Резиновые сапоги утопали в лужах; и не было никакой возможности избежать хотя бы одну из них. В довершение всего, каждый проезжающий мимо автомобиль, вспенивал волны океанского масштаба, распыляя брызги прямо в глаза. Из-под шерстяной шляпки-клош (прим.пер.: дамская шляпка в форме колокольчика) розового цвета, сверху украшенной помпоном, её бедные волосы свисали подобно мёртвым медузам.

Какая дерьмовая ночь! И если подумать, то маршрут от бара был коротким, всего два квартала, но это были два квартала кошмара. Каждую ночь эти два квартала будто крали годы её жизни, и достигая дома, она чувствовала себя тем, кто сумел пересечь минное поле, не потеряв даже ноготь. Дуракам, чудесным образом везёт. Дождь сегодня вечером был бонусом, подсунутым судьбой балластом, в дополнение ко всем издевательствам.

Она остановилась на определённом расстоянии с надеждой, что его там нет. Он появлялся не всегда, но приходил настойчиво, с нерегулярной очерёдностью: в один день да, ещё один нет, и опять нет, а потом – сюрприз. Вот вам чистое коварство этой игры. Чтобы избежать возможности получить в свой адрес обвинения в полицию, он знал – что можно делать, а что нет. Давно известный факт – если ты не смертельно ранен, то не имеешь права заявить в полицию, и не можешь положить конец преследованию твоим бывшим парнем. И если ты умрешь, то у тебя всё равно нет шансов. Так что в любом случае ты в заднице.

Она остановилась вблизи фонарного столба, работающего с перерывами: свет включился, свет выключился, шипение подобное кремниевой зажигалке, а потом темнота из ужастика. По крайней мере, казалось, его нет перед дверью. Оставалось выяснить, был ли он внутри.

Она втянула воздух вместе с каплями дождя и закусила губы, сказав себе, что не сможет ещё долго оставаться на улице.

«Если я не умру от удара ножа, то умру от пневмонии».

Ускорила шаг, вжимая плечи. Пока Пенелопа добиралась до входа, она поднимала во все стороны брызги, создавая их больше, чем, если бы танцевала чечётку, одетая в жёлтое, подобно Дебби Рейнольдс в «Поющих под дождем».

Какое уродливое здание! Один из многих, преходящих в упадок, несчастных многоквартирных домов, со стенами, покрытыми словно холст, посредственными граффити. Холл мрачный, с бумажными обоями непонятного цвета, которые во многих местах начинали отклеиваться. Идеальное место чтобы устроить ловушку для своей бывшей, которая не захотела с тобой переспать, и любым способом заставить её заплатить за это, потому что ты – не совсем нормальный.

С сердцем, подступившим к горлу, переступила порог дома. Темнота стояла кромешная. Выключатель света повернулся вхолостую и лампочка, которая свисала с оголённой проволоки, не включилась. Темнота, по концентрации похожая на чёрный туман, лишала дыхания.

Пенелопа, которую дорогие ей люди называли Пенни, имела серьёзные проблемы с темнотой: в ней она теряла чувство реальности, становилась парализованной и впадала в жуткую панику. Она с трудом заставила себя дышать и мысленно сосчитала до десяти. Затем, восстановив кровоток в руках и ногах, она пришла в чувства, вновь обретая возможность двигаться. Но это была временная отсрочка, достаточно долгая, чтобы на мгновение обмануть мозг. Если она не найдет немедленно источник света, то закричит.

Достала из сумки сотовый телефон, включила его, и от пролившегося света осветилось серое пространство – вокруг никого, как в пустыне. Немного успокоившись она поднялась по лестнице.

Пенелопа жила на предпоследнем этаже и надеялась, что Грант не удосужится подняться так высоко по лестнице, чтобы устроить засаду в каком-нибудь укромном уголке.

Месяц тому назад, она провела с ним семь дней в глупых отношениях. Они встретились в баре, где работала Пенни. Он вошёл, такой же яркий как солнце, элегантно неряшливый и с очаровательной улыбкой. Она едва произнесла несколько слов, пока готовила для него мохито и в итоге он ждал её после работы снаружи. Грант всё проделал с хитрой деликатностью, преподнося себя как завоевателя, но без настойчивости. Перед входом у «Well Purple», они начали разговаривать с необычайной лёгкостью и ничто в ту звёздную ночь, даже самая маленькая подсказка, не заставила её подозревать, что такая красота и элегантность могут являться блефом. Но на третьем свидании проницательность Пенни была вынуждена расставить всё по своим местам. Этот внешне идеальный парень, мечта всех матерей для своих дочерей, был просто испорченным, закомплексованным, жестоким маленьким дерьмом, которому нравилось унижать женщин. Поэтому она бросила его без лишних разговоров. Он не простил её, напротив, с тех пор начал повсюду преследовать. До настоящего момента он ограничивался запугиванием, глядя на неё со свирепой улыбкой и угрожающими шуточками, но всегда без свидетелей. На публике он вёл себя как настоящий джентльмен, тот самый, околдовавший её джентльмен, с манерами присущими герою, вышедшему из одного из самых значительных эпизодов «Аббатства Даунтон». Но когда он чувствовал уверенность, что никто кроме Пенни не сможет его услышать, он сбрасывал маску и шёпотом обзывал её шлюхой. Он домогался её словами недвусмысленного значения, обещая ей болезненные извращения.

Пенни не хотела пугать свою бабушку, поэтому ничего ей не рассказывала. Проведя исследование в интернете, она обнаружила, что без реальной агрессии и доказательств в виде синяков, визита в отделение неотложной помощи и нескольких надёжных свидетелей, правоохранительные органы навряд ли в это поверят. Грант был сыном адвоката, он недавно окончил юридический факультет, был богат и всегда одет как модель «Аберкромби». Он был также красив как модель «Аберкромби». Кто бы мог подумать, что он представляет опасность?

Пенни продолжала подниматься по лестнице. Внезапно сотовый телефон издал типичную трель, оповещающую о заряде батареи на грани краха.

«Не сейчас, не сейчас, не сейчас!» – умоляла она. Но сволочь, в доказательство о безразличии к её доводам, внезапно отключился.

Посредине лестничного пролёта, Пенни погрузилась в ещё более плотную темноту.

Поскольку не оставалось иного выбора, как продолжить подниматься, она молилась не вляпаться в какое-нибудь дерьмо, разбросанное по ступеням и с ещё большей надеждой, что паника не вернётся. Но главным образом, надеясь, что из темноты не выскочит Грант.

Задержав дыхание, в спешке, на какую только была способна, она преодолевала лестницу.

«Ещё три этажа, ещё три этажа. Держись. Ты можешь это сделать. Темнота – это просто темнота, не стена, не колодец, не центр Земли».

Внезапно, позади, она услышала отчетливый шум. Кто-то, тяжело шагая, быстро поднимался. Невозможно, чтобы это был один из пожилых людей, проживающих в доме. Она была единственным молодым арендатором в рядах армии пенсионеров старше шестидесяти лет, совершенно очевидно не имеющих возможности двигаться так ловко и энергично. Успокоить сердцебиение, чтобы избежать разрыва сердца, превратилось в «миссия невыполнима». Казалось, по её груди мчалось стадо быков. На мгновение она замерла, прислонившись к стене, чувствуя, что близка к обмороку. Затем приказала смелости вернуться в строй.

«Чёрта с два, если я позволю тебе устроить для меня эту вечеринку, грязная свинья!»

Вновь ускоряя темп, увидела, как внизу сгустилось молочное свечение. У мудака был фонарик. Пенни побежала, с хаотичным безумством раненого оленя и достигла своего этажа. Тяжело дыша, стала искать в сумке ключи. Проклятые ключи, они начали прятаться, как если бы являлись сообщниками отвратительных намерений Гранта. Перерыв вверх дном всю сумку и почувствовав целое море барахла – карманную книгу, разбросанные на дне шарики-драже M&M’s, бумажные салфетки, бутылочку с лаком для ногтей, гигиеническую помаду со вкусом какао, и весь художественный бардак, который представляла её сумка неудачливой Мэри Поппинс, она не нашла необходимые ей ключи. Затем, наконец-то, она почувствовала их под ладонью – холодные и враждебные. Вытащила их наружу и с дрожащими пальцами отправилась охотиться за замком.

Грант приближался всё ближе, свет его фонаря практически освещал её. В этот момент ключи упали на пол. Они зазвенели, как разбросанные монеты.

«Грёбаная неуклюжая кретинка!» – крикнула про себя. – «Ты выглядишь как глупая идиотка из фильма ужасов. Та, которая проскальзывает в подземные гаражи, несётся по пустынным улицам и дикому лесу, чтобы избежать своего преследователя. Ты практически заслуживаешь того, что с тобой случится!»

Встала на колени и почувствовала, как появились слёзы, неуправляемые доказательства присутствующего страха. Пенни нашла ключи точно в тот момент, когда луч света взметнулся и ослепил её.

Оставаясь стоять на коленях и скользя назад, рукой прикрыла лицо. Фонарик точно указывал на неё, подобно светящемуся глазу злобного циклопа. Позади виднелся нечёткий контур мужчины. Грант, конечно, это Грант.

Вытянула руку в его направлении, когда мужчина потянулся в попытке одолеть её.

— Я оторву твои яйца, если ты прикоснёшься ко мне! — воскликнула Пенни, с трудом скрывая панику под словами притворной бравады. У неё в желудке было пусто, но она чувствовала подступающую тошноту, как будто еда последних десяти лет поднималась по пищеводу, чтобы сейчас отравить её рот.

Пока она металась в нерешительности – «что мне делать? попытаться ударить его? убежать? закричать? умолять?» – рука схватила её и подняла на ноги, не сотрясая и не причиняя боли как она ожидала.

Пенни на какое-то время осталась в замешательстве. Мужчина опустил луч от фонарика, переставая её слепить, и тут она поняла, что это не Грант. Однако увиденное, тем не менее, заставило её почувствовать себя подобно рыбе, упавшей из кастрюли с водой на горящие угли.

Она увидела своего рода гиганта. Мужчину лет двадцати пяти, высокого как секво́йя, и такого же крепкого. Ну, вероятнее всего, её воображение преувеличивало в сравнениях, но она не сомневалась в том, что он был ростом под два метра. И должен весить не менее ста килограмм. Не потому, что был толстым, а потому, что обладал роскошным набором мышц, очевидными даже сквозь одежду. Он мог бы сломать её одним своим предплечьем. Тем же самым, которым помогал ей встать и на котором, из-под задравшегося рукава, выделялись графические паутины татуировок в оттенках серого и черного. У него было основательное запястье, подобное древнейшему дереву, пронизанное венами, которые отчётливо выступали, несмотря на окружающую полутьму.

После того как представила на его месте Гранта – красивого, сумасшедшего и жестокого Гранта – парень, действительно, казался очень на него похожим. Одетый в чёрное, он производил впечатление тяжеловеса, с выбритыми как у солдата волосами и светлыми глазами, может быть, синего или серого цвета. Она смотрела на него как, в некотором роде, на дух небесный.

— Ты меня испугал, — прошептала Пенни, продолжая спрашивать себя, может ли в итоге чувствовать себя спасённой, или, возможно, натолкнулась на необходимость преодоления новых неприятностей, абсолютно более сложных, нежели держащий в страхе Грант. Как она смогла бы сбить с ног такого парня?

Он остановился, рассматривая её глазами, похожими на осколки стекла. Пенни почувствовала дискомфорт, исследуемая этим ледяным взглядом. Тем не менее, она не опустила веки и на несколько странных мгновений, оба застыли в тусклом свете, наблюдая друг за другом. Вокруг была тишина, нарушаемая лишь затруднённым дыханием Пенни.

— Что ты здесь делаешь? — наконец спросила у него. Безусловно, это был один из глупейших вопросов, который можно было адресовать неизвестному и хмурому Геркулесу, как будто намеревавшемуся навредить ей так же, как Грант, но ничего лучшего не пришло ей в голову.

Мужчина на что-то указал, словно показывал ей на небо.

— Ты ангел? — продолжала она, понимая насколько это предположение сумасшедшее.

«Ангел, с такой внешностью? Он больше похож на демона, отвечающего за охрану дверей ада».

— Я живу наверху, — ответил мужчина. Голос целиком гармонировал со всем его могучим образом. Хриплый и глубокий, такой же впечатляющий, как и его тело.

Пенни недоверчиво посмотрела на него. Она совершенно точно знала, что наверху никто не живёт. Там располагалась своего рода мансарда, в запущенном состоянии и более похожая на голубиный дом, чем на квартиру, населённая крысами и старой, поеденной молью мебелью.

Он, интерпретируя её явное замешательство, уточнил данное заявление голосом, потерявшим всякий намёк на интонацию.

— Я новый арендатор.

«Арендатор» – пожалуй, данное слово совершенно ему не подходило. Оно заставляло задуматься о прилежных арендаторах, которые приносили в дом фикусы и диваны, обитые шёлком в полоску, те кто перекрашивали стены в кремово-жёлтые цвета и покупали наборы кастрюль, для варки на пару. Этот чувак, вместо всего этого, наводил на мысли о старых подвалах, где люди пьют и дерутся, о полных крови рингах, плевках и поте, а так же простынях влажных от необузданного секса.

Краснея до кончиков ушей, Пенни осознала, что не лучший вариант оставаться в компании того, кто, возможно, действительно был новым арендатором или, может быть, являлся опасно сумасшедшим.

Тогда она решила спросить его более спокойно.

— Если ты живёшь наверху, почему не поднимаешься? Почему ты стоишь здесь?

— Я жду, когда ты войдешь в квартиру,— ответил он.

— И какого чёрта? — спросила его с подозрительностью.

— Из-за выражения лица, которое у тебя было.

— Что за выражение?

На мгновение он замолчал, а затем похлопал по карманам пиджака, как будто что-то искал. Пенни подумала, что он собирался вытащить нож, которым хотел убить её на площадке. Но он вытащил только пачку «Честерфилда» и металлическую зажигалку. Мужчина приложил сигарету к губам и высек огонь. Его лицо озарилось красноватым светом, выхватив на мгновение из темноты чётко очерченные глаза, прямой нос и невероятно полный рот, задетый сбоку небольшим шрамом.

Сделав затяжку, он сказал:

— Когда я вижу женщину с таким выражением на лице, даже если она ничего не спрашивает у меня и мы не знакомы, я обычно останавливаюсь, чтобы убедиться – не ищет ли она приключений.

— Никто не думает искать приключений! Вероятнее всего их ищешь ты!

Он выгнул бровь, и его бесстрастное выражение прервал кивок раздражения и подобие лающего смеха.

— Не ищу я приключений, я не того типа, какой ты имеешь в виду. И в любом случае, я бы не сделал этого с цыпочкой, подобной тебе. У тебя нет ничего, с чем можно веселиться.

Пенелопа сжала зубы, сильно его возненавидев. Она знала, что не очень привлекательна. Она прожила более двадцати лет с простой внешностью, если не сказать бесцветной, которая заставляла её с подросткового возраста страдать и тайно плакать. Отсутствие у неё привлекательности послужило основной причиной, по которой она бросилась в руки Гранта. Ей не казалось реальным, что такой интересный мужчина заметил её среди толпы. Но чтобы этот незнакомец позволял себе оскорблять её – казалось невыносимой провокацией.

—Ты можешь отрезать свои яйца с моего благословения, — бросила она ему.

Ему не пришлось повторять дважды, он направил луч света к следующему лестничному пролету и ушёл без лишних слов. Пенни не могла не проследить за ним взглядом, пока он не растворился в темноте. Затем быстро вставила ключ в замок и вошла в квартиру. Она закрыла за собой дверь с большой осторожностью, а так же зацепила защёлку, которую бабушка оставила открытой, чтобы она без труда могла войти.

Только тогда она позволила себе нормально вздохнуть. Квартира, в которой она жила с бабушкой Барбарой (их друзья всегда называли её Барби) была маленькой, простенькой, с несколькими окнами. Две комнаты, ванная и гостиная, которая также служила кухней, всё в уменьшенных размерах. Бабушка всегда повторяла:

— Я Барби, и это дом Барби, вот поэтому и маленький!

Даже мечты Пенни сжались до кукольных размеров. Она хотела поступить в колледж, но не смогла получить стипендию. Лучше так, иначе она была бы вынуждена сражаться в небольших умственных и сентиментальных битвах, чтобы решить свою судьбу. Небольших – потому что, в конце концов, был бы дан один и тот же ответ:

«Я останусь с бабушкой».

Таким образом, всякая возможность конфликта была сведена к нулю. Тем не менее, Барби настаивала на том, чтобы она переехала в университетский городок и искала работу, чтобы не отставать от учебы, но Пенни с уверенностью знала, что её дорогая бабушка, которая всегда чувствовала себя молодой, несмотря на свои семьдесят лет, страдала бы тысячью способами. Таким образом она осталась и не пожалела об этом. Она любила Барби больше, чем кого-либо другого на Земле.

Пенни включила на кухне свет. Тут же и разделась, бросив мокрую одежду на пол – длинное до лодыжек серое пальто, футболку, настолько сильно обтягивающую её тело, что она могла бы составить конкуренцию рентгеновскому снимку, самую короткую плиссированную юбку, в стиле «немного распутная Сейлор Мун»[1], прозрачные колготки с красной подвязкой, нарисованной на левом бедре и резиновые сапоги, в которые она переоделась, прежде чем выйти из клуба, где была вынуждена носить двенадцати дюймовые каблуки, опасные, подобно головокружительным небоскребам. Под всем этим «камуфляжем» скрывалось тело двадцатидвухлетней девушки, тонкой и бледной, ни прекрасной и ни уродливой. Кареглазая, с носом похожим на тысячи других носов и обычными губами – единственной своей частью, которую не ненавидела. Прямые волосы цвета жжёной меди, подстриженные в короткий боб соседкой, которая когда-то работала женским парикмахером. Результат был далёк от совершенства: асимметричный, с эффектом «горшка». Единственный локон, окрашенный светло-розовым, почти лиловым, падал на лоб, поскольку был длиннее остальных и доставал до носа. Она носила только одну серьгу, с левой стороны, в виде серебряного креста, достигающего плеча. Сняла его и положила на стол.

Пенни сразу же пошла в душ, чтобы избавиться от запахов бара, еды, дыма и ароматов приготовленных ею коктейлей.

Только тогда освежившаяся и без странных аксессуаров, за исключением яркого локона, она появилась у двери комнаты, где спала Барби. Бабушка ничего не заметила, не слышала странного обмена словами с парнем, который произошёл на площадке. Она спала под одеялом как мягкая игрушка, и была такая же маленькая и тонкая, как и Пенни. Вторая Пенелопа, но более старая и более нежная, более мечтательная и более эксцентричная, с фантастически длинными волосами, когда-то светлыми, а теперь серебристыми. Со времён её молодости, все называли её «карманной Барби» из-за её красоты и этих впечатляющих локонов. Пенни поцеловала бабушку в лоб, стараясь не разбудить. Затем добралась до своей комнаты.

«Комната» было вежливое определение для дыры, в которой она спала. Пенни отдала бабушке большее пространство и подарила подобие тумбочки. Внутри комнаты едва помещалась кровать, а места для шкафа не было вообще, ей приходилось довольствоваться открытой вешалкой, куда она вешала свои немногочисленные вещи. Однако у неё было окно, выходящее на противопожарную лестницу и переулок. Панорама, от которой восторженно не закричишь, но в любом случае эта щель, из которой свет просачивался утром, и свежий воздух вечером. Иногда доносилось романтичное мяуканье кошек, не мешающее ей, а напротив, действовавшее как саундтрек для сна. После глупой и пьяной болтовни услышанной в баре, такой сварливой и бесполезной, простые голоса животных очищали, подобно материнской колыбельной.

Пенни надела свою обычную пижаму и легла спать.

В тишине, перед тем как заснуть, она не могла не подумать об этом парне с татуировками. Он действительно жил в мансарде? Он мог ходить там с поднятой головой или всегда должен пригибаться?

Она представила себе этого гиганта, который ползал на четвереньках, чтобы избежать ударов по лбу и засмеялась. Кто знает, что там делал подобный мужчина. Он совершенно точно не вписывался в это место, как сильно кричащая и поющая толпа на стадионе, не могла выступать на концерте классической музыки. Это было таинственно и красиво, подобно тому, как считается красивым тигр или дракон испускающий огонь, или смертельная пропасть, за которой открывается захватывающий дух вид.

Она заснула, думая о ясных ледяных глазах, предполагая, что эти глаза могут наблюдать, даже не моргая, как убивают кого-то руки.

Франческа должна выйти из тюрьмы ровно через два месяца. Едва она освободится, мы сразу же уедем из этого дерьмового места. В течение последних четырёх лет мы не виделись: я был закрыт в одной тюрьме, а она в другой. Чёрт возьми, как мне её не хватало.

Тем временем я нашёл работу и дом, который походит скорее всего на грязный клоповник, а не на жильё; пожалуй, даже в тюрьме было лучше. Но кому какое дело, это всё равно временно, через два месяца соберём всё и свалим.

После моего освобождения у меня были женщины, зачем отказываться, ведь трахаться – это всего лишь трахаться. Она – это она. Франческа обладает чем-то, присущим только ей и чего не найти ни у какой другой. У неё безжалостные глаза и ужасные манеры, она – словно точная копия меня, только с киской между ног.

Мы убили чувака не специально. Всё случилось во время потасовки, когда ты жёстко бьёшь, и другие бьют жестоко, и нет возможности измерить применяемую силу. Если замечаешь, что какой-то козёл собирается изуродовать твою женщину складным ножом, как сдержать желание одним ударом сломать ему позвоночник?

Да, мы его убили, но это явилось частью потасовки. Они – говнюк и его друг, попавший потом в больницу, потому что мне не хватило времени с ним закончить – действительно спровоцировали нас на драку. Поэтому нас и не приговорили к пожизненному заключению. Её осудили на четыре года, мне дали шесть, из которых два скосили за хорошее поведение. Я и хорошее поведение? Никогда и ни в чём не являлся примером. Но в тюрьме я старался вести себя хорошо, избегал ссор. К тому же легко оставаться в стороне, если принять во внимание так же мой двухметровый рост и лицо человека способного задушить.

Не то чтобы я действительно являлся убийцей. Я занимаюсь своими делами, если остальные не лезут ко мне и занимаются своими. Но те, кто пытается пристать к моей женщине, когда она выходит из туалета в баре, распускают руки и приставляют лезвие к её лицу, угрожая прирезать, если она не раздвинет ноги, такие не заслуживают жить. До моего появления, Франческа уже начала избивать этого недоумка. Придурок не имел ни малейшего понятия к кому он пристал. Его нос превратился в кровавую кашу к моменту, когда, ломая кости, я начал его бить.

Сейчас я устроился работать вышибалой в одну из местных дискотек. Меня взяли, несмотря на моё прошлое, о котором хорошо проинформированы. Напротив, выглядит так, будто иметь в штате вышибалу из бывших заключённых очень круто. Это место для папиных сыночков, и они первые, кто нуждаются быть поставленными на место, когда выходят за рамки. Эти детишки с тугими кошельками заливают в себя одно лишнее пиво и теряют контроль, становясь безумными. Ведут себя как козлы по отношению к женщинам. Вот скажите вы мне все, в своей жизни я встречался с распутными женщинами, но обидеть женщину – да никогда. Никогда не принуждал их силой и не выношу тех, кто распускает руки, несмотря на то, что цыпочки говорят «нет». Не все они, подобно Франческе, могут постоять за себя. И тогда вмешиваюсь я. Мне обычно достаточно просто посмотреть на этих идиотов, и они готовы обделаться в свои фирменные штаны.

