаточно. Действовать придется решительно, но он видел, как гномы смотрели на Детрита. Слухи — сильнодействующий яд.

Едва он шагнул вперед, намереваясь вызвать констебля Дорфла и решать проблемы, которые неизбежно возникнут вслед за вторжением в дом грага, дверь у него за спиной открылась.

— Командор Ваймс? Войдите.

На пороге стоял гном. Ваймс едва различал его силуэт в темноте. И тут он впервые заметил знак, нарисованный мелом на стене над дверью, — кружок, перечеркнутый горизонтальной линией.

— Со мной пойдет сержант Ангва, — сказал он.

Меловой знак почему-то слегка обеспокоил Ваймса. Это было хозяйское клеймо, гораздо более выразительное, чем, например, маленькая табличка с надписью «Монплезир».

— Тролль останется снаружи, — спокойно произнес гном.

— Сержант Детрит будет стоять на страже вместе с констеблем Кольцеделом, — распорядился Ваймс.

Перифраз прошел незамеченным, и командор заподозрил, что возня с железом, похоже, сделала его собеседника железобетонно непроницаемым для иронии. Дверь приоткрылась чуть шире, и Ваймс вошел.

Коридор пустовал, не считая нескольких поставленных друг на друга ящиков. Пахло… чем? Едой. Старым нежилым домом. Запертыми комнатами. Чердаком.

«Весь этот дом — сплошной чердак», — подумал Ваймс. Доносившееся снизу «тук-тук» здесь было особенно ощутимо. Звук напоминал биение сердца.

— Сюда, пожалуйста, — сказал гном, вводя Ваймса и Ангву в боковую комнату. Опять-таки, мебель состояла только из деревянных ящиков. Там и сям валялись источенные работой лопаты.

— Мы нечасто отрываемся от работы. Пожалуйста, проявите терпение, — попросил гном и, пятясь, вышел из комнаты. Ключ щелкнул в замке.

Ваймс сел на ящик.

— Очень вежливо, — заметила Ангва. Ваймс поднес руку к уху и ткнул пальцем, указывая на сырую, покрытую пятнами штукатурку. Ангва кивнула, беззвучно произнесла «труп» и указала вниз.

— Уверена? — спросил Ваймс.

Ангва постучала себя по носу. С чутьем вервольфа не поспоришь.

Ваймс прислонился к ящику побольше — достаточно удобному для человека, который научился спать, привалившись к любой подходящей поверхности.

Штукатурка на противоположной стене была потрескавшаяся, зеленая от сырости, увешанная старой пыльной паутиной. Кто-то, впрочем, так глубоко нацарапал на ней некий знак, что местами она отлетела. Это тоже был кружок, на сей раз с двумя диагональными линиями поперек. В знаке ощущалось некое волнение. Отнюдь не то, чего ожидаешь от гномов.

— Отлично держитесь, сэр, — сказала Ангва. — Вы, конечно, поняли, что это намеренная неучтивость.

— Грубость не противозаконна, сержант. — Ваймс надвинул шлем на глаза и уселся поудобнее.

«Вот мелкие сукины дети! Вздумали валять дурака! Думают меня разозлить, да? Скрыть все от Стражи? В Анк-Морпорке нет запретных территорий. И я уж позабочусь, чтоб они это поняли. О да».

В городе в последнее время становилось все больше и больше глубинных гномов, хотя они редко выходили за пределы гномьих кварталов. В любом случае сами они не показывались на глаза — прохожие видели только пыльные черные носилки, которые тащили через толпу четверо обычных гномов. В занавесях носилок не было отверстий; решительно ничего во внешнем мире не могло заинтересовать глубинного гнома.

Городские гномы относились к ним с благоговением и одновременно с толикой смущения, как к уважаемому, но слегка сдвинутому по фазе родственнику. Потому что в голове у каждого городского гнома звучал тихий голос, который говорил: «Ты должен жить в шахте, ты должен работать в горах, ты должен остерегаться дневного света, ты должен быть настоящим гномом». Иными словами, тебе нельзя работать на красильной фабрике твоего дядюшки на улице Сестричек Долли. Ну а раз ты там все-таки работаешь, то, по крайней мере, попытайся мыслить как настоящий гном. В том числе это значит, что тобой должен руководить граг, самый настоящий гном, который живет в пещере, глубоко под землей, и никогда не видит солнца. Где-то там, в темноте, обитает подлинная гномья суть. Глубинные гномы постигли её, и они могут направить тебя на путь истинный…

Ваймс не возражал. Гномья премудрость по части здравого смысла не уступала человеческим верованиям, и большинство гномов были образцовыми гражданами, хоть и в масштабе один к трем.

Но счесть убийство — внутрисемейным делом?! Со Стражей такое не пройдет.

Через десять минут дверь отперли, и вошел ещё один гном — типичный городской гном, с точки зрения Ваймса. Но в добавление к шлему, кожаной куртке, кольчуге, боевому топору и рабочей кирке он ещё держал шипастую дубину. На нем тоже был черный пояс. Гном казался встревоженным.

— Командор Ваймс! У меня просто нет слов! Прошу прощения за то, как с вами обошлись!

«Да уж».

Вслух Ваймс сказал:

— Кто вы такой?

— Опять-таки прошу прощения. Меня зовут Мудрошлем. Я… скажем так, «дневное лицо» грага Бедролома. Я занимаюсь делами, которые требуют появления на поверхности. Пожалуйста, пройдемте в мой кабинет.

Он зарысил прочь, предоставив Ваймсу и Ангве следовать за ним.

Кабинет находился внизу, в каменном подвале. Он выглядел довольно уютно. Мешки и ящики были свалены у одной стены. В пещерах, в конце концов, мало еды; простая жизнь глубинных гномов текла гладко благодаря довольно непростым усилиям множества обитателей поверхности. Мудрошлем мало чем отличался от слуги, для которого главное — удостовериться, что хозяева сыты, хотя, вероятно, он и полагал, что выполняет куда более важные обязанности. За занавеской в углу, скорее всего, пряталась кровать. Гномы не приучены к роскоши.

Стол был завален бумагами. Рядом, на маленьком столике, лежала восьмиугольная игральная доска, уставленная маленькими фигурками. Ваймс вздохнул. Он ненавидел настольные игры. По сравнению с ними реальный мир выглядел таким незатейливым.

— Вы играете, командор? — спросил Мудрошлем с ненасытным выражением подлинного энтузиаста. Ваймс знал таких. Выкажи интерес из вежливости — и застрянешь на весь вечер.

— Патриций Ветинари играет. А я никогда не увлекался, — сказал Ваймс.[222] — Кстати, Мудрошлем — необычная фамилия для гнома. Вы, случайно, не родня Мудрошлемам из Сального проезда?

Он всего лишь намеревался разбить лед добродушной репликой, но с тем же успехом мог непристойно выругаться. Мудрошлем потупился и забормотал:

— Э… да… но для грага… даже для новичка… все гномы — его семья… Это не… честное слово…

Он замолк, и тут у него в мозгу, видимо, что-то щелкнуло. Он бодро поднял глаза.

— Хотите кофе? Сейчас принесу.

Ваймс открыл рот, чтобы отказаться, но не стал. Гномы варят хороший кофе, и из соседней комнаты уже доносился аромат. И потом, тревога, которую излучал Мудрошлем, наводила на мысль, что гном сегодня уже потребил немало кофеина. Если поощрить его выпить ещё, хуже не будет. Ваймс внушал подчиненным: люди всегда волнуются в присутствии стражника, который знает свое дело, и тот, у кого нервы не в порядке, наверняка сболтнет лишнее.

Пока гнома не было, Ваймс окинул комнату взглядом и увидел слова «Энциклопедия «Кумской битвы»» на корешке книги, наполовину скрытой под бумагами.

Снова проклятая долина, на сей раз в окружении дополнительной тайны. Сибилла тоже купила экземпляр «Энциклопедии», как и большинство читающей публики в городе, и потащила Ваймса смотреть эту злополучную картину в Королевском музее изящных искусств.

Картина с секретом? Да ладно. Каким образом какой-то чокнутый молодой художник сто лет назад узнал тайну битвы, случившейся за тысячу лет до его рождения? По словам Сибиллы, в «Энциклопедии» говорилось, что Плут нашел на поле боя некий предмет, который оказался зачарованным. Голоса внушили художнику, что он цыпленок, ну или типа того.

Гном принес кофе, немного разлив на стол, потому что руки у него дрожали. Ваймс сказал:

— Я должен видеть грага Бедролома, сэр.

— Прошу прощения, но это невозможно.

Ответ прозвучал ровно и бесстрастно, как будто гном долго тренировался. Но в его глазах что-то мелькнуло, и Ваймс взглянул на забранную решеткой отдушину в стене.

Ангва слегка кашлянула. «Так, — подумал Ваймс. — Нас подслушивают».

— Мистер Мудрошлем, — сказал он, — у меня есть причины полагать, что на территории Анк-Морпорка совершено серьезное преступление. Точнее сказать, под территорией, — добавил он. — Но в любом случае в Анк-Морпорке.

И вновь странное спокойствие выдало Мудрошлема. Взгляд у него был затравленный.

— Очень жаль это слышать. Каким образом я могу вам помочь?

«Так, — подумал Ваймс. — Я, кажется, предупредил, что не играю ни в какие игры».

— Покажите труп, который вы держите внизу, — потребовал он.

И до неприличия обрадовался испугу Мудрошлема.

А теперь пора надавить. Ваймс извлек значок.

— Вот мои полномочия, мистер Мудрошлем. Я обыщу дом. Но предпочел бы сделать это с вашего позволения.

Гном дрожал, от страха или от волнения — а может быть, от того и другого.

— Вы вторгнетесь в наши помещения? Нельзя! Гномьи законы…

— Это Анк-Морпорк, — повторил Ваймс. — Сверху ли, снизу ли. И мой приход сюда — не вторжение. Вы, не шутя, хотите сказать, что я не вправе обыскать подвал? А ну-ка отведите меня к грагу Бедролому, или кто там у вас главный. Немедленно!

— Я… я отказываюсь выполнить вашу просьбу!

— Это не просьба!

«Вот она, наша Кумская долина в миниатюре, — подумал Ваймс, глядя ему в глаза. — И ни один не отступит. Мы оба думаем, что правы. Но он ошибается!»

Какое-то движение заставило его опустить взгляд. Дрожащий палец Мудрошлема размазывал пролитый кофе, рисуя на столе кружок. Ваймс увидел, как гном провел две линии поперек круга. Командор снова взглянул в глаза Мудрошлема, полные гнева, страха… и чего-то ещё…

— А, командор Ваймс, если не ошибаюсь? — В дверях возникла новая фигура.

Перед Ваймсом как будто предстал Ветинари. Тот же спокойный голос, намекающий, что твое присутствие приняли к сведению и что иметь с тобой дело — неизбежная, пусть и неприятная, необходимость. Но этот голос, несомненно, исходил от гнома, хотя его негнущийся остроконечный черный капюшон достигал высоты среднего человеческого роста.

Гном был полностью закутан (по-другому и не скажешь) в черный кожаный чешуйчатый доспех, оставлявший лишь узкую прорезь для глаз. Если бы не спокойный властный голос, стоявшая перед Ваймсом фигура могла сойти за чрезмерно мрачное украшение к Страшдеству.

— А вы?.. — спросил Ваймс.

— Меня зовут Пламен, командор. Мудрошлем, ступай и займись своими делами.

Когда «дневное лицо» поспешно вышло из комнаты, Ваймс повернулся и как бы случайно провел рукой по столу, стирая липкий рисунок.

— Вы тоже хотите оказать нам помощь? — поинтересовался он.

— Если смогу, — ответил гном. — Пожалуйста, следуйте за мной. И лучше, если сержант не будет вас сопровождать.

— Почему?

— По очевидной причине, — сказал Пламен. — Она не скрывает свой пол.

— Ну и что? Сержант Ангва — уж точно не гном, — возразил Ваймс. — Нельзя требовать, чтобы все подчинялись вашим правилам.

— Почему? Вы ведь требуете, — ответил гном. — Не могли бы мы вдвоем ненадолго пройти в мой кабинет и побеседовать?

— Все нормально, сэр, — сказала Ангва. — Наверное, это лучший вариант.

Ваймс постарался расслабиться. Он понимал, что позволил себе разозлиться. Молчаливые стражи на улице его взбесили, а взгляд Мудрошлема требовал серьезного осмысления. Но…

— Нет, — сказал он.

— Вы не согласны пойти на маленькую уступку? — уточнил Пламен.

— Я уже пошел на несколько больших, поверьте, — ответил Ваймс.

Скрытые под остроконечным капюшоном глаза несколько секунд пристально смотрели на него.

— Очень хорошо, — сказал Пламен. — Пожалуйста, следуйте за мной.

Гном повернулся и, открыв дверь, шагнул в маленькую квадратную комнатку. Он жестом подозвал стражников и, как только они вошли, потянул за какой-то рычаг.

Комнатка слегка задрожала, и стены поползли вверх.

— Это… — начал Пламен.

— …подъемник, — закончил Ваймс. — Я знаю. Я видел такие, когда был у Короля-под-Горой, в Убервальде.

Имя словно упало в пустоту.

— Короля-под-Горой здесь… не уважают, — сказал Пламен.

— А я думал, он правит всеми гномами.

— Распространенное заблуждение. Однако мы уже приехали.

Подъемник с легким толчком остановился.

У Ваймса глаза полезли на лоб.

Анк-Морпорк строился на Анк-Морпорке, все это знали. Каменные дома стояли здесь ещё десять тысяч лет назад. Ежегодный разлив Анка приносил массу ила, поэтому город поднимался и поднимался, и чердаки становились подвалами. Но даже теперь, как говорили, человек, вооруженный киркой и хорошим чувством направления, мог пересечь весь город по подвалам, прокладывая дорогу через подземные стены. Разумеется, если он умел дышать жидкой грязью.

Что было здесь прежде? Дворец? Храм какого-то божества, которое в конце концов стерлось из человеческой памяти? Они стояли в просторном помещении, в котором царил непроглядный мрак, но в слабом сиянии угадывались красивые своды над головой. Странное сияние…

— Это вурмы, — объяснил Пламен. — Из глубоких пещер в окрестных горах Лламедоса. Мы привезли их сюда. Здесь они быстро размножаются. Ваш ил оказался для них подходящей пищей. Они даже стали светиться ярче.

Свет двигался. Он не то чтобы освещал — скорее, обрисовывал контур предметов и полз в сторону подъемника, растекаясь по великолепному потолку.

— Они реагируют на тепло и движение, — объяснил гном.

— Э… зачем?

Пламен негромко рассмеялся.

— На тот случай, если вы умрете, командор. Они думают, что вы крыса или небольшой олень, который провалился в их пещеру. Под землей еды мало. Каждый ваш выдох — пища для вурмов. А когда, наконец, вы умрете, они… спустятся. Вурмы очень терпеливы. Они не оставят ничего, кроме костей.

— Я не намерен здесь умирать, — заявил Ваймс.

— Разумеется. Пожалуйста, следуйте за мной. — Пламен подвел гостей к большой круглой двери. Таких в дальнем конце зала было много. А ещё — несколько открытых туннелей.

— Насколько глубоко мы находимся?

— Не так уж глубоко. Примерно сорок футов. Гномы хорошо копают.

— В сорока футах под Анк-Морпорком?! Тогда почему мы сейчас не дышим водой? Впрочем, назвать её водой было бы незаслуженным комплиментом.

— Воду мы тоже хорошо умеем откачивать. К сожалению, гораздо хуже мы, кажется, умеем не впутывать в наши дела Сэмюэля Ваймса… — Гном вошел в помещение поменьше. Его потолок был покрыт толстым слоем сверкающих вурмов. Пламен указал на два маленьких стула.

— Садитесь. Не желаете ли подкрепиться?

— Нет, спасибо, — ответил Ваймс и осторожно опустился на стульчик. Он сидел почти подперев коленями подбородок. Пламен сел за маленький стол, сложенный из каменных плиток, и, к изумлению Ваймса, снял капюшон, оказавшись довольно молодым и с аккуратно подстриженной бородой.

— Как далеко простираются ваши туннели? — поинтересовался Ваймс.

— Я не вправе об этом говорить, — спокойно ответил Пламен.

— То есть вы подрываете мой город?

— Перестаньте, командор. Вы же были в убервальдских пещерах. Вы видели, как гномы умеют строить. Мы — мастера. Не опасайтесь, что ваш дом рухнет.

— Но вы не просто строите подвалы! Вы прокладываете шахты!

— В некотором смысле. Мы таким образом ищем пустоты. Свободное пространство, командор. Вот что нам нужно. Да, мы копаем в поисках отверстий. Хотя в процессе разработок порой находим глубоко залегающую патоку — наверное, вам это будет небезынтересно узнать…

— Но так нельзя!

— Правда? Тем не менее, мы продолжаем работать, — спокойно отозвался Пламен.

— Вы роетесь под собственностью, которая принадлежит другим?

— Роются кролики, командор. Мы копаем. И — да, под чужой собственностью. Как далеко вниз и вверх простирается право собственности, в конце концов?

Ваймс взглянул на гнома. «Успокойся, — подумал он. — Ты здесь ничего не поделаешь, проблема слишком велика. Пусть решает Ветинари. А ты придерживайся того, что знаешь. Разбирайся с чем можешь».

— Я веду следствие по поводу одной внезапной смерти, — сказал он.

— Да. Граг Бедролом. Ужасное несчастье, — с невозмутимостью, от которой хотелось лезть на стенку, произнес Пламен.

— Я слышал, произошло подлое убийство.

— Да, это вполне справедливо сказано.

— То есть вы признаете?

— Я так полагаю, командор, вы имеете в виду — признаю ли я, что произошло именно убийство? Да. И мы сейчас решаем проблему.

— Каким образом?

— Обсуждаем назначение задкрдга, — ответил Пламен, складывая руки на груди. — Это буквально значит «тот, кто чует». Тот, кто способен найти чистую руду истины среди обманки. По-вашему говоря, нюхач.

— Обсуждаете? Вы ещё не опечатали место преступления?

— Нюхач может отдать такой приказ, командор, но мы и так уже знаем, что преступление совершил тролль. — На лице Пламена возникла презрительная насмешка, которую Ваймсу захотелось стереть.

— Откуда вы знаете? Были свидетели?

— Нет. Но рядом с трупом нашли троллью дубину, — ответил гном.

— И это все, что у вас есть? — Ваймс встал. — Хватит с меня. Сержант Ангва!

— Сэр? — отозвалась та.

— Идём. Осмотрим место преступления, пока там можно найти ещё хоть какие-нибудь улики!

— Вам нечего делать на нижнем ярусе! — огрызнулся Пламен, вскакивая.

— Как вы намерены меня удержать?

— А как вы намерены миновать запертые двери?

— А как вы намерены выяснить, кто убил Бедролома?

— Я же сказал, мы нашли троллью дубину!

— И все? «Мы нашли дубину, значит, виноват тролль»? С помощью этих врак вы собираетесь развязать войну в моем городе? Потому что, поверьте, когда слухи разойдутся, начнется война. Так вот, только попробуйте — и я вас арестую.

— И развяжете войну в своем городе? — спросил Пламен.

Гном и человек яростно смотрели друг на друга, затаив дыхание. На потолке над ними собирались вурмы, впитывая брызги слюны и запах гнева.

— Кто, кроме тролля, способен напасть на грага? — наконец сказал Пламен.

— Отлично! Вы наконец-то начали задавать вопросы. — Ваймс склонился через стол. — Если хотите получить ответы, отоприте двери.

— Нет! Вам нельзя вниз, Дежурный по доске Ваймс!

Гном не смог бы вложить больше яда даже в слово «детоубийца».

Ваймс уставился на него.

Дежурный по доске… Действительно, он был дежурным по доске в маленькой школе на углу более сорока пяти лет тому назад. Мама настояла. Бог весть как она добывала этот пенни — столько стоило дневное пребывание в школе, — хотя, как правило, мадам Мало охотно принимала плату ношеной одеждой, дровами, а главное, джином. Цифры, буквы, меры и весы — программа была не самая насыщенная. Ваймс ходил в школу девять месяцев, а потом улица начала давать ему более суровые уроки. Но ему действительно доверили вытирать грифельные дощечки и доску. Ох уж это головокружительное сознание собственной власти в шесть лет!

— Вы это отрицаете? — поинтересовался Пламен. — Вы уничтожали написанные слова! Вы сами признались Королю-под-Горой в Убервальде!

— Я пошутил! — ответил Ваймс.

— То есть вы отрицаете?

— Что? Нет! Он был впечатлен моими титулами, и я упомянул и об этом… просто для смеха.

— Вы все-таки отрицаете свое преступление? — настаивал Пламен.

— Какое преступление? Я вытирал доску, чтобы на ней можно было написать ещё что-нибудь? Где тут преступление?

— И вы не задумывались о том, куда отправлялись стертые вами слова? — спросил Пламен.

— С какой стати? Это же просто меловая пыль.

Пламен вздохнул и потер глаза.

— Тяжелая ночка? — поинтересовался Ваймс.

— Командор, я понимаю, что вы были юны и, наверное, не сознавали, что делали. Но теперь-то вы должны понять: с нашей точки зрения, вы гордитесь тем, что совершили наигнуснейшее преступление — уничтожение слов.

— Что-что? Стереть с доски «А — арбуз»— это тяжкое преступление?

— Немыслимое для настоящего гнома, — подтвердил Пламен.

— Правда? Но я пользуюсь доверием самого Короля-под-Горой, — сказал Ваймс.

— Я понимаю. Но здесь, внизу, шестеро многоуважаемых грагов, командор. С их точки зрения, Король-под-Горой и подобные ему сбились с пути истинного. — Пламен быстро проговорил что-то по-гномьи, слишком быстро, чтобы Ваймс успел понять, после чего перевел: — Он слишком слаб. Опасно либерален. Мелок. Он видел свет.

Пламен внимательно наблюдал за ним. «Думай». Насколько помнил Ваймс, Король-под-Горой и его окружение были те ещё крепкие орешки. А граги считали их слюнявыми либералами.

— Слишком слаб? — переспросил он.

— Да. Пожалуйста, сделайте из моих слов некоторый вывод о гномах, которым я служу.

«Ага, — подумал Ваймс. — Что-то тут кроется. Намёк, не более. Наш друг Пламен — мыслитель».

— Когда вы говорите «он видел свет», то, как будто имеете в виду «безнадежно испорчен», — заметил он.

— Примерно так и есть. Мы живем в разных мирах, командор. Здесь, внизу, ваши метафоры теряют смысл. Увидеть свет значит ослепнуть. Разве вы не знаете, что в темноте глаза открываются шире?

— Отведите меня к тем, кто внизу, — потребовал Ваймс.

— Они не станут слушать. Не станут даже смотреть на вас. Граги не имеют никаких дел с Верхним Миром. Они считают его дурным сном. Я не посмел рассказать им про ваши газеты, которые печатают каждый день и выбрасывают, словно мусор. Граги умерли бы от ужаса.

«Но именно гномы изобрели печатный станок, — подумал Ваймс. — Несомненно, это были неправильные гномы. И я сам видел, как Шелли выбрасывает исписанную бумагу в мусорную корзинку. Похоже, почти все гномы — неправильные. Так, что ли?»

— В чем конкретно состоят ваши обязанности, мистер Пламен? — спросил он.

— Я — главный посредник между грагами и Верхним Миром. Можно сказать, распорядитель.

— А я думал, это обязанность Мудрошлема.

— Мудрошлема? Он распоряжается покупками, передает мои приказы, расплачивается с рабочими и так далее. По сути, рутинная работа, — пренебрежительно ответил Пламен. — Он новичок. Его обязанность — делать то, что велят. От лица грагов говорю я.

— От их имени вы общаетесь с дурными снами?

— Можно и так сказать. Они ни за что не позволят заносчивому словоубийце стать нюхачом. Это кощунство.

Они вновь яростно уставились друг на друга.

«И мы опять возвращаемся к Кумской долине», — подумал Ваймс.

— Они не…

— Вы позволите? — негромко перебила Ангва.

Две головы повернулись к ней, два рта произнесли:

— Что?

— Этот… нюхач. Искатель правды. Он обязательно должен быть гномом?

— Конечно! — ответил Пламен.

— Тогда как насчет капитана Моркоу? Он гном.

— Мы про него знаем. Он… аномалия, — сказал Пламен. — Его принадлежность к гномьему роду весьма сомнительна.

— Но большинство городских гномов признают, что Моркоу гном! — возразила Ангва. — И он стражник!

Пламен плюхнулся обратно на стул.

— Для здешних гномов — да, он гном. Но для грагов это неприемлемо.

— Нет ни одного закона, который воспрещал бы гному быть выше шести футов росту, сэр!

— Граги и есть закон, женщина, — огрызнулся Пламен. — Они толкуют законы, которые возникли десятки тысяч лет назад!

— Ну, наши законы поновее будут, — сказал Ваймс, — но убийство есть убийство. Слухи уже разошлись. Из-за вас гномы и тролли беспокоятся, и скоро закипят страсти. Вы хотите войны?

— С троллями?

— Нет, с городом. С обнесенным стенами местом, где существует единый незыблемый закон. Его светлость ни за что не согласится…

— Вы не посмеете!

— Погляди мне в глаза, — предложил Ваймс.

— Гномов больше, чем городских стражников, — сказал Пламен, но уже без усмешки.

— То есть вы хотите сказать, что закон — всего лишь вопрос количества? — уточнил Ваймс. — А я думал, вы, гномы, буквально поклоняетесь самой идее закона. Значит, все сводится к числам? Тогда я начну вербовать добровольцев. Троллей в том числе. Они — граждане Анк-Морпорка, как и я. Вы уверены, что каждый гном на вашей стороне? Я соберу армию. Вы не оставляете мне выбора. Я знаю, каковы порядки в Лламедосе и Убервальде, но здесь они другие. Один закон для всех, мистер Пламен. Вот как мы живем. Если я позволю захлопывать дверь перед носом у закона, можно сразу распустить Стражу.

Ваймс зашагал к двери.

— Вы слышали моё предложение. А теперь я возвращаюсь в Ярд и…

— Подождите!

Пламен не отрываясь смотрел на крышку стола и барабанил по ней пальцами.

— Я… здесь не самый главный, — сказал он.

— Позвольте мне поговорить с грагами. Обещаю не стирать слова.

— Нет. Они не станут с вами говорить. Граги не разговаривают с людьми. Они ждут внизу. Им известно о вашем приходе. Они испуганы. Граги не доверяют людям.

— Почему?

— Потому что вы не гномы, — ответил Пламен. — Потому что вы… вроде сна.

Ваймс положил руки ему на плечи.

— Тогда пойдем вниз, — предложил он. — Расскажи им о ночных кошмарах и укажи на меня.

Долго стояла тишина. Наконец Пламен произнес:

— Хорошо. Но я действую против собственной воли, учтите.

— Я с радостью внесу это в протокол, — сказал Ваймс. — Спасибо за помощь и сотрудничество.

Пламен встал и извлек из недр одеяния связку замысловатых ключей.

Ваймс пытался следить за дорогой, но это было нелегко. Повороты и развилки в темных коридорах казались одинаковыми. И под ногами не хлюпало. Как далеко тянулись туннели? И как глубоко? Где они выходили на поверхность? Гномы пробивались сквозь гранит. Возможно, они умели ходить и по речной тине.

Впрочем, в большинстве случаев гномы не столько вели шахту, сколько расчищали место — выносили ил, прокапывались из одного старинного, сочащегося водой помещения в другое. И вода отчего-то уходила.

Что-то блестящее — возможно, волшебное смутно виднелось в темных коридорах, когда они проходили мимо. Слышалось странное пение. Ваймс знал некоторые выражения на гномьем — например, «топор моей тетки тебе в голову!», — но это пение не походило ни на что знакомое. Оно больше напоминало короткие слова, произносимые очень-очень быстро.

С каждым новым поворотом его гнев возрастал. Их водят кругами, так ведь? Исключительно издевки ради. Пламен шагал впереди, предоставив Ваймсу брести на ощупь и периодически стукаться головой.

Гнев так и бурлил. «Все это просто дурацкие отговорки! Гномов не волнует закон, Ваймс, Верхний Мир! Они копают под городом и не повинуются нашим правилам! Черт возьми, Пламен сам признал, что совершилось убийство! Так почему же я терплю эту проклятую комедию?»

Он миновал ещё один туннель, на сей раз с приколоченной поперек входа доской. Ваймс выхватил меч, крикнул: «А здесь что такое?», разрубил доску и зашлепал по туннелю. Ангва последовала за ним.

— Разумно ли это, сэр? — шепнула она на ходу.

— Нет. Но мистер Пламен у меня уже в печенках сидит, — прорычал Ваймс. — Ей-богу, ещё один дурацкий туннель — и я приведу сюда толпу стражников, и плевать на политику!

— Успокойтесь, сэр.

— Все, что Пламен говорит и делает, — вопиющее оскорбление! У меня прямо кровь кипит! — заявил Ваймс, шагая вперед и не обращая внимания на возгласы Пламена.

— Впереди дверь, сэр!

— Я ещё не совсем ослеп! Только наполовину! — рявкнул Ваймс.

Он протянул руку к большой круглой двери с колесом в центре. На ней мелом были написаны гномьи руны.

— Ты можешь их прочесть, сержант?

— Э… «Смертельная опасность. Затопление. Не входить», — сказала Ангва. — Примерно так, сэр. Это водонепроницаемая дверь, сэр. Я такие видела.

— И тоже заперта, — заметил Ваймс. — Похоже, сплошное железо… Ч-черт!

— Сэр?

— Напоролся на гвоздь. — Ваймс сунул руку в карман. Сибилла исправно следила за тем, чтобы в нем каждый день был чистый платок.

— Гвоздь в железной двери, сэр?

— Ну, значит, заклепка. Я в темноте ничего не вижу. Почему бы им не…

— Следуйте за мной! Это же шахта. Здесь опасно, — предостерег Пламен, наконец догнав их.

— Вас заливает? — поинтересовался Ваймс.

— Ничего удивительного. Но мы знаем, как бороться с водой. А теперь держитесь ближе ко мне!

— Я так и поступлю, сэр, если буду знать наверняка, что мы идём прямой дорогой! — возразил Ваймс. — В противном случае я предпочту поискать короткий путь.

— Мы уже почти пришли, командор, — сказал Пламен, шагая в темноту. — Почти пришли.

Тролль брел бесцельно и безнадежно…

Его звали Кирпич, хотя сейчас он этого и не помнил. Голова болела. Дико болела. Ето все из-за «Скреба». Как там, ета, говорят? Когда начинаешь наводить «Скреб», значит, типа, ты пал так низко, что даже тараканам приходится нагибаться, чтоб на тебя плюнуть…

Вчера ночью… что там стряслось? Что он видел, что сделал? Какие именно картинки в его пульсирующем, кипящем мозгу были правдой? Ета, огромные косматые слоны, наверное, все-таки ему померещились. Кирпич был уверен, что в городе нет никаких огромных косматых слонов, потому как если б они были, то, ета, он бы их раньше заметил и на улицах лежали бы огромные кучи етого самого, ну и, типа, все такое… короче, он бы точно заметил.

Его звали Кирпич, потому что он родился в городе. Тролли состоят из метаморфической породы, а потому зачастую принимают облик местных камней. Он был грязно-оранжевого цвета, с рисунком в виде горизонтальных и вертикальных линий. Если Кирпич стоял вплотную к стене, то почти сливался с ней. Но большинство и так не замечало Кирпича. Он был из тех, чье существование — само по себе оскорбление для приличных граждан. С их точки зрения.

Ета, а шахта с теми гномами — правда или нет? Он, типа, пошел искать укромное местечко, чтоб отлежаться и поглядеть красивые картинки, и вдруг — опаньки! — оказался в гномьей норе. Ну, ето точно глюк. Хотя-я… на той улице говорили, типа, что какой-то тролль залез в гномий ход, ага, и все теперь его ищут, и вовсе не затем, чтоб поздороваться… Говорят, Лавина очень, очень хочет его найти. Пацаны разозлились. Пацанам не понравилось, что какой-то тролль, ета, замочил гнома, который говорил плохие слова. Они там, ета, рехнулись все, что ли? Хотя-я… неважно, рехнулись или нет, потому что они, ета, будут задавать вопросы, от которых потом больно целый месяц, так что, ета, он лучше спрячется подальше…

С другой стороны… Гномы все равно не отличают одного тролля от другого. И никто его не видел. Поэтому, типа, надо вести себя как всегда. И все будет тип-топ. Тип-топ, ага. И ваще, ето ж не мог быть он…

До Кирпича… — ага, ета, типа, меня так зовут, я ж всю дорогу помнил — до Кирпича дошло, что на дне мешочка у него ещё осталось немного белого порошка. Теперь надо только найти испуганного голубя и капельку спиртного. Любого. И тогда все будет тип-топ. Дык. Да ваще. Не о чем беспокоиться.

Дык.

Когда Ваймс вышел на улицу, залитую ослепительным солнечным светом, первое, что он сделал, так это втянул побольше воздуха, а затем вытащил меч и поморщился, когда раненая рука дала о себе знать.

Свежий воздух. О да. Под землей у Ваймса кружилась голова и крошечный порез чесался. «Пусть Игорь на него глянет. В подземной грязи можно подцепить любую дрянь».

Да, вот так уже лучше. Ваймс почувствовал, что остывает. Внизу ему было не по себе.

С первого взгляда толпа на улице уже всерьез походила на банду, но со второго взгляда Ваймс определил, что она скорее напоминает кекс с изюмом. Вовсе не нужно много людей, чтобы превратить встревоженную, возбужденную толпу в боевую силу. Там крикнуть, тут пихнуть, здесь бросить камень… и тогда, если правильно постараться, нерешительные и робкие индивидуумы сольются в большинство, которого, по сути, не существует.

Детрит по-прежнему стоял как статуя и, видимо, не обращал внимания на растущий гам. Но Кольцедел… о, черт. Он горячо спорил с первыми рядами. Стражнику нельзя спорить! Нельзя позволять втягивать себя в скандал!

— Капрал Кольцедел! — рявкнул Ваймс. — Сюда!

Гном повернулся — и тут же половинка кирпича, пролетев над головами, с лязгом отскочила от его шлема. Стражник повалился, как срубленное дерево.

Детрит двигался так быстро, что добрался до середины толпы, прежде чем Кольцедел рухнул на булыжники. Тролль сунул руку в гущу спрессованных тел и извлек оттуда извивающегося нарушителя. Затем он развернулся, зашагал обратно по проходу, который ещё не успел сомкнуться, и остановился перед Ваймсом. Шлем Кольцедела вращался на мостовой.

— Отличная работа, сержант, — вполголоса сказал Ваймс. — У тебя есть план, что делать дальше?

— Я, ета, в основном тактик, сэр, — ответил Детрит.

Ну-ну. В такие минуты нельзя спорить — и нельзя отступать. Ваймс вытащил и поднял повыше значок.

— Этот гном арестован за нападение на офицера Стражи! — заорал он. — Пропустите нас, именем закона!

К его удивлению, толпа затихла, совсем как школьники, которые поняли, что на сей раз учитель разозлился всерьез. «Может быть, — подумал он, — все дело в словах на значке. Их-то не сотрешь».

В тишине из свободной руки гнома, которого крепкой хваткой держал Детрит, вывалилась вторая половинка кирпича. Годы спустя Ваймсу достаточно было закрыть глаза, чтобы припомнить стук, с которым кирпич упал на мостовую.

Ангва выпрямилась, держа на руках бесчувственного Кольцедела.

— Он оглушен, — сказала она. — И, кстати, сэр, обернитесь на секундочку…

Ваймс рискнул оглянуться. Пламен — по крайней мере, этот гном в кожаном облачении вполне мог быть им — стоял в тени за дверью. Толпа смотрела на него.

— Нам дозволено уйти? — уточнил Ваймс, кивком указывая на гнома.

— Думаю, это самое лучшее, сэр, вам так не кажется?

— Ты права, сержант. Детрит, держи крепче этого придурка. Возвращаемся, ребята.

Толпа почти беззвучно расступилась, пропуская их. Тишина сопровождала стражников всю дорогу до Псевдополис-Ярда…

…А там ждал Отто Шрик из «Таймс» с иконографом наготове.

— Нет, Отто, — сказал Ваймс, как только стражники приблизились.

— Я нахожусь в общественном месте, мистер Файмс, — кротко ответил Отто. — Улыбочку, пошалуйста…

И сделал картинку тролля, который держал на весу арестованного гнома.

«Так, — сказал себе Ваймс. — Вот она, первая страница. И, возможно, сюжет для комикса».

«Один гном в камере, другой в заботливых руках Игоря, — думал Ваймс, плетясь по лестнице в кабинет. — И дальше будет только хуже. Гномы подчинились Пламену. А что бы они сделали, если бы он покачал головой?»

Он плюхнулся на стул с такой силой, что тот отъехал на фут.

Ваймс встречал глубинных гномов и раньше. Они были странные, но до сих пор он с ними ладил. Король-под-Горой был глубинным гномом, но Ваймс нашел с ним общий язык. Стоило только признать, что сказочный человечек с бородой, как у Санта-Хрякуса, — ловкий политик. Король-под-Горой был гномом с широким кругозором. Он охотно имел дело с окружающим миром. Ха. Он «видел свет». Но граги…

Ваймс не видел их, хотя они сидели в комнате, залитой ослепительным светом сотен свечей. Это казалось очень странным, поскольку самих грагов полностью скрывали черные кожаные одеяния с островерхими капюшонами. Но, возможно, того требовала какая-то таинственная церемония, и не Ваймсу в любом случае искать её смысл. Может быть, в самом сердце света кроется священная тьма? Чем ярче свет, тем глубже тень?

Пламен заговорил на языке, который напоминал гномий. Из-под темных капюшонов слышались вопросы и ответы — отрывистые, резкие, односложные.

Ваймса попросили изложить самую суть заявлений, которые он сделал наверху — теперь казалось, что где-то очень далеко. Он подчинился, и последовала долгая дискуссия — на языке, который Ваймс про себя назвал «глубинным». Он чувствовал, что невидимые глаза внимательно наблюдают за ним. К сожалению, у него мучительно ныла голова, а в руке то и дело вспыхивала острая боль.

Потом беседа закончилась. Ваймс не знал, поняли ли его граги. Пламен сказал, что они, хоть и с заметной неохотой, согласились. Ой ли? Ваймс не имел абсолютно никакого понятия о том, что было сказано на самом деле. Он так и не понял, получит ли Моркоу доступ на место преступления и не будут ли ему мешать. Ваймс фыркнул. А вычто думаете, мальчики и девочки?

Он ущипнул себя за переносицу, после чего уставился на свою правую руку. Игорь долго распространялся о «крошешных невидимых кушачих шушшешствах» и смазал царапину какой-то едкой мазью, которая, с вероятностью, убила все живое, вне зависимости от размера и прочих свойств. Пять минут она жгла как сто чертей, а потом впиталась, и вместе с ней ушла боль. Так или иначе, главным было то, что официально убийство грага расследовала Стража.

Взгляд Ваймса упал на верхний листок в стопке «входящих».[223] Он взял его и застонал.

«Кому: его светлости сэру Сэмюэлю Ваймсу, командору Стражи

От кого: от мистера Э. И. Пессимала, инспектора

Ваша светлость, надеюсь, вы не откажетесь как можно скорее ответить на следующие вопросы:

1. Для чего в Страже капрал «Шнобби» Шноббс? Почему вы держите на службе общеизвестного воришку?

2. Я наблюдал за двумя патрульными на Главной улице, и в течение часа они не произвели ни одного ареста. Разве можно назвать это рациональным использованием времени?

3. Уровень жестокости полисменов-троллей в отношении троллей-заключенных кажется мне неоправданно высоким. Не могли бы вы прокомментировать?»

…И так далее. Ваймс дочитал с нескрываемым изумлением. Да, да, этот тип не был стражником — вот уж точно не был, — но, несомненно, мозг у него работал как надо. Ох, боги, он даже заметил ежемесячное несоответствие в графе мелких расходов. Но поймет ли Э. И. Пессимал, если объяснить ему, что многолетняя служба Шнобби более чем окупила мелкое воровство, которое Ваймс рассматривал как неизбежное зло? «Сомневаюсь, что общение с инспектором — это рациональное использование моего времени».

Бросив письмо обратно на поднос, он заметил ещё один лист, исписанный почерком Шелли. Ваймс взял его и прочел.

Два гнома и один тролль вернули сегодня утром свои значки, отговорившись «семейными обстоятельствами». Черт возьми. За неделю Стража лишилась семи полисменов! Проклятая Кумская долина! Она повсюду. Да, разумеется, ничего хорошего нет, если ты тролль, который вынужден стоять в оцеплении, сдерживая компанию своих сородичей и защищая какого-нибудь гнома наподобие покойного Бедролома. И уж точно ничуть не лучше, если ты гном и какая-нибудь уличная троллья банда избила твоего брата из-за того, что этот идиот наговорил. Рано или поздно кто-нибудь спросит: на чьей ты стороне? Если ты не с нами, ты против нас. Х-ха. Мухи отдельно, котлеты отдельно…

Моркоу тихо вошел и поставил на стол тарелку.

— Ангва мне рассказала, — произнес он. — Вы отлично сработали, сэр.

— Что значит «отлично сработал»? — поинтересовался Ваймс, глядя на внушительный сэндвич с беконом, салатом и помидорами. — Я чуть не развязал войну!

— Да, но граги не знали, что вы блефуете.

— Возможно, я не блефовал.

Ваймс осторожно приподнял верх сэндвича и улыбнулся в душе. Старая добрая Шелли. Она знала, что такое сэндвич с беконом, салатом и помидорами в представлении Ваймса. Нужно было разгрести уйму хрустящего бекона, чтобы добраться до ничтожных, погребенных под его тяжестью овощей. Они вообще могли остаться незамеченными.

— Возьми с собой под землю Ангву, — сказал он. — И… да, младшего констебля Хампединга. Нашу маленькую Салли. Подходящая работка для вампира, который, как по заказу, возник в критический момент. Посмотрим, на что она годится.

— Только их, сэр?

— Э… да. У обеих, если не ошибаюсь, хорошее ночное зрение. — Ваймс посмотрел на сэндвич и добавил: — Придется обойтись без искусственного освещения.

— Расследование убийства в темноте, сэр?

— У меня нет выбора! — воскликнул Ваймс. — Я распознаю проблему, как только вижу её, капитан. Никакого искусственного света. Если гномы намерены изображать передо мной дурачков — пожалуйста. Ты разбираешься в шахтах, а у Салли и Ангвы — врожденное ночное зрение. По крайней мере, у вампирши, а Ангва буквально видит носом. Так что решено. Уж пожалуйста, постарайтесь. Там полно этих дурацких светящихся жучков, хоть какая-то от них польза.

— Вурмы? — уточнил Моркоу. — Ничего себе! Пожалуй, я кое-что смогу сделать, сэр.

— Вот и хорошо. Гномы говорят, Бедролома убил какой-то тролль и сбежал. Выясни как можно больше.

— Они могут возразить против Салли, сэр, — сказал Моркоу.

— Что? А они догадаются, что она — вампир?

— Нет, сэр, не думаю…

— Ну так и не говори им. Ты ведь… нюхач, значит, тебе решать, какими, эгм… инструментами пользоваться. Видел это? — Ваймс помахал рапортом о трех стражниках, которых он старался не считать дезертирами.

— Да, сэр. Я как раз хотел поговорить с вами. Возможно, будет лучше, если мы слегка изменим состав патрулей.

— Что ты имеешь в виду?

— Э… я предлагаю составить расписание таким образом, чтобы троллям и гномам не приходилось работать в одной смене, сэр. Э… некоторые говорят, что были бы просто счастливы, если бы мы…

Моркоу осекся, встретив каменный взгляд Ваймса.

— Когда мы составляем расписание, капитан, то не обращаем внимания на то, к какой расе принадлежит патрульный, — ледяным тоном произнес командор. — Разумеется, за исключением пиктси.

— Значит, уже есть прецедент… — начал Моркоу.

— Не говори глупостей. Пиктси живет в комнате, которая немногим больше обувной коробки. Ты же сам понимаешь, что менять расписание бредовая идея. Вдобавок и опасная. Придется отправлять на дежурство гнома с гномом, тролля с троллем, человека с человеком…

— Необязательно, сэр. Люди могут выходить с кем угодно.

Ваймс качнулся вперед.

— Нет, не могут! Дело тут не в здравом смысле, а в страхе. Если тролль увидит гнома и человека вместе в патруле, он подумает: «Это мои враги, двое против одного». Понимаешь, чем это пахнет? Если стражнику придется туго и он запросит помощи, я не хочу, чтобы он отказывался от подкрепления, если оно, черт возьми, будет неподходящего роста!

Ваймс немного успокоился, открыл записную книжку и бросил её на стол.

— Кстати говоря, ты не знаешь, что это такое? Я видел этот значок в шахте. Гном по имени Мудрошлем нарисовал его на столе при помощи пролитого кофе — по-моему, сам того не сознавая.

Моркоу взял блокнот и несколько секунд серьезно рассматривал рисунок.

— Шахтерский знак, сэр, — сказал он. — «Наступающая Тьма».

— А это, в свою очередь, что значит?

— Э… что дело плохо, сэр, — немедленно ответил Моркоу. — Ох, боги.

Он медленно опустил блокнот, как будто опасаясь, что тот взорвется.

— В шахте произошло убийство, капитан, — напомнил Ваймс.

— Да, сэр. Но эта штука означает нечто худшее, сэр. Шахтерские знаки — странный феномен.

— Примерно такой же я видел над дверью, только линия была одна и горизонтальная, — добавил Ваймс.

— Это Долгая Тьма, сэр, — небрежно отозвался Моркоу. — Всего лишь обозначение туннеля. Не о чем беспокоиться.

— А здесь, значит, есть о чем? Это как-то связано с грагами, которые сидят в окружении горящих свечей?

Всегда было приятно озадачить Моркоу, и на сей раз капитан действительно удивился.

— Как вы догадались, сэр?

— Слова, слова, капитан, — отмахнулся Ваймс. — «Наступающая Тьма» звучит зловеще. Значит, придется зажечь свет поярче. Когда я увидел грагов, они были окружены свечами. Я подумал: может, это какая-нибудь церемония.

— Может быть… — осторожно согласился Моркоу. — Спасибо, сэр. Я пойду и все приготовлю.

Когда он был уже у двери, Ваймс остановил его:

— И ещё кое-что, капитан.

— Да, сэр?

Ваймс сказал, не отрывая взгляда от сэндвича (он методично отделял кусочки помидора и салата от хрустящего бекона):

— Не забывай, что ты стражник, ладно?

Салли поняла, что дело нечисто, как только вернулась в раздевалку в новеньком сверкающем нагруднике и шлеме, похожем на суповую миску. Стражники самого разного обличья толпились вокруг и старались казаться равнодушными. Стражникам это всегда удается плохо.

Они наблюдали за ней, когда Салли приблизилась к шкафчику. Поэтому она открыла дверцу с должной осторожностью. Шкафчик был набит чесноком.

Ага. Началось. И так быстро! Впрочем, она приготовилась…

Там и сям за спиной слышалось слабое покашливание и хмыканье стражников, которые старались не смеяться. Они ухмылялись. Ухмылка сопровождается слабым звуком, если хорошенько прислушаться.

Салли обеими руками полезла в ящик и вытащила две большие головки чеснока. Все взгляды были устремлены на неё. Стражники застыли, когда вампирша медленно двинулась по комнате.

Особенно сильно пахло чесноком от одного юного констебля. Его широкая ухмылка вдруг выдала легкое волнение. У этого парня был вид всеобщего шута, который сделает что угодно, лишь бы окружающие посмеялись.

— Извините, констебль, как вас зовут? — кротко спросила Салли.

— Э… Фитли, мисс.

— Это ваше? — поинтересовалась вампирша, слегка обнажив клыки.

— Э… я просто пошутил, мисс…

— Ничего смешного не вижу, — ласково сказала Салли. — Я люблю чеснок. Обожаю чеснок. А вы?

— Э… да, — горестно ответил Фитли.

— Прекрасно, — сказала Салли.

Стремительным движением, от которого Фитли вздрогнул, она сунула головку чеснока в рот и с хрустом раскусила. Это был единственный звук, пронесшийся по комнате.

Салли сглотнула.

— Ну надо же, совсем забыла поделиться, констебль, — сказала она, протягивая вторую головку. — Это вам…

В раздевалке послышался смех. Компания стражников ничем не отличается от любой другой. Шутка вышла боком самому же шутнику, и стало ещё смешнее. Это же просто розыгрыш, никто никому не желает зла, правда?

— Давай, Фитли, — сказали из толпы. — Все по-честному. Она съела свою долю.

Кто-то другой, как всегда бывает, начал хлопать в ладоши и восклицать: «Ешь! Ешь! Ешь!» Остальные подхватили, вдохновленные тем, что Фитли густо покраснел.

— Ешь, ешь, ешь, ешь, ешь, ешь, ешь, ешь!

Фитли, у которого не осталось выбора, схватил головку чеснока, сунул в рот и, под аккомпанемент одобрительных возгласов, раскусил. В ту же секунду Салли увидела, как глаза у него полезли на лоб.

— Младший констебль Хампединг?

Она обернулась. В дверях стоял мужчина, сложенный как молодой бог.[224] Его нагрудник, в отличие от доспехов других стражников, сиял, а на кольчуге почти не было ржавчины.

— Все в порядке? — Он посмотрел на Фитли, который стоял на коленях, выплевывая чеснок, но как будто не заметил ничего странного.

— Э… да, сэр, — озадаченно ответила Салли.

Фитли вырвало.

— Мы уже встречались. Меня зовут капитан Моркоу. Пройдемте со мной, пожалуйста.

В кабинете Моркоу спросил:

— Итак, младший констебль, вы ведь приготовили головку чеснока заранее? И не надо так смотреть, сегодня на углу как раз стояла тележка с овощами. Нетрудно догадаться.

— Э… сержант Ангва меня предупредила.

— И?

— И я сделала головку чеснока из редиски, сэр.

— А та, что вы дали Фитли?

— Она тоже из редиски. Я стараюсь не притрагиваться к чесноку, сэр, — сказала Салли.

Ох, боги, он действительно красив…

— Правда? Из обыкновенной редиски? Но, если не ошибаюсь, Фитли стошнило…

— Я воткнула в неё несколько семян жгучего перца, — призналась Салли. — Примерно штук тридцать…

— Да? И зачем?

— Да так, сэр, — ответила Салли — воплощенная невинность. — Шутки ради. Чтобы посмеяться. Я никому не желаю зла.

Капитан задумался.

— Ладно, забудем, — сказал он. — Кстати, младший констебль, вы когда-нибудь видели трупы?

Салли помедлила, стараясь понять, серьезно ли он говорит.

Моркоу говорил серьезно.

— Строго говоря, нет, сэр, — ответила она.

Ваймс весь день сходил с ума. На него обрушилась бумажная работа. Бумаги никогда не заканчивались. И подносы были лишь каплей в море. Бумаги самым отвратительным образом громоздились вдоль стены, сливаясь в сплошную массу.[225] Ваймс знал, что неизбежно придется ими заняться. Ордеры, досье, уведомления, документы на подпись… Все, что делало Стражу правоохранительной структурой, а не просто кучкой громил с инквизиторскими наклонностями. Бумаги… Их было много, и на всех должна была стоять подпись Ваймса.

Ваймс подписал рапорт об арестах, рапорт о происшествиях и даже отчет о пропавшем имуществе. Отчет о пропажах! В старые добрые времена Стража не знала ничего подобного. Если кто-нибудь приходил с жалобой на исчезновение какой-нибудь мелочи, достаточно было перевернуть Шнобби Шноббса вверх ногами и подобрать то, что выпало.

Но теперь Ваймс не знал лично и половины стражников, принятых на службу. Не знал их достоинства и недостатки, не знал крошечных сигналов, способных подсказать, когда они лгут, а когда напуганы до чертиков… Стража перестала принадлежать ему. Она стала городской Стражей. Ваймс всего лишь осуществлял руководство.

Он просмотрел рапорты дежурных и патрульных, список взявших отгул по болезни, дисциплинарный рапорт, отчет о мелких расходах…

— Динь-дилинь-дилинь-динь!

Ваймс бросил бес-органайзер на стол и схватил небольшую буханку гномьего хлеба, которая вот уже несколько лет служила ему пресс-папье.

— Выключись или умри! — прорычал он.

— Так-так, я вижу, ты слегка не в духе, — сказал бесенок, глядя на нависшую над ним угрозу, — но, может быть, взглянешь на вещи с моей точки зрения? Это моя работа. Ничего не поделаешь. Я существую, следовательно, я мыслю. И, по-моему, мы могли бы отлично поладить, если бы только ты прочитал инструкцию… нет, пожалуйста, не надо! Я правда могу тебе помочь!

Ваймс помедлил, задержав буханку в воздухе, потом осторожно отложил её.

— Как именно? — поинтересовался он.

— Ты считаешь с ошибками, — сказал бесенок. — Не всегда сносишь десятки.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ваймс.

— Ты бормочешь под нос.

— Ты подслушиваешь?!

— Это моя работа! Я не могу взять и отключить уши! Я обязан слушать! Иначе как я узнаю про важную встречу?

Ваймс взял отчет о мелких расходах и взглянул на хаотичные колонки цифр. Он с детства гордился умением решать так называемые «примерчики». Да, он знал, что соображает туго, но все-таки некий итог получался…

— Думаешь, ты справишься лучше? — спросил он.

— Выпусти меня и дай карандаш, — потребовал бесенок. Ваймс пожал плечами. В конце концов, день выдался странный. Он открыл дверцу.

Бесенок был бледно-зеленый и полупрозрачный — он состоял по большей части из подсвеченного воздуха. Но крошечный огрызок карандаша каким-то образом держался у него в лапках. Бесенок забегал вдоль колонки цифр, что-то бормоча под нос, к большому удовольствию Ваймса.

— Три доллара пять пенсов, — сообщил бесенок через несколько секунд.

— Прекрасно, — сказал Ваймс.

— Непонятно, куда они делись!

— Да все понятно, их украл Шнобби Шноббс. Как всегда. Он никогда не крадет больше четырех с половиной долларов.

— Хочешь, чтобы я назначил время для вызова на ковер? — с надеждой спросил бесенок.

— Упаси боги. Сейчас подпишу отчет, и кончено. Э… спасибо. Не мог бы ты подсчитать и остальное?

Бесенок просиял.

— Разумеется!

Ваймс оставил его работать и подошел к окну.

«Они не признают наш закон и подрывают наш город. Это не просто кучка глубинных гномов, которые не позволяют собратьям уклониться с пути истинного. Как далеко тянутся их туннели? Гномы копают как сумасшедшие. Но почему именно здесь? Что они ищут? Любой бог мне свидетель, под Анк-Морпорком нет ни клада, ни спящего дракона, ни тайного королевства. Только вода, грязь и тьма. Как далеко тянутся туннели? Сколько… Погодите-ка, мы это знаем. Современная Стража располагает всякими данными…»

— Бесенок, — позвал он, оборачиваясь.

— Что, Введи-Свое-Имя?

— Видишь вон ту груду бумаг в углу? — сказал Ваймс. — Где-то там — отчеты городских привратников за последние полгода. Можешь сравнить с аналогичным отчетом за последнюю неделю? Меня интересует количество помойных фургонов, покинувших город.

— «Помойный фургон», не найдено в основном словаре, поискать в словаре сленга… бип… бип… бип… «помойный фургон», также см. «золотарня», «полуночный экспресс», «дерьмовоз» и производные.

— В точку, — сказал Ваймс, который раньше не слышал варианта «полуночный экспресс». — Сможешь подсчитать?

— О да, — ответил бесенок. — Спасибо, что воспользовались бес-органайзером «Груша», модель пять, самым современным…

— Да, да, я понял. Подсчитай только те фургоны что выезжали через Узловые ворота. Они ближе всего к Паточной улице.

— Тогда лучше посторонись, Введи-Свое-Имя, — попросил бесенок.

— Зачем?

Бесенок прыгнул в кучу бумаг. Послышался шелест, несколько мышей бросились наутек — и груда взорвалась. Ваймс поспешно попятился, когда бумаги взмыли в воздух и повисли, поддерживаемые на весу бледно-зеленым облаком.

Ваймс настоял, чтобы стоявшие у ворот патрульные вели записи, не потому, что его крайне интересовали результаты, а затем, чтобы ребята не расслаблялись. Безопасности, конечно, это не добавляло. Анк-Морпорк — настолько открытый город, что дальше некуда. Но перепись телег приносила некоторую пользу. Во-первых, стражники не засыпали на посту, а во-вторых, у них появлялся законный повод для любопытства.

Нечистоты нужно вывозить, точка. Это город, в конце концов. Если ты живешь далеко от реки, единственный способ — вывезти их на телеге. «Черт возьми, — подумал Ваймс, — нужно было попросить бесенка подсчитать, не ввозили ли в последнее время больше камней и балок. Если выкапываешь ход в глине, нужно как-то его подпирать…»

Летавшие кругами бумаги упали обратно в кучу. Зеленый туман с легким жужжанием съежился, и перед Ваймсом вновь оказался бесенок, который буквально лопался от гордости.

— За последние шесть месяцев помойных фургонов стало на одну целую одну десятую больше! — объявил он. — Спасибо, Введи-Свое-Имя. Cogito ergo sum, Введи-Свое-Имя. Я существую, следовательно, я суммирую!

— Э… да, спасибо, — сказал Ваймс.

Хм. Чуть более одного фургона за ночь? В каждом максимум пара тонн. Не так уж много. Может быть, люди, живущие вблизи Узловых ворот, в последнее время часто хворали. Но… как бы поступил он на месте гномов?

Он уж точно не стал бы вывозить отходы через ближайшие ворота. Ох, боги, да если гномы копают повсюду, то могут свалить строительный мусор где угодно…

— Бесенок, послушай… — Ваймс замялся. — Кстати, как тебя зовут?

— Как меня зовут, Введи-Свое-Имя? — Бесенок явно пришел в замешательство. — Никак. Таких, как я, выпускают десятками, Введи-Свое-Имя. Наверное, глупо было бы давать нам имена.

— Тогда я буду звать тебя «Груша». Итак, Груша, не мог бы ты произвести такой же подсчет по всем городским воротам? А ещё учесть количество телег с лесоматериалами и камнем?

— Понадобится некоторое время, Введи-Свое-Имя, но… да! Я охотно этим займусь.

— И, пока будешь считать, глянь заодно, нет ли жалоб на оседание почвы. Мало ли — обваливаются стены, трескаются дома… ну и так далее.

— Разумеется, Введи-Свое-Имя. Можешь положиться на меня, Введи-Свое-Имя!

— Тогда за работу!

— Да, Введи-Свое-Имя! Спасибо, Введи-Свое-Имя! Я гораздо лучше соображаю, когда не сижу в коробке, Введи-Свое-Имя!

Бз-з-з. Бумаги опять взлетели.

Кто бы мог подумать? Может быть, эта штуковина, в конце концов, способна приносить пользу.

Из переговорника послышался свист. Ваймс снял трубку с крючка и сказал:

— Ваймс слушает.

— У меня вечерний выпуск «Таймс», сэр, — произнес отдаленный голос сержанта Задранец. Шелли явно была встревожена.

— Прекрасно. Давай её сюда.

— А ещё кое-кто хочет вас видеть, сэр. — В голосе Шелли зазвучала опаска.

— Они тебя слышат? — уточнил Ваймс.

— Да, сэр. Они настаивают на том, чтобы увидеться лично. Говорят, у них важное сообщение.

— Похоже, что от них могут быть неприятности?

— Ещё как похоже, сэр.

— Сейчас спущусь.

Ваймс повесил трубку. Тролли с сообщением. Вряд ли они принесли приглашение на литературный вечер.

— Э… Груша? — окликнул он.

И снова бледно-зеленое сияние превратилось в радостно улыбающегося бесенка.

— Я нашел нужные цифры, Введи-Свое-Имя. Как раз обрабатываю данные, — сообщил он и отсалютовал.

— Прекрасно, но пока полезай обратно в коробку. Нам надо идти.

— Конечно, Введи-Свое-Имя! Спасибо, что выбрал…

Ваймс сунул коробку в карман и спустился.

В приемной стоял не только стол дежурного, но и с полдесятка столиков поменьше, за которые усаживались стражники, когда вынуждены были заниматься особенно трудоемкой работой, например правильной расстановкой знаков препинания в рапортах. В приемную выходило множество дверей. Полезный результат был налицо: любая суматоха очень быстро привлекала общее внимание.

Если два тролля, торчавших посредине комнаты, действительно замыслили неладное, то время они выбрали неудачное. Как раз менялись смены. И тролли безуспешно пытались придать себе развязный вид, стоя неподвижно под пристальными и подозрительными взглядами семи-восьми стражников самого разного обличья.

У гостей было на лбу написано, что они ПЛОХИЕ. По крайней мере, они пытались внушить это окружающим. Но безуспешно. Ваймс повидал плохих троллей, и эти парни были не из их числа. Они честно старались. О, как они старались! Их головы и плечи покрывал лишайник, тела украшала клановая татуировка, а один даже щеголял резьбой на руке, хотя, наверное, ради неё пришлось потерпеть. Все для того, чтобы выглядеть круто. Ношение традиционного пояса из гномьих либо человеческих черепов заканчивалось для владельца тем, что его пятки прочерчивали глубокие колеи по направлению к ближайшей каталажке, а обезьяньи черепа обычно влекли за собой стычку с гномами, плохо разбиравшимися в антропологии. Эти тролли… Ваймс усмехнулся. Они постарались по мере сил обойтись — ох, боги — овечьими и козьими черепами. Молодцы, парни, очень жутко выглядит.

Как грустно. В прежние времена плохие тролли не занимались такой ерундой. Они просто били жертву по голове её же собственной рукой, пока до бедолаги не доходило.

— Ну, джентльмены? — сказал он. — Я Ваймс.

Тролли уставились друг на друга сквозь заросли лишайника, и один проиграл.

— Ета, мистер Хризопраз, типа, хочет тебя видеть, — угрюмо произнес он.

— И что? — уточнил Ваймс.

— Он, ета, хочет тебя видеть прямо щас, — продолжал тролль.

— Он знает, где я живу.

— Ага. Знает.

Два слова грянули в тишине, словно взрыв. Все дело было в том, как тролль их произнес. Самоубийственным образом.

Паузу прервал стальной лязг засовов, за которым последовал щелчок. Тролли обернулись. Сержант Детрит вытаскивал ключ из замка толстых двойных дверей Псевдополис-Ярда. Затем он обернулся и опустил тяжелые руки на плечи троллей.

И вздохнул.

— Парни, — сказал Детрит, — если б, ета, был первый приз за глупость, вы б его точно получили.

Тролль, который произнес почти неприкрытую угрозу, сделал ещё одну ошибку. Должно быть, его телом двигал либо ужас, либо тупое бахвальство. Никакой тролль с хотя бы одной функционирующей мозговой клеткой не выбрал бы эту минуту для того, чтобы принять позу, которая, с тролльей точки зрения, является агрессивной.

Кулак Детрита мелькнул как молния. Он вошел в соприкосновение с черепом тролля с таким треском, что задребезжала мебель.

Ваймс открыл было рот… и тут же закрыл. Троллий язык основан на физическом контакте. Нужно уважать культурные традиции, не так ли? Не только гномам позволяется их иметь. И потом, троллий череп не расколешь, даже вооружившись молотком и стамеской. «Он угрожал твоей семье, — добавил мозг. — Так ему и надо…»

Рана на руке отозвалась болью и эхом ответила голова. Черт возьми! А Игорь сказал, что мазь свое дело сделает.

Оглушенный тролль покачался несколько секунд на месте и рухнул ничком, не меняя положения тела.

Детрит подошел к Ваймсу, по пути пнув лежащего.

— Ета, простите, сэр, — сказал он. Шлем зазвенел, когда тролль отсалютовал. — Совсем вести себя не умеют.

— Спасибо, достаточно. — И Ваймс обратился к оставшемуся посланцу, который внезапно ощутил свое одиночество: — Так зачем Хризопразу нужно меня видеть?

— Етим тупицам он бы, ета, все равно не сказал, — заметил Детрит, опасно ухмыляясь. Развязность с молодого тролля как рукой сняло.

— Ета, типа, из-за того, что убили хоруга, больше я ничего не знаю, — буркнул он, напустив на себя угрюмый вид. Все присутствующие гномы немедленно прищурились. Это было очень плохое слово.

— Ну, парень, ну, парень, ну ты и… — Детрит помедлил.

— …парень, — подсказал Ваймс.

— …парень! — торжествующе закончил Детрит. — Ты сегодня, ета, заводишь друзей как нечего делать.

— Где назначена встреча? — спросил Ваймс.

— На складе Будущей Свинины, — ответил тролль. — Ты, ета, должен прийти один… — Он запнулся, разом осознав свое положение, и добавил: — Ета, если ты не против.

— Ступай и скажи своему боссу, что я, возможно, прогуляюсь в том направлении, слышишь? — сказал Ваймс. — А теперь убирайся отсюда. Сержант, проводи.

— И вынеси мусор! — загремел Детрит.

Он захлопнул дверь за троллем, согнувшимся под тяжестью своего бесчувственного собрата.

— Так, — сказал Ваймс, как только напряжение ослабло. — Вы слышали, что он сказал. Добропорядочные граждане хотят помочь Страже. Я пойду и узнаю, что он…

Его взгляд упал на первую страницу «Таймс», лежавшей на столе. «Черт подери, — устало подумал он. — Вот оно. Именно в такое время мы получаем картинку, на которой стражник-тролль держит гнома, оторвав его на фут от земли».

— Детрит отлично получился, сэр, — нервно сказала сержант Задранец.

— «Длинная рука закона», — прочитал Ваймс. — Это, типа, смешно, да?

— Наверное. Для тех, кто сочиняет заголовки, — предположила Шелли.

«Бедролом убит, — продолжал читать Ваймс. — Стража ведет расследование».

— Откуда газетчикам все известно? — поинтересовался он вслух. — Кто им рассказывает? Скоро мне придется читать «Таймс», чтобы узнать, чем я сегодня занят!

Он швырнул газету на стол.

— Есть ещё что-нибудь важное, что мне нужно знать прямо сейчас?

— Сержант Колон говорит, произошло ограбление в Королевском… — начала Шелли, но Ваймс отмахнулся.

— Поважнее ограблений, я имею в виду.

— Э… ещё два стражника подали в отставку, с тех пор как я отнесла вам записку, сэр, — сказала Шелли. — Капрал Кольцедел и констебль Сланец с Читлинг-стрит. Оба утверждают, э, что по личным обстоятельствам, сэр.

— Сланец был хорошим стражником, — прогудел Детрит, качая головой.

— Похоже, он решил стать хорошим троллем, — заметил Ваймс.

За спиной командора кто-то шевельнулся. Его все ещё слушали. Значит, настало время произнести Речь.

— Я знаю, что сейчас троллям и гномам приходится нелегко, — сказал он, обращаясь ко всем присутствующим. — Если тебе пришлось стукнуть сородича дубинкой за то, что он попытался лягнуть тебя по шарам, ты чувствуешь себя так, как будто перешел на сторону врага. Людям тоже невесело, но вам хуже всех. Значок кажется слишком тяжелым бременем, правда? Ваши соплеменники смотрят на вас и гадают, на чьей вы стороне. Вы на стороне Города. Именно на этой стороне должен быть закон. На стороне тех, кто находится там, за спинами толпы. Они ошеломлены, испуганы и боятся выходить из дома по вечерам. Как ни странно, идиоты, которые стоят перед вами и чуть что лезут к морде, тоже горожане, но, поскольку они об этом позабыли, нужно оказать им услугу и слегка охладить их пыл. Помните об этом и держитесь вместе. По-вашему, лучше сбегать домой и убедиться, что ваша старая матушка здорова? Думаете, вам не устоять против толпы? Вместе мы сможем сделать так, чтобы до драки не дошло. А пока подождем. Я знаю, мы измучились, но сейчас мне нужны все, кто есть, и тогда завтра будет раздача слонов и бесплатное пиво в придачу. Может быть, я даже закрою глаза, когда буду подписывать выплаты за сверхурочные дежурства, кто знает. Вы поняли? И я хочу, чтобы вы все — все, кто бы вы ни были, — поняли одну вещь: я не терплю идиотов, которые тащат старую вражду за пятьсот миль и тысячу лет. Это Анк-Морпорк, а не Кумская долина. Вы знаете, что сегодня предстоит тяжелая ночь. Я буду на посту. Если вы со мной, я хочу знать, что могу положиться на вас. Что вы прикроете мою спину, так же, как я прикрою вашу. Если я не могу на вас положиться, то не желаю видеть рядом с собой. Вопросы есть?

Последовало смущенное молчание, как всегда бывает в подобных случаях. Наконец поднялась чья-то рука. Она принадлежала гному.

— Правда, что какой-то тролль убил грага? — спросил стражник. Послышалось общее бормотание, и гном слегка приободрился. В конце концов, он все-таки задал этот вопрос.

— Капитан Моркоу ведет расследование, — ответил Ваймс. — Сейчас мы ещё блуждаем в потемках. Но если действительно случилось убийство, уж я позабочусь, чтобы преступник предстал перед правосудием, и неважно, какого он роста и обличья, кто он такой и где сейчас находится. Гарантирую. Лично гарантирую. Принято?

Атмосфера в комнате ощутимо изменилась. Видимо, ответ был положительный.

— Отлично, — сказал Ваймс. — А теперь ступайте и ведите себя как положено стражникам. За работу!

Все вышли, не считая тех, кто продолжал корпеть над нелегким вопросом, куда ставить запятую.

— Ета… разрешите обратиться неофициально? — спросил Детрит, подходя ближе.

Ваймс уставился на него. «Когда мы впервые встретились, ты был прикован к стене, как цепной пес, и даже не умел говорить, — подумал он. — Ей-богу, волки иногда перестают смотреть в лес».

— Да, конечно, — ответил он.

— Ета, вы серьезно? Вы правда собираетесь к етому куску копролита, в смысле к Хризопразу, сэр?

— А что самое худшее может со мной случиться?

— Он оторвет вам голову, изрубит в фарш и сварит суп из костей, сэр, — немедленно отозвался Детрит. — А будь вы, ета, троллем, он бы вам все зубы вышиб, чтобы сделать из них запонки.

— С какой стати ему сейчас рисковать? Думаешь, он хочет развязать войну? Но это не его способ. Хризопраз вряд ли намерен убивать меня во время встречи. Он хочет поговорить. Должно быть, это как-то связано со случившимся. Возможно, он что-то знает. Я не смею не пойти. Но я хочу, чтоб ты пошел со мной. Собери-ка отряд…

«Отряд — это весьма разумно, — признал Ваймс. — На улицах сейчас слишком… неспокойно». Он решил довольствоваться Детритом и теми, кто сейчас не дежурил. По крайней мере, про Стражу можно было сказать, что она репрезентативна. Никто не рискнул бы утверждать, что Стража на стороне хоть какой-нибудь отдельной расы. И этой тактики стоило придерживаться.

Снаружи стало спокойней, на улицах было гораздо меньше людей, чем обычно. Нехороший знак. Анк-Морпорк чуял беду заранее, как пауки чуют завтрашний дождь.

Что это было?..

Существо бороздило незнакомый мозг. С сотворения Вселенной оно побывало в сотнях сознаний, но на сей раз ему попалось нечто странное.

Этот, мозг напоминал город. Призрачные колеблющиеся здания виднелись сквозь пелену ночного дождя. Разумеется, двух похожих сознаний не бывает…

Существо было древним, хотя, наверное, правильнее сказать, что оно возникло давно. Когда в начале всех начал первобытные облака сознания разделились на богов, демонов и души разных рангов, оно оказалось среди тех, кто так ни с чем и не сросся. Поэтому оно бродило по Вселенной без цели, без предназначения, никому не принадлежа, — клочок бытия, летящий куда попало и проникающий куда придется, нечто вроде необычной мысли, ищущей подходящую голову. В последнее время — то есть в течение примерно десяти тысяч лет — оно подрабатывало суеверием.

И наконец оказалось в этом странном темном городе. Вокруг что-то двигалось. Жило. И шёл дождь.

На мгновение оно увидело открытую дверь, вспышку ярости, которой можно было воспользоваться. Но, едва существо бросилось вперед, чтобы овладеть чужим сознанием, нечто невидимое и сильное ухватило его и отбросило прочь.

Как странно.

Взмахнув хвостом, существо исчезло в переулке.

Склад Будущей Свинины был одним из тех строений, которые появляются в любом городе, который слишком долго сосуществует бок о бок с магией. Тайной причиной, если можно так выразиться, было следующее: свинину активно потребляли в Анк-Морпорке. Торговцы постоянно продавали будущих — иногда ещё даже не рожденных — свиней, которые, таким образом, должны были где-то существовать. И тогда возник склад Будущей Свинины. В его ледяном нутре мясо совершало обратное путешествие во времени. Тут хранили провизию — и сюда забредали тролли, когда хотели соображать побыстрее.

Даже здесь, вдали от беспокойных кварталов, люди на улицах… были настороже.

И теперь они наблюдали за Ваймсом и его пестрым отрядом, который маячил возле одной из дверей склада.

— Я так думаю, ета, хотя бы один должен пойти туда с вами, — сказал Детрит, заботливый, как нежная мать. — Хризопраз уж точно не будет один, зуб даю.

Тролль снял с плеча Шматотворец — арбалет, который он лично переделал из осадного орудия. При выстреле его многочисленные стрелы разлетались на кусочки исключительно от трения о воздух. Шматотворец не просто высаживал дверь — он мог заодно нащепать её на спички. Фантастическая неточность при стрельбе была его неотъемлемой чертой. Отряд немедленно спрятался за спиной Детрита.

— Значит, пойдешь ты, сержант, — сказал Ваймс. — Остальные зайдут, если услышат крик. Мой.

Он помедлил и вытащил Грушу, который что-то напевал под нос.

— И не встревай, ясно?

— Да, Введи-Свое-Имя!

Ваймс открыл дверь. Его окутал мертвый, холодный воздух. Под ногами похрустывал слой инея. Дыхание немедленно превратилось в пар.

Он ненавидел склад Будущей Свинины. При виде полупрозрачных будущих туш, которые висели в воздухе, с каждым днем обретая реальность, Ваймса пробирала дрожь, и отнюдь не из-за низких температур. Сэм Ваймс полагал, что хрустящий бекон возникает на тарелке сам по себе, и зрелище свинины, путешествующей во времени, вызывало у него тошноту.

Он сделал несколько шагов и всмотрелся в сырой морозный сумрак.

— Командор Ваймс, — сказал он, чувствуя себя немного глупо.

В нескольких шагах от двери морозный туман достигал колен. Сквозь него к Ваймсу брели два тролля. Ещё больше лишайника. Больше клановых татуировок. Больше овечьих черепов.

— Оставь оружие здесь, — прорычали они.

— Ага, сейчас, — отозвался Ваймс, поспешно проходя между ними.

За спиной послышался щелчок. Чуть слышно запела стальная тетива, жаждущая обрести свободу. Детрит упер арбалет в плечо.

— Ета, попытайтесь его у меня забрать, если хотите, — предложил он.

В глубине склада, в тумане, Ваймс заметил других троллей. Двое-трое представляли собой взятую взаймы мышечную силу, зато остальные… Он вздохнул. Детриту достаточно было выстрелить, и тогда большая часть городской организованной преступности превратилась бы в крайне неорганизованную, — как и сам Ваймс, если не успеет вовремя броситься на пол. Но он не стал бы отдавать такой приказ. Есть правила, которые ещё серьезнее закона. И потом, сорокафутовая дыра в стене склада — это вам не шуточки.

Хризопраз сидел на покрытом инеем деревянном ящике. Его всегда можно было отличить в толпе. В то время как прочие тролли обходились лоскутом кожи, Хризопраз носил настоящие костюмы. И галстук с бриллиантовой булавкой. Сегодня на плечах у него покоилась шуба. Несомненно, ради шика, потому что тролли любят холод. Они быстрее соображают, когда мозгам прохладно. Вот почему встречу назначили здесь. «Ладно, — подумал Ваймс, стараясь не стучать зубами, — когда будет моя очередь выбирать, мы встретимся в сауне».

— Мистер Ваймс! Как хорошо, что вы пришли, — добродушно сказал Хризопраз. — Все ети джентльмены — первоклассные бизнесмены и мои знакомые. Думаю, вы их узнаете…

— Да. Это Лавина, — сказал Ваймс.

— Слушайте, мистер Ваймс, вы же знаете, что никакой Лавины не существует, — невинно произнес Хризопраз. — Мы просто держимся вместе, чтобы защищать тролльи интересы в етом городе с помощью разных мероприятий на благотворительных началах. Можно сказать, мы — главы диаспоры. Не надо вешать на нас ярлыки.

«Главы диаспоры, — подумал Ваймс. — В последнее время у нас только и разговоров, что о главах диаспор. «Главы диаспор призывают к спокойствию» — эту фразу в «Таймс» печатали так часто, что, наверное, наборщики перестали разбирать матрицы».

Ваймс гадал, кто они такие, эти главы, каким образом их назначают, и не предполагает ли «призыв к спокойствию» странного подмигивания и слов: «Не беритесь за топоры, ребята, за сверкающие новенькие топоры, которые стоят в шкафу… Нет, не в том, а рядом». Бедролом, например, тоже был главой диаспоры.

— Ты говорил, что хочешь побеседовать со мной наедине, — напомнил Ваймс, кивком указывая на фигуры в полутьме. Некоторые из них прятали лица.

— Да, да. Ах, ети джентльмены, которые там стоят?.. Они сейчас уйдут, — сказал Хризопраз и помахал рукой. — Они здесь, чтоб вы поняли, что тролль, который сейчас перед вами, говорит от лица многих. И, кстати, ваш славный сержант и мой добрый друг Детрит сейчас выйдет покурить, договорились? Етот разговор состоится между нами с глазу на глаз — или не состоится вовсе.

Ваймс обернулся и кивнул Детриту. Сержант, хмуро поглядев на Хризопраза, удалился. Прочие тролли тоже. Иней заскрипел под ногами, и наконец захлопнулась дверь.

Ваймс и Хризопраз смотрели друг на друга буквально в ледяном молчании.

— Я слышу, как у вас стучат зубы, — сказал Хризопраз. — Для тролля ето место в самый раз, а вы вот-вот превратитесь в ледышку. Вот зачем я прихватил шубу, — он сбросил её с плеч и протянул Ваймсу. — Только между нами.

Гордость — одно дело. Когда ты не чувствуешь собственных пальцев — другое. Ваймс завернулся в мягкий теплый мех.

— Вот так. Не могу говорить с человеком, у которого уши отмерзают, — сказал Хризопраз, вытаскивая огромный портсигар. — Во-первых, я слышал, один из моих парней проявил неуважение. Он намекнул, что я из етих троллей, которые переходят на личности. Из тех, что способны поднять руку на вашу милую леди и славного мальчугана, который так быстро растет. Ни уважения, ни стиля, ни тонкости. Если хотите новую альпийскую горку в саду, только скажите слово.

— Просто сделайте так, чтоб я больше никогда его не видел, — коротко попросил Ваймс.

— Ето не проблема, — ответил тролль, указав на небольшую коробку, объемом примерно в квадратный фут, стоявшую рядом с ним. Она была слишком, слишком маленькой, чтобы вместить тролля целиком.

Ваймс тщетно пытался не обращать на неё внимания.

— И это все, зачем ты хотел меня видеть? — поинтересовался он, стараясь обуздать воображение, которое разыгрывало доморощенный фильм ужасов перед его внутренним взором.

— Курите, мистер Ваймс? — Хризопраз открыл портсигар. — Ети, которые слева, годятся для людей. Первый сорт.

— У меня свои, — ответил Ваймс, доставая потрепанную пачку. — Так в чем дело? Я занятой человек.

Хризопраз зажег серебристую троллью сигару и затянулся. Запахло горящей жестью.

— Да уж, вы очень заняты, потому что умер етот старый гном, — сказал он, не глядя на Ваймса.

— И?

— Тролли в етом не виноваты.

— Откуда ты знаешь?

Хризопраз пристально посмотрел на Ваймса.

— Если б были виноваты, я б уже знал. Я спрашивал.

— Мы тоже.

— Я спрашиваю чуточку погромче, — сказал тролль. — И мне отвечают. Иногда даже на те вопросы, которые я ещё не успел задать.

«Да уж, — подумал Ваймс. — А я должен подчиняться правилам».

— Какая вам забота, кто убил гнома? — спросил он.

— Мистер Ваймс, я честный гражданин! Заботиться об етом — моя прямая обязанность! — Хризопраз изучал лицо Ваймса, ожидая реакции. Наконец он ухмыльнулся. — Ета дурацкая суета вокруг Кумской долины плохо сказывается на делах. Все нервничают, шныряют вокруг, задают вопросы. Я сижу тут и волнуюсь. А потом слышу, что етим делом занимается мой старый друг мистер Ваймс, и думаю: ага, мистер Ваймс, может, и равнодушен к некоторым ню-янсам тролльей культуры, но зато прям как стрела, и его не проведешь. Он узнает, что етот так называемый тролль потерял свою дубину, и животик со смеху надорвет. Яснее ясного, что ето сделал какой-то гном, который хотел подставить троллей.

Он откинулся назад.

— Какую дубину? — негромко спросил Ваймс.

— Что?

— Я не упоминал про дубину. В газетах нет ни слова про троллью дубину.

— Дорогой мой мистер Ваймс, так сказало ето садовое украшение, — сказал Хризопраз.

— И гномы тоже вам отвечают?

Тролль задумчиво посмотрел на потолок и выпустил клуб дыма.

— В конце концов, — произнес он, — ето всего лишь детали. Между нами говоря, здесь и сейчас. Мы оба все понимаем. Ясно как день, что ети чокнутые гномы поссорились, ну или старый гном помер, потому что слишком долго прожил на свете, или…

— …или вы задали ему несколько вопросов?

— Не надо, мистер Ваймс. Ета дубинка, так сказать, попахивает. Её подложили гномы.

— Ну, или какой-то тролль убил грага, бросил дубину и сбежал, — сказал Ваймс. — Или же он был умный и подумал: никто не поверит, что тролль может быть настолько глупым, чтобы забыть дубину, поэтому, если я её здесь оставлю, во всем обвинят гномов.

— Хорошо, что тут холодно, не то б я за вами не поспевал! — Хризопраз рассмеялся. — Но вот что я скажу. Тролль угодил прямо в гущу етих паршивых копачей и убил только одного? Ни за что, Хозе. Он бы перебил сколько смог, шмяк, шмяк!

Заметив удивление Ваймса, Хризопраз вздохнул.

— Начать с того, что только ненормальный тролль туда полезет. Знаете, как парни волнуются? Им твердят про честь, славу, предназначение, про то, что от копролита мозги сохнут быстрей, чем от «Скреба», и даже быстрей, чем от «Сполза». Насколько я знаю, гнома пришибли чисто и тихо. Мы тут ни при чем, мистер Ваймс. Вы играли в ету игру и знаете правила. Если тролль окажется в толпе гномов, он будет как лиса посреди етих… такие, с крыльями, несут, как их, яйца…

— Как лиса в курятнике?

— Вы попали прямо в ето, как его, круглое, на дереве…

— В яблочко?

— Точно. Пристукнуть одного гнома и удрать? Никакой тролль на етом не остановится, мистер Ваймс. Ето очень по-вашему, по-людски. А вот в игре оно все верно схвачено…

— В какой игре?

— Вы никогда не играли в «Шмяк»? — с удивлением спросил Хризопраз.

— Ах, это. Я ни во что не играю, — сказал Ваймс. — А что касается «Сполза», то самые крупные поставки идут именно через тебя. Между нами говоря, здесь и сейчас.

— Нет, я вышел из етого дела. — Хризопраз добродушно помахал сигарой. — Я, так сказать, осознал свои заблуждения. Отныне и навсегда я чист как стеклышко. Недвижимость и финансы — вот чем я теперь занимаюсь.

— Приятно слышать.

— Приходят все новые парни, — продолжал Хризопраз. — Осадочное барахло. Они толкут «Сполз» пополам с неочищенными сульфидами и варят с железным хлоридом и прочим дерьмом. Думаете, «Сполз» — ето плохо? Вы бы видели «Сход». От «Сполза» тролль садится и видит красивые яркие пятнушки, он никому не мешает, все тихо и спокойно. А под «Сходом» ему кажется, что он самый большой и сильный тролль в мире, что ему не нужно есть, не нужно спать. А через две-три недели ему и жить не нужно. Нет, ето не для меня.

— Ну да, зачем убивать клиентов, — сказал Ваймс.

— Запрещенный удар, мистер Ваймс, запрещенный удар. Новые парни почти все время сидят на «Сходе». Слишком много драк, никакого уважения… — Хризопраз прищурился и подался вперед. — Я знаю имена и места.

— В таком случае ваш долг как добропорядочного гражданина — сказать мне.

«Ох, боги, за кого он меня принимает? Но я хочу знать эти имена. «Сход», судя по всему, неприятная штука. Сейчас тролли-берсерки нужны нам не больше, чем дырка в черепе. Боюсь, для некоторых именно ею все и закончится».

— Не могу. В етом и проблема, — сказал Хризопраз. — Сейчас не время. Сами знаете, что творится. Если ети глупые гномы захотят драться, нам пригодится каждый тролль. Я скажу моим ребятам: дайте Ваймсу шанс. Будьте умницами, не раскачивайте лодку. Они ещё слушают меня и моих… коллег. Но долго ето не продлится. Я на вас очень надеюсь, мистер Ваймс.

— Следствие ведет капрал Моркоу, — сказал Ваймс.

Хризопраз вновь прищурился.

— Моркоу Железобетонссон? Етот большой гном? Он славный парень и большой умница, только троллям ето не понравится, скажу честно.

— Гномам тоже не нравится, если уж на то пошло, — ответил Ваймс. — Но это — моя Стража. Никто не смеет указывать мне, кому поручать расследование.

— Вы ему доверяете? — спросил Хризопраз.

— Да!

— Он умеет думать, он толковый парень. Но… Железобетоннсон? Его зовут как гнома, в том-то и беда. Зато Ваймс… ето имя что-то да значит. Ваймса нельзя подкупить. Однажды он арестовал самого патриция. Не семи пядей во лбу, зато честный и никогда не останавливается на полпути… — Хризопраз заметил выражение лица Ваймса. — Так говорят. Хотел бы я, чтоб ето дело расследовал Ваймс, потому что мы с ним похожи. Мы с ним откровенные парни, и он быстро докапывается до истины. И я вот что ему скажу: никакой тролль етого не сделал бы, ни за что.

«Он говорит на уличном жаргоне, — сказал себе Ваймс, — чтобы сойти за обыкновенного тролля. Но это же Хризопраз. Он вывел из игры большую часть старых гангстеров, которые и сами были ребята не промах. Он одной рукой удерживает на почтительном расстоянии Гильдию воров. И для этого ему даже необязательно сидеть в сугробе. Ты знаешь, что он прав. Но… «не семи пядей во лбу»?! Ну, спасибо. Зато капитан Моркоу — славный парень».

Ваймс всегда искал причинно-следственные связи. Он вдруг спросил:

— Кто такой мистер Блеск?

Хризопраз сидел абсолютно неподвижно, только от сигары вился зеленоватый дымок. Затем он ответил непривычно бодрым тоном:

— Мистер Блеск? А, ето сказочка для детей. Типа, троллья легенда из давно грядущих дней, — сказал он.[226]

— Вроде как народный герой?

— Ага, ну да. Глупая сказка, какую рассказывают в тяжелые времена. Болтовня, и больше ничего. Мы, ето, живем в современном мире.

Видимо, на этом он решил поставить точку.

Ваймс встал.

— Ладно, я тебя выслушал, — сказал он. — А теперь мне пора идти управлять Стражей.

Хризопраз пыхнул сигарой и сбросил пепел в снег. Пепел зашипел.

— Вы пойдете обратно в Ярд через Сноваповоротный переулок? — поинтересовался он.

— Нет, это же совсем не… — Ваймс замолчал. В голосе тролля он уловил намёк.

— Передавайте привет старушке, которая живет рядом с кондитерской, — сказал Хризопраз.

— Э… обязательно, — удивленно ответил Ваймс. — Сержант!

Дверь в дальнем конце с грохотом отворилась, и вбежал Детрит, с арбалетом на изготовку. Ваймс, который знал, что одним из немногих недостатков Детрита была полная неспособность понять, для чего нужен предохранитель, подавил сильнейшее желание броситься на пол.

— Наступает время, когда каждому придется понять, на чьей он стороне, — задумчиво произнес Хризопраз, как будто обращаясь к призрачной свинине. — И кто стоит рядом.

Когда Ваймс зашагал к дверям, тролль добавил:

— Подарите ету шубу вашей супруге, мистер Ваймс. С моими наилучшими пожеланиями.

Ваймс замер как вкопанный и посмотрел на шубу, окутывавшую его плечи. Она была сшита из какого-то серебристого, очень теплого меха — и все-таки грела гораздо меньше, чем поднимавшаяся в душе волна гнева. Он чуть не унес шубу. Чуть не унес!

Он сбросил её и свернул в ком. Ради неё умерли несколько десятков маленьких редких пискунов, но он уж позаботится, чтобы их смерть оказалась не совсем уж напрасной.

Ваймс подбросил шубу высоко в воздух, гаркнул: «Сержант!» и бросился на пол. Послышался щелчок тетивы и нечто похожее на гудение роя разъяренных пчел. Осколки стрел, со звуком «плим-плим-плим», превратили железную крышу над головой в дуршлаг. Запахло паленой шерстью.

Ваймс поднялся на ноги. Вокруг шёл снег из серебристых волосков.

Он встретился взглядом с Хризопразом.

— Попытка подкупить офицера Стражи — тяжкое преступление, — сказал он.

Тролль подмигнул.

— Я так им и сказал, что Ваймс честный парень. Приятно было поболтать, мистер Ваймс.

Когда они вышли, Ваймс втащил Детрита в проулок, насколько возможно втащить куда-либо тролля.

— Так. Что ты знаешь про «Сход»?

Красные глаза тролля сверкнули.

— Я, ета, слышал, что говорят.

— Ступай на улицу Паточной шахты и собери отряд побольше. Потом пойдешь в Сноваповоротный переулок. Там, если не ошибаюсь, есть магазин свадебных тортов. У тебя чутье на наркотики. Поищи хорошенько, сержант.

— Ага, — сказал Детрит. — Вам что-то такое намекнули, сэр?

— Скажем так, это было доказательство благих намерений.

— Чего-чего доказательство?

— Э… один наш знакомый хочет доказать, что он честный гражданин. Короче, займись делом, ясно?

Детрит закинул арбалет за плечо, чтобы проще было нести, и поспешно заковылял прочь. Ваймс привалился к стене. Предстоял долгий день.

А теперь…

На стене, чуть выше головы Ваймса, какой-то тролль грубо начертил ограненный бриллиант. Тролльи граффити трудно было не заметить их рисовали ногтем, и они примерно на дюйм уходили в глубину кладки.

Рядом с рисунком была подпись: «БЛЕСК».

— Кхе-кхе, — негромко донеслось из кармана.

Ваймс вздохнул и вытащил Грушу, продолжая разглядывать надпись.

— Что?

— Ты сказал, чтобы тебе не мешали… — осторожно произнес бесенок.

— Ну? Чего ты хотел?

— Без одиннадцати минут шесть, Введи-Свое-Имя, — кротко сказал Груша.

— Ох, боги! Почему ты раньше не предупредил?

— Потому что ты сказал, чтобы тебе не мешали! — дрожащим голосом ответил бесенок.

— Да, но не… — Ваймс замолчал.

Одиннадцать минут. Он не доберется даже бегом. Только не в это время суток.

— Шесть часов… это же очень важно!

— Ты же меня не предупредил! — бесенок схватился за голову. — Ты всего лишь сказал, чтобы тебе не мешали! Прости, мне очень, очень жаль…

Позабыв про граффити, Ваймс с отчаянием оглядел соседние дома. Здесь, где район боен граничил с доками, клик-башен обычно не строили, но все-таки он заметил большую семафорную вышку над домом главного смотрителя.

— Беги туда! — велел он, открывая коробочку. — Скажи, что ты от меня и что дело крайне срочное, понял? Пусть передадут в Псевдополис-Ярд, что я двинулся отсюда. Я перейду реку по мосту Незаконнорожденных и побегу вдоль Праутс! Дежурные в Ярде поймут, что это значит. Пошел!

Бесенок за одно мгновение перешел от отчаяния к энтузиазму.

— Есть, сэр. Встроенная функция передачи сообщений не подведет тебя, Введи-Свое-Имя. Сейчас установлю связь!

Он выпрыгнул и превратился в исчезающее вдали зеленое облачко.

Ваймс побежал к докам и помчался по набережной, мимо кораблей. В доках всегда было слишком людно, они представляли собой сплошное препятствие: кипы товаров, веревки, груды ящиков, перепалки через каждые десять шагов. Но Ваймс был бегуном от природы и прекрасно умел пробираться по забитым городским улицам. Он пригибался и прыгал, увертывался и уклонялся, а при необходимости — толкал. Он споткнулся о канат, перекатился и вскочил; в него врезался грузчик, но Ваймс уложил его апперкотом и прибавил шагу, на тот случай, если у грузчика поблизости были приятели.

Шесть часов — это очень важно…

Из-за угла Обезьяньей улицы показалась сверкающая карета четверней, с двумя лакеями на запятках. Ваймс набрал скорость, сделал отчаянный рывок, схватился за ручку, втиснулся между ошеломленными лакеями, прополз по колыхающейся крыше и плюхнулся на сиденье рядом с юным кучером.

— Городская Стража! — объявил он, показывая значок. — Езжай прямо!

— Но мне надо свернуть на… — начал молодой человек.

— И подстегни-ка лошадей, пожалуйста, — перебил Ваймс, не обращая внимания. — У меня срочное дело!

— А, ладно! Настоящая смертельная погоня! — воскликнул кучер, вдруг исполнившись энтузиазма. — Супер! Вот это мне по душе! Знаете, а я могу сделать так, чтоб карета пятьдесят метров проехала на двух колесах. Только старая мисс Робинсон не позволяет. На правых колесах или на левых, сэр, как вам будет угодно! Хэйя!.. Хэйя!..

— Слушай, мне надо только… — начал Ваймс, когда над головой кучера засвистел кнут.

— Непросто заставить лошадей бежать на двух ногах. Тогда они не столько бегут, сколько прыгают, — продолжал кучер, развернув кепи козырьком назад для пущей обтекаемости. — Эй, хотите, я поставлю карету на бок?

— Нет, — ответил Ваймс, глядя вперед.

— Искры так и посыплются, ей-богу! Хэйя!

Все вокруг сливалось. Впереди маячил проулок, ведущий к Двухпинтовому причалу. Там стоял разводной мост…

…вот именно.

И сейчас он был разведен. Ваймс увидел мачты корабля, который выходил из дока.

— А, не бойтесь, сэр! — завопил кучер. — Мы погоним вдоль причала и прыгнем!

— Нельзя перепрыгнуть двухмачтовый корабль на четырёхконной запряжке, парень!

— А вот и можно, если целить между мачт, сэр! Хэйя, хэйя!..

Люди разбегались от кареты в поисках укрытия. Лакеи, некогда стоявшие на запятках, срочно искали нового хозяина. Ваймс оттолкнул парня к стенке, схватил вожжи, уперся обеими ногами и потянул.

Колеса остановились. Лошади начали поворачивать. Карета заскользила, из-под металлических ободьев полетели искры, послышался душераздирающий скрежет. Лошади продолжали поворачивать. Летящая карета увлекла их за собой. Они вращались, как на ярмарочной карусели. Подковы оставляли отметины на булыжниках. Тогда Ваймс разжал пальцы, схватился одной рукой за низ сиденья, а другой за поручень, закрыл глаза и подождал, пока стихнет шум.

Слава всем богам, он наконец стих. Остался только нетерпеливый стук в крышу кареты изнутри. Судя по всему, кто-то стучал тростью. Недовольный старушечий голос спросил:

— Джонни? Ты снова ехал быстро, негодник?

— «Разворот контрабандиста»! — выдохнул Джонни, глядя на четверку взмыленных коней, которые теперь стояли мордами в ту сторону, откуда прискакали. — Вот это да!

Он обернулся к Ваймсу, но того уже не было.

Люди, которые тянули корабль, побросали веревки и удрали, увидев карету четверней, которая неслась на них по улице. Вход на причал был узким. Ничего не стоило вскарабкаться по канату на палубу, бегом пересечь корабль и спрыгнуть на мостовую с другой стороны.

И Ваймс только что это проделал.

Набрав скорость, он понял, что на мосту Незаконнорожденных ему придется нелегко. Перегруженная сеновозка застряла между шатких домиков, наполовину снесла кому-то верхний этаж и растеряла в процессе часть груза. Между возчиком и незадачливым владельцем только что возникшего бунгало завязалась потасовка. Ваймс терял ценные секунды, прокладывая себе дорогу сквозь сено, и, наконец, оказался в гуще транспорта, скопившегося на спуске с моста. Впереди расстилалась широкая улица, известная под названием Праутс, полная телег и экипажей и ведущая все время в гору.

Ваймс понял, что не успеет. Было уже без пяти шесть. Он представил себе маленькое личико…

— Мистер Ваймс!

Ваймс обернулся. К нему рысцой приближалась почтовая карета. Рядом с кучером сидел Моркоу и что есть сил махал рукой.

— Лезьте на подножку, сэр! — крикнул он. — У вас мало времени!

Ваймс снова побежал и, поравнявшись с каретой, прыгнул на подножку и повис.

— Разве она не идёт в Квирм? — спросил он, когда кучер поднял лошадей в галоп.

— Так точно, сэр, — ответил Моркоу. — Но я объяснил, что у нас дело чрезвычайной важности.

Ваймс уцепился покрепче. В почтовые кареты впрягали хороших лошадей. Колеса — совсем рядом с ним — превратились в мелькающие круги.

— Каким чудом вы добрались сюда так быстро? — прокричал он.

— Срезали через Аптекарский огород, сэр!

— Что? По тропинке у реки? Там ни за что не протиснется такая махина!

— Пришлось нелегко, сэр, тут вы правы. Мы поехали гораздо быстрее, когда с крыши сорвало фонари.

Ваймс наконец оценил состояние кареты. Краска с одного бока была полностью ободрана.

— Ладно! — крикнул он. — Скажи кучеру, что я, разумеется, возьму расходы на себя. Только вы зря старались, Моркоу. Парк-Лейн в это время суток забита наглухо!

— Не беспокойтесь, сэр. И на вашем месте я бы держался покрепче!

Ваймс услышал щелчок кнута. Это была настоящая почтовая карета. Мешкам с почтой удобства ни к чему. Он ощутил, как карета набирает скорость.

Парк-Лейн должна была вот-вот показаться впереди. Ваймс мало что видел, потому что от ветра у него слезились глаза, но прекрасно помнил, что им предстояло преодолеть одну из великолепнейших городских пробок. В любое время суток на Парк-Лейн было тесновато, но хуже всего приходилось вечером, поскольку жители Анк-Морпорка свято полагали, что право первоочередного проезда принадлежит самому тяжелогруженому либо самому наглому. То и дело происходили небольшие столкновения, после которых оба виновника неизбежно перегораживали перекресток и слезали наземь, чтобы обсудить вопросы дорожной безопасности при помощи предметов, подвернувшихся под руку. Иными словами, почтовая карета галопом стремилась в хаос брыкающихся лошадей, спешащих пешеходов и ругающихся возчиков.

Ваймс закрыл глаза, но, услышав новый звук под колесами, осмелился вновь их открыть.

Карета на всем скаку миновала перекресток. Ваймс мельком заметил огромную очередь, которая буквально дымилась от ярости и вопила, стоя за спинами двух неподвижных стражников-троллей. А потом карета понеслась к Скун-авеню.

— Ты перекрыл дорогу? Ты перекрыл Праутс?! — перекрикивая шум ветра, заорал Ваймс.

— И Королевский проезд заодно, сэр. На всякий случай, — ответил Моркоу.

— Ты перекрыл две главных улицы? Две, черт подери, главных улицы? В час пик?

— Да, сэр, — сказал Моркоу. — Это был единственный способ.

Ваймс стоял на подножке, утратив дар речи. Посмел бы он сделать то же самое? О, это было в духе Моркоу. Наличествовала проблема и он её решил. Скорее всего, весь город сейчас под завязку забился гружеными телегами… но это уже следующая проблема.

Он успеет домой вовремя. Может быть, минута опоздания не сыграет роли. И даже наверное нет, хотя у Юного Сэма оказались весьма точные внутренние часы. Возможно, даже две минуты сойдут ему с рук. Или целых три. Ну, допустим, пять. Но не больше. Сначала ты опоздаешь на пять минут, затем на десять, на полчаса, на два часа… А потом весь вечер не увидишь сына. Поэтому точка. В шесть часов ровно, каждый день, он читал книжку Юному Сэму. Никаких отговорок. Ваймс дал себе слово. Никаких отговорок. Вообще никаких. Потому что вслед за благовидным предлогом появляются и неблаговидные.

В ночных кошмарах ему снилось, что он опоздал.

Ваймсу часто снились кошмары про Юного Сэма. В них были пустая кроватка и темнота.

Все шло как-то уж слишком… хорошо. Всего за несколько лет он, Сэм Ваймс, поднялся на самый верх, словно летя по воздуху. Он стал герцогом, командовал Стражей, обладал властью и женился на женщине, чьей любви, нежности и понимания, строго говоря, не заслуживал. Вдобавок он был богат как Креозот. Фортуна взирала на него благосклонно, и Ваймс огромными глотками пил из чаши бытия. Все случилось так быстро.

А потом появился Юный Сэм. Сначала жизнь шла спокойно. Юный Сэм ничем не отличался от других младенцев — болтающаяся голова, пузыри, рассеянный взгляд. Полностью на материнском попечении. Но однажды вечером сын повернулся и устремил прямо на Ваймса глаза, которые, с точки зрения счастливого отца, сияли ярче всех фонарей на свете. И тогда страх могучей волной вторгся в жизнь Сэма Ваймса. Огромная удача и неподдельная радость… все это было как-то неправильно. Разумеется, Вселенная не позволит одному-единственному человеку быть настолько счастливым. Однажды она предъявит счет. Где-то нарастала огромная темная волна. Когда она обрушится ему на голову, то сметет все. Иногда Ваймсу казалось, что он слышит её отдаленный гул…

Выкрикивая бессвязные благодарности, он спрыгнул, как только карета замедлила ход, с трудом удержал равновесие и помчался по подъездной дорожке. Дверь открылась, едва он подбежал, разбрасывая башмаками гравий. Вилликинс держал наготове Книгу. Ваймс схватил её и понесся по лестнице в ту самую минуту, когда в городе часы начали в разных вариантах отбивать шесть.

Сибилла была непоколебима — она считала, что брать няньку не нужно. Но Ваймс в кои-то веки тоже был непоколебим: нянька им нужна, а также помощница в загоне для породистых драконов. В конце концов, человеческие силы ограниченны. Ваймс победил. Пьюрити — очень приличная девушка — только что закончила укладывать Юного Сэма в кроватку, когда Ваймс, пошатываясь, вошел в детскую. Она на треть успела проделать книксен, прежде чем заметила уязвленное выражение его лица и припомнила недавнюю импровизированную лекцию о Правах Человека. Пьюрити поспешно вышла. Было очень важно, чтобы Ваймс остался с сыном наедине. Эта минута целиком и полностью принадлежала двум Сэмам.

Юный Сэм подтянулся, держась за перила кроватки, и сказал:

— Па!

Мир стал таким нежным.

Ваймс погладил сына по голове. Ей-богу, забавно. Целый день он орал, ругался и вопил… но здесь, в тихой комнате, где пахло (спасибо Пьюрити) мылом, Ваймс не знал, что сказать. Он буквально немел в присутствии ребенка четырнадцати месяцев от роду. Все, что он мог придумать, например «А кто тут папочкин любимый мальчик?», звучало чертовски фальшиво, как будто он брал фразы из книжки. Ему нечего было сказать — впрочем, в этой пастельной комнате ничего и не нужно было говорить.

Из-под кроватки послышалось ворчание. Там дремал дракон по кличке Слюня. Дряхлый, потухший, с обтрепанными крыльями, беззубый, он каждый день карабкался вверх по лестнице и занимал пост под кроваткой. Никто не знал, зачем. Во сне Слюня издавал легкий свист.

Счастливая тишина, окутавшая Ваймса, не могла длиться долго. Предстояло читать Книгу с Картинками. В этом и заключался смысл шести часов.

Ваймс читал одну и ту же книгу каждый день. Её углы были круглыми и мягкими в тех местах, где Юный Сэм их пожевал, но, по крайней мере, один человек в детской считал её Книгой Книг, величайшей историей из всех когда-либо существовавших на свете. Ваймс уже не нуждался в том, чтобы смотреть на страницу. Он знал текст наизусть.

Книжка называлась «Где моя коровка?».

Безымянный истец потерял корову. Собственно, в этом и заключался сюжет.

Первая страница начиналась многообещающе:

Где моя коровка? Ты моя коровка? — Бе-е-е! Это же овечка! Это не коровка!

Затем автор вступал в борьбу с неподатливым материалом.

Где моя коровка? Ты моя коровка? — Иго-го! Это же лошадка! Это не коровка!

Наконец поэт, в муках творчества, исторгал вопль из глубин своей измученной души:

Где моя коровка? Ты моя коровка? — Урр-ргх! Это бегемотик! Это не коровка!

Юный Сэм широко улыбался и радовался поворотам сюжета.

В конце концов, корова находилась. Ничего не скажешь, увлекательное чтиво. Разумеется, до некоторой степени читателя удерживали в напряжении картинки (хотя они могли сбить с толку разве что котенка, воспитанного в темной комнате). Лошадь стояла перед вешалкой для шляп, как это часто случается в жизни, а бегемот ел из колоды, к которой были прислонены вилы. Если посмотреть с определенного ракурса, то на секунду его и впрямь можно было принять за корову…

Впрочем, Юному Сэму нравилось. Наверное, ни одну книгу на свете не обнимали так часто, как эту.

Тем не менее, кое-что не давало покоя Ваймсу, хотя ему отлично удавались разные животные звуки, а в отношении «урр-ргх» он мог заткнуть за пояс любого. Зачем эта книжка городскому ребенку? Где он услышит блеяние и мычание? Единственный звук, который издают животные в городе, — это шипение мяса на сковородке. Но создатели детской как будто участвовали в тайном сговоре: везде, куда ни глянь, были ягнята, мишки и пушистые утята.

Однажды вечером, после трудного дня, Ваймс озвучил сыну уличную версию:

Где мой папаша? Это мой папаша? — Черт подери! Десница тысячелетия и моллюск! Это Старикашка Рон! Это не папаша!

Все шло хорошо, пока Ваймс не услышал многозначительное покашливание из дверного проема, где стояла Сибилла. На следующий день Юный Сэм, влекомый безошибочным младенческим инстинктом, сказал Пьюрити: «Челт!» Ваймсу пришлось поставить точку, хотя Сибилла никогда об этом не упоминала, даже наедине. Отныне Сэм ревностно придерживался каноничной версии.

Сегодня, пока он читал книгу, дождь стучал по окнам, и маленький мирок детской, такой спокойный, розово-голубой, полный мягких, пушистых, мохнатых созданий, как будто обволакивал их обоих. На часах маленький курчавый ягненок отсчитывал секунды.

…В сумерках, в полусне, ощущая в сознании странные обрывки темных снов, Ваймс непонимающе уставился в пустоту. Его наполняла паника. Где он? Откуда здесь все эти ухмыляющиеся животные? Что лежит у него на ноге? Кто задает вопросы и почему он укутан синей шалью с уточками?

Слава всем богам, он тут же припомнил. Юный Сэм спал, сжимая шлем Ваймса, словно плюшевого мишку, а Слюня, любитель теплых местечек, лежал, опустив голову на башмак Ваймса. Верх уже был покрыт слизью.

Ваймс осторожно вытащил шлем, подобрал шаль и спустился в прихожую. Увидев свет в библиотеке, он, все ещё слегка сбитый с толку, толкнул дверь.

Двое стражников встали. Сибилла, сидевшая у огня, повернулась в кресле. Ваймс почувствовал, как шаль с уточками медленно сползает с плеч, чтобы кучкой свалиться на пол.

— Я решила тебя не будить, Сэм, — сказала леди Сибилла. — Вчера ты вернулся только в три часа ночи.

— Все работают по две смены, дорогая, — ответил Сэм, взглядом намекая Моркоу и Салли, что с ними будет, если они кому-нибудь проболтаются, что видели шефа в синей шали с уточками. — Я должен подавать пример.

— Несомненно, у тебя благие намерения, Сэм, но выглядишь ты скорее как зловещее предупреждение, — сказала Сибилла. — Когда ты ел в последний раз?

— Я съел сэндвич с салатом, помидорами и беконом, дорогая, — ответил Ваймс, стараясь интонацией подчеркнуть, что бекон был скорее приправой и отнюдь не представлял собой кусище, едва уместившийся под хлебом.

— Да уж, не сомневаюсь, — сказала Сибилла, безошибочно доведя до сведения супруга, что она не поверила ни единому слову. — Капитан Моркоу хочет что-то тебе сказать. Сядь, а я посмотрю, как там ужин.

Когда Сибилла скрылась в направлении кухни, Ваймс повернулся к стражникам и ненадолго задумался, не изобразить ли глуповатую улыбку, которая в сочетании с закатыванием глаз переводится с мужского языка как: «Ох уж эти женщины». Впрочем, Ваймс решил этого не делать, поскольку младший констебль Хампединг сочла бы его идиотом, а капитан Моркоу попросту бы не понял.

Вместо этого Ваймс сказал:

— Ну?

— Мы старались как могли, сэр, — ответил Моркоу. — Я был прав. Эта шахта — несчастливое место.

— Как и всякое место преступления, пожалуй.

— На самом деле я сомневаюсь, что мы нашли место преступления, сэр.

— Вы разве не видели тело?

— Видели, сэр. Я так думаю. Честное слово, сэр, вам лучше сходить туда…

— Я не выдержу, — прошипела Ангва, шагая по Паточной улице.

— В чем дело? — спросил Моркоу. Ангва ткнула пальцем через плечо.

— В ней! Вампир не компания вервольфу!

— Но у Салли же Черная ленточка, — сдержанно возразил Моркоу. — Она не…

— Ей необязательно что-либо делать! Она вампир, и точка! Присутствие вампира гарантирует любому вервольфу чертовски скверный день! И уж поверь мне, вервольф знает, что такое по-настоящему скверный день!

— Это из-за запаха? — спросил Моркоу.

— В том числе, но проблема не только в запахе. Вампиры такие… спокойные. Безупречные. Я подхожу к ней… и у меня шерсть дыбом встает. Ничего не могу поделать, это тысячелетний инстинкт! Проблема в том, какие они. Сдержанные, властные… а вервольфы — всего лишь грязные животные. Недособаки.

— Неправда. Многие вампиры-абстиненты — полные неврастеники, а ты такая сдержанная и…

— Нет, когда рядом вампиры! Они действуют мне на нервы! Послушай, перестань искать в этом логику! Ненавижу, когда ты ищешь во мне логику. Почему мистер Ваймс не отказался?.. Ладно, ладно, я сильнее обстоятельств. Но это нелегко. Вот и все.

— Ей наверняка тоже непросто… — начал Моркоу.

Ангва посмотрела на него. «Это Моркоу, — подумала она. — Он действительно так считает. Он не понимает, что порой сказать нечто подобное сродни оскорблению. Ей тоже тяжело? А мне хоть когда-нибудь было легко? По крайней мере, Салли не приходится прятать одежду в тайниках по всему городу! Конечно, превращаться в летучую мышь неприятно, но мы-то, хочешь не хочешь, превращаемся каждый месяц! И разве я хоть раз кому-нибудь перегрызла горло? Я охочусь на цыплят! И плачу за них вперед! У вампиров вообще бывает ПЛС?[227] Сомневаюсь! Ох, боги, луна уже давно миновала первую четверть! Я буквально чувствую, как у меня растет шерсть. Проклятые вампиры! Они поднимают столько шума вокруг того, что они, черт подери, больше не сосут кровь! Им достается все сочувствие! Даже Моркоу им симпатизирует!»

Эти мысли промелькнули в одну секунду. Ангва сказала:

— Ладно, пошли вниз. Закончим дело и уберемся оттуда.

Возле входа по-прежнему ожидала толпа, и в ней — Отто Шрик. Заметив Моркоу, он слегка пожал плечами.

Гномы стояли на посту, но, несомненно, кто-то сказал им пару слов. Они кивнули стражникам. Один из них сам открыл дверь. Очень вежливо.

Моркоу подозвал остальных поближе.

— Все, что мы скажем, будет услышано, ясно? — сказал он. — Буквально все. Поэтому будьте осторожны. И помните — они не знают, что вы видите в темноте.

Он вошел первым — туда, где стоял Мудрошлем, улыбчивый и нервный.

— Приветствую тебя, Головостук, — сказал гном.

— Э… если уж мы говорим на морпоркском, зови меня «капитан Моркоу».

— Как тебе угодно, нюхач, — ответил гном. — Подъемник ждёт.

Во время спуска Моркоу спросил:

— Как он движется?

— Это все Устройства, — ответил Мудрошлем. Гордость победила волнение.

— Правда? И какие?

— Вал и Регулятор.

— Регулятор? Я о нем только слышал.

— Нам повезло. Я охотно вам покажу. Они просто незаменимы, когда готовишь еду, — болтал Мудрошлем. — А ещё внизу у нас кубы разной мощности. От нюхача ничего нельзя скрывать. Мне велено показать тебе все, что ты пожелаешь увидеть, и рассказать все, что ты захочешь знать.

— Спасибо, — сказал Моркоу, и тут подъемник остановился в темноте, усеянной пятнышками света. — Насколько масштабны ваши работы?

— Этого я не могу сказать, — быстро ответил Мудрошлем. — Я не знаю. А вот и Пламен. Мне нужно вернуться наверх…

— Нет, Мудрошлем, останься с нами, пожалуйста, — произнесла тень во мраке. — Тебе тоже стоит это видеть. Добрый день, капитан Моркоу, и вы, дамы… — Ангва уловила легкое отвращение в голосе. — Пожалуйста, следуйте за мной. Прошу прощения за недостаток света. Надеюсь, ваши глаза привыкнут. Я охотно опишу вам любой предмет, которого вы коснетесь. А теперь давайте пройдем туда, где случилось это злополучное… недоразумение.

Ангва огляделась, когда их вели по коридору. Она заметила, что Моркоу вынужден был идти, слегка сгибая колени. «Головостук? Ну надо же. Ты почему-то никогда об этом не упоминал!»

Примерно каждые десять метров Пламен останавливался перед круглой дверью, неизбежно окруженной вурмами, и поворачивал колесо. Дверь со скрипом открывалась — открывалась неохотно, давая понять, какая она тяжелая. Там и сям в туннелях виднелись разные… штуки, всякие приспособления, которые свешивались со стен и явно имели какое-то назначение. Вокруг кишели вурмы. Ангва понятия не имела, для чего эти штуки нужны, но Моркоу смотрел на них с энтузиазмом и восторгом, как школьник.

— Водолазный колокол! Непромокаемые сапоги! Мистер Пламен! Я о них только слышал!

— Если не ошибаюсь, капитан, вы выросли в Медянке, где сплошь скала. Копать здесь, на сырой равнине, — все равно что вести шахту в море.

— Эти железные двери водонепроницаемые?

— О да. И воздухонепроницаемые.

— Поразительно! Я охотно побываю здесь ещё разок, когда окончится это досадное разбирательство. Настоящая гномья шахта под городом! Трудно поверить!

— Несомненно, мы сумеем договориться о визите, капитан.

Моркоу за работой. Такой невинный, дружелюбный… глупый, как щенок. А потом он внезапно превращался в стальную плиту, в которую ты врезался с разбегу. Судя по запаху, Салли с интересом наблюдала за капитаном.

«Будь благоразумной, — внушала себе Ангва. — Не поддавайся на вампирьи штучки. Не верь, что ты глупая и неуклюжая. У тебя есть мозги».

Здесь, в темноте, можно было сойти с ума. Ангва поняла, что проще закрыть глаза. Если ничто её не отвлекало, под землей нос работал лучше. Темнота помогала сосредоточиться. Ангва шла вперед с закрытыми глазами, и в сознании танцевали пятна цвета. Впрочем, если бы не запах Салли, она бы учуяла гораздо больше. Но проклятая вампирья вонь отравляла все вокруг. «Держись, не начинай об этом думать, не позволяй себе об этом думать, держись, ты неправа…»

В углу следующего помещения, довольно просторного, на полу виднелись какие-то слабые очертания. Они походили на контур. Меловой контур.

Сияющий меловой контур.

— Насколько я понимаю, таков признанный полицейский метод? — спросил Пламен. — Это так называемый ночной мел, капитан. Сделан из давленых вурмов. Продолжает светиться примерно сутки. На полу вы увидите — или, скорее, нащупаете — дубину, которая нанесла смертельный удар. Прямо у вас под рукой, капитан. На ней кровь. Прошу прощения, что так темно, но вурмов мы отсюда убрали. Иначе, сами понимаете, они бы воспользовались.

Ангва видела Моркоу — силуэт, обрисованный неизменным запахом мыла. Чувствовала, как он идёт через зал и касается очередной железной двери.

— Что там, сэр? — спросил Моркоу, постучав по ней.

— Она ведет во внешние помещения.

— Дверь была открыта, когда тролль напал на грага?

«Ты правда веришь, что это сделал тролль?» — удивилась Ангва.

— Да, — ответил Пламен.

— Тогда, пожалуйста, откройте её.

— Я не могу исполнить вашу просьбу, капитан.

— Это не просьба, сэр. А когда дверь откроют, я желаю знать, кто находился в шахте в то самое время, когда сюда вломился тролль. Мне нужно поговорить с ними и с теми, кто обнаружил труп. Хара’г д’каргра.

Запах Пламена изменился. Гном, защищенный несколькими слоями брони, вдруг заколебался. Оказавшись в эпицентре неприятностей, он медлил несколько секунд, прежде чем ответить.

— Я… постараюсь выполнить твою про… твое требование, нюхач, — сказал он. — Но сейчас я вас оставлю. Идём, Мудрошлем.

— Грз дава’дж? — спросил Моркоу. — К’закра’д? Д’дж х’рагна ра’дж!

Пламен шагнул вперед, ещё более неуверенно, и протянул обе руки ладонями вниз. На мгновение, пока рукава не скользнули на запястья, Ангва увидела на правом слабо светившийся знак. У каждого глубинного гнома есть драхт — своего рода удостоверение личности в мире капюшонов и шлемов. Она слышала, что драхты наносят, делая татуировку кровью вурмов. Наверное, это больно.

Моркоу взял Пламена за руки и тут же отпустил.

— Спасибо, — сказал он, как будто до тех пор ни слова не говорил по-гномьи. Пламен и Мудрошлем заспешили прочь.

— И что это было? — поинтересовалась Ангва.

— Я его убедил, — бодро ответил Моркоу.

Он полез в карман.

— Ну, раз уж мы здесь, давайте осветим помещение.

Ангва почуяла, как его рука энергично взмахнула несколько раз, как будто Моркоу красил стену. Запахло… пирогом со свининой?

— Сейчас будет светлее, — пообещал капитан.

— Капитан Моркоу, это не… — начала Салли.

— Всему свое время, младший констебль, — твердо перебил Моркоу. — Пока что мы просто осмотримся.

— Но я должна сказать…

— Позже, младший констебль, — Моркоу чуть повысил голос.

Вурмы кишели вокруг открытой двери, через которую вошли стражники, и на каменной кладке.

— Кстати… э… Салли. С тобой все будет в порядке, когда мы увидим труп?

«Да, конечно, — подумала Ангва, — заботься о ней. Мне приходится иметь дело с кровью каждый день. Походил бы ты в моей шкуре!»

— Старая кровь — не проблема, сэр, — сказала Салли. — Она тут тоже есть. Но…

— Они перенесли труп в отдельное помещение, — быстро перебил Моркоу. — Погребальные ритуалы довольно сложны.

«Ритуалы? — прорычал внутренний волк. — Да, детка, они хотят жить как дома».

Вурмы расползались, целенаправленно перемещаясь по стене.

Ангва присела, чтобы нос оказался ближе к полу. «Чую гномов. Много гномов. Троллей почуять трудно, особенно под землей. Кровь на дубине… как цветок. И гномий запах… но он тут повсюду. Я чую… погодите-ка, что-то знакомое…»

От пола пахло в основном илом и глиной. Выделялись следы Моркоу — и её следы. Пахло гномами. Ангва по-прежнему различала запах их тревоги. Здесь они и нашли труп? Но один клочок пола чем-то отличался. Грязь была плотно утоптана, но по-прежнему пахла как глина с Песчаниковой улицы. Кто живет на Песчаниковой улице? Большинство городских троллей.

Улика.

Ангва улыбнулась в отступающих сумерках. Как всегда говорил мистер Ваймс, проблема с уликами в том, что их очень легко подделать. Можно принести в кармане чертову прорву улик.

Темнота рассеивалась, становилось все светлее. Ангва подняла голову.

На стене, в том месте, где её коснулся Моркоу, сиял огромный яркий знак. Моркоу провел по ней куском мясного пирога, догадалась Ангва. Вурмы сползлись к еде…

Пламен вернулся, за ним следовал Мудрошлем.

Он успел сказать:

— Эту дверь можно открыть, но, к сожалению, мы…

И замолчал.

Вурмы ликовали. По своим зеленовато-белым стандартам, они сияли просто ослепительно. За спиной Моркоу светился круг, перечеркнутый двумя диагональными линиями. Оба гнома смотрели на него словно громом пораженные.

— Ну, давайте посмотрим, — сказал Моркоу, как будто ничего не замечая.

— Мы, к сожалению… вода… вода… дверь не вполне водонепроницаема… та, другая дверь… из-за тролля туннель залило… — забормотал Пламен, не сводя глаз с сияющего знака.

— Но вы же сказали, что мы, по крайней мере, можем войти? — вежливо уточнил Моркоу, указывая на запечатанную дверь.

— Э… да. Да. Конечно.

Мудрошлем заспешил к двери и извлек ключ. Колесо легко повернулось. Ангва с особой остротой заметила, как блестели и вздувались мускулы на обнаженных предплечьях Моркоу, когда тот отворил железную дверь.

О нет, нет, только не сейчас. Она рассчитывала как минимум ещё на один день! Это все из-за вампирши, вот что. Из-за вампирши, которая стоит тут с невинным видом. Некоторые части тела буквально требовали, чтобы Ангва стала волком, здесь и сейчас, чтобы она защищалась…

За дверью оказался зал с колоннами, сырой и недостроенный. На потолке копошились вурмы, но пол был мокрый и хлюпал под ногами.

Ангва разглядела одну дверь в дальнем конце помещения — и другую на противоположной стене.

— Мы вывозим отвал на пустырь, — сказал Пламен. — Э… мы полагаем, что тролль прошел именно здесь. Непростительная халатность.

Он по-прежнему был встревожен.

— И тролля не заметили? — спросил Моркоу, поддевая башмаком грязь.

— Нет. Здесь работы закончены. Рабочие находились в другом месте, они спешили как могли… Мы полагаем, что граг зашел сюда в поисках уединения. Умереть от руки какой-то дряни!..

— Троллю повезло, правда? — резко спросила Ангва. — Он чисто случайно забрел сюда и сразу повстречал Бедролома.

Башмак Моркоу наткнулся на что-то металлическое. Капитан расшвырял грязь и спросил:

— Вы проложили рельсы? Должно быть, отсюда вывозят уйму земли, сэр.

— Лучше катить, чем тащить, — ответит Пламен. — А теперь я…

— Погодите-ка. Что это такое?

Моркоу сидел на корточках и указывал на что-то светлое.

— Кажется, обломок кости. На веревке.

— Здесь множество старых костей, сказал Пламен. — А теперь…

Череп с чавканьем вылез из грязи и ухмыльнулся стражникам в тусклом свете.

— Он не такой уж старый, сэр, — заметил Моркоу.

Ангве хватило одного вдоха.

— Овечий череп, — сказала она. — Примерно трехмесячной давности.

«Ещё одна улика, — добавила она мысленно. — Как это приятно и удобно, что мы его нашли».

— Вероятно, череп уронил тролль, — сказал Моркоу.

— Тролль? — Пламен попятился.

Ангва не ожидала такой реакции. Пламен давно нервничал, но теперь под многочисленными слоями одежд бурлила настоящая паника.

— Вы ведь сказали, что тролль напал на грага, не так ли? — уточнил Моркоу.

— Но мы никогда… мы раньше не видели этот череп! Почему мы его не нашли? Неужели тролль вернулся?

— Все двери заперты, сэр, — терпеливо сказал Моркоу. — Ведь так?

— Значит, мы заперли тролля вместе с собой?!

Пламен почти кричал.

— О, вы бы его непременно заметили, сэр, — сказал Моркоу. — Тролля трудно не заметить.

— Я должен позвать стражу! — Пламен попятился к единственной открытой двери. — Он может быть где угодно!

— Тогда, возможно, вы направляетесь прямо ему навстречу, сэр, — заметила Ангва.

Пламен на мгновение замер, потом всхлипнул и бегом бросился в темноту. Мудрошлем последовал за ним.

— И что это было? — с недоброй улыбкой спросила Ангва. — Что ты сказал по-гномьи? «Ты знаешь, что во всемирном братстве гномов я — гном?»

— Э… «с абсолютной уверенностью я заявляю, что ты меня знаешь. Я соблюдаю ритуалы гномов. Кто/что я? Я говорю от лица братства», — осторожно произнесла Салли.

— Отлично, младший констебль! — воскликнул Моркоу. — Превосходный перевод!

— Однажды ты укусила ученого? — поинтересовалась Ангва.

— У меня Черная ленточка, сержант, — кротко ответила Салли. — И врожденная склонность к иностранным языкам. Пока мы одни, капитан, можно кое-что сказать?

— Разумеется, — ответил Моркоу, пытаясь повернуть колесо на запертой двери.

— По-моему, здесь много странного, сэр. Например, то, как Пламен отреагировал на этот череп. И с чего он взял, что тролль спустя столько времени по-прежнему здесь?

— Тролль, попавший в гномью шахту, способен причинить массу вреда, прежде чем его остановят, — сказал Моркоу.

— Пламен не ожидал обнаружить череп, сэр, — настаивала Салли. — Я слышала, как у него заколотилось сердце. Он испугался. И… ещё кое-что, сэр. Поблизости много городских гномов. Десятки. Я слышу. И шесть грагов. Их сердца бьются очень медленно. Есть и другие гномы. Какие-то странные. Их меньше. Может быть, десятеро.

— Очень полезные сведения, младший констебль, большое спасибо.

— Да, я прямо не знаю, как мы до сих пор без тебя обходились, — сказала Ангва и быстро перешла в другую часть сырой комнаты, чтобы никто не видел её лица.

Она нуждалась в свежем воздухе, а здесь царила липкая, всепроникающая, застоявшаяся вонь. Сознание так и вопило. Лига воздержания? «Больше ни капли»? Казалось бы, кто хоть на минуту способен в это поверить? Но люди ловятся на удочку, потому что вампиры чертовски обаятельные. Ну разумеется. Такова вампирья натура. Единственный способ сделать так, чтобы гость остался на ночь в старом замке! Каждый дурак знает, что леопард не меняет своих полосок. Но нет, носи дурацкую черную ленточку и пой «Губы, покрытые пятнами крови, моих не коснутся вовеки…» и окружающие купятся. Кто такие вервольфы? Просто чудовища. Плевать, что для тебя жизнь ежедневная борьба с внутренним волком. Плевать, что ты усилием воли заставляешь себя проходить мимо фонарных столбов, плевать, что при каждой мелкой ссоре ты подавляешь желание покончить с оппонентом раз и навсегда одним укусом. Потому что любому известно: существо, представляющее собой помесь волка и человека, — это почти собака. От вервольфа ожидают примерного поведения. Внутренний голос вопил, что она неправа, что виноваты ПЛС и присутствие вампира, но теперь, когда запахи вокруг стали такими сильными, что буквально обрели осязаемость, Ангва не желала прислушиваться ни к каким голосам. Ей хотелось нюхать мир, она буквально жила носом. В конце концов, именно поэтому она и оказалась в Страже. Благодаря своему носу.

Новый запах, новый запах…

Резкий серо-синий запах лишайника, коричневые и лиловые тона гнилых отбросов, оттенки дерева и кожи… Даже в волчьем обличье она никогда ещё не смаковала воздух с таким профессионализмом. Мощно пахло сыростью и гномами, но в воздухе реяли легкие нотки, похожие на звуки флейты-пикколо в реквиеме, и сливались в единое целое…

— Тролль, — прохрипела Ангва. — Тролль! Тролль с черепами на поясе и с дредами из лишайника. На «Сползе» или на чем-то похожем. Тролль! — Ангва почти лаяла, стоя у задней двери. — Откройте дверь! Сюда!

Она почти не нуждалась в глазах. Там, на железном листе, кто-то углем нарисовал кружок, пересеченный двумя диагональными линиями.

Моркоу мгновенно оказался рядом. По крайней мере, у него хватило такта удержаться от вопроса: «Ты уверена?» Он покрутил большое колесо. Дверь была заперта.

— Сомневаюсь, что за ней вода, — сказал он.

— Ох, боги, — проговорила Ангва. — Ты же понимаешь, они это придумали, чтобы не пустить нас!

Моркоу повернулся — к ним бегом направлялся целый отряд гномов. Они спешили к двери, как будто не замечая присутствия стражников.

— Не позволяй им войти первыми! — сквозь стиснутые зубы прорычала Ангва. — След… очень слабый!

Моркоу одной рукой вытащил меч, другой значок.

— Городская Стража! — загремел он. — Пожалуйста, опустите оружие. Всем спасибо!

Гномы замедлили ход. Задние неизбежно навалились кучей на передних.

— Это — место преступления! — объявил Моркоу. — А я — все ещё нюхач! Мистер Пламен, вы здесь? За дверью стоят стражники?

Пламен протолкался сквозь толпу.

— Нет, думаю, что нет, — ответил он. — Тролль там?

Моркоу взглянул на Салли, и та пожала плечами. Вампиры не развили в себе способности прослушивать тролльи сердца. А зачем?..

— Возможно, но лично я сомневаюсь, — сказал Моркоу. — Пожалуйста, отоприте дверь. Вдруг мы сумеем взять след.

— Капитан Моркоу, вы знаете, что безопасность шахты стоит на первом месте, — сказал Пламен. — Разумеется, вы вправе преследовать преступника. Но сначала мы откроем дверь и удостоверимся, что за ней нет никакой опасности. Вы должны уступить.

— Пускай смотрят, — прошипела Ангва. — Запах там все равно будет сильным. Я справлюсь.

Моркоу кивнул и ответил шепотом:

— Молодчина!

Ангва почувствовала, как незримый хвост начал вилять. Ей хотелось лизнуть Моркоу в лицо. Собачья часть души давала себя знать. Ты хорошая собачка. Нужно быть хорошей собачкой…

Моркоу потянул её в сторону, когда два гнома решительно зашагали к двери.

— Тролль давно ушел, — пробормотала Ангва, когда в затылок первым двум встали ещё двое. — След оставлен самое малое двенадцать часов назад…

— Что они делают? — спросил Моркоу, как будто ни к кому не обращаясь. Первых двух гномов, как и Пламена, также защищала кожаная броня с ног до головы, но поверх вдобавок была надета кольчуга. Шлемы полностью закрывали лицо и голову, оставляя лишь прорезь для глаз. На спине у каждого был большой черный мешок, а в руках копье.

— О нет, — начал Моркоу, — только не здесь…

По команде дверь отворилась. Зазияла темнота.

Из наконечников копий вырвались длинные желтые языки пламени. Черные гномы медленно двинулись вперед. Густой вонючий дым наполнил воздух.

Ангва упала в обморок.

Темнота.

Сэм Ваймс поднимался в горку, измученный до крайнего предела.

Было тепло — теплее, чем он ожидал. От пота щипало глаза. Под ногами плескалась вода, и башмаки скользили. Впереди, на холме, рыдал ребенок.

Ваймс кричал. Он слышал собственное хриплое дыхание, чувствовал, как шевелятся губы, но не мог разобрать слова, которые повторял снова и снова. Темнота напоминала холодные чернила. Щупальца мрака цеплялись за тело и разум, заставляли замедлить шаг, тянули назад…

А потом ему навстречу ударил огонь.

Ваймс моргнул и понял, что сидит, глядя в камин. Пламя мирно потрескивало.

Послышалось шуршание платья: Сибилла вошла в комнату, села и снова взялась за штопку.

Ваймс тупо наблюдал за женой. Она штопала носки. Дом кишмя кишел прислугой, а Сибилла штопала ему носки. У них было столько денег, что он мог покупать новую пару каждый день. Но Сибилла вбила себе в голову, что такова обязанность жены. Поэтому она штопала носки. И Сэму, как ни странно, было приятно. Жаль, что Сибилле не особенно давалось рукоделие, и в итоге он получал носки с огромными бугрящимися пятками. Но он все равно их носил и не жаловался.

— Оружие, которое стреляет огнем, — медленно произнес он.

— Да, сэр, — подтвердил Моркоу.

— У гномов есть оружие, которое стреляет огнем.

— Глубинные гномы пользуются им, чтобы взрывать карманы с рудничным газом, — объяснил Моркоу. — Я даже не ожидал увидеть эту штуку здесь!

— Если какой-нибудь сукин сын нацелит её на меня, значит, это оружие! — сказал Ваймс. — Они что, ожидали найти под Анк-Морпорком газ?

— Сэр, если лето жаркое, горит даже река.

— Ладно, ладно, ты прав, — неохотно ответил Ваймс. — И предупреди всех. Если стражник увидит кого-нибудь на поверхности с этой дрянью, сначала он выстрелит, а потом… а потом уже не будет необходимости задавать вопросы. Ох, боги, вот чего нам только не хватало. Ты больше ничего не хочешь рассказать, капитан?

— Ну, нам все-таки показали тело Бедролома, — сказал Моркоу. — Что я могу сказать? Его можно опознать благодаря драхту на запястье. У Бедролома светлая кожа. И страшная рана на затылке. Мне сказали, что это Бедролом. Я не могу это доказать. Но я знаю, что он умер не там, где, по словам гномов, произошло нападение. И не тогда.

— С чего ты взял? — спросил Ваймс.

— Кровь, сэр, — ответила Салли. — Там было бы много крови. Я видела рану. Бедролом умер раньше, чем его ударили дубиной по голове. И погиб он не в том туннеле.

Ваймс несколько раз медленно вдохнул. Плохих вестей было столько, что он предпочитал осмыслять их по одной.

— Мне тревожно, капитан, — сказал он. — И знаешь, почему? Боюсь, очень скоро меня попросят подтвердить, что в шахте есть улики, указывающие на тролля. И это, друг мой, будет равносильно объявлению войны.

— Вы сами попросили нас заняться расследованием, сэр, — сказал Моркоу.

— Да, но я ожидал, что вы вернетесь с другим результатом! Улики — сплошная липа. Ведь глину с Песчаниковой улицы принесли в шахту, не так ли?

— Вполне может быть. Тролли не заботятся о чистоте ног, но вряд ли возможно всю дорогу шлепать по грязи.

— И тролли не забывают свои дубины, — прорычал Ваймс. — Значит, все подстроено? А теперь оказывается, что там действительно побывал тролль! Ангва уверена?

— Абсолютно, сэр, — сказал Моркоу. — До сих пор у нас не было причин не доверять её носу. Простите, сэр, ей пришлось выйти на свежий воздух. Она перенапряглась и вдобавок наглоталась дыма.

— Представляю себе, — сказал Ваймс.

«Черт возьми, — подумал он. — Я уже собирался сказать Ветинари, что это похоже на нелепую подделку, устроенную кем-то из своих, чтобы свалить убийство на троллей. И вдруг мы обнаруживаем, что там действительно был тролль. Вот и полагайся на улики».

Салли вежливо кашлянула.

— Пламен был потрясен и испуган, когда капитан нашел череп, сэр, — сказала она. — Он не притворялся, я уверена. Он чуть не упал в обморок от ужаса. И Мудрошлем тоже.

— Спасибо, младший констебль, — мрачно сказал Ваймс. — Наверное, я примерно так же буду себя чувствовать, когда выйду на улицу с рупором и крикну: «Эй, парни, добро пожаловать в Кумскую долину. Давайте устроим её здесь и сейчас!»

— Сомневаюсь, что вы прямо так и выразитесь, сэр, — заметил Моркоу.

— Да-да, спасибо, что намекнул, — я, возможно, попытаюсь высказаться деликатнее.

— И это будет как минимум шестнадцатая битва, носящая название Кумской, — продолжал Моркоу, — или семнадцатая, если считать битву в ущелье Вилинуса, которая была скорее стычкой. Лишь три битвы произошли на изначальном месте, которое обессмерчено на картине Плута. Говорят, оно изображено очень точно. Разумеется, на работу у него ушли годы.

— Потрясающая картина, — отозвалась Сибилла, не отрываясь от штопки. — Она принадлежала моей семье, прежде чем мы пожертвовали её в музей.

— Прогресс — удивительная штука, капитан, — сказал Ваймс, вложив в эти слова как можно больше сарказма, чтобы Моркоу уж точно его распознал. — Когда в городе стрясется очередная Кумская битва, наш друг Отто сделает цветную иконографию за долю секунды. Просто прелесть. Анк-Морпорк уже давным-давно не сжигали дотла.

Нужно было немедля действовать. Раньше он бы так и поступил. Но, возможно, стоило употребить несколько бесценных секунд на то, чтобы понять, что делать, прежде чем броситься бегом.

Ваймс пытался думать. «Не рисуй себе клубок змей. Рассматривай каждую змею в отдельности. Попробуй разобраться. Что нужно сделать сначала?»

Все.

Ладно, попробуем другой подход.

— Что значат эти знаки в шахтах? — спросил Ваймс. — Мудрошлем начертил один такой при мне. На стене он тоже был. И ты его нарисовал.

— «Подступающая Тьма», — сказал Моркоу. — Да. Он тут повсюду нацарапан.

— И что он значит?

— Страх, сэр, — немедленно ответил Моркоу. — Предупреждение о приближающихся ужасах.

— Ну, если кто-нибудь из этих мелких гаденышей появится на поверхности с огненным оружием, то ужасы ему обеспечены. Но зачем рисовать знаки на стенах?..

Моркоу кивнул.

— Это гномья шахта, сэр. Своего рода…

«…средоточие эмоций под гнетом», — подумал Ваймс, хотя ни один гном так бы не выразился. Люди сошли бы с ума, если бы им пришлось жить вот так сгрудившись кучей, без возможности уединиться и побыть в тишине, видя одни и те же лица каждый день, из года в год. А поскольку вокруг полно острых предметов, с потолков рано или поздно закапала бы кровь — это было бы лишь вопросом времени.

Гномы не сходят с ума. Они задумчивы, серьезны и сосредоточены на работе. Но они царапают в шахтах знаки. Это нечто вроде неофициального голосования посредством граффити. Гномы высказывают свое мнение об увиденном. В условиях шахты любая проблема быстро становится общей, стресс передается от гнома к гному со скоростью молнии. Знаки это подтверждают. Они служат отдушиной, способом выразить то, что ты чувствуешь, никого при том не оскорбив (в отличие от острых предметов).

«Подступающая Тьма». Мы с ужасом ждем того, что воспоследует. По сути, перевод гласил: покайтесь, грешники!

— Есть сотни рун, обозначающих темноту, — продолжал Моркоу. — Некоторые входят в обычный гномий лексикон, например «Долгая Тьма». Таких очень много. Но другие…

— Мистические? — подсказал Ваймс.

— Невероятно мистические, сэр. Им посвящены сотни книг. Как гномы относятся к книгам, словам и рунам… Вы себе просто не представляете, сэр. Мы… они думают, что некогда весь мир был написан, сэр. Слова обладают огромной силой. Уничтожить книгу — хуже, чем убить глубинного гнома.

— Да, я в курсе, — сказал Дежурный по Доске Ваймс.

— Некоторые глубинные гномы полагают, что знаки Тьмы — настоящие.

— Да уж, если ты видишь письмена на стене… — начал Ваймс.

— Настоящие, в смысле живые, — сказал Моркоу. — Как будто они существуют где-то в темноте, в нижнем мире, и… проявляются в написанном виде. Есть «Стерегущая Тьма» — это темнота, которая наполняет новый туннель. Есть «Смыкающаяся Тьма»… про неё я не знаю, но есть и «Открывающаяся Тьма». Есть «Дышащая Тьма» — редкий знак. «Призывающая Тьма», очень опасная штука. «Говорящая Тьма», «Хватающая Тьма», «Тайная Тьма»… я их видел, это нормальные знаки. Но «Подступающая Тьма» — очень плохой знак. Я слышал, как о нем говорили старые гномы. Якобы он заставляет лампы гаснуть, и это ещё не самое худшее. Когда гномы начинают чертить знак «Подступающая Тьма», значит, дела очень скверные.

— Очень интересно, но…

— Гномы страшно нервничают, сэр. Напряжены до предела. Ангва это чует… но и я тоже чую, сэр. Я вырос в шахте. Если что-то не так, все это ощущают. В такие дни, сэр, мой отец обычно прекращал подземные работы. Иначе может быть слишком много несчастных случаев. Говоря напрямик, сэр, гномы просто вне себя от тревоги. Повсюду знаки Подступающей Тьмы. Может быть, их оставили рудокопы, которых глубинные наняли, когда поселились здесь. Гномы чувствуют, что что-то неладно, но единственное, что они могут сделать, — это начертить знак.

— Ну, у них погиб верховный граг…

— Я чувствую атмосферу в шахте, сэр. Как и всякий гном. Там пахнет страхом, трепетом, чудовищным недоумением. В Глубинах есть вещи похуже Подступающей Тьмы.

Ваймс на мгновение представил мстительную темноту, которая поднимается из пещер, как волна. Быстрее любого человека…

…Как глупо. Нельзя увидеть темноту.

Подожди, подожди… иногда можно. В прежние времена, когда он постоянно дежурил по ночам, Ваймс знал все оттенки темноты. Иногда тьма бывала такой густой, что буквально приходилось сквозь неё продираться. Бывали ночи, когда лошади артачились, собаки скулили, а на бойнях скот вырывался из загонов. Совершенно необъяснимые ночи, ясные и серебристые, пусть даже на небе не было луны. Тогда-то Ваймс и приучился не зажигать фонарик. Свет лишь мешает видеть, он ослепляет. В темноту надо смотреть, пока она не моргнет первой. Её нужно переглядеть.

— Капитан, я что-то слегка запутался, — сказал Ваймс. — Я-то не вырос в шахте. Все эти знаки появляются, потому что гномы думают, что скоро случится нечто плохое, и хотят уберечься, или потому что шахта заслуживает, чтобы случилось нечто плохое, или потому, что гномы хотят, чтобы случилось нечто плохое?

— Может быть и то, и другое, и третье одновременно, — вздрогнув, ответил Моркоу. — Когда в шахте дела плохи, атмосфера здорово накаляется.

— Ох, боги.

— Бывает жутко, сэр. Уж поверьте. Но никто никогда не станет чертить самый страшный знак и желать, чтобы случилось что-нибудь плохое. Одного рисунка, во всяком случае, недостаточно. Надо изо всех сил хотеть, чтобы это случилось.

— И каков же самый страшный знак?

— Вы, право, не хотите знать, сэр.

— А вот и хочу, — сказал Ваймс.

— Нет. Поверьте, вы не хотите знать. Честное слово, сэр.

Ваймс уже собирался прикрикнуть, но на мгновение остановился и задумался.

— Пожалуй… да, я, наверное, не хочу, — согласился он. — Все это — сплошная истерия и мистика. Страшные сказки. Гномы в них верят. А я нет. Ну… и как же ты заставил вурмов расположиться в форме знака?

— Запросто, сэр. Всего лишь потер стену куском мяса. Вурмы поползли к еде. Я хотел слегка встряхнуть Пламена, чтоб он занервничал. Как вы меня учили, сэр. Я решил показать ему, что мне известно про знаки. В конце концов, я гном.

— Капитан, возможно, сейчас не время открывать тебе глаза, но…

— Да, я знаю, что люди смеются, сэр. Гном в шесть футов ростом! Но быть человеком всего лишь значит быть рожденным людьми. Это несложно. Но чтобы быть гномом, необязательно родиться в гномьей семье, хотя и желательно. Быть гномом — значит совершать определенные вещи. Некоторые ритуалы. И я их совершаю. Поэтому я и человек и гном. Глубинным довольно трудно с этим примириться…

— Снова мистика, да? — устало спросил Ваймс.

— Да, сэр. — Моркоу кашлянул.

Ваймс хорошо знал этот кашель. Он значил, что у капитана были наготове дурные вести и Моркоу сомневался, найдется ли для них место в переполненной и без того голове Ваймса.

— Валяй, капитан.

— Э… ваш малыш вернулся, — сказал Моркоу, разжимая кулак. Там сидел бесенок Груша.

— Я бежал всю дорогу, Введи-Свое-Имя! — похвалился он.

— Мы заметили, как он скакал вдоль канавы, — сказал Моркоу. — Его было не так уж трудно увидеть, потому что он светился бледно-зеленым.

Ваймс вытащил коробочку из кармана и поставил на пол. Бесенок запрыгнул внутрь.

— Вот и славно, — заявил он. — И не напоминайте мне про крыс и кошек!

— Они за тобой гонялись? Но ты же — магическое существо!

— Но они-то этого не знают! — ответил бесенок. — Так, что я хотел… ах да. Ты просил меня выяснить насчет ночных перевозок. За последние три месяца груз помойных фургонов увеличился в среднем на сорок тонн за ночь.

— Сорок тонн? Хватит, чтобы завалить большую комнату! Почему мы об этом не знали?

— А вот и знали, Введи-Свое-Имя! — сказал бесенок. — Но фургоны выезжали из всех ворот. Какой стражник обратит внимание на одну-две лишних телеги?

— Да, но каждый вечер привратники писали рапорты! Почему мы ничего не заметили?

Последовала неловкая пауза. Бесенок кашлянул.

— Э… никто не читает рапорты, Введи-Свое-Имя. Мы называем такие документы — «для галочки».

— И что, ни в чьи обязанности не входит их читать? — поинтересовался Ваймс.

Вновь воцарилась оглушительная тишина.

— Я думала, что в твои, дорогой, — сказала Сибилла, не сводя глаз с носка.

— Но у меня полно дел! — возразил Ваймс.

— Да, дорогой. В том-то и проблема.

— Но я не могу тратить все свое время на возню с бумажками!

— Тогда найди кого-нибудь, кто этим займется, дорогой.

— Я вправе это сделать? — уточнил Ваймс.

— Да, сэр, — ответил Моркоу. — Вы главный.

Ваймс взглянул на бесенка. Тот с надеждой улыбнулся.

— Ты бы мог просмотреть бумаги на подносах…

— …и на полу… — пробормотала Сибилла.

— …и выбрать все важное?

— Рад помочь, Введи-Свое-Имя! Один вопрос, Введи-Свое-Имя. А что важно?

— Например, подтверждения тому, что дерьмочисты теперь вывозят из города намного больше мусора. По-моему, это чертовски важно. Тебе так не кажется?

— Не знаю, Введи-Свое-Имя, — ответил бесенок. — Лично я так не думаю. И если бы я привлек твое внимание к этому факту месяц назад, ты велел бы мне засунуть голову утке в зад.

— Ты прав, — Ваймс кивнул. — Скорее всего, велел бы. Капитан Моркоу?

— Сэр! — Моркоу сел по стойке смирно.

— Какова ситуация на улицах?

— Тролльи шайки весь день бродят по городу. Гномьи тоже. Множество гномов слоняется по Сатор-сквер, сэр, а тролли собираются на площади Ущербных Лун.

— Множество — это примерно сколько? — поинтересовался Ваймс.

— Говорят, тысячи. Разумеется, пьяные.

— То есть, настроены подраться.

— Да, сэр. Достаточно пьяные, чтобы натворить глупостей, но недостаточно, чтобы упасть.

— Интересное наблюдение, капитан, — задумчиво произнес Ваймс.

— Да, сэр. Ходит слух, что они намерены начать в десять. Насколько я понимаю, сейчас идут приготовления.

— Тогда, прежде чем стемнеет, между ними окажется отряд Стражи, — сказал Ваймс. — Оповести все посты.

— Сделано, сэр, — ответил Моркоу.

— И пусть начнут строить баррикады.

— Уже, сэр.

— И собери добровольцев.

— Примерно час назад, сэр.

Ваймс помедлил.

— Я должен быть там, капитан.

— У нас достаточно людей, сэр, — сказал Моркоу.

— Но недостаточно командиров. Если Ветинари завтра спустит с меня шкуру из-за того, что в центре города случился мятеж, я не хочу говорить ему, что провел тихий вечер дома.

Он повернулся к жене.

— Прости, Сибилла.

Леди Сибилла вздохнула.

— Пожалуй, я скажу пару слов Хэвлоку по поводу твоего рабочего графика, — сказала она. — Сам знаешь, сверхурочные тебе не на пользу.

— Такая работа, милая. Извини.

— Хорошо, что я попросила кухарку налить супа во фляжку.

— Уже?

— Разумеется. Я тебя знаю, Сэм. А в сумке несколько сандвичей. Капитан Моркоу, проследите, чтобы он съел яблоко и банан. Доктор Лоун говорит, что Сэм должен есть побольше фруктов и овощей!

Ваймс ледяным взглядом уставился на Моркоу и Салли, намекая, что первый, кто улыбнется или когда-нибудь, хоть когда-нибудь, сболтнёт лишнее, столкнется с серьезными неприятностями.

— И, кстати говоря, кетчуп — это не овощи, продолжала Сибилла. — Даже засохшие остатки на дне бутылки. Так. Ну и чего вы все ждете?

— Есть одна вещь, о которой я не хотел упоминать в присутствии её светлости, — сказал Моркоу, пока они спешно шагали в Ярд. — Э… Гораций Досихпор умер, сэр.

— Кто такой Досихпор?

— Младший констебль Гораций Досихпор, сэр. Получил удар по голове вчера вечером, когда мы дежурили на митинге. Когда случилось… э… волнение. Его отправили в Бесплатную больницу.

— Ох, боги, — сказал Ваймс. — А как будто прошла уже неделя. Он ведь прослужил в Страже всего пару месяцев!

— В больнице сказали, у него отключился мозг, сэр. Не сомневаюсь, они сделали все что могли.

«А мы? — подумал Ваймс. — Но ведь свалка была жуткая, и булыжник прилетел как будто из ниоткуда. Он мог бы попасть в меня или в Моркоу. Но попал в этого парнишку. Что я скажу его родителям? Убит при исполнении служебного долга? А кто сказал, что его долг — мешать одной кучке идиотов поубивать другую? Ситуация вышла из-под контроля. Нас слишком мало. А теперь стало ещё меньше».

— Я поговорю с его родителями зав… — начал Ваймс, и тут, наконец, его осенило. — Э… кажется, у него брат служит в Страже?

— Да, сэр, — ответил Моркоу. — Младший констебль Гектор Досихпор, сэр. Они вместе завербовались. Он сейчас на Читлинг-стрит.

— Тогда разыщи сержанта и скажи, чтобы тот не выпускал Гектора сегодня на улицу, слышишь? Пусть познакомится со всеми прелестями бумажной работы. По возможности, сидя в погребе. В крепком шлеме.

— Понятно, сэр, — сказал Моркоу.

— Как там Ангва?

— Думаю, все будет в порядке, как только она отлежится, сэр. В шахте ей пришлось нелегко.

— Мне очень, очень жаль… — начала Салли.

— Вы не виноваты, младший констебль… Салли, — сказал Ваймс. — Это моя вина. Я знаю, что вампиры и вервольфы не ладят, но я нуждался в вас обеих. Поэтому я и принял такое решение. Предлагаю тебе взять отгул на вечер. Да, это приказ. Для первого дня ты неплохо потрудилась. Ступай. Поосторожней там… и вообще.

Они проводили девушку взглядом, прежде чем отправиться дальше.

— Она отлично работает, сэр, — сказал Моркоу. — Быстро учится.

— Да, очень. Видимо, она и впрямь будет нам полезна, — задумчиво произнес Ваймс. — Тебе ничего не кажется странным, капитан? Салли появилась именно тогда, когда мы в ней нуждались.

— Она уже прожила в Анк-Морпорке пару месяцев, — заметил Моркоу. — И Лига за неё ручается.

— Пара месяцев… примерно столько же здесь провел и Бедролом. Если тебе нужно что-нибудь выяснить, вступить в Стражу — не худший вариант. Мы официально имеем право всюду совать нос.

— Сэр, не думаете же вы…

— Нет, я не сомневаюсь, что у неё Черная ленточка, но вряд ли вампир потащится сюда из Убервальда лишь затем, чтобы играть на виолончели. И все-таки, как ты и сказал, Салли неплохо справляется… — Ваймс некоторое время смотрел в никуда, а затем задумчиво произнес: — Если не ошибаюсь, кто-то из наших добровольцев служит в клик-фирме?

— Энди Хэнкок, сэр, — сказал Моркоу.

— Ох, боги. Энди Два Меча?

— Так точно, сэр. Очень ловкий парень.

— Да, я видел рапорт. Обычно тренировочных чучел хватает не на один месяц, капитан. А он изрубил три штуки за полчаса!

— Он сейчас наверняка в Ярде, сэр. Хотите с ним поговорить?

— Нет. Ты сам с ним поговоришь.

Ваймс понизил голос. Моркоу тоже. Они зашептались. Потом Моркоу спросил:

— Это полностью законно, сэр?

— Понятия не имею. Вот и выясним. Кстати, этого разговора не было, капитан.

— Ясно, сэр.

«Ох, боги, было намного лучше, когда мы вчетвером вышли против того чертова дракона, — думал Ваймс на ходу. — Конечно, несколько раз мы чуть не сгорели заживо, но, по крайней мере, все было ясно. Чертов огромный дракон, и точка. Мы видели, как он приближается. И никакой политики…»

Начался назойливый дождь, когда они наконец добрались до Псевдополис-Ярда. Ваймс, хоть и с крайней неохотой, отдал должное Моркоу. Капитан умел организовывать. Ярд так и кипел. Из ворот старой лимонадной фабрики выезжали подводы, груженные черно-желтыми материалами для сооружения баррикад. Отовсюду сходились стражники.

— Я постарался, сэр, — сказал Моркоу. — Я подумал, что это очень важно.

— Молодчина, капитан, — сказал Ваймс. Они стояли как острова на реке. — Но, подозреваю, по части перспективного планирования ты кое-что упустил…

— Правда, сэр? А я думал, что обо всем позаботился… — Моркоу явно был озадачен.

Ваймс похлопал его по плечу.

— Боюсь, об этом ты позабыл, — сказал он.

И добавил мысленно: «Потому что ты, капитан, лучше меня».

Бесцельно и озадаченно тролль бродил по миру…

Голова у Кирпича страшно гудела. Чесслово, он не хотел. Просто попал в дурную компанию. Вообще, он часто попадал в дурную компанию, хоть иногда и приходилось целый день её искать, потому что Кирпич был страшный неудачник. Тролль без клана и без шайки, которого даже сородичи считают твердолобым, вынужден присоединяться к любой дурной компании, какую только удастся найти. И вот Кирпич повстречал Полного Шлака, Жесткача и Большого Мрамора, и проще было, ета, связаться с ними, чем отказать, а потом они сошлись ещё с другими троллями, а потом…

«Расслабься, парень», думал он, труся вслед за ними и подтягивая клановую песню (Кирпич отставал на полтакта, потому что не знал слов). Да, да, оказаться в самой гуще толпы троллей не значит «залечь на дно», ета, что правда, то правда. Но Полный Шлак, ета, сказал, что Стража ищет тролля, который побывал в той шахте. Ведь так? И, если подумать, ета, то лучше всего троллю затеряться в большой толпе, потому что Стража, ета, будет лазать по подвалам, где тусят плохие тролли. Она не станет искать здесь. А если вдруг станет и если какой-нибудь стражник ткнет в него пальцем, то ведь братья-тролли, ета, его выручат. Дык.

Насчет последнего Кирпич в глубине души был не очень уверен. Отрицательный IQ, полное отсутствие уличного авторитета, а главное, неистребимое желание нюхать, сосать, глотать и жевать все, от чего начинал искриться мозг, привели к тому, что Кирпича отвергла даже банда «Как-её-там-с-Десятой-Яичной-Улицы» — по слухам, такая отстойная, что в её состав входил кусок бетона на веревке. Никто и никогда даже не думал о Кирпиче. Но все-таки здесь и сейчас, ета, все тролли были братья — и только они во всем городе чего-то стоили.

Он толкнул локтем соседа — украшенный ожерельем из черепов, множеством граффити и лишайниками, тот воинственно шагал рядом, волоча огромную дубину.

— Я тя уважаю, брат! — сказал Кирпич, сжимая тощий кулачишко.

— Иди, ета, к гхангу, кусок копролита, — буркнул тролль.

— Дык! — отозвался Кирпич.

Кабинет был набит битком, но Ваймс, прокладывая себе дорогу тычками и окриками, пробрался к столу дежурного. Шелли выдерживала настоящую осаду.

— Все не так страшно, как кажется, сэр! — крикнула она, перекрывая шум. — Детрит и констебль Сланец сейчас в Чаме, и с ними три голема. Стражники выстраиваются в линию. Обе толпы слишком заняты тем, что взвинчивают себя до нужного состояния!

— Отличная работа, сержант.

Шелли подалась вперед и понизила голос. Ваймсу пришлось уцепиться за стол, чтобы толпа его не унесла.

— Фред Колон записывает добровольцев на старой лимонадной фабрике, сэр. А ещё вас искал мистер де Словв из «Таймс».

— Прости, сержант, не расслышал, — громко сказал Ваймс. — На лимонадной фабрике, говоришь? Отлично.

Он развернулся и чуть не врезался в мистера Э. И. Пессимала, державшего в руках аккуратный блокнот.

— А, ваша светлость. Я бы хотел обсудить с вами некоторые нюансы, — произнес инспектор с ослепительной улыбкой.

У Ваймса отвисла челюсть.

— Думаете, сейчас подходящее время? — поинтересовался он, когда его толкнул констебль, тащивший охапку мечей.

— Э… да, я обнаружил ряд финансовых и организационных проблем, — спокойно ответил Э. И. Пессимал. — На мой взгляд, крайне необходимо уяснить…

Ваймс, со зловещей улыбкой, схватил инспектора за плечо.

— Да! Конечно! Именно! — воскликнул он. — Дорогой мой мистер Пессимал, и о чем я только думал? Вы, несомненно, сейчас уясните все. Пожалуйста, идемте со мной.

Он почти выволок ошеломленного инспектора через заднюю дверь, приподнял, чтобы избежать столкновения с груженой телегой, провел через переполненный двор и втащил на старую лимонадную фабрику, где снаряжались добровольцы.

Теоретически это было городское ополчение, но, как выразился Фред Колон, «пусть лучше они торчат у нас, чем болтаются по городу». Добровольцы исполняли обязанности стражников при крайней необходимости, поскольку вступить в Стражу официально им, как правило, мешали рост, профессия, возраст, а иногда — состояние мозга.

Большинство профессиональных констеблей не любили волонтеров, но Ваймс недавно пришел к мысли, что, когда приходится налегать на колесо изо всех сил, приятнее делать это бок о бок с другими горожанами. И заодно можно поучить их правильно держать меч, иначе рука, которую они неуклюже отсекут, окажется твоей.

Ваймс проталкивал Э. И. Пессимала через скопление тел, пока не добрался до Фреда Колона, который раздавал шлемы (которые были всем велики или малы ровно на один размер).

— Новый боец, Фред, — громко сказал Ваймс. — Мистер Э. И. Пессимал. Просто Э. И., если однажды он заведет друзей. Правительственный инспектор. Снаряди его как положено и не забудь большой щит. Э. И. хочет исследовать работу Стражи изнутри, поэтому он добровольно вызвался постоять с нами на баррикаде в качестве резерва.

Поверх головы Э. И. Пессимала командор подмигнул Фреду.

— А… ну да, — ответил Фред, и его лицо в мерцающем свете фонарей озарилось невинной улыбкой человека, который намерен превратить жизнь ближнего в сущий ад. Он подался вперед, через складной столик.

— Умеешь владеть мечом, констебль Пессимал? — спросил он, нахлобучивая на голову инспектора шлем, который тут же перевернулся задом наперед.

— Честно говоря, я не вполне… — начал тот, но тут Фред притащил волоком старый-престарый меч, а следом — тяжелую дубинку.

— А щит? Умеешь обращаться со щитом? — поинтересовался он, вручая его Пессималу.

— Признаться, я не имел в виду… — Инспектор попытался удержать одновременно меч и дубинку и уронил и то и другое. Кое-как ухватив меч, дубинку и щит, он выронил все три предмета.

— Можешь пробежать сто метров за десять секунд? В полном доспехе? — продолжал Фред. Рваная кольчуга медленно сползла со стола, как клубок змей, и приземлилась на сверкающие ботиночки Э. И. Пессимала.

— Э… сомневаюсь…

— Умеешь стоять недвижно и справлять нужду очень быстро? — крикнул Фред. — Ну да ладно. Скоро научишься.

Ваймс развернул Пессимала к себе, взял тридцатипятифунтовую ржавую кольчугу и сунул ему в руки. Инспектор сложился пополам.

— Я познакомлю вас с некоторыми из ваших сограждан, которые сегодня будут сражаться бок о бок с вами, — сказал он, пока Пессимал ковылял следом. — Это Вилликинс, мой дворецкий. Сегодня никаких заточенных монет в шляпе, да, Вилликинс?

— Да, сэр, — ответит тот, глядя на согнувшегося Э. И. Пессимала.

— Приятно слышать. Это констебль Пессимал. — И Ваймс подмигнул.

— Рад познакомиться, констебль, сэр, — торжественно сказал Вилликинс. — Теперь, когда вы, сэр, с нами, я уверен, что негодяи немедленно разбегутся. Сэру когда-нибудь доводилось выходить один на один с троллем? Нет? Тогда небольшой совет, сэр. Самое главное — оказаться прямо перед ним и увернуться от первого удара. Тролли всегда забывают о защите. Тогда вы, сэр, можете шагнуть вперед и наметить место для удара по вашему, сэр, усмотрению.

— Э… а что, если… если я неокажусь прямо перед ним, когда он попытается меня ударить? — спросил Э. И. Пессимал, загипнотизированный словами Вилликинса, и снова уронил меч. — Что, если он зайдет сзади?

— Тогда, боюсь, сэр, придется вернуться на исходную и начать все сначала.

— Э… и что для этого надо сделать?

— Как правило, родиться на свет, сэр, — Вилликинс покачал головой.

Ваймс кивнул дворецкому и повел трепещущего Пессимала через шумную толпу. Шёл дождь, поднимался туман, факелы мерцали…

— Вечер добрый, сэр, — произнес бодрый голос.

Да, да, это был доброволец Хэнкок, дружелюбного вида бородач с добродушной улыбкой и таким количеством холодного оружия, что Ваймсу всякий раз становилось не по себе. В том-то и заключалась проблема. Порой добровольцы втягивались всерьез. Они приносили собственное оружие, которое неизменно оказывалось лучше, чем запасы Стражи. Некоторые бряцали на ходу громче гномов. У них появлялись патентованные наручники, складные дубинки, особо мягкие подшлемники, пишущие под водой карандаши — а констебль Хэнкок, например, носил за спиной два агатянских меча. Они производили неизгладимое впечатление на тех, кто осмеливался заглянуть на тренировочную площадку, когда Хэнкок там упражнялся. Ваймс слышал, что агатянский ниндзя способен побрить муху на лету и сделать ей модную стрижку, но от этого ему ничуть не становилось легче.

— Привет… Энди, — сказал он. — Я думаю…

— Капитан Моркоу кое-что мне шепнул, — доброволец Хэнкок многозначительно подмигнул. — Положитесь на меня!

— Несомненно, — ответил Ваймс, которому до боли хотелось намекнуть, что, возможно, одного меча вполне достаточно. — Э… против нас будут тролли. По крайней мере, сначала. Не забывай, что вокруг — свои, ладно? Помнишь констебля Пиггля?

— Зато какой получился ровный срез, сэр, — сказал Хэнкок. — Игорь сказал, ему ещё никогда не было так легко шить.

— Тем не менее, сегодня мы действуем только дубинками, Энди, пока я не отдам другого приказа. Ясно?

— Ясно, командор Ваймс. Кстати, я только что обзавелся новой.

Какое-то шестое чувство вынудило Ваймса спросить:

— Правда? Можно взглянуть?

— Да не вопрос, сэр, — Хэнкок вытащил какую-то штуку, которая, с точки зрения Ваймса, представляла собой целых две дубинки, соединенных куском цепи.

— Это агатянские мумчаки, сэр. Вообще никаких острых краев.

Ваймс для пробы взмахнул мумчаками, стукнул себе по локтю и поспешно вернул оружие хозяину.

— У тебя наверняка лучше получается, парень. Надеюсь, они таки заставят тролля остановиться и подумать.

Мистер Пессимал в ужасе смотрел на обоих. В том числе потому, что одна из дубинок в полете едва разминулась с ним.

— Это мистер Пессимал, Энди, — сказал Ваймс. — Он хочет понять, как работает Стража. Мистер Хэнкок — один из наших самых… рьяных добровольцев, мистер Пессимал.

— Приятно познакомиться, мистер Пессимал, — сказал Хэнкок. — Если понадобится каталог оружия, обращайтесь.

Ваймс быстро двинулся дальше, в надежде, что Хэнкок не успеет вытащить мечи, и тут же столкнулся с куда более приятной фигурой.

— А, мистер Боггис, — сказал он. — Очень рад вас видеть. Мистер Боггис — президент гильдии воров, мистер Пессимал.

Мистер Боггис гордо отсалютовал. Он только что получил от Фреда кольчугу, но никакая сила в мире не заставила бы его расстаться с коричневым котелком. Впрочем, никакая сила и не попыталась бы — потому что ей пришлось бы иметь дело с двумя молодцами, которые стояли по бокам, сузив глаза и выпятив каменные челюсти. Один чистил ногти опасной бритвой. У них не было ни оружия, ни доспехов, но каким-то странным образом они недвусмысленно давали понять, что констебль Хэнкок в сравнении с ними далеко не так опасен.

— А также Безухий Винни Лудд и Гарри «Как-Там-Его-Погоняло» Джонс, — добавил Ваймс. — Вы привели с собой телохранителей, мистер Боггис?

— Винни и Гарри не прочь подышать свежим воздухом, мистер Ваймс, — ответил президент гильдии воров. — Вы, кажется, тоже прихватили… телохранителя?

Он взглянул сверху вниз на Э. И. Пессимала и ухмыльнулся.

— Ох уж эти малорослые драчуны, мистер Ваймс. Отхватят нос, и моргнуть не успеете. Уж я-то с первого взгляда распознаю классного бойца. Удачи, мистер Пессимал.

Ваймс увел ошеломленного инспектора, прежде чем мистера Боггиса успела покарать богиня Чересчур, и чуть не врезался в ещё одного констебля, который гарантированно не отличался болтливостью.

— Мистер Пессимал, познакомьтесь университетский библиотекарь, — сказал Ваймс. — Для хорошей драки человек что надо!

— Но… но это же не человек! Это орангутанг! Pongo pongo, водится в Бхангбангдуке и на окрестных островах…

— Уук, — сказал библиотекарь, похлопал Э. И. Пессимала по голове и протянул ему банановую шкурку.

— Отлично сказано, Э. И., — заметил Ваймс. — Такой точностью отличаются немногие.

Ваймс потащил инспектора обратно через толпу отсыревших стражников в доспехах, знакомя его направо и налево. Затем он втолкнул Пессимала в угол и, не обращая внимания на слабые возражения, стащил с него через голову кольчугу.

— Держитесь позади меня, мистер Пессимал, — приказал он, когда инспектор попытался шевельнуться. — Скоро тут может стать опасно. Тролли — на площади, гномы — в сквере, и обе компании уже выпили для храбрости достаточно, чтобы начать заварушку. Поэтому мы выстроимся в линию между ними. Тонкая коричневая линия, ха-ха. Гномы предпочитают боевые топоры, а тролли — дубины. План А — дубинки, план Б — ноги. Иными словами, мы будем драпать что есть духу.

— Но… но у вас же есть мечи! — выпалил Э. И. Пессимал.

— У нас есть мечи, констебль. Да, есть, но проделывать дырки в телах мирных граждан — недопустимая жестокость, и мы уж постараемся без неё обойтись. Пошли, я не хочу, чтоб вы пропустили хоть что-нибудь.

Он снова вывел инспектора на улицу, и оба влились в поток стражников, которые направлялись в Чам. Не считая Стражи, улица была пуста. Инстинкт велел жителям Анк-Морпорка оставаться дома, когда на улице мелькало слишком много боевых топоров и шипастых дубин.

Чам, по сути, представлял собой широкий проезд, некогда предназначавшийся для проведения церемониальных парадов — память о тех днях, когда городу ещё было что отмечать торжественными церемониями. Шёл мелкий дождь. Он мочил мостовую и отражал свет огней на баррикадах.

Баррикады… по крайней мере, так они числились в инвентарной ведомости Стражи. Ха. Доски, размалеванные черными и желтыми полосами и поставленные на подпорки, — это не баррикада. Особенно для того, кто побывал на настоящей баррикаде, состоящей из разного барахла, мебели, бочек, страха и отчаянного сопротивления. Нет, эти черно-желтые штуки были всего лишь физическим воплощением идеи. Чертой, проведенной на песке. Они гласили: «Ни шагу дальше. Здесь начинается Закон. Шагни за черту и ты окажешься вне закона. Шагни за черту со своим здоровенным топором, огромным моргенштерном или тяжелой, чертовски тяжелой шипастой палицей и мы, немногочисленные счастливцы, вооруженные деревянными дубинками… мы… мы…

…в общем, лучше не переступай черту, ладно?»

Желто-черные границы Закона были установлены примерно в двенадцати футах друг от друга, и две шеренги стражников стояли спина к спине, глядя в толпу.

Ваймс втащил мистера Пессимала в самый центр, между линиями, и выпустил.

— Есть вопросы? — спросил он, пока опоздавшие проталкивались мимо них на свои места.

Маленький инспектор уставился на площадь, где тролли зажгли большой костер, потом повернулся и посмотрел в другую сторону, где гномы сложили несколько костров. Слышалось отдаленное пение.

— Да, да, сначала они поют. Чтобы, так сказать, закипела кровь, — охотно объяснил Ваймс. — Они поют про героев, великие победы, убийство врагов и вино, налитое в ещё теплые черепа. Ну и все такое.

— А потом… э… они на нас нападут? — спросил Э. И. Пессимал.

— Ну, не совсем так, — поправил Ваймс. — Они попытаются напасть друг на друга. А мы окажемся между ними.

— Может быть, они нас обойдут? — с надеждой спросил Э. И. Пессимал.

— О, сомневаюсь. Они не в том настроении, чтобы пробираться узкими переулками. Скоро их мышление станет на редкость прямолинейным. Ори и бей, вот и все.

— Здесь же недалеко до Университета! — воскликнул Э. И. Пессимал, как будто впервые заметив массивную громаду Незримого Университета. — Разумеется, волшебники могут…

— …сделать так, чтобы оружие вылетело у гномов и троллей из рук и чтобы при этом пальцы, возможно, остались на месте? Волшебным образом загнать буянов в камеры? Превратить в хорьков? И что дальше, мистер Пессимал? — Ваймс закурил сигару, заслонив спичку ладонью, так что огонек на мгновение озарил его лицо. — Мы будем прибегать к волшебству и впредь? Махать палочкой, чтобы выяснить, кто и в чем виноват? Исправлять преступников с помощью магии? Вы скажете: невиновным нечего бояться. А я бы и на два пенса не поспорил, мистер Пессимал. Волшебство — живая и непростая штука. Когда ты думаешь, что ухватил магию за горло, она кусает тебя за задницу. Никакой магии в моей Страже, мистер Пессимал. Только старые испытанные методы.

— Но их слишком много, командор!

— Да, в общем и целом примерно тысяча, — спокойно согласился Ваймс. — И бог весть сколько ещё выжидает, чтобы поучаствовать, если мы позволим событиям выйти из-под контроля. Сейчас тут только горячие головы и уличные банды.

— Э… может быть, просто не мешать?..

— Нет, мистер Пессимал, потому что тогда начнется полный и абсолютный, черт его дери, бардак, как выражаются в Страже. Он не прекратится и разрастется очень быстро. Нужно поставить точку немедленно, поэтому…

Со стороны площади донесся глухой удар — достаточно громкий, чтобы по улице разнеслось эхо.

— Что это? — спросил Э. И. Пессимал, быстро озираясь.

— Не волнуйтесь, этого следовало ожидать, — ответил Ваймс.

Пессимал слегка расслабился.

— Правда?

— Да. Это гаханка. Тролли колотят дубинами по земле, прежде чем пойти в бой, — сказал Ваймс. — Говорят, всякий, кто услышит гаханку, через десять минут будет мертв.

Детрит, стоя за спиной Пессимала, ухмыльнулся. Свет факела превратил его бриллиантовые зубы в рубины.

— Это… действительно так?

— О, вряд ли, — ответил Ваймс. — А теперь, пожалуйста, извините меня, констебль Пессимал. Я оставлю вас в надежных руках Детрита и на несколько минут отлучусь к моим бойцам. Укреплю их дух и все такое.

Он быстро отошел.

Ваймс твердил себе, что нельзя так поступать с беднягой чиновником, оказавшимся в неподходящее время в неподходящем месте. Скорее всего, Пессимал был неплохим человеком. Проблема заключалась в том, что тролли на площади, вероятно, не были плохими троллями, а гномы в сквере — плохими гномами. Но неплохой тролль и неплохой гном вполне способны тебя прикончить.

Эхо гаханки разлеталось по городу, когда Ваймс подошел к Фреду Колону.

— Старая добрая гаханка, сэр, — сказал сержант с наигранной бодростью.

— Ага. Я так понимаю, скоро они двинутся. — Ваймс прищурился, пытаясь разглядеть фигуры на фоне далекого огня. Тролли движутся медленно, зато на марше напоминают приближающуюся стену. Скорее всего, недостаточно будет вытянуть руку и твердым властным голосом крикнуть: «Стоять!»

— Вспоминаете ту, другую, баррикаду, мистер Ваймс? — спросил Фред.

— Э? — Ваймс отогнал мысленное зрелище самого себя, раскатанного по мостовой.

— Баррикады, сэр, — повторил Колон. — Тридцать лет тому назад…

Ваймс коротко кивнул. Да, он помнил Славную Революцию. В общем, это была и не революция, и не славная, разве что с точки зрения тех, кто считал славной раннюю смерть. И там тоже одни люди погибали из-за других, которые, за исключением одного или двух, в общем, были не так уж плохи…

— Да, — ответил он. — Как будто это случилось вчера.

И подумал: «Мне каждый раз кажется, что это случилось вчера».

— Помните старого сержанта Киля? Старик был не промах, э? — Сержант Колон, как и Э. И. Пессимал, говорил со странной надеждой в голосе.

Ваймс кивнул.

— Я так понимаю, вы тоже припасли парочку козырей в рукаве, сэр? — продолжал Фред. Надежда зазвучала неприкрыто и бессовестно.

— Ты меня знаешь, Фред. Я охотно учусь, — неопределенно отозвался Ваймс. Он побрел вперед, одним кивая, других похлопывая по спине и стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Каждое лицо так или иначе напоминало Фреда Колона. Ваймс буквально читал мысли стражников, в то время как грохот пятисот дубин, дружно опускающихся на булыжники, бил по барабанным перепонкам, словно молотком.

«Вы ведь все продумали, да, мистер Ваймс? Нас не зажмут посередке, как мясо в сандвиче, правда? Это какой-то хитрый план, сэр? Сэр?..»

«Ох, надеюсь, — подумал Ваймс. — Но, так или иначе, Стража должна быть здесь. В том-то, черт возьми, и дело».

Ритм гаханки изменился. Если прислушаться, можно было заметить, что некоторые дубины ударялись оземь, чуть выбиваясь из общего ритма.

Ага.

Ваймс подошел к Шелли и Моркоу, которые смотрели на гномьи костры.

— Кажется, близится развязка, сэр, — сказал Моркоу.

— Да уж я, черт возьми, надеюсь! Что там у гномов?

— Они почти перестали петь, сэр, — ответила Шелли.

— И прекрасно.

— Мы ведь справимся, сэр, правда? — спросил Моркоу. — Тем более на нашей стороне големы. Если дойдет до драки…

«Нет, не справимся, — ответил внутренний голос. — Мы можем лишь доблестно умереть. Но я уже видел, как доблестно умирают. Это… закрытый финал».

— Я не хочу, чтоб дошло до драки, капитан… — И тут Ваймс замолчал. В сумерках шевельнулась какая-то тень.

— Пароль? — быстро произнес Ваймс.

Тень, в плаще и капюшоне, замерла.

— Пароль? Проштите, я его где-то жапишал…

— А, Игорь. Проходи, — сказал Моркоу.

— Как вы ужнали, что это я, шэр? — спросил Игорь, ныряя под баррикаду.

— По запаху одеколона, — ответил Ваймс, подмигнув капитану. — Как там дела?

— Вше как вы шкажали, шэр. — Игорь откинул капюшон. — Жаодно я отшкреб операционный штол дочишта. Мой кузен Игорь шоглашился помогать. Лишние руки не помешают, ешли вдруг шлучитша какая-нибудь маленькая неприятношть…

— Спасибо, что подумал обо всем этом, Игорь, — сказал Ваймс, как будто Игори в состоянии думать о чем-либо другом. — Надеюсь, ваша помощь не понадобится.

Он посмотрел по сторонам. Лило как из ведра. В кои-то веки дождь — верный спутник стражника — появился, когда действительно был нужен. Обычно он охлаждает воинственный пыл.

— Кто-нибудь видел Шнобби? — спросил он.

Из темноты ответили:

— Тут, мистер Ваймс! Я уж пять минут как тут!

— Тогда почему ты не отзывался?

— Запамятовал пароль, сэр! Я думал, подожду, пока Игорь его не назовет.

— Ладно, иди сюда. Как там дела?

— Просто прекрасно, сэр, — ответил Шнобби. По его плащу струился дождь.

Ваймс отступил на шаг.

— Ладно, парни, пора. Моркоу и Шелли, двигайтесь к гномам, мы с Детритом займемся троллями. Вы знаете, что делать. Линии наступают медленно. Никакого острого оружия. Повторяю, никакого острого оружия, пока не придется рубить, чтобы выжить! Будем действовать, как положено Страже, ясно? Слушать мою команду!

Он заспешил обратно, вдоль линии баррикад, и одновременно по рядам стражников бежал шумок. Детрит неподвижно ждал. Когда Ваймс подошел, тролль прорычал:

— Ета, они перестали стучать, сэр.

— Слышу, сержант. — Ваймс снял плащ из промасленной кожи и повесил его на баррикаду, чтобы не стеснял движений.

— Кстати, как дела на Сноваповоротной улице? — поинтересовался он, потягиваясь и делая глубокий вдох.

— Ета, отлично, сэр, — радостно ответил Детрит. — Шесть алхимиков и полста фунтов свежего «Сполза». Раз, два, и все сидят в «Танти».

— Они не догадались, кто стукнул? — уточнил Ваймс.

Детрит обиженно взглянул на командора.

— Ну, нет, сэр, — сказал он. — Я уж постарался, чтоб они поняли, что ето я их стукнул.

И тут Ваймс заметил мистера Пессимала. Инспектор стоял на прежнем месте, и его лицо в сумерках напоминало бледный круг.

Ладно, хватит. Наверное, этот мелкий придурок кое-что понял, стоя на улице под дождем и дожидаясь приближения двух вопящих толп. Наверное, ему хватило времени поразмыслить, каково провести всю жизнь в подобных переделках. Служить в Страже потруднее, чем писать бумажки, правда?

— На вашем месте я бы остался здесь, мистер Пессимал, — сказал Ваймс как можно добродушнее. — На площади может быть опасно…

— Нет, командор, — ответил Э. И. Пессимал, глядя снизу вверх.

— Что?

— Я принял к сведению все, что вы говорили, и намерен встретить врага лицом к лицу, командор.

— Послушайте, мистер Песси… послушай, Э. И., — сказал Ваймс, положил руку на плечо маленького инспектора и замолчал. Э. И. Пессимал так дрожал, что кольчуга слегка позвякивала.

— Иди домой, ладно? — настойчиво продолжал Ваймс. — Здесь тебе делать нечего…

Он неуверенно похлопал Э. И. Пессимала по плечу.

— Командор Ваймс! — резко произнес тот.

— Э… что?

Э. И. Пессимал обратил к нему лицо, которое было мокро не только от дождя.

— Я — констебль-доброволец, если не ошибаюсь?

— Да, да, я так сказал, но я не думал, что вы примете всерьёз…

— Я серьезный человек, командор Ваймс. И сейчас я предпочту быть именно здесь, а не в другом месте! — произнес доброволец Пессимал, стуча зубами. — И я предпочту быть здесь именно сейчас, а не в другое время! Давайте начинать, что ли.

Ваймс взглянул на Детрита. Тот пожал огромными плечами. Что-то происходило в мозгу маленького инспектора, которому тролль мог переломить хребет одной рукой.

— Как вам угодно, — безнадежно сказал Ваймс. — Ты слышал инспектора, сержант Детрит. Давайте начинать, что ли.

Тролль кивнул и повернулся к тролльему лагерю. Он сложил ладони рупором и выкрикнул что-то. По улице прокатилось эхо.

— Лучше что-нибудь, понятное всем, — предложил Ваймс, когда настала тишина.

Э. И. Пессимал шагнул вперед и набрал побольше воздуху.

— СЫПЬТЕ СЮДА, ЕСЛИ ВЫ ТАКИЕ КРУТЫЕ! — бешено завопил он.

Ваймс кашлянул.

— Спасибо, мистер Пессимал, — тихо произнес он. — Это именно то, что нужно.

Луна скрылась за облаками, но Ангве не обязательно было её видеть. Моркоу подарил ей на день рожденья специальные часы, в виде маленькой луны, которая совершала полный оборот, с белой стороны на черную, за двадцать восемь дней. Наверняка эта штука стоила уйму денег. Теперь Ангва носила часы на ошейнике — предмете туалета, который она могла не снимать весь месяц. Она так и не сумела сказать Моркоу, что не нуждается в них. Вервольфы всегда знают, что с ними происходит.

Прямо сейчас трудно было понять что-то ещё, потому что Ангва думала носом. В том-то и проблема: когда ты волк, нос берет командование на себя.

Ангва обыскивала переулки в окрестностях Паточной улицы, начав от входа в гномью шахту. Она перемещалась в мире красок: запахи накладывались один на другой, плавали вокруг, лезли в ноздри. Нос — единственный орган чувств, способный перемещаться назад во времени.

Она уже посетила груду земли на пустыре. Там пахло троллем. Там он выбрался на поверхность, но что проку идти по давно остывшему следу. Сотни уличных троллей носили лишайник и черепа. Но мерзкий маслянистый запах не желал покидать память. Наверняка у мелких плутов есть и другие входы. И шахту нужно как-то проветривать, так? А значит, хотя бы легчайший запах масла обязан найти путь наружу. Скорее всего, сильным он не будет, но ей и не надо. Легкого дуновения достаточно. Более чем достаточно.

Рыся по проулкам и перескакивая через стены, Ангва сжимала в зубах маленький кожаный мешочек — неприкосновенный запас всякого здравомыслящего вервольфа. То есть такого, который помнит, что одежда не следует за ним волшебным образом. В мешочке лежали тонкое шелковое платье и большой флакон с ополаскивателем для рта. С точки зрения Ангвы — величайшее изобретение за последние сто лет.

Она обнаружила то, что искала, на задворках Главной улицы. Нужный запах выделялся среди знакомых органических ароматов города и напоминал тонкую черную ленточку, которая змеилась в воздухе. Дуновения ветра и проезжавшие мимо телеги колыхали её туда-сюда.

Ангва начала двигаться осторожнее. Этот район не походил на Паточную улицу, здесь жили состоятельные люди, которые нередко тратили деньги на больших собак и таблички «Стреляю без предупреждения». Пробираясь вдоль заборов, она слышала громыхание цепей и скулеж. Ангва ненавидела разборки с огромными свирепыми псами. Всегда было много крови, и даже полоскатель потом не помогал.

Запах струился сквозь ограду Эмпирического Полумесяца — этого, так сказать, полудрагоценного камня в архитектурной короне города. Несмотря на престижность района, люди не рвались жить в Полумесяце. Жильцы редко задерживались здесь дольше чем на два-три месяца, после чего торопливо съезжали, иногда бросая имущество.[228]

Ангва легко и беззвучно перескочила через забор и приземлилась на все четыре лапы на заросшей гравиевой дорожке. Обитатели Полумесяца редко занимались садоводством. Зачем, если не знаешь наверняка, в чьем саду прорастут посаженные тобой луковицы?..

Следуя указаниям носа, Ангва сунулась в густые заросли чертополоха. Заплесневелые кирпичи, уложенные кругом, намекали, что когда-то здесь был колодец.

Помимо густого маслянистого запаха, она ощутила кое-что ещё, посвежее и посложнее. И тогда у Ангвы на загривке встала дыбом шерсть.

Там, внизу, был вампир.

Кто-то выдергал сорняки и оттащил мусор, в том числе неизбежный полусгнивший матрас и развалившееся кресло.[229] Салли? Что она тут забыла?

Ангва выковыряла из основания колодца старый кирпич и бросила вниз. Вместо всплеска послышался деревянный стук.

Чтобы спуститься, Ангва вернулась в человеческое обличье. Когти — это хорошо, но у обезьян некоторые штуки получаются лучше. Разумеется, стенки колодца были скользкими, но за много лет из них вывалилось столько кирпичей, что спускаться оказалось проще, чем Ангва рассчитывала. Колодец был глубиной примерно в шестьдесят футов; его вырыли в те дни, когда повсюду господствовало убеждение, что вода, в которой кишат в изобилии маленькие усатые твари, просто обязана быть полезной для здоровья.

На дне оказались несгнившие доски. Кто-то — разумеется, гномы — недавно проник в колодец и притащил пару досок. Они дорылись до сих пор — и остановились. Но почему? Потому что уперлись в колодец?

Под досками хлюпала грязная вода или, точнее, грязная жидкость. Туннель слегка расширился. Гномы, как почуяла Ангва, побывали здесь несколько дней назад, не больше. Да. Гномы явились, пошныряли вокруг, а потом внезапно ушли. Даже не удосужились прибрать за собой. Ангва как будто видела все собственными глазами.

Она прокралась вперед. Карта туннелей запечатлевалась в её носу. Они оказались далеко не так хорошо обустроены, как те ходы, по которым их водил Пламен. Они были примитивнее, с множеством зигзагов и тупиков. Нетесаные доски и деревянные балки удерживали зловонную грязь, которая, тем не менее, сочилась отовсюду. Эти туннели строили не на века; их проложили для быстрой и, несомненно, грязной работы — лишь бы продержались, пока рабочие не уйдут.

Значит… гномы что-то искали, но не знали, где оно находится, пока не оказались примерно… в двадцати футах. И тогда они почуяли эту штуку? Заметили её? Последний отрезок туннеля, ведущий к колодцу, был прям как стрела. То есть гномы знали, куда движутся.

Ангва пробиралась вперед, согнувшись почти вдвое, чтобы не стукнуться о низкий потолок, а потом сдалась и превратилась в волка. Туннель снова выпрямился, время от времени от него отходили боковые коридоры. Ангва не обращала на них внимания, но нос подсказывал, что они были длинными. Запах вампира по-прежнему звучал раздражающим диссонансом в симфонии запахов, почти заглушая вонь стоялой воды, сочившейся из стен. Там и сям на потолке кишели вурмы. И летучие мыши. Они шевелились.

Наконец, проходя мимо очередной дыры, Ангва учуяла новый запах. Довольно слабый, но несомненный запах разложения.

Недавняя смерть…

Три недавних смерти. В конце короткого бокового хода лежали тела трех гномов, наполовину погрузившиеся в грязь. Они светились. Моркоу сказал: у вурмов нет зубов. Они ждут, пока потенциальная еда сама не станет полужидкой. И тогда, дождавшись величайшей удачи в своей жизни, они пируют. Здесь, внизу, вдали от городских улиц, гномы превращались в свет.

Ангва фыркнула.

Очень свежая смерть…

— Они что-то обнаружили, — произнес голос её за спиной. — А потом это что-то их убило.

Ангва прыгнула.

Прыжок был ненамеренный. Приказ отдал спинной мозг. Головной мозг, который помнил, что сержанты не должны выпускать кишки младшим констеблям без достаточного повода, попытался затормозить прыжок в полете, но к тому моменту в силу уже вступили законы баллистики. Ангва успела лишь извернуться в воздухе и удариться о мягкую стену плечом.

Рядом затрепетали крылья, и послышался долгий звук, несомненно органического происхождения, наводивший на мысль о мяснике, которому попался на редкость упорный хрящ.

— Знаешь, сержант, — произнесла Салли, как будто ничего не произошло, — вам, вервольфам, хорошо. Вы остаетесь в одном теле и не испытываете никаких проблем с распределением массы. Знаешь, во сколько летучих мышей мне нужно превратиться, чтобы распределить свой вес? Примерно в полтораста, между прочим. И какая-нибудь одна обязательно потеряется или свернет не туда. А у меня голова не работает, если не все мыши на месте. Про слияние я вообще молчу. Это — как будто изо всех сил чихаешь, только в обратную сторону.

Скромничать смысла не было, особенно в темноте. Ангва заставила себя превратиться в человека, каждой клеточкой мозга пересиливая зов зубов и когтей. Гнев ей помог.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — спросила она, как только пасть сменилась ртом.

— У меня выходной, — заметила Салли, приблизившись. — Вот я и решила проверить, не найду ли чего-нибудь…

Она тоже была совершенно обнаженной.

— Тебе могло и не повезти, — прорычала Ангва.

— Ну, мой нюх похуже твоего, сержант, — с любезной улыбкой отвечала Салли. — Но вместо одного носа у меня их сто пятьдесят пять плюс крылья, так что я могу осмотреть большую площадь.

— А я думала, вампиры превращаются обратно вместе с одеждой, — с упреком произнесла Ангва. — Вот Отто Шрик это умеет.

— А женщины нет. Никто не знает почему. Наверное, это из той же серии, что и кружевные ночнушки и все такое. Опять-таки, здесь вервольфам повезло больше. Когда разделяешься на сто пятьдесят летучих мышей, трудно помнить, что две из них должны нести трусики… — Салли посмотрела на потолок и вздохнула. — Слушай, я понимаю, к чему ты клонишь. Проблема в капитане Моркоу, да?

— Я видела, как ты ему улыбалась!

— Прости. Вампиры и правда бывают очень привлекательны. Ничего не могу поделать…

— Ты, если не ошибаюсь, очень старалась ему понравиться.

— А ты нет? Он из тех мужчин, которым любая не прочь понравиться!

Они подозрительно посмотрели друг на друга.

— Он принадлежит мне, — произнесла Ангва, чувствуя, как ногти сменяются когтями.

— То есть ты принадлежишь ему? — уточнила Салли. — Я права, и ты сама это знаешь. Ты хвостом бегаешь за ним!

— Ну, извини! Ничего не могу поделать! — взвыла Ангва.

— Хватит! — Салли примиряющим жестом вытянула обе руки. — Давай лучше уладим один вопрос, прежде чем зайдем слишком далеко.

— Да?

— Да. Мы, абсолютно голые, стоим на земле, которая, как ты, возможно, заметила, стремительно превращается в жидкую грязь, и готовимся к драке. Ну, допустим. Но чего-то недостает, тебе так не кажется?

— И чего же?

— Зрителей с кошельками. Мы могли бы заработать целое состояние. — Салли подмигнула. — Давай лучше займемся делом, ради которого мы обе сюда спустились.

Ангва заставила себя расслабиться. Эти слова должна была произнести она. Она, в конце концов, сержант, не так ли?

— Ладно, ладно, — сказала она. — Мы здесь, и давай поставим точку. Ты сказала, что этих гномов убило… нечто, живущее в колодце?

— Возможно. Но если и так, оно воспользовалось топором, — ответила Салли. — Посмотри. Только сначала соскреби грязь. Она успела их покрыть, с тех пор как я сюда спустилась. Поэтому ты и не заметила, — великодушно добавила она.

Ангва выволокла труп из сияющей слизи.

— Вижу, — сказала она, роняя мертвеца обратно. — Он мертв не более двух дней. И, кажется, его не особенно пытались спрятать.

— А зачем возиться? Гномы перестали осушать эти туннели. Подпорки временные, грязь ползет обратно. И потом, какой дурак сюда полезет?

Кусок стены ополз с чавкающим звуком, как коровья лепешка. В туннеле послышались негромкие всплески и бульканья. Анк-морпоркское подземье воровато вступало в свои законные права.

Ангва закрыла глаза и сосредоточилась. Вонючая слизь, запах вампира и вода, поднявшаяся уже до лодыжек, в равной мере требовали внимания, но Ангва не собиралась сдаваться.

Нельзя, чтобы вампирша была главной. Это так… традиционно.

— Здесь побывали и другие гномы, — пробормотала она. — Два… нет, три… ещё четыре. Я чую… какое-то черное масло. Вдалеке кровь. Там, дальше в туннеле.

Ангва выпрямилась так резко, что чуть не стукнулась головой о потолок.

— Пошли!

— Здесь становится небезопасно…

— Мы должны разобраться! Идём! Уж тебе-то нечего бояться смерти!

Ангва зашлепала по коридору.

— Думаешь, весело провести несколько тысяч лет в тине? — крикнула Салли, но слушали её лишь жидкая глина да зловонная пустота. Она помедлила, вздохнула и последовала за Ангвой.

От главного туннеля ответвлялись другие коридоры. С обеих сторон из них, точно холодная лава, вытекали реки жидкой грязи. Салли миновала нечто вроде огромной валторны, которая медленно поворачивалась, плывя по течению.

Здесь туннель был надежнее, чем отрезок у колодца. В конце виднелся бледный свет — и Ангва, присевшая на корточки у большой круглой гномьей двери. Салли не обратила на неё внимания. Она едва взглянула и на гнома, привалившегося спиной к двери.

Вместо этого она уставилась на огромный знак, нарисованный на металле. Большой и грубо очерченный, он походил на широко распахнутый круглый глаз с хвостом и сверкал зеленовато-белым сиянием вурмов.

— Гном сделал рисунок собственной кровью, — сказала Ангва, не поднимая головы. — Его приняли за мертвого и бросили, но он не умер. Он сумел добраться сюда, но убийцы заперли дверь. Он скреб её — судя по запаху — и обломал все ногти. Тогда он начертил этот знак собственной горячей кровью, а потом сидел здесь, зажимая рану и наблюдая, как сползаются вурмы. Я бы предположила, что он умер часов восемнадцать назад. Что скажешь?

— Что надо выбираться отсюда поскорее. — Салли попятилась. — Ты знаешь, что означает эта штука?

— Я знаю, что это рудничный знак, и больше ничего. А ты знаешь, что он означает?

— Нет, но мне известно, что он означает нечто очень плохое. Встретить его в шахте — дурное предзнаменование. Что ты делаешь с трупом? — спросила Салли, пятясь все дальше и дальше.

— Пытаюсь понять, кто он такой, — ответила Ангва, обыскивая одежду убитого. — Как и положено стражнику. Мы не стоим на месте и не пугаемся рисунков на стене. В чем проблема?

— Которая из? — уточнила Салли. — Э… он слегка сочится…

— Если я справляюсь, справишься и ты. В нашей работе крови хватает. И мой тебе совет, не пытайся её пить, — сказала Ангва, не прерываясь. — Ага… на нем ожерелье с рунами. А ещё… — она вытащила руку из кармана гномьей куртки, — не могу как следует разглядеть, но чую чернила, так что, наверное, это письмо. Ладно, давай сваливать.

Она посмотрела на Салли.

— Ты меня слышала?

— Этот знак был начерчен умирающим, — произнесла та, по-прежнему держась поодаль.

— И что?

— Возможно, это проклятие.

— Ну и что? Не мы же его убили, — ответила Ангва, с некоторым усилием поднимаясь на ноги.

Они посмотрели на жидкую грязь, которая уже достигала коленей.

— Думаешь, проклятию не все равно? — спокойно поинтересовалась Салли.

— Прямо сейчас я думаю, что в том туннеле, мимо которого мы прошли, должен быть второй выход наверх, — сказала Ангва, указывая пальцем.

Исполненная слепой решимости, целая вереница вурмов проползла по текущему потолку почти с той же скоростью, с какой по полу текла грязь. Сверкающим ручейком они устремились в боковой ход.

Салли пожала плечами.

— Стоит попытаться.

Они ушли, и вскоре плеск шагов замер вдалеке.

Грязь с тихим шепотом поднималась в темноте. Цепочка вурмов постепенно исчезала. Вурмы, облепившие знак на двери, впрочем, остались: еда стоила того, чтобы за неё умереть.

Их свет мерк постепенно — они умирали один за другим.

Подземная темнота окутала знак, который вспыхнул алым и погас.

А темнота осталась.

В этот самый день в 1802 году художник Методия Плут попытался спрятать картину под груду старых мешков, из опасения, что она разбудит Цыпленка. Он закончил рисовать последнего тролля, самой тонкой кисточкой поставив точку на месте зрачка.

Было пять часов утра. С неба струился дождь — не сильный, но весьма настойчивый.

На Сатор-сквер и на площади Ущербных Лун он падал на белый пепел костров. Оранжевые угли вспыхивали время от времени, шипели и плевались.

Вокруг сновало семейство гноллов, каждый из которых тащил за собой тележку. Стражники за ними присматривали. Гноллы не особенно разборчивы в отношении того, что берут, лишь бы оно не сопротивлялось, да и то… Ходили разные слухи. Но гноллов в городе терпели. Никто не умел так чисто прибираться.

Издалека гноллы казались троллями в миниатюре. Голову каждого венчала огромная компостная куча. Она составляла имущество гнолла — и почти все оно было сплошь гнилым.

Сэм Ваймс поморщился от боли в боку. Вечно ему не везет. В этой передряге пострадали двое стражников — и он непременно должен был оказаться в их числе? Игорь постарался как мог, но сломанные ребра есть сломанные ребра; пройдет неделя-другая, прежде чем подозрительная зеленая мазь всерьез подействует.

И все-таки он наслаждался приятным внутренним теплом. Они сумели обойтись старыми добрыми методами. Поскольку старые добрые стражники неизменно оказываются в меньшинстве, Ваймс счел возможным прибегнуть к старой хитрости, обману и любому, черт возьми, оружию, какое только подвернулось.

Даже драки толком не было. Гномы в основном сидели и распевали мрачные песни; они падали, когда пытались встать, — а некоторые, уже попытавшись, теперь лежали и храпели. Тролли, напротив, по большей части стояли, но тут же валились, стоило их толкнуть. Двое-трое троллей, сохранивших чуть более ясную голову, попробовали завязать неуклюжую и нелепую рукопашную, но пали жертвой старого доброго приема — хорошо рассчитанного пинка.

По крайней мере, почти все. Ваймс переступил с ноги на ногу в надежде умерить боль в боку. Нужно было это предусмотреть…

Но все хорошо, что хорошо кончается, не так ли? Никаких жертв, и вдобавок, вящего удовольствия ради, Ваймс раздобыл утренний экземпляр «Таймс». В передовице шла речь о бандах, наводнивших город, и о Страже, которая, «судя по всему, не намерена наводить порядок на улицах».

«А вот и намерена, дурень ты этакий». Ваймс чиркнул спичкой по какому-то постаменту и зажег сигару, празднуя маленькую, но несомненную, хоть и мрачноватую, победу. Ей-богу, они нуждались в небольшом торжестве. Стража предотвратила очередную Кумскую долину, и было так приятно, что у них появился повод гордиться. В конце концов, они добились несомненного результата…

Ваймс уставился на постамент. Он не помнил, чья статуя некогда здесь стояла. С тех пор на постаменте отметились поколения уличных художников.

Постамент украшали тролльи граффити, сведя на нет труды тех, кто пользовался обыкновенной краской. Ваймс прочел:

МИСТЕР БЛЕСК ОН АЛМАЗ

Рудничные знаки, городские надписи… Когда дела идут скверно, горожане пишут на стенах.

— Командор!

Ваймс повернулся. Капитан Моркоу, в сверкающей броне, спешил навстречу, и его лицо, как обычно, лучилось чистым, стопроцентным энтузиазмом.

— А я думал, что велел всем стражникам, которые не охраняют арестованных, идти спать, капитан, — сказал Ваймс.

— Я только хотел кое-что уточнить, сэр, — сказал Моркоу. — Ветинари прислал в Ярд записку. Он требует рапорта. Я решил, что лучше сказать вам, сэр.

— Я тут как раз подумал, капитан… — не сдержался Ваймс. — Может быть, установить небольшую табличку? С незатейливой надписью. Например, «Кумская битва НЕ состоялась здесь 5 грюня в год Креветки». Может быть, кто-нибудь даже выпустит дурацкую почтовую марку. Что скажешь?

— Что вам самому надо поспать, командор, — ответил Моркоу. — И потом, годовщина Кумской битвы только в субботу.

— Разумеется, памятник в честь битвы, которая не случилась, — это я слегка загнул, но хотя бы марка…

— Леди Сибилла очень обеспокоена, сэр, — Моркоу просто излучал тревогу.

Гул в голове Ваймса утих. Словно очнувшись при упоминании Сибиллы, разные части организма выстроились в очередь, словно кредиторы, размахивающие долговыми расписками. Ноги, страшно уставшие и нуждавшиеся в ванне; урчащий живот; огнем горящие ребра; больная спина; мозг, отравленный собственным ядом. Вымыться, поесть, поспать… Какие отличные идеи.

Но сначала нужно было ещё кое-что сделать.

— Как там наш мистер Пессимал? — спросил Ваймс.

— Игорь его подлатал, сэр. Он слегка ошалел в суматохе. Конечно, я не могу приказать вам пойти и повидать его светлость…

— Не можешь, потому что командир тут я, — сказал Ваймс, все ещё как пьяный от изнеможения.

— …но Ветинари может — и он приказывает, сэр. Ваш экипаж будет ждать у дворца, когда вы выйдете. Это приказ леди Сибиллы, сэр, — закончил Моркоу, апеллируя к высшей инстанции.

Ваймс посмотрел на уродливую громаду дворца. Чистые простыни вдруг показались такими соблазнительными.

— Я не могу появиться перед патрицием в таком виде, — проговорил он.

— Я договорился с секретарем Стукпостуком, сэр. Горячая вода, бритва и большая кружка кофе ждут во дворце.

— Ты обо всем позаботился, Моркоу…

— Надеюсь, сэр. Теперь ступайте.

— Но и я кое о чем позаботился, а? — заявил Ваймс, радостно покачиваясь. — Лучше мертвецки пьяный, чем просто мертвый, да?

— Классический прием, сэр, — заверил его Моркоу. — Годится для учебника истории. А теперь идите, сэр. Я поищу Ангву. Её постель не смята.

— Но в это время месяца…

— Знаю, сэр. В корзинке она тоже не ночевала.

Из сырого погреба, который некогда был чердаком и в котором теперь хлюпала грязь, вурмы выползали сквозь маленькую дырку меж давным-давно сгнившими деревянными планками.

Доску пробил чей-то кулак. Промокшее дерево треснуло и раскрошилось.

Ангва протиснулась в очередную темноту и наклонилась, чтобы помочь Салли. Та отозвалась:

— Ну вот, опять какая-то дыра.

— Я надеюсь, — сказала Ангва. — Думаю, нам нужно подняться ещё как минимум на один уровень. Здесь есть арка. Пошли.

Столько тупиков, заброшенных вонючих комнат и ложных надежд… и слишком много грязи.

Наконец запах сделался почти осязаемым, он стал частью темноты. Ангва и Салли перебирались из одного зловонного и мокрого помещения в другое, ощупывая грязные стены в поисках замурованных дверей и ища хотя бы крошечный лучик света на потолках, покрытых хоть и необычными, но все равно отвратительными наростами.

И тут обе услышали музыку. Пять минут они брели, поскальзываясь, прежде чем оказались у замурованной двери, но поскольку её заделали, используя суперсовременный анк-морпорский раствор из песка, лошадиного навоза и овощных очистков, несколько кирпичей уже вывалились сами собой. Салли выбила почти все остальные одним ударом.

— Прошу прощения, — сказала она. — Вампирская привычка.

За разбитой стеной стояли бочонки. Судя по всему, сюда регулярно заходили. В погребе была нормальная дверь. Монотонная унылая музыка доносилась сквозь доски потолка. В нем виднелся люк.

— Так, — произнесла Ангва. — Там, наверху, люди. Я их чую…

— Я могу насчитать пятьдесят семь бьющихся сердец, — добавила Салли.

Ангва многозначительно посмотрела на неё.

— Знаешь, я бы на твоем месте не хвасталась таким талантом.

— Извини, сержант.

— Людям неприятно это слышать, — продолжала Ангва. — Лично я, например, способна раздавить в пасти человеческий череп, но я же не сообщаю об этом направо и налево…

— Я запомню, сержант, — сказала Салли с неестественной кротостью.

— Вот и хорошо. Так… на кого мы похожи? На болотных чудищ?

— Да, сержант. Твои волосы — сплошной комок зеленой слизи.

— Зеленой?..

— Боюсь, что так.

— А платье осталось где-то внизу. И вдобавок уже настало утро. Э… ты сейчас можешь превратиться в стаю мышей?

— При дневном свете?! Разделиться на сто пятьдесят слепых частей? Нет! Но ты-то, если не ошибаюсь, можешь стать волком!

— С твоего позволения, я бы предпочла не появляться из-под пола в виде покрытого слизью чудовища, — заметила Ангва.

— Да, понимаю. Это плохая реклама для заведения. — Салли соскребла с себя комок слизи. — Фу. Какая дрянь.

— Лучшее, на что мы можем надеяться, — что нас никто не узнает, когда мы бросимся бежать, — сказала Ангва, вытряхивая желеобразную зеленую гадость из волос. — По крайней мере мы… О нет.

— В чем дело?

— Шнобби Шноббс! Он там! Я его чую! — Ангва энергично ткнула в половицы над головой.

— То есть… капрал Шноббс? Тот маленький прыщавый… человечек? — уточнила Салли.

— Надеюсь, мы не под Ярдом? — Ангва в панике огляделась.

— Сомневаюсь. Кто-то танцует, судя по звуку. Но послушай, как ты можешь учуять человека… в таком хаосе?

— Поверь, эта способность всегда со мной.

В случае капрала Шноббса запахи прелой капусты, мази от прыщей и незаразной кожной болезни слились в странное амбре, которое касалось носа, производя примерно тот же эффект, что и пила, касающаяся струн арфы. Запах был не такой уж мерзкий, но очень напоминал своего хозяина. Нечто странное, вездесущее и совершенно незабываемое.

— В конце концов, он наш коллега-стражник, не так ли? Разве он нас не выручит? — спросила Салли.

— Мы голые, младший констебль!

— Теоретически — да. Но грязь такая липкая…

— Мы голые под грязью!

— Да, но будь на нас одежда, под ней мы тоже были бы голыми, — заметила Салли.

— К черту логику! Сейчас я меньше всего хочу видеть, как Шнобби скалится, глядя на меня!

— Но ведь он видел тебя в волчьем обличье? — спросила Салли.

— И что? — огрызнулась Ангва.

— Ну, чисто теоретически ты тогда тоже голая…

— Не говори ему этого!

Шнобби Шноббс, сидевший в теплом красном свете, толкнул локтем сержанта Колона.

— Не надо закрывать глаза, сержант, — сказал он. — Здесь все законно. Беллочка говорит, это художественное торжество женского тела. И потом, она же одета.

— Две кисточки и сложенный носовой платок — не одежда, Шнобби, — ответил Фред, уходя в глубь кресла.

«Розовая киска»! Нет, разумеется, он служил в армии, а потом в Страже. Невозможно провести столько времени на службе, не повидав хоть раз нечто подобное. Три раза, если быть совсем уж точным. Вдобавок Шнобби совершенно справедливо заметил, что одежда балерины тоже не оставляет большого простора для воображения (по крайней мере, для воображения Шнобби), но, раз уж на то пошло, балет — это искусство, судя по тому, сколько стоит на него посмотреть, хоть балету и недостает пьедесталов и амфор. Кроме того, балерины не крутятся вниз головой. А хуже всего было то, что Колон уже заметил среди зрителей двоих знакомых. К счастью, они его не видели — всякий раз, когда он украдкой посматривал на них, они глядели в противоположную сторону.

— А вот это самая сложная штука, — бодро прошептал Шнобби.

— Э… правда? — Фред Колон снова закрыл глаза.

— Да. Называется «тройной штопор».

— Слушай, а дирекция не возражает, что ты сюда ходишь? — спросил Фред, ещё глубже уходя в кресло.

— He-а. Им нравится, что в клубе бывает стражник, — ответил Шнобби, продолжая смотреть на сцену. — Они говорят — тогда публика хорошо себя ведет. И потом, я прихожу только затем, чтобы проводить Бетти домой.

— Бетти?..

— Беллочка — это клубный псевдоним, — объяснил Шнобби. — Она говорит, никто не станет смотреть на экзотическую танцовщицу, которую зовут Бетти. Имя Бетти больше подходит для девушки, у которой в руках скалка и сковородка.

Колон закрыл глаза, пытаясь изгнать из головы сочетание гибкой смуглой фигуры на сцене, скалки и сковородки.

— Я лучше пойду подышу свежим воздухом, простонал он.

— Не уходи, сержант. Следующей выступает Брокколи. Представляешь, она может коснуться пяткой затылка…

— В жизни не поверю!

— Чесслово, сержант, я сам видел…

— Я в жизни не поверю, что танцовщицу могут звать Брокколи!

— Ну, раньше её звали Кэнди, сержант, но потом она узнала, что капуста увеличивает…

— Капрал Шноббс!

Звук как будто исходил из-под стола.

Шнобби уставился на Фреда Колона, потом посмотрел вниз.

— Чего? — осторожно спросил он.

— Это сержант Ангва, — сказали снизу.

— Да?

— Что это за место? — продолжал голос.

— Клуб «Розовая киска», сержант, — покорно ответил Шнобби.

— Ох, боги…

Внизу кто-то с кем-то совещался. Наконец голос произнес:

— Наверху есть женщины?

— Да, сержант. Э… а что вы делаете внизу, сержант?

— Отдаю тебе приказ, Шнобби! Так там есть женщины?

— Да, сержант. Полно.

— Отлично. Пожалуйста, попроси одну из них спуститься в пивной погреб. Нам нужны два ведра теплой воды и полотенца. Понятно?

Шнобби заметил, что музыканты перестали играть, а Беллочка замерла в полуобороте. Все прислушивались к говорящему полу.

— Да, сержант, — сказал Шнобби. — Понял.

— И чистая одежда. И… — вновь послышался подземный шепот. — И несколько ведер с водой. И мочалка. И гребень. И… ещё один гребень. И побольше полотенец. А ещё две пары туфель, одна пара шестого размера, а другая… четвертый с половиной? Правда? Ну ладно. Фред Колон с тобой или я задаю дурацкий вопрос?

Фред кашлянул.

— Я тут, сержант, — сказал он. — Но я просто проходил мимо…

— Мне нужны твои нашивки. У меня дурное предчувствие насчет следующих нескольких часов, и я не хочу, чтобы кто-нибудь позабыл, что я сержант. Вы оба — поняли?

— Полнолуние, — шепнул Фред Шнобби как мужчина мужчине и ответил вслух: — Да, сержант. Но понадобится некоторое…

— Нет, не понадобится! Потому что здесь вервольф и вампир! У меня выдался очень скверный день, а у Салли ноют зубы! Мы выйдем через десять минут в человеческом виде… или мы выйдем в любом случае! Что? — снова послышался шепот. — Зачем тебе свекла? С какого перепуга, по-твоему, в «Киске» может оказаться свекла? Что? Ладно. Яблоко тебя устроит? Шнобби, младшему констеблю Хампединг нужно яблоко. Срочно. Или хоть что-нибудь, что она сможет укусить. Живей!

Кофе порой бывает единственным способом вкусить отдых, на который по праву рассчитывает твой стареющий организм. Ваймс выпил две чашки, помылся и, по крайней мере, попытался побриться; он чувствовал себя почти по-человечески, за исключением того, что голова у него как будто была набита теплой шерстью. Наконец, решив, что он достаточно набрался сил и, возможно, в состоянии будет отвечать на длинные вопросы, Ваймс вошел в Продолговатый кабинет анк-морпорского патриция.

— А, командор, — сказал Ветинари после внушительной паузы, поднимая взгляд и отодвигая в сторону какие-то бумаги. — Спасибо, что пришли. Похоже, я должен вас поздравить. По крайней мере, так мне сообщили.

— С чем поздравить, сэр? — спросил Ваймс, и его лицо приобрело специальное выражение «для разговоров с Ветинари».

— Перестаньте, Ваймс. Вчера мы думали, что у нас разразится межнациональное побоище прямо в центре города — и вдруг все пришло в норму. Уличные банды способны нагнать страху, насколько мне известно.

— Большинство заснуло или перессорилось между собой, прежде чем появилась Стража, сэр. Нам осталось только прибраться.

— О да, — ответил Ветинари. — Просто удивительно. Садитесь. Необязательно тянуться передо мной, как капрал на посту.

— Не понимаю, что тут удивительного, сэр, — сказал Ваймс, охотно плюхаясь в кресло.

— Правда? Я имел в виду, Ваймс, ту скорость, с которой обе стороны под действием крепких напитков в одно и то же время вышли из строя…

— Я тут ни при чем, сэр.

Это была автоматическая реакция, изрядно упрощавшая жизнь.

— Да? Если не ошибаюсь, Ваймс, и тролли и гномы, укрепляясь духом к предстоящей драке, выпили нечто, что приняли, насколько я понимаю, за пиво…

— Они ужра… напились ещё с утра, сэр, — заметил Ваймс.

— Да, Ваймс, и, возможно, именно поэтому гномы проявили недостаточную осмотрительность, охотно принявшись за пиво, которое оказалось в значительной мере… укрепленным. Окрестности Сатор-сквер, насколько мне известно, до сих пор слабо пахнут яблоками, Ваймс. Остается предположить, что они пили смесь крепкого пива и укипаловки, которую, как вы знаете, гонят из яблок…

— Э… в основном из яблок, сэр, — охотно подсказал Ваймс.

— Да. Этот коктейль известен под названием «Пшик», если не ошибаюсь. А что касается троллей, я так полагаю, нелегко сделать троллье пиво ещё опаснее, чем оно есть, но, возможно, вы слышали, Ваймс, что примесь кое-каких металлических солей превращает его в напиток под названием лугларр, или «Большой молот»?

— Ни разу не слышал, сэр.

— Ваймс, камни на площади кое-где буквально выжжены этим пойлом!

— Очень жаль, сэр.

Ветинари побарабанил пальцами по столу.

— Что вы сделаете, Ваймс, если я задам вам прямой вопрос?

— Я откровенно солгу, сэр.

— Тогда я не стану спрашивать. — Патриций тонко улыбнулся.

— Спасибо, сэр. Тогда я не стану лгать.

— Где арестованные?

— Распределены по участкам, сэр, — ответил Ваймс. — Когда они проспятся, мы вымоем их под струей из пожарной кишки, запишем имена, выдадим квитанцию на оружие, напоим чем-нибудь горячим и вытолкаем на улицу.

— Оружие очень важно для них с культурной точки зрения, Ваймс, — напомнил Ветинари.

— Да, сэр, я в курсе. Но лично у меня сильнейшее культурное предубеждение против того, чтобы мне вышибали мозги или подсекали колени, — сказал Ваймс, подавив зевок, и ребра тут же запротестовали.

— Да уж. Есть пострадавшие?

— Ничего такого, что нельзя вылечить, — Ваймс поморщился. — Должен сообщить, что мистер Э. И. Пессимал отделался сломанной рукой и множественными ушибами.

Ветинари не на шутку удивился.

— Инспектор? Что он там забыл?

— Э… он набросился на тролля, сэр.

— Прошу прощения? Мистер Э. И. Пессимал набросился на тролля?

— Да, сэр.

— Мистер Э. И. Пессимал?

— Так точно, сэр.

— На целого тролля?

— Да, сэр. Он его укусил.

— Мистер Э. И. Пессимал? Вы уверены? Человечек в начищенных ботинках?

— Да, сэр.

В бушующем море вопросов Ветинари ухватился за спасительное:

— Зачем?!

Ваймс кашлянул.

— В общем, сэр…

Тролли превратились в живую картину. Они стояли и сидели там, где их застал «Большой молот». Несколько пьянчужек вяло пытались драться, а один защищал бутылку контрабандного шерри, намереваясь любой ценой высосать последнюю каплю, но констебль Дорфл, голем, перехватил его и стукнул головой оземь.

Ваймс брел по площади, пока стражники волокли или катили сонных троллей, складывая их аккуратными рядами в ожидании полицейского фургона. А потом…

…у Кирпича выдался неудачный день. Он выпил кружку пива. Ну, может, не одну. Ета, ну и что тут плохого?

И тут прямо перед ним, ета, появился какой-то в шлеме, и все такое, ага, мож, и гном, насколько могло судить бурлящее, блуждающее закоулками сознание Кирпича. Какого черта, решило сознание, раз это не тролль, то, типа, все нормально. Дык. И вот она, дубинка, ета, прямо в руках…

Повинуясь инстинкту, Ваймс обернулся в ту секунду, когда тролль, открыв красные глаза, моргнул и размахнулся дубиной. Ваймс, как будто в замедленном действии, попытался увернуться, но дубина врезалась ему в бок, подняла, подбросила в воздух и швырнула наземь. Он услышал крики — и тут тролль тяжело шагнул вперед, занеся дубину, чтобы сровнять противника с землей.

Кирпич понял, что на него напали. Он остановился и посмотрел вниз, на свое правое колено. Мозг так и искрил. Ета, какой-то мелкий гном или типа того набросился на него с тупым мечом, пинал и вопил как чокнутый. Кирпич решил, что ето пиво виновато. От пива ему казалось, что у него из ушей валит огонь, че. Он одним движением руки смахнул мелкого надоеду.

Ваймс беспомощно смотрел, как Э. И. Пессимал катится по мостовой. Потом тролль вновь обернулся к нему, сжимая дубину. Но Детрит, который наконец подоспел на выручку, громадной ручищей выхватил оружие у тролля — а потом обрушил кулак, подобный гневу богов.

У Кирпича все в глазах потемне…

— Вы хотите мне внушить, — сказал патриций Ветинари, — что мистер Э. И. Пессимал попытался практически голыми руками атаковать тролля?

— И ногами тоже, сэр, — заметил Ваймс. — А ещё он его укусил.

— Разве он не шёл на верную смерть? — спросил Ветинари.

— Кажется, это его не волновало, сэр.

В последний раз Ваймс видел Э. И. Пессимала, когда того перевязывал Игорь. Инспектор полубессознательно улыбнулся. Стражники то и дело заглядывали, чтобы сказать что-нибудь вроде: «Ну ты даешь, громила» и похлопать его по спине. Мир перевернулся для Э. И. Пессимала.

— Могу я полюбопытствовать, Ваймс, отчего один из моих наиболее добросовестных и, несомненно, штатских служащих оказался в таком положении?

Ваймс неловко заерзал.

— Он изучал Стражу, сэр. Хотел побольше про нас узнать.

Он посмотрел на Ветинари, как бы говоря: «Ещё немного — и мне придется солгать».

Ветинари ответил взглядом: «Я знаю».

— Вы сами не слишком сильно пострадали? — спросил он вслух.

— Несколько царапин, сэр.

Во взгляде патриция читалось: «Сломанные ребра?»

Ваймс ответил: «Ерунда».

Ветинари подошел к окну и взглянул на просыпавшийся город. Некоторое время он молчал, а потом вздохнул.

— Как досадно, что многие из них родились здесь… — произнес он.

Ваймс решил промолчать. Этого обычно хватало.

— Может быть, мне следовало предпринять какие-нибудь действия против того проклятого гнома, — продолжал Ветинари.

— Да, сэр.

— Вы так считаете? Мудрый правитель думает дважды, прежде чем применить силу по отношению к тем, чьи высказывания он не одобряет.

Ваймс опять-таки промолчал. Сам он применял силу ежедневно, и весьма охотно, по отношению к тем, чьи высказывания (например, «Отдай мне все свои деньги!» или «Ну и что ты мне сделаешь, коп?») он не одобрял. Но, возможно, правители и должны рассуждать иначе.

Он сказал:

— Кто-то другой не стал думать дважды, сэр.

— Спасибо, Ваймс, — ответил Ветинари и быстро обернулся. — Вы уже выяснили, кто убил грага?

— Следствие продолжается, сэр. Вчера вечером нам помешала эта заварушка.

— Есть какие-нибудь свидетельства того, что преступление совершил тролль?

— Мы нашли… странные улики, сэр. Стража… Можно сказать, собирает головоломку.

Правда, недостает крайних фрагментов, да и схема сборки не помешала бы. Поскольку выражение лица Ветинари стало хищным, Ваймс продолжил вслух:

— Если вы ждете, что я вытащу кролика из шлема, сэр, то даже не надейтесь. Гномы уверены, что виноват тролль. Им так говорит тысячелетний инстинкт. Они не нуждаются в доказательствах. Тролли не думают, что виноват тролль, но, возможно, не прочь, чтоб так оно и было. Дело не в убийстве, сэр. Что-то щелкнуло, и всем порядочным людям — ну, в широком смысле слова, сэр, — охота устроить Кумскую битву ещё разок. В той шахте творится что-то странное, я знаю. Что-то посерьезнее убийства. Все эти туннели… зачем они нужны? Я чую ложь, и её там в избытке.

— На ней многое держится, Ваймс, — сказал Ветинари. — Все серьезнее, чем вы думаете. Сегодня утром я получил клик-сообщение от Риса Риссона, Короля-под-Горой. У всех политиков, разумеется, есть враги. Есть, скажем так, фракции, которые не согласны с ним, с его политикой в отношении Анк-Морпорка, с оппортунистическим подходом к троллям, с позицией, которую он занял по поводу этого злополучного га’ак… А теперь пойдут слухи, что тролль убил грага — и, да, слухи о том, что Стража угрожает гномам.

Ветинари вскинул бледную руку, как только Ваймс открыл рот, чтобы возразить.

— Нам нужна правда, Ваймс. Правда командора Сэма Ваймса. Это важнее, чем вам, возможно, кажется. На Равнинах и за Равнинами люди знают вас, командор. Знают потомка стражника, который свято верил, что если продажный суд отказывается обезглавить злого короля, то стражник должен сделать это сам…

— Король был только один, — возразил Ваймс.

— Сэм Ваймс однажды арестовал меня за измену, — спокойно напомнил Ветинари. — Сэм Ваймс арестовал дракона. Сэм Ваймс остановил войну между двумя государствами, арестовав обоих главнокомандующих. Сэм Ваймс убил вервольфа голыми руками. Он несёт закон, как зажженный фонарь…

— Что это все значит?

— Стражники на половине континента подтвердят, что Сэм Ваймс прям как стрела. Он неподкупен, непогрешим и никогда не берет взятки. Послушайте меня. Если Рис падет, следующим Королем-под-Горой уж точно будет тот, кто не станет говорить с троллями. Объяснить попроще? Тролльи кланы, предводители которых имеют дело с Рисом, скорее всего, решат, что их держали за идиотов. Тогда они свергнут упомянутых предводителей и заменят их воинственными и тупыми троллями — то есть настоящими идиотами. И тогда начнется война, Ваймс. Она придет сюда. И это будет не смычка банд, вроде той, что ты предотвратил вчера вечером. Мы не сможем ни помешать, ни остаться в стороне. Потому что у нас тоже хватает идиотов, Ваймс, и я не сомневаюсь, что вам это известно. Они потребуют, чтобы мы выбрали, на чьей мы стороне. Кумская долина будет повсюду. Найди убийцу, Ваймс. Выследи его и вытащи на свет. Неважно, тролль это, гном или человек. По крайней мере, мы узнаем правду и сможем воспользоваться ею, как оружием. Сейчас наш главный враг — слухи и сомнения. Трон Короля-под-Горой шатается, Ваймс. Основания мира — тоже.

Ветинари замолчал и осторожно сложил перед собой бумаги, как будто почувствовав, что зашел слишком далеко.

— В любом случае я не хочу оказывать на вас никакого давления, — закончил он.

Измученный и озадаченный мозг Ваймса выбросил на поверхность одно-единственное слово.

— Смычка?

— Должно быть, я имел в виду «стычка», — бодро произнес Ветинари.

Ваймс все ещё пытался уложить в голове международную сводку новостей.

— Столько шуму из-за одного убийства? — уточнил он, стараясь подавить зевок.

— Нет, Ваймс. Вы сами сказали: виной тому — тысячи лет напряжения, интриг и политической борьбы. В последнее время разные происшествия изменили баланс сил. Есть те, кому хотелось бы, чтобы все стало как прежде, даже ценой моря крови. Что такое один гном? Но если его смерть можно превратить в casus belli… — тут патриций Ветинари посмотрел в сонные глаза Ваймса и продолжал: — то есть в повод для войны, то внезапно он становится самым важным гномом в мире. Когда вы в последний раз как следует спали, Ваймс?

Ваймс пробормотал, что «недавно».

— Ступайте и поспите ещё. А потом найдите убийцу. Побыстрее. Хорошего вам дня.

«Шатаются не только троны королей, — подумал Ваймс. — Твое кресло тоже слегка покачнулось. Очень скоро люди спросят: кто пустил сюда всех этих гномов? Они роют туннели под городом и не подчиняются нашим законам. А тролли? Раньше их держали на цепи, как собак, а теперь они разгуливают по улицам и угрожают мирным жителям!»

Скоро заговорщики начнут собираться кучками. Те, кто тихонько беседует в углу на вечеринке. Те, кто умеет превращать мнения в ножи. Исход заварушки вчера ночью, возможно, напугал этих болтунов, но дважды такое не провернешь. Как только неприятности начнутся в массовом порядке, как только погибнет несколько человек, они перестанут говорить за закрытыми дверями. Толпа их охотно поддержит…

«Они роют туннели под городом и не подчиняются нашим законам».

Ваймс забрался в карету, с трудом переставляя ноги, которые лишь приблизительно повиновались его воле, невнятно приказал ехать в Псевдополис-Ярд и заснул.

В городе бесконечного дождя продолжалась ночь. Там всегда была ночь. Там никогда не всходило солнце.

Тварь лежала, свернувшись в переулке.

Что-то было всерьез не так. Она ожидала сопротивления. Жертвы всегда сопротивлялись, но тварь неизменно побеждала. Но даже теперь, когда незримая городская суета утихла, она не могла пробраться внутрь сознания. Раз за разом она нащупывала нужный рычаг — вспышку гнева, которой можно было воспользоваться, — и раз за разом дверь захлопывалась, отбрасывая тварь в тёмный переулок с вонючими сточными канавами.

Это было не обычное сознание. Тварь боролась что есть силы.

Никто до сих пор её не побеждал. Всегда есть какой-нибудь способ…

По обломкам мира брел тролль…

Кирпич вышел из участка на улице Сестричек Долли, одной рукой потирая голову, а в другой держа пакетик с зубами. Со всеми, какие удалось собрать Детриту. Кирпич подумал: сержант ещё неплохо с ним обошелся. Детрит в подробностях объяснил, что было бы, если бы Кирпич успел ударить мистера Ваймса во второй раз. Между прочим, он намекнул, что тогда проблемой было бы не собрать зубы, а найти для них новую голову.

Ещё Детрит сказал, что в Страже всегда найдется место для тролля, способного устоять на ногах после изрядной порции «Большого молота», так что, может быть, Кирпич попробует в будущем вести себя поприличнее, и тогда перед ним откроются разные перспективы.

Кирпич раздумывал — насколько это слово применимо к мозгу, в течение двух дней одурманенному «Большим молотом». Упомянутое будущее казалось настолько ярким, что приходилось идти с закрытыми глазами, хотя, возможно, в этом тоже был виноват «Большой молот».

Но…

Он слышал, о чем говорили другие тролли. И стражники. Ета, какой-то тролль кокнул гнома в новой шахте. Кирпич был абсолютно уверен, что не убивал гнома, даже под «Скребом». Он крутил и крутил эту мысль в той части мозга, которая заслуживала такого наименования. У Стражи, ета, полно всяких фокусов, вот в чем беда, они только глянут на твою тарелку и сразу, ета, скажут, что ты ел на ужин. А ещё Кирпич потерял там, внизу, череп, ета точно. Они теперь его понюхают и сразу скажут, что ето был он! Только ето ж был не он! Потому что, типа, тот тролль потерял дубинку, а Кирпич нет, потому что потом он, ета, стукнул своей дубинкой того главного стражника, а значит, у него была ета, как её, алибя. Дык.

Несмотря на побулькивание «Молота», который постепенно выветривался из головы, Кирпич понял, что никакое не дык. И ваще, если они ищут тролля, который ето сделал, и вдруг узнают, что я там был и потерял череп, а я скажу, типа, ну ладно, я там был, только гнома я не трогал, они скажут: нет, берите етого тролля, он виноват.

Кирпич чувствовал себя очень одиноким.

И ничего поделать было нельзя. Но, ета, он знал, кто мог ему помочь. Пока, типа, башка от мыслей не треснула.

Ныряя в переулки, прижимаясь к стенам, не поднимая головы и избегая всех живых существ, Кирпич отправился на поиски мистера Блеска.

Ангва решила отправиться прямо в Псевдополис-Ярд, а не в ближайший участок. В конце концов, в Ярде находилась штаб-квартира, и там в шкафчике она всегда держала запасную форму.

Её раздражала легкость, с которой Салли шагала на шестидюймовых шпильках. Ох уж эти вампиры. Ангва давно сбросила туфли и несла их в руках. Либо так, либо вывих лодыжки. В клубе «Розовая киска» был весьма ограниченный выбор обуви. В отношении одежды выбирать тоже оказалось особенно не из чего, если исходить из того, что одежда должна хотя бы частично прикрывать тело.

Ангва изрядно удивилась, когда в костюмерной нашлась женская униформа, но с крошечным нагрудником из папье-маше и юбочкой, которая была слишком коротка, чтобы прикрыть хоть что-то. Беллочка, осторожно подбирая слова, объяснила, что иногда мужчинам хочется посмотреть на красивую девушку в форме. Ангва, твердо помнившая, что мужчины, которых она арестовывала, никогда не были особо рады её видеть, всерьез задумалась. В итоге она остановила свой выбор на расшитом золотыми блестками платье (которое ей не шло). Салли предпочла нечто простое, синее, с разрезом до бедра — разумеется, как только она его надела, платье стало выглядеть потрясающе.

И Салли в нем выглядела потрясающе.

Поэтому, когда Ангва вошла в Ярд, захлопнув за собой дверь, и услышала насмешливый свист, незадачливый стражник отлетел к стене и грянулся об неё. Два острия прижались к его шее, и Ангва прорычала:

— Хочешь увидеть волка сию секунду? Скажи: «Нет, сержант Ангва».

— Нет, сержант Ангва!

— Уверен? Может быть, я ошиблась?

Острия прижались посильнее. Стражник с легкостью представил, как стальные когти протыкают ему сонную артерию.

— Не знаю, сержант Ангва!

— У меня нервы на пределе! — взвыла та.

— Я не заметил, сержант Ангва!

— Все мы сейчас слегка напряжены, правда?

— Это точно, сержант Ангва!

Ангва выпустила бедолагу, позволив коснуться ногами земли, и всунула в безвольно обвисшие руки две черные блестящие туфли с очень острыми каблуками.

— Окажи мне, пожалуйста, большую услугу и отнеси их в клуб «Розовая киска», — любезно попросила она. — Если не ошибаюсь, они принадлежат девушке по имени Шерили. Спасибо.

Она повернулась к столику дежурного. Моркоу с раскрытым ртом глядел на неё. Прекрасно сознавая, какую бучу она подняла, Ангва подошла к нему сквозь толпу потрясенных зрителей и бросила на раскрытую книгу записи происшествий облепленное грязью ожерелье.

— Четверо гномов, убитых гномами же, в Долгой Тьме, — сообщила она. — Нюх меня не подводит. Это принадлежало одному из них. Вот что ещё у него было, — Ангва положила грязный конверт рядом с ожерельем. — Слегка запачкано, но разобрать можно. Мистер Ваймс с ума сойдет… — Она посмотрела в голубые глаза Моркоу. — Где он?

— Спит в кабинете на матрасе, — ответил тот, пожав плечами. — Леди Сибилла знала, что он не поедет домой, поэтому она велела Вилликинсу постелить прямо здесь. Вы обе в порядке?

— Да, сэр, — сказала Салли.

— Я очень волновался… — начал Моркоу.

— Четыре убитых гнома, капитан, — перебила Ангва. — Городских гнома. Вот о чем надо волноваться. Трое наполовину погребены на месте, один уполз.

Моркоу взял ожерелье и прочел руны.

— Ларс Сильноступ, — сказал он. — Кажется, я знаю эту семью. Ты уверена, что его убили?

— Ему перерезали горло. Не похоже на самоубийство. Но он умер не сразу. Он добрался до одной из треклятых дверей, которую убийцы заперли за собой, и собственной кровью начертил какой-то гномий знак. Потом он сел и стал в темноте дожидаться смерти. В темноте, черт подери, Моркоу! Это были обыкновенные гномы! С лопатами и тачками! Они работали там, внизу, а потом, когда они перестали быть нужны, их прикончили! Зарубили и бросили в грязь! Может быть, он был ещё жив, когда в шахту спустились мы с мистером Ваймсом! Он лежал за чертовой толстой дверью и медленно умирал! Ты знаешь, что это такое? — Она вытащила из-за корсажа сложенную карточку и протянула Моркоу.

— Меню? — удивился тот.

— Открой, — огрызнулась Ангва. — Прости, писать пришлось помадой. Больше ничего не нашли.

Моркоу развернул карточку.

— Ещё один знак тьмы? Боюсь, он мне незнаком…

В помещении были и другие гномы-стражники. Моркоу поднял рисунок над головой.

— Кто-нибудь знает, что это такое?

Несколько голов в шлемах качнулось, несколько гномов попятились, и чей-то низкий голос из коридора отозвался:

— Да, капитан Моркоу, я знаю, что это. Если не ошибаюсь, знак похож на глаз с хвостом?

— Э… да… сэр? — Моркоу всматривался в коридор. Тень шевельнулась.

— Этот знак начертил в темноте умирающий гном? Собственной кровью? Это Призывающая Тьма, капитан. И она движется. Доброе утро. Меня зовут мистер Блеск.

У Моркоу отвисла челюсть. Стражники повернулись, чтобы посмотреть на вошедшего. Он маячил в дверях, почти одинаковый в ширину и в высоту, в черном плаще с капюшоном, скрывавшим все черты.

— Тот самый мистер Блеск? — уточнил Моркоу.

— К сожалению, да, капитан, и я настоятельно прошу, чтобы никто не покидал комнаты в течение нескольких минут после моего ухода. Я предпочитаю перемещаться… неофициально.

— Я думал, вы не настоящий, сэр!

— Поверьте, молодой человек, хотел бы я и дальше поддерживать вас в приятном заблуждении, — ответила фигура в капюшоне. — Но мне пришлось прийти.

Мистер Блеск шагнул вперед, втащив в комнату какое-то тощее существо. Это был тролль, и угрюмо-дерзкое выражение его лица отнюдь не скрывало всепоглощающего ужаса.

— Это Кирпич, капитан. Вверяю его персональной опеке сержанта Детрита. Кирпич располагает кое-какой полезной для вас информацией. Я выслушал его. Я ему верю. Действуйте быстро. Призывающая Тьма, возможно, уже нашла себе жертву. Что ещё… ах да, ни в коем случае не держите этот знак в темноте. Пусть он все время будет на свету. А теперь извините за некоторую театральность…

Черный плащ распахнулся. Ослепительный, резкий белый свет на мгновение залил комнату. Когда он померк, мистер Блеск уже исчез. Остался только большой яйцеобразный камень на затоптанном полу.

Моркоу моргнул и тут же пришел в себя.

— Так, вы слышали, — произнес он, обращаясь к внезапно оживившимся слушателям. — Не вздумайте преследовать мистера Блеска, понятно?

— Преследовать его, капитан? — переспросил какой-то гном. — Ну, нет, мы не психи.

— Ето точно, — подхватил какой-то тролль. — Говорят, он может забраться внутрь тебя и, ета, остановить твое сердце.

— Мистер Блеск? — уточнила Ангва. — Тот самый, о котором повсюду пишут на стенах?

— Похоже на то, — коротко ответил Моркоу. — Он сказал, что у нас мало времени. Мистер… Кирпич, если не ошибаюсь?

Если тролли Хризопраза умудрялись развязно покачиваться, даже стоя на месте, то Кирпич каким-то образом скучивался в одиночку. Обычно нужны как минимум двое, чтобы скучиться, но этот тролль пытался спрятаться сам у себя за спиной. Впрочем, спина Кирпича мало подходила для того, чтоб за ней укрываться: он был тощим как жердь, можно сказать, кожа да кости. Дешевый и вялый лишайник и тот смастерили из капустных кочерыжек в каком-нибудь глухом переулке близ Каменоломной улицы. Пояс был просто убогий, с черепами из папье-маше, которые продаются в любом магазинчике розыгрышей. У одного черепа был красный нос.

Кирпич нервно огляделся. Послышался стук: он выронил дубинку.

— Я в глубокой етой самой, да? — уточнил он.

— Несомненно, нам нужно с вами поговорить, — сказал Моркоу. — Хотите адвоката?

— Не, я уже поел.

— Вы питаетесь адвокатами? — спросил Моркоу.

Кирпич тупо смотрел на него, пока мозг не сработал.

— Как называются ети, которые хрустят, когда их ешь?

Моркоу посмотрел на Детрита и Ангву в надежде получить хоть какую-нибудь подсказку.

— Не исключено, что это и впрямь адвокаты, — наконец признал он.

— Они, ета, размокают, если их во что-нибудь окунуть, — продолжал Кирпич, как будто производя судебно-медицинскую экспертизу.

— Вы, наверное, имеете в виду печенье? — догадался Моркоу.

— А, ну может. Ета, в пакетиках, бумага и все такое. Ага, печенье.

— Попробуем по-другому, — сказал Моркоу. — Вы хотите, чтобы кто-нибудь вам помогал, когда мы будем с вами разговаривать?

— Да, пожалуйста. Пусть мне все помогают, — поспешно ответил Кирпич.

Оказаться в центре внимания целой толпы стражников было его худшим кошмаром. Не, погодите, а как же тот раз, когда он, ета, принял «Скреба» пополам с аммиачной селитрой? Йо-хо-хо! До свиданья, уши. Дык. Ета был его второй худший кошмар. Нет, если хорошенько подумать, был ещё один, когда он, ета, принял ту штуку, которую Жесткач добыл у Одноглазого Чертпобери, ета было ваще. Знать бы, куда его тогда занесло. Аж зубы танцевали, а заодно и… Не-не, погоди, припомни-ка, как ты позавтракал «Сползом», и у тебя руки отвалились. Да, да, хреново тебе было, так что, может, ета и был самый худший… Ну нет, ты, ета, позабыл, как надрался «Скрапом» и нюхнул цинкового порошка, а потом думал, что пятки горлом вылезут? Аааргх, а вот ещё было дело, когда ты… не-ет, в другой раз, когда… ааргх…

Кирпич добрался до своего девятнадцатого худшего кошмара, прежде чем голос Моркоу прорезал тьму.

— Мистер Кирпич?

— Э… ета вы мне? — нервно спросил тот. Честное слово, он бы сейчас не отказался от «Сполза»…

— Адвокат обычно бывает только один, — объяснил Моркоу. — Мы намерены задать вам несколько довольно сложных вопросов. Вы можете прибегнуть к чьей-нибудь помощи. Нет ли у вас друга, которого мы могли бы вызвать сюда?

Кирпич задумался. На ум ему пришли только Полный Шлак и Большой Мрамор, хотя скорее они входили в категорию тех, кто «не швыряет в меня камнями всякий раз, когда увидит, а иногда дает нюхнуть». Здесь и сейчас это были не самые уместные качества.

Он указал на сержанта Детрита и сказал:

— Он. Он, ета, помог мне собрать зубы.

— Я не уверен, что кадровый офицер… — начал Моркоу.

— Я вызываюсь добровольно, капитан, — произнес тонкий голосок.

Моркоу перегнулся через край стола.

— Мистер Пессимал? Вам ещё рано вставать…

— Э… на самом деле я действующий младший констебль, капитан, — напомнил Э. И. Пессимал вежливо, но твердо. Он опирался на костыли.

— Да? Э… допустим, но все-таки я думаю, что вам нужно лежать.

— Я должен послужить правосудию, — заявил Э. И. Пессимал.

Кирпич нагнулся и внимательно посмотрел на инспектора.

— Да ето тот гном со вчера, — сказал он. — Не, мне его не надо.

— Вы можете назвать хоть кого-нибудь? — спросил Моркоу.

Кирпич вновь задумался и наконец просветлел.

— Ага, могу, — сказал он. — Запросто. Тот, кто мне поможет отвечать на вопросы, да?

— Совершенно верно.

— Ета проще некуда. Если вы найдете гнома, кого я видел в той шахте, так он меня выручит.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Но с какой стати ему это делать? — осторожно спросил Моркоу.

— Он вам скажет, зачем он стукнул того, другого, гнома по башке, — ответил Кирпич. — То есть я-то не знаю. Но, наверно, ета, он сюда не захочет прийти, потому что я тролль, так что я уж выберу сержанта Детрита, если, типа, вам не все равно.

— По-моему, дело зашло слишком далеко, капитан, — заметил Э. И. Пессимал.

В наступившей тишине голос Моркоу прозвучал очень громко:

— А теперь, мистер Пессимал, я полагаю, что пора разбудить командора Ваймса.

Есть старая солдатская поговорка, которой пользовался Фред Колон, описывая полнейшую неразбериху и замешательство. В подобной ситуации, если верить Фреду, легко «спутать божий дар с яичницей».

Эта поговорка всегда озадачивала Ваймса. Он ломал голову, по каким параметрам проводилось сравнение. Даже теперь, с послевкусием вчерашних событий во рту и с подозрительно обостренным зрением, он полагал, что в состоянии понять разницу. Для начала, лишь последний из компонентов сопровождался кружкой кофе.

Сейчас перед Ваймсом стоял кофе, следовательно, был обычный завтрак. На самом деле почти обед, но какая разница.

Тролль, известный всем окружающим и периодически самому себе под именем Кирпич, сидел в одной из просторных тролльих камер, но, поскольку никто не мог решить, арестован он или нет, дверь оставили незапертой. Никто не помешал бы ему уйти — поскольку он не стал бы и пытаться. Кирпич уплетал третью миску обогащенной минералами глины — этакий троллий питательный суп.

— Что такое «Сполз»? — поинтересовался Ваймс, откинувшись на спинку свободного стула и глядя на Кирпича, как зоолог на интересное, но совершенно непредсказуемое животное. Он положил каменное яйцо, оставленное загадочным мистером Блеском, на стол рядом с миской, чтобы посмотреть, какая будет реакция, но тролль не обратил на него внимания.

— «Сполз»? Да в наши дни, ета, его почти не найдешь, раз «Скреб» так подешевел, — пророкотал Детрит, который по-хозяйски обозревал найденыша, точь-в-точь как курица-наседка смотрит на цыпленка, который намеревается покинуть гнездо. — Ето, типа, что сумеешь наскрести. Немножко сухого «Сполза» вскипятить в жестянке вместе со спиртным и голубиными етими самыми. Его потребляют уличные тролли, когда у них, ето, туго с деньгами и… с чем ещё у них туго, Кирпич?

Ложка замерла в воздухе.

— У них туго с самоуважением, сержант, — ответил Кирпич, явно повторяя урок, который орали ему на ухо в течение двадцати минут.

— Клянусь Ио, он запомнил! — воскликнул Детрит, хлопнув тощего Кирпича по спине с такой силой, что юный тролль уронил ложку в дымящийся суп. — Етот парень мне пообещал, что теперь все ето позади и он завяжет, потому что присоединился к моей программе «Бросай за один шаг». Я, ета, прав, Кирпич? Больше никакого «Скреба», «Сполза», «Слизи», «Сброса», «Снюха», да, парень?

— Да, сержант, — послушно отозвался Кирпич.

— Сержант, почему названия всех тролльих наркотиков начинаются на «с»? — спросил Ваймс.

— Чтоб проще запомнить, сэр, — ответил Детрит, глубокомысленно кивая.

— А, ну конечно. Я не подумал, — сказал Ваймс. — Сержант Детрит объяснил тебе, Кирпич, почему его программа называется «За один шаг»?

— Э… потому что шагнуть не туда он мне не позволит, сэр, — отозвался Кирпич как по писаному.

— Ета, он хочет ещё кое-что сказать вам, да, Кирпич? — заботливо произнес Детрит. — Давай, скажи мистеру Ваймсу.

Кирпич уперся взглядом в стол и прошептал:

— Простите, что хотел вас убить, миссис Ваймс.

— Ладно, проехали, — сказал Ваймс, не придумав ничего лучшего в ответ. — Кстати говоря, ты, наверное, имел в виду «мистер Ваймс», и я в любом случае предпочитаю, чтобы так меня называли только те, кто дерется рядом со мной.

— Ну, теоретически Кирпич дрался ря… — начал Детрит, но Ваймс решительно поставил кружку с кофе на стол. Ребра у него ныли.

— Нет, это не значит «рядом», сержант, — сказал он. — Правда не значит.

— Он, в общем, не виноват, сэр, — он, ета, обознался, — возразил Детрит.

— То есть он не знал, кто я такой? По-моему, это не…

— Нет, сэр. Он не знал, кто он такой, сэр. Он думал, что он — пучок огня и фейерверков. Поверьте, сэр, я сумею кое-что сделать из етого парня. Ну пожалуйста, сэр. Он по уши налился «Молотом» и после етого ещё держался на ногах!

Ваймс несколько секунд смотрел на Детрита, потом перевел взгляд на Кирпича.

— Мистер Кирпич, расскажите, как вы оказались в шахте, — сказал он.

— Я сказал тому, другому, стражнику… — начал Кирпич.

— А теперь расскажи мистеру Ваймсу! — прогремел Детрит. — И сию секунду!

Потребовалось некоторое время, с паузами, во время которых отдельные фрагменты сознания Кирпича вставали на место, но Ваймс понял примерно следующее.

Бедолага Кирпич употребил «Скреб» вместе с какими-то уличными троллями, своими приятелями, на старом складе в лабиринте закоулков позади Парковой улицы и забрел в старый погреб в поисках укромного местечка, чтобы посмотреть картинки. Пол под ним провалился. Судя по всему, он пролетел немало, но, исходя из естественного для него состояния, Кирпич, скорее всего, спорхнул вниз, как бабочка. В конце концов он оказался в туннеле, «типа шахты, ага, с деревянными столбами, которые, ета, держали потолок», и побрел вперед в надежде, что туннель приведет его на поверхность или к какой-нибудь еде.

Он ни о чем не беспокоился, пока не оказался в туннеле пошире, и тогда слово «гномы» наконец достигло какого-то закоулка мозга, которому ничего не оставалось, кроме как отреагировать.

Тролль в гномьей шахте должен буйствовать. Это аксиома, вроде слона в посудной лавке. Но в Кирпиче было на удивление мало ненависти к любым живым существам. Если поблизости имелось некоторое количество штуковин, которые начинались на букву «с» и от которых у него звенела голова — а в городе их более чем хватало, — Кирпича не особенно волновало все остальное. Этот уличный тролль пал ниже слизи. Неудивительно, что даже подонки Хризопраза отказались его принять. Кирпич был мусором, через который переступают.

Возможно, до Кирпича, стоявшего в темноте и слышавшего вдалеке гномьи голоса, даже дошло, что пора испугаться. А потом он увидел сквозь круглый дверной проем, как один гном догнал второго и ударил его по голове. Был непроглядный мрак, но у троллей хорошее ночное зрение, и вдобавок в шахте кишели вурмы. Тролль не разобрал подробностей, да и не особенно стремился. Какая разница, чем заняты гномы между собой? Пока они не делали ничего плохого ему, Кирпич не видел проблемы. Но когда гном, который нанес удар, начал орать, проблема возникла. Просто огромная.

Большая металлическая дверь прямо перед ним распахнулась и врезала ему по лицу. Выглянув из-за неё, Кирпич увидел, как мимо пробежали несколько вооруженных гномов. Они не подумали, что кто-то может прятаться за дверью. Пока не подумали. Они поступили самым естественным образом — бросились на крик. Кирпич, напротив, был заинтересован только в том, чтобы убраться как можно дальше от источника шума, и прямо перед ним оказалась открытая дверь. Он бежал не останавливаясь, пока не выбрался на свежий воздух.

За ним не гнались. Ваймс ничуть не удивился. Чтобы быть стражником, требуется особый склад ума. Обыкновенный стражник часами стоит и ни на что не смотрит. Он не требует большого жалованья. Он, скорее всего, не начнет поиски с осмотра туннеля, по которому только что прибежал.

Он не отличается умом.

Бесцельно и бессмысленно, без злого умысла и даже не из любопытства, бродячий тролль забрел в гномью шахту, затуманенными от наркотиков глазами увидел убийство и скрылся. Кто мог это предвидеть? Где тут логика? Где здравый смысл?

Ваймс посмотрел в слезящиеся, похожие на желтки в яичнице глаза тролля, окинул взглядом тощее тело и тонкую струйку бог весть чего, стекающую из запекшейся ноздри. Кирпич не лгал. У него и без выдумок было достаточно неприятностей.

— Скажи мистеру Ваймсу про вуквук, — приказал Детрит.

— А, ну да, — отозвался Кирпич. — В той пещере, ета, был большой вуквук.

— Кажется, я не улавливаю главного, — заметил Ваймс.

— Вуквук — ето такая штука, которую делают из каменного угля, селитры и «Схода», — пояснил сержант. — И закатывают в бумажку, как сигару.

— Мы их зовем «вуквук», потому что, ну… они, типа, похожи на вуквук, — с застенчивой улыбкой сказал Кирпич.

— Да, я, кажется, понимаю, — устало ответил Ваймс. — Ты попытался её закурить?

— Нет, сэр. Она была очень уж большая, — сказал Кирпич. — Она лежала в етом вонючем туннеле, куда я провалился.

Ваймс попытался встроить вуквук в общую картину и на время предпочел оставить его за кадром. Значит… виноват гном? Ну да. Он верил Кирпичу, хотя из ведра лягушек и то получился бы более дельный свидетель. Прямо сейчас, впрочем, не было особого смысла продолжать давить на бедолагу.

— Ладно, — сказал Ваймс и взял загадочный камень, который мистер Блеск оставил на полу в кабинете. Он был примерно восьми дюймов в поперечнике, но на удивление легкий.

— Расскажи мне при мистера Блеска, Кирпич. Он твой друг?

— Мистер Блеск повсюду! — горячо воскликнул Кирпич. — Он алмаз!

— Так или иначе, полчаса назад он побывал в Ярде, — сказал Ваймс. — Детрит!

— Сэр? — отозвался сержант, и на его лице появилось виноватое выражение.

— А что ты знаешь про мистера Блеска?

— Э… он, ета, вроде тролльего бога… — промямлил Детрит.

— Здесь у нас нечасто бывают боги, — заметил Ваймс. — Кто-то спер небесный огонь или золотое яблоко? Просто удивительно, но в детективных романах такие сюжеты — большая редкость. Он ведь тоже тролль?

— Он, типа… король, — сказал Детрит, как будто каждое слово тащили из него клещами.

— А я думал, у троллей в наше время нет королей, — сказал Ваймс. — Я думал, каждый клан сам по себе.

— Да, да, — ответил Детрит. — Слушайте, мистер Ваймс, мистер Блеск — ето мистер Блеск. Мы не говорим о нем лишнего.

Он вперил в Ваймса печальный и упрямый взгляд.

Ваймс решил избрать мишень попроще.

— Где ты его нашел, Кирпич? Я просто хочу…

— Он пришел, чтобы помочь вам! — рыкнул Детрит. — Что вы делаете, мистер Ваймс? Зачем задаете вопросы? Когда дело касается гномов, вы, ета, вокруг них пляшете, чтоб их не обидеть, а если речь о троллях, что вы тогда делаете? Приказываете выбить дверь, и никаких проблем! Мистер Блеск привел вам Кирпича, дал хороший совет, а вы, ета, говорите о нем так, как будто он уличный тролль! Я слышал, капитан Моркоу говорил гномам, что он — Два Брата. Думаете, меня ета радует? Мы знаем ету старую гномью выдумку! Да! Мы стонем, когда её слышим! Да! Если хотите видеть мистера Блеска, надо проявить уважение. Проявить уважение, да!

«Снова Кумская долина», — подумал Ваймс. Он ещё никогда не видел Детрита в таком гневе, по крайней мере, по отношению к себе. Детрит всегда был рядом, надежный и непоколебимо верный.

А в Кумской долине встретились два племени, и никто не отступил…

— Я прошу прощения, — сказал Ваймс, сморгнув. — Я не знал. И никого не хотел обидеть.

— Вот так! — ответил Детрит, пристукнув огромной ладонью по столу.

Ложка вылетела из пустой миски. Загадочный камень, постукивая, покатился по столу, свалился на пол и раскололся пополам.

Ваймс взглянул на две аккуратные половинки.

— Да он полон кристаллов, — произнес он. Потом всмотрелся ближе.

Внутри сверкающего полушария лежал листок бумаги.

Ваймс поднял его и прочел:

— «Пойнтер и Пиклз, Кристаллы, минералы и шлифовальные инструменты, Анк-Морпорк, Десятая Яичная улица, дом 3».

Ваймс аккуратно положил листок, подобрал обе половинки и сложил вместе. Они сошлись, не оставив даже крошечной трещинки. Никаких признаков клея не было.

Он взглянул на Детрита.

— Ты знал, что так будет?

— Нет, — ответил тролль. — Но я думаю, ета, мистер Блеск знал.

— Он оставил мне свой адрес, сержант.

— Ага. Наверное, он хочет, чтоб вы пришли, — сказал Детрит. — Ето большая честь, сэр. Не вы ищете мистера Блеска, а мистер Блеск находит вас.

— Как он нашел тебя, Кирпич? — спросил Ваймс.

Кирпич со страхом взглянул на Детрита. Сержант пожал плечами.

— Подобрал. Дал еды, — промямлил Кирпич. — И сказал, куда, ета, приходить за ещем. Он велел мне, ета, бросить марафет. Но…

— Что?

Кирпич развел узловатыми, сплошь в рубцах, руками. Этот жест яснее всяких слов говорил: он бы бросил, но что поделаешь, если на одной стороне весь мир, а на другой только Кирпич?

«И тогда его поручили Детриту, — подумал Ваймс. — Это сколько-то уравняло шансы…»

Он встал и кивнул сержанту.

— Мне взять что-нибудь с собой?

Тролль задумался.

— Нет, — ответил он. — Но кое-какие мысли лучше, ета, оставить дома.

«Я отвечаю за операцию в шахте, — думал Ваймс. — Возможно, мы близки к войне. Людям впоследствии приятнее будет думать, что там было какое-нибудь должностное лицо, когда все это случилось. Так почему же мне кажется, что важнее повидать загадочного мистера Блеска?»

Капитан Моркоу был занят. Городские гномы его любили. Поэтому он сделал то, что не мог сделать Ваймс — по крайней мере, не мог сделать как следует. Он отнес облепленное грязью гномье ожерелье в дом на Новой Булыжной улице и объяснил двум старикам-гномам, что случилось. После этого события разворачивались быстро. В том числе потому, что шахту закрыли. Стражники, рабочие и искатели наставлений обнаруживали запертую дверь. Долги накапливались, а гномы в таких вещах настроены решительно. Значительная часть гномьей премудрости касается контрактов. Всякий да получит плату.

«Больше никакой политики, — сказал себе Ваймс. — Кто-то убил четверых наших гномов, которые отнюдь не были сумасшедшими подстрекателями, и оставил их лежать в темноте. Мне плевать, кто виноват. Я вытащу преступника на свет. Таков закон. Наверху и внизу. Но пусть гномы займутся этим сами. Они отлично справятся. Перекопают грязь. И извлекут улики».

Он вошел в штаб-квартиру. Там сидел Моркоу с полудесятком других стражников-гномов. Вид у них был мрачный.

— Все уладили? — спросил Ваймс.

— Да, сэр. Встречаемся с остальными на Эмпирическом Полумесяце.

— Землекопов у вас достаточно?

— Все гномы — землекопы, сэр, — торжественно ответил Моркоу. — Ещё нам везут брусья и лебедки. Кое-кто из тех, кто идёт с нами, помогали прокладывать эту шахту, сэр. Они знали тех парней. Они… озадачены и злы, сэр.

— Да уж не сомневаюсь. То есть они нам верят? — спросил Ваймс.

— Э… более или менее, сэр. Хотя, если мы не найдем трупы, у нас будут неприятности.

— Ты прав. Гномы знали, что именно они искали, когда прокладывали шахту?

— Нет, сэр. Они просто получали приказы от глубинных. Разные партии копали в разных направлениях. Копали далеко. Они говорят аж до Деньгоперехватного проезда и Шляпной улицы.

— Изрядный кусок города!

— Да, сэр. Но было и кое-что странное.

— Валяй, капитан, — сказал Ваймс. — Нам не привыкать.

— То и дело всем приказывали прекратить работу, и тогда пришлые гномы прослушивали стены какой-то большой штуковиной, похожей на слуховой рожок. Салли нашла одну из них, когда спускалась в шахту.

— Они прослушивали стены? В сплошной грязи? И что они искали? Поющих червей?

— Гномы не знают, сэр. Они думали, что ищут заваленных шахтеров. В этом есть определенный смысл. Масса туннелей проходит через старые каменные строения, и вполне вероятно, что кого-нибудь могло завалить там, где ещё был воздух.

— Но вряд ли они бы сумели продержаться несколько недель! И зачем рыть в разных направлениях?

— Это загадка, сэр, тут сомневаться не приходится. Но скоро мы доберемся до сути. Парни так и рвутся в бой.

— Отлично. Только не преувеличивай роль Стражи, понятно? Группа встревоженных граждан Анк-Морпорка пытается найти родных и близких, после того как в шахте произошел несчастный случай. А стражники просто им помогают.

— То есть не забывать, что я гном, сэр?

— Спасибо, Моркоу. Вот именно, — сказал Ваймс. — А теперь я пойду и повидаюсь с легендой, которую зовут как средство для чистки ботинок.

Выходя, он заметил знак Призывающей Тьмы. Меню из «Розовой киски» аккуратно пристроили на полку у окна, где было светлее всего. Знак сиял. Возможно, дело было в помаде «Горячие губки», которую создавали, памятуя о том, что её должно быть видно даже в переполненном баре при плохом освещении. Так или иначе, знак как будто парил над нелепыми крикливыми названиями коктейлей («Чистый секс», «Скачи галопом» и «Крыши нет»). По сравнению с ним они казались ненастоящими.

Кто-то — и не один, судя по всему, — поставил перед картонкой зажженные свечи. На ночь.

«Как можно светлее, — подумал Ваймс. — Ну, дай-то боги».

У Пойнтера и Пиклза было пыльно. Пыль преобладала в этом месте. Ваймс наверняка тысячу раз проходил мимо; такой уж это был магазинчик, мимо которого всегда проходишь не останавливаясь. Маленькую витрину наполняли дохлые мухи и пыль, за стеклом смутно виднелись большие запыленные глыбы.

Колокольчик над дверью пыльно звякнул, когда Ваймс вошел в тёмный магазин. Звон замер, и у Ваймса возникло отчетливое ощущение, что веселье на сегодня закончено.

В тяжелой тишине послышалось далекое шарканье. Оно исходило от древней старухи, которая на первый взгляд казалась такой же пыльной, как и камни, которыми она, предположительно, торговала. Хотя Ваймс даже в этом сомневался. Хозяева подобных магазинчиков зачастую приравнивали продажу товара к предательству священной веры. Как бы в подтверждение этого старуха держала в руках дубинку с гвоздем.

Когда хозяйка подошла достаточно близко для разговора, Ваймс сказал:

— Я пришел, чтобы…

— Вы верите в целительную силу кристаллов, молодой человек? — перебила старуха, угрожающе поднимая дубинку.

— Что? Какая целительная сила? — переспросил Ваймс.

Старуха трескуче засмеялась и бросила дубинку.

— Вот и славно, — сказала она. — Мы предпочитаем, чтобы клиенты серьезно относились к геологии. На этой неделе нам привезли троллит.

— Прекрасно, но на самом деле я…

— Это единственный минерал, который путешествует назад во времени.

— Я пришел, чтобы увидеть мистера Блеска, — вставил Ваймс.

— Мистера кого? — переспросила старуха, поднося ладонь к уху.

— Мистера Блеска, — повторил Ваймс, и уверенность его покинула.

— Никогда о нем не слышала, дорогой мой.

— Э… он дал мне вот это, — сказал Ваймс, показывая ей две половинки каменного яйца.

— Аметистовая жеода, отличный образец. Даю семь долларов, — предложила старуха.

— Простите, вы Пиклз или Пойнтер? — спросил Ваймс в поисках хоть какой-то опоры.

— Я мисс Пиклз, дорогой мой. Мисс Пойнт…

Она замолчала. Лицо у неё изменилось, стало немного моложе и, несомненно, бодрее.

— А я мисс Пойнтер, — сказала старуха. — Не беспокойтесь насчет Пиклз, она главная в этом теле, когда у меня другие дела. Вы командор Ваймс?

Ваймс уставился на неё.

— Вы хотите сказать, что вы — два разных человека? В одном теле?

— Да, дорогой. Считается, что это болезнь, но лично я могу сказать, что мы с мисс Пиклз прекрасно ладим. Я не рассказываю ей про мистера Блеска. Осторожность не повредит. Идите сюда.

Она прошла среди пыльных кристаллов и камней к дальней стене, где начинался широкий коридор, увешанный полками. На них поблескивали кристаллы самых разных размеров.

— Тролли, разумеется, всегда представляли интерес для геологов, поскольку они состоят из метаморфической породы, — живо продолжала мисс Пойнтер-Пиклз. — Сами-то вы не интересуетесь камнями, командор?

— Иногда ими в меня швыряют, — ответил Ваймс. — Но я никогда не удосуживался взглянуть, какой они породы.

— Ха. Очень жаль, что город стоит на суглинке, — сказала старуха.

Невдалеке слышался гул негромких голосов. Хозяйка открыла дверь и шагнула в сторону.

— Я сдаю им комнату. Заходите же.

Ваймс посмотрел на первые несколько ступенек лестницы, уходившей вниз. «Ох, боги, подумал он. — Снова лезть под землю». Но там виднелся теплый свет, и голоса зазвучали громче.

Погреб был большим и прохладным. Повсюду стояли столы, и за каждым сидели двое, согнувшись над расчерченной на клеточки доской. Игорный дом? Среди игроков были гномы, тролли и люди, и всех объединяла невероятная сосредоточенность. Равнодушные взгляды устремились на Ваймса, который застыл на полпути вниз, и вновь вернулись к игре.

Ваймс достиг нижней ступеньки. Здесь должно произойти нечто важное, не так ли? Мистер Блеск хотел, чтобы он сюда пришел.

Люди, тролли, гномы во что-то играли. Время от времени противники пожимали друг другу руки, потом один из игроков пересаживался за другой столик.

— Что вы видите, мистер Ваймс? — произнес низкий голос за спиной.

Ваймс заставил себя обернуться медленно.

Фигура, сидевшая в тени рядом с лестницей и полностью закутанная в черное, была на целую голову выше Ваймса.

— Они все молоды, — произнес тот и добавил: — Мистер Блеск?

— Вы совершенно правы. Действительно, по вечерам сюда приходит все больше молодежи. Садитесь, сэр.

— Зачем я здесь, мистер Блеск? — поинтересовался Ваймс, садясь.

— Потому что вы сами хотите это выяснить, — ответила темная фигура. — Потому что вы блуждаете в темноте. Потому что мистер Ваймс, с его значком и дубинкой, полон ярости. Больше, чем обычно. Бойтесь собственного гнева, мистер Ваймс.

«Мистика», — подумал Ваймс.

— Я предпочитаю видеть, с кем говорю, — сказал он. — Кто вы такой?

— Вы ничего не увидите, если я сниму капюшон, — ответил мистер Блеск. — А что касается того, кто я такой, ответьте сначала на вопрос: правда ли, что капитан Моркоу, который с такой радостью служит в Страже, является законным королем Анк-Морпорка?

— Не вполне уверен насчет «законного».

— Я так и подумал. Возможно, именно поэтому Моркоу и предпочел не предъявлять своих прав, — сказал мистер Блеск. — Впрочем, неважно. Ну а я — законный, уж простите меня, и неоспоримый король троллей.

— Правда? — спросил Ваймс. Ответ не блистал остроумием, но варианты были весьма ограниченны.

— Да. И когда я говорю «неоспоримый», так оно и есть, мистер Ваймс. Человеческие короли инкогнито вынуждены предъявлять волшебные мечи или совершать легендарные подвиги, чтобы доказать свои права. А я нет. Мне достаточно просто быть. Вы ведь знаете, что тролли состоят из метаморфической породы?

— То есть выглядят как определенные разновидности камней?

— Вот именно. Сланец, Слюда и так далее. Даже Кирпич, бедный юный Кирпич. Никто не знает, почему все так, и на объяснения потрачены тысячи слов. Впрочем, к черту, как у вас говорят. Вы заслужили право взглянуть. Заслоните глаза. Мистер Ваймс, я…

Он вытянул руку в черном рукаве и снял черную бархатную перчатку. Ваймс вовремя закрыл глаза, но изнутри веки полыхнули алым…

— …алмаз, — договорил мистер Блеск.

Сияние слегка померкло. Ваймс рискнул чуть-чуть приоткрыть глаза и различил руку, каждый палец на которой сверкал всеми огнями. Игроки подняли головы, но они уже и раньше это видели.

— Иней оседает быстро, — заметил мистер Блеск. Когда Ваймс осмелился наконец поднять веки, рука уже сверкала как сердце Зимы.

— Вы скрываетесь от ювелиров? — выговорил он ошеломленно.

— Ха! На самом деле ваш город — самое подходящее место для того, кто не хочет быть замеченным, мистер Ваймс. У меня есть друзья. И некоторые способности. Я совершенно не бросаюсь в глаза, когда желаю остаться в тени. А ещё я, откровенно скажем, умен, причём постоянно. Я не нуждаюсь в складе Будущей Свинины, поскольку могу регулировать температуру мозга, отражая тепло. Алмазные тролли — большая редкость. Когда мы появляемся, наше предназначение — царствовать.

Ваймс ждал. Мистер Блеск, который теперь сидел, натягивая перчатку, казалось, заранее составил план разговора. Самым разумным было позволить ему говорить, пока не замаячит некий смысл.

— Знаете, что происходит, когда мы становимся королями? — спросил мистер Блеск, вновь надежно завернувшись в плащ.

— Кумская битва? — предположил Ваймс.

— В точку. Тролли объединяются, и разражается все та же надоевшая война, за которой следуют сотни лет мелких стычек. Такова грустная и глупая история троллей и гномов. И на сей раз в неё впутался Анк-Морпорк. Вы же знаете, что за время правления Ветинари численность гномов и троллей выросла в разы.

— Допустим. Но если вы король, разве вы не можете объявить мир?

— Просто взять и объявить? Этого недостаточно. — Капюшон грустно покачался. — Вы очень плохо нас знаете, мистер Ваймс. Вы видите троллей, которые слоняются по улицам и разговаривают, ета, типа, вот так. Вы не знаете, что такое историческая песнь, Долгий Танец и каменная музыка. Вы видите сгорбленного тролля, который волочит за собой дубину. Вот в чем вина троллей. Они превратили сами себя в вашем представлении в жалких безмозглых чудовищ.

— Не надо на меня так смотреть, — заметил Ваймс. — Детрит — один из моих лучших офицеров!

Наступила тишина. Наконец мистер Блеск произнес:

— Сказать ли вам, что, по моему мнению, искали гномы, мистер Ваймс? Нечто принадлежащее им. Нечто умеющее говорить. И они нашли его. Я думаю, что-то сказанное этой вещью послужило причиной пяти смертей. Кажется, я знаю, как раскрыть секрет Кумской долины. Через две-три недели это сможет всякий, но тогда, боюсь, будет уже слишком поздно. Вы должны разгадать тайну, прежде чем война сметет нас всех.

— Откуда вы знаете? — спросил Ваймс.

— Потому что я волшебное существо, — ответил голос из-под капюшона.

— Если вы именно так… — начал Ваймс.

— Терпение, командир, — перебил мистер Блеск. — Я… слегка упростил. Примите как факт, что я очень… умен. У меня аналитическое мышление. Я изучал историю и предания моего потомственного врага. Среди моих друзей есть гномы. Хорошо осведомленные гномы. Достаточно… влиятельные гномы, которые не меньше меня хотят положить конец этой дурацкой розни. И потом, я люблю игры и загадки. «Энциклопедия» оказалась не таким уж твердым орешком…

— Если это поможет мне найти тех, кто убил гномов в шахте, вы должны рассказать все, что знаете!

— А с какой стати вам верить тому, что я скажу? Я тролль, я скрываюсь. А вдруг я хочу направить следствие по ложному пути?

— Может быть, уже направили, — горячо отозвался Ваймс. Он знал, что выставляет себя на посмешище, и от этого злился ещё сильнее.

— Боги, какой характер! — воскликнул мистер Блеск. — Проверьте все, что я вам сказал. Где бы мы были, если бы командор Ваймс полагался на волшебство? Нет, секрет Кумской долины нужно раскрыть с помощью наблюдений, вопросов и фактов, фактов, фактов. Возможно, я помогу найти их чуть быстрее, чем вы бы справились сами. Вам лишь надо проанализировать то, что вы уже знаете, командор. А пока, может быть, сыграем?

Мистер Блеск взял какую-то коробку и высыпал содержимое на стол.

— Это «Шмяк», мистер Ваймс, — произнес он, когда маленькие каменные фигурки покатились по доске. — Гномы против троллей. Восемь троллей и тридцать два гнома, которые вечно ведут бой в картонной Кумской долине.

Он начал расставлять фигурки. Руки в черных перчатках двигались с необычной для тролля быстротой.

Ваймс отодвинул стул.

— Приятно было познакомиться, мистер Блеск, но вы разговариваете сплошными загадками. И…

— Сядьте, командор.

В этом негромком голосе прозвучали менторские интонации, так что у Ваймса сами собой подогнулись ноги.

— Вот так, — сказал мистер Блеск. — Восемь троллей, тридцать два гнома. Гномы всегда начинают первыми. Гном — маленький и быстрый, он может ходить на сколько угодно клеток в любом направлении. Тролль — поскольку мы, как известно, глупы и медлительны — перемещается только на одну клетку в любую сторону. Есть и другие виды ходов, но об этом после. Каково ваше мнение сейчас?

Ваймс попытался сосредоточиться. Игра не похожа на настоящую жизнь. И потом, ответ был настолько очевиден, что он просто не мог оказаться верным.

— Похоже, гномы должны выигрывать всякий раз, — наконец произнес он.

— Да, естественное заключение. Мне нравится. На самом деле примерно половина опытнейших игроков склонна отдавать предпочтение троллям, — сказал мистер Блеск. — В основном потому, что при удачно сложившихся обстоятельствах тролль способен причинить много вреда. Кстати, как ваши ребра?

— Бывало и получше, — кисло ответил Ваймс. На двадцать блаженных минут он о них забыл, теперь они вновь заныли.

— Хорошо. Я рад, что Кирпич нашел Детрита. У парнишки хорошая голова, если только кто-нибудь убедит его не пичкать мозг всякой дрянью каждые полчаса. Но вернемся к нашей игре… На самом деле преимущества каждой из сторон совершенно не важны, поскольку игра как таковая состоит из двух партий. В одной вы играете за гномов. В другой — за троллей. Разумеется, гномам проще играть за гномов, применяя гномью стратегию и приемы атаки. То же самое справедливо и в отношении троллей. Но чтобы выиграть, нужно сыграть на обеих сторонах. То есть уметь думать как твой старинный враг. По-настоящему опытный игрок… Посмотрите, командор. Посмотрите вон в тот угол, где мой друг Филлит играет против Нильса Мышемолота.

Ваймс повернулся.

— На что я должен обратить особое внимание? — спросил он.

— На все, что видите.

— Ну, на тролле надето нечто вроде огромного гномьего шлема…

— Да, это подарок одного из здешних гномов. И Филлит неплохо говорит по-гномьи.

— Он пьет из рога, как гном…

— Ему пришлось заказать металлический рог. Троллье пиво расплавило бы сосуд из любого другого материала. А Нильс, в свою очередь, знает немало тролльих эпических песен. Теперь посмотрите на Габбро. Примерный молодой тролль, но он знает все о гномьем боевом хлебе. Если не ошибаюсь, на столе рядом с ним лежит боевой круассан. Исключительно для церемониальных целей, разумеется. Командор?

— Что? — отозвался Ваймс. — Что?

Какой-то щуплый гном, сидевший за одним из столиков, с интересом наблюдал за ним, словно за невиданным чудищем.

Мистер Блеск усмехнулся.

— Чтобы изучить врага, нужно влезть в его шкуру. Оказавшись в шкуре противника, начинаешь смотреть на мир его глазами. Габбро так хорошо играет за гномов, что он стал хуже играть за троллей. Теперь он хочет поехать в Медянку поучиться у тамошних гномьих мастеров игры. Надеюсь, он так и сделает, и они научат его играть за троллей. Никто из этих молодых людей вчера ночью не принимал участия в пьяных драках. В то же время здесь мы стираем горы с лица земли. Вода капает на камень, уничтожает и передвигает. Вода течет в глубине и вырывается наружу в самых неожиданных местах.

— Думаю, каплями тут не обойдешься, — сказал Ваймс. — Вряд ли кучка любителей настольных игр способна в обозримом времени свернуть горы.

— Все зависит от того, куда падают капли, — заметил мистер Блеск. — Может случиться так, что они снесут целую долину. Спросите себя, отчего вам так хотелось спуститься в ту шахту.

— Потому что там произошло убийство!

— Это единственная причина? — спросил загадочный мистер Блеск.

— Разумеется!

— И всем известно, какие гномы сплетники. Что ж, я уверен, что вы сделаете все возможное, командор. Надеюсь, вы найдете убийцу, прежде чем его настигнет Тьма.

— Мистер Блеск, мои люди расставили зажженные свечи вокруг этого треклятого знака!

— Очень предусмотрительно.

— Значит, вы и правда верите, что существует какая-то угроза? Откуда, во всяком случае, вам так много известно про гномьи знаки?

— Я их изучал. Я признаю сам факт их существования. Среди ваших стражников есть верующие. Большинство гномов, в глубине своих маленьких упрямых душ, тоже верят. Можно вывести гнома на свет, но нельзя выбить из него темноту. Эти знаки — очень старые. Они обладают подлинной силой. Кто знает, что за древнее зло таится во мраке под горами? Оно темнее любого мрака.

— А вы, я вижу, любитель дразнить копов, — заметил Ваймс.

— Мистер Ваймс, у вас выдался тяжелый день. Столько всего случилось, и так мало времени на раздумья. Не спешите, осмыслите все, что знаете, сэр. Лично я всегда предпочитаю подумать.

— Командор Ваймс? — раздался голос мисс Пиклз-Пойнтер с середины лестницы. — Вас спрашивает какой-то большой тролль.

— Жаль, — сказал мистер Блеск. — Это, должно быть, сержант Детрит. Боюсь, с плохими новостями. Как я догадываюсь, тролли послали по городу така-така. Вам пора, мистер Ваймс. Мы ещё увидимся.

— Сомневаюсь, — ответил Ваймс.

Он встал и помедлил.

— Один вопрос. И, пожалуйста, не отвечайте загадками. Скажите, отчего вы помогли Кирпичу? С какой стати вам беспокоиться о задрипанном уличном тролле?

— А с какой стати вам беспокоиться о трех мертвых гномах?

— Потому что кто-то же должен о них побеспокоиться!

— Вот именно. До свиданья, мистер Ваймс.

Ваймс заспешил вверх по лестнице вслед за мисс Пиклз-Пойнтер и вернулся в магазин. Детрит стоял среди образцов и явно чувствовал себя неловко, как человек в морге.

— Что случилось? — спросил Ваймс.

Детрит переступил с ноги на ногу.

— Ета, простите, мистер Ваймс, но, кроме меня, никто не знал, где…

— Хорошо, хорошо. По городу послали така-така?

— А откуда вы знаете, сэр?

— Я ни черта не знаю. Что такое така-така?

— Троллья дубина войны, — ответил Детрит. Ваймс, тщетно пытаясь представить себе дубину мира, не удержался и спросил:

— Её что, рассылают по подписке?

Но подобный блеск сарказма просто пропадал даром, когда дело касалось Детрита. Сержант расценивал юмор как чисто человеческое заболевание, которое поддается излечению, если говорить медленно и терпеливо.

— Нет, сэр. Когда така-така, ета, посылают кланам, ето значит военный призыв, — объяснил он.

— Ох, черт. Кумская долина?

— Да, сэр. Я слышал, Король-под-Горой и убервальдские гномы, ета, уже по пути в Кумскую долину. На улице только об етом и говорят.

— Э… бип-бип-бип? — пропищал чей-то взволнованный голосок.

Ваймс вытащил бесенка Грушу и уставился на него. В такую минуту…

— Ну?

— Двадцать пять минут шестого, Введи-Свое-Имя, — нервно сказал бесенок.

— И что?

— В это время суток и пешком ты должен отправиться немедленно, чтобы успеть домой к шести часам.

— Ета, патриций хочет вас видеть, и клики поступают непрерывно, и все такое, — настаивал Детрит.

Ваймс продолжал смотреть на бесенка, который явно был смущен.

— Я иду домой, — наконец сказал он и зашагал прочь. Над головой сгущались темные облака, предвещая очередную летнюю грозу.

— Возле того колодца, сэр, нашли трех гномов, — сказал Детрит, двигаясь следом. — Похоже, ета, их убили другие гномы, ето точно. Старые граги куда-то делись. Капитан Моркоу поставил стражу у каждого входа, какой только нашел…

«Они копают, — подумал Ваймс. — Кто знает, куда ведут туннели?»

— …он просит разрешения взломать большую железную дверь на Паточной улице, — продолжал Детрит. — Чтобы добраться до последнего трупа.

— А что говорят гномы? — спросил Ваймс через плечо. — Я имею в виду живые.

— Многие видели, ета, как поднимали убитых из колодца, — сказал Детрит. — Я так думаю, они сами подадут капитану лом.

«Послушаем толпу, — подумал Ваймс. — Коснемся струн её сентиментальной души. И потом, гроза уже началась. К чему бояться лишней капельки?»

— Ладно, — сказал он. — Передай Моркоу вот что. Я знаю, что Отто будет на месте со своим треклятым ящиком, поэтому пускай дверь открывают гномы. Полная картинка гномов, Детрит.

— Так точно, сэр.

— Как там юный Кирпич? Он даст показания под присягой? Он понимает, что это значит?

— Думаю, что так, сэр.

— В присутствии гномов?

— Он все сделает, если я попрошу, сэр, — сказал Детрит. — Уж ето я обещаю.

— Прекрасно. Разошлите клик во все городские участки и всем деревенским констеблям отсюда и до самых гор. Пусть ищут компанию темных гномов. Они забрали то, за чем пришли, и пустились в бега. Это точно.

— Хотите, чтоб их задержали? — спросил сержант.

— Нет! Чтоб никто даже и не пытался! Передай, что у них оружие, которое стреляет огнем. Пускай просто дадут мне знать, куда направляются граги.

— Я, ета, так и скажу, сэр.

«А я пойду домой, — твердил себе Ваймс. — Всем что-то нужно от командора Ваймса, пусть даже он не семи пядей во лбу. И двух-то не наберется. Но в любом случае я Ваймс, а Ваймс в шесть часов читает книжку Юному Сэму. С правильными звуками».

Он шёл домой бодрым шагом, срезая, где только можно. Мысли плескались туда-сюда, как жидкий суп, ребра ныли, как бы говоря: «Да, мы здесь и болим». Ваймс подошел к парадной двери в то самое мгновение, когда Вилликинс её отворил.

— Я передам её светлости, что вы дома, сэр, — сказал дворецкий, когда Ваймс заспешил вверх по лестнице. — Она чистит драконьи загоны.

Юный Сэм стоял в кроватке и смотрел на дверь. Мир вокруг стал мягким и розовым.

Кресло было завалено любимыми игрушками. Тряпичный мячик, маленький обруч, лохматая змея с одним глазом-пуговицей. Ваймс сбросил игрушки на ковер, сел и снял шлем. Потом промокшие сапоги. После того как Сэм Ваймс разувался, комнату уже не нужно было топить. На стене детской тикали часы, и с каждым «тик-так» маленькая овечка прыгала туда-сюда через забор.

Сэм развернул пожеванную и слегка обслюнявленную книгу.

— Где моя коровка? — объявил он, и Юный Сэм хихикнул. В окно стучал дождь.

— Где моя коровка?

Ты моя коровка?

«Вещь, которая умеет говорить, — думал Ваймс, пока губы и глаза делали свое дело. — Каким образом она внушила гномам желание поубивать друг друга?»

— Бе-е-е!

Это же овечка!

Это не коровка!

«Зачем мы спустились в шахту? Потому что услышали, что произошло убийство, вот почему!»

— Это не коровка!

«Всякий знает, что гномы — сплетники. Глупо было приказывать им держать случившееся в тайне от Стражи. Ох уж эти глубинные гномы. Они думают, что достаточно сказать, и так оно и будет».

— Где моя коровка?

«Вода каплет на камень…»

— Ты моя коровка?

«Где я недавно видел доску для игры в «Шмяк»?»

— Иго-го!

«Ах да, Мудрошлем. Он страшно волновался».

— Это же лошадка!

«У него была доска. Он сказал, что любит играть».

— Это не коровка!

«Насколько я понимаю, Мудрошлем дошел до ручки. Похоже, он до смерти хотел мне что-то рассказать…»

— Где моя коровка?

«Этот взгляд…»

— Ты моя коровка?

«Я страшно злился. Ничего не говорить Страже? Ну и чего они ожидали? Можно подумать, он знал…»

— Урр-ргх!

«Он знал, что я полезу на стенку».

— Это бегемотик!

«Он хотел, чтобы я разозлился!»

— Это не коровка!

«Он, черт возьми, хотел, чтобы я разозлился!»

Ваймс прохрюкал и промычал весь зоопарк до конца, не пропустив ни единого писка и воя, а потом подоткнул сыну одеяльце и поцеловал.

Снизу донесся звон бьющегося стекла. «Кто-то уронил стакан», — подсказал головной мозг. Но спинной, который в течение пятидесяти лет помогал Ваймсу выживать на враждебных улицах, шепнул: «Черта с два».

У кухарки был выходной. Пьюрити сидела у себя в комнате. Сибилла кормила драконов. Оставался Вилликинс.

Но дворецкие не бьют посуду.

Внизу послышался тихий «хэх», и вслед за тем — звук удара о живую плоть.

Меч Ваймса висел на крючке в дальнем конце коридора, потому что Сибилле не нравилось, когда он носил оружие дома.

Как можно тише он огляделся в поисках чего-нибудь — чего угодно, — что можно было бы использовать как оружие. К сожалению, выбирая игрушки для Юного Сэма, они совершенно пренебрегли твердыми предметами с острыми краями. Кроликов, цыплят и поросят в детской хватало, но…

А, вот. Ваймс заметил нечто подходящее.

Бесшумно ступая в толстых носках с огромными латками на пятках, он спустился по лестнице.

Дверь в винный погреб была открыта. Ваймс бросил пить, но гостям спиртное требовалось, и Вилликинс, исправно исполняя долг дворецкого по отношению к грядущим поколениям, поддерживал погреб в должном состоянии и время от времени покупал многообещающие марочные вина. Что это, треск стекла под ногой? Или лестница скрипнула? Сейчас выясним…

Ваймс добрался до погреба и осторожно вышел из пятна света, падавшего из коридора.

Он почуял… Да, слабый запах черного гномьего масла.

Вот мелкие ублюдки!

Кстати, они видят в темноте?..

Ваймс принялся рыться в кармане в поисках спичек. Стук сердца отдавался в ушах. Пальцы нащупали коробок, Ваймс сделал глубокий вдох…

…и чья-то рука схватила его за запястье. Он яростно ударил наугад задней ногой лошадки-качалки, но тут же был обезоружен. Ваймс инстинктивно лягнул темноту и услышал стон. Руки противника разжались, и откуда-то с пола сдавленно донесся голос Вилликинса.

— Прошу прощения, сэр, я, кажется, случайно наступил вам на ногу.

— Вилликинс? Какого черта здесь творится?

— Какие-то гномы, сэр, нанесли визит, пока вы были наверху, — ответил дворецкий, медленно распрямляясь. — Через стену погреба, если быть точным. С прискорбием вынужден сообщить, что я счел необходимым применить суровые меры. Возможно, один из них в результате скончался.

Ваймс огляделся.

— Возможно? Он ещё дышит?

— Не знаю, сэр. — Вилликинс очень осторожно поднес спичку к огарку свечи. — Я слышал бульканье, но теперь, кажется, он замолчал. К сожалению, они напали на меня, когда я выходил из ледника, и мне пришлось защищаться тем, что подвернулось под руку.

— И что это было?

— Нож для колки льда, сэр, — спокойно отозвался Вилликинс. В руке он держал острый зазубренный нож восемнадцати дюймов в длину, предназначенный для того, чтобы резать лед на удобные кубики. — А другого, сэр, я подвесил на крюк для окороков.

— Неужели… — в ужасе начал Ваймс.

— За одежду, сэр, разумеется. Прошу прощения, что схватил вас, но я испугался, что гномье треклятое масло может загореться. Надеюсь, я вытер все. Пользуясь возможностью, хочу извиниться за беспорядок…

Но Ваймс уже был на полпути вверх по лестнице. Когда он оказался в коридоре, сердце у него замерло.

Маленькая темная фигурка мелькнула на верхней площадке и исчезла в детской.

Перед Ваймсом вздымалась широкая парадная лестница — высотой до неба. Он полетел бегом, слыша собственный вопль: «Я убью тебя, убью тебя, убьютебяубьюубьюубью!!!» Его душил бешеный гнев, от ненависти и ужаса легкие как будто наполнились огнем — а лестница все тянулась и тянулась, и ступенькам не было конца. Они уходили в никуда, а Ваймс падал назад, вниз, в преисподнюю…

Но ад придал ему сил, снабдил гнев крыльями, приподнял, вернул обратно…

Когда его дыхание превратилось в сплошной нецензурный крик, он наконец достиг верхней ступеньки…

Гном, спиной вперед и очень быстро, выкатился из детской. Он ударился о лестничные перила, проломил их и полетел вниз. Ваймс, скользя на полированном полу, затормозил у двери. Больше всего он боялся увидеть…

…но увидел Юного Сэма, который мирно спал. На стене ягненок отсчитывал секунды.

Сэм Ваймс подхватил сына, завернутого в синее одеяльце, и рухнул на колени. Он не дышал, взлетая по лестнице, и теперь тело требовало свое. Ваймс втягивал воздух, и с ним облегчение, огромными мучительными глотками. Внутри закипали слезы, он весь содрогался…

Сквозь влажную текучую пелену он увидел на полу нечто странное. На коврике лежали тряпочный мячик, обруч и мохнатая змея. Мяч закатился почти в середину обруча, змея наполовину развернулась, откинув голову…

Вместе взятые, в тусклом свете они напоминали огромный глаз с хвостом.

— Сэр? Все в порядке?

Ваймс поднял взгляд и увидел красное лицо Вилликинса.

— Э… да… что? Да… в порядке… спасибо, — выговорил он, кое-как придя в себя. — Все в порядке, Вилликинс. Спасибо.

— Боюсь, один таки прошмыгнул мимо меня в темноте…

— Э… да, это огромное упущение с твоей стороны, — ответил Ваймс и поднялся на ноги, по-прежнему продолжая прижимать к себе сына. — Держу пари, любой другой дворецкий на твоем месте вырубил бы всех троих одним взмахом половой тряпки.

— Вы в порядке, сэр? Потому что…

— …но ты окончил школу дворецких на Поддельнображной улице. — Ваймс хихикнул. Колени у него дрожали. Отчасти он знал, в чем дело. Вслед за ужасом пришло знакомое пьянящее ощущение: ты жив, и все случившееся кажется чертовски забавным. — Другие дворецкие умеют сражать людей наповал одним взглядом, но ты, Вилликинс, умеешь сражать их при помощи…

— Послушайте, сэр! Он где-то снаружи! — перебил Вилликинс. — А там леди Сибилла!

Ваймс перестал улыбаться.

— Позвольте мне взять Юного Сэма, — предложил дворецкий, потянувшись за ребенком.

Ваймс попятился. Даже тролль, вооруженный кувалдой, не отобрал бы у него сына.

— Нет! Дай сюда нож. А потом ступай и проверь, как там Пьюрити.

Прижимая к себе Юного Сэма, Ваймс бегом спустился по лестнице, пересек прихожую и выскочил в сад. Впоследствии он твердил себе, что поступил глупо, глупо, глупо. Но в ту минуту Сэм Ваймс мыслил исключительно прямолинейно. Было трудно, очень трудно войти в детскую, навстречу ужасам, населявшим отцовское воображение. И он не собирался ещё раз это переживать. Гнев нахлынул вновь, но на сей раз Ваймс держал его под контролем. Ярость напоминала реку пламени. Он их найдет, всех до единого, и они будут гореть…

Войти в главный загон с драконами можно было, лишь обогнув три больших чугунных огнеупорных щита, которые установили два месяца назад. Разведение драконов занятие не для неженок и не для тех, кто не готов время от времени перекрашивать весь фасад. В обоих концах загона были массивные железные двери. Ваймс наугад направился к одной из них, вбежал в сарай и запер дверь за собой.

Внутри было всегда тепло, потому что драконы постоянно срыгивали (а если не срыгивали, то взрывались). В сарае Ваймс увидел Сибиллу в полном облачении драконозаводчика. Она спокойно переходила от загона к загону с ведрами в руках. Вторая дверь, позади неё, вдруг отворилась, и появилась маленькая темная фигурка, державшая копье, на конце которого трепетал язычок пламени…

— Берегись! Сзади! — заорал Ваймс.

Сибилла взглянула на мужа, обернулась, выронила ведра и хотела что-то крикнуть…

…и тут вылетело пламя. Оно ударило Сибиллу в грудь, расплескалось вокруг и иссякло. Гном принялся отчаянно хлопать по своему аппарату.

Сибилла — сплошной столб пламени — произнесла властным голосом, не терпящим возражений:

— На пол, Сэм. Сию секунду!

Она рухнула на посыпанный песком пол, как только драконы во всех загонах подняли головы.

Их ноздри раздувались. Они делали вдох.

Им бросили вызов. Оскорбили.

И вдобавок они только что поужинали.

— Умницы… — лежа на полу, произнесла Сибилла.

Двадцать шесть струй драконьего пламени были ей ответом. Ваймс, заслоняя своим телом Юного Сэма, почувствовал, как ему опалило волосы на шее.

Это пламя не походило на дымно-алый гномий огонь. Его мог извергнуть лишь желудок дракона. Оно было почти невидимым. По крайней мере, одна из струй попала в гномье оружие, потому что раздался взрыв и что-то вылетело через крышу. Драконьи загоны строились по тому же принципу, что и фабрика фейерверков: очень толстые стены и тонкая крыша, которая обеспечивала скорейшее попадание на небеса.

Когда шум затих, превратившись в нервное икание, Ваймс рискнул поднять голову. Сибилла поднималась на ноги — немного неуклюже из-за защитного костюма, который носит всякий драконозаводчик.[230]

На железной двери, обведенный алым, чернел силуэт гномьего тела. Рядом остывала пара добела раскалившихся железных сапог в лужице расплавленного песка. Металл капал наземь.

Леди Сибилла вытянула руки в толстых перчатках, смахнула с кожаного фартука несколько капель горящего масла и сняла шлем. Он со стуком упал на пол.

— Сэм… — негромко произнесла она.

— Ты цела? Юный Сэм в порядке. Нужно отсюда выбираться.

— Сэм…

— Сибилла, пожалуйста, возьми ребенка, — произнес Сэм медленно и отчетливо, чтобы пробиться сквозь шок. — Может быть, поблизости другие гномы!

Леди Сибилла пришла в себя.

— Дай его сюда, — велела она. — А сам возьми Раджу.

Ваймс взглянул туда, куда она указала. Молодой вислоухий дракон, довольно добродушный (хоть и слегка стукнутый) на вид, похлопал глазами в ответ. Он принадлежал к породе «золотой ваутер». Ваутеры обладали таким горячим пламенем, что с помощью одного такого взломщики некогда вскрывали банковские сейфы.

Ваймс осторожно поднял дракона.

— Заправь его, — приказала Сибилла.

«Это кровь сказывается», — подумал Ваймс, скармливая ненасытному Радже кусок антрацита. Когда разъяренные толпы штурмовали далекие посольства, женщины из рода Овнецов подавали мужьям заряженные арбалеты. Они рожали детей на спине верблюда или в тени убитого слона, раздавали золотистые шоколадки, пока тролли пытались вышибить дверь, или же просто сидели дома и выхаживали то, что оставалось от мужей и сыновей после очередной междоусобицы. В результате на свет появилась порода женщин, которые превращались в закаленную сталь, как только слышали зов долга.

Ваймс вздрогнул, когда Раджа срыгнул.

— Это ведь был гном? — уточнила Сибилла, баюкая Юного Сэма. — Один из тех, глубинных?

— Да.

— Почему он пытался меня убить?

Если тебя пытаются убить, значит, ты что-то делаешь правильно. Это был закон, по которому жил Ваймс. Но… даже профессиональный убийца вроде Хризопраза до такого бы не додумался. Они сошли с ума…

Они будут гореть. Будут гореть.

— Они испугались, что я кое-что найду, — ответил Ваймс. — Видимо, у них что-то не заладилось, и теперь они хотят меня остановить.

«Неужели они настолько глупы? — подумал он. — Мертвая жена, мертвый ребенок… Неужели они решили, что это хоть на секунду меня остановит? Когда я найду тех, кто отдал приказ, — а я их найду, — то, надеюсь, кто-нибудь окажется рядом, чтобы меня удержать… Они будут гореть за то, что сделали…»

— Сэм… — прошептала Сибилла, и на мгновение стальная маска слетела с её лица.

— Прости. Я не ожидал такого, — сказал Ваймс. Он опустил дракона и осторожно, почти со страхом, обнял жену. Гнев был пугающе сильным; Ваймсу казалось, что сейчас он порастет шипами или расколется на куски. Голова болела, как будто прямо за глазными яблоками выросла свинцовая опухоль.

— Что бы ни случилось, Сэм, не забывай: «хэй-хо, хэй-хо, как приятно добрым быть», — шепнула Сибилла.

— Вилликинс в доме, — сказал он. — Пьюрити тоже.

— Ну, так давай их найдем, — произнесла Сибилла и усмехнулась, хоть и слабо. — Просила же я тебя не приносить работу домой.

— На сей раз она меня сама преследует, — мрачно ответил Ваймс. — Но я намерен разобраться, уж поверь мне.

Они будут го… Нет. Их выследят, в какую бы нору они ни забились, и отдадут в руки правосудия. Если только они не вздумают сопротивляться при аресте (пожалуйста, пожалуйста, пусть они сопротивляются…).

Пьюрити стояла в прихожей рядом с Вилликинсом, не очень убедительно сжимая в руках трофейный клатчский меч. Дворецкий пополнил свое вооружение парой топориков для рубки мяса, которые держал с пугающей сноровкой.

— Господи, ты же весь в крови! — воскликнула Сибилла.

— Да, ваша светлость, — спокойно отозвался Вилликинс. — Позвольте мне в свое оправдание заметить, что это не моя кровь.

— Гном залез в драконий сарай, — сказал Ваймс. — Другие не появлялись?

— Нет, сэр. У тех, что в погребе, был некий аппарат для стрельбы огнем, сэр.

— У гнома, которого мы встретили, — тоже, — ответил Ваймс и добавил: — Впрочем, не много ему было проку от этой штуки.

— Правда, сэр? Я ознакомился с использованием этого прибора и для проверки стрелял огнем в туннель, из которого вылезли неожиданные гости, пока не закончилась воспламеняющаяся жидкость. Просто на тот случай, если там были ещё гномы. Если не ошибаюсь, горит живая изгородь возле дома номер пять.

Ваймс не встречался с Вилликинсом в юности. У Рьяных Парней был мирный договор с Поддельнображной улицей, поэтому они не боялись удара с фланга, пока пытались противостоять территориальной агрессии со стороны шайки Мертвых Мартышек с Поросячьего холма. Ваймс искренне радовался, что ему не приходилось сталкиваться с юным Вилликинсом в драке.

— Должно быть, там гномы выскочили наружу, — сказал он. — Ладно, Джефферсоны все равно уехали за город.

— Ну, если они не готовы к такому повороту событий, зачем было выращивать рододендроны? — спокойно заметила Сибилла. — Что дальше, Сэм?

— Мы переночуем в Псевдополис-Ярде. И не спорь.

— Овнецы никогда не бегали от опасностей! — заявила Сибилла.

— А Ваймсы только и делали, что удирали, — сказал Сэм, которому хватило деликатности не упоминать о некоторых представителях рода Овнецов, которые возвращались домой в виде паштета. — Они дрались, когда им было угодно драться. Сейчас мы выйдем, сядем в карету и поедем в Ярд. Когда мы доберемся, я пошлю сюда кого-нибудь за нашими вещами. Всего на одну ночь. Понятно?

— Что делать с нашими гостями, сэр? — поинтересовался Вилликинс, искоса поглядывая на леди Сибиллу. — Боюсь, один из них действительно мертв. Если помните, я ударил его ножом для колки льда, который по чистой случайности оказался у меня в руках, поскольку я колол лед для кухни, — добавил он с непроницаемым лицом.

— Привяжи труп к крыше кареты, — велел Ваймс.

— Другой, кажется, тоже умер, сэр. Клянусь, он был жив, когда я его связывал, сэр, потому что он бранил меня по-гномьи.

— Ты ведь не стукнул его слишком сильно? — поинтересовался Ваймс и тут же замолчал. Если бы Вилликинс хотел убить незваного гостя, он не стал бы брать его в плен. Какой сюрприз для наемного убийцы — вломиться в погреб и обнаружить там Вилликинса…

Впрочем, к черту.

— Просто… умер? — уточнил он.

— Да, сэр. У гномов обычно идёт зеленая слюна?

— Что?

— Вокруг рта у него зеленая пена, сэр. На мой взгляд, это улика.

— Так. Погрузи и его на крышу. И давайте двигаться.

Ваймсу пришлось настоять, чтобы Сибилла села в карету. Обычно ей удавалось одержать верх и он охотно предоставлял жене делать по-своему, но невысказанное правило гласило, что Сибилла слушалась, если Ваймс по-настоящему настаивал.

Ваймс уселся рядом с Вилликинсом и велел остановиться на полпути вниз с холма, чтобы купить у газетчика вечерний выпуск «Таймс», ещё сырой от краски.

Картинка на первой странице изображала толпу гномов. Они открывали огромную круглую металлическую дверь, с которой уже были сорваны замки. В центре толпы, ухватившись обеими руками за дверную раму и напружив мускулы, стоял капитан Моркоу. С обнаженным торсом и радостной улыбкой.

Ваймс что-то довольно буркнул, сложил газету и закурил сигару. Ноги почти перестали дрожать, огонь гнева притих, но ещё курился.

— Свободная пресса, Вилликинс. Не задушишь, не убьешь, — сказал он.

— Да, вы часто это говорите, сэр.

Существо скользило по дождливым улицам. Снова поражение! Оно почти проникло внутрь, оно это знало! Его услышали! И все-таки каждый раз, когда оно пыталось продвинуться дальше, его отбрасывали. На пути возникали решетки, двери захлопывались при его приближении. И кто же ему сопротивлялся? Какой-то солдатишка из простолюдинов! Да любой берсерк на его месте уже разгрыз бы свой щит пополам!

Впрочем, главная беда заключалась не в этом. За тварью наблюдали. Такого раньше не было никогда.

В окрестностях Ярда слонялись гномы. Они отнюдь не выглядели воинственно — во всяком случае, не более воинственно, чем обычно (учитывая тот факт, что все гномы по традиции и по привычке круглые сутки носят большой тяжелый шлем, кольчугу, железные сапоги и острый боевой топор). Зато они были явно растерянны и озадачены и как будто сами себя спрашивали, что они здесь делают.

Ваймс велел Вилликинсу въехать в главные ворота и передать трупы незваных гостей Игорю, который наверняка знал, отчего у умирающих бывает зеленая пена на губах.

Сибиллу, Пьюрити и Юного Сэма поспешно провели в помещение почище. «Как интересно… подумал Ваймс, наблюдая за Шелли и ещё несколькими гномами-стражниками, которые возились с ребенком. — Даже теперь — особенно теперь, когда обстановка напряженная и все вернулись к знакомым истинам, — я не рискну с уверенностью сказать, сколько в Страже гномих». Лишь очень смелая представительница гномьей расы могла признать свой пол, поскольку её окружало общество, в котором даже самое пристойное, до пола длиной, кольчужное платье вместо штанов автоматически ставило его обладательницу, с моральной точки зрения, на одну доску с Беллочкой и её трудолюбивыми товарками из клуба «Розовая киска». Но стоит внести в комнату маленького ребенка — и женщины немедленно выдадут себя, несмотря на угрожающий железный лязг и бороду, в которой ничего не стоит заблудиться крысе…

Моркоу протолкался сквозь толпу и отсалютовал:

— Столько всего случилось, сэр!

— Правда? — с маниакальной бодростью спросил Ваймс.

— Да, сэр. Обстановка здорово… накалилась, когда мы подняли из шахты мертвых гномов. В общем, никто не стал возражать, когда мы принялись вскрывать дверь на Паточной улице. Все глубинные гномы скрылись, кроме…

— …Мудрошлема, — договорил Ваймс, шагая в кабинет.

Моркоу явно был озадачен.

— Верно, сэр. Он сидит в камере. Если вы не против, пожалуйста, сходите взглянуть на него. Он плачет, стонет и дрожит, забившись в угол, а вокруг горят свечи.

— Свечи? Он боится темноты? — уточнил Ваймс.

— Должно быть, так, сэр. Игорь говорит, у него что-то такое в голове.

— И пусть даже не пытается приделать ему новую! — поспешно ввернул Ваймс. — Я спущусь, как только смогу.

— Я пытался поговорить с Мудрошлемом, но он тупо смотрел на меня, и все. Как вы узнали, что мы задержали именно его?

— Я подобрал несколько странных фрагментов… — начал Ваймс, усаживаясь за стол. Перехватив непонимающий взгляд Моркоу, он объяснил: — Фрагментов головоломки, капитан. В основном это кусочки неба. И все-таки я думаю, что уже почти добрался до конца, потому что мне удалось сложить уголок. Какая такая гномья штука разговаривает под землей?

— Сэр?..

— Ты сам сказал, что гномы пытались что-то услышать. Ты решил, что они искали попавших в ловушку шахтеров. Но… не знаю… есть ли у гномов какие-нибудь штуки, умеющие говорить?

Моркоу нахмурился.

— Вы имеете в виду куб, сэр?

— Не знаю. Может, и имею. Объясни.

— Я видел несколько кубов у здешних глубинных гномов, сэр, но я уверен, что под городом ни одного нового не откопать. Обычно кубы находят в твердых скальных породах. В любом случае их нельзя услышать. Я никогда не слышал, чтобы они сами начинали говорить, когда их находили. Гномы бьются годами над одним кубом, пытаясь понять, как с ним обращаться!

— Прекрасно. А теперь — что такое куб? — спросил Ваймс, глядя на поднос «входящих». Как чудесно. Никаких записок от Э. И. Пессимала.

— Э… он похож на книжку, сэр. Которая разговаривает. Что-то вроде вашего Груши. Большинство кубов содержат толкования гномьих законов устами древних мудрецов. Это очень старое волшебство… я так думаю.

— Ты так думаешь? — переспросил Ваймс.

— Ну, техномантические Устройства — на вид они как будто сделаны…

— Капитан, я опять тебя не понимаю. Что такое Устройства и почему ты используешь это слово с большой буквы?

— Кубы — тоже Устройства, сэр. Никто не знает, кто их создал и с какой целью. Возможно, они старше, чем мир. Их находят в вулканах и самых глубоких скальных слоях. Большинство кубов в руках у грагов. Они используются в разных…

— Погоди. Ты хочешь сказать, что, когда кубы выкапывают, в них звучат гномьи голоса, которым уже миллион лет? Ей-богу, гномы не так давно…

— Нет, сэр. Гномы появились позже. Я не особо в этом разбираюсь, но полагаю, что в первых найденных кубах в основном звучали природные шумы: льющаяся вода, пение птиц, падение камней и так далее. Граги поняли, каким образом стирать посторонние звуки, чтобы освободить место для слов. Я слышал один такой куб, в котором были звуки леса. Десять лет звучания в предмете размером в два дюйма.

— Эти штуки высоко ценятся?

— Невероятно высоко. Стоят того, чтобы срыть гору гранита, как мы выражаемся… в смысле, мы — гномы, а не мы — стражники, сэр.

— Значит, ради куба стоит прорыть несколько тысяч тонн анк-морпорской грязи?

— Ради куба? Да! Значит, вот в чем дело? Но как он сюда попал? Обычный гном может за всю жизнь не увидеть ни одного куба. Ими пользуются только граги и великие вожди. И с какой стати кубу говорить первым? Его можно оживить, лишь произнеся ключевое слово!

— Погоди. Как выглядят кубы? Помимо того, что они кубические?

— Я видел мало кубов, сэр. Они… ну, не больше шести дюймов в высоту, по цвету как старая бронза… и светятся.

— Зеленым и синим? — быстро подсказал Ваймс.

— Да, сэр! Несколько таких было в шахте на Паточной улице.

— Кажется, я их тоже видел, — ответил Ваймс. — Судя по всему, с тех пор они раздобыли ещё один. Голоса из прошлого, э? Почему же я раньше никогда не слышал о кубах?

Моркоу помедлил.

— Вы очень заняты, сэр. Не можете же вы знать все.

Ваймс уловил в словах капитана крошечную толику упрека.

— Ты намекаешь, что я ограничен, капитан?

— Нет-нет, сэр. Вы интересуетесь буквально всеми аспектами полицейской деятельности и криминологии.

Иногда разгадать лицо Моркоу было невозможно. Ваймс не стал и пытаться.

— Я кое-чего не понимаю, — сказал он. — Но не сомневаюсь, что дело касается Кумской долины. Послушай… в чем заключается её секрет?

— Не знаю, сэр. И не думаю, что там в принципе есть секрет. Наверное, самая большая тайна Кумской долины — кто напал первым. Сами знаете, сэр, обе стороны утверждают, что противник напал из засады.

— Тебе интересно это знать? — спросил Ваймс. — И не все ли теперь равно?

— Вы имеете в виду — кто начал первым? Не все равно, сэр! — ответил Моркоу.

— Но я думал, что тролли и гномы ссорились с начала времён.

— Да. Но в Кумской долине произошла первая официальная битва, сэр.

— И кто победил?

— Сэр?..

— Я задал несложный вопрос. Кто победил в первой Кумской битве?

— Говорят, им помешал дождь, — сказал Моркоу.

— Битва остановилась из-за дождичка?

— Из-за страшного ливня, сэр. Над горами разразилась гроза. Вниз потекли потоки, полные валунов. Одних бойцов унесло, других убило молнией…

— В общем, день не удался, — закончил Ваймс. — Ладно, капитан. У нас есть какие-нибудь версии, куда могли деваться треклятые граги?

— У них был потайной туннель…

— Разумеется!

— …который они обрушили за собой. Я велел парням копать…

— Пусть прекратят. Граги могли спрятаться в безопасном месте, выехать из города в повозке или, черт возьми, просто надеть шлемы и кольчуги и сойти за обычных городских гномов. Хватит. Иначе люди измучаются. Пускай граги пока бегут. Думаю, мы ещё встретимся.

— Да, сэр. Они скрылись так быстро, что оставили кое-какие Устройства. Я приберег их для общей пользы. Видимо, граги очень испугались. Они взяли только кубы и сбежали. С вами все в порядке, сэр? Вы, кажется, взволнованы.

— На самом деле, капитан, я невероятно бодр. Хочешь послушать, как прошел день у меня?

Душевые в Ярде были притчей во языцех всего города. Ваймс лично оплатил их установку, после того как Ветинари ядовито намекнул, что это слишком дорого. Довольно примитивные, они, по сути, представляли собой всего-навсего шланги, соединенные с баками на верхнем этаже, но после ночи, проведенной в анк-морпоркском подземье, мысль о мытье казалась весьма притягательной. Ангва, тем не менее, медлила.

— Как приятно, — произнесла Салли, изящно поворачиваясь под струей воды. — Ты в порядке?

— Уж как-нибудь разберусь, — огрызнулась Ангва, становясь с краешку. — Полная луна, зов волка и так далее.

Салли перестала тереться мочалкой.

— Понимаю, — сказала она. — «Песика надо вымыть» и все такое, да?

— Обязательно надо было это говорить? — поинтересовалась Ангва, заставляя себя ступить на кафель.

— Ну а как ты обычно моешься? — спросила Салли, протягивая ей мыло.

— Включаю холодную воду и представляю, что это дождь. И не смей смеяться! Смени тему, и поскорее.

— Ну ладно. Как тебе подружка Шнобби?

— Беллочка? Дружелюбная. Хорошенькая.

— Точнее, фантастически красивая. Безупречные формы. Живая классика.

— Ну… да. В общем, да, — признала Ангва.

— И это — подружка Шнобби Шноббса?!

— Кажется, она считает именно так.

— Ты хочешь сказать, что она не заслуживает ничего лучшего? — уточнила Салли.

— Даже Верити Тянитолкай заслуживает лучшего, хотя она страшно косит, у неё руки как у грузчика и она зарабатывает на жизнь, продавая раков, — заметила Ангва. — Поверь, я не преувеличиваю.

— Верити — его прежняя подружка?

— Так утверждает Шнобби. Насколько я знаю, физическая сторона их отношений состояла в том, что она швыряла в него рыбиной всякий раз, когда он подходил слишком близко.

Ангва выжала остатки слизи из волос. От этой дряни было трудно избавиться. Более того, слизь отчаянно упиралась, застревая на краю сливного отверстия.

Ангва решила, что хватит с неё мытья. Она вообще не любила проводить слишком много времени под душем. Через шесть-семь заходов запах окончательно выветрится. Теперь главное — не забыть воспользоваться полотенцем, вместо того чтобы отряхнуться всем телом.

— Ты думаешь, я полезла в шахту, чтобы впечатлить капитана Моркоу? — стоя сзади, спросила Салли.

Ангва замерла с обмотанной полотенцем головой. Что ж, рано или поздно это должно было случиться…

— Нет, — сказала она.

— Твое сердце говорит иначе, — спокойно заметила Салли. — Не волнуйся, у меня нет шансов. У Моркоу учащается сердечный ритм каждый раз, когда он смотрит на тебя, а твое сердце на мгновение замирает, как только он появляется…

«Ага, сейчас мы поговорим раз и навсегда, сказал внутренний волк, который всегда маячил неподалеку. — Тут-то мы и выясним отношения, когти против клыков…»

Нет! Не слушай волка.

Но пусть сначала эта тварь перестанет слушать своих летучих мышей.

— Оставь в покое наши сердца, — прорычала Ангва.

— Не могу. Ты ведь не можешь отключить нос, правда?

Внутренний волк замолчал, и Ангва слегка расслабилась. Значит, сердце Моркоу бьется быстрее?..

— Нет, не могу, — ответила она.

— Он когда-нибудь видел тебя без формы?

«Ох, боги», — подумала Ангва и потянулась за рубашкой.

— Э… ну конечно, — пробормотала она.

— Я имею в виду, в какой-нибудь другой одежде. Например, в платье? — продолжала Салли. — Ну же. Каждый коп проводит хотя бы часть времени в штатском. Это помогает ему понять, что он не на службе.

— Мы здесь работаем двадцать четыре часа в сутки и восемь дней в неделю, — буркнула Ангва. — В Страже всегда…

— То есть так работает Моркоу, потому что ему нравится, а ты просто соглашаешься? — уточнила вампирша, и удар попал в цель.

— Это моя жизнь! С какой стати мне выслушивать советы вампира?

— Потому что ты вервольф, — сказала Салли. — И только вампир посмеет тебе советовать. Вовсе необязательно все время ходить за Моркоу по пятам.

— Слушай, я знаю! Но мы, вервольфы, такие! Мы не можем с собой совладать!

— Но я же совладала. Черную ленточку я получила не просто за то, что дала торжественное обещание. Вступление в Лигу не значит, что мне перестало хотеться крови. Но я перестала откликаться на зов. По крайней мере, ты можешь поохотиться ночью на цыплят!

Настала мертвая тишина. Наконец Ангва спросила:

— Ты знаешь про цыплят?..

— Да.

— Я за них плачу.

— Не сомневаюсь.

— И вообще это не каждую ночь.

— Разумеется. А ты знаешь, что есть люди, которые добровольно… составят вампиру компанию за ужином, лишь бы все было обставлено стильно? И это нас считают странными?.. — Салли принюхалась. — Кстати, чем ты моешь голову?

— Антиблошиный шампунь «Славный песик», «Виллард бразерс», — ответила Ангва. — Он придает блеск, — немедленно добавила она. — Слушай, давай договоримся. Допустим, мы несколько часов вместе бродили по подземелью и, возможно, пару раз спасли друг дружке жизнь, но это не значит, что мы теперь подруги, ясно? Просто… мы оказались в одном и том же месте в одно и то же время!

— Тебе и правда нужен выходной, — сказала Салли. — В любом случае я собиралась угостить Беллочку, и Шелли хотела к нам присоединиться. Что скажешь? Мы в любом случае будем не на дежурстве. Иногда надо развлекаться.

Ангва боролась с эмоциями, которые напоминали клубок змей. Беллочка действительно была очень добра — гораздо добрее, чем ожидаешь от существа, на котором четыре дюйма одежды и шестидюймовые шпильки.

— Ну же, — подбодрила Салли. — Не знаю, как насчет тебя, а я ещё не прополоскала горло от подземной грязи.

— Ладно, ладно! Но это не значит, что мы подруги!

— Договорились.

— Я вообще не из тех, кто легко привязывается, — добавила Ангва.

— Да-да. Я вижу.

Ваймс сидел и смотрел в записную книжку. Он записал и обвёл слова «говорящий куб».

Краем уха он слышал привычный шум Ярда — сутолоку во дворе старой лимонадной фабрики, где вновь собирались добровольцы, просто на всякий случай, грохот полицейского фургона, слитный гул голосов с нижнего этажа…

Немного подумав, он записал «старый колодец» и тоже обвёл.

Он воровал сливы в садах Эмпирического Полумесяца вместе с другими мальчишками. Половина домов пустовала, и никто не гонял воришек. Да, они действительно видели там колодец, но он и тогда уже был засыпан мусором, а сверху порос травой. Они наткнулись на кирпичную кладку только потому, что искали камни, чтобы сбивать сливы.

Значит, что-то лежало прямо на дне — там, куда направлялись гномы. Оно оказалось в колодце пятьдесят или шестьдесят лет назад…

Даже сорок лет назад в Анк-Морпорке редко попадались гномы, и они были не настолько богаты и влиятельны, чтобы приобрести куб. Это были работяги, искавшие лучшей жизни (хотя бы в перспективе). Кто мог выбросить говорящую коробочку, которая стоит гору золота? Этот тип, должно быть, совсем сошел с ума…

Ваймс неподвижно сидел, глядя на собственные каракули. Где-то вдалеке Детрит выкрикивал команды.

Ваймс чувствовал себя как человек, который переходит реку вброд по камням. Он добрался почти до середины, но следующий камень слишком далеко, и до него можно достать лишь ценой нешуточных усилий. В любом случае он уже занес одну ногу, и теперь предстояло либо наступить, либо упасть…

Он написал «Методия Плут» и несколько раз обвёл слова, продавливая карандашом дешевую бумагу.

Должно быть, Плут побывал в Кумской долине. Предположим, там он нашел куб, бог весть как. Например, эта штука просто валялась на земле. Так или иначе, Плут принес её домой. Он написал свою картину и сошел с ума — а в промежутке между этими двумя событиями куб заговорил…

Ваймс написал «ключевое слово» и обвёл кружком — так сильно, что карандаш сломался.

Что, если Плут не мог найти нужное слово, чтобы заставить куб замолчать? И тогда он бросил его в колодец…

Ваймс начал писать сломанным карандашом: «Жил ли Плут в Эмпирическом Полумесяце?», но сдался и попытался просто запомнить.

…потом Плут умер, потом написали эту проклятую книгу. Сначала она не пошла, но недавно её переиздали, и… да, теперь в городе множество гномов. Некоторые из них прочли книгу и каким-то образом поняли, что секрет в упомянутом кубе. Они решили его найти. Но как? Черт возьми. Разве в книге не сказано, что секрет Кумской долины — в картине? Ну ладно. Может быть, Плут каким-то образом указал на полотне местонахождение куба? Ну и что? Что плохого могла сказать эта штуковина, чтобы убивать бедолаг, услышавших её?

«По-моему, я ошибаюсь. Это не моя коровка. Это овца с вилами. К сожалению, она ещё и крякает».

Ваймс, окончательно запутавшись, расхаживал по кабинету. Наконец он почувствовал, что напал на некий след. Но куда он вел?

«Как обернулись бы события, будь у нас доказательство, что, скажем, гномы первыми напали на троллей из засады? Не случилось бы ничего такого, чего уже не случалось до сих пор. Всегда можно найти оправдание, которое понравится твоим сородичам. Какая разница, что там думают враги? Доказательства не сыграют никакой роли…»

В дверь кабинета тихонько постучали. Так стучат, когда втайне надеются, что ответа не будет. Ваймс вскочил и распахнул дверь.

В коридоре стоял Э. И. Пессимал.

— Привет, Э. И., — сказал Ваймс, возвращаясь к столу и откладывая карандаш. — Заходите. Чем могу помочь? Как ваша рука?

— Э… не могли бы вы уделить мне немного времени, ваша светлость?

«Ваша светлость». На сей раз у Ваймса недостало сил возражать.

Он сел. Э. И. Пессимал так и не снял кольчуги, на которой красовался значок добровольца. Чистеньким его было уже не назвать. От удара Кирпича он как мячик пролетел через всю площадь.

— Э… — начал Э. И. Пессимал.

— Придется начать с младшего констебля, но человек с вашими способностями продвинется до сержанта меньше чем через год. И у вас будет отдельный кабинет, — сказал Ваймс.

Э. И. Пессимал закрыл глаза.

— Откуда вы знаете?..

— Вы укусили пьяного тролля. И тогда я подумал: Э. И. рожден для того, чтобы носить значок стражника. Вы всегда об этом мечтали, правда? Но были слишком маленьким, слабым и застенчивым, чтобы поступить в Стражу. Больших и сильных я найду где угодно, а сейчас мне нужны люди, которые умеют писать, не ломая карандаш. Вы станете моим помощником. Будете заниматься бумажной работой. Читать рапорты и определять, что важно, а что нет. А чтобы научиться отличать важное от неважного, придется, как минимум два раза в неделю дежурить на улицах.

По щеке Э. И. Пессимала скатилась слеза.

— Спасибо, ваша светлость, — хрипло произнес он и выпятил грудь (если можно так выразиться).

— Разумеется, сначала вам нужно закончить отчет для Ветинари, раз уж вы получили такое поручение, — добавил Ваймс. — А пока что, с вашего позволения, я займусь делами. Буду рад видеть вас в Страже, младший констебль Пессимал.

— Спасибо, ваша светлость!

— И не зовите меня «ваша светлость», — сказал Ваймс. Он ненадолго задумался и решил, что Э. И. это заслужил. Одним заходом. — Зовите меня «мистер Ваймс».

«Мы делаем успехи, — подумал он, когда радостный Э. И. Пессимал ушел. — Патрицию это не понравится, и точка, поэтому, насколько я понимаю, никакой оборотной стороны тут нет. Quis custodiet ipsos custodes, qui custodes custodient? «Кто сторожит стража, сторожащего стражников?» Если не ошибаюсь, это переводится именно так. Ну… ваш ход, милорд».

Он снова принялся ломать голову над записями в блокноте, когда без стука отворилась дверь и вошла Сибилла с тарелкой.

— Ты слишком мало ешь, Сэм, — заявила она. — А ваша столовая — просто ужас. Сплошь жир и мучное!

— Боюсь, дорогая, именно такую еду предпочитают мужчины, — виновато ответил Ваймс.

— По крайней мере, я вычистила урну для заварки, — удовлетворенно продолжала Сибилла.

— Урну для заварки? — замогильным голосом переспросил Ваймс. Опустошить урну было все равно что стереть патину с произведения искусства.

— Да, такое ощущение, что внутри была смола. У вас здесь не так уж много приличной еды, но я все-таки сделала тебе сэндвич с беконом, салатом и помидорами.

— Спасибо, дорогая. — Ваймс осторожно приподнял хлеб сломанным карандашом. С его точки зрения, салата было слишком много — то есть больше одного листка.

— Тебя хотят видеть гномы, Сэм, — сказала Сибилла. Её это явно тревожило.

Ваймс встал так быстро, что стул упал.

— Юный Сэм в порядке?

— Да, Сэм. Это городские гномы. Полагаю, ты их всех знаешь. Они говорят, что хотят поговорить с тобой про…

Но Ваймс уже несся по лестнице, по пути вытаскивая меч.

Гномы нервно сгрудились возле столика дежурного. Обилие железа, гладкие бороды и почтенные брюшки намекали, что этим гномам живется хорошо.

Ну, или жилось до сих пор.

Ваймс предстал перед ними как воплощенная ярость.

«Ах вы подлые мелкие крысоеды, тупоголовые обитатели тьмы! Что хорошего вы принесли в наш город? О чем вы думали? Вам были нужны здесь граги? Вы посмели не согласиться с тем, что говорил Бедролом, с этой ядовитой древней ложью, или вы сказали: да, Бедролом заходит слишком далеко, но в чем-то он прав? А теперь вы пришли сюда, ломая руки и твердя, как это ужасно, но вы тут ни при чем? Кто же были те гномы в толпе? Разве не вы — главы диаспоры? Разве не вы возглавляете городских гномов? Теперь, после того как телохранители того ублюдка попытались убить мою семью, вы явились жаловаться? Разве я нарушил какой-нибудь закон, наступил кому-нибудь на тысячелетнюю мозоль? К черту ваши законы. И вас к черту».

Он чувствовал, как эти слова рвались наружу, и от попыток удержать их у Ваймса заныл живот и заболели виски. «Пусть только кто-нибудь пискнет, — подумал он. — Пусть только кто-нибудь высокопарно пожалуется. Ну же».

— Ну? — произнес он.

Гномы заметно подались назад. Ваймс подумал: может быть, они прочли его мысли, которые так громко звучали в голове?

Кто-то из гномов кашлянул.

— Командор Ваймс…

— Ты ведь Порс Рукисила, если не ошибаюсь? — спросил Ваймс. — Компаньон в фирме «Коренной-и-Рукисила»? Вы делаете арбалеты.

— Да, командор. И…

— Сложить оружие! Все! Все до единого! — рявкнул Ваймс.

Воцарилось молчание. Краем глаза Ваймс заметил парочку гномов-стражников, которые, по крайней мере, притворялись, что заняты делом, одновременно поднимаясь с мест.

Отчасти он знал, что сделал опасную глупость, хотя прямо сейчас Ваймсу хотелось врезать какому-нибудь гному, но сделать это оружием было нельзя. В любом случае большая часть железа, которую носили гномы, служила лишь для устрашения, но гном скорее останется без штанов, чем без топора. Это были серьезные городские гномы, которые заседали в гильдиях, и так далее.

Боги, он зашел слишком далеко.

Ваймс буркнул:

— Ладно, оставьте топоры. Все остальное поставьте к стенке. Вам выдадут расписку.

На мгновение — на долгое мгновение — Ваймсу показалось (точнее, он понадеялся), что они откажутся. Но потом кто-то из них сказал:

— Надо сделать так, как велел командор. Времена непростые. Нужно к ним приспосабливаться.

Ваймс пошел в кабинет, слыша за спиной лязг и грохот. Он всей тяжестью рухнул в кресло, так что отвалились колесики. Расписка — это был удар ниже пояса. Ваймс похвалил себя.

На столе, на небольшой подставке, которую сделала Сибилла, лежал официальный жезл. На самом деле он был размером с обычную дубинку стражника, но сделан из розового дерева, а не дуба и украшен серебром. Впрочем, весил он изрядно. Во всяком случае, достаточно, чтобы отпечатать на лбу у гнома слова «Защищаю королевский мир».

Гномы вошли, значительно облегченные.

«Хотя бы слово, — подумал Ваймс в ядовитом тумане. — Одно, черт подери, слово. Ну же. Хотя бы дохните неправильно…»

— Так. Чем могу помочь? — поинтересовался он.

— Э… вы, конечно, всех нас знаете, — начал Порс, пытаясь улыбнуться.

— Быть может. Тот, что рядом с тобой, Хвать Громобой, который недавно выпустил новую линию духов и косметики «Дамский секрет». Моя жена всегда пользуется вашей продукцией.

Громобой, в традиционной кольчуге, трехрогом шлеме и с огромным топором за плечом, смущенно кивнул. Ваймс перевел взгляд дальше.

— А ты Сета Сталегрыз, владелец сети одноименных булочных. Дальше — Гимлет Гимлет, хозяин двух знаменитых гномьих закусочных «Вкус крыс» и ещё одной, недавно открытой на Чердачнопчельной улице… — Ваймс обвёл глазами кабинет, гном за гномом, пока не вернулся к переднему ряду — и к гному, скромно одетому по гномьим стандартам, который внимательно наблюдал за ним. У Ваймса была хорошая память на лица. Где-то он его недавно видел, но не помнил где. Возможно, за половинкой метко брошенного кирпича…

— А тебя, кажется, я не знаю, — сказал он.

— Нас не представили, командор, — добродушно ответил гном. — Но я очень интересуюсь теорией игр…

«Академия мистера Блеска», — подумал Ваймс. Судя по голосу, именно этот гном несколько минут назад проявил дипломатический талант. На нем были простой круглый шлем и кожаная куртка под кольчугой, борода была подстрижена аккуратнее привычного гномьего фасона «куст терновника». По сравнению с другими он выглядел… каким-то обтекаемым. Ваймс даже топора не заметил.

— Да? — уточнил он. — Ну а я ни во что не играю. Как тебя зовут?

— Грох Грохссон, командор. Граг Грохссон.

Ваймс осторожно взял декоративную дубинку и покатал её в ладонях.

— Ты не глубинный гном? — спросил он.

— Некоторые гномы мыслят современно, сэр. Они полагают, что тьма — это не глубина шахты, а состояние сознания.

— Очень мило с вашей стороны, — сказал Ваймс.

«Ах, какие мы теперь милые и прогрессивные! А где же ты был вчера? Зато теперь все козыри на руках у меня! Эти сукины дети убили четырех городских гномов! Они вломились ко мне в дом и попытались убить мою жену! А теперь думают тихонько ускользнуть? Но, куда бы они ни делись, я их откопаю!»

Ваймс вернул дубинку на подставку.

— Я уже сказал: чем могу быть полезен, господа?

Он заметил, что все присутствующие, физически или мысленно, повернулись к Грохссону.

«Понятно. Похоже, здесь десяток обезьянок и один шарманщик…»

— Чем мы можем помочь вам, командор? — спросил граг.

Ваймс уставился на него.

«Вы могли им помешать. Вот как вы могли помочь. И не делайте похоронные лица. Возможно, вы не сказали «да», но вы, черт возьми, не сказали «нет» достаточно громко! Я ничем вам не обязан. И не приходите ко мне, черт подери, за отпущением грехов!»

— Прямо сейчас? Ну, например, вы можете выйти на улицу, подойти к самому большому троллю, какого встретите, и дружески пожать ему руку, — сказал Ваймс. — Впрочем, достаточно будет, если вы просто выйдете на улицу. Честное слово, я сейчас очень занят, господа, а лошадей на переправе не меняют.

— Граги направляются в горы, — произнес Грохссон. — Они обогнут Убервальд и Ланкр, поскольку сомневаются, что их там тепло встретят. То есть они пойдут через Лламедос. Там полно пещер…

Ваймс пожал плечами.

— Мы понимаем, что вы расстроены, мистер Ваймс, — продолжал Грохссон. — Но мы…

— В морге сейчас лежат два мертвых убийцы, — перебил Ваймс. — Один из них умер от яда. Что вам об этом известно? И называйте меня «командор Ваймс», будьте так любезны.

— Говорят, они принимают медленно действующий яд, прежде чем отправиться на опасное задание, — сказал Грохссон.

— Так сказать, жгут корабли? Как интересно. Но сейчас меня интересуют живые. — Он встал. — Я должен повидать одного арестованного гнома, который не желает со мной разговаривать.

— Это, должно быть, Мудрошлем, — заметил Грохссон. — Он родился в городе, командор, но три месяца назад, против воли родителей, отправился учиться в горы. Я уверен, ничего такого он не задумывал. Он просто пытался обрести себя.

— Пускай займется этим в камере, — резко отозвался Ваймс.

— Я могу присутствовать при вашем разговоре? — спросил граг.

— Зачем?

— Во-первых, чтобы предотвратить слухи о том, что с ним дурно обращались.

— Или запустить их? — намекнул Ваймс.

«Кто сторожит стражников? — спросил он себя. — Я!»

Грохссон спокойно взглянул на командора.

— Я хочу… разрядить атмосферу, сэр.

— В мои привычки не входит избивать арестованных, если вы это имеете в виду.

— И я уверен, что вы не сделаете этого сегодня.

Ваймс открыл рот, чтобы выгнать грага из помещения, но тут же остановился. Мелкий нахал попал в самую точку. Ваймс находился на грани срыва с той минуты, как вышел из дому. У него покалывало пальцы, в животе стягивался узел, от резкой боли ломило голову. Кто-то заплатит за все это… это… в общем, за это. Причём необязательно какая-нибудь издерганная пешка вроде Мудрошлема.

Ваймс не поручился бы — о, не поручился бы, — что он сделает, если пленник вздумает возражать или умничать. Бить арестованных… коготок увяз — всей птичке пропасть. Стоит сделать это один раз по серьезному поводу — и в дальнейшем повод уже не понадобится вовсе. Хорошие парни не совершают плохих поступков. Иногда зоркий стражник, который сидит в голове у каждого копа, обретает лишнюю пару глаз.

Чтобы вершить правосудие, его нужно видеть. Значит, Ваймс присмотрит, чтобы все шло должным порядком.

— Господа, — сказал Ваймс, глядя на грага, но обращаясь ко всем присутствующим. — Я знаю вас, вы знаете меня. Вы — уважаемые гномы, которые обладают определенным положением в городе. Я хочу, чтобы вы поручились за мистера Грохссона, потому что я вижу его первый раз в жизни. Ну же, Сета. Я тебя сто лет знаю. Что скажешь?

— Они убили моего сына, — сказал Сталегрыз.

И в голове у Ваймса как будто обрушился топор. Он рассек трахею, сердце, желудок… и исчез. Ярость сменилась ледяным холодом.

— Простите, командор, — тихо произнес Грохссон. — Но это правда. Сомневаюсь, что Гюнтер Сталегрыз интересовался политикой. Он просто поступил работать в шахту, потому что хотел несколько дней поворочать лопатой и почувствовать себя настоящим гномом.

— Они бросили его умирать в грязи, — продолжал Сталегрыз до жути бесстрастным голосом. — Мы окажем вам любую помощь, какая потребуется. Любую. Но убейте их всех, когда найдете.

Ваймс мог лишь ответить:

— Я их найду.

Он не сказал: «Убить их? Нет. Если они сдадутся, если не обратят против меня оружие… Коготок увяз — всей птичке пропасть».

— Мы сейчас уйдем и не будем больше вам мешать, — сказал Рукисила. — Мы хорошо знаем грага Грохссона. Возможно, он слишком современен. Слишком молод. Не из тех грагов, к каким мы привыкли, но… да, мы ручаемся за него. Доброго вам вечера, командор.

Ваймс уперся взглядом в стол, пока они выходили. Когда он поднял голову, граг стоял перед ним с тонкой терпеливой улыбкой на лице.

— Вы не похожи на грага, — сказал Ваймс. — Вы выглядите как самый обыкновенный гном. Почему я никогда раньше о вас не слышал?

— Наверное, потому, что вы полицейский? — кротко предположил Грохссон.

— Я понял намёк. То есть вы не глубинный гном?

Грохссон пожал плечами.

— Я умею мыслить глубинно. Я родился в городе, командор, как и Мудрошлем. Мне не нужна гора над головой, чтобы быть гномом.

Ваймс кивнул. Городской парнишка, не какой-нибудь горный бородач. Быстро соображает. Неудивительно, что он нравится лидерам гномьей диаспоры.

— Ладно, мистер Грохссон, пошли. Но при двух условиях. Условие первое: у вас пять минут, чтобы раздобыть набор для «Шмяка». Справитесь?

— Думаю, да, — сказал гном, слегка улыбнувшись. — А второе условие?

— Сколько вам понадобится времени, чтобы научить меня играть?

— Вас? А вы когда-нибудь играли?

— Нет. Один тролль недавно показал мне игру, но я ничем таким не баловался с самого детства. Впрочем, мальчишкой я неплохо играл в «пьяную крысу».[231]

— Думаю, двух-трех часов будет… — начал Грохссон.

— Некогда, — перебил Ваймс. — У вас есть десять минут.

Пьянка началась в «Ведре» на Блестючей улице. Завсегдатаями этого паба были стражники. Его хозяин, мистер Сырр, знал, что нужно клиентам. Стражники предпочитали пить в таком месте, где ничто не напоминало бы им об их профессии. Бурное веселье здесь не поощрялось.

Потом Беллочка предложила перейти в «Слава богу, здесь открыто».

Ангва была не в лучшем настроении, но у неё недостало духу сказать «нет». Хотя Беллочку судьба наградила телом, способным пробудить ненависть в любой женщине, этот недостаток компенсировался тем, что Беллочка и вправду оказалась очень мила. Во-первых, самоуважения у неё было не больше чем у гусеницы, а во-вторых, и мозгов примерно столько же (и собеседник неизбежно понимал это с первых же фраз). Судя по всему, одно уравновешивало другое; наверное, какой-то добродушный бог сказал: «Прости, детка, ты получилась тупее потолочной балки, но не огорчайся, на это никто не обратит внимания».

И желудок у неё был луженый. Ангва гадала, сколько мужчин скончалось в тщетных попытках напоить Беллочку до потери сознания. Алкоголь совершенно не ударял ей в голову. Возможно, он просто не находил дороги к мозгу. Но Беллочка была приятной и добродушной собутыльницей, если избегать в беседе намеков, иронии, сарказма, юмора, сатиры и трехсложных слов.

Ангва злилась, потому что ей до смерти хотелось пива, а молодой человек за стойкой решил, что «пинта «Винкля»» — это название коктейля. Неудивительно, учитывая ассортимент тамошних напитков.

— Что такое «Бурлящий оргазм»? — поинтересовалась Ангва, изучая меню.

— Похоже, мы вовремя с тобой познакомились, — заметила Салли.

— Нет, — Ангва под общий смех вздохнула: типично вампирский ответ! — Я имею в виду, из чего это сделано?

— «Альмонте», «Валулу», виски-крем «Медвежьи объятия» и водка, — сказала Беллочка, которая знала рецепты всех существующих на свете коктейлей.

— И как он действует? — спросила Шелли, привставая на цыпочки, чтобы посмотреть поверх стойки.

Салли заказала четыре порции и вновь повернулась к Беллочке:

— Значит… ты и Шнобби Шноббс?.. Ну и как у вас?..

Все трое навострили уши.

К чему ещё нужно было привыкнуть в присутствии Беллочки, так это к общему молчанию. Как только она входила, воцарялась тишина. Иногда из сумрака доносился вздох. Даже богиня пошла бы на преступление ради такого тела, как у Беллочки.

— Шнобби милый, — сказала Беллочка. — Он меня смешит. И не распускает руки.

На трех лицах отразилось сосредоточенное раздумье. Речь шла о Шнобби. Было слишком много вопросов, которые они не собирались задавать.

— А ты видела, как он давит прыщи? — поинтересовалась Ангва.

— Да! Я думала, что лопну со смеха! Он такой забавный!

Ангва уставилась в бокал. Шелли кашлянула. Салли принялась изучать меню.

— И он очень верный, — продолжала Беллочка. Словно догадавшись, что этого недостаточно, она грустно добавила: — Если хотите знать, он первый парень, который пригласил меня на свидание.

Салли и Ангва дружно выдохнули. До них дошло. Значит, вот в чем проблема! Притом запущенная…

— Понимаете… у меня слишком густые волосы, слишком длинные ноги и слишком большие сиськи… — продолжала Беллочка, но Салли подняла руку, призывая к молчанию.

— Во-первых, Беллочка…

— Меня зовут Бетти, — сказала та и высморкалась таким изящным жестом, что самый гениальный скульптор в мире продал бы душу, чтобы запечатлеть это в мраморе. Вместо «Бетти» получилось «Брлм».

— Во-первых… Бетти, — повторила Салли, произнеся имя с некоторым усилием, — ни одна женщина младше сорока пяти…

— Пятидесяти, — поправила Ангва.

— Да… так вот, ни одна женщина младше пятидесяти не станет употреблять слово «сиськи» применительно к себе. Не станет — и точка.

— А я и не знала. — Беллочка шмыгнула носом.

— Да уж, — сказала Ангва.

Господи, каким образом объяснить женщине вроде Беллочки, которой имя «Бетти» подходит ничуть не более гвоздя во лбу, что у неё «синдром никчемушника»? Притом не какой-нибудь частный случай — это был синдром воплощённый, во всей красе, в своей незамутненной сути, классический пример, из которого следовало набить чучело и сохранить в качестве наглядного пособия для студентов. И Беллочка была счастлива с капралом Шнобби!

— Я сейчас тебе кое-что объясню… — начала Ангва и тут же умолкла, пораженная масштабами задачи. — Слушай… может быть, сначала выпьем ещё? Какой там следующий коктейль?

Шелли сверилась с меню.

— «Розовый трясун»! — объявила она.

— Прекрасно! Дайте четыре!

Фред Колон заглянул сквозь решетку. В общем и целом он был неплохим тюремщиком — у него всегда стоял наготове горячий чайник, он, как правило, был дружески расположен к большинству людей и слишком туп, чтобы попасться на уловку. Вдобавок он хранил ключи от камер в жестяной коробке в нижнем ящике стола, вне досягаемости палок, рук, собак, хитроумно брошенного пояса или специально обученной паукообразной клатчской обезьяны.[232]

Он слегка беспокоился насчет этого гнома. В тюрьму кто только не попадал и обычно арестанты изрядно шумели, но этот тип… Колон даже не знал, что хуже — когда гном рыдал или замолкал. Пришлось поставить свечку на табурете у решетки, потому что арестованный страшно нервничал, если было мало света.

Он задумчиво помешал чай и протянул кружку Шнобби.

— Слушай, у нас тут настоящее чудо, — сказал Колон. — Если гном боится темноты, значит, у него крыша поехала. Он даже не притронулся к чаю и бисквитам. Что скажешь?

— Что его бисквиты съем я, — ответил Шнобби, потянувшись к тарелке.

— Чего ты вообще здесь делаешь? — спросил Фред. — Я думал, ты куда-нибудь пойдешь и будешь пялиться на девчонок.

— Беллочка сегодня угощает подруг выпивкой.

— О-о, лучше предупреди её, — сказал Фред Колон. — Сам знаешь, как оно бывает. В конце концов, они перепиваются, визжат и ведут себя неподобающим образом, например, срывают лифчики, ну и все такое. Это называется… — он почесал в затылке, — неразборчивое пьянство.

— Она пошла с Ангвой, Салли и Шелли, сержант, — ответил Шнобби, беря очередной бисквит.

— Не теряй бдительности, Шнобби. Женщины сговариваются против мужчин… — Фред вдруг замолчал. — Вампир и вервольф пошли пить вместе? Помяни моё слово, парень: лучше не выходи сегодня на улицу. Если они начнут…

Он заткнулся, услышав голос Сэма Ваймса, донесшийся с верхней площадки каменной лестницы. Вслед за голосом явился и его обладатель.

— Значит, я должен помешать им собраться кучкой, правильно?

— Если играете за троллей, то да, — ответил кто-то. — Плотный гномий строй сулит троллям неприятности.

— Тролли напирают, гномы бросаются.

— Точно.

— И никто не может перепрыгнуть через камень, который лежит в центре.

— Да.

— И все-таки мне кажется, что гномы должны победить.

— Посмотрим. Очень важно…

Ваймс остановился, увидев Шнобби и Колона.

— Так, парни, мне надо поговорить с арестованным. Как он там?

Фред указал на скорчившуюся фигуру на койке в дальнем углу камеры.

— Капитан Моркоу с полчаса назад пытался с ним поговорить — вы ведь знаете, он умеет расположить к себе. Но только он не вытянул из этого гнома ни слова. Я зачитал арестованному его права, но не спрашивайте, понял ли он что-нибудь. Он, во всяком случае, отказался от чая с бисквитами. Они полагаются ему по параграфам 5 и 5-б, — добавил Фред, меряя Грохссона взглядом. — Параграф 5-в он получит, если нам выдадут «Чайное ассорти».

— Он может ходить? — спросил Ваймс.

— Кое-как волочит ноги, сэр.

— Ну, так тащи его сюда, — потребовал Ваймс и, заметив испытующий взгляд Фреда, направленный на Грохссона, продолжал: — Этот джентльмен желает удостовериться, что мы не прибегнем к резиновой дубинке, сержант.

— А я и не знал, что она у нас есть, мистер Ваймс.

— Нету, — ответил Ваймс. — И потом, какой смысл лупить арестанта штукой, которая пружинит, — добавил он, взглянув на Грохссона. Тот вновь улыбнулся своей странной тонкой улыбкой.

На столе горела свеча. Фред зачем-то поставил ещё одну на табурете рядом с решеткой единственной занятой камеры.

— Здесь темновато, а, Фред? — сказал Ваймс, сдвинув кружки и груду старых газет, которыми был завален стол.

— Да, сэр. Гномы забрали у нас несколько свечей, чтобы поставить вокруг своего прокля… жуткого знака, — ответил Фред, нервно взглянув на Грохссона. — Прошу прощения, сэр.

— Почему его нельзя просто сжечь?.. — буркнул Ваймс, кладя на стол доску для «Шмяка».

— Это очень опасно, особенно теперь, когда Призывающая Тьма вошла в мир, — сказал Грохссон.

— Вы в это верите? — спросил Ваймс.

— Верю? Нет, — ответил граг. — Я просто знаю, что она существует. Троллей надо расставить вокруг центрального камня, — деликатно подсказал он.

Чтобы разместить крошечных воинов на доске, понадобилось некоторое время, как и на то, чтобы вывести из камеры Мудрошлема. Фред Колон осторожно направлял арестованного, держа за плечо, и гном шёл, словно во сне, закатив глаза, так что виднелись одни белки. Железные сапоги скрипели на каменном полу.

Фред бережно усадил его на стул и придвинул ближе вторую свечу. Как по волшебству, гном устремил взгляд на игрушечную армию, не обращая внимания больше ни на что вокруг.

— Мы тут играем, мистер Мудрошлем, — негромко сказал Ваймс. — Выбирайте, за кого хотите сыграть.

Мудрошлем протянул дрожащую руку и коснулся фигурки. Тролль. Гном предпочел играть за троллей. Ваймс вопросительно взглянул на стоявшего рядом Грохссона и в ответ вновь получил улыбку.

Так, значит, нужно собрать кучкой как можно больше гномов… Ваймс помедлил и отправил фигурку гнома в другой край доски. Фигурка щелкнула о дерево, и тут же эхом отозвался второй щелчок — Мудрошлем двинул своего тролля. Хоть он и казался спящим, его рука мелькнула с удивительной быстротой.

— Кто убил четверых гномов в шахте, Мудрошлем? — негромко спросил Ваймс. — Кто убил этих городских парней?

Тусклые глаза взглянули на него, затем многозначительно обратились на доску. Ваймс наугад двинул следующую фигурку.

— Темные гномы, — шепотом ответил Мудрошлем, с легким щелчком переставляя тролля.

— Кто приказал?

Снова взгляд, снова ход наугад и ответное движение, такое быстрое, что обе фигурки как будто коснулись доски одновременно.

— Граг Бедролом.

— Зачем?

Щелк-щелк.

— Они слышали, как эта штука говорит.

— Какая штука? Куб?

Щелк-щелк.

— Да. Его вырыли. Он сказал, что говорит голосом Бхриана Кровавого Топора.

Ваймс услышал, как ахнул Грохссон, и поймал взгляд Фреда Колона. Он кивком указал ему на дверь и что-то шепнул.

— Кажется, это легендарный король гномов? — уточнил Ваймс.

Щелк-щелк.

— Да. Он командовал гномами в Кумской долине, — ответил Мудрошлем.

— И что же сказал его голос?

Щелк-щелк.

И ещё один щелк — Фред Колон запер дверь и встал перед ней, с совершенно бесстрастным лицом.

— Не знаю. Пламен сказал — что-то такое о битве. Он объяснил, что куб лжет.

— Кто убил грага Бедролома?

Щелк-щелк.

— Не знаю. Пламен позвал меня на совет и сказал, что у грагов случилась ужасная драка. Пламен сказал, один из них убил Бедролома в темноте шахтерским молотком, но неизвестно, кто именно. Они дрались друг с другом…

«И все были одеты одинаково, — подумал Ваймс. — Только силуэты. Запястий не видно…»

— Зачем они хотели его убить?

Щелк-щелк.

— Чтобы помешать Бедролому уничтожить слова. Он визжал и бил по кубу молотом!

— В кубе есть… чувствительные места. Если неправильно до них дотронуться, звук может исчезнуть совсем, — шепотом объяснил Грохссон.

— Молоток справится с этой задачей, куда бы он ни ударил, — заметил Ваймс.

— Нет, командор. Кубы необычайно прочны.

— Неудивительно.

Ваймс вновь повернулся к Мудрошлему.

— Уничтожать ложь нельзя, но можно убивать шахтеров? — уточнил он.

Щелк.

Он услышал, как Грохссон со свистом втянул воздух. Да, да, выразиться можно было и удачнее. Ответного «щелк» не последовало. Мудрошлем опустил голову.

— Неправильно было убивать рабочих, — прошептал он. — И ложь уничтожать можно… Но нехорошо так думать, поэтому я… я ничего не сказал. Старые граги разозлились, разволновались и запутались, поэтому Пламен взял все на себя. Он сказал: если один гном убивает другого под землей, людей это не касается. Он сказал, что все уладит, пусть только они его слушаются. Он велел тёмным стражам перенести труп в недавно отрытое помещение. И… велел мне принести мою дубинку…

Ваймс взглянул на Грохссона и шепотом повторил: «Дубинку?» Граг энергично кивнул в ответ.

Мудрошлем сидел молча, скорчившись, а потом медленно поднял руку и переставил фигурку тролля. Щелк.

Щелк-щелк. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Ваймс пытался освободить хотя бы несколько мозговых клеток для игры, в то время как ум мучительно старался сложить воедино разрозненные факты, которые выдавал Мудрошлем.

Значит… все началось, когда граги явились сюда в поисках волшебного куба, умеющего говорить…

— Как они попали в город? Откуда узнали, что куб здесь?

Щелк-щелк.

— Когда я отправился учиться, то взял с собой экземпляр «Энциклопедии». Пламен отобрал её, но потом они позвали меня на совет и сказали, что это очень важно и они хотят оказать мне честь, взяв с собой в город. Пламен сказал, это прекрасная возможность. Он сказал, что у грага Бедролома великая миссия…

— Они даже не знали про картину?

— Граги живут под горой. Они думают, что люди — ненастоящие. Но Пламен умен. Он сказал, всегда ходили слухи, что из Кумской долины что-то унесли.

«Держу пари, он неглуп, — подумал Ваймс. — Значит, они пришли сюда, взялись за привычную работу и принялись ворошить грязь и искать куб гномьими способами. Они его нашли. Но бедолаги, которые копали туннель, услышали куб. Все знают, что гномы большие сплетники. Поэтому темные стражи уж позаботились, чтобы у этих четверых не было шансов посплетничать».

Щелк-щелк. Щелк-щелк.

«Потом нашему другу Бедролому тоже не понравилось то, что он услышал. Он попытался уничтожить куб. В драке один из грагов оказал миру услугу и раскроил Бедролому череп. Он сделал большую ошибку, потому что верные адепты наверняка хватились бы Бедролома, призывавшего к массовому убийству троллей. Всем известно, что гномы сплетники, и перебить их всех до одного нельзя. Поэтому, пока дело касается только нас, тут, в темноте, мы должны придумать план. И тогда вперед выходит мистер Пламен, который говорит: я знаю, ребята. Мы вытащим тело в туннель, в который мог случайно забраться тролль и стукнуть его по голове дубинкой. Да-да, Бедролома убил какой-то тролль. Какой здравомыслящий гном поверит, что дело обстояло иначе?»

Щелк-щелк.

— А зачем свечи? — спросил Ваймс. — Когда я видел старых грагов, они сидели, залитые ослепительно ярким светом свечей.

Щелк-щелк.

— Так приказали граги, — шепотом ответил Мудрошлем. — Они боялись того, что могло прийти за ними в темноте.

— А что могло за ними прийти?

Щелк.

Рука Мудрошлема повисла в воздухе. Несколько мгновений ничто не двигалось в маленьком круге желтого света, не считая огоньков свечей. Тени склонились, чтобы послушать.

— Я… не могу сказать, — проговорил гном.

Щелк. Щелк-щелк. Щелк. Щелк.

Ваймс уставился на доску. Откуда взялся этот тролль? Мудрошлем смахнул с доски трех гномов за один ход!

— Пламен сказал, всегда виноват тролль. Тролль пробрался в шахту, — продолжал Мудрошлем. — Граги сказали: да, так оно, несомненно, и было.

— Но они же знали правду!

Щелк-щелк. Щелк. Щелк. Ещё трех гномов как не бывало…

— Правда — это то, что говорит граг, — сказал Мудрошлем. — Верхний мир — дурной сон. Пламен запретил говорить о том, что случилось. Он велел мне пойти и сказать всем стражам… про тролля.

Свалить все на тролля. Вполне естественный поступок для гнома. Большой тролль совершил преступление и скрылся. Это не просто клубок червей, это гнездо ядовитых гадюк, черт побери!

Ваймс смотрел на доску.

«Будь оно все проклято. Я упираюсь в стенку. Что мне известно? Кирпич видел, как один гном ударил другого, но это был не убийца, а Пламен или ещё какой-то гном, который придавал мертвому телу Бедролома вид жертвы тролля. Сомневаюсь, что это можно назвать серьезным преступлением. Настоящее убийство совершилось в темноте одним из шести грагов, и пятеро других, возможно, даже не знают, кто виноват! Или же они сговорились молчать… погодите-ка…»

— Но ведь это не Пламен велел ничего не говорить Страже, а вы. Вы хотели, чтобы я разозлился, мистер Мудрошлем?

Ваймс передвинул фигурку гнома. Щелк.

Мудрошлем опустил глаза.

Не дождавшись ответа, Ваймс взял в плен заблудившегося тролля и поставил рядом с доской.

— Я не думал, что вы к нам придете. — Голос Мудрошлема звучал чуть слышно. — Бедролом… я думал… я не… Пламен сказал, вы не станете беспокоиться, потому что граг представлял большую угрозу. Он сказал, что Бедролом велел убить рабочих, и в любом случае все уже кончено. Но я подумал… я… что это неправильно. Неправильно! Я слышал, у вас профессиональная гордость. Нужно было… заинтересовать Стражу.

— Вы думали, я не заинтересуюсь? Тролля обвинили в убийстве гнома в такое время — и я не заинтересуюсь? — уточнил Ваймс.

— Пламен уверял, что нет, потому что наши дела не касаются людей. Он сказал, вас не волнует, что происходит у гномов.

— Ему нужно чаще бывать на свежем воздухе!

Мудрошлем плакал, и из носа у него текло и капало на доску. Ливень остановил битву, вспомнил Ваймс. Наконец гном поднял голову и проскулил:

— Эту дубинку мистер Блеск подарил мне за то, что я выиграл пять партий подряд. Он был моим другом! Он сказал, я так хорошо играю за троллей, что мне непременно нужна дубинка! Я объяснил Пламену, что это военный трофей! Но он забрал мою дубинку и ударил ею труп по голове!

«Вода течет на камень, — подумал Ваймс. — Все зависит от того, куда падают капли, так, мистер Блеск? Чему хорошему вы научили этого бедолагу? Он не на той должности, чтобы впускать в свою жизнь сомнение…»

— Ладно, мистер Мудрошлем, спасибо за помощь, — сказал он, откинувшись на спинку стула. — Ещё один вопрос. Вы знаете, кто послал в мой дом гномов?

— Гномов?

Ваймс уставился в мокрые красные глаза. Их обладатель либо говорил правду, либо сцена лишилась великого таланта…

— Они напали на меня и мою семью, — сказал Ваймс.

— Я… я слышал, как Пламен разговаривал с капитаном Стражи, — промямлил Мудрошлем. — Он сказал, нужно предостеречь…

— Предостеречь?! Ты называешь это… — начал Ваймс, но замолчал, увидев, как Грохссон качает головой. Ладно. Ладно. Что проку срываться на Мудрошлема? В любом случае из него уже выжали все что можно.

— Граги испугались, — продолжал Мудрошлем. — Они не понимают города. Не понимают, почему здесь позволено расхаживать троллям. Не понимают людей, которые… не понимают их. Они боятся вас. Теперь они всего боятся.

— Куда они ушли?

— Не знаю. Пламен сказал, они бы все равно ушли, потому что теперь у них и куб, и картина. Он сказал, картина покажет, где спрятана ложь, и тогда граги смогут её уничтожить. Но больше всего они боятся Призывающей Тьмы, командор. Они чувствуют, что она пришла за ними.

— Это просто рисунок, — заметил Ваймс. — Я не верю.

— А я верю, — спокойно ответил Мудрошлем. — Она уже здесь. Как она сюда попала? Она приходит в темноте, под маской, чтобы отомстить…

У Ваймса по спине побежали мурашки. Шнобби окинул взглядом мрачные каменные стены. Грохссон выпрямился. Даже Фред Колон неуютно заерзал.

«Мистика и чушь, — сказал тебе Ваймс. — Притом даже не человеческая мистика. Я в неё не верю. Но почему мне кажется, что в комнате стало холоднее?»

Он кашлянул.

— Ну, как только эта штука поймет, что граги ушли, то, наверное, направится вслед за ними.

— Она придет за мной, — тем же спокойным голосом отвечал Мудрошлем, сложив руки на груди.

— С какой стати? Вы-то никого не убивали.

— Вы не понимаете! Они… они… когда они убили шахтеров, один умер не сразу… и… и… и мы слышали, как он стучит кулаками в дверь, а я стоял в туннеле и слушал, как он умирает… я хотел, чтобы он поскорее умер, чтобы шум прекратился, но… но… когда он умер, шум остался в моей голове, а ведь я мог бы… мог бы открыть дверь, но я боялся темных стражей, потому что у них нет души… Я боялся, что темнота заберет и мою…

Тихий голос умолк.

Шнобби нервно кашлянул.

— Спасибо… ещё раз, — сказал Ваймс.

«Силы небесные, они совсем заморочили этого бедолагу. А у меня на руках ничего нет. Я мог бы обвинить Пламена в фальсификации улик, но нельзя привести в качестве свидетеля Кирпича, потому что это значит подтвердить, что в шахте таки был тролль. У нас нет ничего, кроме юного Мудрошлема, который явно не в том состоянии, чтобы давать показания».

Он повернулся к Грохссону и пожал плечами.

— Думаю, лучше оставить нашего общего друга на сегодня здесь, для его же блага. Подозреваю, ему в любом случае некуда идти. Заявление, которое сделал мистер Мудрошлем, разумеется, подтверждается…

И тут Ваймс замолк. Он развернулся на стуле и пристально посмотрел на горестного Мудрошлема.

— Какую картину забрали граги?

— «Кумскую битву», написанную Методией Плутом, — ответил гном, не поднимая лица. — Это очень большая картина. Они украли её из музея.

— Что? — воскликнул Фред Колон, который заваривал чай в уголке. — Так это сделали они?

— Ты знал, Фред?!

— Мы… да, мистер Ваймс, мы написали рапорт…

— Кумская битва, Кумская битва, Кумская битва! — загремел Ваймс и хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подскочили свечи. — Рапорт? Какой, черт подери, мне толк от рапорта? Разве у меня есть время читать рапорты? Почему никто не ска…

Одна свеча упала на пол и погасла. Ваймс попытался подхватить вторую, которая катилась к краю стола, но она выскользнула из пальцев и упала на каменные плиты, фитильком вниз…

…и обрушилась тьма.

Мудрошлем застонал — душераздирающим предсмертным стоном, который странно было слышать от живого существа.

— Шнобби! — заорал Ваймс. — Зажги спичку сию секунду, черт возьми, это приказ!

Послышалось лихорадочное царапание, и спичка вспыхнула ослепительной звездой в темноте.

— Иди сюда! — рявкнул Ваймс. — Зажги свечи!

Мудрошлем по-прежнему продолжал смотреть на доску с раскатившимися фигурками.

Когда разгорелись огоньки свечей, Ваймс тоже уставился на стол.

Человек, склонный видеть предзнаменования, сказал бы, что фигурки троллей и гномов, рассыпавшись, образовали круг. Ещё несколько гномов откатились в сторону и улеглись линией. В целом, если смотреть сверху, получилось нечто вроде круглого глаза с хвостом.

Мудрошлем тихо ахнул и сполз на пол. Ваймс вскочил, чтобы подхватить его, но вовремя вспомнил о политике и заставил себя остановиться.

— Мистер Грохссон, — позвал он. — Я не стану к нему прикасаться. Пожалуйста, помогите.

Граг кивнул и опустился на колени над гномом.

— Пульса нет, сердце не бьется, — сообщил он через несколько секунд. — Мне очень жаль, командор.

— Похоже, теперь я полностью в ваших руках, — сказал Ваймс.

— О да. В руках гнома… — заметил граг, вставая. — Командор Ваймс, я готов показать под присягой, что в моем присутствии с Мудрошлемом обращались исключительно любезно и уважительно. Определенно, вы проявили больше терпимости, чем мог ожидать любой гном. Смерть Мудрошлема не на вашей совести. Его унесла Призывающая Тьма. Гномы поймут.

— А я нет! С какой стати Тьме его убивать? Что такого сделал бедолага Мудрошлем?

— Думаю, справедливо будет сказать, что его убил страх Призывающей Тьмы, — ответил граг. — Он оставил умирать собрата-шахтера. Он слышал его крики в темноте и ничем не помог. С точки зрения гнома, это страшное преступление.

— Хуже, чем стирать написанные слова? — кисло поинтересовался Ваймс. Он перепугался больше, чем был готов признать.

— Намного хуже. Мудрошлема убил страх и муки совести. Можно сказать, у него в голове поселилась собственная Призывающая Тьма. Она живет в каждом из нас, командор.

— Ваша религия опасна, — заметил Ваймс.

— Ничуть, если сравнить с тем, что мы порой делаем друг с другом сами, — произнес Грохссон, спокойно складывая руки мертвого гнома на груди. — Это не просто религия, командор. Так написал мир и его законы, а затем покинул нас. Он не требует, чтобы мы думали о нем. А мы все-таки думаем.

Он встал.

— Я все объясню моим сородичам, командор. И, кстати говоря, я попрошу вас взять меня с собой в Кумскую долину.

— А я разве сказал, что собираюсь в Кумскую долину?

— Допустим, — невозмутимо отозвался граг. — Скажем так: если вам придет в голову отправиться в Кумскую долину, вы возьмете меня с собой. Я знаю это место, знаю его историю, я неплохо разбираюсь в шахтерских рунах, особенно в основных Знаках Тьмы. Я могу оказаться полезен.

— И вы требуете все это только за то, что скажете другим гномам правду?

— Нет. J’ds hasfak’ds’ — я торгуюсь без топора в руке. Я скажу правду вне зависимости от того, как вы решите, — ответил Грохссон. — Более того, раз вы не собираетесь в Кумскую долину, командор, я и не настаиваю. Я просто предположил.

Развлечения.

Кому они нужны?

Это не удовольствие, радость, восторг, наслаждение или кайф. Это бессмысленное, жестокое, ублюдочное времяпрепровождение, которым занимаются, нацепив дурацкую шляпу с рожками и футболку с надписью «Я думаю об ЭТОМ». И зачастую оно заканчивается тем, что ты лежишь мордой в мостовую.

Ангва каким-то образом разжилась пурпурным боа. Оно не принадлежало ей. Оно не принадлежало никому. Оно просто возникло. И ещё более унылым оно казалось от своей вопиющей мишурности. В глубине души что-то не давало Ангве покоя, и она злилась, поскольку не понимала, в чем дело.

Они закончили в «Катафалке», как она и предполагала. Это был излюбленный бар всякой нежити, хотя, в принципе, сюда пускали любого, кто не вписывался в рамки нормы.

И уж точно пустили Беллочку. До неё просто не доходило. Вот почему мужчины никогда с ней не заговаривали. Ангва подумала: Шнобби не настолько уж плох. Как таковой. Насколько она знала, он всегда был верен мисс Тянитолкай — пускай его побивали рыбой, а потом забрасывали мидиями, он ни разу не задумался ни о какой другой девушке. Душа у него, несомненно, была романтическая, но заключенная в оболочку… Шнобби Шноббса.

Беллочка вместе с Салли отправилась в дамскую комнату (повергнув посетителей в экстаз). Ангва смотрела на очередной список коктейлей, нацарапанный неверным почерком Игоря на доске над стойкой.[233] Игорь изо всех сил старался выдерживать стиль — точнее, старался бы, если б знал, что это такое, — но тонкости барменского искусства от него ускользали, поэтому в перечне напитков фигурировало… разное.

«Коктейль, какбудто вам фее зубы вышибли бальшим вонючим кулаком.

Коктейль, какбудто вам башку прибили гвоздем к двери.

Какбудто пнули по шарам.

Какбудто в ухо воткнули жилезный прут.

Какбудто шею свернули».

Впрочем, Ангва признала, что «шею свернули» не так уж плох.

— Ззвини, — проговорила Шелли, покачиваясь на табурете, — но что такое с Беллочкой? Я видела, как вы с Салли перемигнулись!

— Что? А, у неё синдром никудышника… — Ангва вспомнила, с кем разговаривает, и добавила: — Ну… у гномов, наверное, такого не бывает. Иногда… женщина настолько красива, что никакой мужчина, если он в здравом уме, даже не подумает пригласить её на свидание, понимаешь? Потому что, разумеется, она слишком шикарна для него. Ясно?

— Вроде да.

— Вот в чем проблема Беллочки. Честно говоря, Шнобби не назовешь человеком полностью в здравом уме, и он привык, что девушки отказывают ему, когда он приглашает их на свидание… Поэтому он и не боится, что его отошьют. Он пригласил Беллочку, потому что подумал: почему бы не рискнуть? И она из благодарности согласилась, поскольку считает, что с ней что-то не так…

— Но он ей нравится.

— Да. Вот это-то и странно.

— У гномов все намного проще.

— Не удивлюсь.

— Но, боюсь, далеко не так интересно, — уныло закончила Шелли.

Беллочка вернулась. Ангва заказала три «свернули шею», тогда как Шелли с надеждой попросила «Бурлящий оргазм».[234] А потом, с помощью Салли, Ангва объяснила Беллочке… все.

Потребовалось некоторое время. Нужно было всякий раз повертывать фразы таким образом, чтобы они поместились в отведенное для этого место в мозгу Беллочки. Ангва, впрочем, внушала себе, что девушка не может быть настолько глупа. В конце концов, Беллочка работает в стрип-клубе.

— Как по-твоему, отчего мужчины платят, чтобы посмотреть на тебя на сцене? — спросила она.

— Потому что я хорошо танцую, — немедленно ответила Беллочка. — Когда мне было десять, я получила «Танцора года» по классу балета и чечетки у мисс Девиант.

— Чечетки? — Салли ухмыльнулась. — Почему бы тебе не ввести её в репертуар?

Ангва изгнала из сознания образ Беллочки, танцующей чечетку. Иначе клуб сгорит до основания…

— Погоди, я скажу по-другому. Говорю тебе как, э, женщина женщине…

Беллочка внимательно слушала, и озадаченное выражение её лица было само по себе оскорблением для любой представительницы прекрасного пола. Закончив, Ангва с надеждой взглянула на ангелоподобное личико.

— То есть ты хочешь сказать, — заговорила Беллочка, — что ходить на свидания со Шнобби — это все равно, что зайти в большой шикарный ресторан и съесть одну только булочку?

— В точку! — воскликнула Ангва. — Ты меня поняла!

— Но я так редко общаюсь с мужчинами! Бабуля всегда говорила, чтобы я не вела себя как потаскушка…

— Тебе не кажется, что работа в… — начала Ангва, но Салли перебила.

— Иногда не грех и потаскаться, — сказала она. — Тебе когда-нибудь случалось зайти в бар и выпить там с парнем?

— Нет.

— Так, — Салли осушила свой бокал. — Эти «сверни шею» мне не нравятся. Давайте пойдем куда-нибудь ещё и… — она сделала паузу, — откроем Беллочке мир разнообразных возможностей.

Сибилла в Псевдополис-Ярде. Какое странное ощущение.

Это был один из фамильных особняков Овнецов, прежде чем Сибилла подарила его Страже. Здесь она жила девочкой. Здесь был её дом.

Осознание этого факта проникло даже в заскорузлые суровые души стражников. До сих пор не отличавшиеся изяществом манер, они стали машинально вытирать ноги при входе и уважительно снимать шлемы. Говорить они тоже начали по-другому, медленно и задумчиво, нервно обдумывая каждую фразу, прежде чем её озвучить, и старательно избегая экспрессивных выражений. Кто-то даже нашел метлу и подмел пол — или, по крайней мере, сдвинул грязь в незаметное место.

Наверху, в комнате, где находилась общественная касса, в импровизированной кроватке мирно спал Юный Сэм. Ваймс мечтал когда-нибудь рассказать сыну, как в одну необыкновенную ночь тот спал под охраной четырех троллей-стражников. Смена у них уже закончилась, но они вызвались дежурить добровольно, прямо-таки надеясь, что какой-нибудь гном рискнет. Сэм полагал, что мальчик будет впечатлен. Другие дети могли рассчитывать, самое большее, лишь на ангелов.

Ваймс устроил штаб в столовой, поскольку там был большой стол. На нем он расстелил карту города. Остальное пространство занимали страницы из «Энциклопедии «Кумской битвы»».

Это была не игра, а головоломка. Мозаика. И теперь предстояло её сложить. Он уже нашел почти все уголки.

— Улица Разбитой Чашки, Деньгоперехватный проезд, Криксовый переулок, Болтуний дворик, Пеликунья улица, — сказал Ваймс. — Туннели повсюду. Грагам повезло, они разыскали куб с третьей-четвертой попытки. Мистеру Плуту, судя по всему, довелось пожить на половине улиц в этом районе. Включая Эмпирический полумесяц.

— Но за-ачем? — поинтересовался сэр Рейнольд Сшитт. — Я имею в виду — за-ачем копать туннели повсюду?

— Объясни ему, Моркоу, — велел Ваймс, проводя черту через город.

Моркоу кашлянул.

— Потому что это гномы, сэр, и вдобавок глубинные. Им бы не пришло в голову не копать. В основном достаточно было просто расчистить заваленные помещения. Для гнома это приятная прогулка. Они проложили рельсы, а потому могли вывозить отвал где хотели.

— Да-а, но, разумеется… — начал сэр Рейнольд.

— Они искали нечто говорящее — и оказавшееся по итогам на дне старого колодца, — сказал Ваймс, по-прежнему склоняясь над картой. — Сколько у них было шансов за то, что эта штука лежит на виду? И потом, люди обычно нервничают, когда появляется компания гномов и начинает копаться в саду.

— Это оче-ень медленный способ, не так ли?

— О да, сэр. Но они работали в темноте, в тайне и все держали под контролем, — продолжал Моркоу. — Они могли пробраться всюду, куда хотели. Могли сделать зигзаг, если сомневались, могли прослушать стену своими трубками, и им не приходилось общаться с людьми или выходить на свет. Тьма, контроль и тайна.

— Глубинные гномы как они есть, — подытожил Ваймс.

— Как интересно! — воскликнул сэр Рейнольд. — Значит, они прорылись в подвалы моего музея!

— Слово тебе, Фред, — сказал Ваймс, осторожно проводя на карте ещё одну линию.

— Э… ну да, — отозвался Фред Колон. — Э… мы со Шнобби только пару часов назад выяснили.

Он не стал добавлять: «После того как мистер Ваймс наорал на нас и велел рассказать все подробно, а потом послал обратно в музей и объяснил, что именно нужно искать». Вместо этого он произнес:

— Они ловко сработали, сэр. Известка даже выглядела старой. Вы небось сказали «ни хрена себе», сэр.

— Да? — озадаченно переспросил сэр Рейнольд. — Обы-ычно я говорю «ох, боги».

— Я так думаю, на сей раз вы сказали: «Ни хрена себе, они забрали картину и выстроили стену заново», сэр. И мы подумали…

— Видимо, один из них остался в помещении, чтобы все подчистить. Он где-то спрятался и вышел поутру, — сказал сэр Рейнольд. — Туда-сюда постоянно ходили сотрудники. Мы, в конце концов, искали большую картину, а не гнома.

— Да, сэр. Видимо, один гном остался в помещении, чтобы все подчистить. Он где-то спрятался и вышел поутру. Туда-сюда постоянно ходили сотрудники. Вы, в конце концов, искали большую картину, а не гнома, — повторил Фред Колон. Он был просто счастлив, что набрел на эту теорию, и твердо вознамерился озвучить её невзирая ни на что.

Ваймс постучал по карте.

— А здесь, сэр Рейнольд, тролль по имени Кирпич провалился в подвале в гномий туннель. В главной шахте он увидел нечто весьма напоминающее свернутую картину…

— Но, к сожалению, мы её не нашли, — заметил сэр Рейнольд.

— Простите, сэр, скорее всего, она уже давно покинула город.

— Но за-ачем? — повторил куратор. — Почему бы не рассмотреть её в музее? Ведь в процессе происходит взаимодействие!

— Взаимодействие? — переспросил Ваймс. — Какое?

— Ну… люди могут… рассматривать ка-артины, сколько им вздумается, — ответил сэр Рейнольд с легким раздражением: не следует задавать такие вопросы.

— А что при этом делают картины?

— Э… висят, командор.

— То есть люди приходят и смотрят на картины, а картины, со своей стороны, подвергаются осмотру?

— В общем, да, — ответил куратор, ненадолго задумался, решил, что этого, видимо, недостаточно, и добавил: — Но динамически.

— То есть картины воздействуют на людей, сэр? — уточнил Моркоу.

— Да! — воскликнул сэр Рейнольд с огромным облегчением. — Именно! Именно э-это и происходит! Картина Плута много лет была выставлена на всеобщее обозрение. Мы даже принесли в зал стремянку, на тот случай, если кому-нибудь за-ахочется рассмотреть вершины гор. Некоторые, например, полагают, будто один из воинов на картине указывает на какую-то едва заметную пещеру. Че-естно говоря, будь на полотне секрет, я бы уже давно его раскрыл. Красть картину не было смысла!

— Разве что кто-то таки нашел секрет и не захотел, чтобы другие тоже узнали, — сказал Ваймс.

— Сли-ишком большое совпадение, командор, не правда ли? Сомневаюсь, что за последнее время картина как-то изменилось. Вряд ли мистер Плут воскрес, чтобы нарисовать ещё одну гору! Хоть мне и больно об этом говорить, но достаточно было бы уничтожить картину, чтобы обезопасить себя.

Ваймс обошел вокруг стола. «Все фрагменты, — подумал он. — У меня уже есть все фрагменты».

Начнем с легенды о гноме, который спустя несколько недель после битвы добрел до какого-то города полумертвым, бормоча о спрятанном сокровище.

Допустим, он имел в виду говорящий куб. Гном выжил после битвы, где-то спрятался, нашел эту штуку — очень важную штуку… Нужно было перенести её в безопасное место. Или, может быть, нужно было сделать так, чтобы люди её услышали. Разумеется, он не взял куб с собой, потому что по долине ещё бродили тролли, причём в таком настроении, что сначала они бы шарахнули дубиной, а потом уже стали бы задавать вопросы. Гном нуждался в охране.

Он добрел до людей, но умер на обратном пути к спрятанному сокровищу.

Прошло две тысячи лет. Способен ли куб продержаться так долго? Боги, да они всплывают даже в расплавленной лаве!

Значит, куб лежал в долине. Потом появился Методия Плут, который искал… красивый вид, ну или что-нибудь такое. Он посмотрел под ноги и… Придется принять, что именно так оно и случилось. Он нашел куб и заставил его говорить, бог весть каким образом, но не смог заставить его замолчать. Плут бросил находку в колодец. Куб нашли гномы. Они послушали его, и им не понравилось то, что они услышали. Настолько не понравилось, что Бедролом велел убить четырех шахтеров лишь за то, что они оказались свидетелями. Так при чем здесь картина? На ней нарисовано то, о чем говорит куб? Или указано место, где он находится? Но если куб уже у тебя в руках, разве это не главное?

И вообще, кто поручится, что куб говорит голосом Кровавого Топора? Это может быть кто угодно. И с какой стати верить сказанному?

Ваймс услышал, как сэр Рейнольд говорит Моркоу:

— …Как я уже объяснял сержанту Колону, действие на картине происходит в нескольких милях от того ме-еста, где произо-ошла настоящая Кумская битва. Мистер Плут нарисовал вообще не ту ча-асть Кумской долины! И это единственный пункт, по которому согласны обе стороны.

— Почему же Плут нарисовал другое место? — поинтересовался Ваймс, глядя на стол, словно в надежде вызвать какую-нибудь подсказку исключительно силой воли.

— Кто его знает?.. Кумская долина есть Кумская долина. Её площадь примерно двести пятьдесят квадратных миль. Наверное, художник просто выбрал место, которое показалось ему достаточно живописным.

— Хотите чаю? — спросила с порога Сибилла. — Мне нечего было делать, и я заварила чай. А тебе надо бы заняться делами, Сэм.

Сэм Ваймс — представитель власти, внезапно почувствовавший себя как дома, — запаниковал.

— Леди Сибилла, они похитили картину Плута! — воскликнул сэр Рейнольд. — Я знаю, она принадлежала вашей семье.

— Дедушка говорил, что она только мешается, — заметила Сибилла. — Он позволял раскладывать её на полу в бальной зале. Я давала имена всем гномам. Мы искали секрет. Дедушка говорил, что в долине есть спрятанное сокровище и картина указывает на него. Разумеется, мы ничего не нашли, зато дождливыми вечерами мне было чем развлечься.

— Конечно, её не назовешь образцом великого искусства, — признал сэр Рейнольд, — и Плут, разумеется, был не в своем уме. Но каким-то образом его картина говорила…

— Жаль, мне она ничего не сказала, — произнес Ваймс. — Честное слово, необязательно делать чай для всех, дорогая. Кто-нибудь из стражников…

— Не говори ерунды и вспомни о гостеприимстве, — отрезала Сибилла.

— Разумеется, некоторые пытались делать копии, — продолжал куратор, беря чашку. — Но они были просто ужа-асны. Невозможно сделать сколько-нибудь достове-ерную копию с картины длиной в пятьдесят футов и высотой в десять…

— Никаких проблем, если лежишь на полу бальной залы и у тебя есть пантограф, — сказала Сибилла, разливая чай. — Ваш чайник просто ужасен, Сэм. Хуже помойного ведра. Его что, никогда не моют?

Она взглянула на лица мужчин.

— Я сказала что-то не то?

— Вы сделали копию картины? — уточнил сэр Рейнольд.

— Да. Целиком, в масштабе один к пяти. Когда мне было четырнадцать. Для школьного проекта. Мы изучали историю гномов, ну и поскольку картина все равно принадлежала нам, было бы глупо упустить такой шанс. Вы ведь знаете, что такое пантограф? Очень простой способ сделать уменьшенную или увеличенную копию картины при помощи геометрии, нескольких деревянных рычагов и заточенного карандаша. Точнее сказать, сначала я сделала копию на пяти листах по десять футов, то есть в натуральную величину, чтобы передать все подробности, а потом вариант один к пяти, чтобы выставить его в классе — так, как хотел бедный мистер Плут. Мисс Мараль поставила мне «отлично». Она учила нас математике и собирала волосы в пучок, который закалывала циркулем и линейкой. Она говорила, что девочка, которая умеет обращаться с угольником и транспортиром, многого добьется в жизни.

— Как жаль, что копия не сохранилась! — вздохнул сэр Рейнольд.

— Почему? Я не сомневаюсь, что она где-то лежит. Одно время она висела прямо у меня в комнате. Сейчас припомню, взяли ли мы её с собой, когда переехали. Я уверена… — Сибилла просияла. — Ну да. Ты когда-нибудь бывал на чердаке, Сэм?

— Нет, — ответил Ваймс.

— Значит, сейчас побываешь.

— Я раньше никогда не бывала на девичнике, — призналась Шелли, когда они, слегка покачиваясь, брели по ночному городу. — Что, это так и было задумано?

— Что именно? — уточнила Салли.

— Когда бар загорелся.

— Боюсь, что нет, — ответила Ангва.

— Я ещё никогда не видела, как мужчины дерутся из-за женщины, — продолжала Шелли.

— Супер, правда? — сказала Салли.

Они проводили Беллочку до дома. Девушка пребывала в глубокой задумчивости.

— Она всего лишь улыбнулась какому-то типу, — заметила Шелли.

— Да, — отозвалась Ангва, пытаясь сосредоточиться на ходьбе.

— Впрочем, мне будет жаль Шнобби, если Беллочка усвоит эту мысль.

«Спасите меня от болтливых пря… пля… пьяниц», — подумала Ангва. Вслух она произнесла:

— Да, но как же мисс Тянитолкай? Она несколько лет швыряла в Шнобби не самой дешевой рыбой.

— «За безобразных женщин отплатив», — процитировала Салли. — Туфли, мужчины, гробы… никогда не хватай первое, что увидишь.

— А, туфли, — сказала Шелли. — Кстати, о туфлях. Вы уже видели новые бронзовые босоножки от Яна Камнемолота?

— Мы не покупаем обувь у кузнецов, дорогуша, — напомнила Салли. — Э… сейчас, кажется, меня вырвет…

— И поделом, не надо было пить столько… вина, — язвительно заметила Ангва.

— Ха-ха, — отозвалась из сумрака вампирша. — С вином — и с многозначительными паузами — у меня нет проблем. Пить мне не надо было все эти липкие штуковины. Названия для них придумывают люди, у которых чувство юмора как у… э… простите… ох, боги…

— Ты в порядке? — спросила Шелли.

— Оказывается, я проглотила маленький бумажный зонтик.

— Бедная!

— И бенгальскую свечу…

— Это ты, сержант Ангва? — раздался голос во мраке. Приоткрылся фонарь, осветив лицо констебля Посети. Когда он приблизился, Ангва заметила толстую пачку брошюр у него под мышкой.

— Привет, Горшок, — сказала она. — Что стряслось?..

— …и лимонную кожуру… — слабо донеслось из темноты.

— Мистер Ваймс послал меня разыскивать вас в притонах порока и пристанищах беззакония, — произнес Посети.

— А брошюры зачем? Кстати говоря, мог бы добавить к последней фразе слова «ничего личного».

— Раз уж мне велели обойти пристанища греха, сержант, я подумал, что могу совершить благое дело во имя Ома, — объяснил Посети, чье неутомимое проповедническое рвение воистину не знало препятствий.[235] Порой, когда проносился слух, что по улице идёт констебль Посети, завсегдатаи кабаков полным составом ложились на пол и гасили свет.

Было слышно, как в темноте кого-то рвет.

— «Горе тем, кто подвержен вину!» — провозгласил констебль Посети. Поймав взгляд Ангвы, он добавил: — Ничего личного.

— Мы выжили, — простонала Салли.

— Что хочет Ваймс? — спросила Ангва.

— Снова Кумская долина. Ты нужна в Ярде.

— Но у нас выходной! — возопила Салли.

— Прошу прощения, — бодро отозвался Посети. — Видимо, уже нет.

— Вот что такое моя жизнь… — горько произнесла Шелли.

— Ладно, давайте двигать, — сказала Ангва, пытаясь скрыть облегчение.

— Когда я сказала «моя жизнь», то, разумеется, не имела в виду, что это вся жизнь, — проворчала Шелли, шагая следом за подругами в привычный мир, в котором, слава всем богам, не было развлечений.

Овнецы никогда и ничего не выбрасывали. Их чердаки вселяли тревогу — и не только потому, что там витал слабый запах давно скончавшегося голубя.

Овнецы подписывали старые вещи. Ваймс уже побывал на большом чердаке особняка на Скун-авеню и притащил оттуда лошадку-качалку, кроватку и целую коробку игрушек для ребенка постарше — мягких, горячо любимых, пропахших нафталином. Овнецы не выбрасывали ничего, что ещё могло пригодиться. Все было аккуратно подписано и сложено на чердаке.

Смахивая паутину одной рукой и держа другой фонарь, Сибилла первой пробиралась между коробок («Сапоги мужские, разные», «Смешные куклы, перчаточные и на нитках», «Игрушечный театр, реквизит».) Может быть, именно поэтому Овнецы были так богаты. Они приобретали вещи, которые служили долго, так что теперь Сибилле и Сэму, в принципе, редко приходилось что-либо покупать. Разумеется, кроме еды, но Ваймс не удивился бы, обнаружив коробки с надписями «Сердцевинки яблок, разные» и «Остатки, нужно доесть».[236]

— Ага, вот, — сказала Сибилла, откладывая связку тренировочных рапир и клюшек для лакросса и извлекая длинный толстый сверток.

— Я, разумеется, не раскрашивала её, — объяснила она, когда картину потащили к лестнице. — На это ушла бы целая вечность.

Чтобы перенести тяжелый сверток в столовую, пришлось потратить некоторое количество сил и изрядно попотеть, но, в конце концов, картину водрузили на стол и развернули потрескивающую бумагу.

Пока сэр Рейнольд раскатывал десятифутовые листы и восторгался, Ваймс достал уменьшенную копию, которую сделала Сибилла. Рисунок был именно такого размера, чтобы уместиться на столе; с одного края Ваймс прижал его треснутой кружкой, а с другого — солонкой.

Записи Методии Плута было жутко читать. И нелегко, потому что они наполовину обгорели. И, помимо того, почерк у него напоминал траекторию паука на трамплине во время землетрясения. Этот человек, несомненно, был безумен как Мартовский заяц — он писал заметки, которые хотел сохранить в тайне от воображаемого цыпленка, а иногда бросал писать на полуслове, если ему казалось, что цыпленок за ним следит. Он, вероятно, являл собой весьма жалкое зрелище, пока не брался за кисть — работая, Плут успокаивался и будто озарялся странным светом. Вся его жизнь заключалась в огромном продолговатом куске холста.

Методия Плут: родился, написал знаменитую картину, решил, что он цыпленок, умер.

Поскольку у него совершенно точно поехала крыша, кто мог понять то, что он понаписал? Одна относительно лаконичная, хоть и зловещая, заметка официально считалась последней, поскольку её нашли под его скорчившимся трупом. Она гласила: «Писк! Писк! Он приближается! Он приближается!»

Плут задохнулся, потому что у него был полный рот перьев. А на холсте ещё не успела высохнуть краска…

Взгляд Ваймса привлекла запись под номером 39: «Я решил, что это путеводный знак, но он кричит ночью». Знак чего? Или, например, номер 143: «Темнота, в темноте, как звезда в оковах». Ваймс и это занес в блокнот. Он много чего записал. Но самой большой проблемой — или самым большим достоинством, как сказал бы какой-нибудь любитель тайн и загадок — было то, что все эти слова могли означать что угодно. «Создай собственную теорию». Плут умирал от голода и смертельно боялся цыпленка, который существовал только в его воображении.

«Все равно что гадать по облакам…»

Ваймс отодвинул заметки и уставился на аккуратный карандашный рисунок. Даже в уменьшенном виде картина ошеломляла величиной. Можно было пересчитать поры на носах у гномов. Сибилла педантично скопировала, в том числе, самые далекие фигуры, в полдюйма высотой. Воины размахивали топорами и дубинами, целились копьями, одни атаковали, другие отбивались, третьи завязывали поединки. На всем пространстве картины гномы и тролли были заняты свирепым истреблением друг друга, они рубили и кололи…

Ваймс задумался: чего недостает?

— Сэр Рейнольд, не могли бы вы мне помочь? — негромко позвал он, прежде чем случайная мысль успела ускользнуть.

— Что, командор? — Куратор заспешил к нему. — Признайте, леди Сибилла сделала просто великолепный…

— Да, да, очень красиво, — перебил Ваймс. — Но объясните мне… откуда Плут все это знал?

— Есть мно-ого гномьих песен о Кумской битве и кое-какие тролльи предания. Ну и не-екоторые люди тоже были свидетелями…

— Значит, Плут все это прочитал?

— Да. За исключением того, что художник нарисовал не ту часть долины, картина довольно таки точна.

Ваймс не сводил взгляда с битвы на бумаге.

— А кто-нибудь знает, отчего Плут нарисовал не то место? — спросил он.

— Есть разные теории. Возможно, его ввел в за-аблуждение тот факт, что после бу-ури большинство трупов оказались именно там. Также ту-уда снесло много деревьев, из которых гномы сложили погребальные костры. Но лично я полагаю, что художник просто выбрал более красивый пейзаж. Такие живописные горы…

Ваймс сел, глядя на рисунок и пытаясь разгадать его секрет.

Мистер Блеск сказал, что через пару недель все его раскроют. Но как?

— Сэр Рейнольд, что должно было случиться с картиной через пару недель?

— Мы-ы собирались выставить её в новом зале, — ответил куратор.

— И что в этом такого особенного?

— Я же говорил вам, командор, — с легким упреком произнес сэр Рейнольд. — Это круглый зал. Плут всегда мечтал, чтобы его картину смотрели по кругу, как оно и выглядело на самом деле. Чтобы зритель оказался внутри происходящего.

«Я и так уже закопался глубже некуда», — подумал Ваймс.

— Думаю, куб рассказал гномам кое-что о Кумской битве, — сказал он отстраненно, как будто уже находился в Кумской долине. — Он дал понять, что его нашли в каком-то очень важном месте. Даже если Плут так не считал. Гномам была нужна карта, и Плут её нарисовал, сам не сознавая того. Фред!

— Да, сэр?

— Гномы без зазрения совести повредили нижнюю часть картины, поскольку она не содержала ничего важного. Там одни только фигуры. А они склонны перемещаться…

— Командор, при всем к вам уважении, камни тоже перемещаются, — заметил сэр Рейнольд.

— Не важно… Не важно, насколько изменилась долина, картина все равно указывает путь, — твердил Ваймс.

И тут до него стало доходить…

— Но даже реки меняют со временем свое русло, и со склонов скатилось немало камней, — продолжал сэр Рейнольд. — Я слышал, теперь долина выглядит совсем иначе.

— И все-таки, — тем же задумчивым тоном произнес Ваймс, — картина не утратит своей ценности ещё тысячи лет. Это не камень, не пещера и не овраг. Картина воплощает нужное место. Я могу указать его, если мне дадут булавку.

— Держите, — торжествующе ответил сэр Рейнольд, доставая булавку из-за лацкана. — Вчера я подобрал её на улице. Вы, ко-онечно, знаете старую примету: если найдешь булавку, то весь день…

— Да, спасибо, — прервал Ваймс. Он подошел к столу, стащил картину на пол, сколол два конца вместе, поднял над головой получившийся бумажный цилиндр и накрыл им себя…

— Все дело в горах, — проговорил он. — Год за годом вы в музее смотрели на линию гор. А на самом деле это круг.

— Я знаю! — воскликнул сэр Рейнольд.

— Да, сэр, но, наверное, до сих пор вы этого не сознавали. Плут оказался в каком-то очень важном месте…

— Да. И это место — пещера, командор. Он постоянно упоминает какую-то пещеру. Вот почему люди искали вблизи гор. А действие на картине происходит прямо в середине долины, возле реки.

— Значит, там есть что-то, о чем мы ещё не знаем! — воскликнул Ваймс, раздосадованный тем, что столь важное открытие оказалось пустяком. — Я выясню, что это такое, когда доберусь туда…

Вот. Он это сказал. Но он же знал, что поедет в Кумскую долину. Знал… с каких пор? Похоже, с самого начала. Но считал ли он так вчера? Сегодня утром? Долина представала перед его мысленным взором. Ваймс и Кумская долина! Он вдыхал её воздух, слышал шум реки — холодной как лед…

— Сэм… — начала Сибилла.

— Нет, здесь нужно разобраться, — быстро сказал Ваймс. — Никакой дурацкий секрет меня не волнует. Меня волнует то, что граги убили городских гномов. Они полагают, что картина — это карта, которой можно воспользоваться. Поэтому они направляются в долину. Я еду следом.

— Послушай, Сэм, если… — вновь перебила Сибилла.

— Дорогая моя, нельзя сидеть и ждать войны между гномами и троллями. Давешняя драка была просто дурацкой стычкой уличных банд. А настоящая война сметет Анк-Морпорк с лица земли! И каким-то образом все это связано с картиной!

— Я согласна! Я тоже еду! — крикнула Сибилла.

— И потом, со мной все будет в порядке… что? — Ваймс, разинув рот и пытаясь мысленно притормозить, уставился на жену. — Нет. Это слишком опасно.

— Сэм Ваймс, я всю жизнь мечтала побывать в Кумской долине, поэтому далее не надейся, что сам ты помчишься туда галопом, а меня оставишь дома!

— Я никуда не помчусь, тем более галопом! Но скоро гномы и тролли начнут войну!

— Я скажу им, что мы в ней не участвуем, — спокойно ответила Сибилла.

— Не сработает.

— Значит, не сработает и в масштабах Анк-Морпорка, — заметила она с видом игрока, который хитроумным ходом снял с доски противника четырех гномов за раз. — Сэм, ты знаешь, что тебе меня не переспорить. Даже не пытайся. И потом, я знаю гномий язык. И мы возьмем с собой Юного Сэма.

— Нет!

— Значит, решено, — сказала Сибилла, пораженная внезапной глухотой. — Если мы хотим нагнать грагов, нужно выехать как можно скорее.

Сэр Рейнольд смотрел на неё с открытым ртом.

— Но леди Сибилла, в долину уже стягиваются армии! Там не место для дамы!

Ваймс вздрогнул.

Наблюдать за исполненной решимости Сибиллой было все равно что второй раз смотреть, как драконы поджаривают гнома.

Грудь леди Сибиллы — по крайней мере, та её часть, что не поместилась в корсет, — приподнялась, когда её хозяйка сделала глубокий вдох. У Ваймса возникло ощущение, что Сибилла слегка оторвалась от земли.

— Сэр Рейнольд, — сказала она с ледяной ноткой в голосе, — в год Блохи моя прабабушка однажды собственноручно приготовила ужин на восемнадцать человек в военном редуте, который был со всех сторон окружен клатчцами, жаждущими крови. При этом она не забыла включить в меню шербет и орехи. В год Молчаливой Обезьяны моя бабушка защищала анк-морпоркское посольство в Псевдополисе от разъяренной толпы при помощи одного лишь садовника, говорящего попугая и кастрюли с кипящим маслом. Моя покойная тетушка, когда однажды нашу карету взяли на прицел два отчаянных разбойника, так их отчитала, что они убежали, с плачем зовя мамочку. Разбойники, сэр Рейнольд. Мы знаем, что такое опасность. Должна ли я напоминать вам, что примерно половина гномов, сражавшихся в Кумской долине, были женского пола? И никто не велел им оставаться дома!

«Значит, решено, — подумал Ваймс. — «Мы»! Черт возьми».

— Капитан, — сказал он, — пошли кого-нибудь за грагом Грохссоном. Передайте ему наилучшие пожелания от командора Ваймса… и что мы выезжаем рано утром.

— Э… да, сэр. Слушаюсь, — отозвался Моркоу.

«Каким образом Грохссон угадал, что я намерен делать? — задумался Ваймс. — Наверное, такой финал был неизбежен. Но нас бы разорвали на части, если бы он сказал, что мы дурно обращались с Мудрошлемом. И он один из учеников мистера Блеска… так что не стоит терять его из виду».

Когда спал патриций Ветинари? Разумеется, время от времени он тоже должен отдыхать — так размышлял Ваймс. Всем людям нужно спать. Если задремывать на час-другой, продержишься некоторое время, но рано или поздно тебе потребуются полноценные восемь часов…

Была уже почти полночь, а Ветинари сидел за столом, свежий, как ромашка на лугу, холодный, как утренняя роса.

— Ты уверен, Ваймс?

— Моркоу тут за всем приглядит. В любом случае банды угомонились. Полагаю, самые горячие головы отправились в Кумскую долину.

— Отличный повод, чтобы тебе туда не ездить. Ваймс, для такого рода вещей у меня есть… агенты.

— Но вы ведь хотели, чтобы я нашел преступников, сэр! — возразил Ваймс.

— В Кумской долине? В такое время? Если привести туда солдат, это будет иметь далеко идущие последствия, Ваймс!

— Прекрасно! Вы велели мне их найти! Так вот, для них далеко идущие последствия — это я!

— Да, конечно, — ответил Ветинари, устремив на Ваймса такой долгий взгляд, что стало неуютно. — Когда ты смело отправишься в далекий путь, тебе понадобятся друзья. Я уж позабочусь, чтобы Король-под-Горой, как минимум, знал о твоем присутствии.

— Не беспокойтесь, сэр, он и так скоро узнает, — прорычал Ваймс.

— Не сомневаюсь. У меня в его владениях свои агенты, у него в Анк-Морпорке — свои. Поэтому я окажу ему любезность и официально сообщу то, о чем он узнает и так. Это называется политика, Ваймс. Вот чем мы занимаемся, находясь у власти.

— Шпионы?.. А я думал, мы дружим с Королем-под-Горой.

— Разумеется, дружим, — сказал Ветинари. — И чем больше мы знаем друг о друге, тем крепче наша дружба. Мы почти не шпионим за врагами — а зачем? Кстати, леди Сибилла охотно тебя отпустила?

— Мы едем вместе. Она настояла.

— Это безопасно?

— А здесь безопасно? — ответил Ваймс, пожав плечами. — К нам через стену явились гномы! Не беспокойтесь, с Сибиллой и Юным Сэмом все будет в порядке. Я возьму с собой Фреда и Шнобби. А ещё Ангву, Салли, Детрита и Шелли. Разные виды, сэр. Политика и все такое.

— А как же Призывающая Тьма? Как насчет неё, Ваймс? И не надо так на меня смотреть. Гномы только об этом и говорят. Один из рудокопов, умирая, наложил проклятие на всех, кто находился в шахте. Так мне рассказали.

— Ничего не знаю, сэр. — Лицо Ваймса обрело деревянное выражение, которое так часто его выручало. — Это мистика. А мы в Страже не верим в мистику.

— Я не шучу, Ваймс. Это очень древняя магия. Такая древняя, что большинство гномов успели об этом позабыть. Она очень сильна. Проклятие пойдет за виновниками по пятам.

— Значит, я буду смотреть в оба, не появится ли где большой глаз с хвостом, — ответил Ваймс. — Его нетрудно заметить.

— Ваймс, я не сомневаюсь, ты в курсе, что рисунок и заклятие — не одно и то же!

— Да, сэр. В курсе. Но в Страже нет места магии. Мы не пользуемся ею, чтобы ловить правонарушителей. Не пользуемся ею, чтобы получать признания. Потому что волшебству, черт возьми, нельзя доверять, сэр. Оно живет собственной жизнью. Если за грагами гонится какое-то проклятие, это его дело. Но если я найду их первым, сэр, я их арестую, и проклятию придется сначала иметь дело со мной.

— Ваймс, аркканцлер Чудакулли говорит, что это может быть квазидемоническая сущность, которой миллионы лет!

— Я сказал свое слово, сэр, — произнес Ваймс, глядя в точку над головой Ветинари. — Мой долг — нагнать грагов. Не сомневаюсь, они помогут мне в ходе расследования.

— Но у тебя нет улик, Ваймс. А улики понадобятся очень серьезные.

— Да. Поэтому я намерен привести гномов обратно, и никакие плавающие в воздухе хвостатые глаза меня не остановят. Я найду грагов и их телохранителей, черт их подери. Тогда Стража сможет провести расследование. Кто-нибудь что-нибудь да скажет.

— И ты наконец удовлетворишься? — резко поинтересовался Ветинари.

— Это вопрос на засыпку, сэр?

— Хорошо сказано… — Ветинари смягчился. — Леди Сибилла необыкновенная женщина, Ваймс.

— Да, сэр. Это точно.

И Ваймс ушел.

Некоторое время спустя личный секретарь Ветинари, Стукпостук, неслышно вошел в кабинет и поставил на стол перед патрицием чашку чая.

— Спасибо, Стукпостук. Ты слышал?

— Да, сэр. Командор настроен решительно.

— Они вломились к нему в дом, Стукпостук.

— Да, сэр.

Ветинари откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

— Скажи мне, Стукпостук, ты азартен?

— Иногда я склонен немного рискнуть, сэр.

— Если взять с одной стороны невидимую и чертовски сильную квазидемоническую сущность, движимую исключительно чувством мести, а с другой стороны командора… на кого бы ты поставил… допустим, доллар?

— Ни на кого, сэр. Шансы равны.

— О да. — Ветинари задумчиво уставился на закрытую дверь. — О да…

«Я не пользуюсь магией, — думал Ваймс, шагая под дождем к Незримому Университету. — А ещё я иногда вру».

Миновав главный вход, он как можно незаметнее направился в переулок Волшебников. Благодаря нескольким вывалившимся кирпичам в стене там был свободный доступ в Университет для всех желающих. Поколения пьяных студентов пользовались этим перелазом, чтобы вернуться в общежитие поздно ночью. Со временем они становились настоящими важными волшебниками, с окладистыми бородами и внушительными брюшками, но даже не заикались о том, чтобы починить стену. В конце концов, это была традиция. И «омары»[237] там тоже не сторожили — традицию они чтили ещё больше волшебников.

Впрочем, как раз сегодня один из них маячил в тени — и подскочил, когда Ваймс похлопал его по плечу.

— А, это вы, командор Ваймс, сэр. Это я, сэр, Уиггли, сэр. Аркканцлер ждёт вас в садовом сарае, сэр. Идите за мной, сэр. Только никому не говорите, сэр.

Ваймс зашагал вслед за Уиггли в темноту по сырым газонам. Как ни странно, усталость отступила. День за днем он не высыпался, но чувствовал себя довольно бодрым, хоть перед глазами слегка и плыло. Его поддерживал азарт погони. Телу предстояло расплатиться за это позже…

Уиглли, предварительно посмотрев в обе стороны с заговорщицким видом, который немедленно привлек бы внимание любого наблюдателя, открыл дверь садового сарая.

Внутри маячила грузная фигура.

— Командор! — радостно проревела она. — Вот так штука! Не хватает только плаща и шпаги!

Только гроза могла заглушить голос аркканцлера Чудакулли, когда тот был в хорошем настроении.

— Пожалуйста, говорите потише, аркканцлер, — попросил Ваймс, спешно прикрывая дверь.

— Простите, — ответил волшебник. — Идите сюда. На мешках с компостом очень удобно сидеть. Итак… чем могу помочь, Сэм?

— Давайте сразу согласимся, что ничем, — сказал Ваймс.

— Интригующе. Продолжайте… — Чудакулли придвинулся ближе.

— Вы знаете, что в Страже я не потерплю магии, — продолжал Ваймс. В темноте командора атаковал свернувшийся змеей садовый шланг, как это у них водится, но Ваймс одержал победу и сбросил его на пол.

— Знаю, сэр, и уважаю вас за это, хотя некоторые и полагают, что вы просто идиот.

— Что ж… — Ваймс попытался пропустить «идиота» мимо ушей. — Мне нужно попасть в Кумскую долину. Очень быстро. Э… как можно быстрее.

— То есть как по волшебству? — намекнул Чудакулли.

— Да, — признал Ваймс. Ему было очень неловко. И что это такое под ним?..

— Хм… — отозвался Чудакулли. — Но, вероятно, без всяких фокусов-покусов? Вам, кажется, неудобно сидеть…

Ваймс торжествующе извлек огромную луковицу.

— Прошу прощения, — сказал он, отбрасывая её в сторону. — Нет, не надо никаких фокусов. Разве что маленький покус. Мне нужна лишь небольшая фора. Граги ушли вчера.

— Вы намерены путешествовать в одиночку?

— Нет, нас будет одиннадцать. Две кареты.

— Боги мои! То есть исчезнуть в клубах дыма и появиться в другом месте…

— …для нас не вариант. Мне нужна…

— Фора, — договорил волшебник. — Да. Нечто волшебное по сути, но не с виду. Ничего чересчур очевидного…

— И чтобы никто не превратился в лягушку, — поспешно добавил Ваймс.

— Разумеется. — Чудакулли хлопнул в ладоши. — Что ж, командор, боюсь, мы не в силах вам помочь. Волшебники такими делами не занимаются.

Он понизил голос и продолжал:

— И уж точно мы не сможем вам помочь, если вы подгоните две кареты — пустые — к задней двери… скажем, через час.

— Да? Э… договорились, — ответил Ваймс, пытаясь не утерять нить. — Вы ведь не станете приделывать им крылья, правда?

— Мы вообще ничего не станем делать, командор! — жизнерадостно объявил аркканцлер, хлопая его по спине. — Мы ведь договорились! И вам уже пора… хотя, разумеется, вас тут вообще не было. И меня. Умно мы обошли шпионов, да?

Когда Ваймс ушел, Наверн Чудакулли сел на мешок, закурил трубку и той же спичкой зажег свечку в фонаре. Садовник здорово злился, если в сарае разводили бардак, так что, наверное, надо было прибраться…

Аркканцлер уставился на пол. Свернутый шланг и упавшая луковица образовали нечто вроде огромного глаза с хвостом.

Дождь немного остудил Ваймса. Улицы тоже слегка остыли. Только самые упорные способны бунтовать под дождем. И потом, слухи о вчерашних событиях разошлись по городу. Никто, разумеется, не знал наверняка, и эффект «Пшика» в сочетании с «Молотом» оказался таков, что немалое количество мыслящих (хотя бы приблизительно) существ терялось в догадках, что именно произошло. Раз они проснулись, чувствуя себя весьма скверно, значит, что-то случилось.

А сегодня лил дождь, поэтому лучше было остаться в пабе.

Ваймс брел в мокрой, шепчущей тьме, и голова у него пылала.

Как быстро способны путешествовать гномы? Граги стары. Но крепки. Тем не менее, дорога в горы находится не в идеальном состоянии, и организм способен выдержать лишь ограниченное количество тряски.

Сибилла намеревалась взять с собой Юного Сэма. Это было глупо и в то же время нет, особенно после того, как к ним в дом вломились гномы. Дом — то место, где чувствуешь себя в безопасности. Если ты перестал чувствовать себя в безопасности, значит, это не дом. Вопреки здравому смыслу Ваймс согласился с Сибиллой. Дом — там, где они вместе. Она уже отправила срочный клик какой-то давней приятельнице, жившей в окрестностях Кумской долины; судя по всему, Сибилла полагала, что их ждёт приятная семейная экскурсия.

На углу околачивалась компания гномов. Тяжеловооруженных. Может быть, бары были переполнены, может быть, этим ребятам тоже было нужно остудиться. В конце концов, закон не воспрещает околачиваться на углу.

«Ну нет, — подумал Ваймс, подходя ближе. — Давайте, идите сюда, парни. Скажите что-нибудь. Схватитесь за оружие. Хотя бы шевельнитесь. Хотя бы дохните. Дайте мне повод прибегнуть к так называемой самообороне. И пусть потом будет моё слово против вашего. Поверьте, ребята, я вряд ли оставлю вам возможность сказать хоть что-нибудь, черт возьми».

Гномы один лишь раз взглянули на приближающийся призрак, окруженный туманом и озаренный светом фонаря, и бросились наутек.

«Правильно».

Существо, известное под именем Призывающей Тьмы, спешило по улицам вечной ночи, мимо призрачных зданий памяти, которые колыхались, когда оно проплывало мимо. Оно приближалось, приближалось. Пришлось отказаться от тысячелетних привычек — но до сих пор оно всегда находило способ пробраться внутрь, пусть даже сквозь щелку размером с замочную скважину. Раньше ему ещё никогда не доводилось прикладывать столько усилий и носиться так быстро. Борьба увлекала.

Но всякий раз, когда существо останавливалось у незапертой решетки или каминной трубы, до него доносился звук погони. Погоня шла медленно, но неотступно. И рано или поздно должна была настигнуть его.

Граг Грохссон жил в разделенном перегородками подвале на Дешевой улице. Арендная плата здесь была низкой, но и условия не ахти: не вставая с узенькой кровати, гном мог дотянуться до всех четырех стен — точнее, до трех стен и плотной занавески, которая отгораживала его от семейства из девятнадцати гномов, занимавшего остальную часть подвала. Но в стоимость аренды была включена еда, и за Грохссоном признавали право на уединение. Иметь жильца-грага считалось почетным, пусть даже этот граг был слишком молод и показывался с открытым лицом. На соседей это все-таки производило впечатление.

По ту сторону занавески шумели ребятишки, плакал младенец, пахло рагу из крысы с капустой. Кто-то точил топор. Кто-то храпел. Гном, живущий в Анк-Морпорке, может уединиться только мысленно.

Место, не занятое кроватью, занимали книги и бумаги. Стол Грохссона представлял собой доску, которую он клал прямо на колени. Он читал потрепанную книжку в грязной заплесневелой обложке. Перед глазами мелькали руны. «В нашем мире оно не имеет собственной силы. Чтобы исполнить свою миссию, Тьма должна найти бойца — живое существо, которое подчинится её воле…»

Грохссон вздохнул. Он прочитал эту фразу с десяток раз, надеясь обнаружить в ней иной смысл, помимо очевидного. Он даже переписал её в блокнот. Потом убрал книжку в сумку, вскинул сумку на спину, вышел из-за занавески, заплатил Тоину Громкоступу за две недели вперед и скрылся под завесой дождя.

Ваймс не помнил, как заснул. Не помнил, что спал. Он вынырнул из темноты, когда Моркоу потряс его и разбудил.

— Кареты во дворе, мистер Ваймс!

— Крбр… — Ваймс заморгал на свету.

— Я велел грузить вещи, сэр, но…

— Что? — Ваймс сел.

— Лучше пойдите и посмотрите сами, сэр.

Когда Ваймс вышел в сырые рассветные сумерки, две кареты действительно стояли во дворе. Детрит лениво наблюдал за погрузкой, опираясь на Шматотворец.

Завидев командора, Моркоу подбежал к нему.

— Волшебники, сэр, — сказал он. — Они что-то такое сделали.

С точки зрения Ваймса, кареты выглядели вполне обычно. Он так и сказал.

— Да, выглядят-то они как всегда, — ответил Моркоу. Он нагнулся, сунул одну руку в окошко и произнес: — Но посмотрите…

Он поднял нагруженную карету над головой.

— Это невозможно, — сказал Ваймс.

— Так точно, сэр, — отозвался Моркоу, осторожно ставя карету на булыжники. — И с пассажирами внутри она не становится тяжелее. И с лошадьми они тоже что-то сделали.

— Хотя бы примерно — что, капитан?

— Вроде бы ничего такого, сэр. Кареты просто стояли позади Университета. Мы с Хэддоком пригнали их сюда. Они стали очень легкие. Но главное, меня беспокоит упряжь. Посмотрите, сэр.

— Какая толстая кожа, — заметил Ваймс. — И что это за медные шишки? Что-нибудь волшебное?

— Не исключено, сэр. Когда разгонишься до тринадцати миль в час, мало ли что может случиться. — Моркоу похлопал карету по стенке, и та откатилась. — Честно говоря, сэр, не понимаю, что нам это даст.

— Карета, которая ничего не весит…

— От этого, несомненно, будет польза, сэр, особенно на подъемах. Но лошади могут бежать со скоростью тринадцать миль лишь некоторое время, сэр, и, как только карета разгонится, она в любом случае превратится в катящийся груз, с которым не бывает особых проблем.

— Тринадцать миль в час… — Ваймс задумался. — Хм. Неплохо.

— Ну, почтовые кареты в наше время в среднем делают девять-десять миль, — сказал Моркоу. — Но дороги здорово ухудшатся, как только мы окажемся в окрестностях Кумской долины.

— Ты ведь не думаешь, что кареты полетят как птички, э?

— Я полагаю, волшебники предупредили бы, если б устроили что-нибудь такое, сэр. Забавно, впрочем, что вы об этом подумали, потому что под каждой каретой прибито семь метел.

— Что? Тогда почему кареты не взлетают?

— Магия, сэр. Наверное, метлы служат балластом.

— Ох, боги, да. И почему я сам не догадался? — кисло произнес Ваймс. — Вот почему я не люблю магию, капитан. Потому что это магия. Не задавай вопросов, это магия. Никаких объяснений, это магия. Неизвестно, откуда оно взялось, — это магия! Вот что мне не нравится в магии. В ней все — по волшебству!

— Да, сэр, без волшебства в этом деле никак, — признал Моркоу. — Мне надо приглядеть за погрузкой, прошу прощения…

Ваймс уставился на кареты. Наверное, не следовало впутывать волшебников, но что ему оставалось делать? Они, наверное, могли переправить Сэма Ваймса в Кумскую долину в мгновение ока, но кем бы он прибыл туда и кем вернулся? Откуда ему потом знать, что это он? Он-то не сомневался, что люди не исчезают в клубах дыма.

Сэм Ваймс всегда был по натуре пешеходом. Поэтому он собирался взять с собой Вилликинса, который умел править экипажем. Также дворецкий продемонстрировал Ваймсу способность метнуть обыкновенный нож для рыбы с такой силой, что его с трудом удалось вытащить из стены. В неспокойные времена Ваймсу приятно было сознавать, что некоторые дворецкие обладают такими способностями.

— Звиняйте, сэр, — сказал Детрит из-за спины. — Можно, ета, вас на пару слов? По личному делу.

— Да, конечно, — ответил Ваймс.

— Я, ета, надеюсь, что давеча не наговорил ничего такого…

— Ни слова не помню, — перебил Ваймс.

Детрит облегченно вздохнул.

— Спасибо, сэр. Э… я хочу взять с собой Кирпича, сэр. У него, ета, тут нет родных, он даже не знает, из какого он клана. Он снова куда-нибудь влипнет, если оставить его без присмотра. И он, ета, никогда не видел горы. Никогда даже не выходил из города!

В глазах тролля читалась мольба. Ваймс вспомнил, что у Детрита и Рубины счастливый брак, но детей до сих пор нет.

— Ну, перегрузка для нас не проблема, — сказал он. — Ладно. Но ты будешь за ним присматривать, понял?

Тролль просиял.

— Да, сэр! Вы, ета, не пожалеете, сэр!

— Завтрак, Сэм! — провозгласила Сибилла. У Ваймса зашевелилось нехорошее подозрение, и он поспешил к другой карете, где Моркоу укладывал последний сверток.

— Кто собирал еду в дорогу? — поинтересовался он. — Сибилла?

— Да, сэр.

— Там… фрукты? — с легким ужасом спросил Ваймс.

— Кажется, да, сэр. Полно. И овощи.

— Надеюсь, мы взяли хоть немножко бекона? — Голос Ваймса зазвучал почти умоляюще. — Бекон — отличная штука в долгом путешествии. Он прекрасно хранится.

— Боюсь, бекон пришлось оставить, — ответил Моркоу. — Должен предупредить, сэр, что леди Сибилла разгадала фокус с сандвичами. Она просила передать вам, что шуточки кончены, сэр.

— В конце концов, я тут командор, — заметил Ваймс с достоинством (насколько это возможно на пустой желудок).

— Да, сэр. Но леди Сибилла умеет настоять на своем.

— О да… — отозвался Ваймс, шагая по направлению к Ярду. — Но мне страшно повезло, — добавил он на тот случай, если у Моркоу вдруг сложилось неверное впечатление.

— Да, сэр. Вам страшно повезло.

— Капитан!

Они обернулись. Кто-то спешно входил в ворота. За спиной у него торчали два меча.

— А, доброволец Хэнкок, — Моркоу шагнул навстречу. — Ты что-то хотел мне сказать?

— Э… да, капитан. — Хэнкок нервно взглянул на Ваймса.

— Служебное дело, Энди, — ободряюще сказал тот.

— Я мало что знаю, сэр. Но я поспрашивал в городе. Одна молодая особа послала на прошлой неделе по крайней мере два сообщения до востребования в Бонк. Такие клики приходят на главную башню, и их отдают тому, кто назовет правильный пароль. Мы понятия не имеем, кто адресат.

— Неплохо, — сказал Моркоу. — Какие-нибудь приметы?

— Девушка с короткой стрижкой ничего больше я не знаю. Сообщения подписаны «Иллас».

Ваймс расхохотался.

— Все понятно. Большое спасибо, доброволец Хэнкок.

— Переписка преступников с помощью кликов рискует стать настоящей проблемой, — грустно заметил Моркоу, когда они вновь оказались одни.

— Возможно, капитан, — ответил Ваймс. — Главное — сейчас нам известно, что крошка Салли с нами не до конца откровенна.

— Мы не знаем наверняка, что это была она, сэр.

— Да? — ликующе воскликнул Ваймс. — А я, честно говоря, воспрянул духом. Это — одна из наименее изученных вампирьих слабостей. Вкупе с большими окнами и занавесками, которые легко разорвать. Никто не знает, в чем причина. Своеобразное стремление к вечности. Как бы ни были умны вампиры, они искренне полагают, что никто не распознает их имя, если написать его задом наперед. Пошли.

Ваймс двинулся дальше, когда заметил маленькую аккуратную фигурку, терпеливо — и радостно — ожидавшую у двери. Ваймс вздохнул. «Я торгуюсь без топора в руках…»

— Будете завтракать, мистер Грохссон? — спросил он.

— Как приятно! — сказала Сибилла часом позже, когда кареты выехали из городских ворот. — Ты помнишь, когда мы в последний раз ездили в отпуск, Сэм?

— Это был не настоящий отпуск, дорогая, — отозвался Ваймс. Над ними, воркуя, покачивался в маленьком гамаке Юный Сэм.

— Но все-таки было очень увлекательно.

— Да, дорогая. Например, меня пытались сожрать вервольфы.

Ваймс откинулся на спинку сиденья. Карета изнутри была мягкой и пружинистой. Пока она пробиралась сквозь городской транспорт, магическая потеря веса почти не давала себя знать. Поможет ли это хоть как-то? Насколько быстро способна перемещаться компания престарелых гномов? Если граги действительно угнали какой-нибудь фургон, Ваймс настигнет их завтра, когда горы ещё будут маячить вдали. А до тех пор, по крайней мере, он отдохнет.

Он вытащил потрепанную книгу под названием «Прогулки по Кумской долине». Её написал Эрик Уилбрейс — человек, который исходил все тропы, считая овечьи, в Ближних Овцепиках.[238] К книжке прилагалась карта — наиболее достоверная из имеющихся. Эрик был неплохим топографом.

Кумская долина представляла собой сточную трубу. Около тридцати миль мягкого известняка в окружении твердых горных пород. Её назвали бы каньоном, если бы не ширина. Один конец долины упирался в нижнюю границу снегов, другой сливался с равниной.

Говорили, что даже облака держались подальше от этого унылого места. Впрочем, особой роли это не играло. В долине хватало воды — благодаря талым снегам и сотням водопадов, которые сбегали с окрестных гор. Один из них, под названием Слезы Короля, достигал почти полумили в высоту.