Естественно, работа смертельно выматывает, я никогда не возвращаюсь домой раньше четырёх, и денег для покупки машины ещё не заработал. Даже имей я их, всё равно не мог бы водить машину, поскольку меня лишили прав. Поэтому я вынужден передвигаться на своих двоих, независимо от погоды. Но мне нравится ходить пешком, после четырёх лет проведённых в ограниченном пространстве, двигаться для меня – всё равно, что заново родиться. Дышу полной грудью, даже если полный уныния район и представляет собой выгребную яму, мне кажется, что вдыхаю запах цветов и пляжа.

По утрам Пенни просыпалась рано, невзирая на сон, практически летаргический. Сегодня она начинала работать только после обеда, но больше спать не представлялось никакой возможности. Обычно, она натыкалась на разрушения, похожие на последствия от прокатившегося по квартире торнадо, которое всё перевернуло на своём пути. И причиной данного хаоса были не воры или ветер, а бабушка. Вследствие достаточно серьёзной ишемии, милая и мечтательная Барби заболела ранней стадией старческого слабоумия. В этом периоде она зациклилась на готовке, вернувшись в своей голове во времена, когда работала учителем в начальной школе. Отдаваясь уже тогда, как отдушине, двум своим пристрастиям – детям и сладостям – она готовила для своей малышни изысканные лакомства всех типов. Барби вела их по длинному и тернистому пути знаний, не упрекая и не наказывая, а поощряя вкусным, сделанным в виде сердечек шоколадом, безе, расфасованным по пакетикам как карамельки и свежими мармеладками. К сожалению, от этого вкусного прошлого остался лишь пыл, но никак не точность в исполнении рецептов. Если она решала испечь бисквиты и не находила муку, появлялся риск в замене последней на тальк, иногда даже на стиральный порошок. Определённо, всё вокруг пачкала, и Пенни каждое утро вставала рано чтобы навести порядок. Она притворялась, что пробует выпечку и угощает соседей, затем готовила что-нибудь съедобное и помогала бабушке умываться, одеваться и играла с ней. Создавалось впечатление, будто одна маленькая девочка проводит время с другим ребёнком. Времени на сон не оставалось, хотя работа в баре и начиналась в пять вечера.

После обеда её ожидала вторая работа – в библиотеке. Назло всем предрассудкам, порождённых в этом жалком квартале, в библиотеке всегда было многолюдно. Возможно, потому что работало отопление, и люди ощущали спокойную и дружескую атмосферу, или действительно хотели безмятежно прочесть хорошую книгу, всё это делало её постоянно переполненной. Маленькая, но элегантная, опрятная, декорированная деревянными панелями и разноцветными корешками книг, для Пенни она была словно страна чудес для Алисы. Её не удивила бы возможность обнаружить белого кролика, с карманными часами, ныряющего среди книжных полок. После убожества своей ночной работы, где она готовила выпивку для пьяных байкеров и цыпочек, прокуренных до корней своих перекрашенных волос, одетых в обязательную униформу потаскушки-которая-даст-только-попроси, безмятежный мир библиотеки её возрождал.

— Выйдем ненадолго на улицу? — спросила Пенни бабушку, после того как долго расчёсывала её волосы, и в завершении нанесла на них из пудреницы пудру, с ароматом розы, как обожала Барби.

— До трёх остаётся ещё два часа. Прогуляемся?

Бабушка согласно кивнула, засветившись от счастья. Она любила прогулки, но в одиночку не могла выходить из дома. Быстро уставала и начинала хромать, а так же оставался риск, что её внезапно охватит замешательство из-за того, что она позабудет как вернуться домой.

Пенни надела свою шерстяную розовую шляпку, почти сухую, серое пальто и взяла бабушку под руку. Дождь прекратился, но воздух оставался достаточно прохладным. Они начали спускаться по лестнице, и Барби выглядела совершенно как ребёнок.

Однако, когда они спускались, на их пути появилось препятствие. Не в метафорическом смысле, а действительно, самое настоящее препятствие. Мешок для тренировок, по которым боксёры бьют кулаками, а кикбоксеры – ногами. Пенни не составило труда узнать незнакомца, того кто стоял позади этого громоздкого предмета, и с кем она встретилась вчера вечером. Мешок и мужчина полностью занимали площадку между двумя лестничными пролётами. Спуститься не представлялось возможным, если только не распластаться по стенке, рискуя превратиться в лепёшки, зажатые между стеной и могучим телом этого типа. Он был крупнее мешка и практически доставал головой до потолка.

— И как мы сейчас пройдём? — раздражённо спросила Пенни.

Мужчина поставил мешок на пол, и насколько это было возможно, прижал его ближе к стене. У неё появилась возможность лучше его разглядеть. Он обладал широкими плечами, создававшими впечатление твёрдого мрамора. Из-под закатанных рукавов чёрного свитера, на предплечьях, виднелись татуировки. Одет был в тёмные джинсы, заправленные в низкие ботинки без шнурков. На шее виднелся кожаный шнурок, на котором висело кольцо в форме животного, возможно змеи.

Пенни почувствовала, как её щёки загорелись красным, а внизу живота появилось своего рода лёгкое трепетание бабочек. Его глаза были удивительные, странного цвета – необычное слияние серого и лазурного. Когда незнакомец, в свою очередь, посмотрел на неё, Пенни отвела взгляд.

Барби сказала Пенни на ухо, намереваясь сделать это по секрету, но используя тон, который можно спокойно услышать от первого и до последнего этажа, — Какой красивый парень, согласна?

Когда бабушке нравился какой-нибудь повстречавшийся парень, она всегда откровенно заявляла об этом. Барби была прямолинейна, говорила что думала, иногда смущая, как все те, кто болел определёнными заболеваниями и переставал тормозить свои собственные комплексы. Она говорила что думает точно в момент, когда мысль приходила в голову. Надо заметить, что муж бабушки был преподавателем, худым парнем в круглых очках, с внешним видом штангиста, поднимающего перья. Отсюда можно подумать, что мужчины, похожие на бессмертных греческих воинов, не должны соответствовать её вкусам. По правде говоря, её идеальным мужчиной был другой; до замужества, в ещё более далёком прошлом, бабушка пережила незабываемую любовь. Она безумно любила одного грубого и мятежного парня, одного из тех, кто пачкает руки и имеет мозоли на пальцах, с мышцами, сформированными тяжёлой физической работой. Всё плохо закончилось, поскольку её родители препятствовали всеми возможными способами, с типичной семейной настойчивостью, присущей прошлым эпохам, когда дочь служащего не могла выйти замуж за фермера. Но бабушка, порой забывавшая, что делала накануне, хранила целостными воспоминания об этом запретном желании молодости. Его звали Джон, подобно Джону Уейну, и по её рассказам немного на него похожему. Возможно поэтому, каждый раз встречая мужчину, который выглядел как солдат, ковбой или боксёр, улыбалась им подобно шестнадцатилетней.

В то время как бабушка, взяв руку, предложенную ей мужчиной, комфортно проходила сквозь маленькое пространство на площадке, Пенни бормотала что-то неразборчивое.

— Ты такой милый! — сразу же воскликнула Барби. — Как тебя зовут?

Парень улыбнулся, и Пенни подумала, что улыбка выглядела натянутой и неискренней. Такие улыбки всегда скрывали секреты негодяев.

— Маркус, — ответил ей. Затем он обратился к Пенни с более решительной интонацией. — Если ты решишь пройти, мы все ускоримся.

— Двигаюсь, как могу, или мне разбиться только потому, что ты спешишь! — раздражённо ответила она. Однако раздражение, хотя и подлинное, не могло полностью успокоить весь этот безумный трепет от роя бабочек в животе.

«Проклятые гормоны! Насколько вообще возможно, что образованная, читающая и подготовленная к цивилизованной жизни девушка, находит себя в смятении перед доисторической обезьяной.

Мы, в конечном счёте, животные? Неужели достаточно двух бицепсов пещерного человека чтобы разжечь инстинкты?»

Она прикусила язык из-за невозможности прикусить мозг. Ненавидя себя за то, что представила — каково это, оказаться в объятьях этих рук, способных доставить больше боли, нежели ласки.

Она приготовилась пройти, пока бабушка, спокойная и счастливая, уже ожидала этажом ниже. Маркус отодвинулся назад, насколько это представлялось возможным, но имелось то пространство, что имелось. Всенепременно, слегка заденет его грудью, если пройдёт перед ним, нет, практически вплотную к нему. Эти чёртовы примитивные бабочки устроили в горле давку. Какой у него парфюм? На самом деле никакого одеколона. От него исходил аромат мужчины, чистого и немного, самую малость, вспотевшего. Он был настолько огромным, подобно дубу, возвышающемуся на пути света, что смог бы проецировать тень, такую просторную, чтобы полностью её окутать. Она макушкой едва достигала до его груди.

— Не волнуйся, я тебя не трону, — прошептал он, продолжая холодно улыбаться.

Пенни проскользнула мимо, всё ещё густо краснея. Она хотела надавать себе пощёчин. Не из-за этого мимолётного контакта, а потому что её больной мозг продолжал допытываться в тишине: «ты сделала бы это с этим парнем?

Никогда в жизни! Мысль — это только мысль!» Она ненавидела даже романы, в которых тётки лишённые гордости, мигом теряли голову, как будто судьба нажимала на переключатель, только потому, что классный парень посмотрел на них лукавым взглядом.

Предположение — это только одно предположение. Это было правдой, рациональной истиной. Она никогда не теряла голову. По правде говоря, она ещё оставалась девственницей. И это был её выбор, а не из-за нехватки мужчин, согласных сделать с ней этот шаг. На работе она встречала их достаточно каждую ночь: полупьяные парни, игриво подмигивающие и с очевидными намерениями. Но Пенни не хотела любого доступного. Она мечтала о любви с заглавной буквы «Л», известную ей по книгам. Хотела походить на Джейн Эйр. Не в том смысле, что мечтала найти сварливого мужчину с сумасшедшей женой, запертой на чердаке, а надеялась встретить большую любовь, любовь необычную и незабываемую. Одну из тех, что переворачивает твой мир, и даже если плохо заканчивается, оставляет внутри тебя неизгладимый след. Она поверила, что возможно Грант предопределён судьбой, но Грант оказался безумцем, склонным к насилию.

С этого момента, она пообещала самой себе, быть ещё более осторожной и внимательной, чтобы не попасться в ловушки лжи и других демонов. Демонов подобных Гранту, обманывающих тебя изысканными манерами, или демонов, таких как Маркус, кто казалось создан, чтобы коллекционировать наиболее античные твои части, погребённые и тайные, о наличии которых не догадываешься даже ты сама.

Итак, она быстро приблизилась к бабушке. И все же не могла не посмотреть на его спину, как он поднимался наверх, держа свой груз, словно джутовый мешок [2], наполненный лепестками. И вновь в её голове всплыли горячие вопросы, которые она заставила себя не слышать, и оставила без ответа.

В надежде остаться незамеченным я нашел худший из способов – выбрал, жить в здании, населённом пожилыми людьми. Я не принял во внимание это обстоятельство. Каждый раз, когда я встречаю кого-то на лестнице, меня спрашивают: кто я, что делаю, чего хочу, женат ли, и держу ли домашних животных. Отвечать всем – это полный отстой.

Да, и совершенно неожиданно, когда поднимаю по лестнице мешок для тренировок, я встречаю девушку, с которой столкнулся накануне ночью. На ней вновь надета эта нелепая розовая шляпа, из-под которой выглядывает прядь волос такого же цвета. Она рассматривает меня с широко раскрытыми глазами, и я сразу же ловлю её на этом. Обычная история. Вот ещё одна из многочисленных сучек, выглядящая как студентка, и способная выкрутить мне яйца. У меня нет проблем с женщинами, которые знают, чего они хотят: мы встречаемся, мы трахаемся, мы прощаемся. Но эти целомудренные девочки — худшие в истории среди тех, кто может вынести мозг. Они в состоянии сорвать с меня штаны и затем потребовать жениться на них. Вот почему я всегда держался от них подальше, и намерен продолжать в том же духе.

Похоже, мне требуется изменить время своего возвращения домой, чтобы избежать с ней встреч. Если я дам власть этой девице, то явно создам для себя проблемы. Неудачница, вынужденная жить со своей пожилой бабушкой... Я уже представляю последствия одного бессмысленного траха. Уж лучше вызвать приходского священника для проведения надо мной ритуала экзорцизма.

В баре было многолюдно и очень шумно. Официанты разносили за столики закуски и напитки. Пенни, ранее доказав своё уникальное мастерство в приготовлении коктейлей, работала рядом с Карлосом. Бармен, обслуживал переполненные вечера подобно этому, когда жаждущая публика протягивала руки как зомби, которые тянутся к останкам своими костистыми руками.

Пять минут тому назад, Грант подошёл к стойке и что-то заказал мягким, мелодичным голосом. Увидев его, Пенни на мгновение замерла от шока, с зажатым в руках шейкером и ледяной пот, ручейком похожим на змею, сполз вдоль её спины. Она прошептала что-то Карлосу на ухо и быстро скрылась в маленькой комнате для персонала, в которой обычно снимают обувь и пальто.

Её коллега, Дебби, вошла именно в этот момент, чтобы взять из своей сумки и проглотить, не запивая водой аспирин, в надежде, что проклятая головная боль пройдет, и обнаружила Пенни, которая скрывалась как кошка в коробке.

— Что ты тут делаешь? — спросила она. — Там сумасшедший дом и сейчас не время для отдыха.

— Сейчас приду, — пробормотала Пенни, подглядывая из-за двери на Гранта.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего, все в порядке.

— Тогда поторопись, что за бредовые выходки.

Пенни кивнула и поднялась. Совершить побег было бы непродуктивно. Убегает добыча. Она не хотела ни чувствовать себя добычей, ни дать ему понять, что боится его. Хотя напугана она была до смерти. Её переполнял ползущий и тягучий страх, горячий и солёный. Страх, делающий её ноги тяжёлыми, а руки ватными.

Однако она вышла из комнаты и вернулась в бар. Грант всё ещё был там, он не сдвинулся ни на йоту, несмотря на осаду возбуждённой толпы. Его Кровавая Мэри стояла не тронутая, насыщенно красная, подобно крови, которую он желал высосать из неё. Пенни увидела как он, сладострастно облизал жёлтую соломинку, а затем провёл языком по губам. Она отвела взгляд, чувствуя отвращение.

Несколько часов подряд она пыталась игнорировать его присутствие. Грант отошёл от барной стойки, но всё ещё находился в зале, расположившись за столиком и заказав закуски, к которым, она могла сказать с уверенностью, не прикоснулся. Он сделал заказ лишь для того, чтобы оправдать своё присутствие в баре. Сидя в одиночестве, он обращал на себя внимание, потому что был красив, хорошо одет и не выглядел прогнившим как яблоко, изъеденное изнутри червями. Он завёл разговоры с парой девушек, но Пенни понимала, что он находился здесь ради неё. Грант оставался до самого закрытия, пока бар не начал пустеть. Неожиданно быстро, заведение осталось без посетителей и Дебби, командующая персоналом благодаря своей интрижке с хозяином, приказала Пенни отнести счёта паре клиентов.

— Не можешь отнести ты? — попробовала увернуться Пенни.

— Слушай детка, я работаю с шести часов, несмотря на сильную головную боль, которая никак не проходит. Ты работала, не выходя из-за барной стойки. Так что теперь пошевели своей задницей и отдай счета тем, кому я сказала.

— Есть один человек, который мне докучает...

— Не говори чушь. Я сразу же замечаю, когда кто-то домогается к работающим здесь девушкам. Никто к тебе не пристаёт. Ты параноик.

В самом деле, что она могла сказать? Что прекрасный парень, улыбаясь, наблюдал за ней весь вечер? Какое преступление этим он совершил? Она понимала, была уверенна, что эта улыбка приравнивается к непристойному обещанию, молчаливому способу сказать:

«Как только ты выйдешь, я сделаю тебе больно, так сильно, насколько это возможно».

Но объяснить всё это другим было достаточно трудно.

Итак, несмотря на страх, она отнесла ублюдку счёт. Грант продолжал улыбаться ей с бесстыдной сладостью.

— А вот и ты, девочка, — сказал он. — Я потратил целое состояние, чтобы находиться рядом с тобой, ты заметила?

— Плати и проваливай, — холодно ответила она.

— Заплачу, и ухожу, но я буду ждать тебя снаружи. Уже поздно, идёт дождь, а у меня есть машина. Я отвезу тебя домой, так что ты будешь в полной безопасности. А так как я люблю тебя, я так же оставлю тебе хорошие чаевые, понимаешь?

Он вытащил из своего кошелька пятидесяти долларовую купюру, после того как оплатил свой счёт за закуски к которым не притронулся. Затем, понизив голос, чтобы только она могла его слышать, прошептал:

— Это предоплата. Если ты стоишь дороже, я потом заплачу тебе остальные.

Пенни забрала деньги, за исключением пятидесяти долларов чаевых. Она отошла от него, чувствуя себя грязной, как будто кто-то вылил ей в лицо жидкие помои. Однозначно, она попала в передрягу.

У неё не было близких друзей, и она не могла ни к кому обратиться с просьбой, подкинуть её до дома. Такси не приезжали на вызов к бару, чтобы потом проехать пятьсот метров. Ей необходимо найти решение, способ не оставаться в одиночестве, на произвол больных и не слишком загадочных намерений Гранта.

В комнате для персонала она сменила обувь и надела пальто. Потом спросила кое о чём у Карлоса, и он ей ответил, комментируя:

— Ты ещё не устала?

После этого она добралась до заднего выхода. Улица вела в никуда, это был тупик, отделённый высокой стеной от близлежащей улицы.

Пришлось проявить изобретательность. Она забралась на мусорный контейнер, а оттуда пробралась через стену, увенчанную колючей проволокой. Пенни не отличалась особой гибкостью, но страх и желание избавиться от Гранта, намного улучшили её ловкость. Тем не менее, перелезая через колючую проволоку, она разорвала колготки. Чёрт возьми, теперь она сама должна заплатить за них.

«Сейчас думай, как вернуться домой целой и невредимой, о колготках подумаешь потом».

Перепрыгивая через стену, Пенни порвала колготки и на другой ноге. Она плотнее запахнула пальто, мысленно посылая проклятия Гранту и всей его семье.

Заглянув в боковой переулок, она увидела его. Он поджидал напротив входа в бар. В этом направлении идти невозможно, он будет следовать за ней с видом ангела во плоти и никто не заподозрит, что он питает намерения, полные крови и спермы.

Ей не оставалось ничего другого, как сделать то, что она запланировала прежде. Быстро перешла налево, а затем повернула за угол. Оттуда она побежала, постоянно спрашивая себя сколько осталось. На протяжении этих десяти минут, ни одно такси и ни один несчастный автобус не проехали мимо, чтобы поймать их на лету.

Периодически она оборачивалась, чтобы выяснить, не преследует ли её Грант. Его не было видно, если только он не прятался.

Затем она увидела разноцветную вывеску «Maraja». Маркус курил сигарету перед входом, вместе с цыпочкой, одетой в джинсы в обтяжку, сапоги на каблуках бесконечной высоты и вульгарный полушубок зелёного цвета. Девушка курила вместе с Маркусом и смеялась, как будто в прошлой жизни была овцой, страдающей от кашля.

Ускорившись ещё немного, она приблизилась к ним. Он стоял к ней спиной. Чёрт побери эту спину, казалось, будто Микеланджело самолично высек её из глыбы мрамора. Девушка обратила своё внимание на Пенни, наклонилась и повернулась, разглядывая её с любопытством. Только тогда Пенни осознала, как она выглядит: порванные колготки и ссадина на колене, из которой струилась длинная полоска крови, которая подобно слезе, бежала до белого теннисного ботинка. Пот застилал веки, а дыхание было тяжёлым.

В этот момент повернулся Маркус. Его глаза цвета расплавленной ртути на мгновение задержались на ней, как будто бы не узнавая. Наконец он спросил, глядя из-за обычного облака дыма:

— А ты что хочешь?

Взгляд Маркуса воплощал один, чёртов вопрос. Пенни подняла глаза к небу, как бы прося прощения за собственный интеллект, поскольку выбор пал на этого пещерного человека. А потом опустила их вниз на тротуар, как бы продолжая свою попытку извиняться, только на этот раз перед всем, что находилось ниже пояса, поскольку, несмотря на все хорошие и правильные рассуждения, эти части не хотели оставаться равнодушными перед этим доисторическим зовом. Ничего не поделаешь: этот парень притягивал её, вне всякого сомнения. Ей достаточно просто увидеть его, почувствовать его ДНК, как её эстрогены со всеми молекулами и атомами отправлялись на экзотическую вечеринку.

— Что ты натворила? — ещё раз спросил у неё Маркус, разглядывая ноги, кровь и пальто с яркой бижутерией.

— Ничего, небольшое столкновение с мусорным баком. Я могу тебе кое-что сказать, наедине? — произнесла она, указывая на девушку на каблуках и в зелёном мехе, которая продолжала курить и наслаждаться шоу только что прибывшей раненой бродяги. Он повернулся к женщине, и та, не услышав от него ни единого слова, пожала плечами и бросила сигарету, раздавив её заостренным кончиком сапога. После чего вернулась в клуб.

Как только они остались одни, на необычно пустынном тротуаре, Пенни вернулась к атаке:

— Я передумала, — заявила она с решительным видом.

— Ты что, напилась? Потому что я ничего не понимаю, — возразил он, в свою очередь, гася сигарету о землю и пиная окурок в сторону дороги.

Пенни вспомнила Гранта и его завуалированные угрозы, и выпалила на едином дыхании.

— Я сказала тебе, что мне ничего не нужно в обмен на услугу одурачивания твоего куратора.

У Маркуса приподнялись губы в односторонней ухмылке, типичной для тех, кто знает, что он был прав в отношении аргумента фундаментального значения.

— И ты передумала? Кто знает почему, но меня это не удивляет. Но в постель с тобой я не пойду, даже под угрозой смерти.

— Почему ты всегда думаешь, что женщина должна просить у тебя об одолжениях сексуального характера?

— Потому что это то, о чём все меня просят. Или быть может, ты хочешь моей помощи в решении математических уравнений или я должен сделать портрет акварелью?

— Ничего подобного. Хотя должно быть грустно.

— Что?

— Думать, что весь мир вращается всегда и только вокруг твоей... э-э... штуки.

— Мир вращается всегда и только вокруг моей «э-э штуки».

— Это неправда! Я его не хочу! Я имею в виду... я не хочу ничего материального. Я просто хочу заключить с тобой сделку.

Маркус прикурил ещё одну сигарету. Эта поза – плотно сжатые губы, глаза прищурены, прислонённое к сигарете пламя зажигалки, руки впереди, чтобы защитить от ветра, – спровоцировали её гормоны в полном комплекте вернуться на абордаж. Удалённая судорога, низко, слишком низко, чтобы быть сердечным приступом или на худой конец проявлением колита, заставила её задаться вопросом, что в конечном итоге он не был неправ. У неё имелось ужасное подозрение в собственном огромном желании его и его «безымянного друга». Маркус перевернул её устоявшиеся романтические идеи: глядя на него, она не могла думать о двух влюбленных, стоявших рядом и взявшихся за руки при лунном свете в обещании вечной любви. Глядя на него она хотела только чтобы он засунул язык ей в рот и так далее, и тому подобное. «Много всего такого». Но она находилась здесь, чтобы предложить ему совершенно другое и, несмотря на проклятый костёр, раздутый у неё под юбкой и негаснущий в течение последних десяти дней, она должна выглядеть неприступной.