Река Кум не просто текла в долине. Она прыгала и скакала. На полпути она превращалась в лабиринт грохочущих струй, которые то стекались, то рассыпались. Они несли и вращали огромные валуны и целые деревья из лесов, растущих на осыпях в предгорьях. Ручьи, журча, исчезали в провалах и вновь вырывались на поверхность фонтанами — несколькими милями дальше. Их невозможно было нанести на карту — то и дело какая-нибудь гроза в горах обрушивала в реку пару валунов размером с дом и сотню деревьев, перегородив отверстия и образовав плотину. Некоторые плотины держались годами, превращаясь в островки посреди бурных вод; на них вырастали рощи и луга, селились колонии крупных птиц. Потом капризная река сдвигала с места опорный камень, и через час роща исчезала.

В долине никто не селился надолго — по крайней мере, если не умел летать. Гномы пытались приручить реку ещё до первой битвы. Ничего не вышло. Сотни гномов и троллей смело во время знаменитого паводка. Большинство так и пропали. Река унесла их в подземные пропасти, ямы и пещеры и погребла навеки.

В долине были места, где брошенный в воду цветной поплавок выплывал в десяти ярдах ниже по течению лишь через двадцать минут.

Ваймс прочел, что сам Эрик видел этот фокус в исполнении проводника, который потребовал полдоллара за демонстрацию. Да, в долине частенько бывали гости — туристы, поэты и художники, искавшие вдохновения на фоне сурового первобытного ландшафта. И были проводники, которые приводили их сюда (за немалые деньги). За несколько долларов сверх таксы они рассказывали историю Кумской долины. Они утверждали, что вой ветра и шум реки доносят звуки древней битвы, продолжающейся и в посмертии. Быть может, гномы и тролли, которых забрала долина, по-прежнему ведут бой — где-то внизу, в темном лабиринте пещер и грохочущих подземных потоков.

Один из проводников рассказал Эрику, что однажды в детстве, когда стояло холодное лето и талых вод было относительно немного, он спустился на веревке в дыру (как всегда бывает в подобных случаях, история Кумской долины была бы неполной без слухов о несметных сокровищах). Так вот, он самолично слышал шум битвы и крики гномов. «Чесслово, сэр, у меня аж волосы дыбом встали, сэр, ну спасибо вам, сэр…»

Ваймс сел поудобнее.

Правда ли это? Если бы проводник прошел чуть дальше, возможно, он набрел бы на тот самый говорящий куб, который несчастный Методия Плут забрал домой. Но Эрик решил, что у него просто пытаются выклянчить ещё несколько долларов, не исключено, конечно, и все же… Нет, куба, несомненно, уже там не было. Но мысль интересная.

Окошечко со стороны кучера открылось.

— Мы выехали из города, сэр, и дорога впереди пуста, — сообщил Вилликинс.

— Спасибо. — Ваймс потянулся и посмотрел на Сибиллу. — Вот теперь-то мы и выясним, в чем штука. Держи Юного Сэма.

— Наверн не станет устраивать ничего опасного, Сэм.

— Не знаю, право, — ответил Ваймс, открывая дверцу. — Во всяком случае, нарочно наверняка не станет.

Он подтянулся и выбрался на крышу кареты, ухватившись за руку Детрита.

Карета катила себе. Солнце сияло. По обе стороны дороги тянулись капустные поля, насыщая воздух нежным ароматом.

Ваймс устроился рядом с Вилликинсом.

— Так, — сказал он. — Все держатся крепко? Тогда валяй!

Вилликинс щелкнул кнутом. Карету дернуло, когда лошади налегли на постромки, и Ваймс почувствовал, как они набирают скорость.

И все? Он ожидал чего-то более впечатляющего. Они двигались быстрее, да, но ничего волшебного в этом не было.

— Примерно двенадцать миль в час, сэр, — сказал дворецкий. — Неплохо. Они хорошо бегут без…

Что-то такое происходило с упряжью. Медные диски засверкали…

— Гляньте на капусту, сэр! — крикнул Детрит.

По обе стороны дороги капуста начала взрываться и взмывать в небо. Лошади бежали все быстрее…

— Я понял, капуста — это наше топливо! — заорал Ваймс, перекрикивая ветер. — А…

Он замолчал. Две передние лошади неторопливо поднимались в воздух. Две задние, у него на глазах, последовали их примеру.

Ваймс рискнул обернуться. Вторая карета не отставала. Он отчетливо видел розовое лицо Фреда Колона, на котором застыл немой ужас.

Когда Ваймс повернулся обратно, все четыре лошади уже оторвались от земли.

Их возглавляла пятая — огромная и прозрачная. Её было видно только благодаря пыли да случайным солнечным бликам на невидимом крупе. По сути, это был образ лошади, скорость лошади, дух лошади, та её часть, которая оживает в порыве ветра. Это была, можно сказать, Лошадь как чистая субстанция.

Почти все звуки замерли. Видимо, они не могли угнаться за каретами.

— Сэр? — негромко произнес Вилликинс.

— Что? — ответил Ваймс, у которого слезились глаза от ветра.

— Последнюю милю мы проделали меньше чем за минуту. Я засек время между придорожными столбами.

— Шестьдесят миль в час? Чушь какая. Карета не может ехать так быстро!

— Как скажете, сэр.

Мимо пролетел придорожный столб. Вилликинс услышал, как Ваймс вполголоса считает. Вскоре мелькнул ещё один.

— Волшебники, а?.. — слабо сказал Ваймс и вновь уставился вперед.

— О да, сэр, — отозвался Вилликинс. — Могу ли я посоветовать, чтобы мы, оказавшись в Квирме, ехали напрямик?

— Там же сплошные рытвины.

— Я знаю, сэр. Но нам все равно, — заметил дворецкий, не сводя глаз с бесконечной дороги впереди.

— Ну ладно. Если не сбавлять скорости на ухабах…

— Я косвенным образом имел в виду тот факт, сэр, что мы вообще не касаемся земли.

Ваймс, осторожно ухватившись за поручень, посмотрел вниз. Колеса лениво вращались. Дорога превратилась в расплывчатую ленту. Впереди невозмутимо скакала призрачная лошадь.

— В окрестностях Квирма уйма придорожных трактиров, — сказал Ваймс. — Э… мы сможем остановиться на обед?

— И даже на завтрак, сэр. Впереди почтовая карета, сэр! Держитесь!

Маленькая черная коробочка на дороге становилась все больше. Вилликинс дернул вожжи, Ваймс увидел, как лошади встали на дыбы — и почтовая карета превратилась в исчезающую точку, быстро скрывшуюся в дыму горящей капусты.

— Ети столбы прям так и мелькают, — спокойно заметил Детрит.

Позади него на крыше кареты, крепко зажмурившись, ничком лежал юный Кирпич. Он никогда ещё не видел, чтобы небо смыкалось с землей. Он с такой силой вцепился в медные поручни, что на них остались отпечатки пальцев.

— Может, притормозим? — предложил Ваймс. — Осторожно! Повозка!

— Колеса перестанут крутиться, только и всего, сэр! — крикнул Вилликинс, когда воз с сеном пролетел мимо и исчез позади.

— Попробуй слегка натянуть вожжи!

— На такой скорости, сэр?

Ваймс открыл окошко. Сибилла держала Юного Сэма на коленях и надевала на него шерстяной свитер.

— Все в порядке, дорогая?

Сибилла подняла голову и улыбнулась.

— Чудесная мягкая езда, Сэм. Кажется, мы довольно быстро едем.

— Э… сядь, пожалуйста, спиной по ходу, — попросил Сэм. — И держи Юного Сэма покрепче. Сейчас может тряхнуть.

Он проследил, чтобы жена пересела, закрыл окошечко и крикнул Вилликинсу:

— Давай!

На первый взгляд ничего не случилось. Дорожные столбы продолжали проноситься мимо.

Потом полет замедлился, и в полях по обе стороны дороги сотни капустных кочанов взмыли в небо, оставляя за собой дымный след. Призрачный конь исчез, лошади плавно устремились к земле и превратились из летящих статуй в скачущую полным галопом упряжку. Карету даже не тряхнуло.

Ваймс услышал короткий вопль, когда вторая карета просвистела мимо и свернула на поле репы, где наконец затормозила с устрашающим скрипом. И настала тишина, не считая стука падавшей капусты. Детрит успокаивал Кирпича, который выбрал не лучший день для того, чтобы завязать.

Жаворонок, паривший вне досягаемости капустных снарядов, распевал в небесной синеве. А внизу, не считая всхлипываний Кирпича, было тихо.

Ваймс рассеянно снял со шлема жареный капустный лист.

— Ничего себе, — с подозрительным бесстрастием произнес он, осторожно спустился и открыл дверцу кареты. — Вы тут в порядке?

— Да. А почему мы остановились? — спросила Сибилла.

— У нас закончилось… в общем, что-то закончилось, — ответил Ваймс. — Я пойду проверю, как там остальные.

Ближайший указатель гласил, что до Квирма всего две мили. Ваймс выудил из кармана Грушу. Докрасна раскаленный кочан между тем плюхнулся на дорогу у него за спиной.

— Доброе утро, — бодро сказал он удивленному бесенку. — Который час?

— Без девяти восемь, Введи-Свое-Имя, — ответил тот.

— То есть чуть больше мили в минуту. Неплохо.

Шагая словно во сне, Ваймс перешел дорогу и по колеям из дымящейся репы добрался до второй кареты. Из неё вылезали стражники.

— Все целы? — спросил Ваймс. — На завтрак сегодня капуста жареная, капуста вареная, капуста печеная…

Он вовремя отступил в сторону. Ещё одна репа рухнула рядом и взорвалась.

— …и Реповый Сюрприз, — закончил он. — Где Фред?

— Блюет где-то в укромном местечке, — сказала Ангва.

— Пожалуй, мы тут несколько минут отдохнем.

После этого Сэм Ваймс вернулся к придорожному столбу, сел рядом, обхватил его руками и сидел так, пока ему не полегчало.

«Ты мог нагнать гномов задолго до того, как они окажутся в Кумской долине. Боги, да при такой скорости нужно было смотреть в оба, чтобы не поцеловать их в зад».

Мысли не давали Ваймсу покоя, пока Вилликинс неторопливо выводил карету из Квирма. Оказавшись на пустом участке дороги, он высвободил скрытую лошадиную силу, и они помчались со скоростью сорок миль в час. То есть достаточно быстро.

«В конце концов, никто не пострадал. Ты мог добраться до Кумской долины к вечеру!»

Да, но в планы это не входило.

«Допустим, — подумал Ваймс, — а что же входит в план?»

Несомненная польза крылась в том, что Сибилла знала буквально всех и вся — по крайней мере, всех женщин определенного возраста, некогда вместе с ней учившихся в Квирмском пансионе для молодых девиц. Их, казалось, были сотни. Школьных подруг сплошь звали Банни, Бубби или как-нибудь в этом духе, все они усиленно переписывались, все были замужем за богатыми и влиятельными мужчинами, все обнимались при встрече и вспоминали добрые старые деньки в третьем классе. Собравшись вместе, они вполне могли покорить мир. Не исключено, решил Ваймс, что они это уже проделали.

Это были Женщины, которые Властвуют.

Ваймс старался что есть силы, но неизменно терпел поражение. Женщин связывала замысловатая сеть корреспонденций, и он решительно не понимал, отчего Сибилла тревожится о ребенке, которого никогда не видела, и о его матери, с которой в последний раз общалась двадцать пять лет назад. Женщины — сплошь загадка.

Путешественникам предстояло остановиться в городке в окрестностях долины у некоей дамы, до сих пор известной ему под именем Банти. Её муж был городским судьей. По словам Сибиллы, он держал собственную полицию. Ваймс мысленно перевел: «У него личная банда неотесанных, беззубых, вонючих громил», потому что именно так обычно выглядела полиция в заштатных городках. И все-таки от них тоже бывала польза.

Не считая всего этого… никакого плана не было. Ваймс собирался найти грагов, арестовать их и в максимально полном количестве доставить обратно в Анк-Морпорк. Но это было намерение, а не план. Впрочем, весьма твердое намерение. В городе погибли пятеро. Нельзя просто закрыть на это глаза. Он арестует грагов, посадит в тюрьму, огорошит обвинениями и посмотрит, что получится. Вряд ли у них осталось много сторонников. Разумеется, потом в дело вмешается политика — как всегда, — но, по крайней мере, люди будут знать, что Ваймс сделал все что мог и это был максимум. Если повезет, другие не рискнут следовать дурному примеру. Был, конечно, ещё и чертов Секрет Долины, но Ваймс подумал: если он его таки найдет и если это окажется всего-навсего доказательством того, что тролли первыми напали на гномов или гномы первыми напали на троллей, он швырнет это самое доказательство в ближайшую дыру. Оно ничего не изменит. Вряд ли Ваймса поджидает в долине горшок золота; на поле битвы золото не носят, потому что тратить его там все равно не на что.

В любом случае они неплохо начали. Они выиграли немного времени. Можно в бодром темпе двигаться дальше и менять лошадей в каждой придорожной гостинице. Но отчего он пытался убедить себя: «Нужно сбавить скорость. Ехать быстро — слишком опасно»?

— Если ехать с нынешней скоростью, доберемся послезавтра? — спросил Ваймс у Вилликинса, пока они катили между полей молодой кукурузы.

— Как скажете, сэр, — отозвался дворецкий. Ваймс отметил чрезмерную дипломатичность этого ответа.

— Ты так не думаешь? — уточнил он. — Ну же, выскажись честно.

— Гномы, сэр, хотят добраться туда побыстрее, как по-вашему? — спросил Вилликинс.

— Да, полагаю, что так. Вряд ли они настроены медлить. И что?

— Вы думаете, они непременно поедут по дороге, сэр? Они ведь могут лететь на метлах.

— Да, пожалуй, — согласился Ваймс. — Но аркканцлер, разумеется, предупредил бы меня.

— Прошу прощения, сэр, но при чем тут аркканцлер? Граги не станут связываться с господами из Незримого Университета. Всем известно, что лучшие метлы делают гномы в Медянке.

Карета катилась и катилась.

Через некоторое время Ваймс заметил тоном глубоко задумавшегося человека:

— Значит, они должны лететь ночью. Иначе их заметят.

— Именно, сэр, — ответил Вилликинс, глядя вперед.

— Как ты думаешь, эта штука может брать препятствия? — поинтересовался Ваймс.

— Я бы рискнул, сэр, — сказал Вилликинс. — Полагаю, волшебники об этом подумали.

— Какую скорость, по-твоему, мы можем развить?

— Понятия не имею, сэр. Но у меня такое ощущение, что очень большую. Не исключено, что до ста миль в час.

— Ты правда так считаешь? Ведь тогда мы покроем полпути за пару часов!

— Ну, вы же сказали, что хотите добраться побыстрее, сэр, — заметил Вилликинс.

Вновь повисло молчание. Наконец Ваймс сказал:

— Ладно, остановись где-нибудь. Я хочу, чтобы все знали, что мы намерены сделать.

— Охотно, сэр, — ответил дворецкий. — А я пока покрепче привяжу шляпу.

Из этого путешествия Ваймс запомнил лучше всего тишину (о, сколь многое он хотел бы забыть!). И мягкость.

Да, он чувствовал, как ветер дует в лицо, но это был легчайший ветерок, пусть даже земля внизу превратилась в сплошное зеленое пятно. Воздух вокруг был видим. Когда Ваймс, пробы ради, поднял над головой листок бумаги, его немедленно сдуло.

Кукуруза взрывалась не хуже капусты. Когда карета приближалась, зеленые стебли выскакивали из земли, как будто их тянули, и взмывали ввысь наподобие фейерверков.

Кукурузные поля сменились пастбищами, когда Вилликинс сказал:

— Сэр, эта штука сама правит. Смотрите.

Он отпустил вожжи, завидев впереди лесок. Ваймс не успел и заорать, когда карета сама собой обогнула деревья и аккуратно вернулась на прежний курс.

— Больше так не делай! — велел Ваймс.

— Как скажете, сэр, только она правит сама. Сомневаюсь, что я смогу заставить её врезаться во что-нибудь.

— Даже не пытайся, — поспешно сказал Ваймс. — И, по-моему, позади нас только что взорвалась корова. Держись подальше от городов и от людей, слышишь?

Репа и камни взмывали в воздух за каретой и разлетались в разные стороны. Ваймс надеялся, что обойдется без неприятностей.[239]

Ещё он заметил, что пейзаж впереди становится синим, в то время как позади он имеет отчетливый красноватый оттенок. Ваймс, впрочем, предпочел промолчать.

Дважды пришлось остановиться, чтобы уточнить дорогу, но к половине пятого они уже находились в двадцати милях от Кумской долины и сидели во дворе гостиницы для проезжающих. Все молчали. Не считая Вилликинса — прирожденного лихача — нормально перенесли путешествие только Сибилла и Юный Сэм, абсолютно довольные и счастливые, да ещё Детрит, который всю дорогу с видимым наслаждением наблюдал, как мир несётся мимо. Кирпич по-прежнему лежал ничком на крыше кареты и крепко держался.

— Десять часов, — сказал Фред Колон. — Включая завтрак и остановку, чтобы поблевать. Поверить не могу.

— А я думал, так быстро ехать просто невозможно… — простонал Шнобби. — Я ещё как будто головой дома…

— Если придется ждать, когда твоя голова нас догонит, Шнобби, я, пожалуй, куплю тут домик, — заметил Фред.

Нервы у всех на пределе, мозги размякли… «Вот почему я не люблю магию, — подумал Ваймс. — Но мы здесь, и просто чудо, как местное пиво помогает прийти в норму».

— Мы даже успеем быстренько взглянуть на долину до темноты, — намекнул он. Ответом был общий стон.

— Нет, Сэм! Всем нужно поесть и отдохнуть, — возразила Сибилла. — Давайте въедем в город как приличные люди, спокойно и неторопливо, а завтра примемся за дело с новыми силами.

— Леди Сибилла права, командор, — сказал Грохссон. — Я бы не советовал ехать в долину ночью, даже в это время года. Там легко заблудиться.

— В долине?!

— Да, сэр, — вмешалась Шелли. — Вы сами увидите, сэр. А если заблудишься — то, скорее всего, погибнешь.

Во время неспешного въезда в город Ваймс читал Юному Сэму «Где моя коровка?», потому что было шесть часов. В представлении участвовали все. Шелли издавала цыплячий писк (у Ваймса это никогда не получалось), а Детрит ревел бегемотом так, что дребезжали стекла. Граг Грохссон, вопреки всем ожиданиям, сумел весьма сносно изобразить свинью. Юный Сэм наблюдал за происходящим круглыми глазами. Для него, несомненно, это было Шоу года.

Банти удивилась, увидев их так рано, но Женщины, которые Властвуют, редко смущаются, если гости приезжают неожиданно.

Оказалось, что Банти зовут Береника Уэйнсбери, урожденная Мышфаттер (вот, должно быть, она радовалась, сменив фамилию); у неё были замужняя дочь, живущая в окрестностях Квирма, и сын, которому пришлось поспешно уехать в Фурек в результате абсолютного недоразумения, зато теперь он с огромным энтузиазмом занимался разведением овец. Хозяйка надеялась, что Сибилла и, разумеется, его светлость останутся до субботы, потому что она пригласила всех-всех-всех, а Юный Сэм просто душка… и так далее, и так далее, и «мы вычистили для ваших троллей одну из наших конюшен» (любезная улыбка).

Прежде чем Сибилла или Ваймс успели сказать хоть слово, Детрит снял шлем и поклонился.

— Большое вам спасибо, миссис, — торжественно произнес он. — Иногда, ета, люди забывают сперва почистить конюшню. Такие маленькие знаки внимания, ета, очень трогают.

— Э… благодарю, — ответила Банти. — Какая прелесть. Э… я никогда ещё раньше не видела, чтобы тролль носил одежду…

— Могу, ета, снять, если хотите, — сказал Детрит.

Тогда Сибилла ласково взяла подругу за руку и объявила:

— Позволь, я тебя со всеми познакомлю.

Мистер Уэйнсбери, городской судья, вовсе не был продажным чинушей, как ожидал Ваймс. Он был высок, поджар, немногословен и дома проводил все время в кабинете, среди книг, курительных трубок и рыболовных принадлежностей. Поутру он осуществлял правосудие, а вечером рыбачил — и милостиво простил Ваймса за полнейшее равнодушие к сухой мушке.

Маленький городок под названием Хэм-на-Куме в основном жил рекой. Когда река Кум заливала равнину, то расширялась и замедляла бег, и рыбы в ней становилось больше, чем в банке сардин. А ещё по обоим берегам появлялись болота и глубокие потайные озера, где жили и кормились бесчисленные птицы.

И черепа тоже попадались.

— Я заодно исполняю обязанности коронера, — объяснил мистер Уэйнсбери, отпирая ящик стола. — Каждую весну река приносит кости. В основном, конечно, кости туристов, которые, к сожалению, не послушали совета. Но иногда попадаются и штуки, имеющие… исторический интерес.

Он положил на крышку стола гномий череп.

— Примерно столетней давности. Тогда состоялась последняя большая битва. Время от времени мы находим и фрагменты доспехов. Мы отвозим их в склеп. Время от времени гномы или тролли приходят с тележкой, чтобы порыться в останках и забрать своих. Они к этому очень серьезно относятся.

— Сокровища вам не попадались? — спросил Ваймс.

— Х-ха. По крайней мере, мне не сообщали. Но я бы непременно узнал, если бы нашли что-нибудь ценное. — Судья вздохнул. — Каждый год сюда приезжают искать сокровища. Некоторым везет.

— Они находят золото?

— Нет. Они возвращаются живыми. А остальные… Ну, рано или поздно их выносит из пещер.

Судья взял одну из трубок с подставки на столе и принялся её набивать.

— Не понимаю, зачем брать с собой в долину оружие. Убивает в итоге она, причём в мгновение ока. Хотите кого-нибудь из моих парней с собой, командор?

— У меня свой проводник, — ответил Ваймс и добавил: — Но все равно спасибо.

Мистер Уэйнсбери запыхтел трубкой.

— Как угодно, как угодно. И все-таки следите за рекой.

Ангву и Салли поселили в одной комнате, и Ангва пыталась не злиться. Хозяйка, в конце концов, не знала. В любом случае приятно было лечь в чистую постель, пусть даже в комнате витал легкий запах плесени. Впрочем, тем меньше пахло вампиром. Во всем есть свои плюсы.

Лежа в темноте, она открыла один глаз.

Кто-то тихонько прошел по комнате. Вампиры не издают шума, но, тем не менее, воздух движется и среди ночных звуков появляются новые.

Тень скользнула к окну. Оно было заперто; послышался слабый стук — видимо, отодвинули щеколду.

Нетрудно было определить, что окно открылось, — лавиной хлынули новые запахи.

Раздался тихий скрип, который сумело бы уловить только ухо вервольфа; за ним последовал внезапный шелест множества кожистых крыльев. Маленьких крыльев.

Ангва закрыла глаз. Вот нахалка! Похоже, Салли совсем перестала опасаться. Впрочем, бессмысленно было её преследовать. Ангва отказалась от соблазна запереть окно и дверь и послушать, какие оправдания Салли придумает наутро. И мистеру Ваймсу она тоже решила не сообщать. Какие доказательства она сможет предъявить? Скажут, что вампир и вервольф в очередной раз не поладили…

Перед Ваймсом расстилалась Кумская долина, и теперь он понимал, отчего обошелся без предварительных планов. Строить планы в отношении Кумской долины было невозможно, она бы над ними просто посмеялась, стерла бы их с лица земли, как стирала дороги.

— Долина сейчас в лучшем состоянии, какое только возможно в это время года, сэр, — сказала Шелли.

— То есть?..

— Она не пытается нас убить, сэр. И птицы тоже здесь. А когда солнце достигнет нужной точки, вы увидите невероятные радуги.

Птиц действительно было много. Насекомые плодились как сумасшедшие в широких мелких водоемах, которые образовались в долине в конце весны. Большинству этих луж предстояло высохнуть к августу, но сейчас Кумская долина представляла собой сплошной садок жужжащих тварей, и птицы слетались сюда с равнин пировать. Ваймс не разбирался в птицах, но, по большей части, все они походили на ласточек. Миллионы ласточек. К скале, примерно в полумиле от путешественников, лепились гнезда, и Ваймс слышал птичий гам. Там, где громоздились завалами камни и упавшие лесины, росли зеленые побеги и молодые деревца.

Под узкой тропой, по которой шли путешественники, вода вытекала из полудесятка пещер и сливалась в один огромный водопад, низвергавшийся на равнину.

— Тут все… такое живое, — сказала Ангва. — Я думала, в долине только голый камень.

— Так вот, ета, какое оно, поле битвы, — произнес Детрит, весь блестящий от водяных брызг. — Мой папаша привел меня сюда, ета, когда мы с ним шли в город. Он мне показал ето место, стукнул по голове и сказал: «Помни».

— Помни — что? — уточнила Салли.

— Не знаю, он не сказал. С тех пор я, ета, ваще помнил.

«Я этого не ожидал, — подумал Ваймс. — Долина… так хаотична. По крайней мере, вон те скалы совершенно лишние. И все эти чертовы огромные валуны наверняка откуда-то скатились…»

— Я чувствую запах дыма, — заявила Ангва, пока они осторожно пробирались по заваленной обломками тропе.

— Выше в долине разбит лагерь, и не один, — сказала Шелли. — Первые прибывшие, судя по всему.

— Ты хочешь сказать, гномы и тролли выстраиваются в очередь, чтобы подраться? — уточнил Ваймс. — Осторожней, этот камень скользкий.

— О да. Потому что драка начнется только в день Кумской битвы. То есть завтра.

— Черт подери, не понимаю. А нас это не затронет?

Грохссон вежливо кашлянул.

— Не думаю, командор. Здесь слишком опасное место для боя.

— Да уж, будет страшно жаль, если кто-нибудь пострадает, — буркнул Ваймс, перебираясь через большую груду гнилых стволов. — День, несомненно, будет испорчен.

«Историческая реконструкция, — мрачно думал он, пока компания пробиралась под, над, через и сквозь гудящие от насекомых груды наваленного леса, под неумолчный звон ручейков. — С той разницей, что в Анк-Морпорке это делают люди, которые надевают старинные костюмы и бегают с тупыми мечами, и в толпе продают хотдоги, а девушки недовольны, потому что могут нарядиться только служанками или шлюхами — видимо, это были два единственно доступных женщинам занятия в старину… А гномы и тролли намерены ещё раз подраться по-настоящему. Как будто, если они устроят очередную битву, она наконец пройдет как положено».

Перед ними зияла дыра, наполовину заваленная зимним мусором, но ещё достаточно большая, чтобы проглотить целую речушку. Вода, кипя, лилась в бездну. Далеко внизу раздавался гул. Ваймс встал на колени и зачерпнул воды. Она оказалась нестерпимо холодной.

— Будьте осторожны, командор, здесь полно ям, — предупредил Грохссон. — Известняк… Вода быстро его размывает. Мы ещё повидаем дыры и побольше. Они часто скрыты завалами. Смотрите куда ступаете.

— Разве их не засыпает?

— Рано или поздно — да, сэр. Вы же видели, какие камни скатываются с гор.

— Похоже на гигантский бильярд.

— Что-то вроде того, — отозвался Грохссон.

Через десять минут Ваймс сел на бревно, снял шлем, вытащил красный носовой платок и вытер лоб.

— Стало жарче, — сказал он. — И эта проклятая долина везде выглядит одинаково… ч-черт! — Он шлепнул себя по руке.

— Мошки тут злые, сэр, — заметила Шелли. — Говорят, особенно сильно они кусаются, если чуют приближение грозы.

Оба взглянули на горы. В дальнем конце долины висела желтая дымка, между вершинами собирались облака.

— Та-ак, — сказал Ваймс. — Такое ощущение, что она до кости прокусила.

— Я бы на вашем месте не беспокоилась, — ответила Шелли. — По-настоящему большая буря в Кумской долине случилась только раз.

— Тем, кого она застигла, этого хватило на всю жизнь. Не могу не признать, что чертова долина у меня уже в печенках сидит.

К ним подтянулись остальные. Салли и Детрит явно страдали от жары. Салли, не говоря ни слова, уселась в тени большого камня. Кирпич лег у ручья и сунул голову в ледяную воду.

— Боюсь, от меня сейчас толку мало, сэр, — сказала Ангва. — Я чую гномов, но не более того. Здесь везде слишком много воды!

— Может быть, твой нос нам и не понадобится, — ответил Ваймс. Он отстегнул чехол, в котором лежал рисунок Сибиллы, раскатал лист и сколол концы.

— Помоги-ка, Шелли. Остальные отдыхайте. Только не смейтесь.

Он надел на себя получившийся цилиндр. Ангва кашлянула; Ваймс сделал вид, что ничего не слышал.

— Так, — сказал он, поворачивая над собой бумагу, пока настоящие горы не совпали с нарисованными. — Там — Медянка, а там — Селести… совсем как на рисунке. Мы уже почти на самом верху!

— Не совсем, командор, — заметил, стоя у него за спиной, Грохссон. — Обе вершины — в четырехстах милях отсюда. Они выглядят почти одинаково из любой точки долины. Смотрите на те горы, что ближе к нам.

Ваймс повернулся.

— Ладно. Что это за крутая гора вон там, слева?

— Королевская гора, сэр, — отозвалась Шелли. — Примерно в десяти милях от нас.

— Да? А кажется ближе…

Ваймс нашел гору на рисунке.

— А вон та, поменьше? С двумя вершинами?

— Не знаю, как она называется, сэр, но я вижу, куда вы показываете.

— Они слишком маленькие и слишком близко друг к другу… — пробормотал Ваймс.

— Тогда пойдемте к ним, сэр. И смотрите под ноги. Наступайте только на камень. И не лезьте через завалы. Граг прав. Под завалом может быть яма, и тогда вы провалитесь.

— Так. Примерно на полпути между ними — осыпь, которая имеет забавную форму. Я буду держать прямо на неё, а вы, пожалуйста, смотрите, куда я ступаю.

Стараясь держать бумагу ровно, спотыкаясь о камни и шлепая по ледяным ручьям, Ваймс шагал по унылой долине.

— Черт подери!

— Сэр?

Ваймс посмотрел поверх бумаги.

— Я потерял Королевскую гору. Вид загораживают эти чертовы огромные валуны. Погодите-ка… я вижу гору, из которой как будто вынут кусок…

А казалось, все будет так просто. Все и было бы просто, будь Кумская долина плоской и не заваленной камнями, похожими на гигантские шары для боулинга. Иногда небольшому отряду приходилось возвращаться, потому что путь преграждала настоящая цитадель из перепутанных, гниющих, кишащих насекомыми деревьев. Или каменная баррикада длиной с улицу. Или огромная, окутанная туманом, грохочущая яма, которая в ином месте получила бы название Ведьмина Котла, а здесь оставалась безымянной, потому что ведьм и котлов на Кумскую долину не напасешься.

Мошки кусались, солнце палило, из-за гниющего дерева, влажного воздуха и отсутствия ветра в долине было как в болоте, и эта липкая атмосфера как будто высасывала силу. Неудивительно, что битва произошла в другом конце долины, подумал Ваймс. Там — воздух и ветер. По крайней мере, можно сражаться со всеми удобствами.

Иногда они выбирались на пятачок попросторнее, напоминавший то, что было нарисовано на картине Плута, но окрестные горы не совпадали, а потом снова начинался лабиринт. Они искали обходной путь, и ещё раз обходной путь, и опять обходной путь…

Наконец Ваймс сел на побелевшее от времени, гнилое бревно и отложил рисунок.

— Мы, наверное, где-то промахнулись, — сказал он, отдуваясь. — Или Плут неправильно нарисовал горы. Или за последние сто лет отвалился какой-нибудь здоровый кусок. Все могло случиться. Может быть, мы прошли в двадцати шагах от того, что ищем, и не заметили этого.

Он снова шлепнул себя по руке.

— Не вешайте носа, сэр. Думаю, мы уже близко, — сказала Шелли.

— Что? С чего ты взяла? — спросил Ваймс, вытирая пот со лба.

— Потому что вы сидите на картине, сэр. По-моему, это свернутый в трубку холст, хоть и очень грязный.

Ваймс быстро встал и осмотрел бревно. То, что он принял за желто-серую кору, оказалось краской…

— И эти палки… — начала Шелли и замолчала, потому что Ваймс поднес палец к губам.

Рядом действительно лежали несколько тонких длинных сосенок с обрубленными ветвями. Они остались бы незамеченными, если бы не скатанная в рулон картина…

«Граги сделали то же, что и мы, — подумал Ваймс. — Им, наверное, было проще, потому что у них больше рук, чтобы держать картину, и горы на ней правильно раскрашены, а не просто нарисованы карандашом. На большом холсте долина выглядит точнее. И спешить грагам тоже было некуда. Они думали, что изрядно опередили меня. Их беспокоил только какой-то дурацкий мистический символ…»

Он вытащил меч и жестом велел Шелли следовать за ним.

«Там не только глубинные гномы, — думал он, осторожно огибая ближайшие валуны. — Граги не станут торчать наверху при свете дня. Сейчас поглядим, скольких они оставили на страже…»

Оказалось, что ни одного. Это была своего рода неожиданная разрядка. За камнями Ваймс увидел место, которое непременно было бы помечено крестиком, если бы только кто-нибудь додумался его пометить.

«А они чертовски самоуверенны», — подумал Ваймс. Судя по всему, гномы оттащили целую тонну камней и деревьев. В качестве доказательств рядом валялись ломы.

«А вот теперь пускай Ангва и остальные догоняют поскорей».

Прямо перед ними была дыра примерно шести футов в ширину. Поперек неё лежал стальной штырь, вложенный в два недавно вырубленных паза. Со штыря свисала, уходя в темноту, крепкая веревка. Далеко внизу слышался шум подземных вод.

— Мистер Плут был смелым человеком… — сказал Ваймс.

— Думаю, сто лет назад здесь была пробка, — заметила Шелли.

— Знаешь что? — Ваймс пинком сбросил в яму камушек. — Не забывай, что я — горожанин, который ни черта не разбирается в пещерах.

— Пробка — это когда дыру забивает всякий мусор, — терпеливо объяснила Шелли. — Мистеру Плуту, скорее всего, достаточно было просто спуститься по завалу вниз…

Вот оно, это место.

«Так… вот, значит, где Плут нашел говорящий куб», — подумал Ваймс. Не обращая внимания на протесты Шелли — в конце концов, он тут был главным, — он ухватился за веревку и спустился на несколько футов.

Там, чуть ниже порога, из скалы торчал короткий ржавый кусок железа. С него свисало несколько звеньев такой же ржавой цепи.

«Оно пело в оковах…»

— Плут написал, что эта штука была в цепях, — сказал Ваймс. — Здесь действительно есть цепь, а это, кажется, обломок ножа.

— Гномья сталь, сэр, — с легким упреком заметила Шелли. — Сохраняется долго.

— Она пробыла здесь все это время?

— Да, сэр. Думаю, вскоре после того, как здесь побывал Плут, эта яма на некоторое время превратилась в фонтан и вода вытолкнула пробку. В Кумской долине такое бывает то и дело. Э… что вы делаете, сэр?

Ваймс смотрел в темноту. Внизу бурлили незримые воды. Значит, гном с кубом влез в эту дыру? Он искал безопасное место, чтобы спрятать куб, потому что наверху бродили тролли? У боеспособного гнома наверняка был с собой кинжал. И гномы любят цепи. Да… здесь — подходящее место. И он решил, что скоро вернется…

— Ваши старики сюда лазили? — поинтересовался Ваймс, продолжая смотреть вниз.

— Старые гномы, сэр. Да. Мы крепки в любом возрасте. Вы ведь не собираетесь спускаться, сэр?

«Там должен быть боковой туннель…»

— Там должен быть боковой туннель, — сказал Ваймс. Где-то в горах прогремел гром.

— Но скоро подойдут остальные, сэр! По-моему, вы чересчур торопитесь.

«Не жди».

— Вели им следовать за мной. Мы потеряли много времени. Не могу же я весь день тут торчать.

Шелли помедлила, а потом вытащила что-то из мешочка на поясе.

— По крайней мере, возьмите вот это, сэр, — сказала она. Ваймс поймал на лету маленький сверток, который оказался на удивление тяжелым.

— Вощеные спички, сэр. Они не намокают. А обертка будет гореть как факел как минимум четыре минуты. А ещё там кусочек гномьего хлеба.

— Спасибо, — сказал Ваймс, обращаясь к маленькой круглой тени на фоне желтого неба. — Я просто посмотрю, не видно ли внизу света, и если нет, то сразу же вернусь. Я не настолько глуп.

Он заскользил вниз по веревке. Через каждые несколько футов на ней был узел. После душной долины воздух внизу казался обжигающе холодным. Снизу взлетали брызги.

Там действительно был туннель, прямо над водой. И Ваймс убедил себя, что вдалеке брезжит свет. Он же сказал, что не настолько глуп. Нужно…

«Отпусти».

Руки ослабили хватку. Он даже не успел выругаться, прежде чем вода сомкнулась над его головой.

Ваймс открыл глаза. Медленно — от боли — двигая руками, спустя некоторое время он нащупал собственное лицо и убедился, что глаза открыты.

Осталось ли хоть какое-нибудь местечко, которое бы не болело? Ваймс проверил и обнаружил, что не осталось. Основную мелодию вели ребра, а колени, локти и голова вносили дополнительные тремоло и арпеджио. Каждый раз, когда он ерзал, чтобы облегчить муки, боль перемещалась в другой участок тела. Голова разламывалась, как будто кто-то стучал молотком по глазам.

Он застонал и выплюнул воду.

Под ним был колючий песок. Ваймс слышал где-то рядом шум воды, но песок был просто влажным. Что-то здесь было не так.

Он рискнул перевернуться, в процессе испустив ещё несколько стонов.

Ваймс хорошо помнил ледяную воду. О том, чтобы плыть, речи не шло. Можно было только свернуться клубочком, пока вода несла его, волокла и швыряла, словно бильярдный шар, по недрам Кумской долины. Один раз он преодолел подземный водопад и успел даже глотнуть воздуха, прежде чем течение потащило его дальше. А потом он ушел в глубину, и жизнь начала проноситься перед глазами, и последней мыслью было: «Ради всего святого, только не показывайте мне Мэвис Бумкинс…»

И вот он лежал на берегу, довольно далеко от воды. Но в подземелье не бывает приливов и отливов!

Значит, кто-то прятался в темноте и наблюдал за ним. Точно. Его вытащили, а теперь стоят и смотрят…

Ваймс вновь открыл глаза. Боль немного отступила, оставив вместо себя онемение. Ваймсу показалось, что прошло немало времени. Темнота, похожая на черный бархат, давила со всех сторон.

Он опять перевернулся (со стоном) и на сей раз сумел встать на четвереньки.

— Кто здесь? — проговорил он и осторожно поднялся.

Как только Ваймс оказался на ногах, мозг включился.

— Кто-нибудь тут есть?

Темнота поглотила звук. В любом случае, ну и что бы он сделал, если бы кто-нибудь ответил: «Да!»?

Ваймс вытащил меч и заковылял вперед, держа оружие перед собой. Сделав десяток шагов, он наткнулся на скалу.

— Спички. У меня есть спички.

Он нашел сверток и, медленно двигая непослушными пальцами, вытащил спичку. Сцарапав ногтем воск с головки, Ваймс чиркнул спичкой о камень.

От яркого света заболели глаза. Он быстро осмотрелся. Вода, гладкий песок, отпечатки рук и ног, ведущие прочь от воды. Только один комплект? Да. Сухие стены, маленькая пещера, темнота, выход…

Ваймс захромал по направлению к овальному туннелю, как можно быстрее, пока спичка шипела и плевалась у него в руке.

Дальше оказалась ещё одна пещера, такая большая, что мрак в ней как будто поглотил весь свет, исходящий от спички.

Спичка обожгла пальцы и потухла.

Темнота вновь сомкнулась, точь-в-точь как занавес, и тогда Ваймс понял, что имели в виду гномы. Эту темноту было не сравнить с темнотой капюшона, погреба или маленькой городской шахты. Он находился глубоко под землей, и мгла навалилась на него всей тяжестью.

То и дело в невидимый водоем звонко падали капли.

Ваймс побрел вперед. Он чувствовал, что истекает кровью. Он не знал, что заставляет его идти, но понимал, что иного выхода нет.

Может быть, он увидит свет. Может быть, найдет бревно, приплывшее по течению, и выберется наружу. Он не умрет. Только не здесь, во мраке, далеко от дома.

Пещера сочилась водой. Капли падали за шиворот, со всех сторон слышалось звонкое «кап-кап». Х-ха. Вода течет по шее, а из теней доносятся странные звуки… Именно так и выясняется, настоящий ты стражник или барахло, правда? Но здесь, под землей, теней не было. Потому что не было света.

Может быть, тот бедолага-гном тоже забрел сюда. Но он-то выбрался. Он знал дорогу, или у него была веревка, или он просто был молодым и сильным… В любом случае он выбрался полумертвым, запрятал сокровище подальше, а потом пошел в долину, навстречу смерти. От горя бывает и не такое. Ваймс вспомнил миссис Олдсбертон, которая сошла с ума, когда у неё умер ребенок. Она перемыла все в доме: чашки, ложки, стены, потолок. Она ничего вокруг не видела и не слышала, только трудилась день и ночь. Что-то в голове щелкает, и ты находишь себе занятие — какое угодно, только бы не думать.

Например, не думать о том, что гном выбрался именно там, где Ваймс упал. Он вообще не имел ни малейшего понятия, где находился.

Может быть, проще прыгнуть обратно в воду, на сей раз уже сознательно, и понадеяться, что река вынесёт его наружу, прежде чем он разобьется о камни, болтаясь в бурном потоке. Может быть…

За каким чертом он вообще отпустил веревку? Он как будто услышал тихий голос, который говорит «прыгай» человеку, стоящему на краю утеса. Никто, разумеется, его не слушает. Ну… как правило, не слушает. Голос сказал: «Отпусти веревку», и он отпустил.

Ваймс ковылял дальше, хромая и истекая кровью, а вокруг сгущалась темнота.

— Он скоро вернется, — сказала Сибилла. — Пусть даже в последнюю минуту.

В коридоре большие часы только что пробили половину шестого.

— Конечно, вернется, — подтвердила Банти.

Они купали Юного Сэма.

— Сэм никогда не опаздывает, — продолжала Сибилла. — Он говорит, если хоть раз опоздаешь по серьезному поводу, потом начнешь опаздывать вообще без всякого повода. И потом, сейчас только половина.

— Ещё полно времени, — согласилась Банти.

— Фред и Шнобби уже пошли с лошадьми в долину?

— Да, Сибилла, ты сама их проводила, — ответила Банти.

Она посмотрела через голову Сибиллы на своего долговязого мужа, который стоял на пороге. Тот безнадежно пожал плечами.

— Позавчера он взбежал по лестнице, когда часы уже били шесть, — сказала Сибилла, спокойно намыливая Юного Сэма губкой в форме медвежонка. — То есть в последнюю секунду. Подождем.

…Он хотел спать. Усталость навалилась чудовищная. Ваймс рухнул на колени и опустился на песок.

Когда он заставил себя открыть глаза, то увидел наверху тусклые звезды и вновь ощутил рядом чье-то присутствие.

Он повернул голову, охнув от боли, и заметил на песке маленькое, ярко освещенное складное кресло. В нем сидела с книжкой темная фигура в плаще. Рядом стояла воткнутая в песок коса.

Костлявая рука перевернула страницу.

— Ты Смерть? — спросил Ваймс.

— А, МИСТЕР ВАЙМС. ПРОНИЦАТЕЛЬНЫ, КАК ВСЕГДА. В САМУЮ ТОЧКУ, — ответил Смерть, закладывая книжку пальцем.

— Я тебя уже видел.

— Я МНОГО РАЗ БЫВАЛ НА ВОЛОСОК ОТ ВАС, МИСТЕР ВАЙМС.

— Это конец, да?

— ВАМ НИКОГДА НЕ ПРИХОДИЛО В ГОЛОВУ, ЧТО В КНИГЕ КАК ТАКОВОЙ ВСЕГДА ЕСТЬ НЕЧТО СТРАННОЕ?

Ваймс почувствовал, что собеседник уклоняется от неприятной темы.

— Ну? — настойчиво спросил он. — Все? Сейчас я умру?

— ВОЗМОЖНО.

— Возможно? Что это значит? — поинтересовался Ваймс.

— МЕЖДУ ПРОЧИМ, Я ДАЛ ОЧЕНЬ ТОЧНЫЙ ОТВЕТ. ИЗВОЛИТЕ ВИДЕТЬ, ВЫ НАХОДИТЕСЬ НА ПОРОГЕ СМЕРТИ, И ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО Я, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, НАХОЖУСЬ НА ПОРОГЕ ВАЙМСА. НЕ ОБРАЩАЙТЕ НА МЕНЯ ВНИМАНИЯ, ДЕЛАЙТЕ СВОЕ ДЕЛО. Я ПОКА ПОЧИТАЮ.

Ваймс перекатился на живот, стиснул зубы и снова поднялся на четвереньки. Он прополз несколько футов, прежде чем вновь плюхнуться наземь.

Он услышал, как кресло скрипнуло по песку.

— Вас больше нигде не ждут? — намекнул он.

— Я ВСЮДУ, — ответил Смерть.

— Вы здесь!

— В ТОМ ЧИСЛЕ. — Смерть перевернул страницу и вздохнул — на удивление правдоподобно для существа, лишенного легких. — ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЭТО СДЕЛАЛ ДВОРЕЦКИЙ.

— Что сделал?

— ЭТО ВЫМЫСЕЛ. СТРАННАЯ ШТУКА. ДОСТАТОЧНО ВСЕГО ЛИШЬ ОТКРЫТЬ ПОСЛЕДНЮЮ СТРАНИЦУ, ЧТОБЫ УЗНАТЬ ОТВЕТ. ЗАЧЕМ В ТАКОМ СЛУЧАЕ СОЗНАТЕЛЬНО ОСТАВАТЬСЯ В НЕВЕДЕНИИ?

Ваймсу эти рассуждения показались исключительной чушью, поэтому он не стал слушать. Боль слегка утихла, хотя голова раскалывалась по-прежнему. Во всем теле была пустота, и он страшно хотел спать.

— Часы не спешат?

— Боюсь, что нет, Сибилла.

— Я выйду и подожду во дворе. Книжка уже на столике, — сказала леди Сибилла. — Ему ничто не помешает прийти вовремя.

— Разумеется, — ответила Банти.

— Хотя в это время года в долине может быть опа… — начал её муж и замолчал, перехватив взгляд супруги.

Было без шести минут шесть.

— Хр-р-р… гл-л-л… бр-р-р…

Звук был сдавленный и булькающий, он исходил откуда-то из кармана бриджей. Сообразив наконец, что и руки и штаны у него на месте, Ваймс полез в карман и с трудом вытащил Грушу. Коробочка была помята, а когда Ваймс открыл крышку, оказалось, что бесенок изрядно побледнел.

— Бр-р-р… грл…

Ваймс уставился на него. Раз бесенок умел говорить, это бульканье что-то значило.

— Хрл… гр-р-р…

Он медленно наклонил коробочку, и из неё полилась вода.

— Ты не слушаешь! Я ору, ору, ты не слушаешь! — пожаловался бесенок. — Без пяти шесть, пора читать книжку Юному Сэму!

Ваймс уронил коробочку на грудь и уставился на тусклые звезды.

— Читать Юному Сэму… — повторил он и закрыл глаза.

И тут же открыл.

— Читать Юному Сэму.

Звезды двигались. Это не было небо. Какое, к черту, небо. Это все та же проклятая пещера.

Ваймс одним движением поднялся на ноги. Звезд стало больше, и они ползли по стенам. Вурмы двигались к цели. По потолку уже текла сияющая река.

В голове у Ваймса тоже слегка прояснилось, пусть даже огонек сознания и угрожал потухнуть. Он посмотрел во мрак, который перестал быть непроницаемым. Этот полунепроницаемый мрак был все равно, что дневной свет по сравнению с непроглядной мглой, которая окружала его раньше.

— Читать Юному Сэму, — шепотом произнес Ваймс, обращаясь к гигантским сталактитам и сталагмитам, мокрым от влаги. — Читать Юному Сэму…

Спотыкаясь и скользя в лужах, торопливо пересекая полоски белого песка, он пошел вперед.

Сибилла старалась не смотреть на встревоженные лица хозяев, когда шла через прихожую. Минутная стрелка на больших часах уже почти достигла цифры 12 и слегка дрожала.

Она распахнула входную дверь. Сэма не было ни во дворе, ни на дороге.

Часы ударили. Она услышала за спиной чьи-то шаги.

— Позвольте, я почитаю юному джентльмену, мэм? — предложил Вилликинс. — Возможно, мужской голос…

— Нет, я сама, — тихо ответила Сибилла. — Подождите здесь. Он скоро приедет.

— Да, мэм.

— Он, несомненно, торопится изо всех сил.

— Я незамедлительно провожу его светлость наверх, мэм.

— Он приедет.

— Да, мэм.

— Даже если ему придется пройти сквозь стену.

Сибилла достигла верхней площадки, когда бой часов затих.

Часы спешат. Ну конечно.

Юного Сэма поселили в бывшей детской — довольно мрачной комнате, в серо-коричневых тонах. Там стояла жуткая лошадка-качалка с огромными зубами и безумным стеклянным взглядом.

Мальчик стоял в кроватке. Он улыбался. Но улыбка быстро сменилась недоумением, когда Сибилла придвинула кресло и села рядом.

— Папочка попросил мамочку почитать тебе сегодня, Сэмми, — бодро объявила Сибилла. — Правда, здорово?

Её сердце не сжалось. Это было просто невозможно, потому что оно и так уже было сжато до предела. Но сердце застонало от жалости, когда сын посмотрел на неё, на дверь, снова на неё, а потом запрокинул голову и заревел.

Ваймс брел, хромая и подпрыгивая. Вдруг он споткнулся и упал в неглубокую лужу. Он обнаружил, что под ноги ему попался гном. Мертвый. Давно. Так давно, что на нем вырос небольшой сталагмит, а сам он покрылся тонкой молочной коркой, навечно прикрепившей тело к камню, к которому оно привалилось.

— Читать Юному Сэму, — сказал Ваймс, пристально глядя на окаменевший шлем.

Неподалеку, на песке, валялась гномья секира. В голову Ваймсу приходили не самые связные мысли, но он слышал впереди какой-то шум, и инстинкт, старый как мир, подсказал, что оружия не бывает слишком много.

Он подобрал секиру, покрытую тонким слоем ржавчины. Вокруг на полу пещеры виднелись и другие бугорки и холмики — когда Ваймс стал приглядываться, это оказались…

Некогда. Надо читать Юному Сэму.

В конце пещеры начинался подъем, небольшой, но опасный, потому что по нему стекала вода. Лезть было трудно, но Ваймс опирался на секиру. «Решай проблемы по мере поступления. Взобраться на горку. Читать Юному Сэму».

А потом он услышал крик.

Это кричал его сын.

Крик заполнил сознание.

«Они будут гореть…»

Перед мысленным взором Ваймса предстала лестница, бесконечно уходящая вверх, в темноту. Плача и ругаясь, спотыкаясь на каждом шагу, Ваймс взобрался на пригорок. Перед ним открылась ещё одна огромная пещера. В ней кишели гномы. Пещера походила на шахту…

В нескольких шагах от Ваймса, у которого перед глазами покачивались и прыгали ягнята, стояли четверо гномов. Они уставились на это нежданное окровавленное, шатающееся видение, которое неуверенно держало в одной руке меч, а в другой секиру.

У них тоже были топоры. Но неведомое существо взглянуло на них и спросило:

— Где моя коровка?..

Они попятились.

— Где моя коровка? — требовательно спросило существо, нетвердо шагая вперед, и печально покачало головой. — Бе-е! Это же овечка…

Оно упало на колени, стиснуло зубы, обратило лицо кверху, а потом, словно под нестерпимой пыткой, словно умоляя всех богов на свете, возопило:

— Это! Не! Коровка!

По пещере раскатилось эхо, проникло сквозь сплошной камень, так огромна была стоявшая за ним сила, растопило горы, прокатилось на много миль. Юный Сэм в мрачной детской перестал плакать и огляделся, счастливый, хоть и озадаченный. К великому удивлению отчаявшейся матери, он вдруг сказал: «Па!»

Гномы попятились. Вурмы на потолке продолжали прибывать, окружая пришельца зеленовато-белым светом.

— Где моя коровка? Ты моя коровка? — продолжал незнакомец, наступая на гномов.

Во всех уголках пещеры работа прекратилась. Гномы медлили. Но, в конце концов, противник был лишь один, и в головы закралась очевидная мысль: что, мы так и будем стоять? Эта мысль ещё не эволюционировала до «что, я так и буду стоять?». И потом, где его коровка? Разве здесь внизу водятся коровы?

— Иго-го! Это же лошадка! Это не коровка!

Гномы переглянулись. Лошадка? Кто-нибудь видел лошадку? Кто ещё тут есть?

Четверо стражей отправились за советом. Глубинные гномы, сбившись кучкой, яростно шептались и наблюдали за приближающимся человеком…

Но Ваймс видел только пушистых крольчат и крякающих уточек.

Он снова упал на колени. Он смотрел в землю и плакал.

Вперед выступили с полдесятка темных стражей. Один из них нес стреляющую огнем трубку. Он осторожно приблизился к чужаку. Пламя, вырывавшееся из ствола, озаряло пещеру ярким светом.

Чужак поднял голову. Огонь отражался алым в его глазах.

Он прорычал:

— Где моя коровка?..

А потом швырнул секиру и попал в мешок с горючей жидкостью.

— Урр-ргх!

«Уг!» — сказал Юный Сэм. Мать обняла его, безмолвно глядя в стену.

Горящее масло брызнуло во все стороны. Несколько капель попали Ваймсу на руку, и он их смахнул. Было больно, очень больно, но он осознавал боль точно так же, как осознавал, что Луна существует. Боль была рядом, но в то же время где-то далеко и не имела к нему никакого отношения.

— Это не коровка! — провозгласил он, вставая.

Он шагал вперед, через лужи горящего масла, сквозь алый дым, мимо гномов, которые отчаянно катались по земле, сбивая пламя. Он как будто что-то искал.

К нему бросились ещё двое стражей. Как будто не замечая их, Ваймс пригнулся и завертел мечом над головой. Перед его глазами качался маленький ягненок…

Какой-то гном, сохранивший, в отличие от остальных, способность здраво мыслить, схватил арбалет. Он уже прицелился, когда вокруг зашелестели летучие мыши, и ему пришлось отвлечься, чтобы отогнать их. Он снова поднял арбалет — и услышал звук, похожий на шлепок туши о колоду. Обнаженная женщина подхватила его и швырнула через всю пещеру. Как только перепуганный гном схватился за топор, женщина с улыбкой растворилась в облаке летучих мышей.

Вокруг орали, но Ваймс не обращал на крики никакого внимания. В дыму бегали гномы, он просто отбрасывал их. Наконец он нашел то, что искал…

— Где моя коровка?! Му-у!

Подобрав упавший топор, Ваймс перешел на бег.

— Вот моя коровка!

Граги сгрудились в кольце стражей, в ужасе сбившись кучкой, но глаза Ваймса пылали, и языки пламени срывались со шлема. Гном, державший в руках огнемет, бросил оружие и удрал.

— Ура, ура, чудесный день, вот моя коровка!

Потом говорили, что, наверное, в этом-то и было дело. От берсерка нет защиты, он дерется насмерть, он безумен… но не настолько. Четверо стражников, не успевших спохватиться, пали от меча и топора, остальные разбежались.

Ваймс остановился перед испуганными старыми грагами, занес оружие над головой…

…и замер, как статуя.

Ночь. Вечная. Во мраке — город, укрытый тенями, лишь отчасти реальный. Существо притаилось в аллее, где клубится туман.

Этого не могло случиться!

И все-таки случилось. Улицы вдруг наполнились животными и птицами. Они меняли форму. Кричали и пищали. А над ними — выше крыш — в небе размашистыми замедленными движениями туда-сюда покачивался ягненок, грохоча по мостовой…

А потом упала железная решетка, преградив путь, и существо отлетело назад.

А оно уже подобралось так близко, уже проникло внутрь, начало обретать власть… и вдруг…

В темноте, сквозь шум непрекращающегося дождя послышался звук шагов. Ближе и ближе.

В тумане появилась тень.

Она приближалась.

С металлического шлема и промасленного кожаного плаща стекала вода. Фигура остановилась, невозмутимо заслонила лицо ладонью и закурила сигару. Спичка зашипела, упав на булыжники. Фигура спросила:

— Кто ты?

Существо заизвивалось, как рыба в глубоком пруду. Оно слишком устало, чтобы бежать.

— Я — Призывающая Тьма.

На самом деле оно не умело говорить — но если бы умело, это прозвучало бы как шипение.

— А ты кто такой?

— Я — Стражник.

— Они хотели убить твою семью.

Темнота набросилась — и получила отпор.

— Подумай, скольких они убили! Откуда ты взялся и почему мешаешь мне?

— Он меня создал. Quis custodiet ipsos custodes? «Кто сторожит стражей?» Я. Я сторожу его. Всегда. И ты не заставишь его убивать по твоему желанию.

— Кем нужно быть, чтобы держать в голове собственного Стражника?

— Человеком, который страшится Тьмы.

— Правильно страшится, — с удовлетворением заметило существо.

— О да. Но ты, кажется, неправильно поняло. Я нужен не для того, чтобы не впускать тьму внутрь. Я нужен, чтобы не выпускать её наружу.

Лязгнул металл, когда сумрачный стражник поднял фонарь и открыл маленькую заслонку. Темноту прорезал оранжевый свет.

— Зови меня… Стерегущей Тьмой. Представляешь, какова моя сила?

Призывающая Тьма отчаянно попятилась в аллею, но свет преследовал её, сжигал…

— А теперь, — сказал Стражник, — убирайся из моего города.

…и он упал, когда на спину ему приземлился вервольф.

Из пасти у Ангвы текла слюна. Шерсть вдоль хребта стояла дыбом, напоминая лезвие пилы. Оттянутые губы дрожали. Рык как будто доносился из подземных недр. Все вместе взятое предупреждало любого антропоида, что двинуться означает умереть. Стоять на месте тоже означало умереть, но, по крайней мере, не сейчас, не прямо сию секунду, и любой умный антропоид избрал бы именно этот вариант.

Ваймс не двигался. От волчьего рыка у него разом застыли все мышцы. Им владел ужас.

«Поздравляю», — прозвучал голос, который принадлежал не ему, и он вдруг понял, что чего-то недостает, хотя раньше, когда эта штука была здесь, он не замечал её присутствия. В темноте, окутывавшей мозг, мелькнул и исчез какой-то тёмный плавник.

Послышался легкий взвизг, и тяжесть перестала давить на спину. Ваймс перекатился и увидел, как в воздухе исчезают расплывчатые очертания глаза с хвостом. Знак превратился в ничто, и всепоглощающая тьма сменилась светом факелов и вурмов. В пещере пролилась кровь, и вурмы сползались…

Прошло ещё некоторое время. Ваймс наконец очнулся.

— Я читал Юному Сэму, — сказал он — больше для того, чтобы убедить самого себя.

— Да, сэр, — прозвучал за спиной голос Ангвы. — Притом очень громко. Мы были более чем в двухстах ярдах отсюда. Здорово, сэр. Но мы решили, что вам пора отдохнуть…

— Что именно было здорово? — уточнил Ваймс, пытаясь сесть. От этого движения мир наполнился болью, но все-таки он успел быстро осмотреться, прежде чем плюхнуться обратно.

В пещере было много дыма, но теперь уже горели настоящие факелы — там и сям. А вдалеке толпились гномы: одни сидели, другие стояли кучками.

— Почему здесь столько гномов, сержант? — спросил Ваймс, глядя в потолок. — Точнее, почему здесь столько гномов и почему они не пытаются нас убить?

— Это подданные Короля-под-Горой, сэр. Мы вроде как их пленники, сэр… э… но не совсем…

— Пленники Риса?! Черта с два. — Ваймс попытался подняться. — Я, в конце концов, спас ему жизнь!

Он кое-как выпрямился, но тут мир закружился, и Ваймс упал бы, если бы Ангва не подхватила его и не усадила на камень. Ну, по крайней мере, он сидел прямо.

— Мы не совсем пленники, — повторила Ангва. — Мы никуда не можем уйти, но, поскольку мы все равно не знаем, куда идти, это не так уж и плохо. Прошу прощения, сэр, что я в одной рубашке, сами знаете, как у нас бывает. Гномы обещали разыскать мои доспехи. Э… в дело замешалась политика, сэр. Гном, который тут главный, вроде приличный тип, но он придерживается исключительно того, что знает, а знает он немного. Вы помните хоть что-нибудь из того, что тут было? Вы отрубились минут на двадцать…

— Да… тут были… ягнята. — Ваймс замолчал. Что-то в его словах показалось ему самому неправдоподобным. — Никаких ягнят не было, да?

— Лично я не видела, — тактично ответила Ангва. — Зато видела вопящего маньяка с топором, сэр.

Она подумала и добавила:

— Не обижайтесь.

Мысленным взором Ваймс впервые окинул события, которые начали выплывать из памяти.

— Я… — начал он.

— Все… ну, почти в порядке, сэр, — быстро сказала Ангва. — Пойдемте, я хочу вам кое-что показать. Грохссон говорит, вы непременно должны посмотреть.

— Грохссон… Наш гном-всезнайка, если не ошибаюсь?

— Ага, память возвращается, — заметила Ангва. — Прекрасно. Грохссон слегка беспокоился.

Ваймс уже уверенней держался на ногах, но правое запястье чертовски болело, да и прочая накопленная за день боль вернулась и весело помахивала ручкой. Ангва осторожно вела его среди луж и камней, скользких как мокрый мрамор, пока они не дошли до сталагмита высотой примерно в восемь футов.

Это был тролль. Не камень в форме тролля, а тролль. Тролли окончательно каменеют после смерти. Ваймс знал это. Черты мертвого тролля были смягчены молочным налетом, накапавшим сверху.

— Только посмотрите, сэр… — сказала Ангва, ведя его дальше. — Граги пытались их разбить…

Ваймс увидел ещё один сталагмит, который лежал на боку в луже, отломанный у основания. И это был мертвый гном.

После смерти гномы разлагаются, как и люди, но благодаря доспеху, кольчуге, цепям и одеждам из толстой кожи для стороннего наблюдателя особой разницы не было. Капель застыла на гноме блестящей дымкой.

Ваймс выпрямился и окинул взглядом пещеру. В сумраке виднелись фигуры — они тянулись вплоть до ближайшей стены, где многолетние потеки слились в прекрасный водопад цвета слоновой кости, застывший во времени.

— Здесь есть и ещё?..

— Примерно двадцать гномов и троллей, сэр. Половину граги успели разбить, прежде чем вы… появились. Посмотрите вон туда, сэр. Их хорошо видно. Они сидят спина к спине.

Ваймс уставился на покрытые каменной глазурью фигуры и покачал головой.

Гном и тролль. Рядом. Окаменевшие.

— У нас есть какая-нибудь еда? — спросил он. Благоговения в этих словах было немного, зато Ваймс произнес их с искренним чувством: они исходили не от души, а из желудка.

— Мы потеряли провизию в суматохе, сэр. Но гномы не прочь поделиться. Они довольно дружелюбные, сэр. Просто осторожничают.

— Поделиться? Гномьим хлебом?

— Боюсь, что да, сэр.

— А я думал, кормить им пленных воспрещается. Спасибо, я, пожалуй, подожду. Расскажи-ка мне поподробнее про «суматоху», сержант.

Это не то чтобы была засада, гномы Риса просто шли по пятам за стражниками. Их командир получил довольно расплывчатый приказ: следовать за Ваймсом и остальными — и атмосфера заметно накалилась, когда оказалось, что в числе «остальных» два тролля. В конце концов, Кумская долина есть Кумская долина. Ваймс посочувствовал бедняге капитану: он получил относительно несложное задание, и вдруг в дело вмешалась политика. Плавали, знаем.

И тогда вперед выступил граг Грохссон, который не лез за словом в карман. Раз уж они все равно шли в одну сторону…

Путь оказался долгим. Удиравшие гномы обрушили потолок неподалеку от входа в туннель, и на путешествие, которое заняло у Ваймса несколько минут, преследователи потратили остаток дня, пусть даже впереди шла Салли. Ангва говорила о больших пещерах, об огромных подземных водопадах. Ваймс отвечал: да, знаю.

А потом под Кумской долиной загремело: «Где моя коровка?», сотрясая вековые камни, так что даже сталактиты сочувственно загудели, и остальное стало лишь вопросом времени…

— Я помню, как читал Юному Сэму, — медленно произнес Ваймс. — У меня в голове были… странные картинки.

Он замолчал. Гнев и обжигающая ярость струились из него потоком, опережая мысли.

— Я поубивал тех стражей…

— Да, почти всех, сэр, — бодро отозвалась Ангва. — А несколько простых гномов, которые попались вам под руку, оклемаются через полгодика.

Да, Ваймс начинал припоминать — хоть и без особого желания. В глубине души человек всегда против драки с гномами. Они же ростом с ребенка. Да, гномы при этом не слабее людей, и крепче, и пользуются в бою любым преимуществом, и, если повезет, ты усвоишь эту истину, прежде чем тебе подрубят колени, но все же…

— Я помню тех старых грагов, — сказал Ваймс. — Они корчились от страха, как маленькие дети. Я хотел их зарубить…

— Вы замерли на четыре секунды, сэр, и тогда я вас свалила.

— Хорошо, что так вышло, да?

— Да, сэр. Поэтому вы ещё живы, командор, — сказал Грохссон, выходя из-за сталагмита. — Рад видеть вас на ногах. Сегодня исторический день. И вдобавок вы не утратили душу. Разве это не приятно?

— А теперь послушайте меня… — начал Ваймс.

— Нет, вы послушайте, командор. Да, я знал, что вы бы все равно отправились в Кумскую долину, потому что сюда должна была прийти Призывающая Тьма. Нет, слушайте меня, у нас мало времени. Знак Призывающей Тьмы вызывает к жизни существо, древнее как мир. Но у него нет тела, нет собственной физической силы; оно может преодолеть миллион измерений за одну секунду, но не в состоянии проползти по комнате. Оно действует посредством других живых существ, особенно тех, кого удается… покорить. Оно нашло вас, командор, когда вы кипели гневом, и по каким-то крошечным признакам поняло, что вы намерены отправиться в долину.

— Я ему верю, сэр, — быстро сказала Ангва. — Призывающая Тьма — это та штука, которую призвал в качестве проклятия умирающий гном. Помните? Тот, который начертил знак собственной кровью. На запертой двери. А вы…

— Эта дверь словно обожгла меня, когда я её коснулся. Да, помню… — произнес Ваймс. — Вы имеете в виду, что там, за дверью… Ох, боги.

— Я не сомневаюсь, что гном к тому времени уже умер, — перебила Ангва. — Мы никак не смогли бы его спасти.

— Мудрошлем сказал… — начал Ваймс, и Грохссон, должно быть, заметил ужас в его глазах, потому что схватил Ваймса за обе руки и заговорил быстро и настойчиво:

— Нет. Вы не убивали Мудрошлема. Вы к нему даже не притронулись. Вы боялись, что я всем расскажу, если вы примените силу. Помните?

— Он упал мертвым! По-вашему, я не применил к нему силу? — заорал Ваймс. Его голос эхом разлетелся по пещере, и все головы дружно повернулись. — Там ведь был этот чертов знак!

— Да, да, это… создание склонно оставлять свою… подпись на месте событий, но вы должны были дотронуться до Мудрошлема, чтобы повредить ему. А вы не дотронулись. Даже руку не подняли. Вы даже тогда удержались! Удержались и победили! Вы меня слышите? Успокойтесь. Сейчас же. Мудрошлем умер от страха и от раскаяния. Вы должны это понять.

— А в чем ему было раскаиваться?

— Во многом, с точки зрения любого гнома. Шахта буквально давила на него… — Граг повернулся к Ангве. — Сержант, принесите командору воды. В подводных озерах она самая чистая. Только, пожалуйста, выберите озеро, в котором не плавает какой-нибудь труп.

— Вот этого вы могли бы и не говорить, — намекнул Ваймс. Он сел на камень и почувствовал, что весь дрожит. — Значит, я привел треклятую Тьму сюда? — спросил он.

— Да, командор. А она, в свою очередь, привела вас. Шелли видела, как вы упали в воду примерно в полумиле отсюда. Даже чемпион по плаванию не выжил бы в подземной реке.

— Я очнулся на берегу…

— Эта штука вас сюда доставила. Она управляла вашим телом.

— Да, но я весь исколотился о камни!

— Она не обязана беречь свою жертву, командор. Ей было нужно доставить вас живым. Необязательно невредимым. А потом… вы её разочаровали. Очень сильно. Или, наоборот, впечатлили. Трудно сказать. Вы не стали убивать беспомощных. Вы устояли. Я велел сержанту Ангве прыгать, потому что боялся, что от внутреннего напряжения у вас жилы полопаются.

— Это были просто перепуганные старые гномы…

— Тьма вас отпустила, — продолжал граг. — И я не понимаю почему. До сих пор все, кем овладевала Призывающая Тьма, умирали, лишившись рассудка.

Ваймс взял у Ангвы кружку с водой. От неё ломило зубы. Ничего вкуснее он до сих пор не пил. Ум работал быстро, призывая на помощь последние остатки здравого смысла. Так всегда бывает, когда пытаешься не сойти с ума и внушить себе, что ничего не было, а если и было, то ничего серьезного.

Все это мистика, вот что. Да, может быть, Грохссон говорит правду, но кто докажет? Нужно верить только в то, что видишь. И старательно напоминать себе об этом. Да, да. Что случилось на самом деле? Ты видел какие-то знаки? Если ты уже на нервах, померещится и не такое. Даже овца может показаться коровой.

А что касается всего остального… Да, Грохссон приличный гном, но необязательно смотреть на мир так же, как и он. То же касается и мистера Блеска. Иначе совсем рехнешься.

Он беспокоился о Юном Сэме и, увидев темных стражей, разумеется, бросился в бой. В последнее время он почти забыл об отдыхе. Что ни час, возникала новая проблема. В таком состоянии сознание играет странные штуки. Выжить в подземной реке? Да запросто. Видимо, он как-то сумел удержаться на поверхности. Тело, не желающее умереть, способно на многое.

Ну вот. Стоит немного подумать логически, и мистика становится… проще. Перестаешь ощущать себя марионеткой и вновь делаешься человеком, которым движет некая цель.

Ваймс поставил наземь пустую кружку и встал. Очень целенаправленно.

— Пойду посмотрю, как там мои люди, — заявил он.

— Я с вами, — быстро сказал Грохссон.

— Мне не нужна помощь, — как можно спокойнее ответил Ваймс.

— Не сомневаюсь, что вамона не нужна, — сказал гном. — Но капитан Гуд слегка нервничает.

— И ещё не так занервничает, если мне не понравится то, что я увижу.

— Именно поэтому я иду с вами, — произнес Грохссон.

Ваймс зашагал через пещеру — чуть быстрее, чем следовало по состоянию тела. Граг вприпрыжку следовал за ним.

— Вы меня плохо знаете, мистер Грохссон, — прорычал Ваймс. — Не думайте, что я пожалел тех сукиных детей. Не думайте, что я такой жалостливый. Просто… нельзя убивать безоружных. Нельзя.

— Темные стражи, кажется, не испытывали никаких сомнений по этому поводу, — заметил Грохссон.

— Вот именно! Кстати, мистер Грохссон, а почему вы не носите топор?

— Поскольку я граг, моё главное оружие — голос, — ответил тот. — И потом, топор ничто без руки, а рука ничто без направляющего ума. Мне достаточно думать о топоре.

— Какая-то мистика.

— Да. Вот мы и пришли.

Они стояли в той части пещеры, которую заняли новоприбывшие гномы. Вид у них был весьма воинственный с точки зрения Ваймса. Они перестроились в оборонительную позицию. «Вы не знаете, кто тут ваш враг. И я не знаю».

Ближайший гном окинул его таким знакомым взглядом — отчасти дерзким, отчасти смущенным — и выпрямился. Ваймс посмотрел через плечо капитана Гуда (что нетрудно было сделать). У стены, сбившись кучкой, сидели Шнобби, Фред Колон, оба тролля и даже Шелли.

— Мои бойцы под арестом, капитан? — уточнил Ваймс.

— Мне было приказано задержать всех, кого я здесь обнаружу, — ответил тот. Ваймс восхитился его бесстрастием. Это значило, что капитан Гуд не расположен к диалогу.

— Кто за вами стоит, капитан? — спросил он.

— Король-под-Горой, закон подземья и шестьдесят вооруженных гномов.

«Черт подери, — подумал Ваймс. — Я забыл про законы подземья. А это проблема. Кажется, придется распределить полномочия. Хорошему командору необязательно решать все задачи самому. Вот и пускай эту задачу решает капитан Гуд».

— Хорошо сказано, капитан, — сказал он. — Я уважаю ваши права.

Одним движением Ваймс протиснулся мимо и зашагал к своим. Он застыл на месте, когда услышал лязг меча, вытаскиваемого из ножен, поднял руки и сказал:

— Граг Грохссон, пожалуйста, разъясните капитану ситуацию. Я ступил в его зону ответственности, а отнюдь не вышел из неё. Сейчас не время и не место для необдуманных действий.

Он двинулся дальше, не дожидаясь ответа. Строго говоря, полагаться на то, что капитан попадет в неприятности, если кого-нибудь убьет, тоже было в некоторой мере необдуманным действием, но Ваймс решил, что он уж как-нибудь переживет.

Ну, или не переживет.

Он склонился над Шнобби и Колоном.

— Простите, мистер Ваймс, — сказал Фред. — Мы ждали на тропе с лошадьми, и тут они повылазили. Мы показали гномам значки, но они не стали и слушать.

— Понятно. Как дела, Шелли?

— Я подумала, что лучше держаться всем вместе, сэр, — горячо ответила та.

— Ясно. А ты, Дет… — Ваймс опустил взгляд и почувствовал прилив ярости. Кирпичу и Детриту сковали ноги.

— И вы позволили надеть на себя цепи? — поинтересовался он.

— Ето, типа, политика, мистер Ваймс, — отозвался Детрит. — Только прикажите — и мы их снимем, сэр, никаких проблем. Ето, можно сказать, игрушка, а не цепь. Да моя бабушка и то её порвет.

Ваймс заставил себя успокоиться. Детрит вел себя гораздо разумнее, чем он.

— Не надо, пока я не скажу. А где граги?

— Их стерегут в соседней пещере, сэр, — сказала Шелли. — И простых гномов тоже. Сэр, они сказали, что сюда идёт сам Король-под-Горой!

— Хорошо, что пещера большая, иначе места всем не хватит, — заметил Ваймс. Он подошел к капитану и слегка пригнулся.

— Ты сковал моего сержанта?

— Он тролль. Мы в Кумской долине, — спокойно ответил капитан Гуд.

— Да, но вы надели на него цепь, которую могу порвать даже я…

Он поднял голову. Салли и Ангва как ни в чем не бывало сидели в натуральном виде (то есть в доспехах) и внимательно наблюдали за Ваймсом.

— Эти два стражника — вампир и вервольф, — произнес он тем же спокойным тоном. — Вы, как я вижу, в курсе. Вы очень мудро поступили, не притронувшись к ним. А Грохссон — граг. Но вы надели на моего сержанта тонкие цепи, которые он может разорвать одним пальцем. Тогда вы бы убили его якобы при попытке к бегству. Не пытайтесь отрицать. Я умею распознавать грязную игру. Знаете, что я сейчас сделаю? Я дам вам шанс выказать братскую любовь. Отпустите троллей сию же минуту. И всех остальных. Иначе, если только вы меня не убьете, я по мере сил постараюсь испортить вам карьеру. А убить меня вы не посмеете.

Капитан смерил его презрительным взглядом, но в этом искусстве Ваймс уже давным-давно достиг совершенства. Взгляд гнома упал на руку Ваймса; он издал стон и поспешно отступил, вскинув руки.

— Да! Сейчас все сделаю!

— Уж постарайся, — напутствовал Ваймс, слегка озадаченный. А потом тоже посмотрел на свое запястье.

— Это что за чертовщина? — спросил он, повернувшись к Грохссону.

— А. Призывающая Тьма оставила на вас свой след, командор, — ответил граг. — Выходное отверстие, можно сказать.

На мягкой коже запястья, с внутренней стороны, свежим рубцом горел знак Призывающей Тьмы.

Ваймс повернул руку туда-сюда.

— То есть эта тварь все-таки настоящая?

— Да. Но теперь она ушла. Я в этом уверен. Вы иначе держитесь, чем раньше.

Ваймс потер рубец. Больно не было. Просто покрасневшая припухшая кожа.

— Она ведь больше не вернется? — спросил он.

— Сомневаюсь, что она рискнет, сэр, — ответила Ангва.

Ваймс открыл рот, намереваясь спросить, к чему тут сарказм, но тут в пещеру ввалились ещё гномы. Самые рослые и плечистые из всех, каких он только видел. В отличие от большинства обычных гномов, они носили простые кольчуги и были вооружены только топорами — большими, отменно сбалансированными. Прочие гномы щетинились множеством различных видов оружия. А у новоприбывших множеством казался один-единственный топор. Они разделились и целенаправленно зашагали по пещере, выстраиваясь в ряды, разгоняя тени. Четверо заняли позицию позади Детрита и Кирпича.

Когда все они наконец с лязгом замерли, из туннеля вышла ещё одна группа. Ваймс узнал Риса — Короля-под-Горой. Гном остановился, осмотрелся, мельком взглянул на Ваймса и жестом подозвал капитана Гуда.

— Нашли?

— Ваше величество? — нервно переспросил тот.

— Вы ведь меня поняли, капитан.

— Да, ваше величество. Только мы ничего не нашли, хотя всех обыскали и три раза осмотрели весь пол.

— Прошу прощения, — перебил Ваймс.

— Командор Ваймс! — воскликнул Рис, оборачиваясь и глядя на него, как на давно утраченного сына. — Как приятно вас видеть!

— Вы, черт возьми, потеряли куб? — поинтересовался Ваймс. — Мы столько пережили, а вы потеряли куб?

— Какой куб, командор?

Ваймс воистину восхитился актерскими способностями Риса.

— Тот самый, который вы искали, — сказал он. — Тот, который вырыли в Анк-Морпорке. Тот, из-за которого столько шума. Они не могли его выкинуть, потому что они граги. Уничтожать слова нельзя, у вас это самое страшное преступление. Значит, куб где-то здесь.

Король-под-Горой пристально взглянул на капитана Гуда. Тот сглотнул.

— Его нет в пещере, — пробормотал он.

— Они не оставили бы его ни в каком другом месте! — сказал Ваймс. — Только не сейчас! Значит, кто-то ещё его нашел!

Злополучный капитан обернулся к королю, тщетно ища помощи.

— Когда мы пришли, здесь царила паника, ваше величество! — запротестовал он. — Все бегали и вопили, кругом были огонь и хаос! Самое большее, что мы могли сделать, это убедиться, что никто не покинул пещеру. Мы всех обыскали, ваше величество. Обыскали их всех!

Ваймс закрыл глаза. Воспоминания быстро угасали, по мере того как здравый смысл стирал из памяти те вещи, которые не могли случиться, но все-таки он припомнил перепуганных грагов, столпившихся вокруг… вокруг чего? Вправду ли ему померещились сине-зеленые искорки?

Придется рискнуть…

— Капрал Шноббс, ко мне! — крикнул он. — Пропусти его, капитан. Я настаиваю.

Гуд не стал возражать. Его дух был сломлен. Шнобби неохотно подошел.

— Что, мистер Ваймс? — спросил он.

— Капрал Шноббс, ты нашел ту ценную вещь, которую я поручил твоим заботам? — спросил Ваймс.

— Э… что именно, сэр? — уточнил Шнобби.

У Ваймса сжалось сердце. Лицо Шнобби было открытой книгой — правда, запрещенного цензурой жанра.

— Шнобби, иногда я мирюсь с твоими штучками. Так вот, это не тот случай, — сказал Ваймс. — Ты нашел ту вещь, которую я просил тебя поискать?

Шнобби посмотрел ему в глаза.

— Я?.. А, да. Да, сэр! Ну да… мы вбежали, сэр, и это… Все тут бегали, и было полно дыма… — Шнобби просиял, его губы беззвучно задвигались в муках творчества, — и… и… и я храбро сражался, а потом вдруг увидел, как по полу покатилась какая-то яркая штука, и… Я подумал: ну надо же, это та самая яркая штука, которую мистер Ваймс велел поискать… Вот она, сэр, целая и невредимая.

Он вытащил из кармана маленький переливающийся куб.

Ваймс оказался проворнее короля. Он быстро протянул руку, схватил куб и мгновенно сжал его в кулаке.

— Молодчина, капрал Шноббс, благодарю за то, что ты точно выполнил приказ, — сказал он и подавил усмешку, когда Шнобби безупречно отсалютовал.

— Эта вещь принадлежит гномам, командор Ваймс, — спокойно произнес Король-под-Горой.

Ваймс разжал кулак. Куб, всего двух дюймов в поперечнике, посверкивал зеленым и синим, точь-в-точь бронза, которая от старости покрылась красивыми зелеными, синими и коричневыми разводами. Настоящая драгоценность…

«Он король, — подумал Ваймс. — Король на троне, напоминающем лошадку-качалку. И любезности Рису явно недостает. Король — это должность, при которой любезность линяет быстро. Он внедрил в мою Стражу шпиона! Больше никогда не стану доверять королям. Но кому я могу довериться прямо сейчас? Себе. Я знаю твердо: никакой чертов демон не заберется мне в голову, что бы там ни говорили. Я не поддамся, как бы они ни старались. Никто не властен над моей головой, кроме меня. Но играть приходится теми картами, какие тебе сдали…»

— Возьмите, — сказал он, протягивая руку.

На запястье горел знак Призывающей Тьмы.

— Прошу, отдайте его мне, командор, — произнес Рис.

— Возьмите, — повторил Ваймс. И подумал: «Сейчас посмотрим, во что веришь ты».

Король протянул руку, помедлил, отстранился…

— Наверное, будет лучше оставить куб на вашем прославленном попечении, командор Ваймс, — сказал он, как будто эта мысль внезапно пришла ему в голову.

— О да. Я хочу послушать, что он скажет. — Ваймс снова сжал кулак. — Я хочу выяснить, что, по мнению грагов, было слишком опасно знать…

— Я тоже, — произнес король. — Мы перенесем куб в такое место, где…

— Посмотрите вокруг, ваше величество! — загремел Ваймс. — Здесь умирали гномы и тролли! Они не сражались, а ждали смерти плечо к плечу! Оглянитесь! Эта пещера, будь она проклята, похожа на доску для игры! Если они оставили нам завещание, мы его выслушаем! Здесь! Сейчас!

— А если оно слишком страшное?

— И все-таки мы его выслушаем.

— Я — король, Ваймс! У вас здесь нет никакой власти! Это не Анк-Морпорк! Вы бросаете мне вызов, располагая лишь горсткой стражников, в то время как ваши жена и ребенок не далее чем в десяти милях отсюда…

Рис замолчал. Из дальних пещер долетело многослойное эхо, и, наконец, воцарилась тишина, режущая, как сталь…

Краем уха Ваймс услышал, как Салли проговорила:

— Ох…

Грохссон поспешно выскочил вперед и что-то зашептал на ухо королю. Лицо гнома изменилось, как может измениться только лицо политика. На нем появилось добродушное, хоть и осторожное выражение.

«Я ничего не стану делать, — подумал Ваймс. — Буду просто стоять на месте…»

— Э… я с нетерпением жду новой встречи с леди Сибиллой, — произнес Рис. — И с вашим сыном, разумеется.

— Они не далее чем в десяти милях отсюда, — сказал Ваймс. — Сержант Задранец!

— Да, сэр? — отозвалась Шелли.

— Пожалуйста, возьми с собой младшего констебля Хампединг и отправляйся в город. Передай леди Сибилле, что все в порядке, — добавил Ваймс, не сводя глаз с короля. — Ступай. Сейчас же.

Когда Шелли и Салли ушли, король улыбнулся и обвёл взглядом пещеру. Он вздохнул.

— Я не могу позволить себе ссору с Анк-Морпорком. Только не теперь. Ну, хорошо, командор. Вы знаете, как заставить куб говорить?

— Нет. А вы?

«Это игра, да? — подумал Ваймс. — Король ни от кого не потерпел бы такой наглости, особенно при численном превосходстве в десять раз. Ссориться с Анк-Морпорком? Да тебе было бы достаточно сказать, что нас застигла буря в Кумской долине, это ведь такое опасное место, как всем известно. «Мы скорбим по нему и, несомненно, передадим родным тело, если однажды его обнаружим…» Но вы даже не станете пытаться, не так ли? Потому что я вам нужен. Вы что-то такое знаете. Поэтому, что бы ни случилось, вам нужен старый честный Сэм Ваймс, который хоть и не семи пядей во лбу, но способен широко разнести слово истины…»

— Все кубы разные, — сказал Рис. — Обычно они содержат слова, но иногда — дыхание, звуки, температуру, образ, запах дождя… что угодно. Насколько мне известно, есть множество кубов, которые так и не удалось раскрыть.

— Но конкретно этот куб болтал не умолкая. И тот, кто вынес его из долины, хотел, чтобы куб услышали, поэтому я сомневаюсь, что тут требуется слеза девственницы после дождичка в четверг. Учтите, наш куб заговорил с человеком, который не знал ни слова на гномьем.

— Но, разумеется, тот, кто создал куб, хотел, чтобы его услышали гномы! — возразил король.

— Это легенда двухтысячелетней давности! Мы не знаем, кто и чего хотел! Тебе чего?

Вопрос был обращен к Шнобби, который стоял рядом и с интересом смотрел на куб.

— Как он… как он прошел мимо стражи? — поинтересовался король.

— Просочился, — объяснил Ваймс и добавил, когда двое смущенных стражников опустили тяжелые ладони на плечи Шнобби: — Нет, оставьте его. Ну, Шнобби, давай, скажи что-нибудь, чтобы эта штука заговорила.

— Э… говори, или тебе же будет хуже, — произнес Шнобби.

— Неплохо для начала, — одобрил Ваймс. — Сомневаюсь, ваше величество, что сто лет назад в Анк-Морпорке кто-нибудь умел бегло говорить на гномьем или тролльем. Может быть, послание было адресовано именно людям? На равнине наверняка стояло человеческое поселение, там ведь столько рыбы и птиц…

— Тогда, может быть, э… Шнобби скажет ещё что-нибудь? — предложил король.

— Ну… открывайся, оживай, валяй, лопочи, колись…

— Нет-нет, мистер Ваймс, он неправильно говорит, — вмешался Фред Колон. — Дело ведь было в старину, так? Значит, и слова должны быть старинные, например… э… «Реки!»

Ваймс засмеялся, но тут ему кое-что пришло в голову. «Да, возможно, — подумал он. — Возможно, дело вообще не в словах, а в звуках. В шумах…»

Грохссон, с озадаченным выражением лица, наблюдал за попытками.

— Как по-гномьи будет «открыть», мистер Грохссон? — спросил Ваймс.

— Например, «открыть книгу»? «Дхве».

— Хм. Не подходит. А если… «говорить»?

— «Паркгх», а в повелительном наклонении «пирк», командор. Но я сомневаюсь, что…

— Прошу тишины, — властно перебил Ваймс.

Шум затих.

И тогда он сказал:

— ПИСК!

Сине-зеленые огоньки перестали мерцать и задвигались, складываясь в узор из синих и зеленых квадратов.

— А я думал, что Плут не знал гномьего языка, — сказал король.

— Зато хорошо знал цыплячий. Потом объясню.

— Капитан, тащи сюда грагов, — велел Рис. — И пленников. Троллей в том числе. Все должны слышать.

Куб словно изучал Ваймса. Зеленые и синие квадраты как будто слегка выдавались над поверхностью металла.

Послышался скрип, похожий на звучание гномьего языка, хотя Ваймс и не мог разобрать ни слова. Затем раздался громкий двойной стук.

Куб заговорил вновь. Одновременно с тем, как катились древние скрипучие слова, Грохссон переводил:

— Первое, что сделал Так, — он написал себя. Второе, что сделал Так, — он написал Законы. Третье, что сделал Так, — он написал Мир. Четвертое, что сделал Так, — он написал пещеру. Пятое, что сделал Так, — он написал жеоду, каменное яйцо. И в сумеречном чреве пещеры из жеоды вылупились Братья. Первый Брат пошел на свет и встал под открытым небом…

— Это же просто «Что написал Так», — шепнула Ангва Ваймсу. Тот пожал плечами, наблюдая за стражниками, которые загоняли в круг грагов. Среди них был и Пламен.

— То есть ничего нового? — разочарованно спросил он.

— Всякий гном знает эту историю, сэр.

— …он стал первым Гномом, — продолжал Грохссон. — Он нашел Законы, которые написал Так, и погрузился во тьму…

Голос не умолкал, и вдруг Грохссон, который до сих пор переводил, сосредоточенно закрыв глаза, удивленно распахнул их.

— Э… Потом Так посмотрел на камень, который пытался ожить. Так улыбнулся и написал: «Всякая вещь борется за жизнь». — Грохссон повысил голос, чтобы перекричать нарастающий вокруг шум. — И за услугу, которую оказал ему камень, Так превратил его в первого тролля и позволил радоваться жизни, которая пришла к нему сама. Вот то, что написал Так! — Грохссон уже кричал, потому что в пещере стоял гул.

Ваймс чувствовал себя лишним. Буквально все вокруг, кроме него, спорили. В руках уже мелькали топоры…

— Я — БХРИАН КРОВАВЫЙ ТОПОР, И Я ОБРАЩАЮСЬ К ВАМ КАК ИСТИННЫЙ КОРОЛЬ ГНОМОВ ПО ПРАВУ КОРОЛЕВСКОЙ ЛЕПЕШКИ! — прокричал Грохссон.

Пещера затихла, только из дальних углов ещё доносилось эхо.

— Поток унес нас в пещеры. Мы искали друг друга, перекликаясь в темноте. Мы умираем. Наши тела истерзаны каменными зубьями. Мы слишком слабы, чтобы выбраться. Вода повсюду. Наше завещание мы вверяем молодому Рукисиле, который ослабел меньше остальных. Мы надеемся, что он увидит свет, ибо история этого дня не должна быть забыта. Мы пришли в Кумскую долину, чтобы заключить мир. Это был наш секрет, наш многолетний кропотливый труд!

Куб замолчал. Но в нем слышались слабые стоны и шум воды.

— Ваше величество, я утверждаю, что его нельзя слушать! — заорал Пламен, стоя среди грагов. — Это сплошная ложь! В этих словах нет ни капли правды! Кто докажет, что куб действительно говорит голосом Кровавого Топора?

«Капитан Гуд, кажется, сомневается, — подумал Ваймс. — А королевская гвардия? Ну, эти ребята на вид из тех, кто всегда служит верно и не задумывается о политике. Зато простые гномы злы и растеряны, потому что граги вопят… Кажется, дело вот-вот примет скверный оборот».

— Стража, ко мне! — гаркнул он.

Посторонние шумы в кубе утихли, заговорил другой голос. Детрит быстро вскинул голову.

— Ета древний троллий! — сообщил он.

Грохссон на мгновение помедлил, а затем продолжал.

— Э… я — Алмаз, король троллей, — сказал он, в отчаянии глядя на Ваймса. — Воистину, мы пришли, чтобы заключить мир. Но нас окутал туман, а когда он развеялся, кто-то закричал: «Засада!» Гномы и тролли принялись сражаться, не слушая наших приказов. Тролль убивал тролля, гном убивал гнома, по воле глупцов мы все стали глупцами и сражались, чтобы остановить бой, пока разгневанное небо не смыло нас долой… И теперь мы обращаемся к вам. Здесь, в этой пещере, на краю мира, гном и тролль заключили мирный договор и рука об руку пойдут навстречу Смерти. Потому что враги — это не тролли и не гномы. Наши враги — это злобные, трусливые, нетерпимые клеветники, которые поступают дурно и утверждают, что это хорошо. Мы сражались с ними сегодня. Но упрямый дурак вечен. Он скажет, что…

— Это какой-то фокус! — крикнул Пламен.

— …это какой-то фокус, — переводил Грохссон. — Посему мы заклинаем вас: спуститесь в пещеры под долиной и посмотрите, как мы вместе покоимся в мире, который ничто не нарушит.

Раскатистый голос замолк. Послышалось приглушенное бормотание, и, наконец, наступила тишина.

Сине-зеленые квадратики вновь задвигались, как фрагменты головоломки, и куб зазвучал опять. На сей раз он издавал крики, вопли, грохот…

Ваймс наблюдал за лицом Короля-под-Горой. «Кое-что ты знал, да. Не все. Но, кажется, ты не удивился, когда заговорил Бхриан. Слухи? Старые легенды? Какие-то записи в хрониках? Ты ведь не расскажешь…»

— Хад’ра, — произнес Грохссон, и куб замолчал. — Это значит «остановись», командор.

— И вот мы в пещерах, — презрительно заметил Пламен. — И что же мы нашли?

— Вас, — ответил Грохссон. — Мы всякий раз находим вас.

— Мертвые тролли. Мертвые гномы. И ничего, кроме голоса, — продолжал Пламен. — Анк-Морпорк есть Анк-Морпорк. Ему неведома честь. Быть может, этот куб создали не далее чем вчера!

Король смотрел на Пламена и Грохссона. Как и остальные гномы. Ваймсу захотелось крикнуть: «Нечего стоять тут и спорить! Прикажите заковать чертовых грагов, а потом уже разберемся!»

Но быть гномом — значит чтить слова и закон…

— Это — почтенные граги. — Пламен указал на закутанные фигуры. — Они изучали наши предания. Изучали кубы. Перед вами стоит воплощенная мудрость тысячелетий. А вы кто такие? Что вы знаете?

— Вы пришли, чтобы уничтожить правду, — ответил Грохссон. — Вы осмелились ей не поверить. Голос сам по себе ничего не доказывает, зато доказывают эти мертвецы. Вы пришли сюда, чтобы уничтожить их.

Пламен выхватил у стоявшего рядом гнома топор и принялся размахивать им, прежде чем кто-либо из стражников успел спохватиться. Когда наконец все опомнились, гномы кучей двинулись вперед…

— Нет! — крикнул Грохссон. — Ваше величество, пожалуйста! Это спор грагов!

— У тебя даже нет топора! — прорычал Пламен.

— Мне не нужен топор, чтобы быть гномом, — ответил Грохссон. — Мне не нужно ненавидеть троллей, чтобы быть гномом. Никакое разумное существо не станет жить ненавистью.

— Ты наносишь нам удар в самое сердце! В сердце!

— Ну, так дай сдачи, — предложил Грохссон, протягивая руки. — И уберите меч, командор Ваймс, — добавил он, не оборачиваясь. — Это наше гномье дело. Ну, Пламен? Я здесь, прямо перед тобой. Скажи, во что ты веришь? Ха’ак! Га страк джа’ада!

Ардент(?) метнулся вперед, воздев топор. Послышался звук удара чего-то о плоть, и глазам неподвижных зрителей предстала живая картина. Пламен с занесенным над головой топором. И Грохссон, который, припав на одно колено, почти дружески прижимался головой к груди противника, в то время как его ладонь, повернутая ребром, застыла, впечатавшись в горло Пламена…

Пламен открыл рот, но издал только хрип. По подбородку потекла струйка крови. Пламен попятился и упал. Топор упал на белый окаменевший водопад, расколов тысячелетние потеки. Время разлетелось осколками…

Грохссон выпрямился, с удивленным видом массируя руку.

— Это все равно что драться топором, — сказал он, ни к кому в отдельности не обращаясь, — только без топора…

Снова поднялся шум, но тут сквозь толпу пробился какой-то гном, насквозь мокрый.

— Ваше величество, в долине тролли! Они спрашивают вас! Говорят, что готовы вступить в переговоры.

Рис перешагнул через Пламена, внимательно всматриваясь в дыру, пробитую в каменном водопаде. Под его рукой отвалился ещё кусок…

— В их предводителе нет ничего необычного? — задумчиво спросил он, по-прежнему глядя в темноту.

— Есть, ваше величество. Он… весь светится!

— Ага. Ясно, — сказал Король-под-Горой. — Будут ему переговоры. Ведите его сюда.

— То есть этот тролль знаком с кое-какими весьма влиятельными гномами? — намекнул Ваймс.

Король-под-Горой на мгновение встретился с ним взглядом.

— Да, — сказал он и возвысил голос: — Кто-нибудь, принесите факел! Командор Ваймс, пожалуйста, взгляните.

В глубине пещеры, скрытой за окаменелым водопадом, что-то мерцало.

В этот самый день, в 1802 году, художник Методия Плут бросил сверкающую штуковину в самый глубокий колодец в округе, чтоб никто её не слышал. Потом Цыпленок погнал его домой.

«В легенде все было бы намного проще, — подумал Ваймс. — Меч извлечен из камня, волшебное кольцо брошено в глубины моря, следует всеобщее ликование, мир переворачивается».

Но это была жизнь. Мир не перевернулся, он просто завертелся чуть быстрее. Настал день Кумской битвы, но в Кумской долине не произошло сражения. Впрочем, там не царил и мир. В долине кишели… делегации. Шли переговоры. Тем не менее, до сих пор, насколько мог судить Ваймс, дело не продвинулось особенно далеко — во всяком случае, не дальше назначения встреч. С другой стороны, никто не умер. Разве что от скуки.

Предстояло вытащить на свет изрядный кусок истории, а те, кто не был занят этим деликатным вопросом, тем временем могли развлечься, укрощая Кумскую долину. В подземной пещере находились два национальных героя; достаточно было одной хорошей бури и пары прорванных завалов, чтобы поток, несущий гигантские валуны, стер пещеру с лица земли. До сих пор этого не произошло, но рано или поздно динамическая география Кумской долины должна была взять реванш. Поэтому Кумскую долину больше нельзя было предоставлять самой себе.

Повсюду, куда ни глянь, трудились бригады гномов и троллей — рыли отводные канавы, строили плотины, бурили камень. Они работали уже третий день, но труд предстоял бесконечный, потому что каждую зиму долина выбрасывала новые фокусы. Она буквально вынуждала к сотрудничеству.

Запрудить Кумскую долину…

С точки зрения Ваймса, это было слишком банально, но природа вообще такова. Иногда закаты бывают розовые до безвкусицы.

Зато рытье туннеля продвигалось быстро. Гномы с легкостью пробились сквозь мягкий известняк, и теперь в пещеру можно было пройти напрямик — предварительно отстояв длинную очередь, сплошь из гномов и троллей. Те, кто стоял в очереди, посматривали друг на друга, мягко выражаясь, с сомнением. Те же, кто возвращался наверх, обычно были злы, или на грани слез, или просто смотрели в землю. Выйдя на поверхность, они собирались молчаливыми кучками.

Ваймсу, с Юным Сэмом на руках, не пришлось стоять в очереди. Новости быстро распространялись. Он прошагал мимо гномов и троллей, старательно складывавших из кусочков сломанные сталагмиты (которые, судя по всему, могли простоять как новенькие ещё лет пятьсот), и вошел в пещеру, отныне известную под названием Королевской.

И там сидели они. Никто не смог бы усомниться. Король гномов согнулся над доской, навеки застыв под тысячелетними потеками, и его борода слилась с камнем, но алмазный король троллей и в смерти сохранил прямую осанку, хоть и подернулся дымкой. Можно было разглядеть стоявшую перед королями игру. Тролль не успел сделать свой ход, из его вытянутой руки свисал маленький сталагмит.

Они использовали вместо фигурок сталагмитики, а потом застыли с ними в вечности. Процарапанные на каменной доске линии сделались почти невидимыми, но любители «Шмяка», гномы и тролли, уже ломали голову над этой задачкой, и схема «Королевской партии» в тот же день появилась в «Таймс». Король троллей играл за гномов. Судя по всему, игра могла завершиться в пользу любого из противников.

Поговаривали, что пещеру закроют, когда все желающие там побывают. По словам гномов, обилие посетителей убивает живую пещеру. И тогда королей оставят в темноте (и, если повезет, — в покое) доигрывать начатую партию.

Вода капает на камень, постепенно изменяя форму мира и стирая с лица земли долины…

«Да, да, — подумал Ваймс. — Но не все так просто. Для каждого нового поколения пещеру придется открывать заново, чтобы все узнали правду».

Сегодня, в любом случае, она была открыта для Ваймса и Юного Сэма, который щеголял в красивой шерстяной шапочке с помпоном.

На страже стояли Кирпич и Салли, а с ними — несколько гномов и два тролля. Они наблюдали за потоком посетителей и друг за другом. Потолок покрывали вурмы. Игральная доска сверкала. Что запомнит Юный Сэм? Наверное, только блеск. Но все-таки нужно было показать это мальчику…

По крайней мере, обе стороны сошлись на том, что короли — подлинные. Резьба на теле алмазного короля и доспехи Кровавого Топора были точь-в-точь такими, как гласила история. Даже продолговатая буханка боевого гномьего хлеба, вполне способная проломить череп тролля, лежала рядом с Бхрианом. Гномьи ученые осторожно и тщательно (затупив пятнадцать пил) отделили от неё крошечный кусочек. Как ни удивительно, хлеб оказался точно таким же несъедобным, как и в тот день, когда его испекли.

Ваймс решил, что одной минуты вполне достаточно для исторического момента. Юный Сэм достиг того возраста, когда дети тащат в рот все подряд. Не хватало только, чтобы он съел культурное наследие.

— Можно тебя на пару слов, младший констебль, когда сменишься с поста? — сказал он, повернувшись к Салли.

— Конечно, сэр, — ответила та.

Ваймс отошел в угол пещеры и подождал, пока не пришла смена во главе с Фредом Колоном и Шнобби.

— Рада, что вступила в Стражу, младший констебль? — поинтересовался он, когда Салли подошла к нему.

— Да, сэр!

— Прекрасно. Давай-ка лучше выйдем на свет.

Она последовала за ним вверх по склону, в теплые и влажные объятия Кумской долины. Ваймс сел на камень и взглянул на Салли. Юный Сэм играл у его ног.

Он спросил:

— Ничего не хочешь мне сказать, младший констебль?

— А надо, сэр?

— Я, разумеется, ничего не смогу доказать. Но ты — агент Короля-под-Горой, не правда ли? Ты за мной шпионила.

Салли задумалась. Над головой эскадрильями шныряли ласточки.

— Э… я выразилась бы иначе, сэр, — наконец произнесла она. — Я наблюдала за Бедроломом, потом узнала про шахты под городом, а когда все завертелось…

— …ты поступила в Стражу, потому что решила, что это хорошая идея, — закончил Сэм. — Лига в курсе?

— Нет! Послушайте, сэр, я не шпионила за вами…

— Ты предупредила короля, что я направляюсь в Кумскую долину. А когда мы сюда приехали, ночью ты куда-то смоталась. Решила размять крылышки?

— Я не шпионка, — ответила Салли. — Я служила в полиции в Бонке. Мы пытаемся хоть как-то изменить жизнь к лучшему! И я действительно хотела побывать в Анк-Морпорке, потому что… Ну, все этого хотят. Я хотела научиться. Узнать, как у вас это получается. Все говорят о Сэме Ваймсе с таким уважением! А потом Король-под-Горой вызвал меня, и я подумала: что плохого? От Бедролома и в Бонке были неприятности. Э… я никогда вам не врала, сэр.

— Рис и сам уже знал о секрете Долины, да? — уточнил Ваймс.

— Нет, сэр. Но, наверное, он подозревал, что здесь что-то такое кроется.

— Тогда почему он просто не пошел и не проверил?

— Если бы гномы принялись копать в Кумской долине, сэр, тролли бы взбеленились.

— Но тролли бы не пикнули, если бы гномы просто пошли по пятам за анк-морпоркским копом, который ловит в пещере преступников? Особенно если этот коп — старый добрый Сэм Ваймс, который, конечно, не семи пядей во лбу, зато прям как стрела? Сэма Ваймса нельзя подкупить, но можно заморочить…

— Сэр, я понимаю, что вы обижены, но… Посмотрите, ваш мальчик играет в Кумской долине, а вокруг гномы и тролли, и они не дерутся. Правда, здорово? Я не лгала вам, сэр, я просто… слегка подправила тут и там. Разве оно того не стоило? Вы всерьез их переполошили, когда обратились к волшебникам. Мистер Блеск на тот момент ещё не покинул город, и Рису пришлось послать за ним метлу! Они последовали вашему примеру, не более того. Единственный, кто ввел вас в заблуждение, — это я… и не то чтобы я особенно преуспела. Они все нуждались в вас, сэр. Посмотрите вокруг и скажите, что оно того не стоило…

В сотне ярдов от них по камням громыхал валун размером с дом. Его толкали и направляли полтора десятка троллей. Валун угодил в дыру и заткнул её, как пробка. Тролли крикнули: «Ура!»

— И, кстати, сэр, — заметила Салли, — я знаю, что у меня за спиной стоит Ангва.

— Сержант Ангва, — поправила та. — Меня тоже не надуешь. Я тебя предупредила, что в Страже шпионов не любят. Впрочем, сэр, мой нос говорит, что сейчас она не врет.

— У тебя ещё есть доступ к Королю-под-Горой? — спросил Ваймс.

— Да, и я уверена, что он…

— Тогда передай мои требования. Граги и уцелевшие стражи вернутся в Анк-Морпорк со мной. В том числе Пламен, хотя, насколько я знаю, заговорить он сможет не раньше, чем через пару месяцев. Все они предстанут перед Ветинари. Я исполняю свой долг, и никто меня не остановит. Далеко не все обвинения удастся доказать, но я, черт возьми, попытаюсь. А поскольку я готов прозакладывать месячное жалованье, что Ветинари тут изрядно замешан, он, скорее всего, вернет грагов Рису. И уж у короля-то найдется для них достаточно глубокая камера. Ты меня поняла?

— Да, сэр. Ещё указания будут?

— Если не поймет с первого раза, повтори погромче. Ясно?

— Да, сэр. Кстати… Мне, видимо, придется подать в отставку?

Ваймс прищурился.

— Ты уйдешь в отставку, когда я тебе разрешу, младший констебль! Не забывай, что ты взяла Королевский Шиллинг! И принесла присягу! Поэтому ступай и… подправляй.

— Вы оставите её в Страже? — уточнила Ангва, когда Салли скрылась.

— Ты сама сказала, что она хороший стражник. Посмотрим. И не надо кривиться, сержант. Когда в политике неладно, все начинают шпионить друг за другом. Так я слышал, по крайней мере. И потом, вспомни слова Салли и посмотри вокруг.

— Это как-то не похоже на вас, сэр, — сказала Ангва, тревожно взглянув на него.

— Не сомневаюсь. Во-первых, я выспался. Во-вторых, сегодня отличный день. Никто не пытается меня убить, что очень приятно. Спасибо за помощь, сержант, и хорошего тебе вечера.

Ваймс поднял Юного Сэма на руки. Тем лучше, что Салли работала на Риса. Иначе препятствий могло оказаться больше, факт. Оставить её в Страже? Может быть. Даже Ангва признала, что Салли весьма полезна. И потом, Ваймса, в столь опасное время, буквально вынудили взять в Стражу шпиона. И если теперь он правильно разыграет карты, никто и никогда больше не посмеет диктовать ему, кого принимать в Стражу. И пускай Дорин Подмиггинс стучит своими вставными клыками сколько вздумается.

Ох, боги… неужели Ветинари все время думает так?

Ваймс услышал, что его окликают. По камням катила карета, и из окошка махала Сибилла. Это тоже был признак прогресса — теперь в долину могли проезжать экипажи.

— Ты ведь не забыл про сегодняшний ужин? — подозрительно спросила Сибилла.

— Нет, дорогая.

Ваймс действительно не забыл, но надеялся, что проблема исчезнет сама собой, если о ней не думать. Ужин предстоял официальный, в присутствии обоих королей и уймы мелких правителей. К сожалению, за столом должен был сидеть и официальный представитель Анк-Морпорка. То есть Сэм Ваймс — отдраенный до блеска.

По крайней мере, удалось обойтись без перьев и лосин. Даже Сибилла была не настолько предусмотрительна. К сожалению, в городке все-таки нашелся приличный портной, который вознамерился пустить в дело всю золотую тесьму, которую купил по дешевке пару лет назад.

— Когда мы вернемся, Вилликинс уже приготовит ванну, — сказала Сибилла, когда карета тронулась.

— Да, дорогая.

— И не будь таким мрачным! Не забывай, что ты поддерживаешь честь Анк-Морпорка.

— Правда, дорогая? А другой рукой можно почесаться? — спросил Ваймс, откидываясь на спинку сиденья.

— Сэм! Сегодня вечером ты будешь ужинать с королями!

«Я бы предпочел брести в полном одиночестве по улице Паточной шахты в три часа ночи, — подумал Ваймс. — Под дождем. Мимо переполненных сточных канав». Но Сибилла упорно выталкивала мужа в люди. Она… гордилась им. Ваймс никогда не мог понять отчего.

Он посмотрел на запястье. По крайней мере, с этим-то он разобрался. Скажут тоже, «выходное отверстие». Просто на руку плеснуло горящее масло. Пускай рубец и впрямь немного смахивал на чертов знак — достаточно, чтобы перепугать гномов, — но Ваймсу не помеха никакой летающий глаз с хвостом. Здравый смысл и факты — вот что главное.

Спустя некоторое время до него дошло, что они едут не в город. Карета достигла озер и вновь начала подниматься по горной дороге. Внизу распахнулась долина…

Рис и мистер Блеск не давали спуску своим подданным: усталый меньше настроен драться. Рабочие бригады кишели по всей долине, как муравьи. Может быть, они действовали по какому-то плану. И даже, скорее всего. Но зимой горы просто посмеялись бы над любыми начинаниями. В долине постоянно нужно было держать рабочих, непрестанно лазать по склонам, находить и дробить опасные валуны, прежде чем те успеют наделать бед.

«Помни Кумскую долину. Потому что, если ты забудешь… то сам станешь историей.

И, может быть, в громе и грохоте подземных вод услышишь смех мертвых королей».

Карета остановилась, и Сибилла открыла дверцу.

— Выходи, Сэм Ваймс, — велела она. — И не спорь. Пора наконец позировать для портрета.

— Прямо здесь? Но… — начал Ваймс.

— Добрый фечер, командор, — бодро сказал Отто Шрик, появляясь перед ним. — Я постафил скамейку, и сфет падает именно так, как надо!

Ваймс признал, что Отто прав. В грозовом свете горы сверкали как золото. Вдалеке серебряной лентой падал водопад Слезы Короля. В воздухе сновали яркие птицы. И над всей долиной висели радуги.

Кумская долина в день Кумской битвы. Он просто обязан был оказаться здесь…

— Пошалюста, пускай фаша сфетлость сядет с малышом на руках, а вы, командор, станьте рядом и полошите руку ей на плешо… — Отто суетился вокруг с большим черным иконографом.

— Отто приехал, чтобы сделать несколько картинок для «Таймс», — прошептала Сибилла. — И я подумала… ну, сейчас или никогда. Изобразительное искусство тоже должно идти в ногу со временем.

— Сколько времени тебе нужно? — поинтересовался Ваймс.

— Всего одна секунда, командор, — ответил Отто.

Ваймс приободрился. Вот это уже другое дело.

Разумеется, секундой не обошлось, но вечер стоял теплый, и Ваймс не возражал. Они с Сибиллой сидели и смотрели прямо перед собой с застывшими улыбками, как положено людям, гадающим, отчего «одна секунда» превратилась в полчаса. Отто тем временем суетился вокруг иконографа и сердился на непослушный пейзаж.

— Хэвлок наверняка будет ломать голову, как тебя наградить, — прошептала Сибилла, пока Отто суетился вокруг.

— Пусть ломает голову дальше, — ответил Ваймс. — У меня есть все, что нужно.

Он улыбнулся.

Щелк.

— Шестьдесят новых стражников? — уточнил патриций Ветинари.

— Такова цена мирной жизни, сэр, — энергично отозвался капитан Моркоу. — И командор Ваймс не согласится на меньшее. Мы просто сбиваемся с ног.

— Шестьдесят человек — а также, несомненно, гномов и троллей — это больше трети вашего нынешнего состава, — заметил патриций, постукивая тростью по булыжникам. — Мирная жизнь предъявляет крупный счет, капитан.

— И приносит мало дохода, сэр.

Они оба взглянули на знак — перечеркнутый кружок, — нарисованный над дверью шахты, сразу над черно-желтым ограждением, которое натянула Стража, чтобы отогнать любопытных.

— Эта шахта по умолчанию отходит городу? — уточнил Ветинари.

— Полагаю, что так, сэр. Если не ошибаюсь, это называется «суверенное право».

— О да. Иными словами, правительство совершает неприкрытый грабеж.

— Граги выкупили у города право собственности, но вряд ли теперь они придут и потребуют свое.

— Ты прав. А что, гномы действительно умеют делать водонепроницаемые двери?

— Да, сэр. Примерно с тех же самых пор, как и прокладывать шахты. Не желаете ли зайти внутрь? К сожалению, подъемник не работает…

Патриций Ветинари рассматривал перила и маленькие тележки, на которых гномы вывозили отвал. Он пощупал сухую стену. Потом вновь поднялся по лестнице и нахмурился, когда кусок железа, весом не меньше тонны, выскочил из стены, просвистел мимо его носа, пробил противоположную стену и вылетел на улицу.

— Это было запланировано? — уточнил патриций, стряхивая с одежды пыль.

Чей-то голос у него за спиной восторженно завопил:

— Вот это да! Невозможно! Потрясающе!

Кто-то пролез сквозь пролом в стене и бросился к капитану Моркоу, буквально трепеща от радостного волнения.

— Сверло совершает оборот каждые 6,9 секунды, но сила вращения просто невероятная. Оно сорвалось с зажима! Представляете, какая силища?

— Не представляю, — ответил Моркоу. — В Убервальде…

— Простите, о чем вообще речь? — перебил патриций Ветинари, властно поднимая руку.

Незнакомец посмотрел на него и повернулся к Моркоу.

— Это кто такой? — спросил он.

— Патриций Ветинари, правитель Анк-Морпорка, позвольте представить вам мистера Пони из гильдии механиков, — поспешно сказал Моркоу. — Пожалуйста, покажите его светлости Вал, мистер Пони.

— Благодарю, — ответил Ветинари и взял штуку, которую мистер Пони держал в руке. Она напоминала два скрепленных вместе кубика, примерно шести дюймов каждый, точь-в-точь две игральных кости, склеенные «шестерками». Но один из кубиков вращался относительно другого. Очень медленно.

— А, — бесстрастно произнес патриций. — Мило…

— Мило? — повторил Пони. — Вы разве не понимаете? Он способен вращаться вечно.

Моркоу и Пони выжидающе посмотрели на патриция.

— То есть это хорошо? — уточнил тот.

Моркоу кашлянул.

— Да, сэр. Такая вот штуковина обслуживает одну из самых больших шахт в Убервальде. Все насосы, вентиляторы, которые перегоняют воздух, тележки, которые вывозят руду, кузнечные мехи, подъемники… иными словами, все. Один-единственный Вал. Валы — тоже Устройства, как и кубы. Мы не знаем, как они сделаны, они очень редко попадаются, но те три штуки, о которых я слышал, непрерывно работают уже сотни лет. Валам не нужно топливо… вообще ничего не нужно. Говорят, им миллионы лет, и никто не знает, кто их создал. Они… просто вращаются.

— Как интересно, — сказал Ветинари. — Они толкают тележки? Под землей?

— Да, — ответил Моркоу. — Не только с рудой, но и с шахтерами.

— Я подумаю, — произнес патриций, игнорируя протянутую руку мистера Пони. — Что эта штука даст нам?

Ветинари и Моркоу вопросительно взглянули на мистера Пони. Тот пожал плечами и ответил:

— Все.

Капля воды звонко упала на голову давным-давно почившего короля Бхриана Кровавого Топора.

— И долго нам здесь ещё торчать, сержант? — поинтересовался Шнобби, наблюдая за длинной вереницей, неторопливо бредущей мимо мертвых королей.

— Мистер Ваймс послал в город за сменой, — ответил Фред Колон, переминаясь с ноги на ногу. Сначала в пещере казалось тепло, но потом липкая сырость начинала пробирать до костей. Шнобби, впрочем, от этого не страдал, поскольку был липким и сырым от природы.

— У меня уже мурашки по коже, сержант, — пожаловался Шнобби, указывая на королей. — Если он шевельнется, я заору.

— Думай о том, что Ты Тут Был И Все Видел, Шнобби.

— Я много где был, сержант.

— Да, но когда будут писать учебники истории, то… — Фред Колон замолчал. Он был вынужден признать, что в учебнике вряд ли упомянут его и Шнобби. — В любом случае Беллочка будет тобой гордиться.

— Не знаю, сержант, — грустно ответил Шнобби. — Она славная девушка, но, боюсь, мне придется как-нибудь поаккуратней её отшить.

— Да ты что!

— Ну да, сержант. Недавно она решила угостить меня ужином и попыталась приготовить Расстройственный пудинг, как моя мамаша.

Кап.

Фред Колон улыбнулся, начиная с желудка.

— О да… Никто не мог замутить Расстройственный пудинг лучше твоей мамаши, Шнобби.

— У Беллочки ничего не получилось, Фред, — пожаловался Шнобби, качая головой. — А Смясной пирог… В общем, лучше не упоминать. Беллочка не из тех, кто часто возится у плиты.

— Да уж, Шнобби, ей привычней шест, что правда, то правда.

— И я подумал… Что касается старушки Тянитолкай… Конечно, никогда толком не поймешь, куда она смотрит… Зато она готовит такие ракушки в масле… — Шнобби вздохнул.

— Это весьма греет душу, да, — согласился Фред.

— И знаешь, когда она колотила меня рыбиной, было совсем не больно… — продолжал Шнобби. — По-моему, мы даже достигли некоторого взаимопонимания.

Кап.

— Верити может разбить омара кулаком, — сказал Колон. — Очень полезное умение.

— Поэтому я и решил поговорить с Ангвой, — произнес Шнобби. — Пускай посоветует, как поделикатнее отшить Беллочку.

— Хорошая идея, Шнобби, — одобрил Фред. — Эй, ничего не трогайте, сэр, иначе я вам пальцы отрублю!

Эти слова, произнесенные самым дружелюбным тоном, были обращены к гному, который благоговейно потянулся к игральной доске.

— Но, разумеется, мы с Беллочкой останемся друзьями, — продолжал Шнобби, когда гном шарахнулся. — Пока у меня будет бесплатный вход в «Розовую киску», моя жилетка — ну или кольчуга — всегда в её распоряжении, если она вдруг захочет поплакаться.

— Ты очень современно мыслишь, Шнобби, — похвалил Фред и улыбнулся в темноте.

Все возвращалось на круги своя.

Кап.

…По миру бродил вечный тролль.

Кирпич плелся за Детритом, волоча за собой дубинку.

Ета, он прям как поднялся на пару ступенек. Говорят, типа, бывает нехорошо, когда бросаешь нюхать и все такое, но Кирпичу всю жизнь было нехорошо, и прямо сейчас, ета, вроде как даже отпустило. Он странно себя чувствовал, потому что, ета, мог додумать предложение до конца, не позабыв начало. И его кормили. Он ето оценил, когда наконец перестал блевать. Сержант Детрит, который знал все на свете, сказал Кирпичу, что если он бросит торчать и поумнеет, то однажды, типа, станет ажно младшим констеблем и будет зашибать кучу денег.

Кирпич сам толком, ета, не понимал, что стряслось. Он взял и, типа, свалил из города, потом, типа, была драчка, а потом сержант Детрит показал ему всяких мертвых гномов и троллей, стукнул по башке и сказал: «Помни!» — и Кирпич, ета, изо всех сил постарался запомнить, но его в жизни столько били по башке, притом намного сильнее, что на сей раз он, в общем, почти не почувствовал. Но сержант Детрит, ета, сказал, что больше не надо ненавидеть гномов, и Кирпич не возражал, потому что, честно говоря, у него никогда не хватало сил кого-нибудь ненавидеть. А ещё сержант Детрит сказал, что тут, в пещере, они, типа, делают мир лучше.

И, по мнению Кирпича, в очередной раз почуявшего еду, сержант Детрит был, ета, совершенно прав.

Тролли и гномы выстроили в долине огромный круглый дом, сложив стены из гигантских валунов, а для крыши растащив половину завалов. Внутри трещал костер тридцати ярдов в длину. На длинных скамьях сидели короли более чем сотни гномьих шахт и вожди восьмидесяти тролльих кланов, все — со своими приближенными, слугами и телохранителями. Шум стоял невероятный, дым висел пеленой, жаром так и сшибало.

Это был удачный день, отмеченный несомненными успехами. Пускай гномы и тролли сидели порознь, но, во всяком случае, они не пытались друг друга убить. Многообещающее начало. Обе стороны соблюдали перемирие.

Сидя за главным столом, король Рис откинулся на спинку самодельного трона и сказал:

— Королю не выдвигают требований. Короля просят. А король, в свою очередь, изъявляет милостивое согласие. Неужели он не понимает?

— Боюсь, сэр, ему на это тра’ака, прошу прощения, — ответил граг Грохссон, почтительно стоявший подле. — И гномьи старейшины из Анк-Морпорка его вполне поддерживают. Не моё дело, сэр, но я все-таки советую уступить.

— И больше он ничего не хочет? Ему не нужны золото, серебро, земли?

— Нет, сэр, лично ему больше ничего не надо. Но я не сомневаюсь, что вскоре вы получите весточку от патриция Ветинари.

— Да уж, — отозвался король и вздохнул. — Мы живем в новом мире, граг, но некоторые вещи не меняются. Кстати… э… та штука его покинула?

— Полагаю, что да, сэр.

— Ты не знаешь наверняка?

Граг чуть заметно улыбнулся.

— Я думаю, лучше всего ответить согласием на его разумную просьбу, ваше величество.

— Я понял намёк, граг. Спасибо.

Король Рис повернулся, склонился через два незанятых места и спросил у Алмазного короля:

— Как вы думаете, с ними ничего не случилось? Уже начало седьмого!

Мистер Блеск улыбнулся, озарив зал светом.

— Думаю, их задержало дело чрезвычайной важности.

— Важнее, чем мы? — сердито уточнил король гномов.

…И поскольку некоторые вещи действительно очень важны, перед домом городского судьи наготове стояла карета. Лошади нетерпеливо топали, кучер ждал. Леди Сибилла, сидя в комнате, штопала носок. На её лице плавала легкая улыбка.

Потому что некоторые вещи действительно очень важны.

А из открытого окна детской несся голос Сэма Ваймса: «Урр-ргх! Это бегемотик! Это не коровка!»

И этого было вполне достаточно.

Где моя корова? <emphasis>(Книга в книге «Шмяк»)</emphasis>

Все кто читал книгу «Шмяк» из цикла про Стражу, помнят книгу, которую каждый вечер читал Сэм Ваймс Сэму Ваймсу-младшему. Если кто не знает, эта книга издана не только в Плоском Мире, но и в нашем сферическом в вакууме. Ниже будут представлены её страницы. Приятного чтения!

* * *

Каждый вечер, капитан Городской Стражи Сэм Ваймс оказывался дома в шесть часов вечера в полной готовности читать Сэму-младшему, которому исполнился год. В шесть часов, вне зависимости от всяких «что»… или «кто»… или «почему»… потому что некоторые вещи действительно важны.

Книга называлась «Где моя корова?». Сэм-младший любил эту книгу. Это была самая зачитанная книга в мире. Она рассказывала о человеке, который потерял свою корову. И ещё Сэм Ваймс очень хорошо издавал звуки.

Сказка начиналась так:

Где моя корова?

Это ли моя корова?

Оно говорит: «Бе-бе-бе!»

Это — овечка!

Это не моя корова!

Сэм Ваймс умело изображал овечку. Сказка продолжалась:

Где моя корова?

Это ли моя корова?

Оно говорит: «И-го-го!»

Это — лошадь!

Это не моя корова!

Сэм Ваймс был также хорош, изображая лошадь. Сказка продолжалась:

Где моя корова?

Это ли моя корова?

Оно говорит: «Уи-уи!»

Это — свинка!

Это не моя корова!

Сэму нравилось изображать свинью. Она получалась у него действительно хорошо. Сказка продолжалась:

Где моя корова?

Это ли моя корова?

Оно говорит: «Квох!»

Это — курица!

Это не моя корова!

Сэм Ваймс мог изобразить курицу. Но про себя думал: Надо быть полным идиотом, чтобы перепутать курицу и корову!

На следующей странице шло продолжение:

Где моя корова?

Это ли моя корова?

Оно говорит: «Хрррууууу!»

Это — бегемот!

Это не моя корова!

Сэм Ваймс обожал делать «Хрррууууу». Но мысленно про себя думал: это уже полный бред! Парень, мы никогда не найдем твою корову!

Сэму-младшему же он говорил: «Если ты потеряешь корову, ты должен сообщить об этом Городской Страже согласно Указу 1809-го года «О домашних и сельскохозяйственных животных (Пропавших)».

Они быстро и ловко примутся за дело. Твоя корова найдется. Если она будет выдавать себя за других животных, её арестуют. Если ты балда, то не пытайся отыскать корову сам.

Не пытайся доить курицу. Из этого вряд ли что-то получится».

Сэм-младший думал, что отец шутит.

А Сэм Ваймс думал: Почему все-таки детская Сэма младшего заполнена деревенскими животными? Почему все его книги про мычащих коров и блеющих овец? Он увидит их только на тарелке! Они все — бутафория! Я представляю себе более полезную книгу. Книгу с описанием улиц, а не полей. Книгу о месте, в котором ему придется вырасти.

Он сочинил её в следующий же вечер:

Где мой папочка?

Это мой папочка?

Он говорит:

«Раздребань на все!

Десница тысячелетия и моллюск!»

Это Старикашка Рон!

Это не мой папочка!

Сэм-младший засмеялся.

Тогда Сэм Ваймс продолжил:

Где мой папочка?

Это ли мой папочка?

Он говорит: «Хрясь! Мразь! Птуй!»

Это Генри-Гроб!

Это не мой папочка!

Сэм-младший повторил: «Птуй!»

Где мой папочка! [читал Сэм Ваймс]

Это мой папочка?

Он говорит: «Себя без ножа режу!»

Это Себя-Режу-без-Ножа-Достаббль!

Не ешь его пироги!

Сэм-младший вторил: «Без ноза!»

Это не мой папочка! [продолжал Ваймс]

Где мой папочка?

Это мой папочка?

Он говорит: «Я д’маю, жначит, я шушествую. Я д’маю.»

Это сержант Детрит, тролль!

Это не мой папочка!

«Тролль!» — воскликнул Сэм-младший, покрасневший от смеха.

Сэм-младший подпрыгивал.

Где мой папочка?

Это мой папочка?

Он говорит: «Не позволяйте мне вас задерживать».

Это Лорд Ветинари! Он правит городом!

Взаправду не дай ему тебя арестовать!

Это не мой папочка.

Где мой папочка?

Это мой папочка?

Он говорит: «Я слышала шум. Все в порядке дорогой?»

Сэм и Сэм-младший обернулись.

В дверях стояла Леди Сибил, мать Сэма-младшего. Она выглядела встревоженной. И ещё что-то подозревающей.

«Да, все хорошо, дорогая», сказал Сэм Ваймс. «Ты же не слишком его раззадориваешь? Да, дорогой?» спросила Леди Сибил.

«Просто читаю ему книжку» ответил Ваймс.

«Птуй!» засмеялся Сэм-младший.

«Лаздлебань!»

Быстро спохватившись, Сэм принялся читать:

«Где моя корова!

Это моя корова?

Оно говорит: «Шшшшш!»

Это — гусь!

Это не моя корова!»

«Очень хорошо» сказала Леди Сибил и стала спускаться.

Едва закрылась дверь, Сэм Ваймс склонился над кроваткой и прошептал:

«Где мой папочка?

Это мой папочка?

Он говорит: «Вы арестованы именем Закона!»

Это мой папочка!»

«Зякона», промямлил Сэм-младший, засыпая.

«Это мой мальчик», сказал Сэм Ваймс, укладывая сына.

Книга VIII Дело табак

У командора стражи Анк-Морпорка большие неприятности. Его отправляют… в отпуск в деревню. Сэмюэлю Ваймсу предстоит провести незабываемые две недели вдали от городской суеты и больших проблем в обществе любящей жены, любознательного сынишки и верного слуги Вилликинса.

Мечта любого работяги, скажете вы? Только не в случае с человеком, не взявшим ни одного отгула за годы службы и даже выходные проводящим в ежеминутном ожидании срочных сообщений с работы.

Ваймс совершенно не представляет, чем заняться в свободное время, и покорно ездит с женой в гости, устраивает приемы, гуляет по округе и хватается за любую возможность развлечься. Командора не покидают надежды, что со дня на день в Анк-Морпорке случится что-то из ряда вон выходящее, и патриций потребует возвращения Ваймса в город, однако оставленная в надежных руках капитана Моркоу стража работает как часы.

Долго мучиться бездельем Сэму не приходится — он выясняет, что местные обитатели далеко не так невинны, как кажется на первый взгляд, под покровом ночи вершатся темные дела, а в прошлом скрывается ужасная тайна, требующая раскрытия…

Командор с радостью погружается в импровизированное расследование, даже и не подозревая, что в первую очередь отдохнуть с мужем в деревне леди Сибил порекомендовал сам патриций Витинари.

Глава 1

«Гоблинское восприятие мира — культ или даже религия под названием «Унггэ». Вкратце это целый своеобразный религиозный комплекс, основанный на идее перерождения и святости секреций тела. Данный центральный принцип провозглашает, что все, что выделяет тело гоблина является частью него и следовательно должно соответственно восприниматься и тщательно сохраняться до тех пор, пока не будет в надлежащий срок захоронено вместе со своим владельцем. В ожидании этого срока «материал» хранится в специальных горшочках унггэ, об удивительном способе изготовления которых я расскажу позднее.

Если преодолеть брезгливость, то мы должны будем прийти к мысли о том, что подобное сокровище должно быть тщательно оберегаемо от доступа любого существа, однако потребует огромных затрат, вместительного хранилища и особого подхода к выбору соседей.

Таким образом, в реальности большая часть гоблинов исповедует «Унггэ Хад». Данный термин можно понимать как упрощенную и легкую форму культа Унггэ, которая охватывает лишь ушную серу, обрезки ногтей, а так же сопли. Жидкость, если можно так обобщить, не является принадлежностью унггэ, а нечто проходящее как бы сквозь тело, не являясь его частью. Они объясняют это тем, что нет очевидной разницы в воде до и после, с чем с прискорбием нужно согласиться, учитывая качество воды в их подземных логовах. Аналогичным образом фекалии считаются продуктами питания, претерпевшими всего лишь некую трансформацию. Удивительно, но зубы вовсе не вызывают у гоблинов никакого интереса, поскольку они воспринимают их как некоего рода гриб-фунгус, как и не испытывают никакой привязанности к волосам, которых, надо заметить, они имеют не так уж много».

На этом месте лорд Витинари, патриций Анк Морпорка прервал чтение и уставился в ничто. Спустя пару секунд «образ ничто» загородил «образ» его секретаря Барабантера, который, надо сказать, всей своей карьерой доказывал, что свято место пусто не бывает, и что тот, «кто был никем может стать всем».

— Вы выглядите задумчивым, милорд, — произнес Барабантер, приложив к своему изречению легкий намёк на вопрос, который тут же испарился в воздухе.

— Горько плачу, Барабантер, омываюсь слезами.

Барабантер замер с присыпкой в руке, которой наносил пыль на безупречно чистый черный лакированный стол.

— Пастор Овес очень впечатляющий писатель, не так ли, сэр?

— Разумеется, Барабантер, но основная проблема остается в другом. Это другое таково — человечество может договориться с гномами, с троллями и даже с орками, которые все без исключения порой бывают пугающими, но знаешь ли ты почему это так, Барабантер?

Секретарь осторожно закрыл присыпку и поднял взгляд к потолку.

— Могу ли я предположить, милорд, что в их дикости мы видим собственное отражение?

— О, отлично, Барабантер. Я ещё сделаю из тебя настоящего циника! Хищник всегда оценит другого хищника, не так ли? О, он может даже ценить жертву. К примеру, лев может терпеть овцу, даже если он потом её съест, но лев никогда не станет терпеть крысу. Вредители, Барабантер, только представь — целая раса деградировала во вредителей!

Лорд Витинари печально покачал головой, и всегда все подмечающий Барабантер заметил, что пальцы его светлости в третий раз за этот день перелистнули страницу, озаглавленную «Горшочки унггэ», и, похоже он, что было на него непохоже, завел разговор с самим собой…

— Эти емкости изготовляются самим гоблином из любого подручного материала, начиная с драгоценных минералов, заканчивая деревом или костью. Среди произведенных в древности можно найти даже прекрасные тончайшие сосуды, которым нет равных во всем мире. Ради них имевшие место разграбления поселений гоблинов всевозможными искателями сокровищ и самими гоблинами с целью мести по сей день омрачают наши взаимоотношения с гоблинами.

Лорд Витинари прочистил горло и продолжил:

— Я вновь процитировал пастора Овса, Барабантер. Должен отметить, что жизнь гоблинов оказывается на грани часто именно потому, что туда их подталкиваем мы. Когда ничто не способно выжить, они выживают. Их общее приветствие звучит как «Ханг!», что значит «Выживай!» Я знаю, что им приписывают ужасные преступления, но мир никогда не был к ним милостивым. К слову сказать, тем, чья жизнь всегда висит на тонкой ниточке, прекрасно ясна чудовищная алгебра нужды, в которой нет места жалости, и когда нужда прижимает до крайности, что ж, это самое подходящее время, чтобы женщины племени подготовили подходящий горшочек унггэ — тот, что называется «душой слез». Это самые великолепные сосуды, покрытые мелкими резными цветами и словно омытые слезами.

Прекрасно выверив время с последним сказанным словом лорда Витинари, Барабантер поставил перед своим господином чашку кофе:

— «Чудовищная алгебра нужды», Барабантер. Нам ведь она так же известна, не так ли?

— Совершенно верно, сэр. Между прочим, сэр, мы получили послание от Алмазного короля троллей с выражением благодарности за нашу твердую позицию по вопросу наркотиков. Прекрасная работа, сэр.

— Небольшая поблажка, — провозгласил Витинари, отмахиваясь. — Вам же известна моя позиция, Барабантер. Я не имею никаких возражений, если люди принимают какие-то препараты, улучшающие их самочувствие или уверенность, или же к слову, чтобы посмотреть на маленьких танцующих фиолетовых фей или даже, если удается, своих богов. В конце концов, это их мозги и у общества нет на них никаких прав, если только они не управляют при этом тяжелой техникой. Однако, продавать троллям наркотики, от которых у них взрывается голова, это просто убийство. Тяжкое преступление.

Я рад, что командор Ваймс в этом вопросе полностью со мной солидарен.

— Совершенно верно, сэр. И если мне будет дозволено, я хотел бы напомнить вам, что вскоре ему предстоит нас покинуть. Вы намерены его до этого принять?

Патриций покачал головой.

— Думаю, нет. Он должно быть потрясен, и я не хотел бы своим присутствием ухудшать его состояние.

В словах Барабантера был легкий намёк на сочувствие:

— Не вините себя, милорд. В конце концов, вы с командором всего лишь игрушка в руках высших сил.

* * *

Его высочество, герцог анкский, командор анкморпорской городской Стражи, сэр Сэмуэль Ваймс энергично шевелил карандашом, засунутым за край ботинка, чтобы унять чесотку. Но это не помогло. В который раз. Ноги чесались из-за носков. В сотый раз он подумал, не сказать ли супруге, что среди множества её достоинств — вязание не самое явное. Хотя, он скорее бы отрубил себе ногу, чем сделал бы подобное. Это просто разбило бы ей сердце.

Носки же были действительно ужасными. Они были такими толстыми, узловатыми и неуклюжими, что ему пришлось купить ботинки на полтора размера больше. А сделал он это потому, что Сэмуэль Ваймс, который ни разу не ходил в храм с религиозными намерениями, поклонялся леди Сибилле, и не проходило ни дня, чтобы он с удивлением не обнаружил, что она отвечает ему взаимностью. Он сделал её своей супругой, а она его миллионером. Встав за его спиной, она превратила мрачного, несчастного и циничного копа в богатого и влиятельного герцога. Ему правда удалось сохранить свой цинизм и даже целое стадо обезумевших быков не смогло бы выбить из Сэма Ваймса копа, потому что он был отравлен этим ядом до мозга костей. И вот Сэм Ваймс чесался и считал проклятья, пока совсем не сбился со счета. Между чертыханиями он пытался работать с документами.

Бумажная работа никогда не переводилась. Каждому известно, чем больше стараешься от неё избавиться, тем больше её становится.

Разумеется, у него были подчиненные для подобной работы, но рано или поздно, в конце концов, ему все равно приходилось подписывать бумаги или хотя бы читать их. В полицейской работе невозможно было полностью без них обойтись — была вполне определенная возможность, что дерьмо попадет в вентилятор. Инициалы Сэма Ваймся требовались на бумаге, чтобы уведомить мир о том, что ими он отмывает вентилятор, а стало быть подчищает за собой дерьмо.

Но сейчас он прервался, чтобы позвать сержанта Малопопку, которая исполняла обязанности его адъютанта.

— Что там ещё, Веселинка?

— Не совсем то, что вы имеете в виду, сэр, но, полагаю, вам понравится узнать, что мне только что передали семафорное сообщение от и.о. Капитана Хаддока из Квирма, сэр. Он сообщает, что все налаживается, сэр, и ему даже начал нравиться «avec».[240]

Ваймс вздохнул.

— Что-то ещё есть?

— Глухо как в бочке, сэр, — ответила гномиха, просунув голову в дверь. — Жарко, сэр, слишком душно, чтобы драться и липко, чтобы красть. Ну разве не прекрасно, сэр?

Ваймс крякнул.

— Там, где есть полицейский, там всегда есть место преступлению, запомни это, сержант.

— Да, сэр! Запомню, сэр! Хотя, я думаю, что звучало бы лучше, если слегка переставить слова.

— Полагаю, у меня нет ни единого шанса увильнуть от отпуска?

Сержант нахмурилась:

— Прошу прощения, сэр, но апелляция невозможна. В полдень капитан Моркоу официально отберет у вас жетон.

Ваймс грохнул кулаком по столу и взревел:

— Я не заслужил подобного обращения после стольких лет, отданных службе городу!

— Коммандор, если позволите вмешаться, я бы сказала, вы заслужили гораздо большего.

Ваймс откинулся на стуле и прорычал:

— И ты туда же, Веселинка?

— Мне правда, очень жаль, сэр. Я знаю, как вас это тяготит.

— Да, после стольких лет быть вышвырнутым прочь! Знаешь, я умолял! А таким как я, можешь быть уверена, это дается нелегко. Умолял!

На лестнице раздался звук чьих-то шагов. Веселинка заметила, как Ваймс вложил что-то в вынутый из ящика стола коричневый конверт, быстро лизнул его клапан, запечатал и бросил на стол, где тот звякнул.

— Вот, — сказал он, скрипнув при этом зубами. — Тут мой значок, всё как приказал Витинари. Я в отставке. И никто не сможет сказать, что его у меня забрали!

Капитан Моркоу появился в кабинете, быстро пригнувшись, проходя сквозь двери. В руках у него был сверток, а из-за спины выглядывало несколько улыбающихся копов.

— Прошу прощения, сэр, понимаете — приказ свыше и все такое. Если это вас несколько успокоит, полагаю, вам повезло, что ваш отпуск продлится только две недели. Изначально она говорила про месяц.

Он передал Ваймсу сверток и вежливо кашлянул.

— Мы тут с парнями сбросились, — сказал он с вымученной улыбкой.

— Я бы предпочел что-нибудь поумнее, например стать начальником полиции, — ответил Ваймс, взяв сверток. — Знаешь, что я понял? Если я позволю им навесить на себя достаточно всевозможных титулов, то смогу с этим жить.

Он рванул бумагу и к всеобщей радости вынул из свертка крохотное цветное ведерко и совочек.

— Мы знаем, вы не собирались выбираться на море, — начал было оправдываться Моркоу, — но…

— Хотелось бы, чтобы это было море, — пожаловался в ответ Ваймс. — Там бывают кораблекрушения, контрабандисты, утопленники и прочие преступления на море! Хоть что-то происходит интересненькое!

— Леди Сибилла рассказывала, что вы и в обществе друг друга находите много приятных моментов, — вставил Моркоу.

Ваймс фыркнул.

— Это же деревня! Что приятного можно сказать о деревне? Ты знаешь, почему её вообще назвали «деревня», Моркоу? Потому что там вообще ничего нет, кроме проклятых деревьев, за которыми, как предполагается, мы должны ухаживать, но на самом деле они всего лишь трава-переросток! Это скучно! Ничего не происходит, одно длинное воскресенье! И, в придачу, мне придется встречаться со всякой знатью!

— Сэр, вам это понравится. Я никогда не слышал, чтобы вы брали выходной, кроме как по ранению, — сказал Моркоу.

— И даже тогда он каждую секунду только суетился и ворчал, — произнёс чей-то голос от дверей. Он принадлежал леди Сибилле Ваймс, и Ваймс находил очень обидным то, как его подчиненные её слушались. Разумеется, он был без ума от леди Сибиллы, но это не мешало отметить то, что ему более нельзя есть сэндвичи с беконом, латуком и помидором. Точнее раньше это преимущественно были сэндвичи с беконом, помидором и латуком, а теперь превратились в сэндвичи с латуком, помидором и только после этого — с беконом. Разумеется, все это было ради его же здоровья, но это только для отвлечения внимания. Почему бы им, ради разнообразия, не найти какой-нибудь вредный для здоровья овощ? Разве среди овощей не встречается, к примеру, лук? От него же газы. Разве это полезно для здоровья, а? Сэм был уверен, что где-то про это читал.

Только представьте, две недели отпуска с регулярным питанием под присмотром жены. Это просто невозможно вынести, но все равно придется. И ещё был Сэм-младший, который рос как на дрожжах и проникал повсюду. Конечно, выходные на свежем воздухе, как утверждает его мать, пойдут ему на пользу. В этом с Сибилл не поспоришь, потому что если ты решил, что выиграл спор с женой, что по каким-то магическим законам природы для мужа совершенно невероятно, то, значит, ты все неверно понял.

По крайней мере, ему разрешили выехать из города не снимая доспехов. Они были словно часть него и такими же помятыми, как и он сам — за единственным исключением, что доспехи можно выправить в кузнице.

Держа на колене сына, Ваймс уставился на удаляющийся от несущей его навстречу двум неделям буколического сна[241] кареты, город. Он чувствовал себя изгнанником, но если взглянуть на светлую сторону — вдруг в городе стрясётся какое-нибудь ужасное убийство или ограбление века (поскольку, если уж на то пошло, воровство один из столпов общества), и это потребует присутствие главы городской Стражи. Остается только надеяться на чудо.

Сэм Ваймс с самого момента свадьбы знал, что у его супруги есть недвижимость где-то за чертой города. И одна из причин его осведомленности была в том, что эту недвижимость жена подарила ему. К слову, она передала ему все движимое и недвижимое имущество, в трогательной уверенности, что всем должен управлять супруг, как глава семейства.[242]

Она была настойчива.

Время от времени, в зависимости от времени стоявшего на дворе года, из деревни к ним в Овсяный переулок прибывала телега, груженная всевозможными овощами и фруктами, сыром и мясными деликатесами, которые производило никогда не виданное ими поместье. К слову, он и не собирался его увидеть. Одно он знал о деревне наверняка — она хлюпает под ногами. Что примечательно, в Анк-Морпоке большая часть улиц хлюпала под ногами, но это было «правильное» хлюпанье, и которое так хлюпало с самого первого в его жизни шага, после которого он, кстати, поскользнулся и упал.

Местечко, где находилось поместье, официально именовалось Крендель, хотя чаще его просто называли Чертог Овнец. К слову частью поместья был ручей с форелью и, насколько мог припомнить из документов Ваймс, паб. Сэму было понятно, что можно владеть пабом, но как можно владеть ручьём с форелью? Если это ваша собственность, то почему она старается сбежать вниз по течению, пока вы на неё смотрите? Разве это не означает, что в этот самый момент там какой-то сукин сын ловит вашу рыбу в вашей воде? А та часть, которая в данный момент находится перед вами только что принадлежала какому-то парню выше по течению? И этот чванливый сосед-богач теперь, тот ещё ублюдок, возможно, считает тебя каким-то там браконьером! Рыба-то плавает куда ей вздумается, так? Как узнать — какая именно ваша? Хотя, может они её метят — это звучало для Ваймса достаточно по-деревенски. В общем, оказавшись в деревне, нужно постоянно быть начеку. Никакого сравнения с городом.

Глава 2

Лорд Витинари громко рассмеялся, что было для него неестественно. Он почти со злорадством хлопнул по поверженному кроссворду на странице анкморпоркской Таймс, лежавшей на его столе.

— Люффа! Из рода тыквенных и по форме напоминает огурец! Я утер вам нос, мадам!

Занимавшийся бумагами, Барабантер улыбнулся и заметил:

— Очередной триумф, милорд?

Всем было известно о противостоянии Витинари и главного составителя кроссвордов Таймс.

— Уверен, она просто теряет хватку, — ответил Витинари, откидываясь в кресле. — Что там у нас, Барабантер?

Патриций указал на пухлый коричневый конверт.

— Значок командора Ваймса, сэр. Доставлен лично капитаном Моркоу.

— Он опечатан?

— Да, сэр.

— Значит, в нем нет его значка.

— Верно, сэр. Тщательное прощупывание выявило, что в нем содержится пустая жестянка из-под табака «Двоной гром». Этот же вывод подтверждает тщательное обнюхивание.

Все ещё полный энтузиазма Витинари сказал:

— Но капитан должен был это заметить, Барабантер.

— Верно, сэр.

— Ну конечно, это так похоже на нашего командора, — сказал Витинари, — разве он мог поступить иначе? Он выиграл небольшую битву, а тот, кто может выигрывать в малом, способен выиграть по-крупному.

Барабантер неожиданно нерешительно задержался с ответом.

— Да, сэр. К слову об этом, разве не леди Сибилла предложила отправиться в загородное поместье?

Витинари вздернул бровь:

— Ну, разумеется, Барабантер. Я даже и представить не могу, кому бы ещё подобное пришло в голову. Наш храбрый командор известен своей привязанностью к работе. Кто ещё, кроме любимой жены, был бы способен убедить его в том, как прекрасно было бы провести пару недель загородом?

— Действительно, кто ещё, сэр, — согласился Барабантер, и оставил данную тему, потому что не было смысла её развивать. У его господина имелись свои источники информации, о которых не было известно даже Барабантеру, как бы сильно он ни пытался о них узнать, и только небесам было известно, кто же все эти шпионы, притаившиеся в темноте на высоких лестницах. Вся жизнь в Овальном кабинете была полна тайн, предположений и отвлекающих маневров, где сама сущность истины трансформировалась подобно цветам радуги. Секретарю это было хорошо известно, потому что он и сам играл в этом спектре не последнюю роль. Узнать же то, что известно лорду Витинари, или точно, о чем именно он думает, человеку просто психологически невозможно, поэтому Барабантеру просто нужно вернуться к своим канцелярским делам.

Витинари встал и выглянул в окно.

— Разве наш город не обитель попрошаек и воров, Барабантер? Я могу гордиться тем, что среди них находятся самые умелые на свете. Если бы среди городов проводилось состязание по воровству, полагаю, Анк-Морпок не только вернулся бы домой с выигранным кубком, но и прихватив бумажник каждого участника. У воровства есть цель, Барабантер, но город инстинктивно чувствует, что пока есть вещи, недоступные обычным людям, то есть и такие, которые не дозволены и богачам, и влиятельным персонам.

Для посторонних понимание Барабантером мыслительного процесса своего хозяина было сродни магии, но для него было сродни озарению то, что можно почерпнуть, наблюдая, что именно лорд Витинари читает, выслушивать порой совершенно бессмысленные наблюдения и соединять их, как умел только Барабантер, в общие текущие проблемы и чаяния. Поэтому он произнёс:

— Вы имеете в виду контрабанду, сэр?

— Именно так, именно так. У меня к контрабанде нет претензий. Она требует задействовать множество связей, оригинальное мышление и соблюдать тайну. Качества, похвальные для большинства простых смертных. По правде говоря, она наносит не столь уж значительный ущерб, зато дает людям на улицах немного пощекотать нервы. Каждый должен, по возможности, слегка преступить закон, Барабантер. Это полезно для чистоты ума.

Барабантер, в чистоте черепной коробки которого сомневаться не приходилось, сказал в ответ:

— Тем не менее, сэр, налоги должны регулярно взиматься и поступать в казну. Город постоянно растёт, и за все нужно платить.

— Верно, — произнес Витинари. — Я многое мог бы обложить налогами, но решил создать налог на то, без чего можно обойтись. Непривычно, не так ли?

— Некоторые именно таки и подумали, сэр. Многие этим недовольны.

Витинари не стал отрываться от своих документов.

— Барабантер. Жизнь входит в привычку. Когда недовольство людей достигнет предела, думаю, я обращу на это их внимание.

Патриций снова улыбнулся и сложил вместе пальцы.

— Короче говоря, Барабантер, некоторое количество бандитов среди низшего класса в городе достойно улыбки, если не аплодисментов, ради здоровья самого города, но что прикажешь делать, если в преступность втянуты благородные или богатейшие слои общества? Если для бедняка, который от голода пойдет на кражу, будет достаточно и года в тюрьме, то какой высоты должна быть виселица для богача, который из жадности преступает закон?

— Я хотел бы ещё раз повторить, сэр, что я покупаю скрепки на собственные деньги, — встревожился Барабантер.

— Ну, разумеется, но в твоем случае, я должен с удовольствием отметить чистоту твоих помыслов, которая прямо-таки слепит глаза.

— У меня есть все чеки, сэр, — продолжал настаивать Барабантер, — просто на случай, если вы решите на них взглянуть. — На какое-то мгновение повисла тишина, потом он добавил:

— Командор Ваймс должно быть уже почти добрался до своего поместья, милорд. Это может оказаться благоприятным обстоятельством.

Витинари остался невозмутим.

— Конечно, Барабантер. Конечно.

* * *

Поместье находилось на расстоянии дня пути, что в единицах, измеряемых каретами, означало два, с остановкой в постоялом дворе. Ваймс провел это время в предвкушении желаемого стука копыт гонца из города с вестью о разразившейся катастрофе. Обычно Анк-Морпок мог рассылать подобных вестников чуть ли не ежечасно, но именно в этот час отчаянья он покинул своего сына.

Свет уже нового дня ложился на этого самого блудного сына, когда карета, наконец, остановилась перед парой ворот. Спустя пару мгновений из ниоткуда возник старик и устроил огромное представление из открывания вышеупомянутых ворот, потом встал по стойке смирно и сияя, с осознанием выполненного долга, проводил проезжающую карету взглядом. Едва въехав внутрь, карета снова остановилась.

Читавшая в этот момент Сибилла, не отрываясь от книги, толкнула мужа в бок и сказала:

— Здесь такой обычай, нужно заплатить мистеру Гробу пенни. Знаешь, в прежние времена мой дедушка держал в карете жаровню с углями. Теоретически от холода, но на самом деле он нагревал на ней монетки до красна, брал щипцами и швырял привратнику. Всем это нравилось, или так казалось моему деду, правда, после его смерти мы так не делали.

Ваймс полез в кошелёк за мелочью, открыл дверцу и сошел вниз, чем крупно озадачил упомянутого м-ра Гроба, который вжался в росший пышный куст, словно загнанный зверь.

— Прекрасная работа, мистер Гроб, просто пример для всех открывателей засовов. — Ваймс протянул монетку, и м-р Гроб вжался в куст ещё сильнее. Его поза говорила о том, что он готов удрать в любую секунду. Ваймс подбросил монетку, и испуганный старик поймал её на лету, успев плюнуть на неё, и тут же растворился в пейзаже. У Ваймся сложилось впечатление, что м-р Гроб был возмущён отсутствием шипения.

— И как давно ваша семья перестала швырять раскаленные монетки слугам? — спросил он, возвращаясь в карету.

Сибилла отложила книгу.

— Этому положил конец мой отец, хотя моя мать была недовольна. Как и привратник.

— Уж я-то думаю!

— Нет, Сэм. Они были недовольны тем, что прервался такой замечательный обычай.

— Но это же — унизительно!

Сибилла вздохнула:

— Да, мне это известно, Сэм, но, видишь ли, это были легкие деньги. Во времена моего прадеда, если дела шли хорошо, человек мог заработать до шести пенсов в день. А поскольку старик был почти все время навеселе от рома и бренди, то порой швырял по целому доллару. Я говорю не о нынешнем, а о старом, добром, полновесном золотом долларе. На такой привратник мог прокормиться целый год, особенно в этих краях.

— Да, но… — начал было Ваймс, но его супруга обезоружила его улыбкой. Для подобных случаев у неё имелась особая улыбка. Она была ласковой и дружеской, и при этом была словно вырезана из камня, как бы говоря: «либо ты прекратишь разговоры о политике, либо тут же в неё вляпаешься, себе же и навредив». Поэтому Ваймс разумно, с учетом обретенной за последнее время мудрости, заставил себя уставиться в окно.

Ворота постепенно растаяли из вида в вечернем свете и перед взглядом возник большой особняк, который, по всей видимости, являлся центром всего этого, но до него невозможно было добраться, не проехав сквозь аллею деревьев и мимо того, что какой-нибудь плохой поэт назвал бы «занудными лужками», на которых в свою очередь, как решил Ваймс, с определенной вероятностью паслись овцы, потом мимо аккуратно подстриженного леска, пока, наконец, не добрались до моста, который сделал бы честь своим городским собратьям.[243]

Мост оказался перекинутым через нечто, что Ваймс сперва принял за искусственное озеро, но оказалось рекой приличной ширины. Когда они забрались на мост, река оказалась ещё впечатляющее. Ваймс заметил какую-то большую лодку, движущуюся по ней вдоль берега непонятным способом, зато, судя по характерному запаху, та была как-то связана с коровами. В этот самый момент Сэм-младший заявил:

— Эти тёти совсем без штанишек! Они собираются поплавать?

Ваймс рассеяно кивнул, потому что целый хоровод обнаженных дам не подходящая тема, которую хочется обсуждать с шестилетним мальчиком. В любом случае его внимание было приковано к лодке. Вокруг неё бурлила вода, а матросы на палубе делали какие-то моряцкие знаки леди Сибилле или, что тоже возможно, обнаженным дамам на мосту.

— Это река, не так ли? — уточнил Ваймс.

— Это Капелла, — объяснила леди Сибилла. — Она протекает через всю Октариновую равнину и дальше в Квирм. Однако, если мне не изменяет память, чаще её называют «Старой мошенницей». У неё есть характер, но девочкой мне очень нравилось кататься по ней в крохотных прогулочных яликах. Было действительно весело.

Карета прогрохотала по дальнему концу моста и выехала на длинный подъездной путь к, да-да, к величественному особняку. Ваймсу показалось, что именно так можно охарактеризовать это здание, потому что оно было достаточной величины. На лужайке перед домом оказалось стайка оленей, и огромная «отара» людей перед тем, что очевидно называют «парадным крыльцом». Они, словно на свадьбе, построились в две линии. На самом деле это оказалось чем-то вроде почетного караула, хотя их число — от садовников до лакеев — приближалось к трем сотням. Все они, хотя и не очень успешно, пытались улыбаться. Это напомнило Ваймсу парад Стражи.

Два лакея столкнулись лбами, пытаясь поставить перед каретой лесенку, а Ваймс полностью испортил момент, выйдя с противоположной стороны и вытащив за собой леди Сибиллу.

Посреди толпы нервничающих лиц он разглядел единственное дружелюбное, которое принадлежало Вилликинсу, который был дворецким Ваймса и единственным их слугой в городе. В этом Ваймс был непреклонен. Раз он сам собрался в деревню, стало быть, и Вилликинса следовало взять с собой. Он аргументировал это супруге тем, что Вилликинс точно не полицейский, а, значит, это не то же, что брать работу на дом. И это было правдой. Вилликинс определенно не был полицейским, потому что большинство копов не умели вырубить кого-нибудь бутылкой, не поранив рук или сделать специфическое, но действенное оружие из ограниченных кухонных принадлежностей. У Вилликинса было темное прошлое, что проявлялось, когда ему требовалось приготовить фаршированную индейку, но сейчас Сэм-младший, увидев напуганное, но знакомое лицо бросился мимо рядов нервничающих слуг и обнял его за колени. Вилликинс, в свою очередь, поднял его в воздух, перевернул вверх ногами и снова аккуратно поставил ребенка на выложенную гравием дорожку. Эта процедура вызывала непременный восторг шестилетки. Своему дворецкому Ваймс верил, хотя не доверял очень многим. Долгие годы службы копом поневоле заставят быть разборчивым в подобном вопросе.

Сэм наклонился к супруге:

— А сейчас, что мне следует сделать? — прошептал он, потому что ряды натянутых полуулыбок стали его нервировать.

— Все, что желаешь, милый, — ответила супруга. — Ты — босс. Разве ты не принимал парад Стражи?

— Да, но я всех там знаю и мне известны их звания, и все прочее! Ничего подобного в городе не было!

— Да, милый, но это потому, что в Анк-Морпоке каждый знает командора Ваймса.

Так. Насколько это может быть трудно? Ваймс подошел к человеку в мятой соломенной шляпе с лопатой в руке. Едва Сэм приблизился, на его лице отразился страх больший, чем чувствовал сам Сэм. Ваймс протянул ему руку. Человек посмотрел на неё так, будто впервые увидел. Ваймс сумел выдавить из себя:

— Привет, я — Сэм Ваймс. А вы?

Человек, к которому он обратился, огляделся в поисках поддержки, помощи и подсказок, а может и путей для бегства, но не получил ни того, ни другого. В толпе царила мертвая тишина. Наконец он признался:

— Вильям Батлер, ваша милость, если будет угодно.

— Рад познакомиться, Вильям, — сказал Сэм и снова протянул руку, от которой Вильям едва не отшатнулся, но потом протянул Ваймсу руку жесткую, словно древняя дубленная кожа.

«Что ж, — подумал Ваймс, — не так плохо». И сделал шаг в неведомое со словами:

— А чем ты здесь занимаешься, Вильям?

— Садовничаю, — сумел сказать Вильям, и поставил между собой и Ваймсом лопату — одновременно в качестве вещдока «А» в доказательство своей невиновности и для защиты. Сэм, чувствуя себя точно брошенным в море, потрогал пальцем лезвие и пробормотал:

— Как вижу, хорошо наточено. Молодчина, мистер Батлер.

Почувствовав хлопок по плечу, Ваймс вздрогнул, и услышал голос жены:

— И ты молодец, милый, но на самом деле тебе всего лишь нужно подняться по лестнице и поблагодарить всех, включая дворецкого и экономку за прекрасное управление слугами. Если ты собираешься поболтать с каждым, мы проторчим здесь весь день. — С этими словами леди Сибилла твердо взяла мужа за руку и повела вверх по лестнице под взглядами выпученных глаз.

— Ну ладно, — прошептал он. — Я вижу слуг, поваров и садовников, но кто эти парни в строгих кафтанах и котелках? Разве у нас на работе есть судебные приставы?

— Разумеется, нет, милый. Это всего лишь наши егеря.

— Эти шляпы на них выглядят как седло на корове.

— Полагаешь? На самом деле их придумал лорд Котелок, чтобы защитить головы своих егерей от нападений со стороны браконьеров. Мне говорили, они очень прочные, и куда лучше стальных касок, потому что не оставляют звона в ушах.

Не пытавшиеся скрыть своего недовольства по поводу того, что их новый хозяин предпочел сперва пожать руку какому-то садовнику, а не одному из них, дворецкий и экономка, которые излучали традиционную пышность талии и розовощёкость, чего вполне можно ожидать от подобных должностей, поняли, что их новый хозяин не собирается подходить к ним, поэтому устремились навстречу, быстро перебирая своими короткими ножками.

Ваймс знал, каково это жить под лестницей, в помещении для прислуги. Дьявол! Разумеется, знал. Не так давно вызванный в большой особняк полицейский должен был бы направиться к черному ходу, где ему дадут указание вытащить вон какую-нибудь зареванную горничную или не слишком умного подмастерья башмачника, обвиненных, безо всяких на то оснований, в краже какого-нибудь кольца или серебряного гребня, которые позднее обнаружатся хозяйкой дома. Скорее всего, после того, как она прикончит стаканчик джина. Предназначение копов было не в этом, хотя в реальности оказалось совсем наоборот. Все дело в привилегиях, и молодой Ваймс ещё не успел сносить первую пару ботинок, когда его сержант объяснил ему эту истину. Это называлось «частное» право. В те дни влиятельному человеку многое могло сойти с рук, если у него правильный акцент, отлично повязан галстук и есть связи. А молодой полицейский за свои возражения мог вылететь со службы и остаться без рекомендаций.

Теперь все уже не так, как было, но не далеко ушло.

Но в те времена молодой Ваймс видел в дворецких двойных предателей, и вот крупный человек в черном фраке встретил его пронзительным взглядом. Тот факт, что он слегка поклонился Ваймсу, не исправил ситуацию. Ваймс жил в мире, где все друг другу отдавали честь.

— Меня зовут Сильвер, ваш дворецкий, ваша милость, — укоризненно произнес человек.

Ваймс немедленно взял его за руку и тепло пожал:

— Рад встрече, мистер Сильвер!

Дворецкий поморщился:

— Просто Сильвер, сэр. Без мистера.

— Извините, мистер Сильвер. А как ваше имя?

На лицо дворецкого стоило полюбоваться.

— Сильвер, сэр! Всегда Сильвер!

— Что ж, мистер Сильвер, — сказал Ваймс, — Для меня вопрос веры, что надев штаны, все мужчины становятся одинаковы.

Дворецкий с невозмутимым видом ответил:

— Возможно, сэр, но я был и всегда, командор, останусь Сильвер. Добрый вечер, ваша милость. — Дворецкий повернулся: — И добрый вечер, леди Сибилла. Прошло семь или восемь лет с тех пор, как нас навещал кто-то из семейства. Можем мы в будущем рассчитывать на учащение визитов? И, пользуясь случаем, разрешите мне представить вам свою супругу, миссис Сильвер, вашу экономку, с которой, на сколько мне известно, вам ещё не приходилось встречаться.

Ваймс не сумел с собой справиться и в уме перевел его слова так: «Я раздосадован тем, что вы первым пожали руку не мне, а какому-то садовнику…» Что, если быть честным, не было преднамеренно. Ваймс схватил руку садовника из чистого, непреодолимого страха. Перевод продолжился: «а теперь я беспокоюсь, что пришел конец нашей беззаботной и легкой жизни».

— Погоди-ка, — сказал Ваймс, — разве моя жена не «милость», как я? Это же немного больше, чем просто «леди». Сиби… её милость заставила меня просмотреть табель о рангах.

Леди Сибилла отлично знала своего мужа, как могут знать люди, соседствующие, скажем, с вулканом. Главное — не позволить устроить тарарах.

— Сэм, для всех слуг в обеих домах я леди Сибилла ещё с тех пор, как была девочкой, кроме того, это моё имя и я на него отзываюсь, по крайней мере в разговоре с теми, кого считаю друзьями. И тебе это известно! — А про себя добавила: «У всех нас есть заскоки, Сэм. Даже у тебя».

И в этой накалившейся до красна атмосфере леди Сибилла пожала руку экономке и повернулась к сыну:

— А тебе, Сэм-младший, пора ужинать и спать. И никаких отговорок.

Ваймс огляделся, когда они в сопровождении небольшого числа слуг вошли внутрь помещения, которое и своим убранством и целью создания скорее напоминало арсенал. В глазах любого полицейского это не могло быть ничем иным, хотя, без сомнения, сами Овнецы, развешивая на стены мечи, алебарды, сабли, булавы, пики и щиты, считали, что это часть древней мебелировки. По центру располагался огромный герб Овнецов. Ваймс уже знал, что их девиз: «Храним то, что имеем». Это можно было считать… подсказкой.

Вскоре леди Сибилла была целиком занята в огромной прачечной и по совместительству гладильной комнате с гувернанткой по имени Чистота, взятую на службу по настоянию Ваймса после рождения младшего Сэма, и у которой, по мнению обеих супругов намечались отношения с Вилликинсом, но их мнение осталось всего лишь догадкой. Обе женщины были поглощены традиционным женским развлечением — перекладыванием вещей из одной штуковины в другую. Это могло продолжаться бесконечно долго, включая церемонию разглядывания чего-нибудь на свет с попутными раздосадованными покачиваниями головы и вздохами.

Не зная чем ещё заняться, Ваймс вернулся по великолепной лестнице к выходу и зажег сигару. Сибилла была тверда как кремень в вопросе курения в доме. Голос за спиной уведомил:

— Вам нет необходимости это делать, сэр. В доме есть отличный кабинет для курения с заводным экстрактором дыма, очень шикарным. Поверьте, сэр, такое вы редко где увидите.

Ваймс позволил Вилликинсу указывать путь.

Это была очень миленькая курительная, хотя опыт Ваймса в этом вопросе был чрезвычайно ограничен. В кабинете оказался большой бильярдный стол и спуск вниз, в винный погреб, в котором хранилось столько выпивки, сколько ни разу в жизни не видел ни один завязавший алкоголик.

— Разве мы не уведомили их, Вилликинс, что я не пью?

— Разумеется, сэр. Сильвер ответил, что в поместье считают пристойным, так он выразился, держать бар полным на случай прихода гостей.

— Что ж, Вилликинс, похоже будет грешно не воспользоваться подобной оказией. Так, что будь моим гостем и налей себе чего-нибудь.

Вилликинс заметно отшатнулся:

— О, нет, сэр. Я не могу этого сделать, сэр.

— С какой стати?

— Просто не могу, сэр. Я стану посмешищем всей лиги Джентльменов, если до них дойдет, что я был настолько дерзок, что посмел выпивать со своим нанимателем, сэр. Не в свои сани не садись.

Это обидело Ваймса до самого эгалитарного[244] нутра. Он ответил:

— Мне все известно про твои сани, Вилликинс. Ситуация как у меня, наступает решающий момент и раны зажили.

— Послушайте, сэр, — почти умоляющим голосом заявил Вилликинс. — Так уж вышло, что мы вынуждены следовать определенным правилам. По этой причине я не могу с вами выпить, кроме Страждества или рождения наследника, что является исключением, но вместо этого я предлагаю приемлемую альтернативу — я подожду, пока вы не отправитесь спать, а потом выпью полбутылочки.

«Что ж, — подумал Ваймс, — у всех нас свои смешные странности, хотя, если Велликинса хорошенько разозлить и наткнуться на него в темном переулке, некоторые его странности окажутся не такие уж смешные». Но Сэм оживился, заметив, что Вилликинс пошарил по великолепно оборудованной барной стойке и принялся методично набирать содержимое в стеклянный шейкер.[245]

Как известно, невозможно добиться эффекта алкогольного напитка, не используя алкоголь, однако среди приобретенных за годы, а может и краденных, умений Вилликинса имелся талант смешивать обычные продукты в совершенно обычный с виду напиток в котором было почти все то, что вы желаете получить от алкоголя. В нем были смешаны табаско, огурец, имбирь и чили, а так же что-то ещё, о чем лучше не спрашивать.

С великолепным напитком в руке, Ваймс откинулся в кресле и спросил:

— Как тебе местный штат, Вилликинс?

Тот в ответ понизил голос:

— О, тащат потихоньку, сэр, но не больше, чем все на моей памяти. Каждый что-нибудь ворует. Таков мир и привилегии, предлагаемые работой.

Ваймс улыбнулся, увидев почти театральную безжизненную мину, изображенную Вилликинсом, и громко сказал для скрытого наблюдателя:

— Значит, Сильвер очень добросовестный человек, не так ли? Рад это слышать.

— Мне кажется очень надежным, сэр, — ответил Вилликинс, закатив глаза к потолку в направлении решетки легендарного экстрактора дыма, который, без сомнения, служил для проветривания часового механизма, но разве любой дворецкий не готов пожертвовать своим животом ради возможности подслушать, что о нем думает новый хозяин? Конечно, да.

Это ведь тоже привилегия? Разумеется местный персонал настороже. Этому даже не нужно доказательств — это в природе людей. Он постоянно предлагал Сибилле, поскольку не осмелился бы настаивать, закрыть это поместье и продать кому-нибудь, кто действительно желает жить в деревне в чем-то, что по доходившим до него слухам является скрипучей и промерзающей горой, в которой может поселиться целый полк. Она бы не стала слушать. У неё об этом месте остались теплые детские воспоминания, как она лазила по деревьям, плавала в реке и ловила рыбу, собирала цветочки и помогала садовникам, и занималась прочими сельскими забавами, от которых Ваймс был далек как от Луны, учитывая, что его юношескими забавами было как остаться в живых. Можно даже порыбачить в реке Анк, если только не пытаться что-нибудь поймать. Удивительно, что можно поймать, если хотя бы капля Анка коснется ваших губ. А что до «пикничков», то что ж, дети в Анк Морпоке когда ничком, когда пикой, но в основном под зад.

Это был длинный день, ночь на постоялом дворе вышла беспокойной, но прежде чем удалиться в огромную постель Ваймс открыл окно и уставился в ночную мглу. В листе шуршал ветер. Ваймс, мягко говоря, не одобрял деревья, но Сибилле они нравились и с этим ничего не поделаешь. Какие-то штуки, до которых ему не было никакого дела, шуршали, кричали, тараторили и вообще сходили в темноте с ума. Он не знал, что там творится, и надеялся, что никогда не узнает. Ну, как в таком шуме, нормальный человек может лечь спать?

Он присоединился к жене в постели, правда пришлось некоторое время пошарить рукой, прежде чем удалось её найти. Она велела ему оставить окно открытым, чтобы дать «притока великолепному сельскому воздуху», и несчастному Ваймсу только и оставалось, что лежать, нервно дергая ушами на каждый незнакомый звук, надеясь услышать такие упоительные напевы идущего домой пьяницы или ругань возницы о заблеванных подушках кареты, музыки случайной уличной драки, домашней ссоры или даже пронзительного крика о помощи, пунктуально прерываемые боем городских часов, которые, как было широко известно, ещё ни разу не пробили вовремя, или иных посторонних шумов, вроде дребезжания разъезжавшихся по делам своего основного бизнеса «медовых» фургонов Короля Гарри, чтобы вывезти плоды ежедневной человеческой деятельности. Или самое лучшее, услышать с противоположного конца улицы выкрик постового: «Двенадцать ночи и все спокойно!» Ещё совсем недавно любой, кто попытался бы это сделать ещё до того, как стихло эхо его голоса, обнаружил бы, что его колокольчик, шлем, нагрудник, а возможно и сандалии пропали. Но все в прошлом! Фигушки! Это была современная Стража. Стража Ваймса, и любой, кто нападет на стражника в патруле с нехорошими мыслями, в мгновение ока узнает, что если кого-то и будут пинать по улице, то только не стражника. Постовой выкрикивал свою фразу всегда немного театрально и ровно на пересечении с первым Ячменным переулком, чтобы командор мог его услышать. А теперь Ваймсу пришлось засунуть голову под огромную подушку, чтобы пытаться не слышать эту гнетущее и нервирующее отсутствие шума, способное мгновенно поднять на ноги даже мертвого, который за годы уже научился не замечать регулярно повторяющийся крик.

Глава 3

Но ровно в пять утра Мать Природа нажала какую-то потайную кнопку, и мир сошел с ума: каждая божья птаха и тварь, и, судя по звукам, даже аллигатор, громко запели, чтобы другие могли их послушать. Этой какофонии потребовалось какое-то время, чтобы проникнуть в сознание Ваймса. Преимуществом гигантской постели было изобилие подушек, чьим большим фанатом был Сэм, когда не спал в своей постели. Два или три жалких мешочка набитых перьями на кровать для отмазки — не для него! Он обожал зарыться в них с головой, превратить их в своего рода мягкую крепость, оставив единственное отверстие — для притока кислорода.

К тому моменту, когда он выплыл на льняную поверхность, адский шум несколько поубавился. «Ах, да! — вспомнил он. — Это же ещё одна особенность деревни. Все встают чертовски рано». Командор по обычаю, необходимости и наклонностям вел преимущественно ночной, а иногда и «всю-ночь-напролетный» образ жизни. Поэтому для него было чуждым понятие, что в сутках дважды бывает ровно семь часов. С другой стороны, он почувствовал запах бекона и спустя пару мгновений в комнате оказались две нервничающих молодых дамы с подносами на сложной металлической штуковине, которая в разложенном состоянии практически, но не абсолютно, исключала возможность насладиться установленным поверх неё завтраком.

Ваймс моргнул от удивления. А жизнь-то налаживается! Сибилла решила, что её супружеский долг состоит преимущественно в том, чтобы обеспечить мужу вечную жизнь, и была убеждена, что такой счастливый исход возможен, если кормить его орехами, пшеном и йогуртом, который по мнению Ваймса был ни чем иным, как недозрелым и потому не затвердевшим сортом сыра. Следующим шагом было досадное посягательство на его сэндвич с беконом, латуком и помидорами. Удивительно, но факт, что по данному вопросу его подчиненные решили следовать указаниям его супруги, и если их босс вопил и топал ногами, что вполне понятно и даже простительно, если ему запрещают отведать утром кусочек поджаренной свинины, ссылаясь на инструкции, данные им его женой, в полной уверенности, что все кары небесные и увольнение не более, чем пустые угрозы, и уволенный тут же будет восстановлен в должности.

Среди подушек всплыла Сибилла со словами:

— Ты в отпуске, дорогой.

То, что нужно есть в отпуске, по выходным и по праздникам так же включало яичницу из двух яиц, точно как Ваймс любил и сосиску, но только не бекон, что, несмотря на «праздник», считалось грехом. Однако поданный кофе был густым, черным и с сахаром.

— Ты хорошо спал, — отметила Сибилла, когда Ваймс набросился на неожиданно щедрый дар.

— Что ты, дорогая! Уверяю, даже глаз не прикрыл! — возразил он.

— Сэм, ты храпел всю ночь! Я слышала.

Превосходное чувство бракосохранения Ваймса-мужа, предостерегло его от дальнейших комментариев, кроме:

— В самом деле? Храпел? Прости, пожалуйста.

Сибилла разобрала кучку конвертов в пастельных тонах, которые были приложены к подносу.

— Так-так, новости уже разнеслись по округе, — сказала она. — Герцогиня Сантимент приглашает нас на балл. Сир Генри с леди Увяданс приглашают нас на балл, и лорд и леди Вислопалец — да! Тоже, приглашают нас на балл!

— Ух ты, — сказал Ваймс. — Какая куча…

— Даже не начинай, Сэм! — предупредила супруга, и Ваймс покорно закончил:

— … приглашений? Ты же знаешь, дорогая, я не умею танцевать. Я просто топчусь на месте и наступаю тебе на ноги.

— Ладно, в основном их устраивают для молодых людей. Ясно? Люди приезжают на лечебные воды в Ветчину — на — Ржи. Это совсем рядом, дальше по дороге. А на самом деле, вся затея для того, чтобы выдать дочек за подходящих джентльменов, а означает балл, череда бесконечных баллов.

— Ну с вальсом я ещё справлюсь, — признался Ваймс. — Там все дело в счете, но ты же знаешь, я никогда не сумею все эти галопы, вроде «Раздень Вдову» или «Эй Гордон».

— Не бойся, Сэм. Большинство мужчин постарше просто находят себе местечко в сторонке посидеть, выкурить трубку или нюхнуть табаку. Матери заняты поисками женихов для своих дочерей. Я надеюсь моя старая подруга Ариадна найдет подходящую партию своим дочкам. У неё шестеряшки, что бывает очень редко. Конечно Мавис очень набожна, а здесь есть молодой священник, который как раз ищет себе супругу, но прежде всего приданное. Эмилия — симпатичная, блондинка, прекрасный повар, но сильно смущается своего огромного бюста.

Ваймс уставился в потолок.

— Подозреваю, эта не столько найдет себе жениха, — предсказал он, — сколько жених сам её найдет. Называй это мужской интуицией.

— Так, потом идёт Флёр, — продолжила леди Сибилла, не поддавшись на уловку. — Она, как я понимаю, сама делает небольшие милые шляпки. И, э, Аманда, кажется. Которая почему-то очень интересуется лягушками, хотя, возможно, я не верно поняла её мать. — Она мгновение подумала, и добавила: — О, и Джейн. Довольно странная девочка, судя по словам её же матери, которая не знает, что из неё выйдет.

Незаинтересованность Ваймса в подробностях жизни чужих отпрысков не имела пределов, но он умел считать:

— А что с последней?

— О, это Гермиона. С ней есть сложности, поскольку она опозорила весь семейный род, по крайней мере на их взгляд.

— И как же?

— Стала дровосеком.

Ваймс секунду обдумал услышанное и сказал:

— Ну, дорогая, все знают, что молодой человек, располагающий[246] значительными зарослями леса, должен подыскивать себе жену, способную справиться с большим, э… внушительным…

Леди Сибилла резко его прервала:

— Сэм Ваймс, уж не собираешься ли ты сделать недопустимое замечание?

— Я решил, что ты сделала это до меня, — улыбаясь, ответил Ваймс. — Это так, признай, дорогая.

— Возможно, ты прав, милый, но лишь для того, чтобы не дать тебе произнести вслух. Все-таки ты герцог Анка и широко известен как правая рука Витинари, так что не повредит сохранять достоинство, не так ли?

Это было бы хорошим советом для жениха. Для мужа это было равносильно приказу, довольно строгому, поскольку он был сделан в деликатной форме.

Так что, когда сэр Сэмуэль Ваймс и командор Ваймс, а так же его светлость герцог Анкский[247] вышел из-за «стола», он был в приподнятом настроении. Как оказалось, прочие люди этого не разделяли.

В коридоре снаружи убиралась горничная, которая, едва увидев идущего навстречу Ваймса, с безумным взглядом повернулась к нему спиной и осталась стоять, пялясь в стену. Её очевидно трясло от ужаса, так что Ваймс решил, что в подобных обстоятельствах явно не следует задавать вопросов, тем паче предлагать помощь. В ответ можно услышать вопль. «Может она просто стесняется», — решил он.

Но оказалось, что застенчивость заразна. За время своей прогулки по дому он встречал много других горничных с корзинами в руках, вытирающих пыль, подметающих, и каждый раз, едва он приближался к одной из них, она поворачивалась спиной и стояла, уставившись в стену так, словно от этого зависела её жизнь.

К тому времени, когда Ваймс добрался до галереи с портретами предков супруги, Ваймс решил, что с него достаточно, и когда очередная юная мисс с чайником на подносе моментально сделала фуэте, словно балерина на музыкальной шкатулке, он спросил:

— Простите, мисс, я правда такой страшный?

Это ведь было лучше, чем спрашивать её, почему она ведет себя столь неучтиво, верно? Так почему же, во имя всех трех богов, она рванула с места так, что остался только звон посуды по всему коридору? Среди всех прочих Ваймсов верх взял командующий Стражей. Герцог тут не годился, а гномий Хранитель Доски просто не подходил для подобной работы:

— Стоять на месте! Медленно положи поднос и повернись!

Её занесло (действительно!) и, не отпуская крепко зажатый в руках поднос, она грациозно повернулась, аккуратно затормозила и осталась стоять, трепеща от страха, пока Ваймс не схватил её за руку со словами:

— Как вас зовут, мисс?

Она ответила, старательно отворачивая лицо:

— Ходжес, ваша милость. Простите, ваша милость.

Слова сопровождал тихий звон посуды на подносе.

— Послушай-ка, — вновь обратился к ней Ваймс. — Я не могу спокойно думать под весь этот перезвон! Положи его аккуратно, хорошо?

Тебе не грозит ничего плохого, но я предпочитаю видеть того, к кому обращаюсь. Заранее спасибо. — Девушка с неохотой повернула к нему лицо.

— Ну вот. Мисс, э, Ходжес. Так в чем дело? У тебя же нет причины от меня убегать, верно?

— Прошу вас, сэр! — с этими словами девушка рванула в ближайшую обитую зеленым сукном дверь и заперлась изнутри. В этот момент Ваймс заметил, что прямо за его спиной стоит ещё одна горничная, которая в своей темной униформе почти слилась со стеной, в которую пялилась. Её выдавала только дрожь. Разумеется, она видела то, что произошло, поэтому он тихонько, чтобы не вспугнуть, подкрался к ней и сказал:

— Я не хочу, чтобы ты что-то рассказывала. Просто кивни или покачай головой, когда я буду задавать вопрос. Поняла?

Едва заметный кивок в ответ.

— Хорошо, у нас прогресс! У тебя будут неприятности, если ты со мной заговоришь?

Ещё один микроскопический кивок.

— А есть вероятность, что будут неприятности оттого, что я заговорил с тобой? — Горничная находчиво пожала плечами.

— А у другой девушки? — Не оборачиваясь, невидимая горничная вытянула левую сжатую в кулак руку и, оттопырив большой палец, повернула его вниз.

— Благодарю, — ответил Ваймс своему невидимому информатору. — Ты была чрезвычайно полезна.

С задумчивым видом он направился обратно наверх, прошел мимо череды спин и чрезвычайно обрадовался, увидев по пути Вилликинса рядом с прачечной. Его слуга не повернулся к нему спиной, что было огромным облегчением.[248]

Вилликинс тщательно сворачивал рубашки с такой осторожностью и вниманием, с каким, возможно, отрезал бы ухо поверженного противника. Когда манжеты его безукоризненно чистого костюма слегка задирались, можно было разглядеть кусочек татуировок, но, к счастью, нельзя было понять — каких именно.

— Вилликинс, — обратился к нему Ваймс: — Объясни, почему у нас горничные с завихрениями?

Тот улыбнулся:

— Это традиция, сэр. А причина её, как это часто бывает, чертовски глупа. Без обид, командор, но зная вас, я бы предложил оставить горничных вращаться, пока у вас есть хоть клочок земли. Кстати, её милость с Сэмом-младшим в игровой.

Пару минут спустя Ваймс, после кучи проб и ошибок, наконец набрел на то, что, правда в довольно затхлом смысле слова, можно было назвать «раем».

У Ваймса никогда не было много родственников. Не многие люди были готовы признаться, что среди их отдаленных предков есть убийца. Все это, разумеется, было прошлым, историей, и очень удивляло новоиспеченного герцога Анкского, что новые учебники истории теперь восхваляли память о Старике Камнелице, стражнике, который обезглавил злобного коронованного ублюдка и принес неожиданный глоток свободы и справедливости. Сэм понял, история — это то, что делаешь ты сейчас. Лорд Витинари, просто на всякий случай, хранил связку ключей от оставшейся, как назло, от эпохи «царизма» и хранящихся в подвале целой кучи убедительных пыточных механизмов в идеальном, отлично смазанном состоянии. История, и правда, это то, что ты делаешь, и лорд Витинари делал с ней… все что хотел. Только что был ужасный цареубийца и вдруг волшебным образом исчез, как будто никогда его не было, вы, должно быть, ошиблись, никогда о таком не слышал… и появился трагически непонятый герой, Победитель Тирании — Камнелиц Ваймс, известный предок всеми уважаемого герцога божьей милостью Анкского, командора, сэра Сэмуэля Ваймса. История вещь удивительная. Она движется подобно морю, и Ваймса подхватило течением.

Семейство Ваймсов жило только одним поколением. У неё не было ни наследства, чтобы передать потомкам, ни фамильных драгоценностей, ни вышитых дальней давно умершей родственницей салфеток, никаких замысловатых древних ваз, найденных на бабушкином чердаке, в надежде, что какой-нибудь молодой человек, все знающий об антиквариате, заявит, что они стоят немалых денег, чтобы вам лопнуть от самодовольства. Не было никаких денег, одни лишь неоплаченные счета. А тут в этой детской игровой, аккуратно расставленными находились поколения игрушек и игр, некоторые из них слегка потрепанные от длительного использования, а особенно лошадь-качалка почти с натурального коня величиной и с настоящим кожаным седлом и атрибутами сбруи сделанными (Ваймс к своему изумлению убедился в этом сам, потерев их пальцем) из чистого серебра! Здесь же была игрушечная крепость, позволявшая спрятавшемуся внутри ребенку защищаться от нападения, стоя в полный рост. Кроме того имелся богатый игрушечный арсенал разных вариантов и размеров, чтобы вести штурм, возможно с помощью многочисленных коробок и коробок с тщательно сделанными и аккуратно раскрашенными в подлинные полковые цвета оловянными солдатиками. Да Ваймс и просто так был рад тут же встать на колени и поиграть в них. А тут ещё были всевозможные модели яхт, и плюшевый медведь, такой огромный, что Сэм даже испугался, не настоящий ли он, просто набит опилками. Тут тебе и рогатки, и бумеранги и планеры… а посредине всего этого изобилия стоял ошарашенный Сэм-младший. Он был готов разрыдаться от бессилия сыграть во все и сразу. Это было так не похоже на детство Ваймса, в котором приходилось играть палочкой с отбросами.

Когда выскочившие из орбит глаза обоих Сэмов единодушно остановились на лошадке, у которой, кстати, были пугающе большие зубы, Ваймс рассказал жене о возмутительном поведении вращающихся горничных. Та просто пожала плечами в ответ:

— Они просто не умеют иначе, дорогой. Так они привыкли.

— Как ты можешь так говорить! Это же унизительно!

Общаясь с мужем, Леди Сибилла выработала абсолютно спокойный и понимающий тон.

— Так происходит потому, что с технической точки зрения, они и правда унижены. Большую часть времени они проводят, прислуживая людям, которые гораздо важнее их самих. Но в основном ты, разумеется, прав, дорогой.

— Но я вовсе не считаю себя важнее других! — выпалил Ваймс.

— Полагаю, я знаю, что ты хочешь этим сказать, и это делает тебе честь. Нет, правда, — ответила супруга, — но то, что ты только что заявил полнейшая чепуха. Ты — герцог, командующий городской Стражи и… — Сибилла сделала паузу.

— Хранитель Доски, — автоматически продолжил Ваймс.

— Верно, Сэм. Величайший титул, которым мог тебя наделить король гномов. — Глаза Сибиллы блеснули. — Хранитель Доски Ваймс — тот, кто может стирать то, что написано. Тот, кто может стереть то, что было. Вот кто ты, Сэм! И если бы тебя убили, в правительствах всего мира поднялся бы шум, но они Сэм, к сожалению, даже не моргнут при вести о смерти одной из горничных. — Она подняла руку, пресекая возражения, поскольку Сэм уже открыл рот, и добавила: — Я знаю, что ты бы так не поступил, Сэм, но какими бы они не были изумительными девушками, во что я охотно верю, но в случае их смерти, расстроились бы только родственники, и, возможно, женихи, а прочему миру было бы все равно. И ты, Сэм, знаешь, что я права. Однако, если бы убили тебя, о чем меня меня посещают ужасные мысли всякий раз, когда ты выходишь в город на дежурство, не только весь Анк-Морпок, но и мир узнал бы об этом моментально. Возможно, даже начались бы войны, и я подозреваю, положение Витинари немного пошатнулось бы. Ты куда значительнее, чем служанки. Ты куда важнее любого в Страже. Думаю, ты просто перепутал значение с ценностью. — Она быстро поцеловала его встревоженное лицо. — Кем бы ты себя не считал когда-то, Сэм Ваймс, ты сильно вырос, и ты заслужил свой рост. Ты слышал выражение, что сливки всегда всплывают на поверхность?

— Дерьмо тоже, — на автомате буркнул Ваймс, хотя тут же об этом пожалел.

— Сэм Ваймс! Как ты смеешь говорить подобное? Может ты и необработанный брильянт, зато ты гранил себя сам! И сколько бы ты не отрицал очевидное, муж мой, ты больше не человек из народа. Теперь ты определенно превратился в человека для народа, и, полагаю, для этого подходят только лучшие люди, слышишь?

Скачущий галопом на игрушечной лошадке младший Ваймс с обожанием смотрел на своего отца. Против супруги и сына у него не было ни единого шанса. Ваймс выглядел таким несчастным, что леди Сибилла, как часто поступают жены, решила его немного утешить.

— В конце концов, Сэм, ты же рассчитываешь, что твои подчиненные будут выполнять свои обязанности, верно? Так и экономка полагается на горничных.

— Это разные вещи, правда. Копы тоже следят за порядком, но я не запрещаю им общаться с кем бы то ни было. В конце концов, этот «кто бы то ни было» может предоставить полезную информацию. — Ваймс знал, что технически все верно, но любого, замеченного за передачей сколько-нибудь полезной информации полицейскому, кроме ответа на вопрос «который час», в лучшем случае придется подыскивать соломинку, через которую ему следующие несколько лет питаться. Но аналогия все равно была верной, решил он, или решил бы, если бы он был тем, к кому слово «аналогия» могло легко прийти на ум. Нельзя вести себя подобно заводной игрушке только потому, что ты работаешь слугой в чьем-то штате…

— Хочешь, Сэм, я назову тебе причину, почему горничные отворачиваются? — спросила Сибилла, наблюдая как Сэм-младший испугался внезапного рыка плюшевого медведя, которого только что обнял. — Это правило появилось при жизни моего деда по настоянию бабушки. В те годы на выходные мы часто принимали гостей. Разумеется, большей частью эти гости были молодыми кавалерами из хороших городских семей, с отличным образованием и то что называется «полными сил и энергии».

Сибилла посмотрела на младшего Ваймса и с облегчением увидела, что тот выстраивает оловянных солдатиков в боевые порядки.

— Горничные, с другой стороны, по своей природе девушки не избалованные образованием и, стыдно сказать, слегка уступчивые перед лицом тех, кто прибыл попытать счастье. — Она начала краснеть, и стрельнула взглядом на сына, который по-счастью, был полностью увлечен своим делом. — Уверена, ты уловил картину, Сэм? Абсолютно точно и моя бабуля, которую ты с большой долей вероятности ненавидишь, тоже. У неё было отличное чутье, и поэтому она приказала горничным не только воздерживаться от разговоров с гостями-мужчинами, но и под страхом увольнения не встречаться с ними взглядами. Ты можешь сказать, что она поступила жестоко, но если хорошенько подумать, то не столь уж все плохо. В свое время горничная покинет поместье с хорошими рекомендациями и без стыда наденет подвенечное платье.

— Но у меня счастливый брак, — запротестовал Ваймс. — И я не могу себе представить, что Вилликинс посмеет рассердить Чистоту.

— Верно, дорогой, и я замолвлю словечко перед миссис Сильвер. Но это деревня, Сэм. Здесь все происходит медленнее. А теперь, почему бы тебе не взять Сэма-младшего и не прогуляться на реку? И возьмите с собой Вилликинса, он знает, что здесь и как.

Глава 4

Чтобы развлечь Сэма-младшего не требовалось много усилий. Он был самодостаточным ребенком, в избытке наслаждаясь осмотром окрестностей, сказками на ночь или просто какой-нибудь бабочкой, которая напомнила ему о мистере Свистке, о чем он взахлёб поведал отцу. Мистер Свисток жил в домике на дереве, а иногда превращался в дракона. Ещё у него были огромные сапоги, зонтик и ему не нравилась Среда, потому что от неё смешно пахнет.

Младшего представителя Ваймсов совершенно не пугала деревня, и он бежал впереди Ваймса и Вилликинса, указывая на деревья, овец, цветы, птиц, стрекоз, облака интересной формы и человеческий череп. Он оказался очень впечетлён своей находкой и бросился с нею в руках к отцу, который уставился на него так, словно это был, мда, человеческий череп. Он совершенно определенно принадлежал человеку и довольно продолжительное время, однако, если приглядеться повнимательнее, за ним явно ухаживали, так как он был отполирован до блеска.

Пока Ваймс вертел его в руках, определяя, в чем подвох, из ежевичных кустов раздался приближающийся шлепающий звук, сопровождаемый громкими комментариями о том, что неизвестный сделает с похитителями его черепов. Когда кусты раздвинулись, из них возник выше упомянутый неизвестный, который оказался человеком неопределенного возраста в грубой власянице и с такой длинной бородой на лице, какой Ваймс ещё никогда прежде не видел, а он часто бывал в Невидимом Университете, в котором жили волшебники, считавшие мудрость воплощением отращивания бороды, потому что она согревает колени. Эта конкретная борода струилась следом за хозяином подобно хвосту кометы. И хвост догнал его, когда его огромные сандалии, проехав по земле, пожелали остановиться, но их импульс передался голове. Возможно в ней была капля мудрости, потому что её обладатель оказался достаточно сметлив, чтобы застыть как вкопанный, увидев выражение лица Ваймса.

Повисла тишина, если не считать хихиканья Сэм-младшего над бесконечной бородой, обладавшей собственной жизнью, которая медленно опускалась, покрывая чудака подобно снегу.

Вилликинс прочистил горло и сказал:

— Полагаю, это отшельник, командор.

— Что здесь делать отшельнику? Я думал они живут на столбах в пустыне! — Ваймс оглядел оборванца, который почувствовал, что от него требуется объяснение и собрался его дать, прошенное или нет.

— Да, сэр, я знаю, это довольно популярное заблуждение, и лично я не стал бы ему доверять, в особенности из-за сложностей с принятием того, что я называю гигиеническими процедурами и тому прочее. Возможно подобного рода штуки вполне сойдут для заграницы, где есть солнышко и много песка, но что для меня, сэр, то определенно, твердо «нет».

Видение вытянуло руку, которая в основном состояла из длинных ногтей, и гордо продолжило:

— Пень, ваша милость, хотя меня пинают не так уж часто, ха-ха! Мой личный каламбур.

— Да уж, — с невозмутимым видом сказал Ваймс.

— Именно, сэр, — продолжил Пень. — Правда он у меня один. Я следую здесь благороднейшей из профессий отшельника уже почти пятьдесят семь лет, практикуя благочестие, умеренность, воздержание и стремление к истинной мудрости как мой отец, и отец его отца, и его отец до него. Это моего пра-пра-деда вы держите сейчас в руках, сэр. — Радостно добавил отшельник. — Классно блестит, правда?

Ваймс сумел не выронить череп из рук. Между тем Пень все не умолкал:

— Я надеюсь, что ваш сынишка заглянет в мой грот, сэр, без обид, но деревенские ребятишки порой такие шалуны, и мне только две недели назад пришлось доставать моего прадедулю из дупла.

Только Вилликинсу удалось улучшить момент, чтобы вставить слово:

— Значит, вы держите череп своего прадеда в пещере?

— О, совершенно верно, джентльмен! А так же моего отца. Это такая семейная традиция, ясно? И дедулин тоже. Эта традиция непрерывно поддерживается почти триста лет, высвобождая благочестивые мысли и знания о том, что все пути ведут не куда-нибудь, а в могилу, и прочие мрачные соображения всем тем, кто ищет, которых, я должен добавить, так бесконечно мало в наши дни. Надеюсь, мой сын сумеет влезть в мои сандалии, когда достаточно подрастёт. Его мать утверждает, что он превращается в очень ответственного молодого человека, так что я живу надеждой, что когда-нибудь он хорошенько отполирует и меня. Должен с удовольствием заметить, что на полке для черепов в гроте ещё полно свободного места.

— Твой сын? — уточнил Ваймс. — Но ты упомянул воздержание…

— Вы очень наблюдательны, ваша милость. Каждый год нам положен недельный отпуск. Ни один человек не может жить на одиноком речном берегу одними только улитками и кореньями…

Ваймс деликатно намекнул, что им надо идти дальше, и отпустил отшельника, с трепетом несущего семейный реликт в безопасное место в гроте, где бы он ни находился. Когда они оказались вне досягаемости его ушей, Сэм, махнув рукой в воздухе, сказал:

— Почему? Я имею в виду… почему?

— О, лишь несколько действительно старых фамилий имеют в своем штате отшельника, сэр. Считается очень романтичным иметь грот с отшельником.

— Довольно пахучего для чужого носа, — отметил Ваймс.

— Обет не мыться, сэр, и я думаю, вам следует знать, ему выделяется помощь из ваших средств в составе двух фунтов картофеля, три пинты легкого пива или сидра, три буханки хлеба и один фунт свинины в неделю. А так же в его распоряжении все улитки и растения, растущие на берегу реки, которые он сумеет сам добыть. Я взглянул на счета, сэр. Довольно неплохая диета для украшения сада.

— Не так уж плохо, если добавить немного фруктов и немного слабительного, — заявил Ваймс. — Значит предки Сибиллы частенько заходили к отшельнику поболтать, если им встретился неразрешимый философский парадокс?

Вилликинс выглядел озадаченным:

— Святые небеса! Да нет же, сэр! Даже представить себе не могу одного из них в такой ситуации. Они никогда не связывались ни с каким философским параллаксом.[249] Они же — аристократы!

Аристократам до лампочки какой-то там параллакс. Они его просто не замечают. Философия, сэр, рассматривает возможность, что вы можете ошибаться, а истинный аристократ точно знает, что он всегда прав. И это не тщеславие, знаете ли, это врожденная уверенность. Порой они могут быть безумны как погремушка, но их безумие всегда определенно и точно.

Ваймс был впечатлён.

— Откуда, к черту, ты все это знаешь, Вилликинс?

— Наблюдаю, сэр. В старые-добрые деньки, когда был ещё жив дедушка её милости, он настоятельно требовал, чтобы весь штат городского особняка приезжал сюда вместе с семьей на лето. Как вам известно, я далеко не ученый, и, сказать по правде, вы тоже, но выросшие на улице учатся быстро, потому что те, кто не учится — становится трупом.

Они шли через ажурный мостик, перекинутый через то, что, по догадке Ваймса, являлось ручьем, где водилась форель. Это был приток Старой Мошенницы. За река получила это прозвище он пока так и не уразумел. Два взрослых человека с ребенком прогуливались по мосту, который легко мог выдержать толпу народа с телегами и лошадьми. Мир сошел с ума.

— Понимаете, сэр, — продолжил Вилликинс, — уверенность — это то, что дает им их богатство и поместья. Иногда она же помогает все потерять. Один из двоюродных дедушек леди Сибиллы однажды потерял виллу и две тысячи акров фермерских угодий в твердой уверенности, что билет в театр старше тройки тузов. На последующей после этого дуэли он был убит, но он, по-крайней мере, был определенно мертв.

— Это снобизм и мне это не нравится, — ответил Ваймс.

Вилликинс потер край носа.

— Что вы, командор, это не снобизм. По моему опыту в настоящих аристократах этого нет. В некоторых, я имею ввиду… им наплевать что о них думают соседи и не смущаются ходить в старых обносках. Они уверенные люди. Понимаете? Когда леди Сибилла была моложе, семья приезжала сюда стричь овец, и её отец наравне со всеми возился в грязи, и единственное о чем о беспокоился, это чтобы после работы всем парням хватило пива, и он пил вместе с остальными, бутылку за бутылкой. Конечно, он предпочитал бренди, так что немного пива не смогло бы свалить его с ног. Он не волновался о том, кто он. Её отец был порядочным малым, как и её дед. Уверен, понимаете? Ни о чем не волновался.

Они некоторое время шли вдоль каштановой аллеи молча, потом Ваймс угрюмо спросил:

— Ты хочешь сказать, я не знаю, кто я?

Вилликинс посмотрел на кроны деревьев и задумчиво ответил:

— Похоже в этом году будет много каштанов, командор, и, если вы не против моего предложения, вам стоит задуматься, не привезти ли сюда юного джентльмена, когда они начнут падать. Ребенком я был чемпионом по броскам крысиными каштанами, пока не узнал, что настоящие растут на деревьях и их не так просто раздавить. А что до вашего вопроса, — продолжил он, — думаю, Сэм Ваймс лучше всего действует, когда он уверен, что он Сэм Ваймс. Черт побери! Да они рано плодоносят в этом году!

Каштановая аллея закончилась и перед ними раскинулся яблоневый сад.

— Не самый лучший фрукт, эти яблоки, — заявил Вилликинс, когда они вместе шли насквозь, подняв пыль на известняковой дороге. Комментарий показался Ваймсу незначительным, хотя по виду Вилликинса было похоже, что сад важен.

— Парнишке нужно на это взглянуть, — с энтузиазмом продолжил Вилликинс. — Я сам тоже увидел это, когда пешком под стол ходил. Это полностью изменило мой взгляд на мир. У третьего графа, Безумного Джека Овнеца был брат, которого, возможно за грехи, назвали Вулсторп.[250] Он был своего рода ученым и его отправили бы в университет, где он стал бы волшебником, если бы не тот факт, что его брат дал понять, что любой мужчина их рода, который захочет выбрать профессию, включающую ношение платья, будет лишен наследства. Топором.

Тем не менее, юный Вулсторп, как и пристало настоящему джентльмену, упорно занимался изучением натуральной философии, раскапывая найденные по соседству подозрительные курганы, наполняя свой пресс для лягушек всеми редкими видами, которых он сумел отыскать, и высушивая каждый редкий цветок — пока они все не исчезли. Как гласит история, в один теплый летний день он задремал под яблоней и был разбужен упавшим на голову яблоком. Человек попроще, как выразился его биограф, не увидел бы в этом ничего такого, но Вулсторп догадался, что раз яблоки и практически всё остальное всегда падает вниз, значит мир ужасно неустойчив… если только где-то нет другой силы, задействованной в натуральной философии, которая до сих пор оставалась не открытой. Не теряя времени он притащил в сад лакея и приказал ему под страхом увольнения лежать под деревом, пока тому на голову не упадет яблоко! А чтобы увеличить вероятность этого события, приказал второму лакею изо всех сил трясти яблоню, пока не упадет указанное яблоко. Сам Вулсторп наблюдал за опытом, стоя в сторонке.

Кто бы мог представить его удовольствие, когда неизбежное яблоко упало, но было и второе яблоко — оторвавшееся с верхушки и с увеличивающейся скоростью исчезнувшее в небе, подтвердив гипотезу о том, что все что падает должно взлететь, таков закон сохранения равновесия вселенной.[251]

К сожалению, данный закон справедлив только для яблок и только с этой самой яблони. Malus equilibria! Яблоня равновесия. Я слышал, что кто-то открыл будто яблоки на верхушке этой яблони наполняются газом и взлетают, если её потрясти, чтобы её семена могли рассеяться по свету. Чудесная вещь, природа. И какое несчастье, что плоды на вкус как собачье дерьмо. — Добавил Вилликинс, увидев, как Сэм-младший отплевывается от откушенного яблока. — Сказать по совести, командор, за большую часть знакомых мне представителей высшего класса я не дал бы и двух пенсов, особенно за городских, но некоторые, особенно среди тех, что живут в сельской местности изменили мир к лучшему. Например Турпнепс Овнец, произведший революцию в агрономии…

— Думаю, я слышал о нем, — сказал Ваймс. — Это не он что-то там сделал с посадкой клубней? Вроде бы от этого он и получил свое прозвище?

— Очень близко к правде, сэр, — сказал Вилликинс. — Но на самом деле, он придумал сеялку, что означало получение убедительных всходов и экономию семян.[252] Просто он сам был похож на турнепс. Порой люди бывают так грубы, сэр. А ещё у него был брат по прозвищу Резиновый Овнец, который не только придумал резиновые калоши, но и задолго до гномов пропитал резиной ткань.[253] Очень был заинтересован, как я слышал, в резине, но она принимает разные виды, создавая окружающий мир. Это было бы смешное старое место, если бы все мы были одинаковыми и особенно, если бы были похожи на него. Сухие ноги и плечи, сэр, вот о чем молятся фермеры всего мира! Одну зиму, сэр, я сам провел за резкой капусты. Погода была ледяной, а дождь таким сильным, что каплям пришлось выстроиться в очередь, чтобы упасть на землю. Вот когда я начал боготворить его имя, даже если правда то, что болтали про юных девушек, которым понравилось другое его изобретение…

— Все это, конечно, здорово, — сказал Ваймс, — но это не объясняет все эти глупые, высокомерные…

На этот раз Вилликинс прервал своего хозяина.

— А ещё была летучая машина.

Покойный брат её милости потратил много сил на этот проект, но она так и не оторвалась от земли. Его целью было добиться полета без метлы и заклинаний, но, к сожалению, он пал жертвой своего происхождения, бедолага. Кстати, в детской есть модель. Она летает на резиновом двигателе.

— Подозреваю, вокруг оказалось полно подходящего материала, если только Резиновый Овнец не прибрался за собой, — сказал Ваймс.

Прогулка продолжилась через луг на котором гуляло что-то, что Ваймс решил звать «коровами», а потом вокруг поля, на котором росла кукуруза. Они проходили мимо «га-га», постарались обойти стороной мимо «иго-го» и полностью проигнорировали «бе-бе», потом взобрались по плавному подъему на холм на котором была высажена буковая роща, откуда можно было бы увидеть всю округу, вплоть до края вселенной, но для этого потребовалось бы смотреть прямо сквозь рощу. Отсюда были даже видны тучи смога, поднимавшиеся над Анк-Морпоком.

— Это Висельный холм, — пояснил Вилликинс, когда Ваймс сумел отдышаться после подъема. — Похоже, дальше вам идти не захочется, — добавил он, когда они приблизились к вершине. — Если только вы не собираетесь поведать мальчугану, что такое виселица.

Ваймс вопросительно посмотрел на слугу:

— В самом деле?

— Ну, как я уже сказал, это Висельный холм. Как вы думаете, почему он так называется, сэр? «Черный Джек» Овнец чудовищно ошибся, поспорим со своим собутыльником, что из своего поместья сможет увидеть дым над городом. Землемер, который проверял эту гипотезу, объявил ему, что холм на тридцать футов ниже, чем следует. Задержавшись, чтобы неудачно попытавшись подкупить землемера, а когда не получилось, отстегав его кнутом, он собрал всех рабочих поместья и со всей округи, и заставил их насыпать недостающие тридцать фунтов земли на холм. Это был очень амбициозный проект. Разумеется, это стоило целого состояния, но чуть ли не каждая семья в округе получила за это теплую зимнюю одежду и новую обувь. Это сделало его популярным, и, разумеется, он выиграл спор.

Ваймс вздохнул:

— Не знаю, почему, но почему-то я знаю ответ, и все равно спрошу. О какой ставке идёт речь?

— Два галлона бренди, — ответил Вилликинс торжественно, — которые он выпил за один присест, стоя на этом самом месте, под дружные аплодисменты всех рабочих, а потом, если верить легенде, скатился вниз, под их дружный хохот.

— Даже когда я пил по черному, не думаю, что мне удалось бы выпить два галлона одним махом, — заметил Ваймс. — Это же двенадцать бутылок!

— Ну, полагаю, под конец большая часть выпивки, так или иначе, пролилась ему на штаны. И таких как он было много.

— На штаны! — Прыскнул Сэм-младший, и залился заразительным смехом, который свойственен только шестилетнему мальчишке, который считает, что услышал нечто неприличное. И судя по истории, рабочие не слишком далеко от него ушли. Аплодировать алкоголику, пропившему за один присест их годовой оклад?

Какой в этом смысл?

Должно быть Вилликинс прочёл его мысли.

— Деревня не так проницательна, как город, командор. Здесь любят все крупное и прямолинейное, а Черный Джек был настолько крупным и прямолинейным, насколько возможно. Поэтому он всем здесь и нравился, потому что они знали, чего он стоит, даже если он уже упал. Бьюсь об заклад, они хвастались им по всей округе. Могу представить. Наш старый вечно пьяный хозяин может перепить вашего старого вечно пьяного хозяина в любой момент. И гордились бы этим. Уверен, вы считали, что поступаете правильно, подав руку садовнику, но этим вы озадачили людей. Они не понимают, как с вами себя вести. Кто вы — простой человек или хозяин? Дворянин или один из них? Потому что, командор, там, куда вы вознеслись нет места двум сразу. Это противоречит природе. А в деревне не любят озадачиваться.

— Огромные озадаченные штаны! — заявил Сэм-младший и упал на траву, заливаясь от хохота.

— Я тоже не знаю, кто я, — ответил Ваймс, взяв на руки сына и стал спускаться вслед за Вилликинсом с холма. — А вот Сибилла знает. Она подписала меня на всякие балы, танцы, ужины и о, да, суаре,[254] — закончил он тоном человека с врожденным на генетическом уровне отвращением к каждому произнесенному слову.

Я говорю, в городе я уже сжился с подобном. Если я догадываюсь, что намечаемое дельце приобретает угрожающий характер, я подстраиваю себе срочный вызов с полдороги на приём, по крайней мере я наловчился, пока Сибилла не заметила. Знаешь, как ужасно, когда твои же подчиненные получают приказы от жены?

— Да, командор. Она приказала поварам никаких сэндвичей с беконом без её личного приказа.

Ваймс поморщился.

— Ты ведь захватил с собой походный кухонный набор, а?

— К сожалению, её милость узнала о нашем походном наборе, командор. Она запретила кухне выдавать мне бекон без её личного приказания.

— Честное слово, она хуже Витинари! Как она про это пронюхала?

— На самом деле, командор, думаю, она не догадывалась. Просто она знает вас.

Можете считать это обоснованным подозрением. Нам нужно поспешить, командор. Мне сказали у нас на обед куриный салат.

— А я люблю куриный салат?

— Да, командор. Её милость сказала мне, что любите.

Ваймс вздохнул.

— Что ж, значит так и есть.

Глава 5

Дома, в Овсяном переулке Ваймс с Сибиллой только раз за сутки ели вместе, в уютной кухне. Они садились друг напротив друга за столом, который был достаточно длинным, чтобы вместить всю ваймсову коллекцию: бутылочек с соусами, баночек с разнообразными горчицами, соленьями и, разумеется, чатни.[255] Ваймс разделял популярное заблуждение, что ни одна банка не считается полностью пустой, если в ней хорошенько поскрести ложкой.

В поместье все было иначе. Во-первых, здесь было значительно больше блюд. Ваймс не вчера родился и даже не позавчера, но воздержался от комментариев.

Ваймсу с леди Сибиллой прислуживал Вилликинс. Строго говоря, это была не его работа, поскольку они находились вдали от городского дома, но говоря прямо, не каждый джентльмен джентльмена носит с собой в карманах идеально скроенного костюма целую коллекцию бронзовых кастетов.

— Чем же вы, мальчишки, занимались утром? — весело спросила Сибилла, когда тарелки опустели.

— Мы видели человека-вонючку! — заявил Сэм-младший. — Он целиком состоял из бороды и вонял! А ещё мы нашли яблоню. У неё яблоки как какашки!

Леди Сибилла и бровью не повела.

— А на холм, похожий на пудинг залезали? А видели «га-га», «иго-го» и «бе-бе»?

— Видели, только там повсюду коровьи какашки! Я в одну наступил!

Младший Ваймс ждал ответа, и его мать ответила:

— Ну у тебя же есть твои новые деревенские сапоги, верно? Они как раз для того и нужны.

Сэм увидел, как лицо его сына расплылось в довольной улыбке. Между тем его мать продолжила:

— Твой дед всегда повторял мне: «увидишь в поле большую дымящуюся кучу — хорошенько пни её. Она разлетится по окрестностям, что хорошо для почвы и потом вырастет отличная трава». — Она улыбнулась Ваймсу, заметив выражение его лица, и добавила:

— Это правда, дорогой. Большая часть работы фермера в навозе.

— Возможно, лишь бы он догадался, что в городе не стоит пинать кучки. — Ответил Ваймс. — Некоторые из них могут дать сдачи.

— Он должен побольше узнать о деревне. Ему следует знать, откуда мы получаем еду и как она добывается.

Это важно, Сэм!

— Разумеется, дорогая.

Леди Сибилла посмотрела на мужа так, как может только супруга.

— Оставь этот свой «послушный» тон, Сэм.

— Я не понимаю…

Но Сибилла вмешалась:

— Однажды Сэм-младший все это получит в наследство, и я хочу, чтобы он понимал, что к чему, а ещё я хочу, чтобы ты расслабился и насладился отпуском. Позднее я возьму Сэма с собой на ферму, посмотреть на дойку и как собирают куриные яйца. — Она поднялась: — Но сперва я возьму его в фамильный склеп, чтобы навестить предков. — Она заметила панический взгляд мужа и быстро добавила: — Все в порядке, Сэм. Они не шатаются по округе. На самом деле они лежат в очень дорогих ящиках. Почему бы тебе не пойти с нами?

Сэм Ваймс был накоротке со смертью, и наоборот. Что его раздражало — это самоубийства. В основном это были повешения, потому что вариант прыжка в Анк с камнем на шее для самоубийства это уже чересчур, и не только по тому, что вам пришлось бы несколько раз грохнуться о твердую поверхность, прежде, чем удалось бы проломить твердую корку. И все самоубийства тоже приходилось расследовать, чтобы убедиться, что это не убийства, замаскированные под самоубийства.[256] Был ещё мистер Трупер, городской палач, который мог отправить вас в вечность так быстро и гладко, что вы ничего бы не заметили, и Ваймс слишком часто видел, что вытворяли любители.

Фамильный склеп семьи Овнец напомнил Ваймсу городской морг в конце рабочего дня. Там было «людно». Некоторые гробы были поставлены на ребро, и хотя они находились на полках, оставалось только надеяться, что они не попадают оттуда вниз. Ваймс беспомощно наблюдал как его жена ходит от одной таблички к другой, вслух читая имена сыну и коротко рассказывая про владельца гроба. Сам он чувствовал окутавшие его холод и бесконечную глубину времени, словно источаемые самими стенами склепа. Каково же его сынишке, узнать имена всех этих бессчетных, ушедших в века, дедушек и бабушек? Сам Ваймс не знал даже своего отца. Его мама рассказывала ему, что того переехала телега, но Ваймс подозревал, если это правда, значит это была телега с пивом, которая «переезжала» его не раз. О, разумеется, был ещё Старик Камнелиц, ныне реабилитированный цареубийца, у которого была даже собственная статуя в городе, и которую не трогали городские граффити, поскольку Ваймс отчетливо дал понять, что именно он сделает с «художником».

Но Старик Камнелиц был всего лишь вехой в истории, своего рода правдивой сказкой. Между ним и Сэмом Ваймсом не было прямой связи, только болезненная бездна.

И все же, Сэм-младший однажды станет герцогом, и за эту мысль стоило цепляться. Ему не придется расти с беспокойной мыслью о том, кто он, потому что ему это будет известно, и влияние с материнской стороны должно перевесить ненормальный груз того факта, что его отцом является Сэмуэль Ваймс. Сэм-младший сможет вернуть мир на правильный путь. Для этого нужна уверенность в себе, а целая куча (по всей видимости) чокнутых предков поможет произвести впечатление на людей с улицы, а Ваймс знал много улиц и много людей.

Вилликинс не был полностью откровенен. Даже городским нравятся личности, особенно злобные или довольно интересные, чтобы добавить живости в бесконечное цирковое представление, которым является уличная жизнь Анк-Морпока, и если иметь пьянчугу отца просто социальная оплошность, то иметь пра-пра-прадедушку, который пил столько бренди, что его моча вполне вероятно была огнеопасна и который появлялся дома только для того, чтобы пообедать палтусом с жареным гусем на закуску (с подходящим вином), а так же до рассвета играть в седло поросенка[257] со своими дружками и отыграть все проигранное ранее… ну, народу нравятся такие штуки, и подобные личности, которые способны пнуть остальной мир под зад и прикрикнуть вслед. Не таким ли предком стоит гордиться?

— Думаю… мне стоит пойти прогуляться, — заявил Ваймс. — Знаешь, оглядеться, самостоятельно разобраться кто чем здесь в деревне дышит.

— Возьми Вилликинса за компанию, дорогой, — предложила леди Сибилла. — Просто на всякий случай.

— На случай чего, родная? Я каждую ночь хожу один по улицам, не так ли? Не думаю, что, отправляясь на прогулку по деревне, мне стоит надевать стальную каску. Мне просто хочется понять дух этого места. Хочу взглянуть на цветочки, чтобы проверить, действительно ли они как должны вселяют в меня радость, или что им полагается делать? А так же постараюсь не пропустить редкую камышовку-поганку и полюбуюсь на бабочек. Я много читал про природу в книгах, так что, думаю, я сумею сам за себя постоять, милая. Командующий Стражи не боится испачкаться о грязную мухоловку!

Леди Сибилла по опыту знала, когда стоит возражать, а когда нет, поэтому удовольствовалась таким ответом:

— По крайней мере, дорогой, постарайся никого не расстраивать, ладно?

Прогулка Ваймса не успела начаться, как через десять минут он полностью заблудился. Не физически, а метафорически, духовно, перипатетически.[258] Аромат, источаемый живой изгородью, по сравнению с устойчивой городской вонью не имел для него осязаемой формы, а так же Ваймс не имел ни малейшего понятия, что может шуршать в листве. Он сумел признать в пасущихся животных телок и бычков, но только потому, что часто ходил мимо района боен, но тут животные не были полубезумны от страха, а казалось осторожно за ним наблюдают и делают заметки. Верно! В этом и дело. Мир перевернулся с ног наголову! Он был копом, всегда им оставался, и умрет копом. Нельзя перестать быть копом, и прогуливаясь по городу для всех он оставался почти невидимкой, за исключением тех, кто поставил целью своего бизнеса замечать копов, и чья жизнь зависела от того, кто кого заметит раньше. Ты в основном просто часть декораций, пока не раздастся чей-нибудь крик, звон разбитого стекла или звук шагов преступника, которые выведут тебя на первый план.

А тут всё и вся наблюдали за ним. Какие-то создания улепетывали за изгородь, взлетали в панике или подозрительно шуршали в подлеске. Здесь он был чужаком, нарушителем, нежелательной личностью.

Сэм свернул и увидел деревню. Он ещё издали заметил дым, но ведущие туда дорожки и тропинки были так перепутаны и пересекались под разными углами в изгородях и в рядах деревьев, образуя завлекательные тенистые туннели, что совершенно сбивали столку и путали чувство направления, которого и так не было в помине.

К тому времени когда Ваймс выбрался на длинную пыльную тропинку с крытыми соломой домиками с каждой стороны, он совершенно запутался, вспотел и был в смятении. Впереди он увидел крупную хижину с надписью «Бар» на крыше и, в частности, трех стариков, сидевших на лавочке и с надеждой наблюдавших за приближением Ваймса. В их взглядах читался вопрос, не он ли тот добрый малый, что угостит их пинтой пива. Одежда на них казалась прибита гвоздями. Когда он подошел поближе, один что-то сказал двум приятелям и все трое поднялись ему навстречу, приложив пальцы к шляпам. Один из них сказал:

— Бробрый пень, вшачесть, — фраза, которую Ваймс сумел понять только после небольшого анализа. Последовал также многозначительный кивок в сторону пустых кружек, подсказывая что они, и в самом деле, пусты, и данную аномалию требуется устранить.

Ваймс знал, что от него хотят. В Анк-Морпорке не было ни одного бара, где бы не нашлось копии этой троицы, греющейся снаружи на солнышке, и всегда готовых поведать прохожему о добрых старых деньках, например, когда их кружки были полны. И весь их внешний вид подсказывал, чтобы ты наполнил им кружки дешевым пивом и получил в ответ: «Вот уж спасибо, добрый человек», и, вполне возможно, немножко информации о том, кого за каким занятием видели, с кем и когда. В общем льют воду на полицейскую мельницу.

Но едва другой старик что-то быстро шепнул своим приятелям их выражение изменилось.

Они дружно сели на скамейку, словно изображая полнейшую невинность, но не выпуская из рук пустую посуду, потому что… ну, никогда не знаешь наверняка, как повернется дело. Вывеска над дверью заведения гласила, что это «Голова Гоблина».

Напротив бара находилось большое открытое пространство, как говорят местные, с лугом. На нем паслись несколько овец, а в дальнем конце находилось какое-то сооружение из переплетенных кусков дерева, назначение которого Ваймс не сумел определить. Однако, он был знаком с термином «выпас для скота», но никогда не видел ничего подобного.

В Анк-Морпорке с выпасами было туго.

В баре пахло застарелым пивом. Это помогло избавиться от соблазна, хотя Ваймс уже много лет был «в завязке», и при случае мог справиться с рюмочкой шерри на официальном приёме, в особенности потому, что его ненавидел. Вонь застарелого пива имела схожий эффект. При тусклом свете жалких окон Ваймс разглядел пожилого мужчину, старательно полирующего кружку полотенцем. Мужчина взглянул на Ваймса и кивнул. Это был простой кивок, который везде понимался одинаково: «Я вас вижу, вы видите меня. Только от вас зависит, что мы будем делать дальше». Хотя некоторые из владельцев заведений умели вкладывать в подобный кивок ещё и сообщение о том, что под стойкой дожидается двухфутовая свинцовая труба, на случай, если вечеринка перестанет быть томной.

Ваймс спросил:

— Тут подают что-нибудь без-алкогольное?

Бармен очень аккуратно повесил кружку на крюк над стойкой, взглянул Ваймсу в лицо и беззлобно ответил:

— Видите ли, сэр, это то, что мы здесь называем «баром». Без алкоголя народу здесь станет скучно. — Он секунду побарабанил пальцами по стойке, а потом неуверенно добавил: — Моя жена варит пиво из корнеплодов. Сойдет?

— Из каких именно?

— Из свеклы, сэр. Она поддерживает в человеке регулярность.

— Отлично. Я всегда считал себя очень регулярным человеком, — ответил Ваймс. — Налей пинту. Хотя нет, достаточно половины. Спасибо.

Последовал очередной кивок, и мужчина быстро исчез за стойкой и тут же появился с большим стаканом, наполненным красной жидкостью с пеной.

— Вот, — сказал он, аккуратно поставив сосуд на стойку. — Мы не разливаем его по оловянным кружкам, потому что оно что-то делает с металлом. За счет заведения, сэр. Меня зовут Джимини, владелец «Головы Гоблина». Осмелюсь предположить, что знаю вас. Моя дочь служит горничной в большом доме, и я тут каждому рад, так как владелец бара друг каждому, у кого в карманах водятся деньжата, а так же любому по своей личной прихоти. Даже тем, кто временно на мели, что, на данный момент, не относится к трем приставалам снаружи. Бармен видит, что бывает с каждым после двух пинт пива, и для него не существует причин для дискриминации.

Джимини подмигнул Ваймсу, который в ответ протянул руку со словами:

— Тогда я с удовольствием пожму руку республиканцу!

Ваймсу была знакома эта нелепая молитва. Каждый, кто работал за барной стойкой, считал себя одним из величайших мыслителей, и было разумно ему подыграть. После рукопожатия он добавил:

— Вкус вполне ничего. Немного острый.

— Верно, сэр. Моя жена кладет туда чилли и семена сельдерея, чтобы пьющий мог поверить, что он пьет нечто забористое.

Ваймс облокотился на стойку, почувствовав необъяснимый покой. Стена над баром была увешена головами мертвых животных, в основном украшенных рогами и клыками, тем более шокирующим для Сэма было в неясном свете увидеть среди остальных чучел голову гоблина. «Спокойно, — сказал он себе. — У меня отпуск, и это скорее всего случилось давным-давно. Древняя история», и он сделал вид, что все в порядке.

Джимини занимался полудюжиной неотложных дел, которые всегда способен отыскать бармен, порой поглядывая в сторону своего единственного клиента. Ваймс подумал пару мгновений и сказал:

— Нельзя ли, мистер Джимини, передать пинту тем джентльменам снаружи, и добавить в каждую кружку бренди, чтобы они знали, что пьют нечто забористое?

— Их зовут Длинный Том, Короткий Том и Том-Том, — ответил Джимини, доставая кружки. — Приятные ребята, кстати, тройняшки. Вполне самостоятельные, хотя, вы могли бы сказать про них, что у них одна голова на всех, и не самая светлая к тому же. Хотя, вполне сойдет, чтобы пугать ворон.

— И всех троих зовут Том? — уточнил Ваймс.

— Верно. Так уж случилось, что это у них семейное. Видите ли, их отца тоже звали Томом. Может их так назвали, чтобы не путать. Их просто запутать. Они сейчас на мели, но если вы дадите им работу, они её выполнят, потом переделают и будут продолжать до тех пор, пока вы не скажете им остановиться. В деревне нет попрошаек, ясно? Здесь всегда найдется работенка. После того, как вы уйдете, я налью им по капельке бренди. Не стоит их запутывать, если вы уловили мою мысль.

Хозяин поставил кружки на поднос и исчез в ярком после полумрака бара дверном проеме. Ваймс быстро нырнул за стойку бара и, не останавливаясь, вынырнул обратно. Пару секунд спустя Ваймс как ни в чем ни бывало стоял облокотившись у стойки. В этот миг в открытую дверь заглянули три лица. С некоторым опасением Ваймсу были продемонстрированы три поднятых вверх больших пальца, и лица вновь исчезли из вида, на случай, если Сэму вздумается взорваться или у него вдруг вырастут рога.

Джимини вернулся в бар с пустым подносом и наградил Ваймса довольной улыбкой.

— Вы завели себе новых друзей, сэр, но не смею вас задерживать. Уверен, у вас ещё много дел.

«Он коп, — подумал Ваймс. — Я могу отличить полицейскую дубинку с первого взгляда. Это же заветная мечта любого копа: уйти в отставку с улиц и завести где-нибудь небольшой бар. А поскольку ты коп, и невозможно перестать быть им, то ты в курсе всех дел. Я знаю, кто ты, а ты не знаешь, что я знаю. И со своих позиций я могу назвать это результатом. Но вам придется подождать, мистер Джимини. Я знаю, где вы живете».

Ваймс издалека услышал медленную и тяжелую поступь. К бару начали подтягиваться местные в рабочей одежде с разнообразными штуками, которые большинство опознало бы как сельскохозяйственные инструменты, а Ваймс мысленно определил как оружие, пригодное для нападения. Неприятельские войска остановились за дверью, и Ваймс услышал перешептывание. Все три Тома рассказали свежие новости, которые были восприняты с недоверием или даже с презрением. Наконец, было принято какое-то решение. Не слишком радостно.

Неприятель двинулся внутрь, и мозг Ваймса моментально подготовил на них справку. Экспонат номер один был стариком с длинной белой бородой, и, о небеса, в смокинге. Они в самом деле здесь их носят?

Вне зависимости от его имени остальные скорее всего звали его «дедом». Он робко коснулся указательным пальцем лба, отсалютовав всем, и двинулся к барной стойке. Дело было сделано. У него в руках был огромный крюк — не самое милое оружие. Экспонат номер два был с лопатой, которую, если человек умеет с нею обращаться, можно использовать и как топор, и как дубину.

От Ваймса не ускользнуло, что и этот тип был в смокинге, а его приветствие было похоже на слабое подобие взмаха рукой.

Номер три нес в руке ящик с инструментами (ужасное оружие, если размахивать аккуратно), он быстро прошмыгнул мимо Ваймса, едва удостоив его взглядом. Он выглядел юным и довольно худощавым, но даже при этом, с ящиком можно развить неплохую инерцию. Четвертым шёл ещё один пожилой селянин в кузнечном фартуке, но сшитом неверно, из чего Ваймс заключил, что тот не кузнец, а коновал. И по смыслу эта профессия ему хорошо подходила: мужчина был низкого роста и сухощавым, что было удобно, чтобы залезать под лошадь. Коновал поприветствовал вполне радушно, и Ваймс не сумел определить, было ли под фартуком спрятано что-то опасное. Ваймс ничего не мог поделать с этими вычислениями. Это просто часть работы. Даже когда не ожидаешь неприятностей, на самом деле ты их ожидаешь.

Вдруг все в помещении замерли.

Рядом с мистером Джимини возник несколько бессвязный разговор, который мгновенно стих. В баре появился кузнец. Настоящий засранец. Все чувства Ваймса забили во все колокола. Это вам не страждественские колокольчики. Они грохотали. Окинув коротким взглядом комнату, человек так напористо направился к стойке, что готов был либо врезаться, либо пройти прямо сквозь в неё, и даже сквозь Ваймса. Сэм как бы невзначай подхватил свой стакан с опасного пути, чтобы не позволить хулигану его «случайно» опрокинуть.

— Мистер Джимини! — крикнул Ваймс. — Поставьте выпивку этим джентльменам за мой счет, хорошо?

Это вызвало несколько одобрительных возгласов среди вновь пришедших, но кузнец грохнул рукой похожей на лопату по стойке так, что зазвенели стаканы.

— Я не желаю пить с теми, кто угнетает бедняков!

Ваймс выдержал его взгляд и ответил:

— Прошу прощения, не захватил сегодня с собой свой гнёт. — Это было глупо, потому что парочка выпивох у бара хихикнула, затушив пламя, которое кузнец позабыл оставить на работе, и это сильнее его разозлило

— Кто ты такой, что считаешь себя лучше меня?

Ваймс пожал плечами и ответил:

— Не знал, что я лучше. — А сам лихорадочно думал: «Ты смотришь на меня как важная шишка в маленьком сообществе, и считаешь, что ты крутой, потому что сильный и металл, с которым ты работаешь не может ускользнуть тебе за спину и дать по орехам. Чёрт подери, ты просто болван! Даже капрал Шноббс мог бы сбить тебя с ног, прицельно дав в развилку между ног, а ты бы даже ничего не понял».

Как всякий, кто боится, что будет разбито что-нибудь дорогостоящее, мистер Джимини метнулся к смутьяну и схватил его за руку со словами:

— Ну хватит уже, Джетро. Не устраивай сцен. Его милость просто зашёл выпить, как и любой у кого есть на то право…

Это, казалось, возымело действие, но на лице Джетро застыло агрессивное выражение, накалив атмосферу. Судя по лицам остальных присутствующих они уже привыкли к подобным представлениям. Только никудышный коп не сумел бы прочесть публику в баре, а Ваймс был способен написать целую энциклопедию с комментариями.

В каждом обществе есть свои заводилы, сумасшедшие, или политики-самоучки. Обычно их терпят, потому что они добавляют обществу каплю развлечения, а на их выходки обычно пожимают плечами и говорят: «Просто он такой, какой есть», тучи рассеиваются, и все опять идёт своим чередом. Но Джетро, который уселся в угол, обхватив пивную кружку, словно лев свою добычу, Джетро, по каталогу рисков Ваймса, был пороховой бочкой с зажжённым фитилем. Разумеется, миру порой просто необходимы взрывы, просто не хотелось бы, чтобы он взрывался там, где пьет Ваймс.

Ваймс заметил, что бар снова наполняется, в основном другими сыновьями земли, а так же другими людьми, которые, в не зависимости от того, являлись ли они джентльменами или нет, желали бы, чтобы их так называли. Они носили разноцветные шляпы, белые штаны и без умолку разговаривали.

Снаружи тоже продолжалась активность. На лужайку перед баром прибывали лошади и телеги. Откуда-то слышался стук молота, а за стойкой теперь вовсю хозяйничала жена Джимини, пока её муж носился взад-вперёд с подносом. Джетро сидел в своём уголке словно поджидая удобного момента, периодически бросая в сторону Ваймса острые «кинжальные» взгляды, а так же, по возможности, «кулачные» и «пиночные».

Ваймс решил смотреть в окно. К сожалению в баре оно было самым ужасающим предметом интерьера и довольно колоритным: оно состояло из множества круглых кусочков стекла, сложенных вместе с помощью свинцового оклада. Их предназначение было в том, чтобы пропускать свет внутрь, а не для того, чтобы смотреть наружу, поскольку стекло настолько хаотично преломляло свет, что он фактически ломался пополам. В один кусочек был виден огромный белый кит, который, возможно, на самом деле являлся овцой, но только пока существо не двигалось. Тогда оно превращалось в чудовищную белую поганку. Прохожий оказался без головы, пока не попал в другой кусочек окна, где превратился в один единственный ненормального размера глаз. Сэму-младшему это наверняка понравилось бы, но его отец предпочел временную слепоту, поэтому решил выйти на свет.

«Ага, — подумал он. — Затевается какая-то игра. Ну что ж».

Ваймсу не нравились игры, потому что они вызывали столпотворение, а толпа задает много дополнительной работы копам. Но сейчас-то он был в отпуске, верно? Странное чувство, поэтому он забыл про бар и превратился в обычного зеваку. Он даже не мог припомнить, когда выступал в подобной роли в последний раз. Чувствовал себя… очень уязвимо. Сэм подошел к одному из участников, который забивал какие-то колышки в землю, и спросил:

— Так, что тут у нас происходит?

Поняв, что он ведет себя скорее как коп, а не обычный гражданин, Сэм быстро добавил:

— Если вы, конечно, не против моего вопроса.

Человек выпрямился. Он тоже был в цветной шляпе.

— Вы что, сэр, никогда не видели игру в горшкет? Это же лучшая из игр!

Мистер Гражданин Ваймс изо всех сил постарался сделать вид, что ему очень интересны подробности. Судя по воодушевлению на лице его собеседника, Сэму предстояло узнать правила игры вне зависимости от собственного желания.

«Что ж, — решил он. — Я сам спросил…»

— На первый взгляд, сэр, горшкет похож на любую другую игру с мячом, где противники всеми силами с помощью рук, биты или других устройств пытаются забить гол в ворота своих соперников. Однако, крокет был придуман в теологическом колледже святого Онана в Ветчине-на-Ржи во время игры в крокет, когда новый священник Джексон Чистополе, который теперь стал епископом квирмским, взял свой молоток двумя руками и вместо того, чтобы легонько стукнуть по мячу…

После этого Ваймс сдался, и не только потому, что правила игры были абсолютно непонятны, но и потому что молодой человек позволил своему энтузиазму вырваться наружу и помешать изложить вещи в разумном порядке. Это означало, что поток информации постоянно прерывался всевозможными отступлениями типа: «прошу прощения, мне следовало объяснить раньше, что второй конус не выставляется больше одного раза за гейм, и в обычной игре может быть только один «холм», если конечно, мы говорим о королевском горшкете…

Ваймс умер… солнце упало с неба, злой крокодил проглотил мир, звезды взорвались и пропали, надежда с бульканьем стекла в воронку забвения, твердь заполнилась газом и сгорела. Возникло новое небо, новый диск и, воистину, возможно, даже скорее всего, из моря выползла какая-то живность или не выползала, потому что, может быть, была создана каким-то божеством — тут все зависит от точки зрения верующего. Ящерицы скинули лишнюю чешую, а может и не сбрасывали, потому что сразу превратились в птиц, а червячки в бабочек. Из семечка яблока вырос банан, и, очень вероятно, потянувшаяся за ним обезьяна упала с яблони на голову и вдруг поняла — жизнь-то прекраснее, если её не тратить на висение на чем-то там, и всего лишь за какие-то пару миллионов лет, за которые придумали штаны и декоративные полосатые шляпы… наконец, придумали горшкет, и вот, переродившись волшебным образом, появился Ваймс. Слегка ошарашенный, стоявший на лугу посредине деревни, глядя в улыбающееся лицо спортсмена-энтузиаста.

Все, что он сумел сказать:

— Ох ты, это было познавательно. Большое спасибо. С нетерпением жду начала игры.

На этом месте он решил, что следующим в плане будет быстрое отступление домой, но этому не суждено было осуществиться. За спиной, к сожалению, раздался до боли знакомый голос:

— Эй, ты. Я говорю, эй, ты! Да, ты! Ты же, Ваймс?

Это оказался лорд Ржав, беспощадный старый боевой конь Анк-Морпорка, без чьего уникального восприятия стратегии и тактики никогда не случилось бы столь кроваво доставшихся побед в нескольких войнах. Сейчас он сидел в кресле-каталке, новомодном чуде техники, которое толкал человек, чья жизнь, зная характер его милости, вполне возможно, была совершенно невыносима.

Но ненависть живет недолго, и за последнее время Ваймс понял, что Ржав не более, чем титулованный идиот, ставший с возрастом совершенно беспомощным, но все ещё обладающий раздражающим голосом, который, если его направить в нужную сторону, вполне мог сгодиться для валки леса. Поэтому лорд Ржав больше не был проблемой. Без сомнения пройдет всего пару лет, и он будет ржаветь с миром. Где-то глубоко в своем черством сердце Ваймс восхищался старым сварливым мясником с его вечнозеленой самооценкой и абсолютной готовностью ни о чем не менять свое мнение ни при каких обстоятельствах. Старик воспринял факт, что Ваймс, презренный коп, стал герцогом, а стало быть куда знатнее его самого, как невозможный, поэтому просто его проигнорировал. В списке Ваймса лорд Ржав был опасным шутом, но была одна тонкость — вместе с тем был отчаянно, если не самоубийственно, храбрым. И все бы ничего, если б не самоубийство тех бедолаг и глупцов, которые следовали за ним в бой.

Свидетели говорили, что это нечто сверхъестественное: Ржав, не моргнув глазом, бросался галопом прямо в пасть смерти во главе войска, но стрелы и булавы летели мимо, без счета поражая тех, кто следовал за ним. Это подтверждали свидетели, точнее те, кому посчастливилось наблюдать сражения, укрывшись за подходящими по размеру спасительными камнями. Возможно Ржав умел игнорировать и летящие прямо в него стрелы, но от возраста невозможно отмахнуться просто так, и старик, так и не ставший менее несносным, имел слегка пожухлый вид.

Невероятно, но Ржав улыбнулся Ваймсу и сказал:

— Впервые вижу вас здесь, Ваймс. Неужели Сибилла решила вернуться к своим корням?

— Она хочет, чтобы Сэм-младший слегка испачкал ботинки, Ржав.

— Отлично, что! Это на пользу мальчугану, и поможет ему стать мужчиной, что!

Ваймс так и не понял, откуда в нем берется это взрывное «что». «В конце концов, — решил он, — какой смысл просто кричать «что» без какой-либо видимой причины? Или «что, что»? Зачем это? Почему «что»? Эти «что» были вколочены в разговор, но какого черта, что?»

— А здесь, что, по какому-нибудь официальному делу?

Мысли Ваймса так быстро понеслись вскачь, что Ржав мог расслышать как завизжали прокручивающиеся колеса. Он изучил тон, вид собеседника, тот незначительный, небольшой, но все же ощутимый намёк на надежду, что ответ будет «нет», и позволил ему предположить, что бросить котенка в голубятню будет хорошей мыслью.

Ваймс рассмеялся.

— Ну, Ржав. Сибилла все уши прожужжала о приезде сюда с тех самых пор, как родился Сэм-младший, а в этом году топнула ногой. И я решил, что приказ от супруги следует понимать как официальный, когда! — Ваймс заметил, что человек, стоявший за креслом, попытался скрыть улыбку, особенно когда Ржав ответил громогласным: «Что?!»

Ваймс решил не вставлять: «где?», и вместо этого экспромтом сказал:

— Что ж, вы же сами все знаете, лорд Ржав. Полицейский везде найдет преступление, если решит взглянуть повнимательнее.

Улыбка лорда Ржава осталась, но слегка поувяла, когда он ответил:

— Я бы прислушался к совету вашей доброй жены, Ваймс. Не думаю, что вы найдете здесь что-нибудь стоящее! — Не последовало никакого «что», и это отсутствие «присутствия» каким-то образом послужило своеобразным акцентом.

Ваймс нашел, что всегда полезно занять глупую часть мозга какой-нибудь работой, чтобы разгрузить важную часть, и не мешать ей исполнять важную работу. Поэтому он полчаса следил за первой в своей жизни игрой в горшкет, пока внутренний будильник не подсказал ему, что ему следует вернуться в поместье, дабы успеть почитать Сэму-младшему — желательно что-нибудь такое, где при удаче на каждой странице не будут упоминаться какашки, и потом перенести его в постель.

Его своевременное прибытие было встречено удовлетворительным кивком Сибиллы, которая робко передала ему новую книгу для сына.

Ваймс взглянул на обложку. Название гласило «Мир какашек». Когда его жена отошла, Ваймс быстренько пролистал книгу. Что ж, нужно признать, что мир не стоит на месте, и современные сказки больше не рассказывают про маленьких созданий с крылышками. Переворачивая страницу за страницей, Ваймсу пришло в голову, что кто бы ни написал эту книгу, ему было отлично известно, что может заставить описаться от смеха детишек вроде Сэма-младшего. Отрывок про сплав по реке заставил улыбнуться даже самого Ваймса. Вперемешку с копрологией[259] попадался и интересный материал про септические баки и ассенизаторов, золотарей и о том, как собачьи экскременты помогают выделывать первоклассную кожу, и прочие вещи, про которые вы никогда бы не подумали, что вам следует знать, но когда-то слышали и это отложилось в памяти.

Как оказалось это был тот же автор, что написал «Пись-пись», и если бы Ваймса попросили проголосовать за лучшую книгу, то он отдал бы свой голос именно за «Пись-пись». Его энтузиазм, видимо, подогревался каким-то тайным бесом, который подталкивал Ваймса дополнительно озвучивать все встречавшиеся в книге события.

Позже, после ужина, Сибилла спросила его, как прошел вечер. Особенно она заинтересовалась, когда он сообщил, что видел игру в горшкет.

— О, они до сих пор играют? Как чудесно! И как все прошло?

Ваймс отложил нож с вилкой и на пару секунд задумчиво уставился в потолок, а потом ответил:

— Так, я какое-то время болтал с лордом Ржавом, и, разумеется, спешил, потому что мне нужно было к младшему, но удача улыбалась «священникам», когда их пробивающий сумел окопать пару «фермеров», удачно использовав короб. Было несколько обращений к судье, он даже сломал свой молоток во время разбора дела, но на мой взгляд, его решение было вполне обосновано, поскольку «фермеры» сыграли ястребиный обход. — Он перевел дыхание. — Когда игра возобновилась, «фермеры» так и не сумели найти свою игру, но получили передышку, когда на центр поля вышла овца, и «священники», решив, что игра закончилась, слишком расслабились, и в это время Джей Хиггинс совершил великолепный подпил под животом жвачного…

Наконец, поняв, что тарелки остывают, Сибилла остановила Ваймса, со словами:

— Сэм! Как ты успел стать экспертом в этой благородной игре?

Ваймс снова взял приборы:

— Прошу, даже не спрашивай, — он вздохнул. В это время в его голове крохотный голосок сказал: «лорд Ржав сказал мне, что здесь мне нечего делать. О, боже! Разве мне не стоит узнать, что именно, что?»

Он прочистил горло и сказал:

— Сибилла, ты сама заглядывала в книгу, которую я читал Сэму?

— Конечно, дорогой. Фелисити Бидл самая известная детская писательница. Она пишет уже давно.

Она написала «Мелвин и большая варка», «Джоффри и волшебная наволочка», «Утенок, который считал себя слоном»…

— А про слона, который считает себя утенком не писала?

— Нет, Сэм, потому что это было бы глупо. О, а ещё она написала «про Дафну и ковыряние в носу», а за «Большую проблему Гастона» ей в пятый раз присудили премию Глэдис Х. Дж. Фергюсон. Заметил, она помогает заинтересовать детей чтением книг?

— Да, — ответил Ваймс, — но в них написано про какашки и безумную утку!

— Сэм, это же неотъемлемая часть человеческой жизни, так что не будь ханжой. Сэм-младший теперь настоящий деревенский мальчуган, и я очень им горжусь. Ему нравятся книги, и в этом все дело! Мисс Бидл спонсирует программу стипендий квирмского колледжа благородных девиц. Она могла бы очень разбогатеть, но я слышала, она приобрела яблоневый коттедж — его отсюда видно, он на другой стороне холма. И думаю, было бы правильно, если не возражаешь, чтобы мы пригласили её в гости в поместье.

— Разумеется, — ответил Ваймс, хотя его покорность полностью объяснялась тем, как был сформулирован вопрос его супругой и с какими интонациями задан, так что вопрос о приглашении мисс Бидл был решен.

Этой ночью Ваймс спал намного лучше, в основном благодаря тому, что где-то неподалеку его поджидала загадка, которая требовала решения. От предвкушения у него даже зудели пальцы.

Глава 6

Утром, как обещал, он взял сына покататься на лошади. Ваймс ездил верхом, но ненавидел это занятие. Тем не менее, падать со спины какой-нибудь клячи на голову полезное искусство, которым стоит овладеть каждому молодому человеку, чтобы избегать делать это в будущем.

Однако, остальная часть дня пошла наперекосяк. Ваймс был метафорически и всего лишь в одном шаге от фактически был утащен Сибиллой к её подруге Ариадне. Эту даму боги наградили шестью дочерьми-близнецами. В гостиной же, куда проводили его с Сибиллой, присутствовало только пять девушек. Сэма представили как «нашего дорогого прославленного командора Ваймса» — именно так, как он ненавидел, хотя под ласковым, но внимательным взглядом Сибиллы, Сэм благоразумно не стал высказываться вслух, по крайней мере, с использованием нецензурных слов. Поэтому ему оставалось улыбаться и скучать, пока они кружили вокруг него как огромные мотыльки, а он отмахивался от добавки кекса и чая (против которого он ничего не имел бы, если бы тот не был по цвету и запаху похож на то, во что превращается нормальный чай сразу после его использования). Если хорошенько подумать, Сэм Ваймс даже любил чай. Правда, на его взгляд чай не являлся настоящим, если сквозь него можно было разглядеть дно чашки.

Ещё хуже угощения была предложенная тема беседы, которая свернула на обсуждение шляпок, предмет, в котором невежество Ваймса было не просто полным, но и тщательно оберегаемым. Кроме того, ему натирали узкие штаны: ужасная вещь, которую заставила его надеть Сибилла, утверждая, что он в них выглядит как настоящий сельский помещик. По всей видимости у сельских жителей в нижней части тела были какие-то анатомические отклонения.

Помимо Ваймса с Сибиллой был приглашен молодой омнианский священник, облаченный в скромную черную рясу, с которой у него точно не было никаких анатомических проблем. Ваймс не имел ни малейшего понятия, зачем здесь молодой человек, но очевидно, что девушкам требовался кто-то, кому они могли подливать слабый чай, подкладывать мучное и кто бы мог поддерживать их бессмысленное щебетание, когда никого, вроде Ваймса не оказывалось под рукой. Когда к шляпкам интерес был потерян, единственными темами остались получение наследства и предстоящие баллы. Поэтому, учитывая его растущее расстройство от чисто женского общества, чая цвета мочи и беседы, которую не увидишь и под микроскопом, Ваймс задал вопрос:

— Простите, что спрашиваю, дамы, но чем вы собираетесь заняться… я имею в виду, в жизни?

В ответ он увидел пять абсолютно непонимающих лиц. Ваймс не мог отличить одну близняшку от другой, кроме Эмилии, которая, по всей видимости, не только западала в память, но и застревала в дверях, и которая ответила Ваймсу голосом, исходящим откуда-то из глубин её тела:

— Прошу прощения, командор, но, полагаю, мы не поняли, с чем именно вы до нас снизошли?

— Я хотел сказать, э, на что вы собираетесь жить? Кто-то из вас нашел работу? Как вы добываете хлеб насущный? Что вы делаете руками? — Ваймс не знал, что думает Сибилла о его вопросе, поскольку не видел её лица, но мать девочек смотрела на него с радостным увлечением. Что ж, если уж получать по шее, стоит пройти весь путь до конца. — Дамы! Я хочу сказать следующее: как вы собираетесь устроить своё будущее? Чем будете зарабатывать на жизнь? Разбираетесь вы в чем-то, кроме шляпок? В кулинарии, например?

Другая дочь, вполне возможно, что это была Мавис, хотя Ваймс мог не угадать, прочистила горло и ответила:

— К счастью, командор, для этого есть слуги. Мы же леди. Для нас было бы крайне неразумно заниматься торговлей или коммерцией. Это был бы настоящий скандал! Такое просто непозволительно.

Теперь стало заметно, что происходит борьба кто кого полностью разочарует, или, сперва, кем. Но Ваймс сумел сказать:

— Разве ваша сестра не работает в бизнесе, связанном с деревом?

Удивительно, что ни их мать, ни Сибилла до сих пор не вмешались. Теперь ответила третья сестра (быть может Аманда?). Кстати, почему, ради всего святого, они носят эти глупые полупрозрачные платья? Невозможно выполнять повседневную работу в подобной одежде. Аманда (предположительно это была она) осторожно ответила:

— Боюсь, для нашей семьи несколько неприятно обсуждать нашу сестру, ваша светлость.

— Что? За то, что она работает? Почему?

Другая девушка, Ваймс уже не мог угадать, кто, сказала:

— Но, командор, ведь теперь она не может рассчитывать на достойное замужество… э, с джентльменом.

Все становилось слегка запутанно, поэтому Ваймс сказал:

— Поясните мне, леди, кто по вашему «джентльмен»?

После недолгого шушуканья была выбрана жертва — другая сестра, которая очень нервничая, произнесла:

— Мы так понимаем, что джентльмен это мужчина, который не пачкает свои руки любым трудом.

Говорят адамантиум самый твердый из материалов, но даже он мог погнуться о спокойствие Сэма Ваймса, когда он ответил, тщательно выговаривая каждый слог:

— О, стало быть, бездельник. И как же, молю объясните, вы собираетесь ухватить подобного джентльмена?

Девушки выглядели так, словно в самом деле готовы были молиться. Одна из них нашлась, что ответить:

— Понимаете, командор, наш несчастный отец потерпел неудачу на финансовом рынке, так что, боюсь, что до смерти нашей двоюродной бабушки Мэриголд, на которую мы возлагаем большие надежды, нам не откуда ждать приданного.

Пока с трудом державшемуся Сэму Ваймсу объясняли в чем смысл «приданного», небеса затаили дыхание, а на окнах начал образовываться ледок.

Наконец он прочистил горло и сказал:

— Леди, на мой взгляд, решение этой проблемы в том, чтобы вы оторвали свои привлекательные попки и вышли в мир, чтобы идти по нему своей дорогой! Какое ещё приданное?

Вы хотите сказать, что кому-то нужно заплатить за то, что он на вас женится? В каком веке вы живете? Вы видите меня или самого тупого на свете человека, которого вы можете себе представить? — Он оглядел симпатичную Эмилию и подумал: «Боже мой, да мужики выстроятся в очередь, дорогая, и будут драться за твою руку. Как получилось, что ещё никто тебе об этом не сказал? Аристократизм это хорошо, но практичность куда лучше. Выбирайся в свет, и пусть он увидит тебя и найдет для тебя какое-нибудь слово. Например: Ух ты!» Вслух же он продолжил так:

Честно говоря, вокруг для юной леди полно работы, особенно, если у неё есть голова на плечах. Бесплатной больнице леди Сибиллы всегда требуются умные девушки для работы медсестрами. Хорошая заплата, привлекательная униформа, и отличный шанс заполучить способного молодого врача, начинающего звездную карьеру, особенно если вы подтолкнете его ногой. Плюс, медсестры обычно знают много забавных неприличных историй о том, какие предметы люди помещают в… Возможно, это вам знать рано, но все равно, есть возможность стать заведующей, если наберете определенный вес. Очень ответственная работа, полезная для общества в целом и позволяющая в конце рабочего дня получить удовлетворение оттого, что вы сделали что-то хорошее.

Ваймс оглядел розовые и бледные личики, собираясь с силами, чтобы шагнуть в неведомое, и продолжил:

— Разумеется, если вы хотите заниматься шляпками, тогда у нас с Сибиллой есть подходящая собственность в Старых Башмачниках, в городе, которая сейчас пустует. Там, конечно, крутой район, но сейчас большой приток троллей и вампиров, курс доллара устойчивый, а темному доллару на них начхать, особенно потому, что они платят доллар сверху за все, что хотят. Довольно сложный район, ага.

Людям приходится ставить стулья со столами прямо на мостовую, и их даже не всегда воруют. Мы можем сдать помещение бесплатно на три месяца, чтобы посмотреть, как у вас пойдут дела. Потом вы, возможно, научитесь особенностям термина «аренда», хотя бы ради самоуважения. Поверьте, девушки, самоуважение получается тогда, когда вам не приходится сидеть сиднем, в ожидании смерти какой-то старушки, чтобы украсть её пожитки.

Ваймс воспринял переглядывание девушек с выражением того, что можно было назвать озарением, что они могут начать полезную жизнь, за благоприятный знак и добавил:

— Но, чем бы вы ни занялись, перестаньте читать глупые проклятые любовные романы!

На этом, однако, возник намёк, или, возможно, попытка к сопротивлению революции. Одна из девиц стояла рядом со священником словно тот был её собственностью. Она с вызовом посмотрела на Ваймса и сказала:

— Прошу, не сочтите меня прямолинейной, командор, но я скорее выйду замуж за Джереми и стану помогать в его духовных трудах.

— Очень хорошо, — сказал Ваймс, — вы любите его, а он вас? Высказывайтесь, прошу.

Молодые кивнули, залившись краской, одним глазом косясь в сторону матери «невесты», чья широкая улыбка добавляла баллы в их копилку.

— Что ж, тогда полагаю, с вами можно сказать все ясно, а вам молодой человек стоит задумать о новой хорошо оплачиваемой работе. С этим я ничем помочь не могу, но вокруг полно религий, и будь я на вашем месте, я бы произвел впечатление на какого-нибудь епископа своим благоразумием, которое необходимо каждому священнику прежде всего остального… ну, почти всего. И помни — наверху всегда найдется место… Хотя в случае религии, не на самом верху, верно, а? — Ваймс секунду подумал и добавил: — Но, возможно, будет лучше, леди, оглядеться вокруг в поисках подходящего способного молодого человека, неважно кого — дворянина или нет, но если он подходящий, цепляйтесь за него, поддерживайте, помогайте ему когда ему трудно, но, главное, будьте рядом, когда он в вас нуждается, и убедитесь, что он всегда под рукой, когда он нужен вам. Если вы будете держаться с ним спина к спине, то из этого обязательно выйдет что-то стоящее. Однажды это определенно сработало ранее, верно, Сибилла?

Его супруга рассмеялась, и ошарашенные девушки покорно кивнули, словно действительно все поняли, но Ваймс был рад увидеть ободряющий кивок от леди Сибиллы, что вселяло надежду, что ему не придется дорого расплачиваться за свои высказывания этим драгоценным цветочкам.

Сэм огляделся, словно в поисках темы для подведения итога:

— Ну что? С этим вроде разобрались, так?

— Простите, командор? — Ваймсу потребовалось некоторое время, чтобы понять, откуда доносится голос. Эта девушка за все время не проронила ни слова, но все тщательно записывала в свой блокнот. Сейчас она смотрела на него внимательнее, чем остальные сёстры.

— Да? Чем могу помочь, мисс? Не подскажете свое имя?

— Джейн, командор. Я пытаюсь стать писательницей.[260] Могу я поинтересоваться, насколько приемлемой вы считаете данную карьеру для молодой особы?

«Джейн, — подумал Ваймс, — та, что со странностями». Она была столь же скромной, как остальные сёстры, но каждый раз, когда Сэм встречался с ней взглядом, ему казалось, что девушка видит его насквозь.

Немного опешивший Ваймс откинулся в кресле и ответил:

— Это не сложная работа, учитывая то, что все слова уже давно придуманы, так что на этом можно сэкономить время. Помня об этом, нужно просто расставить их в другом порядке. — На этом все его ограниченные знания о литературном творчестве закончились, но он ещё добавил:

— А о чем вы собираетесь писать, Джейн?

Девушка смутилась:

— Знаете, командор, в данный момент я работаю над романом о сложностях личных отношений, со всеми надеждами, мечтами и недоразумениями. — Она, словно извиняясь, нервно кашлянула.

Ваймс надул губы.

— Мда. Звучит как отличная идея, мисс, но ничем не могу помочь. Хотя, на вашем месте, и тут я говорю с высоты своего опыта, я бы добавил побольше драк, скелетов в шкафу… и возможно какую-нибудь войну, хотя бы в качестве фона для повествования?

Джейн неуверенно кивнула.

— Хорошее предложение, командор, и очень полезное, но может тогда отношения отойдут на второй план?

Ваймс обдумал эту мысль и ответил:

— Что ж, возможно, вы и правы. — Затем, откуда ни возьмись, возможно из какой-то черной дыры, его пронзила внезапная мысль, как иногда случалось в кошмарах. — Интересно, задумывался ли какой-либо автор об отношениях между охотником и жертвой, полицейским и таинственным убийцей, про служителя закона, который чтобы хорошо выполнить свою работу, должен думать как преступник, и, возможно, к своему неудовольствию узнает, что в этом преуспел. Это просто идея. — Осекшись, добавил он, подумав, откуда, черт возьми, она могла взяться. Быть может его на это подвигла эта странная Джейн и даже, возможно, сможет её решить.

— Кому ещё чаю? — заявила довольная Ариадна.

* * *

По дороге домой в коляске леди Сибилла была очень молчалива, так что Ваймс решил сразу броситься в омут с головой и будь, что будет. Супруга выглядела задумчивой и это настораживало.

— Сибилла, я все испортил?

Жена ответила непонимающим взглядом, и через секунду ответила:

— Ты имеешь в виду, когда сказал этому букету бесценных цветов перестать ждать в тоске на клумбе, выбираться в мир и что-то сделать? Святое небо, конечно, нет! Ты сделал все правильно, так как я и ожидала, Сэм. Как всегда. Я говорила Ариадне, что ты не подведешь. У неё мало средств, и если бы ты не дал им наставление, ей бы пришлось прогонять их лопатой. Нет, Сэм. Я просто задумалась о том, что творится в твоей голове. Только и всего. Я хотела сказать, многие считают, что быть полицейским просто такая работа, но только не ты, верно? Я так тобой горжусь, Сэм! И не хочу, чтобы ты менялся, но порой беспокоюсь. И все равно, ты молодец! Жду с нетерпением, что же такого напишет юная Джейн.

* * *

На следующий день Сэм взял сына на рыбалку, несмотря на полное отсутствие собственных навыков в этом деле.

Но Сэму-младшему было все равно. Среди огромных залежей игрушек в игровой он раскопал сачок для креветок, и гонялся по мелководью за раками и порой неподвижно замирал, увидев что-нибудь интересненькое. Избавившись от первоначального шока, Ваймс заметил, что сын делает это с совершенно счастливым видом, и даже при случае показал что-то любящему отцу, какую-то пятнистую как булыжник козявку в воде. Ваймсу пришлось посмотреть, и это поразило Сэма даже больше чем его сына, который на обратном пути домой на обед объяснял отцу, что следил, не будет ли рыба какать. Этот вопрос ни разу в жизни не посещал Ваймса, но по всей видимости был очень важен для его сына. Да ещё настолько, что всю обратную дорогу к дому его приходилось удерживать, чтобы он не сбежал обратно к ручью, чтобы посмотреть выходят ли они на берег, потому что в противном случае, э, фу!

Глава 7

Сибилла обещала Сэму-младшему ещё одну вылазку на домашнюю ферму, так что Ваймс остался сам по себе, или точнее как это бывает с копами, оказывающимися в тихой деревне, со своими подозрениями. Ваймс думал по-уличному. Он не знал, чем заняться в деревне, но возможно это было связано с ловлей хорьков или чем-то связанным с распознаванием мычащих созданий с первого взгляда, без необходимости заглядывать им под хвост.

Прогуливаясь по бескрайним просторам своей собственности на начавших болеть ногах, он пожалел, что под ногами нет мостовой, и в который раз почувствовал звоночек. Это был тот самый сигнал, от которого встают дыбом волоски на шее копа, когда отточенные чувства подсказывают ему что-то не так и требуют что-то предпринять.

Но здесь был и другой коп, не так ли? Настоящий старый топтуп, отошедший от дел, поваляться на травке, но бывших копов не бывает, верно? Ваймс улыбнулся. Не пора ли пойти выпить с мистрером Джимини?

Голова гоблина оказалась пустой, за исключением вечной троицы, сидящей снаружи на скамье у двери. Ваймс уселся у бара со стаканом свекольного пива мадам Джимини и доверительно наклонился к бармену.

— Итак, мистер Джимини, что в округе есть интересного для старого копа?

Джимини открыл было рот, но Ваймс продолжил:

— Розвудовская дубинка, так? Стража Псевдополиса? Уверен, я прав. Тут все чисто. Это же мечта любого копа, и ты забрал свою верную дубинку с собой, чтобы иметь надежного друга на случай, если ликер попадет клиенту не в то горло и он не понимает намеков. — Ваймс облокотился на стойку и водил пальцем по крохотной лужице пролитого пива. — Но работа никогда не оставляет, верно? А если содержишь бар, то все усложняется, поскольку порой слышишь кое-что, но ничего не можешь сделать, поскольку ты уже не коп, но все равно помнишь, кто ты. И где-то глубоко в душе засело беспокойство о том, что дело нечисто. Это даже я могу сказать. Это полицейский нюх. Я тоже чую. Это проникает даже сквозь подошвы моих ботинок. Тайны и ложь, мистер Джимини. Тайны и ложь.

Джимини вытер пролитое пиво полотенцем и сказал как бы между прочим:

— Знаете, командор Ваймс, в деревне все иначе. Людям кажется, что деревня это такое место, где они могут спрятаться. Но это не так. В городе ты просто ещё один прохожий в толпе. В сельской местности деревенские будут пялиться на тебя, пока ты не скроешься из вида. Ты просто ещё одна достопримечательность. Как вы упомянули, я больше не коп: у меня нет жетона и нет желания вмешиваться. А теперь, если не возражаете, у меня есть дела. Скоро явятся клиенты. Берегите себя, ваша милость.

Ваймс не позволил ему сорваться с крючка.

— Забавный факт, мистер Джимини. Я знаю, что вы арендуете этот бар, и, что удивительно, я являюсь владельцем земли. Мне, конечно, очень жаль, но перед тем как зайти, я взглянул на карту и обнаружил, что бар находится как раз на этой земле, и вот ведь незадача, я её владелец. Не слишком по-республикански, я знаю, просто интересно, мистер Джимини — может ли оказаться так, что не всем в этой тихой местности по душе командующий городской Стражи, а? — перед внутренним взором Ваймса промелькнул образ старого лорда Ржава, простодушно говорящему ему, что здесь делать нечего.

Лицо Джимини застыло, но Ваймс, хорошо знакомый с этой игрой, увидел небольшое подергивание, которое он расшифровал как: «да, но я вам ничего не говорил и у вас нет свидетелей, что говорил. В том числе вы, друг мой».

Дальнейший разговор был прерван появлением сынов земли, которые один за другим стали появляться в баре, чтобы отметить конец трудового дня. На этот раз в их поведении было меньше подозрительности, когда они приветствовали Ваймса, поэтому он остался сидеть, сжимая стакан с пинтой остро-приправленного свекольного сока и просто наслаждался моментом. Этот момент оказался недолгим и прервался сразу же с появлением кузнеца, который целенаправленно направился прямо к нему:

— Эй, ты занял моё место!

Ваймс огляделся. Он сидел на скамье, которую было трудно отличить от других, стоящих в зале, но он мысленно согласился, что существует подобная вероятность и нечто мистическое в том месте, которое занял именно он. Поэтому он прихватил свой стакан и переместился на другое незанятое место, где тут же услышал:

— И это тоже моё, ясно?

«Вот, чёрт! Да я слышу задиристые нотки».

Ваймс не был зачинщиком, верно, а у кузнеца был вид настроенного подраться человека, и Ваймс был самым подходящим кандидатом.

Сэм почувствовал как медный кастет в кармане его штанов слегка шевельнулся, разминаясь. Отправляясь в отпуск, Ваймс слегка покривил душой, обещая не брать с собой оружие.

Однако, он решил, что кастет оружием не считается, если хочешь быть уверенным, что останешься живым. Скорее нужно называть его инструментом самообороны, видом щита, если хотите, особенно если вам нужно воспользоваться самообороной до того, как на вас нападут.

Сэм поднялся на ноги.

— Мистер Джетро, я буду вам признателен, если вы будете столь любезны и выберите, на каком месте вы собираетесь сидеть этим вечером, после чего я продолжу мирно пить свое пиво. Заранее спасибо.

Кто-то умный сказал, что вежливый ответ в баре никогда не срабатывает. Кузнец раскалился как железо в его горне.

— Никакой я тебе не Джетро. Для тебя я мистер Джефферсон, ясно?

— А вы можете звать меня Сэм Ваймс. — Сэм увидел, как Джефферсон демонстративно поставил свой стакан на стойку бара и отправился навстречу Ваймсу.

— Я знаю, как тебя называть, мистер…

Ваймс чувствовал гладкую медную поверхность кастета, отполированную до блеска за годы вынимания из кармана, и, не нужно добавлять, обработки о нечаянные подбородки. Едва он сунул руку в карман, кастет сам прыгнул в руку.

— Прошу прощения, ваша милость, — раздался голос Джимини, который аккуратно отодвинул Ваймса, и оказался перед носом кузнеца: — Остынь, Джетро. Чего ты сегодня завелся?

— Ваша милость? — фыркнул Джетро. — Ни за что на свете не стану его так звать! Не желаю целовать твои сапоги как все прочие! Заявился тут, лорд с горы, командует всеми, словно купил себе это место! Так или нет? Тебе принадлежит эта земля! Одному человеку целая страна! Так не правильно! Скажи, как так вышло? Давай, ответь!

Ваймс пожал плечами.

— Ну, я не эксперт, но как я понимаю, один из предков моей жены ради этого надрал кому-то задницу.

Лицо противника злорадно просияло, когда он сорвал с себя кожаный кузнечный фартук:

— Что ж, ладно. Тогда нет проблем. Значит так это происходит, да? Все честно. Знаешь, что я отвечу? Я надеру задницу тебе, здесь и сейчас, и вот как я поступлю ещё, я сделаю это с привязанной за спиной одной рукой, поскольку ты ниже меня ростом.

Ваймс услышал за спиной тихий деревянный стук: это бармен тихонько вытаскивал двухфутовую розвудувскую дубинку из-под барной стойки.

Джетро, похоже, тоже его услышал, поскольку выкрикнул:

— Даже не пытайся, Джим. Я вырву её у тебя раньше, чем ты догадаешься, что случилось, и засуну туда, где не светит солнце.

Ваймс оглядел остальных клиентов, которые очень похоже претворились каменными изваяниями.

— Послушай, — сказал Сэм. — Ты ведь на самом деле не хочешь со мной драться, верно?

— Хочу, ещё как! Ты же сам сказал. Какой-то там предок получил всю округу, надрав кому-то задницу, так? А кто сказал, что больше нельзя драться?

— «Бурлей и Рукисила», сэр, — ответил вежливый, но слегка прохладный голос за спиной силача. К удивлению Ваймса это оказался Вилликинс. — Я не жесток, сэр, и не стану стрелять в живот, но наверняка заставлю пересчитать пальцы на ногах. Нет, прошу, не стоит делать резких движений. У арбалетов «Бурлей и Рукисила» очень легкий спуск.

Ваймс снова начал дышать, когда Джетро поднял руки. Где-то глубоко посреди его ярости нашлось место для самосохранения ценой в полпенса. Тем не менее, в лицо Сэму кузнец бросил:

— Значит, тебя охраняет наемный убийца, так?

— На самом деле, сэр, — тихо ответил Вилликинс. — Я нанят командором Ваймсом в качестве джентльмена для джентльмена, а арбалет мне нужен поскольку его носки иногда начинают отстреливаться. — Он посмотрел на Ваймса. — Какие будут указания, командор? — И тут же крикнул: — Не с места, мистер! Насколько я знаю, кузнецам нужны обе руки. — Он снова повернулся к Ваймсу: — Простите за вмешательство, командор, но мне известны подобные типы.

— Вилликинс, ты ведь тоже из таких.

— Разумеется, сэр. Спасибо, сэр, и я бы не стал доверять такому, как я ни на дюйм, сэр. Я легко узнаю худших из подобных типов. У меня есть зеркало.

— Так, вот что я хочу. Я хочу, чтобы ты немедленно опустил проклятую штуку, Вилликинс. Могут пострадать люди! — Спокойно сказал Ваймс.

— Да, сэр, именно таким и было моё намерение. Мне было бы трудно глядеть её светлости в лицо, если бы с вами что-то случилось.

Ваймс перевел взгляд с Вилликинса на Джетро. В нем бурлил гнев, который требовалось остудить. Но парня не в чем было винить. Сам Ваймс неоднократно думал так же.

— Вилликинс, — сказал Сэм, — пожалуйста, аккуратно положи хреновину и возьми блокнот и карандаш. Благодарю. А теперь запиши дословно: «Я, Самуэль Ваймс, ставший не по своей воле герцогом анкским, желаю обсудить, ха-ха, с моим другом Джетро…» Как бишь твое полное имя, Джетро?

— Послушайте, мистер, я не собираюсь…

— Я спросил тебя твое треклятое имя, мистер! Джимини, как его полное имя?

— Джефферсон, — ответил бармен, державший дубинку словно щит. — Но, послушайте, ваша светлость, вы же не хотите…

Ваймс отмахнулся от него и продолжил диктовать:

— На чем я остановился? А, да! «с моим другом Джетро Джефферсоном в дружеском поединке за право владения поместьем и окрестными угодьями, чем бы они, ко всем чертям, не оказались, и каковые отойдут тому из нас, кто первым не завопит «пусти, дядя!», и в случае, если это буду я, то с моей стороны не последует преследований любого рода моего друга Джетро, и моего слуги Вилликинса, который умолял меня не ввязываться в этот дружеский обмен тумаками». Записал, Вилликинс? Я даже выдам тебе освобождение от тюрьмы, чтобы ты мог предъявить его её светлости, если вдруг у меня будет синяк. Так, давай подпишу.

Вилликинс неохотно отдал блокнот.

— Не думаю, что это успокоит её светлость, сэр. Послушайте, герцогам не полагается… — его голос стих под впечатлением от улыбки на лице Ваймса.

— Ты же не хотел сказать, что герцоги не дерутся, Вилликинс, не так ли? Потому что я отвечу, что слово «герцог» абсолютно точно означает, что нужно драться.

— Ну хорошо, сэр, — ответил слуга, — но, возможно, вы бы хотели его предупредить?..

Вилликинс был прерван толпой клиентов, которые со всей поспешностью рванули из бара и помчались по поселению, бросив опешившего Джетро наедине с противником. На полпути к нему Ваймс обернулся к Вилликинсу и сказал:

— Тебе может показаться, что я закуриваю сигару, Вилликинс, но, полагаю, тебе случайно что-то попало в глаз. Ясно?

— Да, кстати, командор, я ещё и оглох.

— Прекрасно. А теперь давай выйдем на свежий воздух, потому что тут полно стекла и плохо видно.

Джетро был похож на человека, у которого внезапно выбили почву из-под ног, но он не знал, как упасть.

Ваймс закурил сигару и мгновение наслаждался запретным плодом. Он протянул пачку кузнецу, но тот молча отказался.

— Очень разумно, — сказал Ваймс. — Итак, теперь я должен предупредить тебя, что как минимум раз в неделю мне приходится сражаться с людьми, которые пытаются меня убить всем на свете, начиная с меча, заканчивая стульями, а однажды даже громадной рыбиной. Возможно они не желали мне смерти, зато пытались не позволить мне себя арестовать. Послушай, — Сэм обвёл рукой по округе, — вся эта… чепуха, просто случилась сама по себе, хотелось мне того или нет. Прежде всего я простой коп.

— Ага, — ответил Джетро, впившись в него взглядом. — Угнетатель трудящихся масс!

Ваймс привык к подобным выпадам и пропустил их мимо ушей.

— Сегодня массы не угнетаю, оставил кнут и цепи дома. Ладно, признаю, не смешно. — Ваймс заметил, что люди стали возвращаться на площадь перед баром. С ними оказались женщины и дети. Такое ощущение, что посетители бара позвали всех соседей. Сэм повернулся к Джетро. — Будем драться по правилам маркиза Пышнохвоста?[261]

— Что за правила? — спросил кузнец, помахав собирающейся орде.

— Правила спарринга маркиза Пышнохвоста, — ответил Ваймс.

— Если их выдумал какой-то там маркиз, то я не желаю с ними связываться!

Ваймс кивнул.

— Вилликинс?

— Я все слышал, командор, и записал в блокнот: «отказался от Пышнохвоста».

— Ну что же, ладно, мистер Джефферсон, — продолжил Ваймс. — Я предлагаю попросить мистера Джимини дать отмашку.

— Я хочу, чтобы твой лакей записал в эту книжечку, что мою маманю не выкинут из её дома, что бы ни случилось, хорошо?

— Ладно, — согласился Ваймс. — Вилликинс, пожалуйста, подготовь заявление, что пожилая мать мистера Джефферсона не будет выселена из её собственного дома, избита палками, брошена в темницу или подвержена иным побоям, ясно?

Вилликинс, безуспешно пытаясь скрыть улыбку, послюнявил карандаш и все записал. Ваймс сделал мысленно зарубку на память, гораздо тише произнес:

— Злость постепенно выветривается из парня. Он задается вопросом, не погибнет ли. Я ещё даже не замахнулся, а он уже готовится к худшему. Разумеется правильнее было бы надеяться на лучшее.

Толпа росла с каждой секундой. Ваймс даже увидел, как люди принесли какого-то старика на матрасе. Чтобы пробраться быстрее, он подгонял их, стегая по ляжкам своей тростью. Стоявшие на краю толпы матери поднимали детей повыше, чтобы было лучше видно, и все мужчины были вооружены. Это было похоже на крестьянское восстание, но без восстания, и с очень воспитанными крестьянами. Встречавшиеся взглядами с Ваймсом люди, кланялись или хотя бы кивали, женщины приседали или подпрыгивали, не в лад, словно дергающиеся педали органа.

Джимини очень осторожно и, судя по покрытому потом лицу, встревоженно, подошел к Ваймсу и кузнецу:

— Итак, джентльмены, меня выбрали судьей в этом небольшом кулачном состязании, веселой пробе сил и демонстрации мастерства, и ловкости, который только можно устроить летним вечером между друзьями. Все в порядке? — Он с умоляющим видом посмотрел на них и продолжил: — А когда вы закончите, каждого из вас ждёт пинта пива. Пожалуйста, ничего не нарушайте. — Он вытащил из жилета повидавший виды носовой платок и поднял его вверх. — Когда этот платок коснётся земли, джентльмены… — сказал он, и быстро отскочил в сторону.

Скользнувший вниз кусочек материи на какой-то миг бросил вызов гравитации, но в тот же миг, когда он коснулся земли, Ваймс поймал руками выброшенную вперед ногу кузнеца, и очень тихо сказал дергающемуся парню:

— Немного поспешил, не так ли? И чем тебе это помогло? Слышишь, как они хихикают? На этот раз я тебя отпущу.

Ваймс с толчком отпустил ногу, заставив Джетро попятиться. Сэм с удовольствием увидел, что парень присмирел с самого начала, но кузнец собрался с духом и бросился навстречу, но застыл на месте, поскольку Ваймс широко улыбался.

— Вот тебе урок, парень, — сказал Ваймс, — ты только что избежал очень неприятной боли в причиндалах.

Сэм сжал кулаки и махнул приглашающе своему оппоненту поверх левого кулака. Кузнец размахнулся и бросился вперед, но тут же получил удар в коленную чашечку, отчего опустился на землю, но был снова опущен Ваймсом, только на этот раз метафорически:

— Ты что, решил, что я собираюсь побоксировать? Мы, профессионалы, называем это введением в заблуждение. Хочешь побороться? На твоем месте, если бы я был таким же крупным, я бы хотел, но у тебя нет ни единого шанса. — Ваймс печально покачал головой. — Лучше бы ты согласился на маркиза Пышнохвоста. Думаю, эти слова высечены на многих могильных плитах. — Сэм вытащил сигару изо рта, нужно было стряхнуть пепел.

Взбешенный до белого каления Джетро бросился на Ваймса и схлопотал оглушительный удар в голову, одновременно столь же сильный коленом в живот, который выбил из него весь воздух. Они упали вместе, но Ваймс был дирижером оркестра. Он удостоверился, что он оказался сверху, и, наклонившись, прошептал на ухо Джетро:

— Давай проверим, насколько ты умен, так? Умеешь ли ты сдерживать свой нрав? Потому что в противном случае, твой нос станет таким широким, что тебе придется сморкаться в платок, держа его на палке. Может ты на какую-то секунду подумал, что я на такое не способен. Но я уверен, что кузнецы знают когда нужно охладить метал, поэтому я даю тебе шанс сказать, что ты, по крайней мере, сумел уложить герцога на землю на глазах своих друзей, потом мы встанем и пожмем друг другу руки как джентльмены, которыми мы не являемся, толпа похлопает в ладоши, все отправятся в бар выпить пива. Я плачу. Итак, мы на одной волне?

Послышалось сдавленное: «Ага», — и Ваймс поднялся, протянув кузнецу руку. Он поднял сцепленные руки вверх, что вызвало некоторое замешательство, но когда он сказал:

— Сэм Ваймс приглашает всех выпить с ним в заведении мистера Джимини! — каждый стряхнул с себя недоумение, чтобы освободить место для пива. Вся толпа устремилась в бар, оставив Ваймса наедине с кузнецом, не считая верного Вилликинса, который, когда хотел, мог быть удивительно скромным.

Когда все скрылись в баре, Ваймс сказал:

— Кузнецам нужно знать про нрав. Иногда быть холодным лучше, чем горячим. Я ничего про вас не знаю, мистер Джефферсон, но Городской Страже нужны те, кто учится быстро, и я вижу, что у нас вы бы быстро выбились в сержанты. Мы могли бы использовать вас и по кузнечному профилю. Удивительно как часто приходится выправлять старые латы, когда встречаешься лицом к лицу с преступностью.

Джетро уставился на свои ботинки.

— Ну ладно, вы сумели меня побить, но это не значит, что это правильно. Ясно? Вам неизвестно и половины.

Из бара послышались веселые возгласы. Ваймсу оставалось только диву даваться, сколько скоро родится небылиц про эту маленькую драку. Он повернулся обратно к неподвижно стоящему кузнецу.

— Послушай-ка, ты, тупой молокосос! Я не родился с серебряной ложкой во рту! Когда я был ребенком, единственные ложки, которые я когда-либо видел, были деревянными и нужно было быть очень большим везунчиком, чтобы на её конце оказалось что-нибудь съедобное. Я был уличным мальчишкой, понял? Если бы я оказался здесь раньше, то решил бы, что очутился в раю. Здесь живность выпрыгивает тебе прямо под ноги из любых кустов. Но я стал копом, потому что за это платят, и я учился профессии у настоящих копов, потому что, уж поверь мне, мистер, я вставал каждую ночь, зная, что я могу стать кем-то. Потом я нашел хорошую леди, и на твоем месте, парень, я бы тоже постарался найти себе подружку. Так что я поумнел сам, и однажды лорд Витинари, ты должен был слышать о нем, не так ли, парень? Так вот, ему нужен был кто-то, чтобы улаживать дела, а титулы открывают многие двери, поэтому мне не приходится вышибать двери ногой, и знаешь что? Мои ботинки за прошедшие годы видели столько преступлений, что сами выводят меня не очередной след, поэтому я знаю, что здесь есть, что нужно пнуть. И есть ты. Я чувствую, что ты замешен. Давай, выкладывай, что это.

Джетро молча, не отрываясь, пялился на свои ботинки. Вилликинс деликатно кашлянул:

— Командор, возможно поможет, если мы с молодым человеком перекинемся парой слов, так сказать с менее высоких позиций? Почему бы вам пока не полюбоваться на местные красоты?

Ваймс кивнул.

— Сделай одолжение. Если считаешь, что из этого что-то выйдет.

И он пошел и с большим интересом стал рассматривать изгородь из жимолости, пока Вилликинс в до блеска начищенных ботинках и идеальном костюме джентльмена подошел к Джетро, обнял его и сказал:

— У твоего горла находится стилет, и это не дамская шпилька, а настоящий нож с очень острым лезвием. Так то. Ты маленький засранец, но я не командор, и если ты хотя бы шевельнешься, я порежу тебя до кости. Ясно? Не нужно кивать! Отлично, мы учимся, не так ли? А теперь, дорогой друг, я должен тебе сообщить, что командору доверяют и Алмазный Король троллей, и Подгорный Король гномов, по одному слову которых твое бренное тело тут же окажется изрублено тысячей топоров. Это не говоря уж про леди Морголотту Убервальдскую, которая мало кому доверяет, и лорда Витинари, который вообще никому не доверяет. Дошло? Не нужно кивать! А ты, мой юный друг, имеешь наглость ставить его слово под сомнение. Я человек спокойный, но подобные вещи выводят меня из себя. И мне все равно, что я тебе это сказал. Ясно? Я спросил, тебе ясно? О, верно, теперь ты снова можешь кивнуть. Кстати, молодой человек, будьте осторожны, когда вы кого-то называете лакеем, понятно? Некоторые люди могут сделать насильственное исключение. Это совет, парень. Я знаю командора, и ты подумал о своей престарелой маме, и что с ней случится. Я очень сентиментальный человек, поэтому я не хочу увидеть тебя в траурном венке.

Нож исчез из руки Вилликинса так же мгновенно, как и появился. В другой руке джентльмена для джентльмена появилась щеточка, которой он легонько провел по воротнику кузнеца.

— Вилликинс, — позвал Ваймс со своего места. — Не желаешь немного прогуляться? Пожалуйста.

Когда его слуга немного удалился в аллею под деревьями, Ваймс сказал:

— Прости за это, но у каждого есть гордость. Я всегда об этом помню. О том же должен помнить и ты. Я коп, полицейский, и здесь есть нечто, что взывает ко мне. И кажется, что у тебя есть что мне сказать, хотя совсем не о том, кто сидит в замке, я прав? Происходит нечто дурное, ты фактически излучаешь это. Итак?

Джетро наклонился вперед и сказал:

— В труповом подлеске, на холме. В полночь. Долго я ждать не стану.

Затем кузнец повернулся и ушел, не оборачиваясь.

Ваймс зажег новую сигару и направился к дереву, где любуясь пейзажем стоял Вилликинс. Он выпрямился, увидев Ваймса.

— Нам лучше поторопиться, сэр. В восемь часов будет ужин, и её светлость желает, чтобы вы вели себя благоразумно. Она возлагает большие надежды на то, что вы разумно вывернетесь.

Ваймс застонал.

— Хотя бы не официальный прием?

— К счастью, нет, сэр. Не в деревне, но её светлость была очень категорична по поводу сливового вечернего костюма, сэр.

— Она говорит, он заставляет меня казаться лихим, — мрачно ответил Ваймс. — Как ты считаешь, в нем я кажусь лихим? Ты мог бы сказать, что я лихой?

На нижней ветке запела какая-то птичка.

— Скорее быстрый, сэр.

Они отправились домой, помолчав какое-то время, потому что бессмысленно что-то говорить, когда беснуется дикая природа: поет, жужжит, визжит, что, наконец, вынудило Ваймса сказать:

— Интересно, что за чертовщина там надрывается.

Вилликинс склонил голову набок, послушал пару секунд и ответил:

— Камышовка Паркинсона, длинношеяя цапля и плавунец обыкновенный, сэр.

— Откуда ты знаешь?

— О, это просто, сэр. Я посещаю мюзик холл, где часто бывают подражатели птиц и животных. Это заразно. А ещё я знаю семьдесят три звука фермы, а мой любимый — звук фермера, чей сапог засосало в грязь, после чего ему не остается делать ничего иного, кроме как вытащить ногу в носке и встать в ту же грязь. Очень забавно, сэр.

Они добрались до длинной аллеи, ведущей к поместью и под ногами заскрипел гравий. Ваймс тихо сказал:

— Я договорился с молодым мистером Джефферсоном о встрече на Висельном холме в подлеске. Он хочет сообщить мне нечто важное. Напомни, Вилликинс, а что это за подлесок такой?

— Все, что расположено между рощицей и небольшим леском. Технически, сэр, то, что находится на Висельном холме буковая роща. Подлесок означает поросль на вершине холма. Помните Безумного Джека Рамкина? Того, кто, потратив много денег, увеличил холм на тридцать футов? Это он повелел посадить бук на вершине.

Ваймсу нравился звук скрипа гравия под ногами. Он скрывал их разговор.

— Я мог бы поклясться, что мы разговаривали с кузнецом без свидетелей. Но здесь же деревня, верно, Вилликинс?

— Был один человек. Он расставлял силки на кроликов в кустах прямо за вашей спиной, — ответил Вилликинс. — Вполне безобидное занятие, хотя на мой взгляд, он слишком долго возился.

Они ещё шли какое-то время, потом Ваймс сказал:

— Скажи, Вилликинс, если кто-то назначает встречу в полночь в месте, которое называется «подлесок Висельного холма», то что бы ты посоветовал тому, чья жена запретила брать с собой в загородный дом оружие?

Вилликинс кивнул:

— Видите ли, сэр, учитывая, что вы сами вывели правило, что оружием является то, что вы считаете оружием, я бы посоветовал упомянутому человеку проверить, нет ли у него компаньона, у которого, к примеру, есть ключ от шкафа, в котором хранится набор ножей для резьбы по дереву, которые отлично подходят для ближнего боя. А лично я дополнительно включил бы резак для сыра,[262] сэр, поскольку я верю, что единственно важным в смертельном бою является то, чтобы смерть не была вашей.

— Нет, парень, я не могу взять резак для сыра. Я же командующий Стражи!

— И верно, командор. Тогда могу я предложить взять ваш медный кастет, как альтернатива для джентльмена? Я знаю, что вы никогда не путешествуете без него, сэр. Вокруг так много опасных людей, и я знаю, вам бы хотелось, оказаться среди них.

— Послушай, Вилликинс. Мне бы не хотелось втягивать в это дело тебя. В конце концов, это всего лишь догадка.

Слуга отмахнулся.

— Вам бы ни за что на свете не удалось от меня отделаться, сэр, потому что это дело растравило моё любопытство. Я подготовлю вам несколько подходящих колюще-режущих предметов в вашей гардеробной, сэр, а сам с верным луком и избранным набором игрушек отправлюсь в рощицу за полчаса до назначенного вам времени. Луна почти полная, небо чистое, поэтому повсюду будет достаточно теней, так что я выберу местечко потемнее.

Ваймс мгновение смотрел на него, а потом ответил:

— Позволь я тебя поправлю? Не мог бы ты выбрать не самое темное место, а второе и занять его за час до назначенного времени, чтобы посмотреть, кто спрячется в самом темном?

— А! Хорошо! Именно поэтому вы командуете Стражей, сэр, — сказал дворецкий, к потрясению Ваймса, со слезой в голосе. — Вы всегда прислушиваетесь к улице, верно, сэр?

Ваймс пожал плечами:

— Здесь нет улиц, Вилликинс!

Тот в ответ покачал головой.

— Уличный мальчишка навсегда таким и останется, сэр. Это остаётся с вами до самой смерти. Матери уходят, отцы уходят — если вы знали, кем он был, но Улица всегда за вами присмотрит. В крайней нужде, она сохранит нам жизнь.

Вилликинс вырвался чуть вперед и позвонил в дверной колокольчик, чтобы лакей успел открыть дверь как раз к появлению Ваймса на верхней ступени лестницы.

— У вас как раз остается достаточно времени, чтобы послушать как Сэм-младший читает, сэр, — добавил Вилликинс, поднимаясь по лестнице. — Удивительная штука, чтение. Как бы мне хотелось научиться читать, когда я был ребенком. Её светлость в её гардеробной, гости начнут съезжаться через полчаса. Мне нужно идти, сэр. Я должен научить эту толстую жабу — дворецкого — манерам, сэр.

Ваймс вздрогнул.

— Вилликинс, нельзя душить дворецких! Уверен, я читал про это в книге по этикету.

Вилликинс укоризненно посмотрел в ответ:

— Никаких гаррот, сэр. — сказал он, открывая для Ваймса дверь гардеробной, — но он сноб чистейшей воды. Я ещё ни разу не встречал такого дворецкого, кто им бы не являлся. Просто нужно преподать ему урок верного направления.

— Так он же дворецкий, и это его дом.

— Нет, сэр. Это ваш дом, и поскольку я ваш личный слуга — я, по негласному правилу, старше любого из местных ленивых засранцев! Не беспокойтесь, я покажу им, как мы работаем в реальном мире, сэр…

Его прервал громкий стук в дверь, сопровождаемый вращением ручки. Вилликинс открыл дверь и внутрь вошел Сэм-младший, громко провозгласивший:

— Читаем!

Ваймс подхватил сынишку и усадил на стул.

— Ну, парень, как прошел твой вечер?

— Ты знал, — начал рассказывать сын, словно излагая результаты научных изысканий, — что у коровы большие круглые лепешки, а у овцы маленькие, похожие на шоколадки?

Ваймс постарался не оглядываться на Вилликинса, который сдерживал смех. Сэм постарался сохранить серьезный вид и ответил:

— Ну конечно, овцы же меньше.

Сэм-младший хорошенько обдумал этот вопрос:

— Из-под коровки шлепаются лепешки, — заявил он. — В книжке «Где моя корова?» про это не говорится.

Голос ребенка выдавал его крайнее беспокойство таким важным упущением.

— Мисс Фелисити Бидл не могла это пропустить.

Ваймс вздохнул:

— Могу поклясться, не стала бы.

В дверях показался Вилликинс:

— Я вас оставляю, джентльмены. Увидимся позже, сэр.

— Вилликинс? — позвал Ваймс, когда слуга уже взялся за ручку. — Ты упоминал, что мой кастет слишком скромен, по сравнению с твоим. Это правда?

Вилликинс улыбнулся в ответ:

— Вы же против шипастых кастетов, не так ли, сэр? — и тихо прикрыл за собой дверь.

Глава 8

Сэм-младший уже читал сам, что стало большим облегчением для его отца. К счастью труды мисс Фелисити Бидл не полностью состояли из красочных описаний отходов жизнедеятельности во всех их проявлениях. Её малоформатные публикации для самых маленьких были регулярными и очень популярными, по крайней мере среди тех же детей. Это вышло благодаря тому, что писательница тщательно изучала свою аудиторию, и Сэм-младший оглушительно хохотал над «Маленьким свободным народом», «Войной с сопливыми гоблинами» и «Жоффрей и страна Каки». Мальчишкам определенного возраста они исключительно нравились. В данный момент сынишка хихикал и смеялся над книгой «Про мальчика, который не знал, как выковыривать козявки», и для мальчика которому только что исполнилось шесть едва не рыдал от смеха. Сибилла упоминала, что эти книги развивают словарный запас Сэма-младшего, и не только про туалетные темы, и это было правдой — сын действительно стал читать другие книги, где никто не собирается на горшок. Что, если хорошенько задуматься, само по себе фантастика.

Спустя десть минут насыщенного смехом чтения, Ваймс отнес сынишку в кровать, успел побриться и переодеться в ненавистный вечерний костюм за пару мгновений до стука в дверь. «Вот, что значит отдельные ванные и гардеробные… — подумал Ваймс. — Если есть деньги, ничто иное не сможет помочь сохранить счастье в браке».

И чтобы сделать брак ещё счастливее, он разрешил Сибилле ворваться внутрь, одетой в настоящий ураган,[263] чтобы поправить ему рубашку, галстук и пригласить составить компанию.

— Я понимаю, дорогой, ты преподал кузнецу небольшой урок в безобидной стычке… — Она сделала паузу, которая повисла в воздухе как шелковая петля.

В ответ Ваймс сумел ответить:

— Тут творится что-то неладное, я чувствую.

— Мне тоже так кажется, — ответила Сибилла.

— Правда?

— Да, Сэм, но сейчас не подходящее время, чтобы это обсуждать. Гости прибудут с минуты на минуту. Я была бы очень благодарна, если бы ты поостерегся и не стал за ужином никого выбрасывать из окон. — По её стандартам это было чрезвычайно строгое предупреждение. Ваймс поступил так, как поступил бы любой верный муж, что означает — никак. Внезапно внизу раздались громкие голоса и скрип подъезжающих экипажей. Сибилла расправила свои паруса и направилась вниз, чтобы побыть радушной хозяйкой.

Несмотря на все, что воображала его жена, Ваймс отлично вел себя на ужинах, насобачившись на многочисленных мероприятиях в Анк-Морпорке. Вся суть была в том, чтобы не вмешиваться в болтовню остальных гостей и во всем с ними соглашаться, а самому в это время поразмышлять о своем.

Сибилла сделала все возможное, чтобы сегодняшний вечер прошел как можно беззаботнее. Приглашенные были в основном людьми, проживавшими в сельской местности, но не являвшимися деревенскими обывателями. Отставные вояки, священник Ома, мисс Пикингс, старая дева с компаньонкой, другая строгая на вид дама с короткой стрижкой в мужской рубашке и карманными часами, и да, верно, мисс Фелисити Бидл. Ваймс решил, что вляпался, и сказал:

— Ах, да! Кака-дама. — На что она совсем не обиделась, прыснув от смеха и протянула руку со словами:

— Не беспокойтесь, ваша милость, я регулярно мою руки после труда над книгой.

Это вызвало взрыв смеха. Она оказалась маленькой женщиной, обладавшая особым качеством — казалось, что она вибрирует, даже стоя неподвижно. Такое впечатление, если внезапно порвутся незримые путы, высвободившаяся внутренняя энергия вышвырнет её в окно.

Мисс Бидл дружески пихнула его в живот.

— А вы, знаменитый Ваймс, командующий городской Стражей. Неужели приехали, чтобы всех нас арестовать? — Разумеется нужно все это терпеть, если не сдерживать порывы Сибиллы, принимать все подряд приглашения от надутого общества. Но хотя мисс Бидл смеялась, на остальных, словно стопудовый сейф, внезапно обрушилась тишина. Гости покосились на мисс Бидл, а та намеренно следила за Ваймсом, и Сэму был хорошо знаком этот взгляд. Он подсказывал, что его обладателю есть что сказать. Но данный момент был неподходящим, поэтому Ваймс мысленно отметил этот факт в разделе «любопытно».

Несмотря на все опасения Ваймса, в поместье приготовили чертовски вкусный ужин и… что было немаловажным… правила гостеприимства позволили Сибилле махнуть рукой на ряд таких пунктов, которые дома были бы для Ваймса под строгим запретом, даже если бы он умолял на коленях. Одно дело быть арбитром вкусов собственного мужа, другое — своих гостей.

Прямо напротив за столом сидел отставной военный, которого жена уверяла, вопреки его собственным убеждениям, что он не любит тушеных креветок. Мужчина совершенно напрасно вяло протестовал, что ему казалось, что он любит креветок, но получил твердый ответ:

— Может, Чарльз, ты и любишь креветок, но они не любят тебя.

Ваймс посочувствовал бедолаге, который казался озадаченным, как ему удалось обзавестись врагами среди беспозвоночных отряда ракообразных.

— Хорошо, дорогая. А, э, лобстеры меня любят? — уточнил он со слабой надеждой в голосе.

— Нет, родной. Они все с тобой не в ладах. Помнишь, что случилось в «Петрушке» после ужина?

Ветеран покосился на призывно сервированный стол и попробовал снова:

— А, как считаешь, гребешки — они смогут побыть со мной минут пять или около того?

— Святые небеса, Чарльз! Нет, разумеется.

Он вновь покосился на стол.

— Подозреваю, что мой лучший друг — зеленый салат, верно?

— Ты абсолютно прав, дорогой!

— Ага. Я так почему-то и думал.

Несчастный посмотрел через стол на Сэма и удрученно улыбнулся:

— Мне сказали, что вы, ваша светлость, полицейский. Это так?

Ваймс с первого взгляда понял, кто перед ним: закаленный ветеран в отставке, и, вполне вероятно, тот, кто ест то, что ему велит супруга. Все его лицо и руки было покрыто шрамами, и у него был явно различимый акцент Псевдополиса. Это было просто.

— А вы служили в Легких Драгунах, верно?

Старик выглядел польщенным:

— Прекрасно, парень! Не многие о нас помнят. Хотя, выжил только я. Полковник Чарльз Август Миротворец — странное имя для солдата, согласен, а может и нет. Я не знаю. — Он фыркнул. — Мы всего лишь выжженная страница в истории войн. Осмелюсь предположить, вы не читали мои мемуары «Двадцать четыре года без бровей?» Нет? Ну, должен сказать, вы не одиноки. Кстати, встречал в те дни вашу супругу. Она говорила нам, что невозможно будет вывести болотных драконов достаточно стабильных, чтобы использовать в военных действиях. Она оказалась, без сомнения, права. Но мы все равно пошли на это, потому что так поступают настоящие военные.

— Вы имеете в виду: наваливать очередную неудачу поверх кучи прежних? — поинтересовался Ваймс.

Полковник рассмеялся:

— Что ж, порой это срабатывает. Я до сих пор держу пару дракончиков. Без них так одиноко. День без ожога, словно день без рассвета. И большая экономия на спичках, и ещё отпугивают нежелательных гостей.

Ваймс отреагировал как задремавший рыбак, почувствовавший, что клюнула серьезная рыба.

— О, но ведь здесь их итак немного, верно?

— Вы так считаете? Да вы и половину не знаете, юноша. Я мог бы рассказать вам пару историй…

Тут он осекся, и опыт семейной жизни Сэма подсказал ему, что его собеседника только что пнули под столом ногой его собственной супруги, которая не выглядела довольной его болтовней, и, если судить по складкам на её лице, не была никогда в жизни. Она наклонилась к своему супругу, который как раз забирал очередной стаканчик бренди у официанта, и колко сказала:

— А разве, ваша светлость, ваша юрисдикция в качестве полицейского распространяется на Шир?

«Очередной круг на воде, — подсказал рыбак в голове Ваймса.

— Нет, мадам. Моя доля — Анк-Морпорк и ближайшие окрестности. Однако, традиционно полицейский носит свою юрисдикцию с собой, особенно, если он кого-то преследует по подозрению в преступлении, совершенном на его участке. Анк-Морпорк, разумеется далеко, и сомневаюсь, что смог бы добежать в такую даль. — Это вызвало смех за столом, и тонкую улыбку от полковничихи.

«Трепыхайся, рыбка, трепыхайся…»

— Тем не менее, — продолжил Ваймс, — если я окажусь свидетелем преступления здесь и сейчас, я буду вынужден провести арест. Гражданский арест, но куда более профессиональный, после чего, мне придется передать подозреваемого местным властям или другим представителям правопорядка, которые я сочту подходящими.

Священник, за которым Ваймс следил краем глаза, заинтересовался услышанным и, наклонившись вперед, переспросил:

— Вы сказали, сочтете подходящими, ваша светлость?

— Моя светлость не станет вмешиваться, сэр. Как принявший присягу член городской стражи Анк-Морпорка, я считаю своим долгом обеспечить безопасность подозреваемого. В идеале я посадил бы его в карцер. В городе у нас их не осталось, но в отсталых районах, я так понимаю, они сохранились, даже если теперь в них держат только пьяниц и свиней.

Снова послышался смех, и мисс Бидл заметила:

— У нас есть свой констебль, ваша светлость, и он сажает в карцер у моста свиней!

Она весело поглядела на Ваймса, который сохранял невозмутимое выражение лица. Сэм ответил:

— А людей вы туда никогда не запирали? А ордер у него имеется? А значок?

— Ну, порой он сажает туда случайного пьянчужку, чтобы протрезвел, и говорит, что свиньи не возражают, но я не имею понятия, есть ли у него ордер.

Снова смех, но он быстро стих, рассосавшись под пристальным взглядом Ваймса.

Потом Сэм добавил:

— Я бы не рассматривал его как полицейского, пока не убежусь, что он работает в рамках закона. До тех пор, я бы сказал, что по моим стандартам он просто дворник с полномочиями, а не полицейский. Это полезно, но не имеет отношения к полиции.

— По вашим стандартам, ваша светлость? — уточнил священник.

— Верно, сэр. По моим стандартам. По моему мнению. Под мою ответственность. По моему опыту. На мою задницу, если все совсем плохо.

— Но ваша светлость, вы же сказали, что вы вне своей юрисдикции, — вежливо напомнила полковничиха.

Ваймс почувствовал нервозность её супруга, и она вовсе не была связана с едой. Муж всей душой желал оказаться подальше отсюда. Забавно, насколько народ так и тянет поболтать с полицейским о преступлениях, даже не подозревая, что их выдают крохотные странности поведения.

Сэм повернулся к полковничихе, улыбнулся и ответил:

— Да, но как я упомянул, мэм, как только коп натыкается на явное преступление, его юрисдикция тут же возникает рядом, словно старый приятель. Кстати, вы не против, если мы сменим тему? Я не хочу никого обидеть, дамы и господа, но за прожитые годы я заметил, что банкиры, вояки и купцы стараются съесть все самое вкусное на столе как раз под подобный разговор, пока бедный коп отдувается, рассказывая о своей работе, которая по большей части довольно скучна. — Он улыбнулся, показывая, что шутит, и добавил: — И тут она, по моему, особенно скучна. На мой взгляд, это место сильно напоминает… склеп. — Успех: старый добрый вояка поморщился, а священник опустил глаза на тарелку, хотя последнюю нельзя было принимать всерьез, поскольку трудно встретить такого попа, который бы не мог, не глядя, высечь искры ножом и вилкой.

Сибилла воспользовалась своим правом хозяйки, и, словно ледокол, разбила ледяную тишину:

— Думаю, пора отведать основное блюдо, — заявила она, — великолепный муттон авек, и не желаю ничего слышать о полиции. В самом деле, если вы заведете Сэма, он начнет цитировать кодекс и законы Анк-Морпорка, начнет выписывать ордера, пока вы не кинете в него подушкой.

«Отличный ход, — подумал Ваймс, — по крайней мере, теперь у меня появился шанс перекусить». Он немного расслабился, поскольку разговор переместился с него на повседневную болтовню и пересуды о местных жителях, трудностях с подбором хороших слуг, перспектив на урожай, и, о да, проблемах с гоблинами.

Ваймс навострил уши. Гоблины? В городской страже служило по крайней мере по одному представителю двуногих разумных, включая одного Шнобби Шнобса. Так уж сложилось: если из нечто может получиться коп, то существо можно признать разумным видом. Но никто ещё ни разу не предлагал Ваймсу нанять гоблина, и по единственной причине — они повсеместно были известны как вонючие, подлые, порочные ублюдки-каннибалы.

Разумеется, всем известно, что и гномы не подарок, и обманут, если смогут. Тролли не далеко ушли от бандитов с большой дороги. Единственная проживающая в городе медуза не поднимает глаз на собеседника. Вампирам ни за что нельзя доверять, как бы мило они вам не улыбались. Вервольфы — те же вампиры, которые не улетают, если на них наступить, а ваш сосед вообще полный ублюдок, который швыряет мусор к вам через забор, да и его женушка ничуть не лучше. Но все равно — именно из всех таких особенностей состоит мир. Этого бы не случилось, будь вы предвзяты. В конце концов, даже в Университете служит орк, обожающий футбол, и многое можно простить, увидев, какой гол был забит из центра поля… но только не треклятых гоблинов, благодарю покорно. Едва они появляются в городе, люди начинают за ними охотиться и гоблины предпочитают держаться ниже по течению, работая на Гарри Короля в костедробилке, кожевенных мастерских, собирают металлолом. Честно держатся за чертой города и не попадают под городские законы.

Но видимо они водились поблизости от поместья, о чем говорили пропавшие кошки, цыплята и тому подобное. Что ж, возможно это и так, но Ваймс мог припомнить похожие разговоры в прошлом о том, что кур воровали тролли. Это было бы все равно, что заявить будто люди едят гипс. Сэму уж точно не могло прийти подобное в голову.

Верно, о гоблинах никто не мог сказать ни одного доброго слова, хотя мисс Бидл даже рта не раскрыла. Она пристально смотрела в лицо Ваймса. Зная как, или будучи копом, вы легко можете прочитать обстановку за столом и узнать, что думает каждый из гостей. Все можно было узнать по их взглядам. Сказанное и недосказанное. Люди попавшие в магический круг, и те кто оказался за его пределами. Мисс Бидл была явным аутсайдером, которого терпели только из-за такой штуки как хорошие манеры, но не принимали за равного. Как там было сказано? «Не нашего круга».

Ваймс понял, что уставился на мисс Бидл, а та на него. Они разом улыбнулись, и Сэм подумал, что любознательный человек легко может заглянуть к ней в гости, чтобы поинтересоваться творческими планами милой леди, пишущей книжки, которые так нравятся его малышу, а вовсе не потому, что она похожа на того, кто готов взорваться таким возмущенным свистом, что может позавидовать целая толпа болельщиков.

Мисс Бидл сильно хмурилась, услышав, что в разговоре упоминались гоблины, а иногда и некоторые имена, особенно те, что Сэм ассоциировал с полковничихой, один вид которой наводил на мысль о нашкодившем ребенке.

Поэтому он изобразил, что внимательно слушает застольную беседу, а сам стал мысленно прокручивать события сегодняшнего дня. Его раздумья были прерваны фразой полковничихи:

— Кстати, ваша светлость, мы были рады услышать, что вы дали этому Джефферсону отличную выволочку. Этот человек просто несносен! Он на всех нападает.

— Я заметил, что он не стесняется высказывать свои взгляды, — заметил Ваймс, — а как же мы?

— Но, разумеется вы, ваша светлость, — вмешался священник с серьезным видом, — не считаете, что какой-то там Джек-слуга ровня господину?

— Зависит от Джека, от господина и зависит от того, что вы считаете равенством, — ответил Ваймс. — Полагаю, я и сам был таким Джеком, но во всем, что касается городской стражи Анк-Морпорка я — господин.

Полковничиха уже открыла рот, чтобы возразить, но тут вмешалась Сибилла, которая весело сказала:

— Кстати, Сэм, я получила письмо от миссис Уэйнрайт с благодарностями. Напомни мне, чтобы я его показала.

У супругов, имеющих длительные отношения вырабатывается собственный тайный язык. Классический пример — чтобы супруга могла мягко подсказать мужу, что из-за поспешного одевания либо по рассеянности он забыл кое-что застегнуть в нижнем отделе.[264]

В случае Ваймса и леди Сибиллы упоминание мисс Уэйнрайт переводилось как: «Если ты не перестанешь досаждать этим людям, Сэм Ваймс, вечером тебя ждёт семейный скандал».

Но на этот раз Сэм хотел, чтобы последнее слово осталось за ним, поэтому он ответил:

— На самом деле, если хорошенько подумать, знавал я пару Джеков, сумевших встать на ноги, и позвольте заметить, они были куда лучшими хозяевами, чем их бывшие господа. Все что им было нужно — добрый шанс.

— Сэм, не забудь напомнить, чтобы я показала тебе это письмо!

Ваймс сдался, а появление на столе мороженного помогло сбавить накал страстей, особенно после того, как её светлость убедилась, что бокалы гостей наполнены, а в случае с полковником регулярно налиты с горкой. Ваймс с удовольствием бы поболтал с ним после, но отставной вояка был под постоянным пристальным надзором своей супруги. Присутствие полицейского явно натолкнуло полковника на какую-то мысль, отчего его поведение сделалось нервным. А нервозность по-видимому заразительна.

По всем параметрам ужин был не слишком помпезным. Сибилла организовала скорее небольшую вечеринку перед тем, как устроить нечто более шикарное, и некоторые довольно дружные слова прощания прозвучали задолго до полуночи. Провожая гостей к каретам, Ваймс специально прислушивался к разговорам между четой полковника, последний шёл довольно нетвердой походкой. Все, что ему удалось подслушать было шипение полковничихи: «У тебя весь вечер конюшня нараспашку!»

В ответ послышалось бурчание:

«Но лошадка-то давно спит, дорогая».

Когда последний экипаж уехал, и широкие главные двери были крепко заперты, Сибилла сказала:

— Итак, Сэм. Я понимаю, правда понимаю, но они же наши гости!

— Я знаю, дорогая, и мне очень жаль, но похоже, они так не думают. Я просто хотел слегка встряхнуть их мировоззрение.

Леди Сибилла проверила бутылку с шерри и налила себе рюмочку.

— Но, разумеется, на самом деле ты не считаешь, что у этого кузнеца есть право драться с тобой за владение этим поместьем?

Сэм пожалел, что не может прямо сейчас выпить.

— Нет. Конечно же, нет. Я хочу сказать, на этом не закончится. Люди играют в старую-добрую рулетку судьбы и постоянно то проигрывают, то выигрывают. И так продолжается тысячи лет. я это знаю, но тебе известно моё мнение — если собираешься остановить рулетку, придется задуматься о бедных засранцах, оставшихся на нуле.

Жена нежно взяла его за руку.

— Но, Сэм, мы же основали больницу. Тебе известно, как это дорого. Доктор Лужайка учит любого, кто проявляет способности к медицине, даже если они, по его словам, путают голову с задницей. Он учит даже девушек! Чтобы стать докторами! И нанимает Игорин! Мы меняем ход вещей, Сэм. Потихоньку, помогая людям самим вставать на ноги. И, кстати, посмотри, что стало со Стражей! Сегодня любой ребенок с гордостью рассказывает, что их отец или мать служат в страже. А простым людям важно чем-то гордиться.

Ваймс взял её руку в свою:

— Спасибо тебе за то, что так терпелива к мальчишке с Кокбил Стрит.

Она улыбнулась:

— Я так долго ждала, когда ты проявишь себя, Сэмуэль Ваймс, и не собираюсь позволять тебе тратить силы попусту!

Это было добрым сигналом для Сэма, чтобы сказать:

— Ты не будешь против, если мы с Вилликинсом перед сном прогуляемся до подлеска на висельном холме?

Сибилла одарила его улыбкой, которую женщины приберегают для маленьких детей и мужей.

— Я не могу тебе отказать, и тут в воздухе чувствуется что-то странное. И я рада, что Вилликинс будет рядом. Кстати, там очень красиво. Быть может вам повезет и вы услышите соловья.

Ваймс легонько поцеловал её и, пока она не передумала, и сказал:

— Вообще-то, дорогая, я рассчитываю на «канарейку».[265]

Ни один герцог, а может быть и командующий Стражи, ещё не находил в своей гардеробной то, что обнаружил Сэм Ваймс. На самом почетном месте находился садовый нож, который был не только полезным садовым инвентарем. Сэм видел их в работе днем. Тогда он сделал для себя заметку, что «садовый инструмент» не означает, что инструмент «не является оружием». Так или иначе, среди уличных банд периодически появлялось то или иное агрокультурное приспособление, способное напугать до чертиков как тролль с головной болью.

Затем — дубинка. Это была собственная дубинка самого Ваймса, которую заботливый слуга прихватил с собой. Разумеется на неё была нанесена серебряная инкрустация, поскольку данная дубинка являлась частью церемониального облачения командора Стражи, и технически — ну разумеется, а как иначе-то! — не считалась оружием.

С другой стороны, Ваймс знал, что он не был торговцем сыром, поэтому ему было бы трудно объяснить, зачем ему нужен фут проволоки для резки сыров. Ей придется остаться тут, а вот садовый нож отправится с Сэмом. То, что владелец земли имеет право подрезать ветку другую не слишком внятный аргумент, чтобы иметь при себе такую вещь, но что делать с кучей бамбука, превращенного в подобие латного нагрудника и в абсолютно непривлекательный шлем? На кровати его ждала записка от Вилликинса: «Командующий, этот наряд лучший друг вратаря. Поверьте — и ваш тоже!»

Ваймс хмыкнул и шмякнул дубинкой по бамбуковому нагруднику. Тот изогнулся, словно живой, и швырнул дубинку через всю комнату.

«Ух ты, век живи, век учись, — подумал Ваймс, — или что важнее, век учись и век живи».

Сэм прокрался вниз и проскользнул в ночь… которая почему-то оказалась как шахматная доска черно-белой. Он постоянно забывал, что загородом, где нет смога, пара и дыма, наполнявшего мир тысячей оттенков серого, существуют места вроде этого, состоящие из черно-белых цветов. И, если вы ждали метафоры, то только что это была она.

Он знал, как пройти к холму, мимо не пройдешь. Путь освещался луной, словно она помогала ему добраться до места. Вокруг резвилась природа. Поля сменились дроковыми аллеями с изрытыми норками кроликов лужайками, похожими на бильярдный стол… хотя судя по звуку кролики были заняты не только поеданием травки, так что Сэм бы с удовольствием сыграл в бильярд кучкой пушистых шариков. При его приближении зайки бросились в рассыпную, что вызвало беспокойство у Ваймса. Возможно он производил слишком много шума. Правда это была его собственность, а он просто прогуливался в парке. Поэтому он пошел немножко свободнее по единственной тропинке и, наконец, в лунном свете увидел виселицу.

«Что ж, — подумал он, — говорят, Висельный холм есть на карте, так? В прежние времена всегда так поступали, верно? А ещё там должна быть металлическая клетка, чтобы выставлять в ней тела на корм воронам во весь рост, чтобы птицам не нужно было наклоняться. Если решите поиграть у кого-нибудь на нервах и вызвать мурашки, это можно назвать старым-добрым правопорядком. Кучка древних костей у подножия виселицы в качестве подтверждения, что правопорядок в старомодном стиле действует как надо.

Ваймс почувствовал движение чьего-то ножа в волоске у шеи.

Мгновение спустя Вилликинс поднялся с земли и отряхнул грязь с одежды.

— Отлично, сэр! — слегка задыхаясь и восстанавливая дыхание. — Вижу, что мне с вами не справиться, командор. — Он замер, поднес руку к носу и вдохнул воздух. — Ловко вы вырубили меня, командор! У меня все лицо в крови! Но вы же не пользовались дубинкой, верно, сэр? Просто развернулись и дали мне по орехам, что должен заметить, было исполнено виртуозно.

Ваймс втянул воздух. Он знал как пахнет кровь. Она отдает железом. Кто-то может заявить, что железо не пахнет, но это неверно. Железо пахнет кровью.

— Ты явился вовремя?

— Так точно, сэр. Не видел ни одной живой души. — Вилликинс присел. — Этого я не заметил. Так и не обнаружил бы, если б вы не макнули меня лицом прямо в лужу. Она тут повсюду.

«Мне бы здесь пригодился Игорь», — подумал Ваймс. В последнее время он передоверил часть работы экспертам, с другой стороны на работе нарабатываешь собственные навыки, хотя помимо запаха крови он чувствовал запах резни и невероятного совпадения. Джефферсон собирался встретиться с Ваймсом, но налицо наличие отсутствия кузнеца, в большом количестве присутствие крови и полное отсутствие тела. Мозг Ваймса привык работать методично. Вы можете считать само собой разумеющимся, что раз один гражданин собирается сообщить какую-то секретную информацию полицейскому, может найтись и некто, желающий помешать вышеупомянутому гражданину это сделать. И если вышеупомянутый гражданин найден мертвым, то названный полицейский, которого видели дерущимся с этим гражданином, может быть заподозрен после того как все было сказано и сделано, но раз все говорится и выполняется и некто явно хотел втянуть Ваймса в неприятности, разве он не оставил бы тело кузнеца, чтобы его нашли, не так ли?

— Я кое что нашел, сэр, — выпрямляясь сказал Вилликинс.

— Что?

— Кое-что, сэр. Как могли бы выразиться вы, сэр, это валялось на земле.

— Но она же вся пропитана кровью!

Но это вовсе не беспокоило Вилликинса.

— Мне это не мешает, командор, пока она не моя. — Послышалось шуршание и вспыхнул свет. Вилликинс сдвинул дверцу потайного фонаря. Он передал его Ваймсу и поднес нечто маленькое к свету. — Это кольцо, сэр. Похоже, что оно сделано из камня.

— Что? Ты хочешь сказать, что это камень с дыркой?

Послышался вздох Вилликинса.

— Нет, сэр. Оно гладко отполировано. И на конце есть коготь. Мне кажется оно принадлежит гоблину.

Ваймс обдумал это заявление. Вся эта кровь. Гоблины не крупные создания. Кто-то забрался сюда специально, чтобы убить гоблина. А где же его останки? В теории в лунном свете искать проще, но он обманчив, отбрасывает тени там, где их быть не должно, и поднимался ветер. Даже с помощью потайного фонаря Сэм мало что был способен сделать.

* * *

Занавески на окнах в Голове Гоблина были подняты, и пробивался еле видимый свет. По-видимому закон соблюдался. Хороший коп должен быть всегда готов проверить, насколько. Сэм обошел бар и постучал в крохотное окошко со сдвижной деревянной дверкой, встроенное в заднюю дверь.

Пару мгновений спустя Джимини отодвинул дверку, и Ваймс подставил руку, чтобы собеседник не смог её закрыть без его желания.

— Только не вы, ваша светлость. Магистрат сделает из моих кишок шнурки.

— Уверен, получится очень симпатично, — откликнулся Ваймс, — но этого не случится, потому что я уверен, что треть твоих постоянных посетителей до сих пор потягивают алкогольные напитки, и наверняка кто-то из магистрата тоже… Нет, последнее слово беру назад. Магистрат пьет по домам, где закон это делать не препятствует. Не стану ничего говорить, но один коп может испортить весь вечер, если не получит от бывшего коллеги стаканчик чего-нибудь чтобы промочить горло. — Он шлепнул пару монет на тонкую полочку и добавил: — На это налей двойной бренди для моего приятеля здесь, снаружи, а для меня назови адрес мистера Джефферсона, кузнеца.

— Вам меня не запугать, и вы это знаете.

Ваймс обернулся к Вилликинсу.

— А должен?

Джентльмен для джентльмена прочистил горло:

— Здесь мы в мире феодальных законов, командор. Вы владеете землей, на которой стоит это общественное заведение,[266] но у владельца столь же сильные права, как и ваши. Если он исправно платит аренду, то вы не имеете право даже заходить без его разрешения.

— Откуда ты все это знаешь?

— Ну, командор, как вы знаете, в свое время я провел пару выходных в Танти. А в тюрьме есть хорошая сторона: там всегда много книг о разных законах, преступники рады поделиться своим опытом и оставляют на полях заметки, просто на всякий случай, если обуть пацана из конкурирующей банды в цементные башмаки и бросить в реку все-таки окажется законным. Это своего рода азбука.

— Сейчас я расследую таинственное исчезновение. Кузнец был так добр, что согласился встретиться со мной на холме, но когда я там оказался, там не было ничего, кроме разлитой повсюду крови. Джефферсон хотел мне что-то сказать, и ты знаешь, чем это пахнет для копа. — «Даже если я сам в этом не уверен», — мысленно добавил Ваймс.

— Что-то не так, это уж точно.

Владелец бара пожал плечами.

— Это меня не касается, эсквайр.[267]

Ваймс сжал запястье бармена до того, как тот успел отдернуть руку, и дернул его так, что его лицо оказалось прижато к деревянной раме.

— Не смей обзываться. Здесь что-то творится, что-то скверное. Я чувствую это подошвами ботинок, и уж поверь мне, это самые чувствительные ботинки на свете. Владельцу бара известно многое. Я это знаю, и ты тоже. Если ты не на моей стороне, значит ты стоишь на моем пути, а тебе что-то известно. Я вижу по глазам. Если окажется, что тебе известно что-то важное про кузнеца, то постфактум ты сам увидишь перед собой выбор и за что я выбил тебе зубы, и что приведшее к этому событию решение было недальновидным. И это факт.

Джимини постарался вывернуться, но хватка Ваймса была крепкой.

— Ваш значок здесь ничего не значит, мистер Ваймс. Вам это известно!

Ваймс услышал тонкие нотки страха в голосе человека, но старый коп был несгибаем. Если ты не становишься несгибаемым, то никогда не станешь старым копом.

— Я собираюсь вас отпустить, мистер, — что на полицейском слэнге означало «трусливая задница». — Ты думаешь, раз у тебя все законно, то мне к тебе не подступиться. Это либо так, либо нет, но мой слуга не полицейский и не привык поступать всегда законно, как принято у нас, поэтому может оказаться так, что ты не сможешь встать за стойку, по причине отсутствия ног. Я говорю тебе это как друг. Мы же оба знаем правила игры, так? Полагаю, ты был в баре, когда убили гоблина, это так?

— Не знал, что треклятого гоблина убили, и откуда? Поэтому как мне знать, где я мог или не мог быть в это время? Мой совет, сэр, — сказал Джимини, в том же стиле, что использовал Ваймс, — утром обо всем сообщить куда следует. У нас есть молодой Апшот, который называет себя копом. Послушайте, Ваймс, я здесь в отставке, и хочу остаться в стороне. Я не сую свой нос в то, что меня не касается. Я знаю, есть много чего что вы можете сделать, и так же знаю, что вы этого делать не станете, но чтобы вы не ушли не солоно хлебавши, вот вам — Джетро живет там же, где и все кузнецы: прямо по центру деревни с видом на центральную площадь. Он живет со своей старой мамой, так что я не стал бы беспокоить её ночью. А теперь, джентльмены, мне нужно закрыть бар. Мы же не хотим нарушить закон.

Дверца закрылась, и послышался стук закрывшегося засова на той стороне. Спустя мгновение с другой стороны из открытой входной двери послышался годами вырабатывавшийся мощный выкрик: «Эй вы, бездельники! Вас дома не заждались?» и лужайка наполнилась людьми, пытающимися собрать мозги воедино, чтобы идти в ту же сторону, что и ноги, либо наоборот.

Притаившийся в темноте позади бара, где пахло старыми винными бочками, Вилликинс сказал:

— Хотите поспорим, сэр, что ваш кузнец спокойно спит в своей постели?

— Нет уж, — ответил Ваймс, — но все это дурно пахнет. Думаю, у меня на руках убийство, но тело отсутствует, по крайней мере, большая его часть. — Вилликинс открыл было рот, но Ваймс рыкнул: — Чтобы установить факт убийства, Вилликинс, нужно чтобы не хватало какой-нибудь важной части, без которой невозможно выжить. Например, головы, ну, или крови, но её будет трудно собрать в темноте. Так?

Они отправились в обратный путь и Ваймс добавил:

— Что можно с уверенностью сказать о мертвых, то что они остаются мертвыми, в основном… Ладно, это был трудный день, и ещё предстоит длинный путь обратно, а годы берут свое.

— Со стороны, ни за что бы не подумал, командор, — преданно заявил Вилликинс.

Дверь открыл зевающий лакей и едва тот ушел, Вилликинс вытащил из кармана вонючий и отвратительный коготь гоблина и положил его на стол в холле.

— Не слишком похож на ту голову гоблина или как там они её называют. Поглядите, это кольцо для пальца. Очень похоже на камень. Видите эти крохотную голубую бусинку? Тонкая работа для гоблина.

— Но животные не носят украшений, — ответил Ваймс. — Знаешь, Вилликинс, я уже говорил это раньше, из тебя бы вышел хороший коп, если б не тот факт, что из тебя вышел чертовски хороший убийца.

Вилликинс широко улыбнулся.

— В юности я подумывал о гильдии убийц, сэр, но к сожалению я оказался не из их класса, кроме того, у них есть правила. — Он помог Ваймсу снять сюртук и продолжил: — А у улицы нет правил, командор, за исключением одного, гласящего: «Выживай любой ценой!», и мой дорогой папаша перевернулся бы в могиле, если б я стал копом.

— Но я полагал, что ты не знал своего отца?

— Верно, сэр. Но нужно учитывать факт наследственности. — Вилликинс извлек крохотную щетку и смахнул с её помощью пятнышко грязи перед тем, как повесить сюртук на вешалку, и добавил: — Порой мне не хватает отца, и я задумываюсь, не пойти ли на кладбище Малых Богов, чтобы покричать: «Папуля! Я собираюсь стать копом!» — а потом проверить, не треснула ли какая-нибудь могильная плита.

Ваймс заметил, что слуга улыбается, и не в первый раз, что было крайне необычно для джентльмена джентльмена, особенно учитывая, что ни один не являлся истинным джентльменом.

— Вилликинс, и я говорю это от всей души, на твоем месте, я бы отправился в Танти и покричал в творильную яму, что у виселицы.[268]

Улыбка Вилликинса стала шире:

— Благодарю, сэр. Не нужно говорить, что ваши слова так много для меня значат. Если позволите, сэр, перед тем как отправиться спать, мне нужно положить мой сюртук в мусоросжигатель.

Глава 9

Когда Ваймс примостился рядом, Сибилла повернулась и громко, и тепло всхрапнула. День был длинным, и Сэм впал в некий розовый полубессознательный ступор, который даже лучше сна — просыпаться примерно каждый час оттого, что никто не звонит в колокольчик на улице не слишком здорово.

Снова он проснулся, услышав звук колес проезжавшей по мостовой тяжелогруженой телеги. Несмотря на сон в Ваймсе проснулась подозрительность. Мостовая? Вокруг поместья один треклятый гравий. Он открыл окно и уставился на освещенный луной пейзаж. По окрестным холмам пронеслось эхо. Пара оставленных на ночное дежурство мозговых клеток удивилось: какие полевые работы можно вести ночью? Они тут что, выращивают грибы? Или нужно укрывать турнепс от холодов?

Эта пара сомнений растворились в сонном мозгу словно сахар в чашке чая, просочившись из мозговых клеток в синапс и нейро-трансмиттеры, пока они не прибыли в рецепторы под обозначением «подозрительность», которое, если вы видели медицинские схемы полицейского мозга отлично заметный бугорок, слегка крупнее другого, под названием «способность понимать длинные слова».

Он подумал: «Ага! Контрабанда!» — и со счастливым чувством, и надеждой на будущее он аккуратно прикрыл окно и лег обратно в постель.

* * *

Питание в поместье было обильным и роскошным, и вполне возможно включало все на свете, что могло перевариться в желудке. Ваймс достаточно пожил на свете, чтобы знать о том, что старший персонал забирает остатки еды себе, поэтому всегда старался, чтобы остатки были в достатке. Помня об этом, он положил себе большой кусок окуня и съел все с тарелки, включая четыре кусочка поджаренного бекона. Сибилла только поцокала языком, и Ваймс оправдался, что у него отпуск, а в отпуске можно делать все, чего нельзя делать в обычные дни, заставив Сибиллу добавить, что это включает расследования. К этому Сэм был готов, поэтому ответил, что понимает это и именно поэтому собирается отправиться на прогулку в центр деревни, чтобы поведать о своих подозрениях местному полицейскому, и прихватить с собой на прогулку Сэма-младшего.

Сибилла сдалась, но по тону, которым она попросила захватить Вилликинса, было ясно, что она не верит ни единому слову.

Эта иная грань его жены озадачивала Сэма до глубины души. Сибилла с равной силой верила, что Шнобби Шнобс хороший полицейский, хотя и является не ограненным бриллиантом, и что Ваймсу будет безопаснее в компании того, кто никогда не выходит из дома без уличного арсенала оружия, и кто однажды открыл пивную бутылку чужими зубами. Это верно, но только отчасти.

Сэм услышал звон дверного колокольчика, потом как слуга открыл парадную дверь, последовавшее за этим приглушенный разговор и чьи-то шаги на гравийной дорожке, ведущей вокруг дома к черному ходу поместья. Это было неважно, просто белый шум, и тихое появление лакея, который о чем-то пошептался с леди Сибиллой относился к той же категории.

Он расслышал, как супруга ответила:

— Что-что? Ну что ж, полагаю, лучше впустить его, — затем внезапно привлекла внимание Ваймса, обратившись к нему: — Пришел местный полицейский. Ты не мог бы принять его в кабинете? Полицейские никогда не вытирают ноги качественно, особенно ты, Сэм.

Ваймс ещё ни разу не был в кабинете. Похоже, в поместье было бесконечное число комнат. Получив указание от очередной отвернувшейся к стене горничной, Ваймс ухитрился прибыть на место за несколько секунд до местного копа, сопровождаемого лакеем, судя по лицу которого можно было представить, что он несёт на вытянутой руке дохлую крысу. По крайней мере со всей очевидностью это был именно местный коп: он выглядел как местный коп, сын другого местного копа. Ему было лет семнадцать и от него пахло свиньями. Парень встал там, где ему указал лакей и уставился на Ваймса.

Спустя некоторое время Ваймс спросил:

— Чем могу помочь, офицер?

Юноша моргнул.

— Э… Я обращаюсь к сэру Сэмуэлю Ваймсу?

— С кем имею дело?

Данный вопрос застал молодого человека врасплох, поэтому Ваймс спустя какое-то время сжалился над ним и сказал:

Послушай, сынок, по правилам следует сперва представиться, а потом уточнить, что я — это я, чтобы вести беседу. И все же, я так и не знаю, кто ты. Ты, как я вижу, не носишь форму, и не предъявляешь мне жетон или удостоверение. И на тебе нет форменного шлема. Тем не менее, чтобы закончить это странное интервью, я заключу, что ты старший констебль этой деревни. Так, как твое имя?

— Э, Апшот, сэр. Фини Апшот…[269] э, старший констебль Апшот?

Ваймс почувствовал стыд за свое поведение, но это дитя пыталось выдавать себя за полицейского, а над этим казусом рассмеялся бы даже Шнобби Шнобс.

Вслух Сэм ответил:

— Ну что же, старший констебль Апшот, я сэр Сэмуэль Ваймс, помимо всего прочего, и как раз думал о том, чтобы с вами побеседовать.

— Э, это здорово, сэр, потому что я как раз думал о том, чтобы вас арестовать по подозрению в убийстве деревенского кузнеца Джетро Джефферсона.

Ваймс и бровью не повел: «И что мне делать? А ничего. Вот так. У меня есть право хранить молчание. Я говорил это сотням людей, уверенный, что все это полная мура, но в одном я точно уверен — я и пальцем не тронул треклятого кузнеца, кроме как преподал ему один поучительный урок. Так что будет занимательно выслушать от этого маленького хама, почему он уверен, что может схватить меня за шиворот».

Коп должен постоянно учиться, и Ваймс многое узнал от лорда Витинари, что не следует реагировать на какие-либо комментарии или ситуации, пока не решишь конкретно, что собираешься предпринять. Это позволяло избежать двух вещей: действий или слов невпопад, и в то же время — заставляло нервничать других.

— Прошу прощения сэр, но мне стоило целого часа выгнать свиней и прибраться в камере, сэр. Пахнет немного дезинфекцией и свиньями, сэр. Но я побелил стены, принес табурет и там есть кровать, не бог весть какая, но на ней можно притулиться. О, и чтобы вам было нескучно, я разыскал журнал.

Он с надеждой посмотрел на Ваймса, кто продолжал невозмутимо стоять, постепенно превращаясь в камень, но спустя какое-то время Ваймс все же ответил:

— Какой журнал?

— Простите, сэр? Я и не знал, что их много. У нас был всего один. Он про свиней. Он уже порядком зачитанный, но свиньи всегда свиньи.

Ваймс встал.

— Я собираюсь пройтись, старший констебль. Не желаете присоединиться?

— Простите, сэр, но я же вас только что арестовал!

— Нет, сынок, вовсе нет, — ответил Ваймс, направляясь к двери.

— Но я очень четко объявил вам, что вы арестованы, сэр! — Он едва не сорвался на крик.

Ваймс вышел через парадную дверь и начал спускаться по ступеням, так что Фини был вынужден семенить следом. Пара садовников, которые в противном случае вынуждены были бы отвернуться, остались, опершись на свои метлы в ожидании предстоящего представления.

— А что именно, ради всего святого, может убедить меня в том, что ты являешься настоящим полицейским? — бросил Ваймс через плечо.

— У меня есть официальная дубинка, сэр. Это фамильная реликвия!

Сэм Ваймс остановился и обернулся:

— Ладно, парень, раз это официально, тогда тебе стоит дать мне на неё взглянуть, хорошо? Ну, давай её сюда.

Фини покорно отдал вещь.

Это был чуть громоздкий блэкджек, со словом «закон», которое было неумело выжжено скорее всего кочергой. Но имелся отличный баланс. Ваймс похлопал дубинкой по ладони и сказал:

— Ты только что дал мне понять, что я потенциальный убийца, и отдал мне свое оружие! Как думаешь, это разумно?

В следующий миг, пролетая над террасой, Ваймс увидел промелькнувший мимо пейзаж, и клумбу, куда он приземлился на спину, глядя в небо. Над ним склонилось встревоженное лицо Фини, почему-то выглядевшее неестественно крупным.

— Простите, командор. Я бы не стал причинять вам боль, но не хотел, чтобы у вас сложилось превратное мнение. Этот прием называется: «кувырком и прости».

Разглядывая голубое небо в состоянии удивительного покоя, Ваймс услышал, как парнишка сказал:

— Понимаете, мой дед в молодости плавал на больших кораблях, доплыл даже до Бангхангдюка и побывал во множестве странных мест, а когда вернулся, привез с собой бабулю, Минг Чанг. Она-то и научила этому моего отца и меня заодно. — Он всхлипнул. — Она скончалась пару месяцев назад, но успела научить маму готовить. Банг-минг-сак-дог[270] очень популярное блюдо и не так уж трудно достать продукты, особенно так рядом с морем. Бонг-кэн-банг-кенг тут не растет, в вот пакет-шоп-чоп-мак-дик наоборот растет и отлично. О, сэр, я вижу на ваше лицо возвращается румянец. Очень рад.

С болью в каждом суставе Ваймс сумел подняться:

— Не делай так больше, понял?

— Постараюсь, сэр, но все равно вы под арестом.

— Я тебе уже сказал, юноша, что ты не правильно меня арестовал. — Сэм встал на ноги, слегка покачиваясь. — Для того, чтобы произвести законный арест производящий арест офицер должен физически коснуться подозреваемого и громко и внятно произнести «я вас арестовываю», примерно так, хотя в этот момент ты и не должен указывать преступление, в котором подозревается подозреваемый. А делая это… — в этот момент Ваймс изо всех сил двинул парнишку в солнечное сплетение, так что тот сложился пополам, — нужно быть настороже, и лучше делать это постоянно, парень, если по-прежнему собираешься меня арестовать, чего, я могу сообщить, ты так и не сделал, к большому стыду, потому что теперь у тебя был бы замечательный повод объявить, что я оказываю сопротивление и напал на полицейского офицера при исполнении. Однако, пока у меня не было ни единого доказательства, что ты настоящий полицейский.

Ваймс присел на удобный камушек и смотрел на скорчившегося Фини.

— Я Сэм Ваймс, молодой человек, поэтому не стоит пылить в мой адрес, ясно?

Теперь голос Фини было едва слышно:

— Однажды кто-нибудь скажет вам: «Да вы, знаете, с кем имеете дело, констебль?», на что вы должны ответить: «Да, сэр (или мадам), вы лицо, которое я собираюсь допросить в связи с вышеупомянутым преступлением». Или произнести иные схожие по смыслу слова, но следует избегать таких выражений, как: «Да пошел ты, дружок» или «я щас прям взорвусь напрочь, так и знай». Не обращайте внимания, но запомните все высказанные вам угрозы. Закон один и неизменен. Ему все равно, кто перед вами, и кто вы, в самом прямом смысле этого слова, а значит, и вам.

Ваймс сидел с открытым ртом, а Фини продолжил:

— Мы тут не часто получаем Таймс, но я год назад купил целую кучу лекарств для поросят, и они были завернуты в газеты, на которых я увидел ваше имя и то, что вы говорите про то, как быть полицейским. Я с гордостью прочел эти слова, сэр.

Сэм припомнил ту самую речь. Он написал её сам по поводу парада в честь выпуска свежеиспеченных полицейских из академии. Он потратил на неё многие часы, поскольку любой вид литературной деятельности для него был словно закрытая книга в прямом смысле.

В отчаяние он показал черновик Сибилле и спросил, не лучше ли попросить кого-то помочь ему в этом деле, но она погладила его по голове и ответила:

— Нет, дорогой. Потому что в противном случае будет видно, что кто-то написал её для кого-то другого, а в этом тексте налицо истинный Ваймс, он сияет словно яркий маяк. — Её слова очень его развеселили, потому что раньше никто не называл его маяком.

Но сейчас его сердце екнуло, ход мыслей был прерван вежливым покашливанием, и голос Вилликинса произнес:

— Простите, командор, я решил, что сейчас самое подходящее время для знакомства молодого человека с моими друзьями — мистерами Бурлейном и Рукисилой. Леди Сибилле не понравится ваш арест, командор. Боюсь это её несколько… расстроит, сэр.

Ваймс вступился:

— Эй, ты, треклятый идиот! Убери проклятую фиговину! Там же легкий спуск! Убери немедленно!

Вилликинс безмолвно опустил блестящий арбалет на парапет, окружавший лестницу, словно мать младенца в его кроватку. Раздался щелчок, и находившаяся в семнадцати ярдах герань осталась без бутона. Данное событие осталось незамеченным никем, кроме герани и оборванным субъектом, прятавшимся в рододендронах. Некто сказал: «Блин!», но решительно продолжил следить за Ваймсом.

Сцена была прервана появлением леди Сибиллы, которая для крупной женщины умела ходить очень тихо:

— Джентльмены, что здесь происходит?

— Этот молодой человек, дорогая, предположительно местный полицейский, желает отправить меня в кутузку по подозрению в убийстве.

Между мужем и женой проскочила искра, которая заслуживает именоваться телепатией. Сибилла уставилась на Фини:

— А, вы, полагаю, должно быть юный Апшот. Я слышала о смерти вашего отца. Соболезную, и, надеюсь, с вашей матерью все в порядке. Девочкой я часто к ней захаживала. Значит, вы собираетесь арестовать моего мужа?

Фини выпучил глаза и сумел очень непрофессионально выдавить:

— Да, мэм.

Сибилла вздохнула и сурово сказала:

— Ну что ж, тогда могу я надеяться, что в дальнейшем это обойдется без резни ни в чем неповинных растений? — Она посмотрела на Ваймса. — Значит, он ведет тебя в тюрьму?

Она снова перевела взгляд на Фини, и парень почувствовал, что на него нацелена тяжелая артиллерия, заряженная всеми тысячелетиями уверенности высшего света:

— Ему потребуется смена белья, констебль. Если вы скажете, куда доставить вещи и куда его забираете, я лично вынесу их вниз. Мне нужно пришить к ним заплатки или они возникают сами собой? И не будете ли вы столь любезны, вернуть моего мужа к чаю, поскольку мы ожидаем гостей?

Леди Сибилла сделала шаг вперед, а Фини шаг назад, чтобы спастись от гневно выпяченной груди:

— Желаю вам, молодой человек, удачи в вашей работе. Она вам понадобится. А теперь, прошу меня простить. Мне нужно поговорить с поваром.

Она ушла, оставив Фини пялиться ей вслед. Потом закрывшиеся за нею двери распахнулись вновь, и хозяйка уточнила:

— Вы ведь до сих пор холостяк, молодой человек?

Фини снова сумел выдавить:

— Да.

— Тогда вы тоже приглашены на чай, — весело продолжила Сибилла. — Будут несколько подходящих юных барышень. Уверена, они обрадуются присутствию молодого человека, который готов с ними танцевать до самого края ада. Сэм, надень свой шлем, на случай полицейского произвола. Вилликинс, идём со мной. Мне нужно с тобой поговорить.

Ваймс позволил паузе немного повисеть в воздухе. Спустя продолжительное время Фини сказал:

— Ваша жена очень впечатляющая женщина, сэр.

Ваймс кивнул.

— Ты даже не имеешь представления, насколько. Итак, что планируете делать, старший констебль?

Парнишка занервничал. В этом была вся Сибилла. Просто говоря спокойно и уверенно она могла бы заставить вас поверить, что мир перевернулся кверху тормашками и свалился вам на голову.

— Так, сэр, полагаю, мне нужно представить вас перед магистратом?

Ваймс отметил легкий намёк на вопрос.

— А кто твой босс, Фини?

— Как я уже упомянул, совет магистрата, сэр.

Ваймс начал спускаться по ступеням, и Фини поспешил следом. Ваймс дождался, пока парнишка не бросится следом и встал как вкопанный, заставив его врезаться в спину.

— Твой босс — закон, старший констебль. Запомни это хорошенько! А одна из задач магистрата не позволять тебе об этом забывать! Ты вообще приносил присягу? Что в ней говорилось? И кому именно?

— О, помню. Это был совет магистрата, сэр.

— Что-что? Ты принес присягу повиноваться магистрату? Они не могут так поступать! — Он остановился. «Помни, в деревне за тобой всегда кто-то наблюдает, — подумал Сэм, — и скорее всего подслушивает».

Фини выглядел ошарашенным, поэтому Ваймс продолжил:

— Ладно, веди меня в свою кутузку, малыш, и запирай замок. Не спеши, не задавай вопросы, и не повышай голос, а так же не говори ничего, вроде: «Поделом тебе, злодей», и прочий вздор, потому что, молодой человек, я знаю, что кое-кто здесь попал в настоящие неприятности и этот кто-то — ты. Если у тебя есть хоть капля мозгов, ты помолчишь и отведешь меня в камеру, ясно?

Фини кивнул с выпученными глазами.

Это была приятная прогулка до камеры, которая закончилась на узком берегу реки. Область была подтопляемой, чего и можно было ожидать, а так же разводной мост, нужный скорее всего для того, чтобы позволить проходить крупным лодкам. Солнце сияло и ничего особенного не происходило. Время тянулось медленно. И вот показалась пресловутая «кутузка». Она выглядела как большой горшок, построенный из камня. Все стены были оплетены цветущими вьюнками, а возле двери на цепи сидел огромный боров. Когда он заметил приближающихся людей, он встал на кривые задние ноги, словно умоляя его простить.

— Это Толкушка, — пояснил Фини, — Его отцом был дикий кабан, а мать застали врасплох. Видите какие клыки? Никто не решается подойти, когда я спускаю Толкушку с цепи. Правда, Толкушка? — Фини скрылся за стеной и немедленно появился обратно с ведром помоев, в которое Толкушка тут же попытался забраться целиком, удовлетворенно громко похрюкивая. Создаваемый им шум был сродни его клыкам. Ваймс, не отрываясь, следил за ними, когда из стоявшей неподалеку крытой соломой избушки появилась добродушная женщина в фартуке. Она замерла, увидев Ваймса и сделала книксен. Потом она с надеждой посмотрела на Фини.

— Кто этот симпатичный джентльмен, сынок?

— Командор Ваймс, мамуль… ну, знаешь, наш герцог.

Последовала долгая пауза, во время которой женщина успела пожалеть о том, что она одета неподобающим образом, не сделала прическу, нет нужных туфель, не вымыла туалет, кухню, раковину, не привела в порядок палисадник, не покрасила дверь, и не прибралась на чердаке.

Ваймс не позволил ей испариться, провертев попутно дыру в земле, ухватив её за руку и сказав:

— Сэм Ваймс, мадам. Очень рад с вами познакомиться. — Но это только увеличило панику.

— Моя мамуля не равнодушна к аристократам. — Поведал Фини, отворяя дверь камеры невероятно огромным ключом.

— А что так? — поинтересовался Ваймс. Внутри камеры было сносно. Свиньи оставили там о себе добрую память, но парню из Анк-Морпорка это было все равно, что горная свежесть. Фини присел рядом на отлично отдраенную скамью.

— Знаете, сэр, когда мой дедуля был молод, лорд Овнец подарил ему целых пол-доллара за то, что тот открыл перед ним ворота, когда он отправлялся на охоту. По словам моего отца, тот сказал: «Ни один треклятый лицемер, трубящий о правах человека, не дал мне и пол-полушки, а лорд Овнец дал целых пол-доллара будучи в стельку пьяным, и не потребовал обратно, протрезвев. Вот это я и называю истинным благородством».

Ваймс прикусил язык, зная, что у так называемого «благородного» пьяницы денег куры не клевали, а с другой стороны — перед Сэмом был простой работяга, который был очень трогательно благодарен за подачку старого засранца. В душе он обругал давно умершего дворянина. Но часть Сэма, давно женатая на Сибилле, прошептала на ухо: «Он ведь не обязан был что-то давать этому бедняге, а в те дни пол-доллара стоили больше, чем подозревал старикан!» Однажды Сибилла во время одного из редких споров ошарашила Ваймса, сказав следующее: «Что ж, Сэм, моя семья заработала себе состояние, если хочешь знать, пиратством. Тебе это должно понравится! Превосходный физический труд! И посмотри, к чему это привело! Твоя проблема, Сэм, в том, что ты решил стать сам для себя классовым врагом».

— Что-то не так, командор? — спросил Фини.

— Все не так, — ответил Ваймс. — С одной стороны, ни один полицейский не приносит присяги исполнительной власти, а клянется защищать закон. О, политики могут менять законы, и если они не нравятся копу, он имеет право уйти в отставку. Но пока он на работе, он обязан следовать букве закона. — Он откинулся на стену. — Ты не должен был приносить присяги магистрату! Мне следует взглянуть, что ты там подписал… — Ваймс умолк, потому что в двери откинулась крохотная металлическая дверца и в проеме показалось лицо матери Фини. Оно казалось встревоженным.

— Я приготовила Банг сак дак, Фини, с брюквой и дольками картошки. Там хватит и герцогу тоже, если он снизойдет, чтобы отведать её.

Ваймс наклонился вперед и прошептал:

— Она знает, что ты меня арестовал?

Фини вздрогнул:

— Что вы, сэр! И пожалуйста, не говорите ей, потому что она не пустит меня домой.

Ваймс подошел к двери и ответил сквозь щель.

— С радостью принимаю ваше гостеприимное предложение, госпожа Апшот.

Послышался нервный смешок с противоположной стороны, за которым последовал ответ женщины:

— К сожалению, ваша светлость, у нас нет серебряных тарелок.

Дома Ваймсу с Сибиллой подавали на вполне приличных глиняных тарелках. Те были дешевыми, практичными и их было легко мыть. Поэтому он громко ответил:

— Мне тоже жаль, что у вас нет серебряных тарелок, госпожа Апшонт. Поэтому я позабочусь, чтобы вам их прислали лично в руки.

С той стороны двери послышался какой-то шум, а Фини спросил:

— Прошу прощения, но вы что, сдурели, сэр?

«А это бы помогло», — решил Ваймс.

— У нас в поместье, парень, сотня треклятых серебряных тарелок. Они совершенно бесполезны. Еда на них моментально остывает, и не успеешь отвернуться, как они тут же чернеют. А ещё у нас явный переизбыток ложек. Нужно проследить, чтобы их вам тоже доставили.

— Вы не можете так поступить, сэр! Она боится держать в доме ценные вещи!

— Неужели у вас в округе так много воров, старший констебль? — уточнил Ваймс, сделав акцент на последней паре слов.

Фини отворил дверь камеры и поднял с земли мать, которая упала в обморок при мысли об обладании серебряными тарелками, отряхнул с неё траву и бросил через плечо:

— Нет, сэр. Просто для того, чтобы нечего было воровать. Моя матушка всегда говорила, что на деньги счастье не купишь.

«Верно, — подумал Ваймс. — То же самое твердила моя ма, но была очень рада моей первой получке, поскольку это означало, что мы сможем позволить себе обед, в котором будет что-то съедобное. Да и что такое счастье? Не более чем ложь, которой мы себя обманываем…»

Когда пунцовая от смущения госпожа Апшот удалилась за блюдом, Ваймс обратился к Фини:

— Только между нами, ты сам-то веришь в мою виновность?

— Нет, сэр! — немедленно заявил Фини.

— Ты ответил слишком быстро, молодой человек. Хочешь сказать, что это чутье копа? Потому что у меня ощущение, что ты не долго пробыл копом, и работы было не много. Я не специалист, но не представляю, чтобы свиньи часто тебе лгали.

Фини тяжело вздохнул.

— Знаете, сэр. — тихо сказал он. — Мой дедушка был стрелянный воробей и умел читать людей. Он часто брал меня с собой, сэр, знакомил с людьми и когда мы отходили подальше, рассказывал их историю, вроде той, где кого-то застали на месте преступления с общественной курицей подмышкой…

Ваймс слушал с открытым ртом розовощекого, чисто выбритого юнца, который рассказывал об этой тихой и симпатичной сельской местности так, словно она была напичкана демонами, вырвавшимися из ада. Он разворачивал перед глазами Сэма широкое полотно преступлений, которое нуждалось в хорошей стирке: тут были не очень тяжкие преступления, в основном жестокость, тупоголовость и все, что обычно происходит благодаря беспечности и человеческой глупости. Разумеется, там где есть люди, там всегда найдется место преступлению. Это только кажется, что в тихом местечке, находящемся на краю света, все тихо и птички поют. И даже он, едва оказавшись тут, сразу же почувствовал, что творится нечто неладное, и вот он прямо в самом центре.

— Мой отец говорил, что ты почувствуешь покалывание. — Рассказывал Фини. — Он велел, наблюдай, слушай и не спускай глаз с каждого. Ещё не родилось ни одного хорошего полицейского, в ком бы не сидел крохотный злодей, и это его зов. Он подсказывает: «Этот парень что-то скрывает». Или: «он напуган сильнее, чем должен быть», либо: «парень ведет себя нахально, потому что сильно нервничает». Вот, что это такое.

Ваймс был скорее восхищен, чем шокирован этой исповедью, хотя и не очень сильно.

— Итак, мистер Фини, вижу твой дед и отец все сделали верно. Значит, я посылаю тебе верный сигнал, так?

— Нет, сэр. Совсем нет. У моих деда с отцом бывало такое же раньше. Абсолютно чисто. Это заставляет нервничать. — Фини склонил голову на бок и добавил: — Прошу прощения, сэр. Кажется у нас возникла крохотная проблемка…

Констебль Апшот выскочил из камеры, хлопнув дверью, и убежал за здание. Раздался писк и визги, и потом Ваймс который все это время мирно сидел внутри, внезапно увидел в своих объятьях гоблинов. На самом деле гоблин был только один, но даже один гоблин в стесненном помещении больше, чем нужно. Начиная с запаха, и этим не заканчивается, поскольку он пронизывает весь мир. С другой стороны, это нельзя было назвать вонью, хотя от него пахло всеми веществами, которые только может произвести органическое существо. Любой житель Анк-Морпорка, который хоть раз бывал на его улицах был более или менее не восприимчив к вони, и, возвращаясь к запаху, его можно было бы даже назвать «изысканным ароматом», если бы известный коллекционер Дэйв из лавки «булавок и марок Дэйва» в очередной раз собирался расширить свою коллекцию. Но вы бы не смогли закупорить этот аромат, или как там это называется у коллекционеров, поскольку исключительный запах гоблина скорее ощущение. И это ощущение сродни тому, что вы чувствуете как разрушается эмаль на ваших зубах и одновременно с той же скоростью ржавеет все имеющееся у вас железо. Ваймс отпихнул существо в сторону, но оно вцепилось всеми конечностями, издав звук, который должен был быть голосом, но был скорее похож на грохот, который издает мешок, набитый орехами, когда на нем резво прыгает ваш отпрыск. Тем не менее, существо не нападало, если не считать биологического оружия. Оно цеплялось ногами и размахивало руками, так что Ваймс предотвратил попытку Фини оглушить существо официальной дубинкой, потому что, если сосредоточиться, было понятно, что гоблин пользовался словами и эти слова были:

— П-ливатсь! П-ливатсь! Мы хотеть справа п-ливатсь! Трепаватсь! Трепаватсь справа п-ливатсь! Так? Справа п-ливатсь!

Фини с другой стороны вопил:

— Вонючка! Ты, мелкий дьяволенок, я же говорил тебе, что с тобой сделаю, если хотя бы увижу, что ты снова воруешь помои для свиней? — И посмотрел на Ваймса в поисках поддержки. — Они же могут вас заразить чем-нибудь ужасным, сэр!

— Ты не прекратишь прыгать тут с этой треклятой дубинкой, парень? — Ваймс снова посмотрел на гоблина, который извивался в его хватке и сказал: — Теперь ты, маленький засранец. А ну, перестань вопить!

В крохотной камере стало тихо, только до сих пор звучало перемежающееся эхо: «Они пожирают собственных детей!» и «Справа п-ливатсь!» Последнее было от гоблина с простой и тщательно подобранной кличкой «Вонючка».

Переставший бояться гоблин ткнул когтистой лапкой в левое запястье Ваймса, взглянул в его лицо и сказал: «Справа п-ливатсь?» Это была мольба. Когтистая лапка постучала по ноге. «Справа п-ливатсь?» Создание указало на дверь и оглянулось на хмурящегося старшего констебля, а потом вновь обратилось к Ваймсу с усталым видом обреченного человека: «Справа-п-ливатсь? Мистсер поли-сисей-ски?»

Ваймс вынул из кармана табакерку. Можно было бы подумать, что он решил это сделать ради её содержимого, но это была своего рода церемония, которая помогала выиграть время и дать подумать, гораздо большее, чем прикуривая сигару. Наконец, Сэм произнес:

— Так вот, старший констебль, у нас тут имеется кое-кто, умоляющий вас о справедливости. Что вы намерены предпринять по этому поводу?

Растерявшийся Фини постарался собраться с мыслями:

— Но это же вонючий гоблин!

— И часто ты видишь их слоняющимися возле твоей кутузки? — Уточнил Ваймс, стараясь не закипеть.

— Только Вонючку, — ответил Фини, нахмурившись в сторону гоблина, который показал ему свой похожий на червячка язычок. — Он постоянно тут крутится. Остальным хорошо известно, что с ними будет, если их тут поймают.

Ваймс снова опустил взгляд на гоблина и приметил, что одна из ног существа плохо срослась после перелома. Сэм вертел в руке табакерку, не глядя на юношу.

— Но на месте полицейского я бы призадумался, что такого могло приключиться, чтобы бедолага вроде этого явился прямо в руки закона, рискуя быть изувеченным… снова?

Он снова шарил в потемках, но, черт побери, он так часто так поступал, что это можно считать отличным стартом.

Рука чесалась. Он постарался не замечать этого, но всего на секунду перед ним разверзлась пропасть и из головы исчезли все до единой мысли, кроме беспредельной мести. Сэм моргнул, и увидел вцепившегося в рукав гоблина, и начинавшего закипать Фини.

— Я ничего подобного не делал! И ни разу не видел!

— Но тебе известно о подобных фактах, не так ли? — Ваймс вновь вспомнил темноту, её жажду мести. И в этот момент маленький гаденыш дотронулся до его руки. Сэм пришел в себя, но пожалел, что это произошло, потому что раз в каждом полицейском должен жить маленький преступник, это вовсе не означает, что коп должен шататься в придачу с демоном в качестве татуировки.

Фини больше не злился, потому что перепугался до чертиков:

— Епископ утверждает, что они демоны и назойливые существа, созданные в насмешку над человечеством.

— Я ничего не смыслю в епископах, — ответил Ваймс, — но здесь что-то творится, и я чувствую покалывание. С того самого дня, как сюда приехал. И это покалывание в моей руке. Послушай-ка, старший констебль. Если ты встречаешь подозреваемого от которого можно ожидать проблем, то его нужно спросить — будут ли с ним проблемы, и если он отвечает отрицательно, то нужно уточнить, может ли он доказать свою невиновность. Ясно? Тебе полагалось так спросить. Понял? И мой ответ, по порядку: к черту, нет! И да, ко всем чертям!

Крохотная когтистая лапка вновь поскребла рубашку Ваймса.

— Справа-п-ливатсь?

«О, боже! Мне казалось, до сих пор я был достаточно деликатен с парнем», — решил Ваймс.

— Старший констебль, стряслось что-то плохое, и ты знаешь, что что-то стряслось, ты одинок, так что было бы лучше подыскать себе помощника среди знакомых и кому можешь доверять. Например, кого-нибудь вроде меня, правда, в моем случае я подозреваемый, который был нанят всего за один пенни, — и тут Ваймс извлек на свет немного позеленевшую монету и предъявил её обалдевшему Финни. — для оказания помощи в полицейских делах, как раз вроде этого. С этой стороны все будет нормально и разумно, и согласно процедуре, которую, дружок, написал я сам, уж можешь поверить. Я не равняю себя с законом, потому что ни один коп не может ставить себя наравне с законом. Коп всего лишь человек, но поутру будит его не будильник, а зов закона. До сих пор я был с тобой вежлив и деликатен, но неужели ты поверил, что я с радостью проведу ночь в свинарнике? Пришло время стать настоящим копом, дружок. Сперва дело, а бумажная возня потом — как я всегда поступаю. — Ваймс покосился на нетерпеливо подпрыгивающего гоблина.

— Давай, Вонючка, показывай дорогу.

— Но, командор! Моя мамуля как раз несёт ужин! — сорвался на писк Фини, и Ваймс замешкался. Не стоит расстраивать старушку.

Пришло время выпустить герцога. Ваймс никогда ни перед кем не кланялся, но перед госпожой Апшот поклонился. Та едва не выронила поднос от подобного нарушения феодальных отношений.

— Мне ужасно жаль, дорогая госпожа Апшот, но я вынужден просить вас подержать ваше Ман-дог-сак-по для нас теплым, потому что ваш сын, следуя зову долга и его предков, попросил меня о помощи в делах неотложной важности, которые могут быть выполнены только таким ответственным молодым человеком как ваш парень.

Женщина едва не растаяла от гордости и счастья. Ваймс подтолкнул паренька к выходу.

— Сэр, блюдо называется Банг-сак-дак. А Ман-дог-сак-по мы делаем только по субботам. Мы приправляем его морковным пюре.

Ваймс вернулся и тепло пожал руку госпожи Апшот, сказав:

— Буду рад отведать и это блюдо, попозже, дорогая госпожа Апшот, но прошу простить меня — как вам наверняка известно, ваш сын очень строг в вопросах службы.

Глава 10

Ещё давным-давно, на основе богатого жизненного опыта и как опытный стратег, полковник Чарльз Август Миротворец решил во всем полагаться на свою супругу Летицию. Это позволило избежать массы проблем и освободило для него массу времени для прогулок по саду, для ухода за собственным выводком болотных дракончиков и периодической рыбалки, которую он так полюбил в последнее время. Полковник взял в аренду пол-мили реки, но с досадой отметил, что уже не может как прежде угнаться за течением. Поэтому большую часть времени он проводил в библиотеке, работал над вторым томом своих мемуаров, преспокойно поживая под каблуком своей жены и ни во что не вмешиваясь.

До сего дня мистер Миротворец был вполне счастлив её постом председателя в магистрате, поскольку эта работа часами держала её вдали от дома. Он никогда не принадлежал к тем, кто вечно размышляет о плохом и хорошем, своей виновности или невинности. Он скорее думал в терминах «свои-чужие» и «живые-мертвые».

Поэтому он не слишком прислушивался к группе, сидевшей за длинным столом на другом конце библиотеки, которая что-то обсуждала встревоженными голосами, но как ни старался, кое-что все-таки услышал.

Она все-таки подписала проклятую бумагу! Он пытался отговорить её от этого шага, но хорошо знал, где остановиться. Командор Ваймс! Ну ладно, по всем расчетам этот парень из тех, кто бросается вперед сломя голову, и он, с большой вероятностью, имел трения с кузнецом, который в общем-то не был плохим малым, немного вспыльчивым, разумеется, зато всего за день изготовил отличное стрекало для драконов и по уместной цене. Но Ваймс? Он точно не убийца. Этому быстро учит военная служба. Убийца там долго не протянет. Вынужденное убийство по зову долга совсем иное дело. Летиция выслушала его доводы, и все решили, что бумагу стоит подписать хотя бы потому, что на этом настаивал этот чокнутый Ржав.

Полковник открыл свежий номер «Когтей и пламени». Внезапно кто-то из собеседников понизил голос, что было просто возмутительно, особенно потому что они сидели в его библиотеке, да к тому же без его собственного дозволения. Однако полковник не стал возражать. Он давно научился не возражать, поэтому сосредоточился на выставленной прямо перед носом, словно оберег от сглаза, странице, где были изображены детали огнестойкого инкубатора.

Однако, среди всего прочего, что он не «подслушал», прозвучало:

«Ну разумеется он женился на ней ради денег». — И это был голос его собственной супруги. Потом: «Я слышала, она уже отчаялась найти себе достойного мужа». — Удивительно противный голос принадлежал мисс Пикингс, которая, как не мог не отметить полковник, мрачно уставившись на страницу с рекламой асбестовых будок для дракончиков, сама не слишком торопилась обзавестись мужем.

Сам полковник был из категории «живи и дай жить другим», и если уж на то пошло, раз одна девица путается с другой девицей, у которой лицо как у бульдога, отведавшего уксуса, которая носит рубашку с галстуком и, в добавок, объезжает лошадей — это абсолютно их личное дело. В конце концов, был же и старик Джексон-Бычок, который на ночь надевал кружевную ночнушку и, для мужика, брызгался довольно цветистым одеколоном, но когда дело дошло до боя, дрался как треклятый демон. Таков уж мир.

Полковник попытался вернуться к тому месту, которое читал до этого, но был остановлен фразой Святоши-Маузера (полковник вообще не видел смысла во всех видах церкви, и в богах тоже):

— Мне очень подозрительно, что эта семейка Овнецов вернулась сюда спустя столько лет. А вам? Я читал об этом Ваймсе в газетах, и суда по ним, он не тот, кто запросто берет выходной.

— Если верить Гравиду, его зовут терьером Витинари, — сказала Летиция.

На другом конце комнаты её муж ещё глубже уткнулся в свой журнал. Гравид! Ну кто додумается назвать его собственного сына Гравидом? Уж точно не тот, кто держал у себя дракончиков или хотя бы рыбку. Разумеется существовала ещё и такая штука как словарь, но старый лорд Ржав не любил открывать книги, даже если бы захотел. Полковник постарался сосредоточиться на статье по уходу за «зубчато-грудыми» особями, но его дражайшая половина продолжила:

— Нам не нужно здесь всей этой чепухи Витинари. Несомненно, его светлость забавляет как Ваймс пускает ветры в его приемной. И, разумеется, Ваймс не соответствует своему титулу. Как и наоборот. И абсолютно точно он был готов напасть на честного работягу.

«Как забавно, — подумал полковник, — впервые слышу, как она называет кузнеца иначе, чем «проклятое недоразумение».

Ему казалось, что разговор за их столом какой-то никчемный, надуманный, словно зеленые рекруты бахвалятся перед своим первым боем. «С другой стороны, — подумал он, — есть командующий Стражей Ваймс, герой долины Кум (что было за великолепное представление! Превосходная работа. Устроить мир между братствами троллей и гномов, и прочее. И что? Просто работа! Я-то уж повидал настоящих мясорубок), которого ты хочешь выгнать с работы и опорочить, просто потому что какой-то жирный ублюдок с именем как у беременной жабы запудрил тебе мозги».

— Я слышал, что у него очень взрывной характер, — заявил как-там-его, на ком, на взгляд полковника, была надета довольно скверная шляпа. Какой-то дружок Ржава, купивший виллу рядом с Свесом. Как там бишь его имя? Ах, да — Эджхилл! Такому вы бы не стали доверять будь он хоть за спиной, хоть маячь у вас перед носом, но они все равно привели его к присяге.

— К тому же он был беспризорником и пьяницей! — заявила Летиция. — Как вам это?

Полковник пялился в страницу, в то время как его невысказанные мысли воскликнули: «По мне, так звучит здорово, дорогая. А все, что я получил, женившись на тебе, это обещание твоего отца дать долю в лавке, продававшей жаренную рыбку с картошкой, когда я выйду в отставку — и то ничего из этого мне не досталось».

— Всякий знает, что его предок убил короля, так что думаю, он, и глазом не моргнув, мог убить кузнеца, — заявил Достопочтенный Эмброз. Этот был загадкой. Занимался какими-то поставками. Смылся из города из-за какой-то девушки, чтобы залечь на дно. И полковник, который располагал значительным свободным временем для раздумий[271] задумался, как, в наши-то дни, кого-то могут выпереть из города из-за какой-то там девушки, и его шестое чувство подсказало, что это как-то связано с возрастом девушки. Созрев некоторое время спустя, эта мысль натолкнула его на идею написать своему старому приятелю «Самовольщику» Робинсону, который был в курсе разных вещей — о том, о сем, и ещё много о чем — и был кем-то вроде политической шишки во дворце. Ради своего друга, который однажды спас ему жизнь, вытащив за шкирку в седло прямо из-под удара клатчасткой сабли, он навел кое-какие справки и прислал записку, в которой было всего несколько слов: «Все верно, малолетка. Замяли за ОЧЕНЬ большие деньги». После этого полковник тщательно следил за тем, чтобы случайно не пожать ублюдку руку.

Не догадываясь о размышлениях полковника, Достопочтенный Эмброз — который всегда выглядел на размер больше своей одежды, упомянутая одежда, кстати, по стилю больше подошла бы кому-то на двадцать лет моложе — с усмешкой сказал:

— Думаю, мы окажем всему миру большую услугу. Говорят, ему нравятся гномы и прочие низшие расы. От такого человека можно ожидать чего угодно!

«Ага, ты-то уж точно», — мысленно поддакнул полковник.

А мисс Пикингс заявила:

— Мы же не делаем ничего дурного, верно?

Полковник перевернул страницу и расправил её с чисто военной аккуратностью. «Ну что ж, — подумал он при этом, — вы оправдываете контрабанду, если в неё вовлечены нужные люди, поскольку они ваши приятели, а не те, кто ими не является — безусловно виновны. Вы применяете один и тот же закон к беднякам и богатым, но по-разному, поскольку последние богаты, а бедняки — так, недоразумение!»

Внезапно полковник почувствовал на себе взгляд — семейная телепатия жуткая вещь. Его супруга произнесла:

— Никакого вреда мы не нанесем, это всем понятно. — Её голова вновь повернулась к полковнику, когда тот перевернул страницу, не отрываясь от текста. Но в его голове громко, насколько это вообще возможно, стучалась в стенки черепа мысль: «Ну, разумеется… правда, пару лет назад случился… инцидент. И это не очень хорошо. Совсем нехорошо. Даже скверно, когда маленьких детей, кем бы они ни были, отбирают у их матерей. Очень скверно. И вам это хорошо известно, вас это беспокоит, и по праву».

В комнате на мгновение повисла тишина, и потом полковничиха продолжила:

— Не вижу препятствий. Лорд Ржав-младший меня заверил, что проблем не будет. В конце концов, мы в своем праве.

— А я во всем виню этого треклятого кузнеца, — заявила мисс Пикингс. — Он постоянно напоминал о том случае, бередил в народе память. Он, заодно с этой ненормальной писакой.

На этом месте полковничиха натянула поводья:

— Понятия не имею, о чем вы, мисс Пикингс. С юридической стороны у нас ничего не случилось. — Она снова повернула голову к своему мужу, и резко спросила: — Дорогой, с тобой все в порядке?

На какое-то мгновение полковник замешкался, решая «все ли?», потом ответил:

— О! Да, дорогая. Как огурец. — Но мысленно добавил: «А вот ты принимаешь участие в том, что я рассматриваю, как крайне циничную попытку разрушить карьеру хорошего человека».

— Мне показалось, что ты кашлял. — Фраза прозвучала как обвинение.

— А, просто пыль, дорогая. Не обращай внимания, я как огурец. — И грохнул журналом об стол. Встав, он продолжил:

— Когда я был ещё зеленым лейтенантом, дорогая, одним из первых моих уроков было: никогда не сдавать позиции, как бы ни был силен огонь врага. Думаю, я знаю вашего командора Ваймса. Лорд Ржав-младший может не беспокоиться, благодаря своим связям и деньгам, а вот на счет вас у меня большие сомнения. Кто знает, что случилось бы, если бы вы не поспешили? Подумаешь, немножко контрабанды? А вы только что дернули дракона за хвост и этим его разозлили.

Когда его супруга справилась с изумлением и нашлась что сказать, она ответила:

— Да как ты смеешь, Чарльз!

— О, как оказалось, очень просто, дорогая, — ответил полковник, счастливо улыбаясь. — Контрабанду можно счесть небольшим грешком, но только не тогда, когда предполагается, что вы должны блюсти закон. Я удивлен, что никто из вас этого не понимает. Если у вас есть хоть крупица здравого смысла, вы тут же должны объяснить его светлости это недоразумение с гоблинами. В конце концов, всему виной ваш приятель Гравид. Проблема в том, что, как я припоминаю, вы позволили ему это сделать и ни сказали ни слова против.

— Но в этом нет ничего противозаконного, — холодно ответила супруга.

Её муж не шелохнулся, но каким-то непостижимым образом он внезапно показался выше:

— Думаю, все немного запутаннее. Видишь, ты уже рассуждаешь о том, что законно и незаконно. Что ж, я простой солдат и даже не самый лучший, но по моему мнению вы так на этом зациклились, что даже не задумались хорошо это или плохо. А теперь, если позволите, я собираюсь отправиться в паб.

Его жена рефлекторно возразила:

— Нет, дорогой, ты же знаешь, что алкоголь с тобой не в ладах.

Полковник расплылся в улыбке:

— Думаю, сегодня мы уладим с ним все разногласия и станем большими друзьями.

Остальные члены магистрата молча смотрели на миссис полковничиху, которая в свою очередь не сводила глаз с мужа:

— Мы обсудим это позже, Чарльз, — прорычала она.

К её удивлению улыбка мужа не дрогнула:

— Верно, дорогая. Полагаю, ты станешь говорить, но увидишь, что я тебя не слушаю. Всем доброго вечера.

— Послышался щелчок закрывшейся за ним двери. Ей полагалось изо всех сил хлопнуть, но у некоторых дверей напрочь отсутствует чувство момента.

* * *

Гоблин трусил довольно быстрой рысью. К удивлению Ваймса Фини сходу рванул, а вот направление совсем Сэма не удивило — они двинулись в сторону Висельного холма. Он услышал, что паренек быстро начал пыхтеть. Возможно, чтобы ловить поросят не нужно уметь быстро бегать, зато надо быть по-настоящему быстрым, чтобы догнать молодого тролля, до самых бровей обдолбанного Слабом и хорошей выносливостью, чтобы не просто догнать, но и защелкнуть на нем браслеты, пока он не попытался открутить вам голову. В деревне служба копа определенно иная.

«В деревне за тобой всегда наблюдают, — вспомнил он на ходу. — Что ж, в городе тоже, только с надеждой, что вы свалитесь замертво и им удастся стащить ваш бумажник. Им в сущности не интересно». — Но здесь он чувствовал на себе множество взглядов. Может быть они принадлежали белкам или сусликам, или ещё какой-нибудь проклятой живности, которую он слышал ночью. Может, гориллам.

Он не знал, что увидит, но явно не ожидал, что вершина холма будет окружена ярко-желтой веревкой. Но на неё он бросил лишь мимолетный взгляд. Он сосредоточился на трех гоблинах, сидевших спиной к ближайшим деревьям, и выглядевших очень испуганными. Один из них выпрямился и его голова оказалась на уровне паха Сэма. Не слишком удобное положение для переговоров. Гоблин поднял руку и сказал:

— Ваймс! Ханг!

Ваймс уставился на него сверху вниз, потом на Фини:

— Что это значит, «ханг»?

— Точно не знаю, — ответил Фини. — Кажется, что-то вроде «приятного дня», только по-гоблински.

— Ваймс! — продолжил старый гоблин. — Сказано, ви быть поли-сисей-ски. Быть пальшой поли-сисей-ски. Если поли-сисей-ски, тогда справа п-ливатсь! Но справа п-ливатсь не быть! И когда тьма внутрь тьма! Тьма идёт! Тьма должен приходить, Ваймс! Тьма подниматься! Справа п-ливатсь!

Ваймс понятия не имел какого пола существо стоит перед ним и сколько ему лет. Одежда не давала никакой подсказки: похоже, гоблины надевали на себя все, что попадалось им под руку. Компаньоны старика следили за ним немигающим взором. У них при себе имелись каменные топоры из кремня — ужасное оружие, но теряющее свою остроту после пары ударов, что довольно малоутешительно для того, кто огреб им по шее и лежит, истекая кровью. Сэм, кстати, слышал, что гоблины неистовые бойцы-берсерки. О, а что там ещё про них говорили? А, не позволяйте им себя поцарапать…

— Значит, вам нужна справедливость? Справедливость в чем?

Оратор гоблинов посмотрел на Ваймса и ответил:

— Ступай за мной, поли-сисей-ски, — эти слова прозвучали как проклятье, или как угроза. Гоблин повернулся и твердой поступью направился вниз по дальнему склону холма. Остальные трое гоблинов, включая того, кто был известен Ваймсу под именем Вонючка, не тронулись с места.

Фини прошептал:

— Это может быть ловушкой, сэр.

Ваймс закатил глаза и фыркнул:

— Ты так считаешь? А я-то думал, что меня приглашают на магическое шоу Великолепного Бонко, Дорис, Фидо-Кошки и братьев на одноколесных велосипедах-неваляшках. А что это за желтая веревка, мистер Апшот?

— Полицейское ограждение, сэр. Его сделала для меня моя мама.

— А, ясно. Вижу она даже смогла несколько раз вплести слово «пилиция» черной ниткой.

— Да, сэр. Прошу прощения за ошибку, сэр. — ответил Фини смущенный обращенными к нему взглядами. Он добавил: — Тут повсюду была кровь, сэр, поэтому я соскреб немного в чистую баночку из-под варенья. Просто на всякий случай.

Ваймс не обратил на последнюю фразу внимания, поскольку двое охранников поднялись и встали. Вонючка помахал Ваймсу, приглашая идти. Ваймс покачал головой, сложил руки на груди и повернулся к Фини.

— Позволь рассказать тебе, что ты в тот момент подумал, мистер Апшот. Ты действовал по наводке, не так ли? И ты слышал, что мы с кузнецом немного повздорили в пабе и у нас была небольшая кулачная потасовка на улице. И это правда. Без сомнения тебе так же рассказали, что позднее кто-то слышал наш разговор, в котором он назначил мне встречу в этом месте, так? Не отвечай, я вижу по лицу. У тебя ещё не отработано дежурное лицо копа. Значит, мистер Джефферсон исчез?

Фини кивнул.

— Да, мистер Ваймс.

Он не заслуживал, или наоборот заслужил то, с какой яростью Ваймс набросился на него в ответ:

— Не смей называть меня «мистер» Ваймс, парень. Ты не заслужил это право. Зови меня «сэр» или «командор», или даже «ваша светлость», если настолько туп, ясно? Я бы мог отправить кузнеца домой очень странной походкой, и, признаю, вчера у меня была такая мысль. Он хоть и здоровый бугай, но вовсе не уличный боец. Но я позволил ему выпустить пар и придти в себя, не утратив лица. Да, он действительно назначил мне здесь встречу прошлой ночью. Но когда я пришел, кстати говоря со свидетелем, здесь повсюду на земле была кровь, которая, могу ручаться, принадлежит гоблину, и совершенно точно не было ни единого признака пребывания кузница. Явившись ко мне домой, ты выдвинул против меня удивительно идиотское обвинение, и оно действительно идиотское. Будут ещё вопросы?

Фини посмотрел себе под ноги.

— Нет, сэр. Прошу прощения.

— Отлично. Я рад. Считай это хорошим уроком, дружок, и это не стоило тебе ни цента. А теперь, я вижу, что нашим гоблинам не терпится, чтобы мы последовали за ними, и я так и собираюсь поступить. И полагаю, ты отправишься с нами. Ясно?

Ваймс взглянул на Вонючку и двух других гоблинов-охранников. Мимо в волоске от его носа тут же промелькнул каменный топор, указывавший направление движения. Они вместе направились вперед, и Сэм заметил, как позади погрустневший Фини пытался принять бравый вид, но вышло не очень.

— Они не собираются нас трогать, сынок, во-первых, если бы они собирались, то давно бы сделали, а во-вторых, им кое-что от меня нужно.

Фини придвинулся на шаг ближе.

— И что же, сэр?

— Справедливости, — пояснил Ваймс. — И, полагаю, знаю, что происходит…

Глава 11

Порой люди интересовались у командующего Ваймса, почему он держит на службе в обновленной Страже сержанта Колона и капрала Шноббса. Особенно учитывая, что указанного Шноббса нужно время от времени переворачивать, чтобы вытряхнуть из него мелкие предметы, принадлежащие другим людям, а сержант Колон выработал привычку ходить на дежурство с закрытыми глазами и в конечном итоге, даже спать на ходу, возвращаясь в таком виде в Псевдополис Ярд, порой даже с графити на нагруднике.

Для лорда Витинари Ваймс подготовил три аргумента. Во-первых, оба отлично знали город и его обитателей, представителей власти и наоборот, настолько, что могли посоперничать с самим Ваймсом.

Во-вторых, традиционный «серый» аргумент: уж лучше они будут в команде и «серят» на тех, кто не с нами, чем останутся на улице и будут «серить» на головы нам.

И последний, но отнюдь не окончательный аргумент, они просто драные счастливчики. Многие преступления были расследованы благодаря тем вещам, что буквально свалились им на головы, пытались их убить, плавали в их похлебке, подвернулись под ноги, а в одном случае даже пыталось отложить яйца прямо на носу у Шнобби.

Вот и сегодня, какое бы божество ни выбрало их своей игрушкой, оно направило их шаги на угол Базарной и Рифмованной улицы, к благоухающему «Торговому центру» Офигенца Смекалкина.[272]

Сержант с капралом, как заведено у полицейских, зашли в здание с черного хода, и были радушно встречены мистером Смекалкиным (правда его улыбка показалась несколько натянутой), как обычно прожженный торгаш встречает старого приятеля, которому скоро продаст товар со стопроцентной скидкой.

— А, Фред! Как я рад тебя видеть! — воскликнул он, попутно открывая третий глаз, который обретают все малые предприниматели, особенно те, кто имеют дело со Шнобби Шноббсом, вошедшим в их магазин.

— Да мы просто патрулировали улицу неподалеку, Офигенц, и я подумал, а не прикупить ли мне табачку, а заодно проверить, как у тебя идут дела со всей этой суетой с налогами и прочим?

Сержанту приходилось говорить довольно громко, чтобы перекричать шум табачной мельницы и грохот тележек, которые сновали туда-сюда по фабрике. Длинная вереница женщин, сидящих за столами, паковала нюхательный табак, а с другой стороны — он даже чуть наклонился в сторону, чтобы лучше рассмотреть — активно работала линия по набиванию сигарет.

Колон огляделся. Полицейский обязан глядеть в оба, по скольку первый закон копов гласит: «всегда есть на что посмотреть». Разумеется, порой они считают, что разумнее будет забыть все, что они видели, по крайней мере, для протокола. На галстуке господина Смекалкина красовалась новая заколка со сверкающим бриллиантом. Туфли на нем так же были новенькими, и судя по тому, что мог определить Фред, изготовленными на заказ, а если слегка втянуть воздух, то — ага! — ощущался аромат «одеколона кедрового Pour Hommes» из Квирма по пятнадцать долларов за флакон.

Фред спросил:

— Ну, что как бизнес? Налоги не задушили?

Всем своим видом мистер Смекалкин тут же изобразил трудягу, находящегося под жестоким гнетом купеческой судьбы и политических махинаций. Он горько покачал головой и ответил:

— Едва свожу концы с концами, Фред. Рад даже тому, что могу хоть что-то наскрести на ужин.

«Ага! И золотой зуб в придачу, — отметил про себя сержант Колон. — Вот ведь, едва не пропустил».

Вслух же он сказал:

— Очень жаль, Офигенц, в самом деле. Позволь мне чуточку поправить твои дела, вложив в бизнес два доллара, и купив три унции моего любимого крученного табака.

Фред Колон протянул руку к бумажнику, но мистер Смекалкин с возмущенным выкриком отмахнулся от него. Таков был старинный ритуал, заведенный между полицейскими и торговцами, благодаря которому вращалось мировое колесо. Владелец отрезал шмат табака от свертка на мраморной стойке у кассы, быстро и ловко завернул его, и, чуточку помедлив, запустил руку под стойку, достав оттуда огромную сигару, которую протянул сержанту.

— Попробуй-ка вот эту симпатичную штучку, Фред. Только что доставили, не местного производства. Делают на плантациях для наших особых клиентов. Нет-нет, пожалуйста, я настаиваю, — добавил он, когда Фред пробурчал какие-то благодарности в ответ. — Ты же знаешь, мне всегда приятно видеть неподалеку нашу храбрую Стражу.

На самом деле, все что у мистера Смекалкина на уме, когда он смотрел вслед выходящим копам, было очевидно: «И что это недоразумение Шноббс тут вынюхивает?»

— Должно быть они хорошо заколачивают деньгу, — заметил Шнобби Шноббс, когда они выбрались на воздух. — Заметил объявление на окне: «Требуется персонал?» И он забыл на стойке свежий прайс-лист. Они снижают цены! Могу только сказать, должно быть они заключили отличную сделку с партнерами на плантациях.

Сержант обнюхал огромную толстую сигару — она была такого размера, какого он ещё никогда в жизни не видел, и пахла так отлично, что скорей всего была противозаконной. Он почувствовал небольшой звоночек. Это чувство, подсказывавшее ему, что стоит потянуть за ниточку, как тут же проявится нечто гораздо большее. Фред прокрутил сигару между пальцами, как делали знатоки. Если говорить о сержанте Колоне и табаке, то Фред был потребителем самого дешевого массового сегмента, при чем дешевизна играла преимущественную роль, поэтому обряд раскуривания сигар тем, кто предпочитает жевательный табак, был неведом. Что там дальше желают сливки общества? Ах да, нужно поднести её к уху и покрутить в пальцах. Он не имел ни малейшего понятия, для чего, но в точности повторил этот шаг.

И громко выругался.

А потом бросил сигару на землю…

* * *

Тропинка с вершины холма вела все время вниз мимо деревьев, сквозь лохматые кусты и ветвистые заросли, по грубой, бесплодной почве, на которой погибло все живое. Дикая, пустынная местность, родина всяких худосочных кроликов, утративших надежду мышей и припадочных крыс, и гоблинов.

Тут среди кустов был скрыт вход в пещеру. Человеку, чтобы пролезть внутрь узкой норы, требовалось сложиться вдвое, и он был бы легкой мишенью. Но Ваймс, пригибаясь, знал твердо, что он в полной безопасности. Просто знал. На свету он об этом догадывался, но, попав в темноту, он уже знал твердо. Это знание было почти физическим, похоже на распростертые над его головой крылья тьмы. Здесь, в пещере он слышал каждый шорох.

Внезапно он узнал пещеру, вплоть до самого дна, где находился источник воды, росли плантации мха и грибов, патетично пустынные кладовые и кухня. Эти понятия были, разумеется, человеческими. Гоблины ели там, где могли и спали там, где их застанет сон. У них вообще отсутствовало понятие о специально для чего-то предназначенных помещениях. Он знал это будто знал об этом всю жизнь, но раньше ни разу не был ни в этом месте, ни в каком-либо другом жилище гоблинов.

Но здесь была тьма, а тьма и Ваймс… возможно, достигли взаимопонимания? По крайней мере это было мнение тьмы. А мнение Ваймса было далеким от прозы: «Блин! Ну вот, опять двадцать пять!»

Сэм почувствовал легкий толчок в спину и услышал оханье Фини. Ваймс обернулся к улыбнувшемуся гоблину и сказал:

— Сделаешь так ещё раз, солнышко, и я дам тумака, ясно? — Именно эти слова он сказал и услышал… вот только каким-то образом какой-то не совсем незнакомый голос пробрался сквозь слова, словно змея, обвившаяся между веток дерева, и оба стража-гоблина выронили свое оружие и выпрыгнули обратно на свет. Очень быстро. Не кричали и вообще не издали ни звука. Они должны были поберечь дыхание для бега.

— Великая преисподняя! Командор Ваймс! Это колдовство какое-то! — воскликнул Фини, приседая, чтобы поднять выпавшие топоры. Ваймс наблюдал, как парнишка шарит в темноте и нащупал оружие, но по чистой случайности.

— Оставь! Я сказал оставь, где взял, ну!

— Но мы же безоружны!

— Не смей со мной пререкаться, пацан! — Раздался глухой стук, топоры упали на землю.

Ваймс вздохнул.

— А теперь, мы отправляемся за милым гоблином-старейшиной. Ясно? И пойдем без страха, потому что мы представители закона, ясно? А закон по своей надобности может ходить где угодно.

По мере их продвижения пещера расширялась, пока Ваймс не смог, наконец, выпрямится во весь рост. У Фини же были трудности. За спиной Сэм слышал целый хор стуков, шарканий и слов, которые не должна даже слышать старушка-мать, не то, что узнать. Ваймс был вынужден остановиться и подхватить парнишку, когда он споткнулся о легко перешагиваемый выступ и ударился лбом о внезапно опустившийся потолок.

— Соберись, старший констебль! — прикрикнул Ваймс. — У копа должно быть хорошее ночное зрение. Клади больше моркови в свой банг-сунг-сак-док и не только!

— Да здесь же темно, как в… Я не вижу ничего, даже свих рук! Ух! — Фини наткнулся на Ваймса. Стало светлее, но не для Фини.

Ваймс огляделся в извилистой пещере. В ней было светло как днем. Нигде не было ни факелов, ни свечей, только всепроникающий, очень яркий свет — этот свет Сэм уже видел прежде, несколько лет назад, в другой пещере, которая находилась далеко отсюда, и он сразу догадался, что это значит. Он видел в темноте, и, возможно, даже лучше, чем гоблины. В тот день Ваймс сражался в темноте с тварями — ходячими и разговаривающими, но вынашивающими темные планы, и чей дом был вдали от любого источника света. Ваймс смог их победить, он не мог иначе, и именно благодаря этому был подписан мирный договор Кумской долины, положивший конец древнейшей в мире войне. Если этот договор и нельзя было назвать миром, то уж точно тем местом, где были посеяны его семена, которые можно взрастить. Это было приятно осознавать, потому что в этой темноте Ваймс обрел… компаньона. У гномов было имя для этого явления: Призываемая тьма. А ещё у них было великое множество объяснений этого феномена, среди которых: и демон, и заблудившийся бог, одновременно проклятье и благословение, воздаяние воплоти, которое само по себе бесплотно, но берет плоть взаймы, высший закон и убийца, но иногда и защитник, или нечто, для чего ни у кого ещё не нашлось подходящих слов. Она могла проходить сквозь стены, воду, воздух и плоть, и, насколько было известно Ваймсу, сквозь время. В конце концов, какие могут быть ограничения для существа, которое состоит из ничто? Да, Ваймс повстречался с ней, и когда они расстались, для смеха, из баловства, от расстройства, а может в благодарность, Призываемая тьма поставила на нем свою метку, которая превратилась в светящуюся татуировку.

Ваймс закатал рукав, и вот она тут как тут, и судя по всему стала ярче. Иногда они встречались с тьмой во сне, там они раскланивались в почтении и шли каждый своей дорогой. Между встречами могли пройти месяцы, а то и годы, и могло даже показаться, что все уладилось, но метка так и оставалась на руке. Иногда она чесалась. В общем и целом, это было как обрести кошмар воплоти. И вот теперь у него появилась возможность видеть в темноте. Хотя, постойте-ка, это же гоблинская нора, а не гномья пещера! И в ответ донеслись мысли, высказанные его собственным чуть искаженным голосом, словно они спели на два голоса дуэтом: «Верное, но гоблины, командор, тащат все, что плохо лежит».

А вот здесь кажется украли самих гоблинов. Весь пол был завален какими-то ошметками, мусором и вещами, которые гоблины предположительно считали для себя важными, что, в свою очередь, может быть чем угодно, если учесть, что они по религиозным соображениям собирают собственные сопли. Сэм увидел, как старик-гоблин помахал ему перед тем как исчезнуть. Впереди оказалась дверь, гоблинского производства, что означало, что она была собрана из какого-то гнилья, висела на единственной петле, которая тут же отвалилась, едва Ваймс толкнул створку. За спиной встрепенулся Фини:

— Что это было? Ну, пожалуйста, сэр, я же ничего не вижу!

Ваймс подошел к парнишке и похлопал его по плечу, отчего тот подпрыгнул.

— Мистер Апшот, я провожу вас к выходу, чтобы вы могли отправиться домой, хорошо?

Парня аж передернуло:

— Ни за что, сэр! Я лучше останусь с вами, если вы не против… Ну, пожалуйста!

— Но ты же не видишь в темноте, парень!

— Знаю, сэр. Зато у меня есть в кармане шнурок. Мой дедуля часто повторял, что у хорошего копа всегда должен быть под рукой шнурок. — Сказал парнишка дрожащим голосом.

— Действительно, он очень полезен, — согласился Ваймс, аккуратно достав шнурок из чужого кармана. — Удивительно, насколько беспомощным становится подозреваемый, когда его большие пальцы связаны вместе. А ты уверен, что тебе не будет лучше на свежем воздухе, а?

— Простите, сэр, но если вы не против, то я останусь с вами. Сейчас самое безопасное место прямо у вас за спиной, сэр.

— Ты в самом деле ни черта не видишь, парень?

— Ничегошеньки, сэр. Такое чувство, что я ослеп.

На взгляд Ваймса паренек был готов вот-вот сойти с ума, и возможно привязать его к себе было лучшим решением для Сэма, чем позволить ему сбежать в панике и треснуться обо что-нибудь головой.

— Успокойся, ты не ослеп, парень. Просто, кажется, благодаря всем моим ночным дежурствам… это, в общем у меня гораздо лучше с ночным зрением, чем у тебя.

Фини снова вздрогнул от прикосновения Ваймса, но совместными усилиями они привязали старшего констебля Апшота к Ваймсу шестифутовым шнурком, от которого заметно пахло поросятами.

За сломанной дверью не оказалось ни малейшего признака гоблинов, только тлеющий костер с куском, слава богу, непонятного происхождения, мяса на вертеле. Кто-нибудь мог подумать, что гоблины побросали свой ужин и в спешке убежали. Кстати об ужине, тут же находился заварочный чайник, который на самом деле оказался ржавой консервной банкой, в которой на углях кипела вода. Сэм принюхался и был приятно удивлен тем, что от чая пахло бергамотом. Внезапно образ гоблина, пьющего из чашки благородный напиток с оттопыренным мизинцем, своей нелепостью едва не сразил его наповал. И все же, что с того? Чай ведь растет, так? И гоблинов тоже мучает жажда, правда? Так что не о чем беспокоиться. Хотя, если бы он наткнулся ещё и на блюдо с печеньем, то все же пришлось бы присесть, перевести дух.

Сэм двинулся вперед. Свет не померк, а гоблины так и не появились. Пещера определенно начинала спускаться. Повсюду были видны следы присутствия гоблинов, но их самих не видно, что теоретически было добрым знаком, учитывая то, что обычно первый признак присутствия гоблина — это когда он сваливается вам на голову и пытается её открутить или использовать как шар для боулинга. Вдруг посреди мусора и серо-бурой подземной палитры он заметил цветную вспышку. Это оказался букетик цветов, или точнее то, что от него осталось после того, как его уронили. Ваймс никогда не был экспертом в цветоводстве, хотя время от времени и покупал Сибилле цветы, через определенные интервалы, когда его супружеский долг подсказывал ему, что время пришло. Но обычно он останавливался на пучке роз или их подходящем эквиваленте вроде единственной орхидеи. Разумеется, он знал о существовании других видов цветов, если точнее, то они для него дополняли краски окружающего мира, но Сэм ни за что не назвал бы их по именам.

Тут не было ни роз, ни орхидей. Эти цветы нарвали на лугу или с каких-то кустов, а так же были какие-то несчастные растения, которым удалось выжить на пустыре наверху. Кто-то принес их вниз. Кто-то их уронил. Кто-то, кто очень спешил. Ваймс легко прочел это по цветам. Они выпали у кого-то из рук, они рассыпались по полу в виде хвоста кометы. А потом они попали не под одну пару ног, но скорее всего не потому, что эти ноги преследовали владельца букета, а, судя по всему, просто им было очень нужно в ту же сторону, куда бежали он или она, и, возможно, хотелось попасть быстрее, чем мог он или она.

В общем на лицо паническое бегство. Испуганные, куда-то бегущие люди. Вот только вопрос, от чего они бежали?

«От тебя, командор Ваймс, от тебя — ваше величество Закон. Теперь видишь, командор, чем я могу тебе помочь?» — Знакомый голос раздражал. Он был очень похож на его собственный.

— Но я же здесь для того, чтобы им помочь! — ответил он в пустоту пещеры. — Я не собирался ни с кем драться! — А в его голове прозвучал ответ его собственным голосом: «О, мои маленькие затворники, отбросы, всеми отвергнутые, кому не не доверяют, и они не доверяют в ответ! Будь очень осторожен, господин Полицейский. У тех, кого все ненавидят, нет причин кого-то любить. Ох уж этот странный и таинственный народец, худший из всех, рожденный среди отбросов, утративший надежду, позабытый всеми богами. Удачи тебе, брат мой… мой собрат по тьме… Сделай все, что в твоих силах, господин Поли-сисей-ски».

На запястье Ваймса мигнул знак Призываемой тьмы.

— Никакой я тебе не брат! — выкрикнул в ответ Сэм. — И не убийца! — Эхо его слов разбежалось по пещере, но он ощутил, как под их звучание нечто ускользнуло прочь. Как что-то, у чего отсутствует тело, может ускользнуть? Будь прокляты все гномы с их подгорными сказками!

— С вами все в порядке, сэр? — раздался нервный голос Фини за спиной. — Э. Вы кричали…

— Просто только что ударился головой о потолок, парень, — солгал Ваймс. Его нужно было быстро успокоить, иначе Фини может сорваться и от страха броситься в сторону выхода. — Ты отлично держишься, старший констебль!

— Просто не люблю темноту, сэр. Никогда не… ой, как думаете, никто не будет против, если я немножко обмочу стену?

— На твоем месте, я пошел бы дальше, парень. Не думаю, что запаху этого места способно хоть что-то повредить.

Ваймс услышал за спиной какой-то невнятный звук, и потом слегка отсыревший голос Фини:

— Ой, природа сама взяла свое, сэр. Прошу прощения.

Ваймс мысленно улыбнулся.

— Не беспокойся, парень. Ты не первый коп, кто обмочил свои носки, и уж точно не последний. Помню как я впервые пытался арестовать тролля. Здорового такого, и с очень скверным характером. Так я потом весь день проходил в сырых носках, и даже не заметил. Считай это своего рода крещением! — «Сведи все это в шутку, — решил он. — Пусть это будет просто забавное происшествие. Пусть отвлечется от мысли о том, что он вот-вот окажется на месте преступления, которого даже не может видеть». — А самое смешное, тот самый тролль теперь мой лучший сержант, и я несколько раз доверял ему собственную жизнь. Так что никогда не знаешь, что может случиться, хотя, подозреваю, что именно не знаешь мы так и не узнаем.

Ваймс свернул за угол и наткнулся на гоблинов. Он тут же обрадовался, что Фини ни черта не видит. Честно говоря, сам Ваймс не имел ни малейшего желания их видеть тоже. Тут набралось около сотни гоблинов, и многие из них были вооружены. Если быть точным, оружие было примитивным, но каменному топору не требуется докторская степень по физике, чтобы огреть вас по голове.

— Мы что-то нашли, сэр? — спросил Фини. — Вы остановились.

«Они стоят, — размышлял Ваймс, — словно выстроились на параде. Стоят и молча наблюдают, ожидают, кто нарушит тишину».

— Тут несколько гоблинов, парень, и они за нами наблюдают.

Спустя пару секунд молчания Фини ответил:

— Не могли бы вы разъяснить поточнее, что вы подразумеваете под словом «несколько», сэр?

Десятки похожих не совиные лиц не моргая уставились на Ваймса. Если в тишине раздастся слово «в атаку!», их с Фини просто размажут по стенам и полу, которые и так уже достаточно перепачканы. «Зачем я вообще сюда попёрся? С чего мне взбрело в голову, что это отличная идея? Ну что ж, парнишка полицейский, и у него уже случилась проблема с одеждой».

Ваймс ответил:

— Точно не могу сказать, но около сотни, парень. И, насколько могу судить, они серьезно вооружены, если не считать дюжины стариков прямо перед нами, которые, должно быть, старейшины. У них такие бороды, что можно спрятать целого кролика, а может уже прячутся. И похоже, что они чего-то от нас ждут.

Последовала ещё одна пауза, и Фини ответил:

— Как поучительно работать с вами, сэр.

— Послушай, — сказал Ваймс, — если я повернусь и брошусь бежать, просто держись следом, ладно? Бег одно из тех качеств, которые требуются развивать копу.

Он повернул голову обратно к молчаливой толпе гоблинов и обратился к ним:

— Я командор Ваймс из городской Стражи Анк Морпока! Чем могу помочь?

— Справа п-ливатсь! — раздался дружный крик, вызвавший осыпь какой-то требухи с потолка. Он разнесся по пещере, докатился до её конца и вернулся обратно, словно пещера за пещерой подхватывали крик и отвечали. Зажглись факелы и стало светлее. Ваймсу потребовалось некоторое время, чтобы это понять, потому что он итак все видел достаточно ясно в своего рода искусственном свете, который, возможно, существовал только в его воображении, и теперь его странная смесь с дымным оранжевым пламенем наполнила эту пещеру.

— Что ж, сэр. По всей видимости они нам рады, не так ли?

Облегчение и надежду Фини можно было разливать по бутылкам и продавать отчаявшимся людям по всему миру. Ваймс просто кивнул в ответ. Ряды гоблинов раздались в стороны, оставляя посредине проход, в конце которого, бесспорно, находилось тело. С большим облегчением он понял, что это труп гоблина, хотя труп никогда ещё не был хорошей новостью, особенно при подобном мрачном освещении и особенно для самого трупа. Но что-то внутри Сэма воскликнуло: «Аллилуйя!», потому что вот он наконец — труп! Он является копом, и преступление, несмотря на то, что место преступления заполнено дымом и забито глядящими с подозрением гоблинами — есть преступление. Это его мир. Да, вот он его мир.

Глава 12

В это время в Анк Морпорке в судебной лаборатории Стражи, под аккомпанемент отдаленного грохота и бульканья, окутанный странными вспышками света и запахом электричества, Игорь варил кофе. Наконец, он потянул за огромный выкрашенный в красный цвет рычаг, и в лабораторную реторту с громким шипением полилась бурая жидкость, которая была разлита по двум кружкам. На одной из них красовалась надпись: «Игорь вшегда тебя заштопает», а на другой — «Гномы делают это гораздо ниже». Эту кружку Игорь передал сержанту Веселинке Малопопке, которая как штатный алхимик, предположительно, находилась в лаборатории по уважительной причине. Но в этот момент процесс наслаждения утренним кофе был прерван появлением Шнобби Шноббса, который приволок на себе сержанта Колона.

— Сержант в шоке, Игорь, поэтому я решил, что ты сможешь ему помочь.

— Што ж, я мог бы шделать с ним это еше раз, — с радостью вызвался Игорь, пока сержанта усаживали в кресло, которое застонало по его весом. К креслу были приделаны ремни для привязывания пациентов.

— Послушайте, — вмешался Шнобби, — я не шучу! Вы когда-нибудь слышали, чтобы табак ожил? А у него сигара, которая плачет. Я, по инструкции, положил её в пакет для улик.

Веселинка взяла пакет и заглянула внутрь:

— Эй, там внутри бутерброд с яйцом! Послушай, Шнобби, кто-нибудь объяснял тебе, что значит криминалистика? — Решив, что хуже уже не будет, Веселинка вывалила содержимое пакета на стол, где бутерброд оказался слеплен с сигарой с помощью майонеза. Она аккуратно вытерла её и осмотрела. — Ну и что, Шнобби? Я не курю и ничего в них не понимаю, но мне кажется, что эта сигара выглядит очень даже довольной жизнью и ей незачем плакать.

— Поднеси её к уху, — с готовностью подсказал Шнобби.

Веселинка сделала как он предложил и сказала:

— Все, что я слышу, это шелест табака, который, как я подозреваю, недоволен подобным обращением.

Гномиха отвела сигару в сторону, посмотрела на неё с подозрением и молча передала её Игорю. Тот поднес её к уху — к тому, которым пользовался в данный момент, потому что, имея дело с Игорем, никогда не знаешь точно. Они переглянулись, и Игорь нарушил тишину:

— Я шлышал, што имеется табачный паразит?

— Уверена, что есть и такие, — ответила Веселинка, — но сомневаюсь, чтобы они умели… смеяться?

— Шмеяться? Нет, для меня это прозвучало как плась, — сказал Игорь, покосившись на сигару, и добавил: — Нужно промыть штол, очистись шкальпель, взять зажим номер два и надеть по две, нет лучше по четыре хирургических машки и перчаток. Возможно внутри находится какой-нибудь необычный жук.

— Я держал эту штуку возле уха, — пожаловался Шнобби. — О каком именно жуке мы говорим?

— Не уверен точно, — ответил Игорь, — но в тех мештах, где выращивают табак, водятся очень опашные. Например, ешть такие говондаланданшкие желтые травяные жуки, которые проникают в череп через уши, откладывают яйца прямо в мозг жертвы, отчего жертва поштоянно галлюцинирует, пока личинка не выберетша через ноздри. В итоге наштупает летальный ишход. Мой кузен Игорь держит таких в аквариуме. Они очень полезны, ешли нужно тщательно очиштить череп. — Игорь сделал паузу. — Мне так рашказывали, хотя лично я не могу этого подтвердить. — Он снова сделал паузу, — разумеется.

Шнобби Шноббс направился к двери, но, совершенно неожиданно, его друг сержант Колон не последовал за ним. Вместо этого он произнес:

— Поможет, если я суну пальцы в уши?

Он наклонил голову, внимательно глядя, как Игорь осторожно отложил сигару в сторону, и произнес дружеским тоном:

— Говорят, что заграницей сигары сворачивают из разных листьев на бедрах юных девушек. Я считаю это возмутительным.

Раздался звон, блеснуло[273] и что-то выпало на стол. Веселинка осторожно вытянула шею, чтобы посмотреть, что это. Вещица была похожа на крохотный очень дорогой сосуд для самых деликатных алхимических экспериментов, и ещё, что дошло до неё несколько позже, казалось, что внутри что-то движется, оставаясь при этом неподвижным. Игорь оглянулся через плечо и только сказал:

— Ой.

Они молча смотрели на сосуд. Молчание нарушил сержант Колон:

— Похоже, эта штука светится. Ценная вещь?

Веселинка, глядя на Игоря, вскинула бровь, тот в ответ пожал плечами. Ответил Игорь:

— Бесценная, полагаю, если возможно найти покупателя, у которого найдется достаточно денег и, должен добавить, с правильным вкусом.

— Это горшочек унггэ, сержант, — осторожно добавила Веселинка. — Церемониальный гоблинский горшочек.

На огромном газовом гиганте лица сержанта Колона свершился восход понимания.

— А это не они делают разные штуки, чтобы хранить всякие там ссаки и дерьмо? — откидываясь в кресле уточнил он.

Игорь прочистил горло и обернулся к Веселинке, холодно сказав:

— Если не ошибаюсь, этот вовсе не для таких нужд, по крайней мере здесь на Равнинах. Те, делают другие гоблины, горные. Они хранят свои горшки высоко в горах, вместе с использованными расческами унггэ и разумеется масками. — Он выжидательно, но без надежды во взгляде, посмотрел на сержанта. Веселинка, которая немного дольше знала Фреда, добавила:

— Я так понимаю, сержант, местные гоблины на Равнинах считают горных довольно странными. Что же до этого горшочка, — она замялась. — Боюсь, что этот очень особенный.

— Ладно, кажется эта фитюлька в полном порядке, — с довольным видом сказал Фред, и, к ужасу Веселинки, схватил крохотный сосуд со стола. — Он мой, и слишком хорош для каких-то там вонючих гоблинов. А, кстати, откуда шёл звук?

Сержант Малопопка посмотрела на выражение лица Игоря, и, чтобы предотвратить намечающиеся проблемы в криминалистическом отделе схватила сержанта Колона за руку и вытащила его за собой за дверь, захлопнув её за собой.

— Простите за это, сержант, но я заметила, что Игорь немного обеспокоен.

Сержант Колон собрал все достоинство, какое смог наскрести, и ответил:

— Если эта штука чего-то стоит, тогда, благодарю покорно, но я хочу её себе. В конце-концов, её отдали мне по доброй воле. Верно?

— Хорошо. Разумеется это так, сержант, но видите ли, она уже принадлежит гоблину.

Сержант расхохотался в ответ:

— Им? А что у них вообще есть, кроме огромных куч мусора?

Веселинка помедлила. Несмотря на лень и оглушительный темперамент, Фред Колон, не смотря на недостатки, по многим свидетельствам был полезным и готовым помочь офицером. Ей нужно быть с ним тактичной.

— Сержант, позвольте сперва отметить, что я с самых первых дней в Псевдополис Ярде очень ценю оказанную вами помощь. Я буду всегда помнить, что это именно вы показали мне все те местечки, где может спрятаться патрульный во время дождя и переждать порыв ветра. И в моей памяти навечно запечатлен список пабов, которые не поскупятся поставить выпивку страдающему от жажды сменившемуся копу. Я навсегда запомнила ваши слова, что коп не должен брать взятки, и то, что ужин взяткой не считается. Мне по душе ваше покровительство, сержант, особенно учитывая то, что вы не в восторге оттого, что в Страже служат женщины, особенно женщины гномьей расы. Я прекрасно понимаю, что, не взирая на длинный послужной список, вам приходится адаптироваться к новым обстоятельствам. И, тем не менее, я горжусь таким коллегой как вы, сержант Колон, и надеюсь, что вы простите меня за то, что я скажу, ведь бывает так, что вместо того, чтобы жить прошлым, нужно заткнуться, прислушаться к свежим идеям и вдолбить их в свою огромную толстую башку. Вы взяли эту крохотную пробирку, сержант, и она теперь действительно ваша, и даже больше ваша, чем вы, возможно, способны представить. Хотела бы я рассказать больше, но о гоблинах я знаю ровно столько, сколько и любой гном, и совсем ничего об этом виде горшочков уннгэ, но, полагаю, судя по растительному оформлению и небольшому размеру, это именно то, что они называют «душой слез», сержант. Думаю, вы, сержант, внезапно обрекли свою жизнь на очень интересные перемены, потому что… не могли бы вы на секундочку, пожалуйста, его положить? Я честно обещаю, что не стану его отбирать.

Мгновение поросячьи глазки Колона с подозрением рассматривали Веселинку, но потом он произнес:

— Ладно, только чтобы сделать тебе приятное.

Он попытался поставить горшочек на подоконник, и гномиха заметила, как он встряхивает рукой. — Ой, похоже, он прилип.

«Значит, это правда», — подумала Веселинка. Вслух она сказала:

— Очень жаль это слышать, сержант, но, видите ли, в этом горшочке живет душа ребенка гоблина, и теперь она принадлежит вам. Мои поздравления! — добавила она, стараясь скрыть растущий сарказм.

Этой ночью сержанту Колону снилось, что он находится в пещере с чудовищами, ревущими на него своими жуткими голосами. Он попытался заглушить их с помощью пива, но, к общему веселью, не смог избавиться от сверкающей штуки в ладони. Его пальцы так вцепились во флакончик, что как он не старался, не смог их расцепить.

* * *

Только небесам известно как, матушка Сэма Ваймса умела ежедневно наскрести один пенни, чтобы отправить его в Пристойную школу госпожи Слёгка.

Госпожа Слёгка была олицетворением всего, что называется быть дамой. Она была толстой и производила впечатление, что целиком сделана из пастилы. А ещё она понимала, что мочевые пузыри маленьких мальчиков почти столь же деликатны, как у стариков, и умела научить алфавиту, в основном, при минимуме наказаний и с максимумом пастилы.

Она, как и положено респектабельной даме, держала гусей. Позже повзрослевший Ваймс не раз задавался вопросом, не носит ли госпожа Слёгка под многочисленными юбками красные панталоны в горошек. Она носила вязанный чепчик и звук её смеха был похож на ручеек, стекающий в водосточную канаву. И каждый раз, за преподаванием она либо чистила картошку, либо ощипывала гуся.

В его сердце до сих пор есть местечко для госпожи Слёгка, у которой всегда был наготове мятный леденец для мальчугана, который хорошо выучил алфавит и может повторить его задом наперед. А ещё следует быть благодарным тому, кто научил вас не бояться.

В её крохотной гостиной была единственная книга, и в первый раз, когда дама дала ему её прочесть вслух, Сэм Ваймс добрался не дальше седьмой страницы. Там он застрял. На странице был нарисован гоблин: судя по подписи — веселый гоблин. Смеялся ли он или скалился, а может был зол и пытался откусить чью-то голову? Юный Сэм не стал пытаться разобраться и остаток урока провел, прячась под креслом. В то время он оправдывал свой поступок тем, что, как он помнил, большинство детишек чувствовали то же, что и он. Но взрослые часто неверно толкуют то, что в детстве воспринимается совершенно невинно. В любом случае, после урока госпожа Слёгка усадила его на свое вечно слегка влажное колено и заставила его повнимательнее рассмотреть гоблина. Он состоял из точек! Очень крохотных, если тщательно приглядеться. Чем сильнее вы вглядывались в гоблина, тем меньше его оставалось. Взгляни в его лицо, и он утратит свою пугающую силу.

— Я слышала, что они исковерканные, грубо сделанные создания, — с грустью поведала дама. — Незавершённый народ, так о них говорят. Такое счастье, что хотя бы у этого есть какая-то причина для веселья.

Позднее, поскольку Сэм был хорошим мальчиком, дама сделала его дежурным по доске. Это был первый человек на свете, который оказал ему доверие. «Старая-добрая госпожа Слёгка, — думал Ваймс, стоя во мраке пещеры, окруженный молчаливыми рядами суровых гоблинов. — Если выберусь отсюда живым, я принесу на вашу могилу целый мешок мятных леденцов». Он прочистил горло:

— Итак, парень, у нас тут побывавший в драке гоблин. — Сэм посмотрел на тело, потом на Фини. — Если не против, расскажи, что видишь?

У Фини едва колени не дрожали от страха.

— Ладно, сэр. Полагаю, он мертв, сэр.

— И как ты до этого догадался?

— Э… У него голова лежит отдельно от тела, сэр?

— Верно подмечено. Обычно это верный признак того, что найденное тело действительно является трупом. Кстати, парень, ты можешь отвязать шнурок. Не могу сказать, что это лучшее освещение, при котором приходилось проводить осмотр, но и такое сойдет. Заметил что-то ещё, старший констебль? — Ваймс постарался не повышать голос.

— Что ж, сэр, очень ловко отрублено, сэр.

Ваймс одобрительно улыбнулся.

— Есть что-то ещё по этому поводу? — Фини наморщил лоб, но так всегда поступают все новички, таращась изо всех сил, забывая при этом смотреть. — Ты хорошо справляешься, старший констебль. Может подключишь воображение?

— Простите, сэр? Воображение?

— Почему у кого-то могут появиться порезы на руках? Подумай об этом.

Фини пошевелил губами в такт своим мыслям и потом улыбнулся:

— Он защищался руками, сэр?

— Отлично, парень! А те, кто защищаются руками поступают так потому, что у них нет ни щита, ни оружия. И ещё могу поспорить, что его голова была отрублена, когда он был повержен на землю. Не стал бы ставить голову об заклад, но мне сильно кажется, что она была прицельно отрублена, а не быстро срублена. Тут все в беспорядке, однако, заметь, что брюшная полость аккуратно разрезана, но вокруг почти нет крови. — Тут его застигли врасплох. Поэтому он добавил: — Рассмотрев рану на животе по-внимательнее, я узнал кое-что, о чем хотел бы не знать.

— И что же, сэр?

— Он на самом деле она, и на неё напали из засады или поймали в ловушку. — И ещё у неё отсутствует коготь.

Присев, но не слишком быстро и не на долго, Ваймс решил, что из трупа тело превратилось в загадку. Вслух он произнес:

— Посмотри на следы на этой ноге, парень. Думаю, она попала в силок для кроликов, возможно потому, что… от кого-то убегала.

Ваймс так быстро выпрямился, что окружавшие гоблины отшатнулись.

— Святые небеса, парень, нам не следует так поступать, даже здесь в деревне! Разве здесь нет правил на этот счет? Вроде того, что можно убивать оленей-самцов, но не олених? Это вовсе не случайное убийство! Кто-то сознательно хотел выпустить побольше крови из этой леди! Ответь, почему?

Ваймс не знал, что ответил бы ему Фини, не будь он окружен толпой суровых гоблинов, что даже было на руку.

— Это убийство, парень. Тяжкое преступление! А знаешь ли ты, почему его совершили? Могу побиться об заклад, что это было сделано для того, чтобы действовавший по наводке констебль Апшот нашел много крове на месте предполагаемой встречи командора Ваймса с надоедливым кузнецом, и, учитывая, что они оба люди вспыльчивые, вполне возможно, что кто-то из них коварно подловил второго, так?

— Вы должны признать, что это довольно обоснованный вывод, сэр.

— Разумеется, признаю, как и то, что этот вывод полная ерунда, признай это!

— Да, сэр, признаю, сэр. И прошу прощения. Однако, я бы желал произвести обыск в этом помещении, чтобы удостовериться, что здесь нет признаков наличия мистера Джефферсона. — Фини выглядел наполовину пристыженным, наполовину дерзко.

— И за какой-такой надобностью, старший констебль?

Фини выпятил подбородок.

— Потому что один раз я уже показал себя полным болваном и не собираюсь становиться им ещё раз. Кроме того, сэр, вы можете ошибаться. Эта бедная леди сама могла подраться с кузнецом, это возможно, но я не могу этого знать. А наверняка я знаю одно — если я этого не сделаю, некто важный, кто разбирается что к чему, спросит, почему я этого не сделал. И этим некто будете вы сами, не так ли, командор?

— Хороший ответ, юноша! И должен заметить, что оказывался болваном бессчетное число раз, так что сочувствую.

Ваймс снова посмотрел на труп, и внезапно задумался, что Вилликинс сделал с найденными ночью когтем и кольцом. Чувствуя неловкость, Сэм обратился к старому гоблину:

— Похоже, я нашел кое-какую драгоценность, принадлежавшую юной леди, и, разумеется, отдам её вам.

Со стороны неподвижной орды орков не было ни малейшего движения. Ваймсу пришла на ум интересная мысль, ведь орда обычно служит для налетов и убийств. А эта выглядела толпой очень испуганных людей. Сэм подошел к поникшему старику, которого видел на поверхности, казалось бы тысячу лет назад, и сказал:

— Я бы хотел оглядеться в этом месте, сэр. Мне очень жаль, что молодая леди погибла. Обещаю, что убийца будет найдет и справедливость восторжествует.

— Справа п-ливатсь! — ещё раз раздался дружный крик, облетевший эхом все подземелье. Старый гоблин очень осторожно шагнул вперед и коснулся рукава Ваймса:

— Темнота ваш друг, мистер Поли-сисей-ски. Пожалуйста, не убивать нас.

Ваймс оглядел ряды гоблинов за спиной старика, которые по большей частью были худыми, так что сквозь кожу, словно грабли, торчали ребра. А этот вождь, который выглядел так, словно разлагался на ходу, не хотел, чтобы Ваймс им навредил? Он вспомнил брошенные цветы, оставленный чай с бергамотом. Не съеденный обед. Значит, они пытались спрятаться от меня? Он кивнул сам себе.

— Я не стану нападать, если никто не нападает на меня, сэр. Не сегодня. Не могли бы вы рассказать, как была… обнаружена смерть этой леди?

— Её кинуть в нашу пещеру прошлой ночь, мистер Поли-сисей-ски. Она ходить проверить силки для кролик. Кинуть, как старый кость, мистер Поли-сисей-ски. Как старый кость. Нет кровь в ней. Ай-ай. Как старый кость.

— Как её звали?

Старик потрясенно посмотрел на Ваймса, и спустя мгновение сказал:

— Её имя был «Милый оранжевый и желтый контраст лепестка можжевельник». Спасибо, мистер Поли-сисей-ски, человек тьмы.

— Боюсь благодарить не за что. Я только начал расследование. — Ответил Ваймс, необычно растрогавшись.

— Я хотеть, мистер Поли-сисей-ски, благодарить вас за вера, что гоблин иметь имя. Моя звать «Звук дождя по сухой земля». Она быть моя второй жена.

Ваймс уставился на морщинистое лицо, которое могла терпеть и, возможно, полюбить только родная мать, в поисках признаков скорби. Был только намёк на печаль и безнадежной отстраненности от осознания факта того, что существующий мир был и будет неизменным, и с этим ничего нельзя поделать. Гоблин был олицетворением горестного вздоха на ногах. Он уныло посмотрел на Ваймса и добавил:

— Обычно они посылать в нашу пещеру голодных псов. Это быть хорошо. Мы быть сыты.

— Это моя земля, — сказал Ваймс, — думаю, я смогу устроить, чтобы вас не беспокоили.

Сквозь потрепанную бороду гоблина проникло нечто похожее на горький смешок.

— Мы знать закон, мистер Поли-сисей-ски. Закон есть земля. Ты говорить: это мой земля, но ты не делать земля. Ты не делать твой овца, ты не делать кролик, который мы есть. Ты не делать корова или лошадь, но ты говорить: они мой. Это не есть правда. Я делать мой топор, мой горшок. Они мой. На мне надеть — все мой. Я любить — мой. Теперь — нет. Я думать ты хороший человек, мистер Поли-сисей-ски, но мы видеть ход время. Сто или два по сто лет назад здесь быть земля, который люди звать: «пустыня» или «ничей», «брошенный». Мы жить такой место. Мы брошенный народ. Здесь быть раса тролль, раса гном, раса человек. Мне жаль раса гоблин. Мы не мочь бежать за всеми быстро.

Кто-то дернул Ваймса за рубашку. На этот раз это оказался Фини.

— Нам лучше сейчас уйти, сэр.

Ваймс обернулся.

— Почему?

— Простите, сэр, но её светлость проинструктировала меня на счет чая.

— Мы расследуем убийство, старший констебль! Не хочу быть грубым, но уверен, что господин «Дождь на сухой земле», меня поймет Мы должны проверить, нет ли здесь пропавшего кузнеца.

Фини поежился.

— Должен заметить, её светлость была очень настойчива в этом вопросе.

Ваймс кивнул старику-гоблину:

— Я найду, кто убил вашу жену, сэр, и восстановлю справедливость.

Он подождал, пока рассеется эхо очередного «Справа п-ливатсь!»

— Но сперва я должен, по полицейской процедуре, обследовать остальные… помещения, если вы, конечно, не возражаете.

Гоблин посмотрел на него посветлевшими глазами:

— А если возражать, мистер Поли-сисей-ски?

Ваймс выдержал взгляд.