— Я хочу, чтобы ты был моим телохранителем по ночам.

— Не понял?

— Это всего пятьсот метров. С того места, где я работаю до двери моего дома. Я не прошу у тебя ничего другого.

— Я же говорил тебе, что ты не нуждаешься в моих акварелях, — сказал он, продолжая смеяться с каменным лицом. — Это вторая вещь, о чём меня обычно просят. Секс и личная защита. Ты не очень оригинальна.

— Я не хочу быть оригинальной, — отрезала Пенелопа, — я хочу быть живой!

Возможно, Маркус заметил её искреннее беспокойство, потому что он перестал улыбаться.

— Кто хочет тебя убить?

— Есть один. Но история не интересна для тебя.

— Есть парень, который хочет тебя убить?

— Не вполне убить меня, но… э…. как ты говоришь устроить мне приключения.

— Не нравятся мне такие типы. Я не хочу связываться с этим. Если я застукаю одного такого, то убью снова, а я не хочу возвращаться в тюрьму.

— Я была в этом уверена.

— В чём?

— Что ты сидел в тюрьме не потому что убил ангела. Я была уверена, что ты убрал кусок дерьма. Однако я не прошу тебя никого убивать. Тебе просто нужно... составить мне компанию. Видя тебя рядом, он близко не подойдёт. Он трус.

— Так было всегда.

— Он трус выше среднего.

— Не пробовала заявить на него?

— Он никогда ничего мне не делал, кроме одного раза это... короче, ничего серьезного. Только угрозы. Но сегодня вечером он пришёл в бар, где я работаю, и... признаюсь, моё сердце убежало в пятки. Я скрылась через заднюю дверь и посмотри в кого я превратилась. У моей бабушки есть только я, и я не могу умереть или оказаться в какой-то беде.

— И что я получу взамен?

— Я же сказала, что расскажу много сказок мистеру «как-там-его-зовут».

— С мистером «как-там-его-зовут», я поверну всё как захочу, могу притворяться и в одиночестве. Всё что от меня требуется, так это пару месяцев не навещать Франческу, работать, и заниматься домом.

— Её зовут Франческа?

— Ну?

Это имя вызвало у неё странный дискомфорт. Франческа Лопес. Она представляла её красавицей, высокой, с тёмными волосами, с ногами и грудью вызывающими стон, и безжалостными глазами. Она понимала, что он сходил по ней с ума. Кто знает, как Франческа чувствовала себя, будучи любимой кем-то вроде Маркуса.

Пенни прогнала эту мысль и вернулась к мотиву, из-за которого она пришла.

— Если бы Франческа нуждалась в помощи, разве ты не был бы рад, что кто-то помогает ей?

— Франческа может разобраться сама. Однако я понимаю ход твоих мыслей. Хорошо, но я хочу чего-то большего.

— Не хочу походить на тех, кто повторяет песни других, но мою «штучку» я тебе не отдам.

Маркус рассмеялся, и на этот раз он, казалось, веселился на самом деле.

— Не обижайся, но я действительно не думал просить тебя об этом. Я подразумевал что-то более полезное.

— Вроде чего?

— Деньги.

— Я должна заплатить тебе?

— Ты хочешь телохранителя, не так ли? Это услуга, которая обычно оплачивается.

— Не то, чтобы я плавала в золоте.

— Я не претендую на многое. Я тоже достаточно стеснён в средствах, а ещё один доллар – это всегда дополнительный доллар. Договоримся о сотне в неделю?

— Ты сумасшедший! Где я их найду? Ах да, я могла бы заняться проституцией с Грантом, но в этом случае мне больше не понадобится твоя помощь. Тридцать тебе подойдёт?

— Тридцать? Этого мне не хватит даже на сигареты. Если ты хочешь чтобы работа была сделана хорошо, тебе нужно раскошелиться.

— Хорошо сделанная работа? Что ты собираешься делать? Тебе просто нужно пройти рядом со мной два квартала!

— А за сверхурочную работу.

— Я уже сказала тебе, что не хочу ничего «сверхурочного». Сорок, соглашайся или уходи.

— Шестьдесят? За эту сумму я перенесу тебя на руках, если повстречается лужа.

— Пятьдесят и не долларом больше. И если повстречается лужа, можешь взять свою сестру за руку и нырнуть вместе с ней, окей?

Маркус рассмеялся, покачав головой. Все атомы Пенни загорелись желанием. Они пожали друг другу руки, и у Маркуса она была большой, тёплой и немного грубой. У атомов Пенни случился секретный оргазм.

— За первую неделю вперёд, — сказал он. — Ты заплатишь мне завтра, если у тебя их нет сегодня. Подожди сейчас, я пойду предупредить, и мы сразу уйдем.

Франческа наверняка спрашивает себя: куда я пропал, и это доводит меня до бешенства. К сожалению, данный способ – единственная возможность отвлечь от нас уродов; лучше пусть верят в то, что мы не собираемся вновь встречаться. У них зародилась глупая идея, что вместе мы опасны, но мы олицетворяли опасность и в одиночку. Наше далёкое прошлое более трагично и насильственно чем недавние события. Мы познакомились в шестнадцать лет, но и до этой поры уже тусовались вовсю. Две бродяги, без будущего и с богатым прошлым. Она переходила из одной приёмной семьи в другую, а меня бросили с моей матерью. Мой отец, возможно, никогда и не знал о моём существовании. Мы посмотрели друг на друга и подумали: ты как я, а я как ты. Теперь мы больше не одиноки. Мы остались вместе, во всех смыслах склонив чашу весов нашими губами, переплетаясь языками и душами, завязались в единый узел, до момента пока один мудак не попробовал изуродовать её лицо и мы его замочили. Если бы мы не имели особого прошлого, нам могли бы засчитать случившееся как самооборону. На нас напали и спровоцировали. Но то, что случилось раньше, навсегда заклеймило нас огнём.

Вернувшись из библиотеки, Пенни встретила Маркуса. Он спускался по лестнице из своей мансарды и застал её на пороге квартиры, когда она вставляла ключ в замочную скважину. Прежде чем увидеть, она почувствовала его запах. Он был потный, одет в белую футболку, сидящую на нём подобно второй коже и старые тренировочные штаны. Совсем немного, и язык Пенни, практически, касался бы пола. Она была вынуждена дать встряску блуждающим мыслям и всем своим атомам, остекленевшим перед таким изобилием. Сглотнула и сделала вид, что не замечает под его футболкой трехмерную решётку из мышц, и запястья покрытые венами, похожими на полноводные реки.

— Послушай минутку, — начал он и Пенни «закатала» язык и спрятала его обратно в рот.

Подозрение, что он намерен нарушить договор, заключённый накануне вечером или, возможно, решил поднять цену, не на шутку её напугало.

— Больше пятидесяти долларов я не могу тебе заплатить, — прошептала она, уставившись на ключ и кончики собственных ногтей. — Для меня это уже огромнейшая сумма.

— Мне не нужно больше денег, я намереваюсь сделать тебе подарок.

— Подарок? Какой подарок? — спросила она, покраснев.

Маркус рассмеялся и издевательски покачал головой.

— После этого ты утверждаешь, что я повторяюсь, но это ты постоянно думаешь об одном и том же! Это не тот подарок, на который ты надеешься.

— Я ни на что не надеюсь!

— Девочка, великая актриса из тебя не выходит. Даже если ты говоришь «нет», то ты всё равно хочешь переспать со мной, я это уже давно понял. Но этого не случится. Я. С тобой. Не трахнусь. Так достаточно понятно?

— Может быть, если ты повысишь ещё немного голос, тебя услышат так же и те, кто живёт в соседнем квартале, ты же не хочешь чтобы они почувствовали себя обделёнными.

— Не услышат, даже если я прокричу им в самое ухо – самый молодой уже отпраздновал семьдесят лет. Повторяю ещё раз, я думал научить тебя нескольким приемам по самообороне.

— Меня?

— Это ведь ты, подвергаешься преследованиям одного мудака?

— Ты, правда, это сделаешь?

— Да, и начнём прямо сейчас.

— Сейчас?

— Никогда не бывает слишком рано для того, чтобы научиться, как лучше ударить того, кто хочет заставить тебя сделать минет.

— Хорошо, я только предупрежу свою бабушку, что я у тебя.

— Дай мне немного времени принять душ, окей?

Пенни кивнула. Сдерживая искушение попросить его не переодеваться, и оставаться таким же потным и варварским. Только лишь чтобы смотреть, не трогая. Ей пришлось повторять эту мысль достаточно долго, чтобы вбить себе в голову.

Она вошла в квартиру. Барби напевала и готовила свои обычные печенья.

— Сокровище моё, иди немного отдохни, — сказала она бабушке, в то время как та разбрасывала муку, просеивая её во все направления сквозь решето, которое она использовала вместо кастрюли.

— Да, я думаю так и сделаю. Я готовила весь день для малышни, и они практически свели меня с ума. Теперь я устала.

Пенни ощутила комок в горле, но удержала беззаботную улыбку.

— Я зайду на минутку к Маркусу, — объяснила ей, с надеждой, что бабушка уже возможно позабыла про него или может быть, перепутала б его с одним из тех детей, что доставляли ей неприятности. Но бабушка её удивила.

— Такой красивый юноша! Он напоминает мне о моей юности. Я рада, что он переехал сюда, и вы встречаетесь. Когда вы думаете пожениться?

— Я ещё не знаю. Нам нужно узнать друг друга получше, — увиливая от вопросов, ответила Пенелопа, кружась по кухне и пытаясь немного привести всё в порядок.

— Береги себя и заставь тебя желать. Никаких поцелуев, прежде чем он оденет тебе на палец кольцо.

— Хорошо, это я тебе обещаю.

— Мне кажется, что он несчастный юноша, попробуй заставить его улыбаться.

— Тебе кажется, что он несчастен?

— Ох да, у него типичный взгляд того, кто никогда не получал ласку и нежность. Приласкай ты его.

— Сделаю всё от меня зависящее.

— Я многие годы преподавала детям и разбираюсь в некоторых вещах. Были сорванцы, хулиганящие и ломающие карандаши одноклассников, но их взгляд был очень похож на глаза Маркуса. Я никогда не относилась к ним плохо. С лаской, я всегда добивалась большего. И с анисовыми карамельками. Дети обожают анисовые карамельки.

— Ну, тогда я наполню его карамельками и лаской.

— Молодец. А сейчас отнеси ему немного печенья.

Бабушка приготовила пакет со своим печеньем, и Пенни не оставалось ничего иного как выйти из квартиры с этим импровизированным подносом, чтобы не огорчать её.

Она заставила бабушку поклясться, что та пойдет спать и Барби скрестила два пальца, приложив их к губам, как делают дети, которые обещают не раскрывать секрет.

Пенни поднялась по извилистой винтовой лестнице, ведущей на чердак. Лестница была настолько узкая и хлипкая, что возникал вопрос: как Маркус умудрялся подниматься по ней и не сломать? Чувствуя себя взволнованной сверх всякой логики, она постучала. Не прошло и десяти секунд, как Маркус открыл дверь. Он как всегда был мокрый, но не от пота. От него исходил запах мыла, очень легкий, с намёком на цитрусовые и мяту. Одет он был в чистую футболку и, очевидно, Маркус одевался, не вытирая своё тело после душа, потому что эта футболка облипала его словно вторая кожа. Он одел другие спортивные штаны и стоял босиком. Пенни приказала своему языку не выходить из гаража.

— Эти печенья тебе прислала моя бабушка, но лучше не ешь их, я думаю она добавила в тесто стиральный порошок.

Он не отпустил какого-либо замечания, а указал ей на стол, стоящий на кухне-гостиной-кабинете, в общем на единственный стол в этом небольшом пространстве. Он уже положил на пол резиновый коврик и передвинул диван.

Если Пенни полагала, что это приглашение скрывало под собой секретное намерение сделать её своей, то теперь должна была отбросить свои иллюзии и смириться с тем, что это был реальный урок самообороны. К счастью, она так не думала, ей не хватало воображения и она доверяла Маркусу. Он доверяла бывшему заключённому, которого знала около двух недель, и кто мог бы прижать её, используя только три своих пальца. Кому позволит переворачивать себя как куклу, не допуская, даже на мгновение, мысли о том что он может причинить ей вред. Она внимательно его слушала. Узнавала, как нужно двигаться, выкручиваться, осваивала приёмы для того, чтобы ослабить захват, чтобы поразить в глаза, в нос, в яички и лодыжки потенциального агрессора.

Неожиданно, во время проведения одного из маневров, она обнаружила, что лежит на резиновом коврике, с Маркусом сверху. Он не дотрагивался до неё, их разделяли по крайней мере три сантиметра, но в этот момент он был ближе чем когда-либо. В таком положении она поняла насколько она маленькая и ужасно хрупкая по сравнению с ним. Словно легкий и уязвимый лист по сравнению с твердым и древним дубом.

— В этом случае просто подними одно колено, — объяснял ей он, прикасаясь к её ноге, чтобы показать движение.

Пенни обнаружила себя, культивирующей опаляющие мысли. Она покраснела, полностью осознавая, что если бы Маркус предложил или только бы сделал красноречивый жест в её сторону, она не раздумывая и незамедлительно занялась бы с ним любовью. Словно Маркус, ограничивая своё внимание, пробудил её от длительного сна. Ей больше не казался этот шаг чем-то маловероятным, типа восхождения на снежный Эверест или прыжка вниз с моста, привязанной к резиновому канату. Долгое время она думала о сексе, как об особом мастерстве и таланте, которыми не обладала и с которыми рождались или без которого можно обойтись. Сейчас же ей это представлялось естественным, простым и необходимым.

В этот самый момент, дверь в квартиру открылась. На пороге появился господин Малкович, в своём обычном виде: завязанном вокруг шеи галстуке, очками на кончике носа и ручкой между пальцами. Маркус вскочил на ноги с ловкостью паука. Пенни продолжала лежать, наполовину парализованная от изумления.

— Теперь я доволен, — прокомментировал вновь прибывший с видом, более чем довольным, даже мимолётно никого не приветствуя. — Я признаю, что после нашей предыдущей встречи у меня зародилось небольшое подозрение в том, что вы меня разыграли. Имею в виду – история между вами. Но этот мой неожиданный визит развеял все сомнения. Я знаю, что ты перестал писать мисс Лопес. Молодец. Я собрал информацию о вас, мисс Миллер, и более чем доволен, тем, что узнал. Вы являетесь наиболее подходящим человеком, чтобы возвратить нашего Маркуса на правильный путь. Сейчас же я оставляю вас, и вы сможете продолжать делать то, чем занимались.

С этими словами, не давая своим «собеседникам» возможность произнести какое-либо слово, он вышел из квартиры. Маркус остался стоять, массируя кожу головы.

— Твою мать, — сказал он.

— Э, он на самом деле заходил или это была только моя галлюцинация? — спросила Пенни, продолжая сидеть на коврике.

— Он не такой глупый, чем можно подумать, — пробормотал Маркус себе под нос.

— Но теперь он будет убежден, что мы безумно любим друг друга и регулярно занимаемся сексом.

Маркус повернулся к ней улыбаясь, и Пенни почувствовала, словно у неё за рёбрами распускается роза. Он так редко улыбался, что когда это происходило, должно быть планеты отклонялись от своих орбит, чтобы созерцать его улыбку. В этом она была убеждена.

— Поднимайся.

— Не лучше было бы, вновь прилечь, никогда не знаешь – вдруг он решит нанести ещё один визит?

— Ты не заперла дверь когда вошла?

— Я не помню.

— Итак, основное правило в самообороне: закрывать чёртову дверь в чёртову квартиру.

— Прости, я поступила опрометчиво. Я несла в руках поднос и...

— В следующий раз будь осторожнее.

— А будет и следующий раз?

Он нахмурился и перестал улыбаться.

— Я не знаю. Я не понимаю, чего ожидает от меня эта заноза в заднице. Я должен притворяться, что больше не жду Франческу. Она наверное спрашивает себя, что случилось. Это заставляет меня кипеть от злости.

Пенелопа медленно опустила свои веки.

— Я могу это сделать, — сказала она.

— Можешь сделать что?

— Пойти к ней и предупредить, что ты не перестал любить её, что не перестал думать о ней, ты просто вынужден притворяться.

Маркус посмотрел на неё, словно обладал рентгеновским зрением и имел возможность проникнуть внутрь и увидеть то, что там находилось.

— Ты правда сделаешь это?

— Да.

— Почему?

— Сколько «почему», мальчик мой. Потому что я хочу.

— Ты странный человек. Никогда не встречал такую, как ты.

— Ты покажешь мне её фотографию? Если я должна встретиться с ней, хочу быть уверена в том, что разговариваю с «нужной» девушкой.

Он кивнул и начал рыться в кармане куртки, висящей на ручке единственной двери в комнате, той, что вела в ванную. Достал мобильный телефон и переключил на нём пару кнопок.

Затем протянул телефон ей. Пенни затаила дыхание, как будто этот жест был частью ритуала, к которому она была допущена, чтобы присоединиться к чуду.

Фотография была старой, сделанной несколько лет тому назад. На ней Маркус выглядел более молодым и менее накачанным, он был вместе с девушкой, назвать которую красивой, стало бы преуменьшением. Она была гораздо более чем красива. Скорее, это был опасный двойник Джессики Альба. Фото – их селфи, сделанное, когда они лежали в постели, полуобнаженные и близко друг к другу. Никто из них не улыбался. Пенелопа спросила себя, если они занимались любовью, то почему смотрят в объектив с такими серьезными лицами, казалось, что они переполнены вековой усталостью. У Маркуса между пальцами виднелась его извечная сигарета. Франческа держала мобильный телефон, приблизив своё лицо к лицу парня. Выглядело это несколько вяло, и казалось естественным проявлением, а не усталостью от дикого секса.

— Не любит фотографироваться, — прокомментировал Маркус. — У меня их мало. Всегда говорит, что фотографии крадут душу.

Пенелопа кивнула и прошептала:

— Она очень красивая.

— Самая красивая, — не преминул уточнить Маркус.

— Ты своего рода романтик.

— Я не романтик и это непреложный факт. Но ты её рассмотрела?

— Да, она великолепна.

— Ты действительно готова...

— Скажи мне, когда ты хочешь чтобы я навестила её и я пойду.

— Пенни, ты действительно странная.

— Я более чем странная.

— А ты ничего.

— Если потакать мне – это твой способ чтобы уговорить, то в этом нет необходимости: я уже согласна.

— Я даже не знаю, что означает «потакать». И никогда не говорю вещи, о которых я не думаю. Повторяю тебе – я такой какой есть; то что ты видишь и ещё немного.

— То, что я вижу – этого уже очень много.

Она поднялась на ноги. В её горле застрял узел, большой и колючий. Пенни не могла понять откуда он появился. Возможно потому, что недавно увиденная фотография и осознание наличия таинственной любви с той, которая на фото не улыбалась, а демонстрировала ощутимую агрессию, приносило Пенни чувство боли. Она не может быть влюблена в Маркуса. Просто гормоны давали о себе знать. Это был обычный переполох среди атомов и ничего похожего на душевные тайны. Легко запутаться. Достаточно посмотреть на Маркуса и от желания, сердцебиение сдвинется на одну ступень ближе в сторону чистой похоти. Но это не было ничем большим, чем потребностью одной двадцатидвухлетней, похожей на спелый гранат, которая никогда не позволила открыть себя мужчине, такому сексуальному, каких она раньше никогда даже не видела.

По крайней мере, она на это надеялась. Потому что, если там было что-то большее, то она сама себе рыла яму.

Пожалуй, лучше пойти домой. Она хотела лечь рядом с бабушкой, обнять её и поплакать, зарывшись среди её волос, несмотря на то, что плакать – было бы реакцией трагической, недопустимой и лишённой смысла.

— Увидимся и потом сможешь лучше мне объяснить, как и куда идти, и что ей сказать.

— Окей… спасибо, — сказал Маркус и у Пенни создалось впечатление, что «спасибо» – это слово, которое он редко использовал и, возможно, не использовал никогда.

За мгновение перед тем как выйти, она потянулась к его лицу, встав на цыпочки, и провела по щеке двумя пальцами. Кожа Маркуса была свежей, чуть шероховатой от намека на щетину тёмного цвета. Он не отпрянул, но казался расстроенным от этого маленького жеста.

Пенни улыбнулась и сказала тихим голосом:

— Бабушка говорила, что хулиганы больше нуждаются в ласке, чем другие дети, — и спустилась по лестнице, прежде чем он смог сказать хоть слово.

Когда Малкович вошёл в квартиру, я показывал Пенни очередной приём, как можно ударить по яйцам, чтобы остановить нападающего на тебя и, ещё совсем немного, и остановилось бы и моё сердце. Черт, какой он подозрительный. Возникло сильное искушение предложить ему идти и заниматься своими делами, подумать о вялом трахе со своей женой и не докапываться до кого я люблю и кого хочу. Но я пока не совсем свободен, чтобы делать хорошую мину при плохой игре. Пенни, однако, была хороша. Она продолжила играть свою роль. И да, она даже предложила пойти и поговорить с Франческой. Надеюсь, что она не передумает. Я хочу узнать как она там, что думает, это молчание убивает меня. Не понимаю, почему Пенни хочет это сделать, возможно она надеется, что я трахну её из благодарности или просто хочет проявить свою доброту. Доброта для меня – это что-то инопланетное. Я не привык получать её и не верю даже в то, что она существует. Поэтому, уверен, она хочет чтобы я её трахнул. Я должен быть осторожным, пай-девочка может разрушить тебя сильнее шлюхи. И потом, в конце концов, я не хочу чтобы она страдала. Одним словом, она создаёт впечатление, словно вышла из любовного романа. Её глаза смотрят глубоко внутрь, даже если внутри меня нет ничего на что можно засмотреться, а её попытки – напрасная трата сил. Иногда она смотрит на меня, как будто уверена, именно уверена, что ранив меня она обнаружила бы кровь. Только я уверен, – из моих ран потечёт вещество, похожее на желчь.

Конечно, она задаёт кучу вопросов. Создаёт конкуренцию Малковичу по способности лезть не в своё дело. На что-то отвечаю, она мне нужна и я должен быть хитрее. Но я не могу «рассказать» ей «абсолютно» всё.

Но, в конечном счёте, Пенни мне нравится. Не в сексуальном смысле, и это необычно для меня. Как правило, секс – это ключ ко всему. Женщина мне нравится в сексуальном плане или не нравится в сексуальном плане. В последнем случае её не существует. Напротив Пенни, я не хочу затащить в постель, но, тем не менее, я замечаю её, и тем не менее она существует. Порой разговоры с ней, дают мне выброс адреналина. Я никогда не знаю, что она скажет. Она непредсказуема. Вроде разновидности забавной загадки, которая опасно интригует меня.

Сразу после того, как бабушка узнала о поездке, она позвонила господину Дональдсону, проживающему на первом этаже и владеющему автомобилем. Мысль о своей маленькой Пенни, путешествующей в одном из тех грязных поездов, наполненных сквозняками, лишила бы её спокойного сна. Она представляла её маленькой девочкой, отправляющейся на школьную экскурсию со своими одноклассниками, которые бросали бумажные шарики и держали открытыми окна, рискуя упасть вниз. Но при этом, она была также убеждена, что Маркус хотел отвезти её для знакомства со своими родителями, прежде чем официально объявить о помолвке. В обоих случаях, автомобиль казался ей лучшей идеей.

Жаль только, что машина господина Дональдсона – старый «Бентли», небесно-голубого цвета, громоздкий и нелепый. Один из тех автомобилей, которые потребляют бензин, как испытывающие жажду верблюды, когда пьют воду, и не едут со скоростью больше пятидесяти миль в час. Когда Пенни увидела машину, она подумала о реакции Маркуса. Он, мягко говоря, остался бы в шоке.

И Маркус остался в шоке.

Было воскресное утро. Синьора Лебоски не работала в этот день и взяла на себя обязательство составить Барби компанию. Поскольку почти все пенсионеры, немного страдали от бессонницы и были лишены интересных развлечений, они массово прилипли к окнам, чтобы стать свидетелями при старте пресловутого автомобиля.

Маркус демонстрировал выражение убийцы. Он смотрел на Пенни с обещанием, что как только они выберутся из этого сборища зевак, он сорвёт с неё скальп.

— Как это пришло тебе в голову... — прошептал он сквозь стиснутые зубы.

— Это была не моя идея. Всё сделала бабушка.

— Даже одеть тебя так – тоже была идея твоей бабушки? — воскликнул он, косо глядя на неё.

Пенни пожала плечами, пробуя свести к минимуму его раздражённую реакцию. В глубине она осознавала его правоту и относительно машины, и относительно её одежды. Машина походила на неудобную кофеварку, а она оделась не вполне соответствующе для визита в тюрьму. Но в это утро, глядя на себя в зеркало, она не смогла надеть джинсы и толстовку, приготовленные накануне вечером и лежащие на стуле, рядом с кроватью. Фактически – она решила вырядиться. Не для Маркуса, по крайней мере, не напрямую. Она сделала это для Франчески, с грустью и наивностью, которые сразу не осознала. Пенни не хотела встречаться с ней – самой красивой женщиной в мире, если верить призме сердца Маркуса – и выглядеть неряшливой, уродливой и жалкой. Поэтому она надела единственное красивое платье в гардеробе её, абсолютно повседневной одежды, которое она приобрела давным-давно в секонд-хенде. Она купила это платье с намерением любоваться им, и представлять себя одетой в него неизвестно для какого случая. Маленькое платье из зелёного бархата, цвета бутылочного стекла, очень короткое и облегающее, безусловно, не подходящее и на половину к тому, что должно произойти в этот день. Её ноги украшали сапоги на высоких каблуках, в которых она двигалась неуверенными шагами, а сверху накинула кожаную куртку, насыщенного красного цвета. Она даже накрасилась. Пенни отправлялась вернуть надежду в скорбящую любовь – отнимая всякую надежду у себя самой – и не собиралась сделать это как провозглашённая неудачница.

Маркус, одетый в свои обычные джинсы, которые не могли свободно спадать, потому что их плотно фиксировали переплетения мышц, синий свитер и спортивную куртку, бросил поочередно взгляд на автомобиль, и на ее платье.

— Мы не идем на вечеринку в ночной клуб, — пробормотал он с видом того, кто смотрит на что-то очень отвратительное.

— Я так одета и такой останусь.

— К тому же, тебе придётся сесть за руль. Я не могу этого сделать, по крайней мере, ещё год. Если меня поймают, мне создадут кучу неприятностей.

— Я позабочусь об этом, в чём проблема-то?

— Когда ты сядешь за руль, твоя юбка будет доставать до пупка.

— Всё равно, ты же не смотришь на меня, не так ли? И потом ты привык к длинным ногам Франчески, мои не окажут на тебя никакого эффекта.

— На меня нет, но ты должна помнить, что многие из охранников, с которыми ты будешь иметь дело – мужчины со вкусом хуже моего.

— Какой ты добрый. В любом случае, кого это волнует, сегодня будет весело.

— Пенни, не выводи меня из себя больше, я уже на грани. Мы должны были выехать потихоньку, а тут весь дом машет нам из окон. Мы должны были сесть на поезд, а я оказываюсь перед трансатлантическим лайнером, который, по-моему, начнёт разваливаться через две мили. Ты должна была пройти незамеченной, а ты одета как блядь в стиле кубизма.

— Получай удовольствие от новой программы. Если ты хочешь отправиться на встречу с Франческой, мы делаем это на моих условиях.

— Знаешь, а ты сука больше, чем я ожидал?

— Это не моя вина в том, что ты сделал ошибочные выводы. Я всегда была сукой.

Не понимаю, Пенни наивная или глупая. Как только вижу её в этом наряде, мне хочется материться. Я удерживаюсь лишь потому, что вокруг стоят пенсионеры, и потому что поклялся самому себе, обращать на неё как можно меньше внимания. Я едва перекинулся с ней парой слов после того как обнаружил, что интимные части моего тела с удовольствием бы трахнули её, хотя повторяю и повторяю самому себе, не обращать на неё внимания. Чем меньше говорю, тем меньше испытываю стресс. Когда она разговаривает со мной, я смотрю на её рот, и тут же растекается море непристойных мыслей. Не перестаю повторять самому себе: я не хочу трахнуть Пенни, я не хочу трахнуть Пенни. Вместо этого я хочу её трахнуть и ещё как.

Эти мысли что-то странное и необычное для меня и, как правило, я не раздумываю так много – женщина мне нравиться и я её трахаю или напротив не обращаю внимания и прощай.

На этот раз я не перестаю думать о том, чтобы сделать это с ней, даже если этого я и не сделаю. И мне неясно, почему я этого не делаю. Я имею в виду, что требуется? Но самое главное, что со мной происходит? Я видел голых женщин и даже более красивых, чем она. Почему тогда, воспоминание о девушке, увиденной в течение трёх минут, когда она переодевалась без какой-либо чувственности и в полном неведении что за ней следят, приводит меня в состояние постоянного возбуждения?

Что это значит? Мне достаточно просто подумать о её спине, о её тонком позвоночнике, чтобы чувствовать тесное пространство в штанах, занятое безудержной эрекцией?

Будь у меня лишнее время, я бы обратился к врачу, ведь никогда не знаешь, если вдруг подхватил какую-то загадочную болезнь, но у меня нет свободной минуты. Таким образом: меньше фамильярности и держись от меня подальше.

Конечно, я хотел бы задушить её за то, как она одета. Не только из-за эффекта оказываемого на меня, но и потому что я беспокоюсь, что тот же самый эффект она может произвести и на других. Я понимаю, что в некотором смысле она находится под моей ответственностью, и если кто-то переусердствует, то мне придётся вмешаться, чего я хотел бы избежать. Дурочка не понимает, что сделана из плоти и имеет ноги, которые не остаются незамеченным, особенно, если их выставляешь на обозрение из-под юбки, едва прикрывающей задницу. Повторяю: она наивная, глупая или просто маленькая провоцирующая шлюха?

Абсолютно уверен, что тип с расстегнутой ширинкой, подглядывающий за ней через окно автомобиля, наполовину обкуренный, наполовину пьяный, и кто знает что ещё, и мне хочется надрать ему задницу. Но я сдерживаюсь. Я должен успокоиться, я должен успокоиться. Я должен думать о Франческе и необходимости добраться до неё в ближайшее время. Как я всегда повторяю – все остальное дерьмо.

С момента появления Гранта в библиотеке, Пенни стала ещё более осторожной. Если она должна была пойти и поставить книги на место или взять их с полки, расположенной в закрытой зоне, она делала это с бьющимся как у кролика сердцем, от страха, что внезапно материализуется её худший кошмар. Однажды, во второй половине дня, когда она стояла на верхней ступеньке лестницы и услышала звучащий внизу голос, то от испуга чуть не упала.

Медленно спустилась вниз, таща за собой тяжёлый том, готовая при необходимости бросить его в лицо, но она поняла, что это не Грант, и даже не мужчина. Это была девушка, которая улыбалась ей, и Пенни спросила себя, где она уже её видела. Девушка была высокой, очень худой, со стрижкой, сделанной по последней моде и зубами, явно исправленными керамическими коронками. Слишком белые и совершенные, чтобы быть настоящими.

— Пенелопа Миллер, ты меня не помнишь? — спросила она, пожимая руку.

Память Пенни разложила в её голове всё по полочкам, показывая вспышками воспоминания некоторых деталей из прошлого: шестнадцать лет, школа, гнев на бабушку, потому что та настояла на переводе в школу, удалённую от их района. Дорогостоящая школа, которая высушила до последнего все их сбережения, очень хорошая, но полная мудаков-расистов.

— Ребекка Дей? — воскликнула она, чуть не поддавшись соблазну спросить у неё, где она оставила свою другую половину, учитывая что та весила плюс – минус килограмм сорок. Пенелопа не выглядела гигантом, но её бывшая одноклассница производила впечатление человека, который не ест уже несколько месяцев. Первая мысль возникшая у Пенни была, что возможно, она больна, но эта улыбка, это платье, стоящее шесть её зарплат, и триумфальное выражение на лице, говорили ей о том, что Ребекка являлась всего лишь очередной восходящей моделью, страдающей анорексией. Оставалось понять, что она забыла в их захудалом районе, поскольку было видно, что она жила в привилегированных районах города.

— Это правда, я! Мы искали тебя.

— Ты, и кто меня искал? И почему?

Из-за стеллажа выскочил совершенно новый персонаж. На этот раз Пенни узнала его сразу. Игорь, ещё один одноклассник и первый парень в которого она была влюблена. Он выглядел всё также – очень милый, с белокурыми локонами и зелёными глазами болотного оттенка. Не то, что бы между ними никогда не было никакой истории: она ограничивалась мечтами о нём и записывала свои приторные мысли, розовые до мозга костей, и надеялась на призрачный шанс, что когда они вырастут, то поженятся. Всё это она доверяла нелепому дневнику с обложкой цвета своих романтических надежд. Они не поженились, и вообще едва разговаривали, а после окончания школы потеряли друг друга из виду. Тогда какого чёрта он здесь делал?

— Мы были у тебя дома, и твоя бабушка сказала, где ты работаешь, — объясняла ей Ребекка, заправляя за ухо волосы заученным жестом. Её маникюр выглядел идеально, на каждом ноготке виднелись стразы разного цвета. Кожа на её руках была типичной для тех, кто никогда за всю свою жизнь не выполнял ручную работу, за исключением нанесения ароматного крема.

На мгновение Пенелопа почувствовала себя перенесённой в прошлое при помощи какой-то жестокой силы. Вернулась девочка: одинокая, униженная, агрессивная как Кэрри из книги Стивена Кинга, но без сверхъестественных сил, благодаря которым могла бы обороняться от стаи уродов. Она всё равно защищалась, но не так как ей хотелось бы. Не ровняя всё с землей при помощи огня.

Однако это гнетущее чувство возникло ненадолго. Почти сразу же вернулась новая Пенни, та, которой было наплевать, та, кто говорила то что думала, и не позволяла никому ходить по своей голове.

— Вам нужна книга? — спросила она, глядя сверху вниз, как они смотрели на неё тогда, и как пытаются сделать сейчас. Только теперь они больше не ранили её. Игорь сохранился лучше, чем Ребекка: двадцатитрёхлетний, довольно высокий, поскольку понятие высоты у Пенни видоизменилось после встречи с Маркусом. Раньше бы она сказала, что парень, ростом метр восемьдесят был очень высокий, сейчас же казался только приемлемым. Он носил твидовый пиджак и простые джинсы, небольшую бородку и крохотную серёжку в мочке уха.

— Нам нужна ты, — ответил Игорь, заговорив в первый раз.

Пенни наблюдала за ними, теряя терпение.

— Вы скажете мне – в чём дело, или мы играем в загадки?

Ребекка снова улыбнулась и Пенни услышала скрип, словно поворачивались латунные ручки, которые растягивали эти пухлые щёки, вынужденные имитировать ложное дружелюбие.

— Мы организуем встречу выпускников, — сообщила она.

— Мы стараемся связаться со всеми с нашего выпуска. Будет очень весело! Узнать какими мы стали, каких успехов достигли… — добавила она, с явным намерением показать, прежде всего, свои собственные достижения и посмеяться над неудачами других. — Например, — продолжила она, — я выхожу замуж! Мой жених – бизнесмен.

Ребекка протянула руку в жесте, типичном для будущей невесты, которая трепетно показывает миру кольцо, надеясь вызвать зависть и гастрит. Пенни увидела бриллиант размером с орех, в окружении более маленьких бриллиантов и всё вместе смотрелось так абсурдно, словно нарыв на её костлявом безымянном пальце.

— Поздравляю, — сказала она крайне наплевательски.

В этот момент она заметила, что за спиной Ребекки, Игорь, прищурил один глаз и делал странный жест, как будто хотел засунуть в рот два пальца, чтобы его вырвало. Пенни инстинктивно улыбнулась, а Ребекка подумала, что эта улыбка предназначалась для неё.

— Ну что, придёшь? — спросила её.

— Э-э… когда это будет?

— В следующую субботу, в доме моего жениха. Он предоставил для нас свой особняк!

«Таким образом, мы все реально сможем понять какой он богатый».

— Гм… я должна подумать, смогу ли я. В субботу работаю.

— Дай мне знать, это мой номер мобильного телефона. Если ты придешь, то будешь с кем-нибудь?

— С кем-нибудь? В каком смысле?

Игорь фыркнул, раздувая щеки.

— Она хочет знать, если ты без пары, словно носок с дыркой на большом пальце или у тебя есть некое подобие бойфренда.

— Но нет, ты что! — возразила Ребекка писклявым голоском. — Девушка вовсе не должна обязательно быть невестой! И потом, насколько я помню, мальчишки тебе никогда сильно не нравились, в школе ты ни с кем не дружила. Не волнуйся, даже если ты одна, то всё в порядке, — её искусственно беспечный тон, выражал чувство жалкого понимания и тайный триумф.

— Я не одна, — сказала Пенелопа, даже не задумываясь, прежде чем соврать.

— Ах, нет? Ты помолвлена?

— Да, я помолвлена.

— О, хорошо, значит приводи и его.

— Я же сказала, что не знаю – смогу ли я прийти из-за проблем с работой.

— Конечно! — воскликнула Ребекка, как если бы, наконец, поняла ужасную тайну. Пенни прочитала это на её лице.

«Не верит и думает, что я не хочу идти на вечеринку, чтобы не признаваться что я одинока, неудачница, с плохой работой и платьем далеким от последней моды».

Хотя это абсолютная правда.

И тогда, так как не хотела поддаваться, Пенелопа обнаружила себя заявляющей, несмотря на протесты благоразумия:

— Мы сделаем всё возможное, чтобы прийти. И я вас познакомлю. Его зовут Маркус.

Цыпочку найти совсем нетрудно. Но в этот раз, мой выбор – полный отстой. Мы отходим на задворки дискотеки, и я трахаю её даже не целуя. Не то, что бы мне хватило этой разрядки, мимолетной отдушины, не утоляющей ни голода, ни жажды – просто удовлетворение потребности первобытного человека. Но это хоть что-то.

Вдруг я услышал раздавшийся в переулке звук. Разворачиваюсь и из меня практически вырвается трёхэтажный мат. Пенни. Что здесь делает Пенни?

Стоит и смотрит на меня. Потом убегает, словно я демон, крадущий невинные души.

Привожу себя в порядок, предупреждаю босса и бросаюсь в погоню, искать её. Должно быть, она бежала, чтобы оторваться так далеко. Внутренний голос говорит мне: «Хорошо, видимо она добралась до дома, если ты не нашёл её мертвой на тротуаре или изнасилованной внутри переулка. И вероятно, сейчас, она в своей кровати составляет список причин, по которым ты являешься почётным гражданином планеты под названием «грязный потаскун»».

Мне нужно сделать следующее – отправиться домой, принять душ, заснуть и не переживать по поводу того, что думает обо мне мисс Пенелопа Миллер.

И тогда почему я взбираюсь по пожарной лестнице?

На самом деле не знаю, не могу же я найти ответы на все вопросы, осознаю только, что поднялся на предпоследний этаж и постучал в окно.

И я также ясно увидел, как обвинения, словно ядовитые стрелы, полетели в меня. «Извращенец», «животное», «тварь», и кто знает, что ещё она думает, не высказываясь в слух. Не то что бы меня задевало – я такой, какой есть, не могу держать свой член в штанах, я живой, дышу, в моих венах течёт кровь и желание. Факт, что желаю также и её, не обсуждается. Меня не привлекает в ней какое-то особое качество, не чувствую ничего особенного, того, что отличалось бы от дикой необходимости. Женщина – не вызывает отвращения, имеет две ноги, киску, задницу и рот. Провоцировать её доставляет мне удовольствие и сильно возбуждает. Если это делает из меня животное, то согласен, я такой и есть.

У Пенни не хватило бы денег, чтобы купить новое платье, а закладывать в ломбард ей больше было нечего. Пришлось выкручиваться.

К счастью, в шкафу у бабушки висело много старых платьев, которые она могла одеть. В моду начали возвращаться пятидесятые? Ну, тогда у неё будет абсолютно оригинальный комплект из пятидесятых, а не улучшенная и скорректированная имитация.

Слава Богу, у неё и Барби был один размер и когда она примерила платье перед зеркалом, то увидела в нём свою бабушку в молодости – худую и маленькую девочку-шалунью, но с более короткими и более причудливыми волосами и менее спонтанной улыбкой.

Платье солнечно-жёлтого цвета, было узким в талии и с широкой юбкой, похожей на перевёрнутый колокольчик, с тремя нижними юбками из органзы, которые щекотали ноги и тихо шелестели, в случае, если кто-то попытается их поднять. Эта нежная и грубая мысль, повернула её размышления к Маркусу, к тому поцелую-не поцелую, который, больше походил на вторжение в личное пространство, чем на поцелуй или на наказание за её греховное любопытство. Что было такого секретного в этом кольце, завязанном на кожаный шнур?

У неё создалось лёгкое впечатление, что он начинает её ненавидеть, даже если и не понимала почему. Во время последующих ночей, тех, что предшествовали вечеринке, сопровождая Пенни домой, чтобы заработать свои еженедельные пятьдесят долларов, Маркус применил на практике терапию полного безразличия. Она даже не пробовала разговаривать с ним, и они шли рядом как две немые и немного злые статуи. Каждый прятал руки в своих карманах и Пенни, иногда наблюдала за ним краем глаза и спрашивала себя: был ли он с другими на задворках дискотеки? Отдавал своё тело кому-то случайному? Что он чувствовал, когда делал это, а главное что чувствовало его сердце в такие моменты? И потом спрашивала себя, что было написано в письме, адресованном Франческе, и когда он обращался к своей женщине, то возможно, его душа начинала трепетать и разговаривать, а не тихо ненавидеть, как зарезервировано для неё?

Она задавала все эти вопросы и чувствовала себя грустной, отвергнутой, словно остатки старого хлеба, которые никогда даже не попробуешь откусить, потому что хлеб без ничего, не имеет никакого вкуса.

Если ждёт, когда я скажу, что она красивая, то глубоко ошибается. Хотя, возможно, она и не ждёт комплиментов. Пенни производит впечатление той, кто не считает себя милой, не говоря уже о том, чтобы ожидать такой оценки от других. Нервная и слишком резкая. Не хочет от меня ничего, кроме как хорошо сыграть свою роль в нужное время. Не притязает на второстепенную фигню, типа – браслеты, сделанные из цветов и позирование для фотографий с ослепляющими вспышками. Она просто хочет, чтобы мы сходили, и затем выбросить из мыслей и навсегда послать на хер все воспоминания молодости.

Берем такси и плачу я, или вернее – платит она, если учитывать, что за два часа мыльной оперы я получу двести пятьдесят долларов. В машине трясётся как листок. Терпеть не могу, когда она ведёт себя так, предпочитаю видеть её бойцом. Когда мне кажется, что она сделана из тонкого стекла, я инстинктивно пытаюсь удержать её от падения. Пенни, чёрт возьми, они вовсе не монстры с семью головами! Несколько идиотов! Ты знаешь, что они были ими тогда и остались такими же сейчас.

Когда мы приходим, у меня появляется подтверждение этого. Жених, тот, что с именем как у мудака – самый настоящий мудак. А так же сидит на чём-то – не лёгкие наркотики, никакой травы, судя по всему, нюхает кокаин. Враг Пенни, Ребекка, отлично одетая шлюха, но она навсегда останется шлюхой. Учитывая что она одного с Пенни возраста, то выглядит хреново. По крайней мере, я бы ей дал лет тридцать. Она не выглядит такой же помятой, как и её карлик-жених, но я, собственно, не сомневаюсь, что и она что-то принимает. Едва меня видят – у них проявляется нормальная реакция. Он чувствует угрозу, она возбуждается. Я уже привык. Ничего нового.

Итак, представление начинается. Вплетаю свои пальцы в пальцы Пенни – я ни разу не оставался с кем-то так долго рука об руку. Франческу это дерьмо не беспокоит, потому как чаще всего, руки нам необходимы свободными, чтобы надрать кому-нибудь задницу или держать в руках нож. На мгновение, только на одно, его не достаточно даже чтобы опустить ресницы, у меня возникает странное ощущение, заставляющее вспомнить как в первый раз, когда мне было десять лет, я пил алкоголь. Первый глоток пива. Бодрость, дрожь и головокружение. Но потом оно прошло, также пройдёт и сейчас.

В одном Пенни не ошиблась – Ребекка её ненавидит, и я вижу, что парень с вьющимися волосами её хочет. Не упускает её ни на минуту из виду и зло смотрит на меня, когда думает, что я не вижу.

Замечаю, что Пенни обращает на него внимание и краснеет, и этот факт меня бесит.

Почему это меня злит так сильно?

Это не имеет никакого смысла.

Окей, сбрасываем всё: бодрость и дрожь от холодного пива, и раздражение.

Я тут лишь только для того, чтобы заработать двести пятьдесят долларов, а не для того, чтобы выдвигать предположения о том, кто кого хочет трахнуть, и, глядя на кого, она краснеет, потому что кто-то на неё смотрит.

Вполне вероятно, этот тип нравился ей в школе, а он никогда не обращал на неё внимание. Может быть, в дополнение к тому, чтобы разозлить Ребекку, Пенни возлагала надежду получить ещё и это: морально отомстить этому придурку, который её продинамил. Почему в школе он её игнорировал, я не знаю, но дело в том, что теперь он её хочет и это вызывает отвращение.

Танцевать с Пенни – странно, прежде я ни разу ни с кем не танцевал. Лишь однажды, когда-то, в детстве, с мамой. У меня пронеслось молниеносное и внезапное воспоминание: мне восемь или девять лет, но я уже выше, чем мама, протягиваю ей руку и делаю нелепый реверанс. Я уже об этом позабыл. Но теперь эти воспоминания вернулись все вместе. Я помню даже её слова. Она сказала: « В один прекрасный день пригласишь свою даму на вальс». Это безумно сентиментально, учитывая обстоятельства. Придумывала для меня будущее, полное сердцебиений, венских вальсов и алых роз для единственной и совершенной женщины, которая появилась бы неожиданно, словно Золушка, потерявшая хрустальную туфельку на ступеньках дворца. Верила в то, что где-то существует любовь, снаружи своей комнаты, за пределами собственного тела и жизни. Она сделала всё возможное, чтобы убедить меня в этом, но так никогда и не смогла. Мне нравилось её слушать, как безнадёжно больному нравиться враньё жалкого врача, но я прекрасно понимал, что всё это была ложь начинающей принцессы, разочарованной в жизни. Любовь для меня соответствовала пачке купюр на тумбочке, целому ряду ругательств, запаху пота и запаху крови.

Впрочем, пока танцую с Пенни, я ощущаю лишь только запах её волос. Они пахнут земляникой. Обнимаю её и чувствую твёрдое и нерешительное тело. Спрашиваю самого себя – она напряжена из-за меня или же всей ситуацией в целом. Мне интересно, может быть она хотела потанцевать с этим придурком с золотыми кудрями, и от этого предположения , я вновь прихожу в бешенство.