— Хороший вопрос, — ответил он. — Если вы угрожать нам силой, я уйду. Разумеется, если вы запретите мне обыскать пещеру, я уйду, и да, сэр, хуже всего — я не вернусь. Поэтому, сэр, я со всем уважением прошу вас не препятствовать моим действиям в этом помещении.

Ему показалось, или на лице гоблина промелькнула улыбка?

— Ну разумеется, мистер Поли-сисей-ски.

За спиной пожилого гоблина толпа начала медленно расходиться кто куда. Наверное, пришло время делать горшки или их наполнять? «Дождь на сухой земле», который, как понял Ваймс, раз иного не было сказано или опровергнуто, был их вождем, а может и просто стариком, которого выбрали чтобы общаться с тупыми представителями человеческой расы, сказал:

— Вы искать кузнец? Он навещать нас иногда. Там есть железо, не много, но он считать полезным. Железо плохо для делать горшков, но мы торговать его за еда. Не знать, сколько дней кузнец не видеть. Все равно, мочь искать кузнец без помехи. В тебе тьма. Я не сметь стоять на твой путь, Поли-сисей-ски. Так вот. Это место — твой.

С этими словами старик махнул рукой нескольким подросткам, чтобы они забрали останки его жены. Они направились в проем, ведущий в другое ответвление пещеры.

— Командор, а вы много мертвецов видали? — спросил Фини, стараясь сдержать дрожь в голосе.

— О, да, парень. И некоторым я помог ими стать.

— Вы убивали?

Чтобы не смотреть на парнишку, Ваймс поднял глаза к потолку:

— Я предпочитаю считать, что сделал все возможное, чтобы этого не делать. И в целом, преуспел в этом, но, рано или поздно, всегда найдется тот, кто твердо решил тебя прикончить, и тебе приходится валить его просто потому, что он слишком туп, чтобы сдаться по-хорошему. От этого ничуть не легче, и мне ещё ни разу не приходилось встречать труп, на который было бы приятно смотреть.

Похоронная процессия исчезла в другой пещере, и двое полицейских остались одни, но с ощущением, что вокруг множество людей, занятых своими делами.

Стоявший только что на этом месте старый гоблин как бы мимолетно упомянул, что убитая была его женой. Он даже не повысил голоса! Если бы на земле лежала Сибилла, Ваймс бы не стоял так спокойно. И уж ясно как день, не был бы вежлив с любым оказавшимся тут гоблином. Как такое возможно? Как жизнь кого-то может довести до такого состояния?

Вилликинс повторял: «Улица всегда с тобой!» Ваймс помнил женщин, которые вечно всё скребли. На Петушиной улице скребли так часто, что было удивительно, что улица не ушла на много метров под землю. Скребли пороги, а потом их белили. Скребли красные плитки пола внутри дома, которые потом полировали красным грифелем. Скребли закопченный дымоход над плитой, который потом чернили ещё сильнее черным грифелем. У женщин тех дней локти двигались словно поршни. Все это было во имя выживания, а гордость и выживание суть одно. Пусть ты не можешь контролировать собственную жизнь, но с помощью щетки ты можешь содержать её в чистоте и показать миру, что хоть ты и беден, зато приличный человек. Это шло от ужаса. Страха опуститься, утратить ориентиры. Стать не лучше тех, живших в трущобах под названием Тени, кто дерется, размножается и тащит все, что плохо лежит.

Значит, гоблины не выдержали? Не успевая за движением, пока мир не выдавил их постепенно прочь. Они сдались, пустили дела на самотек… но убийство это убийство как ни крути. Поэтому Ваймс завязал свои мысли в узелок под подбородком, подхватил пару закопченных факелов и произнес:

— Двинули, старший констебль. Пойдем сражаться с преступностью.

— Хорошо, сэр, — ответил Фини, — но позвольте задать вопрос?

— Задавай, — ответил Ваймс, направляясь к туннелю с заметным уклоном вниз.

— Что тут происходит, сэр, если вы не против, что я спрашиваю? Я знаю, здесь убийство, и, вполне возможно, что какой-то ублюдок хотел, чтобы я думал, что его совершили вы, но, сэр, как получилось, что вы понимаете это их лепетание? Я слышу как вы с ними болтаете, и они должно быть вас понимаю, потому что отвечают, но их язык, сэр, похож на треск скорлупы под башмаком, и я не могу разобрать ни единого треклятого слова, сэр, если вы простите мой клатчаский. Ни единого треклятого слова. Я хочу знать ответ, потому что итак чувствую себя идиотом, и не желаю становиться им ещё больше.

Ваймс мысленно попытался сложить внятный ответ. «Что ж, раз уж ты спросил, то внутри моего разума сидит опасный демон, который почему-то решил мне помочь. Он помогает мне видеть во мраке и каким-то непостижимым образом позволяет понимать гоблинские разговоры. Его зовут Призываемая Тьма. Не знаю, какой у неё интерес в гоблинах, но гномы считают, что она обрушивает свой гнев на неправедных. Раз случилось убийство, я приму помощь откуда угодно». — Но всего этого он не стал произносить вслух, поскольку за большинством людей, услышь они первую часть, пришлось бы гнаться, чтобы досказать остальное. Поэтому он остановился на упрощенной версии:

— Мне помогают высшие силы, старший констебль. А теперь, хватит болтать — пойдем осмотрим это место. — Такой ответ не удовлетворил Фини, но он понял, что иного он не получит.

Это было странное путешествие. Холм внутри был похож на пчелиные соты: весь был изрыт природными и, если хорошенько приглядеться, искусственными проходами. Это было похоже на небольшой город. Тут были кухни, огромные амбары — для чего бы они ни предназначались ранее, теперь пустовавшие. Тут и там были целые поля фунгуса. На некоторых как раз пришло время сбора урожая. Уборка шла очень и очень медленно. Мох собирали гоблины, которые совсем не обратили на полицейских никакого внимания. В одном месте они прошли через площадь, которая вела, судя по звуку, к яслям, в которых словно воробьи щебетали младенцы-гоблины. Ваймс не смог заставить себя заглянуть внутрь.

Спустившись ещё глубже, они миновали крохотный родничок, бьющий прямо из стены пещеры. Гоблины в довольно примитивной и грубой манере приспособили его под водопровод, поэтому дальнейшая часть путешествия сопровождалась журчанием воды. И повсюду были гоблины, и гоблины делали горшки. Ваймс был готов к этому, но подготовился плохо. Он ожидал увидеть что-нибудь вроде гномьей мастерской, встреченной им в Убервальде — где было шумно, все были заняты важным и нужным делом. Но гоблинам такой вариант не подходил. Похоже, если гоблин хотел сделать горшок, все, что ему было нужно это найти место, где притулиться, порыться в том, что есть в карманах и под рукой, и приступить к работе, причём так медленно, что было трудно сказать, что конкретно происходит. Несколько раз Ваймсу показалось, что он слышит как постукивает камень по камню, или скрежет, или как пилят, но всякий раз, как он попытался рассмотреть поближе, гоблин тихонько отворачивался, пряча свою работу, склоняясь над ней словно ребенок, желающий сохранить свои дела в секрете. «Ну сколько, — думал Ваймс, — сколько соплей и ногтей могут собрать гоблины за год? На что будет похож горшок для годового сбора? На дамскую табакерку или огромную бочку?»

А кстати, почему не зубы? Даже люди с большой осторожностью обращаются с выпавшими зубами, и, если уж на то пошло, те же люди, особенно волшебники, никакого внимания не уделяют состриженным ногтям. Сэм улыбнулся себе под нос. Может гоблины и не так уж глупы, а всего лишь чуть глупее людей, но чтобы прийти к такому выводу потребовалось некоторое усилие над собой.

Вот они прошли мимо гоблина, сидевшего скрестив ноги. Тот сидел на корточках и держал в руках… свет. Ваймс повидал много драгоценностей: целые связки колец, брошей, ожерелий и тиар, накопленных за долгие века и попавшие в наследство леди Сибилле, хотя в настоящее время большая их часть хранилась в банке. Это всегда его веселило.

Быть может драгоценности и способны блестеть, но Сэм мог бы поклясться, что ни одна из них не была способна озарить окружающее пространство светом, как сделал крохотный сосуд, который с критичным видом разглядывал гоблин — его создатель. Тот вертел горшочек так и сяк, рассматривая его словно лошадь, покупая её у кого-нибудь вроде парня с именем Честный Гарри. Когда он поворачивал сосуд, в стороны расходились белые и желтые лучи, наполняя пещеру чем-то, что Ваймс мог бы назвать эхом света. Фини уставился на представление словно ребенок, оказавшийся на первом в своей жизни празднике. Вот только сам гоблин не был так уж восхищен своим творением, и пренебрежительно бросил горшочек через плечо, разбив его о стену.

— Зачем ты это сделал? — закричал Ваймс. Получилось так громко, что гоблин спрятался и сжался, словно в ожидании удара. Все, что он сумел выдавить:

— Плохой горшок! Плохой работа! Стыд! Делать лучше другой раз! Начать прямо сейчас! — Он бросил ещё один испуганный взгляд на Ваймса и сбежал в тёмный проход.

— Он его разбил! Прямо взял и разбил вдребезги! — Фини уставился на Сэма. — Он посмотрел на него всего раз и разбил. А он был прекрасен! Это же настоящее преступление! Нельзя просто взять и уничтожить нечто столь прекрасное! Как это возможно?

Ваймс положил руку на плечо Фини.

— Думаю, возможно, если сам создашь его, и считаешь, что он недостаточно хорош и можешь сделать лучше. В конце концов, даже лучшие мастера иногда совершают ошибки, верно?

— Вы считаете, это была какая-то ошибка? — Фини бросился к осколкам и собрал пригоршню светящихся останков горшочка. — Сэр! Он выкинул это прочь!

Ваймс открыл рот для ответа, но в руках Фини раздался легкий шелест и сквозь пальцы просыпался прах, словно пески времени. Фини нервно улыбнулся и сказал:

— А может он прав, и получилось фигово.

Ваймс наклонился и пропустил пыль сквозь пальцы. Это была обыкновенная пыль. Каменная, в которой не было ни крупицы света или искры. Такую легко найти у любой дороги. Не осталось ни следа той радуги, что они только что наблюдали. Но у другой стены сидел ещё один гоблин, работавший над другим горшком и пытавшийся казаться неприметным. Ваймс осторожно подкрался к нему, потому что гоблин держал свой сосуд так, словно хотел им защититься от пришельцев.

Аккуратно, стараясь продемонстрировать, что он не намерен нападать, Сэм убрал руки за спину и произнес, подражая тону своей жены:

— Ну надо же! Выглядит как отличный горшок. Скажите-ка, сэр, а как вы делаете горшки?

Гончар посмотрел на предмет в своих руках или если желаете по-грубее, но ближе к истине — штуковину в когтях, и ответил:

— Я делать горшок. — И вернулся к работе.

Ваймс не очень разбирался в камнях, если они не были похожи на кирпичи, но в этом были какие-то слегка светящиеся желтые прожилки:

— Да, я это вижу, но как именно вы делаете горшки?

Гончар ещё раз поискал просветления у Вселенной, посмотрел вверх, вниз и всюду, где не было Ваймса. Наконец его осенило:

— Я делать горшок.

Ваймс мрачно кивнул.

— Спасибо за то, что поделились секретом мастерства, — сказал он, поворачиваясь к Фини: — Двинули дальше.

В общем-то пещера гоблинов, а может логово или нора? — в зависимости от того, как на это взглянуть — была вовсе такой уж адовой дырой. Совсем наоборот, хотя она и была прямо скажем дырой, душной от тысяч костров гоблинов, куч гниющего мусора и не забудем о личных кухнях.

Когда они шли мимо, гоблины и стар и млад смотрели на них, словно это была какая-то программа развлечений. Были среди них и подростки. Ваймс вынужден был признать, что среди всех обладающих речью рас, дети гоблинов были крайне уродливой, уменьшенной копией своих родителей, которые сами вовсе не были маслом писанными красавцами, и даже не акварелью. Ваймс сказал себе, что с этим ничего нельзя поделать. Какой-то некомпетентный бог оставил после себя кучу недоделанной работы, и решил, что миру нужен некто, кто выглядит как неудачное сочетание волка с мартышкой, вместо этого внушив им самую неуклюжую религиозную догму, даже по стандартам небесного идиотизма. Они были похожи на плохих парней, и, если б не вмешательство Призываемой Тьмы, и говорили так же. Если б орехи могли пищать, когда их колют, то вы могли бы сказать: «О, очень похоже на гоблинов!» И, не останавливаясь на достигнутом, тот же веселый бог наделил их худшим даром на свете — самопознанием, оставив им уверенность, что они безоговорочно ходячий мусор, который, метафорически говоря, не в состоянии даже очистить порог.

— О, блеск! Я на что-то наступил… во что-то… — произнес Фини. — Кажется, вы здесь ориентируетесь гораздо лучше меня, сэр.

— О, гляди-ка. Отличная аккуратная «кучка», парень. Морковка или то, что ею было.

— Джефферсон может быть где-то здесь. Уверен, есть другие ответвления, где мы не были.

— Я знаю, что его здесь нет, парень. Не спрашивай, почему, потому что буду вынужден соврать. Я просто продолжаю идти, чтобы собраться с мыслями и хорошенько подумать. Это такой старый полицейский трюк.

— Да, сэр, каждый новый шаг наводит меня на новые подозрения!

Ваймс улыбнулся в полумраке.

— Отлично, парень. Юмор — лучший друг копа. Могу сказать, что без смеха день потерян, — Сэм замер, потому что что-то звякнуло по шлему. — Мы нашли разработки Джефферсона, юноша. Я только что нашел масляную лампу. Уверен, нашел бы быстрее, если бы смотрел вверх. — Он похлопал по карманам и вскоре чиркнул спичкой.

«Что ж, — подумал Ваймс. — Она не моя, но это лучше чем платить гномам».

— Не вижу выхода наружу, — объявил Фини. — Полагаю, он вытаскивал руду через главный вход.

— Не думаю, что гоблины настолько глупы, что живут в пещере с единственным входом. Скорее всего есть какой-то ещё, только его не видно снаружи. Послушай, можно же увидеть, если кто-то тащил что-то тяжелое по камням… — Ваймс замер. В пещере был ещё один человек, кроме них. «Что ж, спасибо тебе, тьма. А можно поинтересоваться, кто это?»

— Сэр, думаю, здесь занимались не только добычей руды. Посмотрите, что я нашел, — обратился к нему Фини, стоявший сзади.

В его руках было несколько книг. Детских книг. Они были грязные, в конце концов они были в пещере у гоблинов, но Ваймс открыл первую попавшуюся страницу первой попавшейся книги, и совсем не удивился, увидев нереально огромный арбуз, который оказался испачкан множеством грязных рук.

В темноте раздался голос, женский, который сказал:

— Не все вопросы нужно задавать, командор, но к счастью, часть ответов получена. Я пытаюсь учить детей гоблинов. Разумеется мне следовало принести самым маленьким настоящий арбуз, чтобы они могли его увидеть воочию, — добавила женщина из темноты. — Не многие из них знают, какой он, и уж точно не знают, как он называется. Язык троллей чудовищно сложен по сравнению с тем, что имеется в наличии у этих бедных дьяволят.

Когда Ваймс услышал голос, он обернулся, и теперь стоял с открытым ртом.

— Это… вы? Эта, как вас там, э…

— Да, кака-дама. Верно, командор Ваймс. Удивительно, что именно запоминают люди, не правда ли?

— Ну, вы должны признать, что так и есть. Как бы это выразить? Просто засело в памяти, мисс Фелисити Бидл.

— Отлично, командор! Особенно, учитывая, что мы встречались всего лишь однажды.

И он заметил, что с женщиной был гоблин, юный индивид, судя по его росту, но очень заметный, поскольку он глядел прямо на Сэма острым и заинтересованным взглядом, который был так нехарактерен для других гоблинов, кроме несчастного Вонючки. С другой стороны, Ваймс заметил, что Фини-то как раз старался избегать взгляда женщины.

Сэм улыбнулся мисс Бидл:

— Мадам, я вижу ваше имя не реже раза в день. Когда я вчера укладывал сына спать, знаете, что он мне сказал? Он сказал: «Папа, а знаешь, почему у коровки мокрые какашки и похожи на лепешки, а у лошадки сухие, мягкие, аккуратные и пахнут травой? Странно, да? Два похожих животных одного размера, едят одну и ту же травку, а какашки разные, да, папа? А кака-дама говорит, что так происходит потому, что внутри коровки живут крохотные муравьи, которые помогают ей извлекать больше еды из травы, а у лошадки таких муравьев нет, поэтому лошадка не жует травку так тщательно и поэтому в её какашках все ещё много травы и они пахнут не так плохо».

Ваймс увидел, что женщина улыбается, и добавил:

— Думаю, завтра он спросит маму, если в один день он будет жевать еду тщательнее, а в другой нет, будет ли запах разным? А что вы думаете, мадам?

Мисс Бидл рассмеялась. Это был радостный смех:

— Что ж, командующий, мне кажется ваш сын совмещает ваш аналитический дар со скрытым талантом Овнецов к экспериментам. Должно быть вы гордитесь им? Уверена, что гордитесь.

— Можете быть уверены, мадам. — Ребенок стоявший в тени мисс Бидл тоже улыбнулся. Это была первая улыбка гоблина, которую он увидел. Но прежде, чем он смог хоть что-то сказать, мисс Бидл с укоризненным видом повернулась к Фини:

— Только хотелось бы встретить вас в более подходящей компании, командор. Интересно, офицер, не знаете, где находится мой друг Джетро?

Даже в свете лампы было заметно, как вспыхнул Фини, но если вы умеете читать людей, а Ваймс это умел делать очень хорошо, вам стало бы ясно, что его гнев был смешан с большой долей стыда и страха. Потом Ваймс перевел взгляд ниже, на крохотную скамеечку, на которой были сложено несколько инструментов и книг в ярких обложках. Улица научила Сэма, что бывает так, что нужно заставить нервничающего человека занервничать ещё сильнее, поэтому он как ни в чем ни бывало выбрал одну книгу и сказал:

— Ух, ты, это же «Где моя корова?»! Сэм-младший её просто обожает. А вы, мисс, читаете её с гоблинами на уроке?

Не сводя глаз со взволнованного Фини, мисс Бидл ответила:

— Да, на всякий случай. Но это трудно. Кстати, технически я «миссис Бидл». Мой муж был убит на клатчатской войне. Я решила исправить на мисс, поскольку это более авторитетно, и кроме того, у меня было не достаточно времени, чтобы привыкнуть к статусу «миссис».

— Печально слышать, мадам. Если б я знал, то не стал бы вести себя очертя голову, — сказал Ваймс.

Мисс Бидл кисло улыбнулась:

— Не беспокойтесь, иногда в этом вся соль. — Маленький гоблин, стоявший рядом с учителем, сказал:

— «Очертя голову»? Разве головой чертят?

— «Слезы гриба» моя лучшая ученица. Ты прекрасна, не так ли, Слезы гриба?

— Прекрасна это хорошо, — ответила девочка-гоблин, словно пробуя каждое слово на вкус. — Ум хорошо, грибы хорошо. Слезы — мягкие. Я — Слезы гриба, как уже сказано.

Это была странная речь: девочка словно доставала слова с полки и аккуратно ставила их обратно после того, как они были произнесены. Она произнесла их очень торжественно, со странным, ничего не выражающим бледным лицом. В каком-то роде Слезы гриба была симпатичной, если не красивой. Она была завернута в нечто, похожее на фартук. Ваймсу стало интересно, сколько ей лет. Тринадцать? А может, четырнадцать? А ещё — неужели все они выглядят столь же смышлеными, если содержат в порядке когти и сумеют справиться со своими убогими волосами? У девочки были длинные совершенно белоснежные волосы, заплетенные в косы. К его удивлению в этом месте её лицо было похоже на кусочек хрупкого фарфора.

Не зная, что ответить, он все равно сказал:

— Очень приятно, Слезы гриба. — И протянул руку.

Девочка посмотрела на неё, потом подняла глаза на него, затем на мисс Бидл. Женщина сказала:

Они не пожимают руку, командор. Для тех, кто выглядит столь простым, они чрезвычайно сложно устроены. Кажется, само провидение вовремя послало вас сюда, чтобы расследовать убийство Милого контраста. Она была отличницей. Я пришла как только узнала, но гоблины привыкли к незаслуженным и случайным смертям. Я провожу вас до выхода, а потом вернусь к урокам.

Ваймс подтолкнул Фини, чтобы он шёл следом за мисс Бидл навстречу поверхности и свежему воздуху. По пути он размышлял, что стало с телом? Как гоблины поступают со своими мертвыми? Закапывают, съедают или бросают в печь? Или он все понимает неверно — подобная мысль не раз стучалась в голове. Особо не задумываясь Ваймс произнес:

— Чему ещё вы их учите, мисс Бидл? Как быть хорошими гражданами?

Пощечина пришлась на подбородок, поскольку даже в гневе мисс Бидл понимала, что на голове у Сэма шлем. Он был не стальной, но это неважно. Краем глаза он заметил, что Фини отпрыгнул назад. По крайней мере, в парне есть здравый смысл.

— Вы убогий идиот, командор Ваймс! Нет, я не учу их как подражать людям. Я учу их как быть гоблинами. Умными гоблинами! Вам известно, что они знают только пять оттенков цвета? Даже у троллей их около шестидесяти! Это гораздо больше, чем найдется в лавке торговца краской! Означает ли это, что они глупы? Нет. У них такие названия для переливов и перемен цветов, переходов одного оттенка в другой, что никакой поэт не выдумает. У них одним словом называются очень сложные чувства. Я знаю около двухсот подобных слов, но, полагаю, существует ещё много. То что вам кажется рычанием, уханьем и пыхтением на самом деле несёт в себе кучу информации. Они словно айсберг, командор, большая их часть находится там, где вы не можете разглядеть или понять. Я учу Слезы гриба и несколько её друзей, чтобы они могли разговаривать с людьми вроде вас, кто считает гоблинов тупыми. И знаете, что, командор? У меня не так уж много времени! Их режут! Конечно здесь не называют вещи своими именами, но все заканчивается именно этим, потому что они, видите ли, просто тупое недоразумение. Почему бы вам, командующий Стражей, не спросить мистера Апшота, что случилось с остальными гоблинами три года назад?

С этими словами мисс Бидл развернулась на каблуках и исчезла в темноте вместе со Слезами гриба, предоставив Ваймсу самому пройти несколько оставшихся шагов до выхода на солнечный свет.

Выйдя на свет, Ваймс испытал удар, словно некто в один мир проткнул его тело раскаленной кочергой, а затем выдернул её вновь. Парнишке пришлось подхватить Сэма под руку, чтобы он не упал. «Высший балл, парень, — подумал Ваймс. — За то, что оказался достаточно умным, чтобы сперва посмотреть под ноги, или по крайней мере, не броситься на свет сломя голову».

Сэм присел на травку, наслаждаясь свежим воздухом сквозь поросль дрока. Чтобы вы ни думали о гоблинах, их пещера была из тех, о которых говорят: «На вашем месте, я бы обождал ещё пару минуток, прежде чем соваться внутрь».

— Мне нужно поговорить с тобой, старший констебль, — сказал Сэм. — Как коп с копом. О прошлом и, возможно, о будущем.

— Вообще-то я сперва хотел поблагодарить вас, командор, за то, что считаете меня полицейским.

— Значит, три года назад твой отец был здесь полицейским, так?

Фини уставился вдаль.

— Верно, сэр.

— Так что же случилось с гоблинами, Фини?

Паренек прочистил горло.

— Ну, отец сказал нам с мамой сидеть дома. Он велел не смотреть, но мы все равно слышали. Было очень много криков, и не знаю, что к чему, но это сильно расстроило маму. Я позднее слышал, что из холма забрали много гоблинов, но папа мало о чем рассказывал. Думаю, это событие его надломило, сэр. В самом деле. Он рассказал, что видел егерей и много каких-то головорезов, которые спустились в пещеру и вывели оттуда гоблинов, сэр. Много. Он говорил, что это было так ужасно, и что гоблины были очень покорны. Словно не знали, что делать.

Ваймс немного успокоился, увидев выражение лица Фини.

— Продолжай, сынок.

— В общем, сэр, он ещё сказал, что люди выходили из домов и было много суеты, так что он стал задавать вопросы и, ну, магистрат сказал ему, что все в порядке, потому что гоблины всего лишь вредители, вроде крыс, и их собираются отвести в доки и отправить туда, где они смогут отработать свое проживание и не досаждать людям. Папа сказал, что все в порядке. Их отправят куда-нибудь в теплые края, подальше отсюда.

— Просто из интереса, мистер Фини, откуда он об этом узнал?

— Папа сказал, что магистрат твердо стоял на своем, сэр. Их просто отправили куда-то, чтобы они могли отработать свое проживание. Он сказал, что это одолжение. И их не собираются убивать.

Ваймс ответил с абсолютно невозмутимым выражением лица:

— Если это происходило без их согласия, значит это означает рабство. А если раб не отрабатывает свое проживание, он умирает. Ты понимаешь это?

Фини посмотрел на свои ботинки. Если б на глазах был крем для обуви, его ботинки засверкали как зеркало.

— Когда папа мне все это рассказал, он заявил, что теперь я коп и мне придется приглядывать за мамой. Он отдал мне дубинку и значок. Потом у него затряслись руки, сэр, и через пару дней он умер. Думаю, нечто вкралось в него. Недуг, сэр. Вроде как в голову, сэр. Одолел его.

— Ты когда-нибудь слышал о лорде Витинари, Фини? Не стану говорить, что он мне нравится, но порой он просто помешан на деньгах. Так вот, у нас случилось несколько «скандалов», как у нас это называют, и так оказалась, что у одного из людей была собака. Как говорили свидетели, полудохлая тварь, и он пытался её оттащить, потянув за поводок. Но, когда она на него зарычала в ответ, он схватил топор с прилавка мясника и отрубил ей задние ноги. Вот так. Думаю кто-то мог бы сказать: «Это же его собака. Пусть делает с ней что хочет», и тому подобное, но лорд Витинари вызвал меня и заявил: «К тому, кто может сделать подобное с собакой, закону следует присмотреться повнимательнее. Немедленно произведите у него обыск». Через неделю того человека повесили, и вовсе не из-за собаки, а из-за того, что нашли в его подвале, о чем я умолчу и не стану обременять подробностями. Хотя, что касается меня, то будь иначе, я о нем все равно и слезинки бы не проронил. И чертову Витинари снова все сошло с рук, поскольку он оказался прав: где есть место мелкому преступлению, тяжкое всегда отыщет туда дорогу.

Ваймс уставился на раскинувшиеся поля внизу: его поля, его деревья, его поля желтеющей кукурузы… Все они принадлежат ему, даже если он никогда в жизни не посеял на них ни зернышка. Хотя, когда он был мальчишкой, он пытался вырастить в корыте горчицу и салат. Все пришлось выбросить, так как никто не объяснил ему, что прежде следовало хорошенько отмыть корыто от мыла., Что и сказать, не слишком хороший опыт для землевладельца. И все же… это его земля, не так ли? И он был твердо уверен, что ни он, ни Сибилла не соглашались, чтобы каких-то несчастных гоблинов выгоняли из того бардака, что они называют своим домом, и отправили одни боги знают куда.

— Никто нам не сказал!

Фини отшатнулся, чтобы не попасть в волну гнева.

— Я ничего не знал, сэр.

Ваймс поднялся и протянул руки:

— Слышал достаточно, парень, и с меня хватит! Пора обратиться к верховной власти!

— Думаю, потребуется где-то полтора дня, чтобы галопом добраться до города, сэр, и это если повезет с лошадьми.

Сэм спокойно направился вниз.

— Я имел в виду леди Сибиллу, парень.

Глава 13

Когда Ваймс трусцой добрался до поместья, таща за собой Фини, Сибилла оказалась в гостиной в окружении чашек и дам. Она всего лишь взглянула на него и сказала чуть более радостнее, чем обычно:

— О, вижу нам нужно кое-что обсудить. — Она обернулась к гостям, и улыбнулась: — Прошу извинить меня, дамы, я должна перекинуться парой слов с моим супругом.

После этого она схватила Сэма за руку и не слишком вежливо утащила его вглубь коридора. Она было открыла уже рот, чтобы прочитать ему супружескую нотацию о пользе пунктуальности, но принюхалась и отпрянула:

— Сэм Ваймс! От тебя воняет! Ты, что упал во что-то слишком аграрное? Я не видела тебя с самого завтрака! И почему за тобой до сих пор таскается этот юный полицейский? Уверена, у него есть дела поважнее. Он уже раздумал тебя арестовывать? Кстати, он все ещё собирается к нам на чай? Только надеюсь, он сперва умоется. — Все это было высказано Ваймсу, но предназначалось Фини, который старался держаться на расстоянии и, судя по виду, был готов сбежать в любой подходящий момент.

— Это было недоразумение, — быстро вставил Ваймс, — и если я узнаю где именно находится мой герб, на его щите не найдется ни пятнышка, а мистер Фини здесь по собственному желанию и по собственной воле поделился со мной информацией.

К тому времени, когда супружеский разговор перешел на ожесточенный шепот, прерываемый сдерживаемый выкриками: «Определенно — нет!» и «Я считаю, он говорит правду!», Фини уже готов был сорваться с места.

— И они даже не стали сопротивляться? — наконец, обратилась к нему Сибилла. Юный полицейский пытался избежать взгляда, но он был способен заворачивать за углы и все равно отыскать вас, где бы вы не находились.

— Нет, ваша светлость, — сумел он выдавить.

Леди Сибилла посмотрела на мужа, тот пожал плечами.

— Если бы кто-то хотел увести меня куда-то, куда я не желаю, разразилась бы кровопролитная битва, — сказала Сибилла. — Вроде у гоблинов есть оружие? Я слышала, они известны как жестокие воины. Я думала тут случилась настоящая война! Но об этом мы бы обязательно услышали. А судя по вашему рассказу, он шли как лунатики. Или они голодали? Я заметила, что вокруг не так много кроликов, как во время моего детства. И зачем кого-то из гоблинов оставлять? Сэм, это какая-то загадка. Почти все в округе друзья семьи… — она быстро подняла руку. — Я даже не мечтаю, чтобы ты забыл о своем долге, Сэм, и ты должен это понимать. Но будь осторожен и осмотрителен, делая каждый шаг. Прошу, Сэм, я тебя хорошо знаю, не бросайся как бык на ворота. Местные могут не так понять.

Сэм был уверен, что он уже не так понял. Он заломил бровь и спросил:

— Сибилла, я понятия не имею, как бык бросается на ворота? Он, что останавливается и выглядит озадаченным?

— Нет, дорогой. Он разбивает все в щепки.

Леди Сибилла предостерегающе улыбнулась и поправила прическу.

— Думаю, нам больше незачем вас задерживать, мистер Апшот, — произнесла она обрадованному Фини. — Передайте вашей матери от меня привет. Если она не против, пока мы здесь, я бы хотела её навестить и вспомнить прежние времена. А пока я предлагаю вам пройти в кухню, и что бы там не воображал мой муж об использовании полицейскими черного хода для слуг, попросите повара снабдить вас всем, что требуется вашей маме.

Потом она повернулась к мужу:

— Почему бы тебе не проводить его, Сэм? И, кстати, раз тебе понравились прогулки на свежем воздухе, почему бы заодно не отправиться поискать Сэма-младшего? Думаю, он снова на ферме с Вилликинсом.

Всю дорогу по коридорам Фини молчал, но Сэм чувствовал, что мозг парня напряженно трудится, что, наконец, выразилось в его словах:

— Леди Сибилла очень добрая женщина, не так ли, сэр?

— Мне ли об этом не знать, — ответил Ваймс. — И чтобы ты верно все понял, она полная противоположность мне. Я себе места не нахожу, когда знаю, что преступление не раскрыто. Потому что нераскрытое преступление противоестественно.

— А у меня, сэр, не выходит из головы гоблинская девочка. Она похожа на статуэтку, и то как она говорит, ох. Даже не знаю, что и сказать. Просто, они мог быть полным треклятым недоразумением, и могут украсть даже шнурки из ваших ботинок, если идти не достаточно быстро, но когда видишь их в пещере, и, ну, их детишек, стариков гоблинов и…

— Их матушек, так? — тихо подсказал Ваймс.

И снова сын миссис Апшот попал в неизведанный и пугающий мир философии, и только и сумел выдавить:

— Вот сэр, можно сказать, что коровы хорошие матери, но, в конце-концов, для теленка все заканчивается бифштексом, верно?

— Возможно, но что ты будешь делать, если теленок подойдет к тебе и скажет: «Привет! Меня зовут Слезы гриба»?

И снова лицо Фини нахмурилось, встретившись с незнакомой мыслью:

— Думаю, я перейду на салат, сэр.

Ваймс улыбнулся:

— Да, ты окажешься в тяжелом положении, парень, я тебе кое-что скажу. Я бы тоже так сделал. Это и называется быть копом. Именно поэтому мне нравится, когда они убегают. Это многое упрощает: они убегают, а я догоняю. Не знаю, есть ли в этом нечто сверхъестественное или нет. Но у нас труп. Ты его видел, я видел, и его видела мисс Бидл. Просто имей это в виду.

Сэм-младший сидел на ворохе сена, наблюдая как загоняют в загон лошадей. Увидев отца, он с довольным видом бросился к нему и выпалил:

— Пап, а ты знаешь цыплят?

Ваймс поднял сына на руки и ответил:

— Конечно я о них слышал, Сэм.

Отпрыск вывернулся из объятий отца, словно это было совершенно неуместно для серьезного исследователя-животновода, и стал серьезным:

— Пап, а ты знаешь, что беленькая капелька на курином помете это они так писают? Похоже на пудру на булочке, да, пап?

— Спасибо, что объяснил, — ответил Ваймс. — Обязательно вспомню, когда стану есть булочки. — «А так же после этого», — добавил он мысленно. — Ну, как, Сэм? Теперь ты узнал все, что хотел? — спросил он с надеждой, и заметил улыбку на лице Вилликинса.

Сэм-младший не отрываясь от кучки куриного помета, который он разглядывал сквозь увеличительное стекло, покачал головой:

— Нет, пап. Мистер… — тут он поднял голову и вопросительно посмотрел на Вилликинса.

Тот прочистил горло и сказал:

— Мистер Форель, один из местных егерей, был здесь около полутора часов назад, и так как ваш сын заводит разговор с каждым встречным, так что, так вышло, сэр, что Сэм-младший начинает собирать коллекцию помета всех лесных обитателей.

«Егеря, — подумал Ваймс. Он повертел мысль о том, кто именно сгонял гоблинов три года назад, так и эдак. Но пришел к выводу, что эта мысль не так важна, как вопрос: «Кто им приказал?» — Кажется я уловил суть этого места. Люди здесь делают то, что им прикажут, потому что они всегда делают то, что им прикажут. Но егеря совсем иное дело, они — плуты. Им приходится тягаться умом отнюдь не с людьми. А ещё помни, здесь тебе не город, а деревня, где каждый знает каждого, и все примечает. Думаю, Фини не солгал, и люди знают, что случилось однажды ночью три года назад. Сибилла сказала, я не должен бросаться как бык на ворота, и она права. Нужно разведать, что да как. То, что случилось, произошло три года назад. Я могу позволить себе не торопиться».

Вслух он произнес:

— Но как долго?

— Похоже у вас был трудный день, сэр, — заметил Вилликинс. — Утром вы отправились в кутузку с маленьким легавым, считающим себя копом, а потом в компании гоблина и все с тем же легавым отправились в рощу на Висельном холме, где пробыли какое-то время, пока не вышли все с тем же легавым, и потом вернулись сюда, минус один легавый. — Вилликинс улыбнулся. — В здешней кухне не протолкнуться от посетителей, сэр, а беседа, когда оказываешься за зеленой дверью, что-то вроде здешней валюты. Нужно напомнить, что несмотря на злобные взгляды мистера Сильвера, я внизу главный и могу ходить, где хочу и делать, что хочу, так что он может хоть удавиться от злобы. Из одного из окон отлично виден холм, а горничные оказались очень дружелюбны, сэр. Похоже им не терпится получить работу в Ячменном переулке. Их очень привлекают городские огни. Очень дружелюбны. А ещё в кабинете я отыскал отличный телескоп. Знаете, с ним Висельный холм совсем как на ладони. Я почти мог читать ваши разговоры по губам. Сэму-младшему очень понравилась игра «Проследи за папой».

От этих слов Ваймс почувствовал укол совести. Разве не предполагалось, что выходные будут семейными? И все же…

— Кто-то убил на Висельном холме гоблинскую девушку, — пояснил он мрачным тоном. — Убийца удостоверился, что крови будет достаточно, чтобы наш милейший юный коп разглядел в этом дело. Но он плавает. Не уверен, видел ли он труп до этого.

Вилликинс был явно ошарашен:

— Что? Никогда прежде не видел трупа? Может мне стоит именно здесь поселиться на пенсии? Если только я не умру от скуки.

Внезапно Ваймса озарила мысль:

— Послушай, когда вы следили в телескоп, вы никого больше не видели на холме?

Вилликинс покачал головой:

— Нет, сэр. Только вас.

Они оба повернулись посмотреть, чем занят мальчик, который аккуратно перерисовывал куриный помет в свой блокнот, и Вилликинс тихонько сказал:

— Хороший мальчик. Смекалистый. Большую часть времени.

Ваймс покачал головой.

— О, боги, ты прав. Но, слушай, её зарезали. Сталью, определенно сталью. У них есть только каменное оружие. А её выпотрошили так, чтобы было побольше крови, и было заметно даже самому тупому топтуну. Её звали в честь разноцветных лепестков.

Вилликинс неодобрительно фыркнул:

— Копы не должны становиться сентиментальными. Это вредит правосудию. Вы сами это говорили. Вот вы оказываетесь по уши замешаны в некрасивой деревенской сцене, и считаете, что можно поправить дело, выбив из кое-кого чуточку дерьма. Вот только как вы узнаете, где остановиться? Я повторяю ваши собственные слова. Вы сами говорили, что поколотить негодяя в драке одно, а когда он в браслетах — не правильно.

К удивлению Ваймса Вилликинс дружески похлопал его по плечу (о не-дружеском похлопывании Вилликинса вы бы узнали уже на больничной койке).

— Примите совет, командор, и отдохните завтра. Здесь неподалеку на пруду есть лодки, а позже вы могли бы отвести малыша в лес, где, по моим подсчетам, можно угодить по колено в какашки разного вида. Он будет на седьмом небе от счастья! А, и ещё он говорил мне, что хотел бы ещё раз навестить вонючего человека с черепом. Должен отметить, с его сметливостью, он точно к шестидесяти станет архканцлером Невидимого Университета!

Должно быть Вилликинс заметил гримасу на лице Ваймса, потом что добавил:

— А чему вы удивляетесь? Ведь он вполне может захотеть стать алхимиком, так? Только не говорите, что хотите сделать его копом. Ведь это не так? По крайней мере волшебников не станут пинать в развилку по орехам. Разумеется, придется иметь дело с разными опасными тварями из других дьявольских измерений, но они при себе не носят ножи, а его научат как с такими тварями обращаться. Ценная идея, подумайте над ней, командор, потому что он растет как на дрожжах, и нужно поскорее направить его на нужную дорожку в жизни. А теперь, прошу меня извинить, сэр. Мне нужно идти и позлить слуг.

Вилликинс прошел пару шагов и остановился, потом обернулся к Ваймсу и сказал:

— Послушайте, сэр, если вы чуть-чуть подождете, то преступление не перестанет быть преступлением, а труп менее мертвым, но вот её милость не станет пытаться отрезать вам голову вешалкой для белья.

Когда Ваймс вернулся в поместье, гости уже разошлись. Сэм отскреб деревенскую грязь с подошв и направился в хозяйскую ванную комнату.

Разумеется, в поместье было полно ванных комнат. Возможно даже, что в этом доме их было больше, чем на какой-нибудь улице среднего города, где оловянные ванны, кувшины и тазы, и ничего вообще для омовения были продиктованы необходимостью или предпочтением… но ванная комната была построена по личному проекту Безумного Джека Овнеца и напоминала знаменитую ванную в Невидимом Университете, хотя, если бы ту создал Безумный Джек её бы назвали «Университетом непристойности», поскольку у Джека было нездоровое, или наоборот, здоровое, влечение к женщинам, и это было заметно — да ещё как! — по его ванной комнате. Разумеется мраморные прелестницы были снабжены урнами, гроздями мраморного винограда и очень популярными отрезами тюли, которые, по счастью, были расположены в правильных местах, указывая границу между искусством и порнографией. Но это была единственная ванная комната на свете, где были краны, помеченные надписями «горячая», «холодная» и «бренди».

А ещё тут были фрески, так что будь вы человеком легко впечатлительным, вы бы обрадовались существованию крана с надписью «холодная», и чтобы окончательно поставить все точки над «и»… тут было столько таких интересных точек… и дамы были только частью проблемы. Тут ещё был мраморный джентльмен, который был определенно мужчиной, несмотря на козлиные ноги. Удивительно, как это вода в ванной не бурлила сама по себе. Сэм спрашивал Сибиллу о скульптуре, и та ответила, что та является важной частью поместья, и господа-коллекционеры антиквариата часто навещали поместье, чтобы ею полюбоваться. Ваймс ответил, что удивился бы, если бы было иначе. Да уж. Сибилла сказала, что не стоит говорить это подобным тоном, потому что, время от времени, она принимала здесь ванну, когда ей было двенадцать и не видела ничего криминального. Кстати, заметила она, в более взрослом возрасте это избавило её от удивления.

И вот Ваймс лежит в роскошной ванной, пытаясь собрать кусочки разума воедино. Он почти не обратил внимания на открывшуюся дверь и голос Сибиллы, проинформировавшую:

— Я уложила Сэма-младшего спать, и даже не представляю, что ему снится.

А Ваймс все плавал в теплой окутанной паром атмосфере, не обратив внимания на шорох платья, упавшего на пол. И леди Сибилла скользнула в воду рядом с ним. В соответствии с законами физики вода в ванной поднялась, и все остальное тоже.

Парой часов спустя, утопая в подушках на огромной кровати и плавая на грани беспамятства в розовой дымке, Сэм был уверен, что услышал собственный голос, который прошептал: «Полагаю, что-то не складывается. Зачем милой даме из состоятельной семьи шляться в пещеру гоблинов, словно на работу?»

Он ответил самому себе: «Ну что ж, к примеру та же Сибилла половину жизни провела в жаропрочном костюме и шлеме, потому что ей нравятся болотные драконы. Это просто такие привычки знатных дам».

Он ещё подумал и ответил на это другому себе: «Верно, но драконов можно назвать социально приемлемыми. А вот гоблинов — определенно нет. Ни у кого нет ни единого доброго слова для гоблинов, кроме мисс Бидл. А почему бы завтра утром не проведать её с Сэмом-Младшим? В конце концов, она та, кто отвечает за всю эту суету с гуано, к тому же писательница, так что, полагаю, будет рада немного прерваться. Отличная идея, очень поучительно для Сэма-младшего, и совсем не похоже на расследование…»

Удовлетворившись этим, он подождал, не придет ли сон под хор завываний, щелканья, таинственных отдаленных стуков, громких шорохов, приводящих в замешательство, и пугающего близкого хлопанья крыльев, в общем всего того адского концерта, который называют мирными деревенскими звуками.

Сэм сыграл пару партий в бильярд с Вилликинсом, просто, чтобы не терять форму, и теперь, слушая природную какофонию, размышляя, не похоже ли расследование сложных преступлений, при которых требуется большая осторожность, на эту игру. В этой игре участвует огромное число красных шаров и они мешаются на пути, но ваша цель, ваша главная цель — шар черного цвета.

В Шире живут очень влиятельные люди, поэтому нужно быть очень осторожным. Образно говоря, Сэм Ваймс мысленно взялся за кий.

Лежа в кровати, наслаждаясь прекрасным чувством буквального растворения в подушках, Сэм спросил Сибиллу:

— А, что, у Ржавов тоже здесь поместье?

Он поздно подумал, к чему может привести подобный вопрос, поскольку она почти наверняка уже рассказывала ему об этом в один из тех моментов, когда давно женатый мужчина отключается от разговоров жены, так что сейчас он вполне мог сам устроить себе горячую взбучку на ночь. Единственная часть тела Сибиллы, которая была ему видна из подушек, был кончик носа. Она полусонно пробормотала в ответ:

— А, они купили тут поместье лет десять назад. После того, как маркиз Пышнохвост убил свою жену обрезочным ножом в ананасовом домике. Разве ты не помнишь тот случай? Ты почти неделю занимался его поисками, обшарил весь город. Наконец все решили, что он отправился в Форек, стараясь не откликаться на имя Пышнохвост.

— А, да, — вспомнил Ваймс, — помню его приятелей, которым не нравилось расследование. Они говорили, что он и убил-то всего лишь свою жену, причём она сама же и была в этом виновата — померла от единственного крохотного укола!

Леди Сибилла повернулась, что означало, при её богато одаренных природой габаритах, что вокруг Сэма тут же сомкнулись подушки, и он, словно цепь намотанная на шестерню, повернулся вокруг своей оси в противоположную сторону, оказавшись практически лицом вниз. Он постарался выплыть на поверхность и спросил:

— Значит его купил Ржав? Странно, от старого скряги и пенни не дождешься.

— Да нет, дорогой, это не он. Это был Гравид.

Ваймс привстал.

— Сын? Он преступник?

— Думаю, Сэм, более подходящее слово — предприниматель. А теперь, я ложусь спать и тебе того же желаю.

Сэму было отлично известно, что лучший ответ в данной ситуации — это помолчать. Так что он вновь нырнул в мягкую пучину, размышляя о педофилах, уличных дилерах и прочих личностях, вставляющих свою фомку между тем, что правильно и неправильно, твоим и моим, своими в доску парнями-«предпринимателями» и неприкасаемым…

Тихо соскользнув в мир кошмаров, где хорошие и плохие парни так часто без предупреждения меняются шляпами, бессонница прижала Ваймса и он проворочался все восемь часов.

Следующим утром Ваймс рука об руку с сыном прямиком направился к домику мисс Бидл, не зная, чего ожидать. Он не имел опыта общения с богемными миром прозаиков, скорее предпочитая прозаический мир, и кстати, слышал, что писатели все дни проводят в ночном халате, распивая шампанское.[274]

С другой стороны, подходя к месту по узкой аллее между кустов, в его голове стали происходить некоторые изменения. С одной стороны у «домика» имелся садик, который дал бы фору ферме. Когда Сэм заглянул через забор, то увидел грядки с овощами и ягодами, а с другой стороны был сад и что-то вроде свинарника, а там — отличный профессионально изготовленный сортир, с почти обязательным полумесяцем, выпиленным в дверце. Неподалеку, под рукой, находилась поленница, чтобы «как говорится» зря не бегать. Все здесь было устроено разумно и серьезно, и невозможно было ожидать от кого-либо кто целый день только и делает, что возится со словами.

Мисс Бидл приоткрыла дверь на стук. Она не выглядела удивленной.

— Как раз поджидала вас, ваша милость, — произнесла она, — или вы сегодня, «господин полицейский»? Хотя, судя по тому, что я слышала, вы всегда полицейский. — Она взглянула вниз. — А это, должно быть, Сэм-младший? — Она снова посмотрела на отца: — Они бывают довольно косноязычны, не так ли?

— А знаете, я собрал коллекцию какашек, — с гордостью заявил Сэм-младший. — Я держу их в пустых баночках из-под варенья, и ещё у меня лаборатория в ванной. А у вас нет слоновьих «лепешек»? Они называются… — он сделал паузу для лучшего эффекта: — Навоз!

В первый момент на лице мисс Бидл застыло выражение, которое часто бывает у людей, впервые повстречавших Сэма-младшего. Писательница посмотрела на его отца:

— Вы должно быть очень им гордитесь.

Гордый отец ответил:

— Сложно устоять, верно? Уж я-то знаю.

Мисс Бидл проводила их через холл в комнату, где большую роль в декоре играл ситец. Она подвела Сэм-младшего к огромному бюро, открыла один из ящиков и дала мальчику небольшую книжечку.

— Это пробный экземпляр «Веселой ушной серы». Если хочешь, я подпишу его тебе на память.

Сэм-младший взял книгу словно святыню, а его отец, на время перевоплотившийся в его мать, подсказал:

— Что нужно сказать? — На что сын, просияв, ответил «спасибо!» и добавил:

— Пожалуйста, не надо подписывать. Мне не разрешают писать в книжках.

Пока счастливый сын листал страницы новой книги, его отцу представили пышное кресло. Мисс Бидл улыбнулась и отправилась на кухню, оставив Ваймса оглядывать книжные полки, которыми была забита вся комната, остальную пышную мебель, полноразмерную концертную арфу и настенные часы в виде совы. Их гипнотизирующие бегающие туда-сюда под мерное тиканье глаза были способны либо вызвать самоубийство, либо позыв взять в руки кочергу и долбить по ним, пока не повылетают пружины.

Пока Ваймс остро переживал этот момент, он понял, что за ним наблюдают. Он оглянулся и увидел встревоженное лицо и выдающуюся челюсть гоблинши по имени Слезы гриба. Инстинктивно Сэм перевел взгляд на сына, и внезапно самой важной изюминой в его кексе стала мысль: как поступит Сэм-младший? Сколько книг он прочел? Родители не рассказывали ему об ужасных гоблинах и не читали сказочек в которых с каждой страницы выпрыгивает какой-нибудь кошмар, способный вызвать ненужный страх, который однажды может тебя подвести.

А Сэм-младший поступил следующим образом: он прошел через комнату, встал как вкопанный перед девочкой и сказал:

— А я все знаю про какашки. Это очень интересно!

Пока сынишка, заливаясь соловьем, делал диссертационный доклад про овечий помет, Слезы гриба с отчаянием высматривала мисс Бидл. В ответ, словно высекая из слов кирпичи, она спросила:

— А… какашки… для… чего?

Юный отпрыск нахмурился, словно кто-то подверг сомнению труд всей его жизни. Потом он поднял глаза и ответил:

— Без них ты просто взорвешься! — И остался стоять с сияющим лицом, поскольку снова появился смысл в жизни.

Слезы гриба рассмеялась. Это был звонкий смех, напомнивший Ваймсу смех определенного рода женщин, после внушительной порции джина. Но все равно, это был смех — открытый, подлинный и чистый. Сэм-младший, хихикая, купался в нем так же, как и его отец, под холодные капли пота, стекавшие за воротник.

Потом сын сказал:

— Какие у тебя большие руки! Мне бы такие. А как тебя зовут?

Ваймс сумел уловить, как в этой своеобразной манере, девочка ответила:

— Я — Слезы гриба.

Внезапно сынишка обнял её и выкрикнул:

— Грибы не могут плакать!

Выражение лица девочки, которая повернулась к Ваймсу, было ему хорошо знакомо — такое часто появлялось у тех, кто попадал в объятья к сыну. Это была смесь удивления и беспомощности.

В этот миг мисс Бидл вернулась в комнату с блюдом, которое она передала Слезам гриба.

— Дорогая, будь добра, поухаживай за нашими гостями.

Слезы гриба взяла блюдо и целенаправленно подала его Ваймсу, что-то при этом сказав, что прозвучало будто прокатившаяся по лестнице дюжина кокосов, но он сумел вычленить из этого «кушайте» и «готовила сама». В её выражении лица читалась мольба, словно она пыталась его в чем-то убедить.

Ваймс некоторое время таращился на её лицо, а потом решил: «Ладно, я ведь могу её понять, верно? Попытка не пытка», — и он закрыл глаза, что было несколько сомнительным выходом перед подобным лицом с такими челюстями. С плотно закрытыми глазами, прикрыв их для надежности ладонью, чтобы полностью избавиться от света, Сэм сказал:

— Будь добра, юная… леди, повтори ещё раз?

И в образовавшейся в его черепе темноте он очень четко услышал:

— Сегодня я сама приготовила печенье, мистер полицейский. Я мыла руки, — и нервно добавила: — печенье чистое и вкусное. Именно это я только что сказала, и они именно такие.

Ваймс открыла глаза с мыслью: «гоблины пекут печенье», и взял немножко неуклюжее, но вполне аппетитное печенье с блюда, потом вновь прикрыл глаза и спросил:

— Почему грибы плачут?

В темноте он услышал оханье девочки и её ответ:

— Они плачут потому, что кругом очень много других грибов. Это все знают.

Ваймс услышал тихий звон посуды за спиной, и когда он отвел руку, то услышал голос мисс Бидл:

— Нет-нет, оставайтесь в темноте, командор. Значит, это то, что о вас говорят гномы, правда.

— Понятия не имею, что обо мне говорят гномы. И что же это, мисс Бидл?

Ваймс открыл глаза. Писательница сидела в кресле почти прямо напротив, а Слезы гриба с видом человека, которому приказали ждать, пока не отменят приказ, стояла с блюдом в руках. Она умоляюще посмотрела сперва на Ваймса, потом на его сына, который с интересом изучал девочку-гоблина, хотя, зная Сэма-младшего, большая доля его интереса была связана с печеньем. Поэтому Ваймс сказал:

— Хорошо, парень, можешь попросить у юной леди печенье, но помни о своих манерах.

— Они говорят, что в вас сидит тьма, командор, но держите её в клетке. Говорят, это подарок из Кумской долины.

Ваймс заморгал на свету:

— Гномьи суеверия в пещере гоблинов? Что вам известно о гномах?

— Довольно много, — ответила мисс Бидл. — И ещё больше о гоблинах. Они, как и гномы, верят в Призываемую тьму. В конце-концов, все они создания, живущие в пещерах. Призываемая тьма реальна. Она не в вашей голове, командор. Не важно, что вы слышите её именно там. Даже я иногда её слышу. Боже мой, из всех на свете, именно вам должно быть понятно, когда происходит подмена личности. Она реальна, даже если вы в неё не верите. Меня научила этому моя мать, а она была гоблином.

Ваймс оглядел сидевшую перед ним миловидную женщину с каштановыми волосами, и вежливо сказал:

— Не может быть.

— Ладно, может я хотела привнести немного театральности? Но, действительно, мою мать в три года нашли и воспитали гоблины в Убервальде. И до одиннадцати лет — я говорю об этом приблизительно, поскольку она до конца жизни не имела представления, сколько прошло лет — она была полностью уверена, что она гоблин и вела себя соответственно, а так же разговаривала на их языке, который безумно тяжело изучить, если вы с ним не родились. Она с ними ела, возделывала свой участок на грибной ферме, и её высоко ценили за то, что она очень умело разводила крыс на ферме. Однажды она призналась, что до того, как повстречала моего отца, лучшие её годы были прожиты среди гоблинов в пещере.

Мисс Бидл помешала кофе ложечкой и добавила:

— А ещё она сказала мне, что худшие воспоминания, преследовавшие её в кошмарах, и, добавлю, которые теперь преследуют и меня, о том дне, когда жившие неподалеку люди обнаружили, что среди ужасных подлых подземных созданий, которые известны тем, что пожирают детей, живет златокудрая и розовощекая девочка. Но как бы она не кричала и не дралась, они вытащили её из пещеры, тем более, что люди, которых она считала своей семьей, были убиты у неё на глазах.

Возникла пауза. Ваймс с некоторым испугом посмотрел на сына, который, к счастью, увлеченно читал новую книжку.

— Вы не притронулись к своему кофе, командор. Вы просто держите его в руках и смотрите на меня.

Ваймс сделал большой глоток обжигающего кофе, но даже не заметил этого:

— Это правда? Простите, не знаю, что сказать.

Слезы гриба внимательно следила за Ваймсом, готовая ринуться в атаку с предложением печенья. Которое оказалось на удивление вкусным, и чтобы скрыть свое смущение, Сэм похвалил его и взял ещё одно.

— Тогда и не о чем говорить, — ответила мисс Бидл. — Убиты, и безо всякой на то причины. Так бывает.

Всем известно, что они бесполезные существа, разве нет? Говорю вам, командор, это правда. Самые чудовищные поступки в мире совершаются людьми, которые считают, действительно считают, что они поступают хорошо, особенно, если в дело вовлечено какое-нибудь божество. Так что ушло очень много времени и прочих вещей, чтобы убедить маленькую девочку, что она больше не одна из ужасных гоблинов, а действительно одна из людей, которые вовсе не ужасны, потому что они были твердо уверены, что все эти обливания холодной водой и чудовищные побои за то, что она говорит по-гоблински или отрешенно напевает гоблинские песенки, все это делается ради неё самой. К счастью, хотя она так не думала, она была умной, сильной, и быстро училась. Она научилась быть хорошей девочкой, научилась носить правильную одежду, научилась есть ножом с вилкой, кланяться и благодарить за все, что получает, включая оплеухи. И она так навострилась не быть гоблином, что ей разрешили работать в саду, откуда она сбежала, перебравшись через стену. Им так и не удалось её сломать, и она сказала мне, что внутри неё всегда будет жить гоблин. Я никогда не видела отца, но судя по словам моей матери, он был добрым и трудолюбивым человеком, а ещё, подозреваю, что он был терпеливым и понимающим.

Мисс Бидл поднялась и отряхнула платье, словно пытаясь смахнуть с себя крупинки этой истории. Стоя в ситцевой комнате рядом с арфой она заявила:

— Я не знаю, кем были те люди, что убили её сородичей и били мою мать, но если я когда-либо узнаю, кто это был, я бы не раздумывая убила их, потому что хорошие люди не должны быть такими плохими. Добро заключается в поступках человека, а не в его молитвах.

Так уж случилось, что мой отец был ювелиром, и вскоре он узнал, что моя мать очень одарена в этом вопросе, возможно именно из-за времени, проведенного с гоблинами, которые хорошо чувствуют камни. Уверена, иметь жену, которая, расстроившись, ругается по-гоблински, а гоблинские проклятья могут длиться по четверть часа, не просто. Она, как вы можете догадаться, не была создана для чтения книг, а вот мой отец был, и однажды я задумалась, а насколько трудно писать книги?

В конце-концов, основные слова будут «я», «и», «это», и остается ещё богатый выбор, так что большая часть работы уже проделана за тебя. Это было пятьдесят семь книг назад. Похоже, это срабатывает.

Мисс Бидл села в кресло и наклонилась вперед.

— У них, командор, один из самых трудных языков, какой только возможно вообразить. Значение слов меняется, в зависимости от стоящих рядом с ними, оратора, слушателя, времени года, погоды и ещё целой кучи вещей. У них имеется даже собственный эквивалент поэзии. Они умеют обращаться с огнем… а три года назад большую часть из них захватили и увезли неизвестно куда, потому что они досаждают людям. Разве вы не поэтому приехали?

Ваймс глубоко вздохнул.

— Вообще-то, мисс Бидл, я приехал проведать поместье моей супруги, и показать сынуле как живет деревня. В процессе этого я уже был арестован по подозрению кузнеца и увидел истерзанное тело женщины гоблинов. Кроме этого, мне так и не известно, где именно находится вышеозначенный кузнец, и, мисс Бидл, тот, кто смог бы просветить меня по этому поводу.

— Да, я тоже видела тело, и, к моему большому сожалению, не могу сказать, где находится Джетро.

Ваймс задумчиво уставился на неё. Похоже, она говорила правду.

— Значит, он не прячется в какой-нибудь шахте?

— Нет, я проверяла. Я уже везде посмотрела. Никаких следов. Ничего. И его родители тоже не имеют представления, где он. Он, конечно, своевольный, но не мог исчезнуть, ничего не сказав мне. — Смутившись, она опустила глаза.

Её молчание было говорящим. Ваймс нарушил тишину:

— Пока я жив, убийство той девушки на холме не останется безнаказанным. Можно сказать, я принял его очень близко к сердцу. Думаю, кто-то решил подставить меня и сбить со следа. — Он сделал паузу. — Скажите, те горшочки, что делают гоблины. Они ведь постоянно носят их с собой?

— Да, конечно, но только те, разумеется, что нужно наполнять в данный момент. — С заметной нервозностью ответила мисс Бидл. — Это важно?

— Что ж, можно сказать, полицейский вынужден мыслить на языке гоблинов: все на свете зависит от всего на свете. И, кстати, кому ещё известно про ваш ход, ведущий в пещеру под холмом?

— Почему вы решили, что у меня есть такой ход?

— Давайте разберемся. Этот дом расположен практически у подножия холма, и, если бы я жил здесь, то вырыл бы себе добрый погреб. Это одна из причин, а другая, спросив, я заметил искру в ваших глазах. Хотите, я снова задам тот же вопрос?

Женщина открыла было рот, но Ваймс поднял вверх палец:

— Я не закончил. Вчера вы каким-то чудом попали в пещеру так, что никто не заметил, как вы поднимались по холму. Мне каждый твердит, что здесь всегда кто-нибудь за тобой наблюдает, и так уж удачно случилось, что как раз вчера кое-кто это делал для меня. Прошу, не тратьте зря время. Вы не замешаны в известных мне преступлениях — вы ведь понимаете, что дружить с гоблинами не преступление? — Он ещё подумал и добавил:

— Хотя, возможно, некоторые люди в округе так и считают. Лично я — нет, и я не тупой, мисс Бидл. Я видел в местном пабе голову гоблина. Она выглядит так, словно она здесь уже давно. А теперь, если вы не против, я бы хотел вернуться обратно в пещеру так, чтобы меня никто не видел, потому что у меня есть несколько вопросов.

— Вы хотите допросить гоблинов?

— Нет. Это слово подразумевает запугивание. Я же просто хочу получить информацию, которая нужна мне для начала расследования убийства девушки. Если не хотите помогать, то, боюсь, это будет ваш собственный выбор.

Глава 14

На следующий день сержант Колон не явился на службу. Миссис Колон, едва вернулась со своей работы, с мальчишкой прислала записку.[275]

Когда супруга пришла домой, во Фреде Колоне не было ни капли романтики, поэтому помыв пол, закончив стирку, вытерев все поверхности и потратив ещё какое-то время чтобы вытряхнуть пыль из половиков, она бегом отправилась в Псевдополис Ярд, забежав по дороге к Милдред, у которой был отличный фарфоровый кувшин и таз, которые она хотела продать. Когда она, наконец-то, добралась до участка, то объяснила, что Фред очень плох, у него испарина размером с кулак и что-то все время болтает о каких-то кроликах. Сержанта Малопопку отправили разведать обстановку. Она вернулась очень мрачной и направилась прямиком в кабинет Ваймса, который оккупировал капитан Моркоу. То, что он оккупант было легко догадаться, и не только по тому, что тот сидел в чужом кресле, что, разумеется, было довольно прозрачным намеком, но ещё и потому, что вся бумажная работа была выполнена и бумаги аккуратно разложены. Этот подход всегда очень впечатлял инспектора А.И. Пессимиста — маленького человечка с сердцем льва и силой котенка. У него было такое лицо, овал и остальные черты, глядя на которое любой, даже самый закаленный бухгалтер сказал бы: «Эй! Посмотрите-ка на него! Разве он не похож на типичного бухгалтера?»

Но это ни капли не трогало храброе сердце А.И. Пессимиста. Он был секретным оружием Стражи. Не было в городе ни одного бухгалтера, кто был бы рад визиту господина Пессимиста, если только он, разумеется, не был абсолютно невинен, хотя, в большинстве случаев, все можно было уладить, потому что сын миссис и мистера Пессимистов мог отыскать любую вкравшуюся в счета ошибку и проследить её шаги вниз по лестнице вплоть до подвала, где была спрятана черная бухгалтерия. И единственное, что А.И. Пессимист хотел в обмен за свой талант было тщательно вычисленная зарплата и шанс каждый день выйти на улицу в сопровождении настоящего полицейского, помахивая дубинкой и косясь на троллей.

Моркоу откинулся на спинку.

— Ну, как там Фред, Веселинка?

— Я не так уж много видела. Ох…

— Это было довольно большое «ох», Веселинка.

Вся проблема заключалась в том, что у капитана Моркоу было дружелюбное, честное и открытое лицо, которому так и хочется сказать правду. И ничуть не спасало то, что сержант Малопопка регулярно ставила за капитана свечку, ведь он, технически, был таким же гномом, и мечтать никто не запрещает.

— Ну… — неохотно начала она.

Моркоу наклонился вперед.

— Итак, Веселинка?

Она сдалась:

— Ну, сэр, все дело в унггэ. Вы же из Медноголовых… Вам там попадались гоблины?

— Нет, но я знаю, что унггэ их религия, если можно так выразиться.

Веселинка Малопопка покачала головой, пытаясь выбросить из головы кое-какие размышления о том, какое место в налаживании добрых отношений может сыграть табурет повыше, и уговаривая себя, что сержант Золотой Молот из участка в Сестричках Долли старается поймать её взгляд каждый раз, когда она косится на него, когда они встречаются в патруле. И это был бы действительно отличный улов, если бы она набралась смелости чтобы уточнить у него, мужчина ли он.[276] Она возразила:

— Унггэ вовсе не религия, это суеверие. Гоблины не верят в Така,[277] сэр. Они просто дикари, мусорщики, но… — она вновь запнулась. — Однажды мне кое-что рассказали, в это трудно поверить, но иногда они едят своих детей, сэр, или же в голод мать съедает своего новорожденного ребенка. Можете в такое поверить?

Моркоу на секунду открыл рот, но вмешался чей-то тонкий голосок:

— Я в это верю, сержант, если вы простите меня за то, что вмешиваюсь.

А.И. Пессимист смотрел с вызовом и старался выглядеть выше.

— Это ведь логично, не так ли? Ведь еды нет? Мать может выжить, съев свое дитя, если вышло, что вся еда закончилась, а дитя в любом случае обречено. На самом деле дитя фактически обречено с момента, когда была поставлена подобная дилемма. С другой стороны, с этим поступком мать может протянуть до появления пищи и сумеет родить новое дитя.

— Ну, знаете ли! Это слишком бухгалтерский подход! — выпалила Веселинка

А.И. Пессимист ответил спокойно:

— Благодарю, сержант Малопопка. Принимаю это как комплимент, потому что логика безупречна. Её так же называют неумолимой логикой неизбежного выбора. Я отлично разбираюсь в ситуациях выживания.

Стул скрипнул под наклонившимся вперед капитаном.

— Только без обид, инспектор Пессимит, но можно поинтересоваться, как выживание связано с ведением двойного бухучета?

А.И. Пессимист тяжело вздохнул:

— Чем ближе конец финансового года, тем опаснее он может стать, капитан.

Однако, я понял ваш намёк, и хотел бы заверить вас, что прочел практически все имеющиеся на данный момент мемуары, наставления, записи в журналах и послания в бутылках — под которыми я, разумеется, подразумеваю послания из бутылки — и смею утверждать, что вы бы поразились, какие ужасные решения порой приходится принимать группе людей, чтобы выжить, хотя бы и не всем. Классическим примером являются оставшиеся в лодке в открытом океане после кораблекрушения без малейшего шанса на спасение матросы.

Конечно основная процедура состоит в постепенном съедении одной за другой всех ног, хотя рано или поздно запас ног, если позволите так выразиться, неизбежно истощится. И тут встанет вопрос: кто умрет, чтобы смогли выжить остальные? Пугающая алгебра, верно, капитан? — только тут А.И. Пессимист покраснел. — Прошу прощения. Я знаю, что мал ростом и слаб, но у меня огромная библиотека, и я мечтаю об опасных приключениях.

— Возможно вам стоит почаще ходить через Тени, инспектор? — предложил Моркоу. — Тогда и мечтать не придется. Продолжай Веселинка.

Малопопка пожала плечами.

— Но ведь съесть собственное дитя неправильно, верно?

— Что ж, сержант, — ответил инспектор Пессимист, — Я читал о подобном, и если подумать об исходе — умереть обоим или пожертвовать ребенком ради выживания матери, то конечный её вывод может быть не таким уж неправильным. В своей книге «Обед для червей» полковник Мэссингэм Ф. Дж. упоминает данный факт о гоблинах и, кстати, о гоблинском восприятии мира, в котором поедание матерью ребенка, которого она произвела на свет, означает всего лишь его возвращение к истоку, и он, возможно, будет перерожден позже, когда обстоятельства будут более благоприятны. Так что никакого вреда не случилось. Вы можете сказать, что подобные взгляды не выдерживают никакой критики, но когда вы встречаетесь с пугающей алгеброй, мир превращается в другое место.

Повисло молчание. Все обдумывали услышанное.

Потом Моркоу произнес:

— Ты же знаешь, Веселинка, как оно бывает в уличной драке: когда становится жарко и встает вопрос: ты или они — вот тут-то и возникает алгебра.

— Не похоже, что Фред знает, на каком он сейчас свете, — ответила Веселинка. — У него нет температуры, и не сказать, что в комнате тепло, но он ведет себя так, словно в горячке и не выпускает проклятый пузырек. Если кто-то даже подходит близко, он вопит. И даже накричал на меня! И вот что ещё, его голос изменился. Словно у него во рту куча камней. Я перекинулась парой слов с Думмингом Тупсом в университете, но у них нет никого, кто хоть что-то знал о гоблинах.

Капитан удивленно вскинул бровь:

— Уверена? Я точно знаю, что у них имеется Профессор Пыли, всевозможных Частиц и Нитей, а ты говоришь, что у них нет экспертов по целой расе разумных гуманоидов?

— Кажется так, сэр. Все, что нам о них известно — это всякая проклятая чепуха. Вы сами знаете, какая.

— Значит, никто ничего не знает о гоблинах? Я имею в виду, ничего стоящего?

А.И. Пессимист отдал честь:

— Гарри Король должен знать, капитан. У него ниже по течению работает несколько. Они не часто заглядывают в город. Возможно, вы помните, что лорд Витинари был столь любезен, что откомандировал меня проверить налоги мистера Гарри Короля, учитывая то, что прочие налоговые инспекторы боялись даже к нему подступиться. Что до меня, сэр, то я не испугался. — С гордостью добавил инспектор Пессимист: — потому что меня защищал мой значок и превосходство закона. Гарри Король мог выкинуть из дома налогового инспектора, но благоразумно не стал так поступать с человеком командора Ваймса! — Возникшим сиянием раздувшейся гордости, выпятившего грудь А.И. Пессимиста, можно было осветить целый город.

Она немного поубавилась, когда капитан Моркоу произнес:

— Прекрасная работа, инспектор. Вы действительно человек особого сорта у которого счеты так и дымятся в руках. Думаю, завтра с утра первым делом мне стоит нанести визит нашему старому приятелю Гарри.

* * *

Ваймс обдумал, стоит ли вести Сэма-младшего на место преступления, но если честно, парень при любом событии проявлял себя во всей красе. Кроме того, любой мальчишка хочет посмотреть, где работает его отец. Сэм посмотрел вниз на сына:

— А ты не испугаешься, сын, если придется долго идти в темноте? Со мной и этими дамами?

Парнишка мгновение серьезно подумал и ответил:

— Думаю, я позволю пугаться мистеру Свистку, а сам не буду беспокоиться.

Дверца в потайной туннель, если он таковым являлся, действительно оказалась в подвале мисс Бидл, где, кроме того, имелся отличный стеллаж с винными бутылками, и что особенно примечательно, здесь отнюдь не пахло подвалом. А пройдя за дверцу можно было сразу уловить отдаленный запах присутствия гоблинов.

Путешествие в темноте вышло долгим, особенно когда приходится спускаться под уклон на карачках.

Спустя некоторое время запах гоблинов стал сильнее, и Ваймс к нему привык. Тут и там темноту пронзали лучи, исходящие из дыр, ведущих в окружающий мир. Ваймс решил было, что это такое разумное инженерное решение, пока не понял, что инженерами были кролики, которые тоже пользовались этим туннелем и оставили много кучек в знак своего пребывания. Он предложил было сыну захватить немного для коллекции, но мужественно следовавший за ним Сэм-младший отмахнулся:

— Не, пап. Кролики у меня уже есть. А вот найдешь помет слона — зови.

Как заметил Ваймс, кроличий помет был похож на изюм в шоколаде, что мысленно вернуло его в далекую юность, в котором было дело он не совсем легально добыл немного наличности и потратил её на билет в задрипанный мюзик-холл и пакетик изюма в шоколаде на сдачу. Никто не пытался, и просто не додумался подмести под креслами, так что вскоре Ваймс усвоил один важный урок: если конфетка упала и закатилась под кресло, то лучше не пытаться её искать.

Ваймс остановился, заставив мисс Бидл уткнуться в мешок с яблоками, который она попросила его захватить с собой, и осмелился высказаться вслух:

— Мне нужно несколько секунд, чтобы перевести дыхание, мисс. Прошу прощения, но я уже не так молод, как прежде. Я вас догоню. А для чего вообще нам тащить эти мешки?

— В них фрукты и овощи, командор.

— И что? Они для гоблинов? Я всегда думал, что они сами обеспечивают себя пропитанием.

Мисс Бидл протиснулась мимо него и направилась в темноту, бросив через плечо:

— Верно, так и есть.

Ваймс немного посидел вместе с сыном и спросил:

— Ну, как ты, сынок?

Тонкий голос в темноте ответил:

— Я попросил мистера Свистка не волноваться, пап. Потому что он немного глуповат.

«Как и твой отец, — подумал Ваймс, — и, похоже, собирается продолжать в том же духе. Но это все потому, что он взял след. Так или иначе, а я ведь иду по следу, а тот, кого мы преследуем может и подождать. Весь смысл как раз в самой погоне».

Гнев помог Ваймсу преодолеть последний отрезок пути. Гнев на себя самого и на того, кто бы он ни был, кто испортил его отпуск. Но в это чувство подмешивалось беспокойство: он хотел, чтобы что-то случилось, и так и вышло. Кто-то умер. Иногда нужно внимательно посмотреть на себя и отвернутся.

Он обнаружил, что мисс Бидл и Слезы гриба стоят в окружении дюжины или около того… других леди. Данное предположение было основано на расчете, учитывая, что он ещё не выработал эффективный способ, как отличить гоблинов мужчин от женщин, за исключением того, что на Слезах гриба был надет передник с карманами, который Сэм прежде на ней не видел, и которого не было у других леди. Теперь Слезы гриба была хитом сезона, что выдавало оживление её сестёр, учитывая довольно смелые наряды, которые носили они сами в виде кусочков старой мешковины, плетеной травы и кроличьих шкурок. Они крутились вокруг своей счастливой товарки с гомоном, который был гоблинским эквивалентом «Ух ты, дорогуша! Ты выглядишь сногсшибательно!». [278]

Мисс Бидл бочком приблизилась к Ваймсу и сказала:

— Я знаю, что вы думаете, но это всего лишь начало. Ношение вещей, полезных штучек, без использования собственных рук. Это шаг в верном направлении. — Она легонько подтолкнула Ваймса в сторону от только что сформировавшегося гоблинского отделения женского института, которое привлекло внимание Сэма-младшего. Он сам привык быть в центре внимания, и это был для него удар.

Между тем, мисс Бидл продолжала:

— Если хотите изменить народ, начните с девочек. Причина ясна: они учатся быстрее, и передают знания своим детям. Итак, помнится, вы задавали вопрос, зачем мы тащим эти мешки?

За их спиной фартук поменял одну хозяйку за другой: в этом году это будет самая востребованная вещица в местном гардеробе. Ваймс обернулся обратно к писательнице:

— Ну что ж, у меня есть догадка, но я видел вокруг много кроличьих костей, а так же слышал, что, питаясь исключительно кроличьим мясом, можно умереть. Только я не знаю, почему?

Мисс Бидл просияла:

— Очень хорошо, командор Ваймс! Вы определенно выросли в моих глазах. Верно, кролики — проклятье гоблинской расы! Как я понимаю, если вы не питаетесь чем-то ещё, их мясо вытягивает из вашего тела какие-то питательные элементы. Так что подойдет любой растительный гарнир, но дело в том, что мужская часть считает, что настоящая еда — это кроличьи окорочка. — Она вздохнула. — Гномам про это известно, и они просто фанаты здоровой пищи. Раз вы провели с ними какое-то время, вы должны были это заметить, но никто не подумал о том, чтобы сообщить об этом гоблинам. Даже если бы они выслушали. Так что все равно, их доля — плохое здоровье и преждевременная смерть. Некоторые, разумеется, выживают но в основном те, кто предпочитает разнообразить меню крысой или съедает всего кролика целиком, а не просто самые вкусные кусочки, или просто ест овощи.

Она принялась развязывать мешок с капустой:

— Я была на короткой ноге с женой местного вождя, и когда он заболел, я позаботилась, чтобы его кормили правильно. Разумеется, он клянется, что его исцелила его личная гоблинская магия, но его жена была очень разумной дамой, а прочим мужчинам наплевать, чем заняты девочки, так что они подбрасывают в местную похлебку овощи и фрукты, объясняя, что они магические. Так у них будет выживать больше детей, и тем самым, с помощью редиски с морковкой, постепенно, мы изменим мир. Если только у гоблинов есть шанс выжить. — Она печально посмотрела на болтающих девочек, и добавила: — Что им действительно нужно, это первоклассный теолог, потому что они согласились с остальным миром в том, что они просто мусор.

Они считают, что давным-давно чем-то провинились, и за это они вынуждены жить так, как живут. Можно сказать, они сами навлекли это на себя.

Ваймс нахмурился. Он уже забыл, когда посещал храм или церковь или другое святое место кроме как по делам работы. И то, туда его затаскивала Сибилла в качестве жены, чтобы его видели с ней рядом, и по возможности бодрствующего.

Нет. Множественность миров, жизнь после смерти, искупительные врата — все это просто не укладывалось у него в голове. Хочешь ты или нет, но ты родился и стараешься жить как можешь, а потом, хочешь ты того или нет, но ты умираешь. Вот то, что известно наверняка, поэтому лучшее из того, что по силам копу — это хорошо справляться со своей работой. А теперь конкретному Сэму Ваймсу пора приступить к своей работе.

Сэм Младший, как ни пытался, не стал объектом внимания переодевающейся компании, и был оттиснут к престарелому гоблину, изготовлявшему горшочек, и наблюдал за работой с выражением восторженного восхищения к удовольствию, насколько мог судить, Ваймс, старика-гоблина. «Это нам всем урок… не знаю чего, но уж точно урок», — подумал он.

Ваймс подождал, пока мисс Бидл оторвется от обсуждения с девочками возможных модныз трэндов сезона, и вежливо поинтересовался:

— Скажите, а у жертвы имелись при себе каки-нибудь горшочки унггэ?

— Я бы сильно удивилась, если бы это было не так, — ответила писательница. — По крайней мере один или два, но скорее всего довольно маленьких для повседневного использования.

— Понятно, но были ли они при ней, э, я имею в виду, после всего, как её нашли? — Он не знал каков в таком случае протокол, поэтому продолжил: — Послушайте, мисс Бидл. Может быть так, что при ней был горшочек, который пропал? Я знаю, что они ценные. Ну, разумеется, они же светятся.

— Не знаю, но могу пойти спросить Просыпающиеся продрогшие кости. Он вождь, он должен знать.

Это напомнило Ваймсу кое о чем. Он порылся в карманах и извлек очень аккуратно завернутый крохотный сверток, который передал писательнице с умоляющим взглядом:

— Мне кажется, это принадлежало бедной девушке. Это каменное кольцо с крохотной голубой бусиной. Не могли бы вы передать его кому-нибудь на память о ней? — «Все, что у неё было — это кольцо, и то у неё отобрали».

Наступают времена, когда миру не нужны полицейские, потому что ему на самом деле нужен кто-то, кто знает, что делать, чтобы все уладить и начать сызнова, чтобы в другой раз все вышло лучше…

Но прежде чем он впал в отчаяние, вернулась мисс Бидл:

— Как уместно, что вы задали тот самый вопрос, командор. Один из горшочков пропал! Унггэ кот!

Ваймс продемонстрировал абсолютно непонимание выражение лица, которое в крови у каждого настоящего копа. Оно просто-таки излучал невежество, что было кстати, потому что мисс Бидл готовилась фонтанировать информацией:

— Уверена, вы знаете то же, что и все остальные, командор, что все гоблины изготавливают, я бы назвала это частью религии, хранилища для хранения выделений тела в виде горшочков. Они верят, что их тело должно воссоединиться с его выделениями после смерти. Это обязательство называется унггэ. Все гоблины по обычаю, который среди гоблинов очень строг, обязаны выдерживать Унггэ-Хад: троицу среди выделений — это сопли, обрезки ногтей и ушная сера. Пропавший горшочек, кот, содержал обрезки ногтей. И не позволяйте слову «кот» ввести себя в заблуждение, поскольку оно не имеет отношения к кошачьему семейству… просто в мире не так много односложных слов.

— А вы впервые услышали о его пропаже, мисс Бидл?

— Я здесь впервые после случившегося позавчера, и с её семьей было трудно побеседовать. Вы ведь можете себе представить…

— Ясно, — ответил Ваймс, хотя ничего не понял. Хотя он почувствовал, что в темноте его сознания зажегся маленький лучик света. Он вновь взглянул на сына, который, не отрываясь, изучал труд горшечника. Мой мальчик! — Они искали горшочек?

— Смотрели везде, где только можно, командор, даже снаружи. Он очень маленький. Видите ли, каждый гоблин изготавливает целый набор горшочков, которые хранятся внутри пещеры. Даже я не знаю, где их держат, хотя они мне доверяют. А все потому что люди вороют их горшочки. По этой причине большинство гоблинов делает для повседневного использования — и когда они вынуждены покидать пещеру — совсем крохотные горшочки, содержимое которых потом, в тайне, перемещается в горшки покрупнее. — Она попыталась улыбнуться: — Разумеется, вам, командор, это может показаться диким, но изготовление и хранение горшков для них религия сама по себе.

В данный момент командор не хотел, чтобы кто-то узнал его личное мнение об этих горшках. Вместо этого ответил:

— Не мог ли его украсть другой гоблин? И, кстати, что вы имели в виду, говоря «совсем крохотный»?

Мисс Бидл удивленно посмотрела на Ваймса.

— Если вы мне хоть в чем-то доверяете, то поверьте: ни один гоблин не украдет горшочек у другого гоблина. Уверяю вас, данное действие для них полностью противоестественно. А размер? О, что-то с дамскую пудреницу или табакерку. И сияет, словно в ней опалы.

— Да. Я знаю, — ответил Ваймс, подумав: «яркие цвета в темноте»: — Я не хочу сложностей, но не мог бы я одолжить один из таких горшочков жертвы? Мне нужно предъявить что-то свидетелям, что именно я ищу.

Мисс Бидл вновь удивилась:

— Это совершенно невозможно, но я полагаю, что могла бы поговорить со Слезами гриба. Быть может она сможет, возможно, одолжить вам один из собственных. В этом случае я скажу, что вы совершенно особенный человек, командор. Горшочек может передаваться из рук в руки только в чрезвычайных случаях, но Слезы гриба провела со мной много времени и, хочется верить, научилась гибкому мышлению. А ещё, она к вам неравнодушна.

Она отошла оставив ошарашенного Ваймса с сыном. Тут и там гоблины занимались своими делами, разведя крохотные костерки, дремали или по большей части, занимались своими горшочками. А несколько гоблинов сидели, безучастно уставившись невидящими взглядами.

Из памяти Ваймса всплыл ещё один образ: группа крохотных синих человечков, вопящих: «Кривенс!» Нак Мак Фиглы! Они тоже жили в норах в земле. Правда, как утверждалось, те норы были более приспособлены для жизни, чем эта пещерная система, но если посмотреть на ситуацию в целом, то они находились точно в таком же положении, что и гоблины. Они тоже жили на грани, но фиглы танцевали на краю, прыгали и даже свешивались вниз, чтобы заглянуть за край, строили всем рожи, чихали сопливыми носами и отказывались воспринимать угрозу как настоящую, проявляя гигантский вкус к жизни, приключениям и особенно к выпивке. Как полицейский он не должен был такого говорить, поскольку они были проклятыми сорванцами, но в том, как они встречали любые, э… сложности… было нечто похвально задорное.

Кто-то потянул его за рукав. Сэм посмотрел в лицо Слез гриба, рядом с которой, словно тетушка, стояла мисс Бидл, а за ними, словно эфебский хор, парами остальные девушки-гоблины.

Слишком серьезный голос для такого юного лица сказал:

— Сердца должны отдавать, мистер Поли-сисей-ски.

Как слишком активная училка, мисс Бидл вмешалась с подсказкой в самый неподходящий момент, и Ваймс внутренне порадовался, увидев досаду на маленьком лице:

— Она хочет сказать, раз она доверит вам свой горшочек, тогда и вы должны доверить ей в обмен что-то равноценное. Думаю, это можно назвать ситуацией с заложниками.

«Думаю, мы все же не станем», — решил Ваймс, встретившись взглядом с девочкой. Он был открытый. Если отвлечься от внешности, которую в лучшем случае можно было бы назвать грубоватой, в зависимости от того к какой именно грубости вы привыкли, её глаза были по-настоящему человеческими. В них была глубина на которую не может рассчитывать даже самое умное животное. Он потянулся к бумажнику, на что мисс Бидл тут же остро выкрикнула:

— Деньги не годятся!

Ваймс проигнорировал её слова и достал из бумажника портрет Сэма-младшего, который носил везде и повсюду, и передал её Слезам гриба, которая приняла её словно редкий и драгоценный предмет. Впрочем, для Ваймса он таковым и являлся. Девочка посмотрела на портрет, потом на Сэма-младшего, который ответил ей радостной улыбкой, и её глаза ответили ему гримасой, которая на самом деле была улыбкой. Для Сэма-младшего пещера гоблинов была сродни волшебной стране эльфов. Нужно признать, он обладал феноменальной способностью ничего не бояться.

Слезы гриба вновь посмотрела на портрет в руках, снова на Сэма-младшего, и перевела взгляд на Ваймса. Она аккуратно положила портрет в карман передника и достала переливающийся цветами радуги сосуд. Она передала его Ваймсу слегка дрожащими руками, и он обнаружил, что робко держит его двумя руками. Потом Слезы гриба сказала своим странным голосом ожившего шкафа:

— Сердца отданы, — что едва не заставило Ваймса опуститься на колени.

«А ведь это её голова могла бы скалиться со стены паба! Кого-то ждёт трепка!»

Где-то в глубине его разума чей-то тонкий голосок произнес: «Отлично, Командующий! Наконец-то ты запел по-моему!»

Ваймс проигнорировал его, чувствуя в руках крохотный сосуд — он был гладким словно кожа. Для чего бы он ни предназначался, Ваймс так и не стал это уточнять — содержимое было скрыто за резному переплетению цветов и грибов.

Глава 15

Прохладной глубине подвала паба Джимини готовился к вечернему набегу посетителей, но услышал звук в темноте между бочек. Сначала он не воспринял его всерьез, решил, что это ещё одна крыса, пока его рот не закрыла чья-то рука.

— Прошу прощения, сэр, но у меня есть на то причины. Я считаю, что вы сумеете помочь в моем расследовании. — Мужчина дернулся, но Ваймс знал все трюки, которые может выкинуть подозреваемый, наперечет. Поэтому он прошептал ему на ухо:

— Вам известно, сэр, кто я, а мне — кто вы. Мы оба — копы, и находимся у себя дома. Вы упомянули, что бармен все видит и слышит, но молчит. Я честный парень, мистер Джимини, но сейчас я расследую убийство. Убийство, сэр! Тяжкое преступление! А может, что и похуже. Поэтому, прошу меня простить, если я воспринимаю тех, кто не за меня, как стоящих на моем пути, как говорится, со всеми вытекающими.

К этому времени у Джимини уже закончился воздух, и он вяло начал сопротивляться:

— А, как погляжу, слишком много выпивки, и мало ходьбы, — заметил Ваймс. — Я не стал бы у кого-то требовать нарушить священную клятву бармена, поэтому уберу руку, и мы сядем рядком и поговорим ладком, например, поиграем в шарады. Итак… я убираю.

Бармен шумно выдохнул проклятье и добавил:

— Не стоит так поступать, командор. У меня слабые легкие!

— Все не так уж плохо, как могло бы случиться в противном случае, мистер Джимини. И, кстати, не умничайте.

Бармен покосился на Ваймса, а тот продолжил:

— Я честный коп. Я не убиваю тех, кто не пытается меня убить. Кстати, возможно, вы видели моего слугу, мистера Вилликинса. Он приходил вчера. К большому сожалению он куда прямолинейнее и чрезвычайно мне предан. Пару лет назад, спасая мою семью, он убил закованного в броню гнома простым ножом для колки льда. Но у него есть и особый талант: помимо всего прочего он способен как никто погладить рубашку. И, как я уже упомянул, он очень предан. Ну хватит, мистер Джимини. Я коп, и вы — коп. Несмотря ни на что, вы остались копом. Им остаются до самой смерти. Вы знаете, на что я способен, и я знаю, на что способны вы. Я верю, что вы достаточно разумны, чтобы принять верный выбор.

— Ладно, нет нужды ворошить прошлое, — проворчал Джимини. — Мы оба знаем приход и расход. — Тут его голос внезапно преобразился, став наигранно услужливым: — Чем я, как добрый гражданин, могу помочь вам, офицер?

Ваймс аккуратно вытащил из кармана крохотный горшочек. Он и в самом деле был не больше табакерки. От Ваймса не укрылось несуразность: в одном кармане у него была сверкающая драгоценность, которая скорее всего была предназначена для хранения соплей гоблинов, а в другом — собственная табакерка.

Увидев, что у него в руках, Джимини совершенно очевидно дернулся, но сделал вид, что ничего не произошло. Есть определенная разница между тем, когда пытаются что-то скрыть, и делают вид, что ничего не случилось.

— Ладно, ладно, мистер Ваймс. Вы правы. Таким прожженным копам, как нам не стоит играть в игры. Сдаюсь. Я знаю, что это. И кстати, видел недавно похожую штучку.

— И?

— Могу подсказать имя, мистер Ваймс. А почему? Потому, что он чокнутый забулдыга, к тому же не местный. Имя Стретфорд, или просто так кличут. Настоящий головорез. Из тех парней, должен заметить, которых не хочется пускать на порог приличного паба. Спасибо, хоть не часто заглядывает. Как раз позавчера был тут впервые за несколько месяцев. Не знаю, где он трется, но тусуется он с одним сопливым подлецом по имени Тэд Флюгер, который работает на лорда Ржава. Говорят, его лордство крупный табачник. — Джимини остановился.

Ваймс, по его мнению, все понял именно так, как рассчитал Джимини: лорд Ржав в чем-то замешан. И выдав эту информацию, Джимини бросал Ваймсу косточку, чтобы тот от него отстал. Некоторые посчитали бы такое поведение аморальным, но хозяин паба был бывшим копом.

Джимини слегка покашлял, словно в нетерпении выдать Ваймсу ещё одну жертву:

— Ну так вот, этот самый Флюгер, он просто громила. Если кому-нибудь что-то нужно — помочь там или что-то ещё, он именно тот, кого зовут на помощь или дают задание переломать кости. А между делом он держит птичник с индюшками выше по дороге к Свесу. Мимо пройти не возможно — это старая вонючая дыра. Он не особенно-то следит за своим курятником. На мой взгляд, у него точно не все дома.

Ваймс взвесил услышанное:

— Табак, да? О! Мистер Джимини, я полагаю, что чувствую, что здесь пахнет табаком сильнее, чем я мог надеяться, и, разумеется, поскольку я полицейский, мне просто необходимо все разузнать, если только будет время. — Он подмигнул бармену, и Джимини многозначительно кивнул.

Поскольку атмосфера значительно разрядилась, Джимини сказал:

— Они тут на ночь оставляют несколько бочек, а потом забирают. Ладно, я все понимаю, прибыль там и все такое, но если честно, не вижу вреда. И поскольку, мистер Ваймс, мы с вами друг друга отлично понимаем, я поясню: я тут всего три года. Знаю, тут были какие-то разборки, может потрепали пару гоблинов — я не знаю, и не моё дело. Понятия не имею, что к чему, не знаю, кто, если вы меня понимаете. — Ваймс заметил, что Джимини вспотел.

Бывают времена, когда привычная респектабельная реакция «моя хата с краю», перестает служить высшим целям, и поэтому Ваймс тонко улыбнулся:

— Однажды, мистер Джимини, я приведу себя даму. Думаю, её очень заинтересует ваш интерьер.

Джимини выглядел озадаченным, но смог ответить:

— Буду ждать с нетерпением, командор.

— Я пытаюсь сказать, что если к тому времени, как я снова навещу этот паб, в нем останется голова гоблина, то тут случится случайное возгорание. Ясно? Не сомневаюсь, вы сохраните с лордом Ржавом и его приятелями добрые отношения, потому что иметь могущественных приятелей полезно, и мне это прекрасно известно. Сейчас я ваш друг, мистер Джимини, и позвольте заверить, что не в ваших интересах будет иметь командора Ваймса врагом. Просто наставление, знаете ли, от одного копа другому.

С вымученной улыбкой Джимни ответил сахарным и лелейным голосом:

— Никто в жизни не сказал, что констебль Джимини не понимает, откуда дует ветер, и раз уж вы были столь любезны, что навестили моё скромное жилище, то могу сказать, что ветер дует со стороны Ваймса.

Ваймс приподнял люк, чтобы выйти и добавил:

— О, я тоже так думаю, мистер Джимини, правда. И если флюгер решит повернуться иначе, я, на хрен, порву его пополам.

Джимини неуверенно улыбнулся и ответил:

— А вы в своей юрисдикции, командор?

И тут же был притянут за грудки вплотную к лицу Ваймса — глаза в глаза:

— А ты проверь.

Чувствуя себя значительно посвежевшим после подобной интерлюдии, Ваймс направился по тропике на холм, где у дверей котеджа встретил мисс Бидл и Слезы гриба. Они собирали яблоки, набрав уже несколько корзин фруктов и ещё сложив из них горку. Ему показалось, что девочка ему улыбнулась, хотя как тут разберешь? По лицам гоблинов читать тяжело.

Горшочек унггэ был торжественно обменен на портрет. Ваймс не мог не заметить, что и сам Сэм, и девочка очень внимательно осмотрели свои сокровища, не оскорбив чувства другого. Он был уверен, что слышал вздох облегчения писательницы.

— Вы нашли убийцу? — спросила она, быстро наклонившись вперед. Она повернулась к девочке. — Иди в дом, дорогая, пока я побеседую с командором. Хорошо?

— Хорошо, мисс Бидл. Я пойду, как вы просите.

Ну вот опять. Язык, на котором могли бы разговаривать комоды, выдвигая и закрывая свои ящики. Когда девочка исчезла в доме, и Ваймс сказал:

— У меня есть сведения, что в ночь убийства в пабе было два посетителя, и у одного из них совершенно точно был горшочек. Мне дали понять, что ни тот ни другой не является столпом общества.

Мисс Бидл похлопала в ладоши:

— Ура, это же здорово, не так ли!? Вы же их прижучите!

Ваймса всегда умиляли всякие гражданские начинают разговаривать с ним, словно «полицейский с полицейским». Когда доходило до такого, их трудно было дальше воспринимать как гражданских. А кто же ещё полицейский как не гражданский со значком? Но сегодня этот термин используют, чтобы описать тех, кто не является полицейским. Это вредное поветрие — едва коп перестает быть гражданским, как тут же превращается в солдата. Сэм вздохнул:

— Насколько мне известно, мисс, иметь гоблинский горшочек не преступление. И так же не является преступлением не быть «столпом общества». Скажите, гоблины как-то помечают свои горшочки?

— Ну разумеется, командор. Любой сосуд, изготовленный гоблином, неповторим. А у этих преступников есть amodus operandi?

Сердце Ваймса екнуло.

— Нет. И, полагаю, они бы не узнали что это, даже на него наступив. — Он решил, что нужно ответить твердо, поскольку мисс Бидл выглядела готовой выхватить любимое увеличительное стекло и свистнуть ищейку, чтобы броситься в погоню.

И вдруг, словно радуга из звуков, в его мир вошла музыка, вылившаяся из открытого окна домика. Он слушал её, стоя с открытым ртом, абсолютно позабыв, о чем именно говорил.

Его высочество герцог анкский, командор, Командующий городской Стражей сэр Самуэль Ваймс не был создан для частого посещения концертов классической музыки да и любой другой музыки, кроме той, что можно насвистывать под нос по дороге домой. Но принадлежа к высшему обществу, ему нет-нет, да приходится время от времени посещать оперу, балет и любые музыкальные выступления, куда его способна вытащить Сибилла. К счастью у них была собственная ложа, и Сибилла, как разумная жена, хоть и вытаскивала мужа с собой, совершенно не настаивала, чтобы он оставался на представлении в сознании. Тем не менее, что-то все-таки просачивалось внутрь, и этого было достаточно для него, чтобы понять — то, что он слышит, настоящая, высокопробная вещь. Невозможно под такую музыку дремать, и никто не станет выкрикивать: «На, получи бананом!» Это была сама квинтэссенция музыки, чье звучание заставляло опуститься на колени и пообещать исправиться. Онемевший Сэм повернулся к мисс Бидл, которая спросила:

— Она хороша, не так ли?

— Это ведь арфа? Разве гоблины играют на арфе?

Мисс Бидл удивилась такому нелепому вопросу:

— А почему нет? У неё большие руки, которые, как ни странно, идеально подходят для этого инструмента. Не думаю, что она полностью поняла концепцию «чтения нот», и мне приходится помогать ей с настройкой, но играет она очень хорошо. Только небеса знают, откуда берется музыка, которую она слышит…

— Небеса? — повторил Ваймс, быстро добавив: — А как долго она обычно играет? У меня есть время, чтобы привести сюда Сибиллу? — Он даже не стал дожидаться ответа, сразу бросившись по дорожке, попутно распугал в разные стороны овец, выругался, наткнувшись на калитку, прыжками промчался через «га-га», и полностью проигнорировал «иго-го». Он пулей промчался по тропинке, взлетел по лестнице и влетел в своевременно распахнутую лакеем дверь.

Сибилла в дамском обществе пила чай, что, похоже, в последнее время стало обязательной вечерней процедурой, но Ваймс, не обращая на них внимания, оперся о стену и, задыхаясь, выпалил:

— Ты должна пойти послушать эту музыку! И бери Сэма! И этих дам тоже, если они хотят, что бы ты не решила — быстрее. Я никогда не слышал ничего подобного!

Сибилла оглядела гостей:

— Мы только что поели, Сэм. Знаешь, ты выглядишь очень запыхавшимся. Что-то случилось? — Она умоляющим взглядом посмотрела на подруг, которые уже начали подниматься со своих мест, и добавила: — Дамы, прошу простить меня. Очень трудно быть женой важного человека. — В ответ на последнюю тираду послышался понимающий гомон.

— Уверена, Сэм, что что бы там ни произошло, это может подождать, пока я не попрощаюсь с моими гостями.

Так что Сэму пришлось пожимать руки, улыбаться, снова пожимать руки, снова улыбаться и приплясывать от нетерпения пока не был сделан последний поцелуй и не ушла последняя подруга

Проводив последнюю карету, леди Сибилла вернулась к мужу, села в кресло перед Сэмом и выслушала сбивчивую речь мужа.

— Это та самая девочка-гоблин, которую мисс Бидл учит говорить?

Ваймс горел от нетерпения:

— Да! И она великолепно играет! Просто чудесно!

— Сэм Ваймс! Когда я беру тебя с собой на концерт, ты неизменно засыпаешь на десятой минуте. Тебе это известно? Хорошо, ты меня убедил. Идём.

— Куда? — по-мужски запутавшись, переспросил Ваймс.

Сибилла удивленно подняла брови:

— Как куда? Слушать игру твоей юной дамы на арфе, разумеется. Кажется, ты этого хотел? Пока я пойду накину жакет, ты отправляйся и разыщи Сэма, хорошо? Он в лаборатории.

Недоумение Ваймса выросло ещё сильнее:

— В какой?..

— В лаборатории, Сэм. Ты же знаешь, что моя семья была известна своими исследователями? Кстати, с ним Вилликинс, и, мне кажется, они препарируют какие-то экскременты. Так что убедись, что они хорошенько вымоют руки. Тщательно! — добавила она на полпути к двери. — Передай им, что я настаиваю, и объясни Сэму, что это значит!

Карета была оставлена пустой на тропинке. Они не стали стучать в двери, чтобы не вспугнуть райскую музыку, текущую из окон домика. Сибилла утирала слезы умиления и часто повторяла, поднимая взор к небу:

— Такое просто невозможно сыграть на арфе!

Даже юный Сэм попал под впечатление, застыв на месте с открытым ртом, слушая бушующую в окружающем мире музыку, которая пронзала душу и отпускала все грехи, что, как заметил Ваймс, в случае с Сэмом-младшим было ни к чему, зато вдвойне отыгралась на его папаше. Когда мелодия кончилась, Сэм-младший воскликнул:

— Ещё! — и его родители присоединились. Они стояли не глядя друг на друга, потом дверь домика отворилась и на порог вышла мисс Бидл.

— Я вас давно заметила. Входите, но только тихо. Я приготовила лимонад. — Она провела их в холл и затем в гостиную.

Слезы гриба по всей видимости была предупреждена своей воспитательницей. Она сидела на стуле рядом с арфой, смиренно сложив свои огромные руки на коленях поверх фартука. Сэм-младший молча подошел к ней и похлопал по коленке. Девочка испуганно оглянулась, но Ваймс её успокоил:

— Не бойся. Он просто показывает, как сильно ты ему нравишься. — А про себя подумал: «Я только что сказал гоблину, не бояться моего сына, потому что она ему нравится». Мир перевернулся вверх ногами, все прегрешения забыты, кроме, возможно, моих.

Когда карета неспешно покачивалась на обратном пути к Овнец-холлу, Сибилла тихонько сказала Ваймсу:

— Я так поняла, что та юная дама-гоблин, которую… убили могла играть на арфе не хуже мисс Слезы.

Ваймс, поглощенный размышлениями, отвлекся и ответил:

— Да? Я этого не знал.

— Да, это так, — сказала Сибилла странно мрачным тоном. — По всей видимости мисс Бидл хочет, чтобы девушкам-гоблинам было чем гордиться. — Она прочистила горло и после паузы добавила: — У тебя уже есть подозреваемый, Сэм?

— О, есть. Даже двое. У меня есть надежный свидетель, который дал показания о том, что они были тут в определенное время, и я начал выстраивать логическую цепь, которая, возможно, приведет меня к месту, где находится кузнец мистер Джефферсон. В конце концов, это деревня. Куда бы вы не пошли, всем тут же это становится известно, а вы никогда не узнаете, кто стоял за оградой. Думаю, той ночью, которую Таймс назвала бы «судьбоносной», кто-то подслушал наш разговор про встречу на холме.

Сибилла посмотрела на сына, который мирно спал между ними на сиденье, и ответила:

— Тебе известно, где они живут?

— По крайней мере один из них. Думаю, другой просто ошивается поблизости. — Скрип гравия под колесами подсказал им, что они свернули на подъездную дорожку.

Сибилла снова прочистила горло и тихо произнесла:

— Боюсь, Сэм, у тебя могло сложиться впечатление, что я слишком сильно на тебя давила, заставляя, отправившись в отпуск, оставить твои профессиональные дела дома. Порой я могу быть излишне… неразумной.

— Вовсе нет, Сибилла. Я целиком разделяю твои сомнения.

Было похоже, что леди Сибилла никак не может справиться с кашлем, но она осторожно продолжила:

— Сэм, я была бы очень тебе благодарна, если бы ты сумел, с посильной помощью Вилликинса, отыскать этих злодеев, отравляющих мир своим существованием, и представил их на правосудие.

Он почувствовал её клокочущий гнев, и ответил:

— Я хотел сделать это как можно скорее, дорогая, но должен сказать, что все может пойти вразрез с кодексом. В конце концов, я вне своей юрисдикции.

Но жена ответила:

— Ты всегда стоишь за закон, Сэм, и я это ценю. Но для юрисдикции хорошего человека в мире нет границ, хотя бы преступники сбежали на край свет. Хэвелок повесил бы их, и тебе это известно. Но он очень очень далеко. Тем не менее, Сэм, я уверена в одном — худшее, что ты можешь сделать, это бездействие. Так, что, Сэм, приступай.

— Вообще-то, Сибилла, я хотел передать их местному правосудию.

— Что-что? Они кучка гнусных паразитов, пользующихся тем, что они называют законностью в собственных интересах!

Будет ужасная вонь!

Ваймс улыбнулся:

— О, дорогая! Ты так считаешь?

Смысла идти спать не было, поэтому Ваймс поцеловал свою жену и отправился в бильярдную, где одинокий Вилликинс упражнялся в одном из немногих социально одобряемых навыков, приобретенных за время буйной молодости. Увидев Ваймса, Вилликинс выпрямился и сказал:

— Добрый вечер, командор. Не желаете ли укрепляющий коктейль?

Ваймс позволил себе так же редкую для него в последнее время сигару, потому что, какая же бильярдная без завитков дыма, предававших воздуху голубоватый оттенок — цвет утраченных надежд и шансов?

Вилликинс, который отлично был знаком с протоколом, дождался пока Ваймс не сделает первый удар, после чего вежливо кашлянул:

— О, хороший удар, сэр. Как я понимаю, сэр, её светлость очень расстроена ситуацией с гоблинами. Насколько понимаю, все очень серьезно, поскольку я чуть раньше встретил её в коридоре и услышал от неё такое, чего не слышал из уст женщины с тех пор, как моя мать ушла в мир иной, примите боги её душу, если только сумеете её найти. Но все равно, отлично, сэр.

Ваймс отложил кий.

— Я хочу их прижать, Вилликинс. Но не хорошо разбираться с местными громилами.

— Верно, командор. Все сводится к раздаче синяков.

Ваймс оторвался от своего острого напитка.

— Вижу в свое время ты недурно играл, а Вилликинс? Ты никогда не встречался с Пелвичем Вилльямсом? Был очень религиозным парнем, по своему. Он жил где-то возле двора Кур-и-цыплят со своей сестрой, и играл так, как никто до него. Клянусь, он мог заставить шар запрыгнуть на стол, прокатится по краю борта и упасть обратно на сукно именно там, где он хотел, чтобы свалиться в лузу. — Ваймс удовлетворенно хмыкнул и продолжил: — Разумеется, все болтали, что это жульничество, но он просто стоял спокойный как молоко, все время повторяя:

— Шар в лузе.

Сказать по-правде единственное, почему парня ни разу не побили, потому что это было очень поучительно. Однажды он забил шар, отскоком от лампы и кружки с пивом. Но, как он любил повторять, все равно шар был в лузе. — Ваймс расслабился и продолжил. — Жалко, что в жизни правила куда строже.

— Точно, командор, — сказал Вилликинс. — Там, где я учился играть, единственное правило гласило следующее: «после того, как ты нанес удар… кием оппоненту по голове… нужно бежать со всех ног». Как я понял со слов её светлости, вам понадобится моя помощь?

— Верно. Пожалуйста. Мы собираемся навестить деревню Вислокоготь. Она милях в двадцати вверх по реке.

Вилликинс кивнул:

— Точно, сэр. Когда-то было владением семейства Вислокогтей, из которых наиболее примечательным был лорд Правосудие Вислокоготь, прославившийся тем, что никогда не принимает во внимание слова о невиновности обвиняемого на том основании, что «преступники все лгуны», и который, кстати, является старшим мастером милой компании по производству веревок и канатов. Если нам повезет, мы с ним не встретимся.

— Прекрасно, Вилликинс, и по пути мы остановимся и подберем нашего доброго местного констебля, который проследит, чтобы все было законно. Я хочу в этом убедиться.

— Рад это слышать, сэр, — заявил Вилликинс, — но имейте в виду: какая разница, если шар уже в лузе?

Глава 16

Дверь открыла миссис Апшот, закричала, захлопнула дверь перед носом Сэма, потом вновь открыла дверь и извинилась за то, что её захлопнула, после чего осторожно её прикрыла, оставив Ваймса торчать на крыльце. Тридцать секунд спустя дверь снова открылась и в неё выглянул Фини в ночной рубашке, поспешно заправленной в штаны.

— Командор! Что-то случилось? — спросил он, тщетно пытаясь заправиться.

Ваймс быстро сжал его руки:

— Да, старший констебль Апшот. Почти случилось, но кое-что можно поправить прямо сейчас с твоей помощью. Относительно убийства, у меня есть определенные сведения, которых достаточно, чтобы призвать к ответу двух типчиков. Это твоя вотчина, поэтому, выражаясь на нашем языке, будет справедливо и юридически верно, чтобы ты помог нам с арестом.

Ваймс сделал шаг вперед, чтобы открылось лицо стоявшего за его его спиной Вилликинса, и продолжил:

— Кажется, вы знакомы с Вилликинсом, моим слугой, который любезно предложил свои услуги, чтобы править каретой и, разумеется, накрахмалить пару рубашек, если они мне вдруг потребуются.

— Угу, — пробурчал Вилликинс и подмигнул Ваймсу.

— Старший констебль Апшот, я буду очень обязан, если вы вооружитесь чем-нибудь подходящим, раз уж у ваши наручники ни к черту. О прошу прощения! Нельзя ли одолжить хотя бы кусок бечевки?

На лице Фини отразилась целая палитра эмоций: «я буду работать с самим Сэмуэлем Ваймсом, ура!», «но это серьезное дело. О, боже!», «но я стану настоящим полицейским, ура!», «но я уже положил в постель грелку. О, боже!», «с другой стороны, если все выйдет плохо, то, в конце-концов, он герцог анкский и здешний землевладелец, так что меня не в чем обвинить, ура!», «и если я сумею себя проявить, то смогу получить работу в городе, так что можно будет переселить маму в более подходящий дом, где не придется наблюдать войну тараканов и мышей, ура!».[279]

Для Ваймса было настоящим наслаждением наблюдать за сменой выражений на лице Фини в свете свечей, тем более, что тот при этом шевелил губами. Наконец Сэм сказал:

— Я уверен, констебль, что твоя помощь в этом деле очень поможет твоей дальнейшей карьере.

Последнее заявление вызвало вмешательство миссис Апшот, наблюдавшей за происходящим из-за плеча сына. Исполненная гордости за сына, она сказала:

— Слушай его милость, Фини! Я тебе всегда говорила, что ты можешь выбиться в люди! Хватит спорить. Отправляйся на работу, сынок!

Материнский совет сопровождался столь частыми кивками головы, чему могла позавидовать любая швейная машинка. «Хвала богам, что матери всегда остаются матерями», — подумал Ваймс, глядя как Фини забирается в карету в обнимку с бутылкой горячего чая, куском яблочного пирога и парой чистых подштанников.

Когда колеса покатились, и Фини перестал махать маме из окна, Ваймс, аккуратно балансируя на покачивающемся сидении, зажег спиртовую лампу. Это был единственный источник света в карете. Сэм откинулся на сидение и сказал:

— Парень, я буду тебе признателен, если ты найдешь время и запишешь в своем блокноте все, что я скажу, начиная с этого момента. Это может очень нам помочь. — Фини отдал честь, и Ваймс продолжил: —, Мистер Фини, а когда мы вчера обнаружили тело мертвой гоблинской девушки, ты вел записи?

— Да, сэр! — Фини снова отдал честь. — Мой дедуля говорил: «всегда все записывай в свой блокнот!»

Они дружно подпрыгнули на сидении, когда карета наехала на кочку, и Ваймс тихо спросил:

— А он, случайно, не советовал тебе оставлять пропуски в пару чистых листочков?

— Нет, сэр! А следует?

Они вновь подпрыгнули на сидении, и Ваймс ответил:

— Говоря прямо, парень, ответ отрицательный, особенно, когда работаешь со мной. А теперь, пожалуйста, запиши все это в блокнот, как я и просил. И поскольку я не так молод, как ты, то, с твоего позволения, я немного отдохну.

— Да, сэр! Понимаю, сэр. Можно ещё вопрос, сэр? Мистер Курильщик, клерк местного магистрата, заходил к нам вечером, проведать нас с мамой, и сказал не волноваться насчет гоблинской девушки, поскольку гоблинов официально признали вредителями. Он был очень любезен, и даже принес немного бренди для мамули. Он говорит, вы хороший джентльмен, но у вас зуд, словно вас пчела ужалила, что часто случается с дворянами и вы оторваны от реальной жизни, сэр. Сэр? Вы уже уснули?

Ваймс покачал головой и вкрадчиво спросил:

— А это ты записал в свой блокнот, сынок?

— О, разумеется, сэр!

— И все равно отправился со мной? С чего бы это, мистер Фини?

Под ними загрохотали булыжники, и Фини Апшот некоторое время собирался с мыслями, чтобы ответить:

— Я решил, командующий Стражей Ваймс, что этот мистер Курильщик хоть и является местной шишкой, но и командор Ваймс то же, только он ещё и герцог, и кроме того шишка куда круче этого Курильщика. И раз уж попал между двух шишек, то лучше уж выбрать ту, что круче. — Он услышал, как Ваймс хмыкнул, и продолжил: — И кроме того, сэр, я подумал, что ж, я был там и видел бедняжку, и то, что с ней стало. И ещё я запомнил, что этот мистер Курильщик уже пытался меня одурачить, заставляя арестовать вас, сэр, и на счет гоблинов, я решил, что ж, они вороватые и вонючие, но старик-гоблин плакал, а животные не плачут. И гоблины, они, это, умеют делать всякие штуки, очень красивые, и если уж они и воруют помои для свиней, раз уж они все тащат, то мы не должны становиться менее человечными, хотя и среди нас полно точно таких же типов. Я мог бы даже рассказать пару историй на этот счет, и решил, что этот мистер Курильщик должно быть ошибается.

Послышался грохот, когда карета въехала на мост, который стих, когда колеса вновь очутились на утрамбованной глине. Фини взволнованно продолжил:

— Я верно поступил, сэр? — Он нервно ждал ответа. Потом послышался голос Ваймса, который прозвучал словно откуда-то издалека:

— Знаешь, как называется эта короткая речь, мистер Фини?

— Нет, сэр. Наверное, просто мысли.

— Она называется «раскаяние», мистер Фини. Запомни это чувство.

* * *

Ваймс очнулся ото сна, в котором Сэм-младший играл на арфе, и когда он понял, что это всего лишь сон, услышал, что звук колес изменился, карета замедлилась и, скрипнув, остановилась.

Вилликинс открыл сдвижную дверцу в стенке кареты и тихо произнес:

— Подъем! Уважаемые пассажиры, мы находимся в полумиле от местечка Вислокогтя. Население тридцать семь не слишком умных граждан. Если принюхаться, вы сможете легко почувствовать запах индюшатника, о чем тут же чертовски пожалеете. Прошу прощения за свой клатчасткий. Я решил, сэр, что оставшуюся часть пути будет лучше пройти пешком.

Ваймс сошел из кареты на землю и стряхнул крошки с колен. Пахло странным, всепроникающим запахом курятника. Даже от гоблинов пахло в два раза лучше. Но это не так отвлекало, как чувство… тревоги? Да! Легкой тревоги. Как давно он лично не возглавлял облаву? Слишком давно. Теперь в место него это делали капитаны и сержанты, а он сидел в штабе, и это называлось руководством городской Стражей. Но не сегодня.

Идя по колено в тумане, Ваймс прошептал:

— Ты, старший констебль Апшот, по моему сигналу постучишься в дверь, а я встану у черного хода, на случай, если джентльмен решит податься в бега. Лады?

Они уже приблизились к участку, на котором нашлось бы дело для обоих. Фермерский домик был как раз такого размера, чтобы иметь пару выходов, но вряд ли в нем нашлось место для третьего.

— А что говорить-то, командор? — прошептал Фини.

— Ну, парень! Ты же растреклятый сын и внук копов! Так какого черта задумываешься, что тебе кричать? Вот тебе намёк: никаких слов «пожалуйста». Когда займу позицию, я свистну, ясно? Вот и здорово.

Они осторожно пробрались через вонючий двор, и Ваймс встал прямо за дверью черного хода, где ему на ум пришла очень интересная идея, и он мысленно сделал отметку. Затем он прижался к грязной стене, взял щепотку нюхательного табака, чтобы отбить вонь птиц и легонько свистнул.

— Открывайте именем закона! Вы окружены! У вас одна минута, чтобы открыть дверь! Я не шучу! А ну, открывайте! Это полиция!

Тихо прячась у стены, Ваймс отметил, что для новичка исполнено неплохо, за одним минусом — фраза «я не шучу», явно лишнее. И тут с черного хода вылетел человек, и Сэм подставил ногу.

— Доброе утро, сэр! Моё имя командор Ваймс! Надеюсь, вы, случайно, не забыли свое.

Птицы в клетках начали безумствовать, вызвав накатившую волну запаха. Мужчина поднялся на ноги и затравленно оглянулся.

— О, верно, вы можете попытаться бежать, можете, — продолжил Ваймс ненавязчивым тоном, — но кое-кто может решить, что раз вы бежите, то у вас есть для этого причина. А лично я признаюсь, что любой, кого пытается остановить какой-нибудь коп, может бежать как угорелый, вне зависимости от виновности, просто из принципа. Кроме того, в последнее время мы все так обросли жиром, что нам не помешало бы поупражняться. Так, что если вы побежите, мистер Флюгер, я тоже побегу, и гораздо быстрее.

Теперь Флюгер уже улыбался, считая, что ему достался не слишком умный коп.

— Думаю, у вас нет ордера от магистрата, верно?

— Очень хорошо, мистер Флюгер! А почему вы так решили, а? Возможно потому, что считаете, что магистрат не выдал бы ордер на ваш арест, не так ли? Кстати, спасибо, что указали, где именно находятся бочки с табаком. Ваше содействие будет принято во внимание.

Некоторые дни не задаются, когда вам приходится проводить осмотр истерзанного трупа молодой женщины, и бывают удачные дни — когда подозреваемый выдает себя, уставившись прямо в то место на хозяйственным дворе, где спрятано добро.

— Разумеется, мне придется упомянуть о вашем содействии местным властями, и, конечно же, в местном пабе.

Теперь мистер Флюгер проявил «ту самую» глупость:

— Я ничего вам не говорил ни о каком табаке, и тебе это известно, легавый!

В этот момент из-за угла показался Фини с устрашающей дубинкой в руках и комично выглядящим на его лице «страшным» взглядом:

— Только скажите, командор, и я разделаю его на раз-два!

Ваймс закатил глаза в притворном отчаянии:

— Ничего такого не нужно, Фини. Разве не видишь, что мистер Флюгер в отчаянном положении и готов с нами поговорить?

Флюгер решил, что лучше всего будет апеллировать к Фини:

— Послушай, Фини, ты же меня знаешь…

Он не смог договорить, поскольку Фини его перебил:

— Для тебя, констебль Апщот, Флюгер. Мой отец хватал тебя за шкирку пару дюжин раз. Он называл тебя зеленой мухой, потому что где бы он не нашел кучу дерьма, рядом всегда ошивался ты. И он наказал мне присматривать за тобой, что я прямо сейчас и делаю.

Фини посмотрел на Ваймса, который ободряюще ему кивнул в ответ:

— Видите ли, какая у меня проблема, мистер Флюгер. Мы явились сюда не для того, чтобы расспрашивать вас о табаке. Я никогда не собирался быть коммерсантом. Я коп до мозга костей, простой и прямой как палка, и вот у меня в одной руке некто, кто сделал одолжение своему нанимателю и взял на хранение несколько бочек табака, с другой стороны, если я в другой руке обнаружу разыскиваемого убийцу, храни вас от этого боги, то, возможно, я забуду о первой руке… Не заставляйте меня дорисовывать всю картину, мистер Флюгер, поскольку у меня итак все руки заняты.

Флюгер испугался:

— Это вы о гоблине, верно? Послушайте, это не я! Ладно, признаюсь, я не кристально честный парень, но я не убийца! Я ломщик,[280] а не треклятый мокрушник!

Ваймс перевел взгляд на Фини. Некоторые могли бы сказать, что он доволен как Панч. Фини же мог поправить, что он доволен как Панч, Джуди[281] и собачка Тоби, крокодил и коп вместе взятые. Ваймс вскинул бровь, подсказывая, продолжать допрос, но Фини заявил:

— Я ему верю. В нем этого нет, клянусь. Худшее на что он способен, это обокрасть старушку, и то, если она слепая.

— Вот видите! — Победно выпалил Флюгер. — Я не плохиш!

— Ага, — согласился Ваймс. — Вы мальчик из приходского хора, мистер Флюгер, я это ясно вижу. Я тоже очень набожный человек, и не прочь порой прочесть святой стих или главу, но готовы ли вы поклясться, что три ночи назад человек, известный под именем Стрэтфорд, зарезал гоблинскую девушку на Висельном холме в поместье Овнецов?

Флюгер поднял палец:

— Могу я заметить, что пытался его отговорить, но он только рассмеялся, и кроме того я не знал, что это девушка. В смысле, откуда мне вообще было знать?

На лице Ваймса не отразилось ни одной эмоции:

— А скажите, Тэд, как бы вы поступили, если б знали? Я заинтригован.

Флюгер опустил взгляд себе под ноги.

— Ну, я это, ну… в общем… я хотел сказать, не будь девочки… ну, это не правильно. Ясно, что я имею в виду?

«И таких опасных для общества клоунов можно найти по-соседству повсюду», — подумал Ваймс.

— Поистине, рыцарство ещё не умерло, мистер Флюгер. Ладно, Фини, давай шевелиться. Мистер Флюгер, а как вы оказались в указанную ночь на Висельном холме?

— Мы просто гуляли, — ответил Флюгер.

Лицо Ваймса осталось невозмутимым, только слегка помертвело.

— Ну разумеется, мистер Флюгер. Глупо, что я спросил. Констебль Апшот, я вижу, что Вилликинс курит в сторонке.

Он толкнул дверь и втащил Флюгера внутрь:

— В этом доме есть подвал?

Флюгер был готов описаться от страха, но все равно продолжал топить себя все глубже, поскольку ухмыльнулся и спросил:

— Возможно, а что?

— Мистер Флюгер, я уже говорил, что очень верующий человек, и поскольку вы способны поколебать веру даже у святого, мне нужно провести некоторое время в тихой молитве. Ясно? Уверен, ваи известно, что есть простой способ и сложный. Сейчас я пробую простой способ, но с другой стороны, как ни странно, сложный способ тоже прост. Перед тем как снова вас расспросить, я хотел бы остаться один и все хорошенько обдумать. И мне кажется, мистер Флюгер, что у вас может возникнуть мысль сделать ноги, поэтому мой коллега старший констебль Апшот посторожит дверь, а ещё я приставлю к вам своего слугу, мистера Вилликинса, составить вам компанию.

Ваймс только поднес руку, чтобы постучать в окно, как входная дверь открылась и на пороге возник как всегда безупречный Вилликинс — чистенький, в ярко начищенных скрипучих туфлях и с блеском в напомаженных волосах. Потом на глазах у всех троих Ваймс дернул за кольцо в полу и открыл люк с лестницей, ведущей в тёмный подвал.

— Констебль Апшот, мне требуется некоторое время, чтобы поразмышлять в темноте. Я ненадолго. — Ваймс спустился вниз и закрыл люк за собой.

Его приветствовала темнота:

— А, командующий! Сколько лет, сколько зим. Подозреваю, что ты явился, чтобы допросить свидетеля.

«Это неправильно, — подумал Ваймс. — Как можно призвать дать показания демона, особенно без определенного места жительства? С другой стороны кому нужны свидетели, если есть признательные показания?

Наверху Тэд Флюгер, анализируя ситуацию, покосился туда-сюда: «Давай подумаем. Тут у нас молокосос, воображающий себя копом, и чистюля-дворецкий — весь из себя розовощекий и сияющий. Я думаю, что любимому сыночку мамаши Флюгер среди них не место» В этот самый момент Вилликинс, не глядя на Флюгера, протянул руку к карману, достал и со шлепком положил на стол перед собой металлическую расческу. Она была сверкающей. В воображении Флюгера она была просто ослепительной. Он только один раз посмотрел на выражение лица Вилликинса и сынок мамаши Флюгер решил сидеть очень тихо, чтобы благополучно дождаться возвращения командора Ваймса. Тем временем, из другого кармана Вилликинс достал нож, о котором с первого взгляда было ясно, что он чрезвычайно острый. Острее всех, которые Флюгер видел. И стал чистить им ногти

На самом деле прошло всего несколько секунд, как люк в подвал открылся, и из него появился Ваймс, кивнувший Вилликинсу, который спрятал расческу и безмолвно вышел из комнаты. Ваймс занял его кресло:

— Итак, мистер Флюгер. У меня есть свидетельские показания, которые подтверждают ваше нахождение на Висельном холме в компании другого мужчины, известного как Стрэтфорд. Мой свидетель рассказал, что он слышал, как вы говорили тому другому, что у вас при себе емкость с индюшачьей кровью, но тот ответил, что вокруг полно кроликов и он никогда не промахивается, если бросает камень из пращи. Свидетель утверждает, что в этот момент из кустов появилась девушка-гоблин, и ваш спутник схватил её, хотя она умоляла её отпустить, и стал избивать и резать, так яростно, что даже вмещались вы, попросив оставить её в покое, после чего он с ножом в руке, который мне описали похожим на мачете, повернулся к вам так быстро, что вы обмочились.

Нет, молчите. Я ещё не закончил. Тем не менее, мне передали ваши слова, с которыми в обратились к тому типу, что вам предполагалось оставить только следы крови, а не, с ваших слов: «развесить кишки по кустам», после чего вас заставили запихивать внутренности обратно в труп и спрятать его у подножия холма под каким-то кустом. Нет! Я же просил, помолчите! В вашем кармане был пирог со свининой, который вы принесли из дома и три доллара мелочью, которые вам заплатили за это мелкое беспокойство.

Потом вы со Стрэтфордом вернулись к лошадям, которых вы оставили в каком-то заброшенном старом амбаре на краю деревни. Лошади были такие — пегая кобыла и сивый мерин. Обе захудалые из-за скверного обращения. Мерин даже, когда вы отправлялись, сбросил подкову, и вам пришлось уговаривать вашего спутника не убивать лошадь на месте. А, и ещё мой свидетель утверждает, что вы сняли рубашку, потому что она была насквозь мокрой от крови и её пришлось бросить после спора со Стрэтфордом. Позже я загляну в тот амбар. Ваш приятель говорил вам бросить и штаны, но вы отказались. Однако, я все равно раньше заметил на них разводы. Мне не хочется тратиться на отправку гонца в город, чтобы выяснить у моего Игоря чья это кровь — индюшачья, гоблинская или человечья. Я же просил помолчать? Я не упоминал о другом разговоре, состоявшемся между вами и мистером Стэдфордом, потому что слушает Фини, и вы можете вздохнуть спокойно. Болтовня бывает очень колкой.

А теперь мистер Флюгер я собираюсь помолчать, и первое слово, которое я желаю от вас услышать — внимание! — «Слово и дело!» Да, я знаю, этим пользовались при королях, которых теперь нет, но закон никто не отменял. Вы тот ещё субчик, но я, хоть и неохотно, но могу поверить, что вы оказались втянуты в нечто не подконтрольное вам, и худшее, чем вы можете представить. Есть хорошая новость: лорд Витинари почти определенно прислушается к моему мнению и сохранит вам жизнь. Помните? «Слово и дело!» Это то, что я хочу услышать, мистер Флюгер. В противном случае, я отправлюсь погулять, а мистер Вилликинс станет причесываться.

Флюгер, который выслушал большую часть этой речи с закрытыми глазами, и едва Сэм замолчал, выпалил слова так быстро, что Ваймс попросил его повторить медленнее. Когда он закончил, ему разрешили сходить в туалет, куда его проводил Вилликинс, подождавший снаружи, продолжая чистить ножом ногти. Фини тем временем отправился покормить взбесившихся птиц.

Ваймс между делом заглянул в один из вонючих птичьих загончиков и заглянул в кучу грязной соломы, заранее зная, что он там обнаружит. И не разочаровался. При приближении к куче он почувствовал запах табака, который перебивал даже запах индюшек. Сэм выкатил одну из бочек, отыскал Фини и сказал:

— Думаю, он до верху набит табаком и я собираюсь взять образцы доказательств. Тебе нужно найти ломик и кого-нибудь в качестве понятого, если кого-то можно разыскать в этой дыре.

— А, ну так здесь есть Дейв, владелец «Собаки и барсука», — предложил Фини.

— А он крепко стоящий на ногах гражданин?

— Не знаю, но я часто видел его сидящим. Зато он знает что к чему,

Ваймс кивнул и подождал пару минут, пока Фини не вернется с фомкой и кривоногим мужчиной, за которым явились несколько зевак, которые на данный момент, пока не доказано обратное, могли считаться «невинными мирными жителями».

Они собрались вокруг Ваймса, который приготовился открыть бочку. Он объявил:

— Внимание, джентльмены. Я считаю, что в этом бочонке находятся контрабандные товары. — Он закатал рукава: — Как видите, у меня ничего нет в руках, кроме этого ломика. — После чего с заметным усилием он вскрыл крышку бочонка, распространив сильный запах табака по округе. После этого некоторые из зевак решили, что пора незаметно делать ноги.

Ваймс вытаскивал коричневые листья из бочонка, сверток за свертком, завернутый в хлопчатую ткань.

— Я не смогу взять в карету много, — пояснил он Фини, — но если мистер Дейв не против, как честный член общества, подписать то, что он видел своими глазами, то, мистер Фини, сделает краткое описание и мы разойдемся каждый по своим делам.

Фини просиял:

— О, отлично, командор! А я-то думал, что же можно спрятать среди такой вони? — спустя мгновение он посмотрел на изменившееся выражение лица Ваймса и спросил: — Командор?

Казалось, отвечая Ваймс смотрит куда-то сквозь него:

— Вы далеко пойдете, старший констебль Апшот. Давайте опустошим весь бочонок?

Он не знал, откуда пришла мысль. Возможно откуда-то из главных принципов: раз решил заняться контрабандой, то где предел? Каков будет твой целевой рынок? Какова лучшая цена за килограмм груза? Он вытаскивал и вытаскивал свертки, и тут один из них, находившийся в самом низу бочки оказался тяжелее других. Пытаясь сохранить невозмутимость, Сэм передал его Фини и сказал:

— Я буду благодарен тебе и мистеру Дейву, если вы вскроете этот пакет и расскажете, что вы обнаружили.

Сам он уселся на бочонок и достал щепотку, слушая шуршание за спиной. Наконец, Фини произнес:

— Командор, это нечто похожее на…

Ваймс поднял руку:

— Похожее на каменную пыль? Верно, Фини?

— Да, но…

Ваймс вновь вскинул руку:

— А в ней случайно нет красных и синих искорок, когда вы смотрите её при свете?

Наследие копов в крови Фини взыграло, и он выкрикнул:

— Да, командор!

— Отличная работа! Вы с мистером Дейвом молодцы, — Ваймс посмотрел на указанного Дейва и решил, что доля сомнения не помешает: — И вам повезло, что вы оба не тролли, потому что уже лежали бы как мертвые. То, что вы держите не что иное, как Хрустальный Слам. Могу поставить на это свой значок. Вы знали, что детишки троллей используют его как наркотик? Они вдыхают щепотку размером с ваш мизинчик и решают, что могут проходить сквозь стены, что они в конце-концов и делают. А после парочки стен валятся замертво. Он абсолютно нелегален по всему миру без исключений, и его очень трудно изготовить, потому что запах, когда его варят ни с чем невозможно перепутать. Кроме того, от него много искр. Его продажа висельное дело в Анк-Морпорке, Убервальде и в любом городе, населенном троллями. Алмазный Король троллей обещал хорошую награду любому, кто представит ему доказательство производства этой дряни.

Ваймс с надеждой посмотрел на вышеупомянутого Дейва, просто на тот случай, если он ухватит наживку. «Пустышка, — решил Сэм. — Они не стали бы проворачивать это прямо здесь. Весь этот табак привезли из какого-то теплого места, а это очень-очень далеко».

Они в спешке разбили ещё несколько бочек, и обнаружили в них кучу табака, и а так же несколько свертков первоклассных сигар, пару которых Ваймс сунул в свой нагрудный карман, для более детального изучения позднее, и в каждой бочке они нашли ещё несколько свертков с Хрустальным Сламом, Сланца, Слаба, Хлопка и прочей гадости, правда Хлопок считался расслабляющим наркотиком, если только вы можете расслабиться, очнувшись в канаве, не зная, чья голова у вас на плечах.

В карету загрузили большое количество доказательств, и Ваймса остановило только то, что она была готова треснуть. Остальные бочки сложили в кучу и по сигналу Ваймса очень гордый Фини поджег их. Когда наркотики охватил огонь, они вспыхнули словно фейрверк, и Сэму пришла на ум мысль, что эти вспышки ещё только цветочки.

Население выбежало на улицу, посмотреть на происходящее. Ваймс убедил всех в своей bona fides[282] и объяснил, что мистер Флюгер некоторое время будет отсутствовать и попросил кого-нибудь приглядеть за птичником. Полученный ответ сделал очевидным факт, что все соседи считали мир без мистера Флюгера и его вонючих птиц будет гораздо лучше, поэтому напоследок Ваймс открыл клетки и выпустил бедных птиц на свободу.

Под конец Ваймса посетила светлая идея. Он подал знак Дейву и подсказал:

— Знаете, Алмазный Король будет рад тому, что сегодня произошло. Разумеется офицеры при исполнении не могут претендовать на вознаграждение…

— Правда? — разочарованно воскликнул Фини.

Ваймс проигнорировал его и добавил:

— Но я прослежу, чтобы вас за помощь достойно вознаградили.

Лицо владельца паба просияло. Когда в ход идут слова вроде «алмазы» и «вознаграждение», эффект предсказуем.

Глава 17

Они ехали обратно в скрипящей карете с закрытыми дверями, но с открытыми окнами, поскольку они были стеснены в пространстве, но немногие хотели бы сидеть взаперти с мистером Флюгером, от которого невыносимо воняло юндюшками.

«Слово и дело!» Это сработало. Флюгер и не думал отпираться, и Ваймс прекрасно видел, какое на него произвело впечатление свидетельство Призываемой Тьмы. Ваймс припомнил каждое его движение и ужимку, сложил все вместе и решил, что не ошибся. «Слово и дело!» Любой на месте Флюгера схватился бы за эту соломинку, чтобы спасти шкуру или выбить себе камеру получше. Вы выкрикиваете «Слово и дело!», спасая свою жалкую задницу и скорее всего так и есть, но всему есть своя цена, и имя ей — петля для шеи, если ваши слова окажутся ложью. Такова одна из аксиом: ложь, сказанная в этот момент — королева лжи! Вам придется солгать судьям, солгать королю или тому, кто вместо него, солгать обществу, всему миру, так что довольный мистер Трупер с радостью проводит вас к виселице, пожмет руку на прощанье и спустя миг дернет рычаг, который отправит вас из мира который вы предали, в последний путь, который закончится… рывком посредине.

Но были ещё и наркотики для троллей. Их наличие настолько сильно встревожили Флюгера, что он своими молитвами вполне возможно придумал новых богов, которые не подозревали о его существовании. Ваймс ему верил. До сих пор Флюгер был уверен, что в бочках нет ничего, кроме табака. Старый-добрый табак, в котором нет ничего опасного, кроме самого табака, и продать его, не заплатив пошлины было своего рода игрой, и всем вокруг это было хорошо известно. В том, чтобы сберечь пару монет не было ничего плохого, все было ради прибыли. «Разве не это я все время повторяю? — подумал Ваймс. — Мелкие преступления порождают тяжкие. Можно плевать на мелкое преступление, но тут большое преступление оторвете тебе голову».

Несчастный с виду Флюгер сидел на противоположном сидении, по всей видимости опасаясь, что его до смерти забьют тролли, но с другой стороны, как заметил Ваймс, Флюгер сейчас пугался каждого куста. Так что Ваймс почувствовал, что должен его немного подбодрить:

— Ты оказался в скверной компании, Тэд. Ты считал, что просто хочешь осложнить какому-то копу жизнь, но внезапно оказался втянутым во-первых в убийство, пусть и помимо твоей воли, а во-вторых — втянутым в чрезвычайно серьезное дело, связанное с торговлей наркотиками для троллей. И это хуже всего. Но ты оказался в дурной компании, и я скажу это на суде, Тэд.

На лице Флюгера в покрасневших глазах появилась надежда, и он поблагодарил:

— Вы очень добры, сэр.

И все. Ни чванства, ни слез — просто благодарность за добро и подаренную надежду.

Ваймс наклонился вперед и протянул растерянному молодому человеку свою табакерку. Флюгер взял из неё большую щепотку и втянул её с такой силой, что казалось табак сейчас выскочит из ушей. Стараясь не замечать этого и взвившийся легкий коричневый туман, Ваймс откинулся на стенку кареты и весело сказал:

— У меня есть связи в Танти, они мне кое-чем обязаны… — Он посмотрел на воодушевившееся лицо и подумал: «А! К черту! Я же знаю, что тюрьма уже переполнена. Что бы я не сделал, такой тип как он там долго не протянет. Ох, ладно». Он продолжил:

— Хотя нет, мистер Флюгер. Я скажу вам, что я сделаю вместо этого. Мы поместим вас в камеру в Певдополис Ярде. Как вас такой вариант? Там может показаться одиноко, но некоторым это даже на пользу, особенно после пятнадцати минут, проведенных в камере в Танти, Кроме того мои парни очень разговорчивы и любят поболтать, когда долго ничего не происходит. Правда, у нас первоклассные крысы и свежая солома, мы не плюем в обед, и если ты приветлив и не будишь людей по ночам, то ты будешь в полном порядке.

— Со мной, командор, у вас проблем не будет! — слова посыпались словно в отчаянии, что их могут не услышать.

— Рад слышать, Тэд. — весело кивнул Сэм. — Мне нравятся те, кто способен сделать верный выбор. Кстати, Тэд, а кто предложил сыграть со мной ту шутку на холме?

— Как на духу, сэр, это был Стрэтфорд. Он сказал, что это будет такая шутка. Догадываюсь, сэр, о чем вы хотели меня спросить дальше. Я спросил его, кто стоит за всем этим, потому что беспокоился — я ведь всего лишь разводил птиц и катал бочки. Понимаете? — Флюгер состроил честное, невинное лицо. — Он ответил, что рассказав, ему придется убить меня. Я ответил, сказал: «Все равно, мистер Стрэтфорд, спасибо, но я не хочу ввязываться в неприятности». Тут мне пришлось заткнуться, потому что у него было странное выражение лица. — Фдюгер мгновение подумал и добавил: — Оно у него всегда странное.

Ваймс сделал вид, что это его мало интересует. Словно натуралист с сачком, банкой и булавкой наготове, чтобы приколоть к табличке очень редкую ланкрскую голубую бабочку, которая только что седа на соседний куст чертополоха, Сэм старался не вспугнуть удачу.

Как бы между прочим он сказал:

— Но ты ведь знаешь, Тэд? Я знаю, Тэд, под всем этим наносным слоем, ты умный. Многие сказали бы, что даже пень умнее тебя, но ведь в старом-добром мире не сделаешь дела, не держа уши и глаза открытыми, верно?

Кто же расскажет что-нибудь важное такому типу как Флюгер? Он ведь даже не громила какой-нибудь — ведь чтобы им стать нужно иметь хоть какое-то тактическое мышление, но и громилы, шатаясь без дела, могут проболтаться такому как Флюгер — они плохо умеют держать язык за зубами.

Вслух он сказал:

— И верно, такой стыд, Тэд, что все это из-за того, что ты просто помог приятелю за пару монет и пинту пива. Как считаешь? Ужасно, что честные люди могут оказаться под подозрением, верно? Особенно, если подозреваются в тяжком преступлении. — Сэм посмотрел на Флюгера.

— Ну-у-у, — протянул Флюгер, — однажды, когда он был навеселе, он проболтался, что на него очень рассчитывает лорд Ржав, приблизил его к себе и побеспокоился, чтобы в его карманах всегда звенело, но я думал, что это всего лишь бахвальство.

Ваймс удивился собственному спокойствию:

— Послушай, Тэд, а ты слышал от них что-нибудь про гоблинскую девочку?

Лицо преступника прорезала кривая ухмылка:

— Если нужно, командор, услышу!

Ваймс мгновение не сводил с лица Флюгера глаз, потом сказал:

— Тэд, мне хочется знать все, что ты слышал или видел, а не то, что ты можешь навоображать. И что важно, Тэд, не нужно пытаться мне подольстить, хорошо? Иначе я тут же перестану быть твоим другом… — Ваймс кое-что прикинул и добавил: — А ты слышал что-нибудь от лорда Ржава или этого Стрэтфорда что-нибудь про кузнеца?

Было поучительно посмотреть как у пленника работает мозг. Было похоже будто огромная собака жуёт ириску. Возможно он до чего-то додумался, потому что следующими его словами были:

— Кузнец? Не знал, что они обсуждают кузнеца. Ага, когда мы шуровали во дворе молодой лорд Ржав подошел к Стрэтфорду и сказал что-то вроде: «Есть новости про нашего приятеля?» А тот ответил так: «Не беспокойтесь, сэр, он собирается навестить Королеву», и оба заржали, сэр. — В воцарившейся тишине он спросил: — С вами все в порядке, сэр?

Ваймс ответил:

— Ты понял, о чем они говорят?

— Нет, сэр, — ответил Флюгер.

— Тут есть что-то, что называется Королевой? Может быть паб? Может баржа на реке? — Ваймсу пришла в голову идея. У них тут повсюду странные имена, среди них у кто-то зовется Королевой. И вновь он увидел как огромный пес жует ириску. — Простите, командор, ничего не знаю. И баржи на речке с таким названием нет.

Ваймс отстал. Даже это уже результат. Хотя и не отличный. Этим, конечно, не удивишь Витинари, но есть намёк на небольшой заговор, способный отправить Джетро туда, где ему быть не хочется. По крайней мере Ваймс был удовлетворен.

Сэм понял, что Флюгер осторожно тронул его за руку, словно испуганный ребенок ожидающий нагоняя от учителя.

— Да, Тэд?

Тот отдернул руку.

— Сэр, я обрету бога?

— Что-что? Какого бога?

Флюгер казался испуганным, но справился с собой:

— Сэр, я слышал, что люди, попавшие в тюрьму обретали там бога, а если ты обрел бога, то ты не конченный человек и ещё способен исправиться, если хорошенько молиться. Так что я подумал, сэр, если я буду в камере участка, то насколько выше там шанс обрести бога, если вы уловили мою мысль? Разумеется, я не хочу неприятностей.

— Что ж, Тэд. Если во вселенной и есть где-нибудь справедливость, то в Танти очень мало шансов найти каких-нибудь богов. Но на твоем месте, оказавшись перед лицом выбора: божественное вмешательство или трехразовое питание в которое не плюют и нет никаких обломов, храпящих на ухо всю ночь, и ты точно знаешь, что опускаться на колени придется только ради молитвы, то я бы сказал, что небеса подождут.

Солнце уже было высоко в небе, и Вилликинс продолжал вести их на приличной скорости. Ваймс это отметил. Улица говорила с ним даже, если вокруг не было ничего, кроме узкой тропинки. Сэм толкнул Фини локтем:

— Скоро будем дома, парень. Думаю, мистер Флюгер захочет навестить твою очаровательную кутузку.

Флюгер выглядел озадаченным, поэтому Ваймс пояснил:

— Ты же не думал, что я немедленно помчусь в Анк Морпорк? Мне нужно отправить какого-нибудь гонца, чтобы за тобой прислали тюремный фургон. Не бойся, кутузка крепкая, из камня, и есть плюс — и я считаю, что это действительно плюс — миссис Апшот скорее всего угостит тебя очень вкусным Банг Сак Мак-Мак Догом[283] с морковкой и горохом. Speciality de Maisonette.[284]

«Все-таки у титула есть плюсы», — решил Ваймс, пройдясь вокруг видавшей виды кутузки чуть позже.

— Старший констебль Апшот, прошу, устройте нашего пленника и убедитесь, что он сыт, утолил жажду и так далее, и кстати, заполните бумаги.

— Что заполнить, сэр?

Ваймс встал как вкопанный:

— Как, мистер Фини, вам не знакомо выражение бумажная работа?

Фини смутился:

— Знакомо, сэр, разумеется, знакомо, но в основном я просто заношу имя в свой блокнот. Я все равно знаю, кто он есть и что наделал. Ах, да и после того как у нас вышла проблемка с мистером Парсли, когда его раздуло, я всегда проверяю, нет ли у узника аллергии на какую-нибудь стряпню в духе бхангбхангдюка. У меня ушел целый день на то, чтобы все прибрать, правда до сих пор слегка пованивает.

— Habeas corpus, парень! Ты же хочешь стать настоящим копом, верно? Итак, мистер Флюгер твой узник. Ты за него отвечаешь. Если он захворает, то это твоя проблема. Если он умрет, тогда труп будет на твоей совести, а если он сбежит, то ты окажешься в столь щекотливой ситуации, что слово «проблема» даже близко её не описывает. Я пытаюсь помочь, но с той же легкостью могу забрать его в поместье. У нас полно подвалов, так что я быстро найду ему койку и запру его в одном из них. Нет проблем. Но если я это сделаю, то зачем тогда ты?

Фини был ошарашен. Он выпрямился:

— Я ничего этого не слышал, сэр! И никто из моих предков тоже. С другой стороны, у нас ещё не было ничего подобного убийству.

— Прекрасно. Тогда выдай мне акт о приемке узника. Это такая важная штука, и я отправлюсь подремать в поместье.

Ваймс вернулся вдоль берега реки, по которой плыла очередная лодка. Течение в этом месте было неспешным, и мутные волны лениво бились о низкие берега. Лодка была оборудована гребными колесами. Сибилла объяснила Сэму: тот бык в ярме, который лениво брел по палубе вокруг ворота, вращал шестерню, которая была связана с колесами, двигавшими судно.

Рулевой помахал рукой. Когда лодка проплывала мимо, Сэм заметил на корме женщину, которая развешивала белье, и наблюдавшую за ней кошку. Хорошая жизнь! Никто не пытается тебя убить. На мгновение, всего на мгновение, он почувствовал зависть, глядя как за лодкой тянется череда барж. Следом за лодками проплыло семейство уток с утятами. Ваймс вздохнул и сел в карету. Спустя некоторое время, прибыв в поместье и приняв быстрый душ, он уже нырнул в подушки, и его поглотила дрема.

* * *

Говорят, что ныне Анк Морпорк уже не тот, он меняется. Другие хоть и соглашаются, но считают, что это к лучшему, как бывает с выдержанным сыром. И как этот гипотетический сыр, как его выпирает из формы, так и город выпирает из-за стен, который, по словам лорда Витинари, был словно «корсет, который следовало расшнуровать». И первым подобным ручейком был Гарри Король, который теперь, разумеется, должен был называться сэром Гарольдом Королём. Гарри был прохвостом, авантюристом, безжалостным драчуном и устрашающий инициатор сделок, совершаемых с превышением скорости. Так как все это было голословно, то в равной степени о нем можно было сказать, как об успешном бизнесмене, что в сущности одно и тоже. Он был гением, умевшим превращать мусор в звонкую монету. Когда капитан Моркоу с Ангвой шли вдоль тропинки к болоту у реки, впереди ярко пылали огни Гарри Короля. Все работало на мельницы навозного Короля. Армии его рабочих наводняли улицы, опустошали нужники, чистили дымоходы, забирали останки из района боен, они вывозили оттуда все кусочки некогда живой ткани, которые, ради приличия, нельзя было класть в колбасу. Говорили, что Гарри Король смог бы забирать и дым из труб, если бы придумал, как на этом заработать. Если вы хотели получить работу, у Гарри вы можете наняться — цена не будет слишком большой, если только вы не сможете найти себе что-то получше в самом городе. Но если украдешь у Гарри, то получишь по заслугам. Разумеется, мельницы Гарри воняли, зато город теперь нет, по крайней мере не так сильно как раньше, так что некоторые жители даже стали жаловаться, что утратили привычный запах, которым так славился Анк Морпорк, и который по слухам отгонял все болезни и хвори всех сортов, и от которого лучше росли волосы на груди.

Анк Морпорк не был бы самим собой, если бы в нем тут же не возникло Общество за сохранение запаха.

Добравшись до дыма перемешанного с туманом, оба стражника стали дышать не так глубоко. Неподалеку раскинулся небольшой городок рабочих, трущобы, прилепившиеся к фабрике, что было большим плюсом, поскольку это означало, что они не будут опаздывать на работу.

Охранник у ворот моментально позволил пройти. Гарри хоть и не был самым честным предпринимателем, но если порой и случалось нечто бесчестное в местах, которые не касались Стражи, то память об этих событиях стиралась из памяти участников, едва стихали круги на воде и течение уносило все прочь.

Едва Моркоу с Ангвой начали подъем по крутой наружной лестнице в гигантский офис Гарри, возвышавшийся над его империей, как навстречу им горизонтально отправился в путь человек, которого Гарри Король, взяв за воротник и заднюю часть штанов, сбросил с лестницы, прикрикнув вдогонку: — Ты уволен!

Стражники отошли в сторону, пропустив скатившегося человека.

— Только попробуй снова попасться мне на глаза! Собаки не кормлены! О, здравствуйте капитан Моркоу, — моментально изменившимся голосом добавил Гарри Король: — И очаровательная мисс Ангва, разумеется, тоже. Какой замечательный сюрприз! Проходите, всегда рад оказать содействие нашей Страже!

— Сэр Гарри, вам не следует сбрасывать людей с лестницы, — заявил Моркоу.

Гарри Король с невинным видом широко раскинул руки и ответил:

— А что? Вы про те проклятые ступеньки, что снаружи? Я же приказал их разобрать! Спасибо за совет, капитан, но дело в том, что я поймал его на воровстве, и он жив только потому, что я сегодня добрый. Чай, кофе? Может чего-то покрепче? Нет, думаю. Что ж, тогда я присяду, это ведь никак не повредит.

Все уселись, и Моркоу продолжил:

— Нам нужно поговорить о гоблинах.

Гарри Король остался невозмутим, но сказал:

— Если угодно, на меня работают несколько таких. Честные работяги, как ни удивительно. Порой слегка странные, не самые сообразительные, но если поймут, чего ты от них хочешь, то можно оставить их одних, пока не придет время сказать «стой». Я плачу им вполовину меньше чем людям, и они делают вдвое больше работы, и куда качественнее. Если тут появится ещё сотня другая — буду рад их нанять.

— Но вы же платите им меньше, чем людям! — сказала Ангва.

Гарри наградил её печальным взглядом:

— А кто ещё стал бы им платить, милая? Бизнес есть бизнес. Я же не приковываю их цепями. Не каждый взял бы на работу гоблина из-за их вони, но мне известно, судя по тому, как морщится ваш очаровательный носик, капитан, что и от меня воняет. Такова уж работа. Кроме того, я разрешил им остаться на моей земле, чтобы они могли делать свои странные горшки в свободное время, и стараюсь, чтобы его у них было поменьше. Когда они набирают достаточно денег на то, что они желают, засранцы уходят туда, откуда пришли. Остаются только юный Слизень и его бабуля. Этот сам выбрал себе имя.

— Нам бы хотелось поговорить с несколькими гоблинами об упомянутых вами горшках, если вы не против, Гарри? — спросил Моркоу.

Гарри Король улыбнулся и ткнул в него пальцем.

— Знаешь, от вас двоих я это стерплю, потому что мы все повидали мир и знаем, каков он, но за пределами этого офиса я сэр Гарри, хорошо? Лично мне наплевать, но жена настаивает и бесится. Представьте, так задирает нос, что сшибает воробьев. Но плевать, вреда-то от этого никакого. — Гарри Король или, возможно, сэр Гарольд Король, мгновение ещё подумал и добавил:

— Просто из интереса, а зачем вам гоблинские горшки?

Ангва не нашлась, а Моркоу ответил:

— Мы интересуемся гоблинским фольклором, сэр Гарри.

Гарри Король усмехнулся:

— Знаешь, никогда не умел читать по твоему лицу, капитан Моркоу. Не стал бы я садиться играть с тобой в покер. Ладно, это не моё дело, так что поверю на слово. Спускайтесь вниз и ступайте к сортировочному конвейеру. Найдите там Билли Слизня, и скажите, что Гарри Король почтет за честь, если ему будет угодно проводить вас повидать его бабулю, лады? И не стоит меня благодарить. Я только надеюсь, что старина Ваймс замолвит обо мне пару слов перед Витинари, когда будут раздавать медали, если вы поняли мой намёк. Говорят, рука руку моет, но в моем, когда дело доходит до старика Гарри Короля, случае я бы перефразировал так: рука руку скребет.

Они нашли Билли Слизня укладывающим на телегу в стопки старые номера Таймс. Гоблина легко отличишь от прочих рабочих, несмотря на одинаковые лохмотья. Единственное отличие — это был работающий гоблин.

Моркоу вежливо похлопал его по плечу и Билли оглянулся:

— А, копы!

— Билли, мы пришли от Гарри Короля, — сказал Моркоу, быстро добавив: — Мы не сделаем тебе ничего плохого. Нам бы просто немного узнать про горшочки унггэ.

— Вы хотите узнать про унггэ? — Билли уставился на Моркоу. — Мне известно, что я не сделал ничего дурного, парень, и не нуждаюсь в твоих подсказках. А ещё я ни за что не притронусь к этим треклятым горшочкам, даже ради спасения жизни. Я сам зарабатываю себе на жизнь, так то. И мне плевать на разные сказки.

Ангва вышла вперед и вмешалась:

— Мистер Слизень, это очень важно. Нам нужно найти кого-нибудь, кто смог бы поведать нам про горшочки унггэ. Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы нам помочь?

Билли весело оглядел её с головы до ног:

— Значит это ты оборотень, да? Могу учуять тебя за милю. И что вы будете делать, если я отвечу, что никого не знаю?

— В этом случае, — ответил Моркоу, — мы с большим сожалением вернемся к своим делам.

Билли покосился в его сторону:

— А эти дела включают пинки и тычки?

Утреннее солнце сверкнуло на ярко надраенном нагруднике Моркоу:

— Нет, мистер Слизень, исключают.

Билли хорошенько оглядел его и ответил:

— Ладно. Пойдем к бабуле. Может она захочет с вами поболтать, а может нет. Я с вами вообще разговариваю только по просьбе мистера Короля. Она очень осторожно выбирает, с кем ей общаться, можете поставить на это свой шлем. Кстати, а что вы у неё хотите выяснить про эти горшки? Она в последнее вообще редко выбирается из кровати. Не замечал её за воровством.

— Нам об этом тоже ничего не известно, Билли. Нам просто нужно узнать кое-какую информацию.

— Что ж, тогда вы пришли по адресу. Она настоящий эксперт, насколько я знаю. Все уши мне прожужжала про эти горшки. Кстати, вы не захватили бутылку бренди? Моя бабуля не доверяет чужакам, но чужак с бутылкой бренди становится бабуле родным.

Ангва шепнула Моркоу:

— У Гарри большой бар в офисе. И это нельзя рассматривать в качестве взятки. Может попробуем?

Она осталась с Билли, пока Моркоу улаживал дела, и заметила, чтобы хоть что-то сказать:

— Билли Слизень не похоже на гоблинское имя.

Билли поморщился:

— Верно! Бабуля зовет меня Печальным дуновением ветерка. Ну разве это имя, а? Кто вообще тебя будет серьезно воспринимать с таким именем? Сейчас же новое время, верно? — Он с вызовом посмотрел на неё, и Ангва подумала: «Вот так мы шаг за шагом превращаемся в людей: люди-оборотни, люди-гномы, люди-тролли… горнило переплавляет только одним путем, и это путь — путь прогресса». Вслух она сказала: — Разве ты не гордишься своим гоблинским именем?

Он посмотрел на неё с открытым ртом, показав острые зубы:

— Что-что? Гордиться? Как, блин, кто-то может гордиться тем, что он гоблин? За исключением моей бабули, разумеется. Пойдем внутрь, и я очень надеюсь, что бренди очень быстро появится. Без него она может быть очень вредной.

Билли Слизень с бабулей жили в халупе, возведенной в соответствии с духом этих трущоб. Растущая старая ива и её более молодая поросль, освободившиеся от болота, были использованы, чтобы создать довольно крупное гнездо, размером с небольшой коттедж. На взгляд Ангвы к этой постройке приложили не только руки, но и ум: мелкие ветки и побеги были переплетены друг с другом так, что некоторые срослись и даже дали корни, после чего кто-то, скорее всего Билли, вплел новую поросль в уже существующую конструкцию, так что, по крайней мере, в летнее время получалось довольно мило, особенно, если кто-то догадался прикрыть прорехи мелкими веточками. Внутри помещение было похоже на задымленную пещеру, но для глаз оборотня, которым темнота была не почем, было видно, что внутренние стены были очень аккуратно завешены старыми мешками и просто тряпьем, способным впихиваться и мяться. Скажем сразу, на постройку этого чуда ушло минимум пара дней и полный ноль денег, но в городе было полно людей, которые позавидовали бы подобному жилью.

— Простите за хоромы, — посетовал Билли. — Не могу похвастаться, что Гарри щедрый работодатель, зато он закрывает глаза на то, что мы забираем часть мусора, если не собираемся извлекать из этого прибыль.

— Да у тебя есть даже печная труба! — воскликнула пораженная Ангва.

Билли потупился.

— Немного течет, ждёт, пока я её подлатаю. Подождите тут. Я схожу убежусь, что она вас примет. Что я знаю наверняка: она никогда не откажется принять бренди.

Раздался вежливый стук в дверь, что означало появление капитана Моркоу в обнимку с бутылкой. Он открыл облупленную и многократно перекрашенную дверь, впустив внутрь немного света. Затем, оглядевшись, он сказал:

— Миленько.

Ангва наступила ему на ногу:

— Взгляни-ка, он даже словно головоломку сложил из кусочков крышу. В этом доме все продуманно. — Она понизила голос и прошептала: — Он же гоблин. Совсем не такого я ожидала от…

— У которого так же очень хороший слух, мисс! — заявил Билли, вновь появляясь в комнате. — Удивительно, каким только трюкам могут научиться гоблины, верно? Спорю, вы почти подумали обо мне как о человеке? — Он ткнул рукой в сторону подобия занавески, закрывавшей другой конец комнаты. — Принес бренди? Тогда входите, но держи бутылку перед собой. Обычно это срабатывает. Кстати, офицеры, эта женщина мне не бабушка, а пра-прабабушка, но когда я был ребенком, все эти «пра-пра» были для меня чересчур, так что я стал называть её просто бабулей. Если позволите, говорить буду я, потому что не будь вы треклятыми гениями, не поймете ни бельмеса! Давайте-давайте, поторапливайтесь! Через полчаса мне нужно будет готовить ей обед, а пока вы будете мяться, выпивка кончится.

— Я её вижу, — сказал Моркоу, почувствовав движение, и Ангва ответила осторожно: — И я. Билли, не мог бы ты представить нас своей пра-прабабушке?

Моркоу все ещё пытался что-то разглядеть в кромешной тьме, когда решил, что услышал речь молодого гоблина, хотя сперва ему показалось, что рядом перемалывают гравий. Потом, после какого-то скрытого перемещения в темноте в ответ раздался другой голос — похожий на звук ломающегося льда. Потом Билли вполне отчетливо произнес:

— Жалость опавшего листа приветствует вас, стражники, и ваш дар! Отдайте ей чертов бренди!

Моркоу протянул бутылку куда-то в направлении голоса Билли, и она в мгновение ока испарилась у заслонившего темную заднюю часть комнаты ещё более темного силуэта. Далее тень, судя по словам Билли, произнесла:

— Зачем пришли, поли-сисей-ски? Что вам нужно от умирающей женщины? Что вам до унггэ? Унггэ наше, наше! Вам в нем нет ничего хорошего, большой поли-сисей-ски!

— А что такое унггэ, мадам? — спросил Моркоу.

— Не религия, не веселые бубенцы, не молитвы на коленках, не песен хором, не алиллуйя — только унггэ, одно унггэ! Оно происходит от нужды. Крохотные унггэ! Когда боги, кончив дело, моют руки, появляется унггэ, засучивая рукава! Унггэ разит из тьмы. Если унггэ не приходит сам, он присылает подручных. Унггэ повсюду!

Моркоу прочистил горло:

— Жалость опавшего листа, один человек, полицейский, добрый парень, он умирает от уггэ. Мы не понимаем, что к чему. Прошу, помогите нам разобраться. В своей руке он сжимает горшочек унггэ.

Раздавшийся скрежет потряс хижину. На самом деле от него могла бы сойти лавина с небольшой горы.

— Вор унггэ! Воришка горшков! Не достоин жизни! — Переводил Билли каждый вопль. Старая гоблинща попыталась встать, но, что-то бормоча, вновь упала на свои подушки.

Вступила Ангва::

— Вы не правы, мадам. Этот горшок попал к нему случайно. Он нашел его. Этот горшок зовут душой слез.

До этого ответ Жалости опавшего листа заполнил мир. На этот раз она опустошила его своим молчанием. Потом, что удивительно, она ответила по-человечески, хотя её правнук уверял, что она не знает языка.

— Найден в гоблинской пещере, о да! На конце лопаты! Плохая находка.

— Нет! — Внезапно Моркоу очутился нос к носу со старушкой. — Он попал к нему случайно, словно проклятье. Он не желал его получить, и не знал, что это. Он нашел его в сигаре.

Последовала пауза, во время которой старая гоблинша, скорее всего, серьезно обдумывала ответ, поскольку сказала:

— Заплатишь ли ты мою цену?

— Мы отдали тебе бренди, — возразила Ангва.

— Верно, волчий выкормыш, но это было только за консультацию. А теперь я объявляю цену за диагноз и лечение. И она будет такова — из табачной лавки два фунта «ежевички», один фунт «приятеля плута», и фунт «особой микстуры доктора Разницы — то, что нужно в морозный день!» — Старушка издала что-то похожее на смешок. — Глоток свежего воздуха. Мой мальчик ходит по округе — то тут, то там, и слышал, что вам можно верить, но гоблины приучены не полагаться на слово, так что мы скрепим сделку старым, понятным нам способом.

Удивленный Билли отступил назад, и из темноты к Моркоу протянулась длинная рука с длинными когтями. Тот плюнул на ладонь, не задумываясь, будет ли это правильно и гигиенично, и они ударили по рукам. Старушка-гоблинша вновь заговорила:

— Эту сделку не отменишь, так-то. Никогда. — Пару мгновений спустя голос добавил: — Обязательно помой потом руки.

Послышалось бульканье бренди, и прабабушка Билли продолжила:

— Вы сказали горшочек слез?

Ангва кивнула.

— Раз так, это может означать только одно. Бедняжке, голодающей матери пришлось съесть новорожденного ребенка, потому что она не могла прокормить их обоих. Я слышу, что у вас перехватило дыхание. Разве такое может быть? Ужасная правда такова — о, да! В плохой стране часто случаются ужасные времена и нет пищи. Так, обливаясь слезами, она вырезала крохотный горшочек для души своего ребенка и, вплакала его жизнь внутрь и отправила прочь, пока не настанет лучшее время.

Моркоу тихо сказал:

— Вы можете нам рассказать больше, мадам?

Пожилая гоблинша мгновение молчала, потом ответила:

— Внутри сигары, был завернут в табачный лист? Спрашивайте торговца табаком!

Билли перевернул бутылку и она оказалась пуста.

— Ещё одно напоследок, мадам, прошу! Как нам помочь нашему другу? Судя по всему он бредит, считает себя гоблином!

В темноте сверкнули глаза:

— Я поверила на счет табака. Теперь запишу на счет бутылку бренди. Ищите пещеру гоблинов! Ищите деву! Только она сможет забрать горшочек из его руки, в надежде однажды обрести дитя! Только так и не иначе. Для вас большая проблема, мистер, что девушек-гоблинок очень сложно стало найти. Здесь нет. Может, нигде нет. Мы опадаем и уносимся ветром как опавшие листья. А пока нет бренди, прощайте. Нет! Давайте поменяем на коньяк из Квирма, особой выдержки. Шестьдесят долларов, если покупать на Бродвее у Хоррида или две по цене одной в винном магазине у Твистера Бута в Тенях. Слегка воняет анчоусами, но никто не задает вопросов и никто не отвечает.

Голос старушки стих, и стражники потихоньку стали приходить в себя, пытаясь стереть из памяти страшные картины.

Моркоу сумел себя заставить спросить:

— Прошу прощения, но не повредит ли это моему сержанту? У него непрекращающиеся кошмары и мы не можем вырвать горшок из его рук!

— Три бутылки бренди, мистер поли-сисейски, — перевел Билли.

Моркоу кивнул.

— Хорошо.

— Как долго пробыл с ним горшочек?

Моркоу посмотрел на Ангву.

— Может, два дня, мадам.

— Тогда как можно скорее тащите своего человека в логово гоблинов. Тогда выживет. Но может и умереть. В любом случае, три бутылки бренди, мистер. — Маленькие черные глазки сверкнули в сторону Моркоу. — Как приятно встретить настоящего джентльмена. Торопитесь!

Старушка скрылась в темном углу среди своих подушек и ковров. Аудиенция закончилась, как и бренди.

— Вы понравились бабуле, — удивленно заявил Билли, когда они выбрались наружу. — Можете поверить. И она даже ничем в вас не швырнула. Кстати, лучше поскорее принести ей табак и бренди, хотя, она бывает настойчивой в оккультном плане, если вы меня поняли. Приятно было повидаться, но старик Гарри Король не любит праздно шатающихся.

— Прости, Билли, — спросил Моркоу, взяв его за жилистую руку. — Поблизости есть пещеры гоблинов?

— Вы получили все, что хотели, офицер. Насколько я знаю, здесь нет ни одной. Да мне и плевать. И вот мой совет: я бы попробовал в сельской местности, но мне не плевать. Потому что если вы найдете на карте хоть одну пещеру гоблинов, то зуб даю — гоблинов в ней точно нет. Живых уж точно.

— Спасибо за помощь, мистер Слизень. И позвольте вас поздравить, у вашей прабабушки прекрасный словарный запас.

Из-за стен достался обрадованный вскрик: стены бли очень тонкие.

— Чертовски верно! Прабабушка Слизня не так уж тупа!

— Что ж, по крайней мере, у нас есть результат, — заявил Моркоу на обратном пути в город, — но ответь мне вот на что: я знал, что Анк Морпорк сродни горнилу, в котором переплавляются люди, но тебе не жаль, что, прибыв сюда, они забывают свое наследие?

— Это верно, — согласилась Ангва, отводя взгляд. — Так и есть.

Когда они вернулись в Псевдополис Ярд, Моркоу вызвал Веселинку:

— Я бы хотел, чтобы ты прогулялась навестить табачника, который дал сержанту Колону сигару. Спроси его, откуда он получает табак. Мы все равно знаем, что в этом замешана контрабанда, так что он будет волноваться. Так что будет нелишним захватить с собой офицера, при виде которого его волнение станет чуточку больше. Крошка Артур как раз вернулся из отпуска.

Веселинка улыбнулась.

— В таком случае беру. Уж он-то напустит страху на кого угодно.

Глава 18

До сих пор у мистера Офигенца Смекалкина день шёл неплохо. Он сходил в банк, чтобы внести на счет выручку и приобрел два билета в оперу. Миссис Смекалкин будет очень довольна, уж точно больше, чем своей фамилией. Она вечно пилила его, желая попасть в высшее общество, или хотя бы в общество повыше, но в каком-то смысле фамилия Смекалкина висела гирей у неё на ногах. Предприниматель открыл дверь в свой магазин и увидел полицейского, терпеливо ждущего в кресле.

Веселинка Малопопка поднялась навстречу:

— Мистер Смекалкин Офигенц?

Тот попытался улыбнуться:

— Обычно ко мне заходит Фред Колон, офицер.

— Верно. А меня зовут сержант Малопопка, но вот что странно… мой визит как раз касается сержанта Колона. Вы помните, что дали ему сигару?

Мистер Смекалкин страдал от той же иллюзии, что и многие другие, заключающейся в том, что копы не понимают, что им лгут, так что он ответил:

— Не припоминаю.

— Мистер Смекалкин, — ответила Веселинка, — общеизвестен тот факт, что сержант Колон покупает или точнее «отоваривается» табаком в вашем высокоуважаемом заведении.

И снова мистер Смекалкин не смекнул, что к чему и выбрал неверный ответ:

— Я желаю видеть своего адвоката!

— Я тоже, мистер Смекалкин. Возможно вы кого-нибудь пошлете за ним, пока мы с моим коллегой подождем тут?

Смекалкин удивленно огляделся:

— С каким ещё коллегой?

— Эй, перец! Это она обо мне, — ответил констебль, в узких кругах больше известный, часто довольно мимолетно, как Двинутый Крошка Артур, который до этого прятался среди пачек с сигаретами.

Два копа это куда хуже, чем просто удвоение проблемы, и Веселинка, умело воспользовавшись внезапной паникой хозяина, осторожно произнесла:

— У меня, мистер Смекалкин, очень простой вопрос. Где именно вы взяли ту сигару?

Веселинке было известно, что Сэм Ваймс терпеть не может идиому: «невиновному нечего бояться», поскольку он верил, что как раз невиновному-то очень даже есть чего бояться, и в основном виновных, но в долгосрочной перспективе как раз тех, кто произносит подобные слова: «невиновному нечего бояться». Смекалкин боялся — Веселинка видела, что он покрылся потом.

— Нам известно про вашу контрабанду, мистер Смекалкин, точнее о том, что вы извлекаете дополнительную выгоду из, гм, подвернувшихся сделок. Но прямо сейчас все, что мне от вас нужно, это одно слово — откуда появилась та сигара. Как только вы нам ответите, мы тут же с благодарностью за ваше сотрудничество покинем здание.

Смекалкин посветлел. Веселинка продолжила:

— Разумеется вас могут навестить представители других подразделений Стражи. Но в данный момент, сэр, вы имеете дело со мной. Так вам известно, откуда к вам поступают сигары?

Осмелевший Смекалкин вновь попытался:

— Я все покупаю через дилеров, — заявил он. — Мне понадобятся целые столетия, чтобы найти нужные записи!

Веселинка улыбнулась шире:

— Нет проблем, мистер Смекалкин. Я позову своего коллегу, эксперта в подобных вопросах, мистера Пессимиста. Вы с ним, случайно, не знакомы? Удивительно, как быстро он расправляется с любыми завалами документов. Я уверена, что он отыщет время в своем напряженном графике, чтобы помочь вам отыскать нужный документ и совершенно бесплатно.

Пять минут спустя посеревший и запыхавшийся мистер Смекалкин вручил Веселинке клочок бумаги.

Та посмотрела на него:

— Кактотамландия? Я думала, табак в основном выращивают в Клатче

Смекалкин пожал плечами:

— Теперь они разбили плантации в Кактотамландии. Тоже отличный товар. — Слегка осмелев, он добавил: — Могу вас уверить, за все честно уплачено. Да, я знаю, что есть контрабанда, но мы с ней не связываемся. Нет нужды, раз у нас и так отличный контракт на крупные поставки. Это все зафиксировано в книгах. Есть все счета, каждый платеж. Все аккуратно учтено.

Веселинка смягчилась. Мистер Пессимист возможно что-то накопает в книгах. В конце концов, бизнес есть бизнес. Но есть бизнес и есть грязный бизнес. Нет необходимости вдаваться в подробности. Она поднялась:

— Спасибо за сотрудничество, мистер Смекалкин. Не будем вас больше задерживать.

Смекалкин замешкался и спросил:

— А что не так с Фредом Колоном? Он, конечно, к слову, вымогатель, но я не хотел бы, чтобы с ним что-то стряслось. Там ведь не было… яда или чего-то ещё?

— Нет, мистер Смекалкин. Просто сигара начала ему петь.

— Обычно они так не поступают, — нервно заявил мистер Смекалкин. — Мне нужно проверить на складе.

— Прошу вас, сэр. И пока вы будете это делать, быть может вы заодно взглянете на этот список?

Табачник осторожно принял бумагу у неё из рук. Он пошевелил губами и сказал:

— Он довольно длинный.

— Да, сэр, — согласилась Веселинка, — но у меня достаточно наличных, чтобы все оплатить.

Смекалкин сильно удивился:

— Что-что? Полиция собирается платить?

Идти по улице в компании Двинутого Крошки Артура было трудно даже для гнома вроде Веселинки. В нем всего-то было шесть дюймов роста, так что для окружающих, разговаривая с ним, можно было показаться сумасшедшим. С другой стороны ему очень не нравилось, когда его брали в руки. Нужно было просто с этим смириться. В конце концов, один вид Двинутого Крошки Артура во многих вселял неуверенность.

Они вернулись в участок и доложились Моркоу. Первым делом он спросил у Веселинки:

— Ты знаешь по близости какие-нибудь гоблинские пещеры, Веселинка?

— Нет, сэр. А почему вы спрашиваете?

— Я объясню позже, — ответил Моркоу. — Но это почти невероятно. Вы нашли что-нибудь у Смекалкина?

Веселинка кивнула:

— Да, сэр. Сигара сержанта Колона прибыла к нам из Кактотамландии.

В ответ Моркоу уставился на неё.

— Не знал, что в Кактотамландии живут гоблины. Семья Джолсон как раз оттуда. — Он щелкнул пальцами. — Погоди-ка. — Он пробежался по коридору до столовой и вернулся с констеблем Ценностью Джолсон, дамой, для которой слово «необъятная» было тесно. Все в ней было так сказать семейного размера, даже её добродушие. Ценность Джолсон нравилась всем. Она фонтанировала весельем, и у неё всегда для всех имелось доброе слово, даже когда она подбирала на дороге пьяниц и забрасывала их в полицейский фургон.

После пары быстрых вопросов Ценность ответила:

— Папа отправлял меня туда в прошлом году. Хотел, чтобы я нашла свои корни. Не могу сказать, что нашла их. Там хорошая погода. Делать особо нечего. Ничего примечательного, если только не собираетесь погладить одну из местных кошек. Они довольно сварливы на вид. Никогда не слышала о том, что там есть гоблины. Подозреваю, что там для них неподходящие условия. Прошу прощения, капитан, у меня чай стынет.

В воцарившейся после её ухода тишине раздался голос Моркоу:

— До Кактотамландии несколько месяцев плыть на корабле, а метлы не очень хорошо летают над морем, даже, если волшебники одолжат нам одну из своих. Есть идеи?

— Кривенс! — воскликнул Двинутый Крошка Артур: — Но проблемо! Соображаю, что могу добраться тудыть меньше, чем за день, ага, знашь.

Все уставились на него. Двинутый Крошка Артур был настолько маленьким, что мог летать на любой птице крупнее среднестатистического ястреба. Его регулярные воздушные отчеты о заторах на городских улицах Анк-Морпорка были частью городской жизни,[285] но другой континент?

Тот только ухмылялся:

— Як знашь, я трохи гостевал у своих братьёв, Нак Мак Фиглов. Так вот они много лётают на птахах, и, знашь, у них есть такая штуковина — уздечка для зоба. Знашь, розумею, шо сумею ею использоваться.

— Три «знашь» в одном монологе, Артур, — под общий смех заметила Ангва. — Ты в самом деле вжился в роль фигла, не так ли?

— О, могете ржать, токмо я единый из вас отвратцев, кто ведает, откель у нас в небе столько птахов в это время года. В Анк-Морпорке жарко! Видали серое марево сверху? То и есть жара. Она подымается кверху, подпихивает ветер в крылья. Слыхали про таинственного альбатросца? Нет, потому как только мы с прохфессором орниптахалогии про него прознаем, дык и он прознал только потому, что я сказал отвратцу. Не садится на землю, пока не наступит брачный сезон. Токмо это не единая странноватость. Орлы ховаются под видом альбатросца. Вы могете назвать их небесными акульцами, а они — меня. Город им нравится. Они парят так высоко, что их и не видать. Наверху всегда есть хотя бы один, и я могу отправиться прям сегодня. Ну что скажете?

— Констебль, — сказал Моркоу, — но так высоко ты же замерзнешь?

— О, верняк. Моих утепленных подштанников могёт быть не достаточно, но мне поможет штука под названием «бренди». Не парьтесь, капитан. Я смотаюся за пару дней.

— Это получается сколько? — уточнила Ангва.

Крошка Артур закатил глаза:

— Для тех, кто в тапках, капитан, за два.

И в самом деле Двинутому Крошке Артуру понадобилось всего около часа, чтобы отыскать мирно дрейфующую над городом птицу, только что отобедавшую чайкой, перья которой до сих пор тихо кружились, спускаясь к крышам домов. У таинственного альбатроса не было естественных врагов, так что он не обращал внимания на непримечательного и безобидного с виду ястреба, пока на спину не приземлился Крошка Артур. Птица пыталась извиваться, но не могла справиться с фиглом, потому что он комфортно устроился, обхватив руками его шею. У Крошки Артура были собственные методы приручения диких животных.

Альбатрос посопротивлялся ещё немного, покрутившись в воздухе на восходящих потоках, а Крошка Артур провел время вспоминая карандашные наброски карты мира. Да ладно, это не сложно. Континенты не так уж сложно найти, а вокруг их контуров болтаются корабли. Двинутый Крошка Артур был экспертом в разглядывании мира сверху, и это было весело, поскольку остальному народу чтобы увидеть Артура приходилось смотреть вниз.

«Ну лады, — подумал он. — Приступаем!»

Это приспособление называли «зобовой уздечкой», и Нак Мак Фиглы из Мела очень тщательно показали, как ею пользоваться, когда ты уже сидишь на птице.

Горожане подняли голову, услышав «бабах» в небе, но, не увидев ничего подозрительного, тут же потеряли интерес. Тем временем, на одном очень смущенном тайном альбатросе восседал один очень довольный собой фигл, который, удобно устроившись среди перьев, принялся подкрепляться сваренным в крутую яйцом с двухдюймовым куском хлеба, составлявшими его рацион на все путешествие,[286] а вселенная проносилась мимо со звуком «ви-и-и-у-у-у-у»!

* * *

В четвертом часу ночи Ваймс проснулся от прыгающего по кровати и по самому Сэму мальчугана. Он заявил:

— Вилликинс нашел птичку, которая только что умерла. Пап! Мама сказала я могу вск… рыть её если ты разрешишь, пап!

Ваймс пробубнил:

— Ладно, ладно. Если мама разрешила, — и снова провалился в сон. Вокруг сомкнулась тьма. Он услышал собственные мысли: «Призываемая Тьма может поведать мне все, что я пожелаю, и это правда. Но будет ли правдой то, что она мне поведает и как я её отличу? Если я буду целиком полагаться на неё, то в каком-то смысле подчинюсь ей. Или же она подчинится мне? Возможно мы объединились, что помогло мне в Кумской долине и от этого мир стал лучше? Зачем Тьме лгать? Ночь мне всегда нравилась, глухая ночь, полностью окутанная покрывалом тьмы, заставлявшим нервничать собак, и овец перепрыгивать от страха высокие ограды. Тьма всегда была мне другом, но я не могу позволить ей стать мне хозяином, хотя рано или поздно мне придется дать клятву, и если я солгу, я — старший полицейский чин, тогда кем я стану? Как я смогу работать копом, если загляну на другую сторону?»

Сэм поворочался среди подушек. И все же это удобно. Очень удобно. Некто Стрэтфорд убил гоблинскую девушку, и у меня есть тому доказательства: слова его сообщника и показания нематериального существа, чья помощь принесла материальную пользу обществу. Что примечательно, я навел на парня страху, но все равно, люди подобные Флюгерам всего боятся, и уж лучше пусть они боятся меня, чем Стрэтфорда, потому что я по крайней мере знаю, где остановиться. Он всего лишь очередной красный шар в лузе, и в этом ключе Стрэтфорд ничем не лучше. За ним кто-то стоит. У таких всегда есть за спиной какой-то знатный босс, потому что в здешней округе куда ни ткни, всяк либо работник, либо дворянин, и насколько мне известно — никто не скажет и пары добрых слов о гоблинах. Это мир наживы, а проблема мира наживы в том, что трудно отличить цель жизни от наживы.

Ваймс снова провалился в сон, и вновь был разбужен энергичными толчками сына, вытолкнувшими его из той сумятицы, в которую превратился сон Сэма:

— Мама сказала, вставай, пап. Она говорит, к тебе пришли.

Ваймс не привык долго собираться, так что он быстро натянул одежду и привел себя в порядок настолько, насколько это возможно для человека нуждающегося в бритье, но у которого не было на это времени.

В шезлонге сидел человек в шляпе с пером, в галифе и с нервной улыбкой: три вещи, раздражавшие Ваймса до глубины души. Нервная улыбка означает, что некто задумал предпринять что-то такое, чего обычно не делает. Перья в шляпе лично Сэму казались глупыми, а что до галифе — никто не должен встречаться с копом в штанах, которые подозрительно оттопыриваются, наводя на мысль, что их обладатель, только что навестивший дом, богатый разным столовым серебром, только что судорожно распихал его по карманам. Ваймсу даже показалось, что он может разглядеть очертания чайника, но, возможно, это была просто игра воображения.

При появления Ваймса обладатель трех столь неудачных предметов гардероба поднялся навстречу:

— Ваша милость?

— Временами, — буркнул Ваймс. — Чем могу служить?

Человек с опаской оглянулся на леди Сибиллу, которая с улыбкой сидела в углу, и сказал:

— Ваша милость, боюсь, я должен вручить вам предписание о прекращении противоправных действий от лица совета магистрата этой земли. Мне очень жаль, ваша милость, но я надеюсь на ваше понимание, что они идут вразрез с тем, как должен вести себя джентльмен. Никто не может быть превыше закона и все должны ему подчиняться. Позвольте представиться, я Уильям Стонер, клерк-правовед… — на этих словах мистер Стонер осекся, поскольку Ваймс устремился к двери.

— Просто хочу убедиться, что вы не сбежите, — пояснил Ваймс, закрывая дверь на ключ. — Присаживайтесь, мистер Стонер, потому что вы именно тот человек, кто мне нужен.

Клерк осторожно присел, со всей очевидностью не желая быть «именно тем» человеком. Перед собой он выставил свернутый документ с красной сургучёвой печатью — которая заставляет бумажку казаться официальным документом, или дорогим, что в большинстве случаев родственные вещи.

Внезапно Ваймс понял, что годы, проведенные в противостоянии Ветинари были своего рода мастер-классом, о котором он не догадывался. Что ж, пришло время держать экзамен. Сэм вернулся к своему креслу, удобно устроился в нем и хмуро уставился на клерка поверх сцепленных пальцев рук, выдержав паузу в десять секунд, которая всегда заставляла его понервничать, и что, он был уверен, обязательно сработает на этом прыще.

Наконец, Сэм нарушил молчание:

— Мистер Стонер, три ночи назад на моей земле было совершено убийство. Ведь владение землей в этих местах ещё чего-то стоит, не так ли, мистер Стонер? Увы, все было подстроено так, чтобы бросить на меня тень в исчезновении некоего Джетро Джефферсона, местного кузнеца. Вы можете подумать, что меня это как-то задело, но это ничто по сравнению с тем оскорблением, что я испытал, встретив констебля Фини Апшота, нашего местного полицейского, к слову — славного малого, заботливого сына прекрасной женщины, который, как бы то ни было, считал себя ответственным перед неким таинственным советом магистрата, а не перед законом. Магистрат? Кто это вообще? Какой-то местный орган? По всей видимости никому не подконтрольный, здесь нет даже окружного судьи или… я не закончил!!!

Посеревший мистер Стонер вжался в сиденье. Ваймс откинулся на спинку кресла, стараясь не смотреть на Сибиллу, на случай, если она смеется. Сэм постарался сохранить серьезное лицо и продолжил:

— Так выходит, мистер Стонер, что официально, в данной местности, гоблины признаны вредителями. Я вам скажу так, крысы — вредители, или мыши, хотя я верю, что к вредителям так же можно причислить голубей и ворон. Но все они не умеют играть на арфе, Мистер Стонер. И они не умеют создавать удивительно изысканные сосуды, и ещё, мистер Стонер, они не умоляют о пощаде, хотя должен признаться, я тут наблюдал мышь, которая так трогательно шевелила носом, что я даже отложил молоток. Но я отвлекся. Гоблины могу быть гнусными, негигиеничными и плохо питаться, но все это в равной степени относится к человеческому роду. Где ваш магистрат, мистер Стонер, провел черту? Кстати, мы в Анк-Морпорке не ставим таких границ, поскольку раз гоблины могут быть вредителями, то и всякий бедняк тоже, и всякий гном и тролль. Но она не была вредителем и она умоляла о пощаде.

Сэм сделал паузу, ожидая, когда до мистера Стонера дойдет сила слова. Когда это случилось, клерк-правовед поступил так, как обычно поступает истинный чинуша, то есть полностью проигнорировал все сказанное:

— Тем не менее, мистер Ваймс, вы находитесь вне своей юрисдикции, и, должен отметить, подталкиваете констебля Апшота к образу мышления, и, добавлю, поведения, которые могут существенно сказаться на его карьере…

Клерк застыл с открытым ртом, поскольку Ваймс тут же воскликнул:

— На карьере? Да у него нет карьеры! Он единственный в округе коп, ему никто не помогает, может, за исключением свиней. Он в глубине души добрый малый, его не просто запугать, пишет разборчиво и может произнести слово по-буквам, что в моем разумении сразу делает его подходящим материалом для производства в сержанты. А что до треклятой юрисдикции, то убийство — преступление из преступлений. Согласно омнианству, это было третье на свете преступление![287] Мне неизвестно ни одно общество в мире, где убийство не воспринималось бы преступлением и не преследовалось бы со всей силой. Ясно? А что до законов, то не нужно меня тыкать в законы. Я не над законом, а хожу прямо под ним и поддерживаю на своих плечах! И в настоящее время я сотрудничаю с мистером Фини в расследовании. У нас уже есть свидетель, который ждёт в камере, и восторжествует правосудие, а вовсе не всеобщее удобство.

— Прекрасно, Сэм, — вставила Сибилла, неторопливо похлопав в ладоши, как обычно поступают, когда хотят, чтобы к ним присоединились.

Мистер Стонер просто ответил:

— Отлично, сэр, но тем не менее, у меня есть приказ вас арестовать. Видите ли, магистрат привел меня к присяге в качестве полицейского, а юного Апшота освободили от обязанностей. — Он тут же вздрогнул от внезапно воцарившегося холода.

Ваймс поднялся на ноги и ответил:

— Не думаю, что позволю вам, мистер Стонер, сегодня себя арестовать! Осмелюсь сказать, чтобы Сибилла предложила вам чашку чая, если вам будет угодно, а я собираюсь навестить старшего констебля Апшота.

С этими словами Сэм открыл дверь и вышел из комнаты, потом из дома и быстрым шагом направился в сторону кутузки.

На полпути его нагнал Вилликинс со словами:

— С возмущением выслушал весь этот вздор про арест, командор, поскольку по пункту пятому кодекса джентльмена для джентльмена был обязан это сделать. Какой накал страстей! Я должен прикрыть вашу спину!

Ваймс покачал головой.

— Не думаю, что в это должны вмешиваться гражданские, Вилликинс!

Слуге пришлось бежать следом, потому что Ваймс ускорился, но он сумел выдохнуть:

— До глубины души обидно слышать подобное от вас, командор. — И прибавил шаг.

У кутузки что-то происходило. Ваймсу показалось, что это что-то вроде народных волнений, скандала, или бесплатного шоу для соседей, что в таком случае, для кого-то окончится плохо. Мелькнула счастливая мысль: да, вполне возможно, что это дебош — полезное слово, когда никто не знает, что именно происходит, зато звучит настораживающе.

Но едва Ваймс рассмотрел, что происходит, он рассмеялся. Фини стоял перед входом в кутузку с багровым лицом и с наследственной дубинкой в руках. Вполне возможно она уже была опробована на небольшой толпе, пытавшейся штурмовать кутузку, потому что неподалеку лежал стонущий человек, сжимающий паховую область. Тем не менее, опыт подсказал Ваймсу, что данного типа скорее всего настигла неудача со стороны миссис Апшот, которая тоже находилась в полуокружении мужчин, готовых в любой момент отпрыгнуть, если она махнет своей метлой.

— Не смейте заявлять, что мой Фини не коп! Он настоящий коп, каким были его отец и дед, прадед и пра-прадед до него. — Она на мгновение прервалась, но неохотно поправилась: — Пардон, тут я не права. Тот-то как раз был преступником, но это все равно, что быть копом!

Метла крутанулась вперед и назад, издав свист.

— Я вас всех знаю! Некоторые из вас егеря, другие контрабандисты, а остальные просто засранцы, простите за мой клатчатский. — В этот момент она заметила Ваймса, опустила метлу словно молот на ногу зазевавшегося и сделавшего шаг в не том направлении человека, выставила палец в сторону Сэма и выкрикнула: — Вот видите его? Вот он настоящий джентльмен, а ещё великий коп! Всегда можно сказать кто перед вами, настоящий коп или нет, как мой Генри, упокой Господи его душу, или командор Ваймс, потому что у них есть значки, которыми была открыта не одна бутылка пива, и уж поверьте, если вы попытаетесь дернуть их за нос, то можете обжечься. Ваши размахивания этой туалетной бумажкой меня позабавили! Давай, Дейви Хакетт, подходи! — обратилась она к ближайшему, — и я засуну свою метлу прямо тебе в ухо, уж поверь мне, я смогу!

Ваймс оглядел толпу, пытаясь отделить опасных и злых от невинных и глупых, и готов был отмахнулся от прожужжавшей у головы мухи, как услышал общий вздох толпы, и увидел лежавшую на земле стрелу и миссис Апшот недоуменно взирающую на две половинки метлы.

В теории миссис Апшот полагалось кричать, но она всю жизнь прожила в окружении копов, так что с побагровевшим лицом она указала на сломанную метлу и сказала так, как может только мать:

— Между прочим она стоила полдоллара! А они на деревьях не растут! За них нужно платить!

Тут же все начали хлопать по карманам, от великого ума по кругу была пущена чья-то шляпа, в которую посыпались деньги. Поскольку большая часть монет была долларовыми и полудолларовыми, собранной суммы вполне хватит миссис Апшот, чтобы обеспечить себя метлами до конца жизни.

Но Фини, который кипел от возмущения, сбросил протянутую шляпу на землю:

— Нет! Мама, это же как взятка! Они в тебя стреляли. Я видел стрелу. Она прилетела из толпы из самой середины! А сейчас, ма, я хочу, чтобы ты зашла внутрь, потому что я не хочу потерять тебя как папу, хорошо? Давай-ка, уходи в треклятый дом, ма, потому что как только ты закроешь дверь изнутри, я преподам этим джентльменам урок подходящих манер!

Фини был в ударе. Если бы на его голову сейчас свалился каштан, тот бы взорвался. А его гнев — ярость в чистом виде, в которой человек может наткнуться на какую-нибудь идею или обрести дополнительные силы, чтобы побить до смерти всех окружающих — испугал всех озадаченных граждан в толпе до мокрых подштанников, перевесив второй фактор — разбросанные на земле по меньшей мере шесть общественных долларов, которые они могли потребовать вернуть.

Ваймс не стал вмешиваться. Ему просто некуда было вставить слово. Кроме того это слово могло сломать тормоз, на котором удерживалось хрупкое равновесие. Наследственная дубинка Фини, положенная на плечо, казалась священным оружием богов, посланным на землю в знак предупреждения. В его руках она могла обернуться чье-то внезапной смертью. Никто не смел сбежать. Бегство, без сомнения, было бы прямым сигналом к применению куска дуба по беглецу.

«Сейчас, наверное, как раз кстати».

— Старший констебль, можно вас на пару слов, как коп копу?

Фини повернулся к Ваймсу с расфокусированным взглядом, словно человек, оказавшийся на другом конце света, и пытавшийся вспомнить, зачем он здесь находится. Один из толпы принял это за сигнал к бегству, но за спинами послышался глухой удар, и затем голос Вилликинса:

— О, прошу прощения, ваша светлость, но этот джентльмен споткнулся о мою ногу. К моему большому сожалению у меня большие ноги. — И чтобы подтвердить свои извинения, Вилликинс поднял человека, нос которого придет в норму не раньше чем через неделю.

Все глаза повернулись к Вилликинсу, за исключением Ваймса, который заметил стоявшего в тенечке проклятого адвокатишку. Он был не в толпе, совершенно очевидно, что респектабельный юрист не может быть частью толпы, конечно же нет. Он был просто наблюдателем.

Фини оглянулся на толпу, потому что опасность могла возникнуть в любой момент.

— Я благодарен вам за помощь, командор, но здесь мой участок, если вы улавливаете мою мысль, и мне есть, что им сказать.

Фини тяжело дышал, и стрелял взглядом влево-вправо в поисках первого, кто посмеет пошевелиться или даже просто замыслившего сделать это.

— Я полицейский! Пусть не самый лучший или умный, но, тем не менее, я полицейский и человек, сидящий в моей кутузке мой узник, которого я буду защищать до смерти, и если это будет смерть какого-нибудь ублюдка, который наставит арбалет на мою маму, не зная как им пользоваться, что ж, да будет так! — Он понизил голос, перестав кричать: — А теперь, я скажу вам, что знаю вас, как знал мой отец и дед. Или некоторых из вас, но я уверен, что не все вы конченные люди…

Он на мгновение прервался, уставившись вперед:

— А вы что здесь делаете, мистер Стонер? Просто стоите рядом с толпой? Не вы ли виновник звона в их карманах?

— Данное заявление весьма спорно, молодой человек, — ответил Стонер.

Ваймс тихонько подкрался к Стонеру и прошептал:

— Должен сказать, вы дергаете удачу за хвост, мистер Стонер, потому что ваша удача сбежит, как только вы взглянете ей в лицо. — Он постучал по кончику носа. — Вот вам намёк. У меня тоже большие ноги.

Не обращая внимания, Фини продолжил:

— Вот, что я хочу вам рассказать: несколько дней назад здесь была убита гоблинская девушка. Её порезали на куски, несмотря на то, что она умоляла её не убивать. Это плохо. Очень плохо! Потому что тот, кто может порубить гоблина, может однажды убить и чью-нибудь сестру. Но я помогу своему… — Фини сделал паузу и добавил: — коллеге командору Ваймсу представить виновного на суд. Но это не все. О боже, совсем не все, потому что я, как и вы, знаю, что случилось три года назад, когда ночью было схвачено множество гоблинов и отправлены вниз по реке. Мой бедный старик отец делал, как ему было велено и закрыл на все глаза, но я не из такого теста. Не знаю, был ли в этом замешан кто-то из вас, и прямо сейчас меня это не сильно волнует, потому что здешний народ привык делать то, что велят, хотя некоторым делать то, что велят нравится куда больше других.

Фини обернулся посмотреть, что все слушают.

— И мне известно кое-что ещё! Мне известно, что вчера вечером, когда мы уехали в Вислокоготь, из Свеса похитили группу гоблинов и запихнули на речную баржу…

— Что? Почему ты мне не сказал сразу? — выкрикнул Ваймс.

Фини не оборачиваясь, сверлил взглядом толпу перед собой:

— Когда сразу? Простите, командор, но я сам узнал об этом только, когда мы вернулись, прямо перед появлением этих чудаков. С тех пор я был немного занят. Баржа прошла мимо нас, когда мы вскрывали бочки в Вислокогте. А эти чудаки хотели отобрать у меня… забрать моего… вашего… в общем нашего узника, и разумеется вмешалась мама, а когда мамы вмешиваются все становится сложнее… Я не разрешал вам двигаться!

Это относилось к человеку, который почти сложился пополам, сжимая промежность и подпрыгивал на месте.

— Простите, э, мистер Фини, констебль, э, старший констебль Апщот, сэр, но мне действительно нужно в туалет, если вы не против. Спасибо большое.

Ваймс присмотрелся к скорчившемуся человеку и воскликнул:

— Как? Это вы, мистер Стонер? Вилликинс! Проводи его пожалуйста туда, где бы он смог оправиться, хорошо? Только убедись, что он после этого снова присоединится к нам. И если случится так, что ему не очень было нужно отлучаться, сделай так, чтобы он сходил не напрасно. — Сэму хотелось ещё кое-что добавить, но сейчас в центре внимания был Фини, и парень удивительно хорошо справлялся с тем, как давить на тех, кто запугивает пожилых женщин.

И парень ещё не закончил. Его настроение просто изменилось от расплавленной стали к холодному, твердому железу.

— Перед тем, как рассказать вам, джентльмены, что сейчас произойдет, я бы хотел привлечь ваше внимание к гоблину, сидящему на дереве, и наблюдающему за вами. Всем вам он известен как Вонючка, и каждый из вас порой удостаивал его кто пинком, а кто давал сигарету или отправлял с поручением, не так ли?

Все почувствовали облегчение, словно самое страшное было позади. На самом деле это было только начало.

— Командор Ваймс, как и я, хотел бы довести до вас один момент. Закон применим ко всем, что означает и к гоблинам тоже.

Последовало множество согласных кивков, и Фини продолжил:

— Но раз закон применим к гоблинам, значит у гоблинов так же есть права. А раз у них есть права, значит будет правильно, если у гоблинов будет собственный полицейский, который будет подчиняться полиции Шира.

Ваймс с удивлением и нескрываемым восхищением посмотрел на Фини. Эта фраза всех добила: они кивали, соглашались с его словами, и так кивок за кивком, он довел их до того, что они только что согласились утвердить гоблина полицейским.

— Итак, джентльмены, я собираюсь назначить Вонючку специальным констеблем с испытательным сроком, чтобы он помог мне наводить порядок на холме и держать в курсе дел. Он получит значок и теперь каждый пинок будет расцениваться как нападение на полицейского при исполнении. И наказание за это будет не просто повешение, а ещё и придется поболтаться между небом и землей. Данное решение является внутренним полицейским и не требует специального одобрения магистрата. Верно, командор Ваймс?

Сэм был сам удивлен тому, как его рот самостоятельно без вмешательства мозга открылся и ответил:

— Верно, старший костебль Апщот, согласно партикуляру 12, часть 3 свода законов Анк-Морпорка, и является стандартной полицейской процедурой, — добавил он уверенно, зная, что никто все равно не станет читать, а будут только хлопать глазами.

Внутри Ваймс поморщился. Он возился в Страже с гномами, троллями и наконец даже с оборотнями и вампирами, но на то, чтобы принять их на службу ушли годы. Ветинари всегда рассуждал так: «Что такое норма? Норма это вчерашний день, прошлая неделя и месяц вместе взятые». И Ваймс привык, что нужно менять вещи по одной за раз, чтобы все привыкли к тому, что это нормально, хотя мистеру Вонючке, точнее специальному констеблю на испытательном сроке Вонючке лучше пока будет ограничить свою полицейскую работу пределами пещеры. Идея вовсе не дурная, если только тому удастся оградить местных кур от посягательства, то у нового состояния нормы будет шанс. В конце концов, люди очень легко расстаются со своими правами и свободами, забираемыми свыше, но притеснение личных свобод обычно является пощечиной в лицо и точно так и расценивается.

Фини наконец выговорился и добавил напоследок:

— Я не принуждаю вас что-то мне рассказывать, но может быть среди вас найдется кто-нибудь, желающий оказать содействие?

Ваймс постарался скрыть от окружающих, и пуще всего от Фини, выражение лица. Разумеется когда-то даже капитан Моркоу был таким же… и может быть… сам Сэм Ваймс? Но совершенно точно странно было бы ожидать от людей из толпы, чтобы кто-нибудь вытянул руку и воскликнул:

«Да, констебль! Я бы хотел все вам рассказать и пригласить этих замечательных джентльменов в свидетели!»

Обычно после подобного представления просто ждешь, пока кто-нибудь не скользнет в сторону и, дождется, когда вы останетесь наедине, шепнет что-нибудь, или просто кивнет в нужном направлении или, как бывало с Ваймсом, напишет инициалы в пролитой луже пива на барной стойке и через две секунды вытрет все насухо. Конечно порой мелькнет мысль: а вдруг удача? Но в конце концов, Фини ещё учится, верно? Счастливые отношения с обществом однажды сами собой наладятся.

Ваймс сдул розовую пену смущения:

— Итак, джентльмены, обращаясь к вам в качестве командующего Городской Стражи Анк-Морпорка, должен отметить, что ваш старший офицер полиции был с вами довольно мягок. Я таким не буду, так что скажите ему спасибо. Так скольких из этих… — Ваймс фыркнул, — джентльменов, вы знаете, старший констебль Апщот?

— О, где-то половины из них, командор, включая имена, их семьи, домашний адрес и прочее. Остальные из разных мест, не могу сказать, что они все ангелы в душе, но в основном не плохие люди.

Данное высказывание вызвало ухмылки на лицах и облегчение, на что Ваймс спросил:

— Хорошо, а кто, как вы считаете, мистер Фини, был готов пустить в вас стрелу?

Но прежде, чем Фини успел ответить, Ваймс обернулся и встретился лицом к лицу с мистером Стонером, заставив его присесть. Вилликинс, которого редко подводили инстинкты, внимательно следил за клерком. Ваймс весело обратился к новоприбывшему:

— Кого я вижу! Это же вернулся мой добрый друг мистер Стонер! Он у нас адвокат, а я полицейский, и мы знаем как общаться друг с другом. Давайте поговорим, мистер Стонер.

Сэм осторожно, но крепко подхватил сопротивляющегося адвоката и вытащил его прочь из наблюдающей за ними с большим подозрением толпы, что не преминул отметить Ваймс.

— Вы же адвокат, мистер Стонер, не так ли? Часом не по уголовным делам?

— Нет, ваша светлость, я специализируюсь в вопросах земельного и имущественного права.

— А, ну это не так опасно, — отметил Ваймс, — и как я полагаю, вы являетесь членом анкморпоркской гильдии, которую возглавляет мистер Кривс? — Сэм произнес эту фразу между делом, зная какой страх имя старого зомби вселяет в сердце каждого адвоката, хотя есть ли оно у мистера Кривса вопрос спорный. Теперь должно быть мистер Стонер быстро шевелил мозгами. Если у него была крупица здравого смысла, и он читал журнал «Закон» между строк, то он бы понял, что несмотря на то, что мистер Кривс и кланялся богатым и влиятельным клиентам (хоть и со скрипом в спине), он терпеть не мог ошибок, тем более, когда закон выставлялся на посмешище неумелыми адвокатами и дилетантами, свято веря, что это позволено лишь старшим юристам, вроде самого мистера Кривса, который обтяпает дело осторожно и по всем правилам, зарабатывая $300 в час. И ещё мистер Стонер должен был подумать о том, что местные помещики вертят законами как хотят, что в целом было прерогативой профессиональных юристов. Мистер Кривс не был счастливым зомби, от которого и сложившийся обычай и практика требовали, чтобы он перестал ходить с вытянутыми вперед руками (с чьей-то оторванной головой в одной из них для пущего эффекта). Он был известен тем, что проветривал свою селезенку, находившуюся во все ещё приличном состоянии, на сопливых юристах с идеями, беседуя с ними некоторое время спокойным тихим голосом, после чего они неизменно заявляли, что оторванная голова — это для вегетарианцев.

Ваймс наблюдал за выражением лица юриста, просчитывающего варианты, и обнаружившего, что их не много.

— Я стремился дать хороший совет по ситуации, — заявил он, словно умоляя о прощении, — но как ни печально признаться, они решили, что раз они владеют здешними землями, то они и устанавливают на них законы. Но должен сказать, что они не плохие в сущности люди.

Ваймс сам удивился, насколько ему в последние дни удавалось справляться со своим характером.

— Земля, я очень люблю землю. Это лучшая штука в мире, на которой так удобно стоять. Но земля, землевладельцы и законы… так легко в них запутаться, верно? Особенно за приличную плату. Кстати, легко оставаться неплохим человеком, когда нанимаешь плохих людей, чтобы делать грязную работу, и которым даже не нужны приказы, просто кивок или подмигивание.

В этот момент прогремел раскат грома, который не имел отношения к последним словам, и следовательно не имел никакого оккультного значения. Тем не менее, гром прокатился через все небо, оглушив всех своей громкостью. Ваймс поднял голову и увидел на горизонте набухающий синяк, в то время как повсюду царили спокойствие и тепло, а насекомые и прочие твари, которых он не смог бы назвать, гудели в подлеске. Успокоившись, что не нужно срочно искать укрытие, Сэм сосредоточился на извивающемся юристе.

— Дайте я догадаюсь, мистер Стонер. Вы внезапно почувствовали острую необходимость проехаться до города и возможно пообщаться там с кем-нибудь из юристов по-опытнее? Я бы посоветовал вам описать свои действия как «глупые», и когда они увидят ваши мокрые штаны, это, поверьте, будет являться подтверждением ваших слов. Если придется, я смогу найти в себе силы сделать заявление от вашего имени, чтобы подтвердить, что вы скорее сглупили и на вас было дурное влияние, а не действовали по злому умыслу.

По лицу было легко прочесть благодарность, так что Ваймс добавил:

— Почему бы вам не попробовать уголовное право? В наше время это в основном касается тяжких телесных повреждений и убийств. Можно назвать это бальзамом для сердца. Хотя ещё пару вопросов: что вам известно о гоблинах, которых отправили по реке? И что вам известно об исчезновении кузнеца Джефферсона?

Тяжело отвечать на неудобные вопросы, когда мысленно ты уже сел на лошадь и удаляешься на большой скорости:

— Могу вас заверить, ваша светлость, что мне ничего не известно об исчезновении кузнеца. Может быть он просто нашел себе работу в каком-нибудь другом месте? А что до гоблинов, да, мне известно, что сколько-то из них были отправлены несколько лет назад, но меня наняли всего два года назад, так что не могу сказать ничего определенного. — И чопорно добавил: — Мне ничего не известно про гоблинов, которых недавно забрали из их мест обитания, во что склонен верить старший констебль.

Закрыв спиной обзор толпе, Ваймс уставился на него:

— Мистер Стонер, поздравляю! Вы образец перестраховки. — Сэм схватил адвоката за шкирку и добавил: — А теперь, послушай-ка сюда, куча дерьма! То, что ты мне тут наплел может казаться правдой, но ты действительно тупой для юриста, если не догадался, что кучка землевладельцев не может решать за всех и заявлять, что их желание закон для остальных. Если вы желаете услужить обеим сторонам, мистер Стонер, а я подозреваю, вы этого и хотите, то вам следует отыскать окошко в своем напряженном графике и сказать своим бывшим хозяевам, что командор Ваймс знает про их делишки и знает, что предпринять. Я знаю, кто они, мистер Стонер, потому что старший констебль Апшот подготовил для меня список с именами.

Потом он аккуратно отпустил клерка и тихо добавил:

— Очень скоро здесь станет очень неуютно для вас, мистер Стонер. — И громко добавил, повернувшись, так, чтобы толпе было видно, весело пожав адвокату руку: — Большое спасибо, сэр, за ценные сведения. Уверяю, с вашей помощью я гораздо быстрее закончу свое расследование! Я уверен, что старший констебль Апшот ко мне присоединится. Всем нам станет гораздо легче жить, если все жители станут столь же рьяно сотрудничать с органами правопорядка. — Сэм покосился на потерявшего дар речи адвоката и тихо добавил: — Не мне вас судить, но некоторые из этих джентльменов в толпе выглядят готовыми начать прямо сейчас. Я таких очень хорошо знаю — много зубов и мало ума. А сейчас, мистер Адвокат, они размышляют, сколько вы знали и сколько разболтали мне. На вашем месте я бы не стал задерживаться и собирать вещи, а положился бы на быстрые ноги лошади.

Клерк с большой скоростью испарился, и по кивку Фини толпа разошлась, испарившись среди декораций. Ваймс подумал: «Ещё один упал в лузу». Один за другим красные шары исчезнут, и мы доберемся до черного. Он остался в компании Вилликинса и старшего констебля, который, оглядевшись, только что вдруг понял, что укусил больше, чем был способен проглотить, а так же, чем был способен поднять. Увидев, что Ваймс разглядывает его, Фини выпрямился. Настал момент собраться силами, так что Ваймс подошел и похлопал его по спине.

— Итак, могу точно сказать, что не просто знаю, а уверен! Отличная работа старший констебль Апшот! И я ни сколько не смеюсь, Фини, не пытаюсь тебя приободрить! Я сам не верю, что ты тот самый парень, которого я встретил всего пару дней назад! Ты справился с ними одной левой! С этой толпой опасных идиотов! С адвокатом в придачу!

— Но они стреляли в мою маму! О, они станут отпираться, потому что надеялись нас запугать! Они говорят, у них нет стрел! Поэтому я быстро ответил, конечно нет, раз вы уже выстрелили в мою маму, ясно? Это было логично, и им нечем было крыть.

— Ух ты, мне и самому нечего сказать, Фини. Потому что мне показалось, что ты только что упоминал о каких-то других гоблинах, которых вчера отправили вниз по реке. Как ты это узнал?

Фини с улыбкой помахал большим пальцем, указывая за спину:

— Можете сами взять ключ и сходить поболтать с нашим узником. Вам это понравится, сэр. Он стал сам не свой, когда узнал, что эти все явились по его душу, так что запел как соловей!

— Мы таких называем канарейками, — сказал Ваймс, поворачиваясь в сторону покосившегося домика.

— Может быть, сэр, но у нас тут деревня, и местных птиц я отлично знаю по голосам. Он пел точно как соловей, могу ручаться! Отличные трели, сэр, лучше которых, на мой взгляд, будет только малиновка. Мне кажется, он был очень-очень напуган, сэр. Пришлось даже выносить ведро.

— Отличная работа, Фини! А теперь, позволь я посоветую тебе сходить проведать маму? Ты ведь знаешь, она очень волнуется. Мамы всегда волнуются.

Глава 19

Двинутый Крошка Артур был впечатлен. Почему никто не рассказал ему про уздечку для зоба раньше? Правда он совсем недавно он узнал, что по рождению он Нак Мак Фигл, а не, как ему внушали, сын мирных карликов-башмачников. Фиглы совсем не носят обуви и мирными их точно не назовешь. Как неоднократно случалось и до него, Крошке Артуру казалось, что он проживает чужую жизнь. Когда же открылась правда, все сразу встало на свои места. Он мог гордиться своим происхождением от Нак Мак Фиглов, и вместе с тем наслаждаться посещениями балета, способностью прочесть меню на квирмском и вообще чтением.

Верхом на птице он кружил над поверхностью Кактотамландии, и не мог нарадоваться. Целый континент! На нем, как он понял, живут люди, но в основном то, что ему было видно сверху, было либо пустыней, либо горами, либо зелеными джунглями. Он разрешил альбатросу парить на восходящих потоках, высматривая зорким взглядом все подозрительные места. Тут дело было даже не в каких-то вещах, а в прямоугольной концепции. Люди, которые что-то сажают, любят прямоугольники. Они внушают порядок. Они упрощают дело.

Ага! Прямо под ним на берегу. Определенно это были прямоугольники и их было много. После короткого перекуса сваренным в крутую яйцом, Крошка Артур направил альбатроса вниз к вершинам деревьев. Прыжок на землю с любой высоты ещё не убил ни одного фигла.

С первыми признаками прихода вечера Двинутый Крошка Артур вступил на территорию, засеянную ароматными кустиками табака. Недалеко виднелись навесы. Они тоже были примечательно прямоугольными, что редко встречается в природе и в этих землях.

Крошка Артур стал двигаться скрытнее, и особенно скрытно после того, как заметил в сумерках какую-то белеющую кучу. Белая куча оказалась костями. Маленькими костями, не фиглов, но куда меньше человеческих, и после небольшого осмотра, Крошка Артур заметил и свежие тела. Одно из них ещё слегка подергивалось.

Даже Двинутый Крошка Артур смог бы узнать гоблина с первого взгляда. На свете есть немало людей, которым не нравятся фиглы просто за то, что они фиглы, что уже говорить про сопливых гоблинов. Они-то вообще были треклятым недоразумением на ножках, но то же самое могли с удовольствием сказать фиглы о себе самих. Но призвание быть недоразумением не является смертным приговором. Короче, Крошка Артур решил, что ситуация хуже не придумаешь.

Он бросил взгляд на шевелящееся тело. В нем было много дырок. Одна нога была повернута под неестественным углом, и все тело было покрыто гноящимися шрамами. Крошка Артур не глядя мог сказать, что тут все решено. Смерть чувствовалась в воздухе. Он заглянул в единственный приоткрытый, умоляющий глаз гоблина, вытащил кинжал и облегчил его страдания.

Стоя над телом, он услышал голос сзади:

— Откуда ты, нах, взялся?

Двинутый Крошка Артур ткнул в свой значок, который для его роста был размером с нормальный щит, пальцем и ответил:

— Городская стража Анк-Моркорка, видал?

Громила уставился на него и ответил:

— Тут закона нет, понял, ты, прыщ?

Как часто повторял командор Ваймс во время своих внушений, хорошего копа отличает способность импровизировать в незнакомых обстоятельствах. Крошка Артур хорошо запомнил одну фразу: «Никто не ждёт, что вы станете первоклассными юристами, но если у вас есть уверенность в том, что ваши предполагаемые действия оправданы, тогда действуйте». И Двинутый Крошка Артур, пошевелив иголками в голове, решил: рабство противозаконно, так? Я знаю, что оно случилась, но не знаю где его ещё практикуют. Гномы и тролли точно нет, и насколько я знаю, лорд Ветинари даст голову на отсечение против этого. Фигл ещё раз все взвесил, чтобы быть уверенным, что он все понял верно, и уточнил:

— Прошу прощения, сэр? Что вы только что мне сказали?

Громила криво ухмыльнулся и вытащил кнут:

— Я сказал, вонючий ты скунс, тут нет закона!

Повисла пауза, Двинутый Крошка Артур взглянул на лежавшего мертвого гоблина в заполненной вонючими костями яме. Наконец он ответил:

— Хорошо подумал?

Среди всех состоявшихся известных и малоизвестных битв эта была самой односторонней, и эта сторона была Двинутого Крошки Артура. На всю плантацию оказалось всего с дюжину охранников, потому что голодные, закованные в цепи создания как правило не отбиваются. И охранники даже не догадывались с кем связались. Это была такая сила, которая заскакивала за спины, потом пулей проскакивала вперед, заскакивала в штанину, заставляя сердце прыгнуть в пятки и забыть про драку, да и про все на свете.

Удары сыпались из ниоткуда. Кто бежал, тут же спотыкался. А кто не успел, уже валялись в отключке. Разумеется, это был нечестный бой. Так и бывает, даже когда вы деретесь против одного Нак Мак Фигла целым взводом.

После этого Двинутый Крошка Артур разыскал в одной из хижин цепи и аккуратно заковал всех лежавших без сознания охранников. Только после этого он зашел в другую хижину.

* * *

Ваймс, не глядя, вошел в кутузку, хлопнув железной дверью.

Мистер Флюгер действительно пел. И как! Ваймс не был орнитологом, и не мог отличить соловья от малиновки, да даже если бы Флюгер квакал лягушкой, это не имело значение, поскольку пел он про попрошайку по кличке Безносый Бенни, который вечно ошивался в надежде урвать кусок получше или толкнуть пару башмаков — не знаю, откуда они взялись, да и какая вам разница? — в обмен на индюшку, вплоть до приключившегося с Тэдом кошмара.

— Так вот, сэр, — объяснял Флюгер. — Вы же спрашивали меня про то, что было давным-давно, про то, да се, а вот то, что было вчера как раз и вылетело у меня из головы. Понимаете? Все стряслось так быстро. Ну да ладно, ага. Так вот он говорит, в тот самый вечер была зафрахтована посудина с двумя быками, и ему показалось, что там пованивало гоблинами — он как раз жил рядом с их пещерой на Свесе. Такой запах никогда не забудешь. Он перетер это с ещё одним сутягой, владельцем доков, которого все знают под кличкой Сухой Вобби за то, что он забавно ковыляет, когда напьется в стельку. Так вот он подтвердил, что их отправляют, пока все тихо, и велел Бенни помалкивать и забыть, что он их видел. Кстати, дельце может быть важным, и кто-то хорошенько топнул ногой, поскольку на борту будет сам Стретфорд, а он не очень любит плавать. И воду тоже не любит, если уж на то пошло. Поэтому если бы мог, то ни за что не выбрал бы реку для путешествия.

Ваймс не стал вопить от радости. Он даже не улыбнулся — такое возможно, если постараться — так как он дал себе слово сохранять с Флюгером ровный тон. Нельзя запросто выйти на свободу после обвинения в убийстве, но есть много способов с пользой провести время, и если все сработает как надо, как он надеялся, Флюгер увидит, что время прошло мирно, и даже быстрее, чем обычно. Сэм сказал:

— Что ж, Тэд, спасибо. Я проверю. А пока, я оставляю тебя на попечение нашего способного старшего констебля Апшота, для которого заключенные, уж поверь мне, едва ли не дороже родной матери. — Он встал и взялся за ручку двери, вдруг замерев, словно только что его осенила мысль:

— Два быка на лодке, говоришь? Это значит, она может плыть в два раза быстрее?

Похоже Флюгер был экспертов в лодках:

— Если бы! Зато может тянуть больше груза, и даже ночью! Видите ли, если на лодке один бык, то приходится ночью причаливать, чтобы задать скотине корм и дать ей отдохнуть, а это стоит денег и тратится больше времени. Вот так-то. — Несмотря на свой статус узника, Тэд сел на конька, почувствовав себя учителем на кафедре. — А с двумя быками один может отдыхать, а другой продолжает тянуть лодку. Думаю, эта лодка тащит за собой три или четыре баржи, для не много даже для одного по течению в это время года. — Тэд фыркнул. — Я мечтал стать капитаном, но треклятые зуны[288] не позволили бы. Как-то я провел целый сезон на одной посудине, кормил скотину и убирал дерьмо, но по мне уж лучше птицы.

— А как название той лодки? — Осторожно осведомился Ваймс.

— О, её все знают! Она самая большая на реке. Все знают «Чудесную Фанни»!

Внутренние монологи могут быть разыграны довольно быстро, так что вывод Ваймса был такой: надо подумать. Ага! Скорее всего у капитана этой посудины была любимая жена, которую при рождении назвали, допустим, Франческа, но имя слишком длинное, поэтому имя сократили, а так как капитан её очень любил, то и назвал лодку её именем. Выходит так. Не нужно на этом задерживаться, поскольку в языке полно звуков, букв, символов и прочей ерунды, и если ими забивать себе голову, то можно никогда не выбраться из кровати. Как только он сделал такой вывод он немного изменил рефлекторно напущенное на себя глуповатое выражение и ответил:

— Спасибо за содействие, Тэд, но если б ты рассказал об этом раньше, мы уже могли бы перехватить треклятую лодку!

В ответ Флюгер обиженно посмотрел на Сэма:

— Перехватить «Фанни»? Да господь с вами, сэр! Её сможет догнать даже одноногий! Это же лодка с баржами, а не «комета»! Даже с форой за ночь она вряд ли добралась до порогов. Там везде пороги, понимаете? Думаю, что тут и полумили не наберется чистого течения без порогов. А на них полно камней. Серьезно, на Старой мошеннице приходится столько вилять, что можно даже сделать несколько петель, пересекая собственный след.

Ваймс кивнул.

— И последнее, Тэд. Напомни мне… как именно выглядит мистер Стретфорд?

— О, вы легко его узнаете, сэр. Он обыкновенный. Даже не знаю, сколько ему лет. Может двадцать пять, а может двадцать. Русый. Шрамов, сэр, что удивительно, вроде нет. — Тэд воодушевленно выдал эту порцию информации и пожал плечами: — Примерно среднего роста. — Он ещё раз подумал и добавил: — Если честно, сэр, он в самом деле выглядит обыкновенным, пока не разозлится. — Тут его лицо немного просветлело: — А вот тогда, сэр, он становится похож на Стретфорда.

Вилликинс ожидал на скамейке, поставленной под каштаном, мирно сложив руки на коленях. В чем-чем, а в ожидании он не имел равных. У него был талант расслабленно ждать, которого так не хватало Ваймсу. Должно быть этой штуке специально учат слуг, решил Сэм: если тебе нечем заняться, занимайся ничем. И прямо сейчас Вилликинс отдыхал. Возможно прямо сейчас вещественное доказательство уплывало по течению, а они сидели на месте, но судя по описанию, его можно было догнать пешком. К сожалению, Сибилла оказалась права. В этом возрасте нужно быть осмотрительнее. Сделать глубокий вздох и успокоиться. Ваймс сел рядом со слугой:

— Интересный сегодня денек, верно, Вилликинс?

— Совершенно верно, командор. И должен сказать, что юный констебль Апщот справился со своими обязанностями с большим спокойствием. У вас, сэр, если позволите сказать, настоящий талант воодушевлять людей.

Повисла пауза, и Ваймс ответил:

— Да, разумеется, но нам очень помог тот факт, что какой-то треклятый идиот пустил стрелу! Его подхлестнуло осознание того, что кто-то из той толпы мог убить его дорогую старушку-мать. Такое так просто не оставляют. Они открылись. Вышло очень удачно для нас, — добавил Ваймс, не поворачивая головы. Он позволил паузе повисеть в воздухе под отдаленный грохот грома и веселую вечернюю возню в кустах чего бы там ни было.

— Хотя, я немного озадачен, — продолжил он, словно ему это только что пришло в голову. — Если бы из толпы кто-то стрелял из арбалета, я бы обязательно его увидел, а если этот кто-то находился у меня за спиной, то он был очень умелым чтобы выстрелить сквозь очень узкое пространство. Это действительно был классный выстрел, Вилликинс.

Вилликинс, не отрываясь, смотрел прямо перед собой. Покосившийся краем глаза Ваймс не заметил на его лице и тени или морщинки. Потом джентльмен для джентльмена сказал:

— Думаю, командор, кто-то из местных сельчан поднаторел в стрельбе.

Ваймс хлопнул его по спине и расхохотался:

— Правда, смешно, верно? А ты видел арбалет? На мой взгляд, это была какая-то дешевая штука, за которой плохо ухаживали. Видимо чей-то дедуля притащил его с какой-нибудь войны, а вот стрела… Я узнал эту адскую штуку — это сделанная под заказ стрелка для Миротворца 9-й модели Бурлея и Рукисилы. Помнишь его?

— Боюсь, вам придется освежить мою память, сэр.

Ваймсу стало ещё веселее:

— О, верно! Было произведено всего три штуки, и два из них хранятся за волшебным замком у волшебников, ключ от которого хранится в сейфе компании, а третий — разве ты забыл? — крепко-накрепко заперт в крохотном сейфе, который устроился в нашем подвале в Овсяном переулке в прошлом году. Мы вместе с тобой заливали сверху цемент, пока Сибиллы с мальчишкой не было дома. Ты даже сделал крестик, чтобы запомнить, где именно он находится под полом. Любой, кто будет пойман с подобным оружием, по приказу Ветинари подлежит казни через повешение, а Гильдия Убийц поведала Таймс, что это будут ещё цветочки по сравнению с тем, что случится, если с этой штукой кого-то поймают они. Я вот что имею в виду: пораскинь-ка мозгами — это и арбалетом-то назвать тяжело. Бесшумный, складной и легко можно спрятать в кармане, легко собирается и смертелен в умелых руках, вроде тебя или меня. — Ваймс снова рассмеялся. — Не удивляйся, Вилликинс, я же помню, что ты отлично справлялся со стандартным армейским арбалетом во время войны. Один бог знает, что кто-то вроде тебя сможет натворить с этим треклятым Миротворцем. Но меня беспокоит другое — как одна из этих штук смогла оказаться здесь, в этой глуши? В конце концов, Фини конфисковал все обнаруженное оружие, но вдруг кто-то из этих бродяг припрятал его в сапоге? Что скажешь?

Вилликнс покашлял и ответил:

— Командор, если вы позволите говорить без обиняков, то я должен отметить, что с одной стороны — есть ещё несколько рабочих Бурлея и Рукисилы, которые знали про эту модель, а с другой — сами директора известнейшей на равнинах фирмы, которые могли решить припрятать пару сувениров на память до того, как эту модель запретили. И кто знает, кому они могли их продать? Другого разумного объяснения я не вижу.

— Что ж, может быть, ты и прав, — ответил Ваймс. — Все равно, меня пугает даже мысль о том, что одна из этих штук может попасть на улицы. Но должен заметить, что тот идиот, который из неё выстрелил, очень нам помог выбраться из тяжелого положения. — Он помолчал и добавил: — Вилликинс, а тебе давно повышали зарплату?

— Командор, я полностью доволен своим содержанием.

— И ты его получаешь по праву, но чтобы быть совсем спокойным, когда мы вернемся домой, давай вместе проверим подвал. Хорошо? Потому что если уж на свете есть больше трех этих дьявольских штуковин, я бы хотел удостовериться, что у меня она тоже по-прежнему есть. — И когда Вилликинс отвернулся, Сэм добавил: — А, Вилликинс, кстати! Нам с тобой очень повезло, что Фини не сложил два и два.

Ему показалось, или действительно послышался легкий вздох облегчения? Наверное показалось.

— Я лично удостоверюсь, сэр, что как только мы вернемся, и вы спуститесь вниз, чтобы проверить сейф, то найдете вещь на том самом месте, где она всегда находилась.

— Уверен, так и будет, Вилликинс, но сейчас я думаю, не смог бы ты решить для меня одну задачку? Мне нужно перехватить «Чудесную Фанни», — он быстро добавил: — Это такая лодка, разумеется.

— Да, сэр, я уже в курсе об этом транспортном средстве. Помните, я уже пробыл здесь некоторое время до того, как прибыли вы с её светлостью, и прогуливался по берегу, когда лодка проходила вверх по течению. Помнится, мне специально её показали. Как мне сказали, она направлялась к Свесу под погрузку, кажется железной рудой из гномьих рудников, что меня очень удивило, так как обычно они переплавляют её прямо в руднике и экспортируют отливки, что с экономической точки зрения, более выгодно, сэр.

— Поразительно, — согласился Ваймс, — но я думаю, что как бы медленно она не двигалась, её все равно придется догонять. — В этот момент из коттеджа показался Фини.

— Я слышал про… лодку, парень. Нам нужно отправляться, пока ещё светло.

Фини отдал честь:

— Да, сэр. Я держу все под контролем, сэр, но как быть с арестованным? Я имею в виду, сэр, что моя мама может его покормить и вынести ведро, ей не впервой, но мне не нравится оставлять её одну, если вы меня понимаете.

Ваймс кивнул. Дома ему нужно было только щелкнуть пальцами и тут же появлялся стражник, но здесь… иного выбора нет:

— Вилликинс!

— Да, командор?

— Вилликинс, против моих правил и могу смело сказать, твоих тоже, я вынужден назначить тебя специальным констеблем и приказываю забрать арестованного в поместье и посадить там под замок. Пока там находится Сибилла, даже треклятая безумная армия поостережется брать поместье штурмом. Но на всякий случай, Вилликинс, никто кроме тебя не сможет защитить мою семью.

Вилликинс просиял и отдал честь:

— Хорошо, сэр! Приказ получен и предельно ясен, сэр! Можете на меня положиться, сэр, только… э, когда мы вернемся в город, то не могли бы вы, пожалуйста, забыть и никому не говорить, что я даже короткое время был копом? У меня есть приятели, сэр, дорогие мне люди, которые знают меня долгое время, и они отрежут мне уши, если даже услышат слух про то, что я был копом.

— Что ж, не в моих правилах, обелять кого-то против его воли, — ответил Ваймс. — Мы поняли друг друга? Я был бы тебе признателен, если бы ты воздержался от чрезмерного авантюризма. Просто охраняй заключенного и убедись, что ему ничто не угрожает. Если это подразумевает, что кому-то другому придется угрожать и даже нанести приемлемый урон, то с этим печальным фактом мне придется согласиться.

Вилликинс угрюмо ответил:

— Ясно, сэр. Моя расческа останется в кармане.

Командор вздохнул:

— У тебя в карманах, Вилликнс, великое множество всяких вещей. Ограничь их применение тоже. И кстати, передай Сибилле и Сэму-младшему, что папочка поймает плохого дядю и скоро к ним вернется.

Фини переводил взгляд с Ваймса на Вилликинса:

— Рад, что вы решили все вопросы, джентльмены, — сказал констебль и нервно улыбнулся. — А теперь, если вы готовы, командор, нам нужно отправляться в конюшню и выбрать лошадей. — С этими словами он уверенно направился в деревню, не оставив Ваймсу иного выхода, кроме как последовать за ним, уточнив:

— Лошадей?

— Абсолютно верно, командор. Если я верно понял, с их помощью мы сможем нагнать «Фанни» за час. Если честно, мы, скорее всего, даже её перегоним, но тут уж лучше перебдеть, верно?

Фини какое-то мгновение казался покорным, но потом добавил:

— Обычно я не часто езжу верхом, сэр, но я попытаюсь перед вами не ударить в грязь лицом.

Ваймс открыл рот. Потом закрыл его, ничего не ответив, хотя ответ был готов: «Парень! Да я скорее прокачусь на свинье, чем на лошади! Свиньи хоть бегают тихо, а лошади что? Большую часть времени я ничего против них не имею, но бывает, когда я очень даже против лошадей, особенно, когда очень жестко приземляюсь об лошадь, то очень даже против, а оказавшись снова в воздухе, снова ничего против них не имею, но я точно знаю, что через полсекунды треклятая скотина начнет снова, и пока ты соображаешь: «все будет в порядке, если ты сумеешь привстать в стременах, когда она опускается», но со мной такие штуки обычно не срабатывают, потому что я либо сверху, но немного позади лошади, либо настолько против лошадей, что даже рад, что мы с Сибиллой решили завести всего одного ребенка…»

Фини, однако, был в добром расположении духа и в настроении поболтать:

— Сэр, а в Кумской долине было много лошадей?

У Ваймса отпала челюсть:

— Парень, вообще-то троллям и гномам они ни к чему. Правда последние, говорят, потихоньку едят их на ужин.

— Ух ты! Должно быть это был большой удар для такого боевого человека как вы, командор?

«Боевой? Возможно, если ничего другого не остается, но с чего, во имя всех семи преисподен, парень, ты решил, что я спокойно могу смотреть на лошадь? И почему мы с тобой до сих пор идём в сторону подозрительных избушек, в которых могут находиться эти жуткие создания, лягающиеся и фыркающие, мотающие головами и закатывающие глаза? Ладно, отвечу почему. Потому что я слишком боюсь признаться Фини, что я боюсь. Ха! Это история всей моей жизни. Слишком большой трус, чтобы быть трусом!»

Фини толкнул тяжелую створку деревянных ворот, которая для чувствительного уха Ваймса, скрипнула совсем как виселица. Сэм тяжело вздохнул и вошел внутрь. Все верно, это была конюшня, и от неё Ваймса пробрала дрожь. Вот они стоят: смертельные создания, кривоногие, ни пятнышка на шкуре, в их мордах есть что-то крысиное и фатальное в ногах. Такими ногами можно смело играть в горшкет. У каждой твари в пасти был пук сена, предположительно потому, что они им питались. Беспомощного Ваймса представили какому-то человеку, который, как оказалось, был о нем наслышан (как же! Важный полицейский!), и Фини расписывал в красках его заслуги и настаивал на том, что такой человек не может ехать ни на каком другом коне, только на самом резвом во всей конюшне.

В ответ им подвели двух жутковатых коней, и Фини благосклонно позволил Ваймсу забрать себе того, что покрупнее.

— Ну, давайте, сэр! Вперед, снова в седло, да? — с этими словами он отдал поводья в руки Сэма.

Пока Фини договаривался о цене, Ваймс почувствовал, как что-то потянуло его за штанину, и когда он посмотрел вниз, то увидел там улыбающееся лицо специального констебля на испытательном сроке Вонючки, который прошептал:

— Пробле-е-мы, коллега поли-си-сейски? Большой стыд, человек боится лошадь. И верно! Ненавистный лошадь чует страх. Взять меня с собой, поли-си-сейски, я исправить. Не бояться. Тебе нужен Вонючка, да? Ты нашел страшного гоблина? Страх, страх, страх! Но Вонючка сказать: «молчать гоб-гоблин! Этот человек не такой засранец, как другие. Так!»

Маленький покалеченный гоблин ещё сильнее понизил свой каркающий голос и добавил на пределе слуха Ваймса:

— Эй! Вонючка никому не рассказать, про чистильщик штанов поли-си-сейски и тот самый арба-лет! Мистер Ваймс? Нет расы более несчастной, и нет никого, кто бы побеспокоился о них, мистер Ваймс.

Эти слова ударили Сэма словно пощечина. Это сказал маленький уродец? Слышал ли их Ваймс на самом деле? Слова возникли словно из ниоткуда, и одновременно словно отовсюду. Сэм уставился на Вонючку, который весело скалил зубы и быстро спрятался под лошадью, поскольку на другой стороне конюшни дебаты лошадиных экспертов подошли к концу и переговоры завершились. Владелец поплевал на руку и Фини, против всех мер гигиены, ответил тем же, и они ударили по рукам. Потом деньги перекочевали в карманы другого владельца. Ваймс надеялся, что тот хотя бы иногда моет руки.

Вдруг перед Ваймсом, к собственному удивлению, лошадь опустилась на колени. Подобное Ваймс видел только в цирке, а прочие разинули рты, словно такого прежде вообще не видели.

Вонючка таинственным образом испарился, но как говаривал известный философ Ли Тин Видл: когда за тобой наблюдают, тебе либо нужно что-то сделать, либо, в худшем варианте, показать грудь. Поэтому Ваймс небрежно пошел в раскоряку со стороны крупа к голове лошади, прищелкнув языком, как он видел, делали конюхи, отдавая команды лошадям. Животное поднялось на ноги, аккуратно подняв Ваймса словно колыбель к удивлению пораженной кривоногой банды, разразившейся восторженными аплодисментами и криками вроде «классно, сэр!» и «здорово, как в цирке!», и к несчастью, с надувшимся от гордости за шефа Фини.

Глава 20

Было ещё светло, но поднялся сильный ветер. Ваймс позволил констеблю показывать дорогу легкой рысцой, которая действительно переносилась легко.

— Похоже, собирается дождь, командор, так что думаю, нам придется немного поспешить, чтобы добраться до владений Дудочника, а когда мы обогнем реку по отмели на перешейке Джонсона и окажемся на арбузном поле, перейдем на легкий галоп и как раз должны будем увидеть Фанни. Так, сэр?

Сэм сделал вид, что пару секунд соображает и прикидывает, как лучше будет проехать, и ответил:

— Ну, вроде да, Фини.

Вонючка, улыбаясь вновь, забрался на круп лошади и показал большой палец.

Фини натянул поводья:

— Отлично, сэр, тогда придется немного потерпеть!

Ваймсу потребовалось некоторое время, чтобы понять, что тот имеет в виду. Первым проехал Фини, потом раздался щелкающий звук и не стало ни Фини, ни лошади, только облако пыли. Вонючка скрипучим голосом заметил:

— Ну, держись, мистер Поли-си-сейски!

Тут же горизонт начал скакать перед глазами Ваймса. Каким-то образом галоп оказался лучше рыси, и Сэму удавалось каким-то образом распластаться на спине лошади, надеясь, что кто-то вместо него позаботится о том, что происходит вокруг. Похоже лошадью в данный момент управлял Вонючка.

Дорога, по которой они скакали, взбивая облака белой пыли, была довольно широкой. Потом она внезапно пошла вниз, а местность справа от Ваймса начала повышаться, и где-то за деревьями мелькнула река. Он уже знал, что это река, которая не видела смысла в подобной суете. В конце концов, она состоит из воды, а всем известно, что вода все помнит. Она знает в чем смысл: ты испаряешься, кружишь в небе в каком-нибудь облаке, пока нечто не организует все как надо, и потом ты выпадаешь в виде дождя вниз. И так все время. Так что спешить некуда. После твоего первого в жизни всплеска все остальное ты уже видел.

Так что река практически стояла. Даже Анк по сравнению с ней, казалось, быстрее, только от него воняло как от сточной канавы и его не болтало медленными волнами от берега до берега, как делала Старая мошенница, словно она была не уверена, что нужно делать со всей этой массой воды. Река извивалась как змея, следом за ней так же поступали её берега, следуя за в целом размеренной и неспешной местностью, в которой все росло и наливалось живительными соками.

Фини все равно не сбавлял темпа, а Ваймс просто вцепился в лошадь, надеясь, что у лошади хватит ума не свалиться в воду. Сэм продолжал лежать, распластавшись на её спине, пригибая голову, спасаясь от нижних веток деревьев, угрожавших выбить его из седла словно муху.

И кстати, о мухах. У реки, кажется, их был чуть ли не миллион. Сэм чувствовал, как они роятся в волосах, пока случайная ветка или лист не смахивала их прочь. Вероятность заметить «чудесную» лодку, и остаться при этом с целой головой равнялась практически нулю.

Вот наконец показалась надежда на отдых для занывшей спины Сэма — кусочек песчаного берега с валявшимися на нем бревнами топляка. Фини натянул поводья, останавливая лошадь. Ваймс постарался выпрямиться в седле, и как раз вовремя, пришлось спешиться.

— Отлично, командор! Вы прирожденный наездник! У меня отличные новости. Чувствуете запах?

Ваймс принюхался, вдохнув целую кучу мошек, и тут же почувствовал сильный дух фермы и коров.

— Висит в воздухе, верно? — уточнил Фини. — Это и есть запах двух-воловой лодки! Они ходят по большому прямо на ходу.

Ваймс взглянул на мутную воду и буркнул:

— Я не удивлен. — Удобный момент кое-что обсудить с парнишкой. Сэм прочистил горло и, собираясь с мыслями, уставился на глинистый склон. Волны накатывали на берег, и лошади нервно перетаптывались на месте.

— Фини, не знаю, во что мы влезем, когда попадем на лодку, понимаешь? Не знаю, сумею ли я все уладить или вытащить гоблинов и вернуть их домой, а может придется гнаться за лодкой до самого моря. Я знаю одно, я тут главный, понимаешь? Потому, что я уже привык к таким типам, которым не по душе, когда я встаю на их пути или даже просто живу.

— Да, сэр! — вступился Фини, — но я думаю…

Ваймс перебил его:

— Не знаю, с чем мы столкнемся, но подозреваю, что любой, кто попытается пробраться на борт лодки, даже с подобными парнокопытными на борту, вроде Фанни, будет считаться пиратом, поэтому я собираюсь отдать приказ и надеюсь, что ты выполнишь их точь в точь. Хорошо?

Какой-то момент казалось, что Фини возразит, но потом он просто кивнул в ответ, погладил лошадь и подождал, пока новая волна не отхлынет от берега. Молчание со стороны обычно столь разговорчивого человека встревожила Ваймса не на шутку.

— Ты чего-то ждешь, Фини?

Фини кивнул, ответив:

— Не хотел прерывать вас, командор, но как вы и говорили, вы тут главный, поэтому я жду, когда вы скажете то, что я хочу от вас услышать.

— Да? И чего же?

— Для начала, сэр, я бы хотел услышать как вы скажете, что пора ехать, и мы быстренько отсюда уберемся, потому что вода прибывает и скоро проснуться аллигаторы.

Ваймс огляделся. Одно из бревен, которые он так легкомысленно оставил без внимания, оказалось с лапами. Уже через секунду Сэм оказался на спине своей лошади, сжимая поводья в руке.

— Я так понимаю, что только что услышал приказ? — выкрикнул Фини, поспешивший повторить трюк Ваймса.

Сэм не сдерживал лошадь, пока не решил, что они выбрались достаточно высоко на берег, чтобы перестать интересовать любую жившую в реке живность, и только после этого дождался, пока его догонит Фини.

— Хорошо, старший констебль Апщот. Все равно, я тут главный, но готов согласиться, что ты располагаешь нужными сведениями о местных условиях. Это тебя устроит? Откуда взялась вся эта вода?

Она действительно прибывала. Когда они только вышли на берег для того, чтобы это определить понадобилась бы линейка, но теперь пляшущие друг поверх друга небольшие волны росли прямо на глазах. Вдобавок пошел небольшой дождь.

— С той стороны надвигается буря, — объяснил Фини, — но не волнуйтесь, сэр, если она станет сильной, это значит, что Фанни просто пришвартуется к берегу. В этом случае мы легко попадем на борт.

Дождь усилился, и Ваймс ответил:

— А что будет, если они решат плыть дальше? До заката ведь не далеко, верно?

— Ну, это-то, командор, не проблема. Не бойтесь! — весело выкрикнул Фини.

— Мы сможем их выследить. Вода до сюда не достанет. К тому же где бы Фани не находилась, у неё зажжены ходовые огни, красные такие. Кстати, они масляные. Так что не беспокойтесь. — Добавил Фини. — Если она на реке, сэр, мы её найдем, так или иначе. Раз так, то могу я спросить, сэр? Что мы будем с ней делать?

Ваймс и сам не знал что, но ни один офицер на свете не станет в этом признаваться, так что он ответил вопросом на вопрос:

— Мистер Фини, ты утверждал, что эта река тиха словно загородный пикник. Посмотри-ка туда! — Сэм ткнул на противоположный берег, где поднимавшаяся на глазах вода начала бурлить и собираться в водовороты.

— О! — сказал Фини: — В Старой мошеннице всегда полно разного мусора. По настоящему волноваться придется тогда, когда случится очушительный запор[289]. Они случаются крайне редко при благоприятном стечении обстоятельств, сэр. Но не беспокойтесь, такой капитан, как у Фанни, справится с любой опасностью. Кроме того, если погода на реке совсем испортится, то он просто не сможет править судном. На Старой мошеннице полным-полно мелей и порогов. Это было бы полным самоубийством, даже для такого великолепного лоцмана как мистер Глупотык!

Они ехали в полном молчании под звуки жуткого журчания и бульканья темной воды ниже по течению. Видно было уже едва-едва в грязно оранжевом закатном свете, разрезаемом нечастыми вспышками молний, за которыми следовали зубодробительные раскаты грома. В лесу по обе стороны реки озарялись деревья, а некоторые даже загорелись. «Хоть какая-то помощь рулевому», — решил Ваймс. Его одежда уже промокла от дождя. Он уточнил у Фини, и его выкрик выдал его уверенность, что ответ ему заранее не понравится:

— Кстати, парень, просто чтобы убить время, не расскажешь, что такое очушительный запор?

Часть ответа Фини утонула в громовом раскате, раздавшемся за его спиной, но в перерыве между звуками он сумел ответить:

— Это случайное событие, вызываемое бурей, когда ливневые потоки вызывают затор в узком месте долины, а мусор, смываемый дождем в одну сторону, собирается в кучу…

Непонятно откуда выбрался Вонючка и очутился верхом на голове лошади. Его тело слегка светилось голубоватым светом. Сэм протянул руку, и между телом гоблина и его пальцем проскочила крохотная молния. Ему это явление было знакомо:

— Огонь святого Ангуланта,[290] — воскликнул он, мысленно пожалев, что не может зажечь с его помощью последнюю оставшуюся сигару, даже если этот огонь считался дыханием утопленников.

Иногда доза никотина просто необходима.

Фини взирал на свечение с таким ужасом, что Ваймсу было даже жалко его прерывать. Но он все равно сказал:

— А у нас что стряслось, парень?

Словно угадав драматичность момента тут же полыхнула молния, осветив лицо Фини:

— Ну, командор, плотина из мусора будет продолжать расти и сбиваясь в одну массу, сдерживая набирающуюся воду, пока река не преодолеет преграду этой природной дамбы, безжалостно сметая все на своем пути по направлению к морю. Именно за это реку и называют «Старой мошенницей».

— О, ну разумеется, — буркнул Ваймс. — Знаешь, я простой городской парень, который ни черта не смыслит во всех этих вещах, но разве чертова куча мусора, которая потом несётся вниз, сметая и опрокидывая все на своем пути вплоть до моря, не является плохим явлением?

За их спинами послышался сильный треск и ещё одно дерево вспыхнуло огнем:

— Верно, сэр. Правда, вы пропустили слово «безжалостно», осторожно добавил Фини. — Думаю, нам нужно как можно скорее добраться до судна.

— Думаю, ты чертовски прав, парень. Я как раз хотел предложить…

Но за всех решил Вонючка, что бы он не предпринял, это был именно он, потому что лошади итак уже нервничали и были буквально на грани. В воздухе было столько влаги, что разница между рекой и берегом состояла только в том кто куда падает: вода на вас или вы в воду.

Дождь теперь лил стеной. Знаете, такой, что обычно вам кажется, будто он повсюду и льет со всех направлений, включая снизу вверх. Этой темной симфонии разрушения аккомпанировал шум вспенивающихся о берега волн.

Итак лошади были на грани, и направление в котором их понукали ехать, уже не имело значения — кругом была полная темнота, вода, холодный ужас и два красных глаза.

Именно Фини заметил их первыми, и в тот же момент Ваймс почувствовал запах. Он был густым, легко перебивал любые другие, и отчетливо говорил о страхе волов. Что удивительно, судно продолжало плыть по реке, не взирая на тот факт, что длинная флотилия прицепленных позади неё барж складывалась подобно ножу и моталась по реке словно хвост разъяренной кошки.

— Почему они не пристали к берегу? — крикнул Фини сквозь бурю. В его голосе послышалось отчаяние, но Ваймс уже спешился, схватил пахучий силуэт Вонючки и шлепнул лошадь ладонью по крупу. В конце концов, на свободе у неё больше шансов спастись, чем под седлом.

В этот момент его внутреннее зрение напомнило ему о Кумской долине. В тот день он чуть не погиб, когда вода затопила всю долину, протащив его через многочисленные известковые пещеры, швыряя его на стены, волоча по дну и ударяя о потолок, выбросив его, наконец, на кучу песка в темноте. И тьма стала его другом. Оказавшись в полной темноте, Ваймс обрел просветление и понял, что из страха и злости может быть выкован меч, а острое желание вновь прочесть ребенку книжку на ночь может стать щитом для израненного и умирающего отверженного, который потом станет пожимать руки королям.

В конце концов, что может быть страшного в том, чтобы спасти гоблинов, и кто знает, как много в утлой лодчонке, плывущей по бушующей опасной черной воде в темноту и грохочущую неизвестность, находится простых людей?

Сэм побежал вдоль хлюпающего берега, но не быстро. Вода затекала за шиворот. Нужно было подумать. Итак, рулевой знает реку, и наверняка знает свое судно. Значит, он мог в любое время пришвартоваться, верно? Он этого не сделал, но он ведь не полный идиот, верно? Потому что даже Ваймс, который был знаком с истинной природой реки всего пару часов, и тот видел, что ни один идиот не переживет на ней больше пары рейсов. Она была создана идеальной ловушкой для всяких недоумков.

С другой стороны, если ты не недоумок, то быть капитаном лодки с быками было здорово: тут тебе и престиж, и уважение, ответственность и стабильный заработок за стабильную работу, в дополнение к зависти всех мальчишек на каждой пристани вниз по течению. Как-то вечером Сибилла рассказывала ему об этом с большим энтузиазмом. Так почему же пребывая в столь выгодном положении капитан такой ценной лодки наверняка с ценным грузом на борту не стал пришвартовываться к берегу на ночь, которая обещала стать настоящим концом света и за что никто не стал бы его винить?

«Деньги? Нет, — решил Ваймс. — Эту реку называют Старой мошенницей, и деньги определенно не принесут большой пользы, если их обладатель утонет в этой мутной жиже». Кроме того, Ваймс знал подобных людей. Они гордецы, полностью самостоятельны и их невозможно подкупить. Такие не подвергнут свое судно опасности, даже если приставить нож к горлу…. но ведь по традиции на борту с ними всегда семья. Получается, что рулевой фактически правит своим домом, верно?

Так как поступит отчаявшийся капитан? Как он поступит, если к горлу его жены или ребенка будет приставлен нож? Что ему останется делать, кроме как плыть, положившись на весь свой жизненный опыт, чтобы сохранить им жизнь?

Значит на судне не один нежелательный гость, потому что в этом случае вы можете посадить судно на мель и тут же во время замешательства броситься на соперника, попытавшись его задушить голыми руками. Это сработало бы, если бы он не взял с собой приятеля. И вот вы стоите за штурвалом, молясь, надеясь и выжидая удачный момент, любой, и слушая грохот очушительного запора.

Фини трусил рядом и, пыхтя, спросил:

— Так что мы собираемся делать, сэр? Серьезно! Что будем делать?

Ваймс не стал пока отвечать. Дождь, бурлящая река и плывущие бревна — забот выше крыши, но Сэм ещё приглядывал краем глаза за баржами. Ему удалось уловить ритм, в котором они двигались змейкой, но он все время прерывался каким-нибудь топляком или движениями штурвала в рубке. Каждый раз, когда хвостовая баржа приближалась к берегу, был миг, всего лишь мгновение, когда можно было запрыгнуть на борт, если конечно тот, кто попытается полный болван.

Так что он прыгнул, и тут же понял, что за этим прыжком потребуется совершить ещё один, сохраняя ритм, иначе придется искупаться в реке. Но для того чтобы запрыгнуть на следующую баржу, подпрыгивающую на волнах и мотающуюся из стороны в сторону, нужно ещё ухитриться не оказаться между бортами соседних двадцати яти фунтовых барж, в момент их сближения, чтобы не получился бутерброд. Тут синяком не обойдешься. А Вонючка бежал впереди и виртуозно перепрыгивал с пируэтами. Ваймс понял намёк, приземлившись точно на следующей барже, и к его удивлению рядом оказался рассмеявшийся Фини, хотя для того, чтобы его услышать нужно было оказаться рядом.

— Отлично, сэр! Мы прыгали так детьми… каждый пацан… на крупные веселее всего…

После двух прыжков Ваймс остановился перевести дух. Судя по тому, что ему рассказывал Фини, судно было сухогрузом, большим и медлительным, но брало на борт любой груз. На этих баржах могло быть всё что угодно, но запаха гоблинов пока не чувствовалось, но впереди было ещё две баржи, а погода все ухудшалась.

В подтверждение его невеселых мыслей перед ним снова словно из ниоткуда возник Вонючка. И он по-прежнему слегка светился. Ваймсу пришлось нагнуться, чтобы спросить:

— Вонючка, где они?

Гоблин пукнул, как делают клоуны, для развлечения, а не в качестве облегчения. Со счастливым видом он прокаркал в ответ: — Первая баржа! Просто попасть! Просто кормить!

Ваймс смерил взглядом расстояние от Фанни до первой баржи. Должен же там быть какой-то трап? Как-то ведь команда должна попадать на баржу. Сэм повернулся к освещенную очередной вспышкой Фини, с которого ручьем текла вода:

— Сколько человек команды, как думаешь?

Даже вблизи Фини пришлось кричать в ответ:

— Скорее всего внизу в хлеву двое мужчин, либо мужчина с мальчишкой. Должен быть ещё механик, суперкарго[291] или первый помощник! Иногда, если жена капитана не желает готовить на всех, есть кок, хотя чаще всего отсутствует, и ещё пара парнишек на подхвате типа учеников — в основном вперед смотрящие и портовые крысы.

— И это все? Никакой охраны?

— Нет, сэр. Мы же не в открытом море!

Баржи столкнулись вместе, взметнув вверх фонтан воды, который наполнил сапоги Ваймса до краев. Не было смысла их снимать, чтобы вылить, но Сэм сумел прорычать сквозь шум бури:

— У меня для тебя новость, парень. Вода прибывает.

Он настроился на прыжок на следующую баржу и попутно удивился: и все-таки, где же все люди? Не хотят же они все умереть? Сэм выждал момент чтобы снова прыгнуть на приближающуюся баржу, но на сей раз завалился на спину, как раз вовремя чтобы увидеть как его меч позорно булькнул в штормовую реку. Выругавшись, и покачиваясь, чтобы сохранить равновесие, он дождался следующего шанса и на сей раз преуспел.

Приземляясь, он подскользнулся и едва не оказался между сталкивающимися бортами, но сумел упасть вперед, провалившись за занавес, столкнувшись лицом к лицу с каким-то незнакомцем, который вскричал: — Пожалуйста, не надо! Не убивайте меня! Я сложный фермер-птицевод! У меня нет оружия! Мне даже кур не нравится убивать!

Ваймсу удалось остановиться, обхватив толстячка руками, что вызвало ещё один вопль, пока Сэм не закрыл его рот рукой, процедив на ухо:

— Полиция, сэр. Прошу прощения за недоразумение, сэр, но объясните — кто вы, ко всем чертям, такой и что здесь происходит? Давайте выкладывайте, время дорого.

Он подтолкнул толстячка вглубь темной баржи к знакомому запаху, который подсказал Сэму: каким бы сложным на самом деле ни был фермер, но на счет кур он не соврал. В кудахтавшей, покрытой перьями и птичьим пухом тьме стояли клетки, а так же запах, подсказавший Сэму, что куры, в большую часть времени стоические создания, в данный момент времени были очень напуганы.

Смутный силуэт толстячка спросил:

— Полиция? Здесь? Протри глаза, парень! Ты что, решил, что ты треклятый командор Ваймс?

Баржу сильно качнуло и откуда-то свреху из темноты выкатилось яйцо и упало прямо на лицо Сэма. Он утерся или точнее размазал его по лицу и ответил: — Ну и ну, сэр. А вам, что, часто везет?

Имя его было фальшь. А полностью Фальшь Хвала и Спасение, а когда ваше имя Ложь, то неизбежно приходится объясняться почему так, даже если неминуемая смерть не только заглядывает вам в глаза, но и в другие места, включая обе штанины:

— Видите ли, сэр, моя семья приехала из Клатча, и наше фамильное имя было Фаласса,[292] но разумеется, со временем люди стали неверно произносить нашу фамилию через…

Ваймс прервал его, поскольку это была более воспитанная альтернатива тычка под дых:

— Прошу вас, мистер Фальшь, не могли бы вы рассказать, что случилось на Фанни?

— О, боже! Это было ужасно! В самом деле, чистый ужас! Все кричали и вопили, и я уверен, что слышал женский крик! А теперь мы несемся, задевая берега или что-то в этом роде, судя по звуку. А тут ещё эта буря, сэр, и, я уверен, ещё пару минут, и мы все пойдем ко дну как пить дать!

— И вы не выглядывали посмотреть, мистер Фальшь?

Мужчина испугался:

— Командор! Я же развожу сложных кур, сэр, очень сложных кур. Я ничего не смыслю в драках. Куры же не дерутся! Мне правда жаль, сэр, а что бы я сделал, если бы что-то заметил? А если бы я их заметил, то я уверен, сир, они бы тоже меня заметили. Поэтому я решил, раз эти люди живы, сэр, а другие, возможно, умерли, и те, первые, скорее всего ответственны за их смерть, то я тут же постарался, чтобы они наверняка меня не заметили, сэр, если вы уловили мою мысль. Кроме того, у меня нет оружия, слабые легкие и плоскостопие. Кстати, я до сих пор жив.

В его словах была своя неоспоримая логика, поэтому Сэм ответил:

— Не беспокойтесь, мистер Фальшь, думаю у вас и без того много забот со сложными курами. Значит, совсем-совсем нет оружия?

— Очень жаль вас разочаровывать, командор, но я слабый человек. Все, что я смог, это дотащить свой ящик с инструментами.

Ваймс и глазом не моргнул:

— Да? Ящик, говорите? С инструментами?

Мистер Фальшь вслед за баржей брякнулся о борт, и ответил:

— Ну, да. Если мы сумеем живыми добраться до Квирма, у меня там участок, то придется сделать около сотни новых клеток для кур. А если хочешь, чтобы дело было сделано качественно, нужно все делать самому, так?

— Вот слова настоящего знатока, — сказал Ваймс, когда они вместе шарахнулись о борт, когда баржа вновь с чем-то столкнулась: — А можно, я взгляну на ваш ящик?

В симфонии мира случаются моменты, когда звуковой калейдоскоп громов, молний, треска столкновений и крика вдруг сливается в одно громкое «Аллилуйя»! И в глазах командора Сэма Ваймса содержание невинно выглядевшего ящика для инструментов птицевода, в котором не было ничего кроме изделий из простого железа, стали и дерева, тем не менее, сверкнуло словно небесное воинство. Кувалда, молотки, о, Бог мой, пила!

Тут даже был большой коловорот! Что бы с подобными игрушками мог натворить Вилликинс? Ал-ли-лу-йя!

О, тут у нас фомка! Ваймс взвесил её в руке, и почувствовал, как в нем просыпается дух улицы. Значит, фермер-птицевод слышал женский крик… Ваймс обернулся на звук отдернутого брезента, и внутрь вместе с фонтаном брызг ввалился Фини.

— Знаю, командор, вы не давали сигнал следовать за собой, но я решил, что будет лучше, если я предупрежу, что вода спадает.

Ваймс заметил, что мистер Фальшь закрыл глаза и застонал. Сэм повернулся к Фини и ответил:

— Ну и что? Это же хороший знак, верно? Вода? Она ведь спадает?

— А вот и нет, сэр! — выпалил Фини. — Дело в том, что дождь льет все сильнее, а вода спадает. Это значит, что впереди нас скопилось достаточно разного топляка, камней, ила и прочего мусора, которые превратились в дамбу и это удерживает воду, которой становится все больше и больше, и которая разливается в стороны, и в то же время она собирается позади нас. Понимаете, что это значит?

Ваймс догадался:

— Очушительный запор?

Фини кивнул:

— Очушительно верное предположение. У нас только два выхода. Что выбираете, сэр: умереть на реке или под ней? Какие будут приказы?

Баржу сотряс новый удар, и Ваймс уставился в темноту. В этом ужасном полумраке некто умелый справился и не позволил судну утонуть. Раздался женский крик, и Ваймс сжал фомку. Не раздумывая, он выхватил из ящика с инструментами кувалду и протянул её Фини.

— Держи-ка, парень. Знаю, у тебя есть твоя официальная растопка для костра, но дело может стать более личным. Считай это ужасной алгеброй необходимости, и старайся не попасть в меня.

Фини на этот раз более взвинченно спросил в ответ:

— Что мы будем делать, командор?

Ваймс прикрыл на мгновение глаза и ответил:

— Все, что потребуется!

Едва Ваймс выглянул наружу, как ветер подхватил брезент и унес его за реку, оставив фермера со сложными курами сидеть в надежде и на горе разбитых яиц. Копы очутились в ночной темноте, их тени принялись плясать в такт вспышкам молний. Как капитан может править лодкой при такой погоде?

Может на носу судна стоят мощные фары? Но даже они бы не справились с подобной погодой и ничего не было бы видно, кроме темноты. Было ещё одно подозрение, с каждым бамс и бумс, Ваймсу все сильнее казалось, что у Фанни крупные неприятности. Сэм хорошо слышал всплески ходовых колес как ровный гул в общей какофонии звуков, постоянный и успокаивающий. Значит в мире сохранился некий порядок, и все таки, как капитану удается справляться со всем этим хаосом? Как он может править судном, если ни черта ни видно?

Фини кратко объяснил, и Ваймс абсолютно не поверил своим ушам:

— Все верно, сэр! Он просто очень хорошо знает реку, каждый ветерок, а так же текущую скорость, кроме того у него в запасе есть секундомер и песочные часы. Когда нужно, он их переворачивает. Да, он порой чиркает берега бортами старушки Фанни, но она очень крепкая.

Они вместе перепрыгнули на последнюю баржу и обнаружили на ней запертую надстройку. Но, как говорится, против лома нет приема. За дверью оказались гоблины, все до единого связанные по рукам и ногам, сваленные в одну кучу словно капуста. Их было несколько сотен. Ошарашенный Ваймс оглянулся на Вонючку, который как по волшебству оказался за спиной.

— Ну ладно, дружок, они на тебе. Мы их, конечно, освободим, но мне бы не помешало чуточку уверенности в том, что на меня не нападут разъяренные гоблины, стараясь проверить, в какую сторону моя голова откручивается лучше — вправо или влево. Понятно?

Вонючка итак был худющим как скелет, а когда пожал плечами показался ещё тоньше. Он махнул в сторону стонущей кучи собратьев и ответил:

— Сильно больны, голодны и мышцы затекли… — Вонючка получше рассмотрел гоблина, лежавшего сверху кучи и потыкал его: — и сильно мертв, чтобы гнаться, мистер поли-си-сей-ски. Ха! Дай еда, дай вода и тогда они гнаться. Ага. Они гнаться как угорелый, точно! Я с ними говорить! Я сказать им, вы по-ли-си-сей-ски, большая задница, ага, но добрый задница. Я сказать им, вы бить его, я бить вас, потому что я сейчас по-ли-си-сей-ски. Особенный по-ли-си-сей-ски Вонючка!

Ваймс решил, что в сложившихся обстоятельствах это самое подходящее заверение. Фини как раз сумел приподнять крышку огромной бочки, несколько из них перекатывались по палубе. Тут же по всей барже разнеслось страшное зловоние, и констебль отшатнулся, закрыв рукой рот.

Вонючка же весело принюхался:

— Гром небесный! Индюшачьи потроха! Пища богов! Гадско-гибельное плаванье, но жрачка отменная!

Ваймс уставился на гоблина. «Ну ладно, — решил он, — он постоянно ошивался рядом с людьми, так что нахватался словечек, но что-то он уж очень сообразителен. Может миссис Бидл и ему преподала пару уроков? Или же он какой-нибудь оккультный путешественник из другого измерения, который развлекается за счет трудяги копа».

Что с ним случалось не впервые.

Фини уже резал веревки пленников, и Сэм постарался помочь ему побыстрее освободить как можно больше гоблинов. Сейчас было не до гигиены и даже не до упоминания подобных слов, хотя уже спустя час, проведенный под дождем в буре на Старой мошеннице, эти слова все равно не имели смысла. Падая и поднимаясь снова, они стащили по скользкой палубе вниз одну из бочек с птичьими потрохами, выплеснули воду из обнаруженного Фини корыта, и опрокинули в него бочку. Гоблины стали оживать. По большей части.

Баржа снова ударилась о берег, и уворачиваясь от копошащихся гоблинов, Ваймс схватился за поручень. Половина баржи оказалась уставлена бочками, в которых, судя по запаху, были отнюдь не розы. Ваймс встал на качающуюся палубу:

— Думаю, все это рассчитано не просто на короткое путешествие к морю. Здесь этих бочек столько, что этим голодным дьяволам не съесть и за неделю. Кто-то решил отправиться в дальнее путешествие! Ну и ну.

Баржа во что-то врезалась, и, судя по звону разбившегося стекла, это что-то разбилось. Фини выпрямился, держась за веревку, и отряхиваясь от птичьих потрохов:

— В плаванье, сэр, не в путешествие. Все это барахло не нужно, если вы собираетесь путешествовать по земле. Думаю, они собрались куда-то очень далеко.

— Думаешь, там будет веселый отпуск на море, с загаром и купанием?

— Нет, сэр, — ответил Фини, — да им бы и не понравилось, будь все так, как вы говорите. Гоблины любят темноту.

Ваймс хлопнул его по плечу:

— Ну ладно, старший констебль Апшот. Не бей тех, кто сдается, если только он не бросил оружие, и будь на чеку — вдруг у него где-нибудь спрятано запасное. Если сомневаешься — вырубай его нафиг. Ты знаешь как это сделать. Просто используй старый-добрый Банг-сак-клинг-бак. Лады?

— Хорошо, сэр. Правда это рецепт для чистки обуви, сэр, но я обязательно учту.

Ваймс повернулся к Вонючке, который уже выглядел несколько располневшим, чем обычно:

— Вонючка, я понятия не имею, как дальше пойдет дело. Вижу, что твои сородичи вроде ожили, так что есть шанс, что вам придется немного искупаться и поплавать, или всем утонуть, не могу ничего твердо обещать. Ну, Фини, двинули.

Вблизи Чудесная Фанни казалась большой, раскачивающейся и скрипучей лоханью, полускрытой за пеленой летящих навстречу ветвей и листьев. Если не считать шума бури и грохота механизмов, на ней было тихо.

— Так, — тихо сказал Фини. — Нам лучше пробраться через ворота быков на корме, сэр. Вы бы назвали это «черным ходом», сэр. Туда будет не так сложно допрыгнуть, и под рукой достаточно поручней, так как туда часто выходит суперкарго проверить груз и баржи. Видите те двойные чуть покосившиеся ворота? Это они и есть.

Там вдоль пандуса может быть груз, так как суперкарго не упустит возможность взять на борт ещё что-то, чем можно заставить палубу, а потом мы проберемся на мидель…

— Это должно значить середину корабля? — уточнил Ваймс.

Фини улыбнулся в ответ:

— Верно, сэр, и будьте начеку, потому что там куча разных механизмов. Вы сами увидите, что я имею в виду. Один неверный шаг и можно угодить между шестерней или на рога быку, то и другое неприятно. Там шумно, душно и опасно, так что будь я бандитом, напавшим на это судно, то ни за что туда бы не сунулся.

«А я наоборот, — подумал Ваймс. — Наш мистер Стрэтфорд настоящий маньяк с суицидальными наклонностями. Зачем? Груз может оказаться очень далеко позади, пока кто-нибудь его спохватится. Наш друг мистер Стрэтфорд работает на лорда Ржава, а все Ржавы верят, что мир вращается вокруг них. Они куда-то отправили гоблинов, но хотят чтобы они выжили — зачем?»

Сотрясение от нового столкновения с берегом бросило его из стороны в сторону.

— Я думаю, что там мы найдем кое-кого, кто внимательно присматривает за командой, на случай, если они решат сорвать работу, сунув гаечный ключ в механизмы.

— О, очень разумно, сэр, очень. Там должно быть светло, в целях безопасности, но ламп немного и все с защитными колпаками, чтобы…

Фини запнулся, так что Ваймс закончил за него:

— Наверное, из-за пожаров? Ни разу не видел механика, который бы не насовал повсюду смазки.

— О, дело не только в смазке, сэр, но и в животных. Они выделяют газ. И если стекло треснет, то стрясется несчастье. Два года тому назад «Славную Пегги» смело с реки как раз по этой причине.

— Они, что, здесь едят Ханг-сак-бат-док с турнепсом на закуску?

— Вовсе нет, сэр, насколько мне известно, зато кухня Бангбангдука здесь на лодках в большом почете. Это верно. Все равно, дальше будет капитанская каюта, спальная каюта и рубка рулевого, которую ни с чем не перепутаешь — в ней большие окна. И это ещё одна причина, чтобы атаковать с тыла.

Для разнообразия этот прыжок вышел простым, и много удобных поручней. Ваймс даже не стал переживать, что их могли обнаружить. Палуба Фанни заскрипела под ногами, и он направился к миделю, или как там на самом деле зовется эта хреновина на самом деле. Палуба все равно скрипела и сразу везде, и не только скрипела, а даже стонала. Лодка была такой шумной, что внезапная тишина могла насторожить. «Значит, мне нужно искать кого-то, кто похож на обычного парня, — подумал Сэм, — пока он не становится похожим на убийцу. Что же, выглядит предельно просто».

Ваймс краем глаза заметил огромные быстро вращающиеся колеса по обеим бортам и бегущие туда и обратно над головой большие цепи, и ещё, прямо наверху, на верхней площадке лестницы, того, кто не должен был тут находиться… а именно женщину с маленькой девочкой, которая цеплялась за её юбку. Они были нетуго привязаны к скрипящей балке, а крохотная масляная лампа над их головой держала их в центре круга света. Именно поэтому тут находился ещё кое-кто, сидевший на табурете чуть в стороне с заряженным арбалетом на коленях.

И вот какая загадка — к его ногам были привязаны веревки. Одна из них была протянута по палубе и спускалась в люк, где, похоже, судя по запаху фермы и жаре, находилось воловое отделение и загон для быков, который Ваймс только что обошел. Вторая протянулась прямо к рубке рулевого.

Женщина его заметила и немедленно сжала девочку и медленно поднесла палец к губам. Сэм надеялся, что человек на табурете этого не заметил, и не стал надеяться, что женщина поняла, что он явился сюда ради её спасения, а не для того, чтобы добавить ей больше неприятностей. Это не обязательно, но лучше, если окажется, что леди хорошо соображает. Сэм поднял руку, останавливая Фини, но парень точно был будущим капитаном и не сдвинулся с места. Как и Ваймс, он превратился в наблюдателя. Сэм следил за развитием событий, и позволил тьме вмешаться, чтобы оценить ситуацию её собственным путем. Это не была Призываемая Тьма, по крайней мере, он на это надеялся. Это была его собственная человеческая тьма, внутренний враг, который знал каждую его мысль. Которому было известно, что каждый раз, когда командор Ваймс тащил какого-нибудь отвратительного и изобретательного убийцу на справедливый и мудрый суд, был и другой Ваймс, призрачный, который изо всех сил хотел порубить эту тварь на кусочки. К сожалению, с каждым разом сдерживать это становилось все труднее, и оставалось только гадать, когда тьма сломает свои преграды и возьмет свое… тогда все барьеры, цепи, замки и двери в его голове исчезнут, а он и не узнает.

Прямо сейчас, наблюдая за испуганным ребенком, он испугался, что этот час пришел. Возможно, тьму сдерживало только присутствие Фини. Сэм боролся с острым желанием лишить палача его доллара за рывок, трех пенсов за веревку и шести пенсов на пиво. Убить легко, но это непросто, когда за тобой следит молодой коп, считающий тебя лучшим человеком на свете. Дома ребята из Стражи и родные стеной окружали Сэма словно стеной. Там хороший парень оставался хорошим, потому что не хотел, чтобы кто-то видел в нем плохого. Он не хотел осрамиться при всех. Он не хотел стать тьмой.

А сейчас арбалет был нацелен на двух заложников, и его обладателю, без сомнения, было приказано стрелять, если он почувствует, что одна из веревок дернулась. Но станет ли он стрелять? Для того, чтобы нажать на спуск, душе нужно некоторое время провести во тьме, чтобы зачерстветь. Но бывает и так, что рождаются такие, кто является олицетворением самой тьмы на двух ногах. Может он из таких? Даже если это не так, не запаникует ли он? Насколько легко поддается спусковой крючок? Может ли он сработать от случайного сотрясения?

Снаружи бушевала буря. И не важно, поднимается или нет вода, учитывая, сколько всего неприятного уже случилось. За ним уголком глаза следила женщина. Что ж, каждая секунда на счету… Тщательно выверяя каждый шаг, словно за грохотом грома можно было их услышать, Ваймс подкрался к ничего не подозревающему стражу, сомкнул руки на его шее и резко дернул. Стрела вонзилась в потолок.

— Не хочу, чтобы кто-то пострадал, — постарался дружеским тоном сказать Ваймс, но добавил: — Если подумываешь о том, чтобы дернуть веревку, парень, то должен сказать, что задохнешься скорее, чем я устану. Старший констебль Апшот, подберите оружие и свяжите этому джентльмену ноги. Можешь оставить его оружие себе. Я знаю, тебе оно понравится.

Должно быть он слегка ослабил хватку, потому что пленнику удалось прохрипеть:

— Я не хотел никого убивать, сэр! Пожалуйста! Они вручили мне арбалет и приказали стрелять, если лодка остановится или веревка дернется. Думаете, я на такое способен, сэр? Действительно, сэр? Я просто сидел здесь на случай, если они сюда явятся. Пожалуйста, сэр, я ни за что бы так не поступил! Это все Стрэтфорд, сэр, он совсем ту-ту, сэр, проклятый убийца!

Послышался треск и все судно вздрогнуло. Должно быть капитана подвел его секундомер.

— Так как ваше имя, мистер?

— Эдди, сэр! Эдди Педантичный. Я просто портовый воришка, сэр. — Парень дрожал. Ваймс видел, как у него трясутся руки. Сэм повернулся к женщине с ребенком, которой помогал Фини, помахал рукой в которой был зажат тщательно спрятанный до этой минуты значок: — Мадам, меня зовут командор Ваймс. Стража Анк-Морпорка. Этот человек причинил вам или вашей дочери какой-нибудь вред?

Женщина даже не сдвинулась с места. Она напомнила Сэму Сибиллу в молодости: собранная и спокойная, и скорее станет драться, чем кричать, но не станет драться, пока не будет полностью готова.

— Они обтяпали все довольно лихо, командор, пока я укладывала Грейс спать. Ублюдки пробрались к нам на корабль под видом владельцев груза, и вели себя мирно, пока мой муж не сказал, что погода ухудшается. Я была на кухне, услышала крики, а потом нас отвели сюда. Я бы, сэр, обрадовалась, если бы вы переубивали всех этих головорезов, но в реальной жизни редко выпадают подобные подарки. Что до конкретно этого бандита, он мог бы вести себя и менее вежливо, так что несмотря на то, что мне бы хотелось, чтобы вы выкинули его за борт, я не стану возражать, если при этом вы откажетесь привязать к его ноге камень.

Фини рассмеялся:

— Ничего привязывать и не понадобится, мэм! У реки сегодня вечеринка, и мы все приглашены в гости! Я приличный пловец, но даже думать не хочу о том, что творится за бортом, не то, что переплыть это.

Ваймс взял господина Педантичного и заглянул в его глаза. Спустя мгновение он сказал:

— Нет, я точно знаю, как выглядит взгляд убийцы. Но это не означает, что ты не пират, так что мы будем присматривать за тобой. Так что не рыпайся. Я тебе доверяю, но если я ошибаюсь, то тебя спасут только боги.

Педантичный открыл рот, собираясь ответить, но Ваймс быстро добавил:

— Ты можешь облегчить себе жизнь, а возможно и продлить. Мистер Педантичный, если расскажешь, сколько сколько твоих приятелей на борту Фанни.

— Понятия не имею, сэр. Не знаю, кто остался жив, понятно?

Ваймс перевел взгляд на женщину, и лодка накренилась. Это было странное чувство, словно Сэм на мгновение стал абсолютно невесомым. Позади, в стороне помещения для животных, показалось какое-то движение среди движущихся колес. Когда равновесие восстановилось, Сэм сумел сказать:

— Значит, я так понимаю, что вы миссис Глупотык, мадам?

Она кивнула:

— Верно, командор. Она самая, — девчушка вцепилась в неё сильнее. — Я знаю, что мой муж до сих пор жив, поскольку живы все мы… пока что. — Она замолчала, когда очередная волна приподняла все судно целиком, а когда Фанни рухнула со всплеском и громким шлепком вниз, за которым последовал длинный рев озверевших быков, и короткий вскрик.

Глава 21

Ваймс, Фини и Педантичный поднялись с палубы. Миссис Глупотык с дочерью к общему удивлению остались на ногах, но на лице женщины застыла угрюмая улыбка:

— Должна заявить, то, что вы слышали наверняка означало гибель одного из пиратов. Это означает, что все остальные в воловом отделении живы. Знаете почему я так думаю? Тот человек совершенно точно не подпрыгнул вовремя. Все эти подъемы и падения на волне мне не почем: где-то там за нашими спинами растет такой очушительный запор, что расходящиеся от него волны, проносящиеся мимо нас на бешеной скорости, как вы видели, резко поднимают уровень воды, а когда пройдет, он снова опускается. Так что нужно чувствовать этот ритм и танцевать ему в такт. Потому что если вы не танцуете с ним, то скоро с вами станцует дьявол. Когда началась заварушка, вниз спустился человек с арбалетом. Судя по звуку, он не был знаком с танцем. Думаю, когда он оказался на палубе, бедняжка, его подмял Десятигалонный Чарли. Он погонщик быков, и бьет только раз, второго уже не требуется, — добавила миссис Глупотык удовлетворенно, словно сообщила, что за окном дождь. — Если кто-то хочет что-то стащить с нашей лодки, ему следует приготовиться к определенным неприятностям.

«А я-то думал, что в городе живут самые крутые ребята», — подумал Ваймс. Он отметил, что Фини уже благоразумно вооружился конфискованным арбалетом, и ответил женщине: — Я собираюсь вниз, миссис Глупотык, чтобы в этом убедиться. Как вы думаете, сколько всего ещё пиратов?

— К нам на борт поднялось четверо под видом владельцев груза. — Она принялась загибать пальцы:

— Мистер Гаррисон, наш суперкарго, справился с одним из них, но другой, настоящий дьявол, пырнул его. Я точно знаю, что один из них спустился вниз в воловье отделение, а другой помог этому ублюдку связать нас веревками, на случай, если кто-то решит выкинуть что-нибудь, мы оставались заложниками. Потом он отправился в рулевую рубку. Мне сказали, что с нами ничего не случится, если мой муж доставит груз в Квирм. — Девочка с неподвижным лицом вновь вцепилась в её юбку. — Лично я не верила ни единому слову, но пока что он и пальцем не тронул моего мужа. Ему нужно считать, все время считать. Мой муж хорошо слышит Старую мошенницу, и отлично помнит каждый поворот. Он пытается предугадать, что выкинут шестьдесят миль смертоносных вод. Если он погибнет, река победит, а мы…

— Фини, пожалуйста, держи арбалет направленным в сторону этого джентльмена. Хорошо? — попросил Ваймс. — И если он только дернется, даже пошевелит пальцем, чтобы высморкаться, даю тебе разрешение прострелить ему какое-нибудь очень неприятное место.

Сэм направился к лестнице и кивнул Фини с миссис Глупотык, поднял палец и добавил:

— Через минуту вернусь. — С этими словами он скрылся внутри жаркого и шумного сердца Чудесной Фанни. «Снова билльярд, — подумал Ваймс. — Бьешь по шарам, пока есть что ударить кием.

Он почувствовал давление на стопы ног, когда судно вновь начало подниматься, и подпрыгнул, легко приземлившись на палубу, едва Фанни шлепнулось о воду.

Прямо перед ним оказался человек, взглянув на которого даже Вилликинс подумал дважды, прежде чем связываться:

— Вы, случайной, не Десятигалонный Тед? Меня прислала миссис Глупотык. Меня зовут командор Ваймс, Стража Анк-Морпорка!

Человек с рожей тролля и подходящим туловищем ответил:

— Наслышан. Думал, вы уже умерли.

— Я всегда так выгляжу к концу плаванья, мистер Десятигалонный, — откликнулся Ваймс. Затем ткнув пальцем в валявшееся на палубе тело, спросил: — Что это с ним стряслось?

— Да сдох видимо, — ухмыльнулся Десятигалонный Тед. — Ни разу ещё не видел, чтобы кто-то подавился собственным носом.

Внутри шумно из-за недовольных быков и жуткого грохота нагруженных шестерней. Ваймс крикнул:

— У него был арбалет?

Десятигалонный Тед кивнул и снял упомянутое оружие с гвоздя на стене. Каждый палец на его руках был толщиной с запястье Сэма.

— Я бы отправился с вами, мистер, но мы все трое нужны здесь. — Он сплюнул на пол. — Все равно нет никакой надежды. Треклятый очушительный запор прямо за нами. Так, что увидимся в ином мире, коп!

Ваймс кивнул в ответ, смерил взглядом арбалет, прикинул кое-что в уме и, полностью удовлетворенный, выбрался наверх.

Ваймс оглядел немногих, оставшихся на Чудесной Фанни, людей, кто не поливал исходящие паром спины быков и не боровшихся за сохранение лодки на плаву в виде единого целого. Он был совершенно уверен, что удары в корпус участились, и совершенно точно, если в очушительном запоре появится дыра достаточного размера, его весь смоет.

Нахлынула очередная волна, и все присутствующие в каюте, кроме свалившегося Педантичного, разом подпрыгнули.

Ваймс под громкий «ох!» Фини приблизился к вздрогнувшему Педантичному, который отчетливо понял, что выиграл первое место в конкурсе «кто первым ухнет за борт». Второй «ох!» Фини раздался, когда Ваймс протянул молодому пирату только что полученный арбалет со словами:

— Я же говорил, старший констебль, что легко узнаю убийц. Я уверен, что наш мистер Педантичный рвется доказать, что он полностью перевоспитался и встал на сторону добра, что позволит представить его в суде в лучшем свете, а мне нужен кто-то, кто прикроет спину. Разве я не прав, мистер Педантичный?

Молодой пират энергично закивал.

Ваймс добавил:

— А тебе Фини я поручаю оставаться здесь и присматривать за нашими дамами, пока я выясняю, кто ещё остался на этом корыте. Сейчас я не совсем уверен, кто жив, а кто мертв.

— Фанни не корыто, командор, — едко заметила миссис Глупотык, — но на сей раз я вас прощаю.

Ваймс отдал ей часть. И снова все вместе подпрыгнули, кроме Педантичного, который как идиот грохнулся.

Ваймс направился к трапу:

— Я так понимаю, мистер Педантичный, с рулевым остался Стрэтфорд?

Пронеслась новая волна, на этот раз крупнее, и Педантичный сильно ударился. Ему удалось выдавить:

— И он про вас наслышан. Знаете, как это бывает. И он намерен добраться до моря прежде, чем вы доберетесь до него. Кстати, он-то уж точно убийца! Безжалостный. Не давайте ему ни шанса, сэр, умоляю! И прикончите его побыстрее! — Воздух был наэлектризован. Каждая металлическая деталь тряслась и звенела. — Говорят, запор вот-вот прорвет.

— Спасибо за предупреждение, мистер Педантичный. Вы кажетесь рассудительным молодым человеком, и я обязательно замолвлю за вас словечко кому следует.

На встревоженном лице молодого человека появилась улыбка:

— Вы тот самый знаменитый командор Ваймс, сэр! Для меня большая честь охранять ваш тыл!

К рулевой рубке вело исключительно большое число ступеней. Капитан чувствовал себя настоящим королем, и правил судном с высокого «престола», словно монарх всего сумевшего выжить на реке, даже если как сейчас, в дорогие стекла барабанил ливень, словно находя столь большие их размеры оскорбительным для неба. Ваймс быстро проник внутрь. Кричать, учитывая то, что буря заглушала все звуки, было бесполезно, тем не менее, всегда важно иметь возможность подтвердить, что вы говорили: — Командор Ваймс, Стража Анк-Морпорка! Действую по закону необходимости! — Такого закона не существовало в природе, но он дал себе зарок, что, черт возьми, он добьется принятия подобного закона, как только вернется обратно, даже если бы ему пришлось взывать к помощи всего света. Защитник закона должен иметь про запас хотя бы такой фиговый листок, чтобы заткнуть им глотки юристов.

Он заметил затылок мистера Глупотыка в капитанской фуражке. Рулевой не обратил на Сэма никакого внимания, а стоявший на коленях молодой человек, взирал на Ваймса в штанинопромочительном испуге. Меч, который он сжимал в руке, с грохотом упал на палубу.

Педантичный переминался с ноги на ногу.

— Будьте с ним на чеку, командор! У него всегда есть пара тузов в рукаве!

Ваймс пропустил это замечание мимо ушей и осторожно обыскал юношу, выудив один короткий нож, который можно найти у любого портового воришки. Сэм воспользовался им, чтобы отрезать кусок бечевки и связать вместе запястья пленника за спиной.

— А теперь, мистер Стретфорд, отправляемся вниз. Хотя, если вы решите искупаться, я не стану вам мешать.

В этот момент у юноши впервые прорезался голос:

— Меня зовут не Стретфорд, сэр. — Едва не плачущим тоном заявил он: — Я — Жатик Макинтайр. А Стретфорд с арбалетом у вас за спиной, сэр.

Человек, ранее известный как мистер Педантичный, улыбнулся обернувшемуся Сэму:

— Ой, ой, ой, сам великий командор Ваймс! Будь я проклят, если ты не туп, как куча конского навоза! Значит, сумеешь отличить убийцу по взгляду, да? Что ж, насколько помню, я прикончил около шестнадцати человек, не считая гоблинов. Но их-то без счета.

Стретфорд подмигнул Ваймсу и рассмеялся:

— Может я просто молодо выгляжу, что скажете? Кому какое дело до треклятых гоблинов, а? О, подумаешь, они умеют говорить! Знали бы вы, как эти ублюдки умеют врать! — Наконечник стрелы на арбалете в руках Стретфорда гипнотически ходил из стороны в сторону.

— Но все-таки мне любопытно. Понимаете, вы мне не нравитесь, и очевидно как день, что я вас застрелю, но сперва сделайте одолжение, ответьте, что же вы увидели в моих глазах?

Жатик воспользовался возможностью и отчаянно бросился по ступеням вниз. Ваймс пожал плечами и ответил:

— Увидел убитую девушку-гоблина. И как же она солгала? Не извольте сомневаться, мистер Стретфорд, я наверняка узнаю убийцу по глазам, потому что я заглядывал в них много раз. А если мне потребуется напоминание, я посмотрюсь в зеркало, когда буду бриться. Я совершенно точно узнал ваш взгляд, мистер Стретфорд, и мне было интересно посмотреть, что вы предпримете. Хотя теперь я начинаю думать, что давать вам арбалет было не очень разумно. Может я и вправду глуп, предлагая вам возможность немедленно сдаться, и второго шанса не будет.

Стретфорд слушал с открытым ртом, и потом ответил:

— Черт! Командор, я наставил на вас арбалет, а вы предлагаете сдаться? Прощайте, командор! Встретимся в аду!

Глава 22

В мире нашлось место и для песни арбалета, и для широкой улыбки Стретворда, спустившего спусковой крючок.

К сожалению для него, песня арбалета уложилась в звук «чик». Убийца уставился на свое оружие.

— Я вынул и погнул предохранитель. Без него выстрела не получится, — пояснил Ваймс.

Я думаю, у вас найдется ещё и пара ножей, и непременно захочется с их помощью проложить себе путь на свободу, и я с радостью подыграю, но сперва должен предупредить. Во-первых, у вас ничего не выйдет, а во вторых, если вам и удастся справиться с тем, кто вырос на анкморпоркских улицах, от там внизу есть человек с кулаками, способными свалить с ног слона, и если его пырнуть ножом, то этим только сильнее разозлишь…

Новая волна была сильнее прежних, и Ваймс даже ударился о потолок рубки прежде чем сумел «припалубниться» прямо перед Стретфордом и точнехонько пнуть его официально разрешенным полицейским способом, а говоря иными — прямо между ног.

— Ой, да ладно вам, мистер Стретфорд! Разве вам не следует поддерживать высокую репутацию? Страшный убийца? Нужно было провести немного времени в городе, парень, и я постараюсь это устроить. — Стретфорд повалился на спину, и Ваймс добавил: — А потом вас повесят, чинно и надежно, уж не сомневайтесь. Мистер Трупер вяжет отличные петли, и говорят совсем не больно. Что ж, скажу, чтобы разогнать в вас адреналин, мистер Стретфорд. Представьте, что я гоблинская девушка. Умоляю, сохраните мне жизнь, мистер Стретфорд! Помните? Я помню! А, вижу, что и вы помните. Вы свалились при первой волне. Портовые воришки знают, что делать. Вы не знали, хотя скрыли это довольно лихо. Упс!

Стретфорд действительно попытался пырнуть его ножом. Ваймс вывернул его запястье и выбросил нож по ступеням вниз. В это мгновение ветровое стекло рубки разбилось и через все помещение пронесся сук, рассыпая листья и залив все дождем.

Обе лампы моментально потухли и воцарилась темнота. В ней растворился Стретфорд, видимо нырнув в разбитое окно, возможно, убившись насмерть, хотя Ваймс не был уверен в последнем. Он хотел на это надеяться. Но ему было некогда о нем беспокоится, потому что нахлынула новая волна и сквозь разбитое стекло хлынула вода.

Ваймс бросился к рулевому и обнаружил, что мистер Глупотык копошится в образовавшейся куче принесенного водой мусора, отчаянно бормоча:

— Я сбился! Сбился со счета!

Сэм выудил его из мусора и помог сесть в кресло, где тот обреченно обхватил голову руками.

— Я ничего не вижу в этой треклятой мути! И не знаю счета. Ни черта не вижу, не знаю счета, не могу управлять! Мы обречены!

— Зато я вижу, мистер Глупотык, — утешил его Ваймс. — Что вы хотите узнать?

— Вы видите?

Ваймс уставился на убийственные воды реки.

— Вон там, с левой стороны! Мы приближаемся к огромному камню. Так и должно быть? О, похоже, рядом с ним разбитый причал.

— Боги небесные! Это же Колобок! Так! Пустите меня к штурвалу! Насколько мы близко?

— Ну, может ярдов пятьдесят?

— И вы все это видите в такой мгле? Что б мне пропасть, мистер! Да вы должно быть родились в пещере! Значит, мы уже не так далеко от Квирма, где-то в девятнадцати милях с хвостиком. Как думаете, сможете поработать впередсмотрящим? Как там моя семья? С ними все в порядке? Этот мелкий сопляк грозил убить их, если я не доставлю Фанни по расписанию! — Что-то тяжело грохнулось на крышу и отскочило прочь в ночь. — Гастрит Глупотык к вашим услугам, сэр. — Он уставился вперед. — Наслышан о вас. Кумская долина, верно? Рад приветствовать вас на борту!

— Э? Гастрит? У левого берега в десяти ярдах впереди нам навстречу плывет целое дерево! Справа ничего не видно.

Штурвал бешено завращался.

— Премного обязан, сэр, и уверен, вы не обидитесь, если поправлю вас, что обычно мы говорим левый и правый борт?

— Не знал об этом, Гастрит, никогда не пил с моряками. Какая-то масса прямо впереди, в сорока ярдах, похожа на разбитые бревна, мелкие правда, а справа я вижу какой-то слабый свет. Не могу сказать точно, как далеко. — Ваймс пригнулся, и о заднюю стену рубки ударилось расколотое полено. Стоявший рядом с Сэмом рулевой хмыкнул, словно улыбаясь.

— Ну, вот и хорошо, командор! Это маяк Джексона. Очень добрый знак! Я вновь держу курс, и, хвала небу, песочные часы не разбились. Но я был бы премного обязан, если бы вы спустились в трюм и передали Десятигалонному Теду, что пора рубить конец к баржам. Там на одной из них фермер с курами. Лучше взять его к нам на борт, пока запор не прорвало.

— А ещё там сотни гоблинов, мистер Гастрит.

— Да бросьте их, сэр. Гоблины — просто гоблины.

Ваймс мгновение стоял, уставившись в темноту, и тьма во тьме нашептала ему: «Ну, как? Забавляешься, командор? Сэм Ваймс против своей темной стороны, дождя и опасностей! А в добавок, раз ты коп, то не веришь, что Стретфорд мертв, пока своими глазами не увидишь тело. Ты ведь знаешь. В некоторых из них от убийств словно бес вселяется. Ты видел, как он вылетел в окно, там куча всяких веревок и поручней, а засранец ужасно вертлявый и ловкий, так что ясно как день, он ещё появится. Вдвойне настороже. Ну что ж, командор Ваймс — все в ваших руках: гоблины, которых нужно спасти, убийцу — поймать, и не забывай, что дома тебя ждут жена и маленький ребенок».

— Я все помню!

«Ну, разумеется, командор, — продолжил тот же голос, — разумеется! Но я-то тебя знаю, и на солнце бывают пятна. Тем не менее, мой упорный друг, тьма всегда будет на твоей стороне.

Реальность вновь вернулась в свои границы, и Ваймс ответил:

— Мы возьмем гоблинов на борт, мистер Гастрит, потому что они… да! Они вещественное доказательство по очень важному следствию.

Вновь прошла волна, и на этот раз Сэм очутился на ногах на палубе, которая показалась мягче, поскольку была покрыта ковром листьев и ветвей. Когда он выпрямился, мистер Глупотык заметил:

— Говорите, расследование? Фанни всегда дружила с законом, но, сэр, от них несёт как от преисподней, честное слово! Да они до смерти перепугают моих быков!

— Думаете, они ещё не испугались? — спросил Ваймс. — Э, небольшой затор впереди справа. Слева все чисто. — Он принюхался. — Поверьте, сэр, судя по запаху, они и так перенервничали. Вы не могли бы причалить к берегу и покрепче привязаться.

Улыбка Глупотыка вышла натянутой:

— Сэр, берегов-то больше нет, да я и пытаться не буду. Я отлично знаю эту реку. Она злая, и вот-вот очушительный запор прорвет. Его не остановишь, как нельзя сдержать бурю. Вы подписались на долгое плаванье, командор: либо мы выплываем по реке, либо прямо сейчас сложим ручки, помолимся богам и разом сдохнем. — Он отсалютовал рукой. — Тем не менее, сэр, я вижу, вы человек дела, который не привык отступать, так что не буду пререкаться. Вы заняты мужским делом командор, да пребудут с вами боги! Если только они нас не покинули.

Ваймс сбежал вниз по трапу, по дороге прихватил Фини и пробрался по пляшущей палубе к хлеву.

— Давай-ка, парень! Пара отцеплять баржи. Слишком большой груз. Мистер Десятигалонный? Давайте откроем те двери, хорошо? Мистер Глупотык назначил меня старшим. Если хотите это оспорить, валяйте!

Бугай даже не вздумал перечить и распахнул двери.

Ваймс выругался. Мистер Глупотык был прав. Невдалеке позади лодки был слышен гул воды, и вниз, словно одна волна неслась неслась река в блеске молний и голубого огня. Мгновение он завороженно смотрел на это зрелище, но потом собрался:

— Так, Фини! Ты — собирай гоблинов и тащи их на борт, а я пойду приведу нашего птицевода. А треклятая руда может тонуть себе на здоровье.

В свете вспышек Ваймс дважды перепрыгнул с баржи на баржу, где уже с громким кудахтаньем носились испуганные куры. Сэм, с которого ручьем текла вода, сунул голову внутрь надстройки и крикнул:

— Мистер Фальш! Да не собирайте вы своих цыплят! Лучше живой фермер без птиц, чем куча кур без фермера! Они же, кажется, могут плавать, или летать! Что-то вроде того.

Он вытолкнул струсившего человека на соседнюю баржу, где толпились воспрянувшие духом гоблины.

Фини выглянул из открытой двери на корме Фанни, и Сэм сквозь гул и свист ветра услышал его крик:

— Сэр! Мистер Десятигалонный! Говорит, никаких гоблинов!

Ваймс оглянулся, и снова повернулся к Фини:

— Замечательно, мистер Фини! Пригляди за баржей с гоблинами, пока я решу вопрос с мистером Десятигалонным! Ясно?

Сэм вытолкнул мистера Фальша на палубу Фанни и поискал взглядом Десятигалонного Теда. Тот покачал головой.

Какой бы коп получился из этого человека при правильном наставнике! Сэм вздохнул:

— Мистер Десятигалонный? Я же говорил, что мистер Глупотык дал мне карт-бланш. Может обсудим, что не так с гоблинами?

Гигант прорычал в ответ:

— Нет у меня карт, и я не знаком ни с какой Бланш, и не потерплю всяким там гоблинов на своей палубе! Ясно?

Ваймс невозмутимо кивнул, и с энтузиазмом оглядел палубу:

— Значит, это ваше последнее слово, мистер Десятигалонный?

— Чертовски верно!

— Хорошо, а вот и моё!

Десятигалонный рухнул как подкошенное дерево и заснул бревно-бревном.

Улица не отпускает… например, Университетская улица подсказывает, что драка — это наука. Наука как удержать оппонента подальше от вашего лица и опустить его самого лицом в землю с максимальной скоростью, затратив не это минимум усилий. После чего, разумеется, у вас появится масса приятных возможностей и если хорошенько подумать, радужных перспектив. Но если решили драться честно, или просто немного честнее, чем другие уличные зачинщики, тогда вам нужно знать, как бить, куда бить и под каким именно углом. «Разумеется, приличный бронзовый кастет не помешает, — подумал Ваймс, разминая пальцы, чтобы восстановить кровообращение, — но любой суд, увидев мистера Десятигалонного, легко меня оправдает, даже если бы я воспользовался молотом».

Сэм перевел взгляд на кастет. Он даже не помялся: старое-доброе ноу-хау Анк-Морпорка. «Может у деревенских и есть мускулы, зато у городских — технологии», — усмехнулся он, убирая приспособление обратно в карман.

— Итак, мистер Фини, давай, тащи их сюда. И разыщи Вонючку. Он мыслит как преступник.

Возможно Вонючка так и делал. Даже потом, когда все кончилось, Сэм так и не разобрался, кто же такой Вонючка на самом деле. Вот только гоблины, гомоня на своем грохочущем наречии, понеслись и поскакали мимо Ваймса с борта на борт словно какие-нибудь страшненькие газели. Командор бросил единственный взгляд на надвигающуюся смерть, перепрыгнул на судно и помог Фини запереть двери. Это означало, что лишенные притока свежего воздуха, быки теперь были вынуждены дышать гоблинами. «Но все не так уж плохо, — решил Ваймс, — если слегка притерпеться». Запах скорее алхимический, чем вонь помойки, но внизу, где оказалась основная масса гоблинов было шумно, словно животные взбесились, и пытались спрятаться в механизм.

Ваймс не стал обращать внимания и крикнул:

— Давай отцепим баржи, старший констебль! Я надеюсь, ты знаешь, что делать!

Фини кивнул и открыл люк в палубе. Оттуда ударил фонтан воды, но прекратился, когда парень сунул внутрь обе руки.

— Прежде чем они окончательно отцепятся придется сделать пару поворотов, командор. И, кстати, на вашем месте, я бы вцепился во что-нибудь, когда отцепится баржа с рудой!

Ваймс протолкался сквозь гоблинов и вернулся в рулевую рубку. Там он похлопал мистера Гастрита по плечу со словами:

— Мы отцепляем баржи!

Рулевой, не разжимая рук, вцепившихся в штурвал, и всматриваясь в темноту, быстро кивнул. Здесь в рубке нужно было кричать, чтобы хоть что-то услышать. Летящие мусор и ветер разбили все окна.

Ваймс выглянул в кормовое окно и увидел огромный плывуще-летящий клубок из расщепленных бревен, грязи в окружении подскакивающих валунов. На какое-то мгновение ему померещилось, что он видел среди мусора обнаженную мраморную даму, которая пыталась прикрыть руками остатки собственного достоинства от потопа.

Сэм моргнул и она пропала… возможно ему просто показалось:

— Надеюсь, вы умеете плавать? — крикнул он капитану, как раз когда их вновь догнала волна, и в окно рыбкой нырнуло явление по имени Стрэтфорд, к своему удивлению очутившись прямехонько в объятьях командора.

— Вы считаете меня ребенком, мистер Стрэтфорд? Считаете, я не умею сложить два и два?

Стрэтфорд вырвался из хватки Сэма, развернулся и нанес удар, от которого Ваймс почти сумел увернуться.

Удар оказался тяжелее, чем он ожидал, и надо отдать дьяволенку должное — он знал как защищаться и, гибельная мысль, был моложе Ваймса, гораздо моложе. Да, можно узнать убийцу по глазам, по крайней мере после того, как было совершено как минимум три и более, и суметь выйти из положения. В их глазах застыло выражение, которое, возможно, присуще некоторым из богов. Но занятый убийством он всегда сосредоточен, расчетлив и откуда-то черпает свои дьявольские силы. Даже если отрезать ему ногу, он не заметит, пока не свалится. Никакие уловки не сработали, палуба была скользкой от слоя лесного мусора. Они кружили по заваленной мусором палубе, обмениваясь тычками и тумаками, и Стрэтфорд побеждал. Когда Ваймс в последний раз нормально ел, пил или хотя бы спал?

Тут откуда-то снизу послышался крик: — Баржи отошли!

Фанни взбрыкнула словно породистая кобылица, бросив обоих бойцов на палубу, где у Сэма едва оставалось место для размаха и парирования ударов. На них лилась вода, заполняя рубку почти по грудь, отчего и без того не бесконечные силы Ваймса таяли ещё быстрее. Стрэтфорд сжимал руки на его шее, и мир стал темно-синим и наполнился булькающими звуками воды. Он старался думать о юном Сэме и Сибилле, но вода смывала эти мысли прочь… кроме одной — давление внезапно исчезло, и его тело, решив, что мозгу пора сделать передышку, само выпрямилось.

Стрэтфорд оказался тут же. Он стоял на коленях в воде, которая быстро утекала прочь, но он этого не замечал, поскольку держался за голову и вопил. Причиной тому был Вонючка, который оседлал голову убийцы и колотил и царапал все до чего мог до тянуться, ударить, поцарапать или, на крайний случай, потянуть.

Его светлость герцог анкский, с помощью сэра Самуэля и командора, а в последний момент им помог «хранитель доски», Ваймс поднялся на ноги и они все вместе воссоединились в одного человека, который, припадая на ногу, пробрался по качающейся палубе, чтобы помешать Стрэтфорду сбросить с себя Вонючку, но не успел — тот расстался с убийцей только ценой клока волос. Стрэтфорд бросил гоблина на залитую водой палубу и крепко пнул. Ошибки быть не могло. Сэм слышал как хрустнули кости, Стрэтфорд бил со всей силы своей ярости.

Улицы стары и коварны, но они всегда учатся чему-нибудь новому, именно поэтому Ваймс, не чувствуя под собой ног, окрыленный магией восстановления законности ударил Стрэтфорда традиционным и сокрушительным «Мне очень жаль, но отдохни, парень». Даже Ваймс был впечатлен и сомневался, что сумеет его повторить.

— Мы на волне! — прокричал Гастрит. — Мы на ней, а не под нею! Теперь мы точно доплывем до Квирма, командор! Впереди свет!

Кряхтя, Ваймс прикрутил оглушенного Стрэтфорда сохранившемся в кармане последним куском бечевки к столбу.

— Плывите или тоните, мистер Стрэтфорд, но придется платить. А где — на небе, в аду или на дне — мне плевать.

А потом был рев и скрип. Очумевшие быки удвоили свои усилия, пытаясь сбежать от окруживших их вонючих гоблинов. Волна закрыла небеса, хотя поэтичнее было бы сказать: «вода хлынула, чтобы смыть все живое с лица земли», правда в тот момент это скорее относилось к лицу Сэма.

Глава 23

Ваймс очнулся в кромешной тьме щекой на песке. Некоторые части тела доложили о своей работоспособности, а другие со стоном заявили, что у них записка от мамы. Через некоторое время последовали настойчивые подсказки: голоса людей, и по какой-то причине торжественные фанфары, которые показались ревом слона.

В этот момент кто-то засунул пальцы ему в ноздри и сильно потянул со словами:

— Опля-сопля! Вставай, иначе мистер поли-сисей-ски превращаться в большой пирог! Опля! Спасать гоблин! Быть герой! Ура! Все бить ладоши!

Голос был смутно знаком, но это не мог быть Вонючка, так как Сэм своими глазами видел, что у гоблина сломаны все кости. Однако Ваймс все равно собрался и попытался подняться, что было почти невозможно сделать из-за пахнущего рыбой мусора, покрывавшего его с ног до головы словно панцирь. Ему не удалось поднять руку и отмахнуться от того, кто тянул его за нос, зато сумел приподняться достаточно, чтобы понять сколько именно было на нем мусора.

Ему показалось, что он слышит топот, словно идут слоны и, находясь в полуобморочном галлюциногенном состоянии, вдруг подумал: «Как слон оказался на морском берегу, и как вышеупомянутому слону удастся справиться со следующей волной?» Эта мысль выкристаллизовалась едва его перестали тянуть за нос и чей-то надтреснутый голос произнес:

— Проснись и пой, мистер Ваймс! Потому что идти Дамбо!

Чемпионским усилием Ваймс сумел отжаться и отпрыгнуть, сбросив с себя моллюсков и мусор, и как раз вовремя, потому что на то место, на котором только что находилась его голова, опустилась нога размером со сваю.

— Ура! Нет пирог из мистер Ваймс!

Ваймс перевел взгляд вниз и увидел прямо в полу-дюйме перед собой среднестатистический ноготь слона, который выглядел очень смущенным из-за фигуры Вонючки, приплясывающей на кончике его хобота. Ваймса заметили и другие люди, и уже спешили к нему. Ужасным облегчением было заметить шлемы квирмской городской стражи, которые ему всегда казались излишне расфуфыренными и милитаристскими для обычных полицейских нужд, но сейчас они показались ему сияющими светочами чистоты.

Офицер в шлеме капитана обратился к нему:

— Командор? С вами есть все в порядке? Мы решиль, вас смыло!

Ваймс постарался стряхнуть грязь с песком со своей оборванной одежды и сумел выдавить:

— Ну, парни в Анк-Морпорке подарили мне в дорогу ведерко с совочком, так что я решил, почему бы не воспользоваться. Но хватит обо мне, как там Фанни? И её пассажиры?

— Все есть хорошо, сэр, насколько мы знать. Не считать, разумеется, пары синяк и ушиб. Удивительно, сэр! Несколько служитель квирмский зоопарк все видеть свои глаза! Они водить слон на берег помыться и немного резвиться, пока нет зевак и прохожий. Так вот, один из ним, сэр, отметил Фанни на верх волны, высоко над доки, и как она, мон дрюг, мягко опускаться на берег. Я ходиль глядеть, и мог сказать, она приходится быть месяц или два в док, да и колеса разбить в щепка, но об этом происшестии на река будут говорить история долгий-долгий лет!

К этому времени осторожный служитель зоопарка отвел своих подопечных от Ваймса, позволив ему увидеть покрытый влажным мусором пляж. К его приятному удивлению он заметил изрядное число выживших кур, которые увлеченно копали червей. Одна из них, совершенно не замечая Ваймса, секунду порылась в водорослях, потом присела, выпучив глаза, дважды кудахтнула, и с явным облегчением поднялась. Сэм заметил, что на песке под ней осталось яйцо. Точнее Сэм решил для себя: это — яйцо! Оно было кубическим. Он поднял его с земли, оглядел копошащихся кур, и, находясь все в том же полуобморочном состоянии, произнес:

— Мда! Это для меня точно слишком сложно!

Неподалеку, по шею в воде, стояли быки, и от воды вокруг них шёл пар, а может быть это всего лишь было разыгравшееся воображение Ваймса.

Набежало, распугав кур, ещё больше людей. Среди них оказались Десятигалонный Тед и миссис Глупотык с дочкой. Они выглядели мокрыми, кутались в одеяла, но, что самое главное, не выглядели трупами. Ваймс, который надолго затаил дыхание, наконец выдохнул. И вздохнул ещё раз, когда Десятигалонный Тед хлопнул его по спине, а миссис Глупотык расцеловала его в щеки.

— Как там Гастрит? И где Фини?

Миссис Глупотык улыбнулась:

— С ними все в порядке, командор. Их немного помяло, и они отсыпаются. Судя по словам доктора, все быстро заживет. Уверена, это именно благодаря вам!

Она отошла и квирмский офицер передал Ваймсу кружку с кофе. В нем оказался песок, но ничего вкуснее он не пил:

— Можно сказать, сэр, все отлично уладилось. Мы даже убедились, что эти треклятые гоблины погрузились на поджидавший их корабль!

Ещё никто никогда в мире не прыскал кофе так далеко и с такой силой.

Ваймс уставился в море, где вдали виднелся удаляющийся на всех парусах корабль.

— Быстро тащите мне исполняющего обязанности капитана Пикшу!

Исполняющий обязанности капитана Пикша прибыл спустя всего шесть минут, и Ваймс не мог не заметить, что на его лице виднелись остатки завтрака.

— Скажите, у нас по-прежнему добросердечные отношения с команданте Фурнье? — поинтересовался у него Ваймс.

Пикша широко улыбнулся:

— Командор! Когда он здесь появится, вам придется постараться, чтобы увернуться от его горячих поцелуев. Миссис Глупотык его родная дочь.

— Рад был помочь, — заметил Ваймс, отрешенно оглядываясь, — так вот. Передайте этим джентльменам, что мне нужна быстроходная посудина. Причём настолько быстроходная, чтобы перехватить тот корабль с отрядом на борту. И я хочу, чтобы они появились тут немедленно, а пока я жду, мне бы хотелось получить чистую рубашку и сэндвич с беконом… и безо всяких авеков.

— У них тут есть очень быстроходный катер, командор! Они гоняют на нем контрабандистов!

— Хорошо! И дайте мне саблю. Всегда мечтал иметь саблю. — Ваймс мгновение подумал и добавил: — А так же ещё два сэндвича с беконом. И кофе. И ещё сэндвичи. Ах да, Пикша, если вам удастся раздобыть где-нибудь знаменитый коричневый соус Меркель и Стингбата, то, клянусь, как только все закончится, я тут же сделаю вас сержантом, потому что тот, кто способен разыскать в Квирме — на родине пяти треклятых сотен сортов майонеза — настоящий акнморпорский соус не будучи оплеванным, заслуживает чина сержанта в любой армии!

С этими словами, словно они отобрали у него все поддерживавшие его до сих пор силы, Сэм тихонько рухнул на спину, мечтая о сандвиче с беконом и коричневым соусом.

Даже сам констебль Пикша, или в данный момент «исполняющий обязанности капитана» Пикша, согласился бы, что он не был самым острым ножом в ящике стола, но удивительно, чего только нельзя сделать тупыми инструментами! Едва он сорвался с места, чтобы бежать по столь престижному делу, как был остановлен одним из квирмских офицеров:

— Салака![293] Ви слихаль, про жандарм зовют Малюсенький Дурка Арто?

— Двинутый Крошка Артур? Конечно, он один из наших!

— Тогда вам следовать идти бистро, мон дрюг, потому что он в жандармерии. Он очень сильно, так? Несколько офицер смеяться за ним, но быстро учить так не делать — очень хорошо учить. Он говорить, послать искать командор Ваймс.

Сэм очнулся от снившегося кошмара и обнаружил, что лежит на мешках на сходнях в доке. Исполняющий обязанности капитана констебль Пикша осторожно помог ему подняться и довел до кривоногого грубо сколоченного стола, за которым над шкворчащим беконом колдовал повар, готовивший сэндвичи, точнее целую кучу сандвичей.

— Он немного повозмущался, — объяснил констебль Пикша, — когда я настоял, чтобы не было никакого майонеза, но сейчас, командор, все в порядке. Я нашел не открытую бутылку отличного соуса Меркеля и Стингбата, сэр! Единственную в городе. Правда, боюсь, вам придется есть на ходу. Шеф упакует сэндвичи в корзинку с углями, чтобы они остались теплыми. Время не ждёт, сэр. Катер отплывает из дока через десять минут.

Под носом Ваймса оказался блокнот.

— Это что?

— Ваша подпись на моем повышении в чин сержанта, командор! — осторожно напомнил Пикша. — Возможно вы не помните, но вы пообещали.

— Вот отличный служака! — ответил Ваймс. — Все на свете записывает.

Пикша просиял от гордости:

— А ещё, командор, я распорядился, чтобы на борт доставили большой выбор сабель!

Ваймс расправил плечи в новой рубашке, и ответил:

— Я хочу, чтобы ты, Килька, тоже отправился со мной. Ты тут все знаешь лучше меня. Кстати, как там мой арестованный?

Пикша удивился:

— Какой ещё арестованный, командор?

Кровь Ваймса застыла в жилах.

— Вы не нашли на Фанни связанного человека?

Пикша встревожился не на шутку:

— Нет, сэр! Когда мы туда попали, там не было ни души. Там царил полнейший беспорядок. Извините, сэр, мы не знали!

— Вы и не могли. Извини, что накричал, но если квирмская полиция считает, что солнце встает из моей задницы, тогда передай им, чтобы искали юного индивида известного под именем Стрэтфорд. Он по меньшей мере двойной убийца… он почти наверняка вооружен и очень опасен. Скажи им, что они всем окажут огромную услугу, если они приставят охрану к лодке, ко всем ходячим пострадавшим и в лазарете, а так же, пусть немедленно пошлют семафорное сообщение в Псевдополис Ярд. Передайте: «Командор Ваймс приказывает спешно отправить двух стражников на лошади-големе в Овнец-холл для охраны леди Сибиллы и Сэма-младшего». Я не хочу, чтобы они прохлаждались. У меня для них плохие новости — этот Стрэтфорд крепкий орешек, так что пусть поспешат!

— Эксюзе муа, командор, — обратился к нему один из квирмских офицеров. — Ми здесь хорошо говорить на морпорски. Все говорить на морпорски. Если ви слышать нас говорить на квирмски, это есть потому, что ми хотеть говорить про вам за ваша спина. Ми уважать вам, командор! Ми слать ваша телеграмм и искать везде убийца и обещать большой забота про ваша больной. Теперь просить вас спешить в док. Королева Квирм очень стар, один шаг от идти на дрова. Наша катер поймать их в пара часа. Ми идти?

— Давайте, сэр, — подхватил Пикша. — Кстати, и Крошку Артура прихватим по дороге.

— Артура!?

— Да, командор. Выходит так, что его командировали за границу по гоблинскому делу, он как раз вернулся из Анк-Морпорка и прямиком к вам. У него есть для вас кое-какие важные известия.

— Так где же он?

— Сейчас его уже должны были выпустить из камеры, сэр. Всего лишь смешное недоразумение, ноль ущерба. Уверен, немного зеленки — и все быстро забудется, синяки пройдут.

Ваймс был достаточно умен, чтобы не интересоваться подробностями.

Морская болезнь ничуть не помогала, правда она дала о себе знать только после того, как Двинутый Крошка Артур выпалил свой короткий рапорт:

— Так что именно ты обнаружил в тех хижинах?

— Ещё гоблинцев, сэр, всяческих форм и размеров, великучих ажно махоньких. Большинство из них дохлые, остатние плохи совсем. Я спомог чем смог. Сказать по правде, махонькие дьяволята всего боятся. Я добыл им водицы, да жратвы. И это, того… постарался, чтоб стражи их не донимали. — Он скорчил рожу и добавил: — Эти гоблинцы, совсем пришибленные хлопцы. Я их высвободил, но они просто разбрелись, ни черта не соображая, что им делать. Кривенс! На их месте, я бы уже смылся как ужалетый, надовав тем редискам по самое… пока они валяются без сознанки. А что до человеков, я смекнул, что дельце спешное и завсегда сможу махнуть обратно и сбрызнуть их водицей, но лучшее споведать про них страже, и я скорехонько слетнул в Анк-Морпорк, а они мне — вас распустили в отпуск, леди Сибилла, что вы отправимшись на ту брюквенну речку, и вот я тута, слетнул в Квирм и сповидал тут офигенный беспорток. В евонном проявлении, командор, я не при делах.

Крошка Артур колебался. Он не знал мнения Ваймса о себе, учитывая то, что люди в большинстве считали фиглов неприятными созданиями. Когда Ваймс ничего не ответил, Артур спросил:

— Командор? Надеюся, я все сделал так, как вы хотели бы?

Ваймс посмотрел на Двинутого Крошку Артура так, словно видел его впервые.

— Нет, констебль! К счастью, вы сделали не так как бы хотел я. Потому что в противном случае, вам бы пришлось оправдываться за превышение полномочий и необходимой силы при исполнении служебных обязанностей. Вместо этого вы получите медаль и благодарность от командования с занесением, констебль. А теперь нам нужно отправляться в погоню за одним кораблем, который везет другую партию гоблинов в то отвратительное место. И хотя я вижу, что вы устали, думаю, вы не откажетесь от участия? Кстати, хочу лично вас поздравить, констебль! Для того, кто был выращен гномами, вы изумительно точно впитали суть фиглов. Вы ведь сумели в одиночку справиться с десятком вооруженных людей?

— А! Всего-то? — скромно сказал Артур. — То было даже нечестно. Я же ж их превозмог числом. А! Да, там в каких-то из халуп был алхимический хлам. Не ведаю, какой, но мыслю, вдруг что важное.

— Отличная новость. А теперь, почему бы не отправиться вниз и отдохнуть?

— Лады, сэр. Но как только смогу, побегу по делам на счет сержанта Колона. Он в очень тяжком нестоянии. — Он заметил выражение лица Ваймса: — Так вы не ведали? Ему всучили какую-то гоблинскую фиговину и от неё он подхватил вреднючий грибб, и теперича, со слов сержанта Малопопки, только день напролет все канючит и воплит, да бормочет яко гоблин. Она распределила его в санаторий.

— Сержант Колон?

— Ага, сэр. А ещё, разумеете, что капитан Ангва сказанула, чтобы побороть грибб нам следовает сыскать гоблинскую пещеру? То мне слегка странновато, так что половина Стражи с ножищ сбилися — рышут гоблинов и не можут отсыскати ни единой вражины, ежели хочете ведать, то те вражины чичас не сильно хочут об себе оповещать кого попало. — С этими словами Двинутый Крошка Артур вновь посмотрел на Ваймса.

— Сержант Колон!

— Так об чем я вам толкую битый чичас?

Вместе с первой рациональной мыслью за несколько прошедших минут в голову Ваймса вернулась и кровь.

— Его можно перевозить? — Артур пожал плечами. «Королева Квирма» значительно приблизилась. — Тогда, если не трудно, констебль, слетайте обратно в Квирм в полицейский участок с семафорной башней, и передайте, чтобы они как можно скорее отправили Фреда каретой в Овнец-холл. Хорошо? — И добавил: — Будет лучше, если с ним отправится Веселинка. А я должен подумать. — И мысленно добавил: «Фред Колон!» Он же втайне ненавидел все нечеловеческое. Пока он отставил эту мысль, но вновь подумал: «Фред Колон! — И ещё: — интересно, а какие горшки мог бы делать он?»

Рядом Двинутый Крошка Артур просвистел какую-то странную мелодию, и следовавшая за катером в смутной надежде на подачку чайка вдруг почувствовала на своей спине дополнительный вес, и чей-то голос рядом произнес:

— Привет, тварюга! Меня зовут Двинутый Крошка Артур!

Ваймсу нравилось стоять ногами на чем-то прочном, вроде подметок его собственных башмаков, и ещё ему нравилось, что они вели себя словно обладали собственным разумом.

Парус «Королевы Квирма» стал уже четко различим, между тем катер покинул безопасную бухту и вышел, что называется «в открытое море». А командор Ваймс, герцог анкский, сэр Самуэль, так же известный, как хранитель доски и Ваймс, собрался пообедать своими сандвичами с беконом и не ударить при этом лицом в грязь перед остальными копами из-за морской болезни.

И не ударил, хотя и не знал, как это вышло, хотя на грани сознания он заметил крохотный образ улыбающегося гоблина. Сэм сосредоточился на сандвичах, которые так же страстно пытались выбраться из желудка обратно, как он страстно желал запихнуть их в себя.

Сэм был уверен, что Стредфорд окажется на борту треклятой лоханки. Чертовски уверен. С одной стороны он жаждет расплаты, с другой — не хочет болтаться на виселице. Ваймс задумался. А в

это он насколько уверен? Может ли он положиться на интуицию? В конце концов, это же Стретфорд. Он умен и опасен, так что лучше прикрыться со всех углов, даже если уверен, что умный человек на его месте сам бы забился в какой-нибудь угол.

Вокруг Сэма туда-сюда сновали люди по стиральной доске, сливу — или, трам-тарам, как там называют это чертовски скользкое скачущую горку, на которой он пытался устоять, разрываясь между надеждой, тошнотой, отчаяньем, неуверенностью в себе, тошнотой, дрожью погони и тошнотой на катере, который едва не разваливался от каждой новой встречной волны настигая «Королеву Квирма» и неся законность.

К Ваймсу обратился, лихо отдав честь, лейтенант:

— Командор, вы приказать преследовать корабль, она вести гоблин. Но мне не знать закон про нельзя возить куда-то гоблины.

— Такой закон обязан существовать, потому что это точно преступление. Ясно? — ответил Ваймс. Он похлопал по плечу лейтенанта и добавил: — Кстати, поздравляю! Ваш катер обогнал закон. Но ничего, лейтенант. Он нас догонит. Гоблины умеют говорить, у них есть общество и одна из них играет так, что способна выжать слезы из бронзовой статуи. Я сам слышал. Знаете, современная охрана порядка такова, что я уверен, их насильно забрали из дома и везут на преследуемом нами корабле куда-то, куда они совсем не хотят попасть. Слушай, если для тебя это проблема, просто доставь меня на борт того корабля, и я разберусь сам, о’кей? Кроме того, я уверен, наш убийца тоже на корабле. Но решать тебе, лейтенант.

Ваймс кивнул в сторону носа судна и добавил:

— Мы приближаемся. Я уже различаю лица команды. Не пора ли поставить меня в известность о своих планах, лейтенант?

Сэму было немного жалко парнишку, но лишь немного. Он взялся за гуж, принял продвижение по службе и прилагающийся оклад, не так ли? Да любой коп, достойный носить свою дубинку, зайдя настолько далеко, хоть одним глазком, но взглянул бы, что происходит на борту Королевы, верно?

— Что ж, командор. Я не быть уверен про мой правомочность, но мы остановка «Королев» и просить решение подниматься на ей борт.

— Отставить! Никаких просьб! Вы «потребуете» остановиться и предъявить судно к осмотру полицией! И раз уж вы не уверены на счет гоблинов, тогда должно быть достаточно того, что я преследую убийцу. — Добавил Сэм. — Это одно из тяжких преступлений, и его нельзя оставить без внимания!

На самом деле он заметил за «Королевой» целых два[294]. Более того, к его удивлению, на корабле уже подняли белый флаг.

Капитан ждал, пока они пристанут к борту. В его лице читался испуг:

— Мы не хотим неприятностей, господа. Я знаю, что сглупил. Человек, которого вы ищите у нас. Мы сейчас его притащим. В конце концов, мы не пираты какие-нибудь. Доброе утро, лейтенант Пердью. Простите, если доставил вас понервничать.

Ваймс повернулся к офицеру:

— Вы знакомы?

— О, так есть, командор. Капитан Убивец очень ужать на побережье, — ответил лейтенант, когда катер очень аккуратно пришвартовался борт о борт с «Королевой Квирма». — Он, как почти все, контрабандист. Таков правил игра.

— Но… капитан… Убивец?

Лейтенант перебрался на палубу «Королевы» и подал руку Ваймсу:

— В наши края Убивец очень уважаемый семейство. Правда сказать, командор, они сами любить свой имя. Им гораздо больше не любить слово «контрабандист».

— Лейтенант! Сейчас вам доставят злодея, — вмешался капитан, — и он совсем этому не рад.

Ваймс оглядел его с ног до головы:

— Моё имя командор Ваймс. Городская Стража Анк-Морпорка. Я расследую по-крайней мере два убийства.

Капитан Убивец зажмурил глаза и закрыл руками рот буквально за мгновение до того, как с отчаянной надеждой выпалить: «Вы ведь не тот самый Ваймс?»

— Итак, капитан… Убивец… выдайте мне человека, за которым я охочусь, и уверен, мы расстанемся друзьями. Уловили мою мысль?

Из трюма раздались крики, грохот и звуки, напоминавшие о том, что только что кому-то здорово надрали зад. Наконец снизу наполовину выпихнули, наполовину вытащили ослепленного накинутым на голову куском материи человека.

— Если честно, я рад от него избавиться, — заявил капитан, отворачиваясь.

Ваймс убедился, что человека крепко держат матросы и стащил с него накинутую тряпку. Он тщательно вгляделся в распухшее от побоев лицо, и спокойно обратился к офицеру:

— Лейтенант, будьте добры, арестуйте капитана и первого помощника по обвинению в похищении нескольких персон. А именно мистера Джетро Джефферсона, а так же около пятидесяти или больше гоблинов. Возможно, будут и иные обвинения.

— Нельзя похитить гоблинов! — возмутился капитан Убивец. — Гоблины мой груз!

Ваймс не ответил. Вместо этого он обратился к лейтенанту:

— Предлагаю запереть капитана с помощником на бриге, или как там называется эта штука. Потому что как только мы освободим мистера Джефферсона, он тут же постарается из кого-нибудь из них выбить дух. Уверен, мы с этим разберемся, но кто-то должен за это пострадать, и кто это будет — ещё предстоит решить.

Сэм ещё подумал и добавил:

— Нет, думаю, сперва я должен побеседовать с капитаном в его каюте. Килька, ты мне тоже нужен. Будешь вести протокол. Подробный. Кстати, рад вас видеть, мистер Джефферсон. Итак, лейтенант, насколько я знаю мистера Джефферсона, его не в чем обвинить, кроме наличия дурного характера. Но, не смотря на то, что я рад его видеть, он вовсе не тот засранец, которого я разыскивал.

Глава 24

«Какая радость, — подумал исполняющий обязанности капитана Пикша, — что у меня толстый блокнот…»

— Дайте-ка я уточню, капитан Убивец, — произнес Сэм Ваймс, тихо раскачиваясь в капитанском вращающемся кресле. Оно скрипнуло. — Какие-то, неизвестные вам, люди, но к которым вы относитесь с огромным уважением, поскольку они назвали верный пароль, который вы использовали для связи с контрабандистами, к чему, я замечу, я отношусь с большим пониманием, доставили вам этого человека, связанным и с кляпом во рту, и сказали вам взять этого человека в Кактотамландию, и… я процитирую: «дать ему немного поостыть». И ещё вы сказали, что с их слов все законно.

Вращающееся кресло раз или два скрипнуло, когда Сэм повернулся ради усиления драматического эффекта, и он продолжил:

— Капитан, я представитель закона Анк-Морпорка, и как вам может быть известно, что к моим словам прислушивается множество влиятельнейших политиков всего мира, и позвольте отметить, капитан, что мне неизвестен ни один кодекс, который бы узаконивал похищение, но я все равно уточню у коллег из Квирма и экспертов, не знают ли они какого-нибудь эдикта или распоряжения, по которому можно легально связать кого-то не уличенного ни в каком преступлении, затащить его на борт корабля, а затем увезти на довольно спорное расстояние против его воли.

Кресло получило шанс скрипнуть, вклинившись между Сэмом и вескими словами лейтенанта Пердью:

— Насколько мне знать, командор Ваймс, таковый изменений в закон нет, и поэтому я арестовать вас, капитан Убивец, — офицер положил руку на плечо приунывшего капитана: — с обвинений в похищать, содействовать и исполнять похищение, в наносить наличный и возможный вред здоровья, а так же прочий обвинения, который мочь явиться в процессе наше расследований. До момента возвратить «Королева Квирма» в порт она есть конфискованный и быть обыскан по самый киль.

Ваймс снова развернул кресло, чтобы капитану не было видно его лицо, а лейтенанту — напротив, было видно отлично, подмигнул ему и слегка кивнул в знак одобрения. Потом Сэм снова повернулся обратно:

— Лишение свободы невинного человека, капитан, даже на неделю, очень серьезное преступление.

Однако, лейтенант рассказал мне, что вы все осознали и в целом характеризуетесь как законопослушный гражданин. Лично мне ненавистен мир, в котором мелкие сошки, которые действуют, оставаясь в неведении истинных мотивов, или из страха отправляются в темницу, в то время как крупные шишки, главные зачинщики, а то и основные виновники преступления, остаются безнаказанными на свободе. Полагаю, что вам подобное тоже не по нраву, а?

Капитан Убивец, пристально уставившись на свои матросские боты, словно ожидая, что они вдруг взорвутся или хотя бы исполнят песню, пробурчал в ответ: — Вы абсолютно правы, командор.

— Благодарю, капитан! Значит, вы заодно с остальным миром. Стало быть, вам нужны друзья, а мне имена. Имена тех, кто втянул вас в этот кошмар. Кстати, кузнец мистер Джефферсон рассказал мне, что не может припомнить, чтобы с ним плохо обращались, когда он оказался вашим невольным гостем. Напротив, его довольно сносно кормили, угощали пивом и ежедневной стопкой рома, и даже снабдили несколькими прошлогодними номерами журнала «Девчонки, Хи-хи и веревки», чтобы не скучал. Ему тоже хочется знать имена, капитан. И может так случиться, что узнав их из верно составленного официального документа, он вдруг позабудет о своем пленении за определенную сумму денег, которую следует с ним обсудить, и мы получим шанс прямо и честно пожать друг другу руки, на которых не будет наручников, включая вашего первого помощника, которого он назвал «мешком дерьма», что, видимо, является каким-то морским термином, который я не понял. Так вышло, что указанный человек имел удовольствие избивать потерпевшего, пока тот был в заточении, и мистер Джефферсон хотел бы сравнять счет.

Ваймс поднялся и встряхнул руками, словно они затекли.

— Разумеется, капитан, все это очень необычно, особенно учитывая присутствие лейтенанта, честного и достойного, подающего большие надежды офицера, но, полагаю, он полностью удовлетворится, если он поставит Королеву в док и предъявит вам обвинение только в контрабанде. Для вас это будет означать небольшой штраф, в противном случае — обвинение в похищении, что куда хуже. Согласны? — и Ваймс весело добавил: — У лейтенанта в шляпе как раз есть перо и, подозреваю, он может составить признание от вашего имени, что охарактеризует вас как подающего надежды к исправлению, и кроме того, готового к сотрудничеству гражданина.

Ваймс подмигнул лейтенанту:

— Я показываю ему дурной пример, так что вы, капитан, окажите милость, подружитесь с ним, на случай, если в будущем ему придется задать вам пару невинных вопросов о перевозках, торговле и прочем. Но решать вам, капитан. Думаю, вы знаете имена, по крайней мере, имя того, с кем имели дело, но возможно и имя нанимателя? Так, что? Не хотите ли нам что-то сказать?

Морские боты сдвинулись с места.

— Послушайте, командор. Я не хочу наживать себе врагов среди влиятельных людей. Понимаете, о чем я толкую?

Ваймс кивнул и нагнулся вперед, уставившись ему в глаза.

— Разумеется, капитан, я все понимаю, — тихо ответил Сэм, — и именно поэтому вы должны назвать их имена. Итак… Их имена, капитан. Назовите имена. Потому что, капитан Убивец, хоть вы и не хотите расстраивать влиятельных людей, я уже начинаю подумывать о том, не конфисковать ли ваш корабль и отправить в утиль за то, что вы перевозили живых, дышащих, умных, творческих хотя и довольно неряшливых разумных существ. Честно говоря, решаясь на подобный шаг, я сильно рискую, но кто знает? Мир так быстро меняется, а для вас ещё быстрее. — Он хлопнул капитана по спине. — Капитан Убивец, я бы хотел, чтобы вы считали меня другом.

* * *

Ваймс слушал его исповедь, и красные шары сшибались между собой, катились через поле, выбивая цветные шары, и закон был попран ради торжества закона. Как ему объяснить подобный казус юристу? Адвокату? А самому себе? Все случилось стремительно, так что либо ты остался на коне, либо погребен под завалом. Так что нужно барахтаться и плясать под дудку тех, кто желает сыграть.

«Королева Квирма» вернулась в порт в тот же день, на полмесяца раньше срока, к смущению, удивлению, а порой и к радости матросских жен. Начальник порта сделал запись о прибытии, и был заинтригован тем фактом, что большая часть команды сразу после списания на берег тут же препроводили вдоль стоянок кораблей в тихую часть порта, рядом с сухим доком, в котором уже стояла на починке «Удивительная Фанни».

Нервно прогуливающийся вокруг корабля, словно курица вокруг огромного цыпленка, капитан Глупотык с рукой в гипсе просиял, увидев приближающегося Ваймса:

— Сэр! Я дал себе зарок, что передам её вам! Вы повели себя по-мужски, и доставили нас живыми домой, сэр! Я этого не забуду, и не только я, но и мои жена и дочка!

Ваймс поднял голову, с надеждой оглядывая судно:

— Мне кажется её сильно потрепало, капитан. Я, разумеется, имею в виду лодку, а не вашу жену.

Но судя по всему, капитан был полон оптимизма:

— Мы потеряли большую часть ходовых механизмов, но честно говоря, она и так проходила дольше положенного срока. Но, мой дорогой командор, мы сумели оседлать очушительный запор, и все, до единой души, спаслись! И более того! Что, ради семи кругов ада, они делают?

Ваймс ещё раньше услышал звонкие ноты дудки, но пришлось опустить голову, чтобы увидеть как навстречу по берегу в большом числе уверенно маршируют гоблины. Во главе их, на мгновение озарившись голубым сиянием, шествовал Вонючка, игравший на старой пустой лапе краба. Проходя мимо Ваймса, он перестал играть, чтобы продекламировать:

— Гоблинам не спытать рок на морском берегу! Ура!

Домой, домой, скорее со всех ног! Пройдут мимо стражники, ура!

Скорей прекратить то, что можно, о, да!

Констебль Вонючка со своей командой! Я его худший кошмар.

Ваймс рассмеялся:

— Что-что? О чем ты? Гоблин с полицейским значком? — ему пришлось поторопиться, чтобы поспевать за ними, так как Вонючка был настроен весьма решительно увести гоблинов прочь как можно скорее.

— Вонючке не нужны значки, друг поли-сисей-ски! Вонючка сам по себе кошмар! Помнишь мальчика? Мальчик открывал книжка? Он видеть злобный гоблин, а я видеть бедный маленький мальчик! Какая радость, мальчик, что мы оба правы!

Ваймс остановился, глядя как они маршируют прочь, ускоряя шаг, скрывшись в роще, растущей у дока. И в этот момент Ваймс понял, что даже, если тотчас бросится в погоню и станет искать среди кустов, он не найдет от гоблинов и следа. Он был озадачен. Это не имело особого значения, так как это частый удел полицейского, часть его работы. Его работой было сделать мир разумнее, и часто хотелось, чтобы мир пошел ему навстречу, чтобы они могли встретиться на полпути.

— С вами все в порядке, командор?

Ваймс обернулся и увидел встревоженное лицо лейтенанта Пердью:

— Не уверен, когда я в последний раз по-настоящему выспался, но по крайней мере, я могу стоять ровно. Наконец-то у меня есть имена и приметы. — Целых три имени, и одно из них, ого-го! — что это было за имя!!! — если только можно верить на слово типу с именем капитан Убивец. Мда, капитану уже за пятьдесят, а в этом возрасте уже не так весело подаваться в бега и скрываться. Хотя нет, с Убивцем проблем не будет. Как и с Джефферсоном, хотя тот вспыхивал как хворост. То, о чем Джефферсон всего лишь подозревал, капитан Убивец знал наверняка. Но Ваймс, с другой стороны, не воспользовался шансом расколоть первого помощника с Королевы, примечательно неприятного сукина-сына с подбородком, напоминающим башмак мясника. Сейчас тот шёл навстречу надутым и важным, чувствуя, за спиной поддержку капитана Убивца.

Ваймс подступился к кузнецу:

— Ладно вам, сэр, Убивец отдаст все, что угодно на свете, лишь бы угодить лейтенанту и сохранить свою лоханку. Считайте это хорошим уроком, хорошо?

— Но ведь вон этот долбанный первый помощник, — ответил кузнец. — Остальная команда вела себя довольно прилично, а этот — настоящий ублюдок!

— Что ж, вот он перед вами. Это чисто мужской разговор, так что я прослежу за тем, чтобы все было честно. Интересный день сегодня. Мы опробовали разные виды законов, и что примечательно — быстро и без вмешательства законников. Ладно, приступайте, мистер Джефферсон! Он знает, что вам от него нужно.

На этом конце пляжа бухты собрались почти все члены команды. Ваймс оглядел их одного за другим, читая по лицам. Все они, следуя интуиции работяг, догадывались, что вот-вот случится веселуха с применением изрядной доли здорового насилия. Первый помощник просто-таки являл собой олицетворение рукоприкладства и прочих неуставных отношений, так что Ваймсу показалось, что среди команды окажется изрядная доля тех, кто воспримет преподанный ему небольшой урок с восторгом. А может, урок будет и не таким уж небольшим. Сэм махнул обоим участникам, сходиться.

— Джентльмены, у вас есть взаимные претензии. Вы оба знаете, какие. Если я увижу у кого-то нож, то боги ему судья. Сегодня обойдется без убийств, не считая фамилии нашего капитана, разумеется. Если я решу, что с одного из вас достаточно, то даю вам слово, что тут же остановлю драку. Итак, джентльмены, приступайте.

С этими словами Сэм осторожно отступил в сторонку.

Никто не сдвинулся с места, но Джефферсон спросил:

— Ты знаешь правила правильного кулачного боя маркиза Пышнохвоста?

Первый помощник злобно ухмыльнулся:

— Угу, знаю!

Ваймс не заметил, точнее не совсем разглядел, что случилось сразу за этим, как, безусловно, и все остальные, но все дружно сошлись на том, что Джефферсон быстро размахнулся и уложил моряка наповал. Стук упавшего тела на песок прозвучал в гробовой тищине.

Спустя мгновение Джефферсон, массируя руку, чтобы восстановить в ней кровообращение, посмотрел вниз на поверженного противника и ответил: — А я — нет.

Потом он обернулся и посмотрел на Вайиса:

— Знаешь, он буквально плевал на гоблинов в их темнице. Вот ублюдок.

Ваймс огляделся на случай, если среди матросов найдется приятель офицера с плохим чувством юмора, но услышал только смех.

В конце концов, здоровяк оказался повержен по всем правилам, и это должно было сказаться на материальном состоянии зрителей.

— Отлично, мистер Джефферсон, самый честный бой из тех, что мне доводилось видеть. Думаю, эти джентльмены заберут первого помощника на борт и позаботятся о нем.

Ваймс нарочно произнес это приказным тоном, и окружающие тут же принялись исполнять. Сэм тут же добавил:

— Вы удовлетворены, капитан? Отлично. Тогда я думаю мы с вами все вместе, включая лейтенанта, пройдемся, по-дружески, до штаб-квартиры Стражи Квирма, где у нас останется закрыть крохотный вопрос — подписать показания.

— Я думать, ви собираться быстро уезжать, командор, — уточнил лейтенант, когда они уже шли по улице Пробуждения.

— В целом, да, — ответил Ваймс. — Вообще-то предполагается, что я отдыхаю. Нужно забрать юного Фини из госпиталя и каким-то образом добраться до поместья.

Лейтенант удивился:

— Разве ви не собираться скорей преследовать убийца по пятам, сэр?

— Это его-то? Я и так с ним скоро увижусь. Даже не сомневаюсь, но на нем свет клином не сошелся. Вы тут играете на бильярде?

— Я не уметь играть, но понимать правила, если ви про этот спрашивать.

— Тогда вам следует знать, что основной целью игры является забить черный шар, однако для этого сперва требуется загнать в лузы все цветные шары. Так что вы вновь и вновь забиваете красные шары, делаете все что угодно, лишь бы реализовать свою стратегию. Ну так вот, я знаю, где стоит черный шар, и он не сможет от меня сбежать. А остальные?

Капитан любезно назвал имена и приметы. Если хотите, можете сами их арестовать, скажем, за содействие организации незаконного перемещения разумных существ с целью извлечения прибыли, тогда я с удовольствием предоставлю подобную честь квирмской полиции.

Сэм улыбнулся:

— Что до меня, то после получения признания, я собираюсь отправиться прямиком в поместье, чтобы повидаться с женой и моим маленьким сынишкой, которые, к моему стыду, даже нет, к полному отчаянью, были мною полностью позабыты-покинуты. Понятно?

И как только я доберусь до дома, я собираюсь тут же вернуться обратно сюда. Моей супруге нравится свежий воздух, а Сэм, уверен, просто влюбится в слонов. О, это что-то!

Лейтенант просветлел лицом:

— Может я предложить вас садить ночной корабль после ужин? Это быть Черно-глазастый Сьюзон, она быть очень бистро, как её тезка, если верить легенда. Она ходить вверх течение, ага, после три четверть часа. Она бистро, груз не очень брать, осадка иметь високо. Вам быть дом завтра утро. Годиться? У нас как раз есть время все устроить. Если ви любить идея, я слать человек искать капитан предупреждать не плыть, ждать вам.

Ваймс улыбнулся:

— А что говорят, каков прогноз погоды?

— Быть ясно, командор. Старик Мошенница гладкий как стол — смыть каждый пень и камень до следующий сезон вперед. Теперь мочь спокойный плаванье.

— Добрый вечер, ваша светлость! — голос был знаком, и Ваймс увидел дальше по бульвару то, что сперва показалось человеком обмотанным огромным кушаком, пока более детальное рассмотрение не установило, что это тот самый отшельник из поместья. Обмотан он был собственной бородой, которая была примечательно чистой. Под ручку он держал двух веселых юных дамочек.

Ваймс уставился на отшельника:

— Это вы, Пень? Что вы тут делаете?

Это вызвало хихиканье.

— Я на выходных, командор! Честно! У каждого должен быть выходной, сэр.

Ваймс не знал, что ответить, поэтому похлопал отшельника по плечу и сказал:

— Оторвитесь по полной, мистер Пень, только не забудьте средство от похмелья.

— Будьте уверены, командор, они мне понадобятся.

* * *

«Что ни говори, а еда в столовой квирмского полицейского участка отменная, даже с учетом слишком большого количества авеков, — подумал Вайис. — Авеки повсюду».

Отмывшийся и накормленный Ваймс, снабженный кое-какими важными бумагами, втиснутый в свою выстиранную и тщательно отглаженную рубашку, шёл со старшим констеблем Апшотом вдоль набережной к Черноглазой Сюзанне. Лейтенант с двумя стражниками проводили его до каюты, где гном-стюарт продемонстрировал ему чистоту кровати и простыней.

— Для нас честь, что вы будете на них спать, сэр. Вот увидите, у Сюзанн очень мягкий ход, хотя её может порой раскачивать, почти как её тезку, но она очень быстро успокаивается. А! И тут рядышком каюта для офицера Фини. Возможно, вам джентльмены, будет интересно взглянуть на как мы отчалим?

Они решили посмотреть. На Сюзанн имелись два быка, совсем как на Удивительной Фанни, но корабль не брал с собой груз, а на борту было всего десять пассажиров: это был настоящий экспресс, ходивший по Старой Мошеннице. Раскрутившиеся ходовые колеса легко толкали судно, придавая ему значительную скорость, оставляя на воде длинный пенный след.

— И что теперь, командор? — спросил Фини, рядом облокотившись о поручень, вместе с Сэмом глядя, как удаляется берег Квирма. — Я имел в виду, чем ещё займемся?

Ваймс с большим удовольствием закурил сигару. В каком-то смысле для этого как раз было самое подходящее место и время. Конечно, нюхательный табак неплох, но добрая сигара всегда найдет свое местечко и придает как мудрости, так и особенный оттенок личности. Будет трудно расстаться с этой привычкой.

— Понимаешь, мне больше ничего не нужно предпринимать, — ответил он, любуясь закатом. «Как редко я в прошлом вспоминал про закат, — удивился он. — В основном я видел одни темные ночи. Не стоит гоняться за Стрэтфордом. Я знаю его как облупленного». Он сам удивился своей мысли.

Вслух он продолжил так:

— Заметил тех двух квирмских копов, что взошли с нами на борт? Я все устроил.

Разумеется, предполагается, что они нужны, чтобы нас не беспокоили во время плаванья. Команду же предупредили, что на борту возможно покушение. Если верить лейтенанту, наш капитан Герольд может поручиться головой за каждого члена команды, потому что без проблем проплавал с ними много лет. Лично я, разумеется, все равно запру дверь в каюту понадежнее, и тебе, Фини, предлагаю сделать то же самое.

— Видишь ли, всему виной жадность. Жадность и дьявольское зелье. Они оба убийцы, но жадность куда страшнее наркотиков. Намного страшнее. Знаешь, обычно каждый раз, когда я веду похожее дело со стажёром, то говорю так: «Следуй за деньгами». Нужно задать себе вопрос: «Кто их теряет? Кто в прикупе?» — Ваймс с сожалением выбросил в воду окурок. — Но порой нужно просто следовать за глупостью… Оглянись, и поищи тех, кто считает невероятным, что его сможет ухватить рука закона, кто верит, будто они в своем праве делать, что угодно, в то время, как остальные не смеют их и пальцем тронуть. Наша с тобой работа, офицер, уведомить их о том, что они ошибаются!

Солнце село.

— Знаете, командор Ваймс, я считаю, в вас есть нечто такое, что заставляет все колеса крутиться без посторонней помощи, — весело заявил Фини. — Помню я как то прочел про вас одну штуку, будто вы способны арестовать даже богов, если они облажаются.

Ваймс покачал головой.

— Уверен, никогда ничего подобного не заявлял. Но закон — это порядок, а порядок это и есть закон. И он должен стоять во главе всего. На этом держится мир, даже святые небеса, а лишись мы порядка, парень, одна секунда не сможет поспеть за другой.

Сэм почувствовал, что вот-вот свалится с ног. Недосыпание способно отравить разум, завести его в полные дебри. Ваймс почувствовал, как на плечо легла рука Фини:

— Позвольте, я помогу вам добраться до каюты, командор. У нас был очень долгий день.

Ваймс не помнил, как разделся и лег в кровать, или точнее в койку, но совершенно точно так и было, а судя по остаткам белой пены на раковине, он ещё и почистил перед сном зубы. Сэм спал как убитый, словно распавшись на молекулы, и все, что мог припомнить это полнейшая чернота, и за её пределами, словно оставленное специально послание, возникло чувство уверенности. «Он пришел за тобой, Хранитель доски, Ваймс».

«Ты знал, потому что видел его взгляд. Тебе знаком этот тип людей. С самого дня своего рождения они стремятся к смерти, но что-то ломается, и вместо этого они становятся убийцами. Он разыщет тебя, и я вместе с ним. Так, что надеюсь, мы трое встретимся в темноте».

Едва послание было доставлено, Ваймс открыл глаза, уставившись в переборку, в которой как раз после вежливого стука открылась дверь, и в неё вошел стюард, внеся то, что с гарантией отгонит любой остаток кошмара — чашку горячего чая[295].

— Нет-нет, не вставайте, командор, — последовал веселый возглас стюарда, поставившего чашку в специальное углубление, которое какой-то умный человек предусмотрел, чтобы чашка случайно не соскользнула. — Капитан рад сообщить, что мы причалим через двадцать минут, Разумеется, вы можете остаться на борту и закончить завтрак, пока мы сделаем уборку в каюте, сменим быков, и, разумеется, пополним запасы еды, а так же возьмем на борт свежую почту и новых пассажиров. А ещё, я рад вам предложить… — и он открыл перед носом Сэма огромную, размером с пивной живот, крышку подноса, — сэндвич с беконом!

Ваймс проглотил слюну и мрачно спросил:

— Полагаю, у вас тут нет чего-нибудь вроде «мюсли»? — Все-таки, что ни говори, а Сибилла находилась всего в двадцати минутах от него.

Стюард выглядел озадаченным:

— Что вы! Разумеется у нас найдутся кое-какие ингредиенты, но, судя, по вашему виду, вы же не из тех людей, что уподобляют себя кроликам?

Ваймс снова подумал о Сибилле.

— Думаю, сегодня я как раз смогу похоже подергивать носом.

Несмотря на то, что каюта была класса люкс, по её размеру этого не скажешь. Ваймс сумел побриться одолженной у стюарда «с добрыми пожеланиями от капитана, командор!» бритвой, и размеренно расставил таз, мыло, мочалку и длинное полотенце, с помощью которых он сумел выполнить своеобразный зарок данный своей матери, «мыть все, что можно увидеть». Он все сделал тщательно, и немного с грустью, понимая, что этот окружавший его крохотный деревянный мирок скоро исчезнет, и он вновь превратится в того же Сэма Ваймса, супруга и отца семейства. Однако периодически, по дороге обратно в респектабельный вид, он заглядывал в свое отражение и повторял: «Фред Колон!»

Люкс удобен для сна, но был так мал, что скорее был похож на гроб, и то подходящий только избранному трупу. Но наконец, когда каждый уголок Ваймса, до которого он сумел дотянуться, был, если не тщательно, то лихорадочно, намылен и отскребен мочалкой, и съедена больше подходившая для постящегося отшельника порция фруктов, перемешанных с орехами и толченным зерном, Сэм огляделся, не забыл ли он чего-нибудь, и увидел себя в зеркале.

Это было его отражение, и вместе с тем какое-то иное, что часто случается с зеркальцами для бритья. Тот «Ваймс-в-отражении» сказал ему:

— Ты же знаешь, что он не просто хочет тебя убить. И сделает это не быстро. Он хочет тебя уничтожить и пойдет на все, что угодно, пока не преуспеет.

— Знаю, — ответил Ваймс и добавил: — Ты ведь не демон?

— Совершенно исключено, — ответило отражение. — Должно быть это эффект, заключающийся в наложении твоего подсознательного на легкое отравление от начавшего бродить зерна в мюсли. Следи за своими действиями, командор. Будь настороже.

Когда отражение пропало, Ваймс отошел от зеркала и медленно обернулся. «Наверное, это у меня что-то с лицом, иначе все потеряно»

Он сошел в реальный мир по трапу, и он обернулся для него столкновением с капралом Шнобби Шноббсом, что не делало реальности чести, поскольку в его реальность верилось с трудом.

— Рад вас видеть, мистер Ваймс! Ух ты, как вы посвежели! Должно быть отпуск вам на пользу. Где ваш багаж? — Последние слова были произнесены в полной уверенности в том, что у Ваймса нет никакого багажа, но энтузиазм может быть зачтется.

— Все в порядке? — пропустив его слова мимо ушей, спросил Сэм.

Шнобби почесал нос, от которого что-то тут же отвалилось. «О да, я совершенно точно вернулся!»

— Ну, как сказать. Все как обычно, но мы справляемся. Не взглянете на вон тот холм? Они очень старались, чтобы не повредить деревья, потому что леди Сибилла обещала лично четвертовать каждого, кто расстроит гоблинов.

Заинтригованный Ваймс обернулся и обшарил взглядом горизонт. Он тут увидел изменения на Висельном холме. Трах-тарарах! На нем возвышалась грёбанная семафорная башня! Да, Сибилла должна была рвать и метать!

— Кстати, мистер Ваймс, леди Сибилла согласилась, едва прочла послание капитана Моркоу. Он сказал, что вас не стоит беспокоить. Вы знаете, сэр, он очень деятельный офицер, так что он обратился в семафорную компанию, и они на всех парах возвели тут временную башню. Говорят, работали ночь напролет, и уже подключили вас к Великому пути.

Шнобби поковырял в носу, быстро оценил ценность найденного или просто из любопытства, избавился от него и продолжил:

— А ещё одно, сэр! Таймс хочет взять у вас интервью о том, как вы стали героем, спасшим какую-то удивительно забавную…

Возникла пауза, заполненная смехом Фини, продолжавшаяся, пока у него не закончился воздух, и остановился, чтобы отдышаться. Тогда Ваймс сказал?

— Капрал Шнобби Шноббс, хочу представить вам старшего констебля Апшота. Я зову его старшим констеблем, потому что он единственный представитель закона в здешних краях. Был до сих пор. Это его крест, и прошу относится к этому с должным уважением. Ясно? Кто ещё прибыл из города?

— Сержант Детрит, мистер Ваймс, но он остался в поместье, скрыстно охранять её светлость и Сэма-младшего.

Какая-то часть Ваймса затаила дыхание. Детрит и Вилликинс? Эти двое вместе были способны выдержать нападение небольшой армии. Сэм спустился с небес на землю:

— Фреда Колона с ними нет?

— Нет, мистер Ваймс. Как я понял, мы были уже в пути, когда пришло второе сообщение, но думаю, он очень скоро прибудет.

— Итак, джентльмены, я отправляюсь домой, — объявил Ваймс, — но погодите, мистер Фини, когда следующий корабль в Квирм?

Фини просиял:

— Вам повезло, командор! «Роберта Э. Бисквит» отправляется завтра утром!

Полагаю, сэр, это как раз то, что вам нужно. Это большая и тихоходная посудина, но об это не беспокойтесь — она специально построена как плавучее казино для игры и развлечений. Там отдыхает много туристов, но, поверьте, раз вы прославились на всю реку, то достаточно одного слова, и капитан «Роберты» тут же выделит вам королевские апартаменты… Прошу прощения, достойные командора. Ну так что?

Ваймс открыл было рот, чтобы уточнить цену. И тут же захлопнул, вспомнив, что Овнецы настолько богаты, что могли бы купить всю Старую Мошенницу целиком.

Фини, как и подобает сметливому копу, тут же заметил эту неуверенность, и тут же сказал:

— Поверьте, командор, на реке с вас не возьмут и гроша. Спаситель Фанни на всем протяжении Старой Мошенницы больше не будет ни в чем нуждаться — ни в сигарах, ни в ночлеге!

Шнобби Шноббс сложился пополам от смеха. Ваймс вздохнул:

— Шнобби, её имя Франческа, а Фанни для простоты. Ясно? — Обычно с некоторыми типами подобный тон не срабатывает, но у Ваймса получилось. — И да, Шнобби, ты назначаешься старшим по перемещению Фреда в пещеру гоблинов, так что жди здесь, и как только прибудет карета, приступай. Ясно?

— Да, мистер Ваймс, — ответил Шнобби, опустив глаза на свои ботинки.

— И кстати, Шнобби, если увидишь гоблина, от которого несёт как от помойки и который слегка светится, то это наш брат-полицейский. Так что, смотри, не забудь.

* * *

Сибилла встретила спешащего домой Ваймса на полпути к особняку. Впереди бежал Сэм-младший, который врезался в отцовские колени и обхватил их изо всех сил.

— Пап! А я теперь знаю как доить козу! Нужно потянуть её за титьки. Пап, оно волосатое! — Ваймс сохранил серьезный вид, а Сэм-младший между тем продолжил. — А ещё я умею делать сыр! И теперь у меня есть какашки барсука и куницы!

— Ух ты! Да, ты время зря не терял! — Похвалил его Ваймс. — А кто научил тебя слову «титьки», сынок?

Сэм-младший просиял:

— Пастух Вилли, папа.

Ваймс кивнул.

— Мы с тобой позже это обсудим. Хорошо, Сэм? А перед этим мне будет нужно потолковать с этим пастухом Вилли. — Он поднял сына на руки, несмотря на боль в спине. — Надеюсь между твоими приключениями нашлось место для мытья рук?

— За это не беспокойся, — откликнулась леди Сибилла: — Кстати о тебе самом Сэм. Стоит мне отвернуться, и ты вдруг становишься героем. Снова! Нет, правда! На реке только и разговоров, что о твоем подвиге. Драка на борту, морские погони! О, дорогой! Я не знаю, как тебя обнять, так что будь добр, опусти нашего ребенка, чтобы я могла тебя поцеловать.

Когда Ваймсу удалось снова вдохнуть кислорода, он пробурчал:

— Я действительно видел там семафорную башню? Не обращай внимания. Это треклятые дурни из Таймс всякий раз пытаются выставить меня в героическом свете!

Ослабив объятья, Сибилла возразила:

— Нет, Сэм. Ты прав только отчасти. Удивительно, как быстро разносятся новости по реке. Кстати, говорят, что ты дрался с убийцей, стоя на крыше рулевой рубки «Удивительно Фанни», он выстрелил в тебя в упор из арбалета, но стрела от тебя отскочила, как от стены! Говорят, завтра на первой странице будет опубликован рисунок, сделанный под впечатлением этого события! Дай я тебя ещё раз поцелую! — Тут Сибилла не сдержалась и расхохоталась. — Честно, Сэм. Сегодня на ужин — все, что тебе угодно!

Ваймс наклонился к её уху и что-то прошептал, получив шлепок по руке в ответ:

— Может быть. Позже.

Несколько воодушевленный Ваймс продолжил:

— Я заметил, что мост понес потери.

Сибилла кивнула:

— Верно, дорогой. Буря была ужасной, не так ли? Снесло центральную арку и всех трех Деградаций[296]. Я их помню с детства. Каждый раз, когда мы шли по мосту, мама закрывала мне глаза ладонью, так что мне всегда было любопытно, чем они занимаются. Тем более, что оказалось, что одна из скульптур почесывала свой зад. — Она улыбнулась: — Но не бойся, Сэм. За голыми дамами далеко бегать не придется.

Ваймса немного утешила её улыбка, но все равно где-то булькнула предательская подозрительность. Он думал, что давно от неё избавился, но липкая дрянь не отвязалась навсегда. Так что он кашлянул и с напускным весельем уточнил:

— Сибилла, ты ведь обсуждала мой отпуск с Ветинари, не так ли?

Сибилла удивилась:

— Конечно, дорогой. В конце концов, он ведь твой непосредственный начальник. Правда, технически. Только технически. Мы беседовали про благотворительность. Не помню уже о чем именно, так как поводов для неё очень много. Помню, что трудностей не было. А он сказал, что как раз настал удачный момент, чтобы ты отдохнул от подвигов.

Ваймс был достаточно благоразумен, чтобы не произнести те слова, что висели на языке. Вместо этого он осторожно сказал:

— Э. Значит, он не предлагал тебе отправиться именно сюда?

— Если честно, Сэм, это было довольно давно, но, как ты знаешь, мы оба сердечно о тебе беспокоимся. Так что мы просто обсудили саму возможность, только и всего.

Ваймс оставил её в покое. Все равно ему не узнать наверняка. Да и шар давно в лузе.

Позднее Самуэль Ваймс, во всех своих ипостасях, поплескался в громадной ванной, откуда торчал только его нос. Вышел он оттуда обновленным — точно таким же человеком, как прежде, только гораздо чище. Показания капитана хранились в сейфе. А если Овнецы решили придумать сейф, то получается нечто такое, куда просто так, походя, не вломишься. Сперва требуется ввести комбинацию цифр, которая откроет сейф поменьше, но не менее прочный. И это только для того, чтобы достать оттуда ключ, который нужно поочередно вставить в трое часов, стоящих в разных местах поместья. Ключ взводит специальный часовой механизм. Сибилла рассказывала, что хорошо помнит, как дед со свистом носился по дому в главную гостиную, чтобы успеть вставить ключ в последние часы, пока работает часовой механизм в первых, чтобы не дать опуститься гильотине. Дед называл это «рвать задницу». «То, что имеем, храним», — подумал Ваймс, попробовав сам. Что же, они ничуть не слукавили. Теперь он был одет в свежее и больше не вонял рыбой. Что же дальше?

Было здорово снова гулять с сыном. Просто отец вышел на беззаботную прогулку с сыном, верно?

Так это выглядело со стороны. Но, к сожалению, её портила тень, падающая от сержанта Детрита, пытавшегося слиться с ландшафтом. Это ему почти удалось, что было достигнуто очень просто — Детрит просто снял доспехи и вставил горшок с геранью за ухо, без труда превратившись в часть окружающей природы, немного угловатую и весьма каменную. Обычно тролль имел на себе многократно увеличенную версию стандартного нагрудника, потому что основная доля власти копа кроется во внешнем виде, делающем его похожим на копа[297]. И соображения безопасности тут не при чем. Есть куча оружия, которое в умелых руках легко преодолеет стальной нагрудник, но абсолютно голого тролля любое из них только разозлит.

В данный момент Детрит безуспешно пытался стать ниже. Он был телохранителем, в этом было его предназначение, и ещё он прихватил своего Миротворца. Сущность последнего четка отражала этикетка на его коробке. Есть оружие, которое могли назвать «Субботняя Ночь, Особое». Арбалет Детриса, снаряженный целой кучей стрел вырубил бы вас на всю неделю.

А ещё где-то, где не мог заметить даже Ваймс, что означает, и никто другой, крался Вилликинс. Вот теперь картина вышла полной, что называется, во всех красках. Папочка вывел сыночка на прогулку, прихватив с собой такие силы, что легко мог справиться с ротой пехоты. Сибилла настояла, и вышло по её. Одно дело Ваймсу подвергать опасности себя, и с этим Сибилла с самого начала смогла согласиться, но подвергать опасности Сэма-младшего? Да, ни за что на свете!

Поднимаясь по склону Висельного Холма, чтобы поглазеть на новую семафорную башню, Ваймс убеждал себя, что Стрэтфорд ни за что не воспользуется арбалетом. Это оружие дает преимущество, но он особый убийца… Ему захочется подобраться поближе, все хорошенько рассмотреть. Стрэтфорд убил гоблинку, и продолжал её резать даже после того, как она скончалась. Ему захочется показать Ваймсу, кто именно его убивает. Сэм открыл для себя, что отлично изучил повадки убийц, чтобы полностью утратить сон.

Оказавшись на вершине, они встретили улыбающегося Шнобби, который лихо, но чересчур энергично отдал честь. Потому что он был не один. Рядом с ним сидела юная гоблинка. Шнобби постарался быстренько её прогнать, и она, с большой неохотой и не сводя обожающих глаз с капрала, удалилась на минимально безопасное расстояние.

Несмотря на это, Ваймс постарался сдержать улыбку, и сохранил серьезное выражение лица.

— Налаживаешь контакты с аборигенами, Шнобби?

Тем временем, Сэм-младший направился к девушке и взял её за руку и пожал, что делал всякий раз, встречая незнакомую женщину — привычка, по мнению его отца, способная открыть ему в будущем любые двери. Гоблинка попыталась убрать руку, но Сэм-младший был опытным пожимателем рук.

Шнобби смутился:

— И вовсе я не налажал. Это все она сама, мистер Ваймс.

Она первая пришла ко мне с корзиной грибов и сама их предложила. Честно!

— А ты уверен, что они не ядовитые?

Шнобби и глазом не моргнул.

— Понятия не имею, мистер Ваймс. Но я все равно их съел. Было очень вкусно. Они хрустящие, вкус слегка ореховый. Да, кстати! Фред уже прибыл, сэр! Эта юная леди, — и к удивлению, и крайнему одобрению Ваймса Шнобби не сделал особого ударения на слове «леди», поставив его в кавычки: — сразу подошла к нему и забрала у него из рук тот странный горшок. Это было удивительно, потому что до этого его никто не мог у него отобрать! И Фред тут же стал прежним! Почти совсем пришел в себя. Правда, я думаю, нам придется напоминать ему вовремя мыться и вовремя ходить в туалет, а не под себя. Ну, и так далее.

Ваймс вздохнул. Каждая организация нуждается в своеобразном хребте, а тут перед ним стоит недоразумение, которое с трудом годится на фарш в собачье питание. С другой стороны, Шнобби очень предан и удачлив, а нет вещи более нужной полицейскому, чем удача.

Быть может, Шнобби ухватил свою удачу за хвост.

— А что ты делаешь тут, Шнобби?

Тот посмотрел на Ваймса словно тот сошел с ума, и указал на возвышавшуюся семафорную башню.

— Пришел проверить, нет ли сообщений, мистер Ваймс. Там наверху их принимает юный Тонни. Он управляется в одиночку: сортирует, оборачивает вокруг камня и бросает вниз… — раздался звон о шлем Шнобби, и тот ловко подхватил камень, обернутый в лист бумаги до того, как он свалился на землю.

— Именно поэтому я стою здесь, мистер Ваймс. — С этими словами Шнобби развернул бумажку и объявил: — Одна двухместная каюта и одна одноместная на борту «Роберты Э. Бисквит». Отправление в девять вечера завтра! Везет вам, мистер Ваймс! Семафор! Что бы мы без него делали?

Сверху раздался крик:

— Поберегись! Человек спускается! — Молодой человек начал осторожный спуск, проверяя, куда опускает ногу, и Ваймс увидел, как вся башня сотрясается при каждом его шаге с одной ступеньки лестницы на другую. Наконец, он преодолел оставшиеся несколько футов и протянул руку Ваймсу.

— Рад познакомиться, сэр Самуэль! Прошу простить за мой вид. Мы трудились всю ночь. По настоящему срочная работа. Можно сказать, нужда заставит, если лорд Ветинари попросит. Позднее, мы все сделаем надежно, хорошо? Я подключил нас к Великому пути, и там вас перенаправят куда вы пожелаете, плюс проведем семафор к вам домой. Разумеется там вам придется посадить кого-то поддерживать связь, но судя по тому, что я вижу, это не проблема. — Парень отсалютовал рукой и добавил: — Желаю удачи, сэр! А я отправляюсь умываться и ужинать.

Снова раздался звон по шлему Шнобби, и к их ногам упал новый камень, обернутый бумагой.

Юный телеграфист поднял его и прочел послание:

— О, это просто сервисное уведомление о перерыве в связи и о том, что у меня обед. Его написал мой помощник. Вот он негодник. Это сообщение не нужно было передавать, но я ещё ни разу не видел, так все схватывали на лету. Буквально один раз покажешь, и достаточно! Очень надежный дьяволенок. А с такими большими руками ему совершенно ни почем любая клавиатура.

С этими словами Тонни отправился, насвистывая, вниз по склону. Догадавшись, Ваймс подпрыгнул как кузнечик:

— Вонючка! А ну, быстро спускайся оттуда, маленький засранец!

— Уже тут, командор! — Вонючка буквально возник из ниоткуда почти между мысков ботинок Ваймса.

— Это ты? Ты? Управляешь семафором? И умеешь читать?

Вонючка развел руками:

— Нет, но умею смотреть, умею запоминать! Зеленый человек сказать: «Вонючка, эта острая штука звать «А», и Вонючке не нужно повторять два раза. Он сказать: «Гляди, эта выпуклая, как прыщ с ручкой — Б». Весело! — скрипучий голос дрогнул, но Ваймсу показалось, что в нем прозвучал оттенок циничного знания. — Гоблины полезен? Гоблинам можно доверить? Гоблины оказать помощь? Гоблин не мертвый!

Командору показалось, что эти слова слышит он один. Сэм-младший направился было, чтобы пожать Вонючке руку, но передумал. Ваймс шепотом спросил: — Что ты такое, Вонючка?

— А что ты такое, Сэм Ваймс? — Вонючка улыбнулся. — Ханг,[298] Сэм Ваймс! Ханг — вместе или по-отдельности.

Главное, ханг! Ханг, мистер Ваймс.

Ваймс вздохнул:

— Думаю, это самое малое, что я могу, — мрачно ответил он гоблину. Он оглянулся, и увидел, что на него уставились сын и Шнобби Шноббс, а так же гоблинка, которая скорее не сводила глаз со Шнобби, словно мелкий капрал был Адонисом. Смутившийся Сэм пожал плечами и добавил: — Так, просто — что-то взбрело в голову…

Глава 25

Как ни крути, Фред Колон был одним из старинных друзей Ваймса, и как ни печально — Шнобби Шноббс тоже. Сэм нашел сержанта Колона на полдороги в пещеру гоблинов. Тот имел странно розовый оттенок кожи, был рассеян, но весел. Возможно, причиной тому был жаренный кролик, которого он жадно ел, словно завтра конец света. Для кого, а для кролика он уж точно наступил. Веселинка заботливо наблюдала за ним в отдалении. Заметив Ваймса, она улыбнулась ему и показала оттопыренный большой палец. Все в порядке.

Фред попытался отдать честь, но задумался:

— Прошу прощения, мистер Ваймс, за то, что со мной приключилась эта неприятность. Все было словно в тумане, и вдруг я здесь, среди этих людей.

Ваймс затаил дыхание, и Колон продолжил рассказ:

— Они очень милые, отзывчивые и щедрые. Они накормили меня грибами. Очень вкусными. У них есть проблемы по части штанов, но я говорю то, что видел своими глазами. Заставляет задуматься. Не знаю о чем именно, но совершенно точно заставляет. — Он огляделся вокруг со странным мерцающим огоньком в глазах. — А здесь миленько, не находите? Очень мило, и так спокойно после всех этих толп горожан.

Я бы не прочь остаться здесь подольше… Очень миленько.

Сержант Колон сделал паузу, выкинул объедки через плечо и быстро пошарил рукой среди камней рядом с тем местом, где сидел. Взял один из них. Возможно ли, но Ваймсу показалось, что тот на мгновение мигнул разноцветными переливами и погас.

— Да, оставайся, Фред, сколько пожелаешь, — предложил Ваймс. — Мне нужно отправляться, зато Шнобби будет неподалеку, и ещё навестит кто-нибудь из Стражи. Так что оставайся сколько захочешь. — Сэм оглянулся на Веселинку: — Но только не слишком надолго.

Сэм много думал, пока гулял с сыном, сперва вниз по склону холма, потом в деревню, а когда в дверях паба появился Джимми и многозначительно кивнул, Ваймсу пришла в голову ещё одна мысль, о том, что бармен знает, откуда дует ветер, и готов поднять паруса. Никто лучше него не знал откуда появляются сплетни, и как они распространяются, поэтому небольшую процессию, даже с учетом того, что в неё входил Шнобби Шноббс и гоблинша, посетители провожала улыбками и кивками, тогда как неделю назад заслужили бы в лучшем случае хмурые взгляды. А все потому, что страшная правда такова: никто не любит быть на проигравшей стороне.

Когда они снова вернулись в поместье Овнецов, Ваймс разыскал Сибиллу, подстригавшую довольно запущенный розарий, потому что он всегда находится на самом верху списка домашних дел в деревне, хотите вы того или нет. Сибилла посмотрела на мужа, и вдруг оставила свои дела и тихо сказала:

— Значит, ты снова беспокоишь людей, верно, Сэм? Сразу после твоего ухода, вдруг заявилась леди Ржав с неожиданным дружеским визитом. — «Чик-чик!» — яростно сказал секатор в такт.

— Ты её приняла?

«Чик-чик!» — Ну, разумеется! Конечно! — И снова: «Чик-чик!»

— Я напоила её чаем с шоколадными печеньями. Возможно она и несносная лицемерная стерва, приписывающая себе несуществующие титулы, но есть же, в конце-концов, манеры. — «Чик-чик! Чик!» — Если честно, я поступила так только потому что она вечно нарушает равновесие. Но все равно, я выслушала целую лекцию о необходимости придерживаться стандартов, встать грудью на защиту завоеваний культурного общества, и все такое. Это она так шифруется.

Леди Сибилла отклонилась назад, слегка отставив секатор, и оглядела розовый куст словно обагренный по локти революционер очередного аристократа.

— И знаешь, что ещё заявила эта стерва? Она сказала: «Дорогуша, ну кого заботит, что там случилось с парой-тройкой троллей? Да пусть употребляют свои наркотики, если им хочется». — И горящими глазами Сибилла добавила: — Тут я подумала про сержанта Детрита и как часто он спасал тебе жизнь, и про юного Кирпича — того юного тролля, что он приютил. И это так меня взбесило, что я наговорила ей кое-чего, что в слух не произносят. Они решили, что я такая же, как они! Ненавижу все это! Они просто не могут принять это. Они годами жили даже не пытаясь думать иначе, а теперь даже не знают, с чего начать! — «Чик-чик! Хрясть!»

— Мне кажется, дорогая, ты только что прикончила розовый куст. — Сказал потрясенный Ваймс. Понадобилось приложить существенное усилие, чтобы перерезать похожий на небольшое дерево ствол куста в дюйм толщиной.

— Плевать, Сэм! Это был шиповник. Из него ничего путного итак не выйдет.

— Может стоило хотя бы попытаться дать ему шанс?

— Сэм Ваймс! Продолжай лелеять свое полное непонимание садоводства, и не смей развивать социальные гипотезы перед носом разъяренной женщины с ножницами в руках! Между цветами и людьми есть разница!

— Думаешь, её подослал муж? — Поинтересовался Сэм, немного подавшись назад. — Ты же знаешь, он на крючке и я вот-вот надеюсь к концу дня уличить его в контрабанде, работорговле гоблинами и попытке похищения Джетро, чтобы не путался под ногами. Я уже знаю, что случилось с похищенными в Кактотамландию гоблинами. И это вовсе не было полезно для их здоровья. Джефферсон рассказал мне, что за похищением гоблинов три года назад стоит Ржав. И очень скоро я надеюсь получить этому подтверждение. Так что все к одному. Скоро я сотру эту аристократичную ухмылку с его физиономии.

Птички поют, розочки распыляют в атмосферу пьянящий аромат, и леди Сибилла убрала секатор в карман передника.

— Какой позор для старика Раста.

— Не считай, будто мне это неизвестно, — ответил Сэм. — В первый же день, как мы приехали, старик пытался предупредить меня, чтобы я проваливал, что ещё раз говорит о его таланте к тактике. Все что я могу сказать в защиту старого ублюдка: он горд, честен и прямолинеен. Какое несчастье, что его голова набита навозом, он туп и некомпетентен. Но ты права, это его убьет. Хотя благодаря своей некомпетентности он без счета погубил солдат, позор, словно добрый друг, должен бы стать для него второй натурой. — Он вздохнул. — Сибилла, всякий раз, когда мне приходится арестовывать какого-нибудь хлыща, который надеется отмазаться с помощью угроз, связей или шантажа, то я знаю, что скорее всего пострадает семья. Понимаешь? Я много размышлял об этом. Эта мысль буквально сверлит мой мозг. Но беда в том, что идиот сам решился на преступление! Иногда, за помощь следствию, я пытаюсь избавить часть из них подобной участи. Я, конечно, могу растянуть закон, у любого закона есть пределы.

Сибилла мрачно кивнула, потом фыркнула и ответила:

— Чувствуешь дым?

Вилликинс, стоявший до этого совершенно тихо заметил:

— Это капрал Шноббс, ваша светлость, и его, гм, юная… спутница отправились сопроводить Сэма-младшего на природу. С ними сержант Детрит «инкогнито» — Вилликинс попробовал это слово, словно ириску.

Последнее было подтверждено самой природой, потому что ни какая природа, каких бы размеров она ни была, не смогла бы скрыть тролля, только что шагнувшего прямо сквозь неё.

Среди растительности горел крохотный костерок, на который безучастно смотрели Детрит и Сэм-младший, и довольно нервный с виду капрал Шноббс, следивший за тем, как его новая «спутница» что-то готовит в горшке на костре.

— А! Она готовит улиток, — пояснила Сибилла, одобрительно кивнув. — Какая усердная молодая девушка.

— Улитки? — переспросил ошарашенный Ваймс.

— Вообще-то, в этих местах это традиционное блюдо, — ответила Сибилла. — Мой отец с приятелями часто готовили их после очередного запоя. Они очень питательны и как я поняла, полны витаминов и минералов. А если подкормить их чесноком, то они приобретают такой же вкус.

Ваймса передернуло.

— Лучше уж так, чем их настоящий вкус.

Сибилла отвела Сэма чуть в сторонку и тихо прошептала:

— Думаю, эту девушку зовут «Сияние радуги». Фелисити утверждает, что она очень умненькая.

— Что ж, думаю, со Шнобби она не далеко продвинется, — ответил Ваймс. — Он помолвлен с Верити Пушпрам. Помнишь, ту торговку рыбой?

Сибилла прошептала в ответ:

— Она в прошлом месяце вышла замуж, Сэм. За парня, у которого собственная рыболовная артель.

Они на цыпочках удалились.

— Но она же гоблинша! — буркнул Ваймс.

— Сэм! А он, Шнобби Шноббс! Кстати, она, для гоблина довольно привлекательная, по-своему. Как считаешь? И кстати, не думаю, что даже мать Шнобби знает, какой он расы. Если честно, Сэм, это вовсе не наше дело.

— А что, если Сэм-младший попробует улиток?

— Сэм! Учитывая то, что именно он уже ел за свою короткую жизнь, то на твоем месте, я бы не беспокоилась. Я полагаю, девочка знает, что делает. Обычно да, Сэм. Поверь на слово. Кроме того, у нас просто нет ничего ядовитого, что могли бы наесться улитки. Так, что не переживай!

— Да, но как мы…

— Не переживай, Сэм!

— Да, но я думаю…

— Не переживай, Сэм! Я слышала, в Лоббин Клоут живут тролль с гномом. И я бы сказала пусть живут. Это их дело, и совсем не наше.

— Да, но все же…

— Сэм!

Весь оставшийся вечер Сэм был как на иголках. Он написал распоряжения, дошел до новой семафорной башне и отправил их. Вокруг башни кружком сидели гоблины, уставившись вверх. Сэм похлопал одного из них по плечу, отдал ему сообщение и проводил его взглядом, когда тот быстро вскарабкался наверх, словно лестница была горизонтальной. Спустя пару минут он вернулся с подтверждением отправки, попутно передав несколько сообщений, после чего вновь уселся в круг, уставившись на башню.

«Вы жили себе поживали в своей пещере, — подумал Сэм. — И вот прямо у порога появилась эта магическая штука, которая умеет, ни с ходя с места, передавать и получать слова. Это способно завоевать уважение!»

Сэм открыл оба сообщения, аккуратно сложил бумажки и зашагал вниз по склону, дыша сквозь зубы, чтобы не начать орать и лупить руками воздух.

Добравшись до домика женщины, которая для Сэма-младшего навсегда останется кака-дамой, он остановился, услышав музыку. Она то усиливалась, то отдалялась, несколько раз начиналась заново, но наконец прекратилась и мир встрепенулся. Только после этого Ваймс посмел постучать в дверь.

Полтора часа спустя выверенной походкой профессионального копа Сэм подходил к деревенской кутузке.

Снаружи на табурете восседал Джетро Джефферсон. На его груди красовался значок копа. Фини все схватывал на лету. В «деревенском участке» имелся всего один значок из меди, а тот что был приколот к рубахе кузнеца был тщательно вырезан из картона и на нем была накарябана кривая надпись: «Придуприждаю! Констебл Джеферсан работаит на меня!» Подпись: Старший констебл Апшот.

Рядом с кузнецом стоял пустой табурет, намекавший на расширение штата участка. Ваймс присел с протяжным стоном:

— Ну и как тебе быть копом, Джетро?

— Если разыскиваете Фини, командор, то у него обеденный перерыв. И раз уж вы спросили, не могу сказать, что мне по душе быть копом, но возможно

это просто вопрос привычки. Кроме того, кузнечный бизнес сейчас временно заглох, да и преступление налицо. — Кузнец ухмыльнулся. — Никто не заставляет меня за кем-то гоняться. Я слышал, есть перемены, верно?

Ваймс кивнул.

— Увидишь Фини, передай, что квирмский участок нашел двоих подозреваемых, добровольно признавшихся, что похитили тебя и ещё в нескольких преступлениях, и, судя по всему, они располагают кое-какой информацией, которой не прочь поделиться в обмен на снисхождение.

Джефферсон рыкнул:

— Оставьте меня с ними на пару минут, и я им покажу такое «снисхождение»…

— Теперь ты коп, Джетро, так что переставай думать в подобном ключе, — весело пожурил его Ваймс. — Кроме того, шары уже выстроились в линию.

Джетро холодно и злобно рассмеялся:

— Уж я бы выстроил их шары в такую линию… и вы бы посмотрели как далеко они разлетятся. Я был ещё ребенком, когда похитили первых гоблинов, и этот треклятый Ржав-младший тоже там был, о да, подгонял всех и насмехался над бедными гоблинами. А когда я выбежал на дорогу, чтобы им помешать, его приятели показали мне, где раки зимуют. Это случилось почти сразу после смерти моего отца. Я был совершенно зеленым в этих вещах, считал, что некоторые люди гораздо лучше меня, выше по положению и так далее. А потом мне досталась кузня, а все что тебя не убивает, делает сильнее.

Он поморщился, и Ваймс подумал: «Ты справишься. Возможно. В тебе есть искра».

Ваймс похлопал себя по карману и услышал успокоительный шелест бумаги. Последняя личная записка из полученных посланий вселила в него гордость — она была от команданте Квирма: «Сэм, когда они узнали, что ты лично расследуешь это дело, то стали такими разговорчивыми, что мы исписали два карандаша!»

Потом Сэм как обычный обыватель отправился в паб и устроился в углу с пинтой свекольного сока с каплей чили, чтобы запить жареную картошку с маринованным яйцом и таким же лучком. Ваймс почти не разбирался в гастрономии, но точно знал свой вкус. Сидя в углу, Сэм видел как шепчутся и оглядываются на него посетители. Наконец один смельчак поднялся и, крадучись, направился к нему, выставив впереди себя сжатую обеими руками шляпу, словно щит.

— Быстрюк, сэр. Вилли Быстрюк. Вольный плотник, сэр.

Ваймс подвинулся и ответил:

— Рад знакомству, мистер Быстрюк. Чем обязан?

Мр. Быстрюк оглянулся на товарищей в поисках поддержки и получил её в лице подбадриваний взмахами рук и громкого шепота: «Давай-давай! Продолжай в том же духе!» Он неохотно повернулся к Ваймсу, прочистил горло и продолжил:

— Так вот, сэр. Мы все уже знаем про гоблинов, и нам это совсем не по душе. Я хочу сказать, хоть они и чертовы негодники, и так и норовят стащить курицу другую, если не запереть её хорошенько, и все такое прочее… но нам всем не нравится то, что случилось. Это неправильно, так нельзя поступать, всему есть предел. И так считают многие, сэр. Ведь если они способны на подобное с гоблинами, то что они готовы сотворить с людьми? А другие, сэр, думают, быль это или небылица, но все равно не правильно! Мы простые людишки, сэр, плотники и крестьяне, маленькие и слабые, не велики господа, так что — кто нас послушает? Понимаете? Что мы могли поделать?

Шеи дружно вытянулись, люди затаили дыхание, пока Ваймс не дожевал последний кусочек картошки. Потом, уставившись в потолок, он сказал:

— У вас есть оружие. У каждого работяги есть. Оно большое, опасное и смертельное. Вы могли бы предпринять хоть что-то. И я бы сказал даже — все, что угодно.

Могли бы, но не стали. Я не уверен, что окажись на вашем месте, справился бы лучше. Ясно?

Быстрюк поднял руку:

— Уверен, сэр, все жалеют об этом, но вы сказали про оружие. У нас ничего нет.

— Боже ты мой, да оглянитесь! Одна из не предприняты вами вещей, джентльмены, заключается в том, что вы даже не стали задумываться. У меня был долгий день, и чрезвычайно долгая неделя. Просто учтите это на будущее. И в следующий раз — вспомните мои слова.

Потом Ваймс в гробовой тишине поднялся и направился к стойке, где находился Джимини, отметив по дороге пятно на том месте, где, как подсказала Сэму память, раньше висела голова гоблина.

Ещё одна крохотная победа.

— Джимини! Эти джентльмены останутся до вечера выпить за мой счет. Проследи, чтобы они благополучно добрались по домам, если нужно — бери тачку, и развози лично. Завтра утром я пришлю сюда Вилликинса расплатиться.

Потом сопровождаемый только стуком башмаков по полу он вышел и тихонько прикрыл за собой дверь. Не успел он пройти и пятидесяти ярдов, как услышал радостные выкрики, и улыбнулся.

Глава 26

В отличие от «Удивительной Фанни» корабль «Роберта Э. Бисквит» полностью соответствовал своему имени. Он был похож на страждественскую декорацию, а на одной из палуб находилась небольшая музыкальная группа, которая изо всех сил пыжилась сойти за большой симфонический оркестр. На причале семейство поджидал человек в шляпе, которая могла послужить предметом зависти капитана любого флота в мире.

— Добро пожаловать на борт, ваша светлость, герцог, и, разумеется, герцогиня. Меня зовут капитан О-Фарелл. Я владелец «Роберты». — Он перевел взгляд вниз на младшего Сэма и добавил: — Не желаешь встать к штурвалу, юнга? Я могу устроить! И, могу биться об заклад, твой папа тоже будет не прочь «порулить». — С этими словами он с энтузиазмом пожал руку Ваймсу: — Сэр, капитан Глупотык столько хорошего о вас рассказал! В самом деле! Отличная рекомендация! Кстати, он просил передать, что надеется снова с вами повидаться. А пока, мой долг принять вас как настоящего короля!

Мысли Сэма Ваймса отчаянно заметались. Что-то неприятно кольнуло в слове «король».

Улыбаясь, капитан добавил:

— Вы станете «Королем реки», сэр! Это наш скромный способ отметить тех, кто вступил в схватку со Старой Мошенницей и вышел победителем! Разрешите мне наградить вас, сэр, этой позолоченной медалью. На самом деле это жетон, но стоит вам предъявить его любому речному капитану и вас возьмут на борт бесплатно и провезут от гор и если пожелаете — до моря!

В ответ на эту речь собравшаяся толпа разразилась аплодисментами, а крохотный оркестр исполнил туш под названием: «Ну, что? Удивлен, а?» В воздух взлетели букеты цветов, которые потом аккуратно собрали, потому что никому не хотелось мусорить. Оркестр вновь стал играть, колеса завращались, взбив воду в пену, и семейство Ваймсов отправилось в замечательное путешествие вниз по реке.

Сэму-младшему позволили остаться наверху, посмотреть на танец девушек, хотя он ничего и не понял. Его отец же — напротив. Потом выступал факир и другие развлечения, которые считаются веселыми в обществе, хотя больше всего Сэм смеялся, когда факир полез к нему в карман, чтобы вытащить туз пик, а нашел в нем складной нож, который Ваймс положил туда на всякий случай. Нужно быть готовым к любой неожиданности, даже к неожиданной.

Вот факир к этому не был готов, поэтому вытаращил глаза, а потом промямлил:

— О! Так вы тот самый? Командор Ваймс! Собственной персоной! — и к ужасу Сэма, повернувшись к толпе, объявил: — Дамы и господа! Аплодисменты герою «Удивительной Фанни»!

Ваймсу пришлось кланяться, что позволило Сэму-младшему тоже поклониться, вызвав слезы умиления на лицах многих женщин в ресторану. А потом бармен, который, похоже, не знал чувства меры, создал новый коктейль, назвав его «Сэм Ваймс», факт, который в последствии очень смущал Сэма, когда напиток стал очень популярным на Равнинах и без него не обходилась ни одна вечеринка, за исключением тех, разумеется, на которых посетители предпочитают открывать пивные бутылки собственными зубами[299]. Оказанные почести произвели на него такое впечатление, что он даже выпил один из предложенных коктейлей, и потом ещё один, благо Сибилла не могла ничего возразить. Потом ему пришлось долго раздавать автографы на клочках бумаги или бумажных подставках под пиво, и общаться с людьми гораздо громче, чем он привык, пока, наконец, бармен не объявил о закрытии, и Сибилла не отправила своего подгулявшего супруга в постель.

По дороге в каюту он услышал, как одна из дам спросила у другой: «Кто этот новый бармен? Никогда раньше не видела его в рейсе…»

«Роберта Э. Бисквит» плыла в темноту, оставляя за широкой кормой белый, недолгий след. Одного быка отправили отдохнуть в стойло, оставив всего одного, чтобы поддерживать неторопливый и приятный круиз навстречу утру. Все на борту, кроме рулевого и впередсмотрящего спали, напившись в стельку или наоборот трезвыми как стекло. Бармена нигде не было видно: бармены приходят и уходят, да и в конце концов — какое кому дело до барменов? В тени коридора у бытовки, прислушиваясь, ждала неподвижная фигура. Она внимательно слушала каждый шорох, шепот и всхрап.

Да! Наконец-то храп! Тень скользнула по темному коридору, а случайный предательский скрип пропал в симфонии звуков плывущего деревянного судна. Но вот и дверь. На ней замок. Он был скорее для видимости — на первый взгляд прочный и сложный, но это только на первый взгляд. Тень извлекла отмычку, осторожно повернула петли двери, открывая, и тем же движением закрыв её за собой изнутри. Последовала довольная улыбка, которую можно разглядеть даже в абсолютной темноте, особенно, если тьма помогает с ночным зрением, последовал тут же прерванный вскрик…

— Позволь рассказать тебе, как все будет дальше, — под звук тревоги, заполнивший коридор объявил Сэм Ваймс.

Он нагнулся к распростертой на полу фигуре:

— Тебя надежно скуют до конца круиза, и ты побудешь под присмотром моего слуги Вилликинса, который не только умеет смешивать отличные коктейли, но ещё и не обременен званием полицейского. — Сэм нажал чуть сильнее и продолжил по-приятельски: — Мне постоянно приходится извиняться за полицейский произвол и наказывать честных копов. И я действительно их наказываю, можешь быть уверен, за то, что мог бы сделать набравшийся смелости средний гражданин, если б увидел погибающего младенца или останки старушки. Они так поступают, чтобы уравновесить в голове ужас. — Ваймс снова нажал. — Часто закон обходится с такими гражданами с пониманием, если вообще доходит до суда, но вот коп — он слуга закона, если он работает у меня. И в его обязанности входит остановиться на аресте. Мистер Стрэтфорд? А что именно останавливает меня от удушения убийцы, вломившегося в каюту с, бог ты мой, большой коллекцией ножей, в которой он рассчитывал найти моего сынишку? Почему бы мне не придушить его хотя бы до потери сознания, чтобы избавиться от его зловонного дыхания? Я сам отвечу, мистер, что стоит между вами и внезапной смертью — это закон, который вам не суждено понять. А теперь я вас отпущу, чтобы вы ненароком не умерли в моих объятьях, чего я не могу себе позволить. Кстати, должен предупредить не пытаться бежать, поскольку Вилликинс не связан подобными убеждениями, обожает Сэма-младшего, и довольно безжалостен. И кстати, рад сообщить, что Сэм спит у своей матери. Ясно? Вы выбрали комнату, где должен был спать один малыш. Вам повезло, что в ней оказался я. Если бы вы вломились в другую каюту, мистер Стрэтфорд, где сейчас спит — хотя даже я не осмелюсь признаться ей открыто, что она храпит, как иной мужик — моя жена, то у неё под рукой оказался бы внушительный арсенал, а зная характер Овнецов, она бы сотворила с вами такое, на что Вилликинс бы только сказал: «Ой! Ну это, пожалуй, чересчур». Их девиз: «Храним то, что имеем», мистер Стрэтфорд.

Ваймс моментально сдавил сильнее:

— Вы можете было подумать, что я безнадежный дурак. Один парень, возомнивший себя философом, однажды сказал: «Познай себя». Так вот, мистер Стрэтфорд, к своему стыду, я себя знаю. До самых глубин, и именно поэтому я знаю вас, как свое лицо, которое ежедневно вижу в зеркале. Вы просто громила, который понял, что у него получается все лучше и лучше, решивший, что все остальные не реальные личности, вроде вас, и в этот момент для вас не осталось невозможного преступления, верно? Не осталось того, на что бы вы не решились бы пойти. Можете подумать об этом по пути на виселицу. Я почти уверен, что лорд Ржав, ваш босс, выйдет сухим из воды. А может вы надеетесь, что он за вас заступится?

Распростертый Стрэтфорд что-то промычал.

— Простите, что вы сказали?

— Слово и дело! — сумел выдавить Стрэтфорд на этот раз.

Ваймс покачал головой, хотя несостоявшийся убийца не мог этого видеть:

— Мистер Стрэтфорд, вас повесят вне зависимости оттого, что вы расскажете. Я не пойду с вами на сделку. Все просто. Вы хорошо понимаете, что вам нечего мне предложить.

Стрэтфорд с пола пробурчал:

— Да чтоб ему пропасть! Я все равно все расскажу! Ненавижу зазнавшегося засранца! Что ты хочешь услышать?

Хорошо, что он не мог видеть лица Ваймса. Тот просто ответил:

— Возможно, лорд Ветинари будет рад услышать, сэр, то, что вы хотите рассказать. У него переменчивый нрав, и уверен есть разница между «повешением» и повешением…

Втиснутый в пол и полузадушенный Стрэтфорд ответил:

— Я же видел, как все пили эти треклятые коктейли! Ты выпил три! Кто угодно мог бы поклясться, что ты пьян в стельку!

Послышался смех и дверь открылась, впустив луч света:

— Его высочество пил если угодно «девственный» вариант Сэма Ваймса, — пояснил Вилликинс. — Не в упрек командующему, там были перец чили, горчица, огуречный рассол и большая порция кокосового молока.

— Кстати, было вкусно, — отметил Ваймс. — Уводи его, Вилликинс, и если он попытается сделать сам знаешь что… ну, ты знаешь, что делать в таком случае.

Вилликинс поправил челку и ответил:

— Благодарю за комплимент, командор. Я тронут.

После этого Сэм Ваймс продолжил отпуск.

Разумеется не весь он состоял целиком из одних развлечений, учитывая наличие семафоров и людей, составляющих послания, вроде: «Не хотелось бы вас беспокоить, сэр, но это не займет много времени…»

И тех, кто не хотел беспокоить Сэма Ваймса было великое множество, но каким-то образом все они находили в себе силы побороть это чувство и беспокоили. Один из них, и в его послании не было ни слова извинения, был Хэвлок, лорд Ветинари. Оно гласило: «Мы обязательно это обсудим».

Этим утром Ваймс нанял небольшую яхту с капитаном и провел чудесный день с сыном, собирая устриц с камней на одном из крохотных островов у побережья Квирма. Потом они собрали топляка и развели костер, сварили добычу и съели, орудуя деревянной щепкой, соревнуясь, кто раньше добудет моллюска из раковины. На закуску был ржаной хлеб с маслом, много соли и уксуса, так чтобы устрицы были на вкус больше соленым уксусом, чем устрицами — что было бы равнозначно катастрофе.[300] Пока сынишки не было рядом, Сибилла по-своему тихонько меняла мир. Она сидела за столом в номере отеля и писала, писала огромное число посланий для семафора ровным каллиграфическим почерком, который освоила ещё в детстве. Одно из посланий было адресовано директору Королевской оперы, почетным покровителем которой была она, вторым значился лорд Ветинари, а остальные трое — Подгорный король, Алмазный король троллей, и леди Марголотта Убервальдская, правившая всем, что находилось на поверхности.

Но это было не все. Едва только горничная отнесла первую гору записок на холм к ближайшей семафорной башне, ей пришлось идти туда снова, чтобы отнести остальные. Леди Сибилла любила писать письма, и если на Равнинах нашлась хоть одна личность, которой она не написала в тот день, значит его имя было внесено в постоянно обновляемый черный список, который на самом деле был небольшой розовой книжечкой, украшенной изображением цветов и крохотным пузырьком духов. Несмотря на внешний вид, не было в мире отношений оружия грознее, разве что баллиста.

Вечером Леди Сибилла пила чай с несколькими из своих подруг по Квирмскому колледжу юных дам. И пока они мило и плодотворно болтали о чужих детях, мир уже тихонько, подталкиваемый летевшими между странами посланиями, целеустремленно и быстро, что не было по плечу даже волшебнику, менял их сознание.

Тем временем Ваймс водил Сэма по зоопарку, где они встретились с хранителями, которые почти все без исключения уже слышали про приключение «Удивительной Фанни», в результате чего перед отцом с сыном открылись все двери, и почти все клетки.

Куратор сам лично вышел познакомиться с шестилетним сорванцом, который с серьезным видом взвешивал навоз жирафа на древних табачных весах, и исследовал, орудуя двумя старыми кухонными ножами, делая пометки в блокноте с рожицей гоблина на обложке. Но главным достижением Сэма-старшего было появление слона, о котором так мечтал Сэм-младший. Едва семейство Ваймсов приблизилось, как Джамбо обделался, отправив сынишку, почти в прямом смысле, в страждественский рай. Даже филателист, обнаруживший редкую голубую марку-перевертыш в занюханной третьесортной коллекции, не мог быть счастливее Сэма-младшего, уходящего из парка с дымящимся от пара ведерком в руках. Наконец-то сын увидел слона.

Ваймсу тоже посчастливилось. Куратор зоопарка заявил, что его сын очень смышленый мальчик, и имеет природную склонность к естественным наукам и философии — комментарий, вызвавший серьезный кивок отца Сэма с надеждой на лучшее.

В завершение дня они сходили на ярмарку, где командор заплатил доллар за то, чтобы прокатиться на карусели, недополучив в сдачу четвертак. Когда он высказал это хозяину, тот принялся крыть Ваймса на чем свет стоит, и тут же к собственному удивлению был крепко взят под руки, проведен через толпу до соседнего участка, где передан на руки квирмскому копу, который отдал Сэму честь и попросил подписать ему на память шлем.

Это мелочь, но как всегда любил повторять Ваймс: «За мелочами всегда найдутся вещи покрупнее». Ещё он выиграл кокос, а Сэм-младший выпросил ириску с надписью «Квирм», от которой у него склеились зубы. Ещё одно незабываемое приключение.

Уже ночью, прислушиваясь к прибою, лежа в кровати, Ваймс спросил:

— Дорогая? Ты не спишь? — и, не получив ответа, как это обычно бывает, переспросил громче: — Дорогая?! Ты не спишь?

— Нет, Сэм. Уже нет.

Ваймс уставился в потолок:

— Я вот тут размышлял. А вдруг не сработает?

— Разумеется сработает! Знаешь, люди в восторге. Они чрезвычайно заинтригованы. Я дернула за столько ниточек, что не найдется ни в одном корсете, даже для слона. Все будет в порядке. А у тебя?

На потолке висел геккон. В Анк-Морпорке их не бывает. Он посмотрел на Ваймса блестящими глазами. Наконец, Сэм ответил:

— Знаешь, это более или менее стандартная процедура. — Он неуютно поерзал, и геккон убежал в угол комнаты. — Но я немного волнуюсь: я почти вывернул закон наизнанку, и кое-где действовал по обстоятельствам.

— Сэм, ты просто открыл закону путь. Цель оправдывает средства.

— Боюсь, дорогая, найдется много плохих парней, которые решат оправдать этим много нехороших вещей.

Сибилла отыскала его ладонь под одеялом и пожала:

— Тем более, одному хорошему человеку грех этим не воспользоваться, чтобы оправдать хороший поступок. Так что, не волнуйся!

«Вот вам, женская логика! — подумал Ваймс: — Все будет хорошо, потому что должно быть хорошо и никак иначе. Но проблема в том, что в реальности так просто не бывает, а бывает куча писанины».

Ваймс устроился поудобнее и услышал как Сибилла прошептала:

— Он же не сбежит, а Сэм? Ты сказал, он отлично управляется с замками.

— У них здесь в Квирме очень хорошие замки в камерах, и его стерегут днем и ночью, а скоро его перевезут в Анк-Морпорк в фургоне под усиленной охраной. Даже не представляю, что может случиться, чтобы он мог убежать. В конце-концов, думаю местные ребята этого ждут-не дождутся. Уверен, по этому случаю они начистили свои нагрудники так, что в них можно смотреться. Они хотят произвести на меня впечатление, понимаешь? Не бойся, я уверен, ничего дурного не случится.

Они некоторое время полежали в тишине, потом Ваймс сказал:

— Куратор зоопарка очень тепло отзывался о Сэме-младшем.

Сонная Сибилла пробормотала:

— Может он станет вторым Вулсторпом, но только на сей раз с достаточной долей благоразумия.

— Не знаю кем он станет, — ответил Сэм, — но уверен, он на своем поприще точно преуспеет.

— Значит, он станет просто Сэмом Ваймсом, — ответила Сибилла. — Давай спать.

* * *

На следующий день семейство Ваймсов отправилось домой, точнее Сибилла с сыном отправились в Анк-Морпорк на скорой карете, после небольшого спора, в результате которого растущая коллекция Сэма-младшего отправилась в Анк-Морпор не внутри, а на крыше кареты. В то время, как Ваймс на «Черноглазой Сюзанне» вернулся в поместье уладить оставшиеся дела. Благодаря титулу «Короля реки» рулевой позволил ему поуправлять судном часть пути, но внимательно заглядывая через плечо — просто на всякий случай. И что случается нечасто — Сэму получил удовольствие. Так бывает, делаешь что-то, о чем давным-давно мечтал, но даже не знал, что мечтаешь об этом, или даже знал, не важно — так и Сэм Ваймс управлял кораблем и раздувался от счастья словно свинья-копилка, набитая монетами.

Ночь он провел в опустевшем поместье — если не считать сотню, или около того, слуг — прокручивая в голове события прошедшей недели. В особенности собственные действия. В который раз он с пристрастием дал себе оценку. Обманул ли он кого-то? Не совсем. Ввел в заблуждение? Не совсем. Вел ли он себя так, как подобает истинному полицейскому? Эх! В том-то и вопрос, не так ли?

Утром две горничные принесли завтрак, и Сэма развеселило, что с ними в качестве «телохранителя» пришел дворецкий. В каком-то смысле это было волнительно. Потом командор отправился прогуляться по живописным окрестностям, слушая тягучие трели малиновки и Ко (поскольку Ваймс не мог запомнить ни одного названия птиц, что не умоляет их певческих способностей).

И по пути он чувствовал к себе не проходящее внимание от каждого дома и поля. Раз или два к нему подходили люди, страстно жали руку и тут же убегали, так что Сэму показалось, что мир тащится за ним по пятам. Нервозность, повисшая в воздухе, была практически осязаема, так что его так и подмывало изо всех сил крикнуть: «Бу!»

Но Ваймс упорно ждал… наступления вечера.

* * *

Кареты стали прибывать в Анкморпоркскую оперу задолго до начала. Тому были очень веские причины: во-первых, было известно, что в опере будет сам патриций, а во-вторых, он будет не один, а в компании леди Марголотты, правительницы Убервальда, в-третьих, будет присутствовать посол гномов, и темно-рубиновый представитель Алмазного короля троллей, который прибыл в город с целой кучей портных, секретарей, телохранителей, поваров и советников, не уступавших по численности свите посла гномов.

Проще говоря, жители Анк-Морпорка были очень озадачены, и улицы города были оживленнее обычного. Стряслось нечто важное. Но большая часть дела происходила в кулуарах. Судьбы миллионов людей или даже больше зависели от случайно оброненных слов в каком-нибудь уголке, и на следующий день мир может превратится в нечто другое. Можете проверить.

Если у вас не было украшенного золотой каймой приглашения в Оперу на этот вечер, то не стоило благопристойно опаздывать, просто на случай, чтобы не пришлось благопристойно стоять на благопристойной галерке, неблагопристойно вытягивая шею, чтобы что-то увидеть из-за задних рядов.

* * *

Ближе к закату ноги Ваймса привели его к кутузке, по дороге заслужив поклон от капитана проплывавшей мимо небольшой лодки. Потом он прогулялся по тропинке к пабу и посидел снаружи на скамейке. Там он вытащил табакерку, несколько мгновений поразмышлял, глядя на неё, и решил, что в подобных обстоятельствах Сибилла вполне могла бы разрешить ему выкурить сигару.

Сделав первую, самую ценную затяжку, он уставился на деревенскую площадь, в особенности на сваленную кучу рухляди. Каким-то образом она, беззвучно, говорила с ним, звала, прямо как в первый раз, когда он её увидел. Сделав ещё несколько задумчивых затяжек, он направился к двери паба. Джимини помахал ему из-под свеженарисованной вывески «Знак командора», где Сэм насладился пинтой напитка, которым утомленные граждане по утрам прочищают свои трубы. Хотя это было старое-доброе пиво, но что оно на самом деле, если не жидкий хлеб, а? А хлеб никак не может быть вреден.

— Вы выглядите озабоченным, командор, — обратился к нему бармен. — Какие-то неприятности?

Ваймс кивнул в сторону кучи хлама:

— Скажи, друг, эта штука очень важная?

Бармен уставился на рухлядь словно впервые её увидел:

— Гм, в общем это же просто куча старых, ненужных овечьих загонов. Только и всего. Они сваливают их там после ежегодной ярмарки, чтобы не мучиться. У нас это своего рода достопримечательность. Вот и все.

— Ух ты, — ответил Ваймс. Он снова оглядел получившуюся башню. И все же она как бы говорила с ним.

Сэм смотрел на кучу, не сводя с неё глаз, а потом вдруг спросил Джимини:

— А сколько у тебя в баре бренди?

— Да в целом, немного. Я бы сказал пять или шесть бутылок и небольшой бочонок. — Джимини вопросительно посмотрел на командора.

Ваймс знал Джимини как облупленного: этот человек всегда хотел быть на стороне победителя.

Сэм вновь затянулся и пыхнул сигарой:

— Отложи для меня парочку, ладно? И кстати, запасись хорошим пивом, поскольку скоро у тебя будет полно посетителей.

Он оставил засуетившегося бармена и вышел, не сводя взгляда с кучи, размышляя разом о многих вещах. «Разумеется, все сработает как надо, — убеждал он себя. — У них у всех есть собственная полиция, а ты знаешь, как устроить их взаимодействие между собой, даже если они не знают, как пишется слово «взаимодействие». Разумеется, как всегда поднимется крик, но я сам обучал большую часть из них, так что если кто-то скажет им: «Да вы вообще знаете с кем имеете дело?», они не моргнув глазом ответят: «Ну конечно, вы — арестованный!» — он про себя улыбнулся, вспомнив, что в рядах городской стражи уже служат пара троллей, два вампира, оборотень и гном. Можно назвать это символичным. Он сверился по часам. Как раз начали подходить первые посетители в поисках вечерней стопочки. Ну, что ж… пора.

Глава 27

У здания оперы образовалась пробка из прибывающих карет, которые оставляли зрители, богатые и не очень, и дальше шли, пробиваясь через собравшуюся на вход толпу, пешком. Разумеется войти было проще, если при вас имелся взвод гномов или троллей.

Анк-Морпорк обожал сюрпризы, даже не сулившие прибыли. Занавес не поднимали битый час, но это никого не расстраивало, потому что важнее было просто оказаться в этом самом месте, и ещё важнее — чтобы вас видели рядом с теми людьми, с которыми вы хотели. Намечающееся представление было само по себе только поводом сказать «я там был», а так же позволявшим себя показать нужным людям, что не мало важно, и наконец, вы просто там были.

А этот вечер должны были запомнить надолго, да разве можно забыть загадочное представление. Богачи часто ходят на подобные мероприятия из тщеславия, но предстоящее событие действительно было загадочным, и можно будет от души посмеяться, если устроители сядут в лужу.

* * *

Начиналась ночь. Паб наполнялся выпивохами, до которых донесся слушок, пущенный Джимини, что выпивка снова будет за счет командора Ваймса. Пока ночные тени росли, сам владелец через дверной проем осторожно наблюдал за Сэмом, неподвижно стоящим с часами в руках.

Наконец появился парнишка, которого все местные знали как юного Фини, по-прежнему с гипсом на руке, тем не менее, все старики сошлись во мнении, что за последнее время он значительно вырос. С ним пришел кузнец Джефферсон, которого и в прежние времена все воспринимали в лучшем случае как тикающую часовую бомбу, но сегодня он был со значком как у Фини. Когда парочка подошла к Ваймсу, народ хлынул из паба, но расслышать о чем они совещаются не удалось. К тому же многие удивились, зачем кузнец принес с собой мегафон, но тут все увидели, что он передал приспособление Ваймсу, а сам с Фини направился к пабу. Толпа, словно море, расступилась, чтобы их пропустить.

Ваймс снова взглянул на часы. На поле вышло ещё больше народа. А люди с врожденным предчувствием драмы сбегали домой и позвали близких бежать посмотреть, что вот-вот стрясется. Каждый деревенский в душе обожал спектакли, или на худой конец посмотреть на чью-то смерть, и в этом они были похожи на горожан. Им нравилось козырять «а я там был», даже если иногда получалось «я там был, ой-ей-ой».

Ваймс в последний раз посмотрел на часы, убрал их в карман и поднес мегафон к губам.

— ДАМЫ И ГОСПОДА! — Кузнец сделал отличный рупор, и голос Сэма разнесся по полю. — Мне доводилось слышать, дамы и господа, что в конце все грехи прощаются. — В сторону он тихо добавил так, чтобы могли слышать только кузнец и Фини: — Это мы ещё посмотрим. — И продолжил: — Случилось нечто дурное. Приказано было поступить плохо. И дурные приказания были исполнены. Но впредь такое не повторится… не так ли, дамы и господа? Потому что есть закон! Но любому закону предшествует преступление!

В абсолютной тишине в царящем полумраке он пересек площадь, подошел к возвышающейся башне из рухляди, разбил об неё одну за другой бутылки с бренди, чуть отошел в сторону и бросил в кучу дымящуюся сигару.

* * *

Леди Сибилла вышла на край сцены, и разговоры в зале Оперы смолкли. Она была женщиной, как говорится, «пышных форм», хотя сама она считала, что многим из тех, кто так говорит, лучше последить за собой. Тем не менее, она пользовалась услугами лучших портных, обладала манерами и была олицетворением класса, или даже прирожденным символом, поэтому едва она появилась, тут же раздались нарастающие аплодисменты. Когда она решила, что достаточно, Сибилла сделала легкий жест, который, как по мановению волшебной палочки, тут же установил тишину в аудитории.

Кто-кто, а леди Сибилла обладала как раз подходящим к данному случаю голосом. Каким-то образом ей удавалось говорить так, что каждый чувствовал, что она обращается лично к нему. Она начала так:

— Милорд патриций, леди Марголотта, ваша светлость милорд губернатор, уважаемые послы, дамы и господа, я очень тронута тем, что вы приняли моё приглашение прийти на это небольшое вечернее суаре, тем более, что оно готовилось в спешке и по секрету.

Леди Сибилла сделала вдох, вызвав у некоторых близко сидящих к сцене пожилых джентльменов слезы умиления.[301]

— Недавно мне выпала честь открыть бесподобного музыканта, так что без дальнейших предисловий я хотела бы посвятить и вас в это чудесное таинство. Джеффри, не мог бы ты приглушить свет? Отлично. Итак, дамы и господа, имею честь представить Слезы Гриба, которая исполнит собственное произведение «Вечерняя серенада». Надеюсь, она вам понравится, хотя я просто уверена, что точно понравится.

Леди Сибилла отошла, и занавес распахнулся. Она заняла кресло рядом с покорно сидящей у арфы гоблиншей.

Несмотря на невозмутимый вид, сердце леди Сибиллы колотилось, словно отплясывая фламенко. Свет — ключевая штука. Девочка не должна отвлекаться на многотысячный зал. Сибилла взяла её за руку, опасаясь, что такое внезапное представление многотысячной аудитории анкморпоркцев вдали от родного дома может оказать ужасный эффект, но все вышло иначе. Девочка чувствовала необъяснимое вдохновение, словно не осознавала, что должна о чем-то беспокоиться. Она улыбнулась Сибилле в своей странной манере и замерла, поднеся пальцы к струнам. В зале было тихо, только раздавалось шушуканье людей, спрашивавших у соседей, кого они видят. Леди Сибилла внутренне улыбалась. Когда они поймут кого именно видят, будет поздно. Она взглянула на часики.

* * *

Пламя взметнулось так высоко над поместьем Овнецов, что отблеск должен был быть заметен даже в Анк-Морпорке (можете сами проэксперементировать, взяв галлон бренди и кучу хлама). Ветра не было и столб огня светился словно маяк.

Ваймс объявил собравшейся толпе:

— Дамы и господа, сегодня эта местность находится под властью закона. И я имею в виду настоящие законы, писанные для всех, и которые даже можно изменить с общего согласия. Присутствующие здесь старший констебль Апшот и констебль Джефферсон работают при поддержке своих коллег из Стражи Анк-Морпорка, которым важно знать, что здесь уважают их труд. В данный момент здесь собралось много местных жителей, которым, должно быть стыдно. Кое-кто из вас называет себя магистратом. Их сместят и заберут для дачи показаний — на каком основании они заняли подобный пост. Если кто-то хочет высказаться против, милости прошу сюда. Пусть выскажется. Закон един для всех, и нет нужды его обходить. А если кто-то обходится без него, то нужно браться за оружие. Ясно? Кстати, бар по-прежнему бесплатный. НО ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ВЫ УЙДЕТЕ, ЕЩЕ ПАРУ СЛОВ!

Ваймсу пришлось снова поднять мегафон, поскольку слова «бар» и «бесплатный», произнесенные вместе, оказали магический эффект на людей.

— Итак, гоблины на Висельном Холме, а так же любые другие гоблины в округе, находятся под моей защитой и защитой закона. Они так же обязаны ему повиноваться, и я прослежу, чтобы у них появилась собственная полиция. Вышло так, что они прирожденные операторы семафорных башен, что позволит им зарабатывать на жизнь. Я оплачу устройство постоянной семафорной башни. Это будет полезно вам и им. Им не придется воровать у вас кур, потому что у них будут деньги на то, чтобы их купить, а если кто-либо из вас их побьет, то это будет являться преступлением и будет соответственно расцениваться. Закон, дамы и господа, един… И един для всех.

Раздался радостный рев, настолько громкий, насколько вообще возможно при упоминании халявной выпивки. Возможно, однако, что частично он так же объяснялся тем, что справедливость все-таки восторжествовала, но скорее всего выпивка победила. И цинизм тут не причём — просто нужно понимать людей.

Ваймс медленно направился в сторону ярко освещенного бара, хотя шанс попасть внутрь был очень слабым. С другой стороны, шанс быть заключенным в объятья мисс Фелисити Бидл был как раз один к ста, но именно это она и сделала под смиренным взглядом кузнеца.

Она разомкнула объятья и сказала:

— Командор — вы великий человек. Я надеюсь, вам поставят памятник.

— Боже мой! Надеюсь, этого не случится. Памятники ставят одним покойникам.

Она рассмеялась, а Ваймс добавил:

— Послушайте, мисс Бидл. Я право не знаю, что я заслужил больше — памятник или наручники. Кое-что из того, что я сделал, было законно, а что-то… под вопросом. У меня есть один подчиненный, который столь же виртуозно орудует математикой, как Детрит молотом, и он способен разобраться в счетах сынка одного из влиятельнейших людей Анк-Морпорка. Одновременно с этим несколько полицейских навестят дома каждого из членов местного магистрата. Они предъявят им бумагу за моей печатью, в которой говорится, что они более не являются членами самозваного совета, и уведомят их о том, что им может быть предъявлено обвинение. Это должно сработать, но что дальше? Тут все зависит от того, у кого адвокаты лучше.

Будущее неясно, мисс Бидл, но должен сказать, что благодаря вам Сэм-младший вот-вот станет лучшим в мире экспертом по какашкам. Должен признать, мы с его матерью тронуты, но надеемся, что он может достичь в жизни большего.

В дали послышался грохот колес фургонов и карет: перелетные птицы вернулись в гнезда.

— Думаю, скоро мне придется много общаться с людьми, мисс Бидл, хотя подозреваю, что они не в восторге от предстоящего разговора.

— Согласна, командор. Кстати, должна сказать, гоблины очень привязались к вашему капралу Шноббсу. Они приняли его за своего, а он, похоже, испытывает приязнь к Сиянию Радуги, как и она к нему. Кстати, вам будет интересно узнать — они прозвали его Пускатель Ветров.

Она не улыбнулась, так что Ваймс ответил:

— Мда, очень мило. Я всегда знал, что Шнобби мягко говоря «необычный». Кстати, по настоятельному предложению моей супруги я возвел его в ранг сержанта и собираюсь оставить здесь. Надеюсь, он поможет гоблинам понять преимущество законности, хотя, разумеется, возможно, что теперь они резко улучшат свои навыки воровства кур у местных крестьян.

— Да, ладно! Вы шутите, командор!

Ваймс невозмутимо ответил:

— Правда? А похоже?

Он повернулся к Джефферсону:

— Знаешь, парень, кое-что получилось бы куда проще, доверься ты мне с самого начала.

Кузнец пожал плечами:

— А с какой стати мне доверяться? Ты же — шишка.

— А теперь ты мне доверяешь?

Взгляд кузнеца задержался на лице Ваймса дольше, чем тому хотелось бы, но наконец Джетро улыбнулся и ответил:

— Ага! Пока.

Такой ответ вполне устраивал Сэма. Он улыбнулся в ответ и сказал:

— Вполне подходящий ответ для копа.

Когда парочка удалилась, за спиной Ваймса раздался вежливый кашель. Тот обернулся и обнаружил взволнованного полковника.

— У вас найдется минутка, командор?

«Боже мой!» — подумал Ваймс.

— Сперва должен сказать, командор, что я полностью поддерживаю все, что вы делаете, и, небо свидетель, это следовало сделать давно. — Полковник вновь кашлянул и добавил: — В этом мы с вами полностью сходимся.

Ваймс не ответил, тогда тот продолжил:

— Моя жена глупая женщина, которая верит во всякую чушь вроде титулов, и можно так сказать, пытается «надувать щеки». Её отец был рыбаком, и очень приличным, но знаете что? Думаю, она скорее умрет, чем расскажет об этом кому бы то ни было.

Последовала ещё одна пауза, и Ваймс в красном отблеске огня заметил блеск на лице старика.

— Скажите, командор, что с ней будет? В данный момент её в нашем доме охраняют очень вежливые дамы в форме анкморпоркской Стражи. Не знаю, зачтется ли это, но первым делом при аресте она предложила им чай. Есть такая штука, как хорошие манеры. Её посадят в тюрьму?

Ваймс хотел было ответить: «Хотите, посажу?», но вместо этого сказал:

— Вас зовут Чарльз, не так ли?

Полковник удивился:

— Если угодно, командор, но друзья зовут меня Чез.

— Можно считать себя одним из них? — уточнил Сэм и добавил: — Боюсь, что решать её судьбу будут другие люди. Все, что я был в праве сделать, это задержать их, чтобы никто не скрылся прежде, чем я смогу со всеми «побеседовать». Понимаете? Я не судья, и мне даже нельзя быть присяжным. Как и никому из копов. Я даже не знаю, какое именно наказание полагается за глупость, тщеславие и легкомыслие, хотя, мне кажется, если всякого, повинного в этих «преступлениях», сажать в тюрьму, то придется понастроить ещё полтыщи штук.

Если вы хотите знать моё мнение, — продолжил он, — то нужно искать истинных убийц, если их можно разыскать, и постараться, чтобы их судили как убийц, а с легкомысленными и запуганными нужно поступать так, как они того заслуживают. Я бы, сэр, предпочел жить в мире, где нет треклятых дураков. Лично я совсем не желаю засадить вашу жену в тюрьму, хотя подозреваю, если она окажется в женском крыле Танти, её горизонты сильно расширятся, и через пару недель она уже будет заправлять тем местом.

— Знаете, я все равно её люблю, — ответил полковник. — Мы женаты уже пятьдесят пять лет. Извините за беспокойство, и как уже сказал, завидую вашей работе.

— Отвечу так, у вашей супруги завидный муж, — ответил Ваймс. — Знаете, полковник, если мы понимаем друг друга, то с меня достаточно, если правда выплывет, скажем, на какой-нибудь из страниц анкморпоркской Таймс.

— Заметано, командор.

Ваймс оглядел старика, который явно повеселел, и добавил:

— На всякий случай добавлю, лорд Ветинари не останется равнодушным и проследит, чтобы кто-то был наказан. Видите ли, слишком много скелетов во многих шкафах. В прошлом могло случится много чего и где угодно. Что, если где-то за границей какой-нибудь коп что-то раскопает? Это и называется политикой, сэр. Так что подозреваю, что вы не успеете по-настоящему соскучиться по своей супруге, как снова окажетесь в её обществе, что, правда, обещает, насколько я могу судить, почти безграничное расширение вашего меню на следующую неделю.

Эти слова подняли полковнику настроение. Старик даже улыбнулся:

— Знаете, командор, я уверен, что при осторожном обращении тушеные креветки могут подружиться с моим желудком.

Ваймс пожал протянутую полковником руку:

— Бон аппетит.

* * *

В последствии было несколько версий, почему квирмский тюремная карета, перевозившая очень важного преступника, перевернулась на ночной дороге, покатилась вниз по очень крутому склону и развалилась на части. Можно, разумеется, винить во всем темноту, туман, превышение скорости и даже ночной экспресс из Анк-Морпорка, который углом задел тюремную карету.