Так что, когда мы играем, сидя в кругу словно дети-идиоты, я её целую и всё. Инстинктивно, едва только кретин приближается, я чувствую, как пена безумия заполняет мои лёгкие. «Ты не тронешь её, ублюдок». И пока её целую я ни о чём не думаю. Я думаю только о её губах, её языке, её дыхании и её волосах, пахнущих земляникой. Будь мы одни, то я бы уже задрал её юбку и взял бы мощными толчками. Но мы не одни и вскоре фоновый шум возвращается, чтобы доминировать на сцене, и я чувствую себя в замешательстве, начинаю испытывать ярость, а себя ощущаю плохим парнем.

Когда я так себя чувствую, то начинаю оскорблять. И с Пенни у меня выходит проще всего вести себя, как дерьмо и не знаю почему. Правда в том, что я действительно хочу затащить её за дверь, за занавеску, за любую ширму и проскользнуть между её бёдер, без единого звука в объяснение. Окей, это уже понятно, девушка меня привлекает. Ничего загадочного, я молодой мужчина, у которого всё хорошо работает. Я мысленно повторяю себе это раз десять, в то время как выливаю на неё целую канистру дерьма. Я всего лишь мужчина.

Вдруг Ребекка утащила её от меня.

Я остаюсь внизу, но подхожу к лестнице, ведущей наверх. Не следую за ними, но остаюсь поблизости. Через некоторое время спускается Ребекка и, как только замечает меня, ведёт себя словно шлюха. Приоткрытый рот, высовывает кончик языка, расширенные зрачки, самодовольная ухмылка. Схватила меня за руку и говорит, что Пенни скоро спуститься, а я тем временем, не мог бы вместе с ней спуститься в погреб и взять вина?

Конечно, я составлю тебе компанию, моя дорогая шлюшка.

Её жених, с лицом придурка, ничего даже не замечает или возможно счастлив, что иногда кто-то трахает красотку, потому что, наверняка, у него не встанет со всем этим коксом, что посылает себе в нос.

Идём вниз, в прохладное помещение наполненное рядами бутылок, отделанное деревом и окрашенное в цвет льда. Мы подошли к самой дальней стене, где хранятся более редкие и дорогие сорта.

Ребекка начинает скользить руками по горлышкам бутылок и смотрит на меня, затем берёт одну и начинает гладить со смыслом. Её глаза блестят странным синим светом, она приближается ко мне и трётся, похотливо извиваясь. Трогает мои руки, живот, ширинку брюк.

— У тебя очень хорошая фигура Маркус.

— У меня да, а у тебя?

— Я лучше, чем Пенни.

Я её оглядел с кривой ухмылкой.

— Серьёзно?

— Да.

— Давай посмотрим. Раздевайся.

Ребекка смеётся и начинает опускать на боку молнию. Медленно, плавным движением снимает своё платье, делая всё сексуально. Платье падает на пыльный пол. Остаётся стоять в кружевном боди, сидящем на ней как на селёдке, засунутой в игольное ушко.

— Снимай всё, — приказываю ей.

Моя решительность ей нравиться – она облизывает губы, а её лицо краснеет. Остаётся стоять голая: с небольшими, но полными сиськами и полностью выбритым лобком.

Качаю головой.

— Нет — говорю, оценивая её с лицом мудака. — Ты не лучше Пенни.

Она широко раскрывает глаза, словно кролик, пойманный в центр от фар внедорожника.

— Но как...

— Мне очень жаль, но мой член не хочет сотрудничать, — говорю спокойно я. — Напротив, видя тебя, мне ещё больше захотелось трахнуть Пенни.

— Эту суку! Всё равно я уверена, что она тебе заплатила! Но я дам тебе больше! Наверху у меня чековая книжка, две тысячи долларов тебя устроит?

— Если хочешь мне заплатить, то тебе это будет стоить гораздо дороже, чем две тысячи долларов. Но тут не вопрос денег. Дело в том, что меня от тебя тошнит. Я не хочу засовывать себя в канализацию.

Сказав это, поворачиваюсь спиной и ухожу, оставляя её голой и злой. Кажется, я слышу ругань, но мне всё равно, поскольку для меня это имеет меньше значение, чем ничего, чтобы попытаться точно выяснить, что она сказала.

Увидев его, Пенни сильно вздрогнула, а вырвавшийся крик несколькими мгновениями раньше, превратился в удушающую икоту.

— Мудак! — выкрикнула она ему, извиваясь, пока не оттолкнула его. Села в автобус и Маркус последовал за ней.

В салоне автобуса было мало людей, всего несколько человек, сидящих на передних сиденьях. Пенелопа села на первое попавшее место. С волос ручьями стекала вода, словно из трубы, полной дыр. Она принялась смотреть в окно, с гротескно показным безразличием. У её ног собралась лужа из дождевой воды, но она продолжала смотреть на дождь за окном, как будто хотела ещё и ещё, а присутствие Маркуса являлось эквивалентом невидимки или вымерших животных.

На самом деле всё было вверх дном. Она дрожала, немного от холода и немного от гнева. Сжимала кулаки, демонстрируя свою волю к надвигающейся вечной войне.

— Ты должна была меня подождать, — сказал Маркус.

Она повернулась и бросила ему взгляд, который источал жестокость. Но это была жестокость, лишённая уверенности, рискующая закончиться морем слёз. Затем она представила себе его и Ребекку, как они занимаются в подвале сексом и потешаются над ней. Гнев с новой силой закипел в Пенни.

— Убирайся, — фамильярно сказала ему. — Между нами разрывается любое соглашение. Иди и сядь с другой стороны, не хочу видеть тебя рядом со мной. Меня от тебя тошнит.

— Перестань говорить ерунду, — ответил он холодным тоном, что разозлило её ещё больше.

Поднялась с сиденья, прошла мимо него, красноречиво показывая свою неприязнь, и остановилась рядом с одной из дверей, держась за металлический поручень. Практически с той же скоростью Маркус встал рядом с ней. Они так и оставались стоять – не разговаривая, она насквозь промокшая и уязвимая, едва не падая при каждом торможении и повороте, но всегда оказывалась в его руках, поддерживающих её. Каждый раз Пенни требовала её не трогать, и каждый раз её сердце делало сальто, заставляя чувствовать себя не только несчастной, но и беспомощной.

На одной из многочисленных остановок, Маркус взял её за руку.

— Сойдём здесь, — сказал он, потянув её из автобуса.

— Нет! Это ещё далеко от дома!

Он никак не показал, что услышал её. Продолжал держать и тянуть за руку, словно был уверен и точно знал куда направляется. Дождь немного ослаб, но создавал вокруг безжалостный холод.

Маркус остановился перед закусочной, которая, казалось, вышла прямиком из эпохи брюк клёш и причёсок в виде ласточкиного гнезда. Они прошли через стеклянную дверь в широком металлическом каркасе из полированной латуни, над которым высилась надпись «GOLD CAT». Задушевным тоном Маркус поприветствовал далеко немолодую даму, стоящую за прилавком.

— Шерри, можешь дать нам полотенце?

Женщина с готовностью кивнула. Ей было около шестидесяти, маленькая и пухленькая, с гребнем цвета жёлтого золота в светлых волосах, слишком ярких, чтобы быть натуральными, и подстриженная как Фэрра Фосетт в «Ангелах Чарли». Вся закусочная от пола и до люстр, была выполнена в жёлтых тонах, а в зале за столиками сидели три или четыре клиента, которые поедали горы пюре, тонувшие в соусе и пирожные, покрытые глазурью. Кто-то сидел за барной стойкой, уставившись в старый, тихо работающий телевизор.

Маркус продолжал её тащить, направляясь в дамскую комнату: маленькое помещение, лишённое изысканной плитки как в доме Мордехая, но чистое и без ползающих тараканов. Он вошёл вместе с ней, не обращая внимания на стилизованный символ женщины в юбке, висящий на двери. Словно точно знал что делать, Маркус направился к одной из сушилок, закреплённых на стенах и подающих горячий воздух, и звучно ударил. Сушилка для рук включилась, выбрасывая струю горячего воздуха, способную выкорчевать дуб.

— Иди сюда, — приказал ей. — Высуши волосы. Сейчас придёт Шерри.

Пенни, расстроенная и шокированная наблюдала за ним.

— Но где мы находимся? И кто эта Шерри?

Именно в это момент вошла дама с белыми, словно сахар волосами.

— Ты вся мокрая! Обсушись, иначе заболеешь! А ты убирайся отсюда, негодяй, это же дамская комната.

Маркус ей улыбнулся доброй улыбкой и вышел сопровождаемый женщиной. Пенни осталась в компании горячего потока воздуха, под которым чувствовала себя заново рождающейся. Через некоторое время она услышал стук в дверь.

— Я могу войти? — спросил Маркус.

Пенни посмотрела в зеркало, и увидела картину полного беспорядка, как после урагана. Её волосы стояли торчком вверх, макияж расплылся, а нос покраснел, как кожура у яблока. Она попыталась расчесать волосы пальцами, но конечный результат не показался ей лучше того, с чего она начала.

«Кого это заботит».

Он вошёл без разрешения.

— Лучше стало? — спросил он. — Иди в зал, мы что-нибудь поедим.

— Я поем дома.

— Поешь здесь. Хотя бы один кусочек пирога.

— Ты ненормальный.

— Никогда и не говорил ничего подобного. Платье высохло?

— Да, но...

Он подошёл к сушилке с горячим воздухом и снова ударил. Та замолчала, как убитый лев.

— Это единственный способ, чтобы включить и выключить её.

— И когда нет тебя, прокравшегося в женский туалет, как дамы это делают? — спросила его иронично.

— Никак. Пойдём.

— Прекрати тащить меня повсюду как пакет, меня это раздражает.

— Я не хочу, чтобы ты снова сбежала.

— Я никогда не сбегала.

— Да, во-первых, из дома этих уродов.

— Я не сбежала. Я ушла. И если я захочу повторить ещё раз, то сделаю вновь.

— Даже не думай.

— Ты угрожаешь мне?

— Я просто хочу, чтобы ты что-нибудь съела, пару минут отдохнула и выслушала меня. Идём, Шерри уже приготовила горячий кофе и отличный яблочный пирог.

Несмотря на всё, Пенни испытывала голод и не могла противиться этому предложению. Через пять минут они уже сидели за столом, расположенным рядом с витриной, на которой, золотым маркером, кто-то нарисовал кота с длинными усами и мурлыкающей улыбкой.

Пенни поглощала пирог и пила кофе, словно завтра никогда не наступит.

— Сколько ты ешь? Похоже, что ты голодаешь уже месяц. Будешь ещё кофе?

— Нет, достаточно.

— Теперь ты не такая идиотка как раньше?

— Я никогда не была идиоткой!

— Раньше да, когда ты сбежала. Ты удосужишься выслушать меня?

— Нет.

Неожиданно, Маркус протянул руку через стол и взял её за руку. Пенни отдёрнула её назад, словно получила удар от электрического тока. Он фыркнул, а затем сказал:

— Я не трахался с Ребеккой.

— Знаешь, как мне насрать на то, что ты сделал! — воскликнула она. Однако, непосредственно в следующий момент вспыхнула мысль, что она в состоянии вспомнить о своих правах в их договоре и поэтому выпалила: — Знаешь, что я тебе скажу? Напротив, мне не насрать, да ещё как! Мы договорились на деньги! Поэтому ты должен осознавать всё то, что ты делал за время, пока работал на меня!

— Пенни, не перегибай палку. Я ни от кого не зависим. Однако Ребекку я не трахал. Довольна?

— Можно не трахать, но сделать многими другими способами, — расстроено фыркнула она, глядя в окно.

— Ничего не произошло.

— Ничего? И тогда зачем ты ходил с ней в погреб?

— Потому что я понял, чего она от меня хочет. Мне было интересно увидеть, как далеко она готова зайти, а затем послать её на хер.

— И…

— И я послал её на хер.

— Ты говоришь... правду?

— Почему ты удивляешься? Она космический унитаз и сука, каких мало.

— Ты находишь, что... она уродина?

— Я считаю, что она гнилая и уже начинает плесневеть снаружи.

— Но как ты узнал, что... что тебе не понравиться? И если потом, пока находился там…

— Ничего не произошло. Пока я там находился, то думал лишь о том, что этот чёртов подвал воняет сыростью.

— Ты определённо ненормальный, Маркус.

— Я не трахаю всё, что имеет отверстие. Минимальный выбор делаю даже я.

— Она меня сейчас возненавидит ещё больше, чем раньше.

— Тебя это волнует?

— Ни капли. Угостишь меня ещё одним кусочком пирога?

— Всё равно ты платишь.

— Я поняла, мне придёт отдельный счёт за расходы.

— Что-то в этом роде.

— Какой же ты кретин. Я никогда не встречала кого-то, более привязанного к деньгам.

Он кивнул Шерри, и та принесла другой кусок пирога. Пенни заметила, что он смотрел и улыбался ей как любящий сын. Когда они вновь остались одни, то спросила его:

— Кто она? Откуда ты её знаешь?

Несколько секунд Маркус помолчал, и Пенни подумала, что спросила что-то не то, а это молчание означает «занимайся своими делами». Вместо этого, просто чудо, но он ей ответил.

— В детстве я называл её тётей, даже если она не моя тётя в действительности.

— В детстве? — удивлено воскликнула она. — Значит, ты уже кого-то знал в этом городе?

— Да. Я остановился здесь ещё и по причине – узнать как она. Ничего особенного.

— Напротив, я считаю, что это фантастика. Иметь кого-то, кто напоминает нам о детстве. Если бы не моя бабушка, то я тоже была бы без семьи.

— Я, наоборот, предпочитаю забыть своё детство. Но её обожаю по-прежнему. Это была не её вина.

— Её вина?

— Ты закончила набивать брюхо?

— Да.

— Дождь перестал. Попробуем добраться до дома. Мы недалеко.

Незадолго перед выходом на улицу, добрая Шерри подошла к Пенелопе и обняла её.

— Спасибо, — сказала она и Пенни вышла с сомнением, что, по какой-то тайной причине, её разыгрывают.

Пенни отталкивает меня, извивается, отворачивается как испуганная газель. Если я позволю снова сбежать, она улизнет с автобуса прямо на ходу. Я не хочу, чтобы она выходила такой промокшей, и если не высушит одежду в ближайшее время, то рискует серьезно заболеть.

Но почему я всегда должен заботиться о ней? У меня сложилось впечатление, что она значительно превышает допустимые пределы от той ничтожной суммы, что мне платит. Я должен защищать её задницу от Гранта и притворяться прекрасным женихом, а не заботиться также о её здоровье.

Возможно, я ей сочувствую. Да, безусловно, причина в этом – мне её жаль. Иногда Пенни действительно выглядит жалкой. Особенно сейчас. Она выглядит как кошка, попавшая под грозу. Конечно, нет ничего большего, только – жалость, та, что придурки как я по-прежнему испытывают.

Поэтому, веду её в «Gold Cat». Пока Пенни сушит одежду, Шерри подходит ко мне близко и подмигивает.

— Эта мне нравится, — говорит она, улыбаясь. Она всегда была привязана ко мне. Это её заслуга, что всё произошедшие в моей судьбе, имело менее серьезные последствия, чем могло.

— Что ты имеешь в виду?

— Эта девушка та самая, правильная.

— Она не моя девушка.

— Я знаю, твоя девушка – Франческа и бла-бла-бла. Чушь, ты просто привык к Франческе. Это единственное, что на протяжении многих лет стабильно в твоей жизни, вы вдвоём разделили трудные моменты и поэтому ты думаешь, что любишь её. Но любовь – не то, что разрушает тебя.

— Франческа не разрушает меня.

— Нет, но ты отправился в тюрьму.

— Прошу тебя, Шерри, покончим с этим. В любом случае, Пенни ничего не значит.

— Мне так не показалось, судя по тому, как ты на неё смотришь.

— Я? — воскликнул, искренне озадаченный. Несмотря что Шерри бывшая проститутка, она не избавляет меня от уроков маленького романтизма. Из неё и моей матери, получилась отличная пара шлюх, полных нелепых мечтаний. — Как я на неё смотрю?

— С нежностью.

— Нежность – это слово, которое мне незнакомо, старушка моя. Сострадание – более правильный синоним, поверь мне. Ты видела, как она выглядит?

— Я видела многое за свою жизнь, и в одном уверена точно. Сострадание может стать любовью, но месть никогда.

— Иди, приготовь скорее горячий кофе и что-нибудь на зуб, в противном случае со всем этим состраданием, она рискует подхватить пневмонию.

Пенни не сомкнула глаз на протяжении всей ночи. Вернулась домой на дрожащих ногах, и это внутреннее ощущение не было единственным. У неё болело, как если бы она села на шпагат подобно балерине в пуантах.

«Я сделала шпагат как балерина».

Она легла одетая в платье и голая под ним, не принимая душ. Хотела по-прежнему чувствовать на своём теле след Маркуса. Пенни вспомнила каждое мгновение этих, только что ушедших минут. Было странно, что их соединённые тела теперь являлись не только плодом её воображения, а стали реальным событием, которое произошло именно с ней.

Она заплакала, как плачет сожалеющая о чём-то женщина, даже если она на самом деле не жалеет, поскольку это безумие стало результатом обдуманного решения.

«Я больше не девственница. Я другая? Стала лучше или хуже?»

Этого она не знала и не могла ответить с уверенностью. Возможно, была всего лишь она сама с целостной девственной плевой, а потом с порванной девственной плевой. Что менялось?

Пенни вспомнила также выражение лица Маркуса, когда он сделал это открытие. Потрясение? Отвращение? Что было в глазах? Хотела бы лучше понять и интерпретировать его сразу. Но у неё не получалось легко со всем разобраться: да, он казался сожалеющим, но из-за чего именно? Из-за того, что сделал ей больно или из-за того, позорного для некоторых мужчин факта, что не доставил ей оргазм?

Пенни совершенно не волновало отсутствие этого. Для неё имела значение только мысль – как трудно будет жить с этого момента. Не из-за того, что случилось с её телом, а того, что произошло в её сердце. Маркус наверное сделает вид, что ничего не произошло – для него, помимо неудобства с непредвиденно испачканным кровью покрывалом, секс был обычным, как любой другой. Почти как всегда.

«Я никогда не стану такой как Франческа. Но это не великое открытие. Я уже знала об этом, и всё равно выбрала то, что выбрала».

Она плакала из-за этого, а не от боли вызванной особой раной. Как вести себя завтра? О чём они будут говорить, возвращаясь ночью домой? Он займётся сексом с какими-нибудь другими женщинами?

«Я как одна из тех цыпочек, которых он трахает на задворках дискотеки?

Все те, кто не Франческа подобны одна другой?

И после того, когда он уйдёт с ней, как я буду дышать?»

Как только встаю, сразу выхожу на пробежку. Выматываю себя до истощения. Я совершенно не хочу ни о чём думать и особенно не хочу думать о Пенни и о крови, которую украл. Когда возвращаюсь и поднимаюсь по лестнице, на мгновение останавливаюсь перед её дверью.

Что я собираюсь сделать?

Постучать?

Для того чтобы сказать, что?

«Тебе всё ещё больно, учитывая, что вчера я трахнул тебя, как будто я насильник? Как ты? Тебя тошнит от одного взгляда на меня?»

Ну, а если я вызываю у тебя отвращение, то знаешь, насколько мне пофиг! Я не насиловал на самом деле. Если бы ты сразу сказала мне, то я был бы менее агрессивным.

Нет, если бы она меня предупредила об этом, то я открыл бы дверь и выставил её вон. Такой как я парень не может взять на себя определенные обязанности. У меня нет времени, чтобы тратить его на нежность и поцелуи шестнадцатилетних. Что приятного, если ты не можешь жёстко трахнуться?

Не стучу, поднимаюсь в мансарду, а тупой соблазн поговорить с ней посылаю на хер.

Мой взгляд падает на покрывало, всё ещё запятнанное кровью. Я с яростью его снимаю, засовываю под воду и стираю. Потом сам принимаю душ. Стою под струей минимум полчаса, временами как статуя, неподвижно. И хотя я стараюсь, и пытаюсь, и устал, и должен иметь в голове пустоту и чёрную дыру, я совершенно не могу выбросить из мыслей Пенни.

«Что. Такое. Со мной. Происходит?»

Вновь выхожу и иду перекусить к Шерри. Кафе переполнено посетителями. Здесь можно хорошо поесть и стоит недорого. Сажусь за свободный столик и ко мне, подмигивая, приближается Шерри.

— Сегодня ты один, малыш? — спрашивает меня, протягивая меню, покрытое пластиком, которое я уже знаю наизусть.

— Я всегда один, — отзываюсь я. — Принеси мне не сильно прожаренный стейк и кружку пива. А потом кусочек того замечательного чизкейка, что ты готовишь.

— Хорошо милый. Однако в следующий раз приводи так же и Пенни.

— Я не хочу тебя разочаровывать, тётя Шерилин, но между мной и Пенни есть только абсолютный нуль. Я не только не приведу её сюда, но и никуда вообще.

— И поступаешь плохо. Эта девушка... свежий воздух. Чистая. Она похожа на восход солнца в марте, в штате Монтана, который я видела маленькой девочкой. Я рано вставала, чтобы помогать моим с работой в хлеву. Добрых пять минут я оставалась на открытом воздухе, на снегу, который ещё не таял на солнце, и глотала чистый кислород! Даже сейчас, когда кто-то спрашивает меня о том, что самое вкусное я когда-либо ела, то думаю, это был тот воздух. Воздух моего детства. Ну, забудем об этом… я хотела тебе сказать: тот тип, твой инспектор, он разнюхивал здесь.

От мыслей об этом надоедливом Малковиче, мой рот искривляется.

— Я его избегаю. Можно подумать, что он за мной следит. Он в курсе, что я написал Франческе, потому что об этом ему сообщила администрация тюрьмы, но он не может следить за всеми, кто освобождается условно-досрочно.

— Если бы он узнал, то не остался бы доволен.

— Шерилин, ты – моя семья, — категорично возражаю я. — И если этот говнюк сунет свой клюв, то я клянусь, что он запомнит причину, по которой я снова сяду.

— Не говори ерунду, малыш, веди себя хорошо. У тебя вся жизнь впереди, а теперь есть Пенни, о которой нужно думать. Не просри своё будущее из-за прошлого, не снова.

— Ты же знаешь, что я забочусь о тебе, однако хватит этого бреда о Пенни. И принеси мне поесть, я голоден.

С улыбкой Шерри удалилась. Смотрю на неё – ей перевалило за шестьдесят, хотя и выглядит она на много старше. В молодости была красивой, она показывала мне некоторые свои фотографии, хранящиеся в металлической коробке. На них она выглядела как куколка из кинематографа. И она даже попыталась стать актрисой. Шерри покинула горы и тот воздух, о котором теперь сожалеет и переехала в Нью-Йорк. Но вместо того, чтобы стать звездой большого экрана она стала шлюхой. Шаг между мечтой и кошмаром может быть опасно коротким, особенно когда наступает голод, и нет ничего другого, более подходящего. Потом она встретила мою мать и их пути объединились. Кто знает, как давно судьба решила превратить их в шлюх. И когда я называю их шлюхами, то именно это и имею в виду.

Повсюду. Они занимались сексом везде. Во второй половине дня, прежде чем пойти в библиотеку, Пенни поднималась в мансарду и, не разговаривая, не сказав друг другу ни слова, они только трахались и ничего больше.

Он ждал, раздевал, и брал её, наслаждаясь внутри её тела.

Она поднималась, раздевала и принимала его, наслаждаясь им в своём теле.