К тому времени, когда раненные оказались в состоянии что-то соображать, не досчитались одного преступника, который, как оказалось, по пути прихватил связку ключей от кандалов, и одного охранника, у которого оказалась перерезана глотка.

Было темно, холодно и ни зги не видно из-за тумана, и благодаря всем слагаемым выжившим пришлось ждать рассвета. В конце концов, как искать человека в кромешной тьме?

* * *

Стрэтфорд хорошо разогнался. Скорость ему не помешает, кроме того, он держался дороги, которая была смутно видна в тумане. Ему было все равно, куда идти. В конце концов, он знал наверняка, никто не сможет дать сколько-нибудь подробного описания его внешности для его поимки. Какая удача, что у него такая невзрачная внешность.

Правда спустя какое-то время он был очень удивлен и обрадован, услышав позади на дроге топот копыт. «Какой-то отважный путешественник», — решил он, улыбнулся и решил подождать в тумане. К его ещё большему удивлению лошадь остановилась в тумане не добравшись до него, и всадник спешился. Стрэтфорд едва мог разглядеть его фигуру во влажном, мерцающем воздухе.

— Ух ты! Не уже ли это знаменитый мистер Стрэтфорд? — раздался веселый возглас, и незнакомец направился в его сторону. — Кстати, позвольте заметить, если вы пошевелитесь, то будете настолько мертвы, что даже могила не потребуется.

— Эй, я тебя знаю! Тебя Ваймс подослал по мою душу?

— О, Господи! Ну, конечно же, нет, сэр, — ответил Вилликинс. Это был он. — Командор даже не знает, что я здесь, сэр, и никогда не узнает. Будьте уверены. Я тут, скажем так, из профессиональной гордости. Кстати, сэр, если вы замышляете расправиться со мной и забрать мою лошадь, то я бы хотел, чтобы вы попытались как можно скорее.

Стрэтфорд замешкался. В голосе собеседника было нечто такое, что заставляло колебаться. Он был спокоен, дружелюбен и очень… тревожил.

Вилликинс сделал шаг ближе, и в его голосе почувствовалась насмешка:

— Клянусь, сэр, я и сам люблю подраться, но когда я услышал про изрубленную девочку, то я подумал: «проклятье»! Да, именно так и подумал: «проклятье»!

И вот в следующий же свой законный выходной, а для рабочего человека законный выходной очень важный день, я предпринял небольшое путешествие к Свесу, и там узнал о вас несколько очень интересных фактов, и, клянусь, кое-что понял. Значит, пугаете людей, да?

Стрэтфорд медлил. Все шло не так, как следует. Противник был прямолинеен и весел, словно случайный приятель в баре, а Стрэтфорд привык, что, беседуя с ним, люди лебезят и нервничают.

— Кстати, о себе, — продолжал Вилликинс. — Я вырос на улице и был заядлым драчуном. Я дрался и, можете быть уверены, дрался грязно. Я мог побить кого угодно, но ударить девочку… ну разве что Кудряшку Элси, которой нравились подобные игры, и которая как-то схватила меня за то, о чем я не буду рассказывать, пока у меня были связаны руки, и мне пришлось пнуть её ногой. Да, веселые были дни. А что же вы? Вы — простой убийца. Бессмысленный. Громила. Я дрался потому что меня могли убить, и другой парень имел шансы победить, или мы оба могли кончить тем, что оказались бы в канаве слишком ослабшие, чтобы нанести ещё один удар, вместо того, чтобы похлопать друг друга по плечу и завалиться в ближайший кабак, чтобы умыться и выпить.

Он сделал ещё один шаг вперед. Стрэтфорд отступил.

— А вы, мистер Стрэтфорд? Вы собирались убить маленького сынишку командора Ваймса, или чего похуже. А знаете, что хуже всего? Даже если бы вам удалось, командор арестовал бы вас и оттащил в ближайший участок. Но внутри он бы терзался. А поступил бы он так оттого, что бедолага боится, что ничем не лучше вас. — Вилликинс рассмеялся. — А правда в том, что я-то отлично вижу, что он скорее мальчик-хорист. Правда. Но, понимаете, в мире должна существовать справедливость. Но не обязательно, чтобы это была законная справедливость, и именно поэтому я собираюсь вас убить. Но, поскольку я честный человек, я решил дать вам шанс сперва убить меня. Это означает, что одному из нас суждено умереть, и мир станет чуть лучше. А? Назовем это… очищением. Я знаю, что у вас имеется оружие, потому что не имей вы его, вы уже сбежали бы. Думаю, это меч одного из квирмских бедолаг, которого, могу побиться об заклад, вы им же и пырнули в общей суматохе.

— Верно, пырнул, — откликнулся Стрэтфорд. — Он был копом, а ты — просто дворецкий.

— Ваша правда, — ответил Вилликинс, — и куда старше и тяжелее вас, да и медлительнее, но все ещё брыкаюсь. Что вам терять?

И только лошадь, покорно ждавшая в тумане, видела, что случилось потом. А, будучи лошадью, могла выражать свои мысли только артикуляцией. Но если бы она могла говорить, то рассказала бы, что один двуногий бросился к другому двуногому с огромной железякой в руке, в то время как второй двуногий спокойно запустил руку в нагрудный карман. Потом был жуткий крик, булькающий звук и потом тишина.

Вилликинс, покачиваясь и справляясь с небольшой одышкой, отошел на обочину и присел на камень. Безусловно, Стрэтфорд был быстр. В этом не было никаких сомнений. Дворецкий вытер лоб рукавом и достал из кармана пачку сигарет. Закурил одну, уставившись в туман, в пустоту. Потом он поднялся, посмотрел на тень, лежавшую у ног, и сказал вслух:

— Однако, не достаточно быстр. — Потом, как и подобает честному гражданину, Вилликинс вернулся, чтобы помочь пострадавшим и испытывающим затруднения стражам порядка. Всегда нужно помогать стражам закона. Где бы мы были без них?

* * *

Старший редактор отдела анкморпоркской Таймс всей душой ненавидел поэзию. Он был простым парнем и большую часть карьеры посвятил вымарыванию стихов из попадающихся ему страниц. Но стихи коварны, стоит отвернуться, как они тут же проскользнут мимо тебя. Сегодня вечером бумага для газеты пришла с опозданием, и парни внизу работали сверхурочно. Редактор стоял, уставившись на только что доставленный репортаж музыкального критика Разорвибыка Харрингтона. Тот давно был у него на подозрении. Редактор повернулся к своему заместителю и гневно потряс статьей:

— Ну, что опять за: «Откуда взялась эта эйфоричная музыка»? Почему нельзя просто написать: «Откуда музыка?» В любом случае получилось бы идиотское вводное предложение. Да и что значит это его «эйфоричная»?

Заместитель замялся, но ответил:

— Может «жидкая»? Но я могу ошибаться.

Старший редактор с неприязнью посмотрел на статью:

— Точно — поэзия! Кто-то играл какую-то музыку хорошую музыку. Видимо все были впечатлены. Почему бы этому типу в женской шелковой сорочке не написать что-то подобное, а? В конце концов, этим все сказано, разве нет? — Он взял красный карандаш и только хотел исправить поганую статью, как услышал грохот на металлической лестнице и в кабинет вошел Главный редактор, мистер де Ворд. Вид у него был такой, будто он только что увидел приведение или наоборот, приведение только что увидело Главного редактора.

Он рассеяно посмотрел на двух озадаченных сотрудников и, справившись с собой, спросил:

— Харрингтон уже прислал материал?

Старший редактор протянул возмутительную статью:

— Да, шеф. На мой взгляд — полный бред.

Де Ворд взял репортаж, прочел, шевеля губами, и резко протянул листок обратно:

— Не смей менять ни единого слова. Сразу на первую полосу, Багси! Черт! Надеюсь, Отто сделал иконографию.

— Да, сэр, но…

— Не смей даже спорить! — прокричал де Ворд. — А теперь прошу всех меня извинить. Я буду в своем кабинете.

Он взбежал по ступеням вверх, а потрясенные старший редактор с заместителем остались перечитывать статью. Она начиналась так:

«Откуда взялась эта эйфоричная музыка? Из какого тайного грота, из какой секретной кельи? А может из тёмной таинственной пещеры? Где находится то чудесное окно в рай? Мы видели только хрупкую фигуру в свете софита и слышали омывавшую нас музыку: нечто нежное, успокаивающее, нечто благословенное, порой обвиняющее. Каждый из нас боролся со своими демонами, призраками прошлого и воспоминаниями. Выступление Слез Гриба, барышни гоблинского происхождения, длилось около получаса или час, но показалось, что прошла целая жизнь, и когда оно завершилось, воцарилась гробовая тишина, которая набухала, нарастала и ширилась, пока не взорвалась. Все зрители аплодировали стоя со слезами на глазах. Нас чудесным образом перенесли в другой мир, откуда мы вернулись другими людьми, жаждущими нового путешествия в этот рай, невзирая на то, какой ад придется преодолеть по пути».

Редакторы переглянулись с выражением на лице, которое Разорвибыка Харрингтон назвал бы «внезапным озарением». Наконец заместитель редактора выдавил:

— Видимо, ему понравилось.

* * *

Прошло три дня. Они выдались очень напряженными для Ваймса. Он снова оказался на тех же качелях, только, признаться, это было скорее не качание, а перебегание с одной половины качающихся качелей на другую. Столько накопилось бумаг! Столько их нужно протолкнуть! Столько делегировать! И ещё столько бумаг, которых он «якобы» не получил и было сожрано горгульями.

Сегодня в Продолговатом кабинете патриция лорд Ветинари был готов взорваться. Чтобы это понять, нужно было очень хорошо его изучить. Он барабанил пальцами по столешнице:

— Снаркенфаугейстер? Уверен, она выдумала это слово!

Барабантер осторожно поставил чашечку кофе на стол своего повелителя.

— Напротив, сэр, такое слово действительно существует. В Нортингфьорде оно означает изготовителя мелких, но необходимых в быту вещей, например, пробок или бельевых прищепок только для использования в доме, а так же коротких коктейльных палочек, специально для тех, кто не любит длинных. Термин представляет и определенный исторический интерес. Благодаря моим исследованиям, которые я провел утром, последний снаркенфаугейстер умер двадцать семь лет назад во время жуткого несчастного случая, связанного с заточкой карандаша. На самом деле, я догадался об этом только потому, что ваша противница по кроссвордам сама родом из Нортингфьорда.

— А! Ты догадался! Долгие зимы, проведенные у печки! Сколько адского терпения! А ещё она владелица зоомагазина на Пелликунской набережной! Ошейники, кошачье печенье, мучные черви! Какие повороты! Какие уловки! Какой словарный запас! Снаркенфаугейстер!

— Верно, сэр, сейчас она у Таймс главный составитель кроссвордов. И, полагаю, подобные способности приобретаются с родиной.

Лорд Ветинари успокоился.

— Ставим крестик. Она победила, а я проиграл. Как ты знаешь, Барабантер, я очень редко проигрываю. Моя сильная сторона спокойствие, и даже циничная беспристрастность. Я в состоянии изменить судьбы целых народов, но не в состоянии одолеть безупречную леди, составляющую кроссворды!

Барабантер кивнул.

— Вы правы, сэр, с одним замечанием. Если позволите я объясню несколько пространно. Позволю себе напомнить, что в соседней комнате ожидает командор Ваймс.

— В самом деле? Сделай одолжение, пригласи его войти.

Ваймс шагнул внутрь, четко отдав честь и замерев по стойке смирно.

— А, вот и вы, ваша светлость. Наконец-то! С возвращением! Как помимо прочего, включая незаконные действия, драки, специальные мероприятия, погони на суше и на море, а так же в пресных водах, несанкционированные расходы и, конечно же, порчи воздуха в покоях сильных мирах сего, прошел ваш отпуск?

Взгляд Ваймся был направлен четко прямо чуть поверх уровня глаз патриция:

— Одно замечание, милорд. Воздух испорчен не был. Возможно, был выбран неправильный нос.

— Издержки службы, надо полагать? — иронично спросил лорд Ветинари. — Ваймс, за последние несколько дней ваши действия вызвали настоящее извержение бумаг на моем столе. В ряде случаев просители требуют вашу голову на блюдечке, другие более осторожны, поскольку до смерти боятся тюремной камеры. Позвольте вам кое-что разъяснить, ваша светлость. Закон не имеет обратной силы. В противном случае, всем нам грозят неприятности.

Лорд Ржав-младший может быть повинен, и даже на самом деле повинен во многих неблаговидных поступках, но рабовладение применительно к гоблинам по текущему законодательству не является преступлением. Однако, как я подозреваю, в свете последних открывшихся фактов о его деятельности, его репутация и так сильно подмочена. Вам, Ваймс, это может быть неизвестно, но в обществе испорченная репутация значит куда хуже тюремного заключения, а порой — даже хуже смерти. Юный Гравид потерял всех друзей. Полагаю, это должно вас несколько утешить.

Ваймс не ответил, но подумал: «Шар в лузе».

Ветинари взглянул на него и продолжил:

— Так же у меня имеется красноречивое послание от лорда Ржава-старшего, который умоляет о жизни сына, если не возможно сохранить свободу, полностью признав, что тот втоптал фамильную честь в грязь.

Лорд Ветинари поднял руку:

— Его лордство пожилой человек, так что, Ваймс, если ваши следующие слова будут «про яблоко и яблоню», то я предлагаю вам проявить немного милосердия. Его светлость изо всех сил желает замять скандал. Кроме вышесказанного, могу я узнать ваше мнение?

— Да. Скандал уже случился, сэр. И не один, — холодно ответил Вайис. — Его сын торговал живыми, дышащими и разумными людьми. Многие из них погибли.

— Ещё раз, Ваймс. Я уже объяснял вам: закон не имеет обратной силы.

— Пусть так, — ответил Ваймс, — а как же детишки троллей, который употребляют эту проклятую дрянь? Вы уговорите Алмазного короля о них забыть?

— Могу уверить вас, Ваймс, что здесь закон будет неумолим. Раз вы спросили, в данный момент я как раз веду переговоры с Королем, который требует у меня — у меня, Ваймс! — требует выдачи лорда Ржава-младшего для проведения следствия по поводу производства и распространения смертельных для троллей наркотиков. Разумеется, по законам троллей ему грозит смертная казнь, и как ни печально мне это говорить, но в сложном мире политики и общежития людей, троллей и гномов это может иметь долгосрочные последствия и незавидное будущее для этого города. Мне придется утрясти эту проблему, и, можете мне верить, это потребует множество «квид» за «про кво».[302] А ещё только десятый час утра!

У Ваймса покраснели костяшки пальцев.

— Они живые создания, которые говорят и мыслят. У них есть имена и собственные песни, а он использовал их словно какие-то одноразовые инструменты.

— Все верно, Ваймс, но, как я уже отмечал, гоблины всегда рассматривались как отдельный вид вредителей.

Однако, Анк-Морпорк, Королевство подгорного короля, и присоединившиеся к ним Алмазный король, Убервальд, Ланкр и все независимые города равнины, принимают общий закон о том, что отныне гоблины рассматриваются как разумные существа, равные, если не такие же, как тролли, гномы, люди, оборотни и прочая, прочая, подпадающие под то, что принято называть «общим правом», а так же им защищаемые. Это означает, что убийство одного из них будет считаться тяжким преступлением. Вы, командор, победили. И все из-за выступления. А, и, разумеется, благодаря вашим стараниям, но именно ваша супруга сумела устроить представление, которое, если можно так выразиться, Ваймс, было очень хорошо персонифицировано, чем произвела впечатление на большинство посланников. Хотя, хочу признаться вам, Ваймс, я посрамлен. Иной проводит всю жизнь, интригуя, договариваясь, уговаривая, требуя, отдавая, умасливая эти скрипящие колеса, и все ради единственной цели — не дать этому потрепанному старому миру развалиться на части. А тут всего лишь музыка, Ваймс, прозвучал фрагмент мелодии, и вот могучие государства договорились работать сообща, чтобы исцелить от проблемы другую независимую страну, и. легким росчерком пера, превратили каких-то там животных в равных людям существ. Вы могли бы такое себе представить, а, Ваймс? И все это, Ваймс, сделала одна мелодия, сыгранная в полумраке. Музыка. Это странное сочетание бренчания и невероятных ритмов каким-то образом открыло путь к нашим душам, напомнив многим из нас о том, что они у нас есть. Леди Сибилла стоит дюжины дипломатов. Вы очень счастливый человек, командор.

Ваймс открыл было рот, чтобы ответить, но Ветинари ещё не закончил:

— А ещё глупец. Треклятый, упертый глупец. Значит, закон начинается с преступления? Я могу понять, но не простить. — Ветинари взял со стола конверт. — Лорд Ржав просит, чтобы его сыну был вынесен умеренный приговор и было разрешено эмигрировать в ХХХХ, где тот мог бы начать новую жизнь. Поскольку молодой человек очень серьезно был вовлечен в контрабанду, то штраф будет огромный.

Он снова поднял руку:

— Нет-нет, дослушайте меня до конца. В конце концов, я все ещё тиран этих окрестностей. — Ветинари сел в кресло, вытер лоб и продолжил: — Я уже теряю терпение из-за одной милой дамы, которая сочиняет кроссворды для Таймс. Однако, Ваймс, лорд Ржав отзывается о вас как о человеке чести, кристальной честности, поразительной целеустремленности и бдительности. Он пошел дальше, и лишил своего сына наследства, что означает, что после его смерти титул унаследует его дочь Регина, свирепая и горячая дама. Это, Ваймс, создает для меня другую проблему. Его светлость очень слаб здоровьем, и если честно, я надеялся на его сына, который невежественный, высокомерный и напыщенный дурень, но его сестра? Она же — умная! — и как бы для себя лорд Ветинари добавил: — Она, по крайней мере, не занимается составлением кроссвордов… Итак, командор, можете говорить.

— Совершено убийство, — мрачно ответил Ваймс.

Ветинари тяжко вздохнул:

— Нет, Ваймс! Состоялась бойня! Ну, как вы не поймете? В тот момент гоблины являлись вредителями… нет! Не смейте на меня кричать! В этот самый момент во всех дворцах и канцеляриях всего света гоблины превращаются в людей, как мы с вами, но тогда — тогда! — это было тогда. И я прошу вас хорошенько осознать, что единственная причина, почему этот Стрэтфорд отправится на визит к мистеру Труперу — потому что он со своими приятелями оказались на борту Ненормальной Фанни… Да? Что такое?

Ветинари обернулся потому, что Барабантер легко постучал его пальцем по плечу. Он что-то тихо прошептал тому на ухо, после чего Ветинари прочистил горло и поправился:

— Разумеется, я имел в виду Удивительную Фанни, — он не стал встречаться взглядом с Ваймсом и продолжил: — Это был акт открытого пиратства и народ Квирма, где, гм… зарегистрировано означенное судно, карает подобные преступления смертной казнью. Я в курсе прочих его преступлений, но, все-таки, человека можно повесить только раз… Хотя, так уж вышло, упомянутый мистер Стрэтфорд был смертельно ранен в ночном происшествии три дня назад. Его отбросило далеко в сторону от места происшествия, аккуратно перерезав шею. Удобно, не находите?

— Даже не смейте ТАК на меня смотреть, сэр.

— О, небеса! Командор, я же ни в чем вас не обвиняю. Просто хотел поинтересоваться, не знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы свести счеты с покойным?

— Нет, сэр, — ответил Ваймс, настораживаясь.

— Знаете, Ваймс, порой, вы принимаете настолько дубовый вид, что я мог бы изготовить из вас столешницу. Просто ответьте: вы давали какие-либо распоряжения?

«Как он это делает? Как?», — подумал Ваймс, а вслух ответил: — Понятия не имею, о чем вы, сэр, но если это то, о чем я подозреваю, то мой ответ: «нет». Если той ночью и было какое-то жульничество, то не по моему распоряжению. Я очень хотел увидеть, как Стрэтфорда вздернут. По закону. — А про себя подумал: «Мы вроде ничего не обсуждали с Вилликинсом».

Ветинари вскинул брови вверх, а Ваймс добавил:

— А вот испорченному отпрыску его лордства будет позволено уехать в отпуск греться на солнце, песочке, купаться в море и пить вино по сниженным ценам! — сказал Сэм, грохнув кулаком по столу. Ветинари уставился на его руку, и Ваймсу пришлось её убрать: — Так, что? Вы просто позволите ему уехать?

— Как выражаются люди, на черного кобеля не хватит мыла. Каждому из нас необходимо небольшое искупление, заслуживаем мы того или нет. Но можете быть уверены, мы не будем спускать с молодого идиота глаз.

— А! Так вы отправляете за ним темных клерков?

— Ваймс! Как всем известно, темные клерки — миф. Если хотите на чистоту, то в тамошнем посольстве есть слуги, которые будут следить за его «выздоровлением». А пока что, мир стал лучше, командор.

Вы не понимаете, Ваймс, всех сделок, хитростей и незаметных приемов, которыми манипулируют некоторые из нас, чтобы обеспечить сдвиги в верном направлении. Не стоит искать совершенства. Его не существует. Мы можем только пытаться его достичь. Поймите это, командор, потому что из моего кресла видно, у вас нет иного выхода. И помните, вам ещё припомнят сделанное на прошлой неделе. Лорд Ржав не в восторге, но новости распространяются быстро. Правда всплывет и будет занесена в книгу Истории. — Ветинари улыбнулся уголками губ. — Все устроится. Я прослежу. Мир станет лучше, чем раньше и продолжит вертеться.

Ветинари взял другой лист бумаги, сделал вид, что читает его и сказал:

— Вы можете идти, командор, но знайте: я вам завидую, и по многим причинам. Передавайте привет вашей дражайшей супруге.

Ваймс оглянулся на Барабантера. Его лицо так усердно ничего не выражало, что красноречивее некуда.

Ветинари подтянул к себе папку и вытащил перо из чернильницы:

— Я не хочу вас задерживать, командор.

* * *

Час спустя лорд Ветинари, задумчиво уставившись в потолок, сидел в своем кресле, сцепив пальцы рук домиком, периодически, к удивлению Барабантера взмахивая рукой, словно дирижируя неслышной музыкой. Барабантер хорошо знал своего хозяина и не собирался его беспокоить, но, наконец, осмелился спросить:

— Это был самый запоминающийся концерт, сэр, не так ли?

Ветинари перестал дирижировать невидимым оркестром и весело ответил:

— Да, запоминающийся, не так ли? Говорят, что на некоторых портретах глаза следуют за вами по комнате, где бы вы ни находились, факт, в котором я лично сомневаюсь, но думаю, может ли музыка следовать за вами вечно? — Он собрался и продолжил: — В целом, хотя вся династия Ржавов и не была в ладах с мозгами, они в большинстве — патриотичные и честные люди. Я прав, Барабантер?

Секретарь очень тщательно и по нескольку раз без надобности сложил в стопку какие-то бумаги и ответил:

— Совершенно верно. Молодой Гравид печальное исключение.

— Как ты считаешь, для него искупление уже невозможно?

— Почти наверняка нет, — ответил Барабантер, аккуратно складывая промокашку. — Кстати, Арахна в настоящее время работает в нашем посольстве в ХХХХ делопроизводителем. Она умоляла дать ей должность, потому что к ней явно неравнодушны ядовитые пауки.

— Что ж, думаю, у каждой девушки должно быть хобби, — ответил Ветинари. — Скажи-ка, а много ли их там в ХХХХ?

— Мне дали понять, что местность ими прямо наводнена, сэр, в позитивном смысле, и у Арахны уже набралась приличная коллекция.

Ветинари ничего не ответил. Он просто сидел с закрытыми глазами.

Барабантер кашлянул.

— Сэр? Говорят, что в конце все грехи прощаются?

Хэвелок, лорд Ветинари, неохотно оторвался от нового прослушивания невидимой мелодии и ответил:

— Не все, Барабантер, не все.

* * *

Этой ночью в Ячменном переулке, не слыша в постели привычных сов и козодоев, Ваймс сказал:

— Знаешь, дорогая, мне скоро придется вернутся в поместье. Фини хороший парень, но им нужен хороший штаб и наставления, а это не значит Шнобби Шнобс и Фред Колон.

Сибилла повернулась к нему:

— О, Сэм, даже не знаю. Шнобби с Фредом не так уж плохи и вполне сойдут на данный момент. Я хочу сказать, они же копы, но довольно медлительные и в целом хорошо, что они рядом. Сейчас у тебя там есть два молодых человека полных энергии и рвения, так что если ты не хочешь все испортить, то, возможно, в этом неторопливом месте будет лучше подкрепить их неторопливыми, но надежными копами. Как думаешь?

— Ты как всегда права, дорогая.

— А кроме того, я видела Фреда. Возможность переосмыслить взгляд на мир слегка его встряхнуло.

— Он справится, — ответил Ваймс. — Вопреки всем ожиданиям, и отбросив всю глупость, он честный человек.

Сибилла вздохнула:

— Да, Сэм, но даже честному человеку нужны выходные на солнышке вдали от дыма, грязи и жутких заклинаний.

— Но это же самое ценное! — рассмеявшись, ответил Ваймс.

— Нет, ему просто нужен отдых. Всем нужно отдыхать, Сэм. Даже тебе.

— Спасибо. Я уже был на отдыхе.

— Вовсе нет. Ты отдыхал всего пару дней между драками, наводнением, убийствами и не знаю чем ещё.

Огляди свой стол, убедись, что все бегают на цыпочках, и мы снова отправимся туда на неделю. Слышишь, Сэм Ваймс?

ЭПИЛОГ

Три месяца спустя Ваймс снова отправился в отпуск, и в этот раз ему разрешили править «Черногазой Сюзан» весь путь до Квирма, и он даже умудрился не врезаться ни во что серьезное. Он был так счастлив, что трудно было бы найти свинью-копилку, набитую деньгами, счастливее его.

Сэм даже удивился, насколько приятным может быть отдых, но ещё сильнее он удивился, когда спустя восемь месяцев их с Сибиллой пригласили на свадьбу мисс Эмили Гордон со старшим сыном сэра Абусната Агрессера, владельца известной гончарной мастерской, так же по случаю изобретателя «хрустящих хлопьев Агрессера»: сухого завтрака чемпионов, без которого анкморпоркцы недополучали бы столь необходимой для питания грубой пищи. Ваймсы подарили новобрачным серебряный коддлер.[303] По мнению Сибиллы — коддлер самый правильный подарок. Яйца любят все.

Ваймс заметил на свадьбе ещё одну из дочек миссис Гордон в новой с иголочки униформе медсестры, а три другие, на зависть Сибиллы, щеголяли довольно скандальными шляпками из новой коллекции шляпок от Гордонов.

Подружившаяся с топором Гермиона, по словам матери, прислала письмо с извинениями, задержавшись в лесу из-за особенно большого и зловредного Пынуса. Лицо Ваймса вытянулось, но Сибилла ткнула его локтем и шепнула, что «Пынус стропус» официальное название белой сосны.

Но самый большой сюрприз поджидал Ваймса в конце года в виде романа-бестселлера, взбудоражившего весь литературный мир Анк-Морпорка, который был посвящен ему — командующему городской Стражи Сэмюэлю Ваймсу.

Название новой книги было «Гордыня и жуткая предвзятость».[304]

На этом, дорогие читатели, всё!

МОЙСТ ФОН ЛИПВИГ <emphasis>(цикл VI)</emphasis>

Давайте знакомиться с новым героем. Мойст фон Липвиг — профессиональный мошенник, облапошил уйму простофиль. Но ныне верой и правдой служит на благо новообретенного отечества — Анк-Морпорка. Его бросают на самые безнадежные поручения, которые требуют нестандартных решений. И Мойст фон Липвиг может все…

Книга I Держи марку!

«Занимательный факт об ангелах состоит в том, что иногда, очень редко, когда человек оступился и так запутался, что превратил свою жизнь в полный бардак и смерть кажется единственным разумным выходом, в такую минуту к нему приходит или, лучше сказать, ему является ангел и предлагает вернуться в ту точку, откуда все пошло не так, и на сей раз сделать все правильно». Именно этими словами встретила Мокрица фон Липвига его новая жизнь. До этого были воровство, мошенничество (в разных размерах) и, как апофеоз, — смерть через повешение.

Не то чтобы Мокрицу не нравилась новая жизнь — он привык находить выход из любой ситуации и из любого города, даже такого, как Анк-Морпорк. Ему скорее пришлась не по душе должность Главного Почтмейстера. Мокриц фон Липвиг — приличный мошенник, в конце концов, и слово «работа» — точно не про него! Но разве есть выбор у человека, чьим персональным ангелом становится сам патриций Витинари?..

Неуверенно приняв тяжелое, неоднозначное решение, он теперь должен следить за тем, чтобы, несмотря на дождь, снег, собак, бездорожье, Дружелюбный и Доброжелательный Профсоюз Почтовых Работников, скрупулезно честных и этичных конкурентов и полночные убийства, почта, тем не менее, вовремя доставлялась по назначению.

* * * 9000 лет назад

Флотилии мертвецов дрейфуют в подводных реках.

Мало кому известно о них. Хотя в теории все очень просто.

То есть море, если так подумать, — всего лишь очень влажный воздух. А воздух, как известно, чем ниже спускаешься — тем плотнее, и чем выше взлетаешь — тем реже. И когда подхваченный бурей корабль разбивается и идёт ко дну, рано или поздно он достигает той глубины, где вода становится достаточно вязкой, чтобы остановить падение.

В общем, он прекращает тонуть и плывет по подводной глади, глубоко под бушующими штормами и высоко над океанским дном.

Там царит спокойствие. Мертвенное спокойствие.

На некоторых затонувших кораблях ещё есть такелаж. На некоторых даже паруса. На многих остались моряки, запутавшиеся в такелаже или привязанные к штурвалу.

Но плавание продолжается — без цели, без места назначения, — потому что подводные океанские течения носят мертвые корабли со скелетами моряков по свету. Они дрейфуют над затонувшими городами, между ушедшими под воду горами, пока гниение и древоточцы не изъедят их до основания и они не прекратят существовать.

Иногда во тьму и ледяную безмятежность глубоководной равнины падает якорь и нарушает вековую неподвижность, вздымая облако ила.

Один такой якорь чуть не задел Ангхаммарада, который сидел и смотрел на корабли, проплывавшие высоко над его головой.

Он запомнил, потому что это было единственным интересным происшествием за последние девять тысяч лет.

Месяц назад

Эта… зараза, косящая семафорщиков.

Она была сродни тропической лихорадке, которой моряки заболевали после долгих недель штиля под палящим солнцем — когда им начинало мерещиться, что их корабль окружен зелеными полями и они шагали за борт.

Семафорщикам иногда начинало казаться, что они умеют летать.

От одной клик-башни до другой было около восьми миль, и стоя на самом верху, вы находились в полутораста футах от земли. Говорили, что, если пробыть там слишком долго без головного убора, ваша башня станет выше, а соседняя — ближе, и человеку начинало казаться, что он мог бы даже допрыгнуть туда или прокатиться на невидимых посланиях, скользящих между башнями, — а может, у него возникала мысль, что он и есть послание. А некоторые считали, что это было обычное повреждение мозга, вызванное шумом ветра в арматуре. Точно никто не знал. Люди, которые шагают в воздух на высоте ста пятидесяти футов от земли, нечасто имеют возможность обсудить это впоследствии.

Клик-башня слегка покачивалась на ветру, но это было нормально. В этой башне было много разных новых штучек. Она использовала ветер для работы своих механизмов, она гнулась, но не ломалась, и была скорее похожа на дерево, нежели на крепость. Её можно было всю собрать на земле и потом возвести на нужном месте в течение часа. Она была образцом изящества и красоты. И могла отправлять клики до четырех раз быстрее, чем старые башни, благодаря новой системе заслонок и цветных огней.

По крайней мере, сможет, когда удастся решить небольшие технические вопросы…

Молодой человек проворно взбирался на самый верх башни. Из липкого серого марева он вылез на ослепительный солнечный свет, а утренний туман у него под ногами простирался до самого горизонта, как море.

Пейзаж мало интересовал юношу. Он никогда не мечтал о полетах. Он мечтал о механизмах и изобретениях, которые будут работать лучше, чем все, что существовало до них.

А сейчас он хотел разобраться, из-за чего новые заслонки опять заело. Он смазал задвижки, проверил натяжение проводов, а потом высунулся ещё дальше, навстречу холодному воздуху, чтобы проверить сами заслонки. Делать так было нельзя, но любой семафорщик знает, что это единственный способ починить неисправность. Да и потом, это совершенно безопасно, если…

Что-то звякнуло. Он обернулся и увидел, что карабин его страховочного троса лежит на полу, увидел тень, ощутил пронзительную боль в пальцах, услышал крик и упал…

…якорем вниз.

Глава 1

^{В которой герой получает величайший дар: Надежду — Сочувственный сэндвич с беконом — Неутешительные размышления палача о тяжких наказаниях — Славные последние слова — Наш герой умирает — Ангелы и рассуждения об оных — Избегайте неуместных предложений, в которых фигурируют метлы — Неожиданная поездка — Мир без честных людей — Прыг-скок — Выбор есть всегда.}

АНГЕЛ

Бытует мнение, что перспектива быть наутро повешенным необычайно помогает человеку собраться с мыслями. К сожалению, собравшись, они неизбежно сосредотачиваются на том, что голова, в которой они собрались, наутро окажется в петле.

Человека, который должен был оказаться в петле, при рождении недальновидные, но любящие родители нарекли Мокрицем фон Липвигом, и он не собирался очернять это имя (хотя, казалось бы, куда уж дальше), будучи под ним повешенным. В миру вообще и в приказе о смертном приговоре в частности он значился Альбертом Стеклярсом.

К ситуации он подошел с самой оптимистической стороны и, собравшись с мыслями, думал о том, как бы в петле не оказаться и, в частности, как бы при помощи ложки соскрести крошащийся цемент вокруг камня в стене его камеры. Он корпел над этим уже пять недель, и ложка теперь больше походила на пилку для ногтей. На его счастье, тюремщики ни разу не меняли ему постель — иначе они обнаружили бы в камере самый тяжелый на свете матрац.

Все внимание Мокрица было сосредоточено на увесистом булыжнике и на пригвожденной к нему железной скобе — для крепления кандалов, в частности.

Мокриц уселся лицом к стене, уперся в неё ногами, обеими руками ухватился за железное кольцо и потянул.

Его плечи вспыхнули огнем, перед глазами поплыл алый туман, но камень сдвинулся и пополз, почему-то слабо позвякивая. Мокрицу удалось высвободить камень из стены, и он заглянул в дыру.

На том конце крепко сидел ещё один камень, и цемент вокруг него выглядел подозрительно прочным и свежим.

Прямо у стенки лежала новая ложка. Лежала и сверкала.

Мокриц так и стоял, уставившись на неё, пока не услышал из-за спины хлопки. Он обернулся, и его натянутые жилы так и взвыли от боли. Через решетку камеры за ним наблюдали тюремщики.

— Отличная работа, господин Стеклярс! — воскликнул один из них. — Рон теперь должен мне пять долларов! А я говорил ему, что ты упрямый! Говорил я?

— Твоих рук дело, Вилкинсон? — обессиленно спросил Мокриц, глядя на отражение света в ложке.

— О нет, куда мне. Приказ лорда Витинари. Он считает, что всем смертникам нужно предоставлять перспективу свободы.

— Свободы? Да тут же камень опять, черт подери!

— Да, всё так, тут ты прав, всё так, — согласился тюремщик. — Так ведь речь-то только о перспективе, вот оно что. А не о настоящей свободе, когда ты на свободе. Хе-хе, это было бы глупо с нашей стороны, да?

— Ну, видимо, да, — сказал Мокриц. И не добавил: «Скотины вы этакие». Минувшие полтора месяца тюремщики обращались с ним очень даже по-божески, и вообще он всегда предпочитал находить с людьми общий язык. Это ему очень, очень хорошо удавалось. Навыки общения были важной частью его арсенала — практически составляли этот арсенал целиком.

К тому же у тюремщиков были большие дубинки. Поэтому Мокриц осторожно добавил:

— Кто-то мог бы сказать, что это жестоко, Вилкинсон.

— Да, мы тоже так подумали, но Витинари сказал, что нет, мы не правы. Он сказал, это… — он наморщил лоб, — труда-ти-рапия, физзарядка, и вообще, не дает затосковать и дарует величайшее из всех сокровищ, каковое есть Надежда.

— Надежда, — проворчал Мокриц.

— Ты не расстроился, а, господин Стеклярс?

— Расстроился? Я? С чего бы, Вилкинсон?

— Да вот, твой предшественник ухитрился вылезти в эту трубу. Такой маленький был. И юркий.

Мокриц глянул на небольшую решетку в полу. Этот вариант он отбросил сразу.

— Труба хоть ведет к реке? — спросил он.

Тюремщик ухмыльнулся.

— Все так думают. Как он был огорчен, когда мы его выловили. Приятно видеть, что ты уловил суть, господин Стеклярс. Нам всем с тебя только пример можно брать. Как ты все это провернул! Песок в матрац? Как умно, как аккуратно. Как опрятно. Нам было в радость наблюдать за тобой. Кстати, жена моя сердечно благодарит за корзину с фруктами. Такая солидная корзина. Даже кумкваты есть!

— Не за что, Вилкинсон.

— Смотритель, правда, чуток обиделся из-за кумкватов, у него-то были одни финики, а я так и сказал ему, что фруктовая корзина — она как жизнь: никогда не знаешь, что попадется. Он тоже передает спасибо.

— Рад, что ему понравилось, Вилкинсон, — ответил Мокриц рассеянно. Несколько его бывших квартирных хозяек приносили гостинцы «бедному, сбившемуся с пути мальчику», а Мокриц всегда делал ставку на щедрость. В конце концов, в его профессии все держалось на стиле.

— И вот ещё что, — сказал Вилкинсон. — Мы тут с ребятами подумали, вдруг ты все-таки решился облегчить душу на предмет адреса того самого места, где расположено местонахождение, где, чтобы не ходить вокруг да около, ты спрятал деньги?..

В тюрьме стало тихо. Даже тараканы прислушались.

— Нет, на это я пойти не могу, Вилкинсон, — громко ответил Мокриц, театрально выдержав паузу. Он похлопал себя по карману сюртука, поднял вверх палец и подмигнул.

Тюремщики усмехнулись в ответ.

— Прекрасно тебя понимаем. А сейчас я бы на твоем месте отдохнул, потому что тебя повесят через полчаса, — сказал Вилкинсон.

— Эй, а завтрак мне не положен?

— Завтрак только после семи, — отозвался тюремщик с сожалением. — Но знаешь, я сделаю тебе сэндвич с беконом. Только ради тебя, господин Стеклярс.

До рассвета оставались считаные минуты, когда его провели по небольшому коридору в каморку под эшафотом. Мокриц заметил, что наблюдает за собой как бы со стороны, словно он уже частично покинул свое тело и парил, как воздушный шарик, который только и ждёт, чтобы оторваться от нитки.

В каморку через щели помоста у него над головой и вокруг дверцы люка, ведущего на эшафот, просачивался свет. Человек в капюшоне усердно смазывал петли означенного люка.

Когда в каморку вошли, он прервался.

— Доброе утро, господин Стеклярс! — он учтиво снял капюшон. Это я, господин, Даниэль «И-Раз» Трупер. Я твой палач на сегодня. Не волнуйся, я вздернул уже не один десяток человек. Мы быстро со всем разберемся.

— Скажи мне, Даниэль, правда ли, что, если человека не повесят с трех попыток, ему дается помилование? — поинтересовался Мокриц, пока палач тщательно вытирал руки тряпкой.

— Слыхал я о таком, слыхал… Но меня, знаешь, тоже не просто так прозвали «И-Раз». Желает ли господин черный мешок на голову?

— А это поможет?

— Кто-то считает, что так будет выглядеть презентабельнее. И потом, не видно, как глаза выкатываются из орбит. Короче, это скорее для публики. Сегодня, кстати, весьма многочисленной. Неплохую про тебя тиснули статейку в «Правде». Писали, какой ты хороший человек, и все такое. Кхм… не изволишь подписать веревку перед повешением? В том смысле, что после уже вряд ли получится.

— Подписать веревку? — удивился Мокриц.

— Ага, — отвечал палач. — Это как бы традиция. Люди покупают использованные веревки. Коллекционеры узкого профиля, так сказать. Странновато, конечно, но чего только не бывает, да? А с автографом, понятное дело, стоит дороже, — он расчеркнул пальцем в воздухе по всей длине веревки. — У меня и специальное перо есть, которое пишет на веревке. По автографу на каждые пару дюймов, ладно? Только подпись. Никаких эпиграмм. А мне денежка. Буду премного благодарен.

— Может, в знак благодарности не будешь меня вешать? — спросил Мокриц и взял у него перо.

Все откликнулись на это одобрительным смешком. Трупер наблюдал, как Мокриц выводит автографы на веревке, и радостно кивал.

— Замечательно, это фактически мой пенсионный фонд у тебя в руках. Итак… все готовы?

— Я не готов! — быстро ответил Мокриц, к всеобщей радости.

— Ты такой забавный, господин Стеклярс, — сказал Вилкинсон. — Без тебя тут будет совсем не так, честное слово.

— Для меня-то уж точно, — заметил Мокриц, что снова было расценено как тонкая острота. Он вздохнул. — Скажи, Трупер, ты и впрямь считаешь, что такие меры предотвращают преступления?

— Ну, в общем и целом, я бы сказал, сложно судить однозначно, ведь непросто обнаружить доказательства ещё не совершенного преступления, — ответил Трупер, в последний раз дернув дверцу люка. — Но в частном и конкретном, я бы сказал, чрезвычайно действенно.

— И что это значит?

— Да то, господин, что я ещё никогда не видал, чтобы сюда возвращались дважды. Приступим?

Они поднялись наверх, под прохладное утреннее небо, и толпа зашевелилась: раздались улюлюканья и даже редкие аплодисменты. Люди странные существа. Укради мешок капусты — и тебя посадят в тюрьму. Укради тысячи долларов — и тебя посадят на трон или провозгласят героем.

Мокриц смотрел прямо перед собой, пока со свитка зачитывали список его преступлений. Он не мог отделаться от мысли, как все это было нечестно. Он в жизни руки ни на кого не поднял. Он даже дверей никогда не ломал. Ему случалось отпирать их отмычкой — но он всегда закрывал за собой. Не считая всех этих банкротств, конфискаций и непредвиденных разорений, что он сделал настолько дурного? Он просто манипулировал цифрами, и только-то.

— Какая толпа собралась, — Трупер перекинул веревку через перекладину и завозился с узлами. — Сколько журналистов. «Новости с эшафота», конечно, куда без них, «Правда», «Псевдополис Геральд» — это, наверное, из-за банка, который там у них прогорел, а ещё вроде приехал журналист из «Биржевика равнины Сто». У них очень хороша финансовая рубрика — я там слежу за ценами на веревки б/у. Видать, многие хотят посмотреть на твою смерть.

Мокриц заметил, как к хвосту толпы подкатила карета. Непосвященному могло показаться, что на её дверцах не было герба — тут нужно было знать, что герб лорда Витинари представлял собой изображение черного щита. На черном фоне. Приходилось признать: у негодяя был стиль…

— А? Что? — спросил Мокриц, почувствовав легкий толчок локтем.

— Я спросил, не желаешь ли ты произнести последнее слово, — повторил палач. — Так заведено. Есть у тебя что на уме?

— Я вообще-то не собирался умирать, — сказал Мокриц. И это была правда. Действительно, не собирался. Даже сейчас. Он был уверен, что как-нибудь все образуется.

— Хорошо сказано, — одобрил Вилкинсон. — У тебя все?

Мокриц прищурился. Занавеска в окне кареты дернулась. Дверца распахнулась. Величайшее из всех сокровищ — Надежда слабо замаячила перед ним.

— Да нет же, это не было моё последнее слово, — сказал он. — Э-э-э… дайте подумать…

Из кареты вышел худощавый человек секретарского вида.

— М-м-м… я не делал ничего… э… такого уж страшного…

Ага, все становится на свои места. Витинари просто решил припугнуть его. Это было бы вполне в его духе, исходя из того, что Мокриц о нем слышал. Сейчас будет помилование!

— Я… пф… это…

Там, внизу, секретарь с трудом протискивался через людскую массу.

— Ты не мог бы немного ускориться, господин Стеклярс? — попросил палач. — Перед смертью не надышишься.

— Я собираюсь с мыслями, — высокопарно заявил Мокриц, не спуская глаз с секретаря, который как раз обогнул крупного тролля.

— Надо же и честь знать, — заметил Вилкинсон, недовольный таким нарушением этикета. — А то так можно, э, м-м-м, кхм, и на год это дело растянуть! Коротенько и бодренько, господин, в таком духе.

— Да, да, — отозвался Мокриц. — Кхм… о, гляди-ка, видишь, там человек тебе машет!

Палач заметил секретаря, почти пробившегося в первые ряды.

— У меня сообщение от лорда Витинари! — прокричал тот.

— Да! — воскликнул Мокриц.

— Он велит кончать побыстрее, утро уже наступило!

— Эх, — сказал Мокриц и перевел взгляд на черную карету. А чувство юмора у этого Витинари было прямо как у тюремщиков.

— Ну же, господин Стеклярс, ты ведь не хочешь, чтобы у меня из-за тебя были проблемы? — сказал палач, похлопывая его по плечу. — Пару слов — и мы все сможем снова заняться своими делами — за исключением некоторых, конечно.

Значит, это был конец. Как ни странно, это в известной степени раскрепощало. Не надо больше бояться самого страшного из возможных последствий, потому что — вот оно, и оно уже почти позади. Тюремщик был прав. В этой жизни нужно миновать ананас во фруктовой корзине, подумал Мокриц. Он тяжелый, колючий, шишковатый, но под ним могут оказаться персики. С такой идеей стоило идти по жизни — и значит, сейчас от неё не было ни малейшего проку.

— В таком случае, — сказал Мокриц фон Липвиг, — я вручаю свою душу любому богу, который сможет её отыскать.

— Класс, — одобрил палач и потянул за рычаг.

Альберт Стеклярс умер.

Все сошлись во мнении, что это были славные последние слова.

— А, господин фон Липвиг! — послышался отдаленный голос, постепенно приближаясь. — Очнулся? И все ещё жив — на данный момент.

Последняя фраза была произнесена с такой интонацией, что Мокриц сразу понял: продолжительность данного момента всецело зависела от воли говорящего.

Мокриц открыл глаза. Он сидел в удобном кресле. За столом напротив, поджав губы и в раздумье сложив ладони перед лицом, сидел Хэвлок Витинари, под чьим экстравагантно деспотичным правлением Анк-Морпорк стал городом, в котором по какой-то неведомой причине хотел жить каждый.

Древний животный инстинкт подсказал Мокрицу, что за удобным креслом стояли какие-то люди, и любое резкое движение может причинить ему крайнее неудобство. Но люди эти вряд ли были страшнее смотревшего на него в упор худосочного, облаченного во все черное человека с маленькой пижонской бородкой и руками пианиста.

— Рассказать тебе об ангелах, господин фон Липвиг? — любезно предложил патриций. — Я знаю о них два занимательных факта.

Мокриц захрипел. В поле его зрения не было пути к спасению, а о том, чтобы оглянуться, он даже не помышлял. Шея болела со страшной силой.

— Ах да. Тебя же повесили, — сказал Витинари. — Повешение — очень точная наука. Господин Трупер в ней большой знаток. Толщина веревки, её гладкость, узел, затянутый там, а не тут, пропорции веса и расстояния… о, он мог бы написать об этом целую книгу. Тебя повесили в полудюйме от смерти, насколько я могу судить. Только специалист мог бы это заметить — и в данном случае таким специалистом был наш друг господин Трупер. Нет, Альберт Стеклярс умер, господин фон Липвиг. Триста человек могут поклясться, что видели это воочию, — он подался вперед. — И вот сейчас я хочу поговорить с тобой об ангелах.

Мокриц сдавленно засипел.

— Первый занимательный факт об ангелах, господин фон Липвиг, состоит в том, что иногда, очень редко, когда человек оступился и так запутался, что превратил свою жизнь в полный бардак и смерть кажется единственным разумным выходом, в такую минуту к нему приходит или, лучше сказать, ему является ангел и предлагает вернуться в ту точку, откуда все пошло не так, и на сей раз сделать все правильно. Господин фон Липвиг, я бы хотел, чтобы ты воспринимал меня… как ангела.

Мокриц уставился на патриция. Он чувствовал хватку веревки, удушье петли! Он помнил, как накатила чернота! Он умер!

— Я предлагаю тебе работу, господин фон Липвиг. Альберт Стеклярс покоится с миром, но у Мокрица фон Липвига есть будущее. Которое может оказаться совсем коротким, если он поведет себя неразумно. Я предлагаю тебе работу. И жалованье. Я понимаю, что тебе может быть незнакома такая система.

Только как разновидность ада, подумал Мокриц.

— Предлагаю тебе должность главного почтмейстера анк-морпоркского Почтамта.

Мокриц продолжал таращиться на него.

— Позволю себе лишь добавить, господин фон Липвиг, что позади тебя есть дверь. Если в какой-то момент ты решишь, что хочешь уйти, тебе достаточно лишь переступить порог, и больше ты никогда обо мне не услышишь.

Мокриц пометил эту ремарку: «крайне подозрительно».

— Продолжу. Твои обязанности, господин фон Липвиг, включают ремонт здания, возобновление деятельности городской почты, обработку международных доставок, обслуживание Почтамта — и так далее, и тому подобное…

— Может, мне ещё метлу в задний проход вставить и пол вам подмести? — произнес голос, и Мокриц осознал, что этот голос принадлежал ему. В голове была каша. Большим потрясением было обнаружить, что жизнь после смерти — это та же самая жизнь.

Лорд Витинари посмотрел на него мучительно долгим взглядом.

— Ну, если ты настаиваешь, — ответил он и повернулся к вездесущему секретарю. — Стукпостук, у нас есть чулан на этом этаже?

— Конечно, милорд, — ответил секретарь. — Мне принести?..

— Я же пошутил! — выпалил Мокриц.

— О. Прошу прощения. Я не понял юмора, — сказал Витинари, поворачиваясь обратно к Мокрицу. — Дай мне знать, если почувствуешь необходимость сделать это снова.

— Слушайте, — сказал Мокриц. — Я не очень понимаю, что здесь сейчас происходит, но я не имею никакого понятия, как работает почта!

— Господин Мокриц, ещё этим утром ты не имел понятия, как работает виселица, и тем не менее, если бы не моё участие, ты бы уже показал в этом класс, — резко парировал Витинари. — Что лишний раз доказывает: не попробуешь — не узнаешь.

— Но когда вы приговорили меня…

Витинари поднял бледную ладонь.

— Да?

Мозг Мокрица, слава богам, сообразивший, что пора поработать, включился в разговор и поправился:

— Гм… когда вы… приговорили… Альберта Стеклярса…

— Замечательно. Продолжай.

— …вы назвали его прирожденным преступником, мошенником по призванию, прожженным лжецом, злым гением и исключительно не заслуживающим доверия!

— Ты принимаешь моё предложение, господин фон Липвиг? — прервал его Витинари.

Мокриц посмотрел на него.

— Минуточку, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Я только кое-что проверю.

За креслом стояли двое мужчин, одетых в черное. Это не было элегантное черное, скорее такое, которое надевают, чтобы не оставлять следов на одежде. Их можно было принять за клерков — если только не заглядывать им в глаза.

Они пропустили Мокрица, когда он направился к двери, которая, как и было обещано, обнаружилась позади. Очень осторожно Мокриц открыл её. За дверью ничего не было, даже пола. Как человек, привыкший во всем искать малейшие лазейки, он вытащил из кармана огрызок ложки и бросил вниз. Прошло немало времени, прежде чем ложка, наконец, звякнула.

Тогда он вернулся и уселся в кресло.

— Перспектива свободы? — уточнил Мокриц.

— Именно, — согласился лорд Витинари. — Выбор есть всегда.

— Вы считаете… я мог выбрать верную смерть?

— Какой-никакой, но выбор, — ответил Витинари. — Или, лучше сказать, альтернатива. Видишь ли, я верю в свободу, господин фон Липвиг. А верят в неё немногие, хоть и кричат об обратном. И никакое определение свободы на практике не будет полным без свободы отвечать за свои поступки. Это и есть та свобода, на которой держатся все остальные. Итак… принимаешь ли ты моё предложение? Никто тебя не узнает, не беспокойся. Похоже, тебя никто никогда не узнаёт.

Мокриц пожал плечами.

— Ну ладно. Конечно, принимаю, как прирожденный преступник, прожженный лжец, мошенник и безнадежно ненадежный злой гений.

— Решено! Добро пожаловать на государственную службу! — сказал лорд Витинари, протягивая ему руку. — Я горжусь тем, что выбрал правильного человека. Оклад — двадцать долларов в неделю, и почтмейстеру в пользование предоставляются скромные апартаменты в основном здании Почтамта. И, кажется, форменный головной убор. Буду ждать регулярных отчетов. Всего хорошего.

Он погрузился в чтение бумаг. Потом поднял глаза.

— Ты ещё здесь, почтмейстер?

— И это все? — удивился Мокриц. — То вы меня вешаете, то в следующий момент нанимаете на работу?

— Дай-ка подумать… да, так и есть. Ах нет. Ну конечно. Стукпостук, отдай господину фон Липвигу его ключи.

Секретарь сделал шаг вперед и вручил Мокрицу увесистую проржавленную связку ключей, после чего протянул ему бумагу.

— Распишись в получении, почтмейстер.

Погодите-ка, пришло Мокрицу в голову, это просто город. В нем есть ворота. И от ворот в разные стороны расходятся десятки путей для побега. Какая разница, что подписывать?

— С удовольствием, — сказал он и нацарапал имя.

— Настоящее имя, — сказал лорд Витинари, не отрываясь от бумаг. — Что он написал, Стукпостук?

Секретарь вытянул шею.

— Э… Этель Змейг, милорд, насколько я могу разобрать.

— Постарайся сосредоточиться, господин фон Липвиг, — устало сказал Витинари, продолжая читать документы.

Мокриц расписался ещё раз. В конце концов, какая разница, если пускаться в долгие бега? А бега будут долгие, особенно если ему не удастся раздобыть лошадь.

— Остается только решить вопрос с твоим надсмотрщиком, — сказал лорд Витинари, все ещё погруженный в разложенные перед ним бумаги.

— Надсмотрщиком?

— Да. Я же не совсем идиот, господин фон Липвиг. Он будет ждать тебя через десять минут напротив здания Почтамта. Всего хорошего.

Когда Мокриц удалился, Стукпостук вежливо откашлялся и спросил:

— Вы думаете, он там объявится, милорд?

— Всегда нужно учитывать особенности мышления индивидуума, — сказал Витинари, исправляя грамматические ошибки в рапорте. — Я поступаю так всегда, а ты, увы и ах, нередко упускаешь это из виду. Вот почему он вышел отсюда с твоим карандашом в кармане.

Всегда передвигайся быстро. Никогда не знаешь, что следует за тобой по пятам.

Через десять минут Мокриц фон Липвиг был уже далеко за пределами города. Он купил лошадь, за что ему должно было быть стыдно, но времени было в обрез, и он успел только прихватить сбережения из одного-единственного тайника да урвать по уценке дряхлую клячу из конюшен Гобсона. Зато никто не хватится и не побежит заявлять в Стражу.

Никто не остановил его. Никто не задержал на нем свой взгляд — как и всегда. И городские ворота были распахнуты настежь. Перед ним расстилались равнины, полные возможностей. А уж в том, чтобы сделать из ничего кое-что, ему не было равных. Например, в первом же городе, который попадется ему на пути, он возьмется за старушку-лошадку и при помощи элементарных средств и приемов сделает так, что за неё дадут вдвое больше — по крайней мере, в течение двадцати минут или до первого дождя. Но двадцати минут будет более чем достаточно, чтобы продать её и, если повезет, купить новую, получше, за которую возьмут не слишком дорого. Те же манипуляции он повторит и в следующем городе и дня через три-четыре будет владельцем лошади, которой не стыдно обладать.

Это станет прелюдией, разминкой для восстановления формы. У Мокрица с собой были три почти что бриллиантовых кольца, зашитых под подкладку сюртука, одно настоящее — в потайном кармашке в рукаве — и один почти что золотой доллар, ловко вшитый под воротничок. Для него это было то же, что пила с молотком для плотника. Средства примитивные, но они позволят ему вернуться в седло.

Есть такое высказывание: «Нельзя обдурить честного человека», — его особенно любят повторять те, кто неплохо устроился, обдуривая честных людей. Мокриц, однако, этим не промышлял — по крайней мере, осознанно. Если ты обдуришь честного человека, он, скорее всего, сообщит местной Страже, а в эти дни от неё стало непросто откупиться. Дурить нечестных людей было куда как безопаснее и, кстати, азартнее. Не говоря уж о том, что их было намного больше. Днем с огнем искать не приходилось.

Полчаса спустя после прибытия в Вырчай, откуда большой город виднелся столбом дыма на горизонте, Мокриц подошел к трактиру, понурясь, не имея ни гроша за душой, кроме подлинного бриллиантового кольца ценой в сотню долларов, и больше всего на свете желая вернуться домой, в Орлею, где его бедная старушка-мать помирала от комалярии. Ещё одиннадцать минут спустя он в ожидании стоял перед ювелирной лавкой, в которой ювелир рассказывал отзывчивому горожанину, что кольцо, которое путник был готов продать за двадцать долларов, на самом деле стоило все семьдесят пять (ювелирам тоже ведь нужно на что-то жить). И спустя ещё тридцать пять минут Мокриц уже скакал на приличной лошади с пятеркой долларов в кармане, оставив позади довольного собой отзывчивого горожанина, которому хоть и хватило ума внимательно следить за каждым движением Мокрица, но вот-вот предстояло войти в ювелирную лавку с намерением продать за семьдесят пять долларов медное колечко со сверкающей стекляшкой, которое стоило не больше пятидесяти пенсов в базарный день.

Слава богам, мир был лишен честных людей и сказочно богат теми, кто был уверен, что уж он-то всегда отличит честного человека от мошенника.

Мокриц похлопал себя по карману сюртука. Тюремщики стянули его карту, скорее всего тогда, когда он свыкался с ролью покойника. Это была хорошая карта. Изучая её, Вилкинсон сотоварищи многое узнают о криптографии, географии и картографии. Однако они не обнаружат на ней местонахождения ста пятидесяти тысяч анк-морпоркских долларов в разных валютах, потому что карта была совершенной — в обоих смыслах слова — выдумкой. Но Мокрица грело и забавляло прекрасное чувство, что на некоторое время тюремщики станут обладателями величайшего из всех сокровищ — Надежды.

Мокриц считал, что тому, кто не в состоянии элементарно запомнить, куда он запрятал огромное состояние, стоит его лишиться. Но пока нужно было держаться от клада подальше и иметь в виду на будущее…

Мокриц даже не потрудился запомнить название следующего города у него на пути. Там имелся трактир, и этого было довольно. Мокриц снял комнату с видом на безлюдный переулок, убедился, что окно легко открывается, поужинал как следует и сразу лег спать.

Не так уж плохо, подумал он. Ещё утром он стоял на эшафоте, вокруг его шеи самым настоящим образом была затянута самая настоящая петля, а к вечеру — он снова в деле. Оставалось лишь отрастить бороду и полгода держаться подальше от Анк-Морпорка. Хотя хватит и трех месяцев.

У Мокрица был талант. Вдобавок он так освоил свое ремесло, что оно стало его второй натурой. Он научился быть представительным, но что-то в его внешности делало Мокрица незапоминающимся. У него был талант оставаться незамеченным, быть просто лицом в толпе. Попытки описать его вызывали у людей затруднения. Мокриц был… он был весь «примерно». Примерно лет двадцати или примерно тридцати. В рапортах Стражи по всему континенту его описания колебались от… ох, боги… примерно шести футов двух дюймов до примерно пяти футов девяти дюймов роста, упоминались волосы всех оттенков от каштанового до светло-русого, а отсутствие особых примет распространялось на весь облик целиком. Мокриц был весь какой-то средний. Что люди запоминали, так это мелочи вроде очков и усов, поэтому у него при себе всегда было по набору. Ещё люди запоминали имена и повадки — их у Мокрица насчитывались сотни.

Ах да: ещё они помнили, что до встречи с ним у них было больше денег.

В три часа ночи дверь с грохотом распахнулась. Грохот был что надо. Щепки полетели во все стороны. Но Мокриц уже выскочил из постели и нырнул в окно прежде, чем хоть одна из них успела упасть на пол. Он проделал это на автомате, даже не задумавшись. Кроме того — и это он проверил перед тем, как лечь спать, — под окном стояла большая бочка с водой, которая должна была смягчить его падение.

Сейчас её там не было.

Но кто бы ни стащил бочку, он не стащил из-под неё землю, на которую Мокриц и упал, подвернув себе ногу.

Он вскочил, тихо причитая от боли, и поковылял по переулку, опираясь о стену. Трактирная конюшня находилась прямо за углом. Ему нужно было просто вскочить на лошадь, на любую лошадь…

— Господин Фон Липфиг? — пророкотал зычный бас.

О боги, это был тролль, это звучало как тролль, да ещё и не самый маленький. Мокриц и не знал, что они встречаются за пределами больших городов…

— Тебе Не Убежать И Не Спрятаться, Господин Фон Липфиг!

Стоп, стоп, стоп — он же никому здесь не называл свое имя. Но эта мысль мелькнула на задворках его сознания. Его преследовали — он бежал. Даже хромая на одну ногу.

У самого входа в конюшню он рискнул оглянуться. В его комнате что-то мерцало красным. Неужели кто-то сожжет тут все дотла из-за пары долларов? Какая глупость! Если уж тебе всучили добротную подделку, нужно скорее сбыть её на руки другому лопуху, что тут непонятного? Некоторые люди безнадежны.

Его лошадь была единственной в конюшне и не очень-то обрадовалась при виде Мокрица. Прыгая на одной ноге, он натянул на неё уздечку. Возиться с седлом смысла не было. Он умел ездить верхом и без него. Да что там: однажды ему пришлось скакать без штанов, но, к счастью, смола и перья крепко прилепили его к лошади. Если нужно было поспешно покинуть город — тут Мокриц был чемпион.

Он уже собирался вывести лошадь из стойла, но вдруг что-то звякнуло.

Мокриц посмотрел вниз и разгреб ногой солому.

Две короткие цепочки, скрепленные между собой ярко-желтым бруском, крепко обхватывали ноги лошади. Теперь она могла передвигаться только прыжками, совсем как он.

Её «обули». Её, черт возьми, «обули».

— Ох, Господин Фон Липппппфиг! — прогремело с конюшенного двора. — Зачитать Тебе Правила, Господин Фон Липфиг?

Он лихорадочно огляделся. Поблизости не было ничего, что сошло бы за оружие, да и все равно, от оружия Мокриц нервничал, потому никогда и не имел его при себе. Оружие делало ставки слишком высокими. Куда приятнее было полагаться на собственный талант решать проблемы методом заговаривания зубов или, в случае провала, на удобные башмаки и фразу: «Ой, смотри, что это там!»

Но что-то ему подсказывало, что, как бы он сейчас ни распинался, слушать его не станут. А давать деру придется ещё и вприпрыжку.

В углу он нашел метлу и деревянное корыто. Пока тяжелые шаги громыхали, приближаясь к конюшне, Мокриц сунул палку от метлы под мышку, приспособив её вместо костыля, и схватил корыто за ручку. Когда дверь открылась, он со всей мочи выбросил корыто вперед и почувствовал, как оно разбивается вдребезги. Щепки разлетелись по воздуху. Секунду спустя послышался глухой стук тела, рухнувшего наземь.

Мокриц перепрыгнул через него и, пошатываясь, нырнул в темноту.

Что-то крепкое и твердое охватило его здоровую ногу, как кандалы. На мгновение он повис на метле — и упал.

— Я Не Желаю Тебе Ничего Дурного, Господин Фон Липфиг! — успокоил раскатистый бас.

Мокриц застонал. Метла, видимо, играла декоративную роль, потому как по назначению она здесь явно не использовалась. С одной стороны, именно поэтому он упал на мягкое. С другой — именно поэтому он упал во что-то мягкое.

Кто-то схватил его за сюртук и вытащил из навозной кучи.

— Подъем, Господин Фон Липфиг!

— Тупица, это произносится «Липвиг», — простонал он. — Там «вэ», а не «фэ»!

— Подъем, Господин Вон Липвиг! — повторил бас, и Мокрицу под мышку сунули метлу-костыль.

— Да кто ты такой, в конце концов? — выдавил Мокриц.

— Я Твой Надсмотрщик, Господин Вон Липвиг!

Мокриц заставил себя обернуться и посмотреть вверх, и ещё вверх, в пряничное лицо существа с горящими красными глазами. Когда оно говорило, во рту виднелись отблески адского пламени.

— Голем? В самом деле? Голем?

Существо взяло его в охапку и перекинуло через плечо. А потом нагнулось в стойло, и Мокриц, перевернутый вверх тормашками и прижатый носом к кирпичному туловищу голема, догадался, что другой рукой тот подбирает его лошадь. Она откликнулась коротким ржанием.

— Нам Нужно Поторопиться, Господин Вон Липвиг! У Тебя Назначена Встреча С Лордом Витинари На Восемь! А Служба Начинается В Девять!

Мокриц застонал.

— А, господин фон Липвиг. Увы, мы снова встретились, — произнес лорд Витинари.

Было восемь часов утра. Мокрица качало. Нога болела меньше, но о других частях тела этого нельзя было сказать.

— Оно шло всю ночь! — выпалил он. — Всю ночь, черт возьми! С лошадью под мышкой!

— Присаживайся, господин фон Липвиг, — сказал Витинари, оторвавшись от своего занятия, и устало указал ему на кресло. — «Оно», кстати, на самом деле «он». В знак уважения — я возлагаю на господина Помпу большие надежды.

Мокриц увидел мерцание на стене напротив — это у него за спиной улыбнулся голем.

Витинари снова опустил взгляд, как будто потеряв интерес к Мокрицу. Большую часть стола занимала каменная плита. Она была заставлена маленькими резными фигурками гномов и троллей. Было похоже на какую-то игру.

— Господина Помпу? — переспросил Мокриц.

— М-м? — Витинари склонил голову, чтобы посмотреть на доску под другим углом.

Мокриц нагнулся к патрицию и большим пальцем ткнул в сторону голема.

— Это, — повторил он, — называется господин Помпа?

— Нет, — ответил лорд Витинари и подался навстречу Мокрицу, всецело и бесповоротно сосредотачивая все внимание на нем. — Его зовут господин Помпа. Господин Помпа — должностное лицо. Господин Помпа никогда не спит. Господин Помпа никогда не ест. И господин Помпа, почтмейстер, никогда не останавливается.

— И что конкретно это означает?

— Это означает, что, если тебе приспичит, скажем, сесть на корабль до Четвертого континента, на том основании, что господин Помпа-де большой, тяжелый и путешествует только по суше, — господин Помпа последует за тобой. Тебе нужен сон — господину Помпе нет. Господину Помпе не нужен воздух. Глубоководные океанские бездны не преграда для господина Помпы. Четыре мили в час равно шестьсот семьдесят две мили в неделю. Простая арифметика. И когда господин Помпа настигнет тебя…

— Вот здесь, — вмешался Мокриц, подняв палец, — позвольте прервать вас. Потому что големам нельзя причинять людям вред!

Лорд Витинари вскинул брови.

— Святые угодники, где ты такое слышал?

— Это написано… на чем-то, что у них там в голове. На свитке, что ли. А что, это не так? — неуверенно спросил Мокриц.

— Ох-ох-ох, — вздохнул патриций. — Господин Помпа, просто сломай господину фон Липвигу палец. Только аккуратно, пожалуйста.

— Слушаюсь, Ваше Сиятельство.

Голем двинулся вперед.

— Эй! Что?! Нет! — Мокриц замахал руками и опрокинул игрушечные фигурки. — Стоп! Стоп! Есть же правило! Голем не может причинить вреда человеку или допустить, чтобы человеку был причинён вред!

Лорд Витинари поднял палец.

— Подожди минутку, господин Помпа. Допустим, господин фон Липвиг. А помнишь ли ты, как там дальше?

— Дальше? Какое «дальше»? — спросил Мокриц. — Нет там никакого «дальше»!

Лорд Витинари поднял бровь.

— Господин Помпа? — сказал он.

— Если Только Это Не Приказ, Исходящий От Вышестоящего Лица, — сказал голем.

— Я никогда не слышал этой части, — возмутился Мокриц.

— Неужели? — удивился лорд Витинари. — Представить не могу, как можно было такое упустить. Не дело молотка — отказываться забивать гвоздь в голову, или пилы — выносить моральные суждения о характере пиломатериала. В любом случае, у меня в подчинении есть господин Трупер, палач, с которым ты уже успел познакомиться, Городская Стража, войска и время от времени… иные специалисты, которые всецело уполномочены убивать в целях самозащиты — или защиты города и его интересов, — Витинари стал подбирать упавшие фигурки и заботливо расставлять их на доске. — Почему господин Помпа должен чем-то отличаться от них на том лишь основании, что он сделан из глины? По существу, все мы таковы. Господин Помпа проводит тебя до места твоей службы. По легенде у тебя будет телохранитель, как и подобает высокопоставленному лицу. Только нам будет известно о… дополнительных указаниях. Големы по своей природе высоконравственные создания, господин фон Липвиг, но тебе это может показаться слегка… старомодным.

— Дополнительные указания? — уточнил Мокриц. — А вас не затруднит сообщить мне, в чем именно состоят эти дополнительные указания?

— Отнюдь. — Патриций сдул пылинку с маленького каменного тролля и поставил его на нужную клетку.

— Ну так? — спросил Мокриц, выждав паузу.

Витинари вздохнул.

— Отнюдь, меня затруднит сообщить тебе, в чем именно они состоят. Это вне твоей юрисдикции. К слову, мы конфисковали твою лошадь, поскольку её использовали с целью совершения преступления.

— Это жестокое и странное наказание, — сказал Мокриц.

— В самом деле? — удивился Витинари. — Я предлагаю тебе непыльную конторскую работу, относительную свободу передвижения, свежий воздух… нет, я согласен, что это и правда необычное предложение, но — жестокое? Что ты. В подземельях у нас ещё остались древние приспособления для действительно жестоких наказаний, и зачастую более чем странных, если захочешь сравнить. Ну и конечно, всегда есть возможность станцевать сизалевый тустеп.

— Чего? — не понял Мокриц.

Стукпостук наклонился и прошептал что-то на ухо патрицию.

— О, я прошу прощения, — извинился Витинари. — Я, конечно, имел в виду пеньковое фанданго. Тебе решать, господин фон Липвиг. Выбор есть всегда. Да, кстати… хочешь знать второй занимательный факт об ангелах?

— Каких ещё ангелах? — окрысился ничего не понимающий Мокриц.

— Ох, люди вечно пропускают мимо ушей, — сказал Витинари. — Факты об ангелах. Я вчера рассказывал. Видимо, ты тогда отвлекся. Так вот, второй занимательный факт состоит в том, господин фон Липвиг, что ангел является лишь однажды.

Глава 2

^{В которой мы знакомимся с персоналом — Ни лода, ни мак ночи — Рассуждение о рифмованных диалектах — «Вы бы только видели!» — Мертвые письма — Житье голема — Устав.}

ПОЧТАМТ

Ко всему есть подход. У всего есть цена. Всегда есть выход.

Рассуждая таким образом, Мокриц решил: верная смерть была заменена вероятной, и это уже был шаг вперед. Он хотя бы мог свободно перемещаться… правда, пока что прихрамывая. И существовала вероятность того, что где-то во всем этом была выгода. Ведь могла бы быть. Он умел видеть возможность там, где другие видели лишь бесплодную землю. С него же не убудет, если несколько дней поиграть по правилам, верно? Нога тем временем заживет, он выяснит ситуацию, он составит план. Он даже может проверить, насколько несокрушимы големы на самом деле. Они ведь гончарные изделия, в конце-то концов. Вещи иногда ломаются.

Мокриц фон Липвиг окинул взглядом свое будущее.

Анк-морпоркский Центральный Почтамт производил удручающее впечатление. Здание было возведено в сугубо практических целях и в общих чертах представляло собой большую коробку, куда помещались сотрудники, с двумя флигелями буквой «П», окружавшими конный двор позади здания. К фронтону прилепили располовиненные дешевые колонны, вырезали ниши для аляповатых гипсовых нимф, расставили вдоль парапета несколько каменных урн — и так появилась на свет сия Архитектура.

Выказывая свое почтение к художественному замыслу зодчего, добрые горожане, а вероятнее всего, их детишки покрыли стены здания разноцветными граффити на высоту шести футов.

Наверху вдоль всего фронтона, где камень пошел зелеными и бурыми пятнами, бронзовыми буквами были выложены слова.

— «НИ ДОЖДИ НИ ЛОДА НИ МАК НОЧИ НЕ ПОМЕШАТ ОНЦАМ В ИСПОЛНЕНИИ ИХ ДОЛГА», — прочитал Мокриц вслух. — Что за бред?

— Почтамт Прежде Был Важным Учреждением, — отозвался Помпа.

— А это тогда что? — указал Мокриц. На дощечке намного ниже облупившейся краской были выведены менее торжественные слова:

НИ СПРАШЫВАЙТЕ ПРО:

камни

тролев с палками

Всяких там драконов

Госпожу Торт

Бальшых зеленых зубастых тварей

черных собак с оранжевыми бровями

Дождь из спаниэлев

туман

госпожа Торт

— Я Сказал, Прежде Был Важным Учреждением, — пророкотал голем.

— Кто такая госпожа Торт?

— Боюсь, Мне Нечего На Это Ответить, Господин Вон Липвиг.

— Её, кажется, побаиваются.

— Похоже На То, Господин Вон Липвиг.

Мокриц огляделся по сторонам, рассматривая этот суетный уголок суетного города. Люди не обращали на него внимания, разве что голем время от времени удостаивался беглого и отнюдь не дружелюбного взгляда.

Все это было слишком странно. В последний раз его называли настоящим именем — когда? — в четырнадцать лет. И одним богам известно, когда в последний раз он выходил на люди без накладных особых примет. Мокриц чувствовал себя раздетым. Раздетым и незаметным.

Не возбудив ровным счетом ничьего интереса, он поднялся по облезшим ступеням и вставил ключ в скважину. К его удивлению, ключ легко провернулся, и заляпанные краской двери распахнулись, даже не заскрипев.

У себя за спиной Мокриц услышал размеренный, гулкий стук. Это господин Помпа похлопал в ладоши.

— Поздравляю, Господин Вон Липвиг. Твой Первый Шаг На Пути К Личному И Общественному Процветанию Сделан!

— Ага, как же, — буркнул Мокриц.

Он ступил в просторный мрачный вестибюль, куда свет проникал только через большой закопченный свод потолка. Даже в яркий полдень здесь стоял полумрак. Художники граффити поработали и тут.

В полутьме Мокриц разглядел длинный сломанный прилавок, а за ним — какие-то дверцы и ряды почтовых ящиков-скворечников.

А лучше сказать голубятен. Потому что в скворечниках гнездились настоящие голуби. Кислый и едкий запах застарелого помета стоял в воздухе. Шаги Мокрица по мраморным плитам отдались гулким эхом, и сотни голубей сорвались с насиженных мест и в панике взвились в воздух, устремляясь к прорехе в стеклянной крыше.

— Вот же дерьмо, — произнес он.

— Мы Не Поощряем Сквернословие, Господин Вон Липвиг, — отозвался господин Помпа у него из-за спины.

— Как так? Здесь это на стенах написано! И вообще, я говорил описательно. Птичий помет. Здесь целые тонны этой дряни! — возмутился Мокриц, слыша, как его собственный голос эхом отражается от дальних стен. — Когда закрылась почта?

— Двадцать лет тому назад, почтмейстер!

Мокриц огляделся по сторонам.

— Кто это? — спросил он. Голос раздавался сразу отовсюду.

Послышалось шарканье шагов и цоканье клюки, и в сером неживом пропыленном воздухе возникла согбенная фигура старика.

— Грош, сэр, — проскрипел он. — Младший почтальон Грош. К вашим услугам, сэр. Только скажите, и я ринусь, сэр, ринусь, говорю, в бой. — Старик прервался и зашелся в долгом приступе кашля, с таким звуком, будто мешком камней били по стене. Мокриц разглядел, что у старика была короткая встопорщенная бородка, которая наводила на мысль, что её обладателя отвлекли от поедания ежика.

— Младший почтальон Грош? — переспросил он.

— Так точно, вашеблагородь. По той причине, что здесь никто надолго не задерживался и не успевал меня повысить, сэр. А то был бы старший почтальон Грош, сэр, — добавил старик выразительно и опять зашелся неистовым кашлем.

Уж скорее бывший почтальон Грош, подумал про себя Мокриц, а вслух сказал:

— И ты здесь работаешь?

— О да, сэр, а как же. Теперь только я да мальчонка. Бойкий он парнишка, сэр. Мы содержим здесь все в чистоте, сэр. Все по Уставу.

Мокриц не мог отвести глаз. Грош носил тупей. Если где-то на свете и существовал человек, которого красит тупей — ну вдруг, — Грош этим человеком определенно не был. Парик был каштанового цвета, не той формы, не того размера, не того фасона, и вообще не такой.

— А, вижу, вам нравится моя прическа, сэр, — заметил Грош с гордостью, и тупей слегка перекосился. — Все свое, родное. Ни разу не сироп.

— Э… сироп? — не понял Мокриц.

— Извиняйте, сэр. Не стоило говорить на жаргоне. «Сливовый сироп», я имел в виду, на дурвильском жаргоне «парик» значит.[305] Вы, небось, думаете, что немногим в моем возрасте посчастливилось сохранить такую шевелюру. Чистота и порядок, внутри и снаружи, вот что способствует.

Мокриц обвёл глазами крутые горы птичьего помета, вдохнул зловонный воздух.

— Молодец, — пробормотал он. — Что ж, господин Грош, где тут мой кабинет? Или что мне полагается?

Видимая поверх щетинистой бороды часть лица Гроша вдруг стала смахивать на морду загнанного зайца.

— О да, сэр, тхничски, — затараторил он. — Но мы туда стараемся не соваться, ни-ни, потому что пол, сэр, очень плохой. Совсем плохой. Грозит провалиться в любую минуту, сэр. Пользуемся гардеробом для сотрудников, сэр. Ступайте за мной, сэр, я провожу.

Мокриц чуть не расхохотался.

— Ну что ж, — согласился он и повернулся к голему. — Хм… господин Помпа?

— Слушаю, Господин Вон Липвиг.

— Тебе разрешено помогать мне или ты просто ждешь, пока снова нужно будет тюкнуть меня по кумполу?

— Зачем Говорить Обидные Вещи, Господин Вон Липвиг. Да, Мне Позволено Оказывать Надлежащую Помощь.

— Можешь вычистить отсюда голубиный помет и впустить немного света?

— Разумеется, Господин Вон Липвиг.

— Можешь?

— Голем Не Чурается Физического Труда, Господин Вон Липвиг. Я Схожу За Лопатой. — Помпа направился к прилавку, и бородатый младший почтальон задергался.

— Нет, — взвизгнул он, припустившись за големом. — Оставьте эти кучи в покое, это плохая идея!

— Что, полы провалятся, господин Грош? — весело поинтересовался Мокриц.

Грош перевел взгляд с Мокрица на голема и обратно. Открыл рот и снова закрыл, тщетно подыскивая слова. Он вздохнул.

— Спускайтесь в гардеробную. Нам сюда, господа.

Следуя за Грошем, Мокриц не мог не чувствовать исходящий от старика запах. Он был не то что плохой, просто… странный. Слегка химический, с разъедавшей глаза примесью ароматов всех мыслимых микстур от кашля и с едва уловимыми нотками гнилой картошки.

Небольшая лесенка вела вниз в подвал, где полы, видимо, не представляли опасности, так как проваливаться было некуда. Там и обнаружился гардероб. Это было длинное и узкое помещение. В дальнем его конце громоздилась печь, которая, как Мокриц узнал позднее, в свое время служила частью отопительной системы, ведь Почтамт был современно оборудованным зданием для своей эпохи. Теперь же рядом с печью примостилась небольшая круглая плитка, раскаленная докрасна. На ней закипал огромный черный чайник.

Воздух намекал на присутствие носков и дешевого угля и на отсутствие вентиляции. Вдоль одной стены выстроились обшарпанные именные деревянные шкафчики. Некогда яркая краска надписей выцвела и облезла. Через закоптелые окошки под самым потолком не без труда проникал свет.

Но каково бы ни было изначальное предназначение комнаты, сейчас здесь жили люди — два человека, которые ладили друг с другом, но тем не менее имели четкие представления о том, где «моё» и где «твое». Пространство было поделено пополам, и с обеих сторон у стен стояло по койке. Граница была краской проведена по полу, стенам и потолку: моя половина — твоя половина.

Не стоит забывать об этом, говорила линия, и тогда не возникнет никаких… разногласий.

Посередине, перекинувшись через разделительную линию, стоял стол, а на нем, с каждой стороны, — две чашки и две жестяные миски. Посередине была солонка. В этом месте разделительная линия превращалась в кружок, обозначая нейтральную территорию.

С одной стороны комнаты располагался громоздкий неприбранный верстак, заваленный банками, склянками и бумагами, — так могло бы выглядеть рабочее место алхимика до или после взрыва. С другой — старый карточный стол, на котором с настораживающей скрупулезностью выстроились стопки коробочек и ряды черных суконных свертков. На подставке красовалось увеличительное стекло — самое большое, что Мокрицу доводилось видеть.

Эта половина комнаты была чисто выметена. На другой же царил бардак, грозивший перевалить за полосу. А вон тот листок бумаги на замусоренной стороне или изначально был такой причудливой формы, или же кто-то заботливый и щепетильный вооружился острыми ножницами и отрезал уголок, который зашел слишком далеко.

Посреди чистой половины стоял юноша. Он тоже ждал появления Мокрица, но в отличие от Гроша не вполне отточил искусство стоять по стойке смирно или, скорее, лишь отчасти понимал её значение. Его правый бок стоял гораздо более смирно, чем левый, и в результате целиком он напоминал банан. Но на лице у него блуждала беспокойная улыбка до ушей, большие глаза горели, и весь он так и искрился рвением, не исключено что граничащим с неадекватностью. Возникало отчетливое ощущение, что в любой момент он может укусить. К тому же на нем была голубая хлопковая рубашка с надписью «СПРОСИ МЕНЯ О БУЛАВКАХ!».

— Гм… — растерялся Мокриц.

— Ученик почтальона Стэнли, сэр, — пробубнил Грош. — Сирота, сэр. Печальная история. К нам пришел из богадельни братьев в Оффлере. Родители скончались от комалярии у себя на ферме где-то в глуши, сэр, и Стэнли рос c горошком.

— Рос горошком?

— С горошком, сэр. Редкий случай. Хороший парнишка, если его не расстраивать, но имеет обыкновение виться на солнышке, если понимаете, о чем я, сэр.

— Э-э-э… ну допустим, — ответил Мокриц и быстро повернулся к Стэнли. — А ты, значит, знаешь толк в булавках? — поинтересовался Мокриц бодрым, как он надеялся, голосом.

— Никакнетсэр! — выпалил Стэнли и разве что честь не отдал.

— Но у тебя написано…

— Я знаю все о булавках, сэр, — сказал Стэнли. — Все, что только можно!

— Что ж, это… — начал было Мокриц.

— Каждую мельчайшую деталь о булавках, сэр, — не унимался Стэнли. — Нет такого факта о булавках, которого бы я не знал. Спросите меня о булавках, сэр. Что вас интересует? Спрашивайте, сэр!

— Я… — Мокриц запнулся, но годы тренировок пришли ему на выручку. — Интересно, сколько булавок было выпущено в этом городе в прошлом го…

Он осекся. В лице Стэнли произошла перемена: оно разгладилось и утратило выражение, намекающее, что его хозяин вот-вот прыгнет на тебя и откусит ухо.

— За минувший год мастерскими (или «булавочными мануфактурами») Анк-Морпорка в сумме было выпущено двадцать семь миллионов восемьсот восемьдесят тысяч девятьсот семьдесят восемь булавок, — выдал Стэнли, уставившись в свою собственную переполненную булавками вселенную. — Включая булавки с восковыми головками, железные, латунные, с серебряными головками (и просто серебряные), удлинённые, машинного и ручного производства, копии и оригиналы, но не считая лацканные булавки, которые не должны стоять в одном ряду с настоящими, потому что технически относятся к разряду «значков», сэр.

— Да, да, кажется, видел я однажды какой-то журнальчик, — перебил Мокриц отчаянно. — Как же он назывался… «Ежемесячные булавки».

— О-о-ох, — вздохнул позади него Грош, а лицо Стэнли исказилось гримасой, уподобившись кошачьей филейной части с носом посередине.

— Это же для любителей, — зашипел Стэнли. — Не для настоящих «булавочников»! Им там до булавок дела нет! Они могут что угодно себе думать, но у них в каждом номере целый разворот посвящен иголкам. Иголкам! Да кто угодно может коллекционировать иголки! Это же булавки с дырочками! Для этого, в конце концов, есть «Популярные иголки»! Но нет, они же самые умные!

— Стэнли — редактор «Всех булавок», — шепотом подсказал Грош у Мокрица за спиной.

— Мне, кажется, не попадался на глаза… — начал Мокриц.

— Стэнли, не пойти ли тебе с помощником господина фон Липвига и не показать ему, где у нас лопата, — громко перебил его Грош. — Потом можешь сесть и перебирать свои булавки, пока не полегчает. Господину фон Липвигу не нужно видеть твоих… эпизодов, — он покосился на Мокрица.

— …в прошлом году там была статья о подушечках для булавок, — проворчал Стэнли и ушел, топая ногами. Голем вышел следом.

— Он хороший парень, — сказал Грош. — В голове только немного чайник не в порядке. Дайте Стэнли его булавки, и никаких с ним хлопот. Иногда немного… перенапрягается, делов-то. Ах да, вот и третий член нашего дружного коллектива…

В комнату вошел большой черно-белый кот. Не обращая внимания ни на Мокрица, ни на Гроша, кот неторопливо побрел к потрепанной корзинке. Мокриц стоял у него на пути. Кот шёл, пока его голова мягко не уткнулась в ноги Мокрицу. Тогда он остановился.

— Это Пис-Пис, сэр, — сказал Грош.

— Пис-Пис? — переспросил Мокриц. — Это в самом деле его кличка? Ты не шутишь?

— Не столько кличка, сколько описание, — ответил Грош. — Вы бы отошли в сторону, сэр, а то он так весь день с места не сойдет. Ему уж двадцать лет, и он в некотором смысле раб своих привычек.

Мокриц сделал шаг в сторону. Как ни в чем не бывало, кот продолжил путь и свернулся калачиком в своей корзине.

— Он что, слепой? — спросил Мокриц.

— Нет, сэр. Но он так привык и не изменяет своим привычкам, сэр, ни на секундочку. Очень спокойное животное. Не любит перестановок. Вы к нему привыкнете.

Чувствуя, что сказать что-то надо, но не зная, что именно, Мокриц кивнул на собрание склянок на верстаке Гроша.

— Алхимией балуешься? — спросил он.

— Нет, сэр! Я практикую народную медицину. Не верю я этим докторам, сэр. Ни дня не болел за всю свою жизнь! — Он громко хлопнул себя по груди с хлюпающим звуком, не свойственным живой плоти. — Байка, гусиный жир и горячий хлебный пудинг, сэр! Лучшая защита для бронхов против пагубных воздействий. Каждую неделю накладываю новый слой, и за всю жизнь даже не чихнул ни разу, сэр. Полезнее некуда, все только натуральное!

— Э… похвально, — сказал Мокриц.

— А хуже всего, — продолжал, понизив голос, Грош, — мыло. Ужасная гадость, сэр, смывает такие полезные соки. Я вам так скажу: оставьте вы все как есть. Берегите бронхи, кладите серы в носки и не забывайте о теплом нагруднике, и все вам будет нипочем. А вот вы, сэр, — такой молодой человек, как вы, должен беспокоиться о здоровье своего…

— Для чего вот это? — торопливо перебил Мокриц, взяв в руки горшочек с зеленоватой кашицей.

— А, это? От бородавок, сэр. Замечательное средство. Совершенно натуральное, совсем не то, что доктора прописывают.

Мокриц принюхался.

— Из чего оно?

— Из мышьяка, сэр, — невозмутимо ответил Грош.

— Из мышьяка?

— Натуральный продукт, сэр. Ещё и зеленый.

«Итак, — подумал Мокриц, осторожно вернув горшочек на прежнее место, — в стенах Почтамта и во внешнем мире понятия о нормальности явно не совпадают по вектору. Как бы не запутаться. Пожалуй, здесь стоит примерить роль увлеченного, хотя и озадаченного управляющего», — решил он. Впрочем, за исключением «увлеченности», играть ничего и не приходилось.

— Поможешь мне тут разобраться во всем, Грош? Я ничегошеньки не смыслю в работе почты.

— А чем вы занимались раньше?

Воровал. Облапошивал. Подделывал. Жульничал. Но никогда — и это важный момент, — никогда не причинял никому боли. Никогда. Мокриц был очень тверд в этом вопросе. Он даже никуда не вламывался, если можно было обойтись. Покажется подозрительным, если тебя застукают в час ночи в банковском хранилище в черном костюме с кучей маленьких кармашков, так зачем рисковать? Распланировать все как следует, показать нужные документы, правильно одеться и, самое главное, правильно держаться — и тебя впустят туда средь белого дня, а управляющий ещё и дверь придержит, когда ты будешь выходить. Сбывать кольца и использовать тупую сельскую жадность приходилось, просто чтобы не заржаветь.

Все дело заключалось в лице. У Мокрица было честное лицо. И он ничего не имел против тех, кто внимательно всматривался в его глаза, стараясь разглядеть его внутреннее «я», потому что у него было хоть отбавляй внутренних «я», на все случаи жизни. Что до крепких рукопожатий, за годы тренировок он выработал себе такое, что можно было лодки швартовать. Обычные навыки общения. Особые навыки общения. Прежде чем продавать людям стекляшки под видом бриллиантов, нужно устроить так, чтобы они захотели увидеть бриллианты. Вот в чем трюк, самый главный трюк. Ты заставляешь людей иначе взглянуть на мир. Помогаешь им увидеть его таким, каким они хотят его видеть…

Откуда, черт возьми, Витинари прознал его имя? Он раскусил фон Липвига как орешек! А Стража здесь… сущие дьяволы. И кто натравливает голема на живого человека?..

— Я был клерком, — ответил Мокриц.

— С бумагами, что ли, работали? — спросил Грош, внимательно глядя на него.

— Да, сплошная бумажная работа.

Что было честным ответом, если считать карты, чеки, рекомендательные письма, банковские бланки и купчие.

— Эх, ещё один, — сказал Грош. — Что ж, делать тут особо нечего, мы можем потесниться и освободить вам место, нам не в тягость.

— Но мне поручено наладить работу почты, как раньше, господин Грош.

— Ну да, ну да, — ответил старик. — Тогда ступайте за мной, господин фон Липвиг. Сдается мне, не все вам о нас рассказали.

Грош повел его обратно в запустелый холл, оставляя за собой дорожку желтоватого порошка, сыплющегося из обуви.

— Мой папаша приводил меня сюда, когда я был ещё совсем мальцом, — рассказывал он. — Тогда на почте работали целыми династиями. На потолке висели такие большие стеклянные штуки капельками, позвякивали так и горели. Знаете, да?

— Люстры? — предположил Мокриц.

— Может быть, — согласился Грош. — Две штуки. И везде были латунь и медь, начищенные, и горели как золото. А ещё, сэр, были балконы, вокруг всего центрального холла, на всех этажах, из железа, узорчатые как кружево! А все прилавки были из редкого дерева, как отец сказывал. А людей-то! Тьма! Двери хлопали без конца. Даже по ночам… о, сэр, по ночам на заднем дворе, вам бы там побывать! Огоньки! Почтовые кареты приезжали, уезжали, лошади в мыле… вы бы только видели, сэр! Кто-нибудь отдавал распоряжения почтальонам… было у них такое устройство, сэр, что можно было впустить и выпустить карету со двора за минуту, сэр, за минуту! Беготня, сэр, кругом беготня и гомон! Говорят, можно было прийти на почту из Сестричек Долли или аж из самых Теней, отправить письмо самому себе, и пришлось бы бежать во весь опор, сэр, просто сломя голову, чтобы опередить почтальона! А униформа, сэр, темно-синяя и с медными пуговицами, ох, вы бы только видели! А…

Мокриц посмотрел неугомонному старику за плечо, на ближайшую гору птичьего помета, где застыл начавший было копать Помпа. Голем потыкал лопатой в смердящую громадину, потом выпрямился и, держа что-то в руках, направился к Мокрицу.

— …а когда приезжали большие кареты, сэр, из самых гор, их гудки были слышны за мили отсюда! Вы бы только слышали, сэр! А если им попадались разбойники, на почте были специальные люди, они шли и…

— Да, господин Помпа? — сказал Мокриц, оборвав воспоминания Гроша.

— Любопытное Открытие, Почтмейстер. Я Ошибался. Горы На Самом Деле Состоят Вовсе Не Из Голубиного Помета. Голуби Не Наложили Бы Столько И За Тысячу Лет, Господин Вон Липвиг.

— Из чего же тогда?

— Из Писем, Господин Вон Липвиг, — ответил голем.

Мокриц перевел взгляд на Гроша, который неловко поежился.

— Ах да, — сказал он. — Я как раз собирался вам рассказать.

Письма…

…им не было конца и края. Они переполняли все помещения Почтамта и лезли во все коридоры. Кабинет почтмейстера действительно был непригоден к использованию из-за состояния полов: они утопали в двенадцатифутовой толще писем. Они перекрывали целые коридоры. Ими были до отказа набиты шкафы. Стоило неосторожно открыть дверь — и ты мог быть погребен под лавиной желтеющих конвертов. Половицы подозрительно прогибались. Сквозь трещины в оседающих гипсовых потолках торчали бумажные углы.

В сортировочном отделении, которое было немногим меньше центрального холла, образовались дюны, местами достигавшие двадцати футов. То там, то сям айсбергами посреди бумажного моря торчали картотечные шкафы.

После получасового осмотра Мокрицу требовалось принять ванну. Он как будто прошелся по заброшенному склепу. Он задыхался от запаха старой бумаги, горло саднило от желтой пыли.

— Мне сказали, здесь у меня будет квартира, — просипел он.

— Да, сэр. Мы со Стэнли ходили вчера её искать. Я слышал, будто она рядом с вашим кабинетом. Малец рвался туда что есть сил, сэр. Дверь-то он нащупал, да только увяз в письмах футов на шесть, и мучился, сэр, как он мучился… Вот я его и вытащил.

— Здесь всё завалено недоставленной почтой?

Они вернулись в гардеробную. Грош долил в черный чайник воды из кастрюли — тот как раз закипал. В дальнем углу комнаты за своим прибранным столиком сидел Стэнли и перебирал булавки.

— Почти что так, сэр, за вычетом подвала да конюшен, — ответил старик, споласкивая две жестяные кружки в тазу с водой сомнительной чистоты.

— То есть даже кабинет почтм… мой кабинет забит старыми письмами, но в подвале пусто? Где тут логика?

— О, нельзя же бросать их в подвал, сэр, только не туда, — возмутился Грош. — Там же такая сырость, письма испортятся в два счета.

— Испортятся, — бесцветно повторил Мокриц.

— Ничто так не портит вещи, как сырость, сэр, — добавил Грош и деловито кивнул.

— Испортятся. Письма от мертвецов к мертвецам, — повторил Мокриц все тем же бесцветным тоном.

— Это только наши с вами догадки, сэр, — возразил старик. — У нас же нет доказательств.

— Действительно. Конечно, ведь этим конвертам всего-то сто лет! — сказал Мокриц. От пыли болела голова, а от сухости саднило горло, и что-то в этом старичке действовало на его расшатавшиеся нервы. Чего-то Грош недоговаривал. — Для некоторых это никакой не срок! Зомби и вампиры небось до сих пор не отходят от почтового ящика в ожидании писем!

— Не нужно горячиться, сэр, — сказал Грош примирительно. — Не нужно горячиться. Письма нельзя уничтожить. Просто нельзя, сэр, и все тут. Это же Препятствование Работе Почты, сэр. Не просто преступление, сэр. Это, это…

— Грех? — подсказал Мокриц.

— Хуже, чем грех, — ответил Грош почти с ехидством. — За грехи отвечаешь только перед богами, а за нарушения на почте в мои дни приходилось отвечать перед самим старшим почтовым инспектором Ропотамом. Во! А это большая разница! Боги-то прощают.

Мокриц вгляделся в морщинистое лицо старика в поисках здравого смысла. В его лохматой бороде встречались посторонние вкрапления — то ли грязь, то ли чай, то ли шальной каприз природы. Грош похож на отшельника, решил он. Только отшельнику взбрело бы в голову напялить такой парик.

— Минуточку, — сказал Мокриц. — То есть, по-твоему, запихнуть чужое письмо под половицу и оставить его там на сто лет — это не препятствование работе почты?

Грош вдруг принял глубоко несчастный вид. Борода его задрожала. Потом он зашелся кашлем, сухим, жестким, трескучим порывистым кашлем, от которого задрожали склянки, а от его штанин взвилось облачко желтой пыли.

— Извиняйте, сэр, — просипел Грош между приступами и извлек из кармана поцарапанную и помятую жестянку.

— Пососете, сэр? — спросил он сквозь слезы, текущие по щекам, и протянул Мокрицу коробочку. — Это «троечки», сэр. Мягчайшие. Моего собственного изготовления. Натуральное средство из натуральных продуктов, таков мой метод, сэр. Надо прочищать бронхи, а не то они зададут тебе жару.

Мокриц вынул из жестянки большую фиолетовую таблетку и принюхался. Слегка отдавало анисом.

— Спасибо, господин Грош, — поблагодарил он, но на тот случай, если это могло быть сочтено взяткой, добавил уже строже: — Вернемся к разговору о почте. Засовывать неотправленные письма, куда боги на душу положат, это не препятствие почте?

— Это скорее… задержка, сэр. Отставание по графику. Незначительное. У нас же нет намерения так никогда ничего и не доставить.

Мокриц уставился на взволнованного Гроша. Он испытал то чувство уходящей из-под ног почвы, когда понимаешь, что имеешь дело с человеком, чей мир совпадает с твоим лишь по касательной. Не отшельник, подумал он, скорее потерпевший бедствие моряк, обосновавшийся в этом здании как на необитаемом острове, пока мир за стенами живет своей жизнью, а здравый смысл испаряется.

— Господин Грош, мне ни в коем случае не хочется тебя расстраивать, но там сейчас тысячи писем, погребенных под толстым слоем птичьего помета… — медленно произнес он.

— Тут, сэр, дела не так плохи, как кажутся, — сказал Грош и прервался, чтобы сочно причмокнуть таблеткой собственного изготовления. — Голубиный помет — исключительно сухая штука, сэр, от него конверты покрываются крепкой защитной коркой…

— Почему они здесь, господин Грош? — спросил Мокриц. Он напомнил себе о навыках общения. Нельзя трясти людей за плечи.

Младший почтальон опустил глаза.

— Ну, вы же знаете, как оно бывает… — начал он.

— Нет, господин Грош, понятия не имею.

— Положим, у человека дел невпроворот, положим, в Страшдество, полным-полно открыток, да, и инспектор стоит над душой и дергает, потому что время, время, время, ну, положим, он и запихнул полмешка писем под стол… но он их потом разошлет, обязательно. Он же не виноват, что письма так и валят, сэр, валят без остановки. Потом наступает завтра, и приходит писем ещё больше прежнего, потому что они все валят, и он думает, ну, сброшу сегодня ещё парочку, раз уж у меня выходной в четверг, вот тогда-то и наверстаю, но оказывается, что к четвергу он отстает уже больше чем на день, потому что они валом валят, а он так устал, устал, как собака, и он говорит себе, что скоро отпуск, но настает отпуск — ну, к тому моменту картина получается очень некрасивая. Случались… недоразумения. Мы слишком много на себя взяли, сэр, вот в чем дело, мы слишком старались. Иногда, когда вещь разбивается на мелкие кусочки, лучше так все и оставить, чем пытаться собрать осколки. Я в том смысле, что… с чего начинать-то?

— Я понял общую картину, — сказал Мокриц. Ты врешь, господин Грош. Чего-то недоговариваешь. Умалчиваешь о чем-то важном, да? Ложь для меня целое искусство, господин Грош, а ты лишь небесталанный любитель.

Грош, не ведая об этой внутренней тираде, выдавил улыбку.

— Но проблема в том… как тебя зовут, господин Грош? — спросил Мокриц.

— Толливер, сэр.

— Замечательное имя… проблема в том, Толливер, что картина, которую ты обрисовал, лишь — развивая выбранную метафору — миниатюра, тогда как это все, — Мокриц взмахнул рукой, обозначив жестом здание и его содержимое, — монументальный триптих, живописующий исторические сюжеты, сотворение мира и низвержение богов. К нему также прилагаются соборная потолочная фреска, изображающая великолепие тверди небесной, и эскиз барышни с непонятной улыбкой в придачу! Толливер, сдается мне, ты недостаточно откровенен со мной.

— Прошу меня извинить, сэр, — ответил Грош, поглядывая на него с каким-то нервным вызовом.

— Я бы мог тебя и уволить, — сказал Мокриц, понимая, что делать этого не следует.

— Могли бы, сэр, отчего бы и не мочь, — ответил Грош тихо и неторопливо. — Но кроме нас с вами да мальчонки никого здесь нет. А вы ничегошеньки не знаете о Почтамте, сэр. И вы ничегошеньки не знаете об Уставе. Кроме меня никто не знает, что и как нужно делать. Вам и пяти минут одному не продержаться, сэр. Вы бы даже о чернильницах не позаботились, а их нужно каждый день наполнять!

— Чернильницы? Наполнять чернильницы? — переспросил Мокриц. — Это же развалины, здесь полно… полно… мертвой бумаги! У нас нет клиентов!

— Чернильницы всегда должны быть наполнены, сэр. Так сказано в Уставе Почтамта. Устав — прежде всего, сэр, — сообщил Грош решительно.

— Но зачем? Судя по всему, мы не получаем почту и не отправляем её! Мы тут просто отсиживаемся!

— Нет, сэр, мы не просто отсиживаемся, — терпеливо объяснял Грош. — Мы соблюдаем Устав. Заполняем чернильницы, полируем медь…

— Но не убираете птичий помет!

— Понимаете, какая штука, сэр, об этом в Уставе ни слова, — сказал старик. — А по правде сказать, никому мы больше не нужны. Сейчас повсюду сплошные клики, треклятые клики: клик, клик, клик. Повсюду клик-башни, сэр. Они на пике популярности. Говорят, они быстрее скорости света. Ха! Бессердечные, бездушные машины. Ненавижу… Но мы ко всему готовы, сэр. Приди к нам какое письмо, мы бы его пристроили. Мы бы ринулись в бой, сэр, ринулись бы, говорю, в бой. Но писем-то нет.

— Откуда же им взяться! В городе все давно успели усвоить, что чем нести свои письма на Почтамт, их можно с тем же успехом выкинуть вовсе!

— Нет, сэр, опять вы ошибаетесь. Мы ничего не выбрасываем. Мы все оставляем так, как есть, сэр, вот что мы делаем. Стараемся не нарушать здесь ничего, — тихо добавил Грош. — Ничего не нарушать.

Мокриц обратил внимание на его тон.

— Что именно — «ничего»? — поинтересовался он.

— А, пустяки, сэр. Мы просто… ведем себя осторожно.

Мокриц обвёл комнату взглядом. Здесь что, стало теснее? А тени — длиннее и темнее? Повеяло холодком?

Нет, ничего такого. А ведь вполне могло бы. Волоски на шее Мокрица встали дыбом. Он где-то слышал, это бывает потому, что человек произошел от обезьяны, и значит, что позади находится тигр.

На деле же позади находился господин Помпа, и глаза его горели ярче, чем у любого тигра. Он был даже хуже: тигры не будут преследовать жертву по морям, и им нужно спать.

Мокриц сдался. Господин Грош пребывал в своем собственном странном заплесневелом мирке.

— И ты называешь это жизнью? — спросил он.

Впервые за весь разговор Грош посмотрел Мокрицу прямо в глаза.

— Куда лучше смерти, сэр, — ответил он.

Господин Помпа прошел за Мокрицем по центральному залу, вышел с ним на улицу, и тогда Мокриц не выдержал и развернулся.

— Так, все, какие у тебя правила? — требовательно спросил он. — Ты собираешься повсюду ходить за мной по пятам? Ты же знаешь, что мне не сбежать.

— Тебе Позволена Свобода Передвижений В Черте Города И Его Окрестностях, — прогремел голем. — Но Пока Ты Не Обустроишься, Мне Велено Сопровождать Тебя В Целях Твоей Же Безопасности.

— Безопасности? Вдруг кто-то сильно рассердится из-за того, что письмо его прадеда задержалось на почте?

— Не Могу Знать, Господин Вон Липвиг.

— Мне нужно подышать. Что здесь происходит? Почему там так… жутко? Что случилось с Почтамтом?

— Не Могу Знать, Господин Вон Липвиг, — повторил Помпа невозмутимо.

— Как это? Это же твой город, — сказал Мокриц с насмешкой. — Ты что, последние сто лет под землей провел?

— Нет, Господин Вон Липвиг.

— Так почему…

— Двести Сорок Лет, Господин Вон Липвиг, — продолжил голем.

— Что двести сорок лет?

— Столько Я Провел Под Землей, Господин Вон Липвиг.

— О чем ты? — не понял Мокриц.

— О Времени, Которое Я Провел Под Землей, Господин Вон Липвиг, О Чем Же Ещё. Помпа — Это Не Имя. Это Описание. Помпа Девятнадцать, Если Быть Точным. Я Стоял На Дне Стофутового Колодца И Качал Воду. Двести Сорок Лет, Господин Вон Липвиг. Теперь Я Передвигаюсь И Вижу Солнце. Это Куда Лучше, Господин Вон Липвиг, Куда Лучше!

Ночью Мокриц лежал и смотрел в потолок. Который был в трех футах от него. Немного поодаль с потолка свисала свеча в противопожарной лампе. Стэнли запретил ему пользоваться свечами без ламп, и правильно сделал: все здание могло вспыхнуть, как спичка. Сюда Мокрица проводил сам Стэнли — Грош остался где-то дуться. Он был прав, черт его дери. Без Гроша он пропадет — Грош фактически был самим Почтамтом.

День выдался нелегкий, да и прошлой ночью, вверх тормашками за плечом Помпы, под лягание ошалевшей лошади выспаться толком не удалось.

Небеса свидетели, спать здесь ему совсем не хотелось, но других мест для ночлега на примете у Мокрица не было, да и гостиницы в этом кишащем людьми городе драли втридорога. Гардеробная была исключена — категорически, без возражений. Так что он попросту вскарабкался на груду мертвых писем в предположительно своем кабинете. Ничего страшного. Предприимчивый человек вроде него умеет спать в любых условиях, нередко и тогда, когда целая толпа народу ищет его за стеной. Гора писем хотя бы была сухой и теплой и не грозила холодным оружием.

Бумага под ним зашуршала, когда Мокриц попытался устроиться поудобнее. Он лениво вытащил наугад конверт. Он был адресован некоему Антимонию Паркеру, проживавшему в доме № 1 по Лоббистской улице, и на обороте большими буквами было выведено «З.Л.П.». Ногтем Мокриц вскрыл конверт. Бумага внутри чуть не рассыпалась от прикосновения.

Мой Драгоценный Тимони!

Да! К чему Женщине, когда она Прекрасно Понимает, какую Честь Оказывает ей Мужчина, играть Кокетку в такую минуту! Мне известно, что Ты говорил с Папенькой, и разумеется, Я даю свое согласие стать Супругой Добрейшего, Замеча…

Мокриц взглянул на дату под письмом. Оно было написано сорок один год назад.

Он не любил разглагольствований и считал их помехой в своей сфере деятельности, но сейчас невольно задался вопросом: вышла ли в итоге — он перевел взгляд на письмо — «Твоя любящая Агнатея» за Антимония, или же их роман почил с миром прямо здесь, на этом бумажном кладбище.

Мокриц содрогнулся и засунул письмо в карман сюртука. Нужно будет поинтересоваться у Гроша, что означает это «З.Л.П.».

— Господин Помпа! — крикнул он.

Из угла комнаты, где по пояс в письмах стоял голем, донесся раскатистый голос:

— Да, Господин Вон Липвиг?

— Можно тебя попросить как-нибудь закрыть глаза? Я не могу уснуть, когда на меня смотрят два горящих красных глаза. Это у меня с детства.

— Прости, Господин Вон Липвиг. Я Могу Повернуться Спиной.

— Ничего не выйдет. Я же буду знать, что они открыты. Да и свет будет отражаться от стены. Слушай, ну куда я отсюда денусь?

Голем обдумал его слова.

— Я Выйду В Коридор, Господин Вон Липвиг, — решил он и с этими словами начал пробираться к двери.

— Хорошо, — согласился Мокриц. — А с утра расчисть мне место, ладно? В некоторых кабинетах ещё осталось немного пространства под потолком, можно распихать письма туда.

— Господину Грошу Не Нравится, Когда Письма Перекладывают, — прогрохотал голем.

— Почтмейстер здесь не господин Грош, а я.

О боги, до чего заразительно безумие, подумал Мокриц, когда красное мерцание глаз голема растворилось во мраке за дверью. Я не почтмейстер, я жалкий пройдоха, который пал жертвой дурацкого… эксперимента. Что за место! Что за положение! Кто вообще мог поставить известного преступника во главе важной правительственной службы? Кроме разве что обычного избирателя».

Он пытался найти подход, придумать выход… но всякий раз в голове всплывал и прокручивался их разговор.

Вообрази колодец, полный воды, в сто футов глубиной.

Вообрази мрак. Вообрази на дне этого колодца, в густой его черноте, фигуру примерно человеческих очертаний, каждые восемь секунд качающую тяжелый насос.

Пом… Пом… Пом…

Двести сорок лет.

— И ты не возражал? — спросил Мокриц.

— Ты Спрашиваешь, Не Затаил Ли Я Недовольства? Но Я Же Выполнял Полезное И Нужное Дело! К Тому Же Мне Было О Чем Подумать.

— На дне стофутового колодца с грязной водой? О чем там думать?

— О Водокачке, Господин Вон Липвиг.

А потом, рассказал голем, все остановилось, загорелся тусклый свет, опустились рычаги, загремели цепи, его подняли наверх, окунули в мир света и цвета… и других големов.

Мокриц кое-что знал о големах. Их выпекали из глины тысячи лет тому назад и пробуждали к жизни, закладывая им в головы какие-то свитки. Големы никогда не ломались и работали беспрерывно. Кто-то мел улицы, кто-то занимался тяжелым трудом на лесопилках и в литейных цехах. Большинство из них не попадались людям на глаза: они приводили в движение скрытые шестеренки города — в темноте, под землей. Тем-то интерес к големам и ограничивался. Они были практически по определению честными созданиями.

Но теперь големы получали свободу. Это была самая тихая и социально ответственная революция в истории. Они были рабами, поэтому они копили деньги — и выкупали сами себя.

Господин Помпа покупал свою свободу ценой сурового ограничения свободы Мокрица. Вполне себе повод для огорчения. Уж конечно, свобода должна работать несколько иначе!

Но боги, думал Мокриц, возвращаясь к настоящему моменту, понятно, почему Грош беспрестанно грызет свои конфеты от кашля — от здешней пыли недолго и задохнуться!

Он пошарил в карманах и вытащил ромбовидный леденец, который получил от старика. Выглядела конфета вполне безобидно.

Минутой позже, когда Помпа ворвался в комнату и сильно хлопнул Мокрица по спине, дымящийся леденец выскочил и прилип к стене напротив, где к утру разъел изрядное количество штукатурки.

Грош отмерил ложку перечно-ревенной настойки для бронхов и нащупал отсохшую бородавку, которая болталась у него на шее, чтобы отвадить внезапное нашествие докторов. Всем известно, что от них одни болезни. Природные снадобья — вот ответ на любые беды, а не какие-то дьявольские микстуры, невесть из чего сготовленные.

Он смачно причмокнул губами. Этим вечером он как раз положил в носки свежую серу и прямо чувствовал, как та идёт ему на пользу.

В бархатистом полном бумаги мраке сортировочного отделения мерцали две свечи в лампах. Свет проходил через наружное стекло, наполненное водой, чтобы свеча погасла, если лампа вдруг разобьется. От этого лампы смахивали на фонарики какой-нибудь глубоководной твари из стальной илистой пучины.

Из темноты донеслось слабое бульканье. Грош закупорил пузырек с эликсиром и приступил к делу.

— Чернильницы все наполнены, ученик почтальона Стэнли? — нараспев произнес он.

— Так точно, младший почтальон Грош! Ровно на треть дюйма от горлышка, как предписано в Уставе Работников Почтамта, в главе Заведования Хозяйством, параграф С-18, — отрапортовал Стэнли.

Грош зашелестел страницами огромного фолианта, водруженного на пюпитр.

— Можно посмотреть картинку, господин Грош? — попросил Стэнли с благоговением.

Грош улыбнулся. Это было частью их ритуала, и он дал юноше свой обычный ответ.

— Так и быть, но это в последний раз. Ни к чему зазря смотреть на лик божий, — сказал он. — И на другие части тела.

— Но, господин Грош, ты же говорил, что в холле раньше стояла его статуя, вся из золота. Люди, наверное, постоянно на неё смотрели.

Грош замялся. Но Стэнли был растущим юношей. Рано или поздно придется все ему рассказать.

— По правде сказать, не припомню, чтобы люди обращали особое внимание на его лик, — сказал он. — Они все больше заглядывались на… крылья.

— На фуражке и туфлях, — подхватил Стэнли. — Чтобы лететь на них и рассылать почту со скоростью… почты.

Капелька пота скатилась со лба Гроша.

— На фуражке и туфлях, да, и там тоже, — ответил он. — Но… не только там.

Стэнли пригляделся к рисунку повнимательнее.

— Ах да. Не замечал раньше. У него крылышки на…

— На фиговом листе, — быстро перебил Грош. — Так мы это называли.

— Но зачем ему тут лист?

— О, в старину все такие носили, потому что это был классицизм, — ответил Грош с облегчением, радуясь, что разговор ушел в сторону от каверзной сути. — Это фиговый лист. С фигового дерева.

— Ха-ха, вот дураки-то, откуда же у нас фиговые деревья! — воскликнул Стэнли, словно обнаружил прореху в давно устоявшейся догме.

— Верно подмечено, юноша, но лист все равно был из железа, — терпеливо ответил Грош.

— А крылья? — спросил юноша.

— Ну-у, вероятно, тогда думали: чем больше крыльев, тем лучше, — ответил Грош.

— Да, но если крылья на фуражке и на туфлях перестанут работать, удержат ли его…

— Стэнли! Это всего лишь статуя! Не перевозбуждайся! Успокойся! Ты же не хочешь огорчать… их.

Стэнли свесил голову.

— Они снова шептали мне что-то, господин Грош, — сознался Стэнли тихим голосом.

— Да, Стэнли. Мне тоже.

— Я помню, как это было в прошлый раз, господин Грош. Они разговаривали ночью, — произнес Стэнли дрожащим голосом. — Я зажмурился, но строчки так и стояли передо мной…

— Да, Стэнли. Не переживай. Постарайся не думать об этом. Это все господин фон Липвиг виноват, он разворошил их. Я говорю: оставьте вы их в покое. Но кто меня слушает? Никто — и вот результат. Все узнают на собственном горьком опыте.

Стэнли начало потряхивать.

— Кажется, только вчера караульные белым мелом обводили господина Тихабля. Вот кто узнал на своем опыте!

— Ну-ну, успокойся, — Грош легонько похлопал его по плечу. — Ты их вспугнешь. Думай о булавках.

— Но какая несправедливость, господин Грош, что они так быстро погибают и не успевают повысить тебя до старшего почтальона!

Грош шмыгнул носом, лицо его стало мрачнее тучи.

— Ну все, довольно, Стэнли. Это не имеет значения.

— Но господин Грош, ты уже очень, очень старый, — настаивал Стэнли, — а все ещё младший почта…

— Я сказал, довольно, Стэнли. Теперь, будь добр, поднеси лампу поближе… так-то лучше. Зачитаю страничку Устава, они от этого всегда притихают. — Грош прочистил горло. — Сейчас я зачитаю Устав, главу «Правила Доставки» (Столица) (Воскресенья и осьмицы — выходные дни), — объявил он в пространство, — которая гласит: «Все доставляемые письма должны быть доставлены по домам адресатов в черте города Анк-Морпорк в указанные часы: ночная доставка до восьми часов пополудни, первая смена. Утренняя доставка до восьми часов утра, вторая смена. Утренняя доставка до десяти часов утра, третья смена. Утренняя доставка до полудня, четвертая смена. Дневная доставка до двух часов, пятая смена. Дневная доставка до четырех часов, шестая смена. Вечерняя доставка до шести часов, седьмая смена». Таковы часы доставки, и я их огласил, — Грош на секунду склонил голову, а потом захлопнул фолиант.

— Зачем мы это делаем, господин Грош? — робко спросил Стэнли.

— Все из-за претен-циозности, — ответил Грош. — Вот в чем все дело. Про-танцы-возность сгубила Почтамт. Про-танцы-возность, и жадность, и Чертов Тупица Джонсон, и Полный Пи.

— Полный Пи, господин Грош? Но что это…

— Не спрашивай, Стэнли. Там все очень сложно, и нет ни слова о булавках.

Они потушили свечи и удалились.

Как только они ушли, послышался слабый шепот.

Глава 3

^{В которой наш герой окунается в мир булавок — Зеленщик & амперсанды — З.Л.П. — Навстречу судьбе — Девушка и её големы — Бизнес как бизнес и очередное обсуждение сути свободы — Клерк Брайан старается}.

СВОИМИ СИЛАМИ — И НИКАК ИНАЧЕ

— Пора Вставать, Господин Вон Липвиг. Труба Зовет. Начинается Новый День На Должности Почтмейстера.

Мокриц разлепил одно веко и зыркнул на голема.

— Ты что же, ещё и мой личный будильник? — спросил он. — А-а-ах! Мой язык! Как будто мышеловкой прижало.

То ползком, то кубарем Мокриц выбрался со своего ложа на толще конвертов и смог встать на ноги только у самых дверей комнаты.

— Мне нужна новая одежда, — сообщил он. — И еда. И зубная щетка. Так что я пойду на улицу, господин Помпа. А ты оставайся здесь. Займись чем-нибудь. Приберись. Сотри наскальную живопись со стен. Пусть здесь хотя бы на вид станет почище.

— Как Прикажешь, Господин Вон Липвиг.

— То-то же! — ответил Мокриц и зашагал прочь — точнее, сделал ровно один шаг и вскрикнул от боли в ноге.

— Осторожнее, Господин Вон Липвиг, — сказал Помпа.

— И вот ещё что, — сказал Мокриц, прыгая на одной ноге. — Откуда ты знаешь, где меня искать? Как ты меня выслеживаешь?

— По Кармическому Следу, Господин Вон Липвиг, — ответил голем.

— Это ещё что значит? — не унимался Мокриц.

— Это Значит, Что Я Всегда Точно Знаю, Где Ты Находишься.

Глиняное лицо не выражало эмоций. Мокриц сдался.

Прихрамывая, он вышел на улицу навстречу тому, что в этом городе вполне могло сойти за свежее утро. За ночь подморозило, и воздух был слегка кусачим, отчего у Мокрица разыгрался аппетит. Нога ещё болела, но терпимо, и уже можно было обойтись без костыля.

Мокриц фон Липвиг шёл по городу. Неслыханное дело. Покойный Альберт Стеклярс мог себе это позволить, а также Мунд Смит, и Эдвин Донитки, и ещё полдюжины личин Мокрица (ох уж это имечко, каких только шуток он о нем не слышал), которые он сам придумывал и сам же от них избавлялся. Да, за каждым из них стоял Мокриц, но снаружи всегда были они, пряча его ото всех.

Эдвин Донитки был его шедевром. Неуверенный в себе жулик, который из кожи вон лез, чтобы на него обратили внимание. До того явно и безнадежно плохо пытался он мошенничать при игре в наперстки и прочих уличных трюках, что люди выстраивались в очередь, чтобы надуть неуклюжего жулика, и покидали его с улыбкой на устах… которая сползала с их лиц, когда они пытались потратить с такой легкостью доставшиеся монеты.

У искусства подлога есть свой секрет, и Мокрицу он был знаком: в спешке или от переизбытка чувств чужое воображение доделает вашу работу за вас. Люди так захотят облапошить этакого простофилю, что их собственное зрение само дорисует все нюансы, которые даже не проработаны на вожделенных монетах. От вас требуется лишь… намекнуть.

Но и это были цветочки. Некоторым вовсе не суждено было узнать, что они прятали в кошелек фальшивые монеты, потому что так они подсказывали бестолковому Донитки, в каком кармане его держали. Позже они обнаруживали, что, хоть Донитки и не умел обращаться с колодой карт, этот недочет с лихвой искупало его мастерство карманника.

Теперь же Мокриц чувствовал себя очищенной креветкой. Словно он вышел на улицу голым. Но никто так и не обращал внимания. Никто не окликал его: «Эй, ты!», никто не кричал: «Вот же он!» Он был просто человеком в толпе. Странное, непривычное ощущение. Никогда прежде ему не приходилось быть самим собой.

Он отпраздновал это покупкой карты города в Гильдии Купцов, съел сэндвич с беконом и запил его кофе, жирным пальцем водя по списку городских кабаков. Там Мокриц не нашел того, что искал, зато нашел это в списке парикмахерских и довольно улыбнулся. Он любил оказываться прав.

Заодно он нашел адрес «Булавочной биржи Дэйва» в Сестричках Долли, в переулке между домом терпимости и массажным салоном. Там скупали и продавали булавки ценителям.

Мокриц допил кофе с тем выражением лица, по которому люди, хорошо его знавшие — каковых, честно говоря, не существовало в природе, — распознали бы, что он что-то замышляет. Люди… в конечном счете, все всегда сводится к людям. И раз уж ему предстояло здесь задержаться на время, стоило устроиться с комфортом.

Мокриц отправился к самопровозглашенной «Обители акуфилиста!!!!!».

Как будто он приподнял неприметный булыжник и обнаружил вход в совершенно иной мир. «Булавочная биржа Дэйва» была из числа тех магазинчиков, где владелец знает всех покупателей по имени. О, этот дивный мир — мир булавок, увлечение длиною в жизнь. Об этом Мокриц узнал, купив за доллар «Булавки» Джея Волосатика Олсбери — якобы исчерпывающий материал на тему. Мокриц ничего не имел против всяких безобидных чудачеств, но среди людей, которые при виде девушки в шляпке обратят внимание на шляпные булавки, ему было как-то не по себе. Покупатели прохаживались вдоль книжных полок («Зацепки», «Стрелки и дефекты», «Булавки Убервальда и Орлеи», «Булавки для новичков», «Забавы акуфилиста») и жадно глазели на ряды булавок, разложенные под стеклом, иногда с такими серьезными выражениями лиц, что Мокрицу было страшновато. Они все чем-то напоминали Стэнли. И все были мужчинами. Видимо, женщины и булавки были несовместимы.

Он нашел «Все Булавки» в самом нижнем ряду. Смазанный текст свидетельствовал о домашней печати, мелкие буквы тесно жались друг к другу, недосчитываясь таких мелочей, как абзацы, а в большинстве случаев и пунктуации — запятые видели выражение лица Стэнли и решали лишний раз его не беспокоить.

Мокриц положил тонкий журнальчик на прилавок, и продавец — косматый бородатый здоровяк с булавкой в носу и пивным животом, которого хватило бы на троих, с татуировкой «Булавки или Смерть» на предплечье — подобрал журнал и презрительно бросил обратно.

— Может, что-нибудь другое, господин? У нас тут «Ежемесячные булавки», «Булавочные новинки», «Практические булавки», «Современные булавки», «Булавки Экстра», «Булавки Интернешнл», «Говорящие булавки», «Мир булавок», «Булавочный мир», «Булавки и мир», «Булавки и булавочники»… — Мокриц ненадолго отключился, но вовремя встрепенулся, — …«Дайджест акуфилиста», «Экстремальные булавки», «Штифте!» — это убервальдский, очень полезная вещь, если собирать иностранные булавки, — «Булавки для начинающих» — а это журнал-коллекционер, новая булавка в каждом номере, — «Время булавок» и, — здоровяк подмигнул, — «Булавки красных фонарей».

— Этот я видел, — сказал Мокриц. — Там в основном иконографии молоденьких женщин в кожаных нарядах.

— Это да. Но все они демонстрируют булавки… почти все. Ну что, тебе точно «Все булавки»? — уточнил он, словно желая дать дураку последний шанс одуматься.

— Да, — ответил Мокриц. — А что с ним не так?

— Да все так, — Дэйв задумчиво почесал брюхо. — Просто их издатель чутка… того…

— Чутка чего? — спросил Мокриц.

— Ну, в общем, нам кажется, он чутка повернут на булавках.

Мокриц посмотрел по сторонам.

— Неужели? — удивился он.

Мокриц зашел в кафе поблизости и принялся листать журнал. В прежней жизни он хорошо поднаторел в том, чтобы запоминать о любом предмете ровно столько, чтобы казаться сведущим в вопросе человеком — по крайней мере, людям несведущим. Закончив, он вернулся в магазин.

У всех были свои кнопочки. Для многих это была жадность. Старая добрая жадность служила Мокрицу верой и правдой. Для других — гордыня. Например, для Гроша. Он отчаянно грезил о повышении, это у него на лбу было написано. Найди кнопочку — и все пойдет как по маслу.

Что же до Стэнли… с ним будет просто.

Когда Мокриц вошел, здоровяк Дэйв рассматривал под лупой булавку. Час пик булавочной торговли, видимо, подходил к концу, поскольку магазинчик почти опустел, и лишь несколько бездельников продолжали околачиваться около витрин с булавками и полок с журналами.

Мокриц проскользнул к прилавку и откашлялся.

— Слушаю, господин? — здоровяк Дэйв оторвался от своей работы. — А, снова ты? Запало в душу, да? Приглянулось что?

— Пачку перфорированной бумаги для булавок и пакет карамелек за десять пенсов, — громко объявил Мокриц. Остальные посетители на мгновение повернули головы в его сторону, пока Дэйв снимал товары с витрины, и тут же отвернулись обратно.

Мокриц перегнулся через прилавок.

— Хотелось бы узнать, — зашептал он, — нет ли у тебя здесь чего-нибудь… поострее?

Здоровяк посмотрел на него настороженно.

— В каком смысле поострее? — спросил он.

— В этом самом, — ответил Мокриц. Он прочистил горло. — Чего-нибудь… колючего.

Звякнул колокольчик, когда последний посетитель, наглядевшись на булавки, покинул магазин. Дэйв проводил его взглядом и сосредоточил внимание на Мокрице.

— А ты, я погляжу, эксперт, да? — сказал он и подмигнул.

— Прилежный ученик, — ответил Мокриц. — Все, что я вижу на витрине, оно…

— Никаких гвоздей! — отрезал Дэйв. — Им не место в моем магазине! Не дам порочить свое доброе имя! Сюда же дети ходят!

— О, нет! Я исключительно по булавкам, — торопливо заверил Мокриц.

— Вот и славно, — сказал Дэйв и расслабился. — Как нарочно, есть у меня пара вещиц, достойных истинного коллекционера. — Он кивнул на занавески из бус, отгораживающие внутреннюю часть магазина. — Не всякий товар можно выставлять всем на обозрение — такая молодежь пошла, сам понимаешь…

Мокриц направился с ним за шуршащую штору и очутился в тесной комнатенке, где Дэйв подозрительно огляделся по сторонам и только после этого снял с полки маленький черный ящичек и приоткрыл его прямо под носом у Мокрица.

— Такое не каждый день увидишь, верно? — сказал Дэйв.

О боги, да это же булавка», подумал Мокриц, но вслух сказал «Ого!» мастерски отработанным тоном искреннего изумления.

Несколько минут спустя он вышел на улицу, борясь с искушением отвернуть воротник сюртука. Вот чем было опасно подобное безумие. Оно могло обрушиться на тебя в любой момент. В конце концов, не он ли только что потратил семьдесят анк-морпоркских долларов на треклятую булавку?!

Мокриц уставился на маленькие свертки у себя в руках и тяжело вздохнул. Бережно спрятав их в карман сюртука, он нащупал там что-то бумажное.

Ах да, письмо З.Л.П. Он уже хотел снова сунуть его поглубже в карман, как краем глаза заметил на другой стороне древний указатель с названием: Лоббистская улица. Мокриц окинул узкую улочку взглядом и на первой же лавке увидел вывеску:

№ 1 А. ПАРКЕР & СЫН ЗЕЛЕННАЯ ПЕРВОКЛАСНЫЕ ФРУКТЫ & ОВОЩИ

Почему бы не взять и не доставить письмо прямо сейчас? А что! Почтмейстер он или не почтмейстер? С него не убудет.

Он нырнул в лавку. Мужчина средних лет выдавал морковь и петрушку — или морковь & петрушку? — внушительных размеров даме с большой хозяйственной сумкой и волосатыми бородавками.

— Господин Антимоний Паркер? — деловито осведомился Мокриц.

— Одну минуту, господин, сейчас освобожусь & подойду, — начал он.

— Мне просто нужно знать, Антимоний ты Паркер или нет, — объяснил Мокриц. Женщина метнула на непрошеного гостя свирепый взгляд, и Мокриц одарил её в ответ такой безупречной улыбкой, что она зарделась и на мгновение пожалела, что не сделала перед выходом макияж.

— Это мой отец, — сказал зеленщик. — Он сейчас во дворе & сражается с упертым кочаном капусты.

— Тогда это ему, — сообщил Мокриц. — Почта, — он положил конверт на прилавок и в спешке покинул зеленную.

Продавец и покупательница уставились на розовый конверт.

— З.&Л.&П.? — не понял зеленщик.

— О, какие это навевает мне воспоминания, господин Паркер, — сказала женщина. — В пору моей юности так мы подписывали письма своим кавалерам. Запечатано любящим поцелуем. Правда же? Были З.Л.П., а ещё Л.А.Н.К.Р. и, разумеется, — она хихикнула и перешла на шепот, — К.Л.А.Ц. Помнишь?

— Это все прошло мимо меня, госпожа Пышнотел, — процедил продавец, — & если это значит, что молодые люди посылают моему отцу розовые письма в поцелуях, то оно & к лучшему. Вот времена пошли, а? — Он отвернулся и повысил голос: — Отец!

Вот и сделал за сегодня одно доброе дело, подумал Мокриц. Ну, по крайней мере, дело.

Похоже, господин Паркер так или иначе умудрился обзавестись потомством. И все же, было… странно думать обо всех письмах, скопившихся в этом старом здании. Они представлялись ему упакованной в конверты историей. Доставь конверт адресату — и история свернет в одно русло. Но урони его в щель между половицами — и она свернет в другое.

Хм. Он покачал головой. Можно подумать, один крошечный поступок одного маленького человека мог бы всерьез что-то изменить! История должна быть крепким орешком. Все возвращается на круги своя, разве не так? Он точно что-то такое где-то читал. В противном случае никто бы в жизни ничего не осмелился сделать.

Мокриц постоял на небольшой площади, где сходились восемь дорог, и решил отправиться домой через Рыночную улицу. Она была не хуже и не лучше других.

Удостоверившись, что Стэнли и голем расчищают почтовые завалы, господин Грош крался по лабиринту коридоров. Стопы писем громоздились до самого потолка, да так плотно, что ему едва удавалось протиснуться между ними, но наконец он добрался до шахты давно заброшенного гидравлического подъемника. Шахта была забита письмами. А вот аварийная лестница при шахте была пуста и вела на крышу. Имелась ещё пожарная лестница снаружи, но то снаружи, а Грош и в лучшие-то времена недолюбливал выходить за порог Почтамта. Он жил здесь как крошечная улитка в гигантской раковине. Он привык к темноте.

И вот, медленно и со скрипом, он на трясущихся ногах преодолел этажи писем и открыл люк в потолке.

Он заморгал, содрогнулся от непривычного солнечного света и выкарабкался на плоскую крышу.

Никогда Грош не был в восторге от этого дела, но что ему ещё оставалось? Стэнли ел, как птенец, да и сам Грош перебивался чаем да сухарями, но все это стоило денег, даже если ходить на рынок прямо перед закрытием, а в какой-то момент, уже не один десяток лет назад, жалованье попросту перестало приходить. Грош слишком боялся пойти во дворец и разузнать причину. Боялся, что, если попросит денег, его уволят. Так что он придумал сдавать в аренду старую голубятню. А почему бы и нет? Почтовые голуби давно уже стали вольными птицами, а приличная крыша над головой в Анк-Морпорке — это вам не кот начхал. Даже если там немного и пованивало. Зато пожарная лестница и все такое. Целый дворец по сравнению со многими съемными комнатами.

К тому же ребята его заверили, что ничего не имеют против запаха. Они разводили голубей. Грош понятия не имел, что это значит, но, видимо, без установки небольшой клик-башенки им было не обойтись. Платили они исправно, и это было самое главное.

Грош обогнул ливневый колодец от неработающего подъемника и стал пробираться по крыше к голубятне. Он вежливо постучался.

— Это я, ребятки. Пришел за оплатой, — сказал он.

Дверь открылась, и до него донесся обрывок разговора:

— …сцепления так не продержатся и тридцати секунд…

— А, господин Грош, проходи, — пригласил человек, открывший ему дверь. Это был господин Карлтон, чьей бороде позавидовал бы и гном — да что там, целых два гнома. Он казался сообразительнее обоих своих соседей, что само по себе было нетрудно.

Грош снял фуражку.

— Я за оплатой, господин, — повторил он, заглядывая в голубятню поверх его плеча. — А ещё у нас новости. У нас, чтоб вы знали, новый почтмейстер. Так что постарайтесь вести себя потише некоторое время. Предупрежден — значит, вооружен, так?

— И насколько же его хватит? — спросил сидящий на полу человек, который копался в большом металлическом барабане, напичканном чем-то, что Грош принял за сложный часовой механизм. — К субботе ты уж спихнешь его с крыши, верно?

— Знаешь, господин Винтон, нечего надо мной так смеяться, — нервно ответил Грош. — Пусть проведет здесь несколько недель, пообживется, тогда я ему и… намекну про вас, ладно? Как дела у голубей? — Он увидел в каморке только одну птицу, спрятавшуюся в угол под потолком.

— Вышли полетать, — сказал Винтон.

— Ну и ладно, тогда у меня все, — сказал Грош.

— Мы сейчас все больше по дятлам, — сказал Винтон, извлекая из барабана изогнутую металлическую ленту. — Видишь, Алекс, говорил же я, что его погнуло. И эти две шестеренки ничего не держит…

— По дятлам? — переспросил Грош.

В комнате даже стало холоднее, как будто он сказал что-то лишнее.

— Верно, по дятлам, — раздался третий голос.

— По дятлам, господин Эмери?

Третий птицевод всегда действовал Грошу на нервы из-за его бегающих глазок, точно он хотел всегда видеть все и сразу. И в руках у него вечно была какая-нибудь дымящаяся трубка или какой другой прибор. Они вообще все были очень увлечены трубками и шестеренками. И вот ведь какая штука: Грош ни разу не видел, чтобы они держали в руках голубей. Грош, может, и не знал, как заводят голубей, но предполагал, что это должно быть на близком расстоянии.

— Да, дятлы, — сказал тот, а трубка в его руке сменила цвет с красного на синий. — Потому что… — тут он умолк и вроде призадумался, — … мы изучаем, можно ли их научить… а, во, отстукивать сообщения, когда они прилетают. Куда до них голубям.

— Почему? — спросил Грош.

Господин Эмери с минуту посмотрел вокруг.

— Потому что дятлы смогут… передавать сообщения в темноте? — закончил он.

— Молодец, — пробормотал человек, разбиравший барабан.

— О, понимаю, понимаю, незаменимая была бы вещь, — сказал Грош. — И все равно не верю, чтобы они смогли одолеть клик-башни.

— Вот это мы и хотим узнать, — сказал Винтон.

— И мы будем очень признательны, если ты никому не будешь об этом рассказывать, — быстро добавил Карлтон. — Вот твои три доллара. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь своровал нашу идею, понимаешь?

— Мой рот на замке, ребятки, — пообещал Грош. — Даже не беспокойтесь, на старика Гроша можно положиться.

Карлтон придержал дверь.

— Мы знаем. До свиданья, господин Грош.

Дверь за Грошем захлопнулась, и он засеменил по крыше обратно к лестнице. Ему показалось, что в голубятне назревала ссора.

— Вот надо было тебе взять и все рассказать, — услышал он.

Стало немного обидно, что они ему не доверяли. Спускаясь по высокой лестнице, Грош подумал про себя, не лучше ли было объяснить им, что дятлы не будут летать по темноте. Удивительно, что такие умные ребятки, и такую простую вещь проглядели. Какие они все же наивные, подумал он.

В четверти мили оттуда — и сотней футов ниже — подобно летящему при свете дня дятлу шёл навстречу своей судьбе Мокриц.

В данный момент судьба вела его улицами, которые вы бы предпочли избегать при покупке недвижимости. Повсюду здесь были граффити и мусор. Граффити и мусор, справедливости ради, были повсюду в городе, но в других местах мусор был лучшего качества, а граффити — чуть ближе к правильной грамматике. Весь район как будто находился на пороге грандиозного события — пожара, например.

Тут-то он и увидел её. Это была одна из тех жалких лавочек, которые не протягивают на новом месте и нескольких дней, потому что у них «Скидки на весь товар!» и «Распродажа!» носков с двумя пятками, колготок с тремя ногами и рубашек с одним рукавом длиной в четыре фута. Окно было заколочено досками, но из-под граффити на них ещё выглядывала надпись: «ТРЕСТ ГОЛЕМОВ».

Мокриц открыл входную дверь. Битое стекло хрустнуло у него под ногами.

— Держи руки на виду, господин, — раздался голос.

С опаской подняв руки вверх, он стал вглядываться во тьму. В руках у сокрытой мраком фигуры определенно был арбалет. Редкий свет, которому удалось протиснуться сквозь доски, отражался от наконечника стрелы.

— Хм, — сказал голос из темноты, несколько раздраженный тем, что нет повода в кого-нибудь выстрелить. — Тогда ладно. А то вчера приходили тут…

— Окно разбили? — спросил Мокриц.

— Это случается примерно раз в месяц. Я как раз подметала. — Послышалось, как чиркнула спичка, а затем загорелась лампа. — На самих големов они уже не нападают с тех пор, как те стали свободно передвигаться. Но стекло-то сдачи не даст.

Лампа осветила фигуру высокой молодой женщины в узком шерстяном платье. У неё были черные как смоль волосы, прилизанные и туго стянутые в пучок на затылке, из-за чего она напоминала веревочную куклу. Судя по легкой красноте вокруг глаз, она плакала.

— Ты вовремя успел, — сказала она. — Я зашла только проверить, все ли на месте. Ты продаешь или нанимаешь? Руки уже можно опустить, — добавила она, убирая арбалет под стол.

— Продаю или нанимаю? — переспросил Мокриц, осторожно опуская руки.

— Големов, — пояснила она тоном, каким разговаривают с умственно отсталыми. — У нас здесь траст го-ле-мов. Мы покупаем и сдаем внаем го-ле-мов. Ты хочешь продать го-ле-ма или нанять?

— Ни то ни дру-го-е, — ответил Мокриц. — У меня уже есть го-лем. То есть он на меня ра-бо-та-ет.

— В самом деле? Где же? — поинтересовалась женщина. — И давай немного побыстрее.

— На Почтамте.

— О, Помпа 19, — сказала она. — Он говорил, что поступил на государственную службу.

— Мы зовем его господин Помпа, — парировал Мокриц.

— Да что ты говоришь? А на душе у тебя в это время становится тепло и приятно от собственного великодушия?

— Не понял? — переспросил сбитый с толку Мокриц. Ему показалось, она умудрилась посмеяться над ним, продолжая при этом хмуриться.

Она вздохнула.

— Извини, я сегодня немного взвинчена. Когда тебе на стол падает кирпич, это сказывается на настроении. В общем, големы видят мир совсем не так, как видим его мы, это понятно? Они по-своему умеют чувствовать, но их чувства отличаются от наших. Короче… чем я могу помочь, господин..?

— Фон Липвиг, — сказал Мокриц и тут же добавил: — Мокриц фон Липвиг, — чтобы разделаться с этим окончательно. Но дама даже не улыбнулась.

— Липвиг, небольшой городок в Ближнем Убервальде, — проговорила она, подобрала кирпич с груды осколков и щепок на столе, повернулась к ветхому картотечному шкафу и поместила кирпич в ячейку «К». — Главная статья экспорта — знаменитые собаки, на втором месте — пиво, не считая двух недель в течение Сектоберфеста, когда на экспорт поступает… пиво из вторсырья, я бы сказала. Правильно?

— Понятия не имею, — ответил Мокриц. — Я был маленьким, когда мы уехали оттуда. Для меня это просто смешное имя.

— Посмотрела б я на тебя, если б тебя звали Дора Гая Ласска.

— А вот это не смешно.

— Именно, — согласилась Дора Гая Ласска. — В результате я начисто лишена чувства юмора. Ну а теперь, когда мы обменялись всеми любезностями, что же тебе все-таки нужно?

— Дело в том, что Витинари взвалил на меня господина… кхм, Помпу 19 в качестве… ассистента, но я не знаю, как обращаться с… — Мокриц заглянул девушке в глаза в поисках политкорректного термина, и ограничился: — …ним.

— То есть? Нормально с ним обращаться.

— Нормально по человеческим меркам или по меркам глиняного существа с огнем внутри?

К изумлению Мокрица, девушка выудила из ящика стола пачку сигарет и закурила. Неправильно расценив его реакцию, она протянула ему пачку.

— Нет, спасибо, — отмахнулся он.

Если не считать пары старушек с трубками в зубах, он никогда не видел, чтобы женщина курила. Это было… на удивление привлекательно, особенно с учетом того, что курила она так, будто у неё с сигаретой были свои счеты: втягивая дым в легкие и выдыхая его почти мгновенно.

— И тебя это напрягает? — спросила она. Когда госпожа Ласска не затягивалась, она держала сигарету на уровне плеча, правой рукой обхватив локоть левой. По виду Доры Гаи Ласски создавалось впечатление, что вся она кипит негодованием, которое еле-еле прикрыто крышкой.

— Конечно! То есть… — начал Мокриц.

— Пф! Та же история, что и с движением за равенство по росту, когда нам скармливали этот нравоучительный бред о гномах и о том, что нельзя использовать такие выражения, как «невысокого мнения» и «низкие показатели». У големов нет наших заморочек о том, кто я да почему я здесь, понимаешь? Потому что они это знают. Они были созданы инструментами, чтобы быть собственностью, чтобы работать. И они работают. Это их суть, если можно так сказать. И никаких экзистенциальных метаний.

Нервозным движением госпожа Ласска затянулась и выпустила дым.

— А потом эти придурки берут и называют их «индивидуумами из глины», «господином Ключом» и так далее, что непонятно самим големам. Они понимают идею свободной воли. Ещё они понимают, что у них её нет. Хотя, конечно, когда голем принадлежит сам себе, это совсем другая история.

— Сам себе? — переспросил Мокриц. — Как может собственность принадлежать сама себе? Ты же говорила…

— Они копят деньги и выкупают себя, а как же ещё! Индивидуальная собственность — это единственный путь к свободе, который они могут принять. Мы так и работаем: свободные големы поддерживают траст, траст покупает големов при любом удобном случае, и новые големы выкупают себя у траста. Дела идут успешно. Вольные големы круглосуточно зарабатывают деньги, и их число все растет и растет. Они не едят, не спят, не требуют одежды и не понимают идею праздности. А пачка гончарной глины стоит недорого. Каждый месяц они покупают все больше големов, платят жалованье мне и заоблачную арендную плату, которую дерет с нас хозяин этой помойки, потому что знает, что сдает големам. Они же никогда ни на что не жалуются. Такие терпеливые, что скулы сводит.

Пачка гончарной глины, подумал Мокриц. Он хотел было запомнить эти слова на всякий пожарный, но его мысли оказались заняты всепоглощающим осознанием того, до чего хорошо выглядят некоторые женщины в самых безыскусных платьях.

— Но их же никак нельзя повредить? — выдавил он.

— Ещё как можно! Удар кувалдой в правильное место может сделать голему очень плохо. Големы, принадлежащие не себе, так и будут стоять и сносить удары. Трастовым големам разрешено обороняться, а когда существо в тонну весом вырывает кувалду у тебя из рук, отпустить её придется очень быстро.

— Кажется, господину Помпе разрешено бить людей, — сказал Мокриц.

— Очень может быть. Многие вольные против этого, но другие считают, что инструмент нельзя винить за то, к чему его применяют, — сказала госпожа Ласска. — У них часто бывают дебаты по этому поводу. Нескончаемые дебаты.

Кольца на пальце нет, заметил Мокриц. С чего бы привлекательной девушке работать на стадо глиняных людей?

— Все это ужасно интересно, — сказал Мокриц. — Где можно узнать об этом подробнее?

— У нас есть буклет, — сообщила почти наверняка незамужняя госпожа Ласска, открыв ящик, и швырнула на стол листовку. — Пять пенсов.

На титульном листочке стоял заголовок: «Глина обыкновенная».

Мокриц вытащил доллар.

— Сдачи не надо, — сказал он.

— Нет! — ответила госпожа Ласска, роясь в ящике стола в поисках монет. — Ты что, не читал надпись на входе?

— Читал. Там написано «Грами уродафф», — сказал Мокриц.

Госпожа Ласска устало приложила ладонь ко лбу.

— Ах да. Маляр ещё не приходил. Но под этим… вот, посмотри на обороте буклета…

, — прочитал Мокриц… по крайней мере, пробежал взглядом.

— Это их собственный язык. Он в некотором роде… сакральный. На нем якобы разговаривают ангелы. В переводе звучит как: «Своими Силами — И Никак Иначе». Они очень ценят независимость. Ты даже не представляешь.

«О-го-го, — подумал Мокриц. — Да она ими восхищается. И что это там про ангелов?»

— Спасибо за все, — сказал Мокриц. — Мне, пожалуй, пора. Я обязательно… в общем, спасибо.

— Чем ты занимаешься на Почтамте, господин фон Липвиг? — спросила она, когда Мокриц уже открыл дверь.

— Зови меня Мокриц, — сказал он, и частичка его внутреннего «я» содрогнулась. — Я новый почтмейстер.

— Да ладно? — удивилась госпожа Ласска. — Тогда хорошо, что у тебя есть Помпа 19. Говорят, последних почтмейстеров надолго не хватало.

— Кажется, я что-то такое слышал, — весело ответил Мокриц. — Похоже, туго им здесь приходилось в былые времена.

Госпожа Ласска нахмурилась.

— Былые времена? — переспросила она. — Это прошлый-то месяц былые времена?

Лорд Витинари стоял у окна. Когда-то из него открывался прекрасный вид на город — то есть, вид по-прежнему открывался, только сейчас городские крыши являли собой частокол клик-башен, перемигивающихся и переливающихся на солнце. Над Тумпом, старинным городищем за рекой, на высокой башне, откуда на две тысячи миль начинала петлять до самой Орлеи Гранд Магистраль, мерцал семафор.

Приятно было наблюдать за стройным течением жизненных соков торговли, коммерции и дипломатии, когда в твоем подчинении находились первоклассные дешифровщики. Черные и белые днем, светлые и темные ночью, заслонки замирали только в туман и снегопад.

Так, по крайней мере, было ещё несколько месяцев назад. Витинари вздохнул и сел обратно за стол.

На столе была открытая папка. В папке — рапорт от командора Городской Стражи Ваймса, в рапорте — много восклицательных знаков. Там же был и более сдержанный рапорт от клерка Альфреда, где лорд Витинари обвёл в кружок раздел, озаглавленный «Дымящийся ГНУ».

В дверь мягко постучали, и в кабинет тенью юркнул Стукпостук.

— Пожаловали господа из семафорной компании «Гранд Магистраль», сэр, — сказал он и выложил перед ним несколько листков бумаги, испещренных убористыми замысловатыми черточками. Витинари бросил на стенограмму беглый взгляд.

— Пустая болтовня? — спросил он.

— Да, милорд. Нарочито пустая, можно сказать. Но я ручаюсь, что ушко переговорной трубы совершенно незаметно под лепниной, ваше сиятельство. Клерк Брайан искуснейшим образом спрятал его в рожке позолоченного херувима. Очевидно, прием звука там лучше, и рожок можно повернуть и направить на кого…

— Необязательно видеть что-либо, чтобы знать, что оно есть, Стукпостук, — Витинари постучал пальцем по бумаге. — Они не дураки. Точнее, не все они. Документы у тебя?

Лицо Стукпостука на мгновение исказилось болезненной гримасой человека, вынужденного пойти на предательство высоких идеалов делопроизводства.

— В некотором роде, милорд. На самом деле у нас нет ничего вещественного ни по одному из обвинений, вообще ничего. Мы готовы провести вердикторий в Продолговатом кабинете, но, увы, сэр, в нашем распоряжении только слухи. Есть… намёки… тут и там, но нам очень нужно что-то более существенное…

— Возможность ещё представится, — сказал Витинари. Быть абсолютным правителем в эти дни стало не так-то просто, как могло показаться. Особенно если в твои планы входило оставаться на этом посту и завтра. Это был вопрос тонкий. Никто не запрещает посылать своих людей вышибать ногами двери и волочь народ в темницы без суда и следствия, но увлекаться подобными вещами — это крайне безвкусно, мешает бизнесу, вызывает зависимость и очень, очень вредно для здоровья. Витинари полагал, что разумному тирану приходится справляться с задачей гораздо более сложной, чем правителю, пришедшему к власти посредством дурацкой системы «выбери сам», вроде демократии. Такой избранный хотя бы мог напомнить подданным, что они в нем сами виноваты.

— …в обычной ситуации было бы рано заводить отдельные досье на каждого, — не находил себе места Стукпостук. — Видите ли, я лишь сослался на них в порядке…

— Твое беспокойство, как всегда, вызывает восхищение, — заметил лорд Витинари. — Однако я вижу, досье ты все же подготовил.

— Да, милорд. Я добавил им толщины за счет копий отчетов клерка Гарольда о производстве свинины в Орлее, сэр, — с несчастным видом Стукпостук передал патрицию картонную папку. Намеренная халатность в делопроизводстве скребла как железом по стеклу самого его естества.

— Очень хорошо, — Витинари сложил папки на свой стол, извлек из ящика стола ещё одну, которую положил сверху остальных, и переложил несколько бумаг, чтобы прикрыть невысокую стопку. — Теперь можешь приглашать наших гостей.

— С ними господин Кривс, милорд, — сообщил секретарь.

Витинари улыбнулся улыбкой, в которой не было и тени веселья.

— Какая неожиданность.

— И господин Хват Позолот, — добавил Стукпостук, внимательно наблюдая за патрицием.

— Ну разумеется.

Когда через несколько минут финансисты стояли в кабинете Витинари, стол для переговоров был девственно пуст, если не считать блокнота и стопки папок. Сам же патриций снова стоял у окна.

— А, господа. Как любезно с вашей стороны заглянуть на пару слов, — сказал он. — Я как раз наслаждался видом.

Он резко обернулся и увидел перед собой ряд удивленных лиц за исключением двух. Одно, серое, принадлежало господину Кривсу — самому известному, высокооплачиваемому и уж точно самому старому законнику в городе. Уже много лет он был зомби, хотя разницы между его прижизненным и посмертным поведением замечено не было. Другое принадлежало человеку с одним глазом (другой закрывала повязка), и оно хищно улыбалось.

— Мне доставляет несказанное удовольствие видеть Гранд Магистраль снова в деле, — заявил Витинари, не обращая внимания на это лицо. — Вчера линия, кажется, простаивала весь день. Я как раз думал: Гранд Магистраль играет такую важную роль в нашей жизни, и какая жалость, что она у нас только одна. Увы, я в курсе, что вкладчики Новой Магистрали все разбежались, что, бесспорно, делает Гранд Магистраль полноправным хозяином в этой сфере, без всякой конкуренции. Впрочем, что же это я? Присаживайтесь, господа, присаживайтесь.

Он дружелюбно улыбнулся господину Кривсу, когда тот уселся.

— Не думаю, что знаком со всеми здесь присутствующими, — сказал он.

Господин Кривc вздохнул.

— Милорд, позвольте представить: господин Сдушкомс, представитель партнерства Анк-Сто, казначей компании «Гранд Магистраль»; господин Мускат из холдинга равнины Сто; господин Слыпень из анк-морпоркского Коммерческого кредитного банка; господин Стоули из «Анк-Фьючерсов», финансовый советник; и господин Позолот…

— …сам по себе, — спокойно произнес одноглазый человек.

— А, господин Хват Позолот, — сказал Витинари, глядя на него в упор. — Ужасно… рад нашей встрече.

— Вы никогда не приходите на мои приемы, милорд, — сказал Позолот.

— Что поделать. Дела государственные отнимают слишком много времени, — бросил лорд Витинари.

— Всем необходимо развлекаться время от времени, милорд. От работы, как говорится, и кони дохнут.

Некоторые из присутствующих задержали дыхание, услышав такие слова, но Витинари и бровью не повел.

— Любопытно, — сказал он.

Он перебрал бумаги на столе и открыл одну папку.

— Итак, мои сотрудники подготовили для меня кое-какие сводки на основе общедоступных данных с Барбикана, — сообщил он законнику. — Полномочия директоров, к примеру. Конечно, загадочный мир финансовых операций для меня, хм, клатчская грамота, но складывается впечатление, что некоторые ваши клиенты работают друг на друга.

— Это так, милорд, — сказал Кривc.

— Это нормально?

— О, для профессионалов такого уровня самое обычное дело состоять в дирекции нескольких компаний, милорд.

— Даже если это конкурирующие компании? — уточнил Витинари.

Многие за столом заулыбались. Финансисты устроились поудобнее в своих креслах. Патриций явно ни шиша не смыслил в бизнесе. Ну что он мог знать о сложных процентах, в самом деле? Он же получил классическое образование. Тогда они вспомнили, что свое классическое образование он получил в школе при Гильдии Убийц, и перестали улыбаться. А господин Позолот пристально посмотрел на Витинари.

— Есть способы — исключительно благородные способы — обеспечить конфиденциальность и избежать конфликта интересов, милорд, — сказал господин Кривс.

— Ах да, кажется, это называется… как же это… стеклянный потолок? — радостно подхватил Витинари.

— Нет, милорд. Это совсем другое. Полагаю, вы имеете в виду «агатянскую стену», — мягко поправил господин Кривс. — Этот способ бережно и надежно обеспечивает соблюдение полной конфиденциальности в тех случаях, когда, к примеру, в распоряжение члена одной организации поступает закрытая информация, которая теоретически может быть использована другим учреждением в бесчестных целях.

— Поразительно! Как же именно это действует? — спросил Витинари.

— Они договариваются так не делать, — ответил господин Кривс.

— Не понимаю. Вы же говорили, что там какая-то стена… — сказал Витинари.

— Это просто такое название, милорд. Договоренность так не делать.

— А! И все соглашаются? Какая прелесть. Даже если эта несуществующая стена рассекает мозг им напополам?

— У нас есть Кодекс поведения, знаете ли, — раздался голос.

Все взгляды, за исключением господина Кривса, обратились к говорящему, который беспокойно ерзал в своем кресле. Господин Кривс долгое время занимался патрициеведением, и когда предмет его изучения вел себя как несведущий чиновник и задавал невинные вопросы, было самое время наблюдать за ним во все глаза.

— Рад это слышать, господин… — начал Витинари.

— Криспин Слыпень, милорд, и мне не нравится ваш тон!

На мгновение показалось, будто даже стулья отпрянули от него. Господин Слыпень был моложавым человеком, не столько склонным к полноте, сколько устремленным, скачущим и рвущимся к ожирению. К тридцати годам он успел обзавестись впечатляющей коллекцией подбородков, которые теперь горделиво подрагивали.[306]

— У меня есть и другие тона, — спокойно сообщил лорд Витинари.

Господин Слыпень посмотрел на коллег, которые вдруг почему-то оказались за тридевять земель от него.

— Я просто хотел уточнить, что мы ничего не нарушили, — пробормотал он. — И все. Есть же Кодекс поведения.

— Кажется, я и не обвинял никого в нарушениях, — заметил лорд Витинари. — Однако я приму во внимание все, что ты хочешь мне сказать.

Он подтянул к себе лист бумаги и написал на нем аккуратным каллиграфическим почерком: «Кодекс поведения». Из-под бумаги стала видна папка, озаглавленная «Хищение». Слово, конечно же, было перевернуто вверх ногами к собравшимся, и поскольку оно явно не предназначалось для их глаз, они его прочли. Слыпень даже вытянул шею, чтобы рассмотреть получше.

— Тем не менее, — продолжал Витинари, — раз уж господин Слыпень сам поднял вопрос о нарушениях, — он коротко улыбнулся в сторону молодого человека. — Уверен, все вы в курсе пересудов о предполагаемом заговоре среди вас с целью повышения цен и подавления конкуренции, — предложение прокатилось быстро и гладко, как змеиный язычок, острым кончиком которого прозвучало продолжение: — И разумеется, слухи о кончине юного господина Ласски месяц назад.

Шорох среди рассевшихся полукругом мужчин подтвердил, что карты были выложены на стол. Им не нравились эти карты, но они ожидали их увидеть, и только что они с хрустом были открыты.

— Клевета — подсудное дело, — сказал Кривс.

— Ну что вы, мистер Кривс, простое упоминание о существующем слухе не подсудно — не сомневаюсь, ты об этом знаешь.

— Нет никаких доказательств нашей причастности к убийству мальчишки! — сорвался Слыпень.

— Вот видишь, и до тебя дошли разговоры о том, что его убили, — сказал Витинари, не сводя глаз с Хвата Позолота. — Такие слухи разлетаются в момент…

— Милорд, люди любят посудачить, — устало вздохнул Кривс. — Но факты таковы, что господин Ласска на башне был один. Никто не поднимался и никто не спускался. Его страховочный трос, видимо, не был пристегнут. Это был несчастный случай, они отнюдь не редкость. Да, мы знаем, говорят, у него были переломаны пальцы, но так ли это удивительно — удариться о башню, когда летишь с такой высоты? Увы, «Гранд Магистраль» переживает сейчас не лучшие времена, вот и появляются эти оскорбительные и безосновательные обвинения. Как справедливо заметил господин Слыпень, нет никаких доказательств, что произошедшее было чем-то иным, нежели трагической случайностью. И если мне позволено говорить откровенно, с какой именно целью нас здесь собрали? Мои клиенты — занятые люди.

Витинари откинулся назад и сложил ладони домиком.

— Вообразим себе ситуацию, в которой группа энергичных и в высшей степени изобретательных людей разработала систему коммуникаций, — начал он. — У них есть пылкий ум и оригинальность мышления. Нет только денег. Они непривычны к деньгам. И вот они знакомятся с… людьми, которые знакомят их с другими, очень доброжелательными персонами, а те за какие-то, хм, сорок процентов от предприятия предоставят им столь необходимые средства, дадут важные, самые что ни на есть отеческие советы и сведут с ну очень хорошей бухгалтерской конторой. И вот они берутся за дело, деньги текут рекой и утекают рекой, но почему-то оказывается, что они вовсе не так финансово благополучны, как им казалось, и им даже нужны ещё деньги. Ну, ничего страшного, ведь ясно как день, что рано или поздно предприятие должно стать золотой жилой, так какая разница, что они отпишут ещё пятнадцать процентов? Это ведь всего лишь деньги. Это же не так важно, как семафорные механизмы, верно? Но вскоре они узнают, что да, ещё как важно. Это самое важное. Внезапно мир переворачивается вверх тормашками, внезапно эти доброжелательные люди оказываются не такими уж доброжелательными, внезапно выясняется, что второпях подписанные бумажки, по совету тех самых людей, которые все время им улыбались, означают, что на самом деле им ничего не принадлежит — ни патенты, ни собственность, ничего. Даже содержимое мозгов. Даже мысли, которые приходят им в головы, оказывается, им не принадлежат. И почему-то у них до сих пор проблемы с деньгами. Тогда кто-то бежит, кто-то скрывается, а кто-то пытается бороться, что в высшей степени безрассудно, поскольку выясняется, что все это, ровным счетом все, совершенно легально. Кто-то соглашается на низкооплачиваемые посты на предприятии, потому что надо же на что-то жить, да и проект буквально снится им по ночам. Но как ни крути, ничего противозаконного не произошло. Бизнес есть бизнес.

Лорд Витинари открыл глаза. Люди за столом не сводили с него глаз.

— Просто мысли вслух, — сказал он. — Вы можете сказать, что это дело не государственного значения. Господин Позолот-то уж точно может. Однако, поскольку вы приобрели «Гранд Магистраль» за крохи от её реальной стоимости, замечу, что возросло число поломок и скорость передачи сообщений упала, а услуги продолжают дорожать. На прошлой неделе Магистраль была закрыта почти трое суток. Нельзя было связаться даже со Сто Латом! Трудно назвать это «скоростью света», господа.

— Требовалось провести техническое обслуживание, — сказал господин Кривс.

— Нет, требовалось починить неисправности, — возразил Витинари. — Под предыдущим руководством сеть закрывалась на час ежедневно. Так проводится техническое обслуживание. Теперь же башни работают на износ. Что вы творите, господа?

— Это, ваше сиятельство, при всем уважении, совершенно не ваше дело.

Лорд Витинари улыбнулся. Впервые за все утро он улыбался с искренним удовольствием.

— А, господин Хват Позолот. Я ждал, когда ты подашь голос. Ты сегодня на удивление немногословен. С превеликим интересом прочел недавно статью о тебе в «Правде». Ты, оказывается, борец за права и свободы. Трижды ты использовал слово «тирания» и ещё один раз — «тиран».

— Не читайте мне нотаций, милорд, — сказал Позолот. — Мы — хозяева Магистрали. Это наша собственность. Понятно? Собственность — основа свободы. Клиенты недовольны обслуживанием и ценами? Это же клиенты, они всегда чем-нибудь недовольны. Вне зависимости от цен у нас нет отбоя от клиентов. До появления клик-башен новости из Орлеи шли сюда не один месяц, а сейчас меньше суток. Это доступное каждому чудо. Мы отвечаем перед нашими акционерами, милорд. А не перед вами, при всем уважении. Это не ваш бизнес. Он наш, и вести его мы будем так, как того требует рынок. Надеюсь, здесь нет места тирании. При всем уважении, мы живем в свободном городе.

— Столько уважения — я польщен, — сказал патриций. — Но единственный выбор, который есть у ваших клиентов, — это или вы, или ничего.

— Именно, — спокойно согласился Позолот. — Выбор есть всегда. Они могут оседлать лошадь и проскакать несколько тысяч километров, а могут спокойно подождать, пока мы не передадим их сообщение.

Витинари наградил его улыбкой, мимолетной, как вспышка молнии.

— Или основать свою компанию, — сказал он. — Хотя я замечал, что молодые семафорные компании, которые в последнее время пытались составить вам конкуренцию, стремительно терпели поражение, зачастую при удручающих обстоятельствах. Падения с клик-башен, и так далее, и тому подобное.

— От несчастных случаев никто не застрахован. Стечение обстоятельств, — процедил господин Кривс.

— Стечение обстоятельств, — эхом отозвался Витинари. Он взял ещё лист бумаги, попутно сдвинув документы так, что стали видны ещё несколько имен, и записал: «Стечение обстоятельств».

— Полагаю, добавить тут больше нечего, — сказал он. — На самом деле целью нашей встречи было официально известить вас о том, что я снова открываю Почтамт, как и планировалось. Сообщаю это исключительно в знак почтения к вам, ведь вы, в общем-то, занимаетесь тем же самым делом. Надеюсь, давешняя череда злоключений на этом подойдет к…

Хват Позолот хмыкнул.

— Минуточку, милорд, я правильно вас понял? Вы и впрямь намерены продолжать этот балаган? После всего случившегося? Почтамт? Когда все здесь прекрасно понимают, какой это был громоздкий, напыщенный, раздутый, монструозный пшик? Он же едва окупался! Типичный образчик государственного предприятия!

— Согласен, Почтамт никогда не был прибыльным, но в деловой части города почту разносили до семи раз за день, — сказал Витинари ледяным, как морские пучины, тоном.

— Ага! Особенно под конец! — фыркнул господин Слыпень. — Толку от него было ноль с хвостиком!

— Совершенно верно. Яркий пример прогнившей государственной структуры, которой лишь бы выпотрошить кошельки горожан, — добавил Позолот.

— Вот-вот! — вставил господин Слыпень. — Шутили даже, что если хочешь избавиться от трупа, нужно отвезти его на Почтамт, и больше его никто никогда не найдет!

— И что же? — спросил Витинари, вздернув бровь.

— Что — что же?

— Нашли или нет?

Взгляд господина Слыпня на мгновение сделался загнанным.

— Чего? Да мне-то откуда знать?

— Ах, так это была шутка, — сказал Витинари. — Тогда ладно.

Он пошелестел бумагами.

— К сожалению, к Почтамту стали относиться не как к нужной и выгодной структуре для эффективной доставки корреспонденции, а как к денежному мешку. И он рухнул, лишившись как почты, так и денег. Это должно бы стать всем нам уроком. Так или иначе, я возлагаю большие надежды на господина фон Липвига — молодого человека переполняют свежие идеи. И высоты он не боится, хотя не думаю, что ему придется лазить по башням.

— Надеюсь, это восстановление не скажется на наших налогах, — заметил господин Кривс.

— Уверяю тебя, господин Кривс, что кроме скромного начального взноса, чтобы, так сказать, задать ход, почтовая служба будет автономной структурой, какой она и была раньше. Не можем же мы потрошить кошельки собственных граждан. Однако, господа, я прекрасно понимаю, что отрываю вас от очень важных дел. Надеюсь, «Магистраль» заработает в ближайшее время.

Все начали подниматься со своих мест, а Хват Позолот перегнулся через стол и сказал:

— Могу ли я вас поздравить, милорд?

— Мне приятно, что в тебе возник такой порыв, господин Позолот, — ответил Витинари. — Чем обязан столь уникальному обстоятельству?

— Этим, — Позолот указал на грубо отесанную каменную глыбу на небольшом столике в стороне. — Это же оригинальная тьфупфухфукунфусская плита? Лламедосский лазурный песчаник, верно? Базальтовые фигуры, чертовски сложный материал для резьбы. Ценный антиквариат.

— Так и есть, — ответил Витинари. — Подарок от гномьего Короля-под-горой.

— Я вижу, у вас начата партия. Играете за гномов?

— Да. По семафору со старой приятельницей из Убервальда, — ответил Витинари. — Мне повезло, и ваша давешняя поломка дала мне лишний день на обдумывание хода.

Их взгляды встретились. Господин Позолот громко рассмеялся. Витинари улыбнулся. Остальные, которым не терпелось, тоже рассмеялись. Вот видите, тут все свои, практически коллеги, ничего плохого не произойдет.

Смех неловко стих. Витинари и Позолот продолжали смотреть друг другу в глаза, не прекращая улыбаться.

— Нам с вами нужно будет сыграть, — сказал Позолот. — У меня тоже есть отличная доска. Сам я предпочитаю играть троллями.

— Безжалостные, изначально уступающие по численности, неизбежно терпящие поражение в руках неумелого игрока? — сказал Витинари.

— Именно. В то время как гномы полагаются на свою хитрость, маневренность и ловкость при смене позиций. Игра позволяет изучить все слабые места противника, — сказал Позолот.

— В самом деле? — Витинари вскинул брови. — Не полезнее ли изучить собственные?

— Ой, да это же просто «шмяк»! Легкотня! — вякнул кто-то.

Оба повернулись в сторону Слыпня, который от облегчения стал наглее.

— Я играл в детстве, — не затыкался он. — Скукотища же. Гномы всегда выигрывают.

Позолот и Витинари переглянулись. В этом взгляде читалось: хоть я и презираю тебя и все твои жизненные принципы с силой, которую не измерить никакими приборами, надо отдать тебе должное, ты хотя бы не Криспин Слыпень.

— Внешность бывает обманчива, Криспин, — радостно объявил Позолот. — Тролли ни за что не проиграют, если подойти к партии с умом.

— Помню, у меня в носу однажды застрял гном, и маме пришлось выковыривать его оттуда шпилькой, — сообщил Слыпень с гордостью в голосе.

Позолот положил руку ему на плечо.

— Какая интересная история, Криспин, — сказал он. — Не боишься, что это случится ещё раз?

После их ухода Витинари стоял у окна и смотрел на раскинувшийся внизу город. Несколько минут спустя в кабинет заглянул Стукпостук.

— В приемной произошел короткий разговор, милорд, — сказал он.

Витинари не повернулся к нему — он только поднял руку.

— Дай угадаю… кто-то начал говорить что-нибудь вроде «Думаете, он…», а господин Кривс тут же заткнул ему рот. Это был господин Слыпень, полагаю.

Стукпостук сверился с листком в руках.

— Почти слово в слово, милорд.

— Несложно было догадаться, — вздохнул Витинари. — Ах, господин Кривс. Он у нас такой… надежный. Иногда мне даже кажется, что, если бы он уже не был зомби, его следовало бы таковым сделать.

— Велеть провести расследование первой степени по господину Позолоту, милорд?

— Только не по нему. Он слишком умен. Давай по господину Слыпню.

— В самом деле, сэр? Но вчера вы сказали, что он обычный жадный дурак.

— Истеричный дурак, а это может пригодиться. Он продажный трус и жадина. Я видел, как он расправлялся с порцией жаркого с белой фасолью, и это было незабываемое зрелище, Стукпостук, которое я вряд ли когда-нибудь забуду. Брызги соуса были повсюду. И эти его розовые рубашки стоят больше ста долларов штука. О да, он тащит чужое — без риска, скрытно и не очень умно. Поручи это… пожалуй, поручи это Брайану.

— Брайану, сэр? — переспросил Стукпостук. — Вы уверены? Ему нет равных в работе с механизмами, но в полевой работе он неуклюж. Его заметят.

— Знаю, Стукпостук, знаю. Я бы хотел, чтобы господин Слыпень… занервничал ещё сильнее.

— Понимаю, сэр.

Витинари отвернулся обратно к окну.

— Скажи мне, Стукпостук. А ты назвал бы меня тираном?

— Никак нет, ваше сиятельство, — ответил Стукпостук, убирая со стола.

— В этом-то и проблема. Кто же скажет тирану, что он — тиран?

— Действительно, милорд, ситуация сложилась бы щекотливая, — ответил Стукпостук, наводя порядок в бумагах.

— Буффон в своих «Размышлениях», которые мне всегда казались скверно переведенными, пишет, что вмешательство в целях предотвращения убийства — суть ограничение свободы убийцы, тогда как свобода по определению универсальна, естественна и безусловна, — сказал Витинари. — Вспомни его небезызвестный тезис: «Если есть на свете человек, который несвободен, то я пирожок с курицей», который привел к ожесточенным дебатам. Так, например, нам может казаться, что отнимать бутылку у пьяницы, убивающего себя алкоголем, — это хороший и даже похвальный поступок, но свобода, тем не менее, оказывается ограничена. Господин Позолот читал Буффона, но боюсь, не понял его мысли. Пускай свобода — естественное состояние человечества, но сидеть на дереве и жевать ужин, который ещё вырывается, для нас так же естественно. С другой стороны, Фрайдеггер в своих «Контекстных модальностях» утверждает, что всякая свобода ограниченна, искусственна и, следовательно, иллюзорна — что-то вроде коллективной галлюцинации. Ни один разумный смертный по-настоящему не свободен, ибо настоящая свобода так ужасна, что только безумец или бог осмелится столкнуться с ней лицом к лицу. Она обуревает душу, почти как состояние, которое он в другой своей работе называет фоналлесфолкомменунверштандлихдасдаскайт. С какой позицией согласился бы ты, Стукпостук?

— Я, милорд, всегда придерживался мнения, что этому миру нужны более прочные картотечные шкафы, — ответил Стукпостук после краткой паузы.

— Хм, — ответил лорд Витинари. — Эта мысль определенно заслуживает внимания.

Он остановился. На резных украшениях над камином с тихим скрипом начал медленно поворачиваться херувимчик. Витинари изогнул бровь и посмотрел на своего секретаря.

— Я сейчас же все передам Брайану, милорд, — сказал тот.

— Хорошо. Скажи, что ему надо чаще бывать на свежем воздухе.

Глава 4

^{Темные клерки и мертвые почтмейстеры — Вервольф в Страже — Чудесная булавка — Господин фон Липвиг читает слова, которых нет — Цирюльник Хьюго удивлен — Господин Паркер покупает финтифлюшки — Инструктаж по невинной лжи — Принцесса в башне — «Человек жив, пока не забыто его имя».}

ЗНАК

— Будет Тебе, Господин Вон Липвиг, Насилие До Добра Не Доведет, — прогремел Помпа. Он покачивался на своих огромных ногах, а Мокриц бился в его хватке.

Грош и Стэнли спрятались в дальний угол гардероба. Очередное целебное варево Гроша выкипало и убегало на пол, оставляя на половицах лиловые пятна.

— Все это были несчастные случаи, господин фон Липвиг! Сплошные несчастные случаи! — захлебывался Грош. — На четвертый раз Стража все здесь облазила! Они сказали, что это несчастные случаи!

— Ну конечно! — закричал Мокриц. — Четыре раза за пять недель? Для вас это что, обычное дело?! О боги, и вот он я, уже готовенький! Я ведь, считай, покойник, да? Только что ещё не в гробу. Каков Витинари! Знает человек, как сэкономить на веревке! Да мне же крышка!

— Вам сейчас не помешало бы выпить чайку из висмута и серы, сэр, — дрожащим голосом предложил Грош. — Я как раз поставил чайник…

— Чаек меня не успокоит!

Мокриц взял себя в руки — по крайней мере, решил вести себя так, как будто взял, и театрально сделал глубокий вдох.

— Ладно, ладно, господин Помпа, можешь меня отпустить.

Голем убрал руки. Мокриц выпрямился во весь рост.

— Итак, господин Грош?

— Похоже, вы все-таки настоящий, — ответил старик. — Были бы из темных клерков, вряд ли бы так расказначеились. Мы-то думали, вы из особых людей его сиятельства, — Грош завозился с чайником. — Не обижайтесь, просто жизни в вас побольше, чем в простом конторщике.

— Темных клерков? — переспросил Мокриц и тут же сообразил: — А-а-а, это такие коренастые ребятки в черных костюмах и котелках?

— Они самые. Некоторые учатся в Гильдии Убийц. Они, если захотят, такого могут натворить…

— Ты же только что назвал их конторщиками.

— Ага, но я же не уточнил, в какой конторе, хи-хи. — Грош увидел лицо Мокрица и закашлялся. — Извиняюсь, просто пошутил, ничего такого не имел в виду. Мы думаем, наш последний почтмейстер, господин Хубльбери, был как раз тёмным клерком. Ничего удивительного, с такой-то фамилией. Так вот, он всюду совал свой нос.

— Интересно, зачем же? — спросил Мокриц.

— Ну, первым у нас был господин Тихабль, славный был человек — свалился с пятого этажа прямо на мраморный пол в главном холле — и шлеп, вот прямо шлёп головой вниз. Так все… забрызгал, сэр.

Мокриц взглянул на Стэнли, которого начинало трясти.

— Потом был господин Бакенбард. Он свалился с черной лестницы и свернул себе шею. Извиняюсь, сэр, сейчас сорок три минуты двенадцатого, — Грош подошел к двери и открыл её. В комнату вошел Пис-Пис, и Грош закрыл за ним дверь. — В три часа ночи было дело. Пять пролетов падал. Переломал себе все, что можно, сэр.

— Он что же, ходил по темноте без свечки?

— Про свечку не знаю, сэр. Про лестницу знаю. Лампы на всех лестницах горят всю ночь. Стэнли зажигает их каждый вечер, а у него все минута в минуту, как у Пис-Писа.

— Часто пользуетесь черной лестницей? — спросил Мокриц.

— Совсем не пользуемся, сэр, только когда лампы зажигаем. Там же письма повсюду. Но так сказано в Уставе, сэр.

— А что следующий? — хрипловато поинтересовался Мокриц. — Очередное трагическое падение?

— О нет, сэр. Нам сказали, у господина Игнавии — это его так звали — было что-то с сердцем. Нашли его на пятом этаже, мертвее некуда, с такой физиономией, будто привидение увидел. Сказали, помер по естественным причинам. Мда, а Стража к тому времени уже все здесь облазила, уж будьте спокойны. Сказали, он был совсем один, и на нем, мол, никаких следов не нашли. Странно, что вы про это не слыхали, сэр. В газетах ведь писали.

В камере смертников как-то не до новостей, подумал Мокриц.

— Неужели? — удивился он вслух. — И откуда же им знать, что он был один?

Грош нагнулся к нему поближе и заговорщически понизил голос:

— Так ведь известное дело: в Страже верфольф служит, а уж он-то может учуять, даже какого цвета на тебе одежда.

— Вервольф, — тупо повторил Мокриц.

— Ну да. А перед этим…

— Вервольф.

— Так я и сказал, сэр, — кивнул Грош.

— Вервольф, чтоб его.

— Все мы в этом мире разные, сэр. В общем…

— Вервольф, — Мокриц стряхнул с себя оцепенение. — И об этом не предупреждают приезжих?

— Как же вы себе это представляете, сэр? — беззлобно спросил Грош. — Повесить у ворот табличку: «Добро пожаловать в Анк-Морпорк, у нас есть вервольф»? В Страже полно и гномов, и троллей, есть голем — вольный голем, не при тебе будь сказано, господин Помпа, — пара лепреконов, зомби… и даже Шноббс.

— Шноббс? Что такое шноббс?

— Капрал Шнобби Шноббс, сэр. Вы ещё не знакомы? Уверяют, что у него есть официальная расписка в том, что он человек, но вот скажите мне, разве человеку нужны такие расписки? По счастью, он такой только один, так что размножаться не может. В общем, у нас тут всех по чайной ложке, сэр. Все очень толерантно. А вы что же, вервольфов не любите?

Они узнают тебя по запаху, подумал Мокриц. Они умны, как люди, и могут выследить тебя лучше любого волка. Они могут идти по позавчерашнему следу, даже если ты попытаешься замаскировать свой запах — особенно если попытаешься. Перехитрить их, конечно, можно, но только если знать, что у тебя на хвосте именно вервольф. Немудрено, что они меня поймали. Это должно быть запрещено законом!

— Недолюбливаю, — сказал он вслух и снова бросил беглый взгляд на Стэнли. Было полезно понаблюдать за ним во время рассказов Гроша. Сейчас, например, юноша так сильно закатывал глаза, что были видны практически только белки.

— А что насчет господина Хубльбери? — спросил Мокриц. — Говоришь, он проводил расследование для Витинари? Что с ним стало?

Стэнли трясся, как осиновый лист на ветру.

— Вам же выдали связку ключей, да? — спросил Грош дрожащим от простодушия голосом.

— Разумеется.

— Готов поспорить, одного ключа там недостает, — сказал Грош. — Стража конфисковала. Он был единственный. Некоторые двери лучше держать закрытыми, сэр. Что сделано — то сделано, былого не вернуть. Господин Хубльбери скончался от производственных травм, так нам сказали. Он был один. И не нужно вам туда ходить, сэр. Иногда что-то ломается так сильно, что лучше просто уйти.

— Не могу, — ответил Мокриц. — Я же главный почтмейстер. Это — моя территория. И я буду решать, куда мне ходить, а куда нет, младший почтальон Грош.

Стэнли зажмурился.

— Конечно-конечно, — согласился Грош, разговаривая с ним, как с маленьким. — Но туда вам ходить не нужно, сэр.

— Его голову размазало по стене! — сорвался Стэнли.

— Ну вот, теперь вы его расстроили, — сказал Грош и подскочил к юноше. — Ну-ну, сынок, все будет хорошо, сейчас только принесу тебе твои пилюли…

— Стэнли, какая булавка, поступавшая в розничную продажу, была самой дорогой в истории? — быстро спросил Мокриц.

Словно кто-то щелкнул переключателем. Выражение мучительной тоски вмиг сменилось на лице Стэнли выражением научной сосредоточенности.

— В розничную? Если не считать булавок, выпущенных специально для торговых выставок и галерей, включая Великую Булавку 1899 года выпуска, тогда, полагаю, это будет «Петушок» номер три, экстра, с широкой головкой, выпущена для производства кружев знаменитым булавочных дел мастером Джозайей Нытиком. Вытянуты вручную, с миниатюрным петушком, выгравированным на фирменной серебряной головке. Считается, что до его смерти таких булавок было выпущено меньше сотни, сэр. Согласно Булавочному Каталогу Хуберта Богомола цена за одну штуку колеблется от пятидесяти до шестидесяти пяти долларов, в зависимости от состояния. Булавка номер три, экстра, с широкой головкой стала бы украшением коллекции любого уважающего себя булавочника.

— Просто… я тут нашел на дороге, — сказал Мокриц и извлек из-за лацкана одну из своих утренних покупок. — Шёл по Рыночной улице, смотрю — лежит, прямо между двух булыжников на мостовой. Мне показалось, выглядит довольно необычно. Для булавки.

Стэнли оттолкнул причитающего Гроша и с трепетом взял булавку из рук Мокрица. В другой руке словно по волшебству у него оказалось увеличительное стекло. Люди в комнате затаили дыхание, пока булавка подвергалась тщательному обследованию. Потом Стэнли посмотрел на Мокрица с восхищением.

— Вы знали? — сказал он. — И это просто валялось на дороге? Я думал, вы ничего не смыслите в булавках!

— Ну, не совсем. Так, баловался мальчишкой, — сказал Мокриц и горько махнул рукой, как бы сознаваясь в собственной глупости, потому что не сделал из школьной забавы увлечения длиной в жизнь. — По мелочи… пара старых медных «Империалов», случайная диковинка, вроде неразломанной пары или двухконечной булавки, дешевый пробный пакетик булавок ассорти…

Хвала богам, подумал он, за искусство скорочтения.

— Там никогда не попадается ничего путного, — ответил Стэнли и вновь заговорил тоном ученого: — Хотя большинство булавочников действительно начинают с привлекательных сувенирных булавок, за которыми следует содержимое бабушкиных булавочных подушечек — ха-ха, — секрет поистине достойной коллекции кроется вовсе не в том, чтобы оставить большую сумму денег на прилавке ближайшего булавочного склада, вовсе нет. При большом бюджете любой дилетант может стать «булавочным королем», но для настоящего булавочника самое большое удовольствие доставляет процесс поиска: булавочные ярмарки, домашние распродажи и, быть может, даже случайный отблеск в канаве, который на поверку окажется «Дубльшвом» в прекрасном состоянии или целехоньким двухконечником. Как совершенно верно сказано: «Мальчик шёл-шёл, булавочку нашел, и теперь у него есть булавка».

Мокриц чуть не зааплодировал. Стэнли слово в слово процитировал введение к монографии Джея Волосатика Олсбери. А самое главное, в лице Стэнли Мокриц только что приобрел верного друга. Вернее будет сказать, — поправила его темная сторона, — Стэнли считал себя его другом.

Юноша, в котором булавочная радость возобладала над паникой, поднес новоприобретенное сокровище к свету.

— Красота! — прошептал он, и все кошмары вылетели у него из головы. — Блестит, как новенькая! У меня для неё найдется особое местечко в моем альбоме для булавок, сэр!

— Даже не сомневаюсь.

Его голову размазало по стене…

Где-то здесь была закрытая дверь, а у Мокрица не было от неё ключа. Четверо его предшественников преставились в этом самом здании. И бежать было некуда. Должность главного почтмейстера присуждалась пожизненно — со всеми вытекающими. Вот почему Витинари упек его сюда. Ему нужен был человек, который не сможет отказаться и которым в то же время легко пожертвовать. Ничего страшного, если Мокриц фон Липвиг погибнет. Он уже мертв.

А ещё он пытался не думать о господине Помпе.

Сколько ещё големов зарабатывали себе свободу служением обществу? Был ли господин Пила, выбравшийся из ямы с опилками, где провел последние сто лет? Господин Лопата? Или господин Топор?

А когда этот бедняга обнаружил ключ к закрытой двери или нашел подходящую отмычку и вот-вот собирался отпереть замок, не стоял ли за ним некто по имени, предположим, господин Кувалда — о да, точно, — который и занес свой кулак для неожиданного сокрушительного удара?

С ним никого не было? Но големы и не были «кем-то», они были… инструментами. Вполне подходит под определение производственной травмы.

Его голову размазало по стене…

Я докопаюсь до правды. Другого выбора нет, иначе меня ждёт та же участь. Все хотят меня обмануть. Но здесь я чемпион по развешиванию лапши.

— А? — переспросил он, сообразив, что что-то упустил.

— Говорю, можно я схожу и пополню свою коллекцию, почтмейстер? — спросил Стэнли.

— Что? А. Да. Конечно. Да. И отполируй её там хорошенько.

Юноша вприпрыжку — в самую настоящую припрыжку — бросился на свою половину, и Мокриц поймал на себе недобрый взгляд Гроша.

— Вы молодец, господин фон Липвиг, — сказал он. — Молодец.

— Благодарю, господин Грош.

— Прекрасное у вас зрение, — не унимался старик.

— На неё просто солнце попало…

— Да нет, я к тому, что увидеть булыжники на Рыночной улице — это надо умудриться, она же вся кирпичом вымощена.

Мокриц ответил на его непроницаемый взгляд ещё более непроницаемым.

— Кирпичи, булыжники — не все ли равно?

— И то верно. Какая разница? — согласился Грош.

— А теперь, — сказал Мокриц, испытывая сильную потребность выйти на воздух, — мне нужно кое-что сделать. Я бы хотел, чтобы ты пошел со мной, господин Грош. У вас здесь найдется лом? Принеси его, пожалуйста. И ты мне тоже понадобишься, господин Помпа.

Вервольфы и големы, подумал он, големы и вервольфы. Деваться некуда. Почему бы не отнестись к этому серьезно.

Я покажу им знак.

— Есть у меня одна привычка, — говорил Мокриц, пока они петляли по городским улицам. — Связана она со знаками.

— Со знаками, сэр? — спросил Грош, стараясь держаться поближе к стенам.

— Именно, младший почтальон Грош, со знаками, — подтвердил Мокриц, обратив внимание на то, как коробит старика слово «младший». — Особенно когда на этих знаках не хватает букв. Вижу такой знак — и сразу читаю, что складывается из выпавших букв.

— И как же вы это делаете, сэр, когда букв-то нету? — спросил Грош.

А, так вот почему ты до сих пор просиживаешь штаны в этих обшарпанных стенах, день-деньской заваривая чаи из камешков да корешков, подумал Мокриц. А вслух сказал:

— Это талант. И я, конечно, могу ошибаться, но… ага, здесь налево…

Они вышли на шумную улицу и встали прямо напротив здания. Все как Мокриц и рассчитывал.

— Вуаля, — провозгласил он, а затем вспомнил, к кому обращается, и добавил: — В смысле, полюбуйся.

— Это парикмахерская, — неуверенно сказал Грош. — Дамская.

— А ты тертый калач, Толливер, все-то подмечаешь, — сказал Мокриц. — А на окне большими сине-зелеными буквами написано какое название?..

— «ХЬЮГО», — ответил Грош. — И что из этого?

— Именно, «ХЬЮГО», — сказал Мокриц. — Только мягкий знак смотрит в другую сторону, потому что… не стесняйся, рассуждай вместе со мной…

— Э… — Грош в отчаянье вылупился на буквы, умоляя их открыть ему свой смысл.

— Почти угадал, — сказал Мокриц. — Мягкий знак развернут в другую сторону, потому что во вдохновенном лозунге, украшающем наш несравненный Почтамт, нет и никогда не было мягкого знака, зато была буква «Р», господин Грош, — он подождал, пока до него дойдет. — Эти огромные железные буквы были украдены с нашего фасада. С лицевой части здания, я имею в виду. Это из-за них у нас там «мак ночи», господин Грош.

Потребовалось время, чтобы озарение наконец снизошло на Гроша, но когда это свершилось, Мокриц оказался готов.

— Нет-нет-нет, — сказал он, вцепившись рванувшемуся было с места старику в засаленный воротничок, чем чуть не сшиб Гроша с ног. — Мы решим эту проблему другим путем.

— Да это ж собственность Почтамта! Это ж хуже воровства! Это ж государственная измена! — вопил Грош.

— Совершенно верно, — согласился Мокриц. — Господин Помпа, сделай одолжение, подержи пока нашего друга, вот так, а я пойду и… со всем разберусь.

Мокриц сдал беснующегося младшего почтальона на руки голему и отряхнулся. Он выглядел немного помятым, но решил, что и так сойдет.

— А вы что собираетесь делать? — спросил Грош.

Мокриц улыбнулся ему своей лучезарной улыбкой.

— То, в чем мне нет равных, господин Грош. Общаться с людьми.

Он пересек улицу и открыл дверь в парикмахерскую. Звякнул колокольчик.

Зал внутри был разделен на множество кабинок, а в воздухе витал сладкий, липкий и даже какой-то розовый запах. Прямо у входа стояла конторка, на которой лежал толстый журнал. Вокруг везде были цветы, и девушка за конторкой бросила на Мокрица надменный взгляд, который ещё влетит её работодателю в копеечку.

Она ждала, пока Мокриц что-нибудь скажет.

Тот принял строгий вид, нагнулся к ней и произнес голосом, который по всем приметам был шепотом, но отчего-то слышался и на изрядном расстоянии:

— Могу ли я видеть господина Хьюго? По очень важному делу.

— По какому именно?

— Это… деликатный вопрос… — сказал Мокриц. Он заметил, как разворачиваются в их сторону причесанные макушки. — Но можешь ему передать, что у меня хорошие новости.

— Если они хорошие, то…

— Передай ему, что я надеюсь уговорить лорда Витинари не доводить дело до суда. Скорее всего, — сказал Мокриц, понижая голос ровно настолько, чтобы возбудить любопытство окружающих, но не так, чтобы остаться неуслышанным.

Девушка в ужасе уставилась на него.

— Надеешься? Ой… — Она схватилась за узорную переговорную трубу, но Мокриц мягко забрал её у девушки из рук, непринужденно насвистел в неё мотивчик, приложил раструб к уху и ослепительно улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. И неважно, за что. Улыбайся, говори правильные слова с правильной интонацией, и всегда, всегда излучай уверенность, как солнце — свет.

У него в ухе раздался голос, слабый, как писк паучка, застрявшего в спичечном коробке.

— Цыцыць вуб набнаб?

— Хьюго? — сказал Мокриц. — Спасибо, что уделил мне минутку. Это Мокриц, Мокриц фон Липвиг. Главный почтмейстер, — он взглянул на переговорную трубу. Она исчезала в потолке. — Мы так признательны тебе за помощь, Хьюго. Я насчет пропавших букв. Числом пять штук.

— Скрик? Шабадабавик? Крич вит батараф!

— С собой у меня этого нет, Хьюго, но если угодно, можешь выглянуть из окна, там стоит мой личный помощник, господин Помпа. Прямо через дорогу.

А ещё в нем восемь футов роста и в руке огромный лом, добавил Мокриц мысленно. Он подмигнул барышне за конторкой, которая наблюдала за ним с каким-то благоговением. Никогда нельзя давать заржаветь навыкам общения.

Через потолок он услышал приглушенный поток ругани. Пройдя переговорную трубу, она превратилась в:

— Вабз нибиббл!

— Согласен, — сказал Мокриц. — Я, пожалуй, поднимусь, и мы обсудим все лично.

Десять минут спустя Мокриц осторожно перешел дорогу и улыбнулся своим подчиненным.

— Господин Помпа, будь другом, иди вон туда и выдери оттуда наши буквы, — сказал он. — Постарайся ничего не поломать. Господин Хьюго охотно пошел нам навстречу. А ты, Толливер, ты же давно здесь живешь, верно? Знаешь, где тут можно нанять рабочих с веревками, верхолазов или как это называется? Хотелось бы, чтобы к полудню буквы вернулись на положенное место. Это можно устроить?

— Это дорого обойдется, — заметил Грош, восхищенно глядя на Мокрица. Мокриц вытащил из кармана кошелек и потряс им, звеня монетами.

— Ста долларов должно хватить за глаза, — сказал он. — Господин Хьюго очень, очень хотел загладить свою вину. По его словам, он купил эти буквы много лет назад в каком-то кабаке и рад заплатить за то, чтобы они вернулись на законное место. Поразительно, как доброжелательны бывают люди, если найти к ним верный подход.

На той стороне улицы раздался лязг. Удалить «Х», по-видимому, господину Помпе не составило особого труда.

Будь вежлив и зови на помощь здоровяка с ломом, подумал Мокриц. Может, все выйдет не так уж и плохо.

Блеклый солнечный свет падал прямо на водруженную наверх букву «О». Собралась внушительная толпа. Жители Анк-Морпорка всегда уделяли повышенное внимание людям на крышах — вдруг повезет и удастся увидеть интересное самоубийство. Когда последнюю букву приколотили на положенное место, послышались оживленные восклицания — ради приличия.

Четыре трупа, подумал Мокриц, глядя на крышу. Интересно, будет ли Стража меня допрашивать. Знают ли обо мне в Страже? Или считают меня мертвым? Хочу ли я разговаривать с полицией? Нет! Черта с два! Единственный способ выпутаться из этой передряги — мчаться вперед и не оглядываться назад. Ох, Витинари, чтоб ему пусто было. Но ещё можно выйти победителем.

Можно заработать.

Был он государственным служащим или не был, в конце концов? А государство берет с людей деньги. Для того оно и существует.

Он же умел находить подход к людям. Он умел убедить любого, что медь — это слегка потускневшее золото, что стекло — это бриллиант, что завтра будут наливать дармовое пиво.

Он их всех обведет вокруг пальца! Он не будет пытаться сбежать, ещё не время! Если голем может купить себе свободу, то и он сможет! Он засучит рукава, будет хлопотать, создавать видимость занятости и направлять все счета прямо Витинари, ведь это государственная служба. Разве патриций сможет возразить?

И если он, Мокриц фон Липвиг, не сумеет нагреть на этом руку, и даже обе, а если повезет, то и другие части тела, то значит, он этого и не заслуживает! А потом, когда все будет идти как по маслу, а деньги — течь рекой… тогда придет пора задуматься об игре по-крупному. За большие деньги можно заручиться поддержкой многих людей с кувалдами.

Рабочие вскарабкались обратно на плоскую крышу. По толпе прокатились редкие одобрительные возгласы тех, кто счел, что развлечение вышло неплохим даже несмотря на то, что никто не свалился.

— Что скажешь, господин Грош?

— Загляденье, сэр, загляденье, — отозвался Грош, когда толпа рассосалась, и они двинулись обратно к Почтамту.

— Значит, все в порядке?

К изумлению Мокрица, Грош похлопал его по руке.

— Не знаю, почему его сиятельство выбрал именно вас, сэр, понятия не имею, — прошептал он. — У вас благие намерения, я же вижу. Но послушайте моего совета, сэр, и уносите отсюда ноги подобру-поздорову.

Мокриц посмотрел в сторону входа. Там стоял господин Помпа. Просто стоял, свесив руки. Угольки в его глазах тускло тлели.

— Не могу, — ответил Мокриц.

— Очень мило с вашей стороны, сэр, но нечего здесь делать человеку, у которого вся жизнь впереди, — сказал Грош. — Стэнли дай его булавки, и ему везде будет хорошо, но вы-то, вы можете далеко пойти.

— На самом деле нет, — ответил Мокриц. — Честное слово. Моё место здесь, господин Грош.

— Да помогут вам боги за такие слова, сэр, помогут вам боги, — сказал Грош. Слезы покатились по его лицу. — Когда-то мы были героями, — сказал он. — Нас обожали. Все нас ценили. Все нас знали. Раньше это было великое место. Раньше мы были почтальонами.

— Эй, господин!

Мокриц обернулся. К нему навстречу бежали трое человек, и Мокриц усилием воли подавил порыв дать деру, особенно когда один из них воскликнул:

— Это он!

Мокриц узнал лавочника, с которым повстречался сегодня утром. За ним кое-как поспевала пожилая пара. Старик с решительным лицом и твердой поступью человека, который ежедневно дает отпор кочанам капусты, остановился в паре сантиметров от Мокрица и прорычал:

— Это ты здесь почтальон, юноша?

— Да, полагаю, речь обо мне, — ответил Мокриц. — Чем могу…

— Ты доставил мне письмо от Эгги! Я Тим Паркер! — прогремел старик. — Кто-то может & скажет, что с этим ты мальца припозднился.

— А, — сказал Мокриц. — Что ж, я…

— & хватило же духу!

— Мне очень жаль, что… — начал Мокриц. От умения ладить с людьми было мало толку в случае с господином Паркером. Он принадлежал к тем непрошибаемым людям, чье умение контролировать собственную громкость находится примерно на одном уровне с пониманием чужого личного пространства.

— Жаль? — кричал он. — Тебе-то чего жаль? Ты ни в чем не виноват, сынок. Тебя тогда ещё & на свете не было. Сам дурак, раз решил, что ей на меня наплевать, верно говорю? Эх, сынок, я был в таком раздрае, что так прямо пошел & вступил… — его раскрасневшееся лицо нахмурилось. — В это самое… где верблюды & шляпы смешные & песок… куда уходят, чтобы забыться…

— Клатчский Иностранный Легион? — подсказал Мокриц.

— Он самый! А потом я вернулся & встретил Сэди, а Эгги встретила своего Фредерика, я женился, она вышла замуж & мы забыли друг о друге напрочь & тут, разрази меня гром, письмо от Эгги! Мы с сыном с ног сбились, пока её нашли! Короче говоря, сынок, женимся мы с ней в субботу! & все благодаря тебе!

Господин Паркер был из тех людей, которые с возрастом превращаются в дубы. Когда он хлопнул Мокрица по спине, тому показалось, что его стукнули табуреткой.

— А Фредерик и Сэди не будут против? — прохрипел Мокриц.

— Это вряд ли! Фредерик помер десять лет тому назад, а Сэди уже пять как покоится на кладбище Мелких богов! — радостно прогремел господин Паркер. — Мы скорбим, конечно, но, как говорит Эгги, все оно так & было суждено & тебя нам послали высшие силы. А я говорю, это какое же нужно мужество, чтобы взять & доставить это письмо после стольких-то лет. Другие бы взяли & выбросили его, мол, велика важность! Ты очень обрадуешь нас с будущей второй госпожой Паркер, если согласишься быть у нас на свадьбе почетным гостем & уж я-то не приму отказа! А ещё в этом году я & возглавляю Гильдию Купцов! Мы, может, & не такие шишки, как Убийцы с Алхимиками, зато нас много & я за тебя замолвлю словечко, уж можешь мне поверить! Мой сын Джордж ещё вернется попозже разослать приглашения, раз уж почта снова работает! Уважь старика, сынок, пожмем друг другу руки…

Он протянул к нему свою огромную ладонь. Привычка оказалась сильнее его, и Мокриц протянул свою. Крепкое пожатие, твердый взгляд…

— Честный ты парень, сынок, — сказал Паркер. — Я никогда не ошибаюсь! — он хлопнул Мокрица по плечу, и у того хрустнуло колено. — Как тебя звать, сынок?

— Фон Липвиг, господин. Мокриц фон Липвиг, — ответил Мокриц. Он начинал переживать, что оглох на одно ухо.

— Фон, говоришь, — протянул Паркер. — Ну так для иностранца ты отлично справляешься & плевать мне, кто меня слышит! Ну все, мне пора. Эгги хочет накупить финтифлюшек!

Женщина приблизилась к Мокрицу, встала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Хорошего человека сразу видно, — сказала она. — Есть у тебя дама сердца?

— Кто? Нет! С чего… нет! — растерялся Мокриц.

— Обязательно будет, — сказала женщина, ласково улыбаясь. — И мы тебе, конечно, очень признательны, но мой тебе совет: делай предложение лично. Мы очень надеемся увидеть тебя в субботу.

Она удалилась вслед за своим вновь приобретенным кавалером, и Мокриц проводил её взглядом.

— Вы доставили письмо? — в ужасе спросил Грош.

— Да, господин Грош. Не специально, просто проходил мимо…

— Вы взяли старое письмо и доставили его? — повторил Грош, как будто сама идея никак не укладывалась у него в голове.

Его голову размазало по стене…

Мокриц сморгнул.

— Доставлять почту наша обязанность, приятель! Это наша работа! Забыл?

— Вы доставили письмо… — прошептал Грош. — Какая дата на нем стояла?

— Не помню я! Лет сорок или больше.

— Какое оно было из себя? В хорошем состоянии? — не унимался Грош.

Мокриц сердито посмотрел на дряхлого почтальона. Вокруг уже собралась небольшая толпа, как и положено в Анк-Морпорке.

— Это было письмо сорокалетней давности в дешевом конверте! — огрызнулся он. — Такое оно и было из себя! Его так и не доставили по адресу, и это перевернуло жизни двух человек. Но я его доставил, и оно принесло этим людям много радости. В чем проблема, господин Грош… да, что такое?

Последнее было обращено к женщине, которая тянула его за рукав.

— Правду говорят, что старую почту заново открывают? — спросила она. — Там работал мой дедушка!

— Поздравляю, — сказал Мокриц.

— Он говорил, что это место проклято! — продолжала женщина, как будто подобная перспектива её очень радовала.

— Неужели? — сказал Мокриц. — Что ж, хорошее проклятие сейчас пришлось бы как нельзя кстати.

— Оно живет в подполе и сводит людей с ума-а-а-а! — продолжала она, до того упиваясь этим словом, что ей никак не хотелось с ним расставаться. — С у-ма-а-а-а!

— Очень интересно, — сказал Мокриц. — Правда, мы на почтовой службе в такое не верим, верно, господин Гро… — Он умолк. Выражение у господина Гроша было в точности как у человека, который в такое верит.

— Ах ты, глупая курица! — закричал Грош. — Кто тебя за язык тянул!

— Господин Грош! — оборвал его Мокриц. — Предлагаю продолжить этот разговор за закрытыми дверями!

Он схватил старика за плечо, чуть ли не на себе пронес его сквозь заинтригованную толпу, втащил за собой в здание и захлопнул дверь.

— С меня хватит! — крикнул он. — Хватит этих таинственных бормотаний и намеков, ясно? Никаких больше тайн. Что здесь творится? Что здесь творилось? Отвечай немедленно, а не то…

Глаза старичка исполнились страха. Я не такой, подумал Мокриц. Так не пойдет. С людьми нужно ладить.

— Отвечай немедленно, старший почтальон Грош! — прикрикнул он.

Старик выпучил глаза.

— Старший почтальон?

— Я ведь почтмейстер в этих краях, — сказал Мокриц. — Значит, могу повышать кого хочу. Так что да, старший. С испытательным сроком, разумеется. Теперь ты мне ответишь или…

— Не обижайте господина Гроша, сэр! — раздался у него за спиной звонкий голос.

Грош заглянул через плечо Мокрица куда-то в полумрак.

— Все в порядке, Стэнли, ничего не происходит, нам же не нужен ещё один эпизод, — и прошептал Мокрицу: — Вы меня лучше тихонько поставьте обратно, сэр…

Мокриц так и сделал, подчеркнуто бережно, и обернулся.

Юноша стоял прямо за ним с остекленевшим взглядом и занесенным над головой чайником. Увесистым чайником.

— Нельзя обижать господина Гроша, сэр, — хрипло повторил он.

Мокриц вытащил из-за лацкана булавку.

— Ну конечно нельзя, Стэнли. Кстати, это, случайно, не подлинный «Глинопёр» средней колкости?

Стэнли выронил чайник, мгновенно потеряв из поля зрения все, кроме дюйма серебристого металла в пальцах Мокрица. Одной рукой он уже лез за увеличительным стеклом.

— Покажите, покажите, — сказал он взвешенным, задумчивым голосом. — Ах да. Ха-ха. Извините, нет. Очень распространенная ошибка. Обратите внимание на отметки на подголовнике, вот здесь. Видите? И сама головка не обвита. Это машинное производство. Скорее всего, братьев Хоппилли. Думаю, ограниченный тираж. Но их эмблемы нет. Возможно, изготовлено талантливым подмастерьем. Особой ценности, увы, не представляет, разве что для коллекционера, специализирующегося строго на изделиях Хоппилли.

— А я пока пойду заварю нам чайку, — сказал Грош и подобрал чайник, катавшийся взад-вперед по полу. — Вы опять-таки молодчина, господин фон Липвиг. Э… старший почтальон Грош, верно?

— Стэнли, ты тоже ступай со старшим — да, на испытательном сроке — почтальоном Грошем, — сказал Мокриц добродушно, насколько хватило сил. Он посмотрел наверх и строго добавил: — Мне нужно кое-что обсудить с господином Помпой.

Стэнли обернулся и прямо позади себя увидел голема. Удивительно, до чего бесшумно могут передвигаться эти создания. Он тенью пересек комнату и теперь неподвижно стоял с занесенным, как божья кара, кулаком.

— О, господин Помпа, а я и не заметил, что ты тут стоишь, — беззаботно сказал Стэнли. — А почему у тебя рука задрана?

Юношу озарило красным светом из дырок на лице голема.

— Я… Хотел Задать Почтмейстеру Вопрос? — предположил он неуверенно.

— О, конечно, — ответил Стэнли как ни в чем не бывало, словно это не он минуту назад собирался размозжить Мокрицу череп. — Вам вернуть булавку, господин фон Липвиг? — спросил он, но Мокриц отрицательно отмахнулся. — Тогда я её выставлю на благотворительном булавочном аукционе в следующем месяце.

Когда дверь за ним закрылась, Мокриц поднял глаза на бесстрастное лицо голема.

— Ты его обманул. Тебе разрешено лгать, господин Помпа? — спросил он. — Руку уже можно опустить.

— Да, Я Прошел Инструктаж По Применению Невинной Лжи.

— Ты был готов проломить ему череп! — воскликнул Мокриц.

— Я Постарался Бы, Чтобы До Этого Не Дошло, — пророкотал голем. — Однако Нельзя Допустить, Чтобы Тебе Был Нанесен Нецелесообразный Вред. Это Был Тяжелый Чайник.

— Так же нельзя, бестолочь! — сказал Мокриц, но про себя отметил слово «нецелесообразность».

— Мне Нужно Было Подождать, Пока Он Не Убьет Тебя? — спросил голем. — Это Была Бы Не Его Вина. У Него С Головой Не Все В Порядке.

— И стало бы совсем не в порядке, если бы ты её раскроил. Видишь же, я во всем разобрался.

— Да, — сказал Помпа. — У Тебя Талант. Жаль, Что Ты Не Используешь Его Во Благо.

— Ты вообще понимаешь, что я тебе пытаюсь втолковать? — закричал Мокриц. — Нельзя вот так запросто взять и убить человека!

— Почему? Ты Же Можешь, — голем опустил руку.

— Что? — окрысился Мокриц. — Что за бред! Кто тебе такое сказал?

— Я Сам Разобрался. Ты Убил Две Целых Триста Тридцать Восемь Тысячных Человека, — спокойно ответил Помпа.

— Я в жизни и пальцем никого не тронул, Помпа. Согласен, я… все то, что ты и так обо мне знаешь, но я не убийца! Я даже оружием никому не угрожал!

— Это Так. Но Ты Мошенничал, Присваивал, Выманивал И Крал У Всех Без Разбора, Господин Вон Липвиг. Ты Разрушал Чужие Жизни И Разваливал Предприятия. Когда Банки Прогорают, Денег Недосчитываются Не Банкиры. Твои Действия Отнимали Деньги У Тех, Кто И Так Был Беден. Своими Действиями Ты Приблизил Множество Смертей. Ты О Них Не Знаешь. Они Не Истекали Кровью У Тебя На Руках. Но Ты Вырвал Хлеб У Них Изо Рта И Сорвал Одежду С Их Плеч. Из Азарта, Господин Вон Липвиг. Из Азарта. Получая Удовольствие От Процесса.

У Мокрица отвисла челюсть. Он закрыл рот. Снова открыл. Снова закрыл. Достойный ответ не идёт на ум, когда больше всего нужно.

— Ты просто говорящий цветочный горшок, Помпа Девятнадцать, — рассердился Мокриц. — Откуда ты этого набрался?

— Я Читал Документы По Твоим Несметным Преступлениям, Господин Вон Липвиг. На Водокачке Учишься Ценить Рациональное Мышление. Ты Отнимал Чужое, Потому Что Ты Был Умнее, А Они Глупее.

— В большинстве случаев, на секундочку, они были уверены, что сами дурят меня!

— Ты Заманивал Их В Ловушку, Господин Вон Липвиг, — сказал Помпа.

Мокриц собрался было многозначительно ткнуть голема пальцем, но в самый последний момент одумался — так и палец недолго сломать.

— А как насчет того, что сейчас я за все это расплачиваюсь? — сказал он. — Меня чуть не повесили, черт побери!

— Да. Но Даже Сейчас Ты Подумываешь О Побеге Или О Том, Как Бы Извлечь Выгоду Из Сложившейся Ситуации. Как Говорится, Горбатого Не Отмоешь Добела.

— Но тебе все равно положено исполнять мои приказы, так? — вспылил Мокриц.

— Да.

— Так отвинти себе башку к черту!

Но мгновение огонек в глазах Помпы дрогнул. Потом голем открыл рот и заговорил голосом лорда Витинари.

— Ох, фон Липвиг. Сколько раз ни повторяй, ты все пропускаешь мимо ушей. Господину Помпе нельзя приказать самоуничтожиться. Я надеялся, хотя бы это до тебя дошло. Ещё один подобный приказ, и против тебя будут приняты меры.

Голем снова моргнул.

— Как ты это… — начал Мокриц.

— Я Могу В Точности Воспроизвести Любое Официальное Распоряжение, — сказал голем своим обычным гремящим голосом. — Полагаю, Лорд Витинари Предусмотрел Такую Линию Поведения И Оставил Это Сообщение, Чтобы…

— Я имел в виду голос!

— В Точности Воспроизвести, Господин Вон Липвиг, — ответил Помпа. — Я Могу Разговаривать Любым Человечьим Голосом.

— Правда? Как мило.

Мокриц уставился на господина Помпу. В его лице напрочь отсутствовала мимика. Было некое подобие носа — глиняный бугорок, и все. Когда он говорил, рот у него открывался и закрывался, и одним только богам известно, как обожженная глина могла шевелиться — им-то как раз, наверное, и было это известно. Глаза никогда не закрывались, только меняли яркость.

— Ты что, читаешь мои мысли? — спросил Мокриц.

— Нет, Я Анализирую Твое Предыдущее Поведение И Делаю Выводы.

— Значит… — Мокриц опять не мог найти слов. Он заглянул в пустое лицо голема, на котором тем не менее каким-то образом читалось неодобрение. Он привык к выражениям бешенства, возмущения и ненависти. Это было частью его профессии. Но что такое голем? Просто… комок земли. Поджаренной земли. Когда люди смотрят на тебя так, словно ты хуже грязи на их подметках, — это одно, но было на удивление неприятно, когда на тебя так смотрела сама грязь.

— …не надо, — неловко заключил Мокриц. — Иди и… работай! Давай! Иди! За этим ты здесь. За этим ты нужен.

Клик-башню 181 называли ещё счастливой башней. Она была расположена недалеко от городка Бонк, куда можно было отправиться в выходной день, принять горячую ванну и выспаться в мягкой постели, но поскольку это место находилось в Убервальде, транспорта здесь проезжало мало, а ещё — важный момент — башня располагалась высоко-высоко в горах, куда начальству было лень добираться. В старые добрые дни прошлого года, когда Мертвый Час наступал каждый вечер, башня была особенно везучей, потому что у семафорщиков по восходящей и нисходящей линии перерыв был в одно и то же время, а значит, у них была лишняя пара рук для техобслуживания. Сейчас башня 181, как и остальные башни, проводила техобслуживание или без отрыва от производства, или никак, но все по привычке продолжали считать, что людям работалось на ней хорошо.

В широком смысле «людям». Внизу на равнинах бытовала расхожая шутка, что на 181-й работают одни вампиры и вервольфы. На самом деле, как и многие другие башни, её зачастую обслуживали дети.

Все знают, как это бывает. Ну, новое руководство, наверное, не знало, но даже если бы выяснило, то ничего не стало бы предпринимать — разве что старательно позабыло бы о том, что узнало. Детям не нужно платить.

Молодые — преимущественно — операторы клик-башен вкалывали как каторжные в любую погоду за мизерную плату. Это были одиночки, неисправимые романтики, беглецы от правосудия, которое о них забыло, или от всего мира. Все они отличались определенным организованным безумием. Они говорили, что перестук клик-башен проникает в голову, и твои мысли начинают идти с ним в такт, и вскоре достаточно будет прислушаться к щелчкам заслонок, чтобы понять, о чем говорится в сообщении. У себя в башнях эти люди пили горячий чай из странных жестяных кружек с широким донышком, чтобы они не опрокидывались, когда в башню врезалась очередная чайка. По выходным они пили алкоголь из любых емкостей. И несли какую-то им одним понятную чушь, про ослов и недослов, про верхнюю частоту и пространственные пакеты, про барабаны и баранки, про 181-ю (что было хорошо), стаи (что было плохо), и полное застаивание (вообще ничего хорошего), и стоп-коды, и хап-коды, и жаккарды…

И они любили детей — ведь дети напоминали им о тех, кого они где-то оставили или которых у них никогда не будет, — а дети любили башни. Они приходили и оставались, помогали по хозяйству и между делом обучались семафорному ремеслу, просто наблюдая за операторами. Дети попадались неглупые, словно по волшебству они осваивали пульт управления и другие механизмы, зрение у них, как правило, было отличное, и почти все они, по сути дела, сбегали таким образом из дома, никуда не убегая на самом деле.

Потому что на самом верху башни казалось, что можно увидеть даже край света. В ясную погоду было видно как минимум несколько других клик-башен. И можно было притвориться, что ты тоже можешь понимать текст сообщений лишь по перестуку заслонок, в то время как из-под твоих пальцев выскакивают названия дальних стран, которые ты никогда не увидишь, но башня как будто связывает тебя с ними…

Работники башни 181 звали её Принцессой, хотя на самом деле её имя было Алиса. Ей было тринадцать, она могла оставаться на линии по нескольку часов кряду без посторонней помощи, и в будущем её ждала прекрасная карьера… но она навсегда запомнила разговор, который произошел в тот день, потому что он показался ей странным.

Не все сигналы были посланиями. Иногда так передавались указания на башню. Временами, пока ты дергал за рычаги, стараясь не пропустить далекий сигнал, они меняли ход событий в твоей собственной башне. Принцесса все про это знала. Многое из того, что передавалось по Магистрали, называлось верхней частотой. Так пересылались инструкции для башен, рапорты, сообщения о сообщениях, даже переговоры между операторами, хотя сейчас такое было строго-настрого запрещено. Все это зашифровывалось кодами. Большой редкостью было передавать что-то по верхней частоте напрямую. Но сейчас…

— Вот опять, — сказала она. — Наверное, какая-то ошибка. Ни индекса, ни адреса. Передают по верхней частоте, но без кодировки.

С другой стороны башни, лицом в противоположную сторону, поскольку он работал на восходящей линии, сидел Роджер. Ему было семнадцать, и он уже учился на мастера семафорного дела.

Не прекращая двигать руками, он спросил:

— Что ты сказала?

— Сначала было ГНУ, и я знаю, что это код, а потом только имя. Джон Ласска. Может, это…

— Ты передала дальше? — спросил Дедушка. Дедушка сидел на корточках в углу их тесной каморки посередине башни и чинил поломанный корпус заслонки. Дедушка был мастером-семафорщиком, он везде бывал и все знал. И все звали его Дедушкой. Ему было двадцать шесть. Когда Принцесса работала на линии, он всегда возился с чем-то в башне, хотя на другой линии всегда сидел оператор. Она только намного позже поняла почему.

— Да, потому что это был Г-код, — ответила Принцесса.

— Тогда все правильно. Работай дальше.

— Да, но я уже передавала это имя. Несколько раз. И по восходящей, и по нисходящей. Только имя, и больше ничего!

Её не покидало чувство, что что-то здесь было не так, но она продолжила:

— Я знаю, «У» значит, что сообщение нужно отправить обратно с конца линии, а «Н» — значит, не зарегистрировано, — Принцесса просто выпендривалась, но не зря же она столько часов потратила на чтение шифровальной книги. — Получается, это просто имя, которое без конца передается туда-сюда? Какая-то бессмыслица!

Что-то явно было не так. Роджер не отрывался от работы, но смотрел перед собой с лицом, мрачнее тучи.

Тогда Дедушка сказал:

— Умница, Принцесса. Только выбрось это из головы.

— Ха! — отозвался Роджер.

— Прошу прощения, если я сказала что-то не то, — робко сказала девочка. — Просто это странно. Кто такой этот Джон Ласска?

— Он… упал с башни, — ответил Дедушка.

— Ха! — сказал Роджер, продолжая дергать рычаги с невесть откуда взявшейся ненавистью.

— Он умер? — спросила Принцесса.

— Некоторые говорят, что… — начал Роджер.

— Роджер! — оборвал его Дедушка. Прозвучало как предупреждение.

— А я знаю про «отправку домой», — сказала Принцесса. — И знаю, что души погибших семафорщиков остаются на Магистрали.

— Кто тебе рассказал? — спросил Дедушка.

Принцесса была достаточно смышленой, чтобы понимать, что кое-кому не поздоровится, если она начнет вдаваться в подробности.

— Слышала, — беззаботно ответила она.

— Тебя просто решили напугать, — сказал Дедушка, глядя на краснеющие уши Роджера.

Но Принцесса не видела в этом ничего страшного. Если уж ты мертв, то намного лучше летать между башнями, чем лежать под землей. Но она была достаточно смышленой и для того, чтобы знать, когда закрыть тему.

После долгой паузы, нарушаемой лишь скрипом новых створок на заслонках, заговорил Дедушка. Как будто что-то не давало ему покоя.

— Мы продолжаем передавать это имя по верхней частоте, — произнес он, и Принцессе показалось, что ветер в решетке заслонок над её головой завыл с особенной безнадегой, а нескончаемое щелканье стало ещё более отчаянным. — Он бы ни за что не захотел возвращаться домой. Он был настоящим семафорщиком. Его имя в этих сигналах, в ветре, в арматуре и в заслонках. Разве ты никогда не слышала, что человек жив, пока не забыто его имя?

Глава 5

^{В которой Стэнли познает прелесть узелков — Генеалогические страхи господина Гроша — Слыпень заволновался — Хват Позолот, общественный деятель — Лестница писем — Лавина — Господин фон Липвиг слышит — Околпаченный — Тропой почтальона — Фуражка.}

ПРОПАВШИЕ НА ПОЧТЕ

Стэнли начищал булавки. Делал он это с блаженной сосредоточенностью человека, заснувшего с открытыми глазами.

Коллекция блестела на полосках коричневой бумаги и в свертках черного фетра, как панорама вселенной истинного булавочника. Рядом с ним стояло настольное увеличительное стекло, а у ног лежал узелок с разномастными булавками, приобретенный им на прошлой неделе у вышедшей на покой швеи.

Он не торопился открывать узелок и все откладывал момент — хотел растянуть удовольствие. Вряд ли там будет что-то дельное — ну, может, и попадется среди скучной меди или приплюснутая головка, или случайный дефект, но самая прелесть заключалась как раз в том, что никогда не знаешь наверняка. Вот чем были хороши узелки. Никогда не знаешь наверняка. Неколлекционеры относятся к булавкам с душераздирающим безразличием, обращаясь с ними так, будто это обычные острые металлические палочки для прикрепления одних штук к другим. Не раз восхитительные бесценные булавки попадались именно в узелках с медяшками.

А теперь стараниями замечательного господина фон Липвига у него был «Петушок» № 3 экстра, с широкой головкой. Мир искрился, как булавки, аккуратно торчащие из разложенного перед ним фетра. И пусть от Стэнли попахивало сыром, и грибок стопы подбирался аж к колену, но в эту минуту он парил в сверкающих небесах на игольчатых крылышках.

Грош стоял у плиты и грыз ногти, бормоча себе под нос. Стэнли не прислушивался, потому что о булавках речи не шло.

— …назначен, так? И боги с ним, с Орденом! Он и сам может меня повысить! Значитца, мне полагается ещё одна золотая пуговица на манжет и прибавка, так? Никто никогда не называл меня старшим почтальоном! И ведь он доставил письмо. Взял в руки, прочитал адрес и доставил, вот так вот запросто. Может, в нем и впрямь течет почтальонская кровь. И железные буквы он вернул! Они снова все на месте, а? Вот тебе и знак. Поди ж ты, слова он может читать, которых нет! — Грош сплюнул кусочек ногтя и нахмурился. — Но… тогда он захочет узнать о Полном Пи. Да-да. А это как болячку расчесать. Скверно может кончиться. Ой как скверно. Да вот… эх, как он это нам буквы-то вернул, красота! Может, правду говорят, и однажды у нас снова будет настоящий почтмейстер, совсем как раньше. «И пройдет он по Брошенным Роликовым Конькам подошвами своими, и узрят все, как Псы Мирские поломают об него зубы свои». И он показал нам знак, так ведь? Ну и подумаешь, что знак был в окне парикмахерской для богатеньких дамочек, но знак же, тут не поспоришь. И если бы это было так уж прям очевидно, кто угодно мог бы его показать, — очередной огрызок ногтя упал на раскаленную плиту и зашипел. — Да и годы идут, куда деваться. Только вот испытательный срок… нехорошо это, нехорошо. Вот что, если я завтра возьму и склею тапочки, а? Предстану перед своими праотцами, а они и спросят: «Ты ли старший почтовый инспектор Грош?» — я отвечу: нет, а они спросят: «Ты ли в таком случае почтовый инспектор Грош?» — я отвечу: не совсем, а они спросят: «Ты ли хотя бы старший почтальон Грош?» — а я отвечу: технически нет, а они ответят: «Летать-копать, Толливер, не хочешь ли ты сказать, что так и не дослужился выше младшего почтальона? Да что ты за Грош после этого?» — и я покраснею и по уши погрязну в бесчестье. Кому какое дело, что я долгие годы всем здесь заведовал. Нет, у тебя должна быть золотая пуговица!

Он уставился на огонь, и улыбка попыталась пробиться из-под его всклокоченной бороды.

— Пусть попробует пройти Тропой, — сказал он. — Если он пройдет Тропой, ему уже никто не посмеет возразить. И тогда я ему все расскажу! И все станет хорошо! А если он не дойдет до конца, ну так значит, почтмейстера бы из него все равно не вышло. Стэнли? Стэнли!

Стэнли встрепенулся от своих булавочных грез.

— Да, господин Грош?

— Есть у меня для тебя парочка дел, сынок.

А если почтмейстера из него все равно не выйдет, со скрипом добавил Грош мысленно, так и помереть мне младшим почтальоном.

Было непросто постучать в дверь и вместе с тем не издать ни звука, и после второй попытки Криспин Слыпень сдался и воспользовался дверным молоточком.

Стук эхом пронесся по пустынной улице, но никто не выглянул из окон. На этой улице никто бы не подошел к окну, даже если бы совершалось смертоубийство. В районах победнее люди хоть вышли бы поглазеть — а то и поучаствовать.

Дверь распахнулась.

— Добрый вечер, гофподин…

Слыпень оттолкнул сгорбленного человечка и шагнул в тёмный коридор, нервным жестом приказывая слуге закрыть дверь.

— Закрывай, закрывай, чего ты ждешь! За мной мог быть хвост… боги правые, ты что, Игорь? Позолот может позволить себе Игоря?

— А как же, гофподин! — Игорь выглянул на улицу, где недавно стемнело. — Вфе чифто, гофподин.

— Закрой же ты наконец дверь! — простонал Слыпень. — Мне нужно увидеться с господином Позолотом!

— Хозяин фейчаф как раз проводийт очередной домашний аффамблей, гофподин, — сказал Игорь. — Я узнавайт, можно ли его отвлекайт.

— Что, все здесь? Мне не… что такое «аффамблей»?

— Званый ужин, гофподин, — ответил Игорь, принюхиваясь. От гостя разило спиртным.

— Ассамблея?

— Он фамый, гофподин, — безучастно кивнул Игорь. — Можешь давайт мне свой ифключительно примечательный длинный плащ ф капюшоном, гофподин. Прошу, фтупайт за мной в безгофтиную комнату, гофподин…

Внезапно Слыпень очутился один в большой зале, полной теней, горящих свечей и вперившихся в него глаз, и двери за ним закрылись.

Глаза были изображены на портретах в больших пыльных рамах, которые плотными рядами были развешаны по стенам. Ходили слухи, что Позолот выложил за это немало денег — и речь шла не только о картинах. Поговаривали, что он купил полные права на покойников, изменил односторонним порядком их имена и так в два счета обеспечил себе блестящую родословную. Даже Слыпня этот факт немного смущал. Все врут о своих предках, в этом нет ничего особенного. А вот покупать их казалось ему сомнительным, но в этой темной изысканной оригинальности определенно чувствовался почерк Позолота.

Самые разные слухи о Хвате Позолоте поползли сразу же, как только он попал в поле зрения общества, и все стали задаваться вопросом: «Кто такой Хват Позолот? И что это за имя такое — Хват?» Вечера он закатывал знатные, с этим не поспоришь. О них ходили легенды. (Правду говорят, что подавали рубленую печень — ты там был? А в тот раз, когда он пригласил тролля-стриптизера и трое гостей выпрыгнули из окна, — ты там был? Рассказывают ещё про вазу с конфетами — ты там был? Ты это видел? Это правда? Ты там был?) Судя по всему, половина Анк-Морпорка лавировала между столом и буфетом, бальным залом и игорными столами, и за каждым гостем по пятам бесшумно следовал услужливый официант с заставленным напитками подносом. Одни говорили, что Хват владел личным золотым рудником, иные уверяли, что он был пиратом. А на пирата он точно походил: длинные черные кудри, остроконечная бородка и повязка на глазу. У него вроде даже попугай был. Эта версия по крайней мере объясняла его бездонное состояние и тот факт, что никто, абсолютно никто ничегошеньки не знал о его жизни до появления в городе. Шутили, что он продал свое прошлое точно так же, как купил себе новое.

Слыпень доподлинно знал, что в бизнесе Хват не брезговал пиратскими методами. Некоторые его…

— Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов!

Убедившись, что сердечного приступа, к которому он был готов весь день, с ним пока не приключилось, Слыпень пересек комнату — пошатываясь, как и положено человеку, пропустившему пару стаканов, чтобы укрепить расшатавшиеся нервы, — и, сдернув темно-красное покрывало, обнаружил под ним клетку с попугаем. Там оказался самый настоящий какаду, который энергично раскачивался вверх-вниз на жердочке.

— Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов!

Слыпень усмехнулся.

— Вижу, ты познакомился с Альфонсом, — произнес Хват Позолот. — Чем обязан такому неожиданному удовольствию, Криспин?

Обитая бархатом дверь за ним мягко захлопнулась, заглушая музыку в отдалении.

Слыпень повернулся, и краткую вспышку радости в тот же миг поглотил мучительный страх. Позолот, не вынимая руки из кармана домашней куртки, вопросительно посмотрел на него.

— За мной следят, Хват! — выпалил Слыпень. — Витинари приставил ко мне…

— Криспин, прошу, присядь. Тебе сейчас не повредит хорошая порция бренди, — он поморщил нос. — Или лучше сказать, ещё одна хорошая порция бренди?

— Я бы не отказался! Да, сделал пару глотков, нужно же было как-то прийти в себя! Ну и денек у меня был! — Слыпень плюхнулся в кожаное кресло. — Ты знаешь, что у банка почти весь день дежурил стражник?

— Сержант? Толстяк? — спросил Позолот, протягивая ему стакан.

— Толстяк, да, звания не заметил, — Слыпень шмыгнул носом. — Мне никогда не доводилось иметь дела со Стражей.

— Зато мне доводилось, — сказал Позолот и поморщился, глядя, как Слыпень варварски хлещет хорошее бренди. — Сержант Колон ошивается возле важных зданий не потому, что их могут украсть, а просто потому что хочет спокойно выкурить сигаретку на свежем воздухе. Он придурок, его нечего бояться.

— Да, но утром к этому старому дурню Сырборо приходили из налоговой инспекции…

— Разве это большая редкость? Я налью тебе ещё.

— Нет, они приходят пару раз в месяц, — признал Слыпень, протягивая пустой стакан. — Но…

— Значит, ничего страшного, — успокоил Позолот. — Ты шарахаешься от каждой тени, мой дорогой Криспин.

— Витинари шпионит за мной! — взорвался Слыпень. — Сегодня вечером за моим домом следил человек в черном! Я услышал шум, выглянул наружу и увидел его: он стоял в углу сада!

— Вор?

— Нет, мы с Гильдией в полном расчете. А днем кто-то проник ко мне домой, я в этом уверен! В моем кабинете вещи были не на своих местах! Хват, мне не по себе! Это ведь я нахожусь под ударом! Если реви…

— Не будет никакой ревизии, Криспин, — голос Позолота был слаще меда.

— Да, но я никак не могу дорваться до документов, пока не выйдет на пенсию Сырборо. А у Витинири под рукой полно этих мелких, как их там… клерков, которые вообще ничем не занимаются, только роются в бумажках! Они обо всем догадаются, точно говорю! Мы купили Магистраль на её собственные деньги!

Позолот похлопал его по плечу.

— Успокойся, Криспин. Все будет в порядке. Твои представления о деньгах слишком устарели. Деньги — это не предмет, это даже не процесс. Это своего рода коллективное сновидение. Нам снится, что обычный металлический кругляшок стоит столько же, сколько и плотный обед. Стоит очнуться от этого сна, и деньги польются рекой.

Голос гипнотизировал его, но паника не давала Слыпню забыться. На лбу у него выступила испарина.

— Рекой, в которую Сдушкомс будет мочиться! — огрызнулся он в отчаянье, злобно сверкая глазками. — Помнишь эти башни в противосолнечной стороне от Ланкра, от которых столько хлопот было пару месяцев назад? Когда нам ск-зали, что во всем виноваты залетавшие в башни ведьмы? Ха! Эт-только в первый раз была ведьма! А п-том Сдушкомс подкупил пару новичков на башне, чтобы один сообщил о поломке, а второй тем временем со всех ног дернул к следующей башне и послал ему цифры с биржи в Орлее на ц-лых два часа раньше, чем они стали изв-стны остальным. Вот как он загоняет в сети сушеных креветок. И сушеных килек, и сушеных тертых кальмаров. Он не в п-рвый раз этим промышляет, м-жду прочим! Он свое дело знает!

Позолот поглядел на Слыпня, прикидывая, не лучше ли прикончить его прямо сейчас. Витинари был умен. Иначе он не был бы правителем этого закисающего в собственном хаосе города. Если ты заметил его шпиона, значит, Витинари имено этого и хотел. Хочешь узнать, наблюдает за тобой патриций или нет, просто обернись — и если никого не увидишь, считай, ты под колпаком.

И вдобавок этот проклятый Сдушкомс… некоторые люди не хотят видеть дальше собственного носа. Они… мелковаты для этого.

Использовать клик-башни подобным образом было глупо, но позволить такой шестерке, как Слыпень, пронюхать об этом, было непростительно. Глупо. Глупые мелкие людишки с королевским самомнением, мошенничают себе по мелочи, улыбаются тем, кого обкрадывают, и не понимают о деньгах самого главного.

Черт дернул этого тупого борова Слыпня притащиться сюда. Это немного осложняло ситуацию. Дверь была звуконепроницаемой, ковер легко можно было перестелить, а Игори всегда славились своей надежностью, но почти наверняка кто-то незримый видел, как вошел сюда человек, а стало быть, благоразумнее будет сделать так, чтобы человек отсюда вышел.

— Х-роший ты ч-ловек, Хват Позолот, — проикал Слыпень, неуверенно помахивая полупустым стаканом. Он поставил его на маленький столик с присущей перебравшим людям преувеличенной бережностью, но поскольку из трех изображений столика, скользящих взад-вперед у него перед глазами, он выбрал неверное, стакан шмякнулся на пол. — Пр-шу пр-щения, — заплетающимся языком проговорил он. — Х-роший ты чел-к, такшт отдам я это тебе. Дома хр-нить оп-сно, п-тому что за мной шпионят агенты Витиринанирари. Сжечь тож не м-гу, там все запис-но. Каждая… сделка. Оч важно. Я никому больше не доверяю, все меня ненавидят. Позаботься об этом, лады?

Он извлек потрепанную красную книжицу и трясущейся рукой протянул её Позолоту. Тот взял её и раскрыл. Пробежал взглядом содержимое.

— Ты все это записывал, Криспин? — спросил он. — Зачем?

Криспин посмотрел на него с возмущением.

— Все должно быть перед глазами, Хват, — ответил он. — Нельзя зам-сти следы, если не знаешь, где насл-дил. А так… можно все в-рнуть на место, как будто нич-о и не было, — он хотел было постучать пальцем по кончику носа, но промахнулся.

— Я не спущу с этой штуки глаз, Криспин, — сказал Позолот. — Ты правильно сделал, что принес её мне.

— Эт оч много для меня значит, Хват, — сказал Криспин, переходя на стадию пьяной сентиментальности. — Ты относишься ко мне со всей всерьезностью, не то что Сдушкомс и ост-льные. Я рискую, а они обращаются ко мне, как к грязи. То есть как с грязью. Ужжжасно хороший ты мужжжик. Даж странно, что у тебя есть Игорь, ты ведь такой хороший мужжжик, а Игори… — Он зычно срыгнул. — Говорят, Игори служат только у психов. Ну, у пооолностью поехавших, у всяких там вампиров и вообще. Не в обиду твоему сказано, он у тебя нормальный парень, ха-ха, несколько нормальных парней…

Хват Позолот мягко поднял его на ноги.

— Криспин, ты пьян, — сказал он. — И болтлив. Сейчас я позову Игоря…

— Йа, гофподин? — поинтересовался Игорь за его спиной. Мало кто мог позволить себе такую обслугу.

— …и он отвезет тебя домой в моей карете. Игорь, передай его в целости и сохранности с рук на руки его лакею. Ах да, а потом не мог бы ты разыскать моего коллегу господина Грайля? Передай ему, что у меня есть для него поручение. Доброй ночи, Криспин, — Хват потрепал его по пухлой щеке. — И не волнуйся ни о чем. Завтра утром все эти мелкие тревоги попросту… исчезнут. Обещаю.

— Ужжжасно хороший мужжжик, — радостно пробубнил Слыпень. — Для иностранца…

Игорь отвез Криспина домой. За время пути тот успел достичь стадии беззаботного опьянения и вовсю горланил куплеты, которые насмешили бы разве что игроков в регби и детей младше одиннадцати, чем перебудил всех соседей — ещё и потому, что в который раз заводил по кругу куплет про верблюда.

Потом Игорь вернулся домой, распряг карету, отвел лошадь на конюшню и направился к небольшой голубятне за домом. Голуби там были большие и жирные, не то что полудохлая падаль с городских крыш. Он выбрал одну упитанную птицу, проворно нацепил ей на лапку серебряное кольцо с посланием и подбросил её в ночное небо.

По голубиным меркам анк-морпоркские голуби были отнюдь не глупы. Глупость в этом городе сокращала продолжительность жизни. Так что голубь вскоре должен был отыскать крышу господина Грайля. Единственное, что раздражало Игоря, — ему никогда не возвращали его голубей.

Старые конверты разлетались во все стороны, когда Мокриц сердито шёл, но чаще — сердито пробирался по заброшенным помещениям Почтамта. Ему хотелось крушить стены. Он был в ловушке. В ловушке. А ведь он так старался… может, это место действительно было проклято. И имя этому проклятью было Грош…

Мокриц открыл дверь и очутился в просторном каретном дворе, который подковой огибал здание Почтамта, был до сих пор в рабочем состоянии. Грош объяснил, что, когда почтовая служба потерпела крах, транспорт уцелел. Он пользовался спросом, был хорошо налажен, и к тому же в конюшнях были десятки лошадей. А лошадей не запихнешь под половицу и на чердак не свалишь. Их нужно кормить. С горем пополам эти обязанности взяли на себя сами возницы и теперь занимались пассажирским извозом.

Мокриц смотрел, как полная карета выкатывалась со двора, когда краем глаза заметил наверху какое-то движение.

К клик-башням быстро привыкаешь. Иногда складывалось ощущение, что на каждой крыше торчит по штуке. Чаще всего это были новомодные заслонки, введенные «Гранд Магистралью», но ручные и даже флажковые семафоры старого образца все ещё были в ходу. Они, однако, работали медленно и только в пределах видимости, так что частокол новых башен постепенно их вытеснял. Если вам нужно было что-то посерьезнее, вы могли обратиться в одну из маленьких компаний и арендовать там персональную башенку с постоянной горгульей, которая следила за входящими сообщениями и перенаправляла их на другие башни, а если в деньгах не было недостатка, то и со специально обученным оператором. Любой каприз за ваши деньги. Мокриц не разбирался в технике и не интересовался ею, но если он правильно понимал, обдирали клиента при этом как липку, точнее, как целую рощу.

Но эти мысли вращались сейчас у него в голове вокруг другой, главной мысли, как планеты вращаются по орбите вокруг солнца: Откуда у нас семафорная башня?

На крыше точно была башня. Он видел её и слышал вдалеке щелканье заслонок. И Мокриц готов был биться об заклад, что видел чью-то голову, но та тут же скрылась из вида.

Зачем нам нужна здесь башня и кто её использует?

Мокриц опрометью побежал внутрь. Он нигде не видел лестниц, ведущих на крышу, но нельзя было знать наверняка, что скрывалось за толщей писем в конце заваленного коридора…

Он протиснулся по узкому проходу, заставленному мешками писем, и очутился в помещении, откуда выходили на задний двор большие двойные двери на засове. Там была лестница, и она вела наверх. Небольшие противопожарные лампы разливали в темноте лужицы света. Почтамт как он есть, подумал Мокриц: в Уставе сказано, что лестницы должны быть освещены, и они освещены, даже если по ним никто не ходит уже десятки лет — кроме Стэнли, который зажигает лампы.

Ещё здесь был заброшенный грузовой подъемник той опасной конструкции, которая работала за счет перекачивания воды из огромного ливневого колодца на крыше, но Мокриц понятия не имел, как его запустить, да и в любом случае, он едва ли осмелился бы им воспользоваться. Грош говорил, что подъемник сломан.

У подножия лестницы он увидел смазанный, но ещё различимый меловой контур. Руки и ноги были не в самых удобных положениях.

Мокриц сглотнул и ухватился за перила.

Он пошел наверх.

Дверь на второй этаж открылась без труда: она распахнулась едва он коснулся дверной ручки, и на лестничную площадку, подобно приливной волне, хлынул поток накопившейся почты. Мокриц пошатнулся и застонал, а письма скользили вокруг него волна за волной и ссыпались вниз по ступеням.

На одеревеневших ногах он поднялся на следующий этаж и обнаружил там ещё одну тускло освещенную дверь, но на этот раз отошел в сторонку прежде, чем открыть её. Поток все равно с силой ударил его по ногам, а шум мертвых писем звучал хриплым шепотом, пока они утекали вниз в темноту. Очень похоже на летучих мышей. Здание было переполнено мертвыми письмами, перешептывающимися друг с другом во мраке, в то самое время, как человек падал вниз, навстречу своей смерти…

Ещё немного в таком темпе — и он кончит, как Грош, безумным как поварешка. Но в этом здании было что-то ещё. Где-то здесь должна быть дверь…

Его голову размазало по стене…

Знаешь что, сказал Мокриц своему воображению, будешь и дальше продолжать в таком духе, я вообще тебя выключу.

Но оно предательски продолжало работать. Никогда, никогда в жизни он и пальцем никого не тронул. Он предпочитал делать ноги, а не пускать в ход кулаки. А убийство… убийство — это величина абсолютная. Нельзя совершить 0,021 часть убийства. Но нет, Помпа считал, что степень убийства можно отмерить линейкой. Допустим, где-то там, позади, и оставались люди, которым его преступления доставляли определенные… неудобства, но… как же тогда банкиры, землевладельцы и даже бармены? «Вот твой двойной виски, господин, — я только что убил тебя на 0,0003 части». Всё, что делали все, рано или поздно сказывалось на всех.

И вообще, многие его преступления и преступлениями-то считать нельзя. Взять хотя бы фокус с кольцом. Мокриц никогда не говорил, что кольцо было с бриллиантом. Было даже печально наблюдать за тем, как быстро честные граждане проникались идеей воспользоваться непросвещенностью бедного путника. Так недолго и разочароваться в человечестве — если бы он изначально был им очарован. И потом…

Третий этаж исторг ещё одну лавину писем, но даже когда она стихла, бумажная пломба все так же плотно затыкала собой коридор. Мокриц подошел поближе, и несколько конвертов выпали, угрожая очередным обвалом.

Он уже начинал подумывать об отступлении, вот только лестницу сейчас устилали расползающиеся конверты, а он был не в настроении осваивать горнобумажные спуски.

Но пятый этаж точно должен быть чист, верно? Как бы иначе Бакенбард добрался до лестницы, где у него была назначена встреча с вечностью? И да, на площадке четвертого этажа до сих пор валялся клочок черно-желтой веревки, прямо на ворохе конвертов. Стража побывала там. И все равно Мокриц открыл дверь с той же осторожностью, с какой до него наверняка открывал её стражник.

Упала пара-тройка конвертов, но основной обвал произошел ещё тогда. Уже в нескольких шагах от него начиналась до боли знакомая стена из писем, утрамбованных плотно, как горная порода. Стража побывала и здесь. Кто-то пытался пробиться сквозь толщу конвертов, и там осталась пробоина. Этот кто-то просунул в затор руку по самое плечо, как и Мокриц сейчас, и точно так же его пальцы нащупали там только намертво утрамбованные конверты.

Здесь никто не выходил на лестницу. Для этого пришлось бы продираться сквозь стену конвертов не меньше шести футов толщиной…

Оставался последний пролет. Мокриц осторожно поднимался по ступенькам и преодолел уже половину пути, когда услышал, что у него за спиной начался оползень.

Наверное, он потревожил стену писем на нижнем этаже. Они рвались из коридора наружу с неотвратимостью снежной лавины. Когда набегающая лавина достигла края лестницы, почта охапками посыпалась вниз. Далеко внизу заскрипело и надломилось дерево. Лестница содрогнулась.

Мокриц бегом преодолел последние ступени, ведущие на пятый этаж, ухватился за ручку, открыл дверь и в таком положении переждал, пока не пройдет очередной почтовый поток. Все ходило ходуном. Послышался резкий треск, и вся лестница обрушилась из-под него, и Мокриц остался висеть в воздухе, а на него продолжали сыпаться письма.

Он болтался там, вцепившись в дверную ручку и зажмурившись, пока тряска и шум не поутихли, хотя время от времени треск дерева снизу все равно доносился.

Лестницы не стало.

Со всей осторожностью Мокриц поднял ноги и нащупал край коридора. Не делая резких движений — в частности, не дыша, — он ухватился за дверную ручку с обратной стороны, так что дверь оказалась между руками. Медленно он стал зарываться пятками в кипы писем на полу коридора, попутно закрывая дверь за собой, и в то же время сместил обе руки на внутреннюю ручку.

Тогда он полной грудью вдохнул спертого, сухого воздуха, часто засучил пятками, изогнулся, как лосось на крючке, и наконец большая часть его тела коснулась твердого пола коридора. Риск пролететь пять этажей писем и лестничных обломков миновал окончательно.

Едва соображая, он снял с двери лампу и повернулся, чтобы оценить ситуацию.

Коридор был ярко освещен, везде были ковры, и нигде не было никакой почты. Мокриц посмотрел ещё раз.

Там же были письма, от пола до потолка все было ими упихано. Он видел их, он чувствовал, как они падали мимо него в пропасть. Они же ему не привиделись: осязаемые, заплесневевшие, пропыленные — самые настоящие. Верить во что-либо другое было бы безумием.

Он обернулся посмотреть на руины лестницы, но не увидел ни лестницы, ни двери. Покрытый ковром пол простирался до самой стены.

Мокриц понимал, что всему этому должно быть какое-то разумное объяснение, но единственное, о чем он мог думать в ту минуту, было: как странно. Он боязливо протянул руку и дотронулся до ковра в том месте, где должна была быть лестница, но ощутил холодок на кончиках пальцев, которые прошли сквозь пустоту.

Он задумался: Стоял ли тот предыдущий почтмейстер на моем месте? Ступил ли он на твердый с виду пол, только чтобы скатиться, переломав кости, с высоты пятого этажа?

Мокриц стал пробираться по коридору в противоположном направлении, откуда слышался все нарастающий шум. Звук был неясный, неопределенный — мерный гул гудящего как улей здания, крики, разговоры, скрежет механизмов, шелест тысяч голосов, и шестеренок, и шагов, и печатей, и росчерков, густо замешанных в огромном пространстве, чтобы дать на выходе звуковую выжимку делового духа.

Коридор расходился в две стороны. Звук доносился из залитого светом помещения, прямо за поворотом. Мокриц подступил к начищенным до блеска медным балконным перилам — и остановился.

«Ладно, голову мы сюда доставили в целости и сохранности, что стоило немалых усилий, теперь самое время ей думать».

Зал Почтамта являл собой тусклые гроты с кипами старых писем. Ни балконов, ни сверкающей меди, ни гудящего роя работников там не было и в помине, не говоря уже ни о каких посетителях.

Так Почтамт выглядел давным-давно, и только тогда. Верно?

А ещё, сэр, были балконы, вкруг всего центрального холла, на всех этажах, из железа, узорчатые как кружево!

…но в настоящее время от них ничего не осталось. И не то чтобы он сам переместился в прошлое. Глазами он видел бархатный ковер, но на ощупь там была все та же лестница.

Мокриц пришел к выводу, что ногами он стоял в самом что ни на есть настоящем времени, а глазами видел самое что ни на есть прошлое. Только ненормальный всерьез мог бы в такое поверить, но с другой стороны, от Почтамта всего можно было ожидать.

Бедняга Бакенбард решил пройтись по полу, которого здесь давно уже не было.

Мокриц остановился, не доходя до балкона, протянул руку вниз и вновь ощутил холодок на кончиках пальцев, когда ладонь прошла сквозь ковер. Кто же это был… ах да, господин Тихабль. Остановился здесь, поспешил заглянуть вниз и…

…шлеп, вот прямо шлеп головой вниз…

Мокриц выпрямился, ухватился за стену для надежности и осторожно выглянул в огромный холл.

Хрустальные люстры свисали с потолка — они не были зажжены, потому что солнечный свет, проникающий сквозь искрящийся купол, заливал зал, блаженно лишенный голубиного помета, но зато переполненный народом: кто мельтешил туда-сюда по шахматному полу, кто усердно трудился за длинными полированными прилавками — из редкого дерева, как отец сказывал. Мокриц не мог отвести глаз.

Картина, представшая его взору, была соткана из сотен передвижений, каждое из которых имело цель и смысл, и они органично сплетались в величественном хаосе. Там, внизу, с места на место перевозили большие проволочные тележки, груженные почтой; пачки писем громоздились на движущейся ленте; служащие со скоростью света рассовывали письма по ячейкам. Все эти люди работали как гигантский слаженный механизм — вы бы только видели, сэр!

Слева от Мокрица в дальнем конце холла высилась золотая статуя раза в три-четыре выше человеческого роста. Она изображала стройного молодого человека, по-видимому бога, на котором из одежды была одна только фуражка с крылышками, сандалии с крылышками и — Мокриц прищурился — фиговый листок с крылышками?

Скульптор запечатлел юношу в тот момент, когда он готовился прыгнуть в воздух, с гордым и решительным видом держа перед собой конверт с письмом.

Статуя подчиняла себе все помещение. В настоящем времени никакой статуи не было, и постамент пустовал. Если уж люстры и прилавки повыносили, то у статуи, которая выглядела золотой, не было ни малейшего шанса. Она, наверное, была посвящена какому-нибудь духу Почты.

Тем временем почта внизу двигалась более прозаичным методом.

Прямо под куполом висели часы с четырьмя циферблатами, смотрящими во все стороны. Взгляд Мокрица упал на часы как раз в тот момент, когда длинная стрелка с щелчком указала вверх, знаменуя начало нового часа.

Раздался гудок. Лихорадочная хореография стихла, и где-то внизу распахнулись двери, откуда строем вышли две шеренги почтальонов — а униформа, сэр, темно-синяя и с медными пуговицами, ох, вы бы только видели! — промаршировали через зал и вытянулись по струнке у главного входа. Их там поджидал крупный мужчина в ещё более роскошной форме с таким лицом, будто его мучила зубная боль. На поясе у него висели большие песочные часы в медном каркасе, и смотрел он на выжидающих почтальонов с таким выражением, будто видывал он в жизни вещи и похуже, но нечасто, и только на подошвах своих огромных башмаков.

С выражением злобного удовлетворения на лице он поднял песочные часы и набрал побольше воздуху, прежде чем проорать:

— Чеееетвертая смена, станооо-вись!

Звук показался Мокрицу немного приглушенным, словно он доносился сквозь фанерную стену. Почтальоны, и до этого стоявшие на изготовку, умудрились принять вид ещё более внемлющий.

Здоровяк зыркнул на них и снова набрал воздуху в грудь.

— Трееееетья смена, гооо-товсь, го-товсь!.. ШАГО-О-ОМ АРШ!

Обе шеренги строем прошли мимо него и покинули здание.

Раньше мы были почтальонами…

Нужно найти нормальную лестницу, подумал Мокриц, отодвигаясь подальше от края. У меня прошлое в… галлюцинациях, и настоящее… под ногами. Как будто я хожу во сне. Я не хочу вот так выйти в воздух и закончить свои дни очередным меловым контуром на полу.

Он обернулся, и кто-то прошел сквозь него.

Ощущение было не из приятных, как внезапный озноб. Но это было ещё не самое страшное. Самое страшное — это видеть чужую голову, которая проходит прямо через твою. Там все преимущественно серое, местами красноватое, и дырки в носовой пазухе. Про глазные яблоки лучше и не знать.

…с такой физиономией, будто привидение увидел…

Мокрицу поплохело. Зажав ладонью рот, он отвернулся — и увидел юного почтальона, который вглядывался туда, где стоял Мокриц, с таким же ужасом, какой наверняка был написан и на незримом лице Мокрица. Потом парнишка передернул плечами и поспешил прочь.

Стало быть, господин Игнавия тоже добрался до этой точки. Ему хватило ума сообразить, как устроен пол, но при виде чужой головы внутри твоей… что ж, такое может застать врасплох.

Мокриц бросился вдогонку за юношей. Он не понимал, куда направляется. Вместе с Грошем он обошел не больше одной десятой части здания, так как путь им то и дело преграждали груды писем. Он точно знал: есть и другие лестницы, сохранившиеся до настоящего времени. Главное — добраться до первого этажа. Там почве под ногами можно будет доверять.

Юноша нырнул в помещение, где, видимо, хранились посылки, но Мокрица привлекла открытая дверь, которая вела из комнаты дальше — в проеме виднелось что-то похожее на балюстраду.

Он метнулся туда, и пол ушел у него из-под ног.

Свет померк. Мокриц на мгновение с пугающей ясностью заметил вокруг иссохшие письма, падающие вместе с ним. Он приземлился на бесконечную почту и закашлялся, а старые, пересохшие конверты продолжали падать на него. В какой-то момент за пеленой бумажного ливня он краешком глаза заметил пыльное окно, наполовину заваленное письмами, но тут же снова пропал под лавиной. Письма вокруг него пришли в движение, расползаясь и вниз и вбок. Послышался треск, как будто дверь сорвало с петель, и толща писем стала оползать вбок совсем настойчиво. Мокриц в панике попытался высунуть голову наружу, как раз вовремя, чтобы удариться о верхний косяк двери, — и поток снова накрыл его с головой.

Беспомощно кувыркаясь в бумажной реке, Мокриц отдаленно почувствовал толчок: пол не выдержал. Письма потекли в дыру, увлекая Мокрица за собой и втягивая в следующий поток. Свет померк, когда тысячи писем рухнули на него, а потом исчез и звук.

Мрак и тишина обступили его плотным кольцом.

Мокриц фон Липвиг поджал колени, обхватив голову руками. Воздух пока ещё был, но душный и спертый, и его не могло хватить надолго. Мокриц уже не мог пошевелить даже пальцем.

Так и умереть можно. Так очень даже можно умереть. Он был со всех сторон окружен тоннами писем.

— Вручаю свою душу любому богу, который сможет её отыскать, — пробормотал он в тяжелой духоте.

Синие росчерки заплясали у него в глазах.

Слова. Написанные слова. Но они говорили.

«Дорогая матушка, добрался я без приключений, нашел хорошее жилье…»

Голос был типичный для какого-нибудь сельского паренька, но при этом обладал определенной… скрипучестью. Если бы письмо могло говорить, именно так бы это и звучало. Слова продолжали литься, а буквы крениться и заворачиваться под пером неумелого писателя…

…не успело оно закончиться, как уже другие строки стали писать себя в темноте, аккуратные и чеканные:

«Уважаемый господин, имею честь поставить тебя в известность, что я являюсь управляющим имением покойного господина Дэви Триллза из поместья Смешанных Чувств, и ты единственный…»

Голос продолжал зачитывать текст таким деловым тоном, что было слышно, как полки в его кабинете ломятся от юридических книг, но после трех строчек началось новое письмо:

«Дорогая госпожа К. Кларк, к прискорбию своему сообщаю, что вчера в схватке с противником твой супруг, К. Кларк, мужественно сражавшийся до самого конца…»

А потом они стали писать все вместе. Десятки, сотни, а там и тысячи голосов звучали у Мокрица в голове и извивались под веками. Никто не кричал — они просто раскручивали строку за строкой, пока его голова не переполнилась звуками, которые выстраивались в новые слова, точь-в-точь как инструменты в оркестре звенят, скрипят и гудят, чтобы прийти к общему крещендо…

Мокриц хотел закричать, но конверты набились ему в рот.

В этот момент чья-то рука ухватила его за ногу, и Мокриц оказался в воздухе вниз головой.

— А, Господин Вон Липвиг! — прогремел господин Помпа. — Осматриваешься! Добро Пожаловать В Твой Новый Кабинет!

Мокриц выплюнул бумагу и жадно втянул носом воздух.

— Они… живые! — просипел он. — Они все живые! И они недовольны! Они разговаривают! И мне не померещилось! Когда мерещится, это не больно! И я знаю, как умерли все остальные!

— Рад За Тебя, Господин Вон Липвиг, — сказал Помпа и развернул его правильной стороной вверх. По пояс утопая в конвертах, он расчищал собой дорогу, а за спиной у него с потолка сыпались все новые и новые письма.

— Ты не понимаешь! Они говорящие! Они требуют… — Мокриц задумался. Он все ещё слышал отголоски их шепота. Не столько для голема, сколько для себя самого, он сказал: — Они как будто требуют, чтобы их… прочли.

— В Этом Состоит Назначение Письма, — невозмутимо ответил Помпа. — Я Уже Почти Расчистил Твои Апартаменты.

— Но ведь это же обычная бумага! Как она может разговаривать?

— Это Место — Гробница Неуслышанных Слов, — задумчиво пророкотал голем. — И Они Жаждут Быть Услышанными.

— Да ладно тебе! Письма — это клочки бумаги, не умеют они разговаривать!

— Я — Просто Комок Глины, Но Я Умею Слушать, — заметил Помпа с тем же невозмутимым спокойствием.

— Да, но в тебя замешали какое-то колдовство для этого…

Красные огоньки в глазах мистера Помпы сверкнули, и он пристально уставился на Мокрица.

— Я попал… в прошлое… мне кажется, — пробормотал Мокриц и попятился назад. — Мысленно… Бакенбард так и умер! Он свалился по лестнице, которой не было в прошлом! А господин Игнавия до смерти испугался! Я уверен! Но я был весь в письмах! А там, наверное, была дыра в полу… не знаю… и тут… я провалился, и… — Он умолк. — Здесь нужна помощь священника или волшебника. Кого-нибудь, кто разбирается в таких вещах. При чем тут я?!

Голем подхватил две пригоршни писем, под которыми ещё совсем недавно был погребен его подопечный.

— Ты Главный Почтмейстер, Господин Вон Липвиг, — сообщил он.

— Это все сказочки Витинари! Какой из меня почтальон, я обычный жулик…

— Господин фон Липвиг? — раздался нервный голос позади Мокрица. Мокриц обернулся и увидел в дверях Стэнли, который отпрянул при виде его лица.

— Да? — рявкнул Мокриц. — Какого черта тебе… что тебе нужно, Стэнли? Я немного занят в данный момент.

— Там люди, — сказал Стэнли, неуверенно улыбаясь. — Внизу. Там люди.

Мокриц все ещё сверлил Стэнли взглядом, но тот, по-видимому, уже сказал все, что хотел.

— И этим людям нужно — что именно? — подсказал Мокриц.

— Они хотят тебя видеть, господин фон Липвиг, — ответил Стэнли. — Они говорят: хотим видеть человека, который хочет быть почтмейстером.

— Не хочу я быть… — начал было Мокриц, но плюнул. Не было смысла срываться сейчас на мальчишке.

— Прошу Прощения, Почтмейстер, — произнес у него за спиной голем. — Я Бы Хотел Вернуться К Своей Работе.

Мокриц уступил ему дорогу, и человек из глины пошел дальше по коридору, заставляя старые половицы скрипеть под его огромными ножищами. Отсюда было видно, как именно ему удалось расчистить кабинет. Остальные помещения ломились от писем и грозили лопнуть по швам. Если голем решил запихнуть что-то в комнату, то он это запихнет.

При виде его грузной фигуры Мокрицу немного полегчало. Было в господине Помпе что-то чрезвычайно… прагматичное, что ли.

Что ему сейчас было нужно, так это нормальное дело: нормальные люди, с кем можно поговорить, нормальные вещи, которые заглушат голоса в голове. Мокриц отряхнул бумажные клочья со своего все более и более сомнительной чистоты костюма.

— Ну что ж, — сказал он, пытаясь отыскать галстук, который нашелся где-то на спине. — Посмотрим, что им нужно.

Они ожидали на площадке между лестничными пролетами. Тощие и согбенные старички, напоминавшие собой Гроша, только постарше. На них были одинаковые древние одеяния, но оказалось в них и кое-что совсем неожиданное.

У каждого к кончику колпака было привязано по голубиному скелету.

— Ты ли будешь Непроштемпелеванный Человек? — прорычал один из них при его приближении.

— Чего? Кто я буду? — переспросил Мокриц. Надежды на что-нибудь нормальное начали затухать.

— Да, сэр, это вы, — зашептал ему Стэнли. — Вам надо ответить да, сэр. Ах, сэр, как бы я хотел быть сейчас на вашем месте.

— На каком месте?

— Повторяю вопрос: ты ли будешь Непроштемпелеванный Человек? — спросил старик сердито. Мокриц заметил, что на трех средних пальцах правой руки у него недостает крайних фаланг.

— Ну, допустим. Если вы настаиваете, — ответил он. Это не встретило одобрения.

— В последний раз повторяю: ты ли будешь Непроштемпелеванный Человек? — на этот раз его голос звучал не на шутку угрожающе.

— Хорошо, хорошо! Для поддержания беседы, положим, да! Я — Непроштемпелеванный Человек! — крикнул Мокриц. — Теперь можем ли…

Сзади на него набросили что-то черное, и он почувствовал, как вокруг шеи у него затягивается шнурок.

— Непроштемпелеванный Человек опаздывает, — прокряхтел ещё один старческий голос у Мокрица над ухом, и незримые, но сильные руки вцепились в него. — Он пока не почтальон!

— С вами все будет в порядке, сэр, — произнес голос Стэнли, пока Мокриц пытался вырваться. — Не пугайтесь. Господин Грош вам все подскажет. Вы справитесь, сэр.

— С чем? — спросил Мокриц. — Отпустите меня, вы, старичье проклятое!

— Непроштемпелеванный Человек страшится Тропы, — прошипел один из нападающих.

— О да, Непроштемпелеванный Человек будет возвращен отправителю в срочном порядке, — произнес ещё один.

— Нефранкированный Человек должен быть взвешен, — сказал третий.

— Стэнли, господина Помпу ко мне, живо! — крикнул Мокриц, но колпак на голове был слишком плотным и тесным.

— Никак не могу, сэр, — ответил Стэнли. — Совершенно никак не могу. Все будет хорошо, сэр. Это обычная… проверка. Это Орден Почты, сэр.

Дурацкие колпаки, сообразил Мокриц и немного расслабился. Мешки на голову и угрозы… это мне знакомо. Рыночные мистики. В целом мире не сыскать города, где не было бы своего Верного и Древнего и Праведного и Герметичного Ордена маленьких человечков, которые считают, что могут постичь тайны древних в течение пары часов и по два часа каждый четверг и не понимают, какими кретинами выглядят в этих мантиях. Мне ли не знать — я и сам состоял в десятке таких вот орденов. Готов поспорить, у них есть и секретное рукопожатие. Я знаю больше секретных рукопожатий, чем богов. Я не в большей опасности, чем в обществе первоклашек. А то и в меньшей. Непроштемпелеванный… ну право слово.

Он вздохнул свободней. Позволил свести себя вниз по ступеням и сойти в сторону. Ах да, разумеется. Когда проходишь обряд инициации, ты должен испытывать страх, но всем понятно, что это понарошку. Что-то может звучать страшно, по ощущениям может быть страшно, но на самом деле — ничего страшного. Он вспомнил, как вступал в Общество — как бишь их, ах да — Людей Борозды в захолустном городке где-то у черта в кочерыжках.[307] Глаза ему, конечно, завязали повязкой, и члены общества стали издавать самые ужасные звуки, на какие у них хватило фантазии, а потом раздался голос из темноты: «Пожми руку Древнему Повелителю!» Мокриц протянул руку и пожал копыто козлу. Те, кому удавалось пережить это и не наложить в штаны, были приняты.

На следующий день он свистнул у трех новообретенных братьев восемьдесят долларов. Сейчас это не казалось Мокрицу таким смешным, как раньше.

Престарелые почтальоны вывели его в центральный холл. Это Мокриц установил по эху. И если верить вставшим дыбом волоскам на загривке, в зале были ещё люди. Может, и не только люди — где-то ему слышался приглушенный рык. Но так обычно и бывает, верно? Все и должно звучать тревожно. Главное — действовать смело, нагло и прямолинейно.

Провожатые покинули его. Мокриц постоял немного в темноте и почувствовал, как кто-то схватил его под локоть.

— Это я, сэр. Старший почтальон на испытательном сроке Грош, сэр. Ни о чем не беспокойтесь. Я ваш временный Ментор, сэр.

— А это все обязательно, господин Грош? — вздохнул Мокриц. — Я, знаешь ли, был официально назначен на эту должность.

— Назначены, но пока не приняты, сэр. «Подтверждение Отправки не есть Подтверждение Доставки».

— О чем ты сейчас вообще?

— Я не могу посвящать в тайны Непроштемпелеванного Человека, сэр, — сообщил Грош с придыханием. — Вы молодец, что продержались до сих пор, сэр.

— Замечательно, — сказал Мокриц, стараясь говорить бодро. — Что плохого может случиться, а?

Грош молчал.

— Я говорю… — начал Мокриц.

— Я как раз собирался с мыслями, сэр, — ответил Грош. — Ну, что я могу сказать… ага. Может случиться, что вы потеряете от одного до пяти пальцев на руке, останетесь калекой на всю жизнь или переломаете себе половину костей. Ещё, конечно, вас могут не принять. Но ни о чем не беспокойтесь, сэр, даже не думайте!

Где-то наверху прогремел голос:

— Кто будет представлять Непроштемпелеванного Человека?

Грош, стоя рядом с Мокрицем, откашлялся. Когда он заговорил, то голос его даже дрожал.

— Я, старший почтальон на испытательном сроке Толливер Грош, представляю Непроштемпелеванного Человека.

— Про кости ты же это сказал, просто чтобы напугать меня, да? — прошипел Мокриц.

— Стоит ли он во Мраке Ночи? — вопрошал голос.

— Сейчас стоит, Достопочтенный Мастер! — радостно воскликнул Грош и прошептал спрятанному под колпаком Мокрицу: — Ребята из старой гвардии очень рады, что вы вернули девиз на место…

— Я счастлив. А теперь уточни про сломанные кости…

— Так пускай же он пройдет Тропой! — распорядился невидимый голос.

— Мы просто будем идти вперед, сэр, это проще пареной капусты, — настойчиво зашептал Грош. — Вот так. Стойте здесь.

— Слушай, — сказал Мокриц. — Вот это вот все… это же просто чтобы напугать меня, да?

— Предоставьте это мне, сэр, — прошептал Грош.

— Но подожди… — начал Мокриц и чуть не поперхнулся мешком.

— Пусть обует Башмаки! — продолжал голос.

Удивительно, как четко слышны заглавные буквы, подумал Мокриц, стараясь не подавиться тканью.

— Прямо перед вами стоит пара башмаков, сэр, — хрипло зашептал Грош у него под боком. — Обувайтесь. Ничего сложного, сэр.

— Тьфу! Да, но…

— Обувайтесь, сэр!

Мокриц очень неуклюже разулся и сунул ноги в невидимые башмаки. Они оказались тяжелыми как свинец.

— Тропа Непроштемпелеванного Человека нелегка! — весомо произнес голос. — Иди дальше!

Мокриц сделал шаг вперед и наступил на что-то, что укатилось у него из-под ног. Он споткнулся, полетел головой вперед и испытал адскую боль, когда стукнулся голенями о железо.

— Почтальоны, — вновь прогремел голос, — какова ваша Первая Заповедь?

Из темноты нараспев донесся хор голосов:

— Что за безобразие, чтоб вам провалиться! Игрушки, коляски, садовые инструменты… разбросают тут под ногами в такую темень, и хоть бы что им!

— Подал ли голос Непроштемпелеванный Человек? — вопросил голос.

Кажется, я сломал челюсть, подумал Мокриц, когда Грош поставил его на ноги. Кажется, я сломал челюсть!

— Молодчина, сэр, — прошептал старик и затем добавил уже громко для невидимых зрителей: — Он не подавал голоса, Достопочтенный Мастер, но проявил стойкость!

— Тогда преподнесите ему Сумку! — прогремел голос в стороне. Мокриц начинал ненавидеть этот голос.

Невидимые руки повесили Мокрицу на шею ремень. Руки исчезли, и Мокриц согнулся пополам от тяжести.

— Сумка Почтальона тяжела, но совсем скоро она полегчает! — прокатилось по залу эхом.

Никто не говорил, что это будет так больно, подумал Мокриц. То есть вообще-то говорили, но они не сказали, что они это серьезно…

— Вперед и с песней, сэр, — понукнул его невидимый Грош. — Это Тропа Почтальона, не забывайте!

Осторожно, очень осторожно Мокриц сделал шаг вперед и услышал, как что-то с дребезгом укатилось в сторону.

— Он не споткнулся о роликовый конек, Достопочтенный Мастер! — доложил Грош невидимым наблюдателям.

Мокриц приободрился и, все ещё изнывая от боли, сделал ещё пару робких шагов. Что-то опять задребезжало, отскочив от его ноги.

— Беспечно Брошенная Пивная Бутылка не стала ему преградой! — торжествовал Грош.

Осмелев, Мокриц шагнул ещё дальше, наступил на что-то скользкое, и его нога оторвалась от пола и полетела вверх, не дожидаясь хозяина. Мокриц всей тяжестью приземлился на спину, стукнувшись затылком об пол. Он был уверен, что слышал, как треснул череп.

— Почтальоны, какова ваша Вторая Заповедь? — вопрошал гулкий голос.

— Собаки! Не бывает хороших собак! Ежели не покусают, то всё обгадят! Все равно что в машинное масло ступить!

Мокриц встал на колени, пытаясь унять головокружение.

— Вот так, вот так, идите вперед! — прошипел Грош, подхватив его под локоть. — Идите до самого конца, будь то дождь или зной! — Он ещё немного понизил голос: — Вспомните, что написано на входе!

— Госпожа Торт? — пробормотал Мокриц и подумал про себя: Было там про дождь или про снег? Или про слякоть? Почувствовав движение, он склонился над неподъемной сумкой, и его с ног до головы окатило водой, после чего ведро с неуместным энтузиазмом стукнуло его по голове.

Дождь, стало быть. Он выпрямился и в тот же момент ощутил кусачий холод у себя за шиворотом и чуть не вскрикнул.

— Это лед, сэр, — прошептал Грош. — Мы раздобыли немного в морге, но это ничего, сэр, он почти не использованный… в это время года мы не придумали ничего другого вместо снега. Извиняйте! И ни о чем не волнуйтесь, сэр.

— Проверим же Почту! — громогласно потребовал голос.

Мокриц на подгибающихся ногах вошел в круг, а Грош запустил руку в его сумку и победоносно вытащил оттуда письмо.

— Я, старший почтальон на испытательном… ой, секундочку, Достопочтенный Мастер… — Старик наклонил голову Мокрица к себе поближе и зашептал: — Испытательный срок случаем ещё не подошел к концу, вашеблагородь?

— Что? А, подошел, да, подошел! — сказал Мокриц, чувствуя, как ледяная вода набирается в ботинки. — Определенно!

— Я, старший почтальон Грош, заявляю, что почта суха и невредима, Достопочтенный Мастер! — торжественно объявил Грош.

На этот раз властный голос содержал в себе тревожные нотки злорадства.

— Тогда пусть он… доставит её.

В удушающем мраке мешка чувство самосохранения Мокрица забаррикадировало все двери и спряталось в подвале. В этот момент вперед подались невидимые хористы.

В этот момент игры кончились.

— Я, между прочим, не подписывал никаких бумаг, — пробормотал он, пошатываясь.

— Осторожнее, осторожнее, — шептал ему Грош, пропустив его слова мимо ушей. — Почти на месте! Дверь прямо перед вами, там почтовый ящик… можно ему сделать передых, Достопочтенный Мастер? Он здорово ушибся головой…

— Передых, брат Грош? Чтобы ты ещё что-нибудь успел ему подсказать? — презрительно отвечал председательский голос.

— Достопочтенный Мастер, согласно обычаям, Непроштемпелеванному Человеку позволено… — возразил Грош.

— Непроштемпелеванный Человек да пройдет Тропой один! Ни на кого не полагаясь, Толливер Грош! Он хочет быть не каким-нибудь младшим почтальоном, не даже старшим почтальоном, это не для него! Он хочет достигнуть звания Почтмейстера одним заходом! Мы тут собрались не поиграть в «сколько раз стучит почтальон», младший почтальон Грош! Ты нас сам уговаривал, и это тебе не шутки! Пусть докажет, что достоин должности!

— Старший почтальон Грош, на минуточку, будьте так любезны! — закричал Грош.

— Ты, Толливер Грош, не настоящий старший почтальон, пока он не пройдет испытание!

— Ах вот как? А кто сказал, что ты Достопочтенный Мастер, а, Джордж Агги? Ты просто первый мантию отхватил, вот ты и Достопочтенный Мастер!

Достопочтенный Мастер продолжил уже менее командным тоном:

— Ты хороший малый, Толливер, тут ничего не скажу, но эти россказни о том, как в один прекрасный день на пороге возникнет самый настоящий почтмейстер и все встанет на свои места… это такая ересь! Оглянись вокруг! Почта отжила свой век. И мы тоже. Былого не воротить. Но если ты такой упертый, то все будет согласно кодексу!

— Ну и пожалуйста! — ответил Грош.

— Ну и пожалуйста! — эхом откликнулся Достопочтенный Мастер.

Тайное общество почтальонов, подумал Мокриц. Зачем оно?

Грош вздохнул и наклонился к нему.

— Ох и повздорим мы, когда закончим тут со всем, — прошептал он. — Прошу прощения, сэр. Просто отправьте письмо. Я верю в вас, сэр!

Он отошел в сторону.

Во мраке мешка на голове, ошалевший, окровавленный, Мокриц шаркающим шагом двинулся вперед, вытянув перед собой руки.

Он уперся ладонями в дверь и стал шарить по ней в тщетных поисках отверстия. В конце концов он нащупал его в футе от земли.

Так, спокойно, суй уже туда треклятое письмо, и покончим с этим цирком раз и навсегда. Но они не играли в игры. Это мероприятие было не из тех, где старине Гарри нужно просто произнести правильные слова, чтобы стать очередным членом Почетного Ордена Диванных Набивок. Здесь все воспринимали происходящее всерьез.

Но ему всего-то и нужно было просунуть письмо в щелку, так? Что тут может быть сложного… стоп, секунду… вроде у одного из тех стариков, что вели его сюда, на руке не хватало кончиков пальцев…

И вот тут Мокриц рассердился. Он даже забыл о боли в челюсти. Он не обязан все это делать! Уж по крайней мере, он не обязан делать все именно так. Все могло бы кончиться для него гораздо хуже, да только эти старикантес идиотес ему и в подметки не годились!

Мокриц выпрямился во весь рост, проглотив стон, и стянул с головы колпак. Все вокруг него было погружено во тьму, но её разбавлял свет из дверей и десятка затемненных фонарей.

— Эй, гляньте, он снял мешок! — выкрикнул кто-то.

— Непроштемпелеванный Человек может оставаться во мраке, — произнес Мокриц, — но Почтальон выбирает Свет.

С интонацией он попал в точку. Интонация — залог успеха тысяч афер. Твой голос должен звучать идеально, так, как будто ты знаешь, что делаешь, как будто ты контролируешь ситуацию. И несмотря на то, что сказал он чепуху, это была убедительная чепуха.

В темноте дверца фонаря приоткрылась чуть шире, и жалобный голос произнес:

— Не-а, не вижу я ничего такого в книге, где там такое сказано?

А ещё нужно действовать быстро. Мокриц обмотал колпаком руку и поднял крышку почтового ящика. Другой рукой он наугад вытянул из сумки письмо, щелчком отправил его в отверстие и стащил свою импровизированную перчатку. Она была изодрана, будто по ней прошлись лезвия.

— Почтальоны, какова ваша Третья Заповедь? — торжественно вскрикнул Грош. — Все вместе, ребята: Какого черта! Не крышки, а ножи какие-то!

Ответом было упрямое молчание.

— На нем таки не было мешка, — проворчал некто в мантии.

— Очень даже был! На руке! Ну-ка, и где же сказано, что так нельзя делать? — закричал Грош. — Говорил я вам! Он тот Избранный, которого мы так долго ждали!

— Он ещё не прошел последнее испытание, — сказал Достопочтенный Мастер.

— Какое такое последнее испытание, а, Джордж Агги? Письмо он доставил! — возразил Грош. — Лорд Витинари назначил его почтмейстером, и теперь он прошел Тропой!

— Витинари! Он здесь всего ничего! Кто он такой, чтобы распоряжаться, кому быть почтмейстером? Был ли его отец почтальоном? Нет! А дед его? Ты только посмотри, кого он сюда присылает! Ты сам говорил, что они скользкие жуки без капли почтовых чернил в крови!

— Я все же думаю, этот… — начал было Грош.

— Пусть пройдет последнее испытание, — отрезал Достопочтенный Мастер. — Ты знаешь, какое.

— Но это ж смертоубийство! — сказал Грош. — Нельзя же…

— Я повторять не буду, Толли, мальчик мой, так что заткнись! Ну что, господин почтмейстер? Готов ли ты принять величайшее испытание, которое подстерегает почтальона? Готов ли ты сразиться… — он сделал паузу для пущего эффекта и на тот случай, если вдруг раздастся зловещая музыка, — с Врагом-у-Ворот?

— Сразиться и победить, если вы настаиваете! — ответил Мокриц. Этот увалень уже назвал его почтмейстером — сработало же! Говори так, как будто ты здесь главный, и все в это поверят! Да, и «победить» тоже было неплохим штрихом.

— Настаиваем! Ещё как настаиваем! — наперебой заголосили почтальоны в мантиях.

Грош, в темноте походивший на бородатую тень, взял Мокрица за руку и, к его вящему изумлению, пожал её.

— Вот за это прошу прощения, господин фон Липвиг, — сказал он. — Не ожидал, вот уж не ожидал. Жульничают они. Но вы справитесь. Главное, доверьтесь старшему почтальону Грошу, вашеблагородь.

Он убрал руку, и Мокриц почувствовал что-то маленькое и холодное в своей ладони. Он сжал кулак. Не ожидал, говоришь?

— Хорошо, почтмейстер, — сказал Достопочтенный Мастер. — Это испытание простое. Все, что от тебя лично требуется, — это стоять на своих двоих на этом самом месте ровно через одну минуту, задача ясна? Ребята, разбегаемся!

Послышался топот ног и шорох одеяний, и где-то вдали хлопнула дверь. Мокриц остался стоять в тишине, темноте и голубиной вони.

Что это могло быть за испытание? Он попытался припомнить весь текст надписи на входе. Тролли? Драконы? Нечто зеленое и зубастое? Он разжал кулак и посмотрел, что передал ему Грош.

Что-то подозрительно похожее на свисток.

Где-то во тьме открылась и захлопнулась дверь. Сразу за этим послышался отдаленный топот лап.

Собаки.

Мокриц развернулся, пересек зал и вскочил на постамент. Для большой собаки это не преграда, но с такой высоты хотя бы удобнее будет отбиваться от них ногами.

А потом раздался лай, и Мокриц не сдержал улыбки. Однажды услышав этот лай, его ни с чем не спутаешь. Лай не был особенно агрессивным, потому что исходил из пасти, способной прокусить череп. Для тех, кто способен на такое, дополнительная реклама не нужна. Новости быстро распространяются.

Какая эрония судьбы! Им удалось раздобыть где-то липвигцеров!

Когда в свете фонаря стали видны их глаза, Мокриц сказал:

— Шлат!

Собаки замерли и уставились на Мокрица. Наверняка они думали про себя: Что-то здесь не так.

Он вздохнул и спрыгнул с постамента.

— Вот что, — сказал он, положил руки обеим собакам на копчик и надавил. — Всем известно, что самок липвигцеров никогда не вывозили из страны. Это повышает цену на потомство… Шлат, я сказал!.. и все щенки до единого обучаются липвигцерским командам. С вами говорят ваши корни, мальчики! Шлат!

Собаки тут же сели.

— Умницы, — сказал Мокриц.

Верно говорил дед: если закрыть глаза на то, что они могут прокусить тебе ногу насквозь, в остальном — милейшие зверюги.

Мокриц сложил ладони лодочкой и крикнул:

— Господа! Можете выходить!

Он не сомневался, что почтальоны прислушивались в ожидании криков и рыка.

Где-то открылась дверь.

— Идите сюда! — повторил Мокриц. Собаки повернулись в сторону кучки приближающихся почтальонов и зарычали долгим непрерывным рыком.

Теперь он отчетливо видел всех членов таинственного ордена. Одетые, разумеется, в мантии, потому что какое же секретное общество без мантий, они откинули капюшоны, и на каждом из господ почтальонов[308] красовался колпак, на котором болтался птичий скелет.

— Мы так и знали, господин, что Толливер всучил тебе собачий свисток, — сказал один из них, нервно поглядывая на липвигцеров.

— Этот, что ли? — спросил Мокриц, разжав ладонь. — Я им не воспользовался. Они от этого только звереют.

Почтальоны вытаращились на сидящих псов.

— Но они… сидят, — сказал кто-то.

— Я могу дать им и другие команды, — деловито сообщил Мокриц. — Мне достаточно просто сказать слово.

— Кхм… там двое наших ребят стоят с намордниками, если вы не возражаете, сэр, — сказал Грош, а Орден попятился назад. — Мы на гегенегетическом уровне побаиваемся собак. Это профессиональное.

— Уверяю вас, власть моего голоса над ними тверже стали, — сказал Мокриц. Скорее всего, полная чушь, зато отменная.

Одна из собак зарычала напряженнее, что обычно бывает прямо перед тем, как животное превращается в боевой снаряд с зубастой пастью.

— Фодит! — прикрикнул Мокриц. — Прошу нас извинить, господа. Мне кажется, вы действуете им на нервы, — добавил он. — Вы, наверное, в курсе, что собаки чуют страх.

— Слушай, мы извиняемся, ладно? — сказал тот, в чьем голосе угадывался Достопочтенный Мастер. — Должны же мы были удостовериться.

— Значит, я теперь почтмейстер? — уточнил Мокриц.

— Так точно, господин. Никаких сомнений. Добро пожаловать, о Почтмейстер!

Способный ученик, отметил про себя Мокриц.

— Ну тогда я… — начал он, но в этот момент широкие двери холла распахнулись.

Вошел господин Помпа, держа в руках большую коробку. Непросто открывать тяжелые двойные двери, когда обе руки у тебя заняты, если только ты не голем. Големы просто входят. Двери могут открыться, могут остаться закрытыми — это их выбор.

Собаки опрометью бросились на него. Почтальоны опрометью кинулись в противоположном направлении и стали карабкаться на помост за спиной у Мокрица со скоростью, завидной для столь почтенного возраста.

Помпа шёл вперед, круша под ногами остатки Тропы. Он покачнулся, когда животные набросились на него, потом спокойно отставил коробку и поднял псов за шкирки.

— Там За Дверью Ждут Господа С Сетями, В Перчатках И Очень Толстой Одежде, Господин Вон Липвиг, — сказал он. — Говорят, Они Работают На Гарри Короля. Желают Знать, Закончили Вы С Собаками Или Нет.

— На Гарри Короля? — переспросил Мокриц.

— Это важный купец, сэр, сколотил состояние на отходах, — объяснил Грош. — Собак, собственно, у него и взяли. По ночам он спускает их с цепи у себя во дворе.

— Чтобы воры не забрались?

— Думаю, если кто и заберется, он не станет возражать, сэр. Не придется кормить собак лишний раз.

— Ха-ха! Господин Помпа, забери отсюда собак, будь добр, — распорядился Мокриц. Липвигцеры! Как все просто оказалось.

Проводив взглядом голема, у которого подмышками свисали скулящие псы, он добавил:

— Дела у Гарри Короля, видимо, идут на славу, если он может себе позволить липвигцеров в качестве сторожевых псов!

— Липвигцеры? У Короля Гарри? Да что вы, сэр! Будто старина Гарри станет покупать заграничных собак за бешенные деньги, когда есть помесь, нет уж! — сказал Грош. — Может, что-то от липвигцера в них и есть, и наверняка самое худшее. Хе-хе, да чистокровный липвигцер и пяти минут бы не выстоял против здешней дворняжки. У некоторых в предках можно и крокодила найти.

Повисла тишина, и Мокриц произнес замогильным голосом:

— Значит… это точно не заграничные чистокровки, ты в этом уверен?

— Жизнью твоей ручаюсь, сэр, — радостно согласился Грош. — А что, что-то не так?

— Что? А, нет… все в полном порядке.

— Вы как будто разочарованы, сэр. Или что?

— Нет, я в порядке. Все в полном порядке… знаешь, — задумчиво добавил Мокриц, — а мне ведь пора заняться стиркой. И, пожалуй, куплю новые туфли…

Двери распахнулись, и в холл вошел господин Помпа — уже без собак. Он подобрал с пола коробку и направился к Мокрицу.

— Что ж, нам пора, — сказал Достопочтенный Мастер. — Рад был знакомству, господин Мокриц.

— Что, и все? — спросил Мокриц. — И никакой церемонии?

— О, это все к Толливеру, — ответил Достопочтенный Мастер. — Я бы и рад видеть эти руины снова в деле, честное слово, но сегодня вокруг сплошные клики. Юный Толливер верит, что все здесь можно вернуть в прежнее русло, но он был совсем мальчишкой, когда все развалилось. Некоторые вещи, господин Мокриц, не исправить. Можешь, конечно, называть себя почтмейстером, но с чего ты начнешь, чтобы привести эту махину в порядок? Все это — старая рухлядь, господин, совсем как мы.

— Твоя Фуражка, Господин Вон Липвиг, — сказал Помпа. Они обернулись.

— Что? — переспросил Мокриц, глядя на голема, который терпеливо стоял у постамента с головным убором в руках.

Это была золотистого цвета почтальонская фуражка с козырьком и золотыми же крылышками. Мокриц взял её у него из рук и вблизи увидел, что золото было всего лишь краской, потрескавшейся и местами облезшей, а крылья — настоящими высушенными голубиными крыльями, которые грозили рассыпаться при касании. Голем поднял фуражку на свет, и она засверкала, как сокровище из древней гробницы. Она хрустела в руках Мокрица, пахла чердаком и роняла золотые крошки. Под кромкой на грязной этикетке были слова: «БОЛТ и ЛОК, ВОЕННАЯ И ПАРАДНАЯ ФОРМА, ПЕРСИКОВОПИРОЖНАЯ УЛ., А-М. РАЗМЕР: 7»

— Есть Ещё Пара Башмаков, Тоже С Крыльями, — сказал господин Помпа. — И Предмет На Резиночке В Виде…

— Это не нужно! — восторженно оборвал его Грош. — Где ты все это раздобыл? Мы где только не искали! Столько лет!

— Было Под Всеми Письмами В Кабинете Почтмейстера, Господин Грош.

— Не может такого быть, быть такого не может! — возразил Грош. — Мы там тыщу раз смотрели! Я видел каждый дюйм ковра в том кабинете!

— Некоторая часть писем была, кхм, передислоцирована сегодня, — сказал Мокриц.

— Так И Есть. Господин Вон Липвиг Провалился Через Потолок.

— Ах, так он её нашел, значит! — воскликнул Грош. — Видите? Пророчество! Оно начинает сбываться!

— Нет никакого пророчества, Толливер, — сказал Достопочтенный Мастер, печально качая головой. — Знаю, ты со мной не согласен, но пожелание, чтобы кто-нибудь пришел и разгреб весь этот бардак, — это ещё не пророчество. Немного не то.

— Письма опять стали разговаривать! — сказал Грош. — Перешептываются по ночам. Приходится зачитывать им Устав, чтобы замолчали. Точь-в-точь как волшебник сказал!

— Ну, знаешь, как мы в старину говорили: нужно быть сумасшедшим, чтобы здесь работать, — ответил Достопочтенный Мастер. — Все кончено, Толливер. Правда, конечно. Мы уже даже не нужны этому городу.

— Ну-ка, наденьте фуражку, господин фон Липвиг! — сказал Грош. — Это судьба, что она вот так взяла и нашлась. Наденьте фуражку и посмотрим, что будет!

— Ну что ж, если никто не против, — пробурчал Мокриц. Он занес фуражку над головой, но заколебался.

— Ничего же не случится, нет? — спросил он. — А то у меня был очень странный день…

— Да ничего не случится, — сказал Достопочтенный Мастер. — Никогда ничего не случалось. Когда-то мы все думали, что вот возьмет и случится. Каждый раз, когда кто-нибудь обещал вернуть люстру на место или доставить письмо по адресу, мы думали: может, вот оно, может, на этот раз все получится. А ты осчастливил юного Толливера, когда вернул девиз на место. Взбудоражил его. И он теперь думает, что на этот раз все получится. Но этому никогда не бывать, потому как место это про-кля-тооо.

— Это как проклято, только с дополнительными «о»?

— Именно. Худшее, что может быть. Так что вперед, господин, надевай фуражку. По меньшей мере, убережет от дождя.

Мокриц приготовился было натянуть фуражку, но заметил, как старые почтальоны отступили подальше.

— Вы сомневаетесь! — крикнул он и погрозил им пальцем. — Вы все-таки сомневаетесь, все вы! Вы думаете, хмм, а вдруг на этот раз что-то получится, а? Затаили дыхание, я же вижу! Надежда — ужасное чувство, господа.

Он нахлобучил фуражку на голову.

— Чувствуете что-нибудь? — спросил Грош через некоторое время.

— Затылок чешется, — ответил Мокриц.

— Потому что необъяснимые чудесные силы проникают в вас, да? — не унимался Грош.

— Не похоже, — ответил Мокриц. — Мне жаль.

— Большинство почтмейстеров, под чьим началом мне довелось работать, терпеть не могли эту вещь, — заметил Достопочтенный Мастер, когда все облегченно вздохнули. — Тебе хотя бы с ростом повезло. Почтмейстер Аткинсон был всего полтора метра ростом и в этой фуражке всегда казался угрюмым, — он похлопал Мокрица по плечу. — Не переживай, мальчик, ты сделал все, что мог.

Мокрицу на голову упал конверт. Он смахнул его, и тут же другой конверт шлепнулся ему на плечо и соскользнул на пол.

Письма стали сыпаться вокруг, как рыба, подхваченная мимо проходящим торнадо.

Мокриц поднял глаза наверх. Письма падали из темноты, и легкая их морось постепенно превращалась в бурный ливень.

— Стэнли? Это ты там хулиганишь? — предположил Грош, которого почти не видно было за бумажным потоком.

— Я всегда говорил, полы на чердаке слишком слабые, — простонал Достопочтенный Мастер. — Опять почтовый обвал. Мы слишком расшумелись, вот в чем дело. Давайте выбираться отсюда, пока все целы.

— Так потушите уже свои фонари! Они огнеопасные! — прикрикнул Грош.

— Тогда мы будем впотьмах выбираться, юноша!

— По-твоему, пусть лучше нам горящая крыша дорогу освещает?

Фонари моргнули и погасли… и в темноте, которой они больше не мешали, Мокриц увидел на стене надпись — точнее сказать, в воздухе рядом со стеной. Невидимое перо делало в пустоте росчерк за росчерком, выводя мерцающие синие буквы.

Мокриц фон Липвиг? — прочел он.

— Э-э-э… да?

Почтмейстер!

— Послушайте, я не тот «избранный», которого вы ищете!

Мокриц фон Липвиг, в такие времена сгодится любой Избранный!

— Но… но… я не достоин!

Запасайся достоинством побыстрее, Мокриц фон Липвиг! Верни нам свет! Открой нам двери! Не задерживай гонцов!

Мокриц посмотрел вниз и увидел золотое свечение под ногами. Оно зажглось на кончиках пальцев и стало растекаться изнутри по телу, как доброе вино. Он почувствовал, как его ноги оторвались от постамента, когда слова подняли его в воздух и мягко закружили.

Вначале было Слово, но что есть слово без гонца, Мокриц фон Липвиг? Ты — ПОЧТМЕЙСТЕР!

— Да, я почтмейстер! — воскликнул Мокриц.

Письма должны разойтись, Мокриц фон Липвиг! Слишком долго мы были взаперти.

— Я отправлю письма!

Отправишь письма?

— Да! Да!

Мокриц фон Липвиг?

— Да?

Порывом ветра, взметнувшим конверты в золотом сиянии и сотрясшим здание до самого основания, пронеслись слова:

Доставь Нас!

Глава 6

^{Почтальоны без масок — Чудовищный агрегат — Полный Пи — Господин фон Липвиг задумывается о марках — Гонец из начала времён.}

КАРТИНКИ

— Господин Вон Липвиг? — позвал господин Помпа.

Мокриц поднял голову и увидел перед собой горящие глаза голема. Должен быть какой-то другой способ просыпаться по утрам. Некоторые, в конце концов, обходятся будильником.

Укрывшись заплесневелым одеялом, Мокриц лежал на голом матрасе в своих свежеразгребенных апартаментах, где пахло старой бумагой. Все тело ныло от боли.

Краешком своего сонного сознания он слушал господина Помпу:

— Почтальоны Ожидают, Господин Вон Липвиг. Почтовый Инспектор Грош Сказал, Что Ты Захочешь Сам Отправить Их В Путь, Чтобы Все Было Как Положено.

Мокриц поморгал в потолок.

— Почтовый инспектор? Я повысил его аж до почтового инспектора?

— Да, Господин Вон Липвиг. Ты Был Полон Энтузиазма.

Воспоминания о минувшей ночи предательски поспешили отбить свою фирменную чечетку на знаменитых подмостках Большого Театра Неловких Ситуаций.

— Почтальоны? — выдавил он.

— Братство Ордена Почты. Они Хоть И В Возрасте, Но Прыткие. Все Давно На Пенсии, Но Вызвались Волонтерами. Они Здесь Уже Несколько Часов — Сортируют Почту.

Я нанял на службу людей ещё старше Гроша…

— Что ещё я натворил?

— Ты Произнес Пламенную Речь, Господин Вон Липвиг. Меня Особенно Впечатлило, Когда Ты Отметил, Что Слово «Ангел» Означает «Посланник». Мало Кто Об Этом Знает.

Лежа на матрасе, Мокриц медленно пытался засунуть кулак себе в рот.

— А Ещё Ты Пообещал Вернуть На Место Большие Люстры И Полированные Прилавки. Все Были В Восторге. Никто Не Знает, Куда Они Делись.

О боги, подумал Мокриц.

— И Статую Бога. Насколько Я Могу Судить, Это Потрясло Их Ещё Больше, Ибо Статую Переплавили Много Лет Тому Назад.

— Сделал ли я вчера что-нибудь, хоть отдаленно намекавшее, что я был в своем уме?

— Прошу Прощения, Господин Вон Липвиг?

Но Мокриц начал припоминать и свечение, и шепот писем. Они наполнили его разум… не то знаниями, не то воспоминаниями, которые он не помнил, как приобрел.

— Незаконченные истории, — проговорил он.

— Да, Господин Вон Липвиг, — спокойно согласился голем. — Ты Много О Них Говорил.

— Правда?

— Да, Господин. Ты Сказал…

…что каждое недоставленное послание — это пространственно-временной фрагмент, которому не за что зацепиться, сгусток намерения и чувства в свободном парении. Собери их вместе несколько миллионов — и они станут делать то, что и положено письмам. Они будут общаться и менять природу вещей. Если их достаточно много, они искажают пространство вокруг себя.

Мокриц видел в этом смысл. По крайней мере, не меньше, чем во всем остальном.

— И… я действительно воспарил над землей, сияя золотом? — поинтересовался Мокриц.

— Видимо, Этот Момент Я Упустил, Господин Вон Липвиг, — ответил Помпа.

— То есть не воспарил, ты имеешь в виду.

— В Некотором Смысле Воспарил, Господин, — сказал голем.

— Но в нормальном общедоступном смысле — нет?

— Ты Горел, Что Называется, Внутренним Огнем. Почтальоны Были Крайне Впечатлены.

Мокриц бросил взгляд на крылатую фуражку, беспечно брошенную на стол.

— Мне никогда не оправдать их ожиданий, господин Помпа, — сказал он. — Им нужен святой, а не тип вроде меня.

— Возможно, Как Раз Святой Им И Нужен, — заметил голем.

Мокриц сел, уронив одеяло.

— Что стало с моей одеждой? — спросил он. — Я абсолютно уверен, что аккуратно развесил все по полу.

— Я Хотел Отчистить Твой Костюм Пятновыводителем, — сказал Помпа. — Но Поскольку Весь Костюм Был Одним Сплошным Пятном, Пятновыводитель Вывел Костюм Целиком.

— Это был мой любимый костюм! Пустил бы его на тряпки хотя бы.

— Виноват, Господин Вон Липвиг, Я Полагал, ЧТО Это Тряпки Пустили На Твой Костюм. Но Я Выполнил Приказ.

Мокриц замер.

— Какой ещё приказ? — спросил он недоверчиво.

— Вчера Ты Распорядился Достать Костюм Почтмейстера, Господин Вон Липвиг. Ты Дал Мне Самые Четкие Указания, — ответил голем. — К Счастью, Мой Коллега Оверлок 22 Служит В Театральной Костюмерной. Костюм Висит На Двери.

Голем даже раздобыл где-то зеркало. Не очень большое, но Мокрицу хватило, чтобы увидеть, что одет он до того с иголочки, того и гляди уколется.

— Ого, — протянул он. — Ну прямо золотая рыбка.

Костюм был из золотой ткани — или того, что носят вместо неё артисты. Мокриц хотел было отказаться, но вовремя задумался.

Хороший костюм помогает делу. Как бы хорошо ни был подвешен язык, от этого мало толку, если брюки плохо сидят. Люди будут обращать внимание на костюм, а не на Мокрица. А на этот костюм они точно обратят внимание — он будет озарять улицу, и людям придется щуриться, чтобы посмотреть на него. И, оказывается, он сам так распорядился.

— Он очень… — Мокриц задумался. Единственное слово, которое пришло на ум, было: — … стремительный. У меня такое ощущение, что я вот-вот пущусь бегом!

— Оверлок 22 Мастер Своего Дела, Господин Вон Липвиг. Обрати Внимание На Золотую Рубашку И Галстук. Все В Тон Фуражке.

— А ты не мог попросить у него что-нибудь менее яркое? — спросил Мокриц и прикрыл глаза ладонью, чтобы не ослепнуть от вида собственных лацканов. — Что-нибудь такое, что можно будет надеть и не осветить ненароком весь город?

— Будет Исполнено, Господин Вон Липвиг.

— Хорошо, — сказал Мокриц, моргая от блеска своих рукавов. — Приступим к почте, в таком случае.

Почтальоны до тех пор пребывавшие в отставке собрались в холле на пятачке, расчищенном от вчерашнего письмопада. Они были одеты в почтальонскую форму, но поскольку все формы хоть чем-то да отличались друг от друга, они, технически, не были одеты по форме. На всех были фуражки с козырьками, только у одних днища стояли торчком, а у других лежали плашмя, да и сами старики давно усохли для своей прежней одежды, так что сюртуки свисали с них как драповые пальто, а брюки походили на мехи от аккордеона. И, по стариковскому обыкновению, почтальоны нацепили на себя все свои медали и стояли с таким решительным видом, будто собирались в последний бой.

— Смена к инспекции готова, вашеблагородь! — сообщил почтовый инспектор Грош, так старательно вытянувшийся по струнке, что от гордости его ноги на целый дюйм отрывались от земли.

— Спасибо. Кхм… хорошо.

Мокриц сам не знал, что именно он инспектировал, но он старался как мог. Ряд морщинистых лиц смотрел на него во все глаза.

Мокриц заметил, что не все их медали были за военные заслуги. У Почтамта были и свои собственные награды. Одна такая медаль, с золотой собачьей головой, красовалась на груди низкорослого человечка с физиономией как у представителя семейства хорьковых.

— Что это за… э… — начал он.

— Старший почтальон Джордж Агги, сэр! За что медаль? Пятнадцать укусов, и все ещё в строю, сэр! — гордо объявил он.

— Что ж, это… это… много укусов, что и говорить…

— Но после девятого раза я всех их обдурил, сэр, и сделал себе жестяную ногу!

— Ты потерял ногу? — в ужасе спросил Мокриц.

— Нет, сэр. Просто прикупил себе старых доспехов, — объяснил сморщенный старичок и хитро улыбнулся. — Бальзам на душу, сэр, когда слышу, как скрипят их зубы о железо.

— Агги, Агги… — проговорил Мокриц, и тут до него дошло. — Это же ты…

— Достопочтенный Мастер, сэр, я и есть, — ответил Агги. — Надеюсь, вы не держите зла за вчерашнее, сэр. Все мы когда-то были полны надежд, как юный Толливер, но давно отчаялись. Не обижайтесь.

— Не буду, — пообещал Мокриц, потирая затылок.

— Я бы хотел поздравить вас ещё раз от своего имени, как председатель анк-морпоркского Ордена Добровольного Общества Работников Почтовой Службы, — продолжал Агги.

— Большое спасибо, — ответил Мокриц. — А что это за общество?

— Это были мы вчера, сэр, — объяснил Агги и просиял.

— Но вы же тайное общество!

— Не столько тайное, сэр, сколько… незаметное, скажем так. В наши дни всех больше интересует размер пенсии, по правде сказать, да порядочные похороны организовать старым товарищам, когда настанет их час вернуться отправителю.

— Молодцы, — ответил Мокриц расплывчато, отвечая одним словом сразу на все. Он отошел назад и откашлялся. — Господа, пора браться за дело. Если мы хотим, чтобы Почтамт снова заработал, нужно начать с доставки старой почты. Это священный долг. Почта должна найти своего адресата. Пусть это займет полсотни лет, но это должно быть сделано. Вам знакома эта тропа. Не сворачивайте с неё. Помните: если вы не сможете доставить письмо, если такого адреса больше не существует… возвращайтесь, и мы положим письмо в отдел мертвых писем, и будем считать, что мы хотя бы попытались. Мы просто хотим, чтоб люди знали, что почта снова работает. Ясно?

Один почтальон поднял руку.

— Да? — память на имена у Мокрица была намного лучше памяти на все произошедшее накануне. — Старший почтальон Томпсон, не так ли?

— Так точно, сэр! А что нам делать, если люди дадут нам письма?

Мокриц нахмурился.

— В каком смысле? Мне казалось, идея в том, чтобы доставлять почту по адресу.

— Вообще-то Билл прав, сэр, — встрял Грош. — Что нам делать, если станут приносить новую почту?

— Ну, а что вы раньше делали? — спросил Мокриц.

Почтальоны переглянулись.

— Брали с них один пенни за штемпель, приносили письмо сюда, штамповали печатью Почтамта, — отрапортовал Грош, — потом в сортировочную и на доставку.

— То есть… людям приходилось ждать встречи лично с почтальоном? Как-то не очень…

— О, в прежние времена у нас были десятки отделений, вот в чем дело, — сказал Грош. — Но как только дела наши ухудшились, они все закрылись.

— Тогда начнем с доставки, а остальное сообразим по ходу дела, — сказал Мокриц. — Уверен, мы что-нибудь придумаем. А тебе, господин Грош, придется раскрыть мне один секрет…

Гремя связкой ключей, Грош вел Мокрица подвалами Почтамта, пока наконец они не вышли к железной двери. Мокриц заметил моток полосатой черно-желтой полосатой веревки на полу — стало быть, Стража и тут побывала.

Дверь с щелчком отворилась. Изнутри шло голубоватое свечение, приглушенное, но ровно настолько, чтобы действовать на нервы, вызывать фиолетовые круги в боковом зрении и заставлять глаза слезиться.

— Ву-оп-ля, — объявил Грош.

— Это что… какой-то театральный орган? — спросил Мокриц. Очертания аппарата, который громоздился посреди комнаты с элегантностью дыбы, было сложно разглядеть. Свечение шло откуда-то из его недр. Слезы уже вовсю текли по лицу Мокрица.

— Интересная версия, сэр! Но нет, это наш Сортировочный Агрегат, — сказал Грош. — Проклятие всего Почтамта, сэр. Раньше там сидели бесенята, чтобы, собственно, читать адреса, но они давным-давно все поразбежались. И то хорошо.

Мокриц прошел взглядом по проволочным лоткам, которые занимали целую стену огромного помещения. Взгляд остановился на меловых контурах на полу. Мел сиял странным светом. Контуры были совсем небольшими. У одного было пять пальцев.

— Производственная травма, — пробормотал Мокриц. — Ладно, господин Грош, рассказывай.

— Не подходите близко к свету, сэр, — сказал Грош. — То же самое я и господину Хубльбери сказал. Но он взял и все равно сюда потом пробрался. Ох, и надо же было, чтоб именно юный Стэнли его обнаружил, когда увидел, как бедняжка Пис-Пис волочит что-то по коридору. Настоящая мясохрупка предстала его глазам. Вы и представить себе не можете, что тут творилось, сэр.

— Могу себе представить, — сказал Мокриц.

— Ох, вряд ли что можете, сэр.

— Правда, могу.

— Уверен, что нет, сэр.

— Говорю тебе, могу! — прикрикнул Мокриц. — Ты думаешь, я не вижу всех этих меловых рисунков вокруг? Может, продолжим, пока меня не стошнило?

— О… разумеется, сэр, — согласился Грош. — Вам знакомо имя Чертов Тупица Джонсон? Он очень популярен в наших краях.

— Он вроде инженер? И с его постройками всегда что-то не так? Кажется, я читал о нем…

— Он самый, сэр. Может соорудить все, что угодно, но, к сожалению, всегда с каким-нибудь серьезным изъяном.

В голове Мокрица память пнула нужный нейрон.

— Не он ли однажды распорядился использовать самоцветы в качестве отделочного материала, чтобы сэкономить на малярах?

— Точно так, сэр. Чаще всего серьезный изъян заключается в том, что за работу берется Чертов Тупица Джонсон. Можно сказать, изъян — часть самого процесса. Хотя, по правде говоря, многие его штуковины работают исправно, хотя делают совсем не то, что было задумано. Эта машина, сэр, в самом деле начинала свою жизнь органом, но оказалась сортировочным аппаратом. Задумка была в том, что почту из мешка высыпали вот в эту вагонетку, после чего конверты быстро распределялись по лоткам. Почтмейстер Дрыгун, говорят, хотел как лучше. Всеми силами старался поднять производительность труда. Дед мне рассказывал, что Почтамт целое состояние спустил, чтобы привести аппарат в движение.

— Ещё и впустую небось, — сказал Мокриц.

— О нет, сэр, все работало. Все замечательно работало. Настолько хорошо, что народ в конце концов начал с ума сходить.

— Дай угадаю, — сказал Мокриц. — Почтальонам пришлось трудиться в поте лица?

— Почтальоны всегда трудятся в поте лица, сэр, — не моргнув глазом ответил Грош. — Нет, народ задергался, когда в сортировочной корзине стали появляться письма, которые будут написаны только через год.

Повисла тишина, и в этой тишине Мокриц мысленно прокрутил всевозможные варианты ответа, от «Отличная шутка, тебе бы со своей программой выступать» до «Да брось заливать», и пришел к выводу, что все они прозвучат глупо. А Грош выглядел предельно серьезно. Так что Мокриц спросил просто:

— Как?

Престарелый почтальон указал пальцем на синее свечение.

— Загляните вовнутрь, сэр. Сами увидите. Только ни за что не подставляйтесь прямо на свет.

Мокриц подвинулся чуть ближе к агрегату и осторожно заглянул внутрь механизма. В самой сердцевине свечения еле-еле ему удалось разглядеть маленькое колесико. Оно медленно вращалось.

— Я вырос на Почтамте, — говорил сзади Грош. — Родился в сортировочной, был взвешен на почтовых весах. Учился чтению по конвертам, счету по гроссбухам, учился гияграфии по картам города, а истории по рассказам стариков. Лучше любой школы. Лучше любой, говорю, школы. Но никогда не обучался гияметрии, сэр. Такой вот пробел в моей голове, все эти углы и прочее. Но тут, сэр, тут у нас полный пи.

— Все так плохо? — спросил Мокриц, отрываясь от зловещего мерцания.

— Нет, нет, сэр, пи как в гияметрии.

— А, пи, ты имеешь в виду число, которое получается, когда… — Мокриц умолк. В математике он был хорош выборочно — то есть ему не было равных, если требовалось очень быстро вычислить проценты или курсы валют. В его школьном учебнике был параграф о геометрии, но Мокриц никогда не понимал, где ему это может пригодиться.

Но он все-таки попытался.

— Все дело в… это число, которое получается, если радиус круга… нет, длину обода на три раза с хвостиком… э…

— Что-то в этом роде, сэр, вполне возможно, что-то в этом роде, — сказал Грош. — Три с хвостиком, вот в чем загвоздка. Да вот Чертов Тупица Джонсон заявил, что хвостики — это некрасиво, так что он изобрел колесо, где пи было равно трем. Вот оно, там, внутри.

— Но это же невозможно! — воскликнул Мокриц. — Так нельзя! Пи — оно как бы… врожденное! Нельзя его взять и изменить. Для этого нужно изменить вселенную!

— Да, сэр. Говорят, именно так и вышло, — согласился Грош. — А сейчас я покажу вам фокус. Отойдите назад, сэр.

Грош прошелся по соседним комнатам и вернулся с деревянной палкой.

— Ещё дальше, — посоветовал он и бросил деревяшку на верхушку аппарата.

Звук не был громким — такое тихое «хлоп». Мокрицу показалось, что с палкой что-то произошло, когда свет упал прямо на неё. Какой-то намёк на кривизну…

Несколько деревяшек упали на пол, и вокруг разлетелись щепки.

— Приходил волшебник осмотреть аппарат, — сказал Грош. — Сказал, что механизм скручивает самую капельку вселенной, чтобы пи таки могло быть равно трём, и искажает всё, что к нему приближается. Кусочки, которые пропадают, так и теряются в пространственно-временном континууме, сэр. А с письмами этого, видите ли, не происходит, из-за того что они попадают внутрь аппарата. Вот такие дела, сэр. Иные письма выпрыгивали из аппарата за пятьдесят лет до того, как их отправили!

— Почему вы его не отключили?

— Никак нельзя, сэр. Он работает сам по себе, как насос. И волшебник сказал, что, если мы его остановим, жуткие вещи могут случиться! Из-за этих, как их, квантов, что ли.

— Но вы же могли просто перестать совать в него почту?

— То-то и оно, сэр, то-то и оно, — сказал Грош, почесывая бороду. — Здесь вы попали в самый, так сказать, центр сути. Так и нужно было сделать, сэр, так и нужно, но мы решили использовать его себе на пользу. Ох и планы строила наша дирекция, сэр. Доставить письмо в Сестрички Долли через полминуты после того, как его принесли на почту в центре города, — каково, а? Конечно, доставлять почту до того, как мы её получили, было бы просто невежливо, но сразу после-то, а? Мы работали хорошо, а потому хотели стать ещё лучше…

И все это звучало очень знакомо…

Мокриц невесело слушал. Путешествия во времени, в конечном итоге, всего лишь разновидность магии. Неудивительно, что что-то вечно идёт не так.

Потому и существуют настоящие почтальоны, на двух ногах. Потому и строят дорогущие клик-башни. В конце концов, потому хлебопашцы и вспахивают землю, потому рыбаки и забрасывают сети. О да, все то же самое можно сделать и по волшебству, конечно. Можно взмахнуть палочкой и получить яркие звездочки и свежий ломоть хлеба. Можно сделать так, чтобы рыба выпрыгнула из моря уже поджаренной. Но как-нибудь и где-нибудь потом волшебство выставит счет, который обязательно окажется тебе не по карману.

Вот почему волшебство поручили волшебникам, которые умели с ним обращаться. Основной их задачей было вовсе не прибегать к помощи волшебства. Не в том смысле, что они не умели творить волшебство, а в том что они могли к нему прибегнуть, но не делали этого. Любой дурак может опростоволоситься, пытаясь превратить человека в жабу. Требовался ум, чтобы воздержаться от этого, когда понимаешь, как это легко. В мире есть места, которые служат напоминанием о временах, когда волшебникам не хватало на такие вещи ума, и в этих местах никогда уже не прорастет трава.

В общем, вокруг всей этой истории витало чувство некой предопределенности. Люди только и ждут, чтобы их обвели вокруг пальца. Они всерьез верят, что под ногами валяются золотые самородки, что на этот раз они угадают правильный наперсток, а стекляшка в кольце в кои-то веки окажется бриллиантом.

Слова сыпались из Гроша, как скопившиеся письма из трещины в стене. Иногда аппарат выдавал тысячу копий одного и того же письма, а иногда переполнял сортировочную письмами следующего вторника, месяца, года. Иногда это оказывались письма, которые так и не были написаны, или только могли быть написаны, или собирались быть написаны, и даже письма, которые на самом деле не были написаны, хотя люди уверяли, что точно-точно их написали, чем они и заслужили себе сумрачное существование в каком-то странном, незримом мире писем и обрели жизнь благодаря этому механизму.

Если где-то существует каждый из возможных миров, значит, где-то существует и каждое из возможных писем. Где-то были предъявлены все эти квитанции на оплату.

Они шли потоком, письма из настоящего времени, которые на поверку оказывались письмами не из этого настоящего времени, а из того, которое могло бы иметь место, случись какая-нибудь мелочь в прошлом по-другому. Волшебники сказали, что, если отключить агрегат, ничего не изменится. Он существовал во множестве других настоящих времён, поэтому работал и тут, вследствие… длинного предложения, которого почтальоны не поняли, но там были слова «портал», «множественные измерения» и «кванты» (дважды). Они ничего не понимали, но нужно же было что-то делать. Доставить всю эту почту было просто невозможно. И так помещения начали заполняться…

Волшебники из Незримого Университета подошли к вопросу с энтузиазмом докторов, завороженных новой жуткой болезнью: пациент благодарен за интерес к теме, но предпочел бы, чтобы они или придумали лекарство, или перестали тыкать пальцами.

Агрегат невозможно было остановить и ни в коем случае нельзя было разрушать, заявили волшебники. Уничтожение машины вполне могло привести к тому, что вселенная в тот же миг прекратит свое существование.

Тем временем Почтамт продолжал переполняться, так что однажды старший почтовый инспектор Ропотам отправился в сортировочную, прихватив с собой лом, прогнал всех волшебников и отдубасил агрегат, пока шестеренки не перестали вращаться.

Письма прекратились. Хоть какое-то облегчение. Но, как ни крути, у Почтамта был свой Устав, так что старшего почтового инспектора вызвали на ковер к почтмейстеру Дрыгуну и поинтересовались, с чего это он удумал ставить под угрозу целую вселенную.

Как гласит легенда Почтамта, господин Ропотам ответил: «Во-первых, сэр, я решил, что если вдруг вселенная уничтожится в тот же миг, то никто ничего и не заметит. Во-вторых, когда я звезданул по этой дуре в первый раз, волшебники разбежались, так что я подумал: или у них есть запасная вселенная, или они не так уж и уверены в том, что сказали. И наконец, сэр, оно у меня уже в печенках сидело. Всегда терпеть не мог технику, сэр».

— Такая вот история, сэр, — закончил Грош, когда они вышли в коридор. — Но вообще-то я слышал, будто волшебники заявили, что вселенная все же была уничтожена в тот же миг, просто она сразу вернулась обратно. Дескать, это им видно невооруженным глазом. Так что все обошлось, а Ропотаму ничего не было, хотя бы потому, что, основываясь на Уставе Почтамта, сложно наложить на человека взыскание за то, что он чуть не уничтожил вселенную. Хотя, хе-хе, иные почтмейстеры были бы не прочь попробовать. Но тогда, сэр, нас здорово подкосило. С той поры все пошло под откос. Персонал упал духом. Это нас надломило, сказать по правде.

— Стоп, — сказал Мокриц. — А письма, которые мы только что раздали ребятам, они не из какого-нибудь другого измерения?

— Будьте спокойны, я вчера все проверил, — сказал Грош. — Они просто старые. Это всегда видно по штемпелю. Я очень хорошо разбираюсь в том, где наши письма, а где не очень, сэр. Годы практики. Сноровка, сэр.

— Остальных научить сможешь?

— Рискну предположить, да, — ответил Грош.

— Господин Грош, письма разговаривали со мной, — выпалил Мокриц.

К его изумлению, старик схватил его за руку и крепко пожал.

— Поздравляю, сэр, — сказал он, и слезы выступили у него на глазах. — Я же говорю, сэр: сноровка! Нужно слушать шепот, вот в чем секрет. Живые они, живые, говорю! Не как люди, а… вот как корабли. Все эти письма, они здесь так близко друг к другу, столько… чувства в них, сэр, я даже думаю, у этого места есть душа, сэр, вот что…

Слезы текли по щекам Гроша. Это безумие, никаких сомнений, подумал Мокриц. Но как же оно заразительно.

— Ага! Вижу, по глазам вижу, сэр, — воскликнул Грош, улыбаясь сквозь слезы. — Почтамт нашел тебя! Он объял тебя, сэр, точно говорю. И никогда его уже не покинешь, сэр. Есть семьи, которые работали тут не одну сотню лет, сэр. Стоит Почтамту поставить на тебе свой штемпель — и все, сэр, все, назад дороги нет…

Мокриц как можно вежливей высвободил свою руку.

— Кстати, — сказал он, — расскажи мне о штемпелях.

Шлеп.

Мокриц взглянул на лист бумаги. Смазанная красная надпись, отпечатанная щербатыми стертыми буквами, гласила: «ПОЧТАМТ ГОРОДА АНК-МОРПОРК».

— Вот так, сэр, — сказал Грош, размахивая увесистым штемпелем из дерева и металла. — Сначала шлепаем штемпель на чернильную подушечку, а потом шлепаем — шлеп — на письмо. Готово, сэр! Видите? Ещё один. Каждый раз одно и то же. Проштемпелевано.

— И это стоит пенни? — сказал Мокриц. — Какой кошмар, для подделки тут хватит одной сырой картофелины — даже ребенок справится!

— Да, сэр, такая проблема всегда имела место, — согласился Грош.

— И вообще, почему почтальон должен маркировать письма? — спросил Мокриц. — Почему бы просто не продавать штемпели?

— Тогда они заплатят один пенни, а пользоваться будут хоть всю жизнь, — справедливо заметил Грош.

В механизмах вселенной шестеренки предопределенности встали на свои места…

— Тогда… — Мокриц задумчиво уставился на бумагу, — тогда… почему бы не продать им штемпель, который можно использовать… лишь единожды?

— В смысле, чернил зажать? — Грош нахмурился, и его парик соскользнул набок.

— В смысле… маркировать бумагу много-много раз, а потом нарезать её на получившиеся… марки… — Мокриц сосредоточился на своей идее, пусть даже для того только, чтобы не обращать внимания на парик, тихонько ползущий на место. — Доставка по городу стоит один пенни, да?

— Кроме Теней, сэр, туда — пять пенсов из-за вооруженного стражника, — сказал Грош.

— Ага. Ясно. Кажется, я кое-что придумал… — Мокриц посмотрел на господина Помпу, который тихонько тлел в углу кабинета. — Господин Помпа, будь другом, сходи к Наседке-с-Цыплятами, найди там «Козла и Ватерпас» и спроси у трактирщика «ящик господина Робинсона». Трактирщик может потребовать доллар. И раз уж будешь там поблизости, зайди заодно в печатню Цимера и Шпулькса. Дай им знать, что главный почтмейстер города хочет обсудить с ними очень крупный заказ.

— Цимер и Шпулькс? У них очень дорого, сэр, — сказал Грош. — Они делают все важные заказы для банков.

— Зато их чудовищно сложно подделать, мне ли не знать… мне рассказывали, — поправился он тут же. — Водяные знаки, бумага с уникальным узором, куча разных хитростей. Кхм… короче… марка за пенни и марка за пять пенни… как насчет междугородних пересылок?

— Пять пенсов до Сто Лата, — сообщил Грош. — От десяти до пятнадцати в другие места. Кхех, три доллара, если до самой Орлеи. Тогда мы делали отдельные выписки.

— Значит, нам понадобится марка за доллар, — Мокриц принялся царапать что-то на бумаге.

— На доллар! И кому же такое нужно? — сказал Грош.

— Тому, кто захочет отправить письмо в Орлею, — ответил Мокриц. — Впоследствии для этого нужно будет три марки, но потом, а пока я снижаю цену до одного доллара.

— Один доллар! Это же тысячи миль, сэр! — запричитал Грош.

— Ну да. Вроде все по-честному.

Судя по лицу, Грош разрывался между восторгом и отчаянием.

— Но у нас в распоряжении только несколько пенсионеров, сэр! Они шустрые, конечно, но… как говорится, сначала научись ходить, а потом уже бегать!

— Нет! — Мокриц стукнул кулаком по столу. — Никогда так не говори, Толливер! Никогда! Не иди — а беги! Не ползи — а лети! Двигайся вперед во что бы то ни стало! Ты говоришь: наладим почтовую службу в городе. Я говорю: попробуем наладить её во всем мире! Потому что если мы потерпим неудачу, я бы предпочел проигрывать по-крупному. Все или ничего, господин Грош!

— Ого, сэр! — ответил Грош.

Мокриц сверкнул лучезарной улыбкой, почти не уступавшей его костюму.

— Не будем сидеть сложа руки. Нам понадобится больше персонала, почтовый инспектор Грош. Намного больше. Веселей, приятель. Почтамт снова в деле!

— Так точно, вашеблагородь! — воскликнул Грош, опьяненный энтузиазмом. — Мы… мы будем делать то, чего раньше не делали, и как-то по-новому!

— Схватываешь на лету, — сказал Мокриц, закатив глаза.

Десять минут спустя Почтамт получил свою первую доставку.

Ею оказался старший почтальон Бейтс. Его, с перепачканным кровью лицом, втащили в здание на самодельных носилках два офицера Стражи.

— Подобрали на улице, — объяснил один из них. — Сержант Колон, господин, к твоим услугам.

— Что с ним стряслось? — в ужасе спросил Мокриц.

Бейтс разлепил глаза.

— Прошу прощения, сэр, — пробормотал он. — Я держался изо всех сил, но они тюкнули мне по темечку здоровенной такой штукой!

— На него напали двое громил, — пояснил сержант Колон. — А сумку выбросили в реку.

— И часто такое случается с почтальонами? — спросил Мокриц. — Я думал… о, нет…

Это вернулся старший почтальон Агги, душераздирающе медленно подволакивая одну ногу с прицепившимся к ней бульдогом.

— Извиняюсь, сэр, — сказал он и, хромая, подошел ближе. — Кажется, мои форменные штаны порвались. Я стукнул поганца сумкой по голове, но от него так просто не отцепишься.

У бульдога были закрыты глаза. Он, похоже, думал о чем-то своем.

— Повезло, что на тебе броня, — сказал Мокриц.

— На другой ноге, сэр. Но ничего страшного. У меня от природы голяшки нечувствительные к боли. Сплошные шрамы, сэр, хоть спичку чиркай. А вот у Джимми Тропса неприятности. Он сидит на дереве в Гад-парке.

Мокриц фон Липвиг шагал по Рыночной улице с гримасой мрачной сосредоточенности на лице. «Трест Големов» был по-прежнему заколочен досками, которые, впрочем, успели покрыться новым слоем граффити. Краска на двери была обожжена и вспузырилась.

Он открыл дверь и, повинуясь инстинкту самосохранения, пригнулся. Стрела просвистела прямо между крыльев фуражки.

Госпожа Ласска опустила арбалет.

— Это что, ты? А то мне на секунду показалось, что солнце вышло из-за туч!

Мокриц осторожно выпрямился, и она отложила арбалет в сторону.

— Вчера нас угостили зажигательной смесью, — сообщила она вместо объяснений, почему чуть не прострелила ему голову.

— Сколько големов в данный момент доступны для найма, госпожа Ласска? — спросил Мокриц.

— Хм? Ах… примерно дюжина…

— Превосходно. Беру. Можно не заворачивать. Буду ждать их у Почтамта как можно скорее.

— Что? — к госпоже Ласске вернулось привычное раздраженное выражение лица. — Знаешь что, нельзя просто войти, махнуть рукой и заказать таким манером дюжину человек…

— Они считают себя собственностью! — вставил Мокриц. — Ты сама мне так сказала.

Они посверлили друг друга взглядом. Потом госпожа Ласска рассеянно порылась в бумагах.

— В данный момент я могу про… предложить услуги четырех големов, — сказала она. — Это Дверь 1, Пила 20, Звонница 2 и… Ангхаммарад. Говорить сейчас может только Ангхаммарад, вольные ещё не успели научить остальных…

— Научить?

Госпожа Ласска пожала плечами.

— Во многих культурах при создании големов считалось, что орудия не должны разговаривать. У них нет языков.

— А траст, значит, добавляет им немножко глины? — пошутил Мокриц.

Она многозначительно смерила его взглядом.

— Все немного более сакрально, — мрачно ответила она.

— Ничего, сойдут и неразговорчивые, лишь бы не глупые, — сказал Мокриц, стараясь сохранить серьезный вид. — А у Ангхаммарада имя вместо описания?

— У многих совсем древних големов есть имена. Скажи мне, зачем они тебе? — спросила девушка.

— Разносить почту, — ответил Мокриц.

— Работа на людях?

— Вряд ли почтальоны могут работать тайком, — ответил Мокриц, мельком представив темные фигуры, крадущиеся от двери к двери. — А что, какие-то проблемы?

— Нет, вовсе даже нет! Просто люди нервничают и поджигают мою лавку. Я приведу големов как только смогу.

Она помолчала.

— Ты в курсе, что несвободным големам положен выходной раз в неделю? Или ты не читал буклет?

— Э… выходной? — переспросил Мокриц. — Зачем им выходной? У молотков не бывает выходных, например.

— Затем, чтобы побыть големами. Не знаю я, чем они занимаются, может, сидят где-нибудь в подвале. Это… это чтобы было ясно, что они не молотки, господин фон Липвиг. Многие это забывают. Свободные големы учат их. Зато все остальное время им не нужен даже сон.

— Получается… у господина Помпы скоро выходной? — спросил Мокриц.

— Разумеется, — ответила госпожа Ласска, и Мокриц отложил это в папочку «полезно знать».

— Превосходно. Большое спасибо, — сказал он. Может, поужинаем сегодня?

Обычно у Мокрица не возникало проблем со словами, но эти отчего-то застряли в горле. Было что-то в госпоже Ласске… колючее, как ананас. Что-то в её глазах как бы говорило: Тебе меня ничем не удивить — я вижу тебя насквозь.

— Что-нибудь ещё? — спросила она. — А то ты просто стоишь с открытым ртом.

— Кхм, нет… больше ничего. Спасибо, — пробормотал Мокриц.

Она улыбнулась ему, и у Мокрица защекотало в отдельных местах.

— Иди уже, господин фон Липвиг, — сказала она. — Озари этот мир своими лучиками.

Четверо из пяти почтальонов, как выразился Грош, сошли до станции и теперь чаевничали в заваленной почтой каморке, которую в шутку называли комнатой отдыха. Агги отправили домой после того, как бульдога отодрали от его ноги. Мокриц решил угостить почтальонов корзиной фруктов. Корзина фруктов всегда кстати.

По меньшей мере, она произвела впечатление. Как и бульдог. Но часть писем удалось доставить, приходилось это признать. Приходилось также признать, что с многолетним опозданием, но все же почта пришла в движение. Оживление буквально витало в воздухе. И Почтамт больше не казался склепом. Сейчас Мокриц удалился в свой кабинет и занялся творчеством.

— Чайку, господин фон Липвиг?

Он оторвался от работы и увидел перед собой Стэнли со странным выражением на лице.

— Спасибо, Стэнли, — он отложил перо. — Я вижу, на этот раз почти все осталось в чашке! Отличная работа!

— А что это вы рисуете, господин фон Липвиг? — спросил юноша, вытягивая шею. — Похоже на Почтамт!

— Верно подмечено, Стэнли. Это будет изображено на марке. Ну-ка, взгляни на остальные, что скажешь? — он протянул ему несколько рисунков.

— Ого, да вы хороший рисователь, господин фон Липвиг. Так похоже на лорда Витинари!

— Это однопенсовая марка, — объяснил Мокриц. — Я перерисовал рисунок с пенни. Городской герб на двухпенсовой, Морпоркия с вилкой на пятипенсовой, Башня Искусств на большой долларовой марке. Я ещё подумываю насчет десятипенсовой.

— Очень красиво, господин фон Липвиг, — сказал Стэнли. — Все в подробностях. Как маленькие картины. Как называются эти мелкие полосочки?

— Штриховка. Чтобы сложнее было подделать. А когда письмо с маркой попадет к нам на Почтамт, мы возьмем наш старый штемпель и поставим печать на новых марках, чтобы нельзя было использовать их во второй раз, и…

— Точно, они ведь, получается, как деньги, — бодро подхватил Стэнли.

— Прошу прощения? — переспросил Мокриц и замер с чашкой на полпути ко рту.

— Как деньги. Такие марки будут как деньги. Потому что марка за пенни и есть пенни, если так посмотреть. Вы в порядке, господин фон Липвиг? Вы какой-то странный сделались. Господин фон Липвиг?

— Да… что? — спросил Мокриц, который уставился в стену с загадочной отрешенной улыбкой.

— Вы в порядке, сэр?

— Что говоришь? А, да, да, лучше не бывает. Хм… как думаешь, пригодятся ли нам марки подороже? За пять, скажем, долларов?

— Ха-ха, да за такие деньги можно отправить очень большое письмо до самого Четвертого континента! — рассмеялся Стэнли.

— Это стоит иметь в виду на будущее, — сказал Мокриц. — Раз уж мы тут рисуем марки и вообще…

Но Стэнли уже любовался «ящиком господина Робинсона». Он был верным товарищем Мокрицу. Мокриц использовал псевдоним «господин Робинсон» только тогда, когда сдавал ящик на хранение какому-нибудь относительно порядочному торговцу или трактирщику, чтобы с вещами ничего не случилось, даже если самому Мокрицу придется покинуть город досрочно. Для мошенника и фальсификатора содержимое этого ящика было что набор отмычек для вора — только Мокриц предпочитал проникать в чужие головы, а не в дома.

Ящик был настоящим произведением искусства: когда он открывался, его отделения выезжали наверх и раскладывались веером. Тут были перья и чернила, баночки с красками и тушью, морилками и растворами. А по днищу была бережно разложена бумага тридцати шести видов, включая и весьма редкие. А без хорошей бумаги никак нельзя. Другой вес, другая прозрачность — и все, никакое мастерство тебя не спасет. Даже неверный почерк не так страшен, как неверная бумага. Неидеальный почерк, кстати, зачастую срабатывает даже лучше, чем несколько бессонных ночей, проведенных в попытке отточить его до безупречности, потому что есть что-то у людей в голове, что заставляет их обращать внимание на мельчайшие детали, которые чуть-чуть не на своем месте, но в то же время само дорисовывает те подробности, которые лишь намечены парой удачных росчерков. Характер, надежда, подача — и дело в шляпе.

Это прямо как я, подумал он.

В дверь постучали и одновременно повернули ручку.

— Да? — бросил Мокриц, не поднимая глаз. — Я занят вообще-то, рисую день… марки!

— Там женщина, — выпалил Грош. — С ней големы!

— А, это госпожа Ласска, — сказал Мокриц и отложил перо.

— Так точно, вашеблагородь, и она говорит: «Передай Солнечному Зайчику, что я привела ему почтальонов»! Сэр, вы решили сделать големов почтальонами?

— Почему бы и нет? — Мокриц наградил Гроша строгим взглядом. — Ты ведь нашел общий язык с господином Помпой?

— Да, он ничего, сэр, — пробубнил Грош. — Порядок всегда наводит, уважительный — я говорю как есть… но людям не всегда по нраву големы, сэр, у них ведь глаза светятся, и вообще, а ещё они никогда не останавливаются. Народ может их не принять — вот что я хочу сказать, сэр.

Мокриц уставился на него. Големы были исполнительными, надежными, ей-богу, они подчинялись приказам. И, может, госпожа Ласска снова ему улыбнется… думай о големах! Големы, големы, големы!

Он улыбнулся и ответил:

— А если я докажу всем, что они настоящие почтальоны?

Десять минут спустя первый из големов, тот, которого звали Ангхаммарад, превратил в щепки почтовый ящик и доску толщиной в несколько дюймов.

— Почта Доставлена, — сообщил он и застыл. Глаза потухли.

— Прошу обратить внимание на расплющенный роликовый конек, господа. И на горстку толченого стекла там, где была бутылка. И не могу не отметить, что господин Ангхаммарад проделал все это с мешком на голове.

— Да, но он прожег в нем дырки своими глазами, — заметил Грош.

— Никто не в силах изменить собственную природу, — поучительно заметила Дора Гая Ласска.

— Сознаюсь, у меня аж на душе потеплело, когда он расколошматил эту дверь, — сказал старший почтальон Бейтс. — Это бы отвадило народ делать такие низкие и такие острые щели.

— И с собаками, похоже, проблем не будет, — сказал Джимми Тропс. — Он-то уж точно не выпрыгнет из штанов, когда его покусают.

— Вы убедились, что голем подходит для должности почтальона? — спросил Мокриц.

В ту же минуту их лица скривились, и почтальоны заговорили нестройным хором:

— …дело-то не в нас, вы поймите…

— …люди могут не понять, э, почтальонов из глины…

— …начнется, что мы отбираем рабочие места у настоящих людей…

— …ничего против них не имею, но…

Все замолчали, потому что собрался что-то сказать Ангхаммарад. В отличие от господина Помпы, у него это получилось не сразу. И когда его голос наконец прозвучал, казалось, что он долетает из далеких времён и мест, как звук прибоя в окаменелой раковине.

Он спросил:

— Что Такое Почтальон?

— Гонец, Ангхаммарад, — сказала госпожа Ласска. Мокриц отметил, что с големами она разговаривала иначе. В её голосе слышалась неподдельная теплота.

— Господа, — обратился он к почтальонам, — понимаю, вам кажется…

— Я Был Гонцом, — пророкотал Ангхаммарад.

Его голос не походил на голос Помпы, равно как и его глина. Он весь был как грубая мозаика из разных глин, от почти черной до красной и светло-серой. Глаза Ангхаммарада горели ярким рубиновым светом, а не тлели как угольки у других големов. Он казался старым. Он чувствовался старым. Словно возраст его был осязаем.

На одной руке, прямо над локтем, у него крепился металлический ящичек на проржавленном обруче, врезавшемся в глину.

— Был посыльным? — беспокойно поинтересовался Грош.

— Моим Последним Исполненным Заданием Было Доставить Декреты Короля Хета Из Тата, — сказал Ангхаммарад.

— Никогда не слышал о таком, — сказал Джимми Тропс.

— Полагаю, Это Оттого, Что Страна Тат Ушла Под Воду Девять Тысяч Лет Назад, — мрачно пояснил голем. — Такова История.

— Батюшки! Тебе девять тысяч лет? — воскликнул Грош.

— Нет. Мне Без Малого Девятнадцать Тысяч Лет. Я Родился В Пламени От Рук Жрецов Упсы Третьего Ниня Козлиной Стрижки. Мне Был Дан Голос, Дабы Я Мог Доносить Послания. Так Сотворен Этот Мир.

— Об этом тоже впервые слышу, — сказал Тропс.

— Упса Была Уничтожена извержением Горы Шипуту. Два Столетия Я Провел Под Горой Пемзы, Пока Её Не Размыло, И С Коих Пор Я Стал Гонцом Королей-Рыбаков Святого Ульта. Могло Быть И Хуже.

— Ты, верно, многое повидал на своем веку! — сказал Стэнли.

Горящие глаза повернулись в сторону юноши, освещая его лицо.

— Морские Ежи. Я Повидал Много Морских Ежей. И Морских Огурцов. И Мертвых Кораблей, Которые Продолжали Плыть. И Один Якорь. Все Проходит.

— Как долго ты провел на дне моря? — спросил Мокриц.

— Без Малого Девять Тысяч Лет.

— Хочешь сказать… ты просидел там столько времени и ничего не делал? — спросил Агги.

— Мне Не Было Велено Поступать Иначе. Я Слышал Песнь Китов Над Моей Головой. Было Темно. Потом Были Сеть, Движение И Свет. Всякое Случается.

— И тебе не было… скучно? — поинтересовался Грош. Почтальоны смотрели на голема во все глаза.

— Скучно, — повторил Ангхаммарад бесцветным голосом и повернулся к госпоже Ласске.

— Он понятия не имеет, о чем вы, — сказала она. — Они этого не понимают. Даже те, кто помоложе.

— Тогда, думаю, ты будешь рад снова доставлять послания! — сказал Мокриц неестественно бодро. Голем снова повернулся к госпоже Ласске.

— Рад? — переспросил Ангхаммарад.

Она вздохнула.

— И снова трудное слово, господин Мокриц. То же самое, что и «скучно». Ближе всего будет вот что: «Ты удовлетворишь потребность исполнять полученные приказы».

— Да, — сказал голем. — Послания Должны Быть Доставлены. Так Написано У Меня На Плате.

— Это свиток в голове голема, на котором записаны его команды, — объяснила госпожа Ласска. — Конкретно у Ангхаммарада это глиняная табличка. Тогда ещё не было бумаги.

— Ты и правда доставлял послания королям? — спросил Грош.

— Многим Королям, — ответил Ангхаммарад. — Многих Империй. Многих Богов. Все Прошло. Все Проходит, — голем заговорил глухо, как будто зачитывал по памяти. — Ни Потоп, Ни Лед С Небес, Ни Непроницаемое Молчание Нижних Сфер Да Не Воспрепятствуют Гонцу В Исполнении Его Священного Долга. Не Задавай Вопросов О Саблезубых Тиграх, Смоляных Ямах, Больших Зеленых Зубастых Тварях И О Богине Цоль.

— У вас тогда уже были большие зеленые зубастые твари? — спросил Тропс.

— Больше. Зеленее. Зубастее, — прогремел Ангхаммарад.

— А богиня Цоль? — спросил Мокриц.

— Не Задавай Вопросов.

Все задумчиво замолчали. Мокриц знал, что нужно сказать.

— И вы считаете себя вправе решать, может ли он быть почтальоном? — тихо сказал он.

Почтальоны на минуту сгрудились в кучку, после чего Грош повернулся к Мокрицу.

— Он почтальон, каких не бывает, господин Мокриц. Откуда ж мы знали. Ребята говорят… короче, это честь для нас, честь, говорю, с ним работать. Это ж как… это ж история, сэр. Это как… ну…

— А я всегда говорил, что Орден своими корнями уходит глубоко в прошлое, — сказал Джимми Тропс, сияя от гордости. — Почтальоны работали уже на заре времён! Вот узнают остальные тайные общества, что у нас есть член с той самой зари времён, они от зависти позеленеют, как… как…

— Как большие зубастые твари? — подсказал Мокриц.

— Точно! И против его товарищей мы тоже ничего не имеем, лишь бы дело делали, — щедро добавил Грош.

— Благодарю, господа, — сказал Мокриц. — Теперь дело за малым, — он кивнул Стэнли, и тот протянул перед собой две жестяные банки с синей краской. — Им нужна форма.

Все согласились, что Ангхаммараду будет присвоена почетная должность совсем старшего почтальона. Это казалось справедливым.

Прошло полчаса, и големы, ещё липкие на ощупь, вышли на улицу. К каждому из них было приставлено по почтальону-человеку. Мокриц наблюдал, как люди поворачивают головы. Синий цвет переливался в лучах полуденного солнца, и Стэнли — молодчина — раздобыл даже маленькую баночку золотой краски. Что греха таить, големы выглядели впечатляюще. Они сверкали.

Людям нужно зрелище. Устрой им зрелище — и они, считай, у тебя в кармане.

За спиной у него раздался голос:

— Почтальоны шли, как на стадо волки, В синеве их и в злате сияли полки.

На какое-то мгновение, кратчайшую крупицу времени, Мокриц подумал: Я выдал себя. Она раскусила меня, не знаю как, но раскусила. Но потом мозг включился в работу. Мокриц повернулся к госпоже Ласске.

— Когда я был маленьким, я всегда думал, что полки — это часть доспехов, — сказал он ей и улыбнулся. — И я представлял, как воины по ночам сидят и полируют их до блеска.

— Как мило, — отозвалась госпожа Ласска и закурила. — Я приведу остальных големов, как только получится. Неприятностей, скорее всего, не избежать. Но Стража будет на вашей стороне. Один из вольных големов служит в Страже, и его там все любят. Впрочем, не имеет значения, из чего ты сделан, когда вступаешь в Стражу, потому что командор Ваймс лично проследит за тем, чтобы ты стал ищейкой до мозга костей. Более прожженного циника, чем он, свет не видывал.

— Это ты-то называешь его циником, — сказал Мокриц.

— Да, — она выпустила ртом дым. — Считай, это моё профессиональное мнение. Но спасибо, что нанял мальчиков. Хоть они и не понимают, что значит «нравится», но им нравится работать. А Помпа 19 относится к тебе с каким-то даже уважением.

— Спасибо.

— Я-то лично считаю, что ты тот ещё жук.

— Я и не сомневался, — ответил Мокриц. Боги милосердные, о госпожу Ласску зубы можно было сломать. Знавал он женщин, которых ему не удавалось очаровать, но все они были снежинками по сравнению с ледяной неприступностью госпожи Ласски. Это была поза. А как иначе. Это была игра. А как иначе.

Он протянул ей папку с марочными эскизами.

— Что скажешь, госпожа… а как тебя называют друзья, госпожа Ласска?

Мысленно Мокриц произнес: Я не знаю, — и одновременно с ним она ответила:

— Я не знаю. А ты времени даром не теряешь. Что это?

Так это и впрямь была игра, и ему разрешили принять участие.

— Я надеюсь, их выгравируют на меди, — ответил он скромно. — Мои эскизы для марок.

Он изложил ей концепцию, пока она листала рисунки.

— Витинари отлично вышел, — сказала она. — Говорят, он красит волосы, представляешь? А это что? А, Башня Искусств… как это по-мужски. Доллар? Хмм. Что ж, хорошая работа. Что будешь делать с этим дальше?

— Вообще-то я думал сбегать к Цимеру и Шпульксу, пока никого нет, и обсудить оттиски.

— Это хорошо. Приличная фирма, — кивнула она. — Шлюз 23 работает на их производстве. Они содержат его в чистоте и не пишут на нем записок. Я каждую неделю проверяю всех трудоустроенных големов. Вольные решительно на этом настаивают.

— Удостовериться, что с ними хорошо обращаются? — спросил Мокриц.

— Удостовериться, что про них не забывают. Ты удивишься, когда узнаешь, сколько мануфактур в этом городе используют труд големов. Кроме «Гранд Магистрали», — оговорилась она. — Туда я их не пущу.

Сказано это было ледяным тоном.

— Гм… почему нет? — спросил Мокриц.

— Бывают клоаки, в которых даже големам не следует работать, — отрезала госпожа Ласска тем же непримиримым тоном. — И у големов есть принципы.

Любопытно, подумал Мокриц. Явно больная тема. Но вслух сказал:

— Не хочешь ли поужинать сегодня?

На долю секунду госпожа Ласска удивилась, но не больше, чем удивился сам Мокриц. Потом её обычный цинизм вернулся на прежнее место.

— Я хочу ужинать ежедневно. С тобой? Нет. У меня дела. Спасибо за предложение.

— Да ничего, — ответил Мокриц отчасти с облегчением.

Девушка оглядела пустынный холл.

— Тебе не бывает здесь жутковато? Здесь не помешали бы обои в цветочек и немного взрывчатки.

— Всему свое время, — заверил Мокриц. — Но в первую очередь нужно разобраться с почтой. Чтобы все видели, что мы снова в деле.

Они посмотрели на Стэнли и Гроша, которые терпеливо перебирали письма на краю завала, — геологи у подножья почтовой горы. Карлики рядом с белыми насыпями.

— На то, чтобы все это доставить, уйдет целая вечность, — сказала госпожа Ласска и направилась к выходу.

— Знаю, — ответил Мокриц.

— Но тем и хороши големы, — добавила она, стоя в дверях. Свет странно освещал её лицо. — Им не страшна вечность. Им ничего не страшно.

Глава 7

^{Изобретение дырки — Монолог господина фон Липвига — Волшебник под крышкой — Обсуждение зада лорда Витинари — Будет доставлено — Борис от господина Гобсона.}

КЛАДБИЩЕ СЛОВ

В старом кабинете, пропахшем мазутом и чернилами, господин Шпулькс пребывал под впечатлением от этого странного молодого человека в золотом костюме и крылатой фуражке.

— А ты знаешь толк в бумаге, господин фон Липвиг, — сказал он, когда Мокриц показал ему образцы. — Как приятно работать с опытным человеком. Для каждого заказа — своя бумага, таков мой девиз.

— Важно сделать так, чтобы марки непросто было подделать, — сказал Мокриц, листая эскизы. — С другой стороны, производство однопенсовой марки не должно стоить дороже одного пенса.

— В этом нам помогут водяные знаки, господин фон Липвиг, — сказал Шпулькс.

— Но их-то подделать возможно, — возразил Мокриц и добавил: — Мне рассказывали.

— У нас есть свои приемы, господин фон Липвиг, не бери в голову, — сказал Шпулькс. — Сработаем на славу! Химические пустоты, магические тени, временные чернила, да мало ли. Мы занимаемся бумагами, делаем оттиски и отпечать для ключевых фигур нашего города, чьи имена, разумеется, я не вправе разглашать.

Он откинулся на спинку потертого кожаного кресла и стал строчить что-то у себя в блокноте.

— Итак, мы можем изготовить для вас двадцать тысяч однопенсовых марок на проклеенной немелованной бумаге по два доллара за тысячу плюс работа, — сказал Шпулькс. — Минус десять пенсов, если на непроклеенной. Вам уже останется их разрезать.

— Разве вы не можете это сделать на каком-нибудь станке? — спросил Мокриц.

— Нет, с таким маленьким размером не выйдет. Ничем не могу помочь, господин фон Липвиг.

Мокриц вынул из кармана клочок коричневой бумаги и протянул Шпульксу.

— Узнаешь, господин Шпулькс?

— Это что, булавочная бумага? — Шпулькс просиял. — Эх, я аж молодость вспомнил! До сих пор где-то на чердаке хранится коллекция. Мне всегда казалось, за неё можно выручить монету-другую, вот только…

— Смотри сюда, господин Шпулькс, — сказал Мокриц и аккуратно взялся за бумагу обеими руками. Стэнли был пугающе щепетилен в вопросе хранения своих булавок. С линейкой в руках нельзя было добиться более идеального результата.

Бумага тихонько порвалась по линии дырочек. Мокриц перевел взгляд на Шпулькса и вздернул брови.

— Дырки, — сказал он. — Дело в дырке…

Прошло три часа. Были вызваны мастера. Серьезные люди в комбинезонах вертели детали на рейках, другие люди соединяли детали, проверяли их, меняли одно, подкручивали другое, потом разобрали небольшой ручной пресс на части и собрали по-новому. Мокриц ошивался в сторонке от этой суеты, не зная, чем себя занять, пока серьезные люди все настраивали, измеряли, переделывали, паяли, опускали, поднимали и, в конце концов, под пристальным наблюдением Мокрица и Шпулькса, запускали переделанный печатный станок…

Дзынь…

Мокрицу казалось, что все вокруг так напряженно задержали дыхание, что стекла в окнах выгнулись вовнутрь. Он протянул руку, снял с доски лист маленьких перфорированных квадратиков и поднял перед собой.

Мокриц оторвал одну марку.

Стекла разогнулись обратно. Все задышали. Аплодисментов не было — эти люди не аплодировали и не кричали ура после хорошо проделанной работы. Вместо этого они раскурили свои трубки и покивали друг другу.

Господин Шпулькс и Мокриц фон Липвиг пожали друг другу руки.

— Патент твой, господин Шпулькс, — сказал Мокриц.

— Очень щедро с твоей стороны, господин фон Липвиг. Очень и очень щедро. А вот и небольшой сувенир от нас…

К ним подскочил подмастерье с листом бумаги. Мокриц удивился, увидев, что бумага испещрена марками — непроклеенными, неперфорированными, но точными миниатюрными копиями его рисунка для однопенсовой марки.

— Иконографическая бесопечать, — пояснил Шпулькс, заметив его удивление. — Никто не скажет, что мы не идём в ногу со временем! Сначала, я думаю, будут мелкие недочеты, но в начале следующей недели…

— Я бы хотел получить однопенсовые и двухпенсовые марки завтра, если возможно, господин Шпулькс, — сказал Мокриц уверенно. — Мне не нужно совершенство, мне нужна скорость.

— Однако, ты удалой, господин фон Липвиг!

— Всегда нужно двигаться быстро, господин Шпулькс, никогда не знаешь, что следует за тобой по пятам.

— Ха, верно! Кхм… хороший девиз, господин фон Липвиг, — сказал Шпулькс, неуверенно ухмыляясь.

— А пятипенсовые и долларовые — послезавтра, пожалуйста.

— Не расшибись такими темпами! — сказал Шпулькс.

— Нужно бежать, господин Шпулькс, нужно лететь!

Мокриц поспешил обратно на Почтамт так быстро, насколько позволяли приличия. Ему было немного стыдно за себя.

Мокрицу понравились «Цимер и Шпулькс». Ему нравились конторы, где можно было встретиться лицом к лицу с человеком, чье имя написано на двери. Это говорило о том, что заправляют здесь, скорее всего, не жулики. Ему нравились и большие, крепкие, непоколебимые рабочие, в ком он видел все те черты, которых ему так недоставало: надежность, солидарность, честность. Станок незачем обманывать, молоток не оставишь в дураках. Вот они были хорошие люди, не то что он…

Одна из причин, по которым они были не то что он, крылась в том, что в данную минуту ни у кого из них под сюртуком скорее всего не лежали пачки украденных бланков.

Не стоило ему этого делать, правда же, не стоило. Да вот только господин Шпулькс был добродушный и открытый человек, и рабочий стол у него завален образцами его выдающейся работы, и когда рабочие собирали станок для перфорации, все были так заняты и не обращали на Мокрица никакого внимания, вот он и… прибрался. Он просто не сдержался. Он был жуликом. На что рассчитывал Витинари?

Когда он вернулся, почтальоны как раз возвращались на Почтамт. Грош поджидал его с нервной улыбкой на лице.

— Как наши дела, почтовый инспектор Грош? — бодро поинтересовался Мокриц.

— Грех жаловаться, сэр. Есть даже хорошие новости. Люди дают нам письма, чтобы мы их отправили. Пока немного, и некоторые, как бы это сказать… хулиганские. Но мы брали со всех по пенни, сэр. Итого семь пенсов, — гордо объявил он и протянул ему монеты.

— До чего урожайный выдался день! — сказал Мокриц и, сунув письма в карман, забрал монеты.

— Не понял?

— Ничего, господин Грош. Молодцы. Гм… ты сказал, есть даже хорошие новости. Что, есть и какие-то другие?..

— Ну… не всем понравилось получать почту, сэр.

— Ошиблись дверью? — предположил Мокриц.

— Вовсе нет, сэр. Просто старым письмам не всегда рады. Особенно когда это, например, завещание. Завещание, когда надо приходить за вещами, — добавил старик многозначительно. — И, например, вдруг оказывается, что не той дочке достались мамины сережки двадцать лет назад. Бывает и так.

— Ну надо же.

— Пришлось звать на помощь Стражу. Как написали бы в газетах, на Ткацкой улице произошла потасовка. Вас, кстати, дожидается дама, сэр. Она в вашем кабинете.

— Не одна из дочерей, надеюсь?

— Нет, сэр. Она пишет для «Правды». Только они все врут, сэр, хотя кроссворды очень даже приличные, — заговорщически добавил Грош.

— А я ей зачем?

— Почем мне знать, сэр. Может, потому что вы почтмейстер?

— Ступай и… предложи ей чаю, или я не знаю… хорошо? — сказал Мокриц, похлопывая себя по карманам. — А я пойду и… соберусь.

Две минуты спустя, надежно припрятав краденую бумагу, Мокриц зашел в свой кабинет.

Господин Помпа стоял у двери, уставившись огненными глазами прямо перед собой, в позе голема, чье единственное задание на данный момент — просто быть. Женщина сидела напротив стола Мокрица.

Мокриц смерил её внимательным взглядом. Несомненно привлекательная, но одетая с намерением скрыть это, тем самым искусно подчеркивая. Турнюры по какой-то неведомой причине снова были на пике городской моды, но в наряде девушки единственной данью этой тенденции был валик под юбкой, который придавал филейной части определённую вздёрнутость, не вынуждая при этом носить по двадцать семь фунтов нижних юбок опасно нашпигованных пружинами. Светлые волосы были собраны в сетку — ещё один удачный штрих, — а на макушке, не играя на первый взгляд совершенно никакой роли, примостилась модная, но не броская шляпка. Вместительная сумка была брошена на пол, на коленях лежал блокнот, а на пальце было обручальное кольцо.

— Господин фон Липвиг? — бодро сказала она. — Меня зовут госпожа Резник. Я из «Правды».

Ага, обручальное кольцо, а фамилия девичья, подумал про себя Мокриц. Тут нужно осторожно. У неё, похоже, Взгляды. Руку не целовать.

— Чем я могу служить «Правде»? — спросил он, присаживаясь, и улыбнулся снисходительной улыбкой.

— Ты действительно планируешь разослать все эти залежи почты?

— Если это в принципе возможно, то да, — ответил Мокриц.

— Зачем?

— Это моя работа. Дождь, снег, мрак ночи — все, как написано при входе.

— Тебе известно о волнении на Ткацкой улице?

— Я думал, там была потасовка.

— Ситуация усугубилась. Когда я уходила, горел дом. Тебя это не беспокоит? — госпожа Резник занесла карандаш над бумагой.

С невозмутимой миной Мокриц лихорадочно соображал.

— Ну разумеется, беспокоит, — ответил он. — Поджигать чужие дома неправильно. Но мне также известно, что в эту субботу господин Паркер из Гильдии Купцов женится на своей стародавней возлюбленной. Известно ли тебе это?

Госпоже Резник не было этого известно, но она старательно записывала за ним, пока Мокриц рассказывал ей о письме зеленщику.

— Какая интересная история, — сказала она. — Я сейчас же наведаюсь к нему. То есть ты считаешь, что доставка старой почты — важное дело?

— Доставка почты — единственное дело, — сказал Мокриц и снова замешкался. Самым краешком уха он слышал шепот.

— Что-то не так? — спросила госпожа Резник.

— А? Нет! О чем это я… ах да, это важное дело. Нельзя закрывать глаза на историю, госпожа Резник. Общение — отличительная черта нашего вида, госпожа Резник! — Мокриц повысил голос, чтобы перекричать шепот. — Почта должна доходить до адресата, почта должна быть доставлена!

— Ну зачем же кричать, господин фон Липвиг, — отпрянув, сказала журналистка.

Мокриц попытался взять себя в руки, и шепот немного поутих.

— Прошу меня извинить. — Он откашлялся. — Да, я планирую разослать всю скопившуюся почту. Если получатель переехал, мы постараемся найти его. Если умер — постараемся отыскать его родственников. Почта будет доставлена. Наша работа — доставлять почту, и мы её доставим. Что ещё нам с ней делать? Сжечь? Выбросить в реку? Вскрывать конверты, чтобы решить, важно это или нет? Нет, письма были доверены нам на сохранение. Доставка — единственный ответ.

Шепот почти совсем прекратился, и он продолжал:

— Кроме того, нам нужно освободить место. Почтамт получит второе рождение! — он извлек лист марок. — Благодаря этому!

Госпожа Резник непонимающе уставилась на листок.

— Благодаря миниатюрным портретам лорда Витинари? — спросила она.

— Маркам, госпожа Резник. Одна такая штука, приклеенная на конверт, обеспечит доставку письма по городу. Это первые образцы, но с завтрашнего дня мы начнем продажу марок с клеем и перфорированными дырочками для простоты использования. Я планирую сделать почту легкой в использовании. Мы, конечно, пока только осваиваемся, но я рассчитываю, что вскоре нам будет под силу доставить письмо кому угодно в любой конец света.

Недальновидное было заявление, но слова так и соскакивали у него с языка.

— Какие далеко идущие планы, — заметила она.

— Увы, по-другому я не умею, — ответил Мокриц.

— Все же сегодня у нас есть клики.

— Клики? — переспросил Мокриц. — Не могу не признать, что клики хороши, когда тебе нужно узнать рыночную стоимость креветок в Орлее. Но разве можно написать З.Л.П. в клике? Можно ли запечатать послание любящим поцелуем? Можно ли залить клик слезами, побрызгать духами или вложить цветок? Письмо — это не просто текст. Не говоря уже о том, что клики стоят столько, что обычный человек может их себе позволить только в экстренном случае: ДЕД УМЕР ПОХОРОНЫ ВТОРНИК. Дневное жалованье, чтобы послать сообщение, в котором чувства и сердца не больше, чем в… ударе под дых? Но письмо всегда будет настоящим.

Он замолчал. Госпожа Резник строчила как заведенная, а это всегда тревожно, когда журналист испытывает внезапный интерес к твоим словам, особенно если тебя терзают смутные сомнения, что ты наговорил кучу голубиного помета. Ещё хуже, если журналист при этом улыбается.

— Люди жалуются, что клики дорожают, тормозят и становятся ненадежными, — сказала госпожа Резник. — Как ты это прокомментируешь?

— Единственное, что я могу сказать, — сегодня мы приняли на работу почтальона, которому восемнадцать тысяч лет, — сказал Мокриц. — Его не так просто сломать.

— Ах да. Големы. Некоторые утверждают…

— Как твое имя, госпожа Резник? — спросил Мокриц.

На мгновение она зарделась, а потом сказала:

— Сахарисса.

— Очень приятно. Мокриц. Только не смейся. Големы… ты все-таки смеешься.

— В горле запершило, честное слово, — сказала журналистка и, неубедительно покашливая, поднесла руку к горлу.

— Тогда ладно. А то прозвучало как смешок. Сахарисса, мне нужны почтальоны, секретари, сортировщики… мне нужно очень много работников. Почта будет работать. Мне нужны люди, которые помогут в этом. Любые люди. А, Стэнли, спасибо.

Юноша вошел с двумя разноцветными чашками чая в руках. На одной был изображен симпатичный котенок — правда, покоцанный из-за небрежного мытья в тазу для посуды, котенок приобрел такой вид, будто переживал последнюю стадию бешенства. Другая же чашка некогда остроумно сообщала, что клиническое сумасшествие не было обязательным требованием для приема на работу, но часть слов выцвела, оставив лишь:

НЕ НУЖНА БЫТЬ ПСИХАМ ЧТОБЫ РАБОТАТЬ ТУТ НО ТАК ЛУЧШЕ

Стэнли аккуратно поставил чашки на стол перед Мокрицем. Стэнли все делал аккуратно.

— Спасибо, — повторил Мокриц. — Эм-м… ты свободен, Стэнли. Помоги там разбирать почту.

— Там в зале вампир, господин фон Липвиг, — сообщил Стэнли.

— Это Отто, — быстро вставила Сахарисса. — У тебя же нет… предубеждений против вампиров?

— Да если у него есть пара рук и он умеет ходить, я первый предложу ему работу!

— У него есть работа, — засмеялась Сахарисса. — Он наш главный иконографист. Сейчас как раз иконографирует твоих служащих. Мы бы очень хотели сделать и твой портрет. Для первой полосы.

— Что? Нет! — воскликнул Мокриц. — Только не это! Нет!

— Он мастер своего дела.

— Да, но… но… но… — начал Мокриц и мысленно продолжил так: Но не думаю, что даже талант сливаться с толпой переживет портрет.

Вслух же он сказал:

— Не хочу, чтобы меня выделяли на фоне работящих людей и големов, которые приводят Почтамт в порядок. Как говорится, в слове «команда» нет буквы «я».

— Но ведь это на тебе надета фуражка с крыльями и золотой костюм, — сказала Сахарисса. — Ну пожалуйста, господин фон Липвиг!

— Ладно, ладно, не хотел об этом, но так уж и быть… это против моей религии! — заявил Мокриц, у которого было время подумать. — Нам запрещено делать собственные изображения. Они крадут частичку души, знаешь ли.

— И ты в это веришь? — спросила Сахарисса. — Серьезно?

— Э… нет. Нет. Разумеется, нет. Как бы. Но… нельзя же относиться к религии, будто это какой-то буфет. Нельзя сказать, мол, будьте добры, подайте мне Вечный Рай с гарниром из Божественного Провидения, но не переборщите с коленопреклонениями, и вот этого Запрета на Изображения, пожалуйста, не надо, меня от него пучит. В меню все или ничего, а в противном случае… будет просто глупо.

Госпожа Резник смотрела на него, склонив голову набок.

— Ты работаешь на его светлость? — спросила она.

— Конечно. Это же государственная служба.

— И на прежнем месте, наверное, ты тоже был простым служащим? Совсем ничего примечательного?

— Так и есть.

— Что ж, Мокриц фон Липвиг наверняка твое настоящее имя, потому что я даже представить не могу, чтобы кто-то выбрал себе такой псевдоним, — продолжала она.

— Большое спасибо!

— Что-то мне подсказывает, что ты хочешь бросить кое-кому вызов, господин фон Липвиг. Клики вызывают много проблем. Все эти разговоры о том, что сеть увольняет сотрудников, а оставшиеся зарабатываются до смерти, очень дурно пахнут, и тут возникаешь ты и весь кишишь идеями.

— Я серьезно, Сахарисса. Вот, глянь, нам уже приходят новые письма!

Он вытащил конверты из кармана и разложил их веером.

— Видишь? Одно письмо в Сестрички Долли, одно в Дремный Холм, одно… Слепому Ио…

— Это бог, — сказала она. — Может оказаться проблематично.

— Нет, — отрезал Мокриц и спрятал письма обратно в карман. — Мы доставим письма даже богам. У него три храма в этом городе, будет нетрудно.

Вот портрет и вылетел у тебя из головы — бинго…

— А ты находчивый. Скажи мне, Мокриц, много ли ты знаешь об истории этого учреждения?

— Не очень. Мне определенно интересно узнать, куда подевались люстры.

— Ты встречался с профессором Пельцем?

— Кто это? — спросил Мокриц.

— Ты меня удивляешь. Профессор в Университете. Он посвятил Почтамту целую главу в своей книге по… хм, кажется, по большим скоплениям текстов и их самостоятельному мышлению. Надеюсь, хотя бы о погибших здесь людях ты слышал?

— О, да.

— В общем, он писал, что здешняя атмосфера почему-то свела их с ума. Хотя нет, это писали мы. Он написал что-то гораздо более сложное. Надо отдать тебе должное, господин фон Липвиг. Чтобы взяться за работу, на которой до тебя умерло четверо, нужно обладать определенными качествами.

Или не обладать, подумал Мокриц. Информацией.

— Заметил ли ты сам что-нибудь необычное? — не унималась госпожа Резник.

Для начала, мне кажется, что я перенесся назад во времени, но мои ноги этого не сделали, впрочем, не уверен, что из этого мне померещилось. Потом меня чуть не завалило насмерть почтой, а письма постоянно разговаривают со мной, — все это Мокриц не сказал, потому что такое лучше не говорить человеку с раскрытым блокнотом.

А сказал он вот что:

— Да нет. Чудное старинное здание, и я намерен вернуть ему его былую славу.

— Превосходно. Сколько тебе лет, Мокриц?

— Двадцать шесть, а что?

— Нам важны любые детали, — госпожа Резник очаровательно ему улыбнулась. — К тому же пригодится, если придется писать некролог.

Грош ни на шаг не отставал от Мокрица, который решительным шагом пересек холл.

Мокриц достал новые письма из кармана и сунул их в жилистые руки Гроша.

— Разошли это. Все, что адресовано богам, доставляйте в его — её — их — храмы. Другие непонятные письма клади мне на стол.

— Только что мы получили ещё пятнадцать, сэр. Люди думают, это смешно!

— Они заплатили?

— Да, сэр.

— Тогда мы смеемся последними, — сказал Мокриц уверенно. — Я отлучусь ненадолго. Мне нужно повидать одного волшебника.

По закону и по традиции большая библиотека Незримого Университета открыта для посетителей — их просто не допускают к магическим секциям. Они, впрочем, об этом не подозревают, так как законы пространства и времени в библиотеке искажаются, и стомильные книжные полки запросто могут поместиться в пространственной щели не толще слоя краски.

Но люди все равно приходят в поисках ответов на каверзные вопросы, которые по общепризнанному мнению ведомы одним лишь библиотекарям: «Это прачечная?», «Как пишется исподтишка?» и всеми любимое «У вас есть книга, которую я когда-то читал? Она такая красная, и потом оказалось, что они близнецы».

Что характерно, в библиотеке есть эта книга… где-то. Где-то в ней есть все книги, которые когда-либо были написаны, будут написаны, и вообще, все книги, которые только можно написать. Этих книг на публичных полках не найти, так как неумелое обращение с ними может привести к тому, что все, что только можно вообразить, схлопнется в ничто.[309]

Как и всякий, зашедший в библиотеку, Мокриц глазел на купол. Все всегда глазели. И думали: как библиотека, которая, строго говоря, бесконечна, умещалась под куполом в несколько сотен футов диаметром? И всем позволялось и дальше ломать голову.

Из-под самого купола поглядывали вниз из своих ниш статуи добродетелей: Терпение, Целомудрие, Молчание, Милосердие, Надежда, Тубсо, Ихтиономия[310] и Мужество.

Мокриц не мог не снять фуражки и не приветствовать Надежду, которой стольким был обязан. После этого он задумался, почему скульптор запечатлел Ихтиономию с чайником и пучком пастернака в руках, и не заметил, как врезался в человека, который подхватил его под руку и потащил за собой.

— Молчи, ничего не говори, ты ищешь книгу, верно?

— Я вообще-то…

Руки, вцепившиеся в него мертвой хваткой, похоже, принадлежали волшебнику.

— …ты не знаешь, какую именно книгу! — воскликнул волшебник. — Понимаю. В этом работа библиотекаря — найти конкретную книгу для конкретного человека. Посиди тут, и мы со всем разберемся. Вот так. Извини за ремни. Дело одной минуты. Больно почти не будет.

— Почти?

Мокрица насильно усадили в большое и сложно устроенное вращающееся кресло. Его захватчик — или помощник, или кем бы он ни оказался — ободрительно улыбнулся. Другие фигуры, оставшиеся в тени, помогли ему привязать Мокрица к креслу, которое было, по сути, старым кожаным креслом в форме подковы, только его окружало… всякое. Что-то из этого было явно магического толка — звездочки и черепа были красноречивее любых слов, но банка огурцов, и щипцы, и живая мышь в клетке из…

Голову Мокрица, повыше ушей, охватили тиски с мягкой обивкой внутри, а сердце — что закономерно — паника. Последним, что он услышал, прежде чем погрузился в тишину, было:

— Ты можешь ощутить легкий привкус яиц и почувствовать, как будто тебя бьют по лицу сырой рыбой. Это совершенно…

А потом произошёл флоп. Обычный магический термин, только Мокриц этого не знал. В какой-то момент все, даже то, что физически не растягивалось, показалось растянутым. А потом резко вернулось на место и в нерастянутое состояние — вот этот момент и назывался флоп.

Когда Мокриц открыл глаза, кресло было повернуто в другую сторону. Не было ни огурцов, ни щипцов, ни мыши, а на их месте стояло ведро заводных сдобных лобстеров и комплект сувенирных стеклянных глаз.

Мокриц глотнул воздуха.

— Пикша, — судорожно сглотнул он.

— Неужели? А у большинства людей треска, — отозвался кто-то. — На вкус и цвет, как говорится.

Чьи-то руки расстегнули ремни и помогли Мокрицу встать на ноги. Руки оказались лапами и принадлежали орангутангу, но Мокриц удержал язык за зубами. Он ведь находился в волшебном университете.

Человек, усадивший его в кресло, теперь стоял у стола и поглядывал на какой-то волшебный прибор.

— Ещё немного, — проговорил он. — Ещё немного. Ещё немного. Ещё чуть-чуть…

От стола к стене вела связка непонятных шлангов. Мокрицу показалось, что они на секунду набухли, как будто змея проглотила что-то не прожевывая, прибор затарахтел и из прорези выполз листок бумаги.

— О, готово, — объявил волшебник и схватил листок. — Книга, которую ты ищешь, называется «История шляп», автор Ф.Г. Спальчик, все верно?

— Нет. Я вообще не ищу книгу… — сказал Мокриц.

— Ты уверен? А то у нас много.

Две вещи в этом волшебнике обращали на себя внимание. Во-первых… дедушка фон Липвиг говаривал, что честного человека всегда выдает размер его ушей, и это явно был честнейшей души волшебник. Во-вторых, борода у него определенно была накладной.

— Я ищу волшебника по имени Пельц, — продолжил он.

Борода расползлась, обнажая широкую улыбку.

— Я так и знал, что прибор работает! — воскликнул волшебник. — Поэтому что он перед тобой.

Табличка на двери его кабинета гласила: «ЛАДИСЛАВ ПЕЛЬЦ, Д. М. Ф, ПРИЖИЗНЕННЫЙ ПРОФЕССОР ПАТОЛОГИЧЕСКОЙ БИБЛИОМАНТИИ».

На внутренней стороне двери находился крючок, на который волшебник повесил бороду.

Поскольку это был кабинет волшебника, там, конечно, были свечи в подсвечниках из черепов и чучело крокодила, подвешенное под потолком. Никто не знает, почему так заведено, в особенности сами волшебники, но без этого никак.

Кабинет был полон книг и весь был сделан из книг. Настоящей мебели не было — в том смысле, что стол и стулья были составлены из книг. Многие из них, судя по всему, регулярно перечитывались и лежали раскрытыми, а другие книги играли роль закладок.

— Хочешь спросить про свой Почтамт? — спросил Пельц, когда Мокриц устроился на стуле, кропотливо собранном из томов с 1-го по 41-й «Синонимов к слову ПАРУСИНА».

— Да, — сказал Мокриц.

— Голоса? Всякие странности?

— Да!

— Как бы мне тебе объяснить… — задумался Пельц. — Слова имеют силу, понимаешь? Это заложено в природе вещей. Даже наша библиотека не на шутку искривляет пространство-время. И когда на Почтамте стали застревать письма, он стал накапливать слова. В итоге стало образовываться то, что мы называем «гевиза», кладбище живых слов. Скажи, ты человек читающий, господин фон Липвиг?

— Не сказал бы.

Книги для Мокрица были закрытой книгой.

— Мог бы ты сжечь книгу? — спросил Пельц. — Старую книгу, допустим, потрепанную, с изодранной обложкой, найденную в ящике со старым хламом?

— Пожалуй… нет, — признался Мокриц.

— Почему нет? Тебе станет не по себе от такой мысли?

— Да, наверное. Книги… короче, книги жечь нельзя. А… почему ты носишь накладную бороду? Я думал, волшебники отращивают настоящие.

— Необязательно, но этого ждёт от нас публика, — сказал Пельц. — Равно как и звезд на мантиях. А летом в бороде ужасно жарко. О чем это я? Гевизы. Точно. Все слова имеют некоторую власть. Мы подсознательно это чувствуем. У некоторых слов — у заклинаний, например, и реальных имен богов — власти очень много. Относиться к ним нужно с уважением. В Клатче есть гора, а в этой горе множество пещер, и в этих пещерах погребено более сотни тысяч старых книг, по большей части религиозных, и каждая обернута белой льняной плащаницей. Может, это и чересчур, но умные люди всегда понимали, что избавляться от некоторых слов нужно бережно и с почтением.

— А не просто распихать в мешках по чердакам, — сказал Мокриц. — Минуточку… Голем назвал Почтамт гробницей неуслышанных слов.

— И неудивительно, — согласился Пельц. — В старину гевизы и библиотеки нередко нанимали големов, потому что единственные слова, наделенные властью влиять на големов, — это те, что записаны у них в голове. Слова имеют значение. И когда слова превышают критическую массу, они меняют саму ткань вселенной. Было у тебя ощущение, будто тебе что-то мерещится?

— Да! Я был в прошлом! Но при этом я оставался в настоящем.

— Ну да, ну да. Обычное дело, — сказал волшебник. — Переизбыток слов друг рядом с другом может влиять на время и пространство.

— И они разговаривали со мной!

— Я сказал Страже, что письма просят, чтобы их доставили, — объяснял профессор Пельц. — Пока письмо не прочитано, оно не завершено. Письма пойдут на все, чтобы их доставили. Но они не мыслят так, как мы это себе представляем, они не разумны. Они просто тянутся к любому доступному мозгу. Вижу, тебя уже сделали аватаром.

— Я не умею летать.

— Аватар — воплощенное подобие бога, — терпеливо объяснил профессор. — Фуражка с крылышками. Костюмчик золотой.

— Нет, это чистая случайность…

— Уверен?

В комнате повисло молчание.

— До твоего вопроса был уверен, — ответил Мокриц.

— Они не хотят никому причинять боль, господин фон Липвиг, — сказал Пельц. — Им просто нужно дойти до адресата.

— Нам в жизнь не доставить их все, — признался Мокриц. — На это уйдут годы!

— То, что вы вообще начали их разносить, уже хорошо, — сказал профессор Пельц, улыбаясь как врач, который сообщает пациенту, что волноваться не о чем: его болезнь заканчивается смертельным исходом лишь в восьмидесяти семи процентах случаев. — Могу ли я ещё чем-нибудь помочь?

Он встал из-за стола, намекая, что у волшебника каждая минута на счету.

— Очень было бы интересно узнать, куда подевались люстры, — сказал Мокриц. — Хотелось бы их вернуть. В качестве символического жеста, так сказать.

— Ничем не могу помочь, а вот профессор Зобб наверняка подскажет. Он посмертный профессор Патологической Библиомантии. Можем заскочить к нему на обратном пути, если хочешь. Он сейчас в Волшебничьем Чулане.

— Почему он посмертный? — поинтересовался Мокриц, когда они вышли в коридор.

— Умер.

— Ясно. Я-то надеялся на метафоричный ответ, — сказал Мокриц.

— Ничего страшного, он решил встретить Ранний Смерть. Очень хорошее предложение.

— А, — ответил Мокриц. В таких ситуациях важно было улучить подходящий момент для побега, но они шли лабиринтами темных коридоров, а это не то место, где хочется потеряться. А то вдруг что-нибудь тебя найдет.

Они подошли к двери, за которой слышались приглушенные голоса и время от времени доносился звон стекла. Шум прекратился, как только профессор распахнул дверь, и было совершенно непонятно, откуда шёл звук. Это был самый настоящий чулан, в котором не было людей. Только полки вдоль стен и баночки на них. В каждой баночке сидело по волшебнику.

Вот сейчас был бы отличный момент для побега, пронеслось у Мокрица в голове, когда Пельц снял с полки одну банку, открутил крышку и пошарил в ней в поисках миниатюрного волшебника.

— О, это не он, — весело сказал профессор, заметив выражение лица Мокрица. — Экономка разложила по банкам вязаные куколки, чтобы повара не забывали, что эти банки нельзя ни подо что использовать. Был тут у нас инцидент с арахисовым маслом. Я просто достану это отсюда, чтобы было лучше слышно.

— Тогда… где же профессор?

— В банке и есть… смотря что считать за «есть», — ответил профессор Пельц. — Очень сложно объяснить это обывателю. Он мертв… смотря…

— Смотря что считать за смерть? — угадал Мокриц.

— Совершенно верно! И он может вернуться по предварительному уведомлению. Многие волшебники старшего возраста предпочитают такой вариант. Говорят, отлично отдыхается. Совсем как отпуск, только дольше.

— И куда они попадают?

— Никто толком не знает, но если прислушаться, слышен звон посуды, — сказал Пельц и поднес банку к губам.

— Профессор Зобб, можно тебя? Не помнишь ли ты случайно, что случилось с люстрами на Почтамте?

Мокриц ожидал услышать в ответ тоненький голосок, но прямо у него над ухом раздался бодрый, хотя и немолодой, голос:

— Чего? Ах да! Ну конечно! Одна попала в Оперу, а вторую приобрела Гильдия Убийц. А вот и пудинг! Пламенный привет!

— Спасибо, профессор, — мрачно отозвался Пельц. — У нас все хорошо…

— А мне-то какое дело! — фыркнул бестелесный голос. — Я закругляюсь — мы обедаем!

— Вот тебе и ответ, — сказал Пельц, положил вязаную куколку обратно в банку и закрыл крышку. — Дом Оперы и Гильдия Убийц. Похоже, непросто будет их вернуть.

— Да, думаю, я отложу эту затею на пару дней, — сказал Мокриц и вышел в коридор. — Опасные люди, чтобы с ними связываться.

— Не то слово, — сказал профессор и закрыл за собой дверь, и как по команде в чулане снова поднялся гам. — Лягаются эти сопрано не хуже мулов.

Мокрицу снились волшебники в банках, зовущие его по имени.

В лучших традициях пробуждения от кошмара, голоса постепенно слились в один, оказавшийся голосом господина Помпы, который тряс его за плечо.

— Они вымазаны вареньем! — вскричал Мокриц и перевел дыхание. — А?

— Господин Вон Липвиг, У Тебя Назначена Встреча С Лордом Витинари.

Когда до него дошло значение этих слов, волшебники в банках показались предпочтительнее.

— Ничего у меня не назначено ни с каким Витинари! Или?..

— Он Говорит, Назначено, Господин Вон Липвиг, — сказал голем. — Значит, Назначено. Мы Выйдем Со Стороны Конного Двора. У Главного Входа Собралась Большая Толпа.

Мокриц замер, натянув штаны до колен.

— Толпа рассержена? Ни у кого случайно нет ведра смолы? Перьев?

— Мне Неизвестно. Мне Были Даны Указания. Я Привожу Их В Исполнение. Рекомендую Тебе Делать То Же Самое.

Он быстро повел Мокрица закоулками, где ещё витали в воздухе хлопья тумана.

— Который сейчас вообще час? — проныл тот.

— Без Четверти Семь, Господин Вон Липвиг.

— Ночь же на дворе! Этот человек спит когда-нибудь? По какому такому важному делу понадобилось вытаскивать меня из-под моей уютной теплой кучи писем?

Часы в приемной лорда Витинари шли неправильно. Иногда тик задерживалось на долю секунды, иногда так слышалось чуть раньше. Иногда тик или так пропускали свой черед. Это было почти незаметно, но если ты проводил в помещении больше пяти минут, отдельные, но немаловажные части твоего мозга начинали сходить с ума.

Мокриц и так всегда плохо чувствовал себя по утрам. Одно из преимуществ жизни по ту сторону закона состояло как раз в том, что можно было не вылезать из постели, пока люди не наводнят улицы.

Секретарь патриция Стукпостук беззвучно выскользнул в приемную, так незаметно, что его появление застало Мокрица врасплох. Ему редко встречались настолько бесшумные люди.

— Могу ли я предложить тебе кофе, почтмейстер? — спросил он тихо.

— Господин Стукпостук, у меня проблемы?

— Ничего не могу сказать, господин фон Липвиг. Читал ли ты сегодняшнюю «Правду»?

— Газету? Нет. О…

Мокриц прокрутил в голове вчерашнее интервью. Он же не сказал ничего плохого? Только хорошие, позитивные слова. Витинари же сам хотел, чтобы люди пользовались почтой.

— Мы всегда получаем несколько копий прямо из печатни, — сказал Стукпостук. — Я принесу.

Стукпостук вернулся с газетой в руках. Мокриц развернул её, в ужасе уставился на первую полосу, прочел несколько строк, закрыл ладонью глаза и сказал:

— О боги.

— Обрати внимание на карикатуру, почтмейстер, — посоветовал секретарь простодушно. — Тебе должно понравиться.

Мокриц с опаской ещё раз посмотрел на жуткий разворот. Бессознательно повинуясь инстинкту самосохранения, его взгляд уклонился от карикатуры, на которой были изображены двое улиных сорванцов. Один из них держал в руках полоску однопенсовых марок. Под рисунком было написано:

1-й мальчишка (купив несколько новомодных «марок»): «Эй, видал? Зад лорда Витинари!»

2-й мальчишка: «Вот ещё, буду я облизывать его за пенни!»

Мокриц стал белее мела.

— Он видел? — прохрипел он.

— О да, господин фон Липвиг.

Мокриц вскочил.

— Время сейчас раннее, — сказал он. — Господин Трупер ещё на службе. Если я потороплюсь, он, может быть, найдет для меня минутку. Так что побегу я. Никто не будет возражать? Избавлю вас от бумажной волокиты. Не хочу никому быть в тягость, я даже…

— Тише, почтмейстер, тише, — сказал Стукпостук и усадил его обратно на стул. — Не нервничай по пустякам. Скажу по своему опыту: его сиятельство очень непростой человек. Глупо пытаться предугадать его реакцию.

— Ты хочешь сказать, моя жизнь вне опасности?

Стукпостук скорчил задумчивую мину и уставился на секунду в потолок.

— Хм… да. Я думаю, это вполне возможно, — сказал он.

— И я сохраню все мои конечности? И доступ к кислороду?

— Все это весьма вероятно, господин фон Липвиг. Теперь можешь проходить.

Мокриц на цыпочках вошел в кабинет патриция.

Лорд Витинари был скрыт за «Правдой», и только руки виднелись по обе стороны газеты. Мокриц в оцепенении перечитал заголовки.

«Мы не ломаемся», — обещает Почтмейстер! Неслыханные нападки на семафоры! «Доставим письма в любой конец света» В обращение вводится удивительная новинка: «марки»

Это был основной репортаж. Сбоку была опубликована статья поменьше, которая тем не менее обращала на себя внимание, под заголовком:

«Гранд Магисталь» Очередное падение: Связь с Континентом прервана

…а в самом низу, увесистым шрифтом, чтобы подчеркнуть легковесный характер текста, под заголовком:

«Против истории не попрешь!»

…была дюжина историй о том, что происходило, когда люди получали свою древнюю почту. Были там и потасовки, перетекшие в волнения, был господин Паркер со своей невестой, были и многие другие. Почта внесла небольшие коррективы в непримечательные жизни этих людей. Они как будто прорубили окно в историю и увидели, что могло бы быть.

Это занимало всю первую полосу, не считая заметки о «загадочном убийце», который избил до смерти какого-то банкира в его собственном доме. Стража была озадачена, говорилось в заметке. Это немного приподняло Мокрицу настроение. Уж если их пресловутый вервольф не может выйти на след преступника, может, и Мокрицу удастся улизнуть, когда придет время. Смекалка лучше нюха.

Лорд Витинари не замечал Мокрица, и тот задумался, что будет, если вежливо кашлянуть.

В этот момент газета зашуршала.

— В колонке «Грамота» пишут, — раздался голос патриция, — что выражение «засунь это себе в джемпер» восходит к древней эфебской пословице, насчитывающей как минимум две тысячи лет — то есть возникшей задолго до джемперов, но, вероятно, позже процедуры засовывания, — он согнул газету и посмотрел на Мокрица поверх страниц. — Не уверен, следишь ли ты за этой любопытнейшей этимологической дискуссией.

— Нет, милорд, — сказал Мокриц. — Смею напомнить, что последние полтора месяца я провел в камере смертников.

Патриций отложил газету, сцепил пальцы домиком и посмотрел на Мокрица поверх них.

— Ах да. Совершенно верно. Так, так, так.

— Послушайте, мне очень жаль… — начал Мокриц.

— В любой конец света? Даже богам? Наших почтальонов так просто не сломить? Против истории не попрешь? Очень впечатляюще, господин фон Липвиг. Ты навел немало шороху, — сказал Витинари с улыбкой, — как сказала кошка мышке, поймав её под лавкой.

— Я не говорил именно этих…

— Насколько мне известно, госпожа Резник всегда пишет именно то, что ей говорят, — заметил Витинари. — Ужасное качество для журналиста. Портит все веселье. Ты подсознательно чувствуешь, что тебя где-то провели. Как я понимаю, ты теперь торгуешь векселями, ко всему прочему?

— Какими векселями?

— Марками, господин фон Липвиг. Долговое обязательство доставить по назначению почту стоимостью в один пенни. Обязательство, которое должно быть исполнено. Подойди сюда, взгляни на это, — он встал из-за стола, подошел к окну и поманил Мокрица пальцем. — Подойди, господин фон Липвиг.

Опасаясь быть выброшенным на мостовую, Мокриц все же подошел.

— Видишь высокую клик-башню, там, на Тумпе? — спросил Витинари и указал пальцем. — За все утро ни одного сообщения по Магистрали. Какие-то проблемы в башне на равнинах. Сто Лат не принимает и не передает сообщений. А теперь посмотри вниз.

Мокриц не сразу сообразил, на что смотрит, но…

— Очередь к Почтамту? — удивился он.

— Да, господин фон Липвиг, — сказал Витинари с мрачным ликованием. — За марками, которые им разрекламировали. У жителей Анк-Морпорка чутье на, скажем так, увеселения. Иди работай, господин фон Липвиг. Уверен, тебя переполняют новые идеи. Не позволяй мне тебя задерживать.

Лорд Витинари сел за стол и взял в руки газету.

Вот же оно, прямо на первой странице, подумал Мокриц, не мог он не заметить.

— Кхм… насчет… этого самого, — сказал он, поглядывая на карикатуру.

— Какого именно этого самого? — поинтересовался Витинари.

Повисла пауза.

— Кхм… да ничего, в общем-то, — сказал Мокриц. — Я тогда пойду.

— Конечно, почтмейстер. Почта ведь должна дойти до адресата.

Витинари прислушался к хлопнувшим вдалеке дверям, после чего встал и выглянул из окна, где увидел золотую фигуру, пересекающую дворцовый парк.

Зашел Стукпостук и стал собирать бумаги с пометкой «Исходящее».

— Превосходно, милорд, — сказал он тихо.

— Спасибо, Стукпостук.

— Вижу, господин Слыпень скончался, милорд.

— Похоже на то, Стукпостук.

Когда Мокриц приблизился к Почтамту, по толпе прошел шепот. К его несказанному облегчению, господин Шпулькс уже ждал его в сопровождении одного из серьезных работников словопечатни. Шпулькс бросился Мокрицу навстречу.

— У меня для тебя, кхм, несколько тысяч, кхм, товаров обоих видов, — зашептал он, извлекая из-под сюртука пакет. — Однопенсовые и двухпенсовые. Не лучшее, на что мы способны, но я подумал, тебе сейчас они очень нужны. Говорят, клик-башни опять стоят.

— Ты меня очень выручаешь, господин Шпулькс. Будь добр, занеси их внутрь, пожалуйста. Кстати, не в курсе, сколько стоит отправить клик до Сто Лата?

— Самое короткое сообщение минимум пенсов тридцать, — сказал гравер.

— Спасибо. — Мокриц отошел назад и сложил руки рупором. — Дамы и господа! — прокричал он. — Почтамт откроется через пять минут и начнет продажу однопенсовых и двухпенсовых марок! Помимо этого мы отправляем почту в Сто Лат! Первая экспресс-доставка в Сто Лат состоится через час, почта прибудет по назначению уже к полудню. Стоимость стандартного письма составит десять пенсов! Повторяю: десять пенсов! Почта, дамы и господа! Остерегайтесь подделок! Благодарю за внимание.

По толпе прокатился гул, и несколько человек убежали.

Мокриц проводил Шпулькса в здание, вежливо закрыв двери перед лицом собравшегося народа. Его била дрожь, которую он всегда испытывал, когда игра набирала обороты. Жизнь вся должна состоять из таких моментов, решил он и, окрыленный, принялся раздавать приказы.

— Стэнли!

— Слушаю, господин фон Липвиг? — ответил юноша у него за спиной.

— Сбегай-ка на конюшни к Гобсону и попроси самую быструю лошадь, что у них есть. Передай, что мне нужна хорошая, быстрая лошадь, ясно? Чтобы кровь кипела! А не напудренную старую клячу — я пойму! Лошадь нужна мне здесь через тридцать минут! Свободен. Грош!

— Слушаю, вашеблагородь! — Грош даже отдал ему честь.

— Сообрази какой-нибудь стол вместо прилавка, — сказал Мокриц. — Через пять минут мы открываемся и начинаем принимать почту и продавать марки. Пока клик-башни не починили, я повезу почту в Сто Лат, ты остаешься за главного, будешь и.о. почтмейстера, до моего возращения. Шпулькс!

— Тут я, господин фон Липвиг, зачем же так кричать, — сказал гравер с укоризной.

— Извини, Шпулькс. Нужны ещё марки. Часть я возьму с собой, вдруг будут обратные письма. Это возможно? Ещё мне понадобятся пятипенсовые и долларовые марки, как только… Грош, ты в порядке?

Старик раскачивался на ногах, беззвучно шевеля губами.

— Грош? — повторил Мокриц.

— И.о. почтмейстера… — вымолвил Грош.

— Верно.

— Ни один Грош ещё никогда не был и.о. почтмейстера… — ни с того ни с сего Грош рухнул на колени и обхватил Мокрица за ноги. — Ох, спасибо вам, вашеблагородь! Я вас не подведу, сэр! Можете на меня положиться! Ни дожди, ни лода, ни мак…

— Да, да, спасибо, и.о. почтмейстера, достаточно, спасибо, — бормотал Мокриц, пытаясь вырваться из его рук. — Грош, вставай. Грош, пожалуйста.

— Можно мне поносить фуражку с крылышками, пока вас не будет, а, вашеблагородь? — взмолился Грош. — Это будет так много для меня значить…

— Не сомневаюсь, Грош, но не сегодня. Сегодня фуражка полетит в Сто Лат.

Грош поднялся с земли.

— Разве вам положено самому разносить почту?

— А кому ещё? Големы слишком медлительны, Стэнли… ну, Стэнли — это Стэнли, а вы, господа почтальоны, ста… у вас богатый жизненный опыт, — Мокриц потер руки. — И хватит спорить, и.о. почтмейстера Грош! Пора продавать марки!

Двери распахнулись, и народ ворвался в зал. Витинари был прав. Если где-то что-то происходило, народ Анк-Морпорка не мог не принять участие. Однопенсовые марки запорхали через наспех организованный прилавок. Все рассуждают как? За один пенни ты имеешь что-то, что стоит один пенни. Ты ничем не рискуешь — ты считай что покупаешь деньги. Конверты были отдельной темой. Люди даже писали письма прямо на Почтамте. Мокриц взял на заметку: готовый конверт с маркой и листком бумаги внутри: набор «Письмо-Минутка»: Просто Добавь Чернил! Важное правило любой игры: всегда старайся облегчить людям возможность отдать тебе свои деньги.

Мокриц удивился — хотя тут же подумал, что ничего удивительного, — когда увидел Стукпостука, локтями пробивающего себе дорогу в толпе, с небольшим, но увесистым кожаным пакетом в руках, запечатанным восковой печатью с городским гербом и большой буквой V. Адресована посылка была мэру Сто Лата.

— Дипломатическая почта, — многозначительно сообщил он, протянув ему пакет.

— Марки покупать будешь? — поинтересовался Мокриц, забирая пакет.

— А тебе как кажется, почтмейстер? — спросил секретарь.

— Я абсолютно уверен, что дипломатические депеши не стоят ни пенни, — сказал Мокриц.

— Благодарю, господин фон Липвиг. Его сиятельство любит способных учеников.

Зато на другие письма в Сто Лат вовсю клеились марки. У многих были там родственники и друзья. Мокриц посмотрел по сторонам. Повсюду люди строчили письма, некоторые даже прикладывали свои листочки к стене, чтобы удобнее было писать. Марки — однопенсовые, двухпенсовые — расходились, как пирожки. В другой части зала големы разбирали нескончаемые завалы почты…

В некотором смысле, можно было сказать, что жизнь била ключом.

Вы бы только видели, сэр, вы бы только видели!

— Это ты, что ль, Липвиг?

Он отогнал с себя грезы о люстрах и увидел перед собой необъятного человека. Потребовалась минута, чтобы узнать его и сообразить, что перед ним — хозяин конюшен Гобсона, одновременно самого популярного и бесславного возничьего предприятия в городе. Вряд ли преступность там цвела таким буйным цветом, как предполагали многочисленные слухи, но в этих огромных конюшнях нередко встречались сомнительного вида люди, которые были заняты единственно тем, что присматривались к прохожим. У Гобсона к тому же работал Игорь — об этом все знали, и оно, конечно же, удобно, когда у тебя такие расходы на ветеринара, но люди чего только не болтают…[311]

— А, господин Гобсон, здравствуй, — сказал Мокриц.

— Ты что же это, господин, думаешь, я сдаю внаем старых, отбегавших свое кляч? — спросил Вилли Гобсон. Его улыбку нельзя было назвать на все сто дружелюбной. За ним стоял взволнованный Стэнли. Гобсон был огромным и грузным, но никак не тучным. Скорее, он смахивал на медведя, с которого сбрили всю шерсть.

— Я сам ездил на такой… — начал Мокриц, но Гобсон жестом перебил его.

— Хочешь, чтоб кипело, — сказал он и улыбнулся шире. — Знаешь, я всегда даю клиенту то, что хочу. Так что я привел для тебя Бориса.

— Да что ты говоришь, — сказал Мокриц. — И он довезет меня до Сто Лата?

— По меньшей мере, — сказал Гобсон. — В седле-то сам крепко сидишь?

— Когда речь заходит об отъезде из города, господин Гобсон, мне нет равных.

— Вот и славно, господин, вот и славно, — проговорил Гобсон медленно тоном человека, шаг за шагом подталкивающего жертву к капкану. — У Бориса есть свои недостатки, но у тебя не должно быть никаких проблем, раз ты такой опытный. Готов, а? Он прямо у входа. Мой человек его придерживает.

Оказалось, что, придерживающих огромного вороного скакуна на веревках было четверо. Лошадь плясала, металась, лягалась и кусалась. Пятый человек лежал на земле. Борис был сущим убийцей.

— Как я и сказал, господин, у него есть недостатки, но никто точно не скажет, что… как же это… ага, что он старая припудренная кляча. Точно хочешь, чтоб кипело?

Ухмылка Гобсона говорила сама за себя: вот так я расправляюсь с выскочками, которые пытаются мной помыкать; попробуй оседлай, а то выискался лошадиный эксперт!

Мокриц посмотрел на Бориса, который пытался растоптать лежавшего человека, потом посмотрел на толпу. Дело было даже не в золотом костюме. Если тебя зовут Мокриц фон Липвиг, выбор только один, а именно: повысить ставки.

— Сними с него седло, — распорядился он.

— Чего? — переспросил Гобсон.

— Сними с него седло, господин Гобсон, — решительно повторил Мокриц. — У меня очень тяжелая сумка, так что обойдемся без седла.

Улыбка не сошла с лица Гобсона, но все остальное лицо попыталось от неё отстраниться.

— Детей уже завел, дерево посадил, да? — сказал он.

— Оставь только попону и подпругу.

Гобсон больше не улыбался. Ещё бы: со стороны будет слишком похоже на убийство.

— Может, передумаешь, господин, — сказал он. — Одному парню Борис в прошлом году откусил два пальца. А ещё он горазд лягнуть, и расцарапать, и на дыбы встать, и вообще сбросит тебя за милую душу, если получится. В нем черти сидят, говорю тебе.

— Но он поскачет?

— Не то что поскачет — понесётся, как ужаленный. Бесовское отродье, — сказал Гобсон. — Тебе лом понадобится, чтобы заставить его свернуть. Короче, позабавились и будет, у меня полно других…

Гобсон поморщился, когда Мокриц одарил его своей фирменной улыбкой.

— Ты его выбрал, господин Гобсон. Я на нем поскачу. Буду признателен, если твои ребята развернут его в сторону Брод-авеню, пока я закончу с делами.

Мокриц вернулся в здание, взлетел вверх по лестнице, заперся у себя в кабинете, запихнул платок в рот и несколько секунд тихо скулил, пока ему не полегчало. Ему и прежде доводилось скакать без седла, когда дела принимали совсем уж жаркий оборот, но у Бориса были безумные глаза.

Но сдать сейчас назад… и он окажется посмешищем в блестящем костюме. Людям нужно зрелище, красивая картинка, что-нибудь, что западет в память. Все, что от него требуется, — это удержаться на лошади, пока они не выедут из города, и там уже спрыгнуть в первый подвернувшийся куст. Да, пойдет. А через несколько часов доплестись до Сто Лата с уцелевшей почтовой сумкой, которую он мужественно отобьёт у разбойников. И ему поверят, потому что это будет казаться честным… потому что люди хотят верить, потому что это хорошая история, потому что стекло, если оно ярко блестит, будет похоже на бриллиант больше, чем настоящий бриллиант.

Мокрица на крыльце встретили аплодисментами. Солнце как по команде соизволило выйти из-за туч и заиграло в крылышках на фуражке.

Борис притих и жевал поводья. Но Мокрица этим было не провести: если такая лошадь, как Борис, ведет себя тихо — она что-то замышляет.

— Господин Помпа, подсади меня, — сказал он и перекинул почтовую сумку через плечо.

— Слушаюсь, Господин Вон Липвиг.

— Господин фон Липвиг!

Мокриц обернулся и увидел Сахариссу Резник, которая бежала по улице с блокнотом в руке.

— Рад тебя видеть, Сахарисса, — сказал Мокриц, — правда, я немного занят сейчас…

— Ты в курсе, что Гранд Магистраль снова стоит? — спросила она.

— Да, читал в газете. Но мне пора…

— Так ты все-таки бросаешь вызов клик-башням? — карандаш замер в ожидании.

— Я просто доставляю почту, госпожа Резник, как и обещал, — сказал Мокриц твердым мужественным тоном.

— Но ведь это довольно странно, согласись, что человек верхом на коне оказывается надежнее…

— Госпожа Резник, я тебя умоляю! Мы почтовая служба! — заявил Мокриц с пафосом. — Мы не предаемся мелочному соперничеству. Нам искренне жаль, что наши коллеги в семафорной компании испытывают временные технические неполадки, нам близка и понятна ситуация, в которой они оказались, и если они захотят, чтобы мы доставили клики вместо них, мы будем счастливы продать им наши марки — скоро в продаже будут марки стоимостью один, два, пять, десять пенсов и доллар — прямо здесь, на Почтамте, готовые к использованию. Кстати, в будущем мы планируем продавать марки со вкусом лакрицы, апельсина, корицы и банана, только не клубники, терпеть не могу клубнику.

Она улыбалась, записывая за ним, а потом спросила:

— Я же не ослышалась? Ты предлагаешь отправлять почтой клики?

— Разумеется. Застрявшие клики будут доставлены на Магистраль в Сто Лате. Взаимовыручка — наше второе имя.

— А может быть, все-таки нахальство? — спросила Сахарисса, и в толпе засмеялись.

— Понятия не имею, о чем ты, — парировал Мокриц. — Теперь, если…

— Ты снова показываешь семафорщикам дулю, — сказала журналистка.

— Полагаю, это какой-то профессиональный жаргон, — сказал Мокриц. — У меня в помине нет никакой дули, а если бы и была, стал бы я её показывать. А теперь, прошу меня извинить, у меня тут почта, которую нужно доставить, пока Борис кого-нибудь не съел. Опять.

— Самый последний вопрос! Существенно ли уменьшится размер твоей души, если Отто сделает твою иконографию в момент отъезда?

— Думаю, тут мне возразить нечего, если не будет видно лица, — сказал Мокриц, а господин Помпа подставил ему глиняные руки вместо ступеньки. — Наши жрецы очень строго на это смотрят.

— Ну да, конечно, «жрецы», как же, — сказала госпожа Резник, позаботившись о том, чтобы кавычки дребезжали от сарказма. — Судя по виду этого зверя, другого шанса у нас может не быть. Выглядит как ходячая катастрофа, господин фон Липвиг.

Мокриц взгромоздился на коня, и толпа замерла. Борис лишь переступил с ноги на ногу.

Посмотрим на это так, рассуждал Мокриц. Что мне терять? Жизнь? Меня уже однажды повесили. Я под крылом ангела-хранителя. И произвожу прекрасное впечатление. Почему все покупают марки? Потому что я дал им зрелище…

— Командуй, господин, — сказал один из конюхов и потянул на себя конец веревки. — Когда мы его отпустим, то ждать не станем.

— Секунду, — быстро сказал Мокриц.

В первых рядах толпы он увидел фигуру. На ней было приталенное серое платье, а когда он посмотрел в её сторону, она нервно выдохнула в небо облако дыма, встретилась с Мокрицем взглядом и пожала плечами.

— Поужинаем сегодня, госпожа Ласска? — прокричал он.

Люди обернулись. По толпе прошел смешок, кто-то захлопал в ладоши. Госпожа Ласска наградила Мокрица взглядом, который вполне мог оставить от него лишь дымящую горстку пепла, но потом коротко кивнула.

Как знать: под ананасом могут оказаться персики…

— Отпускай, ребята! — сказал Мокриц с легкостью на сердце.

Конюхи разбежались по сторонам. Мир ещё долю секунды оставался неподвижен, а потом Борис встал на дыбы, выйдя из дремы, и пустился в дикий пляс, цокая задними ногами по мостовой и рассекая копытами воздух.

— Зер гут! Замирай!

Мир вокруг исчез. Борис понес.

Глава 7-я с половиной

^{Норов коня Бориса — Заброшенная башня — Господин фон Липвиг остывает — Дама с рогаликами — Приглашение принято — Ящик господина Робинсона — Загадочный незнакомец.}

ВО ВЕСЬ ОПОР

Гобсон пробовал выставлять Бориса на скачки, и он был бы первоклассным скакуном, если бы не две дурные привычки: ещё на старте бросаться на соседнюю лошадь и выпрыгивать за ограждение на первом же повороте. Мокриц прижал фуражку плотнее к затылку, всунул носы ботинок под подпругу и вцепился в поводья, когда Брод-авеню промелькнула перед ним во всю длину сразу, а кареты и люди смазались, проносясь мимо. Глаза Мокрица вдавило в череп.

Впереди по улице ехала повозка, но заставить Бориса обогнуть её не было никакой возможности. Мощные мускулы напряглись, и наступил долгий, тягучий, немой момент — Борис перемахнул через карету.

Он приземлился, и копыта чиркнули по булыжникам, оставляя за собой дорожку искр, но инерция не дала ему сбавить темп, и конь снова припустил.

Все, кто ошивался вокруг Пупсторонних ворот, бросились врассыпную, а за воротами — до самого горизонта — раскинулись равнины. Что-то этот пейзаж зацепил в сумасшедшем лошадином мозге Бориса. Столько места, плоского и чистого, а небольшие препятствия вроде деревьев можно запросто перескочить.

Борис задействовал дополнительные мускулы и набрал ещё скорости, проносясь мимо мелькающих кустов, деревьев, повозок.

Мокриц корил себя за бахвальство, с которым он отказался от седла. Его тело уже ненавидело его каждой своей частью. Но в общем-то Борис — если миновать ананас — оказался не так уж плох. Он поймал ритм и мчал гладким однокопытным аллюром, и его горящие глаза сосредоточенно смотрели в синеву. Его ненависть к миру в данную минуту была перебита чистой радостью простора. Гобсон не соврал: править Борисом было невозможно даже с дубинкой в руках, но зато он двигался в верном направлении — а именно, подальше от конюшни. Борис не хотел целые дни напролет стучать копытами в стену, выбивая из неё кирпичи, и при случае скидывать с себя очередного самодовольного кретина. Он хотел вгрызться в горизонт. Он хотел мчаться.

Мокриц аккуратно снял фуражку и стиснул её зубами. Он и представить боялся, что будет, если потерять её. К концу путешествия фуражка обязана была находиться у него на голове. Это было очень важно. Встречают всегда по одежке.

Прямо и чуть левее по курсу стояла башня Гранд Магистрали. Анк-Морпорк и Сто Лат разделяло двадцать миль, и на этом отрезке высились две такие башни. На этот узел приходилась большая часть сообщений со всей сети, охватившей континент. За Сто Латом Магистраль разделялась на вспомогательные ветки, но здесь, яркими вспышками над головой, слова со всего света стекались…

…должны были стекаться. Но заслонки были неподвижны. Подъехав ближе, Мокриц увидел рабочих на верхотуре, у разобранных механизмов деревянной башни. Похоже, весь сегмент вышел из строя.

Ха! Удачи, разини! Сколько времени уйдет на ремонт? Имеет ли смысл предпринять ночную доставку в Псевдополис, например? Надо будет пообщаться с возницами. Они, в конце концов, так и не заплатили Почтамту за кареты. А если клик-башни и починят в срок — что ж, Почтамт хотя бы попытался, вот что будет иметь значение. Семафорные компании обирали людей до нитки, требуя высокой платы за низкое качество. Почтамт был темной лошадкой, а темные лошадки всегда приходят к финишу первыми.

Мокриц осторожно подоткнул попону под себя. Самые разные органы теряли чувствительность.

Столпы анк-морпоркского дыма оставались далеко позади. Промеж ушей Бориса в клубах дыма попрозрачнее показался Сто Лат. Башня осталась за кормой, и Мокриц уже видел вторую. Больше трети пути за двадцать минут, а Борис и не думал замедлять бег.

Примерно на полпути между двумя городами высилась заброшенная каменная башня — все, что осталось от городища посреди дикой местности. Высотой она почти могла сравниться с клик-башнями, и Мокриц задумался, почему её не использовали под семафоры. Наверное, она была слишком ветхой и не выдержала бы порывов сильного ветра под весом всех тамошних механизмов. Вокруг было голо: просто очередной участок пустоши, поросшей сорняками среди бескрайних полей.

Будь у Мокрица шпоры, он бы сейчас пришпорил Бориса, за что вероятнее всего был бы сброшен, растоптан и съеден.[312] Вместо этого он пригнулся ещё ниже и постарался не думать о том, как поездка скажется на его почках.

Прошло время.

Позади осталась вторая башня, а Борис перешел на галоп. Сто Лат был все ближе. Мокриц мог уже разглядеть городские стены и башенки на замке.

Придется прыгать, другого выхода Мокриц не видел. Стены неумолимо приближались. Он прокрутил в голове полдюжины разных сценариев, и почти все они предполагали стог сена. Остальные заканчивались со свернутой шеей.

Но Борис и не думал сворачивать. Он скакал вперед, дорога шла прямо — и прямо были городские ворота, Борис ничего не имел против. И вообще он хотел попить водички.

Городские улицы кишели вещами, которые нельзя было опрокинуть и растоптать, но водопойное корыто все-таки нашлось. Борис не обратил внимания, как что-то упало у него со спины.

Сто Лат был небольшим городом. Мокриц однажды провел здесь славную неделю, расплачиваясь липовыми банкнотами, дважды прикинувшись бедным родственником и продав перед отъездом стеклянное кольцо — не столько по нужде, сколько из бесконечного очарования человеческим двуличием и легковерностью.

Сейчас Мокриц волочил ноги к дверям городской ратуши под пристальным наблюдением толпы. Он распахнул двери и бросил почтовую сумку на стол первого же попавшегося клерка.

— Почта из Анк-Морпорка, — прохрипел он. — Свежая почта — отправлена сегодня в девять утра.

— Но сейчас только четверть одиннадцатого! Какая ещё почта?

Мокриц пытался не злиться. Он и так очень плохо себя чувствовал.

— Видишь фуражку? — спросил он и ткнул пальцем. — Видишь? Она значит, что я главный почтмейстер Анк-Морпорка! Это почта — вам! Через час я отправляюсь обратно, это понятно? Если хотите, чтобы почту от вас доставили в город к двум… ох, нет, к трем часам, соберите её в эту же сумку. Это, — он помахал перед носом юноши стопкой марок, — марки! Красные по два пенни, черные по пенни. Письмо стоит десять… уф, одиннадцать пенсов, все понял? Продаешь марки, отдаешь мне деньги, лижешь марки и клеишь их на письма! Гарантия Экспресс-Доставки! На ближайший час назначаю тебя и.о. почтмейстера. Тут рядом постоялый двор. Пойду приму ванну. Холодную ванну. Очень холодную. Где у вас тут ледник? Ещё холоднее. Совсем ледяную. Брр, ещё холоднее. А ещё выпить, сэндвич, и тут у вас, кстати, большая черная лошадь гуляет. Если сможете её отловить, наденьте на неё седло, подложите подушку и разверните мордой в сторону Анк-Морпорка. Исполнять!

Ванна была только сидячая, но в городе хотя бы нашелся ледник. Мокриц сидел в окружении кубиков льда, потягивал бренди и прислушивался к суматохе за окном.

Спустя некоторое время в дверь постучали и мужской голос спросил:

— К тебе можно, почтмейстер?

— Я не одет, — ответил Мокриц и потянулся за фуражкой. — Теперь можно.

Мэр Сто Лата был низкорослым человечком с птичьей внешностью, который или занял пост совсем недавно сразу вслед за кем-то большим и толстым, или решил, что одеяния, волочащиеся по земле, и цепь до пупа идеально подходят образу политического деятеля в этом сезоне.

— Кхех… Джо Верблад, господин, — представился он нервно. — Здешний мэр…

— В самом деле? Очень рад знакомству, Джо, — сказал Мокриц, поднимая стакан с бренди. — Извини, что не встаю.

— Мне жаль, но… твой конь, кхех, лягнул троих и убежал.

— Неужели? Это так на него не похоже.

— Не стоит волноваться, господин, мы его поймаем, а если что, дадим тебе другого. Не такого быстрого, конечно.

— Ах, — сказал Мокриц и принял новую позу во льду. — Какая жалость.

— А мне все про тебя известно, господин фон Липвиг, — сказал мэр и заговорщически подмигнул. — В сумке было несколько экземпляров «Правды». Работаешь не покладая рук. Энергичный ты человек! Люблю таких! Ты человек большого масштаба! Ставишь перед собой цель и добиваешься её во что бы то ни стало! И я такой же в вопросах коммерции! Ты пробивной, и я такой же! Давай сюда, господин!

— Что, куда? — не понял Мокриц, неловко елозя в стремительно теплеющей ванне. — А, — он пожал протянутую ему руку. — А какие, господин Верблад?

— Я делаю зонтики, — сказал мэр. — Давно пора показать этим семафорным компаниям, что к чему! До поры до времени все было замечательно — они, конечно, драли с нас втридорога, но зато хоть клики шли быстрее молнии, а сейчас сплошные поломки, починки, и цены, заметь, все растут! И они никогда не говорят, сколько продлится задержка, все только «в кратчайшие сроки». Постоянно приносят «извинения за неудобство», у них это даже на вывеске написано! Чувства и сердца там не больше, чем в ударе под дых, верно ты сказал. В общем, что мы тут порешили. Мы сходили на городскую клик-башню и сказали пару слов Дэйви — хороший парнишка, — и он отдал нам все ночные клики до Анк-Морпорка, которые не успели отправить. Как тебе такое, а?

— У него не будет из-за этого проблем?

— А он говорит, что все равно собирался увольняться. Никому не нравится, что сейчас творится в компании. Мы наклеили марки, все как положено. Ну, я пойду, а ты собирайся, господин фон Липвиг. Лошадь мы тебе уже оседлали, — он задержался в дверях. — И ещё одно, насчет этих марок…

— Что-то не так, господин Двугорб? — спросил Мокриц.

— Не то чтобы, господин. Не хочу сказать ничего плохого про лорда Витинари и сам Анк-Морпорк, — сказал человек, живущий всего в двадцати милях от гордых и обидчивых горожан, — но, кхм, как-то странно это, лизать… ну, анк-морпоркские марки. Может, напечатаешь немного и для нас? У нас есть королева, очень милая девушка. Она бы хорошо смотрелась на марке. Мы тоже, знаешь ли, важный город!

— Посмотрим, что можно сделать, господин Двугорб. Нет ли у тебя при себе случайно её портрета?

И они все захотят свои марки, думал Мокриц, одеваясь. Собственные марки могут быть равносильны собственному флагу или гербу. Это можно хорошо раскрутить! О да, наверняка можно будет договориться с дражайшим господином Шпульксом. У вас может не быть своей почтовой службы, но своя марка должна быть у каждого…

Восторженная толпа проводила его в путь, а лошадь, хоть и уступала Борису, старалась изо всех сил и знала, для чего нужны поводья. Мокриц с благодарностью отметил и подушку на седле. Это придавало стекляшке ещё больше блеска: Он так мчался сюда, что нуждается в подушке!

С полной сумкой писем он тронулся в путь. Удивительно, но люди покупали марки даже просто для себя. Все читали «Правду». Все хотели стать частью чего-то нового.

Однако когда Мокриц скакал по равнине, запал начал угасать. На него работали Стэнли, горстка стариков, из которых, несмотря на весь их задор, песок сыпался, и несколько големов. Этого было недостаточно.

Но ты добавляешь блеску. Ты говоришь людям, чего хочешь добиться, и они верят, что это тебе под силу. Кто угодно мог доскакать до Сто Лата. Но никто этого не сделал. Все ждали, пока починят клик-башни.

Мокриц не усердствовал по дороге и решил поднажать, только поравнявшись со сломанной башней. Башню все ещё чинили, но рабочих вокруг и наверху прибавилось. Верный признак, что работа пошла значительно быстрее.

Наблюдая за ними, Мокриц ясно увидел, как кто-то свалился вниз. Однако, пожалуй, ему не стоило заворачивать к ним и предлагать помощь, если он хотел и дальше жить без вставных зубов. К тому же падать оттуда до капустного поля, удачно совместив смерть с погребением, было очень и очень долго.

Добравшись до города, он снова прибавил ходу. Негоже было подъезжать к Почтамту рысцой. Очередь — все ещё очередь — бурно приветствовала Мокрица.

Грош выбежал — насколько краб может бегать? — ему навстречу.

— Сэр, вы можете ещё раз доставить почту в Сто Лат? — крикнул он. — У меня уже полный мешок! И все спрашивают, когда вы будете возить почту до Псевдополиса и Щеботана! Есть одно письмо аж в самый Ланкр!

— Что? Да это же пятьсот миль, черт побери!

Мокриц слез с коня, хотя его ноги были в таком состоянии, что честнее будет сказать «свалился».

— Тут так все завертелось, пока вы были в отъезде, — сказал Грош, удерживая Мокрица на ногах. — Ох, не то слово! Рук не хватает! Но люди приходят и просятся на работу, сэр, а все после статьи в газете. Люди из старинных почтовых семейств, вроде меня!

Пенсионеры хотят выйти из отставки. Я взял на себя смелость взять их на испытательный срок, раз уж я и.о. почтмейстера. Надеюсь, вы не против, сэр. Господин Шпулькс подвозит нам новые марки! Я уже дважды посылал Стэнли за новой партией. Он говорит, пятипенсовые и долларовые марки будут уже вечером. Заживем, да, вашеблагородь?

— Ага, — проговорил Мокриц. Весь мир вдруг стал как Борис: мчится стремглав, норовит укусить, и им невозможно править. И единственный способ сделать так, чтобы тебя не задавило, — оставаться в седле.

В холле Почтамта были расставлены новые самодельные прилавки. Вокруг них всех толпился народ.

— Ещё мы продаем конверты и бумагу, — сказал Грош. — Чернила за счет заведения.

— Ты это сам придумал? — спросил Мокриц.

— Нет, это так раньше было заведено, — сказал Грош. — Госпожа Макалариат достала у Шпулькса кучу дешевой бумаги.

— Госпожа Макалариат? — удивился Мокриц. — Кто такая госпожа Макалариат?

— Она из очень уважаемого почтового семейства, — сказал Грош. — Согласилась на вас поработать, — добавил он несколько нервно.

— Что-что? — переспросил Мокриц. — Она согласилась на меня поработать?

— Вы же понимаете, сэр, мы, почтовые работники, мы не любим…

— Это вы здесь почтмейстер? — раздался грозный голос позади Мокрица.

Голос проник в его мысли, покопался в воспоминаниях, разворошил страхи, отыскал все необходимые рычажочки, ухватился за них и потянул. У Мокрица он вытащил на свет фрау Шамбер. Тогда, во втором классе, его извлекли из теплой и беззаботной комнаты фрау Тизль, где пахло красками, пластилином и описанными штанишками, и усадили на холодную скамью в классе, где командовала фрау Шамбер с запахом Образования. Это было так же ужасно, как само появление на свет, с тем дополнительным недостатком, что рядом не было мамы.

Мокриц машинально посмотрел вниз. Да, вот и они, сандалики, грубые черные чулки, под которыми чесались ноги, мешковатый шерстяной жилет — брр, жилет. Фрау Шамбер имела обыкновение засовывать в рукав носовой платок — брр, фу, — носила очки и имела совершенно ледяной вид. Она заплетала волосы в косы и закручивала по бокам головы плоскими кольцами, которые у него на родине в Убервальде назывались улитками, но в Анк-Морпорке люди сторонились женщин с этими глазированными рогаликами за ушами.

Послушай меня, госпожа Макалариат, — сказал он решительно. — Почтмейстер здесь я, и распоряжаюсь здесь тоже я, и я не позволю, чтобы подчиненные помыкали мной на том лишь основании, что твои предки здесь работали. Мне не страшны твои туфли на двойной подметке, госпожа Макалариат, я смеюсь в лицо твоему ледяному взгляду. И поделом! Я теперь взрослый человек, фрау Шамбер, я не содрогнусь при резком звуке твоего голоса, и я не дам волю своему мочевому пузырю, как бы ты ни сверлила меня взглядом, вот так вот! Потому что я почтмейстер, и слово моё здесь — закон!

Сказал он мысленно. Увы, пробежав по его дрожащему позвоночнику, эта отповедь сорвалась с губ одиноким:

— Я, — которое вышло похоже на писк.

— Господин фон Липвиг, у меня один вопрос. Ничего против них не имею, но эти големы, которых вы берете работать на мой Почтамт, — это девочки или мальчики? — требовательно спросила жуткая женщина.

Это было настолько неожиданно, что Мокрица рывком вернуло обратно к реальности.

— Что? — сказал он. — Откуда я знаю! Да и какая разница? Чуть больше глины, чуть меньше… а что?

Госпожа Макалариат скрестила руки на груди, и Мокриц с Грошем сделали шаг назад.

— Надеюсь, вы не шутите со мной шутки, господин фон Липвиг, — предупредила она.

— Какие шутки? Я никогда не шучу!

Мокриц попытался взять себя в руки. Что бы ни случилось дальше, его не заставили бы стоять в углу.

— Я не шучу шуток, госпожа Макалариат, никогда не был в этом замечен, а даже если бы имел такое обыкновение, в последнюю очередь я бы стал шутить их с тобой, госпожа Макалариат. В чем, собственно, дело?

— Одно из них было в дамской комнате, господин фон Липвиг, — сказала госпожа Макалариат.

— Зачем? Они же не едят…

— Якобы прибиралось, — госпожа Макалариат исхитрилась одним словом намекнуть, что у неё были большие подозрения на этот счет. — Но я слышала, к ним обращаются «господин».

— Они постоянно заняты разной мелкой работой — они не любят оставаться без дела, — сказал Мокриц. — Мы предпочитаем обращаться к ним «господин» из вежливости, потому что, э… говорить «оно» как-то нехорошо, а не ко всем людям — да, госпожа Макалариат, людям — применительно обращение «госпожа».