Ночью они повторяли те же самые сцены. Секс, только секс, голодный, грубый, лишающий дыхания. Было только это и ничего другого.

Пенни, если и повторяла для себя это часто, то не подозревала что Маркус, повторял для себя эту фразу ещё чаще, чем она. Потому что, чем больше ты повторяешь одно и то же, тем больше тебе это кажется правдой.

Теперь, для неё тело Маркуса больше не имело секретов. Она научилась расшифровывать его татуировки и, поискав в интернете, узнала смысл многих из этих племенных знаков. Означали, как она и догадывалась – силу и бесстрашие. Она не поняла ещё смысла пронзённого сердца, но не думала, что наступил момент спросить его об этом. В конце концов, он вёл себя, как будто её ненавидит, словно использует тело, посылая при этом, куда подальше всё то, что было вокруг. Давал ей удовольствие, и этого было достаточно.

«Всё равно, ровно через три недели, он уйдет.

Кто знает, что написала в письме Франческа.

Почему он ей ещё не ответил?

Ровно через три недели он исчезнет.

Но сейчас я не хочу об этом думать.

В настоящий момент я просто хочу этого.

Ровно через три недели он исчезнет».

Я и Пенни трахаемся почти без остановки. Мне достаточно просто посмотреть на неё, чтобы больше ничего не понимать. Не могу думать ни о чём другом. Когда я на работе, то мечтаю как можно быстрее вернуться домой, чтобы находится рядом с ней. Я просыпаюсь утром и жду, когда она придёт. И когда приходит, то затаскиваю внутрь и раздеваю и беру её, как если бы не обладал женщиной много лет.

Расходую две коробки презервативов за одну неделю – это рекорд даже для меня. Иногда я останавливаюсь, чтобы задуматься: это абсурд – я трахаюсь как проклятый с той, в которой нет ничего особенного и кто восемь дней тому назад была девственницей, и, тем не менее, это так. Я не могу серьёзно соображать, действительно, не могу ясно мыслить. Думаю только о ней и о том, что хочу с ней сделать, и когда я делаю, то представляю то, что сделаю в следующий раз.

Мне нравится, мне нравится даже слишком. Разумеется, это всего лишь секс, но я удивляюсь, почему раньше мне не доводилось трахаться так долго с одной и той же цыпочкой. За исключением Франчески, имею в виду. Но Франческа это Франческа – красивая, она моя женщина и нас объединяет цунами вещей и потребностей.

Пенни, напротив, кто она? Чего она хочет? Немного влажного и горячего секса, какой-нибудь оргазм для того, чтобы позабыть о грёбаной жизни снаружи? Или, возможно, это способ скоротать время, прежде чем пустить внутрь себя своего прекрасного принца?

Когда я думаю об этом, меня ослепляет гнев, и я сбрасываю мою злость, убивая ударами мешок, а не Игоря. Я всё ещё не понимаю, почему так злюсь, нет ни одной причины слетать с катушек, воображая Пенни вместе с другим.

И всё же... она моя, твою мать.

Я схожу с ума. Я определенно схожу с ума. Другого объяснения нет. И ещё эта фраза: «она моя», которая появилась как опухоль в моём мозгу и терзает меня. И трахаю её больше как шлюху, без единого слова и поцелуя, надеясь, что это заставит меня презирать её, надеясь, что это удержит меня прошептать ей на ухо, в то время когда вхожу в неё: «Пожалуйста, скажи, что хочешь только меня».

Она проснулась от оглушительного шума производимого градом. Казалось, что Бог сбрасывал на землю кучу маленьких карамелек. Пенни поёжилась от холода и открыла глаза, думая о Маркусе, о том, как было бы здорово наблюдать за этим ледяным штормом вместе с ним.

Но ожидать его было бы безумием. Какое бы подобие любви он ей не дарил, Пенни понимала, что эта любовь лишь имитировалась всеми возможными способами и исключала сокровенные сердцебиения. Оставаться твёрдо стоять на земле, не улетая в облака мечтаний, будет лучшим способом не оказаться через несколько дней с разбитым сердцем.

«Детка, твоё сердце уже разбито».

Поэтому она созерцала в одиночестве раскаты града.

В какой-то момент, бабушка попыталась войти в комнату и обнаружила запертую дверь.

— Пенни? Что происходит?

Она открыла дверь и успокаивающе ей улыбнулась.

— Ничего, вчера я так устала, что закрыла по ошибке.

Барби улыбнулась, наклоняя голову набок, как воробей.

— Ты сильно влюблена в этого парня, не так ли?

Пенни покраснела с той же скоростью, с какой ватный диск впитывает воду, и спросила саму себя: догадалась ли бабушка или, возможно, всё слышала.

Она посмотрела на неё и ответила просто:

— Да.

Бабушка Барбара послала ей громкий воздушный поцелуй. Затем она сменила тему, как поступала всегда, когда казалась зацикленной на одной мысли и старалась как можно быстрее от неё избавиться.

— Тогда приходи, я приготовила блинчики.

Пенелопа приготовилась притвориться пробующей сладкие блины, нафаршированные томатным соусом или, ещё того хуже, с добавлением зубной пасты. Вместо этого она оказалась перед тщательно накрытым столом и стопкой блинов, выглядящих аппетитно. Даже распространившийся по кухне запах, казался обычным ароматом сладостей.

Вдохновлённая этой презентацией, она попробовала кусочек. Было вкусно. Блин был самым настоящим, без каких-либо ненормальных дополнений.

— Ты молодчина, спасибо! — сказала она бабушке, обнимая её.

— Но нам нужен кленовый сироп, у нас закончился, — сказала Барби, немного разочарованная.

— Не волнуйся, я пойду и одолжу его у миссис Тавелла.

Пенни надела пальто поверх пижамы и вышла из дома. Она была счастлива от следующих один за другим сюрпризов. Вначале Маркус, дарящий мимолётное зёрнышко любви, а потом бабушка, которая не сотворила стихийное бедствие в кухне. Было определённо, что праздновать.

Когда она вышла на лестничную площадку, то поддалась искушению подняться к нему в мансарду. Не для того, чтобы одолжить у Маркуса кленовый сироп, а для того, чтобы пригласить его позавтракать с ними. Вероятно, он бы отказался, сожалея о том, какую нежность проявил по отношению к ней накануне ночью, ненамеренно провоцируя её поверить в то, что он хочет разделить что-то большее, помимо просто чувственного секса. Однажды, он сам себя пригласил к ним на обед, но завтрак имел другую ценность. Завтрак не разделяют с любым гостем.

Она пригладила руками волосы и потуже запахнула пальто.

«Как будто он уже не видел тебя в пижаме, и без пижамы, и всю вверх тормашками. Иногда в буквальном смысле вверх ногами».

Она постучала в его дверь. Пенни покраснела от воспоминания, как всего несколькими часами ранее они были близки, наполненные поцелуями, ласками и вздохами, приглушаемыми руками и губами. Её сердце забилось так сильно, что она испугалась потерять его, как падающий с лестницы спелый плод.

Но никто не ответил. Она исключила возможность того, что он мог так глубоко спать, чтобы не услышать её. Или, несмотря на град, он пошёл на пробежку?

Немного опечаленная, она пошла к миссис Тавелла. Соседка, в залатанной ночной рубашке фиолетового цвета, совершенно довольная поприветствовала Пенни и с радостью одолжила ей сироп

—Как дела с Маркусом? — подмигнув, полюбопытствовала она на прощанье.

Пенелопа спросила себя, а возможно в этом странном выводке стариков, многие из которых производили впечатление почти слепых и глухих, но на самом деле имели слишком внимательные глаза и слух более острый, чем тот, что казался на первый взгляд. Или если, сочившаяся из неё любовь была настолько очевидна – своего рода яркое клеймо, проявляемое в бесконечной грохочущей тахикардии, что все могли видеть и слышать, и понимать. Ничего не ответив соседке, поблагодарила её за сироп и быстро вернулась в квартиру.

В шаге от двери радость этого утра рассеялась как искра. Из квартиры раздался оглушительный грохот, похожий на падающие тарелки и столовые приборы.

Она быстро открыла дверь и ей предстала сцена, леденящая своим ужасом.

Барби лежала на полу, возможно, без сознания или, может быть, мёртвая. Падая, она потащила за собой скатерть и всё, что стояло сверху. Блинчики, тарелки, столовые приборы и даже баночка с искусственными цветами, которые она поставила в центре стола в качестве украшения, последовали за ней. Пенни закричала. Из рук упала и отскочила бутылка, разбрызгивая вокруг сироп, вытекающий как золотистая кровь и присоединяясь к общему разрушению.

Я не могу спать. Думаю о Пенни и не могу заснуть. Она доверяет мне, она мне доверяет. Обычно, женщины предлагают мне то малое, о чём прошу, и уходят, принимая то малое, что я даю. Франческа никогда не открывалась для меня полностью, всегда имелось что-то в запасе, какой-то секрет, своего рода враждебность, встающая на пути к её познанию. Это более чем естественно после того, что с ней произошло, и я никогда не просил о большем.

С Пенни происходит что-то, настолько удивительное, что я боюсь. Она отдаёт мне свою душу. Когда к ней прикасаюсь, то это похоже на то, словно я чувствую биение её сердца в каждом сантиметре кожи. Её глаза говорят со мной, даже если она молчит. Её улыбка как удар в живот. Я вхожу в неё, и мне кажется, что попадаю в незнакомый мир. И имею в виду не то что у неё между ног, а то, что я чувствую, когда я там. Мои желания усиливаются, и неожиданно всё то, что я имею уже недостаточно для меня, и то, что я собой представляю тоже не достаточно для меня. Я хочу больше, но я не понимаю, что означает – «больше». Или, возможно, я знаю, и отрицаю это, потому что признание будет поражением для моей гордости.

Одно можно сказать наверняка: я не позволю этому ублюдку причинить ей боль. При мысли, что он может, не говорю о том, чтобы тронуть её, а даже просто вульгарно подумать о ней, сразу начинаю чувствовать, как вылезает моя примитивная часть. Осознаю, что могу снова убить. Но без подстрекательства, без драки: по злому умыслу, как я хотел поступить с мужиком, который напал на мою мать. Заточить оружие, подготовиться, выследить и нанести удар. Другого пути нет. Мне придётся уйти, и я не могу оставить её наедине с этой опасностью.

Мне придётся уехать.

Я не могу оставить её одну.

Почему должен?

Я хочу отправиться в путь.

И что касается того, что она останется одна... почему без меня она должна остаться одна?

Я, как обычно, самонадеян. Она не будет одна и я для неё никто.

Но если я никто, то почему она дарит себя таким образом, почему она открывает глаза и заставляет меня проникнуть в свои чувства. Почему, когда она получает наслаждение, кажется, что она делает это со мной, для меня, а не только для самой себя?

Мать вашу, может у меня опухоль мозга. Иначе не объяснить эти абсурдные мысли.

И это не объясняет, как такое случилось, что думая о Франческе, первая фраза приходящая мне в голову, такая: «Я должен рассказать ей, должен поговорить с ней».

О чём тут говорить?

Мы разговариваем только о нас или вообще не говорим. После четырёх лет изоляции друг от друга будем трахаться как отчаянные. Мы уйдём, и к чёрту Малковича и тех, кто хочет заковать кандалы на наших лодыжках.

Да, возможно, Франческа – это лекарство от неизвестного зла, которое меня мучает.

Рано утром на метро она отправилась в больницу. Маркус ушёл в какой-то момент между сном и пробуждением, и Пенни решила не звонить ему и не вмешивать. Она не хотела привыкать к тому, чтобы рассчитывать на него даже по мелочам, таким, как подбросить на автомобиле до места, куда спокойно можно добраться и на метро. Она должна была начать организовывать всё в одиночку – работу, визиты, уход за бабушкой. Он не имел никакого отношения к её жизни, это был утешительный подарок похожий на ослепляющее солнце, которое горит в течение ограниченного периода времени. Он скоро уйдёт вместе с той, кем она была на протяжении этих двух месяцев. С той Пенни, которая первый раз в жизни любит. С той Пенни, которая становится женщиной. С той Пенни, которая желает. С той Пенни, которая обладает телом, созданным также и для того, чтобы испытывать наслаждение, а не только для того, чтобы чувствовать себя гадким утёнком. С той Пенни, которая чувствует безграничную нежность в отношении кого-то, кто не должен её притягивать, того, кто выглядит как варвар, воин и укротитель драконов. Пенни немного принцесса, желанная, осыпанная лаской, прикосновениями, на кого смотрели, как смотрят на женщину. Эта Пенни вскоре должна открыть тяжёлый сундук и прыгнуть внутрь, засыпая там, как старое свадебное платье, которое оставляют с нафталином.

Она должна привыкнуть и поэтому упрямо вышла под дождь.

Бабушка пришла в сознание. Последовала ободряющая новость от доктора. К счастью или, возможно, произошло чудо, но никаких фатальных последствий не обнаружили. Её оставят в больнице ещё на несколько дней, и когда вернётся домой, должна будет принимать горы лекарств.

Когда Пенни её увидела, дорогую и такую бледную Барби, так похожую на неё, за исключением длинных волос, теперь немного запутанных, у неё пролилась небольшая река слёз.

— Спасибо, что осталась со мной, — прошептала ей, но Барби не услышала, потому что слышала только звук икоты.

— Я думаю, что я была немного больна, — сказала бабушка, улыбаясь как ребёнок. — Возможно, я съела слишком большой кусочек торта на мой день рождения. Но восемнадцать лет исполняется только один раз.

— В следующий раз ты будешь есть меньше, согласна? — прошептала Пенни. — На несколько дней тебе придётся остаться здесь, чтобы отдохнуть и встать на ноги, а потом вернёмся домой.

— Хорошо, но на ночь ты хорошо закрой дверь на ключ и выключи газовый баллон, а так же скажи Маркусу составить тебе компанию.

— Ты помнишь Маркуса? — спросила её Пенелопа, немного растерянная от странного выбора, который сделал разум бабушки. Она считала себя большой сладкоежкой достигшей восемнадцати лет, которая пережила попойку на свой день рождения, однако Маркус всё ещё присутствовал в её мыслях.

— Конечно, милая, это тот красивый парень, который живёт наверху. Тот, кто в тебя влюбился.

— Эм… да... — невнятно пробубнила Пенни. Было бы лучше, чтобы бабушка забыла, и тогда в один из дней не пришлось бы ей объяснять, куда он исчез.

Она покинула больницу, проведя там пару часов, чувствуя себя спокойнее и с большей надеждой. Дождь падал и прекращался, а затем начинался вновь. Завернувшись в красный монтгомери[6] и натянув на голову капюшон, из-под которого виднелась горящая зелёная прядь, Пенни вспомнила последние слова доктора. Нельзя оставлять бабушку одну. Ей нужен постоянный уход. О возвращении в «Well Purple» не могло быть и речи, и она должна найти другую работу. Соседка могла составить компанию Барби днём, и она была уверена, что проживающие в доме дамы с радостью ей помогут, но совершенно нереально найти кого-то, кто присматривал бы за ней по ночам, если только не за дополнительную плату. В конце концов, выиграл Маркус.

Теперь больше вообще не сплю. Я устал и на взводе. Испытываю такое, чего раньше никогда не ощущал и не хочу, твою мать, не желаю. Не выносимо, что надо мной доминирует чувство, которое не могу контролировать. Любовь к Франческе никогда не превращала меня в добычу, никогда не заставляла ощущать стоящим на грани разрушения или задыхающимся. Нам нужно было делать себя сильнее и поддерживать друг друга, образуя стаю. Мы смотрели друг на друга и из-за такого схожего прошлого, каждый видел себя отображённым в глазах другого.

Так вот, чтобы выжить, я не нуждаюсь в Пенни. Она мне не нужна, и не даёт ничего, что я не мог бы найти в другом месте. Пенни на меня непохожа – её прошлое отличается от моего, нас не объединяет абсолютно ничего. Мы говорим на разных языках, мы разные во всём, знакомы только два месяца, так что даже время нас не связывает.

Тем не менее, мне её не хватает. Должен снова её увидеть и прикоснуться к ней, должен услышать, как она говорит и должен ею обладать.

Это ненормально, так не хорошо. Я хочу чувствовать себя свободным, есть, пить, курить, спать, трахаться. Отправиться в любой угол мира. Перестать думать о вещах, разрушающих меня. Например, таких, как: «Если я останусь?»

Остаться где? Здесь? Ни за что.

«Ни. За. Что. Даже. Если. Меня. Повесят».

Даже мертвым я хочу смыться из этого места и никогда больше сюда не возвращаться. Через несколько дней я это сделаю, и никакой Иисус меня не удержит.

Тем не менее, всё же ищу её повсюду. В доме, в больнице, в библиотеке. Я звоню на мобильный, но Пенни не отвечает. В конце концов, иду в закусочную к Шерри и случайно её там встречаю.

Она сидит за столом, с прижатым к уху телефоном. Я понимаю, что она разговаривает с этим придурком Игорем. Мои звонки игнорирует, а на его отвечает. Животная ярость заполняет меня изнутри. И это ещё одно из тех необъяснимых чувств, которые делают меня слабее. Я ревную? Это бессмысленно. Я никогда не ревновал Франческу, от одного взгляда на которую захватывает дух. Ей просто достаточно пройти, чтобы превратить мужчин в заряженное оружие, и я ревную вот эту? Какую-то обычную девчонку, невысокую, худую как гвоздь, с дурацкой стрижкой и глазами, как у оленёнка-сироты?

Это не годится, нет, и определенно никак не вписывается. Я хочу убить Игоря своими собственными руками.

Соглашаюсь прогуляться по пляжу. Слушаю, как она болтает и улыбается, и указывает мне на воду и ракушки. Меня переполняет желание её поцеловать. Я хотел бы бросить Пенни вниз на влажный песок, стянуть штаны и, рыча кончить в её тело, только моё. Но я должен остановиться. Продолжать дальше не могу, уже и так слишком. Я должен найти какой угодно способ, чтобы выдернуть её изнутри моей души и вернуться к самому себе. В противном случае рискую сойти с ума.

На протяжении бесконечности Пенни оставалась там, где упала, прислонившись к входной двери и свернувшись калачиком. Всё это время ей казалось, что она ни о чём не думала, возможно, даже и не дышала. Её разум потонул во мраке боли и паники. Всё кончено, всё кончено. Она никогда с ним больше не встретится, никогда больше не поцелует, никогда больше не дотронется. Маркус и Франческа уедут в ближайшее время. Вместе они были идеальной парой. Проклятая идеальная пара.

И она была настоящей идиоткой. Только такая идиотка как она, могла поверить, хотя бы и на несколько ослепляющих часов, что такой мужчина как Маркус, может испытывать в отношении неё что-то большее, чем смутное вожделение, имеющее срок действия. Почему она позволила себя обмануть? Из-за тайных мучений Эдварда Рочестера? Какая-то ужасная глупость…

Всё это бесконечное время она сидела и вздрагивала от каждого маленького хруста по вине обычной неунывающей надежды. Надежды на то, что Маркус спуститься и скажет ей, что он её любил, её любил, любил только её, несмотря на Франческу, вопреки Франческе, наперекор всему грёбаному миру. Потом встала и заперлась в ванной.

Она стояла под душем пока вода не превратилась в водопад ледяного дождя. Затем Пенни вытерлась медленными и механическими жестами и забралась к бабушке в кровать. Она не хотела оставаться в своей комнате, где в заточении между пожарной лестницей и стенами было слишком много воспоминаний.

Спряталась под одеялом в кровати Барби и выплакала все созданные Богом слёзы. Она вспомнила каждый прошедший момент: их встреча, первые скандалы, первый поцелуй, первый раз.

Несмотря что причиняла себе боль, она задалась вопросом – что они делали в этот момент? Они снова занимались любовью? Спали обнявшись? Вместе ужинали, смеясь и говоря об их четырехлетней разлуке? Когда они уедут?

«Маркус когда-нибудь подумает обо мне?

Рано или поздно я перестану плакать?»

Франческа спит, но я не могу. Почти наступил рассвет, а я кружу по квартире и чувствую себя как зверь в узкой клетке. Я курю и курю, и вновь курю, и пару раз останавливаюсь перед дверью с намерением открыть и спуститься на этаж ниже. Нет. Я не должен этого делать. Моя женщина здесь, а не в другом месте. Я ждал её четыре года и не могу просрать всё к чёрту из-за какой-то маленькой стервочки. Иногда мне хочется врезать самому себе по черепу, чтобы вытащить её из мыслей. Всё это не имеет никакого смысла, действительно, это полное безумие, это болезнь. Я здесь, с самой сексуальной женщиной в мире, и не могу перестать думать об этой кретинке. Достаточно ли двух месяцев, чтобы превратиться из мужчины в того, кто страдает бредовыми расстройствами и потерял себя? Нет их недостаточно, не может быть достаточно, и поскольку этого недостаточно, то тогда и не может быть тем, чем, по моему мнению, является и не может длиться долго. Это кратковременное безумие, если удержу его на коротком поводке, то всё пройдёт.

В холодильнике у меня стоят бутылки пива. Открываю одну и пью. Франческа встает с постели и присоединяется ко мне. Курим и пьём, и смеёмся, и трахаемся. Это жизнь, которую я хочу. Завтра мы уезжаем никого не предупредив. Завтра нас здесь уже не будет. Мы не должны этого сделать, я временно освобождён, но нам плевать на правила. Окей, я надрался после четырех бутылок пива и немного доброго старого «Джонни Уокера», но если что-то истинно для трезвого, то это верно и для пьяного – лучше умереть в бегах, чем жить в тюрьме.

Спектакль, для которого Игорь создал декорации, Пенни показался скорее плохим, чем хорошим. Это была история женщины, которая отправляется на поиски истинной любви. И прежде чем её найти, она испытывает длинный список неудач, которые состоят иногда из трагических, иногда из смешных любовных похождений. Всё действие украшала музыка, в исполнении играющего на сцене оркестра, а также нарисованные декорации, выполненные в стиле, который имитировал богатые и живые мазки Ван Гога.

Сидя во втором ряду рядом с Игорем, в небольшом и уютном театре, оформленном в синих тонах, Пенни заставляла себя улыбаться. Она отключила звук в телефоне, чтобы не беспокоить зрителей. Время от времени смотрела на экран, в страхе получить звонок из больницы, и была немало удивлена, когда увидела номер Маркуса. Искушение перезвонить ему было велико, но она не уступила в этой маленькой внутренней битве. Может, он просто хотел узнать как дела, может, он хотел извиниться, может, он хотел попрощаться, потому что уезжал.

«По-своему он меня любил. Он не виноват, что я не Франческа. Но я больше не хочу его слышать».

Какой бы ни была причина этих звонков, ей было наплевать. Им больше нечего сказать друг другу.

По окончании спектакля, Игорь представил ей театральную труппу, и Пенни пожимала руки и натянуто улыбалась, с грустью понимая, что представление продолжается и теперь она исполняла главную роль. Она притворялась весёлой и милой, в этом проклятом, слишком коротком платье, которое только от малейшего шага задиралось до пояса, с накрашенными губами и чёрно-белым сердцем. К счастью, Игорь казалось, ничего не заметил. Это было преимуществом того, что она никогда не была особенно энергичной девушкой, одной из тех, кто всегда находится в центре внимания людей, и если такие вдруг замолкают, то их молчание становится грохочущим. После всех этих любезностей, похлопывания по плечам и взаимных комплиментов и улыбок, вытягиваемых верёвками, они ушли.

— Хочешь поужинать у меня дома? — спросил её Игорь. — Я прекрасно готовлю, только попробуй.