— Это дело принципа, господин фон Липвиг, — сказала женщина с уверенностью. — Если ты «господин», значит, в дамской комнате тебе быть не положено. С этого начинаются всякие шуры-муры. А я этого не потерплю, господин фон Липвиг.

Мокриц стоял и смотрел на неё. Потом перевел взгляд на господина Помпу, который всегда был неподалеку.

— Господин Помпа, нельзя кому-нибудь из големов дать новое имя? — спросил он. — Во избежание потенциальных шур-мур?

— Можно, Господин Вон Липвиг, — пророкотал голем.

Мокриц повернулся к госпоже Макалариат.

— Глэдис тебя устроит, госпожа Макалариат?

— Вполне устроит, — сказала она с победной интонацией. — И она должна быть подобающе одета, естественно.

— Одета? — сказал Мокриц обессилено. — Но големы не… у них нет… — он оробел под её взглядом и спасовал. — Конечно, госпожа Макалариат. Какая-нибудь клетчатая тряпка, да, господин Помпа?

— Будет Сделано, Почтмейстер, — сказал голем.

— Это все, госпожа Макалариат? — спросил Мокриц кротко.

— В настоящий момент да, — сказала она и как будто пожалела, что ей пока больше не на что пожаловаться. — Господин Грош расскажет вам обо мне подробнее, почтмейстер. Мне пора возвращаться к исполнению своих прямых обязанностей, не то кто-нибудь опять утащит все перья. За ними глаз да глаз нужен.

— Ах, хорошая женщина, — сказал Грош, когда она удалилась. — Госпожа Макалариат в пятом поколении. Девичья фамилия сохраняется по профессиональным соображениям, конечно.

— Они и замуж выходят?!

Из гущи толпы около прилавка раздалась громогласная команда: «А ну живо положил перо, где взял! Я что, по-твоему, их выращиваю?»

— Да, сэр, — ответил Грош.

— А в первую брачную ночь откусывают мужьям головы?

— Мне таких подробностей неизвестно, — сказал Грош и покраснел.

— Но у неё же усики!

— Да, сэр. В этом удивительном мире у каждого есть своя половинка.

— Так ты говоришь, люди приходят наниматься на работу?

Грош просиял.

— Так точно, вашеблагородь. Все из-за статьи!

— В утренней газете?

— Не без этого, сэр, — сказал Грош. — Но я бы сказал, обеденный выпуск оказал свое влияние.

— Какой ещё обеденный выпуск?

— Мы снова на первой полосе! — гордо сообщил Грош. — Я оставил экземпляр у вас в кабинете…

Мокриц сунул столатскую почту ему в руки.

— Разберись, — сказал он. — Если почты хватит ещё на одну доставку, разыщи какого-нибудь паренька, которому позарез нужна работа, усади его на коня, и пусть все отвезет. Можно без спешки, назовем это ночной доставкой. Передай ему, пусть сходит к мэру и возвращается завтра утром со свежей почтой.

— Слушаюсь, вашеблагородь, — сказал Грош. — Можно бы пустить ночную доставку до Щеботана и Псевдополиса, если б только у нас была возможность менять лошадей, как на почтовых каретах…

— Сто-о-оп, а почему бы не привлечь почтовые кареты? — спросил Мокриц. — Их же до сих пор называют почтовыми каретами. И работают они втихую на всех подряд, кто заплатит. Ну так Почтамт снова открыт. Значит, они будут развозить почту. Ступай, найди, кто у них там главный, да так и передай!

— Так точно, вашеблагородь, — сказал Грош счастливо. — Вы ещё не придумали, как мы будем доставлять почту на Луну?

— Всему свое время, Грош.

— Это на тебя не похоже, — радостно сказал Грош. — Всему одно время, прямо сейчас — вот это похоже!

А жаль, думал Мокриц, поднимаясь по лестнице. Но двигаться нужно было быстро. Он всегда двигался быстро. Вся его жизнь состояла в движении. Двигайся быстро, потому что никогда не знаешь, что следует за тобой по пятам…

Он застыл на месте.

Господин Помпа!

Голем оставался на Почтамте! Он не попытался догнать его! Почему? Потому что Мокриц был в отлучке по делу? Как долго он может пробыть в командировке? Успеет ли он разыграть свою смерть? Классический прием с брошенной на берегу одеждой, например? Надо запомнить. Ему нужна лишь приличная фора. Как на самом деле все устроено в голове голема? Надо будет расспросить госпожу…

Госпожа Ласска! Он воспарил так высоко над землей, что пригласил её на ужин! С этим могли возникнуть проблемы, потому что ниже пояса все у него пылало огнем, и госпожа Ласска была тут вовсе ни при чем. Мокриц открыл дверь в свой кабинет. Что ж, может, удастся найти ресторан с очень мягкими сиденьями…

БЫСТРЕЕ СКОРОСТИ СВЕТА Клики Проигрывают Старомодной Почте Почтмейстер доставляет и заверяет: «Дули Нет» Удивительное на Почтамте

Кричащие заголовки бросились в глаза, стоило ему увидеть газету. Он чуть не закричал в ответ.

Да, он говорил это. Но говорил милой и улыбчивой Сахариссе Резник, а не всему свету! А она взяла и честно все записала, и вдруг… вот что мы имеем.

Мокрица никогда прежде не интересовала пресса. Он был художником. Политика не имела значения. Когда ты водишь человека за нос, он стоит перед тобой лично, и ты честно смотришь ему в глаза.

Иконография, приходилось признать, удалась на славу. Взвившаяся на дыбы лошадь, фуражка с крыльями, а главное — легкая смазанность скорости. Производило впечатление.

Он успокоился. Почему бы и нет — все шло как по маслу. Почту посылали. Почту доставляли. Допустим, важным фактором были неполадки на клик-башнях, но, может, со временем люди поймут, что письмо сестре в Сто Лат, которое доберется до цели, если повезет, не должно стоить тридцать пенсов — оно с тем же успехом может стоить пять и быть на месте к утру.

Стэнли постучался и вошел в кабинет.

— Может, чаю, господин фон Липвиг? — предложил он. — С булочкой.

— Ты ангел в очень неожиданной плоти, Стэнли, — сказал Мокриц, аккуратно откидываясь на спинку стула, и поморщился.

— Спасибо, сэр, — серьезно ответил Стэнли. — Меня просили вам кое-что передать.

— Да, Стэнли, — сказал Мокриц. Повисла продолжительная пауза, пока он не вспомнил, с кем имеет дело, и не добавил: — Что тебя просили мне передать, Стэнли?

— Мгм… приходила девушка, у которой големы, она сказала… — Стэнли закрыл глаза. — «Скажи Молниеносному, что завтра утром у него будет ещё восемь големов, и если он не слишком занят, творя чудеса, я принимаю его приглашение поужинать в восемь в «Ле-Фуа-Уру», я буду ждать в «Залатанном Барабане» в семь».

— В «Счастливой Печенке»? Ты не ошибся?

Конечно же, он не ошибся. Это же Стэнли.

— Ха, да там обычный суп стоит пятнадцать долларов! — воскликнул Мокриц. — И встречи нужно ждать три недели, после чего они подумают, разрешать тебе бронировать столик или нет! Они взвешивают кошельки! Как она думает…

Его взгляд упал на «ящик господина Робинсона», невинно стоящий в углу кабинета. Ему нравилась госпожа Ласска. К большинству людей… был подход. Рано или поздно ко всем находились свои отмычки. Даже к госпоже Макалариат можно подобрать отмычку, несмотря на всю кажущуюся дикость такой мысли. Но Дора Гая давала отпор, а чтобы наверняка, она давала отпор ещё до того, как на неё нападут. Она была крепким орешком и потому так увлекала Мокрица. Такая циничная, такая закрытая, такая… колючая. И у него было чувство, что она видела его насквозь, а он её — нет. В общем, она его интриговала. И прекрасно выглядела в самых безыскусных платьях, не будем забывать.

— Хорошо. Спасибо, Стэнли. Ещё что-нибудь?

Юноша положил ему на стол лист серо-зеленых, чуть сыроватых марок.

— Первые долларовые марки, сэр! — объявил он.

— Ничего себе! Господин Шпулькс потрудился на славу! — сказал Мокриц, разглядывая сотни зеленых миниатюр университетской Башни Искусств. — Они даже на вид стоят доллара!

— Да, сэр. Даже не обращаешь внимания на человечка, падающего с башни, — сказал Стэнли.

Мокриц выхватил марки у него из рук.

— Что? Где?

— Тут нужно увеличительное стекло, господин фон Липвиг. Их всего несколько штук таких. На остальных он уже под водой. Господин Шпулькс приносит свои извинения, он говорит, это какая-то побочная магия. Типа, даже изображение башни волшебников будет чуточку волшебным само по себе.

На других марках тоже встречались огрехи. На черных марках что-то случилось с отпечатью, и лорд Витинари вышел седым. Одни оказались без клея, но это ничего, некоторые специально спрашивали марки без клея.

— Но зачем?

— Они говорят, что такая марка ничем не хуже настоящего пенни, а весит меньше.

— А тебе нравятся марки, Стэнли? — спросил Мокриц благодушно. Сидя на поверхности, которая не ходила ходуном, он уже чувствовал себя намного лучше.

Лицо Стэнли озарилось.

— О да, господин фон Липвиг, ещё как! Они прекрасны! Восхитительны!

Мокриц приподнял бровь.

— Даже так?

— Я как будто… ох, я как будто присутствую при изобретении первой булавки, господин фон Липвиг! — сообщил сияющий Стэнли.

— Ничего себе. Первой булавки? Однако! В таком случае, Стэнли, назначаю тебя главным по маркам. Весь департамент твой. В нем кроме тебя никого и нет. Как ты на это смотришь? Мне кажется, ты уже знаешь о марках больше кого бы то ни было.

— О да, господин фон Липвиг, так и есть! К примеру, я знаю, что для самого первого тиража однопенсовых марок был использован другой тип…

— Отлично! — оборвал его Мокриц поспешно. — Молодец. Могу я оставить первый лист себе? В качестве сувенира?

— Ну конечно, господин фон Липвиг, — сказал Стэнли. — Главный по маркам! Ого! А… мне положена особая фуражка?

— Как хочешь, — расщедрился Мокриц и, свернув лист марок, спрятал его во внутренний карман. Куда удобнее долларов. И в самом деле. — А хочешь рубашку? — добавил он. — Как там… «Спроси меня о марках»?

— Отличная идея, господин фон Липвиг! Можно я пойду расскажу господину Грошу? Он будет так мной гордиться!

— Ступай, Стэнли, — сказал Мокриц. — И возвращайся через десять минут, хорошо? Мне нужно будет доставить одно письмо, лично в руки.

Стэнли убежал прочь.

Мокриц отпер деревянный ящик, послушно раскрывшийся перед ним веером, и размял пальцы.

Хм. Похоже, все мало-мальски важные люди в городе заказывали отпечать у Цимера и Шпулькса. Мокриц порылся в бумажных образцах с их словопечатни, которые недавно прикарманил, и ему на глаза попалось:

«Гранд Магистраль» Со скоростью света Председатель компании

Заманчиво, очень заманчиво. «Гранд Магистраль» была баснословно богата. Очень крупная рыба, даже несмотря на нынешние проблемы. А Мокриц никогда не встречал метрдотеля, которому не были бы нужны чаевые.

Он нашел вчерашний номер «Правды». Где-то здесь была иконография… ага, вот она. Иконография Хвата Позолота, председателя «Гранд Магистрали», на каком-то приеме. У него был вид высококлассного пирата, флибустьера, который всегда находил время надраить обшивку у себя на корабле.

Эти гладкие черные волосы, эта борода, эта повязка на глазу, и вы только посмотрите, этот попугай… вот это Образ, не правда ли?

Мокриц никогда не обращал особого внимания на «Гранд Магистраль». Слишком крупная организация, которая, по слухам, содержала собственную армию. В горах до ближайшего стражника путь неблизкий, а мало ли что может пойти не так. Красть у тех, кто мог за себя постоять, было бы недальновидно. Такие люди обычно действуют без околичностей.

Но то, что задумал Мокриц, не было воровством. И возможно, даже не было противозаконно. А обманывая метрдотеля, он фактически оказывал услугу обществу.

Он ещё раз посмотрел на портрет. И как же подобный тип подпишется?

Гмм… плавный, но мелкий, вот он, почерк Хвата Позолота. Он был таким гротескным, таким светским, таким ярким, что человек, сведущий в подобных вопросах, невольно задумался бы, не очередная ли это стекляшка, которой хочется сверкать как бриллиант? А суть подделки как раз в том, чтобы, отведя глаза и правильно выбрав момент, сделать стекло более похожим на бриллиант, чем настоящий бриллиант.

Что ж, попытка не пытка. Это же не совсем мошенничество в прямом смысле слова.

Гм-м. Мелкий и плавный, да, но… человек, никогда не видевший его почерка, будет ожидать чего-то размашистого, в экстравагантных завитушках, похожего на него…

Мокриц поднес перо к бланку гербовой бумаги и написал:

Господин метрдотель Le Foie Heureux,

Я был бы чрезвычайно признателен, если бы мой друг Мокриц фон Липвиг со спутницей смогли бы отужинать в вашем заведении сегодня в восемь вечера.

Хват Позолот.

Чрезвычайно признателен — это хорошо. Такой персонаж, как Хват Позолот, наверняка отстегивал чаевые, как пьяный матрос.

Мокриц сложил письмо и как раз писал адрес на конверте, когда к нему вошли Стэнли и Грош.

— Письмо, господин фон Липвиг, — торжественно сообщил Стэнли.

— Вот, держи, — сказал Мокриц.

— Нет, я хочу сказать, вам письмо, — пояснил юноша. Они обменялись конвертами. Мокриц быстро взглянул на свой и вскрыл его пальцем.

— У меня плохие новости, господин фон Липвиг, — сказал Грош, когда Стэнли ушел.

— Хм? — спросил Мокриц, глядя на письмо.

Почтмейстер,

Клик-башни Псевдополиса выйдут из строя завтра в 9 утра.

Дымящийся ГНУ.

— Я был у возниц, — продолжал Грош, — сказал им все, как вы велели, а они сказали, чтобы вы не лезли не в свое дело, не лезьте в их дело, будьте любезны, и они не будут лезть в ваше.

Гну, Грош?

— Кого, простите, гну?

— Гну — это вроде такая… буйная корова, — сказал Мокриц. — Так что ты там говорил про возниц?

— Они меня отчитали, господин фон Липвиг, вот что, — сказал Грош. — Я им говорил, говорил я им, что я и.о. почтмейстера, а они мне на это: «Ну и что?» Тогда я сказал, что вам все расскажу, а они мне… хотите знать, что они мне на это сказали?

— Хм. А, да. Весь внимание, Толливер, — Мокриц снова и снова перечитывал загадочное письмо.

— Они мне и говорят: «Ага, щас», — сказал Грош, кипя праведным негодованием.

— Может, господин Трупер все-таки найдет для меня минутку… — размышлял Мокриц, уставившись в потолок.

— Что?

— Да ничего. Пойду, пожалуй, пообщаюсь с ними. Найди мне пока господина Помпу. И пусть возьмет с собой ещё пару големов. Хочу… произвести впечатление.

Игорь открыл дверь постучавшему.

За порогом никого не было. Он шагнул на крыльцо и посмотрел по сторонам.

Никого не было.

Он вернулся в дом, закрыл дверь за собой — в прихожей не было никого в темном промокшем под дождем плаще и широкополой шляпе.

— А, гофподин Грайль, — обратился Игорь к высокой фигуре. — Должен был догатывайтфя, что это ты.

— Хват Позолот вызывал меня, — ответил Грайль. Его голос был скорее вздохом, чем звуком.

Клан Игорей изжил из себя всякую способность с ужасом содрогаться много поколений назад.

Это было как никогда кстати. Игорю всегда было не по себе в обществе Грайля и ему подобных.

— Хозяин ожидайт… — начал он.

Но никого не было.

Грайль не прибегал к магии и не был вампиром. Такие вещи Игори подмечают. Просто в нем совсем не было ничего лишнего — лишней плоти, лишнего времени, лишних слов. Нельзя было даже представить, чтобы Грайль собирал булавки, потягивал вино или даже отрыгивал после пирога с несвежей свининой. Картина того, как он чистит зубы или просто спит, отказывалась формироваться в голове. Он производил впечатление человека, который сдерживается, причём с трудом, чтобы вас не убить.

Игорь задумчиво побрел в свою каморку рядом с кухней и убедился, что его кожаная сумка была наготове — мало ли что.

У себя в кабинете Хват Позолот налил немного бренди. Грайль оглядывался по сторонам с видом человека, которому неуютно в комнате.

— Что-нибудь выпьешь? — спросил Позолот.

— Воды, — ответил Грайль.

— Полагаю, ты знаешь, зачем я тебя пригласил.

— Нет, — Грайль не любил пустых — да и вообще никаких — разговоров.

— Ты читаешь газеты?

— Не читаю.

— Но ты знаешь о Почтамте.

— Знаю.

— Откуда, позволь спросить?

— Говорят.

Позолот принял такой ответ. У господина Грайля был особенный талант, и если в комплекте с ним шли маленькие странности, так тому и быть. И потом, ему можно было доверять. Он не принимал компромиссов. Он никогда не занимался шантажом, потому что такие игры почти всегда заканчиваются смертью одного из игроков. Если господин Грайль оказывался втянут в такую игру, он убивал сразу, чтобы сэкономить время, и был уверен, что любой поступил бы так же. Не исключено, что он был безумен по обычным человеческим стандартам, но сложно было судить. Лучше всего воспользоваться фразой «альтернативно нормален». Ведь Грайль, с вероятностью, мог одолеть вампира за десять секунд и не имел притом обычных вампирских слабостей — за исключением разве что чрезмерного пристрастия к голубям. Настоящая находка.

— И ты ничего не нашел на господина фон Липвига? — спросил Позолот.

— Нет. Отца нет. Матери нет. Воспитывал дед. Отправлен учиться. Били. Сбежал. Исчез, — произнесла высокая фигура.

— Хм. Интересно, где он пропадал столько времени? Кем он пропадал?

Грайль не тратил сил на риторические вопросы.

— Он создает… помехи.

— Понял.

И в этом была вся прелесть. Грайль понимал. Ему редко требовался приказ, нужно было просто изложить проблему. Сам факт, что ты излагаешь проблему Грайлю, многое говорил о том, каким методом проблема окажется устранена.

— Почтамт — старое здание, там столько бумаги. И такой сухой бумаги, — сказал Позолот. — Будет досадно, если в таком славном месте вдруг случится пожар.

— Понял.

И это тоже было приятно. Он и впрямь говорил мало. Особенно мало он говорил о старых временах и старых проблемах, которые ему уже доводилось решать для Хвата Позолота. И никогда не говорил: «В каком смысле?» Он понимал.

— Тысяча триста долларов, — сказал он.

— Разумеется, — ответил Позолот. — Я перешлю на твой счет кликом через…

— Наличными, — сказал Грайль.

— Золотом? Я не держу столько золота! — воскликнул Позолот. — Могу достать, конечно, через несколько дней, но я думал, ты предпочитаешь…

— Я больше не доверяю клик-башням.

— Но у нас очень хорошие показатели…

— Я больше не доверяю клик-башням, — повторил Грайль.

— Договорились.

— Описание?

— Никто не может вспомнить, как он выглядит, — сказал Позолот. — Но на нем всегда большой золотой головной убор с крыльями, и у него апартаменты в здании Почтамта.

На мгновение что-то промелькнуло в тонких губах Грайля. Это была улыбка, испуганная незнакомой местностью.

— Он умеет летать? — спросил он.

— Увы, у него нет привычки к высоте, — ответил Грош.

Грайль встал.

— Будет сделано сегодня.

— С таким человеком приятно иметь дело. Точнее…

— Понял, — ответил Грайль.

Глава 9

^{Кулак и Труба — Глэдис на колесах — Мертвый Час — Иррациональный страх межзубного шпината — «Настоящие драки на пустом месте не случаются» — Как была украдена магистраль — Стэнли и его маленькая неприятность — Ножевой этикет — Лицом к лицу — Пожар.}

ПОДЖОГ

Почтовые кареты пережили упадок и смерть Почтамта, потому что у них не осталось выбора. Лошадей надо было как-то кормить. Да и потом, возницы никогда не прекращали работать. Залы опустели, люстры испарились, исчезло все, даже то, что было прибито гвоздями, но снаружи, в каретном дворе, пассажирский извоз процветал. Кареты не то чтобы разворовали, их не то чтобы отдали в дар… они просто перекочевали во владение возниц.

Ну а потом, если верить Грошу, самопровозглашенному хранителю истории Почтамта, остальных возниц сманил к себе Большой Джим «Стою-В-Полный» Врост, когда смог платить им жалованье из денег, выигранных в кулачном бою против Гарольда Башмака по прозвищу Кабан. Сейчас делом заправляли его сыновья, Гарри Врост по прозвищу Кулак и Мелкий Джим Врост по прозвищу Труба.

Мокриц понимал, что подход тут нужен тонкий.

Центром возничьего предприятия был большой сарай рядом с конюшней. Там пахло… нет, воняло… нет, не дышалось лошадьми, кожей, ветеринарными лекарствами, второсортным углем, бренди и дешевыми сигарами. Вот что такое спертый воздух. Его можно было нарезать брусками и продавать в качестве дешевого стройматериала.

В сарае Мокриц увидел огромного человека, который сидел спиной к ревущей печке. Он был закутан в столько телогреек и фуфаек, что напоминал собой шарик. Другой человек такой же формы склонился над секретарем, и оба внимательно изучали какую-то бумагу.

Похоже, Мокриц зашел в разгар спора о рабочем графике, потому что человек у огня говорил:

— Если он заболел, так поставь малыша Альфреда в вечернюю смену, а…

Заметив Мокрица, он умолк, а потом обратился к нему:

— Да, господин? Чем могу помочь?

— Как насчет того, чтобы возить нашу почту? — спросил Мокриц.

Они вылупились на него, и человек, гревший свой зад у печки, тоже ухмыльнулся. Наверное, Джим и Гарри Врост были близнецами. Они были крупными парнями, и казалось, были сплошь сделаны из сала и бекона.

— Так это ты, что ль, тот блестящий новый почтмейстер, о котором нам тут рассказывали?

— Он самый.

— Ну так твой человек уже заходил, — сказал человек у печки. — Все уши нам прожужжал: и то мы вам должны, и это, и ни слова о вознаграждении!

— О вознаграждении? — Мокриц раскинул руки и просиял. — Вопрос только в этом? Так за чем же дело стало?

Он повернулся, открыл дверь и крикнул:

— Глэдис, давай!

В темноте со двора донеслись крики, а следом — треск древесины.

— Ты что натворил? — спросил шарообразный человек.

— Предлагаю следующее вознаграждение, — сказал Мокриц. — Вы перевозите почту — и ни одно колесо с ваших карет больше не пострадает. Честнее мне уже некуда. Ну что, устроит вас?

Человек, рыча, дернулся вперед, но второй возница ухватил его за куртку.

— Спокойно, Джим, — сказал он. — Он из чиновников, на него големы работают.

Как по команде в сарай вошел господин Помпа, пригнувшись, чтобы уместиться в дверной проем. Джим свирепо зыркнул на него.

— Мы его не боимся! — сказал Джим. — Им нельзя бить человеков!

— Ошибаешься, — возразил Мокриц. — Возможно, смертельно.

— Тогда мы донесем на тебя Страже, — сказал Гарри Врост, вцепившись в брата. — Чтобы все по закону. Что на это скажешь?

— Отлично, зовите Стражу, — сказал Мокриц. — Я им скажу, что возвращаю украденное имущество. — Он повысил голос: — Глэдис!

На улице снова затрещало.

— Какое ещё украденное! Это наши кареты! — возмутился Гарри Врост.

— И снова ошибаешься, — сказал Мокриц. — Господин Помпа?

— Почтовые Кареты Не Были Проданы, — загремел голем. — Кареты — Собственность Почтамта. Плата За Пользование Имуществом Почтамта Никогда Не Взималась.

— Ну все, с меня хватит! — прорычал Джим и стряхнул с себя брата. Господин Помпа немедленно сжал кулаки.

Мир замер.

— Погодь, Джим, погодь чуток, — осторожно сказал Гарри Врост. — О чем ты вообще, а, господин почтальон? Почтовые кареты всегда брали пассажиров, так? А потом почты не стало, а пассажиры остались, а кареты простаивали пустые, и лошадей тоже нужно чем-то кормить, вот наш папаша и платил и за корм, и за лечение, и никто…

— Вам нужно просто развозить почту, — перебил Мокриц. — И все. Каждая карета будет брать по мешку писем и отправлять туда, куда я скажу. Все. Сами думайте, где у вас больше шансов. Можете попытать счастья и уговорить Витинари, мол, что упало — то пропало, но пока мы во всем разберемся, столько времени пройдет, а вы столько денег потеряете… нет? Как скажете. Глэ…

— Нет! Нет! Постой, — поспешил Гарри. — Только мешки с почтой? И все?

— Что? — встрепенулся Джим. — Чего ты с ним разговоры разговариваешь? Владение имуществом, как говорится, все равно что право?

— А я владею големами, господин Врост, — сказал Мокриц. — А вы не владеете ни купчими, ни закладными, ни документами о продаже.

— Ах так? Ты у меня сейчас зубами не будешь владеть! — сказал Джим, рванувшись вперед.

— Тихо, тихо, — сказал Мокриц и, подняв руку, встал перед господином Помпой. — Не нужно меня снова убивать, господин Врост.

Братья были озадачены.

— Джим и пальцем тебя никогда не тронул, зуб даю. Ты чего это?

— Ох, Гарри, ещё как тронул, — сказал Мокриц. — Вышел из себя, замахнулся, я упал, ударился головой вон о ту скамейку, поднялся, не понимая, где я и что со мной, ты пытался удержать Джима, но он ударил меня стулом, вот этим самым, и я помер, големы задержали тебя, Гарри, но Джиму удалось сбежать, и он добрался до Сто Лата, где его и взяла Стража, ах, какая история, какая погоня, и вы оба оказываетесь за решеткой, вас обвиняют в убийстве…

— Эй, я же не бил тебя стулом! — выпучил глаза Гарри. — Это был Джим… постой-ка…

— …а этим утром господин Трупер снял мерки для ваших последних галстуков, и вот вы стоите в каморке под виселицей, понимая, что ваше дело потеряно, ваши кареты потеряны, ваши славные лошади потеряны, а через две минуты…

Мокриц оставил предложение красноречиво незаконченным.

— Что? — спросил Гарри. На лицах обоих братьев было написано испуганное замешательство, которое через пять секунд грозило обернуться членовредительством, если Мокриц не справится. Вывести их из равновесия — вот что ему было нужно.

Мокриц мысленно сосчитал до четырех и сладко улыбнулся.

— …появился ангел, — сказал он.

Десять минут могут многое изменить. За это время можно успеть заварить две чашки чаю — такого крепкого, что его можно мазать на хлеб.

Братья Врост едва ли верили в ангелов. Зато они верили в лапшу на ушах и охотно ей любовались, если она была развешана с особым изяществом. Бывают такие большие и энергичные люди, которые на дух не переносят, когда ты юлишь и вертишь хвостом, но встретят с распростертыми объятиями любого, кто скормит им возмутительное вранье, лишь бы с огнем в глазах.

— Надо же было тебе именно сегодня явиться, — сказал Гарри.

— И почему же?

— Да к нам сегодня в обед приходил человек из «Гранд Магистрали», предлагал большие деньги за наш бизнес. Непомерные, можно сказать.

Ага, подумал Мокриц. Что-то затевается…

— А ты, господин фон Липвиг, так ничего нам и не предложил, один гонор да угрозы, — сказал Джим. — Может, накинешь чего-нибудь сверху?

— Легко. Ещё больше угроз, — сказал Мокриц. — А ещё я освежу краску на всех ваших каретах за наш счет. Не глупите, господа. Вам подфартило, но Почтамт снова в деле. Вы продолжите заниматься своим обычным делом, просто вдобавок будете развозить нашу почту. Не томите, меня ждёт дама, и вам прекрасно известно, что нельзя заставлять даму ждать. Что скажете?

— Это она ангел? — спросил Гарри.

— Он небось надеется, что нет, кха-кха-кха… — смех у Джима был такой, как будто бык откашливался.

— Кха-кха, — отозвался Мокриц без улыбки. — Ваша задача просто развозить мешки. Почтамт открывает новые горизонты, и без вас нам туда не добраться.

Братья переглянулись. Потом ухмыльнулись. Как будто одна улыбка расползлась по двум лоснящимся красным лицам.

— Нашему отцу ты бы понравился, — сказал Джим.

— Кто бы ему не понравился, так это крысы из «Гранд Магистрали», — добавил Гарри. — Вот кого нужно поставить на место, господин фон Липвиг, и люди говорят, тебе такое по зубам.

— Рабочие у них на башнях мрут как мухи, — сказал Джим. — Мы-то все видим, ага! Башни стоят вдоль наших маршрутов. Был у нас один контракт, мы развозили ребят до башен и слышали их разговоры. Так вот, раньше всю Магистраль ежедневно закрывали на один час, на техобслуживание.

— Это называлось Мертвый Час, — сказал Гарри. — Прямо перед рассветом. В это время люди умирают.

Через весь континент — линия света в предрассветной мгле врезается в предрассветную темноту. И начинается Мертвый Час: на обоих концах Магистрали заслонки восходящих и нисходящих линий останавливают передачу сообщений и замирают, одна за другой.

Рабочие на башнях гордились тем, как быстро умели переключить оборудование с черно-белой дневной трансляции на темно-светлый ночной режим. При благоприятных условиях они успевали проделать это практически без сбоев в передаче, цепляясь за шаткие лесенки высоко над землей, пока заслонки вокруг них щелкали и стучали. Были такие герои, которым удавалось за минуту зажечь все шестнадцать ламп на главной башне — скользя по лестницам, раскачиваясь на веревках, поддерживая жизнь башни. Жизнь, так они и говорили. Никто не хотел, чтобы башня затухала — даже на минуту.

Другое дело — в Мертвый Час. Один час в сутки на починки, замену деталей, на бумажную работу. Чаще всего на замену деталей. Чинить заслонку на верху башни было той ещё морокой: все тряслось на ветру, кровь леденела в пальцах, и всегда было проще спустить заслонку вниз на веревке и поместить на её место новую. Но когда времени в обрез, так заманчиво пойти против ветра и высвободить чертовы створки вручную.

Иногда ветер побеждал. В Мертвый Час умирали люди.

А когда человек умирал, его отправляли домой семафорами.

Мокриц разинул рот.

— Так они это называют, — сказал Гарри. — Не в прямом смысле, конечно. Они пересылают имя семафорщика с одного конца Магистрали на другой, заканчивая в самой ближней к его дому башне.

— Да, но иногда они говорят, что умерший так и остается на башнях — сказал Джим. — «Жизнь на верхней частоте» — так они это называют.

— Только они чаще всего пьяные, когда так говорят, — вставил Гарри.

— Это да, тут не поспоришь, — согласился его брат. — Они же пашут не покладая рук. Сейчас уже нет даже Мертвого Часа — только двадцать минут. И сплошные сокращения. Раньше по осьмицам они работали в щадящем режиме, но сейчас все идёт на полной скорости каждый день, а башни ломаются и ломаются. Видали мы ребят, когда они спускались с башен, — глаза вращаются, руки трясутся, и они даже не знают, какой сейчас день. Они сходят там с ума. А? Во!

— Да они и приходят туда уже сумасшедшими, — сказал Гарри. — Только психи станут работать на такой верхотуре.

— Значит, они так сходят с ума, что даже нормальные сумасшедшие называют их психами?

— Верно. Но они все равно возвращаются наверх. Семафоры манят их обратно. Они проникают им в душу и порабощают её, — сказал Гарри. — Им платят жалкие гроши, но готов поспорить, они бы вернулись туда и забесплатно.

— «Гранд Магистраль» теперь стоит на крови, с тех пор как там сменилось начальство. Они убивают людей ради денег, — сказал Джим.

Гарри допил чай.

— Мы этого не потерпим, — заявил он. — Мы будем возить почту, господин фон Липвиг, даже несмотря на твою дурацкую шапочку.

— Скажите мне вот что, — сказал Мокриц, — слышали вы когда-нибудь о неких Дымящихся Гну?

— Не то чтобы, — сказал Джим. — Кто-то как-то обмолвился парой слов. Это что-то вроде клик-пиратов. И как-то они связаны с верхней частотой.

— Что за верхняя частота? Это… там, где живут мертвые?

— Слушай, господин фон Липвиг, мы просто слушаем, да? — сказал Джим. — Болтаем с ними о пустяках, потому что, когда они спускаются оттуда, они настолько не в себе, что того и гляди под колеса кареты выйдут…

— Это все от качания на ветру, — сказал Гарри. — Походка у них как у матросов.

— Точно. А верхняя частота… говорят, многие сообщения, которые передают по клик-башням, касаются только клик-башен, да? Приказы от начальства, инструкции, сообщения о сообщениях…

— …имена погибших… — добавил Мокриц.

— И это тоже. Дымящиеся Гну эти тоже где-то там, — продолжал Джим. — Вот и все, что я знаю. Я вожу людей, господин фон Липвиг. Я не такой умный, как они там на башнях. Ха, я достаточно тупой, чтобы крепко стоять на земле!

— Расскажи господину фон Липвигу о башне 93, Джим, — сказал Гарри. — То-то у него волосы дыбом станут.

— Да-да, слышал эту историю? — спросил Джим, хитро косясь на Мокрица.

— Нет. Что там случилось?

— Там было только двое ребят, хотя положено трое. Один из них вышел в сильный ветер поддеть застрявшую заслонку, чего ему делать не следовало, свалился, и страховочный трос замотался у него вокруг шеи. Тогда второй парень стал его доставать и не надел страховочный трос, чего ему сделать следовало, и его, говорят, сдуло с башни.

— Какой ужас, — сказал Мокриц. — Не сказать, впрочем, чтобы волосы дыбом.

— Волосы дыбом хочешь? Десять минут спустя, как они оба померли, с башни было отправлено сообщение о помощи. И отправила его рука мертвеца, — Джим встал и нахлобучил свою треуголку. — Мне выезжать через двадцать минут. Рад знакомству, господин фон Липвиг.

Он открыл ящик старого стола и вынул оттуда кусок свинцовой трубы.

— Это от разбойников, — сказал он и вынул большую серебряную флягу бренди. — А это мне, — добавил Джим одобрительно. — А? Во!

Я-то думал, это на Почтамте полно сумасшедших, подумал Мокриц.

— Спасибо, — сказал он и поднялся на ноги. Потом подумал о загадочном письме у него в кармане, с какой бы целью оно ни было послано, и добавил:

— Вы в Псевдополис завтра не собираетесь?

— В десять утра, — сказал Гарри.

— У нас будет для вас почта.

— А оно того стоит? — спросил Джим. — Это больше пятидесяти миль, а я слышал, Магистраль должны починить. Поеду с остановками, так что доберусь только к вечеру.

— Попытка не пытка, Джим, — ответил Мокриц.

Возница хитро посмотрел на него, явно подозревая, что Мокриц что-то задумал, но сказал:

— А ты деловой, надо отдать тебе должное. Дождемся мы твоей почты, господин фон Липвиг, и удачи тебе во всем. А мне пора.

— На какой карете поедешь? — спросил Мокриц.

— На мне два первых перегона ночного рейса до Щеботана, отправление в семь, — сказал Джим. — Это если на карете ещё колеса целы.

— Уже почти семь?

— Без двадцати минут.

— Я же опаздываю!

Мокриц побежал через двор, господин Помпа медленно шагал за ним следом, а возницы провожали их взглядом.

Джим задумчиво натянул кожаные рукавицы и обратился к брату:

— У тебя бывает такое странное чувство…

— Ещё как, Джим.

— Как думаешь, будут завтра проблемы на Магистрали между нами и Псевдополисом?

— Интересный вопрос. Ставлю два к одному, судя по тому, что у них там творится. Может, он просто рисковый парень, Джим.

— Да, — сказал Джим. — Да. А? Во!

Мокриц стянул с себя золотой костюм. Для рекламы он был хорош, спору нет, и в нем он чувствовал, что шик так и лезет у него из ушей, но прийти в таком наряде в «Залатанный Барабан» — это все равно что напрашиваться, чтобы тебя треснули табуреткой по голове, и не хотелось даже думать о том, что полезет у него из ушей после этого.

Он бросил фуражку на кровать и примерил второй костюм големского пошива. Посерьезнее, попросил он. Надо отдать должное закройщику. Костюм был таким черным, что если рассыпать по нему звездочки, на него слетелись бы совы. Мокрицу не хватало времени, но Дора Гая Ласска точно была не из тех, кого можно заставлять ждать.

— Отлично выглядите, сэр, — сказал Грош.

— Спасибо, спасибо, — ответил Мокриц, сражаясь с галстуком. — Остаешься за старшего, Грош. Вечером все должно быть спокойно. И запомни: завтра с самого утра принимаем почту до Псевдополиса, десять пенсов штука, ясно?

— Так точно, вашеблагородь. А сейчас можно надеть фуражку? — взмолился Грош.

— Что? Что? — спросил Мокриц, разглядывая себя в зеркало. — Взгляни-ка, у меня шпинат в зубах не застрял?

— Вы Ели Сегодня Шпинат, Господин Вон Липвиг? — спросил Помпа.

— Я не ел шпинат с тех пор, как научился плеваться, — ответил Мокриц. — Но люди всегда переживают об этом в такие моменты. Я думал, вдруг он как-нибудь сам появится. Как… мох. О чем ты спрашивал, Толливер?

— Можно мне надеть фуражку, сэр? — терпеливо переспросил Грош. — Раз я ваш и.о., а вы уходите?

— Но мы же закрыты!

— Да, но… я это… я просто хочу поносить фуражку. Немножко, сэр. Если вы не против, — Грош переступил с ноги на ногу. — Я ведь остаюсь за старшего.

Мокриц вздохнул.

— Да, Грош, конечно. Можешь поносить фуражку. Господин Помпа?

— Да?

— Господин Грош сегодня за старшего. Не следуй за мной, пожалуйста.

— Не Буду. Начинается Выходной. У Меня И У Всех Нас. Вернемся Завтра На Закате.

— А… ясно, — один день, раз в неделю, госпожа Ласска предупреждала. То, что отличает големов от молотков. — Было бы неплохо знать об этом заранее, между прочим. У нас завтра не будет хватать рук.

— Тебя Предупреждали, Господин Вон Липвиг.

— Да, да. Это ваше правило. Просто как нам завтра…

— Не берите в голову, сэр, — сказал Грош. — Я сегодня взял на работу нескольких ребят — и сыновей почтальонов, и внуков. Никаких проблем, сэр. Завтра они выйдут разносить почту.

— О. Хорошо. Тогда все нормально, — Мокриц снова поправил галстук. Черный галстук на черной рубашке под черным сюртуком даже найти непросто. — Ну что, господин Помпа? По-прежнему никакого нашествия шпината? Мне пора на встречу с дамой.

— Да, Господин Вон Липвиг. С Госпожой Ласской, — невозмутимо подтвердил голем.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мокриц.

— Ты Кричал Об Этом В Присутствии Примерно Ста Человек, Господин Вон Липвиг. Мы, Големы, Желаем Госпоже Ласске Большого Человеческого Счастья. Она Пережила Нелегкие Времена. Ей Нужен Человек С…

— …с зажигалкой? — быстро вставил Мокриц. — Ничего не говори, господин Помпа, очень тебя прошу! Купидоны — это такие… пухлые детишки в подгузниках, а не большие глиняные дяди, договорились?

— Ангхаммарад Говорит, Что Она Напоминает Ему Лелу — Богиню Вулканов, Которая Постоянно Дымит, Потому Что Бог Дождя Пролился Над Её Лавой, — продолжал голем.

— Женщины вечно жалуются на такие вещи, — сказал Мокриц. — Я нормально выгляжу, господин Грош?

— Ох, сэр, — сказал Грош. — Не думаю, что Мокрицу фон Липвигу стоит волноваться перед свиданием с барышней!

Если подумать, подумал Мокриц, несясь по людным улочкам, он никогда не был на свидании с барышней. За столько-то лет. О, Альберт и компания знали сотни барышень и всячески развлекались, в том числе Альберту один раз вывихнули челюсть, включая один перелом челюсти, что было развлечением в самом невеселом смысле. Но Мокриц — никогда. Он всегда прятался за накладными усами или очками или попросту за вымышленным образом. Он снова почувствовал себя обнаженным и начал жалеть, что сбросил свой золотой костюм.

Добравшись до «Залатанного Барабана», он вспомнил, почему это сделал.

Все говорили ему, что Анк-Морпорк в эти дни стал куда цивилизованнее, что Стража и Гильдии положительно влияли на город, и вероятность нападения на обычного человека, который просто идёт по своим делам, стала в Анк-Морпорке просто вероятностью, а не само собой разумеющимся событием. А улицы стали такими чистыми, что иногда их даже было видно.

Но в «Залатанном Барабане» все оставалось по-старому. Кто-нибудь обязательно пробьет собственной головой дверь и упадет на мостовую, прямо вам под ноги, а если нет — значит, что-то не так с этим миром.

Драка только начинала разворачиваться. Более или менее. Потому что хоть в чем-то время не стояло на месте. Теперь уже нельзя было просто схватить человека и забить его топором. К пьяным дракам предъявлялись определенные требования. Мокриц прошел мимо большой компании людей, которых отличали сломанные носы и недостаток одного уха. Они склонились друг к другу и бурно совещались.

— Послушай-ка, Боб, я что, непонятно выражаюсь? Это неприлично, в конце концов! Настоящие драки на пустом месте не случаются. Нельзя просто взять и навалиться — это уже не модно. Так вот, Устрица Дэйв… надень шлем обратно, Дэйв… он будет враг на передней позиции, а Базальт, которому, как все мы знаем, шлем не нужен, он будет враг, подкрадывающийся сзади. Так, времени на кастет уже не остается. Допустим, Подлива исполнит свой коронный прием с Опрокидыванием Лавки, потом немного поиграемся с ножами, покачаемся на лампе, вот это вот все, потом в ход идёт Второй Стул — это ты, Боб, — ловко становишься между их Пятым Номером и Бутылем, закидываешь стул себе за голову, вот так… извини, Остряк… и потом наотмашь бьешь Пятый Номер — бум, хрясь, и шесть чистых очков в твой карман. Если же Пятым Номером выставят гнома, то стул его не остановит, но ты не дрейфь, не выпускай из рук, что останется от стула, замри на секунду, а когда он бросится на тебя — врежь ему по ушам. Они этого терпеть не могут, спроси вот Рукисилу. Ещё три очка. После этого придется импровизировать, но я хочу, чтобы вы все — Мик Мак и Хрустяш, это и вас касается — попробовали провернуть Двойного Эндрю, когда дело снова дойдет до кулаков. Помните? Сталкиваетесь спинами, поворачиваетесь, чтобы задать друг другу взбучку, затем момент радостного узнавания, потом беретесь под левый локоть, разворот — и выводите из строя противника ногами, кулаками, чем хотите. Сразу пятнадцать очков, если все гладко провернуть. И не забывайте: Игорь стоит наготове, так что если у кого оттяпают руку, подберите её с пола и врежьте ей противнику — получите двадцать очков и радость в зале. Кстати об этом, помните, что я вам сказал насчет татуировок с вашими именами на всех частях тела, да? Игорь старается как может, но вы встанете на ноги гораздо быстрее, если облегчите ему работу, и самое главное, если это будут ваши ноги. Итак, всем занять свои позиции, пробежимся ещё раз по плану…

Мокриц обогнул их стол и окинул взглядом огромное помещение. Главное — не сбавлять темп. Это привлекает внимание.

Он увидел тонкую струйку синего дыма, возносящуюся над толпой, и стал пробивать себе дорогу.

Госпожа Ласска сидела одна за крошечным столиком, на котором стояла крошечная рюмка. Она, должно быть, пришла совсем недавно — сиденье напротив было свободно.

— Часто здесь бываешь? — спросил Мокриц, быстро присев на стул.

Госпожа Ласска вздернула брови.

— Да. А что?

— Не думаю, что это самое безопасное место для женщины.

— Это с такими-то большими и сильными защитниками вокруг? Не хочешь что-нибудь выпить?

Чтобы прорваться к бару, Мокриц рассыпал на пол горстку мелочи. Это всегда помогало расчистить проход.

Вернувшись, он обнаружил, что его место было занято Пока-Что-Дружелюбным-Пьяницей. Мокриц встречал таких типов, и ключевые слова тут были «пока что». Госпожа Ласска отодвинулась подальше, уклоняясь от его знаков внимания и, не в последнюю очередь, дыхания.

Мокриц расслышал характерные призывы от души напившегося человека.

— Шта… да? Я это к тому, шта… да, ну, тыпнимашь, ну, давай поцелуемся, что ли? Я, вот что, я…

О боги, мне придется вмешаться, подумал Мокриц. Он огромен, у него при себе нож размером с мясницкий топор, и стоит мне слово сказать, как он сразу перейдет в четвертую стадию, Агрессивный-Неуправляемый-Психопат, а такие обычно успевают нанести пару удивительно точных ударов до того, как упадут.

Мокриц поставил бокал на стол.

Госпожа Ласска бросила на него мимолетный взгляд и покачала головой. Под столом произошло какое-то движение — тихий, мягкий звук — и пьянчуга резко подался вперед, побелев, как полотно. Кроме него и Мокрица никто не услышал мурлычущий голос госпожи Ласски:

— Тебе в ногу упирается четырехдюймовый каблук туфли от «Красотки Лукреции», самой опасной обуви во всем мире. С учетом массы на квадратный дюйм, это как если бы на тебя прыгнул очень острый слон. Я знаю, что ты сейчас думаешь. Ты думаешь: «Может ли она продавить до самого пола?» И знаешь что? Я сама не уверена. С подошвой твоего башмака могут возникнуть проблемы, но со всем остальным — точно нет. Но это ещё не самое плохое. Тревожно то, что в детстве меня буквально из-под палки заставляли заниматься балетом, так что теперь у меня удар, как у мула. Ты сидишь прямо напротив меня, и у меня есть второй сапог. Вижу, ты все и сам понял. Теперь я уберу каблук.

Из-под стола послышалось тихое «плюх». Очень осторожно мужчина встал, развернулся и захромал прочь, ни разу не обернувшись.

— Мне можно тебя побеспокоить? — спросил Мокриц.

Госпожа Ласска кивнула, и он сел за стол, скрестив ноги.

— Он был просто пьян, — заметил Мокриц.

— Мужчины всегда так говорят. Но ты сам знаешь: если бы я этого не сделала, ты бы сейчас собирал зубы в фуражку. Которой я, кстати, на тебе не вижу. Видимо, сегодня здесь твое тайное «я». Извини, я что-то не так сказала? Ты пролил пиво.

Мокриц вытер напиток с лацкана.

— Нет, это я, — ответил он. — Весь как на ладони.

— Ты едва меня знаешь, но приглашаешь на свидание, — сказала госпожа Ласска. — Почему?

Потому что ты назвала меня жуком, подумал Мокриц. Потому что ты с самого начала видела меня насквозь. Потому что ты не пригвоздила меня к стене арбалетной стрелой! Потому что ты не любишь пустых разговоров. Потому что я хочу узнать тебя поближе, даже если это будет все равно что целоваться с пепельницей. Потому что я хочу узнать, сможешь ли ты вложить в свою жизнь столько страсти, сколько вкладываешь в одну затяжку. Что бы там ни говорила госпожа Макалариат, я хочу крутить с тобой шуры-муры, госпожа Дора Гая Ласска… уж во всяком случае шуры, а в перспективе муры, когда мы узнаем друг друга поближе. Я хочу знать о твоей душе столько же, сколько ты знаешь о моей…

Мокриц сказал:

— Потому что я едва тебя знаю.

— Я в общем-то тоже едва тебя знаю, — ответила госпожа Ласска.

— Очень на это надеюсь, — сказал Мокриц, и она даже улыбнулась.

— Хороший ответ, складный. Где мы все-таки будем ужинать?

— В «Счастливой Печенке», естественно, — ответил Мокриц.

Она искренне удивилась.

— Ты заказал столик?

— О да.

— У тебя там родственник работает? Ты шантажируешь метрдотеля?

— Нет. Но я зарезервировал место, — ответил Мокриц.

— Тут точно какая-то хитрость, — сказала госпожа Ласска. — Я впечатлена. Но должна тебя предупредить. Наслаждайся ужином. Он может стать последним.

— Что?

— Компания «Гранд Магистраль» убивает людей, господин фон Липвиг. Разными способами. А ты путаешься у Хвата Позолота под ногами.

— Да ладно тебе! Я им мешаю не больше, чем оса на пикнике!

— И что, по-твоему, люди делают с осами? — спросила госпожа Ласска. — У «Гранд Магистрали» проблемы, господин фон Липвиг. Руководство использует компанию в качестве машины для зарабатывания денег. Они думают, чинить дешевле, чем содержать в порядке. Они экономят на всем, на всем. Эти люди не понимают шуток. Хват Позолот прихлопнет тебя — и глазом не моргнет.

— Но я очень… — попытался Мокриц.

— Думаешь, это игра? Позвонил в дверь и убежал? Позолот метит в кресло патриция, все так говорят. И тут вдруг появляется этот… идиот в золотой шляпе, напоминает всем, какой бардак происходит с семафорами, смеется над этим, открывает Почтамт…

— Секунду, секунду, — встрял Мокриц. — Это большой город, а не какое-нибудь захолустье. Люди не избавляются от конкурентов вот так запросто.

— Это в Анк-Морпорке-то? Ты правда так считаешь? О, он тебя не убьет. Он даже не станет утруждать себя официальным обращением в Гильдию Убийц. Ты просто умрешь. Как мой брат. А он будет за этим стоять.

— Твой брат? — спросил Мокриц. В стороне вечерняя кабацкая драка началась виртуозно исполненным приемом Ты-На-Меня-Не-Так-Посмотрел, принесшим драчунам два очка и выбитый зуб.

— Они — мой брат и те, кто работал на Магистрали до того, как её захватили — захватили, господин фон Липвиг, — они собирались открывать новую Магистраль, — сказала госпожа Ласска и наклонилась к нему. — Кое-как они наскребли на постройку нескольких демонстрационных башен. Новая система обещала быть в четыре раза быстрее прежней, у ребят было много разных умных идей для кодировки… это было бы замечательно. Многие из тех, кто работал ещё на моего отца, отдавали им свои сбережения. Понимаешь, большинство талантливых инженеров ушли из компании, когда отец потерял Магистраль. Они ненавидели Позолота и его шайку мародеров. Мой брат хотел вернуть нам все наши деньги.

— Я запутался, — сказал Мокриц. В столешницу вонзился топор и завибрировал.

Госпожа Ласска посмотрела на Мокрица и выдула струю дыма мимо его уха.

— Моего отца звали Роберт Ласска, — сказала она отрешенным голосом. — Он был главой первой «Гранд Магистрали». Все его мысли были о клик-башнях. Он собственноручно спроектировал половину механизмов. Он нашел других инженеров, серьезных, с логарифмическими линейками, они взяли в долг денег, заложили свои дома и построили местную систему сообщения, а всю прибыль пустили на строительство Магистрали. В Магистраль вкладывали очень много денег, каждый город хотел быть частью сети, все хотели разбогатеть. У нас тогда была своя конюшня. А у меня лошадь. Да, я не очень её любила. Но я кормила её и смотрела, как она бегает или что там делают лошади. Все шло хорошо, а потом отец вдруг получил письмо, они собрали совещание, и ему сказали, что, мол, повезло, что его не посадили в тюрьму за, ох, не знаю, что-то сложное и юридическое. Но клик-башни приносили огромный доход. Ты понимаешь? А Хват Позолот вел себя с нами по-дружески, о да, но он выкупил закладные, взял контроль над банковскими расчетами, подтасовал цифры и выдернул «Гранд Магистраль» у нас из-под носа как самый настоящий вор. Ему нужны только деньги. Ему плевать на Магистраль. Он разрушит её до основания, а потом продаст и получит ещё больше денег. Когда делом заправлял отец, люди гордились своей работой. И они были инженерами, так что они все делали для того, чтобы башни работали как часы. Они даже придумали так называемые «ходячие башни»: заранее собранные блоки грузили на пару больших повозок, и если где-то башня испытывала серьезные неполадки, рядом с ней можно было возвести временную, чтобы не пропало ни одного сигнала. Они гордились своим делом, все до единого, они гордились быть частью этого!

«Вы бы только видели», — сказал Мокриц сам себе. Он не собирался делать этого вслух.

В другом конце кабака один человек ударил другого его собственной ногой и заработал семь очков.

— Да, — сказала госпожа Ласска, — вы бы видели. А три месяца назад мой брат Джон накопил достаточную сумму, чтобы начать конкурировать с Магистралью. Пришлось попотеть. Позолот всюду запустил свои щупальца. В общем, Джона нашли в поле мертвым. Сказали, он не пристегнул страховочный трос. Он всегда пристегивался. И отец теперь просто сидит, уставившись в стену. Он потерял даже свою мастерскую, у нас все конфисковали. Мы потеряли дом, естественно. Теперь живем у моей тети в Сестричках Долли. Вот чем все закончилось. Когда Хват Позолот говорит о свободе, он имеет в виду свою свободу, и больше ничью. И вот откуда ни возьмись появляешься ты, господин Мокриц фон Липвиг, весь новенький и блестящий, бегаешь как заведенный и делаешь все и сразу. Почему?

— Витинари предложил мне пост, вот и вся история, — сказал Мокриц.

— Почему ты согласился?

— Это было предложение, от которого нельзя отказаться.

Она посмотрела на Мокрица так пристально, что тому стало не по себе.

— Ну, столик в «Счастливой Печенке» тебе удалось заказать, — заключила она, а за спиной у неё в балку вонзился нож. — Соврешь, если я спрошу тебя, как?

— Скорее всего.

— Хорошо. Тогда пойдем?

Небольшая лампа горела в душной тесноте гардероба, и свет от неё расходился лучами удивительной яркости. В центре сияния с увеличительным стеклом в руке сидел Стэнли, разглядывая марки.

Это… был… рай. Горошины известны своей педантичностью, и скрупулезность Стэнли тоже не знала границ. Господин Шпулькс так разнервничался от его улыбки, что отдал ему все пробные листы и все неудачные страницы, и теперь Стэнли тщательно их каталогизировал: сколько штук, какие ошибки, все до мелочей.

Ему стало чуточку совестно. Это было лучше булавок, правда же, лучше. Марки не знали конца. На них можно было сделать любой рисунок. Они были восхитительны. Сначала они отправляли письма в путешествия, а потом их можно было аккуратно наклеить в альбом. И от марок у тебя никогда не будет «мозоли булавочника».

Он читал об этом чувстве в булавочных журналах. Там писали, что человек может разбулавиться. Женщины и брак нередко упоминались в этом контексте. Иногда бывшие булавочники целиком продавали свои коллекции, вот так просто брали — и продавали. Или на очередной булавочной встрече кто-то вдруг швырял все свои булавки в воздух и убегал с криком: «А-а-а, да это же просто булавки!» Вплоть до этого момента такое казалось Стэнли немыслимым.

Он взял маленький мешочек с разномастными булавками и уставился на него. Несколько дней назад простая мысль о том, чтобы провести вечерок с булавками, вселяла в него теплое, приятное ощущение. Но теперь настало время оставить детские забавы.

Что-то закричало.

Это был хриплый гортанный звук — порок и голод, обретшие голос. Мелкие, съежившиеся зверьки, похожие на землероек, некогда слышали подобные звуки, разносившиеся над болотами.

Когда момент первобытного ужаса отступил, Стэнли пробрался к двери и вышел в коридор.

— Э-эй? — крикнул он в кромешную тьму коридора. — Кто здесь?

Ответа, к счастью, не последовало, но под крышей послышалась какая-то возня.

— Мы вообще-то закрыты, — сказал он дрожащим голосом. — Мы откроемся в семь утра, и вы сможете приобрести разнообразные марки и отправить письмо в Псевдополис по выгодной цене, — его голос выровнялся, и он нахмурился, пытаясь вспомнить все, что ранее сказал господин фон Липвиг. — Помните, даже если мы не самые быстрые, мы всегда доберемся, куда нужно. Почему бы не написать письмо вашей бабушке?

— Я съел свою бабушку, — прорычал голос сверху, из темноты. — И обглодал косточки.

Стэнли закашлялся. Таким тонкостям торговли его не обучали.

— Гм, — протянул он. — Тогда тетушке?

Он сморщил нос. Почему в воздухе пахло ламповым маслом?

— Эй? — позвал он снова.

Что-то упало с высоты, отскочило от его плеча и приземлилось на пол с влажным шлепком. Стэнли наклонился, пошарил рукой и нащупал голубя. Половину голубя. Он был ещё теплым и очень липким.

Господин Грайль сидел на балке высоко над холлом. В животе у него полыхало пламя.

Плохо, когда старые привычки слишком тяжело искоренить. Это было у него в крови. Что-то теплое и пернатое порхнет перед тобой — и естественно, ты срываешься. В Анк-Морпорке голуби гнездились на каждом желобе, карнизе и памятнике. Даже местные горгульи не могли на это повлиять. Он съел шестерых, прежде чем пробрался сквозь дыру в куполе, и оттуда вырвалось огромное и теплое пернатое облако, и красная пелена застлала ему глаза.

До чего же они вкусные. Невозможно остановиться! Но проходит пять минут — и ты вспоминаешь, почему нужно было ограничиться одной штукой.

Это были дикие городские птицы, которые питались тем, что находили на улицах — анк-морпоркских улицах, на минуточку. Голуби представляли собой курлычущие, кивающие рассадники заразы. С тем же успехом можно было съесть сэндвич с собачьими экскрементами и запить его большой кружкой помоев.

Господин Грайль застонал. Надо сделать дело, убраться отсюда и протошниться где-нибудь на людной улице. Он сбросил во тьму бутылку с маслом и нашарил спички. Его сородичи поздно открыли для себя огонь, потому что гнезда слишком легко горят, но у огня были свои преимущества…

Пламя вспыхнуло под потолком в дальнем конце холла. Огонек упал со стропил и приземлился на груду писем. Со свистом масло воспламенилось. Синие языки стали карабкаться по стенам.

Стэнли посмотрел вниз. В нескольких шагах, в свете пламени, ползущего по письмам, на полу лежала скрюченная фигура. Рядом с ней валялась золотая фуражка с крыльями.

Стэнли посмотрел вверх. Существо с горящими в свете костра красными глазами спланировало со стропил и полетело на него с распахнутым ртом.

В этот самый момент все для господина Грайля пошло наперекосяк, потому что со Стэнли приключился очередной эпизод.

Апломб — вот что было нужно. Мокриц разбирался в апломбе. Им обладали, например, представители старой знати. Это значило абсолютную и несомненную уверенность в том, что все будет идти именно так, как они ожидают.

Метрдотель проводил их к столику, ни секунды не колеблясь.

— Ты точно можешь себе это позволить на государственное жалованье, господин фон Липвиг? — спросила госпожа Ласска, когда их усадили. — Или мы уйдем задним ходом?

— Я думаю, что располагаю достаточными средствами, — сказал Мокриц.

Он знал, что скорее всего нет. В ресторане, где даже горчицу подносит отдельный официант, и цены соответствующие. Но Мокриц пока не думал о счете. Со счетами всегда можно разобраться, и делать это лучше на сытый желудок.

Они заказали закуски, которые, наверное, стоили дороже недельного рациона нормального человека. Не было даже смысла искать самое дешевое блюдо в меню. Оно, теоретически, должно было существовать, но, как бы ты ни старался, оно никак не отыскивалось. С другой стороны, самые дорогие блюда были представлены в изобилии.

— Мальчики пообвыклись на новом месте? — спросила госпожа Ласска.

Мальчики, подумал Мокриц.

— О да. Ангхаммарад очень доволен. Прирожденный почтальон, — сказал он.

— У него есть опыт.

— А что за коробочка у него на руке?

— Это? Послание, которое ему нужно доставить. Это не оригинал, конечно, — оригинал представлял собой глиняную табличку. Пару-тройку раз ему пришлось делать копии, а бронза по меркам големов очень недолговечный материал. Это послание для Короля Хета из Тата от его астрологов со священной горы, с известием, что Богиня Морская разгневалась, и какие нужно провести церемонии для её ублаготворения.

— Я думал, все это уже затонуло. Он, кажется, говорил…

— Да, да, Ангхаммарад опоздал, и его смыло приливной волной, а сам остров затонул.

— И… — сказал Мокриц.

— И что?

— И не думает ли он, что на сегодняшний день это уже немного не актуально?

— Нет. Не думает. Ты не понимаешь, как видят это големы. Они верят, что вселенная имеет форму пончика.

— Пончика с дыркой или пончика с джемом? — спросил Мокриц.

— С дыркой, разумеется, и не задавай больше вопросов о кулинарных тонкостях, я же вижу, что ты пытаешься обратить это в шутку. Они считают, что у вселенной нет ни начала, ни конца. Мы ходим по кругу, но нам необязательно принимать каждый раз одни и те же решения.

— Например, можно встретить своего ангела более приятным путем, — сказал Мокриц.

— О чем ты?

— Кхм… значит, он ждёт, пока история с приливом не повторится снова, чтобы в этот раз оказаться там вовремя и все исправить?

— Да. И не надо мне указывать на дыры в этой теории. Его это устраивает.

— Он готов ждать миллионы лет?

— Это не проблема для голема. Это вопрос времени. Им не бывает скучно. Они чинят себя сами, их очень сложно разбить. Они выживают и под водой, и в вулканической лаве. Может, у него и получится, кто знает? До тех пор он найдет чем себя занять. Совсем как ты, господин фон Липвиг. Ты очень занят…

Госпожа Ласска застыла, уставившись поверх его плеча. Лихорадочно пошарив среди столовых приборов, она схватилась за нож.

— Этот мерзавец только что вошел в ресторан! — прошипела она. — Хват Позолот! Сейчас пойду убью его и вернусь к десерту…

— Так нельзя! — прошипел в ответ Мокриц.

— Это почему ещё?

— У тебя неправильный нож! Он для рыбы! У тебя будут неприятности!

Госпожа Ласска сверкнула на него глазами, но разжала пальцы, и на её лице промелькнуло подобие улыбки.

— У них нет ножей для закалывания убийц и подлецов? — спросила она.

— Их подают по отдельному требованию, — ответил Мокриц поспешно. — Слушай, здесь не «Залатанный Барабан», тут не избавляются от тел, просто свалив их в реку! Тут зовут Стражу! Возьми себя в руки. Себя, а не нож! И готовься бежать.

— Зачем?

— Затем, что я подделал его подпись на гербовой бумаге «Гранд Магистрали», чтобы попасть сюда, вот зачем.

Мокриц обернулся и впервые увидел этого человека во плоти. Он был большим, похожим на медведя, во фраке, под которым уместилось бы двое, и в жилете с золотой тесьмой. А на плече у него сидел попугай — впрочем, официант уже выбежал им навстречу с блестящей медной жердочкой и, наверное, с картой семечек и орехов.

С Позолотом прибыла компания прилично одетых людей, и когда они прошли по ресторану, все заведение завращалось вокруг них — ведь у золота такая высокая плотность, что оно обладает собственной силой притяжения. Официанты суетились, и лебезили, и с важным видом делали НЕважные вещи, и через минуту-другую кто-нибудь должен был сообщить Позолоту, что остальные гости уже прибыли. Но Мокриц бегал взглядом по залу в поисках… ага, вот они, двое. В чем особенность вышибал, почему им невозможно скроить костюм по фигуре?

Один следил за входом, другой за залом, и можно не сомневаться, как минимум третий был ещё и в кухне.

…и да, метрдотель отрабатывал свои чаевые, уверяя важного гостя, что о его друзьях уже позаботились…

…большая голова с львиной гривой повернулась в сторону их стола…

…госпожа Ласска пробормотала: «Боги мои, он идёт к нам!»…

…и Мокриц встал из-за стола. Вышибалы сменили позицию. Здесь они ничего с ним не сделают, но никто и бровью не поведет, когда его стремительно и уверенно выведут на разговор в соседнюю подворотню. Позолот оставил озадаченных гостей и надвигался на них, лавируя между столов.

Здесь понадобятся навыки или общения, или полетов в окно. Но Позолоту придется быть с ним хотя бы отдаленно учтивым. Люди смотрели.

— Господин Хват Позолот? — спросил Мокриц.

— Собственной персоной, — Позолот растянул губы в улыбке, в которой не было ни капли юмора. — Вы, кажется, поставили меня в невыгодное положение…

— От души надеюсь, что это не так, господин, — сказал Мокриц.

— Оказывается, я обратился к ресторану с просьбой оставить столик на твое имя, господин… фон Липвиг?

— Неужели, господин Позолот? — спросил Мокриц с крайне убедительным непониманием. — Мы зашли в надежде, что тут окажется свободный столик, и были поражены, когда для нас нашлось место!

— Значит, по меньшей мере одного из нас держат за дурака, господин фон Липвиг, — сказал Позолот. — Но скажи мне, ты и вправду Мокриц фон Липвиг, почтмейстер?

— Да, это я.

— А где же фуражка?

Мокриц прочистил горло.

— Это не обязательная форма одежды, — ответил он.

Крупное лицо молча смотрело на него, а потом Позолот протянул ему руку, огромную, как перчатка сталевара.

— Исключительно рад встрече, господин фон Липвиг. Надеюсь, твоя светлая полоса ещё продолжится.

Мокриц пожал его руку и почувствовал не железную хватку, но крепкое рукопожатие честного человека, и заглянул в честный, уверенный глаз Хвата Позолота.

Мокриц давно трудился на своем поприще и считал себя профессионалом, но будь на нем сейчас фуражка, он бы её снял. Перед ним стоял настоящий ас. Мокриц чувствовал это в рукопожатии, видел это в решительном взгляде его единственного глаза. Сложись обстоятельства иначе, он бы умолял Позолота взять его в подмастерья, был бы рад драить ему полы и готовить еду, чтобы только иметь возможность присесть у подножья его величия и обучиться мастерству игры в наперсток целыми банками. Мокриц кое-что понимал в этом, и человек, стоявший перед ним, был величайшим мошенником из тех, что попадались ему на пути. И он демонстрировал это. Он превратил это в собственный стиль. Пиратские кудри, повязка, даже несчастный попугай. Двенадцать с половиной процентов, ради всего святого, неужели никто не заметил? Он сказал им, кто он есть, а они рассмеялись и полюбили его за это. От такого перехватывало дыхание. Если бы Мокриц фон Липвиг разрушал чужие карьеры, это было бы все равно что встретиться с человеком, который мог разрушать цивилизации.

Все это произошло в одно мгновение, краткой вспышкой взаимопонимания, искоркой во взгляде. Но тут что-то промелькнуло перед ним со скоростью рыбешки, удирающей от акулы.

Позолот был не удивлен — он был шокирован. На долю секунды, которую едва ли можно было отмерить на часах, но мир для Хвата Позолота накренился. Этот момент сразу же был стерт им без остатка, и осталась только уверенность Мокрица в том, что он случился, и эта уверенность была непоколебимой.

Ему жутко не хотелось отпускать руку Позолота — на случай, если его на месте поразит молния. Ведь если он распознал истинную природу Позолота, тот тем более должен был раскусить его.

— Благодарю, господин Позолот, — сказал Мокриц.

— Мне известно, что ты был столь любезен, что доставил сегодня по адресу наши сообщения, — проговорил Позолот.

— Мне было это в радость, господин Позолот. Если тебе впредь понадобится наша помощь, только попроси.

— Хм, — сказал Позолот. — Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, — это оплатить ваш ужин, почтмейстер. Все будет записано на мой счет. Ни в чем себе не отказывайте. А теперь, если ты меня извинишь, мне пора возвращаться… к остальным моим гостям.

Он поклонился кипящей от негодования госпоже Ласске и удалился.

— Управление ресторана выражает свою признательность за то, что ты не стала убивать посетителей, — сказал Мокриц, присаживаясь. — Теперь давай…

Он замолк и уставился в пространство.

Госпожа Ласска, которая до этого ждала, когда можно будет сорваться, заглянула ему в лицо и засомневалась.

— Тебе нехорошо? — спросила она.

— Они… горят, — сказал Мокриц, выпучив глаза.

— Боги дорогие, ты весь побледнел!

— Слова… они кричат… я чувствую дым!

— За соседним столиком заказали блинчики, — сказала госпожа Ласска. — Это просто… — Она замолчала и принюхалась. — А вообще-то пахнет… бумагой…

Все обернулись на них, когда Мокриц опрокинул стул.

— Почтамт горит! Я точно знаю! — воскликнул он, развернулся и убежал.

Госпожа Ласска догнала его уже у выхода, где его перехватил один из вышибал. Она постучала громиле по плечу, а когда тот повернулся, чтобы оттолкнуть её, с силой наступила ему на ногу. Он завопил, а она потащила ошеломленного Мокрица прочь.

— Воды… нужно достать воды… — простонал он. — Они горят! Они все горят!

Глава 10

^{В которой Стэнли сохраняет спокойствие — Мокриц герой — Поиски кота до добра не доведут — Что-то в темноте — Господину Грайлю оказано сопротивление — Огонь и вода — Господин фон Липвиг содействует Страже — Танцы на грани — Господин фон Липвиг понимает религию — Время возможностей — Заколка госпожи Макалариат — Чудо.}

ГОРЯЩИЕ СЛОВА

Письма горели.

Часть потолка обвалилась, и ещё больше писем градом посыпались в пламя. Огонь уже подбирался к верхним этажам. Пока Стэнли тащил господина Гроша через холл, на пол рухнул ещё один кусок штукатурки. Старые письма, которые посыпались следом, уже горели. Густой как суп дым клубился высоко под потолком.

Стэнли втащил старика в гардероб и уложил его на кровать. Золотую фуражку он тоже прихватил, потому что господин фон Липвиг рассердится, если он её не убережет. Потом он запер дверь и взял с полки над столом Гроша Устав. Стэнли методично листал фолиант, пока не добрался до страницы «Что Делать В Случае Пожара».

Стэнли всегда следовал правилам. Если не следовать правилам, все может плохо кончиться.

Он уже выполнил пункт 1. «При Возникновении Пожара Сохраняйте Спокойствие».

Теперь нужно было выполнить пункт 2. «Громко И Четко Крикните: «Пожар!»»

— Пожар! — закричал он и вычеркнул пункт 2 карандашиком.

Далее следовал пункт 3. «Попытайтесь Потушить Пожар, Если Возможно».

Стэнли подошел к двери и выглянул наружу. Пламя полыхало, а дым стоял коромыслом. Он посмотрел на все это пару секунд, покачал головой и закрыл дверь.

Пункт 4 гласил: «Если Вы Оказались В Охваченном Пожаром Здании, Попытайтесь Его Покинуть. Не Открывайте Двери, Если Они Теплые. Не Пользуйтесь Лестницами, Если Они Горят. Если Найти Выход Не Представляется Возможным, Сохраняйте Спокойствие И Ожидайте а) Помощи, б) Смерти».

Этим руководство и ограничивалось. Мир булавок был прост, и Стэнли плавал в нем свободно, как рыбка в аквариуме, но все остальное было ужасно сложным, и только строго соблюдая правила, можно было как-то жить.

Он посмотрел на закопченные оконца. Они были слишком узкими, чтобы пролезть через них, и к тому же были намертво замурованы многочисленными слоями краски, так что он просто разбил одно стекло, чтобы впустить внутрь свежий воздух, и сделал запись в книге поломок.

Господин Грош ещё дышал, но с тревожным бурлящим звуком. В гардеробе была аптечка, потому что так требовалось по Уставу, но в ней нашелся только моток бинтов, пузырек чего-то черного и липкого и запасная челюсть господина Гроша. Господин Грош всегда запрещал ему прикасаться к его самодельным лекарствам, и Стэнли тщательно следовал этому правилу, потому что баночки нередко взрывались посреди ночи.

Чего в Уставе не было сказано: «В Случае Нападения Большой Летучей Кричащей Твари Наотмашь Ударьте Её По Голове Узелком Булавок» — и Стэнли подумал, не внести ли этот пункт карандашом. Но это было бы Порчей Имущества Почтамта, а за это может не поздоровиться.

Все возможные направления действий, таким образом, были исчерпаны, и Стэнли продолжил сохранять спокойствие.

Письма сыпались, как снег с неба. Одни, вылетая, как брызги из фонтана, из столпа трескучего пламени, охватившего уже крышу Почтамта, падали на землю, ещё не догорев. Другие уже обуглились, и по их пеплу издевательски бегали искорки, напоминая об умирающих строках. Некоторые — многие — унесло ветром и разбросало по городу целыми и невредимыми. Они падали на землю, выписывая плавные зигзаги, как послания не к месту деловитого бога.

Мокриц сбросил сюртук и протиснулся через толпу.

— Вряд ли там кто-то остался, — сказала госпожа Ласска, тяжелым шагом следуя за ним.

— Ты серьезно так думаешь? — спросил Мокриц.

— Нет. Если это дело рук Позолота… извини, я разучилась говорить утешающие слова.

Мокриц остановился и попытался сосредоточиться. С одной стороны здания из-под крыши вырывался огонь. Центральный вход и левая половина Почтамта казались нетронутыми. Но Мокриц знал, что огонь — коварная штука. Он мог спокойно тлеть себе на одном месте, но стоило тебе открыть дверь и посмотреть на него, как огонь делал глубокий вдох — и твои глаза уже плавились и стекали в череп.

— Нужно туда попасть, — сказал он. — Э… ты не собираешься говорить: «О нет, не делай этого, не строй из себя героя!» — нет?

Люди выстраивались в цепочку с ведрами от ближайшего фонтана. От плевка на солнце было бы столько же пользы.

Госпожа Ласска поймала горящее письмо и прикурила от него.

— О нет, не делай этого, не строй из себя героя! — сказала она. — Пойдет? Но если что, левая сторона выглядит безопасно. И смотри в оба. Ходят слухи, что Позолот пользуется услугами вампира. Одного из старейших.

— А. Вампиры же горят в огне? — спросил Мокриц, изо всех сил цепляясь за соломинки.

— В огне все горят, господин фон Липвиг, — сказала госпожа Ласска. — В огне горят все.

Она схватила Мокрица за уши и звонко поцеловала в губы. Как будто его целовала пепельница, но в хорошем смысле.

— В общем и целом, я бы предпочла, чтобы ты вышел оттуда живым, — сказала она тихо. — Точно не хочешь подождать? Мальчики подойдут с минуты на минуту…

— Големы? Но у них же выходной!

— Они все равно подчиняются плате. Пожар значит, что люди в опасности. Они почуют это и будут здесь с минуты на минуту, поверь мне.

Мокриц замялся, глядя на её лицо. Но люди же смотрели. Он не мог не пойти туда, это противоречило бы его образу. Чертов Витинари!

Он покачал головой, повернулся и бросился к входу. Лучше не думать об этом. Лучше не думать о собственном идиотизме. Просто положи руку на дверь… прохладная. Приоткрой её… поток воздуха, но никакого взрыва. Главный холл, озаренный пламенем… но сам пожар был выше, и если двигаться, пригибаясь и уворачиваясь, он доберется до двери, ведущей в гардероб…

Ударом ноги он вышиб дверь.

Стэнли перестал разглядывать марки и посмотрел на него.

— Добрый вечер, господин фон Липвиг, — сказал он. — Я сохранял спокойствие. Но господин Грош, кажется, приболел.

Старик лежал на кровати, и «приболел» было сказано слишком мягко.

— Что с ним? — спросил Мокриц, бережно взяв его на руки. Грош ровным счетом ничего не весил.

— Там была большая птица, но я её прогнал, — сказал Стэнли. — Я ударил её по голове узелком с булавками. У меня… случился эпизод, господин фон Липвиг.

— Теперь все ясно, — сказал Мокриц. — А ты иди за мной, понятно?

— Я забрал все марки, — сказал Стэнли. — И сейф. Господин Грош держит выручку у себя под кроватью, чтобы ничего не пропало, — юноша просиял. — И твою фуражку. Я сохранял спокойствие.

— Молодец, молодец, — сказал Мокриц. — Теперь ни на шаг от меня не отступай, ясно?

— А как же Пис-Пис, сэр? — внезапно забеспокоился Стэнли. Из коридора послышался грохот, и треск огня ощутимо приблизился.

— Кто? Пис… кот? Да к черту ко… — Мокриц осекся и переменил выражение лица. — Уверен, он давно на улице, догрызает жареную крысу и в ус не дует. Пойдем же.

— Но это почтамтский кот! — возразил Стэнли. — Он никогда не выходил на улицу!

Не сомневаюсь, что сейчас вышел, подумал Мокриц. Но в голосе юноши снова послышался этот надрыв.

— Давай вынесем отсюда господина Гроша, хорошо? — сказал он, пробираясь к выходу со стариком на руках. — А потом я вернусь за Пис…

Горящая балка рухнула на пол посередине холла, и искры пополам с горящими конвертами взвились вверх, к очагу пожара.

Это была сплошная стена пламени — как опрокинутый огненный водопад, — она ревела, она вздымалась на другие этажи и вырывалась через крышу. Она рокотала. Пламя вырвалось на волю и наслаждалось этим по полной.

Часть Мокрица фон Липвига была рада такому повороту событий. Но другая часть, новая и докучливая, думала: Я поставил это место на ноги. Все сдвинулось с мертвой точки. Марки реально работали. Я практически был мошенником, не мошенничая. Было здорово.

— Ну же, Стэнли! — не выдержал Мокриц, отвлекаясь от жуткого зрелища и интригующей мысли. Юноша неохотно двинулся за ним, всю дорогу до выхода окликая треклятого кота.

Уличный воздух вонзился в него ножом, но толпа разразилась аплодисментами, и мелькнула вспышка, которая у Мокрица уже начинала ассоциироваться с неприятностями.

— Гутен вечер, господин фон Липвиг! — раздался бодрый голос Отто Шрика. — Честный слово, если мы хотейт новостей, мы просто не отходить от тебя ни на шаг!

Мокриц, не обращая на него внимания, пробился к госпоже Ласске, которая, как он успел отметить, отнюдь не была вне себя от волнения.

— Есть в этом городе больница? — спросил он. — Или приличный врач?

— Есть Бесплатная больница леди Сибиллы, — сказала она.

— Хорошая?

— Умирают не все.

— Даже так? Срочно доставь его туда. Мне нужно вернуться назад за котом!

— Ты возвращаешься туда за котом?

— Его зовут Пис-Пис, — строго произнес Стэнли. — Он родился на Почтамте.

— Просто не спорь, — сказал Мокриц, собираясь уходить. — Позаботься о господине Гроше, пожалуйста!

Госпожа Ласска посмотрела на окровавленную рубаху старика.

— Кто-то пытался его… — начала она.

— На него что-то упало, — перебил Мокриц.

— От этого бы не было…

— На него что-то упало, — повторил он. — Вот как все было.

Госпожа Ласска взглянула на него.

— Хорошо, — согласилась она. — На него что-то упало. Что-то с большими когтями.

— Нет. Доска с гвоздями или вроде того. По нему же видно.

— Так вот оно что.

— Именно так, — ответил Мокриц и ушел, пока она не успела задать новых вопросов.

Нет смысла впутывать сюда Стражу, думал он, подбегая к дверям. Столпятся тут, никаких ответов не найдут, а как подсказывает опыт, стражники любят кого-нибудь взять и арестовать. С чего ты взял, что это был Хват Позолот, а, господин, как там тебя, фон Липвиг? Ах, ты так считаешь? Хорошо это умеешь, да? Понимаешь, какая штука, мы тоже иногда можем взять и посчитать… У тебя очень знакомое лицо, господин фон Липвиг. Откуда ты родом?

Нет, не нужно здесь никакой Стражи. Будут только мешаться под ногами.

Верхнее окно разлетелось вдребезги, и языки пламени лизнули край крыши. Осколки посыпались на Мокрица, и он нырнул в здание. А Пис-Пис… что ж, нужно было найти проклятое животное. Если Мокриц его не найдет, все будет уже не так здорово. Если он не рискнет хотя бы кусочком жизни и краешком конечности, он уже не будет самим собой.

Он в самом деле сейчас это подумал?

О боги. Все пропало. Он никогда не знал наверняка, откуда все возникло, но оно пропало. Вот что случается, когда работаешь за жалованье. И не предупреждал ли его дед не связываться с невротичными, как голые мартышки, женщинами? Вообще-то не предупреждал, так как его мало что интересовало, кроме собак и пива, но стоило бы.

Перед его мысленным взором неотступно стоял Грош. Как будто что-то когтистое ударило старого почтальона наотмашь, и только толщина форменного мундира помешала ему распасться надвое, как створки раковины. Но непохоже, чтобы это был вампир. Они не оставляют после себя столько крови — только еду зря переводить.

И все же Мокриц подобрал ножку от сломанного стула. Дерево там удачно раскололось. Преимущество вонзенного в сердце кола было ещё и в том, что эта штука действовала не только на вампиров.

Потолок продолжал обваливаться, но Мокриц смог пробраться через руины. Главная лестница располагалась с той же стороны и была совершенно цела, и только дым ковром стелился по полу. В другом конце холла, где раньше были горы старой почты, продолжало реветь пламя.

Он больше не слышал писем. Простите меня, подумал он про себя. Я сделал все, что мог. Я не виноват.

И что теперь? По крайней мере, стоит вынести ящик из кабинета. Ящик никак не должен сгореть. Некоторые химикаты будет непросто заменить.

Кабинет был весь в дыму, но Мокриц вытащил из-под стола ящик, и тогда заметил свой золотой костюм, висящий на вешалке. Нужно забрать его. Таким вещам нельзя сгорать. За ящиком всегда можно вернуться. Но костюм… он был необходим. И только Пис-Писа нигде не было. Наверняка же он выбрался, да? Коты ведь бегут с тонущих кораблей? Или это крысы? Бегут ли коты за крысами? Но дым просачивался через доски в полу и опускался на нижние этажи, и сидеть сложа руки время было не самое подходящее. Он заглянул везде, где имело смысл поискать. Оставаться там, где тонна горящей бумаги может свалиться тебе на голову, смысла не было.

Это был хороший план, который, однако, был испорчен, когда Мокриц заметил в коридоре кота. Тот с любопытством поглядывал на него.

— Пис-Пис! — взревел Мокриц и тут же пожалел об этом. Кличка была неподходящая для криков в горящем здании.

Кот посмотрел на него и побежал прочь. Проклиная все на свете, Мокриц ринулся за ним и увидел, как тот нырнул в подвал.

Коты же умные животные? Может, там есть другой выход… должен быть…

Мокриц даже не стал смотреть вверх, когда услышал над головой треск дерева, но бросился вперед и вниз по лестнице, перескакивая пять ступенек за раз. Судя по звуку, большой кусок здания только что обвалился прямо у него за спиной, и искры перекинулись в подвальные коридоры, обжигая ему шею.

Дороги назад точно не было. А вот подвалы… в подвалах были погреба и резервуары для угля — должны же быть? А там прохладно и безопасно и…

…самое место, чтобы зализать раны после того, как тебе съездили по физиономии мешком булавок, не так ли?

Воображение отвратительный помощник.

Она говорила про вампира. Стэнли говорил про «большую птицу». Стэнли-Истребитель-Вампиров с мешком булавок во всеоружии. Звучит невероятно, но только для тех, кто никогда не присутствовал при его так называемых «эпизодах».

Но вряд ли вампира можно убить булавками…

И вот после такой мысли ты понимаешь, что как бы ты ни оглядывался назад, там всегда будет что-то, чего ты не разглядишь. Мокриц прижался спиной к холодной каменной стене и полз по ней, пока стена не кончилась и не началась дверь.

Он увидел приглушенное синее свечение Сортировочного Агрегата.

Когда Мокриц заглянул в двери, он увидел и Пис-Писа. Кот забился под агрегат.

— Очень по-кошачьи, Пис-Пис, — сказал Мокриц, вглядываясь в тени. — Иди к дяде Мокрицу на ручки, пожалуйста.

Он вздохнул, повесил костюм на проволочный лоток и сел на корточки. Как обращаться с котами? Он этого никогда не делал. Коты как-то не сочетались с дедушкиными липвигцерами, разве что в качестве внеочередной закуски.

Когда он протянул руку к коту, тот прижал уши к голове и зашипел.

— Ты хочешь тут поджариться? — спросил Мокриц. — Давай только без когтей…

Кот зарычал, и Мокриц сообразил, что тот смотрит мимо него.

— Хорошая киса, — сказал он, холодея от ужаса. Одним из основных правил поведения в неблагоприятной обстановке было: «Забудь про кота». А обстановка внезапно стала очень неблагоприятной.

Другое важное правило: «Не нужно медленно оборачиваться, чтобы проверить, там оно или нет. Оно там, не сомневайся. Не кот. Забудь про кота. Кое-что другое».

Мокриц выпрямился и ухватил деревянный кол обеими руками. Оно же прямо за мной, да? Прямо, черт подери, за мной! Ну разумеется! Разве могло быть иначе?

Чувство страха было сродни тому чувству, которое он испытывал, когда жертва изучала стеклянный бриллиант. Время чуть-чуть замедляло ход, восприятие обострялось, а во рту появлялся медный привкус.

Не нужно медленно оборачиваться. Нужно оборачиваться быстро.

Он развернулся, закричал и сделал выпад. Кол уперся во что-то, что почти не поддалось удару.

Вытянутое бледное лицо улыбнулось ему в синем свечении. Улыбка обнажила заостренные зубы.

— Не попал ни в одно, — сказал господин Грайль, сплевывая кровь.

Мокриц отскочил назад, когда худощавая когтистая рука рассекла воздух, но продолжал держать кол перед собой, тыча наугад и не подпуская к себе существо…

Банши, подумал он. Да что же это…

В движении черный кожаный плащ Грайля на секунду распахнулся, и под ним стала видна костлявая фигура. Полезно было знать, что черная кожа была крылом. Полезно было знать, что банши — единственная человекоподобная раса, эволюционировавшая в себе способность летать — где-то в диких джунглях, где они охотились на белок-летяг. Не очень полезно было знать, откуда пошли разговоры о том, что услышавший крики банши скоро умрет.

Это значило, что банши следит за тобой. Оборачиваться по сторонам — бессмысленно. Он был над головой.

Диких банши было мало даже в Убервальде, но Мокриц помнил заветы людей, переживших встречу с ними. Берегись зубов — они смертельны. Не бей в грудь — летательные мышцы прочны, как броня. Банши не сильны, но жилы у них похожи на стальные провода, а кости рук способны вытягиваться так далеко, что могут снести твою дурную голову прямо с…

Пис-Пис заскулил и забился ещё дальше под Сортировочный Агрегат. Грайль снова замахнулся, но Мокриц отпрянул назад, и Грайль стал надвигаться на него.

…но банши легко свернуть шею, если только удастся подобраться достаточно близко, а ещё им приходится закрывать глаза, когда они кричат…

Грайль двинулся на него, мотая головой на каждом шагу. Мокрицу некуда было деваться. Он отбросил деревяшку и поднял руки.

— Ладно, сдаюсь, — сказал он. — Только не затягивай, договорились?

Существо не сводило глаз с золотого костюма. Их как сорок тянуло на все блестящее.

— У меня ещё планы на вечер, — продолжал Мокриц.

Грайль замешкался. Он был ранен, дезориентирован, и он переел голубей, которые оказались помоями с крылышками. Он хотел убраться отсюда назад в прохладное небо. Здесь все было так путано. Слишком много задач, слишком много запахов.

Для банши все сосредоточено в прыжке, когда зубы, когти и тело устремлены к цели. Но сейчас Грайль был в растерянности и шагал взад-вперед, пытаясь совладать с собой. Для полета не хватало места, идти было некуда, жертва стояла прямо перед ним… инстинкты, эмоции и вялые попытки логически мыслить спутались в перегретой голове Грайля.

Инстинкты одержали верх. Миллионы лет банши прыгали на жертву с выпущенными когтями — и все было нормально, так зачем что-то менять?

Он запрокинул голову, закричал и набросился.

Мокриц сделал то же самое, поднырнув под вытянутыми руками Грайля. Этого в инстинктах банши не было: жертва должна или убегать, или дрожать в углу. Но Мокриц двинул плечом ему в грудь.

Существо оказалось легким, как ребенок.

Мокриц швырнул тварь в Сортировочный Агрегат, почувствовав, что когтем ему разодрало руку, и распластался по полу. На какое-то жуткое мгновение он испугался, что банши сейчас встанет, что он промахнулся мимо колесика, но, как только господин Грайль в бешенстве пошевелился, раздался звук, похожий на…

…бульк…

…и за ним тишина.

Мокриц лежал на холодных плитах, пока сердцебиение не успокоилось настолько, что стали различимы отдельные удары. Лежа на полу, он чувствовал, как что-то липкое стекает с агрегата.

Он медленно поднялся на дрожащих ногах и посмотрел на то, что осталось от твари. Будь Мокриц героем, он бы воспользовался моментом, чтобы сказать: «Вот что я называю сортировкой!» Поскольку он не был героем, его вырвало. Тело не может функционировать, когда существенные его фрагменты пребывают в разных измерениях, но картинка получается красочная.

Потом, зажимая рану рукой, Мокриц сел на корточки и заглянул под аппарат в поисках Пис-Писа.

Нельзя возвращаться без кота, думал он бессвязно. Нельзя, и все тут. Человек, который врывается в горящее здание, чтобы спасти глупого кота, и выходит к людям с котом на руках, — герой, даже если он и идиот. Если он выходит к людям без кота, то он просто идиот.

Приглушенный грохот где-то наверху подсказал, что ещё один кусок здания обвалился. Воздух обжигал.

Пис-Пис отпрянул от ладони Мокрица.

— Послушай, — прорычал Мокриц. — Герой должен выйти к людям с котом. Коту для этого необязательно быть живым…

Он прыгнул на кота, вцепился в него и вытащил наружу.

— Так-то, — сказал Мокриц и взял в другую руку вешалку с костюмом. На нем было несколько кусочков банши, но, подумал он в полубреду, пятна, наверное, удастся вывести.

На подкашивающихся ногах он вышел в коридор. Со всех сторон их стеной окружило огнем, и Пис-Пис выбрал именно этот момент, чтобы запустить когти ему в руку.

— А, — сказал Мокриц. — Ведь до сих пор все шло так хорошо…

— Господин Вон Липвиг! Ты В Порядке, Господин Вон Липвиг?

Из огня големы выносили… огонь. Они просто извлекали из горящего здания все, что горело. Их методичность даже завораживала. Големы собрались у края огня, отобрали у него все, что тот решил пожечь, свалили в кучу, загнали в угол и затоптали до смерти.

Големы могли ходить по лаве и переливать руками расплавленное железо. Даже если бы им было знакомо понятие страха, они бы не отнесли его к обычному пожару.

Раскаленные докрасна руки стаскивали по лестнице тлеющий мусор. Мокриц уставился на огненный пейзаж и господина Помпу на его фоне. Он светился оранжевым цветом. Частички пыли и грязи на его глине вспыхивали и искрились.

— Рад Тебя Видеть, Господин Вон Липвиг! — радостно прогремел он и отбросил в сторону горящую доску. — Мы Освободили Проход К Дверям! Поспеши!

— Э… спасибо! — прокричал Мокриц сквозь рев пламени. Проход действительно был весь расчищен от завала, и в конце его невозмутимо и холодно манила к себе открытая дверь. В стороне, в другой части холла, прочие големы, не обращая внимания на столпы пламени, методично выбрасывали горящие половицы через дыру в стене.

Жар был невыносим. Мокриц пригнул голову, прижал к груди вусмерть перепуганного кота, успел почувствовать, как его затылок начинает поджариваться, и рванул к выходу.

С этого момента все слилось в одно воспоминание. Грохот наверху. Лязг железа. Голем Ангхаммарад, поднимающий глаза. Горящее желтым послание на вишнево-красной руке. Десять тысяч тонн дождевой воды, проливающейся в обманчиво замедленном движении. Холод, враз охвативший раскаленного голема…

…взрыв…

Огонь умер. Звук умер. Свет умер.

— АНГХАММАРАД.

Ангхаммарад посмотрел на свои руки. И ничего не увидел, кроме жара, печного жара, взрывного жара, который тем не менее имел форму пальцев.

— АНГХАММАРАД, — повторил гулкий голос.

— Я Утратил Свою Глину, — сказал голем.

— ДА, — сказал Смерть. — ЭТО БЫВАЕТ. ТЫ УМЕР. РАЗБИЛСЯ. Разлетелся НА МИЛЛИОН ОСКОЛКОВ.

— Тогда Кто Это Здесь Слушает Тебя?

— ВСЕ ТО, ЧЕМ ТЫ БЫЛ, ПОМИМО ГЛИНЫ.

— У Тебя Есть Задание Для Меня? — сказали останки Ангхаммарада и выпрямились.

— БОЛЬШЕ НЕТ. ТЫ ДОСТИГ ТОГО МЕСТА, ГДЕ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ ЗАДАНИЙ.

— Что Же Мне Делать?

— БОЮСЬ, ТЫ НЕ ПОНЯЛ МОЮ ПОСЛЕДНЮЮ ФРАЗУ.

Ангхаммарад снова сел. Под ногами был песок вместо ила, но это место напоминало ему о дне морском.

— КАК ПРАВИЛО, ЛЮДИ ХОТЯТ ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ, — намекнул Смерть. — ОНИ ЖДУТ ЖИЗНИ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

— Можно Я Останусь Здесь?

— ЗДЕСЬ? ЗДЕСЬ ЖЕ НЕЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ, — сказал Смерть.

— Да, Знаю, — сказал призрак голема. — Это Прекрасно. Я Свободен.

В два часа ночи пошел дождь.

Могло быть и хуже. С неба могли бы посыпаться змеи. Могла бы пролиться кислота.

Оставалось ещё немного крыши и немного стен. В сумме оставалось ещё немного здания.

Мокриц и госпожа Ласска сидели на теплых развалинах около гардероба, который был в общем единственной комнатой, которую с чистой совестью можно было так назвать. Големы затоптали остатки огня, все закрепили и без лишних слов ушли и дальше не быть молотками до следующего захода солнца.

Госпожа Ласска вертела в руках полурасплавленный медный обруч.

— Восемнадцать тысяч лет, — прошептала она.

— Ливневый колодец, — пробормотал Мокриц, глядя в пустоту.

— Огонь и вода, — проговорила госпожа Ласска. — Но не одновременно!

— Нельзя его как-то… перепечь? — Мокриц и сам слышал, как беспомощно это звучало. Он видел, как другие големы рылись в осколках.

— Слишком мало осталось. Просто пыль, смешавшаяся со всем вокруг, — сказала госпожа Ласска. — Он всего лишь хотел быть полезным.

Они всего лишь хотели быть доставлены, подумал он. В такие моменты казалось заманчивым провести девять тысяч лет на дне океана.

— Он хотел дождаться, пока вселенная не возникнет снова. Ты знал об этом?

— Да, ты рассказывала.

Нет запаха более скорбного, чем запах мокрой жженой бумаги, подумал Мокриц. Он означает: Конец.

— Витинари не станет здесь ничего восстанавливать, кстати, — продолжала госпожа Ласска. — Позолот найдет людей, которые поднимут шум, если он попытается. Растраты городской казны. У него много друзей. Людей, которые задолжали ему деньги и услуги. Позолот хорошо заводит такие знакомства.

— Из-за него все и сгорело, — сказал Мокриц. — Он не ожидал увидеть меня в ресторане. Он думал, я буду здесь.

— Ты никогда этого не докажешь.

Скорее всего, нет, согласился Мокриц, и в голове у него стало пусто, дымно и горько. Стража объявилась со скоростью, по опыту Мокрица, нетипичной для городских стражей правопорядка. С ними был вервольф. Многие приняли бы его за красивую собаку, но когда ты провел детство в Убервальде, где твой дед разводил собак, учишься подмечать такие вещи. На вервольфе был ошейник. Он начал принюхиваться к теплым ещё уголькам и обнаружил что-то постороннее в запахе дымящегося пепла.

Стража порылась там, и последовал неловкий допрос. Мокриц справился, как мог. Главное в таких случаях — никогда не говорить правду. Ищейки все равно не верят тому, что им говорят, так зачем нагружать их лишней работой.

— Скелет с крыльями? — спросил Мокриц с удивлением, которое должно было казаться искренним.

— Да, господин. Размером с человека, но… с серьезными увечьями. Я бы сказал, обезображенный. Известно ли тебе что-нибудь об этом?

Стражник был капитаном. Мокриц никак не мог его раскусить. Его лицо выдавало только то, что капитан хотел выдать. Было ощущение, что ему уже известны все ответы, а вопросы он задает просто для проформы.

— Может, это был голубь-переросток? От них здесь отбоя не было, — сказал Мокриц.

— Не думаю, господин. Мы считаем, это был банши, — спокойно отвечал капитан. — Они — большая редкость.

— Я думал, они просто кричат с крыш тем, кто скоро умрет, — сказал Мокриц.

— Цивилизованные банши так и поступают. Дикари обходятся без посредников. Твой сотрудник сказал, что он кого-то ударил.

— Да, Стэнли упоминал, что здесь что-то летало, — ответил Мокриц. — Но я думал, это просто…

— …голубь-переросток. Понимаю. И ты понятия не имеешь, что стало причиной пожара? Мне известно, что лампы у вас противопожарные.

— Боюсь, спонтанное самовозгорание в толще писем, — сказал Мокриц, который успел продумать этот ответ.

— Никто не вел себя необычно?

— Это Почтамт, капитан, тут не разберешь, поверь мне на слово.

— Никому не угрожали? Может, вы перешли кому-то дорогу?

— Нет.

Капитан вздохнул и убрал блокнот.

— И все же я поставлю двух человек на ночь охранять здание, — сказал он. — Ты молодец, что спас кота. Тебя такими овациями встретили. Вот только…

— Да, капитан?

— Зачем банши — или, допустим, гигантскому голубю — нападать на господина Гроша?

А Мокриц подумал: фуражка…

— Понятия не имею, — сказал он.

— Да, господин. Не сомневаюсь, — сказал капитан. — Не сомневаюсь, что так и есть. Капитан Железобетонссон к твоим услугам, хотя все зовут меня Капитан Моркоу. Если что-нибудь вспомнишь, непременно свяжись со мной, господин. Защищать вас — наша работа.

«И что бы ты сделал против банши? — подумал Мокриц. — Ты думаешь на Позолота. Похвально. Но люди вроде него не боятся закона. Они никогда не нарушают его — вместо них это делают другие. И вам никогда не найти никаких улик».

Когда капитан уже собрался уходить, Мокрицу показалось, что вервольф ему подмигнул.

Теперь шёл дождь и с шипением падал на горячие камни. Мокриц смотрел на огни. Многие костры там, где големы сбрасывали горящий мусор, до сих пор не погасли. Как и следовало ожидать от Анк-Морпорка, ночные обитатели вышли из темноты на их свет и обступили костры в поисках тепла.

Чтобы восстановить Почтамт, уйдет целое состояние. Ну и что? Кто, как не он, знал, где раздобыть приличную сумму? Ему эти деньги никогда особенно не были нужны. Это был просто способ вести счет. Но это будет конец, ведь деньги принадлежали Альберту Стеклярсу и его компании, а не простому почтмейстеру.

Мокриц снял золотую фуражку и посмотрел на неё. Аватар, так сказал Пельц. Человеческое воплощение бога. Но он не был богом, он был просто жуликом в золотом костюме, и афера подошла к концу. Где же теперь его ангел? Где же боги, когда они так нужны?

Боги могли бы помочь.

Фуражка сверкнула в свете костра, и в голове Мокрица зажглись искры. Он не смел дышать, пока мысль окончательно не оформилась, чтобы не спугнуть её, но это была такая простая идея. Честному человеку такое никогда не пришло бы в голову…

— Нам нужна… — произнес он.

— Что? — спросила госпожа Ласска.

— Музыка! — объявил Мокриц. Он вскочил и поднес ладони к губам. — Эй, народ! Кто-нибудь тут играет на банджо? Или на скрипке? Даю одну долларовую марку — коллекционную! — любому, кто сможет изобразить вальс. Слышали? Раз-два-три, раз-два-три?

— Ты окончательно рехнулся? — спросила госпожа Ласска. — Ты точно…

Она осеклась, когда человек в лохмотьях похлопал Мокрица по плечу.

— Я играю на банджо, — сказал он. — А мой приятель Хэмфри так дудит в губную гармошку, что умереть. С тебя один доллар, господин. Монетой, если не жалко, а то ни я писать не умею, ни мои друзья — читать.

— Прелестная госпожа Ласска, — сказал Мокриц, улыбаясь ей во весь рот. — Как ещё тебя можно называть? Может, детское прозвище, какое-нибудь очаровательное уменьшительно-ласкательное, против которого ты не стала бы возражать?

— Ты пьян? — возмутилась она.

— Увы, нет, — сказал Мокриц. — А хотелось бы. Ну так что, госпожа Ласска? Я даже спас свой лучший костюм!

Она была явно озадачена, но ответ успел выскочить до того, как цинизм забаррикадировал ему выход.

— Мой брат называл меня… кхм…

— Да?

— Убийцей, — сказала госпожа Ласска. — В хорошем смысле слова. А ты даже и думать не смей называть меня так.

— Как насчет Шпильки?

— Шпильки? Ну, Шпильку я как-нибудь переживу, — сказала госпожа Ласска. — Значит, и ты тоже. Но сейчас не время танцевать…

— Как раз наоборот, Шпилька, — сказал Мокриц, лучась в свете костров. — Самое время. Мы будем танцевать, а потом убираться и готовиться к открытию. Разберемся с почтой, отстроим заново здание, и все станет так, как прежде. Вот увидишь.

— Знаешь, может, правду говорят, что работа на Почтамте сводит людей с ума, — сказала госпожа Ласска. — Откуда же ты возьмешь деньги на новое здание?

— Божьей милостью, — сказал Мокриц. — Верь мне.

Она уставилась на него.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно, — сказал Мокриц.

— Будешь молиться о деньгах?

— Не совсем, Шпилька. Они слушают молитвы по тысяче штук в день. У меня другие планы. Мы вернем Почтамт на место, госпожа Ласска. Мне не нужно мыслить как стражник, как почтальон или как клерк. Мне просто нужно все делать по-своему. А к концу недели я разорю Хвата Позолота.

Её рот превратился в идеальную букву «О».

— И как же ты это сделаешь? — выдавила она.

— Понятия не имею, но нет ничего невозможного, если я смогу потанцевать с тобой и сохранить все пальцы на ногах. Потанцуем, госпожа Ласска?

Она была изумлена, удивлена и смущена, а Мокрицу фон Липвигу нравилось это в людях. Без всякой на то причины он почувствовал себя предельно счастливым. Он не знал, почему и что делать дальше, но знал, что это будет здорово.

Он ощущал в себе этот забытый электрический разряд, который зарождался глубоко внутри, когда он стоял напротив банкира, разглядывающего бумажку тончайшей работы. Вселенная задерживала дыхание, а потом банкир улыбался и говорил: «Отлично, господин Вымышленное Имя, я распоряжусь, чтобы деньги принесли немедленно». Это был азарт — не погони, но стояния неподвижно, азарт сохранения спокойствия и самообладания и неподдельности, чтобы на один короткий миг, но обмануть весь мир и крутануть его на пальце. Все было ради этих моментов, когда Мокриц чувствовал себя по-настоящему живым, и мысли струились как ртуть, и даже воздух искрился вокруг него. Позже за это чувство придется расплачиваться. Но пока — пока он летел.

Он снова был в игре. Но сейчас, в свете горящих вчерашних дней, он вальсировал с госпожой Ласской под слаженную игру разлаженных инструментов.

Потом она ушла домой, озадаченная, но со странной улыбкой на лице, а Мокриц поднялся к себе в кабинет, в котором целиком недоставало одной стены, и понял о религии кое-что такое, чего никогда раньше не понимал.

В четыре утра юный жрец Крокодильего бога Оффлера плохо соображал, что происходит, но человек в фуражке с крыльями и в золотом костюме, похоже, держал ситуацию под контролем, и жрец решил не возражать. Особым умом он не отличался, потому и работал в эту смену.

— Ты хочешь доставить это письмо Оффлеру? — переспросил он, зевая. Мокриц всучил ему конверт.

— Оно адресовано ему, — сказал Мокриц. — И снабжено маркой, как положено. Аккуратно оформленное письмо всегда обратит на себя внимание. Я также принес фунт сосисок в соответствии с обычаем. Крокодилы любят сосиски.

— Видишь ли, строго говоря, боги слушают молитвы, — сказал жрец с сомнением. В храме было пусто, если не считать маленького старичка в грубом халате, мечтательно подметающего пол.

— Насколько мне известно, — сказал Мокриц, — сосисочные дары достигают Оффлера, будучи поджаренными, верно? И сосисочный дух возносится к Оффлеру посредством запаха? А потом вы съедаете сосиски?

— Хм, нет. Не совсем. Вовсе нет, — ответил юный жрец, который знал правильный ответ. — Непосвященному может так казаться со стороны, но, как ты и сказал, истинная сосисочность попадает напрямую к Оффлеру. Он, естественно, съедает дух сосисок. Мы же съедаем лишь их земную оболочку, которая, уж можешь мне поверить, обратится в пыль и прах в наших ртах.

— Тогда понятно, почему запах у сосисок всегда лучше, чем вкус, — сказал Мокриц. — Не раз это замечал.

Жрец был впечатлен.

— Ты богослов, господин? — спросил он.

— Я… работаю в смежной сфере, — ответил Мокриц. — Но веду я вот к чему. Если ты прочтешь это письмо, это будет равносильно тому, что сам Оффлер читает его, верно? Твоими глазницами дух письма вознесётся к Оффлеру. А потом я отдам тебе сосиски.

Юный жрец в отчаянии огляделся. Час был слишком ранний. Когда твой бог, образно выражаясь, бездельничает, пока песочек у воды не прогреется, старшие жрецы тоже отсыпаются.

— Наверное, — сказал он нехотя. — Но лучше тебе дождаться дьякона Джонса…

— У меня времени в обрез, — сказал Мокриц. Повисла пауза. — Я принес медовую горчицу, — добавил он. — Идеально сочетается с сосисками.

Жрец внезапно оживился.

— Какой сорт?

— «Премиум Класс» госпожи Эдит Тараторкс, — Мокриц показал ему банку.

Глаза юноши загорелись. Он был низкого ранга и сосисок получал примерно столько же, сколько и Оффлер.

— Боже, это же дорого! — выдохнул он.

— Потому что тут есть нотки дикого чеснока, — сказал Мокриц. — Но, видимо, лучше мне дождаться…

Жрец выхватил у него банку и письмо.

— Нет, нет, я же вижу, что ты торопишься, — сказал он. — Сию же минуту все сделаю. Там, наверное, просьба о помощи?

— Да, я бы хотел, чтобы свет очей Оффлера и блеск зубов его просияли на моего сотрудника Толливера Гроша, который лежит в больнице леди Сибиллы, — сказал Мокриц.

— О да, — сказал служитель с облегчением. — Мы часто этим занимаемся…

— Также я бы хотел попросить сто пятьдесят тысяч долларов, — продолжил Мокриц. — Анк-морпоркские доллары, конечно, предпочтительнее, но и другие относительно твердые валюты тоже приемлемы.

Пружинистым шагом Мокриц возвращался на развалины Почтамта. Он отправил письма всем главным божествам: Оффлеру, Ому и Слепому Ио — и ещё Анунайе, мелкой богине Вещей, Застрявших В Ящиках.[313] У неё не было своего храма, и её дела вела внештатная жрица с Цепной улицы, но что-то подсказывало Мокрицу, что к концу дня Анунайе были уготованы великие дела. Он выбрал её потому, что ему понравилось имя.

Примерно через час будет пора. Боги же работают оперативно, верно?

В сером утреннем свете Почтамт выглядел ничуть не лучше. Примерно половина здания осталась стоять. Крытый брезентом участок был небольшим и мокрым. Люди слонялись, не понимая, что теперь делать.

Сейчас он им расскажет.

Первым на глаза ему попался Джордж Агги, который бросился к нему, торопливо прихрамывая.

— Ужас-то какой, сэр, я примчался, как только… — начал он.

— Рад тебя видеть, Джордж. Как нога?

— Что? А, да все ничего, сэр. Светится в темноте, зато такая экономия на свечках. Что нам…

— Будешь моим заместителем, пока господин Грош в больнице, — сказал Мокриц. — Сколько почтальонов мы сможем собрать?

— Человек двенадцать, сэр, но что мы будем…

— Будем разносить почту, господин Агги! Вот что мы будем делать. Передай всем, что сегодняшнее специальное предложение — это гарантированная доставка в Псевдополис за десять пенсов! Остальные пусть помогают разбирать завалы. Вот и крыши немного осталось. Открываемся, как обычно. Даже лучше, чем обычно.

— Но… — слова подвели господина Агги, и он махнул рукой в сторону развалин. — Все это?

— Ни дождь, ни пламя, господин Агги! — отчеканил Мокриц.

— Этого в девизе не сказано, — сказал Агги.

— Завтра будет. А, Джим…

Возница устремился к Мокрицу, хлопая при ходьбе своим необъятным дорожным плащом.

— Это все чертов Позолот! — прорычал он. — Поджигать он удумал! Что мы можем для тебя сделать, господин фон Липвиг?

— Все ещё готов везти почту в Псевдополис? — спросил Мокриц.

— Да, — сказал Джим. — Гарри с парнями вывели всех лошадей, как только учуяли гарь, так что всего одну карету потеряли. Мы поможем, не сомневайся, но Магистраль-то работает бесперебойно. Потратишь время впустую.

— Джим, с тебя — колеса, с меня — груз, — сказал Мокриц. — К десяти будет вам мешок.

— Ты как-то слишком уверен, господин фон Липвиг, — склонил голову набок Джим.

— Ангел явился ко мне во сне и говорил со мной, — сказал Мокриц.

Джим ухмыльнулся.

— Ангел, говоришь? Ну, тогда все понятно. Своевременная помощь в трудные времена, как мне тут рассказывали.

— И я того же мнения, — сказал Мокриц и поднялся в промозглую, закопченную дымом трехстенную нору, которой стал его кабинет. Он стряхнул со стула пепел, залез в карман и разложил на столе письмо от Дымящихся Гну.

Кто может знать наверняка, когда сломается та или иная башня? Только сотрудники компании, так? Или — скорее всего — бывшие сотрудники. Гм. Так это обычно и бывает.

Взять к примеру тот банк в Сто Лате. Ему бы никогда не удалось подделать их векселя, если бы жадный до денег сотрудник не продал ему старый банковский гроссбух со всеми нужными подписями. Хороший был день.

«Гранд Магистраль» не просто наживает себе врагов, а производит их массово. А теперь эти Дымящиеся Гну хотят помочь ему. Семафорные пираты. Подумать только, сколько секретов им известно…

Он прислушивался к бою часов: было уже без четверти девять. Что они придумали? Взорвать башню? Но там работают люди. Не будут же они…

— О, господин фон Липвиг!

Нечасто женщина прибегает к тебе в слезах и вешается на шею. С Мокрицем такого не было никогда. Теперь, когда это произошло, казалось обидным, что женщиной была госпожа Макалариат.

Она покачнулась и вцепилась в ошарашенного Мокрица, рыдая горькими слезами.

— О, господин фон Липвиг! — выла она. — О, господин фон Липвиг!

Мокриц просел под её весом. Она с такой силой тянула его за воротничок, что Мокриц боялся не удержаться на ногах, а мысль оказаться застуканным на полу с госпожой Макалариат была… мыслью, которая не могла прийти в голову. Голова скорее взорвется, чем позволит себе такое.

В её седых волосах была розовая заколка. На ней были нарисованы маленькие фиалки. Вид этой заколки в нескольких дюймах от лица Мокрица не на шутку беспокоил его.

— Ну, ну, госпожа Макалариат, успокойтесь, — пробормотал он, пытаясь сохранять равновесие за двоих.

— О, господин фон Липвиг!

— Да, госпожа Макалариат, — произнес он в отчаянии. — Что я могу…

— Господин Агги сказал, что Почтамт больше никогда не восстановят! Он сказал, лорд Витинари не даст денег! О, господин фон Липвиг! Я всю жизнь мечтала работать за прилавком Почтамта! Моя бабушка всему меня обучила, нас даже кормили лимонами, чтобы натренировать выражение лица! Я и дочку свою всему научила, у неё такой голос, что краска со стен слезает! О, господин фон Липвиг!

Мокриц лихорадочно искал, по чему бы её похлопать, что бы не было промокшим от слез или вне рамок приличий. Он нашел плечо. Ему очень сильно не хватало Гроша. Грош знал, как справляться с такими вещами.

— Все будет хорошо, госпожа Макалариат, — успокоил он.

— А господин Грош, бедняжка! — прорыдала женщина.

— С ним все будет в порядке, госпожа Макалариат. Ты же знаешь, что говорят о больнице леди Сибиллы? Некоторые не умирают.

Как я надеюсь, что Грош в их числе, добавил он мысленно. Я без него пропаду.

— Все это так чудовищно, господин фон Липвиг! — сказала госпожа Макалариат, твердо вознамерившись осушить чашу отчаяния до последней капли. — Мы все окажемся на улице!

Мокриц взял её за плечи и мягко оттолкнул от себя, пытаясь изгнать из воображения госпожу Макалариат, оказавшуюся на улице.

— А теперь послушай меня, госпожа Ма… как тебя по имени?

— Йодина, — всхлипнула госпожа Макалариат в платочек. — Отцу нравилось, как это звучит.

— Значит, так… Йодина, я твердо верю, что уже к вечеру у меня будут деньги на строительство, — сказал Мокриц. Вот она высморкалась и — да-да-да, фу-у — она кладет платок обратно в рукав кофты, боги мои…

— Да, господин Агги мне сказал, и люди говорят, сэр. Говорят, вы пишете письма богам и просите у них денег! Ох, господин фон Липвиг, не мне вам говорить, что боги не посылают людям денег!

— Вера моя крепка, госпожа Макалариат, — сказал Мокриц, выпрямляясь в полный рост.

— Моя семья поклоняется Анунайе на протяжении пяти поколений, сэр, — сказала госпожа Макалариат. — Мы ежедневно гремим ящиками и ни разу не получили ни одного железного, как говорится, доказательства — не считая моей бабули, которая нашла взбивалку там, куда якобы её не клала, но мы считаем, что это чистая случайность…

— Господин фон Липвиг! Господин фон Липвиг! — закричал кто-то. — Говорят, клик-башни… ох, извиняюсь…

Последние слова прозвучали патокой.

Мокриц вздохнул и повернулся к ухмыляющемуся гостю, вставшему в обугленном дверном проеме.

— Да, господин Агги?

— Говорят, клик-башни снова не работают, сэр! На линии в Псевдополис! — сказал Агги.

— Какое несчастье, — сказал Мокриц. — Госпожа Макалариат, господин Агги, пойдемте, пора разносить почту!

В разрушенном зале собралась толпа. Как успел заметить Мокриц, горожане с энтузиазмом принимали все новое. Почта, конечно, была старой — такой старой, что волшебным образом она стала опять новой.

Мокриц спустился по лестнице под бурные приветствия толпы. Зрелище, всегда подавай им зрелище. И Анк-Морпорк будет аплодировать.

Мокриц потребовал стул, встал на него и сложил ладони лодочкой.

— Дамы и господа! Специальное предложение! Почтовые отправления в Псевдополис со скидкой! Всего три пенса! Три пенса! Карета выезжает в десять. А если чьи-то клики застряли у наших многострадальных коллег на «Гранд Магистрали» и вы хотите получить их обратно, доставим бесплатно!

Это вызвало ещё большее оживление, и часть людей отделилась от толпы и убежала.

— Почтамт, дамы и господа! — проорал Мокриц. — Мы доставляем!

Последовало бурное одобрение.

— Хотите узнать кое-что интересное, господин фон Липвиг? — подбежал к нему Стэнли.

— Что же именно, Стэнли? — спросил Мокриц, слезая со стула.

— Сегодня утром мы продали много новых долларовых марок! И вы представляете? Люди отправляют письма сами себе!

— Что? — спросил Мокриц заинтригованно.

— Это чтобы марка прошла через почту. Тогда они становятся настоящими! Как бы доказательство того, что они были использованы. И люди коллекционируют их, сэр! Дальше — лучше, сэр!

— Что может быть ещё лучше, Стэнли? — спросил Мокриц. Он опустил взгляд. Да, на юноше была новая рубашка с изображением однопенсовой марки и знакомыми словами: «СПРОСИ МЕНЯ О МАРКАХ».

— Сто Лат хочет, чтобы Цимер и Шпулькс сделали им собственный комплект! И другие города тоже интересуются!

Мокриц сделал мысленную пометку: Будем почаще обновлять марки. И предлагать эскизы каждому городу и каждой стране, кого только вспомним. Все захотят иметь свои собственные марки, чтобы не «лизать зад Витинари», и мы окажем им эту честь, если они займутся доставкой нашей почты, а господин Шпулькс самым недвусмысленным способом выразит нам свою благодарность, уж я об этом позабочусь.

— Жаль, что так вышло с твоими булавками.

— Булавки? — сказал юноша. — Ах, булавки. Булавки — это просто острые металлические палочки, сэр. Булавки в прошлом.

Вот мы и продвинулись вперед, подумал Мокриц. Всегда нужно двигаться вперед. Никогда не знаешь, что следует по пятам.

Все, что нам нужно сейчас, — это благосклонность богов.

Гм. Думается мне, на свежем воздухе они будут более благосклонны.

Мокриц вышел на улицу. Граница между Почтамтом и улицей была теперь не так очевидна, но людей снаружи все равно было больше. Была даже пара стражников. Вот и хорошо. Они уже косились на него с подозрением.

Ну что ж, пора. Это будет чудо. Это и вправду будет самое настоящее чудо!

Мокриц уставился в небеса и прислушался к гласу богов.

Глава 11

^{В которой лорд Витинари дает совет — Провалы в памяти господина фон Липвига — Злые гении криминала и трудности при покупке недвижимости — Страх купания господина Гроша и дискуссия о взрывоопасном белье — Господин Пони и его листочки — Совет обсуждает, Позолот решает — Мокриц фон Липвиг предпринимает невозможное.}

НОВАЯ МИССИЯ

Часы пробили семь.

— А, господин фон Липвиг, — лорд Витинари посмотрел в его сторону. — Спасибо, что заглянул. Трудный был день, не правда ли? Стукпостук, помоги господину фон Липвигу сесть. Пророчества — ужасно изнурительная вещь.

Мокриц отмахнулся от секретаря и опустил свое изнывающее тело на сиденье.

— Я не то чтобы решил заглянуть, — сказал он, — просто огромный тролль из Стражи ввалился и схватил меня.

— Уверен, он просто помогал тебе удержаться на ногах, — сказал лорд Витинари, наблюдая за сражением каменных троллей и каменных гномов. — Ты же по доброй воле проследовал за ним, не так ли?

— Я очень привязан к своей руке, — сказал Мокриц. — Я подумал, что лучше пойти за ней следом. Чем могу служить, милорд?

Витинари встал, подошел к столу и сел напротив Мокрица, глядя на него почти с удовольствием.

— Командор Ваймс составил лаконичный рапорт о событиях сегодняшнего дня, — он отложил фигурку тролля, которую вертел в руках, и перевернул несколько страниц. — Начиная с утреннего бунта в компании «Гранд Магистраль», подстрекателем которого, по его словам, выступил ты…

— Я лишь вызвался доставить клики, застрявшие на линии из-за их злополучной поломки, — возразил Мокриц. — Я не рассчитывал, что эти идиоты откажутся возвращать сообщения своим клиентам! Клики все равно были уже оплачены. Я просто протянул руку помощи в трудный момент. И я совершенно точно никого не подстрекал бить секретаря стулом по голове!

— Ну разумеется, разумеется, — согласился Витинари. — Не сомневаюсь, ты действовал из самых благих побуждений и без всякой задней мысли. Но мне не терпится услышать про золото, господин фон Липвиг. Сто пятьдесят тысяч долларов, если не ошибаюсь.

— Я и сам плохо помню, — сказал Мокриц. — Все так смутно.

— Верю, охотно верю. С твоего позволения, напомню тебе некоторые детали, — предложил Витинари. — Утром, около полудня, ты, господин фон Липвиг, разговаривал с прохожими возле прискорбно пострадавшего Почтамта, как вдруг, — в этом месте патриций взглянул в свои записи, — ты поднял голову, прикрыл ладонью глаза, упал на колени и вскричал: «Да, да, благодарю тебя, я недостойный, славься, и да будут птицы чистить зубы твои, аллилуйя, и да грохочут твои ящики», — и тому подобное, к общему беспокойству очевидцев. Потом ты поднялся, вытянул перед собой руки и прокричал: «Сто пятьдесят тысяч долларов, закопанные в поле! Благодарю, благодарю, пойду заберу их немедленно!» После чего ты отобрал лопату у одного из рабочих, расчищавших завал в здании, и целеустремленно направился к городским воротам.

— Неужели? — сказал Мокриц. — Как будто провал в памяти.

— Не сомневаюсь, — кивнул Витинари. — Ты, наверное, удивишься, но часть людей последовала за тобой, включая господина Помпу и двух сотрудников Городской Стражи.

— Силы небесные, в самом деле?

— Представь себе. И следовали так несколько часов. Ты неоднократно останавливался помолиться. Нам остается предположить, что ты спрашивал у высших сил дорогу, которая, наконец, привела твои стопы к одинокому деревцу среди капустных полей.

— Правда? Как в тумане, — сказал Мокриц.

— По словам Стражи, ты принялся неистово копать. И замечу, что многочисленные уважаемые свидетели присутствовали при том моменте, когда твоя лопата ударилась о сундук. Насколько я понимаю, в следующем номере «Правды» это будет проиллюстрировано.

Мокриц промолчал. Это был единственный способ убедиться.

— Хочешь что-нибудь добавить, господин фон Липвиг?

— Нет, милорд, не особенно.

— Гм. Около трех часов назад в этом кабинете передо мной стояли три старших жреца трех главных религий и одна сконфуженная внештатная жрица, которая ведет земные дела Анунайи в качестве её агента. Все они уверяют, что это их бог или богиня указали тебе на золото. Ты случайно не помнишь, кто именно это был?

— Я скорее чувствовал голос, а не слышал его, — осторожно сказал Мокриц.

— Понятно, — кивнул Витинари. — В этой связи все они настаивают, что их храмы должны получить десятую часть от найденной суммы, — добавил он. — Каждый.

— Шестьдесят тысяч? — Мокриц подпрыгнул на стуле. — Это возмутительно!

— Я восхищен твоей способностью к устному счету даже после такого потрясения. Приятно знать, что в этом ты сохраняешь полную ясность, — сказал Витинари. — Я бы рекомендовал пожертвовать пятьдесят тысяч на четверых. Ведь это был, в конце концов, публичный, недвусмысленный и неопровержимый подарок богов. Почему бы не оказать им должных почестей?

Последовала продолжительная пауза, а потом Мокриц воздел палец и вопреки всему выдавил радостную улыбку.

— Разумный совет, милорд. К тому же никогда не знаешь, когда понадобится прочесть молитву.

— Именно, — сказал лорд Витинари. — Это меньше, чем они просят, но больше, чем они рассчитывают, и я обратил их внимание на то, что оставшиеся деньги пойдут на гражданские нужды. Они ведь пойдут на гражданские нужды, да, господин фон Липвиг?

— О, да. Конечно!

— Оно и к лучшему, тем более что деньги сейчас находятся в камере у командора Ваймса.

Витинари посмотрел на штаны Мокрица.

— Вижу, твой дивный золотой костюм до сих пор в грязи, почтмейстер. Любопытно, что такая сумма денег была закопана в поле. Так ты до сих пор ничего не помнишь о том, как нашел это место?

Выражение лица Витинари действовало Мокрицу на нервы. Ты знаешь, подумал он. Я знаю, что ты знаешь. Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Но я знаю, что ты не знаешь наверняка, не знаешь точно.

— Ну… я помню ангела, — сказал он.

— Неужели? Какого именно?

— Такого, который является лишь однажды, если не ошибаюсь, — сказал Мокриц.

— А, это хорошо. Что ж, мне кажется, здесь все ясно, — сказал Витинари и откинулся на спинку кресла. — Нечасто простому смертному удается пережить божественное откровение, но жрецы убедили меня, что такое бывает, и кому же знать, как не им? Любому, кто посмеет намекнуть, что деньги были… нажиты не самым честным путем, придется поспорить с очень буйными жрецами, и не исключено, что впоследствии у них возникнут проблемы с кухонными ящиками. К тому же ты жертвуешь деньги городу, — он поднял руку, когда Мокриц открыл было рот, и продолжал: — А точнее, Почтамту, так что вопроса о личной выгоде стоять не может. Владельца денег нигде нет, хотя сейчас девятьсот тридцать восемь человек пытаются убедить меня, что деньги принадлежали им. Но таков уж Анк-Морпорк. Итак, господин фон Липвиг, тебе поручается восстановить Почтамт как можно скорее. Все будет оплачено, и так как деньги эти, в сущности, — дар божий, платить с них налог не придется. Похвально, господин фон Липвиг. Очень похвально. Не стану тебя задерживать.

Мокриц успел взяться за дверную ручку, когда голос у него за спиной произнес:

— Ещё один момент, господин фон Липвиг.

Он повернулся. Лорд Витинари вернулся к своей партии.

— Да, милорд?

— Мне пришло в голову, что сумма, которая была нам столь щедро ниспослана, по чистой случайности совпадает со стоимостью трофеев, приписываемых одному печально известному преступнику, а их, насколько мне известно, так и не нашли.

Мокриц уставился в пол под ногами. Почему этот человек правит только одним городом? — подумал он. Почему он не правит миром? Он со всеми так обращается? Чувствуешь себя марионеткой. Только он делает так, что ты сам дергаешь себя за ниточки.

С каменным выражением лица Мокриц повернулся.

— Неужели? И кто этот человек? — спросил он.

— Некий Альберт Стеклярс.

— Он мертв, милорд, — сказал Мокриц.

— Уверен?

— Абсолютно. Я присутствовал при его казни.

— Отличная память, господин фон Липвиг, — сказал Витинари, передвигая гнома по доске.

Черт, черт, черт! — кричал Мокриц, но исключительно для внутреннего пользования.

Он зарабатывал эти деньги в поте ли… то есть банкиры и торговцы зараба… в общем, кто-то где-то когда-то зарабатывал эти деньги в поте лица, а теперь треть их оказалась… украдена, иначе это никак не назвать.

И Мокриц испытывал некоторое неправедное негодование по этому поводу.

Естественно, он бы отдал большую часть Почтамту, ради этого все и затевалось, но за такие деньги можно и отличное здание отгрохать, и ещё останется предостаточно, и Мокриц рассчитывал сберечь немного для себя.

Но все равно он чувствовал себя прекрасно. Может, это и было то самое «удивительное теплое чувство», о котором все говорят. Да и что бы он делал с этими деньгами? У него никогда не нашлось бы времени все потратить. Ну в самом деле, что купить криминальному гению? В мире наблюдался дефицит прибрежных участков с водопадами настоящей лавы и водоемом с пираньями, и миру уж точно не нужен был очередной Темный Лорд — Хват Позолот и так неплохо справлялся. Позолоту не были нужны крепости и войско из десяти тысяч троллей. Ему хватало гроссбуха и мозгов. Это было эффективнее, дешевле, а вечером он всегда мог отправиться на банкет.

Отдать все золото стражнику было трудно, но выбора у Мокрица в общем-то не было. Но он все равно держал их за жабры. Никто не мог взять и заявить, что боги тут ни при чем. Да, прежде они такого не устраивали, но с богами никогда не знаешь, чего ожидать. И наверняка после вечернего выпуска «Правды» перед храмами выстроятся очереди.

Это ставило перед жрецами философскую проблему. Они официально были против людей, накапливающих земные богатства, но не могли не признать, что аншлаг в храме, посетители в священных рощах, руки на застрявших ящиках и пальцы в аквариуме с крокодильчиками никогда не помешают. Поэтому все они, подмигивая, отрицали, что подобное может повториться, и в то же время намекали, что кто их знает, пути божеств неисповедимы, в конце-то концов. А просители, выстраивающиеся в очередь с письмами-мольбами о большом мешке денег, были готовы допустить, что воздастся скорее всего тому, кто сначала сам даст, особенно после того, как огребали по голове блюдом для пожертвований.

Даже госпожа Экстрамелия Мюм, чей маленький универсальный храм над букмекерской конторой на Цепной улице вел земные дела нескольких десятков мелких богов, стала пользоваться успехом среди тех, кто решил дополнительно подстраховаться. Она повесила над входом плакат. Там было написано: «ЭТО МОГ БЫТЬ ТЫ».

Этого не могло произойти. Этого не должно было произойти. Но как знать… а вдруг все-таки произойдет.

Мокрицу была знакома эта надежда. Он зарабатывал ею на жизнь. Ты знал, что наперсточник обыграет тебя, знал, что в бедственном положении люди не продают бриллианты за гроши, знал, что жизнь вообще чаще поворачивается к тебе не той стороной, знал, что боги не выбирают из толпы обычного недостойного обормота и не вручают ему состояние.

Но в этот раз ты ведь мог ошибиться, да? Это ведь могло случиться?

Это и было величайшее из всех сокровищ, имя которому Надежда. Хороший способ очень быстро стать беднее, чем раньше, и остаться бедным. Это мог быть ты. Но не будешь.

Сейчас Мокриц фон Липвиг шагал по улице Аттической пчелы, направляясь к Бесплатной больнице леди Сибиллы. Люди смотрели ему вслед. Оно и понятно: его имя уже несколько дней не сходило с первой полосы. Оставалось надеяться, что фуражка с крыльями и золотой костюм были лучшей маскировкой и люди замечали золото, а не лицо.

Больница, как это обычно и бывает, ещё достраивалась, но у входа все равно тянулась очередь. Мокриц решил очередь игнорировать и направился сразу внутрь. За дверями стояли люди, чьей основной работой было говорить «Эй, ты!», когда посторонние проходили без очереди, но Мокрица окружала атмосфера, гласившая: «Я слишком важен, чтобы меня останавливать», — и у них так и не получилось выдавить из себя нужные слова.

И конечно, как и в любом учреждении, стоило пройти мимо привратных демонов, и люди сразу считали, что у тебя есть право здесь находиться, и подсказывали дорогу.

Господин Грош был в палате один, табличка на двери гласила «НЕ ВХОДИТЬ», но Мокрица редко волновали такие мелочи.

Старик с мрачным видом сидел в кровати, но едва завидев Мокрица, сразу просиял.

— Господин фон Липвиг! Как я рад! Узнайте, пожалуйста, куда они дели мои штаны? Я сказал им, что здоров, как бык, сэр, а они взяли и спрятали мои штаны! Заберите меня отсюда, сэр, пока меня опять не унесли принимать ванну. Ванну, сэр!

— Тебя носят? — спросил Мокриц. — Толливер, ты что, не можешь ходить?

— Ещё как могу, но я от них отбиваюсь, сэр, отбиваюсь. Ванну, сэр? Чтоб женщина смотрела там на мои карамельки? Срамота! Всем известно, что мыло убивает природный блеск, сэр! Ох, сэр! Они меня в плену держат! Они мне штаноктомию сделали!

— Прошу тебя, успокойся, господин Грош, — поспешно сказал Мокриц. Старик пошел красными пятнами. — Стало быть, с тобой все в порядке?

— Пустяки, царапина, вот, глядите… — Грош расстегнул пуговицы ночной рубашки. — Видите? — провозгласил он.

Мокриц чуть не свалился в обморок. Банши как будто в крестики-нолики сыграл на его груди. А кто-то аккуратно все это заштопал.

— Хорошо сработали, надо отдать им должное, — нехотя сказал Грош. — Но мне пора вставать и за работу, сэр, за работу!

— Ты точно здоров? — спросил Мокриц, разглядывая беспорядочные рубцы.

— Совершенно здоров, сэр. Я говорил им, уж если банши не смог до меня добраться через мой нагрудник, то их мелкие невидимые кусачие черти подавно не смогут. Как там дела, пока Агги всем командует, а? Готов поспорить, все плохо! Готов поспорить, я вам позарез нужен, а?

— Это да, — сказал Мокриц. — Тебе дают лекарства?

— Ха, и они называют это лекарством! Сколько чепухи они мне на уши навешали о том, какое это чудо-юдо, но если хочешь знать, у него ни вкуса, ни запаха. Они говорят, что мне это поможет, а я им отвечаю: мне работа поможет, а не киснуть в мыле, пока юные девицы пялятся на мою погремушку. И они побрили меня. Сказали, что это негигиенично, сэр! Ни стыда, ни совести у людей. Подумаешь, шевелится иногда, но это же естественно. У меня эти волосы уже очень давно. Я привык к их причудам.

— Чи-то здесь происходит? — произнес голос, исполненный командирского возмущения.

Мокриц обернулся.

Если одним из правил, которым нужно учить молодое поколение, должно быть «Не связывайся с сумасшедшими девицами, которые дымят, как печные трубы», то другое должно гласить «Беги куда подальше от женщин, которые произносят «ч» в слове «что».

Эта женщина как будто вмещала в себе двух. Емкость определенно это позволяла, и поскольку одета она была вся в белое, то необычайно напоминала собой айсберг. Только холоднее. И с парусами. И в хрустко накрахмаленной шапочке.

Две женщины поменьше стояли прямо за ней, рискуя быть раздавленными, если она сдаст назад.

— Я пришел проведать господина Гроша, — проблеял Мокриц, а Грош что-то пролепетал и натянул на голову одеяло.

— Недопустимо! Я здесь заведующая, молодой человек, и вынуждена настаивать, чтобы ты немедленно покинул палату! Господин Грош очень слаб.

— Выглядит здоровым, — заметил Мокриц.

Он не мог не восхититься взглядом, которым наградила его заведующая. Она рассматривала Мокрица, как нечто прилипшее к подошве её башмака. Он невозмутимо посмотрел на неё в ответ.

— Молодой человек, он в критическом состоянии! — рявкнула она. — Я отказываюсь его освобождать!

— Мадам, болезнь — это не преступление! — заявил Мокриц. — Людей выписывают из больницы, а не освобождают!

Заведующая вытянулась и победоносно улыбнулась Мокрицу.

— Этого-то, молодой человек, мы и боимся!

Мокриц не сомневался, что доктора держат у себя в кабинетах скелеты специально для запугивания пациентов. Ну-ну, мы знаем, что у вас внутри… Он даже их одобрял. Он чувствовал в них единомышленников. Места, подобные больнице леди Сибиллы, встречались пока нечасто, но Мокриц думал, что и он мог с успехом носить белый халат, разглядывать пузырьки с микстурами и называть длинными заумными словами недомогания вроде соплей.

Сидящий напротив него доктор Газон — его имя было написано на табличке на столе, потому что доктора люди занятые и всего не упомнят — оторвался от карты Толливера Гроша.

— Любопытный случай, господин фон Липвиг. Впервые в жизни пришлось проводить операцию, чтобы снять с пациента одежду, — сказал он. — Ты случайно не в курсе, из чего были его припарки? Он так и не признался.

— Кажется, несколько слоев фланели, гусиный жир и хлебный пудинг, — сказал Мокриц, разглядывая кабинет.

— Хлебный пудинг? Серьезно?

— Вроде да.

— Точно не живое? А то нам показалось, на ощупь как чья-то кожа, — сказал врач, листая страницы. — А, вот оно. Да, его штаны пришлось подвергнуть детонации после того, как взорвался один носок. Причины нам неизвестны.

— Он насыпает в них серу и уголь, чтобы сохранить свежесть ног, а штаны пропитывает в селитре — от комалярии, — сказал Мокриц. — Свято верит в народную медицину. Докторам он не доверяет.

— Да что ты говоришь? Значит, остались в нем ещё крупицы здравого смысла. А вот с медсестрами лучше не спорить. Я делаю так: бросаю шоколадку, и пока они отвлечены, убегаю в противоположном направлении. А господин Грош, стало быть, считает, что человек сам себе врач?

— Он сам готовит себе лекарства, — объяснил Мокриц. — Каждый день он начинает с четверти пинты джина, смешанного с азотистым спиртом, серным порошком, можжевельником и луковым соком. Говорит, это прочищает желудочный тракт.

— Боги милосердные, кто бы сомневался. Он хотя бы курит?

Мокриц задумался.

— Нет. Но пар от него иногда поднимается, — сказал он.

— А его познания в алхимии?

— Отсутствуют, насколько мне известно, — сказал Мокриц. — Впрочем, он делает любопытные конфетки от кашля. Стоит пососать их пару минут, и сера сама вытекает из ушей. А на коленях он рисует смесью йода и…

— Хватит! — сказал доктор. — Господин фон Липвиг, бывают ситуации, когда мы, скромные адепты классической медицины, вынуждены в изумлении стоять в сторонке. Чем дальше, тем лучше в случае господина Гроша, и желательно за деревом. Забери его отсюда, пожалуйста. Вопреки всем ожиданиям, он на удивление здоров. Я понимаю, почему он перенес атаку банши с такой легкостью. Не исключено, что господина Гроша вообще нельзя убить традиционными методами, хотя я не рекомендовал бы ему танцевать чечетку. И парик с собой захвати. Мы пытались спрятать его в шкаф, но он вылез. Счет присылать на Почтамт?

— Здесь же написано «бесплатная больница» на входе, — заметил Мокриц.

— В широком смысле, да, — сказал доктор Лон. — Но те, кому боги ниспослали столько даров — сто пятьдесят тысяч, я слышал, — вряд ли нуждаются в дополнительной благотворительности, а?

И все томится в камерах Стражи, подумал Мокриц. Он залез в карман сюртука и извлек мятый лист зеленых анк-морпоркских долларовых марок.

— Марками возьмешь? — спросил он.

Иконография Пис-Писа, которого на руках выносит с Почтамта Мокриц фон Липвиг, попала на первую полосу «Правды», потому что сюжет, посвященный животному, несомненно, волновал всех читателей.

Хват Позолот смотрел на иконографию с непроницаемым лицом. Он перечитал сопровождающую её статью, озаглавленную:

ЧЕЛОВЕК СПАСАЕТ КОТА «Восстановим и Расширим!» Обещание На Фоне Горящего Почтамта Подарок Богов на $150000 Волна Застрявших Ящиков прокатывается по Городу

— Издатель «Правды» наверняка сожалеет, что у него в газете есть только одна первая полоса, — заметил он сухо.

Люди, собравшиеся вокруг большого стола в кабинете Позолота, издали некий звук. Тот звук, который получается, когда никто на самом деле не смеется.

— Ты думаешь, он и впрямь склонил богов на свою сторону? — спросил Сдушкомс.

— С трудом себе это представляю, — сказал Позолот. — Он знал, где искать деньги.

— Думаешь? Если бы я знал, где лежит столько денег, я бы их выкопал.

— Не сомневаюсь, — тихо произнес Позолот, и Сдушкомсу сразу стало не по себе.

— Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов! — закричал Альфонс, раскачиваясь на жердочке.

— Нас выставляют дураками, Хват! — сказал Стоули. — Он знал вчера, что линия обвалится! С тем же успехом мог и божественное указание получить! Поток местных сообщений уже упал. И каждый раз, когда мы будем простаивать, он будет гонять почтовые кареты, хотя бы из чистого злорадства. Он на все готов пойти. Он превратил Почтамт в… цирк!

— Рано или поздно все цирки уезжают из города, — сказал Позолот.

— Но он смеется над нами, — не унимался Стоули. — Если Магистраль опять встанет, не удивлюсь, если он отправит карету до Орлеи!

— Туда ехать несколько недель, — заметил Позолот.

— Да, но так дешевле, и письма доедут. Вот что он скажет. И скажет это громко. Надо что-то делать, Хват.

— И что же ты предлагаешь?

— Например, потратиться один раз и привести в порядок все оборудование?

— Не выйдет, — сказал новый голос. — У вас нет людей.

Все повернули головы к человеку, сидящему на дальнем конце стола. Поверх его рабочего комбинезона был надет сюртук, а рядом на столе лежал видавший виды цилиндр. Его звали господин Пони, и он был главным инженером Магистрали. Он работал в компании с самого начала и оставался в ней потому, что в пятьдесят восемь лет, с больными суставами, больной женой и больной спиной дважды подумаешь, прежде чем решиться на широкий жест и захлопнуть за собой дверь. Впервые он увидел клик-башню три года назад, когда возникла первая компания, но он был способным, а инженерное дело есть инженерное дело.

В данный момент его ближайшими друзьями на всем белом свете были розовые кальки. Он сделал все, что мог, и не собирался за всех отдуваться, когда лавочка наконец накроется, и его розовые кальки должны были этому способствовать. Белую бумагу — председателю, желтую кальку — подшить, розовую — оставить себе. Теперь никто не скажет, что он их не предупреждал.

Двухдюймовая стопочка свежайших калек лежала у него в папке. Чувствуя себя древним богом, высунувшимся из облаков посреди апокалипсиса с громогласным: «Я же говорил вам! Я же предупреждал вас! Почему вы не послушались? Сейчас уже поздно!» — он произнес терпеливо и сдержанно:

— У меня шесть бригад техобслуживания. На той неделе их было восемь. Я письменно оповестил вас об этом — вот копии. У нас должно быть восемнадцать бригад. Половину рабочих приходится обучать прямо на ходу, а времени на обучение нет. Раньше в такой ситуации мы отправили бы куда надо ходячие башни, а сейчас у нас даже на это нет людей…

— Значит, это займет некоторое время, мы поняли, — сказал Сдушкомс. — Сколько времени тебе нужно, чтобы… нанять ещё людей и пустить эти твои ходячие башни и…

— Вы вынудили меня уволить очень многих мастеров, — сказал Пони.

— Мы их ни увольняли, мы их «отпустили», — возразил Позолот.

— Провели сокращение, — вставил Сдушкомс.

— И весьма успешно, — сказал Пони. Он достал из одного кармана огрызок карандаша и потрепанный блокнот из другого.

— Желаете быстро, дешево или качественно? — спросил он. — При нынешнем положении вещей могу обещать только одно из трех…

— Как скоро можно наладить всю Магистраль? — спросил Сдушкомс, а Позолот откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Шевеля губами, Пони пробежал взглядом цифры.

— Девять месяцев, — сказал он.

— Ну, если люди будут видеть, что мы стараемся все исправить, ещё девять месяцев перебоев… — начал Стоули.

— Девять месяцев полной остановки Магистрали, — сказал Пони.

— Не говори ерунды!

— Это никакая не ерунда, господин, — отрезал Пони. — Мне нужно набрать и обучить новых мастеров, потому что прежние не вернутся, сколько бы я им ни предложил. Если закрыть Магистраль, я смогу привлечь семафорщиков — они хотя бы ориентируются на своих башнях. Мы сделаем больше, если не придется таскать и настраивать ходячие башни. Начнем с чистого листа. Башни изначально не были на это рассчитаны. Ласска не ожидал такого потока. Магистраль нужно закрыть на девять месяцев, господа.

Ему хотелось, ах, как же ему хотелось сказать: «Мастера. Знаете ли вы, что это значит? Это гордые люди, они развернутся и уйдут, когда им прикажут делать их дело наспех и кое-как, и неважно, сколько ты им заплатишь. Поэтому сейчас я нанимаю в «мастера» людей, чьего «мастерства» хватит разве что пол в мастерской подметать. Но вам-то все равно, лишь бы без дела не сидел, вы думаете, будто человек, семь лет проходивший в подмастерьях, ничем не отличается от какого-то прыща, который не знает, с какой стороны у молотка рукоятка». Он не сказал всего этого вслух, потому что люди в возрасте, хоть им и осталось намного меньше времени, чем двадцатилетним, обращаются с ним гораздо осторожнее…

— И никак нельзя побыстрее? — спросил Стоули.

— Господин Стоули, девять месяцев и есть «побыстрее», — сказал Пони, сосредоточившись. — Если вы не хотите закрываться, я могу попробовать уложиться в полтора года, если найду много рабочих, а вы потратите много денег. Но перебои будут происходить ежедневно. Это будет убожество, а не работа.

— Этот фон Липвиг пройдет у нас по головам за девять месяцев! — сказал Сдушкомс.

— Сочувствую.

— И во сколько это обойдется? — спросил Позолот мечтательно, не открывая глаз.

— Хоть так, хоть этак, господин Позолот, по моим подсчетам, тысяч в двести, — сказал Пони.

— Какой бред! Мы за Магистраль меньше заплатили! — взорвался Сдушкомс.

— Да, но, видишь ли, техобслуживанием нужно заниматься постоянно, господин. Башни обветшали. Ураган в сектобре и все эти беспорядки в Убервальде… у меня нет рабочей силы. Если не проводить техобслуживание, маленькая неисправность быстро становится большой. Я посылал вам кучу отчетов, господа. А вы дважды урезали мне бюджет. Должен сказать, мои ребята творили чудеса с…

— Господин Пони, — тихо сказал Позолот. — Мне кажется, здесь имеет место конфликт разных культур. Будь любезен, подожди немного в моем кабинете. Игорь заварит тебе чаю. Премного благодарен.

Когда Пони ушел, Сдушкомс сказал:

— Знаете, что меня сейчас беспокоит?

— Не томи, — Позолот сложил руки на своем дорогом жилете.

— Отсутствие господина Кривса.

— Он приносит свои извинения. Неотложное дело, — сказал Позолот.

— Мы его крупнейшие клиенты! Что может быть важнее нас? А его здесь нет, потому что он предпочел быть где-то в другом месте! Чертов покойник чует беду, и его вечно нет, когда что-то идёт не так. Кривс всегда выходит сухим из воды!

— Вода, по крайней мере, пахнет приятнее формальдегида, — сказал Позолот. — Не паникуйте, господа.

— Кто-то уже запаниковал, — сказал Стоули. — Только не говорите мне, что этот пожар был случайностью! Что, правда? И что случилось с бедным толстяком Слыпнем?

— Спокойствие, друзья мои, спокойствие, — сказал Позолот. Они просто банкиры-акционеры, подумал он. Они не охотники — они стервятники. Они не видят перспективы.

Он подождал, пока все успокоились и посмотрели на него тем странным и довольно пугающим взглядом, характерным для богатых людей, которые боятся остаться бедными.

— Я ожидал чего-то подобного, — сказал он. — Витинари хочет нас разорить, вот и все.

— Хват, ты же понимаешь, какие у нас будут неприятности, если Магистраль перестанет работать, — сказал Мускат. — У некоторых из нас есть… невыплаченные долги. Если Магистраль окончательно рухнет, люди станут… задавать вопросы.

О, эти паузы, подумал Позолот. Хищение ведь такое сложное слово.

— Многим из нас пришлось немало потрудиться, чтобы найти деньги, — сказал Стоули.

Да, делать невинное лицо перед клиентами непросто, подумал Позолот. Вслух он сказал:

— Думаю, нам придется заплатить, господа. Думаю, да.

— Двести тысяч? — сказал Сдушкомс. — И где же мы возьмем такие деньги?

— Раньше доставали, — прошелестел Позолот.

— На что это ты намекаешь, скажи, пожалуйста? — сказал Сдушкомс, чуть-чуть переборщив с возмущением в голосе.

— Бедняга Криспин заходил ко мне накануне своей смерти, — сказал Позолот, невозмутимый, как ледяная глыба. — Нес какую-то несусветную чушь. Не стоит даже повторять. Ему казалось, что за ним следили. Однако он настоял, чтобы я забрал у него небольшой гроссбух. Он, разумеется, надежно заперт.

В комнате воцарилось молчание, и тишина разрасталась и накалялась от такого количества отчаявшихся, лихорадочно соображающих людей. Они-то считали себя честными, в том смысле, что делали только то, что и все вокруг, и не оставляли за собой крови, но в этот момент они почувствовали себя рыбаками, под которым только что треснула льдина, вынесшая их в открытое море.

— Я уверен, что и меньшей суммы будет достаточно, — сказал Позолот. — Пони не дурак, чтобы не округлить.

— Об этом ты нас не предупреждал, Позолот, — сказал Стоули с обидой.

Позолот помахал руками.

— Чтобы оставаться в выигрыше, нужно думать наперед, — сказал он. — Почтамт? Ловкость рук и немного мошенничества. О, у фон Липвига в голове полно идей, но больше у него нет ничего. Он поднял волну, но у него не хватит выдержки на долгий заплыв. В конечном итоге он ещё и окажет нам услугу. Пусть мы немного возгордились, расслабились, но мы усвоим этот урок! Конкуренция сподвигла нас вложить несколько сотен тысяч…

— Несколько сотен? — воскликнул Сдушкомс.

Позолот жестом призвал к тишине и продолжил:

— …несколько сотен тысяч долларов в трудоемкий, необходимый и многообещающий капитальный ремонт всей нашей системы, и мы продолжаем поддерживать и укреплять наше взаимодействие с обществом, которому имеем честь служить. Мы отдаем полный отчет в том, что наши поспешные попытки усовершенствовать недостатки перешедшей к нам в руки инфраструктуры не были полностью удовлетворительны, и мы надеемся и верим, что наши верные и уважаемые клиенты проявят понимание в грядущие месяцы, пока мы в синергетическом взаимодействии будем осуществлять контроль за изменениями в стремлении к самосовершенствованию. Такова наша миссия.

Повисло немое восхищение.

— И вот так мы снова на коне, — заключил Позолот.

— Но ты сказал: несколько со…

Позолот вздохнул.

— Сказал, — сказал он. — Поверьте мне, господа, это игра, а хороший игрок всегда знает, как обратить неблагоприятную ситуацию в свою пользу. Посмотрите, чего мы уже добились. Немного наличных и правильный подход поможет добиться и остального. Уверен, вы найдете ещё денег, — добавил он. — Там, где никто не хватится.

Это была не тишина. Это было за гранью тишины.

— Что ты предлагаешь? — спросил Мускат.

— Хищение, воровство, превышение полномочий, перераспределение средств… люди бывают так жестоки, — сказал Позолот. Он раскинул руки, и широкая дружелюбная улыбка заиграла на его лице, как солнце, вышедшее из-за туч. — Господа! Я все прекрасно понимаю! Деньги должны работать, двигаться, расти, а не храниться запертыми в сейфе. Слыпень этого, увы, не понимал. Так за все волновался, бедняга. Но мы… мы с вами деловые люди. Мы понимаем такие вещи, друзья мои.

Он окинул взглядом лица людей, до которых только теперь дошло, что они сидели верхом на тигре. Примерно до прошлой недели они ехали спокойно. Соскочить с тигра не составляло труда. Соскочить они могли. Дело было не в этом. Дело было в том, что тигр знал, где они живут.

Бедный Слыпень… всякие ходили слухи. Совершенно ничем не подкрепленные, надо сказать, слухи, потому что господин Грайль был выдающийся мастер своего дела, когда обходилось без голубей. Он передвигался когтистой тенью, и хоть и оставлял за собой слабый запах, его никогда не было слышно за кровью. Для нюха вервольфа нет ничего сильнее крови. Но улицы Анк-Морпорка полнились слухами, как утренним туманом.

И тут одному, другому, третьему члену правления пришло в голову, что жизнерадостное «друзья мои» в устах Хвата Позолота, столь щедрого на угощения, подсказки, советы, шампанское, по гармонии и полутонам все больше начинало походить на слово «дружок» в устах человека, выскочившего на вас из подворотни с разбитой бутылкой в руке и угрозой провести вам пластическую операцию на лице, если вы откажетесь дать ему денег. Но ведь до сих пор с ними ничего не случилось, так, может, имеет смысл и дальше сопровождать тигра в его охоте? Лучше следовать у хищника на хвосте, чем убегать от него.

— Только сейчас заметил, какой поздний час на дворе, — сказал Позолот. — Доброй ночи, господа. Во всем можете положиться на меня. Игорь!

— Йа, гофподин? — произнес Игорь у него за спиной.

— Проводи господ на выход и пригласи ко мне господина Пони…

Позолот наблюдал, как они уходят, с довольной улыбкой на лице, которая стала ещё шире, когда в кабинет вошел господин Пони.

Диалог с инженером состоялся следующий.

— Господин Пони, — сказал Позолот. — Рад сообщить, что совет остался под впечатлением от твоей самоотдачи и трудолюбия и единогласно проголосовал за увеличение твоего оклада на пятьсот долларов в год.

Пони обрадовался.

— Большое спасибо, господин Позолот. Будет очень кстати…

— Однако, господин Пони, как представителя «Гранд Магистрали» — а мы относимся к тебе как к члену команды — мы вынужденно просим тебя не забывать о кассовом обороте. Мы не можем выделить на ремонтные работы больше двадцати пяти тысяч долларов в год.

— Но это же только семьдесят долларов на башню! — запротестовал инженер.

— Так мало? Я им сказал, что ты не согласишься, — сказал Позолот. — Господин Пони — человек принципов, сказал я. Он согласится только на пятьдесят тысяч и ни пенни меньше, чем пятьдесят тысяч, сказал я.

Пони был загнан в угол.

— Даже на это многого не сделаешь, господин Позолот. Допустим, можно отправить несколько бригад с ходячими башнями, но башни в горах и так на честном слове держатся…

— Мы рассчитываем на тебя, Джордж, — сказал Позолот.

— Что ж, постараюсь… можно ли хотя бы вернуть Мертвый Час?

— Мне очень не хотелось бы, чтобы ты использовал этот поэтичный оборот, — сказал Позолот. — Он создает нехорошее впечатление.

— Извиняюсь, господин Позолот, — сказал Пони. — Но час все равно нужен.

Позолот побарабанил пальцами по столу.

— Ты много просишь, Джордж. Мы говорим о прибыли. Совет не обрадуется, если…

— Боюсь, я вынужден настаивать, господин Позолот, — сказал Пони, глядя в пол.

— И что ты можешь предложить взамен? — спросил Позолот. — Вот что захочет знать правление. Они скажут мне: «Позолот, вот мы даем старине Джорджу все, о чем он просит, а нам-то что с этого?»

Забыв на мгновение, что речь шла о четверти суммы, которую он просил, старина Джордж сказал:

— Ну, можно будет подлатать, где надо, и совсем плохонькие башни привести в какой-никакой порядок, особенно 99-ю и 201-ю… вообще, работы непочатый край…

— Обеспечит ли нам это, скажем, год сносной службы?

Господин Пони мужественно поборол извечный инженерский страх брать на себя любую ответственность и выдавил:

— Ну, если рабочие останутся на местах, и зима не будет холодной — но всегда есть…

Позолот щелкнул пальцами.

— Черт подери, Джордж, уговорил! Я скажу правлению, что ты заручился моей поддержкой, и пропади они пропадом!

— Что ж, это, конечно, очень любезно с твоей стороны, — проговорил сбитый с толку Пони, — но это просто пластырь на трещины, если серьезно. Пока мы не перестроим все основательно, мы будем только накапливать проблемы…

— Через годик, Джордж, ты сможешь рассказать нам обо всех своих предложениях! — радостно объявил Позолот. — Твои мастерство и находчивость ещё спасут нашу компанию! Однако я знаю, ты человек занятой, не буду тебя задерживать. Ступай и прояви чудеса экономии, господин Пони!

Господин Пони вывалился из кабинета сконфуженный, довольный собой и полный ужаса.

— Старый дурак, — сказал Позолот и открыл нижний ящик стола. Он достал оттуда капкан, с трудом установил его и встал в центре кабинета к нему спиной.

— Игорь! — позвал он.

— Йа, гофподин, — сказал Игорь сзади. Раздался хлопок. — Кажется, это твое, гофподин, — добавил Игорь, вручая Позолоту захлопнувшийся капкан. Позолот посмотрел вниз. Ноги Игоря были в порядке.

— Как ты… — начал он.

— О, мы, Игори, привыкайт к любознательный хозяин, — сказал Игорь угрюмо. — Один гофподин фтановился фпиной к яме, утыканной пиками. Большой был хохмач.

— Что же с ним стало?

— Однажды забывайт и фам туда упадайт. Такая вот хохма.

Позолот тоже рассмеялся и снова сел за стол. Такие хохмы были ему по душе.

— Игорь, мог бы ты назвать меня безумцем? — спросил он.

Игори не должны врать своим хозяевам. Это часть Кодекса Игорей. Он нашел спасение в строго лингвистической честности.

— Я бы не фмог назвать тебя так, гофподин, — ответил он.

— Наверное, я все же безумец. Или я, или все вокруг, — сказал Позолот. — У меня ведь все на виду: я показываю им крапленые карты, говорю, кто я есть… а они переглядываются, усмехаются, и каждый считает себя достаточно умным, чтобы вести со мной дела. Бросают деньги на ветер. Считают себя такими смекалистыми и в то же время сами идут на заклание как овечки. Как же мне нравятся их лица, когда они думают, что коварствуют.

— Ты прав, гофподин, — сказал Игорь. Он задумался, есть ли ещё вакансии в новой больнице. Его кузен Игорь уже устроился туда и рассказывал, что там замечательно. Иногда нужно работать всю ночь! А ещё тебе выдают белый халат и резиновые перчатки, которые можно жевать, а самое главное — тебя уважайт.

— Это же… просто, — продолжил Позолот. — Делаешь деньги, пока они истощаются, потом делаешь деньги, накапливая их снова, потом можно сделать ещё немного денег, управляя ими, а потом покупаешь все у себя самого, когда оно рушится. Одни только закладные стоят целое состояние! Дай Альфонсу орешков.

— Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов! — сказал попугай, воодушевленно переступая с лапы на лапу.

— Фей момент, гофподин, — сказал Игорь, достав пакетик из кармана, и с опаской подошел к попугаю. Клюв Альфонса был острее ножниц.

«Или, может быть, стать ветеринаром, как другой мой кузен, — подумал Игорь. — Это всегда была хорошая традиционная сфера деятельности. Правда, потом, к сожалению, становилось известно, что хомячок выбрался из клетки, откусил хозяину ногу и улетел, но это издержки Прогрешша. Главное было убраться до прихода толпы. Самое подходящее время наступало, когда твой господин, уставясь в пустоту, начинать вещать, какой он прекрасный».

— Надежда — это проклятие человечества, Игорь, — сказал Позолот, сложив руки за головой.

— Может быть, гофподин, — сказал Игорь, пытаясь увернуться от жуткого изогнутого клюва.

— Тигр не надеется поймать добычу, газель не надеется спастись от хищника. Они бегут, Игорь. Только бег имеет значение. Они знают, что нужно бежать. И мне пора бежать к милым сотрудникам «Правды», чтобы всем рассказать о нашем дивном новом будущем. Так что подай карету.

— Йа, гофподин. Ф твоего позволения я только фбегайт фебе за новым пальцем.

А лучше уеду обратно в горы, думал он, спускаясь в подвал. В горах чудовища хотя бы имеют совесть выглядеть соответственно.

Ночь искрилась огнями вокруг развалин Почтамта. Големам свет не был нужен, но он был нужен землемерам. Мокрицу удалось заключить хорошую сделку. Сами боги говорили с ним. Фирме пойдет на пользу привести в порядок этого архитектурного феникса.

В ещё стоявшем его кусочке, на подпорках под брезентом, Почтамт, точнее сказать, работники Почтамта, всю ночь не смыкали глаз. По правде говоря, работы на всех не хватало, но все равно люди пришли помогать. Такая была ночь. Нужно было там быть, чтобы когда-нибудь потом можно было сказать: «…и я был там, в ту самую ночь…»

Мокриц понимал, что пора бы вздремнуть, но ему тоже нужно было там быть, жить и искриться. Было… замечательно. Люди слушали его, они делали для него все, бегали вокруг, как будто он был настоящим начальником, а не мошенником и плутом.

И ещё были письма. Ах, какую боль они причиняли. Приходило все больше и больше писем, и все были адресованы ему. Новости расползлись по городу. Об этом написали в газете. Боги прислушивались к этому человеку!

…доставим письма даже богам…

Он был человеком в золотом костюме и фуражке с крыльями. Люди обратили жулика в посланника небес и вывалили ему на обгоревший стол все свои страхи и надежды, записанные тупым карандашом или бесплатными почтовыми чернилами, разбрызганными по бумаге от спешки… и с чудовищной грамматикой.

— Они считают тебя ангелом, — сказала госпожа Ласска, которая сидела напротив и помогала ему разобраться в этих задушевных жалобах. Каждый час господин Помпа приносил все новые письма.

— Зря считают, — отрезал Мокриц.

— Ты говоришь с богами, и боги тебя слушают, — сказала она с усмешкой. — Они сказали тебе, где зарыт клад. Вот что я называю религией. Кстати, откуда ты знал, где искать?

— Ты совсем не веришь в богов?

— Разумеется, нет. Какие могут быть боги, когда такие люди, как Хват Позолот, дышат с нами одним воздухом. Нет никого, кроме нас самих. Так что деньги?..

— Не могу тебе сказать.

— Ты читал, что тут пишут? — спросила она. — Больные дети, умирающие жены…

— А некоторые просто хотят денег, — перебил её Мокриц, как будто от этого было легче.

— А чего ты ожидал, Жук? Ты же человек, который смог состричь с богов пачку наличности!

— И что мне теперь делать со всеми этими… молитвами? — спросил Мокриц.

— Доставить их, разумеется. У тебя нет выбора. Ты посланник богов. И на письмах наклеены марки. Некоторые целиком обклеены марками! Это твоя работа. Отнеси их в храмы. Ты обещал!

— Я никогда не обещал…

— Обещал, когда продавал им марки!

Мокриц чуть не свалился со стула. Она пригрозила словами, как кулаком.

— Это даст им надежду, — добавила госпожа Ласска куда тише.

— Ложную надежду, — сказал Мокриц, собираясь с силами.

— Может быть, на сей раз нет. В этом весь смысл надежды, — она подобрала осколки, оставшиеся от послания Ангхаммарада. — Он нес это послание сквозь целое Время. Ты думаешь, тебе сейчас тяжело?

— Господин фон Липвиг?

Голос доносился из холла. Весь шум на заднем плане сразу опал как испорченное суфле.

Мокриц подошел туда, где некогда была стена. Скрипя опаленными досками под ногами, он выглянул оттуда прямо в холл. И мимоходом подумал: Когда начнем строить, нужно будет сделать здесь большое панорамное окно. Вид отсюда такой, что словами не выразить.

Послышались перешептывания и охи. Несмотря на ранний туманный час, на Почтамте было полно посетителей. Для молитвы никогда не поздно.

— Что-то случилось, господин Грош? — спросил он.

Грош помахал в воздухе чем-то белым.

— Утренняя «Правда», сэр! — прокричал Грош. — Только-только получили! Позолот во всю страницу, сэр! На вашем месте! Не понравится вам это, сэр!

Если бы Мокрица фон Липвига готовили к тому, чтобы стать клоуном, его бы водили на цирковые представления и показывали всяческие дурачества. Он восхищался бы элегантной дугой, описываемой кремовым тортом, мотал на ус хитрости обращения со стремянкой и ведром побелки, внимательно следил за каждым беспечно подброшенным яйцом. Пока остальные зрители глазели бы на представление с соответствующими чувствами ужаса, раздражения или злости, он бы вел конспект.

Так и сейчас, как подмастерье, любующийся работой мастера, Мокриц читал слова Хвата Позолота на непросохшей газетной бумаге.

Это была ересь, но ересь, поданная мастером своего дела. О да. Как было не восхититься ловкостью, с которой совершенно невинные слова изваляли в грязи, осквернили. С которых содрали истинное значение и порядочность и заставили торговать собой ради Хвата Позолота. Впрочем, «синергетичность» всегда была продажной тварью. Проблемы «Гранд Магистрали», несомненно, были результатом загадочной вселенской судороги и ничего общего не имели с предумышленной алчностью, гордыней и тупостью. О, «Гранд Магистраль» принимала неправильные… пардон, «благонамеренные решения, которые, судя с высоты сегодняшнего дня, могли оказаться в каких-то аспектах несовершенными», но они, ясное дело, были приняты во имя исправления «фундаментальных системных ошибок», сделанных предыдущими владельцами. Никто ни в чем не раскаивался, потому что ни одна живая душа не сделала ничего дурного. Плохие вещи творились в результате их спонтанной аккумуляции в каком-нибудь диком, промозглом геометрическом иномирье, и «о них оставалось лишь сожалеть».[314]

Репортер «Правды» пытался, но даже табун лошадей не остановил бы Хвата Позолота, так поглощен он был выворачиванием смыслов наизнанку. «Гранд Магистраль» была «для людей», и репортеру не удалось даже уточнить, что именно это значило. А этот материал, озаглавленный «Наша Миссия»…

Мокриц почувствовал во рту привкус до того кислый, что можно было плевками выкладывать узоры на листе железа.

Пустые, глупые слова, сказанные людьми, у которых не было ни опыта, ни ума, ни мастерства, если не считать умения разбавлять слова водой. О, за что только не выступала «Гранд Магистраль», от жизни и свободы до маминого домашнего расстройственного пудинга. Она выступала за все — и ни за что.

Сквозь алую пелену взгляд Мокрица выхватил фразу: «Безопасность — наш первый приоритет». Почему не расплавились свинцовые литеры, почему не воспламенилась бумага, чтобы не быть причастными к такому непотребству? Станок должен был искоробиться, валик — расколоться в щепки…

Это было ужасно. Но потом Мокриц увидел ответ Позолота на поспешный вопрос о Почтамте.

Хват Позолот обожал Почтамт до глубины своей души. Он был очень признателен за их содействие в трудную минуту и надеялся на дальнейшее сотрудничество, хотя, конечно же, в современной реальности почта никогда не сможет быть полноценным конкурентом за пределами самой узкой сферы. Но кому-то же надо и разносить счета, ха-ха…

Это было виртуозно… мерзавец.

— Эй… что с тобой? Может, хватит кричать? — сказала госпожа Ласска.

— Что? — пелена рассеялась.

Все в холле вытаращились на него, раскрыв рты. Жидкие чернила капали с почтамтских перьев, марки засыхали на языках.

— Ты кричал, — сказала госпожа Ласска. — Ругался на чем свет стоит.

Госпожа Макалариат с решительным лицом прокладывала себе путь в толпе.

— Господин фон Липвиг, очень надеюсь никогда больше не слышать в этих стенах подобных выражений! — сказала она.

— Все они были адресованы председателю «Гранд Магистрали», — сказала госпожа Ласска тоном, который у неё сходил за участливый.

— А, — госпожа Макалариат замялась, но вовремя опомнилась. — Тогда… не могли бы вы делать это чуть потише?

— Разумеется, госпожа Макалариат, — послушно согласился Мокриц.

— И постарайтесь обойтись без слова на букву Ж.

— Хорошо, госпожа Макалариат.

— А также без слов на букву «Б», «Т», обоих слов на «С», а ещё на «В» и на «П».

— Как скажешь, госпожа Макалариат.

— «Поганый ползучий выродок», впрочем, приемлемо.

— Я запомню, госпожа Макалариат.

— Вот и славно, почтмейстер.

Госпожа Макалариат развернулась на каблуках и продолжила отчитывать кого-то за то, что он не использовал промокашку.

Мокриц показал газету госпоже Ласске.

— И ему это сойдет с рук, — сказал он. — Он просто говорит красивые слова. Магистраль слишком масштабна, чтобы прогореть. Слишком много вкладчиков. Он найдет ещё денег, будет продолжать жить на волосок от катастрофы, а потом позволит всему рухнуть. Может, ещё и перекупит компанию через другую фирму по дешевке.

— Я ничему не удивлюсь, — сказала госпожа Ласска. — Но ты так уверенно говоришь.

— Так бы поступил я, — сказал Мокриц. — Э… если бы был таким, как он. Эта уловка стара как мир. Ты повышаешь ставку, а потом делаешь так, чтобы остальные игроки так увязли, что не посмели бы спасовать. Это иллюзия, понимаешь? Им кажется, если они останутся в игре, то все обязательно образуется. Они не смеют и подумать, что это всего лишь иллюзия. Говоришь им умными словами, что завтра все будет тип-топ, и они надеются. Но никогда не выигрывают. И они знают это в глубине души, но остальной организм слушать не желает. Заведение всегда выигрывает.

— И почему таким, как Позолот, все всегда сходит с рук?

— Я только что объяснил. Потому что люди надеются. Они верят, что кто-то продаст им за доллар настоящий бриллиант. Увы.

— Знаешь, почему я устроилась на работу в траст? — спросила госпожа Ласска.

Потому что с глиняными людьми общаться проще? — подумал Мокриц. Потому что они не кашляют, когда ты с ними разговариваешь?

— Нет, — ответил он.

— До этого я работала в одном банке в Сто Лате. Кооператив Капустных Фермеров…

— О, это тот, что на городской площади? С резной капустой на входе? — спросил Мокриц, вовремя не спохватившись.

— Ты знаешь это место? — спросила она.

— Да, как-то проезжал мимо…

О нет, подумал он, мысленно прокручивая разговор вперед. Пожалуйста, только не это.

— Неплохая была работа, — сказала она. — Наш отдел занимался чеками и векселями. Проверяли, нет ли подделок. И однажды я пропустила четыре подделки. Четыре! Банку это обошлось в две тысячи долларов. Четыре векселя, и все подписи были неотличимы. Меня уволили. Сказали, что они обязаны что-то предпринять, иначе банк потеряет доверие клиентов. Не очень весело, когда тебя считают воровкой. Вот что происходит с такими, как мы. А такие, как Позолот, всегда остаются на коне. Что с тобой?

— Хм-м?

— Ты какого-то… неправильного цвета.

Хороший был день, думал Мокриц. Вплоть до этой минуты, хороший был день. Он тогда остался очень доволен собой. Никогда не думаешь, что пересечешься потом с этими людьми. Черт побери Помпу и его среднеарифметические убийства!

Он вздохнул. Что ж, все должно было этим кончиться. Он знал, что так и будет. Он и Позолот, перетягивающие канат, чтобы проверить, кто выйдет большим мерзавцем.

— Это региональное издание «Правды», — сказал он. — Городской номер уходит в опечать только через полтора часа, на случай, если возникнут срочные новости. По меньшей мере, успею стереть ухмылку с его лица.

— Что ты собираешься делать? — спросила госпожа Ласска.

Мокриц поправил фуражку на голове.

— Предпринять невозможное, — ответил он.

Глава 12

^{Вызов — Движущиеся горы — Многофункциональность капусты — Совет ведет обсуждение — Господин Липвиг падет ниц — Дымящийся Гну — Методом Дятла.}

ДЯТЕЛ

Настало следующее утро.

Что-то ткнуло Мокрица в бок.

Он разлепил веки и проследил взглядом по длинной блестящей черной трости, вплоть до руки, обхватившей серебряный набалдашник в виде головы Смерти — и лица лорда Витинари. За спиной патриция в углу тлели глаза голема.

— Не вставай, не стоит, — сказал Витинари. — Я слышал, ночь у тебя выдалась непростая.

— Извините, сэр, — сказал Мокриц, приняв вертикальное положение. Он опять заснул за столом. Во рту как будто переночевал Пис-Пис. Из-за плеча Витинари было видно, как Грош и Стэнли с беспокойством заглядывают в дверь.

Витинари сел напротив, предварительно стряхнув со стула пепел.

— Читал ли ты сегодняшнюю «Правду»? — спросил он.

— Стоял рядом, когда её печатали.

У Мокрица в шее, казалось, возникли лишние кости. Он попытался повернуть голову прямо.

— Ну как же, как же. От Анк-Морпорка до Орлеи примерно две тысячи миль, господин фон Липвиг. И ты уверяешь, что доставишь туда послание быстрее, чем клик-башни. Бросаешь вызов Магистрали. Какая интрига.

— Да, сэр.

— Даже самая быстрая карета будет добираться туда около двух месяцев, господин фон Липвиг. И мне сообщили, что, если ехать без остановок, к концу пути почки будут выпрыгивать из ушей.

— Да, сэр. Я в курсе, — ответил Мокриц и зевнул.

— Прибегать к магии было бы неспортивно.

Мокриц опять зевнул.

— Я в курсе, сэр.

— Ты посоветовался с аркканцлером Незримого Университета, прежде чем предложить, чтобы он сочинил послание для этой любопытной гонки? — требовательно спросил лорд Витинари, разворачивая газету. Мокриц перечитал заголовки:

ГОНКА: НА СТАРТ! «Летучий Почтальон» против «Гранд Магистрали»

— Нет, милорд. Я сказал, что послание должен подготовить уважаемый и неподкупный гражданин нашего города, например аркканцлер.

— И теперь он едва ли сможет сказать «нет», не правда ли?

— Хотелось бы в это верить. Во всяком случае, взяток от Позолота он брать не станет.

— Хм, — Витинари дважды стукнул тростью по полу. — Удивишься ли ты, если я скажу, что жители нашего города верят в твою победу? Магистраль никогда не выходила из строя дольше чем на неделю, клик достигает Орлеи за несколько часов, и тем не менее, господин фон Липвиг, люди верят в тебя. Не находишь ли ты это поразительным?

— Э…

— Но ты хозяин положения, господин фон Липвиг, — сказал Витинари, оживившись. — Ты золотой посланник! — его улыбка была змеиной. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Ты же знаешь, что делаешь, да, господин Липвиг?

— Вера горами движет, — сказал Мокриц.

— Их и впрямь предостаточно между нами и Орлеей, — сказал Витинари. — В газете сказано, ты отправляешься в путь завтра вечером?

— Верно. Еженедельной каретой. Но в этот раз мы поедем без пассажиров, чтобы не набирать лишний груз.

Мокриц посмотрел Витинари в глаза.

— И ты не дашь мне даже маленькой подсказки? — спросил патриций.

— Лучше будет обойтись без этого.

— Сомневаюсь, что боги закопали неподалеку высокоскоростного волшебного скакуна.

— Мне про это ничего не известно, — убедительно произнес Мокриц. — Хотя, пока не помолишься, никогда не узнаешь наверняка.

— Ну да-а, — протянул Витинари.

Он сверлит меня взглядом, подумал Мокриц. Но мы же знаем, как с этим обращаться, верно? Мы просто разрешим ему пройти насквозь.

— Позолоту, разумеется, придется принять вызов, — сказал Витинари. — Но он человек… изобретательный.

Мокрицу показалось, что это был осторожный способ сказать «коварный сукин сын». Он снова пропустил взгляд через себя.

Витинари встал.

— Тогда до завтрашнего вечера, — сказал он. — Нам ждать какой-нибудь церемонии, чтобы газетам было о чем писать?

— Об этом я пока не думал, сэр, — сказал Мокриц.

— Ну, конечно, не думал, — сказал лорд Витинари и наградил его тем, что можно назвать только… взглядом.

Примерно таким же взглядом Мокрица наградил Джим Врост, после чего сказал:

— Ну, можно бросить клич, попросить о помощи и поставить хороших лошадей на почтовые станции, господин фон Липвиг, но мы ездим только до Бонка. Оттуда придется сменяться. «Орлея-Экспресс» хорошие ребята. Мы их знаем.

— Точно хочешь нанять целую карету? — спросил Гарри, протирая лошадь. — Обойдется недешево, потому что придется пускать вторую карету, пассажирскую. Популярный маршрут как-никак.

— В карете поедет только почта, — сказал Мокриц. — И охрана.

— А, думаешь, нападут? — спросил Гарри, выжимая полотенце насухо без видимых усилий.

— А вы как думаете?

Братья переглянулись.

— Ну, тогда я поведу, — сказал Джим. — Меня неспроста Трубой прозвали.

— К тому же, я слышал, в горах полно разбойников, — добавил Мокриц.

— Раньше было, — сказал Джим. — Сейчас не особо.

— Одним поводом для беспокойства меньше, — сказал Мокриц.

— Ну, как сказать, — ответил Джим. — Мы так и не знаем, что с ними случилось.

Не забывай, что люди, которые аплодируют твоей коронации, точно так же будут аплодировать твоей казни. Люди любят зрелища.

Люди любят зрелища…

…поэтому почта до Орлеи все прибывала, по доллару за письмо. Много почты.

Стэнли все объяснил. Несколько раз, потому что у Мокрица никак не укладывалось в голове.

— Они вкладывают конверты с марками в конверты до почтовой станции в Орлее, чтобы первый конверт можно было отправить назад во втором конверте, — выстроенные в таком порядке, слова наконец обрели какой-то смысл для Мокрица.

— Они хотят получить конверты обратно? — спросил он. — Зачем?

— Потому что они использованы, сэр.

— Это делает их ценными?

— Примерно так, сэр. Как я уже говорил, людям кажется, что марки не будут настоящими, пока они не выполнят работу, для которой предназначались. Помните первый образец однопенсовых марок, которые пришлось вырезать ножницами? За конверт с такой маркой коллекционеры отдадут два доллара.

— В двести раз дороже, чем за марку?

— Получается, так, сэр, — сказал Стэнли с горящими глазами. — Люди отправляют письма сами себе, лишь бы получить проштемпелеванную марку. Чтобы она была использована.

— Хм… у меня в кармане есть пара грязных носовых платков, — сказал Мокриц озадаченно. — Как тебе кажется, купят ли их в двести раз дороже их цены?

— Нет, сэр!

— Так почему же…

— Марки вызвали большой интерес. Я подумал, можно выпустить комплект марок для крупных гильдий. Коллекционеры с руками оторвут. Что скажете, сэр?

— Очень хорошее предложение, Стэнли, — сказал Мокриц. — Обязательно сделаем. Марка для Гильдии Белошвеек будет лежать внутри простого бумажного конвертика, а? Ха-ха.

На сей раз озадачен был Стэнли.

— Не понял вас, сэр.

Мокриц откашлялся.

— Да ничего. Вижу, ты все схватываешь на лету, Стэнли.

Некоторые вещи, по крайней мере.

— Э… да, сэр. Э… не хотелось бы навязываться…

— Навязывайся, Стэнли, навязывайся, — подбодрил Мокриц.

Стэнли достал из кармана небольшую бумажную папку, раскрыл её и благоговейно положил перед Мокрицем.

— Мне помогал господин Шпулькс, — сказал он. — Но в основном я все сделал сам.

Это была марка. Желто-зеленого цвета. На ней было изображено — Мокриц прищурился — капустное поле и дома на горизонте.

Он принюхался. От марки пахло капустой. Да-да.

— Напечатано капустными чернилами с использованием клея из брокколи, — сказал Стэнли, преисполненный гордости. — «В Знак Признательности Капустной Индустрии Равнины Сто». Мне кажется, это может иметь успех. Капуста ведь так популярна, сэр. Из неё столько всего можно сделать!

— Да я уж вижу…

— Капустный суп, капустное пиво, капустный мусс, капустный торт, капустный крем…

— Да, Стэнли, ты вполне…

— …квашеная капуста, кисель из капусты, салат из капусты, капуста вареная, капуста жареная…

— Да, можешь…

— …жаркое из капусты, соус из капусты, капустный сюрприз, сосиски…

— Сосиски?

— Из капусты, сэр. Практически все можно сделать из капусты. Есть ещё…

— Марки из капусты, — пресек его Мокриц решительно. — Пятьдесят пенсов штука, между прочим. У тебя есть скрытые таланты, Стэнли.

— И всем этим я обязан вам, сэр! — выпалил Стэнли. — Я перерос детский сад с булавками! Мир марок, который может столько поведать молодым людям об истории и географии, в то же время являясь здоровым, приятным, захватывающим и совершенно достойным занятием, которое станет увлечением длиною в жизнь, открылся передо мной и…

— Да, да, спасибо! — сказал Мокриц.

— …и я поставил тридцать долларов, сэр. Все мои сбережения. Чтобы вы знали, что мы полностью вас поддерживаем.

Мокриц услышал слова, но пришлось подождать, пока они не обрели смысл.

— Поставил? — произнес он наконец. — Ты имеешь в виду ставки?

— Да, сэр. Крупные ставки, — довольно произнес Стэнли. — На вашу гонку с клик-башнями до Орлеи. Людям нравится. Многие букмекеры принимают ставки, так что господин Грош взялся все организовать. Но он говорит, что шансы невелики.

— Кто бы сомневался, — слабо проговорил Мокриц. — Никто в здравом уме не станет…

— Он сказал, что мы выиграем только один доллар на каждые восемь, которые поставим, но мы подумали…

Мокриц подскочил на месте.

— Восемь к одному на победу? — вскричал он. — Букмекеры думают, что я выиграю? Сколько вы все решили поставить?

— Э… когда считали последний раз, было около тысячи двухсот долларов. Это…

Голуби разлетелись с крыши от крика Мокрица фон Липвига.

— Господина Гроша ко мне, срочно!

Видеть лукавство на лице Гроша было невыносимо. Старик постучал себя по носу.

— Вы такой человек, сэр, что вам несколько богов деньги отдали! — произнес он с довольной улыбкой.

— Да, — согласился Мокриц в отчаянии. — Но если… предположим, я пошел на хитрость…

— Хороша была хитрость, — захихикал старик. — Ох хороша. Я уж думаю, если человек может самих богов обхитрить, то он на все способен!

— Господин Грош, никак невозможно карете добраться до Орлеи быстрее клика. Это же две тысячи миль!

— Понимаю, вам нельзя ничего говорить, понимаю. И у стен есть уши. Тс-с-! Но мы посовещались и решили: вы были к нам так добры, сэр, и вы так верите в Почтамт, что мы должны подкрепиться деньгами, сэр! — сказал Грош с легким оттенком неповиновения.

Мокриц открыл рот, закрыл и снова открыл.

— Ты хочешь сказать, подкрепить слова деньгами?

— Вас, сэр, как говорится, на кривой оглобле не объедешь. Как это вы пришли прямо в газету и сказали: помчимся наперегонки! Хват Позолот угодил прямо в вашу ловушку!

Стекляшка или бриллиант, подумал Мокриц. Он вздохнул.

— Ладно, господин Грош. Спасибо. Восемь к одному, говоришь?

— Нам ещё повезло. Ставки возросли до десяти к одному, прежде чем их перестали принимать. Теперь принимают ставки на то, как именно вы выиграете.

Мокриц навострил уши.

— Есть интересные предложения? — спросил он.

— Я поставил один доллар на «обрушите огонь с небес». Кхех… может, намекнете?

— Пожалуйста, иди и работай, Грош, — резко сказал Мокриц.

— Да, сэр, конечно, извините за вопрос, — сказал Грош и засеменил прочь.

Мокриц уронил голову на руки.

Наверное, то же самое чувствуют альпинисты, подумал он. Покоряешь все более и более высокие горы и знаешь, что однажды какая-нибудь из них окажется слишком отвесной. Но ты все равно не остановишься, потому что там наверху та-а-ак хорошо дышится. И ты знаешь, что умрешь в падении.

Почему люди такие идиоты? Они словно цепляются за невежество, потому что у него знакомый запах. Хват Позолот вздохнул.

У него был свой кабинет в башне Тумп. Ему там не особо нравилось, потому что башня вечно тряслась из-за работы семафоров, но иначе пострадал бы его имидж. Зато отсюда открывался ни с чем не сравнимый вид на город. Одна эта панорама была достойна тех денег, что они заплатили за Магистраль.

— Почти два месяца, чтобы доехать до Орлеи на карете, — проговорил он, глядя на дворец, выглядывающий из-за городских крыш. — Допустим, ему удастся немного срезать. Клик-башням хватит нескольких часов. Тебя ничего не настораживает в этой картине?

— Что у него на уме? — спросил Сдушкомс. Члены совета сидели вокруг стола с обеспокоенными лицами.

— Не знаю, — сказал Позолот. — Мне все равно.

— Но боги на его стороне, Позолот, — сказал Мускат.

— Хотите поговорить о богах? — сказал Позолот. — Никому, кроме меня, не кажется странным это заявление? Боги не славятся такими незамысловатыми подарками. Особенно те, которые кусаются. Нет, в наши дни они ограничиваются благодатью, смирением и силой духа. Тем, что нельзя увидеть. Тем, у чего нет цены. Богам больше по душе знаки свыше, а не знаки денежные, ха-ха.

Его коллеги похлопали глазами.

— Немного недопонял тебя, старина, — сказал Стоули.

— Я сказал, знаки свыше, а не денежные, — повторил Позолот и махнул рукой. — Не забивайте себе голову, на письме должно смотреться лучше. Короче говоря, божественный дар господину фон Липвигу был большим сундуком золотых монет в мешках, удивительно похожих на банковские, и все в современной валюте. Не находите ли вы это странным?

— Да, но ведь даже старшие жрецы говорят…

— Фон Липвиг — артист, — сорвался Позолот. — Вы думаете, боги потащат на себе его почтовую карету? Серьезно? Это был фокус, понимаете? Фокус, который снова вывел его на первую полосу, вот и все. Не так уж и сложно уразуметь. У него один план: героически потерпеть поражение. Никто ведь не ждёт всерьез, что он выиграет.

— Я слышал, на него охотно ставят.

— Люди охотно дадут себя обдурить, если процесс обещает быть увлекательным, — сказал Позолот. — Кто-нибудь знает хорошего букмекера? Я тоже сделаю небольшую ставку. Тысяч пять долларов, скажем.

В ответ на это раздались нервные смешки, и он продолжал:

— Господа, будем благоразумны. Никакие боги не придут на помощь нашему почтмейстеру. И никакие волшебники. Они не любят разбазаривать магию, так что мы очень скоро узнаем, пользуется он ею или нет. Он хочет огласки, в этом все дело. Впрочем, — Позолот подмигнул, — никогда не помешает укрепить свои позиции, как бы так выразиться, по обоим фронтам.

Они оживились. Такое им хотелось услышать.

— В горах ведь столько несчастных случаев, — сказал Сдушкомс.

— Не сомневаюсь, что так и есть, — ответил Позолот. — Однако я имел в виду «Гранд Магистраль». Поэтому я попросил господина Пони обрисовать нам план действий. Господин Пони?

Инженер поерзал на стуле. У него выдалась тяжелая ночь.

— Для протокола, господин Позолот, я настаивал на шестичасовом перерыве перед стартом, — сказал он.

— В протоколе также будет записано, как я сказал, что это совершенно исключено, — парировал Позолот. — Во-первых, это было бы непростительной потерей дохода, а во-вторых, отсутствие сигналов на наших башнях — само по себе неправильный сигнал.

— Тогда сворачиваемся за час до старта и расчищаем линию, — сказал Пони. — Каждая башня пошлет на Тумп сигнал своей готовности, закроет все порты и будет ждать. Ни входящих, ни исходящих. Мы перенастроим башни для двухуровневой трансляции — это значит, — перевел он для правления, — мы превратим нисходящую линию в дубль-восходящую, чтобы сообщение прошло в Орлею вдвое быстрее. Магистраль не будет передавать никаких посторонних сообщений до окончания, э, гонки. Даже по верхней частоте. И с того момента, как я отсюда выйду, мы прекращаем принимать сообщения с городских башен. Ни из дворца, ни даже из университета. — Он шмыгнул носом и удовлетворенно добавил: — Особенно от студентов. Кто-то повадился хулиганить с нами, господа.

— По-моему, ты перегибаешь палку, господин Пони, — сказал Сдушкомс.

— Надеюсь, что так. Но мне кажется, кто-то нашел способ отправлять на башни вредоносные сообщения.

— Это невозмо…

Господин Пони хлопнул по столу.

— И откуда вы столько знаете, а? Может, это вы не сомкнули глаз всю ночь, пока пытались разобраться в том, что происходит? Может, вы разбирали дифференциальный барабан консервным ножом? Вы заметили, как арматура пресса начинает соскакивать с эллиптического подшипника, если нажать букву «Л» и отправить её в башню с верхним адресом, но только в том случае, если перед этим нажать на «Й», когда пружина барабана закручена до упора? Это вы заметили, что клавишные рычаги тогда залипают, а пружина выталкивает рукоятку вверх, и от удара тебе вышибает зубы? Нет, это все я!

— Ты намекаешь на саботаж? — спросил Позолот.

— Как хотите, так и называйте, — сказал Пони, опьяненный тревогой. — Я зашел с утра на свалку и раскопал там старый барабан, который мы сняли с 14-й башни в прошлом месяце. Готов поклясться, там произошло то же самое. В основном поломки происходят наверху, в корпусе заслонок. Там…

— Значит, наш господин фон Липвиг стоит за попытками саботировать нас… — проговорил Позолот задумчиво.

— Я этого не говорил! — возразил Пони.

— Не будем называть имен, — согласился Позолот.

— Это просто несовершенство конструкции, — сказал Пони. — Я думаю, сначала кто-то обнаружил эту комбинацию случайно, а потом повторил её, чтобы посмотреть, что будет. Они все такие, эти семафорщики. Дай им слаженный механизм, и они день напролет будут думать, как бы его сломать. Вся Магистраль — это какая-то времянка, честное слово.

— И почему мы берем таких людей на работу? — удивился Стоули.

— А где ещё найти таких психов, которые согласятся всю жизнь провести в башне, за много миль… отовсюду, нажимая на кнопочки? — ответил Пони. — Им нравится.

— Но кто-то же должен сидеть в башне и жать на кнопочки, которые… творят эти ужасы, — сказал Стоули.

Пони вздохнул. Они никогда не интересовались механикой. Для них это всегда был просто доход. Они не знали, как все работало. И теперь им вдруг стало интересно, а ему приходилось объяснять на пальцах.

— Семафорщики, как говорится, ведут сигнал, — сказал он. — Они следят за соседней башней и сразу же повторяют её сообщение. У них нет времени думать. Все, что поступает на башню, остается в дифференциальном барабане. Они только быстро бьют по клавишам и жмут на педали. Они любят эту работу. У них много своих приемчиков, чтобы повысить темпы. Я не хочу ничего говорить ни о каком саботаже, не сейчас. Просто отправим это сообщение, да побыстрее. Ребятам на башнях понравится.

— Красивая картинка, — сказал Позолот. — Темная ночь, башни замерли в ожидании, и тут одна за одной они оживают, и змейка огней мчится по Диску, гладко и беззвучно донося… что-то такое донося. Нужно будет заказать стихи какому-нибудь поэту.

Он кивнул господину Пони.

— Мы в твоих руках, господин Пони. Это твой план.

— У меня нет плана, — сказал Мокриц.

— Нет плана? — переспросила госпожа Ласска. — Ты хочешь сказать…

— Тише, тише! — зашипел Мокриц. — Я не хочу, чтобы все об этом узнали!

Они сидели в маленьком кафе около «Лавки булавок», в которой, как заметил Мокриц, совсем не было покупателей. Мокриц больше не мог оставаться на Почтамте, иначе его голова просто лопнула бы.

— Но ты бросил вызов «Гранд Магистрали»! Ты что, просто выступил с эффектной речью и надеялся, авось как-нибудь образуется? — уточнила госпожа Ласска.

— Это всегда срабатывало! Какой смысл обещать сделать возможное? Какой же это успех? — сказал Мокриц.

— Ты никогда не слышал, что нужно сначала научиться ходить, а потом — бегать?

— Слышать приходилось, да.

— Итак, правильно ли я поняла, — сказала госпожа Ласска. — Завтра вечером — это следующий день после сегодняшнего — ты отправишь карету — это такая штука с колесами, запряженная лошадьми, которая по хорошей дороге может ехать со скоростью четырнадцать миль в час — наперегонки с Гранд Магистралью — это все-все клик-башни, которые передают сообщения на расстояние в сто миль за час — до самой Орлеи — это такой город, который отсюда очень-очень-очень далеко?

— Да.

— И у тебя нет умопомрачительного плана?

— Нет.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что в данный момент ты единственный человек в этом городе, который может поверить в то, что у меня нет плана! — сказал Мокриц. — Я говорил Грошу — он только постучал пальцем по носу — зрелище, кстати, не для слабонервных — и сказал: «Ну конечно, вашеблагородь, а как же! Ха-ха-ха!»

— И ты просто надеялся, что как-нибудь обойдется? С чего ты это взял?

— Всегда как-то обходилось. Если ты хочешь, чтобы все как-нибудь обошлось, сначала попади в ситуацию, где нужно, чтобы все как-нибудь обошлось.

— А я чем могу тебе помочь?

— Твой отец построил Магистраль!

— Но не я же, — ответила она. — Я не бывала на башнях. Я не знаю о них ничего, только то, что они всегда готовы развалиться на части. Но это все знают.

— На меня ставят люди, которые не могут позволить себе проиграть! И чем больше я им говорю, чтобы они этого не делали, тем больше ставят!

— Тебе не кажется, что они сами виноваты? — спросила госпожа Ласска нежно.

Мокриц побарабанил пальцами по краю стола.

— Ладно, — сказал он. — Есть ещё одна причина помочь мне. Это запутанная история так что я бы попросил тебя сидеть смирно и не делать резких движений.

— А что, есть такой риск?

— Да. Я подозреваю, что через несколько секунд ты захочешь меня убить. Хотелось бы заручиться обещанием, что этого не произойдет.

Она пожала плечами.

— Я заинтригована.

— Обещаешь?

— Хорошо. Надеюсь, это будет интересно, — госпожа Ласска стряхнула пепел с сигареты. — Рассказывай.

Мокриц сделал пару глубоких вдохов. Вот и все. Конец. Если всю жизнь менять взгляд людей на мир, рано или поздно поменяешь взгляд на себя.

— Это из-за меня ты потеряла работу в банке. Я подделал те векселя.

Глаза госпожи Ласски сузились, но в остальном её выражение не изменилось. Она выдула струю дыма.

— Я же пообещала, так? — сказала она.

— Да. Прости.

— Я не скрестила пальцы?

— Нет. Я смотрел.

— Хм-м, — она задумчиво уставилась на тлеющий кончик сигареты. — Хорошо. Рассказывай все как есть.

Он рассказал все как есть. Все. Как есть. Госпоже Ласске очень понравился эпизод с повешением, и она попросила рассказать его ещё раз.

Вокруг них происходил город. Между ними пепельница наполнялась пеплом.

Когда он закончил рассказ, госпожа Ласска некоторое время смотрела на него сквозь дым.

— Я не поняла про то, как ты отдал все украденные деньги Почтамту. Зачем ты это сделал?

— Я и сам не до конца понимаю.

— Ты ведь эгоцентричный негодяй с моральным уровнем, как у… э…

— …крысы, — подсказал Мокриц.

— …крысы, спасибо… и вдруг ты становишься любимцем всех религий, спасителем Почтамта, героическим наездником, во всех отношениях замечательным человеком, вертишь дули перед богатыми и власть имущими и, как же без этого, спасаешь кота из горящего здания. И двух человек в придачу, но все знают, что кот здесь важнее. Кого ты пытаешься обмануть, господин фон Липвиг?

— Себя, наверное. Я встал на прямой путь. Я твержу себе, что могу все бросить, как только захочу, но я не хочу. Но я знаю, что, если бы не мог бросить все, когда захочу, я бы ничего этого не делал. Э… есть и ещё одна причина.

— Какая же?

— Я не Хват Позолот. Это как бы важный момент. Кто-то скажет, что разница небольшая, но я знаю себя, и я вижу, что разница есть. Примерно как голем, который не молоток. Пожалуйста, скажи. Как мне обойти «Гранд Магистраль»?

Госпожа Ласска смотрела на него пронзительным взглядом, пока ему не стало очень неуютно. Потом она заговорила отсутствующим тоном:

— Насколько хорошо ты знаешь Почтамт, господин фон Липвиг? Само здание?

— Пока оно не сгорело, видел большую часть.

— Никогда не поднимался на крышу?

— Нет. Не смог найти выход. Верхние этажи были забиты письмами, когда я… хотел… — Мокриц осекся.

Госпожа Ласска затушила окурок.

— Отправляйся туда сегодня вечером. Оттуда чуть ближе до неба. Встань там на колени — и молись. Ты ведь умеешь молиться? Это просто: сложи ладони — и надейся.

Мокриц кое-как дотянул до вечера. Он занимался почтмейстерскими делами: поговорить с господином Шпульксом, накричать на строителей, проследить за нескончаемой уборкой, принять на работу новых почтальонов. В последнем, впрочем, он просто соглашался с Грошем и госпожой Макалариат — они лучше знали, что делать. Ему оставалось только присутствовать и принимать от случая к случаю решения.

— Как вы относитесь к вдовам машинистов? — госпожа Макалариат возникла у его стола.

Повисла напряженная пауза. Она породила много маленьких пауз, и каждая последующая смущалась ещё больше своей родительницы.

— Никак не отношусь, — смог выдавить Мокриц. — Почему ты спрашиваешь?

— Барышня одна интересуется. Говорит, в «Гранд Магистрали» хорошо относятся.

— А! Думаю, она имеет в виду, как мы относимся к видовым меньшинствам, — сказал Мокриц, вспомнив исповедь Позолота в «Правде». — Только у нас на Почтамте к ним нет никакого особого отношения, потому что мы не знаем, что это значит. Мы возьмем на работу любого, кто умеет читать, писать и дотягивается до почтового ящика, госпожа Макалариат. Я приму вампира, если он состоит в Лиге Воздержания, тролля, если он научится вытирать ноги, а если у нас здесь появятся вервольфы, я буду счастлив взять на службу почтальона, который способен укусить в ответ. Кого угодно, лишь бы выполнял свою работу, госпожа Макалариат. Наша работа — почта. Утром, днем, вечером — мы разносим почту. Что-нибудь ещё?

В её глазах загорелся огонек.

— Я ничего не имею против тех, кто не стесняется своей природы, господин фон Липвиг, но вынуждена протестовать против гномов. Господин Грош нанимает гномов!

— Гномы отличные работники, госпожа Макалариат. Уважают написанное слово. Трудолюбивы, — быстро ответил Мокриц.

— Но они не говорят, что у них… как у них… какого… девочки они или мальчики.

— А, снова речь об уборных? — спросил Мокриц с поникшим сердцем.

— Я несу ответственность за нравственное здоровье молодежи под моим началом, — строго сказала госпожа Макалариат. — Улыбайтесь, сколько хотите, почтмейстер, я не позволю со мной шутки шутить.

— Такая самоотдача делает тебе честь, госпожа Макалариат, — сказал Мокриц. — Этому будет уделено особое внимание при строительстве нового здания, и я распоряжусь, чтобы архитектор консультировался с тобой на каждом этапе.

Тщательно скрытый бюст госпожи Макалариат заметно приподнялся в ответ на неожиданно полученную власть.

— А пока что, увы, придется обойтись тем, что уцелело после пожара. Надеюсь, как член руководства, ты объяснишь всем сложившуюся ситуацию.

Очки мисс Макалариат вспыхнули чудовищной гордостью. Руководство!

— Ну конечно, почтмейстер, — выпалила она.

Но в основном Мокрицу хватало просто… быть там. От половины здания осталась лишь обугленная скорлупа. Вся работа сместилась на уцелевший пятачок. Почту и вовсе сортировали на лестнице. Дела шли лучше, когда он был рядом. Ему даже не нужно было ничего делать — просто быть с ними.

Он никак не мог выкинуть из головы пустой постамент, откуда сняли бога.

Когда на город опустился вечер, Мокриц был готов. Лестниц на Почтамте было полно, големам удалось расчистить даже верхние этажи. Все покрывала сажа, некоторые двери вели в сплошную черноту, но он шёл наверх.

Он преодолел чердачные руины и через люк выбрался на крышу.

Крыши осталось немного. Упавший ливневый резервуар утащил за собой и основательную часть горящей кровли, и две трети центрального холла оказались под открытым небом. Но пожар не тронул левое крыло Почтамта, и крыша здесь выглядела довольно крепкой.

Тут находилась старая голубятня для почтовых голубей, и в ней кто-то жил. Ничего удивительного. В Анк-Морпорке хотело жить намного больше людей, чем было Анк-Морпорка. Они составляли в городе отдельную субкультуру — крыши, башенки, узорчатые своды, купола, трубы и…

…клик-башни. Как он мог забыть. Аккурат накануне того, как его жизнь приняла странный оборот, он видел здесь клик-башню и чей-то силуэт. Зачем в голубятне клик-башня? Не голуби же ею пользуются.

На башне обитали три горгульи. Им вообще нравились семафоры — горгульи любили высоту больше всего на свете, — и они органично вписывались в их сеть. Разумное, наблюдательное существо, которое в состоянии записать сообщение, было находкой для любой башни. Горгульи даже не требовали платы, и им никогда не становилось скучно. Как что-то может наскучить существу, которое готово сидеть, уставившись в одну точку, долгие годы?

На городских клик-башнях зажигались огни. На ночь их башни не закрывались в университете, во дворце, в гильдиях и в резиденциях важных богачей (и главных параноиков), но основная башня на холме Тумп сверкала как страшдественская ёлка. Она подмигивала узорами желтых клеточек. Беззвучные на таком расстоянии, искрящиеся сигналами, которые прорезали сумеречный туман, рисующие в ночи свои созвездия, башни были волшебнее волшебства, завораживали сильнее ворожбы.

Мокриц не мог отвести глаз.

Ведь магия — это то, что случается по щелчку пальцев. Где же в этом волшебство? Магия — это бормотание слов и странные рисунки в старинных книгах, в неправильных руках она представляет огромную опасность, и несравнимо большую — в правильных. Вселенная переполнена ею. Она зажигает звезды и позволяет ногам не отрываться от земли.

Но то, что он видел перед собой… это было волшебно. Обычные люди вообразили все это — и сделали возможным. Они построили башни на болотах и обледеневших горных хребтах. Они чертыхались — и даже хуже — они использовали логарифмы. Они переходили вброд реки и упражнялись в тригонометрии. Они не умели мечтать так, как мечтают другие, но они вообразили иной мир и изогнули вокруг него реальность. И из их пота, проклятий и математики родился этот… организм, передающий слова по всему миру с легкостью лунного света.

Она сказала молиться. В каком-то смысле боги были ему обязаны. А что? Они получали щедрые подношения и отличную небесную репутацию за то, к чему на самом деле не были причастны.

Госпожа Ласска сказала встать на колени. Она не шутила.

Мокриц опустился на колени, сложил руки и произнес:

— Обращаю эту молитву к любому богу, который…

В пугающей тишине зажглись огни клик-башни через дорогу. Большие квадраты один за одним просыпались ото сна. На мгновение Мокриц увидел на фоне одной заслонки силуэт фонарщика.

Он скрылся во тьму, и башня начала щелкать. Она была так близко, что осветила и крышу Почтамта.

На краю крыши стояли три темные фигуры и наблюдали за Мокрицем. Их тени плясали в такт переменчивому узору огней, дважды в секунду. В этом свете стало видно, что фигуры были человеческими — во всяком случае, человекоподобными. И они приближались к нему.

Боги. Боги человекоподобны. И им не нравится, когда с ними шутят.

Мокриц прочистил горло.

— Я, конечно, рад встрече… — прохрипел он.

— Ты Мокриц? — спросила одна из фигур.

— Слушайте, я…

— Она так и сказала, что ты будешь на коленях, — сказал второй член троицы небожителей. — Чаю хочешь?

Мокриц не спеша поднялся на ноги. Это было не свойственное богам поведение.

— А вы кто? — спросил он. И добавил, осмелев от отсутствия молний: — И что вы делаете на моем Почтамте?

— Мы платим за аренду, — сказала фигура. — Господину Грошу.

— Он мне ничего о вас не рассказывал.

— Тут ничем не можем помочь, — сказала фигура посередине. — Да и вообще, мы вернулись только забрать оставшиеся вещи. Сочувствуем насчет пожара. Это не мы.

— Вы — это?.. — спросил Мокриц.

— Я Безумный Ал, это Разумный Алекс, а вот он Адриан, говорит, не безумен, но доказать нечем.

— Зачем вы снимаете крышу?

Троица переглянулась.

— Голуби? — предположил Адриан.

— Точно, голубей мы разводим, — сказала скрытая тенью фигура Разумного Алекса.

— Но ведь тут темно, — сказал Мокриц.

Они приняли это к сведению и задумались.

— Летучие мыши, — сказал Безумный Ал. — Мы выводим ручных летучих мышей.

— Сомневаюсь, что у летучих мышей есть домашний инстинкт, — сказал Мокриц.

— В этом-то и трагедия, — ответил Алекс.

— Приду сюда ночью, посмотрю на их пустые жердочки, и того и гляди разревусь, — добавил Неопределенный Адриан.

Мокриц поднял глаза на маленькую башенку. Она была раз в пять выше человеческого роста, с рычагами на блестящей консоли внизу. Казалось, ею часто пользовались, и пользовались профессионалы. И она была компактной.

— Не думаю, что вы здесь птиц разводите, — сказал Мокриц.

— Летучие мыши — млекопитающие, — сказал Разумный Алекс. Мокриц покачал головой.

— Вы прячетесь по крышам, у вас собственная клик-башня… вы Дымящиеся Гну…

— О, понятно, почему ты начальник Гроша, с такой-то головой на плечах, — сказал Разумный Алекс. — Так как насчет чаю?

Безумный Ал выудил из кружки голубиное перышко. Голубятня была полна размеренным, удушливым запахом застарелого помета.

— Нужно очень любить птиц, чтобы здесь жить, — сказал он, щелчком запустив перо в бороду Разумного Алекса.

— Тогда повезло, что вы их любите, — сказал Мокриц.

— Я этого не говорил. Да мы и не живем здесь. Просто крыша у вас хорошая.

В голубятне, откуда самих голубей давно прогнали, было тесно. Но всегда найдется один такой голубь, который прокусит любые проволочные сетки. Этот голубь смотрел на них из угла бешеными мелкими глазками, генетической памятью припоминая то время, когда он был гигантской рептилией, которая одним махом могла разгромить этих мартышкиных детей. Повсюду были разбросаны детали разобранных механизмов.

— Госпожа Ласска рассказывала вам обо мне? — спросил Мокриц.

— Она сказала, что ты не последняя скотина, — ответил Неопределенный Адриан.

— Для неё это комплимент, — пояснил Разумный Алекс.

— Ещё она сказала, ты такой проныра, что того и гляди не вынырнешь, — добавил Неопределенный Адриан. — Но сказала с улыбкой.

— Это ещё ничего не значит, — сказал Мокриц. — Откуда вы её знаете?

— Мы работали с её братом, — сказал Безумный Ал. — На башне Точка-2.

Мокриц слушал. Совершенно новый мир открывался перед ним.

Разумный Алекс и Безумный Ал были ветеранами семафорного дела — они занимались этим почти четыре года. А потом синдикат встал у руля, и их вышвырнули за порог «Гранд Магистрали» в тот самый день, когда Неопределенного Адриана вышвырнуло из трубы Гильдии Алхимиков, — их за то, что высказались вслух о новом правлении, а его за то, что не успел вовремя убежать, когда пробирка начала пузыриться.

Все трое в итоге стали работать над Второй Магистралью. Они даже вложили в неё свои деньги. И не только они. Многое они собирались усовершенствовать и сделать дешевле в использовании, и все было бы в ажуре, в ситце и прочих замечательных текстильных материалах. А потом Джон Ласска, который всегда использовал страховочный трос, упал в капустное поле, и на том Второй Магистрали пришел конец.

Троица работала на любой работе, куда их, отвыкших от мира вокруг, соглашались взять, но каждую ночь высоко над головой мелькали клики на башнях. Так близко, так заманчиво, так… доступно. Все знали — в общих чертах, без подробностей, — что Гранд Магистраль была украдена, пусть бумаги и говорили обратное. Магистраль принадлежала врагу.

И они неофициально запустили собственное мелкое предприятие и использовали Магистраль без ведома самой Магистрали.

Это было немного похоже на воровство. Это было совсем как воровство. Это на самом деле было воровство. Но против него не было закона, поскольку никто не знал о существовании такого преступления, — ну и настоящее ли это воровство, если украденного никто не хватился? Воровство ли это, если крадешь у воров? Как говорится, вся собственность — воровство, кроме моей.

— И теперь вы, как это… крякеры? — сказал Мокриц.

— Точно, — ответил Безумный Ал. — Потому что мы можем крякнуть их систему.

— Не слишком ли громкое название, если вы просто лампы зажигаете?

— Слово «зажигалки» было уже занято, — сказал Разумный Алекс.

— Допустим, но почему «Дымящийся Гну»? — спросил Мокриц.

— Это наш профессиональный жаргон, значит кольцевую трансляцию по линии, — гордо объяснил Разумный Алекс.

Мокриц обмозговал это.

— Логично, — сказал он. — Если бы я был командой из трех человек, чьи имена начинаются на одну букву, именно такое название я бы и выбрал.

Они нашли способ влезть в семафорную систему, и способ был такой: в ночи все щелкающие баши невидимы. Видны только огни. И даже если ты превосходно ориентируешься на местности, единственный способ понять, от кого поступает сообщение, — это его код.

Инженеры знали много кодов. Очень много.

— Вы можете посылать клики бесплатно? — спросил Мокриц. — И никто не замечает?

Они самодовольно заулыбались.

— Это просто, — сказал Безумный Ал. — Если знать как.

— Как вы узнали, что башня должна была сломаться?

— Мы её и сломали, — сказал Разумный Алекс. — Разладили дифференциальный барабан. На починку уходит несколько часов, потому что операторам нужно…

Мокриц пропустил остальное мимо ушей. Невинные слова кружились в объяснениях, как щепки в водовороте, иногда выскакивая на поверхность и отчаянно зовя на помощь, пока их не утягивало обратно. Он несколько раз уловил «из», пока оно не утонуло, и даже «соединение» и «цепь», но кипучие технические многосложные термины нахлынули и поглотили их с головой.

— …и на это уходит полдня, не меньше, — закончил Разумный Алекс.

Мокриц беспомощно посмотрел на остальных.

— И что все это значит? — спросил он.

— Если знать, что посылать, кликом можно сломать механизм, — объяснил Безумный Ал.

— Всю Магистраль?

— Теоретически да, — сказал Разумный Алекс, — потому что код выполнения…

Мокриц расслабился, когда волна нахлынула снова. Его не интересовала механика. Для него гаечный ключ был предметом, за который держится кто-то другой. Лучше всего было улыбнуться и переждать. Как это типично для техников: они все любят объяснять. Тебе оставалось ждать, пока они не достигнут твоего уровня понимания, даже если для этого им придется прилечь.

— …уже все равно не можем этого делать, потому что они меняют…

Мокриц уставился на голубя, пока вновь не воцарилась тишина. А! Безумный Ал договорил, и, судя по всему, закончил он не на веселой ноте.

— Значит, не можете, — сказал Мокриц, упав духом.

— Не сейчас. Господин Пони, может, и ведет себя как старая баба, но если он сядет, то докопается до проблемы. Он весь день коды менял! Мы слышали от товарища, что у каждого сигнальщика отныне будет свой персональный код. Осторожничают. Знаю, госпожа Дора Гая надеялась, что мы сможем помочь тебе, но эта скотина Позолот все гайки закрутил. Он боится, что ты можешь выиграть.

— Ха! — отозвался Мокриц.

— Через недельку-другую мы найдем выход, — сказал Неопределенный Адриан. — Не сможешь отложить до тех пор?

— Не думаю.

— Жаль, — сказал Неопределенный Адриан. Он вертел в руках небольшую красную трубку, которая светилась красным светом. Когда он поворачивал её, она начинала светиться желтым.

— Что это? — спросил Мокриц.

— Прототип, — сказал Неопределенный Адриан. — Это могло бы ускорить ночную трансляцию до трех раз. Тут использованы перпендикулярные молекулы. Но Магистраль слышать не хочет о новых идеях.

— Может, это потому, что они взрываются, если их уронить? — спросил Разумный Алекс.

— Не всегда же.

— Я бы не отказался подышать свежим воздухом, — сказал Мокриц.

Они вышли под ночное небо. В отдалении продолжала мигать башня Тумп, и пара городских башен работала в своих районах.

— Чья это? — спросил Мокриц, указывая пальцем на башню, как на созвездие.

— Гильдии Воров, — сказал Неопределенный Адриан. — Общие сигналы для членов гильдии. Я не могу их прочитать.

— А вон та? Кажется, это первая башня на пути в Сто Лат?

— Нет, это штаб-квартира Стражи у Пупсторонних ворот. Циркуляры для Псевдополис-Ярда.

— А кажется, что она далеко.

— Они используют заслонки меньшего размера, вот и все. А башню номер 2 отсюда не видно, университет загораживает.

Мокриц завороженно смотрел на огоньки.

— Я тут думал, почему не использовали заброшенную каменную башню на пути в Сто Лат, когда строили Магистраль? Она стоит в подходящем месте.

— Старая башня волшебников? Роберт Ласска использовал её для самых первых экспериментов, но она чуть-чуть далековато, и стены там слабые. А ещё, если провести там дольше суток, с ума сходишь. Это из-за древних заклинаний, въевшихся в камень.

Повисла тишина, и потом они услышали неуверенный вопрос Мокрица:

— Если бы вы могли завтра влезть в Магистраль, вы сумели бы как-нибудь застопорить её?

— Да, но мы не можем, — сказал Неопределенный Адриан.

— Да, но если бы могли?

— Ну, есть тут одна идея… — сказал Безумный Ал. — Совсем ещё сырая.

— Но башню вырубит? — спросил Мокриц.

— Точно стоит рассказывать ему об этом? — засомневался Разумный Алекс.

— А ты встречал ещё человека, за кого Убийца замолвила бы доброе слово? — сказал Неопределенный Адриан. — Теоретически это может вырубить все башни, господин Мокриц.

— Ты мало того что безумный, ты ещё и ненормальный! — сказал Разумный Алекс. — Он же работает на правительство!

— Все башни по всей Магистрали? — спросил Мокриц.

— Ага. Одним махом, — сказал Безумный Ал. — Но это совсем сырая идея.

— Абсолютно все башни? — ещё раз уточнил Мокриц.

— Может, и не абсолютно все, если сообразят вовремя, — признал Безумный Ал, как будто все, помимо тотального уничтожения, было небольшим личным позором. — Но многие. Даже если они сжульничают и верхом дадут сообщение на следующую башню. Мы называем это… Дятел.

— Дятел?

— Нет, не так. Нужно сделать, типа, паузу перед словом, для эффекта, вот так… Дятел.

— …Дятел, — повторил Мокриц медленнее.

— Вот так. Но мы не можем пустить его на Магистраль. Они нас вычислили.

— Допустим, я смогу пустить его на Магистраль, — предложил Мокриц, рассматривая огоньки. Сами башни уже сливались с небом.

— Ты? Да что ты знаешь о клик-кодах? — сказал Неопределенный Адриан.

— Ничего, и я дорожу своим невежеством, — ответил Мокриц. — Но я знаю людей. Вы думаете о том, как словчить с кодами. Я думаю о том, что видят перед собой люди…

Они слушали. Они спорили. Они перешли на математику, а слова все летали в ночном небе у них над головами.

И Разумный Алекс сказал:

— Ладно, ладно. Теоретически это может сработать, но не все же на Магистрали идиоты, чтобы допустить такое.

— Но их головы будут забиты кодами, — возразил Мокриц. — А у меня хорошо получается делать из людей идиотов. Это моя работа.

— Я думал, ты почтмейстер, — сказал Неопределенный Адриан.

— Ах да. Тогда это моё призвание.

Дымящиеся Гну переглянулись.

— Совершенно безумная идея, — ухмыльнулся Безумный Ал.

— Рад, что тебе нравится, — ответил Мокриц.

Бывают ночи, когда никак не до сна. Но Анк-Морпорк не спал никогда. Он только дремал, и всегда подскакивал среди ночи, чтобы сходить за стаканом воды.

Все, что угодно, можно было купить в ночное время. Доски? Пожалуйста. В эту самую минуту вампиры-плотники где-то наверняка строгают свои вампирские табуретки. Парусина? Кто-то в городе ведь мог проснуться в это предрассветный час и решить: «Что мне сейчас нужно, так это тысяча квадратных ярдов парусины средней категории!» — и в доках как раз были открытые лавки, готовые к наплыву клиентов.

Когда они выехали к башне, моросило. Мокриц правил повозкой, а остальные сидели в кузове к нему спиной и спорили о тригонометрии. Мокриц пытался не слушать — его сбивало с толку, когда математика лишалась смысла.

Вывести Магистраль из строя… О, башни останутся стоять на своих местах, но месяцы уйдут на то, чтобы все их починить. Это нанесёт компании непоправимый урон. Гну пообещали, что никто не пострадает — они имели в виду рабочих на башнях.

Магистраль стала чудищем, пожирающим людей. Стереть её в порошок было заманчиво. Гну предлагали свои идеи, как все можно обновить, сделать быстрее, дешевле, проще, слаженнее и привлечь бесенят, специально выведенных для такой работы…

Но что-то не давало Мокрицу покоя. Позолот прав, чтоб его. Когда тебе нужно очень и очень быстро доставить сообщение за полтысячи миль — есть Магистраль. Когда ты хочешь перевязать конверт ленточкой — есть Почтамт.

Мокрицу нравились Гну. Они мыслили свежо и новаторски. Какие бы заклинания ни въелись в стены старой башни, они точно не повлияют на их головы — они привиты против сумасшествия собственным безумством. Сигнальщики по всей Магистрали были… особыми людьми. Они не просто выполняли свою работу, они жили ею.

Но Мокриц продолжал думать обо всем плохом, что может случиться без клик-башен. О, плохое случалось и задолго до их появления, но это же совсем другое дело.

Он оставил Гну в башне, вооруженных пилами и молотками, и вернулся в город в глубоком раздумье.

Глава 13

^{В которой мы знакомимся с теорией сукнистости пространства — Зигзаг Ключик — «Гранд Магистраль» горит — «Как бы не порезаться» — В поисках госпожи Ласски — Тонкости маскировки — Игорь увольняетфя «Пусть этот миг никогда не кончается» — Дебаты с Магистралью — Спустить паруса — Сообщение получено.}

ПО КРОМКЕ КОНВЕРТА

Аркканцлер Незримого Университета Наверн Чудакулли опустил кий и тщательно прицелился.

Белый шар ударил по красному шару, и тот мягко закатился в лузу. Это было сложнее, чем могло показаться, потому что большая часть бильярдного стола служила аркканцлеру вместо картотеки,[315] и чтобы попасть в лузу, шару нужно было миновать несколько стопок с документами, кружку, череп с оплывшей свечкой и горстки пепла с его трубки. Шар так и сделал.

— Прекрасно, Тупс, — сказал Чудакулли.

— Я называю это сукнистостью пространства, — гордо сообщил Думминг Тупс.

Каждая организация нуждается хотя бы в одном человеке, который понимал бы, что происходит и кто в этом виноват, и в университете таким человеком был Думминг Тупс, который частенько жалел об этом. Сейчас он занимал позицию заведующего кафедрой Нецелесообразного Применения Магии, и его стратегической задачей было сделать так, чтобы бюджет его кафедры утверждался без голосования. С этой-то целью пучок толстых трубок и тянулся из-под старого громоздкого бильярдного стола к дырке в стене, через лужайку до корпуса Высокоэнергетической Магии, где — Тупс вздохнул — этот маленький трюк поглощал сорок процентов рунного времени Гекса, университетской мыслительной машины.

— Хорошее название, — сказал Чудакулли, готовясь к следующему удару.

— По аналогии с зернистостью пространства, — пояснил Тупс с надеждой. — Когда шар вот-вот столкнется с препятствием, которое отлично от другого мяча, ГЕКС перемещает его в гипотетическое параллельное измерение, где перед ним свободная плоская поверхность с сохранением скорости и сопротивления до тех пор, пока шар нельзя будет вернуть в наше измерение. Вообще-то это самое сложное и затейливое заклинание с использованием нереального времени…

— Да, да, замечательно, — сказал Чудакулли. — Ты ещё что-нибудь хотел, Тупс?

Думминг Тупс заглянул в записи.

— У меня тут вежливое письмо от лорда Витинари… от лица города он интересуется, не планирует ли наш университет набирать на учебу, хм, до двадцати пяти процентов менее способных студентов.

Сквозь кипу университетских директив Чудакулли забил черный шар.

— Нельзя позволять всяким лавочникам и мясникам командовать нашим университетом, Тупс! — сказал он твердо, примеряясь к красному шару. — Поблагодари его за внимание и скажи, что мы планируем и впредь набирать сто процентов полных и бесповоротных олухов. Бери их тупыми — и делай острыми, таковы вековые принципы Незримого Университета! Ещё что-нибудь?

— Послание для сегодняшней гонки, аркканцлер.

— Ах да, это. Что мне делать, господин Тупс? Говорят, люди ставят на Почтамт.

— Да, аркканцлер. Дескать, боги на стороне господина фон Липвига.

— И они тоже ставят? — спросил Чудакулли, с удовольствием наблюдая, как шар материализуется за недоеденным сэндвичем с ветчиной.

— Не думаю. Шансов на победу у него нет.

— Это он спас кота?

— Он самый, аркканцлер.

— Хороший малый. Что мы думаем о «Гранд Магистрали»? Кучка вымогателей, вот как о них говорят. Людей убивают на этих своих башнях. Мне тут как-то в кабаке рассказывали, что духи мертвых семафорщиков носятся по Магистрали. Играю розовый.

— Я тоже про это слышал. Мне кажется, это городская легенда, — сказал Думминг Тупс.

— Они носятся с одного конца Магистрали до другого. Не самый худший способ провести вечность. В горах такие замечательные виды.

Аркканцлер замер, и его крупное лицо исказила мысль.

— «Справочник спектра всех измерений» Гаруспика, — изрек он наконец.

— Прошу прощения, аркканцлер?

— Послание, — пояснил Чудакулли. — Никто же не говорил, что это должно быть письмо, да? — он провел рукой над кончиком кия, и тот покрылся свежим слоем мела. — Вручишь каждому по экземпляру новой редакции. Отправь их нашему человеку в Орлее, как бишь его, смешное такое имя… пусть видит, что старый альма патер о нем не забывает.

— Его зовут Зигзаг Х. Ключик. Он изучает устричное сообщение в магических полях малой интенсивности для получения степени бак. маг. н.

— Боги правые, они что, умеют сообщаться? — воскликнул Чудакулли.

— Видимо, так, аркканцлер, однако до сих пор отказываются с ним разговаривать.

— Зачем только мы его туда отправили?

— Это же Зигзаг Ключик, аркканцлер, не помните? — подсказал Думминг Тупс. — Ужасный запах изо рта?

— Ах, так это Зигзаг Драконий Дых? — сообразил Чудакулли. — Тот, который мог продуть дыру в серебряной тарелке?

— Верно, аркканцлер, — терпеливо согласился Тупс. Наверн Чудакулли любил подступаться к новой информации с нескольких позиций. — Вы ещё говорили, что на болотах от этого никто не пострадает? Помните, мы ещё разрешили ему взять с собой небольшой омнископ?

— В самом деле? Дальновидно с нашей стороны. Свяжись с ним немедленно и расскажи, что у нас происходит.

— Хорошо. Но я лучше подожду несколько часов, в Орлее ещё ночь.

— Это им так кажется, — сказал Чудакулли, выбрав новую цель. — Займись этим немедленно.

Огонь с небес…

Не секрет, что верхушки башен дрожали, когда сообщения порхали по Магистрали. Когда-нибудь кто-нибудь что-нибудь должен был с этим сделать. Все опытные семафорщики знали: если соединительный рычаг, контролирующий заслонки по нисходящей линии, толкнуть вверх, открывая заслонки одновременно с тем, как соединительный рычаг заслонок по восходящей линии потянуть вниз, закрывая заслонки с обратной стороны башни, вся конструкция накренится. Её будет толкать с одной стороны и тянуть с другой — примерно тот же эффект производит рота солдат, маршируя по старому мосту. Ничего страшного, если только не повторять это снова и снова, раскачивая башню до опасного предела. Но как часто бывают такие совпадения?

Каждый раз, когда Дятел будет попадать к вам в башню, вот как. Он был сродни болезни, которая может заразить только слабого и уже больного. Болезнь не заразила бы старую Магистраль, потому что на старой Магистрали всегда были башенные капитаны, которые в ту же минуту отдали бы приказ об остановке и счистили зловредное сообщение с барабана, зная, что их действия будут судить начальники, которые имеют понятие об устройстве башни и сами поступили бы точно так же.

Но против новой Магистрали это должно было сработать, потому что там почти не осталось таких капитанов. Делай, что прикажут, иначе тебе не заплатят за работу, а если что-то пойдет не так — это не твои проблемы. Виноват будет тот, кто первым пропустил сообщение. Всем было все равно, и в управлении сидели сплошь кретины. Ты не виноват, тебя просто никто не стал бы слушать. Начальство даже пустило вход прием с «работником месяца», чтобы показать, что им не все равно. Вот настолько им было все равно.

И сегодня тебе приказали сигналить с максимальной скоростью, а ты же не хочешь, чтобы тебя обвинили в медленной трансляции, вот ты и следишь за соседней башней, пока не начнут слезиться глаза, и твои пальцы порхают по клавишам, как будто отбивают чечетку на раскаленных камнях.

Одна за другой башни ломались. Некоторые загорались, когда заслонки отваливались и разбивались о крышу рубки, разливая полыхающее масло. Потушить пожар в деревянном ящике в шестидесяти футах от земли невозможно, так что ты спускаешься по аварийному тросу и удаляешься на безопасное расстояние поглазеть на представление.

Горело четырнадцать башен, пока кто-то не додумался снять руки с клавиш. Но дальше что? Тебе дали приказ. Никаких — повторяем, никаких — сообщений на Магистрали, пока не пройдет это. Что делать дальше?

Мокриц проснулся, и у него в голове полыхала «Гранд Магистраль».

Гну хотели все сломать, а потом склеить осколки, и он понимал почему. Но ничего бы у них не вышло. Где-нибудь на линии обязательно попадется неудобный инженер, который с риском для своей работы отправит вперед сообщение со словами: «Смертельно опасно, передавайте медленнее», — и тем все и кончится. И да, пусть сообщение будет добираться до Орлеи пару дней, а не часов, но у них в запасе были недели. А ещё кто-нибудь обязательно догадается сверить финальное сообщение с исходным. Позолоту все сойдет с рук — нет, он нагреет на этом руки. Послание было саботировано, скажет он, и справедливо. Здесь должен быть другой подход.

Но кое в чем Гну были правы. Подмена сообщения была единственным выходом — вот бы только суметь все сделать правильно.

Мокриц открыл глаза. Он заснул за столом, и кто-то подложил ему под голову подушку.

Когда в последний раз он спал в нормальной постели? Ах да, той ночью, когда его нагнал господин Помпа. Он успел пару часов провести на постоялом дворе, в кровати с матрацем, который не ползал и не был набит камнями. Благодать.

Его недавнее прошлое пронеслось перед глазами. Он застонал.

— С Добрым Утром, Господин Вон Липвиг, — сказал из своего угла Помпа. — Твоя Бритва Наточена, Вода Нагрета, И Чай Вот-Вот Принесут.

— Который час?

— Полдень, Господин Вон Липвиг. Ты Уснул Только На Рассвете, — добавил голем укоризненно.

Мокриц снова застонал. Шесть часов до начала гонки. И тогда он попадет в такую им самим вырытую яму, что оттуда солнца не увидать.

— В Городе Большое Воодушевление, — сообщил голем, пока Мокриц брился. — Было Решено, Что Старт Состоится На Саторской Площади…

Мокриц, не слушая, уставился на свое отражение. Он всегда повышал ставки, он делал это рефлекторно. Никогда не обещай возможного. Все могут сделать возможное. Обещай невозможное, потому что иногда оно возможно, если правильно к нему подступиться, и уж во всяком случае, всегда можно расширить границы возможного. А если ничего и не выйдет — что ж, это ведь было невозможно.

Но на сей раз он зашел слишком далеко. Нет ничего позорного в том, чтобы признать, что запряженная лошадью карета не может передвигаться со скоростью тысяча миль в час, но Позолот на этом сыграет, и Почтамт так и останется старомодной, отжившей свое мелкой сошкой, которой нечего тягаться с Магистралью. Позолот найдет способ сохранить «Гранд Магистраль», срежет ещё больше углов, продолжит убивать людей ради денег…

— Ты В Порядке, Господин Вон Липвиг? — спросил голем у него из-за спины.

Мокриц уставился в собственные глаза в зеркале и в то, что горело в их глубине.

О боги…

— Ты Порезался, Господин Вон Липвиг, — сказал Помпа. — Господин Вон Липвиг?

Жаль, что не попал по горлу, подумал Мокриц. Но это была несущественная мысль, стушевавшаяся рядом с главной, тяжелой и мрачной, которая разворачивалась перед ним в зеркале.

Загляни в бездну, и ты увидишь, как что-то растет и тянется к свету. Оно шепчет: сделай это. Все получится. Верь мне.

О боги. Этот план должен сработать, подумал Мокриц. Он простой и смертоносный, как бритва. Только беспринципному человеку может прийти такое в голову.

А с этим проблем не возникнет.

Я уничтожу тебя, господин Позолот. Уничтожу тебя нашим фирменным способом, методом крысы, лжеца и мошенника. Я заберу у тебя все, оставив лишь жизнь. Заберу твои деньги, твою репутацию, твоих друзей. Я наплету вокруг тебя столько слов, что ты запутаешься в паутине. Я ничего тебе не оставлю, даже надежды…

Он осторожно закончил бритье и вытер остатки пены с подбородка. Крови было не так уж и много.

— Я бы не отказался сейчас от плотного завтрака, господин Помпа, — сказал он. — Потом мне нужно сбегать по делам. А между тем найди, пожалуйста, метлу. Крепкую березовую метлу. И нарисуй на черенке звездочки.

Когда Мокриц спустился вниз, ко всем прилавкам тянулись очереди, но гвалт стих, стоило ему выйти в холл. Раздались бурные аплодисменты. Он кивнул, помахал рукой, и в ту же минуту его обступили люди, размахивающие конвертами. Он постарался подписать все.

— Целый вал писем до Орлеи, почтмейстер! — ликовал Грош, пробивая себе путь через толпу. — Никогда такого не видел, никогда!

— Счастье-то какое, — проворчал Мокриц.

— И письма богам отправились прямиком в поднебесье! — продолжал Грош.

— Рад слышать, господин Грош, — сказал Мокриц.

— Мы получили первые столатские марки! — крикнул Стэнли и помахал листами над головой. — Первые образцы все в дефектах, сэр!

— Поздравляю, — сказал Мокриц. — Но мне сейчас пора, меня ждут дела.

— Ага, ну конечно! — Грош подмигнул. — Дела, говорите? Ну, как скажете, сэр. Разойдитесь все, дорогу почтмейстеру!

Грош чуть ли не расталкивал посетителей, пока Мокриц, стараясь обходить людей, которые просили, чтобы он поцеловал их детишек или разрешил подержаться за его костюм на удачу, выбирался на улицу.

Поплутав дворами, Мокриц нашел местечко, где подавали вполне сносные двойные порции яичницы с беконом, сосками и поджаренным хлебом, в надежде на то, что еда заменит ему сон.

Все выходило из-под контроля. Люди выносили и устанавливали на Саторской площади палатки. Огромная текучая масса городского населения пульсировала и струилась по улицам Анк-Морпорка, и к вечеру все это сожмется до размеров площадной толпы, которой можно будет продавать разные товары.

Мокриц набрался смелости и пошел к «Тресту Големов». Там было закрыто. Новое граффити прибавилось к слоям уже высохшей краски на заколоченном окне. Надпись была на уровне колен и выполнена мелком: «Голимы зделаны из какашк». Приятно было видеть, что старые добрые ханжеские традиции передаются младшему поколению — в самом неприятном смысле слова.

Сестрички Долли, соображал Мокриц лихорадочно. Остановилась у тети. Как зовут тетю, она не говорила?

Он бросился бежать.

Сестрички Долли когда-то были деревней, но потом до неё докатился город. Местные до сих пор считали себя отдельной от всего остального города частью, у них были свои собственные обычаи — Собачий Понедельник, День Иголок Вверх — и чуть ли не свой собственный язык. Мокриц ничего этого не знал. Он протискивался по узеньким улочкам, выискивая… что? Клубы дыма?

А вообще-то неплохая идея…

Он добрался до нужного дома восемь минут спустя и принялся колотить в дверь. К его облегчению, госпожа Ласска открыла и уставилась на него.

Она спросила:

— Но как?

— Табачный киоск, — сказал Мокриц. — Не всякая женщина выкуривает по сто сигарет в день.

— Ну и что же тебе нужно, господин Умник?

— Поможешь мне — и я смогу прижать Позолота за все, что он натворил, — сказал Мокриц. — Помоги мне. Пожалуйста. Даю слово бесчестного человека.

Это хотя бы вызвало мимолетную улыбку, которую тут же заменило обычное выражение глубокой подозрительности. В конце концов какая-то её внутренняя битва разрешилась.

— Тогда тебе стоит зайти в гостиную, — сказала госпожа Ласска и открыла дверь шире.

Комната была маленькой, темной и тесной от своего благоприличия. Мокриц сел на краешек стула, стараясь ничего не задеть, и прислушался к женским голосам в коридоре. Потом в комнату скользнула госпожа Ласска и закрыла за собой дверь.

— Надеюсь, твоя семья не против, — сказал Мокриц. — Я…

— Я сказала им, что ты за мной ухаживаешь, — перебила госпожа Ласска. — Для этого и нужны гостиные. Отрадно было видеть слезы счастья и надежды в глазах моей матери. Что тебе нужно?

— Расскажи мне о своем отце, — попросил Мокриц. — Мне нужно знать, как «Гранд Магистраль» была перехвачена. У тебя остались бумаги?

— Это ничем не поможет. Законник все просмотрел и сказал, что будет сложно завести дело…

— Я обращусь к высшему суду, — сказал Мокриц.

— Но мы почти ничего не можем доказать, нет доказательств… — возразила госпожа Ласска.

— Мне это и не нужно.

— Законник сказал, много месяцев уйдет только на то, чтобы… — продолжала она, решительно выискивая подвох.

— За все заплатят другие, — сказал Мокриц. — У тебя остались книги? Гроссбухи? Что-нибудь?

— Что ты будешь с ними делать? — требовательно спросила она.

— Лучше тебе не знать. Правда. Я знаю, что делаю, Шпилька. Но тебе не стоит.

— Есть большая коробка с бумагами, — сказала госпожа Ласска неуверенно. — Думаю, я могла бы просто… оставить её здесь, пока буду наводить порядок…

— Отлично.

— Я могу тебе доверять?

— В этом вопросе? Ни в коем случае! Твой отец доверился Позолоту, и посмотри, что из этого вышло! Я бы на твоем месте мне не доверял. Но на своем месте доверял бы.

— Самое забавное, господин фон Липвиг, чем больше ты говоришь, как тебе не стоит доверять, тем сильнее я доверяю, — сказала госпожа Ласска.

Мокриц вздохнул.

— Знаю, Шпилька, знаю. Грустно, не правда ли. И так по-человечески. Пожалуйста, принеси мне эту коробку.

Озадаченно хмурясь, она принесла.

На все ушло полдня, и даже тогда Мокриц ни в чем не был уверен, но он исписал заметками целый блокнот. Это было все равно что искать пираний в реке, густо заросшей водорослями. На дне лежало много костей. Но даже если иногда тебе казалось, что под водой промелькнуло что-то серебристое, нельзя было быть уверенным, что ты видел саму рыбу. Чтобы узнать это наверняка, нужно было прыгнуть в реку.

К половине пятого на Саторской площади яблоку негде было упасть.

Замечательным свойством золотого костюма и фуражки с крыльями было то, что когда Мокриц их снимал, он переставал быть собой. Он становился непримечательным человеком в непримечательной одежде, с лицом, которое вам, возможно, покажется смутно знакомым.

Он шёл в толпе, направляясь к Почтамту. Никто не обращал на него внимания. Мало кто вообще смотрел в его сторону.

Мокриц был один, хотя раньше он никогда не задумывался об этом. Он всегда был один. Иначе ему было нельзя.

Но, как ни странно, ему не хватало золотого костюма. Да, это была маска. Но Человек в Золотом Костюме — хорошая маска. Он больше не хотел быть человеком, который почти ничем не отличался от тени. Которого легко забыть. В крылатой фуражке он мог творить чудеса, или хотя бы то, что казалось чудесами, — а это ничуть не хуже.

Через пару часов предстояло сотворить ещё одно чудо — назад пути не было.

Ну что ж…

Он обошел Почтамт и собрался войти через черный ход, когда кто-то, притаившийся в тени окликнул его:

— Бззд!

— Ты имел в виду «псст»? — спросил Мокриц. Разумный Алекс вышел из тени. На нем была старая рабочая куртка «Гранд Магистрали» и огромный шлем с рогами.

— Мы не успеваем с полотном, — начал он.

— Зачем тебе шлем? — перебил Мокриц.

— Для маскировки, — сказал Алекс.

— Шлем с огромными рогами?

— Да. Я настолько выделяюсь из толпы, что никто не поймет, что я стараюсь остаться незамеченным, поэтому люди и не обратят на меня внимания.

— Только человек, очень одаренный интеллектом, может додуматься до такого, — сказал Мокриц осторожно. — Что-то случилось?

— Нам нужно больше времени, — сказал Алекс.

— Как? Гонка начнется в шесть!

— К тому времени ещё не стемнеет. Мы успеем спустить парус к половине седьмого, в лучшем случае! Если мы высунемся за парапет раньше, нас заметят!

— Быть не может! Другие башни слишком далеко!

— Зато проезжающие по дороге близко, — заметил Алекс.

— Проклятье! — Мокриц и забыл про дорогу. Достаточно будет одного свидетеля, который скажет, что видел кого-то на заброшенной башне…

— Смотри, у нас все готово к спуску, — сказал Алекс, глядя ему в глаза. — Когда мы выйдем наверх, то сработаем быстро. Нам нужно просто полчаса по темноте, может, плюс пару минут.

Мокриц закусил губу.

— Ладно. Как-нибудь устрою. А теперь возвращайся и помоги остальным. Но не начинайте, пока я не приеду, понятно? Верь мне!

Я часто это говорю в последнее время, подумал он, когда парень убежал. Надеюсь, они верят.

Мокриц поднялся к себе в кабинет. Золотой костюм висел на вешалке. Он оделся.

У него была работа. Она была скучной, но её нужно было сделать. И он взялся за работу.

В половину шестого заскрипели половицы, и в кабинет вошел господин Помпа, волоча за собой метлу.

— Гонка Скоро Начнется, Господин Вон Липвиг, — сказал он.

— Мне нужно сперва кое-что закончить, — сказал Мокриц. — Здесь письма от строителей и архитекторов, о, кто-то просит меня избавить его от бородавок… мне правда нужно разобраться с бумагами, Помпа.

А в это время в кухне Хвата Позолота, Игорь кропотливо выводил записку. В конце концов, есть же приличия, которые нужно соблюсти. Нельзя просто скрыться, как воришка в ночи. Надо прибрать за собой, убедиться, что кладовая забита продуктами, помыть посуду и взять из копилки точь-в-точь столько, сколько тебе причиталось.

Даже жалко. Хорошее было место. Позолот многого от него не требовал, и Игорю нравилось терроризировать остальных слуг. За редким исключением.

— Какая жалость, что ты нас покидаешь, господин Игорь, — сказала госпожа Светляника, повариха. Она промокнула глаза платочком. — С тобой здесь все заиграло новыми красками.

— Ничего не мочь поделайт, гофпожа Фветляника, — сказал Игорь. — Я буду фкучайт по твой пирог ф почками и по бифштекф, это да. Фердце моё поет при виде дамы, которая умейт приготовийт такую вкуфнятину из объедков.

— Вот, господин Игорь, это я для тебя связала, — повариха нерешительно протянула ему небольшой мягкий сверток. Игорь бережно развернул его и достал красно-белую полосатую балаклаву. — Это чтобы твои болтики не замерзали, — сказала госпожа Светляника и покраснела.

Игорь не знал, что делать. Ему нравилась повариха, он уважал её. Никогда прежде он не видел, чтобы женщина так управлялась с острыми ножами. Бывают случаи, когда приходится закрыть глаза на Кодекс Игорей.

— Гофпожа Фветляника, ты как-то говорийт, что у тебя быть фефтра в Щеботане? — спросил он.

— Да, господин Игорь.

— Фамый время поезжайт к ней в гофти, — сказал Игорь твердо. — Только не задавай вопрофы. Прощай, дорогая гофпожа Фветляника. Я ф нежнофть буду вфпоминайт твою печенку.

Было уже без десяти шесть.

— Если Выйти Сейчас, Как Раз Успеешь К Началу Гонки, Господин Вон Липвиг, — пророкотал голем, не выходя из угла.

— Это дела государственного значения, господин Помпа, — сказал Мокриц сурово, читая очередное письмо. — Я выполняю свой гражданский долг.

— Да, Господин Вон Липвиг.

Он протянул так до десяти минут седьмого, потому что до площади было пять минут спокойным шагом. Под конвоем голема Мокриц покинул Почтамт с чувством, прямо противоположным спокойствию.

Толпа на площади при виде его расступилась. Послышались возгласы и смех, когда люди заметили метлу у него на плече. На ней были нарисованы звезды — значит, метла была волшебная. На таких убеждениях и сколачиваются состояния.

В любом карточном фокусе есть своя наука. Первым делом надо научиться придерживать нужные карты в разложенной колоде — вот и весь секрет. И Мокриц выучился мастерски, но механические фокусы утомляли его, были ниже его. Были и другие способы манипулировать, отвлекать, злить. Злость всегда играет на руку. Разозли человека — и он скорее ошибется.

В центре площади был свободный пятачок, где ждала почтовая карета, на козлах которой гордо восседал Джим Труба. Кони лоснились, кузов сверкал при свете фонарей. В отличие от столпившейся вокруг публики.

Здесь была пара представителей «Гранд Магистрали», несколько волшебников и, конечно, иконографист Отто Шрик. Они повернулись в сторону Мокрица и на их лицах он увидел самые разные чувства, от облегчения до подозрительности.

— Мы уже подумывали о дисквалификации, господин фон Липвиг, — сказал Чудакулли строго.

Мокриц вручил метлу Помпе.

— Прошу прощения, аркканцлер, — сказал он. — Я рассматривал эскизы для марок и потерял счет времени. О, добрый вечер, профессор Пельц.

Профессор Патологической Библиомантии широко улыбнулся и показал ему банку.

— Со мной профессор Зобб, — сказал он. — Старик захотел посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

— А это господин Пони из «Гранд Магистрали», — сказал Чудакулли. Мокриц пожал инженеру руку.

— Ты без господина Позолота? — спросил он и подмигнул.

— Он, э, наблюдает из своего экипажа, — сказал Пони, нервно глядя на Мокрица.

— Раз все собрались, господин Тупс вручит вам обоим по экземпляру послания, — сказал аркканцлер. — Господин Тупс?

Им дали по свертку. Мокриц развернул свой и рассмеялся.

— Но это же книга! — воскликнул Пони. — Вся ночь уйдет на то, чтобы перевести её в код. Тут ещё и диаграммы!

Ну что же, поиграем, подумал Мокриц. Быстрым, как бросок кобры, движением он выхватил книгу у растерянного Пони, быстро пролистал, схватил несколько страниц и разом вырвал их под оханье толпы.

— Прошу, господин Пони, — сказал он, вручая ему страницы. — Вот оно, ваше послание! Страницы с семьдесят девятой по сто двадцать восьмую. Мы доставим вашу книгу, и получатель сможет вложить в неё эти страницы позднее, если они дойдут! — Он почувствовал на себе недовольный взгляд профессора Пельца и добавил: — Я уверен, что книгу подправят и она станет как новая!

Это был глупый жест, но широкий, зрелищный, веселый и жестокий, а Мокриц хорошо знал, как обратить на себя внимание толпы. Господин Пони попятился назад, сжимая в руках вырванные главы.

— Я не то имел… — попытался он, но Мокриц перебил его.

— В конце концов, наша карета слишком велика для такой маленькой книжки.

— Просто чтобы перевести рисунки в коды, нужно столько времени… — запротестовал господин Пони. К таким вещам он не привык. Механизмы с ним никогда не пререкались.

Мокриц изобразил на лице искреннее беспокойство.

— Действительно, нечестно, — сказал он и повернулся к Думмингу Тупсу. — Тебе не кажется, что это нечестно, господин Тупс?

Волшебник удивился.

— Но когда они все закодируют, оно уже через два часа будет в Орлее!

— И все же, я настаиваю, — сказал Мокриц. — Нам не нужно нечестное преимущество. Джим, слезай, — крикнул он вознице. — Дадим кликам фору, — он повернулся к Думмингу Тупсу и Пони с самой честной услужливостью на лице. — Часа будет достаточно, господа?

Толпа взревела. Боги, как же я хорош, подумал Мокриц. Как я хочу, чтобы этот момент никогда не заканчивался…

— Господин фон Липвиг! — позвали из толпы. Мокриц посмотрел туда и увидел журналистку.

— А, госпожа Сахарисса! Карандаш наточила?

— Ты в самом деле собрался ждать, пока «Гранд Магистраль» не обработает свое послание? — спросила она, смеясь.

— Конечно, — сказал Мокриц, ухватившись за лацканы своего искрящегося сюртука. — Мы на Почтамте честные люди. Кстати, могу ли я воспользоваться возможностью и рассказать о нашей новой капустной марке?

— А ты не слишком далеко зашел?

— Планирую дойти до самой Орлеи, уважаемая! Я уже сказал, что марка со вкусом капусты?

Мокриц так разогнался, что уже не мог остановиться. Здесь было его сердце: он танцевал на краю пропасти, сочиняя мир на ходу, заставляя людей прислушаться к его словам и измениться. Ради этого он подкладывал стекло взамен бриллиантов, позволял картам порхать в его пальцах, с улыбкой стоял перед банкирами, изучающими поддельные чеки. Он жаждал этого чувства — неприкрытого, неподдельного восторга, когда идешь по самой кромке…

Хват Позолот проплыл по толпе, как акула среди мелкой рыбешки. Он посмотрел на Мокрица подчеркнуто бесстрастным взглядом и повернулся к господину Пони.

— Какие-то проблемы, господа? — спросил он. — Время идёт.

В тишине, нарушаемой лишь редкими смешками из толпы, Пони попытался совладать с ситуацией и все объяснить.

— Понимаю, — сказал Позолот. — Тебе нравится шутить над нами, господин фон Липвиг? Уверяю тебя, мы в «Гранд Магистрали» ничем не рискуем, если ты отправишься в путь прямо сейчас. Мы можем себе позволить эти пару часов.

— О, разумеется, — ответил Мокриц. — Если тебе от этого будет легче.

— Ещё как будет, — отрубил Позолот. — Чем дальше ты будешь отсюда, господин фон Липвиг, тем лучше.

Мокриц услышал намёк, потому что ждал его. Позолот вел себя рассудительно и подобающе, но его глаз напоминал шарик темного металла, а в голосе звучали смертельные нотки.

А потом Позолот спросил:

— Как себя чувствует господин Грош? Меня огорчили новости о нападении на него.

— Нападении? Что ты, господин Позолот, на него доски с потолка упали, — ответил Мокриц. И этот вопрос лишает тебя малейшего права на милосердие.

— О, стало быть, меня дезинформировали, — сказал Позолот. — Теперь буду знать, что слухам доверять нельзя.

— Я передам господину Грошу привет, — сказал Мокриц.

Позолот приподнял шляпу.

— До свиданья, господин фон Липвиг. Желаю всего наилучшего в твоем доблестном порыве. На пути могут встретиться опасные люди.

Мокриц в ответ снял фуражку и ответил:

— Надеюсь в скором времени оставить их позади.

Ну вот, подумал он. Мы все сказали, и милая девушка из газеты думает, что мы добрые приятели или обычные конкуренты, которые стараются быть вежливыми друг с другом. Пора испортить кое-кому настроение.

— До свидания, дамы и господа, — сказал он. — Господин Помпа, будь другом, положи метлу на карету.

— Метлу? — Позолот резко повернулся к нему. — Эту метлу? Со звездами? Ты берешь с собой метлу?

— А вдруг мы сломаемся по дороге, — сказал Мокриц.

— Я протестую, аркканцлер! — заявил Позолот, развернувшись. — Этот человек собрался лететь до Орлеи!

— Ничего подобного, — возразил Мокриц. — Это гнусные инсинуации.

— Так вот почему ты так в себе уверен? — прорычал Позолот. И именно прорычал — вот они, первые трещины на фасаде.

На метле можно лететь с такой скоростью, что волосы сдует. Достаточно сломаться паре башен — а нам ли не знать, что они постоянно ломаются, — и метла обгонит семафоры, ещё и потому, что летает она прямо, и ей не нужно следовать за извилистой дорогой, по которой ехали кареты и на которой стояла Магистраль. Магистрали должно крупно не повезти, а человек на метле будет обморожен и, возможно, мертв, но за сутки на метле можно было добраться из Анк-Морпорка до Орлеи. Этого могло хватить.

На лице Позолота застыло злорадство. Теперь-то он знал, что придумал Мокриц.

Кручу-верчу, запутать хочу…

В этом суть любой аферы. Жертва не должна быть ни в чем уверена, но ей можно позволить заблуждаться.

— Я требую, чтобы в карете не было никакой метлы! — заявил Позолот аркканцлеру, что было ошибкой. Нельзя ничего требовать от волшебников. Нужно просить. — Если господин фон Липвиг сомневается в своем средстве передвижения, — продолжал Позолот, — пусть признает свое поражение сейчас!

— Мы будем ехать одни по опасным дорогам, — заметил Мокриц. — Без метлы может и не обойтись.

— Однако вынужден согласиться с этим… господином, — сказал Чудакулли с некоторым неудовольствием. — Это как-то неправильно, господин фон Липвиг.

Мокриц вскинул руки.

— Как скажешь, не буду спорить. А жаль. Но могу ли я просить о равных условиях?

— В каком смысле? — спросил волшебник.

— При каждой башне есть лошадь на случай поломки, — сказал Мокриц.

— Это обычная практика! — огрызнулся Позолот.

— В горах — да, — спокойно отвечал Мокриц. — И то только в самых отдаленных башнях. Но сегодня, кажется, у каждой башни стоит по лошадке. Фактически «Пони-экспресс», без обид, господин Пони. Они обойдут нашу карету, даже не послав ни единого сигнала.

— Ты серьезно считаешь, что мы повезем послание верхом? — воскликнул Позолот.

— Ну, ты же считаешь, что я полечу, — сказал Мокриц. — Если господин Позолот сомневается в своем оборудовании, аркканцлер, пусть признает свое поражение сейчас.

Вот она промелькнула, тень на лице Позолота. Он был уже не просто раздражен, он ступил в тихие глубокие воды чистого животного бешенства.

— Давайте сойдемся на том, что это не гонка лошадей против метлы, — сказал Мокриц. — Это почтовая карета против клик-башен. Карета ломается — мы чиним карету. Башня ломается — вы чините башню.

— Вообще-то звучит справедливо, — согласился Чудакулли. — Постановляю так. Однако хотел бы вынести предупреждение господину фон Липвигу с глазу на глаз.

Аркканцлер положил руку Мокрицу на плечо и завел его за карету. Там он наклонился к нему близко-близко и спросил:

— Ты же в курсе, что нарисованные звездочки на обычной метле не заставят её подняться в воздух?

Мокриц заглянул в молочно-голубые глаза волшебника, невинные, как у ребенка — такого, который изо всех сил старается выглядеть невинным.

— В самом деле? — сказал он.

Волшебник похлопал его по плечу.

— Значит, оставим все как есть, — сказал он радостно.

Позолот улыбнулся Мокрицу, когда они вышли из-за кареты.

Искушение было слишком велико, и Мокриц даже не стал с ним бороться. Всегда повышай ставки. Испытывай удачу, потому что никто не сделает этого вместо тебя.

— Не хочешь заключить небольшое личное пари, а, господин Позолот? — спросил он. — Чтобы не было… скучно.

Позолот отреагировал достойно, вот только эти едва заметные знаки в его лице…

— Подумать только, а разве боги одобряют азартные игры? — усмехнулся он.

— Что наша жизнь? Лотерея, господин Позолот, — сказал Мокриц. — Скажем… сто тысяч долларов?

Это стало последней каплей. Мокриц увидел, как что-то лопнуло внутри Хвата Позолота.

— Сто тысяч долларов? И где ты найдешь такую сумму, фон Липвиг?

— Я просто помолюсь, господин Позолот. Я думал, это все знают, — сказал Мокриц, к всеобщей радости. Он отвесил председателю свою самую нахальную улыбку. — А вот где ты возьмешь сто тысяч долларов?

— Ха! Я принимаю пари. Посмотрим, кто будет смеяться последним, — сказал Позолот без обиняков.

— Жду не дождусь, — ответил Мокриц.

И теперь ты у меня в руках, подумал он про себя. Ты взбешен. Ты делаешь ошибки. Ты идешь по доске.

Он вскочил на подножку кареты и повернулся к толпе.

— В Орлею, дамы и господа. В Орлею, и будь что будет!

— Что-то точно будет! — сострили в толпе.

Мокриц поклонился и, выпрямившись во весь рост, встретился взглядом с Дорой Гаей Ласской.

— Выходи за меня, госпожа Ласска! — прокричал он.

Толпа ахнула, а Сахарисса дернула головой, как кошка, вынюхивающая новую мышку. Какая жалость, что в газете была только одна первая полоса.

Госпожа Ласска выдула колечко дыма.

— Не сейчас, — ответила она невозмутимо под восклицания и гул толпы.

Мокриц помахал рукой и вскочил на козлы рядом с возницей.

— Трогай, Джим!

Джим щелкнул хлыстом, и карета тронулась под возгласы зевак. Мокриц обернулся и увидел господина Пони, который сосредоточенным шагом двигался в сторону башни Тумп.

Потом Мокриц уселся поудобнее и стал разглядывать улицы, освещаемые огнями кареты.

Может, это золото проникало ему под кожу. Он чувствовал, как что-то наполняло его, какая-то дымка. Он поднял руку, и ему показалось, что за ней по воздуху протянулся след искорок. Он все ещё летел.

— Джим, как я выгляжу? — спросил он.

— Не видать при таком-то свете, — сказал возница. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Зачем ты оставил этим гадам только часть страниц?

— По двум причинам, Джим. Во-первых, это выставило нас молодцами, а их — маленькими нытиками. А во-вторых, это страницы со всеми цветными иллюстрациями. Целая вечность уйдет, пока они их перекодируют.

— А глаз у тебя острый, как бы не порезаться, господин фон Липвиг! А? Во!

— Лети, Джим, лети, как на крыльях!

— Ну, я-то знаю, как сделать все красиво, не сомневайся! Н-но! — хлыст снова щелкнул. Стук копыт эхом отскакивал от домов.

— Шесть лошадей, — заметил Мокриц, когда они прогремели про Брод-авеню.

— Ага. Пусть заодно и моё имя запомнят, — сказал возница.

— Сбавь ход, когда подъедем к старой башне волшебников. Мне нужно будет сойти. Ты взял с собой охрану?

— Четырех человек, — сообщил Джим. — Отлеживаются в карете. Уважаемые люди и профессионалы в своем деле, знаю их с малолетства: Гарри-Жвачка, Тап-Головолом, Вретт Тяжкийтелесный и Безносый Джо Тозер. Товарищи мои, так что не боись, им и самим не терпится отдохнуть немного в Орлее.

— Ага, ведерками и лопатками мы запаслись, — прорычал голос из кареты.

— Они лучше дюжины стражников, — довольно сообщил Джим.

Карета тряслась по дороге, оставляя позади самые дальние пригороды. Дорога под колесами становилась хуже, но карета покачивалась и приплясывала, крепко держась на стальных рессорах.

— Когда высадишь меня, можно так не гнать. Спешить некуда, Джим, — сказал Мокриц через некоторое время.

В свете фонарей он увидел хитрую улыбку Джима.

— Таков твой план, да?

— И это замечательный план, Джим! — сказал Мокриц. Осталось убедиться, что он не сработает.

Фонари кареты скрылись из виду, и Мокриц остался один в холодной темноте. Вдали дым над Анк-Морпорком сливался в один большой, подсвеченный огнями, клубящийся гриб, закрывающий собой звезды. В кустах шуршало, и легкий ветерок разносил капустный запах по бесконечным полям.

Мокриц подождал, пока глаза не привыкнут к темноте. Стала видна башня — столб ночи, лишенный звезд. Оставалось только найти дорогу в густых зарослях сорняков и репейника…

Он крикнул сычом. Поскольку Мокриц не был орнитологом, его сыч кричал: «у-у».

Заросли разразились совиным уханьем. Эти совы гнездились в заброшенной башне, которая днем сводила людей с ума. На сов это никак не влияло, разве что кричали они на все голоса, которыми только могут кричать живые — или умирающие — существа. Среди них слышались и трубящий слон, и, кажется, вой гиены с нотками скрипящего матраца.

Когда их хор стих, голос в нескольких шагах от Мокрица прошептал:

— Все нормально, господин фон Липвиг, это я. Адриан. Дай мне руку и пойдем быстрее, пока остальные опять не перессорились.

— Перессорились? Из-за чего?

— Они друг от дружки уже на стену лезут! Нащупай веревку. Взял? Хорошо. Можно идти: дорожку мы расчистили и пометили веревкой…

Они быстро зашагали вдоль деревьев. Лишь с близкого расстояния сквозь развалившуюся дверь был виден свет — Неопределенный Адриан закрепил на стене несколько газовых ламп. Камни ходили ходуном у Мокрица под ногами, когда он лез наверх. Не обращая на них внимания, он взлетел по винтовой лестнице с такой скоростью, что у него закружилась голова.

Безумный Ал схватил его за плечи.

— Не лети, — сказал он бодро. — У нас ещё десять минут в запасе.

— Мы были бы готовы и двадцать минут назад, если бы кое-кто не посеял молоток, — проворчал Разумный Алекс, натягивая трос.

— Я? Я же положил его в ящик с инструментами, — сказал Безумный Ал.

— Ага, в отсек с гаечными ключами!

— И что с того?

— Какой нормальный человек станет искать молоток в гаечных ключах?

Далеко внизу снова заухали совы.

— Стойте, — сказал Мокриц. — Разве это важно? Вот сейчас?

— Он, — сказал Разумный Алекс, укоризненно тыкая в Ала гаечным ключом, — он безумен!

— Не так безумен, как некоторые, у кого гайки рассортированы по размеру в баночках из-под варенья, — не остался в долгу Безумный Ал.

— Это как раз разумно! — горячо возразил Разумный Алекс.

— Да ведь самый смак в том, чтобы в них ковыряться! К тому же…

— Готово, — перебил их Неопределенный Адриан.

Мокриц посмотрел наверх. Семафор Гну высился над ночной башней точь-в-точь как над крышей Почтамта. Прямо за ней со стороны города громоздилась реечная конструкция. Она смахивала на корабельную мачту — возможно, из-за всех веревок, на которых она держалась. Постройка подрагивала на ветру.

— Здорово ты их задел, — продолжал Адриан, когда остальные несколько присмирели. — Двадцать минут назад передали новую директиву, лично от Позолота. Сказали, что послание пойдет двухуровневой трансляцией, что нужно обратить предельное внимание и ничего не менять в коде, и чтобы никакой сторонней трансляции, пока Позолот лично не отправит обнуляющую команду, и ещё он сказал, что собственноручно уволит всех с любой башни, которая не соблюдет инструкции в точности.

— Что в очередной раз доказывает, что «Гранд Магистраль» — компания о людях и для людей, — сказал Мокриц.

Неопределенный Адриан и Безумный Алекс подступили к большому каркасу и принялись раскручивать веревки на рейках.

Ах да, подумал Мокриц. Теперь об этом…

— Небольшое изменение в планах, — сказал он и набрал воздуха в грудь. — Мы не станем пускать Дятла.

— В каком это смысле? — Адриан выронил веревку. — Это и есть наш план!

— Это уничтожит всю Магистраль, — сказал Мокриц.

— Да, точно, это и есть план, — сказал Ал. — Позолот разве что на штанах у себя не вышил «дайте мне пинка». Оно и так все разваливается, понимаешь? Это же начиналось как эксперимент! Мы отстроим все заново и в десять раз лучше!

— Как? — спросил Мокриц. — Где вы найдете деньги? Я знаю, как уничтожить компанию, не навредив башням. Их украли у Ласски и его партнеров. Я верну им все! Но единственный способ улучшить башни на линии — это оставить нетронутыми старые. Магистраль может работать!

— Ты заговорил как Позолот! — взорвался Ал.

— Но я прав, — сказал Мокриц. — Алекс, ты разумный человек, скажи ему! Если не выводить Магистраль из строя, башни можно заменить поочередно и не потерять ни одного сигнала! — Он махнул рукой в темноту. — Люди на башнях хотят гордиться своей работой! Это тяжелый труд, дешевый труд, но они живут этим. Компания сживает их со свету, а они продолжают сигналить!

Адриан потянул за веревку.

— Эй, полотно застряло, — объявил он. — Наверное, зацепилось, когда мы скручивали…

— Я не сомневаюсь, что Дятел сработает, — продолжил напирать Мокриц. — И надолго выведет из строя много башен. Но Позолот выкрутится. Вы это понимаете? Он обвинит нас в саботаже!

— Ну и что? — сказал Безумный Ал. — Через час мы погрузим это все на телегу, и никто не узнает, что мы здесь вообще были!

— Полезу наверх, распутаю, — сказал Неопределенный Адриан, дергая ткань.

— Я сказал же, ничего не выйдет, — отмахнулся от него Мокриц. — Послушай, Ал, огнем и мечом проблему не решить. Её можно решить словами. Мы расскажем всему миру, что случилось с Магистралью.

— Убийца рассказала тебе об этом? — спросил Алекс.

— Да.

— Ты ничего не докажешь. Все было по закону.

— Сомневаюсь, — сказал Мокриц. — Но это и неважно. Мне не нужно ничего доказывать. Наша сила в словах, в том, как их можно исказить, как вложить их людям в голову, чтобы они думали так, как нам нужно. Мы пошлем свое собственное послание, и знаете что? Ребята на башнях сами захотят его передать, а когда люди узнают, что там сказано, все захотят в это поверить, потому что все хотят жить в таком мире, где это было бы правдой. Моё слово против Позолота, а я владею словом лучше него. Я могу расправиться с ним одним предложением, Безумный Ал, не навредив ни единой башне. И никто не узнает, как это было сделано…

За ними послышалось краткое восклицание и звук быстро разворачивающегося полотна.

— Верьте мне, — сказал Мокриц.

— Нам никогда больше не выпадет такого шанса, — сказал Безумный Ал.

— Вот именно! — воскликнул Мокриц.

— На каждой третьей башне умирал человек, — сказал Безумный Ал. — Ты знал это?

— Вы же знаете, что пока Магистраль жива, они умерли не до конца, — сказал Мокриц. Это был рискованный ход, но он чувствовал, что попал в точку, и быстро продолжил: — Они не умрут, пока не остановятся сигналы, они живут в них и вечно возвращаются домой. Хотите положить этому конец? Вы не можете! И я не могу. Зато я могу положить конец Позолоту. Верьте мне!

Полотно распустилось, как парус, словно кто-то вздумал уплыть на башне. Парус был восьмидесяти футов в высоту и тридцати в ширину и тихонько колыхался на ветру.

— А где Адриан? — спросил Мокриц.

Все посмотрели на парус и бросились к парапету. Они выглянули вниз, в темноту.

— Адриан? — позвал Безумный Ал нерешительно.

— Да? — отозвался голос снизу.

— А что ты делаешь?

— Да так… вишу. Мне на голову сова села.

Рядом с Мокрицем послышался треск. Разумный Алекс вспорол полотно.

— Вот и оно, — доложил он.

— Что? — спросил Мокриц.

— Послание! Его отправляют со второй башни! Посмотри сам, — сказал Алекс и отодвинулся в сторону.

Мокриц выглянул в щель полотнища, повернувшись в сторону города. Вдалеке сверкала башня.

Безумный Ал подошел к компактной клик-башне и взялся за рычаги.

— Ладно, господин фон Липвиг, послушаем твое предложение, — сказал он. — Алекс, помогай! Адриан… повиси там пока, да?

— Она хочет засунуть мне в ухо дохлую мышь, — пожаловался голос снизу.

Мокриц закрыл глаза, собрался с мыслями, которые кипели в его голове вот уже несколько часов, и заговорил.

Огромного полотна за ним и над ним как раз хватало, чтобы скрыть из поля зрения друг друга соседние башни. Карликовая башня Гну была идеального размера, чтобы следующей башне на линии казалось, что она на самом деле больше и дальше. Ночью не было видно ничего, кроме огней.

Клик-башня перед ним тряслась от бешеного перестука заслонок. И вот новое послание было пущено по небу…

Всего пара сотен слов. Когда Мокриц договорил, заслонки отщелкали последние буквы и смолкли.

После небольшой паузы Мокриц спросил:

— Они передадут его дальше?

— О да, — отозвался Безумный Ал бесцветным голосом. — Передадут. Когда ты сидишь на башне в горах и вдруг получаешь такой сигнал, ты стряхнешь его со своей башни как можно скорее.

— Не знаю, руку тебе пожать или со стены сбросить, — протянул Разумный Алекс обиженно. — Это было жестоко. Кем же нужно быть, чтобы такое могло прийти в голову?

— Мной. Теперь давайте вытаскивать Адриана, — быстро продолжил Мокриц. — А потом я вернусь в город.

Омнископ — один из самых могущественных инструментов, известных волшебникам, и следовательно, один из самых бестолковых.

Он с легкостью может видеть все. Но чтобы заставить его увидеть что-то, требовались настоящие чудеса, потому что всего так много (а надо уточнить, что все включает в себя все, что есть, будет, было, должно быть и может ещё произойти во всех вероятных вселенных), что что-то, любое конкретное что-то, очень тяжело там обнаружить. Пока Гекс не выработал магалгоритмы, позволяющие за один день сделать такое, на что понадобились бы пятьсот волшебников и не меньше десяти лет, омнископы использовали в основном в качестве зеркал благодаря дивной черноте, которую они отображали. Просто «не на что смотреть» составляет подавляющее большинство вселенной, и многие волшебники предпочитали стричь бороды, глядя в черное сердце космоса.

Подвластных управлению омнископов было ужасно мало. Производство их было очень долгим и очень затратным. Да волшебникам не очень-то и хотелось делать новые. Омнископы существовали для того, чтобы взирать на вселенную, а не для того, чтобы вселенная взирала на волшебников.

К тому же волшебники считали, что нечего облегчать людям жизнь. Если эти люди не волшебники, во всяком случае. Омнископ был предметом редким, ценным и деликатным.

Но сегодня был особый случай, и они распахнули двери перед богатейшими, чистейшими и вообще знакомыми с гигиеной представителями анк-морпоркского общества. Длинный стол был накрыл для Второго Чаепития. Ничего вычурного: несколько дюжин блюд с жареной дичью, пара блюд с холодной семгой, салатный бар в сто футов длиной, горы хлеба, пара бочек пива и, конечно, соусы, маринады и караван с пряностями, потому что одной тележки оказалось недостаточно. Люди накладывали себе полные тарелки, общались между собой и, самое главное, Присутствовали. Мокриц проскользнул внутрь и пока оставался незамеченным, потому что все не сводили глаз с самого большого университетского омнископа.

Аркканцлер Чудакулли постучал по нему рукой, и омнископ покачнулся.

— Все ещё не работает, господин Тупс! — загремел он. — Опять этот проклятущий огненный глаз!

— Но все же настроено, — сказал Думминг Тупс, ковыряясь в задней части большого диска.

— Это я, господа, Зигзаг Ключик, — сказал голос из омнископа. Огромный огненный глаз пропал, и вместо него появился огромный огненный нос. — Я нахожусь на конечной станции Магистрали в Орлее. Извините за красный цвет. У меня открылась аллергия на водоросли.

— Здравствуй, господин Ключик! — прокричал ему Чудакулли. — Как дела? Как продвигается…

— …исследование моллюсков, — подсказал шепотом Думминг Тупс.

— …исследование моллюсков?

— Да как-то так себе, аркканцлер, у меня обнаружилась…

— Хорошо, хорошо! Молодец! — кричал Чудакулли, сложив ладони у рта для громкости. — Я бы и сам не отказался посетить Орлею в это время года! Солнышко, море, волны, пляж, да?

— Тут на самом деле сейчас сезон дождей, и меня очень беспокоит плесень, которой начинает покрываться омни…

— Замечательно! — прокричал Чудакулли. — Ну, хватит уже нам перетирать за жизнь, расскажи лучше, получил ли ты что-нибудь? Мы в нетерпении!

— Отойди, пожалуйста, на шаг, господин Ключик, — попросил Думминг Тупс. — И нет необходимости говорить так… громко, аркканцлер.

— Но он же далеко! — сказал Чудакулли.

— Не настолько, — поправил Думминг Тупс с наработанным терпением. — Господин Ключик, можешь продолжать.

Толпа за аркканцлером подалась вперед. Господин Ключик попятился назад. Это было слишком для человека, который проводил свои дни в компании двустворчатых.

— Хм, я получил сообщение с клик-башни, но… — начал он.

— Ничего от Почтамта? — спросил Чудакулли.

— Нет, аркканцлер. Ничего.

В зале послышались ахи, свист и смешки. Стоя в сторонке, Мокриц увидел рядом с Чудакулли лорда Витинари. Он нашел в зале и Хвата Позолота, который стоял в стороне и, как ни странно, совсем не улыбался. Позолот тоже его увидел.

Одного взгляда было достаточно. Он сомневался.

Знакомься, подумал Мокриц про себя, это — страх. Полная противоположность надежде. Ты знаешь, что ни в чем не ошибся, ты уверен, что не мог ошибиться…

Но вдруг ошибся?

Вот ты и попался.

Зигзаг Ключик откашлялся.

— Эм-м, только я сомневаюсь, что аркканцлер Чудакулли отправил это сообщение, — сказал он нервно, срываясь на писк.

— С чего ты взял?

— Потому что тут так сказано, — ответил Ключик дрожащим голосом. — Тут сказано, оно от мертвецов…

— Это что, старое сообщение? — спросил Чудакулли.

— Эм-м, нет, аркканцлер, эм-м… давайте я лучше вам прочитаю. Прочитать?

— Мы тут для того и собрались!

В большом стеклянном диске Ключик прочистил горло.

— Кто прислушается к мертвым? Мы, погибшие во имя того, чтобы слова не прекращали свой полет, требуем правосудия. Вот в чем повинно правление «Гранд Магистрали»: хищение, растрата, убийство…

Глава 14

^{Лорд Витинари призывает к тишине — Господин фон Липвиг падает духом — Новое задание господина Помпы — Обманываешь только себя — Птица — Вердикторий — Свобода выбора.}

ИЗБАВЛЕНИЕ

Большой зал стоял на ушах. Большинство волшебников воспользовались случаем и оккупировали буфет, вокруг которого больше никто не толпился. Волшебники терпеть не могут стоять и ждать, пока впереди стоящие терзаются сомнениями по поводу капустного салата. Это буфет, восклицают они, и еда здесь соответствующая, будь здесь что-то диковинное, это был бы неправильный буфет, здесь едят, а не смотрят. Что вы хотели здесь найти? Рагу из носорога? Маринованную латимерию?

Профессор Современного Руноведения подкинул ещё бекона в свою тарелку, искусно выложив сельдерейные подпорки и капустные бортики так, что глубина тарелки увеличилась раз в пять.

— Кто-нибудь тут знает, по поводу чего весь сыр-бор? — спросил он, перекрикивая гвалт. — Столько возмущения вокруг.

— Да все эти семафоры, — ответил завкафедры Современного Руноведения. — Никогда им не доверял. Бедный Ключик. Неплохой в общем-то парень. Моллюсками занимается. Попал в положение…

А положение было непростое. Зигзаг Ключик по ту сторону стекла хлопал ртом, как выброшенная на сушу рыба.

Перед ним багровел от гнева Наверн Чудакулли, что было обычным явлением при возникновении проблем.

— …извините, господин Чудакулли, но так тут написано, а вы попросили зачитать, — возразил Ключик. — Тут дальше ещё много…

— Это тебе семафорщики дали? — требовательно спросил аркканцлер. — Ты уверен?

— Да. Посмотрели на меня как-то странно, но точно это и дали! Мне-то зачем сочинять, аркканцлер? Я здесь только и делаю, что в аквариуме сижу! Скучном, скучном, одиноком аквариуме.

— Ни слова больше! — завопил Сдушкомс. — Запрещаю!

Стоявший рядом с ним господин Мускат расплескал свой напиток на несколько гостей сразу.

— Что ты сказал? Ты запрещаешь? — встрепенулся Чудакулли и перенаправил весь свой гнев на Сдушкомса. — Я глава этого учреждения! Я не позволю, чтобы мной командовали в моем собственном университете! Если что-то здесь и будет запрещено, запрещать буду я! Спасибо большое. Продолжай, господин Ключик!

— Э, э, э… — Ключик часто задышал, мечтая умереть.

— Продолжай, говорю же!

— Э, э… да… безопасности не стало. Чести не стало. Остались только деньги. Деньги стали всем, и все стало деньгами. Деньги обращались с нами как с вещами, и мы умирали…

— Что за беззаконие здесь творится! Это же возмутительная клевета! — закричал Стоули. — Фокусы какие-то!

— Чьи же? — взревел Чудакулли. — Не намекаешь ли ты, что господин Ключик, молодой добросовестный волшебник, который, между прочим, проводит очень важную работу со змеями…

— …моллюсками, — подсказал Думминг Тупс.

— …моллюсками, решил нас разыграть? Да как ты смеешь! Господин Ключик, читай дальше!

— Я, я, я…

— Это приказ, доктор Ключик![316]

— Э… кровью смазаны шестеренки «Гранд Магистрали», преданные работники платят жизнью за преступную глупость руководства…

Снова поднялся гвалт. Мокриц увидел, что лорд Витинари обвёл взглядом зал. Он не стал прятаться. Глаза патриция скользнули по нему, не задерживаясь, и кто знает, что было в них. Вопросительно вздернулась бровь. Мокриц отвернулся и поискал Позолота.

Его не было.

В омнископе нос Ключика пылал, как лампочка. Он мучился, ронял страницы, сбивался со строки, но продолжал читать с ослиным упрямством человека, который может целый день непрерывно наблюдать за устрицей.

— …не что иное, как попытка очернить наши добрые имена перед лицом всего города! — возмущался Стоули.

— …не понимают, чем за это поплатятся. Что нам сказать о тех, кто стал всему виной, кто восседал в удобных креслах и убивал нас одного за другим? Это…

— Я подам в суд на ваш университет! Я подам в суд! — кричал Сдушкомс. Он схватил стул и швырнул им в омнископ. На полпути к стеклу стул разлетелся стайкой голубей, которые в панике взметнулись под крышу.

— Да пожалуйста, подавай! — гремел Чудакулли. — У нас полон пруд таких умников, которые хотели судиться с университетом…

— Тихо, — сказал Витинари.

Слово не было громким, но, как капля чернил в стакане прозрачной воды, оно выпустило щупальца и усики, занимая собой все. Оно подавило весь шум.

Но всегда найдется кто-нибудь, кто не обратит внимания.

— И вообще, — не унимался Стоули, слишком погруженный в свой мирок праведного негодования и потому пропустивший мимо ушей воцарившееся молчание, — ясно как день…

— Я дождусь тишины.

Стоули заткнулся, огляделся и сник. Тишина воцарилась.

— Вот и хорошо, — сказал Витинари спокойно. Он кивнул командору Ваймсу из Городской Стражи, и тот шепнул что-то другому стражнику, который стал протискиваться к выходу.

Витинари повернулся к Чудакулли.

— Аркканцлер, я буду весьма признателен, если ты попросишь своего ученика продолжать, — продолжил он с тем же невозмутимым спокойствием.

— С удовольствием! Продолжай, профессор Ключик. Мы не торопимся.

— Э, э, э, э, дальше тут так: Они присвоили себе власть над Магистралью, они провернули аферу, известную под названием «двойной рычаг», они использовали деньги, доверенные им клиентами, которые и не подозревали, что…

— Прекратить чтение! — заорал Сдушкомс. — Это же просто смешно! Клевета на клевете и клеветой погоняет!

— Кажется, я уже высказался? — сказал Витинари.

Сдушкомс осекся.

— Спасибо, — сказал Витинари. — Здесь прозвучали очень серьезные обвинения. Хищения? Убийства? Уверен, господин — прошу прощения, профессор Ключик — человек честный, — в омнископе Зигзаг Ключик, новоявленный профессор Незримого Университета, горячо закивал, — и читает только то, что ему было передано, поэтому складывается впечатление, что обвинения эти проистекают из недр вашей собственной компании. Серьезные обвинения, господин Сдушкомс. Сделанные перед лицом этого благородного собрания. Не хочешь ли ты сказать, что я должен закрыть на это глаза? Весь город смотрит, господин Сдушкомс. О, господину Стоули, кажется, нездоровится.

— Здесь не место… — пискнул Сдушкомс, осознав, что под ним надломился лед.

— Здесь идеальное место, — возразил Витинари. — Мы на публике. В сложившихся обстоятельствах, учитывая природу обвинений, не сомневаюсь, все захотят, чтобы я разобрался как можно скорее, хотя бы для того, чтобы доказать их абсолютную беспочвенность.

Он посмотрел по сторонам. Вокруг дружно с ним согласились. Даже верхние слои общества любили зрелища.

— Что ты на это скажешь, господин Сдушкомс? — спросил Витинари.

Сдушкомс не сказал ничего. Трещины расползались все дальше, и со всех сторон начинали откалываться куски льда.

— Вот и замечательно, — сказал Витинари и повернулся к стоящему рядом с ним человеку.

— Командор Ваймс, пожалуйста, отправь своих людей в конторы «Гранд Магистрали», партнерство Анк-Сто, холдинг равнины Сто, «Анк-Фьючерсы», и пусть обратят особое внимание на анк-морпоркский Меркантильный кредитный банк. Сообщи управляющему, господину Сырборо, что банк закрыт на ревизию, а я желаю с утра пораньше видеть его у себя в кабинете. Если кто-нибудь на территории этих организаций хоть одну бумажку тронет пальцем до прибытия моих ревизоров, он будет взят под стражу и назван соучастником в любом или во всех преступлениях, которые могут быть там обнаружены. Тем временем, ни один человек, связанный с «Гранд Магистралью», и ни один из её сотрудников, не покинет это помещение.

— Это произвол! — бессильно запротестовал Сдушкомс, но силы покинули его. Господин Стоули рухнул на пол и обхватил голову руками.

— Я тиран, — сказал Витинари. — Этим мы и занимаемся.

— Что это? Кто я? Где я? — простонал Стоули, который решил, что самое время перестраховаться.

— Но нет же никаких доказательств! Волшебник все врет! Кого-то подкупили! — взмолился Сдушкомс. Лед мало того что раскололся — он остался один на один с большим голодным моржом.

— Господин Сдушкомс, — сказал лорд Витинари. — Ещё один непрошеный всплеск эмоций с твоей стороны, и ты будешь взят под стражу. Надеюсь, я ясно выразился.

— На каком основании? — спросил Сдушкомс, собрав в кучку все оставшееся высокомерие.

— Оно не обязательно! — взмахнув подолом мантии, как краешком тьмы, Витинари повернулся к омнископу и Зигзагу Ключику, которому вдруг показалось, что две тысячи миль — это слишком мало. — Продолжай, профессор. Больше тебя не станут перебивать.

Мокриц наблюдал за публикой, пока Ключик, запинаясь и ошибаясь, дочитал послание до конца. Там было много обобщений и мало конкретики, но прозвучали даты, имена и громогласные обличения. Ничего нового, ничего принципиально нового, но все было изложено хорошим языком и доставлено мертвыми.

Мы, погибшие на темных башнях, требуем от вас…

Ему должно быть стыдно.

Одно дело вкладывать слова в уста богов — жрецы делают это постоянно. Но здесь он зашел слишком далеко. Нужно быть негодяем, чтобы придумать такое.

Мокриц вздохнул свободнее. Порядочный гражданин не опустился бы до этого, но он стал почтмейстером не потому, что был порядочным. Для некоторых заданий нужен хороший крепкий молоток. Для других — крученый штопор.

Если повезет, если он очень постарается, он даже в это поверит.

Выпал поздний снег, и под ярким, суровым светом звезд ели вокруг башни 181 были покрыты белой коркой.

Все были сегодня здесь: Дедушка, Роджер, Большой Стиви, Охрип Полпериметр, который был гномом и подкладывал на сиденье две подушки, чтобы доставать до рычагов, и Принцесса.

Получив сообщение, они не смогли удержаться от тихих возгласов. Теперь все молчали, и только завывал ветер. Принцесса видела в воздухе их дыхание. Дедушка барабанил пальцами по дереву.

Потом Охрип сказал:

— Это было взаправду?

Облачка дыхания стали гуще. Все постепенно приходили в себя и возвращались в реальный мир.

— Все видели директиву, — сказал Дедушка, вглядываясь в тёмный лес. — Ничего не менять. Отправлять дальше. Нам так сказали, мы так и сделали. Ещё бы мы не отправили его дальше!

— От кого оно было? — спросил Стиви.

— Не имеет значения, — ответил Дедушка. — Сообщение пришло, сообщение ушло, сообщение продолжает путь.

— Оно в самом деле… — начал Стиви.

— Черт возьми, Стиви, ты вообще не понимаешь, когда нужно заткнуться! — воскликнул Роджер.

— Я просто слышал про башню 93, где ребята погибли, а с башни потом ушел сигнал о помощи, сам по себе, — пробубнил Стиви. Он лихо управлялся с клавишами, но в общении с другими людьми не понимал многого. А на башне такое может привести и к смерти.

— Мертвый Сигнал, — сказал Дедушка. — Такие вещи надо знать. Если клавиша застревает в пазу и после этого десять минут ничего не происходит, барабан опускает в паз жаккард, противовес падает, а с башни передается экстренный вызов, — отчеканил он слова, словно зачитывая их из руководства.

— Да, но я слышал, что жаккард на 93-й застрял и…

— Я так больше не могу, — проворчал Дедушка. — Роджер, пора нам возвращаться к работе, как считаешь? Местные клики уже заждались.

— Согласен. И на барабане кое-что собралось, — сказал Роджер. — Но Позолот же велел не начинать, пока…

— Да пошел он… — начал Дедушка, но вспомнил, что они не одни, и закончил: — Пониже спины. Ты же читал, что мы только что передали! Ты думаешь, этот зас… человек все ещё здесь главный?

Принцесса оторвалась от окна.

— 182-я зажглась, — объявила она.

— Так! Зажигаемся и начинаем сигналить, — прорычал Дедушка. — Это наша работа! И кто нас остановит? Все, у кого работы нет, — выметайтесь. Мы запускаемся!

Принцесса выбралась на помост, чтобы не мешаться под ногами. Снег, похожий на сахарную пудру, лежал под ногами, а воздух колол ноздри иголками.

Посмотрев в горы, в направлении, которое она привычно называла про себя нисходящей линией, Принцесса увидела, что башня 180 тоже посылала свои сигналы. В этот момент щелкнули и застучали, открываясь и стряхивая выпавший снег, заслонки её собственной 181-й башни. Мы сигналим, подумала она. Это наша работа.

Здесь, высоко на башне, глядя на перемигивающиеся, как звездочки, огни Магистрали в ясном прозрачном воздухе, она чувствовала себя частичкой неба.

И Принцесса задумалась, чего Дедушка боялся больше: того, что мертвые семафорщики могут посылать сообщения живым, или наоборот?

Ключик дочитал. Потом достал откуда-то платок и вытер зеленоватое нечто, которым начало обрастать стекло. Оно заскрипело.

Он нервно посмотрел на них сквозь разводы.

— Все в порядке, аркканцлер? — спросил он. — У меня не будет из-за этого проблем? А то я совсем близок к переводу брачного зова гигантского моллюска…

— Спасибо, профессор Ключик, отличная работа, молодец, можешь быть свободен, — отчеканил аркканцлер Чудакулли. — Выключай, господин Тупс.

Жгучее облегчение изобразилось на лице Ключика в последнюю секунду перед тем, как омнископ погас.

— Господин Пони, ты главный инженер «Гранд Магистрали», насколько мне известно, — сказал Витинари, пока гомон не успел начаться по новой.

Инженер, внезапно оказавшись центром всеобщего внимания, попятился назад и отчаянно замахал руками.

— Ваше сиятельство, умоляю! Я простой инженер, я ничего не знаю…

— Успокойся, пожалуйста. Тебе известно что-нибудь о душах умерших, которые странствуют по Магистрали?

— О да, ваше сиятельство.

— Это правда?

— Ну, э… — Пони загнанно посмотрел по сторонам. У него были его розовые кальки, и скоро все убедятся, что он простой человек, который старался, чтобы все работало, но сейчас на его стороне была только правда. Он нашел в этом утешение. — Не знаю, почему, но… иногда, когда поздно ночью поднимешься на башню, заслонки стучат, ветер воет в арматуре… в общем, иногда кажется, что это правда.

— Если не ошибаюсь, существует традиция, которая называется «возвращением отправителю»? — сказал лорд Витинари.

Инженер удивился.

— В общем, да, но… — Пони решил, что нужно отдать должное и рациональному миру, в который в данный конкретный момент он не очень-то верил. — На Магистрали уже стемнело, прежде чем мы запустили сообщение, так что понятия не имею, как оно могло…

— Разве что это дело рук мертвецов? — закончил за него Витинари. — Господин Пони, чтобы не ставить под угрозу свое душевное и физическое здоровье, возьми с собой стражника и сейчас же отправляйся на башню Тумп. Разошлешь информацию по всей линии. Твоя задача: собрать бумажные свитки, также известные как барабаны, со всех башен Магистрали. Если не ошибаюсь, на них ведутся записи обо всех сообщениях, переданных с башни, и их нельзя подменить.

— На это же уйдут недели, ваше сиятельство! — возразил Пони.

— Тогда лучше выезжать на рассвете, — отрезал Витинари.

Господину Пони неожиданно пришло в голову, что некоторое время вдали от Анк-Морпорка пойдет ему на пользу. Он кивнул.

— Слушаюсь, сэр.

— Работа «Гранд Магистрали» на данный период времени будет приостановлена, — продолжал Витинари.

— Это частная собственность! — сорвался Сдушкомс.

— Не забываем: я тиран, — сказал Витинари почти шутливо. — Уверен, что ревизия поможет нам разрешить хотя бы некоторые аспекты этой загадки. Например, тот любопытный факт, что Хват Позолот отсутствует в наших рядах.

Все завертели головами.

— Наверное, у него была назначена ещё одна встреча, — сказал Витинари. — Он покинул нас уже некоторое время назад.

До директоров «Гранд Магистрали» дошло, что их председатель отсутствует, а они, к сожалению, — присутствуют. Они сгрудились в кучку.

— Я думаю, гм, на данном этапе стоит обсудить возникшую ситуацию с глазу на глаз, ваше сиятельство, — высказался Сдушкомс. — С Хватом Позолотом было непросто вести дела.

— Он не был командным игроком, — выпалил Мускат.

— Кто? — сказал Стоули. — Что это за место? Кто эти люди?

— Он никогда с нами не советовался… — продолжил Сдушкомс.

— Ничего не помню… — сказал Стоули. — Мне нельзя давать показания в моем состоянии, вам любой доктор скажет…

— Я хочу заявить от лица всех нас, что мы с самого начала подозревали его…

— Ничего не помню. Ничегошеньки… как называется эта штука с пальцами… кто я…

Лорд Витинари посмотрел на них долгим взглядом, от которого им стало не по себе, постукивая себя по подбородку набалдашником трости. Он едва заметно улыбнулся.

— Ясно, — сказал он. — Командор Ваймс, будет неправомерно и дальше задерживать здесь этих господ, — сказал он. Когда господа выдохнули и позволили себе улыбнуться с надеждой (величайшим из всех сокровищ), Витинари добавил: — Проводи их в камеры, командор. Отдельные, если можно. Я загляну к ним с утра. А если к тебе от их имени заглянет господин Кривс, передай, что к нему у меня особый разговор.

Все шло… хорошо. Под нарастающий гвалт Мокриц двинулся к двери и почти успел выйти, когда слова Витинари отделились от месива голосов, как пущенная стрела.

— Уже уходишь, господин фон Липвиг? Подожди минутку. Я подброшу тебя до нашего любимого Почтамта.

На мгновение, на долю секунды, Мокриц задумался, не убежать ли. И не убежал. Какой смысл?

Толпа поспешно расступилась, когда Витинари направился к выходу. У него за спиной взялась за работу Стража.

В конечном итоге остается свобода отвечать за свои поступки.

Карета тронулась, и патриций откинулся на кожаную обивку.

— Какой удивительный вечер, — сказал он. — Не правда ли, господин фон Липвиг?

Следуя примеру внезапно повредившегося умом Стоули, Мокриц рассудил, что чем меньше он скажет, тем больше у него шансов на будущее счастье.

— Да, сэр, — сказал он.

— Интересно, удастся ли нашему инженеру доказать, что загадочное послание было пущено по Магистрали человеческими руками? — вслух задумался Витинари.

— Не знаю, ваше сиятельство.

— Не знаешь?

— Нет.

— А, — сказал Витинари. — Что ж, известны случаи, когда и мертвые разговаривали. Спиритические сеансы, столоверчение. Почему бы им не обратиться и к помощи семафоров?

— В самом деле, сэр.

— А ты явно получаешь удовольствие от своей новой профессии.

— Да, сэр.

— Это хорошо. С понедельника в твои обязанности будет входить управление делами «Гранд Магистрали». Город забирает её себе.

Вот тебе и будущее счастье…

— Нет, ваше сиятельство, — сказал Мокриц.

Витинари вздернул бровь.

— У тебя есть другое предложение, господин фон Липвиг?

— Это действительно частная собственность. Магистраль принадлежит семье Ласска и всем, кто участвовал в её строительстве.

— Ну и ну, вот же как бывает, — сказал Витинари. — Но видишь ли, в чем проблема: они разбирались в технике, но не в бизнесе. Иначе не стали бы доверять Позолоту. Свобода добиваться успеха идёт рука об руку со свободой терпеть поражение.

— Их ограбили — не руками, а цифрами, — сказал Мокриц. — Сыграли в наперстки с их гроссбухами. У них не было шансов.

Витинари вздохнул.

— А ты суров в переговорах, господин фон Липвиг.

Мокриц, который не знал, что он ведет переговоры, промолчал.

— Так и быть. Вопрос о праве на собственность мы отложим на время, пока не расчистим всю грязь с этой истории. Но в первую очередь я имел в виду, что многие жизни зависят от работы Магистрали. Мы должны что-то с этим сделать — из чисто гуманистических соображений. Разобраться со всем, почтмейстер.

— Но у меня с одним Почтамтом забот полон рот! — возразил Мокриц.

— Надеюсь, так и есть. Как подсказывает мне опыт, если хочешь, чтобы работа была сделана хорошо, поручи её человеку, который уже занят, — сказал Витинари.

— В таком случае я не дам Магистрали простаивать, — сказал Мокриц.

— В память о мертвых, быть может, — добавил Витинари. — Да. Как угодно. Тебе выходить.

Кучер открыл перед ним дверцу, и Витинари наклонился к Мокрицу.

— Кстати, рекомендую до рассвета сходить на заброшенную башню и убедиться, что там никого не осталось, — сказал он.

— Не понимаю, о чем вы, — ответил Мокриц. Он знал, что его лицо не выразило в этот момент ничего.

Витинари уселся поудобнее.

— Отличная работа, господин фон Липвиг.

Толпа у Почтамта приветствовала Мокрица, когда он подошел к дверям. Лил дождь, серая грязная изморось сродни туману, страдающему лишним весом.

Внутри его встретили сотрудники. Мокриц понял, что новости сюда ещё не дошли. Даже круглосуточное сарафанное радио Анк-Морпорка не успело его обогнать.

— Что случилось, почтмейстер? — спросил Грош, заламывая руки. — Они победили?

— Нет, — сказал Мокриц, но ни от кого не укрылась резкость его тона.

— А мы выиграли?

— Это будет решать аркканцлер. Не раньше чем через несколько недель. Но семафоры закрывают. Прости, все запуталось…

Он оставил Гроша стоять и смотреть ему вслед, а сам пошел в кабинет, где в углу стоял господин Помпа.

— Добрый Вечер, Господин Вон Липвиг.

Мокриц сел и обхватил голову руками. Он победил, но не чувствовал триумфа. Он чувствовал хаос.

Ставки? Если Джим Труба доберется до Орлеи, можно будет назвать это технической победой, но Мокриц подумал, что скорее всего ставки будут отменены. Что ж, все хотя бы останутся при своих.

Непонятно как, но теперь ему предстояло держать на плаву ещё и Магистраль. Он ведь вроде как дал слово Гну. Удивительно, до чего люди стали полагаться на клики. Ещё несколько недель он не получит даже весточки от Джима… даже Мойст уже привык к ежедневным новостям из Орлеи. Это было как лишиться пальца. Но Магистраль была неподъемным, неповоротливым чудищем — столько башен, столько людей, столько труда. Должен быть способ улучшить, наладить, удешевить… или она стала слишком громоздкой и никто не сумеет грамотно ею управлять? Может, Магистраль походила в этом на Почтамт и вся прибыль равномерно размазывалась по всему обществу?

Завтра он возьмется за это всерьез. Нужно налаживать почтовые доставки. Нанимать новых работников. Столько всего надо сделать, а сколько ещё перед тем. Ничего больше не будет здорово, никто не будет показывать дулю — что бы это ни значило — большому злому дяде. Он победил, и теперь придется склеить осколки и постараться, чтобы все это работало. А потом прийти сюда на следующий день и повторить сначала.

Не так все должно было закончиться. Ты выигрываешь, кладешь деньги в карман — и уходишь. Так заканчивается любая игра… или нет?

Его взгляд упал на коробку с посланием Ангхаммарада на кривом оплавленном обруче, и он пожелал оказаться на дне океана.

— Господин фон Липвиг?

Мокриц поднял голову. Стукпостук стоял в дверях с другим секретарем на хвосте.

— Да?

— Извини за беспокойство, — сказал он. — Мы пришли к господину Помпе. Нужно немного поменять настройки, ты не против?

— Чего? А. Конечно. Пожалуйста. Валяйте, — Мокриц неопределенно махнул рукой.

Оба секретаря подошли к голему. После коротких приглушенных переговоров голем встал на колени, и они отвинтили ему верхнюю часть головы.

Мокриц в ужасе уставился на него. Он знал, что так все и делается, конечно, но видеть это собственными глазами было жутко. Последовало копошение, которого Мокриц не разглядел, и череп вернули на место, негромко стукнув глиной о глину.

— Извини за беспокойство, — сказал Стукпостук, и секретари удалились.

Помпа ещё минуту постоял на коленях, а потом медленно встал. Красные глаза посмотрели на Мокрица, и голем протянул ему руку.

— Я Не Знаю, Что Значит Приятно, Но Уверен, Если Бы Знал, Работать С Тобой Было Бы Именно Так, — произнес он. — Теперь Я Должен Покинуть Тебя. У Меня Новое Поручение.

— Ты, э, ты больше не мой надсмотрщик? — удивился Мокриц.

— Верно.

— Секундочку, — догадался Мокриц. — Витинари отправляет тебя за Позолотом?

— Я Не Вправе Это Разглашать.

— Так и есть! И ты больше не будешь ходить за мной?

— Я Больше Не Буду Ходить За Тобой.

— Значит, я свободен?

— Я Не Вправе Это Разглашать. Спокойной Ночи, Господин Вон Липвиг, — Помпа остановился в дверях. — Мне Также Неизвестно, Что Такое Счастье, Но Я Думаю… Я Думаю, Что Счастлив Знакомству С Тобой.

И, пригнувшись под притолокой, голем ушел.

Остается только вервольф, успела подумать частичка Мокрица. А они не любят лодки и совсем никуда не годятся в море! На дворе ночь, Стража бегает по городу как ужаленная, все заняты, у меня есть немного денег, кольцо с бриллиантом да колода карт… кто меня заметит? Кому я нужен? Кто обо мне вспомнит?

Он мог отправиться куда угодно. Но обо всем этом на самом деле думал не он… лишь несколько клеток его мозга, рефлекторная реакция. Ему некуда было бежать — уже некуда.

Он подошел к большой дыре в стене и выглянул в холл. Хоть кто-нибудь уходил на ночь домой? Но нет, новости разошлись по всему городу, и если ты хотел, чтобы завтра хоть что-то куда-то доставили, нужно было идти на Почтамт. Даже в этот час тут было довольно людно.

— Чаю, господин фон Липвиг? — спросил у него за спиной Стэнли.

— Спасибо, Стэнли, — сказал Мокриц, разглядывая холл. Внизу госпожа Макалариат забралась на стул и прибивала что-то к стене.

— Все говорят, что мы выиграли, потому что семафоры закрылись, а директоров посадили. Говорят, что осталось только господину Вросту добраться до Орлеи, и все! А господин Грош говорит, что букмекеры все равно никому не заплатят. А ещё король Ланкра хочет напечатать свои марки, но выйдет дороговато, потому что у них за год пишут не больше десяти писем. Но все равно, мы им показали, а? Почтамт вернулся!

— Это плакат, — сказал Мокриц вслух.

— Простите, что?

— Э… ничего. Спасибо, Стэнли. Развлекайся с марками. Рад видеть, что ты так… крепко стоишь на ногах…

— Я как будто заново родился, — сказал Стэнли. — Мне пора идти, нужно помочь с сортировкой…

Плакат был неказистый. Он гласил: «СПАСИБО ГАСПАДИН ФОН ЛИПВИГ!»

Уныние накатило на Мокрица. Он всегда чувствовал себя паршиво после победы, но в этот раз было невыносимо. Несколько дней он летал как на крыльях, чувствовал себя живым. Теперь он ощущал пустоту. Они вешают для него такой плакат, а он обычный лжец и вор. Он обманул их всех, а они благодарят его за это.

Сзади с порога послышался тихий голос:

— Ребята мне все рассказали.

— Гм, — отозвался Мокриц, не оборачиваясь. Сейчас она зажигает сигарету, подумал он.

— Это был некрасивый поступок, — продолжала Дора Гая Ласска тем же ровным тоном.

— Красивый бы не помог, — ответил Мокриц.

— Хочешь сказать мне, что призрак моего брата вложил эту идею тебе в голову? — спросила она.

— Нет. Я сам все придумал.

— Хорошо. Если бы ты так сказал, то хромал бы до конца жизни, гарантирую.

— Спасибо, — медленно произнес Мокриц. — Это была обычная ложь, и я знал, что люди захотят в неё поверить. Обычная ложь. Я сделал это, чтобы помочь Почтамту и вырвать Магистраль из лап Позолота. Если захочешь, ты, наверное, сможешь вернуть её себе. Ты и все те, кого Позолот оставил с носом. Я помогу, чем сумею. Но не нужно меня благодарить.

Он почувствовал, что она подошла ближе.

— Это не ложь, — сказала госпожа Ласска. — Это то, что должно быть правдой. Моя мать была рада.

— И она думает, что это правда?

— Она не хочет думать иначе.

Никто не хочет. Я этого не вынесу, подумал Мокриц.

— Я знаю, что я за человек, — сказал он. — Я не тот, кем меня все считают. Я просто хотел сам себе доказать, что я не такой, как Позолот. Как ты говоришь, больше чем просто молоток? Но все равно я мошенник. Я думал, ты это понимаешь. Я так хорошо изображаю искренность, что даже сам путаюсь. Я пускаю им пыль в глаза…

— Ты обманываешь только себя, — сказала госпожа Ласска и взяла его за руку.

Мокриц вырвал руку, выбежал из здания, прочь из города, назад к прежней жизни, жизням, в постоянном движении, продавать стекляшки под видом бриллиантов, но почему-то все было не то, пропал вкус, прошел азарт, даже карты перестали работать как раньше, закончились деньги, и однажды зимой в трактире где-то в трущобах он отвернулся лицом к стене…

И ему явился ангел.

— Что это было? — спросила госпожа Ласска.

Может, иногда все-таки встречаешь их дважды…

— Просто мысль в голову пришла, — сказал Мокриц. Пускай золото сияет на нем и дальше. Он их всех провел, даже её. Хорошо, что можно продолжать в том же духе и не нужно останавливаться. Нужно только время от времени напоминать себе, что он может бросить в любой момент. Раз он будет это знать, тогда и бросать ничего не придется. Рядом с ним была госпожа Ласска, без сигареты во рту, и стояла она всего в шаге от него. Он наклонился…

За спиной послышался громкий кашель. Это оказался Грош, который держал в руках большую посылку.

— Извините, что помешал, но вам только что пришло, — сказал он и неодобрительно принюхался. — Посыльный не из наших. Я подумал, что лучше принести вам не откладывая, а то там что-то шевелится внутри.

Ещё в коробке были отверстия для воздуха, заметил Мокриц. Он осторожно поднял крышку и успел вовремя отдернуть руку.

— Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов! — закричал попугай и сел Грошу на фуражку.

Записки не было, на коробке значился только адрес.

— Кому пришло в голову прислать вам попугая? — удивился Грош, не страшась поднести руку ближе к кривому птичьему клюву.

— Это попугай Позолота, — сказала госпожа Ласска. — Он подарил тебе птицу?

Мокриц улыбнулся.

— Похоже на то. Эй, пиастры!

— Двенадцать с половиной процентов! — крикнула птица.

— Унеси её отсюда, пожалуйста, — попросил Мокриц. — И научи говорить… говорить…

— «Верь мне»? — предложила госпожа Ласска.

— Отлично! — сказал Мокриц. — Да, Грош, сделай это.

Когда Грош ушел с радостно подпрыгивающим у него на плече попугаем, Мокриц повернулся к ней.

— А завтра, — сказал он, — я точно верну сюда люстры!

— Что? Здесь потолка практически нет, — рассмеялась госпожа Ласска.

— Всему свое время. Верь мне! А там кто знает? Может, я даже отыщу полированные прилавки! Нет ничего невозможного!

А в оживленной суетящимися людьми скорлупе Почтамта с неба посыпались белые перья. Это могли быть перья ангела, хотя скорее всего дело было в голубе, которого потрошил под крышей ястреб. И все же это были перья. Всегда нужно держать марку.

Иногда правда находится, когда складываешь всю ложь воедино и вычитаешь её из общей суммы известных фактов.

Лорд Витинари стоял на самом верху лестницы большого дворцового зала и с высоты смотрел на ревизоров. Для вердиктория был отведен целый этаж.

Круги, квадраты, треугольники рисовались мелом прямо на полу. Внутри фигур чрезвычайно аккуратными стопками были разложены документы и гроссбухи. Ревизоры были повсюду: одни работали внутри меловых фигур, другие бесшумно перемещались от одной фигуры к другой, неся перед собой бумаги, как священные писания. Время от времени прибывали ревизоры и стражники с новыми бумагами, которые с серьезным видом изымались, изучались и добавлялись к соответствующему сектору.

Отовсюду доносились щелчки счетов. Ревизоры ходили туда-сюда, а иногда встречались посреди треугольника и, склонив головы, тихо что-то обсуждали. После этого они могли разойтись в новых направлениях или, чем дальше, тем чаще, кто-то из них отходил в сторону и рисовал новую фигуру, которая начинала заполняться бумагами. А иногда фигуру освобождали от бумаг и стирали, распределяя содержимое по другим секторам.

Ни один колдун, ни одна ведунья не очерчивали магического круга с такой болезненной тщательностью, как здесь, где на полу выносился вердикт. Час за часом, с терпением, которое сначала ужасало, а потом надоедало. Это была война ревизоров — их набеги на врага совершались посредством сводок и цифр. Мокриц умел читать слова, которых не было, зато ревизоры умели находить цифры, которых не было, или они были дважды, или не там, где надо. Они никуда не спешили. Отшелуши ложь за ложью, и на свет появится правда, голая, пристыженная, которой негде спрятаться.

В три часа ночи прибыл господин Сырборо, запыхавшийся, заплаканный, и увидел, что его банк превратился в ворох бумаг. Он привел с собой своих бухгалтеров, в ночных рубашках, торопливо заправленных в брюки, и они встали на колени рядом с ревизорами и достали ещё больше бумаг, заново сверяя данные в надежде, что, если смотреть на цифры достаточно долго, они рано или поздно дадут другой результат.

А потом пришла Стража с маленьким красным гроссбухом, который положили в отдельный круг, и вскоре весь узор сконцентрировался вокруг него…

Ночь близилась к рассвету, когда прибыли серьезные люди. Они были старше, толще, лучше одеты — но это никогда не выставлялось напоказ — и передвигались тяжеловесно, наводя на мысль об очень больших деньгах. Они тоже были финансистами, и богатством превосходили королей (которые нередко оказывались бедняками), но за рамками ближайшего окружения мало кто в городе знал их и вряд ли обратил бы внимание на улице. Они тихо поговорили с Сырборо, обращаясь с ним как с человеком, пережившим большую утрату, потом посовещались между собой и золотыми автоматическими карандашами заставили цифры плясать и прыгать через обручи в своих блокнотах. Затем они пришли к тихому соглашению и пожали друг другу руки, что в этом кругу имело несравнимо больше веса, чем подписанный документ. Костяшке домино не дали упасть. Столпы, на которых держался мир, перестали содрогаться. Кредитный банк откроется утром, и когда это произойдет, долговые обязательства будут исполнены, жалованья выплачены, а город — накормлен.

Они спасали город золотом с большей легкостью, чем любой герой сталью. Правда, это было не совсем золото, даже не обещание золота, а скорее мечта о золоте, иллюзия, что оно есть, там, где кончается радуга, и всегда там будет — если, конечно, ты не додумаешься отправиться на его поиски.

Это и называлось Финансами.

На пути домой, где его ждал непритязательный завтрак, один из них заскочил в Гильдию Убийц поздороваться со своим старым приятелем лордом Низзом, и в течение этого визита нынешняя ситуация лишь упоминалась. А Хват Позолот, где бы он ни пропадал, стал величайшим страховым риском на свете. Те, кто охраняет радугу, не любят людей, которые заслоняют собой солнце.

Эпилог

^{Некоторое время спустя…}

У человека, сидящего на стуле, не было ни длинных волос, ни повязки на глазу. У него не было и бороды — точнее, у него не было намерения иметь бороду, но он не брился уже несколько дней.

Человек застонал.

— А, господин Позолот, — сказал лорд Витинари, отвлекаясь от партии. — Уже проснулся. Прошу меня извинить за то, каким образом тебя доставили сюда, но некоторые весьма влиятельные люди желают твоей смерти, и мне показалось, лучше нам встретиться до того, как их желание будет исполнено.

— Впервые слышу это имя, — сказал человек. — Меня зовут Рэндольф Штрих, и у меня есть соответствующий документ…

— И какой замечательный документ, господин Позолот. Но довольно. Сейчас я бы хотел поговорить с тобой об ангелах.

Хват Позолот, то и дело морщась от боли (когда голем три дня тащит тебя на плече, это дает о себе знать), с нарастающим недоумением слушал рассуждения лорда Витинари об ангелах.

— …вот к чему я, господин Позолот. Монетный двор нуждается в принципиально новом подходе. Он устарел, совсем не то нам нужно в нынешний Век Анчоуса. Нам есть куда расти. За последние месяцы знаменитые марки господина фон Липвига стали неофициальной валютой в городе. Они легкие, их удобно носить с собой и даже можно посылать почтой! Интереснейшая вещь, господин Позолот. Люди постепенно начинают свыкаться с идеей, что деньгам необязательно блестеть. Любопытный факт: однопенсовая марка переходит с рук на руки до двенадцати раз, пока её наконец не приклеят и не используют по назначению. Монетному двору нужна рука человека, который понимает иллюзию денег. Тебе будет положено жалованье и, если не ошибаюсь, форменный головной убор.

— Вы предлагаете мне работу?

— Да, господин Штрих, — сказал Витинари. — А чтобы ты не сомневался в серьезности моего предложения, позволю себе указать на дверь прямо за тобой. Если в какой-то момент ты решишь, что хочешь уйти, достаточно лишь переступить за порог, и ты больше никогда меня не увидишь…

Некоторое время спустя в кабинет вошел Стукпостук. Лорд Витинари читал рапорт о тайном собрании САМОГО узкого кругка Гильдии Воров, состоявшемся прошлой ночью.

Секретарь бесшумно собрал со стола документы и встал рядом с Витинари.

— Десять ночных кликов, — сообщил он. — Хорошо, что Магистраль снова функционирует.

— Это верно, — сказал Витинари, не поднимая головы. — Иначе как люди узнают, что именно они должны думать? Почта из-за рубежа есть?

— Стандартные посылки, милорд. Конверт из Убервальда явно был вскрыт.

— Ах, милая леди Марголотта, — улыбнулся Витинари.

— Я взял на себя смелость снять марки для своего племянника, милорд, — продолжил Стукпостук.

— Ну разумеется, — Витинари махнул рукой.

Стукпостук обвёл взглядом кабинет и посмотрел на доску, где шёл нескончаемый бой маленьких каменных армий.

— Поздравляю с победой, милорд, — заметил он.

— Да, нужно будет взять гамбит на вооружение.

— Я вижу, господина Позолота нет…

Витинари вздохнул.

— Человек, который до такой степени верит в свободу выбора, не может не вызывать восхищения, — сказал он, глядя в открытую дверь. — Увы, он не верил в ангелов.

Книга II Делай Деньги!

Мойст фон Липвиг настолько хорошо наладил работу Анк-Морпоркского почтамта, что ему стало попросту скучно. Тут-то Патриций, который внимательно следит за карьерой бывшего мошенника, и делает очередное предложение, от которого невозможно отказаться. Хотя Мойст и пытается это сделать. Стать главой крупнейшего городского банка, провести денежную реформу? Чистое безумие, да к тому же самоубийственное.

Впрочем, контрольный пакет акций все равно принадлежит мопсику, который формально и является президентом банка…

Мифические золотые големы, булькающая модель городской экономики, «глиняный стандарт», любимая девушка с острым языком и ещё более острыми каблуками-шпильками, чокнутый фанат Патриция — и многие другие — сделают несколько недель из жизни Мойста фон Липвига просто незабываемыми.

От автора

Края одежды как мера национального кризиса: Автор будет вечно благодарен известному военному историку и стратегу Сэру Бэзилу Лидделлу Харту за то, что он поделился с автором этим ценным наблюдением в 1968 году. Это может объяснить, почему мини-юбки никогда по-настоящему не выходили из моды с шестидесятых годов.

Студенты, изучающие историю вычислительной техники, распознают в Хлюпере отдаленное эхо Экономического Компьютера Филипса, построенного в 1949 году инженером, ставшим потом экономистом Биллом Филипсом, который также создал впечатляющую гидравлическую модель национальной экономики. Несомненно, никаких Игорей привлечено к делу не было. Одну из ранних машин можно найти в Музее Науки в Лондоне, а дюжина или где-то около того других выставлены для обозрения по всему миру заинтересованным зрителям.

И, наконец, как всегда, автор благодарен Британскому Фонду Наследия Шуток за работу по убеждению в том, что старые добрые шутки никогда не умирают…

Глава 1

^{Ожидание в темноте — Заключенная сделка — Висящий человек — Голем в голубом платье — Преступление и наказание — Шанс сделать хорошие деньги — Золотистая цепь — Нет жестокости к лисам — Мистер Бент ведет счет времени.}

Они лежали в темноте, на страже. Не было способа измерить, сколько проходит времени, не было и необходимости его измерять. Было время, когда их здесь не было, предположительно, будет и время, когда их здесь опять не станет. Они будут где-то ещё. Время посередине было несущественным.

Но кто-то разбился, а некоторые, самые молодые, совсем затихли. Вес нарастал. Что-то должно быть сделано. Один из них оживил сознание песней.

Сделка была трудной, но для кого? Вот в чем вопрос. И мистер Блистер, юрист, не мог добиться ответа. А хотел бы. Когда какие-то объединения или компании заинтересованы в приобретении бесполезной земли, то более маленьким компаниям, возможно, захочется приобрести любые соседние участки, лишь бы только разузнать, вдруг та, первая компания что-то где-то слышала, в хорошей компании, например.

Но сложно сказать, что было нужно в этом случае.

Он послал женщине на другом конце стола соответствующую заинтересованную улыбку.

— Вы понимаете, мисс Добросерд, что эта местность попадает под дварфийский закон о горном деле? Это значит, что все металлы и руды принадлежат Низкому Королю дварфов. Вам придется выплачивать ему за них роялти. Не то, чтобы они там обязательно окажутся, должен сказать. Считается, что там только песок и ил далеко вглубь, причём очевидно, очень далеко.

Он подождал какой-то реакции от женщины напротив, но она просто смотрела на него. Синий дымок от её сигареты струился к потолку.

— Теперь перейдем к вопросу о древностях, — продолжил юрист, наблюдая за тем её выражением лица, которое можно было разглядеть из-за дымки. — Низкий Король постановил, что все найденные вами драгоценности, вооружение, доспехи, кости, свитки, посуда и древние предметы, классифицированные как Устройства, также будут подлежать налогу или конфискации.

Мисс Добросерд замерла, как будто сверяясь с внутренним списком, потушила сигарету и спросила:

— А есть хоть какая-то причина предполагать, что там окажется что-нибудь из всего этого?

— Ровным счетом никаких, — с кривой усмешкой сказал юрист. — Все знают, что мы имеем дело с бесполезной и бесплодной землей, но король перестраховывается на случай, если все эти «все» ошибаются. Так ведь часто и случается.

— За такой короткий срок аренды он просит огромные деньги!

— Которые вы охотно платите. Понимаете, дварфы нервничают. Дварфу очень непривычно расставаться с землей, пусть даже на пару лет. Я полагаю, ему необходимы деньги из-за всего, что связано с Кумской долиной.

— Я плачу требуемую сумму!

— Это так, это так. Но я…

— Он будет соблюдать контракт?

— До последней буквы. Это уж по крайней мере можно сказать точно. Дварфы — ярые приверженцы правил в таких делах. Все, что от вас требуется — подписать и, к сожалению, заплатить.

Мисс Добросерд вытащила из сумки плотный лист бумаги и положила его на стол.

— Это банковский чек на пять тысяч долларов, полученный в Королевском Банке Анк-Морпорка.

Юрист улыбнулся.

— Достойное доверия учреждение, — сказал он и добавил — по крайней мере, считается таким по традиции. Подпишите, где я поставил крестики, хорошо?

Он внимательно наблюдал за тем, как она ставит подписи. Ей даже показалось, что он задержал дыхание.

— Вот, — сказала она, протягивая контракт через стол.

— Может, вы утолите моё любопытство, мадам? — спросил юрист. — Пока чернила сохнут?

Мисс Добросерд заговорщицки оглянулась, как будто старые громоздкие книжные шкафы скрывали множество ушей.

— Вы умеете хранить секреты, мистер Блистер?

— О, уверяю, мадам. Уверяю!

Она подозрительно посмотрела по сторонам.

— Даже так, это должно быть сказано потише, — сказала она свистящим шепотом.

Он с надеждой кивнул, наклонился вперед и в первый раз за много лет почувствовал женское дыхание вблизи своего уха:

— Я тоже, — сказала она.

Это было около трех недель назад…

Удивительные вещи можно узнать, болтаясь на водосточной трубе посреди ночи. Например, люди обращают внимание на маленькие тихие звуки — щелчок оконной задвижки, шорох отмычки — в большей степени, чем на такие шумные звуки, как падение кирпича или даже (потому что, в конце концов, это Анк-Морпорк) крик. Эти звуки настолько громкие, что их слышат все и потому они являются проблемой всего общества, и, следовательно, не моей личной. Но тихие звуки звучали рядом, предполагая такие вещи, как подкрадывание, а значит, были неотложными и личными.

Так что он старался не делать тихих звуков.

Внизу под ним двор Главного Почтамта гудел, как перевернутый улей. Новая круглосуточная служба работала очень хорошо. Ночные кареты прибывали, а в свете фонарей сверкал новый Убервальдский Экспресс. Все было так, как надо, вот почему для полночного лазутчика все было не так, как надо.

Карабкающийся человек вогнал клин в мягкую известку между кирпичами, переместил вес, подвинул ног…

Чертов голубь! Испугался и в панике взлетел. Вторая нога человека соскользнула, пальцы, держащиеся за сточную трубу, разжались, и когда мир перестал раскачиваться, от скорой встречи с далекими булыжниками его предотвращало лишь то, что он изо всех сил вцепился в клин, который, стоит признать, не представлял собой ничего, кроме длинного плоского гвоздя с Т-образным захватом.

И стену не обманешь, подумал он. Если раскачаться, рукой и ногой можно дотянуться до трубы, или штырь может выскочить.

Ла-а-ад — но…

У него были и другие клинья, и маленький молоточек. Можно ли вбить ещё один, при этом не отпустив первый?

Над ним голубь присоединился к коллегам на высоком выступе.

Человек вогнал штырь в известь со всей силой, на какую осмелился, достал из кармана молоток и, когда внизу с бряканьем и звоном отбыл Экспресс, сделал один хороший удар.

Клин крепко встал на место. Человек бросил молоток, надеясь, что звук от его падения будет заглушен общим шумом, и схватился за новую опору прежде, чем молоток долетел до земли.

Ла-а-ад — но. А теперь я… Застрял?

Труба была ближе, чем в трех футах. Отлично. Должно сработать. Переместить обе руки на новый захват, осторожно раскачаться, обхватить левой рукой трубу и можно будет подтянуться до неё целиком. А потом все…

Голубь беспокоился. Вообще для голубей это нормальное состояние. Но этот выбрал именно данный момент, чтобы облегчиться.

Ла-ад — но. Поправка: обе руки теперь держатся за внезапно очень скользкий штырь.

Черт.

И в этот момент, поскольку беспокойство среди голубей перемещается быстрее, чем голый человек через монастырь, начался легкий дождь.

Есть минуты, когда выражения вроде «лучше и быть не может» не всплывают в памяти.

А потом голос снизу произнес:

— Кто там, вверху?

Спасибо тебе, молоток. Наверняка меня не видно, подумал человек. Люди смотрят наверх из хорошо освещенной улицы с никудышным ночным зрением. Но что с того? Они теперь знают, что я здесь.

Ла-а-д-но.

— Хорошо, ты меня застукал, папаша, — обратился он вниз.

— Воришка, да? — донесся голос.

— Ниче не трогал, папаша. Клево, если б кто-нить помог, папаша.

— Ты из Гильдии Воров? На их жаргоне говоришь.

— Не, папаша. Я всегда говорю «папаша», папаша.

Смотреть вниз сейчас было нелегко, но судя по звукам, конюхи и незанятые кучера подтянулись поближе. Это нехорошо. Извозчики обычно встречаются с ворами на пустынных дорогах, где преступники редко задумываются над тем, чтобы задавать милые вопросы вроде «Кошелек или жизнь?». Когда их ловят, то справедливость и возмездие счастливо сочетаются с подвернувшимся под руку куском железной трубы.

Под ним слышалось бормотание, но похоже, что консенсус был достигнут.

— Так, господин Почтовый Вор, — раздался веселый голос. — Вот что мы сделаем, хорошо? Пойдем в здание, да, и я протяну тебе веревку. Вполне честно, так?

— Так, папаша.

Это было неправильное веселье. Это был задор слова «друг» во фразе «Чё, друг, на меня уставился?». Гильдия Воров платила двадцатидолларовое вознаграждение за представленного живьем не лицензированного преступника, и существовало столько способов, о, все ещё оставаться живым, когда тебя втаскивают внутрь и швыряют на пол.

Человек посмотрел вверх. Окно комнаты главного почтмейстера было прямо над ним.

Ла-а-ад…но.

Пальцы и руки онемели и одновременно болели.

Он услышал грохот большого грузового лифта внутри здания, удар распахнувшегося люка, шаги по крыше, почувствовал, как по руке ударилась веревка.

— Хватай или падай, — послышался голос, когда человек постарался вцепиться в неё. — В конце концов, результат один и тот же.

В темноте раздался смех. Люди крепко держали веревку. Фигура повисла в воздухе, затем оттолкнулась и качнулась в другую сторону. Прямо под водосточным желобом разбилось стекло, и веревка опустела.

Члены спасательной группы повернулись друг к другу.

— Ладно, вы двое, передние и задние двери, сейчас же! — распорядился самый сообразительный кучер. — За ним! Быстро в лифт! Остальные, мы зажмем его! Этаж за этажом!

Как только они погрохотали обратно по ступенькам и понеслись по коридору, из одной комнаты высунул голову человек в ночной рубахе, уставился на всех с удивлением и резко спросил:

— Что вы все, черт возьми, тут делаете? Вперед, за ним!

— Н-да? А ты кто такой? — один из конюхов притормозил и присмотрелся к говорившему.

— Он господин Мойст фон Липових, вот кто! — воскликнул кучер из задних рядов. — Он главный почтмейстер!

— Кто-то ворвался в окно, приземлился прямо между… В смысле, чуть ли не прямо на меня! — заорал человек в ночной рубахе. — Выбежал в коридор! Десять долларов каждому, если поймаете его! И кстати, Липовиг, вообще-то!

Это возобновило было суету, но конюх подозрительным голосом произнес:

— Эй, а ну-ка скажи «папаша», а?

— Ты что мелешь? — возмутился кучер.

— У него голос похож на того малого, — заметил конюх. — И дышит он тяжело!

— Ты идиот? — воскликнул кучер. — Он почтмейстер! У него чертов ключ! У него вообще все ключи! И на кой ему вламываться в собственную комнату?

— По-моему, надо заглянуть внутрь, — настаивал конюх.

— Да ну? А по-моему, то, от чего мистер Липовиг тяжело дышит в своей комнате — это его личное дело! — заявил кучер, активно подмигивая Мойсту. — И по-моему, десять долларов сейчас от меня убегает из-за твоей дурости. Извините нас на это, сэр, он новенький и ни стыда, ни совести. Мы покинем вас, — добавил он, притрагиваясь к тому месту, где, по его мнению, располагался его чуб, — с дальнейшими извинениями за любые неудобства, которые могут быть всем этим вызваны. А теперь ломанулись, вы, кретины!

Когда они скрылись из виду, Мойст вернулся в комнату и аккуратно запер дверь.

Ну, по крайней мере, хоть какие-то навыки остались. Легкий намёк на женщину у него в комнате очень помог. Как бы то ни было, он и впрямь был почтмейстером и у него и впрямь были все ключи.

Оставался только час до рассвета. Опять он не ложился спать. Можно уже формально встать и повысить репутацию рвением к работе.

Они могли застрелить его прямо там, на стене, подумал он, складывая рубашку. Могли оставить его там висеть и делать ставки, сколько он ещё продержится, прежде чем не выдержит и ослабит хватку, это было бы очень по-Анк-Морпоркски. Ему просто сильно повезло, что они решили нанести ему одно-другое качественное увечье перед тем, как отослать его на ящик Гильдии. А удача приходит к тем, кто оставляет для неё место…

Раздался тяжелый, но, тем не менее, каким-то образом вежливый стук в дверь.

— Вы Прилично Выглядите, Мистер Липовиг? — прогудел голос.

К сожалению, да, подумал Мойст, но вслух сказал:

— Входи, Глэдис.

Пол заскрипел и мебель на другом конце комнаты задребезжала, когда вошла Глэдис.

Глэдис была големом, глиняным человеком (или, чтобы избежать ненужных споров, глиняной женщиной) около семи футов ростом. Она — ну, с именем вроде Глэдис вариант «это» был немыслимым, а «он» уж тем более — носила очень обширное голубое платье.

Мойст покачал головой. Смысл всей этой глупости на самом-то деле был в этикете. Мисс Маккалариат, которая заведовала всеми стойками и прилавками Почтовой Службы с помощью железного кнута и луженой глотки, не устраивал чистящий дамские уборные голем мужского пола. Как мисс Маккалариат пришла к заключению, что они мужского пола больше по природе, чем по традиции, было загадкой, но спорить с такими, как она — занятие неблагодарное.

Таким образом, с дополнением в виде крайне большого ситцевого платья, голем стал для мисс Маккалариат достаточно женственным.

Странным было то, что каким-то образом Глэдис теперь и впрямь стала женщиной. Дело было не только в платье. Она чаще проводила время в обществе девушек за стойками, которые, похоже, приняли её в своё сестринство, несмотря на то, что она весила полтонны. Они даже делились с ней модными журналами, хотя сложно представить себе, что значат средства по уходу за кожей в зимнее время для кого-то, кому тысяча лет и чьи глаза горят, как огонь в топке.

И теперь Глэдис его спрашивает, в приличном ли он виде. Как она сможет определить?

Она принесла ему чашку чая и городское издание Таймс, все ещё сырое, только что из-под пресса. И то и другое было осторожно положено на стол.

И… О боги, они напечатали его иконографию. Его самую настоящую иконографию! Он, Ветинари и ещё какие-то знатные лица вчера вечером, все смотрят на новую люстру! Он умудрился немного двинуться, так что изображение было слегка размытым, но это все равно было то самое лицо, которое каждое утро смотрело на него из зеркала при бритье. До самой Генуи были люди, обманутые, обдуренные, обведённые вокруг пальца и проведенные этим лицом. Единственное, чего он с ними не сделал, так это не облутошивал, и то только потому, что не знал, как.

Ладно, у него было универсальное лицо, похожее на множество других лиц, но было ужасным видеть его запечатленным в газете. Некоторые люди думали, что иконографии крадут душу, но у Мойста в данном случае на уме была свобода.

Мойст фон Липовиг, опора общества. Ха…

Что-то заставило его приглядеться повнимательней. Что это за человек за ним стоит? Похоже, что он смотрит через плечо Мойста. Полное лицо, борода, похожая на ту, что у Лорда Ветинари, но только если бородка патриция напоминала козлиную, тот же самый стиль на другом человеке выглядел как результат случайного, бессистемного бритья. Кто-то из банка, так? Было столько людей, столько рук для пожатия, и все хотели попасть на картинку. Человек выглядел загипнотизированным, но процесс снятия своей иконографии часто так на людей действует. Просто ещё один гость или кто-то, занимающий важную должность…

И они поместили эту картинку на первую страницу лишь потому, что кто-то посчитал главный сюжет газеты про очередной лопнувший банк и толпу злобных клиентов, пытающихся повесить управляющего, не заслуживающим иллюстрации.

Что бы редактору не проявить чувство приличия и поместить картинку всего этого, добавив огоньку в повседневную жизнь? О нет, лучше пусть будет изображение Мойста чертового Липовига!

И боги, поставив человека перед перспективой виселицы, не смогли удержаться от ещё одного раската грома. Вот, ниже на странице, заголовок «Подделывающий Марки Будет Повешен». Казнят Оулсвика Дженкинса. И за что? За убийство? За то, что он был печально известным банкиром? Нет, просто за подделку пары сотен листков марок. Качественной причём работы, Стража никогда бы не зацепилась, если бы они не ввалились к нему на чердак и не нашли бы полдюжины листков красных полпенсовых марок, вывешенных на просушку.

И Мойст давал показания, прямо там, в суде. Ему пришлось. Это был его гражданский долг. Подделка марок представлялась столь же страшной, как подделка монет, и он не мог уклониться. Он был главным почтмейстером, в конце концов, уважаемой фигурой в обществе. Он бы почувствовал себя немного получше, если бы человек ругался или свирепо смотрел на него, но он просто сидел на скамье подсудимых, маленькая фигурка с тонкой бородкой, и выглядел потерянным и смущенным.

Оулсвик подделывал марки стоимостью всего в полпенни, это так. Что не могло не разбивать сердце. О, он и сам подделывал бумаги большей ценности, но кто пойдет на такой риск за полпенни? Оулсвик Дженкинс пошел, и теперь он сидел в камере для смертников в Танти, и у него было несколько дней, чтобы поразмышлять над природой жестокой судьбы, прежде чем его поведут сплясать в воздухе.

Были там, знаем, подумал Мойст. Все померкло — а потом у меня вдруг появилась целая новая жизнь. Но я никогда не думал, что быть твердо стоящим на ногах гражданином настолько плохо.

— Эм… спасибо, Глэдис, — обратился он к фигуре, вежливо стоящей рядом с ним.

— У Вас Назначена Встреча С Лордом Ветинари, — сказала голем.

— Я уверен, что нет.

— Снаружи Стоят Два Стража, Которые Уверены, Что Да, Мистер Липовиг, — прогремела Глэдис.

О, подумал Мойст. Одна из таких встреч.

— А время этой встречи — прямо сейчас, ведь так?

— Да, Мистер Липовиг.

Мойст схватил брюки, и какие-то остатки воспитания заставили его поколебаться. Он посмотрел на гору голубого хлопка перед ним.

— Ты не могла бы?.. — спросил он.

Глэдис отвернулась.

Она кусок глины, весом в полтонны, угрюмо подумал Мойст, влезая в свою одежду. И безумие настигает.

Он закончил одеваться и торопливо спустился по черной лестнице в каретный двор, который совсем недавно грозил стать его предпоследним пристанищем. Рейс на Квирм как раз выезжал, но Мойст вскочил к кучеру, кивнул ему и с помпой покатил по Противостороннему Бродвею, пока не появилась возможность спрыгнуть около главного входа дворца.

Было бы здорово, мелькнуло у него в голове, когда он бежал вверх по ступенькам, если бы Его Светлость разделял мнение, что встреча — это что-то, зависящее не от одного человека. Но он был тираном, в конце концов. У тиранов тоже должно быть какое-нибудь развлечение.

Стукпостук, секретарь патриция, ждал у двери Продолговатого Кабинета и поторопил Мойста сесть напротив стола его светлости.

Через девять секунд усердного записывания, Лорд Ветинари поднял взгляд от бумаг.

— А, мистер Липовиг, — сказал он. — А что не в золотом костюме?

— Он в чистке, сэр.

— Надеюсь, день выдался приятный? До сих пор, по крайней мере?

Мойст огляделся по сторонам, наскоро припоминая все недавние маленькие проблемы Почтовой Службы. Кроме Стукпостука, который стоял возле своего хозяина с выражением почтительной бдительности, в комнате больше никого не было.

— Слушайте, я могу все объяснить, — сказал Мойст.

Лорд Ветинари поднял бровь с озабоченностью человека, который, найдя гусеницу в салате, осторожно приподнимает остальные листики.

— Прошу вас, — сказал он, откидываясь на спинку кресла.

— Нас слегка занесло, — начал Мойст. — Проявили слишком уж креативное мышление. Развели мангустов в почтовых ящиках, чтобы змеи держались подальше…

Лорд Ветинари ничего не сказал.

— Э… Которых, стоит признать, мы затащили в ящики, чтобы снизить количество лягушек…

Лорд Ветинари повторил свой ответ.

— Э, которых, по правде, служащие засунули, чтобы отвадить улиток…

Лорд Ветинари оставался безмолвным.

— Э… Которые, я вынужден отметить, сами заползли в ящики сожрать клей с марок, — закончил Мойст, опасаясь, что он скатывается в несвязное бормотание.

— Ну, по крайней мере, их вам не пришлось никуда засовывать, — весело заметил Ветинари. — Как вы сами заметили, это, возможно, было случаем, где свежую логику следовало бы заменить здравым смыслом, скажем, среднестатистической курицы. Но я вас не поэтому сегодня сюда пригласил.

— Если дело в клее для марок с капустным запахом… — начал было Мойст, но Ветинари взмахнул рукой.

— Занимательное происшествие, — сказал он. — И я уверен, что никто не пострадал.

— Э… Тогда Второе Издание Пятидесятипенсовой Марки?

— Той, которую называют «Влюбленные»? Общество Благопристойности посылало мне жалобу, да, но…

— Наш художник не понимал, что рисовал! Он не много знает о сельском хозяйстве! Он думал, что молодая парочка занимается сеянием!

— Кхм, — выразился Ветинари. — Но я думаю, что оскорбляющее чувства некоторых действие детально можно разглядеть только при помощи довольно сильной лупы, так что оскорбление, если его считать таковым, устраняет само себя.

Ветинари кинул одну из своих быстрых пугающих улыбок.

— Я так понимаю, что несколько экземпляров, которые ходят среди коллекционеров, приклеены к простому коричневому конверту.

Он посмотрел на ничего не выражающее лицо Мойста и вздохнул.

— Скажите, мистер Липовиг, хотите сделать по-настоящему хорошие деньги?

Мойст поразмыслил над этим и очень осторожно спросил:

— А что со мной будет, если я скажу «да»?

— Начнете новую карьеру, полную рискованных предприятий и трудностей, мистер Липовиг.

Мойст беспокойно заерзал. Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять, что теперь у дверей точно кто-то стоит. Кто-то крепко, но не гротескно сложенный, в дешевом черном костюме, абсолютно без чувства юмора.

— А, просто для полной картины, что будет, если я скажу «нет»?

— Можете выйти в ту дверь, и вопрос больше подниматься не будет.

Дверь была в стене напротив. Мойст входил не через неё.

— Вот в ту, да? — уточнил он, вставая и показывая на дверь.

— Именно так, мистер Липовиг.

Мойст повернулся к секретарю.

— Могу я одолжить ваш карандаш, мистер Стукпостук? Благодарю.

Он подошел к двери и открыл её. Потом театрально приложил ладонь к уху и уронил карандаш.

— Посмотрим, как глу…

Шмяк! Карандаш подпрыгнул и покатился по весьма солидным на вид доскам. Мойст поднял вещь и уставился на неё, а потом медленно вернулся к своему месту.

— А разве там, за этой дверью, не было глубокой ямы, полной острой шипов? — спросил он.

— Не представляю, почему вы могли бы так подумать, — ответил Лорд Ветинари.

— Уверен, она там была, — продолжал настаивать Мойст.

— Вы не знаете, Стукпостук, с чего бы мистеру Липовигу думать, что за этой дверью должна быть глубокая яма, полная острых шипов?

— Понятия не имею, милорд, — пробормотал Стукпостук.

— Я вполне счастлив с Почтовой Службой, знаете ли, — заявил Мойст и понял, что реплика прозвучала так, будто бы он оправдывался.

— Уверен в этом. Главный Почтмейстер из вас превосходный, — заметил Ветинари и повернулся к Стукпостуку, аккуратно вкладывая письмо в конверт. — Теперь, когда с этим покончено, лучше взяться за ночную почту из Генуи.

— Да, милорд, — ответил Стукпостук.

Анк-Морпоркский тиран склонился над работой. Мойст тупо смотрел, как Ветинари достал маленькую, но на вид тяжелую коробочку из ящика стола, вытащил из неё кусок черного воска и растопил из него маленькую лужицу на конверт, все это — с приводящей Мойста в бешенство увлеченностью занятием.

— Это все? — спросил он.

Ветинари поднял взгляд и казалось, удивился тому, что Мойст все ещё здесь.

— Ну да, мистер Липовиг. Можете идти. — Он отложил кусок воска и взял из коробки черное кольцо с печатью.

— Я имею в виду, проблем ведь нет, так?

— Нет, никаких. Вы стали образцовым гражданином, мистер Липовиг, — сказал Ветинари, аккуратно впечатывая V в остывающий воск. — Каждое утро встаете в восемь, через полчаса вы уже за своим столом. Вы превратили Почтовую Службу из бедствия в четко работающий механизм. Платите налоги, а ещё маленькая птичка мне на хвосте принесла, что вас рекомендуют на пост председателя Гильдии Торговцев в будущем году. Хорошая работа, мистер Липовиг!

Мойст встал было, чтобы уйти, но помедлил.

— А что плохого в должности председателя Гильдии Торговцев? — спросил он.

Медленно и нарочито терпеливо Ветинари положил кольцо обратно в коробку, а коробку — в ящик.

— Прошу прощения, мистер Липовиг?

— Просто вы так сказали, будто в этом есть что-то плохое.

— Уверен, что я этого не делал, — Ветинари взглянул на секретаря, — Было ли в моих словах что-либо унизительное, Стукпостук?

— Нет, милорд. Вы часто упоминали, что торговцы и лавочники — костяк и главная опора города, — ответил Стукпостук, передавая патрицию тонкую папку.

— У меня будет золотая цепь и все такое, — сказал Мойст.

— У него будет золотая цепь и все такое, Стукпостук, — известил Ветинари, разворачивая новое письмо.

— Так и что в этом плохого? — допытывался Мойст.

Ветинари снова посмотрел на него с искусным выражением неподдельного замешательства.

— С вами все хорошо, мистер Липовиг? Похоже, у вас что-то случилось со слухом. Бегите же, Центральное Почтовое Отделение открывается через десять минут, и я уверен, что вы рветесь, как всегда, подать хороший пример своим работникам.

Когда Мойст вышел, секретарь тихо положил на стол Ветинари ещё одну папку.

Она была озаглавлена «Альберт Спэнглер/Мойст фон Липовиг».

— Спасибо, Стукпостук, но зачем?

— Приказ о казни Альберта Спэнглера все ещё в силе, милорд, — пробормотал тот.

— А. Понимаю, — сказал Ветинари. — Вы думаете, что я укажу мистеру Липовигу на то, что его все ещё могут повесить под его псевдонимом Альберт Спэнглер? Вы думаете, я мог бы указать ему, что мне достаточно лишь объявить газетам о своем шоке от того, что наш уважаемый мистер Липовиг — никто иной, как искусный вор, фальшивомонетчик и ловкий обманщик, который за многие годы украл много сотен тысяч долларов, взламывая банки и вынуждая честный бизнес вылетать в трубу? Вы думаете, я буду угрожать ему ревизией счетов Почтовой Службы, которая, без сомнения, обнаружит вопиющий факт присвоения чужого имущества? Вы думаете, что выявится пропажа всего пенсионного фонда Почтовый Службы? Вы думаете, я выражу всему миру свой ужас по поводу того, как негодяй Липовиг выпутался из петли с помощью неизвестных лиц? Другими словами, вы думаете, что я покажу ему, как просто скинуть человека с его положения настолько низко, что его бывшим друзьям придется наклоняться, чтобы плюнуть в него? Вы это подразумевали, Стукпостук?

Секретарь уставился в потолок. Его губы шевелились где-то около двадцати секунд, пока Лорд Ветинари разбирался с бумагами.

Затем он опустил взгляд и произнес:

— Да, милорд. Я думаю, это исчерпывающее объяснение.

— А, но ведь распялить человека можно не одним способом, Стукпостук.

— Лицом вверх и лицом вниз, милорд?

— Спасибо, Стукпостук. Вы знаете, что я ценю вашу развитую нехватку воображения.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— На самом деле, Стукпостук, позволим ему построить себе собственную дыбу и самому же крутить рычаг.

— Не уверен, что улавливаю вашу мысль, милорд.

Лорд Ветинари отложил перо.

— Необходимо учитывать психологию личности, Стукпостук. Каждого человека можно представить как замок, к которому существует ключ. У меня большие надежды на мистера Липовига в грядущей схватке. Он до сих пор сохранил инстинкты преступника.

— Откуда вы знаете, милорд?

— О, есть множество мелких признаков, Стукпостук. Но наиболее убедительным, думаю, является то, что он ушел с вашим карандашом.

Заседания. Постоянные заседания. И довольно скучные заседания, что отчасти было причиной их существования. Скука любит компанию.

Почтовые службы больше не перемещались по городу. Они обосновались на местах и теперь эти места требовали работников, и штатных расписаний, и зарплаты, и пенсий, и ремонтных служб, и ночных уборщиков, и графиков дежурств, и дисциплины, и инвестиций, и ещё, и ещё…

Мойст печально посмотрел на письмо от госпожи Эстрессы Партлей из Кампании Равных Ростов. Почтовая Служба, очевидно, нанимала недостаточно дварфов. Мойст написал ей, по его мнению — весьма разумно, что треть всего персонала являются дварфами. Она ответила, что не в этом дело. Дело было в том, что раз дварфы обычно высотой в две трети человеческого роста, то Почта, как ответственное полномочное лицо, должна нанимать одного целого и треть дварфа на каждого служащего-человека. Почта должна стремиться к дварфийскому обществу, говорила госпожа Партлей.

Мойст взял письмо большим и указательным пальцами и отпустил падать на пол. Оно стремится вниз, госпожа Партлей, стремится вниз.

Ещё там было что-то про жизненные ценности.

Мойст вздохнул. Как все изменилось. Он стал ответственным государственным служащим, и люди могли безнаказанно обращаться к нему с такими выражениями, как «жизненные ценности».

Тем не менее, Мойст был готов поверить, что существуют люди, получающие удовольствие от созерцания колонок цифр. Он в их число не входил.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как он в последний раз придумывал марку! И намного больше с тех пор, когда он в последний раз испытал то покалывание в пальцах, тот зуд и то чувство полета, означающие, что в его голове возник коварный замысел, призванный перехитрить того, кто надеялся перехитрить его самого.

Все было таким… Респектабельным. И от этого становилось душно.

Потом он вспомнил про сегодняшнее утро и улыбнулся. Ладно, он застрял, но теневое братство ночных лазутчиков признавало здание Почты чрезвычайно сложной задачей.

И он смог проболтать себе выход из сложной ситуации. В целом, это была победа. Были даже моменты, между минутами дикого ужаса, когда он чувствовал себя живым и парящим.

Тяжелые шаги в коридоре свидетельствовали о том, что приближалась Глэдис с его утренним чаем. Она вошла, низко пригнув голову, чтобы не удариться о косяк, и с ухватками огромного, но обладающего невероятной координацией, существа, поставила чашку и блюдце, не вызвав никакой ряби. И сказала:

— Экипаж Лорда Ветинари Ждёт Снаружи, Сэр.

Мойст был уверен, что в последнее время в голосе Глэдис стало больше высоких ноток.

— Да я с ним час назад виделся! Чего он ждёт-то? — воскликнул он.

— Вас, Сэр. — Глэдис отвесила книксен, а когда голем отвешивает книксен, то это можно услышать.

Мойст выглянул из окна. Черная карета стояла возле Почты. Рядом околачивался возница и спокойно курил.

— Он сказал, что у меня встреча?

— Кучер Сказал, Что Ему Было Велено Ждать, — ответила Глэдис.

— Ха!

Прежде, чем выйти, Глэдис сделала ещё один книксен.

Когда дверь за ней закрылась, Мойст вернулся к стопке бумаг на столе. Верхняя пачка была озаглавлена «Протоколы Заседания Подкомитета Подвижной Почтовой Службы», но больше это было похоже на трактаты.

Он поднял кружку с чаем. На ней было написано «Не обязательно быть психом, чтобы работать здесь но это помогает!». Он уставился на неё, потом рассеянно взял толстое черное перо и поставил запятую между «здесь» и «но». А ещё вычеркнул восклицательный знак. Он ненавидел восклицательный знак, его маниакальное, отчаянное веселье. Этот знак означал: «Не обязательно быть психом, чтобы работать здесь! Мы позаботимся, чтобы ты им стал!»

Он заставил себя прочесть «Протоколы», понимая, что глаза пропускают целые абзацы в целях самозащиты.

Потом взялся за Недельные Отчеты Районных Отделений Почты. После этого своими акрами слов растекся Комитет Медицины и Несчастных случаев.

Время от времени Мойст поглядывал на кружку.

В двадцать девять минут двенадцатого затрезвонил будильник на столе. Мойст встал, задвинул стул, прошел к двери, досчитал до трех, открыл её, сказал «Привет, Тиддлс» вошедшему престарелому почтовому коту, посчитал до девятнадцати, пока кот совершал свой круг по комнате, сказал «Пока, Тиддлс», когда тот проковылял обратно в коридор, и вернулся к своему столу.

Ты только что открыл дверь престарелому коту, потерявшему представление об обхождении препятствий, сказал он себе, заводя будильник заново. И ты так делаешь каждый день. Думаешь, нормальные люди так поступают? Ладно, очень жалко смотреть на кота, когда он стоит часами, уткнувшись в стул, пока кто-нибудь его не сдвинет, но теперь ты каждый день встаешь, чтобы подвинуть стул для кота. Вот что с людьми делает честная работа.

Да, но нечестная работа чуть не довела меня до виселицы! — запротестовал он.

И что? Повешение длится пару минут. Комитет Пенсионного Фонда длится вечность! Это же такая скука! Ты заперт в золотой клетке!

Мойст оказался около окна. Возница ел печенье. Когда он поймал взгляд Мойста, то дружелюбно помахал.

Мойст чуть не отпрыгнул от окна. Он быстро сел на место и пятнадцать минут подряд подписывал требуемые формы FG/2. Потом вышел в коридор, ведущий в большой холл, и посмотрел вниз.

Он пообещал вернуть большие люстры, и теперь обе они висели здесь, сверкая как персональные звездные системы. Большой, блестящий прилавок сверкал в своем отполированном великолепии. Повсюду царил гул целеустремленной и важной деятельности.

Ему все удалось. Все работало. Это была Почта. И все веселье закончилось.

Он спустился в сортировочные комнаты, заглянул в раздевалку почтальонов, чтобы дружески выпить чашечку похожего на деготь чая, послонялся по каретному двору, загораживая дорогу людям, занятым своими делами, и, наконец, побрел обратно в свой кабинет, согбенный бременем скуки.

И случайно бросил взгляд в окно, как сделал бы всякий на его месте.

Кучер обедал! Кучер, черт его подери, обедал! Поставил на тротуар складной стульчик и разложил еду на складном столике! Большой кусок свиного пирога и бутыль пива! У него даже белая скатерть была!

Мойст бросился вниз по главной лестнице, как спятивший танцор чечетки, и выбежал наружу через большие двойные двери. В какую-то переполненную народом минуту, когда Мойст пробирался к карете, еда, стол, скатерть и стул были убраны в какое-то незаметное отделение, и кучер стоял около приветливо открытой двери.

— Слушайте, по какому это все поводу, а? — спросил Мойст, жадно глотая воздух. — У меня не…

— А, мистер Липовиг, — раздался из кареты голос Лорда Ветинари. — Садитесь. Благодарю, Хаусман, миссис Роскошь ждёт. Шевелитесь же, мистер Липовиг, я вас не съем. Только что уже пообедал вполне приемлемым сэндвичем с сыром.

Что плохого в том, чтобы просто выяснить в чем дело? Вот вопрос, от которого за многие столетия было получено больше вреда, даже чем от: «Да что плохого, если я возьму только одно?» и «Все будет хорошо, только стой спокойно».

Мойст забрался в темноту кареты, дверь за ним захлопнулась, и он резко обернулся.

— Ну в самом-то деле, — сказал Лорд Ветинари. — Её закрыли, не заперли же, мистер Липовиг. Успокойтесь!

Рядом с ним очень прямо сидел Стукпостук с большой кожаной сумкой на коленях.

— Что вы хотите? — спросил Мойст.

Лорд Ветинари изогнул бровь.

— Я? Ничего. Что вы хотите?

— Что?

— Ну, это вы залезли в мой экипаж, мистер Липовиг.

— Да, но мне сказали, что он стоит на улице!

— А если бы вам сказали, что он черный, вы бы тоже сочли необходимым что-нибудь предпринимать по этому поводу? Вот дверь, мистер Липовиг.

— Но вы тут все утро стоите!

— Это общественная улица, сэр, — заметил Лорд Ветинари. — А теперь садитесь. Хорошо.

Карета резко двинулась с места.

— Вы все не угомонитесь, мистер Липовиг, — произнес Ветинари. — Не беспокоитесь о своей безопасности. Жизнь потеряла вкус, не так ли?

Мойст ничего не ответил.

— Давайте поговорим об ангелах, — предложил Лорд Ветинари.

— Ага, да, я это помню, — горько сказал Мойст, — Вы мне уже рассказывали, когда меня повесили…

Ветинари поднял бровь.

— Почти повесили, прошу заметить. На волосок от смерти.

— Неважно! Меня повесили! И самым ужасным во всем этом было обнаружить, что Вестник Танти[317] отвел мне всего лишь два абзаца! Представляете, два абзаца на целую жизнь гениальных, изобретательных и абсолютно ненасильственных преступлений? Да я мог быть примером для молодежи! Всю передовицу сожрал Дислексичный Алфавитный Убийца, а он всего-то осилил А и В!

— Не спорю, редактор, похоже, придерживается мнения, что заслуживающее внимания преступление это то, жертву которого собирают сразу по трем аллеям, но такова цена свободной прессы. Но нас обоих устраивает, не так ли, что Альберт Спэнглер покинул этот мир настолько… незаметно?

— Да, но я никак не ожидал такой загробной жизни! Мне теперь всю оставшуюся жизнь придется делать то, что прикажут?

— Поправка, вашей новой жизни. Но таковы голые факты. — ответил Ветинари, — Однако, позвольте мне перефразировать. Вас, мистер Липовиг, ожидает жизнь, полная уважения и спокойствия, гражданского достоинства и, конечно, по прошествии времени, заслуженной пенсии. Не говоря, разумеется, о достойной золотой цепи.

Мойст содрогнулся от этих слов.

— А если я не соглашусь, что вы сделаете?

— М-м-м? О, вы не так поняли меня, мистер Липовиг. То, о чем я говорил — это то, что будет с вами, если вы отклоните моё предложение. Если вы его примете, то вам придется ходить по краю пропасти, вам будут противостоять могущественные и опасные враги и каждый день будет подкидывать новые испытания. Вас даже могут попытаться убить.

— Что? Почему?

— Вы раздражаете людей. Между прочим, на новой работе вам и шляпу дадут.

— И на этой работе можно сделать хорошие деньги?

— Ничего, кроме денег, мистер Липовиг. Фактически, это должность начальника Королевского Монетного Двора.

— Что? Целый день выбивать монетки?

— Коротко говоря, да. Но традиционно этот пост совмещается с руководящей должностью в Королевском Банке Анк-Морпорка, которая и будет вашей основной работой. А деньги вы можете делать в свободное время.

— Банкир? Я?

— Да, мистер Липовиг.

— Да я ничего не знаю об управлении банком!

— Это хорошо. Никаких предубеждений.

— Я грабил банки!

— Превосходно! Просто выверните наизнанку ход мыслей, — просиял Лорд Ветинари. — Деньги должны быть внутри.

Карета остановилась.

— В чем тут дело? — спросил Мойст. — В чем по-настоящему причина?

— Когда вы приняли управление Почтовой Службой, мистер Липвиг, она была позором. А теперь вполне эффективно работает. Эффективно до скуки, фактически. В результате молодой человек может оказаться ночью на стене, или начинает вскрывать замки ради острых ощущений, или даже может увлечься Экстремальным Чиханием. Как вы подбираете отмычки, кстати?

Отмычки ему продала пожилая леди в маленьком магазинчике в одном темном переулке, причём кроме него, там больше никого не было. Мойст до сих пор не мог понять, почему он их купил. Они были только географически нелегальны, но от знания, что они лежат в куртке, возникало приятное волнение. Все это было очень печально и напоминало тех серьезных деловых людей, надевающих на работу строгие костюмы с галстуками ярких расцветок, в безумной, отчаянной попытке продемонстрировать, что они ещё сохранили свободный неукротимый дух.

О боги, я стал одним из них. Ну, по крайней мере патриций, кажется, не знает про дубинку.

— У меня все не настолько запущено, — сказал он.

— А дубинка? Зачем вам дубинка? Вы же ведь пальцем никого никогда не тронули? Вы забираетесь на крыши и подбираете отмычки к собственным ящикам. Вы похожи на животное в клетке, которое рвется в джунгли! Мне бы хотелось дать вам то, что вам необходимо. Бросить вас львам.

Мойст начал было протестовать, но Ветинари поднял руку.

— Вы возглавили наше посмешище, Почту, и сделали из неё солидное предприятие, мистер Липовиг. Но банки Анк-Морпорка, сэр, отнюдь не посмешище. Ими заправляют упрямые ослы, мистер Липвиг. Слишком уж много было неудач. Они погрязли в болоте и живут в прошлом, знатное положение и богатство затмили им очи и они верят, что золото дороже всего.

— Э… А разве это не так?

— Нет. И такой вор и мошенник, как вы… — я ещё раз прошу прощения, вы и сами это знаете в глубине души. Для вас это был просто способ набирать очки, — сказал Ветинари, — Что может золото знать об истинных ценностях? Посмотрите в окно и скажите, что вы видите.

— Эм… Маленькую грязную псину, которая смотрит, как какой-то мужик мочится, — ответил Мойст, — простите, вы выбрали неподходящее время.

— Если понимать мои слова менее буквально, — проговорил лорд Ветинари, наградив его Взглядом, — вы бы увидели огромный, суматошный город, полный опасных людей, которые добывают состояние из всего, что попадется им под руку. Они возводят, строят, вырезают, пекут, заливают, формируют, куют и замышляют странные и изощренные преступления. Но деньги они хранят в старых носках. Они больше доверяют носкам, чем банкам. Мы создаем искусственный дефицит металлических денег, вот почему ваши марки де факто являются валютой. Наша серьезная банковская система в полном беспорядке. Фактически, просто посмешище.

— Ещё большее посмешище будет, когда вы поставите меня во главе, — заявил Мойст.

Ветинари послал ему быструю улыбку.

— Неужели? — сказал он, — ну, посмеяться иногда нужно.

Кучер открыл дверь, и они вышли.

Почему храмы? — размышлял Мойст, разглядывая фасад Королевского Банка Анк-Морпорка. Почему банки всегда строят похожими на храмы, несмотря на то, что многие значительные религии (а) традиционно против того, чем занимаются банки и (б) открывают там счет?

Конечно, он и раньше видел здание, но так до сих пор и не удосужился рассмотреть его. В отличие от многих денежных храмов, этот не был таким уж плохим. Архитектор, по крайней мере, знал, как построить достойную колонну, и когда нужно остановиться. И он был твердо настроен против херувимов, хотя над колоннами располагался благородно-возвышенный фриз, изображающий что-то аллегорическое с участием дев и ваз. В большинстве ваз и, как заметил Мойст, на некоторых девах, гнездились птицы. Злобный голубь покосился на Мойста с каменной груди.

Мойст часто проходил мимо этого места. Оно никогда не было особенно оживленным. А позади него находился Королевский Монетный Двор, который вообще никогда не подавал признаков жизни.

Сложно представить себе более уродливое здание из тех, что не выигрывали в архитектурных конкурсах. Монетный Двор был мрачной постройкой кирпично-каменной кладки, с высокими узкими зарешеченными окнами и дверями. Всем своим видом строение будто говорило миру «Даже не думай».

До сих пор Мойст о нем и не думал. Ведь это был монетный двор. Место, где вас переворачивают вниз головой над ведром и вытрясают все на свете, прежде чем выпустить наружу. И у них там всюду охрана и двери с шипами.

И Ветинари хотел поставить его во главе всего этого. В такой здоровенной бочке меда обязательно должна быть и нехилая ложка дегтя.

— Скажите, милорд, — осторожно произнес Мойст, — что произошло с человеком, занимавшим раньше эту должность?

— Я предполагал, что вы спросите, так что выяснил. Он умер на девяностом году жизни, от сердечного приступа.

Звучало неплохо, но Мойст прожил и повидал достаточно, чтобы продолжить расследование.

— Кто-нибудь ещё в последнее время умирал?

— Сэр Джошуа Роскошь, председатель банка. Умер полгода назад в своей постели, в возрасте восьмидесяти лет.

— Есть множество неприятных способов умереть в собственной постели, — отметил Мойст.

— Не спорю, — признал Лорд Ветинари. — Однако, в данном случае это произошло в объятиях молодой женщины по имени Душечка после огромной порции устриц. Насколько это было неприятным, я боюсь, мы никогда не узнаем.

— Она была его женой? Вы сказали, это случилось в его собственной…

— У него были апартаменты в здании банка, — прервал его Ветинари. — Обычная привилегия, весьма полезная в случаях, — Ветинари сделал секундную паузу, — когда он работал допоздна. Миссис Роскошь не присутствовала при этом событии.

— Если он Сэр, то разве она не должна быть Леди? — насторожился Мойст.

— То, что ей не нравится быть Леди — это весьма характерно для миссис Роскошь, — сказал Лорд Ветинари. — А я уважаю её желания.

— И часто он «работал допоздна»? — Мойст старательно выделил слова Ветинари в кавычки. Не Леди, значит, да? — подумал он.

— С поразительной для его возраста регулярностью, как я понимаю.

— О, неужели? Знаете, кажется, я припоминаю некролог в Таймс. Но вроде там не было деталей такого рода.

— Да, и куда только катится пресса, диву даешься.

Ветинари повернулся и обозрел здание.

— Из этих двух я предпочитаю откровенность Монетного Двора, — сообщил он. — Он рычит на мир. Сборщики налогов занимают два верхних этажа, что может вызвать некоторое беспокойство… Как вы думаете, мистер Липовиг?

— Что это за круглая штуковина, которая торчит из крыши? — спросил Мойст. — Из-за неё здание становится похожим на свинью-копилку с застрявшей в щели монетой!

— Как ни странно, её действительно называют Дурной Пенни, — ответил Ветинари. — Большое колесо, снабжающее энергией машины для чеканки монет и тому подобное. Оно приводилось в движение заключенными в те времена, когда термин «общественные работы» был не просто словом. Или словосочетанием. Под этим подразумевалось жестокое и необычное наказание, что, тем не менее, говорит о весьма небогатом воображении. Зайдем внутрь?

— Послушайте, сэр, что вы хотите, чтобы я сделал? — вопросил Мойст, когда они начали подниматься по мраморным ступеням. — Я немного понимаю в банковском деле, но как мне управлять монетным двором?

Ветинари пожал плечами.

— Понятия не имею. Думаю, что служащие дергают за рычаги. Кто-то говорит им, как часто это делать и когда остановиться.

— А почему кому-нибудь захочется меня убить?

— Не могу сказать, мистер Липовиг. Но вас пытались убить по меньшей мере один раз, даже когда вы просто безобидно доставляли письма, так что я предполагаю, что ваша карьера в банковском деле будет захватывающей.

Они поднялись на самый верх лестницы. Пожилой мужчина, одетый в то, что могло сойти за генеральскую форму армии самого нестабильного типа, отворил перед ними дверь.

Лорд Ветинари предоставил Мойсту возможность войти первым.

— Я просто осмотрюсь, ладно? — сказал тот, поколебавшись на пороге. — У меня ведь совсем не было времени обдумать ваше предложение.

— Само собой, — ответил Ветинари.

— Этим я ни к чему себя не обязываю, так?

— Ни к чему, — заверил Ветинари. Он прошел к кожаному дивану и сел, приглашая Мойста последовать его примеру. Вечно предупредительный Драмнотт расположился позади них.

— Какой приятный запах стоит в банках, вам не кажется? — спросил Ветинари. — Смесь полировки, чернил и богатства.

— И лисоимства, — добавил Мойст.

— Это означает жестокость к лисам. Думаю, вы имели в виду лихоимство. Церковь, похоже, не слишком выступает против него в наше время. Между прочим, никто, кроме нынешнего председателя банка не в курсе моих намерений. Для всех остальных сегодня вы просто проводите небольшую инспекцию от моего имени. Только к лучшему, что вы не надели сегодня свой знаменитый золотой костюм.

В банке стояла тишина, в основном потому, что звуки просто терялись в высоких потолках, а отчасти оттого, что люди всегда понижают голос в непосредственной близости от крупных сумм денег. Бросались в глаза красный бархат и позолота. Повсюду висели картины, изображающие серьезных людей в сюртуках. Время от времени раздавались быстрые шаги по мраморному полу, затихающие когда тот, кому они принадлежали, ступал на остров ковра. А внушительные столы были обиты серовато-зеленой кожей. С самого детства обшитые серо-зеленой кожей столы для Мойста означали Богатство. Красная кожа? Тьфу! Это для выскочек и хвастунов. Серо-зеленый означал, что уже ваши предки достигли Благосостояния и вы получили его в наследство. Для лучшего эффекта кожа должна быть немного вытертой.

На стене за стойкой тикали большие часы, поддерживаемые херувимами. Появление лорда Ветинари произвело определенный эффект. Служащие подталкивали друг друга и кидали в его сторону выразительные взгляды.

В действительности же, осознал Мойст, они не особо бросались в глаза. Природа наградила его способностью быть лицом с заднего плана, причём даже тогда, когда он стоял прямо перед вами. Он не был уродливым, не был привлекательным, он просто был таким незапоминающимся, что иногда удивлял самого себя во время бритья. А Ветинари носил черный, совершенно не стремящийся привлечь внимание цвет, но тем не менее он производил эффект свинцового груза, положенного на резиновую поверхность. Он искажал пространство вокруг себя. Люди не сразу замечали его, но моментально чувствовали его присутствие.

И сейчас люди шептали в переговорные трубки — патриций здесь, но никто его официально не приветствует! Будут неприятности!

— Как поживает мисс Добросерд? — поинтересовался Ветинари, не обращая внимания на возрастающую суматоху.

— Она в отъезде, — без выражения сказал Мойст.

— А, Траст, без сомнения, обнаружил ещё одного погребенного голема.

— Да.

— Все ещё выполняет приказы, отданные ему тысячу лет назад?

— Наверное. Он где-то в глуши.

— Она неутомима, — радостно изрек Ветинари. — Големы возвращаются к жизни из тьмы веков, чтобы крутить колеса торговли для всеобщего блага. Прямо как вы, мистер Липовиг. Она оказывает городу огромную услугу. И Голем-Траст тоже.

— Да, — согласился Мойст, пропуская мимо ушей все про возвращение к жизни.

— Но ваш тон говорит об другом.

— Ну… — Мойст почувствовал себя неловко, но все же продолжил. — Она вечно срывается с места, стоит им только найти очередного голема в какой-нибудь древней канализации или…

— И не срывается за вами, так сказать?

— А из-за этого последнего её уже несколько недель нет, — игнорируя замечание, возможно, потому что оно было верным, продолжил Мойст, — и она не говорит, в чем дело. Говорит только, что это что-то важное. Что-то новенькое.

— Думаю, она заинтересовалась шахтами, — предположил Ветинари. Он начал медленно постукивать тростью по мраморному полу. Стук распространялся по помещению. — Я слышал, что, похоже, големы копают шахты на дварфийских землях в ближней Химерии, рядом с почтовым трактом. Должен добавить, это представляет весьма большой интерес для дварфов. Король сдал землю Обществу и наверняка заинтересуется тем, что они там откопают.

— У неё неприятности?

— У мисс Добросерд? Нет. Зная её, скорее уж у короля дварфов могут появиться неприятности. Она весьма… Целеустремленная юная леди, как я заметил.

— Ха! Вы и представить не можете, насколько.

Мойст сделал мысленную пометку отправить Адоре Белль сообщение, как только закончит с банком. Ситуация с големами вновь накалилась, все из-за гильдий с их жалобами на то, что големы отбирают работу. Мисс Добросерд была нужна в городе — из-за големов, конечно.

Тут Мойст осознал, что слышит едва различимый шум. Он исходил сверху, и звучал как воздух, булькающий в жидкости, или как вода, выливающаяся из бутылки с характерным бломп-бломпаньем.

— Вы слышите? — спросил он.

— Да.

— Не знаете, что это?

— Будущее экономического планирования, как я понимаю. — Лорд Ветинари выглядел если не обеспокоенным, то уж по крайней мере необычно озадаченным.

— Должно быть, что-то случилось, — сказал он. — Обычно у мистера Бента заведено оказываться на этаже через пару секунд после моего прибытия. Надеюсь, с ним не случилось ничего неприятного.

Большие двери лифта распахнулись в дальнем конце холла, и из него вышел человек. Какое-то мгновение, незаметное тому, кто в свое время не зарабатывал на жизнь чтением лиц, человек выглядел встревоженным и озабоченным. Но это выражение бесследно исчезло, как только он поправил манжеты и заулыбался теплой, благожелательной улыбкой того, кто собирается вытянуть из вас немного денег.

Мистер Бент во всех отношениях казался уравновешенным и несгибаемым. Мойст ожидал увидеть традиционный банкирский сюртук, но вместо этого человек оказался одет в черный пиджак отличного покроя и полосатые брюки.

Ещё мистер Бент был тихим. Он шагал бесшумно даже по мрамору, и у него были неожиданно большие ступни для столь щегольски одетого человека. Но его черные, начищенные до зеркального блеска туфли были очень выского качества. Может, он хотел ими похвастаться, потому что шёл как лошадь на выводке, очень медленно поднимая каждую ногу с пола, прежде чем опять опустить её. Кроме этой неуместной детали, мистер Бент создавал впечатление чего-то, что тихо хранится в футляре, пока не понадобится.

— Лорд Ветинари, я прошу прощения! — начал он. — Боюсь, было одно незавершенное дело…

Лорд Ветинари поднялся на ноги.

— Мистер Маволио Бент, позвольте представить вам мистера Мойста фон Липовига, — сказал он. — Мистер Бент здесь — главный кассир.

— А, изобретатель революционно ненадежной однопенсовой банкноты? — произнес Бент, протягивая худую руку. — Какая смелость! Очень рад познакомиться с вами, мистер Липовиг.

— Однопенсовой банкноты? — озадаченно спросил Мойст. Мистер Бент, несмотря на свои заверения, совсем не выглядел обрадованным.

— Вы вообще слушали, что я говорил? — поинтересовался Ветинари. — Ваши марки, мистер Липовиг.

— Фактическая валюта, — добавил Бент, и Мойста озарило. Ну, это было так, он знал это. Он подразумевал, что марки надо приклеивать к конвертам, но люди простодушно решили, что марка за пенни — это не что иное, как легкий, заверенный правительством пенни и, кроме того, его можно приклеить к конверту. Рекламные страницы пестрели предложениями, связанными с почтовыми марками: «Узнай Сокровенные Тайны Вселенной! Пришли восемь марок за буклет!». Многие марки использовались в качестве денег и вообще ни разу не бывали в почтовых ящиках.

Что-то в улыбке мистера Бента раздражало Мойста. При близком рассмотрении она была не столь доброй.

— Что вы имеете в виду под «ненадежными»? — спросил он.

— Как вы утверждаете её претензию стоимости в один пенни?

— Э, если приклеить её к письму, то получите путь ценой в пенни? — предположил Мойст. — Я не понимаю, что вы…

— Мистер Бент из тех, кто верит в исконную ценность золота, мистер Липовиг, — сказал Ветинари. — Я уверен, что вы поладите быстро, как масло с огнем. Я покину вас и буду ожидать вашего решения со, эм, капитальным интересом. Пойдемте, Стукпостук. Может, заскочите завтра повидаться со мной, мистер Липовиг?

Его собеседники проводили его взглядом. Потом Бент уставился на Мойста.

— Полагаю, я должен все здесь вам показать… сэр, — произнес он.

— У меня такое чувство, что я вам не очень уж приглянулся, мистер Бент? — сказал Мойст. Бент пожал плечами, что было впечатляющим движением с его исхудалой фигурой.

Все равно что наблюдать, как гладильная доска грозит сложиться.

— Я не знаю ничего, что могло бы дискредитировать вас, мистер Липовиг. Но я верю, что у Ветинари и председателя на уме опасные махинации, и вы — их орудие, мистер Липовиг, их инструмент.

— Вы имеете в виду нового председателя?

— Именно так.

— Лично у меня нет намерения и желания быть инструментом, — заявил Мойст.

— Рад за вас, сэр. Но происшествия происходят…

Снизу раздался звон стекла и слабый приглушенный крик:

— Черт! Это ведь был платежный баланс!

— Может, пройдемся и осмотрим все? — весело предложил Мойст. — Начиная с того, откуда донесся этот крик?

— Эта мерзость? — Бент слегка содрогнулся. — Думаю, стоит подождать, пока Хьюберт там не приберет. О, полюбуйтесь только! Это же ужасно…

Мистер Бент двинулся через комнату к большим, внушительного вида часам. Он посмотрел на них так, будто бы они нанесли ему смертельное оскорбление, и щелкнул пальцами, но к нему уже спешил один из младших служащих с небольшой стремянкой. Мистер Бент поднялся по ступенькам, открыл часы и подвел секундную стрелку вперед на две секунды. После чего дверца часов была захлопнута, лесенка убрана, а бухгалтер, поправляя манжеты, вернулся к Мойсту.

Он смерил Мойста взглядом с головы до ног.

— Они теряют почти минуту в неделю. Я что, единственный, кому это кажется оскорбительным? Увы, похоже на то. Приступим к золоту, пожалуй?

— О-о-о, да, — ответил Мойст. — Приступим!

Глава 2

^{Золотое обещание — Люди отделов — Цена пенни и полезность окон — Расходы от доходов — Охрана и её необходимость — Очарование сделками — Сын многих отцов — Утверждаемая ненадежность в случае пламенеющего нижнего белья — Паноптикум Мира и слепота мистера Бента — Сводный комментарий.}

— Я как-то ожидал чего-то… большего, — признался Мойст, глядя сквозь железные прутья на маленькую комнату, содержащую золото. Металл в открытых мешках и коробках тускло поблескивал в свете факелов.

— Это почти десять тонн золота, — укоризненно ответил Бент. — Они не должны выглядеть большими.

— Но все слитки и мешки вместе не намного больше конторок снаружи!

— Они очень тяжелые, мистер Липовиг. Это сплошной истинный металл, чистый и незапятнанный, — сказал Бент. Его левый глаз слегка подергивался. — Это металл, никогда не бывший в немилости.

— Правда? — спросил Мойст, проверяя, открыта ли все ещё дверь отсюда.

— И также это единственная база надежной финансовой системы, — продолжал мистер Бент, свет отражался от слитков и золотил его лицо. — Это Цена! Это Стоимость! Без золотого якоря все обратилось бы в хаос.

— Почему?

— А кто бы установил ценность доллара?

— Но наши доллары ведь не из чистого золота, так?

— А-ха, да, — ответил Бент. — Золотого цвета, мистер Липовиг. Меньше золота, чем в морской воде, они только золотистые. Мы обесценили собственную валюту! Позор! Не может быть худшего преступления!

Его глаз снова задергался.

— Э-э… убийство? — предложил Мойст. Да, дверь все ещё была открыта.

Мистер Бент махнул рукой:

— Убийство однажды случается и все. Но когда рушится доверие к золоту, воцаряется хаос. Однако так пришлось сделать. Гадкие монеты, следует признать, только золотистые, но они хотя бы намекают на настоящее золото в запасах. В своей жалкости они, тем не менее, утверждают первенство золота и нашу независимость от махинаций правительства! У нас больше золота, чем в других банках города, и только у меня есть ключ от той двери! И у председателя, конечно, — добавил он так, как будто это была неприятная и непрошеная задняя мысль.

— Я где-то читал, что монета представляет собой обещание передать золото стоимостью в доллар, — пришел на помощь Мойст.

Мистер Бент сцепил руки перед лицом и возвел глаза кверху, как будто в молитве.

— В теории, да — сказал он через пару мгновений. — Я бы предпочел сказать, что это негласное понимание, что мы выполним наше обещание обменять её на золото стоимостью в доллар при условии, что фактически нас не будут об этом просить.

— Так… Это не настоящее обещание?

— Определенно оно и есть, сэр, в финансовых кругах. Дело, понимаете ли, в доверии.

— Вы имеете в виду, доверьтесь нам, у нас здоровое дорогое здание?

— Острите, мистер Липовиг, но зерно истины в этом может быть. — Бент вздохнул. — Я вижу, вам многому придется научиться. По крайней мере, придется позволить мне научить вас. А теперь, полагаю, вам бы хотелось посмотреть на Монетный Двор. Людям всегда нравится смотреть на Монетный Двор. Сейчас двадцать семь минут тридцать шесть секунд второго, так что обед у них должен был уже закончиться.

Это было похоже на пещеру. Хотя бы это оправдало ожидания Мойста. Монетный двор должен быть освещен ярким живым пламенем.

Главный холл был высотой в три яруса, и собирал немного серого света из рядов зарешеченных окон. И, в смысле первичной архитектуры, этим все и исчерпывалось. Все остальное было отделами.

Отделы были встроены в стены и даже, как ласточкины гнезда, висели у потолка, снабженные ненадежными на вид деревянными лестницами. Неровный пол сам представлял собой поселок отделов, беспорядочно расположенных, непохожих один на другой, каждый с крышей на несуществующий случай дождя. В плотном воздухе мягко плавали клочки дыма. У одной из стен светилась темно-оранжевым кузница, создавая правильную Стигийскую атмосферу. Место выглядело как загробное назначение для людей, совершивших незначительные и довольно скучные грехи.

Все это было, тем не менее, просто фоном. Господствовал надо всем в холле Дурной Пенни. Колесо было… странным.

Мойст раньше уже видел подобные колеса. Один был в Танти, и заключенные могли укреплять на нем свою сердечно-сосудистую систему, хотелось им того или нет. Мойсту пришлось принять пару смен, прежде чем он понял, как обыграть систему. То колесо было жестокой вещью, тесной, тяжелой и гнетущей. Дурной Пенни был намного больше, но его почти будто бы и не было. Был только металлический край, который отсюда казался пугающе тонким. Мойст тщетно старался разглядеть спицы, пока не понял, что их вообще не было, только сотни тонких проволок.

— Ладно, я вижу, что оно должно работать, но… — начал он, уставившись на огромную коробку скоростей.

— Оно очень хорошо работает, я полагаю, — сказал Бент. — Есть голем, чтобы двигать его, когда необходимо.

— Но оно же непременно должно развалиться на части!

— Должно? Я не в состоянии утверждать это, сэр. А, вот и они…

Люди направлялись к ним из разных отделов и из двери в дальнем конце здания. Они двигались медленно и осторожно, с единственной целью, как живые мертвецы.

Впоследствии Мойст думал о них как о Людях Отделов. Не все из них были стариками, но даже молодые большей частью очень рано приобрели налет зрелого возраста. Очевидно, чтобы получить работу в Монетном Дворе, нужно было подождать, пока кто-нибудь не умрет, это был случай Отделов Мертвецов. Как бы то ни было, положительным моментом было то, что когда ожидаемая вами вакансия освобождалась, вы получали работу, даже если были совсем немногим живее, чем предыдущий служащий. Люди отделов управляли полировочным отделом, прессовочным отделом, литейным (два отдела), охранным (один, но довольно большой отдел) и хранилищем с замком, который Мойст бы открыл одним чихом. Назначение других отделов остались тайной, но, возможно, они были построены на случай, если кому-нибудь вдруг срочно понадобится отдел.

У Людей Отелов было то, что сходило в их отделах за имена: Альф, Альф Младший, Плевун, Малыш Чарли, Король Генри… но у того, кто был, так сказать, назначенным собеседником с миром за пределами отделов, было полное имя.

— Это мистер Теневой Восемнадцатый, мистер Липовиг, — сказал Бент. — Мистер Липовиг… Просто осматривается.

— Восемнадцатый? — спросил Мойст. — Вас есть ещё семнадцать?

— Больше нет, сэр, — ответил Теневой, оскалившись.

— Мистер Тенистый — потомственный мастер, сэр, — сообщил Бент.

— Потомственный мастер… — без выражения повторил Мойст.

— Точно, сэр, — сказал Теневой. — Мистер Липовиг хочет узнать историю, сэр?

— Нет, — твердо ответил Бент.

— Да, — заявил Мойст, смотря на его «твердо» своим «проницательно».

— О, похоже, что хочет, — вздохнул Бент. Мистер Теневой улыбнулся.

Это была очень полная история, и требовала она долгого рассказа и много времени. В какой-то момент Мойсту показалось, что время это подошло бы Ледниковому Периоду. Слова протекали мимо него, как грязный поток, но, как и в грязном потоке, кое-что застревало. Пост потомственного мастера появился сотни лет назад, когда должность Начальника Монетного Двора была синекурой, данной своему собутыльнику тогдашним королем или патрицием, который использовал того как копилку и не делал ничего, кроме как появлялся время от времени с большим мешком, похмельем и многозначительным взглядом. Должность была образована, потому что возникло смутное понимание, что должен быть кто-то ответственный, и, по возможности, трезвый.

— И вы действительно всем управляете? — быстро спросил Мойст, чтобы перекрыть поток чрезвычайно интересных фактов о деньгах.

— Точно, сэр. Временно. Начальника не было сотню лет. Pro tern.

— И как вы получаете плату?

Наступило минутное молчание, а потом мистер Теневой сказал таким тоном, будто он говорил с ребенком:

— Это — монетный двор, сэр.

— Вы сами делаете собственную зарплату?

— А кто ещё это сделает, сэр? Но все официально, не так ли, мистер Бент? Он получает все квитанции. Мы, в сущности, обходимся без добавочной стоимости.

— Ну, по крайней мере, у вас прибыльное дело, — весело сказал Мойст. — Я имею в виду, что, должно быть, вам сделать деньги — раз плюнуть!

— Как-то сводим концы с концами, сэр, да, — ответил Теневой так, как будто это была больная тема.

— Концы с концами? Вы же монетный двор! — удивился Мойст. — Как можно не делать прибыли, делая деньги?

— Расходы, сэр. Куда ни глянь — везде расходы.

— Даже от доходов?

— И там тоже, сэр. — Ответил Теневой. — Это разорительно, сэр, это на самом деле так. П’нимаете, сделать фартин’ стоит полпенни, и почти пенни — чтобы сделать полпенни. Пенни выходит за пенни с четвертью. Шестипенсовик стоит два пенса с четвертью, так что здесь мы в выигрыше. Полдоллара стоит семь пенсов. И только шесть пенсов за доллар, явное улучшение, но эт’ потому, что мы тут их делаем. Самые засранцы — это гроши, потому что ценятся они в полфартинга, а стоят шесть пенсов из-за кропотливой работы, они такие маленькие и с дыркой в середине. Трешки, сэр, у нас только несколько человек их делают, много работы и выходит каждая за семь пенсов. И не спрашивайте меня о двухпенсовиках!

— А что с двухпенсовиками?

— Рад, что вы об этом спросили, сэр. Тщательная работа, сэр, складывается в семь и одну шестнадцатую пенса. А, да, ещё шестнадцатая пенса, сэр, элим.

— Я про такой даже не слышал никогда!

— Ну, нет, сэр, вы и не могли, человек вашего-то класса, но и он имеет место, сэр, имеет место. Милая маленькая штучка, сэр, куча крошечных деталей, изготавливаемая по традиции вдовами, стоит аж целый шиллинг из-за такой кропотливой гравировки. У старушек уходят дни только на один, из-за ихнего зрения и всего такого, но зато они чувствуют себя полезными.

— Но шестнадцатая часть пенни? Четверть фартинга? Что на неё можно купить?

— Вы удивитесь, сэр, но на некоторых улицах… Свечной огарок, маленькую картофелину, которая только чуть-чуть позеленела, — ответил Теневой. — Может быть, сердцевину яблока, которую не совсем доели. И, конечно, очень удобно кидать в коробки с пожертвованиями.

И золото, значит, якорь, да? — подумал Мойст.

Он осмотрел все обширное пространство. Здесь работало всего около дюжины человек, включая голема, о которых Мойст научился думать как о виде, к которому следует относиться как к «человеку из-за ценности, равной человеческой», и прыщавого парня, делавшего чай и о котором Мойст так не думал.

— Похоже, вам не нужно много людей, — сказал он.

— А, ну, мы только серебряные и золотые…

— Золотистые, — быстро вмешался Бент.

— …Золотистые монеты здесь делаем, видите ли. И необычную всячину, вроде медалей. Делаем заготовки для меди и латуни, но остальное делают надомники.

— Надомники? Монетный Двор с удаленными работниками?

— Точно, сэр. Вот как вдовы. Они работают на дому. Ну вы же не будете ждать от стареньких вдовушек ковылять сюда, большинство из них без двух палок не обходится!

— Монетный Двор… То есть место, которое изготавливает деньги… нанимает людей, которые работают дома? Нет, в смысле, я знаю, что это модно, но я имею в виду… Ну, вам не кажется это странным?

— Да боги с вами, сэр, у нас есть семьи, которые целыми поколениями делали пару медяков за вечер! — счастливо поведал Тенистый. — Папа делает основной оттиск, мама доканчивает чеканку, детишки чистят и полируют… Это традиция. Наши удаленные работники — как одна большая семья.

— Хорошо, но как же сохранность?

— Если украдут хоть на фартинг, их можно будет повесить, — сообщил Бент. — Считается за государственную измену, знаете ли.

— Вы в какой семье росли? — ужаснулся Мойст.

— Должен заметить, что никто никогда так не поступал, потому что они преданны, — заявил мастер, уставившись на Бента.

— На первый раз обычно принято отрубать руку, — смилостивился добрый семьянин Бент.

— И много они денег на этом делают? — сказал Мойст, осторожно влезая между ними двумя. — В смысле заработка?

— Около пятнадцати долларов в месяц. Это тщательная работа, — ответил Теневой. — Некоторые пожилые дамы не получают столько. К нам поступает много недоброкачественных элимов.

Мойст принялся разглядывать Дурной Пенни. Колесо поднималось через главную шахту здания и выглядело слишком воздушно-хрупким для чего-то столь большого. Одинокий голем тяжело ступал внутри, у него была глиняная табличка на шее, а это означало, что он из тех, кто не может говорить. Мойсту стало любопытно, а знает ли об этом Голем-Траст. У них были поразительные способы находить этих существ.

Пока он смотрел, колесо мягко замедлилось и остановилось. Молчаливый голем замер.

— Скажите, — сказал Мойст. — А зачем мучиться с золотистыми монетами? Почему просто не, ну, делать доллары из золота? Неужто так много обрезки и распылки?

— Я удивлен, что такой джентльмен, как вы, знаете такие названия, сэр, — ошеломленно сказал мастер.

— Я интересуюсь криминальным мышлением, — сказал Мойст чуть быстрее, чем намеревался. Это была правда. Нужна была только способность самоанализа.

— Похвально, сэр. О да, сэр, видели мы такие штучки, сэр, и даже больше, о да! Клянусь, мы все повидали. И покраску, и золочение, и прессовку. Даже переплавку, сэр, с примесью меди, очень тщательно сделано. Клянусь, сэр, есть люди, которые на фальшивки и подделки будут тратить по два дня, чтобы сделать ту же сумму денег, которую честно можно за день заработать.

— Не может быть!

— Вот чтоб мне провалиться, — заверил Теневой. — Ну какой здоровый разум до такого додумается?

Ну, мой, когда-то, подумал Мойст. Так было веселее.

— Не могу и представить, — сказал он вслух.

— Так что городской совет сказал нам, что доллары должны быть золотистыми, а в основном они, честно говоря, из желтой меди, потому что блестит хорошо. О, их все равно подделывают, сэр, но тяжело сделать все точно, и Стража, если что, жестко скрутит их, и хотя бы никто не стащит золото, — сказал Теневой. — Это все, сэр? А то нам ещё нужно ещё до конца работы дела сделать, понимаете, а если мы останемся после конца рабочего дня, то нам придется сделать больше денег, чтоб оплатить наши сверхурочные, а если ребята подустанут, то мы начнем зарабатывать деньги быстрее, чем можем их изготовить, а все это приведет к тому, что я могу назвать только головоломкой…

— Вы имеете в виду, что если задержитесь, то придется задержаться ещё больше, чтобы заплатить за первую задержку? — сказал Мойст, обдумывая то, насколько нелогичным может быть логичное мышление, если использует его достаточно большая организация.

— Именно так, сэр, — сказал Теневой. — И путь этот ведет к безумию.

— Очень короткий путь, — кивнул Мойст. — Но, если позволите, ещё одно. Как у вас обстоят дела с охраной?

Бент кашлянул.

— В монетный Двор невозможно попасть снаружи, не из банка, когда все заперто, мистер Липвиг. По договоренности со Стражей, кто-нибудь вне службы патрулирует по ночам оба здания, с некоторыми из наших собственных охранников. Здесь они одеты в официальную банковскую униформу, конечно, потому что Стража настолько убога, но они, как вы понимаете обеспечивают профессиональный подход.

Ну, да, подумал Мойст, подозревая, что его опыт общения со стражами порядка было несколько глубже, чем опыт Бента. Деньги, возможно, и в безопасности, но спорю, что вы частенько недосчитываетесь моря кофе и карандашей.

— Я думал о… Дневном времени, — сказал он. Люди Отделов посмотрели на него пустыми взглядами.

— А, это, — отозвался мистер Теневой. — Этим мы сами занимаемся. По очереди. На этой неделе охраняет Малыш Чарли. Покажи ему свою дубинку, Чарли.

Один из людей вытащил из костюма большую палку и робко её поднял.

— Ещё был значок, но он потерялся, — сообщил Теневой. — Только это не имеет значения, потому что мы все знаем, чья очередь. А когда уходим, то этот человек обязательно всем напомнит ничего не красть.

Последовало молчание.

— Ну что ж, похоже, что у вас тут все схвачено, — сказал Мойст, потирая руки. — Благодарю, джентльмены!

И они прошествовали прочь, каждый в свой отдел.

— Вероятно, очень немного, — сказал Бент, провожая их взглядом.

— Ммм? — протянул Мойст.

— Я уверен, вы прикидывали, сколько денег выходит вместе с ними.

— Ну, да.

— Я думаю, совсем немного. Они говорят, что через некоторое время деньги становятся просто… материалом, — сказал главный кассир, направляясь обратно к банку.

— Чтобы сделать пенни, нужно затратить больше, чем пенни, — пробормотал Мойст. — Это со мной что-то не так, или это все неправильно?

— Но, видите ли, когда он изготовлен, пенни остается пенни, — заметил мистер Бент. — Вот в чем магия.

— Да ну? Слушайте, это медный диск. Чем ещё он может стать?

— В течение года, практически всем, — мягко ответил Бент. — Он станет несколькими яблоками, частью повозки, парой шнурков, некоторым количеством сена, часом владения места в театре. Может даже стать маркой и послать письмо, мистер Липовиг. Может использоваться триста раз и все равно — и это радует — останется тем же пенни, готовым и охотным к использованию ещё раз. Это не яблоко, которое может испортиться. Его стоимость закреплена и стабильна. Он не расходуется.

Глаза мистера Бента опасно блестели, и один дергался.

— А все потому, что в конечном счете он стоит крошечную часть вечного золота!

— Но это просто кусочек металла. Если б мы использовали вместо монет яблоки, то их хотя бы можно было есть, — сказал Мойст.

— Да, но его можно съесть один раз. А пенни — это, так сказать, вечное яблоко.

— Которое нельзя съесть. И яблоню не посадишь.

— Можно использовать деньги, чтобы сделать больше денег, — заметил Бент.

— Да, но как можно сделать больше золота? Алхимики не могут, гномы крепко держатся за то, что у них есть, Агатейцы нам тоже не дадут. Почему не перейти на серебряный стандарт? В Банбадуке так делают.

— Могу себе представить, они ведь иностранцы, — отозвался Бент. — Но серебро чернеет. Золото — нетускнеющий металл.

И опять был этот тик: ясно, что золото крепко захватило этого человека.

— Вы достаточно увидели, мистер Липовиг?

— Пожалуй, даже чересчур много.

— Тогда давайте пойдем встретимся с председателем.

Мойст проследовал за Бентом с его отрывистой походкой два пролета мраморной лестницы и дальше по коридору. Они остановились перед парой дверей темного дерева, и мистер Бент постучал — не один раз, а последовательностью стуков, так что это предполагало код. Потом очень осторожно толкнул дверь.

Кабинет председателя был просторным и просто меблирован весьма дорогими вещами. Всюду виднелись бронза и медь. Вероятно, последнее сохранившееся дерево какого-то редкого, экзотического вида срубили, чтобы создать стол председателя, который был предметом зависти и таким большим, что в нем можно было хоронить. Он блестел глубоким, глубоким зеленым цветом и говорил о власти и неподкупности. Мойст допустил, что он, как всегда бывает, врал.

Очень маленький песик сидел в латунном ящике для входящих бумаг, но только когда Бент сказал «Мистер Липовиг, госпожа председатель», Мойст осознал, что стол занят ещё и человеком. Голова очень маленькой, очень почтенной, седовласой женщины вглядывалась в него поверх этого стола. На нем по обе стороны от неё, сияя серебристой сталью в этом мире вещей золотого цвета, покоились два заряженных арбалета, укрепленные на маленьких шарнирах. Женщина как раз убирала свои худые маленькие руки от курков.

— О да, как мило, — раздалась её трель. — Я — миссис Роскошь. Присаживайтесь, мистер Липовиг.

Он так и сделал, пытаясь оказаться как можно дальше от текущей зоны досягаемости арбалетов, и пес спрыгнул со стола на его колено со счастливым и сокрушительным энтузиазмом.

Это был самый маленький и уродливый пес из всех виденных Мойстом. Выпученными глазами, будто вот-вот взорвутся, он напоминал золотую рыбку. Нос, наоборот, похоже, был вдавлен внутрь. Пес тяжело хрипел, и у него были такие кривые ноги, что он, должно быть, время от времени об них сам же и спотыкался.

— Это мистер Непоседа, — представила пожилая женщина. — Обычно он к людям не привязывается, мистер Липовиг. Я впечатлена.

— Привет, мистер Непоседа, — сказал Мойст. Пес тявкнул и покрыл лицо Мойста всем тем, что лучшего есть в собачьей слюне.

— Вы ему нравитесь, мистер Липовиг, — одобрительно заметила миссис Роскошь. — Сможете угадать породу?

Мойст вырос бок о бок с собаками и довольно хорошо разбирался в породах, но что касается мистера Непоседы, то тут просто не с чего было начать. Так что он решился обратиться к честности.

— Все? — предположил он.

Миссис Роскошь засмеялась, и смех этот звучал на шестьдесят лет моложе, чем было ей.

— Очень точно! Его мать была чистокровной гончей, они раньше были очень популярны в королевских дворцах. Но однажды ночью она сбежала, стоял жуткий лай, и, боюсь, мистер Непоседа — сын многих отцов, бедняжка.

Мистер Непоседа повернул к Мойсту оба душевных глаза, и выражение морды у него стало немного искаженным.

— Бент, мистер Непоседа, похоже, испытывает затруднения, — сказала миссис Роскошь. — Пожалуйста, выведи его на маленькую прогулочку в сад, ладно? Я думаю, что молодые служащие не дают ему достаточно времени.

Быстрая тень грозовой погоды пробежала по лицу главного кассира, но он покорно снял с крючка красный поводок.

Маленький пес зарычал.

Ещё Бент достал пару толстых кожаных перчаток и проворно их одел. Под возрастающее рычание он с большой осторожностью поднял собаку, обхватил её одной рукой и, не издав не единого звука, вышел.

— Так это вы — знаменитый Главный Почтмейстер, — сказала миссис Роскошь. — Не кто иной, как человек в золотом. Хотя, как я замечу, не этим утром. Подойди поближе, мальчик, дай посмотреть на тебя на свету.

Мойст приблизился, и старая леди неловко поднялась при помощи двух тростей с набалдашниками слоновой кости. Одну из них она бросила, схватила подбородок Мойста и стала пытливо разглядывать его лицо, поворачивая его голову так и эдак.

— Хммм, — протянула она, отступая. — Как я и думала…

Оставшаяся трость ударила Мойста сзади по ногам и подкосила, как соломинку. Пока он ошарашено лежал на толстом ковре, миссис Роскошь триумфально продолжила:

— Ты вор, мошенник и хитроумный и изобретательный жулик! Признай это!

— Неправда! — слабо запротестовал Мойст.

— И лжец, — радостно добавила миссис Роскошь. — И наверняка самозванец! Ой, не трать зря на меня этот невинный взгляд. Я сказала, что вы негодяй, сэр! Я бы не доверила тебе даже ведро воды, если бы у меня панталоны горели!

Потом она сильно ткнула ему в грудь:

— Ну, ты что, весь день тут собираешься разлеживаться? — рявкнула она. — Вставай, парень, я же не говорила, что ты мне не нравишься!

С кружащейся головой Мойст настороженно поднялся на ноги.

— Дайте вашу руку, мистер Липовиг, — потребовала миссис Роскошь. — Главный Почтмейстер? Да ты просто шедевр! Давай сюда!

— Что? О… — Мойст схватил руку старушки. Это было как пожатие руки холодному пергаменту. Миссис Роскошь рассмеялась.

— А, да, прямо как открытое и обнадеживающее рукопожатие моего покойного мужа. Ни у какого честного человека не может быть рукопожатия честнее этого. Как так получилось, что вас так долго не заносило в финансовую область?

Мойст осмотрелся. Они были одни, все его карты были раскрыты, и некоторых людей просто не существовало способа обмануть. Мы тут имеем, сказал себе Мойст, Типичную Задорную Старушку: индюшачья шея, смущающее чувство юмора, радостное удовольствие от мягкой жестокости, прямота в разговорах, которая заигрывает с грубостью, и что, важнее, заигрывает с заигрыванием. Нравится думать, что она не «леди». Забавляется со всем, что не рискует упасть, причём с таким взглядом, который говорит «Я могу делать, что хочу, потому что я старая. И я питаю слабость к мошенникам». Таких старушек было непросто одурачить, но в этом и не было необходимости. Мойст расслабился. Иногда сбросить маску было величайшим облегчением.

— Ну, по крайней мере, я не самозванец, — сказал он. — Мойст фон Липвиг — моё настоящее имя.

— М-да, не могу себе представить, чтобы в этом деле у тебя был какой-то выбор, — отозвалась миссис Роскошь, направляясь обратно к своему месту. — Как бы то ни было, ты, похоже, морочишь головы всем подряд и постоянно. Садитесь, мистер Липовиг, я не укушу.

Последнее было сказано с видом, который посылал сообщение «Но дайте мне полбутылки джина и пять минут найти зубы, и тогда посмотрим!» Она указала на стул рядом с собой.

— Что? Я думал, я уволен? — воскликнул Мойст, оттягивая время.

— Правда? Почему это?

— Из-за всего того, что вы сказали?

— Я не сказала, что думаю, что ты плохой человек, — заметила миссис Роскошь. — И мистеру Непоседе ты нравишься, а он удивительно хорош в оценке людей. Кроме того, по словам Хэвлока, ты чудеса сотворил с нашей Почтой. — Миссис Роскошь протянула руку куда-то вниз и водрузила на стол внушительную бутыль джина. — Глотнете, мистер Липовиг?

— Э-э, не в этот раз.

Миссис Роскошь втянула воздух.

— У меня не много времени, сэр, но, к счастью, много джина.

Мойст посмотрел, как она наливает лишь немногим меньше летальной дозу в бокал.

— У тебя есть девушка? — спросила она, поднимая стакан.

— Да.

— Она знает, что вы за тип?

— Да. Я часто напоминаю ей об этом.

— Не верит, м? Ах, таковы все влюбленные женщины, — вздохнула миссис Роскошь.

— Вообще-то я не думаю, что её это волнует. Она не просто обычная девушка.

— А, и видит твою скрытую суть? Или, может, ту скрытую суть, которую ты тщательно возвел, чтобы люди находили её? Люди вроде тебя… — она сделала паузу и продолжила — вроде нас заводят по меньшей мере одну скрытую сущность для любознательных гостей, так ведь?

Мойст ничего на это не ответил. Разговаривать с миссис Роскошь было все равно, что стоять напротив волшебного зеркала, которое раскрывало тебя до изнанки. Он только сказал:

— Большинство её знакомых — големы.

— О? Здоровые глиняные люди, которые предельно надежны и кому нечего предъявить в отделе штанов? Что она находит в тебе, мистер Липовиг? — она ткнула его пальцем, похожим на сырную соломину.

У Мойста открылся рот.

— Верную противоположность, я уверена, — сказала миссис Роскошь, похлопав его по руке. — И Хэвлок, значит, послал тебя сюда объяснить мне, как управлять моим банком. Можешь звать меня Топси.

— Ну, я… — объяснить ей, как управлять её банком? Так это не подразумевалось.

Топси наклонилась поближе.

— Я никогда не имела ничего против Душечки, знаешь ли, — сказала она, слегка понизив голос. — Очень милая девушка, хоть и жирная, как ярд лярда. И она была не первой. Далеко не так. Я и сама когда-то была любовницей Джошуа.

— Правда? — он знал, что ему придется все это выслушать, вне зависимости от того, хотелось ему этого или нет.

— О да, — ответила миссис Роскошь. — Люди тогда больше понимали. Все это было вполне приемлемым. Мы с его женой обычно собирались раз в месяц на чай, чтобы обсудить его график, и она говорила, что рада, что может выпустить его из-под каблука. Разумеется, в то время любовница должна была быть женщиной многих достоинств.

Она вздохнула.

— Сейчас, конечно, достаточно способности крутиться вокруг шеста вверх тормашками.

— Устои везде рушатся, — согласился Мойст. Это была хорошая ставка. Они всегда рушились.

— Банковское дело на самом деле очень похоже, — сказала Топси, как бы мысля вслух.

— Прошу прощения?

— Я имею в виду, что результат-то все равно будет таким же, но стиль должен как-то учитываться, ты не думаешь? Нужен блеск. Нужна изобретательность. Действо нужно, а не просто деятельность. Хэвлок говорит, что это твой конек, — она кинула Мойсту вопросительный взгляд. — В конце концов, ты сделал Почту почти героичным предприятием, да? Люди часы сверяют по прибытию Орлейского экспресса. Раньше они сверяли календари!

— Щелкающие башни все ещё приносят некоторый убыток, — пробурчал Мойст.

— Удивительно небольшой, всевозможно обогащая при этом человеческое общество, и, несомненно, свою долю получают и налоговики Хэвлока. У вас дар приводить людей в восторг, мистер Липовиг.

— Ну, я… ну, полагаю, да, — выдавил он. — Я знаю, что чтобы продать сосиску, надо уметь продавать шипение.

— Прекрасно, прекрасно, — сказала Топси, — но я надеюсь, ты знаешь, что каким бы хорошим продавщиком шипения ты ни был, рано или поздно надо будет дать сосиску, ммм?

Она подмигнула ему так, что женщину помоложе за это бы посадили.

— Между прочим, — сказала она, — помнится слух, что боги указали тебе путь к захороненному сокровищу, с помощью которого ты восстановил Почту. Что было на самом деле? Топси можешь рассказать.

Наверное, и впрямь мог, решил он и заметил, что хотя её волосы были редкими и почти белыми, они все ещё хранили бледный след оранжевого, который намекал на более яркую рыжину в прошлом.

— Это были мои припрятанные накопления за годы мошенничества, — поведал он.

Миссис Роскошь захлопала в ладоши.

— Чудесно! Вот уж и впрямь сосиска! Это так… соответствующе. У Хэвлока всегда был нюх на людей. У него, знаешь, большие планы насчет города.

— Подприятие, — сказал Мойст. — Да, знаю.

— Подземные улицы, и новые доки, и все такое, — продолжала Топси. — А для всего этого правительству нужны деньги, а деньгам нужны банки. К сожалению, люди почти потеряли веру в банки.

— Почему?

— Потому что обычно мы теряем их деньги. В основном не для какой-то цели. Крушение в 88, Крушение 93-го, Крушение 98-го… Хотя последнее было скорее похоже не на крах, а на звон. Мой покойный муж раздавал ссуды направо-налево, так что нам пришлось влезать в страшные долги и прочие результаты сомнительных решений. Теперь у нас старушки хранят свои деньги, потому что всегда так делали и милые молодые служащие все ещё вежливы и у двери все ещё стоит медная миска для их маленьких собачек, чтобы пить оттуда. Вы можете что-то с этим поделать? Я прекрасно знаю, что запасы старушек подходят к концу.

— Ну, э, у меня, может, и есть парочка идей, — сообщил Мойст, — но это все ещё некоторый шок. Я вообще-то совсем не представляю себе, как работает банк.

— Никогда не клал в банк деньги?

— Только не внутрь, нет.

— А как, ты предполагаешь, он работает?

— Ну, берете деньги богачей, ссужаете их подходящим людям под проценты и возвращаете как можно меньше этих процентов.

— Да, а каков подходящий человек?

— Кто-то, кто может доказать, что ему не нужны деньги?

— О, как цинично. Но общую идею ты ухватил.

— Не бедным, значит?

— Только не в банках, мистер Липовиг. Никому, чей доход меньше полутора сотен долларов в год. Для этого изобрели носки и матрасы. Мой покойный муж всегда говорил, что единственный способ сделать деньги на бедняках — это оставить их бедняками. В деловой жизни он был не очень-то добрым человеком. Есть ещё какие-нибудь вопросы?

— Как вы стали председателем?

— Председателем и управляющим, — гордо поправила Топси. — Джошуа нравилось держать все под контролем. О да, у него это так получалось, ну конечно…

Последнее было сказано почти про себя.

— А теперь я занимаю обе должности из-за древней магии под названием «владеление пятидесятью процентами акций».

— Я думал, что магия в пятидесяти одном проценте, — заметил Мойст. — Разве остальные владельцы не могут заставить…

Дверь в дальнем конце комнаты распахнулась и вошла высокая женщина в белом, везя за собой тележку, содержимое которой было накрыто тканью.

— Время принять лекарства, миссис Роскошь, — возвестила она.

— Они мне вообще не помогают, Сестра! — отрезала старушка.

— И вы знаете, что доктор сказал больше никакого алкоголя, — сказала сиделка. Она обвинительно посмотрела на Мойста.

— Ей сказали больше никакого алкоголя, — повторила она, очевидно предполагая, что он где-то у себя припрятал пару бутылок.

— Ну а я говорю — больше никакого доктора! — заявила миссис Роскошь, заговорщицки подмигивая Мойсту. — Мои так называемые пасынок и падчерица за это платят, представляете? Да они меня отравить задумали! И все говорят, что я свихнулась…

Раздался стук в дверь, скорее как просьба войти, чем объявление о намерении. Миссис Роскошь двинулась с впечатляющей скоростью, и, когда дверь раскрылась, арбалеты уже поворачивались.

Вошел мистер Бент со все ещё рычащим мистером Непоседой на руках.

— Я же говорила, что пять раз, мистер Бент! — закричала миссис Роскошь. — Я могла попасть в мистера Непоседу! Вы считать не умеете?

— Я прошу прощения, — отозвался Бент, осторожно водружая мистера Непоседу в ящик. — И я умею считать.

— Ну и кто у нас такой непоседа? — сказала миссис Роскошь, в то время как пес чуть не взрывался от сумасшедшего радостного волнения видеть кого-то, кого он не видел самое большее десять минут. — Ты был послушным мальчиком? Он был послушным мальчиком, мистер Бент?

— Да, мадам. Чрезмерно, — яд змеиного мороженного не мог быть холоднее. — Могу я вернуться к своим обязанностям?

— Мистер Бент думает, я не знаю, как управлять банком, правда ведь, мистер Непоседа? — промурлыкала миссис Роскошь песику. — Глупый этот мистер Бент, правда? Да, мистер Бент, вы можете идти.

Мойст припомнил старую банбадукскую пословицу: «Если старушка злобно разговаривает со своей собакой, то эта собака — обед». Это поразительно подходило к случаю, и случай этот был неподходящим для того, чтобы быть рядом.

— Ну, было приятно познакомиться с вами, миссис Роскошь, — сказал он, поднимаясь. — Я… Обдумаю все.

— Он был у Хьюберта? — спросила миссис Роскошь, видимо, у собаки. — Прежде, чем он уйдет, ему надо побывать у Хьюьерта. Думаю, он немножко путается в финансах. Отведите его к Хьюберту, мистер Бент. Хьюберт хорошо объясняет.

— Как пожелаете, мадам, — откликнулся Бент, уставившись на мистера Непоседу. — Я уверен, что выслушав объяснения Хьюберта о денежном потоке, он больше не будет немножко путаться. Прошу вас, следуйте за мной, мистер Липвиг.

Пока они спускались, Бент безмолвствовал. Он поднимал свои безразмерные ступни осторожно, как будто идя по полу, усыпанному булавками.

— Миссис Роскошь — живенькая старушенция, да? — рискнул Мойст.

— Думаю, она то, что принято называть «оригиналом», сэр, — мрачно отозвался Бент.

— Немного утомляет временами?

— Я не буду это комментировать, сэр. Миссис Роскошь принадлежат пятьдесят один процент акций моего банка.

Его банка, отметил Мойст.

— Странно, — сказал он. — Она только что сказала мне, что владеет только пятидесятью процентами.

— И собакой, — ответил Бент. — У собаки один процент, наследство от покойного Сэра Джошуа, а собака принадлежит миссис Росокшь. У покойного Сэра Джошуа, было, как я понимаю, так называемое проказливое чувство юмора, мистер Липовиг.

И собаке принадлежит часть банка, подумал Мойст. И правда, какие эти Роскоши веселые люди.

— Полагаю, вам это не кажется слишком забавным, — сказал он.

— Я с удовольствием признаю, что я ничего не считаю забавным, сэр, — ответил Бент, когда они достигли основания лестницы. — У меня нет никакого чувства юмора. Вообще нет. Это френологически доказано. У меня Синдром Нихтлахена-Кейнвортца, что по какой-то непонятной причине понимается как печальный факт. Я же, напротив, рассматриваю это как дар. Счастлив сказать, что вид толстяка, поскальзывающегося на банановой кожуре, понимаю только как несчастный случай, который подчеркивает необходимость избавления от бытовых отходов.

— Вы не пробовали… — начал было Мойст, но Бент предостерегающе поднял руку.

— Прошу вас! Повторяю, я не считаю это тяжестью! И позвольте сказать, меня раздражает, когда люди воспринимают это именно так! Не стоит пытаться рассмешить меня, сэр! Если бы у меня не было ног, вы бы постарались заставить меня бегать? Я вполне счастлив, благодарю!

Он остановился около очередной пары дверей, немного успокоился и схватился за ручки.

— А теперь, может быть, следует воспользоваться возможностью показать вам, где… я бы сказал, выполняется серьезная работа, мистер Липовиг. Это всегда называлось счетной палатой, но я предпочитаю представлять это как, — он потянул на себя двери, которые величественно распахнулись, — мой мир.

Это было впечатляюще. И первым впечатлением, которое получил Мойст, было: это Ад в день, когда не нашлось спичек.

Он уставился на ряды согнутых спин, что-то неистово черкающих. Никто не поднял головы.

— Под этой крышей я не допущу счетов, Счетных Костей или других бесчеловечных приборов, мистер Липовиг, — сообщил Бент, двигаясь по центральному проходу. — Человеческий мозг способен не допускать погрешностей в мире чисел. Раз уж мы их изобрели, то как может быть иначе? Мы здесь точны, сэр, точны… — быстрым движением Бент вытянул листок бумаги из ящика для исходящих с ближайшего стола, бегло его просмотрел и бросил обратно с легким мычанием, которое означало то ли его одобрение тому, что служащий все сделал правильно, то ли разочарование от того, что он не нашел ничего неправильного.

Листок был напичкан вычислениями, и ни один смертный точно никак не мог их проверить с одного взгляда. Но Мойст не поставил бы и пенни на то, что Бент не рассчитал каждую строчку.

— В этой комнате мы в сердце банка, — гордо возвестил главный кассир.

— В сердце, — тупо отозвался Мойст.

— Здесь мы вычисляем прибыль, и хранение, и закладные, и цены, и… фактически, все. И мы не ошибаемся.

— Что, никогда?

— Ну, почти никогда. О, некоторые личности иногда допускают ошибку, — признал Бент с презрением. — К счастью, я проверяю каждое вычисление. Ни одна ошибка мимо меня не пройдет, можете на это рассчитывать. Ошибка, сэр, — это хуже, чем грех, по причине того, что грех часто зависит от точки зрения, личного мнения или даже определенного времени, но ошибка — это факт, и она требует исправления. Я вижу, что вы предусмотрительно не усмехаетесь, мистер Липовиг.

— Нет? В смысле нет. Не усмехаюсь! — ответил Мойст. Черт. Он забыл древнюю истину: когда пристально наблюдаешь, позаботься о том, чтоб никто пристально не наблюдал за тобой.

— Но вы, тем не менее, потрясены, — заметил Бент. — Вы пользуетесь словами, и мне говорили, что делаете это хорошо, но слова мягки и умелым языком могут быть выбиты в разные значения. Числа жесткие. О, с ними можно мошенничать и обманывать, но нельзя изменить их природу. Тройка — это тройка. Нельзя уговорить её стать четверкой, даже если вы её расцелуете.

Где-то в зале раздалось слабое хихиканье, но мистер Бент, видимо, не заметил.

— И они не слишком снисходительны. Мы здесь очень усердно работаем над тем, что должно быть сделано, — продолжал он. — А вот здесь сижу я, в самом центре…

Они достигли ступенек большого возвышения в центре комнаты. Как только они сделали это, мимо них уважительно пробралась худая женщина в белой блузке и длинной черной юбке и положила пачку бумаг в ящик, где уже скопилась довольно высокая гора. Она бросила взгляд на мистера Бента, который сказал «Спасибо, мисс Дрэйпс». Он был слишком занят, демонстрируя чудеса помоста с полукруглым столом сложного дизайна, чтобы заметить выражение, которое промелькнуло на её маленьком бледном лице. А вот Мойст заметил, и прочел в нем тысячу слов, возможно, написанных в её дневнике, но никогда никому не показанных.

— Видите? — нетерпеливо спросил главный кассир.

— М-м-м? — протянул Мойст, провожая взглядом семенящую прочь женщину.

— Вот здесь, видите? — повторил Бент с тем, что казалось почти энтузиазмом. — С помощью этих педалей я могу двигать стол, чтобы смотреть в любую сторону комнаты! Это паноптикум моего маленького мира. Ничто от меня не ускользнет! — он яростно закрутил педали, и весь помост начал с грохотом вращаться. — И можно поворачивать на двух скоростях, видите, из-за этих гениальных…

— Вижу, что почти ничего от вас не ускользает, — сказал Мойст, когда мисс Дрэйпс села на место. — Но мне не хотелось бы отрывать вас от работы.

Бент кинул взгляд на ящик и слегка пожал плечами.

— Эта пачка? Много времени она не займет, — сказал он, устанавливая ручник и поднимаясь. — Кроме того, я думаю, что вам очень важно увидеть, как это у нас налажено, прежде чем мне придется отвести вас к Хьюберту.

Тут он слегка кашлянул.

— А с Хьюбертом у вас, выходит, не налажено? — предположил Мойст, направляясь обратно к главному залу.

— Уверен, что намерения у него самые лучшие, — сказал Бент, оставив слова висеть в воздухе как петлю.

В зале господствовала величественная тишина. Несколько человек были за прилавками, старая леди за дверью смотрела, как её собака пьет из своей медной миски, и любые слова произносились приемлемо-приглушенным тоном. Мойст всей душой был расположен к деньгам, они были одной из его любимейших вещей, но они не должны были быть чем-то, о чем надо говорить потише, чтоб вдруг не проснулись. Если деньги здесь и говорили, то шепотом.

Главный кассир отворил маленькую и не слишком приметную дверь, скрытую за лестницей и какими-то растениями в кадках.

— Пожалуйста, будьте осторожны, здесь всегда мокрый пол, — предупредил он и указал путь вниз по широким ступеням в огромнейший из всех виденных Мойстом подвалов. Каменные своды, поддерживающие красиво облицованный потолок, простирались далеко во мрак. Повсюду были свечи, а в центре что-то сверкало и наполняло пространство с колоннами бледно-голубым светом.

— Это когда-то было криптой храма, — объяснил шедший впереди Бент.

— Вы хотите сказать, что это место не просто выглядит, как храм?

— Строилось как храм, да, но никогда в этом качестве не использовалось.

— Правда? — спросил Мойст. — А какого бога?

— Никакого, как оказалось. Один из королей Анка приказал его построить около девятиста лет назад, — ответил Бент. — Думаю, это случай спекулятивного строения. То есть он не имел в виду какого-то конкретного бога.

— Надеялся, что какой-нибудь подвернется?

— Именно, сэр.

— Как для синиц? — сказал Мойст, внимательно вглядываясь во все вокруг. — Это место что, вроде небесной кормушки?

Бент вздохнул:

— Вы красочно выражаетесь, мистер Липовиг, но, полагаю, в этом есть некоторая правда. В любом случае, это не сработало. Потом это стало хранилищем на случай осады, крытым рынком, ну и так далее, пока его не заполучил Джокателло Ла Вис, когда город не выполнил обязательств займа. Это все есть в официальной истории. Не правда ли, прекрасное совокупление?

После долгой паузы Мойст произнес:

— Неужели?

— Вы так не считаете? Мне говорили, что здесь её больше, чем где-либо ещё в городе.

— Правда? — спросил Мойст, нервно оглядываясь. — Э, надо приходить сюда в какое-то определенное время?

— Ну, обычно в часы работы банка, но иногда пускаем группы по договоренности.

— Вы знаете, — проговорил Мойст, — Думаю, смысл беседы от меня немного ускользает…

Бент неопределенно махнул на потлок.

— …Я имел ввиду сочетание куполов, — пояснил он. — Или, точнее, сводов.

— А! Ну да! Конечно! — произнес Мойст. — Знаете, я не удивлюсь, если немногие люди об этом догадываются.

А потом Мойст увидел сверкающий среди арок Хлюпер.

Глава 3

^{Хлюпер — Правильный Хьюберт — Один очень большой матрас — Кое-какие наблюдения по поводу туризма — Глэдис делает сэндвич — Офис Слепых Писем — Наследие Миссис Роскошь — Зловещее послание — План бегства — Ещё более зловещее послание, точно куда зловещее, чем первое — Мистер Липовиг садится не в ту карету.}

Мойст раньше уже видел, как гнут и выдувают стекло, и он восхищался мастерством людей, которые это делали, как может восхищаться человек, чье единственное мастерство — это гнуть слова. Кто-то из этих гениев, наверное, поработал и здесь. Также как и их двойники с гипотетической Другой Стороны — стеклодувы, продавшие душу какому-нибудь литому богу за умение выдувать стекло в спирали, разделенные на части бутыли и формы, которые казались и очень близкими, и в то же время удаленными на какое-то расстояние. По стеклянным трубам журчала, струилась и, да, хлюпала вода. Чувствовался запах соли.

Бент подтолкнул Мойста, указал на невероятную деревянную вешалку и молча протянул ему длинный желтый непромокаемый плащ и такой же головной убор. Сам он уже облачился в похожую форму и магическим образом добыл откуда-то зонт.

— Платежный баланс, — объяснил он, пока Мойст натягивал дождевик. — У него все никак не получается установить его правильно.

Где-то раздался грохот, и на них брызнули капли воды.

— Видите? — добавил Бент.

— Что эта штуковина делает? — спросил Мойст.

Бент закатил глаза.

— Черт знает, небеса догадываются, — он повысил голос — Хьюберт? У нас гость!

Отдаленные всплески стали громче, и из-за стеклянных изделий показалась фигура.

Правильно это или нет, но Хьюберт — это одно из имен, которым сразу придаешь форму. Мойст бы первым согласился с тем, что бывают высокие и худые Хьюберты, но этот Хьюберт был самой правильной хьюбертовской формы, то есть коренастый и пухлый. Хотя у него были рыжие волосы, что, по опыту Мойста, было необычным для стандартной модели Хьюберта. Волосы росли очень густо и торчали из головы как щетина на щетке. Высотой сантиметров в десять, их, похоже, стригли с помощью ножниц для стрижки овец и уровня. На них можно было поставить блюдце с чашкой.

— Гость? — нервно спросил Хьюберт. — Чудесно! У нас тут внизу гости нечасто бывают!

Хюьерт носил длинный белый халат с нагрудным карманом, полным карандашей.

— Правда? — спросил Мойст.

— Хьюберт, это мистер Липовиг, — сказал Бент. — Он здесь, чтобы… Узнать о нас.

— Я Мойст, — сказал Мойст, делая шаг вперед со своей лучшей улыбкой и протягивая руку.

— Ой, простите. Надо было дождевики ближе к двери повесить, — сокрушился Хьюберт. Он посмотрел на руку Мойста как на какое-то интересное устройство, а потом осторожно её пожал. — Вы нас не в лучшее время видите, мистер Липвик.

— Правда? — проговорил Мойст, все ещё улыбаясь. Ну как эти волосы вот так стоят, задавался он вопросом. Клей он использует, что ли?

— Мистер Липовиг — главный Почтмейстер, Хьюберт, — сообщил Бент.

— Да? О. Я в последнее время нечасто выходил из подвала, — объяснил Хьюберт.

— Правда? — сказал Мойст, теперь его улыбка стала немного стеклянной.

— Нет, понимаете, мы тут так близки к завершению, — продолжил Хьюберт. — Думаю, мы почти добились…

— Мистер Хьюберт уверен, что это… устройство — что-то вроде хрустального шара, показывающего будущее, — пояснил Бент и закатил глаза.

— Возможные варианты будущего. Будет ли мистеру Липостику угодно увидеть его в действии? — спросил Хьюберт, дрожа от энтузиазма и рвения. Только человек с каменным сердцем сказал бы «нет», так что Мойст предпринял чудесную попытку показать, что это было всем, о чем он мечтал.

— С удовольствием, — согласился он, — но что конкретно оно делает?

Слишком поздно он уловил знаки. Хьюберт схватился за лацканы своего халата, как будто готовился к выступлению и весь исполнился жаждой общения, или, по крайней мере, жаждой долго говорить в твердой уверенности, что это то же самое.

— Хлюпер, как его любя зовут, — это то, что я называю кавычки открываются аналоговая машина кавычки закрываются. Он решает задачи, не подразумевая их как числовое выражение, но фактически в точности воспроизводит их в формах, которыми мы можем управлять: в данном случае, денежный поток и его действия внутри нашего общества становятся водой, текущей через стеклянную матрицу — Хлюпер. Геометрическая форма некоторых емкостей, действие клапанов и, как я говорю, хитроумно наклоняемые ведра и потокорегулирующие винты позволяют Хлюперу моделировать весьма сложные и запутанные дела. Также мы можем менять начальные условия, чтобы изучить присущие системе закономерности. Например, что случится, если уменьшить рабочую силу города вдвое, мы можем выяснить с помощью регулировки некоторых клапанов, вместо того, чтобы выйти на улицы и убить людей.

— Какое усовершенствование! Браво! — отчаянно воскликнул Мойст и зааплодировал.

Никто не присоединился. Он засунул руки в карманы.

— Э, может, вам продемонстрировать менее, эм, драматичный пример? — рискнул Хьюберт.

Мойст кивнул.

— Да, — сказал он. — Покажите… Покажите мне, что происходит, когда люди сыты по горло банками.

— А, знакомый случай! Игорь, поставь программу пять! — прокричал Хьюберт какому-то силуэту, виднеющемуся в чаще стеклянного оборудования. Раздались звуки скрипящих поворачиваемых винтов и журчание наполняемых резервуаров.

— Игорь? — повторил Мойст. — У вас есть Игорь?

— О, да, — сказал Хьюберт. — Вот как я получаю этот прекрасный свет. Они знают секрет заточения молний в банки! Но пусть это вас не беспокоит, мистер Липоспик. Просто то, что у меня на службе Игорь и я работаю в подвале, ещё не значит, что я какой-нибудь безумец, ха-ха-ха!

— Ха-ха, — согласился Мойст.

— Ха-хах-хах! — произнес Хьюберт. — Хахахахаха!!! Ах-хахахахахаха!!!!!..

Бент похлопал его по спине. Хьюберт закашлялся.

— Извините, это все из-за здешнего воздуха, — пробормотал он.

— Определенно выглядит… Сложной, эта ваша штуковина, — сказал Мойст, в попытке отыскать вокруг что-нибудь нормальное.

— Э, да, — слегка отстраненно сказал Хьюберт. — И мы её постоянно совершенствуем. Например, поплавки, соединенные с искусно снабженными пружинами шлюзами где-нибудь в Хлюпере позволяют изменению уровня в одной колбе автоматически влиять на потоки в нескольких других частях системы…

— А зачем это? — спросил Мойст, наугад указав на круглую бутыль, подвешенную в трубах.

— Клапан Фаз Луны, — сразу же ответил Хьюберт.

— Луна влияет на то, как обращаются деньги?

— Мы не знаем. Может. Погода точно влияет.

— Правда?

— Определенно! — засиял Хьюберт. — И мы постоянно добавляем новые воздействия. Честное слово, я не успокоюсь, пока моя чудесная машина не сможет полностью отразить все до последней детали экономического цикла нашего великого города!

Раздался звонок, и Хьюберт добавил:

— Спасибо, Игорь! Запускай!

Что-то лязгнуло, и разноцветная вода начала пениться и струиться по самым крупным трубам. Хьюберт вместе с голосом повысил длинный указательный палец.

— Теперь, если мы понизим общественное доверие к банковской системе — смотрите вот на эту трубу — вот здесь увидите поток наличности, вытекающий из банков в Колбу Двадцать восемь, пока что обозначенную как Старый Носок Под Матрасом. Даже весьма богатые люди не хотят, чтобы их деньги были вне их контроля. Видите, как матрас наполняется, или, может, лучше сказать… толстеет?

— Это будто очень много матрасов, — согласился Мойст.

— Я предпочитаю думать об этом как об одном матрасе высотой в треть мили.

— Правда? — отозвался Мойст.

Плюх! Где-то открылись клапаны, и вода понеслась по новому пути.

— Теперь видите, как пустеют банковские ссуды, по мере того как вода течет в Носок? Бубульк! — Обратите внимание на Резервуар Одиннадцать, вон там. Это значит, что расширение бизнеса замедляется… Вот оно, вот…

Кап!

— Теперь смотрите на Ведро Тридцать Четыре. Оно наполняется, наполняется… вот! Шкала слева на Колбе Семнадцать, кстати, показывает терпящие крах предприятия. Видите, как начала наполняться Фляга Девятнадцать? Это лишения прав выкупа закладных… Потеря работы — это Колба Семь… А вот и клапан Колбы Двадцать девять, когда все начинают доставать носки.

Всплеск!

— Но что можно купить? Вот здесь мы видим, что Колба Одиннадцать тоже иссякла…

Кап.

Если не считать редкие побулькивания, акватическая активность стихла.

— И теперь мы в положении, в котором не можем двигаться, потому что, образно выражаясь, наступили на собственные руки, — сказал Хьюберт. — Работа пропадает, люди страдают без сбережений, заработная плата понижается, фермы приходят в запустение, с гор спускают неистовые тролли…

— Они и так уже здесь, — встрял Мойст. — Некоторые даже в Страже служат.

— Вы уверены? — удивился Хьюберт.

— Ну да, у них есть шлемы и все такое. Я их видел.

— Значит, полагаю, они в неистовстве уйдут обратно в горы, — заключил Хьюберт. — Думаю, я бы на их месте ушел.

— Вы думаете, это все может действительно случиться? — спросил Мойст. — Куча трубок и ведер могут вам об этом сказать?

— Они очень точно связаны с событиями, мистер Липосвик, — сказал Хьюберт с уязвленным видом. — Связь — это все. Вы знали, что то, что края одежды имеют тенденцию подниматься во времена национального кризиса — установленный факт?

— Вы имеете в виду?.. — начал Мойст, не совсем уверенный, как это предложение должно закончиться.

— Женские платья становятся короче, — объяснил Хьюберт.

— И это вызывает национальный кризис? Правда? И как высоко они…

Мистер Бент издал свинцовый кашель.

— Думаю, возможно, нам пора идти, мистер Липовиг, — сказал он. — Если вы увидели все, что хотели, то вы, несомненно, торопитесь уйти.

Чувствовалось легкое ударение на «уйти».

— Что? О… Да, — сказал Мойст. — Мне, пожалуй, пора. Ну, спасибо вам, Хьюберт. Это, без сомнения, было крайне познавательно.

— Я только никак не могу избавиться от утечек, — сказал маленький человечек с немного пришибленным видом. — Клянусь, каждый стык водонепроницаем, но в конце никогда не остается то же количество воды, с каким мы начинали.

— Конечно нет, Хьюберт, — отозвался Мойст, похлопав его по плечу. — Это потому что вы так близки к достижению совершенства!

— Да? — удивился Хьюберт, вытаращив глаза.

— Конечно. Любой знает, что к концу недели никогда не будет столько денег, сколько, по вашим представлениям, должно быть. Это широко известный факт!

Восторг осветил лицо Хьюберта. Топси была права, сказал Мойст себе. Я хорошо лажу с людьми.

— А теперь продемонстрировано Хлюпером! — выдохнул Хьюберт.

— Я напишу на этом монографию!

— Или запишите монографию об этом! — сказал Мойст, тепло пожимая ему руку. — Ну ладно, мистер Бент, утекаем прочь!

Когда они поднимались по главной лестнице, Мойст спросил:

— Кем Хьюберт приходится теперешнему председателю?

— Племянником, — ответил Бент. — Но как вы?..

— Я всегда интересуюсь людьми, — сказал Мойст, улыбнувшись себе. — И рыжие волосы, конечно. Почему у миссис Роскошь два арбалета на столе?

— Фамильные ценности, сэр, — соврал Бент. Это была преднамеренная, вопиющая ложь, и должно быть, он хотел, чтобы её таковой и видели. Фамильные ценности. И спит она в кабинете. Ну хорошо, она инвалид, но обычно люди это делают дома…

Она не предпринимает попыток выйти из комнаты. Она настороже. И она очень озабочена тем, кто именно входит в комнату.

— Вы чем-нибудь интересуетесь, мистер Бент?

— Я делаю свою работу с тщательностью и вниманием, сэр.

— Да, ну а чем занимаетесь по вечерам?

— Перепроверяю итоги за день в кабинете, сэр. Я нахожу вычисления вполне… удовлетворяющими.

— У вас очень хорошо получается, да?

— Лучше, чем можете себе представить, сэр.

— Значит, если я буду откладывать девяносто три доллара сорок семь пенсов в год, семь лет подряд, под два с четвертью процента, сколько…

- $835.13 будут вычисляться ежегодно, сэр, — спокойно произнес Бент.

Ну да, и дважды ты знал точное время, подумал Мойст. Даже не взглянув на часы причём. Ты очень хорошо ладишь с числами. Может, даже нечеловечески хорошо…

— Работаете без отпусков? — спросил он вслух.

— У меня был тур по основным банковским домам Убервальда прошлым летом, сэр. Это было очень поучительно.

— Должно быть, это заняло несколько недель. Рад, что вы смогли оторваться от своих дел здесь!

— О, это было просто, сэр. Мисс Дрэйпс, старший служащий, каждый день посылала клик-сообщения о делах. Я мог просматривать их за послеобеденным штруделем и немедленно посылать ответ с советами и инструкциями.

— Мисс Дрэйпс — полезный член персонала?

— Да, это так. Она выполняет свои обязанности тщательно и расторопно. — Он замолчал. Они были на вершине лестницы. Бент повернулся и посмотрел прямо на Мойста. — Я работаю здесь всю жизнь, мистер Липовиг. Берегитесь семьи Роскошь. Миссис Росокшь — лучшая из них, прекрасная женщина. Остальные… Привыкли поступать по-своему.

Старая семья, старые деньги. Такого рода семья. Мойст почувствовал далекий зов, напоминающий песню жаворонка. Он возвращался дразнить его каждый раз, когда, к примеру, он видел кого-то нездешнего с картой и растерянным видом, требующего быть освобожденным от своих денег услужливым и сложноуследимым способом.

— Опасные, значит? — произнес он.

Бент выглядел слегка оскорбленным такой прямотой.

— Они не привыкли к разочарованиям, сэр. Они пытались выдать Миссис Роскошь за сумасшедшую, сэр.

— Правда? — спросил Мойст. — по сравнению с кем?

Ветер гулял по городку Большому Кочану, который любил называть себя Зеленым Сердцем Равнин.

Назывался он Большим Кочаном потому, что был домом Самому Большому Кочану Капусты в Мире, а жители города были не слишком-то изобретательны в названиях. Люди проезжали многие мили, чтобы посмотреть на это чудо; они заходили внутрь и выглядывали из его окошек, покупали закладки в виде капустных листьев, капустные чернила, капустные рубашки, кукол Капитана Кочана, музыкальные шкатулки, искусно изготовленные из кольраби и цветной капусты, которые играли «Песенку Любителя Капусты», капустное варенье, овощной эль и зеленые сигары, сделанные из новейших сортов капусты и скрученные на бедрах местных девушек, предположительно потому, что им это нравилось.

Ещё был увлекательный Мир Сурепки, где самые маленькие дети могли в ужасе кричать на гигантскую голову самого Капитана Кочана, также как и его друзей Клоуна Цветнокапуста и Билли Брокколи. Для посетителей постарше был, конечно, Капустный Исследовательский Институт, над которым всегда висела зеленоватая завеса по ветру от тех растений, которые казались довольно странными и иногда поворачивались посмотреть вам вслед.

А ещё… как лучше запечатлеть в памяти этот день, чем позировать для картинки по совету одетого в черное человека с иконографом, который снимал всю счастливую семью и обещал цветную картинку в рамке, причём присланную прямо к ним домой, всего за три доллара, включая доставку, залог один доллар, чтобы покрыть расходы, если вы будете так любезны, сэр, и, позвольте сказать, какие у вас замечательные детишки, мадам, они, без всякого сомнения, делают вам честь, о, и я уже говорил, что если вы не будете в восторге от картинки, тогда не присылайте остальные деньги и больше ни слова об этом?

Капустный эль был довольно неплох, и в вопросах, касающихся матерей, нельзя переборщить с лестью, и, ладно, у человека были весьма странные зубы, которые, было такое ощущение, стремились вырваться у него изо рта, но никто не идеален и, в любом случае, что мы потеряем?

Теряли доллар, и доллары эти накапливались. Тот, кто говорит, что честного человека не обманешь, сам таковым не является.

Где-то примерно на седьмой семье начал проявлять смутный интерес стражник, так что человек в пыльном черном костюме изобразил, что он записал последнее имя и адрес и побрел по аллее. Он швырнул сломанный иконограф обратно в кучу мусора, где его и нашел — этот был из дешевых, и бес давным-давно испарился — и уже собирался отправляться в поля, но вдруг увидел катящуюся по ветру газету.

Для человека, путешествующего исключительно за счет своего хитроумия, газета была ценным сокровищем. Засунь её в рубашку — она будет греть. Ею можно разжечь огонь. Для особо разборчивых и утонченных она могла заменить дневной запас щавеля, лопуха или других растений с широкими листьями. Ну и, в крайнем случае, её можно читать.

Этим вечером ветер все поднимался. Человек окинул первую страницу беглым взглядом и засунул её за жилет.

Его зубы попытались ему что-то сказать, но он никогда их не слушал. Если слушать свои зубы, можно с ума сойти.

Как только он добрался обратно до Почты, Мойст поискал семью Роскошь в «Кто-c есть Кто-c». Они были и впрямь тем, что называли «старыми деньгами», что значило, что эти деньги сделаны так давно, что черные делишки, которые когда-то наполняли сундуки, теперь стали исторически неуместными. Забавно: о бандите-отце предпочитали молчать, а вот пра-пра-пра-пра-прадедушкой пиратом-рабовладельцем можно было хвастаться направо-налево. Время превращало злобных ублюдков в негодяев, а негодяй — слово с огоньком в глазах, и в нем нет ничего постыдного.

Они были богаты столетиями. Ключевые игроки в текущем урожае Роскошей, не считая Топси, были её деверь Марко Росокшь и его жена Каприция Роскошь, дочь известного доверительного фонда. Они жили в Генуе, насколько можно далеко от Роскошь, и это было в очень Роскошном духе. Ещё были пасынок и падчерица Топси, близнецы Космо и Пупси, которые, как утверждала история, родились, сжимая руки вокруг горла другого, как истинные Роскоши. Было ещё много кузенов, теток и генетических паразитов, все следили друг за другом, как кошки. Как слышал Мойст, их семейный бизнес был традиционно банковским делом, но последние поколения, поддерживаемые сложной сетью долговременных капиталовложений и древних фондов, разнообразили занятия, лишая друг друга наследства и возбуждая друг против друга дела, все это с очевидным огромным энтузиазмом и похвальной немилосердностью. Мойст припомнил их снимки со светских страниц Таймс, они заходили в лоснящиеся черные кареты или выходили из них и не много улыбались, чтобы вдруг деньги не утекли.

О семейной ветке Топси не упоминалось. Она была из Кувырком, очевидно, недостаточно благородных, чтобы быть Кем-то-с. Топси Кувырком… В этом было какое-то мюзик-холльное звучание, и Мойст мог в это поверить.

За время отсутствия Мойста его ящик для входящих наполнился до краев. Это все были неважные дела, и от него на самом деле ничего не требовалось, но беда была в новомодной копировальной бумаге. Он получал копии всего, а они занимали время.

Не то, чтобы у него плохо получалось что-то поручать. У него исключительно хорошо получалось поручать. Но этому таланту необходимы на другом конце цепочки люди, у которых хорошо получается выполнять поручения. А они такими не были. Что-то в Почте отбивало охоту к оригинальному мышлению. Письма опускаются в ящики, так? Здесь не было места людям, которые хотели бы поэкспериментировать с ними, толкая их себе в ухо, пуская их вверх по трубе или спуская в нужник. Было бы неплохо, если…

Он увидел тоненькое розовое клик-сообщение среди прочих документов и быстро его вытянул.

Оно было от Шпильки!

Он прочел:

Успех. Возвращаюсь послезавтра. Все откроется. Ш.

Мойст аккуратно положил послание. Конечно, она страшно по нему скучала и очень хотела снова увидеть, но очень скупо расходовала деньги Траста Големов. А ещё у неё, наверное, закончились сигареты.

Мойст побарабанил пальцами по столу. Год назад он просил Адору Белль Добросерд стать его женой, и она объяснила, что, вообще-то, это он станет её мужем.

Это должно случиться… Ну, это должно случиться где-то в ближайшем будущем, когда у Миссис Добросерд все-таки лопнет терпение от занятого графика дочери и она устроит свадьбу сама.

Но как ни посмотри, он был почти женатым человеком. А почти женатые люди не связываются с семейством Роскошей. Почти женатый человек непоколебим, надежен и всегда готов подать своей почти жене пепельницу. Он должен быть таким для своих детей, которые однажды появятся, и убедиться, что они будут спать в хорошо проветриваемой детской.

Мойст разгладил послание.

И ещё он завяжет с ночным лазаньем. Это по-взрослому? Это благоразумно? Он — орудие Ветинари? Нет!

Но память расшевелилась. Мойст встал и направился к шкафу с ящиками для файлов, которого он обычно старался избегать любыми способами.

Под надписью «Марки» он обнаружил маленький отчет, полученный два месяца назад от Стэнли Хоулера, Главы Отделения Марок. В отчете бегло говорилось о продолжении высокого роста продаж одно — и двухдолларовых марок, что было выше, чем даже ожидал Стэнли. Может быть, марочные деньги были распространеннее, чем он думал. В конце концов, правительство подтвердило их, так? Их проще носить. Надо проверить, сколько именно они…

Раздался сдержанный стук в дверь, и вошла Глэдис. Она чрезвычайно аккуратно несла сэндвичи с говядиной, очень, очень тонкими, как одна только Глэдис и умела делать. Достигалось это следующим образом: кусок говядины клался между двух кусков хлеба, а потом по ним сильно ударялось рукой размером с лопату.

— Я Предвидела, Что Вам Не Удастся Позавтракать, Почтмейстер, — прогремела она.

— Спасибо, Глэдис, — сказал Мойст, мысленно встряхивая себя.

— И Внизу Лорд Ветинари, — продолжила она. — Говорит, Что Незачем Спешить.

Сэндвич остановился на полпути ото рта Мойста.

— Он в здании?

— Да, Мистер Липовиг.

— Сам там один бродит? — воскликнул Мойст с нарастающим ужасом.

— В Данный Момент Он В Отделе Слепых Писем, Мистер Липовиг.

— Что он там делает?

— Читает Письма, Мистер Липовиг.

Незачем спешить, мрачно подумал Мойст. Ну да. Что ж, я доем эти сэндвичи, которые мне сделала милая леди-голем.

— Спасибо, Глэдис, — сказал он.

Когда она ушла, Мойст достал из ящика стола пару щипцов, открыл сэндвичи и принялся потрошить их, доставая кусочки костей, образовывавшихся в результате кувалдовой техники Глэдис.

Прошло чуть больше трех минут, когда голем вернулась и терпеливо встала перед столом.

— Да, Глэдис? — сказал Мойст.

— Его Светлость Пожелал, Чтоб Я Проинформировала Вас, Что Спешить Все Ещё Незачем.

Мойст кинулся вниз по лестнице, и Лорд Ветинари действительно оказался в Отделе Слепых Писем[318] с ногами на столе, пачкой писем в руках и улыбкой на лице.

— А, Липовиг, — сказал он, взмахнув неряшливыми конвертами. — Прекрасный материал! Лучше, чем кроссворды! Мне вот этот нравится: «Песивотруши Шопротиф Авдекоря». Я внизу приписал правильный адрес.

Он передал письмо Мойсту. Там было написано «К. Вистлер, Пекарь, Свинарный Холм, дом 3».

— В городе три пекарни, которые могут быть названы против аптеки, — объяснил Ветинари, — но только Вистлер готовит такие довольно вкусные ватрушки, которые, к сожалению, выглядят так, как будто собака только что сделала свои дела вам на тарелку и как-то ещё умудрилась добавить каплю сахарной глазури.

— Хорошая работа, сэр, — слабым голосом сказал Мойст.

На другом конце комнаты Фрэнк и Дейв, все время занятые дешифровкой неразборчивых, написанных с ошибками, не туда отправленных или просто безумных посланий, которые каждый день протекали сквозь Отдел Слепых Писем, смотрели на Ветинари с изумлением и благоговением. В углу Стукпостук, похоже, заваривал чай.

— Думаю, фокус в том, чтобы проникнуть в разум пишущего, — продолжил Ветинари, смотря на письмо, покрытое грязными отпечатками пальцев и чем-то, что выглядело как остатки чьего-то завтрака. Он добавил:

— В некоторых случаях, как я догадываюсь, места остается много.

— Фрэнку и Дейву удается разобраться с каждыми пятью из шести, — заметил Мойст.

— Они настоящие волшебники, — отозвался Ветинари. Он повернулся к людям, которые нервно улыбнулись и отшатнулись, оставив улыбки неловко висеть в воздухе перед ними как защиту. И добавил: — Но, думаю, сейчас у них должен быть перерыв на чай?

Оба посмотрели на Стукпостука, который разливал чай в две чашки.

— Где-нибудь ещё? — предположил Ветинари.

Никакая экспресс-доставка не могла бы обогнать Фрэнка и Дейва. Когда дверь за ними захлопнулась, Ветинари продолжил:

— Вы осмотрели банк? Ваши заключения?

— Думаю, я скорее засуну палец в мясорубку, чем свяжусь с Роскошами, — ответил Мойст. — О, я бы, наверное, смог бы что-нибудь сделать, и Монетному Двору нужна хорошая встряска, но банком должен управлять кто-то, кто понимает банки.

— Люди, которые понимают банки, довели его до того состояния, в котором он пребывает сейчас, — заметил Ветинари. — И я стал правителем Анк-Морпорка не потому, что понимаю город. Как и банковское дело, город понять удручающе просто. Я стал правителем, заставив город понимать меня.

— Я понял вас, сэр, когда вы говорили что-то насчет ангелов, помните? Ну, так это сработало. Я исправившийся человек и буду поступать как таковой.

— Вплоть до золотистой цепи? — спросил Ветинари, когда Стукпостук протягивал ему чашку чая.

— Чертовски верно!

— Миссис Роскошь вы очень впечатлили.

— Она сказала, что я конченый плут!

— И впрямь высокая похвала из уст Топси, — сказал Ветинари и вздохнул — Что ж, я не могу заставлять такого исправившегося человека, как вы…

Он остановился, потому что Стукпостук наклонился прошептать ему что-то на ухо, а затем продолжил:

— То есть я, ясное дело, могу заставить вас, но в данном случае не думаю, что сделаю это. Стукпостук, запишите, пожалуйста, следующее. «Я, Мойст фон Липовиг, желаю заявить, что у меня нет желания или намерения управлять или быть вовлеченным в управление любого банка Анк-Морпорка, вместо этого я предпочитаю посвятить все силы дальнейшему усовершенствованию Почтовой Службы и системы щелкающих башен». Оставьте место для подписи мистера Липовига и даты. А теперь…

— Слушайте, зачем это надо… — начал Мойст.

— … Продолжайте: «Я, Хэвлок Ветинари и т. д., подтверждаю, что я действительно обсуждал будущее банковской системы Анк-Морпорка с Мистером Липовигом и полностью соглашаюсь с выраженным им желанием продолжать его работу в Почтовой Службе, свободно и без помех или взысканий. Место для подписи и так далее… Благодарю, Стукпостук.

— К чему это все? — спросил сбитый с толку Мойст.

— В Таймс, похоже, думают, что я намереваюсь национализировать Королевский Банк, — сообщил Ветинари.

— Национализировать? — переспросил Мойст.

— Украсть, — перевел Ветинари. — Не знаю, откуда берутся такие слухи.

— Полагаю, даже у тиранов есть враги? — сказал Мойст.

— Как всегда, хорошо сказано, Мистер Липовиг, — сказал Ветинари, послав ему проницательный взгляд. — Дайте ему подписать меморандум, Стукпостук.

Стукпостук выполнил просьбу, не забыв впоследствии забрать карандаш с весьма самодовольным видом. Потом Ветинари встал и отряхнул мантию.

— Припоминаю нашу увлекательную беседу об ангелах, мистер Липовиг, и припоминаю также, мои слова о том, что ангел является только раз, — немного подавленно сказал он. — Не забывайте об этом.

— По-видимому, леопард все-таки может сменить окраску, — задумчиво произнес Стукпостук, когда по улицам пополз доходящий до пояса вечерний туман.

— Действительно, по-видимому, это так. Но Мойст фон Липовиг — человек многих видимостей. Я уверен, что он верит во все, что говорит, но надо смотреть в скрывающуюся за поверхностью сущность Липовига, честную душу с прекрасным преступным сознанием.

— Вы что-то подобное уже говорили раньше, сэр, — заметил секретарь, открывая дверь экипажа. — Но, похоже, что честность взяла верх.

Ветинари, поставив ногу на ступеньку, задержался.

— Действительно, но мне, Стукпостук, запал в душу тот факт, что он вновь украл ваш карандаш.

— Вообще-то нет, сэр, потому что я позаботился положить его в карман! — с некоторым триумфом поведал Стукпостук.

— Да, — радостно сказал Ветинари, ныряя в скрипящее кожаное нутро экипажа, а Стукпостук с нарастающим отчаянием стал хлопать себя по карманам, — Я знаю.

Ночью в банке несли службу охранники. Они патрулировали коридоры вальяжной походкой, что-то насвистывая себе под нос, твердо зная, что злодеев не пустят внутрь лучшие замки, и что весь пол на первом этаже был покрыт мрамором, на котором в долгие тихие ночные дежурства каждый шаг звучал как колокольный звон. Некоторые стражи дремали, стоя с полуприкрытыми глазами.

Но кое-кто не обратил внимания на железные замки, проник сквозь латунные решетки, беззвучно ступил на звонкие плиты, прошел под самым носом у дремлющих охранников. И тем не менее, когда фигура вошла через большие двери кабинета председателя, две арбалетных стрелы прошли сквозь неё и воткнулись в добротную деревянную отделку.

— Ну, нельзя винить тело за попытку, — сказала Миссис Роскошь.

— МЕНЯ НЕ ВОЛНУЕТ ВАШЕ ТЕЛО, МИССИС ТОПСИ РОСКОШЬ, — сказал Смерть.

— Давненько уже никого не волновало, — вздохнула Топси.

— ЭТО ЧАС РАСПЛАТЫ, МИССИС РОСКОШЬ. ФИНАЛЬНЫЙ РАСЧЕТ.

— Ты всегда в такие моменты используешь банковские аллюзии? — спросила Топси, поднимаясь. Что-то сгорбленное осталось в кресле, но это уже не было Миссис Роскошь.

— Я СТАРАЮСЬ СООТВЕТСТВОВАТЬ ОКРУЖЕНИЮ, МИССИС РОСКОШЬ.

— «Закрытие гроссбуха» тоже неплохо звучит.

— СПАСИБО. Я ЗАПОМНЮ. А ТЕПЕРЬ ВЫ ДОЛЖНЫ ПОЙТИ СО МНОЙ.

— Похоже, что я очень вовремя составила завещание, — заметила Топси, распуская свои белые волосы.

— ВСЕГДА НАДЛЕЖИТ ЗАБОТИТЬСЯ О ПОТОМСТВЕ, МИССИС РОСКОШЬ.

— О потомстве? Роскоши могут поцеловать меня в задницу! Я с ними навсегда расправилась. О да! Что теперь, мистер Смерть?

— ТЕПЕРЬ? — спросил Смерть. — ТЕПЕРЬ, МОЖНО СКАЗАТЬ, НАСТУПИТ ВРЕМЯ… РЕВИЗИИ.

— О. Такая есть, да? Ну, мне ни за что не стыдно.

— ЭТО УЧИТЫВАЕТСЯ.

— Хорошо. Оно и должно, — сказала Топси.

Она взяла Смерть под руку и проследовала с ним через двери по черной пустыне в бесконечную ночь.

Через некоторое время мистер Непоседа сел и завыл.

На следующее утро в Таймс появилась маленькая статья о банковском деле. В ней часто употреблялось слово «кризис».

А, вот мы где, подумал Мойст, добравшись до четвертого абзаца. Точнее, вот я где.

Лорд Ветинари сообщил Таймс:

«Это правда, что, с разрешения председателя банка, я обсуждал с Главным Почтмейстером возможность его предложения своей помощи Королевскому Банку в эти трудные времена. Он отказался, и на этом вопрос исчерпан. Управлять банками — не дело правительства. Будущее Королевского Банка Анк-Морпорка — в руках его директоров и владельцев акций.»

И да помогут этому боги, подумал Мойст.

Он энергично принялся за документы. Окунулся в бумаги, проверяя расчеты, исправляя ошибки и мыча себе под нос, чтобы заглушить внутренний голос искушения.

Пришло время завтрака, а вместе с ним тарелка доставленных Глэдис сэндвичей с сыром, каждый шириной с фут, а ещё полуденный номер Таймс.

Миссис Роскошь умерла ночью. Мойст уставился на статью. Там говорилось, что старушка, долгое время болевшая, тихо скончалась во сне.

Он выронил газету и уставился в стену. Было похоже, что она держалась на одной только выдержке и джине. Но все равно, эта живость, эта искра… Ну, она же не могла держаться вечно. И что же будет теперь? О боги, как хорошо, что он вовремя выбрался из всего этого!

И, несомненно, не лучшее время, чтобы быть мистером Непоседой. Он выглядел неуклюжей собакой, так что ему бы лучше научиться бегать очень быстро.

В последней принесенной Глэдис почте был ещё длинный и явно не в первый раз используемый конверт, адресованный ему «личтно» черными жирными буквами. Мойст разрезал его ножом для бумаги и вытряхнул содержимое в мусорную корзину, так, на всякий случай.

Внутри была сложенная газета. Как оказалось, вчерашняя Таймс с Мойстом фон Липовигом на передовице. Обведенным кружком.

Мойст развернул конверт. На другой стороне крошечным четким почерком было написано:

Уважаемый сэр, я придпринял маленькую передосторожность, поместив некатарые письманные свидетельсва на сохранение знакомым доверинным лицам. Познее я ищо дам вам о себе знать…

Друг

Спокойно, спокойно… От друга оно быть никак не может. Все, кого он может считать друзьями, умеют нормально писать. Это, наверное, какое-то мошенничество, да? Но у него не было скелетов в шкафу…

О, ну ладно, если цепляться к деталям, то вообще-то у него скелетов было столько, что хватило бы на вместительный склеп, и ещё осталось бы на ярмарочную Комнату Ужаса и, может даже, на мрачную, но весьма занятную пепельницу. Но они никак не были связаны с именем Липовиг. Он очень об этом заботился. Его преступления умерли вместе с Альбертом Спэнглером. Хороший палач точно знает, сколько веревки следует дать человеку, и отмерил ему ровно столько, чтобы перекинуть из одной жизни в другую.

Может, кто-то его узнал? Но ведь он без своего золотого костюма — самый незапоминающийся человек в мире! Когда он был маленьким, его мать иногда забирала из школы не того ребенка!

А когда он надевал костюм, то люди узнавали костюм. Он скрывался благодаря тому, что бросался в глаза…

Это точно какое-то жульничество. Да, оно и есть. Старая уловка «преступного секрета». Наверняка никто не мог добиться такого положения, не накопив каких-то фактов, которые он бы не желал делать достоянием общественности. Но штрих про письменные свидетельства был хорош. Это для того, чтобы нервный человек стал задаваться вопросами. Это предполагало, что отправитель знал что-то настолько опасное, что вы, получатель, можете попытаться заставить его замолчать, а он сможет натравить на вас адвокатов.

Ха! И ему дали время, чтобы, предположительно, заставить терзаться от беспокойства. Его! Мойста фон Липовига! Ну и пусть посмотрят, кто кого в конце концов истерзает. А пока он засунул послание в нижний ящик. Ха!

Раздался стук в дверь.

— Входи, Глэдис, — сказал он, снова принимаясь рыться в ящике для бумаг.

Дверь открылась, и из неё показалось озабоченное, бледное лицо Стэнли Хоулера.

— Это я, сэр. Стэнли, сэр, — сказало лицо.

— Да, Стэнли?

— Глава Отделения Марок в Почтовой Службе, сэр, — добавил Стэнли на случай, если вдруг было нужно подробное описание.

— Да, Стэнли, я знаю, — терпеливо сказал Мойст. — Я тебя каждый день вижу. Что ты хотел?

— Ничего, сэр, — ответил Стэнли. Наступила пауза, и Мойст настроил свое сознание на мир, пропущенный сквозь мозг Стэнли Хоулера. Стэнли был очень… тщательным и терпеливым, как могила.

— По какой причине, ты, пришел сюда, увидеть меня, сегодня, Стэнли? — попробовал Мойст, четко все проговаривая, надеясь донести предложение маленькими кусочками.

— Внизу юрист, сэр, — провозгласил Стэнли.

— Да я же только-только прочитал угрож… — начал было Мойст, а потом расслабился. — Юрист? Сказал, почему?

— Сказал, что дело большой важности. С ним два стражника, сэр. И собака.

— Правда? — спокойно произнес Мойст. — Ну, тогда тебе стоит пригласить их.

Он взглянул на часы.

Ла-адно… Нехорошо.

Ланкрский Экспресс отправляется через сорок пять секунд. Он знал, что сможет спуститься по этой проклятой водосточной трубе за одиннадцать секунд. Стэнли шёл вниз, чтобы привести их сюда, допустим, что это, может, тридцать секунд. Убедиться, что их нет на первом этаже, вот что главное. Вскочить сзади на карету, спрыгнуть, когда она притормозит у Пупсторонних Ворот, подобрать жестяной сундучок, который он припрятал в балках старого стойла в Брошенном Лоскуте, переодеться и изменить лицо, прогуляться по городу выпить кофе в магазинчике напротив главного здания Стражи, некоторое время понаблюдать за трафиком щелкающих башен, пройтись до Курино-Цыплячьего Двора, где у него был ещё один тайник в стволе дерева под присмотром Ничего-не-знаю Джека, переодеться, уйти со своим маленьким мешком и твидовой шляпой (которую он в какой-нибудь аллее сменит на старый коричневый котелок на тот случай, если у Джека вдруг случится приступ хорошей памяти, связанный с чрезмерной суммой денег), проследовать в квартал скотобоен, превратиться в Джефа-загонщика и завалиться в зловонный бар Орел Мясника, где обычно загонщики останавливались стряхнуть дорожную пыль. Теперь в Страже служил вампир, и уже несколько лет — оборотень. Ну вот и пусть эти хваленые острые носы унюхают коктейль из зловония навоза, страха, пота, падали и мочи и тогда посмотрим, как им это понравится! Так оно в баре и пахло — если что, в скотобойнях было ещё хуже.

Потом он, может быть, подождет до вечера и вместе с другими пьяными загонщиками напросится на одну из богатых испарениями навозных телег, выезжающих из города. Охранники у ворот никогда не озабочивались их проверкой. С другой стороны, если его шестое чувство все ещё будет вопить об опасности, тогда он сыграет в наперсток с каким-нибудь пьянчугой, пока не накопит на маленькую бутыль духов и дешевый, но вполне приличный костюм в каком-нибудь неприметном магазине и явится к Съемным Комнатам Для Достойных Рабочих Людей Миссис Евкразии Арканум, где с шляпой набок и очками в тонкой оправе он станет мистером Грешем Вылупетухом, торговцем шерстью, который всегда останавливался там, когда бывал по делам в городе, и который всегда преподносил хозяйке маленький подарок, подходящий для вдовы тех лет, которых, как ей бы хотелось, люди ей давали. Да, это будет прекрасной идеей. У миссис Арканум еда была основательной и в изобилии. Кровати тоже были хорошими, и ими редко приходилось делиться.

Потом уже можно будет построить настоящие планы.

Маршрут бегства извивался перед его внутренним взором со скоростью ветра. Внешний же взор натолкнулся на кое-что менее приятное. В каретном дворе стоял стражник, болтая с парой кучеров. Мойст узнал Сержанта Фреда Колона, чья главная обязанность, похоже, заключалась в том, чтобы слоняться по городу и болтать со стариками того же возраста и поведения, что и он сам.

Стражник заметил в окне Мойста и помахал ему рукой.

Нет, если сбежать, то все станет сложным и беспорядочным. Ему придется выкрутиться здесь, наверху. Технически он ведь ничего плохого не делал. Это письмо вывело его из равновесия, вот и все.

Мойст сидел за своим столом и притворялся сильно занятым, когда вернулся Стэнли, торопя войти мистера Криввса, самого известного и, в его 351 год, наверное, старейшего юриста в городе. Его сопровождали Сержант Ангва и Капрал Ноббс, о котором все шептались, будто он — секретный оборотень Стражи. Капрал Ноббс нес большую плетеную корзину, а Сержант Ангва держала резиновую кость-пищалку и время от времени рассеянно ею пищала. Дела улучшались, но как-то странно.

Обмен любезностями был не таким уж и любезным из-за нахождения вблизи от Нобби Ноббса и юриста, который пах жидкостью для бальзамирования, но с этим было покончено. Мистер Криввс сказал:

— Я так понимаю, вы вчера были у Миссис Топси Роскошь, мистер Липовиг.

— О, да. Э, когда она была жива, — добавил Мойст и выругал себя и неизвестного автора письма. Он явно начал сдавать.

— Это не расследование убийства, сэр, — спокойно сообщила сержант.

— Вы уверены? В подобных обстоятельствах…

— Мы удостоверились в этом, сэр, — сказал сержант, — в подобных обстоятельствах!

— Так значит, вы не думаете, что это семья?

— Нет, сэр. Или вы.

— Я? — Мойст, как и следовало, открыл рот на такое предположение.

— Известно, что миссис Роскошь была тяжело больна, — сказал Криввс. — И похоже, что вы ей очень приглянулись, мистер Липовиг. Она оставила вам свою маленькую собачку, мистера Непоседу.

— И ещё мешок игрушек, ковриков, клетчатых накидочек, маленьких ботинок, восемь ошейников, один из которых с бриллиантами и, о, кучу всяких других вещей, — добавила Сержант Ангва. Она опять пискнула резиновой костью.

Мойст захлопнул рот.

— Собаку, — сказал он глухим голосом. — Только собаку? И игрушки?

— Вы ждали чего-то ещё? — спросила Ангва.

— Я даже этого не ждал! — Мойст покосился на корзинку. Она была подозрительно тихой.

— Я дал ему одну из его синих таблеточек, — услужливо подсказал Нобби Ноббс. — Они его ненадолго вырубают. На людей, правда, не действуют. На вкус как анис.

— Это все немного… странно, так ведь? — произнес Мойст. — Зачем здесь Стража? Бриллиантовый ошейник? И вообще я думал, что завещание читают только после похорон…

Мистер Криввс кашлянул. У него изо рта вылетела моль.

— Да, это так. Но, зная содержание её завещания, я счел благоразумным поторопить Королевский Банк и разобраться с самыми…

Наступила очень длинная пауза. Для зомби вся жизнь — пауза, но сейчас, похоже, он подыскивал нужное слово.

— …Проблематичными актами завещания немедленно, — закончил он.

— Да, ну, я понимаю, что собаку нужно кормить, — заметил Мойст, — но я не думал, что…

— Проблема… Если её таковой считать, вообще-то, в его документах, — перебил его Криввс.

— Что, плохая родословная? — предположил Мойст.

— Дело не в родословной, — ответил Криввс, открывая свой портфель. — Вы, может быть, осведомлены о том, что покойный Сэр Джошуа Росокшь оставил один процент акций банка мистеру Непоседе?

Холодный черный ветер подул в сознании Мойста.

— Да, — подтвердил он. — Я знаю.

— Покойная миссис Роскошь оставила ему ещё пятьдесят процентов. А это, по обычаям банка, означает, что он теперь новый председатель банка, мистер Липовиг. А он принадлежит вам.

— Стойте, животные не могут…

— О, могут, мистер Липовиг, могут! — возразил Криввс с правоведческим ликованием. — Существует масса прецедентов. Когда-то были даже осел, посвященный в духовный сан и черепаха, назначенная судьей. Очевидно, что в более трудных занятиях такое случалось реже. Например, ни одна лошадь ещё не справлялась с работой плотника. Но собака в качестве председателя — это почти обычное дело.

— Это бред какой-то! Она меня почти не знала! — тут вклинился его разум со словами «Ещё как знала! Она тебя раскусила, и глазом не моргнув!»

— Завещание было продиктовано мне прошлой ночью, мистер Липовиг, в присутствии двух свидетелей и врача миссис Росокшь, который объявил, что она, если уж не в теле, то точно в своем уме. — Мистер Криввс поднялся на ноги. — Короче говоря, завещание законно. Оно не обязано быть благоразумным.

— Но как он может, ну, председательствовать? Все, что он может сделать с любыми сидениями — это обнюхать ножки!

— Я предполагаю, что фактически он будет действовать как председатель через вас, — сказал адвокат. Со стороны Сержанта Ангвы послышалось пищание.

— А что случится, если он умрет? — спросил Мойст.

— А, спасибо, что напомнили, — сказал Криввс, доставая из портфеля документ. — Да, вот здесь говорится: акции распределятся между всеми оставшимися членами семьи.

— Всеми оставшимися членами семьи? Что, его семьи? Я что-то не думаю, что у него найдется хоть один!

— Нет, мистер Липовиг, — ответил Криввс. — семьи Роскошей.

Мойст почувствовал, что ветер стал ещё холоднее.

— Сколько живут собаки?

— Обычная собака? — спросил Нобби Ноббс. — Или собака, которая стоит между кучкой Роскошей и очередной наживой?

— Капрал Ноббс, это было неуместное замечание! — быстро вмешалась Сержант Ангва.

— Извиняюсь, сержант.

— Кхем, — кашель мистера Криввса высвободил ещё одну моль. — Мистер Непоседа обычно спит в апартаментах Управляющего в банке, мистер Липовиг. Вы тоже там будете спать. Это условие завещания.

Мойст встал.

— Я не обязан делать ничего из этого, — резко ответил он. — Я никакого преступления не совершал! Нельзя управлять жизнью людей из моги… Нет, ну, вы можете, сэр, тут проблем нет, но она не может просто…

Из портфеля был извлечен ещё один конверт. Мистер Криввс улыбался, а это всегда был дурной знак.

— Миссис Роскошь также написала вам эту искреннюю просьбу, — сказал он. — А теперь, сержант, думаю, лучше оставить мистера Липовига одного.

Они вышли, хотя через пару секунд Сержант Ангва вернулась и, не сказав ни слова и не смотря в его сторону, прошла к мешку с игрушками и бросила в него пищащую кость.

Мойст подошел к корзине и поднял крышку. Мистер Непоседа посмотрел на него, зевнул, а потом откинул подушку и встал на задние лапки. Хвост неуверенно махнулся пару раз, а огромные глаза наполнились надеждой.

— Не смотри на меня, малыш, — сказал Мойст и отвернулся.

Письмо Миссис Роскошь было смочено лавандовой водой и слегка отдавало джином. Она писала очень аккуратным пожилым почерком:

Дорогой Мистер Липовиг,

Я чувствую, что вы славный милый человек, который позаботится о моем маленьком мистере Непоседе. Пожалуйста, будьте к нему добры. Он был моим единственным другом в трудные времена. Деньги в подобных обстоятельствах — такая грубая вещь, но вам будет выплачиваться сумма в $20,000 в год (в конце периода) за выполнение этой обязанности, которую я умоляю вас принять.

Если не примете, или если он погибнет не естественной смертью, по твою задницу явится Гильдия Наемных Убийц. Лорду Низзу выплачено $100,000, и его юные джентльмены выследят и выпотрошат тебя как хорька, которым ты и являешься, Сообразительный Мальчик!

Да благословят вас боги за вашу доброту к вдове в беде.

Мойст был впечатлен. Кнут и пряник. Ветинари обычно использовал только кнут, или мог треснуть по голове пряником.

Ветинари! Вот кто должен ответить на парочку вопросов!

Волосы на затылке, натренированные десятилетиями увертывания во всевозможных ситуациях, от все ещё скачущих у него в черепе слов письма миссис Роскошь приобрели большую чувствительность и вдруг в ужасе встали дыбом. Что-то пролетело в окно и стукнуло! в дверь. Но пока разбивалось стекло, Мойст уже нырнул на ковер.

В двери дрожала черная стрела.

Мойст подполз по ковру, дотянулся до стрелы, схватил её и снова пригнулся.

Изящными белыми буквами, напоминавшими надпись на каком-то древнем кольце, были написаны слова: «ГИЛЬДИЯ НАЕМНЫХ УБИЙЦ — КОГДА СТИЛЬ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ».

Это же, должно быть, был предупредительный выстрел, верно? Просто любезная нота? Своего рода ударение? Так, на всякий случай?

Мистер Непоседа воспользовался возможностью выбраться из своей корзины и облизать Мойсту лицо. Мистеру Непоседе было плевать на то, кем Мойст был или что он сделал, он просто хотел стать друзьями.

— Думаю, — сдался Мойст, — нам с тобой стоит прогуляться.

Пес издал восторженный тявк и принялся толкать мешок с принадлежностями, пока тот не перевернулся. Пес исчез внутри с бешено виляющих хвостом и вылез, вытянув за собой маленькую красную бархатную собачью накидку, на которой было вышито «Вторник».

— Хорошая догадка, мальчик, — сказал Мойст и попытался застегнуть накидку, что было сложной задачей, потому что его постоянно умывало собачьей слюной.

— Э, ты не знаешь, где твой поводок, нет? — произнес Мойст, стараясь не глотать. Мистер Непоседа подскочил к мешку и вернулся с красным поводком.

— Ладно, — сказал Мойст. — Это будет самая быстрая прогулка за всю историю прогулок. Даже, скорее, это будет пробежка…

Когда он потянулся к ручке, дверь отворилась. Мойст понял, что смотрит на две массивные, как стволы деревьев, ноги терракотового цвета.

— Надеюсь, Вы Не Заглядываете Мне Под Платье, Мистер Липовиг? — откуда-то издалека прогрохотала Глэдис.

На что именно? — подумалось Мойсту.

— А, Глэдис, — сказал он. — Ты не могла бы встать у окна? Спасибо!

Раздался тихий звук «тик!» и Глэдис повернулась, держа указательным и большим пальцами ещё одну черную стрелу. От внезапного торможения в руке Глэдис она загорелась.

— Кто-то Послал Вам Стрелу, Мистер Липовиг, — провозгласила голем.

— Правда? Потуши её и положи в ящик для входящих, хорошо? — попросил Мойст, выползая в дверь. — Я только пойду поговорю с человеком насчет собаки.

Он подобрал мистера Непоседу, кинулся вниз по лестнице в заполненный народом холл, оттуда к каменным ступеням — и там как раз подъезжал к обочине черный экипаж. Ха! Этот человек всегда на шаг впереди, так ведь?

Как только экипаж остановился, Мойст дернул дверь, тяжело приземлился на свободное место со счастливо гавкающим у него на руках мистером Непоседой, посмотрел напротив и сказал…

— Ой… простите, я думал, что это карета Лорда Ветинари…

Рука протянулась и захлопнула дверь. На руке была надета большая, черная и очень дорогая перчатка, вышитая бусинами из драгоценных камней. Взгляд Мойста проследовал от руки к лицу, которое произнесло:

— Нет, мистер Липовиг. Моё имя — Космо Роскошь. Я как раз собирался вас навестить. Как поживаете?

Глава 4

^{Темное кольцо — Необычный подбородок — Работа на всю жизнь, но не на долгую — Приступая к делу — Веселье Журналистики — Дело в городе — Миля в его ботинках — Роскошная возможность.}

Человек… Мастерил вещи. Он не был известным, потому что на его вещах никогда не было его имени. Нет, обычно там были имена умерших людей, мастеров своего дела. Он, в свою очередь, тоже был мастером одного дела. Это было искусство подделки.

— У вас есть деньги?

— Да, — человек в коричневой накидке указал на невозмутимого тролля рядом с ним.

— Зачем вы это сюда привели? Терпеть их не могу.

— Пять тысяч нелегко нести, мистер Морпет. И должен заметить, это очень большая сумма за драгоценность, которая даже не из серебра, — сказал молодой человек, которого звали Досихпор.

— Да, но ведь в том-то и дело, нет разве? — отозвался старик. — Я знаю, это не совсем правильно, то, что вы делаете. И я уже говорил, что стигий встречается ещё реже золота. Просто он не блестит… Ну, пока чего-нибудь не так не сделаешь. Поверьте, я мог бы продать Наемным Убийцам все, что удалось достать. Эти милые джентльмены любят черный, очень. До смерти любят.

— Нет ничего незаконного. Буква V никому не принадлежит. Слушайте, мы уже говорили об этом. Дайте посмотреть.

Старик смерил Досихпора пристальным взглядом, потом открыл ящик стола и выложил на столешницу маленькую коробочку. Потом приспособил отражатели ламп и сказал:

— Ладно, открывайте.

Молодой человек поднял крышку и вот оно, черное как ночь, V высечена более глубокой и резкой тенью. Человек глубоко вздохнул, протянул руку к кольцу и в ужасе его выронил.

— Оно тёплое!

Изготовитель подделок фыркнул.

— Конечно, тёплое. Это же стигий. Он пьет свет. Если бы ты сделал это при ярком дневном свете, то сейчас бы кричал и дул на пальцы. Когда на улице светло, держи его в коробке, понятно? Или, если ты хвастун, то надевай на него перчатку.

— Оно идеально!

— Да, это так. — старик выхватил кольцо обратно, и Досихпор начал падать в свой личный ад. Мастер прорычал: — Прямо как настоящее, не так ли? Ой, не надо выглядеть таким удивленным. Думаете, я не знал, что сделал? Я видел вещицу пару раз, и моё кольцо одурачило бы самого Ветинари. Но такое сложно забыть…

— Я не понимаю, что вы имеете в виду! — возразил Досихпор.

— Тогда ты точно глупец.

— Я же говорил, что буква V никому не принадлежит!

— Его Светлости такое скажешь? Нет, не скажешь. Но ты заплатишь мне ещё пять сотен. Я все равно думаю уходить на пенсию, а с маленькой надбавкой я уберусь очень далеко…

— У нас же было соглашение!

— А теперь заключим ещё одно, — предложил Морпет. — На этот раз купишь забывчивость.

Изготовитель подделок лучился счастьем. Молодой человек выглядел неуверенным и, наоборот, несчастным.

— Для кого-то это ведь бесценная вещь, так? — быстро вставил Морпет.

— Ладно, черт с тобой, пять сотен.

— Только вот теперь уже тысяча, — сказал старик. — Видишь? Ты слишком быстро согласился. Не торговался. Кому-то ну очень нужна эта игрушка, да? Все, пятнадцать сотен. И попробуй найти кого-нибудь в этом городе, кто обращается со стигием лучше меня. И если откроешь рот, чтобы сказать что угодно, кроме как «да», цена поднимется до двух тысяч. Будет по-моему.

Наступило долгое молчание, после чего Досихпор сказал:

— Да. Но мне придется сходить за остальным.

— Сделайте это, мистер. Я буду тут ждать. Ну вот, совсем ведь не сложно? Ничего личного, это бизнес.

Кольцо опустилось обратно в коробку, а коробка — обратно в ящик. По сигналу молодого человека тролль бросил мешки на пол и, выполнив, таким образом, свою работу, исчез в ночи.

Досихпор внезапно повернулся, и рука ремесленника метнулась к столу. Но он успокоился, когда молодой человек спросил:

— Вы будете здесь позже, да?

— Я? Я всегда здесь. Проходи.

— Вы будете здесь?

— Я же только что сказал, что да!

В темноте вонючего коридора молодой человек с бешено колотящимся сердцем отворил дверь. Внутрь вошла фигура в черном. Лица за маской не было видно, но Досихпор прошептал:

— Коробка в верхнем правом ящике. Справа какое-то оружие. Забери себе деньги. Только… Не причиняй ему боль, ладно?

— Причинять боль? Я здесь не для этого! — прошипела фигура.

— Знаю, но… Сделай все аккуратно, хорошо?

А потом Досихпор закрыл за собой дверь.

Шёл дождь. Досихпор встал у двери напротив. Дождь и журчание воды в желобах и сточных канавах перекрывали все звуки, но ему показалось, что через все это он услышал глухой удар. Может, это было и игрой воображения, потому что он не услышал ни открытия двери, ни приближения убийцы, а потому чуть не проглотил язык, когда тот вдруг вырисовался прямо перед ним, сунул ему в руку коробку и растворился в дожде.

Потянуло запахом перечной мяты — убийца подготовился основательно и кинул мятную бомбу, чтобы скрыть запах.

Чертов старый ты дурак! — воскликнул Досихпор в хаосе, творившемся у него в сознании. Почему ты не взял деньги и не заткнулся! У меня не было выбора! Он бы не стал рисковать тем, что ты кому-нибудь расскажешь!

Досихпор почувствовал тошноту. Он никогда не хотел такого! Он не думал, что кто-нибудь умрет! Потом его вырвало.

Это было на прошлой неделе. Дела не наладились.

У Лорда Ветинари была черная карета.

У других людей тоже были черные кареты.

Следовательно, не всякий сидящий в черной карете человек является Лордом Ветинари.

Это было очень важное философское заключение, о котором Мойст, к сожалению, в пылу ситуации забыл.

Теперь никакого пыла не было. Космо Роскошь был хладнокровен, или, по крайней мере, от души пытался таким быть. Он, конечно, носил черное, как делают некоторые люди, чтобы показать, какие они богатые. Но по-настоящему его выдавала борода.

Технически, стиль у неё был как у Лорда Ветинари. Тонкие линии черных волосков шли от каждой щеки, потом делали поворот, чтобы также тонко пройти под носом и заканчивались черным треугольником прямо под нижней губой, и все это, как казалось Космо, придавало вид угрожающей элегантности. И на Ветинари это и вправду так смотрелось. У Космо же элегантная бородка неудачно держалась на поверхности синих щек, блестящих от крошечных капелек пота, а ещё давала впечатление подбородка, похожего на лобок.

Какому-то мастеру-парикмахеру пришлось бороться с бородой волосок за волоском каждый день, не было легче и от того факта, что с тех пор, как Космо перенял стиль, он здорово раздулся. В жизни беззаботного молодого человека порой наступает день, когда его шесть кубиков превращаются в бочонок, но в случае Космо они превратились в бадью жира.

А потом вы замечали его глаза, и они все проясняли. У них был отстраненный взгляд человека, который уже может видеть вас мертвым…

Но Мойст был готов поспорить, что Космо не из тех, кто убивают своими руками. Скорее всего, он покупал смерть, когда она была ему нужна. Да, на слишком толстых для этого пальцах были показушные перстни с ядом, но наверняка у того, кто действительно чем-то подобным занимается, столько их не будет? Настоящие убийцы не заботятся о рекламе. И зачем эта изящная черная перчатка на другой руке? Это жеманство Гильдии Убийц. Точно, выпускник школы гильдии, значит. Многие дети из семей высшего класса обучались там, но не следовали по Черной Программе. У него, наверное, была справка от мамы, что он освобождается от закалываний.

Мистер Непоседа трясся от страха или, может быть, от ярости на руках Мойста и рычал как леопард.

— А, мачехин песик, — произнес Космо, как только карета тронулась. — Как мило. Не буду тратить слова понапрасну. Я дам вам за него десять тысяч долларов, мистер Липовиг.

Рукой без перчатки он протянул листок бумаги.

— С моей подписью. В городе это кто угодно примет.

Голос Космо словно перешел во вздох, как будто говорить ему было почему-то больно. Мойст прочел:

Прошу вас выплатить сумму в десять тысяч долларов Мойсту фон Липовигу.

И поверх однопенсовой марки стояла подпись Космо Роскоши с кучей завитушек.

Подпись поверх марки… Откуда это взялось? Но в городе такое можно было увидеть все чаще и чаще, и если спросить кого угодно, почему они это делали, они бы ответили: «Потому что тогда все законно, понимаете?». И обходилось это дешевле юристов, в общем, работало.

И вот сейчас прямо на него смотрят десять тысяч долларов.

Да как он смеет подкупать меня, подумал Мойст. Вообще-то, это было второй мыслью, мыслью в скором-времени-владельца золотистой цепочки. Его первой мыслью, приветом от старого доброго Мойста, было: «Да как он смеет подкупать мне так дешево».

— Нет, — сказал он. — В любом случае, я за уход за ним за пару месяцев получу больше этого!

— О да, но моё предложение не такое… рискованное.

— Вы думаете?

Космо улыбнулся.

— Бросьте, мистер Липовиг. Мы же с вами светские люди…

— …Вы и я, да? — закончил Мойст. — Как предсказуемо. И потом, надо было сперва предложить мне больше денег.

В этот момент что-то случилось в районе лба Космо. Обе брови начали дергаться, как у мистера Непоседы, когда он беспокоился. В какой-то момент они скрючились, а потом Космо увидел выражение лица Мойста, тут же похлопал свою бровь и на мгновение его взгляд показал, что за любым комментарием по этому поводу тут же последует смерть. Он прочистил горло и сказал:

— За то, что я могу получить бесплатно? У нас есть хорошие доказательства, что моя мачеха была не в своем уме, когда оставляла это завещание.

— А мне она показалась проницательной как гвоздь, сэр, — заметил Мойст.

— С двумя-то заряженными арбалетами на столе?

— А, я понял вашу точку зрения. Да уж, будь бы она по-настоящему в своем уме, то в придачу наняла бы парочку троллей с большими дубинами.

Космо смерил Мойста долгим оценивающим взглядом, то есть он его таковым явно считал, но Мойст знал эту тактику. Предполагалось, что тому, на кого смотрят, будет казаться, что сейчас прикидывают, как сильно его избить, но на самом деле это просто могло значить «Вылуплюсь-ка я на него, пока думаю, что делать дальше». Космо, может, был и безжалостным человеком, но не дураком. Человека в золотом нельзя не заметить, и кто-нибудь точно запомнит, в какую карету он запрыгнул.

— Боюсь, моя мачеха высадила вас в неприятности, — сказал Космо.

— Я уже бывал там, — сказал Мойст.

— О? Когда это было? — резко и внезапно вылетел вопрос.

А. Прошлое. Не слишком приятное место. Мойст старался его избегать.

— О вас очень немного известно, мистер Липовиг, — продолжил Космо. — Вы родились в Убервальде и вы стали нашим Главным Почтмейстером. А в промежутке…

— …Ухитрился выжить, — перебил его Мойст.

— И впрямь завидное достижение, — признал Космо. Он постучал по стенке кареты, и та начала останавливаться. — Надеюсь, так оно будет продолжаться и впредь. А пока позвольте мне дать вам хотя бы это…

Он разорвал счет напополам и кинул на колено Мойсту ту половинку, на которой очень многозначительно не было ни печати, ни подписи.

— Зачем это? — спросил Мойст, поднимая бумажку и другой рукой силясь удержать взбешенного мистера Непоседу.

— О, просто в знак честного обещания, — сказал Космо, как только карета остановилась. — Однажды вы можете почувствовать склонность попросить у меня вторую половину. Но поймите и меня, Мистер Липовиг, обычно я не люблю решать проблемы сложным способом.

— Прошу вас, в моем случае тоже не стоит, — сказал Мойст, рывком открывая дверь. Снаружи была Саторская Площадь, полная карет, людей и, что смущало, потенциальных свидетелей.

На секунду лоб Космо опять вытворил… Эту штуку с бровью. Космо хлопнул по ней и сказал:

— Мистер Липовиг, вы не так поняли. Это и был сложный способ. Прощайте. Мои пожелания вашей юной леди.

Мойст резко развернулся на булыжниках, но дверь уже захлопнулась и карета двинулась прочь.

— Что ж ты не добавил «Мы знаем, где учатся твои дети?» — прокричал он вслед.

Что теперь? Черт побери, его все-таки зашвырнули в самое пекло!

Немного поодаль стоял и манил дворец. К Ветинари есть несколько вопросов. Как он это подготовил? Стража ведь сказала, что она умерла по естественным причинам! Но он же учился на Убийцу, да? Настоящего убийцу, может, специализирующегося на ядах.

Он шагнул в открытые ворота, но стражи остановили его у самого здания. Мойст в прошлом сталкивался с такими. Для них, наверное, был специальный вступительный экзамен. Если они на вопрос «Как тебя зовут?» отвечают неправильно, то их нанимают. Некоторые тролли бывают сообразительней. Но их нельзя одурачить или заболтать. У них был список тех, кого можно впускать и тех, кому нужно было назначение. Если вас не было ни в одном, то внутрь вы не попадали.

Тем не менее, их капитан, подающий надежды настолько, что мог читать крупные буквы, распознал «Главного Почтмейстера» и «Председателя Королевского Банка» и послал одного из своих парней с накарябанной запиской к Стукпостуку. К удивлению Мойста, через десять минут его поторопили в Продолговатый Кабинет.

Все места вокруг большого стола для совещаний, стоявшего в одном конце комнаты, были заняты. Мойст узнал нескольких руководителей гильдий, но некоторые присутствующие были ничем не выдающимися горожанами, рабочими людьми, которым было не по себе в помещениях. На столе были расстелены карты города. Мойст чему-то помешал. Точнее, Ветинари что-то прервал ради него.

Как только Мойст вошел, Лорд Ветинари сразу же встал и поманил его за собой.

— Прошу извинить меня, леди и джентльмены, но мне нужно кое-что обсудить с Главным Почтмейстером. Стукпостук, не могли бы вы ещё раз пройтись по всем пунктам? Мистер Липовиг, сюда, пожалуйста.

Мойсту показалось, что он услышал приглушенный смех позади, когда его привели в помещение, которое сначала напомнило ему коридор с высокими потолками, но на самом деле оказалось чем-то вроде галереи. Ветинари закрыл за ними дверь. Щелчок показался Мойсту очень громким. Его ярость быстро истощилась, уступив место очень зябкому чувству. В конце концов, Ветинари был тираном. Его репутация только упрочится, если Мойста больше никто никогда не увидит.

— Прошу, опустите мистера Непоседу, — сказал Ветинари. — Этому приятелю неплохо будет немного побегать.

Мойст поставил собаку на пол. Как будто бросил щит. Теперь он мог видеть, что было выставлено в этой галерее.

То, что он сначала принял за вырезанные из камня бюсты, оказалось восковыми лицами. И Мойст знал, как и когда их сделали.

Это были посмертные маски.

— Мои предшественники, — поведал Ветинари, неспешно прогуливаясь вдоль ряда. — Конечно, не полная коллекция. В некоторых случаях не смогли найти голову или, можно сказать, она была в довольно неопрятном состоянии.

Наступило молчание. Мойст безрассудно попробовал его заполнить.

— Должно быть, странно, когда они каждый день на вас смотрят так сверху вниз.

— О, вы так думаете? Я бы сказал, что это я всегда смотрел сверху вниз на них. Грубые люди, и большей частью жадные, продажные и неповоротливые. Коварство может до определенного времени служить свою службу, но потом вы умираете. Большинство из них умерли богатыми, жирными и трясущимися от страха. Их неумение вести дела только ухудшило состояние города, а их смерть только улучшила его. Но теперь город работает, мистер Липовиг. Мы развиваемся. Мы бы не могли этого делать, если бы правитель был человеком, способным убивать пожилых леди, вы меня понимаете?

— Я не говорил…

— Я прекрасно знаю, чего вы не говорили. Вы очень громко воздержались от произнесения этого. — Ветинари поднял бровь. — Я крайне зол, мистер Липовиг.

— Но меня втянули прямо во все это!

— Не я, — отрезал Ветинари. — Уверяю вас, что если бы я, выражаясь на вашем неуместном уличном жаргоне, «втянул вас во все это», вы бы полностью поняли все значения слова «втянуть» и приобрели бы незавидную осведомленность об «этом».

— Вы поняли, что я имел в виду!

— Боже мой, это действительно говорит Мойст фон Липовиг или просто какой-то человек, все ждущий свою почти золотую цепь? Топси Роскошь знала, что она слабеет, и просто изменила свою последнюю волю. За это я отдаю ей честь. Персонал тоже примет вас так куда охотнее. И она оказала вам огромную услугу.

— Услугу? В меня стреляли!

— Это просто Гильдия Наемных Убийц бросила вам весточку о том, что следит за вами.

— Стреляли дважды!

— Возможно, для выразительности? — предположил Ветинари, садясь на покрытый бархатом стул.

— Слушайте, банковское дело должно быть скучным! Числа, пособия, работа на всю жизнь!

— На всю жизнь — возможно, но, очевидно, не надолго, — отметил Ветинари, явно наслаждаясь происходящим.

— Вы разве не можете что-то сделать?

— С Космо Роскошь? А что я должен сделать? Предложение купить собаку вполне законно.

— Но вся семья… Откуда вы это знаете? Я вам не говорил!

Ветинари махнул рукой.

— Когда знаете человека, знаете, как он себя поведет. Я знаю Космо. В подобной ситуации он не прибегнет к силе, если могут сработать деньги. Если захочет, он может быть очень представительным.

— Но я слышал об остальных. Судя по всему, они ядовитая компания.

— Я, пожалуй, не смогу что-либо сказать по этому поводу. Как бы то ни было, Топси вам в этом помогла. Гильдия Наемных Убийц не заключит на вас второй контракт. Столкновение интересов, понимаете. Полагаю, технически они могут принять заказ на председателя, но я сомневаюсь, что они сделают это. Убийство комнатной собачки? Это ни в чьем послужном списке не будет хорошо смотреться.

— Я ни на что такое не записывался!

— Нет, мистер Липовиг, вы записались на смерть, — отрезал Ветинари, его голос вдруг стал ледяным и убийственным, как падающая сосулька. — Вы записались на то, чтобы быть справедливо повешенным за преступления против города, против общественного блага и против человеческого доверия. И вас возродили, потому что вы понадобились городу. Дело в городе, мистер Липовиг. Дело всегда в городе. Вы, конечно, знаете о моих планах?

— В Таймс было. Подприятие. Вы хотите проложить под городом дороги, трубы и улицы. Мы откопали какой-то дварфийский механизм, называется Устройство. И дварфы могут возвести водостойкие туннели. Гильдию Ремесленников эта идея очень захватила.

— Я так понимаю по мрачному тону, что вас — нет?

Мойст пожал плечами. Механизмы в любом виде его никогда не интересовали.

— Я вообще никак к этому не отношусь.

— Удивительно, — ошеломленно сказал Ветинари. — Ну, мистер Липовиг, по крайней мере, можете догадаться, что нам для этого проекта понадобится в очень больших количествах.

— Лопаты?

— Финансы, мистер Липовиг. И я бы получил их, если бы у нас была соответствующая времени банковская система. Я очень верю в вашу способность… Немного все расшевелить.

Мойст попробовал последний ход.

— Я нужен Почтовой Службе… — начал он.

— В данный момент нет, и вас это раздражает, — заметил Ветинари. Вы не созданы для скуки. Так что я даю вам отпуск. Мистер Гроут будет вашим заместителем, и хотя у него, может, и нет вашего… чутья, скажем так, но он, я уверен, сможет за всем проследить.

Он встал, показывая, что аудиенция окончена.

— Город истекает кровью, и вы — та повязка, которая мне необходима. Ступайте и делайте деньги. Отворите богатство города. Миссис Роскошь доверила вам банк. Управляйте им как следует.

— Банк, между прочим, у пса.

— А какая у него доверчивая мордочка, — сказал Ветинари, подгоняя Мойста к двери. — Позвольте мне вас не задерживать, мистер Липовиг. Помните: все дело в городе.

Когда Мойст прошел в банк, на улице опять был какой-то марш протеста. В последнее время их было все больше и больше. Забавно, но всем, похоже, хотелось жить под деспотичным правлением тирана Лорда Ветинари. Все стекались в город, улицы которого, видимо, были вымощены золотом.

Не были они золотыми. Но приток населения, несомненно, давал о себе знать. Для начала, начали падать зарплаты.

Этот марш был против найма големов, которые безропотно брались за самые грязные занятия, работали круглые сутки и были настолько честными, что даже платили налоги. Но они не были людьми и у них светились глаза, а людей такое часто очень раздражает.

Мистер Бент, должно быть, ждал за колонной. Только Мойст прошел в двери банка со счастливым мистером Непоседой на руках, как главный кассир уже оказался рядом с ним.

— Персонал очень обеспокоен, сэр, — сказал он, проводя Мойста к лестнице. — Я взял на себя вольность сказать им, что вы обратитесь к ним позже.

Мойст заметил тревожные взгляды. И многих другие вещи, теперь, когда он смотрел на все взглядом почти владельца. Да, банк был построен качественно и из добротных материалов, но стоит всмотреться пристальнее и можно увидеть запущенность и следы времени. Он был как слишком большой дом старой бедной вдовы, которая просто больше не видит пыль. Медь потускнела, красные бархатные занавеси кое-где вытерлись и полысели, мраморный пол блестел только местами…

— Что? — сказал он. — А, да. Хорошая идея. Вы можете привести это место в порядок?

— Сэр?

— Ковры грязные, плюшевые веревки обтрепаны, занавеси знавали лучшие времена, а медь нужно хорошенько почистить. Банк должен выглядеть нарядно, мистер Бент. Можно подать нищему деньги, но нельзя дать ему их взаймы, так?

Брови Бента поползли вверх.

— И это мнение нового председателя, да? — сказал он.

— Председателя? А, да. Мистер Непоседа очень любит чистоту. Правда, мистер Непоседа?

Мистер Непоседа перестал рычать на Бента, чтобы пару раз гавкнуть.

— Видите? — сказал Мойст. — Когда не знаете, что делать, причешитесь и начистите туфли. Золотые слова, мистер Бент. Приступайте.

— Я приложу к этому все усилия, — произнес Бент. — Между тем, с вами хотела встретиться дама. Она не пожелала назвать свое имя, но сказала, что вы будете рады её видеть. Я отвел её в маленький зал заседаний.

— Вам пришлось открыть окно? — с надеждой спросил Мойст.

— Нет, сэр.

Это исключало Адору Белль, но заменило её ужасающей мыслью.

— Она же не одна из семьи Роскошей?

— Нет, сэр. И сейчас мисте… председателю пора завтракать, сэр. Холодным очищенным от костей цыпленком, это из-за желудка. Я распоряжусь послать еду в маленькую спальню, хорошо?

— Да, пожалуйста. Сможете мне тоже что-нибудь урвать?

— Урвать, сэр? — Бент выглядел озадаченным. — Вы имеете в виду украсть?

А, вот какой ты человек, подумал Мойст.

— Я имел в виду найти мне что-нибудь поесть, — перевел он.

— Конечно, сэр. В номере есть маленькая кухня и свой повар. Миссис Роскошь здесь некоторое время жила. Будет занятно снова обрести Начальника Королевского Монетного Двора.

— Мне нравится, как звучит Начальник Королевского Монетного Двора, — заметил Мойст. — Как тебе, мистер Непоседа?

По этому сигналу председатель тявкнул.

— Хм-м-м, — протянул Бент. — И ещё кое-что. Можете подписать вот эти бумаги?

Он указал на стопку документов.

— А что это такое? Не какие-нибудь протоколы? Я их не подписываю.

— Разные формальности, сэр. В основном везде требуется ваша подпись от лица председателя, но мне посоветовали, чтобы в отмеченных местах должен быть поставлен отпечаток лапы мистера Непоседы.

— Ему надо это все читать? — спросил Мойст.

— Нет, сэр.

— Значит, и я не буду. Это банк. Вы мне провели экскурсию. Не думаю, что у него не хватает колеса. Просто покажите, где подписать.

— Только вот здесь, сэр. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь…

Дама в комнате для заседаний была, несомненно, привлекательной женщиной, но, поскольку она работала на Таймс, Мойст не чувствовал себя в силах полностью воспринимать её как «даму». Дамы никогда жестоко не цитируют в точности именно то, что вы говорили, но не то, что имели в виду, или не приводят вас в замешательство неожиданно сложными вопросами. Ну, если подумать, они это делают, даже очень часто, но ей за это ещё и платили.

Но, он должен был признать, с Сахариссой Крипслок было весело.

— Сахарисса! Какая должна-была-быть-ожидаемой неожиданность! — провозгласил он, входя в комнату.

— Мистер Липовиг! Всегда приятно вас видеть! — откликнулась женщина. — Так вы теперь человек собаки?

Вот такого рода веселье. Похоже на жонглирование ножами. Приходилось постоянно быть начеку. Это как упражнение.

— Уже работаете над заголовками, Сахарисса? — с он. — Я просто исполняю последнюю волю миссис Роскошь.

Он водрузил мистера Непоседу на полированную поверхность стола и сел.

— Так вы — новый председатель банка?

— Нет, это мистер Непоседа у нас председатель, — ответил Мойст. — А ну-ка значительно гавкни милой леди с беспокойным карандашом, мистер Непоседа!

— Гав, — сказал мистер Непоседа.

— Мистер Непоседа — председатель, — сказала Сахарисса, закатывая глаза. — Ну конечно. А вы его приказы исполняете, да?

— Да. Я, кстати, Начальник Королевского Монетного Двора.

— Пес и его хозяин, — произнесла Сахарисса. — Как мило. Я так понимаю, вы можете читать его мысли благодаря какой-то мистической связи между человеком и собакой?

— Сахарисса, я бы не смог это лучше выразить.

Они улыбнулись друг другу. Это был только первый раунд. Оба знали, что только разогреваются.

— Значит, я полагаю, вы не согласитесь с теми, кто считают, что это последняя уловка покойной миссис Роскошь, чтобы не позволить банку оказаться в руках остальных членов её семьи, которая, по мнению некоторых, не способна привести банк куда-либо, кроме как к полному краху? Или вы подтвердите мнение многих, что Патриций всеми силами старается поставить несвязанную банковскую промышленность под каблук и считает сложившуюся ситуацию лучшей возможностью?

— Кто-то, кто думают, те, кто говорят… Кто эти таинственные люди? — спросил Мойст, попытавшись изогнуть бровь, как Ветинари. — И откуда вы так много о них знаете?

Сахарисса вздохнула.

— И вы впрямь назовете мистера Непоседу чем-то большим, чем подходящей марионеткой?

— Гав? — подл голос песик, услышав свое имя.

— Я считаю сам вопрос оскорбительным! — возмутился Мойст. — И он тоже!

— Мойст, с вами больше не весело, — Сахарисса закрыла блокнот. — Вы говорите, как… Ну, как банкир.

— Я рад, что вы так думаете.

Помни: то, что она закрыла блокнот, ещё не значит, что можно расслабиться!

— Никаких больше лихих заездов на неистовых скакунах? Ничего, чтобы вызвать у нас восхищение? Никаких диких грез? — спросила Сахарисса.

— Ну, я уже прибираюсь в фойе.

— Прибираетесь в фойе? — глаза Сахариссы сузились. — Кто вы и что сделали с настоящим Мойстом фон Липовигом?

— Нет, я серьезно. Прежде чем приводить в порядок экономику, стоит привести в порядок себя, — заявил Мойст и почувствовал, что его мозг заманчиво переключился на более высокую скорость. — Я намерен выкинуть все, что нам не нужно. Например, в погребе у нас есть комната, полная бесполезного металла. Оно должно будет уйти.

Сахарисса нахмурилась.

— Вы говорите о золоте?

Откуда это взялось? Так, не пытайся отговариваться, или она прижмет тебя к стенке. Отстаивай свое! К тому же было приятно видеть её изумленной.

— Да, — сказал он.

— Вы что, серьезно?!

Блокнот мгновенно раскрылся опять, и язык Мойста пустился в галоп. Он не мог его остановить. Было бы неплохо, если бы тот сначала обсудил это с самим Мойстом. Но, взяв верх над рассудком, он произнес:

— Чертовски серьезно! Я все советую Лорду Ветинари, чтобы мы весь запас продали дварфам. Нам оно не нужно. Это товар и ничего больше.

— Но что ценится больше золота?

— Да практически все. Вот вы, к примеру. Хоть и на вес золота, но золото — тяжёлая штука, немного же ляжет на другую чашу весов. Разве вы не дороже?

Сахарисса, к ликованию Мойста, сразу заволновалась.

— Ну, в каком-то смысле…

— Только о таком смысле и стоит говорить, — решительно заявил Мойст. — Мир полон вещей, которые ценнее золота. Но мы выкапываем чертово вещество и хороним в другую яму. Где в этом смысл? Мы что, сороки? Главное — блеск? Да боги милосердные, картошка ценнее золота!

— Вот уж нет!

— Если бы вы потерпели кораблекрушение и попали на необитаемый остров, вы бы что предпочли, мешок картошки или мешок золота?

— Да, но необитаемый остров — не Анк-Морпорк!

— И это доказывает, что золото ценно только потому, что мы так договорились, верно? Это просто мечта. Но картофелина всегда будет где угодно цениться в картофелину. Немного масла, щепотка соли — и где бы вы ни были, у вас будет еда. Закопайте золото — и будете вечно бояться воров. Закопайте картошку — и в нужный сезон получите дивиденды в тысячу процентов.

— Можно я на секунду выражу надежду, что вы не намерены переводить нас на картофельный стандарт? — колко сказала Сахарисса. Мойст улыбнулся.

— Нет, такого не будет. Но через несколько дней я буду раздавать деньги. Они, знаете ли, не любят оставаться на одном месте. Им нравится гулять и заводить новых друзей. — Та часть мозга Мойста, которая пыталась поспеть за его языком, подумала: записать бы это все. Не уверен, что все запомню. Но беседы прошедшего дня сталкивались друг с другом у него в голове и выдавали своеобразную музыку. Он был не уверен, что у него были все ноты, но кое-какие отрывки мог уже напеть. Надо было просто слушать себя достаточно долго, чтобы понять, о чем он говорил.

— Под раздачей вы имеете в виду… — уточнила Сахарисса.

— Передать. Раздарить. Серьезно.

— Как? Зачем?

— Всему свое время!

— Вы смеетесь надо мной, Мойст!

Нет, я в ступоре, потому что до меня только что дошло, что сказал мой рот, подумал Мойст. Я понятия ни о чем не имею, есть только пара несвязных мыслей… Все дело…

— Все дело в необитаемых островах, — произнес он. — И в том, что этот город одним из них не является.

— И это все?

Мойст потер лоб.

— Мисс Крипслок, Мисс Крипслок… Этим утром у меня не было никаких мыслей, кроме как серьезно взяться за бумаги Почтовой Службы и ещё, может, выяснить, отчего это у нас не клеится с Особой Двадцатипятипенсовой Особой Капустной Зеленой маркой. Ну, знаете, которая вырастает в кочан, если её посадить? Как можно ждать от меня новых финансовых инициатив к чаю?

— Ну хорошо, но…

— Дайте время хотя бы до завтрака.

Он посмотрел, как она это записала, а потом положила блокнот в сумочку.

— Будет весело, правда? — произнесла она, и Мойст подумал: никогда не доверяй ей, даже если она отложила блокнот. У неё хорошая память.

— Серьезно, я думаю, это для меня хорошая возможность сделать что-то важное и полезное моему приемному городу, — сказал Мойст искренним голосом.

— Это ваш искренний голос, — отметила она.

— Ну, я искренен, — отозвался Мойст.

— Но раз уж вы подняли эту тему, Мойст, чем вы занимались до того, как жители Анк-Морпорка встретили вас с широко раскрытыми ладонями?

— Выживал, — ответил Мойст. — В Убервальде разваливалась старая империя. Нередко за обед дважды успевало смениться правительство. Крутился как мог, чтобы раздобыть на жизнь. Кстати, думаю, вы имели в виду «объятиями».

— А когда добрались сюда, вы так впечатлили богов, что они указали вам, где спрятано сокровище, дабы вы могли восстановить нашу Почту.

— В разговорах об этом я предпочитаю быть как можно скромнее, — сказал Мойст, стараясь таким же и выглядеть.

— О да-а-а. И посланное богами золото было в потертых монетах Равнинных городов…

— Вы знаете, эта же мысль и мне часто не давала заснуть, — сказал Мойст. — И я пришел к заключению, что боги с их мудростью решили, что дар должен сразу же стать предметом сделки.

Я могу продолжать в том же духе сколько угодно, подумал он, а ты пытаешься играть в покер без карт. Подозревай меня в чем хочешь, но я вернул те деньги! Ладно, сначала их украл, но возвращение должно как-нибудь идти в зачет? На доске все чисто, разве нет? Ну, до приемлемой степени залапано?

Дверь медленно открылась, и в комнату прокралась взволнованная девушка с тарелкой с холодной курицей. Мистер Непоседа засиял, когда тарелка оказалась перед ним.

— Прошу прощения, сделать вам кофе или что-нибудь ещё? — сказал Мойст, когда девушка направилась обратно к двери. Сахарисса поднялась.

— Спасибо, но нет. У меня дедлайн, мистер Липовиг. Думаю, мы очень скоро побеседуем ещё.

— Уверен в этом, Мисс Крипслок, — отозвался Мойст.

Она подступила к нему на шаг и понизила голос:

— Вы знаете, кем была это девушка?

— Нет, я пока почти никого не знаю.

— Так значит, не знаете, можно ли ей доверять?

— Доверять?

Сахарисса вздохнула.

— Это на вас не похоже, Мойст. Она только что дала тарелку еды самой ценной собаке в городе. Собаке, которой некоторые желают смерти.

— Зачем… — начал было Мойст. Они оба повернулись к мистеру Непоседе, который уже с благодарными гронф-гронфающими звуками вылизывал пустую тарелку, толкая её по всей длине стола.

— Э… Найдете сами выход? — спросил Мойст, бросаясь к скользящей тарелке

— Если возникнут какие-то сомнения, засуньте ему два пальца в рот! — бросила Сахарисса из двери с показавшемся Мойсту неуместным весельем.

Он подхватил собаку и бросился к дальней двери за девушкой. Дверь вела в узкий и не особенно нарядный коридор с ещё одной зеленой дверью в конце, из-за которой слышались голоса.

Мойст ворвался в неё.

В маленькой аккуратной кухне за дверью ему предстала живописная картина. Девушка прижалась к столу, а бородатый мужчина в белом держал большой нож. Они были потрясены.

— Что происходит? — заорал Мойст.

— Эм, э… Вы только что вбежали в дверь и закричали? — отозвалась девушка. — Что-то не так? Я всегда приношу мистеру Фасспоту закуску где-то в это время.

— А я готовлю ему второе, — добавил человек, обрушивая нож на доску с требухой. — Куриные шейки, фаршированные гусиными потрохами и особый ирисовый пудинг на третье. А кто спрашивает?

— Я Глав… Я его владелец, — Мойст постарался сказать это как можно надменнее.

Повар снял свой белый колпак.

— Простите, сэр, ну конечно же. Золотой костюм и все такое. Это Пегги, моя дочь. А я Эймсбери, сэр.

Мойст попытался немного успокоиться.

— Извините, — сказал он. — Я просто волновался, что кто-то может попытаться отравить мистера Непоседу…

— Мы как раз об этом говорили, — сказал Эймсбери. — Я думал, что… Постойте, вы же не меня имеете в виду?

— Нет, нет, конечно, нет! — заверил Мойст человека, который все ещё держал нож.

— А, ну ладно, — облегченно ответил Эймсбери. — Вы новенький, сэр, не знаете. Этот Космо один раз пнул мистера Непоседу!

— Такой кого угодно отравит, — вставила Пегги.

— Но я каждый день хожу на рынок, сэр, и сам выбираю еду для пса. И она хранится внизу в леднике, и ключ есть только у меня.

Мойст расслабился.

— А вы мне омлет не могли бы сделать? — спросил он.

Повар, похоже, пришел в панику.

— Это же яйца, да? — нервно спросил он. — Никогда раньше не готовил яйца, сэр. Он ест одно сырое с бифштексом по пятницам, и миссис Роскошь обычно выливала два сырых в джин с апельсиновым соком по утрам, и на этом наши отношения с яйцами заканчиваются. У меня тут свиная голова маринуется, если хотите. Ещё есть язык, сердца, мозговая кость, овечья голова, хороший кусок подгрудка, селезенки, биточки, легкие, печенка, почки, беккли…

В юности Мойсту часто преподносили многое из этого меню. Это было именно той едой, которую следовало подавать детям, если вы хотели, чтобы они освоили навыки неприкрытой лжи, ловкости рук и камуфляжа. Ясное дело, Мойст прятал такие странные подрагивающие кусочки мяса под овощи, иногда получая картофелину высотой в три десятка сантиметров.

Его озарило.

— Вы часто готовили миссис Роскошь?

— Нет, сэр. Она жила на джине, овощном супе, её утренних тониках и…

— Джине, — твердо закончила Пегги.

— Так вы в основном собачий повар?

— Кинологический, сэр, если вам все равно. Может, вы читали мою книгу? Готовим с мозгами? — спросил Эймсбери без особой надежды, и вполне справедливо.

— Весьма необычный выбор пути, — заметил Мойст.

— Ну, сэр, это позволяет мне… Так безопаснее… Ну, по правде говоря, у меня аллергия, сэр. — Вздохнул повар. — Покажи ему, Пегги.

Девушка кивнула и вынула из кармана потрепанную бумажку.

— Пожалуйста, не произносите этого слова, — предупредила она и подняла листочек.

Мойст уставился на него.

— Просто без этого в службе обеспечения не обойтись, сэр, — печально сказал Эймсбери.

Сейчас было не время, действительно не время для этого. Но если ты не проявляешь участия к людям, то ты в душе не ловкий мошенник.

— У вас аллергия на ч… Эту штуку? — вовремя поправился Мойст.

— Нет, сэр. На слово, сэр. На деле с самим предметом я справляюсь, могу даже есть, но вот звучание, оно, ну…

Мойст опять посмотрел на слово и печально покачал головой.

— Так что мне приходится избегать ресторанов, сэр.

— Понимаю. А как вам слово… Слог?

— Да, сэр, понимаю, к чему вы клоните, я уже с этим сталкивался. Час мок, челнок… Никакого эффекта!

— Значит, только чеснок… Ой, простите…

Эймсбери застыл с пустым выражением лица…

— О боги, мне так жаль, я честно не хотел… — начал Мойст.

— Я знаю, — устало сказала Пегги. — Слово само пробивается, да? Он будет так стоять пятнадцать секунд, потом кинет прямо перед собой нож, потом где-то четыре секунды будет говорить на беглом Квирмском, а потом с ним все будет нормально. Вот, — она всунула Мойсту миску с коричневой массой, — вы возвращайтесь с ирисками, а я спрячусь в кладовой. Я привыкла. И омлет я вам тоже могу сделать.

Она вытолкнула Мойста за дверь и захлопнула её.

Он поставил на пол миску, что сразу же заняло полное внимание мистера Непоседы.

Смотреть, как собака пытается прожевать большой комок ириски — занятие, достойное богов. Смешанное происхождение мистера Непоседы подарило ему поистине удивительную быстроту челюстей. Он счастливо кувыркался по всему полу с выражениями морды попавшей в стиральную машину отшлифованной горгульи.

Через несколько секунд Мойст отчетливо услышал звонкий удар и подрагивание ножа в дереве, а затем последовал крик:

— Nom d’une bouilloire! Pourquoi est-ce que je suis hardiment ri sous cape a part les dieux?

Раздался стук в двойные двери, после чего сразу же вошел Бент. Он держал большую круглую коробку.

— Ваши апартаменты готовы и ждут вас, Начальник, — объявил он. — Точнее сказать, мистера Непоседы.

— Апартаменты?

— Ну да. У председателя есть апартаменты.

— А, эти апартаменты. Председатель, как и раньше было принято, должен жить над лавкой?

— Вот именно. Мистер Криввс был так добр, что дал мне копию условий наследия. Председатель должен каждую ночь спать в банке…

— Но у меня прекрасная квартира в…

— Кхем. Это Условия, сэр, — сказал Бент и великодушно добавил: — Вы, конечно, можете занять кровать. Мистер Непоседа будет спать в своем ящике для входящих. Если хотите знать, он в нем родился.

— Я должен оставаться здесь взаперти каждую ночь?

Вообще-то, когда Мойст увидел апартаменты, такая перспектива стала казаться не таким уж и наказанием. Прежде чем он нашел кровать, ему пришлось открыть четыре двери. В номере были столовая, раздевалка, ванная, отделенная уборная со сливом, дополнительная спальня, передняя у кабинета, которая была чем-то вроде общей комнаты и ещё один маленький личный кабинет. В главной спальне была огромная дубовая кровать с парчовым пологом, в которую Мойст сразу влюбился. Он прилег, чтобы оценить размер. Было так мягко, что создавалось впечатление, что лежишь в гигантской теплой луже к…

Он резко сел.

— А миссис Роскошь… — с нарастающим ужасом начал он.

— Она умерла, сидя за своим столом, Начальник, — успокаивающе отозвался Бент, развязывая бечевку большой круглой коробки. — Мы заменили стул. Кстати, завтра её похороны. Кладбище Мелких Богов, в полдень, только члены семьи по приглашению.

— Мелких Богов? Как-то слишком дешево для Роскошей, правда?

— Думаю, многие предки Миссис Роскошь там похоронены. Она мне однажды по секрету сказала, что будет проклята, если останется Роскошью целую вечность. — Послышалось шуршание бумаги, и Бент добавил: — Ваша шляпа, сэр.

— Какая шляпа?

— Начальника Королевского Монетного Двора, — Бент поднял её.

Это был черный шелковый цилиндр. Когда-то он был блестящим. Теперь он был в основном вытершимся. У старых бродяг бывали шляпы получше.

Он мог бы быть оформлен в виде большой кучи долларов, мог бы быть короной, мог быть покрыт украшенными драгоценными камнями сценками, изображающими века присвоения чужого добра, прогресс доступной валюты от соплей до маленьких белых ракушек и в итоге до золота. Он мог бы говорить что-то о волшебстве денег. Он мог бы быть хорошим.

Черный цилиндр. Никакого стиля. Совсем никакого стиля.

— Мистер Бент, вы можете с кем-нибудь договориться, чтобы они сходили в Почту и принесли сюда мои вещи? — попросил Мойст, мрачно глядя на рухлядь.

— Конечно, Начальник.

— Думаю, «Мистер Липовиг» вполне сойдет, спасибо.

— Да, сэр. Конечно.

Мойст сел за огромный стол и с любовью провел руками по вытертой зеленой коже.

Ветинари, чтоб его, был прав. Почтовая Служба сделала его осторожным и предусмотрительным. У него больше не было испытаний, не было веселья.

Где-то вдалеке послышался раскат грома, и полуденному солнцу стали угрожать темно-синие тучи. Это с равнин надвигалась одна из затягивающихся всю ночь гроз. Если верить Таймс, в последнее время в дождливые ночи совершалось больше преступлений. Очевидно, это было по причине наличия оборотня в Страже: из-за дождя запах было сложнее отследить.

Через некоторое время Пегги принесла ему омлет, в котором не было никакого намека на слово «чеснок». А вскоре после этого прибыла Глэдис с его гардеробом. Весь его, включая дверь, несли одной рукой. Задевая им потолок и стены, она прогромыхала в комнату и взгромоздила его на середину пола большой спальни.

Мойст хотел последовать за ней, но голем в ужасе подняла огромные руки.

— Нет, Сэр! Дайте Я Сначала Выйду!

Она тяжело прошагала мимо него в коридор и сказала:

— Это Почти Было Очень Плохо.

Мойст подождал, не последует ли что-нибудь ещё, а затем подсказал:

— Почему именно?

— Мужчина И Молодая Женщина Не Должны Находиться В Одной Спальне, — сказала голем с торжественной уверенностью.

— Э, тебе сколько лет, Глэдис? — осторожно спросил Мойст.

— Одна Тысяча Пятьдесят Четыре, Мистер Липовиг.

— Э, точно. И ты сделана из глины. Ну то есть, в каком-то смысле, все сделаны из глины, но как голем, ты, так сказать, э… очень сделана из глины.

— Да, Мистер Липовиг. Но Я Не Замужем.

Мойст застонал.

— Глэдис, что девушки-служащие дали прочитать тебе на этот раз?

— «Благоразумные Советы Молодым Женщинам» Леди Дейрдры Ваггон, — ответила Глэдис. — Это Очень Интересно. О Том, Как Делаются Вещи.

Она достала из огромного кармана на платье тонкую книжку, выглядевшую не очень качественной.

Мойст вздохнул. Это была одна из старомодных книг по этикету, которые могут сообщить вам Десять Вещей, Которые Не Следует Совершать С Вашим Зонтиком.

— Я вижу, — сказал он.

Он не знал, как объяснить. Хуже того, он не знал, что ему объяснять. Големы были… Големами. Большими кусками глины с искрой жизни. Одежда? Зачем? Даже големы мужского пола в Почтовой Службе были чуть окрашены в золотые и голубые цвета, чтобы выглядеть нарядно… Стойте, вот, теперь он начал ухватывать суть! Не было големов мужского пола! Големы были големами, и они были тысячи лет счастливы быть просто големами! А теперь они в современном Анк-Морпорке, где смешиваются и взбалтываются всевозможные люди, расы и идеи, и поразительно, что в итоге выливается из бутылки.

Не сказав больше ни слова, Глэдис прогрохотала по коридору, повернулась и остановилась. Сияние в её глазах стало тускло-красным. Вот и все. Она решила остаться.

В своем ящике похрапывал мистер Фасспот.

Мойст вытащил половинку чека, брошенную ему Космо.

Необитаемый остров. Необитаемый остров. Я знаю, что лучше всего соображаю, когда на меня давят, но что конкретно я имел в виду?

На необитаемом острове золото бесполезно. Еда намного больше помогает вам во времена, когда нет золота, чем золото — во времена, когда нет еды. Если уж на то пошло, то золото бесполезно и в золотой шахте. Там лучшее разменное средство — киркомотыга.

Хм-м-м. Мойст пристально смотрел на чек. Что придает ему стоимость в десять тысяч долларов? Печать и подпись Космо, вот что. Все знают, что в этом Космо надежен. Не надежен ни в чем, кроме денег, мерзавец.

Банки постоянно используют их, подумал Мойст. Любой банк на Равнинах выдаст мне наличные, придержав, конечно, комиссию, потому что банки обдирают вас с ног до головы. И все же это гораздо проще, чем таскать с собой мешки с монетами. Конечно, я тоже должен буду подписать его, иначе это будет ненадежно.

То есть если после «выплатить» будет пусто, кто угодно сможет им воспользоваться.

Необитаемый остров, необитаемый остров… На необитаемом острове мешок овощей ценнее золота, в городе золото более ценно, чем мешок овощей.

Это что-то вроде уравнения, да? В чем ценность?

Он продолжал смотреть.

В самом городе. Город говорит: в обмен на это золото получишь все вот это. Город — волшебник, алхимик наоборот. Он превращает золото во… все.

Сколько стоит Анк-Морпорк? Сложить всё вместе! Здания, улицы, людей, умения, искусство в галереях и музеях, гильдии, законы, библиотеки… Биллионы? Нет. Никаких денег не хватит.

Город был одним большим золотым слитком. Что нужно, чтобы укрепить валюту? Нужен просто город. Город говорит, что доллар стоит доллар.

Это была мечта, но у Мойста хорошо получалось продавать мечты. И если продать мечту большому количеству людей, то никто не посмеет очнуться.

На небольшой подставке на столе есть чернильница и две резиновые печати, с гербом города и со штампом банка. Но в глазах Мойста эти простые вещи окутаны золотой дымкой. У них есть ценность.

— Мистер Непоседа? — позвал Мойст. Пес с выжидательным видом сел в ящике.

Мойст засучил рукава и размял пальцы.

— Сделаем немного денег, Мистер Председатель? — спросил он.

Председатель выразил безграничное согласие многочисленными «гав!».

— «Выплатить Носителю Сумму в Один Доллар», — Написал Мойст на листе свежей банковской бумаги.

Он поставил обе печати и окинул результат долгим критическим взглядом. Нужно было что-то ещё. Нужно было подарить людям шоу. Внимание — это все.

Нужна была… Примесь солидности, как в самом банке. Кто бы стал открывать банк в деревянной хижине?

Хм-м-м.

Ах, да. Все дело в городе, так ведь? Внизу он большими витиеватыми буквами написал:

AD URBEM PERTINET

И, немного подумав, приписал буквами поменьше:

Выплатто несущиум персониус денежниум суммум надлежащиам.

Подписано Мойстом фон Липовигом по доверенности Председателя.

— Прошу прощения, Мистер Председатель, — сказал он, поднимая собаку. На то, чтобы прижать переднюю лапу к влажной подушечке печати и оставить аккуратный след около подписи, ушло несколько секунд.

Мойст повторил это раз дюжину или больше, засунул пять из получившихся чеков под книгу записей, а остальные вместе с председателем взял с собой на прогулку.

Космо Роскошь сверлил взглядом свое отражение в зеркале. Часто в стекле три или четыре раза подряд все получалось, как надо, а потом — о, позор — он пытался повторить это на публике, и люди, если у них хватало глупости заметить, говорили: «Вам что-то в глаз попало?»

Он даже заказал изготовить устройство, которое с помощью часового механизма периодически поднимало одну бровь. Он отравил человека, создавшего прибор, прямо когда принимал покупку, болтая с ним в его маленькой зловонной мастерской, пока не подействовало вещество. Старику все равно было почти восемьдесят, и Космо был очень осторожен, так что это не привлекло никакого внимания Стражи. В любом случае, в таком возрасте это даже за убийство не должно считаться, правда? Это ведь больше как услуга, на самом-то деле. И разумеется, он не мог позволить старику что-то кому-то весело разбалтывать после того, как Космо станет Патрицием.

С другой стороны, подумал он, надо было подождать и удостовериться, что механизм для тренировки брови работал как надо. А то он поставил Космо фонарь, пока тот не сделал несколько нерешительных настроек.

Как Ветинари это делал? Ведь именно это дало ему положение Патриция, Космо был уверен. Ну, парочка таинственных убийств тоже помогли, никто не спорит, но именно то, как он поднимает бровь, позволило ему удержаться.

Космо долгое время изучал Ветинари. Это было несложно, на общественных собраниях. Ещё он вырезал каждую картинку, появляющуюся в Таймс. В чем же секрет, который делал этого человека могущественным и непобедимым? Как его можно понять?

А потом Космо в какой-то книге прочитал: «Если хочешь понять человека, пройди милю в его ботинках».

И у него возникла великая и блестящая идея…

Он радостно вздохнул и потянул за перчатку.

Разумеется, Космо в свое время отправили в школу Наемных убийц. Это было естественным назначением для молодых людей определенного класса и воспитания. Он выжил и стал изучать яды, потому что слышал, что это было специализацией Ветинари, но это место наскучило ему. Теперь оно было таким стилизованным. Там настолько завернулись в какие-то нелепые понятия о чести и элегантности, что, похоже, забыли, чем вообще должен заниматься наемный убийца…

Перчатка снялась, и вот оно.

О да…

Досихпор справился великолепно.

Космо загляделся на чудесную вещицу, поворачивая руку так, чтобы та поймала свет. Свет творил со стигием странные вещи: иногда металл отражался серебром, иногда маслянисто-золотым, иногда оставался полностью черным. И он был теплым, даже здесь. При прямом солнечном свете он разразится огнем. Металл, который словно был предназначен для тех, кто двигается в тени…

Кольцо Ветинари. Печатное кольцо Ветинари. Такая маленькая вещь, но какая могущественная. На ней не было никаких украшений, пока вы не замечали крошечный край картуша, который окружал четко выгравированную единственную букву:

Он мог только догадываться, что пришлось сделать секретарю, чтобы добыть эту вещь. Тот сделал копию, «реконструированный дубликат», что бы это ни значило, с восковых отпечатков, которые так впечатляюще оставляло это кольцо. И были взятки (дорогие), и намеки на быстрые встречи, и острожные передачи, и изменения в последнюю минуту, чтобы копия выглядела точь-в-точь…

И вот оно, настоящее, на его пальце. Вообще-то, в целом на его пальце. С точки зрения Космо, у Ветинари были слишком тонкие для мужчины пальцы, и протолкнуть кольцо через костяшку стоило больших усилий. Досихпор все безрассудно беспокоился о том, чтобы увеличить его, не понимая, что это совершенно уничтожит вещь. Магия, а у Ветинари наверняка была какая-то своя магия, улетучится. Это уже больше не будет настоящей вещью.

Да, несколько дней было адски больно, но сейчас Космо парил над болью в голубом чистом небе.

Он гордился тем, что его не одурачить. Он бы сразу же понял, если бы секретарь попытался подсунуть ему простую копию. Шок, прошедший по руке, когда Космо надел, ну хорошо, пропихнул кольцо через костяшку, доказал, что он добыл настоящую вещь. Он уже чувствовал, как его мышление становятся острее и быстрее.

Он провел указательным пальцем по глубоко вырезанной V и взглянул на Стукпосту… На Досихпора.

— Вы выглядите обеспокоенным, Досихпор, — доброжелательно сказал он.

— Палец сильно побледнел, сэр. Почти даже посинел. Вы уверены, что он не болит?

— Нисколько. Все… Совершенно под контролем. Вы, похоже, в последнее время сильно… тревожны, Досихпор. Вы хорошо себя чувствуете?

— М… в порядке, сэр, — ответил Досихпор.

— Вы должны понять, что я послал с вами Мистера Клюкву по самой веской причине, — сообщил Космо. — Морпет бы кому-нибудь рано или поздно что-то рассказал, сколько бы вы ему не заплатили.

— Но парень в шляпной лавке…

— Та же в точности ситуация. И это был честный бой. Не так ли, Клюква?

Блестящая лысая голова Клюквы поднялась от книги.

— Да, сэр. Он был вооружен.

— Но… — начал Досихпор.

— Да? — спокойно произнес Космо.

— Э… ничего, сэр. Вы, конечно, правы. — Вооружен маленьким ножиком и очень пьян. Досихпор задумался, как это считалось против профессионального убийцы.

— Прав, не так ли? — сказал Космо добродушным тоном. — А вы великолепны в том, что делаете. Как и Клюква. Чувствую, у меня для вас скоро будет ещё одна маленькая просьба. Теперь ступайте и поужинайте.

Как только Досихпор открыл дверь, Клюква поднял взгляд на Космо, который почти незаметно покачал головой. К несчастью для Досихпора, у него было отличное боковое зрение.

Он выяснит, он выяснит, он выыясниитт!!! — стонал он про себя, проносясь по коридорам.

Это все чертово кольцо, вот в чем дело! Я не виноват, что у Ветинари тонкие пальцы! Он бы сразу почуял неладное, если бы чертова вещь пришлась впору! Почему он не дал мне увеличить её? Ха, и тогда бы позже послал Клюкву убить ювелира! Я знаю, что он и за мной его пошлет, я знаю это!

Клюква пугал Досихпора. Этот человек тихо говорил и скромно одевался. А когда Космо не нуждался в его услугах, он сидел и целый день читал книги. Это беспокоило Досихпора. Если бы этот человек был неграмотным головорезом, все, как ни странно, было бы лучше… понятнее. А ещё у него вообще не было волос, и сверкание лысины на свету могло ослепить.

А все началось со лжи. Почему Космо поверил Досихпору? Потому что был безумцем, но, к сожалению, не все время, а являлся кем-то вроде помешанного на хобби. У него был этот… пунктик насчет Ветинари.

Досихпор этого сначала не заметил, он только удивился, почему Космо беспокоился о его росте во время собеседования. А когда Досихпор сказал, что работал во дворце, сразу же был принят.

И вот тут-то и была ложь, хотя Досихпор предпочитал думать об этом как о неудачном сочетании двух правд.

Он действительно некоторое время работал во дворце, и пока что Космо не узнал, что работал Досихпор садовником. И до того он был секретарем в Гильдии Оружейников, вот почему он уверенно сказал «Я был младшим секретарем и работал во дворце», фразу, которую Ветинари бы рассмотрел с большим вниманием, чем это сделал восхищенный Космо. И вот теперь Досихпор давал советы очень важному и умному человеку, основываясь на слухах, которые он как можно больше старался запоминать или, отчаявшись, придумывать. И ему удавалось выходить сухим из воды. В каждодневных делах Космо был хитрым, безжалостным и острым, как гвоздь, но во всем, что касалось Ветинари, он становился доверчивым, как ребенок.

Досихпор замечал, что его босс часто называл его именем секретаря Партиция, но ему платили пятьдесят долларов в месяц, а также он получал еду и ночлег, а за такие деньги он стал бы откликаться хоть на «Дейзи». Ну, может, не на Дейзи, но на Клайва точно.

А потом начался кошмар, и, как и в любом кошмаре, обычные предметы приобретали зловещее значение.

Космо потребовал пару старых ботинок Ветинари.

Это было трудной задачей. Досихпор так и не проник в сам дворец, но той ночью он перелез через изгородь около древних зеленых садовых ворот, встретил одного из старых знакомых, который ночью следил за котлами в теплице, поболтал с ним немного, а следующей ночью вернулся за парой старых, но ещё пригодных черных ботинок восьмого размера, и за информацией от мальчишки-помощника сапожника о том, что у его сиятельства левый каблук был чуть ниже правого.

Досихпор никакого различия в представленных ему ботинках не обнаружил, и никто не утверждал, что это были сказочные Ботинки Ветинари, однако поношенная, но все ещё пригодная обувь направлялась с верхних уровней в жилища слуг в потоке под названием «положение обязывает», и если это и не были ботинки самого правителя, то они, по крайней мере, почти наверняка иногда бывали в той же комнате, где он ступал.

Досихпор заплатил за них десять долларов и весь вечер стирал левый каблук так, чтоб это стало заметным. Космо, глазом не моргнув, дал ему пятьдесят долларов, хотя ещё как поморщился, когда примерил ботинки.

— Если хочешь понять человека, пройдись милю в его ботинках, — изрек он, хромая по всему кабинету. Какое понимание бы он обрел, если бы узнал, что это были ботинки дворецкого, Досихпор не мог и представить, но через полчаса Космо позвонил и потребовал таз с холодной водой и некоторыми успокаивающими травами, и ботинок с тех пор не было видно.

Затем последовала черная шапочка. Это было единственной удачей за все время. Она даже была подлинной. Верной ставкой было то, что Ветинари покупал их у Беглецов в Молоте, и Досихпор отыскал это место, вошел, когда все старшие работники вышли на обед, поговорил с бедным юношей, который работал с дышащими паром чистящими и гладильными машинами в задней комнате, и выяснил, что одну из них послали на чистку. Досихпор вышел с нечищеной шапочкой, оставив молодого человека крайне небедным и с распоряжением вычистить новую шапочку для отправки во дворец.

Космо захотелось знать все детали.

На следующий вечер обнаружилось, что небедный юноша провел вечер в баре и около полуночи погиб в пьяной драке, лишившись денег и ещё больше лишившись дыхания. Комната Досихпора была рядом с комнатой Клюквы. Если подумать, он слышал, как человек той ночью вернулся поздно.

А вот теперь кольцо с печатью. Досихпор сказал Космо, что ему удалось сделать точную копию и использовать свои связи — очень дорогостоящие связи — во дворце, чтобы обменять её на настоящее кольцо. Ему заплатили пять тысяч долларов!

Пять тысяч!

И босс теперь был переполнен радостью. Без ума от радости и безумен. Он получил поддельное кольцо, но клялся, что в нем сохранился дух Ветинари. Может, так оно и было, потому что Клюква стал частью договора. Если вас втягивали в маленькое увлечение Космо, вы, как слишком поздно понял Досихпор, умирали.

Он дошел до своей комнаты, метнулся внутрь и запер дверь. Потом прислонился к ней. Надо бежать, прямо сейчас. Его сбережения покроют большое расстояние. Но страх немного утих, как только Досихпор собрался с мыслями.

Они говорили ему: расслабься, расслабься. Стража ещё не стучится, нет? Клюква был профессионалом, а босс полон признательности.

Так… Почему бы не провести ещё одну последнюю аферу? Сделать настоящие деньги! Что бы ему ещё «добыть» такого, за что босс заплатит ещё пять тысяч?

Что-нибудь простое, но впечатляющее, это подойдет, а к тому времени, как все выяснится — если вообще когда-нибудь выяснится — Досихпор уже будет на другом конце континента с новым именем и загорелым до неузнаваемости.

Да… Ту самую вещь…

Солнце было раскаленным, как и дварфы. Они были горными, и под открытым небом чувствовали себя неуютно.

И зачем они здесь? Король хотел знать, не стащат ли чего ценного из дыры, которую големы копали для безумной курящей женщины, но дварфам туда ступать не давали, потому что это нарушение. Так что они сидели в тени и потели, пока, где-то примерно раз в день, безумная курящая женщина, которая все время дымила, приходила и клала на грубый стол перед ними… вещи. Общего у них было одно: они были скучными.

Все знали, что добывать там нечего. Внизу были только бесплодный ил и песок. Свежей воды не было. Растения, которые тут выживали, собирали воду зимних дождей в раздутые полые корни, или жили за счет влаги морских туманов. Это место не содержало в себе ничего интересного, и то, что появлялось из грязного туннеля, доводило до крайней отметки скуки.

Были скелеты старых кораблей, и иногда даже скелеты старых моряков. Были две монеты, золотая и серебряная, что было не так скучно и должным образом изъято. Были разбитые горшки и куски статуй, над которыми раздумывали, часть железного котелка и якорь с несколькими звеньями цепи.

Было ясно, предположили дварфы, сидя в теньке, что сюда ничего не поступало иным образом, кроме как на кораблях. Но помните: в делах, связанных с коммерцией и золотом, никогда не доверяйте кому-то, кто видит выше вашего шлема.

А ещё были големы. Дварфы ненавидели големов, потому что те при всем их весе неслышно двигались и были похожи на троллей. Они постоянно приходили и уходили, приносили черт знает откуда бревна и следовали обратно в темноту…

А потом однажды големы вытекли из дыры, долго совещались, и курящая женщина проследовала к наблюдателям. Они тревожно смотрели на неё, как бойцы при виде самоуверенного гражданского, которого им запрещено убивать.

На ломаном дварфийском она сообщила им, что туннель обвалился, и они собираются уходить. Все, что они откопали, сказала она, — подарки для короля. И ушла, забрав жалких големов с собой.[319]

Это было неделю назад. С тех пор туннель полностью разрушился, и все засыпало песком.

Деньги заботились о себе. Они текли сквозь века, похороненные в бумагах, спрятанные за адвокатами, холеные, вложенные, переключенные с одного на другое, присвоенные, вычищенные, высушенные, закованные железом, отполированные и хранящиеся в сохранности от вреда и налогов, и больше всего в сохранности от самих Роскошей. Роскоши знали своих потомков — они же их вырастили, в конце концов, — так что деньги приходили в сопровождении охранников — попечителей, управляющих и соглашений, открывая из своих запасов следующим поколениям только определенную меру, достаточную, чтобы поддерживать образ жизни, с которым их имя стало синонимом, и оставить им немного, чтобы позволить себе удовольствие продолжить семейную традицию драться друг с другом из-за, да, денег.

Теперь они прибывали, каждая ветка семьи и часто каждый человек со своими адвокатами и телохранителями, внимательно заботясь о том, кого им соблаговолить заметить, на случай, если они вдруг нечаянно улыбнутся тому, с кем в данный момент судятся. Как семья, говорили люди, Роскоши уживались подобно котам в мешке. Космо наблюдал за ними на похоронах, а они все время наблюдали друг за другом, прямо как кошки, каждый ждал, чтобы кто-нибудь ещё начал драку. Но даже так это было бы достойным приличным событием, если бы этот полоумный племянник старой стервы, которому разрешили жить в подвале, вдруг не объявился в неряшливом белом халате и желтом колпаке от дождя и не прорыдал всю церемонию. Он совершенно испортил всем мероприятие.

Но вот похороны закончились, и Роскоши приступили к тому, чем они всегда занимались после похорон, то есть к разговору о Деньгах.

Нельзя усадить Роскошей за один стол. Космо выставил много небольших столиков таким узором, который демонстрировал все его знание о текущем положении альянсов и второстепенных братоубийственных войнах, но все равно было много движения, стычек и угроз судебных действий, прежде чем люди расселись по местам. Позади них бдительная шеренга адвокатов старательно внимала всему происходящему, зарабатывая по доллару каждые четыре секунды.

Очевидно, единственным родственником Ветинари была тетушка, размышлял Космо. Ветинари везло во всем. Когда он станет Ветинари, придется устроить отбраковку.

— Дамы и господа, — сказал он, когда шепот и обзывания стихли. — Я так рад видеть столь многих из вас сегодня…

— Лжец!

— Особенно тебя, Пупси, — Космо улыбнулся сестре. У Ветинари и такой сёстры, как Пупси, не было. Ни у кого не было, Космо был готов поспорить. Она была дьяволом в приблизительно человеческом обличье.

— У тебя все ещё что-то с бровью не в порядке, знаешь ли, — заявила Пупси. Она сидела за столом одна, у неё был голос, напоминавший звук попавшей на гвоздь косы с легкой примесью сирены, и она считалась «светской красавицей», что только лишний раз показывало, как богаты были Роскоши. Если разделить её пополам, из неё бы получилось две светские красавицы, хоть к тому времени и не слишком красивые. И хотя говорили, что отверженные ею мужчины в отчаянии прыгали с мостов, единственным человеком, кто так говорил, была сама Пупси.

— Уверен, что вы все знаете… — начал Космо.

— Благодаря полной некомпетентности твоей стороны семьи ты потерял наш банк!

Это раздалось в дальнем углу комнаты и породило нарастающий хор соглашения.

— Мы тут все Роскоши, Жозефина, — грозно сказал он. — Некоторые из нас даже родились Роскошами.

Это не сработало. А у Ветинари бы получилось, Космо был уверен. Но в случае Космо замечание только раздражило людей. Рокот возмущений стал громче.

— Некоторые из нас бы справились с этим лучше! — резко выкрикнула Жозефина. На ней было ожерелье из изумрудов, и они отражали зеленоватый свет на её лицо. Космо был впечатлен.

Всякий раз, когда появлялась возможность, Роскоши сочетались браком с дальними кузинами и кузенами, но нередко в каждом поколении кто-нибудь находил пару извне, чтобы избежать ситуации с тремя большими пальцами. Женщины находили мужей, которые делали то, что им говорят, а мужчины — жен, которые, как ни поразительно, удивительно быстро набирались капризности и чувствительности обритой мартышки, что было знаком истинного члена семейства Роскошь.

Жозефина под хор одобрения села с ядовитым и довольным видом. Потом она выскочила на бис:

— И что ты собираешься сделать в этой непростительной ситуации? Твоя ветка позволила шарлатану захватить контроль над нашим банком! Опять!

Пуччи резко повернулась на стуле.

— Да как ты смеешь такое говорить об Отце!

— И как ты смеешь говорить такое о мистере Непоседе! — добавил Космо.

Он знал, что у Ветинари бы такое сработало. Это бы заставило Жозефину выглядеть глупо, а положение Космо бы укрепило. Это бы сработало у Ветинари, который мог изгибать бровь, словно визуальный удар по литаврам.

— Что? Что? О чем ты говоришь? — спросила Жозефина. — Не глупи, мальчик! Я про эту тварь Липовига! Ради богов, он же почтальон! Почему ты не предложил ему денег?

— Я предложил, — возразил Космо и про себя добавил: Я припомню это «мальчик», ты, бледная старая калоша. Когда стану мастером брови, посмотрим, что ты скажешь!

— И?

— Думаю, его не интересуют деньги.

— Чушь!

— А что там насчет песика? — послышался пожилой голос. — Что, если, не дай боги, он скончается?

— Банк вернется к нам, Тетушка Заботливая, — ответил Космо очень маленькой старушке в черных кружевах, которая была поглощена вышиванием.

— Неважно, от чего песик умрет? — спросила Тетушка Заботливая, не отрывая тщательного внимания от шитья. — Уверена, всегда найдется место яду.

Со слышимым вууууушш адвокат Тетушки Заботливой поднялся и произнес:

— Моя клиентка хочет пояснить, что она просто отмечала существующую возможность применения вредных веществ в общем, и это не несло в себе и ни в коем случае не должно быть понято как поощрение каких-либо незаконных намерений или действий.

Он сел, заработав гонорар.[320]

— К сожалению, Стража обернет нас, как дешевая кольчуга, — сказал Космо.

— Стражники в нашем банке? Захлопни перед ними дверь!

— Времена меняются, Тетушка. Мы теперь так больше не можем делать.

— Когда твой прадедушка столкнул своего брата с балкона, Стража даже забрала тело за пять шиллингов и пинту эля!

— Да, Тетушка. Теперь Лорд Ветинари — Патриций.

— И он позволит стражникам слоняться по нашему банку?

— Без сомнения, Тетушка.

— Тогда он не джентльмен, — грустно признала тетушка.

— Он пускает в Стражу вампиров и оборотней, — заметила Мисс Тарантелла Роскошь. — Это отвратительно, то, что им сейчас позволено ходить по улицам, как настоящим людям.

…И что-то тренькнуло в памяти Космо.

— Он прямо как настоящие люди, — послышался голос его отца.

— Это твоя проблема, Космо Роскошь! — заявила Жозефина, не желая замечать, что обстоятельства сменились. — Это твой жалкий отец…

— Заткнись, — спокойно сказал Космо. — Заткнись. И эти изумруды тебе, кстати, не идут.

Это было необычно. Роскоши могут судиться, и плести заговоры, и принижать, и клеветать, но, в конце концов, существовала такая вещь, как хорошие манеры.

В голове Космо раздался ещё один звоночек, и его отец сказал:

— И ему с таким трудом удавалось прятать то, кем он является. То, чем он был, может, уже и исчезло. Но никогда не знаешь, не начнет ли он вдруг вести себя забавно…

— Мой отец восстановил работу банка, — произнес Космо, пока Жозефина набирала воздух для новой тирады, а у него в голове все ещё звенел голос, — а вы все позволили ему. Да, вы позволили. Вам было плевать, что он делал, пока банк был доступен для всех вас и ваших маленьких махинаций, тех, что вы тщательно скрываете и о которых молчите. Он скупил всех мелких владельцев акций, но вам было все равно, пока вы получали свои дивиденды. Прискорбно лишь, что его выбор закадычных друзей был не совсем удачен…

— Не настолько, как его выбор этой выскочки мюзик-холльной девицы!

— …Хотя его выбор своей последней жены таким не был, — продолжил Космо. — Топси была хитрой, коварной, безжалостной и беспощадной. Единственной видимой мне проблемой было то, что она в этом превзошла всех вас. И теперь я прошу вас всех уйти. Я собираюсь вернуть нам наш банк. Прошу, ступайте.

Он поднялся, прошел к двери, тщательно затворил её за собой, а потом со всех ног кинулся в свой кабинет, где прислонился к двери и исполнился злорадства, для выражения которого лучше его лица было не сыскать.

Старый добрый Папочка! Конечно, этот разговор произошел, когда Космо было всего десять и у него ещё не было своего адвоката, и он ещё не совсем разбирался в традиционных для Роскошей колких и осмотрительных денежных операциях. Но отец был разумен. Он не просто давал Космо советы, он давал ему боезапас, который можно применить против других. А для чего ещё нужен отец?

Мистер Бент! Был… не просто мистером Бентом. Он был чем-то из ночных кошмаров. В то время разоблачение испугало юного Космо, и он потом был готов в лучших традициях Роскошей подать на отца в суд за те бессонные ночи, но поколебался, и хорошо, что так. В суде бы все открылось, и он бы потерял прекрасный подарок.

Значит, этот парень Липовиг думает, что управляет банком, да? Ну, без Маволио Бента банком нельзя управлять, а завтра он, Космо Роскошь, будет обладать Мистером Бентом. М-м, да… пожалуй, стоит ненадолго это отложить. Ещё день рядом с причудливой безрассудностью Липовига взвинтят Бента до того, что особые силы убеждения Клюквы не понадобятся. О, да.

Космо подтолкнул бровь вверх. У него начало получаться, он был уверен. Ведь он там был прямо как Ветинари, не так ли? Да, это так. Какие лица были у членов семьи, когда он сказал Жозефине заткнуться! От одного воспоминания покалывает в позвоночнике…

Подходящее ли сейчас время? Да, всего на минутку, может. Он заслужил это… Космо отпер ящик стола, потянулся внутрь и нажал на скрытую кнопку. На другой стороне стола выскользнуло потайное отделение. Оттуда Космо достал маленькую черную шапочку. Она была как новенькая. Досихпор — гений.

Космо с большой торжественностью водрузил шапочку себе на голову.

Кто-то постучался в дверь кабинета. Бессмысленно, вообще-то, поскольку её сразу же распахнули.

— Опять запираешься в комнате, братишка? — торжествующе спросила Пупси.

По крайней мере, Космо подавил порыв сорвать с головы шапочку, как будто его застали за каким-то грязным делом.

— Как видишь, дверь вообще-то не была заперта, — заметил он. — И тебе запрещено приближаться ко мне ближе, чем на десять метров. У меня есть судебный приказ.

— А тебе запрещено приближаться ко мне ближе, чем на двадцать метров, так что ты первый нарушил запрет, — заявила Пупси, пододвигая к себе стул. Она села на него верхом и сложила руки на спинке. Дерево затрещало.

— Но ведь, полагаю, двигался не я?

— Ну, с космической точки зрения разницы нет, — отозвалась Пуччи. — Знаешь, у тебя это какая-то опасная навязчивая идея.

Теперь Космо снял шапочку.

— Я просто пытаюсь проникнуть в шкуру человека, — сказал он.

— Очень опасная навязчивая идея.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я хочу понять, как работает его разум.

— А это? — спросила Пупси, махнув рукой в сторону большой картины, висевшей на стене напротив стола.

— «Человек с собакой» Уильяма Надутого. Это портрет Ветинари. Обрати внимание, как глаза следуют за тобой по комнате.

— Это собачий нос следует за мной по комнате! У Ветинари есть собака?

— Была. Вуффлз. Умер некоторое время назад. В дворцовом саду есть маленькая могилка. Он ходит туда один раз в неделю и кладет на неё собачье печенье.

— Это Ветинари такое делает?

— Да.

— Ветинари — хладнокровный, бессердечный, расчетливый тиран? — уточнила Пупси.

— Именно!

— Ты врешь своей дорогой сестричке, да?

— Можешь в это верить, если желаешь, — возликовал в душе Космо. Он был рад увидеть это разгневанно-цыплячье выражение яростного любопытства на лице своей сёстры.

— Такая информация стоит денег, — сказала она.

— Действительно. И я тебе говорю это только потому, что она бесполезна, если ты не знаешь, куда он ходит, во сколько и в какой день. Может так оказаться, милая дорогая Пупси, что моя, как ты считаешь, навязчивая идея на самом деле несёт огромную пользу. Я наблюдаю, изучаю и учусь. И я уверен, что у Мойста фон Липовига и Ветинари должен быть какой-то опасный секрет, который даже может…

— Но ты просто всунулся и предложил Липовгу взятку! — вот что можно сказать о Пупси: ей легко можно было открыться, потому что она никогда не слушала. Она использовала это время, чтобы обдумать, что сказать дальше.

— До смешного маленькую. И ещё угрожал. Так что теперь он думает, что знает обо мне все, — объяснил Космо, даже не пытаясь скрыть самодовольство. — А я о нем ничего не знаю, что куда интереснее. Как это он взялся из ниоткуда и в одночасье получил одну из самых высоких должностей в…

— А это, черт возьми, что такое? — возгласила Пупси, чью огромную пытливость стеснял объем внимания котенка. Она указывала на небольшую диораму перед окном.

— Это? О…

— Похоже на декоративный ящик для цветов. Это Игрушечный город? Зачем это все? Скажи мне сейчас же!

Космо вздохнул. Не то, чтобы ему не нравилась его сестра — ну, не больше естественного основного чувства утомления всех Росокшей друг от друга — но было очень сложно любить этот громкий, гнусавый вечно раздраженный голос, который все, чего Пупси не понимала, а это практически что угодно, принимал как личное оскорбление.

— Это попытка с помощью масштабированных моделей получить вид, сходный с тем, что виден из Продолговатого Кабинета Лордом Ветинари, — объяснил он. — Помогает мне думать.

— Это безумие. А что за собачье печенье? — спросила Пупси.

Ещё информация часто проходила сквозь понимание Пупси с разной скоростью. Наверное, все из-за этих волос, подумал Космо.

— «Ням-Нямы Трэклмента», — ответил он. — Те, которые в форме косточек и пяти разных цветов. Только он никогда не оставляет желтые, потому что Вуффлзу они не нравились.

— Знаешь, что про Ветинари говорят, будто он вампир? — Пупси кидало из одной стороны амплитуды в другую.

— Ты в это веришь? — поинтересовался Космо.

— Из-за того, что он высокий, худой и носит черное? По-моему, этого маловато!

— А ещё он скрытный и расчетливый? — добавил Космо.

— Ты-то в это не веришь, нет?

— Нет, да и не было бы особой разницы, будь он им, ведь так? Но есть другие люди с более… опасными секретами. Опасными для них, я имею в виду.

— Мистер Липовиг?

— Да, он может быть одним из них.

У Пупси загорелись глаза.

— Ты что-то знаешь, да?

— Не совсем, но я знаю, где кое-что можно узнать.

— Где?

— Ты действительно хочешь знать?

— Конечно!

— Ну, у меня нет намерения тебе говорить, — улыбаясь, сказал Космо. — Позволь мне тебя не задерживать! — добавил он, когда она стремительно вырвалась из комнаты.

Позвольте мне вас не задерживать. Какую чудесную фразу изобрел Ветинари. Перекаты двойного смысла рождали подводные течения беспокойства даже в самом невинном разуме. Этот человек нашел способы бескровной тирании, которой могла постыдиться дыба.

Что за гений! И таким же, за исключением брови, становился Космо Роскошь.

Он должен исправить недостатки, допущенные жестокой природой. Таинственный Липовиг был ключом к Ветинари, а ключ к Липовигу…

Пора поговорить с Мистером Бентом.

Глава 5

^{Растранжиривание — Нецелесообразность големского массажа — Раздача денег — Некоторые наблюдения о природе доверия — У Мистера Бента гость — Один из членов семьи.}

Где испробовать пригодную к банковскому использованию идею? Ну не в банке, это уж точно. Испробовать её надо там, где люди куда больше заботились о деньгах и фокусничали со своими финансами в мире постоянного риска, где от молниеносного решения зависела разница между триумфальным выигрышем и позорной потерей. В основном это место было известно как реальный мир, но одним из его имен собственных было Улица Десятого Яйца.

Магазин Новинок и Шуток Боффо на Улице Десятого Яйца, владелец Дж. Пруст, был приютом для тех, кто считал пукающий порошок последним словом юмора, что во многих смыслах было правдой. Тем не менее, он привлек внимание Мойста как источник материалов для маскировки и других полезных вещей.

Мойст всегда очень серьезно подходил к маскировке. Усам, которые можно сорвать, просто хорошенько дернув, не было места в его жизни. Но поскольку у него было самое забываемое лицо в мире, даже будучи в одиночестве остававшимся лицом из толпы, то иногда стоило дать людям что-то, о чем можно потом рассказать Страже. Очки — очевидный выбор, но ещё Мойст добивался хороших результатов со своими собственными разработками волос в носу и ушах. Покажите человеку уши, в которых, по-видимому, гнездятся певчие птички, посмотрите на вежливый ужас в его глазах, и можете быть уверены, что уши — это все, что он запомнит.

Теперь, конечно, Мойст был честным человеком, но какая-то часть его требовала от него быть наготове, просто на всякий случай.

Сегодня он купил пузырек клея и большую банку хороших золотых блесток, потому что он мог найти им применение.

— С вас тридцать пять пенсов, мистер Липовиг, — сообщил мистер Пруст. — Придумали какие-нибудь новые марки?

— Так, одну-другую, Джек. Как там Этель? И маленький Роджер? — поинтересовался Мойст после секундного тасования данных в голове.

— Очень хорошо, спасибо, что спросили. Вам ещё что-нибудь достать? — с надеждой добавил Пруст на тот случай, если Мойсту внезапно пришла в голову мысль, что жизнь значительно улучшится с приобретением дюжины фальшивых носов.

Мойст бросил взгляд на ряды масок, страшных резиновых рук и шуточных носов и посчитал свои нужды удовлетворенными.

— Только сдачу, Джек, — попросил он и осторожно положил одно из своих новых созданий на прилавок. — Полдоллара достаточно.

Пруст уставился на листок, как если бы он мог взорваться или выпустить какой-нибудь затмевающий разум газ.

— Это что, сэр?

— Долларовая банкнота. Чек в доллар. Это последняя новинка.

— Мне где-нибудь расписаться или как?

— Нет. В том-то и интерес. Это доллар. Он может быть чей угодно.

— Я бы хотел, чтобы он был моим, благодарю!

— Он твой и есть, теперь, — сказал Мойст. — Но можешь на него что-нибудь купить.

— В нем нет золота, — заметил продавец, поднимая бумажку и на всякий случай держа её на вытянутой руке.

— Ну, если бы я заплатил пенсами и шиллингами, в них бы тоже не было золота, так? Как бы то ни было, ты получил лишних пятнадцать пенсов, хорошее дело, согласен? А эта банкнота стоит доллар. Если принести её в мой банк, тебе за неё и дадут доллар.

— Но у меня уже есть доллар! Э, ведь так? — добавил Пруст.

— Да, отлично! Так почему не пойти на улицу и не потратить его прямо сейчас? Давайте, я хочу посмотреть, как это сработает.

— Это как марки, Мистер Липовиг? — сказал Пруст, пытаясь уцепиться за что-то понятное ему. — Люди мне иногда платят марками, у меня много заказов по почте…

— Да! Да! Именно! Думай о нем как о большой марке. Слушай, я тебе вот что скажу, сделаю предварительное предложение. Потрать этот доллар, и я дам ещё один чек в доллар, так что у тебя все равно будет доллар. Так что ты теряешь?

— Ну, просто если это как бы одна из первых банкнот… ну, мой парнишка купил немного первых ваших марок, так, и теперь они стоят нехилое состояние, так что если я это придержу, оно когда-нибудь будет стоить денег…

— Оно и сейчас стоит денег? — взвыл Мойст. Вот в чем была проблема с медлительными людьми. Каждый раз ставило его в глупое положение. Медлительным людям нужно время, чтобы вас догнать, зато когда им это удается, они сразу вас переезжают.

— Да, но, видите ли, — и тут продавец состроил то, что он, вероятно, считал хитрой улыбкой, но фактически же это делало его похожим на мистера Непоседу, наполовину прожевавшего ириску, — вы хитрите с этими марками, мистер Липовиг, постоянно новые выпускаете. Моя бабушка говорит, что если правда то, что у человека в крови хватит сделать гвоздь, то у вас в шее меди хватит на дверную ручку, без обид, у моей бабули что на уме, то и на языке…[321]

— Я же сделал так, что почта приходит вовремя, разве нет?

— О, да, Бабуля говорит, что вы хоть и скользкий тип, но дела налаживаете хорошо, тут сомнений нет…

— Точно! Давай тогда потратим чертов доллар, хорошо?

У меня что, есть какая-то двойственная волшебная сила, изумился он, благодаря которой старушки видят меня насквозь, но им нравится то, что они видят?

Итак, мистер Пруст решил рискнуть потратить свой доллар в соседней лавке на унцию трубочного табака «Веселый Моряк», немного мяты и копию «Что Новенького?» И мистер «Ловкий» Поулфорт, как только ему все объяснили, принял доллар и отнес его через дорогу мяснику мистеру Извозчику, который после долгих тщательных разъяснений осторожно принял банкноту в плату за несколько сосисок, и ещё дал Мойсту косточку «для вашего песика». Очень было похоже, что мистер Непоседа впервые увидел настоящую кость. Он настороженно ходил вокруг неё кругами и ждал, что та запищит.

Улица Десятого Яйца была улицей мелких торговцев, которые продавали маленькие вещи в маленьких количествах за маленькие суммы с маленьким доходом. На такой улице приходилось быть мелочным. Здесь не место для больших идей. Приходилось смотреть на детали. Эти люди видели куда больше фартингов, чем долларов.

Некоторые лавочники уже задвигали ставни и закрывались на день. Притянутые Анк-Морпорским инстинктом на что-то интересненькое, торговцы стекались посмотреть, что происходит. Они все друг друга знали. Они все друг с другом вели дела. И все знали Мойста фон Липовига, человека в золотом костюме. Банкноты изучались с большим вниманием и серьезными обсуждениями.

— Прямо как долговая расписка или вексель, вообще-то.

— Ну хорошо, но если, допустим, тебе нужны деньги?

— Так, поправь меня, если ошибаюсь, долговая расписка что, не деньги?

— Ну ладно, а кто их тебе одалживает?

— Э… Джек вот, потому что… Нет, стойте… Это и есть деньги, так?

Мойст ухмыльнулся, когда обсуждение стало раскачиваться из стороны в сторону. Целые новые денежные теории росли здесь как грибы — во тьме и из всякой дряни. Но эти люди считали каждые полфартинга и спали, спрятав сбережения под кроватью. Они, яростно приковав взгляд к указателю весов, с точностью до сотых и тысячных будут взвешивать муку и виноград, потому что живут на разнице между себестоимостью и продажной ценой. Если он сможет внушить идею бумажных денег им, то выйдет из воды если не сухим, то, по крайней мере, просто-напросто умытым.

— Так как думаете, пройдут такие деньги? — спросил он во временном затишье.

Согласованное мнение выражало, что да, могут, но им бы надо выглядеть «пошикарнее», по словам Ловкого Поулфорта: «Знаете, больше причудливых букв и всего такого».

Мойст согласился и раздал всем по банкноте в качестве сувенира. Оно того стоило.

— А если вдруг дело сорвется, как переспевший уахуни, — сказал мистер Пруст, — то у вас ведь все равно есть золото, так? В погребе заперто?

— Да, золото обязательно должно быть, — присоединился мистер Извозчик.

Последовало общее бормотание согласия, и воодушевление Мойста резко упало.

— Но я думал, мы все согласились, что золото вам не нужно? — вообще-то, они не соглашались, но попробовать стоило.

— Ах, да, но оно должно быть где-нибудь, — заметил мистер Извозчик.

— Это делает банки достойными доверия, — сказал мистер Поулфорт таким тоном сокрушительной уверенности, которая была отличительным признаком самого знающего из созданий — Человека В Пабе.

— Но я думал, вы поняли, — сказал Мойст. — Вам не нужно золото!

— Все верно, сэр, все верно, — мягко сказал Поулфорт. — Пока оно там есть.

— Э, а вы случаем не знаете, зачем ему там быть? — спросил Мойст.

— Делает банки достойными доверия, — сказал Поулфорт, основываясь на убеждении, что истина усваивается благодаря повторению. И, судя по кивкам отовсюду, таково было мнение Улицы Десятого Яйца. Пока золото где-то было, банки были достойными доверия и все было нормально. Мойст от такой веры чувствовал себя униженным. Если золото где-то есть, точно также цапли перестанут есть лягушек. На самом же деле никакая сила не могла заставить банк быть достойным доверия, если он не хотел таким быть.

Но все равно, даже так, неплохое начало для первого дня. С этим можно работать.

Начался дождь, не проливной, но один из таких добротных дождей, в которых почти можно обойтись без зонта. Никакие кебы по Улице Десятого Яйца не ездили, но один стоял у обочины на Проигрышной Улице, с лошадью, склонившейся в упряжи, кучером, ссутулившемся в пальто и фонарями, мерцающими в сумраке. Поскольку дождь переходил в капательно-промокательную стадию, то вид кеба для промокших ног был в самый раз.

Мойст поторопился к нему, забрался внутрь, и голос во мраке произнес:

— Добрый вечер, мистер Липовиг. Как приятно с вами наконец-то встретиться. Я Пупси. Уверена, мы станем друзьями…

— А знаешь, это было здорово, — произнес Сержант Стражи Колон, когда фигура Мойста фон Липовига скрылась за углом, продолжая набирать скорость. — Он вылетел прямо через окно кеба, не задев края, наскочил на того подкрадывающегося парня, я ещё подумал, очень хорошо прокатился, когда приземлялся, и все это время не выпускал собаку. Не удивлюсь, что он раньше уже такое делал. Но, тем не менее, в целом я должен его упрекнуть.

— Первый же кеб, — согласился капрал Ноббс, покачав головой. — О боже, о боже, о боже. Не подумал бы, что такой человек, как он, на этом даст маху.

— Вот и я в точности того же мнения, — отозвался Колон. — Когда знаешь, что у тебя есть враги по-крупному, никогда, никогда не залезай в первый же кеб. Закон жизни. Даже то, что под камнями живет, это знает.

Они понаблюдали, как ранее подкрадывающийся человек мрачно подбирал остатки своего иконографа, пока Пуччи орала на него из кареты.

— Готов поспорить, что когда придумали первый кеб, никто не посмел в него сесть, а, сержант? — радостно заметил Нобби. — Спорим, что кучер первого кеба каждую ночь возвращался, помирая с голоду от того, что все этот закон знают, да?

— Да нет, Нобби, с людьми, у которых нет врагов по-крупному, все будет нормально. Теперь пойдем и отчитаемся.

— Что это вообще значит, «по-крупному», — проворчал Нобби, когда они направились к зданию Стражи на Требушной Улице и к верной перспективе чашечки горячего сладкого чая.

— Это значит крупные враги, Нобби. Очевидно же, как нос на лице. Особенно твой.

— Ну, она крупная девочка, эта Пупси Щедрая.

— И скверно иметь таких врагов, как эта семейка, — высказал мнение Колон. — Каковы ставки?

— Ставки, сержант? — невинно спросил Нобби.

— Да ведь это же ты их собираешь, Нобби. Ты всегда их собираешь.

— Не могу никого привлечь, сержант. Предрешенный исход, — пожаловался Нобби.

— А, ну да. Разумно. Липовига к воскресенью найдут обведенным мелом?

— Нет, сержант. Все думают, что он победит.

Мойст проснулся в большой мягкой кровати и подавил крик.

Пупси! А-а-а-а! И в состоянии, которое склонны деликатно называть «дезабилье». Ему всегда было интересно, как выглядит дезабилье, но он никак не ожидал увидеть его так много за раз. Даже теперь некоторые из его клеток памяти все ещё пытались умереть.

Но он не был бы Мойстом фон Липовигом, если бы определенный запас беззаботности не объявился залечить раны. В конце концов, он вывернулся. О да. Это было не первое окно, в которое Мойсту приходилось выпрыгивать. И яростный крик Пупси был почти таким же громким, как треск упавшего на булыжники иконографа того типа. Старая ловушка с наживкой на сладкое. Ха. Но он уже очень давно не делал чего-то нелегального, чтобы поддерживать разум в должной форме циничной предосторожности. Год назад он бы не заскочил в первый же кеб, это уж точно. Хотя, если поразмыслить, только очень странные люди способны подумать, что его может привлечь Пупси Роскошь; он не мог представить, чтобы такому поверили в суде.

Мойст встал, оделся и с надеждой прислушался, нет ли признаков жизни на кухне. Признав их отсутствие, он сделал себе черный кофе.

Вооружившись им, Мойст прошел в кабинет, где в своем ящике дремал мистер Непоседа, и на столе лежала обвиняюще черная шляпа.

Ах да, он же собирался кое-что с ней сделать, не так ли?

Мойст достал из кармана пузырек с клеем — из числа таких удобных, с кисточкой на крышке — и после аккуратного размазывания стал наклеивать сверкающие хлопья как можно ровнее.

Он все ещё был поглощен этим занятием, когда в зоне его видимости, подобно солнечному затмению, вырисовалась Глэдис, держа то, что оказалось беконно-яичным сэндвичем длиной в полметра и толщиной в пару миллиметров. Ещё она принесла ему копию Таймс.

Мойст простонал. Опять он попал на переднюю страницу. Ему это очень часто удавалось. Это все из-за его атлетического языка, который сбегал от него каждый раз при виде блокнота.

Э… Он ещё и на вторую страницу попал. О, и в колонку редактора. Да чтоб его, даже на политическую карикатуру, которые никогда не были смешными.

Первый Мальчишка: «Почему Анк-Морпорк не как необитаемый остров?»

Второй Мальчишка: «Потому что когда ты на необитаемом острове, тя не могут укусить акулы!»

Уморительно.

Его рассеянный взгляд вернулся к заметке редактора. Вот они-то, напротив, часто бывали забавными, потому что исходили из предположения, что мир был бы лучшим местом, управляй им журналисты. Они были… Что? Что это?

Время обдумать немыслимое… ветер перемен наконец-то подул в погребах… несомненный успех новой Почтовой Службы… марки уже де-факто являются валютой… свежие идеи необходимы… молодежь у руля…

Молодежь у руля? Это от Уильяма-то де Слова, которому было почти столько же, сколько и Мойсту, но который писал такие заметки, как будто у него зад набит твидом?

Иногда за всей громоздкостью было сложно сказать, что именно думал де Слов по поводу чего угодно, но здесь сквозь клубящийся туман многосложных слов, кажется, в Таймс думали, что Мойст фон Липвиг, в общем и целом, учитывая все, сложив одно к другому, сопоставив все факты, был, возможно, нужным человеком в нужном месте.

Мойст понял, что Глэдис стоит за его спиной, когда заметил красный свет, отразившийся от меди на столе.

— Вы Очень Напряжены, Мистер Липовиг, — сказала она.

— Да, точно, — ответил Мойст, снова прочитывая статью. Боги, этот человек и впрямь писал так, будто высекал буквы в камне.

— В «Журнале Самых Что Ни На Есть Леди» Была Интересная Статья Про Массаж, — продолжила Глэдис. Потом Мойст думал, что, наверное, надо было распознать нотку надежды в её голосе. Но тогда он думал: не просто высекал, но с очень большими засечками.

— Они Очень Хорошо Снимают Напряжение, Вызванное Суматохой Современной Жизни, — настаивала Глэдис.

— Ну, мы такого точно не хотим, — ответил Мойст, и внезапно все потемнело.

Странным было то, размышлял он, когда Пегги и Эймсберри привели его в себя и вправили кости туда, где они должны быть, что он действительно чувствовал себя намного лучше. Может, в этом и был смысл. Может, ужасная раскаленная боль нужна была для того, чтобы показать, что есть в мире вещи намного хуже, чем случающиеся время от времени побаливания.

— Я Прошу Прощения, — сокрушалась Глэдис. — Я Не Знала, Что Так Случится. В Журнале Говорилось, Что Адресат Испытает Восхитительный Фриссон.

— Не думаю, что это означает способность увидеть собственные глазные яблоки, — заметил, потирая шею, Мойст. Глаза Глэдис засветились так ярко, что ему пришлось добавить: — Хотя сейчас я намного лучше себя чувствую. Так приятно смотреть вниз и не видеть своих пяток.

— Не слушай его, не так все плохо было, — с сестринской солидарностью вмешалась Пегги. — Мужчины всегда поднимают большой шум из-за крошечной царапины.

— Они На Самом Деле Просто Большие Милые Младенцы, — сообщила Глэдис. Последовала задумчивая пауза.

— А это откуда? — поинтересовался Мойст.

— Информация Была Мне Передана Глендой За Стойкой Марок.

— Так, с этих пор я хочу, чтобы ты не…

Большие двери распахнулись. Сквозь них проник гул голосов с нижних этажей, и над шумом, как какой-то слуховой серфингист, скользил мистер Бент, угрюмый и слишком сияющий для такого времени утра.

— Доброе утро, Начальник, — сказал он ледяным тоном. — Снаружи вся улица полна людей. И могу ли я воспользоваться данной возможностью, чтобы поздравить вас с опровержением теории, крайне популярной сейчас в Незримом Университете?

— А? — сказал Мойст.

— Некоторые любят предполагать, что существует бесконечное количество Вселенных, чтобы дать возможность случиться всему, что только может случиться. Это, конечно, вздор, который можно принять только на основании веры в то, что слова — это то же, что и реальность. Теперь, однако, я могу доказать свою позицию, потому что в подобной бесконечности миров должен найтись такой, в котором я бы зааплодировал вашим недавним действиям, и, я уверяю вас, бесконечность не настолько велика! — Он выпрямился. — Люди стучат в двери! Они хотят закрыть свои счета! Я говорил вам, что в банковском деле главное — доверие и ответственность!

— О боже, — простонал Мойст.

— Они требуют золото!

— Я думал, это то, что вы и обе…

— Это было только метафорическое обещание! Я говорил вам, оно основано на понимании, что никто ничего на самом деле не попросит!

— Сколько людей хотят забрать свои деньги? — спросил Мойст.

— Около двадцати.

— Тогда они очень сильно шумят, не так ли?

Мистер Бент, казалось, чувствовал себя неловко.

— Ну, есть ещё некоторые другие, — признал он. — Некоторые введенные в заблуждение люди хотят открыть счет, но…

— Сколько?

— Около двух или трех сотен, но…

— Открыть счет, говорите? — переспросил Мойст. Мистер Бент скривился.

— Только на пустяковые суммы, всего на пару долларов, — объяснил он. — Оказывается, они думают, что у вас «что-то припрятано в рукаве».

Кавычки задрожали, как благовоспитанная девочка, наткнувшаяся на дохлую полевку.

Какая-то часть Мойста ужаснулась. Но другая почувствовала дующий в лицо свежий ветер.

— Ну, не будем их разочаровывать, хорошо? — сказал он, подхватывая золотой цилиндр, который пока был все ещё немного липким. Бент уставился на вещь.

— Другие банки в ярости, знаете ли, — сказал он и, высоко вскидывая ноги, поторопился за Мойстом, когда Начальник Монетного Двора направился к лестнице.

— Это хорошо или плохо? — бросил Мойст через плечо. — Слушайте, а какое там банковское правило насчет займов? Я как-то раз слышал. Там что-то про проценты.

— Вы имеете в виду «Занимай в половину, ссужай в два, в три иди домой?» — уточнил Бент.

— Точно! Я об этом думал. Мы могли бы слегка снизить эти числа, не так ли?

— Это Анк-Морпорк! Банк должен быть крепостью! Это дорого!

— Но мы могли бы слегка кое-что переделать, правда? И мы не выплачиваем проценты по счетам меньше сотни долларов, верно?

— Да, это так.

— Ну, отныне каждый сможет открыть счет на пять долларов и мы будем выплачивать проценты намного раньше. Это же выровняет комки в матрасе, разве не так?

— Начальник, я протестую! Банковское дело не игра!

— Дорогой мистер Бент, ещё какая игра, причём очень старая, под названием «Сколько нам удастся стянуть?»

Раздались приветственные радостные возгласы. Мойст и Бент дошли до открытой площадки, которая возвышалась над банком, как кафедра проповедника над грешниками, и море лиц на секунду воззрилось на Мойста в тишине. Потом кто-то выкрикнул:

— Собираетесь сделать нас всех богатыми, мистер Липовиг?

Проклятье, подумал Мойст. Почему они все здесь?

— Ну, я сделаю все, что в моих силах, чтобы прибрать к рукам ваше золото! — пообещал он.

Это вызвало ещё одну волну одобрения. Мойст не удивился. Скажите кому-нибудь, что вы собираетесь их ограбить, и все, что произойдет — заработаете репутацию правдивого человека.

Все эти развешанные уши прямо-таки тянули Мойста за язык — и его здравый смысл услышал из туманного далека, как его собственный рот добавил:

— И чтобы заполучить их побольше, я думаю — то есть председатель думает — что нам стоит рассмотреть возможность обложить процентом каждый счет, на котором в течение года есть в наличии хотя бы пять долларов.

Со стороны главного кассира послышался какой-то придушенный звук, а вот в толпе, состоящей в основном из людей Носково-Матрасных убеждений, не возникло особого оживления. Фактически, новость, похоже, не принесла радости. Потом кто-то поднял руку и спросил:

— Не многовато ли платы просто за то, чтоб вы засунули наши деньги в свой подвал?

— Да нет, это я заплачу вам, чтобы вы дали мне засунуть ваши деньги в мой подвал на год, — объяснил Мойст.

— Вы заплатите?

— Конечно. Доверьтесь мне.

Лицо спрашивающего превратилось в знакомую маску медлительного мыслителя, старающегося разогнаться.

— Так в чем подвох? — наконец высказался он.

Во всем, подумал Мойст. Перво-наперво, вовсе я и не в подвалах буду держать эти деньги, а в чьих-то чужих карманах. Но тебе действительно лучше этого сейчас не знать.

— Без подвохов, — произнес он. — Если внесёте задаток в сотню долларов, через год он будет стоить сто один доллар.

— Это все очень хорошо, то, что ты говоришь, но где такие, как я, возьмем сотню долларов?

— Вот прямо здесь, если вложите один доллар и подождете… Сколько, мистер Бент?

Главный кассир фыркнул.

— Четыреста шестьдесят один год!

— Ладно, придется подождать, но ваши пра-пра-пра-и-так-далее-внуки будут вами гордиться, — заявил Мойст, перекрикивая смех. — Но я скажу вам, что я сделаю: если сегодня откроете счет на, ну, пять долларов, мы вам на него положим бесплатный доллар в понедельник. Бесплатный доллар в личное пользование, леди и джентльмены, где вы ещё встретите такое предлож…

— Я умоляю, настоящий доллар или одну из этих подделок?

Около двери возникло волнение, и внутрь ворвалась Пупси Роскошь. Ну или по крайней мере попыталась ворваться. Однако хорошее врывание нужно спланировать, а может, и отрепетировать. Нельзя просто приступить к делу и надеяться на лучшее. Все, что получите — только очень много толчков.

Двоих тяжеловесов, которые должны были расчищать путь сквозь толпу людей, задавило абсолютным численным превосходством. Это значило, что куда более худые люди, ведущие чистокровных блондхаундов Пупси, застряли позади них. Пупси пришлось пропихиваться самой.

А могло получиться так хорошо, Мойст это чувствовал. Были все нужные ингредиенты: здоровяки в черном и с таким угрожающим видом, такие ухоженные и такие светлые собаки… Однако саму Пупси природа одарила маленькими подозрительными глазами-бусинками и щедрой верхней губой, которая в сочетании с длинной шеей рождала в сознании честного наблюдателя образ утки, оскорбленной проплывающей мимо форелью.

Кому-нибудь стоило сказать ей, что черный ей не шёл, что дорогой мех лучше смотрелся на своих первоначальных владельцах и что если уж собираешься выйти на высоком каблуке, то писк моды этой недели — не надевай в то же время солнечные очки, потому что когда входишь из яркого света в относительный мрак, скажем, банка, то теряешь всякое чувство направления и норовишь проколоть ступни собственным телохранителям. Кто-то должен был ей сказать, что истинный стиль на самом-то деле идёт из врожденной хитрости и лживости. Его не купишь.

— Мисс Пупси Роскошь, леди и джентльмены! — возгласил Мойст, захлопав, в то время как Пупси сорвала свои солнечные очки и продвинулась к стойке с убийственным блеском в глазах. — Одна из руководителей, которые вместе со всеми нами будут делать деньги.

Некоторые в толпе зааплодировали, в основном те, кто никогда раньше Пупси не видели, но хотели бесплатного зрелища.

— Я вот что скажу! Послушайте меня! Все слушайте меня, — приказала Пупси. Она опять помахала чем-то, что показалось Мойсту очень похожим на один из экспериментальных долларовых банкнот. — Это просто ничего не стоящая бумага! Вот что он вам даст!

— Нет, это то же самое, что и счет или банковский перевод, — возразил Мойст.

— Правда? Посмотрим! Я вот что скажу! Добрые люди Анк-Морпорка! Кто-нибудь из вас думает, что этот клочок бумаги может стоить доллар? Кто-нибудь даст мне за него доллар? — и Пупси в доказательство ещё раз взмахнула листком.

— Не знаю. Что это? — спросил кто-то, и в толпе поднялся гул.

— Экспериментальная банкнота, — ответил Мойст поверх нарастающего шума. — Вы только распробуйте эту идею.

— И сколько их таких? — продолжил спрашивающий.

— Около двенадцати, — сказал Мойст. Человек повернулся к Пупси.

— Дам за неё пять долларов, пойдет?

— Пять? Тут написано, что она стоит один! — с ужасом воскликнула Пупси.

— Да, точно. Пять долларов, мисс.

— Почему? Ты ненормальный?

— Нормальный, как человек рядом, благодарю, юная леди!

— Семь долларов! — заявил человек рядом, поднимая руку.

— Это безумие! — завопила Пупси.

— Безумие? — возразил человек рядом. Он показал на Мойста. — Да если б я купил полный карман черных марок за пенни, когда этот малый в прошлом году их только выпустил, я бы разбогател!

— А кто-нибудь помнит Треугольную Синюю? — подал голос ещё один покупщик. — стоила пятьдесят пенсов. Я одну наклеил на письмо тетке — так пока оно дошло, марка стала стоить пятьдесят долларов! И старая развалина не отдала её назад!

— Теперь она стоит сто шестьдесят, — сообщил кто-то позади него. — Продали на аукционе в Торговом Центре Марок и Булавок Дейва на прошлой неделе. Предлагаю десять долларов, мисс!

— Пятнадцать!

Мойсту со ступеней открывался отличный вид. В дальней части холла образовался небольшой консорциум на базе того, что лучше получить небольшую долю, чем вообще ничего.

Коллекционирование марок! Оно началось в первый же день, а потом раздулось как какой-нибудь огромный… Как что-то, действующее по странным, безумным правилам. Ещё в какой-нибудь другой области было так, что изъяны добавляют вещам ценности? Вы купите костюм только потому, что у него один рукав короче другого? Или потому, что все ещё оставалось немного ткани в запас? Конечно, когда Мойст это заметил, он стал делать изъяны специально, ради всеобщего развлечения, но он точно не планировал того, чтобы в каждом листе Синих марок появлялась одна с перевернутой головой Ветинари. Один из печатников уже собирался их уничтожить, когда Мойст помешал ему раскачивающимся тросом. One of the printers had been about to destroy them when Moist brought him down with a flying tackle.

Все это дело было ненастоящим, и ненастоящим был мир Мойста. Ещё когда он был несносным мальчишкой, то продавал мечты, и очень ходким товаром была возможность стать богачом за капельку везения. Мойст выдавал стекло за бриллианты, потому что жадность застилала людям глаза. Разумные, честные люди, которые каждый день много трудились, все равно вопреки всему опыту верили в легкие деньги. Но коллекционеры марок… Они верили в маленькие безупречности. Какую-то маленькую часть мира можно было исправить. И даже если не получится, то хоть будешь знать, какого кусочка не хватает. К примеру, это может быть пятидесятипенсовой Треугольной Синей с изъяном, а ведь их где-то есть ещё шесть, и кто знает, когда убежденному искателю улыбнется удача?

Потребуется довольно широкая улыбка, должен был признать Мойст, потому что четыре из них были надежно спрятаны на черный день в маленькой свинцовой коробочке под досками пола в кабинете Мойста. Но даже так, две все ещё где-то были, может, уничтожены, может, съедены улитками, или — тут-то и крылась глубокая, как сугроб, надежда — все ещё лежат в непросмотренной пачке писем в залежах одного из ящиков.

…А мисс Пупси просто не знала, как управлять толпой. Она топала ногой, требовала внимания, задирала, оскорбляла, не помогало и то, что она назвала всех «добрыми людьми», потому что никто не любит откровенных лжецов. И теперь она начинала выходить из себя, потому что цена поднялась до тридцати четырех долларов. И вот…

…она порвала бумажку!

— Вот что я думаю об этих глупых деньгах! — объявила она, бросив клочки в воздух. А потом, тяжело дыша, встала с торжествующим видом, как будто сделала что-то умное.

Удар в зубы всем присутствующим. Слезы на глаза наворачиваются, в самом деле. Ну что ж…

Мойст вытянул из кармана ещё одну из новых банкнот и высоко её поднял.

— Леди и джентльмены! — провозгласил он. — У меня тут одна из все более редких Однодолларовых Банкнот первого поколения, — ему пришлось остановиться переждать смех, — подписанная мной и председателем. Предлагайте цены выше сорока долларов, прошу вас! Вся вырученная сумма — маленьким детишкам!

Он поднял цену до пятидесяти, дав паре предложений отрикошетить от стен. Пупси некоторое время стояла никем не замечаемая и кипящая от ярости, а потом заколдыхалась вон. А вот колдыханье было отменным. Она понятия не имела, как обращаться с людьми и старалась выдать большое самомнение за чувство собственного достоинства, однако эта девица могла колдыхаться лучше, чем толстая индейка на батуте.

Когда счастливый победитель добрался до дверей банка, его уже окружили менее удачливые собратья по торгам. Вся остальная толпа хлынула к прилавкам, неуверенная в том, что будет дальше, но твердо намеренная заполучить кусочек этого чего бы то ни было.

Мойст сложил ладони рупором и прокричал:

— И этим вечером, леди и джентльмены, мистер Бент и я будем доступны для обсуждения банковских займов!

Это вызвало очередное волнение.

— Дым и зеркала, мистер Липовиг, — заявил Бент, отворачиваясь от балюстрады. — Ничего, кроме дыма и зеркал…

— Но сотворенные без дыма и в полном отсутствии зеркал, мистер Бент! — радостно заметил Мойст.

— А «детишки»? — поинтересовался Бент.

— Найдите каких-нибудь. Должен же быть приют, которому нужны пятьдесят долларов. Конечно, это будет анонимное пожертвование.

Бент, казалось, удивился.

— Правда, мистер Липовиг? А я нисколько не сомневаюсь, что вы человек, который поднял бы большой Пер Еппо Лох по поводу пожертвования денег на благотворительность, — он произнес «переполох» так, что это звучало словно какое-то эзотерическое извращение.

— Ну, я не такой человек. Делай добро тайком, вот мой девиз.

Все и так вскоре выяснится, и тогда я буду не только прекрасным славным малым, но ещё и трогательно скромным.

«Вот интересно… Я и впрямь мерзавец, или только очень хорошо умею мыслить, как таковой?» — подумал Мойст.

Что-то протолкнулось в его разум. Крошечные волоски на затылке задрожали. Что-то было неправильно, не к месту… опасным.

Он повернулся и ещё раз посмотрел вниз на холл. Люди толпились, собирались в группы и разговаривали, строились в очереди…

В мире движения притягивает взгляд неподвижность. В центре банковского холла, не замечаемый множеством народа, человек как будто застыл во времени. Он был во всем черном, с плоской широкой шляпой, которые часто носят в наиболее мрачных Омнианских сектах. Он просто… стоял. И смотрел.

Всего лишь ещё один зевака пришел посмотреть, что творится, сказал себе Мойст, и мгновенно понял, что врет. Этот человек имел какой-то вес в его мире.

…некатарые письманные свидетельсва…

Насчет него? О чем? У Мойста не было прошлого. О, дюжина вымышленных имен разделила между собой довольно занятое и полное событий прошлое, но они все испарились вместе с Альбертом Спэнглером, повешенным до не-совсем-смерти и пробужденным Лордом Ветинари, который предложил Мойсту фон Липовигу новенькую блестящую жизнь…

О боги, он уже издергался только из-за того, что какое-то старое пугало смотрит на него со странной ухмылочкой! Никто его не узнает! Он мистер Забываемый! Если пройтись в городе без золотого костюма, то он был просто ещё одним лицом.

— Вы в порядке, мистер Липовиг?

Мойст обернулся и вгляделся в лицо главного кассира.

— Что? А… нет. То есть да. Э… Вы раньше видели этого человека?

— Какого этого человека?

Мойст повернулся показать на человека в черном, но тот исчез.

— Выглядел как проповедник, — пробормотал он. — Он… Ну, он на меня смотрел.

— Что ж, вы довольно-таки располагаете к этому. Может, согласитесь, что золотая шляпа была ошибкой?

— Мне нравится шляпа! Другой такой во всем мире нет!

Бент кивнул.

— К счастью, это правда, сэр. О боги. Бумажные деньги. Практика, применяемая только язычниками-агатейцами…

— Язычниками? Да у них куда больше богов, чем у нас! И там золото ценится меньше железа!

Мойст смягчился. Лицо Бента, обычно такое сдержанное и равнодушное, сейчас скомкалось, как клочок бумаги.

— Послушайте, я читал. Банки выпускают монеты в количествах, четырехкратно превышающих запас того золота, которое у них содержится. Это нонсенс, без которого мы можем обойтись. Мы в мире мечты. Город достаточно богат, чтобы стать своим собственным золотым слитком!

— Они доверяют вам безо всякой причины, — проговорил Бент. — Они доверяют вам, потому что вы смешите их. Я не смешу людей, и это не мой мир. Я не знаю, как улыбаться, как вы и говорить, как вы. Вы не понимаете? Должно быть что-то, чья ценность выше моды и политики, ценность, которая не проходит. Вы ставите Ветинари во главе моего банка? А что будет служить гарантией всем сбережениям, которые те люди толкают через наш прилавок?

— Не что, а кто. Я. Я лично буду заботиться о том, чтобы банк не потерпел крах.

— Вы?

— Да.

— О да, человек в золотом костюме, — кисло сказал Бент. — А если все остальное потерпит крах, будете молиться?

— В прошлый раз сработало, — спокойно заметил Мойст.

Глаз Бента дернулся. Впервые за все время знакомства с Мойстом он казался… потерянным.

— Я не знаю, что вы хотите, чтобы я делал!

Это было почти стоном. Мойст похлопал его по плечу.

— Управляйте банком, как всегда делали. Думаю, нам надо открыть несколько займов, со всеми-то этими поступающими деньгами. Вы хорошо разбираетесь в людях?

— Я думал, что так, — ответил Бент. — Теперь? Я не имею понятия. Сэру Джошуа, мне жаль говорить, это удавалось плохо. Миссис Роскошь, по моему мнению, была в этом очень, очень хороша.

— Лучше, чем вы можете представить, — согласился Мойст. — Хорошо. Я отведу председателя на прогулку, а потом… Немного разбросаемся деньгами. Как насчет этого?

Мистер Бент содрогнулся.

Вышел ранне-вечерний выпуск Таймс с большой картинкой на передней странице, изображающей огромную очередь, извивающуюся от входа в банк. Большая часть очереди хотела принять участие в событии, чем бы это событие не обернулось, а остальные становились в очередь, предполагая, что на другом конце может быть что-то интересненькое. В толпе был мальчишка-продавец газет, и люди покупали их, чтобы прочитать статью, озаглавленную «Волна клиентов затопила сБЕРЕГАтельные кассы банка», это казалось Мойсту немного странным. Они ведь и так в очереди, верно? Что, настоящим это все станет, только если об этом прочитать?

— Уже объявилось несколько… людей, желающих узнать про займы, сэр, — сказал Бент позади Мойста. — Я предлагаю вам дать мне разобраться с ними.

— Нет, мы разберемся, мистер Бент, — ответил Мойст, отворачиваясь от окна. — Проводите их, пожалуйста, в кабинет на первом этаже.

— Я действительно думаю, что вам стоит предоставить это мне, сэр. Некоторым из этих людей идея банков внове, — настаивал Бент. — Вообще-то я не думаю, что некоторые из них раньше бывали в банке, разве что, может, в темное время.

— Разумеется, я хотел бы, чтобы вы присутствовали, но окончательные решения буду принимать я, — сказал Мойст как можно более важным и высокомерным тоном. — При поддержке председателя, естественно.

— Мистера Непоседы?

— О да.

— У него талант разбираться в людях, не так ли?

— О да!

Мойст взял пса и направился к кабинету. Он чувствовал, как главный кассир свирепо смотрит ему вслед.

Бент был прав. Некоторые люди, с надеждой ожидавшие того, чтобы обсудить с ним заем, имели в мыслях пару долларов до пятницы. С ними было легко иметь дело. А потом появились другие…

— Мистер Достабль, верно? — уточнил Мойст. Он и так это знал, но когда сидишь за столом, надо говорить подобающим образом.

— Точно, с юных лет, — ответил Достабль, в выражении лица которого постоянно было что-то от грызуна, что-то подвижное и нетерпеливое. — Если хотите, могу быть кем-нибудь другим.

— И вы продаете свиные пирожки, сосиски, крыс-на-палочке…

— Э, я разношу их, сэр, — поправил Достабль. — Поскольку я занимаюсь разносной торговлей.

Мойст посмотрел на него поверх бумаг. Сильвестр Регюлус Бомбаст Нюанс Достабль, имя больше самого человека. Все знали С. Р. Б. Н. Достабля. Он продавал пирожки и сосиски, в основном людям, перебравшим выпивки, которые потом становились людьми, перебравшими пирожков.

Мойст, тем не менее, как-то пробовал странный свиной пирожок и пару раз брал сосиску в тесте, и сам факт этого его заинтересовал. Что-то было в этих штуках такое, что вы возвращались за добавкой. Наверное, какой-нибудь секретный ингредиент, или, может, мозг просто не верил тому, что ему сообщали вкусовые сосочки, и хотел ещё раз почувствовать этот вкус прокатившихся по языку горячих, жирных, не совсем органических, немного хрустящих субстанций. Так что вы покупали ещё одну сосиску.

И, надо сказать, бывали времена, когда сосиска Достабля была именно тем, чего вам хотелось. Печально, но это так. У всех бывают такие моменты. Когда жизнь прижимает настолько сильно, что на несколько живительных секунд сочетание странных жиров и подозрительных веществ было вашим единственным другом во всем мире.

— У вас есть счет в нашем банке, мистер Достабль?

— Да, спасибосэр, — проговорил Достабль, который отказался от предложения отложить свой лоток и сел, оборонительно выставив его перед собой. Банк, похоже, заставлял уличных торговцев нервничать. Конечно, так оно и должно было быть. Для этого-то и нужны были все колонны и мрамор. Чтобы заставить вас чувствовать себя неуместным и несоответствующим.

— Мистер Достабль открыл счет в пять долларов, — сообщил Бент.

— И ещё принес сосиску для вашего песика, — добавил Достабль.

— Для чего вам нужен заем, мистер Достабль? — спросил Мойст, наблюдая, как мистер Непоседа осторожно обнюхивает сосиску.

— Я хочу расширять бизнес, сэр, — объяснил Достабль.

— Вы занимаетесь торговлей уже больше тридцати лет, — заметил Мойст.

— Дасэр, спасибосэр.

— И ваша продукция, смею сказать, уникальна…

— Дасэр, спасибосэр.

— Итак, я представляю себе, что теперь вам нужна наша помощь для открытия сети фирменных кафе, работающих под маркой Достабля, предлагающих разнообразную еду и напитки, все с отличительными чертами вашего меню?

Мистер Непоседа спрыгнул со стола, аккуратно держа сосиску во рту, бросил её в угол на пол и усердно постарался закопать в ковер. Достабль уставился на Мойста, а затем сказал:

— Дасэр, если настаиваете, но вообще-то я подумывал о тележке.

— Тележке? — повторил Бент.

— Дасэр. Я знаю, где достать хорошую подержанную тележку с духовкой и всем прочим. Выкрашена тоже мило. Уолли Канитель уходит из картофельно-мундирного бизнеса из-за стресса, и он продаст мне тележку всего за пятнадцать долларов наличными. Нельзя упускать такую возможность, сэр. — Он очень беспокойно посмотрел на Бента и добавил: — Я могу возвращать вам долг по доллару в неделю.

— Двадцать недель, — заключил Бент.

— Семнадцать, — поправил Мойст.

— Но пес только что пытался… — начал было Бент, но Мойст отмахнулся от возражения.

— Так мы заключили сделку, мистер Достабль?

— Дасэр, спасибосэр, — произнес торговец. — А вообще хорошая у вас идея-то была, про сеть и все такое, и я вам благодарен. Но я уверен, что в этом бизнесе выгоднее быть мобильным.

Мистер Бент не очень доброжелательно отсчитал пятнадцать долларов, и заговорил сразу, как за торговцем закрылась дверь:

— Даже пес не стал…

— А люди будут, мистер Бент, — перебил его Мойст. — И в этом отношении человек гениален. Думаю, большую часть денег он делает на горчице, но он умеет продавать шипение, мистер Бент. И это выгодная для него конъюнктура рынка.

О последнем перспективном заемщике сперва объявила пара мускулистых людей, занявших позиции по обе стороны двери, а затем запах, который взял верх даже над въедливым ароматом Достаблевской сосиски. Это был не чрезвычайно дурной запах, вызывающий в уме старую картошку или заброшенные туннели, это был такой запах, как если бы вы много работали с чем-то крайне вонючим и грязным, а потом долго, но безрезультатно его смывали. Вот это-то и окружало Короля как императорская мантия.

Мойст был изумлен. Его звали Королем Золотой Реки, потому что основой его состояния был производимый его людьми ежедневный сбор мочи во всех тавернах и пабах города. Заказчики платили, чтобы её забирали, а алхимики, дубильщики и красильщики платили, чтобы её к ним привозили.

Но это было только начало. Люди Гарри Короля забирали все. Их телеги можно было увидеть повсюду, особенно в рассветные часы. Каждый старьевщик и сортировщик мусора, каждый ныряльщик за жестянками каждый торговец металлоломом… На Гарри Короля работаете, говорили они, потому что сломанная нога невыгодна для бизнеса, а Гарри весь был посвящен своему бизнесу. Говорили, что как только у собаки на улице появляется слегка напряженный вид, то в мгновение ока возле неё окажется человек Короля, держа у неё под задом совочек, потому что свежий собачий навоз у высококлассных дубильщиков ценился в девять пенни за ведро. Они платили Гарри. Город платил Гарри. Все платили Гарри. А то, что он не мог перепродать в более ароматной форме, шло на корм его гигантским компостным кучам ниже по реке, которые в морозные дни испускали такие клубы пара, что дети называли их фабриками облаков.

Кроме наемных помощников, Короля сопровождал худощавый молодой человек, сжимавший портфель.

— Хорошее у вас тут местечко, — заметил Гарри, присаживаясь на стул напротив Мойста. — Очень солидное. Жена меня все упрашивала достать такие же занавески. Я Гарри Король, мистер Липовиг. Я только что положил пятьдесят тысяч долларов в ваш банк.

— Мы очень благодарны вам за это, мистер Король. Мы приложим все силы, чтобы присмотреть за ними.

— Сделайте это. А теперь я бы хотел занять сотню тысяч, благодарю, — сообщил Гарри, доставая толстую сигару.

— У вас есть какая-нибудь гарантия, мистер Король? — спросил Бент.

Гарри Король даже не взглянул на него. Он зажег сигару, вдохнул в неё жизнь, сделав затяжку, и махнул в приблизительном направлении Бента.

— Кто это, мистер Липовиг?

— Мистер Бент — наш главный кассир, — объяснил Мойст, не смея встречаться с Бентом взглядом.

— Служащий, значит, — пренебрежительно произнес Гарри Король. — Это и вопрос был служащего.

Он подался вперед.

— Моё имя — Гарри Король. Вот это и есть моя гарантия, и в таких вещах это может сойти за сто тысяч долларов. Гарри Король. Все меня знают. Я плачу то, что задолжал и беру то, что задолжали мне, слово даю, разве ведь нет. Моё состояние — это моё рукопожатие. Гарри Король.

Он хлопнул огромными ручищами по столешнице. За исключением отсутствующего мизинца левой руки, на каждом пальце было по очень тяжелому золотому перстню, на каждом перстне по выгравированной букве. Если заметите их стремительное приближение в узком переулочке, например, из-за того, что вы прикарманили выручку, последним именем, что вы увидите, будет Г*А*Р*И*К*О*Р*О*Л. Этот факт стоит сохранить на переднем плане мозга, дабы сохранить передний план мозга.

Мойст посмотрел в глаза собеседнику.

— Нам нужно намного больше, чем это, — послышался голос Бента откуда-то сверху.

Гарри Король даже не соизволил поднять глаза. Он сказал:

— Я говорю только с шарманщиком.

— Мистер Бент, вы не могли бы выйти на пару минут, — жизнерадостным тоном попросил Мойст. — И, может… партнеры мистера Короля сделают то же самое?

Гарри Король почти незаметно кивнул.

— Мистер Липовиг, я действительно…

— Прошу вас, мистер Бент.

Главный кассир фыркнул, но последовал за головорезами прочь из кабинета. Молодой человек с портфелем хотел было тоже выйти, но Гарри взмахом руки послал того обратно на свое место.

— Вы бы смотрели за этим Бентом, — сказал Гарри. — Есть в нем что-то забавное.

— Странное, может быть. Ему бы не понравилось, если бы его назвали забавным, — заметил Мойст. — Так для чего Гарри Королю нужны деньги, мистер Король? Все знают, что вы богаты. Что, в бизнесе собачьего навоза отвалилось дно? Или наоборот?

— Я кон-соль-и-дир-уюсь, — объяснил Король. — Это дело с Подприятием… Там для человека в нужном месте найдется парочка возможностей. Там надо и землю купить, и хватает где подмазать… Знаете, как это бывает. Но эти другие банки, они ничего не ссудят Королю Золотой Реки, а все потому, что это благодаря моим ребятам их выгребные ямы пахнут как фиалки. Да если б не я, эти хлыщи оказались бы по локоть в собственном дерьме, но они только зажимают носы, когда я прохожу мимо, о да.

Он замолчал, как будто ему внезапно пришла в голову какая-то мысль, а потом продолжил:

— Ну, конечно, так делает большинство людей, но не может же человек каждые чертовы пять минут принимать ванну, но эта кучка банкиров даже после того, как жена меня до мяса отскребет, все равно оказывают мне холодный прием. Да как они смеют! Я надежней, чем большинство их елейных клиентов, можете быть уверены. На меня так или иначе работает тысяча человек в этом городе, мистер. А это тысяча семей, которых я обеспечиваю обедом. Я, может, и имею дело с грязью, но совесть держу чистой.

Гарри Король не мошенник, напомнил себе Мойст. Он вытащил себя с самого дна сточной канавы и пробил дорогу к вершине мира, причём на этой дороге обычным средством переговоров была железная труба. В том мире бумаге не доверяют. В том мире репутация решает все.

— Сто тысяч — это большая сумма, — сказал он вслух.

— И тем не менее, вы мне её дадите, — сказал Король, усмехаясь. — Я знаю, что дадите, потому что вы любите испытывать удачу, прямо как я. Я это в вас чувствую. Я всегда чувствую малого, который в свое время провернул одно-другое дельце, а?

— Нам всем нужно есть, мистер Король.

— Конечно, нужно. Конечно, нужно. А теперь мы можем тут рассиживаться, как пара судей и быть опорой общества, так? Так что на этом ударим по рукам как джентльмены, которыми мы не являемся. Вот это, — продолжил он, положив огромную ладонь на плечо молодого человека, — это Уоллас, мой служащий, ведет для меня расчеты. Он новенький, вместо прежнего, я того поймал, он меня обсчитывал. То-то смеху было, можете себе представить!

Уоллас не улыбнулся.

— Пожалуй, могу, — согласился Мойст. Все владения Гарри Короля охранялись существами, которых можно было назвать собаками только лишь потому, что волки не настолько безумны. И этих собак держали голодными. Ходили разные слухи, и Гарри Король наверняка был этому рад. Реклама того стоила. Нельзя дважды пересечь дорогу Гарри Королю. Но это был обоюдоострый клинок.

— Уоллас может обсудить числа с твоей мартышкой, — сказал Гарри, поднимаясь. — Вам захочется меня прижать, вполне справедливо. Бизнес есть бизнес, разве я не знаю. Что скажешь?

— Ну, скажу, что мы заключили соглашение, мистер Король, — произнес Мойст. Потом плюнул на ладонь и протянул руку.

Выражение лица собеседника стоило видеть.

— Я не знал, что банкиры такое делают, — признался Гарри.

— Ну, значит, они нечасто пожимают руку Гарри Королю, — отозвался Мойст. Может, это было уже слишком, однако Король моргнул, плюнул на собственную ладонь и схватился за Мойстову. Мойст приготовился, но все равно от хватки этого человека у него чуть не расплющились пальцы.

— В тебе больше навоза, чем на целом пастбище с испуганным стадом, мистер Липовиг.

— Благодарю, сэр. Я принимаю это как комплимент.

— И просто чтоб порадовать вашу мартышку, я внесу в депозит документы бумажной мельницы, большого двора и ещё кое-какой собственности, — сообщил Гарри. — Передай их, Уоллас.

— Сразу бы так и сказали, мистер Король, — произнес Мойст, принимая несколько внушительных свитков.

— Да, но не сказал же. Хотел тебя проверить. Когда я смогу забрать свои деньги?

— Скоро. Когда я их напечатаю.

Гарри Король сморщил нос.

— А, эти бумажки. Я лично люблю, когда деньги звенят, но вот Уоллас говорит, что за бумагой будущее, — он подмигнул. — И не то, чтобы я жалуюсь, старый Спулс ведь теперь у меня скупает бумагу. Я теперь уже могу подумать о своей мануфактуре, так ведь? Доброго вам дня, сэр!

Двадцать минут спустя мистер Бент прошествовал обратно в кабинет с лицом, напоминающим чем-то налоговую декларацию, и обнаружил Мойста, с отсутствующим видом рассматривающего листок бумаги на вытертой зеленой коже стола.

— Сэр, я должен возразить…

— Вы прижали его приличными процентами? — спросил Мойст.

— И горжусь, что я это сделал, но то, как вы…

— Мы много заработаем на Гарри Короле, мистер Бент, а он много заработает на нас.

— Но вы превращаете мой банк в какой-то…

— Не считая нашего друга Гарри, мы сегодня приняли больше четырех тысяч долларов. Большая их часть — от тех, кого бы вы назвали бедняками, но ведь их намного больше, чем богачей. Мы можем пустить эти деньги в дело. И на этот раз не будем ссужать их негодяям, на этот счет не беспокойтесь. Я сам негодяй, я других за милю чую. Прошу, выразите нашу признательность персоналу за стойками. А теперь, мистер Бент, мы с мистером Непоседой пойдем увидимся с человеком насчёт делания денег.

Тимер и Спулс возвысились благодаря большому заказу на марки. У них и так в любом случае всегда была лучшая печатная работа, но теперь ещё были люди и мускулы, чтобы справляться со всеми большими заказами. И им можно доверять. Мойст всегда чувствовал себя несколько виноватым, когда приходил сюда — Тимер и Спулс, похоже, представляли собой все то, чем он только притворялся.

Когда Мойст вошел, горело много огней. И мистер Спулс был в своем кабинете, что-то записывая в гроссбухе. Он поднял взгляд и, увидев Мойста, одарил его улыбкой, которую придерживают для самых лучших клиентов.

— Мистер Липовиг! Чем я могу вам помочь? Присаживайтесь, пожалуйста! В последнее время мы нечасто вас видим!

Мойст присел и приготовился болтать, потому что мистер Спулс болтовню любил.

Времена были сложными. Времена всегда сложные. Теперь в городе очень много типографий. И они держались впереди всех, потому что были самыми передовыми. К сожалению, поведал мистер Спулс с каменным лицом, их «дружественны» конкурентов, волшебников из Типографии Незримого Университета, весьма подкосил выпуск говорящих книг…

— Говорящие книги? А звучит вроде как отличная идея, — сказал Мойст.

— Вполне возможно, — отозвался Спулс с презрительным фырканьем. — Но эти-то по идее не должны были говорить, и уж тем более жаловаться на качество их клея и на неуклюжесть наборщика. И теперь Университет, конечно, не может их переработать в макулатуру.

— Почему нет?

— Подумайте, сколько будет крику! Нет уж, я горжусь тем, что мы все ещё на гребне волны. Э… Вы хотели что-то особенное?

— Что бы вы могли сделать вот с этим? — спросил Мойст, положив один из новеньких долларов на стол.

Спулс подобрал его и внимательно изучил, после чего отстраненным голосом произнес:

— Я кое-что слышал. Ветинари знает, что вы это планируете?

— Мистер Спулс, готов поспорить, что он знает мой размер обуви и что я ел на завтрак.

Печатник отложил банкноту так, будто она тикала.

— Я вижу, что вы делаете. Такая маленькая вещь, но такая опасная.

— Можете их напечатать? — спросил Мойст. — О, не такую. Я наделал немного, просто чтобы опробовать идею. Я имею в виду высококачественные банкноты, если смогу найти художника, чтоб их нарисовать.

— О да. Мы же олицетворение качества. Мы сейчас строим новый печатный станок, чтобы идти в ногу со спросом. Но как насчет безопасности?

— Что, здесь? Никто ведь вас пока не тревожил, так?

— Нет, не тревожил. Но до сих пор у нас тут кучи денег повсюду не лежали, если вы понимаете, о чем я.

Спулс поднял банкноту и отпустил её. Она, тихонько колеблясь из стороны в сторону, спланировала на стол,

— Ещё такие легкие, — продолжил он. — Несколько тысяч долларов можно унести с собой без проблем.

— Но некоторым образом сложно переплавить. Слушайте, установите новый печатный станок на Монетном Дворе. Там много места. И проблемы нет, — предложил Мойст.

— Ну, да, это разумно. Но печатный станок — громоздкая штука, знаете ли, его сложно передвигать, на это не один день уйдет. Вы спешите? Хотя, конечно, спешите.

— Наймите несколько големов. Четверо поднимут что угодно. Напечатаете мне денег к послезавтрашнему дню — получите первую напечатанную тысячу в качестве премии.

— Почему вы всегда так спешите, мистер Липвиг?

— Потому что люди не любят перемены. Но если сделать перемену очень быстрой, то можно просто перескочить из одного типа нормальности в другой.

— Ну, полагаю, нескольких големов нанять мы можем, — сказал типограф. — Но, боюсь, есть другие трудности, которые не так легко преодолеть. Понимаете, если начнете печатать деньги, то обязательно будут подделки. Может, двадцатипенсовая марка того не стоит, а вот десятидолларовая банкнота? — Он поднял брови.

— Наверное, да. Проблемы?

— И большие, друг мой. О, мы можем помочь. Бумага из качественного полотна с узором из оттисков и водяных знаков, хорошие спиртовые чернила, можно часто менять плиты, чтобы не тупились, ещё маленькие трюки с дизайном… Ну и усложнить. Это важно. Да, мы можем это для вас сделать. Они будут дорогими. Я решительно настаиваю, чтобы вы нашли гравера такого же уровня… — Мистер Спулс отпер один из нижних ящиков стола и кинул на книгу записей лист пятидесятипенсовых Зеленых марок с Башней Искусств. Потом протянул Мойсту большую лупу.

— Это, конечно, бумага высочайшего качества, — сказал типограф, когда Мойст вгляделся в марки.

— Вы все больше и больше совершенствуетесь. Я вижу каждую деталь, — выдохнул Мойст, пристально рассматривая листок.

— Нет, — с каким-то удовлетворенным видом ответил Спулс. — Вообще-то не видите. Хотя могли бы, с помощью вот этого.

Он отворил шкаф и подал Мойсту тяжелый медный микроскоп.

— Он добавил больше деталей, чем было у нас, — сказал он, когда Мойст настроил прибор. — Это предел того, к чему можно убедить бумагу и металл. Я заявляю, что это работа гения. Он будет вашим спасением.

— Поразительно, — признал Мойст. — Ну, надо найти его! На кого он сейчас работает?

— Ни на кого, мистер Липовиг. Он в тюрьме, ожидает петлю.

— Оулсвик Дженкинс?

— Вы свидетельствовали против него, мистер Липовиг, — мягко сказал Спулс.

— Ну да, но только чтобы подтвердить, что он копировал наши марки и сколько мы можем потерять! Я не ожидал, что его повесят!

— Его сиятельство всегда очень близко к сердцу принимает дела, касающиеся государственной измены, как он это называет. Думаю, с Дженкинсом плохо обошелся его адвокат. В конце концов, из-за его работы это наши марки стали больше похожи на подделки. Вы знаете, у меня такое впечатление, что бедняга даже не понял, что он сделал что-то неправильное.

Мойст вспомнил водянистые испуганные глаза и выражение беспомощного замешательства.

— Да, — согласился он. — Возможно, вы и правы.

— Может, вы используете ваши связи с Ветинари…

— Нет. Не сработает.

— А. Вы уверены?

— Да, — решительно ответил Мойст.

— Ну, понимаете, у наших возможностей есть пределы. Мы теперь можем даже автоматически нумеровать банкноты. Но иллюстративный материал должен быть лучшего сорта. О боги. Мне жаль. Я думал, смогу помочь. Я перед вами в огромном долгу, мистер Липовиг. Нас ждёт столько работы, что место в Монетном Дворе нам фактически необходимо. Боги, мы же теперь практически правительственная типография!

— Правда? — отозвался Мойст. — Это очень… интересно.

Дождь лил нещадно. Сточные канавы плескались и пытались плеваться. Временами ветер подхватывал каскадные потоки воды с крыш и хлопал водяной пеленой по лицу всякого поднявшего голову. Но этой ночью не следовало поднимать голову. Эта ночь была создана для того, чтобы, сложившись пополам, стремглав нестись домой.

Капли ударялись в окна пансиона миссис Торт, особенно — с частотой двадцать семь в секунду, плюс-минус пятнадцать процентов — в окно задней комнаты, занимаемой Маволио Бентом.

Мистер Бент любил считать. Числам можно доверять, за исключением, разве что, пи, но он работал над этим в свободное время и рано или поздно число должно было сдаться.

Бент сидел на своей кровати, наблюдая за танцующими в голове числами. Они всегда для него танцевали, даже в тяжелые времена. А тяжелые времена были ну очень тяжелыми. Теперь, возможно, впереди ждёт ещё больше.

Кто-то постучал в его дверь. Он произнес:

— Входите, миссис Торт.

Хозяйка открыла дверь.

— Вы всегда знаете, что это я, не так ли, мистер Бент, — сказала миссис Торт, которая совсем не притворно беспокоилась о своем лучшем жильце. Он платил за жилье в срок — точно в срок — держал комнату в безупречной чистоте и, конечно, был профессиональным джентльменом. Ну хорошо, у него был измученный вид и ещё странная привычка каждый день перед уходом на работу тщательно заводить часы, но миссис Торт была готова с этим смириться. Недостатка в квартирантах в этом переполненном городе не было, но чистоплотные, регулярно платящие и никогда не жалующиеся на еду постояльцы все-таки были достаточной редкостью и стоили того, чтобы относиться к ним заботливо, ну а если они вешают на шкаф странный висячий замок, что ж, меньше знаешь — крепче спишь.

— Да, миссис Торт, — сказал Бент. — Я всегда знаю, что это вы, потому что между стуками проходят отличительные четыре десятых секунды.

— Правда? Подумать только! — воскликнула миссис Торт, которой весьма понравилось, как звучит «отличительный». Как я всегда говорю, ладно у вас все складывается. Э, внизу вас спросят три джентльмена…

— Когда?

— Где-то через две минуты, — ответила миссис Торт.

Бент поднялся одним раскладывающимся движением, как Джек-из-коробки.

— Люди? Во что они будут одеты?

— Ну, э, просто, ну, знаете, в одежду? — неуверенно ответила миссис Торт. — Черного цвета. Один из них даст мне карточку, но я не смогу прочитать, потому что надену не те очки. Конечно, я могу пойти и надеть нужные очки, разумеется, но у меня такая головная боль начинается, если не даю предвидению сбыться как надо. Э… а теперь вы скажете «Прошу вас, миссис Торт, дайте мне знать, когда они прибудут».

Она в ожидании посмотрела на него.

— Извините, но у меня было предвидение, что я поднимусь к вам сказать, что у меня было предвидение, так что я решила, что лучше так и сделать. Это немного глупо, но, как я всегда говорю, никто не может изменить свою природу.

— Прошу вас, миссис Торт, дайте мне знать, когда они прибудут, — сказал Бент. Миссис Торт послала ему благодарный взгляд, прежде чем поторопиться прочь.

Мистер Бент вновь сел. Жизнь с предвидениями миссис Торт могла временами быть несколько запутанной, особенно теперь, когда предвидения становились рекурсивными, но частью духа Улицы Вязов было то, что вы терпимо относились к чужим недостаткам в надежде на такое же отношение к себе. Ему нравилась миссис Торт, но она ошибалась. Изменить свою природу можно. Если нельзя, то все безнадежно.

Через пару минут он услышал звук дверного звонка, приглушенные голоса, и старательно изобразил удивление, когда миссис Торт постучала в дверь.

Бент изучил визитную карточку.

— Мистер Космо? О. Как странно. Вам стоит пригласить их сюда, — он замолчал и огляделся. Сейчас в городе сильно распространилось разделение. Комната была ровно в два раза больше кровати, а кровать эта была узкой. Троим людям здесь необходимо хорошо друг друга знать. Четверо будут вынуждены крайне хорошо узнать друг друга вне зависимости от их желания. В комнате был стул, но Бент держал его на шкафу, чтобы не мешался в проходе.

— Может, одного Космо, — предположил он.

Человек был торжественно приведен минуту спустя.

— Ну, чудесное убежище, мистер Бент, — начал Космо. — Очень удобно, что, эм…

— Все под рукой, — помог ему Бент, снимая стул со шкафа. — Вот, прошу вас, сэр. У меня нечасто бывают гости.

— Я сразу перейду к делу, мистер Бент, — сказал Космо, садясь. — Управляющим не нравятся, ха, направление, в котором движутся дела. Я уверен, что и вам тоже.

— Мне бы, пожалуй, хотелось, чтобы они развивались иным образом, сэр, да.

— Он должен был собрать заседание директоров!

— Да, сэр, но по правилам банка ему, боюсь, неделю можно без этого обойтись.

— Он разорит банк!

— Вообще-то у нас появляется много новых клиентов, сэр.

— Не может же быть, чтобы вам нравился этот человек? Только не вам, мистер Бент?

— Он с легкостью нравится многим. Но вы меня знаете, сэр. Я не доверяю людям, которым ничего не стоит засмеяться. Сердце глупых в доме веселия. Он не должен распоряжаться вашим банком.

— Мне бы хотелось назвать его нашим банком, мистер Бент, — великодушно сказал Космо, — потому что на самом настоящем деле, он и есть наш.

— Вы слишком добры, сэр, — произнес Бент, уставившись в доски пола, проглядывающие через дырку в дешевом линолеуме, который, в свою очередь, был виден, на самом-то настоящем деле, из-за истершейся заплатки на ковре, который, на самом настоящем деле, был его.

— Вы поступили к нам в довольно-таки молодом возрасте, если не ошибаюсь, — продолжал Космо. — Мой отец самолично дал вам работу служащего-стажера, верно?

— Это так, сэр.

— Он был очень… понимающим человеком, мой отец, — добавил Космо. — И это правильно. Нет смысла ворошить прошлое.

Космо ненадолго остановился, чтобы эта мысль отложилась. В конце концов, Бент был умным. Зачем применять молоток, когда перышко приземлится с тем же эффектом?

— Может быть, вы сможете отыскать какой-то способ, который позволит устранить его из кабинета без шума или кровопролития? Должно же что-то быть, — намекнул Космо. — Никто вот так просто не появляется из ниоткуда. Но люди знают о его прошлом даже меньше, чем, просто к слову сказать, о вашем.

Ещё одно маленькое напоминание. Глаз Бента задергался.

— Но мистер Непоседа все равно будет председателем, — пробормотал он, пока дождь стучал по стеклу.

— О да. Но я уверен, что в таком случае о нем будет заботиться кто-то, кто, скажем так, в состоянии лучше переводить его тявканье более традиционными строками?

— Я вижу.

— А теперь я должен идти, — сообщил Космо, поднимаясь. — Уверен, у вас много… — он обвёл взглядом пустынную комнату без каких-либо признаков настоящего человеческого занятия, без картин, без иконографий, без книг, без житейского мусора, и заключил — дел?

— Я в скором времени лягу спать, — сказал мистер Бент.

— Скажите, мистер Бент, сколько мы вам платим? — спросил Космо, косясь в сторону шкафа.

— Сорок один доллар в месяц, сэр, — ответил Бент.

— А, но у вас, разумеется, есть прекрасная гарантия занятости.

— Так я до настоящего времени думал, сэр.

— Просто мне любопытно, почему вы выбрали поселиться здесь?

— Мне нравится тусклость, сэр. Она ничего не ждёт от меня.

— Ну, пора идти, — заявил Космо чуть скорее, чем следовало бы. — Уверен, вы сможете оказать какую-нибудь помощь, мистер Бент. Вы всегда оказывали огромную помощь. Будет так досадно, если вы не сможете оказать помощь на этот раз.

Бент уставился на дверь. Его трясло.

— Я говорю от лица нас всех, мы считаем вас за одного из членов семьи, — продолжил Космо. Он поразмыслил над предложением применительно к своеобразному очарованию Роскошей и добавил: — Но в хорошем смысле.

Глава 6

^{Побег из тюрьмы — Перспектива сэндвича с почками — Стук брадобрея-хирурга — Самоубийство краской и его нерациональность — Перемена ангелов — Игорь идёт за покупками — Размышления об использовании дублеров при повешении — Места, подходящие для головы — Мойст в ожидании луча света — Трюки с вашими мозгами — «Нам понадобятся банкноты побольше» — Забавы с корнеплодами — Соблазн блокнотов с зажимами — Невозможный комод.}

На крыше Танти, старейшей тюрьмы города, Мойста едва не смывало. Он достиг той степени влажности, что уже должен был бы приближаться к сухости с другой стороны.

С большой осторожностью он снял с маленькой семафорной башни на плоской крыше последнюю из масляных ламп и вылил её содержимое в бушующую ночь. Они в любом случае были полупусты. Поразительно, что их вообще кто-то позаботился зажечь в такую ночь.

Мойст на ощупь спустился обратно к краю крыши и приспособил захват, перекинув его через мрачный парапет, и потом отпустил достаточно длинный отрезок веревки, чтобы приблизить его к невидимой земле. Теперь, обмотав эту веревку вокруг большого каменного выступа, Мойст смог соскользнуть вниз, держась за оба конца каната, а потом стянуть его за собой. И захват, и веревку он припрятал среди мусора в переулочке — где-то через час их украдут.

Что ж, хорошо. Теперь за дело…

Доспехи стражника, которые Мойст стянул из шкафчика раздевалки в банке, подошли ему, как перчатка. Мойст предпочел бы, что лучше бы они подошли, как шлем и нагрудник. Но вообще-то, скорее всего, они не лучше смотрелись и на владельце, который в данный момент щеголял по коридорам в сверкающих, но непрактичных банковских доспехах. Всем известно, что подход Стражи к форме заключался в одном-на-всех-размере-не-впору-никому, и что Ваймс не одобрял доспехов, у которых не было особого помятого троллями вида. Ему нравилось, чтобы было сразу понятно, что свою работу этот доспех выполняет.

Мойст потратил некоторое время, чтобы отдышаться, а потом завернул за угол к большой черной двери и позвонил. Механизм задребезжал и залязгал. Торопиться открывать здесь не будут, только не в такую ночь.

Мойст чувствовал себя голым и уязвимым, как детеныш омара. Он надеялся, что скрыл все острые углы, но углы, они — как там называлось-то, он был на лекции в университете — ах, да. Углы фрактальны. Каждый полон множества углов поменьше. Все их скрыть нельзя. Стражника в банке могут позвать обратно на службу, и он обнаружит, что в ящике пусто, кто-то мог видеть, как Мойст брал доспех, Дженкинса могли перевести… К черту всё. Когда время поджимает, нужно просто крутить колесо и быть готовым бежать.

Или, в данном случае, обеими руками поднять огромный дверной молоток и немедленно дважды звонко ударить. Он подождал, пока не отодвинулась с трудом маленькая заслонка в двери.

— Что? — спросил раздраженный голос скрытого тенью лица.

— Конвой пленника. Имя — Дженкинс.

— Что? Сейчас середина чертовой ночи!

— У меня подписанная Форма 37, — невозмутимо сообщил Мойст.

Маленькая заслонка захлопнулась. Ему снова пришлось ждать под дождем. На сей раз, прежде чем окошко открылось, прошло три минуты.

— Что? — сказал новый голос, пропитанный подозрением.

А, отлично. Это Беллистер. Мойст был этому рад. Из-за того, что он собирается этой ночью сделать, кого-то из охранников ждёт весьма неприятный втык, а некоторые из них были вполне ничего, особенно в камерах смертников. Но Беллистер был настоящим тюремщиком старой закалки, мастер небольших злодеяний, из тех задир, которые не упустят возможности превратить жизнь заключенного в кошмар. Он не просто плюнет в вашу миску с жирной похлебкой; у него хватит неуважения к приличиям сделать это не на виду. Ещё он придирался к слабым и запуганным. И было ещё кое-что хорошее. Беллистер ненавидел Стражу, и чувство было взаимным. Это можно использовать.

— Пришел за заключенным, — пожаловался Мойст. — И уже пять минут мокну тут под дождем!

— И так и будешь мокнуть, сынок, о да, вот именно, пока я не буду готов. Покажи мне выписку!

— Тут написано Дженкинс, Оулсвик, — произнес Мойст.

— Так дай мне её посмотреть!

— Мне сказали вам её передать, когда заключенного мне отдадите, — возразил Мойст, образец невозмутимого настаивания.

— О, так ты у нас юрист, вон оно как? Ну ладно, Эйб, впусти моего ученого друга.

Затворка вновь захлопнулась, и после некоторых лязганий открылась калитка. Мойст прошел в неё. На внутреннем дворе дождь лил не меньше.

— Я тебя раньше не видел? — спросил Беллистер, склонив голову набок.

— Работаю только с прошлой недели, — ответил Мойст. За его спиной дверь вновь затворили. Лязг засовов эхом отозвался в его голове.

— Почему ты только один? — требовательно спросил Беллистер.

— Не знаю, сэр. Спросите у моих мамы с папой.

— Не прикидывайся передо мной дурачком! Для конвоирования должно быть двое!

Вымокший до нитки Мойст устало пожал плечами с выражением полнейшего безразличия.

— Вот как? Меня не спрашивайте. Мне сказали, что он просто маленький засранец, с которым не будет проблем. Можете проверить, если хотите. Я слышал, он срочно нужен во дворце.

Во дворце. Это пригасило блеск в мерзких маленьких глазах охранника. Разумный человек не встает на пути дворца. А вот посылать непримечательного новичка на неблагодарное задание в такую ненастную ночь было вполне разумным — Беллистер точно так бы сам и поступил.

Он протянул руку и потребовал:

— Выписку!

Мойст передал ему тонкий листок. Тюремщик стал её читать, заметно шевеля губами и явно желая, чтобы в ней что-то было не так. Но сколько бы он не вглядывался, ему ни к чему не придраться — Мойст прикарманил пачку форм, когда мистер Спулс делал ему чашку кофе.

— Его утром повесят, — сообщил Беллистер, просматривая бумагу на свет. — Зачем он им сейчас понадобился?

— Не знаю, — сказал Мойст. — Давайте побыстрее, ладно? У меня перерыв через десять минут.

Охранник наклонился ближе.

— Только из-за этого, друг мой, я пойду и проверю. Всего один сопровождающий? Осторожность не помешает, так ведь?

Лад-но, подумал Мойст. Все идёт по плану. Сейчас он будет десять минут славно пить чай, просто чтобы преподать мне урок, пять минут потратит на то, чтобы обнаружить, что семафор не работает, где-то секунда уйдет на то, чтобы решить, что черта с два он будет что-то там исправлять в такую ночь, ещё секунда, чтобы подумать: бумага-то была в порядке, он проверил водяные знаки, а это главное… В общем, на все про все плюс-минус двадцать минут.

Конечно, он может ошибаться. Что угодно может случиться. Беллистер может прямо сейчас позвать парочку своих приятелей, или может послать кого-нибудь через черный ход найти настоящего стражника. Будущее было неопределенно. Разоблачение может произойти в любую секунду.

Лучше и быть не может.

Беллистер протянул двадцать две минуты. Послышались медленные шаги, и появился шатающийся от веса наручников Дженкинс с периодически толкающим его в спину палкой Беллистером. Маленький человечек никак не мог идти быстрее, но это не имело значения, его все равно толкали, в любом случае.

— Не думаю, что мне понадобятся наручники, — быстро сказал Мойст.

— Ты их и не получишь, — отрезал тюремщик. — По той причине, что вы, гаденыши, никогда их назад не приносите!

— Ладно, — согласился Мойст. — Давайте, тут холодно.

Беллистер заворчал. Он был не рад. Потом наклонился, снял наручники и снова поднялся, опять держа человечка за плечо. Другая рука же выставилась вперед, протягивая дощечку с зажимами и бумагой.

— Подпиши! — скомандовал он. Мойст подчинился.

И произошло маленькое чудо. Вот почему бумаги имели такое значение в грязном мире тюремщиков, надсмотрщиков и конвоиров — потому что единственным, что всегда имело значение, было Хабеас Задеас: чья рука держит цепь? Кто ответственный за это тело?

Мойст раньше через такое проходил именно в качестве такого задеаса, и знал все тонкости. Заключенный перешёл по бумажной тропе. Если его найдут без головы, то последний подписавшийся за заключенного, чья шляпа не покоится на шее, тоже может столкнуться с некоторыми суровыми вопросами.

Беллистер подтолкнул заключенного вперед и изрек освященные временем слова:

— Вам, сэр! — гавкнул он. — Хабейте его задею!

Мойст сунул дощечку назад ему в руки и положил свободную руку на свободное плечо Оулсвика.

— От вас, сэр! — ответил он. Хабею его задею, ещё как!

Беллистер что-то проворчал и убрал руку. Действие свершилось, закон был соблюден, честь обычая сохранена, а Оулсвик Дженкинс…

…грустно взглянул на Мойста, сильно ударил его в пах и припустил по улице, как заяц.

Когда Мойст согнулся пополам, единственное, что он воспринимал извне своего маленького мира боли, был Беллистер, умирающий от смеха и кричащий:

— Ваша птица, милорд! Ну уж ты его прохабеал! О-о да!

Мойсту удалось нормально идти к тому времени, как он дошел до комнаты, которую снял у Ничего-не-знаю Джека. Он натянул на себя золотой костюм, высушил доспехи, запихнул их в мешок, вышел в переулок и поторопился к банку.

Пробраться внутрь было сложнее, чем наружу. Смена караула происходила тогда же, когда уходил персонал, а в общей толпе и Мойст в невзрачном сером костюме, который он надевал, когда хотел перестать быть Мойстом фон Липовигом и превратиться в самого незапоминающегося человека на свете, вышел без всяких вопросов. Все дело в сознании: ночная смена приступила к работе, когда все ушли домой, так? Так что люди, идущие домой, не были проблемой, а если и были, то чьей-то ещё.

Страж, который наконец-таки подошел посмотреть, кто это там силился отпереть двери главного входа, доставил Мойсту немного хлопот, пока второй охранник, способный на скромную интеллигентность, не указал на то, что если председатель хочет попасть в банк в полночь, то это нормально. Он же ведь чертов начальник, не так ли? Ты газет не читаешь? Золотой костюм не видишь? И у него есть ключ! Ну и что, что у него с собой большой и толстый мешок? Вот если бы он с ним выходил, тогда другое дело, ха-ха, просто шучу, сэр, извините за это, сэр…

Удивительно, чего можно добиться, если хватит духу попробовать, подумал Мойст, пожелав охранникам спокойной ночи. Например, он так театрально орудовал ключом в скважине, потому что это был ключ Почты. От банка ключей у него ещё не было.

Даже с возвратом доспехов в шкафчик не возникло проблем. Охранники все ещё ходили по установленным маршрутам, а здания были большими и не слишком хорошо освещенными. Раздевалка пустовала и обходилась без всякого внимания часами.

В его новых апартаментах все ещё была зажжена лампа. Мистер Фасспот дремал на спине в центре ящика. У дверей спальни горел огонек ночника. Вообще-то их было два, и они оказались красными тлеющими глазами Глэдис.

— Не Желаете Ли Сэндвич, Мистер Липовиг?

— Нет, спасибо, Глэдис.

— Мне Это Несложно. В Леднике Есть Почки.

— Спасибо, но нет, Глэдис. Я правда не голоден, — ответил он, аккуратно закрывая дверь.

Мойст лег на кровать. Здесь, наверху, здание было абсолютно тихим. Он уже привык к своей кровати в здании Почты, там со двора всегда доносился шум.

Но не тишина мешала ему уснуть. Он уставился в потолок и подумал: глупо, глупо, глупо! Через несколько часов в Танти наступит время новой смены. Никто не будет слишком сильно беспокоиться о пропавшем Оулсвике до тех пор, пока не объявится очень суетливый на вид палач, и всех ждёт нервная минута, когда они будут решать, кто пойдет во дворец узнать, есть ли какая-нибудь возможность этим утром повесить их заключенного.

А бывший заключенный, должно быть, уже очень далеко отсюда, и даже оборотню не взять его след в такую ветреную и дождливую ночь. Они никак не смогут пришить это дело Мойсту, но в холодном мокром свете двух часов ночи он мог представить проклятого Командора Ваймса, обеспокоенного происходящим и докапывающегося до самой сути в своей тупоголовой манере.

Мойст моргнул. Куда мог побежать этот человек? Если верить Страже, он не состоял ни в какой банде. Просто делал собственные марки. Ну какой человек возьмет на себя хлопоты по подделке марок в полпенни?

Какой человек…

Мойст сел. Неужели все так просто?

Ну, возможно. Оулсвик был довольно-таки безумным — такого тихого, спокойного и сбивающего с толку рода. У него был вид человека, который давным-давно перестал пытаться понять мир за пределами своего мольберта, человека, для которого причина и следствие не имели очевидной связи. Где спрячется такой человек?

Мойст зажег лампу и подошел к останкам разрушенного шкафа. И опять он выбрал невзрачный серый костюм. У костюма была сентиментальная ценность: в нем Мойста повесили. И это была незапоминающаяся одежда для незапоминающегося человека, с дополнительным преимуществом — не то, что у черной — быть незаметной в темноте. Подумав наперед, Мойст наведался ещё и в кухню и стянул пару пыльных тряпок из шкафа.

Коридор, что было разумно, каждые несколько ярдов ярко освещался лампами. Но лампы создавали тени, и в одной из них, около огромной вазы династии Пинг из Гунгкунга, Мойст стал просто серой заплаткой на сером фоне.

Мимо предательски бесшумно на толстом ковре прошел охранник. Когда он скрылся, Мойст быстро спустился на пролет мраморной лестницы и притаился за пальмой в кадке, которую кто-то счел необходимым сюда поставить.

Все этажи банка выходили к главному холлу, который, как и в Главном Почтовом Отделении, простирался от первого этажа до крыши здания. Иногда, в зависимости от расположения, человек с верхнего этажа мог видеть нижние ярусы. Время от времени охранники проходили по непокрытому ковром мрамору. Иногда, на верхних этажах, они пересекали участки добротного плиточного покрытия, которое звенело, как колокол.

Мойст застыл, прислушиваясь, пытаясь вникнуть в ритм патрулей. Их было больше, чем он ожидал. Давайте, ребята, вы же охрана за работой: а как же традиционная игра в покер на всю ночь? Вы что, не знаете, как себя вести?

Это было похоже на великолепную головоломку. Лучше, чем ночное лазанье по домам, даже лучше, чем Экстремальное Чихание! А по-настоящему замечательным во всем этом было то, что если его поймают — ну, так он просто проверял надежность охраны! Молодцы, ребята, вы меня нашли…

Но он не должен попасться.

Снизу медленной и вальяжной походкой поднялся страж. Он наклонился над балюстрадой и, к досаде Мойста, зажег окурок. Мойст сквозь ветвистые листья наблюдал, как человек удобно облокотился на мрамор и смотрел на этаж ниже. Он был уверен, что охранники не должны были этого делать. И курить тоже!

После пары задумчивых затяжек охранник бросил окурок, притоптал его и продолжил подниматься по ступеням.

Две мысли стали бороться за главенство в голове Мойста. Та, что кричала чуть погромче, была: у него был арбалет! Они что, сначала стреляют, чтобы потом уже не приходилось задавать вопросы? Однако присутствовала и ещё одна дрожащая от возмущения мысль: он затушил эту проклятую сигарету прямо на мраморе! Эти медные какихтам с маленькими мисками и белым песком внутри тут не просто так стоят, знаете ли!

Когда человек исчез где-то над ним, Мойст пробежал все оставшиеся пролеты, проскользил по отполированному мрамору на своих обернутых тряпками ботинках, отыскал дверь, ведущую к подвалу, быстро её открыл и как раз вовремя вспомнил тихо её за собой затворить.

Он закрыл глаза и подождал криков или других звуков погони.

Он открыл глаза.

В глубине под сводами виднелся обычный искрящийся свет, но вода не бурлила. Только случайное капанье демонстрировало глубину альтернативной всепоглощающей тишины.

Мойст осторожно прошел мимо приглушенно звенящего Хлюпера в неизведанные тени под прекрасным совокуплением.

Если мы возведем храм, явишься ли ты? Подумал он. Но бог, на которого надеялись, так и не пришел. Печально, но, в каком-то божественном смысле немного глупо. Ну, разве не так? Мойст слышал, что существуют, возможно, миллионы мелких богов, порхающих над землей, живущих под камнями, гонимых ветром, как перекати-поле, цепляющихся за самые верхние ветки деревьев… Они ждали великой минуты, удачного шанса, который может привести к храму, и духовенству, и верующим, которых можно назвать своими… Но сюда они не пришли, и было нетрудно понять, почему.

Богам хотелось веры, а не рационального мышления. Построить храм заранее — это все равно, что подарить пару прекрасных ботинок безногому. Строительство храма не значит, что ты веришь в богов, это значит только, что ты веришь в архитектуру.

У дальней стены подземелья, вокруг огромного и древнего очага, было построено что-то сродни мастерской. Игорь, склонившись над ярким бело-голубым огнем, аккуратно сгибал отрезок стеклянной трубки. За ним в гигантских сосудах волновалась и пенилась зеленая жидкость: у Игорей, похоже, была естественная тяга к молниям.

Игоря всегда легко узнать. Они очень потрудились над своей узнаваемостью. Дело было не только в грязных заплесневелых одеждах, и даже не в периодически встречающихся лишних пальцах или несовпадающих глазах. Дело было скорее в том, что на их голову наверняка можно было поставить мячик, и он бы не скатывался. Игорь поднял взгляд.

— Доброе утро, фэр. А вы?..

— Мойст фон Липовиг, — ответил Мойст. — А ты, должно быть, Игорь.

— Фраву догадалифь, фэр. Я про ваф много хорофего флыфал.

— Здесь, внизу?

— Я вфегда дерву ухо бливко к вемле, фэр.

Мойст сдержал желание посмотреть вниз. Игори и метафоры плохо сочетались.

— Ну, Игорь… Дело в том, что… Я бы хотел кое-кого провести в здание, но так, чтоб не беспокоить охрану, и мне стало любопытно, вдруг здесь внизу есть ещё дверь?

Чего он не сказал, но что пронеслось между ними по эфиру, было: ты же Игорь, так? И когда толпа натачивает серпа и ломится в двери, Игоря никогда там не оказывается. Игори были мастерами скромного ненавязчивого ухода.

— Ефть одна маленькая дверь, которую мы ифпольвуем, фэр. Фнаруви её открыть нельвя, так фто она никогда не охраняетфя.

Мойст жадно посмотрел на дождевик на вешалке.

— Отлично. Отлично. Тогда я исчезаю.

— Вы вдефь бофф, фэр.

— И скоро появлюсь обратно с ещё одним человеком. Э-э, с джентльменом, который не рвется встретиться с гражданскими властями.

— Ефе бы, фэр. Фтоит дать им вилы, как они вовомнят, будто могут вавладеть фсем чертовым мефтом, фэр.

— Но он не убийца или что-нибудь в этом роде.

— Я Игорь, фэр. Мы не вадаем вопрофов.

— Правда? Почему?

— Не внаю, фэр. Я не фпрафивал.

Игорь отвел Мойста к маленькой двери, открывающейся на мрачную заваленную мусором и наполовину затопленную непрекращающимся дождем лестницу. Мойст остановился на пороге, вода уже начинала пропитывать его дешевую одежду.

— Ещё только одно, Игорь…

— Да, фэр?

— Когда я только что проходил мимо Хлюпера, в нем была вода.

— О, да, фэр. А это проблема?

— Она двигалась, Игорь. Так и должно быть в это время ночи?

— Это? А, профто фифонические переменные, фэр. Вфе время флучаетфя.

— А, старые сифоники, м? Ну, какое облегчение…

— Когда вернетефь, профто пофтучитефь фтуком брадобрея-хирурга, фэр.

— А что такое…

Дверь закрылась.

Внутри Игорь вернулся к столу и вновь зажег газ.

Некоторые из маленьких стеклянных трубок, лежащих около него на куске зеленого войлока выглядели… странными, и отражали свет весьма сбивающим с толку образом.

Что касается Игорей… особенность Игорей… Ну, большинство людей не смотрели дальше заплесневелого костюма, прилизанных волос, косметических клановых шрамов и швов, и ещё шепелявости. И возможно, это было потому, что, за исключением шепелявости, видеть больше было и нечего.

И следовательно, люди забывали, что большинство нанимателей Игорей не были условно нормальными. Попросите их построить притягиватель молний и набор банок-накопителей для них, и они засмеются над вами.[322] Им нужен был, ох, как им нужен был кто-то, обладающий полностью работающими мозгами, а у Игорей гарантированно были в наличии по меньшей мере одни такие. Игори на самом деле очень смышленые, вот почему они всегда куда-то девались, когда горящие факелы поджигали мельницу.

И ещё такие люди были перфекционистами. Попросите их построить устройство, и получите не то, о чем просили, а то, чего хотели.

В своей паутине отражений хлюпал Хлюпер. Вода поднималась по тоненькой стеклянной трубке и капала в маленькое стеклянное ведро, которое задело крошечный рычаг, а из-за этого открылся крошечный клапан.

Последнее место обитания Оулсвика Дженкинса, судя по словам Таймс, было в Коротком Переулке. Номера дома не было, потому что Короткого Переулка хватало только на один парадный вход. Дверь упоминаемого входа была заперта, но держалась на одной петле. Отрезок черно-желтой веревки показывал не уловившим намека на двери, что место недавно привлекло внимание Стражи.

Когда Мойст толкнул её, дверь слетела с петли и приземлилась в поток воды, хлынувший с улицы.

Это был не совсем поиск, потому что Оулсвик и не пытался прятаться. Он сидел с мечтательным выражением лица в комнате на первом этаже в окружении свеч и зеркал и мирно рисовал.

Увидев Мойста, он бросил кисть, схватил и поднес ко рту лежавший на скамье тюбик, готовый его проглотить.

— Не заставляйте меня это использовать! Не заставляйте меня это использовать! — завопил он, дрожа с головы до пят.

— Это какая-то зубная паста? — поинтересовался Мойст. Он принюхался к очень застоявшемуся воздуху студии и добавил: — А она бы не помешала, знаешь ли.

— Это Желтая Уба, самая ядовитая краска в мире! Не подходи, или меня постигнет ужасная смерть! — сообщил фальшивомонетчик. — Э, ну вообще-то, самая ядовитая краска — это, наверное, Агатейская Белая, но она у меня кончилась, что крайне досадно. — Оулсвик сообразил, что он слегка сбавил тон, и быстро вновь повысил голос: — Но это все равно очень ядовито!

Талантливый любитель довольно много всего выясняет тут и там, а яды Мойст всегда считал интересными.

— Примесь мышьяка, а? — спросил он. Все знали про Агатейсую Белую. О Желтой Убе он не слышал, но у мышьяка были очень заманчивые оттенки. Просто не стоит облизывать кисточку.

— Это ужасный способ умереть, — продолжил он. — Будешь несколько дней потихоньку растворяться.

— Я не вернусь туда! Я не вернусь туда! — взвизгнул Оулсвик.

— Его использовали, чтобы кожа белее была, — поведал Мойст, подобравшись чуть поближе.

— Назад! Я им воспользуюсь! Клянусь, я воспользуюсь!

— Вот так и появилась фраза «эффект — умереть не встать», — продолжал Мойст, приближаясь.

Он бросился к Оулсвику, который запихнул тюбик себе в рот. Мойст, оттолкнув липкие маленькие ладони, вырвал его и осмотрел.

— Как я и думал, — сказал он, положив тюбик в карман. — Ты забыл снять колпачок. Дилетанты всегда совершают такие ошибки!

Оулсвик, поколебавшись, спросил:

— Хотите сказать, есть люди, самоубивающиеся профессионально?

— Слушайте, мистер Дженкинс, я здесь, чтобы… — начал было Мойст.

— Я не вернусь в тюрьму! Я не вернусь! — воскликнул человечек, попятившись.

— Ну и прекрасно, я не возражаю. Я хочу предложить вам…

— Они следят за мной, знаете ли, — сообщил Оулсвик. — Постоянно.

А. Это было слегка получше, чем самоубийство краской, но только слегка.

— Э… Ты имеешь в виду в тюрьме? — спросил Мойст, просто чтобы удостовериться.

— Везде за мной следят! Один из Них прямо за вами стоит!

Мойст сдержал порыв повернуться, потому что это был верный путь к безумию. Впрочем, довольно много этого безумия находилось прямо перед ним.

— Жаль слышать это, Оулсвик. Вот почему…

Он поколебался, но подумал: почему бы и нет? С ним же сработало.

— Вот почему я хочу рассказать вам об ангелах, — сообщил он.

Люди говорили, что с тех пор, как в городе появились Игори, стало больше гроз. И хотя грома сейчас уже не было, дождь шёл так, будто у него была ещё целая ночь впереди.

Какая-то часть дождя воронками скручивалась над носками ботинок Мойста, когда он остановился перед невзрачным боковым входом банка и попытался припомнить стук брадобрея-хирурга.

Ах да. Это тот старый стук, который звучал как рат тат а тат-тат ТАТ ТАТ!

Или, другими словами: Бритье, стрижка — ноги долой!

Дверь мгновенно открылась.

— Я бы хотел принефти иввинения ва недофтаточный фкрип, фэр, но петли, похове, профто не…

— Просто помоги мне вот с этим, хорошо? — попросил Мойст, согнувшийся под весом двух тяжелых коробок. — А это мистер Дженкинс. Не мог бы ты ему постелить где-нибудь тут внизу? И есть ли какая-нибудь возможность изменить его внешность?

— Больфая, чем вы, наверное, мовете Фебе предфтавить, фэр, — радостно ответил Игорь.

— Я думал о, ну, бритье и стрижке. Ты можешь это сделать, нет?

Игорь посмотрел на Мойста обиженным взглядом.

— Техничефки хирург дейфтвительно мовет проводить горловые операфии…

— Нет, нет, горло его не трогай, пожалуйста.

— Это вначит да, я могу его пофтричь, фэр, — вздохнул Игорь.

— Когда мне было десять, у меня были гланды, — поведал Оулсвик.

— Хотите ефе одни? — поинтересовался Игорь, пытаясь найти что-то приятное в происходящем.

— Какой прекрасный свет! — воскликнул Оулсвик, игнорируя предложение. — Как будто дневной!

— Ну и замечательно, — сказал Мойст. — А теперь поспите, Оулсвик. Помните, что я говорил вам. Утром вы начнете создавать первую настоящую однодолларовую банкноту, вы это поняли?

Оулсвик кивнул, но его разум был уже где-то далеко.

— Вы меня слушаете, да ведь? — продолжил Мойст. — Банкноту настолько хорошую, что больше такой никто не сделает? Я ведь показал вам мои пробы, так? Я знаю, что вы, конечно, можете лучше.

Он с беспокойством посмотрел на маленького человечка. Тот не был сумасшедшим, Мойст был уверен, но ясно было, что для него большая часть происходящего была чем-то далеким.

Оулсвик прекратил разбирать коробку.

— Эм… Я не умею создавать вещи, — сказал он.

— Что вы имеете в виду? — спросил Мойст.

— Я не знаю, как создавать вещи, — повторил Оулсвик, уставившись на кисточку так, будто ждал, что она засвистит.

— Но вы же подделываете их! Ваши марки выглядят лучше наших!

— Э, да. Но у меня нет вашего… Я не знаю, как начинать… В смысле, мне нужно что-то, с чем можно работать… То есть, если у меня что-то уже есть, то я могу…

Сейчас уже, должно быть, часа четыре, подумал Мойст. Четыре часа! Ненавижу, когда в один и тот же день четыре часа бывают два раза…

Он выхватил клочок бумаги из коробки Оулсвика и вытащил карандаш.

— Так, — сказал он. — Начните с…

Чего?

— Богатство, — сказал он себе, но вслух. — Богатство и солидность, как фасад банка. Много всяких витиеватых свитков, их тяжело скопировать. Пожалуй… панорама, вид города… Да! Анк-Морпорк, все дело в городе! Голова Ветинари, потому что этого и ждут, и большая Единица, чтобы они уловили сообщение. О, герб, надо тоже сюда вместить. А здесь… — карандаш быстро чертил линии по бумаге, — место для подписи председателя, прошу прощения, я имею в виду — отпечатка лапы. А с обратной стороны… Ну, нам нужны тщательно проработанные детали, Оулсвик. Какой-нибудь бог придаст нам веса… Кто-нибудь повеселее. Как там звали этого бога с трезубцем? Неважно, вот кого-то вроде него. Тонкие линии и штрихи, Оулсвик, вот, чего мы хотим. О, и корабль. Мне нравятся корабли. Ещё раз скажем им, что стоимость в один доллар. Эм… о, да, всякая мистическая дребедень не помешает, люди поверят в любую чертовщину, если звучит по-древнему и таинственно. «Разве пенни вдове не затмевает непокорное солнце?»

— Что это значит?

— Не имею даже смутного представления, — признался Мойст. — Просто придумал только что.

Он ещё немного что-то набрасывал, а потом подтолкнул бумажку Оулсвику.

— Что-то вроде этого, — сказал он. — Посмотрите. Как думаете, сможете что-нибудь из этого сделать?

— Я попробую, — пообещал Оулсвик.

— Хорошо. Я к вам зайду завт… Позже. Игорь о вас позаботится.

Оулсвик уже уставился в никуда. Мойст оттащил Игоря в сторонку.

— Просто бритье и стрижка, ладно?

— Как повелаете, фэр. Верно ли я думаю, фто двентльмен не хочет никаких фтолкновений фо Фтравей?

— Правильно.

— Это не проблема, фэр. Могу ли я предловить фмену имени?

— Хорошая идея. Какие предложения?

— Мне нравитфя фамилия Клемм, фэр. А в качефтве имени на ум приходит Экзорбит.

— Правда? Откуда же оно приходит? Нет, не отвечай на это. Экзорбит Клемм… — Мойст поколебался, но к чему спорить так поздно ночью? Тем более, что уже было так рано утром. — Ну, значит, Экзобрит Клемм. Позаботься о том, чтобы он даже само имя Дженкинс забыл, — добавил Мойст, как он потом понял, с определенным недостатком предусмотрительности.

Когда Мойст проскользнул обратно наверх к своей кровати, ему даже не понадобилось прятаться из вида. В такие ранние часы ни один охранник не в настроении нести службу. Место ведь кругом было заперто, так? Ну кто может проникнуть внутрь?

Внизу под сводчатыми потолками художник, ранее известный как Оулсвик, смотрел на наброски Мойста и чувствовал, как мозг начинает шипеть. Он и вправду не был безумцем в привычном смысле. Он, по определенным стандартам, был очень здравомыслящим. Встретившись со слишком суетливым, сложным и непонятным миром, художник свел его к маленькому пузырю, в который помещались только он и его палитра. Здесь было тихо и уютно. Все шумы отступили куда-то далеко, и Они не могли выследить его.

— Мистер Игорь? — позвал он.

Игорь выглянул из-за ящика, в котором копался. У него в руках было что-то вроде металлического дуршлага.

— Тфем могу быть полевен, фэр?

— Не могли бы вы достать мне несколько старых книг с изображениями богов и кораблей и, может, ещё какими-нибудь видами города?

— Равумеетфя, фэр. В Брофенном Лофкуте ефть одна букинифтичефкая лавочка.

Игорь отложил металлический прибор в сторону, достал из-под стола потертый кожаный мешок и, секунду помыслив, положил в него молоток.

Даже в мире новоявленного мистера Клемма все равно была уже такая поздняя ночь, что она становилась слишком ранним утром.

— Э, я уверен, что это ждёт хотя бы до рассвета, — предложил он.

— О, я вфегда хову по магавинам ночью, фэр, — объяснил Игорь. — Когда ифю… товары фо фкидками.

Мойст проснулся чересчур рано, обнаружив стоявшего у него на груди и очень громко пищащего своей резиновой костью мистера Непоседу. В результате на Мойста неслабо текли слюни. За мистером Непоседой виднелась Глэдис. А за ней — два человека в черных костюмах.

— Его Светлость согласился принять вас, мистер Липовиг, — довольно радостным тоном сказал один из них.

Мойст попытался оттереть слюну с отворота костюма, но удалось только придать ему блеск.

— А я хочу его видеть?

Один из людей улыбнулся.

— О-о-о-о да!

* * *

— От повешений у меня всегда просыпается голод, — признался Лорд Ветинари, аккуратно очищая крутое яйцо. — А у вас?

— Эм… Да меня только раз вешали, — отозвался Мойст. — Есть как-то не очень хотелось.

— Думаю, дело в прохладном утреннем воздухе, — продолжал Ветинари, очевидно, не расслышав ответ. — Будит аппетит.

Впервые он посмотрел прямо на Мойста, и выглядел он озабоченным.

— О боги, вы не едите, мистер Липовиг? Есть надо. У вас слегка осунувшийся вид. Надеюсь, вы не выматываетесь на своей работе?

Где-то пути к дворцу, подумал Мойст, он, должно быть, попал в другой мир. Наверняка что-нибудь такое случилось. Это было единственным объяснением.

— Э, кого повесили? — поинтересовался он.

— Оулсвика Дженкинса, фальшивомонетчика, — ответил Ветинари, вновь погрузившись в свое хирургическое отделение белка от желтка. — Стукпостук, может, мистер Липовиг желает фруктов? Или немного той разрывающей миску злачно-ореховой стряпни, которую вы так цените?

— Конечно, сэр, — сказал секретарь.

Ветинари наклонился ближе, будто приглашая Мойста разделить какой-то секрет, и добавил:

— Уверен, что охранникам повар готовит копченую рыбу, очень укрепляюще. Вы вправду выглядите довольно бледным. Вы не думаете, что он выглядит бледным, Стукпостук?

— На грани изнуренности, сэр.

Как будто в ухо медленно капают кислоту, яростно подумал Мойст, но лучшим, что он смог выдавить из себя, было:

— И что, много людей присутствовало на казни?

— Не очень. Не думаю, что о ней широко оповещали, — сказал Ветинари. — И, конечно, его преступление не было связано с ведрами крови. Вот такое у толпы всегда вызывает ажиотаж. Но на помосте был Оулсвик Дженкинс, о да. Он не перерезал ни единого горла, хотя капля за каплей проливал кровь города.

Ветинари отделил и съел весь белок яйца, оставив нетронутым яркий желток.

Что бы я сделал, будь я Ветинари и обнаружив, что моя тюрьма вот-вот станет посмешищем? Ничто не подрывает авторитет так, как смех, подумал Мойст. Важнее то, что бы он сделал, если бы был собой, кем он, конечно, и является…

Повесить кого-то ещё, вот что надо сделать. Найти какого-нибудь беднягу более-менее подходящего сложения, который дожидался в тюрьме пенькового фанданго, и заключить с ним сделку. О, его все равно повесят, но под именем Оулсвика Дженкинса. Пойдут вести, что самого заместителя помиловали, или что он погиб от несчастного случая или чего-то подобного, и его дорогая старенькая матушка или жена с детьми получат анонимный пакет денежной компенсации, а он избежит некоторой частички позора.

А толпа получит свое повешение. Теперь, если повезло, то Беллистер сейчас чистит плевательницы; справедливость, или что-то смутно её напоминающее, вроде как свершилась; а общая идея этого всего сообщала, что преступления против города стоит обдумывать исключительно обладателям чугунных шей, и то только может быть.

Мойст осознал, что он трогает собственную шею. Он до сих пор иногда ночью просыпался всего через секунду после того, как под ногами разверзалась пустота…

Ветинари смотрел на него. На лице у него была не совсем улыбка, но у Мойста было вызывающее мурашки чувство, что, когда он пытался думать как Ветинари, Его Светлость скользил по этим мыслям, как какой-нибудь большой черный паук по связке бананов и забирался туда, где его быть не должно было.

И тут Мойста озарило. Оулсвик всё равно бы не погиб. Только не с таким талантом. Он провалился бы сквозь люк в новую жизнь, совсем как Мойст. Он бы очнулся и получил ангельское предложение, в котором для Оулсвика были бы светлая комната где-нибудь, трехразовое питание, опорожняемый по первому требованию горшок и чернила, какие только ни пожелает его душа. С точки зрения Оулсвика, он бы попал в рай. А Ветинари… получил бы лучшего в мире фальшивомонетчика, работающего на город.

Ох, проклятье. Я поступаю прямо как он. Я на пути Ветинари.

Оранжево-золотой шарик забракованного желтка сиял на тарелке патриция.

— Ваши чудесные планы бумажных денег продвигаются? — спросил Его Светлость. — Я так много о них слышу.

— Что? О, да. Э, я бы хотел поместить вашу голову на долларовую банкноту, если вы позволите.

— Ну конечно. Хорошее место для головы, если учесть все места, где она может оказаться.

Как шпилька, да. Я ему нужен, думал Мойст, пока совсем-даже-не-угроза впитывалась в воздух. Но насколько нужен?

— Послушайте, я…

— Возможно, ваш плодородный ум может помочь мне с небольшой головоломкой, мистер Липовиг. — Ветинари промокнул губы и отодвинул стул. — Прошу вас, следуйте за мной. Стукпостук, принесите кольцо, пожалуйста. И щипцы, конечно, просто на всякий случай.

Он прошел на балкон с плетущимся позади Мойстом и облокотился о балюстраду, повернувшись спиной к туманному городу.

— Все ещё очень облачно, но, думаю, солнце может выглянуть в любой момент, а вы? — спросил он.

Мойст взглянул на небо. Среди облачных валов виднелась бледно-золотое пятно, как яичный желток. Что этот человек делал?

— Довольно скоро, да, — рискнул предположить он.

Секретарь передал Ветинари маленькую коробочку.

— Это коробка для вашего кольца с печатью, — заметил Мойст.

— Отлично, мистер Липовиг, вы, как всегда, наблюдательны! Прошу, возьмите его.

Мойст осторожно поднял кольцо. Оно было черным и у него было какое-то странное, органическое ощущение.

— Замечаете в нем что-нибудь необычное? — поинтересовался Ветинари, внимательно наблюдая за ним.

— На ощупь тёплое, — сказал Мойст.

— Да, не так ли, — согласился Ветинари. — Это оттого, что оно сделано из стигия. Его причисляют к металлам, но я твердо уверен, что это сплав, к тому же магически созданный. Дварфы иногда находят его в районе Локо, и он крайне дорогостоящий. Однажды я напишу монографию о его захватывающей истории, но в данный момент скажу только, что обычно он представляет интерес исключительно для тех, кто из-за душевной склонности или образа жизни действует во тьме — ну и для тех, конечно, кто считает жизнь без опасностей ничего не стоящей. Видите ли, оно может убить. Под прямым солнечным светом оно за несколько секунд нагревается до температуры, при которой плавится железо. Никто не знает, почему.

Мойст поднял взгляд на подернутое дымкой небо. Яично-желтковое сияние солнца нырнуло за очередную облачную отмель. Кольцо остыло.

— Время от времени среди юных убийц распространяется увлечение стигиевыми кольцами. Традиционно днём поверх кольца носят богато украшенную перчатку. Все дело в риске, мистер Липовиг. Дело в жизни со Смертью в кармане. Клянусь, есть люди, которые тигра за хвост дернут ради озорства. Конечно, те, кого больше волнует крутизна, а не опасность, просто носят перчатку. Как бы то ни было, меньше двух недель назад единственный в городе человек, у которого был запас стигия и который знал, как с ним работать, был убит поздно ночью. После чего убийца бросил перечно-мятную бомбу. Как вы думаете, кто это сделал?

Я не буду смотреть вверх, думал Мойст. Это просто игра. Он хочет, чтобы я попотел.

— Что забрали? — спросил он.

— Стража не знает, потому что, видите ли, де факто там не было того, что забрали.

— Ладно, что осталось? — сказал Мойст и подумал: он тоже не смотрит на небо…

— Несколько драгоценных камней и несколько унций стигия в сейфе, — ответил Ветинари. — Вы не спросили, как был убит этот человек.

— Как был…

— Арбалетный выстрел в голову, сам человек при этом сидел. Волнующе, мистер Липовиг?

— Значит, наемный убийца, — отчаянно сказал Мойст. — Это было запланировано. Он не выплатил долг. Может, он кому-то мешал и пытался вытянуть за это деньги. Не хватает информации!

— Информации всегда хватает, — отрезал Ветинари. — Моя шапочка возвращается из чистки тонко подмененной, а молодой человек, который там работал, погибает в уличной драке. Здешний бывший садовник приходит сюда глухой ночью, чтобы купить довольно изношенную пару старых ботинок Стукпостука. Почему? Возможно, мы никогда не узнаем. Почему в прошлом месяце украли мой портрет из Королевской Художественной Галереи? Кому в этом польза?

— Эм, а почему в сейфе оставили стигий?

— Хороший вопрос. Ключ был в кармане убитого. Так какой у нас мотив?

— Не хватает информации! Месть? Молчание? Может, он сделал что-то, чего не должен был? Из этой штуки можно изготовить кинжал?

— А, думаю, что вы уже теплее, мистер Липовиг. Но не насчет оружия, потому что стигий в размерах, превышающих кольцо, имеет тенденцию взрываться без предупреждения. Но он был довольно жадным человеком, это так.

— Спор насчет чего-нибудь? — предположил Мойст. Да уж, я теплее, благодарю! А зачем нужны щипцы? Чтобы поднять кольцо, когда оно провалится сквозь мою руку?

Свет становился ярче; он уже мог видеть бледные тени на стене, он почувствовал, как вдоль позвоночника потекла струйка пота…

— Интересная мысль. Прошу, верните мне кольцо, — сказал Ветинари, протягивая коробку.

Ха! Значит, в конце концов, это было только представление, чтобы напугать меня, подумал Мойст, рывком кладя злосчастное кольцо в коробку. Я даже никогда раньше не слышал о стигие! Наверняка он все придумал…

Он почувствовал жар и увидел, как кольцо, падая в коробку, загорелось раскаленным белым светом. Крышка захлопнулась, оставив перед глазами Мойста фиолетовую дыру.

— Замечательно, не правда ли? — спросил Ветинари. — Кстати, я думаю, вы проявили ненужную глупость, держа его все это время. Я, знаете ли, не чудовище.

Нет, чудовища не устраивают трюков с вашими мозгами, подумал Мойст. По крайней мере, пока они все ещё внутри вашей головы…

— Слушайте, насчет Оулсвика, я не хотел… — начал он, но Ветинари предостерегающе поднял руку.

— Я не знаю, о чем вы говорите, мистер Липовиг. Вообще-то я пригласил вас сюда в качестве фактического исполняющего обязанности председателя Королевского Банка. Я хочу, чтобы вы выдали мне — иначе говоря, городу — заем в полмиллиона долларов под два процента. Вы, конечно, свободно можете отказать.

Так много мыслей толпой кинулись к экстренному выходу к голове Мойста, что осталась только одна.

Нам понадобятся банкноты побольше…

Мойст прибежал обратно к банку и кинулся прямиком к маленькой двери под лестницей. Ему нравилось в подземелье. Там было прохладно и мирно, если исключить бульканье Хлюпера и крики. Вот эта последняя часть была какой-то неправильной, так?

Розовые отравления невольной бессонницы заплескались у него в голове, когда он вновь бросился бежать.

Бывший Оулсвик сидел на стуле, заметно гладко и чисто выбритый, за исключением маленькой острой бородки. К его голове было подсоединено что-то вроде железного шлема, и от этой штуковины тянулись провода к какому-то светящемуся, щелкающему устройству, понять которое захотел бы только Игорь. В воздухе пахло грозой.

— Ты что делаешь с этим бедолагой? — закричал Мойст.

— Меняю его равумение, фэр, — ответил Игорь, переключив огромный рубильник.

Шлем зажужжал. Клемм моргнул.

— Щекотно, — сказал он. — И почему-то на вкус как клубника.

— Ты запускаешь молнию ему прямо в голову! — воскликнул Мойст. — Это варварство!

— Нет, фэр. У варваров нет таких вовмовнофтей, — мягко возразил Игорь. — Вфе, фто я делаю, фэр — это вынимаю вфе плохие вофпоминания и фкладываю их — тут он сдернул ткань, открывая большую емкость, заполненную зеленой жидкостью, в которой что-то было обвито и закручено ещё одним клубком проводков, — фюда!

— Ты складываешь его мозги в… пастернак?

— Это репа, — поправил Игорь.

— Удивительно, что только они не придумают, так? — раздался голос у локтя Мойста. Он посмотрел вниз.

Мистер Клемм, уже без шлема, лучезарно улыбнулся Мойсту. Он выглядел сияющим и проворным, как первоклассный торговец обувью. Игорю даже удалось трансплантировать костюм.

— Вы в порядке? — спросил Мойст.

— В полном!

— Как это… было?

— Трудно объяснить, — ответил Клемм. — Но звучало как запах вкуса малины.

— Правда? О. Ну тогда, полагаю, все в порядке. Вы правда чувствуете себя хорошо? Внутри? — спросил Мойст, отыскивая жуткий подвох. Ведь должен же быть. Но Оулс… Экзорбит выглядел счастливым, полным уверенности и энергии; выглядел человеком, готовым принять все, что бросит ему жизнь и отбить это в аут.

Игорь сматывал свои провода с очень довольным видом на том, что под всеми шрамами, наверное, было его лицом.

Мойст почувствовал укол вины. Он был убервальдским мальчишкой, который прошел через Вилинюское Ущелье так же, как и все остальные, пытаясь накопить свое состояние — поправка: состояние всех остальных — и у него не было права перенимать модное на равнинах предубеждение против клана Игорей. В конце концов, разве они просто не воплощали на практике то, во что, как они заявляли, верили столько священников и жрецов: что тело — это просто довольно тяжелый костюм из дешевых материалов, надетый на невидимую бессмертную душу, и, следовательно, менять кусочки как запчасти было не хуже, чем держать лавчонку поношенной одежды? Постоянным источником уязвленного изумления Игорей было то, что люди никак не могли понять, что это было и разумно, и экономно. По крайней мере, люди не хотели понимать до того момента, пока не промахивался топор и людям нужен был кто-то, кто быстро может протянуть руку помощи. В такой момент даже Игорь подходил.

В основном они выглядели… полезными. Игори, с их способностью не замечать боль, прекрасными вспомогательными средствами врачевания и чудесным умением выполнять операции на себе с помощью зеркальца, возможно, могут и не выглядеть как коренастые слуги, которых на месяц оставили под дождем. Все Игорины выглядели сногсшибательно, но обязательно было что-нибудь такое — красиво изогнутый шрам под одним глазом, браслет декоративного шва на запястье — что вызывало особый Вид. Это приводило в замешательство, но сердце у Игорей всегда на месте. Или одно из них, по крайней мере.

— Ну, э… хорошая работа, Игорь, — проговорил Мойст. — Так вы готовы приступить к работе над долларовой банкнотой, мистер, э, Клемм?

Улыбка мистера Клемма так и лучилась.

— Уже готово! — провозгласил он. — Сделал этим утром!

— Не может быть!

— Ещё как сделал! Идите сюда и посмотрите! — человечек подошел к столу и поднял листок бумаги.

Банкнота сверкала золотым и фиолетовым. Она испускала деньги лучами. Она, казалось, парила над бумагой как маленький ковер-самолет. Она говорила о благосостоянии, и тайне, и традиции…

— Мы сделаем так много денег! — воскликнул Мойст. Ох, лучше бы нам это сделать, добавил он про себя. Нам понадобится напечатать по крайней мере 600,000 таких, пока я не смогу изобрести банкноты большего достоинства.

Но вот она лежит, такая прекрасная, что хочется плакать, сделать ещё много таких и положить их в свой бумажник.

— Как ты сделал её так быстро?

— Ну, очень большая часть этого всего — просто геометрия, — объяснил мистер Клемм. — Мистер Игорь был так добр, что сделал мне прибор, который с этим здорово помог. Пока, конечно, ещё не все закончено, и я ещё даже не начал оборотную сторону. Вообще-то, думаю, займусь этим прямо сейчас, пока голова свежая.

— Думаете, сможете сделать ещё лучше? — спросил Мойст в благоговении перед гением.

— Я чувствую себя таким… Полным энергии! — отозвался Клемм.

— Думаю, это от электрических флюидов, — предположил Мойст.

— Нет, я имею в виду, что сейчас я ясно вижу, что необходимо сделать! Раньше все было как какой-то ужасный груз, который мне нужно было поднять, но теперь все легко и ясно!

— Ну, рад это слышать, — сказал Мойст, хотя был не совсем в этом уверен. — Прошу меня извинить, мне надо управлять банком.

Он проследовал сквозь анфиладу арок и вошел в главный зал через неприметную дверь, чуть не столкнувшись с Бентом.

— А, мистер Липовиг, я уже думал, куда вы…

— Что-то важное, мистер Бент?

Главный кассир выглядел оскорбленным — как будто он когда-то тревожил Мойста из-за чего-то неважного.

— Снаружи у Монетного Двора много людей, — сообщил он. — С троллями и телегами. Они говорят, что вы хотели, чтобы они установили — Бент содрогнулся — Печатный механизм!

— Все правильно, — сказал Мойст. — они от Тимера и Спулса. Мы должны печатать деньги здесь. Это выглядит более официально и так мы сможем следить за тем, что будет выходить наружу.

— Мистер Липовиг. Вы превращаете банк в… в цирк!

— Ну, это я — человек с цилиндром, мистер Бент, так что получается, что я инспектор манежа! — Мойст сказал это со смешком, чтобы немного разрядить обстановку, но лицо Бента внезапно стало грозовой тучей.

— Правда, мистер Липовиг? А кто вам сказал, что инспекторы манежа управляют цирком? Вы очень ошибаетесь, сэр! Почему вы забываете про остальных участников?

— Потому что они не знают, в чем суть банка. Пойдемте со мной в Монетный Двор, ладно?

Он зашагал через главный зал, хотя ему приходилось увертываться и петлять между очередями.

— А вы знаете, в чем суть банка, так, сэр? — произнес Бент, следуя за Мойстом своим отрывистым фламинговым шагом.

— Я учусь. Почему у нас на каждого служащего по очереди? — спросил Мойст. — Это значит, что если какой-то клиент займет много времени, то всей очереди придется ждать. Потом они начнут скакать из одной очереди в другую, а потом вы узнаете, что у кого-то обнаружилась ужасная травма головы. Поставьте всех в одну большую очередь и скажите подходить к первому освободившемуся служащему. Люди не возражают против длинных очередей, если видят, что они движутся… Извините, сэр!

Это было сказано клиенту, с которым он столкнулся. Человек восстановил равновесие, осклабился на Мойста, и голосом из прошлого, которое должно было остаться захороненным, произнес:

— Да ведь это же мой старый друг Альберт. Делишки у тя хорошо идут, так оно? — посетитель выплевывал слова сквозь плохо подходящие зубы. — Ты в швоем коштюме из швета!

Прошлая жизнь Мойста промелькнула у него перед глазами. Ему даже не требовалось для этого умирать, хотя чувство у него было такое, что он вот-вот так и сделает.

Это был Криббинс! Это мог быть только Криббинс!

Одним мешком с песком за другим, память Мойста оглушала его. Зубы! Эти чертовы вставные зубы! Они были гордостью и радостью этого человека. Он вытащил их в качестве трофея изо рта старика, которого ограбил, пока бедняга лежал, умирая от страха! Он шутил, что у зубов есть собственный разум! И они плевались, и щелкали, и чмокали, и так плохо вставлялись, что однажды даже развернулись и укусили его за горло!

Он часто их вынимал и разговаривал с ними! И, аарх, они были такими старыми, запачканными, вырезанными из моржовых бивней, а пружина была такой сильной, что иногда откидывала верхнюю половину головы человека назад так, что можно было заглянуть ему в нос!!

Все вернулось, как некачественная устрица.

Он был просто Криббинсом. Никто не знал его первого имени. Мойст объединился с ним где-то десять лет назад, и одной зимой в Убервальде они провели одно дело со старым наследством. Он был намного старше Мойста, но у него была серьезная проблема личного характера, из-за которой от него тянуло безумием.

И он был кошмарен за работой. У профессионалов есть гордость. Должны быть люди, которых ты не грабишь, и вещи, которые не крадешь. И должен быть стиль. Если у вас нет стиля, вы никогда не взлетите.

У Криббинса не было стиля. Он не был жестоким, разве что если не было абсолютно никаких шансов на возмездие, но у этого человека была какая-то общая отчаянная вкрадчивая злоба, которая очень угнетала Мойста.

— Какая-то проблема, мистер Липовиг? — спросил Бент, сверля взглядом Криббинса.

— Что? О… Нет… — сказал Мойст. Это шантаж, подумал он. Та чертова картинка в газете. Но он ничего не может доказать, ни единого факта.

— Вы ошиблись, сэр, — обратился к нему Мойст. Он поглядел по сторонам. Очереди продвигались, и никто не обращал на них никакого внимания.

Криббинс склонил голову набок и посмотрел на Мойста заинтересованным взглядом.

— Ошибся, шэр? Может быть. Может, и ошибся. Дорожная жизнь, каждый день новые приятели, знаете — ну, нет, не знаете ведь, пошкольку вы не Альберт Шпэнглер. Хотя жабавно, потому што у вас его улыбка, сэр, трудно ижменить улыбку, а ваша улыбка, она как бы перед лицом, как будто бы вы иж-жа неё глядите чавк. Прямо как юный Альберт улыбалшя. Шветлая у него была голова, очень быстрый, очень быштрый парень, я научил его всему, что знал.

…И ушло на это около десяти минут, подумал Мойст, и год на то, чтобы кое-что из этого забыть. Это такие, как ты, создают преступникам дурную славу…

— Конешно, начинаешь думать, а может ли леопард шменить швою шкуру? Мог этот штарый жулик, которого я жнал штолько лет назад, бросить широкий и извилистый путь ради прямого и узкого? — он бросил взгляд на Мойста и поправился: — Упш! Нет, конечно, вы не могли, пошкольку никогда раньше меня не видели. Но я погорел в Псевдополисе, видите ли, был брошен в каталажку за злокозненное праздношатание — именно там я пришёл к Ому.

— Почему? Что он сделал? — это было глупо, но Мойст не мог устоять.

— Не усмехайтесь, сэр, не усмехайтесь, — торжественно сказал Криббинс. — Я теперь другой человек, другой человек. Моя обязанность в том, чтобы нести благую весть, шэр.

Тут со скоростью змеиного языка Криббинс вытащил из своей засаленной куртки помятую жестянку.

— Мои преступления тяготят меня, как раскаленные цепи, сэр, как цепи, но я — человек, рвущийся избавиться от ноши добрыми делами и раскаянием, последнее — самое важное. Мне много надо снять с груди, прежде чем смогу спать спокойно, сэр, — он погремел жестянкой. — Для детишек, сэр?

Наверное, вышло бы лучше, если бы я не видел, как ты раньше это проделываешь, подумал Мойст. Раскаивающийся вор — это, должно быть, одна из старейших уловок в книге. Он сказал:

— Ну, я рад это слышать, мистер Криббинс. Жаль, что я не ваш старый друг, которого вы ищете. Позвольте мне дать вам пару долларов… Для детишек.

Монеты звякнули о дно жестянки.

— Сердечно благодарю вас, мистер Спэнглер, — сказал Криббинс.

Мойст сверкнул быстрой улыбкой.

— Вообще-то я не мистер Спэнглер, мистер…

Я назвал его Криббинсом! Вот только что! Я назвал его Криббинсом! Он говорил мне свое имя? Он заметил? Он должен был заметить!

— …Прошу прощения, я имел в виду святой отец, — выдавил он, и обычный человек не заметил бы крошечной паузы и весьма ловкой замены. Но Криббинс не был обычным.

— Спасибо, мистер Липовиг, — сказал он, и Мойст слышал выделенное «мистер» и взрывоподобное сардоническое «Липовиг». Они значили «Попался!»

Криббинс подмигнул Мойсту и побрел через главный зал, потрясывая своей жестянкой, его зубы аккомпанировали ему смесью ужасных зубных шумов.

— Горе, трижды горе! сзсс тому, кто крадет ш помощью$7

— Я позову охрану, — твердо заявил Бент. — Мы не пускаем попрошаек в банк.

Мойст схватил его за руку.

— Нет, — быстро сказал он. — Только не когда здесь столько народу. Плохое обращение с представителем духовенства и все такое. Это будет нехорошо выглядеть. Думаю, он скоро уйдет.

Теперь он даст мне время тушиться от тревоги, подумал Мойст, пока Криббинс небрежно продвигался к выходу. Такая у него манера. Он растянет все. А потом будет требовать денег, снова и снова.

Ладно, но что Криббинс может доказать? А нужны ли доказательства? Если он начнет рассказывать об Альберте Спэнглере, все может плохо обернуться. Бросит ли его Ветинари на съедение волкам? Он может. Он наверняка так и сделает. Шляпу можно поставить на то, что он не стал бы начинать всю игру с перерождением без кучи запасных планов.

Ну, по крайней мере, у него было какое-то время. Криббинс не убивает быстро. Ему нравится смотреть, как люди извиваются.

— Вы в порядке? — голос Бента вернул Мойста в реальность.

— Что? О, все хорошо, — сказал он.

— Знаете, вам не следует поощрять здесь людей такого сорта.

Мойст встряхнулся.

— Вы правы насчет этого, мистер Бент. Пойдемте в Монетный Двор, хорошо?

— Да, сэр. Но я предупреждаю вас, мистер Липовиг, этих людей не покорить красивыми словами!

— Инспекторы… — проговорил мистер Теневой десять минут спустя, перекатывая слово во рту, как конфету.

— Мне нужны люди, которые ценят высокие традиции Монетного Двора, — сообщил Мойст, не добавив: как, например, делать монеты очень, очень медленно и забирать работу с собой домой.

— Инспекторы, — опять сказал мистер Теневой. За его спиной, Люди Отделов, держа в руках свои кепки, безотрывно смотрели на Мойста, как совы, кроме того времени, когда говорил мистер Теневой — тогда они смотрели на затылок этого человека.

Они все были в официальном отделе мистера Теневого, встроенном высоко в стене, как ласточкино гнездо. Каждый раз, когда кто-то двигался, отдел скрипел.

— И, конечно, кому-то из вас все равно надо будет связываться с надомниками, — продолжил Мойст. — Но в целом вашей работой будет следить за тем, чтобы люди мистера Спулса прибывали вовремя и вели себя как следует, а также поддерживать должную безопасность.

— Безопасность, — произнес мистер Теневой, будто бы пробуя на вкус это слово. Мойст увидел мерцание злобного огня в глазах Людей. Свет этот говорил: эти гаденыши захватят наш Монетный Двор, но им придется пройти через нас, чтобы выйти наружу. Хо-хо!

— И, конечно, можете оставить отделы, — сказал Мойст. — У меня есть и планы на памятные монеты и другие вещи, так что ваши умения не пропадут даром. Ну как, справедливо, сойдет?

Мистер Теневой посмотрел на своих товарищей, а потом опять на Мойста.

— Нам бы хотелось это обсудить, — попросил он.

Мойст кивнул ему и Бенту и первым спустился по скрипящей раскачивающейся лестнице на пол Монетного Двора, где уже складывались части нового печатного станка. Бент слегка вздрогнул, когда увидел их.

— Они это, знаете ли, не примут, — сказал он с неприкрытой надеждой в голосе. — Они делали здесь вещи неизменным способом сотни лет! И они искусные мастера!

— Как и люди, которые делали ножи из кремня, — отозвался Мойст. Честно говоря, он изумился сам себе. Должно быть, все дело в столкновении с Криббинсом. От этого мозги пустились в гонку.

— Слушайте, мне не нравится, когда навыки не используются, — сказал он, — но я дам им более высокую зарплату, и достойную работу, и пользование отделами. Они за сотню лет не получат такого предложения…

Кто-то спускался по шатающейся лестнице. Мойст распознал его как Юного Альфа, которому, что удивительно, удалось устроиться в Монетный Двор, будучи слишком молодым, чтобы бриться, но определенно достаточно взрослым, чтобы обзавестись прыщами.

— Э, Люди спрашивают, а значки будут? — спросил мальчик.

— Вообще-то, я подумывал об униформе, — сказал Мойст. — Серебреный нагрудник с городским гербом и легкая серебряная кольчуга, чтобы внушительно выглядеть, когда у нас посетители.

Мальчик вытащил из кармана бумажку и сверился с ней.

— А как насчет блокнотов с зажимами? — продолжил он.

— Несомненно, — ответил Мойст. — И ещё свистки.

— И, э, насчет отделов это точно, так?

— Я человек слова, — заверил его Мойст.

— Вы человек многих слов, мистер Липовиг, — заметил Бент, когда мальчик полез обратно по качающимся ступеням, — но, боюсь, они приведут нас к краху. Банку нужны солидность, надежность… все, что представляет собой золото!

Мойст развернулся. День выдался не очень хороший. Ночь тоже выдалась не очень хорошая.

— Мистер Бент, если вам не нравится то, что я делаю, вы можете свободно оставить нас. Вы получите хорошие рекомендации и всю положенную вам плату!

Бент выглядел так, словно ему нанесли пощечину.

— Оставить банк? Оставить банк? Как я могу такое сделать? Как вы смеете?

Над ними распахнулась дверь. Они посмотрели вверх. Люди Отделов торжественной процессией спускались по ступеням.

— Теперь посмотрим, — прошипел Бент. — Это люди значительного достоинства. Им не нужно ваше безвкусное предложение, мистер… Инспектор манежа!

Люди дошли до подножия лестницы. Без единого слова все они посмотрели на мистера Теневого, за исключением мистера Теневого, который смотрел на Мойста.

— Отделы остаются, так? — произнес он.

— Вы уступаете? — ошеломленно спросил мистер Бент. — После сотен лет?

— Ну-у, — протянул мистер Теневой, — мы с ребятами тут потолковали и, ну, в такое время надо думать о крыше над головой, о своем отделе. И с надомниками все будет в порядке, так?

— Мистер Теневой, я за элим пойду на баррикады, — заверил Мойст.

— И мы прошлой ночью поговорили с некоторыми ребятами из Почты, и они сказали, что мы можем доверять слову мистера Липовига, потому что он прямой, как штопор.

— Штопор? — в шоке повторил Бент.

— Да, мы про это тоже спросили, — сказал Теневой. — И они ответили, что действует он закручено, но это ничего, потому что чертовски хорошо вытаскивает пробки!

Лицо мистера Бента потеряло всякое выражение.

— О, — произнес он. — Это явно какая-то заморачивающая здравое суждение шутка, которую я не понимаю. Прошу меня извинить, у меня очень много работы, к которой необходимо приступить.

С поднимающимися и падающими ступнями, как будто он шёл по какой-нибудь движущейся лестнице, мистер Бент отрывисто и спешно удалился.

— Очень хорошо, джентльмены, спасибо за ваш воодушевленный настрой, — сказал Мойст, глядя на отступающую фигуру, — а я со своей стороны сегодня же закажу эти униформы.

— Вы быстрый ходок, Начальник, — заметил мистер Теневой.

— Стой на месте и твои ошибки тебя нагонят! — отозвался Мойст. Они засмеялись, потому что это он сказал это, но в его памяти всплыло лицо Криббинса, и бессознательно он сунул руку в карман, нащупав дубинку. Теперь ему надо бы научиться, как ею пользоваться, потому что оружие, которое держишь и не знаешь, как им пользоваться, принадлежит врагу.

Он купил её — почему? Потому что это как отмычки: символ, чтобы доказать пусть даже и только себе, что он не сдался, не совсем, что часть его все ещё была свободна. Это было как заготовки для отличительных признаков, как планы побега, как тайники с деньгами и одеждой. Они говорят ему о том, что в любой день он может бросить все это, раствориться в толпе, распрощаться с бумажной работой, расписанием и бесконечной, бесконечной недостаточностью.

Они говорили ему, что он может бросить все, когда захочет. В любой час, в любую минуту, в любую секунду. И потому, что мог, он этого не делал… Каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Должна быть причина, почему так.

— Мистер Липовиг! Мистер Липовиг! — молодой служащий, лавируя и увертываясь, промчался сквозь суету Монетного Двора и, задыхаясь, остановился перед Мойстом.

— Мистер Липовиг, там в зале вас хочет увидеть одна дама, и мы три раза поблагодарили её за то, чтоб она здесь не курила, а она все равно это делает!

Изображение злосчастного Криббинса исчезло и заменилось намного лучшим.

Ах, да. Вот по какой причине.

Мисс Адора Белль Добросерд, известная Мойсту как Шпилька, стояла в середине зала банка. Мойст просто пошел на дым.

— Привет тебе, — сказала она, и на этом все. — Можешь избавить меня от всего этого? — она указала своей некурящей рукой. Персонал многозначительно окружил её высокими медными пепельницами, полными белого песка.

Мойст сдвинул парочку и выпустил её.

— Как прошло… — начал он, но она перебила его.

— Можем поговорить по дороге.

— Куда мы идём? — с надеждой спросил Мойст.

— Незримый Университет, — ответила Адора Белль, направляясь к двери. У неё на плече была большая плетеная сумка. Похоже, набитая соломой.

— Значит, не на обед? — уточнил Мойст.

— Обед может подождать. Это важно.

— О.

В Незримом Университете, где каждый прием пищи очень важен, действительно было время обеда. Здесь было сложно найти такое время, в котором не происходила какая-нибудь трапеза. Библиотека была необычно пуста, и Адора Белль подошла к ближайшему волшебнику, который не казался поглощенным какой-либо деятельностью и объявила:

— Я хочу сейчас же увидеть Комод Диковин!

— Не думаю, что у нас есть что-то подобное, — сказал волшебник. — Чей он?

— Пожалуйста, не лгите. Меня зовут Адора Белль Добросерд, так что, как можешь себе представить, у меня очень короткое терпение. Мой отец привел меня с собой, когда вы все попросили его прийти и взглянуть на Комод около двадцати лет назад. Вы хотели понять, как работают дверцы. Кто-то должен помнить. Это была большая комната. Очень большая комната. И было много, очень много выдвижных ящиков. И самое забавное в них было то…

Волшебник быстро вскинул руки, как бы предотвращая дальнейшие слова.

— Можете подождать одну минутку? — попросил он.

Они подождали пять. Время от времени из-за книжных шкафов посмотреть на них выглядывала остроконечно-шляпная голова и сразу же ныряла обратно, если думала, что её заметили.

Адора Белль зажгла свежую сигарету. Мойст указал на знак, который говорил: «Если вы курите, благодарим за удар вас по голове».

— Это только для виду, — сказала Адора Белль, выдыхая поток голубого дыма. — Все волшебники дымят, как печные трубы.

— Но не здесь, как я заметил, — возразил Мойст. — И, может быть, это из-за всех этих легко воспламеняемых книг? Может, это и хорошая идея…

Он почувствовал свист воздуха и почуял дух джунглей, когда что-то тяжелое качнулось над головой и исчезло вверх, в сумрак, только теперь оставляя за собой след голубого дыма.

— Эй, кто-то забрал мою… — начала было Адора Белль, но Мойст столкнул её с пути, как только нечто вновь качнулось на них и банан сшиб его шляпу.

— Они здесь немного более определенны насчет таких вещей, — сказал он, подбирая свой цилиндр. — Если от этого как-то легче, то Библиотекарь наверняка намеревался попасть в меня. Он может быть довольно галантным.

— А, вы мистер Липовиг, я узнал костюм! — воскликнул старый волшебник, который явно надеялся на то, что он появился как по волшебству, но вообще-то он возник из-за книжного шкафа. — Я знаю, что я здесь Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий за мои грехи. А вы, ахаха, методом исключения, выходит, Мисс Добросерд, та, кто помнит Комод Диковин? — Завкафедрой Беспредметных Изысканий подступил ближе с заговорщицким видом и понизил голос. — Возможно, я смогу убедить вас забыть об этом?

— Ни единого шанса, — отрезала Адора Белль.

— Понимаете, нам нравится думать об этом как об одном из наших самых бережно хранимых секретов…

— Хорошо. Я помогу вам сохранить его, — отозвалась Адора Белль.

— И ничего из того, что я скажу, не заставит вас передумать?

— Я не знаю, — ответила Адора Белль. — Может, абракадабра? Захватили свою книгу заклинаний?

Это впечатлило Мойста. Она могла быть такой… колючей.

— О… такого рода дама, — устало произнес Завкафедрой Беспредметных Изысканий. — Современная. Ну ладно, думаю, в таком случае вам лучше пойти со мной.

— К чему это все, прошу? — прошипел Мойст, когда они последовали за волшебником.

— Мне нужно кое-что перевести, — ответила Адора Белль. — И быстро.

— Ты разве не рада меня видеть?

— О да. Очень. Но мне нужно кое-что быстро перевести.

— И эта комодная штука может помочь?

— Возможно.

— «Возможно»? «Возможно» может подождать до обеда, нет? Если бы было «Несомненно», тогда я бы ещё видел смысл…

— О боги, боюсь, я опять заблудился, и не по своей вине, должен добавить, — проворчал Завкафедрой Беспредметных Изысканий. — Боюсь, они продолжают менять параметры и так они протекают. Я не знаю, со всем этим в наши времена свою дверь уже своей нельзя назвать…

— Что у вас были за грехи? — спросил Мойст, отступившись от Адоры Белль.

— Пардон? О боги, что это за пятно на потолке? Наверное, лучше не знать…

— Какие грехи вы совершили, чтобы стать Завкафедрой Беспредметных Изысканий? — продолжал допытываться Мойст.

— О, я обычно так говорю ради того, чтобы что-то сказать, — ответил волшебник, приоткрывая и вновь быстро захлопывая дверь. — Но прямо сейчас я склонен думать, что, наверное, совершил парочку, и они, должно быть, были громадными. В данный момент это, конечно, весьма невыносимо. Говорят, что все во всей проклятой Вселенной технически не поддается определению, но что я должен со всем этим делать? И, конечно, этот чертов Комод опять разворачивает все вокруг. Я думал, пятнадцать лет назад мы видели его в последний раз… О, да, и ещё кальмар, мы этим, вообще-то, немного озадачены… А, вот нужная дверь. — Завкафедрой принюхался. — И она на двадцать пять футов дальше, чем должна быть. Что я вам говорил…

Дверь отворилась, и дальше нужно было сообразить, с чего же начать. Мойст предпочел позволить челюсти упасть, что было просто и ясно.

Комната была больше, чем ей следовало бы. Никакой комнате не следует быть больше мили длиной, особенно когда к ней вел вполне заурядный, если не обращать внимания на гигантского кальмара, коридор, и по обе стороны у него были совершенно нормальные комнаты. И такого высокого потолка, что вы его не можете увидеть, тоже быть не должно. Это все просто не должно влезать.

— Вообще-то это довольно легко сделать, — заметил Завкафедрой Беспредметных Изысканий, когда они воззрились на все это. — По крайней мере, мне так сказали, — тоскливо добавил он. — Видимо, если ужать время, можно расширить пространство.

— Как они это делают? — спросил Мойст, уставившись на… структуру, которой являлся Комод Диковин.

— С гордостью сообщаю, что не имею даже смутного представления, — ответил Завкафедрой. — Боюсь, я несколько теряюсь примерно с тех пор, как мы перестали использовать оплывшие свечи. Я знаю, технически это моё отделение, но мне показалось лучшим оставить их в покое. Они все стоят на том, чтобы пытаться объяснить вещи, что, конечно, не помогает…

Мойст, если у него и была хоть какая-то картинка в уме, ожидал увидеть Комод. В конце концов, так он и назывался, да? Но то, что заполняло большую часть невозможной комнаты, было деревом, общей формой похожее на древний разросшийся дуб. Причём зимнее дерево — листьев на нем не было. А затем, как только разум уловил знакомую, дружелюбную схожесть, становилось понятно, что на самом деле дерево состояло из выдвижных ящиков. Они оказались деревянными, но от этого было не легче.

Высоко на том, что можно было назвать ветками, волшебники на метлах были заняты кто-знает-чем. Они напоминали насекомых.

— Немного шокирует, когда видите такое в первый раз, не так ли? — раздался дружелюбный голос.

Мойст обернулся и увидел молодого волшебника — по крайней мере, молодого по стандартам волшебников. У него были круглые очки, блокнот с зажимами и сияющее выражение того рода, который говорит: Я наверняка знаю больше, чем вы можете себе представить, но я все равно довольно-таки рад говорить даже с такими, как вы.

— Вы Думминг Тупс, так? — сказал Мойст. — Единственный в университете, кто делает какую-то работу?

Остальные волшебники повернулись, услышав это, а Думминг покраснел.

— Это совсем неправда! На мне такой же вес работы, как и на всех остальных членах преподавательского состава! — возразил он голосом, в котором был легкий намёк, предполагавший, что остальные члены преподавательского состава слишком много заботились о весе и слишком мало — о работе. — Я за свои грехи назначен главным в Комодном Проекте.

— Почему? Что вы сделали? — спросил Мойст, не слишком уверенно стоя на ногах на почве грехов. — Что-то ещё хуже?

— Э, вызвался принять проект, — ответил Думминг. — И должен сказать, что за последние шесть месяцев мы узнали больше, чем за прошедшие двадцать пять лет. Комод — это воистину поразительный артефакт.

— Где вы его нашли?

— На чердаке, он был засунут за коллекцию сушеных лягушек. Мы думаем, много лет назад люди сдались и перестали пытаться заставить его работать. Конечно, это было в эру оплывших свечей, — поведал Думминг, получив в ответ фырканье от Заведующего Кафедрой Беспредметных Изысканий. — От современной техномантии гораздо больше проку.

— Ну ладно, — сказал Мойст. — для чего оно нужно?

— Мы не знаем.

— Как оно действует?

— Мы не знаем.

— Откуда оно взялось?

— Мы не знаем.

— Ну, похоже, что на этом все, — саркастически произнес Мойст. — О, нет, последнее: что это такое? И позвольте сказать, я сгораю от любопытства.

— Это, возможно, неправильный вопрос, — качая головой, отозвался Думминг. — Технически это, похоже, классический Мешок Содержания, но с n-ным числом отверстий, где n — это количество объектов во одиннадцатимерной вселенной, при условии, что объекты не живые, не розовые и помещаются в кубический ящик со стороной 14,14 дюймов,[323] разделенные на P.

— Что такое P?

— Это, возможно, неправильный вопрос.

— Когда я была маленькой девочкой, это была просто волшебная коробка, — вмешался мечтательный голос Адоры Белль. — Она была в гораздо более маленькой комнате, и когда её несколько раз разложили, внутри была нога голема.

— А, да, в третьей итерации — в те дни не могли продвинуться намного дальше. Теперь, конечно, мы можем управлять рекурсией и направленным складыванием, которое действенно снижает побочное ящикование до 0,13 процента, а это двенадцатикратное улучшение за один только прошлый год!

— Это великолепно! — воскликнул Мойст, чувствуя, что это было меньшим из того, что он мог сделать.

— Желает ли Мисс Добросерд вновь взглянуть на объект? — спросил Думминг, понижая голос. У Адоры Белль все ещё был рассеянный взгляд.

— Я думаю, да, — ответил Мойст. — Она очень интересуется големами.

— Мы в любом случае на сегодня собирались складываться, — сказал Думминг. — Ничего страшного, если по дороге достанем Ступню.

Он поднял со скамьи большой мегафон и поднес его к губам.

— КОМОД ЗАКРЫВАЕТСЯ ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ, ДЖЕНТЛЬМЕНЫ. ВСЕМ ИССЛЕДОВАТЕЛЯМ ПРОЙТИ В БЕЗОПАСНУЮ ЗОНУ, ПОЖАЛУЙСТА. ТАМ ВСТАНЬТЕ ИЛИ КУБОМ СТАНЬТЕ!

— Там встаньте или кубом станьте? — переспросил Мойст, когда Думминг опустил мегафон.

— О, пару лет назад кто-то не обратил внимание на предупреждение и, эм, когда Комод сложился, этот кто-то временно стал диковиной.

— Вы имеете в виду, что он оказался внутри четырнадцатидюймового куба? — ужаснулся Мойст.

— В основном. Послушайте, мы на самом деле будем очень счастливы, если вы никому не расскажете про комод, спасибо. Мы знаем, как им пользоваться — ну, мы так думаем, но, может быть, это не тот способ, которым им предполагалось пользоваться. Мы не знаем, зачем он нужен, как вы это сказали, или кто его соорудил, или даже эти ли вопросы вообще нужно задавать. В нем ничего не превышает четырнадцати квадратных дюймов, но мы не знаем, почему это так или кто решает, что вещи являются диковинными, и мы определенно не знаем, почему в нем нет ничего розового. Это все очень смущает. Я уверен, что вы умеете хранить секреты, мистер Липовиг?

— Вы поразитесь, насколько.

— О? Почему?

— Это неправильный вопрос.

— Но вы знаете кое-что весьма важное о Комоде, — заявила Адора Белль, очевидно, очнувшись. — Вы знаете, что он собран не для девочки в возрасте между четырьмя и, м-м, одиннадцатью годами, или не ею самой.

— Откуда это мы такое знаем?

— Нет розового. Поверьте мне. Никакая девочка в таком возрасте не обойдется без розового.

— Вы уверены? Это замечательно! — воскликнул Думминг, делая пометку в своем блокноте. — Это определенно ценное знание. Ну что ж, давайте тогда достанем Ступню?

Волшебники, бывшие верхом на метлах, теперь спустились вниз. Думминг прочистил горло и снова поднял мегафон.

— ВСЕ ВНИЗУ? ЗАМЕЧАТЕЛЬНО. ГЕКС — БУДЬ ТАК ДОБР, СКЛАДЫВАЙ, ПОЖАЛУЙСТА!

Некоторое время стояла тишина, а затем у потолка стал нарастать отдаленный грохот. Звук был такой, будто боги тасовали деревянные игральные карты, которые оказались высотой в милю.

— Гекс — это наше думающее устройство, — объяснил Думминг. — Без него мы бы едва ли вообще обнаружили ящик.

Грохотание стало громче и быстрее.

— У вас могут заболеть уши, — предупредил Думминг, говоря все громче и громче. — Гекс старается контролировать скорость, но вентиляторам требуется определенное время, чтобы вернуть в комнату воздух. ПОНИМАЕТЕ, ОБЪЕМ КОМОДА МЕНЯЕТСЯ ОЧЕНЬ БЫСТРО!

Это было выкрикнуто в попытке заглушить гром закрывающихся ящиков. Они захлопывались сами собой слишком быстро для человеческого глаза, сооружение снижалось, складывалось, съеживалось, с громыханием уменьшалось до размеров дома, сарая и, наконец, посреди огромного пространства — если только оно не было каким-нибудь временем — оказался маленький отполированный комод, шириной примерно в полметра, стоявший на красивых резных ножках.

Двери комода щелкнули, запершись.

— Медленно раскрой до экземпляра 1,109, - приказал Думминг в звенящей тишине.

Двери раскрылись. Изнутри выдвинулся длинный ящик.

И продолжил выдвигаться.

— Просто следуйте за мной, — сказал Думминг, медленно направляясь к Комоду. — Это абсолютно безопасно.

— Э, ящик длиной в сотню ярдов только что выехал из шкафа размером примерно в четырнадцать дюймов, — сообщил Мойст на тот случай, если заметил только он.

— Да. Так оно и происходит, — ответил Думминг, когда ящик где-то наполовину задвинулся обратно. На боку ящика, увидел Мойст, был ряд других выдвижных ящиков. Так ящики открывались… Из ящиков. Конечно, подумал Мойст, в одиннадцатимерном пространстве так думать неправильно.

— Это как головоломка-пятнашки, — сказала Адора Белль, — но только здесь намного больше направлений для движения.

— Это очень наглядная аналогия, прекрасно помогающая пониманию, являющаяся в то же время, говоря прямо, во всех возможных смыслах неправильной, — отозвался Думминг.

Глаза Адоры Белль сузились. У неё уже десять минут не было сигареты.

Длинный ящик вытолкнул под нужным углом ещё один ящик. На боку этого располагалось, да, ещё больше ящиков. Один из них тоже медленно вытянулся.

Мойст рискнул и постучал по тому, что оказалось совершенно обыкновенным деревом. И оно издавало совершенно обыкновенный звук.

— Мне беспокоиться насчет того, что я только что видел ящик, двигающийся сквозь другой ящик? — спросил он.

— Нет, — ответил Думминг. — Комод пытается придать четырехмерный смысл тому, что происходит в одиннадцати или, возможно, десяти измерениях.

— Пытается? Вы имеете в виду, что он живой?

— А-ха! Правильный вопрос!

— Но я готов поспорить, что вы не знаете ответ.

— Вы правы. Но признайте, что это интересный вопрос, чтобы не знать на него ответ. И, да, вот и Ступня. Удержи и закрой, пожалуйста, Гекс.

Ящики с куда более быстрой и менее драматичной, чем раньше, последовательностью громыханий сложились обратно в себя, и вновь Комод стал выглядеть скромным, древним и слегка кривоногим. На ножках у него были маленькие когти, эта манера мебельщиков всегда раздражала Мойста своей низкосортностью. Они что, думали, что эти шкафы по ночам передвигались? Хотя этот Комод, может, и впрямь так делал.

И двери комода открылись. Внутри, едва помещаясь, угнездилась ступня голема, по крайней мере, большая её часть.

Когда-то големы были красивыми. Когда-то, наверное, лучшие из скульпторов создавали их на вызов прекраснейшим из статуй, но с тех пор множество неумелых людей, кто едва мог слепить из глины змею, выяснили, что просто сварганить материал в форму огромного нескладного пряничного человека годилось точно так же.

Эта ступня была кого-то из раннего вида. Она была сделана из похожего на глину белого фарфора, с рельефными узорами желтого, черного и красного цвета. На маленькой медной табличке перед ней было по-убервальдски вырезано: «Ступня Хмнианского Голема, Срединный Период».

— Ну, кто бы не создал Комод, он из…

— Любой, кто смотрит на ярлыки, видит их на своем родном языке, — устало перебил его Думминг. — Если верить покойному Профессору Флиду, то отметки, очевидно, указывают на то, что она действительно происходит из города Хм.

— Хм? — спросил Мойст. — Хм что? Они не были уверены, как назвать это место?

— Просто Хм, — ответил Думминг. — Очень древний город. Где-то шестьдесят тысяч лет, я думаю. Времен Глиняной Эры.

— Первые изготовители големов, — произнесла Адора Белль. Она сняла с плеча сумку и принялась копаться в соломе.

Мойст постучал по ступне. Она казалась толщиной в яичную скорлупу.

— Это какая-то керамика, — сообщил Думминг. — Никто не знает, как они её делали. Хмнианцы даже корабли из этого изготавливали.

— И они плавали?

— До определенного времени, — ответил Думминг. — В любом случае, город был полностью уничтожен во время первой войны с ледяными гигантами. Теперь там ничего нет. Мы думаем, что ступню поместили в Комод очень давно.

— Или, может, откопают когда-нибудь в будущем? — предположил Мойст.

— Такое вполне возможно, — серьезно ответил Думминг.

— Но в таком случае, не будет ли это некоторой проблемой? Я имею в виду, разве она может быть одновременно и в земле, и внутри Комода?

— Это, мистер Липовиг…

— Неправильный вопрос?

— Да. Ящик существует в десяти или, возможно, в одиннадцати измерениях. Практически что угодно может быть возможным.

— А почему только одиннадцать измерений?

— Мы не знаем, — ответил Думминг. — Может быть, больше просто будет глупостью.

— Вы не могли бы вытащить ступню, пожалуйста? — попросила Адора Белль, которая теперь смахивала пучки соломы с длинного свертка.

Думминг кивнул, с огромной осторожностью поднял реликт и аккуратно поставил на стоявший сзади стол.

— А что случилось бы, если бы вы уронили… — начал Мойст.

— Неправильный вопрос, мистер Липовиг!

Адора Белль положила сверток рядом со ступней и осторожно развернула. Внутри оказалась часть руки голема, длиной чуть больше полуметра.

— Я так и знала! Отметки точно такие же! — воскликнула она. — И на моем куске намного больше. Можете их перевести?

— Я? Нет, — ответил Думминг. — Гуманитарные науки — это не моё поле деятельности, — добавил он таким тоном, который предполагал, что его поле было намного превосходнее и с куда лучшими цветами. — Вам нужен Профессор Флид.

— Это который мертв? — уточнил Мойст.

— Он мертв на данный момент, но я уверен, что в интересах усмотрения заказчика мой коллега Доктор Хикс может договориться с профессором, чтобы тот с вами поговорил после обеда.

— Когда он будет не таким мертвым? — спросил Мойст.

— Когда Доктор Хикс пообедает, — терпеливо объяснил Думминг. — Профессор будет рад принять посетителей, э, особенно Мисс Добросерд. Он мировой эксперт по Хмнианскому языку. Насколько я понимаю, там у каждого слова есть сотни значений.

— Могу я забрать Ступню? — спросила Адора Белль.

— Нет, — ответил Думминг. — Она наша.

— Это неправильный ответ, — сказала Адора Белль, поднимая Ступню. — От лица Голем-Траста, я приобретаю этого голема. Если сможете доказать свое право собственности, то мы вам за неё выплатим полагающуюся сумму.

— Если бы все было так просто, — возразил Думминг, вежливо отбирая у неё вещь, — Но, понимаете, если Диковину вынести из Комнаты Комода больше, чем на четырнадцать часов и четырнадцать секунд, Комод перестает работать. В прошлый раз у нас три месяца ушло на то, чтобы перезапустить его. Но можете заглядывать в любое время, чтобы, э, убедиться, что мы хорошо с ней обходимся.

Мойст взял Адору Белль за локоть, чтобы предотвратить Несчастный Случай.

— Големы — это её страсть, — объяснил он. — Траст все время их откапывает.

— Это весьма похвально, — отозвался Думминг. — Я поговорю с Доктором Хиксом. Он глава Отделения Посмертных Коммуникаций.

— Посмертных Ком… — проговорил Мойст. — А это не то же самое, что и некроман…

— Я сказал Отделения Посмертных Коммуникаций! — очень твердо отрезал Думминг. — Я предлагаю вам возвращаться в три часа.

— Тебе хоть что-нибудь из беседы показалось нормальным? — спросил Мойст, когда они вышли на солнечный свет.

— Вообще-то, я думала, что все прошло очень хорошо, — отозвалась Адора Белль.

— Я себе не так представлял твое возвращение домой, — признался Мойст. — Зачем такая спешка? Есть какая-то проблема?

— Слушай, на раскопках мы нашли четырех големов, — сообщила Адора Белль.

— Это… Хорошо, так? — уточнил Мойст.

— Да! И знаешь, на какой глубине они были?

— Ни за что не догадаюсь.

— Догадайся!

— Я не знаю! — воскликнул Мойст, сбитый с толку внезапной игрой «Какой я глубины?» — Две сотни футов? Это больше, че…

— Полмили под землей.

— Невозможно! Это же глубже, чем уголь!

— Потише, ладно? Слушай, мы можем куда-нибудь пойти и поговорить?

— Как насчет… Королевского Банка Анк-Морпорка? Там есть персональная столовая.

— И нас пустят туда обедать, да?

— О да. Председатель — мой очень близкий друг, — поведал Мойст.

— О, вот как, неужели?

— Несомненно, — сказал Мойст. — Только сегодня утром он облизывал мне лицо!

Адора Белль остановилась и, повернувшись, уставилась на него.

— Вот как? — сказала она. — Ну тогда хорошо, что я вернулась тогда, когда вернулась.

Глава 7

^{Веселье с кусочками — Мистер Бент идёт на обед — Темные Изящные Искусства — Трагики-дилетанты и избежание связанного с ними смущения — Роковое Перо! — Профессор Флид разнеживается — «У страсти много форм» — Герой Банковского Дела! — Чаша Криббинса переливается через край.}

Солнце сквозь окно банковской столовой освещало сцену совершенного удовольствия.

— Тебе надо продавать билеты, — мечтательно сказала Адора Белль, подперев руками подбородок. — Подавленные люди будут приходить сюда и уходить исцеленными.

— Да, несомненно, сложно наблюдать за тем, что происходит и грустить, — согласился Мойст.

— Он с таким энтузиазмом пытается вывернуть пасть наизнанку, — заметила Адора Белль.

Послышался шумный глоток, когда мистер Непоседа добрался до последнего липкого кусочка ириски. Потом он с надеждой перевернул миску на тот случай, если там было ещё. Там их никогда не оказывалось, но мистер Непоседа был не из тех собак, которые прогибаются под законы причинности.

— Итак… — произнесла Адора Белль, — сумасшедшая старуха… ладно, очень сообразительная сумасшедшая старуха… умерла и оставила тебе свою собаку, у которой некоторым образом висит на ошейнике банк, и ты заверил всех, что золото стоит меньше картошки, и ты вызволил подлого преступника из самых настоящих Камер Смертников, он сейчас в подвале рисует тебе «банкноты», ты потревожил самую опасную семью в городе, люди стоят в очереди, чтобы присоединиться к банку, потому что ты их смешишь… Что я упустила?

— Я думаю, моя секретарша, э, в меня влюбляется. Ну, я так говорю — секретарша, она в некотором роде полагает, что ею является.

Некоторые невесты разрыдались бы или закричали. Адора Белль расхохоталась.

— И она — голем, — добавил Мойст.

Смех прекратился.

— Это невозможно. Они так не работают. Да и вообще, с чего бы голему думать, что он женского пола? Такого раньше никогда не случалось.

— Готов поспорить, что эмансипированных големов раньше было не много. Между прочим, с чего бы ему думать, что он мужского пола? И она строит мне глазки… ну, я предполагаю, она так думает, что именно это делает. За всем этим стоят девушки за стойками. Слушай, я серьезно. Проблема в том, что она тоже.

— Я поговорю с ним… Или, как ты говоришь, с ней.

— Хорошо. Ещё одно, есть человек…

Эймсберри всунул голову в дверь. Он был влюблен.

— Не желаете ли ещё нарубленных ломтиков, мисс? — сказал он, двигая бровями так, как будто чтобы показать, что прелесть нарубленных мясных ломтиков была секретом, известным только избранным.[324]

— А у вас остались ещё? — спросила Адора Белль, посмотрев на свою тарелку. Даже мистер Непоседа не смог бы вычистить её лучше, а Адора Белль уже вычистила её дважды.

— Ты, знаешь, что это вообще такое? — спросил Мойст, который вновь остановился на омлете, приготовленным Пегги.

— А ты?

— Нет!

— И я не знаю. Но их делала моя бабушка, и это одни из моих счастливейших детских воспоминаний, благодарю, не порть мне их. — Адора Белль лучезарно улыбнулась довольному шеф-повару. — Да, пожалуйста, Эймсбери, ещё немного, тогда. И могу я сказать, что аромат можно подчеркнуть, если добавить чуть-чуть чес…

— Вы не едите, мистер Бент, — заметил Космо. — Может, немного этого фазана?

Главный кассир беспокойно оглянулся, неуютно чувствуя себя в этом огромном доме, полном предметов искусства и слуг.

— Я… Я хочу, чтобы было ясно, что моя преданность банку…

— …Не подлежит никакому сомнению, мистер Бент. Конечно же. — Космо подвинул ему серебряный поднос. — Съешьте что-нибудь, ведь вы проделали весь этот путь.

— Но вы почти ничего не едите, мистер Космо. Только хлеб и воду!

— Я нахожу, что это помогает мне думать. Ну а теперь, что вы хотели…

— Он всем им нравится, мистер Космо! Он просто говорит с людьми и нравится им! И он и впрямь начинает упразднение золота. Подумайте об этом, сэр! В чем можно найти истинную ценность? Он говорит, что все дело в городе, но это отдает нас на милость политиков! Это снова трюк!

— Думаю, немного бренди тебе не помешает, — предложил Космо. — И то, что ты говоришь — это истинная золотая правда, но как же мы можем продвинуться?

Бент поколебался. Ему не нравилась семья Роскошей. Они оплетали банк, как плющ, но они, по крайней мере, не пытались менять вещи и хотя бы верили в золото. И они не были глупыми.

У Маволио Бента было такое определение «глупого», которое большинство людей сочли бы граничащим с чрезмерным. Смех был глупым. Театры, поэзия и музыка были глупыми. Одежда не серого, не черного цветов или хотя бы не из неокрашенных тканей была глупой. Изображения чего-то несуществующего были глупыми (Изображения существующих вещей были ненужными). Основное состояние существования было глупостью, которую каждому смертному необходимо было преодолевать всеми силами души.

Проповедники самых строгих религий обнаружили бы в Маволио Бенте идеального последователя, вот только религия была чрезвычайной глупостью.

Числа не были глупыми. Числа все сплачивали. И золото не было глупым. Роскоши верили в счет и в золото. Мистер Липовиг же относился к числам так, будто они были какой-нибудь забавой, и он говорил, что золото было просто свинцом в праздничной одежке! Это было хуже, чем глупость, это было неуместным поведением — бич, от которого он сам избавился после лет борьбы.

Этот человек должен был уйти. Бент много лет пробивался наверх через эшелоны банка, борясь со всеми природными помехами, и он не мог видеть, как этот… тип насмехается надо всем! Нет!

— Сегодня в банк снова приходил один человек, — сказал он. — Он был очень странным. И он, похоже, знал мистера Липовига, только звал его Альбертом Спэнглером. Говорил так, будто знал его очень давно, и, я думаю, мистер Липовиг был этим встревожен. Имя — Криббинс, по крайней мере, так его назвал мистер Липовиг. В очень старой, пыльной одежде. Он утверждал, что он духовное лицо, но я так не думаю.

— И это было странным, не так ли?

— Нет, мистер Космо…

— Зови меня просто Космо, Малькольм. Несомненно, нам не нужна вся эта формальность.

— Э… да, — сказал Маволио Бент. — Ну, нет, странным было не это. Странными были зубы. Это были вставные челюсти, и, когда он говорил, они двигались и дребезжали, так что он от этого чавкал и чмокал.

— А, старого образца, с пружинами, — проговорил Космо. — Очень хорошо. И мистер Липовиг был раздражен?

— О да. И ещё одной странностью было его заявление, что не он знал этого человека, однако назвал его по имени.

Космо улыбнулся.

— Да, это странно. И человек ушел?

— Ну, да, сэ… мисте… Космо, — выговорил Бент. — А потом я пришел сюда.

— Ты все сделал замечательно, Мэттью! Если этот человек придет ещё, ты не мог бы, пожалуйста, проследить за ним и попытаться выяснить, где он остановился?

— Если смогу, сэ… мистер… Космо.

— Молодец! — Космо помог Бенту выбраться из-за стола, пожал ему руку, плавно, словно в танце, подвел его к двери и выпроводил наружу одним изящным балетным движением.

— Поторапливайтесь, мистер Бент, вы нужны банку! — сказал он, закрывая дверь. — Странное он создание, вы так не думаете, Стукпостук?

Хотел бы я, чтоб он перестал это делать, подумал Досихпор. Он что, думает, что он Ветинари? Как называются те рыбки, которые плавают рядом с акулами и делают что-нибудь полезное, чтобы их не съели? Вот это я, вот чем я занимаюсь, просто держусь рядом на плаву, потому что это намного безопаснее, чем бросить все.

— Как бы Ветинари разыскал плохо одетого человека, недавно прибывшего в город, с плохо подходящими ему зубами, Стукпостук? — спросил Космо.

Пятьдесят долларов в месяц и полный стол, подумал Досихпор, избавляясь от короткого морского кошмара. Не забывай об этом. Ещё несколько дней, и ты свободен.

— Ему приносит большую пользу Гильдия Попрошаек, сэр, — ответил он.

— А, конечно. Позаботься об этом.

— Будут серьезные расходы, сэр.

— Да, Драмнотт. Я сознаю этот факт. Расходы бывают всегда. А что с другим делом?

— Скоро, сэр, скоро. Это работа не для Клюквы, сэр. Мне необходимо будет дать взятку на высшем уровне. — Досихпор кашлянул. — Молчание дорого стоит, сэр…

Мойст проводил Адору Белль обратно к университету в полной тишине. Но важным было то, что никто ничего не сломал и никого не убили.

Потом, как будто придя к заключению после долго тщательного раздумья, Адора Белль произнесла:

— Ты знаешь, я некоторое время работала в банке, и едва ли кого-то закалывали.

— Прости, я забыл предупредить тебя. И я все-таки оттолкнул тебя вовремя.

— Должна признать, что от того, как ты швырнул меня на пол, у меня весьма вскружилась голова.

— Слушай, мне жаль, ладно? И Эймсбери тоже! А теперь можешь сказать мне, в чем все дело? Ты нашла четырех големов, так? Ты их вытащила?

— Нет, туннель обрушился, прежде чем мы добрались настолько далеко. Я тебе говорила, они в полумиле под миллионами тонн песка и грязи. Не знаю, насколько это важно, но мы думаем, что в горах была природная ледяная плотина, которая разрушилась и затопила половину континента. Истории о Хм рассказывают, что он был уничтожен потопом, так что это подходит. Големов смыло вместе с булыжниками, которые в конце концов оказались на каких-то меловых утесах у моря.

— Как вы узнали, что они там, внизу? Это же… Ну, это просто непонятно где!

— Как обычно. Один из наших големов услышал пение. Представь себе. Он был под землей шестьдесят тысяч лет…

В вечной ночи под миром, под давлением глубины, в тяжелой темноте… Голем пел. Слов не было. Песня была старше слов; она была старше даже языков. Это был зов общей глины, и он простирался на мили. Он путешествовал вдоль линий сброса породы, пробуждал кристаллы в темных безмерных пещерах к гармоничному пению, следовал за реками, никогда не видевшими солнца…

…и выходил из земли к ногам голема из Голем-Траста, который тащил груженую углем телегу по одной из дорог в этом краю. Когда он прибыл в Анк-Морпорк, он сообщил Трасту. Вот что делал Траст: он находил големов.

Города, королевства, страны приходили и уходили, но големы, которых жрецы изготовили из глины и наполнили святым огнем, могли продолжать работать вечно. Когда у них не было больше никаких заданий, кончалась вода для добычи или дерево для рубки — возможно, по той причине, что земля теперь была дном моря или дело затрудняло то, что город был погребен под пятидесятью футами вулканического пепла — они ничего не делали, только ждали нового приказа. Они, в конце концов, были собственностью. Каждый подчинялся предписаниям, написанным на маленьком свитке в его голове. Рано или поздно камень выветрится. Рано или поздно воздвигнется новый город. Однажды будут приказы.

У големов не было понятия свободы. Они знали, что были созданы людьми; у некоторых на глине даже до сих пор были следы пальцев давно умершего жреца. Они знали, что были созданы для владения кем-то.

В Анк-Морпорке всегда было какое-то число големов, выполняющих поручения, качающих глубоко под землей воду, невидимых, неслышимых и никому не мешающих. Потом однажды кто-то освободил голема, вложив ему в голову расписку за те деньги, которые были за него заплачены. А потом этот кто-то сказал голему, что он принадлежит самому себе.

Голема нельзя освободить приказом, или в результате войны, или из прихоти. Но его можно освободить безусловным правом собственности. Когда ты был чьим-то имуществом, то ты действительно понимаешь, что значит свобода, во всем её величественном ужасе.

У Дорфла, первого освобожденного голема, был план. Он работал сутками напролет, не тратя даже времени, чтобы взглянуть на часы, и выкупил другого голема. Двое големов усердно работали и выкупили третьего… А теперь есть Траст Големов, который выкупает их, находит их погребенными под землей в морских глубинах и помогает големам покупать себя.

В бурлящем городе големы действительно были на вес золота. Плату они требовали небольшую, но и зарабатывали они её двадцать четыре часа в сутки. И все равно это было хорошей сделкой — сильнее троллей, надежнее быков и неутомимее и умнее дюжины из них, голем может приводить в движение каждый механизм в мастерской.

Что не делало их популярнее. Всегда найдется причина нелюбви к големам. Они не ели, не пили, не играли в азартные игры, не сквернословили и не улыбались. Они работали. Если случался пожар, то они вместе бросались тушить его, а затем возвращались к тому, чем занимались. Никто не знал, откуда у испеченных к жизни существ берется такое побуждение, но всем, что они за это получали, было нечто вроде неловкого негодования. Нельзя быть благодарным неподвижному лицу с горящими глазами.

— Сколько их там? — спросил Мойст.

— Я тебе говорила. Четверо.

Мойст почувствовал облегчение.

— Ну, это хорошо. Отличная работа. Может, устроим сегодня праздничный ужин? Из чего-нибудь, к чему животное было не сильно привязано? А потом, кто знает…

— Может быть загвоздка, — медленно произнесла Адора Белль.

— Да ну, неужели?

— О, прошу тебя, — вздохнула Адора Белль. — Послушай, хмниацы бели первыми изготовителями големов, понимаешь? Легенды големов говорят, что хмнианцы изобрели их. В это тоже легко поверить. Какой-нибудь жрец, готовящий ритуальное подношение, говорит правильные слова — и глина вдруг садится. Это было их единственным изобретением. Им больше ничего не было нужно. Големы построили их город, големы вспахивали их поля. Хмнианцы изобрели колесо, но только как детскую игрушку. Понимаешь, им не нужны были колеса. И оружие тоже не нужно, когда есть големы вместо городских стен. Даже лопаты не нужны…

— Ты же не собираешься мне сказать, что они построили двухметровых големов-убийц, ведь так?

— Только мужчина мог о таком подумать.

— Это наша работа, — отозвался Мойст. — Если ты первым не подумаешь о двухметровых големах-убийцах, то это сделает кто-нибудь другой.

— Ну, нет никаких свидетельств таких големов, — оживленно сказала Адора Белль. — Хмнианцы даже железо никогда не изготавливали. Хотя бронзу делали… И золото.

Что-то такое осталось висеть в воздухе после этого «золота», и Мойсту это не нравилось.

— Золото, — повторил он.

— Хмнианский — самый сложный язык из всех, — быстро сказала Адора Белль. — Никто из големов Траста не знает о нем много, так что мы не можем быть уверены…

— Золото, — произнес Мойст, хотя его голос был стальным.

— Так что когда команда копателей нашла под землей пещеры, мы придумали план. Туннель все равно становился ненадежным, так что они его заблокировали, мы сказали, что он обвалился, и сейчас кто-то из команды уже ведет под водой големов к городу, — сообщила Адора Белль.

Мойст указал на руку голема в сумке.

— Она не золотая, — с надеждой сказал он.

— Мы нашли много останков големов примерно на полпути вниз, — со вздохом объяснила Адора Белль. — Другие глубже… Э, возможно, потому что они тяжелее.

— Золото вдвое тяжелее свинца, — мрачно заметил Мойст.

— Захороненный голем поет по-хмниански, — сообщила Адора Белль. — Не могу быть уверена насчет перевода, так что я подумала, давайте начнем с того, что доставим их в Анк-Морпорк, где они будут в безопасности.

Мойст глубоко вздохнул.

— Ты знаешь, какие у тебя могут возникнуть неприятности из-за нарушения договора с дварфом?

— Ох, да брось! Я же не начинаю войну!

— Нет, ты начинаешь судебное дело! А с дварфами это даже хуже! Ты говорила мне, что по договору ты не можешь вывозить из земли драгоценные металлы!

— Да, но это големы. Они живые.

— Послушай, ты забрала…

— …Может быть, забрала…

— …Ладно, может быть, забрала, о боги, тонны золота из земли дварфов…

— Из земли Голем-Траста…

— Ладно, но ведь была сделка! Которую ты нарушила, вытащив…

— Не вытаскивала. Они вышли сами, — спокойно возразила Адора Белль.

— Ради всего святого, только женщина может так подумать! Ты думаешь, что из-за твоей веры в то, что твоим действиям есть совершенно достойное оправдание, юридические вопросы не имеют значения! А вот он я, настолько близко от того, чтобы убедить людей здесь в то, что доллару не обязательно быть круглым и блестящим, и вдруг узнаю, что в любую минуту четыре больших блестящих лучезарных голема могут ввалиться в город, радостно маша всем руками и сверкая!

— Нет нужды впадать в истерику, — заметила Адора Белль.

— Нет, есть! В чем нет нужды, так это в сохранении спокойствия!

— Да, но именно в это время ты и оживаешь, так? Вот когда у тебя лучше всего работают мозги. Ты всегда находишь выход, так?

И ничего нельзя было сделать с такой женщиной. Она просто превращалась в молот, и вы врезались прямо в неё.

К счастью.

Они подошли ко входу в университет. Над ними возникли неясные очертания грозной статуи Альберто Малиха, основателя. На голове у него был ночной горшок. Это беспокоило голубя, который по семейной традиции проводил большую часть времени, сидя на голове Альберто и теперь на своей собственной голове обнаружил миниатюрную версию того же керамического вместилища.

Наверное, опять Неделя Шуток, подумал Мойст. Студенты, а? Любишь их или ненавидишь, пристукнуть их лопатой запрещено.

— Слушай, големы или нет, давай поужинаем сегодня, только мы с тобой, наверху, в номере. Эймсбери это очень понравится. У него не часто появляется возможность готовить людям, и от этого он лучше себя чувствует. Он сделает все, что ты захочешь, я уверен.

Адора Белль посмотрела на него, склонив голову набок.

— Я думала, что ты так и предложишь, так что я заказала овечью голову. Он был вне себя от радости.

— Овечью голову? — мрачно переспросил Мойст. — Ты же знаешь, я ненавижу еду, которая на тебя в ответ смотрит. Я даже сардине в глаза посмотреть не могу.

— Он обещал её ослепить.

— А, ну замечательно.

— Моя бабушка готовила прекрасный холодец из овечьей головы, — вспомнила Адора Белль. — Это когда кладешь свиные ножки, чтобы бульон был жирнее, и когда он остывает, то…

— Ты знаешь, иногда возникает такое явление, как слишком много информации? — спросил Мойст. — Значит, сегодня вечером. Теперь давай пойдем увидимся с твоим мертвым волшебником. Тебе понравится. Там обязательно должны быть черепа.

Черепа были. И черные занавеси. И начертанные на полу сложные символы. И спирали дыма из черных кадил. А посреди всего этого Глава Посмертных Коммуникаций в зловещей маске копался со свечкой.

Как только он услышал, что они вошли, он прекратил и быстро выпрямился.

— О, вы рано, — сказал он несколько приглушенным из-за клыков голосом. — Извините. Это все свечки. Для должного черного дыма они должны быть из дешевого жира, но вы же знаете, как это бывает, мне подсунули воск. Я говорил им, что просто потеки мне ни к чему, мы хотим резкий дым. Или они хотят, ну в любом случае. Прошу прощения, Джон Хикс, глава отделения. Думминг мне все о вас рассказал.

Он снял маску и протянул руку. Человек выглядел так, будто он старался, как всякий уважающий себя некромант, отрастить должную козлиную бородку, но из-за общего недостатка злобности она получилась несколько овечьей. Через пару секунд Хикс понял, на что уставились посетители и стянул поддельную резиновую руку с черными ногтями.

— Я думал, что некромантию запретили, — сказал Мойст.

— О, мы тут некромантией не занимаемся, — заверил его Хикс. — Что навело вас на эту мысль?

Мойст поглядел по сторонам на обстановку, пожал плечами и сказал:

— Ну, полагаю, в первый раз она посетила меня, когда я увидел, как через отваливающуюся краску на двери можно разглядеть грубо нарисованный череп и буквы НЕКР…

— Древняя история, древняя история, — быстро оборвал его Хикс. — Мы — отделение Посмертных Коммуникаций. Понимаете, добрые силы. А Некромантия, напротив, очень плохой вид магии, совершаемый только злыми колдунами.

— А поскольку вы не злые колдуны, то, что вы делаете, нельзя назвать некромантией?

— Именно!

— И, э, каковы признаки злого волшебника? — спросила Адора Белль.

— Ну, занятия некромантией определенно будут в самом верху списка.

— Не могли бы вы напомнить нам, что мы собираемся делать?

— Мы собираемся поговорить с покойным Профессором Флидом, — ответил Хикс.

— Который мертв, да?

— Очень даже так. Чрезвычайно мертв.

— Разве это самую малость не похоже на некромантию?

— А, но, видите ли, для некромантии вам понадобятся черепа, и кости, и общая некрополитическая атмосфера, — объяснил Хикс. Потом он посмотрел на выражения их лиц. — А, я понял, что вы хотите сказать, — добавил он с легким смешком, который немного трескался по краям. — Пусть вас не обманывает внешность. Мне все это не нужно. Профессору Флиду нужно. Он немного старомоден и не выйдет из своей урны, пока не совершится, по меньшей мере, полный Обряд Душ с Жуткими Масками Призыва.

Он звонко дернул клык на маске.

— А это Жуткая Маска Призыва, верно? — спросил Мойст.

Волшебник секунду поколебался, прежде чем ответить:

— Ну конечно.

— Просто выглядит прямо как маска Ужасного Волшебника, которую продают в лавке Боффо на Улице Десятого Яйца, — заметил Мойст. — Отличное качество за пять долларов. Я так подумал.

— Я, э, думаю, что вы, должно быть, ошибаетесь, — сказал Хикс.

— А я так не думаю, — возразил Мойст. — Вы ярлык оставили.

— Где? Где? — Я-совсем-даже-не-некромант схватил маску и стал вертеть её в руках в поисках… Он заметил усмешку Мойста и закатил глаза.

— Ну ладно, да, — пробормотал он. — Настоящую мы потеряли. Вы не поверите, здесь все теряется. Из-за них заклинания нечетко звучат. В коридоре был огромный кальмар?

— Сегодня днем нет, — ответила Адора Белль.

— Да, а от чего он появился?

— У-у-у, уж я вам расскажу о кальмаре! — сказал Хикс.

— Да?

— Вы не хотите ничего знать о кальмаре!

— Не хотим?

— Поверьте мне! Вы уверены, что его там не было?

— Такие вещи обычно замечаешь, — ответила Адора Белль.

— Ну тогда, если повезло, этот выветрился, — сказал Хикс, расслабляясь. — Это все вправду становится невозможным. На прошлой неделе все в моем шкафу для документов само собой сложилось под буквой «В». Никто, похоже, не знает, почему.

— И вы хотели сказать нам про черепа, — напомнила Адора Белль.

— Все ненастоящие, — ответил Хикс.

— Прошу прощения? — голос был сухим, трескучим, доносился он из теней в дальнем углу.

— За исключением Чарли, конечно, — быстро поправился Хикс. — Он здесь уже целую вечность!

— Я — костяк отделения, — сообщил голос с тенью гордости.

— Слушайте, давайте мы уже начнем? — предложил Хикс, роясь в черном бархатном мешке. — За дверью есть несколько черных мантий с капюшонами. Они только для шоу, конечно, но нек… Посмертные Коммуникации на самом-то деле крутятся вокруг театральности. Большинство людей, которых мы… С которыми мы связываемся — волшебники, а, откровенно говоря, они не любят изменения.

— Мы же не будем делать ничего… Демонического, ведь так? — спросила Адора Белль, с сомнением глядя на мантию.

— Кроме как разговаривать с кем-то, кто мертв уже три сотни лет, — отозвался Мойст. Ему от природы было неуютно в присутствии черепов. Люди генетически были запрограммированы чувствовать себя так со времён обезьян, потому что а) что бы ни превратило этот череп в череп, оно может все ещё быть здесь, и стоит броситься искать дерево сейчас же, и б) черепа выглядят так, будто они смеются на чей-то счет.

— Насчет этого не волнуйтесь, — сказал Хикс, он достал из черного мешка небольшой украшенный орнаментами сосуд и протер его рукавом. — Профессор Флид завещал свою душу университету. Должен сказать, он довольно вспыльчивый, но может быть вполне отзывчивым, если мы дадим ему достойное представление.

Он немного отступил.

— Так, посмотрим… Вызывающие ужас свечи, Круг Намарета, Стекло Тихого Времени, Маска, конечно, Занавеси, э-э, ну, в общем, Занавеси и… — здесь он положил рядом с сосудом маленькую коробочку, — существенные ингредиенты.

— Простите? Вы имеете в виду, что все эти дорого звучащие вещи не существенны? — спросил Мойст.

— Они больше как… Декорации, — объяснил Хикс, поправляя капюшон. — То есть мы все можем просто рассесться вокруг и громко прочесть слова, но без костюмов и декораций кто захочет появиться? Вы вообще интересуетесь театром? — добавил он с надеждой в голосе.

— Я хожу, когда могу, — осторожно ответил Мойст, потому что он расслышал надежду.

— Вы, случаем, не видели «Как жаль, что она — Инструктор по Невооруженному Бою» недавно в Маленьком Театре? Постановка актеров из Сестричек Долли?

— О, нет, боюсь, что нет.

— Я играл Сэра Эндрю Славноперна, — добавил Доктор Хикс на случай, если с Мойстом вдруг случится внезапный приступ припоминания.

— Ах, так это были вы, вот как? — воскликнул Мойст, который раньше встречался с актерами. — На работе все об этом говорили!

С этим у меня не будет проблем до тех пор, пока он не спросит, о какой ночи они говорили, подумал он. В каждой постановке всегда была такая ночь, когда случалось что-нибудь весело-ужасное. Но ему повезло; опытный актер знает, когда не надо испытывать удачу. Вместо этого Хикс спросил:

— Вы знаете древние языки?

— Я знаю Основы Бубнежа, — ответил Мойст. — Это для вас достаточно древне?

— [325] — сказала Адора Белль, вызвав у Мойста дрожь в позвоночнике. Персональный язык големов для человеческого языка обычно был очень мучительным, но звучал невыносимо сексуально, когда его применяла Адора Белль. Он был как серебро в воздухе.

— Что это было? — спросил Хикс.

— Общий язык големов последние двадцать тысяч лет, — объяснила Адора Белль.

— Правда? Крайне, э, волнующе… Эм… Начнем…

В счетном отделении никто не смел поднять взгляд, пока стол главного кассира поворачивался вокруг своей оси и грохотал, как какая-нибудь древняя телега для смертников. Бумаги летали под руками Маволио Бента, пока его мозг тонул в отравлениях, а ноги продолжали крутить педали, чтобы выпустить темные энергии, терзающие его душу.

Он не считал, не так, как это видели другие люди. Вычисления были для тех, у кого сразу в голове мягко не разворачивался ответ. Видеть — значило знать. Так всегда было.

Холм накопившихся бумаг уменьшался по мере того, как ярость мыслей этого человека опустошала его.

Все время открывались новые счета. И почему? Это из-за доверия? Из-за неподкупности? Стремления к экономности? Из-за чего-нибудь, что можно было бы назвать ценным?

Нет! Это все из-за Липовига! Люди, которых мистер Бент раньше никогда не видел и надеялся никогда больше не увидеть вновь, толпами вливались в банк со своими деньгами в коробочках, деньгами в свиньях-копилках и весьма часто — с деньгами в носках. Иногда эти самые носки были на них надеты!

И делали они это из-за слов! Банковские сейфы заполнялись из-за того, что презренный мистер Липовиг заставлял людей смеяться и дарил им надежду. Он нравился людям. Мистер Бент никогда никому не нравился, насколько он знал. О, была материнская любовь и отеческие объятия, одно весьма прохладное, другое — слишком поздно, но и к чему они его привели? В конце концов он остался один. Так что он убежал прочь, и нашел серый караван, и вступил в новую жизнь, основанную на числах, ценности и должном уважении, и после долгой упорной работы он добился своей должности, и, да, он был ценным человеком и, да, его уважали. Да, уважали. Даже мистер Космо его уважал.

А потом из ниоткуда возник мистер Липовиг, а кто он такой? Похоже, что этого не знал никто, кроме человека с неустойчивыми зубами. В один день никакого мистера Липовига не было, а на другой он уже Главный Почтмейстер! А теперь он в банке, этот человек, чья ценность была в его рте, и который не выказывал уважения никому! И он заставлял людей смеяться — и банк наполнился деньгами!

А окружили ли Роскоши какой-нибудь роскошью тебя? Произнес знакомый голос у него в голове. Это была ненавидимая частичка его самого, побежденная, голодающая и годами загоняемая в свой шкаф. Это был не голос совести. Он сам был голосом своей совести. Это был голос… голос маски.

— Нет! — резко воскликнул Бент. Некоторые из ближайших служащих подняли глаза на непривычный шум, но тут же быстро опустили головы, боясь столкнуться с его взглядом. Бент неотрывно смотрел на листок перед собой, наблюдая, как мимо прокатываются числа. Рассчитывай на числа! Они никогда не подводили…

Космо не уважает тебя, ты глупец, ты глупец. Ты управлял их банком за них и прибирал за ними. Ты делал, а они тратили… и они смеются над тобой. Ты знаешь, что это так. Глупый мистер Бент с его смешной походкой, глупый, глупый, глупый…

— Убирайся от меня, убирайся, — прошептал он.

Люди любят его, потому что он любит людей. Никто не любит мистера Бента.

— Но у меня есть достоинства. У меня есть ценность! — мистер Бент подвинул к себе ещё один лист бумаги и стал искать утешения в колонках цифр. Но его преследовали…

А где были твои ценность и достоинство, когда ты заставлял числа плясать, мистер Бент? Невинные числа? Ты заставлял их плясать, и выписывать кульбиты, и кататься кувырком, пока ты ударял хлыстом, и они протанцевали на неправильные места, разве не так, когда Сэр Джошуа объявил свою цену! Куда же проплясало золото, мистер Бент? Дым и зеркала!

— Нет!

В счетном отделении все перья на пару секунд прекратили движение, после чего вновь заскрипели в неистовой деятельности.

Со слезящимися от стыда и ярости глазами, мистер Бент попытался открутить колпачок своей хитроумной перьевой авторучки. В приглушенной тишине банковского зала щелчок открытия зеленой ручки производил такой же эффект, как и звук затачивания топора. Каждый служащий низко пригнулся к своему столу. Мистер Бент Нашел Ошибку. Все, что каждый мог сделать — это не отрывать глаз от лежащего перед ними листка и изо всех сил надеяться, что ошибка была не их.

Кому-то, и дайте боги, что это окажутся не они, надо будет пойти и встать перед высшим столом. Они знали, что мистер Бент не любит ошибок: мистер Бент верил, что ошибки — это результат уродливости души.

Услышав звук Рокового Пера, одна из старших служащих поспешила в сторону мистера Бента. Те из работников, кто, рискуя превратиться в мокрое место от свирепого взгляда мистера Бента, попробовали глянуть, что происходит, увидели, как ей показали оскорбительный документ. Послышался далекие укоризненные звуки «тц-тц». Шаги служащей, когда она спустилась по ступеням и прошла через комнату, отозвались эхом в смертельной, полной молитв тишине. Она не знала этого, когда, мелькая туфлями на пуговицах, стремительно приближалась к столу одного из самых юных и новеньких служащих, но ей предстояло встретиться с молодым человеком, которому предназначено было войти в историю как одному из величайших героев банковского дела.

Мрачная органная музыка наполнила Отделение Посмертных Коммуникаций. Мойст предположил, что это было частью обстановки, хотя настроение получилось бы более верным, если бы наигрываемый мотив не оказался бы «Кантатой и Фугой для Кого-то, у Кого Проблемы с Педалями».

Когда после долгих мучений скончалась последняя нота, Доктор Хикс развернулся на стуле и поднял маску.

— Простите за это, иногда у меня ноги совершенно не оттуда растут. Вы оба не могли бы немного понапевать, пока я займусь мистическими маханиями, пожалуйста? Не беспокойтесь о словах. Похоже, работает все, что звучит достаточно погребально.

Двигаясь вдоль круга и завывая вариации ууу! и ра-а! Мойст гадал, сколько банкиров в течение дня поднимали мертвых. Наверное, не большое это число. Ему не следовало этого делать, это ясно. Ему следовало бы быть там и делать деньги. Оулс… Клемм уже должен был закончить набросок. К завтрашнему дню Мойст уже сможет подержать в собственных руках свою первую банкноту! А ещё был проклятый Криббинс, который может поговорить с кем угодно. Правда, у этого человека в таком случае был список длиной в полотенце на ролике, но город работал с помощью объединений, и если он натолкнется на Роскошейогда жизнь Мойста распутается до самой виселицы…

— В моё время мы хотя бы напрокат брали достойную маску, — проворчал старческий голос. — Подумать только, это женщина вон там?

Внутри круга появилась фигура, без всяких беспокойств или шума, за исключением ворчанья. У неё во всех отношениях был образ волшебника — в мантии, остроконечной шляпе, преклонном возрасте и с бородой — с дополнением в виде общего серебристого монохромного эффекта и некоторой легкой прозрачности.

— А, Профессор Флид, — сказал Хикс. — Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам…

— Ты знаешь, что это ты затащил меня сюда, и не то, чтобы бы мне нечем было больше заняться, — оборвал его Флид. Он опять повернулся к Адоре Белль, и его голос стал чистым сиропом. — Как вас зовут, моя дорогая?

— Адора Белль Добросерд, — предостерегающий тон на Флида был потрачен впустую.

— Как очаровательно, — сказал он, посылая ей вязкую улыбку. К сожалению, из-за этого у него во рту, как паутина очень старого паука, заколыхались тонкие нити слюны. — Поверите ли вы, если я скажу, что у вас просто поразительное сходство с моей возлюбленной наложницей Фенти, которая умерла более трехсот лет назад? Схожесть просто изумительна!

— Я бы сказала, что это стандартная подцепительная фразочка, — ответила Адора Белль.

— Батюшки, какой цинизм, — вздохнул покойный Флид, поворачиваясь к Главе Посмертных Коммуникаций. — За исключением чудесных воспеваний этой юной леди, все было, честно говоря, бардаком, — резко сказал он. Он попытался похлопать Адору Белль по руке, но его пальцы прошли прямо сквозь неё.

— Простите, профессор, мы в нынешние времена просто не получаем финансирования, — сказал Хикс.

— Я знаю, я знаю. Так оно всегда было, доктор. Даже в моё время, если нужен был труп, надо было выйти и самому свой отыскать! А если не получалось найти таковой, то, значит, приходилось его сделать! Сейчас все так мило, так чертовски корректно. Да, технически свежее яйцо сгодится для всего фокуса, но что же случилось со стилем? Мне говорят, что теперь создали механизм, который может думать, но Изящные Искусства всегда последние в очереди! И до чего меня довели: всего один едва сведущий Посмертный Коммуникатор и два человека из Центральных Стенаний!

— Некромантия — это Изящное Искусство? — спросил Мойст.

— Изящней не бывает, молодой человек. Сделай что-то хоть чуть-чуть не так, и духи мстительных мертвых могут проникнуть тебе в голову через уши и выдавить мозг через нос.

Взгляды Мойста и Адоры Белль, как взгляды лучников на мишени, сосредоточились на Докторе Хиксе. Он неистово замахал руками и одними губами произнес «Не слишком часто!»

— Что такая прекрасная молодая женщина, как вы, делает здесь, м-м-м? — протянул Флид, снова пытаясь схватить ладонь Адоры Белль.

— Я пытаюсь перевести фразу с Хмнианского, — ответила она, посылая ему деревянную улыбку и рассеянно обтирая руку о платье.

— Женщинам в эти дни теперь разрешено заниматься подобного рода вещами? Как забавно! Одним из моих величайших сожалений, знаете ли, является то, что, когда я обладал телом, я не давал ему проводить достаточно времени в обществе молодых дам…

Мойст оглянулся в поисках какого-нибудь аварийного рычага. Должно же было быть что-нибудь, хотя бы и на случай носового мозгового взрыва.

Он подвинулся к Хиксу.

— Через секунду все будет по-настоящему плохо! — прошипел он.

— Все в порядке, я могу изгнать его в Немертвую Зону в любой момент, — прошептал Хикс.

— Это будет недостаточно далеко, если она выйдет из себя! Я однажды видел, как она каблуком-шпилькой проткнула одному человеку ногу, при этом куря сигарету. А у неё уже больше пятнадцати минут не было сигареты, так что и описать нельзя, что она сделает!

Но Адора Белль вытащила из сумки руку голема, и глаза покойного Профессора Флида загорелись чем-то неодолимее романтических отношений. У страсти много форм.

Он поднял руку. Это было второй удивительной вещью. А потом Мойст понял, что рука лежала все там же, у ноги Флида, и предмет, который тот поднимал, был слабым жемчужным призраком.

— А, часть Хмнианского голема, — сказал он. — В плохом состоянии. Чрезвычайная редкость. Наверное, выкопан с местонахождения Хм, да?

— Возможно, — ответила Адора Белль.

— М-м-м. Возможно, а? — повторил Флид, вертя призрачную руку. — Посмотрите на эту вафельную тонкость! Легкая, как перышко, но сильная, как сталь, пока внутри горят огонь! С тех пор ничего подобного им не было!

— Я, может быть, знаю, где такой огонь все ещё горит, — сообщила Адора Белль.

— После шестидесяти тысяч лет? Я так не думаю, сударыня!

— Я думаю по-другому.

Она могла говорить таким тоном и морочить головы. Она издавала абсолютную уверенность. Мойст годами усердно работал над тем, чтобы добиться такого тона.

— Вы говорите, что Хмнианский голем выжил?

— Да. Четверо из них, я думаю, — ответила Адора Белль.

— Они могут петь?

— По крайней мере, один может.

— Я бы что угодно отдал за то, чтобы увидеть одного, прежде чем умереть, — произнес Флид.

— Э-э… — начал было Мойст.

— Образно выражаясь, образно выражаясь, — перебил его Флид, раздраженно взмахнув рукой.

— Думаю, это можно устроить, — сказала Адора Белль. — Между тем, мы переписали их песню в Фонетические Руны Боддели.

Она заглянула в сумку и достала маленький свиток. Флид протянул руку и опять призрак свитка оказался у него.

— Похоже, что это полная чушь, — сказал он, заглянув в него. — Хотя, должен сказать, что Хмнианский всегда так выглядит на первый взгляд. Мне понадобится некоторое время, чтобы с этим разобраться. Хмнианский — полностью контекстуальный язык. Вы видели этих големов?

— Нет, наш туннель обрушился. Мы даже больше не можем говорить с големами, которые копали. Под соленой водой песня плохо распространяется. Но мы думаем, что они… Необычные големы.

— Возможно, золотые, — заметил Флид, вызвав своими словами полную размышлений тишину. Потом Адора Белль сказала:

— О.

Мойст закрыл глаза. С внутренней стороны его век, сверкая, плавали вверх-вниз золотые запасы Анк-Морпорка.

— Любой, кто изучает Хм, сталкивается с легендой о золотых големах, — сказал Флид. — Шестьдесят тысяч лет назад какой-то знахарь, сидя у костра, сделал глиняную фигурку и разобрался, как её оживить, и это было единственное необходимое им изобретение, вы понимаете? У них были даже големы-лошади, вы знали об этом? С тех пор никому не удавалось создать таких. Но Хмнианцы никогда не додумались до железа! Они не изобретали лопату или колесо! Големы пасли их животных и пряли их одежду! Хотя хмнианцы делали собственные украшения, и на них в основном изображались сцены человеческих жертвоприношений, плохо выполненных во всех смыслах слова. В этой области они были невероятно изобретательны. Теократия, конечно же, — сказал он, пожав плечами. — Я не знаю, что такого в этих ступенчатых пирамидах, что пробуждает в боге все самое худшее… В любом случае, да, они изготовили золото. В него они одевали своих жрецов. Вполне возможно, что они сделали из него нескольких големов. Или, с той же вероятностью, «золотой голем» был метафорой, подразумевающей ценность големов для хмниан. Когда люди хотят выразить понятие ценности, всегда выбирают слово «золото»…

— Да что вы говорите, — пробормотал Мойст.

— …Или это просто легенда без основания. В исследованиях местности никогда ничего не находили, кроме нескольких осколков разбитых големов, — продолжал Флид, присаживаясь и удобно устраиваясь на пустом воздухе. Он подмигнул Адоре Белль.

— Может быть, вы искали в другом месте? Одна история рассказывает нам, что после смерти всех людей големы ушли в море?

Вопросительный знак повис в воздухе подобно петле, каковой он и являлся.

— Какая интересная история, — отозвалась Адора Белль с лицом игрока в покер. Флид улыбнулся.

— Я выясню смысл этого послания. Разумеется, вы придете повидать меня ещё раз завтра?[326]

Мойсту не понравилось, как это звучало, чем бы это ни было. И от того, что Адора Белль улыбалась, легче не было. Флид добавил:

— [327]

— А у вас, сэр? — спросила Адора Белль, засмеявшись.

— Нет, но у меня отличная память!

Мойст нахмурился. Ему больше нравилось, когда она оказывала старому демону холодный прием.

— Теперь мы можем идти? — спросил он.

Проходящий испытательный срок на обучающегося на должность младшего служащего Хаммерсмит Простак следил за тем, как Мисс Дрэйпс приближается все ближе и ближе, с немного меньшим, чем у старших коллег, мрачным предчувствием, и они знали — это оттого, что бедный парень не пробыл здесь достаточно долго, чтобы осознать, что вот-вот случится.

Старшая служащая довольно резко положила на его стол листок. Он повсюду был обведен все ещё сырыми зелеными чернилами.

— Мистер Бент, — сказала мисс Дрэйпс с ноткой удовлетворенности в голосе, — сказал, что вы должны переделать это правильно.

И потому, что Хаммерсмит был хорошо воспитанным молодым человеком и ещё потому, что это была только его первая неделя в банке, он сказал «Да, мисс Дрэйпс», аккуратно взял листок и принялся за работу.

Было много разных историй насчет того, что случилось дальше. Годы спустя служащие измеряли свой банковский опыт тем, насколько близко они находились, когда Произошло Событие. Существовали разногласия по поводу того, что именно было сказано. Определенно не было никакого насилия, неважно, на что намекают некоторые истории. Но это был день, который поставил мир, или, по крайней мере, ту его часть, которая заключала в себе счетное отделение, в тупик.

Все были согласны с тем, что Хаммерсмит некоторое время работал над процентными вычислениями. Говорят, он достал блокнот — собственный блокнот, что уже само по себе было оскорблением — и считал что-то в нем. Потом, кто-то говорит, что через пятнадцать минут, другие — что примерно через полчаса, он подошел к столу мисс Дрэйпс и объявил:

— Прошу прощения, мисс Дрэйпс, но я не могу найти ошибку. Я проверил свою работу и уверен, что мой итог верен.

Его голос не был громким, но в комнате наступила тишина. Вообще-то это была больше чем тишина. Абсолютное напряжение сотен ушей значило, что от втягивания в эти уши звуков заколыхались пауки, прядущие сети у потолка. Молодого человека отослали со словами «Переделай ещё раз и не отнимай у людей время», и ещё через десять минут, кто-то говорит — пятнадцать, мисс Дрэйпс подошла к его столу и поглядела ему через плечо.

Большинство людей соглашаются с тем, что где-то через полминуты уже она взяла листок, вытянула из тугого пучка волос на затылке карандаш, приказала молодому человеку слезть с его места, села и некоторое время разглядывала числа. Она встала. Прошла к столу другого старшего служащего. Они вместе склонились над листком бумаги. Был призван третий служащий. Он переписал ставшие камнем преткновения колонки, некоторое время над ними поработал и поднял глаза с посеревшим лицом. Никому не было необходимости произносить это вслух. К этому моменту вся работа остановилась, но мистер Бент на своем высоком сидении все ещё с головой был погружен в числа перед собой и, что имеет огромное значение, он что-то бормотал себе под нос.

Люди чувствовали это в воздухе.

Мистер Бент Совершил Ошибку.

Самые старшие служащие торопливо совещались в углу. Не было никаких высших инстанций, к которым они могли обратиться. Мистер Бент и был высшей инстанцией, выше него был только неумолимый Господь Математики. В конце концов, несчастной мисс Дрэйпс, которая так недавно была посредником недовольства мистера Бента, пришлось написать на документе «Простите, мистер Бент, я уверена, что молодой человек прав». Она положила бумагу в самый низ нескольких листков с рабочими ошибками, которые она доставляла в ящик для входящих, уронила их внутрь, когда ящик промчался мимо, а потом эхом разнесся звук её маленьких туфель, когда она, рыдая, пронеслась через весь зал к женской уборной, где с ней случилась истерика.

Оставшиеся члены персонала с опаской оглядывались по сторонам, как древние монстры, увидевшие, как в небе растет второе солнце, но не имеющие ни малейшего представления о том, что им с этим делать. Мистер Бент быстро разбирался с входящими бумагами, и, судя по всему, оставалось примерно две минуты или меньше, прежде чем он столкнется с сообщением. Внезапно и все одновременно, они кинулись к выходам.

* * *

— Ну и как тебе это было? — спросил Мойст, ступая на солнечный свет.

— Я распознаю нотку сварливости? — поинтересовалась Адора Белль.

— Ну, мои планы на сегодня не включали болтовню с трехсотлетним нежником.

— Я думаю, ты имел в виду нежить, и в любом случае, он был призраком, а не трупом.

— Он с тобой нежничал!

— Только в своем воображении, — сказала Адора Белль. — И в твоем тоже.

— Обычно ты психуешь, если тебя пытаются опекать!

— Верно. Но большинство людей не в состоянии перевести что-то с такого древнего языка, что даже големы едва понимают десятую его часть. Обрети такой талант, и, может, тебе будут доставаться девушки, когда ты три века как мертв.

— Ты заигрывала, просто чтобы получить то, чего хотела?

Адора Белль резко остановилась посреди площади и встала напротив него.

— И? Ты все время заигрываешь с людьми. Ты заигрываешь со всем миром! Вот, что делает тебя интересным, потому что ты скорее похож на музыканта, чем на вора. Ты хочешь играть на мире, особенно самые кропотливые участки. А сейчас я иду домой принять ванну. Я сошла с кареты только этим утром, помнишь?

— Этим утром, — ответил Мойст, — Я узнал, что один мой работник заменил разум другого моего работника разумом репки.

— И от этого стало лучше? — спросила Адора Белль.

— Не уверен. Вообще-то мне бы лучше пойти и проверить. Слушай, у нас у обоих был тяжелый день. Я пришлю кеб в половине восьмого, хорошо?

Криббинс был весьма доволен собой. До этого момента он никогда особенно не увлекался чтением. О, он умел читать, и писать тоже, приятным прописным почерком, который люди считали весьма изысканным. И ему всегда нравилась «Таймс» за ясный, удобочитаемый шрифт, и с помощью ножниц и баночки клейстера он часто принимал её содействие в производстве тех посланий, которые привлекали внимание не изяществом почерка, а тем, что сообщения в них составлялись из вырезанных слов, букв и даже, если повезет, целых фраз. Чтение для удовольствия, тем не менее, прошло мимо него. Но сейчас он читал, о да, и это было чрезвычайно приятно, о боги, ещё как! Поразительно, что можно найти, если знаешь, что ищешь! И теперь вот-вот к нему одновременно явятся все его Страшдества…

— Чашечку чая, святой отец? — раздался голос рядом с ним. Это была полная женщина, руководящая отделением старых номеров «Таймс», которой он понравился, как только снял перед ней свою шляпу. У неё было немного мечтательный, слегка голодный вид, который обретают так много женщин определенного возраста, когда они решали довериться богам из-за абсолютной невозможности найти человека, которому можно верить.

— О, благодарю, шештра, — сказал Криббинс, сияя. — И ражве не написано: «Кружка просящего милостыню ценнее несущейся курицы»?

Потом он заметил предусмотрительно маленькую серебряную ложечку, прикрепленную у ней на груди, и что её сережки были двумя маленькими ножичками для рыбы. Святые символы Анойи, да. Он только что читал о ней в разделе религии. Последний крик моды в эти дни, благодаря помощи молодого Спэнглера. Начала восхождение по ступеням как Богиня Вещей, Застревающих в Ящиках, но в религиозном разделе говорилось, что её все больше склонны считать Богиней Пропащих Дел, очень выгодная область, действительно очень выгодная для человека с гибким подходом, но, вздохнул в душе Криббинс, проворачивать дела было не слишком хорошей идеей, когда упоминаемый бог был деятельным, в том случае, если Анойя разозлится и найдет новое применение ножу для рыбы. Кроме того, он все равно сможет оставить все это позади. Каким умным парнем оказался этот юный Спэнглер! Льстивый черт! Быстро это не окончится, о нет. Это будет пенсией на всю оставшуюся жизнь. И это будет долгая-долгая жизнь, иначе…

— Принести вам что-нибудь ещё, святой отец? — с беспокойством спросила женщина.

— Моя чаша переполнена, шештра, — ответил Криббинс.

Беспокойство на лице женщины усилилось.

— Ой, простите, надеюсь, не пролилось на…

Криббинс аккуратно сомкнул ладони вокруг кружки.

— Я имел в виду, что я более чем доволен, — сказал он, и это было правдой. Это было чертово чудо, вот, что это было. Если бы Ом вот так же протянул бы руку помощи, он бы даже начал в Него верить.

И чем больше об этом думаешь, тем лучше оно становится, сказал Криббинс себе, когда женщина поспешила прочь. Как этот малый это сделал? Наверняка были закадычные друзья. Палач, к примеру, пара тюремщиков…

В задумчивости он с резким звуком снял свои вставные зубы, бережно прополоскал их в чае, потом протер своим носовым платком и принялся с боем вставлять их обратно за пару секунд до того, как шаги сообщили ему о возвращении женщины. Она заметно дрожала от благородного мужества.

— Извините меня, святой отец, но можно попросить вас об услуге? — спросила она, заливаясь краской.

— Ог орск…олочь! Ашт арг огент… — Криббинс отвернулся, и, вопреки хору щелчков и двух диньканий, вставил чертовы протезы как надо. Проклятущие штуки! И зачем ему понадобилось доставать их изо рта старика — он не мог понять.

— Я прошу прощения, шештра, маленькое жубное несчастье… — пробормотал он, поворачиваясь обратно и похлопывая по рту. — Продолжайте, ради богов.

— Забавно, что вы такое сказали, святой отец, — произнесла женщина со сверкающими от волнения глазами, — потому что я принадлежу к маленькой группе дам, которые заправляют, ну, клубом бога месяца. Э… это значит, что мы выбираем бога и верим в него… или в неё, разумеется, хотя мы проводим черту для тех, у кого зубы и слишком много ног, э, и потом мы молимся им в течение месяца, а потом садимся и обсуждаем это. Ну, их ведь так много, правда? Тысячи! Хотя мы, вообще-то, не думали об Оме, но если вы согласитесь немного с нами побеседовать в следующий вторник, я уверена, что мы будем счастливы дать ему стоящий шанс!

Пружины тренькнули от широкой улыбки Криббинса.

— Как твое имя, шештра? — спросил он.

— Беренис, — ответила она. — Беренис, э, Хоузер.

А, и больше не носит имя мошенника, очень мудро, подумал Криббинс.

— Какая замечательная идея, Беренис, — сказал он. — Я сочту это за удовольштвие!

Она просияла.

— Там случайно не будет каких-нибудь печений, Беренис? — добавил Криббинс.

Госпожа Хоузер зарделась.

— Думаю, у меня где-то было несколько шоколадных, — произнесла она, как будто делясь с ним большим секретом.

— Да вострещит Анойя твои ящики, шештра, — сказал Криббнс ей вслед.

Чудесно, подумал он, когда она суетливо выскочила, покрасневшая и счастливая. Он засунул свой блокнот в куртку, откинулся на спинку и прислушался к тиканью часов на стене и тихому храпу попрошаек, которые были обычными обитателями этого места в жаркий полдень. Все было мирно, устроено, организовано, прямо так, как и должно быть.

Это будет его соусником из его завтрашнего дня.

Если он будет очень, очень осторожен.

Мойст пронесся вдоль сводов подземелья к сверкающему в дальнем конце свету. Ему открылась безмятежная картина. Хьюберт стоял перед Хлюпером, время от времени постукивая по трубам. Игорь выдувал какое-то любопытное стеклянное творение над своим маленьким горном, а мистер Клемм, ранее известный как Оулсвик Дженкинс, сидел за своим столом с отрешенным взглядом.

Мойст почувствовал впереди злой рок. Что-то было не так. Это могло быть не что-то конкретное, это была просто чистейшая платоническая неправильность — и ему совсем не понравилось выражение мистера Клемма.

Тем не менее, человеческий мозг, который выживает за счет надежды от одной секунды к другой, всегда будет стараться отсрочить момент истины. Мойст приблизился к столу, потирая руки.

— Как продвигаются дела, Оул… — То есть мистер Клемм? — спросил он. — Мы уже закончили, да?

— О, да, — ответил Клемм со странной безрадостной улыбкой на лице. — Вот она.

На столе перед ним была оборотная сторона первейшей когда-либо создававшейся настоящей долларовой банкноты. Мойст видел картинки, весьма на неё похожие, но они были в детсаде, когда ему было четыре года. У лица, которое, предположительно, должно было означать Лорда Ветинари, были два глаза-точки и широкая улыбка. Панорама оживленного Анк-Морпорка оказалась состоящей из множества квадратных домов с квадратными же окошечками в каждом углу и дверью посередине.

— Я думаю, это одна из лучших вещей, что я когда-либо делал, — сообщил Клемм.

Мойст по-дружески похлопал его по плечу и затем прошествовал к Игорю, который уже принял оборонительный вид.

— Что ты сделал с этим человеком? — спросил Мойст.

— Я фделал ему уравновефенный характер, более не одолеваемый тревогами, фтрахами и демонами паранойи, — ответил Игорь.

Мойст бросил взгляд на рабочий стол Игоря — по всем стандартам храбрый поступок. Там был сосуд с чем-то неопределенным, плавающим внутри. Мойст пригляделся поближе — ещё одно небольшое проявление героизма, когда вы в насыщенном Игорем окружении.

Это была несчастливая репка. Она была запятнанной. Она мягко толкалась от одной стенки сосуда к другой, временами переворачиваясь.

— Я вижу, — проговорил Мойст. — Но, к сожалению, так случилось, что, дав нашему другу расслабленное и полное надежд отношение к жизни, попросту говоря, репки, ты также дал ему и артистические способности, и у меня вновь не возникает сомнений в употреблении этого слова, репки.

— Но он намного фафливее в дуфе, — возразил Игорь.

— Несомненно, но сколько в этой душе сейчас от, и я вправду не хочу насчет этого повторяться, овощно-корнеплодной природы?

Игорь некоторое время над этим поразмыслил.

— Как человек медифины, фэр, — сказал он, — я долвен учитывать, что для пафиента лучфе. В данный момент он фафлив, доволен и у него нет никаких вабот в мире. Ф чего бы ему откавыватьфя от вфего этого ради профтого навыка обрафения ф карандафом$7

Мойст заметил настойчивое бум-бум. Это репка билась в одну из стенок сосуда.

— Интересная и философская точка зрения, — сказал он, снова поглядев на счастливое, но какое-то несосредоточенное выражение лица Клемма. — Но мне кажется, что все те скверные маленькие детали делали его, ну, им.

Неистовое биение овоща стало громче. Игорь и Мойст переводили взгляды с банки на жутко улыбающегося человека.

— Игорь, я не уверен, что ты знаешь, что двигает людьми.

Игорь добродушно хихикнул.

— О, поверьте мне, фэр…

— Игорь? — сказал Мойст.

— Да, Мафтер, — угрюмо отозвался Игорь.

— Иди и подсоедини эти чертовы провода ещё раз, будь так добр.

— Да, Мафтер.

* * *

Мойст снова поднялся наверх и оказался в сердце паники. Мисс Дрэйпс со слезами на глазах заметила Мойста и на большой скорости пощелкала к нему.

— Это все мистер Бент, сэр. Он выбежал с криками! Мы не можем его нигде найти!

— А почему вы ищете? — спросил Мойст, а потом сообразил, что произнес это вслух. — Я имею в виду, какова причина ваших поисков?

История развернулась перед ним. По мере того, как мисс Дрэйпс рассказывала, у Мойста появлялось ощущение, что все другие слушатели вокруг понимали смысл, а он — нет.

— Ну ладно, он сделал ошибку, — сказал он. — Никакого вреда нет, ведь так? Всё ведь выяснили? Немного смущает, должен признать…

Но, он напомнил себе, ошибка хуже греха, не так ли?

Но это попросту смешно, заметила его разумная часть. Он мог сказать что-нибудь вроде «Видите? Даже я могу ошибаться из-за минутной невнимательности! Мы должны быть вечно бдительны!» или он мог сказать «Я сделал это специально, чтобы проверить тебя!» Эту уловку знают даже школьные учителя. Я могу придумать с полдюжины способов, как выкрутиться из чего-то подобного. Но я изворотливый тип. А он — не думаю, что хоть раз в жизни выкручивался.

— Надеюсь, он не сделал какую-нибудь… глупость, — сказала мисс Дрэйпс, выуживая из рукава мятый носовой платок.

Какую-нибудь… глупость, подумал Мойст. Это фраза, которую люди используют, когда они думают о ком-то, прыгнувшем в реку или выпившем за раз все содержимое аптечки. Такого рода глупости.

— Никогда не встречал менее глупого человека, — ответил он.

— Ну, э… если честно, мы всегда насчет него гадали, — сказал один служащий. — Я имею в виду, что он с рассветом уже внутри, и один из уборщиков мне сказал, что он здесь и поздно ночью… Что? Что? Это было больно!

Мисс Дрэйпс, которая ощутимо его стукнула, теперь прошептала ему что-то ухо. Человек спустил обороты и неловко посмотрел на Мойста.

— Простите, сэр, я заговорил вне очереди, — пробормотал он.

— Мистер Бент — хороший человек, мистер Липовиг, — сказала мисс Дрэйпс. — Он перегружает себя.

— Да и всех вас, как мне кажется, — заметил Мойст.

Эта попытка проявить солидарность с трудящимися массами, похоже, не достигла цели.

— Если не можешь выносить жар, убирайся из котла, вот что я скажу, — произнес старший служащий, и за этим последовало общее согласное бормотание.

— Э, я думаю, убираться надо с кухни, — сказал Мойст. — «Убираться из котла» — это альтернатива, когда…

— Половина главных кассиров на Равнинах работали в этой комнате, — произнесла мисс Дрэйпс. — И теперь ещё и несколько управляющих. И мисс Ли, она заместитель управляющего Коммерческого Банка Апсли в Сто Лате, получила работу из-за письма, которое написал мистер Бент. Школа Бента, понимаете. Это многое значит. Если у вас есть рекомендация Бента, вы можете вступить в любой банк, лишь щелкнув пальцами.

— А если вы останетесь, то здесь плата лучше, чем где бы то ни было, — вставил какой-то служащий. — Он сказал Правлению, что если они хотят лучшего, им надо за это платить!

— О, он требовательный, — сказал другой служащий, — но я слышал, что сейчас стремятся к Управляющей Трудовыми Ресурсами в Трубкоценном Банке, и если до этого дойдет, то я не задумываясь выберу мистера Бента. Он, по крайней мере, принимает меня за человека. Я слышал, что она засекает время, сколько люди проводят в туалете!

— Это называют Изучение Времени и Трудовых Движений, — отозвался Мойст. — Слушайте, я уверен, что мистер Бент просто хочет некоторое время побыть один. На кого он кричал, на парня, который сделал ошибку?.. Или не сделал, я имею в виду.

— Это был юный Хаммерсмит, — ответила мисс Дрэйпс. — Мы отправили его домой, потому что он немного переволновался. И нет, вообще-то, мистер Бент кричал не на него. Он, вообще-то, не кричал на кого-нибудь. Он… — она остановилась, пытаясь подобрать слово.

— Нес невнятный бред, — закончил служащий, говоривший раньше вне очереди, чем ещё раз закрутил очередность, — и не надо всем так на меня смотреть. Вы все его слышали. И он выглядел так, будто увидел привидение.

Служащие возвращались в счетное отделение поодиночке и парами. Они искали везде, таково было всеобщее соглашение, и сильную поддержку получила теория, что он вышел через Монетный Двор, где было довольно оживленно из-за проходящих там работ. Мойст в этом сомневался. Банк был старым, в старых зданиях есть всевозможные щели, а мистер Бент работал здесь…

— Сколько он здесь работает? — поинтересовался он вслух.

Общий консенсус заключался в том, что «столько, сколько себя помним», но мисс Дрэйпс, которая, похоже, по какой-то причине была хорошо осведомлена по поводу Маволио Бента, высказалась, что он здесь тридцать девять лет, и что он получил работу в тринадцать, просидев на ступенях всю ночь до тех пор, пока на работу не пришел председатель, и впечатлив его своей властью над числами. За двадцать лет он из мальчика на посылках превратился в главного кассира.

— Быстро! — сказал Мойст.

— И никогда не брал выходной по болезни, — заключила мисс Дрэйпс.

— Что ж. Возможно, сейчас он заслужил право на таковой, — ответил Мойст. — Вы знаете, где он живет, мисс Дрэйпс?

— В пансионате Госпожи Торт.

— Правда? Это немного… — Мойст остановился, чтобы выбрать один из нескольких возникших вариантов, — дешево, не так ли?

— Он говорит, что, как холостяку, это ему подходит, — проговорила мисс Дрэйпс, избегая взгляда Мойста.

Мойст чувствовал, как день утекает от него. Но они все смотрели на него. Существовала только одна вещь, которую он мог сделать для поддержания своего имиджа.

— Тогда, думаю, я должен посмотреть, не отправился ли он туда, — сказал Мойст. На их лицах расцвели улыбки облегчения. Он добавил, — Но, думаю, кому-нибудь из вас стоит пойти со мной. В конце концов, вы его знаете.

Выглядит так, будто я не знаю, подумал он.

— Я захвачу пальто, — выпалила мисс Дрэйпс. Единственной причиной, по которой её слова вылетели на скорости звука, было то, что она не могла подогнать их ещё больше.

Глава 8

^{Как внизу, так и наверху — Если долго мучиться, что-нибудь получится — Разум для головоломок — Печальное прошлое мистера Бента — Нечто в гардеробе — Чудесные деньги — Размышления о безумии, авторства Игоря — Горшок вскипает.}

Хьюберт задумчиво постучал по одной из труб Хлюпера.

— Игорь? — позвал он.

— Да, мафтер? — сказал Игорь позади него.

Хьюберт подскочил.

— Я думал, ты около своих молничных сот! — выдавил он.

— Я там был, фэр, но теперь я вдефь. Что вы хотели?

— Ты закрепил все клапаны, Игорь. Я не могу ничего менять!

— Да, фэр, — спокойно ответил Игорь. — Могут вовникнуть поравительно фтрафные пофледфтвия, фэр.

— Но я хочу изменить некоторые параметры, Игорь, — сказал Хьюберт, рассеянно снимая с гвоздя дождевой колпак.

— Боюфь, ефть проблема, фэр. Вы профили меня фделать Хлюпер точным, нафколько это вовмовно.

— Ну конечно. Точность жизненно важна.

— Он… крайне точен, фэр, — сказал Игорь, выглядя смущенным. — Вовмовно, флифком точен, фэр.

От этого «вовмовно» Хьюберт начал шарить в поисках зонта.

— Как что-либо может быть слишком точным?

Игорь осмотрелся. Он вдруг стал раздраженным.

— Вы не вовраваете, ефли я немного уменьфу шепелявость?

— Ты можешь это сделать?

— О, равумеетфя… или, в самом деле, разумеется, сэр. Но это черта клана, понимаете. Это ожидаемо, как фтежки. Но я думаю, что вы найдете объяснение и так уже само по себе сложным для понимания.

— Ну, э, спасибо. Продолжай, пожалуйста.

Это было довольно долгое объяснение. Хьюберт слушал внимательно, с открытым ртом. Мимо пронесся термин «культ карго», за ним последовала короткая диссертация на тему гипотезы, что вся вода, в любом месте, знает, где находится вся остальная вода, кое-какие интересные факты о кремнии с дефисами и что с ним случается в присутствии сыра, преимущества и риск морфических резонирований в областях с высоким магическим фоном, правда об идентичных близнецах и тот факт, что если фундаментальная оккультная аксиома «Как наверху, так и внизу» верна, тогда верным будет и «Как внизу, так и наверху»…

Молчание, последовавшее за этим, нарушалось только дзынканьем воды в Хлюпере и шорохом карандаша работавшего с демонической одержимостью бывшего Оулсвика.

— Ты не мог бы, пожалуйста, вернуть шепелявость? Не знаю, почему, но так просто звучит лучше.

— Очень хорофо, фэр.

— Ладно. А теперь, ты в самом деле говоришь о том, что теперь я могу менять экономическую жизнь города, управляя Хлюпером? Он как колдовская кукла, а у меня все иголки?

— Верно, фэр. Очень удачная аналогия.

Хьюберт воззрился на хрустальный шедевр. Свет в подвале все время менялся, в то время как экономическая жизнь города качала себя по трубам, некоторые из них — не толще волоска.

— Это ведь на самом деле экономическая модель, а что же тогда настоящая вещь?

— Они идентичны, фэр.

— Так значит, одним ударом кувалды я могу привести город к окончательному и бесповоротному экономическому краху?

— Да, фэр. Хотите, фтоб я принеф кувалду?

Хюберт посмотрел вверх на стремительную, струящуюся, пенящуюся штуковину, которой был Хлюпер, и его глаза выпучились. Он начал хихикать, однако это очень быстро переросло в смех.

— Ха-ха! А-ха-ха-ха! А-ХА-ХА-ХА-ХА!!!!.. Не мог бы ты, пожалуйста, добыть мне стакан воды? ХА-ХА-ХА-ХА!!! Ха-ха-ха-ха-ха!!.. ХАХА-ХАХА!!!

Смех внезапно прекратился.

— Это не может быть правильным, Игорь.

— Правда, фэр?

— Да, в самом деле! Посмотри на нашу старую знакомую Колбу 244а! Видишь? Она пуста!

— В самом деле, фэр?

— В самом деле в самом деле, — ответил Хьюберт. — Колба 244а представляет золото в наших собственных погребах, Игорь. А десять тонн золота не могут просто так встать и уйти! М? ХАХАХАХА!!! Не мог бы ты принести мне стакан воды, о котором я тебя просил? Хахаха-аха! ХАХА-ХАХА!!!..

Улыбка играла на губах Космо, что было опасной игровой площадкой для чего-то столь невинного, как улыбка.

— Все они? — спросил он.

— Ну, все служащие счетного отделения, — ответил Досихпор. — Они просто выбежали на улицу. Некоторые из них были в слезах.

— Фактически, паника, — пробормотал Космо. Он посмотрел на портрет Ветинари напротив своего стола и был уверен, что тот ему подмигнул.

— Очевидно, случилась какая-то проблема с главным кассиром, сэр.

— Мистером Бентом?

— Очевидно, он сделал ошибку, сэр. Говорили, что он что-то бормотал сам себе, а потом просто выбежал из комнаты. Говорят, что кто-то из персонала отправились его искать.

— Маволио Бент сделал ошибку? Я так не думаю, — сказал Космо.

— Говорят, он выбежал, сэр.

Космо почти поднял бровь без механической помощи. Оставалось совсем чуть-чуть.

— Выбежал? Он при этом нес большие и тяжелые мешки? Так обычно поступают.

— Я уверен, что нет, сэр, — отозвался Досихпор.

— Это бы… помогло.

Космо отклонился на спинку стула, стянул черную перчатку в третий раз за этот день и вытянул руку во всю длину. Кольцо в самом деле выглядело впечатляюще, особенно на фоне бледно-голубого пальца.

— Вы когда-нибудь видели панику в банке, Стукпостук? — произнес он. — Видели ли вы когда-нибудь толпы, борющиеся за свои деньги?

— Нет, сэр, — ответил Досихпор, который снова начинал беспокоиться. Жавшие ботинки были, ну, забавными, но палец уж точно не должен быть такого цвета?

— Это ужасное зрелище. Как будто наблюдать за выброшенным на берег китом, которого поедают живьем крабы, — продолжал Космо, поворачивая руку так, чтобы в тенистой V показался свет. — Он может корчиться в агонии, но возможен только один исход. Это ужасная вещь, если сделать её как следует.

Вот как думает Ветинари, возликовала его душа. Планы могут рухнуть. Нельзя планировать будущее. Планируют только самонадеянные дураки. Мудрый человек направляет.

— Как руководитель банка, и, конечно, как обеспокоенный горожанин, — мечтательно произнес он, — я сейчас же напишу письмо в «Таймс»!

— Да, сэр, конечно, — сказал Досихпор. — А мне послать за ювелиром, сэр? Я так понимаю, что у них есть такие маленькие кусачки, которые…

— Что-нибудь получится, главное — помучиться, Стукпостук. Это обостряет моё мышление.

Перчатка вновь наделась.

— Э… — а потом Досихпор сдался. Он старался, как мог, но Космо настаивал на своем собственном разрушении, и все, что мог сделать разумный человек — это накопить как можно больше денег и потом остаться в живых, чтобы их потратить.

— Мне вновь повезло, сэр, — сказал он. Ему бы ещё немного времени, но было ясно, что время подходило к концу.

— В самом деле? В чем же?

— То дело, над которым я работал…

— Очень дорогостоящее? Да?

— Я думаю, что могу достать вам трость Ветинари, сэр.

— Ты имеешь в виду его трость-шпагу?

— Да, сэр. Насколько я знаю, клинок никогда вынимался на горячую руку.

— Я думал, что она всегда рядом с ним.

— Я не говорил, что это будет легко, сэр. Или дешево. Но после долгой, долгой работы я подготовил почву, — объяснил Досихпор.

— Говорят, что сталь клинка была изготовлена из железа крови тысячи людей…

— Так я слышал, сэр.

— Вы её видели?

— Только мельком, сэр.

В первый раз за всю свою карьеру Досихпор обнаружил, что испытывает жалость к Космо. В голосе этого человека было что-то вроде тоскливого желания. Он не хотел узурпировать Ветинари. В городе было множество людей, которые хотели узурпировать Ветинари. Но Космо хотел быть Ветинари.

— Какая она была? — голос умолял. Яд, должно быть, добрался до его мозга, подумал Досихпор. Но его разум был довольно ядовитым с самого начала. Может, они подружатся.

— Э-э… Ну, рукоятка и ножны прямо как у вас, сэр, но немного более потертые. Хотя клинок серый и выглядит…

— Серый?

— Да, сэр. Он выглядит старым и немного выщербленным. Но когда на него попадает свет, тот тут и там появляются маленькие красные и золотые вкрапления. Должен сказать, он выглядит зловеще.

— Вкрапления света — это, конечно же, кровь, — задумчиво сказал Космо, — или, возможно, да, очень возможно, что это заточенные души тех, кто умер для создания чудовищного клинка.

— Я об этом не подумал, сэр, — отозвался Досихпор, который потратил две ночи с новым клинком, некоторым количеством красного железняка, медной щеточкой и кое-какими химикатами на то, чтобы сделать оружие, которое выглядело так, будто само по себе воткнется вам в горло.

— Можете достать его сегодня ночью?

— Я думаю, да, сэр. Это, конечно, будет опасно.

— И потребует ещё больше расходов, как я представляю, — сказал Космо с куда большей проницательностью, чем Досихпор от него ожидал в его теперешнем состоянии.

— Так много подкупов, сэр. Он не будет счастлив, когда выяснит, и я не рискнул бы планировать менее тугие сроки для точной замены.

— Да. Я вижу.

Космо вновь снял перчатку и посмотрел на руку. Теперь на пальце, казалось, появился зеленоватый оттенок, и ему стало интересно, не было ли в составе кольца меди. Но розовые, почти красные прожилки, бегущие по руке, выглядели очень здоровыми.

— Да. Достаньте трость, — пробормотал он, поворачивая руку, чтобы поймать свет ламп. Вот странно, он не чувствовал никакого тепла на пальце, но это не имело значения.

Он так ясно мог видеть будущее. Ботинки, шапочка, кольцо, трость… Несомненно, как только он заполнит сокровенное пространство, занимаемое Ветинари, этот жалкий человек будет чувствовать себя все слабее и все больше сбитым с толку, и он будет путаться и совершать ошибки…

— Позаботьтесь об этом, Стукпостук, — сказал он.

Хэвлок, Лорд Ветинари, сжал переносицу. Это был долгий день и явно будет долгий вечер.

— Я думаю, мне необходима минута отдыха. Давайте покончим с этим, — сказал он.

Драмнотт подошел к длинному столу, на котором в это время дня располагались копии нескольких изданий «Таймс», поскольку его светлость интересовался отслеживанием того, что, по мнению людей, происходит.

Ветинари вздохнул. Люди все время рассказывали ему разные вещи. Множество людей рассказывало ему разные вещи в последний час. Они рассказывали ему разные вещи по всевозможным причинам: чтобы получить некоторую репутацию, чтобы получить сколько-то денег, в качестве услуги за услугу, из злого умысла, чтобы нанести ущерб или, что подозрительно, из-за открыто заявленной заботе об общественной пользе. Что из этого получалось в итоге было не информацией, а тысячеглазым комком маленьких, извивающихся слухов и домыслов, из которых кое-какая информация могла быть с осторожностью извлечена.

Секретарь положил перед ним газету, аккуратно развернул на нужную страницу и место, которое было занято квадратом, наполненным множеством квадратиков поменьше, в некоторых из них были числа.

— Сегодняшний «Джикан Но Муда», сэр, — сказал он. Ветинари за несколько секунд пробежался по газете взглядом, а потом передал её обратно.

Патриций закрыл глаза и ещё пару секунд побарабанил пальцами по столешнице.

— Хм… 9 6 3 1 7 4 — Драмнотт быстро принялся записывать, когда потекли и, в конце концов, иссякли цифры, — 8 4 2 3. И я уверен, что они уже использовали это в прошлом месяце. В понедельник, я думаю.

— Семнадцать секунд, сэр, — сказал Стукпостук, его карандаш все ещё догонял сказанное.

— Ну, это был тяжелый день, — отозвался Ветинари. — И в чем смысл? Числа легко перехитрить. Они в ответ хитрить не могут. Вот люди, которые составляют кроссворды, действительно загадочные. Кто бы мог подумать, что «писдксы» — это древнеэфебские вырезанные из кости иглодержатели?

— Ну, вы, сэр, конечно, — ответил Стукпостук, аккуратно выравнивая документы, — и Смотритель Эфебских Древностей в Королевском Музее Искусств, «Головоломщик» из «Таймс» и мисс Грэйс Спикер, которая держит зоомагазин в Ступенях Пелликул.

— Мы должны приглядывать за этим зоомагазином, Стукпостук. Женщина с подобным умом довольствуется раздачей собачьей еды? Я так не думаю.

— Действительно, сэр. Я запишу.

— Кстати, я рад слышать, что ваши новые ботинки прекратили скрипеть.

— Спасибо, сэр. Они хорошо разносились.

Ветинари задумчиво вгляделся в документы дня.

— Мистер Бент, мистер Бент, мистер Бент, — произнес он. — Таинственный мистер Бент. Без него Королевский банк окажется в куда больших неприятностях, чем был. А теперь, когда его нет, банк рухнет. Он вертится вокруг Бента. Бьется в такт его пульсу. Старик Роскошь боялся его, я уверен. Он говорил, что думал, что Бент был… — Ветинари остановился.

— Сэр? — спросил Стукпостук.

— Давайте просто примем факт, что он, во всех смыслах, доказал, что является образцовым горожанином, — сказал Ветинари. — Прошлое — опасная страна, не так ли?

— На него нет папки, сэр.

— Он никогда не привлекал к себе внимания. Все, что я точно знаю о нем — это то, что он прибыл сюда ребенком, на повозке, принадлежащей неким путешествующим счетоводам…

— Что, как жестянщики и предсказатели? — спросил Мойст, пока кэб трясся на пути по улочкам, которые становились все уже и темнее.

— Полагаю, можно и так сказать, — отозвалась мисс Дрэйпс с легким оттенком неодобрения. — Они многое делают, знаете ли, объезжают все вокруг вплоть до самых гор, ведут расчеты небольших дел, помогают людям с налогами, все такое. — Она прочистила горло. — Целыми семьями. Должно быть, это чудесная жизнь.

— Каждый день — новый гроссбух, — серьезно кивнув, сказал Мойст, — а по вечерам они пьют пиво и счастливо смеющиеся счетоводы танцуют Польку Двойной Бухгалтерии под звуки аккордеонов…

— Правда? — нервно спросила мисс Дрэйпс.

— Я не знаю. Приятно так думать, — ответил Мойст. — Ну, по крайней мере, это что-то объясняет. У него, очевидно, было много стремлений. Полагаю, всем, на что он мог надеяться на дороге — это добиться разрешения управлять лошадью.

— Ему было тринадцать, — сказала мисс Дрэйпс и громко высморкалась. — Это так грустно.

Она повернула заплаканное лицо к Мойсту.

— В его прошлом есть что-то ужасающее, мистер Липопшик. Говорят, однажды в банк пришли какие-то люди и спросили…

— Приехали, Пансион миссис Торт, — резко натянув поводья, сообщил кучер. — С вас одиннадцать пенсов и не просите меня ждать, потому что глазом не успеешь моргнуть, а уже подставят под лошадь кирпичи и сопрут подковы.

Дверь пансиона открыла самая волосатая женщина, которую когда-либо видел Мойст, но в районе Улицы Вязов вы учились не принимать в расчет вещи подобного рода. Миссис Торт была известна сговорчивостью с новенькими в городе немертвыми, давая им безопасное и понимающее прибежище, пока они не будут в состоянии встать на ноги, сколько бы их не было.

— Миссис Торт? — сказал он.

— Мама в церкви, — ответила женщина. — Она велела вас ждать, мистер Липовиг.

— У вас здесь проживает мистер Бент, я уверен?

— Банкир? Седьмая комната на втором этаже. Но я не думаю, что он у себя. Он ведь не попал в беду, нет?

Мойст объяснил ситуацию, все это время замечая, как в тени позади женщины приоткрывались двери. В воздухе резко пахло дезинфицирующим средством — миссис Торт верила в то, что чистоте можно доверять больше, чем благочестию и, кроме того, без острого аромата хвои половина постояльцев обезумела бы от запаха другой половины.

А в середине всего этого находилась тихая, невыразительная комната мистера Бента, главного кассира. Женщина, которая представилась Людимллой, очень неохотно их впустила, открыв дверь хозяйским ключом.

— Он всегда был хорошим постояльцем, — сообщила она. — Никогда ни малейших неприятностей.

Один беглый взгляд охватывал сразу все: узкую комнату, узкую кровать, одежду, аккуратно развешанную по стенам, крошечный кувшин и таз, несообразно огромный гардероб. Жизнь накапливает беспорядок, но жизнь мистера Бента — нет. Если, конечно, он не был весь в гардеробе.

— Большинство ваших долговременных постояльцев — неж…

— …Альтернативно живы, — резко перебила Людмилла.

— Да, конечно, так что мне интересно, почему… Мистер Бент решил остановиться здесь.

— Мистер Липовик, на что вы намекаете? — воскликнула мисс Дрэйпс.

— Вы должны признать, что это довольно неожиданно, — сказал Мойст. И, поскольку она и так уже достаточно сходила с ума, он не добавил «Мне не нужно ни на что намекать. Оно само собой намекается. Высокий. Мрачный. Приходит до рассвета, уходит после заката. Мистер Непоседа на него рычит. Одержимый счетовод. Помешан на деталях. От него на вас находит некоторое ощущение жути. Спит в длинной узкой кровати. Живет у миссис Торт, где зависают вампиры. Не так уж сложно соединить все точки».

— Дело ведь не в человеке, который приходил сюда той ночью, ведь нет? — спросила Людмилла.

— Это который?

— Не назвал своего имени. Просто сказал, что он друг. Весь в черном, с черной тростью с серебряным черепом на ней. Мама сказала, вульгарщина. Хотя, — добавила Людмилла, — она это почти про всех говорит. У него была черная карета.

— Ну уж точно не Лорд Ветинари?

— О, нет. Мама целиком и полностью его поддерживает, только думает, что ему стоит вешать больше народу. Нет, мама сказала, что этот был довольно тучным.

— О, правда? — произнес Мойст. — Ну, спасибо, мэм. Возможно, нам пора идти. Кстати, нет ли у вас, случаем, ключа к этому гардеробу?

— Нет никакого ключа. Он повесил на шкаф новый замок много лет назад, но мама не жаловалась, потому что от него никогда не было никаких неприятностей. Это один из тех волшебных, которые продают в Университете, — продолжила Людмилла, пока Мойст изучал замок. Беда с проклятыми волшебными замками была в том, что ключом может быть что угодно — от слова до прикосновения.

— Довольно странно, что он вешает всю одежду на стены, не так ли? — заметил он, выпрямляясь.

Людмилла посмотрела с неодобрением.

— Мы здесь не употребляем слово «странно».

— Альтернативно нормально? — предположил Мойст.

— Это сойдет, — в глазах Людмиллы вспыхнул предостерегающий огонек. — Кто может сказать, кто в этом мире по-настоящему нормален?

Ну, кто-нибудь, чьи ногти в минуту раздражения заметно не удлиняются, будет явным кандидатом, подумал Мойст.

— Ну, нам стоит вернуться в банк, — сказал он. — Если мистер Бент объявится, прошу, скажите ему, что люди его ищут.

— И он им небезразличен, — быстро вставила мисс Дрэйпс, а потом приложила ладонь ко рту и покраснела.

Я просто хотел сделать деньги, подумал Мойст, ведя дрожащую мисс Дрэйпс назад к месту, где осмеливались появляться экипажи. Я думал, жизнь банкира — это прибыльная скука, подчеркнутая большими сигарами. Вместо этого она обернулась альтернативно нормальной. Единственное по-настоящему разумное существо здесь — это Игорь, и, может быть, ещё репка. И то насчет репки я не уверен.

Он высадил всхлипывающую мисс Дрэйпс у её жилища в Приветственном Мыле, с обещанием дать ей знать, если пропавший мистер Бент раскроет свое укрытие, и направил кеб дальше в банк. Ночные охранники уже прибыли, но несколько служащих все ещё слонялись поблизости, очевидно, не в состоянии примириться с новой реальностью. Мистер Бент был неизменным и постоянным, как колонны.

Космо приезжал его увидеть. Это вряд ли был неслужебный разговор.

А чем это было? Угрозой? Ну, никому не нравится быть избитым. Но, возможно, здесь было нечто более изощренное. Может быть, это было «мы скажем людям, что ты вампир». На что разумный человек ответил бы «Засунь это туда, где солнце не светит». Двадцать лет назад это было бы угрозой, но сегодня? В городе было достаточно вампиров, чертовски нервных, носящих Черную Ленту, чтобы показать, что они дали обет, и, в общем и целом, успешно управляющихся со своей, за неимением лучшего слова, жизнью. В большинстве своем люди просто приняли это. День за днем проходили без бед, и ситуация стала рассматриваться как нормальная. Альтернативно нормальная, но все-таки нормальная.

Ладно, мистер Бент умалчивал о своем прошлом, но едва ли оно касалось темы вил и факелов. Ради всего святого, он сорок лет сидел в банке, занимаясь расчетами.

Но, может быть, он видел это по-другому. Ты измеряешь здравый смысл линейкой, а другие люди меряют его картошкой.

Он не слышал приближения Глэдис. Он просто обнаружил, что она стоит позади него.

— Я Очень Беспокоилась За Вас, Мистер Липовиг, — прогрохотала она.

— Спасибо, Глэдис, — осторожно отозвался он.

— Я Сделаю Вам Сэндвич. Вам Нравятся Мои Сэндвичи.

— Это очень любезно с твоей стороны, Глэдис, но скоро ко мне наверху за ужином присоединится мисс Добросерд.

Сияние в глазах голема на мгновение притихло, а затем разгорелось ярче.

— Мисс Добросерд.

— Да, она была здесь этим утром.

— Дама.

— Она моя невеста, Глэдис. Я так думаю, она тут довольно долго будет.

— Невеста, — повторила Глэдис. — А, Да. Я Читала Двадцать Маленьких Советов, Чтоб Ваша Свадьба Прошла Как По Маслу.

Её глаза потускнели. Она повернулась и тяжелой поступью направилась к лестнице.

Мойст чувствовал себя подлецом. Конечно, он и был подлецом. Но от этого чувствовать себя таковым было не легче. С другой стороны, она… проклятье, он… оно… Вина за Глэдис была на неуместной женской солидарности. Чего он мог надеяться добиться против этого? Адоре Белль стоит что-то сделать с этим.

Он заметил одного из старших служащих, вежливо топтавшегося неподалеку.

— Да? — спросил Мойст. — Я могу вам чем-то помочь?

— Что вы хотите, чтобы мы делали, сэр?

— Как тебя зовут?

— Слюн, сэр. Роберт Слюн.

— Почему ты спрашиваешь меня, Боб?

— Потому что председатель только гавкает, сэр. Сейфы нужно запереть. И комнату с учетными книгами тоже. У мистера Бента были все ключи. И — Роберт, сэр, если вы не возражаете.

— Есть какие-нибудь запасные ключи?

— Они могут быть в кабинете председателя, сэр, — ответил Слюн.

— Послушай… Роберт, я хочу, чтобы ты пошел домой и хорошенько выспался, ладно? А я найду ключи и запру все замки, какие только смогу отыскать. Я уверен, что мистер Бент завтра будет с нами, но если нет, я созову собрание старших служащих. То есть, ха, вы наверняка знаете, как все это работает!

— Ну, да. Конечно. Только… ну… но… — голос служащего стих окончательно.

Но только нет мистера Бента, подумал Мойст. А он передавал дела и полномочия с той же легкостью, с какой устрицы танцуют танго. Что, черт возьми, мы будем делать?

— Здесь люди? Много у банкиров работы, — раздался голос у дверей. — Снова в беде, как я слышу.

Это была Адора Белль, и, конечно же, она имела в виду «Привет! Я рада тебя видеть».

— Ты выглядишь великолепно, — сказал Мойст.

— Да, я знаю, — отозвалась Адора Белль. — Что происходит? Возница сказал мне, что из банка ушел весь персонал.

Позднее Мойст думал: вот когда все пошло не так. Тебе надо было оседлать скакуна Слухов до того, как он вырвется из загона, чтобы была возможность натянуть поводья. Надо было подумать: как это выглядело, когда все служащие выбегали из банка? Надо было кинуться в редакцию «Таймс». Надо было прямо тогда и там же вскочить в седло и развернуть все в правильную сторону.

Но Адора Белль действительно выглядела великолепно. Кроме того, все, что произошло — это просто то, что одному члену персонала стало плохо и он покинул здание. Что кто бы то ни было может из этого сделать?

И ответ, конечно же, был таков: все, что им захочется.

Мойст заметил ещё кого-то за своей спиной.

— Мифтер Липовиг, фэр?

Мойст повернулся. Было ещё менее весело смотреть на Игоря, когда ты только что смотрел на Адору Белль.

— Игорь, сейчас действительно неподходящее время… — начал было Мойст.

— Я внаю, фто не долвен бы ваходить наверх, фэр, но мифтер Клемм фкавал, фто он вакончил рифунок. Он очень хороф.

— К чему это все было? — спросила Адора Белль. — По-моему, я почти поняла два слова из всего сказанного.

— О, внизу в сово… в подвале есть человек, который создает мне долларовую банкноту. Фактически, бумажные деньги.

— Правда? Страсть как хотела бы на это взглянуть.

— В самом деле?

Это воистину было чудесно. Мойст разглядел эскизы с одной и с другой стороны долларовой банкноты. Под сияющим белым освещением Игоря они выглядели сложнее дварфийского контракта и богатыми, как сливовый пудинг.

— Мы сделаем так много денег, — сказал он вслух. — Прекрасная работа, Оулс… Мистер Клемм!

— Я собираюсь все-таки остаться Оулсвиком, — нервно сказал художник. — В конце концов, значение имеет только Дженкинс.

— Ну, да, — согласился Мойст. — Должно быть, вокруг дюжины Оулсвиков.

Он оглянулся на Хьюберта, который стоял на стремянке и безнадежно заглядывал в трубы.

— Как дела, Хьюберт? — окликнул его Мойст. — Деньги все, как обычно, спешат туда-сюда, так ведь?

— Что? О, прекрасно. Прекрасно. Прекрасно, — ответил Хьюберт, почти уронив стремянку из-за спешки, с которой он слезал. Он посмотрел на Адору Белль с выражением неопределенного благоговейного ужаса.

— Это Адора Белль Добросерд, Хьюберт, — сказал Мойст на тот случай, если человек собирался спастись бегством. — Она моя невеста. Она женщина, — добавил он, увидев обеспокоенный взгляд.

Адора Белль протянула руку и сказала:

— Привет, Хьюберт.

Хьюберт уставился на неё.

— Все нормально, можно пожать руки, Хьюберт, — осторожно произнес Мойст. — Хьюберт — экономист. Это как алхимик, только грязи и беспорядка меньше.

— Так вы знаете, как крутятся деньги, так, Хьюберт? — сказала Адора Белль, пожимая безвольную руку.

Хьберту наконец открылся дар речи.

— Я сварил тысячу девяносто семь стыков, — сказал он, — и выдул Закон Сокращающегося Дохода.

— Не думаю, что кто-либо делал такое прежде, — заметила Адора Белль.

Хьюберт посветлел. Это было просто!

— Мы не делаем ничего неправильного, знаете ли! — заявил он.

— Я уверена, что это так, — ответила Адора Белль, пытаясь вытянуть свою руку.

— Он может отслеживать каждый доллар в городе, знаете ли. Возможности бесконечны! Но, но, но, эм, конечно, мы никаким образом ничего не нарушаем!

— Я очень рада это слышать, Хьюберт, — отозвалась Адора Белль, дергая руку сильнее.

— Конечно, у нас есть первоначальные трудности! Но все проводится с безмерной осторожностью! Ничего не потерялось, потому что мы оставили открытым клапан или что-то подобное!

— Как увлекательно! — воскликнула Адора Белль, хватая свободной рукой Хьюберта за плечо и вырывая вторую из его хватки.

— Нам пора идти, Хьюберт, — сообщил Мойст. — Продолжай работу в том же духе. Я очень горжусь тобой.

— Гордитесь? — воскликнул Хьюберт. — Мистер Космо говорил, что я безумец, и хотел, чтоб тетушка сдала Хлюпера на переплавку!

— Типичное закоснелое, старомодное мышление, — заявил Мойст. — Сейчас Век Анчоуса. Будущее принадлежит таким людям, как ты, тем, кто может сказать нам, как все работает.

— Правда? — спросил Хьюберт.

— Запомни мои слова, — ответил Мойст, твердо направляя Адору к далекому выходу.

Когда они ушли, Хьюберт понюхал свою ладонь и поежился.

— Милые они люди, правда ведь? — произнес он.

— Да, мафтер.

Хюберт поднял взгляд на сверкающие капающие трубы Хлюпера, честно отражающиеся в своих отливах и направляющие потоки денег по городу. Всего один удар может разнести мир. Это была ужасная ответственность.

К нему присоединился Игорь. Они стояли в тишине, нарушаемой только плеском коммерции.

— Что мне делать, Игорь? — спросил Хьюберт.

— В Фтарой Фтране у наф ефть пофловитфа, — сообщил Игорь.

— Есть что?

— Пофловитфа. Мы говорим: «Ефли не хочефь монфтра, не дергай рычаг».

— Ты же не думаешь, что я сошел с ума, ведь нет, Игорь?

— Многие великие люди фитались бевумными, мифтер Хьюберт. Даже Доктора Ханфа Форворда навывали фумаффедфим. Но я фпрофу ваф: мог ли бевуметф фовдать револютфионный экфтрактор живых мовгов?

— А Хьюберт вполне… нормален? — поинтересовалась Адора Белль, когда они поднимались по мраморным ступеням к ужину.

— По меркам помешанных людей, которые не выходят на солнечный свет? — уточнил Мойст. — Довольно нормален, я бы сказал.

— Но он вел себя так, будто никогда раньше не видел женщину!

— Он просто не привык к вещам, к которым не прилагается руководство, — объяснил Мойст.

— Ха, — сказала Адора Белль. — Почему только с мужчинами такое случается?

Зарабатывает крохотную плату, работая на големов, подумал Мойст. Примиряется с надписями на стенах и разбитыми окнами из-за големов. Отправляется в глухую местность, спорит с могущественными людьми. Все ради големов. Но он ничего не сказал, потому что он читал руководство.

Они дошли до административного этажа. Адора Белль принюхалась.

— Чуешь? Ну разве это не прекрасно? — сказала она. — Разве это даже кролика не превратит в плотоядного?

— Овечья голова, — угрюмо отозвался Мойст.

— Только чтобы сделать отвар, — сказала Адора Белль. — Все мягкие студенистые кусочки вынимаются сначала. Не волнуйся. Тебя просто сбивает с толку старая шутка, вот и все.

— Какая старая шутка?

— Ой, да ладно! Мальчик приходит в лавку мясника и говорит: «Мама сказала, можно нам, пожалуйста, овечью голову, только оставьте глаза, потому что она, видать, у нас на всю неделю». Ты не понял? «Видать» используется в смысле «хватать» и ещё в смысле, ну «видеть»…

— Я просто думаю, что это немного нечестно по отношению к овце, вот и все.

— Интересно, — произнесла Адора Белль. — Ты ешь милые анонимные части животных, но думаешь, что другие куски есть нечестно? Ты считаешь, что голова отлетает с мыслью «Ну по крайней мере, он не съест меня?» Строго говоря, чем больше животного мы съедаем, тем счастливей его вид, потому что нам не нужно будет убивать их так много.

Мойст толкнул двойные двери, и воздух вновь наполнился неправильностью.

Не было мистера Непоседы. Обычно он бы ждал в своем ящике для входящих, готовый одарить Мойста щедрым слюнявым приветствием. Но ящик был пуст.

И ещё комната казалась больше, потому что Глэдис в ней тоже не было.

На полу лежал маленький голубой ошейник. В воздухе витал запах готовящейся еды.

Мойст бросился бегом по проходу на кухню, где у плиты торжественно стояла голем, смотря на дребезжащую крышку огромного котелка. Грязная пена стекала по нему и капала на плиту.

Заметив Мойста, Глэдис повернулась.

— Я Готовлю Ваш Ужин, Мистер Липовиг.

Темные исчадия ужаса запрыгали в свои параноидальные классики перед внутренним взором Мойста.

— Не могла бы ты, пожалуйста, опустить черпак и отойти от котла? — произнесла Адора Белль, неожиданно появившись около него.

— Я Готовлю Ужин Мистеру Липовигу, — сказала Глэдис с намеком на вызов. Бурлящие пузыри, как показалось Мойсту, стали больше.

— Да, и он выглядит почти готовым, — продолжила Адора Белль. — Так Что Я Бы Хотела Взглянуть На Него, Глэдис.

В ответ последовала тишина.

— Глэдис?

Одним движением голем передала ей черпак и отступила, полтонны живой глины двигалась легко и бесшумно, как дым.

Адора Белль осторожно подняла крышку и погрузила ковш в кипящую массу.

Что-то поскреблось о ботинок Мойста. Он посмотрел вниз в обеспокоенные рыбьи глаза мистера Непоседы.

Потом он вновь посмотрел на то, что поднималось из котла, и понял, что с тех пор, как он в последний раз вдыхал, прошло по крайней мере тридцать секунд.

Вошла, суетясь, Пегги.

— О, вот ты где, непослушный мальчик! — воскликнула она, подхватывая песика. — Нет, ну вы не поверите, спустился до самого ледника!

Она осмотрелась, смахивая с глаз волосы.

— Ох, Глэдис, я же сказала тебе поставить на холодильную плиту, когда начнет закипать!

Мойст поглядел на поднимающийся ковш, и в потоке облегчений боролись за право быть замеченными разные неуклюжие наблюдения.

Я на этой работе меньше недели. Человек, от которого все по-настоящему зависит, убежал с криками. Меня уличат, как преступника. Это овечья голова…

И — спасибо за заботу, Эймсбери — на ней были темные очки.

Глава 9

^{Криббинс борется со своими зубами — Теологический совет — «Вот что я называю развлечением» — Волшебная игрушка мистера Фасспота — Книги Сэра Джошуа — Врываясь в банковское дело — Полицейские умы — Как насчет золота? — Криббинс разогревается — Возвращение Профессора Флида, к несчастью — Мойст считает свои блага — Оборотень раскрыт — Сплот: бодрит и веселит — Время молиться.}

— Боюсь, мне пора закрывать здание, святой отец.

Голос госпожи Хоузер ворвался в сны Криббинса.

— Мы снова откроемся завтра в девять, — добавил он с надеждой.

Криббинс открыл глаза. Тепло и спокойное тиканье часов убаюкало его до состояния чудесной дремоты.

Госпожа Хоузер стояла рядом, не восхитительно обнаженная и розовая, какой она недавно фигурировала во сне, а в прямом коричневом пальто и неподходящей шляпе с перьями.

Внезапно проснувшись, он спешно принялся рыться в кармане в поисках челюстей, не доверяя их заключению во рту во время сна. Он отвернулся из-за вспышки непривычного смущения, пока боролся с зубами и пытался вставить их, а потом снова боролся с ними, чтобы вставить их так, как надо. Они всегда давали сдачи. В отчаянии он вырвал челюсти наружу и раз-другой сильно ударил ими по подлокотнику, чтобы сломить их дух, прежде чем запихнуть их в рот ещё раз.

— Вшг! — выразился Криббинс и хлопнул себя по щеке.

— О, благодарю вас, мэм, — сказал он, промокая рот платком. — Прошу прощения насчет этого, клянушь, уж я с ними наштрадался.

— Мне не хотелось вас беспокоить, — продолжила госпожа Хоузер, её испуганное выражение стало исчезать. — Уверена, вам нужен был этот сон.

— Не сон, мэм, размышления, — возразил Криббинс, вставая. — Размышления о падении всего неверного и возвышении праведного. Разве не сказано, что последний станет первым, а первый станет последним?

— Вы знаете, меня это всегда немного беспокоило, — призналась госпожа Хоузер. — Я имею в виду, что случится с людьми, которые не первые, но и не совсем последние тоже? Ну, знаете… Двигаются вперед, стараются, как могут?

Она прошлась к двери таким образом, который, не совсем так ловко, как она предполагала, приглашал его сопроводить её.

— Воистину загадка, Беренис, — ответил Криббинс, следуя за ней. — Святые писания не упоминают об этом, но у меня нет сомнений…

Его лоб сморщился. Криббинса нечасто тревожили религиозные вопросы, а этот был довольно сложным. Он подошел к нему как прирожденный богослов.

— У меня нет сомнений в том, что они вщё также будут двигатьшя вперед, но, возможно, в противоположном направлении!

— Назад к Последним? — спросила она с обеспокоенным видом.

— А, милая дама, помните, что они тогда будут Первыми.

— О, да, я об этом не думала таким образом. Это единственный способ, как все может получиться, если, конечно, первоначальные Первые не подождут, пока их догонят Последние.

— Воистину, это было бы чудом, — произнес Криббинс, смотря, как она запирает за ними дверь. После тепла газетной комнаты вечерний воздух был резким, неприветливым и делал перспективу ещё одной ночи в ночлежке на Обезьяньей Улице вдвойне непривлекательной. Криббинсу нужно было свое собственное чудо прямо сейчас, и теперь у него было такое чувство, что одно как раз приобретало очертания прямо здесь.

— Я полагаю, вам, святой отец, очень тяжело найти место, где можно остановиться, — сказала госпожа Хоузер. Он не мог рассмотреть выражение её лица в сумраке.

— О, у меня ешть вера, шештра, — сказал он. — Ешли Ом не явитшя, он пошлет… Арррг!

И в такое время! Пружинка сорвалась! Это была кара!

Но каким бы мучительным это не было, это также могло быть и его благословением. Госпожа Хоузер склонилась над ним с видом женщины, намеренной сделать добро любой ценой. Хотя это было больно, пружина щелкнула его прямо по языку. Голос позади него произнес:

— Извините, я не мог не заметить… Вы, случаем, не Криббинс?

Разъяренный болью во рту, Криббинс повернулся с желанием убить в душе, однако «Преподобный Криббинс, с вашего позволения» молвила госпожа Хоузер, и кулаки его разжались.

— Эт’я — пробурчал он.

На него смотрел бледный молодой человек в старомодном одеянии служащего.

— Моё имя — Досихпор, — сообщил он. — И если вы действительно Криббинс, то я знаю богатого человека, который хочет встретиться с вами. Сегодня, может быть, ваш счастливый день.

— Вот, жначит, как? — проворчал Криббинс. — А ешли этого человек жовут Кошмо, то это я хочу ш ним вштретитьшя. И это может быть и его щашливым днем. Ну ражве мы не щашливчики!

— Ты, должно быть, пережила минуту ужаса, — сказал Мойст, пока они отдыхали в гостиной с мраморным полом. По крайней мере, Адора Белль отдыхала. Мойст занимался поисками.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила она, когда он открыл буфет.

— Големы были созданы не для того, чтобы быть свободными. Они не знают, как управляться с… разными вещами.

— Они научатся. И она бы не причинила вреда собаке, — возразила Адора Белль, наблюдая за его передвижениями по всей комнате.

— Ты не была уверена. Я слышал, как ты с ней разговаривала. «Положи черпак и медленно повернись», в этом роде. — Мойст вытащил ящик стола.

— Ты что-то ищешь?

— Кое-какие банковские ключи. Где-то здесь вокруг должен быть один набор.

Адора Белль присоединилась. Или это, или спор о Глэдис. Кроме того, в апартаментах было очень много ящиков и шкафчиков, и было чем заняться, пока готовится ужин.

— А для чего этот ключ? — спросила она всего после пары секунд. Мойст повернулся. Адора Белль держала серебристый ключ на кольце.

— Нет, их бы было намного больше, — отозвался Мойст. — А все равно, где ты его нашла?

Она указала на большой стол.

— Я просто дотронулась до бока здесь и… О, а на этот раз не вышло…

У Мойста больше минуты ушло на то, чтобы отыскать крючок, который выдвигал наружу маленький ящичек. В закрытом состоянии он без всяких трещин исчезал на поверхности дерева.

— Должно быть, что-то важное, — сказал он, направляясь к другому столу. — Может, остальные ключи хранятся где-то ещё. Просто попробуй открыть им что угодно. Я здесь на самом деле только ночевал. Не знаю, что в половине этих ящиков.

Он вернулся к письменному столу и просматривал его содержимое, когда услышал позади щелчок, скрип и довольно ровный голос Адоры Белль:

— Ты говорил, Сэр Джошуа принимал и развлекал здесь молодых девушек, так?

— Видимо, да. А что?

— Ну, вот что я называю развлечением.

Мойст повернулся. Дверь массивного шкафа была широко открытой.

— О, нет, — произнес он. — Для чего все это?

— Ты шутишь?

— Ну, да, ладно. Но оно все такое… такое черное.

— И кожистое, — добавила Адора Белль. — Возможно, и резиновое тоже.

Они продолжили осмотр открывшегося музея изобретательных эротических приспособлений. Кое-что из этого, освободившись от заключения, развернулось, выскользнуло или, в паре случаев, отпружинило на пол.

— Это… — Мойст ткнул что-то, что издало спойнг!.. — Да, это резиновое. Определенно резиновое.

— Но все вот здесь довольно-таки сильно отделано оборочками, — сказала Адора Белль. — Наверное, у него закончились идеи.

— Или это, или идей для воплощения больше не стало. Думаю, ему было восемьдесят, когда он умер, — сказал Мойст, когда из-за сейсмического сдвига ещё несколько кучек сползли и заскользили вниз.

— Он молодец, — отозвалась Адора Белль. — О, и тут есть ещё и пара книжных полок, — продолжила она, исследуя мрак в глубине шкафа. — Прямо здесь, за довольно любопытным седлом и кнутами. Чтение перед сном, я так предполагаю.

— Не думаю, — ответил Мойст, доставая отделанный кожей том и раскрывая его на случайной странице. — Смотри, это дневник нашего старины. Годы и годы. Боги, да тут целые десятилетия!

— Давай их издадим и разбогатеем, — предложила Адора Белль, толкнув ногой кучу. — С пустыми обложками, конечно.

— Нет, ты не понимаешь. Здесь может быть что-нибудь про мистера Бента! Есть какая-то тайна… — Мойст провел пальцем по корешкам. — Посмотрим, ему сорок семь, он пришел сюда, когда ему было около тринадцати, а через пару месяцев за ним пришли какие-то люди. Старому Росокшу не понравился их вид… А! — он вытащил пару томов. — Вот эти могут нам что-нибудь рассказать, они приблизительно нужного времени…

— Что это такое, и почему они звенят? — спросила Адора Белль, поднимая пару странных приспособлений.

— А я откуда знаю?

— Ты мужчина.

— Ну, да. И? В смысле, я такими вещами не увлекаюсь.

— Ты знаешь, мне кажется, это как хрен, — задумчиво сказала Адора Белль.

— Пардон?

— Как… Ну, хрен хорош для сэндвича с говядиной, так что ты его сколько-то кладешь. Но однажды ложки уже не хватает…

— Так сказать, — очарованно добавил Мойст.

— …Так что ты кладешь две, а скоро уже три, и, в конце концов, хрена уже больше, чем говядины, а потом однажды ты поймешь, что говядина выпала, а ты даже этого не заметил.

— Не думаю, что это нужная тебе метафора, — сказал Мойст. — Потому что ты-то себе сэндвичи с хреном делаешь.

— Ну ладно, но все равно она хорошая, — ответила Адора Белль. Она нагнулась и подобрала что-то с пола. — Твои ключи, я думаю. Что они здесь делали, мы, если повезет, никогда не узнаем.

Мойст взял их. Кольцо было тяжелым от ключей всех размеров.

— А что мы будем делать со всем этим? — Адора Белль снова подтолкнула ногой кучу вещей. Куча задрожала и что-то в её глубине пискнуло.

— Сложим обратно в шкаф? — неуверенно предложил Мойст. У груды невозмутимых безделушек был тяжкий, чужеродный вид, как у какого-нибудь монстра из бездны, которого бесцеремонно вытащили из его родной темноты на солнечный свет.

— Не думаю, что смогу отважиться на такое, — ответила Адора Белль. — Давай просто оставим дверь открытой, и пусть оно само обратно заползет. Эй!

Это восклицание было обращено мистеру Непоседе, который благоразумно выскочил рысцой из комнаты, неся что-то в пасти.

— Скажи мне, что это была просто старая резиновая кость, — произнесла Адора Белль. — Пожалуйста?

— Не-ет, — протянул Мойст, качая головой. — Думаю, это описание определенно неверно. Я думаю, это было… было… это была не старая резиновая кость, вот что это такое было.

— Но послушай, — сказал Хьюберт. — Ты не думаешь, что мы бы узнали, если бы золото украли? Люди о таких вещах говорят! Я вполне уверен, что это вина перекрещивающегося мультиклапана, вот здесь.

Он постучал по тоненькой стеклянной трубе.

— Я не думаю, фто Хлюпер офибаетфя, фэр, — мрачно ответил Игорь.

— Игорь, ты понимаешь, что если Хлюпер прав, то мне придется поверить, что в наших погребах практически нет золота?

— Я уверен, фто Хлюпер не ваблувдаетфя, фэр.

Игорь достал из кармана доллар и подошел к колодцу.

— Будьте так добры, пофмотрите на фтолбик «Потерянных Денег», фэр? — сказал он и бросил монетку в темные воды. На мгновенье она сверкнула, погружаясь за пределы карманов Человечества.

В одном углу витых трубок Хлюпера всплыл маленький пузырек, покачиваясь из одной стороны в другую, поднимаясь и лопнув на поверхности с глухим «бульк».

— О боги, — произнес Хьюберт.

Комичная традиция, когда двое сидят за столом, созданным для того, чтобы расположить вокруг себя двадцать человек, заключается в том, что сидят они на разных концах. Мойст и Адора Белль не стали пробовать её, вместо этого они приютились рядом. С другой стороны стояла Глэдис, с салфеткой, перекинутой через одну руку, её глаза были двумя тусклыми отблесками.

Череп овцы совсем не поднял Мойсту настроение. Пегги поставила его как центр композиции, обставив вокруг цветами, но крутые темные очки действовали Мойсту на нервы.

— Насколько хорош слух у големов? — спросил он.

— Исключительно хорош, — ответила Адора Белль. — Слушай, не волнуйся, у меня есть план.

— О, отлично.

— Нет, серьезно. Я разберусь с ней завтра.

— Ты не можешь просто… — Мойст поколебался, а затем одними губами произнес, — поменять ей слова в голове?

— Она свободный голем! — резко откликнулась Адора Белль. — Как бы тебе такое понравилось?

Мойст вспомнил Оулсвика и репку.

— Не очень, — признал он.

— Со свободными големами менять мышление надо убеждением. Думаю, я могу это сделать.

— А завтра не должны прибыть твои золотые големы?

— Я на это надеюсь.

— Это будет занятой день. Я собираюсь запустить бумажные деньги, а ты собираешься провести по улицам золото.

— Мы не могли оставить их под землей. В любом случае, они могут и не быть золотыми. Я завтра утром пойду и увижусь с Флидом.

— Мы пойдем и увидимся с ним. Вместе!

Она потрепала Мойста по руке.

— Не беда. Есть вещи хуже, чем золотые големы.

— Я не могу себе такие представить, — сказал Мойст — фраза, о которой он позже пожалел. — Я бы хотел увести сознание людей от золота…

Он остановился и уставился на овечью голову. Она уставилась на него в ответ в спокойной, загадочной манере. По какой-то причине Мойсту показалось, что ей следует быть с саксофоном и маленьким черным беретом.

— Уж наверняка они посмотрели в погребах, — сказал он вслух.

— Кто посмотрел? — спросила Адора Белль.

— Вот куда он делся. Единственное, на что можно рассчитывать, так? Основа всего, что ценно?

— Кто делся?

— Мистер Бент в хранилище золота! — воскликнул Мойст, вскакивая так быстро, что его стул перевернулся. — У него есть все ключи!

— Прошу прощения? Это тот человек, который слетел с катушек после простой ошибки?

— Это он. У него есть Прошлое.

— Одно из тех, что с заглавной П?

— Именно. Давай, пошли спустимся туда!

— Я думала, что у нас намечался романтический вечер?

— Он будет! Прямо после того, как я вытащу Бента!

Единственным звуком в подземельях было топ-топанье ноги Адоры Белль. Это по-настоящему раздражало Мойста, пока он при свечах в серебряных подсвечниках, украшавших стол в обеденной комнате, возился перед хранилищем золота.

— Я только надеюсь, что Эймсбери не дает бульону остыть, — сказала Адора Белль. Топ-топ топ-топ.

— Послушай, — сказал Мойст. — Во-первых, чтобы открыть такой сейф, нужно обладать именем вроде Пальцы МакГи, а, во-вторых, эти маленькие отмычки не подходят.

— Ну, давай пойдем и отыщем мистера МакГи. У него, наверное, есть нужные.

Топ-топ топ-топ.

— Это никак не поможет, потому что, в-третьих, такого человека, скорее всего, не существует, и, в-четвертых, хранилище заперто изнутри, и я уверен, что он оставил ключ в замке, поэтому ни один из этих не вставляется. — Он помахал связкой ключей. — В-пятых, я пинцетом пытаюсь повернуть ключ с этой стороны, старый трюк, который, как выясняется, не работает!

— Хорошо. Так мы можем вернуться в комнаты? — топ-топ топ-топ.

Мойст снова заглянул в маленькое смотровое отверстие в двери. Изнутри оно было заслонено тяжелой пластиной, и он мог разглядеть только тусклое мерцание света по краям. Внутри была лампа. Чего там не было, насколько он знал, так это какой-либо вентиляции. Было похоже на то, что погреб был возведен до того, как появилось понятие о дыхании. Это была созданная руками человека пещера, построенная для содержания чего — то, что никогда не предполагалось выносить. Золото не задыхалось.

— Я не думаю, что у нас есть выбор, — сказал Мойст, — потому что, в-шестых, у него кончается воздух. Он даже может быть мертв!

— Если он мертв, можем отложить это на завтра? Здесь внизу ледяной холод. — Топ-топ топ-топ.

Мойст посмотрел вверх, на потолок. Он был сделан из древних дубовых балок, скрепленных между собой железными обручами. Мойст знал, каким может быть дуб. Он может быть как сталь, только ещё сквернее. Он тупил топоры и отбивал молоты в лицо их владельцам.

— Охранники не могут помочь? — предложила Адора Белль.

— Сомневаюсь, — ответил Мойст. — В любом случае, мне не слишком хочется поощрять идею, что они могут провести ночь, вламываясь в хранилище.

— Но они же в основном из Городской Стражи, ведь так?

— И что? Когда человек удирает к горизонту с таким количеством золота, какое он только в состоянии унести, он не очень беспокоится о том, что у него раньше была за работа. Я преступник. Поверь мне.

Он зашагал к ступеням, вполголоса считая.

— А теперь ты что делаешь?

— Прикидываю, какая часть банка расположена прямо над золотом, — объяснил Мойст. — Но знаешь, что? Кажется, я уже знаю. Хранилище золота прямо под его столом.

Лампа тускло горела, и маслянистый дым извивался и оседал на мешки, где, свернувшись плотным калачиком, лежал мистер Бент.

Наверху раздались звуки и голоса, приглушенные древним сводом. Один из них сказал:

— Я не могу его сдвинуть. Ладно, Глэдис, давай ты.

— А Это Женственное Поведение? — прогрохотал второй голос.

— О да, это сойдет за перестановку мебели, — произнес голос, который был явно женским.

— Очень Хорошо. Я Подниму Его И Протру Под Ним Пыль.

Раздался гром дерева, столкнувшегося с деревом, и немного пыли упало на кучу золотых слитков.

— Действительно Очень Пыльно. Я Принесу Метлу.

— Вообще-то, Глэдис, я бы хотел, чтобы теперь ты подняла пол, — сообщил первый голос.

— Под Ним Тоже Может Быть Пыль?

— Я в этом уверен.

— Очень Хорошо.

Последовало несколько толчков, от которых затрещали балки, а потом раскат слов:

— В «Книге Ведения Домашнего Хозяйства Леди Ваггон» Ничего Не Говорится Об Уборке Пыли Под Полом!

— Глэдис, там, может быть, человек умирает!

— Я Вижу. Это Было Бы Неопрятно. — Балки прогнулись от удара. — Леди Ваггон Говорит, Что От Всех Тел, Найденных Во Время Выходной Вечеринки, Следует Избавляться Во Избежание Скандала.

Ещё три удара, и балка разлетелась на кусочки.

— Леди Ваггон Говорит, Что Стражники Непочтительны И Не Вытирают Свою Грязную Обувь.

Ещё одна балка треснула. Луч света вонзился сверху. Появилась рука размером с лопату, схватила одну из железных скоб и выдернула её…

Мойст заглянул во мрак, вокруг него взвились белые клубы.

— Он здесь, внизу! О боги, ну и вонючий же дым…

Адора Белль заглянула через плечо Мойста.

— Он жив?

— Я определенно на это надеюсь. — Мойст протиснулся между балками и спрыгнул на ящики со слитками. Через пару секунд он крикнул вверх:

— Пульс есть. И ключ в замке тоже есть. Можете спуститься по ступеням и помочь мне?

— Э, у нас гости, — обратилась вниз Адора Белль.

Теперь на фоне света вырисовались несколько голов в шлемах. Проклятье! Использовать стражников в не служебное время было очень хорошей идеей, но они имели тенденцию всюду брать с собой свои значки, и они были такими людьми, которые бросятся сразу же делать выводы просто потому, что обнаружили человека, стоящего на развалинах банковского хранилища после окончания рабочего дня. Слова «Послушайте, я могу все объяснить» так и просились на язык, но Мойст вовремя их удержал. Это, в конце концов, был его банк.

— Ну, что вам надо? — требовательно вопросил он.

Что было полной неожиданностью для них, но один стражник собрался с мыслями.

— Это ваше банковское хранилище, сэр? — спросил он.

— Я заместитель председателя, ты, идиот! И здесь внизу человеку плохо!

— Он упал, когда вы врывались в хранилище, сэр?

О боги, прирожденного стражника никак не сдвинешь с места. Он просто гнет свое, этим терпеливым скрипучим тоном. Когда ты полицейский, всё вокруг — преступление.

— Офицер… Вы ведь стражник, так?

— Констебль Хэддок, сэр.

— Что ж, констебль, можем мы вытащить моего коллегу на свежий воздух? Он хрипит. Я отопру здесь внизу дверь.

Хэддок кивнул другому стражнику, который поспешил к лестнице.

— Если у вас был ключ, сэр, зачем вы вламывались?

— Чтобы вытащить его, конечно!

— Так как…

— Это все совершенно разумно, — перебил его Мойст. — Как только я выберусь отсюда, мы все вместе посмеемся.

— Я буду этого ждать, сэр, — ответил Хэддок, — потому что я люблю посмеяться.

Разговаривать со Стражей было все равно, что танцевать чечетку на оползне. Если проявить ловкость, то можно устоять, но нельзя управлять и нет никаких тормозов, и ты просто знаешь, что закончится все определенной суматохой.

Это уже не был Констебль Хэддок. Констеблем Хэддоком это перестало быть тогда, когда констебль Хэддок обнаружил, что в карманах Начальника Королевского Монетного Двора находятся бархатный сверток с отмычками и дубинка, и потом это перешло в сержанта Детрита.

Отмычки, как знал Мойст, технически не были нелегальными. Владеть отмычками было в порядке. Владеть ими, стоя в чьем-то чужом доме, было не в порядке. Владеть ими, находясь в разрушенном банковском хранилище, было настолько далеко от порядка, что можно было увидеть изгиб Вселенной.

Чем дальше, для сержанта Детрита было тем лучше. Однако хватка сержанта начала соскальзывать, когда он столкнулся со свидетельством того, что у Мойста вполне законно были ключи от хранилища, в которое он вломился. Троллю это уже само по себе показалось преступным деянием, и он некоторое время распространялся на тему обвинения «Отнимал Время У Стражи, Вламываясь, Когда Это Было Не Нужно».[328] Он не понимал внутреннюю потребность в отмычках, у троллей не было слова для мужественности по той же причине, по которой у луж не было слова для обозначения воды. Ещё у него была проблема с образом мыслей и действиями почти покойного мистера Бента. Тролли не теряют рассудок, они теряют терпение. Так что Детрит сдался, и тогда это перешло в капитана Моркоу.

Мойст встречался с ним прежде. Моркоу был большим, от него пахло мылом, и его обычным выражением было выражение голубоглазой невинности. Мойст не мог заглянуть за это дружелюбное лицо, просто не мог видеть ничего. Он мог читать большинство людей, но капитан был закрытой книгой в запертом шкафу. И этот человек был всегда любезным, в такой по-настоящему раздражающей манере, присущей стражникам.

Он вежливо сказал «Добрый вечер», садясь напротив Мойста в маленьком кабинете, который неожиданно стал комнатой для допроса.

— Могу я начать, сэр, с того, чтобы задать вам вопросы о трех людях внизу в подвале? И о большой стеклянной… штуковине?

— Мистер Хьюберт Кувырком и его помощники, — ответил Мойст. — Они изучают экономическую систему города. Они не замешаны в этом. Если подумать, я в этом тоже не замешан! И фактически, нет никакого этого. Я уже все это объяснял сержанту.

— Сержант Детрит думает, что вы слишком умны, мистер Липвиг, — сказал капитан Моркоу, открывая свой блокнот.

— Ну, да, я полагаю, он так думает о большинстве людей, не так ли?

Выражение лица Моркоу ни на йоту не изменилось.

— Можете объяснить мне, почему внизу стоит голем, который одет в платье и все время приказывает моим людям вытирать ноги? — спросил он.

— Не показавшись сумасшедшим — нет. А какое это имеет ко всему отношение?

— Я не знаю, сэр. Надеюсь выяснить. Кто такая Леди Дейрдра Ваггон?

— Она пишет довольно старомодные книги по этикету и ведению хозяйства для девушек, которым хотелось бы стать такими женщинами, у которых есть время подбирать цветы. Слушайте, это существенно?

— Я не знаю, сэр. Я изо всех сил стараюсь вникнуть в ситуацию. Вы можете мне сказать, почему по зданию бегает маленький песик, владеющий тем, что я назову заводным устройством интимного характера?

— Думаю, это потому, что мой рассудок от меня ускользает, — ответил Мойст. — Послушайте, единственная важная во всем этом вещь — это то, что с мистером Бентом… Произошло скверное потрясение, и он запер себя в хранилище золота. Я должен был быстро его вызволить.

— А, да, хранилище золота, — откликнулся капитан. — Можем мы немного поговорить о золоте?

— А что не так с золотом?

— Я надеялся, что это вы сможете нам сказать, сэр. Я полагаю, вы хотели продать его дварфам?

— Что? Ну, да, я так сказал, но только ради того, чтобы подчеркнуть…

— Подчеркнуть, — торжественно повторил Капитан Моркоу, записывая это.

— Слушайте, я знаю, как все это происходит, — сказал Мойст. — Вы просто заставляете меня говорить в надежде, что я вдруг забуду, где я, и скажу что-нибудь глупое и разоблачающее, так?

— Спасибо вам за это, сэр, — отозвался Капитан Моркоу, переворачивая ещё одну страницу своего блокнота.

— Спасибо мне за что?

— За то, что сказали мне, что знаете, как все это происходит, сэр.

Видишь? — сказал Мойст себе. Вот что происходит, когда слишком расслабляешься. Ты потерял преимущество. Даже стражник может тебя обхитрить. Капитан поднял на него взгляд.

— Я скажу вам, мистер Липовиг, что кое-что из сказанного вами было подтверждено беспристрастным свидетелем, который никак не может быть соучастником.

— Вы говорили с Глэдис? — спросил Мойст.

— А Глэдис — это?..

— Это та, которая не успокаивается по поводу грязных ботинок.

— Как голем может быть «ею», сэр?

— А, это я знаю. Правильный ответ такой: как голем может быть «им»?

— Интересный момент, сэр. Тогда это объясняет платье. Просто интересно, какой, по вашему мнению, вес золота может вынести голем?

— Не знаю. Пару тонн, может быть. К чему вы ведете?

— Я не знаю, сэр, — жизнерадостно ответил Моркоу. — Командор Ваймс говорит, что, когда жизнь дает тебе мешанину спагетти, просто тяни, пока не обнаружишь тефтельку. Вообще-то ваша версия произошедшего согласуется, в той мере, насколько он понимал события в то время, с версией, представленной нам мистером Непоседой.

— Вы говорили с собакой?

— Ну, он председатель банка, сэр, — ответил капитан.

— Как вы поняли, что… А, у вас есть оборотень, да? — сказал Мойст, ухмыляясь.

— Мы это не подтверждаем, сэр.

— Все знают, что это Нобби Ноббс, знаете ли.

— Правда, сэр? Боги. В любом случае, ваши объяснения за действия этим вечером приняты во внимание.

— Хорошо. Спасибо. — Мойст начал было подниматься.

— Тем не менее, объяснения ваших действий ранее на этой неделе — нет, сэр.

Мойст снова сел.

— Ну и? Я и не должен за них отчитываться, так?

— Это может помочь нам, сэр.

— Чем это вам поможет?

— Это может помочь нам понять, почему в хранилище нет золота, сэр. Маленькая деталь в великой картине мира, но это довольно сложная загадка.

В этот момент где-то рядом залаял мистер Непоседа…

Космо Роскошь сидел за столом, сложив пальцы домиком перед губами, наблюдая, как Криббинс ест. Немногие люди, у которых был выбор, когда-либо делали это больше тридцати секунд.

— Хороший суп? — спросил он.

Криббинс, сделав последний долгий булькающий глоток, опустил миску.

— Высший сорт, — ваша светлость, — он достал их кармана серую тряпку и…

Он собирается вытащить свои зубы, прямо сейчас, за столом, подумал Космо. Поразительно. Ах, да, и в них все ещё есть кусочки морковки…

— Не колеблитесь, свободно чините свои зубы, — сказал он, когда Криббинс достал из кармана погнутую вилку.

— Я так ш ними $7.

Пружины зазвенели, когда он одолел их вилкой и, очевидно, оставшись довольным, с трудом засунул их назад на свои серые десны, потом с чавканьем водрузил зубы на место.

— Так-то лучше, — объявил он.

— Хорошо, — произнес Космо. — А теперь, ввиду характера ваших заявлений, которые Стукпостук тщательно записал и вы подписали, позвольте спросить вас: почему вы не отправились к Лорду Ветинари?

— Я жнавал людей, избежавших петли, сэр, — ответил Криббинс. — Это не слишком сложно, если подготовиться. Но я никогда не слышал о подобном человеке, который прямо на следующий день получил бы теплое местечко. И правительственную работу тоже. Потом он вдруг штановится банкиром, не меньше. Кто-то пришматривает за ним, и я не думаю, что это полная сострадания фея. Поэтому если бы я отправился к Ветинари, я бы поштупил немного глупо, верно? Но у него ваш банк, а у вас нет, что весьма прискорбно. Так что я к вашим услугам, шэр.

— За определенную цену, не сомневаюсь.

— Ну, да, кое-какая плата бы помогла, да.

— Вы уверены, что Липовиг и Спэнглер — это одно и то же лицо?

— Дело в улыбке, сэр. Её никогда не забудешь. И у него есть этот дар болтать с людьми, он заставляет людей хотеть делать все так, как ему надо. Это как магия, мелкий неблагодарный гаденыш.

Космо уставился на него, а затем сказал:

— Дайте преподобному пятьдесят долларов, Стук… Досихпор, и направьте его в хороший отель. Такой, в котором может быть в наличии горячая ванна.

— Пятьдешят долларов? — прорычал Криббинс.

— А затем, пожалуйста, продолжайте заниматься тем маленьким приобретением, хорошо?

— Да, сэр. Конечно.

Космо притянул к себе лист бумаги, окунул перо в чернильницу и принялся неистово писать.

— Пятьдешят долларов? — вновь спросил Криббинс, потрясенный столь маленькой расплатой за грехи.

Космо оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на человека так, будто увидел его впервые и не обрадовался этому новшеству.

— Ха, да. На данный момент действительно пятьдесят долларов, преподобный, — успокаивающе произнес Космо. — А утром, если ваша память будет столь же хорошей, мы все посмотрим в богатое и праведное будущее. Позвольте мне вас не задерживать.

Он вернулся к своим бумагам.

Досихпор схватил Криббинса за руку и решительно вытянул того из комнаты. Он увидел, что писал Космо.

ВетинариВетинариВетинари ВетинариВетинариВетианри

ВетинариВетинариВетинари ВетинариВетинариВетианри…

Пришло время трости-клинка, подумал он. Забрать её, передать, схватить деньги и бежать.

В Отделении Посмертных Коммуникаций было тихо. Там и в лучшие времена никогда не было шумно, хотя, когда постепенно затихали звуки университета, всегда можно было услышать слабые, незначительные голоса, просачивающиеся с Того Света.

Беда в том, подумал Хикс, что у слишком многих его предшественников не было никакой жизни за пределами отделения, где социальные навыки не были приоритетными, и даже будучи мертвыми, у них не совершенно не получалось зажить полной жизнью. Так что они околачивались около отделения, не желая покидать это место. Иногда, когда они чувствовали себя полными сил и Труппа Сестричек Долли занималась новой постановкой, Хикс выпускал их красить декорации.

Он вздохнул. Вот в чем была беда работы в ОПК, никогда нельзя быть в полной мере боссом. На обычной работе люди выходили на пенсию, несколько раз забредали на место старой работы, пока там ещё был кто-то, кто их помнил, а затем они скрывались в вечно наполняющемся прошлом. Но здесь прежние работники, похоже, никогда не уходили…

Была такая пословица: «Старые некроманты никогда не умирают». Когда Хикс рассказывал её людям, они спрашивали «…и?», и ему приходилось отвечать: «Я боюсь, это все. Просто «старые некроманты никогда не умирают»».

Хикс как раз убирал все на ночь, когда из своего тенистого угла подал голос Чарли:

— Кто-то живо пробирается сюда. Ну, я так сказал, живо…

Хикс развернулся. Магический круг светился, и сквозь твердый пол уже поднималась жемчужная остроконечная шляпа.

— Профессор Флид? — произнес Хикс.

— Да, и мы должны поторопиться, молодой человек, — ответила тень Флида, все ещё поднимаясь.

— Но я изгнал вас! Я использовал Девятикратное Стирание! Оно изгоняет все на свете.

— Это я его написал, — отозвался Флид с самодовольным видом. — О, не волнуйся, я — единственный, на кого оно не действует. Ха, было бы невероятно глупо с моей стороны придумывать заклинание, действующее на меня самого, а?

Хикс поднял трясущийся палец.

— Вы поставили скрытый портал, да?

— Конечно. Чертовски хороший. Не волнуйся, я опять-таки единственный, кто знает, где он. — Теперь весь Флид парил над кругом. — И не пытайся его искать — человек твоего ограниченного таланта никогда не отыщет спрятанные руны.

Флид осмотрелся по всей комнате.

— Та прекрасная молодая женщина не здесь? — с надеждой спросил он. — Ну, неважно. Ты должен вытащить меня отсюда, Хикс. Я хочу посмотреть на веселье!

— Веселье? Какое веселье? — переспросил Хикс, человек, планирующий очень, очень тщательно просмотреть заклинание Девятикратного Стирания.

— Я знаю, что за големы идут сюда!

Когда Мойст был ребенком, он каждую ночь молился перед сном. В его семье все были активными верующими Упрощенной Картофельной Церкви, которая избегала крайностей Древней и Традиционной Картофельной Церкви. Её последователи были скромными, работящими и находчивыми, а из-за твердой приверженности к масляным лампам и самодельной мебели они сильно выделялись в области, где большинство людей использовало свечи и сидело на овечьих шкурах.

Он ненавидел молиться. Было такое чувство, что он открывал большую черную дыру в пространство, и в любой момент что-нибудь могло протянуться сквозь неё и схватить его. Это, может быть, было оттого, что стандартная молитва на ночь включала в себя строчку «Если я умру во сне», от которой в плохие ночи Мойст пытался не засыпать до утра.

Ещё ему было велено во время этих часов считать свои блага.

И теперь, лежа в темноте банка, довольно-таки замерзнув и в многозначительном одиночестве, он попытался какие-нибудь из них отыскать.

У него были хорошие зубы, и он не страдал от преждевременной потери волос. Вот! Не так уж сложно было найти, правда?

И Стража, в сущности, не арестовала его. Но хранилище, зловеще обтянутое черно-желтыми веревками, охранялось троллем.

В хранилище нет золота. Ну, даже это было не совсем правдой. Золота было по крайней мере пять фунтов, покрывающих свинцовые слитки. Кто-то проделал там чрезвычайно хорошую работенку. Это было лучом света, да? По крайней мере, есть сколько-то золота. Совсем не то, как если бы его не было вообще, верно?

Он был один, потому что Адора Белль проводила ночь в заключении за нападение на офицера Стражи. Мойст посчитал, что это нечестно. Конечно, в зависимости от того, какой день был у стражника, нет такого действия (за исключением физического нахождения в другом месте), которое не может быть истолковано как нападение, но Адора Белль на самом деле не совсем напала на Сержанта Детрита, она всего лишь попыталась проткнуть его огромную ступню своей туфлей, в результате сломав каблук и вывихнув лодыжку. Капитан Моркоу сказал, что это было принято во внимание.

Городские часы пробили четыре, и Мойст размышлял о своем будущем, особенно касательно его длины.

Посмотри на это с другой стороны. Ты просто мог быть повешенным, говорил он себе.

Ему надо было спуститься в хранилище в первый же день, приволочив за собой алхимика и юриста. Они что, никогда не ревизировали подземелья? Или это делала кучка старых славных приятелей, которые заглядывали в хранилище других приятелей и быстро его отмечали, чтобы не пропустить завтрак? Нельзя же не доверять слову старого приятеля, а? Особенно, когда не хочешь, чтобы он не доверял твоему.

Может, покойный сэр Джошуа растратил все на экзотические кожаные товары и молодых девушек. Сколько ночей в объятиях прекрасных женщин стоили мешочек золота? Как говорит пословица, хорошая женщина дороже рубинов, а мастерски плохая, наверное, стоит ещё больше.

Мойст сел и зажег свечу, и его взгляд упал на дневник сэра Джошуа на прикроватном столике.

Тридцать девять лет назад… Ну, год был тот, а раз уж в данный момент ему больше нечем заняться…

Удача, которая весь день вытекала из его ботинок, вернулась к нему. Даже хотя он не был уверен, что именно он искал, обнаружил он это на шестой по счету открытой наугад странице:

Пара забавно выглядящих людей приходила сегодня в банк, спрашивали мальчишку Бента. Я приказал персоналу отослать их прочь. Он справляется чрезвычайно хорошо. Остается догадываться, что он, должно быть, пережил.

Довольно большая часть дневника, похоже, была как-то закодирована, но характер секретных символов предполагал, что Сэр Джошуа тщательно записывал каждое амурное похождение. Приходилось, по крайней мере, восхититься его прямотой. Он понял, чего хотел получить от жизни и поставил ясное намерение получить этого столько, сколько сможет. Мойст должен был снять шляпу перед этим человеком.

А чего он сам хотел? Он никогда не присаживался, чтобы спокойно об этом поразмышлять. Но в основном он хотел, чтобы завтра отличалось от сегодня.

Мойст взглянул на часы. Четверть пятого, и никого поблизости, кроме охранников. У главного входа были стражники. Он и в самом деле не был под арестом, но это было одним из таких маленьких цивилизованных соглашений: он не арестован при условии, что не будет пытаться вести себя как человек, который не арестован.

А, подумал он, натягивая брюки, было ещё одно маленькое благо: он присутствовал при том, как мистер Фасспот предлагал лапу и сердце оборотню…

…который к тому времени балансировал на одной из громадных декоративных ваз, как поганки растущих в коридорах банка. Ваза сотрясалась. Также как и Капрал Ноббс, который умирал от смеха, глядя на…

…Мистера Непоседу, который скакал вверх-вниз, исполненный чудесного оптимистического энтузиазма. Но в пасти он держал свою новую игрушку, которая, как оказалось, мистическим образом завелась, и благодетельная судьба решила, что в середине каждого прыжка от неуравновешенного действия этой игрушки песик будет совершать медленный кувырок в воздухе.

И Мойст подумал: так значит, оборотень женского пола, и носит значок Стражи на ошейнике, и я уже видел раньше этот цвет волос. Ха!

Но его взгляд сразу же вернулся к мистеру Непоседе, который прыгал и кружился с выражением полнейшего счастья на своей маленькой мордочке…

…А потом Капитан Моркоу подхватил его в воздухе, оборотень исчез и шоу закончилось. Но Мойст никогда этого не забудет. В следующий раз, когда он пройдет мимо Сержанта Ангвы, он вполголоса зарычит, хотя это, скорее всего, будет считаться нападением на офицера.

Теперь, полностью одевшись, он прошел в бесконечные коридоры.

Стража поставила в банке много новых охранников на ночь. Капитан Моркоу был умен, стоило отдать ему должное. Они были троллями. Троллей сложно заболтать и убедить в своей точке зрения.

Он чувствовал, как они наблюдали за ним, куда бы он не пошел. У двери, ведущей в подвал, стража не было, но сердце Мойста упало, когда он приблизился к сверкающему свету вокруг Хлюпера и увидел одного у двери к свободе.

Оулсвик лежал на матрасе и храпел с кистью в руке. Мойст ему позавидовал.

Хьюберт с Игорем работали над клубком стеклянного оборудования, который, Мойст был готов поклясться, выглядел все больше с каждым разом, как он сюда спускался.

— Что не так?

— Не так? Ничего. Ничего не так! — ответил Хьюберт. — Все в порядке! Что-то не так? Почему вы думаете, что что-то не так? Что вас заставило подумать, что что-то не так?

Мойст зевнул.

— Есть какой-нибудь кофе? Чай? — предположил он.

— Для ваф, мифтер Липовиг, — откликнулся Игорь, — я фделаю Фплот.

— Сплот? Настоящий Сплот?

— Именно так, фэр, — самодовольно ответил Игорь.

— Знаешь, его здесь не купишь.

— Мне это иввефтно, фэр. Фейчаф его в больфей чафти фтарой фтраны тове вапретили, — сообщил Игорь, роясь в мешке.

— Запретили? Его запретили? Да это же просто питье из трав! Моя бабушка его делала!

— Дейфтвительно, он был очень традифионным, — согласился Игорь. — От него на груди волофы рафтут.

— Да, она всегда на это жаловалась.

— Это алкогольный напиток? — нервно поинтересовался Хьюберт.

— Ни в коем случае, — ответил Мойст. — Моя бабушка не притрагивалась к алкоголю, — он задумался на мгновенье и добавил: — Кроме, разве что, лосьона после бритья. Сплот делается из коры деревьев.

— О? Ну, это звучит здорово, — сказал Хьюберт.

Игорь скрылся в свои джунгли оборудования, и послышался звяканье стекла. Мойст присел на заваленную скамью.

— Как дела в твоем мире, Хьюберт? — спросил он. — Вода нормально журчит вокруг, да?

— Замечательно! Замечательно! Все замечательно! Все совершенно в порядке! — Хьюберт побледнел, выудил свой блокнот, бросил взгляд на какую-то страницу и положил его обратно. — А у вас как?

— У меня? О, великолепно. Разве только в хранилище должно быть десять тонн золота, а их там нет.

Со стороны Игоря раздался такой звук, словно разбилось стекло, а Хьюберт в ужасе уставился на Мойста.

— Ха? Ха-ха-ха-ха? — выразился он. — Ха ха ха ха а ХА-ХА-ХА!! ХА ХА ХА!!! ХА ХА…

Игорь смазанным пятном метнулся к столу и схватил Хьюберта.

— Профтите, мифтер Липовиг, — бросил он через плечо, — это мовет продолватьфя чафами…

Он дважды хлопнул Хьюберта по лицу и вытащил из кармана банку.

— Мифтер Хьюберт? Фколько пальтфев я покавываю?

Хьюберт медленно сосредоточился.

— Тринадцать? — дрожащим голосом произнес он.

Игорь расслабился и сунул банку обратно в карман.

— Как рав вовремя. Прекрафно, фэр!

— Мне так жаль… — начал было Хьюберт.

— Не волнуйся об этом. Я сам примерно так же себя чувствую, — успокоил его Мойст.

— Так… Это золото… У вас есть какое-нибудь предположение, кто его взял?

— Нет, но это, должно быть, было сделано кем-то из сотрудников, — ответил Мойст. — А теперь, я подозреваю, Стража собирается повесить это на меня.

— А это будет означать, что вы больше не будете во главе? — спросил Хьюберт.

— Сомневаюсь, что мне позволят управлять банком из Танти.

— О боги, — произнес Хьюберт, поглядев на Игоря. — Эм… А что случится, если оно вернется на место?

Игорь громко закашлялся.

— Думаю, такое маловероятно, а ты нет? — отозвался Мойст.

— Да, но Игорь сказал мне, что, когда в прошлом году сгорела Почта, боги сами даровали вам деньги, чтобы отстроить её!

— Харрумпф, — сказал Игорь.

— Я сомневаюсь, что такое случается дважды, — ответил Мойст. — И я не думаю, что существует бог банковского дела.