Пенни сразу согласилась, думая, что судьба была подлизывающейся сволочью, которая поддерживала её в решении заняться с Игорем сексом. Или, возможно, просто с учётом платья, которое с трудом прикрывало трусы, это она сама посылала ему недвусмысленное сообщение, пойманное им на лету.

Таким образом, они добрались до его квартиры, и Пенни сразу обратила внимание на то, какой она была маленькой, но красочной и причудливой. Абстрактные картины, конечно, нарисованные им, выполненные теми же плотными мазками, как и декорации к спектаклю, низкий стол, сделанный из двери сарая, полная надписей стена. Фразы были взяты из известных стихотворений и написаны вручную по всей поверхности стены, представляющей собой мозаику из рельефных кирпичей. Даже бокалы были экстравагантными, некоторые казались дистилляторами, другие выглядели как огромные кубики льда полые внутри, и ещё некоторые имели форму извилистых женских тел без головы.

Пенни расположилась на диване, и Игорь протянул ей открытую бутылку пива. Затем он сел рядом с ней и спросил напрямую:

— Итак, ты хочешь мне рассказать, что произошло?

— В каком смысле?

— Почему ты здесь со мной, а не с Маркусом? Вчера ты выглядела такой категоричной, и твой сегодняшний звонок меня поразил.

— В положительном смысле, надеюсь.

— Очень позитивно, но... почему произошло такое резкое изменение?

— Мы... эм... мы расстались.

— Могу я спросить, что случилось, или буду выглядеть слишком любопытным?

Пенни проглотила глоток пива и попыталась беспечно улыбнуться.

— Ничего особенного. Мы не ужились вместе.

— Так внезапно? Напротив, мне показалось, что вы очень ладили.

— Я уже… на самом деле, уже давно об этом размышляла. Между нами было просто физическое влечение, не более того. А я хочу большее.

Неожиданно Игорь протянул руку и переплёл их пальцы.

— В общем, чудеса случаются. Знай, что я парень, который может дать большее. Понимаю, что это рано, но…

— Это никогда не слишком рано, — ответила она, немного волнуясь и, задаваясь вопросом: чёрт возьми, мог ли этот комментарий, брошенный чтобы заполнить пустоту и скрыть сердцебиение означать что-то большее?

— Ну, если, например, я тебя поцелую, ты не подумаешь что я мудак, который пытается воспользоваться твоей уязвимостью?

— Я совершенно не уязвима, — твердо возразила она, чувствуя себя хрупкой, как замок построенный из мокрого песка.

Игорь улыбнулся, продолжая держать её за руку.

— Я честно стараюсь, послушай, но я хочу не только этого. Ты мне действительно нравишься и всегда нравилась, с тех пор, как я впервые тебя увидел, когда тебе было шестнадцать. Ты носила косу на одно плечо, была одета в пальто небесно-голубого цвета, с большими кнопками по краю.

— Ты до сих пор помнишь? Мне сшила его моя бабушка. Увидев, как на него смотрела Ребекка, я больше не одевала это пальто. Она заставила меня почувствовать, как будто я несчастная беженка.

— Напротив, ты была восхитительна, и такой оригинальной, сильно отличалась от других. Настолько другая, что я купился на ложь Ребекки. Я был ещё ребенком и поступил глупо. Должен был всё равно с тобой сблизиться.

Пенни посмотрела на него и выдавила из себя лучшую улыбку, на какую сейчас была способна.

— Стань ближе сейчас, — попросила его.

Игорь не заставил повторять дважды. Он наклонился к ней и поцеловал в губы.

Пенни ожидала, что мир вокруг перевернётся вверх дном, что сердце подскочит в горло, убежит в руки и ноги, но ничего подобного не произошло. Несмотря ни на что, она не позволила победить своему желанию сбежать. Она должна была остаться и дойти до конца. Поэтому поставила на пол бутылку пива и ещё ближе приблизилась к этому ангелу с белокурыми кудрями и глазами василькового цвета. Пенни смотрела на него, как будто умоляя бросить ей веревку пока падала в пропасть. Игорь, несмотря на свой внешний вид принца на белом коне, прежде всего, был лишь мужчиной. Таким мужчиной, кто в придачу всегда был к ней неравнодушен и поэтому не остановился, чтобы задуматься о смысле той спешной импульсивности с какой она оказалась в его объятьях. Он просто её принял.

Они оказались лежащими друг на друге на диване, абсолютно отличном от того, что стоит в квартире у Маркуса, залатанный в двух просиженных местах, а скорее на своего рода комфортной кушетке, в полоску цвета индиго и жёлтого кедра. Игорь сжимал её с вежливой пылкостью, а Пенни напряжённо сосредоточилась, стараясь заменить свои воспоминания на доску без единой записи. Этот длинный поцелуй был неплохой, но это был просто поцелуй. От этой глобальной осведомленности в том, что не сумела потерять память и том, что постоянно помнит Маркуса, она задавалась вопросами: почему, чёрт возьми, она так сильно его любила и как вообще возможно любить его так сильно? Почему хватило только двух месяцев, чтобы так сильно кого-то полюбить. Пенни начала плакать, как дура без надежды. Игорь не мог не заметить её состояния и отстранился обеспокоенный.

— Что происходит? — спросил её.

Она лежала прижатая его весом и вырывалась как мотылек внутри перевернутого бокала. Он откинулся, и Пенелопа встала, с глазами наполненными горькими слезами, и только повторяла:

— Прости меня, прости меня, прости меня.

Она повторяла это пока надевала пальто, и подходила к двери, и выходила из его дома, и навсегда уходила из жизни Игоря.

Бегом спустилась по лестнице, продолжая мысленно повторять одни и те же слова. Игорь ни в чём не виноват. Ей принадлежала вся вина и её удушающему способу любви, её исключительной потребности в Маркусе, несмотря на то, что он этого не заслуживал, даже если бы был последним мужчиной на Земле, который мог бы подарить ей надежду домашнего гнезда, и облегчение, и будущее.

Не вполне понимаю, что собираюсь делать, но знаю, что я хочу Пенни. Я должен её найти, мне нужно с ней поговорить. Пытаюсь дозвониться на мобильный, но она не отвечает. Не слышит или игнорирует меня?

Катаюсь на машине бесцельно, как сумасшедший, который теперь понял, что он сумасшедший, и больше никак не пытается это скрыть. На минуту останавливаюсь около «Well Purple» и «Maraja», но безрезультатно.

Пенни здесь нет, и я не имею ни малейшего понятия, где она. Может находиться где угодно, вместе с тем мудаком, который последние шесть лет её хочет, и надеется заполучить сегодня. Если я найду его то подправлю физиономию.

Не хочу возвращаться домой к Франческе, она смотрит на меня, как будто я чужой. И поскольку я зол и не знаю куда идти, а мне необходимо сбросить этот болезненный гнев, который заставляет меня чувствовать себя пьянее, чем выпитое пиво и виски, я решаю проехать мимо магазина той неудачницы, которая продает всякую всячину.

Мне повезло или нет – это зависит, с какой стороны посмотреть. Тем не менее, магазин закрывается, и Грант ждёт девушку снаружи. Он притворяется джентльменом, хотя думает лишь о том, как трахнуть её с применением насилия. Вижу, как они вместе уезжают на его машине, и испытываю такой гнев в адрес этих типов, которые кичатся своими трансатлантическими размерами, чтобы компенсировать тот факт, что у них малюсенький, что я следую за ними без размышлений.

На окраине автомобиль внезапно останавливается на склоне холма. Какое-то подобие парка, куда пары наверняка приходят трахаться, если не могут сделать это в другом месте. Я сразу вспоминаю историю Пенни. Думаю, что это то же самое место, куда Грант привозил и её. Моя ярость становится огненной.

На мгновение теряю их из виду, вокруг темно, а он выключил фары. Наверное, забился в какую-нибудь щель, и проходит минут десять, прежде чем удаётся снова его отловить. Но вот и они. Разве его не предупреждали, что если хочешь кому-то навредить, то нужно использовать менее заметную машину?

Припарковываю машину и выхожу. Замечаю какое-то движение внутри салона и голоса. На первый взгляд, кажется, что они просто занялись делом, но я знаю, что это не так. Тогда я слышу, как кричит девушка и это не крик удовольствия. Я думаю о Пенни, которая, возможно, также кричала и распахиваю дверь. Придурок даже не заблокировал дверь со своей стороны. Но я абсолютно уверен, что с её стороны сбежать невозможно.

Когда открываю, то меня ожидает предсказуемая сцена. Девушка в ужасе, растрёпанная, потная и смотрит широко распахнутыми глазами, наполненными ужасом. Ублюдок вытащил наружу член, мягкий как червяк, и производит впечатление извращенца. Окей, теперь я позабочусь о нём.

Я схватил его за воротник рубашки и вытащил одной рукой. Не думаю, не рассуждаю и не просчитываю последствия. Если я убью его, то снова сяду, и если изобью, не убивая, всё равно окажусь за решёткой. Но сейчас мне пофиг. Я просто хочу заставить их заплатить. За Пенни. Ради этой девушки, которую я даже не знаю. Для моей мамы. Для всех женщин, которых принуждают принять внимание, которого они не хотят.

Припечатываю в машину и начинаю выбивать из него всю дурь. Он даже не пытается защищаться, как максимум пинается, вылупил в ужасе глаза, и не исключено, что описался в штаны. Девушка выходит из машины вся в слезах. Тушь размазалась, а глаза наполнены паникой. Она молчаливо на меня смотрит, и на мгновение я вижу Пенни. Пенни, которая как в клубе, умоляет меня остановиться, Пенни, которая берёт и удерживает меня за руку.

Тогда, неожиданно, я останавливаюсь. Гнев, подобно газу испаряется из моего тела. Как только я ослабляю хватку, Грант падает на землю. Он похож на пустой мешок, который пахнет мочой и потом. Выглядит скорее не как принц, а фальшивка и похож на кусок дерьма. Я оставляю его там, как мерзость, на которую он и похож, а затем обращаюсь к девушке.

— Хочешь, чтобы я отвез тебя в больницу?

В ответ она тихо шепчет:

— Нет. — И добавляет. — Домой, я хочу домой.

Когда девушка добровольно и без подозрений садится в мою машину, у меня возникает огромное желание рассказать ей пару вещей о том, что никому нельзя доверять, даже тому, кто, возможно, спас твою жизнь. Но я ничего ей не говорю. Она бы испугалась и подумала, что я тоже хочу её обидеть. Такое легче подумать обо мне, чем о Гранте. Всю дорогу она молчит и оттягивает вниз дешёвую юбчонку. Держит на коленях руки, а взгляд устремлён вперёд на дорогу. Она указывает на дверь, перед которой я должен остановиться, и когда выходит из машины, то мгновение пошатывается, как кукла с отпиленной ногой.

— Ты уверена, что в порядке? — спрашиваю её ещё раз.

— Да, всё окей.

— Дома кто-нибудь есть?

— Моя мама.

— Тогда иди, я подожду, пока ты не войдешь.

Она кивает и собирается направиться к двери. Но сделав два шага останавливается, наклоняется и спрашивает меня через опушенное окно.

— Ты ангел?

Даже Пенни спросила об этом, когда мы впервые встретились на тёмной лестнице. Нет, я не ангел. Никогда им не был. В моей жизни нет ничего ангельского. Я скорее похож на облажавшегося дьявола. Но я ничего не говорю, натягиваю подобие улыбки, пока она не уходит. Я оставлю её с иллюзией, что она встретила хорошего парня с душой защитника, даже если внутри меня живут только ненависть и месть.

И тогда я понимаю – что нет, не только они. Живёт и любовь. Любовь, для которой я не был готов, неожиданная и абсурдно насильственная. Совершенно отличающаяся от той, что я испытываю к Франческе. Новая и опасная, потому что заставляет меня чувствовать себя без защиты, как солдата, который остался без оружия и без щитов. Я впустил её внутрь, в мою испорченную жизнь; впустил её и теперь не могу выгнать вон.

Как только я её увидела, то сразу же возненавидела. Толком, не понимая почему. Или, может быть, я знала. Меня раздражало то, что Маркус рассказал ей о себе, о нас. Но я не могла показать свою ревность. Я никогда этого не делала. Поэтому в действительности, когда ему написала, то не отобразила огонь, бушующий у меня внутри. Я потушила пожар. Написала в общем о нас, рассказала ему о моей жизни в клетке, поделилась тем, что собираюсь сделать с ним, как только выйду. Всего, я бы съела его всего.

Получив от него ответ, я хотела сломать решётки, которыми меня держали внутри, и выйти прямо сейчас. Потому что его письмо представляло собой концентрированные потуги ненужного дерьма. Всякая чушь о его жизни, фигня о его квартире, всякая ерунда о том, как меня ждёт. Даже ни одного слова в сторону лика этого грёбаного ангела. Страница полного дерьма, на первый взгляд горячего, но приторможенного. Как будто он боялся, что написав свободнее, он может заставить меня догадаться слишком о многом. Что я должна была не понять? Что он влюбился в неё?

Не думаю, что он сделал это специально. Не верю. Но невозможно прожить в течение двадцати четырёх лет в дерьмовом мире, в котором ты учишься быть осторожной вплоть до запятых, потому что иначе заплатишь своей кожей, и не понимать на лету, то, что нужно понять. Ты становишься хитрой. И когда ты любишь так сильно, то становишься сообразительнее в два раза.

Я не смеюсь больше тринадцати лет.

Маркус – единственный мужчина, который коснулся моего тела, не загрязняя его.

Не выношу ничьих прикосновений, даже сделанных случайно. Не говоря уже о тех, кто прикасается намеренно. Если бы он не убил того ублюдка из клуба, то это сделала бы я сама.

Я ненавижу даже людей, которые пялятся на меня на улице.

Ненавижу фотографироваться.

Я ненавижу любого человека, который хочет меня похитить, украсть, остановить, обыскать.

У меня есть только он.

Но теперь у него есть не только я.

На мгновение Пенни повернула лицо к витрине, чтобы посмотреть на грозу, бушующую с бешеной горячностью, и спросила саму себя – куда пропало солнце. Она совершенно позабыла об ощущении тепла на щеках и красоте мира, который озаряет солнечный свет. В течение нескольких дней, Пенни не видела ничего кроме дождя. Этот город без солнца становился одним серым переулком.

— Мисс, я жду своего жареного цыплёнка, — окликнула её женщина крепкого телосложения. Пенелопа перед ней извинилась и поставила ей под нос тарелку с блюдом, которое та заказала.

В этот момент, перед входом она увидела его, неуклюже сражающегося с капризами зонтика, захваченного ветром. Насквозь промокший, его длинного непромокаемого плаща цвета хаки было недостаточно, чтобы защитить от ненастной погоды. Ему удалось закрыть зонтик только после нескольких изворотливых движений. И, наконец, он вошёл в помещение, оставляя зонт сушиться в углу.

Он сразу узнал её. Пенни стояла посреди зала, одетая в жёлтое, с ободком официантки на голове и с прядью, зелёный цвет которой превратился в порошково-серый. Мужчина посмотрел на неё с улыбкой на промокшем и усталом лице. Пенелопа поприветствовала его как хозяйка дома, хотя это и не был её дом, а мистер Малкович не пришёл в гости. Он точно появился по работе. Если бы она ожидала что он придёт, то наоборот, была б удивлена, почему так долго тянул. Пенни устроила его за столиком рядом с музыкальным автоматом и спросила – не хочет ли он кофе.

— Вероятно, да, очень горячий, спасибо. Боюсь, что поймаю простуду. Однако… я здесь по другой причине.

— Знаю, — ответила Пенни.

— Я хотел бы увидеть миссис Грей. До сих пор я просто держал её под контролем. Всегда знал, что Маркус приходил её проведать. Но сейчас мне необходимо поговорить с ней.

— Я подумала и об этом тоже, пойду ей позвоню.

— Подожди, сначала я предпочитаю поговорить с тобой. Можешь присесть на минутку? Почему ты работаешь здесь?

— Я оставила ночную работу, чтобы позаботиться о моей бабушке, которая заболела. Шерри практически спасла мою жизнь, нанимая меня. Она потрясающий человек.

— Я знаю и не осуждаю людей за их прошлое, важнее их настоящее.

— Возможно, было б лучше не судить её вообще.

Пенни взяла кофейник, и умело наполнила чашку. Затем она присела на стул напротив Малковича, осознавая, что произойдет. Маркус уехал более недели тому назад. Он ушёл ночью, по-кошачьи тихо. Но даже если бы и шумел, то Пенни не смогла его услышать, потому что когда он сбегал вместе с Франческой, она лежала на своей кровати и навзрыд рыдала. В тот вечер, едва он вошёл, Пенелопа поняла, что Франческа права. Заточить его было бы похоже на убийство, медленную смерть, похожую на смерть от множества порезов. Обречь на изнуряющее течение совершенно идентичных дней, что вскоре наполнили бы его ненавистью к ней. Львы должны жить свободными, даже жить в жестокой саванне, даже погибать, пока это дикая смерть, смерть, достойная их жизни. Для Пенни последней каплей стали раны, которые она увидела на его руках после драки с Грантом. Если Грант заявит на него? Он снова окажется в тюрьме? И тогда он сбежал, погнался за ветром. Это было нелегко. Она плакала несколько дней. Она плакала вновь каждый раз, когда возвращалась домой, и её глаза останавливались на винтовой лестнице, ведущей на мансарду. Она плакала из-за жестокой лжи, которую должна была выплеснуть на него, плакала из-за его грустных глаз – потому что за щитом гнева они действительно были грустны.

— Где Маркус? — спросил её мистер Малкович, сделав глоток горячего кофе.

Пенни с искренностью ему ответила.

— Я не знаю.

На что он покачал головой, выглядя печальным.

— Я надеялся, что он не совершит такой глупости, и боялся возвращения этой девушки, Франчески Лопес. Она всегда подбивала его на самые глупые поступки.

— Она... она любит его.

— Если бы она его любила, то не позволила бы ему так сбежать. Для того, кто условно-досрочно освободился, исчезновение без предупреждения своего инспектора приравнивается к побегу из тюрьмы. Если его поймают, то Маркус сядет вновь.

— Может, их не поймают. Они не террористы или серийные убийцы. Я не думаю, что у них на хвосте будет полиция, ФБР и ЦРУ. Они маленькие пешки. Если будут осторожны, то их никогда не найдут.

— Но что за жизнь их ожидает, вечно в бегах?

— Возбуждающая жизнь.

У мистера Малковича появилось ошеломлённое и немного печальное выражение.

— Мне показалось, что он дорог тебе. Я надеялся, что вы…

— Сказать, что он мне дорог – это ничего не сказать, — поправила его Пенни. — Но никто не может навязать другому образ жизни.

В этот момент их прервал голос.

— Девочка моя, за пятым столом нужен луковый суп, — сказала Шерри. — Ты принесешь ей? Доброе утро, мистер Малкович. Мне показалось странным, что вы ещё не пришли допросить нас. Мы не знаем, где Маркус, и даже если бы знали, то не сказали бы вам. И больше не беспокойте эту девушку, которая уже и так достаточно расстроена. Она почти ничего не ест, видите, как похудела?

Монти Малкович кивнул, словно только сейчас заметил, как плохо выглядела девушка. На самом деле она похудела, была бледной и медленной в движениях. Пенни покачала головой, а инспектор выглядел опечаленным.

— Я в порядке. И теперь собираюсь подать луковый суп за пятый стол, прежде чем у клиентов закончится терпение.

Но прежде чем она отошла, мужчина остановил её.

— Пожалуйста. Если он объявится, скажи ему, чтобы мне позвонил. Я до сих пор ничего не сообщал судье, подставляя самого себя под дисциплинарное взыскание. Я люблю этого парня, но если он не поможет мне, то не смогу долго его прикрывать.

Пенни кивнула, издав хрупкий вздох.

— Если он объявится, то скажу ему, но этого не произойдет. Послушайте меня. Маркус исчез из нашей жизни навсегда.

Какой дерьмовый февраль. Но я не думаю, что это зависит только от месяца. Это не вина холода и дождя. Это вина Маркуса. Мы всё ещё вместе, но мы больше не вместе. Мы пересекли семь штатов. Выполнили много мелких работ. Мили прошли пешком и на автобусе. На машине легче быть пойманными. Мы трахались в десятках мотелей. Никто нас не искал. Но он больше не мой.

Всё же, мне и этого достаточно. Я не хочу его потерять. Я довольствуюсь тем, что достаётся – его тенью. Мне хватает его взглядов с туманом внутри, секса с ним, рычащим и отстранённым, после которого он сразу встаёт и идет курить вдали, а затем возвращается спать и рассыпается на части в полном молчании. Одной из ночей я не выдерживаю и подхожу к нему. Маркус стоит перед окном с полуприкрытым жалюзи, которое выходит на унылую панораму парковки. Я забираю зажатую между его губ сигарету и, сделав пару затяжек, спрашиваю:

— Ты всё ещё продолжаешь думать о Пенни?

Неосторожное любопытство. Самоубийственное любопытство. Глупый способ, нехарактерный для Франчески Лопес – унизить себя и напомнить его трогательное признание в любви два месяца назад. Но сейчас я другая. Мы оба изменились.

Он смотрит на меня, глазами, узкими как щели.

— Что за бред ты несёшь? — Бросает в ответ, и внезапно у него появляется бешеное выражение, которое пугает даже меня.

Я должна отступить – зачем это делаю – но я не сдаюсь.

— Ты сказал, что…

Он смеётся, забирает у меня сигарету и затягивается в свою очередь. Его окутывает дым, который затем убегает в невидимую щель в окне.

— Я сказал херню. Случается, не так ли? — продолжает он. — Я даже не помню, как она выглядит. Трахаться – это просто трахать. Поддерживал упражнения два месяца, и на этом всё. — Он уставился на меня зло улыбаясь, а пальцами сжимает моё запястье.

О подоконник давит сигарету, оставляя скомканный окурок, и полностью опускает жалюзи. Мы снова оказываемся в постели. Заниматься сексом с Маркусом – это как оказаться внутри урагана.

Для меня он это всё. Этот лишающий дыхания и потный секс – это всё. Он мой ангел и мой демон.

Но когда он входит в меня, я боюсь. Я хочу плакать, и хочу побить его кулаками. Не из-за безумства, с которым он это делает, а из-за взгляда. Его глаза смотрят на меня, не видя меня. Из-за этих стальных глаз, которые не понимают, кто они. Он трахается с Пенни или ей назло, чтобы отомстить, и сам этого не знает.

Весна, в Вермонте, застыла между снегом и цветами. Природа пыталась победить холод. Выйдя из магазина, с полным пакетом продуктов в руках, Пенни осторожно шагала, чтобы не поскользнуться на обледенелой дороге.

Когда она собиралась открыть автомобильную дверь, её окликнул Джейкоб, выглядывая из дверей магазина.

— Пенни, ты забыла шоколад!

Она с благодарностью ему улыбнулась. Джейкоб был высоким здоровяком, с очень светлыми волосами, глазами цвета примула и руками, сильными как у дровосека. Он был немного в неё влюблен, и несколько раз они даже вместе гуляли, но эта любящая дружба никогда не расправляла свои крылья, устремляясь к чувствам романтическим или страстным.

Пенни это устраивало.

Два года и три месяца как её сердце превратилось в бонбоньерку[7] наполненную льдом. С левой стороны между её рёбер поселилась зима, и Пенни была не в состоянии испытать что-то, хотя бы навскидку напоминающее любовь. Единственная любовь, присутствующая в её жизни – была любовь к Барби.

Но теперь ушла и Барби. Шесть месяцев она жила одна, без связей, за исключением своих воспоминаний.

Пенни забралась в пикап с обычным еженедельным запасом продовольствия. Она устроилась на сидении, перекинула назад длинную косу, которая влезала из-под розовой шерстяной шляпы.

Она жила в Вермонте уже более двух лет. Пенни осталась без слов после того, как отвезла свою бабушку к тому адвокату и узнала суть новостей, о которых ей пересказали по телефону. Барби напротив, их высказала много – наполненных сладкой благодарностью, но без слишком большого удивления, без недоверия, которое, как правило, появлялось при сообщениях подобно этому. Возможно потому, что она всегда знала, что Джон вернее Томас действительно существовал. Или потому, что её ум продолжал жить в прошлом, в те романтические годы. Таким образом, она не пережила то удивление, что и Пенни, узнав, что мистер Томас Макрудер, недавно умерший, никогда не состоявший в браке и бездетный, оставил ей, своей любимой и никогда не забываемой Барби, всё своё имущество, каждую мечту, которую он выращивал в своей одинокой жизни. Ферма в Вермонте. Белый деревянный дом. Красный сарай. Клёны и яблони. Зелёные и золотые луга. Пространство, воздух, лес в горах и необъятность, которая утешала душу.

Таким образом, они спешно переехали. Пенни отцепила свой кулон, и они переместились как дикие гуси. Там они жили в полной изоляции – только они и природа, даже без компьютера, только телефон для чрезвычайных ситуаций.

До своего последнего дня Барби считала, что ей шестнадцать лет.

Пенни никогда не узнала – были ли реальными откровения бабушки о прошлом, что Томас, возможно, её настоящий дедушка. Хотя у него были густые медные волосы, а не светлые, как у Барби, и не каштановые, как у её родителей. Ненаучное доказательство, но достаточный повод для фантазии.

Она знала только, что благодаря этому мужчине её тайная мечта сбылась. Может быть, где-то между горами и снегом действительно существовал Бог, который слышит молитвы смертных и завязывает узелки на своём платке, чтобы рано или поздно вспомнить и реализовать их. Возможно, это была магия, судьба, умысел ангелов. Возможно. В любом случае надеяться всегда лучше, чем умирать от тоски.

И она продолжала делать это в течение двух лет и трёх месяцев, без перерыва.

Было здорово жить рядом с морем. После гор в её детстве и городского ада юности, дом на пляже стал новым пристанищем. Она больше никогда не вернётся в Монтану. И хотела помнить те места такими, какими видела их глазами, когда была ребенком.

Шерри сидела на ступеньках перед входом и наслаждалась солнечным воскресеньем, даже если солнце кусалось. На пляже какой-то смельчак бежал, бросая холоду вызов. Океанские волны были сильными и высокими, и накладывались на самих себя, как голубые когти ястреба. Ветер дул, приятно лаская, и заставлял танцевать её волосы цвета сахара.

Вдруг послышались шаги по песку.

Она беспечно повернулась, думая, что идёт обычный прохожий, который вместо того, чтобы совершить долгую прогулку, срезал с этой стороны, чтобы добраться быстрее до пляжа. Но это не был обычный прохожий.

Улыбка Шерри превратилась в абсолютно счастливый смех.

— Мальчик мой! — воскликнула, вскакивая на ноги. Она обняла его, взволнованная так сильно, что по щекам покатились слёзы. Маркус улыбнулся, поправляя ей мягкую и белую прядь.

— Когда ты вышел?

— Несколько дней назад.

— Покажись! Как ты себя чувствуешь? Выглядишь хорошо. Физически, по крайней мере.

— Я в порядке.

— Садись, я собиралась приготовить кофе, хочешь?

Короче говоря, они оказались сидящими на этих ступенях, согревая руки о большие чашки с крепким кипящим кофе. Ветер гонял повсюду солёную воду и мелкий песок. Время от времени, когда облака перемещались, и небо темнело – всё становилось похожим на серебро, а затем вновь начинало переливаться на свету.

Шерри, внимательно разглядывала Маркуса, отклонившись в сторону. Её мальчик всегда был красивым, даже если он уже и не был ребёнком, Маркусу исполнилось двадцать семь лет, он стал мужчиной. Выглядел устало, с глубокими тёмными кругами вокруг век, что делало мрачнее его удивительные глаза. Они выпили кофе, Шерри наблюдала, как из кармана он достал сигарету, прикурил и стал медленно курить. Сделал затяжку и задумался. Затяжка и взгляд на море.

— Расскажи мне немного о себе, — попросила она.

Маркус пожал плечами.

— Мне нечего сказать. Я же сидел. У меня не было активной социальной жизни.

— Как я испугалась, милый мой, когда мне позвонил этот тип…

— Ты имеешь в виду Малковича? Что он сказал?

— Что ты попал в ДТП со смертельным исходом. У меня чуть не случился сердечный приступ!

— Из-за одного столкновения с машиной, управляемой идиотом, пьяным в стельку? Ничего серьёзного. Черепно-мозговая травма, растяжение связок запястья и несколько поверхностных ран. Однако в отделении неотложной помощи меня сразу же вычислили, и после того, как меня подлечили в течение нескольких дней, вернули обратно в тюрьму. Но знаешь… всё случилось к лучшему.

— Лучшему?

— Да, беготня и скитание бродягой по миру меня сломало.

— Я думала, тебе нравится.

Маркус глубоко затянулся.

— Когда-то, может быть. Но потом... я не знаю... превратилось в бесполезную вещь. Скуку. По крайней мере, тот, кто сидит в тюрьме ждёт чего-то. Я больше ничего не ожидал. Я себе казался пустой пивной банкой, которую пинают с тротуара на тротуар. Если бы не произошла эта авария, то сам бы принял решение вместо судьбы. Сам хотел сдаться.

— Нет ничего лучше свободы, любовь моя.

— Так думал и я. Но свобода переоценена, если тебе некуда идти и не с кем пойти.

Шерри про себя улыбнулась, но Маркус этого не заметил. Он продолжал смотреть на океан.

— Как она сейчас? — спросила его Шерри.

Маркус резко обернулся и, нахмурившись, посмотрел на неё.

— Я не знаю. Пришёл спросить тебя.

— Откуда мне знать, как дела у Франчески?

Он сжал губы, и сигарету между пальцами, а дым, выходил из носа, как из ноздрей дракона.

— Я думал, что ты говоришь о…

— Пенни? И почему ты так думаешь, малыш? Я имела в виду Франческу. Знаю, что она некоторое время жила у Малковичей.

Маркус на мгновение опустил веки, как будто солнце ослепило его. Наконец он пробормотал:

— Она до сих пор у них. Когда он приехал в больницу, ожидая найти меня полумёртвым, Франческа была там, одна и в отчаянии, выглядела мертвее меня. Поэтому, посоветовавшись с женой, они пригласили её остаться с ними. Я не знаю, какое чудо произошло: дело в том, что сначала он ругал её, на чём свет стоит, теперь они её обожают. Я заезжал её проведать. Она работает и учится и выглядит как совсем другой человек. Не знаю, счастлива ли Франческа, но она держится подальше от неприятностей.

— Это хорошо. В любом случае, я знала, что Малкович приходил к тебе. Он сообщил мне о том, как ты себя чувствовал, и о том, что снова попал в тюрьму. Я хотела навестить тебя или написать, но он сказал, что нам всем лучше оставить тебя в покое на какое-то время. Он сказал, что об этом попросил его ты.

— Правда. Слишком много людей вокруг, слишком много давления. Франческа, полиция, которая меня заблокировала, как будто я серийный убийца, Малкович и его жена... агония. Я сломался.

— Сломался из-за тех, кто присутствовал или из-за того кого не было?

Маркус внимательно посмотрел ей в глаза, долго не отрывая взгляд.

— Из-за тех, кого не было, — признался он. — Где она? Я приходил к ней в квартиру, но нашёл там другую семью.

Шерри уныло покачала головой.

— Я хотела бы помочь тебе, но не знаю. Несколько недель Пенни работала у меня. Однажды, неожиданно пришла, чтобы сказать, что она и её бабушка собираются переехать, целует меня в щёку и оставляет для тебя конверт с деньгами.

— Что?

— Пенни сказала, что эти сто долларов должна тебе за определённую работу. И добавила: если Маркус вернётся и спросит меня, отдай ему. Если не вернётся, отдай их на благотворительность тем, кому ты захочешь.

Маркус вскочил на ноги, отбрасывая сигарету далеко в песок. А его лицо, до сих пор казавшееся вырезанным из белого мрамора, теперь искажала ярость.

— Зачем мне её грёбаные деньги? — воскликнул он. — Я надеялся, чёрт возьми, я надеялся что, по крайней мере, ты знаешь, куда она делась! Как мне её найти?

Шерри посмотрела на него с нежностью и волнением. Её ребёнок. Её бессердечный мальчик. Её влюблённый мальчик. Она вспомнила Пенни, когда та уезжала. Она плакала на её материнских руках. Кто знает – где она сейчас, кто знает – как она.

— Пойду, принесу тебе эти деньги. Потом, если хочешь, порви их на тысячу частей, но я должна тебе их отдать. Я ей обещала. Доставлю как заказное письмо.

Когда она вернулась с маленьким конвертом, который ей оставила Пенни, и всё ещё запечатанным, Маркус ждал. Все эти годы Шерри хранила послание в копии своей любимой детской сказки «Спящая красавица». Он схватил конверт и широкими шагами направился к берегу.

Шерри не раскрыла ему секрет, что несколько раз разглядывала его на свет, в попытке выяснить – не содержит ли оно вместо денег письмо. Она не рассказала, как расстроилась, когда, без сомнения, обнаружила лицо Бенджамина Франклина и множество других деталей сто долларовой банкноты, цвета чайного листа. И ничего другого.

Она смотрела, как Маркус удалялся, и молилась, чтобы он нашёл свой путь. Даже Франческа справлялась с этим. Однако молила не о выматывающей дороге, которая как песчаная тропа, вела к морю злобы. Её мальчик уже достаточно пострадал и заслужил всё самое лучшее от единственной жизни, которая имеется у людей.

Я не могу сказать, что не пробовал. Но могу признаться, что не смог. Я думал о Пенни без остановки с тех пор как ушёл той ночью. Хорошо, что случилась авария.

Я вернулся в тюрьму – самое подходящее место, так как на улице мне не понравилось. Если ты хочешь чего-то, чего не можешь иметь, если ты хочешь его с животным отчаянием, если внезапно мир для тебя становится слишком маленьким, поэтому душит тебя, и слишком большим, потому что нет места достаточно далёкого, чтобы помочь позабыть, тюрьма становится хорошим компромиссом.

Франческа какое-то время мне писала, и на этот раз Малкович ей не запрещал. Я ответил ей один или два раза, а потом всё. Пенни мне никогда не писала. Представлял её счастливой и довольной с Игорем, и благодарил небо за то, что был там, где я был. Поскольку не подвергался риску отметелить его, как отделал Гранта. Не из-за страха перед тюрьмой, а из-за страха, что она начнёт меня ненавидеть.

Я продолжал спрашивать себя, что такое испытываю. Хотел бы быть умнее, чтобы найти ответ в какой-нибудь книге, но я не смышлёный. Я ублюдок, который думал что сделан только из мышц и искушений, и вдруг обнаружил себя умирающим от любви. К той, кто даже не хочет этого. Это было бы смешно, не будь так трагично.

«Это именно он? Это Маркус?»

Пенни смотрела на него в недоумении, захваченная видением в плен. Два года назад уезжая прочь, она захотела бросить вызов судьбе. Вероятнее всего, Маркус больше никогда не вернётся, и если всё же когда-нибудь вернётся (бог знает как и зачем), то, скорее всего он потратил бы ту банкноту на спиртное. Или он будет её искать.

Он её искал.

Маркус стоял напротив, одетый в чёрное кожаное пальто, на плече держал рюкзак из ткани, зелёного армейского цвета, и в свою очередь смотрел на неё, как будто и он не был уверен – встретил реального человека или увидел галлюцинацию. Но Пенни была уверена. Это был он, именно Маркус. Его глаза, губы, горло, где виднелись границы татуировок, которые охватывали его грудь, внушительные плечи, мощные ноги, спрятанные под джинсами. Настолько высокий, что заставлял почувствовать её маленькой, словно тень от воробья.

Сердце Пенни больше не было одним сердцем – в нём собрались все сердца мира. Был риск, что его могут услышать и в Канаде. Инстинктивно, она заправила за уши прядь волос, как будто хотела привести себя в порядок. И подумала, как ужасно выглядит: не причёсана, плохо одета, после рубки дров вспотела, без макияжа, именно в этот проклятый и прекрасный день, прямо тогда, когда она хотела бы выглядеть лучше. Несмотря на то, что прошло много времени, и Пенни была двадцатипятилетней женщиной, которая противостояла жестоким испытаниям, она ощущала себя слабой и неуверенной и склонной разреветься как пятнадцатилетний подросток, который расстроился из-за дуновения ветра.

Пенни стояла, словно у неё завязали язык. Она не могла сказать ничего толкового. На самом деле, после бесконечного молчания она услышала свой собственный голос, как будто он был наделён собственной волей, произносивший глупость.

— Ты поможешь мне донести дрова в дом?

«Ты поможешь мне донести дрова в дом?»

Маркус колебался с секунду или, возможно, меньше, но потом кивнул.

По мере того, как они продвигались вокруг дома – Пенни шла впереди и несла в руках несколько поленьев, он позади, с остальной частью ноши и кот, который следовал за ними, избегая снежных пятен, Пенни в миллионный раз проклинала эту чёртову фразу. Она должна была обнять его, запрыгнуть на него, целовать его!

Они вошли в дом, Тигр запрыгнул на диван и устроился в месте, где солнце рисовало идеальный багровый клин света. Они положили поленья в корзину, и потом Пенни повернулась спиной к Маркусу, задерживаясь у камина. Некоторое время она провозилась с дровами и спичками, пока разжигала огонь. Вот тогда она сказала ещё одну бессмысленную фразу.

—Ты был неподалеку?

Что случилось с её мозгом? Решил закончить в каталепсии? Она чувствовала свою черепную коробку почти пустой, наполненной только сожжённым фундуком, мраморными камнями и какой-то смутной суицидальной мыслью. С двух разных фотографий, но стоящих близко на деревянной полке, как две части одного пазла, бабушка и Томас улыбались ей подбадривая. Она не могла двигаться, не могла пикнуть, за исключением этих идиотских слов.

— Нет, — решительно ответил Маркус. — Я нашел твоё послание и пришёл. Ты рада меня видеть? Хочу узнать – могу ли я остаться или мне нужно уйти.

Вместе со своим ртом он также говорил и телом. В смысле, сделал. Несколькими шагами приблизился к ней, туда, где она замерла, наполненная сдерживаемыми слезами, с этой длинной косой на груди. Щёки Пенни имели тот же цвет, что и солнце, а в груди царило смятение любви. Маркус обнял её сзади, полностью оборачивая Пенни руками вокруг плеч, наклонился, чтобы произнести ей в самое ухо.

— Я люблю тебя, — прошептал ей, и ноги Пенни задрожали. Бабушка с фото сказала, чтобы она не боялась. Она снова ей повторила, что любовь – это чудо.

Тогда она повернулась, чтобы посмотреть на него и сказать в лицо.

— Не так сильно как я.

Мгновение он её рассматривал, отдавшись торжественности момента и пробегая глазами, миллиметр за миллиметром по лицу Пенелопы. Он положил руку ей на затылок, медленно провёл большим пальцем по губам, как если бы раскрашивал подушечкой пальца. Затем стянул резинку, которая удерживала волосы, освободив водопад жидкой меди. Потом её поцеловал. Сердце Пенни пролетело над вершинами клёнов, которые стояли вокруг в ожидании весны. Поцелуи Маркуса были настолько глубокими и плотскими, что проникали по всему телу. Его руки были нежными и наглыми. Она ощущала его тело, и желала ощутить всё остальное.

Они опустились на пол, на ковёр в стиле пэчворк, выполненный из больших лоскутков ярких расцветок, под ленивым взглядом Тигра, который наслаждался своим кусочком солнца. Маркус снял куртку, свитер, и его огромная грудь взволновала Пенни так же, как это произошло в первый раз. Она очень хорошо помнила его шелковистую кожу, твёрдые мышцы, агрессивные татуировки, кожаный шнурок, на котором висел серебряный крокодил, но её околдовало, как будто видела всё в первый раз. Она прикоснулась к нему, как прикасаются к картине, чувствуя под пальцами мягкие неровности окрашенной кожи. Племенные знаки, морского ската, сердце, то самое сердце пронзённое шипами…

— Что это символизирует? — спросила его.

— Меня самого, — ответил он. — Когда-то. Когда я ничего не знал, до встречи с тобой. А сейчас хватит болтать.

Он почти с яростью снял с неё толстовку. Добравшись до полностью застегнутой рубашки, пробормотал, — Есть что-нибудь ещё? Ну не знаю, скафандр? Чёрт возьми, Пенни, если я тебя не трахну, то умру.

— Ты утончённый как всегда, — пошутила она.

Оказавшись перед его взглядом обнажённой, она почувствовала себя хрупкой, но это длилось только мгновение. Видеть обнажённым и его, зажгло в ней чистое и животное желание. В глазах Маркуса сверкал ощутимый голод. И всё же она увидела, как он останавливается, лицо искажает гримаса, как будто внезапно вспомнил фундаментальную деталь. Маркус пробормотал с досадой и болью, — Клянусь, если я не окажусь внутри тебя, у меня случится сердечный приступ. Но у меня нет презерватива.

Она прижала его к себе и соприкоснулась животами.

— Давай, сделай всё равно.

Маркус зажал в кулак её волосы и языком вторгся в рот Пенни. Затем сказал.

— Ты серьёзно?

— Да. Не переживай. Несколько дней назад у меня были месячные, и после тебя у меня никого не было.

Маркус продолжал держать одной рукой её волосы, как пучок срезанных стеблей, когда издал хриплый вздох прямо ей в рот.

— Правда? — повторил он. — Ты всё ещё только моя? Твою мать, Пенни, ты меня делаешь ещё жёстче.

— Я ждала тебя, дорогой мой поэт.

— Ты знаешь, что я не поэт. Я возбуждён и без ума от тебя. В течение двух лет и трёх месяцев я не делал ничего другого, как думал о твоих глазах, о твоих губах и твоих бёдрах, каждый чёртов день.

— Тогда иди сюда. Давай.

Он ничего ей не сказал, а просто наблюдал за ней. Пенни, придав этому молчанию скрытный смысл, почувствовала налёт грусти. Маркус был прав, такое отношение было мудрым и осторожным, но делало ей больно. Она чувствовала, как будто у неё украли будущее.

— Хорошо, тогда я не… — прошептала она.

Вместо ответа Маркус проник в неё стремительным толчком, и начал иступлено двигаться в её теле со стонами и поцелуями. Там, на ковре-радуге, в плену у удовольствия, которое проникало под кожу и плоть и вплеталось в её душу, опустошая разум, у Пенни пролились слезы искреннего счастья, пока Маркус находился внутри неё, плоть к плоти, и дарил ей ту часть себя, даровал как залог бесконечности. Она задрожала от оргазма, почти поднимаясь над землёй, почувствовала себя лёгкой как дух небесный, а затем приземлилась в его объятья.

Обнявшись, они сидели перед камином, который начал нагревать воздух. Пенни прижалась к его груди, а Маркус продолжал целовать её лоб, волосы и прикасался повсюду.

— Ошибаюсь или твои сиськи тоже выросли? — спросил у неё внезапно.

— Пожалуйста, Маркус, ты слишком галантен, я хочу, чтобы ты был более грубым, — возразила она, смеясь. — Тем не менее, нет, у меня ничего не выросло, я просто подкачала некоторые мышцы.

— Прежде ты рубила поленья как дровосек. В следующий раз я это сделаю. Если останусь, мне придётся найти работу. Ты наймёшь меня как своего работника? Я могу вставать на рассвете и валить стволы, носить воду из колодца, чистить лошадей и конюшни и тащить плуг. И я обещаю, что ночью, несмотря на усталость, буду тебя трахать, пока ты не заплачешь.

Пенни сильнее прижалась к его телу.

— Ты действительно хочешь остаться?

— Ты действительно спрашиваешь? Пенелопа, я хочу остаться здесь, помочь тебе осуществить твою мечту и прикасаться к тебе до конца моих дней. Тем временем…

— Тем временем?

— Тем временем я хочу дать тебе две вещи.

Не оставляя ей времени спросить что, Маркус потянулся к брошенному на пол рюкзаку и вытащил конверт. Протянул его, и Пенни вопросительно на него посмотрела. Она открыла конверт и осталась озадаченная, глядя на неопределенное количество банкнот. Примерно там лежало более пятисот долларов. Она уставилась на Маркуса всё более озадаченная.

— Вещь…

— Это деньги, которые ты мне платила больше двух лет тому назад, когда я тебя охранял, — объяснил Маркус. — Это именно те самые, в том числе и последние сто долларов, которые ты дала Шерри.

— Ты никогда их не тратил?

— Нет, ни цента. Я чувствовал себя дерьмом соглашаясь на них, но я не хотел, чтобы ты знала, что буду тебя провожать даже бесплатно. Я не хотел, чтобы ты знала, как трахнула мою голову только тем, что просто дышала. Пенни, я запутался и внутри меня царил ад. Не понимал, почему ты заставляешь меня чувствовать себя так, как я себя чувствовал. Я снова попал в тюрьму, и их у меня реквизировали, но на выходе вернули. В конверте именно твои деньги, а не другие банкноты того же значения. Они твои и всё. Ты никогда мне не платила, малышка, никогда. Я делал всегда всё только потому, что хотел сделать.

Пенни улыбнулась и вспомнила то время, полное страхов и вранья, порождённого этим страхом. Прошептала тихое:

— Спасибо,— и сразу после этого, — И второе?

Не говоря ни слова, Маркус снял с шеи кожаный шнурок с кольцом в форме крокодила. Он отсоединил его, и мгновение удерживал между пальцами. Затем одел кольцо на безымянный палец левой руки Пенни. Оно было идеально, казалось, сделано для неё.

Лёгким поцелуем Пенни прикоснулась к дешёвому кольцу, которое казалось самым драгоценным сокровищем в мире.

— Спасибо, — повторила и нежно погладила его грудь.

— И теперь, когда все формальности соблюдены, предлагаю вернуться к нам. Мне нужно наверстать два года и три месяца. Я изголодавшийся сукин сын.

Пенни подумала, что она тоже хочет наверстать упущенное время. А потом подумала, что не существует потерянного времени, когда ты узнаёшь саму себя и готовишься душой, сердцем и телом, к тому, кто однажды придёт и наполнит их во всех отношениях.

У неё оставалось ещё много вопросов, о чём хотела расспросить его, но могла и повременить.

В этот момент Маркус поцеловал её вновь, таким глубоким поцелуем, как небо в колодце, и Пенни подумала – да, она должна абсолютно точно подождать.

название японской франшизы, созданной Наоко Такэути и рассказывающей о команде девочек, одетых в костюмы, по стилю похожие на школьную форму в Японии

джутовый мешок — мешок, изготовленный из натуральных волокон, например мешковина

lingua di Menelik (с итал.) это карнавальная дудка состоящая из бумажной трубки, свернутой в катушку, которая раскатывается при вдувании воздуха, производя шум

Камень преткновения — крылатое выражение, обозначающее препятствие на пути к достижению какой-либо цели или решению какой-то задачи

Автор говорит о Йо́зефе Ме́нгеле -немецком враче, проводившем медицинские опыты на узниках концлагеря Освенцим во время Второй мировой войны

монтгомери – однобортное пальто прямого силуэта длиной три четверти из плотной шерстяной ткани с капюшоном

коробочка для конфеток