— Какой-нибудь может взяться за это ради рекламы, — в отчаянии продолжил Хьюберт. — Это может стоить молитвы.

— Харрумпф! — повторил Игорь, на этот раз громче.

Мойст переводил взгляд с одного на другого. Ладно, подумал он, что-то происходит, и мне не собираются говорить, что именно.

Молить богов о большой куче золота? Когда такое срабатывало? Ну, в прошлом году сработало, это правда, но только потому, что я уже знал, где закопана куча золота. Боги помогали тем, кто сам себе помогал, а, клянусь, я-то уж разве себе не помогал.

— Думаешь, действительно стоит? — спросил Мойст.

Перед ним появилась маленькая дымящаяся кружка.

— Ваф Фплот, — сказал Игорь. Фраза «Теперь, пожалуйста, выпейте его и уходите» последовала всеми способами, кроме словесного.

— А ты считаешь, что мне стоит молиться, Игорь? — спросил Мойст, внимательно глядя ему в лицо.

— Я не могу сказать. Отношение Игорей к молитвам таково, что это просто надежда с ритмом.

Мойст наклонился поближе и прошептал:

— Игорь, говорю как один убервальдский парень другому, твоя шепелявость только что исчезла.

Игорь насупился ещё больше.

— Профтите, фэр, у меня много вабот на уме, — сказал он, стрельнув глазами, чтобы указать на взволнованного Хьюберта.

— Виноват, беспокою вас, ребята, — сказал Мойст, одним глотком осушив кружку. — Теперь в любую минуту дхдлкп; квив вдбф; жвжвф; лллжвммк; вбвлм бнксгкгбнме…

Ах да, Сплот, подумал Мойст. В нем были травы и исключительно природные ингредиенты. Но белладонна — это трава, а мышьяк был природным. В нем нет алкоголя, поговаривали люди, потому что алкоголь не мог там выжить. Но чашечка горячего Сплота поднимала людей с кровати и гнала к работе, когда на улице лежало шесть футов снега и колодец был заморожен. Сплот дарил ясную голову и быстрое мышление. Жаль только, что человеческий язык не справлялся.

Мойст раз-другой моргнул и произнес:

— Агхбо…

Он сказал «до свидания», даже если это и прозвучало как «днырсвбвдния», и направился обратно наверх вдоль подземелья, свет Хлюпера толкал его тень впереди него. Тролли подозрительно следили, как он забирался по ступеням, пытаясь заставить ноги не улетать от него. Его мозг жужжал, но ему было нечего делать. Было не за что уцепиться, не из чего искать решения. Через час или около того выйдет пригородный выпуск «Таймс» и, очень скоро после этого, также поступит и он. Будет наплыв на банк с требованиями о немедленных выплатах, что в лучшем случае ужасающе, и другие банки ему не помогут, не так ли, потому что он не приятель. Позор, Бесславие и мистер Непоседа смотрели ему в лицо, но только один из них его облизывал.

Значит, ему удалось добраться до кабинета. Сплот определенно отвлекал сознание от всех ваших маленьких проблем путем скатывания их в одну большую под названием «удержать всего себя на одной планете». Мойст принял маленький ритуальный слюнявый поцелуй песика, встал с колен, и смог продержаться на ногах до самого стула.

Ладно… Присесть, это он мог. Но разум пустился вскачь.

Скоро здесь будут люди. Было слишком много вопросов без ответа. Что делать, что делать? Молиться? Мойста не слишком привлекали молитвы, не потому, что он думал, что богов не существует, а потому, что он боялся, что они могут существовать. Ну хорошо, Анойе он принес много пользы, и он на днях заметил её новый сверкающий храм, передний фасад которого уже был завешан дарственными яйцерезками, ручками метелок, ковшиками, намасливателями пастернака и множеством других ненужных приспособлений, пожертвованными благодарными верующими, которые столкнулись с перспективой жизни с застрявшими ящиками. Анойя справлялась, потому что она специализировалась. Она даже не притворялась, что предлагает рай, вечные истины или какое-либо спасение. Она просто обеспечивала гладкое выскальзывание и доступ к вилкам. И практически никто не верил в неё, пока он не выбрал её наугад как одну из тех богов, кого можно благодарить за чудесный внезапный доход. Вспомнит ли она?

Если бы у него золотой застрял в ящике, то может быть. Превратить мусор в золото — наверняка вряд ли. Но все равно, к богам обращаешься, когда все, что тебе осталось — это молиться.

Он прошел в маленькую кухню и снял с крючка половник. Потом он снова вернулся в кабинет и всунул половник в ящик стола, где тот застрял, что было основной функцией всех половников на свете. Возгремите ящиками вашими, вот, что нужно. Её, видимо, привлекает шум.

— О Анойя, — сказал он, дергая за ручку ящика. — Это я, Мойст фон Липовиг, кающийся грешник. Я не знаю, помнишь ли ты меня? Все мы, каждый из нас — простая утварь, застрявшая в ящике собственного изготовления, и я — хуже всех. Если ты сможешь в своем плотном расписании найти время отцепить меня в час нужды, ты не найдешь во мне недостатка благодарности, воистину так, когда мы поставим статуи богов на крышу нового Почтового Отделения. Мне никогда не нравились вазы на старом. Кстати, статуи, ещё и покрытые золотым листом. Заранее благодарю. Аминь.

Он в последний раз дернул ящик. Поварешка выскочила, прозвенела в воздухе, как выпрыгивающий лосось, и разбила вазу в углу.

Мойст решил принять это как добрый знак. В присутствии Анойи предполагалось почуять запах сигаретного дыма, но, поскольку в этой комнате больше десяти минут провела Адора Белль, то не было смысла принюхиваться.

Что дальше? Ну, боги помогают тем, кто сам себе помогает, и всегда было одно последнее дружественное Липовигу действие. Оно воспарило в его сознании: лети. Импровизируй.

Глава 10

^{Делать со стилем — Председатель тявкает — Гарри Король кое-что откладывает — Умора начинается — Один поцелуй, без языка — Военный совет — Мойст берет контроль на себя — Немного волшебства, с марками — Возбуждая интерес профессора — Видение Рая.}

Импровизируй! Больше ничего не оставалось. Помнишь золотистую цепь? Это другой конец радуги. Выговори себя из положения, из которого не можешь отыскать выход. Сам твори свою удачу. Создай представление. Если упадешь, то пусть они запомнят, как ты превратил это в нырок. Иногда лучший час — последний.

Он подошел к шкафу и вытащил лучший золотой костюм, тот, который он надевал по особым случаям. Потом он вышел и отыскал Глэдис, которая смотрела из окна.

Ему пришлось довольно громко позвать её по имени, прежде чем она очень медленно повернулась к нему.

— Они Идут, — сказала она.

— Да, идут, — согласился Мойст. — и мне бы лучше выглядеть наилучшим образом. Не могла бы ты, пожалуйста, погладить эти брюки?

Глэдис без слов взяла у него брюки, прижала их к стене и провела по ним огромной ладонью, после чего протянула их обратно. Складками Мойст мог бы порезаться. Затем она отвернулась обратно к окну.

Мойст присоединился к ней. Перед банком уже собралась толпа, и по мере того, как он смотрел, подтягивались кареты. Вокруг было и приличное количество охраны. Короткая вспышка указала на то, что Отто Шрик из «Таймс» уже делал снимки. Ах, да, начала формироваться делегация. Люди хотели стать свидетелями событий. Рано или поздно, кто-нибудь застучит в дверь. Черта с два. Он не может допустить, чтобы это случилось.

Умыться, побриться, избавиться от лишних волосков в носу, почистить зубы. Причесаться, начистить ботинки. Надеть шляпу, спуститься по лестнице, медленно отпереть дверь, так, что щелчок вряд ли услышат снаружи, дождаться, пока шаги не станут громче…

Мойст резко отворил дверь.

— Ну, джентльмены?

Космо Роскошь зашатался, когда его стуку не удалось выйти на связь, но устоял и сделал выпад листком бумаги.

— Срочная проверка, — сказал он. — Эти джентльмены, — тут он указал на некоторое количество достойных на вид людей позади него, — представители основных гильдий и некоторых других банков. Это стандартная процедура, и вы не можете им помешать. Обратите внимание, что мы привели с собой Командора Ваймса из Стражи. Когда мы установим, что в хранилище действительно нет золота, я отдам ему распоряжение арестовать вас по подозрению в воровстве.

Мойст взглянул на командора. Ему не слишком нравился этот человек, и он был уверен, что он сам совсем не нравится командору. Тем не менее, ещё больше он был уверен, что Ваймс не собирался с готовностью повиноваться приказам типов вроде Космо Роскоша.

— Я уверен, что командор сделает то, что посчитает нужным, — смиренно произнес Мойст. — Вы знаете дорогу к хранилищу. Я прошу прощения, что там сейчас некоторый беспорядок.

Космо наполовину повернулся, чтобы удостовериться, что толпа слышала все его слова.

— Вы вор, мистер Липовиг. Мошенник и лжец, казнокрад и у вас нет никакого вкуса в одежде.

— Ну знаете, это было немного грубо, — отозвался Мойст, когда процесия проскользнула внутрь. — Я лично считаю, что одеваюсь довольно стильно!

Теперь он был на ступенях один, лицом к лицу со сборищем людей. Они ещё не были озлобленной толпой, но это могло быть только вопросом времени.

— Я могу ещё кому-то чем-нибудь помочь? — спросил он.

— Как насчет наших денег? — подал голос кто-то.

— А что с ними? — отозвался Мойст.

— В газете говорится, что у вас нет золота, — сообщил собеседник.

Он впихнул Мойсту сыроватый номер «Таймс». Газета, в целом, была довольно сдержанной. Мойст ожидал плохих заголовков, но статья занимала всего одну колонку на передней странице, и в ней было полно «мы предполагаем, что», «мы думаем, что», «Таймс» сообщили, что» и прочих выражений, используемых журналистами, когда они имеют дело с касающимися больших сумм денег фактами, которые они не вполне понимают и не совсем уверены в том, что рассказанное им — правда.

Он поднял голову и посмотрел в глаза Сахариссе Крипслок.

— Простите, — сказала она. — Но прошлой ночью здесь повсюду были стражники и охрана, и у нас не было много времени. И, честно говоря… приступ мистера Бента сам по себе заслуживает статьи. Все знают, что он управляет банком.

— Председатель управляет банком, — сухо поправил Мойст.

— Нет, Мойст, председатель тявкает, — возразила Сахарисса. — Послушайте, разве вы не подписывали что-нибудь, когда вступали в должность? Расписку или что-нибудь подобное?

— Ну, может быть. Была масса бумаг. Я просто подписал там, где мне сказали. Как и мистер Непоседа.

— О боги, юристы над этим повеселятся, — сказала Сахарисса, у неё в руке как по волшебству появился блокнот. — И это не шутка.[329] Он может кончить в долговой тюрьме.

— Конуре, — поправил Мойст. — Он тявкает, помните? И этого не произойдет.

Сахарисса наклонилась, чтобы потрепать мистера Непоседу по маленькой голове и так и застыла в полупоклоне.

— Что у него в?.. — начала было она.

— Сахарисса, мы можем обсудить это позже? Сейчас у меня вправду нет на это времени. Клянусь любыми тремя богами, в которых вы верите, пусть даже вы и журналист, что, когда это закончится, я дам вам такую историю, которая даже способность «Таймс» избегать грубых и непристойных вопросов подвергнет испытанию. Доверьтесь мне.

— Да, но это выглядит, как… — снова сказала она.

— Ах, так вы знаете, что это, и мне не нужно объяснять, — живо откликнулся Мойст.

Он протянул газету назад её обеспокоенному владельцу.

— Вы — мистер Пикер, не так ли? — сказал он. — У нас на вашем счету, думаю, семь анк-морпорских долларов?

На мгновенье человек выглядел впечатленным. У Мойста была очень хорошая память на лица.

— Я говорил вам, что нас здесь не волнует золото, — продолжил Мойст.

— Да, но… — произнес человек. — Ну, не слишком-то похоже на банк, если люди могут забрать из него деньги, так?

— Но это не делает никакой разницы, — ответил Мойст. — Я вам всем говорил.

Они выглядели неуверенными. В теории, они должны были бы массово броситься вверх по ступеням. Мойст знал, что их удерживает. Это была надежда. Тихий голосок внутри, который говорил: ничего этого на самом деле не происходит. Голосок, побуждающий людей трижды выворачивать один и тот же карман в бесплодном поиске потерянных ключей. Это была безумная вера в то, что мир непременно опять начнет работать как надо. Если я по-настоящему поверю, там будут ключи. Это голос, который говорил «Такого не может происходить» очень громко, чтобы заглушить подкрадывающийся ужас того, что такое происходило.

У него было около тридцати секунд, пока длилась надежда.

А затем толпа разделилась. Пупси Роскошь не знала, как эффектно появляться. Гарри Король, напротив, знал. Толкущееся, неуверенное скопление разверзлось как море перед пророком-гидрофобом, открыв канал, который внезапно с каждой стороны оказался обрамлен большими, на вид перенесшими многие напасти людьми со сломанными носами и полезной сеточкой шрамов. По новому проспекту прошествовал Гарри Король, оставляя за собой дым сигары. Мойсту удалось не двинуться с места, пока мистер Король не оказался на расстоянии одного фута от него, и смотреть ему прямо в глаза.

— Сколько денег я положил в ваш банк, мистер Липовиг? — спросил Гарри.

— Э, я думаю, пятьдесят тысяч долларов, мистер Король, — ответил Мойст.

— Да, по-моему, где-то примерно так, — согласился мистер Король. — Догадываетесь, что я собираюсь сделать сейчас, мистер Липовиг?

Мойст не стал гадать. Сплот все ещё циркулировал по его системе, и ответ зазвенел в его мозгу, как похоронный колокол.

— Вы собираетесь вложить ещё, не так ли, мистер Король?

Гарри Король просиял, как будто Мойст был собакой, только что проделавшей новый трюк.

— Точно, мистер Липовиг! Я подумал про себя: Гарри, подумал я. Пятидесяти тысячам долларов, кажется, как-то одиноко, так что я решил округлить их до шестидесяти тысяч.

По сигналу позади Гарри Короля возникло ещё несколько его людей, неся между собой сундуки.

— Большей частью это серебро и золото, мистер Липовиг, — сообщил Гарри. — Но я знаю, что у вас полно смышленых молодых людей, которые все это для вас могут сосчитать.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Король, — сказал Мойст, — но в любой момент вернутся аудиторы, и банк окажется в большой, большой беде. Прошу вас! Я не могу принять ваши деньги.

Гарри наклонился ближе к Мойсту, окутывая его дымом сигары с легким душком гниющей капусты.

— Я знаю, что ты что-то затеваешь, — прошептал он, постукивая пальцем по своему носу. — Эти мерзавцы хотят до тебя добраться, я это вижу! Но я узнаю победителя, когда такового вижу, и я знаю, что у тебя есть что-то в рукавах, а?

— Только мои руки, мистер Король, только мои руки, — ответил Мойст.

— Так и имей себе их, да подольше, — сказал Гарри, хлопнув его по спине.

Люди гуськом прошли мимо Мойста и сложили свои сундуки на полу.

— Мне не нужна квитанция, — заявил Гарри. — Вы знаете меня, мистер Липовиг. Вы знаете, что можете мне доверять, точно так же, как и я знаю, что могу доверять вам.

Мойст закрыл глаза, всего на секунду. Подумать, что он волновался о том, что закончит этот день повешенным.

— Ваши деньги со мной в безопасности, мистер Король, — сказал он.

— Я знаю, — отозвался Гарри Король. — А когда вы одержите победу, я пришлю юного Уолласа и он немного поболтает с вашей обезьяной насчет того, какой процент я получу за эту малость, хорошо? Честная сделка?

— Безусловно, так, мистер Король.

— Точно, — сказал Гарри. — Теперь я пойду куплю немного земли.

Когда он удалился, из толпы донеслось неуверенное бормотание. Новый вклад потряс людей. Мойста он тоже потряс. Люди гадали о том, что было известно Гарри Королю. Также, как и Мойст. Ужасно, когда в тебя верит кто-то вроде Гарри Короля.

Теперь толпа выделила делегата, который поинтересовался:

— Слушайте, что происходит? Золото пропало или нет?

— Я не знаю, — ответил Мойст. — Я сегодня туда не заглядывал.

— Вы говорите об этом так, словно это не имеет значения, — подала голос Сахарисса.

— Ну, как я объяснял, — отозвался Мойст, — город все ещё здесь. Банк все ещё здесь. Я все ещё здесь. — Он бросил взгляд в сторону широкой удаляющейся спины Гарри Короля. — На данный момент. Так что не похоже, будто бы нам нужно, чтобы золото загромождало место, ведь так?

В дверях за спиной Мойста появился Космо Роскошь.

— Итак, мистер Липовиг, оказывается, вы ловкачите до самого конца.

— Я прошу прощения? — проговорил Мойст.

Другие члены специальной аудиторской комиссии проталкивались наружу, выглядя удовлетворенными. Их, в конце концов, разбудили очень ранним утром, а те, кого будят очень ранним утром, надеются до завтрака кого-нибудь убить.

— Вы уже закончили? — спросил Мойст.

— Разумеется, вы должны знать, почему нас сюда притащили, — сказал один из банкиров. — Вы очень хорошо знаете, что прошлой ночью Городская Стража не обнаружила в вашем хранилище золота. Мы подтверждаем это нерадостное положение дел.

— О, ну, вы же знаете, как с этими деньгами, — откликнулся Мойст. — Думаешь, что ты без гроша, а они все это время были в других брюках.

— Нет, мистер Липовиг, шутка над вами, — произнес Космо. — Банк — надувательство. — Он заговорил громче. — Я бы посоветовал всем введенным вами в заблуждение вкладчикам забрать свои деньги, пока они ещё могут это сделать!

— Нет! Отряд, ко мне! — Командор Ваймс пробрался сквозь сбитых с толку банкиров в то же время, как с дюжину офицеров-троллей тяжело поднялись по ступеням и встали плечом к плечу перед двойными дверями.

— Вы чертов болван, сэр? — поинтересовался Ваймс, встав нос к носу с Космо. — По мне это звучало как подстрекательство к бунту! Этот банк закрыт впредь до особого распоряжения!

— Я управляю банком, командор, — сообщил Космо. — Вы не сможете не впустить меня.

— Проверим? — предложил Ваймс. — Я советую вам направить свою жалобу Его Светлости. Сержант Детрит!

— Дасэр!

— Никто сюда не входит без бумажки, подписанной мной. И мистер Липовиг, вы не покинете город, понятно?

— Да, командор, — Мойст повернулся к Космо. — Знаете, вы выглядите не очень хорошо, — поделился он впечатлением. — У вас не слишком хороший цвет лица.

— Хватит болтовни, Липовиг. — Космо наклонился. С близкого расстояния его лицо выглядело ещё хуже, будто лицо восковой куклы, если бы восковые куклы потели. — Встретимся в суде. Это конец пути, мистер Липовиг. Или мне лучше сказать… Мистер Спэнглер?

О, боги, надо было мне что-нибудь сделать с Криббинсом, подумал Мойст. Я был слишком занят, стараясь сделать деньги…

И появилась Адора Белль, которую вели сквозь толпу пара стражников, служивших ещё и костылями. Ваймс спешно спустился по ступеням, как будто он ожидал её.

Мойст заметил, что фоновый шум города стал нарастать. Толпа тоже это заметила. Где-то происходило что-то серьезное, а это маленькое противоборство было просто второстепенным представлением.

— Думаете, вы умный, мистер Липовиг? — спросил Космо.

— Нет, я знаю, что я умный. Я думаю, что я невезучий, — ответил Мойст. Но думал он: наверняка у меня не было так много клиентов? Я слышу крики!

Оставив позади триумфально восклицающего Космо, он протолкался вниз к Адоре Белль и группке стражников.

— Твои големы, так? — спросил он.

— Каждый голем в городе только что прекратил двигаться, — сообщила Адора Белль. Их взгляды встретились.

— Они идут? — произнес Мойст.

— Да, думаю, идут.

— Кто идут? — подозрительно спросил Ваймс.

— Э-э, они? — предположил Мойст, указав рукой.

Несколько человек выбежало из-за угла со стороны Молота и с серыми лицами рванули мимо стоявшей около банка толпы. Но они были только хлопьями пены, отделившимися от волны людей, бегущих от области реки, и людская волна билась о банк, словно он был камнем на пути потока.

Однако, плывя, так сказать, на поверхности моря голов, продвигался круглый, диаметром около десяти футов, кусок полотна, вроде тех, которые используют, чтобы поймать очень мудро выпрыгивающих из горящих зданий людей. Пятеро несущих его человек были доктором Хиксом и четырьмя другими волшебниками, и в этот момент можно было заметить начертанный мелом круг и магические символы. В центре портативного магического круга восседал Профессор Флид, безуспешно колошматя волшебников своим бесплотным посохом. Они прибились к ступеням, в то время как толпа продолжила нестись вперед.

— Я прошу прощения за это, — тяжело дыша, произнес Хикс. — Это единственный способ, каким его можно сюда доставить, и он настаивал, о, как он настаивал…

— Где молодая девушка? — прокричал Флид. При ярком солнечном свете его голос был едва слышен. Адора Белль растолкала стражников.

— Да, Профессор Флид? — отозвалась она.

— Я выяснил вам ответ! Я поговорил с несколькими Хмнианцами!

— Я думала, они все умерли тысячи лет назад!

— Ну, это же в самом деле отделение некромантии, — заметил Флид. — Хотя, должен признать, они были слегка невнятными даже для меня. Могу я получить поцелуй? Один поцелуй — один ответ?

Адора Белль посмотрела на Мойста. Тот пожал плечами. День совершенно не укладывался у него в голове. Он больше уже не летел, его просто носило ураганом.

— Ладно, — сказал он. — Только без языка.

— Языка? — грустно переспросил Флид, — хотел бы я.

Произошел наибыстрейший из похожих на клевков поцелуев, но призрачный некромант воссиял.

— Прекрасно, — сказал он. — Я чувствую себя, по крайней мере, на сотню лет моложе.

— Вы выполнили перевод? — спросила Адора Белль. В этот момент Мойст почувствовал дрожь под ногами.

— Что? Ах, это, — ответил Флид. — Это те золотые големы, о которых вы говорили…

…и ещё одна встряска, достаточная, чтобы вызвать неприятное чувство в кишечнике…

— …Хотя, как оказалось, слово в контексте вообще никак не означает золото. Существует более ста двадцати вещей, которые оно может означать, но в данном случае, связав его с остальным абзацем, оно значит тысячу.

Улица вновь сотряслась.

— Думаю, вы пришли к заключению — четыре тысячи големов, — радостно продолжил Флид. — О, а вот и они!

Они шли по улице во всю её ширину, от стены к стене, по шестеро в ряд, десяти футов высотой. С них каскадом стекала вода и грязь. Город эхом отзывался на их шаги.

Они не затаптывали людей, но простые рыночные прилавки и повозки разлетались под их тяжелыми ногами в щепки. Продвигаясь вперед, они растягивались, веером расходясь по городу, грохоча по боковым улочкам, направляясь к воротам, которые в Анк-Морпорке были всегда открыты, потому что нет смысла препятствовать покупателям и клиентам.

И среди них были лошади, возможно, не больше пары десятков во всей спешащей толчее, со встроенными в глину спин седлами, обгоняющие двуногих големов, и не было человека, смотревшего на них и не думавшего: где бы мне достать одну такую?

Один человекообразный голем остановился посреди Саторской Площади, поднял кулак, будто салютуя, упал на одно колено и замер. Лошади остановились возле него, словно ожидая всадников.

Остальные големы продолжили с громовым шумом маршировать, направляясь прочь из города. И когда многостенный Анк-Морпорский град обрел ещё одну стену за воротами, они остановились. Все как один они подняли сжатые в кулак правые руки. Плечом к плечу окружив город, големы… встали на страже. Воцарилась тишина.

На Саторской Площади Командор Ваймс посмотрел сначала на выставленный кулак, а потом на Мойста.

— Я арестован? — кротко поинтересовался Мойст.

Ваймс вздохнул.

— Мистер Липовиг, — процедил он, — нет такого слова, чтобы передать, что вы.

Большой зал для совещаний на первом этаже дворца был набит битком. Большинству людей приходилось стоять. Каждая гильдия, каждая заинтересованная группа и все, кто просто хотел рассказывать, что они там были… Были там. Толпа вылилась на прилегающие к дворцу земли и за его пределы, на улицы. Дети, несмотря на усилия охраняющих его стражников,[330] карабкались на голема на площади.

В большой стол, заметил Мойст, был намертво воткнут внушительный топор, сила его удара расколола дерево. Топор явно был там уже какое-то время. Возможно, это было каким-то предостережением или неким символом. В конце концов, это был военный совет, только без войны.

— Как бы то ни было, мы уже получаем некоторые воинственые дипломатические ноты от других городов, — сообщил Лорд Ветинари, — так что это только вопрос времени.

— Почему? — спросил Аркканцлер Чудакулли из Незримого Университета, которому удалось заполучить место путем выдворения с него прежнего протестующего владельца. — Они же ведь просто стоят!

— Совершенно верно, — согласился Ветинари. — И это называют агрессивной защитой. Это практически объявление войны.

Он печально вздохнул, знак понижающего передачу мозга.

— Могу я напомнить вам знаменитое изречение Генерала Тактикуса: «Те, кто желают войны, готовьтесь к войне»? Наш город окружен стеной существ, каждого из которых, я полагаю, можно остановить только осадным орудием. Мисс Добросерд — он на секунду остановился, чтобы послать Адоре Белль быструю тонкую улыбку, — была так любезна, что привела в Анк-Морпорк армию, способную завоевать весь мир, хотя я счастлив принять её уверение, что у неё на самом деле не было такого намерения.

— Так почему бы нам так и не сделать? — спросил Лорд Низз, глава Гильдии Наемных Убийц.

— А, Лорд Низз. Да, я подумал, что кто-нибудь скажет такое, — откликнулся Ветинари. — Мисс Добросерд? Вы изучали этих големов.

— У меня было полчаса! — запротестовала Адора Белль. — Причём прыгая на одной ноге, могу добавить!

— Тем не менее, вы наш эксперт. И у вас была помощь знаменитого усопшего Профессора Флида.

— Он все время пытался заглянуть мне под платье!

— Прошу вас, мадам?

— У них нет шхем, до которых я могу добраться, — сказала Адора Белль. — Их головы никаким способом нельзя открыть. Насколько мы можем сказать, у них есть одно основное распоряжение — охранять город. И все. Это на самом деле врезано в их глину.

— Однако существует такое явление, как упреждающая защита. Что можно посчитать «охраной». По вашему мнению, атакуют ли они другой город?

— Я так не думаю. На каком городе вы бы хотели, чтоб я их проверила, милорд?

Мойст вздрогнул. Иногда Адора Белль просто ни о чем не заботилась.

— Ни на каком, — ответил Ветинари. — Пока я патриций, у нас не будет очередной злосчастной империи. Мы только что оправились от последней. Профессор Флид, вам удалось дать им хоть какие-нибудь приказания?

Все повернулись к Флиду и его портативному кругу, который остался около двери по причине абсолютной невозможности протиснуться дальше в комнату.

— Что? Нет! Я уверен, что ухватил суть Хмнианского, но я не смог заставить его сдвинуться ни на шаг! Я перепробовал все возможные команды, но бесполезно. Это чрезвычайно досадно! — он махнул своим посохом доктору Хиксу. — Давайте, парни, принесите пользу! Попробуем ещё разок!

— Думаю, может быть, у меня получится с ними поговорить, — произнес Мойст, уставившись на топор, но его голос затерялся в шуме, когда ворчащие студенты постарались протащить переносной магический круг назад через заполненный людьми проход.

Дайте мне только понять, почему, подумал Мойст. Ага… Ага. Это на самом деле… просто. Чересчур просто для комитета.

— Как, председатель, Гильдии Торговцев джентльмены могу, я указать на то что эти штуки представляют собой ценную рабочую силу города… — подал голос мистер Роберт Паркер.[331]

— Никакого рабства в Анк-Морпорке! — воскликнула Адора Белль, вскинув палец на Ветинари. — Вы всегда так говорили!

Ветинари в ответ на это поднял бровь. Потом задержал её и вздернул бровь ещё выше. Но Адора Белль была непробиваема.

— Мисс Добросерд, вы ведь сами объясняли, что у них нет шхем. Вы не можете освободить их. Я постановляю, что они — орудия, и, поскольку они сами расценивают себя как слуг, я буду относиться к ним как к таковым. — Он поднял руки, останавливая общий гул, и продолжил. — Они не будут проданы, и с ними будут заботливо обращаться, как и положено обращаться с орудиями. Они будут работать на благо города и…

— Нет, это будет ужасно плохой идеей, — сквозь толпу, пытаясь пробраться в первые ряды, проталкивался белый халат. Он был покрыт желтым дождевым колпаком.

— А вы являетесь?.. — спросил Ветинари.

Фигура сняла желтый колпак, посмотрела по сторонам и окаменела. Из её рта удалось вырваться стону.

— Вы не Хьюберт Кувырком? — уточнил Ветинари. Лицо Хьюберта осталось застывшей маской ужаса, так что Ветинари более добрым тоном добавил: — Вам нужно какое-то время для размышления над этим вопросом?

— Я… просто… только что услышал… о… — проговорил Хьюберт. Он оглянулся на сотни лиц и моргнул.

— Мистер Кувырком, денежный алхимик? — подсказал Ветинари. — Это может быть записано где-нибудь у вас на одежде?

— Думаю, я могу с этим помочь, — сказал Мойст, расчищавший себе локтями путь к лишившемуся дару речи экономисту.

— Хьюберт, — произнес он, положив руку на плечо человека, — все эти люди здесь только потому, что они хотят услышать твою потрясающую теорию, которая демонстрирует нецелесообразность привлечения этих новых големов к работе. Ты же не хочешь их разочаровать, ведь нет? Я знаю, что ты не встречаешь много людей, но все слышали о твоей замечательной работе. Можешь помочь им понять, что ты только что прокричал?

— Мы сгораем от нетерпения, — согласился Лорд Ветинари.

В голове Хьюберта нарастающий страх больших скоплений людей был заглушен непреодолимым порывом поделиться знанием с несведущими, что значило всех, кроме него. Его руки схватились за лацканы халата. Он прочистил горло.

— Ну, проблема в том, что, в качестве рабочей силы големы способны за день выполнить работу ста двадцати тысяч человек.

— Только подумайте, что они могут сделать для города! — воскликнул Мистер Коуслик из Гильдии Ремесленников.

— Ну, да. Для начала, они лишат сто двадцать тысяч людей работы, — ответил Хьюберт, — но это будет только началом. Они не нуждаются в еде, одежде или жилищах. Большинство людей тратят свои деньги на еду, жилища, одежду, развлечения и, не в последнюю очередь, на налоги. На что их будут тратить големы? Спрос на многие вещи упадет и последует дальнейшая безработица. Видите ли, всюду круговорот. Деньги движутся по кругу, тем самым создавая достаток и богатство.

— Похоже, вы хотите сказать, что эти големы могут довести нас до нищеты! — заметил Ветинари.

— Наступят… Тяжелые времена, — отозвался Хьюберт.

— Тогда какой образ действий вы предлагаете, мистер Кувырком?

Хьюберт выглядел озадаченным.

— Я не знаю, сэр. Я не знал, что мне нужно ещё и находить решения…

— Любой из других городов напал бы на нас, если бы заполучил этих големов, — сказал Лорд Низз, — и мы, разумеется, не должны думать об их работе, не так ли? Разумеется, немножко завоеваний будет приемлемым?

— Создадим Имперетту, может быть? — кисло отозвался Ветинари. — Используем своих рабов, чтобы создать ещё больше рабов? Но хотим ли мы лицом к лицу столкнуться со всем ополчившимся миром? Потому что именно к этому мы в конце концов придем. Лучшее, на что мы сможем надеяться — это на то, что кто-то из нас выживет. Худшее — что мы можем одержать победу. Победу, упадок и разложение. Таков урок истории, Лорд Низз. Разве мы не достаточно богаты?

Это вызвало очередной ропот.

Мойст, никем не замеченный, проталкивался сквозь волнующуюся толпу, пока не добрался до доктора Хикса и его команды, с боем прорывавшихся к большому голему.

— Можно мне пойти с вами, пожалуйста? — попросил он. — Я хочу кое-что попробовать.

Хикс кивнул, но, протаскивая по улице переносной круг, он сказал:

— По-моему, мисс Добросерд перепробовала все. Профессор был очень впечатлен.

— Есть кое-что, чего она не пробовала. Доверьтесь мне. Кстати о доверии, кто эти парни, которые несут одеяло?

— Мои студенты, — ответил Хикс, стараясь держать круг в уравновешенном состоянии.

— Они хотят изучать некро… э, посмертные коммуникации? Почему?

— Очевидно, это привлекает девушек, — вздохнул Хикс. Раздались смешки.

— В отделении некромантии? Это каких же девушек они привлекают?

— Нет, это оттого, что, когда они окончат обучение, они обычно носят черные мантии с капюшонами и кольца с черепами. По-моему, термин, который один из них использовал, был «магнит для цыпочек».

— Но я думал, что волшебникам нельзя жениться?

— Жениться? — удивился Хикс. — О, я сомневаюсь, что они думали об этом!

— В моё время мы никогда о таком не думали! — прокричал Флид, которого по мере продвижения круга сквозь толпу шатало туда-сюда. — Ты не можешь просто подвзорвать парочку людей Черным Огнем, Хикс? Ты же некромант, во имя семи адов! Тебе не положено быть милым! Теперь, когда я вижу, что творится, я думаю, что надо было мне проводить в отделении больше времени!

— Можно переговорить с глазу на глаз? — шепнул Мойст Хиксу. — Парни одни справятся, так? Скажите им подтянуться к нам около большого голема.

Он поспешил вперед и совсем не удивился, обнаружив, что Хикс спешит за ним вслед. Он затащил вовсе-не-некроманта в укрытие дверного проема и спросил:

— Вы доверяете своим студентам?

— Вы с ума сошли?

— Просто у меня есть маленький план, как спасти положение, недостаток которого в том, что Профессор Флид больше, увы, не будет доступен вам в вашем отделении.

— Под недоступным вы имеете в виду?..

— Увы, вы больше никогда его не увидите, — ответил Мойст. — Могу представить, каким это будет ударом.

Хикс закашлялся.

— О боги. Он не сможет вернуться вообще?

— Я думаю, нет.

— Вы уверены? — осторожно спросил Хикс. — Ни единой возможности?

— Вполне уверен.

— Хм. Ну, конечно, это и впрямь будет ударом.

— Страшным ударом, страшным ударом, — согласился Мойст.

— Я бы не хотел, чтобы он… пострадал, конечно.

— Ни в коем случае, ни в коем случае, — заверил его Мойст, стараясь не смеяться. Мы, люди, хороши в этом закрученном мышлении, не так ли, подумал он.

— И, в конечном счете, его время прошло.

— Дважды, — заметил Мойст, — если поразмыслить.

— Что вы хотите от нас? — спросил Хикс на фоне отдаленных криков призрачного профессора, в пух и прах разносящего студентов.

— Как я понимаю, существует такое явление, как… инзорцизм?

— Это? Нам запрещено это проводить! Такое совершенно против правил университета!

— Ну, черные облачения и кольцо с черепом должны же что-то значить, так ведь? В смысле, ваши предшественники перевернулись бы в своих темных гробах, если бы подумали, что вы не согласились на мелкое нарушение, которое у меня на уме… — и Мойст объяснил все в одном простом предложении.

Усилившиеся крики и проклятья указывали на то, что портативный круг был почти рядом с ними.

— Ну, доктор? — спросил Мойст.

Многочисленным спектром выражения сменяли одно другое на лице Хикса.

— Ну, я полагаю…

— Да, доктор?

— Ну, это будет все равно, что отправить его в Рай, так?

— Именно! Я бы не смог лучше это изложить.

— Кто угодно смог бы изложить лучше этого показушника! — резко выкрикнул Флид прямо позади него. — С моих времён отделению действительно позволили идти в гору! Ну, посмотрим, что я смогу с этим поделать!

— Прежде чем вы этим займетесь, профессор, я должен поговорить с големом, — обратился к нему Мойст. — Вы можете мне переводить?

— Могу, но не буду, — отрезал Флид.

— Мисс Диархарт чуть раньше вы старались помочь.

— Она привлекательная. Почему я должен раскрывать вам знания, на получение которого у меня ушло столетие?

— Потому что там позади остались идиоты, которые хотят использовать големов, чтобы начать войну?

— Ну, тогда это снизит количество идиотов.

Перед ними теперь был одинокий голем. Даже в коленопреклоненном состоянии, у этого голема лицо было на уровне глаз Мойста. Истукан повернул голову и безучастно посмотрел на него. Охранники вокруг, напротив, глядели на Мойста с глубоким подозрением.

— Мы собираемся сотворить маленькое волшебство, офицеры, — сообщил им Мойст.

Капрал, бывший среди них главным, выглядел так, словно это не встретило его одобрения.

— Мы должны его охранять, — заметил он, пробежав взглядом по черным мантиям и мерцающему профессору Флиду.

— Это ничего, мы можем работать вокруг вас, — отозвался Мойст. — Оставайтесь, прошу. Я уверен, что большого риска нет.

— Риска? — насторожился капрал.

— Хотя, возможно, лучше бы было, если бы вы не подпускали близко людей, — продолжил Мойст. — Нам бы не хотелось, чтобы что-нибудь случилось с людьми. Если бы, может, вы могли оттеснить их назад на сотню ярдов или где-то так?

— Приказано стоять здесь, — ответил капрал, осматривая Мойста с головы до ног. Потом он понизил голос. — Э-э, а вы не Главный Почтмейстер?

Мойст узнал взгляд и тон. Ну что ж…

— Да, это так, — ответил он.

Стражник ещё больше понизил голос.

— Так, э, у вас, случаем, нет какой-нибудь Синей…

— С этим ничем не могу помочь, — быстро перебил его Мойст, запуская руку в карман, — но так случилось, что у меня есть очень редкая двадцатипенсовая Капустная Зеленая марка с чрезвычайно занятной «опечаткой», которая вызвала некоторый переполох в прошлом году, может, вы помните. Она одна осталась. Очень ценная для коллекции.

В его руке появился маленький конверт. Так же быстро он исчез в кармане капрала.

— Мы не можем допустить, чтобы что-то произошло с людьми, — сказал он, — так что, думаю, нам лучше оттеснить их на сотню ярдов или где-то так.

— Отличная мысль, — согласился Мойст.

Через несколько минут Мойст получил площадь в полное распоряжение — стражники довольно быстро сообразили, что чем дальше от опасности они отгонят людей, тем дальше от опасности окажутся и сами.

А теперь, подумал Мойст, Момент Истины. Хотя по возможности он станет Моментом Правдоподобной Лжи, раз большинство людей ею больше довольно.

Хмнианские големы оказались больше и тяжелее тех, что обычно можно было увидеть в городе, но они были красивыми. Разумеется, они такими были — скорее всего, они созданы руками големов. И их создатели дали им то, что выглядело как мускулы, а ещё спокойные, печальные лица. В последний час или около того милым городским детишкам вопреки усилиям стражников удалось пририсовать этому голему черные усы.

Лад-но. Теперь профессор…

— Скажите мне, профессор, вам нравится быть мертвым? — спросил он.

— Нравится? Как кому-нибудь может это нравиться, ты, болван? — возмутился Флид.

— Не слишком весело?

— Молодой человек, слово «весело» неприменимо к существованию по ту сторону могилы, — ответил Флид.

— И поэтому вы околачиваетесь вблизи отделения?

— Да! Теперь им, может, и управляют дилетанты, но здесь всегда что-то новенькое возникает.

— Определенно, — отозвался Мойст. — Тем не менее, мне любопытно, почему кто-то с вашими… интересами не найдет их более удовлетворенными где-то, где всегда что-то исчезает.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Скажите, профессор, вы слышали о Клубе Розовая Киска?

— Нет, не слышал. В нынешние времена кошки обычно не розовые, ведь нет же?

— Правда? Ну, позвольте мне вам рассказать о Клубе Розовая Киска, — предложил Мойст. — Извините нас, Доктор Хикс.

Он замахал рукой прочь Хиксу, который подмигнул и скрылся со студентами в толпе. Мойст приобнял рукой профессора за призрачные плечи. Было неудобно удерживать руку там, где, вообще-то, никакого плеча, чтобы принять вес, не было, но в таких делах стиль был всем.

Произошло несколько быстрых перешептываний, а потом Флид сказал:

— То есть это… неблагопристойно?

Неблагопристойность, подумал Мойст. Он действительно стар.

— О, да. Даже, смею сказать, неприлично.

— Они показывают… лодыжки? — спросил Флид со сверкающими глазами.

— Лодыжки, — произнес Мойст. — Да, да, я вполне уверен, что показывают.

О боги, удивился он, он настолько стар?

— Все время?

— Двадцать четыре часа в сутки. Они никогда не одеваются, — сообщил Мойст. — И иногда они вертятся вокруг шеста вниз головой. Поверьте моему слову, профессор, бесконечность может вам показаться недостаточно долгой.

— И ты просто хочешь перевести несколько слов?

— Маленький словарик команд.

— А потом я могу идти?

— Да!

— И вы даете свое слово?

— Доверьтесь мне. Я просто объясню все Доктору Хиксу. Возможно, потребуется некоторое время, чтобы убедить его.

Мойст прошелся к кучке людей, которые совсем не были некромантами. Ответ посмертного коммуникатора был не таким, каким он ожидал. Поднимался пересмотр мыслей.

— Я думаю, а правильную ли вещь мы сделаем, отпустив его в учреждение танцев с шестом? — с сомнением спросил Хикс.

— Никто его не увидит. И он не может дотрагиваться. Мне говорили, они в том месте очень заботятся о том, чтоб не трогали.

— Да, полагаю, все, что он может делать — это глазеть на молодых девушек.

От студентов донеслось сдавленное хихиканье.

— И что? Им платят за то, чтоб на них глазели, — заметил Мойст. — Они профессиональные гляденьи. Это глядетельное учреждение. Для глядунов. И вы слышали, что происходит во дворце. В любой день может начаться война. Вы им доверяете? Доверьтесь мне.

— Вы эту последнюю фразу повторяете ужасно часто, мистер Липовиг, — заметил Хикс.

— Ну, я вполне заслуживаю доверия. Значит, готовы? Подождите, пока я вас не позову, и тогда вы доставите его к месту, где он найдет свое последнее пристанище.

В толпе были люди с кувалдами. Разбить голема, когда он того не хочет — тяжелая работенка, но Мойст должен был вывести их отсюда как можно скорее.

Это, скорее всего, не сработает. Слишком просто. Но Адора Белль это упустила, также как и Флид. Капрал, который сейчас так отважно не подпускал людей, не упустил бы, потому что все дело было в приказах, но его никто не спрашивал. Просто надо было немного пораскинуть мозгами.

— Ну же, молодой человек, — позвал его Флид, все на том же месте, где его оставили носильщики. — Давайте уже разберемся с этим, хорошо?

Мойст сделал глубокий вдох.

— Объясните мне, как сказать «Доверяйте мне и только мне. Постройтесь в ряды по четыре и пройдите на десять миль в пупстороннем направлении от города. Идите медленно», — попросил он.

— Хи, хи. А вы хитрый, мистер Липстик! — сказал Флид, в его мыслях были одни лодыжки. — Но это, знаете ли, не сработает. Мы пробовали подобные вещи.

— Я могу быть очень убедительным.

— Не сработает, говорю я вам. Я не нашел ни одного слова, на которое они бы реагировали.

— Ну, профессор, дело ведь не в том, что говорить, а в том, как говорить, не так ли? Рано или поздно все сводится к стилю.

— Ха! Ты дурак, парень!

— По-моему, у нас был договор, профессор? И я бы хотел некоторые количество других выражений, — он оглянулся на лошадей-големов, неподвижных, как статуи. — И одно из них — это эквивалент «Но!», и теперь, когда я об этом подумал, мне ещё нужно будет и «Тпру». Или хотите отправиться обратно в место, где никогда не слышали о танцах у шеста?

Глава 11

^{Ход големов — Истинная ценность — За работой: служители высшей истины — Снова в беду — Прекрасная бабочка — Безумие Ветинари — Мистер Бент приходит в себя — Таинственные условия.}

В зале совещаний атмосфера накалялась. Это для лорда Ветинари не было проблемой. Он был ярым приверженцем того, чтобы были услышаны тысячи голосов, потому что это означало, что все, что ему на самом деле оставалось — это слушать только те голоса, которые говорили что-то полезное, причём в данном случае применяется классическое среди государственных деятелей определение «полезного» как «близкое к моей точке зрения». По его опыту это число обычно было меньше десяти. Люди, которые требовали тысячу голосов и так далее, на самом деле имели в виду, что они хотели, чтобы услышали их собственный голос, а остальные 999 проигнорировали, и для этой цели боги придумали комитет. Ветинари был чрезвычайно хорош в комитетах, особенно когда Драмнотт вел протоколы. Чем Железная Дева была для глупых тиранов, тем комитет был для лорда Ветинари, причём он был всего слегка дороже,[332] намного чище, значительно эффективнее и, самое лучшее, — в Железную Деву людей нужно было заставлять лезть насильно.

Он уже собирался определить на Комитете по Големам десять самых шумных людей, которых можно запереть в отдаленном кабинете, когда появился Темный Служащий, видимо, из тени, и прошептал что-то на ухо Стукпостуку. Секретарь наклонился к своему начальнику.

— А, судя по всему, големы исчезли, — жизнерадостно произнес Ветинари, когда исполнительный Стукпостук отступил назад.

— Исчезли? — воскликнула Адора Белль, пытаясь подобраться к окну и заглянуть в него. — Что значит «исчезли»?

— Их здесь больше нет, — сказал Ветинари. — Мистер Липовиг, судя по всему, увел их. Они в полном порядке покидают окрестности города.

— Но он не может так делать! — Лорд Низз был в ярости. — Мы ещё не решили, что с ними делать!

— А вот он, как бы то ни было, решил, — просиял Ветинари.

— Ему не должно быть позволено покидать город! Он ограбил банк! Командор Ваймс, исполните свой долг и арестуйте его! — это восклицание принадлежало Космо.

Более трезвомыслящий человек от взгляда Ваймса обратился бы в лед.

— Сомневаюсь, что он отправился далеко, сэр, — сказал он. — Что вы желаете, чтобы я сделал, Ваша Светлость?

— Ну, у находчивого мистера Липовига, вероятно, есть цель, — ответил Ветинари. — так что, возможно, нам стоит пойти и выяснить, в чем она заключается?

Толпа рванула к дверям, где застряла и стала бороться сама с собой.

Когда она все-таки вылилась на улицу, Ветинари заложил руки за голову и, закрыв глаза, отклонился назад.

— Люблю демократию. Могу слушать её весь день напролет. Приготовьте экипаж, хорошо, Стукпостук?

— Этим уже в данный момент занимаются, сэр.

— Это вы подбили его на это?

Ветинари открыл глаза.

— Мисс Добросерд, всегда приятно вас видеть, — пробормотал он, отмахиваясь от дыма. — Я думал, что вы ушли. Представьте себе моё удовольствие от факта, что это не так.

— Ну, так это вы? — повторила Адора Белль. После очередной её затяжки сигарета заметно укоротилась. Она курила так, словно это было каким-то военным приемом.

— Мисс Добросерд, я уверен, что для меня невозможно побудить Мойста фон Липовига к чему-то, что может быть опаснее занятий, которые он себе находит по собственной свободной воле. Пока вы отсутствовали, он принялся ради забавы забираться на высокие здания, взламывать все замки в Почтовом Отделении и вступил в братство Экстремального Чихания, которое откровенно безумно. Ему необходим опьяняющий дух опасности, чтобы сделать свою жизнь стоящей того, чтобы быть прожитой.

— Он никогда ничего подобного не делает, когда я здесь!

— Действительно. Могу я пригласить вас проехать со мной?

— Что вы имели в виду, когда вот так сказали «действительно»? — подозрительно спросила Адора Белль.

Ветинари поднял бровь.

— К данному моменту, если я верно научился судить о том, как мыслит ваш жених, мы, должно быть, увидим огромную дыру…

Нам понадобится камень, подумал Мойст, пока големы копали. Много камня. Могут ли они сделать известковый раствор? Конечно, могут. Они как Ланкрский армейский нож с кучей инструментов.

То, как они копали, было пугающим даже на этой обессиленной, безнадежной почве. В воздух взметалась грязь. В полумиле от места Старая Волшебная Башня, ориентир на дороге в Сто Лат, задумчиво возвышалась над пустынной, покрытой чахлым кустарником местностью, что было необычным на интенсивно возделываемых равнинах. Когда-то здесь применялось много магии. Растения тут росли искривленными, или вообще никак не росли. Совы, охотившиеся на руинах, сперва убеждались, что их еда пришла с некоторого расстояния. Это было идеальным местом. Оно никому не было нужно. Это была пустошь, и нельзя допускать, чтобы пустошь пропадала впустую.

Какое оружие, думал он, когда его голем-конь кругами обходил копающих. Они могут разрушить город за день. Какой страшной силой эти големы станут не в тех руках.

Слава богам, что они в моих…

Толпа соблюдала дистанцию, но зато она становилась все больше и больше. Город вывернулся наизнанку посмотреть. Быть истинным жителем Анк-Морпорка значило никогда не пропустить представление. Что касается мистера Непоседы, то он, стоя на лошадиной голове, очевидно, переживал свой звездный час. Не было ничего, что маленькой собачке нравилось бы больше, чем стоять на возвышении, откуда можно неистово лаять на людей… Нет, вообще-то, было, и председателю удалось зажать свою игрушку между глиняным ухом и лапой, и он сменял лай на рычание всякий раз, когда Мойст предпринимал осторожную попытку её схватить.

— Мистер Липовиг!

Он обернулся, чтобы увидеть спешащую к нему и размахивающую своим блокнотом Сахариссу. Как ей это удавалось? — с интересом подумал он, наблюдая, как она стремглав пробежала мимо рядов копающих големов, вокруг неё отовсюду ливнем сыпалась грязь. Она оказалась здесь даже раньше Стражи.

— Я гляжу, у вас конь-голем, — прокричала она, добравшись до него. — Выглядит красиво.

— Это как будто ехать верхом на цветочном горшке, которым не можешь управлять, — Мойсту пришлось кричать, чтобы его было слышно среди всего шума. — И седло бы неплохо немного чем-нибудь обить. Но все равно они хороши, да? Заметили, как они все время увертываются, прямо как настоящие?

— А почему големы себя зарывают?

— Я им приказал!

— Но они же неимоверно ценные!

— Да. Так что нам стоит держать их в сохранности, верно?

— Но они принадлежат городу!

— Они занимали много места, вы так не думаете? В любом случае, я их себе не присваиваю!

— Они могли бы делать для города замечательные вещи, разве нет?

А люди все прибывали, привлекаемые человеком в золотом костюме, которого они ценили на вес золота.

— Вроде как вовлечь его в войну или создать армию нищих? Мой путь лучше!

— Я уверена, вы нам скажете, в чем он заключается! — прокричала Сахарисса.

— Я хочу основать на них валюту! Я хочу превратить их в деньги! Золото, которое само себя охраняет! Его нельзя подделать!

— Вы хотите перевести нас на големный стандарт?

— Конечно! Посмотрите на них! Какова их ценность? — закричал Мойст, когда его конь очень убедительно встал на дыбы. — Они могут строить каналы и запруживать потоки, сравнивать с землей горы и создавать дороги! И если нам это потребуется, они это и сделают! А если не потребуется, то они, просто ничего не делая, помогут нам стать богатыми! Доллар станет таким прочным, что от него будут рикошетить тролли!

Конь, потрясающе ухватив суть связей с общественностью, вновь поднялся на дыбы, когда Мойст указал на рабочие массы.

— Вот достоинство! Вот ценность! Что такое ценность золотой монеты по сравнению со сноровкой руки, которая её держит? — он ещё раз прокрутил эту фразу в голове и добавил: — Хороший из этого подзаголовок для первой страницы получится, вы так не думаете? И Липовиг пишется через «Г»!

Сахарисса засмеялась.

— Первая страница и так уже переполнена! Что произойдет с этими штуковинами?

— Останутся здесь, пока все спокойно и рассудительно не решат, что делать дальше!

— А от чего именно они защищают город прямо сейчас?

— От глупости!

— И последнее, Мойст. Вы — единственный, кто знает секрет големов, да?

— Каким-то необъяснимым образом, кажется, это так!

— Почему так вышло?

— Наверное, я просто очень убедительный человек! — это опять вызвало смех.

— Кому просто посчастливилось давать приказы огромной неодолимой армией? Какие вы собираетесь предъявить требования?

— Никаких! Хотя нет, если подумать, чашку кофе было бы отлично. Я вообще не завтракал!

За этим последовало ещё больше смеха из толпы.

— И вы думаете, горожане должны быть счастливы, что в седле, образно говоря, оказались вы?

— Ещё как! Доверьтесь мне! — воскликнул Мойст, спешиваясь и стаскивая сопротивляющегося мистера Непоседу с его высокого места.

— Ну, вам, конечно, виднее, мистер Липовиг, — за этим последовал взрыв аплодисментов. — Вы не расскажете нам, что случилось с золотом из банка, нет?

— Он его носит! — ко всеобщему веселью, прокричал какой-то остряк из толпы.

— Мисс Крипслок, ваш цинизм, как всегда, ранит моё сердце! — заявил Мойст. — Я собирался сегодня докопаться до сути всего этого, но «человек предполагает» и все такое. Я просто даже на столе не могу прибраться!

Даже это вызвало смех, а это было не слишком смешно.

— Мистер Липовиг? Я хочу, чтобы вы прошли со мной… — Командор Ваймс протолкался сквозь толпу, за ним материализовались другие стражники.

— Я арестован?

— Да, черт возьми! Вы все-таки вышли из города!

— Я думаю, что он может успешно поспорить, командор, что город пришел вместе с ним.

Все головы повернулись. Толпа расчистила путь перед Лордом Ветинари, так всегда случается перед людьми, которые известны своими темницами в подвалах. И мимо него прохромала Адора Белль, бросилась Мойсту на шею и принялась колотить его по груди с криками «Как ты до них достучался? Как ты смог заставить их понять? Скажи мне, или я больше никогда за тебя не выйду!»

— Каковы ваши намерения, мистер Липовиг? — спросил Ветинари.

— Я планировал передать их Голем-Трасту, сэр, — ответил Мойст, как можно мягче удерживая Адору Белль.

— Правда?

— Но не коней, сэр. Готов поспорить, они быстрее любого существа из плоти и крови. Их девятнадцать, и, если вы примете мой совет, сэр, вы дадите одного королю дварфов, потому что, как я представляю, он сейчас немного зол. Что делать с остальными — решать вам. Но я бы хотел попросить полдюжины для Почтовой Службы. Между тем, остальные големы будут в безопасности под землей. Я хочу, чтобы они стали основой валюты, потому что…

— Да, я нечаянно все услышал, — перебил его Ветинари. — Хорошая работа, мистер Липовиг. Я вижу, вы размышляли над этим. Вы действительно преподнесли нам разумный путь вперед. Я также много раздумывал над этой ситуацией, и все, что мне остается, — это…

— О, нет нужды в благодарности…

— …приказать арестовать этого человека, командор. Будьте так добры, прикуйте его наручниками к крепкому стражнику и проводите в мой экипаж.

— Что? — опешил Мойст.

— Что? — закричала Адора Белль.

— Руководители Королевского Банка упорно обвиняют вас и председателя в хищении золота, мистер Липовиг, — Ветинари наклонился и поднял мистера Непоседу за загривок. Песик тихонько покачивался туда-сюда в хватке Патриция, с широко раскрытыми от ужаса глазами, его игрушка сконфуженно дрожала у него в пасти.

— Вы не можете серьезно его в чем-то обвинять, — запротестовал Мойст.

— Увы, он председатель, мистер Липовиг. Его отпечатки стоят на документах.

— Как вы можете так поступать с Мойстом после того, что только что произошло? — возмутилась Адора Белль. — Разве он только что не спас положение?

— Возможно, хотя я не уверен, для кого он это положение спас. Закон должен быть соблюден, мисс Добросерд. Даже тираны должны ему подчиняться, — он остановился с задумчивым видом, а затем продолжил: — Нет, я говорю неправду, тираны, разумеется, не должны подчиняться закону, но они должны помнить о нюансах. По крайней мере, я так делаю.

— Но он не брал… — начала Адора Белль.

— В девять часов завтра, в Большом Зале, — сказал Ветинари. — Я приглашаю всех заинтересованных присутствовать там. Мы доберемся до сути этого вопроса. — Он повысил голос. — Здесь есть кто-нибудь из руководителей Королевского Банка? А, мистер Роскошь. Вы хорошо себя чувствуете?

Космо Роскошь нетвердой походкой проделывал себе путь сквозь толпу, поддерживаемый с одной стороны молодым человеком в коричневых одеждах.

— Вы арестовали его? — спросил Космо.

— Неоспоримый факт в том, что мистер Липовиг от лица мистера Непоседы действительно формально взял на себя ответственность за золото.

— Уж конечно, он взял, — сказал Космо, сверля Мойста взглядом.

— Но в данных обстоятельствах я чувствую, что должен рассмотреть все аспекты этой ситуации.

— В этом я с вами соглашусь, — произнес Космо.

— И с этой целью я скажу своим служащим сегодня вечером прийти в банк и просмотреть его записи, — продолжил Ветинари.

— Я не могу согласиться с вашей просьбой, — заявил Космо.

— К счастью, это была не просьба, — Ветинари обхватил мистера Фасспота одной рукой и продолжил. — Видите ли, со мной председатель. Командор Ваймс, проведите мистера Липовига к моему экипажу, пожалуйста. Проследите за тем, чтобы мисс Диархарт в целости и сохранности доставили до дома, ладно? Утром мы со всем разберемся.

Ветинари перевел взгляд на башню пыли, которая теперь окутывала усердных големов, и добавил:

— У нас у всех был очень тяжелый день.

В переулок позади Клуба Розовая Киска настойчивая, ритмичная музыка приглушенно, но проникала. Темные фигуры таились…

— Доктор Хикс, сэр?

Глава Отделения Посмертных Коммуникаций прервал рисование сложной руны среди гораздо менее сложных обыденных граффити и поглядел на обеспокоенное лицо студента.

— Да, Барнсфорт?

— А это точно легально по правилам университета, сэр?

— Конечно нет! Подумай, что может случиться, если такое попадет не в те руки! Подними фонарь повыше, Козли, у нас мало света.

— А это значит в чьи руки, сэр?

— Ну, технически, по существу, в наши. Но все совершенно нормально, если Совет не узнает. А они, конечно, не узнают. У них есть дела получше, чем что-то там узнавать.

— Так выходит, технически это действительно запрещено?

— Значит так, — сказал Хикс, нарисовав символ, вспыхнувший на мгновение голубым, — кто из нас, если прямо об этом задуматься, может сказать, что есть правильно и что неправильно?

— Совет Университета, сэр? — предположил Барнсфорт.

Хикс бросил мел и выпрямился.

— Так, послушайте меня, вы четверо! Мы собираемся инзорцировать Флида, ясно? К его бесконечному удовольствию и значительному благу отделения, поверьте мне! Это сложный ритуал, но, если вы мне поможете, то к концу семестра станете Докторами Посмертных Коммуникаций, понятно? Всем пятерки автоматом и, конечно, кольцо с черепом! А поскольку вам пока что удалось сдать только треть теста на всех, я бы сказал, что это хорошая сделка, а вы нет, Барнсфорт?

Студент моргнул от убедительности вопроса, но ему на помощь пришел природный талант. Он кашлянул удивительно академическим образом и сказал:

— Думаю, я понимаю вас, сэр. То, что мы собираемся сделать, лежит за пределами мирских представлений о правильном и неправильном, не так ли? Мы служим высшей истине.

— Молодец, Барнсфорт, далеко пойдете. Все поняли? Высшая истина. Хорошо! Теперь давайте сцедим старого хрыча и уберемся отсюда прежде, чем нас кто-нибудь поймает!

Сложно не замечать стражника-тролля в карете. Он просто выделяется. Возможно, это была маленькая шутка Ваймса. Сержант Детрит сидел возле Мойста, эффективно вжимая того в свое место. Лорд Ветинари и Стукпостук сидели напротив, Его Светлость — скрестив ладони на серебряном набалдашнике трости и положив на них подбородок. Он пристально смотрел на Мойста.

Ходил слух, что клинок в трости был сделан из железа, добытого из крови тысячи человек. Это кажется чушью, подумал Мойст, когда после небольшой дополнительной работы можно добыть достаточно, чтобы сделать плужный лемех. Кто такое вообще придумывает?

Но в случае с Ветинари это казалось возможным, разве только слегка неопрятным.

— Послушайте, если вы позволите Космо… — начал было Мойст.

— Pas devant le gendarme, — произнес Лорд Ветинари.

— Эт’ значит перед мной не грить, — услужливо подсказал Детрит.

— Тогда можем мы поговорить об ангелах? — спросил Мойст после некоторого молчания.

— Нет, не можем. Мистер Липовиг, вы, судя по всему, единственный человек, способный командовать величайшей армией со времён Империи. Вы считаете, что это хорошая идея?

— Я не хотел! Я просто понял, как это сделать!

— Вы знаете, мистер Липовиг, если вас сейчас убить, то это решит невероятно большое количество проблем.

— Я не планировал это! Ну… не совсем вот так.

— А мы не планировали Империю. Это просто стало плохой привычкой. Итак, мистер Липовиг, теперь, когда у вас есть ваши големы, что ещё вы планируете с ними сделать?

— Поставить по одному на питание каждой клик-башни. Запряженные ослами колеса никогда как надо не работали. Другие города не смогут на это возражать. Это будет во благо всему челов… всем разумным существам, и ослы, как я думаю, тоже не будут возражать.

— Это, возможно, займет пару сотен. А остальные?

— Я намерен превратить их в золото, сэр. И я думаю, что это решит все наши проблемы.

Ветинари насмешливо поднял бровь.

— Все наши проблемы?

Боль вновь пробивалась, но это каким-то образом обнадеживало. Он становился Ветинари, определенно. Боль — это хорошо. Это хорошая боль. Она его концентрировала, она помогала ему думать.

Прямо сейчас Космо думал, что Пупси действительно надо было задушить при рождении, что, как утверждал семейный фольклор, он пытался совершить. В ней раздражало все. Она была эгоистичной, заносчивой, жадной, самовлюбленной, жестокой, упрямой и у неё не было никакого такта и даже легкого намека на самоанализ.

В семье все это не рассматривалось как недостатки — едва ли разбогатеешь, если будешь постоянно думать о том, правильно ли то, что ты делаешь, или нет. Но Пупси считала, что она красивая и действовала ему на нервы. У неё были хорошие волосы, это правда, но эти высокие каблуки! Она выглядела как шарик на веревочке! Единственной причиной, по которой она обладала хоть какой-то фигурой, были чудеса корсетов. И, хотя он слышал, что у толстых девушек чудесный характер, у неё просто было его много, и весь он был Росокшным.

С другой стороны, она была его ровесницей и, по крайней мере, у неё были амбиции и замечательный талант ненавидеть. Она не была ленивой, как все остальные. Те тратили свои жизни, скрутившись вокруг денег. У них не было проницательности. Пупси была кем-то, с кем он мог говорить. Она смотрела на вещи с более мягкой, женской позиции.

— Надо было тебе убить Бента, — сказала она. — Я уверена, что он что-то знает. Давай подвесим его за лодыжки с одного из мостов. Вот как обычно поступал Дедуля. Почему ты все ещё носишь эту перчатку?

— Он верно служил банку, — отозвался Космо, не обратив внимания на последнее замечание.

— Ну? И причём тут это? У тебя что-то не так с рукой?

— Моя рука в порядке, — ответил Космо, когда ещё одна красная роза боли расцвела в этой руке до самого плеча. Я так близок, подумал он. Так близок! Ветинари думает, что поймал меня, но это я поймал его! О, да! И тем не менее… возможно, настало время прибраться.

— Я пошлю Клюкву повидать мистера Бента сегодня вечером, — сказал он. — Теперь, когда у меня есть Криббинс, этот человек больше не принесёт пользы.

— Хорошо. А потом Липосбиг отправится в тюрьму и мы получим обратно наш банк. Ты знаешь, ты не очень хорошо выглядишь. Ты очень бледный.

— Бледный, как Ветинари? — уточнил Космо, указывая на картину.

— Что? О чем ты говоришь? Не будь глупым, — сказала Пупси. — И ещё здесь странный запах. Что-то умерло?

— Мои мысли ясны, как никогда. Завтра, я тебя уверяю, для Ветинари наступит последний день в качестве Патриция.

— Опять ты глупости несешь. И очень потеешь, хочу добавить. — сказала Пупси. — Честно, у тебя с подбородка капает. Соберись!

— Я думаю, что гусеница, когда начинает превращаться в прекрасную бабочку, чувствует, будто умирает, — мечтательно произнес Космо.

— Что? Что? Кто знает? И какое это имеет ко всему отношение? — спросила Пупси. — И в любом случае это не так происходит, потому что, слушай, это очень интересно: гусеница умирает, это да, и вся такой кашицей становится, а потом её частичка, вроде почек или чего-то такого, вдруг просыпается и ест бульон из гусеницы, и вот это то, что выходит в виде бабочки. Это чудо природы. А ты просто немножко простудился. Не будь большим ребенком. У меня свидание. Увидимся утром.

Она метнулась из комнаты, оставив Космо в одиночестве, за исключением общества читающего в углу Клюквы.

Космо пришло в голову, что он по-настоящему знал очень мало об этом человеке. Став Ветинари, он, конечно, скоро будет знать все обо всех.

— Ты был в Школе Наемных Убийц, не так ли, Клюква? — спросил он.

Клюква достал из верхнего кармана маленькую серебряную закладку, аккуратно положил её на страницу и закрыл книгу.

— Да, сэр. Мальчик на пособии.

— А, да. Я помню их, все время бегали вокруг. Их обычно всегда задирали.

— Да, сэр. Некоторые из нас выжили.

— Я никогда тебя не задирал, не так ли?

— Нет, сэр. Я бы запомнил.

— Это хорошо. Это хорошо. Какое твое первое имя, Клюква?

— Не знаю, сэр. Подкидыш.

— Как грустно. Твоя жизнь, должно быть, была очень тяжелой.

— Да, сэр.

— Мир иногда бывает таким жестоким.

— Да, сэр.

— Не будешь ли ты так любезен убить сегодня вечером мистера Бента?

— Я сделал мысленную пометку, сэр. Я возьму коллегу и предприму эту задачу за час до рассвета. Большинство из постояльцев Миссис Торт в это время будут отсутствовать, и туман будет самым густым. К счастью, миссис Торт сегодня вечером останется у своей старой подруги миссис Хармс-Битл в Приветственном Мыле. Я проверил ранее, со временем предугадав вашу просьбу.

— Ты настоящий мастер своего дела, Клюква. Я выражаю тебе свое уважение.

— Спасибо, сэр.

— Ты где-нибудь видел Досихпора?

— Нет, сэр.

— Интересно, куда он пропал? В любом случае, сейчас иди и поужинай. Я не буду сегодня больше есть.

— Завтра я изменюсь, — сказал он вслух, когда дверь за Клюквой закрылась.

Он протянул руку и вытащил меч. Это была прекрасная вещь.

На картине напротив Лорд Ветинари поднял бровь и сказал:

— Завтра ты станешь прекрасной бабочкой.

Космо улыбнулся. Он был почти у цели. Ветинари окончательно сошел с ума.

Мистер Бент открыл глаза и посмотрел в потолок.

Через пару секунд это не вдохновляющее зрелище сменилось огромным носом, который окружало остальное обеспокоенное лицо.

— Вы очнулись!

Мистер Бент моргнул, перефокусировал взгляд и посмотрел на мисс Дрэйпс, представляющую собой тень на фоне света лампы.

— С вами произошел немножко забавный случай и вам стало плохо, — сказала она медленным, осторожным тоном, которым обычно разговаривают с душевнобольными, стариками и опасно вооруженными.

— Забавный случай? Я сделал что-то забавное?

Он поднял голову с подушки и принюхался.

— На вас ожерелье из чеснока, мисс Дрэйпс? — спросил он.

— Это… предосторожность, — ответила мисс Дрэйпс с виноватым видом. — Против… простуды… Да, простуды. Осторожность никогда лишней не бывает. А вы как себя чувствуете?

Мистер Бент поколебался. Он не был уверен в том, как он себя чувствовал. Он не был уверен в том, кем он был. Внутри него, казалось, была дыра. Внутри него не было его самого.

— Что происходило, мисс Дрэйпс?

— О, вам не стоит обо всем этом беспокоиться, — ответила мисс Дрэйпс, но с легким оживлением.

— Я уверен, что стоит, мисс Дрэйпс.

— Врач сказал, что вам нельзя волноваться, мистер Бент.

— Насколько я помню, я никогда в жизни не был взволнован, мисс Дрэйпс.

Женщина кивнула. Увы, в это утверждение было легко поверить.

— Ну, вы помните мистера Липовига? Говорят, он украл все золото из хранилища!.. — и вся история развернулась. Во многих местах в ней были догадки и домыслы, как новые, так и не из первых рук, и, поскольку мисс Дрэйпс была постоянным читателем «Вестника Танти», стилем и языком рассказ напоминал то, как обсуждаются истории о леденящих душу убийствах.

Что её потрясло, так это то, как мистер Бент просто лежал все это время. Раз или два он просил её опустить подробности, но выражение его лица ни разу не изменилось. Она попыталась добавить волнения, она явно всюду выделяла восклицательные знаки, но он даже не пошевелился.

— …А теперь он заперт в Танти, — завершила мисс Дрэйпс. — Говорят, его повесят. Думаю, быть повешенным гораздо хуже, чем когда собираются повесить.

— Но они не могут найти золото… — прошептал Маволио Бент, откидываясь на подушку.

— Вот именно! Некоторые говорят, что оно было похищено зловещими недоброжелателями! — сообщила мисс Дрэйпс. — Говорят, обвинения против него выдвинул мистер Роскошь.

— Я проклятый человек, мисс Дрэйпс, осужденный и проклятый, — произнес мистер Бент, уставившись в стену.

— Вы, мистер Бент? Нельзя так говорить! Вы, никогда не совершивший ни одной ошибки?

— Но я совершал грехи. О, ещё как! Я поклонялся ложным идолам!

— Ну, иногда нельзя понять, где настоящие, — отозвалась мисс Дрэйпс, хлопая его по руке и гадая, не надо ли его кого-нибудь позвать. — Послушайте, если вам нужно отпущение грехов, то, насколько я знаю, Иониане на этой неделе прощают два по цене одного…

— Оно поймало меня, — прошептал он. — О боги, мисс Дрэйпс. Что-то поднимается изнутри и хочет вырваться наружу!

— Да вы не волнуйтесь, у нас тут ведро есть, — успокоила его мисс Дрэйпс.

— Нет! Вы должны уйти сейчас же! Это будет ужасно!

— Никуда я не пойду, мистер Бент, — заявила мисс Дрэйпс, всем видом выражая решимость. — Вы просто плохо себя чувствуете, вот и все.

— Ха! — произнес мистер Бент. — Ха… ха… хаха… — смех взбирался по его горлу, как нечто из склепа.

Его тощее тело стало несгибаемым и изогнулось дугой, будто в попытке подняться с матраса. Мисс Дрэйпс бросилась было к кровати, но слишком поздно. Рука человека, дрожа, поднялась и направила палец на гардероб.

— А вот и мы! — прокричал Бент.

Замок щелкнул. Дверь распахнулась.

В шкафу была стопка гроссбухов и что-то… покрытое завесой. Мистер Бент открыл глаза и посмотрел в глаза мисс Дрэйпс.

— Я принес это с собой, — сказал он, будто разговаривая сам с собой. — Я так это ненавидел и принес с собой. Почему? Кто управляет цирком?

Мисс Дрэйпс ничего не ответила. Все, что она знала — так это то, что пройдет через это до самого конца. В конце концов, она провела ночь в спальне мужчины, и Леди Дейрдре Ваггон было много что сказать по этому поводу. Технически она теперь была Падшей Женщиной, что казалось несправедливым, если учесть, что, ещё более технически, она ею не была.

Она смотрела, как мистер Бент… переменился. У него хватило приличия при этом повернуться к ней спиной, но она все равно закрыла глаза. Потом вспомнила, что она же теперь Падшая, так что смысла особого не было, ведь так?

И снова их открыла.

— Мисс Дрэйпс? — как во сне произнес мистер Бент.

— Да, мистер Бент? — стуча зубами, отозвалась она.

— Нам нужно найти… Пекарню.

В комнату вошли Клюква и его помощник и остановились как вкопанные. Это было не плану.

— И, возможно, лестницу, — добавил мистер Бент. Он вытащил ленту розовой резины и поклонился.

Глава 12

^{Никакой помощи сверху — Стукпостук докладывает — Возможный розыгрыш — Мистер Непоседа выходит на сцену — Странные вещи витают в воздухе — Возвращение мистера Бента — «Берегитесь, у него ромашка!» — Большой момент Пупси — Космо нужна рука помощи.}

В камере Мойста была чистая солома, и он был вполне уверен, что никто не плевал в месиво, где плавало нечто, что, если бы вас заставили его как-то назвать, пришлось бы признать мясом. Каким-то образом сюда проникла новость о том, что это Мойст был причиной, по которой Беллистер здесь больше не работал. Даже его коллеги-тюремщики ненавидели этого мучающего всех ублюдка, так что Мойсту без единой просьбы положили добавки, почистили обувь и любезно оставили утром выпуск «Таймс».

Движущиеся големы оттеснили беды банка на пятую страницу. Големы заполнили всю первую страницу, а на многих внутренних разворотах было много «гласа народа» — это значило, что люди на улице, не знающие ничего, рассказывали другим людям, что они знали, — и длинных статей, написанных людьми, которые тоже ничего не знали, но могли это очень элегантно выразить в 250 словах.

Он как раз изучал кроссворд,[333] когда кто-то очень вежливо постучался в дверь темницы. Это был надсмотрщик, выразивший надежду, что мистер Липовиг получил удовольствие от своего короткого пребывания у них, хотел бы проводить его к карете и с нетерпением ожидал его присутствия вновь, если в дальнейшем возникнут ещё какие-либо сомнения в его честности. Между тем, он будет очень благодарен, если мистер Липвиг соблаговолит надеть эти легковесные кандалы, просто для виду, а когда их с него снимут, что, конечно же, произойдет, как только докажут, что на его репутации нет ни единого пятнышка, не мог бы он напомнить главному офицеру, что они собственность тюрьмы, большое спасибо.

Вокруг тюрьмы была толпа, хотя она держалась подальше от голема, который, стоя на одном колене с выкинутым в воздух кулаком, ждал за воротами. Он объявился прошлой ночью, и, если мистера Липовига не затруднит заставить его сдвинуться, сказал тюремщик, все будут в высшей степени благодарны. Мойст старался выглядеть так, будто бы он на это и рассчитывал. Он сказал Черным Усам дожидаться дальнейших приказов. Он не ожидал такого.

Вообще-то голем топал за каретой весь путь до дворца. Вдоль дороги стояло много стражников, и, казалось, на каждой крыше таилось по фигуре в темных одеждах. Похоже, Ветинари не допускал ни одного шанса, позволяющего Мойсту сбежать. На заднем дворе было ещё большей стражей — больше, чем было эффективно, сказал бы Мойст, потому что быстро соображающему человеку порой легче убежать от двадцати человек, чем от пяти. Но кто-то Делал Заявление. Не имело значения, каким оно было, пока выглядело впечатляющим.

Его вывели через темные проходы на неожиданный свет Большого Зала, где было яблоку негде упасть. Раздались редкие аплодисменты, один или два приветственных выкрика и громкая последовательность неодобрительных «фу» от Пупси, которая сидела рядом со своим братом в первом ряду большого скопления кресел. Мойста подвели к маленькому возвышению, которое должно было послужить скамьей подсудимого, откуда он мог видеть предводителей гильдий, высших волшебников, важных жрецов и Сильных Мира Сего, или, по крайне мере, Больших и Шумных Мира Сего. Среди них были ухмыляющийся ему Гарри Король, и облако дыма, говорившее о присутствии Адоры Белль, и — ах да, новая Верховная Жрица Анойи, её корона из погнутых ложек так и сверкала, церемониальный половник чопорно сжат в руках, лицо стало неподвижным от хладнокровия и важности. Девочка, ты мне должна, подумал Мойст, потому что год назад тебе приходилось по вечерам работать в баре, чтобы хватало на жизнь, а Анойя была просто одной из полудюжины полубогинь, деливших между собой алтарь, который, стоит признать, был твоих кухонным столом со скатертью. Что такое одно чудо по сравнению с этим?

Послышалось быстрое движение материи, и внезапно на своем месте оказался Лорд Ветинари и рядом с ним Стукпостук. Когда Патриций оглядел зал, шум обсуждений прекратился.

— Благодарю вас за присутствие, леди и джентльмены, — сказал он. — Давайте начнем, вы не возражаете? Это не зал суда, это зал расследования, куда я всех собрал, чтобы изучить обстоятельства, связанные с исчезновением десяти тонн золотых слитков из Королевского Банка Анк-Морпорка. Под сомнение поставлено доброе имя банка, так что мы рассмотрим все вопросы, имеющие к этому отношение…

— Куда бы они не завели?

— Именно так, мистер Космо Роскошь. Куда бы они не завели.

— Вы гарантируете это? — настаивал Космо.

— Думаю, что я уже сделал это, мистер Роскошь. Можем ли мы продолжить? Я назначил глубоко сведущего в данных вопросах мистера Криввса из компании Моркомб, Криввс и Ханиплэйс Юридическим Консультантом Расследования. Он изучит, допросит и подвергнет перекрестному допросу все так, как сочтет нужным. Я думаю, всем известно, что мистер Криввс внушает абсолютное уважение юридическим специалистам Анк-Морпорка.

Мистер Криввс поклонился Ветинари и обвёл пристальным взглядом всех остальных присутствующих в зале. На рядах Роскошей он задержался надолго.

— Первое, касательно золота, — сказал Ветинари. — Я представляю вам Стукпостука, моего секретаря и главного служащего, который накануне ночью вместе с командой моих старших служащих прибыл в банк…

— Я здесь в качестве подсудимого? — спросил Мойст.

Ветинари бросил на него беглый взгляд и посмотрел на бумаги перед собой.

— У меня здесь есть ваша подпись на расписке в получении неких десяти тонн золота, — сказал он. — Вы оспариваете её подлинность?

— Нет, но я думал, что это только формальность!

— Десять тонн золота — формальность, так? А вламывались ли вы позже в хранилище?

— Ну, технически да. Я не мог отпереть его, потому что мистер Бент потерял внутри сознание и оставил ключ в замке.

— Ах да, мистер Бент, главный кассир. Он здесь с нами сегодня присутствует?

Быстрый осмотр показал, что помещение было безбентовым.

— Насколько мне известно, он был в состоянии некоторого недомогания, но без каких-либо серьезных повреждений, — заметил Лорд Ветинари. — Командор Ваймс, прошу вас, пошлите нескольких людей к месту его проживания, хорошо? Я бы хотел, чтобы он присоединился к нам.

Он повернулся обратно к Мойсту.

— Нет, мистер Липовиг, вы не под судом, пока что. В общем-то, прежде чем привлекать кого-либо к суду, этому действию не помешает иметь некоторые ясные причины. Так действие будет считаться более обоснованным. Однако я должен указать на то, что вы приняли формальную ответственность за золото, которое, мы должны признать, на тот момент было несомненно золотом и несомненно в хранилище. Для того чтобы иметь исчерпывающее понимание положения банка на тот момент, я попросил моего секретаря проверить дела и документы банка, что он и его команда прошлой ночью и сделали…

— Если я на самом деле не подсудимый, то можно мне избавиться от этих кандалов? Они весьма настраивают дело против меня, — попросил Мойст.

— Да, очень хорошо. Охрана, позаботьтесь об этом. А теперь, мистер Драмнотт, окажите милость?

Меня собираются вывесить на просушку, подумал Мойст, когда Стукпостук начал говорить. Во что играет Ветинари?

Пока Стукпостук вел нудную литанию счетоводства, Мойст разглядывал скопление народа. Прямо перед ним большой черной массой находилось семейство Роскошей. Отсюда они были похожи на стервятников. Судя по тому, как серьезно бубнил Стукпостук, это не займет много времени. Роскоши хотели подставить его, а Ветинари хо… Ах да, и потом в какой-нибудь тихой комнатке настанет момент для фразы «Мистер Липовиг, если вас не затруднит сказать мне, как вы управляли этими големами…»

Суета около дверей стала желанной сменой обстановки. Сержант Колон с чуть отстающим от него неразлучным напарником Нобби Ноббсом практически плыл сквозь толпу. Ваймс с идущей за ним в кильватере Сахариссой принялся расчищать себе дорогу к ним. Произошла быстрая беседа, и по толпе пробежалась рябь шокированного волнения.

Мойст уловил слово «Убийство!»

Ветинари встал и плашмя опустил свою трость на стол, прекратив тем самым шум, словно пунктуация богов.

— Что произошло, Командор? — спросил он.

— Тела, сэр. В комнате мистера Бента!

— Он был убит?

— Нетсэр! — Ваймс спешно и кратко посовещался с сержантом. — Тело предварительно опознано как Профессор Клюква, сэр, не настоящий профессор, он отвратительный нанятый убийца. Мы думали, что он покинул город. Похоже, что второй — это Грудноклетк Джек, который был до смерти забит… — произошло ещё одно короткое совещание шепотом, но командор Ваймс имел свойство повышать голос, когда был зол, — …чем? На втором этаже? Не неси чушь! А Клюкву чем прикончили? А? Ты правда имеешь в виду то, что, как мне послышалось, ты сказал?

Он выпрямился.

— Просите, сэр. Мне придется пойти и посмотреть самому. Я думаю, кто-то нас разыгрывает.

— А бедный Бент? — поинтересовался Ветинари.

— Нет никаких его следов, сэр.

— Благодарю вас, командор, — Ветинари махнул рукой. — Прошу вас, поторапливайтесь назад, когда узнаете больше. Мы не можем допустить розыгрышей. Спасибо, Стукпостук. Я так понимаю, что вы не обнаружили ничего неблагоприятного, за исключением отсутствия золота. Я уверен, для всех нас это утешение. Слово вам, мистер Криввс.

Юрист поднялся с духом собственного достоинства и нафталиновых шариков.

— Скажите, мистер Липовиг, какая у вас была работа до вашего прибытия в Анк-Морпорк?

Лад-но, подумал Мойст, глядя на Ветинари, я понял. Если я справлюсь и скажу правильные вещи, то могу выжить. За определенную цену. Что ж, спасибо, но нет. Все, чего я хотел — это сделать немного денег.

— Ваша работа, мистер Липовиг? — повторил Криввс.

Мойст просмотрел ряды зрителей и увидел лицо Криббинса. Тот подмигнул.

— Хм-м-м? — протянул Мойст.

— Я спросил вас, какой была ваша работа до прибытия в этот город!

В этот момент Мойст услышал печально знакомое жужжание, и со своего возвышенного места он первым увидел, как из-за занавесей в дальнем конце зала появился председатель Королевского Банка со своей замечательной новой игрушкой, крепко зажатой в пасти. От каких-то выходок её колебаний мистера Непоседу задом наперед двигало по сияющему мрамору.

Зрители вытягивали шеи, когда, виляя хвостом, маленький песик проехал позади стула Ветинари и исчез за занавесями противоположной стороны.

Я в мире, где такое просто случилось, подумал Мойст. Ничего не имеет значения. Это было проникновением в суть невероятного раскрепощения.

— Мистер Липовиг, я задал вам вопрос, — прорычал Криввс.

— О, простите. Я был мошенником… — и он взлетел! Вот оно! Это лучше, чем свисать с какого-нибудь старого здания! Посмотри на выражение лица Космо! Посмотри на Криббинса! У них все было запланировано, а теперь вырвалось из их рук. Они все были в руке у него, и он летел!

Кривс помедлил.

— Под «мошенником» вы подразумеваете…

— Злоупотребление доверием. Иногда подделки. Честно говоря, мне бы хотелось думать, что я был скорее плутом.

Мойст увидел взгляды, которыми обменялись Космо и Криббинс, и возликовал внутри. Нет, такого не должно было случиться, не так ли? А теперь вам придется бежать, чтобы не отставать…

У мистера Кривса определенно были проблемы в этой области.

— Могу ли я прояснить? Вы жили за счет нарушения закона?

— В основном я использовал в своих интересах жадность других людей, мистер Криввс. Думаю, в этом была ещё и доля обучения.

Мистер Криввс изумленно потряс головой, отчего у него из уха с острым ощущением соответствия моменту выпала уховертка.

— Обучения? — повторил он.

— Да. Многие люди узнали, что никто не продает настоящий бриллиант за десятую долю его реальной цены.

— А потом вы получили одну из самых высоких государственных должностей? — спросил мистер Криввс, перекрикивая смех. Это было облегчением. Люди слишком долгое время сдерживали дыхание.

— Мне пришлось. Либо это, либо быть повешенным. — Ответил Мойст и добавил: — Опять.

Мистер Криввс выглядел встревоженным и посмотрел на Ветинари.

— Вы уверены, что хотите, чтобы я продолжал, милорд?

— О да, — отозвался Ветинари. — До смерти, мистер Криввс.

— Э-э… Вы уже были повешены раньше? — обратился мистер Криввс к Мойсту.

— О, да. Я бы не хотел, чтобы это стало привычкой.

Это вновь вызвало смех.

Мистер Криввс опять повернулся к Ветинари, который слабо улыбался.

— Это правда, милорд?

— Разумеется, — спокойно ответил Ветинари. — Мистер Липовиг был повешен в прошлом году под именем Альберта Спэнглера, но, оказывается, у него очень крепкая шея, что выяснилось, когда его клали в гроб. Вы, мистер Кривс, возможно, знакомы со старинным принципом Quia Ego Sic Dico? Человек, переживший повешение, мог быть избран богами для иной судьбы, которая ещё не свершилась? И поскольку судьба была благосклонна к нему, я, следовательно, принял решение потребовать его честное слово и вверить ему руководство возрождением Почтовой Службы — задание, которое уже забрало жизни четырех моих служащих. Если он преуспеет, замечательно. Если нет, город сэкономит на стоимости ещё одного повешения. Это было жестокой шуткой, которая, я счастлив признать, обратилась всеобщим благом. Не думаю, что кто-либо из присутствующих здесь поспорит с тем, что Почта теперь стала настоящим сокровищем города? Леопард действительно может сменить шкуру!

Мистер Криввс машинально кивнул, опомнился, сел и потеребил свои записи. Он потерял место, на котором остановился.

— А теперь мы подошли к, э-э, вопросу банка…

— Миссис Роскошь, дама, которую многие из нас имели честь знать, недавно в тайне сообщила мне, что умирает, — быстро вмешался Лорд Ветинари. — Она попросила у меня совета касательно будущего банка, поскольку её очевидные наследники были, повторяя её слова, «отвратительными, как кучка хорьков, с которыми надеешься не встречаться…»

Все тридцать один адвокат Роскошей одновременно встали и заговорили, тем самым суммарные издержки их клиентов составили 119.28 анк-морпорских долларов.

Мистер Криввс кинул на них испепеляющий взгляд.

Мистер Криввс, несмотря на то, что было сказано, на самом деле не внушал уважение юристам Анк-Морпорка. Он внушал им страх. Смерть ничуть не преуменьшила его энциклопедическую память, хитрость, талант к закрученным умозаключениям и ядовитую въедливость его взгляда. Не стойте у меня на пути сегодня, советовал он адвокатам. Не стойте у меня на пути, потому что если вы это сделаете, я вырву из вас кости и самый их мозг. Помните все эти тома в кожаных переплетах, которые у вас стоят на полках позади стола, чтобы впечатлять клиентов? Я читал их все, и половину из них написал. Не испытывайте моё терпение. Я в плохом настроении.

Один за другим, они сели.[334]

— Я могу продолжать? — произнес Ветинари. — Насколько я знаю, миссис Роскошь позднее побеседовала с мистером Липовигом и посчитала, что он станет превосходным управляющим в лучших традициях семьи Роскошей и идеальным попечителем для пса мистера Непоседы, который, по законам банка, является его председателем.

Космо медленно поднялся на ноги и прошел в центр зала.

— Я решительно возражаю против намека на то, что этот мерзавец соответствует лучшим традициям моей… — начал говорить он.

Мистер Криввс как на пружине вскочил на ноги. Но как бы быстр он не был, Мойст оказался быстрее.

— Я возражаю! — воскликнул он.

— Как ты смеешь возражать, — выплюнул Космо, — когда ты признался в том, что ты самонадеянный преступник?

— Я возражаю на заявление Лорда Ветинари о том, что я имею какое-либо отношение к славным традициям семейства Роскошей, — сказал Мойст, глядя в глаза, из которых, казалось, сейчас текли горькие зеленые слезы. — К примеру, я никогда не был пиратом или никогда не торговал рабами…

Произошло великое восстание адвокатов.

Мистер Криввс яростно посмотрел на них. Произошло великое усаживание.

— Они признают это, — продолжил Мойст. — Это в официальной истории банка!

— Это правда, мистер Криввс, — добавил Ветинари. — Я читал её. Явно подходит под Violenti non fit injuria.

Жужжащий звук раздался снова. Мистер Непоседа возвращался в обратном направлении. Мойст заставил себя не смотреть.

— О, это действительно низко! — прорычал Космо. — Чья история могла избежать злодеяний такого рода?

Мойст поднял руку.

— У-у, у-у, я знаю! — воскликнул он. — Моя могла. Худшее, что я когда-либо делал, — это грабил людей, которые думали, что грабили меня, но я никогда не прибегал к насилию и все вернул. Ладно, я ограбил пару банков, ну, одурачил, вообще-то, но только потому, что они допустили, чтобы это было так легко…

— Вернул? — повторил Криввс, ожидая какого-нибудь ответа от Ветинари. Но Патриций смотрел над головами людей в толпе, почти все из которых были поглощены перемещением мистера Непоседы, и только поднял палец в знак подтверждения или пренебрежения.

— Да, как вы можете припомнить, я понял ошибочность моего пути в прошлом году, когда боги… — сказал Мойст.

— Ограбил пару банков? — повторил Космо. — Ветинари, мы должны поверить в то, что вы сознательно отдали управление самого главного банка в городе известному грабителю банков?

Многочисленные ряды Роскошей, объединенные защитой денег, поднялись. Ветинари продолжал смотреть в потолок.

Мойст поднял взгляд. Какой-то белый диск скользил по воздуху около потолка. Описав круг, он снизился и ударил Космо между глаз. Ещё один пронесся над рукой Мойста и влетел в недра Роскошей.

— А надо было ему оставить банк в руках неизвестных грабителей банков? — прокричал голос, когда на каждый нарядный черный костюм параллельно приземлилось по порции сладкого крема. — А вот и мы!

Вторая волна тортов была уже в воздухе, кружа вокруг по траекториям, кидающим их в отбивающихся Роскошей. А затем из толпы, под крики и стоны тех, кто временно оказывался на её пути, выбралась фигура. Так происходило оттого, что те, кому удавалось не допустить, чтобы их ноги оказались отдавленными огромными ботинками, отпрыгивали как раз вовремя, чтобы их подкосило лестницей, которую нес новоприбывший. Он невинно поворачивался, чтобы посмотреть, какие увечья вызвал, и вращающаяся лестница сбивала с ног каждого, кто не успевал убраться подальше. Однако в этом была определенная система: пока Мойст смотрел, клоун отступил от лестницы, оставив четырех людей в ловушке между её перекладинами таким образом, что любая попытка выбраться принесла бы страшную боль остальным трем и, в случае одного стражника, серьезные ухудшения перспектив супружества.

С красным носом и изношенной шапкой, он выпрыгнул на арену широченными скачкообразными шагами, его огромные башмаки шлепали по полу с каждым знакомым шагом.

— Мистер Бент? — воскликнул Мойст. — Это вы?

— Мой чудный славный друг мистер Липовиг! — прокричал клоун. — Вы думаете, что цирком управляет инспектор манежа, не так ли? Только с позволения клоунов, мистер Липовиг! Только с позволения клоунов!

Бент размахнулся и метнул торт в Лорда Ветинари.

Но Мойст был уже в прыжке до того, как торт начал свой путь. Его мозг несколько запоздал и доставил свои мысли все разом, сообщив ему то, что ноги, очевидно, осознали самостоятельно: что достоинство и высокое положение сильного мира сего очень редко может пережить лицо в сладком креме, что картинка покрытого кремом Ветинари на передовице «Таймс» пошатнет политические силы города и больше всего то, что в пост-ветинаритическом мире он, Мойст, не увидит завтрашний день, что было его вечным предметом желаний.

Как в беззвучном сне он проплыл к надвигающейся немезиде, со скоростью улитки вытягивая пальцы, в то время как торт вращался на свою встречу с историей.

Он попал Мойсту в лицо.

Ветинари не пошевелился. Крем взлетел в воздух, и четыре сотни зачарованных глаз следили за тем, как капля вещества направилась к Патрицию, поймавшему её поднятой рукой. Легкий шлепок, послышавшийся тогда, когда она приземлилась на его ладонь, был единственным звуком в зале.

Ветинари изучил захваченный крем. Он окунул в него палец и попробовал каплю на вкус. Когда зал затаил свое общее дыхание, он задумчиво направил взгляд вверх, а потом спокойно произнес:

— Я уверен, что это ананас.

Раздался гром аплодисментов. Он не мог не раздаться: даже если вы ненавидели Ветинари, вы должны были восхититься расчетом времени.

А теперь он спустился по ступеням, приближаясь к застывшему в ужасе клоуну.

— Моим цирком клоуны не управляют, сэр, — произнес он, схватив человека за большой красный нос и оттянув его во всю длину резинки. — Это понятно?

Клоун вытащил похожий на луковицу гудок и печально прогудел.

— Хорошо. Я рад, что вы согласны. А теперь, прошу вас, я хотел бы поговорить с мистером Бентом.

На этот раз раздалось два гудка.

— О нет, он здесь, — возразил Ветинари. — Вытащим его наружу для мальчиков и девочек? Что есть 15,3 процента от 59.66?

— Вы, оставьте его в покое! Просто оставьте его в покое!

Помятая толпа разделилась вновь, на сей раз для взъерошенной мисс Дрэйпс, разъяренной и негодующей, как наседка. Она прижимала что-то тяжелое к своей тощей груди, и Мойст понял, что это было грудой счетоводных книг.

— Вот в чем все дело! — триумфально провозгласила она, широко разведя руки. — Это не его вина! Они использовали его!

Она обвинительно выставила палец на капающие ряды Роскошей. Если бы богине войны было позволено носить приличную блузку и обладать быстро выбивающимися из тугого пучка волосами, то она могла бы сравниться с мисс Дрэйпс. — Это они! Они продали золото много лет назад!

Её речь вызвала всеобщий восторженный гул со всех сторон, не содержавших Роскошей.

— Наступит тишина! — прокричал Ветинари.

Поднялись адвокаты. Мистер Криввс бросил испепеляющий взгляд. Адвокаты опустились.

И Мойст как раз вовремя стер с глаз ананасовый крем.

— Берегитесь! У него ромашка! — крикнул он, а потом подумал: я только что крикнул «Берегитесь! У него ромашка!», и по-моему, я навеки запомню, как это смущает.

Лорд Ветинари взглянул на невероятно крупный цветок в петлице клоуна. Крошечная капля воды блеснула в почти незаметном выпускном отверстии.

— Да, — отозвался он. — Я знаю. Теперь, сэр, я в самом деле верю, что вы мистер Бент. Я узнал походку, видите ли. Если вы им не являетесь, то все, что вам требуется сделать — это надавить. А все, что мне требуется сделать — отпустить. Я повторяю: я хотел бы услышать мистера Бента.

Иногда у богов нет правильного чувства событий, подумал Мойст. Должен был раздаться гром, грохот налетающей на скалу волны, напряженный аккорд, какое-то божественное подтверждение тому, что вот он, момент ист…

— 9.12798, — произнес клоун.

Ветинари улыбнулся и похлопал его по плечу.

— С возвращением, — сказал он и осмотрелся в поисках Доктора Белолика из Гильдии Шутов.

— Доктор, прошу вас, позаботьтесь о мистере Бенте? Думаю, ему нужно быть среди своих.

— Это будет большой честью, милорд. Семь тортов в воздухе одновременно и лестничная связка четырех человек? Кем бы вы ни были, брат, предлагаю вам приветственное шуточное рукопожатие…

— Без меня он никуда не пойдет, — угрюмо сообщила мисс Дрэйпс, когда белолицый клоун выступил вперед.

— Разумеется, кто может представить себе, как он бы такое сделал, — произнес Лорд Ветинари. — И прошу вас проявить учтивость к молодой даме мистера Бента, доктор, — добавил он к удивлению и удовольствию мисс Дрэйпс, которая каждый день оставалась «дамой», но с «молодой» неохотно распрощалась много лет назад.

— И, пожалуйста, кто-нибудь, освободите людей от этой лестницы? Думаю, понадобится пила, — продолжал Ветинари. — Драмнотт, соберите эти новые интригующие книги, которыми молодая дама мистера Бента нас так любезно снабдила. И, думаю, мистеру Роскошу нужен медицинский уход…

— Мне… не… нужен! — Космо, с которого капал крем, пытался держаться в устойчивом положении. Ему удалось поднять негодующий, но совершающий волнообразные движения палец на упавшие книги.

— Эти книги, — объявил он, — собственность банка!

— Мистер Роскошь, нам всем ясно, что вы больны… — заговорил Ветинари.

— Да, тебе бы хотелось, чтобы все в это поверили, ты… Самозванец! — воскликнул Космо, заметно шатаясь. В его голове толпа разразилась одобрительными возгласами.

— Королевский Банк Анк-Морпорка, — сказал Ветинари, не сводя глаз с Космо, — гордится своими переплетенными красной кожей гроссбухами, на которых непременно золотой фольгой вытиснена печать города. Стукпостук?

— Эти в дешевых картонных обложках, сэр. Их можно где угодно купить. Содержание внутри, как бы то ни было, написано безошибочным тонким каллиграфическим почерком мистера Бента.

— Вы уверены?

— О да. У него замечательное писание от руки.

— Подделка, — проговорил Космо так, будто его язык был толщиной в дюйм, — Все подделка. Украдено!

Мойст посмотрел на наблюдающих людей и увидел общее выражение лиц. Что бы вы о нем ни думали, нехорошо смотреть, как человек разваливается на части прямо на месте. Пара стражников осторожно пододвигалась к нему.

— Я в жизни ничего не украла! — воскликнула мисс Дрэйпс, взнузданная до того, что могла отправляться на состязания. — Они были в его гардеро…

Она поколебалась и решила, что скорее будет алой и распутной, чем серой.

— Мне плевать, что там думает Леди Дейрдра Ваггон! И внутрь этих книг я тоже заглядывала! Ваш отец взял золото и продал его, и заставил его скрыть это в числах! И я ещё и половины не сказала!

— Пр’красная баб’чка, — невнятно промямлил Космо, моргая на Ветинари. — Ты б’льше не я. Пр’шел милю в тв’их туфлях!

Мойст тоже стал потихоньку двигаться в его направлении. У Космо был вид кого-то, кто может в любой момент взорваться, или рухнуть, или просто повеситься Мойсту на шею, бормоча что-то вроде: «Ты м’й л’чший друг, этточно, мы с т’бой пртив всео мира, друг».

Лицо человека заливал зеленоватый пот.

— Думаю, вам нужно прилечь, мистер Роскошь, — добродушно произнес Мойст. Космо попытался сосредоточиться на нем.

— Эт ‘орошая боль, — поделился истекающий потом человек. — Есть ш’почка, есть меч из… — и со стальным шелестом серый со зловещим красным отблеском клинок направился Мойсту между глаз. Клинок не колебался. Позади него Космо дрожал и извивался, но меч оставался неподвижным и непоколебимым.

Приближающиеся стражники немного замедлились. У их работы была пенсия.

— Никто не двигайтесь с места, пожалуйста? Думаю, я могу с этим разобраться, — сказал Мойст, глядя вдоль клинка. Настало время для деликатности…

— О, это так глупо, — заявила Пупси, важно выдвигаясь вперед и клацая каблуками. — Нам нечего стыдиться. Это наше золото, не так ли? Кому какая разница, что он там понаписал в своих книгах?

Фаланги адвокатов Роскошей очень осторожно поднялись на ноги, пока двое, нанятых Пупси, быстро начали ей что-то шептать. Она их проигнорировала. Теперь все смотрели на неё, а не на её брата. Все уделили внимание ей.

— Вы не могли бы, пожалуйста, помолчать, мисс Роскошь? — попросил Мойст. Покой клинка его тревожил. Какая-то часть Космо действительно функционировала очень хорошо.

— О да, я полагаю, вам хотелось бы, чтобы я заткнулась, и я не собираюсь! — ликующе отозвалась Пупси. Как Мойст, столкнувшийся с открытым блокнотом, она триумфально бросилась вперед, ни о чем не заботясь:

— Мы не можем украсть то, что уже принадлежит нам, ведь так? Так и что с того, если Отец нашел несчастному золоту лучшее применение? Оно там просто лежало! Честно, почему вы все такие тупоголовые? Все так делают. Это не кража. То есть золото все ещё существует, да? В кольцах и вещах. Это не то, как если бы кто-то собирался его выбросить. Кому какая разница, где оно?

Мойст сдержал порыв посмотреть на других банкиров в зале. Все так делают, а? Пупси в этом году получит не много Страшдественских открыток. А её брат смотрел на неё в ужасе. Остальная часть клана, та, которая не была поглощена очищением себя от крема, умудрялись создать впечатление, что они никогда раньше не видели Пупси. Кто эта безумная женщина? — говорили их лица. Кто её впустил? О чем она говорит?

— Я думаю, ваш брат очень болен, мисс, — сказал Мойст.

Пупси пренебрежительно тряхнула своими, стоит признать, прекрасными локонами.

— Не волнуйтесь о нем, он просто глупо себя ведет, — сказала она. — Он так делает только для того, чтобы привлечь внимание. Глупые мальчишеские штучки насчет желания стать Ветинари, как будто кто-то в здравом уме…

— Он сочится зеленым, — сообщил Мойст, но ничто не пробилось сквозь барьер болтовни. Он вгляделся в опустошенное лицо Космо, и все стало ясным. Бородка. Шапочка. Меч-трость, да, по чьему-то безвкусному представлению о том, как должно выглядеть железо из крови тысячи людей. А что там насчет убийства человека, который изготавливал кольца? Что в этой зловонной перчатке…

Это мой мир. Я знаю, как это делать.

— Я прошу прощения! Вы — Лорд Ветинари, правда? — спросил он.

На мгновение Космо выпрямился и наружу проступила искра властности.

— Действительно! Да, действительно, — сказал он, поднимая бровь. Потом она осела, и его тучное лицо осело вместе с ней.

— Есть кольцо. Кольцо Ветин’ри, — пробормотал он. — ‘Но на с’мом деле моё. Хорошая боль…

Меч тоже упал.

Мойст схватил левую руку Космо и сорвал перчатку. Она стянулась с чмокающим звуком и запахом, который был невообразимо ужасным и оседающим в носу. Ближайшего охранника вырвало. Так много расцветок, подумал Мойст. Так много… Извивающихся штучек…

И там, все ещё видимый в гноящейся массе, был несомненный тусклый блеск стигия.

Мойст схватил Космо за другую руку.

— Я думаю, вам стоит выйти наружу, милорд, теперь вы Патриций, — громко сказал он. — Вы должны встретиться с людьми…

И вновь какой-то внутренний Космо ненадежно собрался с силами в достаточной мере, чтобы пускающий слюни рот пробормотал:

— Да, это очень важно… — прежде, чем вернуться к: — Чувствую плохо. Палец странный…

— От солнечного света ему будет лучше, — сказал Мойст, мягко потянув его за собой. — Доверьтесь мне.

Глава 13

^{Глэдис делает это для себя — К дому веселья — История мистера Бента — Целесообразность клоунов как сиделок поставлена под вопрос — Оулсвику является ангел — Золотой секрет (не совсем магия драконов) — Возвращение зубов — Ветинари смотрит вперед — Банк Торжествующий — Маленький дар Хлюпера — Как испортить идеальный день.}

В первый день своей оставшейся жизни Мойст фон Липовиг проснулся, что было прекрасно, учитывая, что в каждый отдельный день определенное число людей этого не делали, но проснулся он один, что было менее приятным.

Было шесть утра, и туман казался приклеенным к окнам, такой густой, что в нем должны были быть гренки. Но Мойсту нравились эти минуты, до того, как собирались воедино фрагменты вчерашнего дня.

Подождите, это же не апартаменты, ведь так? Это была его комната в Почте, обладающая всеми роскошью и комфортом, которые обычно присущи выражению: «результат гражданской службы».

Кусочек вчерашнего дня встал на место. Ах да, Ветинари приказал закрыть банк до тех пор, пока его служащие на сей раз не посмотрят на все. Мойст пожелал им удачи с особенным шкафом покойного Сэра Джошуа…

Не было мистера Фасспота, что было досадно. Ранне-утреннюю слюнявость не ценишь, пока она не исчезнет. И Глэдис тоже не было, и это беспокоило.

Она не появилась, и пока он одевался, и на его столе не было копии «Таймс». И костюм тоже нужно было погладить.

Наконец он обнаружил её толкающую тележку с почтой в сортировочной комнате. Голубое платье исчезло и сменилось серым, которое, по зарождающимся стандартам големской дамской моды, выглядело довольно нарядно.

— Доброе утро, Глэдис, — рискнул Мойст. — Есть возможность погладить брюки?

— В Раздевалке Почтальонов Всегда Есть Горячий Утюг, Мистер Липовиг.

— О? А. Точно. А, э… «Таймс»?

— Четыре Копии Доставляют В Кабинет Мистера Гроута Каждое Утро, Мистер Липовиг, — укоризненно заметила Глэдис.

— Полагаю, сэндвич совершенно вне…

— Мне Правда Нужно Заняться Делами, Мистер Липовиг, — ещё раз укоризненно произнесла голем.

— Знаешь, Глэдис, не могу избавиться от ощущения, что в тебе что-то изменилось, — сказал Мойст.

— Да! Я Делаю Это Для Себя, — сообщила Глэдис, её глаза сверкали.

— Что именно?

— Я Ещё Это Не Выяснила, Но Я Прочла Только Десять Страниц Книги.

— А. Ты читала новую книгу? Но, готов поспорить на вагон золота, не авторства Леди Дейрдры Ваггон.

— Нет, Потому Что Она Не Имеет Представления О Современном Мышлении. Я Пренебрежительно Смеюсь.

— Да, полагаю, она и впрямь не имеет, — задумчиво произнес Мойст. — И, думаю, эту книгу дала тебе мисс Добросерд?

— Да. Она Озаглавлена «Почему Мужчины Попадают Под Твой Каблук» авторства Релевенции Глум, — важно сообщила Глэдис.

А начинали мы с самых благих намерений, подумал Мойст: разыскать их, выкопать их, освободить их. Но мы не знаем, что делаем, или зачем это делаем.

— Глэдис, дело в том, что книги… ну, дело в том… Я имею в виду, только потому, что что-то написано, тебе не обязательно… То есть это не значит, что… Я хочу сказать, что каждая книга…

Он замолчал. Они верили в слова. Слова дают им жизнь. Я не могу ей сказать, что мы просто раскидываемся словами как жонглеры, изменяем из значения так, как нам удобно…

Он похлопал Глэдис по плечу.

— Ну, прочитай их все и принимай собственные решения, м?

— Это Было Почти Неуместное Прикосновение, мистер Липовиг.

Мойст засмеялся было, но прекратил, заметив её могильно-серьезное выражение.

— Эм, я думаю, только для госпожи Глум, — сказал он и пошел ухватить себе «Таймс», пока их все не растащили.

Для редактора это, должно быть, было ещё одним горько-радостным днем. Ведь первая страница может быть только одна. В конце концов, он втиснул туда все: строчку «Я уверен, что это ананас», плюс картинка с истекающими кремом Роскошами на заднем плане, и, о да, здесь была и речь Пупси, в подробностях. Это было чудесно. И она продолжала и продолжала. С её точки зрения все было совершенно ясно: она была права, а все остальные — глупыми. Она была настолько влюблена в собственный голос, что стражникам пришлось написать на листке бумаги их официальное предостережение и выставить его перед ней, прежде чем увести её, все ещё не замолкающую, прочь…

И кто-то снял картинку, как на кольцо Космо попал солнечный свет. В больнице сказали, что это была почти идеальная хирургическая операция, которая, возможно, спасла Космо жизнь, добавляли они, и как только Мойст знал, что делать, удивлялись они, когда вся полнота существенных медицинских познаний Мойста заключалась в том, что на пальце не должно расти зеленых грибов…

Газету выдернули у него из рук.

— Что ты сделал с профессором Флидом? — требовательно спросила Адора Белль. — Я знаю, что ты что-то сделал. Не ври.

— Ничего я не делал! — запротестовал Мойст и проверил формулировку. Да, технически правда.

— Я, знаешь ли, была в Отделении Посмертных Коммуникаций!

— И что там сказали?

— Я не знаю! Там кальмар загораживал дверь! Но ты что-то сделал, я знаю! Он рассказал тебе секрет, как разобраться с големами, не так ли?

— Нет. — Абсолютная правда. Адора Белль поколебалась.

— Не рассказал?

— Нет. Дал мне кое-какой дополнительный словарный запас, но это не секрет.

— Со мной это сработает?

— Нет. — На данный момент — правда.

— Они принимают приказы только от мужчины? Готова поспорить, что дело в этом!

— Я так не думаю. — Достаточно правдиво.

— Так есть секрет?

— Это не совсем секрет. Флид нам сказал. Он просто не знал, что это секрет. — Правда.

— Это слово?

— Нет. — Правда.

— Слушай, почему бы тебе просто мне не сказать? Ты же знаешь, что можешь мне доверять!

— Ну, да. Конечно. Но могу ли я тебе доверить, если кто-нибудь приставит тебе нож к горлу?

— С чего бы им так делать?

Мойст вздохнул.

— Потому что ты будешь знать, как управлять самой большой армией, которая когда-либо существовала! Ты снаружи по сторонам смотрела? Не видела всех стражников? Они появились сразу после разбора дела!

— Каких ещё стражников?

— Тех троллей, заново мостящих улицу? Ты часто видишь, чтоб такое происходило? Ряд кебов, не заинтересованных в пассажирах? Батальон нищих попрошаек? А в каретном дворе позади куча бездельников, которые шатаются вокруг и заглядывают в окна. Вот этих стражников. По-моему, это называется пасти, и я — скот…

Раздался стук в дверь. Мойст узнал его: он пытался предупредить, не беспокоя.

— Входи, Стэнли, — сказал он. Дверь открылась.

— Это я, сэр, — сообщил Стэнли, который шёл по жизни с осторожностью человека, читающего переведенную с другого языка инструкцию.

— Да, Стэнли.

— Глава Отделения Марок, сэр, — добавил Стэнли.

— Да, Стэнли?

— В каретном дворе Лорд Ветинари, сэр, изучает новый автоматический погрузочный механизм. Он говорит, что незачем спешить, сэр.

— Он говорит, что незачем спешить, — сказал Мойст Адоре Белль.

— Значит, нам лучше поторопиться?

— Именно.

— Удивительно напоминает виселицу, — заметил Лорд Ветинари, позади него с грохотом въезжали и выезжали кареты.

— Это позволит погружать в скорую карету мешки с почтой без замедления, — сказал Мойст. — Это значит, что письма, идущие из маленьких удаленных отделений смогут отправляться скоростным путем без задержек кареты. Это может сэкономить несколько минут при больших партиях.

— И, конечно, если я позволю вам приобрести некоторых из големов-лошадей, кареты смогут путешествовать на скорости ста миль в час, как мне говорили, и мне любопытно, могут ли эти горящие глаза видеть даже в этом мраке.

— Возможно, сэр. Но вообще-то у меня уже есть все лошади-големы, — сказал Мойст.

Ветинари наградил его холодным взглядом и произнес:

— Ха! И у вас также есть все ваши уши. О каком валютном курсе мы говорим?

— Послушайте, все не так, как если бы я хотел быть Властелином Големов… — начал было говорить Мойст.

— По дороге, пожалуйста. Прошу, пройдите со мной в мой экипаж, — попросил Ветинари.

— Куда мы едем?

— Практически рукой подать. Мы едем увидеться с мистером Бентом.

Клоун, отворивший маленькую скользящую дверцу в неприступных вратах Гильдии Шутов, переводил взгляд с Ветинари на Мойста и на Адору Белль и не был особенно рад никому из них.

— Мы пришли увидеть Доктора Белолика, — сообщил Ветинари. — Я требую, чтобы вы впустили нас с минимумом веселья.

Дверца резко задвинулась обратно. Послышался некоторый быстрый шепот и лязгающие звуки, и половинка двойных дверей ненамного открылась, так, что войти можно было только по одному. Мойст шагнул вперед, но Ветинари удержал его за плечо и указал тростью.

— Это Гильдия Шутов, — сказал он. — Ждите… забав.

На двери стояло ведро. Ветинари вздохнул и толкнул его тростью. С другой стороны раздался звон и всплеск.

— Не знаю, почему они так упрямо продолжают это делать, в самом деле не знаю, — продолжил Ветинари, проскальзывая внутрь. — Это не смешно и может кому-нибудь навредить. И помните о креме.

В темноте за дверью послышался стон.

— Мистер Бент, если верить Доктору Белолику, родился Чарли Бенито, — сказал Ветинари, прокладывая себе путь сквозь шатер, который занимал четырехугольный двор гильдии. — И он родился клоуном.

Дюжины клоунов приостановили свои ежедневные тренировки и наблюдали, как они проходили мимо. Торты оставались неброшенными, штаны не наполнялись побелкой, невидимые собаки замерли в середине процесса пускания струи.

— Родился клоуном? — переспросил Мойст.

— Именно, Мистер Липовиг. Великим клоуном, из семьи клоунов. Вы его вчера видели. Грим Чарли Бенито передавался веками.

— Я думал, что он сошел с ума!

— Доктор Белолик, напротив, считает, что он пришел в себя. Полагаю, у юного Бента было ужасное детство. Никто не говорил ему, что он клоун, пока ему не исполнилось тринадцать. А его мать по каким-то своим причинам препятствовала всякой клоунскости в нем.

— Когда-то ей, наверное, нравились клоуны, — заметила Адора Белль. Она посмотрела по сторонам. Все клоуны торопливо отвернулись.

— Она любила клоунов, — отозвался Ветинари. — Или, лучше сказать, одного клоуна. И одну ночь.

— О. Понятно, — сказал Мойст. — А потом цирк уехал?

— Как обычно и бывает, увы. После чего, я подозреваю, она охладела к мужчинам с красными носами.

— Откуда вы все это узнали? — спросил Мойст.

— Кое-что из этого — обоснованные предположения, но мисс Дрэйпс многое из него вытащила за последнюю пару дней. Она — дама определенной проницательности и решительности.

В дальнем конце большого шатра была ещё одна дверь, у которой их ждал глава гильдии.

Он был белым с головы до ног — белая шляпа, белые ботинки, белый костюм и белое лицо — и на этом лице, очерченная красным гримом, искажающая настоящие черты, была улыбка, холодная и гордая, словно у герцога ада.

Доктор Белолик кивнул Ветинари.

— Милорд…

— Доктор Белолик, — отозвался Патриций. — А как пациент?

— О, если бы он только он пришел к нам в юности, — вздохнул Белолик, — каким бы он стал клоуном! О, кстати, мы обычно не допускаем посетителей-женщин в здании гильдии, но в данных особых обстоятельствах мы закроем глаза на это правило.

— О, я так рада, — произнесла Адора Белль, каждый слог был вытравлен кислотой.

— Просто, что бы там ни говорила группа Шутки Для Женщин, женщины просто не смешные.

— Какое ужасное несчастье, — согласилась Адора Белль.

— Скорее, интересная дихотомия, поскольку не смешны и клоуны, — заметил Ветинари.

— Я всегда так думала, — поддержала Адора Белль.

— Они трагичны, — продолжал Ветинари, — и мы смеемся над их трагедией, как смеемся над своей. Нарисованный оскал косится на нас из темноты, высмеивая нашу безумную веру в порядок, логику, положение в обществе, реальность реальности. Маска знает, что мы скользим на банановой кожуре, которая ведет только к открытому люку гибели, и все, на что мы можем надеяться — это одобрение толпы.

— Куда вписываются пищащие звери из шариков? — спросил Мойст.

— Понятия не имею. Но насколько я понимаю, когда предполагаемые убийцы проникли внутрь, мистер Бент задушил одного весьма правдоподобным забавным розовым слоном, сделанным из шариков.

— Только представьте себе звук, — весело сказала Адора Белль.

— Да! Какой номер! И это без всякой подготовки! А работа с лестницей? Чистое боевое клоунство! Превосходно! — воскликнул Белолик. — Мы теперь все знаем, Хэвлок. После того, как умерла его мать, за ним пришел его отец и, конечно, забрал его в цирк. Любому клоуну было видно, что у мальчика смешное в крови. Эти ступни! Надо было отправить его к нам! Мальчик такого возраста, могло быть много проделок. Но нет, его запихнули в старые одежды его деда и вытолкнули на арену цирка в каком-то крошечном городке, и, ну, вот тогда клоунское дело и потеряло своего короля.

— Почему? Что случилось? — спросил Мойст.

— А как вы думаете? Над ним засмеялись.

Лил дождь, и мокрые ветки хлестали его, когда он бежал сквозь лес, побелка все ещё капала с его мешковатых штанов. Сами штаны прыгали вверх-вниз на своих эластичных подтяжках, время от времени ударяя его под подбородком.

А вот башмаки были хорошими. Это были замечательные башмаки. Это были единственные башмаки, которые ему за всю жизнь подошли.

Но его мать воспитала его как следует. Одежда должна быть уважаемого серого цвета, веселье было непристойным, а грим — грехом.

Что ж, наказание пришло достаточно быстро!

На рассвете он нашел амбар. Он соскреб засохший крем, затвердевшую побелку и умылся в луже. О, это лицо! Толстый нос, огромный рот, белая нарисованная слеза — оно будет являться ему в кошмарах, он знал это.

По крайней мере, у него все ещё остались свои подштанники и рубашка, которые прикрывали все важные части. Он уже собирался выбросить все остальное, когда его остановил внутренний голос. Его мать мертва, и он не смог помешать судебным приставам забрать все, даже медное кольцо, которое Мать каждый день чистила. Он больше никогда не увидит своего отца… Он должен был оставить что-нибудь, что-то, чтобы он мог помнить, кем и почему он был, и откуда пришел, и даже почему он оставил это. Амбар предоставил ему дырявый мешок, что вполне подошло. Ненавистный костюм был засунут внутрь.

Позже в тот же день он наткнулся на вереницу телег, расположившихся под деревьями, но это были не кричаще-пестрые повозки цирка. Может быть, они были религиозными, подумал он, а Мать одобряла религии поспокойнее, при условии, что боги не были иностранными.

Они дали ему тушеного кролика. А когда он заглянул через плечо человека, тихо сидевшего за складным столиком, он увидел книгу, полную чисел, все они были записаны. Ему нравились числа. Они всегда имели смысл в мире, в котором этого смысла не было. А потом он очень вежливо спросил человека, что за число стояло внизу, и ответ был:

— Это то, что мы называем итогом, — и он возразил:

— Нет, это не итог, это на три фартинга меньше итога.

— Откуда ты знаешь? — спросил человек, и он объяснил:

— Я вижу, что это так, — и человек удивился:

— Но ведь ты только мельком взглянул на это! — и он откликнулся:

— Ну да, а разве не так делается?

А потом открыли много других книг, и вокруг собрались люди и давали ему решать задачи, которые все были такими, такими простыми…

Это приносило все веселье, какое не мог дать цирк, причём оно не касалось сладкого крема, никогда.

Он открыл глаза и различил смутные фигуры.

— Меня арестуют?

Мойст взглянул на Ветинари, тот неопределенно махнул рукой.

— Необязательно, — осторожно ответил Мойст. — Мы знаем про золото.

— Сэр Джошуа сказал, что он бы все рассказал о моей… семье.

— Да, мы знаем.

— Люди бы стали смеяться. Я не смог бы это выдержать. А потом я, мне кажется… знаете, думаю, я убедил себя в том, что золото было только сном? Это объясняло то, что, если я никогда не буду его искать, оно все ещё будет там. — Он замолчал, как будто разнообразные мысли стояли в очереди на пользование ртом. — Доктор Белолик любезно показал мне историю лица Чарли Бенито… — ещё одна пауза. — Слышал, я с изрядной меткостью кидал торты с кремом. Наверное, мои предки бы гордились.

— Как вы сейчас? — спросил Мойст.

— О, вполне хорошо себя чувствую, — ответил Бент. — кем бы это «себя» не было.

— Хорошо. Тогда я бы хотел завтра видеть вас на работе, мистер Бент.

— Вы не можете требовать от него вернуться так скоро! — возмутилась мисс Дрэйпс.

Мойст повернулся к Белолику и Ветинари.

— Вы не могли бы, пожалуйста, нас оставить, джентльмены?

У главного клоуна сделался оскорбленный вид, который был ещё хуже от перманентной счастливой улыбки, но дверь за ними захлопнулась.

— Послушайте, мистер Бент, — торопливо начал Мойст. — Мы в беде…

— Вы знаете, я верил в золото, — произнес Бент. — Не знал, где оно, но я верил.

— Хорошо. И оно, возможно, все ещё существует в шкатулке для драгоценностей Пупси, — отозвался Мойст. — Однако я хочу завтра снова открыть банк, но люди Ветинари просматривали внутри каждый листочек, а вы догадываетесь, какой беспорядок они после себя оставляют. И я хочу завтра запустить банкноты, ну, знаете? Деньги, которым не нужно золото? И банку не нужно золото. Мы это знаем. Он годами работал с хранилищем, полным мусора! Но банку нужны вы, мистер Бент. У Роскошей серьезные неприятности, Космо где-то заперт, персонал слоняется по всему месту, и завтра, мистер Бент, банк откроется, и вы должны быть там. Прошу вас? О, и председатель великодушно гавкнул согласием на повышение вашего жалования до шестидесяти пяти долларов в месяц. Я знаю, что вы не тот человек, на кого можно повлиять деньгами, но повышение, возможно, стоит рассмотреть человеку, намеревающемуся, э, сменить домашние условия?

Это был не выстрел в темноте. Это был выстрел на свету, ярком ослепительном свету. Мисс Дрэйпс определенно была женщиной с планами, и они наверняка были лучшими, чем остаток жизни, проведенный в узкой комнатке на Улице Вязов.

— Это, конечно, ваш выбор, — добавил он, вставая. — С ним хорошо обходятся, мисс Дрэйпс?

— Только потому что я здесь, — живо ответила она. — Этим утром приходили три клоуна с длинной веревкой и маленьким слоном, и хотели выдернуть один из его бедных зубов! А потом, едва я их выпроводила, заявились ещё два и стали белить комнату, весьма скверно, на мой взгляд! Я их выставила их отсюда тотчас же, скажу я вам!

— Прекрасная работа, мисс Дрэйпс!

Ветинари ждал снаружи у здания, с открытой дверью экипажа.

— Поедете со мной, — сказал он.

— Вообще-то тут два шага до…

— Забирайтесь, мистер Липовиг. Прокатимся немного.

— Я полагаю, вы думаете, что наши отношения — это игра, — продолжил Ветинари, когда экипаж тронулся. — Вы верите, что все грехи будут прощены. Так что позвольте мне дать вам это.

Он поднял черную трость с набалдашником-серебряным черепом и потянул за рукоять.

— Эта любопытная вещь принадлежала Космо Роскошу, — сказал он, когда выскользнул клинок.

— Я знаю. Это разве не копия вашей? — поинтересовался Мойст.

— Ну в самом деле! — откликнулся Ветинари. — Я что, правитель из сорта «клинка, сделанного из крови тысячи человек»? Следующей, полагаю, будет корона из черепов. Уверен, Космо её уже заказал.

— Так это копия слуха? — снаружи распахнулись какие-то ворота.

— Действительно, — сказал Ветинари. — Копия того, чего не существует. Можно только надеяться, что она во всех смыслах не подлинная.

Дверь экипажа открылась, и Мойст вышел в сады дворца. У них был обычный для таких мест вид — аккуратный, чистый, много гравия, остроконечных деревьев и никаких овощей.

— Почему мы здесь? — спросила Адора Белль. — Это из-за големов, не так ли?

— Мисс Добросерд, что наши местные големы думают об этой новой армии?

— Они им не нравятся. Они думают, что от них будут неприятности. У них нет шхем, которые можно изменить. Они хуже зомби.

— Благодарю вас. Дальнейший вопрос: будут ли они убивать?

— Исторически изготовители големов научились не делать големов, которые убивают…

— Это значит «нет»?

— Я не знаю!

— Уже прогресс. Возможно ли отдать им приказ, который не может быть отменен другим человеком?

— Ну, э… Да. Если никто больше не знает секрета.

— Который заключается в?.. — Ветинари снова повернулся к Мойсту и обнажил меч.

— Должно быть, дело в том, как я отдаю приказы, сэр, — отозвался Мойст, во второй раз глядя на клинок вдоль всей длины. Он и в самом деле мерцал.

Он ожидал, что это произойдет, вот только происходило это совершенно неправильным образом.

Ветинари передал ему клинок и сказал:

— Мисс Добросерд, я бы очень хотел, чтобы вы не уезжали из города на долгое время. Из-за такого этот человек начинает искать опасностей. Раскройте нам секрет, мистер Липовиг.

— Думаю, это может быть слишком опасным, сэр.

— Мистер Липовиг, мне что, нужен значок, на котором написано «тиран»?

— Могу я заключить сделку?

— Конечно. Я благоразумный человек.

— И вы её выполните?

— Нет. Но я предложу другую сделку. Почта может оставить шесть големов-лошадей. Остальные воины-големы будут считаться подопечными Голем-Траста, однако использование четырехсот из них с целью улучшения работы системы щелк-башен, я уверен, будет встречено с международным одобрением. Мы заменим золото големами в качестве основы валюты, о чем вы так красноречиво просили. Вы двое сделали международную ситуацию очень… интересной…

— Извините, а почему это я держу этот меч? — спросил Мойст.

— …и вы скажете нам секрет, и, что самое лучшее, вы будете жить, — закончил Ветинари. — И кто вам сделает более щедрое предложение?

— О, ну ладно, — сказал Мойст. — Я знал, что это обязательно произойдет. Големы слушаются меня, пото…

— …Потому что вы одеты в золотой костюм, и, следовательно, в их глазах являетесь Хмнианским жрецом, — перебил Ветинари. — Потому что для того, чтобы приказ осуществился, нужный человек должен сказать нужные слова нужному адресату. А я всегда был в некоторой степени ученым. Дело в размышлениях. Прошу, не продолжайте стоять вот так с открытым ртом.

— Так вы уже знали?

— Это была не совсем магия драконов.

— А почему вы мне дали этот ужасный меч?

— Он в самом деле безвкусен, правда? — отозвался Ветинари, забирая клинок из его рук. — Легко представить, что он принадлежал кому-то с именем вроде Могучий Кракс. Мне просто было интересно, станете ли вы более ужасающим, если будете его держать. Вы действительно не жестокий человек, не так ли…

— Это было необязательно! — воскликнул Мойст. Адора Белль ухмылялась.

— Мистер Липовиг, мистер Липовиг, мистер Липовиг, вы так никогда и не научитесь? — вздохнул Ветинари, пряча клинок. — Один из моих предшественников имел обычновение кидать людей на растерзание диким черепахам. Это была не быстрая смерть. Он считал, что это смешно. Простите меня, если мои развлечения немного более интеллектуальные, ладно? А теперь, дайте подумать, в чем был ещё один вопрос? Ах да, я с прискорбием сообщаю вам, что человек по имени Оулсвик Клемм умер.

Что-то было в том, как оно это сказал…

— Его призвал ангел?

— Очень похоже на то, мистер Липовиг. Но если вам потребуются другие эскизы, я уверен, что смогу найти во дворце кого-то способного вам помочь.

— Так было предначертано, я уверен, — ответил Мойст. — Я рад осознавать, что он отправился в лучшее место.

— Не такое сырое — точно. Теперь ступайте. Мой экипаж в вашем распоряжении. Вам нужно открывать банк! Мир продолжает вращаться, и этим утром он вращается на моем столе. Пойдемте, мистер Непоседа.

— Позвольте мне внести предложение, которое может помочь? — сказал Мойст, когда Ветинари отвернулся.

— Какое?

— Ну, почему бы вам не рассказать всем другим правительствам на Равнинах о золотом секрете? Значит, тогда никто из них не сможет использовать их как солдат. Это снимет напряжение.

— Хм-м-м, интересно. А вы бы согласились с этим, мисс Добросерд?

— Да! Мы не хотим армий големов! Это очень хорошая идея!

Ветинари наклонился и дал мистеру Непоседесобачье печенье. Когда он выпрямился, его выражение почти незаметно изменилось.

— Прошлой ночью, — сказал он, — Какой-то предатель переслал золотой секрет правителям каждого значительного города на Равнине с помощью щелк-послания, источник которого, как оказалось, невозможно вычислить. Это не были не вы, нет, мистер Липовиг?

— Я? Нет!

— Но ведь вы это предложили, разве нет? Некоторые бы, между прочим, назвали это предательством.

— Я только всего лишь упомянул об этом, — ответил Мойст. — Вы не сможете свалить это на меня! И в любом случае, это хорошая идея, — добавил он, стараясь избегать взгляда Адоры Белль. — Если ты первым не подумаешь о не использовании пятидесятифутовых големов-убийц, то это сделает кто-нибудь другой!

Впервые в жизни он услышал её хихиканье.

— На сей раз вы отыскали сорокофутовых големов-убийц, мисс Добросерд? — спросил Ветинари с таким строгим видом, будто бы собирался добавить: «Ну, надеюсь, ты принесла, чтобы хватило на всех!»

— Нет, сэр, — ответила Адора Белль, стараясь выглядеть серьезной и не преуспевая в этом, — их там не было.

— Ну, не беда. Уверен, один изобретательный человек для вас одного со временем придумает. Когда найдете их, не колеблясь воздержитесь от того, чтобы приводить их домой. Между тем, этот злосчастный поступок совершен, — Ветинари покачал головой с тем, что, Мойст был уверен, было неподдельно напускным раздражением и продолжил: — Армия, подчиняющаяся любому обладателю золотого костюма, рупора и Хмнианских слов «Выройте яму и закопайтесь» превратит войну в довольно развлекательный фарс. Можете быть уверены, я созову комитет по расследованию. Он будет работать без передышки, за исключением установленных законом перерывов на чай с печеньем, пока не отыщет преступника. Я, конечно, проявлю личный интерес.

Конечно, вы проявите, подумал Мойст. И я знаю, что множество людей слышало, как я кричал Хмнианские команды, но я ставлю на человека, который считает войну ужасающей пустой тратой клиентов. Человека, являющегося лучшим мошенником, чем когда-либо стану я, который думает, что комитеты и собрания — это что-то вроде мусорной корзины для бумаг, который может каждый день превращать шипение в сосиску…

Мойст и Адора Белль посмотрели друг на друга. Их взгляды согласились: это он. Конечно, это он. Низз и все остальные из них будут знать, что это он. Даже штуковины, живущие на влажных стенах, будут знать, что это он. И никто никогда это не докажет.

— Можете нам довериться, — сказал Мойст.

— Да. Я знаю, — откликнулся Ветинари. — Пойдемте, мистер Непоседа. Может быть, будет пирожное.

Мойсту не хотелось ещё раз ехать в карете. В данный момент кареты несли с собой некоторые неприятные ассоциации.

— Он выиграл, ведь так? — произнесла Адора Белль, когда вокруг них заклубился туман.

— Ну, он кормил с руки председателя.

— А ему разрешено это делать?

— Думаю, это попадает под правило Quia Ego Sic Dico.

— Да, что это значит?

— «Потому что я так сказал», по-моему.

— Это не слишком-то похоже на правило!

— Вообще-то, это единственное правило, которое ему нужно. В общем и целом он мог…

— Вы мне должны пять штук, миштер Спэнглер!

Фигура возникла из мрака и одним движением оказалось позади Адоры Белль.

— Никаких фокусов, мишш, на основании этого ножа, — пригрозил Криббинс, и Мойст услышал резкий вдох Адоры Белль. — Твой приятель их мне обещал за то, что я на тебя настучал, а раз ты шам на шебя настучал, а его отправил в дурдом, то, я так считаю, теперь ты мне должен, так?

Рука Мойста медленно нащупала карман, но там не было помощи. Его маленьких помощников конфисковали — в Танти не любили, чтобы вы приносили с собой дубинки и отмычки, предполагалось, что вы будете покупать их у тюремщиков, как все остальные.

— Убери нож и мы сможем поговорить, — сказал он.

— О да, поговорить! Поговорить ты любишь! У тебя волшебный язык, о да! Я тебя видел! Ты им болтаешь и оштаешься таким золотцем! Ты говоришь им, что ограбишь их, а они смеются! Как тебе это шходит с рук, а?

Криббинс в ярости чавкал и плевался. Разозленные люди делают ошибки, но это не сильно успокаивает, если они при этом держат нож в паре дюймов от почек твоей девушки. Она побледнела, и Мойст надеялся, что она поняла, что сейчас не время топать ногой. И главное, ему приходилось заставлять себя перестать заглядывать за плечо Криббинса, потому что он был уверен, что там что-то постепенно надвигалось.

— Сейчас не время для поспешных опрометчивых действий, — громко сказал он. Тень в тумане, казалось, замедлилась.

— Криббинс, вот почему тебе никогда этого не удавалось, — продолжил Мойст. — То есть, ты думаешь, что деньги у меня с собой?

— Тут вокруг много мешт, где мы можем шпокойненько тебя подождать, а?

Глупый, подумал Мойст. Глупый, но опасный. И ещё одна мысль сказала ему: здесь интеллект против интеллекта. А оружие, которым он не умеет пользоваться, принадлежит тебе. Подтолкни его.

— Просто отступись, и мы забудем, что видели тебя, — сказал он. — Это самое лучшее предложение, которое ты получишь.

— Хочешь выговориться из этого, ты, вкрадчивый подонок? Я не со…

Раздался громкий звон, и Криббинс издал звук. Это был звук того, кто пытался закричать, вот только даже крик был слишком болезненным. Мойст схватил Адору Белль, в то время как человек, сжав руками рот, согнулся пополам. Раздалось диньканье, и на щеке Криббинса появилась кровь, отчего тот захныкал и сжался в комок. Даже тогда послышалось ещё несколько звяканий: челюсти мертвеца, после долгих лет плохого обращения, наконец-то дали покой призраку, прилагающему упорные и непрекращающиеся усилия забрать ненавистного Криббинса с собой. Позже доктор сказал, что одна пружина добралась даже до пазухи.

Из тумана выбежали Капитан Моркоу и Нобби Ноббс и уставились на человека, дернувшегося с очередным динь.

— Простите, сэр, в темноте вас потеряли, — сказал Моркоу. — Что с ним произошло?

Мойст крепко обнял Адору Белль.

— У него десны взорвались, — ответил он.

— Как такое могло случиться, сэр?

— Понятия не имею, капитан. Почему бы не сделать доброе дело и не доставить его в больницу?

— Хотите выдвинуть против него обвинения, мистер Липвиг? — спросил Моркоу, поднимая постанывающего Скриббинса с некоторой осторожностью.

— Я бы больше бренди хотел, — ответил Мойст. Он подумал, что, может быть, Анойя просто ждала подходящего момента. Лучше бы мне сходить в её храм и повесить большой, большой половник. Быть неблагодарным — возможно, не слишком хорошая идея…

Секретарь Стукпостук на цыпочках прокрался в кабинет Ветинари в своих подбитых бархатом ботинках.

— Доброе утро, — обратился к нему Его Светлость, отворачиваясь от окна. — У тумана этим утром приятный оттенок желтого. — Есть какие-нибудь новости о Досихпоре?

— Его ищет Стража в Квирме, сэр, — ответил Стукпостук, кладя перед ним городской выпуск «Таймс».

— Почему?

— Он купил билет в Квирм.

— Но он купит ещё один до Генуи у кучера. Он убежит так далеко, как только сможет. Пошлите короткие щелчки нашему человеку там, хорошо?

— Надеюсь, вы правы, сэр.

— Правда? Я надеюсь, что я ошибаюсь. Мне это будет полезно. А. Ахаха.

— Сэр?

— Вижу, «Таймс» снова сделали переднюю страницу в цвете. Лицевая и оборотная стороны однодолларовой банкноты.

— Да, сэр. Очень точные.

— И в натуральный размер, — добавил Ветинари, продолжая улыбаться. — Вижу, тут сказано, что это для ознакомления людей с тем, как она выглядит. Даже сейчас, Стукпостук, даже сейчас честные горожане аккуратно вырезают обе половинки этой банкноты и склеивают их.

— Мне переговорить с редактором, сэр?

— Не нужно. Будет занимательнее, если позволить вещам идти своим чередом.

Ветинари отклонился назад и, закрыв глаза, со вздохом продолжил:

— Очень хорошо, Стукпостук, теперь я чувствую в себе достаточно сил, чтобы услышать, как выглядит политическая карикатура.

Послышалось шуршание бумаги, пока Стукпостук искал нужную страницу.

— Ну, очень правдоподобное изображение мистера Непоседы. — Под стулом Ветинари пес, услышав свое имя, открыл глаза. Так же сделал и его хозяин, с большей поспешностью.

— У него, разумеется, нет ничего в пасти?

— Нет, сэр, — спокойно ответил Стукпостук. — Это же Анк-Морпоркская «Таймс», сэр.

Ветинари снова расслабился.

— Продолжайте.

— Он на поводке, сэр, и выглядит необычно свирепо. Вы держите поводок, сэр. Перед ним, и нервно забившись в угол, группа очень толстых кошек. Они в цилиндрах, сэр.

— Как всякие кошки, да.

— И на них слово «Банки», — добавил Стукпостук.

— Действительно очень проницательно!

— Тогда как вы, сэр, машете на них горсткой бумажных денег, а в речевом пузыре сказано…

— Не говорите мне. «ЭТО на вкус НЕ ананас»?

— Прекрасно, сэр. Кстати, так случилось, что председатели остальных городских банков хотят вас видеть, когда вам будет удобно.

— Хорошо. Тогда сегодня днем.

Ветинари встал и подошел к окну. Туман рассеивался, но его медленно плывущие облака все ещё скрывали город.

— Мистер Липовиг очень… популярный молодой человек, не так ли, Сткпостук? — произнес Ветинари, глядя во мрак.

— О да, сэр, — ответил секретарь, складывая газету. — Чрезвычайно.

— И очень уверен в себе, я полагаю.

— Я бы тоже так сказал.

— И верный?

— Он бросился за вас под торт, сэр.

— Значит, быстро тактически мыслит.

— О да.

— Помня при этом, что его собственное будущее тоже зависело от торта.

— Он, определенно, тонко чувствует политические веяния, в этом нет сомнений, — отозвался Стукпостук, подбирая стопку документов.

— И, как вы говорите, популярен, — продолжил Ветинари, все ещё мрачным очертанием выделяясь на фоне тумана.

Драмнотт подождал. Не только Мойст тонко чувствовал политические веяния.

— Ценное приобретение для города, действительно, — через некоторое время сказал Ветинари. — И мы не должны терять его даром. Хотя, очевидно, ему нужно пробыть в Королевском банке достаточно долго, чтобы подчинить его к своему удовлетворению, — задумчиво говорил он.

Стукпостук ничего не сказал, но сложил некоторые из документов в более подобающий порядок. Внезапно ему попалось одно имя, и он переложил документ наверх.

— Конечно, после этого он опять станет беспокойным и станет представлять собой опасность для других и в равной степени для себя…

Стукпостук улыбнулся своим документам. Его рука взметнулась…

— Между прочим, без всякого повода, сколько лет мистеру Кризеру?

— Главе налоговых сборов? Ему за семьдесят, сэр, — сказал Стукпостук, открывая папку, которую он только что выбрал. — Да, здесь говорится, семьдесят четыре.

— Мы недавно размышляли о его методах, не так ли?

— Действительно так, сэр. На прошлой неделе.

— Человек, не обладающий гибким складом ума, я думаю. Немного неуверенно себя чувствует в современном мире. Держать кого-нибудь вверх ногами над ведром и хорошенько трясти — это не путь вперед. Я не буду винить его, если он решит уйти на почетную и заслуженную пенсию.

— Да, сэр. Когда бы вам хотелось, чтобы он это решил, сэр? — спросил Стукпостук.

— Незачем спешить, — ответил Ветинари. — Незачем спешить.

— У вас не было мыслей по поводу его преемника? Эта не та работа, которая создает много друзей, — сказал Стукпостук. — Для неё потребуется человек особого сорта.

— Я поразмышляю над этим, — отозвался Ветинари. — Имя, несомненно, представится.

Банковские служащие рано пришли на работу, проталкиваясь сквозь толпу на улице, потому что а) это было ещё одним актом замечательного уличного театра, которым являлся Анк-Морпорк и б) будут большие неприятности, если пропали их деньги. Однако там не было и следа мистера Бента или мисс Дрэйпс.

Мойст был в Монетном Дворе. Люди мистера Спулса, ну, они сделали все, что было в их силах. Это извиняющаяся фраза, обычно означающая, что результат вышел всего на шаг выше посредственного, но в их силах оказалось прыгнуть выше превосходного.

— Я уверен, мы сможем их усовершенствовать, — сказал Спулс, когда Мойст торжествующе смотрел на банкноты.

— Они идеальны, мистер Спулс!

— Им до этого далеко. Но очень любезно с вашей стороны так говорить. Мы пока что сделали семьдесят тысяч.

— Этого и близко не достаточно!

— При всем уважении, мы здесь не газету печатаем. Но мы совершенствуемся. Вы говорили о купюрах других достоинств?..

— О, да. Для начала два, десять и пять долларов. И пятерка и десятка будут говорить.

И близко не достаточно, подумал он, пока сквозь его руки протекали цвета денег. Люди в очередь за этим будут выстраиваться. Им не захочется грязных тяжелых монет, только не когда они увидят это! Поддержанные големами! Что такое монета по сравнению с рукой, которая её держит? Вот достоинство! Вот ценность! Хм, да, на двухдолларовой банкноте это тоже будет хорошо смотреться, надо это запомнить.

— Деньги… Будут говорить? — осторожно спросил мистер Спулс.

— Бесы, — объяснил Мойст. — Они всего лишь вид умного заклинания. Им даже необязательно иметь форму. Будем их печатать на банкнотах более высокого достоинства.

— Вы думаете, университет на это согласится? — произнес Спулс.

— Да, потому что я собираюсь поместить голову Чудакулли на пятидолларовую банкноту. Я пойду и поговорю с Думмингом Тупсом. Это похоже на задание для нерационально прикладной магии, какое я только видел.

— И что деньги будут говорить?

— Все, чего мы от них захотим. «Тебе и впрямь нужна эта покупка?», может быть, или «Почему бы не оставить меня на черный день?» Возможности бесконечны!

— Со мной они обычно прощаются, — сказал печатник к ритуальному веселью.

— Ну, возможно, сможем сделать так, что они вам ещё и воздушный поцелуй будут слать, — отозвался Мойст. Он повернулся к людям Отсеков, которые сияли и лучились недавно обретенной важностью. — А теперь, не мог бы кто-нибудь из вас, джентльмены, помочь мне отнести эту кучу в банк…

Стрелки часов догоняли друг друга к вершине часа, когда прибыл Мойст, и все ещё не было признаков мистера Бента.

— Эти часы точные? — спросил Мойст, когда стрелки начали расслабляющую прогулку к получасу.

— О да, сэр, — ответил служащий за прилавком. — Мистер Бент подводит их дважды в день.

— Может быть, но его здесь не было больше, чем…

Двери распахнулись, и вот он появился. Мойст почему-то ожидал клоунский наряд, но это был начищенный, наблищенный, с-одеждой-отутюженный мистер Бент в опрятном пиджаке, брюках в светлую полосочку и…

… с красным носом. И он вел под руку Мисс Дрэйпс.

Персонал, слишком шокированный, чтобы как-то отреагировать, воззрился на это все.

— Леди и джентльмены, — сказал Бент, его голос эхом откликнулся в неожиданной тишине, — Я должен принести вам столько извинений. Я сделал много ошибок. Действительно, вся моя жизнь была ошибкой. Я верил, что истинная ценность хранится в кусках металла. В сущности, многое из того, во что я верил, ничего не стоит, но мистер Липовиг верил в меня и поэтому я сегодня здесь. Давайте делать деньги, основанные не на выходке геологии, а на мастерстве руки и разума. А теперь… — он остановился, потому что мисс Дрэйпс сжала его руку.

— О, да, как я мог забыть? — продолжил Бент. — Во что я теперь верю всем сердцем, так это в то, что Мисс Дрэйпс выйдет за меня замуж в Часовне Веселья в Гильдии Шутов в субботу, церемонию будет проводить Преподобный Брат «Чокнут» Хоппли. Вы все, конечно, приглашены…

— …Но осмотрительнее выбирайте одежду, потому что это побелочная свадьба, — жеманно, по крайней мере, она думала, что жеманно, добавила мисс Дрэйпс.

— И мне остается только… — Бент попытался продолжить, но до работников дошло, что именно услышали их уши, и они окружили пару: женщин притягивало к скоро-уже-не-мисс-Дрэйпс легендарной высокой гравитацией обручального кольца, тогда как мужчины, начав с хлопанья мистера Бента по спине, дошли до немыслимого, что включало в себя поднимание его с пола и таскание на своих плечах по всему помещению.

В конечном счете это уже Мойсту пришлось сложить ладони и прокричать:

— Посмотрите на время, леди и джентльмены! Наши клиенты ждут, леди и джентльмены! Давайте не будем стоять на пути у делания денег! Мы не должны быть преградой экономическому потоку!

…И ему стало интересно, чем сейчас занимался Хьюберт…

С высунутым от сосредоточенности языком, Игорь убрал тонкую трубу с булькающих внутренностей Хлюпера.

Несколько пузырьков зигзагами взвились к вершине центрального гидроэлемента и с хлюпаньем лопнули на поверхности.

Хьюберт глубоко и облегченно вздохнул.

— Хорошая работа, Игорь, осталось всего одна… Игорь?

— Я вдефь, фэр, — откликнулся Игорь, делая шаг откуда-то из-за спины Хюберта.

— Похоже, что работает, Игорь. Старый добрый кремний с дефисами! Но ты уверен, что он после этого все ещё будет работать как изготовитель экономических моделей?

— Да, фэр. Я уверен в новом наборе клапанов. Город будет влиять на Хлюпер, ефли вам захочетфя, но не наоборот.

— Даже так, ужасно, если Хлюпер окажется не в тех руках. Я вот гадаю, не лучше ли нам передать Хлюпер правительству. Ты как думаешь?

Игорь немного над этим поразмыслил. Судя по его опыту, главнейшим определением выражения «не в те руки» и было «правительству».

— Я думаю, вам нужно вофпольвоватьфя флучаем рафчитать немного больфе, фэр, — доброжелательно сказал он.

— Да, полагаю, я переборщил, — сказал Хьюберт. — Эм… Насчет мистера Липовига…

— Да?

Хьюберт выглядел как человек, борющийся со своей совестью и получивший коленкой в глаз.

— Я хочу вернуть золото в хранилище. Это положит конец всей этой беде.

— Но оно было украдено много лет навад, фэр, — терпеливо объяснил Игорь. — Это была не вафа вина.

— Нет, но они обвиняли мистера Липовига, а он всегда был очень добр к нам.

— Я думаю, он отделалфя от этого, фэр.

— Но мы могли бы вернуть его, — настаивал Хьюберт. — Оно вернется оттуда, куда бы его не забрали, так ведь?

Игорь почесал голову, отчего раздался глухой металлический звук. Он следил за событиями с большим вниманием, чем использовал Хьюберт, и, насколько он понимал, пропавшее золото Роскоши потратили много лет назад. Мистер Липовиг был в беде, но Игорю казалось, что беда настигала мистера Липовига также, как большая волна настигает флотилию уток. В конечном итоге никакой волны нет, но уток все ещё полно.

— Мовет быть, — признал он.

— Так что это будет хорошим поступком, да? — продолжал настаивать Хьюберт. — И он был к нам очень добр. Мы должны ему эту маленькую услугу.

— Я не думаю…

— Это приказ, Игорь!

Игорь воссиял. Наконец-то! Вся эта вежливость начинала действовать ему на нервы. Чего ждал любой Игорь, так это безумных приказов. Вот для чего любой Игорь был рожден (и, в какой-то степени, сделан). Выкрикнутый приказ совершить что-то сомнительной морали и с непредсказуемым исходом? Чудефно!

Конечно, гром и молния больше бы соответствовали моменту. Вместо этого не было ничего, кроме бульканья Хлюпера и тихих стеклянных звуков, от которых Игорю постоянно казалось, что он на фабрике по изготовлению «музыки ветра». Но порой просто приходится импровизировать.

Он наполнил маленькую колбу Золотого Запаса до отметки в десять тонн, минуту-другую повозился с рядом блестящих клапанов, а затем отступил.

— Когда я поверну это колефо, мафтер, Хлюпер внефет в хранилифе аналог волота и ватем вакроет фоединение.

— Очень хорошо, Игорь.

— Э, вы не могли бы фто-нибудь прокричать, фэр, нет? — подсказал он.

— Что, например?

— О, ну не внаю… мовет: «Они называли… Простите, навывали… профтите… Меня бевумтфем, но это им покажет!!»

— Это не совсем я.

— Нет? — задумался Игорь. — Мовет, тогда фмех?

— А это поможет?

— Да, фэр, — ответил Игорь. — Это поможет мне.

— О, ну ладно, раз ты думаешь, что это поможет, — согласился Хьюберт. Он глотнул из кувшина, которым только что пользовался Игорь и прочистил горло.

— Хах, — сказал он. — Э-э, хахахх ха ХА-ХА ХА-ХА-ХА…

Какой замечательный талант пропадает, подумал Игорь и повернул колесо.

Хлюп!

Даже отсюда, из подвалов, можно было услышать шум деятельности в банковском холле.

Мойст шёл, согнувшись под весом ящика банкнот, к раздражению Адоры Белль.

— Почему ты не положишь их в сейф?

— Потому что они все заполнены монетами. В любом случае, нам придется пока что держать их здесь, пока не уладим все.

— По правде ведь просто все дело в успехе и торжестве, так? Твоя победа над золотом.

— Немного, да.

— Ты снова вышел сухим из воды.

— Я бы не совсем так сказал. Глэдис обратилась с просьбой стать моим секретарем…

— Вот тебе совет: не давай ей сидеть у себя на коленях.

— Я серьезно говорю! Она беспощадна! Теперь она, наверное, хочет мою работу! Она верит во все, что читает!

— Ну вот тебе тогда и ответ. Боги милосердные, она меньшая из твоих проблем!

— Каждая проблема — это возможность, — чопорно заявил Мойст.

— Ну, если ты ещё раз потревожишь Ветинари, тебе представится выпадающая-раз-в-жизни возможность никогда больше не покупать ещё одну шляпу.

— Нет, по-моему, ему нравится небольшое противодействие.

— И ты имеешь хоть какое-нибудь представление, насколько небольшое?

— Нет. От этого я и получаю удовольствие. С последнего рубежа открывается отличный вид.

Мойст открыл хранилище и положил ящик на полку. Она выглядела немного потерянной и одинокой, но он мог распознать удары пресса, в то время как люди мистера Спулса усердно работали, чтобы обеспечить ей компанию.

Адора Белль облокотилась о дверной косяк, внимательно за ним наблюдая.

— Мне говорят, что, пока меня не было, ты делал всевозможные рискованные вещи. Это правда?

— Мне нравится заигрывать с опасностью. Это всегда было частью моей жизни.

— Но ты таким не занимаешься, когда я рядом, — заметила Адора Белль. — Значит, от меня достаточно волнений, так?

Она приблизилась. Этому, конечно, очень помогали и каблуки, но Шпилька могла двигаться, как змея, старающаяся выступать плавной, скользящей походкой, и строгие, обтягивающие и якобы скромные платья, которые она носила, оставляли все воображению, что гораздо разжигающей, чем не оставлять ничего. Предположения и размышления всегда интереснее фактов.

— О чем ты прямо сейчас думаешь? — спросила она. Затем бросила сигаретный окурок и пригвоздила его каблуком.

— О копилках, — тотчас ответил Мойст.

— Копилках?

— Да, в форме банка и Монетного Двора. Чтобы учить детишек бережливости. Деньги можно опускать в прорезь, где Дурной Пенни…

— Ты правда думаешь о копилках?

— Э-э, нет. Я снова заигрываю с опасностью.

— Так-то лучше!

— Хотя ты должна признать, что идея весьма остроум…

Адора Белль схватила Мойста за плечи.

— Мойст фон Липовиг, если ты сейчас же не дашь мне горячий долгий страстный поцелуй… Ай! Здесь внизу есть блохи?

Было похоже на ливень с градом. Воздух в хранилище превратился в золотую дымку. Она была бы красивой, если бы не была такой сильной и тяжелой. Там, куда попадала, пыль остро обжигала.

Мойст схватил Адору Белль за руку и вытащил её наружу, в то время как несметные крупицы превратились в поток. Снаружи он снял свою шляпу, которая была уже такой тяжелой, что представляла опасность для ушей, и высыпал маленькое золотое состояние на пол. Хранилище уже наполовину наполнилось.

— О нет, — простонал он. — Прямо когда все шло так хорошо…

Эпилог

Белизна, прохлада, запах крахмала.

— Доброе утро, милорд.

Космо открыл глаза. На него сверху вниз смотрело женское лицо, окруженное белым чепчиком.

А, так это сработало. Он знал, что сработает.

— Не хотели бы вы встать? — спросила женщина, отступая. Позади неё была пара плотно сложенных мужчин, тоже в белом. Все было так, как должно было быть.

Он посмотрел на место, где должен был быть целый палец, и увидел обрубок, перевязанный бинтами. Он не вполне мог припомнить, как это случилось, но это было хорошо. В конце концов, чтобы измениться, кроме как получить, нужно ещё что-то и отдать. Это хорошо. Так значит, это больница. Это хорошо.

— Это ведь больница, да? — спросил он, садясь на кровати.

— Прекрасно, милорд. Вы, собственно говоря, в палате лорда Ветинари.

Это хорошо, подумал Космо. Я когда-то сделал вклад в палату со смотрителями. Это было очень предусмотрительно с моей стороны.

— Эти люди — телохранители? — спросил он, кивнув в сторону мужчин.

— Ну, они здесь для того, чтобы проследить, чтобы вам не было причинено никакого вреда, — ответила сиделка, — так что, думаю, это так.

В длинной палате были и другие пациенты, все белых одеждах, некоторые из них сидели и играли в настольные игры, какие-то стояли у окна и смотрели из него. Они стояли в одинаковых позах, с руками, сложенными за спиной. Космо некоторое время за ними понаблюдал.

Потом он посмотрел на маленький стол, где два человека сидели друг напротив друга, видимо, по очереди измеряя друг другу лоб. Ему пришлось некоторое время быть очень внимательным, прежде чем он понял, что происходит. Но Лорд Ветинари был не тем человеком, который делает поспешные выводы.

— Извините, сестра, — позвал Космо, когда та пробегала мимо. Он поманил её поближе, и двое крепких людей тоже подтянулись ближе, настороженно за ним следя.

— Я знаю, что эти люди не вполне в здравом уме, — сказал он. — Они думают, что они — Лорд Ветинари, я прав? Это палата для подобных людей, да? У тех двоих соревнование по подниманию брови!

— Вы совершенно правы, — ответила сиделка. — Прекрасно, милорд.

— А их не озадачивает, когда они друг друга видят?

— Да нет, милорд. Каждый из них думает, что это он — настоящий.

— Так значит, они не знают, что настоящий — я?

Один из охранников наклонился вперед.

— Нет, милорд, мы это держим в большом секрете, — объяснил он, подмигнув коллеге.

Космо кивнул.

— Очень хорошо. Это чудесное место, где можно остановиться, пока я поправляюсь. Идеальное место, чтобы быть инкогнито. Кому придет в голову искать меня среди этих бедных, несчастных безумцев?

— Именно в этом и состоит план, сэр.

— Знаете, какая-нибудь искусственная панорама города оживила бы существование тех бедняг у окна, — сказал он.

— А, сразу видно, что вы настоящий, сэр, — отозвался человек.

Космо просиял. А две недели спустя, когда он выиграл соревнование по поднятию брови, он был счастливее, чем когда-либо в жизни.

Клуб Розовая Киска был битком набит людьми — кроме седьмого места (первый ряд, центр).

Рекорд продолжительности нахождения на седьмом месте для кого бы то ни было составлял девять секунд. Озадаченная администрация несколько раз меняла подкладку и пружины. Это ничего не изменило. С другой стороны, все остальное шло настолько необъяснимо замечательно, что в этом заведении, казалось, была хорошая атмосфера, особенно среди танцовщиц, которые теперь, когда кто-то придумал валюту, которую можно заткнуть за подвязки, работали особенно усердно. Местечко было счастливым, заключили управляющие. Это стоило сидения, особенно принимая во внимание то, что случалось, если они пытались унести эту проклятую вещь прочь…

Книга III Поддай пару!

Очередные изменения на пороге — первый паровой двигатель Плоского мира готов к работе!!!

К ужасу патриция лорда Ветинари, в Анк-Морпорк прибыло новое изобретение — огромная лязгающая чудовищная машина, которая использует мощь четырех элементов — огня, воды, воздуха и земли. Теперь вид Анк-Морпорка — это скорее изображение изумленной толпы людей; некоторые из них уловили дух времени и вооружились блокнотами, а особо предусмотрительные — дождевиками.

Мокрист фон Губвиг — не из тех людей, кому по душе тяжелая работа. Его вмешательство как начальника Почтамта, Королевского Банка и Монетного Двора, конечно, имеет жизненно важное значение… но во многом зависит от слов, которые, по счастью, не имеют веса и не нуждаются в смазке. Тем не менее, ему нравится быть живым, и потому от предложения Ветинари невозможно отказаться.

Над Плоским миром поднимается пар, управляемый мистером Симнелом, человеком в приплюснутой кепке и со счетной линейкой, который заключил весьма интересную договоренность с синусами и косинусами. Мокристу придется столкнуться со смазкой, гоблинами, толстым контролером, имеющим привычку спускать сотрудников с лестницы, и несколькими очень злыми гномами. И если он остановится, все полетит под откос…

Трудно понять Ничто, но множественная вселенная полна его. Ничто странствует везде, всегда ищет чего-то, и в великом Облаке неведения Ничто жаждет стать чем-то, чтобы стремиться, двигаться, чувствовать, изменяться, танцевать и исследовать — в общем, быть чем-то.

А теперь оно нашло свой шанс, дрейфующий в эфире. Ничто, конечно, знало о чем-то, но это что-то было другим, о, да, так что Ничто бесшумно соскользнуло на что-то и поплыло вниз с мыслью о чем-то и, к счастью, приземлилось на спину черепахи, очень большой черепахи, и поспешило стать чем-то ещё скорее. Это было так просто и так прекрасно, и вдруг простота попалась в ловушку! Приманка сработала.

Любой, кто когда-нибудь видел реку Анк скользящей в её полном всяких гадостей ложе, понимал, почему основная часть морепродуктов для населения Анк-Морпорка поставлялось рыболовным флотом Щеботана. В целях предотвращения страшных желудочных бедствий граждан, Анк-Морпоркские торговцы рыбой должны были гарантировать, что их товар прибывает далеко из-за пределов города.

Для Боудена Джеффриса, поставщика лучших морепродуктов, двести или более миль, лежавшие между рыбными доками Щеботана и клиентами в Анк-Морпорке были, к сожалению, значительным расстоянием в течение всей зимы, осени и весны и сущим наказанием летом: дорога превращалась в филиал литейной печи вплоть до Большого Города. Однажды столкнувшись с тонной перегретого осьминога, вы никогда больше не могли его забыть, запах держался в течение нескольких дней и следовал за вами всюду вплоть до вашей спальни. Вывести его с одежды было вообще невозможно.

Однако люди требовательны — а особенно элита Анк-Морпорка. Всем без исключения хотелось рыбы, даже в самый жаркий сезон. Даже с учетом ледника, построенного собственными руками и, по договоренности, второго ледника на середине маршрута, это могло и до слез довести, действительно могло.

Так же говорил и его кузен Релифф Джеффрис, огородник, глядя в свое пиво:

— Всегда одно и то же. Никто не хочет помочь мелкому предпринимателю. Представляешь, как быстро клубника в жару превращается из маленьких шаров в кашу? А я скажу: мгновенно. Моргнешь — и упустишь этот момент, как раз тогда, когда всем хочется клубники. Спроси торговцев салатом, как трудно получить в этом чертовом городе товар, пока он не увянет, как вчерашняя проповедь. Мы должны ходатайствовать перед правительством!

— Нет, — сказал кузен, — с меня хватит. Давай напишем в газеты! Вот так, чтобы добиться цели. Все жалуются на фрукты, овощи и морепродукты. Ветинари следует войти в бедственное положение малых предпринимателей. В конце концов, за что мы иногда платим налоги?..

Дику Симнелу было десять лет, когда, ещё в семейной кузнице в Бараногорье, его отец просто исчез в облаке обломков печи и летящего металла, окутанных розовым паром. Его так и не нашли в страшном обжигающем тумане, но в тот же день молодой Дик Симнел пообещал всему, что осталось от его отца в этом клубящемся пару, что он сделает пар своим слугой.

У его матери были другие идеи. Она была акушеркой, и частенько говорила своим соседям: «Младенцы рождаются везде. Я никогда не останусь без клиента». Таким образом, вопреки желанию своего сына, Элси Симнел решила увезти его из места, которое теперь считала проклятым. Она собрала свои пожитки, и вместе они вернулись к её семье на окраину Сто Лата, где люди не имеют свойства необъяснимо исчезать в горячем розовом облаке.

Вскоре после их прибытия с её мальчиком произошло что-то необычное. Однажды, ожидая свою мать, которая должна была вернуться с трудных родов, Дик вошел в здание, которое показалось ему интересным. Здание оказалось библиотекой. Сначала он думал, что это место полно слащавых историй о царях и поэтах, любовниках и дуэлях, но в одной роковой книге он нашел то, что называется математикой и миром чисел.

И именно поэтому, в один прекрасный день, около десяти лет спустя, он собрал с каждой частицей своего духа и сказал:

— Мама, ты знаешь, в прошлом году, когда я сказал, что собираюсь побродить в горах Убервальда с товарищами, ну, это была отчасти… вроде… своего рода ложь, только очень маленькая, заметь. — Дик покраснел. — Видишь ли, я нашел ключи к старому сараю папы и, ну, я вернулся к Бараногорье и сделал некоторые эксперименты и… — он посмотрел на мать с тревогой. — Я думаю, я понял, что он сделал не так.

Дик был готов к жестким возражениям, но он не рассчитывал на слезы — столько слез — и, пытаясь утешить её, он добавил:

— Вы с дядей Флавием дали мне образование, вы дали мне знания о числах, в том числе об арифметике и всяких странных вещах, придуманных философами в Эфебе, где даже верблюды могут решать логарифмы в уме. Папа не знал всего этого. У него были правильные идеи, но у него не было… правильной тех-нол-логии.

Потом Дик позволил матери заговорить, и она сказала:

— Я знаю, что ничто не остановит тебя, Дик, ты такой же упрямый, как твой отец. Вот, чем ты постоянно занимаешься в сарае? Тек-логии? — Она посмотрела на него с укоризной, потом вздохнула. — Понимаю, я не могу указывать тебе, что делать, но скажи мне: как твои «эксперименты» могут уберечь тебя от участи, которая постигла твоего бедного старого отца?

Она начала рыдать снова.

Дик вытащил из-за пазухи нечто похожее на небольшой жезл, который мог бы принадлежать миниатюрному волшебнику, и провозгласил:

— Вот что защитит меня, мама! Я освоил счетную линейку! Я могу сказать синусу, что делать, и косинусу тоже, и решать квадратные уравнения! Давай, мама, хватит реветь и пойдем со мной в сарай. Ты должна увидеть её!

Миссис Симнел неохотно потащилась вслед за сыном в большой открытый сарай, обставленный, как мастерская в Бараногорье. Вопреки всему она надеялась, что её сын случайно нашел себе девушку. Внутри сарая она беспомощно посмотрела на большой металлический круг, который занимал большую часть пола. Что-то металлическое носилось по кругу со звуком, какой издает белка в клетке, испуская запах, похожий на камфару.

— Вот она, мама. разве она не прекрасна? — счастливо сказал Дик. — Я называю её Железная Герда! — Он широко улыбнулся. — Это то, что называется про- то — тип, мама. Если собираешься заняться инженерным ремеслом, нужен про-то-тип.

Мать слабо улыбнулась, но Дик не останавливался.

— Дело в том, мама, что, прежде чем пытаться что-то сделать, надо иметь некоторое представление о том, что ты хочешь сделать… Одна из книг, которые я нашел в библиотеке, была об архитектуре. И в этой книге человек, который её написал, сказал: прежде чем он строил очередное больше здание, он всегда делал миниатюрные модели, чтобы получить представление о том, как это все получится. Он сказал, что это кажется неудобным и прочее, но неторопливость и тщательность — это единственный способ продвижения вперед. И поэтому я пытаюсь двигаться неторопливо. Я определяю, что работает, а что нет. И на самом деле, я очень горжусь этим. Вначале я сделал к-колею деревянной, но потом решил, что двигатель, который я хотел бы запустить, стишком тяжелый, так что я порубил деревяшки в дрова и вернулся в кузницу.

Миссис Симнел посмотрела на маленький механизм, наматывающий круг за кругом на полу сарая, и сказала голосом человека, который действительно пытается понять:

— Э-э, мальчик мой, но для чего это нужно?

— Ну, я вспомнил, что сказал однажды папа. Он наблюдал, как закипает чайник, и заметил, что под давлением крышка ходит вверх-вниз. Он сказал мне, что однажды кто-то построит большой чайник, который сможет поднять что-то потяжелее крышки. И мне кажется, что я знаю способ, как построить правильный чайник, мам.

— А что полезного оно будет делать, мой мальчик? — сказала мать сурово. Она видела, как засияли глаза её сына, когда он сказал:

— Все, мама. Все.

В некотором недоумении миссис Симнел смотрела, как он развернул большой и довольно неряшливый лист бумаги.

— Это называется чертеж, мама. У меня должен быть чертеж. Он показывает, как все соединяется.

— Это часть про- то- типа?

Мальчик посмотрел в лицо своей заботливой матери и понял, что ситуация требует новых объяснений. Он взял её за руку и произнес:

— Мама, я понимаю, что для тебя все эти линии и круги ничего не значат, но если бы ты знала, что значат эти круги и лини, ты бы увидела в этом изображение двигателя.

Миссис Симнел схватила его за руку:

— Что ты собираешься делать с этим, Дик?

Юный Симнел усмехнулся:

— Менять вещи, которые требуют перемен, мама.

Миссис Симнел с любопытством смотрела на сына мгновение или два, потом, похоже, пришла к какому-то заключению и сказала:

— Пойдем со мной, мой мальчик.

Она повела его обратно в дом, где они поднялись вверх по лестнице на чердак. Она указала сыну на надежный моряцкий сундук, покрытый пылью.

— Твой дедушка дал мне это, чтобы я передала тебе, когда понадобится. Вот ключ.

Она была довольна, что он не не ринулся открывать сундук сразу и в самом деле сперва внимательно его осмотрел. Когда он поднял крышку, воздух вдруг наполнился блеском золота.

— Твой дедушка был немного пиратом, а потом ударился в религию и был… немного запуган. Но последние слова, которые он сказал мне на смертном одре были: «Этот молодой человек однажды сделает что-то замечательное, ты помяни моё слово, Элси, но будь я проклят, если я знаю, что это будет».

Люди города привыкли к лязгу и грохоту, исходящему каждый день от кузнечных горнов, которыми славилась эта область. Но похоже, что, даже имея собственную кузницу, юный Симнел решил не заниматься кузнечным бизнесом, по всей видимости из-за того, как именно мистер Симнел-старший внезапно покинул мир. Местные кузнецы скоро привыкли изготавливать таинственные предметы, которые юный Симнел методично зарисовывал. Он никогда не говорил им, что строит, но, поскольку они зарабатывали на этом немалые деньги, то никто и не возражал.

Известие о его наследстве, конечно, быстро разнеслось по округе — золото всегда себя обнаруживает, — и заставило чесать в затылках многих людей, особенно стариков, которые сидя на лавке возле таверны, ворчали: «Ну, черт возьми! Парень был благословлен таким наследством, получил целое состояние в золоте — и превратил его в кучу старого железа!»

Он смеялся, смеялись и все остальные, но тем не менее они продолжали видеть, как юный Дик Симнел ходит туда-сюда через дверь своего старого и почти заброшенного сарая, вечно запертого на два висячих замка.

Симнел нашел пару помощников — вероятно, из местных, — которые помогали ему делать какие-то вещи, а потом переносить их с места на место. Со временем старый сарай пополнился целым рядом пристроек. Появилось ещё несколько парней, и стук молотков раздавался каждый день с утра до ночи. И именно тогда некоторая информация начала просачиваться в то, что можно было назвать местным сознанием.

Видимо, парень сделал насос, интересный насос, который закачивает воду очень высоко. А потом он вдруг все бросил и сказал что-то вроде: «Нам нужна сталь, а не железо».

Ходили слухи об огромных кипах бумаги, заваливающих стол, за которым юный Симнел работал над «замечательным предприятием», как он это называл.

Потом, предположительно произошел случайный взрыв, и люди узнали о штуке, которую парни называли «Бункер» и куда можно было прыгнуть, если случится подобная неприятность. А потом послышался незнакомый, но странным образом уютный, ритмичный, пыхтящий звук. Действительно довольно приятный шум, почти гипнотический, что было странным, потому что механическое существо, которое издавало такой шум, казалось более живым, чем можно было ожидать.

В округе стали замечать, что двое основных сотрудников мистера Симнела, или «Чокнутого Железячника Симнела», как некоторые его теперь называли, в чем-то изменились, стали более взрослыми, уверенными, словно они были адептами каких-то таинственных вещей, происходивших за дверями. И никакие взятки пивом или внимание женщин в пабе не могли заставить их предать драгоценные тайны сарая.[335] Они вели себя сейчас, как и подобает истинным мастерам пылающего горна.

А потом одним солнечным деньком Симнел и его когорта вырыли длинные канавы в поле рядом с сараем и наполнили их металлом. Печь полыхала день и ночь, и все вокруг качали головами и говорили: «Безумие». И это продолжалось, и продолжалось, и продолжалось, пока однажды не закончилось. Стук, лязг и клокотание плавящегося металла прекратились. В этот момент лейтенанты мистера Симнела распахнули двойные двери большого сарая и наполнили мир дымом.

В этой части Сто Лата происходило очень немного событий, так что этого события было достаточно, чтобы заставить людей сбежаться. Многие из их прибыли как раз вовремя, чтобы увидеть, как нечто двинулось к ним, тяжело дыша и исходя паром, с быстро вращающимися колесами и вибрирующими стержнями, устрашающе мелькающими в дыму и тумане. А на вершине всего этого, словно король дыма и пламени, покачивался Дик Симнел, и его лицо выражало предельную сосредоточенность. То, что угрожающее нечто находилось, по-видимому, под контролем человека, слегка обнадёживало, — хотя более здравомыслящий зритель мог бы сказать: «Ну, и что? Вот ведь недотепа» — и приготовиться бежать, — но тут исходящий паром, пляшущий, вертящийся поршневой двигатель покинул сарай и погрузился на рельсы, проложенные в поле. И свидетели, большинство из которых были теперь посвященными, а в некоторых случаях даже вовлеченными, улепетывали, всячески выражая недовольство, кроме, разумеется, маленьких мальчиков всех возрастов, которые следили за механизмом с широко открытыми глазами, пообещав себе тут же, что в один прекрасный день каждый из них будет капитаном страшного опасного двигателя, ах, да, непременно. Князем Пара! Повелителем Пламени! Наездником Молнии!

А там, снаружи, наконец-то освобожденный, дым целенаправленно дрейфовал от сарая по направлению к величайшему городу Диска. Двигался медленно, но все набирая и набирая скорость.

Позже в тот же день, после нескольких триумфальных витков по коротким рельсам в поле, Симнел собрал своих помощников.

— Уолли, Дэйв, — сказал он, — я истратился до последнего гроша. Попросите ваших матерей уложить ваши вещи, соберите нескольких товарищей и выводите лошадей. Мы повезем Железную Герду в Анк-Морпорк. Я слышал, это место, где возможно все.

Конечно, лорд Ветинари, тиран Анк-Морпорка, иногда встречался с леди Марголоттой, правительницей Убервальда. Почему бы и нет? В конце концов, он ведь время от времени встречался и с Алмазным Королем троллей, и с Низким Королем гномов Рисом Риссоном, в его пещерах под Убервальдом. Это, как было известно каждому, чистой воды политика.

Да, политика. Секретное средство, останавливающее мир на полпути к войне. В прошлом было так много войн, слишком много. Но, как каждый школьник знает, или, по крайней мере, знал в те дни, когда школьникам случалось читать что-то более серьезное, чем пакет чиспов, не так давно чуть нет случилась новая страшная война — последняя война Кумской долины, но гномы и тролли все-таки сумели достичь если не мира, то хотя бы понимания, из которого, как мы надеемся, может вырасти мир. Пожимались руки, важные руки, пожимались от всей души, и появилась надежда — хрупкая, как мысль.

В самом деле, думал лорд Ветинари, пока его карета грохотала по направлению к Убервальду, в розовом тумане, которым было окутано знаменитое Соглашение Долины Кум, даже гоблины были признаны разумными существами, и теперь метафорически должны рассматриваться как братский народ, хотя и не обязательно равноправный. Он подумал отстраненно, что, как бы мир ни стремился к покою, дело все равно рано или поздно оканчивается войной.

Он вздрогнул, когда карета подскочила на очередном ухабе. В карете были сиденья с дополнительными подушками, но даже они не могли превратить путь в Убервальд во что-то, кроме кары небесной, а каждая выбоина на дороге становилась источником существенного дискомфорта. Путешествие продвигалось очень медленно, хотя остановки у семафорных башен вдоль маршрута следования позволяли его секретарю Стукпостуку получить ежедневный кроссворд, без которого день лорда Ветинари был бы неполным.

Снаружи раздался грохот.

— О боги! Неужели нам обязательно попадать в каждую выбоину на дороге, Стукпостук?

— Извините, сэр, но, кажется, Её Светлость даже сейчас не в состоянии держать под контролем бандитов вокруг перевала Вилинус. Зачистки проводятся регулярно, но, боюсь, этот маршрут и так считается наименее опасным.

Снаружи послышался крик, за которым последовал ещё залп. Ветинари задул свою лампу для чтения за мгновение до того, как свирепо выглядящая особа ткнула наконечником арбалетной стрелы в окно кареты, в которой теперь царила тьма, и сказала:

— Живо выходи со своим добром, иначе тебе несдобровать, понял? И без фокусов! Мы убийцы!

— Лорд Ветинари спокойно опустил книгу, которую читал, вздохнул и сказал Стукпостуку:

— Погляди-ка, Стукпостук, на нас напали убийцы. Разве это… не мило.

Теперь и Стукпостук слегка улыбнулся.

— Да, сэр, это так мило. Вы всегда рады встрече с убийцами. Не буду мешать вам, сэр.

Ветинари закутался в плащ и вышел из кареты со словами:

— Не нужно насилия, джентльмены. Я отдам вам все, что у меня есть…

Не прошло и двух минут как Его светлость снова забрался в карету и дал сигнал кучеру ехать дальше, как ни в чем не бывало.

Чуть позже, из явного любопытства Стукпостук спросил:

— Что случилось на этот раз, милорд? Я ничего не слышал.

— Они тоже ничего не слышали, Стукпостук, — сказал лорд Ветинари. — О боги! Остается удивляться, почему они не научились читать. Тогда они узнали бы герб на карете, который достаточно информативен.

Когда карета вернулась к тому, что можно было бы назвать чудаковатой манерой передвижения, Стукпостук сказал:

— Но ваш герб черный, сэр, на черном фоне, и сейчас очень темная ночь.

— Ах да, Стукпостук, — сказал лорд Ветинари с мимолетной улыбкой. — Знаешь, я как-то не подумал об этом.

Что-то неотвратимое ощущалось в замке леди Марголотты. То, как медленно, скрипя каждым шарниром, открывались большие двери. В конце концов, существует такое понятие, как социально приемлемая атмосфера. В самом деле, что за вампир позволит себе жить в замке, который не скрипит и не стонет на каждом шагу? Игори не представляли себе ничего иного, и сейчас дворецкий Игорь пригласил лорда Ветинари и его секретаря в пещероподобный зал с колышущейся завесой паутины, свисающей с самого потолка. А ещё было ощущение, странное чувство, будто в подвале кто-то кричит.

Но, разумеется, отметил Ветинари, здесь была чудесная леди, которая заставила вампиров понять, что восставать из могилы с такой скоростью, что от этого начинает кружиться голова, довольно глупо, и которая убедила их хотя бы немного убавить свою ночную активность. Кроме того, она ввела в Убервальде моду на кофе, чтобы, по-видимому, вытеснить одну страсть другой.

Леди Марголотта была маленькой женщиной, и равно небольшим был разговор, случившийся за великолепным ужином несколько дней спустя.

— Это глубинники. Опять глубинники, да, Хэвлок? Столько времени прошло! Боги, это даже хуже, чем вы, мой дорогой, предполагали. Как вам удалось это предвидеть?

— Ну, мадам, Король Троллей спросил меня о том же самом, но все, что я могу сказать, — ответ лежит в неутомимой природе разумных существ. Короче говоря, они не могут быть довольны все одновременно. Вы же не думали, что флаги, фейерверки, рукопожатия, обещания после Кумской долины были подписью и печатью, положившими всему конец? Лично я всегда считал это просто антрактом. Короче говоря, Марголотта, мир — это то, что происходит, пока готовится новая война. Невозможно приспособиться ко всем и вдвойне невозможно угодить всем гномам. Видите ли, когда я говорю с Алмазным Королем, он является рупором всех троллей, он говорит от имени всех троллей. В своей своеобразной разумности они предоставляют ему решать все, что касается политики. С другой стороны, у нас есть вы, сударыня: вы говорите от лица своего народа в целом, и большинство соглашений, заключаемых вами, вполне приемлемы для остальных. Но гномы… Это настоящее бедствие. Когда вам кажется, что вы говорите с лидером гномов, из-под земли вдруг выскакивают какие-то глубинники с дикими глазами, и все договоры превращаются в ноль, все соглашения теряют силу, и нет никакой возможности кому-то доверять. Как вы знаете, в каждом руднике на Диске есть свой король — дезкакник,[336] как они его называют. Как можно вести дела с подобными существами? Каждый гном — сам себе тиран.

— Хорошо, — сказала леди Марголотта, — Рис Риссон неплохо справляется в сложившихся обстоятельствах, и верхушка общества Убервальда… — теперь Её Светлость почти шептала, — во многом на стороне прогресса… Но да, как победить раз и навсегда — я тоже хотела бы это знать.

Его Сиятельство осторожно поставил свой бокал.

— Увы, навсегда этого не сделаешь. Звезды меняются, люди меняются, и все, что мы можем, — это помочь миру в будущем с осторожной и вдумчивой решительностью установиться в покое и равновесии, даже если это означает, что некоторые из особо серьезных угроз придется раньше времени препроводить в могилу. Хотя, я должен сказать, что тонкие и тщательные расспросы о вещах, происходящих в мире, позволяют мне предположить, что Низкий Король — с которым, как диктует протокол, я связался, прежде чем приехать к вам, — уже строит планы, а когда он вступит в игру, мы бросим все силы ему на помощь. Он делает большие ставки на будущее. Он считает, что время пришло, тем более что в Анк-Морпорке проживает самое большое гномье сообщество в мире.

— Но, мне кажется, его люди не слишком приветствуют преобразования. И должна признать, я понимаю, почему. Прогресс — такая беспокойная вещь, когда в одиночку пытаешься сохранить мир во всем мире. Такая… непредсказуемая. Могу ли я напомнить вам, Хэвлок, что много, много лет назад эфебские философы построили двигатель, очень мощный, очень пугающий. Если бы эти люди добились того, чтобы пар приводил машину в движение, вся жизнь сейчас могла бы быть совсем другой. Как управлять будущим, когда один идиот может построить механизм, способный изменить все?

Лорд Ветинари выплеснул последнюю каплю бренди в свой стакан и весело сказал:

— Мадам, только дурак будет стоять на пути прогресса. Глас народа — глас бога, разумеется, под чутким управлением вдумчивого правителя. Поэтому я считаю: если настало время парового двигателя, паровой двигатель придет.

— И что, по-твоему, ты делаешь, гном?

Молодой Магнус Магнуссон старался не обращать особого внимания на старшего гнома, чье лицо, насколько он мог видеть, отличалось выразительной мрачностью гнома, который сам никогда не был молодым, так что он пожал плечами и ответил:

— Без обид, о преподобный, но мне кажется, что я разгуливаю в одиночестве, обдумывая свои дела, в то время как другие, полагаю, обдумывают свои. Надеюсь, ты вкапываешься?[337]

Говорят, что кроткий ответ предотвращает гнев, но это утверждение имеет много общего с пустыми надеждами и сейчас признается откровенно неточным, поскольку даже тщательно обдуманный кроткий ответ с хорошо подобранными словами может привести неправильного человека в настоящую ярость, если он и так испытывал гнев, а это именно в этом состоянии старший гном сейчас пребывал.

— Почему ты носишь шлем задом наперед, молодой гном?

Магнус был беззаботным гномом и потому совершил опрометчивый поступок, который, впрочем, показался ему логичным.

— Ну, преподобный, я ношу на нем свой скаутский значок. Знаете, что такое скаутское движение? На свежем воздухе? Не приносящее никакого вреда и служащее для укрепления товарищеских связей?

Похоже, это перечисление благих намерений не помогло Магнусу обратить врага в друга, и его чувство опасности запоздало заработало в полную силу. Старший гном оказался очень, очень недоволен его словами, и, пока продолжалась эта короткая перепалка, несколько других гномов прогулочным шагом приблизились к ним, глядя на Магнуса вызывающе.

Магнус впервые был один в двойном городе Здец[338] и Шмальцберг, и он не ожидал такого приветствия. Эти гномы были не похожи на тех, рядом с которыми он вырос на улице Паточной Шахты, и он попятился, торопливо бормоча:

— Я приехал навестить свою бабушку, если вы не возражаете, она не здорова, я проделал весь этот путь из Анк-Морпорка на попутных телегах, ночевал в стогах сена и сараях, это был такой длинный путь…

А потом все это произошло.

Магнус бегал быстро, как и подобает Анк-Морпоркскому Крысолову,[339] и на бегу он все размышлял, что же он сделал не так. В конце концов, он столько перенес, чтобы добраться до Убервальда, и он был гномом, и они были гномами…

До него дошло, что в газетах дома говорилось о некоторых гномьих сообществах, которые не желали иметь ничего общего с какой бы то ни было организацией, включающей в себя троллей — традиционных и исконных врагов. Ну, разумеется, в его команде тоже было несколько троллей, и они были хорошими спортсменами; конечно, они соображали медленнее, но время от времени он заглядывал к ним на чашечку чая, а они — к нему. Только сейчас он вспомнил, что старшие тролли и старшие гномы были расстроены потому, что, после сотен лет взаимных попыток убить друг друга, они должны были считаться друзьями из-за единственного рукопожатия.

Магнус всегда понимал, что Низкий Город Низкого Короля — довольно темное место, и что для гномов это хорошо, потому что гномы и темнота всегда прекрасно ладили, но сейчас он ощутил куда более глубокую тьму. В этот момент ему показалось, что в этом городе у него нет друзей, кроме бабушки, а от её дома его отделяет целый сонм неприятностей.

Он задыхался, но все ещё слышал звуки погони, даже несмотря на то, что он оставил позади глубокие коридоры и тоннели и уже выбегал наверх из подземного города Шмальцберга. Он понял, что ему придется прийти в другой день… или другим путем.

Когда он ненадолго остановился, чтобы перевести дух, стражник у городских ворот преградил ему путь. На его лице играло явно алчное выражение.

— И куда же вы так торопитесь, а, мистер Анк-Морпорк? Наверх, к свету и своим дружкам-троллям?

Эспонтон стражника сбил его с ног; Магнус ощутил сильный пинок. Магнус откатился в сторону и почти рефлекторно воскликнул: «Так не хочет, чтобы мы думали о нем, но он хочет, чтобы мы думали!»

Он застонал и выплюнул выбитый зуб. Потом он увидел другого гнома, приблизившегося к нему. К его ужасу, новоприбывший был среднего возраста и выглядел обеспеченным, что означало, что никакими дружескими намерениями и не пахло. Но, вместо того, чтобы пустить в ход ноги, старший гном рявкнул голосом, тяжелым, как молот:

— Слушай меня, молодой гном! Ты не смеешь так позорить стражу!

С похвальной свирепостью, демонстрируя совсем необязательную жестокость, новоприбывший великолепным ударом отправил нападавшего на землю, и когда тот со стоном растянулся в горизонтальном положении, помог Магнусу подняться.

— Ну, малыш, бегаешь ты намного лучше большинства известных мне гномов, но ты должен понимать, мальчик, что анк-морпоркские гномы сейчас не в фаворе, по крайней мере, в этих краях. По правде сказать, я и сам от них не в восторге, но если уж дошло до драки, то она должна быть честной.

Он как следует пнул охранника и продолжил:

— Меня зовут Башфулл Башфулссон. Тебе, парень, лучше бы обзавестись микрокольчугой, если ты собираешься навещать свою бабулю, весь из себя такой анк-морпоркский. И это позор, что мои товарищи так плохо обращаются с молодым гномом только из-за того, во что он одет.

Он прервал эту напыщенную речь, чтобы отвесить ещё один пинок лежащему стражнику.

— Честное слово, парень, я никогда не видел, чтобы гном бегал так быстро, как ты. И знаешь, ты можешь бежать, но, сейчас, наверное, время научиться прятаться.

Магнус отряхнулся и уставился на своего спасителя.

— Башфулл Башфулссон! — сказал он. — Но ты ведь легенда! — он шагнул назад. — Я читал о тебе! Ты стал глубинником, потому что тебе не нравится Анк-Морпорк.

— Может, и так, юный гном, но я не совершаю убийств под покровом темноты, как эти глубинные ублюдки и бурильщики, мне по душе бой лицом к лицу.

Сказав это, Башфулл Башфулссон ещё раз пнул лежащего стражника своим тяжело подкованным железным башмаком.

И один из самых известных и уважаемых гномов в мире протянул Магнусу руку и произнес:

— Позволь своему таланту позаботиться о тебе. Как ты сам сказал, Так не хочет, чтобы мы думали о нем, но он хочет, чтобы мы думали, так вот, пораскинь мозгами о том, как приодеться, когда снова вздумаешь навестить свою бабушку. Да и сама старушка может не оценить анк-морпоркской моды. Приятно было познакомиться с тобой, мистер Быстрые Ноги, но теперь пора бы тебе убрать отсюда подальше свою жалкую задницу, — в следующий раз меня может не оказаться рядом.

В это самое время очень далеко от Убервальда господин Гарри Король размышлял о делах на день. Он был широко известен как Король Золотой Реки, и свое состояние он заработал на обдумывании дел других людей.

Обычно Гарри был веселым человеком с хорошим пищеварением, но только не сегодня. Он был заботливым отцом и много лет без ума любил свою жену Эфимию, но только не сегодня. А ещё Гарри был хорошим работодателем, но только не сегодня, поскольку его желудок надул его при злокозненном содействии палтуса, к которому фраза «Привет, давно не виделись» не могла быть применена в хорошем смысле. Его вид не понравился Гарри ещё на тарелке (палтус — вообще такая рыба, которая имеет свойство глядеть на вас с укоризной), и в последние несколько часов он обдумал эту чертову штуку, созерцая содержимое своего желудка.

Проблема состояла в том, думал он, что Эфимия до сих пор помнит старые добрые времена, когда они были бедны, как церковные мыши и, как следствие, скромны в своих тратах, и эти привычки, пронизывающие их до мозга костей, очень похожи на не до конца переваренную рыбу, которая плавала где-то в районе кишечника Гарри и. судя по всему, намеревалась плавать там и дальше.

К несчастью, Гарри был приучен доедать все, что лежит перед ним, и это значило, что он доел все. Когда он, наконец, вышел из уборной, где, как ему мерещилось, чертова рыба наблюдала за ним из унитаза, он дернул цепочку с такой силой, что она оборвалась, после чего у женщины, которую он иногда называл Герцогиней, появилось к нему несколько слов. А слова частенько приводят к появлению ещё большего количества слов, противные злобные маленькие слова, которые, если бы Гарри мог распорядиться, отправились бы прямиком вслед за той жалкой рыбой, с которой все и началось. Но вместо этого у него с женой началось то, что они всю жизнь называли побоищем. И, конечно, Эффи, родившаяся в соседней с Гарри канаве, могла дать ему сто очков вперед, особенно будучи вооруженной достаточно ценным декоративным кувшином. Язычок Эффи мог заставить даже уличного торгаша залиться краской, и она назвала Гарри «Королем дерьма», в результате чего Гарри сделал то, о чем никогда даже не помышлял, — он замахнулся на неё в гневе, тем более что, что кувшин, которым была вооружена Эффи, тоже было довольно тяжёлым.[340]

Конечно, все это забудется, как всегда, и привычная гармония семейного очага вернется на круги своя. Но, тем не менее, Гарри весь день бродил вокруг своих построек, как престарелый лев. Король дерьма, ну, да, и благодаря ему улицы были чистыми, или, по крайней мере, значительно чище, чем они были до того, что можно было бы назвать правлением Гарри Короля. Он размышлял, прогуливаясь, что его работа состояла из тех немыслимых вещей, которые люди хотели бы оставить позади. И поэтому его не слишком жаловали сливки общества. О да, он был сэром Гарри, но он знал также, что Эффи действительно хотелось бы отказаться от этого зловонного бизнеса.

«В конце концов, — говорила она, — ты и так богат, как Креозот. Разве мы не можем найти ещё какое-нибудь занятие — то, что люди хотят, а не то, что им необходимо?»

Вообще-то, Гарри не был очень уж хорошим философом. Он гордился тем, чего достиг, но крошечная его часть соглашалась с Эффи в том, что для него найдется кое-что получше, чем шакша[341] и наблюдение за тем, чтобы городские нужники не переполнялись. Конечно, кто-то должен был делать это, но не обязательно, чтобы это делал именно Гарри. К тому же, он платил уборщикам и ныряльщикам выгребных ям, а ещё была целая армия гоблинов, которые как никто другой справлялись с грязной работой. Сейчас, подумал он, ему нужно занятие, достойное мужчины, но при этом не отвратительное.

С отсутствующим видом он уволил последнего своего адвоката, гнома, которого он застукал на горячем, когда тот запустил в кассу свои маленькие грязные пальцы, и даже обошелся при это без традиционного спускания паршивца с лестницы.

Гарри бродил в необычайном унынии, стараясь успокоить нервы. На границе своих владений он настолько пренебрег опасностью, что втянул воздух полной грудью. Ветер дул с Пупа, и Гарри уловил новый запах, мужественный, целеустремленный запах, запах, готовый занять свое место под солнцем, и этот запах сулил перспективы.

Отношения между Мокристом фон Губвигом и Ангелой Красотой Добросерд оставались крепкими и счастливыми, возможно потому, что они подолгу не виделись. Она была занята управлением Великим Путем, а он имел дело с Банком, Почтамтом и Монетным двором. Что бы там ни думал лорд Ветинари, Мокристу было чем заняться в этих организациях, а именно, по его собственному выражению, ему приходилось держать все под контролем. Все работало, пусть не очень хорошо, но работало. Мокрист считал, что этим он обязан тому, что в Банке, Монетном дворе или Почтамте его знали исключительно как мистера Банка, Мистера Почтамта или мистера Монетного двора.

Он болтал с людьми, спрашивал их о работе, осведомлялся об их женах и мужьях, считал необходимым держать в памяти имена членов их семей. Это была сноровка, замечательная ловкость, и это отлично срабатывало. Вы проявляли интерес к каждому, и они проявляли интерес к своей работе, и было жизненно важно, чтобы он всегда был рядом, поддерживая течение этого магического потока.

Что касается Ангелы, то семафоры были у неё в крови, это было её наследие, и горе тому, кто встанет между ними,[342] даже если это будет её муж.

Как бы то ни было, а система работала так же напряженно, как и они, поэтому они позволили себе нанять дворецкого Кроссли вкупе с миссис Кроссли.[343] В их доме на Лепешечной улице был также и садовник, который, похоже, прилагался в комплекте к территории. Крисп[344] неплохо справлялся со своими обязанностями и был довольно разговорчив, хотя Мокрист не мог понять ни слова из того, что он говорил. Он пришел откуда-то с равнин и говорил на языке, который, теоретически, был морпоркским, но множество сомнительных слов в нем вкупе со слогом «-ахх» немало затрудняли разговор. Он делал сидр в сарайчике в дальней части сада, используя плоды яблонь, которые предыдущий владелец тщательно оберегал. Само собой, он также мыл окна, а также с помощью ящика, в котором были все мыслимые и немыслимые виды молотков, пил, дрелей, отверток и зубил, мешка гвоздей и других предметов, которых Мокрист так и не смог (да и не старался) распознать, облегчал жизнь Мокриста, в то же время продвигаясь к званию богатейшего мастера на все руки в округе.

Мокрист фон Губвиг занимался тяжелой работой только раз в жизни и надеялся никогда больше не делать её в будущем, но он мог часами наблюдать за тем, как её выполняют другие, разумеется, при условии, что им нравится то, что они делают. Так что он чувствовал себя вполне счастливым тем, что Крисп счастлив быть разнорабочим, в то время как Мокрист был счастлив не брать в руки ничего тяжелее стакана. В конце концов, его работа была невидимой и зависела от слов, которые, к счастью, не имеют веса и не нуждаются в смазке. В карьере жулика они хорошо послужили ему, и теперь он ощущал некоторое самодовольство, оборачивая их на пользу людям.

Между банкиром и жуликом есть разница, и хотя она очень, очень невелика, Мокрист чувствовал, что должен подчеркнуть, что эта разница существует, и кроме того, лорд Ветинари всегда следил за ним.

Итак, все были счастливы, и Мокрист приступил к работе в очень чистой одежде и с очень чистой совестью.

Умывшись и облачившись в вышеупомянутую одежду в своей собственной ванной,[345] Мокрист отправился повидаться с женой, по пути репетируя улыбку и стараясь выглядеть веселым. Никогда не знаешь, чем тебя встретит Ангела.[346] Она бывает чрезвычайно язвительной. В конце концов, теперь она управляет целой семафорной системой.

Ещё ей нравились гоблины, и поэтому некоторые из них жили за деревянными панелями дома и под крышей. Гоблины пахли, хотя все могло бы быть гораздо хуже. К тому же, запах компенсировался тем, что гоблины были влюблены в семафоры, все и каждый. Колеса и рычаги очаровали их. Мокрист знал, что гоблины предпочитали прятаться в пещерах и других вредных для человека местах, но сейчас, когда их внезапно признали равными людям, они нашли свою стихию, которая оказалась небом. Они могли карабкаться на семафорные башни быстрее, чем люди умели бегать, и грохот и лязг рычагов и весь непрерывно работающий механизм семафоров навсегда покорили их.

Уже через несколько месяцев пребывания в городе гоблины втрое увеличили эффективность работы семафоров по всей равнине Сто. Они были порождениями тьмы, но их восприятие света было безупречным. Гоблины на крыше были целой напастью,[347] но если вам хотелось, чтобы ваши сообщения доставлялись быстро, вы не говорили об этом вслух. Злодеи из старых книжек нашли свое место в обществе. Этого требовала технология.

Когда Дик Симнел отправился искать встречи с Гарри Королем, он и не подозревал, что ему придется переговорить с таким количеством народа. Тем не менее, ему удалось проговорить себе путь сквозь работников главного офиса, которые были весьма предвзяты в суждениях и, видимо, считали своим прямым долгом воспрепятствовать кому бы то ни было увидеть Гарри Короля, особенно скользкого вида молодым людям с дикими глазами, изо всех сил старающимся выглядеть респектабельно несмотря на свою крайне поношенную одежду, которой, как полагали эти стражи, чего-то не хватало — возможно, костра. Однако Дик обладал настойчивостью осы и прямолинейностью бритвенного лезвия, и в конечном итоге он закончил свои искания перед столом большого человека в качестве просителя.

Гарри, краснолицый и нетерпеливый, посмотрел на него поверх стола и сказал:

— Парень, время — деньги, а я человек занятой. Ты сказал Нэнси внизу в приемной, что у тебя есть что-то, что может меня заинтересовать. Так что прекрати ерзать и взгляни мне в лицо честно. Если ты ещё один мошенник, желающий меня надуть, мне придется спустить тебя с гадской лестницы,[348] так и знай.

Дик молча таращился на Гарри несколько мгновений, после чего заговорил:

— Господин Король, я построил машину, которая способна перевозить людей и грузы почти везде, и ей не нужны л-лошади, она работает на воде и угле. Это моя машина, я её построил и мог бы сделать её ещё лучше, если только вы найдете возможным вложить в это деньги.

Гарри полез в карман и вынул тяжелые золотые часы. Дик не мог не заметить на его руках целого комплекта массивных золотых колец, которые, как ему сказали, Гарри носил всегда, возможно, в качестве социально приемлемого и очень дорогого кастета.

— Я правильно тебя расслышал, парень? Ты Симнел, так? Я даю тебе пять минут на то, чтобы заинтересовать меня, и если мне покажется, что ты очередной базарный наперсточник, ты выкатишься отсюда быстрее, чем вошел.

— Моя старушка мать всегда говорит: не увидишь — не поверишь, господин Король, так что я пришел не с пустыми руками. Если вы дадите мне немного времени, чтобы позвать ребят и подогнать лошадей… — Дик кашлянул. — Мне стоило вам сказать, я нашел в себе смелость пригнать их прямо к вашему предприятию, потому что я поговорил с некоторыми людьми, и мне сказали, что если Гари Король хочет, чтобы что-то произошло, это должно произойти быстро

Он заколебался. Не почудился ли ему этот блеск в глазах Гарри?..

— Ну-у, — несколько театрально протянул магнат. — Молодой человек, хотя время — это деньги, но болтовня дорого не ценится. Я выйду через пять минут, и лучше бы вам показать мне что-нибудь более вещественное.

— Спасибо, господин Король, это очень мило с вашей стороны, но сперва нам надо разогреть котел и поддерживать кипение более двух часов.

Гарри Король вынул сигару изо рта:

— Что? Кипение?

Дик нервно улыбнулся:

— Вы увидите, сэр, вы все увидите.

Спустя совсем немного времени, и как раз вовремя, дым и пар окутали предприятие, и Гарри король увидел…. И действительно был поражен.

Гарри Король действительно был поражен. Было что-то насекомоподобное в этой металлической конструкции, части которой непрерывно вертелись в густом облаке дыма и пара собственного производства. Гарри Король увидел воплощенный замысел. Замысел, который, к тому же, вряд ли когда-нибудь попросит выходной для похорон своей бабушки.

Перекрикивая шум, он спросил:

— Так как, ты говоришь, эта штука называется, мой мальчик?

— Паровоз, сэр. Двигатель, который использует расширение и быструю конденсацию пара для производства энергии. Энергии для перемещения, то есть, движение, сэр. И если вы позволите проложить для него рельсы, сэр, мы покажем, что он может на самом деле.

— Рельсы?

— Ага, сэр. Он движется по железной дороге, сэр, сейчас посмотрите.

Внезапно раздался вопль баньши. Это Уолли дернул рычаг.

— Простите, сэр, иногда приходится выпускать пар. Это все для обуздания пара. Вы слышали её песню, сэр, она хочет движения, энергия тратится впустую, пока она простаивает здесь. Дайте нам время и позвольте проложить испытательную колею вокруг вашей фабрики, и обещаю, очень скоро она побежит».

Гарри был нехарактерно молчалив. Пыхтение машины действовало на него как своего рода заклинание. Металлический голос пара снова разнесся над предприятием, и он понял, что не может уйти. Гарри не был склонен к самоанализу и прочей подобной ерунде, но он подумал, что это было, ну, чем-то таким, на что стоит взглянуть поближе. А потом он заметил лица толпы во дворе, гоблинов, взбирающихся повыше, чтобы поглазеть на этого разъяренного демона под контролем двух немногословных парней в плоских кепках.

Собравшись с мыслями, Гарри повернулся к Дику Симнелу и произнес:

— Мистер Симнел, у вас есть два дня, не больше. Я даю вам шанс, не упустите его. Я, как я уже говорил, человек занятой. Два дня, чтобы меня удивить. Продолжайте».

Гномы и люди сидели и внимательно слушали парня, сидящего на углу Паточной Шахты,[349] возможно, человека, но с бородой, которой позавидовал бы любой уважающий себя гном. Человек который решил поделиться своими познаниями о мире паточных шахт.

— Садитесь ближе, ребята, плесните чего-нибудь, и я расскажу вам темную липкую историю.

Он многозначительно посмотрел на свою пустую кружку, и послышались смешки, когда какой-то доброжелатель заменил её. Отхлебнув пива, парень начал рассказ.

Много лет назад под Анк-Морпорком были обнаружены залежи патоки, очень глубоко, а каждый паточный шахтер знал: чем глубже шахта, тем лучше структура патоки и, соответственно, её вкус. На самом деле, и, по крайней мере, в Анк-Морпорке, между гномьими кланами не было особых разногласий по этому поводу, и вопрос о том, кто будет разрабатывать месторождение, был вполне дружелюбно разрешен между людьми и гномами.

Все единодушно признали, что, когда заходит речь о работе под землей, никто не справлялся с этим лучше гномов, но, к ужасу старшего поколения шахтеров, очень немногие из молодых гномов интересовались шахтерским промыслом. Поэтому седые парни были рады приветствовать местных шахтеров любой видовой принадлежности, желавших работать под славными улицами Анк-Морпорка, только из удовольствия видеть, как патока снова добывается должным образом, и шахтеры, кем бы они ни были, углубились в свой липкий бизнес в поисках глубоких мерцающих залежей патоки.

А потом что-то случилось неподалеку от Равнин, где гномские шахтеры разрабатывали мощный пласт, часть которого находилась под землей, которая в то время принадлежала Низкому Королю гномов. В те не слишком давние времена отношения между людьми и гномами были несколько напряженными.

В те дни случился обвал темной глазури, чрезвычайно ценной и очень редкой, но которой каждый паточный шахтер опасался из-за склонности к спонтанному обрушению тоннелей.

По словам очевидцев, пока политики спорили по обе стороны политических баррикад, люди вместе с гномами трудились в шахтах. И обрушение произошло, в основном, с человеческой стороны пласта, и многие люди оказались в плену неумолимо липкого потопа.

Рассказчик на мгновение замялся.

— Ну, возможно, это случилось и с гномьей стороны, как я теперь думаю… — он смутился, но продолжал: — Шахтеры, работавшие над пластом с другой стороны, услышали, как многих других затопило потоком рафинированного сахара, и сказали: «Давайте, ребята, хватайте свое барахло и давайте вытащим их оттуда».

Рассказчик помедлил, возможно, для большего эффекта, и сказал:

— Но это, конечно, означало, что, для того чтобы попасть в нужное место, им пришлось бы преодолеть два рубежа охраны с вооруженными стражниками. Стражники, к тому же были не из тех, кто заботится о шахтерах, и не собирались пускать чужаков на свою территорию.

Последовала новая многозначительная пауза, и рассказ продолжился.

Шахтеры собрались у сторожевого поста. Кто-то сказал: «Мы с ними не справимся: они вооружены!» Они обменялись понимающими взглядами, и кто-то другой воскликнул: «Но у нас тоже есть оружие, если разобраться, и к тому же, нас больше!» Говоривший взмахнул огромным кулаком и добавил: «И мы каждый день трудимся в шахтах, а не стоим вокруг с умным видом».

И все как один гном или, может, человек, они бросились на ограждения, а стражники, понимая, что не справятся, удрали в укрытие, когда шахтеры с кирками и лопатами налетели на них. И шестьдесят шахтеров были спасены из очень липкой ситуации по обе стороны пласта.

Никаких официальных заявлений сделано не было, потому что чиновники хотели избежать позора.

Рассказчик огляделся, сияя, словно он был одним из тех шахтеров, хотя, возможно, так он и было, и когда его кружку снова наполнили, произнес:

— Это были старые добрые времена. Хотел бы я, чтобы так всегда и было.

На исходе второго дня Симнел и его парни медленно и целенаправленно пустили Железную Герду по короткому маршруту вокруг предприятия Гарри.

Гарри не мог не заметить, что внешний вид двигателя изменился, его очертания стали более мягкими, он бы даже сказал — прилизанными, хотя и трудно назвать пятьдесят тонн стали прилизанными, но, в конце концов, почему бы и нет? Машина не должна была быть красивой, но была красива своей заикающейся, воняющей, рычащей, дымящей красотой.

— Мы продвигаемся потихоньку, — сказал Дик весело. — Нам нужно погрузить кое-какой реальный балласт, прежде чем мы позволим ей разогнаться, но она подросла, вам не кажется? Мы надстроили её, добавили пару вагонов, так что теперь её просто невозможно будет остановить.

Ну вот, опять. Это определенно должен был быть «он», думал Гарри, но почему-то упорно цеплялась «она».

А потом и без того изборожденный морщинами лоб Гарри наморщился ещё сильнее. Этот молодой человек определенно знает свое дело, и он говорит, что его машина может перевозить людей и грузы, но… кто захочет ездить на этом огромном лязгающем монстре?

С другой стороны, предприятие наполнял теперь запах пара, угля и нагретой смазки — мужественный, здоровый запах… Да, он даст им ещё немного времени. Возможно неделю. В конце концов, уголь стоит недорого, да и платить этим парням не надо. Гарри Король понял, что чувствует себя совершенно счастливым. Да, он даст им ещё время. И запах приятный, в отличие от того, с которым они с Эффи мирились годами. О, да, они определенно заслуживали ещё некоторого времени, хотя ребят и стоит подержать в напряжении. Он взглянул верх, на неустанно мигающие семафорные башни. Гарри Король смотрел в будущее.

Ветер над семафорными башнями дул со стороны Пупа, холодный и целеустремленный, и Ангеле Красоте Добросерд казалось, что отсюда она видит край мира. Ей нравились такие моменты. Они напоминали ей времена, когда она была маленькой, совсем крохой, и её мать во время кодирования подвешивала её колыбель на вершине башни, оставляя дочь весело лепетать на высоте нескольких сотен футов над землей. Её первым словом, как говорила мама, было «Контрольная сумма».

И теперь она ясно видела сквозь легкую дымку гору Кори Челести, похожую на сверкающую зеленую сосульку. Она ликовала, затягивая втулки в верхней галерее. Она была далеко от офиса, так далеко, как только возможно, и это было здорово. В конце концов, она видела отсюда свой офис. На самом деле, она могла увидеть отсюда чей угодно офис, но сейчас она разбиралась в тонких механизмах и наслаждалась миром, в котором она могла протянуть руку и коснуться солнца, по крайней мере, образно выражаясь. Её лирический настрой был нарушен одним из гоблинов-семафорщиков.

— Я принес двенадцать втулок и флягу с кофе, очень гигиенично, я вымыл кружку своими руками. Я. Сумрак Тьмы, — сказал он гордо.

Ангела взглянула в лицо, который не смог бы полюбить и целый батальон безумных матерей, но все же улыбнулась и сказала:

— Спасибо, мистер. Должна сказать, ты действительно неплохо приспособился, как для того, кто всю жизнь провел в пещере. Не могу поверить, что тебя совершенно не беспокоит высота, это не перестает меня удивлять. Ещё раз спасибо, кофе действительно хорош, к тому же все ещё теплый.

Сумрак Тьмы пожал плечами так, как это мог только гоблин. Зрелище напоминало клубок извивающихся змей.

— Миссис Босс, гоблинам не впервой приспосабливаться. Не приспособиться — не выживать. И вообще, все идёт отлично! Гоблины иметь уважжение!. А как поживает мистер Мокрый?

— Мокрист поживает неплохо, друг мой, и кстати, моему мужу не нравится, как его называют гоблины. Он думает, вы нарочно это делаете.

— Вы хотите мы перестали так называть?

— О нет! Это преподаст ему урок смирения. Ему стоит этому поучиться

Гоблин заговорщически улыбнулся, видя, что Ангела старается не смеяться, а над их головами семафоры продолжали рассылать свои сообщения по миру.

Ангела почти могла читать сообщения, просто глядя на башни, но для этого приходилось соображать очень, очень быстро, а гоблины были ещё быстрее. Кто бы мог предположить, насколько зоркие у них глаза? Используя новые, цветные заслонки после наступления темноты, семафорщики-люди могли различить четыре или пять, ну, может даже шесть цветов в очень ясную ночь, но кто мог вообразить, что гоблины, только-только выбравшиеся из своих пещер, могли отличить багровый от розового, тогда как большинство людей не распознали бы этот чертов багровый, даже если бы увидели его?

Ангела взглянула на Сумрака Тьмы и ещё раз призналась самой себе, что именно благодаря гоблинам семафорное сообщение стало быстрее, точнее и слаженнее, чем когда-либо прежде. И как она могла отблагодарить их за это? Иногда гоблины не утруждались даже получением жалования. Они любили крыс, в которых никогда не было недостатка, но, будучи боссом,[350] она чувствовала на себе ответственность за то, чтобы показать маленьким ботаникам, что на свете есть множество других вещей, которыми они могли бы заниматься, кроме передачи и расшифровки семафорных сообщений. Она почти содрогнулась. Они страстно, маниакально любили работать дни и ночи напролет, если возможно.

Она знала, что, раз уж табличка на двери гласит: «Босс», то она должна думать об их благополучии, но ведь они совершенно им не интересовались. Все, чего они хотели, — кодировать и расшифровывать, прерываясь лишь с появлением леди троллихи с тележкой, полной крыс. Честное слово! Они обожали свою работу, не просто любили её, но жили ею. Многие ли начальники должны были обходить своих работников, настаивая на том, чтобы они закончили рабочий день и разошлись по домам? Но и тогда они не уходят, они хотят остаться на семафорных башнях, в короткие ночные часы болтая по семафорам с гоблинами в других местах. Они предпочитали болтовню еде и даже спали на башне, в принесенных наверх соломенных постелях, когда зов природы все же заставлял их вздремнуть.

Ангела настаивала перед советом попечителей на том, что необходимо заложить фундамент для того дня, когда гоблины и их дети захотят глубже влиться в общество. Это было затруднительно, хотя после того, как выдающиеся музыкальные таланты Слез Гриба были так эффектно представлены высшему свету Анк-Морпорка, гоблины и были признаны людьми, странными, но все же людьми. Конечно, оставался ещё запах, но нельзя же получить все сразу.

Нововведения обрушиваются на Анк-Морпорк, как заразная болезнь, думал Гарри Король на следующее утро, глядя вниз на фабрику, где люди заглядывали за ворота и ограждения, шепотом обмениваясь предположениями. Гарри знал своих сограждан как облупленных, каждый из них был зевакой, добровольным рабом новизны и экзотики. Вся толпа, как один человек, поворачивала головы, следя за Железной Гердой, как стая скворцов, а Железная Герда раз за разом с пыхтением проезжала мимо, Дик покачивался на подножке, и воздух был полон гари и запахов. И все же, подумал он, это одобрение. Никто не протестовал, никто не пугался. Огненный дракон в облаке дыма и пепла оказался вдруг перед ними, а они поднимают детей повыше, чтобы те могли на него посмотреть, и машут руками, когда он проходит мимо.

Что за странная магия… он поправил себя, что за странная механика смогла добиться этого? Чудовище пришло к ним, и они полюбили его.

Мне придется выучить все эти слова, подумал Гарри, покидая свой офис: «подножка», «котел», «обратная величина», «дисульфид молибдена»[351] и весь этот утомительный, но увлекательный язык пара.

Заметив, что Гарри наблюдает за ними, Дик Симнел позволил Железной Герде плавно замедлить ход, пока она не остановилась с едва заметным толчком. Дик спрыгнул с подножки и приблизился, Гарри увидел в его глазах торжество.

— Молодец, парень, — сказал Гарри. — Но будь осторожен, очень-очень осторожен. Теперь остерегайся всего. Я видел, как люди совали носы за мои ворота и прижимались к заборам так, что у них лица стали как гофрированные. Люди очарованы, а когда люди очарованы, они тратят деньги. Самое главное в бизнесе — это решить, кто будет получать деньги, мой мальчик, и в этом отношении это место вроде джунглей. Я ведь более чем мультимиллионер, гораздо более. И я знаю, что, хотя рукопожатия приятны и дружелюбны, но когда дело доходит до бизнеса, тебе не обойтись без чертовых законников, а если кругом джунгли, то я в них горилла! Лучше назови мне имя своего адвоката, и я пришлю своего, чтобы они могли договориться честь по чести, пока их денежки капают. Не хочу, чтобы кто-то говорил, будто Гарри Король обирает паренька, приручившего пар. Я думаю, стоит финансировать вас до определенного момента, я не сомневаюсь, потому что, я считаю, у этого двигателя есть реальные возможности, огромные возможности. Вы меня заинтересовали, а когда об этом узнают газеты, вы заинтересуете всех.

Дик пожал плечами:

— Здорово, что вы даете мне шанс, сэр Гари, так что я заранее одобряю все, что вы предложите.

Гарри Король почти вскричал:

— Нет, нет, нет! Ты мне нравишься, парень, очень нравишься, но бизнес есть бизнес. — Лицо Гарри побагровело от гнева. — Никогда никому не говори, что примешь все, что тебе дадут. Торгуйся парень! Хватит витать в облаках. Торгуйся, торгуйся изо всех сил.

Повисло молчание. Потом Дик сказал:

— Господин Король, прежде чем я решил отправиться в Анк-Морпорк, я говорил со своей матушкой, очень проницательной женщиной, — ей приходится быть таковой с тех пор, как мой отец отошел в мир иной, если вы понимаете, о чем я. И она сказала: если хочешь сделать бизнес в большом городе, Дик, притворись простачком и посмотри, как к тебе отнесутся. Если к тебе относятся должным образом, принимая таким, каков ты есть, то, скорее всего, ты можешь доверять эти людям. И вот тогда ты можешь показать им, насколько ты на самом деле умен. И да, сэр, кажется сейчас у нас как раз обеденный перерыв, так что я прямо сейчас пойду и отыщу адвоката. — Он заколебался. — Э-э… А где мне найти адвоката, которому можно доверять? Я могу оказаться совсем не таким умным как мне кажется.

Гарри от души рассмеялся.

— Это непростой вопрос, парень, я сам все время задаюсь им. Мой друг Наверн Чудакулли из Университета только вчера рассказал мне об одном: этот адвокат так надежен, что его можно использовать вместо лома. Почему бы не предоставить твоим парням продолжать демонстрацию, и пойдем в мой экипаж, хотя это и не тот путь, каким ты сюда прибыл, ха? Давай, парень, шевелись!

В офисе здания Гильдии Законников Гарри Король и Дик Симнел встретились с господином Громобоем, удивительно большим удивительно троллем. Троллем, чей голос напоминал мягкие потоки лавы.

— Вам нужны мои рекомендации, джентльмены? Я член Анк-Морпоркской Гильдии Законников и служил здесь под началом мистера Сланца, — сказал господин Громобой. — Кроме моей анк-морпоркской практики, я единственный тролль, аккредитованный как адвокат администрацией Низкого Короля гномов. Кроме того, сэр Гарри, я племянник Алмазного Короля, хотя и вынужден добавить, что природа троллей такова, что слово «племянник» не вполне отражает суть ситуации.

Его голос звучал как голос профессора, который почему-то предпочитает вести лекции в гулкой пещере. Черты лица были более или менее обыкновенными тролльскими чертами, если не обращать внимания на признаки осторожных строительных работ, богатство растительной жизни в видимых трещинах и, не в последнюю очередь, неуловимый блеск, даже переливы, с которыми свет деликатно отражался от него — не прямо вам в лицо, но все же неудержимо.

— И да, я алмаз до самой глубины своего существа, и потому не могу лгать под страхом разрушения. Кроме того, у меня нет ни малейших причин попытаться это сделать. Из того, что вы говорите мне, господа, я прихожу к выводу, что вы находитесь в согласии, ни один не желает вести нечестную игру; а поскольку вы и так намереваетесь поступать друг с другом порядочно, то, хотя мои коллеги в Гильдии этого не одобрят, я предлагаю выступить в качестве посредника для вас обоих. Правосудие троллей невероятно прямодушно, — хотелось бы мне, чтобы так было везде. И если вы рассоритесь в будущем, я не стану продолжать работать ни с кем из вас.

Громобой улыбнулся, и солнечные зайчики осветили комнату, как фейерверк.

— Я подготовлю короткий документ, который можно, в некотором роде, назвать соглашением о согласии. И я сужу не о каждом из вас отдельно, а о вас обоих. Я алмаз, и я не могу допустить несправедливости. Я предлагаю вам, господа, продолжить работу над проектом, который кажется мне примечательным, и предоставить документы мне. Я с нетерпением жду встречи с вами завтра в вашей конторе.

Гарри и Дик хранили молчание, пока не вернулись в экипаж. Тогда Дик сказал:

— Разве он не хорош? Как для адвоката.

Когда они вернулись на предприятие, гоблин Билли Плесень, который работал на Гарри уже много лет, в крайнем волнении — хотя он и не знал о существовании такого понятия, — стоял в воротах, ожидая прибытия экипажа.

— Я закрыл ворота, сэр Гарри, — произнес он в отчаянии, — но похоже, что они будут перелезать через них, чтобы увидеть это… эту штуку! Я постоянно говорю, что здесь не увеселительное заведение…

Дневной свет угасал, и все же множество глаз продолжало следить за тем, как Железная Герда путешествует по своему маршруту, пока команда Дика Симнела не остановила её, разбрасывающую искры в сумерках, словно сигналы Вселенной о том, что пар пришел в мир и намерен здесь остаться. И когда большинство зевак неохотно разошлось по домам ужинать, несколько гоблинов Гарри подкрались ближе, чтобы рассмотреть это чудо века. Они действительно крались, подумал Гарри, но не потому что злоумышляли, а просто потому, что средний гоблин уже рождался крадучись, а сейчас они приплясывали вокруг Железной Герды, и парням то и дело приходилось прерывать работу, чтобы убрать маленькие тощие пальцы гоблинов подальше от опасных мест.

Железная Герда время от времени испускала струи пара или дыма, и Гарри постоянно слышал в полумраке стаккато тонких голосков, которые допрашивали инженеров: «А для чего это нужно, мистер?», «А что будет, если нажать сюда?», «Я вижу, господин, это присоединяется к каркасу мехов».

Гарри и Дик подошли ближе к Уолли и Дэйву, которые стояли у Железной Герды, отвечая на шквал вопросов. К удивлению Гарри, вместо жалоб, которые он ожидал услышать от парней, они счастливо улыбались.

— Кажется, они улавливают! О, да! — сказал Уолли. — Мы следили за ними, но, похоже, они понимают без слов, можете в это поверить?

Гарри поразился. Ему нравились эти маленькие паршивцы, как всякому работодателю нравятся усердные работники, но как гоблинам удавалось понять паровой двигатель? Должно быть, что-то особенное было в самой их натуре. Их потрепанные личики расплывались в широких улыбках при виде всего металлического и сложного. Это примета времени, подумал Гарри. Похоже, время гоблинов пришло.

Симнел помолчал с минуту, словно бы пробуждая внутренний пар для дальнейшего движения мысли, а потом осторожно произнес:

— Действительно, можно подумать, что они родились вместе с ней!

— Не могу сказать, что я удивлен, Дик, — ответил Гарри. — Семафорщики говорят то же самое. Это даже пугает, но похоже, что они интуитивно понимают механизмы, так что будьте осторожны, они любят разбирать вещи на части, просто чтобы посмотреть, как они работают. Но как только они это понимают, они собирают все обратно. В этом нет злого умысла, просто им нравится возиться с железками, и знаете, иногда они даже улучшают их. Понятия не имею, как это объяснить, но вам лучше спать у Железной Герды по очереди, чтобы они не подошли к делу творчески.

На следующий день Мокриста фон Губвига осторожно разбудил Кроссли, который все ещё не мог привыкнуть к манере сна своего хозяина, буквально переворачивавшего вверх ногами всю постель. Мокрист сказал: «Брл мрл хррр брлм грррр брлм прочь!» Высказывание повторилось минуты три спустя и с тем же результатом, но на этот раз с ударением на последнее слово, которое он повторил трижды, всякий раз повышая голос.

Позже — если точнее, через пятнадцать минут, — Мокриста фон Губвига вырвал из объятий Морфея не слишком ласковый тычок меча, принадлежащего одному из дворцовых стражников Анк-Морпорка, который относился к самой ненавидимой Мокристом разновидности — тупой и флегматичной. Такова, по мнению Мокриста, была и почти вся Городска Стража, но они, по крайней мере, были творчески и даже юмористически тупыми, что делало их куда более интересными. В конце концов, с ними можно было поговорить, а значит, озадачить, в то время как дворцовая стража… Ну, они умели толкать и знали в этом толк. С ними лучше было не связываться, так что Мокрист, хорошо осведомленный о том, как работают такие вещи, угрюмо оделся и поспешил вслед за стражником во дворец, разумеется, на аудиенцию с лордом Ветинари.

Лорд Ветинари, вопреки обыкновению, не сидел за своим рабочим столом. На этот раз его внимание было приковано к массивному полированному столу, занимавшему половину Продолговатого кабинета. По сути, он играл. Это казалось нелепым, но места для сомнений не оставалось: он внимательно наблюдал за детской игрушкой, маленькой повозкой или тележкой, установленной на миниатюрные металлические рельсы, которые позволяли ей непрерывно носиться по кругу без видимой на то причины. Мокрист громко кашлянул. Лорд Ветинари выпрямился.

— А, это вы, мистер Губвиг. Очень мило с вашей стороны заглянуть ко мне… наконец-то. Скажите, что вы об этом думаете?

Несколько озадаченный, Мокрист ответил:

— Это похоже на детскую игрушку, сэр.

— На самом деле, это очень хорошо выполненная модель чего-то гораздо большего и гораздо более опасного.

Лорд Ветинари повысил голос и произнес, словно бы обращаясь не только к Мокристу, но ко всему миру сразу:

— Кое-кто скажет, что для меня было бы просто избежать этого. Здесь тихо скользнет стилет, там яд упадет в бокал, и многие проблемы разом будут решены. Дипломатия на острие клинка, не лучший выход, зато не подлежит обсуждению. Люди могу сказать, что я не уделял этому должного внимания, и пренебрежение моими обязанностями позволило яду просочиться в сознание мира и изменить его безвозвратно. Возможно, я мог бы принять ряд мер, когда увидел набросок чего-то очень похожего на эту игрушку на полях рисунка Леонарда Щеботанского «Графиня Quatro Fromaggio в вечернем туалете», но, разумеется, я предпочел бы разбить вдребезги самую ценную антикварную вазу, чем позволить хоть волосу упасть с этой почтенной и полезной головы. Я думал, это, как и его летательные аппараты, останется не более чем игрушкой. А теперь это осуществилось. Нельзя бездумно доверять мастерам; они проектируют ужасные вещи просто из любви к своей работе, пренебрегая мудростью, дальновидностью и ответственностью, и, честно говоря, я предпочел бы знать, что они заперты там, где не смогут причинить вреда.

Помолчав, лорд Ветинари добавил:

— И если этого до сих пор не случилось, мистер Губвиг, то лишь потому, что эти негодяи бывают так чертовски полезны.

Он вздохнул, и Мокрист забеспокоился. Он никогда не видел Его Сиятельство в таком расстройстве, а тот продолжал пристально смотреть на крохотную повозку, которая все носилась по кругу, наполняя комнату запахом денатурата. В этом было что-то гипнотическое — по крайней мере, для лорда Ветинари.

На плечо Мокриста тихо, но устрашающе опустилась легкая рука; Мокрист резко обернулся и увидел вежливо улыбающегося Стукпостука..

— Я советую вам сделать вид, что вы ничего не слышали, мистер Губвиг, — прошептал он. — Это лучшее, что вы можете сделать, особенно когда Его Сиятельство переживает эммм, момент мрачного настроения. Разумеется, во многом это из-за кроссворда. Вы знаете, как он к этому относится. Я намерен лично писать редактору. Его Сиятельство считает элегантное решение испытанием своего достоинства. Смысл кроссворда заключается в том, чтобы быть интересной и познавательной головоломкой. — Он залился краской. — Я думаю, что это не замышлялось как форма пытки, но я уверен, что слова «рабат» просто не существует. Впрочем, Его Сиятельство имеет потрясающие способности к восстановлению душевного равновесия, так что, если вас не затруднит подождать, пока я сделаю кофе, обещаю, он станет прежним быстрее, чем вы сможете произнести: «Смертный приговор».

На самом деле, лорд Ветинари угрюмо рассматривал стену ещё только восемь минут, после чего сел на свое обычное место. Он улыбнулся Стукпостуку, менее тепло признал наличие Мокриста, который украдкой посматривал на незаконченный кроссворд, лежавший на краю стола.

— Милорд, — сказал Мокрист четко, но с самыми лучшими намерениями, — я уверен, вы в курсе, что слово «рабат» пишется не так, как произносится. Просто мысль, конечно, я просто пытаюсь помочь, сэр.

— Да, я знаю, — сказал лорд Ветинари мрачно.

— Могу я быть ещё чем-то полезен, милорд? — спросил Мокрист, понимая, что его не стали бы вытаскивать из постели ради нерешенного кроссворда или детской игрушки.

Лорд Ветинари мельком глянул на Мокриста и ледяным тоном произнес:

— Поскольку вы все-таки решили присоединиться к нам в это тяжелое время, мистер Губвиг, я расскажу вам о человеке по имени Нэд Симнел, который однажды построил механическое устройство для сбора урожая, приводимое в движение каким-то таинственным образом. Нынешние неприятности могли начаться ещё тогда, но, по счастью, это устройство не работало и, видимо, имело тенденцию к самовозгораниям и взрывам, так что равновесие в мире было сохранено. Но, разумеется, изобретатели продолжают изобретать в своих маленьких сарайчиках! И это не самое худшее. Эти люди находят женщин, умных здравомыслящих женщин, которые по непонятным причинам соглашаются выйти за них замуж и плодят таким образом целую расу маленьких изобретателей. Один из них, отпрыск вышеуказанного Симнела, по-видимому, покопался в сарае своего отца, и ему стало интересно, сможет ли он своим бесконечным любопытством добиться того, чего его отец, увы, не смог. А теперь этот молодой человек создал машину, которая пожирает дрова и уголь, извергает пламя и загрязняет воздух, распугивает все живое на много миль вокруг и производит ужасный шум. По крайней мере, так мне говорят. И наконец, юный Симнел отыскал путь к сердцу Гарри Короля, и теперь они вместе работают над созданием предприятия, которое, судя по всему, называется… железная дорога.

Ветинари помедлил лишь мгновение, прежде чем продолжить:

— Я чувствую давление будущего, и в этом непрерывно движущемся мире должен либо уничтожить его, либо возглавить. У меня нюх на такие вещи, как было и в отношении вас, мистер Губвиг. И потому я намерен смело вступить в будущее, руководя им и указывая направление. Мои инстинкты говорят мне, что эта железная дорога, которая кажется такой проблемой, может оказаться замечательным решением.

Мокрист вгляделся в бесстрастное лицо патриция. Он произнес «железная дорога» тоном престарелой герцогини, обнаружившей нечто неподобающее в своем супе. Аура презрения витала вокруг него. Но если рассматривать настроение Ветинари как погоду, а Мокрист был настоящим экспертом в области метеорологии патриция, то можно было заметить, что временами метафизический ливень способен обернуться прекрасным днем в парке. Он почти физически ощущал, как Его Сиятельство примирился с реальностью: крошечные перемены в выражении лица, в его позе, — вся симфония Хэвлока Ветинари привела к улыбке, по которой Мокрист понял, что игра продолжается, и ум лорда Ветинари действует все так же безупречно.

— Моя карета ждёт внизу, — сказал Ветинари, с каждым словом все более воодушевляясь. — Идемте.

Мокрист понимал, что спорить бесполезно, и что лорд Ветинари об этом осведомлен как никто другой, но он все ещё помнил о существовании такой вещи, как гордость.

— Милорд, я протестую, — заскулил он. — У меня полно работы, и её нужно выполнить, вы в курсе?

Лорд Ветинари, чья одежда развевалась за ним, как знамя, был уже на полпути к дверям. Он был довольно долговязым человеком, и Мокристу вдогонку за Стукпостуком пришлось бежать, прыгая через две ступеньки, чтобы не отставать.

— У вас не так уж много работы, мистер Губвиг, — бросил Его Сиятельство через плечо. — Фактически, как главный почтмейстер, заместитель председателя Королевского банка и, конечно, начальник Монетного двора,[352] вы имеете в подчинении целый штат чрезвычайно умных и усердных работников. Ваша удивительная способность располагать к себе людей и нравиться всем вопреки любым обстоятельствам, несомненно, делает вас великолепным руководителем, а ваши сотрудники всегда вам верны. Но на самом деле, все, что вам приходится делать, — это время от времени устраивать проверки.

Лорд Ветинари ускорил шаг.

— И какие же выводы можно из всего этого сделать? Ну, так я вам скажу. Вывод, который сделает всякий мудрый человек, таков: хороший начальник стоит любой услуги, которую ему можно оказать, а я, мистер Губвиг, являюсь образцовым и снисходительным работодателем. Это ясно из того факта что ваша голова все ещё находится у вас на плечах, несмотря на то существование множества других мест, где она могла бы оказаться.

Страна Лламедос гордилась своим умением быть разумно гномьей… На самом деле, столько же гномов, сколько и людей называло Лламедос своим домом, но, так как почти все они были шахтерами и, как правило, низкорослыми или постоянно запуганными, вам пришлось бы присматриваться очень внимательно, чтобы различить представителей разных видов между собой. А поскольку все были похожи, в этой местности царила взаимная любезность, особенно с тех пор, хотя об этом не принято было говорить, как Богиня Любви заметила, что её чары действуют на всех одинаково. И поэтому никто не говорил об этом, ну, вы понимаете, и жизнь вертелась вокруг добычи золота — того немногого его количества, что здесь было, — железной руды, цинка и мышьяка (что было похоже скорее на подначку со стороны неумолимой горной породы) и, конечно, угля. Все это дополнялось рыболовным промыслом на побережье. Внешний мир вовлекался в жизнь Лламедоса лишь изредка, когда случалось что-то по-настоящему важное.

Так было вчера. А сегодня это произошло.

Корабль прибыл в доки Пояскальсона, крупнейшего города Лламедоса, сразу поле обеда. Прибытие на его борту глубинников, явившихся, чтобы проповедовать истину подлинной гномскости городскому населению, могло бы и быть воспринято в энтузиазмом, если бы они не привели с собой бурильщиков — ударные войска, которые никогда прежде не были замечены на поверхности земли. До этого момента население Лламедоса было вполне счастливо тем, что глубинники должным образом сохраняли традиции и соблюдали обряды, что позволяло всем остальным заниматься менее важными вещами вроде рыбалки, работы в шахтах и строительства.

Но сегодня все пошло наперекосяк, потому что Блоуден Стопохруст выходила замуж за Дэйва Каунтера, отличного шахтера и рыбака и, что немаловажно, человека, хотя для большинства населения это не имело решающего значения. Все в Пояскальсоне знали их обоих и считали их отличной парой, тем более что они с детства дружили. И пока они подрастали, окружающие, как это им свойственно, задавались вопросом, каковы шансы человека и гнома обзавестись детьми, и каковы могут быть отдаленные последствия. Но, в конце концов, все признали, что их соединяет бездна любви, да и кому какое дело, собственно?

Он и она пребывали в полном согласии между собой, а поскольку шахты и море регулярно взымали свою дань, множество сирот в этих краях нуждалось в новом доме. Так что, все в Пояскальсоне решили, что ситуация пусть и не настолько хороша, как могла бы быть, но все же вполне подходит для двух людей, занятыми собственными делами, и все желали этой счастливой паре, которая, к тому же, не слишком отличалась ростом, только самого лучшего.

Увы, глубинники считали иначе, так что они выломали дверь часовни; и хотя в Лламедосе не принято приходить на свадьбу с оружием, глубинники поступили именно так. И наверняка началась бы резня, если бы старый Ффлергант, который незаметно сидел в углу, не сбросил плащ, и тогда оказалось, что он и сам из тех гномов, что приходят на свадьбу во всеоружии. Он раскрутил свои меч и топор в сокрушительном вихре, и, в конечном итоге, дело обошлось всего двумя жертвами. К несчастью, одной из них оказалась Блоуден, умершая от рук глубинников на руках у мужа.

Залитый кровью Ффлергант оглядел потрясенных гостей и промолвил:

— Вы все меня знаете. Вы знаете, как я не люблю смешанных браков, но, как и все вы, я не выношу подземников, этих кровожадных ублюдков. Пропасть их возьми!

Карета лорда Ветинари быстро двигалась по улицам Анк-Морпорка, и Мокрист видел, как дорожное движение рассеивается перед ними, пока они не достигли Речных Ворот и не выехали в предместья. Карета понеслась по дороге вниз по течению Анка, к Промышленным Владениям Гарри Короля, миру дыма, пара и неприятных запахов.

Анк-Морпорк исправлялся. Исправлять было что — грабежи, эпидемии, наводнения и прочие развлечения. Но стоимость анк-морпоркского доллара росла, так же как и стоимость недвижимости. Удивительно, сколь многие люди хотели жить в Анк-Морпорке больше, чем где-либо ещё (или, вернее, чем умереть в Анк-Морпорке, что было дополнительной услугой). Но все понимали, что город сжат в тиски своего древнего каменного корсета, и никто не хотел находиться там, когда он, метафорически выражаясь, лопнет.

В городе был явный переизбыток населения, и боже, как оно разрасталось. Фермерские угодья вокруг города, всегда бывшие в большом почете, сейчас были полны разумных застроек.[353] Это была чудесная игра, и Мокрист, в своей прошлой жизни наверняка присоединился бы к ней в надежде поймать удачу за хвост и разбогатеть. Пока лорд Ветинари смотрел в окно, Мокрист вслушивался в зов сирен, манящих, песней о деньгах, которые может заработать нужный человек в нужном месте, и упоительные видения дразняще представали перед ним в этот момент.

Анк-Морпорк стоял на суглинках, которые легко было копать, так что, если убрать коровье дерьмо, легко можно было раздобыть материал для кирпичей прямо там, где вы стояли, а древесину вам предоставили бы гномы, сплавив бревна по воде. Очень скоро вы стали бы счастливым владельцем целого квартала ярких новых домов, готовых к заселению и которые благодарное население стремилось бы купить. Все, что вам нужно было сверх этого, — сверкающая вывеска и, самое главное, план отхода.

Карета миновала множество зданий такого рода, которые, несомненно, были целыми маленькими дворцами для их обитателей, сбежавших сюда с Заводильной улицы, Свинарного Холма и других районов, где люди все ещё мечтали стать «лучше самих себя» — вполне возможное достижение. И о, каким счастливым был день, когда они наконец обзаводились своим собственным жилищем. Это была очень вдохновляющая мечта, если не углубляться в слова вроде «ипотека», «погашение», «взыскание» и «банкротство». А представители среднего класса Анк-Морпорка, которые считали себя угнетенными более высоким сословием и незаконно ограбленными сословием более низким, выстраивались в очереди за займами на приобретение собственного Ой-Донга.[354] Пока карета грохотала по населенным районам, известным под общим названием Нью-Анк, Мокрист задавался вопросом, было ли разрешение Ветинари на подобное освоение этих районов очень глупым или же действительно очень, очень умным решением. Он остановился на «умном». Это была хорошая ставка.

В конце концов, они прибыли к аванпосту сложного, вонючего, но, в конечном итоге, крайне прибыльного, огороженного проволочной сеткой предприятия сэра Гарри Короля, когда-то мусорщика и старьевщика, а теперь самого богатого человека в городе.

Мокристу нравился Гарри Король, очень нравился, и порой у них были общие взгляды на вещи, как у людей, которые не искали легких путей. Гарри Король не искал легких путей, и тем, кто становился на его пути, тоже скоро становилось очень нелегко.

Большая часть территории, открывшейся перед ними, была полна продуктов отвратительной деятельности Гарри Короля. Конвейерные ленты, берущие начало бог знает где, непрерывно двигались, загружались и разгружались гоблинами и свободными големами. Мимо сновали лошади с повозками, привозившими новые порции урожая для этой своеобразной мельницы. В дальнем конце предприятия располагался целый комплекс больших сараев, и довольно обширная площадь перед ними была на удивление пуста. Внезапно Мокрист заметил толпу по ту сторону забора, прижимавшуюся к каждому дюйму ограждения в напряженном ожидании.

Когда карета остановилась, он ощутил едкий запах угольного дыма, перемешанного с общим зловонием, и услышал звук, какой мог бы издавать дракон, страдающий бессонницей, своего рода пыхтение, очень ритмичное, а потом раздался вопль, словно бы где-то там самый большой чайник в мире очень, очень разозлился.

Лорд Ветинари похлопал Мокриста по плечу и сказал:

— Сэр Гарри уверяет, что при осторожном обращении эта штука очень послушна. Почему бы нам не взглянуть? После вас, мистер Губвиг. — Он указал на сарай.

По мере того, как усиливался запах угольного дыма, пыхтящий звук становился все громче. Ну, хорошо, это механизм, подумал Мокрист, всего лишь механизм, правда? Всего лишь вещь, наподобие часов. Поэтому он выпрямился и смело (по крайней мере, внешне) зашагал к двери, куда приглашал их молодой человек в засаленной кепке, ещё более засаленном сюртуке и с сальной улыбкой лисы, завидевшей цыплят. Похоже, их уже ждали.

Появился Гарри, как всегда шумный.

— Приветствую, милорд… Мистер Губвиг. Познакомьтесь с моим новым коллегой, мистером Диком Симнелом.

За их спинами, внутри сарая, содрогался металлический монстр, и он был живым. Оно действительно было живым! В мозгу Мокриста моментально поселилась некая мысль. Он чувствовал его дыхание и слышал его голос. Да, оно жило своей собственной непостижимой жизнью. Каждая его часть вибрировала и двигалась сама по себе, словно танцуя; да, оно было живым, и оно ждало.

За чудовищем он увидел несколько вагонов, готовых для буксировки, и понял предназначение машины. Это был железный конь. Кругом сновали работники, они трудились за токарными станками и кузнечными молотами, бегали взад и вперед с ведрами смазки и масленками, а иногда и с кусками дерева, которые выглядели неуместными в этом царстве металла. И с огромной силой ощущалась целеустремленность: мы хотим сделать что-то и собираемся сделать это быстро.

Дик Симнел широко улыбнулся под маской грязи:

— Здорово, сэры. Ну, это она и есть! Не надо бояться. Технически её зовут Номер Один, но я зову её Железная Герда. Она моя машина, я строил её каждый день понемногу: гайки, болты, фланцы, а ещё надо держать в памяти каждую заклепку. Тысячи их! А ещё работа стекольщика. Смотровые стекла, датчики… Все пришлось делать самому, раньше-то никто такого не делал.

— А когда мы поставим её на рельсы, она сможет перевезти больше груза, чем целый батальон троллей, и гораздо быстрее вдобавок, — сказал сэр Гарри, становясь рядом с Мокристом. И добавил: — Клянусь, это так. Молодой Симнел возится с Железной Гердой день-деньской: все чинит, паяет, мастерит. — Он рассмеялся. — Я не удивлюсь, если в конце он научит её летать.

Симнел вытер руку масляной тряпкой, отчего она стала ещё грязнее, и протянул руку лорду Ветинари, но тот мягко отстранился от неё и сказал:

— Я предпочел бы, чтобы вы имели дело с мистером Губвигом, мистер Симнел. Если я решу позволить вам продолжать этот увлекательный… эксперимент, отвечать вы будете перед ним. Лично я дорожу своим техническим невежеством. Хотя и понимаю, что для многих людей это представляет большой интерес, — добавил он тоном, который подразумевал, что он имеет в виду людей странных и таинственных… занятых людей, плутоватых людей, неуловимых и непостоянных. Что-то вроде: увы, но это кажется таким невинным, так почему бы не дать ему попробовать, ведь это не повредит, не так ли? Мы всегда можем спрятаться под журнальным столиком.

— Меня интересуют, — продолжал лорд Ветинари, — пути и средства, возможности опасности и последствия, понимаете? Мне дали понять, что ваш двигатель приводится в движение силой пара, разогретого в котле до такой степени, что тот едва не взрывается. Это так?

Симнел одарил патриция сияющей улыбкой:

— Что касается этого, папаша, то я взорвал пару ещё на стадии тестирования, и я не прочь об этом рассказать! Но сейчас, сэр, с этим полный порядок. Предохранительные клапаны! Вот в чем соль. Предохранительные клапаны сделаны из свинца, который плавится, если жар становится слишком сильным, вода вытекает и заливает огонь в котле прежде, чем тот рванет. Горячий пар очень опасен. Разумеется, для того, кто не знает, как с ним обращаться. Как по мне, папаша, он игривый, как щенок. Сэр Гари позволил мне построить демонстрационную колею, — он указал на рельсы, которые вели из сарая и шли дальше по периметру предприятия. — Не желаете проехаться?»

Мокрист повернулся к Ветинари и спросил с самым невинным видом:

— Да, как насчет этого… папаша?

И получил в ответ взгляд острый, как стилет. Взгляд, явно обещающий вернуться к этому разговору позже.

Ветинари повернулся к Симнелу:

— Спасибо, мистер Симнел. Думаю, я предоставлю такую честь мистеру Губвигу. И я думаю, Стукпостук будет рад сопровождать его.

Это было сказано бодро, но Стукпостук, похоже, оказался совершенно не в восторге от подобной перспективы, да и Мокрист, признаться, был далеко не на седьмом небе от счастья, запоздало вспомнив, что надел сегодня новую дорогую куртку.

— Мистер Симнел, — спросил Мокрист, — а почему ваша машина должна обязательно ехать по рельсам?

Дик Симнел улыбнулся слегка безумной улыбкой человека, которому действительно очень, очень хочется поведать о своем любимом замечательном проекте и который готов увлеченно доводить таким образом каждого встречного до предельной скуки, а в худших случаях — до грани самоубийства. Мокрист распознал этот тип: такие люди были неизменно полезны, всегда дружелюбны и лишены всякого рода злобы, однако они представляли собой неявную опасность.

И вот теперь мистер Симнел, счастливый, как моллюск, и масляный, как кебаб, искренне произнес:

— Ну, сэр, пар любит бережное отношение, сэр, а в сельской местности полно буераков, а пар и железо очень тяжелые, так что мы решили, что будет лучше проложить постоянный маршрут, что-то вроде дорожной колеи или рельсов, по которым паровоз мог бы двигаться.

— «Железная дорога» будет лучше для клиентов, — сказал Гарри. — Я все время повторяю парнишке: название должно быть коротким и энергичным, если хочешь, чтобы его запомнили. Нельзя ожидать, что они согласятся ездить на том, чего даже произнести не могут.

Симнел просиял, и вдруг его гениальное лицо словно бы заполнило весь мир.

— Ну что ж, господа, Железная Герда смазана и стоит под парами. Кто хочет немного прокатиться?

Стукпостук не произнес ни слова и продолжал таращиться на исходящий паром механизм с видом человека, заглянувшего в глаза смерти. Мокрист, сжалившись над маленьким клерком, наполовину втащил, наполовину помог ему подняться в маленькую открытую кабину металлического чудовища, пока мистер Симнел суетился вокруг, нажимая и дергая загадочные приспособления из стекла и латуни; пламя во чреве чудовища заполыхало сильнее, и все вокруг заволокло клубами дыма.

И вдруг в руки Мокриста сунули лопату, сунули так быстро, что он не успел возразить. Инженер рассмеялся:

— Будете кочегаром, мистер Губвиг. Если ей понадобится топливо, я скажу вам, когда открыть топку. Ну что, повеселимся?

Затем он встретился взглядом с ошеломленным Стукпостуком и сказал:

— Эм-м, что касается вас, сэр, то вот что я вам скажу. Вы будете подавать гудки, с помощью вот этой вот цепочки. Как видите, господа, это действующий прототип, так что об особых удобствах мы ещё не думали, но держитесь крепче, и все будет в порядке, если только не высовывать голову слишком далеко. Сэр Гари хотел посмотреть, что она может, так что… Мистер Стукпостук, гудок, пожалуйста!

Стукпостук молча дернул за цепочку и вздрогнул от вопля баньши, раздавшегося из недр двигателя. А потом, как показалось Мокристу, последовал всего один рывок, толчок, ещё рывок, толчок, рывок, а потом все вокруг вдруг пришло в движение, и не просто задвигалось, но и начало ускоряться, словно бы задняя часть Железной Герды пыталась обогнать переднюю.

Сквозь клубящиеся облака пара Мокрист оглянулся назад, на груз, который они тащили за собой в скрипящих вагонетках; он почти чувствовал эту тяжесть, и все же дигатель с вагонами набирал обороты и ускорялся. Мистер Симнел спокойно орудовал движущимися рычагами, а вскоре перед ними возник поворот, и паровоз запыхтел, и вагоны плавно пошли по дуге один за одним, как утята за своей мамочкой, слегка постукивая и поскрипывая, но, тем не менее, оставаясь единым целым.

Мокристу и раньше приходилось передвигаться быстро. Пожалуй, голем-лошадь, это редкое создание, и сейчас мог бы легко их обогнать, но это… Это была машина, созданная руками человека: колеса, болты, латунные рычаги, шкалы, циферблаты, пар и шипящая раскаленная топка, рядом с которой Стукпостук стоял сейчас, точно завороженный, и тянул за цепь, приводящую в действие гудок, словно бы выполняя некий священный долг, и все кругом дребезжало и сотрясалось, как раскаленный докрасна сумасшедший дом.

Лорд Ветинари и Гарри мелькнули в поле зрения, когда паровоз миновал их на своем первом круге. Они исчезли позади в клубе дыма и пара, повисшем в воздухе. И по мере того, как Железная Герда шла и шла вперед, в голове Мокриста возникло осознание того, что все происходящее не было ни магией, ни грубой силой, а только мастерством. Уголь, металл, вода пар и дым, объединенные в удивительной гармонии. Он стоял в жаркой кабине с лопатой в руке и думал о будущем, пока вереница вагонов завершала второй круг по своему маршруту. А потом со звуком истязаемого металла она заскрежетала, замедляясь, и остановилась в нескольких футах от наблюдателей перед сараем Железной Герды.

Теперь руки мистера Симнелла вовсю порхали, поворачивая, закручивая и закрывая. И замечательный двигатель умер. Не умер, поправил себя Мокрист, он только спал. Вода все ещё капала и пар шипел, и машина ещё оставалась очень и очень живой.

Симнел выпрыгнул из кабины на импровизированную деревянную платформу, бросил взгляд на циферблат огромного секундомера и сказал:

— Неплохо, неплохо, но я не могу разогнать её здесь как следует. На испытательном полигоне в Свинтауне она делала семнадцать миль в час, и я готов поклясться, что потянула бы и больше, если бы у меня была возможность проложить колею подлиннее! Но шла она просто чудесно, не правда ли, господа? Со всем этим грузом. — Это он произнес, уже обращаясь к своим товарищам инженерам.

— Да, что ещё? — этот возглас был адресован маленькому, с широко распахнутыми глазами, оборванцу, который, как по волшебству, возник на обочине колеи. Симнел со всей серьезностью смотрел, как оборванец достал из кармана маленькую записную книжку и старательно вывел в ней цифру 1, словно бы ему это приказали.

Мокрист, по некоторым причинам, не удержался от замечания:

— Здорово подмечено, молодой человек, и знаете что? Мне кажется, скоро вам понадобится книжка побольше.

Уверенность охватила его, несмотря на то, что лицо лорда Ветинари оставалось по-прежнему бесстрастным, но Гарри Короля и других зевак он видел словно бы сквозь сияющую дымку наступающего будущего. Судя по количеству людей, толпящихся у забора, новость уже разлетелась повсюду.

— Разве эта железная лошадка не удивительна, господа? — сказал Гарри Король. — Похоже, она в состоянии сдвинуть что угодно, уверяю вас. Ну, а теперь в столовой нас ждёт хороший обед. Прошу вас, нас ждёт порция превосходной говядины.

— Конечно, сэр Гарри, — отозвался лорд Ветинари. — Но может быть, для начала кто-нибудь сообщит, где мой секретарь?

Они обернулись к машине, которая все не могла замереть окончательно и как-то совсем по-человечески ворочалась, как старушка, которая устраивается поудобнее в любимом кресле, с той разницей, что периодически Железная Герда испускала клокочущие струи пара, чего обычно не случается с пожилыми леди, по крайней мере, на публике.

Стукпостук там, в кабине, все ещё тянул за цепочку гудка и, похоже, готов был заплакать, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Заметив, что на него смотрят, он аккуратно отпустил цепь, спрыгнул на подножку и почти прокрался сквозь шипящий пар и неожиданные механические скрипы остывающего металла. Он осторожно подошел к Дику Симнеллу и произнес хрипло:

— А можно ещё раз? Пожалуйста!

Мокрист вгляделся в лицо патриция. Лорд Ветинари, похоже, глубоко задумался, а потом произнес беззаботно:

— Отличная работа, мистер Симнел, великолепная демонстрация. А правда ли, что с помощью этой… машины можно перевозить большие грузы и даже пассажиров?

— О, да, сэр, я не вижу никаких препятствий для этого, сэр, хотя, конечно, это потребует некоторой доработки. Более качественная подвеска, мягкие сиденья… Я думаю, мы вполне можем превзойти эти ужасные кареты, которые представляют собой сплошную боль в заднице, простите мой клатчский.

— Действительно, мистер Симнел. Состояние наших дорог и, соответственно, конных повозок, оставляет желать лучшего. Путешествие в Убервальд — сущее наказание, и никакое количество подушек не может помочь делу.

— Да, сэр, путешествие по гладким рельсам, да ещё при хороших рессорах, было бы верхом комфорта. Так плавно… — сказал Мокрист. — Возможно, в таких повозках можно было бы даже спать, если обустроить их соответственно, — добавил он. Он и сам был удивлен тем, что сказал это вслух, но, в конце концов, он был человеком возможностей, и сейчас он видел их достаточно. Лицо лорда Ветинари просветлело. Железная Герда ездила по своим рельсам куда быстрее, чем почтовые кареты по каменистым и ухабистым дорогам. Не нужно лошадей, подумал Мокрист. Машина не устает, ей не нужно еды, только уголь и вода, да к тому же она тащила тонны груза без малейших усилий.

И когда Гарри Король увел лорда Ветинари к себе в контору, Мокрист коснулся рукой живого теплого металла Железной Герды. Это будет чудо столетия, подумал он. Я ощущаю его запах! Земля, воздух, огонь и вода, соединение всех стихий. Вот она, магия, безо всяких волшебников. Наверное, когда-то я сделал что-то очень хорошее, раз меня наградили возможностью быть здесь и сейчас… Железная Герда издала последнее шипение, и Мокрист поспешил вслед за остальными к обеду и светлому будущему.

В плюшевом комфорте столовой Гарри Короля, полной красного дерева, латуни и крайне обходительных официантов, лорд Ветинари осведомился:

— Скажите, мистер Симнел, может ли ваша машина преодолеть путь, скажем, отсюда до Убервальда?

Симнел подумал пару мгновений и ответил:

— Не вижу причин, почему бы ей не суметь, Ваша Милость. Можно было бы пустить дорогу вокруг Скунда. Конечно, это добавит расстояния, но я бы сказал, что гномы умеют чертовски здорово менять ландшафт, когда захотят. Так что, да, я думаю, это будет возможно со временем, с достаточно большим двигателем. — Он просиял. — Если у вас достаточно угля, воды и рельсов, локомотив сможет пройти везде, где вы только пожелаете.

— И построить такой двигатель под силу любому? — спросил Ветинари с подозрением.

Симнел оживился.

— Конечно, сэр, они могут попробовать, но они ведь не знают всех моих секретов. Мы, Симнелы, трудились над этим многие годы. Мы учились на своих ошибках, а они могут попробовать поучиться на собственных.

Патриций слегка улыбнулся:

— Как по мне, размазывание себя по потолку собственной мастерской — это самый последний урок в человеческой жизни.

— Да, я знаю, сэр, — ответил Симнел. — Но, если вы позволите, я прямо сейчас осмелюсь предложить свои услуги Почтамту Анк-Морпорка. Куй железо, пока горячо, таков девиз Симнелов. Насколько мне известно, семафоры способны передавать сообщения с быстротой молнии, но они не в состоянии доставлять посылки, не говоря уже о людях.

Лицо лорда Ветинари ничего не выражало, когда он ответил:

— В самом деле? Я могу вмешаться в любой момент, однако не обращайте внимания, мистер Симнел, я не собираюсь становиться на пути у ваших совместных с мистером Губвигом планов. Но я настаиваю, чтобы интересы кузнецов и кучеров тоже были учтены в это время перемен.

Да, подумал Мокрист, перемены будут. Но лошади все ещё нужны в городе, да и пахать Железная Герда не умеет, хотя нет полной уверенности, что Симнел не может заставить её это делать.

— Некоторые люди окажутся в убытке, а другие, наоборот, в выигрыше, — сказал он вслух, — но разве это не происходит все время? В конце концов, сперва один человек научился обрабатывать камни, а потом появился другой, который научился плавить бронзу, и первому человеку пришлось или научиться тоже делать бронзу, или заняться чем-то совершенно другим. А человек, который умел выплавлять бронзу, был вытеснен тем, кто открыл железо. И пока этот человек радовался своему хитроумию, пришел тот, кто изобрел сталь. Это вроде танца, где никто не может остановиться, потому что, как только вы остановитесь, вы сразу отстанете. Но разве это не описание всего мира в двух словах?

Лорд Ветинари обратился к Симнелу:

— Должен вас спросить, молодой человек: что вы намерены делать дальше?

— Так много людей хотят увидеть Железную Герду, так что я подумал, может, я мог бы установить в вагонах маленькие сиденья и предложить всем покататься? Конечно, если сэр Гари даст согласие.

— Существует, конечно, вопрос общественной безопасности, — сказал Ветинари. — Кажется, вы в прошлом взорвали… пару, если я правильно вас расслышал?

— Я их нарочно взорвал, чтобы посмотреть, как это происходит. Это было просто способом получения знаний, сэр.

— Вы очень серьезно относитесь к своей работе, мистер Симнел. А какие-нибудь другие инженеры оценили ваши находки? Каковы суждения ваших коллег?

Симнел оживился:

— Если вы имеете в виду лорда Ранчибла, землевладельца из окрестностей Сто Лата, сэр, то когда я спросил его мнения, он много смеялся и сказал, что удивительно, за что только не берутся люди. И ещё он попросил меня не запускать Железную Герду в охотничий сезон, чтобы не распугать фазанов.

— Действительно, — сказал лорд Ветинари. — Перефразирую вопрос: каков был вердикт других инженеров, которые видели вашу машину в работе?

— О, думаю, никто, называющий себя инженером, кроме меня и моих парней, не видел Железную Герду, хотя я слышал, что где-то под Ни Чофьордом построили чертовски хорошую паровую помпу для выкачивания воды из шахт и всего такого. Все это очень интересно, но не настолько, как сама Железная Герда. Мне бы хотелось навестить их, чтобы опрокинуть стаканчик и поболтать, но я занят, все время занят.

— Ваша Светлость, — сказал Гарри, — я уважаю мистера Симнелла, потому что, как я вижу, он из тех людей, которые заправляют рубашку в штаны, а для меня это является признаком надежности. Теперь, что касается людей, которые только и мечтают, чтобы с ветерком покататься на… Эмм… локомотиве этого парнишки. Я думаю, они готовы будут заплатить большие деньги за первую в своем роде подобную поездку. Народ Анк-Морпорка настолько жаждет новизны, так спешит в будущее, что любой прогресс приводит их в восторг. Так что, я думаю, каждый мальчишка и каждый мужчина, ну, и дамы, разумеется, захотят прокатиться на этой замечательной машине.

— И как нам просчитать риск, когда просто жить в Анк-Морпорке — это все равно что каждый день здороваться за руку с опасностью?.. — пробормотал Его Светлость. — Мистер Симнел, я даю вам свое благословение, а ещё я вижу блеск энтузиазма в глазах сэра Гарри, который, если можно так сказать, выглядит, как человек, собирающийся быть инвестором. Хотя, конечно, это зависит только от вас самих. Я не тиран…

Над столом повисла тишина.

— То есть, я не настолько глупый тиран, чтобы становиться на пути прогресса, — продолжил лорд Ветинари. — Но, как вы знаете, я как раз тот человек, который способен направлять его с надлежащей рассудительностью. Вот почему я намерен сегодня же вечером поговорить с редактором «Таймс», чтобы, по его собственному выражению, держать его в курсе. Он любит совещания, они повышают его чувство собственной значимости.

Его Сиятельство улыбнулся:

— Удивительно, как мы придумываем такие вещи? Мне действительно интересно, что будет дальше.

Жестокость нападения на семафорную башню в Сто Керриге, которая была жизненно важной городской коммуникацией, шокировала всех. Ангела Красота Добросерд, созерцавшая руины в сгущающихся сумерках, не была удивлена, увидев очень большого красивого волка, стремительно приближающегося к ней и, в отличие от большинства волков, несущего в зубах мешок. Волк исчез за стогом сена, и вскоре оттуда показалась красивая, лишь слегка растрепанная женщина в форме Городской Стражи.

— О боги, — сказала капитан Ангва, самый заметный оборотень в Страже, — они действительно здесь набедокурили. Вы уверены, что никто из ваших людей не пострадал?

— Двое гоблинов, капитан, но они хорошо прыгают. К тому же, быстро соображают. Представьте себе, они ухитрились отправить последнее сообщение о том, что башню атаковали гномы, прежде чем она рухнула. Гоблины очень добросовестны, когда дело касается механизмов. И в ночную смену работают очень хорошо. Стоит ли говорить, капитан, что, когда вы найдете, кто это сделал, я выдвину обвинения, и выдвину их крайне сурово, и в это время вам, полицейским, лучше бы отвернуться, чтобы случайно не увидеть того, чего вам видеть не хотелось бы.

— Я бы не стала беспокоиться на этот счет, мисс Добросерд. Его Светлость считает, что вмешательство в работу семафоров мешает миру функционировать. Измена не только государственная, но и всеобщая.

— На данный момент у моего друга Осколка Льда, ведущего гоблина этой башни, повреждена рука, но, думаю, он сможет помочь в поисках тех, кто это совершил. Но я понятия не имею, куда исчез Лунный Свет.

— Я тут порыскаю немного, пока не придет подкрепление. Я жду прибытия Игорины для судебной экспертизы, — сказала Ангва. — Если услышите крик — не волнуйтесь, это всего лишь я. Командор Ваймс не любит тратить время на бессмысленные диверсии.

Помедлив, Ангела ответила:

— Там есть ещё кое-что, на что вам стоит посмотреть. Видите, вон там, под грудой древесины? Этот гном выглядит очень, очень мертвым и ужасно изуродованным. Возможно, он споткнулся и упал, когда поджигал башню. Что скажете, капитан?

Капитан Ангва осмотрела тело и осторожно заметила:

— У него ухо отрезано.

— Ничего не имею в виду, — сказала Ангела, — но когда гоблины по-настоящему взбешены, они начинают испытывать страсть к сувенирам.

— Но я уверена, что никто из ваших семафорщиков не стал бы делать ничего подобного, не так ли? — спросила Ангва.

Ангела несколько отстраненно произнесла:

— О, конечно. Чуть не стать сожженными заживо по милости гномьих экстремистов это же так — обычный день в офисе, никаких поводов для беспокойства.

Она насмешливо посмотрела на капитана, которая ответила:

— Совершенно верно. Любые травмы были вызваны исключительно некомпетентностью самих нападавших.

— О, да, разумеется, — сказала Ангела.

— Разве не удивительно, как ему удалось откусить собственное ухо?

— Можно, Лунный Свет теперь выйдет из укрытия?

— Извините, — осторожно произнесла Ангва. — Я не расслышала вас за треском башни.

Тишина в кабинете лорда Ветинари была абсолютной. Тем не менее, поступь Стукпостука сделала её ещё тише, когда он вручил Его Сиятельству маленький клочок бумаги и сообщил, что вторую башню подожгли те, кто называл себя, если переводить дословно, «Единственными Истинными Гномами».

Стукпостук ждал, но ни единый мускул не дрогнул на лице лорда Ветинари когда он произнес:

— Доведи по всеобщего сведения, что враждебные действия по отношению к семафорным башням повлекут за собой смерти не только исполнителей, но и заказчиков, кем бы они ни были. Сообщи об этом во все посольства, консульства и всем главам государств. Сегодня же вечером, пожалуйста.

Все так же спокойно лорд Ветинари продолжал:

— Я также думаю, что настало время тёмным клеркам встретиться с некоторыми особенно необычных подозреваемых. Я уверен, Конклюдиум даст вам некоторые подсказки, и, конечно, мы окажем всю возможную помощь. Низкий Король должен быть… недоволен этим. Хотя пострадавшая семафорная башня была нашей, произошедшее не в последнюю очередь затрагивает самого Короля. Отправь ему сообщение черными семафорами и дай ему понять, что и я сам, и, несомненно, леди Марголотта поддержим любой план, которого он решит придерживаться. Глубинники в очередной раз нарушили соглашение и посягают на сами устои мира. В конце концов, если нельзя доверять правительствам, то кому вообще можно доверять?

Стукпостук кашлянул, и его улыбка в этот момент больше походил на гримасу. Прежде чем отпустить секретаря в его личный кабинет к его личным интригам лорд Ветинари ещё немного порыбачил в своем потоке сознания и сказал:

— Как ты знаешь, Стукпостук, я редко злюсь, но сейчас я зол. Буду признателен, ели ты пошлешь за командором Ваймсом в его ипостаси Хранителя Доски. Мне необходима его помощь. Не думаю, что это его осчастливит, что, с моей точки зрения, в данных обстоятельствах отнюдь не плохо. И отправь мистеру Труперу сообщение, что пришло время показать себя с лучшей стороны. Это не война, — подытожил он. — Это преступление. И за ним должно последовать наказание.

Рис Риссон, Низкий Король Гномов, обладал острым умом, и потому время от времени задумываться, почему кто-то с таким умом посвятил себя гномьей политике, не говоря уже о том, чтобы быть Низким Королем. Лорд Ветинари справлялся с этим так блестяще, словно умел это от рождения! Король считал людей достаточно разумными, но, с другой стороны, он помнил старую гномью пословицу, которая в переводе гласила: «Три гнома рассудительно посовещавшись, придут к четырем точкам зрения».

Пока все ещё не настолько плохо, но явно близится к тому, подумал он, оглядывая собравшихся членов своего совета, в котором он, согласно правилам, был первым среди равных. Он читал где-то в свитках, что они должны хранить ему верность, что бы это ни значило. Бессмыслица какая-то..

Когда его секретарь Аэрон вернулся из своего недавнего визита в Анк-Морпорк, он описал игру в футбол, свидетелем которой он стал. В центре событий был судья. Сейчас Рис чувствовал, что судье придется уйти прежде, чем все мячи полетят в него. Как можно быть Низким Королем в государстве, где даже фракции разбиваются на фракции, а те — на собственные маленькие фракции? Как он завидовал, о, как он завидовал Алмазному Королю Троллей, который мог давать советы и наставления мириадам своих подданных. И после этого они его благодарили, а Низкий Король слышал благодарности чрезвычайно редко. Алмазный Король всегда говорил от лица всех своих подданных. Раса же гномов раздробилась до состояния разрозненных частиц, и все это вылилось в проблему, которую теперь приходится решать Низкому Королю.

Сегодня на повестке дня значилось прискорбно внушительное количество повесток — по одной от каждой партии. Рис мрачно задумался, каким словом можно назвать такое обилие повесток, и решил, что «повествовательная пытка» как раз подойдет. Эти глубиники были его ночным кошмаром. Было что-то агрессивное в их толстой многослойной кожаной одежде и конических шапках. В конце концов, подумал он, мы все гномы, не правда ли? Так никогда не упоминал, что гномы должны прятать лица при встрече со своими сородичами. Рису пришло в голову, что это умышленная провокационная демонстрация пренебрежения к нему..

Сейчас, на уже привычной повестке дня, гномы из каждой шахты сетовали на исход молодых гномов в большие города. Конечно, у каждого был свой взгляд на причины этого явления, и все взгляды были неверными. Любой, кто не был гномом, предпочитающим жить во тьме во всех смыслах этого слова, знал, что причина переезда молодых гномов, скажем, в Анк-Морпорк, заключалась в старых ворчунах и их занятиях. С другой стороны, прогрессивно мыслящие гномы, вполне благосклонно относящиеся к троллям в качестве друзей, обрушивались на Низкого Короля, обвиняя его в том, что он, фигурально выражаясь, кутает свой народ в паранджу.

В покоях Низкого Короля повисло клубящееся облако непонимания, создаваемое всеми сторонами почти умышленно, словно бы в споре, каким бы незначительным он ни был, каждый готов был бороться до победного конца. Что-то такое было в психологии гномов. Мы слишком много времени проводим в закрытых помещениях, подумал Рис. Он вздохнул, когда понял, что слово держит Ардент, и его голос невыносимо громок.

Ардент был гномом, которого Рис рад был бы увидеть на месте обвала шахты, и желательно — непосредственно под ним. И, тем не менее, у Ардента были последователи, глупые последователи, а ещё — влиятельные друзья. И это была политика. Политика напоминала те детские игрушки-головоломки со скользящими деталями, где приходится передвигать элементы, чтобы сложить их в целую картинку.

Сейчас Ардент намекал на то, что, по правде говоря, добыча жира в шахтах Шмальцберга не истинно гномье занятие, и этот комментарий заставил пожилого гнома, в котором Король узнал Сальена Хэдвинна, вскочить на ноги.

Хэдвинн положил руку на топор и заявил:

— Мой отец был жирным шахтером, и мой дед был жирным шахтером, и моя бабушка была очень жирным шахтером, я и сам работал в жирной шахте, когда был помоложе. Моя мать дала мне крошечную кирку, как только я достаточно подрос, чтобы удержать её. Каждый из моих родственников с момента падения Пятого Слона был жирным шахтером, и, скажу я вам, экспортный доход с нашего жира по Равнинам держит весь город на плаву. Так что я не намерен терпеть оскорблений от всяких брзугда-хара,[355] которые боятся солнечного света.

Скрежет металла о металл эхом пронесся по залу, а потом воцарилась тишина; каждый ждал, что будет дальше. А это означало, что Рису Риссону пришлось нарушить молчание. Низкий Король он или нет?!

Он улыбнулся, зная, любое неверное слово произведет эффект взрывной волны в пещерах и шахтах, и что результат, каким бы он ни был, окажется на его совести. Такова судьба тех, кто стремится сдвинуть равновесие в сторону мира, прочь от войны, и путь добровольного посредника неизменно усеян острыми шипами.

Он посмотрел на сердитых советников, размахивающих оружием вокруг огромного стола, словно бы сама бытность гномом означала непрерывно находиться в состоянии, которого слово «раздражение» просто не в состоянии передать. Совещание гномов было, говоря их собственным языком, гномьим бедламом.

— Ради чего я стал Королем? — заговорил Рис негромко. — Я вам скажу. В мире, где мы официально признали троллей, людей и множество других видов, даже гоблинов, закосневшие члены гномьего сообщества упорствуют в своем стремлении сохранить главенство глубинников во всем, что касается гномов.

Он строго взглянул на Ардента и продолжил:

— Повсюду, где гномы живут в достаточном количестве, они пытаются измениться, но, за исключением Анк-Морпорка, всегда безрезультатно, а все потому что те, кто стремится сохранить гномью натуру во тьме, заставляют своих собратьев верить, что изменения любого рода — преступление, не преступление против чего-то, а преступление вообще, по своей природе, и жизнь — такая кислая тоска, как целый океан уксуса… Так быть не должно!

Его голос возвысился, а кулак обрушился на стол.

— Я здесь, чтобы сказать вам, друзья мои, а так же мои улыбающиеся враги, что, если мы не объединимся против сил, которые стремятся вечно держать нас во тьме, гномий народ вымрет. Мы должны работать вместе, говорить друг с другом, честно вести дела друг с другом, вместо того, чтобы тратить время на бесконечные свары по поводу того, что мир не полностью принадлежит нам, и в конце совсем его разрушить. В конце концов, кто захочет иметь дело с такими, как мы, в этом мире новых возможностей? Нам следует действовать так, как подобает разумным существам. Если мы не будем двигаться в ногу со временем, будущее нагонит нас и раздавит.

Рис остановился, чтобы достойно встретить взрыв негодования, все эти «Позор!» и «Неправда!» и прочие обрывки кипящих дебатов, а после заговорил:

— Да, я узнаю тебя, Альбрехт Альбрехтссон. Тебе слово.

Пожилой гном, который был кандидатом на победу в предыдущих выборах Низкого Короля, произнес с почтением:

— Ваше Величество, вы знаете, мне не очень-то нравится ни путь, по которому движется мир, ни ваши прогрессивные идеи, но я был потрясен, узнав, что некоторые особо упрямые глубинники продолжают нападать на семафорные башни.

— Они сошли с ума?! — воскликнул Низкий Король. — Мы ведь ясно дали понять совету и всем гномам после сообщения из Анк-Морпорка, что не намерены игнорировать эти выходки. Они даже хуже Нугганитов,[356] которые, будем говорить честно, были на всю голову сдвинутыми.

Альбрехт кашлянул.

— Ваше Величество, можете считать, что в этом вопросе я с вами заодно. Я потрясен, что дело зашло так далеко. Что мы все, если не творения коммуникации? И коммуникация есть благословение, требующее бережного отношения всех видов во всем мире… Не думал, что скажу это, но новости, которые я слышу в последнее время и которые, как предполагалось, должны меня радовать, заставляют меня стыдиться того, что я гном. Все мы разные, и это правильно и справедливо, и компромиссы должны стать краеугольным камнем в мире политики, но сейчас, Ваше Величество, я целиком и безоговорочно поддерживаю вас. А что касается тех, кто стоит у вас на пути, то я призываю кары на их головы. Кара, говорю я!

Раздались крики, потом ещё крики, и, казалось, что гвалт не утихнет уже никогда.

В конце концов, Альбрехт Альбрехтссон с силой опустил топор на стол, разрубив его пополам, и в зале воцарилась испуганная тишина.

— Я поддерживаю своего короля, — заявил Альбрехт — Это то, зачем нужен Король. Кара. И Гиннунгагап на всех тех, кто думает иначе.

Рис Риссон поклонился старому гному:

— Благодарю вас за поддержку, друг мой. Примите мою вечную благодарность, я в долгу перед вами.

В этот момент некоторым наблюдателям показалось, что Низкий Король стал выше ростом. В бурлении и гомоне гномьего сообщества Король чувствовал себя странно воодушевленно, приподнято, словно его наполняли странные газы, найденные в кратере вокруг Пятого Слона. Королю вдруг показалось, что некоторые его советники задумались, действительно задумались, и они прислушивались к нему, на самом деле прислушивались. И теперь они пытались мыслить творчески.

И Рис продолжил:

— Не зря считается, что в Анк-Морпорке живет даже больше гномов, чем в Убервальде, а ещё мы знаем, что многие гномы переезжают в земли Алмазного Короля Троллей. Наш исконный враг стал теперь другом, спасающим многих от гнета глубинников.

Как он и ожидал, гвалт возобновился с новой силой: намеренное бурление ненависти, недоразумений, злобы.

— Я снова повторяю вам, — сказал он, — история проносится мимо нас, погрязших в склоках, и я не собираюсь просто стоять в стороне и наблюдать, как наша раса скатывается до состояния злобных брзугда-хара! Я Король по праву, меня избрали согласно закону и со всеми подобающими обрядами. Меня помазали на Каменной Лепешке в соответствии с традициями, которые берут начало со времён Брхриана Кровавого Топора, и я буду исполнять свой священный долг всеми доступными средствами. Я заявляю: эти глубинники и их марионетки — дрхрарак, и я не стану потакать их разрушительной доктрине. Я Король, и я буду действовать как Король!

Гомон возобновился, как всегда, по Рису почудилось одобрение в лицах собравшихся за столом, а потом он встретился взглядом с Ардентом, и его триумф слегка поблек. Что ж, друг мой мистер Ардент, подумал Рис, рано или поздно мне придется с вами сцепиться.

Выражение лица лорда Ветинари ничуть не изменилось, когда он прочел заголовок в «Анк-Морпорк Таймс»: «ЛОКОМОТИВЫ ОПАСНЫ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ», сопровождавшийся надписью поменьше: «ТАК ЗАЯВЛЕНО». И не изменится, пока он не переговорит с редактором. Разумеется, патриций знал, что любые перемены будут оскорбительны для кого-нибудь, и что проект локомотива в любом случае станет своего рода мишенью..

— Судя по всему, — заметил Ветинари, обращаясь к Стукпостуку, — ритм стука железнодорожных вагонов пагубно влияет на мораль… Это от мистера Реджинальда Стиббингса из Сестер Долли. — Он подал знак одному из темных клерков. — Джеффри, что мы знаем об этом мистере Стиббингсе? Он такой эксперт по части аморальности?

— Мне сообщили, что у него есть молодая любовница, сэр. Барышня недавно устроилась в «Розовую кошечку» и, похоже, высоко там ценится.

— Правда? Тогда он действительно эксперт, — вздохнул Ветинари. — Хотя я не думаю, что в мои обязанности входит наблюдение за личной жизнью граждан.

— Милорд, — вставил Стукпостук, — как тиран вы именно этим и занимаетесь.

Лорд Ветинари бросил на него взгляд, который не включал в себя приподнятую бровь, однако подразумевал, что это ещё предстоит, если собеседник не перестанет испытывать судьбу. Он переложил бумаги на столе и продолжил:

— Госпожа Баскервилль с улицы Персикового Пирога утверждает, что молодые леди, путешествующие поездом, могут столкнуться с каким угодно джентльменом прямо на соседнем сидении. — Он помолчал. — В этом городе ожидания встретить какого угодно джентльмена кажутся мне несколько оптимистичными. Но, возможно, в её словах есть смысл. Может быть разумным сделать отдельные вагоны для дам. Думаю, Эффи Король одобрит это.

— Как всегда, замечательная идея, сэр.

— А что у нас здесь? Капитан Склонн очень озабочен скоплением вредных газов вдоль всей железнодорожной линии.

Лорд Ветинари сложил газету и заметил:

— Люди Анк-Морпорка и так живут среди вредных газов. Это их неотъемлемое право. Они не только живут с ними, но и стараются увеличить их объем. Похоже, капитан Склонн из тех людей, которые не примут железную дорогу ни при каких обстоятельствах. Предполагается, что с овцами случатся выкидыши, а лошади будут бежать, пока не умрут от истощения…. Похоже, капитан Склонн всерьез полагает, что железная дорога станет предвестницей конца света. Но ты ведь знаешь мой девиз, Стукпостук: vox populi, vox deorum».

Забавно, подумал патриций, когда Стукпостук поспешил отправить сообщение редактору «Таймс». Народ Анк-Морпорка категорически не приемлет перемен, и, тем не менее, цепляется за любое развлечение и забаву, которые появляются на горизонте. Нет ничего, что толпа любила бы больше, чем новшество. Лорд Ветинари снова вздохнул. О чем они только думают? Теперь все использовали семафоры, даже старушки, которые с их помощью отправляли ему сообщения, в которых жаловались на нововведения, даже не замечая в своих действиях иронии. И в этом скорбном настроении он рискнул задаться вопросом, вспоминают ли они вообще о временах, когда все было таким старомодным, или не модным вообще и сравнивают ли их с современностью, когда мода достигла апогея. Интересно, а воспринимают ли они себя как модников?

Однако, с другой стороны, Его Сиятельство прекрасно понимал позицию извозчиков и других людей, которые, согласно «Таймс» видели в железной дороге угрозу для своего бизнеса, и задумался: что надлежит сделать в данных обстоятельствах осмотрительному правителю?

Он подумал о том, сколько жизней было спасено благодаря семафорам, и не только жизней: браки, репутации, а возможно, и троны. Цепь семафорных башен протянулась с этой части континента в сторону Пупа, и Ангела Красота Добросерд предоставила доказательства того, что семафорщиками были несколько раз замечены зарождающиеся пожары, а в одном случае, за пределами Щеботана, даже кораблекрушение, — они отсемафорили эту информацию начальнику ближайшего порта и предотвратили катастрофу.

Не оставалось ничего другого, кроме как плыть по течению. Новые идеи и новые изобретения прибыли и уже распаковывали вещи, их чернят все, кому не лень, но вдруг раз! — и то, что казалось чудовищным, становится жизненно важным для мира. Во все времена мастера и изобретатели создавали новые полезные вещи, о которых никто не подозревал и которые вдруг становились необходимыми. И столпы мира не шелохнулись.

Как ответственный тиран, лорд Ветинари регулярно бесстрашно и бесстрастно пересматривал свои действия. В эти дни троллей в Анк-Морпорке почти не обсуждали, потому что, невероятно, но люди перестали видеть в них троллей, и видели просто… больших людей. Во многом такие же, хотя и отличаются. Ещё была позиция гномов, анк-морпоркских гномов. Гномство? Да, но теперь на своих собственных условиях. Низкий Король, разумеется, был в курсе, что в Анк-Морпорке полно гномов, которые смотрели в будущее и решили занять там место. Традиции? — говорили они. — Ну, хорошо, если вас так устроит, мы будем устраивать парады гномьих ценностей. Сыновья и дочери своих родителей, но, как бы это сказать, повзрослевшие. Мы видели город. Город, где если что-то и невозможно, то хотя бы вероятно, включая лучшее дамское белье.

Тем временем очень далеко от Анк-Морпорка, в маленькой шахте Медной Горы, сапожник Мэлог Чериссон отложил в сторону молоток и гвозди и обратился к своему сыну, опиравшемуся на его верстак:

— Послушай, мой мальчик, я слышал, как ты сказал, что глубиннки — это спасение для всех гномов, но сегодня я нашел свою иконографию из Долины Кум. С последней поездки. Я там был, о, почти все мы там были. Губинники говорили нам, что тролли — наши враги, и я считал их не более чем здоровенными мерзкими булыжниками, которые только и думают о том, как нас расплющить. Ну, мы выстроились там лицом к лицу с этими ублюдками, и тут кто-то закричал: «Тролли, сложить оружие! Гномы, сложить оружие! Люди, сложить оружие!» И мы стояли и слушали другие голоса на разных языках, а прямо передо мной торчал чертов здоровенный тролль, честное слово! У него в руках был огромный молот, и он мог запросто стереть меня в порошок. Не могу сказать, что я не был готов разнести топором его чертовы колени, но голоса звучали так громко, что я остановился и спросил его: «Эй, мистер, что тут происходит?» И он ответил: «Будь я проклят, если что-нибудь понимаю». Я посмотрел на другую сторону долины и увидел ужасную суматоху между холмов, и все кричали, чтобы мы сложили оружие, мы с троллем переглянулись, и он сказал: «Так мы будем сегодня воевать или нет?». Тогда я сказал: «Рад с вами познакомиться, меня зовут Мэлог Чериссон», а он улыбнулся и ответил: «Меня зовут Шмяк, и я тоже рад знакомству». А все бродили вокруг и спрашивали друг у друга, воюем мы или нет, и если да, то ради чего воюем, а потом кто-то начал разводить походные костры, чтобы сварить обед, а с другой стороны долины развевались флаги, словно был какой-то праздник. Потом к нам подошел гном и сказал: «Какая удача, ребята, мы увидим то, чего никто не видел миллион лет!» — и, я думаю, мы действительно увидели. Мы были неподалеку от очереди в пещеру, и люди, гномы и тролли спускались в неё и выходили обратно, точно загипнотизированные. Я и прежде говорил тебе о чуде долины Кум, мальчик мой, но ты ещё не видел нашу со Шмяком иконографию. Когда мы поняли, что не будем драться сегодня, то по одному и парами вошли в пещеру и увидели двух королей, тролля и гнома, обращенных в сверкающие глыбы, играющих в Бац. Это правда, мы видели это своими глазами. Они остались друзьями в смерти, и это стало для нас знаком свыше, что мы не должны быть врагами в жизни.

Потом мы со Шмяком долго искали что-нибудь, что мы оба могли бы выпить. Многие вокруг делали то же самое, но от зелья, которое он предложил, у меня чуть голова не взорвалась, у меня даже сапоги загорелись. У Шмяка сейчас двое детей, у него все в порядке, он работает в Анк-Морпорке. Тролли не слишком хороши в письме, но я каждый день вспоминаю о нем и о Кумской Долине.

Старый сапожник покосился на сына:

— Ты умный мальчик. Умнее, чем был твой брат. И… я думаю, у тебя есть ко мне вопросы.

Парнишка кашлянул.

— Если ты видел гнома и тролля, играющих в Бац, — спросил он, — может, ты вспомнишь, кто из них выигрывал?

Старый гном рассмеялся:

— Я спрашивал об этом командора Ваймса, и он мне не сказал. Сдается мне, он сломал пару фигур, так что никто об этом не узнает, чтобы упрямые малыши вроде тебя не нашли нового повода для чертовой войны.

— Командор Ваймс? Хранитель Доски?

— Да, это именно он и был. Пожал мне руку. То есть мы друг другу пожали.

Голос мальчика преисполнился благоговения:

— Ты пожал руку самому командору Ваймсу!

— О, да, — ответил его отец небрежно, словно бы рукопожатие Хранителя Доски было для него будничным делом. — Но я думаю, у тебя есть ещё вопросы.

Мальчик нахмурился:

— Папа, а что будет с моим братом?

— Извини, сынок, я не знаю. Я послал петицию лорду Ветинари, убеждал его, что Ллевелис — хороший парень, который попал в плохую компанию. А Его Светлость ответил, что молодой гном поджег семафорную башню, когда на ней работали люди, и что Его Светлость определит для него наказание на досуге. Тогда я послал второе письмо и сообщил, что я сражался в Долине Кум. И Его Светлость ответил, что, хотя я и не сражался в Долине Кум, потому что, к счастью, там никто не сражался, но он думает, что я должен сделать для своего старшего сына все, что в моих силах, и обещал подумать.

Старик вздохнул:

— Я все ещё жду, но знаешь, как твоя мама говорит: если мы ничего не слышали, значит, он все ещё жив. Так что не говори больше, сынок, что глубинники на нашей стороне, ничего хорошего от них не дождешься. Они скажут, что мертвые короли — это просто сделанные в Анк-Морпорке манекены, и что мы болваны, если верим, что они настоящие. Болваны те, кто верит им!. Я там был, и когда я прикоснулся к ним, я почувствовал то же, что и каждый в тот день, и поэтому меня так раздражает, когда глубинники начинают проповеди о страшных троллях и ужасных людях. Они хотят, чтобы мы боялись друг друга и всюду видели врагов, но наши настоящие враги — глубинники и несчастные дурачки, вроде твоего брата, которые поджигают семафорные башни и прогорают на этом. Они — лишь жертвы мерзавцев, скрывающихся во тьме.

Тем временем в Продолговатом кабинете Стукпостук положил дневной выпуск «Таймс» перед лордом Ветинари и бросил взгляд на последнее безумное прошение мистера Чериссона, в котором говорилось: «Они подожгли ещё две башни, но ведь до сих пор никто не умер. По крайней мере, с их стороны. Они просто молодые гномы, попавшие под дурное влияние».

Лорд Ветинари нарушил молчание:

— Разумеется. Легко быть идиотом в семнадцать лет, к тому же, я уверен, что глубинники, которые их наставляют, намного старше. Нет никакого смысла гоняться за стрелами, если можно поймать стрелка. Я оставлю молодого Чериссона в Танти ещё на некоторое время, пусть подумает над своим поведением месяц или два, а потом мы побеседуем. Если он не глуп, его родителям не придется горевать, а я получу имена и, прежде всего, расположение его родителей. А это никогда не повредит, верно, Стукпостук?

— Ущерб имуществу, — сказал Стукпостук расчетливо.

— Вот именно, — подтвердил лорд Ветинари.

Несколько дней спустя Кроссли тихо вошел в хозяйскую спальню на Лепешечной улице и осторожно толкнул Мокриста, а когда это не возымело эффекта, ущипнул его за ухо, чтобы привлечь его внимание.

— Прошу прощения, сэр, — прошептал он, — но Его Светлость требует, чтобы вы немедленно прибыли во дворец, и я уверен, никто из нас не хочет побеспокоить хозяйку в такое время.

Дома и, наконец-то, в постели, в то же время, что и Мокрист, Ангела Красота Добросерд спокойно храпела, хотя и была уверена, что этого не делает.

Мокрист застонал. Было начало седьмого, и Мокрист ощущал признаки аллергии на семичасовые пробуждения. Тем не менее, он оделся с быстротой и тишиной, достигнутыми за годы тренировок, бесшумно спустился по лестнице и поймал троллевоз до дворца. Он взбежал по ступенькам к Продолговатому кабинету, отметив мимоходом, что никогда не видел его пустым. На этот раз лорд Ветинари сидел за столом и выглядел, если это слово применимо к лорду Ветинари, бодрячком.

— Доброе утро, доброе утро, мистер Губвиг! Сегодня даже быстрее, чем в прошлый раз, да? Полагаю, у вас не было времени, чтобы просмотреть сегодняшнюю газету. Произошло кое-что довольно забавное.

— Кое-что, связанное с железной дорогой, да, милорд?

Лорд Ветинари лукаво посмотрел на него, после чего промолвил:

— Да, кое-что есть, раз уж вы спрашиваете.

Он хмыкнул так, словно то, о чем идёт речь, не относится к числу вещей первостепенной важности..

— Мне сообщают, что все сбегаются к фабрике Гарри Короля, чтобы поглазеть на чудесный паровоз, который, похоже, совершенно захватил воображение людей. Я понимаю, что сэр Гарри со свойственной ему деловой хваткой уже превращает это в коммерческое предприятие. Конечно, это новости. Но если вы действительно раздобудете газету, вы обнаружите маленькое объявление от редактора «Таймс» о том, что кроссворда не будет, так как составительница на некоторое время отстранена по обвинению в отступлении от стандартов решаемых головоломок. Конечно, обычно я не злорадствую, но, боюсь, её партия сыграна. Я попрошу Стукпостука отправить ей коробку конфет от тайного почитателя. В конце концов, я великодушен в победе.

Лорд Ветинари прочистил горло и торжественно произнес:

— Увы, Стукпостук отпросился на утро, чтобы снова взглянуть на паровую машину. Отпросился на утро. Кто-нибудь слышал о таком? Должен сказать, я поражен, потому что в прошлый раз он отпрашивался у меня на симпозиум по скрепкам, скоросшивателям и настольным пособиям три года назад. Он получил от этого массу удовольствия. Интересно, чем его так привлек паровой двигатель? Вам не кажется это странным?

Мокрист слегка занервничал от употребления слов «Стукпостук» и «странный» в одном предложении и немедленно вызвался посетить месторасположение паровоза, чтобы вернуть заблудшего секретаря в родные пенаты.

— И раз уж вы все равно там будете, мистер Губвиг, я хотел бы узнать ваши… соображения об экономической пользе поезда для города.

Ага, вот оно что, подумал Мокрист. Вот зачем меня вытащили из постели… опять. Ничего общего с кроссвордом, и Стукпостук ни при чем. Все дело в выгоде, которую его город может получить от железной дороги.

Его Сиятельство кивнул и помахал бумагами, давая Мокристу понять, что ему пора отправляться.

Мокристу пришлось потратить немало времени на то, чтобы пробиться сквозь толпу желающих увидеть современное чудо столетия. Фабрика Гарри Короля оказалась в самом конце очереди, которая занимала едва ли не половину пути до города. Стукпостука нигде не было видно, но Мокриста это не беспокоило. Когда Стукпостук стоит рядом с вами, это почти то же самое, как если бы его не было.

В воротах предприятия и по всему периметру стояла охрана, как подчиненные Гарри Короля, так и городские стражники, которые, как орлы, следили за тем, как граждане в очереди один за другим спешат расстаться с целым долларом, чтобы прокатиться на локомотиве. Доллар есть доллар, возможно, на него можно накормить всю семью, но Мокрист признавал, что возможность промчаться над рельсами на чудесном паровозе стоила того, чтобы затянуть пояса. Это было лучше, чем цирк, лучше, чем что бы то ни было вообще, — стремительно нестись вперед с ветром в лицо и в клубах сажи, от которых слезились глаза, что было своего рода признаком пассажиров поезда, которые, тем не менее, не обращали на это внимания, особенно если учесть количество неприятных вещей, которые могли шлепнуться, впечататься или влететь в ваше лицо, стоило вам выйти на улицу. Ну, или даже дома, если вы обитали где-нибудь в Тенях.

Мокрист отлично разбирался в страсти народа Анк-Морпорка к новизне, и ему пришлось признать, что Железная Герда, с королевским достоинством влекущая за собой вагоны, была крайней степенью новизны.

Она появилась, выкатившись из-за угла, и люди в её вагонах кричали и махали руками тем, кто все ещё стоял в очереди. И, как знаток по части безумных толп, Мокрист отметил, что некоторые пассажиры, едва высадившись из вагонов, бежали к человеку, который раздавал жетоны в обмен на доллары, а потом бежали в конец очень, очень длинной очереди, чтобы повторить.

Рядом раздался щелчок, за которым последовала вспышка, и, обернувшись, Мокрист увидел Отто Шрика, ведущего иконографиста «Таймс», который дружески помахал ему.

— Феликолепно, мистер Гупфиг! Я уферен, вы проникнуть сюда ф сфой сопстфенный хитроумный способ?

Мокрист рассмеялся:

— Нет, нет, Отто! Впрочем, эта штука так популярна…

И я хочу быть в самом центе событий, добавил он про себя.

Он заметил, что периодически человек, собиравший деньги, торопился прочь, унося огромные кожаные сумки, в сопровождении двух троллей-телохранителей, а его место тут же занимал другой кассир, готовый к изъятию денежных средств у толпы. И Мокрист, как сказал он сам себе, ф сфой сопстфенный хитроумный способ последовал за деньгами. Он проследовал между огромными, оглушительно пахнущими кучами и зловонными лагунами империи Гарри вслед за человеком, который занес полные монет мешки в сарай. Он вошел внутрь и замер, когда его моментально обступили молчаливые люди с носами, свернутыми на одну сторону, и скверным запахом изо рта. По счастью, здесь же находился и сэр Гарри, достаточно благодушный, чтобы помахать рукой:

— Ослабьте хватку, ребята, это всего лишь мистер фон Губвиг, мой старый приятель и начальник банка. Практически один из нас, верно, Мокрист?

Мокрист усмехнулся, радуясь, что хватку не пустили как следует в ход:

— Ну что ж, Гарри, вы знаете, как ваш банкир я считаю своим долгом заботиться о ваших интересах, а вы, как я понимаю, соблюдаете и интересы мистера Симнела?

Фраза повисла в воздухе, как острый серп, и Мокрист уставился в лицо Гарри, на котором не дрогнул ни единый мускул.

А потом Гарри вдруг рассмеялся:

— Я всегда говорил, что вы шулер, мистер Губвиг!

Он кивнул телохранителям:

— Перекурите, ребята. Мы с моим старым другом собираемся поболтать немного, так что давайте, выметайтесь.

И они действительно вымелись, за исключением одного, самого крупного. Это был тролль, странно сверкающий, и он пристально наблюдал за Мокристом, хотя и не так пристально, как Мокрист за ним. А ещё, как показалось Мокристу, тролль был… джентльменом. О нем невозможно было думать иначе, к тому же он был хорошо одет, тогда как большинство троллей воспринимали одежду как нечто необязательное.

Несколько смущенный проявленным к нему интересом, Мокрист почувствовал себя даже грубым, когда сказал:

— Хорошо, Гарри, но один телохранитель все ещё здесь. Ты думаешь, я могу что-нибудь выкинуть?

Гарри Король расхохотался:

— Мистер Губвиг, это мой адвокат. Его имя господин Громобой. Вы ведь получали письма за его подписью, не так ли?

Адвокат! Бинго!

Гарри буквально сотрясался всем телом от хохота.

— Видели бы вы свое лицо, мистер Губвиг, — выдавил он. — Не беспокойтесь, господин Громобой всех так встречает. Это не значит, что я не рад вас видеть, но вы могли бы быть полезны мне и моему другу инженеру, обоим. Давайте перейдем в более уютное место. Кофе?

Гарри помахал клерку, который тут же заторопился прочь, а затем провел Мокриста и Громобоя в свой кабинет с видом на фабрику, уселся и жестом пригласил остальных сделать то же самое.

— Итак, мистер Губвиг, вы знаете меня, а я знаю вас. Мы напарники, а? Не совсем мошенники, не совсем, по крайней мере, не сейчас. Мы подросли и знаем, как вести бизнес. — Он подмигнул. — И я уверен, мы оба способны распознать Сделку Всей Жизни, когда её увидим, не так ли?

В комнате присутствовал кое-кто, кто был адвокатом, к тому же, таким адвокатом, который способен прихлопнуть вас одним ударом; и всегда стоит обдумывать заранее то, что вы собираетесь сказать в присутствии адвоката, потому что никогда не знаешь, можно ли доверять этим пронырам. Мокрист кивнул господину Громобою и произнес, тщательно подбирая слова:

— Сэр Гарри, лорд Ветинари поручил мне определить экономическую ценность замечательного нового изобретения для города.

Гарри Король открыл коробку сигар, понюхал, выбрал одну и предложил сделать то же самое Мокристу и Громобою. Тролль, конечно, отказался, но Мокрист был не из тех, кто способен отказаться от лучшей сигары Гарри Короля. Их привозили издалека, и они действительно были превосходны. Гарри выпустил большое облако дыма, изрядно походя в этот момент на Железную Герду, и Мокрист подумал, что Гарри, который, несомненно, понимает важность символов, надеется стать первым железнодорожным магнатом.

— Мистер Губвиг, Железная Герда мирно, за неимением лучшего слова, перевозит кипящих от нетерпения пассажиров по своему маршруту с точностью часового механизма. Они едут круг за кругом, абсолютно счастливые, как вы видите. Мистер Симнел говорит, что он построил её как доказательство своих идей, и ему понадобится куча денег, чтобы построить полноразмерный вариант, который сможет перевозить ещё больше людей и, прежде всего, грузов, потому что он убежден, что именно на грузоперевозке можно сделать прибыль, хотя, глядя в окно на все эти счастливые лица, я не так уж и уверен в этом.

Сэр Гарри выпустил в воздух новое облако дыма с самодовольным видом, что, впрочем, было скорее случайностью, прежде чем добавить:

— Так вот, я знаю вас, мистер Губвиг, и я знаю, что вы можете угадать мои замыслы; да, я готов финансировать парнишку в обмен на долю прибыли, большую честную долю. Я понимаю, что сейчас у него в кармане ни гроша, гол, как сокол, и если он хочет воплотить свои амбиции и запустить большие паровозы повсюду, ему необходим партнер, который знает мир, а я знаю его сверху донизу, как он есть. Знаете, как это бывает, господа: когда человек становится старше и обзаводится деньгами, его начинает волновать, что о нем думают. Я не гном, господа, и я не стану отнимать преимущество у молодого человека с перспективами. Так что я рад, что сумел с помощью мистера Громобоя заключить с парнем честную сделку. Не так ли, мистер Громобой?

Казалось, сам воздух замерцал, когда тролль поднялся на ноги и заговорил. Его голос, казалось, доносился из сумеречных каньонов далеко-далеко отсюда. Он не просто звучал, его можно было ощущать..

— Да, это так. Сэр Гарри, хотя вы с мистером Симнелом фактически уже ударили по рукам, во избежание создания безвыходного положения это предприятие должно состоять из трех долей, и третья маленькая доля должна оказаться в руках у города — то есть, у лорда Ветинари… Цель такого рода соглашения состоит в том, что в случае, если вы с мистером Симнелом не сможете прийти к пониманию по какому-либо вопросу, касающемуся железной дороги, лорд Ветинари будет обладать решающим голосом, который позволит вам выйти их тупика. Но город не будет требовать никаких дивидендов; свою прибыль он получит через налогообложение, что, я уверен, лорд Ветинари рассматривает как важную часть предприятия. Разумеется, если локомотивы мистера Симнела получат признание, можно будет продавать дополнительные акции. Если вы оба согласны, господа, я обдумаю этот аспект, и можете быть уверены, что, в соответствии с инструкциями сэра Гарри, мистер Симнел и его семья получат значительную долю в бизнесе.

Господин Громобой снова сел; Мокрист и Гарри Король уставились друг на друга.

— Я полагаю, — произнес Гарри, — самое время пригласить парня сюда, — и он дал мистеру Громобою знак открыть дверь.

Несколько минут спустя Дик Симнел неловко сидел в кресле, стараясь ничего не испачкать, без особой, правда, надежды и с ещё меньшим успехом. Гарри, старательно не замечая этого, весело произнес:

— Ну, парень, вот на что это похоже. Ты думаешь, что, вложив больше денег, мы могли бы построить двигатель больше и мощнее Железной Герды, правильно? И достаточно длинные, эм-м, рельсы позволили бы добраться до любого другого города? Ну, парень, я буду предоставлять тебе все необходимое, пока ты в состоянии доказать, что это возможно.

Он на мгновение умолк, глядя в потолок.

— Скажи мне, — промолвил он потом, — как ты думаешь, как много времени это займет?

Несколько сбитый с толку, инженер задумался.

— Не могу точно сказать, сэр, — сообщил он. — Но чем больше денег звенит, тем быстрее крутятся колеса. Я имею в виду, если нанять побольше умелых рабочих, то… В общем, я все подсчитал, провел кое-какие опыты, так что, думаю, я мог бы построить новый локомотив всего за…

Мокрист затаил дыхание.

— …одну тысячу долларов.

Мокрист бросил взгляд на Гарри, который невозмутимо стряхнул пепел сигары и сказал невозмутимо:

— Тысяча долларов? И как скоро ты сумеешь поставить его на рельсы, парень?

Симнел вынул из кармана маленькие счеты, щелкал ими около минуты, после чего сказал:

— Как насчет двух месяцев?

Перекинув ещё несколько костяшек, он добавил:

— Без перерывов на чай.

Мокрист беспокойно заерзал на месте и вмешался:

— Извините, я знаю, вы говорили, что Симнелы работали с паром много лет, и другие люди, возможно, тоже, но вы уверены, что ещё никто не создал ничего подобного? Может, они уже опередили вас, даже не зная ваших секретов?

К его удивлению, Симнел бодро ответил:

— О да, сэр, четверо или пятеро точно, но ни одному из них ещё не удалось построить рабочую модель вроде Железной Герды. Они все повторяют ошибки моего отца и множество собственных, вот все, что я знаю. Перегретый пар не оставит вам шанса. Одна ошибка — и он сдерет вам мясо с костей. К тому же, сэр, я сторонник расчетов, тонких, тщательных, внимательных расчетов. Они не слишком интересны, но это душа и центр инженерного ремесла. К сожалению, мои отец и дед ими пренебрегали, не понимая всей их важности, но расчеты — это единственное спасение, когда вы мчитесь на всех парах. Моя мама заплатила за моё образование, семья с её стороны имела доход с… — он помедлил, — с рыболовного промысла, а мой дядя делал теодолиты и другие тонкие инструменты. Так что я решил, что это все очень полезно, особенно когда он научил меня выдувать стекло, а зачем мне нужно стекло — это мой маленький секрет…

Какое-то мгновение он выглядел озабоченным.

— Мне нужна партия железа, в первую очередь, для самих рельсов. И, конечно, нужно решить вопрос о прокладке дороги через земельные владения… Надо поговорить с помещиками. Я инженер и всегда им буду, но я не уверен, что знаю, как торговаться большими шишками».

— Так получилось, что среди нас есть прирожденный торгаш, — заметил Гарри Король. — Что скажете, мистер Губвиг? Хотите стать частью этого?

Мокрист открыл рот, но заговорить ему не дали.

— Так вот, юный Дик, мы используем мистера Губвига для ведения всех переговоров. Он из тех людей, что последуют за вами во вращающуюся дверь и выйдут впереди вас. И он умеет разговаривать по-шикарному, если нужно. Конечно, он тот ещё плут, но разве не таковы мы все, когда дело касается бизнеса?

— Не думаю, что я таков, сэр, — осторожно ответил Симнел. — Но я понимаю, что вы имеете в виду. И, если вы не возражаете, я хотел бы проложить первую колею в Сто Лат. Ну, не совсем Сто Лат, это место на окраине называется Свинтаун, потому что там полно свиней. Там хранится остальная часть моего оборудования и инструментов.

Симнел нервно посмотрел на поджавшего губы Гарри.

— Неблизкий путь, парень, — произнес тот. — Миль двадцать пять или больше. Настоящее захолустье.

Мокрист не сумел удержать язык за зубами:

— Да, но долго ли это будет захолустьем? Попробуйте-ка раздобыть свежего молока в городе. Ко времени, когда оно к вам прибудет, оно станет скверным сыром. А ещё есть клубника, кресс-салат, латук, ну, знаете, вещи с ограниченным сроком годности. Местности, где будет проложена железная дорога, начнут процветать скорее, чем те, где её нет. То же самое было с семафорами. Все были против башен, а теперь каждый был бы рад поставить одну в своем саду. Почтамт тоже вас поддержит, письма будут доставляться быстрее, и все такое, да и Королевский Банк не останется в стороне, так что, мистер Симнел, я предлагаю вам как можно скорее явиться в мою контору, чтобы обсудить наши особые банковские услуги…

Гарри Король хлопнул себя по бедру:

— Мистер Губвиг, разве я не говорил, что вы человек, который не упустит ни одной возможности, которая ему предоставляется?

Мокрист улыбнулся:

— Ну, Гарри, я думаю, она предоставляется всем нам…

В самом деле, перед мысленным взором Мокриста вставала сейчас бездна возможностей и бездна проблем, а в центре всего этого был он, Мокрист фон Губвиг. На всем белом свете не могло быть ничего лучше. Мокрист улыбнулся ещё шире — и внутри, и снаружи.

Деньги тут были ни при чем. Деньги никогда не имели значения. Даже когда он гнался за деньгами, деньги были совсем ни при чем. Ну, кое в чем, может, и при чем, но главным всегда было то, что гномы называли «кураж». Чистое удовольствие от того, что вы делаете и где вы это делаете. Он чувствовал, как будущее подхватило его. Он видел этот магнит. Конечно, рано или поздно кто-нибудь попытается убить его. Это происходило регулярно, но рискнуть стоило. Это было неотъемлемой частью его жизни. Нужно рисковать, каковы бы ни были шансы.

Гарри покосился на него и сказал через плечо:

— Мистер Симнел, если у вас так много вашего драгоценного барахла там, в этом Свинском городе, то, может, стоит отправить туда моих…. — он помедлил, подбирая подходящее слово, — полезных джентльменов, чтобы присмотреть за этим местом?

— Но это действительно очень тихое место, — промолвил Симнел озадаченно.

Гарри превратился в то, что можно было назвать его благодушной ипостасью, и заявил:

— Может, так оно и есть, мальчик мой, но мы отправляемся туда, где будет куча денег и полно людей, которые захотят ими поживиться. Мне было бы спокойнее знать, что если кто-то влезет в твой сарай в поисках частей машины или подсказок о том, как её строить, то им придется объяснять свою заинтересованность Снетчеру, Дэйву Стилету и Точильщику Бобу. Они славные ребята, обожают своих мам и даже мухи не обидят. Назовите это… ну, скажем, страховкой. И если ты будешь настолько добр, чтобы доверить им ключ, я пошлю их туда немедленно. А если ты где-то потерял свой ключ, учти, они все равно найдут, как пробраться внутрь. Они в этом отношении не слишком щепетильны.

Симнел рассмеялся:

— Это очень мило с вашей стороны, сэр Гари. Возможно, мне было бы лучше написать письмо для моей матушки, чтобы они передали его ей. Она им все покажет. Мой отец всегда велел мне оставлять пару неприятных ловушек, прежде чем запереть помещение, и тогда пусть воруют, что хотят, если у них останутся руки для этого.

Гарри расхохотался:

— Похоже, твой отец смотрел на вещи так же, как и я. Что моё, то моё, и мне этим владеть.

Когда Мокрист и господин Громобой вышли из конторы, Мокрист отметил, что люди все ещё толпятся в очереди на Железную Герду, которая с королевским величием ожидала, пока парни мистера Симнела снова наполнят её бункер углем и как следует смажут все, в том числе, и себя. Они обстукивали колеса и полировали все, что только можно было отполировать, опять-таки, включая самих себя, а в это время едва ли не каждый городской мальчишка и, как ни странно, большинство девочек смотрели на неё с благоговением, преклоняясь, как перед святыней. И он снова вспомнил: земля, вода, воздух и огонь! Богиня нашла своих поклонников.

Раздался раскатистый звук — это господин Громобой прочищал горло.

— Не, правда ли, замечательно, мистер Губвиг? — сказал он. — Оказывается, и кто-то назвал бы это провидением, что жизнь воплощается в самых разных ипостасях. Не обращайте внимания, просто мимолетная мысль.

Мокрист никогда не встречал тролля с такой четкой дикцией, и это, должно быть, отразилось на его лице, потому что тот рассмеялся:

— Присутствие алмаза выдает неожиданные шутки, мистер Губвиг. Я постараюсь составить контракты так, чтобы они удовлетворили все стороны, и вам не пришлось ни о чем беспокоиться.

Именно тогда Мокрист увидел Стукпостука, замасленного и веселого, покрытого сажей. Он спустился из кабины и с явным сожалением отдал кепку и очень неряшливый сюртук одному из парней Симнела. Мокрист мигом его сцапал:

— Где вы пропадали, мистер Стукпостук? Я всюду вас искал, — соврал он. — Его Светлость ждёт вашего возвращения.

Мокрист не был уверен, что ему нравится Стукпостук, но он не собирался делать его своим врагом, тем более что тот так близко к сердцу воспринял прибывшую в Анк-Морпорк паровую машину, так что он как мог отряхнул маленького клерка от грязи и дал знак кучеру выдвигаться обратно в город, по ходу дела замечая, что основное дорожное движение продолжалось, в основном, им навстречу.

Мокрист знал о духе времени, дух времени витал в воздухе, и иногда с ним даже можно было поиграть. Он понял это, и скорость, и страсть, и что-то удивительно новое, словно бы сами кости земли пробуждались ото сна, взывая к движению, новым горизонтам, далеким, местам, чему угодно, чего здесь нет. Нет никаких сомнений: железная дорога способна превратить железо в золото.

— Простите, молодой человек.

Сержант Колон и капрал Шнобби Шноббс, взявшие на себя патрулирование очереди будущих экскурсантов, неуверенно осмотрелись. Прошло немало времени с тех пор, как сержант Колон был молодым, а что касается Шнобби Шноббса, то, хотя он и считался младшим из них двоих, но, по-видимому, когда ему присуждали звание Homo Sapiens, присяжные как раз куда-то отлучились.

Предполагалось, что Колон и Шнобби должны сейчас делать обход Теней, но Колон делегировал эти полномочия новым рекрутам. «Хорошая возможность для них поднабраться опыта, Шнобби, — сказал он. — А этот паровой двигатель, похоже, опасная штука, нужно, чтобы кто-то за ней присмотрел — скажем, пара опытных офицеров, которые готовы рискнуть жизнями ради общественного блага».

— Молодой человек, прошу прощения, — снова послышался голос. Говорившей оказалась задерганного вида дама с двумя мальчиками по пятам, которые отнюдь не желали следовать по пятам и ждать своей очереди на поездку и выражали недовольство теми в высшей степени раздражающими способами, на которые способны только дети. В попытке отвлечь их от полемики, которая доставляла бездну неудобств всем окружающим, она обратилась к ближайшим официального вида людям в надежде, что они развлекут её потомство

— Мы просто хотели спросить, не могли бы вы нам рассказать, как локомотив работает? — спросила она.

Фред Колон глубоко вздохнул:

— Ну, госпожа, как вы видите, там есть котел. Он кипит, как чайник.

Этого оказалось недостаточно для младшего мальчугана, который немедленно заявил:

— У мамы тоже есть чайник. Но он никуда не ездит..

Мать предприняла ещё одну попытку:

— И как этот «котел» работает?

— Ну, видите ли, он посылает горячую воду в двигатель, — сказал Шнобби поспешно.

— Правда? — сказала дама. — И что потом?

— И потом горячая вода идёт в колеса.

Старший мальчик посмотрел на него скептически:

— Да? И как это происходит?

— Думаю, сержант вам об этом расскажет, — нашелся загнанный в угол Шноббс.

Бисеринки пота выступили на лице Колна. Дети таращились на него, как на какой-то экспонат.

— Ну, вода намагничивается, — неуверенно сказал он, — из-за того, что все крутится.

— Не думаю, что все так устроено, — сказал старший мальчик.

Но Колон проигнорировал это замечание. Его понесло.

— Вращение вызывает магнетизм, вот почему вода держится там. В колесах полно железа, поэтому поезд и держится на железной дороге. Магнетизм.

Младший мальчик сменил тактику:

— А почему он пыхтит?

— Потому что он напыщенный, — выдал Колон в порыве вдохновения. — Слышали такое слово — «напыщенный»? Вот откуда оно пошло.

Шноббс посмотрел на товарища с восхищением:

— Правда? Я никогда не задумывался об этом, сержант.

— И когда он достаточно напыщен, магнетизма становится достаточно, чтобы ехать по рельсам.

Последняя фраза была добавлена в надежде, что вопросов больше не последует. Но с детьми такие номера не проходят. Старший мальчуган решил блеснуть знаниями, полученными от друзей, которые уже побывали на паровозе.

— А разве это не связано с возвратно-поступательными движениями? — спросил он с блеском в глазах.

— А, ну да, — беспомощно проблеял Колон, — нужны воз-врат-но-по-сту-па-ли движения, чтобы получить правильную напыщенность. И когда все пыхтит и возвратно-поступает, можно ехать.

Младший мальчик по-прежнему озадаченно произнес:

— Я все ещё не понимаю, мистер.

— Ну, наверное, ты просто ещё слишком мал, чтобы понять, — раздраженно сказал Колон, найдя выход в оправдании, используемо раздраженными взрослыми на протяжении тысячелетий. — Очень техническая штука это пыхтение. Наверное, не стоит даже пытаться объяснять это детям.

— Думаю, я тоже ничего не понимаю, — сказала мать.

— Знаете часовой механизм? — пришел на помощь Шноббс. — Так вот, это то же самое, только больше и быстрее.

— А как он заводится? — спросил старший мальчик.

— Ах, да, — сказал Колон, — этот пыхтящий звук бывает именно от завода. Когда его заводят, он пыхтит.

Младший мальчик поднял заводную игрушку, которую держал в руках, и подтвердил:

— Да, мама, ты её заводишь, и она едет.

— Правда… Хорошо, спасибо вам, господа, за такой содержательный разговор, — вымолвила совершенно сбитая с толку леди. — Думаю, мальчиков это впечатлило. — И она протянула Колону несколько монет.

Колон и Шнобби проводили взглядом счастливое семейство, поднимающееся в вагон.

— Приятное чувство — быть полезным обществу, да, сержант? — сказал Шнобби.

Карета Мокриста остановилась у дворца, и он помог обессиленному Стукпостуку подняться по лестнице. Удивительно, но он начинал жалеть беднягу, который выглядел сейчас, как поедатель лотосов, у которого закончились лотосы.[357]

Мокрист очень осторожно постучал и дверь кабинета патриция, и ему открыл один из темных клерков. Клерк уставился на Стукпостука и с подозрением — на Мокриста, а даже лорд Ветинари удивленно приподнялся со своего места, заставляя Мокриста занервничать под перекрестным обстрелом взглядов. Мокрист встряхнулся и бодро отрапортовал:

— Должен сообщить, сэр, что мистер Стукпостук благородно, бесстрашно и целиком по собственной инициативе помог мне сформировать мнение относительно практических аспектов этого новомодного паровоза, неоднократно рискуя жизнью при этом, а я, со своей стороны, убедился, что правительство имеет должную степень контроля над этим предприятием. Сэр Гарри Король финансирует дальнейшие исследования и испытания, но лично я, милорд, считаю, что железная дорога сорвет банк. Этот прототип уже способен везти больше груза, чем десяток лошадей. Мистер Симнел очень тщателен и дотошен в своих изысканиях, к тому же, люди уже полюбили Железную Герду.

Мокрист ждал. Лорд Ветинари способен переиграть в гляделки даже статую, не говоря уже о том, чтобы заставить её занервничать и во всем сознаться. Мокрист обезоруживающе улыбнулся, что, как он знал, раздражало Ветинари сверх всякой меры, и в Продолговатом кабинете воцарилась мертвая тишина, пока пустой взгляд и радостная улыбка пытались пробиться в какое-то другое измерение. Его сиятельство, все ещё в упор глядя на Мокриста, сказал ближайшему темному клерку:

— Мистер Уорд, будьте любезны, отведите мистера Стукпостука в его комнату и отмойте его, если вас не затруднит.

Когда они вышли, лорд Ветинари сел и забарабанил пальцами по столу.

— Итак, мистер Губвиг, вы верите в паровоз, не так ли? Похоже, мой секретарь тоже под большим впечатлением. Я никогда не видел, чтобы он был так взволнован тем, что не написано на бумаге, и вечерний выпуск «Таймс» разделяет его точку зрения.

Ветинари подошел к окну и взглянул на город. Помолчав несколько мгновений, он продолжил:

— Что может сделать простой мелкий тиран перед лицом необъятной, многоголовой тирании общественного мнения и, к сожалению, свободной прессы?

— Простите, сэр, но ведь вы, если захотите, можете велеть газетам заткнуться, разве не так? Запретить поезд и посадить в тюрьму, кого только захотите.

Все ещё глядя вниз, на город, лорд Ветинари сказал:

— Вы умны, мистер Губвиг, и, несомненно, талантливы, но вы все ещё не обрели добродетель мудрости; а мудрость говорит могущественному правителю, что, во-первых, он не должен сажать в тюрьму всех, кого он захочет, чтобы оставить там место для тех, кого он видеть не хочет, а во-вторых, простое бездумное отторжение чего-то, кого-то или какой-либо ситуации не является поводом для решительных действий. Таким образом, хотя я и дал вам разрешение продолжать проект, это не значит, что я его полностью одобряю.

Патриций немного подумал и веско добавил:

— Пока что.

Он помолчал ещё некоторое время, а затем, словно бы эта мыль только что пришла ему в голову, сказал:

— Мистер Губвиг, вы считаете возможным для поезда проделать путь отсюда, скажем, до Убервальда? Это путешествие не только очень медленно, неудобно и утомительно, но и чревато многими… хмм… опасностями и ловушками для неподготовленного путешественника. — Он помедлил. — И для невезучего бандита, разумеется.

— А, это там, где леди Марголотта живет, сэр? — беспечно сказал Мокрист. — Но тогда придется придумать что-то с перевалом Вилинус. Там очень опасно. Бандиты наловчились сбрасывать на кареты валуны.

— Но вы ведь знаете, мистер Губвиг, приемлемого пути в объезд не существует.

— В таком случае, милорд, придется построить что-нибудь вроде… бронепоезда, — сказал Мокрист, яростно соображая. Его немного успокоило то, что лицо лорда Ветинари просветлело, когда он услышал слово «бронепоезд» и повторил его два или три раза.

— Такое возможно? — спросил он наконец.

В вертящемся, как белка в колесе, сознании Мокриста возникла мысль: возможно? В самом деле, возможно ли? Это ведь больше двенадцати сотен миль! Больше двух недель в карете, и это если вас не ограбят по дороге, но кто попытается ограбить бронепоезд? Двигателю нужна вода, и как пополнять запасы угля в дороге? Цифры завертелись в его голове. Станции, емкости для воды, горы, ущелья, мосты, болота… Так много вещей, способных сорвать весь проект…

Но продвижение в Убервальд означает, что придется пройти через множество других мест, и повсюду будут возможности для получения денег. Демоны критического анализа зароились у него в мозгу. Всегда есть что-то, что необходимо сделать прежде, чем браться за то, что вам хочется, но даже в этом случае все может пойти наперекосяк.

Вслух же он весело сказал:

— Почему бы и нет, сэр? И, конечно, в таком долгом путешествии в поезде понадобятся места для сна, тем более для глав государств, которые будут несколько вагонов, если не весь поезд. — Мокрист затаил дыхание.

Несколько секунд спустя Его Сиятельство промолвил:

— Это было бы приемлемо, но, мистер Губвиг, меня на это не купишь. Поезд должен показать на что он способен и с финансовой, и с технической стороны. Тем не менее, я с нетерпением жду его успехов. Похоже, мистер Губвиг, вы используете свой эктра-веселый голос; так что вы, видимо, находитесь в своей излюбленной среде, а именно — в самом центре событий. Но скажите, как вы думаете, куда стоит проложить первый коммерческий маршрут? В Щеботан?

— На самом деле, мы это уже обсудили, сэр, и, думаю, это будет Сто Лат, у мистера Симнела там всякие станки и материалы, которые надо будет доставить в Анк-Морпорк. Кроме того, это место — связующее звено всей Равнины Сто, так что…

Лорд Ветинари поднял руку:

— Благодарю вас, мистер Губвиг, я знаю, что значит связующее звено.

Мокрист улыбнулся и направился к двери, паникуя лишь внутренне, но когда он взялся за дверную ручку, голос Ветинари остановил его:

— Мистер Губвиг, вы понимаете, что вдумчивый правитель, правитель, который стремится сохранить свой трон и практически подходит к делам людей, не станет ехать в вызывающем излишнее внимание бронепоезде. Он отправит в поезде кого-то другого, одноразового, если можно так выразиться, а сам поедет днем ранее под соответствующим прикрытием. В конце концов, существуют такие вещи, как очень, очень большие камни и, совершенно определенно, огромное количество шпионов. Но я приму к сведению вашу идею. Она… весьма заманчива.

В течение нескольких следующих недель о Железной Герде узнавали все больше и больше людей, и через Анк-Морпорк шли целые толпы желающих увидеть это чудо столетия, в том числе, делегаты, послы и представители большинства городов Равнины Сто. И, конечно, ремесленники и мастера, которые внимательно рассматривали все, что им позволяли рассмотреть, и пытались выведать все, чего им рассмотреть не разрешали.

Каждую ночь Железную Герду загоняли по рельсам в запертый сарай на предприятии, где её безопасность обеспечивали самые свирепые сторожевые собаки Гарри, а также два голема, которые, в отличие от собак, не могли быть убиты с помощью ядовитой приманки, подброшенной под дверь. Иногда к патрулированию сарая присоединялись члены Городской Стражи — просто так, для вида.

Мокрист много времени проводил на фабрике — не слишком официально, но, так или иначе, он начал понимать, какая часть расходов приходится на смазку, которая, похоже, была необходима во всем, что касалось железной дороги. В конце концов, он имел голос в решении судьбы железной дороги как глава правления Королевского Банка, где деньги двигались быстрее, чем вращающаяся дверь. Гарри выписал уйму чеков на поставки железа, древесины и дополнительных рабочих-металлургов, многие из которых входили в Траст Свободных Големов, каждый из которых был самостоятельным человеком, хоть и глиняным.

И постоянно нужна была смазка. Железная дорога уже порождала целые горы бумаг, с которыми Мокрист расправлялся с виртуозной помощью Стукпостука, чью страсть к документации не сумело затмить даже увлечение железной дорогой. Маленький клерк был просто на седьмом небе от счастья.

Вскоре в работу на маршруте были вовлечены землемеры. Они сновали повсюду со своими маленькими теодолитами. Они относились к Дику Симнелу, как к одному из них, только другому. Мокрист был этому рад. Теперь у Дика были друзья, и даже если они не вполне понимали его язык, они признавали его чем-то сродни своему собственному и отдавали ему дань уважения. В конце концов, эти такие разные люди занимались одним и тем же, только в разной форме, и оставались братьями по духу. И так же, как Дик, они понимали значение чисел и то, как необходимо соблюдать точность в работе с ними.

Звуки ударов металла о металл наполняли теперь предприятие Гарри Короля, и каждая плоскость в его конторе была завалена картами, очень хорошими картами.

— Парни, — говорил Дик Симнел землемерам, — Гари Король — славный старик, и он платит хорошие деньги за хорошую работу. Он поставил на кон все, чтобы локомотивы заработали, и я хочу, чтобы вы облегчили его задачу. Железная Герда может одолеть некоторые склоны, даже большие, чем я ожидал, но постоянный маршрут нужно проложить как можно ровнее. Конечно, есть мосты и тоннели, но они займут много времени, и они дороги, черт возьми. Иногда небольшой объезд может сэкономить большие деньги, которые, кстати, идут в ваше жалование. И, думаю, очевидно, что надо держаться подальше от болот и зыбких почв. Локомотив с угольным тендером, вагонами и экипажем весит чертовски много, и последнее, чего мне хочется, — это придумывать, как вытаскивать локомотив из трясины.

А потом появились они. Люди в чистых рубашках. Люди логарифмических линеек. Они нравились Мокристу, потому что они умели то, чего не умел он. А ему, возможно, придется научить их мошенничеству. О, нет, не тому, чтобы отбирать деньги у вдов и сирот, просто следовало довести до их сведения, что не все люди так прямы, как теодолит.

Землемеры только рады были согласиться с тем, что Сто Лат — ворота к Равнины Сто, так что теперь оставалось только подобрать ключ к этим воротам, что, понятное дело, находилось в компетенции Мокриста фон Губвига.

Как выяснилось, между Анк-Морпорком и Сто Латом обитала целая уйма землевладельцев и ещё больше арендаторов. Никто из них не возражал против семафорных башен В эти дни они часто были необходимы, но все же, пыхтящее нечто, пробирающееся через ваши кукурузные поля и капустные плантации, изрыгая дым и золу, было материей совсем иного рода, и такую проблему можно было решить только с помощью такой хорошо известной каждому переговорщику уловки, как мзда.[358]

Аристократы, если их можно было так назвать, вообще не принимали концепции поезда на том основании, что он поощрит низшие классы к свободному перемещению и сделает их не всегда доступными. С другой стороны, некоторые из них относились к типу проницательных стариканов, которые способны заставить вас поверить, что они абсолютно безвредны и даже, возможно, слегка сдвинуты, а потом у них в глазах загорится огонь, и — бац! — и, хитренько подмигивая, они выжмут из вас все соки,

Лорд Андердейл, один из таких джентльменов, усердно потчевал Мокриста неприлично обильными порциями джина и бренди, пытаясь навязать ему свои условия.

— Послушайте, молодой человек, — он подмигнул, — конечно, вы можете проложить свои рельсы через мои земельные угодья, если мы согласуем маршрут, и я даже не возьму с вас ни пенни, если вы, во-первых, будете перевозить мой груз бесплатно, а во-вторых, разместите свои погрузочные станции там, где я укажу, чтобы я мог путешествовать куда угодно посредством ваших локомотивов. Видите, молодой человек, — опять подмигивание, — вы ничего не платите и я ничего не плачу. Так что, мы договорились?

Мокрист бросил взгляд из окна на дым над древними деревьями и спросил:

— А что это за грузы, сэр?

Лорд, старик с красивыми белыми волосами и такой же бородой, ответил:

— Ну, раз уж вы спрашиваете, это железная руда с определенными примесями цинка и свинца. О, дорогой мой, я вижу, ваш стакан опять пуст. Я настаиваю на том, чтобы вы попробовали этот коньяк, — сегодня довольно холодно, не так ли? (подмигивание)

Мокрист улыбнулся:

— Вы отличный торговец, Ваша Светлость, и не ошибаетесь, — Мокрист усиленно замигал. — Наш проект очень тяжел, когда дело доходит до металла, так, может, заключим сделку? Надеюсь, наши землемеры не столкнутся с разными неприятностями вроде болотистой земли и всего такого…

— Ну, мистер Губвиг, после того как вы допили весь коньяк, а у вас, я смотрю, ни в одном глазу, я готов признать, что вы пришлись мне по сердцу (подмигивание).

А вот Мокрист определенно обнаружил признаки опьянения, когда старик сказал:

— Вчера я как раз встретился с человеком, который отрекомендовался как представитель перспективной Большой Капустной Железнодорожной компании.

Мокрист знал о них, о, да, они были компанией по всем правилам, но у них не было ещё ни одного двигателя и ни одного умельца, который смог бы, как Симнел, приручить необузданный пар. Он подозревал, что компания даже получит деньги от доверчивых граждан, а потом, когда их будет достаточно, роскошный офис опустеет, и заинтересованные господа со сменными усами удерут ещё куда-нибудь, чтобы основать ещё одну железнодорожную компанию. Часть его вопила от желания присоединиться к ним. Но ведь, подумал, Мокрист, я и так один из них, просто на этот раз должен работать.

— Судя по всему, продолжил лорд Андердейл, — они хотят построить гораздо лучший двигатель, чем тот, что демонстрируется в Анк-Морпорке.

Старик рассмеялся, видя почти полное отсутствие выражения на лице Мокриста:

— Вы сказали, что вы являетесь представителем железнодорожной компании, мистер Губвиг. Что ж, теперь у вашей компании есть… компания.

Мокрист тщательно выбрал момент, чтобы с чувством отрыгнуть..

— Вполне возможно, сэр, но у нас есть — ик! — рабочий двигатель, которому… поклоняется весь Анк-Морпорк! — Мокрист позволил языку немного позаплетаться. — А теперь, сэр, почему бы нам не пожать друг другу руки, раз уж мы оба знаем, чего хотим?

Он встал, покачнулся и, увидев очередное подмигивание, возликовал.

Позже, в конюшне, седлая коня, чтобы ехать домой, Мокрист подвел итоги дня. Это была игра, которую он хорошо знал. Он видел ловушку и был к ней готов, и сделка насчет поставок железной руды и маршрута оказалась немного более выгодной для железной дороги. Из этого следовало, что пожилым господам не стоит подпаивать впечатлительных молодых людей, особенно если у них больше земли, чем когда-либо может понадобиться разумному человеку. Да, подумал Мокрист, моральные рамки? Он улыбнулся.

Прежде чем сесть в седло, Мокрист аккуратно снял с себя две грелки и резиновую трубку. Он уложил их в большую мягкую седельную сумку и невольно усмехнулся. Старику действительно не стоило пытаться его напоить. Это ведь так… неэтично.

Как только Мокрист вернулся в город, он тут же отправился в центральный офис Гарри Короля, взбежал по ступенькам наверх, в контору, и бросил на стол ещё одну подготовленную Стукпостуком папку с описанием всех деловых контактов, арендной платы и согласованных маршрутов:

— Это для ваших парней, сэр Гарри, а это для вас, — он аккуратно водрузил на столешницу большой ящик, уставленный бутылками.

Гарри уставился на него:

— Это ещё зачем?

Мокрист пожал плечами и постучал пальцем по носу:

— Вы же знаете, на что это похоже, сэр Гарри. Многие из тех, с кем я говорил, — пожилые мужчины, которые считают себя очень хитрыми, и каждый пытался накачать меня дорогим пойлом в надежде заключить сделку повыгоднее, и они не ошиблись. И я действительно пил все, что мне предлагали. Нет! Не надо на меня так смотреть! Я вполне способен удержать напитки внутри. На самом деле, я способен удержать внутри очень много напитков, и я рад сообщить, что резина ничуть не портит вкуса виски, тонкого коньяка или отборного бренди Джимкина Пивомеса.

— Отличная работа, мистер Губвиг! Я всегда говорил, что за вами нужен глаз да глаз, и я счастлив видеть мастера за… работой. А теперь следуйте за мной, мистер Губвиг, и постарайтесь не расплескаться.

Несколько дней спустя фабрика изменилась до неузнаваемости. Большая штамповка, которая грохотала на Камнеломной улице, была целиком перенесена в центр города, и её ритмичные удары перекликались теперь с шумами железнодорожного завода.

Гарри Король, похоже, гордился этим, считая, что если уж из дерьма можно делать медяки, то стук молотков был равносилен денежному дождю с небес. Пока они шли через эту какофонию, он прокричал:

— Прекрасные парни эти големы! Всегда пунктуальны и никогда не болеют. Больше всего им нравится просто работать. А мне нравятся те, кто любит работать, — големы, гоблины, мне все равно, кто ты есть, если ты хороший работник.

Он подумал и добавил:

— Лишь бы слюни не пускали. Вы только посмотрите, как эти парни дубасят кулаками. Хотелось бы мне заполучить побольше таких, но вы же знаете, как это нелегко.

Мокрист окинул взглядом геену огненную, которой был металлургический завод. В дьявольски раскаленном воздухе он мог примерно отличить големов от человеческих рабочих в кожаных комбинезонах, потому что големы были единственными, кто способен расхаживать с кусками раскаленного металла в руках. Печи бросали отсветы в серое небо, и грохот и звон раздавались повсюду. Штабели рельс росли.

Он кивнул, понимая, что не сможет перекричать грохот. Он знал, каково это. Люди, которые стремились заполучить на тяжелые производства големов и троллей, все чаще сталкивались с открытием: одно то, что они большие и твердые, не означает, что они обязаны заниматься тяжелым трудом, если сами этого не хотят. В конце концов, это был Анк-Морпорк, где человек мог ходить с гордо поднятой головой, даже если он, строго говоря, человеком не являлся.

Проблема, если это можно было так назвать, нарастала постепенно. Мокрист впервые заметил, что происходит, когда Ангела сообщила, что её новый парикмахер — тролль, мистер Тиззи-Виззи Форнасит,[359] и, как оказалось, он был весьма неплохим парикмахером, если судить по Ангеле и её подругам. Такова была новая реальность. Если уж все разумные виды равны, то получите големов-домработниц и гоблинов-горничных. И троллей-юристов, подумал Мокрист про себя.

Когда они выбрались на открытый воздух, Гарри Король вскричал:

— Проклятье! Теперь, когда они свободны, големов невозможно заполучить! Спросите у своей благоверной. Они все заняты декоративным садоводством, маргаритками и прочей ерундой, а я плачу вдвое каждому металлургу в этом паршивом городе, и среди них только двадцать один голем. Такая жалость, такая жалость.

— Не знаю, Гарри. Похоже, вы продвигаетесь феноменально быстро.

Гарри ткнул Мокриста локтем и сказал заговорщическим тоном:

— Я велю швырнуть вас в реку, если вы кому-то об этом скажете, но мне это нравится. Большая часть моей жизни была, если не заострять на этом внимания, дерьмом, честное слово, дерьмом, не говоря уже о моче, которая тоже мне хорошо послужила, но все, что я делал раньше — куда-то что-то перевозил, а теперь я что-то создаю. К тому же, об этом мы с Герцогиней можем рассказать в приличном обществе. Конечно, я все ещё буду поддерживать мусорный бизнес, и все такое… В конце концов, это мой хлеб с маслом, хотя в последнее время это скорее стейк с гарниром, но теперь моё сердце принадлежит железу. И кто скажет, что это не красиво, мистер Губвиг? Я имею в виду, нарциссы мне тоже по душе, но вы только посмотрите на блеск стали, на пот на лицах людей; будущее куется ударами молота. Даже шлак на этом пути прекрасен.

Железная Герда проплыла мимо в своем непрестанном путешествии вокруг предприятия, и Гарри произнес:

— Что нам нужно — так это первоклассный поэт. — Он протянул руку и указал на почитателей с их записными книжками и всех прочих, кто цеплялся за перила. — Они ищут чуда, и знаете что, мистер Губвиг? Они его получат.

Начался дождь, но люди, особенно трейнспоттеры в их практичной одежде, продолжали стоять и смотреть, как над Железной Гердой поднимаются клубы дыма.

В этот момент Мокристу показалось, что Гарри изменился, стал более живым, чем обычно, а, надо сказать, он и без того был энергичнее некуда. Гарри Король, властелин выгребных ям, стал Сокровищем Нации.

Бедвир Беддсон попытался снять сапоги. Удивительно, чего только не найдешь в сапогах после ночи в шахте, и кое-что из этого даже шевелится. Разувшись (не без борьбы), он взял поводья пещерной пони Дейзи, посмотрел, как она втягивает ноздрями чистый воздух, и легким галопом пустил её на маленькое поле перед входом в шахту. При взгляде на неё сердце радовалось. Были времена, когда Бедвиру хотелось сделать то же самое. Его мать говорила: нельзя изменить звезду, под которой ты родился, что значило, что это твоя жизнь, и её тебе жить. Сейчас, входя в жилые помещения, он думал, позволит ли ему Так попытаться ещё раз.

Он любил свою жену Блидден, а его дети превосходно чувствовали себя в школе в Ланкре, но сегодня он чувствовал беспокойство. Глубинники опять вызвали его, и в этот раз они были довольно вежливы, хотя ни он, ни Блидден никогда не интересовались политикой. Да и как может в ней разбираться тот, кто всю жизнь потеет в шахтах? Пони теперь была свободна, зато сам он был связан по рукам и ногам, и кажется, почти дошел до ручки. Он просто хотел обеспечить своей семье как можно лучшую жизнь. Что ещё оставалось гному?

Бедвир хотел, чтобы его дети стали лучше него, и судя по всему, так оно и должно было случиться. Его отца это раздражало. Бедвиру было жаль, что старикан умер, но мир продолжал вращаться, и Черепаха двигалась. Новые вещи делались по-новому. Не то что эти грэги, которые цепляются за вчерашний день; они даже до нового столетия не дошли.

Блиденн готовила отличный крысиный обед. Она расстроилась, когда увидела его лицо, и сказала:

— Опять эти проклятые глубинники. Почему бы тебе не сказать им, чтобы они засунули свои небылицы туда, где солнце светит?[360]

Блидден обычно не ругалась, и её слова удивили Бедвира. Она же тем временем продолжала:

— Да, они были правы кое в чем. Они сказали, что люди и тролли поглотят нас однажды, и это правда, но только далеко не вся правда. Наши дети дружат с человеческими детьми, а может и с парочкой троллей — и ничего, все порядке, никто не переживает. В конце-концов, все мы просто люди.

Он вгляделся в её лицо.

— Но нас стало меньше, мы теряем значимость.

Но Блидден категорически заявила:

— Ты старый дурак. Ты думаешь, тролли не считают, что их стало меньше? Народы смешиваются, и это хорошо. Ты гном в больших подкованных гномьих ботинках и всем остальным, что нужно, чтобы быть гномом. А ведь совсем недавно гномов за пределами Убервальда было совсем немного. Ты ведь знаешь историю? Никто не отнимет её. И кто знает, может, тролли говорят сейчас: «О боги, мои маленькие валунчики попали под влияние гномов!» Черепаха движется для всех, а глубинники так стремятся к расколу, что считают, что все к этому стремятся. Подумай об этом. Я приготовила тебе прекрасную крысу, мягкую и жирную, так почему бы не съесть её и не выйти на солнышко? Я понимаю, это не по-гномьи, но, по крайней мере, твоя одежда высохнет.

Когда он засмеялся, она улыбнулась в ответ:

— Что бы неправильного не происходило в мире, пусть оно и захлестывает нас, словно мы камни в потоке, но, в конечном итоге, оно отступит. Помнишь, как твой старый дедушка рассказывал, как он собирался сражаться с троллями в долине Кум? И ты рассказал своему сыну о том, как вернулся из долины Кум, убедившись, что все это дело было сплошным недоразумением. И благодаря этому нашему маленькому Бринмору не придется сражаться, пока не найдется кто-нибудь непроходимо глупый. Откажи подземникам. Они чудовища. Я говорила с другими женщинами, и они считают так же. Ты гном и не перестанешь быть гномом, пока не умрешь. Но ты можешь быть умным гномом — или глупым, вроде тех, кто поджигает семафорные башни.

Бедвир наслаждался хорошо выдержанной крысой и, как подобает хорошему мужу, обдумывал происходящее.

Два дня спустя, возвращаясь из Обсидианца, куда он ездил за грузом свечей, Бедвир обнаружил двух темных гномов, пытавшихся развести огонь у фундамента семафорной башни. Все, что у него было, — это его инструменты. Удивительно, как полезны могут быть инструменты шахтера. Семафорщики и гоблины присоединились к нему, чтобы потушить пожар, и им пришлось остановить Бедвира, который с помощью пинков тяжелыми ботинками выражал свое презрение к поджигателям. И он сказал им тогда: «Дочь моего брата, наша Бервин, работает на семафоре внизу, в Щеботане. Мы не замечаем многих вещей, пока они не явятся к нам на порог, но теперь, кажется, я проснулся».

Бедвир не убил бурильщиков, он просто… как бы это выразиться… отключил их. Но когда он поспешил домой, то заметил мимоходом, что гоблины были очень… заняты. Для людей, которые работают на семафорных башнях в глуши, без охраны, мир делится на черное и белое, и к бурильщикам он повернулся сегодня своей черной стороной.

Железнодорожная лихорадка, и без того полыхающая, накалилась до предела, по крайней мере, на Равнине Сто. Потенциальные инвесторы стремились получить долю в в Гигиенической Железнодорожной Компании Анк-Морпорка и Равнины Сто.[361] Осушались болота, укреплялись мосты, и всюду на солнце блестели теодолиты.

Но даже при поддержке Ветинари и миллионах Гарри, дело двигалось медленно. Каждая часть пути прокладывалась со всей тщательностью и испытывалась, прежде чем по ней можно было пустить что бы то ни было — не говоря уже о поезде. Мокрист ожидал, что Гарри захочет достичь цели быстро любой ценой, не заботясь о безопасности. О да, он немало покричал, когда землемерам понадобилось больше времени, чем планировалось, но ворчание оставалось только ворчанием. Эта картина снова и снова представала перед внутренним взором Мокриста. У Гарри Короля уже было полно денег, но железная дорога должна была стать его наследием. Не стало Короля Помойки. Называться Повелителем Дыма было куда более лестно, и, хотя он и кричал, что его пустили по миру, но снова и снова подписывал все необходимые бумаги.

Что до Эффи, которая теперь с полным правом называлась леди,[362] то она обожала говорить о теперешней работе мужа. Она не просто любила рассказывать об этом, она старалась вникнуть во все, и её все чаще можно было встретить в конторе Гарри. Именно Эффи принадлежала идея мобильных бригад. Теперь целая череда вагонов следовала по сельской местности за рабочими и землемерами, которые могли обедать и отдыхать в них, не тратя время на то, чтобы возвращаться домой на ночь.

Теперь прокладка рельсов буквально наступала Мокристу на пятки, когда он отправлялся договариваться с землевладельцами. Это дело тоже продвигалось медленно. Каждый землевладелец задавался внутренним вопросом: если затребовать слишком много, кто-то более рассудительный поблизости может пропустить поезд через свои владения за бесценок, получив возможность поставлять скоропортящиеся товары на рынок быстрее вас, а вам достанется пыль, шум и никаких денег.

Чтобы обеспечить скорейшее продвижение, патриций позволил Мокристу реквизировать одну из принадлежащих городу лошадей-големов. Эти лошади славились неутомимым галопом, а ещё они способны были превратить ваши ягодицы в желе, если вы не позаботились как следует подготовиться к поездке, но, даже учитывая это, Мокрист был вне себя от счастья, когда вернулся в город после нескольких недель переговоров.

Измученный и, вопреки опыту и здравому смыслу, живой и здоровый, во всем блеске божественного стиля, к ужасу городской стражи, он проделал верхом на лошади-големе весь путь вверх по лестнице к дверям Продолговатого кабинета. Он был рад видеть Стукпостука, который открыл дверь и отступил назад так быстро, что Мокрист, слегка пригнувшись, без задержки прорысил аккурат к самому столу Ветинари.

Лорд Ветинари невозмутимо отставил чашку кофе и произнес:

— Мистер Губвиг, входя в мой кабинет, положено стучать. Даже — и особенно — если вы въезжаете на лошади. Благодарите богов, что Стукпостуку хватило присутствия духа, чтобы отключить нашу… маленькую сигнализацию. Сколько раз я должен вам это повторять?

— Постоянно, сэр, хотя мне жаль это говорить, — ответил Мокрист. — Вы ведь знаете, чтобы быть полезным вам, я должен быть Мокристом фон Губвигом, а это значит, что мне нужно найти край конверта и поставить на нем штамп, иначе жизнь не стоит того, чтобы за неё умереть.

Мокрист отметил, как Стукпостукаа передернуло от самой идеи проштамповать что бы то ни было, относящееся к канцелярии, и продолжил:

— Это у меня в крови, сэр, и, честно говоря, я уже сыт по горло старыми чудаками, которые думают, что могут взять верх над Мокристом фон Губвигом. Хитрость, нелюбезность, глупость и жадность, иногда заключенные в одном человеке. Думаю, после всего этого я заслуживаю того, чтобы отдохнуть душой.

— Ах, душа! — сказал лорд Ветинари. — Я и не знал, что она у вас есть, мистер Губвиг. Век живи — век учись. — Он переплел пальцы. — Мистер Губвиг, деятельность мистера Симнела привлекла внимание всего мира. Само собой, что каждая страна и каждый мало-мальски значительный город теперь задумывается о железной дороге. Это оружие, мистер Губвиг, торговое оружие. Вы можете этого не знать, потому что вы не живете в моем мире. Молодой Симнел пришел в Анк-Морпорк, потому что этот грязный старый город является тем самым местом, вокруг которого вертится мир, местом, где изменяется ход истории, где благодаря просвещенному и заботливому правительству — то есть, мне, — каждый человек, ребенок, гном, тролль, вампир и даже зомби, ах да, и гоблин тоже, может назвать себя свободным, свободным от любых хозяев, а закон равноценен для всех, независимо от вида и социального статуса. Civis Ankhmorporkianus sum!

Лорд Ветинари ударил кулаком по столу:

— Анк-Морпорк, мистер Губвиг, не должен отстать! Я знаю, в эти дни вы потратили много времени на то, чтобы первый коммерческий и по-настоящему законченный паровоз получил железную дорогу, по которой он сможет двигаться, и когда это произойдет, это станет чудом света. Но мир движется вперед, и наша задача — оставить наш город в авангарде этого движения. Не сомневаюсь: вы, мистер Симнел и сэр Гарри позаботились об этом заранее. Могу предположить, что ежедневное железнодорожное сообщение с Щеботаном послужит доказательством полезности железной дороги Эффективный способ добраться до Убервальда тоже чрезвычайно желателен, хотя, увы, боюсь, это не дело одного дня. Естественно, правительства других городов настаивают на том, чтобы железнодорожный маршрут проложили к ним, но Щеботан — наш сосед и важнейший торговый партнер, к тому же… — он понизил голос, — мы могли бы получать свежие морепродукты гораздо быстрее. Согласны? Можете оставить окончательные детали переговоров по столатской линии Стукпостуку. Я дал ему разрешение прибегнуть к услугам темных клерков… Таланты мистера Смита как нельзя лучше подходят для отбраковки… несговорчивых землевладельцев.

Мокрист заметил необычный блеск в глазах Стукпостука, хотя тот ничего не сказал.

— Можете идти, мистер Губвиг, и позвольте дать вам совет: в следующий раз въезд на лошади-големе прямо сюда может стать весьма опасной авантюрой и может познакомить вас с котятами. — Его Сиятельство коварно усмехнулся. — Седрик всегда ждёт. — Он подмигнул.[363]

Выводя глиняную лошадь из кабинета, Мокрист подумал:

«Неужели он подмигнул?! О боги, это становится заразным».

Наверн Чудакулли, аркканцлер Незримого Университета, идя мимо Большого Зала Университета, был задержан Барнстеблом, одним из слугобразов.

Слугобраз коснулся полей котелка в традиционном приветствии, откашлялся и сказал:

— Господин аркканцлер, сэр, тут есть… э… человек, который хочет вас видеть, и он настроен решительно. Он выглядит довольно жалко, сэр, как будто никогда в жизни как следует не ел, и лично я, сэр, думаю, что он пришел просить подаяния. Несколько непрезентабельная персона, сэр, и носит своего рода платье. Должен ли я указать ему на дверь?

Аркканцлер на миг задумался.

— И этот человек пахнет, как барсук? — спросил он.

— О, да, сэр, точь-в-точь!

Ридикулли усмехнулся:

— Мистер Барнстебл, этот старик, о котором вы говорите, — мастер любого боевого искусства, которое когда-либо было придумано. Мало того, он лично разработал большинство из них и сам является единственным известным мастером дежа-фу.[364] Он может швырнуть удар в воздух, и тот последует за вами до самого дома и будет лупить вас в лицо, стоит вам открыть входную дверь. Он известен как Лю-Цзе, и это имя вселяет ужас в тех, кто не знает, как оно правильно произносится, не говоря уже о том, чтобы его записать. Мой совет: улыбнитесь ему и как можно скорее приведите в мой кабинет.

Лю-Цзе внимательно осмотрел батальон бутылок с бренди, которые аркканцлер выкатил на скрипящем передвижном столике, и откинулся назад. Ридикулли, чья трубка дымила, как труба Железной Герды, сказал:

— Приятно видеть тебя, старый друг. Ты тут по поводу локомотива?

— Конечно, Наверн, — стоит ли ещё что-то добавлять? Замедлители вертятся, и все в Ои Донге боятся Гиннунгагапа…. Темнота окутает старый мир перед началом нового, хмм? Думаю, это прекрасная идея, учитывая что этот мир забитый, неухоженный и заброшенный. Единственная проблема, которую я ещё не решил, — это как перебраться из умирающего мира в новый. Это вроде загадки. Но даже Настоятель встревожен появлением паровой машины, когда её время ещё не пришло.

Ридикулли поковырял трубку ершиком и сказал:

— Да-а, это загадка. Действительно, как могла появиться паровая машина, когда её время не пришло? Если бы вы увидели свинью, вы бы сказали: ну, вот свинья, стало быть, пришло время свиней. Вы бы не сомневались в её праве там быть, не так ли?

— Конечно, нет, — сказал Лю-Цзе. — В любом случае, от свинины веет чем-то зловещим. Мы знаем, что вселенная — это бесконечная история, которая, по счастью, пишется непрерывно. Беда с моими братьями в Ои Донг в том, что они зациклены на мысли, будто вселенную можно целиком понять, каждую йоту, каждую мельчайшую частицу.

Ридикулли расхохотался:

— Честное слово, мне кажется, мой замечательный сотрудник Думминг Тупс впал в такое же заблуждение. Кажется, даже мудрецы пренебрегают наставлениями одной важной богини… Пиппины, дамы с Яблоком Раздора. Она знает, что вселенная, помимо правил и стабильности, нуждается в толике хаоса, неожиданного и удивительного. В противном случае, это будет механизм, замечательный механизм, тикающий столетия напролет, но ничего больше в нем не произойдет. Так что, можно считать, что на этот раз нарушение равновесия простительно, и леди, благосклонно решив, что этот механизм может породить замечательные вещи, даст ему шанс.

— Я был бы не против дать ему шанс, — сказал Лю Цзе. — Спонтанность мне не чужда. Монахи долгое время были пастырями мира, но, думаю, они упустили из вида, что у паствы иногда возникают идеи получше. Неопределенность всегда неопределенна, а трудность с людьми, которые полагаются на систему, состоит в том, что всё на свете кажется им систематичным, и рано или поздно они становятся бюрократами. Так что, друг мой, полагаю, мы скажем «виват» Пиппине и случайным диссонансам. Я уверен, остальной круг придерживается того же мнения, судя по их действиям. В конце концов, это так же очевидно, как нос на вашем лице. Паровая машина здесь, следовательно, пришло время паровых машин.

— Ура! — сказал Ридикулли. — Я выпью за это.

— Спасибо. Я добавлю коньяка в чай, чтобы согреться, — сказал Лю-Цзе.

Мокрист сидел за столом, и его мозг вскипал от раздумий, как преподнести Гарри Королю мысль о Щеботане. Безучастно обратил он внимание на… солидного… господина прямо перед ним, который сказал:

— Мистер Губвиг? У меня есть предложение к…

Мокрист рассмеялся:

— Сэр, любой, у кого есть ко мне предложение в эти дни, получит максимум пять минут, из которых одна уже прошла. Что у вас?.

— Я вам не кто-нибудь, мистер Губвиг, — сказал человек, выпрямляясь во весь рост, который, надо сказать, был меньше его полного обхвата. — Я повар. Может, вы слышали обо мне, — Весь Джолсон. Как я узнал из некоторых источников,[365] со дня на день ваши замечательные локомотивы отправятся на Сто Лат. Интересно, вы не задумывались о том, что люди на борту будут есть? Я хочу подать заявку на франшизу, чтобы продавать еду в поезде и, возможно, залах ожидания. Легкие закуски и более существенные блюда для дальних поездок. Нет ничего лучше моего трущобного пирога, чтобы поднять настроение усталого путешественника. Или прима-суп — очень согревающий. Я экспериментировал с его сервировкой в небольших чашках с крышками, потому что, честно говоря, суп — это не та вещь, которую хотелось бы пролить на себя.

Мокрист заглотил основные слова, как форель свежую наживку. Еда в поездах! Залы ожидания, да! Места, где люди будут тратить деньги. Он снова вспомнил, что железная дорога — это не только рельсы и пар.

Джолсон передал ему весьма засаленную визитку, и Мокрист позволил разуму заполниться видениями дополнительных возможностей. Да, действительно, необходимо помещение, где можно подождать своего поезда, сухое и теплое, с напитками и даже, боги сохраните, с сосисками в тесте, которые, возможно, когда-то находились рядом со свиньей. И раз уж Дик сказал, что будет счастлив, если поезда будут ходить и по ночам, в пунктах назначения можно устроить железнодорожные гостиницы, такие же шикарные, как вагоны, и оживленные, потому что люди будут приходить и уходить в любое время дня и ночи. Словно бы весь мир находится в движении.

Раззадоренный, он вышел на предприятие и направился к большому сараю. Думая, что молодой Симнел счастлив жить мечтой, он был удивлен, увидев инженера сидящим рядом с содрогающейся Железной Гердой в одиночестве и, за неимением лучшего слова, в мрачном расположении духа.

Мокрист автоматически вошел в его положение, как масло, смазывающее колеса прогресса, и спросил:

— Что стряслось, Дик?

Словно терзаемый невидимыми демонами, Симнел мрачно произнес:

— Да как вам сказать, мистер Губвиг. Нас пригласили в Гильдию Изобретателей, чтобы поговорить с мистером Пони, и знаете что? Он сказал, что я должен поступить к кому-нибудь в ученики! Я! Парни отлично справляются и, по сути, являются моими учениками, но, оказывается, я должен сперва проходить у кого-то в подмастерьях четыре года, чтобы называться мастером и брать подмастерьев самому. Ну, и я сказал им, что никогда не в ученичество не нанимался, и мастера надо мной никогда не было, и знаете почему? Потому что не было никого, кто мог бы меня научить тому, что я знаю. Я должен был до всего дойти сам! А потом я прочитал о тех парнях из Эфеба, которые когда-то построили небольшой паровой двигатель, который работал… А потом он взорвался, хотя никто не пострадал, и дорога не пострадала; они спаслись, потому что их паровоз был чем-то вроде лодки, так что они просто попадали в воду и промокли насквозь. И тогда я подумал: те парни наверняка знали пару уловок, так? Так что я нашел ещё одну книгу в библиотеке Сто Лата, и знаете что, мистер Губвиг? Эти парни с их тогами и сандалиями, они придумали также синусы и косинусы, не говоря уже о тангенсах. Вся эта математика, от которой я без ума. А ещё они придумали квадратные уравнения. Невозможно ничего сделать без квадратных уравнений, понимаете? Они походили на кучу стариков, о которых можно подумать, что они занимаются ерундой и спорят о философии, а потом оказывается, что они уже тогда все знали, ну, и записали, конечно. Можете в это поверить? Это было у них в руках, они могли создать рабочий двигатель и паровые лодки, которые бы не взрывались. Вот они — мои академики. Но они вернулись к обсуждению красоты и истины чисел и упустили из виду, что они открыли корень всего. Что касается меня, то если я хочу красоты и истины, я смотрю на Железную Герду.

Дик ударил кулаком по металлическому панцирю:

— Здесь красота. Да! Именно здесь! И все эти знания были спрятаны. Взгляните на неё! Это моя машина! Я построил её. Я! И я ещё недостаточно хорош даже для подмастерья.

Он перевел дух.

— Не поймите меня неправильно, мистер Губвиг, вы знаете, что это только слова, но меня чертовски задевает, что из-за того, что я никогда не был учеником, я никогда не стану мастером, потому что нет никого, кто бы знал о том, что я делаю, больше, чем, ну, я сам. Я прочел все книги и все пособия, но теперь оказывается, что нельзя быть мастером, пока все остальные мастера не скажут, что ты мастер.

Симнел выглядел теперь ещё более удрученным, а Мокрист стоял рядом с метафорически распахнутым ртом и слушал, как дотошный мистер Симнел корит себя за собственную гениальность.

— Парни, как я их называю, — продолжал он, — даже надеяться не могут на то, чтобы стать мастерами, потому что инженерии их учит не мастер. Да это же смешно!

Мокрист рассмеялся, обхватил руками масленую голову Дика и повернул её лицом в сторону предприятия и огромной вездесущей очереди будущих пассажиров.

— Все они знают, что ты мастер, и что Железная Герда — твой шедевр, — промолвил он тихо. — Каждый мальчишка сейчас хочет быть тобой, мистер Симнел, и самому создавать шедевры. Понимаешь?

Симнел засомневался; возможно, он все ещё мечтал о дополнительных буквах после своего имени и дипломе, который его мама могла бы повесить на стену.

— Да, но при всем уважении, они не авторитеты, когда вопрос касается укрощения пара. Без обид, конечно, но что они об этом знают?

Мокрист перебил:

— Дик, в некоторых отношениях они — душа мира, они знают все. Ты, наверное, слышал о Леонарде Щеботанском. Некоторые мастера сами делают себя таковыми, и ты, ты сделал из себя инженера, и все знают об этом.

Симнел оживился:

— Я не собираюсь основывать собственную гильдию, если вы об этом, но если парни будут приходить ко мне и просить показать им путь логарифмической линейки, я им его покажу. Я сделаю их учениками по-старомодному, и их руки никогда больше не будут чистыми. И я заключу с ними соглашение, пока они не выйдут из его пылающей пасти, и запишу все на пергаменте, если найду хоть один. Вот что я сделаю, и они будут работать на меня, пока я не решу, что они сделали достаточно, чтобы быть подмастерьями. Вы тоже так делаете. Вы заключаете так свои сделки. Когда я вас увидел впервые, мистер Губвиг, я подумал, что вы пустозвон, но потом я увидел, как вы бегаете туда-сюда… Вы стали смазкой для всей железной дороги. Вы не так уж плохи, мистер Губвиг, совсем неплохи, но в плоской кепке были бы ещё лучше.

Железная Герда неожиданно испустила шипение, и они, смеясь, оглянулись на неё. Что-то новое было в ней. Погодите-ка, подумал Мокрист, её форма изменилась, не так ли? Она кажется… больше. Я знаю, что она прототип, а Симнел всегда все переделывает, но все же я уверен, что ни разу не видел одну и ту же машину дважды. Она всегда больше, лучше, изящнее.

Пока Мокрист обдумывал это открытие, Симнел стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Наконец он выдавил:

— Мистер Губвиг, вы не знаете, что это да девушка с длинными светлыми волосами и красивой улыбкой, которая иногда появляется на фабрике? Кто она? Она ведет себя здесь как хозяйка.

— Это Эмили, — сказал Мокрист. — любимая племянница Гарри, ещё не замужем.

— О, — сказал Симнел. — На днях она принесла мне чай — с булочкой!

Мокрист посмотрел на взбудораженного Дика Симнела, который внезапно оказался там, где логарифмическая линейка помочь не могла. Нет, здесь понадобится нечто совершенно иное.

— Почему бы тебе не пригласить её куда-нибудь, Дик? — предложил он.

Симнел вспыхнул. Его румянец можно было разглядеть даже сквозь толстый слой смазки.

— Ну, да, я хотел бы, но она такая модная, и шикарная, и нежная, а я…

— Довольно, — сказал Мокрист. — Если ты хочешь сказать, что ты просто парень в замасленном комбинезоне, я хотел бы напомнить, что тебе принадлежит самая большая доля будущего дохода железной дороги. Так что нечего слоняться кругом и стенать: «О боги, я слишком беден для того, чтобы даже подумать о том, чтобы флиртовать с хорошенькой девушкой!», потому что ты — лучшая партия, которую может найти юная леди в Анк-Морпорке, и я думаю, что в этих обстоятельствах даже Гарри не станет спускать тебя с лестницы, как он поступал с деревенщинами, которые сватались к его дочерям. Если тебе хочется пригласить Эмили на свидание, я бы посоветовал тебе просто взять и сделать это. Я думаю, её дядя и родители будут только рады.

Про себя Мокрист подумал, что Гарри одобрит эту партию, потому что это значит, что деньги останутся в семье. Он знает Гарри Короля, о да. К тому же, добавил он про себя, она начинающий юрист и знает все требования к ведению бизнеса. Они заживут душа в душу.

Голосом человека, столкнувшегося с новой информацией, Дик осторожно промолвил:

— Спасибо за совет, мистер Губвиг. Можт, когда-нибудь, когда я буду выглядеть почище, я и постучу в её двери.

— Ну, не стоит откладывать в долгий ящик, Дик. В жизни есть кое-что кроме логарифмических линеек.

Торжественное открытие Гигиенической Железной Дороги Анк-Морпорка и Равнины Сто привлекло пристальное внимание международной прессы.

Дик Симнел всегда предполагал, что первый серьезный публичный железнодорожный маршрут начнется со Сто Лата и вернет старый город на карту, как это было раньше. Как истинный обитатель Анк-Морпорка, Гарри Король был этим несколько встревожен:[366] покидая город, он, как правило, оказывался в некотором замешательстве. Тем не менее, как отметил Мокрист, после утомительного путешествия по дороге туда гости должны были найти обратный путь по рельсам с прохладительными напитками ещё более впечатляющим.

Когда их кареты прибыли на место, которое приглашения с золотой каймой гордо именовали «Сто Лат (конечная)», журналисты и другие приглашенные гости обнаружили, что «конечная», по-видимому, означало «незаконченная»: большей части станции ещё не было, а то, что было, кишело рабочими — людьми, троллями и гоблинами, которые трудились над воплощением замысла, как на любой другой строительной площадке. Тем не менее, сочувствующий глаз мог прийти к выводу, что здесь строится нечто хорошее.

Гостей препроводили на длинную приподнятую платформу, возвышавшуюся над блестящими стальными рельсами, убегавшими куда-то вдаль, между заполненных зрителями обочин. С другой стороны рельсы вели в огромный ангар, где свежевымытые ученики Дика выстроились по обе стороны закрытых дверей вместе с духовым оркестром, которого почти не было слышно за строительными шумами.

Мокрист фон Губвиг, разумеется, заправлял церемонией и приветствовал всех вместе с Гарри Королем и Эффи. Лорд Ветинари как попечитель Анк-Морпоркской Железной Дороги тоже был здесь в сопровождении Стукпостука, который ни за что не пропустил бы такого события. Королева Кели Сто Латская[367] дала событию королевский знак одобрения, в то время как мэр, стоявший рядом с ней, ошеломленно взирал на цирк, в который, как ему казалось, превратился весь его город.

Как всегда в такого рода делах, присутствующим пришлось дожидаться, пока все будет готово. Похоже, так и задумывалось, судя по двери с табличкой «ЗАЛ ОЖИДАНИЯ» возле входа на платформу.[368]

А потом ожидание закончилось. По приглашению Мокриста королева Кели выступила вперед, чтобы установить на место золотой гвоздь, последний на этой линии, что символизировало, что теперь она открывается для работы. Пыхтящий звук, который стал уже визитной карточкой железной дороги, стал громче и выразительнее; толпа на обочинах замахала яркими флажками и завопила с удвоенным энтузиазмом; два подмастерья открыли ворота ангара. Под метафорическую барабанную дробь Мокрист провозгласил:

— Леди и джентльмены! Встречайте Дика Симнела и его Железную Герду!

Оседлавший паровую мечту Дик Симнел на почетном месте на подножке всем своим видом излучал: «А что я тебе говорил!..»

За локомотивом тянулся десяток вагонов, и о чудо, на некоторых из них даже была крыша! Засверкали вспышки иконографов, и Железная Герда очень плавно заскользила вдоль рельсов и остановилась у платформы.

Мокристст подождал, пока стихнут аплодисменты.

— Леди и джентльмены, — объявил он, — вы можете спокойно подняться на борт, где вас ждут прохладительные напитки, но пока что я приглашаю вас осмотреть вагоны.

Теперь Мокристу приходилось быть везде и сразу. Все, что связано с паром и локомотивом, было новостью, а новости могут быть хорошими новостями, плохими новостями и даже вредными новостями. Дик обожал говорить о Железной Герде и всем, что с ней связано, но он был человек прямой, а пресса Равнины Сто может есть на обед искренних людей, которые не проявили должной осмотрительности. Мокрист же перед лицом прессы был искренен, как целый мешок калейдоскопов. Пока продолжалась болтовня, он витал вокруг Дика Симнела, как нянька.

«Анк-Морпорк Таймс» были не так уж и плохи, а «Вестник Танти» более интересовался ужасными убийствами и прочими неприличными аспектами человеческого существования, но у Мокриста сердце упало, когда он увидел, что Дик, временно освободившийся от узды, разговаривал с Хардвиком из «Псевдополис Дейли Пресс», у которого был большой опыт по части выбора нарочито неправильного конца палки с тем, чтобы потом бить ею людей по голове. К тому же, Псевдополис относился к Анк-Морпорку со всем рвением угрюмой мстительности.

Мокрист совершил самую быструю в мире непринужденную прогулку и услышал, как Хардвик сказал:

— Что вы скажете, мистер Симнел, людям, которые расстроены тем, что дым и шум вызовут запор у лошадей и выкидыши у коров и овец?

— Я, честно говоря, не знаю, — сказал Симнел. — Здесь, на равнинах, с этим никогда не было проблем. Когда я проводил испытания с лошадьми, пытаясь обогнать их на Железной Герде, им это маленькое состязание, похоже, понравилось!

Но Хардвик и не думал отставать.

— Вы не можете не признать, мистер Симнел, что поезда таят в себе опасность. Некоторые люди говорят, что на скорости больше тридцати миль в час лицо развеивается.

Мокристу показалось, что все, кто болтал неподалеку, разом замолчали и прислушались, и он знал, что, если он сейчас вмешается, то сделает только хуже, так что все, что ему оставалось, — это вместе со всеми остальными затаить дыхание, чтобы услышать, что ответит этот серьезный паренек из глубинки.

— Ну, мистер Хардвик, — заговорил Симнел, заложив большие пальцы за пояс, как он делал всегда, составляя длинные предложения, — я думаю, многие вещи таят в себе опасность: волшебники, например, или деревья. Опасные штуки эти деревья, они могут внезапно упасть, и упасть прямо вам на голову без предупреждения. Лодки тоже опасны, и другие люди могут быть опасны, и вы, мистер Хардвик, вы говорили со мной пять минут, надеясь, что сельский паренек вроде меня потеряет голову и наговорит того, чего говорить не следует. Так вот что я вам скажу: Железная Герда — моя машина, я её создал, вплоть до самых мелких деталей, я проверил все по триста раз, искал, как можно сделать её ещё лучше и безопаснее. Но вы, мистер Хардвик, о да, вы можете быть опасны! Сила опасна, любая сила, в том числе и ваша, мистер Хардвик, а разница в том, что силой Железной Герды я управляю, а вы, мистер Хардвик, можете написать все, что вам, черт возьми, в голову придет. Вы думаете, я не читаю? Я читал тот мусор, который вы сыплете на бумагу, мистер Хардвик, и многое из того, что вы пишете, — чистый бред, мистер Хардвик, вонючий придуманный бред, чтобы пугать людей, которые ничего не знают о паре, мощности, косинусах, квадратных уравнениях и даже логарифмических линейках… Но все же, мистер Хардвик, я надеюсь, что вам понравится путешествие. А сейчас, если вы не возражаете, я пойду в кабину. О, и да, я разгонял Герду до скорости гораздо большей, чем тридцать миль в час, и все, к чему это привело, — легкий загар. Хорошего дня, мистер Хардвик, наслаждайтесь поездкой.

А потом, покраснев от смущения в воцарившейся вокруг тишине, Симнел добавил:

— Приношу извинения всем присутствующим дамам за излишнюю прямоту в высказываниях. Прошу вашего прощения.

— В извинениях нет необходимости, мистер Симнел, — отозвалась Сахарисса Крипслок, репортер «Таймс». — Думаю, я выражу общее мнение всех дам, если скажу, что мы ценим откровенность.

А поскольку Сахарисса была не только респектабельна настолько, насколько некоторые люди религиозны, но и вооружена очень острым карандашом, остальная часть толпы тут же обнаружила, что тоже восхищена прямотой мистера Симнела.

На борту было на что посмотреть, в том числе, чрезмерное количество уборных — видимо, ещё одно детище Эффи, что привело в замешательство даже Мокриста. Ему стало интересно, во что раздует пресса подарок Эффи железной дороге. Иногда художественные редакторы «Анк-Морпорк Таймс» бывали весьма изобретательны.[369]

— Это не хуже дорогой гостиницы, — негромко сказал Мокрист сэру Гарри, который вышел из кабины, раздувшись от гордости.

Гарри просиял:

— Вы должны заглянуть в дамский вагон, мистер Губвиг. Ароматы, подушки и настоящие цветы. Прямо будуар!

— Я полагаю, что, э-э, отходы будут выбрасываться прямиком на рельсы, а, Гарри?

Это заявление потрясло Гарри до глубины души.

— О, некоторые люди так и сделали бы, но не Гарри Король! Где грязь — там и деньги, парень, только не говорите Герцогине. Там, под одним из вагонов, — большая цистерна. Никакого расхода…

Вопросы сыпались со всех сторон. Людей, которым ещё не удалось прокатиться на Железной Герде на предприятии Гарри Короля, интересовали вопросы железнодорожного этикета: можно ли высовывать голову в окно? Можно ли провезти с собой своего питомца — болотного дракона, если он будет сидеть у вас на коленях? Можно ли разговаривать с машинистом? По этому случаю Мокрист рад был сказать «да», и избрал редактора «Таймс» для этой чести. Улыбка господина де Слова, когда он шагнул с платформы на площадку машиниста, зафиксировала этот момент на первой полосе, подразумевая, что путешествие прошло успешно, — хотя стоило помнить, что, если бы двигатель взорвался, это тоже оказалось бы на первой странице. В конце концов, журналистика есть журналистика.

Со свистом и дымом поезд пополз вперед, и дальше все пошло гладко, особенно когда по вагонам задребезжала тележка с напитками. Гарри и Весь Джолсон пребывали в счастливом согласии относительно взглядов на хорошую еду — а именно, на количество калорий, — и не поскупились. Масла могло бы хватить на то, чтобы смазать Железную Герду сверху донизу. Быстро проносились пейзажи, словно бы восхищенные и благоговейные вздохи гостей послужили им смазкой, пока поезд не приблизился к первому мосту.

Мокрист затаил дыхание, когда поезд замедлил ход, почти остановился. Там стоял тролль, который взмахнул большим красным флагом и весело огласил,[370] что он и его бригада работают на этом мосту и рады, что он востребован, спасибо, что заглянули, дамы и господа. Зазвучал смех, вызванный, по большей части, алкоголем, но, тем не менее, это был настоящий смех. Мокрист снова задышал. Он предполагал, что некоторые из пассажиров хорошо помнят времена, когда повстречаться с троллем — значило испугаться (или, если вы были гномом, пнуть его в лодыжку). Так вот, здесь, на строительстве железной дороги, они были почти как дома.

Мокрист бросил взгляд через вагон Первого Класса туда, где сидел лорд Ветинари. Он открыто оценил таланты Эффи в области проектирования и дизайна, а теперь давал неизменно вежливые, отвлеченные ответы на вопросы журналистов, охочих до цитат, но Мокрист не мог не заметить, что Ветинари улыбается, как дедушка новорожденному внуку. Мокрист поймал его взгляд, и Его Сиятельство быстро подмигнул ему. Мокрист кивнул, надеясь, что это означало прощение хотя бы одного из его грехов. Три смерти за одну жизнь — это, все-таки, изрядный перебор.

Стоял чудесный день, солнце светило ярко, и Железая Герда мчалась по рельсам наперегонки с парой лошадей, которые вздумали с ней посостязаться. Это было чересчур для мистера Хардвика, полностью разочарованного этим фактом. Железная Герда продолжала свой путь вниз по пологим склонам к поселку Вверхивниз, где они остановились, чтобы позволить пассажирам насладиться всей полнотой капустного гостеприимства.

Потом последовал спуск к самому Анк-Морпорку, который манил их издалека дымными пальцами. Они пересекли новый железный мост через Анк и со свистом влетели на предприятие Гарри Короля, где духовой оркестр играл национальный гимн «Мы купим все и будем править» и вопила целая толпа встречающих.

На вечернем банкете к железнодорожникам присоединились другие сановники Анк-Морпорка и Равнины Сто. В заключительной речи от своего лица сэр Гарри объявил, что следующим городом, к которому протянется колея, станет Щеботан, и он выразил надежду, что это случится скоро.

Гарри Король под гром аплодисментов поднял тост да посла Щеботана, мистера Кравата, после чего тосты полились рекой, в том числе и в честь самой Железной Герды. Лорд Ветинари выразил мнение, что день прошел с пользой, и неизвестное множество спускных клапанов, затянутых до предела, было отпущено.

Когда вечеринка кончилась, и гости стали расходиться — кое-кто покачивался и едва держался на ногах, — Дик, увидев знакомое лицо, плававшее перед ним в счастливом мире цветных огней, проговорил:

— Э-э, это был триумф, мистер Губвиг! Все эти маленькие поселки вдоль колеи… Думаю, железная дорога может быть как дерево, знаете, один большой ствол, а дальше — ветки, ветки… Сделать их меньше и дешевле, и я уверен, люди их полюбят… Жизнь людей станет намного легче, если они смогут добраться на поезде в любую точку мира…

Мокрист, решительно игнорируя заманчивые предположения, оборвал его:

— Спокойно, Дик. Для начала нужно добраться до Щеботана.

А потом запустить экспресс до Убервальда, добавил он про себя. Его Сиятельство крайне заинтересован в международных отношениях.

Вечером того же дня Фред Колон и Шнобби Шноббс продолжили изображать патрулирование железнодорожного предприятия. В конце концов, они несли на себе Величие Власти и могли бродить, где им захочется, рассматривая все, что их заинтересует. Сапоги стучали в унисон.

— Я слышал, они хотят проложить дорогу до самого Щеботана, — сказал Фред Колон. — Моя старуха все уговаривает меня съездить туда в отпуск. Тебе это ещё предстоит, Шнобби, ты уже почти женат, у тебя появятся обязанности. Но знаешь, у меня аллергия на авеки, и я слышал, там ни за что на свете не получить хорошей пинты.

— На самом деле, — ответил Шнобби, — все не так плохо. Я был на дежурстве в товарном дворе на прошлой неделе, там разгружали ящики с сыром, которые случайно были взломаны. Конечно, их нельзя было отправить обратно. Просто поразительно, что Сияние Радуги может сделать с сыром. Это просто шикарно, особенно с улитками… — Шноббс осознал, что говорит как коллаборационист, и поспешно добавил:

— Но пиво у них все равно моча мочой.

Фред Колон кивнул. Все было как надо. Он оглянулся на компаньона:

— Если железная дорога заработает, как надо, дела могут пойти совсем по-другому. Я слышал, поезда ходят очень быстро, и если какой-нибудь тип совершит ограбление, а потом вскочит в поезд, то сможет улепетнуть быстрее, чем мы поймем, что произошло. Может быть, железной дороге тоже понадобится стража. Никогда не знаешь, как все обернется. Как говорит Старина Камнелиц: где есть люди — там есть и преступления, а где преступления, там и стража.

Шнобби Шноббс переработал эту информацию, как козел жвачку.

— Ну, — выдал он, — сходи к старику Ваймси и скажи ему, что хочешь стать первым железнодорожным стражником. Хотел бы я посмотреть на его лицо.

Билли Плесень окинул взглядом очень большую фигуру, возглавлявшую очередь, и вздохнул.

— Слушай, — сказал он, — ты не можешь быть машинистом. У нас сейчас полно машинистов, и тебе придется как следует потрудиться, прежде чем ты сможешь работать машинистом. Что ты ещё умеешь?

— Ну, — протянул удрученный субъект, — моя мама говорит, однажды я стану хорошим поваром.

Билли улыбнулся:

— Что ж, возможно, мы подберем для тебя что-нибудь. Нам нужны повара.

Он сделал пометку в вербовочной таблице и велел:

— Отправляйся к Мейбл. Она ищет персонал по организации питания и всего такого…

Лицо юноши вспыхнуло от волнения, и он поспешил вперед, в будущее, которое наверняка включало в себя долгие часы без общения и тяжелую работу в стесненных условиях, но самое главное — неограниченные бесплатные поездки на чуде столетия.

— Я художник, мистер, — сообщил следующий человек в очереди.

— Отлично! И как вы себя представляете в роли машиниста?

— О, не представляю. Я всегда был хорошим художником и я считаю, что паровозы нужно красить.

— Великолепно, — сказал Билли. — Вы приняты. Следующий!

Билли поднял глаза от конторки и обнаружил перед собой скалистую фигуру молодого тролля, нависшего над ним.

— Человеки сказать, тут быть работа с лопатой и тоннами угля, могу делать, — сказал тролль. И с надеждой добавил: — Пожалуйста?

— Кочегар? — догадался Билли. — Ну, для подножки ты великоват, но мы могли бы тебя использовать на месте, тут я не сомневаюсь. Поставь свою подпись здесь.

Конторка содрогнулась, когда тролль припечатал пальцем бумагу. Треснули доски.

— Хороший мальчик, — сказал Билли. — То есть, тролль.

— Не о чем беспокоицца. Фсе время это делаю.

Тролль загромыхал в направлении угольного склада, и перед Билли предстала шикарно одетая молодая леди самого авторитетного вида.

— Сэр, я полагаю, железной дороге понадобится переводчик. Я знаю все языки и диалекты Диска. — Её голос звучал твердо, но блеск азарта в её глазах, когда она смотрела на Железную Герду и другие локомотивы, выдавал её увлеченность. Переводчика не было в списке вакансий, так что Билли отослал её в контору сэра Гарри и вернулся к отбору маневровщиков, сборщиков и других рабочих. Очередь продвигалась. Каждому хотелось стать частью железной дороги.

Трясущийся в седле голема-лошади Мокрист, мчащийся обратно в Анк-Морпорк, чуствовал себя так, как будто целую вечность общался сплошь с жадными землевладельцами, требующими высоких арендных ставок, хотя было совершенно очевидно, что железная дорога пойдет на пользу всей округе. Чтобы достичь Щеботана, придется покрыть пространство в восемь раз большее. А когда Мокрист не разговаривал с землевладельцами, он говорил с землемерами, которые не были жадными, зато были невыносимо дотошными. Они отвергали предложенные маршруты один за другим: этот слишком крутой, тот — заболоченный; один на осыпающихся почвах, второй — затоплен, а третий вообще полон зомби. Приемлемые маршруты могли бы быть с тем же успехом нарисованы змеей, извивающейся по ландшафту с подходящей почвой. И все хотели, чтобы железную дорогу проложили близко, о да, пожалуйста, но не настолько близко, чтобы её можно было слышать и обонять.

Такова в двух словах была Равнина Сто, или, если хотите, ведро капусты. Все хотели пользоваться преимуществами железной дороги, но не желали мириться с её недостатками. И ни одному городу не хотелось, чтобы Большой Койхрен получил большую долю.

Понадобился дипломатический гений патриция, чтобы прямо напомнить им, что железная дорога изначально строилась в Анк-Морпорке, и если другие города и поселки хотели вкусить её полезности… что ж, в каком-то смысле она будет принадлежать и им, потому что то, что спускается по четному пути, должно вернуться по нечетному.

Политика? Ветинари это нравилось. Он чувствовал себя, как рыба в воде. Ему не было нужды кричать, он просто демонстрировал всему миру усталый облик добросовестного государственного служащего, который все делает просто и без лишней суеты. Он достиг вершины искусства отступать с улыбкой в сложных переговорах, но улыбка лорда Ветинари была улыбкой человека, который знает то, что его оппонентам ещё предстоит обнаружить, например, то, что у них упали штаны, и их задняя часть выставлена на всеобщее обозрение.

Рейс Анк-Морпорк — Сто Лат стал регулярным. Мокрист написал лозунг: «Не обязательно жить в Анк-Морпорке, чтобы работать в Анк-Морпорке», и он стремительно набирал популярность в Сто Лате. Идея тихой жизни в глубинке вдали от большого города, но с приемлемой коммуникацией с Анк-Морпорком показалась чрезвычайно привлекательной.

Многочасовые путешествия верхом на големе-лошади способствуют полету творческой мысли. Разум Мокриста вертелся вокруг бескрайних возможностей локомотивов со скоростью хомяка в колесе. Ещё один синапс в его мозгу подсказал: поезда — это только начало! Железная дорога была чем-то вроде вселенской идеи, витавшей в эфире над всем миром. Идея фикс, которая оправдывала его собственное помешательство на идее насчет Щеботана.

Тем не менее, двигатели оставались по-прежнему важнейшей частью дела. Эксперименты Дика Симнела в Свинтауне породили на свет множество чудес, занявших свое место в вагонах неутомимой Железной Герды. Теперь она делила большой ангар с двумя новичками, которых Симнел называл Летунами, которые совершали регулярные рейсы в Сто Лат и обратно, тогда как сама Железная Герда вернулась к поездкам вокруг Анк-Морпоркскй фабрики, маршрут которых был расширен и включал теперь короткую петлю дволь реки для демонстрации нового моста. Маленькая, но растущая группа неутомимых трейнспоттеров записывала теперь в своих книжках то номер два, то номер три.

Спустя несколько минут после возвращения в Анк-Морпорк Мокрист был изловлен полным энтузиазма Гарри, желавшим показать ему последние разработки. Уклоняясь от искр, они подошли к огромному ангару, охраняемому одним из тяжеловесов Гарри, который даже на собственного работодателя смотрел с подозрением. Он выглядел как человек, по крайней мере, гуманоид, и Гарри представил его просто как «Проблема». Проблема зыркнул на Мокриста и отошел от двери, давая возможность Гарри и Мокристу проникнуть внутрь.

Мокрист затылком почувствовал тяжелый взгляд Проблемы и спросил:

— Гарри, Проблема случайно не стоит на учете в Страже?

Гарри мельком глянул на него:

— Конечно, он стоит на учете! Он охранник. И он мне нужен. Люди слоняются кругом, пытаясь проникнуть внутрь, особенно по ночам, а службы безопасности — Стража, големы и сторожевые псы, — создают массу бумажной работы, тогда как Проблема решает проблемы. Избегайте проблем с Проблемой, и Проблема не создаст вам проблем, как говорила моя бабушка, — Гарри усмехнулся. — Не беспокойтесь, мистер Губвиг, я прямо приказал ему не убивать вас…сегодня.

Мокрист внял советам и бросил последний беглый взгляд на Проблему, который принял ещё более угрюмый вид, всем своим существом напоминая, что существует ой как много болезненных вещей, которые можно проделать с человеком, не убивая его.

Гарри кивнул гиганту, который потянул на себя большое полотнище брезента, обнажая машину намного большую, чем Железная Герда или любое из творений Симнела, которое Мокрист и Гарри когда-либо видели.

Гарри хлопнул Мокриста по спине:

— Ну что ж, мистер Губвиг, пока вы занимались экстремальным туризмом во владениях важных шишек и посягали на их имущество, мы с мистером Симнелом тоже были очень заняты, да ещё как! Парень сейчас наверху, доводит затею до ума в конструкторском бюро, но этот новый двигатель — высший класс, говорю вам.

— Я тоже не развлекался, знаете ли, — негодующе начал Мокрист, но Гарри перебил:

— Да, я в курсе, что все мы вносим свою лепту в рывок Ветинари к Щеботану, хотя лично меня не слишком волнуют омары, но это показывает превосходство Анк-Морпорка, и все такое, ну и, конечно, если мы сможем поставлять свежие морепродукты в город, то заживем на широкую ногу, или, как они говорят, будем как сыр в масле кататься. А Дик говорит, что его новое детище, — он хлопнул по сверкающему кожуху нового двигателя, словно это была взявшая кубок скаковая лошадь, — сможет перевозить больше грузов, причём быстрее, чем все остальные локомотивы!

Мокрист обдумал это.

— Знаете, — сказал он, — я уверен, что, как только наш малыш Симнел закончит этого нового Летуна, он решит, что Железная Герда может идти чуть-чуть быстрее. Гарри, он не позволит ничему затмить её, даже если это означает, что ему придется переделывать её снова и снова, как бы она ни была хороша. Сколько бы мы ни наняли рабочих, большую часть времени он тратит на неё. Она прототип их всех, и он постоянно меняет прототип.

— И он хочет встречаться с нашей Эмили! Ну, он умный парень, и она всегда будет знать, где он находится.

«Интересно, а что Железная Герда об этом думает?» — мелькнуло в голове Мокриста. Но даже когда он отбросил эту смехотворную мысль, ему послышалось легкое шипение пара.

Гарри все ещё любовался новым локомотивом.

— Думается мне, омары, будут первыми настоящими иностранцами, которые получат железную дорогу. Наша Эмили говорит, что по-щеботански «железная дорога» звучит так же, как «карточная игра», так что было бы неплохо бы навязать наши рюэлли? Так что убедитесь, что у вас достаточно тузов в вашем манше, мистер Губвиг.

— Манше?

— Эффи учит меня говорит по-омарски; она считает, что это прекрасный романтичный язык.

Мокрист вспомнил, что он почти месяц не виделся с женой и завершил более пятидесяти переговоров, чтобы достигнуть границ с Щеботаном.

— Так вы приспособились к ситуации, да? Щеботан недалеко, и вам предстоит наслаждаться солнцем, когда вы туда доберетесь. И вот что я скажу! Прежде чем отправиться туда, вы получите выходной! И заметьте, я говорю такое очень немногим людям.

Мокрист прочистил горло.

— На самом деле, Гарри, вы, э-э, не можете мною распоряжаться. Мною распоряжается город.

— Так что, я даже уволить вас не могу?

— Боюсь, что нет, Гарри.

Гарри фыркнул:

— Я не желаю видеть рядом с собой людей, которых даже не могу уволить. Это противоестественно.

Это был долгий день после нескольких долгих недель или даже месяцев, и в этот вечер Мокрист был счастлив войти в свой дом, с нетерпением ожидая свидания с большой кроватью под балдахином, матрасы на которой не были набиты соломой, а подушки оставались настоящими подушками. Очень немногие из постоялых дворов, где Мокрист останавливался во время своего путешествия, считали подушки полезными и необходимыми. Что-то напевая про себя, он вошел в дом, прежде, чем Кроссли успел открыть дверь, и прошел не в основную часть дома, а в маленький коридор, который вел к кабинету Ангелы, где его возлюбленная разговаривала с Сумраком Тьмы.

Семафоры предоставляли равные возможности, особенно когда вопрос касался существ, которые могли вскарабкаться по ребристым конструкциям семафорной башни, усесться наверху в креслице и кодировать, как демоны, не являясь таковыми, несмотря на внешний вид.

Ангела с подозрением просматривала отчеты семафорщиков, а гоблин, похожий на ночной кошмар, сидел на краю стола. Она помахала рукой, давая знак, что не может отвлечься, потом скрутила отчет, передала гоблину и рявкнула:

— Отправь это на башню девяносто семь. Кто-то там халтурит с кодом, возможно, стажер. Я хочу знать, понятно?

Гоблин сграбастал свиток, спрыгнул со стола, как лягушка, направился к маленькой дверце у самого пола и исчез. Мокрист слышал престук, пока гоблин карабкался по обшивке наверх, в частную башню на крышу.

Он вздрогнул, но не успел ничего сказать, когда Ангела подняла глаза:

— Слушай, он пунктуальный, быстрый, надежный, а кодирует даже аккуратнее, чем я, но все, чего он от нас хочет, — возможности жить на крыше вместе с семьей. Только не надо опять рассказывать, как тебя травмировала картинка с улыбающимся гоблином в детской книжке, когда ты был маленьким, ладно? Смирись с этим, Мокрист. Гоблины — лучшее, что случилось с семафорами, то есть, с нами! Они обожают, когда семафоры работают, к тому же, рядом с ними не водятся мыши и крысы, так что ещё одна проблема разрешилась сама собой.

Ангела встала, обошла стол и горячо поцеловала Мокриста.

— Ну, как прошел ваш марафон, мистер? Я получила сообщения о твоих успехах, конечно, можешь себе представить.

Мокрист отступил назад:

— Сообщения? Как?

Ангела рассмеялась:

— Что есть семафоры, если не сторожевые башни? У каждого семафорщика есть очень дорогой бинокль от герра Флиса, сделанный по передовым технологиям Убервальда. На многих башнях за тобой следили заботливые глаза — ладно, очень много заботливых глаз. В конце концов, каждый семафорщик знает твое лицо и даже макушку, и я подумала, что это обязанность жены…

— Что? Шпионить за мужем? А то вдруг я путаюсь с другими женщинами?

— Все нормально, я знаю, что ты этого не делал, а если бы делал, я бы тебя убила, — не в обиду, конечно. Но ты ведь этого не делал, так что все в порядке, да? Миссис Кроссли готовит отличную говядину и устричный пирог. Видишь? Разве ты не рад, что я знала заранее, когда ты вернешься?

Мокрист улыбнулся, а потом его улыбка стала ещё шире, когда он полностью осознал, что ему сказали.

— Так ты говоришь мне, любовь моя, — произнес он задумчиво, — что ты могла бы обнаружить кого угодно и проследить за ним?

— О, конечно, если он в зоне видимости. Ребята часто посматривают по сторонам, когда берут передышку, в этом нет никакого вреда. На днях, когда ты собирался домой, я побывала в главном офисе Великого Пути и имела честь получить отчет о том, как ты трясешься верхом на лошади-големе… Очень соблазнительно, как мне сказали.

Ангела оглядела мужа.

— Ты знаешь, — сообщила она, — что когда ты слышишь о чем-то удивительно полезном и интересном, твои глаза загораются, как Страшдественская гирлянда? Так что прекрати сверкать и приведи себя в порядок, прежде чем мы сядем за ужин.

Таково было правило Мокриста и Ангелы, что ужин, если он вообще мог состояться, был священен. Никакой сухомятки, никакого перекуса на рабочем месте, но свечи и серебро, словно бы всякий раз это было особое событие. И поводом для этого было то, что они могли хотя бы раз в день сесть лицом к лицу и просто, ну, побыть, по крайней мере, умеренно в браке друг с другом.

Тем не менее, Ангела не могла скрыть своей тревоги по поводу того, что ей предстоит снова расстаться с мужем ради ещё одной долгой командировки в иностранное государство.

— Щеботан не так уж далеко, — успокаивал Мокрист. — И когда я договорюсь с местными ребятами, все станет совсем хорошо.

Ангела кашлянула:

— Гарсоны. Если они омары, то твои ребята будут называться гарсонами.

— Что?

— Гарсоны. Это по-щеботански, но не волнуйся, большинство из них говорит по-морпоркски. И знаешь, почему? Потому что никто из нас не затрудняет себя изучением щеботанского.

— Ну, неважно, как они называются. После того, как железная дорога будет построена, я, наверное, смогу бывать дома чаще. — Он сделал паузу, чтобы проглотить ещё один кусок пирога. — Кстати, Гарри получил сообщение от короля Ланкра, он спрашивает, не могли бы мы пустить ветку до Ланкра, чтобы их страна, цитирую, «могла занять достойное место на международной арене».

— Не стоит их недооценивать, — заметила Ангела. — У них есть ведьмы. Они залетают на башни и клянчат кофе у парней — ну, по крайней мере, одна так делает, если ребята молодые, а гоблины не на смене. А под Медной Горой живут гномы. Думаю, они нашли бы применение для железной дороги.

Мокрист скривился:

— Ребята говорят — это невозможно. Слишком круто, да и Ланкрский мост не выдержит веса паровоза. Извини. Но, я думаю, можно пообещать Его Величеству, что мы отправим землемеров осмотреть эти места, когда покончим с щеботанской линией. — Мокрист отложил вилку. — Но мы здесь, и, похоже, впервые за целую вечность у нас свободный вечер. Что будем делать? Я имею в виду, это может быть неплохая идея — дать прислуге выходной на остаток дня…

— И что будем делать? — с улыбкой ответила Ангела.

«Это просто механика, — сказал Думминг Тупс за чаем в Необщем зале Незримого Университета. — Это только выглядит волшебно».

— Этого нельзя разрешать, — сказал главный философ, атакуя вилкой пирог. — Выглядеть волшебно — это наш бизнес.

— Ну, — сказал Наверн Чудакулли, полностью игнорируя это замечание, — нельзя стоять на пути прогресса; почему бы не оседлать его? Кто-нибудь хочет прокатиться на поезде? Мы совсем засиделись, и я не хочу, чтобы люди говорили, что мы отстали от жизни.

— Но мы отстали от жизни, — заявил преподаватель древних рун. — Я дорожу этим фактом.

— Тем не менее, пора встретиться с железной дорогой лицом к лицу. Господин Тупс покажет нам путь.

Волшебники покинули Университет на целой флотилии карет, что вызвало переполох, когда они появились на Анк-Морпоркском вокзале. Тупс, хорошо знавший своих коллег, заранее принял меры и заказал специальный вагон с особенно удобными сидениями.

— Конечно, вы будете путешествовать Первым Классом, господа, — заверил начальник станции, заранее проинструктированный Думмингом. — Но некоторые из вас, если захотят, смогут прокатиться на площадке машиниста. — Он заколебался. — Хотя я и не могу обещать, что одежда останется целой.

Аркканцлер расхохотался:

— Молодой человек, мантия волшебника устойчива к огню, иначе мы сгорали бы каждый день ещё до завтрака!

Думминг Тупс, который уже успел совершить несколько поездок на Железной Герде на этой неделе и как следует побеседовать с Диком Симнелом, видел некое удовольствие в том, чтобы примирить лучшие умы Университета с идеей железнодорожного транспорта.

Это была короткая поездка в Вверхивниз и обратно, включавшая ужин в середине пути, который продолжался дольше, чем сама поездка. На обратном пути профессору Беспредметных Изысканий, на зависть другим волшебникам, позволили дернуть стоп-кран, а кроме того волшебники давали гудки, махали флажками и хлопали дверями на каждой остановке, чтобы все попробовать. Железная Герда шла на всех парах, и огнеупорные волшебники по очереди проходили в кабину, чтобы одобрительно поглазеть на топку.[371]

Усталые и полные впечатлений, они признали этот новый способ передвижения феноменом. Главный Философ ещё пытался возражать, но был слишком пьян.

— Удивительно, люди машут нам руками, когда мы проезжаем мимо, — заметил Чудакулли. — Никогда прежде такого не видел. Кто бы мог подумать? Механика заставляет людей улыбаться. Господин Тупс, что это вы пишете?

Думминг залился краской:

— Я просто хотел зафиксировать встречный поезд… Знаете, я немного интересуюсь этим. Это как видеть, как время движется из будущего в прошлое.

Аркканцлер улыбнулся:

— Будущее мчится быстро, и кто знает, что прибудет следующим рейсом.

Стоял дивный солнечный день. В высоком синем небе пели жаворонки. В такой чудесный день хочется жить. Мокрист, желая подышать свежим воздухом, пружинистым шагом вышел с территории предприятия вдоль железнодорожной колеи.

И в этот прекрасный день… вне поля зрения кого бы то ни было, за исключением самого быстро шагающего Мокриста, на рельсах, по которым странствовала Железная Герда, за поворотом, на маленьком уклоне, ведущем к станции, он увидел двух маленьких… существ. Кролики, твердил ему здравый смысл, их в округе полно, даже предприятие кишит ими. И на мгновение весь мир остановился, оставив его вращаться в собственном маленьком мирке, отстраненно глядя на реальность.

Он видел основные ангары локомотивов и толпу пассажиров, а там, на колее, находилось будущее железной дороги. В один прекрасный момент секунды стали длинными-длинными, и Мокрист оказался единственным свидетелем этой ужасной драмы. Это было похоже на странную игру в высокоскоростные шахматы, разворачивающуюся перед его глазами.

А потом его ноги сами рванулись вперед, он бежал и бежал, задыхаясь от крика, к двум детям, приникшим к рельсам ушами, потому что их вибрация была иногда такой забавной и задорной, и громкой…

ПРЯМО СЕЙЧАС, ПРЯМО ЗДЕСЬ!

И… исчез…

Мокрист очнулся, что можно было назвать хорошим знаком. Сначала Железная Герда была над ним, и он умер, но теперь он проснулся в белой комнате, где пахло древесной камфарой и прочими дезинфицирующими средствами, острый и обнадеживающий запах: материальное доказательство того, что у него, по крайней мере ещё есть нос; потому что ничего кроме этого он не чувствовал.

Некоторое время спустя едва слышные звуки стали громче, стали ближе и сложились в слова, обнадеживающие и сердечные слова, которые кристаллизовались в человека в белом халате.

— Ну, мадам, его состояние все ещё колеблется, но температура падает, а самочувствие улучшается. Он стабилизируется, и у него ничего не сломано и не разорвано, за исключением отличной пары башмаков. Но я хочу сказать, мадам, что здесь, в больнице, уже есть люди, готовые организовать фонд для покупки ему новых.

Мокрист сделал могучий рывок и пробился из бессознательности в здесь и сейчас — место, где все болит. С положительной стороны, на него смотрела Ангела, а за её спиной маячил большой человек с отрытым лицом и в белом халате, чей вид позволял предполагать, что он занимался жесткими командными видами спорта, когда был помоложе, и с удовольствием делал бы это сейчас, если бы живот был поменьше и бицепсы повнушительнее.

Жена пристально осмотрела Мокриста, словно проверяя, все ли его части на месте, когда доктор схватил его за руку и прогрохотал:

— Кто-то сверху явно присматривает за вами, мистер Губвиг. Как вы себя чувствуете? Как врач я должен сказать вам, что прыгать под поезд вредно для здоровья, но проявление бездумной идиотской отваги заслуживает аплодисментов!

Доктор Лаун внимательно посмотрел на Мокриста:

— Вы же ещё не знаете, что сделали, да, мистер Губвиг? Давайте посмотрим, можете ли вы ходить.

Ходить Мокрист мог, но лучше бы не мог. Все его тело ныло так, словно его как следует потоптали, но медсестры помогли ему удержаться в вертикальном положении и бережно препроводили в соседнюю палату, в которой, как выяснилось, помимо шума находились две семьи: плачущие дети и родители. Осколки прошлого встали на свои места в памяти Мокриста, стали большими и ужасными, и он снова почувствовал дыхание двигателя, проплывавшего над ним, пока он держал под мышками малышей. Нет, этого не могло случиться, разве нет?..

Но настойчивые голоса говорили об обратном, а женщины стремились расцеловать его и поднимали на руках свое потомство, чтобы оно могло совершить то же самое, а их мужья пытались в это же время пожать ему руку. Недоумение заслоняло окружающий мир, как дым, а прямо перед ним стояла Ангела, улыбаясь той самой многозначительной улыбкой, о которой знают только мужья.

И она продолжала улыбаться так, когда им удалось освободиться от счастливых родителей и их липких детей.

— Ну что ж, дорогой, — сказала она, — ты не раз мне говорил, что жить без опасности — все равно что и не жить вовсе.

Мокрист похлопал её по руке:

— Ну, Шпилька, я ведь женился на тебе, так?

— Ты не мог устоять, да? Это как наркотик. Ты сам не свой, если кто-нибудь не пытается тебя убить, или если вокруг тебя не разворачивается какая-нибудь драма, из которой знаменитый Мокрист фон Губвиг ускользнет целым и невредимым в последний момент. Это что, болезнь? Какой-то синдром?

Мокрист состроил кроткую рожицу, на что способны только мужья и щенки:

— Хочешь, чтобы я прекратил? Я могу, если ты захочешь.

— Ты мерзавец, — сказала Ангела после паузы. — Ты знаешь, что я не смогу этого сделать, потому что, если ты прекратишь это, ты не будешь Мокристом фон Губвигом.

Он открыл было рот, чтобы возразить, но тут дверь отворилась, впуская представителей прессы — Вильяма де Слова, редактора «Таймс», в сопровождении швейцара и вездесущего иконографиста Отто Шрика.

И поскольку Мокрист фон Липвиг не перестанет быть Мокристом фон Липвигом до самой смерти, он улыбнулся в объектив иконографа.

Он напомнил себе, что это только начало. Остальное ещё предстоит… Но он танцевал это фанданго много раз прежде, так что он состроил лицо образцового бойскаута и улыбнулся господину де Слову, когда тот заговорил:

— Похоже, вы снова показали себя героем, мистер Губвиг. Машинист и кочегар говорили, что вы бежали быстрее, чем поезд мог затормозить, схватили детей и прыгнули в безопасное место как раз вовремя. Безопасное место, которое как раз находилось под Железной Гердой. Просто чудо, что вы оказались там, верно?

Что ж, танец начинается.

— Вовсе нет. Мы считаем своей обязанностью присматривать за пассажирами все время. Дети за пределами предприятия, конечно, должны находиться под ответственностью родителей, но мы займемся установкой заграждений на этом участке в ближайшее время. Вам следует это понять, люди стекаются сюда. Похоже, их неудержимо притягивает новизна горячего пара и скорости.

— Очень опасная новизна, вы не находите, мистер Губвиг?

— Ну, господин де Слов, все старое когда-то было новым и представляло опасность, пока не было изучено. Но, так же как день сменяет ночь, они превратились просто в детали ландшафта. Поверьте, с железной дорогой будет то же самое.

Мокрист следил за тем, как журналист старательно записывает его слова, и готов был услышать:

— Пожилые люди по всей Равнине Сто жалуются на то, что шум и скорость их пугают. И поезд оставляет дым и пепел… Это ведь опасно для нашего прекрасного города?

Ну вот, пожалуйста, подумал Мокрист, ослепительно улыбаясь.

— Место, которое вы называете «нашим прекрасным городом», полно дыма, шлака и много чего ещё. Испытания Железной Герды впечатлили всех возможностью перевозить тяжелые грузы быстро и безопасно. Давайте не будем забывать, что скорость имеет решающее значение при доставке некоторых товаров, вашей газеты, например, — никто ведь не хочет узнавать новости с запозданием, — ну, и почтовых отправлений, конечно. Мы можем доставлять ваш первый тираж в Сто Лат ещё к завтраку. А что касается пожилых людей… Одна старушка сказала мне, что мы должны были подождать, пока все старики умрут, прежде чем запускать железную дорогу, и я думаю, вы согласитесь, что ждать пришлось бы слишком долго!

Мокрист увидел, как на лице журналиста мелькнула улыбка, и понял, что достиг нужного результата.

— Люди часто оправдываются тем, что старики чего-то не поймут, — продолжал он, — хотя это значит, что они сами не хотят понять. Хотя на самом деле многие старики любят риск и гордятся этим.

Для драматического эффекта он принял серьезный вид.

— К сожалению, работа прототипа не может гарантировать безопасности; трудно обезопаситься от тех вещей, о которых ещё не знаешь, что они опасны. Понимаете? Но я уверен, что однажды поезд спасет очень много жизней. На самом деле, это я гарантирую.

Как только представители прессы получили интервью и иконографии героя, а сам он подвергся окончательному осмотру доктора Лауна, он попрощался с Ангелой и поймал кэб до предприятия. Оказавшись там, он ворвался в кабинет Гарри Короля даже без стука.

— Там должен был кто-то дежурить, Гарри! — закричал он, колотя кулаком по столу. — Если у тебя есть здравый смысл, поставь приличных охранников вдоль маршрута, чтобы они присматривали за публикой, когда поезд идёт! В этот раз я вытащил твои каштаны из огня, но вот что я скажу, Гарри. Пара мертвых детишек на первой полосе поставила бы крест на железной дороге раньше, чем мы успели бы как следует развернуться! Ветинари бы это обеспечил, уж поверь мне. Ты знаешь, как он не доверяет механизмам, и вряд ли его популярность пострадает, если он велит Симнелу сложить свои игрушки в коробку. Это просто позор, люди не должны умирать из-за какой-то там машины!

Он замолк, переводя дух. Лицо сэра Гарри, выражение которого не изменилось за все время обличительной речи, побагровело.

В тишине Мокристу показалось, что он слышит забавный шипящий звук, какой издавала Железная Герда, расслабляясь после тяжелого дня на маршруте. Своего рода металлическое мурлыканье. Но звук утих, оставив сомнения, был ли он вообще.

Гарри серьезно посмотрел на Мокриста снизу вверх:

— Они сказали, что ты влетел под поезд с двумя детьми на руках, это правда?

— Понятия не имею. Я действительно видел детей, которые положили головы на рельсы и слушали, как они дрожат, и я точно помню, как сказал: «О, черт!» А потом меня что-то ударило по голове, и больше я ничего не помню, кроме того, что очнулся в больнице госпожи Сибиллы, на кровати, вот это точно. Я часто привираю для развлечения, рекламы, банального превосходства, личной выгоды и просто из любви к искусству, но я не вру тебе сейчас.

Воцарилась тишина, которую нарушил Гарри, хрипло проговорив:

— Я ведь дедушка, ты знаешь? Мальчик и девочка, любезность моей старшенькой. Я не часто дрожу, ты знаешь, но сейчас меня трясет.

Гарри поднялся. Его глаза были полны слез.

— Вы специалист в этом, мистер Губвиг, так что скажите мне, что делать.

Мокрист этого не ожидал, но ему удалось поймать метафорический мяч.

— Наведи порядок, Гарри, — сказал он. — Инженеры и прочие им подобные знают все о горячей стали, высоких скоростях и быстро крутящихся колесах. Но большинство людей считает быстрой скорость лошади. Многие люди получают травмы каждый год, когда старые добрые ломовые лошади чуют овес и свежую траву и стремглав бросаются на пастбища. Мой совет: прикрыть Железную Герду на неделю для «обслуживания». Убрать все острые предметы с пути, наставить барьеров, и пусть несколько серьезных парней в форме бродят туда-сюда с таким видом, будто они заняты. Ты знаешь такие вещи. Создай хотя бы видимость безопасности.

И снова Мокристу послышалось тихое шипение, которое, казалось, раздалось в его мозгу, наполняя его идеями. В театре своей головы он сидел в главной ложе, наблюдая спектакль своего воображения и с волнением ожидая, что будет дальше.

— Подобные вещи могут случиться не только на предприятии, Гарри, мы должны следить за всей линией. Нужен кто-то, кто будет следить, нет ли на пути детей, коров или поездов, идущих в неправильную сторону. — Он увидел, как Гарри побледнел при мысли о вещах, которые могут пойти не так, но его уже несло на всех парусах. — Понадобится хороший обзор — что-то вроде сторожевых башен с семафорами, которыми можно будет давать сигналы машинистам… Спроси у Дика — он придумывает такие штуки быстрее, чем успевает их записать. И ещё совет: пора что-то сделать с этими старыми скотскими вагонами, которые таскает Железная Герда. Для бродячего цирка они, может, и подошли бы, но подвижной состав должен быть так же хорош, как тот специальный, который мы гоняем по линии Сто Лат. — Шипение… — Да! Шикарные вагоны для богачей… — здесь Мокрист буквально увидел, как деньги улыбаются ему. — Ну, может, не совсем богачей, но для тех, кто хочет быть на них похож. Почему бы не предоставить им вагоны, которые, может, не так роскошны, но все же лучше самых дешевых вагонов, открытых всем ветрам? Они получат то, чего хотят, а мы получим ещё один денежный насос.

В глазах Гарри появился странный блеск.

— Мистер Губвиг, черт меня побери, если вы не самый опасный человек. Вы заставляете людей лезть не в свои сани, а некоторых это заставляет становиться подозрительными, беспокойными и очень нервными.

К удивлению Гарри, Мокрист едва не воспарил и завертелся волчком.

— Да! Да! Таки нужно делать!. И лорд Ветинари тоже так делает. Он считает, что люди должны стремиться стать лучше во всех отношениях. Я почти вижу это, Гарри. Картину того, как молодой джентльмен помогает своей даме подняться в вагон и доплачивает лишние шесть пенсов, чтобы занять лучшие места. Он вовсе не пуп земли, так что он оглядится вокруг и подумает: «Это вернуло меня с небес на землю, мне ещё многое предстоит сделать». И он вернется к работе и будет стараться, да, стараться стать лучше, богаче, как в интересах работодателя, так и в своих собственных. И он не преминет возблагодарить владельца железной дороги, а именно, тебя, за то, что ты заставил его задуматься. Все в выигрыше, никто не проиграл. Пожалуйста, Гарри, позволь людям стремиться. Я имею в виду, кто знает, может, они с самого начала принадлежали не к тому классу. Железная дорога, друг мой, позволит им мечтать, и однажды мечта воплотится в реальность.

Слушая Мокриста, Гарри смотрел на него, как на гигантского тарантула, но сумел ответить:

— Мистер Губвиг, совсем недавно вы оказались под локомотивом с пятидесятитонным подвижным составом, которые едва разминулись с вашей головой, а теперь вы возникаете, как черт из табакерки, полный энергии и идей. Что вы курили? Может, поделитесь?

— Не знаю, Гарри; по-моему, это для меня нормально. Просто продолжать двигаться, и что бы ни случилось, не останавливаться. Для меня это работает. И не забудь: надо навести порядок на предприятии, чтобы убедиться, что публика механизмы не сожрут публику.

Сестринское государство Щеботан состояло, как и Анк-Морпорк, из главного города, нескольких теоретически автономных сателлитов, каждый из которых соперничал с остальными, склочных поселков, раздутых от чувства собственной важности, и неисчислимого множества усадеб, приходов, ферм, виноградников, шахт, хуторов, дорожных петель, названных кем-то в честь своей собаки, и так далее, и тому подобное.

Вдоль границ Анк-Морпоркской гегемонии[372] мелкому фермеру с гипотетической окраины всего, что называлось Анк-Морпорком, было вполне возможно, перегнувшись через ограду, болтать со щеботанским фермером, который в это время совершенно определенно пребывал в Щеботане, нисколько не беспокоясь насчет политических обстоятельств. Разговоры велись, в основном, о погоде, поливе и бесполезности правительства, независимо от его принадлежности, а потом они пожимали друг другу руки или раскланивались, и один возвращался домой, чтобы выпить пинту браги после тяжелого дня, тогда как другой проделывал то же самое с приличным домашним вином.

Иногда сын фермера с одной стороны изгороди засматривался на дочь фермера с другой, или наоборот, и потому в некоторых — очень интересных — местах вдоль границы были люди, которые говорили на обоих языках. Такого рода вещи, так ненавидимые правительствами, чудо как хороши.

Технически, Щеботан и Анк-Морпорк были закадычными друзьями, и это после столетних конфликтов по поводу вещей, которые были несущественными, нелогичными, не соответствующими действительности и просто ложными. Да, чтобы выехать в другую область, нужен был паспорт, но с тех пор, как лорд Ветинари занял свой пост, никто на них не обращал особого внимания. Мокрист много раз бывал там под разными именами, в разных обличьях, а однажды, во время одного очень запоминающегося события, другого пола.[373]

Мокрист на минуту задумался о своих победах. Это была выдающаяся афера, и, несмотря на большое количество других успешных выходок, он никогда не рискнул бы попробовать снова. Монашки наверняка его раскусили бы.

Но теперь, когда дилижанс до Щеботана достиг границы, единственным препятствием оставались ворота, теоретически запертые и укомплектованные парой офицеров с каждой стороны. Тем не менее, и такова была природа международных отношений, они зачастую мирно дремали или счастливо работали в своих садиках по обе стороны границы. Некоторые спросят: и какой в этом смысл? Все везли контрабанду, боле того — контрабанда двигалась в обоих направлениях, и такой прагматичный подход был вполне в духе времени.

И сегодня у Мокриста был список людей, с которыми надо было повидаться, о да, у него всегда был список. Он знал, что Щеботану необходима железная дорога, потому что здесь было полно продуктов, которые надо было быстро продавать, чтобы не остаться владельцем кучи тухлой рыбы, и Мокристу предстояла счастливая неделя борьбы с омарами,[374] но сейчас он имел дело с жителями далеких от побережья селений, которые относились к своим клочкам земли как к святыням. Да, они хотели железную дорогу, но если бы они её получили, у них не осталось бы земли, которая не была бы железной дорогой.

В переговорах Мокристу помогал и.о. капитана Пикша из Анк-Морпоркской Городской Стражи, прикомандированный сейчас к Щеботанскому подразделению, который изучал местное наречие так, как это делают в Анк-Морпорке, За пинтой дрянного пива капитан Пикша объяснил дилемму, созданную щеботанской традицией землевладения.

— Это то, что они называют le patrimony. Это значит, что каждый ребенок должен получить что-то, когда мама с папой отойдут в мир иной. Большую ферму приходится делить на две или три части, а иногда и больше, чтобы каждому досталась доля. Даже правительство считает, что это нелепо, но в Щеботане никто не обращает внимания на правительство. Так что только он вас зависит, мистер Губвиг, сможете вы убедить их или нет.

И Мокрист старался, действительно старался, хотя после двухнедельных разочаровывающих торгов за каждый клочок земли размером с носовой платок он был готов сдаться и вернуться в Анк-Морпорк. Это наверняка не понравилось бы Гарри и, что ещё хуже, Ветинари, но, возможно, он сумеет отговориться от всего этого.

Его мрачное настроение слегка развеялось, когда он достиг небольшого, но процветающего имения, принадлежащего маркизу де Экс эн Хлебо, известному виноделу. Маркиз был одним из последних в списке важных землевладельцев Мокриста. Он был женат на женщине из Ак-Морпорка и, видимо, был очень заинтересован в том, чтобы его изысканные вина поставлялись клиентам как можно скорее и с минимумом тряски, которая пагубно сказывалась на вине. Сейчас же после путешествия на повозке по ухабистой дороге вино было необходимо выдержать в прохладном погребе, чтобы осел осадок.

Маркиз пригласил Мокриста на обед, который оказался тем, что называли кухней фьюжн, с паштетом безо всяких авеков, основным блюдом из омаров и пюре, а затем — превосходным пудингом с изюмом, — сочетание блюд, которое могло надолго вписать вас в анналы истории кулинарного позора, но которое было не так уж плохо, особенно в сочетании с удивительно хорошими винами.

Маркиз был молод и дальновиден и видел перспективы железной дороги не только в виноторговле, но и в деле объединения людей. Он подмигнул жене и заявил с каким-то скрытым подтекстом, что идея сближения людей очень близка его сердцу и что чем больше люди знают друг о друге, тем лучше они ладят. Его взгляды на любопытную и слегка буколическую традицию Щеботана разделять имущество после смерти родителей очень заинтересовали Мокриста.

— Каждый хочет продать вино, сыр и рыбу в Анк-Морпорк, это точно, но никто не хочет потерять землю. Каждый любит свой маленький кусочек Щеботана, который можно потрогать, раскрошить в пальцах, что-то, за что можно бороться. Я знаю, это старомодно и раздражает правительство, но я, как истинный сын Щеботана, считаю это приемлемым. К несчастью для вас, друг мой, мы не продаем свои неотъемлемые права, если, конечно, цена не будет достаточно высокой. Как только вести о железной дороге разлетятся, цена вырастет до небес: вам придется, как говорит моя жена, заплатить «dans le nez». Я думаю, друг мой, вам придется найти другой маршрут в Щеботан, если вы хотите закончить работу не les poules auront des dents.[375]

Он на мгновение замялся.

— Пойдемте в библиотеку, я хочу показать вам кое-какие карты.

В обширной богато обставленной комнате, полной чучел животных (или, по крайней мере, вероятно, чучел) и застарелого запаха формалина, Мокрист склонился над большой картой, которую маркиз вытащил из старого сундука.

Указывая на то, что выглядело большим белым пятном на карте, маркиз сказал:

— Здесь земля почти ничего не стоит, кругом колючие кустарники, и ничего не производится, кроме охры, да и той очень мало. Это более или менее пустырь, заросший таким кустарником, который может порвать ботинки; и лишенный чего бы то ни было, привлекательного для людей. Бесплодные земли, обиталище жуликов, разбойников и контрабандистов, крайне неприятных и вооруженных до зубов. Правительство все время пытается избавиться от них, но это ещё не все. Ещё там есть гоблины, и они ничего не знают о правах на землю.

— У нас соглашение с гоблинами Анк-Морпорка, — сказал Мокрист быстро. — Нужно просто найти занятие, которое им действительно нравится и с которым они хорошо справляются, ну и, конечно, помнить их имена и воздерживаться от пинков. Непнутые гоблины чрезвычайно полезны, хотя и не всегда симпатичны.

— Хотелось бы мне, чтобы мы заключили подобное соглашение с гоблинами, — сказал маркиз задумчиво. — Но вы должны учесть, что это щеботанские гоблины, а значит, чрезвычайно сварливые и несговорчивые, а кроме того, много пьют. Они сами делают для себя вино. — Он подумал и поправил себя. — Или, точнее, виноподобные жидкости.

— Звучит не так уж плохо, — заметил Мокрист.

— В самом деле? Они делают вино из улиток. Плоды стен, как вы это зовете в Анк-Морпорке. Напившись, они здорово шумят, но, вероятно, с ними все было бы в порядке, если бы не бандиты, которые охотятся на них ради развлечения.

— Так бандиты владеют пустошами? — спросил Мокрист.

Маркиз заколебался.

— Нет, я думаю, это ничейная земля. Если вы спросите адвокатов, они наверняка скажут, что пустошь принадлежит всему Щеботану в целом.

— Ну, сэр, похоже, Щеботан задыхается от желания получить железную дорогу, даже если отдельные землевладельцы против, и если вы поможете мне решить вопрос с правом собственности, я буду счастлив сделать ему одолжение.

Макриз поморщился:

— К сожалению, не все так просто. Мы люди не проблемные, но правительство тянет с решением проблемы бандитов. К сожалению, у правительства и бандитов так много общего, что они абсолютно взаимозаменяемы повсюду в мире… Вы улыбаетесь, мистер Губвиг? Что-то забавное?

— А бандитов много?

— Значительное количество. Эта область ими просто кишит — отвратительные бандиты, которые готовы совершить убийство в любой момент, если и когда думают, что могут уйти безнаказанными. Должен вам сказать, что, если вы спешите очистить эту местность, мистер Анк-Морпорк, вам придется действовать самостоятельно. Вы все ещё улыбаетесь? Будьте так добры, поделитесь шуткой. Хотя, боюсь, знаменитое анк-морпоркское чувство юмора непереводимо…

— Да уж, — сказал Мокрист. — Когда раздавали таланты, Анк-Морпорк получил чувство юмора, а Щеботану пришлось обходиться изысканной кухней и занятиями любовью. — Он выдержал паузу. — Вы заинтересованы в сделке?

Маркиза хихикнула в свое вино, улыбнулась Мокристу и подмигнула, а её муж произнес торжественно:

— Думаю, сударь, мы предпочтем статус кво.

Мокрист, который почти, но ещё не совсем опозорился, спросил:

— Скажите, сэр, а живут ли в тех краях порядочные люди, кроме гоблинов?

Маркиз покачал головой:

— О, нет, сэр. Почва там сухая, как пыль.

Мокрист задумался на пару секунд, потом встал, поцеловал руку маркизы и сказал:

— Спасибо вам большое за гостеприимство и информацию. Я должен идти, если хочу успеть на ночной дилижанс до Анк-Морпорка, но у меня приятное предчувствие, что счастливые обстоятельства восторжествуют. Я почти ощущаю, как они вьются в воздухе.

Анк-Морпорк полон гномьих баров, больших и маленьких, готовых вместить всех желающих. Сумрак «Грязной крысы» был особенно популярен среди тех, кто предпочитал традиционный стиль интерьера и недвусмысленное отсутствие зонтиков в напитках.

— Они рушат семафорные башни. Ну и какой нам от этого толк? Моя старая бабушка живет под семафорной башней, и ей разрешают отправлять сообщения бесплатно.

В темноте кто-то произнес:

— Не надо ей такое разрешать. Семафоры для людей.

И тут началась ссора.

— Ты должен признать, что семафоры иногда полезны. Я слышал, они спасли корабль в море. И они помогают всегда быть на связи с друзьями.

Голос из темного угла опять произнес:

— Тогда не будем трогать семафоры… Есть и другие способы. Я видел локомотивы. Должно быть, достаточно легко скинуть их с рельсов.

— Да? А зачем тебе это надо?

— Это даст всем понять, что с гномами шутки плохи. К тому же, я слышал, гномам не позволяют работать на железной дороге.

— А я не слышал. Это дискриминация.

— Не-ет, это потому что некоторые тупые ублюдки рушат семафорные башни, вам не кажется? Вот что получается в результате. И меня это не удивляет.

— Может, и так. Но на железной дороге работает уйма троллей и гоблинов. Гоблины! Грязь! Нас притесняют. Низкий Король продался чертовому Ветинари с потрохами, и следующее, о чем мы услышим, — что они построили ветку до Убервальда, и наши шахты заполонят вонючие гоблины… если мы не постоим за себя сейчас!

— Да! Чертовы гоблины! Везде и всюду!

Разговор перемежался звуками осушающихся кружек и последующего опустошения столов.

— Заметьте, нельзя сказать, чтобы истинный гном захотел бы работать на железной дороге, — сказал все тот же вкрадчивый голос, которые ещё не раскрыл себя.

— Нет! Это точно. Я бы никогда не стал там работать. Мерзость какая! Это нужно остановить!

— Они прокладывают колею из Анк-Морпорка в Щеботан. Вмешавшись, мы заявим о себе, — продолжал голос из тени.

Кто-то стукнул кулаком по барной стойке:

— Мы должны показать всем, что гномы не позволят собой помыкать!

— Мы могли бы громить эти чертовы водонапорные башни и красть уголь, — предложил другой. — Никто не пострадает, но это даст им понять, что им здесь не место.

— Этого недостаточно. Они просто все восстановят и продолжат дело, как было с семафорами. Нам нужно совершить что-то значительное, на что люди точно обратят внимание.

Воцарилась тишина, какая бывает, когда люди, не привыкшие думать, вынуждены размышлять очень интенсивно.

Кто-то спросил:

— Ты имеешь в виду убийство людей?

— Мы должны заявить о себе. И позже, когда люди все поймут, мы станем героями.

А потом бармен, поглядывавший на компанию, сказал многозначительно:

— Мы закрываемся, господа; вы сами найдете дыру, через которую можно выйти?

И выгнал их на улицу.

Ардент уверенно зашагал прочь. В конце концов, неподалеку, через несколько улиц, был ещё один гномий бар, где можно деликатно посеять семена недовольства. Удивительно, как легко управлять людьми, просто используя нужный голос в нужном месте. А после этого они делают все самостоятельно, руководствуясь словарем с выражениями вроде «само собой разумеющееся» и «они замышляют», маленькие шипы на пути к межвидовой розни.

Когда Мокрист наконец добрался до Анк-Морпорка, было время завтрака, и он поспешил к Гарри Королю домой. Было непривычно видеть Гарри Короля, как он есть, просто Гарри Королем, семьянином. Он даже носил домашние тапочки. Эффи гоняла слуг по поводу кофе, пока Мокрист отчитывался перед её мужем.

— Сэр, у нас проблемы в Щеботане. Если точнее, есть некоторые неприятные господа, которые стоят на пути нашей железной дороги.

Мокрист объяснил ситуацию с земельным правом, и предложил, поскольку акры пустоши не принадлежат никому, то они принадлежат всем, проложить колею именно там. Оставалось только рассмотреть маленький вопрос с бандитами.

Один вид лица Гарри мог бы согреть любую душу, особенно если это была душа акулы. Мокристу не обязательно было ещё что-то говорить, но он добавил:

— Было бы очень полезно, Гарри, если бы я вернулся туда как-нибудь ночью с несколькими големами и, возможно, с несколькими вашими… охранниками, вашими техническими специалистами. Джентльменами, которые имеют некоторый опыт в урегулировании конфликтов. Конечно, мне придется реквизировать карету…

Выражения лица Гарри менялись, как в калейдоскопе, пока он не вымолвил:

— Вы не возражаете, если я присоединюсь?

— Гарри Король! — вскричала Эффи. — В твоем возрасте даже не думай о чем-нибудь другом, кроме как остаться дома!

— Да ладно тебе, любовь моя, речь идёт о бандитах. Это мой долг как сознательного гражданина. К тому же, я Гарри Король, бизнесмен, и я должен позаботиться о своем бизнесе.

— Гарри, пожалуйста! Помни о своем статусе!

— Человек сам определяет свой статус, Герцогиня. Это бизнес, и я должен все уладить. Это будет в последний раз, обещаю.

— О, ну ладно… Но будьте рассудительными и внимательными, мистер Губвиг. Гарри, делай то, что скажет мистер Губвиг, он очень благоразумный молодой человек, — сказала Эффи. — И никакого алкоголя… И, мистер Губвиг, следите, чтобы он тепло одевался потому что его мочевой пузырь… э-э… ну, вы понимаете. Он не так молод, как ему кажется.

— Да, Эффи!!! — взревел Гарри. — Но прямо сейчас я готов на все! Я скажу пару слов своим парням и големам, мистер Губвиг, и буду ждать вас завтра утром здесь. Ровно в семь часов.

А дома Ангела заявила:

— Конечно, это безумная идея, иначе она не пришла бы тебе в голову, да?

— На самом деле, моя сладкая, рейд был идеей Гарри, — соврал Мокрист. — Думаю, это что-то вроде его последнего ура. Но ему действительно пришлось взять меня за жабры, честное слово, не будь я Мокрист фон Губвиг, ты бы видела его лицо.

— О, да, ты Мокрист фон Губвиг, и ты ждешь этого с нетерпением, правда? Взгляни на себя.

— Не обязательно, — сказал Мокрист. — Но ночь будет безлунная, и было бы поучительно посмотреть, как Гарри с приятелями устраивает небольшую вечеринку. Но учти, ты об этом ничего не знаешь, ладно?

Лицо Ангелы было восхитительно пустым.

— Хорошо, но помни, Мокрист: если будет драка, постарайся вернуться домой целиком, а не по кускам.

На следующее утро две большие кареты уже ждали у дома Гарри Короля с экипажем его приятелей на борту. Мокрист задумался, как ему удалось так быстро их собрать, но потом он решил, что такие вещи Гарри привык делать ещё в старые добрые времена, которые вспоминал теперь с такой нежностью. В самом деле, совсем не удивительно, что человек способен собрать целую армию, чтобы урегулировать маленький конфликт по поводу владения улицами. Сейчас все они вели себя образцово, не плевали и не выражались, потому что Герцогиня смотрела на них из окна и махала рукой.

Перед отправлением Гарри обратился к своей команде:

— Значит, так, ребята, мы едем не убивать, только если кто-нибудь не попытается убить вас первым. Это не наши улицы, но они все-таки бандиты. Можно сказать, мы очищаем мир для порядочных людей вроде нас самих, мы просто выносим мусор, как всегда делали.

Мокрист оглядел соратников Гарри. У некоторых были золотые зубы или вовсе не было зубов, но у всех был одинаковый таинственный вид джентльменов, привыкших перебираться через границу под покровом темноты. А если посмотреть наметанным глазом, можно было заметить, как бугрились их мускулы, а один держал в руках ящик для инструментов с нетерпеливым видом человека, не знающего полумер.

Гарри ясно дал понять, что выпивки не предвидится, по крайней мере, до обратного пути, так что путешествие протекало в угрюмом настроении. К середине дня они достигли края пустоши.

Край, который раскинулся перед ними, явно не был подходящим местом для карет. Петлявшая дорога смутно виднелась между колючих зарослей. Гарри приказал кучерам остановиться в месте, где можно было накормить и напоить лошадей, а кареты оставались скрытыми от посторонних глаз, и послал приятелей на разведку.

Мокрист никогда прежде не путешествовал с настолько молчаливыми людьми; казалось, они поглощают весь окружающий шум. Стоило им выпрыгнуть из карет, как они растворились на местности. Предоставив действовать профессионалам, Гарри и Мокрист остались ждать.

Ночь была темна, и команда тайно продвигалась к бандитскому лагерю. Они находились в самой глубине безотрадной и дикой щеботанской пустоши, сплошных зарослей терновника, способного содрать кожу до костей. Сады преисподней, особенно в потемках. Они видели неверное пламя костров и слышали недвусмысленный звук вызванного алкоголем храпа. Преступникам должно быть стыдно, подумал Мокрист. Ни одного дозорного!

При поддержке расставленных по периметру компаньонов, Гарри тихо пробрался в центр лагеря.

— Доброе утро, господа! Мы Общество Защиты Гоблинов, и у вас всех есть две минуты, чтобы встать и убраться отсюда! Поняли? Тонко и деликатно, приятели!

Бандит выбрался из своей палатки и ухмыльнулся:

— Нам все равно, кто вы такие, и вы можете засунуть свои требования себе в жакет, мосье!

— Хорошо, — сказал Гарри. — Мы всегда рады потолкаться. Давайте, ребята, только гоблинов не пораньте!

Мокрист осторожно отступил назад, чтобы понаблюдать. Гарри призывал своих людей воздержаться от убийств, но большинство бандитов уже лежало на земле или удрало через пару минут после того, как Гарри отдал приказ своим компаньонам. Это была бандитская разборка, но одна из банд не обладала ни каплей стратегического мышления. Люди Гарри работали с хирургической точностью, методично, очень, очень профессионально и в чем-то даже со скукой. Для них это была просто работа, которую они выполняли аккуратно и точно, и им было лестно, что в этот раз они выступают на стороне хороших парней. Мокрист решил, что для них это своего рода новый опыт.

Гарри оглядел поле боя, чтобы убедиться, что его ребята не зашли дальше легких сотрясений и переломов конечностей, и остался удовлетворен по всем пунктам.

— Что вы собираетесь с ними делать? — спросил Мокрист.

— Передадим в руки местных властей, как и подобает честным гражданам вроде нас. Я думаю, роль властей сыграет твой маркиз.

— Отлично, но я хотел бы предложить отпустить одного или двух бандитов, чтобы быть уверенными, что вся прочая бандитская братия узнала, что произойдет, если они будут огорчать честных граждан.

— Предположим, — проворчал Гарри. — Но я пошлю ребят сделать ещё пару… вылазок. Посмотрим, не удастся ли нам прикончить ещё кого-нибудь. Действия говорят громче, чем слова, мистер Губвиг.

Позже той же ночью, в замке, маркиз, одетый в халат, в сопровождении двух слуг вышел встречать их.

— Мосье Губвиг, как приятно видеть вас снова, да ещё и с товарищами.

Гарри шагнул вперед прежде, чем Мокрист успел заговорить, и объявил:

— У нас тут кучка бандитов для вас, милорд. Мы решили, что вы ближайший представитель власти в этих краях.

Маркиз мельком глянул на пленников:

— Я вижу как минимум двоих, у которых на висках отпечатано: «Гарри Корол». Имею ли я честь общаться с самим сэром Гарри Королем? Не удивляйтесь. Моя жена многое рассказала мне о Короле Золотой Реки и его знаменитых кольцах. Я могу только поприветствовать вас, мосье, и выразить надежду, что наше деловое сотрудничество будет плодотворным. Выпьете что-нибудь?

— Пршу прщения, сэр, а с этими-то что делать?» — спросил носитель ящика с инструментами.

— Суньте их в каменный мешок, будьте так любезны. Рано или поздно мы их оттуда выудим.

— Каменный мешок, сэр? Это что-то типа выгребной ямы?

— Да, — рассмеялся маркиз. — Очень уместная аналогия! Эти гарсоны долго мозолили нам глаза, но не думаю, что теперь нам грозят от них неприятности.

После полуночи, когда Мокрит, Гарри и их товарищи погрузились в кареты и начали долгий обратный путь, победителям все же достался ящик пива.

— Молодцы, ребята, — пророкотал Гарри, отбивая горлышко у бутылки. — Вы сделали все, что я ожидал, и даже больше, господа, Вы знаете, Гарри Король щедр, так что я с нетерпением жду возможности снова поработать с вами вместе. Можете на это рассчитывать.

Он лег спиной на сиденье и закурил одну из своих сигар, переговариваясь то с одним, то с другим компаньоном о выходках, которые они откалывали в старые добрые времена, когда Стража ещё была посмешищем.

Ангела разбудила Мокриста чашкой чая около четырех вечера. Пока он прихлебывал чай, жена взбила ему подушки и спросила:

— Ну, как все прошло? Я не слышала ночью никаких больших взрывов, а это уже результат, так?

— Ну, это не было бойней, да и задниц надрали не очень много, насколько я могу судить, но хорошие парни выиграли, в смысле, хорошие в данном значении. Приятели Гарри Короля ещё очень крепкие как для старых хрычей, да и хитры не меньше.

Она поставила поднос с едой на колени и сказала:

— Думаю, завтрак в постель не может доставить таких же волнующих преживаний мистеру Жить-Без-Опасности-Все-Равно-Что-И-Не-Жить-Вовсе?

— Как хорошо ты меня изучила, Шпилька, — заметил Мокрист, расправляясь с сосиской. — А теперь послушай. Похоже, в пустоши живет очень много гоблинов, а люди в Щеботане ещё не поняли, насколько они могут быть полезными, даже несмотря на то, что у них отлично получаются улиточные вина. — Мокрист поморщился. — Ты не возражаешь, если я возьму Сумрака Тьмы с собой в Щеботан?

— Я думала, он тебе не нравится, — поразилась Ангела.

— Ну, он растет на тебе, как грибок, а там будет полно озадаченных гоблинов, которым не помешает увидеть дружественное лицо, — он заколебался, — если его можно так назвать.

Далеко от Мокриста (во всех, включая метафизический, смыслах), в пещере, парадоксальным образом сияющей, но темной для чуждого взгляда, проходило совещание. Пещера была освещена, насколько это можно было назвать освещением, одинокой свечой, чей свет был призван скорее подчеркнуть темноту, а не разогнать её. Тем не менее, её слегка дрожащий свет дробился целой россыпью драгоценных камней, подобия которых, если добавить небольшие печальные проблески, источали в целом меньше света, чем простая скромная сальная свеча.

В общем, это был свет, который скрывался от света и у которого были на это причины. Так же, как у несчастного гнома, примостившегося в центре пещеры, были все основания хотеть оказаться в другом месте. В другом месте, подумал он, это ключевое слово; где угодно лучше, чем здесь.

С другой стороны, у него был религиозный долг. Он впервые услышал о нем на коленях у отца или, может, у матери, ведь он никогда не видел их и не слышал ясно; голоса всегда звучали приглушенно, ведь молчание было для глубинников такой же добродетелью, как и тьма. Он вспомнил тот неоспоримый факт, что он почти пытался бежать, останавливаясь в последний момент, потому что спрятаться было негде. Он забрался так высоко!..[376] Далеко не лучшее место для гнома, и глубинники его раскусили.

Говорили, что у них полно способов убивать в темноте, и что они умели переходить из тени в тень, не показываясь на свету. О, о них так много говорили, хотя, по большей части, шептали. Он сделал так много плохого: он ел говядину, он купил своей жене яркие серьги, а самое худшее — он подружился с Роки Дебрисом, который был — о ужас! — троллем, но помимо этого ещё и вполне приличным парнем, c которым он садился рядом, когда они отправлялись на работу, который, как и он, болел за сборную Сестер Долли, с которым они вместе ходили на матчи, ведь каждый, кто болеет за ту же команду, заведомо становится другом, не так ли?..

Да, так и было, но в самой глубине его сознания сидел давний детский страх, едва различимые шепоты, сгущенные обрывки старых песен, которые пелись в особых случаях, маленькие ритуалы, которые стали святыми, потому что их совершали определенные люди, сидящие у того же домашнего очага, в те уютные дни, когда ты был слишком мал, чтобы понять, а твой несчастный мозг не был набит идеями, что часть тебя должна выражать протест как-то вроде рукопожатий с троллем. А теперь его заметили и поймали, и они стояли между ним и его шансами на новую жизнь после смерти. У них были ключи от того света, и они, по одной прихоти, могли заставить его плавать в темноте Гиннунгагапа, где были… твари, мучители, существа невероятной выдумки и терпения.

Он пошевелился, ощутив спазмы в ногах.

— Пожалуйста, — сказал он, — я знаю, я попал в дурную компанию и, возможно, недостоин называться гномом, но, может быть, я смогу все искупить? Пожалуйста, умоляю, снимите кандалы, я сделаю все, что вы прикажете.

Тишина в комнате сгустилась, уплотнилась, словно собираясь воедино. Как долго он находился здесь? Годы, или, может, только секунды?.. Таково было коварство темноты: она поглощает все и превращает в аморфную субстанцию, в которой все искажается, вспоминается и утрачивается опять.

— Очень хорошо, — сказал голос. — Мы заглянули в твою несчастную душу и согласны дать тебе ещё один шанс. Имей в виду, что другого не будет. — Голос слегка смягчился. — Так смотрит на тебя. Теперь можешь съесть то, что лежит перед тобой, и уходить, а Так присмотрит за тобой. Помни: для отрекшихся нет искупления. Когда ты понадобишься Таку, тебе сообщат.

На следующий день после редкого и вполне заслуженного вечера в обществе жены, Мокрист вскочил на лошадь-голема в компании Сумрака Тьмы, цеплявшегося за него сзади.

И пока они шли галопом, Мойст обдумывал, что его так беспокоит в лошади-големе. Голем-лошадь невероятно полезна, если нужно куда-то быстро попасть, но если вы проводили в седле слишком много времени, то рано или поздно обнаруживали, что стремена просто не выполняют своих функций. Вы просто повисали на лошади, пока не добирались до пункта назначения. Не было необходимости управлять, конь просто делал свою работу: если вы скажете ему, куда вам надо, он сам притащит вас туда. Это существо не издает звуков, не требует воды или овса и просто терпеливо стоит на месте, когда вы им не пользуетесь.

Вскоре Мокриста осенило, в чем проблема. Он брал все, не давая ничего взамен. В Не то чтобы он часто задумывался о концепции кармы, он он слышал о ней, и сейчас ему казалось, что целая тонна кармы обрушивается на него. Лошадь давала ему все, а он только брал… Что за сумасбродство, подумал он. Ложка не требует, чтобы вы говорили ей «спасибо» и «пожалуйста», разве нет? О да, сказал он себе, но ложка — это кусок металла, а лошадь-голем — это лошадь. Он поколебался. Интересно, подумал он…

Неподалеку от границы они достигли головной части проложенной железнодорожной колеи. Они с гоблином соскочили с лошади, и вдруг внезапный порыв заставил Мокриста задать существу вопрос.

— Вы можете говорить? — спросил он, чувствуя себя полным идиотом.

Ответ прозвучал прямо из воздуха, а не из лошадиного рта, как можно было ожидать:

— Да, если мы хотим.

Гоблин хихикнул. Мокрист проигнорировал это и продолжил дознание:

— А, уже кое-что. Тебе бы хотелось побегать по лугам и пастбищам, и все такое?

— Да, если вы хотите, — раздалось из ниоткуда.

— Но чего хочешь ты?»

— Не понимаю концепции.

Мокрист вздохнул:

— Я видел ручеек неподалеку, а ещё там есть зеленые пастбища, и, ради спокойствия моей души, я бы хотел, чтобы ты отправилась туда и поскакала всласть по лугам, наслаждаясь жизнью.

— Я буду наслаждаться, если вы хотите.

— Святые небеса! Я предлагаю тебе пожить по-человечески!

— Моё назначение — пахать как лошадь, сэр. И позвольте заметить, что мне незачем наслаждаться жизнью.

— Ну сделай это ради меня, пожалуйста! Покатайся по цветам, поржи, поскачи, повеселись немного. Если не ради себя, то ради моего рассудка.

Он видел, как лошадь исчезает в лугах.

Сумрак Тьмы за его спиной хихикнул:

— Ну вы и нечто, мистер Влажный, освобождаете рабов и все такое. Как вы думаете, что Его Сиятельство на это скажет?

Мокрист пожал плечами:

— Он бывает язвительным, но некоторая язвительность не так уж плоха. Ветинари полностью на стороне свободы, хотя и не обязательно моей.

Переключив внимание на железную дорогу, Мокрист с радостью заметил, что рабочие бригады под руководством молодых помощников мистера Симнела неуклонно движутся вперед, прокладывая путь к Щеботану.

Дальнейший путь Мокрист и Сумрак Тьмы проделали на дрезине, которой с явным удовольствием управляли двое молодых железнодорожников, — забавная, если не сказать — смешная конструкция, чьи колеса резво бежали по вновь проложенным рельсам, ещё ожидающим окончательной установки.

Они миновали границу с единственной короткой остановкой, которую заняли формальности вроде кивка охранникам и вопроса: «Ничего, если мы тут проедем, ребята?», после которого они на минуту перестали возделывать свои сады и помахали ему руками.

Там, где колея обрывалась, они повстречали старика на повозке с запряженной лошадью, который, как было заведено, должен был довезти их остаток пути до замка. Он явно считал, что идея перевозки гоблина в его чудесном чистом транспортном средстве дурно пахнет, хотя это транспортное средство было всего лишь двуколкой.

Лучезарный маркиз уже ждал их в замке. При виде спутника Мокриста он наморщил нос.

— Что это? — спросил он тоном светской дамы, обнаружившей в своем супе фрагмент чего-то мохнатого.

— Это Сумрак Тьмы.

Гоблин отсалютовал:

— Сумрак Тьмы, мистер Мар-ки-и. А вы тут неплохо устроились, о-очень неплохо. Не беспокойтесь насчет запаха, я к нему привыкну.

— Мон дье, — выдавил маркиз после неловкой паузы.

— Не бог, мистер Мар-ки-и, — сказал Сумрак Тьмы, — просто гоблин, лучший из, о да. Очень полезный, знаете ли. — Гоблин излучал звенящий сарказм. — И не только это, мистер Мар-ки-и, я настоящий. Если вы меня порежете, у меня ведь пойдет кровь? И если вы это сделаете, я тоже пропущу вам кровь, не в обиду.

Маркиз словно бы маску сбросил и расхохотался. Без сомнения, гоблин знал, как растопить лед. Даже айсберг.

— Эншанте, господин Сумрак Тьмы, — сказал маркиз, протягивая гоблину руку. — Ты пьешь вино?

Гоблин заколебался.

— А в нем есть улитки?

— К сожалению, улиток в нем нет, — ответил маркиз, когда они поднимались на террасу по широким каменным ступеням. — Я знаю, твой народ известен своим улиточным вином, но увы, я не могу вам его предложить.

— Не берите в голову, сквайр, я доволен тем, что есть. И на заметку, мистер мар-кии, они не мой народ, они ваш народ. Я анк-морпоркский парень. Видел большую лошадь[377] и все такое.

Во второй половине солнечного дня вид на пустоши с террасы был великолепен.

— В Анк-Морпорке много гоблинов, мистер Губвиг? — спросил маркиз, наполняя стакан Мокриста охлажденным вином. — Конечно, я слышал о теории плавильного котла милорда Ветинари, но также я слышал, что многие люди в Анк-Морпорке все ещё не вполне уверены на их счет и думают, что производство, связанное с гоблинами, демонстрирует, что его владелец нечист на руку. Так много предрассудков у ваших соотечественников, которые, как бы это выразиться, сами не вполне чистоплотны. С логической точки зрения, Щеботан намного чище. В конце концов, это родина господина Биде! Ещё один аппарат для поддержания чистоты, и все же вы в Анк-Морпорке насмехаетесь над нами по поводу грязи…

— Да, я знаю, это прискорбно, — сказал Мокрист. — Я и сам встречался с господином Биде, хотя, к сожалению, не пожал ему руку. Прошу прощения? Что-то не так?

Маркиз вдруг забеспокоился:

— Кто-то смотрит на нас с дерева вон там. Должно быть, я говорил слишком громко, потому что оно уже спустилось ниже к поверхности земли. Оно маленькое, но больше гоблина, если вы когда-нибудь видели их на деревьях.

В воздухе что-то прошелестело. Сумрак Тьмы перепрыгнул через парапет и исчез внизу. Почти тут же он появился снова со словами:

— Гном ублюдок. Удрал. Я в него плюнул!

Маркиз снова наполнил стакан Мокриста.

— Гном? — сказал он. — Имеет к вам какое отношения? Промышленный шпионаж? Можно было ожидать, что гномы заинтересуются железной дорогой; в конце концов, они плавильщики и поставщики руды…

— Не думаю, — сказал Мокрист. — Несколько месяцев назад у семафоров было немало проблем с экстремистами, которые нападали на башни, но сейчас, кажется, все утихло. И не похоже, чтобы многие гномы интересовались железной дорогой. Что-то тут связано с глубинниками, я уверен. Глубинникам не нравится ни одна важная личность в Анк-Морпорке.

— Ах, да, — сказал Маркиз, — знаменитое Соглашение Долины Кум и все эти дела… Я думал, все уже разрешилось.

— Как и все остальные. Вы знаете, как это бывает. Невозможно угодить всем. И, разумеется, невозможно угодить глубинникам, как ни старайся.

Чувствуя себя изрядно освеженными, Мокрист и Сумрак Тьмы отправились в пустоши на поиски обитавших здесь гоблинов, которые, хотя и не являлись полноправными владельцами этих земель, были необходимы для консультаций и сбора информации. Раз уж они здесь поселились, решил Мокрист, у них могут быть определенные претензии.

Пока они прокладывали путь по запущенной тернистой местности, Мокрист размышлял, насколько важен гном, который шпионил за ним, здесь, в Щеботане, где гномов обычно не видно. Это означало, что он был сюда заслан, и наверняка не был один.

Во времена своей бездарно растраченной юности и, не будем приукрашать действительность, бездарно растрачиваемого среднего возраста Мокрист кое-что узнал о методологии шпионажа и был уверен, что один шпион не в состоянии отследить цель должным образом. Что гном там делал? Откуда он взялся? И, самое важное, куда он делся?

Его размышления были прерваны, когда Сумрак Тьмы остановился на скалистом выступе, который, по мнению Мокриста, ничем не отличался от множества других, которые они миновали. Было жарко. Очень жарко.

— Подожди здесь, — сказал гоблин. — Вернусь через пять сек.

На самом деле, прошел ещё один потный час, и солнце начало опускаться за горизонт, когда гоблин вернулся в сопровождении целой огромной толпы щеботанских гоблинов, и все больше и больше их выходило из зарослей.

Если говорить о внешнем виде щеботанских гоблинов, то они практически не отличались от своих анк-морпоркских собратьев. Однако, в отличие от анк-морпоркских, щеботанские гоблины одевались таким образом, который можно было бы назвать броским. Им было присуще определенное щегольство, недоступное анк-морпоркским гоблинам, и пахло от них чем-то, что можно было назвать одескаргот.[378] Следует признать, что материалы использовались те же — куски кожи животных или сами животные, птичьи перья — и все украшено блестящими камешками. Судя по всему, гоблины уже открыли для себя таксидермию, но ещё не полностью осознали необходимость выскабливать и отчищать шкуры. Однако не стоило отказывать гоблинам в праве на собственный от-кутюр.

Мокрист улыбнулся. Он видел, что в своем роде гоблины тут, в Щеботане старались стать лучше, возможно, потому что они обладали неким шатким чванством и веселой дерзостью во взгляде

Тем не менее, они походили на людей, как следует отбитых на наковальне судьбы и покрытых слоем природной бравады, который не мог полностью скрыть их раны.

Мокрист порадовался тому, что Сумрак Тьмы был на его стороне, потому что гоблины из этой части пустоши явно не питали нежных чувств к человечеству.

Сумрак Тьмы подковылял к нему своей забавной походкой.

— Они обижены очень сильно. Народ пропал. Малыши пропали. Горшки пропали. Пропали. А они храбрятся, да. Больше нельзя быть настоящим гоблином. Удар. Боль. Зло. Сейчас он скажет.

И Сумрак Тьмы стал гоблинским эквивалентом самого Мокриста.

Мокрист толком не владел гоблинским наречием, но не обязательно было им владеть, чтобы понимать сказанное по лицам слушателей и жестикуляции Сумрака Тьмы. По сути, он пудрил им мозги.

Мокрист не мог разобрать слов, но предполагал, что это что-то вроде «Новая жизнь в Анк-Морпорке, завались крыс и зарплата». Ибо это были они, идеи и обещания, витавшие в воздухе.

Мокрист был так уверен в этом, что наклонился и прошептал:

— Не забудь сказать, что в Анк-Морпорке гоблины теперь граждане и имеют права.

Мокристу польстило, как гоблин вытаращился на него:

— Как вы узнали, что я говорил про Анк-Морпорк, мистер Губвиг?

— Рыбак рыбака видит издалека.

Пока Сумрак Тьмы толкал речь, гоблины разглядывали Мокриста, но в их глазах не было злости или гнева, они были… полными надежды, как у людей, чья злая судьба научила их пессимизму в качестве стратегии выживания.

Один из гоблинов шагнул вперед и поманил, явно желая показать ему что-то. Сумрак Тьмы подтолкнул его, и Мокрист осторожно пробирался сквозь сеть почти невидимых троп, терновых пустошей, луж отравленной воды и случайных завалов, вызванных обрушениями старых камней, пока не услышал сухой треск под ногами. Кости, догадался он, мелкие кости. Над ухом у него послышался голос Сумрака Тьмы:

— Молодые гоблины! О-о-очень вкусно! Много хорошей еды. Бандиты так думали. Но мы стоим, мистер Губвиг. Мы стоим. Мы держимся.

Ледяные мурашки ужаса поползли по спине Мокриста.

— Бандиты были голодные, — продолжал Сумрак Тьмы. — Маленькие гоблины. Легко поймать.

— Хочешь сказать, они ели гоблинов?!

Неистовство в крике Мокриста немедленно было подхвачено Сумраком Тьмы.

— Конечно. Легкое мясо. Человеческие бандиты едят все, что могут поймать. Крысы. Кроты. Птицы. Даже вонючие птицы, как ворона. Едят все. Ням, ням. Плохие грязные ядовитые штуки. Гоблины на вкус как курица. Чудо природы, может быть, но не для гоблинов, когда бандиты кругом. Они не хотят многого, мистер, и даже хорошую работу, потому что все равно не получат, но как я рады делать любую работу на свежем воздухе. Место, где жить, чтобы их не убивали. Да! Тип-топ. И не надо еды в Анк-Морпорке. Большой Койхрен! Крысы везде.

— Хорошо, мистер Сумрак, так куда мы пойдем?

Гоблин одарил Мокриста циничным взглядом, что очень легко дается, если вы гоблин, потому что гоблины познают цинизм очень рано и очень быстро.

— Вы даете мне только половину имени, мистер Сырой. Я прощу, из милости. На этот раз. Я прошу вас. Не делайте так снова. Это очень важно. Половина имени — позор. Вызов к борьбе. Знаю, вы торопыга. Нет понимания. Прощаю вас. Прощаю один раз, мистер Губвиг! Это дружеский совет. Бесплатный.

Кем бы там Мокрист фон Губвиг ни был, он знал, как использовать нужное слово в нужный момент.

— Мистер Сумрак Тьмы, благодарю вас за ваше терпение.

Начинался дождь, важный, ленивый дождь, но гоблины не обращали на него внимания. Они самые стойкие из стоиков, подумал Мокрист, хоть и с жалом в хвосте. Интересно, как они принимают решения, и они будут принимать решения, не падая духом.

Сумрак Тьмы опять улыбнулся Мокристу:

— Эй, вы, мистер большой герой, могучий воин, иногда, эти тупые ублюдки, действительно думают, что ты восьмое чудо света, и на тебе свет клином сошелся.

Мокрист осознал, что представление гоблинам прелестей жизни в Анк-Морпорке и его статуса в городе из уст Сумрака Тьмы было несколько преувеличено.

— Что ты им сказал, чтобы заставить их так думать?

— Гоблинам нужна надежда, мистер Губвиг. Вы не такой уж хороший парень, но можете хотя бы притвориться, что вы не кусок дерьма?. Я уже объяснил им, что вы великий гражданин Анк-Морпорка и великий боец.

— Ну, по крайней мере, в чем-то ты прав, — сказал Мокрист. — Но мы хотя бы отпугнули бандитов. Гоблины могут остаться здесь, так? Когда здесь ляжет железная дорога, будет и работа. Им бы это понравилось, правда?

— Бандиты вернутся. Всегда бандиты. Гоблины не умеют летать, мистер Сырой. До Анк-Морпорка долгий путь. Они ждут, что вы вытащите их отсюда. А я не вчера со страшдественской елки упал. У вас нет ножа, и сейчас ночь, а вы все ещё в пустоши. Здесь есть кое-что похуже бандитов! Намного хуже! Все плохое можно найти в пустоши, а вы без оружия. Какие ещё будут приказания, мистер Большой Человек?!

Мокрист заколебался. У него был нюх на такие вещи, и он никогда его не подводил.

— Хорошо. Возьмем их с собой. Но тебе придется вытащить нас отсюда.

— Нет, Изумительный фон Губвиг собирается вытащить их отсюда. Смелый гоблинский кореш просто упал ему на хвост.

— В самом деле? Ну, хорошо. Просто укажи мне нужное направление.

Мириады крохотных дорожек расходились во всех направлениях. Мокрист и его несчастная, но обнадеженная банда крадучись следовали за Сумраком Тьмы, из которого получился отличный лейтенант, несмотря на то, что он считал Мокриста размазней. Полезным, но размазней.

Пока они пробивались к тому, что, при благоприятных условиях, могло сойти за верный курс, Мокрист говорил себе, что несмотря на то, что командор Ваймс действительно был самым видным борцом за освобождение гоблинов, он, Мокрист, может дать им работу; нельзя ведь овладеть профессией гоблина, но теперь такое понятие есть. Это не имело смысла, но все же, если есть такая вещь, как профессиональный гоблин, то это определенно был Сумрак Тьмы, который был настолько гоблином, что можно было себе представить, как другие гоблины хлопают друг друга по плечам и говорят: «Батюшки! Ты посмотри на этого гоблина! Вылитый гоблин, правда?»

Работа даст им многое и поднимет их самооценку. В конце концов, помимо своего повсеместного вклада в семафорное сообщение, они могли делать серьезные деньги на керамике. Гоблинские горшки красивые, чрезвычайно тонкие и радужные, как крылья бабочки.[379]

Мечтательный настрой Мокриста был нарушен Сумраком Тьмы:

— Эти унылые бедняги позади вас думают, что вам стоит знать, что о вас спрашивали гномы, вроде того труса, которого я видел на дереве. О черт, не могут жадные ублюдки схитрить, когда надо. Не люблю я топоры. Некоторые все ещё здесь. Думаю, они ждут, пока мы не доберемся до железной дороги. Хорошее место для засады.

Мокрист приложил много усилий, чтобы оставаться вдали от любых военных действий, слова были его излюбленным оружием, но когда слов оказывалось недостаточно, он в крайнем случае мог нанести чувствительные удары руками и ногами. Сейчас он задавался вопросом, не стоит ли украдкой замедлить шаги и отстать, и тогда, если на них нападут, он окажется окружен толпой гоблинов. В конце концов, у них ведь было каменное оружие, верно? А у него нет. Кроме того, гоблины впитали боевой дух с молоком матери, если, конечно, у их матерей было молоко.[380]

Они осторожно продвигались в сгущающихся сумерках, стараясь двигаться настолько тихо, насколько было возможно. Даже гоблинские малыши затихли на этом пути к земле обетованной.

Они обошли территорию замка двинулись к железнодорожной станции. У локтя Мокриста зазвучал трескучий гравиевый шепот Сумрака Тьмы:

— Я пошлю нескольких шустрых парней разведать. Что-то там не так. Мы не так близко, чтобы увидеть точно, но там в лесу не менее дюжины гномов, может, и больше. Ублюдки могут услышать шум. Они пытаются скрываться, но гномы в скрытности не спецы. Это все их молотки и языки. Можно попробовать обойти, но ублюдки могут попытаться обойти нас сами. Лучше разделаться с пугалами сейчас, да? Не волнуйтесь, эти омарские ребята знают, как драться, и они гордятся, что вы ведете их… не так ли!

Это был не вопрос, а требование. Мокристу было жутко осознавать, что все беженцы скучковались вокруг него, их вдохновленные лица были полны ожидания и разнообразных остатков еды. Некоторые были совсем маленькими, не более чем дети при оружии. Мокрист почувствовал давление их надежды, необоснованной и, вероятно, неуместной. Он не был лидером. Он не был командором Ваймсом. Но что будет делать Сумрак Тьмы, если он просто сбежит? Он мог обогнать любого гнома и удрать в замок… но обогнать гоблина?.. Он вздрогнул и затолкал эту мысль как можно дальше в подсознание, когда к нему подошла маленькая гоблинская женщина.

— Идти в бой с хорошей чашкачаей! — сказала она. — Особый гоблинский чай. Очень хороший. Заварен в овечьем пузыре. Отличный, когда приходится все время бегать. Травы! Пей! Пей сейчас. Нет ничего лучше чашкичая. Лекарственно это!.

Сумрак Тьмы вручил Мокристу большую гоблинскую дубину.

— Много, много способов умереть сегодня, — сказал он с душераздирающим чувством юмора. — Поверь старому гоблину, этот очень лучший из всех, виси! Будем держаться вместе.

Мокрист понял, что последние слова не были неудачным предложением. Это было традиционное приветствие гоблинов: держаться вместе или висеть в одиночестве. Он прихлебывал холодный чай с безобидным привкусом фундука и густотой супа, в любой момент ожидая отравления. На самом деле, напиток был приятным и довольно… питательным. Если в нем, как в вине, были улитки, то браво улиткам! Хотя секретным ингредиентом наверняка был какой-нибудь авек.

Зелье, судя по всему работало, потому что спустя несколько минут он понял, что готов на все и полон энтузиазма или, возможно, авеков. Почему, во имя богов, он так боялся, когда нечего было бояться, о нет!

Это веселое помрачении ума продолжалось до того момента, пока он не заметил красные огоньки конечного пункта, сияющих сквозь лес, как маяк. Оставив самых старых гоблинов с ветками[381] скрываться в сумерках, как умеют только гоблины, Мокрист со всеми остальными прокрался вперед.

Ребята из подвижной бригады соорудили для себя маленькие уютные лачуги, покрытые непромокаемым материалом. Их легко было перемещать, и в них всегда находилось место для друга и горячего питья, размешанного гаечным ключом. А отсутствие в лесах егерей позволяло разнообразить рацион авеками из дичи и тушеным кроличьим мясом, приготовленным на природе.

Действительно, горшок тушеного мяса все ещё бурлил на костре, распространяя лучший аромат из всех, которые Мокрист знал. Он ожидал увидеть молодых парней, отдыхавших после тяжелого дня. Он не ожидал увидеть трупы… но именно трупы он обнаружил. В зареве костра и бледном свете фонарей он увидел множество вещей, которые можно было использовать как оружие, но рабочих, очевидно, застали врасплох. Это была ужасная находка и в то же время ужасная потеря. Быстрый осмотр тел показал, что их было девятеро, и их перерезали, пока они мирно ужинали под открытым небом.

Сумрак Тьмы деловито обнюхивал землю.

— Проклятые гномы были здесь, да, я ещё чую этих гря-я-язных ублюдков! Но некоторые ещё тут, — добавил он быстро, указывая на участок леса неподалеку и понизив голос до шепота. — Прячутся в лесу. — Шмыг. — Там. — Шмыг. — Несколько, один ранен.

Бусинки гоблинских глаз сверкали, и Мокрист… Мокрист внезапно почувствовал себя словно в огне.

— Пожалуйста, — сумел выдавить он, — пожалуйста, скажи, как по-гоблински будет «В атаку!»?

Намного, намного позже Мокрист вспомнил, что гоблин сказал, по крайней мере, начало слова, и весь мир заволокло малиновой дымкой, и он наполнился криками во мраке тумана войны. Он чувствовал, как его ноги и руки занимаются своими собственными пугающими делами, особенно руки, и он отслеживал шумы, неприятные шумы, трескучие, хлюпающие звуки, совершенно бессвязные в его сознании; а ещё были крики… Крохотные кусочки воспоминаний прыгали вверх-вниз, как пузырьки в бутылке самодельного имбирного пива, приближаясь и отдаляясь, никогда не задерживаясь настолько, чтобы обрести значение. Но пузырьки отступили, и когда Мокрист вернулся к тому, что осталось от его чувств, он обнаружил себя лежащим, привалившись спиной к дереву.

Железнодорожная станция полыхала; Мокрист с изумлением отметил, что на горизонте появилась светлая полоска рассвета, но разве они были здесь дольше, чем пару минут? Сумрак Тьмы сидел рядом на обрубке дерева курил трубку, иногда выпуская кольца дыма в светлеющее небо. Это было зрелище, которое привлекло бы внимание любого художника, которому хватило бы выдержки изобразить с натуры все возможные оттенки крови, от свежей до запекшейся, и, чтобы воздать должное месту происшествия, все необходимые цвета кишок. Воспоминания Мокриста о прошедшей ночи стремительно заполнялись трупами.

— Ну, вы темная лошадка, мистер Мокрый, — усмехнулся гоблин. — Кто бы мог подумать? Так скажу: с вами лучше не связываться. Вы сделали мужскую работу! Почти как гоблин. Три! Вот сколько их было. Ну, их части посчитаем потом, но трое из них упали, как подкошенные. Двое из них носили первоклассную микрокольчугу, высокий класс, стоит денег. Вот, возьмите как сувенир для мисс Ангелы. Будет здорово смотреться на каминной полке.

Гоблин бросил ему то, что, как Мокристу почудилось сначала, было куском дерева, и что при ближайшем рассмотрении оказалось головой гнома в шлеме.

— Вот это правильно! Выбросить из системы! Тошнить, тошнить и опять тошнить! Прочистка труб, делает мир лучше. Лучше наружу, чем внутрь.

Мокрист поднялся на дрожащие ноги и сказал сквозь окружающий туман:

— Я не мог убить трех гномов! Я не боец! Никогда! Это просто бред!

— Эти гномы бы не согласились. Учтите, я показываю вам немного гоблинского неодобрения, как вы сказали бы. Особенно когда меня повалили на землю. Большую часть времени все старались держаться от вас подальше, на всякий случай. Вы были не слишком-то… разборчивы. Впрочем, никто не пострадал.

— Никто не пострадал?! — завопил Мйост. — Я только что убил трех гномов! Хочешь сказать, это никто?!

— Был честный бой, мистер Влажный. Один против многих, как в лучших историях. Ещё скажу, много наших ребят забрались на деревья, чтобы не попадаться под горячую руку. И вы не боец. Вы это сказали, мы все слышали.

— Это все напиток, это из-за него! Ты напичкал меня гоблинской тухлятиной. Откуда я знал, что со мной будет из-за этого!

— Я? — Сумрак Тьмы принял вид оскорбленного достоинства. — Я сохранил вам жизнь, чтобы вы могли увидеться со своей прекрасной леди, которая всегда очень добра к гоблинам. Поверьте, мистер Мокрый, напиток просто выпустил то, что уже было у вас внутри.

— И что там было, позволь спросить?

— Ярость, мистер Сырой. Вы спустили её с поводка. А теперь помогите нам убрать кровавое месиво и вытащите нас отсюда.

Мокрист посмотрел на то, что осталось от железнодорожников, которые просто выполняли свою работу и ни для кого не представляли угрозы. Простые люди, которые не разбирались в политике, у которых были жены и дети, теперь лежали мертвыми из-за какой-то свары, к которой они не имели отношения, и ярость снова начала закипать в душе Мокриста, словно поднимая его над землей. Они не заслужили такого, как и гоблины, чьи обмякшие трупы он видел кое-где на поле боя.

Сумрак Тьмы глянул на него.

— Удивительные вещи мы узнаем, — сказал он. — Гоблины, оказывается, тоже могут быть людьми, а вы, мистер Влажный, плачете, потому что умерли люди, которых вы не знали. Мир полон чудес. Может, я ещё увижу, как вы поете в хоре.

В туманном утреннем свете Мокрист уставился на гоблина: он выглядел зловещим, как иллюстрации в книжках, призванные дать детям представление обо всех ночных кошмарах, которые им когда-либо пригодятся, и прочитать им мораль.

— Кто ты? — спросил он. — Я говорю с тобой несколько дней, и ты выглядишь, как гоблин, в этом нет сомнений, но ты часто говоришь такое, чего я никак не мог бы ожидать от гоблина. Не в обиду, но ты умен.

Гоблин раскурил трубку, которая делала его каким-то более человечным, и осторожно произнес:

— Вы хотите сказать, что гоблины не бывают умными, мистер Губвиг? Не бывают храбрыми? Гоблины не учатся? Я лучший ученик. Все вещи для всех людей и всех гоблинов.

Мокрист взглянул на кучку микрокольчуги. Это было более чем сокровище. Легкая и прочная. Легко носить с собой. Стоит целое состояние. И лежит в сырой траве. Он перевел взгляд на гоблина.

— Все ваше, мистер Губвиг, — сказал тот весело. — Трофей победителю.

— Нет. Пусть они возьмут, — сказал Мокрист, указывая на щеботанских гоблинов.

— Не надо, — сказал гоблин. — Заберите трофеи, мистер Губвиг. Никогда не знаешь, где это пригодится.

Мокрист глядел на останки гномьих бойцов и думал: где нелегкая носит господина Шрика, когда он нужен? Эту мысль вытеснила другая: важно иметь надежного свидетеля. Он попросил Сумрака Тьмы привести из замка маркиза или кого-нибудь из его работников с иконографом, если у него такой есть.

— Нам нужно, чтобы люди узнали об этом, — решил он.

После того, как маркиз и его слуги, таращившиеся во все глаза, осмотрели место происшествия, восклицая от ужаса, притащили иконограф, а после, пообещав немедленно переслать новости по семафорам, отправились восвояси, можно было уделить внимание приличиям.

Трупы железнодорожников и гоблинов осторожно, если не сказать — благоговейно уложили на дрезину. Несколько гоблинов исчезли в кустах и вернулись с полевыми цветами, которые возложили на тела. Это было одно из тех небольших наблюдений, которые переворачивали вселенную вокруг Мокриста. Гоблины, которые воздают почести павшим.

Покончив с этой торжественной церемонией, гоблины взялись за рычаги дрезины, и Мокрист со своей командой медленно повлекли свой печальный груз к границе, где и остановились, чтобы отправить сообщения. Мокрист договорился с пограничными стражниками, чтобы те укрыли тела и уложили их в холод, пока кто-нибудь за ними не вернется.

Одного охранника оскорбило, что мертвые гоблины лежат вместе с телами тех, кого он называл «настоящими людьми», так что Мокрист немного побеседовал с ним, в результате чего мужчина получил уйму новой информации и кровотечение из носа. Воспоминания о множестве маленьких костей ещё не успели развеяться, а может, зелье ещё играло в крови Мокриста. Такой был день.

Покончив с этим, Мокрист посмотрел на вереницу гоблинов, не отстававших от него, и взглянул на знак рядом со щеботанской заставой, на котором говорилось о знаменитой «Толстой Мэри».

Нельзя было ошибиться в том, каким образом владелица заведения получила свое прозвище. Как и во всех подобных дорожных забегаловках, она быстро подавала путешественникам горячую еду и вполне приличный кофе. Её клиенты даже не подозревали о существовании кулинарного искусства; все, что им было нужно, — должное количество жиров и углеводов. Тем не менее, она с сомнением восприняла идею кормления гоблинов, сказав: «Я могу потерять постоянных клиентов, если допущу подобное».

И снова Мокристу пришлось объяснять некоторые аспекты жизни, давая понять, что отказ обслужить гоблинов может очень скоро привести к тому, что она больше не будет обслуживать никого, если только лорд Ветинари узнает об этом. «Толстая Мэри» находилась на анк-морпоркской земле, а лорд Ветинари был строг.

— В конце концов, — добавил Мокрист, — они будут сидеть снаружи, потому что комнаты им не нравятся, и я за все заплачу, договорились?

Должным образом вразумленная, Толстая Мэри подала им довольно несвежую рыбу с жареной картошкой и жареными ломтиками хлеба. Она была поражена тем, как быстро они ели, особенно жареный хлеб. В этом отношении гоблины не слишком привередливы.

После обеда Мокрист отправил гоблинов в дальнейший путь к предприятию Гарри в вагонах общего назначения, влекомых локомотивом, обслуживающим головняк подвижной бригады, отыскал лошадь-голема, которая все ещё послушно скакала и резвилась по лугам, и направился обратно в город.

Гарри Король и в лучшие времена кипел и бурлил, но когда он узнал о резне, его состояние души можно было сравнить разве что с одним из тех дремлющих вулканов, которые внезапно взрываются, и спокойное море мгновенно наполняется грязной пемзой и удивленными людьми в тогах. Мокрист пытался его успокоить, но это было все равно что пытаться поставить заглушку на гейзер, во всяком случае, с гейзером под названием Гарри Король этот фокус не пройдет. Взрыв обратился слезами, бурными и неудержимыми слезами сильного человека, который не хотел бы, чтобы кто-нибудь когда-нибудь увидел его плачущим.

Известие о том, что Мокрист собственноручно разделался с несколькими гномами немного помогло, но даже после этого Гарри продолжал лить сопли на дорогой галстук, призывая кары богов на головы оставшихся преступников, с ремаркой, что богам лучше бы добраться до них раньше, чем это сделает Гарри.

Мокрист предложил известить ближайших родственников покойных, но Гарри заявил, что сделает это сам. Он тут же взялся за этот скорбный труд, не оставив Мокристу ничего другого, как собрать Сумрака Тьмы и компанию щеботанских гоблинов, которые уже прибыли на предприятие и которых развлекали сейчас Билли Плесень и его бабушка.

Когда он прибыл домой, на Скун Авеню, Адора Белль сама открыла ему дверь. Мокрист, как всегда, был впечатлен её хладнокровием, с каким она осмотрела группу щеботанских гоблинов, следовавших за ним.

— Как здорово видеть тебя снова, Шпилька, — сказал он. — У меня для тебя небольшой подарок. Это гоблины, как видишь.

— Сколько их, как ты думаешь? — спросила она.

— Двести или больше, — ответил Мокрист. — Я не пересчитывал.

— Думаю, Сумрак Тьмы отведет их на Башенный Холм, там в подвале хватит места для всех.

— Ты не возражаешь?

— Конечно, нет. Многие из моих лучших гоблинов проводят выходные на равнинах или ещё где-то. Мы с ними накоротке. Хорошая работа!

Как только гоблины отправились в путь, Городская Стража Анк-Морпорка метафорически взяла Мокриста за воротник, дорогой, но слегка потрепанный в драке с гномами воротник.

В данном случае держащая рука принадлежала капитану Ангве, которая тоном, не терпящим возражений, велела ему сопровождать её в Ярд.

Оказавшись в комнате для допросов, она нарочито медленно и методично запротоколировала рассказ Мокриста о резне, задавая каверзные вопросы обо всем, что касалось Мокриста.

— Значит, вы, мистер Губвиг, справились с целой бандой гномьих террористов с помощью некоторого числа гоблинов? Вы, должно быть, любите гоблинов.

— Как и командор Ваймс, капитан, — отрезал Мокрист. — Скажите, где он?

Это стоило того, чтобы увидет гримасу капитана; если присмотреться, можно было заметить даже клыки. Это был рискованный шаг, но репутацию нужно оправдывать, и дерзости в адрес Стражи были для него времяпрепровождением, которым он дорожил и в котором был действительно хорош. Они все были ужасными занудами, а капитан Ангва, как бы ни старалась, выглядела потрясающе в своей униформе, особенно когда злилась.

— У патриция, — проворчала она. — Нападение на железную дорогу — это нападение на Анк-Морпорк. Если уж в дело замешаны бурильщики, не исключено, что будут новые нападения на семафоры. Все должно быть тщательно изучено, и нам бы помогло, если бы хоть один из нападавших остался в живых для допроса.

Мойс поперхнулся:

— Капитан, когда толпа неприятных людей пытается вас убить, трудно помнить, что оставить одного в живых может помочь. У вас на уме другие вещи, например, как самому не умереть. Если это поможет, я бы посоветовал найти маркиза де Экс эн Хлебо, чтобы он выслал иконографии гномов, которые сделали это. Маркиз достойный член общества, всегда готов помочь и очень хочет заполучить железную дорогу, так что, я уверен, он предоставит доказательства.

Новая колкость выросла в сознании Мокриста, и он добавил:

— И я знаю, что вы сами можете быстро передвигаться, капитан. Если поспешите, найдете их ещё свежими.

Взгляд, который Мокрист получил в ответ, больше не был злобным, он явно давал понять, что терпение его владелицы вот-вот лопнет.

К счастью, как раз вовремя дверь открылась, и вошел мрачный командор Ваймс.

— А, мистер Губвиг. Будьте так добры, проследуйте в мой офис. Я всегда знаю, когда вы находитесь в здании. — Он кивнул кипящей Ангве: — Я разберусь с мистером Губвигом, капитан.

Мокрист был неуверен в том, насколько именно командор Ваймс не любил его. В конце концов, этот человек был настолько прям, что его можно было использовать как карандаш, в то время как Мокрист, несмотря на все успехи в почтовом деле, банке и даже Монетном дворе, все ещё виделся командору Ваймсу и многими другими крученым как старая ложка, и уж точно личностью весьма сомнительной.

— Хотите кофе? — спросил командор Ваймс, когда они вошли в его кабинет. — Кофейник внизу всегда полон, и кофе не всегда на вкус как тина. — Он открыл дверь и крикнул вниз:- Два кофе сюда, пожалуйста, Шелли. Один черный, и можешь опустошить сахарницу в мой.

Мокрист несколько растерялся, потому что Ваймс вел себя так, что, если приглядеться, мог показаться даже чем-то вроде околодружелюбного, примерно как зевающий аллигатор. Командор откинулся на спинку стула и, да, улыбнулся.

Правда в том, что между Мокристом фон Губвигом и командором Ваймсом было некое… расхождение во мнениях, если говорить вежливо. Сэм Ваймс жил совсем в ином мире, нежели Мокрист фон Губвиг. Интересно, это человек когда-нибудь смеется? Ну, веселиться же он хоть иногда. Например, когда смотрит, как кто-то падает со скалы, или что-то вроде того.

В этот момент, к своему удивлению, командор Вамс прокашлялся и произнес медленно, как человек, проделывающий что-то незнакомое:

— Мистер фон Губвиг, возможно, в последние годы я дал вам понять, что считаю вас обманщиком, мошенником, в общем, не более чем червяком. Однако тот факт, что вы бросились под поезд, чтобы спасти детишек, свидетельствует о том, что леопард может изменить свои пятна. Теоретически, я должен задать вам взбучку за вашу драку с гномами, и сказать вам, чтобы такие вещи вы оставляли в ведении чертовой Стражи. Но я не дурак, и я готов отдать должное тому, кто этого заслуживает. Бурильщики — злобные ублюдки, разновидность вредителей, которых я мечтаю увидеть пляшущими под дудку мистера Трупера, просто чтобы показать им, как вершится правосудие. Однако осознания того, что, по крайней мере, некоторые из этих ублюдков больше никому не навредят, на данный момент достаточно. Так что, в частном порядке, что я, конечно, буду отрицать, если вы кому-то проболтаетесь, я скажу: молодец.

Ваймс погрозил, да, погрозил пальцем и похоронным тоном и гораздо громче казал:

— Не делайте так больше! Это официальный выговор, понимаете, мистер Губвиг? А это моя рука.

К изумлению Мокриста, Ваймс обошел стол и пожал ему руку так крепко, как никто никогда не пожимал. Это было похоже на рукопожатие боксерской перчаткой, полной грецких орехов. Обошлось без переломов и крови, Ваймс даже не попытался стиснуть ему пальцы, как обычно делал при рукопожатии. Таков был командор, человек, не веривший в полумеры.

— На вашем месте, мистер Губвиг, — сказал Ваймс мрачно, — я бы убедился, что моя жена проводит как можно больше времени вдали от семафоров, и попросил бы Стражу присматривать за моим имуществом. Эти гнусные бурильщики не остановятся ни перед чем, и я не покривил душой, когда сказал, что удивлен тем, что вы сумели прищучить эти ублюдков. — Он понизил голос почти до шепота. — Что ты чувствовал, сынок?

Выражение в глазах Ваймса сказало Мокристу, что теперь было самое подходящее время для откровенности, поэтому он тоже понизил голос:

— Честно говоря, командор, у меня был неожиданный резерв. Вы не поверите.

Удивительно, но улыбка Ваймса стала шире.

— На самом деле, поверю, мистер Губвиг. Я кое-что знаю о грязных драках в темноте. Несколько лет назад под долиной Кум у меня тоже были кое-какие резервы, и не думаю, что хочу знать, откуда они взялись. Но будьте осторожны сейчас. Глубинники знают вас. Лучше бы вам пойти повидаться с Ветинари, но я рад этому маленькому разговору.

— Почему вы думаете, что я пойду к Ветинари?

— Я знаю, потому что я только что из дворца. Он посылал за вами, но я попросил Его Светлость о праве первым на вас оторваться.

Мокрист направился к двери, но потом обернулся и сказал просто:

— Спасибо, командор.

Дальше по Нижнему Броду Мокрист поймал однотрольский троллевоз,[382] и его ничуть не обрадовало, что какой-то гном прыгнул в корзину следом. Он напрягся, готовый к удару, но гном просто улыбнулся ему:

— Мистер Губвиг, я рад вас видеть. Я был бы благодарен, если бы вы уделили мне минутку вашего времени.

— Слушай, — сказал Мокрист, — я очень занятой человек, у меня куча дел, и меня ждут во дворце.

— Во дворце? Позвольте мне…

Гном бросил троллю нужную сумму и назвал пункт назначения на тролльем языке, к большому удивлению тролля. О боги, подумал Мокрист, Анк-Морпорк — это действительно плавильный котел мира, где время от времени встречаются не переплавленные комья.

Мокрист глядел на гнома, что было, конечно, неизбежно. Он казался более, ну, обтекаемым, чем обычные гномы, хотя улыбался он достаточно дерзко, не неприятно, но с какой-то внутренней самоотверженностью. Он подумал, что гном напоминает ему о чем-то… как эта штука называется? Ах да, гироскоп, который однажды продемонстрировали на факультете Высокоэнергетической Магии Незримого Университета. Гном создавал ощущение гироскопа, вращающегося вокруг неизвестного центра. Эти раздумья заняли считанные секунды, в течение которых Мокрист, вместо того, чтобы настаивать, чтобы его непрошеный попутчик вышел, разглядывал энергичную маленькую фигурку.

— Кто вы? — спросил он.

— Я всего лишь посланник, — ответил тот. — И я здесь, чтобы сообщить вам нечто такое, что вы не сможете проигнорировать. В священном месте долины Кум ваше имя внесено в списки людей, которые должны быть казнены, но не волнуйтесь слишком, потому что…

— Хотите сказать, что я должен волноваться в общем порядке? Что, черт возьми, все это значит?

Раздражающе похоронное лицо гнома с непонятно двусмысленной улыбкой утомляло Мокриста, и гном сказал:

— Ну, мистер Губвиг, вы в списке следуете за лордом Ветинари и командором Ваймсом, ну и, конечно, за довольно большим количеством гномов, которые были признаны негномскими. Идёт маленькая война, она тлеет под землей, как заброшенный угольный пласт, ожидая возможности вспыхнуть в самых неожиданных местах, включая вас самих.

— Слушайте, — сказал Мокрист, — возможно, этоу скользнуло от вашего внимания, но я никогда не был гномом. У меня нет бороды, и я не могу пешком под стол ходить. Человек, видите?

Самообладание гнома оставалось непоколебимым, а улыбка стала даже шире:

— Может, вы и не гном, друг мой, но вы все равно что вектор, символ всего того, что противостоит гномьей природе, носитель, если хотите, к тому же, центральная фигура в городе, который многие гномы хотели бы видеть сожженным дотла. Семафоры были только началом. Ваша железная дорога не собьет истинных номов с пути Така. Командор Ваймс и лорд Ветинари окружены людьми, которые имеют при себе уйму полезного оружия. У вас все не так, верно, мистер Губвиг? Вы не воин, вы мишень, хотя, надо признать, мишень замечательная, даже гениальная. Я советую вам вспомнить, как выкручивался Альберт Спенглер, и, прежде всего, избегать темных мест.

Гном покачал головой и добавил:

— Вас предупредили, сэр. Я знаю, вы говорили, будто жить без опасности — все равно что не жить вовсе, но, откровенно говоря, все, что я могу вам сказать, — удачи с этим. Так не требует, чтобы мы думали о нем, но он хочет, чтобы мы думали, и я подозреваю, что Таку понадобятся ваши услуги в ближайшее время. Происходит много событий, политических событий, о которых вы не знаете, но Так знает, где вас найти, если вы понадобитесь.

Гном улыбнулся Мокристу, выскочил из корзины и умчался быстрее, чем тот успел отреагировать.

Застигнутый врасплох, Мокрист все же продолжил путь. У него кружилась голова. До резни на железнодорожной станции он не делал ничего плохого! Просто пытался всем помочь! А теперь он превратился в мишень, потому что он представлял злодейские пути Анк-Морпорка… что было не только несправедливо, но и не соответствовало действительности. Ну, по крайней мере, в основном. Он решил, что глубинники были уязвлены тем, что он убил нескольких из них, хотя это был честный бой. Ну, возможно честный, хотя они наверняка получили по заслугам. Мокрист не сделал ничего по-настоящему ужасного в своей жизни.[383] А теперь его новая, очищенная, трудолюбивая, добропорядочная личность оказалась под ударом.

Мокрист уже просто кипел, когда вошел в Продолговатый кабинет.

— Похоже, теперь я чертова мишень, — начал он. — И вы знали об этом, сэр!

В наступившем безмолвии лорд Ветинари даже не повернул головы, пока не сложил газету.

— Полагаю, глубинники нашли вас, мистер Губвиг? Я думал, вы в курсе, что наряду со мной, Стукпостуком, командором Ваймсом и многими другими, вы входите в хит-парад, составленный радикально настроенными глубинниками. Но на вашем месте я не стал бы беспокоиться. В конце концов, жить без опасности — все равно что не жить вовсе, да, мистер Губвиг?

— Ну да, — сказал Мокрист. — Но как насчет Ангелы?

— Ах да, мистер Губвиг, я говорил с ней на прошлой неделе.

— Что?! Но она не сказала мне!

— Думаю, она хотела сделать вам сюрприз. Она знает, как вы любите сюрпризы и какое удовольствие вы получаете от хорошей дозы дрожи. Она так и сказала.

— Но вы же знаете, я не боец! — почти завизжал Мокрист.

— Действительно, мистер Губвиг? А отчеты говорят об обратном: захватывающие рассказы о непревзойденной храбрости, и, заметьте, ни одного свидетельства обратного.

Мокрист, давний исследователь Ветинари и его настроений, знал, что невозможно точно определить, о чем он думает. Но сейчас патриций, казалось, вообще окаменел, как статуя.

— Мистер Губвиг, вы знаете, что говорят о гномах?

Мокрист уставился на него пустым взглядом.

— Очень маленькие люди?

— «Два гнома — свара, три гнома — война», мистер Губвиг. Ссора, склока, перепалка. Это заложено в их культуру. И в этих распрях глубинники прячутся и сеют семена отравы. Мир приветствовал Соглашение Долины Кум, в котором я выступил посредником между Низким Королем гномов и Алмазным Королем троллей, как надежду на лучшее будущее. Но теперь некоторые старейшины гномов пребывают под влиянием глубинников, которые стремятся к разрушению. Расхождение во мнении — это одно, но такого рода злодеяния нельзя оставлять без ответа. Алмазный Король троллей и я оказываем давление на Низкого Короля, и мы рассчитываем, что он займется решением этого вопроса. Дело зашло слишком далеко, мистер Губвиг. Когда-то глубинники были отважными гномами, которые проверяли наличие рудничного газа в шахтах — отсюда эта их громоздкая одежда… Конечно, это дало им статус, но, на самом деле, они были просто отважными гномами… экспертами в шахтерском ремесле, конечно, но не обладающими опытом в политике и рассуждениях. В конце концов, невозможно договориться с куском скалы. С людьми — сколько угодно. Низкий Король это знает. Глубинники тоже в курсе, но им это не нравится. Я тиран, и насколько я могу судить, весьма компетентный, и я понимаю человеческую природу и природу вещей. Все меняется. Ничто не постоянно. Немного дать, немного взять, немного поговорить, и вдруг равновесие мира возвращается на круги своя, для этого и существует политика. Но политика глубинников заключается в одном: «Делайте, что мы говорим, нам лучше знать». И я нахожу это довольно утомительным.

— А я, — заявил Мокрист, — нахожу утомительным, когда ваши люди расталкивают меня ни свет, ни заря.

— Правда? И все? — удивился лорд Ветинари. — Я скажу им не слишком толкаться в будущем. — Он усмехнулся. — Мистер Губвиг, командор Ваймс — порядочный человек, и большую часть времени он проводит, говоря людям, что делать; вот как работает Стража. Это не та область, где можно быть вольным художником. Нужно следить, чтобы все шло подобающим образом. Вот в чем на самом деле разница между тиранией и работой полицейских служб. Нужны правила, понятные всем. Понимаете, мистер Губвиг?

Патриций пристально посмотрел на Мокриста. Тот сказал:

— Да, я понимаю. Командор — терьер Ветинари, и я…

— Мистер Губвиг, вы полезны в качестве проводника спонтанной прозорливости. Например, я понимаю, что вы благословили нас целой армией гоблинов как раз тогда, когда мы в них нуждаемся. Кроме того, Сидни, главный конюх, сказал мне, что одна из лошадей-големов вернулась к нему с заявлением: «Паек или смерть». Нам дали понять, что лошади-големы не говорят, но похоже, мистер Губвиг, что вы приобщили одну к прелестям устной речи. Я впечатлен. — Лицо лорда Ветинари расплылось в улыбке. — Что за баловень судьбы вы, мистер Губвиг. — Он вздохнул. — Подумать только, однажды я скормил вас мистеру Труперу с его умелыми руками. Он теперь часто справляется о вашем благополучии. У него хорошая память на шеи, знаете ли. Можете идти, мистер Губвиг… публика нуждается в вас.

Когда новости о резне у головняка железнодорожной колеи достигли ушей Низкого Короля, рев ярости от предательства эхом пронесся по всем жилым помещениям и достиг каждого уголка огромной пещеры. Летучие мыши посыпались с потолка, тесто в пекарнях отказалось всходить, а серебро на украшенном оружии потускнело.

Рис Риссон тяжело опустился на Каменной Лепешке и помахал телеграммой, которую только что получил.

— Гномы убили рабочих железной дороги! — воскликнул он. — Обычные люди занимались обычными делами на предприятии, которое было полезно для гномов не меньше, чем для людей! — Чуть не плача, Король ударил кулаком в ладонь. — И это после башен! — простонал он. — Это послание Алмазного Короля Троллей. Он пытается не расстроить меня, но кажется, он меня жалеет.

Он снова сорвался на крик:

— И это король троллей — когда то наш заклятый враг, а ныне мой личный друг! Что он теперь будет думать о надежности гномов? Благодаря компетентности Анк-Морпоркской Стражи, в том числе, и нашей Шельмы Задранец, у нас есть имена тех, кто это сделал. И теперь я точно знаю, кто стоит за всем этим.

Он сделал паузу и осмотрел растущую толпу.

— Где Ардент? Немедленно приведите его ко мне! Я покажу ему, к чему привели его идиотские разглагольствования. Я хочу, чтобы его заковали в цепи, если возможно. Святые небеса! Так дал нам Соглашение Долины Кум, а теперь какой-то мелкий мерзавец пытается его разрушить!

Толпа разрослась, и Король повысил голос:

— Повторяю. Я хочу, чтобы его доставили. Сюда. Сейчас. Никаких оправданий. Никакого второго шанса. Никакого искупления. Да будет известно всем, что король дорожит выгодами Соглашения Кумской долины и не позволит обратить их в пыль кучке авантюристов, которые считают, что прошлое ещё здесь и принадлежит им. Все, что я вижу — лишь его бесплодное эхо. В последнее время я замечаю разговоры против гоблинов, которые работают на человеческих производствах, вроде железной дороги и семафоров. Многие жалуются, что они отнимают работу у нас, гномов, но почему такое происходит? Потому что гоблины быстро учатся, усердно работают и рады жить в Анк-Морпорке! А гномы? У нас есть группировки, которые тянут нас вниз с каждой сожженной башней… Кто станет доверять нам после этого? Помните, если Так и учит нас чему-нибудь, он учит нас терпимости ко всем разумным видам. Мир меняется с каждым поколением, и если мы не сможем удержаться на гребне волны, то разобьемся о скалы.

Под влиянием речи Низкого Короля Башфулл Башфуллссон подхватил тему. Он оглядел собравшихся гномов и заговорил:

— Так не ожидал, что камень может ожить, но когда это случилось, он улыбнулся, сказав: «Все сущее стремится к жизни». Снова и снова последний завет Така скрывался в жалких попытках убить будущее в зародыше, и это не только неправильно, но кощунственно! Так находит в своем сердце место для сострадания даже к Нак Мак Фиглам, возможно, видя в них развлечение, но я не уверен, что он станет терпеть нас… Он, должно быть, смотрит на нас с горечью, которая, надеюсь, не превратится в ярость. Истинно терпению Така когда-то должен прийти конец.

Башфуллссон поклонился Низкому Королю:

— Я ваш слуга, Ваше Величество. Чем я могу быть полезен вам?

Король, все ещё красный лицом, ответил:

— Тебе не следует кланяться, друг мой, скорее уж я должен склониться перед тобой. Твои слова, как всегда, мудры, и их провозгласят в каждой шахте.

В этот момент один гном бегом пересек пещеру и что-то прошептал верному секретарю Низкого Короля Аэрону, который немедленно помрачнел.

— С прискорбием сообщаю, Ваше Величество, что Ардент и его сообщники исчезли, — сообщил он.

— Что ж, значит, безмозглый смутьян сбежал, — прошипел Низкий Король, едва сдерживая ярость. А после громко объявил толпе: — Они изгоняются. Все. Без сомнения, трусы найдут, где спрятаться, но любой, кто им поможет, будет признан предателем, и не мною, но Каменной Лепешкой.

Позже, в уединении гардеробной, Король мерил шагами комнату, когда с последним докладом прибыл Аэрон.

— Нескольких мелких рыбешек удалось поймать, но главные зачинщики сбежали. — Когда он назвал пару имен, лицо Риса Риссона стало холодным, как мрамор. Аэрон успокаивающим жестом положил руку ему на плечо и продолжил: — Альбрехт и народ его шахт на вашей стороне, хотя многие пока колеблются.

— Колеблются? Этого недостаточно. Мне нужна полная преданность, — сказал Король.

Секретарь улыбнулся:

— Вы её получите, я уверен. Возможно, нам ещё предстоит разделаться с некоторыми негодяями, но мы поймаем их в ближайшее время. Но будьте осторожны, Рис, я вижу, что это занимает вас почти целиком, и это не очень хорошо. И у вас есть ещё карта, которую можно разыграть.

Король покачал головой:

— Пока нет, но уже скоро, когда я выберу время. Мне просто нужен подходящий момент.

Аэрон опять улыбнулся. А потом раздался звук поцелуя.

Гному вандалу повезло. Первый Двигатель, тот, который они называли Железной Гердой, находился прямо под. ним, не пришлось тратить время на поиски. Он был знатоком своего дела, к тому же, хитрецом, а глубинники щедро заплатят, если хотя бы один локомотив окажется уничтожен.

Он беззвучно упал с крыши и приземлился прямо за прославленным двигателем. Самое время запустить руки в шестерни…

Он знал, что здесь есть охранники, но они глупые и ленивые, к тому же, сегодня их откомандировали в патруль далеко отсюда. Он проверил и перепроверил. Он бесшумно подошел к локомотиву, единственному в этом пещероподобном ангаре.

Было много способов убить железнодорожный двигатель, и он мог представить каждый из них. В темноте, готовый в любой момент вскарабкаться обратно через световой люк, Он развернул свою сумку с инструментами, тщательно завернутыми в кожу, чтобы не звякали и не гремели, и целеустремленно шагнул на подножку Железной Герды…

…и в темноте локомотив выплюнул струю горячего пара, мгновенно наполнив воздух розовым туманом…

Вандал ждал, не в силах пошевелиться. Мрачный голос произнес:

— ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПАНИКУЙ. ТЫ ПРОСТО УМЕР.

Вандал уставился на скелетоподобную фигуру, собрал мысли в кучу и сказал Смерти:

— О… Знаешь, я не жалею об этом. Я выполнял дело Така, и теперь он примет меня в рай с распростертыми объятьями!

Для создания, не обладавшего гортанью, Смерть предпринял неплохую попытку откашляться.

— НУ, ТЫ МОЖЕШЬ НАДЕЯТЬСЯ НА ЭТО, НО, УЧИТЫВАЯ ТВОИ НАМЕРЕНИЯ, НА ТВОЕМ МЕСТЕ Я БЫ ПОСТАРАЛСЯ НАДЕЯТЬСЯ КАК МОЖНО СИЛЬНЕЕ УЖЕ СЕЙЧАС, И ПОБЫСТРЕЕ. — Голос Смерти был тяжелым, как гранит. — ТАК ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МОЖЕТ БЫТЬ СНИСХОДИТЕЛЬНЫМ, КАКИМ ТЫ БЫТЬ НИКОГДА НЕ СТРЕМИЛСЯ. ДА, ТАК МОЖЕТ БЫТЬ СНИСХОДИТЕЛЬНЫМ, ИЛИ…

Вандал вслушивался в тишину, которая гудела, как колокол, но увы, не была колоколом. Наконец страшное молчание закончилось:

— …НЕТ.

Железная Герда издавала пронзительный свистящий крик дамы, попавшей в беду, который вспарывал воздух, как нож, но когда капрал Шнобби Шноббс и сержант Колон достигли ангара методом крайне осторожного и продуманного бега,[384] все, что они нашли кроме самой Железной Герды — это теплая, чуть розоватая сырость, сумка с инструментами и несколько фрагментов костей.

— Такое ощущение, как будто локомотив отбивался! — сказал Шнобби. — Я знаю, что это такое, сержант. Это необъяснимо — можно сказать, мистика.

— А мне так не кажется, Шнобби, — сказал Фред Колон. — Ты только взгляни на этот лом и инструменты… Ты что, хочешь сказать, что локомотив не спит по ночам, как старая тетка, и держит кочергу у кровати, чтобы отгонять грабителей? Нет, она скромница. Горячий пар! Как по мне, хорошая работа, она смогла отпугнуть всех нападавших!

— И они были хорошо вооружены, — сказал Шноббс решительно, словно стремясь окончательно прояснить ситуацию, — но им не хватило мужества противостоять нам. Да, так все и было.

С прочных балок под. потолком закапала вода. Колон поднял голову и произнес:

— Эй, Шнобби, что это за белая штука там вмазалась в крышу?

Шнобби прищурился.

— Э-э, это выглядит как половина черепа, если хочешь знать моё мнение, сержант. И она ещё дымится.

Издали донесли гулкие шаги. Это приближались големы-охранники, разворачивая строй.

Шнобби повысил голос:

— Лучше бы сказать им, что остальные уже убрались на десяток миль отсюда, сержант, судя по скорости, с какой они бежали, и, думаю, старик Ваймс может дать нам выходной вместо ночной работы.

— Но послушай, — сказал Колон, — мы патрулировали вокруг этого локомотива снова и снова, и ничего с нами не случилось.

— Но мы ведь не собирались её сломать, правда, сержант?

— Что? Хочешь сказать, Железная Герда знает своих друзей? Я тебя умоляю… Это просто кусок старого железа.

В тишине раздался тихий звенящий шум. Колон и Шнобби затаили дыхание.

— Тем не менее, она замечательная машина, Шнобби! Ты только посмотри, какие красиве плавные линии!

Последовала ещё одна бездыханная пауза, а потом Шнобби сказал:

— Ну, големы уже здесь, сержант, а у нас конец смены. Я напишу подробный отчет, как только мы вернемся в Ярд, и кстати, верни мне мой карандаш.

Они убрались восвояси с впечатляющей скоростью, и Железная Герда некоторое время оставалась в одиночестве, а потом она издала очень тихий звук — полусвист, полухихиканье.

Рано или поздно, все связанное с железной дорогой проходило через стол Мокриста, и он, в целом, ускорял процесс. Сейчас он просматривал документы слегка смущенного Дика Симнела.

— Ну что, Дик, скажи, что ты думаешь об этом ночном происшествии. Кажется, глубинники собирались причинить Железной Герде больший вред, чем простая вмятина. Это может быть связано с нападением на железнодорожную станцию, но есть некоторые… существенные различия. Думаю, есть множество способов вывести локомотив из строя, но Стража оказалась на месте преступления спустя буквально минуту, и если верить им, она отбивалась и одолела одного из жестоких бандитов. Я знаю, что эти два стража из старослужащих и каждый бой, который у них был, обязательно случался с превосходящими силами противника, во всяком случае, они сами так говорят, если поблизости нет никого, кто мог бы это опровергнуть. Но, похоже, это действительно было возмездием, и она его просто вскипятила. Там до их пор отмывают пол… Как вы думаете, что там случилось, Дик? Магия какая-то?

Симнел покраснел.

— Мистер Губвиг, я инженер, я не верю в магию, но я не уверен, что магия не верит в Железную Герду. Каждый день, когда я прихожу на работу, там уже полно трейнспоттеров, они даже понастроили кругом маленьких сарайчиков для себя. Вы заметили? Они знают о ней едва ли не больше, чем я сам. Я смотрю на людей, которые ещё выезжают на прогулки, я смотрю на их лица, и это не лица инженеров, они выглядят скорее так, словно пришли в церковь, так что мне самому интересно, что происходит. Нет, я не могу объяснить, как Железная Герда убила гнома, который пытался убить её, и почему она никогда не делает подобного, когда кругом простые люди. Это выглядит так, словно она умеет думать, но я не знаю, как она думает.

Дик сейчас просто пламенел румянцем, и Мокристу стало жаль молодого инженера, привыкшего жить в мире, где вещи делают то, что им говорят, маленькие числа складываются, а все расчеты пляшут под. щелканье логарифмических линеек, как им и полагается. Но теперь он оказался в иллюзорном мире, где логарифмические линейки не имели власти.

Дик отчаянно посмотрел на Мокриста:

— Как вы думаете, возможно ли, чтобы у машины вроде Железной Герды была… душа?

О боги, подумал Мокрист, это действительно проблема. Вслух же он сказал:

— Ну, я видел, как вы её гладите, когда она останавливается, мне даже кажется, что вы её ласкаете, и я замечал, что остальные машинисты тоже так делают, и хотя Летуны значатся под номерами, я замечал, что машинисты дали им имена и даже разговаривают с ними — иногда и нецензурно, конечно, но все же они говорят с машинами. Возможно, одушевление входит в моду, потому что я видел, что каждый раз люди, совершающие прогулки на Железной Герде, тоже гладят её, и они наверняка поклялись бы, что не знают, почему так делают. Что вы об этом думаете?

— Э-э, я знаю, что вы имеете в виду. Помню, в первые дни, когда я только начинал, я все время говорил с Железной Гердой, даже кричал и иногда ругался, особенно если она упрямилась. Да, возможно, в этом есть смысл. В ней много от меня самого, много крови и целые ведра пота и много, много слез. Я потерял кончик большого пальца, а большинство моих ногтей черные от ушибов, и когда я думаю об этом, то понимаю, что в ней действительно много меня.

Он смутился, сказав это, и Мокрист тут же подхватил разговор:

— Думаю, ты прав, Дик, это как раз тот случай, когда надо перестать думать о том, как да почему, нужно просто помнить, что, что бы ни случилось, все работает, а может и поломаться, если кто-то слишком умный начнет выяснять, есть ли душа в происходящем. Иногда логарифмическая линейка просто не оправдывает ожиданий, и на твоем месте я бы отполировал её сегодня до блеска и позволил ей увидеть её поклонников, почувствовать их любовь. Они ждут чего-то, чего я не в состоянии назвать, так что бери, что дают, и не надо слишком много думать и слишком много беспокоиться, это может всетолько испортить. Обещаю, я никому не скажу об этом разговоре.

Он оживился:

— Ну же, Дик, жизнь прекрасна! Так как, помогли ваши логарифмы достичь согласия с мисс Эмили?

Дик покраснел:

— Ну, да, мы поговорили немного, в основном, о Железной Герде, и её мама пригласила меня на чай завтра.

— Тогда я советую тебе раздобыть новую рубашку… знаешь, без жирных пятен, почистить ботинки, ногти и все остальное. У тебя теперь куча денег, так что купи себе новый шикарный костюм. Я знаю пару мест, где тебе сделают хорошую скидку. — Он принюхался и добавил: — И прими ванну, почему бы тебе не сделать это ради мисс Эмили.

Дик покраснел ещё больше и усмехнулся:

— Вы правы, мистер Губвиг. Хотелось бы мне быть таким же обходительным, как вы.

— Это просто, Дик: просто оставайся собой. Никто этого у тебя не отнимет.

Когда Мокрист покинул свой рабочий стол, чтобы ещё раз взглянуть на место ночного происшествия, он повстречал Гарри Короля, разодетого в пух и прах и крайне обеспокоенного.

Гарри помахал галстуком-бабочкой перед носом Мокриста:

— Ненавижу эти проклятые штуки; я имею в виду, какой в них смысл? — он зарычал. — На сегодня назначено очередное общественное мероприятие, Эффи в них преуспевает. Я сказал ей, что занят делами с железной дорогой, но она все пытается сделать из меня лучшего человека. Все эти фокусы насчет того, каким ножом и какой вилкой есть, — это просто специальная головоломка, чтобы простые парни, вроде меня, чувствовали себя не в своей тарелке. Чем бы ты ни подцепил еду, её вкус не изменится, но Эффи пинает меня под столом, если я ошибаюсь. Она казнить меня готова, будь я проклят, но я занял твердую позицию. Шишки они там или нет, но я все ещё Гарри Король и собираюсь оставаться им и впредь. Так что я сказал Эффи, что не против бросать деньги на ветер ради детских домов и всего такого — мне нравится видеть, как детские личики расцветают, как ромашки, — но эта показуха мне не по нраву, вся эта непрерывная болтовня, когда я мог бы заниматься действительно важными делами у себя в конторе. Эффи говорит — положение обвязывает, но если даже кругом полно важных шишек, я ведь не обязан к ним относиться благосклонно? Ужасно, когда человек не может быть самим собой, шишки там или не шишки.

В пятидесяти милях по вращению от Анк-Морпорка лежит Гадский лес, для некоторых — источник смеха, но круглый год он полон птичьего щебета, дровосеков и семейных угольных шахт, которые слишком малы, чтобы гномы хотели ими владеть, но достаточно велики, чтобы наскрести на пропитание.

В это прекрасное утро в семейной кузнице Уэсли Горн Уэсли спорил со своим братом.

— Ладно, ты кузнец, согласен. Но этот двигатель такой сложный. Джед, ты хороший кузнец, да и здоровый парень, но я не могу представить, чтобы ты сам построил целый локомотив. Тебе нужно немного больше книжной учебы. Ты же видел этих пареньков там, на предприятии. Всех в дыму, с их раздвижными линейками, хотя не мог взять в толк, зачем они нужны.

Вышеупомянутый Джед, потный и вонючий, оторвался от наковальни.

— Смотри, это просто. Ты кипятишь воду, кипятишь действительно сильно, пар двигает поршни, а те крутят колеса. Не так уж много надо, кроме масла и мазута. Я считаю, что остановить это, когда оно уже начнет двигаться, будет гораздо сложнее.

Горн Уэсли, мозговой центр местной общины, занервничал.

— Я знаю, что ты был Кузнецом Года в Скроте три раза подряд и получил серебряный кубок, которым наша мама так гордится, но, ой, не знаю… Думаю, есть ещё кое-что. Коммерческая тайна, и все такое.

Джед, похоже, некоторое время пообщался с духами, после чего объявил:

— Ну, на самом деле котел уже наполовину готов. И я уверен, если мы запустим его медленно, беспокоиться будет не о чем. В конце концов, я видел пар из маминого чайника, это просто влажный воздух.

Он стукнул огромной рукой по котлу, который стоял на импровизированном постаменте рядом с его верстаком.

— Давай, помоги мне запустить эту штуковину, мы всегда сможем её остановить, если нам покажется, что все пошло наперекосяк. Мы сможем перехитрить чертов чайник.

Они вытащили гигантский сосуд наружу, хотя Джед гордо нес большую часть груза сам. Его брат смотрел на него с восхищением и благоговением, вернее, это было бы благоговением, если бы он знал такое слово. Он чувствовал, как пот струится у него по спине. Он попятился назад и предпринял ещё одну попытку увещеваний:

— Ой, ну не знаю, Джед, они делали все эти штуки с измерениями, рычагами там и прочим, и когда оно зашипело, оно чертовски здорово зашипело.

— Да-а, и я заплатил доллар, чтобы на это посмотреть! Не волнуйся ты насчет этой скользящей палки… Как я говорил, у меня больше мозгов, чем у котла. Если возникнут проблемы, я его на подковы размолочу. Давай, я разведу огонь, а ты поможешь с мехами.

Когда братьям удалось установить котел на открытом воздухе среди деревьев, Горн предпринял последнюю попытку внести ясность в диалог:

— Ой, думаю, все-тки, это слишком сложно, иначе все и всюду делали бы то же самое.

Но, к его ужасу, это предположение только помогло его брату более решительно настроиться на укрощение пара, потому что тот постучал по носу и заявил:

— Это потому, я считаю, что они не такие умные, как я!

В слове «считаю» есть некое смутное беспокойство, которое режет ухо; слишком тяжело понять соображения, по которым что-то кажется более определенным и менее пугающим. Как назло, примерно через двадцать минут ухо оказалось именно тем, что по спирали спустилось из завесы дыма и тумана между искореженных деревьев, которые выглядели так, словно их выкосили драконы, а птицы падали вниз поджаренными…

Мокристу было чуждо понятие «два часа утра» — времени, которое случалось с другими людьми. Он не возражал против некоторого количества свежего утреннего воздуха, когда был в пути, особенно на железной дороге, что больше походило на палаточный лагерь и потому было весело, но пробуждение в собственной постели в такую рань было отвратительным. Он взывал к небесам о справедливости, хотя и не кричал на сэра Гарри, который только что прибыл на Скун Авеню, притащив на запятках всю преисподнюю.

Дворецкий Кроссли попытался призвать сэра Гарри к соблюдениям норм этикета, но тот взбежал вверх по лестнице, размахивая семафорной телеграммой на всех, кто ему попадался, и ворвался в спальню Мокриста, громыхнув с порога:

— Кто-то напортачил с паровой машиной и убил двух человек, включая себя самого, там, в Гадском лесу. И знаешь что? Семафорщики на Скротской башне заметили взрыв, спустились и обнаружили кровавое месиво, а ты же знаешь семафорщиков! Чертова новость разлетелась повсюду, как и кусочки этих болванов. Два человека погибли, мистер Губвиг. Пресса пустит наши кишки на подтяжки.

К этому времени Мокристу удалось надеть штаны правильно. Он пролепетал:

— Но Гарри, мы ведь ничего не делали в Гадском лесу. Конечно, мы собираемся пустить там небольшую ветку в Скрот, хороший источник доходов, но к этому взрыву мы не имеем никакого отношения. Кроссли, будь добр, принеси сэру Гарри крепкого бренди и мягкий стул.

— Имеет оно к нам отношение или не имеет, Мокрист, но пресса будет виться вокруг нас, как мухи над навозной кучей.

К неудовольствию Гарри, Мокрист сказал:

— Доверься мне, Гарри. Доверься мне. Это не наша вина, и я не вижу причин для беспокойства. Я улажу дела с прессой. Я думаю, они помчатся в Гадский лес, едва рассветет, так что, если не возражаешь, я отправлюсь туда прямо сейчас и перехвачу инициативу в игре.

— Это, черт возьми, не игра! — взревел Гарри.

— Прости, Гарри, — сказал Мокрист через плечо, — но мне легче думать об этом как об игре.

Как раз в тот момент, когда Мокрист спускался по лестнице в обществе бурлящего негодованием Гарри, Ангела вернулась домой. Иногда она работала по ночам на Великом Пути, она говорила Мокристу, что это нужно для повышения дисциплины среди семафорщиков, но Мокрист знал, что она просто любила тихие часы ясных ночей, когда сообщения перебегают с холма на холм, как светлячки.

Это была магия семафоров, и не только гоблины чувствовали её. Ангела знала и не возражала против того, что семафорщики и семафорщицы обмениваются сообщениями с помощью чудесных мерцающих линий света. В конце концов, немало браков было заключено посредством ничего не подозревающего эфира в ночные часы, и рано или поздно родится новое поколение маленьких семафорщиков.

Однажды Ангела сказала мужу: «Знаешь, семафорщики, а особенно семафорщицы становятся каким-то особым видом людей, и это очень правильно, что они вступают в брак с людьми своей крови. Они наше будущее, и помоги им небеса, если их супруги не будут работать на семафорах. Люди семафоров — новый вид, а подобное притягивает подобное».

Когда Мокрист пересказал ей новости об аварии в Гадском лесу, она скрылась в своем кабинете, и Мокрист услышал, как гоблины поспешно карабкаются на крышу, и как торопливо трещит семафор. Вскоре она прислала гоблина с телеграммой, в которой говорилось: «Новости из Скрота. Стоп. Лопнул котел. Стоп. Не поезд. Стоп. Ужасная смерть двух человек, но двигателя не было. Стоп».

Это сообщение заставило Мокриста воспрянуть духом. Он положил руку на плечо Гарри и сказал:

— Пожалуйста, не волнуйся об этом, Гарри. Я знаю, как все это будет. Все, что мне нужно, — чтобы вы с мистером Симнелом присоединились ко мне в Гадском лесу так быстро, как только сможете. И да, я думаю, мне понадобится Громобой.

Настало время поговорить с лошадью-големом ещё раз. Мокрист беспокоился, стоит ли снова прибегать к её помощи после так скоро после долгого путешествия, но лошадь заявила:

— Сэр, я лошадь. Быть лошадью — величайшая страсть в моей жизни. Мы доберемся до Скундского леса с ветерком. Седло, пожалуйста, и отправляемся.

Мокрист нашел что-то вроде золотой середины в аллюре. Лошадь без мышц и костей могла бы скакать галопом, не путаясь в ногах, но даже при этом он проделал путь в пятьдесят миль, отделявший его от Гадского леса, к рассвету без особых растяжений в паху.

Он тут же отыскал ближайший к месту аварии кабак, которым оказалось заведение Эдварда Праотца, производителя лучшего пива, эля и стаута. Во всяком случае, так говорилось на довольно большой вывеске, и Мокрист не собирался с эти спорить.

Трактирщик, уже проснувшийся и одетый, осмотрел его с ног до головы и сказал:

— Я ждал кого-то вроде тебя. Ты из города, да? Насчет взрыва? Журналист какой-нибудь? Учти, если ты журналист, придется заплатить.

— Нет, я с железной дороги, — сказал Мокрист. — Я услышал о взрыве и решил посмотреть, что случилось.

Праотец снова окинул его взглядом.

— Мы все об этом знаем. Это были браться Уэсли. У вас крепкий желудок, молодой человек? Конечно, я мог бы оставить бар, чтобы вам помочь, но тогда пришлось бы разбудить мою жену, чтобы начать утреннюю смену для шахтеров. Они приходят сюда на ранний завтрак.

Мокрист понял невысказанное требование, передал трактирщику разумную сумму и последовал за ним в лес. Это часть леса оказалась довольно привлекательной, не слишком темной, как раз то место, которое вы выбрали бы для пикника, но когда они прошли дальше, Мокрист понял, что что бы ни ожидало их в дальнейшем, это будет точно не пикник.

В нескольких минутах ходьбы от трактира деревья были лишены листьев, повсюду валялись в беспорядке куски дерева, и куски кузнечного горна торчали из стволов. А ещё здесь были фрагменты разрушенного котла, некоторые из них так глубоко ушли в могучие дубы, что Мокрист не мог их вытащить. Дымка на поляне заставила его почувствовать, как по спине бегут мурашки.

Он глубоко вздохнул и спросил:

— Что случилось с телами, мистер Праотец?

— О, да, сэр. Они в моем подвале, там довольно холодно. Они в ведре, небольшом таком ведре. Это были два брата, крепкие парни. Горн был поумнее, а Джед… кузнецом. Хотя, в ведре я не смогу распознать, где чьи куски. Джед как-то похвастался, что построит локомотив, и, говоря по-правде, он был хорошим кузнецом, но что он там смыслил в локомотивах мне трудно даже представить. Но он считал, что сможет это сделать, и все товарищи его подзуживали.

Он замялся на мгновение и добавил:

— Я был первым, кто сюда добрался, тут почти все было в тумане, и мне это совсем не понравилось. Все было липким и горячим, аж блевать тянуло. И это все, сэр. Что тут ещё скажешь?

Мокрист взглянул вверх и спровил:

— Там, на дереве, что, действительно наковальня?

Трактирщик уставился на него, потом поднял взгляд на дерево и сказал:

— А у тебя глаз наметанный, да? Вообще говоря, наковальня всегда была на земле, но взрыв был очень мощный.

Мокрист оживился, насколько смог.

— Спасибо, мистер Праотец, — сказал он. — Очень скоро здесь будет полным-полно журналистов, которые захотят на все это поглазеть, я сожалею об этом, но они налетят, как мухи.

— Все в порядке, сэр. Для бизнеса хорошо. Журналисты пьют вдвое больше, чем кто угодно другой, и вдвое дольше. Они были тут, когда обрушилась шахта, и они впитывали ликер, как губка. — Мистер Праотец потер руки в предвкушении.

На самом деле, было уже около девяти утра, когда начали появляться журналисты. Возглавлял их стаю Отто Шрик из «Анк-Морпорк Таймс», который всегда оказывался на месте происшествия первым.[385]

Что касается остальных разбойников пера, то они пребывали во взаимном непонимании, и каждый ожидал, что другие расскажут ему, что происходит.

Мистер Пратоец целеустремленно богател на бутербродах с беконом, пока его жена жарила яичницу и обязательные чипсы.

Мокрист взял слово и заявил, что, хотя железная дорога не замешана в катастрофе, её владельцы намерены лично осмотреть место происшествия, и что он готов ответить на вопросы.

К тому времени, как прибыли Гарри Король, Симнел и Громобой, Мокрист успел понаблюдать, как праотец осторожно взвинчивает цены на пиво, а его трактир постепенно заполняется посетителями со всей Равнины Сто.

Мокрист успел выяснить у миссис Праотец, что старушку мать погибших братьев сейчас утешают друзья в её доме, в паре минут ходьбы от трактира, но он был достаточно осторожен, чтобы проследить, чтобы никому из журналистов не сказали об этом ни слова, как и о текущем месте пребывания братьев Уэсли. И он вдруг понял, что это была самая разумная и гуманная вещь, которую можно было предпринять: некоторые из журналистов принадлежат к той породе людей, кто обязательно скажет что-нибудь вроде: «Ну, миссис Уэсли, что вы почувствовали, когда узнали, что оба ваших сына расплавились?»

Когда представители прессы ухватились за новоприбывших, Мокрист, как настоящий гроссмейстер, предпринял все усилия, чтобы уберечь своего короля, которым был сэр Гарри Король, от бестактных вопросов, и вместо этого пустил в ход своего сияющего рыцаря, мистера Дика Симнела. Он многому учился у мистера Симнела. Он встречал лицом вопросы типа: «Что вы скажете людям, которые думают, что, в конце концов, горячий пар убьет их всех?»

— Я не знаю, сэр, — отвечал Дик. — Я ни разу не встречал человека, который бы так думал. Пар очень опасен, если не уметь с ним обращаться, и мне очень жаль бедных мальчиков.

— Я слышал, ваш собственный локомотив убил кого-то позапрошлой ночью, — сказал Хардвик из «Псевдополис Дейли Пресс». — Что вы на это скажете, мистер Симнел?

Прежде чем Дик успел заговорить, Громобой обрушился на них, как судья, и сказал:

— Лицо, о котором вы спрашиваете, явно пыталось совершить диверсию по отношению к локомотиву, и мы действительно сожалеем о том фатальном обстоятельстве, что он находился там, где не должен был находиться, и делал то, чего не должен был делать. Очевидно, он проник в ангар через световой люк, что явно демонстрирует, что честные дела не предусматривались в его замысле. Увы, он сам послужил причиной своей смерти.

— А как насчет мистера Симнела-старшего? — сказал Хардвик. — Он тоже сам был виноват в своей смерти?

Симнел снова взял слово:

— Все дело в том, что к пару нужно относиться с уважением. Я понял это на горьком опыте — со смертью отца. Поэтому я измеряю, проверяю, и опять измеряю — снова и снова. Все дело в маленьких числах. Все дело в аккуратности. Все дело в знаниях. У пара свои правила. В конце концов, мы называем это ожившим паром неспроста. В неподходящих руках он опасен, но мои руки, сэр, провели кучу времени, строя котлы и стационарные двигатели, просто чтобы выяснить, насколько далеко можно зайти. И в основном это значило прятаться за каменной стеной, покуда куски механизмов пролетают над головой. Если тебе повезет, на ошибках можно научиться, и я пытался делать ошибки, просто чтобы понять, как и что работает. Может, сейчас не самый подходящий момент для этих слов, но перед лицом такой силы нужно быть умным, сообразительным и ещё — скромным. Нужно думать о самых мелких деталях. Нужно делать заметки и учиться, и тогда, только тогда пар станет твоим другом. Как Железная Герда, вы ведь все её видели? Да, мисс?

Мокрист узнал Сахариссу Крипслок, которая спросила:

— Вы говорите о своем локомотиве с такой заботой, мистер Симнел, и потому я не могу не спросить, есть ли у вас возлюбленная?

Из толпы послышались смешки, но Симнел даже глазом не моргнул:

— О, спасибо за вопрос, и да — одна молодая леди очень добра ко мне.

Симнелл развернулся к следующему размахивающему блокнотом:

— Да, сэр?

— Гриво, сэр, Гриво Джонсон из Большой капустной газеты. Собираетесь ли вы поделиться знаниями с другими строителями машин? Это могло бы спасти много жизней.

Симнел взглянул на Мокриста, а Мокрист взглянул на Гарри Короля, который, в свою очередь, приподнял бровь, что, как было известно Мокристу, можно было считать согласием.

Симнел тоже знал это и уловил сигнал. Он сказал:

— О, да, сэр, мы так и поступим. По крайней мере, основы, безопасность и так далее. Но не бесплатно. Исследования и усовершенствования должны иметь цену. Но я возьму подмастерьев, покажу им, как все устроено и как сделать работу безопасной. В сущности, мы планируем создать регулярные курсы — Железнодорожную Академию — если можно так сказать, — по мере того, как он говорил, улыбка его блекла. — Конечно, я сожалею об этих пареньках, сэр, но учеба тяжела, а неудача может стоить жизни. Меньше всего на свете я хочу, чтобы что-то подобное произошло ещё раз, поэтому все следует делать по правилам — не скупясь и не халтуря.

Мистер Симнел снова победил. Прессе нелегко справиться с непосредственным человеком. Прямолинейность на его лице просто обезоруживает их, и возможно — думал Мокрист — даже заставляет их стремиться стать лучше. В нем нет ли капли политики, и это их завораживает.

Симнел продолжать блистать.

— Конечно, если кто-нибудь захочет вернуться и посмотреть на нашу работу ещё раз, я с радостью вам все тут покажу.

Вдали от Мокриста и уж точно вдали от здравого смысла, глубинники вели совет, если можно это так назвать. Внешний мир менялся слишком быстро.

— Вам известно, что мы проигрываем? — произнес голос в темноте.

— Ничего не поделаешь, это дух времени — он в воздухе, — промолвил другой голос, немного более надтреснутый.

— Какое дело нам до воздуха, до какого-то духа? Мы — объяснение, мы — основы, мы — короли и слуги тьмы. Наш народ восстанет!

— Нет, он исчезнет! Сжигать семафорные башни было глупо! Каждому нужны новости, а мы выглядим как преступники, каковыми и являемся. И это уже не объяснение.

А гном, сохранявший молчание на протяжении всего этого конклава, вспоминал старую джелибейбийскую легенду о том, как свести осла с минарета. Разумеется, ответ на этот вопрос крылся в том, чтобы, прежде всего, отучить его быть ослом. Что совершенно невозможно, если имеешь дело с глубинниками. Кажется — думалось ей — пришло время получше узнать жизнь в землях Короля Троллей. Она была осторожна — о, боги, так невероятно осторожна — и поэтому она выжила и надеялась стать той самой удачливой ослиной задницей, которая выберется из минарета, но, увы, идиоты продолжали призывать юных впечатлительных гномов нападать на семафорные башни. Кому бы ни принадлежала эта идея, их она уничтожила без рассуждений.

Рис Риссон был прав, думала она. Мы утратили всякое равновесие. Нам нужно бежать отсюда, от всего, что здесь есть, наружу — к свету. Конечно, думала она, её не заподозрят. Она была неумолима в своих поисках неверных.

Тем не менее, когда она наконец побежала, ножи настигли её, и она споткнулась. А потом в пещере осталось восьмеро и те, кто смотрит из темноты, пригляделись, чтобы понять, кто будет следующим. Наступает время, когда чистота тьмы должна быть абсолютной!

Ужасной истиной о гномах было то, что когда в их рядах происходит раскол, они раскалываются… любое отклонение от нормы считается посягательством на всё исконно гномское.

Все прочие уже или сбежали, или мертвы, и, кто знает, сколько их ещё осталось — не только в этой пещере, но во всех пещерах Убервальда. А проблема безумия в том, что безумец никогда не знает, что он безумен. Глубинники набрасывались на несогласных всей тяжестью и, судя по всему, не понимали, что это все равно что вдавливать картошку в землю, чтобы она не росла.

В наши дни, куда ни глянь, везде были комитеты — по большей части организованные с благословения лорда Ветинари. Другие княжества, большие города и города-государства не видели причин откладывать получение своего кусочка волшебства под названием «поезд» и, ухватившись за возможности, в железнодорожный бизнес входили новые и новые компании с успехом большим или меньшим, чем братья Уэсли.

Документы множились, стопки бумаг росли, и Стукпостук чувствовал себя в своей стихии, ухитряясь быть везде и вникать во все — с компетентной помощью господина Громобоя.

Были комитеты, обсуждающие промышленные стандарты, общественную безопасность, комфорт пассажиров, может ли грузовой вагон одной компании быть подсоединен к поезду другой компании, чтобы завершить свое путешествие без необходимости разгрузки[386] — и все хитросплетения финансовых и юридических механизмов, задействованных при этом.

Все предложения других бизнесменов открыть собственные железные дороги вынудили Гарри обратиться к Громобою.

Выслушав жалобы Гарри, законник заявил:

— Это вопрос патентов, сэр Гарри. Вы платите другим людям, чтобы они забивали себе головы всей этой канителью, о которой вы говорите. Мы с мистером Симнелом подали заявки на каждое из его изобретений. Но я уверен, что есть и другие способы заставить машину катиться по рельсам. Нельзя запатентовать саму идею железной дороги, как таковой, и, если вы пройдетесь по улице Искусных Умельцев, вы найдете немало людей, достаточно талантливых, чтобы создать поезд, движущийся по рельсам, не нарушив ни одного из патентов, которые я получил для вас.

Идея парового локомотива очевидна всякому, хотя бы потому, что все мы знаем, что кипящая кастрюля пытается приподнять собственную крышку. Немного ума, и юноша, наблюдающий за огнем, придет к выводу, что если он построит кастрюлю побольше, он сможет приподнять крышку потяжелее. Впрочем, как мы могли увидеть в Гадском Лесу, вскоре он поймет, что все не так просто. Не все так умны и талантливы, как Дик Симнел».

Гарри кивнул.

— Тупые деревенщины. Не чета нашему Дику и его ребятам. Все, что им по силам, это отправить свою старую мамочку доживать жизнь в богадельне, — Сэр Гарри фыркнул. Фыркнул от души.

Не подозревая о том, что его клиент немного отвлекся на мысли о обездоленной леди из Гадского Леса, лишившейся её мальчиков — её радости и гордости, Громобой продолжал.

— Возьмите, например, манометр мистера Симнела. Как только принцип продемонстрирован и доказан, Искусные Умельцы, как обычно — весьма хитроумные, прекрасно могут добиться тех же результатов, не нарушая патента. В этом все они — хитроумные по названию и по природе.

Громобой снова завладел вниманием Гарри.

— И прежде чем вы выйдете из себя, скажу, что это все сугубо в рамках закона.

— Что? После всего, что я сделал? После всех денег, которые я вложил? — лицо Гарри покраснело до цвета бекона. Он выглядел так, как будто ему самому не помешал бы один их манометров Дика.

Мокрист решил вмешаться.

— Гарри, вся шутка поездов в их всеобщности. Ты ставишь их на пути, и они уезжают.

Законник сладкозвучно продолжал.

— На вашем месте, сэр Гарри, я бы оставил себя заниматься всеми этими патентами и лицензиями, пока вы с мистером Симнелом будете нести пар в массы. И помните, сэр Гарри, самое главное, что вы были первым. Этого никому у вас не отнять. Вы, сэр Гарри, тот, кого — я верю — будут называть царем горы, королем вечеринки, первооткрывателем железной дороги. Гигиеническая железнодорожная компания Анк-Морпорка и Равнины Сто надежна, как банк, — тролль улыбнулся и добавил, — или, например, как я — а я бриллиантовый.

Бизнес Гигиенической Железнодорожной компании действительно стремительно расширялся, а количество её работников росло. Гоблины из Щеботанских пустошей слали друзьям известия о возможностях в Большом Койхрене, за которые они рьяно хватались. И как только объявление Дика о его Железнодорожной академии разнеслось по газетам, после инцидента в Гадском Лесу, целые очереди людей выстраивались каждый день, чтобы записаться в подмастерья. Симнел был строг с теми, кого принял, предупреждая их, что прежде всего они должны открыть железу свое сердце. И нередко он выгонял их, если чувствовал, что они не дотягивают.

Возвращаясь из очередной инспекции Щеботанской линии, Мокрист остановился, чтобы взглянуть на последние изменения на фабрике. Маленький механический мирок поглотил подмастерьев. Уолли и Дэйв обучали их, а также проверяли, чтобы кепки всегда были достаточно приплюснутыми. Мокрист наблюдал за их блаженной механической мечтой и не мог не заметить, что они буквально окружены гоблинами — или внимающими всему так серьезно, как будто от этого зависит их жизнь, или собирающими выброшенные жирные тряпки — нечто вроде haute couture для гоблинов, знак настоящего шика в их норах.

А рядом с поездом сигнальщики сверяли числа. И ещё там было мистер Симнел, как обычно сосредоточенный на своих новых изобретениях.

Когда Мокрист подошел к нему, мистер Симнел — в своей засаленной кепке и неряшливой рубашке с закатанными по локоть рукавами — вытирал улыбающееся лицо тряпкой, оставляя мазки масла на коже.

— Мистер Губвиг! Счастлив вас видеть! Мне нужно вам кое-что показать! Мы привезли эту красоту из Сто Лата вчера и собрали ночью! — Он кричал даже громче обычного. — Важнейшее оборудование! Моя разработка! Я собрал его и назвал поворотным кругом!

Мокрист едва сдержался, чтобы не закрыть уши руками, когда инженер подошел ближе. «Это все потому, что он целыми днями работает с поездами, — думал он, — ему приходится перекрикивать свист и лязг, но вот что интересно — как он разговаривает со своей Эмили?»

А что до поворотного круга, то, ну… это был круг и он поворачивался: большая металлическая плита с парой колей, проходящих через центр, которая поворачивалась с помощью большой ручки, прикрепленной к храповому механизму, примотанному, в свою очередь, к троллю, всем выражением лица выказывавшему интенсивную сосредоточенность.

Мокрист наблюдал за демонстрацией.

— Прекрасно! Это просто замечательно, Дик, но… ради всякого святого, на кой черт нам эта штука?

Дик посмотрел на Мокриста, будто тот был ребенком, и ответил:

— Разве вы не видите, мистер Губвиг? Вы заезжаете на своем паровозе на поворотный круг и — в этом суть задумки — вся конструкция разворачивается. Вы готовы ехать обратно!

И мистер Симнел пустился в пляс на медленно вращающемся железном круге, выкрикивая:

— Грандиозно! Великолепно! Мы почти у цели!

Торжественность момента особенно подчеркнуло шипение Железной Герды, словно после длительного перегона. Оно стало бы достойным завершением эксперимента, если бы не некоторое время, которое пришлось потратить на то, чтобы заставить тролля перестать крутить ручку, и чтобы Дик, который уже успел немного позеленеть от продолжительных поворотов, смог слезть.

Довольный тем, что с конкуренцией между компаниями, обслуживающими Равнину Сто, искусно управляются Громобой и Стукпостук (без сомнения при участии темных клерков), Мокрист как раз предвкушал часы домашнего уюта, когда его вызвали во дворец.

Он ничуть не удивился, застав Его Светлость поглощенным ежедневным кроссвордом. Стукпостук прошептал Мокристу:

— Знаете, у них новый составитель, и я должен с прискорбием сообщить, что он лучше прежнего. Тем не менее, Его Светлость делает все возможное.

Лорд Ветинари поднял глаза:

— Мистер Губвиг. Есть такое слово — «бенефициар»?

Вообще-то, ввиду беспутной юности, Мокрист точно знал, что это слово значит, так что он препоясал метафорические чресла и произнес:

— Как мне кажется, сэр, это слово означает кого-то, кто заключает сделку ради прибыли. Я встречал это слово однажды и оно запомнилось мне потому, что, как мне кажется, прибыль и есть — единственная цель сделки.

Ни один мускул не дрогнул на лице Его Светлости, пока он наконец не произнес:

— Совершенно верно, Мистер Губвиг, — он отложил газету и встал. — Я слышал, что линия на Щеботан почти закончена… Если Щеботанская Ассамблея будет тянуть кота за хвост, я перемолвлюсь словечком с монсеньором Жаном Немаром… одним особенным словечком. Должен сказать, мистер Губвиг, наблюдать вашу работу на пользу железной дороги было весьма отрадно, и, я уверен, мы все у вас в долгу.

— О, — сказал Мокрист, — значит ли это, что я могу вернуться к своей основной работе и видеть свою жену чаще, чем раз в неделю?

— Разумеется, можете, мистер Губвиг! Вы действовали, прежде всего, на сугубо добровольных началах. Тем не менее, теперь меня интересует железная дорога на Убервальд. Так что я спрошу, как скоро мы обзаведемся локомотивным сообщением туда? Без остановок.

Мокрист был ошарашен.

— Это невозможно, сэр. Только не без остановок. Нужно будет восстанавливать запасы воды и угля, а до Убервальда больше тысячи миль!

— Если быть точным, то тысяча дести двадцать пять миль от Анк-Морпорка до Здеца на карете, хотя я уверен, что поезд пойдет другим маршрутом.

— Да, сэр, но без остановок…

— Мистер Губвиг, если вы собираетесь рассказывать мне о невозможностях, вы очень скоро отправитесь к котятам. В конечном счете, вы — человек, который добивается результатов.

— К чему такая спешка, сэр? Ребята трудятся не покладая рук, но и для них будет удачей положить чуть больше трех миль пути в день — и это при всех деньгах, вложенных Гарри Королем. А кроме того, всегда есть непредвиденные обстоятельства, и вы знаете, что каждый город на Равнине хочет стать частью сети. Мы и так расширяемся, сэр. Кажется, что ещё немного, и мы разломимся пополам.

Ветинари быстро обошел стол.

— Отлично! Тогда обе части будут работать только эффективнее! Мне кажется, мистер Губвиг, вы не совсем понимаете природу наших с вами отношений. Я прошу вас— очень вежливо — чего-нибудь добиться, памятуя при этом, что могу попросить и по-другому, а ваша работа — сделать то, о чем я прошу. И вы, в конечном счете, человек, который, несомненно, может сделать что угодно, великий мистер Губвиг, нет? И сейчас я советую вам отставить всю работу, которая не касается того, чтобы добраться отсюда до Убервальда в максимально сжатые сроки. Все прочее может и будет ждать, — он предупреждающе поднял руку. — Не рассказывайте мне о своих проблемах — рассказывайте о решениях. Хотя и о решениях говорить не надо — их просто нужно реализовывать.

— Вы не против, если я присяду? — спросил Мокрист.

— Сколько угодно, мистер Губвиг. Принесите человеку воды, Стукпостук. Ему, кажется, жарковато.

— Я должен спросить, сэр… Почему такая необходимость?

Ветинари улыбнулся.

— Вы умеете хранить секреты?

— О, да, сэр. Я хранил уйму секретов.

— Убедительно. Но дело в том, что я тоже умею. Не ваше дело, мистер Губвиг.

Мокрист сделал отчаянную попытку:

— Сэр! Даже сейчас поезда — часть жизни множества людей, особенно тех жителей Равнины Сто, кто каким-то образом вовлечен в строительство железной дороги. Мы не можем просто бросить все!

— Мистер Губвиг, что именно вам непонятно в слове «тиран»?

В отчаянии Мокрист воскликнул:

— Но у нас нет столько рабочих! Недостаточно людей, чтобы укомплектовать литейные цехи! Недостаточно людей, чтобы добывать руду! Допустим, мы найдем достаточно машин, чтобы осилить половину пути, но все дело в рабочих.

— Именно. Все дело в них. Подумайте над этим, мистер Губвиг.

— А как на счет волшебников? Могут они поднять свои жирные задницы и немного помочь городу?

— Да, мистер Губвиг, и я знаю, и вы знаете, чем это может закончиться. Оживший пар гораздо дружелюбнее магии, пошедшей наперекосяк. Нет, мистер Губвиг, мы не будем обращаться к волшебникам. Все, что вам нужно — поезд, который приедет в Убервальд вовремя.

— Вовремя — это когда, сэр?

— Как я и сказал, мистер Губвиг, очень скоро.

— Тогда у меня нет шансов. Это займет месяцы… или год… или больше.

Внезапно атмосфера охладилась до состояния льда.

— Тогда я предлагаю вам приступать к делу, — Ветинари уселся на свое место. — Мистер Губвиг, мир вращается между теми, кто говорит, что сделать что-то невозможно, и теми, кто утверждает обратное. По моему опыту, те, кто говорят, что возможно все, обычно говорят правду. Это всего лишь вопрос творческого подхода. Есть такое выражение: «Подумай о немыслимом». Разумеется, это нонсенс, но у вас, сэр, и на это хватило бы наглости. Задумайтесь об этом. А теперь, не позволяйте мне вас задерживать.

Когда за Мокристом затворилась дверь и тишина окутала Продолговатый кабинет, Патриций вернулся к своему кроссворду. Через некоторое время он нахмурился, закончил линию и отложил газету.

— Стукпостук, — спросил он, — как идут дела у Чарли Панча и Джуди? Он в порядке? Мне интересно, не согласится ли он на небольшие каникулы. Очень небольшие.

— Да, сэр, — ответил Стукпостук, — я встречусь с ним после обеда.

— Вот так мы и поступим, — резюмировал лорд Ветинари.

Все ещё пошатываясь под впечатлением от последних требований Патриция, Мокрист ехал обратно в Гадский Лес с поручением от Гарри.

«Поезжай к старушке и передай ей от меня привет, — велел Гарри, — скажи ей, я был впечатлен тем, как её мальчики пытались обуздать пар, и я приветствую их, как пионеров. Осмотрись там, погляди, что у неё есть. Раз уж всем кажется, что у меня золото из ушей лезет, тогда я считаю, мы можем назначить ей какую-никакую пенсию. Только — ради богов — не говори об этом больше никому. О, и скажи ей, я прослежу, чтоб, когда кто-нибудь запишет историю железной дороги, её парни были на обложке. И скажи, чтоб обращалась ко мне в любое время».

Старая избушка в лесу оказалась в точности такой, как Мокрист представлял, а миссис Уэсли разрыдалась, когда он пересказал ей предложение Гарри. Она была убеждена, что сэр Гарри — что-то вроде святого или ангела, так что, если Мокрист что-нибудь понимал в людях, история о красивом жесте Гарри обречена была облететь весь лес за пару часов, а к концу дня — добраться до Анк-Морпорка. Мокрист знал, что за человек Гарри — предельно резкий, но с золотым сердцем и глазами на мокром месте. Его поступок был весь он — безо всяких скрытых мотивов. Но, тем не менее, как только новости разнесутся, он будет в каждой газете как защитник обездоленных и — следовательно — знаменитость. Не в первый раз Мокрист пожалел о своей собственной привычке видеть ангелов во всем, что случается, — хорошем или плохом.

— Сколько?!

Этот простой вопрос прозвучал как объявление войны, коим, собственно, и являлся, поскольку Гарри только что озвучили стоимость экспресс линии до Здеца.

Мокрист стоял на своем.

— Дик говорит, там повсюду железо, Гарри, но его нужно выкопать. А потом деньги понадобятся на изготовление стали, — поспешно добавил он, пока Гарри не спустил их с лестницы.

— Вкладываешь золото — вынимаешь сталь, — спокойно добавил Симнел. — Мы славно сработались с парнями с медеплавилен, но до Убервальда тысяча двести миль, а это очень много стали.

— Гарри, — терпеливо начал Мокрист, — я знаю, что когда ты женился, вы с женой разрезали спички пополам, чтобы они служили дольше. Но ты больше не тот человек. Ты можешь себе это позволить.

Они наблюдали за тем, как меняется лицо Гарри. Мокрист знал, что Гарри пробился наверх из канавы и страшно гордился этим. Но его деньги дались ему дешево — мелкие сошки, как правило, не несут особых непредвиденных расходов. И потому теперь он рассматривал всякое предложение за что-то заплатить, как доказательство несовершенства мира.

Дик Симнел тоже давно раскусил этого человека. Он сказал:

— На вашем месте, сэр, я бы потряс свою копилку и купил столько стали, на сколько хватит денег — и так, чтобы никто не узнал. Мы же не хотим, чтобы она вдруг подорожала, правда? Спрос и предложение.

Гарри по-прежнему выглядел как человек, размышляющий, в чем суть подвоха (что, вообще-то, было основной формой его существования), а Мокрист обдумывал на что же, в самом деле, Гарри тратит свои горы денег?

И он решил рискнуть.

— Честно говоря, Гарри, я думаю, что твоего состояния хватит на строительство железной дороги на луну и обратно — с учетом целого флота из локомотивов. Но, если тебе нужна ссуда, Королевский банк выдаст её с удовольствием — как клиенту с безупречной репутацией.

Мистер Громобой возроптал.

— Разумеется, сэр Гарри, вы можете продать акции: это значит, что вы разделите с кем-то издержки, но, увы, вам придется разделить и доходы. Решать вам.

Мокрист углядел зацепку.

— Понимаешь, Гарри, каждый, кто купит акции железной дороги, с этого момента будет заинтересован в ней, как в собственной. Тролли называют это «жить чужим умом». Если дым приносит тебе богатство, это твой дым, и ты на него не жалуешься. И, — Мокрист сделал глубокий вдох, — если ты разделишь риски, ты сможешь позволить себе построить дома для железнодорожных рабочих. Так они смогут жить возле самой дороги, вдоль неё, и всегда быть наготове».

— На этот счет можете не распинаться, мистер Губвиг. Все ребята, которые работают на моем конвейере, живут неподалеку. И живут в собственных домах.

— Не нужно строить дворцы! — продолжил Мокрист, — просто небольшие уютные домики с маленькими садиками, в которых будут резвиться детишки. Всеобщее счастье, которое подарили им вы. В конце концов, кто же не хочет жить поближе к работе — в приятном и теплом месте с кучей угля в придачу.

Гарри Король хорошенько врезал бы тому, кто посмеет назвать его филантропом, но в действительности под его ворчливостью залегали пласты поразительной мягкости. Пожилые работники Гарри независимо от видовой принадлежности получали пенсию — крайне редкого зверя в Анк-Морпорке, а дорогие больничные счета, о чем Мокристу было известно как банкиру Гарри, повадились пропадать, как только Король о них узнавал. А на Страшдество Гарри, ворча, будто старый тролль с головной болью, всегда проверял, чтобы у его работников на столе было мясо — как можно больше мяса.[387]

Зная обо всем этом, Мокрист продолжал:

— Давай посмотрим на это так: я понимаю, что как человеку, сделавшему себя с нуля, перспектива выпуска акций кажется тебе анафемой. Поэтому ты можешь принять все риски на себя и разбогатеть, как Креозот. Но мне кажется, Гарри, что ты и так богат, как Креозот и — скажу тебе как мошенник — не стоит лишний раз искушать судьбу. А как твой банкир скажу тебе, что разделить риски и прибыли будет наиболее благоразумным и общественно полезным шагом.

На мгновение Мокристу показалось, что он видит, как в голове Гарри Короля складывается вполне определенная реплика, которой он посылает общественную полезность запачкать белые ручки на какой-нибудь достойной работе, вместо того, чтобы вмешиваться в дела честных бизнесменов, которые трудятся, не разгибая спины. Но затем Мокрист увидел широкую улыбку и понял, что Гарри знает, зачем все это делается. Лорду Ветинари нравилось, когда люди заботились о своем городе.

— В любом случае, — добавил он, чтобы закрепить результат, — Ветинари хочет дорогу на Убервальд, а он — наша высшая инстанция. Кто знает, возможно город окажет нам щедрое финансирование. Поезда приходят и уходят, деньги умножаются.

Строительство Щеботанской линии завершилось торжественной церемонией в Анк-Морпоркском терминале, на которой главную партию, к сожалению, исполнял алкоголь. Паровоз был запущен и назван Fierté d’Quirm.[388] Маркиз Экс де Хлебо и его жена, которая, как заметил Мокрист, стала очень жинерадостной, как говорят в Щеботане — enceinte,[389] разбили о локомотив бутылку очень хорошего шампанского.

И в гуще празднования, казалось, только Мокрист заметил, как Симнел побрел прочь с вечеринки, чтобы вытереть паровоз от кипящего шампанского своим шейным платком, в мгновение ока превратившимся в жирную тряпку. Симнел наградил Мокриста суровым взглядом.

— Нельзя так делать мистер Губвиг. Нельзя бить локомотив, когда я как раз пытаюсь добиться от него сорока миль в час через равнины пустошей, просто чтобы показать этим омарам, на что мы способны.

В первом путешествии Мокрист ехал вместе с Симнелом и кочегаром на площадке машиниста, глядя как мимо на огромной скорости проносятся пустоши, заполненные гоблинами, виднеющимися за каждым камнем и деревом.

На мгновение ему показалось, что он заметил Сумрака Тьмы, но, к его удивлению, выяснилось, что отъявленный гоблин ждёт их на щеботанском вокзале. Мокристу даже пришло в голову, что у маленького поганца, должно быть, есть какие-то собственные каналы передвижения, недоступные человеческим существам.

А в вагонах позади царило безудержное веселье с уймой авеков и тысячами сердечных соглашений. Элегантные пассажирские вагоны произвели фурор. А человеком дня стал щеголеватый господин, обслуживающий удобства первого класса, который искусно обращался с полотенцами и объяснял устройство стеклянного бачка — с плещущейся внутри золотой рыбкой, которую от мгновенного исчезновения защищало какое-то невидимое решето.

В Щеботане их приветствовал целый парад, ознаменовавший возникновение нового уровня общественно-политической суматохи, щедро приправленный алкоголем и завершившийся ужином в паровозном депо. И ещё больше тостов предварили разворот локомотива на новомодном поворотном круге, чтобы вернуть Анк-Морпоркских пассажиров домой, где их должны быть выгрузить из поезда.

А ещё немного погодя был прекрасный летний вечер, когда Мокрист и Ангела уселись ужинать превосходными свежими лобстерами из Щеботана, доставленными новым экспрессомFruits de Mer.[390] Они были хороши, и они были дешевле, чем Мокрист когда-либо мог вообразить, и еда превратилась в одно сплошное удовольствие, крепко приправленное острым кресс-салатом.

А потом была свежая клубника, и мягкая кровать со взбитыми подушками, и вдруг вся эта кутерьма приобрела значение.

Это началось в Высоких Уступах, что в Графствах. Местные жаловались на шум по ночам: металлические звуки, лязг и периодические стоны металла, истязаемого в муках. «Само собой, — говорили все, — это ж гоблины, что с них возьмешь?»

И все это не могло уйти от внимания главного констебля Фини Апшота, прикрепленного к подведомственности Анк-Морпорка. Фини нравилась эта подведомственность. Она означала, что всякий, кто выйдет из-под его контроля, рано или поздно будет иметь дело с Командором Ваймсом или даже сержантом Детритом, чье появление в их сонных пенатах пару лет назад вызвало настоящий переполох. Так что Фини влез на лошадь и отправился в Уступы, названные так из-за ландшафта, с давних времён искореженного бездонными пещерами и безжалостным зубчатым рельефом.

Фини был порядочным и благоразумным копом, а такие люди заводят друзей потому, что никогда не знают, когда они понадобятся — особенно, если ты единственный коп в этой местности. Хотя теоретически Фини должен был помогать особый констебль Дым Костей. Существовал закон, и все были равны перед ним, и в наши дни закон провозглашал гоблинов людьми, что значило, что закон их защищает. Фактическим воплощением этого правила и был Фини и его особый констебль. Невероятно, но последний даже разрешал своему начальнику называть его Бони на том разумном основании, что в случае какой-нибудь заварушки куда удобнее кричать имя покороче.[391]

Фини бывал в Анк-Морпорке и гордился тем, что курс базовой подготовки прошел в Псевдополис Ярде под руководством сержанта Детрита. А тот факт, что находящийся в его подчинении Бони был всяко умнее знаменитого капрала Шнобби Шноббса, исключал вообще всякие жалобы. Так что сейчас он был чрезвычайно рад увидеть, что его констебль ждёт его возле главной гоблинской пещеры, которую он использовал как офис, а прочие гоблины расценивали как нечто вроде храма.

Колония гоблинов в низинах Уступов переживала расцвет. Гоблины поставляли высококачественные горшки, а Фини знал, что производство горшков — довольно мирное времяпрепровождение, никак не вызывающее много шума. Небольшая пещера, которая использовалась как офис, была — и с этим следовало быть очень деликатным — определенно не обихожена в человеческом понимании, она была огоблинена. А звук, доносившийся из большой пещеры позади определенно не имел ничего общего с производством горшков. Это был металлический звук, тяжело металлический. Ну, — надо признать, что на этой мысли Фини немного запнулся, — гоблины ведь свободные люди, а если людям вздумалось немного погрохотать металлом в уединении своих пещер, ничто не запрещает им этого делать. Он моргнул. Мир меняется, и стоит тебе растеряться, он перевернет тебя вверх тормашками.

Фини был вежлив и достаточно умен, чтобы выучить пару полезных слов из гоблинского наречия. На дворе стоял белый день, поездка в Уступы удалась на славу, и — да — на холме над пещерой стояла семафорная башня, гоблинируемая гоблинами. Доставив бумаги и раздав указания, Фини отвел своего офицера на словечко относительно гоблинского шума в контексте нарушения общественного порядка. Поскольку в непосредственной близости к гоблинам почти никто не жил, Главный констебль Фини объяснил жалобы обычным человеческим недовольством гоблинами, где бы и что бы они не делали. Но кроме того, он посоветовал перенести их работы, какими бы они были, поглубже в пещеры.

— Нет проблем, босс, — заверил его надтреснутый голос Бони. — Все сделаем в лучшем виде.

— Отлично, Бони, рад слышать, но из-за чего весь этот шум и лязг?

— Шеф, вы же знаете, сколько гоблинов уехали в Анк-Морпорк работать на сэра Гарри Короля, дерьмового магната? Ну, и вы же понимаете, как бывает? Возвращаться каждый месяц с зарплатой! Никогда раньше не иметь зарплаты! Иногда они возвращаются с чертежами… Или идеями. И полными головами схем.

Бони внимательно смотрел на начальника, когда тот наконец произнес:

— Они крадут… идеи?

Наступившая тишина заставила Фини решить, что он совершил промах. Но Бони рассмеялся и произнес:

— Нетссэр! Усовершенствования! Нам нравится сэр Гарри, ооооочень хороший хозяин, но мы собираемся построить свою гоблинскую железную дорогу. Ездит везде, никаких проблем — знаем как построить такую дорогу, которой больше нет! Копать! Копать под землю. Гоблинская подземка, дда? Соберем всех гоблинов из всех пещер. Так много пещер в недрах. Никаких хлопот. Гоблины везде нужны. Как бы добрая мисс Ангела Красота Добросерд справлялась без нас на башнях? Вы нам доверяете, мы доверяем вам, вонючкам. Прекрасная подземная дорога, узкоколейная, конечно. Видишь? У нас есть подходящие слова! Нет дождя, нет снега, нет ослов и пугливых старушек под землей! Хоп! Наконец-то у гоблинов есть свой мир в тоннелях под большим человеческим миром. Мы вышли из тени. Назад пути нет.

Фини обдумывал это по дороге домой, пока его лошадка мягко рысила в сторону заката. Он никогда не был философом, он даже слова-то такого не знал, но голос его офицера продолжал звенеть у него в голове. Он размышлял о том, что бы произошло, выучи гоблины все о людях и делай они все по-человечески, потому что по-человечески им казалось бы лучше? Как скоро гоблины бы исчезли, прихватив с собой все гоблинское, даже горшки? У них были такие красивые горшки, он купил несколько матери. Пока гоблины относятся к горшкам серьезно — они сияют даже в ночи. Но что будет дальше? Может ли случиться, что гоблины утратят интерес к горшкам, а люди напротив — постигнут сложную, тяжелую и даже волшебную науку их изготовления? Или, может быть, гоблины просто станут одной из человеческих рас? И что из этого лучше?

Потом ему пришло в голову, что полицейскому не следует особенно углубляться в подобные материи, потому что, в конце концов, здесь нет никакого преступления, и все в порядке…. И все же, в каком-то едва уловимом смысле преступление было. Как будто что-то украли из мира, а никто и не заметил. А потом Фини сдался. Потому что он почти приехал, потому что его мама обещала ему Ман Дог Сак По с морковным пюре, а ведь сегодня было даже не воскресенье.

Чтобы построить самую длинную в мире железную дорогу, приходилось пахать днем и ночью, и с каждой неделей Мокрист уезжал все дальше от города, а возвращался домой, чтобы насладиться плодами своего труда[392] — все реже и реже.

Рассыпанные вдоль всей тысячемильной дороги, появлялись железнодорожные станции. Вагоны беспрерывно уходили и приходили, превращая их в гудящие деятельностью ульи.

Компания тем временем проверяла обеспеченность работников, поскольку, как Гарри Король сказал Анк-Морпорской Таймс, железнодорожники серьезно нуждаются в хорошем питании, крепком сне в удобной постели после дня тяжелого труда. На самом деле, теплота или удобство постели не имели никакого значения для работяги, который засыпал, едва принимал лежачее положение, пока предыдущий постоялец этой же постели бежал на свою смену, размахивая котелком.

Периодически случались вспышки агрессивности, или как там это называлось у троллей, гоблинов, големов, и — разумеется — настоящих железных мужиков с гор, которые грызлись между собой по любому поводу.

Там, где новая линия следовала за рекой Анк, утончающейся по мере приближения к её истокам в Овцепиках, ходили баржи, до верху нагруженные деревом для шпал, железной рудой, углем и другими ресурсами. Плавильни работали ночи напролет, отливая рельсы, и, если бы вам посчастливилось оказаться неподалеку и соответственно защищенным, вы бы увидели, как они раскрывают свои чрева, выталкивая раскаленную жидкую сталь: живую и танцующую, будто демон из подземных измерений. А если бы вам не посчастливилось, например, стоять слишком близко — вы бы имели все шансы оказаться в этих самых подземных измерениях, лицом к лицу с любым созданием по своему вкусу.

И все вокруг питалось золотом, золотом, золотом. Жаждущие инвесторы превращали золото в сталь и уголь в надежде на обратное превращение в ещё большее количество золота.

Повсюду вдоль дороги компания строила хранилища, и однажды Мокрист осознал, что все эти железнодорожные штуки — паровозы, вагоны и все остальное — только лицевая сторона, железный конь, которого ещё нужно кормить и поить. И все это делали люди, почти сливающиеся с углем по цвету, из тех, кого походя замечаешь и забываешь в тот же миг. Он знал — потому что ходил на все встречи и слушал — что создание железной дороги состояло из решения кучи маленьких головоломок, которые, в свою очередь, предлагали тебе новый перечень задач, ограничений и необходимостей, требующих решения, пока не навалились новые. Железная дорога была одним большим хитросплетением проблем на колесах. Удивительно, как логарифмическая линейка мистера Симнела не раскалилась до сих пор, словно печи, с которыми он работал.

А в Свинтауне мастерские выпускали новые и новые паровозы: небольшие танк-паровозы, которые беспрерывно катались взад-вперед по растущей фабрике; маневренные составы; ночные поезда — медленные и тяжелые, собирающие один за другим вагоны от фермеров, которые хотели доставить свой товар в город к рассвету; новый Летун Номер 2 с крышей над площадкой машиниста и чудесной зеленой раскраской; и все остальное, что обычно имело имена вроде Дух Скрота или Король Псевдополиса.[393]

Паровой гудок перестал звучать чужеродно, став просто одним из звуков Анк-Морпорка, вроде взрывов Гильдии Алхимиков, и, как один старик сказал своей жене, «часы не нужны, если знаешь звук семичасового в Щеботан». Казалось, всего пару недель прошло с того времени, когда Железная Герда впервые пропыхтела вокруг фабрики Гарри Короля, но теперь, через год, ветви линий протянулись по всей Равнине Сто, соединяя маленькие городки и деревеньки во всех направлениях.

А возле этих городков и деревенек начали появляться чудесные новые домики для железнодорожного персонала. Дома с ванными! И горячей проточной водой! Конечно, следовало признать, что удобства были на улице, но зато сантехника — в превосходном состоянии.[394] Если что и можно было сказать о Гарри, так это «если что-то нужно сделать, нужно сделать это хорошо», и удвоить сказанное, говоря об Эффи.[395]

Как будто где-то была какая-то пустота, и её следовало заполнить. Настало время паровых механизмов, и паровая техника возникла, будто дождевая капля, которая падает точно в свою лужу, и Мокрист, и Дик, и Гарри, и Ветинари и все остальные были только брызгами во время ливня.

А затем однажды на Анк-Морпоркском вокзале, когда Мокрист собирался отправляться обратно в Равнину Сто, в его вагон вошла леди, назвавшаяся миссис Георгиной Брэдшоу, и уселась напротив, обеими руками вцепившись в дорогую сумку. Когда Мойcт встал, чтобы предложить ей свое, расположенное по ходу движения, место, как того, кажется, требовал железнодорожный этикет, она ответила:

— О, любезный сэр, не беспокойтесь! Но все равно спасибо. Джентльмена сразу видно.

— Мокрист фон Губвиг, к вашим услугам, мэм.

— О, вы тот самый мистер Губвиг? Мистер Губвиг железнодорожник? Я столько о вас слышала!

— Да вроде бы я. По крайней мере, пока нет других претендентов.

— Ну разве это не замечательно? — продолжила миссис Брэдшоу — Я никогда раньше не ездила на поезде. Меня предупредили взять с собой лекарство на случай тошноты. С вами когда-нибудь такое случалось?

— Нет, мадам, пожалуй, что ритм поезда мне по душе. Но скажите мне, где вы взяли это чудесное лекарство?

— У джентльмена по имени профессор Достабль, производителя панацеи от железнодорожных болезней. Он был весьма убедителен.

Мокрист не смог сдержать улыбку.

— Наверняка был. Боюсь, мистер Достабль в лучшем случае очаровательный проходимец. А его панацея, боюсь, не более чем сахар с какими-нибудь связующими веществами. И он, опасаюсь, в авангарде нелегальных торговцев готовыми лекарствами, серьезно испытывающих моё терпение

Она засмеялась.

— Хорошо сказано, сэр. Буду считать, что я просто выбросила пару монет на ветер.

— Могу я спросить, что за дела заставили вас воспользоваться железной дорогой?

— На самом деле никаких дел у меня нет. Я подумала, что, знаете, живем-то один раз. Мама рассказывала, что когда я была маленькой, я всегда бежала за повозками, чтобы увидеть, куда они едут. И сейчас, когда мой муж Арчибальд покинул нас, я решила, что настало время посмотреть мир… Знаете, отдаленные уголки, странные названия… вроде Дверубашки, или Гадского леса, или Скрота. Должно быть в местах с названием вроде Дверубашки все время происходит что-нибудь экзотическое. Так много мест, в которых я никогда не была… Передо мной целый мир, который я хочу исследовать, пока не поздно. И я собираюсь вести дневник всего, что происходит, чтобы, когда я вернусь обратно, я могла переживать это снова и снова.

Озарение снизошло на Мокриста, и он спросил:

— Могу я полюбопытствовать, миссис Брэдшоу, красивый ли у вас почерк?

Она посмотрела на него свысока:

— Да, красивый. Я прекрасно писала от руки для моего дорогого покойного мужа. Он был юристом, а от них всегда ожидают превосходного умения использовать и писать слова. Мистер Кривз был очень… разборчив в этом отношении. И Арчибальд чрезвычайно ценил грамотное использования Лататинского. А я, смею добавить, воспитывалась в Щеботанском колледже для юных девиц, где весьма серьезно относятся к преподаванию иностранных языков, хотя Морпоркский и стал lingua quirma современности. — Миссис Брэдшоу вздохнула. — И работая на моего мужа, я узнала многое о людях и человеческой природе.

— Миссис Брэдшоу, если вы все равно поедете везде, куда ходят поезда, и будете писать обо всех эти местах, может быть, вам не составит труда отсылать мне копии ваших заметок? Они могли бы быть весьма полезны другим бесстрашным пассажирам…. Люди будут знать, чего ожидать от Гадского леса или Дверубашки прежде чем они уплатят хотя бы пенни за билет. Столько людей ездят из Анк-Морпорка в Щеботан просто за солнечным светом! Это сама распространенная наша услуга. И некоторые едут всего на один день! Думаю, они заинтересуются и другими маршрутами, если все мелкие детали ваших путешествий будут им уже известны. Кроме того, вы могли бы оставлять заметки о местах, где можно поселиться, и других вещах, важных для путешественника, — добавил он, захваченный собственными фантазиями. — Все, что вы бы хотели увидеть. Куда бы ни занесли вас ваши путешествия, вы всегда можете отправить рукопись, просто отдав её начальнику ближайшей станции, а он проследит, чтобы она попала ко мне.

Мокрист подумал о потоках золота, собирающихся в закрома Гарри Короля, и добавил:

— И я уверен, мы сможем организовать вам кое-какое вознаграждение…

Когда миссис Брэдшоу немного обвыклась и стала смотреть в окно, Мокрист взял записную книжку и нацарапал памятку для Гарри: «Пожалуйста, позволь миссис Георгине Брэдшоу путешествовать, куда ей вздумается, даже по тем маленьким линиям, которые ещё не полностью открыты. Она училась в одной из лучших женских школ, известных мне, и говорит на разных языках. Она будет писать заметки обо всех наших направлениях, которые могут нам очень пригодиться. Моя интуиция подсказывает мне, что мы будем ею гордиться.

Подозреваю, она будет весьма дотошной, или смешной, или, надеюсь, и той, и другой. А кроме того, вдова, которая въезжает в Анк-Морпорк в золотом кольце с бриллиантом и уезжает из Анк-Морпорка все ещё в нем же, явно далеко не глупа. И разговаривает она не хуже леди Сибиллы — результат Щеботанского колледжа. Знания! Разве мы не этого хотим? Мы хотим, чтобы поезда расширяли горизонты, да, но чем плохи путешествия одного дня? В Анк-Морпорке полно людей, которые даже в Сто Лате ни разу не были. Путешествия расширяют кругозор, а также наши доходы».

Образец прекрасной работы, написанной на ароматизированной бумаге, появился неделей позже.

Трухлявые высоты, что в Равнине Сто, могут похвастаться прекрасными ваннами с соленой водой, проистекающей из приятных теплых источников. Желающим насладиться дополнительными услугами владелец ванн и его жена предлагают гигиенические массажи. Разумеется, дам обслуживают отдельно от господ; здесь нет ничего предосудительного или способного оскорбить даже самые деликатные чувства.

Поблизости расположен Отель Континенталь, предлагающий жилье для троллей, людей и гоблинов. В данный момент свободно 50 комнат. Тех, кто захочет посетить эту местность, может заинтересовать Священная Поляна Пинающего Колена, которая заслуживает упоминания благодаря своему удивительному эху. Недалеко располагается храм Анойи — богини-покровительницы тех, у кого возникли проблемы с вещами, застрявшими в кухонных ящиках.

Прекрасный отдых на выходные, с отменным питанием. Настойчиво рекомендуется.

Мокрист сделал отметку не забыть встретиться с мистером Томасом Готбергером, когда в следующий раз вернется в Анк-Морпорк. Насколько он мог судить, издатель руку себе откусит, лишь бы урвать свой кусочек железнодорожного волшебства.

Когда Мокрист вернулся в Анк-Морпорк в следующий раз, вопрос дороги на Убервальд значительно обострился.

Взволнованный Гарри мерил шагами комнату, в которой они с Диком Симнелом председательствовали над своими графиками, отчетами и чертежами.

— Итак, Мокрист, раз уж нас здесь никто не услышит, должен признать, что у меня поджилки трясутся. Мы снимаем бригады с других линий, мы все больше и больше вкладываем в эту дорогу на Убервальд, это чертово адское предприятие. Я по колено в дерьме буду чувствовать себя уютнее, чем в этом кабинете, если что-то пойдет не так, уж поверь.

— Да, — признал Мокрист, — но не забывай, что добраться до Убервальда значит добраться до уймы других мест по дороге — мест, которые тоже хотят железную дорогу. Это тут же поможет покрыть расходы. Да, у нас проблема с тоннелями и мостами, но плюс в том, что они не требуют новых технологий. Сотни каменщиков могут построить для нас хорошие мосты, а что касается тоннелей — тролли уже начинают копать их при условии, что они могут выкопать себе дом неподалеку.

Гарри только проворчал в ответ.

— А плюс троллей в том, — добавил Мокрист, — что с собой они приводят целые семьи, даже детей. Это их дело. Ты не тролль, если не знаешь свои камни. И они прямо-таки обожают менять ландшафт. Один из них спросил у меня на следующий день, может ли он быть топографом, и я уже открыл рот, чтобы ответить «нет», но потом подумал: а почему нет? Он производил впечатление смышленого парня — медленного, да, но смышленого. Так что я поручил ребятам подучить его немного, прямо в процессе.

— Собираешься вручить ему одну из раздвижных штуковин Симнела? — улыбнулся Гарри.

Мокрист засмеялся:

— Почему бы и нет, Гарри? Я могу это сделать! Не вижу никаких причин не нанять топографа достаточно сильного, чтобы поднять гору и посмотреть, что под ней.

Он воспользовался тем, что атмосфера немного разрядилась, чтобы подтолкнуть Гарри к обсуждению более приятных вопросов, и попросил ввести его в курс последних достижений.

Каждое утро стол Гарри Короля оказывался теперь завален письмами от людей, которые не хотели поездов, не хотели некоторых из поездов, или неистово желали приобщиться к поездам прямо сейчас, или давали прочие чрезвычайно полезные комментарии и предложения. Мистер Снори Снориссон, например, жаловался, что под часами на станции договорилось встретиться такое множество людей, что его друг был вынужден разыскивать его четыре часа… Не собирается ли железная дорога внедрить использование складных лестниц для невысоких граждан?.. Требовалась помощь пассажирам с тяжелым багажом, или пожилым, или неживым… Учитывая всю опасность механизмов, не стоит ли учредить какую-то стражу — не Городскую Стражу, разумеется, а кого-то, наделенного здравым смыслом, — чтобы охранять поезд и пассажиров? А это значит форму, шляпы, флаги, свистки и прочие завораживающие принадлежности.

Учитывая весь ажиотаж, казалось закономерным, что редактор Анк-Морпорк Таймс решил обзавестись железнодорожным корреспондентом, мистером Рэймондом Шаттлом — бесстыжим и самовлюбленным трейнспоттером. Блеск в его глазах не оставлял никаких сомнений.

Помимо непосредственно железнодорожного бизнеса, Гарри вынужден был признать восхитительным энтузиазм, с которым люди тратили доллары на сувениры вроде маленьких механических моделек, которые изготавливались искусными умельцами по лицензии и приносили немалых доход.[396] А ещё более искусные умельцы, находящиеся в вечном поиске новых возможностей заработка, постоянно выпускали дополнения к этим детским забавам: маленькое депо и четыре крошечные фигурки в ожидании поезда, сигнальная будка с гоблином — сигнальщиком, и даже миниатюрный поворотный круг — такой же, как на фабрике. Некто, повернутый на поездах, мог заполучить собственную миниатюрную Железную Герду и петлю железной дороги с кучей поворотов, и даже миниатюрных железнодорожников, включая миниатюрного Гарри Короля.[397]

Мокрист в который раз восхитился силой мечты.

А потом они отправились в пропитанный машинным маслом мир фабрики, чтобы посмотреть, чего добился гениальный мистер Симнел с тех пор, как Мокрист видел его в последний раз.

В одном он был уверен: несмотря на то, что Дик Симнел вечно являлся с новыми чертежами следующих локомотивов, он каждый день продолжал трудиться над Железной Гердой. И потому в каждый новый визит Мокриста она выглядела немного по-другому: новый котел здесь, новые колеса там, новая покраска и, скорее всего, туча существенных вещей, которых Мокрист не мог заметить. Она была гордостью Дика, его первой паровой любовью, и — Мокрист старался не ляпнуть этого вслух — экспериментальной установкой для каждого новшества. Ни один локомотив не сиял так, как Железная Герда. Ни один локомотив не удостаивался усовершенствований прежде Железной Герды. Она была первой ласточкой железной дороги, а Дик Симнел был её добровольным рабом.

Пока Мокрист выяснял, где ему искать Симнела, Эмили Король, в изящном белом ситцевом платье, беспечно проскользнула через хозяйственный двор к святилищу депо, будто вовсе не замечая окружающей грязи и жира. С другой стороны, она, должно быть, выросла рядом с бизнесом своего дяди, в сравнении с которым железная дорога была садом свежести и удовольствий.

И вот она пропорхнула мимо, а вот — Железная Герда, и у Мокриста мороз пошел по коже, и зазвенели сухожилия. Он готов был грызть ногти, пока девушка продолжала двигаться к локомотиву в своем первозданно белом платье.

Со скоростью молнии Мокрист бросился через двор к Эмили, как раз добравшейся до Железной Герды. Он взглянул на Симнела, чье лицо приобрело занятный серый оттенок даже под слоем грязи и жира, и приготовился к любому развитию событий, когда Эмили похлопала локомотив и произнесла:

— Привет, Железная Герда. Ну, как ты сегодня, красотка?

И пока Мокрист таращился на неё с раскрытым ртом, достала носовой платок и принялась шлифовать латунную табличку «Железная Герда», пока та не засияла ослепительнее, чем солнечный свет. И пока Эмили болтала с Железной Гердой о том, как славно та сегодня выглядит, Симнел повернулся к Мокристу и очень, очень тихо сказал:

— Знаешь, она бы не стала. Только не Железная Герда.

— Отлично, — ответил Мокрист. — А ты, счастливчик, теперь обладатель двух леди.

Но голос в его голове подсказал: «А ведь ты и наполовину не был уверен, правда, мистер Губвиг? О, ты маловер». Раздался паровозный гудок.

Следующие два месяца Мокрист сидел за столом на фабрике Гарри, чувствуя себя паровозом, на всех парах проносящимся через размытый пейзаж прошлого. Каждый раз, когда появлялся посыльный с очередной стопкой бумаг из очередной части королевства Гарри — все более явно по мере приближения вечера — он чувствовал себя потихоньку дрейфующим в кому. Поначалу было даже приятно: он представлял себя эдаким бледно-розовым туманом, и ничто его не волновало. Вообще никаких тревог. Мокрист фон Губвиг мало-помалу отключался, и как раз, когда он почти впал в забытье, прямо перед ним из вечерней зари — хотя откуда именно, Мокрист так и не понял — вывалился Сумрак Тьмы.

— Должен идти спать, мистер Губвиг! Тот, кто продыху не знает, тот нигде не поспевает. Когда мистер Губвиг ел? Не закуски! Лопал от души! У меня есть сушеные грибы, если вы проголодались. Нет? Мне нравится. А вы спите, если есть не будете. Мистер Губвиг не может делать все. Если есть не будет, не сможет ничего делать. Делать деньги хорошо, но их в могилу не унесешь. Отдохните, мистер Железная Дорога! А это вам точно поможет.

Гоблин подал Мокристу маленькую бутылочку, неряшливая этикетка на которой провозглашала содержимое как «КРЫСИНЫЙ ЯД».

— Этикетка большая ложь, мистер Губвиг! Все потратили, съели крыс, правда-правда, и налили специальное гоблинское средство от усталости. Никаких червей и свежий сон. Будет гораздо лучше завтра, если проснетесь! Гарантия! Чисто чернила! Лучше нет!»

День был долгим, а жар плавилен иссушил Мокриста так, будто он и сам стал плавильней. Так какого черта? И он сделал один долгий глоток.

— Отлично, мистер Губвиг! — хихикнул гоблин — От этого у вас волосы виться начнут… везде!

Позже, когда Мокрист закончил разговаривать с танцующими поганками и мистером Вуу-хуу! который мог забавно есть свое лицо, ноги Мокриста, тащившиеся по улице как пара старых ослов, самостоятельно нашли кровать. Правда, не без помощи добрых офицеров сержанта Колона и капрала Шнобби Шноббса, которые предварительно обнаружили его недалеко от дома беседующим со своими коленями. И, если верить Шноббсу, прилежно внимающим тому, что они ему отвечали.

Проснулся он лежащим на полу в спальне. Кто-то укрыл его одеялом и даже заботливо подоткнул его. Он схватился за голову и подумал: «О, нет! Я выпил ещё одно гоблинское варево!» Правда, его смятение несколько улеглось, когда он понял, что чувствует себя просто прекрасно, и не только прекрасно, а ещё и настолько полным сил, что, наверное, в мире их больше нигде не осталось. Когда он вышел на балкон, чтобы вдохнуть свежего воздуха, птички во всю голосили, а небо переливалось удивительными оттенками голубого.

Позади него открылась дверь, и раздался голос Ангелы:

— Я знаю, что наш брак, скажем так, достаточно нетрадиционный. Мы слишком много работаем, и все такое, но я была бы плохой женой, если бы не спросила, не якшался ли ты с распутными и падшими женщинами? Никакого давления. Скажешь, когда будешь готов.

Пританцовывая от восторга жизни и, разумеется, избытка сил, Мокрист радостно ответил:

— Погоди-ка, минуточку, подожди, скажи: а в чем разница между распутной женщиной и падшей женщиной? Может, есть какой-нибудь четкий критерий, и, если есть, как он их разделяет?

— Мокрист фон Губвиг, ты отвратительно пьян. Ты хоть идти можешь?

Вместо ответа Мокрист подпрыгнул в воздухе, щелкнув каблуками, и сказал:

— Распутная или падшая, девочка моя? Или, может быть, два в одном?

Втаскивая его обратно в комнату и закрывая за ним дверь, Ангела ответила:

— Думаю, дорогой муж, мы сейчас это выясним.

Над Шмальцбергом бушевала гроза, но в этом не было ничего особенного. Гром катился по горам, словно жемчуг, рассыпанный богами. В уединении кабинета Низкий Король обсуждал с Аэроном, который выглядел бодрее обычного, текущие дела.

— Кажется, все утихло, — сказал Король. — Они все спорят, и спорят, а потом кто-нибудь вспоминает, что у него срочное дело на крысиной ферме, или какие-нибудь проблемы в золотоносной шахте, вода прибывает, крепежные стойки прогибаются, или ещё что-нибудь в этом духе, что никак нельзя доверить подчиненным, и все стихает.

— Я знаю, что ты волнуешься, — ответил Аэрон, — но я думаю… нет, я верю, что у тебя больше друзей, чем ты думаешь. Даже гоблины знают, что ты из тех, кто первыми начали ратовать за их признание. И они, хотим мы этого или нет, — это будущее, Рис. Этот случай с семафорными башнями разозлил даже традиционных гномов. Башни нужны: люди хотят новостей. Люди повсюду в ярости. В конце концов, говорят они, тролли и гоблины занимаются своим делом, почему бы и гномам не вести себя так же?

— От Ардента больше нет вестей? — спросил Король — Но ведь прошли месяцы. Никто больше не разрушает башни и не пытается уничтожить железную дорогу? Могу ли я считать, что пламя недовольства погасло?

Аэрон подал Королю кофе:

— Лорд Ветинари говорит, что ничего не стоит предпринимать, пока не услышишь крики. Так или иначе, Ардент не из тех, кто придет, сняв шлем, просить прощения. Слишком много у него гордости.

Пару минут Рис Риссон обдумывал возможности. Затем Аэрон продолжил:

— Так мы принимаем приглашение на саммит в Щеботане? В сложившихся обстоятельствах, Рис, мне кажется чрезвычайно важным быть там и быть увиденными там.

— Разумеется. В этом году председательствовать будет Алмазный Король, и мне нужно укрепить наш политический союз. Он очень любезен, но у меня нет желания испытывать его терпение. Он всегда был наиболее понимающим союзником.

— А … другой вопрос?

— С другим вопросом все в порядке, — сказал Король. — Да, мы должны поехать в Щеботан, но, думаю, для ведения дел правильным будет оставить здесь Альбрехтсона.

Невзирая на то, что он понятия не имел, как это произошло, и несмотря на его крайне малую вовлеченность в дела на фабрике, выяснилось, что Мокрист теперь мистер Железная Дорога. Если у кого-то возникали какие угодно вопросы на её счет, спрашивали у него. Кто-то потерял ребенка в очереди к Железной Герде? — Шлите за мистером Губвигом. Есть какие-то идеи о работе железной дороги? — Шлите за мистером Губвигом. Где и в какое время суток бы он ни находился, поток внимания никогда не иссякал.

Он был почти уверен, что спит достаточно регулярно: иногда дома, иногда спасаясь матрасом и одеялом где-нибудь в тепле постоянно увеличивающихся литейных по всему маршруту на Убервальд, или, если со всем остальным ничего не вышло, — свернувшись калачиком под брезентом, или что там было у железнодорожной бригады, и довольствуясь тем, что нашлось в кастрюле. Если повезет, это мог быть фазан или тетерев, а если нет — счастливая кастрюлька, которая обычно подразумевала капусту и брюкву и, почти наверняка, что-нибудь белковое, правда такое, что увидеть это при дневном свете вам бы не захотелось. Тем не менее, надо отдать им должное, железнодорожные бригады, включая передовиков, уже приближающихся к Слэйку, были запасливыми людьми, особенно что касается капканов, которые они устанавливали вдоль железной дороги.

Слэйк, думал Мокрист, был местом, которое вы наносите на карту просто потому, что как-то неловко оставлять на ней белые пятна. Немного леса, немного рыболовства и кое-какие полезные ископаемые. Через некоторое время у всякого прибывшего туда возникало стойкое чувство, что в Слэйке живут люди, которые очень сильно не хотят, чтобы кто-то знал, где они находятся. А ещё, гуляя по Слэйку, ты все время ощущал, что за тобой наблюдают. Мокрист счел это местом, которого следует всячески избегать, если только не стремишься к отвратительной еде и банджо. Тем не менее, в городе был мэр, а сам город был нанесен на карту в качестве остановки для дозаправки углем и водой.

Мокрист больше не носил своих шикарных костюмов, обуви ручной работы и коллекции официальных шляп, которые были его визитной карточкой в городе. Они не очень вязались с образом жизни железнодорожника, так что теперь он одевался в замасленную рубашку, жилет и брюки, подвязанные на коленях. Ему нравились здоровенные ботинки и плоские кепки, которые позволяли чувствовать себя защищенным с обоих концов. Но ботинки… О, эти ботинки! Даже если бы вы погибли вследствие отрывания головы каким-нибудь троллем, эти ботинки бы продолжали жить и пинаться. Они были подбиты гвоздями и напоминали маленькие крепости. Ничто не могло повредить ботинки железнодорожника.

Мокрист получал сообщения, где бы он ни находился. Поездом, гоблинским курьером или семафорными башнями, которые теперь дополняли любой пейзаж.

Одним ранним утром в равнинном городе Малый Отек, когда проливной дождь молотил по крыше времянки, Мокрист отдернул брезент и отпер дверь. За дверью он увидел лицо Сумрака Тьмы, которое если и нельзя было назвать промокшим насквозь, то только потому, что промокать там особо было нечему. Как только гоблин пробрался в хижину, вся вода на нем просто исчезла.[398]

Почти автоматически Мокрист поднял глаза на огоньки местной семафорной башни и тут же увидел знакомый код: это от Ангелы. Он узнавал её код тотчас же, как свой собственный.

— Быстро! — скомандовал он. — Лезь на башню и неси мне сообщение. Немедленно!

Голос Сумрака Тьмы в полумраке произнес:

— А как же волшебное слово, мистер Мокрый?

Мокрист и сам себе удивился. Пусть гоблины и пахнут так, что их запах, кажется, можно увидеть, это ещё не повод пренебрегать манерами, так что он повторил:

— Пожалуйста, мистер Сумрак Тьмы. Большое спасибо.

Поставленный на место, Мокрист молчал, пока маленький гоблин нырнул обратно в дождь и побежал к башне.

Мокрист умылся, собрали вещи — на случай, если сообщение, каким бы оно ни было, потребует от него немедленного отбытия в другое место, и пошел туда, где в любую погоду ждала пробуждения его големская лошадь. Как бы Мокрист ни старался, он не могу заставить себя думать о ней, как о неодушевленном предмете. Правда, следовало признать, что поездки на этой лошади способствовали зарождению у него геморроя — независимо от того, сколько слоев подкладки он располагал между ней и собой. И хотя существо теперь научилось разговаривать, Мокрист по-прежнему придерживался всех ритуалов, обычно сопровождающих верховую езду. Он был убежден, что лошадь нужно кормить, ослаблять поводья и поить водой. Невыполнение этих ритуалов выводило его из равновесия. Это было неправильно.

Стоя под дождем он словно перенесся в другой мир.

И пока он раздумывал, стоит ли ему дать лошади имя, и изменит ли это что-нибудь в лучшую сторону, появился мистер Сумрак Тьмы с мокрой перепачканной телеграммой в руках.

Ветинари хочет видеть тебя немедленно. Стоп.

P.S. Можешь привезти с собой ещё того гоблинского средства? Стоп.

P.P.S. Если будешь проезжать пекарню, возьми пару буханок нарезанного хлеба. Стоп. Твоя любящая жена. Стоп.

Ну разве не чудесно, подумал он, когда ты кому-то нужен?

Спустя несколько часов и тряский путь под проливным дождем, Стукпостук открыл перед ним дверь в приемную Продолговатого кабинета. Стукпостук был одет в новомодную шляпу машиниста и вытирал с рук жир неизменной промасленной тряпкой.

— Его Светлость примет вас в ближайшее время. У вас было много дел в последние дни, не так ли?

Мокрист не мог не заметить, что под сажей и копотью Стукпостук выглядел загорелым, а его шляпа была, прости господи, залихватской — эпитет, никогда прежде не применявшийся к Стукпостуку.

— Часто бываете на железной дороге, мистер Стукпостук? Похоже, это идёт вам на пользу.

— О да, сэр! Его Светлость позволяет мне сделать несколько кругов на железной дороге по утрам, после того, как он решит свой кроссворд. В конце концов, сейчас все крутится вокруг поездов, не так ли, так что он был так великодушен, что попросил меня держать его в курсе.

В этот момент с другой стороны двери раздался пронзительный свист, и Стукпостук бросился её открывать, предоставляя взору Мокриста удивительное зрелище. Лорд Ветинари ловил один из новых маленьких паровых механизмов, который как раз собирался упасть с отполированного стола. Знакомые прямые и повороты были окружены маленькими игрушечными человечками: охранниками, машинистами, пассажирами, дородным контролером с сигарой и разнообразными служащими с логарифмическими линейками в руках. А патриций поймал паровозик в перчатку, позволив воде и жиру капать на полированный паркет черного дерева.

— Захватывающе, да, мистер Губвиг? — из-за клубов дыма послышался веселый голос. — Хотя жаль, что они могут ездить только по рельсам. Не могу себе представить, как изменился бы мир, будь у каждого собственный паровой локомотив. Безобразие.

Его светлость протянул Стукпостуку руки, чтобы тот протер их не-настолько-грязной тряпкой, и сказал:

— Ну, мистер Губвиг здесь, Стукпостук, а ты, я догадываюсь, ждешь не дождешься вернуться к своей обожаемой железной дороге.

И Стукпостук — Стукпостук, который всегда считал, что вся красота мира заключалась в манильских конвертах — перепрыгивая ступеньки, бросился вниз по лестнице, чтобы забраться в кабину, бросать лопатой уголь, дуть в свисток, дышать копотью и быть самым чудесным существом на свете — машинистом.

— Скажите, мистер Губвиг… — начал Ветинари, как только дверь захлопнулась. — Мне пришло в голову, что камни на рельсах могут легко пустить локомотив под откос…

— Да, милорд, вдали от Анк-Морпорка мы снабжаем паровозы путеочистителями. Это что-то вроде плуга, если позволите. И кроме того, сэр, не забывайте, что движущийся локомотив обладает значительным весом, а сигнальщики и путевые обходчики осматривают колею.

— То есть никакого преднамеренного саботажа до сих пор не происходило?

— Ничего со времени нападения на Железную Герду несколько месяцев назад, не считая мальчишек, которые кладут пенни на рельсы, чтобы их расплющило. Это просто игра, а медь легко деформируется. Ведь все тихо, сэр? Я имею в виду глубинников, которые рушат семафорные башни. Кажется, они отступили.

Ветинари вздрогнул.

— Возможно, вы правы. Кажется, Низкий Король придерживается того же мнения, да и Командор Ваймс сообщает, что его агенты в Убервальде не докладывают ни о чем подозрительном. Другие источники это подтверждают. Но… Боюсь, экстремисты похожи на многолетний сорняк. На какое-то время они исчезают, но это не значит, что они сдались. Боюсь, они просто ушли поглубже под землю, ожидая подходящего часа.

— Какого часа, например, сэр?

— Знаете, мистер Губвиг, я думаю об этом каждый вечер. Мне нравится, что эпоха локомотивов началась с кропотливой работы и научного мышления, а не с какой-то там халтуры. Поощрение вседозволенности приводит только к случаям вроде того, что мы видели в Гадском лесу. Так что… — Ветинари пристально взглянул прямо на Мокриста — Как продвигается дорога на Убервальд?

— Продвигается очень хорошо, сэр, но есть некоторый дефицит. Мы планировали запустить часть сообщения уже в следующем месяце. Однако по-прежнему остается много работы, а ещё мы пускаем поезд под землей в районе Грубб. Мы роем тоннели так быстро, как можем, но там слишком много пещер, — «А ещё мосты, — подумал он. — Ты не сказал ему о мостах». — И, конечно, как только мы доберемся до Убервальда, продолжим дорогу в Геную.

— Этого мало, мистер Губвиг, этого очень мало. Вам нужно ускориться. Мировое равновесие под угрозой.

— Э-э… со всем подобающим уважением, милорд, с чего вы взяли?

Ветинари нахмурился.

— Мистер Губвиг. Я даю вам указания. Как вы их выполняете — дело ваше, но они должны быть выполнены.

Настроение Мокриста отнюдь не улучшилось, когда он нашел свою големскую лошадь заблокированной, судя по всему — Стражей, поскольку поблизости обнаружился и хихикающий стражник. Лошадь смущенно поглядела на него и произнесла:

— Сожалению об этом недоразумении, сэр, но я обязана подчиняться закону.

Мокрист начал закипать:

— Будучи големской лошадью, ты так же сильна как обычный голем?

— О, да, сэр.

— Отлично. Тогда выбирайся из этих скоб.

Скобы треснули и развалились, а стражник побежал к Мокристу, запрыгивающему на лошадь с криками «Э-эй! Это, между прочим, общественная собственность!»

— Пришли счет Гарри Королю, если осмелишься, — бросил Мокрист через плечо. — Скажи, это от Мокриста фон Губвига!

Оглянувшись с лошади, во всю прыть скачущей по Нижнему Бродвею, он увидел, как стражник собирает куски желтых скоб, и крикнул:

— Никто не встанет на пути у развития Гигиенической Железной Дороги!

Мокрист всегда предпочитал передвигаться как можно быстрее — в конце концов, для его предыдущего рода деятельности скорость была весьма существенным показателем, — так что на фабрику Гарри он приехал на лошади с одышкой как у альпиниста на Кори Челести.[399]

Спешившись, он эффектности ради привязал лошадь и спросил:

— Откуда у тебя одышка? Големы не задыхаются. Големы вообще не дышат!

— Простите, сэр. Вы хотели, чтобы я больше походила на обычную лошадь, вот я и стараюсь, сэр… Иго-го!

Мокрист разразился хохотом.

— Хватит, Доббин… Нет, не Доббин! Как тебе Молния?

Лошадь задумалась.

— У меня никогда раньше не было имени. Меня всегда звали «лошадь». Но это очень приятное чувство — знать, кто ты есть. Даже не знаю, как я прожила без имени последние девятьсот три года. Спасибо вам, мистер Губвиг.

Мокрист направился в кабинет Гарри и прежде чем начать разговор, убедился, что их никто не слышат. Гарри целую вечность таращился на Мокриста, не говоря ни слова, пока наконец не ответил:

— Ты ведь знаешь, что они ещё даже не начали укреплять первый мост на Убервальдской линии. Ни один поезд не пройдет по воздуху!

— Да, Гарри, я знаю. Боги свидетели, я все время разговариваю с геодезистами и инспекторами. Но много работы требует только мостовое полотно, опоры выдержали проверку временем.

И пока Гарри набирал воздуха, чтобы возразить, Мокрист рассказал ему, что придумал на случай, если инженеры Симнела не управятся к тому моменту, на который Ветинари что-то планирует.

Гарри понадобилось некоторое время, чтобы вникнуть в план Мокриста, но когда он наконец все понял, он сказал:

— Это против всех правил, приятель. И сработает только один раз — для Ветинари. В этом я абсолютно уверен.

Мокрист собрал всю свою хитрость и самоконтроль, чтобы удержать позиции, и ответил:

— Гарри, за то время, что я работаю на лорда Ветинари, я хорошо понял значение слов «недоказуемая причастность».

— И что же это значит, умник?

— Это значит, что Его Светлость предпочитает иметь небольшое представление о том, чем я занимаюсь, и, разумеется, давать мне четкие инструкции, но, кроме того, это значит, что я должен о многом догадываться самостоятельно, а в этом я всегда был очень хорош. У нас много дел, сэр Гарри, или мне лучше сказать милорд Гарри, или даже осмелиться на Король Барон Анк-Морпоркский и… тут можешь сам додумать… и, если я правильно понимаю, когда Ветинари сделает тебя первым железнодорожным бароном, тебе пожалуют шесть металлических шишечек на венец. А рыцарство? Пха! Да ты в одночасье станешь бароном! Представляю, какое впечатление на леди Король произведет человек с шестью шишечками.

Гарри прыснул.

— Вот так сюрприз для благоверной!

Он обдумал картину, нарисованную Мокристом.

— Вообще-то, мне кажется, что чванства в ней хватит и на герцогиню.

Немного посерьезнев, он продолжил:

— Знаешь, раньше я думал, это я — Король Дерьма, но в действительности это ты полон всякого дерьма. Ты бы мне, черт побери, лучше сказал, сколько головной боли это все нам принесёт. Барон, мать твою. Ладно, мистер, и как же все это провернут два мерзавца вроде нас?

Но даже с учетом давления со стороны Патриция, и с учетом всех людей, троллей и гоблинов, которых Гарри мог нанять, на постройку дороги все равно нужно было время. «Цорт не за день строился» было мантрой на случай всякого нетерпения. Тем не менее, день ото дня новая великая железная дорога на Убервальд становилась все ближе и ближе к своей цели.

Но построить железную дорогу — это одно, а оснастить её — совсем другое. Железная дорога остается на месте и в холод, и в зной, и — в большинстве случаев — вдали от цивилизации.

Мокрист каждую неделю просматривал книгу жалоб и предложений. Его интересовало все: пьяный тролль на линии, гарпии, гнездящиеся на угольном складе, роженица.[400] Ну, и, разумеется, оползни, которые играли злые шутки с расписанием. Кроме того, людям не особенно нравилось, что оставить телегу, полную свиней, на железнодорожном переезде значило полностью парализовать движение, или что, если вытянуть руку перед подъезжающим паровозом, он не остановится в тот же миг. То есть, он может, конечно, но по поводу заноса локомотива приходится заполнять столько форм!

Как было прекрасно известно Мокристу, с момента самой первой поездки все редакторы по всей Равнине Сто только и ждали, что первой железнодорожной катастрофы, желательно, как минимум, с одной ужасной смертью.

И случай им представился, хотя и не на линии Гигиенической Железнодорожной Компании. Первый инцидент произошел в Щеботанской глубинке, где три предпринимателя: монсеньор Лавасс, винодел, монсеньор Крок, сыродел и мсье Лестрип, производитель декоративных луковых гирлянд, вложились в строительство собственной маленькой одноколейной линии между виноградниками и фермой.

Они обратились к Симнелу за консультацией — преимущественно по поводу того, как избежать лобового столкновения между поездами, движущимися по одной линии. Эту задачу Симнел решил со свойственной себе простотой, предложив использовать сигналы, подающиеся специальным медным жезлом, положение которого указывало бы, имеет ли машинист право двигаться по линии.

В сопровождении газетных заголовков, гласивших: КРАХ СИСТЕМЫ СИМНЕЛА и ЖИЗНЬ ПАССАЖИРОВ ПОД УГРОЗОЙ, Симнел и Мокрист были вызваны в Щеботан для проведения расследования, где им и открылась страшная правда. Менеджер среднего звена в Шато Лавасс решил оптимизировать процессы и сделал копии жезла безопасности, а машинистам и сигнальщикам объяснил, когда им следует быть на чеку. И, надо сказать, что вера в то, что они все поняли, некоторое время себя оправдывала. Все расслабились. А потом однажды сигнальщик Хьюго немного задумался и забыл о жизненно важной мере предосторожности, и два поезда, управляемые машинистами, каждый из которых был уверен в своем праве на проезд, понеслись навстречу друг другу на одинаковой скорости по одной и той же линии. И встретились они ровно посередине. Один машинист погиб, второй получил серьезные увечья сыром, который, достигая горячей площадки, превращался в лаву. Значительные повреждения постигли также фуа-гра.

А клерк, который заказал второй жезл, сказал:

— Ну, я думал это сэкономит время, так что я просто…

Согласно отчету Рэймонда Шаттла, напечатанному в «Таймс» на следующий день, мистер Губвиг заявил: «Я искренне сожалею о смерти погибшего джентльмена и об увечьях второго. Думаю, никто из нас не сможет больше спокойно смотреть на фондю. Так или иначе, мистер Симнел верно подметил, что хотя с обычной тупостью легко иметь дело, дремучая тупость частенько заводит людей в дебри, из которых не выбраться. Интересно, сколько ужасных преступлений начинаются со слов «Я просто…»

Добившись уменьшения суммы возмещения ущерба, Симнел и Мокрист возвращались в Анк-Морпорк. Когда пассажирский поезд прибрежной линии оставил позади каменистые почвы, столь подходящие знаменитым щеботанским винам, и начал огибать дышащие влагой земли Низболот, Симнел уснул, а Мокрист уставился в окно на бегущий мимо пейзаж, обдумывая все предстоящие им трудности. Глядя на проносящиеся мимо болота, Мокрист чувствовал что-то вроде облегчения от того, что поезд не остановится, пока не достигнет места посуше — маленького городка Шанкидудл, родины прекрасных скаковых лошадей. Вот и правильно, — думал Мокрист, — путь отсюда до Низболот долог и извилист, и если вы не можете его отыскать, то вам и делать здесь нечего.

Дождь заливал Сто Латский вокзал, хлестал с крыши, а люди торопились укрыться от него, хоть немного передохнуть от натиска потопа. В маленьком кафе Марджори Пэйнсворт было сухо, и в качестве бонуса пострадавшим от ужасов этой ночи продавались горячие булочки. Это кафе стало светом утешения для юной тролльской леди, неуверенно помешивающей свою чашку расплавленной серы. Она разглядывала приходящих и выходящих и была чрезвычайно удивлена, когда гномский джентльмен, указав на стул возле неё, спросил:

— Прошу прощения, здесь не занято?

Трещинка прежде никогда не имела дела с гномами, но раз уж со всей этой Кумской Долиной разобрались, она сочла вполне уместным поговорить с гномом, особенно, учитывая то, как хорошо и, ну, по-человечески он был одет. Таких называли Анк-Морпоркскими гномами. Так что она улыбнулась и ответила:

— Пожалуйста, присаживайтесь, сэр. Погода слишком ненастна для этого времени года, вы не находите?

Гном поклонился и сел:

— Простите мою навязчивость, но я был счастлив услышать от вас слово «ненастный». Слово само по себе уже картина, не правда ли? Такая серая, но все же… О, ну где же мои манеры?! Позвольте представиться: Торчок Доксон к вашим услугам, мадам, и, если позволите, вы просто прекрасно говорите по-гномски.

Трещинка огляделась. Люди продолжали приходить из-под дождя и уходить под дождь по мере того, как приходили и уходили поезда. Сто Лат, помимо всего прочего, был пересадочным узлом железной дороги, и через него проходил почти весь пассажиропоток. Краем уха она услышала, как диспетчер объявляет её поезд, но решила ответить:

— Ваше понимание тролльского также весьма примечательно, если можно так сказать. Могу ли я поинтересоваться, где вы начали свое путешествие?

Гном снова улыбнулся:

— Я библиотекарь в Клатче, но только что похоронил отца в Медной голове.

Трещинка подавила смех:

— Простите, сэр, прискорбно слышать о вашей потере, но это потрясающе! Я тоже библиотекарь — на службе у Алмазного короля Троллей!

— О! Алмазная библиотека! Увы, недоступная нам даже по знаменитому Соглашению. Я бы отдал что угодно за одну возможность на неё взглянуть.

Двое библиотекарей заказали ещё выпить и под звуки паровозных гудков разговаривали о книгах, пока поезда приходили и уходили. Трещинка рассказала Торчку, что её муж не любил книг и считал невнятное мычание достаточным для троллей — как в старые добрые времена, а гном рассказал ей о своей жене, которая даже после Соглашения Кумской Долины считала троллей разновидностью животных. И они говорили, говорили, говорили о значении слов и о любви к словам. Марджори распознала симптомы, так что держала кофе горячим, а серу плавящейся, и разогрела припасенный каменный пирог.

Конечно, это все не её дело, думала она, — её не касалось, как люди управляют своими жизнями, и уж точно она не подслушивала, ну, разве только самую малость, и она совершенно не виновата, что просто случайно услышала, как гном сказал, что ему предложили должность библиотекаря в Бразинекском университете и уже сказали, что он может взять с собой ассистента. И Марджори совершенно не удивилась, когда через мгновение увидела только две пустых чашки и пустой стол: такие вещи неизбежно случаются на железной дороге. Она расширяет горизонты — и снаружи, и изнутри. Люди отправляются на поиски себя и находят кого-то совершенно другого.

Как для революции, Шмальцбергский переворот протекал крайне медленно, просачиваясь в тоннели и шахты подобно патоке, — по крайней мере, он был таким же липким. Знаток переворотов сразу же распознал бы эту форму. Двое собрались, чтобы убедить третьего, потому что так надо и потому, что так делают все остальные. Ведь нет смысла оставаться на проигрывающей стороне, правда? Всегда находились сомневающиеся, но сила течения усиливалась. Во многих отношениях подземелья Шмальцберга были похожи на улей, и рой решил, что ему нужна новая королева.

Ардент и другие изгнанные глубинники, разумеется, были в эпицентре всего происходящего, и после своего триумфального возвращения[401] обосновались так, как будто никуда и не уходили.

«Никто не должен пострадать», — говорили они, и этого было достаточно, чтобы люди начали шептаться, «прежде всего, это в его собственных интересах», ну и ещё ряд бесплатных бонусов, вроде «настало время впустить свежую струю» или чего-нибудь вроде «мы должны беречь наши священные письмена», и, если вы восприимчивы к атмосфере, вы бы заметили, как гномы — чрезвычайно здравомыслящие гномы, гномы, которые считают себя гномами с хорошей репутацией честных дельцов — тем не менее, потихоньку предавали свои клятвы верности, которые прежде приняли с такой торжественностью, потому что улей гудел, и никто не хотел оказаться тем, кого прихлопнут.

Основными лозунгами было: «Восстановление порядка» и «Возвращение к основам истинной гномскости».

И все-таки всегда найдется тот, кто не жужжит в унисон с ульем. В этом случае это был Альбрехт Альбрехтсон. Вокруг него объединились гномы, вступающие против государственного переворота и оставшиеся верными Рису Риссону. Воздух в шахтах сгустился, пропитанный невысказанным вопросом: кто ужалит первым?

Альбрехт Альбрехтсон положил руку на Каменную лепешку.

— Друзья мои гномы, я принял клятву, и вы тоже. А мы с молоком матери впитали, что всех убийц и клятвопреступников ожидает Гиннунгагап, — его улыбка стала угрожающей, он продолжил, — или я как-то неправильно понимаю?

— Обстоятельства изменились, — заявил Ардент. — Король слишком любезничает с троллями и проклятыми людишками. Да будь он неладен, он же подписал декларацию о том, что к гоблинам — гоблинам! — надлежит относиться так же, как к гномам! Не знаю, может, вы считаете, что вы равны с гоблином, но я считаю, что гоблины не равны мне.

В звенящей тишине Альбрехтсон почти прошептал:

— А Соглашение Кумской Долины? Взаимопонимание, ставшее основой сегодняшнего мира? Мы все его часть. Неужели теперь мы так просто нарушим наши клятвы?

— Я ничего не подписывал, — ответил Ардент

— Не подписывали. Оно было подписано Рисом Риссоном от имени всех гномов.

— Не от моего, — возразил Ардент. — И я не верю в эту лубочную сценку с двумя королями в пещере. Разве ты на знаешь, что представляют из себя люди? С кого-нибудь вроде Ветинари сталось бы самому её туда поместить.

На этот раз тишина буквально взорвалась. Они все проходили мимо странной сияющей картины в Кумской Долине, где пещерный воздух был так спокоен, и два мертвых короля вошли в историю в состоянии умышленного тупика. И, наверное, кое-кто из них задавался вопросом, как поступят мертвые короли, если их покой потревожат.

Момент испортил Ардент.

— Нам нужна стабильность, — сказал он. — Никто не будет лезть в драку, никто не пострадает. Я клянусь в этом.

— Прошу прощения, а с этой клятвой вы поступите так же, как с той, которую вы дали Королю, господин предатель?

На скорости, с которой эхо отражается от стен, по залам пронесся лязг оружия, а за ним последовала оглушительная тишина нежелания быть тем, кто нанесёт первый удар. Мертвая точка — мертвая настолько, что уже пованивает.

— Я не поддамся на дурацкие угрозы, — сказал Ардент. — Нам приходится иметь дело с современным миром таким, каков он есть. А мы должны постараться, чтобы он стал таким, как мы хотим — чтобы гномы заняли подобающее им место. Времена изменились. Нам нужен кто-то, способный защищать наши интересы. Все только и говорят об этих переменах. А я намерен проследить, чтобы эти перемены пошли на пользу всему гномству.

Он подошел к Альбрехту и протянул ему руку.

— Ведь ты считал так же, мой друг. Присоединишься ли ты ко мне?

Все в пещере затаили дыхание.

Альбрехт мгновение помедлил.

— Сунь себе в жакет свое присоединение.

В наступившей тишине некоторые гномы спрашивали друг у друга, что это значит, а другие, видавшие виды и имевшие дело с людьми, приходили на помощь, объясняя, что это все равно, что сказать «засунь это туда, где не светит солнце». Это, в свою очередь, заставляло гномов, мало знакомых с человеческой природой, предполагать: «Это о той маленькой долине возле Ломтя?», пока, наконец, один из них не произнес: «Насколько я понимаю, это значит «засунь себе в задницу». — «О, правда?».

— Я предлагаю открытое голосование, — сказал Ардент. — Пусть все те, кто против меня и разрешения гномьих дел таким образом, каким они разрешались испокон веков, пусть покажутся и поднимут руку.

Альбрехтсон спешно уселся на Каменную лепешку.

— Отлично, — сказал Ардент. — Посиди там подольше, и обзаведешься геморроем.

Все засмеялись, но это был смех беспокойства. И вопреки гномьему обыкновению, первым делом гномы подумали о людях. Да, гоблины поднимались, а с ними тролли и люди, и на мировой игральной доске гномам, безусловно, нужны были союзники. Что произойдет, если король поменяется? Нынешний король вернется домой, и будет поставлен перед свершившимся фактом, а мир в это время будет занят своими обычными делами… Ведь все знают, как изменчива политика. Невысказанный, но общий вопрос заключался в другом: все знали, что начнись междоусобная гномья война, она продлится до самого что ни на есть победного конца. Вот только кто окажется победителем?

На самой вершине башни над самым глубоким убервальдским ущельем дежурный Игорь разбудил леди Марголотту, чему та отнюдь не обрадовалась.

Откинув крышку своего гроба, она спросила:

— Что происходит? Ещё таше не закат.

— Фолнения фо фнешнем мире, миледи. Я слышал про заговор ф Шмальцберге фо глафе с Ардентом.

Игорь внимательно следил за своей госпожой, которая, кажется, впала в глубокую задумчивость. На случай внезапного взрыва он сделал пару шагов назад. Однако, к его удивлению, леди Марголотта только вздохнула:

— Этот маленький проныра? Иногда черная лента станофится слишком тяшелой ношей. Как талеко разлетелись нофости?

— Фообще никуда, миледи. Башни разрушены по фелению Ардента.

Приторный тон госпожи взволновал Игоря. Если бы шелк умел говорить, он бы разговаривал так же.

— По его велению? Ф самом деле? Ну, посмотрим, посмотрим.

Леди Марголотта вышла на балкон и бросилась в ущелье, набирая скорость пока не достигла первой семафорной башни за пределами Убервальда. Она приземлилась на небольшой палубе — так близко к суперинтенданту, что тот лишился по крайней мере года жизни. Но он кое-что понимал. Леди Марголотта носила черную ленту и была довольно полезной соседкой.

— А, Артур, это ты, — сказала она. — Как твоя жена? Прости, если напугала.

Немного нервничая, он ответил:

— Долорес в порядке, м’леди, спасибо.

— А детишки?

— Прекрасно, м’леди, и спасибо за помощь с оплатой обучения.

— Не за что. Твои башни все ещё работают?

— О да, м’леди, а вот на линии, кажется, что-то случилось. У нас завал с передачей пакетов, и совершенно непонятно, что происходит. Кажется, глубинники опять взялись за свое.

— Да, я знаю, Артур. Отошли, пожалуйста, телеграмму лорду Ветинари и копию Алмазному королю Троллей. И в головной семафорный офис в Щеботане — Рису Риссону до востребования. Мои обычные коды, приоритет номер один.

Пока человек приводил механизмы в движение, она ждала, постукивая ногой по полу, и явно испытала облегчение, когда он закончил.

— Спасибо, Артур. Не мог бы ты как можно скорее отсылать любые сообщения, адресованные мне, с одним из своих гоблинских курьеров, если тебя не затруднит? О, и у твоего сына ведь скоро день рожденья?

— Да, завтра!

Тяжелая золотая монета упала мужчине в ладонь.

— Скажи, пусть не тратит все за раз, — голос прозвучал откуда-то издалека, и уже через мгновение леди Марголотта исчезла.

Мужчина беспокойно поглядел на монету в руке. Конечно, это взятка. Но ещё это его плата за то, чтобы присоединиться к высшему свету. Она всегда ему помогала, и когда дочка заболела — тоже. Конечно, она была вампиром. Но она не была плохим человеком. И ему очень, очень повезло, что он мог быть полезным ей.

Ждать возвращения домой было несусветно долго, но оно того стоило. После приятного ужина с Ангелой, что может быть приятнее, чем быть разбуженным в три часа ночи дворцовым стражником? Разумеется, абсолютно все, думал Мокрист.

Кроссли был настолько разъярен, что стражники пятились от него через порог, пока он вопрошал: «Это недопустимо! А как же habeas corpus?!»[402]

Мокрист вздохнул и натянул штаны. Он привык держать их под рукой — на случай вроде этого. С ним такие случаи происходили постоянно. Так что, обувшись и застегнув рубашку, Мокрист скатился по лестнице туда, где ухмыляющиеся стражники пытались оттолкнуть все ещё упирающегося Кроссли.

Он был уверен, что Ангела смотрит через перила своим колючим взглядом, и на него накатило чувство «да какого черта!» …Как только охранники ступили в холл, он подошел к ним с вопросом:

— Где ваш ордер?

— Что? Нам не нужен ордер.

— Ладно, — согласился Мокрист. — Но в таком случае, ради вашей же безопасности, я бы на вашем месте извинился перед моей женой за беспокойство в столь ранний час. Она очень… расстраивается, если кто-то не дает ей поспать.

В этот же момент Ангела перегнулась через перила и подтвердила:

— Это прекрасный арбалет, один из лучших у Коренного и Рукисилы, и я могу выстрелить из него всего один раз. Джентльмены, в кого из незаконно проникших мне стрелять? Потому что в данный момент вы — лица, противоправно вторгшиеся в мой дом, и к тому же невежливо вторгшиеся. А ведь исправить положение можно было бы даже такой малостью, как «Не могли бы вы пройти с нами?»

— Мокрист, — спросила Ангела, подымая заряженный арбалет, — это тот, у которого курок сам по себе спускается? Все время их путаю.

Мокрист протянул руки:

— Объясняю ситуацию. Вы думаете, что Ветинари вас поддержит, на вашей стороне авторитет Патриция. С другой стороны, моя жена выстрелит и попадет в одного из вас, или, вполне возможно, в меня. А у меня есть основания подозревать, что жизнь Мокриста фон Губвига важнее для Патриция, чем вы, сборище ничтожеств.

— Ступайте, господа, — повторила Ангела Красота со своей стратегической высоты. — Уверена, мой муж посетит Его Светлость сразу после завтрака. Всегда приятнее вести дела на полный желудок.

Мокрист взглянул на стражников:

— Джентльмены, у меня нет ни малейшего желания впутывать вас в какие-то неприятности и, на самом-то деле, я не хочу, чтобы моя жена кого-то из вас подстрелила. Так что я, пожалуй, совершу утренний променад к дворцу. Если так случится, что вы будете идти в то же время в том же направлении — что ж, пусть будет так. Хотя я думаю, что вы расположены гулять бодрым шагом, поскольку, боюсь, моя жена будет наблюдать за нами из окна наверху, а в руках у неё тот арбалет с ненадежным спусковым крючком.

Мокрист неспешной походкой последовал за неожиданно шустрыми стражниками, которые толкаясь и звеня доспехами, поспешили покинуть дом. К своему удивлению, Мокрист заметил, как безупречно выглаженный Кроссли сжал кулак и прошептал:

— Отличная работа, сэр! Они даже обувь не вытерли, перед тем, как войти, — лицо маленького человека пылало свирепостью.

Мокрист обнаружил Ветинари беседующим с камнелицым Командором Ваймсом. Обычное спокойствие Продолговатого кабинета было нарушено негромкими переговорами взволнованных клерков, прибывающих с сообщениями, которые они вручали Стукпостуку.

Ветинари поднял глаза и произнес:

— А, мистер Губвиг. Рад, что вы смогли уделить нам несколько минут вашего крайне занятого утра.

— Ваши стражники отвратительно бегают. Вам следовало бы что-то предпринять по этому поводу. И, к слову говоря, неплохо было бы научить их манерам.

Патриций приподнял бровь.

— Как я понимаю, вы протестуете против принуждения. Вы пришли сюда по принуждению?

— Нет, сэр, но…

— Рад слышать. А теперь давайте к делу. Как я и предполагал, сторонники глубинников и другие недовольные гномы просто залегли поглубже, заговоры же и интриги продолжают расти, как грибы. Выяснилось, что в Шмальцберге произошел дворцовый переворот, всего третий за всю историю гномов. К несчастью, Низкий король в данный момент, как они выражаются, не на месте, — в Щеботане он присутствует на саммите с Алмазным королем Троллей. Рис Риссон — выдающийся переговорщик, как нам прекрасно известно по Кумской долине, и он долгие годы удерживал беспокойное сообщество гномьих горных инженеров вместе. И, думаю, он неплохо владеет топором. Но ему нужно вернуться в Убервальд со своим внутренним советом, если этот… прискорбный поворот событий не распространится в прочие шахты. С учетом всех обстоятельств, — продолжил Патриций, — очевидно, что железная дорога, которая сейчас строится, является самым быстрым, безопасным и удобным способом транспортировки Низкого Короля, его свиты и военных советников. Как говорится, время решает все. Вы, мистер Губвиг, на всех парах отправитесь в Щеботан и примите на себя командование подготовкой. Командор Ваймс обеспечит эскорт из стражников и присоединится к вам, когда вы будете проезжать Анк-Морпорк, с подкреплением, которое сочтет необходимым. Примите к сведению, мистер Губвиг, что это ваша Кумская долина, на колесах.

— Когда доберетесь до Щеботана, — добавил Ваймс, — обязательно найдите гнома по имени Башфул Башфулссон. Он может пригодиться, к тому же он исключительно предан Низкому Королю.

— Но линия ещё и близко не закончена! — взвыл Мокрист.

— Мистер Губвиг, мне казалось, вы осведомлены, что в ваши обязанности не входит докладывать мне о проблемах. В ваши обязанности входит предлагать способы решения этих проблем. Мы понимаем друг друга? Я уверен, что у Гарри Короля найдется локомотив, который он сможет выделить — например, один из Летунов.

— Но, милорд, Гарри выделит вам хоть дюжину локомотивов, дело не в этом. Дело в прокладке рельс — это камень преткновения.

— Мистер Губвиг, я хочу… Нет, я приказываю вам совершить чудо — любыми способами, в обязательном порядке. Я понятно высказался? Я уверен, что не мог выразиться понятнее.

Мокрист отдал честь и без доли сарказма ответил:

— Есть, сэр! Мы сделаем все сегодня! Чудо — это мы!

— Постарайтесь сделать это вчера, мистер Губвиг, — лаконично ответил Ветинари.

И, насколько Мокрист мог судить из разговора, он имел в виду именно то, что сказал.

Стукпостук был занят. Хотя дворцовая стража и подняла Мокриста из постели, к Гарри и Дику тоже отправили гонцов. Ко времени, когда Мокрист добрался до фабрики, там воцарилось даже большее оживление, чем в середине обычного дня. В сером свете занимающегося рассвета его встретили Гарри и Дик. Они спорили, и Симнел выглядел заметно расстроенным.

— Дело во внешнем виде, Дик, — говорил Гарри. — Я имею в виду, что Железная Герда, разумеется, прекрасна, но я уверен, что Летуны выше классом и больше походят для королевских особ.

— Прости, Гарри, — ответил Дик, — но я считаю рискованным использовать любой другой паровоз, кроме Железной Герды. Не спрашивай меня, почему, потому что я не могу этого объяснить даже с помощью логарифмической линейки. Я просто знаю, что нам нужна именно она. И, сказать по правде, сэр, я так её отполировал и смазал, что она подойдет любому королю, или королеве, если уж на то пошло. Да, Летуны хороши — они классные и модные, но я снова повторяю: моя Железная Герда — это то, что нужно в чрезвычайной ситуации.

Аргументы проносились друг за другом в голове Мокриста. Ветинари сказал, что все должно храниться в глубочайшей тайне, а для Железной Герды это будет первым за несколько месяцев путешествием за пределы фабрики. Её заметят все. Но мы будем идти не по расписанию, так что нас заметят в любом случае. И если мы используем один из обычных Летунов, все пассажиры захотят узнать, почему они не могут поехать на нем. А с учетом вооруженного эскорта из Стражи, нас вообще будет за версту видно. И в конце концов, если ты намерен использовать особенный поезд, тебе нужен особенный локомотив…

— Знаешь что, Гарри, — сказал Мокрист, — думаю, Дик прав на этот счет. Есть в этом паровозе что-то…

В этот момент Железная Герда немного поодаль от них издала вполне различимое шипение. Даже Гарри это заметил.

— Поднять пар, джентльмены, — сказал Симнел. — И на борт все, кто собирается в Щеботан. Простите, мистер Губвиг, но его светлость приказал отправлять только грузовые вагоны, типа внимание отвлечь. Ну и, честно говоря, только так можно взять на борт некоторых офицеров из Стражи. Я что-нибудь придумаю, пока вы вернетесь, — поспешно добавил он, заметив всеобщий ужас, — на обратном пути мы подцепим обычные вагоны.

— Надеюсь, эти грузовые вагоны будут заполнены. Не могу себе позволить потратить целый рейс, когда товары ждут отправки.

— Ну, передний уже полностью заполнен сержантом Детритом, — сказал Симнел, и действительно, через открытую крышу Мокрист теперь мог разобрать очертания тролля, терпеливо сгорбившегося у дальней стены. — А все остальные мы забили доверху.

По дороге в Щеботан Мокрист задремал, укачанный в Железной Герде, словно в колыбели. Он был уверен, что она идёт тише, чем новомодные Летуны. Все говорили, что это невозможно, но, тем не менее, эта мысль его не оставляла. Почему-то Летуны всегда выглядели как механизмы, а Железная Герда всегда была… кем-то. И все трейнспоттеры, кажется, считали так же. Складывалось впечатление, что она и есть железная дорога.

Казалось, что поперек всего шато, переданного в распоряжение Низкого Короля на время его пребывания в Щеботане в связи с саммитом первостепенной важности, было написано «смехотворно величественный».

Возле главного входа Мокриста встретил опрятно одетый гном, на котором заметно не хватало обычного вооружения.

— Башфул Башфулссон, мистер фон Губвиг. Мне знакомо ваше лицо. Оно часто бывает в газетах.

Пока они спешили внутрь, Башфул продолжил:

— Позвольте мне, как говорится, сделать кое-какие наметки, мистер Губвиг. Король в ярости. В ярости на бунтовщиков и в ярости на себя за то, что не сделал должного в должное время. И, смею сказать, в ярости на меня. Но я… я смотрю на небо и говорю Таку: не злись, но когда ты создавал нас, гномов, настроение у тебя было не очень, да и запасы утонченности заметно истощились. Кажется, что воевать и спорить нам важнее, чем жить.

Внутри шато расположился отряд тяжело вооруженных гномов — охранников. «Тяжело вооруженных» при этом значило, что они были вооружены тяжелее, чем среднестатистический гном, который, в общем и целом, сам по себе выглядел как неплохой отряд. Они зыркнули на Мокриста обычным хмурым взглядов всех охранников на свете, который намекает на то, что ты не более, чем пыль на их сапогах, так что поостерегись тут. Башфулссон проигнорировал их и ввел Мокриста в Великий Чертог, кипевший деятельностью.

Проблемой оказалось увидеть Короля. Вопрос отличался деликатностью, но Мокрист не намерен был позволять каким-то военным и придворным собой помыкать. Он знал, что Рис Риссон — рассудительный и могущественный гном умеренных взглядов, личность, которая предпочитает смотреть в глаза фактам, поскольку понимает, что это — единственный способ выжить.

Мокрист ждал, пока Башфулссон разберется с протоколом, и раздумывал, сколькие из этой пышной компании в зале в действительности на стороне Короля. Подозрения витали в воздухе, как мельчайшая пыль, оседая на каждом плече. В конце концов, речь шла о подпольной гномьей войне. Гораздо приятнее сражаться с троллями. Сложно не заметить врага, если он тролль, но кто вычислит предателя в этом болтливом скопище?

Один из охранников попытался изъять у Мокриста его бесценные отмычки и отстал только когда Мокрист возвратил их себе с помощью пары недипломатичных фраз и нескольких специфических указаний направления. Вообще-то, он не пользовался отмычками несколько лет — его язык порой проводил его в такое места, куда никогда не заведет пара изогнутых проволок. Тем не менее, он все ещё злился и был готов высказаться в очень неполитическом духе, когда Башфулссон схватил его за руку и повел общаться с Королем.

Покои Короля неожиданно находились под крышей здания. В обычных гномьих жилищах, чем ниже располагался гном, тем более важным он был, так что Мокрист предположил, что размещение Короля на самом верхнем этаже было уловкой, призванной запутать традиционно мыслящих врагов.

Короли не путешествуют налегке или негласно. Между замковой прислугой то и дело попадались гномьи слуги, которые складывали, а иногда и просто сгребали вещи в сундуки в такой панике, как будто за ними вот-вот явится судебный исполнитель.

Наконец Мокриста и Башфулссона препроводили в небольшую переднюю, где Низкий Король планировал со внутренним советом свой контрпереворот. Как только появлялись новые семафорные сообщения, их тут же доставляли Королю.

Рис Риссон оказался ниже и изящнее, чем ожидал Мокрист, и с учетом тесноты комнаты со всех сторон был окружен генералами и прочими клоунами, которые обязаны следовать за монархом.

Несколько гномов, недовольные вторжением человека, бросили на него мрачные взгляды.

Башфулссон поклонился и представил Мокриста:

— Мистер фон Губвиг, ваше величество, посланник лорда Ветинари.

— И убийца внушительного числа вероломных бурильщиков, — сказал Король Мокристу. — И не в последнюю очередь управляющий банком, — Рис засмеялся. — Должно быть, в банковском деле крутые нравы, мистер Губвиг?

Мокрист сделал попытку присоединиться к веселью:

— О, вы даже не представляете, сэр. Но самое важное, что вам следует знать обо мне, — это то, что я был мошенником и прохвостом, и весьма коварным. Кто может управлять Королевским Банком и Монетным Двором Анк-Морпорка лучше, чем мошенник? У меня склонности мошенника и огромное количество навыков мошенника, и из-за того, что я смотрю на вещи мошенническим взглядом — в переносном смысле, я вижу проблемы и возможности. И ещё мне очень повезло с талантом заводить друзей.

— Только с теми бурильщиками как-то не сложилось, да?

— В тот раз мне повезло выжить. Я выжил и, с позволения сказать, желаю выжить Низкому Королю и его двору.

«Ладно, — подумал он, — все эти сказки про белого бычка даются ему неплохо, но рано или поздно… весь этот обмен любезностями с ходьбой вокруг да около пойдет наперекосяк».

— Мистер Губвиг, как вы знаете, у меня неожиданно возникли неотложные дела в Убервальде, которые требуют моего присутствия так скоро, как это только возможно. Из сообщений, которые прислал мне лорд Ветинари сегодня утром я понял, что у вас есть какой-то план относительно моего возвращения. Мне любопытно, что этот план в себя включает.

Последовали обычные перешептывания и взгляды, но Мокрист не собирался дать кучке маленьких людей с большим самомнением себя запугать. Он не был создан для протокола — тот только мешал и часто скрывал неприятные и даже опасные вещи.

— Боюсь, сэр, я не стремлюсь разглашать предложение лорда Ветинари здесь. В комнате слишком много людей, каждый из которых может оказаться предателем.

За этим высказыванием последовал гвалт. Мокрист сохранял невозмутимое и совершенно неподвижное выражение лица, пока все протесты не были высказаны.

— Я здесь не для того, чтобы любезничать. И должен сказать, что на время этой операции я верен вам и только вам, сэр. За исключением мистера Башфулссона я не знаю ни одного из присутствующих здесь гномов. Вне всякого сомнения оппозиция достаточно умна, чтобы иметь во дворце крота, передающего им все новости.

Он зашел слишком далеко, он знал это, но гномы не впечатлили его своей охраной. Она была слишком неуклюжей… слишком парадной, слишком помпезной.

— Мистер Губвиг, я, безусловно, Король, и я до сих пор жив благодаря тому, кого я знаю, и кому я верю. Я ценю вашу добросовестность.

Король повернулся к гному за его спиной.

— Аэрон, мне нужно уединение.

Гном по имени Аэрон, который показался Мокристу доверенным ассистентом, гномьей версией Стукпостука, очистил комнату от прихлебателей, оставив лишь себя, Башфулссона и нескольких явно высокопоставленных гномов.

— Спасибо, — произнес Король. — Теперь, мистер Губвиг, в этом небольшом кругу я доверяю всем. И, молодой человек, вам я могу доверять только потому что вы — мистер Губвиг, и мне известна ваша репутация. Вы непотопляемы — возможно, как игрушка богов, а, возможно, как самый обаятельный пустозвон на свете. Каким-то образом вам всегда удается выйти сухим из воды, и поэтому я надеюсь, что мне тоже удастся. Дело в том, что не только наши жизни зависят от того, смогу ли я вернуться в Убервальд и на Каменную Лепешку, прежде чем эти ублюдки разрушат все, за что я боролся, — он улыбнулся. — Я надеюсь, это не звучит, как будто я на вас давлю?

— Ваше величество, давление — самое естественное для меня состояние

Шумная гномья вечеринка с выпивкой и песнями была в самом разгаре, когда Низкий Король со своим командующим часом спустя тихо покинули шато через черный ход. Несколько карет приехали и уехали утром, а отбытие ещё нескольких осталось незамеченным.

— Тагвен Тагвенссон сегодня удостоен чести играть Короля, — заметил Рис Мокристу, пока их вагон покачивался на длинном гравийном подъездном пути. — У этой песни больше больше сотни версий, её можно петь дни напролет!

На щеботанском вокзале их встретила чрезвычайно выдающаяся фигура сержанта Детрита из Анк-Морпоркской Городской стражи, который охранял Железную Герду наперевес с его «Миротворцем», обладавшим, скажем так, оптовой производительностью.

Глаза Низкого Короля загорелись, когда он узнал сержанта. Он воскликнул:

— Детрит! Если ты на борту, то мне, наверное, не нужны другие телохранители.

Это было сказано в шутку, но Мокрист не мог отделаться от мысли, что доля правды в этой шутке довольно велика.

— Рад видеть тебя, Король! — проревел Детрит. Затем он внимательно посмотрел вокруг. — Есть здесь какие-нибудь глубинники? Если да, постройтесь, пожалуйста.

Позади Короля, как всегда неотлучный, суетился Аэрон, погружая на борт людей и багаж. Он открыл дверь и быстро провел Риса в слабо освещенный вагон.

Башфулссон постучал по колену Детрита.

— Я настоящий глубинник, сержант, и выстроился, как и было приказано. Что дальше?

Детрит почесал голову.

— Но вы-то нормальный, мистер Башфулссон. Командор вас знает, и его леди тоже.

— О, ну, значит, я выстроился в очередь на поезд, да? — сказал гном. — Приятно снова встретить вас, сержант, но, пожалуйста, помните, что есть разные глубинники, — и он отвернулся, чтобы последовать в вагон за Аэроном

Наконец, вся свита благополучно погрузилась на борт, а Мокрист остался наблюдать, как Детрит помещает себя в вагон охраны. Тот ворчливо заскрипел, но выдержал, так что Мокрист, отдав сигнал машинисту, вскарабкался на подножку, и они отправились.

Поезд тронулся, привычно вздрогнули сцепления, и Мокрист вдруг подумал, что, на самом деле, он совершенно не нужен в этой поездке.

В пассажирском вагоне Низкий Король, его охранники и советники сбились в кучу и разговаривали очень тихо, полностью погрузившись в планирование. Машинист сосредоточился на том, чтобы доставить свой королевский груз по назначению и пребывал в мире высокой концентрации. Он излучал её, как сияние. Прислушивался к рельсам и колесам, смотрел на огни, контролировал колею и вообще вел поезд так старательно, что, кажется, они бы добрались, куда надо и без Железной Герды — одной силой воли. Да и кочегар ясно дал понять, что не нуждается в помощи Мокриста. Так что Мокристу ничего не оставалось, кроме сна… и переживаний.

Если Король был мишенью, и если глубинники прослышали, что он в поезде, мишенью становился весь поезд. Правда, Мокрист надеялся, что в таком случае глубинникам все-таки придется столкнуться с некоторыми трудностями.

Мокрист полагал, что нападение случится где-нибудь в глуши, позже, на длинном одиноком перегоне в Убервальд. Несмотря на все, что он сказал лорду Ветинари, он знал, что пустить поезд под откос ох как просто. Прилежный Симнел рассказывал Мокристу, что пробовал сделать это на низкой скорости в укромном месте на фабрике, где Железную Герду не было видно, и получил весьма впечатляющий результат. После того, как паровоз сошел с рельс, потребовалось много часов объединенных усилий нескольких троллей и големов в сочетании с хитроумной системой подъемных блоков, чтобы поставить локомотив обратно на рельсы. Если подобное произойдет с паровозом, идущим на полных парах… И это, подумал Мокрист, человек, который живет логарифмической линейкой, и синусом с косинусом, не забывая, разумеется, о тангенсе. Мокрист никогда не оспаривал утверждения, сделанные Диком с помощью логарифмической линейки; цифры плясали в руках Симнела, и Мокрист ни разу не видел, чтобы тот ошибся. Это было как… как волшебство, но без волшебников и их заморочек.

И при всем при этом, как выяснилось, у Дика может быть девушка. Интригующая мысль, которая эхом отзывалась на задворках его сознания. Было общеизвестно, что Дик и племянница Гарри, как говорится, встречаются. Однажды он даже катал Эмили вокруг фабрики при свете звезд, а это кое-что значит, ведь так? И Дик сообщил Мокристу голосом человека, только что открывшего странный и привлекательный мир, что она может управиться с топкой, даже не запачкав платья. «И ещё, — добавил он, — я думаю, что она нравится Железной Герде. На ней никогда нет сажи. Я всегда выхожу похожим на мусорщика, а она остается беленькой, как балерина, или вроде того».

Но сейчас следовало подумать о другом. Самым важным в поездах была перевозка бесценного груза, и Мокрист знал, что все дело держится на очень простых вещах, которые нужно делать вовремя и так, как надо. Были люди, которые проверяли, есть ли уголь в хранилищах вдоль дороги, и к настоящему моменту он точно знал, сколько понадобится воды и кто проверит, будет ли она в нужном месте в нужный момент. Но как проверить, проверит ли тот, кто должен это делать? Кто-то должен выполнять эти обязанности!

Все эти вопросы казались Мокристу огромной пирамидой, каждый камень в которой должен быть уложен на свое место, прежде чем колесо сделает оборот. В какой-то мере это его пугало. Большую часть жизни он провел в одиночестве, и, что касается Банка и Монетного двора, то Ветинари все правильно понял. У него было чутье на людей, которым нравится их работа, и которые в ней хороши. А как только все функции оказались делегированы, почему нет? — он снова мог стать Мокристом фон Губвигом, движущей силой этого мира. Но теперь он понимал людей с приступами паники, которые сначала закрывают дверь, потом возвращаются с половины дороги, чтобы проверить, закрыли ли они её, открывают, чтобы убедиться, потому снова закрывают, и опять уходят, чтобы вернуться и провести весь этот дурацкий ритуал ещё раз.

Суть вопроса заключалась в том, что ему приходилось рассчитывать на множество добросовестных людей, которые совершат добросовестные поступки добросовестным образом, и постоянно проверять их, чтобы удостовериться, что все в порядке. Так что волноваться глупо, верно? Но с волнением так не справиться. Оно садится вам на плечо, как маленький гоблин, и шепчет. И тогда взволнованный человек из мира недоверия переходит во вселенную ночных кошмаров, а прямо сейчас он — Мокрист фон Губвиг — ради всего святого, был взволнован, чертовски взволнован. О чем они подумали? А что упустили?

Я слышу колеса прямо под собой, я знаю, что путешествие займет по меньшей мере четыре дня, не считая поломок, ужасной погоды и гроз в горах (они могут быть совершенно безжалостными), и все это вместе — не считая нескольких психованных гномов, повернутых на том, чтобы испортить всем праздник.

Надо сказать, это был внутренний монолог. Вернее, персональный внутренний монолог внутреннего монолога, но кровь Мокриста оставалась безупречно холодной: все пройдет без сучка, без задоринки. В конце концов с технической стороной вопроса будет разбираться Дик, а он — гений. Не такой гений, как Леонард Щеботанский, а, преданно подумал Мокрист, гений в своем — воодушевляющем, надежном Симнеловском стиле. Леонард, скорее всего, в разгар работы отвлекся бы не идею об использовании вагонов в качестве горючего, или об использовании золы из топки для выращивания капусты, или на рисование нимфы, облаченной в уголь и капустные листы. Но Дик держит свою приплюснутую кепку по ветру. Да и Ваймс с ними поедет, и хотя у части Мокриста — той части, которая до сих пор предпочитала избегать полицейских, пусть даже под прикрытием, — мурашки шли по коже, когда командор смотрел ему в глаза или на любой другой участок тела, — оставшийся Мокрист был очень признателен Хранителю Доски за поддержку в грядущем столкновении с глубинниками.

В сущности, Мокрист был полон маленьких монологов, сменяющих друг друга в его голове, но в конце-концов, поскольку все они были его монологами, они решили собраться вместе, как один цельный Мокрист фон Губвиг, и выдержать, и победить, несмотря ни на что.

Все будет просто чу-дес-но, уверял он себя. Да когда не было-то? Ты же везучий Мокрист фон Губвиг! Где-то внутри гипотетический гоблин неуверенности растаял в небольшую дрожащую лужицу. Мокрист пожелал ей удачи, улыбнулся и распрощался.

Просторный особняк Гарри Короля был хорошо защищенным и прекрасно подходящим местом для приватного обеда, на котором Низкий Король мог встретиться с Ветинари, пока готовится его долгая поездка в Убервальд. Широко признанным было, что гробокопы Гарри обладали колоссальным превосходством над среднестатистическим солдатом или полицейским, когда дело доходило до драки, поскольку прочих людей учили каким-то правилам, а ребята Гарри не могли и двух слов связать. И любому злоумышленнику, которому хватило бы ума затаиться где-нибудь в кустах на обширных землях Гарри темной ночью в дождливую погоду, в два счета подрезали бы веточки.

Хотя ужин не был официальным, Эффи Король не хотела ударить лицом в грязь. Головная боль насчет приготовлений к трапезе перешла в настоящую панику, которая проявлялась в организации армейской точности и размаха, издевательстве над поварами и отчаянных изысканиях относительно того, какую ложку к какому супу подают.

Когда в отделанной дубовыми панелями столовой появился Король, Эффи присела в глубоком реверансе. Она была на седьмом небе от счастья — очень дорогом и представительном седьмом небе.

— Как прошло ваше путешествие, сэр? Безопасно и удобно?

Низкий Король немного помедлил.

— Вы Эфимия, не так ли?

Эффи зарделась.

— Да, ваше величество, но для вас просто Эффи.

Король снова улыбнулся.

— Прекрасно. А для вас я просто «ваше величество», леди Король.

Эффи выглядела несколько озадаченной, пока Король Гномов не протянул руку и не произнес:

— На самом деле, вы можете называть меня, как вам угодно. Я просто пытался прибегнуть к старой гномьей шутке, похожей на моё нынешнее положение: беглец пытается сбежать от других беглецов и надеется на помощь благородных людей вроде вашего мужа и его друзей.

Мокрист улыбнулся, когда до Эффи наконец дошло.

Король же оглядел прочих гостей. Он улыбнулся командору Ваймсу и леди Сибилле, пожал руку Ангеле, которая, как с гордостью отметил Мокрист, выглядела настоящей красоткой, когда не была одета в свою рабочую форму. И, насколько он мог судить, она купила самое привлекательное и, следовательно, дорогое платье для вечера. Оно по-прежнему было серым, но немного блестело, что превращало его в почти нарядное. Это был серый, позволивший себе расслабиться. Спорить было не с чем — она зарабатывала гораздо больше него.

Король осмотрел комнату:

— А лорд Ветинари… присоединится к нам? И мистер Симнел, технический гений, на котором держится ваша примечательная железная дорога?

Гарри оглянулся как раз, когда лорд Ветинари выступил из теней комнаты[403] и первым проворно подскочил к нему.

— Ваше величество, добро пожаловать в Анк-Морпорк. Мистер Симнел наблюдает за последними приготовлениями локомотива, который отвезет вас к вашим владениям и трону вовремя. Могу вас заверить, что мы ничего не оставили без внимания.

— О, лорд Ветинари, я вас не заметил, прошу прощения, — ответил Рис, и Мокрист чуть не подавился своим напитком, когда он продолжил, — но как я понимаю, все ещё остались не проложенные линии и недостроенные мосты, — он сделал паузу, — думаю, в непосредственной близости от пункта нашего желаемого прибытия.

Мокрист почувствовал, как в одно мгновение похолодало. Он быстро изучил лица Гарри и Ветинари и ринулся в бой — в конце концов, он сюда затем и пришел:

— Прошу прощения, ваше величество, но мистер Симнел изобрел концепцию под названием логистика, суть которой вернее всего передать во фразе «сперва первое». Конечно, вся штука в том, чтобы понять, что именно является первым, но сейчас, поскольку вы ещё в нескольких днях пути от Убервальда, у наших бригад ещё есть время, чтобы закончить последние несколько секций. Вы будете в Убервальде в назначенное время. Ставлю свою жизнь на это.

Тишина наступила такая, что воздух начал замерзать. Мокрист отсчитывал время до неизбежного ехидного комментария Ветинари.

— Чрезвычайно отрадно, мистер Губвиг, что вы дали это обещание в присутствии всех нас. Прекрасное представление! А у всех господ здесь отличная память.

После этого первым, кто заговорил, была Ангела:

— О, в этом весь мой муж, но я уверена, что он разберется со всем в самую последнюю минуту… Он всегда так делает. А если ему удастся ещё и выйти всему в белом, он будет счастлив, как ребенок.

Король как-то странно засмеялся:

— Будем надеяться, что обойдется без детских неожиданностей.

— Ваше величество, мистер Губвиг всегда достигает поставленных целей, уверяю вас, — произнес лорд Ветинари своим самым мягким голосом. — Я нахожу это удивительным и, разумеется, раздражающим, но тем не менее, он всегда добивается успеха. Именно поэтому все его конечности до сих пор на своих местах.

Все, кроме лорда Ветинари, нервно засмеялись, — сам он просто засмеялся. Король Гномов уставился на Мокриста так, словно увидел его в новом свете:

— Это действительно так, мистер Губвиг?

Мокрист заставил себя принять настолько невозмутимое выражение лица, что оно почти казалось мертвым.

— Да, ваше величество, все, что должно входить в комплект, до сих пор на месте, правда, Ангела?

Его жена ничего не ответила. Она просто посмотрела на него взглядом жены, вынужденной мириться с забавными слабостями своего мужа, наказан за которые он будет позже в спальне.

После этого Эффи беспокойно улыбнулась и голосом, который по её представлению, приличествовал шикарным людям, сказала:

— Может, перейдем к столу, ваше величество, леди и джентльмены? Все ложки на своих местах, я вас уверяю.

Разговоры за столом, к удовольствию Эффи и развевающихся ушей прислуги, были… милыми, и в большинстве своем касались новой железной дороги и чудес, на которые она способна. В действительности, любопытным фактом было то, что теперь множество богатых людей покупали дома на щеботанском побережье, поскольку туда стало легко добираться. Ещё один вежливый разговор велся о том, как хороши стали рыба и морепродукты теперь, когда они не жарятся на солнце, ввиду чего возникла необходимость как-то справиться с горой из креветок, моллюсков и неопознанных щупалец, выложенных так, чтобы напоминать затерянную крепость Лешп, которой Эффи отвела почетное место в центре стола. В разных вариациях эта беседа продолжалась почти до самого конца ужина, пока прислуга не покинула комнату, после чего командор Ваймс наградил Риса лукавым взглядом, встал и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся, поклонился королю и занял свое место за столом.

— Леди и джентльмены, все приготовления к нашему отъезду закончены. В данный момент Низкий Король отбывает скорым экипажем в Убервальд.

Что-то в его словах заставило Мокриста задуматься, поскольку в данный момент Низкий король со всей определенностью находился в комнате и уплетал дорогущее мороженое.

Между тем, с улицы донесся звук на минуту остановившейся и вновь двинувшейся кареты, окруженной хорошо вооруженными телохранителями.

За столом Король чрезвычайно царственно облизал ложку и хмыкнул:

— Это займет часть мерзавцев на время, — он улыбнулся Ваймсу. — Спасибо за помощь, командор.

— Да не за что, — угрюмо ответил Ваймс. — Это хорошая мысль. Мы с Гарри добавили немного ваших украшений.

— Но кто в карете? — спросил Мокрист.

— В карете? Сегодня темно, а Король закутан в плащ, так что разглядеть почти невозможно. Но глаза, привычные к темноте, могли бы различить сержанта Шельму Задранец в обществе моих самых надежных гномьих офицеров. Каждый, кто вздумает повредить карету или её содержимое, сильно усложнит себе жизнь. Или даже прервет её.

Король закашлялся, прежде чем сказать:

— Я помню сержанта Задранец по нашей встрече возле Каменной лепешки восемь лет назад. О да, я помню её.

— Она вызвалась на это задание, — сказал Ваймс.

— Вызвалась, правда? Что ж, никто из нас не знает, что нам уготовано, но если я усижу на Лепешке, то, когда все это закончится, сержант Задранец и её коллеги получат от меня любую награду, какую захотят. Благодарность Короля дорогого стоит, как вы считаете, Хранитель Доски Ваймс?

Ваймс улыбнулся так, словно вспомнил старую шутку.

— Думаю, она её заслужила. Она — один из моих лучших офицеров.

— В таком случае, как много Шельм Задранец вы можете позволить себе потратить? — Король выглядел мрачным. — Я не хочу, чтобы кто-то умирал просто для того, чтобы я выжил. Так что, если я хочу добраться до Убервальда как можно скорее, нам, вероятно, время уходить?

— Время, ваше величество, — согласился Ваймс. — Железнодорожное сообщение между этим местом и Сто Латом не прекращается даже ночью. Сейчас это в основном скоропортящиеся грузы и почтовые посылки, но люди тоже все время ошиваются на вокзале. Никто не сможет уследить за всеми. Так что мы устроили все так, что вы будете просто очередным безымянным пассажиром на платформе, одетым как любой пассажир третьего класса, хотя, на непредвиденный случай, вы и ваши попутчики будут оснащены необычайно значительным количеством смертоносного оружия. В которое, ваше величество, входят клыки. Стража не намерена дать себя обыграть, сэр. Если дерь… экскременты попадут на этот, как там его, люди будут пялиться на вас, куда бы вы ни пошли. А теперь предлагаю вам и мистеру Губвигу пройдете со мной в заднюю комнату. Я прослежу, чтобы вы изменились до неузнаваемости.

Повернувшись к Гарри, командор спросил:

— Гарри, вы можете поручиться за молчание ваших людей — даже тех, кто работает на кухне?

Гарри почти отдал честь.

— Да, командор! Некоторые из них — прохвосты, но это, знаете ли, мои прохвосты.

— О, да, — сказал Король, — я начинаю привыкать к этому типу прохвостов. Они так… полезны.

Мокрист знал многое о трюках с переодеванием, хотя сам никогда особенно не заморачивался с макияжем. Превращение в другую личность было тонкой материей, которую постигли, вероятно, только морщинистые старики в горах вокруг Ой-Донга, знакомые с секретами вселенной, одним из которых был секрет выбивания позвоночника из тела твоего врага. Они наверняка знали, что истинная маскировка идёт изнутри. Конечно, дополнительная перемена одежды желательна, но в основном Мокрист думал о том, какого рода человеком он хочет стать, и концентрировался на этом. Накладной нос определенно исключался. Любой нос, призванный сделать вас похожим на случайного странника, неминуемо делал вас примечательно странным. Зачем так рисковать, если его собственные черты были настолько незапоминающимися, что их в любом случае никто не мог воспроизвести? Конечно, в превращении в женщину были свои неизбежные подводные камни, но ему это несколько раз удалось — в старые плохие времена, которые теперь, в ретроспективе, были так чертовски хороши. А уж сколькими он был священниками… Он сбился со счету. Если на свете есть такая штука, как искупление, им стоило бы выпить за Мокриста бочку вина. Нет, пивной завод.

После прибытия на вокзал королевский отряд разделился. На некотором расстоянии от Риса, который теперь был замаскирован под растерянного пожилого гнома, держалось несколько подозрительных типов, в то время как остальные разбились на небольшие невинного вида группки вдоль перрона.

Башфул Башфулссон галантно предложил себя на роль телохранителя, но и Мокрист, и командор Ваймс оба сочли его слишком узнаваемым для других гномов в его родном Анк-Морпорке, и предложили использовать его особые навыки в другом деле. Темные клерки и так обучались лордом Ветинари, который, как он это только что доказал, мог оставаться невидимым в комнате, полной людей, — это вопрос техники. Были и другие. Вполне возможно, прямо над головой. Что бы ни произошло, командор Ваймс не собирался позволить Низкому Королю Гномов умереть в его дежурство.

Мокрист вздыхал, жалобно (но не слишком жалобно) приволакивая ногу по дороге к хвосту поезда. Там он обнаружил станционного охранника, бранящегося на хорошо одетого мужчину, который решительно уселся в вагоне третьего класса, среди сонных рабочих с жирными руками и коробками с инструментами, и трубочистов с неизменно протекающими мешками с сажей. Мокрист был обеими руками за простых людей, особенно — за простых людей, которые смогли себе позволить хотя бы один кусок мыла в жизни и не плевались беспрестанно огромными шарами плевков, которые, кажется, жили своей отдельной жизнью.

А франт, которых вонял и сочился лучшим бренди, задерживал поезд, пока охранник возмущался, выведенный из себя капризным голосом.

Так что Мокрист приобнял отвратительное существо и перешел в свой приводящий в бешенство режим пьяницы, дополненный взрывоопасной отрыжкой — стопроцентным гарантированным победителем в любом соревновании. Сперва пустить слюну из уголка рта, потом — ужасный запах, в котором Мокристу просто не было равных, а потом уж речь, в которой каждое слово было измельчено, унижено и замучено до смерти, пока Мокрист неприлично развалился и пускал слюни.

Несчастный поторопился занять отдельное купе первого класса в передней части поезда меньше чем через минуту. Лучший результат Мокриста, который все ещё в образе, — он прошатался к своему месту как раз к тому моменту, когда прозвучал свисток. Поезд тронулся нерешительно, как всегда делают поезда, работа механизмов в которых хорошо налажена.

Он был страшно горд собой, а также тем, что использовал всего половину искусственной рвоты Боффо с длительным запахом.

Ночь выдалась слишком холодной для путешествий. Где-то на борту был Король, но сейчас не стоило выказывать любую заинтересованность в нем. Поношенная одежда Мокриста выглядела уместной, но по полу гулял ветер, и все в купе закутались потеплее в попытке не существовать, пока поезд не прибудет в пункт назначения. Где-то обязательно следует возвести памятник Эффи, которая буквально разнесла мужа на кусочки, чтобы он сделал вагоны третьего класса хотя бы водонепроницаемыми.[404]

Главарь бурильщиков, наблюдавший за основными дорогами из Анк-Морпорка улыбнулся, завидев вдалеке большую карету с эмблемой Низкого Короля. Дождь молотил по ней, лошади неслись в сторону Пупа, и главарь улыбался каплям дождя. Как все замечательно складывалось. Он подал сигнал другим гномам и уже через минуту они схватили упряжи и уздечки, заставив карету замереть на месте. Он рывком распахнул дверь.

— Выведите Короля, и вас никто не тронет, — приказал он.

В экипаже царило молчание, а затем он услышал, как кто-то говорит:

— Для нас нет короля, кроме Гарри Короля, и среди нас нет ни одного, кто дал бы себя тронуть. Считай нас Обществом Охраны Короля, а сэр Гарри Король не любит, когда у его друзей случаются неприятности. Ты же, сынок, — целая куча неприятностей, но, к счастью, не такая большая, как мы. Пошли, ребята!

Битва была быстрой и методичной. Экипаж уехал, увозя в грозу пьющих и поющих победителей, а вода на булыжной дороге окрасилась в красный цвет.

Тем временем, несколькими милями дальше, другая группа бурильщиков получила примечательно схожий опыт с примечательно схожей каретой, внутри которой среди прочих ужасов оказался очень свирепый и очень женственный гном в шлеме стражника…

Поезд подошел к узловой станции в Сто Лате, и Мокрист наблюдал, как охранник помогает неопрятному жалкому старому гному спуститься из вагона. У Низкого Короля определенно были актерские навыки. Мокрист заметил, что один из его не менее ветхих товарищей по несчастью сжалился над ним и дал ему кусок гномьего хлеба, топором разделив его напополам. К своему ужасу, Мокрист увидел, как Король рассыпался в благодарностях перед подателем хлеба.

Подойдя к Королю, Мокрист прошептал:

— Великолепно! Как вы добились этого запаха? Он словно живет своей жизнью.

Король приложил палец к губам и ответил:

— Не я, он исходит от мужчины напротив. Думаю, он не мылся несколько лет. Но помните, королю приходится справляться с вещами куда худшими, чем небольшой запашок.

Нужно было убить несколько часов до скоро поезда из Сто Лат в Земфис — пока самую дальнюю точку в пупстороннем направлении, где ещё можно было воспользоваться услугами Гигиенической Железнодорожной Компании.

Спрятать Низкого Короля от лишних взглядов было первостепенной задачей; риск оставался, несмотря на маскировку.

Оставив Ваймса и Симнела дежурить на станции, Мокрист и Низкий Король поковыляли подальше оттуда. Мокрист оглянулся в поисках людей, которые точно должны были там быть, потому что он никого не видел. Внезапно один из них возник прямо напротив, настолько близко, что они почти касались друг друга. До этого Мокрист его не видел. Складывалось впечатление, что тот просто выскочил из-под земли.

— Годфри, мистер Губвиг, — тёмный клерк. Лорд Ветинари распорядился предоставить вам и вашему отряду безопасное укрытие. Мистер Симнел предложил дом своей матери, который находится неподалеку. Мы встретились с леди, и она роялистка до мозга костей. Привержена любой монархии, и разумной тоже. Не о чем беспокоиться. Клерк Мэвис говорит, что старушка понимает все с полуслова и сразу вникла в ситуацию. Она хорошо готовит, и вас ждут чистые простыни.

Мокрист взглянул на промокшего Короля, который улыбнулся и сказал:

— В ночь, подобную этой, это просто подарок от Така.

Пока они шли все недолгое расстояние по пустынным, пропитанным дождем улицам к дому миссис Симнел, Мокрист ни на секунду не переставал чувствовать их эскорт. Волоски на шее говорили ему, что они там, указывая путь. Вскоре они достигли опрятного маленького домика неподалеку от центра, такого типа, который обычно называют «маленький дворец», и такого типа, который может купить хороший парень своей овдовевшей матери, чтобы ей не приходилось далеко ходить за покупками.

За сдержанным стуком последовало шарканье за дверью, и леди, которая могла быть только матерью Симнела, очутилась на пороге, безмолвно пропуская их внутрь. Как только они очутились в её маленьком, но безупречном доме, она остановилась, посмотрела на Низкого Короля и присела в реверансе.

— Большое спасибо, дорогая миссис Симнел, — сказал Король, который, безусловно, оказывался в таких ситуациях множество раз. — Этого не требуется от матери гениального инженера.

Миссис Симнел неожиданно залилась материнской гордостью.

— Ох, да, ваше величество. Он славный парень, наш Дик. Вы знаете, что когда он был ещё сосем юным, он сделал мне иконограф. Сам поймал беса, ага, и выучил его маслом. Им очень масло нравится, бесам-то. И он мне очень помогает, правда.

Пока клерк Годфри с ногами, как будто подбитыми фланелью, быстро проверял остальные комнаты, миссис Симнел обернулась к Мокристу и сказала:

— И вас я тоже знаю. Вы — мистер Губвиг. Дик о вас очень хорошо отзывался. Я видела вашу иконографию в газете только вчера, и иконография Дика там тоже была. Старая мамочка страсть как горда. Я не покупала её, конечно, преподобный Потешник проходил мимо и прочел мне все, что там мелкими буковками, и все остальное. Я теперь не часто выбираюсь, но сейчас мой мальчик при деньгах, присылает мне всю еду свежей на поезде, следит, чтобы у его старой мамочки все было хорошо. Один раз, у-ух, там был лобстер в пакете со льдом. Пришлось идти в шикарный ресторан, чтобы узнать, как его готовить, но еда была высший сорт и пальчики оближешь, и так много, что хватило и миссис Панквезер, которая лежачая, и почти всю еду не может переварить, но вы бы видели, у неё аж зубы засветились, когда она увидела тарелку, полную лобстера. Да уж, вы бы видели. Не у каждой пожилой леди есть такой сын, который за ней присматривает.

Миссис Симнел неожиданно помрачнела и сказала:

— Но он регулярно присылает мне деньги каждую неделю, и так много, что я не знаю, что с ними делать и раздаю бедным. Вы ведь ему друг, да, мистер Губвиг?

— Да, миссис Симнел, — ответил Мокрист. — Вы не представляете, насколько.

В этот момент появился клерк Годфри:

— Мы возвращаемся на сортировочную станцию, чтобы помочь мистеру Ваймсу и другим сотрудникам Стражи, которые поедут с нами в Убервальд. Клерки Коломбина и Шелкопряд останутся снаружи и сопроводят вас обратно на станцию в нужное время, чтобы успеть на поезд в Земфис.

С тем он исчез.

Миссис Симнел снова взглянула на перепачканного Короля и неосознанно просто заметила:

— Плохо ты выглядишь, дружок. Я знаю, что поздно, но у меня есть чуть-чуть гороховой каши в горшке… немного, конечно, но это вас поддержит и придаст сил на случай, когда они понадобятся.

Как выяснилось, гороховая каша миссис Симнел был верхом совершенства среди гороховых каш, и хотя они всего пару часов назад ужинали у Гарри, Мокрист заметил, что Король съел все без остатка. Когда они доели, миссис Симнел снова накрыла горшок крышкой.

— Надо оставить немного для моего мальчика, — сказала она — вынесу на улицу. Кстати говоря, гороховая каша ему нравится холодной.

Король уселся в удобное кресло, чтобы немного подремать. Пока он спал, а миссис Симнел мыла посуду, Мокрист огляделся по сторонам и заметил множество аккуратно оформленных портретов улыбающихся малышей, или, возможно, одного и того же малыша, изображенного снова и снова, потому что, как ему казалось, в этом возрасте все дети выглядят одинаково, и только мать может отличить одного от другого. Это было невероятно.

— Честное слово, миссис Симнел, какие чудесные малыши! — заметил Мокрист, когда она вернулась, чтобы пожелать ему спокойной ночи. — Все ваши?

Она засмеялась.

— О, боже мой, нет! Наш Дик у меня один, но я училась на повитуху, перед тем как встретила своего покойного муж, знаете. У меня неплохо получалось акушерство, особенно в сложных случаях.

И она строго посмотрела на Мокриста.

— Уверена, вы понимаете, о чем я, мистер Губвиг? Я только однажды потеряла малыша, потому что меня долго не могли найти, а потом стало слишком поздно. В любом случае, с тех пор люди зовут меня. Знаете, мой мальчик говорит, мне больше не нужно этим заниматься, но если уж однажды заработал себе репутацию, от неё не избавишься. Особенно, когда речь о девушках в отчаянии.

И хотя во всем остальном миссис Симнел выглядела забитой, взгляд её на мгновение озарился гордостью.

Раскатисто храпевший в огромном кресле король перевернулся на бок. Миссис Симнел подправила мягкие подушки, чтобы ему было удобнее, и вдруг на секунду застыла, словно что-то привлекло её внимание. Она послала Мокристу быстрый, неожиданно острый взгляд и в последний раз взбила подушки, прежде чем распрямиться, сладко улыбаясь. Мгновение, каким бы оно ни было, прошло. Мозг Мокриста был насквозь пропитан усталостью, и природная способность читать мельчайшие знаки, сохранявшая ему жизнь столько раз, оставила его ещё пару часов назад. Тем не менее он должен был спросить:

— Миссис Симнел… что-то не так?

Она перебила его.

— Нет, сынок. Я просто подумала, как странно, что кто-то настолько маленький и, ну, волосатый может быть… королем. Но, наверное, все дело в маскировке. Уверена, он будет выглядеть круче некуда в своей короне, когда вернется на свою лепешку. А теперь тебе пора поспать, сынок.

Даже будучи ужасно усталым, Мокрист мог распознать отвлекающие маневры, так что он продолжил настаивать:

— Миссис Симнел, если есть что-то, что вы не…

— Да нету ничего, по крайней мере, ничего страшного.

Мысли Мокриста закружило в водовороте, а потом просто смело звуком шумно распахнутой двери. Следом за звуком появился Дик в сюртуке, с которого струями стекала вода, и поклонился матери. Он принес столько коробок и свертков, что вынужден был оставить их все в небольшой прихожей с часами, которые показывали время, дни недели и, наверное, даже фазы луны, но чье предназначение по большей части сводилось к тому, чтобы показать, что у матери Дика Симнела есть все самое лучшее, что только можно купить. Он мгновенно очутился в её объятиях, и, роняя пакеты, умудрился смеясь встряхнуть её.

Сидя в ещё не успевшей остыть кухоньке, Дик за обе щеки уплетал застывшую гороховую кашу, пока мать распаковывала некоторые свертки.

— Очуметь, мамуля! Просто бомба!

Мокрист вдруг понял, что устал как собака.

Миссис Симнел сказала:

— Я приготовила вам постель, мистер Губвиг. Я и Королю постелила, но ему, кажется, удобно там, где он лежит, так что я не хочу его беспокоить. Ты останешься на ночь, Дик?

— Прости, мать, не могу. Куча работы. Мы все работаем по две смены.

Миссис Симнел с гордостью посмотрела на Мокриста.

— Вот такой у меня парень. Мой мальчик, он трудяга. Все время работает с этой своей… алкоголической палкой.

— Это логарифмическая линейка, — широко улыбнулся Дик.

— Ага, точно, — продолжила гордая родительница. — Он пробивает себе дорогу в жизнь, мой мальчик, работая на этого Гарри Короля.

Он подошла к Дику, чтобы поцеловать его, а вместо этого он подхватил её на руки, поцеловал прямо в воздухе и поставил обратно — немного более мокрую и перепачканную, чем прежде.

— Ой, мама, не делай ты из меня святого. Я просто обычный рабочий с грязными руками. В любом случае, мне пора уходить, ты же понимаешь.

Уходя он взглянул на Короля и спросил:

— Он в порядке, мать?

Мокрист внимательно следил за выражением лица миссис Симнел.

— В полном, сынок, — ответила она. — Ему просто нужно поспать, жаль его будить.

Дик бросил на Мокриста взгляд, в котором явно читалась какая-то мысль, а затем пожал плечами, как человек, у которого есть о чем подумать и кроме этого. Он подал Мокристу сверток с сухой одеждой для него и Короля и снова поцеловал мать.

— Ты проследишь, чтобы они вышли вовремя на Земфисский экспресс?

И она проследила — после миски каши, горячей и сладкой — в точности такой, какую Ангела терпеть не могла. Мокрист физически чувствовал, как она делает его здоровее, пока они с Королем, улыбающиеся и обновленные после короткой передышки, уходили из дома миссис Симнел. Над Сто Латом вставало солнце.

Нервно ерзая в тускло освещенной пещере и изо всех сил пытаясь производить впечатление, что он на стороне гномов (в действительности будучи на стороне денег), механик объяснял, что ввиду тяжести локомотивов пустить их под откос будет проще, когда поезд будет проходить через ущелья или вблизи гор. Он также предположил, что возможным вариантом будет оставить паровоз без необходимых ресурсов — топлива и воды — и напасть в момент наибольшей уязвимости.

Он случайно наткнулся на карту, указывающую расположение всех угольных хранилищ и водонапорных башен, и придумал это.

— Если предположить, что мы сосредоточимся на остановке определенного поезда… сколько человек нам понадобиться, чтобы разрушить эти… водяные краны? — прохрипел неизвестный глубинник из темноты.

— Множество, — ответил услужливый гном. — Оппозиционеры достаточно сообразительны, чтобы предугадать, что вы попытаетесь вывести из строя механизмы, так что краны и хранилища будут хорошо охраняться. Разумеется, — добавил он, — высоко в горах у вас будет преимущество.

Насколько можно было разобрать в темноте, механик выглядел оптимистично настроенным.

— Ну, вот как-то так, сэры. Это не очень сложно, и вы всегда знаете, где меня найти, если что.

На самом деле от этой пещеры у него мурашки шли по коже, и он очень хотел выбраться оттуда как можно скорее. Он услышал, как лидер глубинников сказал:

— Прекрасная работа, мой друг. Пожалуйста, прими это золото, как знак нашей благодарности и, да, мы знаем, где найти тебя и каждого члена твоей семьи.

Механик взглянул внутрь тяжелой кожаной сумки.

— Вы очень добры, сэры. Я надеюсь быть полезным ещё не раз.

Он ушел, ужасно довольный таким огромным заработком за такую ничтожную работу. Глубинники такие тупицы! Все равно что у детей деньги брать. Но он улыбался и улыбался, и попрощался, и в темноте получил ножом по горлу от бурильщика прежде, чем успел выйти из влажного зала. В конце-концов, какой глубинник отдаст золото Анк-Морпоркскому гному? Для глубинника все они — неверные.

Мокрист был уверен, что пока они с Королем торопливо уходили из дома миссис Симнел обратно на станцию, темные клерки приглядывали за ними, незаметно отслеживая их с обеих сторон. Вчерашние наряды исчезли, и после легкого умывания и причесывания Король превратился в гномьего бизнесмена, в то время как Мокрист остался неряхой, и теперь был похож на инженера, спешащего на работу.

Крик носильщика возвестил:

— Отправляется Альтипланский Экспресс, остановки в Большом Кочане выход на Мир Капусты и Земфисе выход на Земфисские водопады. Спальные вагоны в голове поезда! Заходим, леди и джентльмены!

Мокрист прошептал Королю:

— Вы знаете, что делать, сэр.

Король показал билет охраннику, который долго изучал его прежде чем возвестить: «Средний класс, середина поезда». Мокрист отошел так быстро, как мог, не глядя по сторонам. Оглядываться — значит показать, что ты нервничаешь. Рассчитывать можно только на интуицию. Все знают, что нужно делать.

Ему пришлось уворачиваться от клеток с курами, и он задумался, почему в поездах всегда возят клетки с курами? Судя по звуку, им здесь совсем не нравится. Тем не менее, теперь кажется, что куры едут во все концы. Мимо поспешно прошли мать с ребенком. Гоблин махал своей жене (предположительно жене, — гоблинов поди разбери), а Мокрист глазел на охранника и наслаждался минутной тишиной, прежде чем поезд оживет.

Он зашел в поезд через вагон стражников и первым, кого он увидел, был Детрит. Без своего значка он казался совершенно другим троллем. Выглядел он растерянным. Позади Детрита Мокрист обнаружил командора Ваймса, одетого в форму охранника, и вроде бы вполне довольного, если Мойс правильно истолковал его кривую гримасу.

Ваймс взмахнул телеграммной бумажкой и весело сказал:

— Идиоты! Они попытались выкинуть коленце ещё на территории Анк-Морпорка. Бедняги… Подозреваю, они считали, что обвели нас вокруг пальца, но Шельма и её ребята быстренько показали им, что к чему. Люди сэра Гарри там тоже были, судя по тексту. И теперь обе партии направляются в Танти, где темные клерки проведут с ними пару важных бесед. Будем надеяться, что глубинники ещё не получили известий на этот счет.

До Земфиса долгая дорога. А в Земфисе они перейдут на пути, по которым не ездил ещё ни один пассажирский поезд. У него будет куча времени, чтобы поволноваться о том, что произойдет, когда они до него доберутся. А сейчас главное — маскировка. Он должен быть инженером, счастливчиком, которому повезло ездить на последнем Летуне номер два каждый день и получать за это деньги.

Пока Мокрист шёл по вагонам, он начал приглядываться к пассажирам вокруг. Среди нормальной смеси анк-морпоркцев и другого народу из равнины Сто и прилегающих областей, которых он ожидал увидеть в обычной поездке в Земфис, он заметил нескольких гномов, путешествующих группами и поодиночке. В нескольких он узнал свиту короля, другие были, насколько он мог судить, анк-морпоркскими гномами. Кстати говоря, в Анк-Морпорке было несколько видов гномов: один были счастливы быть гражданами Анк-Морпорка, а другие выглядели угрюмыми и раздраженными своим статусом, не понимая, что в Анк-Морпорке никто не обращает на тебя внимания, по крайней мере, пока ты не выглядишь обеспеченным — в этом случае ты определенно окажешься в центре внимания.

А кроме того там были люди, которые чуть сильнее нормального пытались казаться безобидными членами общества. Такие люди всегда выделялись, и Мокристу стало любопытно, понимают ли они, насколько очевидными их усилия были для натренированного глаза мошенника. Они волновались и отчаянно пытались выглядеть спокойными и беспечными. Настоящую беспечность не подделаешь. Если к этому нет таланта, все в тебе будет кричать: дилетант!

Один из гномов особенно привлек внимание Мокриста, поэтому он немного погодя вернулся и сел напротив. Покачиваясь в такт ритму поезда, он почувствовал какое-то несоответствие. Не страх в собственном смысле, а только биение страха было таким сильным, что почти пело, и внутри головы Мокриста понеслись телеграфные ленты подозрений.

Мокрист был слишком умен, чтобы пялиться или чтобы делать вид, что не пялится. Беспечность он умел изображать профессионально. А вот гном, на которого он смотрел, потел. Рано или поздно что-то должно было произойти.

— О, я знаю, кто вы! — неожиданно сказал Мокрист, понизив голос. — Вы один из этих трейнспоттеров, да? Я всегда узнаю их куртки.

— О, да, я очень преданный трейнспоттер, сэр, — ответил гном неестественно громко, в то время как с его бороды капал пот, а его глаза кричали: «Помогите!».

— Отлично! Значит, вам известен главный секрет скорости Летунов, да? Нет?

Вряд ли кто-нибудь в поезде видел, как он тонко допрашивает гнома, тонко, как кузнечный молот. Своеобразным[405] правилом железнодорожного этикета стало то, что поведение и разговоры других пассажиров оставались их личным делом, какими бы навязчивыми они ни были. Гном заметно подпрыгнул на сидении, когда Мокрист первый раз обратился к нему, но лицо его по-прежнему оставалось замогильным, и он по-прежнему потел, так что Мокрист продолжал нести чушь, как друг, который хочет одолжить немного денег.

— Как я уже сказал, я всегда узнаю куртки. Отправляемся в дальнюю поездку в Земфис, да?

Гном кивнул и просто ответил:

— Да.

— Видели, какой у нас паровоз? Знаете, что я вам скажу… Я слышу какое дребезжание осей. Чувствуете? Может, он совсем новый — только из депо?

— Ээ…да… Наверное… — пробормотал несчастный гном.

Мокрист огляделся, обдумывая следующий шаг. О, а вот и ещё один гном — чуть дальше. Исподтишка следит за тем, как он следит за псевдо-трейнспоттером. Судорожно соображая, он снова обратил внимание на потеющего гнома напротив него.

— Погоди-ка! Я видел вас раньше на входе в фабрику. У вас ещё была такая маленькая записная книжечка, да? У нас у всех есть такие записные книжечки, приятель, и моя где-то в багаже. А вы — самый чистенький трейнспоттер, которого я видел в жизни. Настоящие трейнспоттеры все в грязи и саже… Замасленная куртка — их орден славы. А вы, мистер, ни черта не знаете о поездах и трейнспоттинге, так?

Как только он закончил свою речь, он заметил, что другой гном поднялся с места и беспечно идёт в следующий вагон.

— Вы! Стоять! — Мокрист гавкнул на гнома напротив, который собрался бежать следом, и прыгнул на его отдаляющегося товарища.

Остальные пассажиры наконец пробудились от своего тщательного отсутствия интереса. Когда Мокрист вскочил на ноги и пнул гнома подбитыми гвоздями ботинками путеукладчика (что являлось настойчивым приглашением упасть на землю в агонии, даже если ты одет в кольчугу), послышались испуганные крики.

Мокрист поднял руки и достал сигнальную веревку,[406] едва заметную на потолке, и когда поезд резко остановился, крикнул пассажирам:

— Никто не выходит из поезда, если только не умеет летать. Скоро у нас будут гости, леди и джентльмены. Об этом вы станете рассказывать внукам.

Подкрепление уже подходило с обеих сторон: темные клерки с одной, и Стража с другой… а именно: Стражу представлял командор Ваймс, которому хватило одного взгляда, чтобы разобраться в ситуации.

— Не о чем беспокоиться, леди и джентльмены. Этот господин путешествовал без билета, а такое поведение чрезвычайно огорчает железнодорожный персонал…

Немного погодя в вагоне стражников нервный молодой гном и его мрачный надсмотрщик, к удивлению, разговаривали со Стариной Камнелицем, который сидел за столом охранника и внимательно слушал.

— И вот, что джентльмены, здесь происходит.

Он держал в руках большой четырехгранный нож. Это оружие предполагало действие, и не просто действие, а очень противозаконное. Молодого гнома держали двое стражников, а командор обращался к нему, улыбаясь как акула.

— Это, сэр, то, что наемные убийцы называют кругляшом, и, должен сказать, даже профессионалы не пользуются им. Думаю, они считают его слишком жестоким и неизящным. Честно говоря, я склонен согласиться с ними. И мне очень интересно, сэр, что заставило вас пронести его с собой в поезд?

Ваймс повернулся ко второму гному, в настоящий момент прикованному к сержанту Детриту.

— И вы, сэр. Какова ваша роль во всем этом? Мы находимся в транспортном средстве, движущемся через дикие места, где может случиться что угодно. И, знаете, это что-угодно может произойти очень скоро, если я не получу некоторых ответов.

Затем он повернулся к офицерам.

— Фред, ты со Шнобби закуйте молодого и бросьте где-нибудь, где он сможет остаться наедине с своими мыслями, а я пока продолжу свой небольшой разговор с тем, что постарше, который, подозреваю, очень хочет поговорить со мной ясно, вдумчиво и откровенно, ничего не упуская. ВЫ, сэр, — и это было сказано уже Мокристу, — вам я предлагаю вернуться на свое место. С вами я поговорю позже.

Отосланный за ненадобностью Мокрист продолжил свое патрулирование вагонов. Впереди была долгая, долгая дорога до Земфиса, а на некоторых отрезках пейзаж казался настолько однообразным, что для него, пожалуй, следовало изобрести отдельное слово. Чтобы как-то убить время, он бродил вдоль пресловутых спальных купе первого класса. Эффи определенно приложила к ним руку. Целая Анк-морпоркская семья, включая дядей и теток, бабушек и дедушек, всех детей и, наверное, ещё небольшого ослика, смогла бы уместиться в одной из таких наполовину спален, наполовину гостиных.

Находившись взад-вперед по коридорам, Мокрист вернулся к вагону стражников и постучал не слишком секретным стуком. Ему открыл Шнобби Шноббс — стражник, который? хотя технически и считался человеком (с сертификатом, подтверждающим это), был так похож на гоблина, что даже обзавелся гоблинской подружкой. Ангела много раз встречала её и сказала Мокристу, что Сияние Радуги гробит свою жизнь со Шнобби.

— Как делишки, мистер Губвиг? Жаль вас не было, когда мистер Ваймс допрашивал того типа постарше. Он закатал рукав, и гном как с ума сошел, не шучу. Он как увидел этот знак у командора на запястье, ну вы в курсе, совсем умом тронулся — обещал, что угодно. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так пугался, а ведь Ваймс его пальцем не тронул. Он его сломал, вот что я вам скажу. Сломал. Я имею в виду, он и со мной такое пробовал — ну, когда я, например, нашел что-нибудь на улице и тороплюсь отдать владельцу. Ничего особенного. Но тот гном… Он как будто расплавился, сэр. Расплавился! Если бы вы были в Страже, вы бы знали Это-Все-Я Дункана, сэр — несчастный бродяга сознается во всем подряд, лишь бы ему дали попить и поспать в камере или даже поболтали с ним и угостили бутербродом с ветчиной. Так вот с этим украшением лужайки все ещё хуже было.

Мокрист осмотрелся:

— А где они сейчас?

— Вон там. А молодого мистер Ваймс отослал куда-то с Фредом, — Шнобби указал в дальний конец вагона. — Мистер Губвиг, знаете, что было вашей отличной идеей?

Мокрист растерялся.

— Подскажи мне, Шнобби. У меня полно отличных идей.

— Да, сэр, я на счет сортировки писем в поезде.

«Ну, да, — подумал Мокрист, — и она будет работать».

Шнобби тем временем продолжал:

— В этом поезде есть специальный вагон. Со стеллажами, выдвижными ящиками и все такое.

Внутри почтового вагона Мокрист увидел командора и его нового маленького друга — в сопровождении Фреда Колона. Ваймс довольно дружелюбно разговаривал с молодым гномом и, увидев Мокриста, сделал ему знак, обозначающий, что он может слушать, но не должен вмешиваться в деликатный процесс.

Мокрист не заметил следов драки или насилия, напротив — две чашки кофе гнездились в отделениях письменного стола. Командор ласково, как мать с новорожденным, играл с гномом в игру, которая заставила Мокриста фон Губвига — отпетого мошенника, лжеца, обманщика, афериста и короля хитрости, покраснеть от стыда.

— Боже мой, всегда эти глубинники. Скажи, кто из них это был? Ну, давай, помоги мне.

— Я не помню.

— И что они сделали? Точно нет? А, это был ваш приятель, которого мы держим в вагоне за дверью, так?

— Ну, может, и он.

Мокрист хотел зааплодировать, но шоу — если это было то, что он думал — продолжалось.

То и дело сверкая странной красной змеей на руке, командор мурлыкал с гномом так сладко, что чаепитие у любимой бабули показалось бы разбойным нападением в сравнении с ним.

Под конец он вздохнул и сказал с восхитительно искренней тоской:

— Конечно, если бы это зависело от меня… Но, понимаете, мне приходится считаться с лордом Ветинари и Низким Королем. Я могу замолвить за тебя словечко, сынок, скажу, как ты мне помог… Думаю, я так и сделаю. Могу тебя поблагодарить и заверить, — красная змея шевельнулась вместе с Ваймсом, — заверить, вас, молодой человек, что, что бы ни произошло с тобой, твоей семье ничего не угрожает. Но я не думаю, что мне удастся убедить других в твоей невиновности, если тебя ещё раз поймают, или если окажется, что ты меня обманул. А теперь, если ты не против, мне нужно снова поговорить с твоим коллегой.

Мокрист обожал это «если ты не против». Как будто у дурака был выбор. Темные клерки утащили молодого гнома прочь и вернулись со страшим, и осторожный, методичный допрос продолжился — уже погромче, учитывая, что этот гном был гораздо старше. На этот раз в словах Ваймса содержалось куда больше угрозы, но, тем не менее, он уклончиво обещал, что обстоятельства сложатся гораздо лучше для гнома, если он расскажет абсолютно все, что ему известно о глубинниках, бурильщиках и других заговорщиках, которые обрекли их быть пойманными и брошенными на милость Низкого Короля.

— Да, сэр, судить вас будет Низкий Король, но, как я уже говорил, я замолвлю за вас словечко. На следующей станции я пошлю сообщения, если, конечно, ваши минутные друзья не сожгли башню.

И тут гном вздрогнул. Мокристу стоило усилий удержаться от аплодисментов.

— Фред, — сказал командор, — пожалуйста, попроси их привести сообщника этого джентльмена, чтобы они могли наслаждаться обществом друг друга до конца путешествия.

И когда оба гнома оказались в почтовом вагоне под надежным присмотром темных клерков, Ваймс продолжил.

— Ну, ладно, — по-прежнему дружелюбно сказал он. — Прошу прощения за наручники, но мы же не можем дать вам сбежать, правда? А вы должны помнить — особенно вы, сэр, в вашем возрасте — что могло быть и хуже. И боюсь, я вынужден сказать, что все ещё может стать хуже, но, как я уже говорил, я замолвлю словечко. За вами будут присматривать, пока я не смогу организовать вашу высадку под конвоем, так что если вы что-нибудь вспомните, пожалуйста, не стесняйтесь рассказать, и я посмотрю, что можно сделать. Но я уверен, вы согласитесь с тем, что ради безопасности обеих сторон, вам лучше находиться в этом изолированном помещении, где никто не сможет вам навредить. Я лично прослежу, чтобы вас регулярно кормили.

Он повернулся к Мокристу.

— На пару слов, если вы не против.

Вернувшись в вагон охраны, командор достал откуда-то сигару и прикурил её в нарушение всех существующих железнодорожных правил, а затем уселся на скамью.

— Мистер Губвиг, вы как-то лукаво выглядите. Говорите, не стесняйтесь.

— Ну, командор, я впечатлен тем, как вы запудрили им мозги. Они думают, что вы их друг, что вы хотите им помочь.

В ответ Ваймс выпустил новый клуб дыма.

— Разумеется, я их друг, — ответил он с самым серьезным видом, — и я продолжу быть их другом, пока. Это вы мошенник. А я — нет. О, да, я могу сделать их жизнь невыносимой, или даже хуже. Тот постарше, которого вы так находчиво познакомили с железнодорожными ботинками, он — мозг этой конкретной операции. А малыш — только пешка, идиот, до предела напичканный ложью, возбуждающей ложью о том, что действует во славу Така. Я имею в виду, что он плох даже как трейнспоттер.

Ваймс похлопал себя по карману.

— А теперь у меня есть имена, о, такие имена, такие восхитительные имена. А когда я донесу суровую правду жизни до их обладателей, у меня без сомнения появятся новые имена, и мы увидим, как кролики удирают. Полицейская работа не сводится к выбиванию дверей, знаете ли. Вся штука в том, чтобы докопаться до сути вещей, а когда видишь суть, видишь вершину пирамиды. Вершина-то мне и нужна. Мы скоро остановимся за углем и водой в местечке под названием Клюкавка, а там должны быть семафорные башни.

Он улыбнулся.

— Интересно, что скажет Его Светлость на мой прелестный список имен? Думаю, он пройдет едкий путь от иронии к сардоническому смеху, не успев и дух перевести.

Он снова хлопнул себя по карману.

— Некоторых я знаю. Все могущественные гномы, непоколебимые сторонники Низкого Короля с одной стороны, и услужливые помощники глубинников — с другой. Большое вам спасибо, мистер Губвиг. Вы — огромная потеря для профилактики преступности. Но вы ведь поняли, что происходит, потому что узнали себя, верно? Очень удобно, я тоже так делаю. Знак всегда должен считать вас своим другом, а вы должны быть чем-то вроде опечаленного, но все ещё любящего отца. Знак — это щит от пугающей темноты снаружи.

Командор отвернулся и спросил:

— Шнобби, кто дежурит на станции Большой Кочан?

— Сержант Виллард, мистер Ваймс.

Ваймс обратился к Мокристу:

— Это хорошо. Он старый коп, получит свой скоростной вагон и предстанет перед Его Светлостью, не успеем и глазом моргнуть. А пока эти двое в кандалах, у него и проблем никаких не возникнет. Знаете, мне их почти жаль. Глубинники, бурильщики, как бы они там себя ни называли, modus operandi[407] у них один всегда один — найти невинного гнома с правильными связями и объяснить ему, что если он не подчинится требованиям и не сделает то, чего от него хотят, скорее всего, вся его семья просто исчезнет в Гиннунганапе.

Он снова улыбнулся.

— Если уж так посудить, то я делаю то же самое, но я плюшевый мишка в сравнении с ними, и я на правильной стороне.

Ваймс встал и немного размял руки, чтобы восстановить циркуляцию крови.

— А теперь я думаю, мне нужно найти Короля, чтобы поделиться своими захватывающими открытиями. Не беспокойтесь, я расскажу о ваших подвигах. Вы обращаете внимание на людей, а это само по себе заслуга.

Воздух с улицы пропитывал вагоны ароматом Равнины Сто, который состоял всего из одного запаха — капустного, и это был грустный запах, источающий беспомощность и меланхолию. Кстати, капуста сама по себе была отличная, особенно новые сорта.

Город Большой Кочан — теоретически, последнее место, куда захочет отправиться разумный человек, — был тем не менее популярен летом — благодаря аттракционам Капустного Мира и Научно-исследовательскому институту Капусты, студенты которого первыми подняли капусту на высоту пятисот ярдов исключительно на силе её соков. Никто не спрашивал, что заставило их это сделать. Зато это была популярная наука — среди студентов в том числе.

Как только поезд поравнялся с платформой 2 в Большом Кочане, рядом с вагоном охраны появилось несколько стражников. Мокрист наблюдал за тем, как командор Ваймс высадил пленников, с которыми был так любезен, и как они под конвоем пересели в скоростной вагон.

Когда вагон исчез, Вайм обратился к Мокристу:

— У нас есть имена и адреса их семей, так что их будут круглосуточно охранять, пока вся эта чертова кутерьма не закончится. Я знаю, что Ветинари будет рвать и метать, увидев счет, но когда он этого не делал?

Точно по расписанию поезд отправился из Большого Кочана, оставляя серый смог Анк-Морпорка далеко позади за горизонтом. У Мокриста сложилось ощущение, что он понемногу поднимается в гору, что было, по меньшей мере, сравнительно верно. Все шло по плану, люди устраивались для долгой поездки, и у него появилось время подумать. Теоретически, он знал, что волноваться следует, когда что-то идёт не так, но его инстинкт имел тенденцию волноваться, когда все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой.

И сейчас в его голове собиралось грозовое облако беспокойства, словно молот богов только ждёт момента, чтобы обрушиться на него. Что он упустил? О чем забыл? Нет, все должно быть хорошо.

Впереди стоял мост с обычным троллем на страже. Семьи троллей — железнодорожников относились к мостам — новеньким и сияющим — как к своей собственности. Да, тоннель был для тролля, словно приятная прогулка в парке, но мост, твой собственный мост… особенно с удобствами, любезно предоставленными Гарри Королем, и достаточной площадью, чтобы растить детей… «Тролли», — думал Мокрист. Кто бы мог подумать. Они содержат свои мосты в сверкающей чистоте. На самом деле Эффи даже объявила конкурс на лучшего хранителя моста по всей длине Анк-Морпоркской железной дороги с не больше не меньше, чем двадцатью козлами победителю.

Путешествовать поездом значило видеть мир во всей его переменчивости — деревья, фермы, луга, реки, поселки, о которых Мокрист никогда не слышал до железной дороги, да и сейчас трудом припоминал названия которых — вроде вот этого, Шибко Опоздал, судя по знаку — проносились мимо на железнодорожной скорости. Но кто там живет, и чем они занимаются? — задавался вопросом Мокрист.

Особенный интерес у него вызывали поселки железнодорожников. Их жены, заприметив пассажиров, выбирающихся из поезда на остановках для дозаправки углем и водой, демонстрировали такое понимание коммерческих основ мироздания, которому лорд Ветинари бы аплодировал. Они выстраивались наготове со взбитыми сливками, домашними пирогами, превосходным горячим кофе и даже — в одном памятном случае — маленьким поросенком.

Но даже это затмевала блестящая идея, с которой он столкнулся месяц назад, в глуши далеких Дверубашки, которые считались в Анк-Морпорке несуществующим местом. Две трудолюбивые дамы держали большой плакат: «Спальные одежки для спальных вагонов». Леди, занимавшиеся вязанием, пока их мужья бродят вдоль путей, пытались построить небольшой бизнес на всех тех пассажирах, которые, подобно Мокристу, смеялись и выворачивали карманы. Ему всегда нравилось, что, если насмешить клиента, то его деньги, считай, у тебя в кармане.

Приближался ещё один знак и он прищурился, чтобы разобрать название на табличке и — ввуууух — он увидел, что они в Монашьем Лишении, или они были там, поскольку ход поезда быстро отбросил это место в прошлое и — ввууух — приближается — ввууух — Верхний Фетросвист, по всей видимости. Но вечнодвижущийся поезд прошел и его, и Мокрист ждал увидеть знак Нижний Фетросвист, но поезд пошел в другую сторону, отправляя неизведанные места в забвение. Диковинные места и диковинные названия, живущие в мгновении победоносного поезда.

С грохотом мимо пронесся другой состав, но откуда? И куда он идёт? Мокрист сдался. Злоупотребление путешествиями по железной дороге может превратить тебя в философа, хотя, признал он, и не очень хорошего.

Следующая угольно-водная остановка была в Семи Челках. Название ничего не говорило Мойтсу, и даже Ваймс отрицательно помотал головой. Это было одно из тех мест, сходя в которые из поезда, люди исчезают в глуши и, скорее всего, только налоговые инспекторы и почтальоны знают, кто вообще здесь живет. И тем не менее, население Семи Челок пополнилось четырьмя путевыми обходчиками, их домами и семьями, расположившимися прямо у колеи.

Мокрист разговорился с мужчиной, который управлял водопроводным краном, и спросил:

— А не сложно вам спать здесь, когда поезда постоянно проходят мимо?

— О, благослови вас бог, сэр, но нет, сэр, вовсе нет. О, у нас ушло некоторое время на то, чтобы акклиматизироваться, — и он хихикнул, как человек, который впервые употребил непривычное слово, и теперь ему смешно. — Моя жена спит как младенец. Единственный раз, когда она проснулась, случился на прошлой неделе, когда Летун не смог сюда добраться. Она клянется, что неурочная тишина выбивает её из колеи.

Ваймс, кажется, никогда не покидал вагон охраны, за исключением редких вылазок к Королю и его телохранителям, так что все телеграммы несли туда же. В вагоне охраны все время было полно гоблинов, но на этом их экспансия не останавливалась. Они крутились повсюду — подкручивали гайки, смазывали, паяли и хлопотали. Мокрист спрашивал Симнела об этом ещё давно, и услышал в ответ, что они смазывают все, что нужно смазать, и ремонтируют все, что нужно отремонтировать, и вообще — предотвращают любые неисправности.

Конечно, от них исходил запах, но однажды привыкнув, как Ангела привыкла давным-давно, ты никогда после о нем уже не вспоминал. А ещё, когда поезд останавливался в стороне от основных направлений, они убегали с поручениями и собирали телеграммы с новостями обо всем, что может иметь отношение к поездке.

Старые добрые телеграммы — стали говорить люди в наши дни. Раньше к ним относились с пренебрежением, но теперь люди стали использовать телеграммы даже чтобы узнать, какая погода ожидает их впереди. Немного удобства, но не такая уж необходимая необходимость.

Тем не менее, в отрыве от телеграмм вы начинали чувствовать себя второсортным гражданином. Шпилька часто рассказывала ему, как бесятся клиенты от своих телеграммных счетов, которые, по его мнению, были не так уж плохи в сложившихся обстоятельствах. Но у людей в голове срабатывала какая-то трещотка: это новинка, значит, она должна быть у меня. Вчера ты ещё об это не знал, а послезавтра уже не можешь без этого обойтись. Так работают технологии. Кажется, что ты управляешь ими, но, если подумать, все обстоит с точностью до наоборот.

Насмотревшись на водопроводный кран, Мокрист почувствовал себя неприкаянным и теперь — как он делал каждый раз, когда чувствовал себя неприкаянным, — отправился в вагон охраны. Детрит спал неподалеку, на куче упаковочных коробок, окруженный всем сопутствующим мусором. Складывалось впечатление, что все путешественники, которые не были в собственном смысле пассажирами, облюбовали вагон охраны как временный дом. Возможно, причиной тому была кофеварка. А ещё там был Сумрак Тьмы, который варил очень особенный кофе. Мокрист немного подумал, а затем ухмыляющийся гоблин протянул ему кружку с пузырящимся напитком.

— Я все понял. Ты шаман, да?

Ухмылка гоблина стала шире.

— Простите, мистер. Тут вы не угадали. Можете звать меня шамгогом. Звучит, к сожалению, не очень, но нет в мире совершенства.

Мокрист посмотрел на кофе и спросил:

— Пахнет приятно, но что со мной от него будет?

Шамгог ненадолго задумался.

— От него вы будете настороже, деловой человек! Может, волосы на груди вырастут. Небольшая тенденция ходить в туалет почаще.

Он посмотрел на Мокриста так искоса, как может только гоблин и добавил:

— Гарантировано не заставит вас убивать гномов.

Кофе был и правда отменным. Надо было отдать гоблину должное.

Он всматривался в окно. Наверное, это все воображение, но Скундский лес казался все темнее и темнее по мере того, как они приближались к нему. Лес был хуже пустошей. Насколько Мокрист помнил, деревья в Скундском лесу стоят плечом к плечу, а если вы думаете, что у деревьев нет плеч, вы просто не были в Скундском лесу. Это было одно из тех мест, где до сих пор осталось полно магии. И многие страхи и поверья все ещё витали вокруг. Никто не совался туда без необходимости — разве что какой-нибудь случайный дровосек, на спор. Это было мрачное место, следящее за тобой через равнину и ожидающее своего часа. Место, которого лучше избегать, если не хочешь, чтобы тебе на голову свалился волшебник. Если бы какому-нибудь пейзажу удалось научиться рычать, это бы был Скундский лес.

Мокрист воспользовался возможностью рассмотреть оснащение вагона. На такое путешествие предусматривалось два охранника, и хотя поездом и нельзя было управлять отсюда, но охранник мог, по крайней мере, остановить его, — полезные сведения.

По мере наступления темноты храп Детрита стихал от чего-то, приблизительно напоминающего боевой клич бобров, сражающихся насмерть, до низкого гула, от которого резонировал весь вагон. Было что-то удивительное в виде мощной груди, сделанной из камня. Не в первый раз Мокрист вспомнил: «Из камня сделаны они, и сказано было, что камень живой». И снова его мысли вернулись к Железной Герде. И, к своему восторгу, он совершенно перестал волноваться: лошади, големы, механизмы — отлично, и в чем тут подвох?

Он посмотрел вокруг. За исключением спящего Детрита, вагон охраны вмиг опустел. Остальные обитатели поезда устраивались на ночь где-то ещё, занятые собственные делами; командор Ваймс делал обход вагонов.

Мокрист двигался быстро, неспособный больше сопротивляться бесенку внутри себя. В конце концов, уговаривал он себя, он достаточно долго ждал, а другого шанса может не представиться. Он открыл дверь вагона и, уцепившись за край, взобрался наверх, толчком захлопнул дверь и вылез на крышу. Очутившись там, он позабыл обо всякой осторожности, и стал танцевать по крыше поезда, перепрыгивая с вагона на вагон, прислушиваясь к ритму колес, подстраиваясь под него, чувствуя паровоз и всю тональность железной дороги, пока ему не начало казаться, что он его понимает. Это было как благословение, как дар. Что-то, чего стоит добиваться, но что, тем не менее, не потерпит фамильярности. Совершенно увлеченный он думал о том, что пар не стоит недооценивать.

Один раз он услышал «Ой» снизу, и это «ой» было ему знакомо. Он наклонился и произнес:

— Мокрист фон Губвиг. Кое-что проверяю.

Он услышал, как голос, произнесший «ой», ворчит, и оставил его ворчать себе сколько угодно, потому что он делал то, что хотел сделать с тех самых пор, как впервые увидел Летуна.

Опьяненный восторгом езды, Мокрист проскользнул обратно в вагон охраны, в котором по-прежнему не было никого, кроме Детрита. Он пригладил волосы, вытер сажу с лица, и вышел из вагона, все ещё улыбаясь.

Вниз по ходу поезда погас свет, когда командор Ваймс появился из своей последней вылазки и отправился за кофе.

— Король и его военные советники строят планы, — сообщил он. — Ваши последние телеграммные отчеты и то, что я слышал от… скажем так — наблюдателей на местности, позволяет мне предположить, что строительство дороги идёт довольно успешно.

Он хитро взглянул на Мокриста.

— Кажется, скоро, ваши слова подтвердятся делами. Да, ещё кое-что. Телеграмма от вашей жены. Даже несмотря на распространяющиеся известия о перевороте в Шмальцберге, на башни вне Убервальда напали всего пару раз.

Мокрист был захвачен врасплох.

— Ну… это хорошие новости.

Ваймс только поморщился.

— Рано радоваться. Держу пари, там ещё остались те, кто готов свалить башню, даже если будет видеть Така наверху. Понимаете, вот в чем проблема. Если столько времени питаться одной ненавистью, выплюнуть её будет очень сложно.

Мокрист с самого начала убедился, что — о, радость — у него будет отдельное купе. Правда в отличие от купе первого класса, его было более утилитарным, и пользоваться им было занятием, подходящим людям со страстью к округлым кубикам и прочим печально известным игрушкам.

Там была раскладная кровать, разложившаяся ему по голове, и ванна, в которую могла поместиться разве что его зубная щетка. Но к ванне прилагалась мочалка, и, поскольку он был достаточно гибок, он постарался найти ей применение. Закончил умывание он если не чистым, то всяко не грязнее, чем был. И, боги, он так устал. Но, что бы ни заставляло его всерьез нуждаться во сне, ум его был врагом его, и чем старательнее он старался уснуть под убаюкивающий стук колес, тем обильнее распускалось в его голове целое облако пустячных мыслей.

Пока им везло — они столкнулись всего с двумя шпионами глубинников, и к тому же весьма посредственными шпионами, но шила в мешке не утаишь, и рано или поздно, глубинники узнают, что Рис в поезде. Вся надежда Симнела зиждилась на том, что они едут на Железной Герде. Но была ли она на самом деле такой особенной, если учесть, что большую часть времени она катала детишек вокруг фабрики? Но, думал Мокрист, когда он впервые её увидел, она была такой маленькой, что он сомневался, сможет ли она доехать даже до Сто Лата. Теперь же она кажется такой мощной. А Симнел столько возился с ней и уделял ей столько внимания, как будто, если она перестанет быть королевой фабрики, случится конец света. Она никогда не спит — все время издает какое-то шипение, металлический звон, механический шепот, независимо от того, работает она или нет.

Мокрист думал о том, кто проник на фабрику, чтобы уничтожить её, а уничтожил себя. Дикий пар из поезда, который стоит на месте. Земля, огонь, ветер и дождь слились в один элемент — скорость. И понемногу Мокрист уснул, хотя часть его продолжала прислушиваться к стуку колес, прислушиваться во сне так же, как моряк прислушивается к шепоту моря.

Пока Мокрист спал, поезд несся сквозь ночь, как очень медленная комета, взбирался на Карракские горы. Луна ушла куда-то за тучи, и единственным огоньком, видным в этой ночи, был лобовой прожектор локомотива да зарево печи, когда её открывали, чтобы докинуть ещё угля.

Кочегары Гигиенической Железной дороги были отчаянными людьми: неразговорчивыми, постоянно мрачными, удостаивающими парой слов только машинистов. В неписанной иерархии железнодорожников машинисты, разумеется, занимали первое место, но за ними шли кочегары, а за кочегарами — обходчики и сцепщики: низшие существа, признаваемые, тем не менее, полезными. Временами оказывалось, что кочегары считают себя самым важным компонентом железной дороги — хранителями её души в собственном смысле. После смены они собирались вместе, ворча, пыхтя дрянными трубками и разговаривая исключительно друг с другом. Но круглосуточное ворочание лопатой делало мышцы железными, так что кочегары были сильными и подтянутыми людьми, и иногда между сменами — под бурные приветствия товарищей — проводили спарринг-матчи на лопатах.

На самом деле, один из кочегаров этого поезда был чем-то вроде легенды, если верить остальным, хотя Мокрист его ещё не встречал. Говорили, что если задеть Кочегара Блэка, он превращается в ходячую смерть. Другие кочегары были свирепыми бойцами, но утверждалось, что ни одному из них не удалось и пальцем тронуть Кочегара Блэка. Лопата кочегара, используемая не по назначению, была наглядной иллюстрацией сентенции командора Ваймса о том, что любое орудие труда в умелых руках может причинить стражнику серьезную головную боль.

Так что кочегары смеялись, плясали, устраивали бои на лопатах и напивались — но только когда не должны были работать у печи. На счет этого им не нужно было указывать.

Сегодня вечером, закутанный от холодного ветра, носившегося вокруг кабины, кочегар Джим обратился к машинисту:

— Вот твой кофе, Мик. Хочешь жаркого?

Мик кивнул, не отводя глаз от дороги. Кочегар Джим осторожно выбрался наружу и поджарил пару яиц на тыльной стороне своей лопаты, что было дополнительным плюсом работы с раскаленной печью.

Дома, второпях построенные для железнодорожников, располагались поблизости от водопроводных кранов и угольных хранилищ, чтобы можно было постоянно присматривать за драгоценными запасами воды и угля. Они были довольно небольшими, что приводило к определенным сложностям в расселении, если в семье были дети и старики, но все говорили, что такое жилье все равно в два раза лучше, чем то, которое они могли бы найти в городе. Кроме того, ты все время был на свежем воздухе. По крайней мере, пока мимо не проходил поезд.

Этой ночью миссис Пламридж — мать Джека Пламриджа, путевого обходчика, поняла, что её ночной горшок полон, и отругала себя за то, что не опорожнила его до темноты. Она не доверяла блестящему фарфору в уборных. Всю свою жизнь она ходила в специально отведенное место в саду, строго придерживаясь заведенного графика, так что она почувствовала себя несколько сосудообразной, когда прямо перед ней выскочил гном и с криком «Смерть железной дороге!» попытался что-то бросить в неё.

В ответ миссис Пламридж метнула ночной горшок с силой, которой сложно ожидать от старой женщины, которая, если верить её сыну, сделана из тика. Горшок был очень большой и оставался прискорбно полным, а крик разбудил всех соседей. Так что когда злоумышленный бурильщик пришел в сознание, он обнаружил себя связанным и направляющимся в Анк-Морпоркский суд.

Железнодорожники и их бабушки были простыми людьми — можно сказать людьми от сохи, так что они не позволили бурильщику даже помыться, что в указанных обстоятельствах было равносильно катастрофе.

Когда Мокрист проснулся на следующее утро, он понял, что очень голоден, и был приятно удивлен, обнаружив завтрак (круглосуточный завтрак, как выяснилось) в вагоне-ресторане.

Кроме него, там были только Башфул Башфулссон и Низкий Король. Они сидели и болтали, словно бизнесмены, обсуждающие сделку и наслаждающиеся доставшимся им изобилием.

Король негромко поприветствовал Мокриста и сказал:

— Я так и не осмотрел поезд, мистер Губвиг. Мы с Башфулссоном и другими были заняты планированием с тех пор, как сели. Составите нам компанию?

Когда Мокрист уселся, Башфулссон обратился к нему, будто ища поддержки:

— Я пытаюсь уговорить Риса рассказать нам, что он намеревается предпринять.

Король только улыбнулся в ответ.

— Я намерен захватить Шмальцберг, дорогой друг Башфулссон, и сделать это с наименьшими потерями. Поверь мне, как это ни обидно, но я Король над моими врагами так же, как и над моими друзьями. И, видишь ли, есть определенное noblesse oblige.[408] Плох тот король, который убивает своих подданных. Я предпочитаю увидеть их скорее раздавленными, чем мертвыми.

Башфулссон сказал:

— Серьезно? После всего, что они сделали? И всего, что они спровоцировали? Они находили молодых гномов и забивали им голову дурацкими откровениями…

— У меня есть имена, — перебил его Король, — имена лидеров, имена приспешников. О, да, их ожидает расплата. Но не аутодафе.

— Боюсь, вы проявляли к ним слишком много понимания в последнее время, сэр, — Башфулссон аккуратно подбирал слова. — Как ни прискорбно это признавать, но я пришел к выводу, что если вы продолжите подставлять им другую щеку, они так и будут бить вас по лицу. Думаю, нам ничего не остается, кроме как ворваться и перебить всех. Нет смысла стучать в дверь и вежливо спрашивать, не будут ли они так любезны вернуть вам вашу Каменную Лепешку.

К удивлению Мокриста Король ответил:

— Как бы мы ни презирали слово «политика», одним из наиболее полезных её аспектов является прекращение кровопролития. О да, кровопролитие произойдет. Но поколения сменяют друга друга, люди меняются, и однажды то, что казалось совершенно невозможным, становится обыденным. Мало того — неотъемлемым. Вот как железная дорога, например. И к слову говоря, мистер Губвиг, как движется дело? Как там ваша логистика?

— Первоклассно, сэр. Это такое железнодорожное словечко, означает, что все хорошо.

Король одарил Мокриста взглядом. Не таким уж и тяжелым — по общим меркам взглядов, но это был королевский взгляд, и выглядел он оценивающе.

— Посмотрим, молодой человек, посмотрим.

После завтрака не оставалось ничего другого, кроме как смотреть из окна на вьющуюся ленту горного пейзажа: деревья, скалы, ещё деревья, скалы побольше, снова деревья, то, что могло быть поляной, на которой работают лесорубы, короткая темнота, когда они достигли скал, достаточно больших, чтобы требовать постройки тоннеля, и все заново. Мокрист думал о том, что за всеми этими деревьями, скалами и утесами есть дома, маленькие деревеньки, о которых мы ещё не знаем, и значит, однажды нам придется остановиться здесь… и здесь… и здесь. А потом однажды какой-нибудь паренек из селения на вершине последней гряды сядет на поезд и окажется в Анк-Морпорке, полный надежд. Почему нет? Станция за станцией они меняют мир. И он позволил себе небольшую искру гордости.

За исключением Водопадов,[409] единственным более-менее знакомым местом в Земфисе было Сокращенное Аббатство. Теперь оно было в руинах, монахи давно покинули его. В наши дни там был скорее базар, медина, передвижной рынок, который напомнил Мокристу Анк-Морпоркские Тени в праздники. Ничто не оставалось на месте надолго, тишина была сродни благословению. Каждый что-то продавал, и казалось, что рано или поздно, все и вся может быть продано или куплено. Или украдено, если понадобится.

Боярышниковая Дорога выделялась среди других торговых путей в Земфисе, по которым караваны верблюдов проходили, чтобы принести на своих подметках людям Равнины маленькие незначительные штучки, без которых жизнь станет невыносимой и довольно опасной. Там были специи из Клатча,[410] ткани с Противовесного континента, приплывшие сюда на тихоходных баржах, загадочные деликатесы и прискорбно много способов в мгновение ока стать очень счастливым и очень мертвым чуть погодя. Судя по тому, что некоторые торговцы нежились в каком-то полулегальном интерьере, наряду с законным товаром, продававшимся с прилавков, наличествовало некоторое количество контрабанды. В черных комнатах некоторых недобросовестных лавок стояли клетки с одичавшими демонами, а после темноты редкие верблюды выскальзывали из города, нагруженные бочками необработанной патоки.

И хотя большинство здравомыслящих людей, которым была дорога их частная собственность, а также жизнь, обычно прислушивалось к советам тех, кто уже побывал в Земфисе и с тех пор старался избегать этих мест всеми возможными способами, всегда находились отчаянные туристы, прибывавшие в Земфис по пути к Сосцам Сциллы — зубчатой горной цепи, которая предоставляла каждому отдельному альпинисту широчайший ассортимент способов быть найденным висящим на одной ноге вниз головой над бурлящим потоком, напоминающим праматерь всех кофемолок. Всего было восемь вершин — острых и неприступных, и если бы кто-то составил гид по засадам, эти вершины, определенно, вошли бы в тройку победителей.

Наблюдая Сосцы с сидения, удобно установленного жителями Земфиса в качестве смотровой площадки для любителей видов, Мокрист обдумывал, что вскоре их поезду придется проезжать как раз через эти вершины. На карте они выглядели неплохо, но вблизи и при личном знакомстве были просто ужасны. У Сциллы было восемь поводов для гордости.

Над зеленью висел туман, цепляясь за крутые предгорья Сосцов. Рельеф выглядел полностью непреодолимым для поезда, но симнеловские ребята с логарифмическими линейками сумели найти подходящий путь. Колею проложили, и Мокрист знал, что всю неделю её будут охранять слоняющиеся вокруг тролли.

В этот момент он услышал крик командора:

— Губвиг! Ложись!

Мокрист упал, а что-то, замеченное командором, по косой пронеслось сверху. Он уже собирался подняться, когда Ваймс толкнул его обратно на землю, и снаряд просвистел обратно, прежде чем наконец упасть где-то недалеко от них.

— Посмотрим, что тут у нас, — сказал Ваймс. — Опасные парни эти бурильщики. Но надо отдать должное их профессионализму.

Мокрист, все ещё на уровне пола, спросил, как будто это имело какое-то значение:

— А это точно были они?

— Скорее всего, хотя здесь есть свои нюансы. Думаю, вам известно, что там, где есть туристы, есть люди, охочие до их денежек. Не трогайте!

Мокрист отдернул руку.

— Это бумеранг. Что-то подобное существует повсюду на свете. Аккуратненько замахиваешься, и внезапно у твоего противника что-то торчит из спины. Я слышал, что на Форэксе есть паренек, который умеет бросать бумеранг так метко, что тот приносит ему утреннюю газету.

Мокрист посмотрел на командора с недоверием.

— Ну, так говорят в Форэксе, а вы должны знать, что они вечно вешают лапшу на уши, — продолжил Ваймс, осторожно подымая бумеранг носовым платком. Он понюхал его и скривился. — То, чем он намазан, вас бы не убило. Но вы бы жалели об этом денек — другой. Я намерен обсудить это место с Ветинари. У них тут есть нечто, вроде администрации, но такая полиция, как у них, сойдет только для детского сада. Они даже не продажные, у них просто нет никакой организации. Черт побери, да даже если я Шнобби сюда пошлю руководить, уровень полицейской работы подскочит до небес в сравнении с нынешним.

— Уверен, что власть Ветинари сюда уже не распространяется. Да и вы вне своей к юрисдикции, разве нет?

К удивлению Мокриста Ваймс только рассмеялся:

— За Ветинари говорить не буду, но предположу, у него есть… свои средства. Думаю, он позволяет этому месту существовать здесь, чтобы оно не существовало в Анк-Морпорке. А что касается моей юрисдикции, я бы не удивился, если бы оказалось, что тут найдется внушительное число людей, которые не прочь навести немного порядка на своих улицах. Так что, если дойдет до дела, моей обязанностью будет помочь. Но не сегодня.

Он похлопал Мокриста по плечу.

— Мистер Губвиг, я уверен, вам случалось видеть отличную возможность украсть что-нибудь ценное и по какой-то причине отказываться от этой мысли? Я чувствую себя примерно так же. Это место — выгребная яма. Можно только догадываться, какие ужасные вещи происходят здесь за закрытыми дверями, — он пожал плечами и продолжил. — Но нельзя вышибить каждую дверь на свете. А у нас есть более неотложные дела.

Мокрист принял это печальное объяснение, и, после бесплодных поисков нападавшего, они повернулись спиной к Сосцам, чтобы вернуться на станцию. Как раз когда они отошли от смотровой площадки, где-то в стороне раздался паровозный гудок. Вдалеке, взбираясь к Земфису по основной дороге из Равнины, искрилась на солнце линия парового следа.

Ваймс взглянул на Мокриста.

— Это ещё что за черт? Сегодня же больше нет поездов?

— Ну, Дик говорил, что он начищает Железную Герду для большого события, а как раз перед отъездом я слышал, как он обсуждает капитальный ремонт своей любимицы. Должно быть, это она.

На самом деле, речь шла даже не о ремонте. Когда Мокрист показал Симнелу кольчугу, которую захватил как трофей во время битвы с гномами на щеботанской выгрузочной станции, молодой инженер улыбнулся:

— Ага, я знаю, в чем тут секрет. Этот металл прочнее железа, более ковкий и вполовину более легкий, и он никогда не ржавеет. Его руды встречаются редко, но я сделал его основой своего нового сплава. Я называю его сорортаниум, что, по словам мистера Громобоя, значит «сестра железа». Он даже прочнее стали! С ним можно такие котлы делать, если бы только найти где-нибудь достаточно такого металла… Спасибо. Это просто чудесно, и я как раз знаю, что с этим делать.

Пока они наблюдали, как удивительный локомотив справляется с крутым подъемом к Земфису, Мокрист заметил, что паровоз не чувствует тяжести позади себя. Летун, на котором они прибыли, пыхтел и скрипел, когда они взбирались на последний обрыв перед Земфисом. Новый поезд, кажется, вообще не замечал высоты Ваймс покачал головой.

— А это точно Железная Герда? Последний раз, когда я её видел, она больше напоминала песочницу для взрослых. Если это Железная Герда, — сказал он, кивая на мерцающий призрак, — она вроде подросла?

— Это точно Железная Герда. Дик все время возится с ней, переделывает все снова и снова, улучшает при первой возможности. И все равно она остается Железной Гердой. Она всегда будет Железной Гердой…

— Но её же элементарно вычислить! Он вся сияет. Люди будут замечать её приближение за мили! У нас ни единого шанса отбыть незамеченными.

— Знаю, — ответил Мокрист. — Но все равно можете услышать её приближение, так что Дик решил, что нет никакой разницы. Все буду знать, что мы подъезжаем.

«Хотя серебряный панцирь может сыграть весьма значительную роль в другом смысле», — подумал он.

— Прошу прощения, о глубинник нан,[411] мы потеряли след двух агентов в одном из поездов, — сказал служка. — Увы, мы не можем выйти на связь с ними.

Командующий глубинников поднял голову

— Ага. И где они были, когда последний раз отправляли известия?

— На регулярном рейсе из Сто Лата в Земфис. Но они не отчитались из Большого Кочана или даже раньше — с переезда через Клюкавку.

— Вы уверены?

Служка подпрыгнул.

— Ну, мой господин, мы в темноте, но я думаю…

— В таком случае, — сказал глубинник, — известите всех, что мы больше не тратим время на остальные маршруты. Наша… посылка, вероятно, находится на поезде в Земфис. А оттуда… Их ждут Сосцы, а они не берут пленных! Они, друг мой, идут прямо к нам в руки. И существа, населяющие Сосцы, станут нашими союзниками. Теперь все зависит от железной дороги, а мы знаем, что все наши агенты нацелены на то, чтобы остановить эти проклятые колеса. Будьте внимательны с мостами. Их часто охраняют ужасные каменные создания, которых так любит враг. И, разумеется, можно обвалить тоннели… Эта ужасная технология в самой себе содержит семена собственной гибели.

— Да, глубинник нан, мы знаем, что локомотив часто останавливается за углем и водой. Лиши его того, или другого, и локомотива больше нет — только куча бесполезного металла. Так что угольные хранилища и водопроводные краны… Конечно, там будет охрана, но их будет несложно устранить, если поезд остановится.

Вождь глубинников вернулся к своему изучению слов Така в комментарии Глубинника Бедролома.

— Дай мне знать, когда дело будет сделано.

Железная Герда на земфисском вокзале вблизи выглядела даже более впечатляюще. Элегантно одетый Дик Симнел улыбался во все зубы, демонстрируя сверкающий паровоз и все приборы и циферблаты на площадке машиниста. Видеть Дика в одежде, не заляпанной маслом, было чем-то невероятным — вроде как видеть льва без гривы.

Мокрист был удивлен, увидев вместе с Шельмой Задранец и другими членами Городской Стражи, собранными командором Ваймсом, веселое знакомое лицо констебля Флюорита — самого большого тролля на службе. Флюорит, которого даже Детрит, описывал как «здоровяка», по природе был нежным, как летний ветерок, и не обидел бы даже мухи — по крайней мере, намеренно, потому что он наверняка мог разорвать льва напополам своими огромными ручищами, если потребуется. В любом случае, его появление на месте любой драки было недвусмысленным приглашением поучаствовать в марафоне в противоположном направлении от лица мегалита. Он жил в армированном доме где-то в Черносолнце — маленьком городке, бесцельно примостившемся на окраинах Анк-Морпорка. Говорили, что звук, который Флюорит издает, шагая на работу, способствует пробуждению лучше любого будильника.

Ваймс торопился в конец платформы, чтобы поприветствовать вновь прибывших. Шельма выглядела очень шельмовато — примерно так, как должна выглядеть приманка, победившая ловца, и окончившая бой более-менее невредимой, за исключением небольшого шрама, который нужно получить — иначе тебе просто никто не поверит.

Экскурсия к паровозу закончилась, и Симнел обратился к Мокристу:

— По графику мы должны отправляться.

Он дунул в свисток и закричал на платформу:

— Все на борт!

Посадка Короля и его свиты в бронированные вагоны позади Железной Герды не могла не привлечь внимания. Паровоз и сам по себе производил незабываемое впечатление, а его пассажиры выглядели необычно даже по меркам Земфиса. Там были гномы: Низкий Король и его телохранители, Аэрон — его секретарь и Башфулл Башфулссон; там были подозрительно глубокие тени, которые предполагали присутствие темных клерков; там были несколько очень особенных членов Стражи;[412] там были гоблины, которые забрались в вагон охраны залезая друг другу на плечи; а рядом с вагоном шла прицепная платформа, на которой расположился констебль Флюорит с оборудованием и багажом, слишком громоздким для вагона охраны.

Железная Герда стояла под полными парами, и клубы дума окутали всех вокруг. Ваймс вместе с инженерами обходил поезд с последней проверкой. Затем раздался возглас гудка, и небольшой маневренный танец, который Железная Герда исполняла перед тем, как набрать скорость. Из каждого окна выглядывали лица, и особый убервальдский экспресс приготовился показать, на что способен.

История, которую рассказывали местные, гласила, что Сосцы Сциллы сформировались, когда одна большая гора развалилась, оставив сеть предательских разрушенных пещер, — некоторые из них были полны вечно переполняющей их водой. Пещеры венчали восемь неприступных вершин, которые, казалось, висели во влажном воздухе, окруженные радугами. После инцидента с бумерангом Мокрист не испытывал особенного энтузиазма при виде Сосцов на таком близком расстоянии, но геодезисты Симнела превзошли сами себя. Железнодорожные пути пробирались через скалистые ущелья, так что поезд взбирался все выше и выше, оставляя Земфис и теплое мерцание сьерры далеко позади.

На полпути к мрачному перевалу между самыми высокими пиками, поезд вынырнул из большого природного тоннеля в калейдоскоп радуг, который приводил в смятение даже людей, не склонных бросаться на стены

Огромный валун без предупреждения свалился перед поездом и прокатился по путям, чтобы расколоться в овраге на противоположной стороне. С тыла раздался звук ещё одного обрушения. Поезд вздрогнул и понесся дальше.

Мокрист посмотрел наверх и увидел гномов, устроившихся на отвесных уступах по обеим сторонам от каньона. Они сталкивали валуны на поезд.

Слышно было, как командор Ваймс бранится и выкрикивает приказы, но его слова тонули в грохоте падения новых камней, ливнем обрушившихся на локомотив, который теперь двигался медленно, как пожилая леди, пробующая воду.

«Ну, вот и все», — подумал Мокрист. Даже если пути впереди не повреждены, никакой паровоз не выдержит такую бомбардировку. Но затем он понял, что, несмотря на ливень валунов, накрывший поезд, Железная Герда продолжает двигаться — медленно и методично.

Мокрист не мог сдержаться. Он закричал всем, кто мог его услышать:

— Они отскакивают! Это сорортаниум! Он принимает удар и отправляет его обратно!

Между тем в задней части поезда, стоя на своей покачивающейся в такт движению платформе, констебль Флюорит пророкотал тролльскую угрозу, вытянул руку и схватил одного из преступников, непредусмотрительно оказавшегося слишком близко к дороге. Когда к нему присоединился Детрит, нападавшие обнаружили, что бросать валуны в троллей было крайне дурацкой затеей. Ребята, которые вполне буквально чувствовали себя в своей стихии, просто подымали их и с интересом метали обратно.

Выглянув из разбитого окна, Мокрист заметил небольшую стайку гоблинов, покидающих поезд. Сперва он подумал: «Ха! Похоже, мерзавцы удирают», но затем поправил себя: такого просто не может быть. Приглядевшись получше, он понял, что гоблины карабкаются на скалы к бурильщикам и выбивают из них дерьмо, ныряя в многочисленные слои гномьей одежды. Бурильщики очень скоро обнаружили, что пытаться воевать, пока в твоем нижнем белье копошится гоблин, довольно плохо для концентрации.

Неожиданно из-под локтя Мокриста вынырнул Сумрак Тьмы. На нем был невероятно большой ему шлем, чем-то привязанный вкруг его головы. Одной рукой он уперся в жирный комок тряпок, который он называл курткой, и принял картинную позу.

— Изумительно, не правда ли? Главное до яиц добраться.

Периодически раздавались крики (и нередко довольно высокие), когда бурильщики теряли равновесие в попытке справиться с шустрыми гоблинами и падали или под колеса поезда, или в воду.

Когда Железная Герда стойко зашла на следующий поворот, она и угольный ящик оказались в поле зрения Мокриста, и он с ужасом увидел, что несколько бурильщиков добрались до площадки тендера. Их удерживал почерневший от копоти кочегар. Он доблестно защищал подступы к площадке, орудуя лопатой с поистине смертоносной эффективностью. В хаосе дерущихся тел Мокрист мельком увидел, как кочегар избавился от одного из бурильщиков, пнув его за борт. Мощный удар лопатой разделался с другим, и кочегар пропал из виду. Его идеальная точность вызывала какое-то смутное беспокойство. Наверное, это и есть легендарный Кочегар Блэк, решил Мокрист, и быстро нырнул обратно в вагон, чтобы уклониться от очередного валуна.

Наконец, обстрел прекратился, и Мокрист двинулся вдоль поезда. Он обнаружил Низкого Короля в одном из бронированных вагонов в компании всей свиты и Башфулссона. На бороде Короля запеклась кровь.

— Враги повержены или спасаются бегством, — сказал Король. — Раненые будут собраны на борт и заключены под стражу. Не сомневаюсь, что наш славный командор поговорит с ними, как если бы они были тысячу лет знакомы. У него талант к таким вещам.

Немногим позже Мокрист зашел в вагон охраны, где командор Ваймс проводил небольшую беседу с глубинниками и их попутчиками. Он разговаривал очень низким, интимным голосом.

— Я вас прекрасно понимаю. Это такая трагедия, особенно, если учесть, что те, кто все это заварил, благополучно скрылись во тьме.

И снова Мокрист был впечатлен. Ворчливый командор превратился в саму сладость.

— Конечно, в знак нашей дружбы вы должны назвать мне имена. Я коллекционирую имена, их звучание кажется мне песней.

«Ну вот, — подумал Мокрист, — свою бочку меда они получили, пришел черед дегтя».

Добродушно, как дядюшка-стражник, Ваймс собрал имена. В разных уголках вагона людей бинтовали, мыли и кормили.

Потрепанная, но победившая, Железная Герда дула в гудок и потихоньку набирала скорость на дороге прочь из Сосцов в сторону Убервальда. Повсюду копошились гоблины: ремонтировали панели, убирали, смазывали маслом, укрепляли и связывали, практически ремонтируя поезд на ходу. Мокрист подумал, что Железная Герда даже не думала превращать их в розовую дымку. Королева локомотивов ценила своих преданных поклонников.

Мокрист совсем потерял счет времени после ужасов засады, но то, что он считал вечерним чаепитием, прервалось визгом тормозов и последовавшим за этим толчком, от которого вся посуда повалилась на пол. Машинист навалился на рычаг экстренного торможения, раздался адский скрежет металла об металл. А затем поезд внезапно остановился, переворачивая все, что ещё стояло на своем месте, и из рева поезда раздался голос Флюорита:

— Я считаю, что это надо расчистить. Простите, если я не прав.

Мокрист бросился к платформе тролля.

— Ты остановил поезд, — сказал он и стал ждать. Если разговариваешь с Флюоритом, приходится ждать подолгу.

И когда наконец тролль сложил все слова вместе, он ответил:

— Ой, простите, мистер Губвиг. Если я что-то поломал, можете вычесть это из моего жалованья.

— Это не обязательно, — ответил Мокрист. Он свесился наружу и посмотрел на пути перед поездом. Симнел спрыгнул с подножки, чтобы разобраться.

— Тут кучка детей! — крикнул он, обернувшись.

Мокрист спрыгнул вниз и побежал к Симнелу.

— Оставь это мне, Дик, я разберусь, сказал он, добравшись до паровоза. В сумерках он разглядел нескольких ребятишек, которые, как оказалось, пытались остановить поезд, размахивая своими передниками.

Старшей из детей была хорошо одетая девочка, она почти ревела.

— Там оползень, мистер, — сказала она.

— Где?

— Сразу за поворотом, — выдохнула девочка.

И действительно, когда Мокрист сделал несколько шагов вдоль колеи и пригляделся к темноте впереди, он различил там груду старых бревен и камней в окружении ещё какого-то хлама. Ситуация прояснилась. Тщательно изображая крайнюю суровость, он спросил:

— Как тебя зовут, юная леди?

— Эдит, сэр, — она улыбнулась, но неправильно, и он сразу понял, что на преступный путь она вступила совсем недавно.

Кивком Мокрист подозвал девочку подойти поближе.

— Эдит, прости мне мою подозрительность, но у меня такое чувство, что ваша маленькая очаровательная схема задумывалась таким образом, чтобы вы — храбрые молодые люди — могли спасти поезд от крушения и стать героями, я прав?

Девочка и её маленькие подельники выглядели жалко, но мошенник внутри Мокриста заставил его сказать:

— Да, идея довольно затейливая. Но если об этом услышит лорд Ветинари, вас подвергнут пытке котятами.

Девочка улыбнулась:

— Ух, это здорово. Мне нравятся котята.

— Я так и думал, но вряд ли тебе понравится Седрик, который к ним прилагается… Итак, я оценил изобретательность вашего плана, но могли пострадать люди, — он повысил голос. — Вы вообще представляете себе железнодорожную аварию? Скрип рельс, крики людей внутри, взрыв который выкосит пол деревни, если двигатель рванет. И ты, девочка, и твои маленькие друзья, были бы всему виной. Убили бы целый поезд людей.

Ему пришлось притормозить, потому что девочка побледнела, как смерть. Мокрист немного опустил голос:

— Представили себе? В следующий раз, когда решите сделать что-то подобное, вспомните, что вы уже чуть не убили кучу народу.

Эдит слабым голосом ответила:

— Мне правда очень жаль. Мы больше так не будем.

— Собственно говоря, вы и сейчас ничего не сделали. И все-таки, я бы хотел, чтобы вы следили за тем, чтобы никто ничего подобного не делал здесь в округе и вообще где бы то ни было. Я понятно выражаюсь?

Заплаканная и испуганная, Эдит выдавила:

— Да, сэр.

Мокрист узнал истинное раскаяние.

— Я обговорю это с машинистом, но на вашем месте я бы взял карандаш и записал все свои гениальные идеи в книгу или даже две. Чтиво вроде этого — последний писк моды в железнодорожных книжных, и, я слышал, на этом можно разбогатеть. А ещё таким образом вы не встретите Седрика. О, и не размахивайте своими передниками перед людьми. В темноте это можно довольно превратно истолковать. А теперь, юная леди, скажите мне, где вы живете. Я не вижу никаких поселений вокруг, одни дебри.

Она присела в реверансе. На самом деле присела в реверансе. И глядя на него все ещё красными глазами, ответила:

— Мы живем в железнодорожных домах, сразу за водопроводным краном и угольным хранилищем.

— Твой отец сейчас дома?

Девочка снова побледнела, но храбро ответила:

— Да, сэр, как вам будет угодно, сэр.

— В таком случае, пока джентльмены позади уладят дела, я хотел бы его увидеть.

Неуверенно Эдит повела его к железнодорожным домам и представила грузному, но жизнерадостному мужчине, который, сидя за столом, жадно поглощал хлеб с сыром и пинтой пива.

— Это мой отец.

Мужчина положил огромный ломоть сыра обратно.

— Не могу пожать руки, сэр. Я весь в сыре там, где не весь в масле. Меня Несмитом зовут.

— Что ж, мистер Несмит, наверное, вашим детям стоит пойти поиграть где-нибудь, пока мы с вами немного потолкуем.

Когда Эдит и другие смылись со скоростью звука, Мокрист спросил:

— Вы ведь слышали визг тормозов?

— О дассэр, я слышал, и наши Джейк и Хамфри пошли посмотреть, что там случилось, я просто только пришел после смены.

— Ну, мистер Несмит, должен поздравить вас — ваши дети выглядят и говорят чисто. Но я должен также сказать, что они по меньшей мере чуть не обездвижили новый экспресс на Убервальд.

Несмит обдумал будущее без работы, без пенсии и, вполне вероятно, с уголовным делом, и лицо его посерело.

— Кто-нибудь пострадал, сэр? Если кто-то пострадал, я с них шкуры спущу.

— Немного разбитой посуды и необходимость расчистить путь, чтобы мы могли проехать.

Круглое лицо исказилось.

— Я помогу, сэр, помогу, но шкуры все равно с них спущу, вот увидите.

— Нет, не спустите, мистер Несмит. Только попробуйте, и я прослежу, чтобы вы поплатились за это. Послушайте, они чуть было не устроили ужасную аварию, но важно здесь то, что они все-таки не устроили. Они хотели казаться героями, насколько я понял, а детей нельзя винить за это. Тем не менее, железная дорога — не место для игр. Понимаете, мистер Несмит? А теперь на вашем месте я бы пошел помогать расчищать рельсы — на смене я или нет. О, и берегите свою старшую дочь — однажды вам пригодится её воображение.

Охулан Катэш манил. Мокрист знал, что это славное местечко: маленький торговый городок с провинциальными фермерами и дровосеками. Несколько шахт, в которых люди и гномы в наши дни работали вместе — не только в одной шахте, но и часто над одним пластом. Городок был достаточно большим, чтобы иметь мэра, и достаточно здравомыслящим, чтобы обзавестись хорошей таверной под названием «Сито бездельника». Очевидно, это было место, которое ещё не успел захватить поток нынешних неприятностей.

Чего Мокрист не ожидал встретить, когда они подъехали к платформе уже далеко за полночь, так это духового оркестра, флагов и народных танцев, которые призваны были поприветствовать первый настоящий поезд, пришедший на свежевыстроенную станцию, и длились несколько часов.

Как только Железная Герда выпустила последнюю струю пара, мистер Скиллер, владелец «Сита бездельника», который также оказался городским головой, начал речь, основной идеей которой было предложение всех свобод его города каждому, кто находится в поезде. И, разумеется, таких свобод было не так уж мало — по крайней мере, в понимании головы. Город, по его словам, был уменьшенной копией Анк-Морпорка. Небольшой участок Мокристова мозга тут же заключил пари сам с собой о том, что вскоре будут упомянуты слова «на карте». И действительно, мэр — крупный краснолицый мужчина, каким должен быть истинный мэр, как только Мокрист, обходя ямы, спустился на перрон, сказал:

— Теперь Охулан Катэш точно появится на карте. Мы уже вырыли котлован для таверны побольше и очень хорошо оснащенной, — он торжественно посмотрел на Мокриста — В наше время главное — оснащение. Мы построили у себя семафорные башни. Мы — очень прогрессивный город, это уж точно.

Мокрист оглядел вымощенную булыжником городскую площадь, которая виднелась невдалеке от платформы. Если бы не глубокая ночь, она, вероятно, выглядела бы получше, но мэра это не смущало, и он бодро указывал сбившимся в группки пассажирам на расположение разных замечательных вещей, которые они могли бы увидеть при свете дня.

Так что Мокрист и сам расстроился, когда ему пришлось сообщить:

— Боюсь, нам нужно уезжать. Расписание, и все такое.

Он и правда видел, как водопроводный кран качает воду, слышал грохот угля, сгружавшегося в паровоз, но неистовое гостеприимство мэра было не унять.

— Но мы устроили банкет в мэрии!

— О… Позвольте я отлучусь, господин мэр.

Мокрист обсудил с Симнелом следующий этап путешествия, потом поговорил с Ваймсом, который кивнул и тихо согласился:

— Разумно. Я бы не отказался хоть раз поесть с тарелки, которая не дребезжит и не подпрыгивает. Нет вреда в том, чтобы немного поощрить гражданскую гордость. Мэр — порядочный мужчина, и у них даже есть что-то вроде Стражи. Два стражника — не так уж дурно в таких обстоятельствах. Я знаю, потому что сам их обучал.

Мокрист вернулся к комитету по организации торжественной встречи, приобнял кипящего энтузиазмом краснолицего мэра и сказал:

— Ну, что ж, сэр, думаю мы можем выделить время на скромный банкет, прежде чем неумолимое расписание заставить нас двигаться вперед.

Они оставили Симнела и прочих инженеров ожидать резервного Летуна, который вышел из Земфиса парой часов позже Железной Герды. Король и Аэрон не стали покидать надежное укрытие бронированного вагона, занятые бумажной работой и своими планами прибытия в Убервальд. Остальные последовали за мэром к его постоялому двору.

Город и правда постарался. Какая-то часть убежденности мэра в том, что мир вращается вокруг его вотчины, или, по крайней мере, будет вращаться — стоит ему о ней узнать, просочилась в умы местных налогоплательщиков, которые теперь энергично принялись разогревать восхитительные блюда, приготовленные к подаче несколько часов назад. Кроме того, они проявили завидное сочувствие, особенно, когда Мокрист описал сражение в Сосцах. Надо признать, он добавил эпизоду немного блеска, но зачем иначе вообще нужен блеск? К тому же им прониклись даже те, кто непосредственно участвовал в путешествии — прониклись настолько, что в какой-то момент Сумрак Тьмы встал и поклонился.

Мокрист не удержался и, указав на гоблина, сказал:

— Сумрак Тьмы и его доблестные соплеменники сражались плечом к плечу с командором Ваймсом, и проявили истинное мужество!

Мокрист взглянул на командора, который раскурил сигару и подтвердил:

— Отличные бойцы, как для гоблинов.

— О, нам нравятся гоблины, — сказал мэр. — Они обслуживают наши семафорные башни. И, кстати говоря, нашествие улиток на моем участке с пореем практически прекратилось с тех пор, как они появились.

По этому случаю выпили за семафорные башни и косвенно — за гоблинов. К тому времени, как они вернулись к Железной Герде, он вся была покрыта лепестками цветов от местных девушек.[413] Летун пришел и ушел. К нему присоединилась команда механиков, а также Шельма и другие хорошие бойцы, так что теперь он стал ловушкой. Наверное, он был уже на пути к Слэйку и выступал в роли первопроходца, призванного запутать противника.

Когда Железная Герда выехала из Охулана, большинство людей улеглись спать. Мокрист одолжил свое купе двум раненым в битве и теперь пытался уснуть в вагоне охраны, который можно было назвать удобным, только пока Детрит не спал. Всю свою жизнь Мокрист умел засыпать практически в любых обстоятельствах. Кроме того, вагон охраны каким-то образом стал сердцем поезда. И все-таки, хоть Мокрист и понятия не имел, как у него это получается, он всегда умудрялся спать в полглаза, краем уха прислушиваясь к происходящему. И теперь он смаковал привычные звуки дороги, убаюкивавшие его вплоть до того момента, когда скрип измученных колес и визг тормоз не катапультировал его обратно в реальность.

Впереди слышались звуки бегущих ног, открывались и закрывались двери. Мокрист сонно проковылял через платформу и добрался до бронированного вагона. Он был пуст.

Только один гном-охранник сказал Мокристу:

— Король ушел на площадку машиниста, — гном выглядел смущенным. — Я пытался пойти за ним, но он не позволил. Что я мог поделать? Он — Король.

— Не переживайте, — ответил Мокрист. — Удерживайте эту позицию, а я пойду посмотрю, что случилось.

Этому он обучен, думал Мокрист. Но где же Король? Вот в чем вечная проблема с монархами. Они могут быть сколько угодно скромными и понимающими, но они все равно всегда считают, что техника безопасности создана для других.

Лихорадочно обыскав поезд, Мокрист наконец спрыгнул на пути и побежал к паровозу, где он и нашел Короля беседующим с Диком Симнелом. Они стояли на площадке машиниста и потихоньку покрывались сажей.

Впереди виднелись бледные языки пламени, и Симнел выглядел крайне мрачно.

— Повезло, что Король здесь. Подставной Летун сошел с рельс впереди, и то же самое ожидало нас, если бы не Король. Он видит в темноте!

— А, командор Ваймс, — обратился Король к Ваймсу, который подбежал следом. — Если кто и понимает, что такое глаза, привычные к темноте, так это вы. Впереди крушение, и Дик его не увидел, а я увидел, и как раз вовремя. Должно быть, там много раненых.

Затем Король бросился вперед к пламени, следуя традиционной гномьей стратегии бросаться на врага с таким количеством оружия, какое только сможешь поднять. Ваймс успел схватить его и повалить на землю за мгновение до того, как взрыв тряхнул деревья и отразился от гор.

Двигатель Летуна взорвался. Все, что оставалось впереди, — теплый туман и звон падающих кусков металла.

Ваймс привел Короля в вертикальное положения.

— Прошу прощения за это lèse-majesté.[414] Должно быть, вы в курсе, что мы, Ваймсы, в прошлом позволяли себе куда большее. Вам следовало слушать внимательнее. Задача персонала подставного Летуна состояла в том, чтобы со всех ног убегать с поезда в случае атаки. Но не раньше, чем они убедятся, что аварийные пробки двигателя забиты до упора.

— О, да, Хранитель Доски. Как легко мы принимаемся за старое в чрезвычайной ситуации. Мне жаль, что я добавил вам неприятностей.

— Будет сволочам урок, — проворчал запыхавшийся Дик, догнав их. — Дважды подумают, прежде чем связываться с моими паровозами.

Персонал Летуна обнаружился в небольшой канаве неподалеку, куда они нырнули, чтобы укрыться от взрыва. Когда-то эта канава стала домом лягушкам. И, к сожалению, оставалась им до сих пор, так что несколько телохранителей выбрались из трясины в разорванной одежде, покрытые частично квакающей грязью. Только Шельма Задранец, судя по всему, чувствовала себя в полном соответствии с именем.

На первый взгляд, глубинников нигде не было видно, но, оглянувшись, Мокрист заметил свисающую с ветки руку, в которой все ещё была мертвой хваткой зажата дубинка. И повсюду вокруг при желании, которого никто не испытывал, но все осуществили, можно было увидеть признаки того, что множество глубинников, бурильщиков и прочих подземных жителей нашли здесь покой и, благодаря взорвавшемуся двигателю, теперь были совершенно покойными.

Из темноты появился Детрит.

— Там осталась ещё парочка гномов. Не больше, — с громким лязгом он бросил на пол нагрудник.

— Вы в порядке, парни? — спросил Симнел у механиков. — Жаль Летуна. Всегда больно разрушать собственный паровоз, к тому же мы остались и без разведки, и без прикрытия. Нужно расчистить пути, а весь лом соберем на обратном пути. Построим нового Летуна. В конце-концов, у нас отлично получается их строить. Но если найдете любые кусочки микрокольчуги, вроде этого — он поднял руку, сжимающую топор, — тащите их ко мне. Око за око, как говорят. Будем считать это трофеем Железной Герды.

В сером свете подымающегося солнца тролли спешно расчищали пути. Мокрист наблюдал за их действиями, когда заметил каких-то существ, двигающихся в тени, а затем печальный голос прямо у его ног произнес:

— Пожалуйста, не обижайте нас, пожалуйста! Мы здесь живем, мы — лепреконы, мы башмачники, вот чем мы живем в этих лесах. Мы делаем древесный уголь, дерево обрабатываем — отличная деревянная мебель! Мы никому не мешаем. Мы видели, как гномы маршируют. Решили, настали тяжелые времена. Нам страшно.

Послышался вздох, а затем голос продолжил:

— Когда большие люди воюют, о маленьких никто не думает. Меня зовут Хлоп, я выступаю от всех, кто прячется в этих холмах, потому что мы знаем, как прятаться. Этому мы научились в совершенстве. Мы можем вам чем-то помочь?

— Лепреконы! — из-за спины Мокриста показался Король. — Не слышал о них давным-давно. А раньше их было много.

«Ну, конечно, — подумал Мокрист, — маленький народец, который растоптали так же, как гоблинов. Если бы у них случился какой-нибудь дерзкий умелец, вроде Сумрака Тьмы или Слез Гриба с её чудесной арфой, они могли бы заявить о себе». Но лицо Хлопа наводило на мысль, что лепреконы прошли огонь, воду и медные трубы, и вышли из этих испытаний такими сломленными, что теперь были обречены почить в безвестности и теперь потихоньку уходили в печальное забвение.

Он понял, что Король разглядывает говорившего лепрекона.

— Я знаю, что вы были где-то здесь в лесу. Чем я могу вам помочь?

— Оставить нас в покое, ваше величество. Отсутствовать. Вот, что всем нужно. Чтобы нас оставили в покое, наедине со своими жизнями, — жестко ответил лепрекон, — чтобы нам вообще позволили жить.

Король отошел назад к паровозу и положил руку на все ещё шипящую Железную Герду, как человек, который собирается дать клятву. Собственно, именно это он и собирался сделать.

— Я слышал о вашем народе ещё в детстве. И с этого момента вы можете жить в этих лесах так, как считаете нужным. И я первым стану защищать ваше право на это.

Он оглянулся на остальных, кто возился с паровозом.

— Нам нужно ехать дальше. Между нами и Убервальдом все ещё множество миль.

Дик, который вел неотложную беседу с Уолли возле водяного бака, скривился.

— Простите, ваше величество, но у нас проблема. Здесь был склад угля и воды, но глубинники его разрушили, и водопроводный кран тоже. Уголь у нас ещё есть, а вот воды до следующего хранилища вряд ли хватит. Паровоз без воды не поедет. Нам нужно наполнить бак, — он сделал паузу. — Хотя, если так подумать, то где все железнодорожники? Я рассчитывал расписание так, чтобы сейчас здесь были люди и ждали нас.

Хлоп прочистил горло.

— Мы слышали звуки… Люди дрались…

Мокрист многозначительно посмотрел на Ваймса. Командор позвал:

— Детрит? Как думаешь, можешь их найти?

Стражник с глухим стуком отдал честь.

— Мы с Флюоритом поищем. Мы хорошо ищем людей. У троллей это получается. Мы их найдем. Живыми или мертвыми.

Двое троллей углубились в подлесок, и Мокрист задумался о том, что большая часть военной силы ушла вместе с ними. Комнадор выглядел мрачным.

Маленький лепрекон возле ноги Мокриста дернул его за штанину.

— Мы можем помочь с водой, — сказал он. — За холмом хороший источник, а нас сотни и мы делаем превосходные ведра. Я считаю, мы наполним ваш бак за час.

И они наполнили.

Хлоп достал из куртки свисток, дунул в него, и вокруг появилась сотня точно таких же крошечных человечков. Не пришли, не прилетели, не вылезли из-под земли. Просто появились — у каждого в руках по два ведра. Было ясно, что, несмотря на рост, лепреконы очень сильные. Симнел только удивлялся, наблюдая, как они носятся к тендеру и обратно в своих огромных массивных ботинках.

— Эй, мистер лепрекон, это вы делаете такие ботинки? Я не смеха ради… но это самые большие ботинки, которые я видел на таком маленьком народце. А, вы знаете, со всей этой ходьбой по путям, углю и все такое, наши ботинки чертовски быстро снашиваются. В смысле, ну вот смотрите. В любую погоду их носим. Вы сказали, что вы башмачники. Можете работать по металлу и все такое? Потому что если можете, то что нам действительно нужно, так это парни, которые могут делать ботинки для железнодорожников. Я на седьмом небе буду, если вы можете. У ребят на путях должны быть путевые ботинки.

Хлоп просиял.

— Если кто-то пришлет нам параметры, мы вышлем вам образец. И, кстати, господин инженер, мы не маленький народец. Мы очень высокие внутри.

Его перебил Детрит, который вышел из подлеска, как какое-то доисторическое животное. За ним шёл Флюорит, исполнявший роль тяжелого орудия. Флюорит аккуратно положил на землю два трупа и искореженный водопроводный кран.

При виде трупов Рис Риссон выругался, а молодой Симнел прослезился, но было уже позднее утро, а время шло. После короткого обсуждения с командором Ваймсом и Низким Королем решено было уезжать. Когда все погрузились на поезд, Мокрист и Симнел попрощались с лепреконами.

— Пожалуйста, присмотрите тут за всем и похороните этих джентльменов достойно, с надгробием, — попросил Симнел, все ещё с покрасневшими глазами. — И, если можно, почините водопроводный кран?

Хлоп снова засиял.

— Это просто металл. Я не упоминал, что мы ещё и лудильщики? Мы все починим.

— Договорились, — сказал Мокрист. — Вы и ваши люди теперь работаете на железной дороге, а это значит, что вы работаете на Гарри Короля, а сэр Гарри не любит, чтобы с его людьми происходило что-то плохое, уж поверьте. В будущем здесь будет ходить множество поездов, так что дел у вас будет выше крыши. Я отошлю сэру Гарри телеграмму относительно заработной платы.

— Что такое заработная плата? — спросил маленький лудильщик

— Узнаете.

Когда Железная Герда двинулась в сторону Слэйка, лепреконы выстроились в ряд и долго махали своими маленькими платочками вслед уходящему поезду.

Мистер Джоффри Индиго этим вечером ловил карпа в озере Перелет и был весьма удивлен, когда вся вода в озере, немного побулькав, исчезла, после чего от него осталось только немного трепыхающейся рыбы, ошарашенные лягушки и довольно привлекательная русалка, которая была зла и бранилась на него так, словно это он во всем виноват. Но мужчина, известный как автор выдающейся книги «Разводим мух в любую погоду» сохранил спокойствие и сделал себе пометку не забыть обсудить этот феномен на следующей встрече Перелетского рыболовного товарищества.

Все время пока он тщательно обтирал свои принадлежности и вообще чистился, он слышал какой-то жидкий звук и был удивлен вторично, увидев, что дыра в рельефе снова заполнилась водой. Потрясенный он наблюдал, как русалка опять его отругала, чем вызвала у него безотчетное чувство неправильности. По дороге домой, чувствуя небольшую подавленность, он размышлял, поверит ли ему хоть кто-нибудь.

Когда он рассказал о событиях дня жене, она только фыркнула.

— Джоффри, тебе не стоило брать с собой фляжку с бренди!

— Я не брал её с собой, — возразил он. — Она по-прежнему в буфете, на своем месте.

— Тогда просто никому не говори, — заключила жена. — Люди будут считать тебя чокнутым, а нам это не подходит.

Джоффри — последний человек на земле, которого можно было бы назвать чокнутым, по крайней мере, пока разговор не касался рыбы, — решил никому ничего не рассказывать. В конце концов, кому охота становиться посмешищем…

Мокрист начинал волноваться о Дике и его бригаде переутомленных механиков. Спали они в спальных мешках, свернувшись на сидениях, ели, но недоедали. И всем, что подпитывало их, была страсть сохранять поезд в движении. Если он встречал их где-то вне кабины, они говорили только об оборудовании, о колесах, о времени хода, но Мокристу было очевидно, что они измождены днями, проведенными на площадке машиниста, и бесконечными маленькими схватками с трудным характером их паровоза.

Так что Мокрист решил поставить вопрос ребром.

— Уверен, что мы можем немного сбавить обороты, — заявил он Симнелу. — Так, чтобы ты и твои парни могли хотя бы прикорнуть. Насколько я понимаю, мы идём в точности по расписанию.

В глазах Дика он заметил не то чтобы безумие, но что-то более тонкое. Для этого не было названия. Это было что-то вроде голода ко всему новому а больше всего — к тому, чтобы доказать что совершенства можно не только достичь, но и поддерживать его бесконечно. Такое состояние было естественным для гоблинов, и, кажется, не особенно им вредило. С людьми все, определенно, обстояло по-другому.

— Если мы будем продолжать в таком духе, люди начнут умирать, — сказал он Дику. — Вы же работаете вместо сна! Клянусь, иногда ты кажешься таким же механическим, как Железная Герда, и это неправильно. Ты должен отдохнуть, прилечь, пока ты приляжешь навечно.

К потрясению Мокриста, Дик напустился на него, как лев. Ему казалось, что вот-вот, и он услышит рычание.

— Да кто вы такой, чтобы об этом судить, мистер Мокрист?! Вы-то сами что-нибудь создали, построили, беспокоились о чем-то? Что вы вообще такое?

— Я, Дик? Я прихожу к выводу, что я — смазка, благодаря которой движутся колеса, я меняю сознание и двигаю мир вокруг. Это немного похоже на логарифмическую линейку — ты примеряешь её разным вещам и получаешь свои ответы. Короче, Дик, я делаю так, чтобы что-то произошло. Включая твою железную дорогу.

Юноша напротив Мокриста покачнулся, так что он заговорил немного нежнее:

— И теперь я вижу, что частью моей работы является убедить тебя в том, что тебе нужен отдых. Ты выдохся, Дик. Послушай, все идёт, как надо, и пока ещё день, и мы далеко от гор, самое удачное время чтобы некоторое время обойтись минимумом персонала. Нам понадобится вся наша смекалка, когда мы доедем до перевала. Так можешь ты немного передохнуть?

Симнел моргнул так, будто видит Мокриста впервые и сказал:

— Да, ты прав.

Мокрист услышал, как заплетается язык Дика и успел подхватить его, прежде чем он упадет, а затем оттащил его в спальное купе, положил на кровать и заметил, что инженер не столько провалился в сон, сколько втек в него. Закончив с этим, он отправился в вагон охраны, где Ваймс пил кофе и внимательно просматривал бумаги, касающиеся пленных бурильщиков, которые под арестом начали петь словно канарейки.

— Комнадор Ваймс, можете уделить мне минутку?

— Какие-то проблемы, мистер Губвиг?

— Парни все время работают и, кажется, они решили, что никогда не спать — это какой-то знак отличия.

— Мне приходится учить этому молодых стражников. Цените ночной сон, я всегда говорю. И не стесняйтесь подремать, когда выпадает возможность.

— Очень хорошо, — согласился Мокрист. — Но посмотрите на них: по-прежнему возятся со своими линейками, изматывая себя в попытке перехитрить мироздание.

— Судя по всему, вы правы, — ответил Ваймс, подымаясь.

Вместе они обошли поезд, под страхом гнева Гарри Короля заставляя механиков, по крайней мере прилечь, на свои койки. В некоторых случаях Мокрист предложил Сумраку Тьмы угостить их безвредными порциями своего зелья. Не всех, разумеется, — на случай чрезвычайной ситуации. Никогда не знаешь, когда тебе понадобится инженер.

В камере у Альбрехта Альбрехтсона было сколько угодно времени, чтобы обдумать тактику Ардента. Ардент был сущим мальчишкой,[415] но уже успел показать себя как ушлый манипулятор, не упускающий никакой возможности, и добивающийся своего любыми средствами. Как червь, он проточил себе путь повсюду, и ключевым словом в этом предложении было «червь».

Быть пленником Ардента раздражало. Пища была хорошей, напитки тоже, даже если пива давали меньше, чем Альбрехту бы хотелось. Ему даже разрешили некоторые из его книг, кроме тех, которые Ардент посчитал не-гномьими — выражение, которое говорило многое о самодовольном юном выскочке, который ещё до шлема не дорос, а уже стремился наложить свои лапы на весь Шмальцберг, включая не-гномьи жировые шахты и все остальное.

И в своем маленьком подземелье Альбрехтсону приходилось терпеть своекорыстные морализаторства Ардента относительно роли Низкого Короля. Какая наглость! Поучать его — крупнейшего ученого в этой сфере! Но он не злился, пока нет. Злость была оружием, бережно сохраняемым, лелеемым до момента, когда она понадобится больше всего. Как раз на этой мысли по каменным ступеням зазвучали шаги напыщенного дурака, который снова пришел уговаривать его передумать.

Разумеется, Ардент начнет, как старый товарищ, зашедший перехватить крыску-другую, но по мере того, как он будет говорить, Альбрехтсон заметит, как раскручиваются завитки его идей. В конце-концов, он противостоял своему сюзерену, а такие вещи не делают с кондачка. Ардент не мог не осознавать неотвратимость наказания для всякого, кто подымет руку на Низкого Короля. И несмотря ни на что, он должен быть очень умен, умен и полезен для гномьей расы, даже если сейчас он не в состоянии отделить зерна от плевел. Не секрет, что гении часто бывают безумны.

Ключ повернулся в замке. За дверью стоял Ардент, и выражение его лица всерьез напугало его бывшего наставника. Чтобы почувствовать это, требовалась сноровка, но Альбрехт всегда мог сказать, когда в глазах у кого-то горела одержимость идеей. Глаза Ардента были именно такими, и сейчас они смотрели на него очень неприязненно.

Как бы там ни было, Альбрехтсон положил карандаш и спокойно произнес:

— Очень любезно с вашей стороны заглянуть ко мне. Как я понимаю, благодаря поезду Король появится довольно скоро. Разве это не чудесно?

Ардента перекосило, и он рявкнул:

— Вы не можете знать наверняка!

Альбрехтсон сел и оживленно продолжил:

— Дело в том, молодой гном, что я действительно научил тебя всему, что ты знаешь. Но я не учил тебя всему, что знаю я. Некоторые из своих умений я не передаю.

— В таком случае речь, видимо, о гадании. У меня одного ключ к информации в Шмальцберге. Семафорных башен не осталось.

— О, да. Я слышал об этом.

— Рис Риссон предает все истинно гномское. И ради благополучия всего нашего вида вы признаете, что я должен получит Каменную Лепешку. Большинство гномов стоят за мной.

Альбрехтсон покрутил в руках карандаш.

— Вероятно, чтобы не смотреть тебе в глаза, Ардент. Твои позиции пошатнулись. И вся смелость твоих утверждений приведет тебя к осуждению, как только Король ступит в Шмальцберг. Насколько я знаю Риса Риссона, он может быть милосердным.

— Я догадывался, что ты скажешь что-то подобное. Но дело сделано.

Альбрехтсон выглядел потрясенным.

— Ты действительно взял Лепешку?

Ардент на мгновение покраснел.

— Не совсем… Все на своем месте. Но мне остался последний шаг, и Рису Риссону останется только уйти в отставку где-нибудь ещё, например, в Лламедосе.

— Король был избран. А на чем зиждется твоя уверенность? Уверен ли ты, что твои случайные попутчики останутся тебе верны? Потому что я совершенно уверен, что многие точно нет. Да, они льстят тебе и многое обещают, но чем ближе будет подходить поезд, и чем явственнее будет слышаться паровозный гудок, тем быстрее ты обнаружишь, что у них есть совсем другие договоренности, а с тобой они никогда даже не думали говорить ни о какой Каменной Лепешке. Это прямо сейчас происходит, а ты об этом ничего не знаешь.

Это был запрещенный прием.

Ардент сказал:

— Смею тебе напомнить, что ты заперт здесь, и единственный ключ — у меня.

— Да. И из нас двоих только один потеет. Ты будешь удивлен тому, как много я знаю. Сколько новых башен выросло обратно, как грибы после дождя? А ещё я знаю, что говорят Анк-Морпоркские гномы. Знаешь, что? Они говорят «Почему Каменная Лепешка находится не в Анк-Морпорке? В конце-концов, в Анк-Морпорке больше гномов, чем в Шмальцберге».

— Вы готовы допустить Каменную Лепешку в нечистое место?

— Разумеется, нет. Но равно ужасным я считаю и тебя на Каменной Лепешке. Твои глубинники теряют последователей не из-за семафорных башен, и не из-за Анк-Морпорка, а потому, что вырастают новые поколения гномов, и они задаются вопросом: «Зачем это? Как наши родители могли быть такими тупыми?» А людей ты не сможешь остановить так же, как нельзя остановить поезд.

Альбрехтсону сейчас было почти жаль Ардента. Ты можешь годами жить в отрицании, но однажды оно извернется, подобно змее, и нанесёт удар.

— Взгляни в глаза правде, Альбрехт Альбрехтсон. Ты будешь удивлен тому, какой поддержкой я обладаю. Гномы должны оставаться гномами, а не бледными копиями людей. Идти за Рисом Риссоном значит становиться д’ркза, полугномом, даже хуже того.

— Нет, это твои идеи делают гномов ничтожными, замкнутыми в самих себе. Ты декларируешь, что любые крошечные перемены в том, что считается гномьим, — это уже святотатство. Я помню времена, когда идиоты вроде тебя запрещали даже разговаривать с человеком. Ты должен понять, что дело не в гномах, не в человеческой расе, и не в троллях. Дело в людях. И поэтому чертов лорд Ветинари всегда побеждает. В Анк-Морпорке ты можешь быть, кем хочешь, и иногда над тобой будут смеяться, а иногда — аплодировать тебе, но чаще всего, что самое прекрасное, им просто на тебя наплевать. Понимаешь? Гномы увидели свободу. А эту штуку не так просто забыть.

Ардент почти шипел.

— И это говорит один из самых известных традиционалистов во всех шахтах?

— А я и есть традиционалист. Но большинство наших традиций были направлены на нашу безопасность. Вроде того, как глубинники в своих тяжелых, громоздких одеяниях взрывают рудничный газ, чтобы нас не похоронило здесь заживо. Это правило шахты. Оно появилось из горького опыта для определенной цели, и оно работает. Но вы и все остальные почему-то не понимаете, что над пещерами тоже есть мир, и он другой. О, я соблюдаю особые дни и по два раза стучу в двери, и соблюдаю все заповеди Така. Почему? Потому что они объединяют нас так же, как объединяли семафорные башни до того, как ты благословил бурильщиков сжечь их. Слова горят и умирают в воздухе. Это будет наследием гномов?

Он остановился. Ардент сильно побледнел и, кажется, дрожал. Потом его глаза сверкнули и он зарычал:

— Ты не пророк, Альбрехт, и я тоже. С поездом или без него. Он все равно сюда никогда не доедет. Мир не готов к поездам.

Он свирепо смотрел на Альбрехта, который ответил:

— Да, конечно не готов. Но ты не понимаешь, что мир не был готов и к семафорным башням, а теперь, когда их нет, он страдает. И я уверен, что эпоха поездов только началась.

Ответом ему стал звук запираемой двери и поворот ключа. Дурак закрыл его на всю ночь там, где он и хотел быть.

Конечно, его охраняли, но Альбрехт знал, что охранники любят подремать или отойти куда-нибудь выкурить трубку долгими ночными часами, и в любом случае очень немногие из них подходят близко к его подземелью, поскольку здравомыслящие охранники не хотят расстраивать кого-нибудь вроде Альбрехта. Даже если ты думаешь, что принял правильную сторону, никогда не знаешь, кто окажется победителем, и не станет ли самая мелкая рыбешка той самой, которую поджарят на ужин.

Через некоторое время Альбрехт взял маленькую ложку, которой ел, и легонько поскоблил каменную крошку. Появился ухмыляющийся гоблин.

— Вот, сквайр. Вот свежие телеграммы от командора Ваймса. И масло для лампы. О, и зубная паста, как вы просили. Должен сказать, что поезд идёт и в хвост, и в гриву. Точно будет здесь по расписанию.

Новости о неумолимом приближении Железной Герды были словно бальзам на душу.

Запах гоблина, подумалось Альбрехту, был каким-то метафизическим. После первого потрясения, ты начинал понимать, что он проникает в твою голову так же, как проникает в ноздри. Он даже не был таким уж ужасным. Просто запах прачечной и полыни.

Он взял свертки и просмотрел телеграммы со скоростью гнома, привыкшего быстро поглощать написанное. А потом заинтересованно заговорил с молодым гоблином — представителем расы, которую он прежде считал ненужной тратой воздуха в лучшем случае и отвратительной неприятностью — в худшем. Теперь ему казалось, что они гораздо умнее большинства его знакомых гномов, и уж особенно — дурака Ардента. А ещё они потрясающе умели ориентироваться в темноте Шмальцбергских подземелий и могли пролезть в крысиную нору, не превращаясь в крысу.

И этот гоблин терпеливо ждал, пока Альбрехт разложит несколько собственных телеграмм, которые нужно отнести обратно в поезд. А затем старый гном сделал ещё кое-что удивительное. Он спросил:

— Как тебя зовут, юный гоблин? Прости, что не поинтересовался раньше. Прости старика, который отстал от жизни.

Гоблин выглядел потрясенным.

— Ладно, командир, не беда. Меня зовут Скрежет Колес. Друзья с железной дороги зовут меня Рэт, стариков это страшно бесит.

Альбрехт протянул руку. Сначала Скрежет Колес отскочил назад, но потом робко вернулся на место.

— Приятно познакомиться, Скрежет Колес. У тебя есть семья?

— Да, ваша честь. Моя мать — Счастье Сердца, а папа — Край Неба. Ещё у меня есть младший брат Вода Крана.

Ещё через минуту гоблин сказал:

— На самом деле, сэр, вы можете уже отпустить мою руку.

— Ох, да. Думаю, меня бы вы назвали Момент Остолбенения. Всего хорошего тебе и твоей семье. Знаешь, в каком-то смысле я вам завидую. Я закончил свою сегодняшнюю работу, и хотел бы попросить тебя спрятать все, как есть, где-нибудь неподалеку, где гномы не станут искать.

— Я мою туалеты, сэр. Знаю тьму-тьмущую мест, где никто не посмотрит. Завтра в то же время?

Руки пожаты, гоблин исчез в норе, пролезть в которую даже крыса нашла бы затруднительным. И пока звук скребущегося сквозь нору гоблина затихали вдали, Альбрехт думал: «Я бы никогда не сделал этого прежде. Каким же я был дураком».

Мисс Гвендолин Эйвери из Шмарма проснулась посреди ночи от дрожи и дребезжания многочисленных баночек с кремами против старения на комоде. А потом она поняла, что весь дом сотрясается с ритмичным грохотом.

Когда на следующее утро она описывала этот драматичный эпизод своей подруге Дафне, она сказала, что это было как будто множество мужчин промаршировали мимо. Она списала это на вишневый бренди, который употребляла перед сном. В то время как Дафна, учитывая прискорбно девичье положение Гвендолин, списала это на привычку выдавать желаемое за действительное.

Местность Слэйка представляла собой наполовину тундру, наполовину — пустыню, продуваемую всеми ветрами. Короче говоря, на окаменелости этого ландшафта не росло ничего, кроме непрокати-поле[416] и случайных группок сосен, шишки которых считались прекрасным противоядием от меланхолии.

Здесь была вода, о да, но чаще всего под землей, так что геологи и старатели были вынуждены пользоваться ведрами, чтобы вычерпывать её из глубоких расселин.

Немного проще было найти воду в высокогорьях пупстороннее тунды, где благодаря леднику Вечноветер текли холодные ручьи. В этой местности выращивали коз. Козы кормили, поили и занимали все семейство Кнута столетиями. И пока козы ели то, что здесь называлось травой, он мог спать и видеть сны, в которых он не преследовал коз по холмам и долам. Когда-то это ему нравилось, но потом он стал старше, и начал задумываться о том, что на свете есть кое-что получше, чем смотреть за козами, пока они обедают… один раз, второй, а иногда и третий. Конечно, иногда они корчили смешные морды, и он смеялся. Но смутное томление внутри говорило ему, что этого недостаточно.

Так и вышло, что когда громкий звук долгим эхом прокатился по тундре, он поспешил посмотреть, что издает этот чудной звук и увидел сверкающую молнию, змеящуюся по пейзажу в рассветном свете. Это указало ему путь. Он подумал, не связано ли это со странными железными брусьями, аккуратно выложенными через тундру несколькими бригадами мужчин пару недель назад. Мать посылала его к ним, чтобы продать сыр, но он так и не смог понять, что это такое они делали. И поскольку козы аккуратно переступали через металлические прутья безо всякого вреда для себя, он потерял к этому всякий интерес. Но насколько он понял из того, что говорили те люди, это все имело какое-то отношение к чему-то диковинному, что объедет весь мир на силе пара, и теперь ему хотелось узнать побольше об этом поющем чудище, проносящемся через тундру, иногда изрыгая огонь.

Кнут с трудом спустился со склона туда, где воздух был теплее, оставив коз, и, в конечном счете, проследил звук до чего-то, что напоминало огромный хлев. И как раз когда он пробрался в него, чудище, внутри которого он заметил людей, вырвалось из хлева и понеслось прочь по железным рельсам. Он следил за ним, пока оно не исчезло за горизонтом. Немного позже городские сказали ему, что эта штука называется локомотивом. И томление в его сердце снова проснулось и начало расти и расти. Да, на свете и правда было что-то, кроме коз.

Пока Симнел и его ребята спали мертвым сном, Мокрист провел целый день и вечер в напряженном ожидании каких-нибудь неприятностей. Когда настала его очередь, он громко продрых всю ночь и продремал все утро, пока поезд двигался от Слэйка через долину Смарл. Мокристу снился мост над ущельем возле перевала Вилинус — место отнюдь не для праздничных прогулок, приближающееся тем не менее с неотвратимостью налоговых уведомлений.

Что угодно могло произойти, когда они вступят на эту засушливую землю оползающих скал, рушащихся скал и скал, полных бандитов всех мастей. Описать грядущие условия можно было как езду на огромной скорости без тормозов по железнодорожному полотну, усеянному камнями. А на такой высоте даже галька могла стать причиной катастрофы. Мокрист вздрогнул при мысли об этом месте.

Поезд мчался через пустынный пейзаж. Так много места и так мало городов — только редкие селения. Такой простор, и Железная Герда кусала его, нападая на горизонт, словно тигр — как будто он её чем-то оскорблял; останавливаясь, только если ей нужны были уголь и вода. Ни одного, ни другого никогда не бывает много.

К середине дня горы Убервальда стали казаться ближе, воздух похолодал, и Железная Герда принялась взбираться в предгорья на пути к пункту их назначения.

По сторонам от дороги стали попадаться одинокие козлопасы, а среди людей, разглядывающих новый механизм, явно случилась эпидемия платьев с узкими лифами и широкими юбками в складку. В каждом городе, через который они проезжали, их ждали с флагами и, прежде всего, оркестрами. Они пыхтели и гудели, пока толпы приветствовали Железную Герду. И, да, когда поезд проходил мимо — медленно и осторожно — приходилось следить за маленькими мальчиками, бегущими за ним, как за своей мечтой. Об этом стоило сложить какой-нибудь йодль.

Однако Мокрист заметил, что Симнел выглядит все более и более встревоженным, и воспользовался одним из коротких перерывов инженера, чтобы поговорить с ним наедине.

— Дик, Железная Герда ведь лучший паровоз, который ты когда-либо строил?

Симнел вытер руки тряпкой, которая, определенно, видела уже слишком много жирных рук.

— Конечно лучшая, мистер Губвиг, мы все это знаем, но сейчас я беспокоюсь не о ней. Дело в мосту над ущельем. Мы сделали все, что могли, но нам нужно больше времени. Мост не выдержит веса поезда и всего остального.

— Ладно, — сказал Мокрист, — у тебя есть логистика, знание веса и давления, и всех остальных логарифмических штучек, и все это говорит тебе, что поезд не пройдет. А я говорю тебе сейчас, что если мост не будет готов к тому времени, как мы до него доберемся, Железная Герда перелетит ущелье с тобой и со мной на подножке. Можешь называть это ловкостью рук, можешь — мошенничеством, но мы полетим.

Инженер выглядел как человек, которому предложили угадать, под каким наперстком горошина, и в глубине души он прекрасно понимает, что ни при каких условиях не сможет угадать, под каким.

— Мистер Губвиг, вы говорите о магии? Я инженер, вот кто я. Мы не одобряем магию.

Голос Мокриста внезапно стал сладким как патока.

— Нет, мистер Симнел, думаю, здесь вы заблуждаетесь. Вы верите в солнечный свет, хотя понятия не имеете, как он работает. И коль скоро мы затронули этот вопрос, задумывались ли вы когда-нибудь, на чем стоит Черепаха?

Дик оказался загнан в угол.

— Ээ… Ну… Это другое. Это просто устройство мира.

— Прости, дружище, но ты не можешь знать. И тем не менее ложишься спать более-менее уверенным, что мир останется на месте завтра утром, когда ты проснешься.

Дик снова попытался взять ситуацию в свои руки, хотя и продолжал выглядеть как человек, уверенный, что какой бы наперсток он ни выбрал, он будет неправильным. — Значит, мы говорим о волшебниках, мистер Губвиг?

— Ну… магии, — ответил Мокрист, — все волшебно, пока не знаешь, что это такое. Для большинства людей твоя логарифмическая линейка — это волшебная палочка. А мне известно несколько разновидностей магии. И поэтому я спрошу так: за все то время, что мы работает на Гарри Короля, я тебя хоть раз подводил?

— О, нет, мистер Губвиг, — ответил Симнел почти оскорбленно. — Я думаю, вы, как говорила моя бабушка, полны искр.

Мокрист выловил из воздуха пару искр и пожонглировал ими.

— Вот как мы поступим, Дик. Я верю тебе, когда ты говоришь, что понял что-то из чисел на твоей линейке. В обмен я хочу немного доверия от тебя. И не надо это измерять. Для такой работы этот инструмент непригоден. Мне кое-что известно… Не магия в собственном смысле, но кое-что весьма надежное… и благодаря чему, как я считаю, когда мы подъедем к мосту, тебе покажется, что мы летим по воздуху.

Симнел выглядел так, будто он вот-вот заплачет.

— Но почему вы не хотите рассказать мне?

— Хочу. Но лорд Ветинари меня казнит.

— Эээ! Мы не можем этого допустить! — воскликнул шокированный Симнел.

Мокрист приобнял его и ответил:

— Дик, ты можешь показывать фокусы, а я предлагаю показать миру такой спектакль, который будут помнить ещё долгие годы.

— Хех, мистер Губвиг, я ведь просто инженер.

— Не просто инженер, Дик. Ты — Инженер.

Когда Симнел вдоволь налюбовался на эту мысль, он нервно улыбнулся и спросил:

— Но как? У нас нет времени, и не хватает людей. Гарри Король согнал сюда всех своих работников из города и из равнины, так что я даже предположить не могу, где вы возьмете ещё.

— Ну… — сказал Мокрист, — буду как Железная Герда. Свистну.

Симнел нервно засмеялся.

— Мистер Губвиг, а вы хитрец.

— Ладно, — Мокрист говорил с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал, — мы должны быть готовы к закату.

В этот момент Железная Герда выпустила небольшое облачко пара, и Мокрист подумал, уж не доброе ли это знамение, или недоброе — но знамение наверняка, и этого ему хватало.

Этим вечером, в попытке как-то отвлечься, Мокрист решил разобраться кое с чем, что вертелось на глубине его сознания с тех самых пор, как они выехали из Сто Лата. И для этого ему нужно было поговорить с Аэроном.

Секретарь Короля был худощавым, как для гнома, почти проворным и шустрым, а кроме того — решительно вездесущим. Его длинная борода следовала за ним, как знамя, пока он повсюду носился с поручениями Короля. Он носил меч — нетрадиционное оружие для гнома, и хорошо показал себя во время атаки на поезд в Сосцах Сциллы.

Аккуратно подгадав момент, Мокрист перехватил Аэрона в месте, где они могли поговорить наедине.

— Мистер Секретарь, я должен спросить, так ли все хорошо с Низким Королем, как кажется?

Глаза Аэрона расширились, а рука легла на рукоять меча.

— Разумеется, все хорошо. Что за дурацкий вопрос. И вероломный, к тому же.

Мокрист сделал примирительный жест.

— Послушайте, вы же знаете, что я на вашей стороне. Я спросил, потому что видел кое-что в доме миссис Симнел.

Аэрон выглядел ошарашенным.

— Я думаю, что вы, сэр, всегда на своей собственной стороне, а что бы вы там ни видели, это вас не касается.

— Само собой, мой друг, — ответил Мокрист, — но боги за грехи наградили меня носом, чрезвычайно чувствительным к ситуациям, когда метафорическое дерьмо вот-вот прольется на метафорическую мельницу. Я хочу подготовиться.

Аэрон замер.

— Ваша проницательность делает вам честь, мистер Губвиг. А ваше молчание сделает ещё больше.

— Ох, ну перестаньте. Здесь что-то происходит, и я не понимаю, что. Не заставляйте меня делать собственные выводы. У меня слишком бурная фантазия.

Но Аэрон явно не собирался больше ничего говорить. Появление двух механиков в конце вагона дало ему повод, чтобы привести беседу к резкому завершению. Он развернулся на каблуках и уверенно зашагал по коридору, оставив Мокриста наедине с его подозрениями.

Но уже через час или немногим более стук в дверь вагона охраны возвестил появление Королевского секретаря. На этот раз он загадочно улыбнулся и сказал:

— Король дарует вам аудиенцию, мистер Губвиг, — он снова улыбнулся и добавил. — Уверен, вы понимаете, что это значит «сейчас же».

Когда Мокрист прибыл, Король за небольшим столиком работал с бумагами. Он кивнул Мокристу на кресло и сказал:

— Мистер Губвиг, как я понял, вследствие нашего посещения матери мистера Симнела у вас могло сложиться впечатление, что я могу… что-то скрывать. Вас это беспокоит, молодой человек?

Король послал Мокристу прямой взгляд, как будто подбадривая того высказать все свои мысли.

— Ну… Она наделена большой… женской интуицией… Мокрист дал остатку предложения раствориться в воздухе и стал наблюдать.

Король вздохнул, посмотрел на Аэрона, который стоял на страже у дверей, затем кивнул ему и повернулся к Мокристу.

— Мистер Губвиг, уверен, вы знаете, что пол гнома обычно представляет собой тщательно оберегаемый секрет, и были времена, когда даже поинтересоваться полом другого гнома считалось тяжелейшим преступлением. Я — Низкий Король гномов, но если рассмотреть меня, образно выражаясь, по существу, то я — женщина.

Так вот в чем дело. Вот что зудело на задворках его сознания с тех пор, как миссис Симнел устраивала поуютнее Короля — теперь Королеву, — тогда, в Сто Лате. Он кашлянул и сказал:

— У каждого свои недостатки, ваше величество. И, по правде говоря, я догадывался об этом. У меня хорошо получается собирать намеки, сплетни и подозрения, и получать из этой смеси нужный результат. Я мошенник. Думаю, лорд Ветинари предупреждал вас обо мне. Можно сказать, я — личный мошенник лорда Ветинари.

— Можно подумать, он сам не справляется!

— У мошенников свой взгляд на людей. Они оценивают: как люди говорят, как ходят, как сидят — все незаметные подробности, о которых вы умалчиваете.

Королева немного помолчала, а затем спросила:

— Настоящий мошенник?

— Да, миледи. И я бы сказал, один из лучших, возможно даже — лучший. Но сейчас я, можно сказать, укрощен и помещен под каблук. Так что я очень благонадежный мошенник.

— Под каблук Ветинари? Бедняга.

Теперь Королева выглядела как человек, только что сбросивший с плеч тяжелый груз.

— Имейте в виду, мистер Губвиг, что только несколько человек знают о моей тайне, и все они — мои доверенные лица. Одна из них — леди Марголотта, а второй, разумеется, лорд Ветинари. Мне всегда казалось, что отношение гномов к вопросу полов оскорбляет нас. Мы, гномы, продолжаем настаивать на том, что гном должен выглядеть мужчиной. Что можно сказать о расе, которой стыдно взглянуть в глаза собственной матери? Мы живем в глупой лжи и играем в глупую игру, и я не хочу, чтобы такое положение вещей сохранялось. Я действительно Низкая Королева, и я благодарю вас за молчание.

Королева выглядела невинно, как одна из тех гор, которые год за годом проявляют себя только небольшим облачком дыма, а потом однажды превращают целую цивилизацию в сюжет для художественной инсталляции.

— Миссис Симнел — приятная леди, — продолжила она, — хотя и не такая осмотрительная, как ей кажется. Разумеется, я уверена, что могу рассчитывать на то, что вы сохраните мой секрет, как свой собственный. Думаю, лорд Ветинари будет очень расстроен, если вы поступите по-другому.

Мокрист начистил свою лучшую убедительную улыбку до блеска.

— Как я уже говорил, я родился мошенником, так что научился быть очень, очень неболтливым ради того, чтобы сохранить свою шею от людей, которые не испытывают энтузиазма по поводу мошенничества. А что касается миссис Симнел, то она знает все о секретах пара и ещё ни разу никому не поведала о них.

Королева пригладила бороду.

— Что ж, для гордой матери это и впрямь показатель… Хорошо, мистер Мошенник, я поверю вам обоим. А сейчас я вижу, что Аэрон начинает беспокоится, так что я, пожалуй, вернусь к своим бумагам, — и она послала секретарю то, что — Мокрист готов был поклясться — было дразнящим взглядом.

Мокрист, вторым Я которого была привычка внимательно смотреть и слушать — преимущественно то, что не было сказано — теперь почувствовал, что знает ещё один секрет, до сих пор неизвестный. Королева и её секретарь, вне всяких сомнений, были любовниками. Наверное, нужно было жениться, чтобы начать понимать такие вещи, но язык их тел высказывался на этот счет весьма недвусмысленно

Многозначительное покашливание Аэрона вернуло Мокриста в реальность. Секретарь держал дверь открытой, ясно показывая, что аудиенция завершена. Когда Мокрист проходил мимо, Аэрон сказал:

— Спасибо, мистер Губвиг… От нас обоих.

Прежде чем вернуться в вагон охраны Мокрист немного постоял в стороне, переваривая свалившиеся на него откровения. Превращение Короля в Королеву занимало весь его разум. Да, конечно, все знали, что гномьи женщины выглядят практически так же, как гномьи мужчины — с бородами и всем таким. Даже Шельма Задранец — что-то вроде анк-морпоркской гномьей феминистки — выглядела так, хотя и была глубоко убеждена, что помимо бороды гномьи мужчины и женщины ничем не похожи. И поскольку она была не самым большим человеком в Страже — во всех смыслах этого слова, — её любовь к кольчужным юбкам и несколько видоизмененным нагрудникам никого особенно не волновала, но Королева?..Что произойдет, если она объявит о своем поле? Это будет ходом ва-банк, да ещё каким! После этого мир никогда не станет прежним

Аэрон исчез в бронированном вагоне Королевы, и Мокрист остался один — слушать стук колес. Будущее — думал он — обещает быть… невероятно интересным.

Когда они достигли последнего моста перед перевалом Вилинус, время близилось к закату. Бесконечный туман заполнял головокружительно глубокие ущелья, в вечернем свете превращаясь в клубящиеся тени. Да и сам туман казался живым — движущимся, извивающимся, оставляющим у зрителей ощущение, будто они балансируют на краю мира.

Противоположный край моста был едва виден. Симнел что-то горячо обсуждал с главным инженером смены мостостроительных работ. Комок темноты подле Мокриста оказался ухмыляющимся командором Ваймсом.

— Шаткий мост, тяжелый поезд, ужасающее падение к верной смерти внизу. А ещё давление неумолимых сроков и отсутствие запасного плана, — сказал Ваймс. — Вы должны чувствовать себя в своей тарелке, мистер Губвиг. Мне доложили, инженеры утверждают, что это невозможно. Вы действительно намерены поставить на кон Низкого Короля и мирное будущее этого края, обладая одним последним шансом?

«Да ни какая пенсия этого не стоит», — сказал позади них какой-то механик.

К ним присоединились Рис и Аэрон. Конструкция старого моста скрипела и стонала на ветру, как будто какой-то демон искушал их испытать судьбу. Самые практичные инженеры говорили о естественных колебаниях моста, вызванных ночным понижением температуры, но даже им было трудно не замечать зловещей, почти жуткой атмосферы этого места.

А затем Железная Герда фыркнула паром, как собака, готовая сорваться с поводка. Мокрист глубоко вздохнул, сунул руки в карманы и улыбнулся с уверенностью, которую приобрел всего пару секунд назад — когда наконец услышал едва уловимый звук, которого ждал.

— Мало кому известно, друзья, но здешние туманы обладают удивительной прочностью. Позвольте мне продемонстрировать это.

Он ступил с обрыва и остановился. Туман клубился вокруг его лодыжек. Сзади послышались вздохи. Он повернулся и, улыбаясь во весь рот, взглянул на своих попутчиков. Когда он вернулся на то, что можно было назвать твердой почвой, раздался беззвучный вздох облегчения.

— Видите? Хотите, чтобы я пробежался туда и обратно, пока длится этот мистический феномен, или мы все переедем на ту сторону, пока ещё есть время?

— Не против, если я попробую? — спросил Ваймс.

Что-то мигнуло, и Мокрист ответил:

— Сколько угодно, командор.

И Ваймс исчез в клубящемся тумане. Виднелся только тлеющий конец его сигары.

— Все равно что стоять на мостовой. Потрясающе. Мистер Симнел, идите сюда! Правда, у меня есть некоторые сомнения относительно того, как долго продлится этот, как сказал мистер Губвиг, мистический феномен. Так что, думаю, рвение должно стать нашим девизом, джентльмены.

Симнел, преодолевая естественное искушение ученого исследовать феномен более детально, огляделся и скомандовал:

— Ага. Все на борт, давайте! — и немного подумав, добавил. — Быстрее… пожалуйста.

Мокрист взглянул на него и спросил:

— Теперь ты веришь мне, Дик?

— Да, мистер Губвиг.

— Правда веришь?

— Правда верю, мистер Губвиг. Я верю в логарифмическую линейку, косинус и тангенс, и даже когда квадратные уравнения задают мне жару, я все равно верю. Железная Герда — моя машина, я сам её построил, самый последний винтик в ней сделан моими руками. И я считаю, что если бы я мог проложить рельсы в небо, Железная Герда отвезла бы нас и на луну.

Мокрист свистнул и услышал такой же звук снизу. Он поднял голос и сказал:

— Полный вперед, мистер Симнел!

И в тот же миг раздалось пыхтение поезда, рвущегося к путешествию. Мокристу нравился момент неторопливого нарастания мощности — градус за градусом, пока раскатистым грохотом она не провозгласила свою власть над вселенной. И они двинулись через коварный туман по мосту.

С площадки машиниста почти ничего нельзя было разобрать, но Мокрист увидел, как заледенело лицо Симнела, когда вибрации и колебания стали усиливаться. Несмотря на эффектное выступление Мокриста, было видно, что Симнел и его команда в ужасе, и даже он сам начал сомневаться в том, что мост в действительности выдержит давление. А потом колебания прекратились, и возникло странное ощущение, будто Железная Герда сошла с рельс и летит.

Далеко внизу туман принимал странные очертания, спиралевидные завихрения, вызванные движением поезда, и после нескольких минут оцепенения, Железная Герда победоносно коснулась колесами рельс, словно согласившись снова променять полет на понятный надежный путь. Дик дунул в свисток и продолжал свистеть, а она продолжала катиться, как будто не произошло ничего необъяснимого, мистического или жуткого.

И когда Мокрист получил всю свою порцию похлопываний по плечу, и остался наедине с собой, понимание того, что именно он только что сделал, опустилось на него словно отбойный молоток. Поезд, полный людей, движущийся на всех парах; король! — едут по тонкому… воздуху. Следующая мысль заставила его вспотеть. «Столько всего могло пойти не так». По правде говоря, не так могло пойти столько всего, что он начал всерьез опасаться, что история одним ударом отбросит его обратно, чтобы устроить наглядную демонстрацию. Мокрист с ног до головы покрылся холодным потом, но он был бы не он, если бы не смог с этим справиться. По крайней мере, пока Ветинари никогда об этом не узнает.

Мысль о Ветинари продолжала сулить Мокристу наказания, когда позже вечером он наконец улегся в вагоне охраны. И когда убаюканный движением поезда он наконец погрузился в усталую дремоту, образ Патриция снова всплыл в его сознании. Он содрогнулся от воспоминания о своей последней встрече с ним. Ветинари сидел за столом, читая доклады о чем-то, что выглядело подозрительно похожим на телеграммы других людей.[417] При виде Мокриста он нахмурился и спросил:

— Ну а теперь, мистер Губвиг, поезд на Убервальд случайно не готов?

Мокрист воспользовался выражением лица, которое не смогло бы обмануть и ребенка, что, разумеется, тоже было частью игры.

— Не совсем, милорд, но, думаю, перспективы становятся все радужнее и радужнее.

— Много слов. Чересчур много слов. Переходите к сути, если она, конечно, существует. В конце концов, у меня хватает дел государственной важности.

— Ну, сэр, вы, конечно, припоминаете, что в пределах города мы закопали некоторое количество очень древних големов, и вы поклялись, что задействуете их только в случае угрозы национальной безопасности. Прямо сейчас я думаю, что мог бы использовать пару дюжин из них, сэр, если вы, конечно, не против.

— Мистер Губвиг, вы испытываете моё терпение. Я вполне убежден, что вы с вашей женой обладаете всеми средствами, чтобы задействовать упомянутые ресурсы и дать упомянутым големам необходимые инструкции, но, тем не менее, я строго-настрого запрещаю вам делать что-либо подобное. Я имею в виду, делать ради железной дороги.

— Да, милорд, на одну небольшую проблему меньше.

— Позвольте мне прояснить ситуацию. Если я обнаружу какие-то доказательства того, что вы переместили городских големов с надлежащего места и, более того, поместили их куда-то за пределы города, вас отправят к котятам. Это понятно?

Выражение лица Ветинари оставалось таким же ровным, непроницаемым и безмятежным, как море в штиль. Мокрист поклонился и ответил:

— Уверяю вас, сэр, вы никогда не обнаружите подобных доказательств.

Слова «если я обнаружу» плавали в воздухе, как тайное приглашение.

Взбудораженный тревогой и голосом Ветинари, раздававшимся у него в голове, Мокрист вытащил телеграммы Ангелы относительно успехов големов. Он разорвал их и выбросил кусочки в ближайшее окно, а потом смотрел, как они исчезают позади чудесного поезда.

В темноте вагона за спиной Мокриста кто-то демонстративно покашлял. Слабо улыбаясь, появился Ваймс.

— Недоказуемая причастность, да, мистер Губвиг? Но сделано отлично, в любом случае. Просто между нами: эти големы, которых вы никогда не использовали… Как вы думаете, чем они сейчас занимаются?

Мокрист открыл рот, чтобы начать отрицать любое упоминание о големах, но потом передумал. Что-то во взгляде Ваймса приглашало его попробовать.

— Прокапывают дорогу обратно, я полагаю, — сказал он. — После того, как они сделали тоннель сюда, это гораздо проще.

А далеко позади них шаткий мост по кусочку падал вниз, разваливаясь словно в странном механическом танце. Пройдет время, прежде чем им снова можно будет пользоваться, — думал Мокрист, — но теперь у нас есть Рис, так что мы можем бросить все силы на то, чтобы отстроить этот чертов мост так, как надо.

А несколькими часами позже, когда големы как раз прокладывали тоннель под его таверной «Просторный камень», герр Макенфус заметил, что пол танцует, а каждый стакан и пивная кружка в здании отчаянно сотрясаются. Самым решительным образом он бросился подхватывать все падающие емкости, пока вдруг в таверне не воцарилась абсолютная тишина. Он взглянул на своего единственного клиента. Они только что открыли новую бочку Олд Блонка, чтобы снять пробу. Герр Буммель заворожено уставился в остатки, плескавшиеся на дне его кружки, а затем восхищенно прошептал:

— Думаю, стоит повторить.

По мере того, как приближался Здец, горизонт заполняли горы — мерцающие вершины виднелись на фоне ночного неба, крутые склоны изредка отражали лунный свет. Комнадор Ваймс собрал военный совет в вагоне охраны, центре всего планирования. С учетом опыта нападения в Сосцах и разрушения Летуна, планы в основном сводились к защите поезда и Короля.

— А теперь все оглянитесь. Нас окружают только деревья и каньоны. Если бы я был глубинником, я бы воспринял следующий отрезок нашего пути, как последнюю возможность спустить Железную Герду с рельс.

Командор Ваймс выглядел мрачным. Он излагал свои предложения, а Рис согласно кивал, время от времени перебивая его, чтобы что-нибудь уточнить.

— Кроме того, нам следует опасаться атак сверху, — продолжил командор. — Как мы уже убедились, Железная Герда хорошо защищена. Благодаря новому сплаву Дика она будто одета в корсет, но нам, возможно, придется сражаться на крыше вагонов. Вижу, вы улыбаетесь, мистер Губвиг. Так что, господин умник, если такое случится, я приглашаю вас присоединиться ко мне и остальным на крыше, когда придет время. Согласны, сэр? Там, скорее всего, будет весьма опасно.

Внутренний Мокрист приободрился, вспомнив о своем недозволенном приключении на крыше Летуна. Он мог танцевать на поезде, прыгать, крутиться и вертеться, потому что он понимал настроение каждой его части.

— Я хотел сделать что-то подобное с тех пор, как впервые увидел локомотив, командор, — сказал он Ваймсу.

— Да, — ответил тот, — чего-то подобного я и опасался. Должен вас предупредить, что мы или работаем командой, или превращаемся в набор разрозненных трупов, — он указал на деревья, возвышающиеся по склонам глубокой расселины, через которую они проходили. — В чертовом ущелье слишком мало места. А деревья — не более чем густые сорняки, запомните это.

— Уверен, что мы справимся, — сказал Мокрист. — Почему бы не поднять Детрита вместе с нами на крышу?

— Нет. На земле он хорош, но лафет из него никудышный. В любом случае, Детрит довольно скоро превратит крышу в пол.

Командор оглядел присутствующих и резюмировал:

— Остальные знают свои позиции. Помните, мы здесь, чтобы привезти Короля обратно. Охраняйте его! Не волнуйтесь о нас на крыше.

Когда он смог обратиться к Ваймсу так, чтобы их никто не слышал, Мокрист спросил:

— Я знаю ритм поезда, командор, но я не боец. Почему вы выбрали меня?

— Потому что, мистер Губвиг, вы душу дьяволу продадите за возможность сказать, что дрались на крыше поезда. А ещё я видел вас в деле. Вы деретесь как ублюдок, — хуже чем Шнобби, а он норовит укусить за колено. Я видел трупы глубинников с того инцидента на щеботанской дороге. Вы можете сражаться только в ужасе, но правду говорят, что трус часто становится самым лучшим бойцом.

Вообще, Мокрист старался держался от этого места подальше. Конечно, в Анк-Морпорке тоже можно было встретить вервольфа или зомби, но в Убервальде они были повсюду. Это была их земля с их правилами — включая черноленточников, странноватых типов, которые клялись избегать искушения пить человеческую кровь… Но они все равно оставались странными, или даже более того — пили исключительно какао и по любому поводу маршировали с флагами и барабанами. Вполне возможно, это просто было лучше, чем снова быть пронзенным колом на перекрестке. Здесь повсюду была видна рука Марголотты, а Мокрист понимал, что там, где вы видите руку Марголотты, вы также сможете найти руку Ветинари.

Но теперь воздух был пропитан опасностью. Хотя Мокрист, в сущности, был с опасностью на короткой ноге, доминирующей его мыслью была мысль о смерти, и его внутренний демон кричал: «Хахаха! Помни, что жизнь без опасности не стоит того, чтобы жить!» Он всегда мужественно отстаивал это утверждение, но, честно говоря, сейчас с куда большим удовольствием оказался бы на пляже в Щеботане, если можно — наслаждаясь их знаменитым мороженным в тончайшем рожке, который так аппетитно хрустит, когда его кусаешь. С клубничным вареньем. И крошками.

Мокрист стоял посреди вагона охраны, позволяя своему телу слиться с движениями поезда. Он покачивался, когда поезд покачивался и концентрировался на том, чтобы устоять на ногах. В конце концов, если придется драться, — думал он, — ногам нужно осознать, что их ожидает. Ваймс полюбопытствовал, что это он делает, но когда Мокрист попытался объяснить, только насмешливо фыркнул.

— В общем и целом, мистер Губвиг, я пытаюсь обезвредить тех, кто пытается обезвредить меня. Это очень простой метод. Весьма нехитрый, но он всегда помогает мне остаться в живых… он и ещё понимание того, что почти у всего на свете есть пах, а почти на каждой ноге есть ботинок.

В качестве наглядного пособия раздался звук ударяющегося о вагон камня и металла. Словно ожидаемое сообщение.

Поезд ехал через расселину, которая только однажды пропускала вагоны, так что Железная Герда почти касалась скалистых склонов, проходя мимо них на половине своей скорости.

Вагон охраны оказался в осадном положении, и только позже Мокрист узнал, что глубинники шествовали по сторонам расселины.

Несколько незадачливых гномов приземлились на платформу Флюорита, и хотя самый большой стражник в душе был сущим котенком, два глубинника, пытающиеся откалывать от него породу, привели его в немного резкое настроение, так что теперь котенок сражался, как тигр. Он выкрикивал тролльские проклятия, которые буквально светились красным в воздухе, после того, как их произносили.

Успокаивая нервы, Мокрист схватил рельсосгибочный пресс и открыл опускную дверь на крышу — к первобытной радости глубинников, пытавшихся впихнуть его внутрь. Но какое чувство удовлетворения бы ни испытывал гном, оно было начисто сметено норовистым металлическим прутом, который с приятным лязгом ударился об его челюсть.

Мокрист не удивился, услышав, что за ним карабкается Ваймс. И теперь, окруженный несколько дезорганизованными гномами, Ваймс сорвал с себя рубашку. Гномы прибывали, и Мокрист видел, как они один за другим осознают, что их будущее находится в руках легендарного Хранителя Доски. Освобожденный шрам на запястье командора почти пульсировал в полутьме. Главной ошибкой глубинников было то, что они замерли, уставившись на него, потому что командор обрушился на них, как говорят в Анк-Мопорке, как библиотекарь.

Ваймс бросился в дальний конец вагона и отбросил одного обезумевшего глубинника так, что тот приземлился на крыше другого вагона. Словно в балете глубинники кружились и падали на рельсы внизу. А теперь ещё и гоблины подключились, чтобы сделать день глубинников немного более интересным: гоблины в доспехах со всей определенностью не помогали сражаться.

Опускную дверцу и примыкающую к ней панель вырвали с крыши вагона и, сражаясь с особенно свирепым гномом,[418] Мокрист увидел, как Детрит подымает свой гигантский арбалет в отверстие и кричит: «Миротворец!» — сигнал ко всем, в ком осталась хоть капля разума, как можно скорее найти прикрытие. Дротики, которыми стрелял миротворец, были из твердой древесины, что делало их ужасающе опасными. И когда Детрит был действительно в ударе, оружие плевалось деревом с такой скоростью, что дротики загорались налету. Не металл — только дерево, но дерево, движущееся так быстро, что расщеплялось ещё на тысячи дротиков в процессе движения.

Когда гром стих, Детрит закричал ему:

— Эй, мистер Губвиг! Один бежит назад! Пескососы знают, где отцепляется паровоз!

Мокрист обернулся и к своему ужасу увидел, как Железная Герда на огромной скорости отделяется от теперь неподвижного вагона охраны. Он посмотрел вниз на Флюорита, который держал в каждой руке по глубиннику, под оглушительные крики столкнул их головами и выбросил в темноту между путями.

— Мы откатываемся назад, Флюорит, — закричал Мокрист. — Можешь потянуть нас вперед?

Рывком Флюорит намертво остановил вагон охраны, и Мокрист спрыгнул вниз на вибрирующую платформу.

— Отличная работа, мистер Флюорит. А теперь достаньте, пожалуйста, ту штуку, которую сделали для вас ребята мистера Симнела.

Своим забавно детским голоском Флюорит ответил:

— Да, мистер Губвиг, я могу сделать это, а ещё могу отбуксировать вагон.

Ваймс спрыгнул с крыши, где он усложнял жизнь глубинникам — ныне пребывающим на самом её дне — с криком:

— Какого черта происходит?! Почему мы остановились и где остальной поезд?

— Это сволочи отцепили нас! — заорал Мокрист. — Но с этим мы справимся. На платформе Флюорита есть дрезина… на всякий случай!

И, действительно, как только педали дрезины начали вращаться, вагон охраны разогнался и выстрелил как стрела в сторону исчезнувшей Железной Герды.

Большое лицо Флюорита сияло, пока он крутил педали, как… ну… Флюорит, потому что никто другой не смог бы заставить платформу лететь вдоль рельс. Она скрипела и скрежетала, но огромные ноги тролля двигались вверх и вниз так, что казались размытыми, и внутренний демон Мокриста фон Губвига шепнул: «Маленькая педальная машина, которая поможет кому-нибудь передвигаться быстрее. Стоящая идея, запомни её».

Свисток Железной Герды эхом прокатился по каньону, и Ваймс закричал:

— Подвези меня к поезду, офицер!

Тролли вообще-то не потеют. Вместо этого на них начинается что-то вроде цветения. Флюорит проворчал:

— Немного сбился с дыхания, командор… но я стараюсь.

Дрезина Флюорита, по-прежнему тянувшая за собой вагон охраны, включая принявших лежачее положение глубинников, врезалась в последний вагон, и прежде чем она отскочила обратно, он рванулся вперед и обеими руками вцепился в буферы. Ваймс пробежался по обширной спине тролля и мгновенно словно демон взлетел в осажденный вагон. Мокрист последовал за ним так быстро, как смог. Глубинники и бурильщики были повсюду, все ещё пытаясь проникнуть в бронированный вагон сверху, и теперь вопрос заключался в том, чтобы понять, кто друг, а кто враг. Впрочем, друзей было гораздо меньше, так что определить врага не составляло труда.

— Давайте, парни! К делу, материны дети! — закричал Ваймс назад в вагон охраны. — Вы знаете, кто враг, и вы знаете, что делать! Достаньте их, прежде чем они достанут вас, и не дайте им достать Короля! Я на крышу!

Взобравшись на шатающуюся крышу поезда, Ваймс тут же начал наносить урон врагу, который продолжал спускаться со склонов ущелья на движущийся поезд. К несчастью для атакующих гномов проблема со спуском заключалась в том, что защитники могли легко определить место, куда ты рассчитываешь приземлиться, которое удивительным образом впоследствии совпадало с местом, где тебя настигал рельсосгибочный пресс. В то время как Мокрист и Ваймс, хорошо приспособившиеся к движению поезда, могли держаться на ногах, гномы — с даже с их очень низким центром тяжести — просто не могли сражаться на шатающихся и качающихся вагонах, и двое людей могли просто сбивать их, как кегли. Мокристу было их даже жаль. Идиоты с идеей, и эта идея была такой идиотской.

В тот момент, когда он наблюдал как Ваймс отражает атаку двух поганцев, порыв темноты толкнул Мокриста на спину и вышиб из него дух. Он смотрел прямо в лицо безумию — особой разновидности безумия, искореженного идеализмом. Безумию, которое злорадствовало — что в имеющихся обстоятельствах было не лучшей идеей. Глубинник замахнулся топором, но реакция, порожденная ужасом, позволила Мокристу откатиться в сторону в тот же миг, когда массивное лезвие пробило крышу позади него, раскрошив дерево как раз там, где только что была его голова. Глубинник снова поднял топор, и Мокрист подумал: «Что ж, вот и все… Жизнь без опасности не стоит того, чтобы жить… Может, в следующей повезет».

А потом он увидел и усмехнулся. Въезд в тоннель. Так что он подмигнул так, как мог подмигнуть только Мокрист фон Губвиг, и сказал:

— Пока!

Искры ливнем обрушились на него, и только через мгновение он понял, что произошло. То есть какая произошла неудача. Тоннель был слишком просторным, так что глубинника не укоротило, как ожидалось. Вместо этого его топор скреб по крыше, оставляя за собой весьма впечатляющий фонтан искр. Искр хватило на освещение, достаточное, чтобы Мокрист нашел свою цель. Больше всего он сейчас надеялся, что этот гном не окажется женщиной. На этот раз удача выбрала его и, соответственно, прискорбным образом оставила глубинника, который выронил топор, схватился за пах и, не попрощавшись, свалился с вагона на колею позади.

На выходе из тоннеля поезд со скрежетом остановился. Мокрист поднялся на ноги и полез вниз на платформу, чтобы выяснить, что произошло с остальными. С облегчением он обнаружил всю команду вагона охраны более-менее целыми, включая Сумрака Тьмы и его кучку гоблинов, Фреда Колона, Шнобби Шноббса, Шельму Задранец, Детрита и Флюорита, который по-прежнему цеплялся за последний вагон, удерживая поезд вместе. Кроме того, там обнаружилось несколько ошарашенных механиков и машинистов, некоторые из которых пытались наверстать упущенный сон, когда началась атака, но по всей видимости, сделали все, что могли.

Мокрист не видел Шнобби и Колона в драке, но решил, что ничуть не удивится, если окажется, что они храбро исполняли свой долг и очень жаль, что все были так заняты, что не заметили этого. Тем не менее, осмотрев нескольких стонущих глубинников внутри поезда, Мокрист признал, что Шнобби и Колон, лишенные выбора, могут драться, как тигры, — особенно тигры с подлым оружием улиц, где в ход идёт все, что угодно, и все, что угодно может причинить очень, очень много боли. Колон, например, был мастером удара снизу, так что Мокрист уловил в стенаниях знакомые нотки одной из анк-морпоркских колыбельных.

Мокрист никогда не считал себя лидером, так что в обстоятельствах вроде этих, он обычно передавал полномочия. Маршальский жезл перешел Фреду Колону, известному своим зычным голосом, который придавал его лицу занятный кирпичный оттенок и достигал громкости, которой позавидовала бы даже Железная Герда.

Тех глубинников, которые ещё были живы или не были точно мертвы, связали, прежде чем препроводить в вагон охраны, где, как подозревал Мокрист, командор Ваймс немного потолкует с ними о том, о сем, именах, местах, кто, когда, и что за ужасные у них манеры. Прекрасно.

Из бронированного вагона высунулась фигура. Это был Аэрон.

— Король в безопасности! Спасибо вам всем! Железная Герда попала под обстрел, но глубинников, которым удалось пробиться на площадку машиниста, Кочегар Блэк познакомил с печью.

На этом месте Мокрист вздрогнул. Он много раз стоял рядом с печью, когда какой-нибудь кочегар открывал её, и от неё всегда жарило так, что можно было загореть. Но если стоять не в том месте в критический момент, пожалуй, можно загореть до смерти.

Дальнейшее путешествие — со всеми сцепками, вновь установленными на место, — было безрадостным как для победителей, так и для выживших гномов. Те ждали пугающего разговора с Хранителем Доски, который, как говорили, мог сделать так, чтобы ты и твоя семья как будто никогда и не существовали. Стереть вас — как стирают мел с доски.

Немного позже Железная Герда нежно поцеловала буферы на станции Здец, и первым, кто сошел на наспех возведенную платформу, был Рис Риссон. Его приветствовал крупный, пухлый, крайне взволнованный человек, у которого слово «бургомистр» было буквально на лбу написано. Было жарко, и толстяк потел, как паровоз. Он преклонил перед королем колени, что было настоящим достижением, учитывая его форму, которая, если не заострять на этом внимания, была сферической.

— Добро пожаловать назад, сир, — сказал он, тяжело дыша. — Люди Здеца всегда были в хороших отношениях с вашим народом, и я надеюсь, что мы останемся в согласии и впредь.

Это было сказано очень быстро, и Мокрист понял, какую цель преследовало приветствие. Это была мольба: пожалуйста, не трогайте нас, мы вполне приличные люди и всегда удовлетворяли требования Владыки Каменной Лепешки. Кое-что, правда, осталось недосказанным: пожалуйста, не трогайте нас и, прежде всего, не препятствуйте нашим меркантильным соображениям. Пожалуйста. Пожалуйста?

Рис принял протянутую ему довольно потную руку и произнес:

— Я весьма сожалею за причиненные вам неудобства, Хэмфри.

Это заставило бургомистра расцвести в улыбке.

— О, все было не так плохо, Ваше Величество. Конечно, было досадно, когда вы… Я имею в виду, все начали отправлять телеграммы, и все такое. Но знаете, на что это похоже, — все равно что семейная перепалка, когда вы знаете, что это не ваше дело, и все же готовите чай, сочувствие и, возможно, бинты и лекарства. А в следующий раз, когда вы встречаете чету соседей, вы не слишком к ним присматриваетесь и думаете о своем, и назавтра вы снова друзья. К тому же, Её Светлость вмешалась, можно сказать, подала пример… Ну, хвала богам, мы получили наши семафоры обратно. Она строгая, но справедливая, наша леди Марголотта, и удивительно быстрая.

Потливый Хэмфри прекрасно знал, что говорит о самом влиятельном вампире в мире, но в то же время представлял её как пожилую леди, которой достаточно грохнуть тростью о пол, чтобы добиться всеобщего уважения.

— Конечно, — продолжал Хэмфри, — у всех семей бывают взлеты и падения, маленькие размолвки, которые так легко возникают и исчезают, не нанеся серьезного вреда.

За спиной бургомистра пассажиры покидали вагоны, а Железная Герда время от времени пофыркивала и шипела, как положено локомотиву, который ещё не успокоился совсем.

Мокрист слышал, как Ваймс принимает рапорт Салли фон Хампединг, единственного вампира, прикомандированного к Здецской Страже. Они приехали с докладом.

— Салли говорит, что, хотя все коммуникации Шмальцберга были отрезаны, Стража все же получила сообщение насчет проблем с заговорщиками, — сказал Ваймс. Он бросил взгляд на Салли, ожидая подтверждения.

— Да, — сказала та. — Из наших источников известно, что глубинник, известный как Ардент…

Её речь прервало яростное сопение Риса и скрежет топоров его собравшихся соотечественников.

— Опять он! — прорычал Рис.

— Да, — сказала Салли. — Мы пытались обнаружить его и нескольких его сообщников после резни в Щеботане. Похоже, что Ардент и его последователи теряют поддержку, хотя, возможно, их и так не поддерживали. Назревают волнения…

— Хорошо, — сказал Рис. — Мы это используем.

— А Альбрехтсон? — спросил Аэрон.

— Ну, — Салли улыбнулась, демонстрируя намёк на клыки, что было самым подходящим способом дать им волю, — ну, он верен вам, сир.

Проворный гоблин-гонец просочился сквозь толпу и передал послание Салли, которая тут же его прочла.

— Ага, — сказала она, — это сообщение от Альбрехтсона. Похоже, оппозиция в курсе вашего приезда. Альбрехт хотел вам сообщить, что с ним хорошо обращаются, и что благодаря гоблинам он мог следить за продвижением Железной Герды.

Рис повернулся к Симнелу и Мокристу.

— Спасибо вам и сэру Гарри, — сказал он, — за то, что доставили меня сюда в целости. И Железной Герде спасибо. В свое время вы узнаете мою щедрость, и я хотел бы поговорить с вами снова. А сейчас прошу меня простить. Мне нужно вернуть свое королевство.

Обращаясь к компании вооруженных до зубов гномов, стоявших на платформе, он провозгласил:

— Да будет известно, что Низкий Король вернулся, чтобы занять свое место на Каменной Лепешке. Любой, кто намерен оспорить это право, должен быть готов ответить за свои претензии с оружием в руках. Все просто. Это сообщение будет доставлено в Шмальцберг Башфуллом Башфуллссоном, известным и уважаемым гномом, при содействии моего доверенного секретаря Аэрона. Следует включить в этот список также командора Ваймса, Хранителя Доски и единоразового Посла, чтобы игра была честной. Помните, что учинение препятствий Королевским Посланникам приравнивается к измене. Имейте в виду, я не намерен нянчиться с этим. Мятежники получат по заслугам.

Ваймс шумно прикурил сигару, нарушив тишину.

— Пускай идут, — сказал он. — Я последую за ними через минуту-две.

Мокрист, конечно, не бывал в Кумской долине, но сейчас он опасался, что ему придется увидеть призрак Долины Кум во втором его воплощении, когда гном ополчится на гнома. Ему хотелось воскликнуть: «Это же безумие!» — а потом он осознал, что сказал это вслух.

К его удивлению, король ответил:

— Так и есть, мистер Губвиг. Это противоречит здравому смыслу, не так ли? Но рано или поздно приходит время называть имена и проламывать черепа. Мне очень жаль, но это выходит за рамки нашей небольшой беседы, и так всегда бывает, когда здравый смысл больше не властен.

— Но вы все гномы. Чего вы можете достичь? — застонал Мокрист, которому отныне всю жизнь предстояло помнить тон голоса короля…

— Завтра, мистер Губвиг. Вот чего мы можем достичь. Завтрашнего дня.

Прибытие послов вызвало настоящий переполох в бесчисленных пещерах Шмальцберга, ставшего едва ли не центром мира, когда повсюду загомонили, а жернова слухов закрутились быстрее, чем мельницы богов. Слухи протекали в каждую щель, как ртуть. Этот феномен можно было бы назвать гномьими семафорами, с той разницей, что семафоры не коверкают сообщений по своей прихоти, думал Мокрист, следуя за Рисом и основной группой гномов по гудящему улью, которым стал сегодня Шмальцберг. Мириады шумов поднимались из каждого тоннеля, сливаясь в своего рода звуковой туман или мглу. От этого закипали уши. Ужасные звуки и суматоха войны.

И сквозь общий гул прорывались отдельные звуки. Громкие голоса, крики и лязг оружия перемежались со случайными воплями и гномьими проклятьями, которые, как известно, живут своей жизнью. Ниже они столкнулись с Аэроном, который поджидал их с запятнанным кровью мечом. Он заметил взгляд Мокриста и пожал плечами:

— Это был глубинник. Он яростно сражался, но в конце концов, поддался; видимо, предпочел смерть позору… так что я оказал ему услугу. — Последняя фраза была более выразительной, чем что угодно другое, слышанное Мокристом ранее.

Аэрон повернулся к Рису и отрапортовал:

— Имело место некоторое расхождение во взглядах, Ваше Величество. — Он указал на нескольких гномов, которых спешно перевязывали в чем-то наподобие импровизированного полевого госпиталя, только без поля.

Мечи, молоты и топоры были наготове, пока Король шествовал вперед, пока не достиг огромной пещеры, которая, видимо, была главным залом.

Когда они прошли через портал, Мокрист остановился, пытаясь получить представление об этом подземном пейзаже, освещенном факелами, огромными люстрами с мигающими свечами и чанами с извивающимися червоньками[419] в углах. Здесь был свет, но свет, который каким-то образом договаривался с глазами. Вы могли видеть, но то, что вы видели, было мраком.

— Что ж, война кончилась, — сказал Ваймс, неожиданно оказавшись рядом. — И даже без серьезных потерь, кроме как со стороны глубинников. Это война гномов с гномами: чертовски много крика, плевков и обвинений, прямо как кошки, но таковы гномы. Они не такие глупые. Мешки бравады и бряцание оружием, но на самом деле никто не хочет пострадать. Вы сражаетесь, надеясь получить маленький, шикарно выглядящий шрам, который можно будет потом показать своим детям, хотя, когда дело доходит до такого — гном против гнома, все как-то улаживается.

Ваймс пыхнул сигарой.

— Имейте в виду, если бы гном выступил против тролля, тут все было бы залито кровью. В целом, это как таверны Анк-Морпорка субботним вечером. Каждый полон отваги, показной лихости и пива. Слишком много пива. А потом — много стонов, пока они не увидят свет.

На самом деле, Мокрист видел неподалеку небольшие группы гномов, некоторые из них были перевязаны, а позы свидетельствовали, что война, если и не закончилась, то была приостановлена для передышки и, возможно, приличной выпивки. Молодые гномы обносили кувшинами раненых и обиженных. И один за другим гномы вставали, пожимали руки ближайшим соседям и наобум переходили к другой группе, где, возможно, будут сидеть и болтать, рассказывая о промахах и победах, проводя время в пьяном хвастовстве. Мало-помалу, нормальное гномье поведение возвращалось в Шмальцберг.

— Пьяные в хламину, — сказал Ваймс. — Но в основе неплохи, только восприимчивы к подстрекательствам. — Он снова вздохнул. — Возможно, в этот раз они чему-то научились. И в этот день Шнобби Шноббс будет блистательным героем!

Мокрист поймал себя на мысли: и это все, что было нужно? После пресыщенной адреналином поездки на паровозе, засад, нападений… моста… бессонных ночей… ежеминутного ожидания шелеста косы, после которого он обнаружил бы, что его удача отвернулась от него… А потом Рис просто толкнул прекрасную речь, вошел и забрал королевство назад?

— Я ожидал большой драки, — сказал он. — Ну, знаете, славной битвы, которая войдет в легенды.

— Ну и глупость вы сморозили, мистер Губвиг, — ответил Ваймс. — В такие времена ничего «славного» быть не может. Погибли люди, пусть не такие уж хорошие, и их было немного, но, тем не менее, лицо, которое вы носите на поле боя, должно оставаться серьезным, пока все не приведут в порядок, и реальный мир не займет свое место.

Мокрист, готовый сквозь землю провалиться от стыда, выдавил:

— Командор, я смущен, и, похоже, вполне искренне.

— Правда? — Ваймс вытаращился на него. — Похоже, не только железная дорога находит новые пути!

Впервые не готовый к быстрому ответу, Мокрист обернулся посмотреть, что стало с Рисом и его командой.

Рис пересек пещеру почти бегом. Он направился прямо к её центру, к Каменной лепешке. Там он осмотрелся по сторонам и требовательно воскликнул:

— Где Ардент? Я хочу, чтобы его привели сюда, вместе со всеми его приспешниками, каких ещё можно найти. Хотя наверняка большинство из них сбежало: здесь полно выходов.

— Я поймал негодяя, сир! — крикнул Башфулл Башфуллсон.

Гномье собрание перешло в обыкновенный бесконечный гномий гомон, сопровождавшийся всеобщим судорожным вздохом, когда Ардента вытолкнули вперед. Мокрист не мог разгадать выражения его лица. Но как человек настроений, Мокрист чувствовал, что Ардент пребывает сейчас далеко за пределами здравомыслия, в то время как Рис оставался спокойным и хладнокровным, как никогда, хотя, вероятно, испуганным внутри. Впрочем, Мокрист готов поставить целое состояние на то, что на самом деле Король не боялся вообще. В его поведении было что-то, что внушало абсолютную уверенность: сегодня его день (или её, мелькнула в его сознании мысль).

Сидя на священной Каменной Лепешке, Рис сказал стоявшему перед ним Арденту:

— После Соглашения Кумской Долины ты пользовался благосклонностью, но ты думал, что будет правильным попытаться отнять у меня королевство. Ты призывал тех, кто мучил семьи, избрать свой путь. Что подумают обо мне люди, если я проявлю хотя бы малую толику милосердия к тебе? Ты умен, и многие гномы хорошо отзываются о тебе, но ты использовал свой ум, чтобы подорвать законы и сделать гномов глупыми порочными преступниками в глазах других народов. Что ты скажешь теперь перед моим лицом и перед лицом своего рода?

Ардент молчал.

— Отлично, — сказал Король. — Нет ответа. Ты не оставляешь мне выбора. В былые времена король казнил бы такого, как ты, и это было бы в порядке вещей.

Раздался скрежет металла, и Король поднялся с топором в руке. Тень ужаса промелькнула на лице Ардента.

— О, я вижу, — сказал Король. — Тогда быть может, я как… ты знаешь… как реформатор, как ты всегда говорил с усмешкой, — возможно, я поступлю с тобой, как должен поступить реформатор. Тебя будут судить. И я прослежу, чтобы среди присяжных были семьи тех, кого глубинники пытали, и выжившие гости со свадьбы в Лламедосе, и все прочие, в чьи жизни ты вторгся. Они могут быть милосердны, и я вынесу вердикт.

Ардент хранил молчание.

— Уведите его и закуйте в цепи, — сказал Король. — Но сохраните ему жизнь как напоминание для меня о том, что быть королем — работа не из легких.

Когда Ардента под бурные аплодисменты увели, Король повернулся к собравшимся гномам.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь привел сюда моего друга Альбрехта Альбрехтсона, который, к нашему стыду, был схвачен и посажен в темницу. Возможно, те, кто отправится его выпускать, передадут ему кувшинчик бренди и, если возможно, убегут. Его чувство юмора довольно пикантно.

Рис опустился на Каменную лепешку и сказал голосом, который эхом разнесся по пещере:

— Думаю, в подобные времена уместно было бы обратиться к вам так: «Мои братья гномы…» — Тягостное настроение повисло в воздухе. — Но сегодня я скажу: «Леди и джентльмены…» Я здесь не только затем, чтобы вернуть себе Каменную Лепешку, на которой за столько лет сидело множество заметных и важных ягодиц. Интересно, много ли из них было женских?

Резкий судорожный вздох, казалось, вытянул весь воздух из помещения.

— Услышьте меня! Всем известно, что пол гнома хранится в секрете, если он не примет другого решения. А ещё я напоминаю, что несколько лет назад в Анк-Морпорке состоялся модный показ только для гномов. Я был там, инкогнито, и заметил некоторых из вас, покупавших там что-то, возможно, чтобы носить в уединении собственного дома? Мадам Шарн сделала в тот день много денег и теперь хочет открыть свой магазин здесь. Здесь, в Шмальцберге! Кого-нибудь пугает эта мысль? В эти дни, я думаю, что нет. И сейчас, друзья мои, я хочу дать вам самое важное: правду. Знаете… Эта вещь, которая остается, когда лжи больше нет. А теперь я говорю, что больше не хочу быть вашим Королем.

Гомон и вздохи зазвучали с удвоенной силой, размышления вполголоса всего большого народа, а все взгляды сосредоточились на Короле. Магия развеялась, а может, наоборот, усилилась от тихого звука зажженной командором Ваймсом спички. Толстая сигара светилась, как маяк.

Ваймс улыбнулся и кивнул Королю, и Мокрист понял, что Ваймс, скорее всего, знал всегда, или, по крайней мере, с момента знаменитого приключения нескольколетней давности, когда он был послом на выборах Риса Низким Королем.

Толпа расступилась, пропуская Альбрехта Альбрехтсона, чтобы тот мог предстать перед Низким Королем, который приветствовал его традиционным столкновением шлемов.[420]

— Добро пожаловать, старый друг. Сожалею, что моё отсутствие причинно тебе… неудобства. Виновные заплатят за это, — громко сказал король, оглядев толпу. А потом, уже спокойно, он вновь обратился к Альбрехту: — Ты прибыл в подходящий момент. Я как раз на середине своего заявления.

— Я слышал, — сказал Альбрехтсон. — Что ты делаешь? Тебе не следует уходить в отставку.

— Отставку? — рассмеялся Низкий Король. — О, я так не думаю, друг мой. Вот увидишь.

Вновь повернувшись к толпе, Рис глубоко вздохнул.

— Для многих из вас, — заговорил он, — это будет ошеломительной новостью, но я женщина, как и ваши матери. Поэтому на самом деле я ваша Королева!

Вот опять. Знаменитый гномий судорожный вздох. Даже Альбрехтсон оказался поражен. Мокрист бросил взгляд на Аэрона и заметил, что кулак гнома лежит, о, так легко на рукояти меча. Башфуллссон стоял прямо за Альбрехтом, пристально наблюдая за ним. Ваймс осторожно положил тлеющую сигару на скальный выступ и напрягся. Будет интересно, подумал Мокрист.

— И если вы думаете, что Королева в качестве правителя хуже Короля, то не думаете ли вы, что ваши матери уступают вашим отцам? — Королева рассмеялась. — Я вижу, многие из вас в смущении. Это хорошо. Рано или поздно вы перестанете смущаться, но помните, что смущались.

Атмосфера в зале заметно изменилась.

— Я вижу, — продолжала Королева, — что в теплой груди есть истина, которой не может быть отказано, но мы, гномы, все отрицаем, строим маленькие мирки внутри большого мира. Стоило бы спросить, от чего мы убегаем, — не от себя ли самих. Да, мы гномы, но мы могли бы стать лучше наших предков, застрявших в своих норах.

Королева оглядела собравшихся гномов:

— Итак? Найдется ли гном-мужчина, который бросит мне вызов?

Взгляды обратились на Альбрехтсона, который выглядел задумчивым, но не двигался с места. Башфуллссон немного расслабился.

И вдруг Королева вскинула указующий перст:

— Подков Рудолом! Я всегда считала тебя уравновешенным гномом, у которого в голове все винтики на месте, пусть и с левой резьбой!

Мокрист почувствовал ликование тех, на кого не указывал палец, и страдания Подкова Рудолома, и задумался: голос Низкой Королевы действительно изменился, или он всегда был таким? Она не угрожала, но угроза висела в воздухе. Она держала их в руках, и пальцы уже сжимались. Гном попятился назад, когда указала на него и сказала:

— Где сейчас твои глубинники, Подков Рудолом?

В голосе подкова звучала паника:

— Не мои глубинники, моя Королева!

Это было возможно, потому что Аэрон передал Королеве толстую папку. Королева облизнула палец, пролистала несколько страниц, просмотрела их и сказала:

— Правда? Тогда, должно быть, меня неправильно проинформировали. — Она повернулась к остальным. — А если бы мне сказали неправду о вас?

Но собравшиеся смотрели на переворачивающиеся страницы, вытягивая шеи, стараясь увидеть, не было ли в списке их имен… Это было смешно. Они были у неё под каблуком.

— Не правда ли, странно, — сказала она, — когда дело пахнет жареным, они…… Если кто-то хочет поспорить, пусть встанет прямо передо мной!

Ропот прошел по пещере, гномы поворачивались друг к другу, традиционно бормоча, но когда Альбрехтсон заговорил, воцарилась тишина.

— Моя королева, мы, по счастью, живы, но нам есть чему поучиться. Я всегда считал себя знающим, истинным последователем путей Така, но события последних дней показали мне, как я ошибался. В моей маленькой темнице мои пути изменились, и я понял значение смирения. И я готов признать перед вами, что многие уроки мне преподали гоблины моего возраста, которых я с гордостью зову теперь друзьями.

Мокрист увидел, что старик гном плачет. Альбрехтсон поколебался, но потом воскликнул:

— Так храни Королеву! И я сражусь с каждым, кто скажет иначе!

О проклятье, подумал Мокрист. Сейчас начнется…

Но никто не ответил на вызов Альбрехтсона. Море лиц в зале выглядело одинаково изумленно, словно бы кто-то заявил, что золото, говоря честно, вовсе не представляет такого уж интереса.

Королева сердечно поблагодарила Альбрехтсона, приосанилась и заявила:

— Я знаю, что многие из вас финансировали глубинников и их окружение, и я знаю имена, я действительно знаю имена тех, кто убивал, чтобы усилить напряженность ситуации. Им нет прощения. Мы были великодушны после беспорядков в Кумской долине, и это были глупые дни. Но если глубинники и их приспешники считают, что могут отнять у меня Каменную Лепешку, им придется понять, кто я есть. Ваша Королева. Думаю, все вы слышали о королеве Иней из Ланкра, не так ли? Я считаю её образцом для подражания, но сейчас я ищу мира во всем мире, для себя и своего ребенка.

И под громовой шепот, последовавший за этим, один гном внезапно встал рядом с Королевой. Это был Аэрон, и в его руке сверкал меч, не обращенный пока ни на кого, но он выражал готовность защищать защитить свою жену и будущего ребенка.

Перекрикивая шум, Королева сказала:

— Есть ли теперь кто-нибудь, кто сомневается, что я Королева по праву? Похоже, наши предки считали, что их матери были гномами второго сорта. Скоро я стану матерью, так что, господа, кто из вас попробует отнять у меня Каменную Лепешку?

Мокрист огляделся. Претендентов не оказалось. Казалось опасным прикасаться к Королеве, хотя у неё даже не было оружия. Это было все равно что играть с целым ящиком спичек.

— Отлично, — заключила Низкая Королева Гномов. — Это будет праздник для всех гномов доброй воли, разумеется, с морем выпивки. — Она улыбнулась. — И, конечно, коктейлями для тех, кто их любит. Мир перевернулся с ног на голову, как и должно быть. Хвала Таку! И хвала Железной Герде, тем, кто построил её, кормил её и полировал.

— Арденту негде скрыться, — сказал Альбрехтсон на банкете в тот же день. — Народ перестал ожидать неизбежного. Вы были правы, Ваше Величество. Мы забыли, что значит быть истинными гномами, и тогда пострадали люди. Слишком много было угроз в адрес достойных гномов. Маленькие капли ртути слились воедино, и оказалось, что его убеждения — не более чем замок из песка.

Ваймс оглядел низкий стол со своего места почетного гостя.

— Вы только посмотрите, мир действительно перевернулся, — сказал он. — Конечно, многие ещё будут ворчать, но что это за гном, который не ворчит.

— Расплата явно недостаточна, — фыркнул Альбрехтсон.

— Правда? — сказала Королева. — Я не хочу начинать новую жизнь с кровавой бойни. Правосудие восторжествует. Все мы знаем основных виновников и всегда знали. У нас есть имена, показания. Мир гномов мал, спрятаться негде, и работа почти завершена. Глубинники потеряли многих своих лучших бойцов во время нападения на Железную Герду во время её путешествия. Что это была за поездка! И замечательное открытие логистики. За поездами будущее, они сближают людей. Подумайте об этом. Люди сбегаются, чтобы посмотреть, как поезд проходит мимо. Почему? Потому что он идёт из прошлого в будущее. Лично я жажду этого будущего и хочу, чтобы гномы стали его частью, если ещё не слишком поздно.

— Ну, Ваше Величество, у вас есть такая возможность, — улыбнулся Ваймс. — Как я понимаю, молодому Симнелу понадобится несколько месяцев на то, чтобы восстановить и укрепить мост на Вилинус настолько, чтобы он мог выдержать вес груженого поезда. Это значит, что Железная Герда и её состав задержатся здесь, пока линия не будет восстановлена. — Он посмотрел на Мокриста, который вел серьезную беседу с Башфуллссоном. — Не сомневаюсь, мистер Губвиг с радостью проконсультирует вас насчет коммерческих возможностей.

Рис улыбнулась:

— Ах да, конечно, мы наслышаны о репутации мистера Губвига и были впечатлены его, ах, способностями. Тем не менее, я считаю разумным вызвать нашего адвоката, господина Громобоя, чтобы убедиться, что все честно.

— Очень мудро, — рассмеялся Ваймс.

— И, разумеется, на строительстве понадобятся рабочие руки, не так ли? — продолжала Королева. — Молодые работники, не слишком интересующиеся шахтерским ремеслом, но все же желающие получить приличную работу, связанную с ковкой и металлом. Все-таки, мы ещё гномы.

А потом Королева расхаживала среди своих подданных, и это было великое шествие, среди колышущихся кольчужных юбок и искусно причесанных бород гномов, которые застенчиво выражали ей свое почтение. Как позже сказал Ваймс, в этот день она победила безо всякого труда, тем более что многие гномы, с которыми она разговаривала сегодня, после долгого ожидания открыто признали себя женщинами.

Накануне отъезда из Здеца Мокрист бродил около железнодорожной станции, лениво размышляя о последних событиях. Что ж, думал он, мир стал свидетелем триумфа Железной Герды, королева получила свою корону назад, и, если верить командору Ваймсу, худшие из глубинников мертвы или находятся за решеткой.

Железную Герду на станции охраняли Шнобби Шноббс и Фред Колон, которые мужественно спали. Железная Герда, однако, все ещё бодрствовала, хотя котел уже начал остывать после тяжелого дня, который она провела, катая местных жителей взад и вперед по единственной колее.

Мойст на цыпочках подошел к пустой кабине и прошептал:

— Что ты такое, Железная Герда?

Последовала минута молчания, а потом в ночное небо взвились переливающиеся облачка пара, и в его мозгу зазвучал голос, тихий, теплый и какой-то влажный:

«Подумать только, мистер Губвиг, вы действительно умны, как про вас и рассказывают. Я — это я. Я Железная Герда. Но людям достаточно было поверить, чтобы я стала чем-то большим, чем просто творение рук талантливых инженеров. Я идея, нечто, возникшее из ничего, потому что его время пришло. Некоторые даже зовут меня «богиней».

Мокрист изгнал из своего сознания привычные образы богинь в виде дам в прозрачных пеньюарах и с вазами, когда голос в его голове зазвучал резче:

«Разве я не красива? И обещаю, мои дети будут ещё лучше! Красивей, мощнее, изящнее! Уже сейчас мистер Симнел работает над созданием моих детей. Со временем я стану вездесущей, как деталь ландшафта, облагороженного моим мимолетным путешествием. Каждый день мне поклоняются, я — сила, обретшая личность, а все, кто злоумышляет против меня или хочет потушить мой огонь, будут наказаны, и быстро. Я, мистер Губвиг, я буду править на всех путях и линиях».

В сумерках Мокрист увидел тощую фигуру, которая подошла к Железной Герде. Дик Симнел прикрыл какие-то шипящие клапана, и голос, прекрасный голос затих.

— Ага, она в полнейшем порядке! Пришли повидаться с ней, прежде чем уехать в город, да? Я вас не осуждаю. Её всем хочется увидеть, и не буду кривить душой, мистер Губвиг, её можно было бы и оставить здесь, для неё у всех есть работа. Железная Герда — чудесная девочка. Она — сила, которую обуздали. О да, обуздали синусами и косинусами, и даже тангенсами немного! Но в первую очередь она была приручена моей счетной линейкой.

Дик улыбнулся Мокристу.

— Люди смотрят на Железную Герду и поражаются тому, как много можно сделать с помощью математики. Вы не думаете, что она уничтожит вас перегретым паром, потому что она этого не сделает. Я видел в ней это. Она всегда останется моей любимой машиной, мистер Губвиг, королевой их всех. Она живая. Разве можно сказать, что она не живая?

Мокрист огляделся и обнаружил, что они окружены гоблинами, тихо сидящими вокруг, как верующие в храме, и Дик Симнел в который раз произнес:

— Сила, мистер Губвиг. Сила под контролем.

Мокриста редко подводил дар речи, но сейчас все, что он смог выдавить, было:

— Удачи вам с этим, мистер Симнел. Удачи.

И машинист принялся творить свою магию, открыв топку и пролив пляшущие отблески огня по кабине. За ними последовали грохот и рывок, когда Железная Герда напряглась и дохнула паром, чтобы ещё раз пройтись по колее, а гоблины с визгом и хихиканьем карабкались на её бока. А потом Железная Герда пыхнула раз, другой, а потом запыхтела непрерывно и, преодолев притяжение земли, полетела над рельсами.

Дик Симнел прикурил трубку от уголька и сказал:

— Да-а… Высший класс.

Когда несколько дней спустя Стукпостук вошел в Продолговатый кабинет, там стояла знакомая тишина, нарушаемая только шуршанием карандаша, с которым строгая фигура за столом заполняла словами сегодняшний кроссворд.

Стукпостук откашлялся.

— Да?

Лицо патриция было суровым. Бровь насмешливо приподнята тем особым манером, который знали и боялись многие. Стукпостук улыбнулся:

— Поздравляю! Выражение лица идеально, и характерные особенности соблюдены. И, конечно, нахмуренные брови. Вы очень хорошо хмуритесь. Откровенно говоря, если бы вы оба стояли передо мной, я бы не смог определить, кто из вас кто.

Вдруг лицо патриция исчезло, оставив после себя смущенного актера Чарли в одежде лорда Ветинари.

— Это было не слишком трудно, мистер Стукпостук, со всеми маленькими сигналами, которые вы мне давали.

— О нет, — заверил Стукпостук, — вы выступили великолепно. Вы изображали Его Светлость целых две недели и ни разу даже шага не ступили неправильно! Но теперь к делу. Сумма вашего вознаграждения будет перечислена завтра на ваш особый счет в Королевском банке.

Стукпостук снова улыбнулся и спросил тоном заботливого дядюшки:

— Как поживает ваша жена, Чарли?

— О, Генриетта прекрасно себя чувствует, мистер Стукпостук, спасибо, что спросили.

— А ваш малыш Руперт? Ещё не пошел в школу?

Чарли рассмеялся неуверенно:

— Уже скоро, сэр. Он растет как на дрожжах и хочет стать машинистом.

— Ну, Чарли, — сказал Стукпостук, — теперь у вас достаточно денег, чтобы обучить его любому ремеслу и справить вашей дочери поистине королевское приданое. И, конечно, вы все ещё живете в том же самом доме? Отлично!

— О да, сэр, и благодаря вам мы обустроили лучшие спальни для детей и копим на квартиру для бабушки к тому времени, как мы сможем позволить себе бабушку. Жена в восторге от моего нынешнего жалования и даже позволяет себе стричься у мистера Форнасита, как все шикарные дамы. Она просто на седьмом небе. — Он хмыкнул. — Кукольные спектакли и клоунады не настолько прибыльны.

Стукпостук просиял:

— Уверен, Его Светлость будет рад услышать, что ваша семья счастлива… и жива. Это может продолжаться долго. Я посоветую ему вас повысить, задействовать в более важных вещах. И теперь, раз уж Его Светлость, как ожидается, вернется в течение часа, я выведу вас через заднюю дверь. Нам ведь ни к чему видеть сразу двух Ветинари?

— Я бы не хотел этого, сэр, — ответил побледневший, как смерть, Чарли.

— Вот и не увидите, — сказал Стукпостук. — Ступайте, я закрою за вами дверь.

Когда Чарли, счастливый, но торопливый, исчез, Стукпостук, подумав мгновение, сказал темному клерку Исмаэлю:

— Уверен, Его Светлость захочет узнать, что мы проверили салон мистера Форнасита и школу, в которую ходят дети нашего друга. Это та же, что и в прошлом году?

— Да, сэр, — ответил клерк, — я проверил это на днях.

— Хорошо.

Как говаривал Его Светлость: если принять достаточно мер предосторожности, вам не придется принимать мер предосторожности. Всего-то и надо было убедиться, что Чарли не ждут в будущем никакие… неожиданности.

Ещё никогда Мокрист не был так счастлив увидеть входную дверь своего дома, чем теперь, когда он вернулся, и жена открыла ему со словами:

— О, это ты. Все ещё жив? Отлично. Как все прошло?

— Довольно неплохо. Големы были на высоте. Жаль, что нам пришлось оставить Железную Герду там, пока мост не восстановят. Впрочем, у нас теперь так много големов и рабочих Гарри, что Ветинари недолго придется ждать собственного поезда, если ему захочется такой получить.

— Разумеется, чтобы убедиться, что отношения между Анк-Морпорком и Убервальдом самые сердечные, — улыбнулась его жена.

— Гоблины Убервальда уже берут себе железнодорожные имена, — сказал за его спиной Сумрак Тьмы. — Они кажутся смешными, но умными, как гоблины.

— Да, это мне кое о чем напомнило, — сказала Ангела. — Пока вы были в отъезде, мы получили от семафорщиков сообщения о некоторых странных происшествиях. Странные раскаты, пар из кротовьих нор, все такое. Вы об этом что-нибудь знаете?

Сумрак Тьмы изобразил на лице ближайшее подобие невинности, доступное гоблину:

— Никаких соображений, госпожа. Пар из кротовьих нор? Наверное, коровы съели плохую траву. Конечно, мноооого гоблинов интересуются паром. Некоторые даже собирают свои маленькие двигатели. Образованные! Умные гоблины.

Разговор начистоту был отложен на другой день. Мокрист с благодарным вздохом откинулся на хорошо взбитые подушки.

— Наконец-то отдохну, а завтра буду возиться с банком. Надо подписать несколько документов… Будет здорово некоторое время посвятить простой работе.

— И долго это продлится? — фыркнула Ангела.

Мокрист заколебался.

— Недели две, может быть? Там наверняка накопилось бумаг…

— Тебе не придется этого делать, — сказала Ангела. — Ты же знаешь, мистер Бент содержит все в образцовом порядке. Все, что тебе остается, — ходить и всем улыбаться.

— И никто не пытается убить меня, Шпилька.

— Мы можем на это надеяться, — сказала Ангела.

За завтраком леди Сибилла сказала мужу:

— Это звучит как настоящее приключение, Сэм. Я слышала, Королева изменила свое имя на Блодвен. Это означает «Справедливый цветок» на языке Лламедоса. Разве не прелесть? Я обязательно ей напишу.

— Ей понравится, — ответил Ваймс, чья жена старалась пребывать оставаться на связи со всеми, кого когда-либо знала, и эта её привычка была широко извесна и очень полезна. Особенно в плане политики. Командор посмотрел на свои мюсли и промолвил:

— Знаешь, Губвиг не так уж плох, как я думал. Негодяй негодяем, но в решающий момент очень полезен. Имей в виду, я не собираюсь эму об этом говорить.

Он перемешал полезную клетчатку в миске, думая о кочегарских поджарках.

— Конечно, ему нравится быть в центре внимания.

— Да, некоторые люди таковы, дорогая.

Леди Сибилла помолчала.

— Сэм, — сказала она затем, — я знаю, ты будешь занят работой, но могу я попросить тебя об одолжении?

— Все, что угодно, дорогая.

— Когда построят линию до Убервальда, я бы хотела повидаться с королевой, да и вообще, провести выходные в поезде. И маленький Сэм без ума от поездов. Он уже почти заполнил свой первый блокнот.

— Ну, ты ведь знаешь, — сказал Ваймс, — когда у меня выходной, обязательно случится преступление.

Леди Сибилла доела яйцо.

— Это будет замечательно, дорогой. Тебе понравится.

Гарри Король не слишком удивился, когда на следующий день на предприятие прибыл Стукпостук и сказал:

— Его Светлость приказывает вам и леди Король прибыть к нему в течение часа. — И секретарь самым нехарактерным образом подмигнул Гарри, а его жена, узнав новость, пришла в крайнее волнение.

— Во дворец через час! Как девушке привести себя в порядок всего за час?

— Ну же, Герцогиня. Ты прекрасно выглядишь, как всегда, и молодеешь с каждым днем.

— Ну, ты и приставала, Гарри Король!

— Карета уже ждёт внизу, и она чиста, как стеклышко, — сказал Гарри. — А Его Светлость считает, что точность — вежливость королей, и к тебе это тоже относится, Эмили. Не думаю, что твой парень хотел бы, чтобы ты опоздала. Это не по-железнодорожному.

Гарри не сказал жене, чего ожидать, желая сделать ей сюрприз, и когда карета прибыла ко дворцу, она уже едва сдерживала волнение, потому что здесь было полно сильных мира сего и лучших умов Анк-Морпорка, а возможно, и кое-кого из слабых и худших, которые пришли ради того, чтобы увидеть, как Гарри Король становится лордом Королем Железнодорожного Пути. И на последующей прекрасной церемонии жена Гарри Короля действительно стала Герцогиней.

Дик Симнел стал рыцарем и получил звание мастера инженера любезностью самого Главного Горного Инженера, и теперь он стоял под руку с сияющей Эмили. Командор Ваймс, сиятельный в своих ненавистных парадных панталонах, и так был уже обременен всеми возможными званиями, какие Его Светлость мог ему дать, все равно получил очередную медаль, выкованную из сорортаниума, с изображением Железной Герды. Впрочем, такие медали получили все члены Стражи, которые были в поезде, и все члены экипажа, включая гоблинов.

Позже настало время неизбежной беседы в Продолговатом Кабинете; сидевший за боковым столом Стукпостук делал пометки.

— Я так понимаю, мистер Губвиг, — сказал патриций, обозревая город из окна, — что по пути произошли некоторые примечательные события…

Мокрист сохранял серьезное выражение лица, хотя чувствовал покалывание фантомной веревки на шее.

— Туман, который так удачно приобрел твердость, — продолжал патриций, — поезд, который, видимо, перелетел через ущелье, а ещё мне приходят сообщения о подземных явлениях отсюда до Здеца. Аркканцлер заверил меня, что магия в это не замешана. Надеюсь, вы помните, мистер Губвиг, что я ясно запретил вам использование захороненных големов в железнодорожном предприятии, и при наличии доказательств их использования я пошлю вас к котятам? — Он приблизился к огню, горевшему в камине, и поворошил угли кочергой — слишком многозначительно, на взгляд Мокриста.

— Прошу прощения, милорд, но у вас есть такие доказательства?

— У нас есть какие-нибудь доказательства, Стукпостук?

Стукпостук взглянл на Мокриста.

— Нет, сэр, у нас нет никаких доказательств.

— Что ж, тогда говорить больше не о чем, — сказал патриций. — В конце концов, здесь каждую неделю происходит что-то странное и необъяснимое.

Стукпостук кашлянул.

— Да, сэр. Например, падение роялей на Рыбном рынке на прошлой неделе. Это Анк-Морпорк, что тут ещё скажешь.

— Действительно, диковинки нам не в диковинку. И, честно говоря, многие вещи можно рассматривать как беспричинные феномены, — сказал Ветинари. Он выглядел настолько доброжелательным, насколько вообще можно выглядеть таковым, будучи лордом Ветинари с раскаленной кочергой в руке.

— Кстати, мистер Губвиг, ваша доблесть при отражении атаки на поезд была выше всяких похвал! Хотя, конечно, вам понадобилась кое-какая помощь…

Мокрист уставился на патриция, чей силуэт вырисовывался на фоне пламени, и в его голове раздался пугающий звон упавшего пенни. Он сглотнул.

— Вы! Вы были кочегаром Блэком! Это невозможно!

— Правда? — сказал патриций. — Невозможно, как поезд, летящий по воздуху? Вы не верите, что я мог забрасывать уголь в топку? В конце концов, что это значит по сравнению с Анк-Морпорком, каждый день требующим решения бесчисленных задач? Уверяю, мистер Губвиг, я человек многих талантов, и, надеюсь, вам никогда не придется столкнуться с некоторыми из них. По сравнению с ними кочегар Блэк — просто ребенок при оружии.

— Что, — сказал Мокрист, — сражающийся лопатой?

— Дорогой мистер Губвиг, вы так впечатлительны. Вы должны помнить, что я обучался в Гильдии Убийц. В сравнении с такого рода опытом, мой предшественник на площадке машиниста, убийца Джон Вагстафф, был, как говорится, просто котенком. Действительно, я наслаждался жизнью в качестве мистера Блэка и даже кое-чему научился. Например, отличному владению лопатой. А что касается остальных кочегаров, то, думаю, мы стали друзьями, да, некий дух товарищества витал там. Это было маленьким отдыхом от важных дел города и, осмелюсь сказать, не исключаю, что я снова попутешествую на площадке машиниста, когда будет настроение.

— Но почему?

— Почему, мистер Губвиг? Вы всем людям задаете этот вопрос? Человек, который плясал на крыше поезда, человек, который сам ищет неприятностей, если эти неприятность требуют проявлений безрассудной храбрости? Хотя, в вашем случае, немного рассудительности не помешало бы. Однажды, мистер Губвиг, молодой вы, которого вы утратили много лет назад, вернется, похлопает вас по плечу и скажет: «Сейчас цивилизованность не имеет значения, и правила больше не действуют. Ты дал миру все, что мог дать, и теперь самое время пойти ва-банк. Это твое последнее ура. Ура!»

Ветинари взмахнул кочергой напротив каминной решетки, и в камине заплясали взвившиеся искры. Он понаблюдал за ними и резко сказал Мокристу:

— И если вы скажете об этом кому-нибудь, мистер Губвиг, мистер Трупер будет рад снова с вами повидаться. Мы поняли друг друга? Отлично.

Как будто кто-то поверит хоть одному его слову! Мокрист считал достаточно трудным доверять молве. Тогда он попытался обдумать то, что сказал патриций о его доблести, и его захлестнула обида.

— Вы всем, кто был в поезде раздали медали, даже Шнобби Шноббсу. А как же я, милорд?

— О, конечно, — сказал Ветинари после паузы, — для вас у меня есть кое-что особое: драгоценный дар оставаться в живых.

Позже, мысленно вернувшись к этому, Мокрист решил, что это была, в целом, неплохая сделка. В конце концов, он танцевал на крыше мчавшегося локомотива. И это была жизнь, лучше не придумаешь!

Несколько недель спустя Стукпостук уговорил лорда Ветинари прогуляться с ним по территории за дворцом, среди джунглей пустых водосточных труб, хаотично разбросанных сарайчиков, прачечных и бараков, которые выполняли некоторые необходимые функции, без которых современный дворец не может функционировать.[421]

Там их ждал нервный молодой гоблин, придерживающий нечто, состоящее из двух колес, на вид не слишком надежно соединенных между собой. Колеса крутились.

Стукпостук откашлялся.

— Покажи Его Сиятельству свое изобретение, мистер Спица Колеса.

Лицо Ветинари оставалось неподвижным, пока он наблюдал, как гоблин перекинул ногу через свое творение и, крутя педали, покатил на маленькой машине вокруг прачек, которые всплескивали руками и вскрикивали как-то вроде: «О боги! Это что же такое?!»

— Думаю, — сказала старшая прачка, — вы могли бы прокатить барышню на сиденье позади.

— Ты тоже собираешься обзавестись таким, не так ли, Стукпостук? — осведомился лорд Ветинари.

— Ну, сэр, — сказал Стукпостук, — это ведь не машина. Все, чего оно требует, — двигать ногами и смотреть; ни пара, ни сажи, только пот.

— Интересно, — сказал лорд Ветинари. — Человек сам себе двигатель.

Остановившись перед лордом Ветинари, гоблин умоляюще взирал на Стукпостука, который терпеливо ожидал решения своего повелителя.

— Замечательный велосипед, мистер Спица Колеса, — наконец промолвил Ветинари с улыбкой. — Кажется, у Леонарда Щеботанского была похожая идея, но сейчас мы живем в мире движения, так что я не вижу в этом никакой проблемы. Теперь каждый человек может быть сам себе лошадью. Одобряю. И позвольте предложить вам, юный гоблин, прийти с этим прототипом к командору Ваймсу. Агрегат, который удваивает скорость, очень полезен для торопливого стражника, как, впрочем, и для недостаточно торопливого. Мистер Стукпостук, пожалуйста, напишите извещение для командора, и я его подпишу. В конце концов, некоторым из них не повредят физические упражнения. И на вашем месте, сэр, — обратился он к гоблину, — я бы записался на прием к тролльему адвокату господину Громобою и выполнял его рекомендации.

Мир меняется, и ему нужны пастыри, а иногда и мясники. Ваше предприятие было замечено. И все, что можно на это сказать: а что дальше? Какая маленькая вещица изменит мир потому, что маленькие изобретатели продолжают мастерить?..